Евгений Нестеренко

Тень ведьмы

И знать, что для самой жизни нужны вражда и смерть и кресты мучеников, — это не есть еще тот кусок, которым давился я больше всего:

Но некогда я спрашивал и почти давился своим вопросом: как? неужели для жизни нужно отребье?

Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»

Глава 1

Солнце уже опускалось за горизонт, как в деревню въехали три всадника. На них были монашеские рясы, густой слой дорожной пыли свидетельствовал о долгой дороге. Трактирщик окликнул их с крыльца:

— Издалека путь держите, отцы?

Один из всадников остановил идущую шагом лошадь и посмотрел на трактирщика.

— Скажи, добрый человек, это Овраг?

— Он самый, он самый, отче.

Монах откинул капюшон рясы и вытер взмокший лоб. Лицо его, чуть полноватое и довольно добродушное, с маленькими хитрыми глазками и каким-то неуловимым выражением (лукавства? подозрения?) расплылось в приятной улыбке.

— А что, добрый человек, хороший у тебя трактир? Достойно поесть и переночевать можно?

— Милости просим святых отцов, на наш стол еще никто не жаловался, — без запинки соврал трактирщик. — А что до ночевки, то я могу предложить сеновал: сарай большущий, не жарко и воздух свежий…

— Ну что ж, сеновал так сеновал, — согласился монах, слезая с лошади.

Спутники его за это время успели удалиться достаточно далеко. Трактирщик бросил им вслед сокрушенный взгляд.

— Что ж ваши товарищи, не присоединятся к вам?

Монах привязал лошадь к воротам, подтянул рясу.

— Товарищи? — переспросил он. — Товарищи присоединятся, но позже, хвалу вот только Господу воздадут в вашей церкви, да иконе чудотворной помолятся да со священником вашим побеседуют. Ну а мы пока давай к их приезду подготовимся: состряпай-ка покуда ужин и позаботься о лошади…

— Конечно, конечно, отец…

— Иова, — подсказал ему монах. — Отец Иова из Посадского аббатства, со мной же мои братия: отец Нардух и отец Варахасий.

— К нам приехали, в Овраг? — полюбопытствовал трактирщик, жестом приглашая гостя войти в трактир.

— Нет, сын мой, проездом мы. Держим путь в Обрыв-город, Святой реке поклониться, да вот притомились в дороге, на пару дней у вас остановиться придется.

Трактирщик понимающе покивал. Отец Иова вошел в трактир. Здесь было немноголюдно: пара крестьян потягивала брагу, четверка солдат резалась в карты, обильно сдабривая игру вином, да какой-то челядин, по виду — гонец, уплетал яичницу с салом так, будто три дня не ел. Монах выбрал себе столик в углу помещения, поближе к стойке и принялся с безразличным видом перебирать четки. На него никто не обратил внимания. Вскоре подошел трактирщик.

— Пристроил вашу лошадку, засыпал ей овса, — сообщил он. — Прикажете подавать ужин?

— Нет, подожду, пожалуй, братьев, — произнес отец Иова, но как-то нерешительно.

Опытный слух трактирщика уловил интонацию.

— А может, пока промочить горло желаете? — предложил он негромко, заговорщицки подмигнув. Он знал, что монахам в принципе запрещено пить вино, но упускать возможный доход тоже не хотелось. Отец Иова окинул быстрым взглядом посетителей.

— Ты-ы-ы, вот что… Принеси-ка мне, гм… кружку пива — что-то в горле пересохло у меня.

— Сию минуту.

Трактирщик направился за пивом.

— Только холодного! — кинул ему вдогонку монах.

Пиво оказалось действительно холодным, даже, пожалуй, чересчур. Отец Иова выпил кружку, затем еще одну. Черты его лица расслабились, взгляд замедлился и потяжелел. Не успел он заказать третью кружку, как в трактир вошли его спутники. Первый, отец Варахасий, был росту среднего, широк в плечах и довольно крепкого для монаха сложения. Взор имел строгий, хоть и несколько отрешенный, но все же видно было, что человек он требовательный и жесткий. Соломенного цвета волосы, подстриженные в кружок, выдавали в нем уроженца Севера. Второй компаньон отца Иовы, высокий и худой, напротив, имел волосы угольно-черные и нрав, по-видимому, более веселый — кривая усмешка почти не сходила с его уст, глаза не задерживались долго на одном месте, даже в разговоре имел он обыкновение только изредка поглядывать на собеседника. Вот и теперь, еще не зайдя в трактир, он уже успел подсчитать количество пустых бутылок из-под вина на столе у солдат, угадал герб хозяина гонца и, разглядев в дальнем углу икону, сотворил знамение. Иова заметил товарищей и сделал им знак. Варахасий подошел, присел рядом. Посмотрел на пустые кружки, поморщился, но промолчал. Отец Нардух в это время подробно разъяснял дочери трактирщика пожелания относительно ужина.

— Ну как? — негромко спросил Иова.

— Часть работы уже сделана, — отвечал Варахасий, — есть там показания свидетелей, есть вроде и Знаки, но это еще надо выяснить… Я взял кое-что с собой, посмотрим после ужина.

Ужин не заставил себя долго ждать…

— Дело овражской ведьмы, протокол пятый: — читал Варахасий, свидетельство Взислава, сына Ионы, кузнеца. Свидетель утверждает, что неоднократно имел возможность наблюдать за своей соседкой, Маричкой, дочерью Саналия, случаи Одержимости, проявлявшиеся «трясучкою сильною, речью нечистой, богохульной, и воем сатанинским». Также сообщает, что соседка его, Маричка, «живет тайно, на улицу выходит редко, только в вечернее и ночное время, потому как света дневного не выносит, трясти ее от него начинает и Одержимость случается».

— А что кузнец этот, человек надежный? — поинтересовался Нардух.

— Священник за него ручается, прихожанин он, говорит, прилежный и пожертвования регулярно вносит… Во всяком случае, понапрасну наклеп возводить нет ему никакой корысти.

— Ну-ну, будем надеяться. Кто там еще?

— Вот, протокол седьмой: — продолжал Варахасий, — Ираида, дочь Визилия, свидетельствует, что видела «ведьму Маричку, ее корову ночью доившую». Выйти она «убоялась из страха перед ведьмой, а с того дня начала корова ее вместо молока доиться кровью».

— О Господи… — пробормотал Иова.

— Такое же свидетельство дает пастух Иозеф: видел он «ведьму, возле стада пасущегося бродившую и наговоры шептавшую». И вскоре та же картина — кровь вместо молока, но уже у всего стада. Тогда чуть было разъяренные крестьяне над ведьмой расправу не учинили, да она спряталась где-то. Дом ее, правда, таки сожгли. В общем, подобных протоколов тут одиннадцать штук, есть среди них и обвинения в сглазе, и в порче наведенной, но вот самое последнее, недельной давности. Протокол одиннадцатый. Свидетельство Филиппы, дочери Марка, старосты сельского. Она утверждает, что ведьма похитила ее ребенка, младенца годовалого возраста.

— Она сама видела? — быстро спросил Нардух.

— Утверждает, что видела со двора, как ведьма входила в дом. Когда же вбежала вслед за ней, обнаружила, что младенец исчез, а в дверь мимо нее прошмыгнула «здоровенная черная кошка». Староста поднял на ноги всю деревню, но ведьму так и не нашли.

— А где они ее искали?

— Ах да, я забыл вам сказать, — пояснил Варахасий, — что после того, как овражские крестьяне сожгли ее дом, ведьма в деревне не живет. Где она обитает, никто не знает, и выследить ее не удалось. Именно нам и предстоит это сделать…

— Здесь?

Гнилая сосновая дверь с треском отворилась. В избу вошли трое. Сергий вскочил, опрокинув лавку.

— Кто тут, кто это? — в слабом свете свечи он разглядел только серые монашеские рясы.

Один из гостей подошел, поднял перевернутую лавку, присел. Откинул капюшон, посмотрел на Сергия долгим взглядом. У него были светлые волосы и усталые глаза.

— Ты Сергий, лесничий? — сухо спросил он.

— Ну, я.

Сергий подтянул свечу поближе, сел. Первый испуг прошел, увидев, что гости — обычные монахи, он решил держаться смело, с достоинством. Опять ведь, небось, за лесом приехали… Так и скажу: «не дам», решил он.

Второй монах приблизился к столу, но садиться не стал, забегал глазами по избе. Третий застыл в дверях.

— Давно лесничим работаешь? — спросил светловолосый.

— Да уж давненько, — ответил Сергий. — И за все время много кой-чего пришлось повидать, — с нажимом добавил он, намекая, что без взятки монахам не обойтись. — А вы кто такие будете, по какому делу?

— Спрашивать буду я, — тяжело произнес светловолосый.

Сергий попытался было подняться, но второй монах вдруг схватил его за ворот рубахи и рывком усадил на лавку. Сергий увидел, что в другой руке монах держит нож и понял — не за лесом они пришли… Ладони у него вспотели, голова закружилась, мысли смешались. Он испуганно глядел на нож.

— Скажи мне, Сергий, а где сейчас твоя сестра живет?

— Которая? Сестра? Это которая? — Сергий завертел головой.

— Маричка которая.

— Маричка? Ну так она это… она тут не живет, в деревне. Не знаю, где и искать ее!

— Не знаешь? А мне сдается, что знаешь… — светловолосый кивнул.

Второй, повыше ростом, что держал Сергия, приставил ему к горлу нож. Холодное лезвие скользнуло под бороду, прижалось к коже.

— Что вам от меня надобно? — взвизгнул Сергий. — Ну ведьма она, ведьма, чтоб ей провалиться! Напаскудила в деревне и сгинула неведомо куда! Я уж ее с месяц и в глаза не видывал, богом клянусь!

Светловолосый прикрыл глаза. Тогда высокий убрал от горла Сергия нож и внезапно сильнейшим ударом в живот свалил его на пол. Сергий задохнулся. Ни вдохнуть, ни выдохнуть не получалось. Лицо его посинело, глаза вылезли из орбит, кровь гулко ударила в виски.

— Ты богом не клянись. Это грех, — спокойно сказал монах.

— Дать ему еще? — спросил высокий.

— Погоди, пусть отдышится…

Сергий закашлялся, судорожно вздохнул. Легкие наполнились воздухом. Он медленно поднялся, прислонился к стене, прижал руки к животу. Они не могли… Не могли они знать! Да и никто не мог! Пугают. Главное — выдержать.

— Пошто бьете бесчеловечно? — просипел Сергий, глядя на светловолосого исподлобья злым взглядом.

— Где твоя коза? — вдруг спросил светловолосый.

У Сергия подогнулись колени.

— Коза? Что за коза? Не пойму я что-то…

— Та самая, что с неделю назад у Арсения купил.

— А… Так сдохла она, третьего дня уж как околела.

— Околела, говоришь? Ну и куда ж ты труп дел?

— Труп ейный? А куда дел — в лесу зарыл!

— В лесу, значит? А ежели пойти да откопать?

Сергий не отвечал. Тогда высокий схватил его за волосы и треснул затылком об стену. Он не знал, что когда-то у Сергия была редкая икона. Икону Сергий продал бродячим скупщикам, а гвоздь, на котором она висела, остался в стене. Так он его и не вытащил, только шляпку сковырнул. Но монах этого не знал и гвоздя в темноте не разглядел… Что-то хрустнуло в затылке, и белый свет вспыхнул в глазах Сергия. С усилием отдернув от стены голову, он рухнул на пол. К нему подскочили, схватили, затрясли.

— О, проклятие! — голос высокого.

— Где? Где она? Скажи! — это светловолосый.

— Порчу… Порчу наведет, я не могу… Что… со мной?

— Ты умираешь, сын мой, — новый голос, мягкий. — Покайся перед лицом Господа, сними с души грех! Господь простит тебя, еще не поздно. Простит…

Сергий почувствовал, как немеет тело и замирает сердце. И сказал.

Влажная земля мягко пружинила под ногами, заглушая шаги. Лес, нависая темной безликой громадой, равнодушно взирал на идущих старой, заросшей кустами земляники тропой, путников. Их было трое — Варахасий, Нардух и Иова. Бледная луна слабо пробивалась сквозь густо увитые листьями ветви, пытаясь разглядеть лица идущих. Варахасий нес на лице своем строгую решимость, черты Иовы явно были искажены страхом, а Нардух… Нет, не веселье было на лице его, но какое-то брезгливое любопытство.

— Далеко еще? — негромко произнес он и смахнул с лица подвернувшуюся некстати паутину.

— Нет.

Варахасий уверенно шагал тропинкой, не оглядывался. Вот опять встретился им на пути овраг, еще раз, подтверждая название селения. А когда они поднялись на холм, то увидели свет. Свет шел из маленьких окон грубо сколоченной деревянной избушки, эти окошки напоминали горящие огнем глаза, злобно и настороженно глядящие в темноту. Где-то рядом заблеяла коза.

— Ну что ж, — сказал Варахасий, — спас-таки в последний миг свою душу Сергий, не взял не себя грех…

— Да, вот оно, логово ведьмы, — процедил Иова сквозь зубы.

— Сейчас проверим.

Нардух неслышно подошел к избе и осторожно заглянул в окошко. Увиденное заставило содрогнуться его холодную душу. В каменной печи билось голубоватое пламя, кусало закопченный котел с бурлящим зельем. А рядом, на грязном столе, лежал младенец, задыхаясь беззвучным криком. Ведьма зачерпывала ковшом из котла, что-то бормотала. Нардух выхватил из-под полы серебряный кинжал и ринулся к двери. Варахасий и Иова ворвались в избу вслед за ним. Единственное, что успела опешившая от неожиданности ведьма, так это плеснуть кипятком из ковша в Нардуха и пронзительно взвизгнуть. Нардух, шипя от боли в ошпаренной руке, схватил ведьму за спутанные бесцветные волосы, рванул, повалил на пол и приставил кинжал к горлу.

— Только попробуй! Только вздумай призвать колдовство, я с тобой безо всяких Процессов разделаюсь! — крикнул он, шаря по избе глазами.

Иова подошел к столу и взял на руки ребенка.

— Жив, жив еще, — облегченно выдохнул он.

Варахасий медленно осматривал избу. Каменная печь, стол, плесень по углам, кое-где паутина. Кровать, грязное тряпье, кадка с водой. Стены увешаны сушеными травами, кореньями. Оплавленная свеча на столе.

— Что в котле, что в котле у тебя? — хрипел Нардух, тяжело дыша. Одной рукой он продолжал держать ведьму за волосы, другую опустил в ковш с водой, поданный ему Иовой. Ведьма молчала и только таращила красноватые глаза. Варахасий зачерпнул кружкой зелья, понюхал.

— Отвар какой-то. — Ты, ведьма, говори, хуже будет! — пригрозил Иова, покачивая младенца на руках.

Но ведьма молчала. Варахасий подошел, посмотрел на нее, прищурился.

— Молчишь? Ну, молчи. Мы с тобой потом поговорим… не здесь… И не так. Нардух, возьми веревку, свяжи ее. И ноги тоже. Иова, иди в деревню, отнеси ребенка старосте, только без лишнего шуму. Возьмешь подводу, приедешь сюда. И не забудь протоколы!

Трактирщик смотрел на удалявшийся фургон. Лошади шли торопливым шагом, понукаемые отцом Иовой. Спутников его не было видно — они укрылись внутри фургона. Проезжая мимо трактира, отец Иова приветливо кивнул трактирщику и благословил его. Трактирщик бойко перекрестился. Святые люди, думал он. И повезло ж нам, что они мимо проезжали. Всего-то два дня побыли, а успели уж и ребенка старосте вернуть, и ведьму изничтожить, и праздничную мессу отслужить. И в моем трактире жили, не побрезговали.

Из состояния благочестивой задумчивости его вывел стук копыт. К воротам подъехала запряженная четверкой карета.

— Эй, ты! — грубо окликнул его кучер в шикарной ливрее. — Где тут у вас гостиница?

— Виноват, господа хорошие, у нас тут гостиницы нету. Осмелюсь предложить ночлег и стол в моем постоялом дворе.

— Да ты знаешь, с кем разговариваешь?! Это карета ее светлости графини Ла Карди с дворецким ее, господином Иосифом. А ты тут со своим кабаком лезешь!

— Как будет вашей милости угодно! — трактирщик подобострастно осклабился. — А только смею сообщить вам, что места тут нас благочинные, вот намедни сам преподобный отец Иова со спутниками своими у нас останавливаться изволили и весьма довольны остались.

— Вас, господин лекарь, не спрашивают, что там с ней, — Петр поморщился. Вас спрашивают, когда она в чувство придет…

Лекарь посмотрел на ведьму. Цепи, охватывавшие ее руки, уходили к потолку. Она безвольно висела. Лекарь взял ее за подбородок, приподнял. Задрал ей веки, заглянул в глаза.

— Нет, скоро она не очнется, — сказал он.

Петр повернулся к Иоанну.

— Ну, подумаешь, прижег немного, — Иоанн пожал плечами. — Кто ее знал, что она такая хилая… Ничего, отойдет.

Лука отложил перо. Петр подошел к бочке, зачерпнул квасу.

— Скажите, Петр, — лекарь последовал его примеру, — скажите, а вы… уверены, что эта девушка… что она — ведьма?

Петр поперхнулся квасом, отбросил ковш.

— Господин лекарь! — желчно произнес он. — Вы думайте, что говорите! За такие вопросы можно вот так же повиснуть, рядышком, — указал на ведьму.

— Не надо горячиться, Петр, — примирительно сказал Лука. — Господин лекарь просто не разбирается в таких делах, ему все это в диковинку… А вам, господин лекарь, грешно такие вопросы задавать! Вы ведь сами видели испытание водой… Видели, как река отказалась принять ведьму.

— Признаться, я был удивлен, — ответил лекарь. — Но можно ли считать это доказательством…

— Доказательство сатанинства и есть! — перебил Лука. — Не тонет ведьма в воде, ибо стряхнула с себя святую воду крещения! — А ребенок, которого ведьма сварить живьем сбиралась, это, по-вашему, не доказательство? — вмешался в разговор Иоанн.

— Но в таком случае, зачем тогда вы ее пытаете? — удивился лекарь.

— Ах, господин лекарь! — Лука усмехнулся, — до чего ж вы наивны! По-вашему, все просто: взяли, значит, ведьму, сожгли ее на костре, и все. А как же порча, которую ведьма навела? А как же сообщники ее нечистые? Так все и останется? Не-е-ет, господин лекарь, сорную траву надо вырывать с корнем, иначе она прорастет снова!

— Да уж, у Святого Ордена действительно радикальные методы лечения, покривился лекарь. — Чего стоит одно только ваше Очищение Огнем!

— Да что вы в этом понимаете? — разозлился Иоанн. — Если б мы, наподобие ученой Врачебной Коллегии, только рассуждали, так все Королевство уже заполонила бы Красная Напасть! А вы не рассуждали бы тут сейчас с умным видом, а валялись бы в сточной канаве с красными пятнами на морде!

— Ладно, Иоанн, будет тебе, — сказал Лука.

Лекарь не ответил. Петр тоже молчал. Ему не нравился лекарь Альцест. Лекарь был взят Капитулом недавно, взамен старого, ушедшего на покой. Старый Леней свое дело знал — лечил клериков, делал вскрытия, и куда не следует, нос не совал, хоть при пытках присутствовал нередко. А этот умник не успел принять должность, как уж лепечет всякую ересь. Не задержится он здесь, подумал Петр, ох, не задержится…

Иоанн подкинул дров в камин. Подвалы Резиденции обладали удивительным свойством — в любое время года здесь было холодно и сыро, в любое время года воняло плесенью и мышами. Воняло землей. И страхом. Страх постоянно витал в воздухе. Отсюда, из подвалов Резиденции не выходил никто. А если выходил, то только на костер. Капитул не признавал иных видов казни — от нечисти не должно было остаться ни малейших следов. Тем более что были случаи, когда повешенные вечером к утру исчезали с виселицы, распятые сходили с крестов, а осужденные на утопление никак не хотели тонуть. Капитул отказался от подобных методов, оставив их королевскому суду.

— Что ж, — сказал Альцест, — я вам более не нужен? А то у меня еще дела в городе.

— Пожалуй, нет.

— Как-нибудь управимся, — проворчал Иоанн.

Лекарь взял свою сумку, закинул на плечо ремень и вышел. Железная дверь протяжно заскрипела, огонь в камине запрыгал. Ведьма качнулась, приоткрыла глаза, застонала.

— Ну вот и очнулась!

Иоанн взял кочергу, помешал в камине и оставил ее накаляться. Тогда Лука вздохнул, уселся за стол и приготовился записывать.

— Что скажешь, ведьма? — проговорил Петр. — Или будешь молчать и дальше? Молчание — признак гордыни. Но на смену гордыне приходит боль. А испытание болью намного страшнее испытания водой… Ты уж мне поверь!

Ведьма смотрела в угол пустым взглядом. Ее красноватые глаза помутнели и слезились. На губах выступила пена, рот перекосился. Отчетливо заскрипели зубы.

— Вот стерва! Опять! — выдохнул Иоанн.

Звякнули цепи, и ведьма забилась в судорогах. Она затрясла головой, забулькала, давясь слюной, всхлипнула и забормотала.

— Светел месяц взойдет — не поможет тебе. Кровью солнце стечет — не поможет тебе. С моря ветер придет — не развеет печаль. А судьбою твоей…

— Замолчи! — Петр подскочил и ударил ведьму по лицу.

Она прикусила губу, на подбородок стекла струйка крови. Посмотрела Петру прямо в глаза, впервые за все время. Петр почувствовал, как на спине выступает холодный пот.

— Станет черная сталь!

Больше она не сказала ни слова.

Глава 2

Во дворе залаял пес. Хлопнула калитка, по крыльцу проскрипели шаги, распахнулась дверь и вошел отчим. Семья уже сидела за столом, но завтрак стыл — ждали главу семейства. Отчим медленно подошел к столу, занял свое место.

— Ну, с божьим благословением приступим к трапезе!

Застучали ложки. Отчим ел, поглядывая на Марию. Глаза его странно поблескивали. Доев щи, он подтянул к себе кувшин кислого молока, наполнил кружку.

— А что ж каша-то, Сева? — забеспокоилась мать.

— Будет пока, еще целый день впереди, — отмахнулся отчим.

Он отставил кружку и вытер усы.

— Ты, значит, вот что… Слушай, чего скажу… Вчерась приехал графский управляющий, слыхала, нет?

— Да что-то болтали бабы у колодца, вроде как за работницами.

— Угу, что болтали, так это точно! Какие работницы? — поморщился отчим. Тут дело важнецкое, судьба, можно сказать.

Мария вздрогнула. Последнее время отчим нередко заводил с ней разговор, где что ни слово, то «судьба» да «доля», намекая на отделение ее от семейства.

— Так вот, дело, говорю, важнецкое. Управляющий этот, господин Иосиф, с приказом от графини приехал. Сурьезный приказ, сам видал, при печатях, все как полагается. А сказано в том приказе, чтобы набирать, значит, по селам да деревням девиц способных для обучения.

— А на кого обучаться-то? — не выдержала мать.

— На кого, на кого! На этих… флейрин, что ли. В общем, при дворе прислуживать будут! И не кому-нибудь там, а графьям да князьям. Может и самому королю!

— Ну, это ты, отец, хватил! Королю!

— Пусть не королю, а хотя бы той же графине, чего плохого? Житье на всем готовом, никакой тебе работы, лучше и не бывает.

— Да ты, никак, нашу Марию хочешь им отдать? — всплеснула руками мать.

— Ну уж вестимо, не тебя, старая дура! Сколько ж ей можно на шее сидеть, ждать? Да и чего ждать-то? Ярма на шею? А тут какая дорога открывается, какие возможности! Будет как благородная девица, со всем воспитанием, как полагается, в дворянском обществе. Глядишь, и за дворянчика какого замуж выскочит, иль купца.

Отчим разгорячился. Видно, перспектива породниться с дворянским сословием не выходила из его головы. Но вскоре обнаружились причины и более тривиальные.

— Кроме ж прочего, — сказал он чуть глуше, — кроме прочего, управляющий прямо теперь платит по десять дукатов за дивчину в виде кон… компенсации. Если даже ничего путного из этого обучения и не выйдет, мы свою выгоду поимеем — на такие деньги доброе хозяйство справим. Так что скажешь, мать?

— Да что я, пусть она решает, нешто мы ее неволить станем! Мария, доченька, что ты решишь? Поедешь, али нет?

Мария задумалась. Предложение отчима, несмотря на всю его меркантильность, показалось ей выходом. Выходом из той ситуации, в которой она оказалась. В свои семнадцать лет она свободно владела грамотой, знала основы богословия и истории. Наставник церковной школы, которую она закончила, советовал ей вступить в Орден, но монашеская жизнь Марии не нравилась. Она любила свободу, любила веселую компанию, душа ее протестовала против замкнутой кельи. И в то же время другая перспектива была ничуть не лучше. Ее ждала извечная судьба сельской девушки: замужество, побои, тяжелый крестьянский труд от зари до зари, дети и домашние хлопоты. И вдруг появляется возможность разорвать этот порочный круг, вырваться из него и пойти иным путем. Мария понимала, что такая возможность предоставляется в жизни лишь один раз. И она решилась.

— Что ж, матушка, — сказала она. — Коли так выходит, так отчего ж не поехать? Я слыхала, Марта тоже решилась.

— И Марта с тобой? Ой, хорошо-то как! Вдвоем вам намного легче будет, все ж-таки лучшая подруга. Но ты еще раз подумай хорошенько, время еще есть…

— Чего там думать? — перебил отчим. — Пока думать будет да гадать, другие заместо нее уедут, охотницы найдутся! Ты, мать, думаешь, всех девок на селе забирать будут? Возьмут душ пять, и все. А кто первым не успеет, так и останется у разбитого корыта. Нет, тут времени терять нельзя. Пойду-ка я за управляющим.

Отчим встал из-за стола, поправил кушак и вышел.

Вороной жеребец нетерпеливо грыз трензель, нервно бил копытами и фыркал. Молодой наездник с трудом сдерживал норовистого скакуна, заставляя его кружиться на месте.

— Эй, малый, поди-ка сюда! — крикнул он.

Юный слуга, подстригавший пышные кусты, отложил ножницы и подошел.

— Чего изволите, господин?

— Скажи, графиня дома?

— Должны быть дома, не иначе. Недавно с утренней прогулки возвернулись, а скоро обед уж.

— Прекрасно. Возьми моего коня, — наездник спрыгнул с лошади, — и отведи его на конюшню. Только прежде того поводи его шагом, пусть остынет.

Слуга осторожно принял повод и зашагал в направлении конюшни, а молодой человек пошел через парк к замку. Вскоре он уже поднимался по мраморным ступеням в приемную залу. Там его встретил камергер.

— Добрый день!.. — камергер произнес приветствие с многозначительной паузой, означавшей на простом языке «чего надо»?

Молодой человек небрежно кивнул в ответ и произнес:

— Доложи госпоже графине, что герцог Владимир Ригетский прибыл с визитом, по делу.

— Слушаюсь.

Камергер исчез. Молодой герцог рассеянно оглядывал залу. Обитые бархатом стены, увешанные картинами, уходящие ввысь потолки, дорогие харамские ковры с ворсой длиной в палец. Сквозь высокие цветного стекла окна в залу осторожно заглядывал дневной свет, придавая предметам красноватый, в тон стеклу, оттенок. Да, тут денег не жалели, думал герцог. Как-никак, королевская кузина! Небось и двоюродный братец частенько заглядывает. Хотя нет, вряд ли. Что ему делать в такой глуши? Ему и в Столице забот хватает. Странно, что это графиня так далеко от столичного общества держится? Вращалась бы при дворе, в самом блеске… Размышления прервал камергер.

— Госпожа графиня изволят просить вас отобедать в ее обществе.

— Почту за честь.

— Пожалуйте сюда, — камергер указал на золоченую двухстворчатую дверь.

Они прошли в другую, не менее шикарную залу, поднялись по широкой лестнице и очутились перед лакированными, красного дерева, дверями. Камергер отворил их, изящным полупоклоном пропустил герцога вперед и закрыл за ним двери, звучно произнеся перед этим:

— Его светлость герцог Владимир Ригетский!

Герцог Владимир сделал два шага вперед и замер. В зале никого не было. Посреди стоял длинный, накрытый к обеду стол, в конце залы стояло кресло, повернутое к камину. Несмотря на лето, в камине пылал огонь.

— Что же вы стоите, герцог? — раздался вдруг откуда-то (герцогу показалось, что из камина) чуть хрипловатый, но, несомненно, женский голос.

— А куда, собственно, нужно идти? — растерянно спросил герцог.

— Ах, простите, вы, вероятно, меня не видите?

Скрипнуло кресло, и из-за его высоченной спинки появилась женская фигура.

— Я здесь, у камина, — произнесла фигура, коротко засмеявшись.

Герцог поспешно подошел и поклонился.

— Графиня Ла Карди?

— Зовите меня Валерией, Владимир. Титулы оставим для черни.

Владимир вежливо кивнул. Только теперь он как следует рассмотрел хозяйку замка. На ней было длинное, с боковым разрезом платье багрового цвета, изящно декольтированное, подчеркивающее идеальную фигуру. Черные, спускающиеся на плечи, волосы резко оттеняли белизну кожи, из-под густых ресниц блестели зеленовато-лазурные, чуть мутноватые глаза, тонкие губы слабо усмехались. На вид графине можно было дать не более двадцати, хотя герцог знал, что ей уже под тридцать. Графиня прервала возникшую паузу жестом, приглашая Владимира занять место за столом. — Позвольте полюбопытствовать, чем вызван ваш неожиданный визит? Желанием поддержать соседские отношения? Развеять скуку? Или обычным любопытством? — поинтересовалась графиня, усевшись напротив герцога и пристально вперившись ему в глаза.

— Видите ли, гра… гм, видите ли, Валерия, я к вам, в общем-то, по делу…

— Вот как? Это интересно. Я слушаю вас, Владимир.

— Дело пустяковое: мой управляющий сказывал мне, что вы недавно открыли у себя некое подобие… пансионата или школы фрейлин. Это правда?

Насмешливое выражение на лице графини сменилось кривой улыбкой.

— Правда. В принципе. А что, вы тоже хотите получить образование фрейлины?

— Извините графиня, но у вас несколько странная привычка опережать ответы какими-то фантастическими предположениями, — сухо ответил Владимир.

Графиня неожиданно засмеялась, откинувшись на спинку стула.

— А вы обидчивы, — произнесла она. — Можно дать вам совет, Владимир? Вы не обидитесь?

— Слушаю внимательно.

— Никогда не обижайтесь, тем более на несправедливые обвинения. Обида признак либо небольшого ума, либо слабости. Бросая вам обвинение, собеседник рассчитывает на ваше возмущение, и бесстрастный (но не холодный, ибо это проявление внутренней, еще большей обиды) ответ уязвит его сильнее ответного оскорбления. Никогда не обижайтесь!

— А вы, я вижу, хорошо разбираетесь в оскорблениях?

— Безусловно. Дворцовое воспитание обязательно включает в себя умение поражать без оружия. А практики там более чем достаточно. Любой бал, любой банкет или иное сборище высшего общества при дворе я могу сравнить с глубокой ямой, в которую бросили клубок ядовитых змей. Сравнение, правда, банальное, но верное. В принципе.

— Но попахивает человеконенавистничеством.

— Слово-то какое мудреное! Скажите, Владимир, — графиня снова пристально взглянула герцогу в глаза, — скажите, а вы любите людей?

Владимир отметил еще одну неприятную черту графини — привычку постоянно смотреть собеседнику в глаза. Он пожал плечами.

— По крайней мере, не ненавижу.

— Но так не бывает. Безразличие — это просто пассивная форма ненависти.

— Вы интересная собеседница, Валерия, — отметил герцог. — Но, боюсь, я неподходящий собеседник для таких разговоров. Меня учили больше владеть мечом, чем словом, хоть воспитывался я тоже при дворе. А вам бы побеседовать с доктором богословия.

— Ну что вы, Владимир. Своей шпилькой вы только что доказали обратное. Но я и вправду увлеклась. Что поделать — сказалось длительное отсутствие подходящего собеседника. А между тем обед стынет. Прошу вас, не стесняйтесь, выбирайте блюда на свое усмотрение. Или вас смущает отсутствие прислуги? Я нарочно отослала их, чтобы не мешать разговору.

— Благодарю за приглашение.

Выбрать было из чего. Воцарилось продолжительное молчание, прерываемое лишь позвякиванием столовых приборов. Графиня пригубила вина и возобновила беседу.

— Владимир, я совсем забыла, ведь у вас было ко мне какое-то дело?

Герцог отложил вилку. — Да. Я хотел бы купить у вас несколько фрейлин для обслуживания замка. Ведь эти девушки ваши крепостные?

— Мои. Это точно. Но продать, к сожалению, не могу. Я готовлю их для собственных нужд.

— Полно, Валерия, неужели вам нужно столько фрейлин? Мне говорили, набор в школу составляет не менее полусотни девиц.

— Ну, во-первых, не все ее заканчивают. Часть приходится отбраковывать из-за глупости или лени, часть ухищряется выскочить замуж…

— А во-вторых?..

— А во-вторых, набор только-только окончен, так что это пока еще не фрейлины, а простые деревенские девушки. Или вам нужны именно такие?

— Да нет, таких крепостных у меня хватает. Я просто не знал, что обучение еще не начато. А куда делся предыдущий выпуск?

— Предыдущий разошелся по родственникам, большей частью ко двору — кузену.

— Ну что ж, будем искать в другом месте, — решил герцог. — Скажите, Валерия, а вы не собираетесь в ближайшее время отправиться ко двору?

— Я пока что никуда не собираюсь. Знаете, здесь удивительно приятное место: чистейший горный воздух, вокруг бескрайние лесные просторы, природа во всей ее нетронутой красе.

— А как же общество? На сотню миль в округе один мой замок. Впрочем, я забыл: ведь вы не страдаете из-за отсутствия… клубка змей. А мне заглядывать к вам в гости иногда позволите?

— Ну конечно, Владимир. Вы, вероятно, не так меня поняли. Я говорила не конкретно про собеседников, а про общество… в принципе. Вообще. Приезжайте, когда вздумается, хоть каждый день. Может, я и сама как-нибудь к вам загляну. — Берегитесь, как бы я не воспользовался вашим разрешением буквально, улыбнулся герцог. — А то и вправду начну заезжать каждый день.

— А я велю сказать камергеру, что меня нет дома, — ответила графиня без тени улыбки.

— Опять вы меня удивляете. Вы необычная женщина.

— А вы, наверное, самый обычный мужчина.

Герцог наполнил бокал вином, отпил, насмешливо поглядел на графиню.

— На подобную фразу я должен был обидеться, но воспользуюсь вашим советом, — ответил он. — Я уже знаю ваши приемы.

Графиня загадочно улыбнулась.

— Вы совершаете еще одну ошибку, Владимир. Позволите дать совет?

— Буду рад выслушать.

— Не надо создавать шаблоны. Шаблоны — удел литературы и поэзии. На самом деле их нет. Вот вы видите собеседника и думаете: ага, это человек хороший, значит, в такой-то ситуации он поступит так-то, и то-то он сделать может, а то-то не может. Это шаблон. А живой человек поступает в зависимости от ситуации.

— Но я люблю поэзию, — засмеялся герцог.

— В таком случае я отвечу вам словами поэта:

Вот образ. Внять ему — ошибка.

Люблю ли я?

В моих устах приятная улыбка,

В груди — змея.

И графиня, смеясь, извлекла за висевшую у нее на шее цепочку скрываемый под платьем амулет, изображавший змею.

Венцлав поморщился.

— Ну до чего же вы занудный человек, маркиз. Читаете доклад, будто мертвого отпеваете. Доложите обстановку своими словами, что ли.

— Слушаюсь, ваше величество, — министр закрыл папку. — На границах инцидентов не было, но задержан груз контрабандных специй. Пытались провезти в партии рыбы.

— Ну затейники! Опять с Востока?

— Так точно. Как прикажете поступить?

— Специи — конфисковать. И рыбу тоже. Купцы наши?

— Нет, в том-то и дело, что чужие.

— С купцов — штраф. Сколько есть, столько и изымите. А потом пусть катятся на все четыре стороны. Да, и направь шаху петицию. Что там еще?

— Перерасход на военные нужды — был произведен ремонт вооружения.

— Сколько?

Министр заглянул в доклад.

— Триста сорок две тысячи, ваше величество.

— Ну так позаимствуйте из других ведомств!

— Так ведь неоткуда, ваше величество. Разве что Святой Орден немного ограничить…

— Э-э-э, нет! Ты попов не трожь! Они свое дело знают. А то, что расходы на них больше, чем на армию, не страшно — они, по крайней мере, работают, в отличие от этих зажравшихся военных. И вообще я последнее время подумываю о сокращении войск.

— Прикажете распорядиться?

— Да, пиши указ…

Министр кивнул писарю. Тот омакнул перо в чернила и приготовился записывать. — Так. Приказываю: осуществить сокращение регулярных войск на четвертую часть, с коей целью провести отбор наименее успешных в ратном деле воинов и из их числа исключить необходимое количество. Венцлав, король всея… ну и так далее. Давай сюда.

Венцлав бегло просмотрел бумагу, черкнул подпись. Писарь принял указ, аккуратно притрусил песком. Министр с готовностью ждал.

— А что там нового от Врачебной Коллегии?

— Пока никаких сдвигов. Совет Лекарей сетует на излишнее усердие Святых Отцов. Говорят, мол, те выжигают дочиста районы, в которых возникают вспышки Красной Напасти, а им для изучения нужны больные. Нужны клиники.

— Ну да, знаем мы их методы. Дай им только волю, так они всю страну превратят в клиники! Для изучения. Я уже начинаю сомневаться во всей этой затее с Коллегией. По-моему, наши достопочтенные Советники недалеко ушли от обычных уличных шарлатанов, которых еще год назад я приказывал вешать на столбах.

— Прикажете урезать фонды?

— Ладно, подождем пока. Будет еще перерасход — подумаем.

— Так ведь ваше величество… есть и еще…

— Как еще?! Откуда?

— Святой Орден, ваше величество.

— Что, тоже ремонт вооружения? Или… оборудования?

— Его преосвященство отец Валериан пожелали самолично с вами побеседовать, ваше величество.

— Еще один зануда! Он здесь?

— Ожидает приема.

— Зови. Нет, постой! У тебя все, или еще сюрпризы есть?

— Почти все, остался только вопрос о податях…

— А что там с податями? — Будем ли вводить откупную подать, как было предложено в прожекте?

— Будем, будем. Откупщики — народ денежный, раз на откуп деньги находят найдут и на налог. Ты подготовь все бумаги: список податей, указ, принесешь завтра на подпись. Свободен!

— Слушаюсь, ваше величество.

Маркиз склонился, приложив правую руку к груди, попятился задом. Уже выходя из тронной залы, он услышал, как король крикнул вдогонку:

— Да позови архиепископа!

Он остановился, развернулся, поклонился еще раз. Гвардеец, стоявший возле дверей, вроде бы незаметно ухмыльнулся. Министр пристально посмотрел на него, стараясь запомнить лицо. Черт, все морды одинаковые, как на подбор! Ничего, спрошу у капитана. Погоди, каналья, ты у меня пройдешь проверку на ратное дело!

Архиепископ неподвижно стоял в приемной. При виде маркиза ни один мускул не дрогнул в его лице, он лишь перестал вертеть янтарные четки. Умеет владеть собой, подумал министр с уважением. А ведь ждет уже больше часа.

— Ваше преосвященство, — приторно улыбнулся он, — его величество ждет вас.

— Благодарю вас, сын мой.

Архиепископ бесшумно проследовал в тронную залу. Министр некоторое время смотрел ему вслед. Когда захлопнулись створки дверей, он вдруг обнаружил на своем лице непроизвольную гримасу отвращения.

— Святой отец! Извините, что заставил вас долго ждать.

— Пустяки, ваше величество. Несомненно, для того были достаточно важные государственные дела, — как обычно, «жест вежливости» от архиепископа можно было при желании понять как издевательство.

— Да, дела действительно были важные. В том числе и дело о перерасходе средств Святым Орденом, — ответил король.

— Смею заверить ваше величество, — негромко произнес архиепископ, — что все средства были потрачены исключительно на благие и богоугодные цели…

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — заверил Венцлав. — Но, вероятно, возникли какие-то новые проблемы, которых не было в прошлом году? Расскажите мне о них, отче, может быть вам нужна дополнительная помощь?

— Проблем хватает, — вздохнул архиепископ. — Я думаю, ваше величество знает, что несколько месяцев назад в Королевстве начались вспышки Красной Напасти…

— Да, это большая неприятность.

— Воистину кара Господня на наши головы. Но как вы знаете, ваше величество, кары без вины не бывает…

— Разумеется, вся правда в ваших словах, — заметил Венцлав. — Однако кара очень уж страшная даже для закоренелых грешников. Нет ли здесь каких-то более глубоких, тайных причин?

— Ваше величество, вы, как всегда, смотрите в корень проблемы. Действительно, тайные причины есть. Последние несколько лет в Королевстве замечен необычайно большой рост еретических и богомерзких культов, равно как и их почитателей. И последствия действия оных не замедлили сказаться. К сожалению, возможности Ордена не безграничны, и только этой причиной объясняется низкая эффективность наших действий.

— Ну что вы, отче, — перебил король. — Орден — единственная организация в Королевстве, которая добросовестно выполняет свои обязанности. Без вас мы бы давно уже погрязли в грехах. Архиепископ внимательно посмотрел на короля. Венцлав чертыхнулся про себя. Перегнул-таки палку! С этим святошей надо держать ухо востро, он нутром фальшь чует.

— Что поделать, ваше величество! Господь каждому назначает свою роль: одним суждено грешить, другим — наставлять их на путь истинный. Ибо как сказано в Послании: «Мир есть аки стадо глупое, без цели и разуменья идущее. Но как у стада есть пастырь, его ведущий, так и у мира будете пастырями мудрости, от тернистых троп его берегущими. И напротив, чистой тропой направляющие».

Король покивал с задумчивой миной, но от комментариев удержался. Его преосвященство продолжал.

— И вот, ваше величество, видя столь заметное ухудшение дел в государстве, Орден принял все возможные меры для восстановления законов Божьих. Но, к сожалению, пришлось прибегнуть к увеличению суммы расходов… Если вам будет угодно, я велю казначею Ордена предоставить подробный финансовый отчет.

— Отче, финансами занимается мой министр. Я же завел с вами разговор лишь с целью выяснения нужд Ордена и путей решения этих самых нужд. Скажите, нужна вам какая-либо иная помощь, кроме денежной?

Впервые за весь разговор архиепископ улыбнулся.

— Ваше величество… Единственное, в чем нуждается Орден — это именно денежная помощь. А всей иной помощью милостиво одаряет нас Господь…

Глава 3

Несмотря на то, что солнце уже зашло, жара еще держалась. Нагретый за день воздух тяжело колыхался волнами легкого ветерка, обволакивал липкой духотой. Высокие пирамиды тополей слабо шевелили листьями. Петр посмотрел на небо. Там застыли серые, слегка обагренные закатом облака, бесконечная лазурь постепенно серела. На монастырский парк начинали спускаться сумерки. Петр любил этот час, когда природа затихала, когда тишина нарушалась лишь легким стрекотаньем кузнечиков, когда каждый шорох был отчетливо слышен, концентрируя на себе внимание. И он любил этот парк. Высокие, коротко и ровно подстриженные кусты, спокойные тополя, в ветвях которых гнездились летучие мыши, мягкая трава. Здесь можно было забыть о заботах, забыть о страхе, ненависти, тщеславии и лжи. Забыть о смерти. Уже через несколько минут исчезали мысли, желания, хотелось лишь одного — остаться здесь и ждать чего-то. Чего-то удивительного и доброго, чего-то снисходительного и благодушного. И еще возникало ощущение одиночества. Нет, не такого одиночества, когда в непроглядной темноте становится неуютно и страшно, и хочется с криком бежать куда-нибудь, где есть еще хоть кто-то живой. Просто возникало ощущение, что вся суета исчезла, растворилась, и никого уже на свете нет, кроме вечной природы, кроме необъятного неба и теплой земли. Ну разве что звезды — далекие, холодные и яркие. Настанет ночь, и они опустят на землю свой любопытный взор, лишенный людских забот. Интересно, а каковы же заботы звезд? И есть ли они? Петр усмехнулся. Он вспомнил стих странников из Книги и негромко произнес его, прислушиваясь к собственному голосу:

Под палящим лучом ты пойдешь тем путем.

И под снегом холодным, под теплым дождем.

Сквозь тернистые дебри и утренний хлад,

Сквозь высокие горы и каменный град.

Попроси тогда ветер согнать облака,

Попроси, чтобы смирною стала река.

И последнюю просьбу свою не забудь:

Попроси ты звезду освещать тебе путь…

Воистину, все мы на грешной земле странники, подумал Петр. Всем нам уготован свой путь. И холоден он, и тернист, и тяжел. И не нам его выбирать, он приходит за нами сам.

Румянец заката покинул верхушки деревьев, оставил и облака. Повеяло прохладой. С колокольни донесся мягкий звон. Петр поднялся с невысокой скамьи и увидел, что кто-то бежит по аллее. Он неторопливо пошел навстречу. Это оказался служка. Быстро дыша, он произнес:

— Брат Петр, вас кличет настоятель!

— Хорошо, идем. Где он сейчас?

— У себя, в келье. Уж полчаса как велел позвать, а я все найти вас не мог. Хорошо, брат Иоанн подсказал, где искать вас, — служка торопливо шагал рядом, — а то я уже с ног сбился…

— Я молился в одиночестве, — сухо сказал Петр.

Они прошли аллеей через парк и очутились во дворе аббатства. На улице почти никого не было, лишь двое послушников угрюмо подметали двор длинными метлами. Тут служка убежал, надеясь успеть к ужину, а Петр пошел к настоятелю.

— Да, входите! — послышался голос.

Петр легонько толкнул дверь и вошел в келью. Отец Люцер был один. Стол его, вопреки обыкновению, был свободен от бумаг и массивных фолиантов. Отец Люцер рассеянно смотрел в окно, скрестив пальцы на животе. Глядя на него, трудно было поверить, что перед вами сидит глава Капитула, один из самых авторитетных людей Ордена и мало того — Королевства. Квадратная фигура, грубая полноватая физиономия, рыжие, ровно подстриженные волосы и сонные глаза. На нем постоянно была старенькая застиранная ряса некогда черного, а теперь мышиного цвета и серебряный крест на простой веревке.

— Вы посылали за мной? — сказал Петр.

— Угу.

Воцарилось молчание. Петр ждал. Он знал, что отец Люцер не любит, когда задают вопросы и любит выдерживать паузы. Чем более нетерпеливым становился собеседник, тем длительнее становились паузы. Самые долгие паузы приходились на долю Иоанна, наименее сдержанного.

— Вот что, Петр… Я слышал, у вас какие-то трения с новым лекарем, а? — отец Люцер перестал смотреть в окно и взглянул на Петра.

Петр не удивился вопросу.

— Мне не нравится то, что он выходит за пределы своей компетенции, ответил он.

Отец Люцер покачал головой.

— Я понимаю твои чувства. Однако должен тебе сказать, что лекарь Альцест на этот пост назначен был не мной.

— Вот как?

— Да, не мной, — повторил отец Люцер. — И мне это тоже не нравится. Вот, он достал из ящика стола плотно исписанный лист, пренебрежительно посмотрел на него. — Вот, предписание Врачебной Коллегии.

Отец Люцер выдержал паузу.

— Предлагается ввести во всех отделениях Ордена должность лекаря-консультанта, для коей цели запрашивать лекарей из центрального управления Врачебной Коллегии. Одобрено его величеством.

— Но ведь Резиденция…

— Это для тебя Резиденция, — поправил отец Люцер, — а для остальных аббатство Святой Марии. Не забывай про это. И нам, как и другим отделениям Святого Ордена, полагается иметь лекаря-консультанта. Кстати, предыдущий лекарь тоже был назначен Врачебной Коллегией. Иное дело, что он был мною перевербован…

— Так эти консультанты исполняют роль обычных шпионов? — поднял брови Петр.

— Большей частью да. И, как ты понимаешь, их присутствие в Капитуле крайне нежелательно. Высоколобые эскулапы из Врачебной Коллегии давно точат зуб на полномочия Ордена. Им нужен только предлог для очернения нашей деятельности в глазах короля, и такой предлог они будут упорно искать, не брезгуя никакими средствами.

— Так вот, значит, как… — медленно произнес Петр. — Теперь дело предстает совсем в ином свете. И лекарь Альцест нравится мне все меньше и меньше.

Отец Люцер улыбнулся.

— Я всегда любил тебя за сообразительность, Петр. Но не будем торопиться. Пока что я не говорил с Альцестом напрямую, а только прощупал почву. Убрать мы его всегда успеем, надо еще попробовать переманить его на свою сторону. Пусть себе будет консультантом… только нашим консультантом, в вопросах планов Врачебной Коллегии.

— Я понял, отец Люцер. Предельная осторожность с лекарем. Установить слежку?

Отец Люцер покивал. Еще помолчали. Петр переваривал услышанное. Ах, господин лекарь, а вы, оказывается, не простачок-чистоплюй, а шпион! И вопросики ваши не любовью к истине были продиктованы, а были они обычной провокацией. А Иоанн-то, дурень, распинался перед ним, доказывал! А лекарь, небось, кивал да на ус мотал: болтай, мол, монах, болтай… Петр скрипнул зубами. Он терпеть не мог расхлябанных сотрудников, и окружение себе всегда подбирал из людей исключительно надежных и преданных. А уж что касается шпионов и предателей… Через пару дней после подтверждения вины их больше никто не видел. Находили потом странные, обгоревшие до неузнаваемости трупы, но опознать их никто был не в состоянии.

— А как дела с овражской ведьмой? — поинтересовался отец Люцер.

Петр покачал головой.

— Ничего нового. Упрямая, стерва — молчит. Или в припадках трясется.

— И что думаешь дальше делать?

— А что делать? Испытание водой она не прошла, этого уже достаточно для публичной казни. Завтра торговый день — народу будет много…

— Ну что ж, — отец Люцер поднялся, — если так, то, с благословением божьим, действуйте. А поскольку сообщников ведьма не выдала… — отец Люцер сделал многозначительную паузу, — поглядывайте во время Церемонии по сторонам…

Петр кивнул и вышел из кельи.

День обещал быть удачным. Безмятежно чистое небо, ветра нет. Вот только очень уж жара допекает.

— Дождя не будет, — сказал Иоанн.

Они стояли на площади, в тени городской ратуши. Эшафот был готов — на помосте возвышался обитый медью столб, снабженный цепями. Цепями этими ведьму приковывали к столбу — веревки не годились, потому как быстро перегорали. На помосте суетились монахи, настилая на доски листы железа. Рядом стояли два воза с дровами, готовые к разгрузке. Толпа уже собралась. Поглядывали на эшафот, на небо, глухо галдели. У многих еще стоял в ушах визг вампира на последней Церемонии. В тот раз произошла неприятная история. Начиналось все хорошо, достали даже омелу для костра, но как только вампир стал поджариваться, внезапно хлынул ливень. Костер быстро затух, а обожженный вампир принялся дико вопить. Напрасно монахи силились распалить костер снова, дрова уже были мокрыми. А вампир все орал. Тогда не выдержавшие клерики наспех закололи его серебряными кинжалами. Церемония была нарушена. Для ее завершения пришлось поливать дрова жидким Огнем, только тогда пламя разгорелось вновь.

— Нет, сегодня дождя не будет, — повторил Иоанн.

— На все воля божья! — Лука вздохнул.

— Вы лучше за толпой поглядывайте, — напомнил Петр.

— А что там можно разглядеть в такой толчее? На агентов только и надежда.

Агенты, переодетые в горожан (а некоторые и в монашеском одеянии) были методично распределены в толпе. В задачи их входило наблюдение за возможными сообщниками ведьмы и не слишком лояльными зрителями. Как-то булыжник, запущенный из толпы по ведьме, угодил почему-то в клерика, идущего рядом. Дело так и не окончилось бы ничем, не будь рядом с кинувшим камень агент Ордена. При доследовании оказалось, что кидал камень помощник ведьмы, ловко улизнувший при ее, ведьмы, поимке…

— На агентов надейся, но и сам не плошай, — изрек Иоанн. — А что это братия задерживаются? Пора бы уже начинать.

К ним подошел королевский глашатай. Переводя бойкие глаза от одного к другому, он спросил:

— Кто из вас отец Петр?

— Я.

Глашатай повернулся к Петру.

— Скажите, отче, Церемония скоро начнется? Вы здесь командуете?

— Вам, я вижу, не терпится покончить с делом?

— Да, сегодня мне предстоит еще немало побегать по городу. И по королевским делам, и по делам Святого Ордена тоже.

Петр задумчиво посмотрел на королевский герб, вышитый на кафтане посла.

— Интересная у вас профессия, сударь, — проговорил он. — Прочитал, значит, бумажку, и человека нет, читай следующую. Ваше слово можно принять за саму смерть.

— Ну, положим, слово мое немного значит, — насмешливо ответил глашатай. Ежели я от своего имени говорить начну, так и вообще никакого весу иметь не будет. А вот что истинно воплощение смерти, так это ваши приговоры, отцы.

Глашатай потряс указом.

— Вот, вот она, смерть-то — ваша бумажка! А слово вообще мало значит, даже королевское. Ему, слову, почему-то никто не верит — всем бумажки подавай. Скоро, наверное, и совсем говорить перестанем, будем на бумажках слова писать да друг другу передавать. Для надежности. Один вот мой знакомый зашел недавно к приятелю поболтать о том, о сем… А потом возьми, да и ляпни: хорошо бы, говорит, систему правления поменять, а то где это видано — один человек страною правит! Долго ли ошибиться? Пускай лучше соберутся мудрецы со всего Королевства и на каждый вопрос совет держат. Приятель тогда ему и говорит: это ты, брат, здорово придумал! Возьми-ка ты бумагу, да чернил добрых, да все это на ней изложи. Для ясности, мол…

Глашатай нахмурился.

— А сегодня вот, после вашей Церемонии, поеду я на Цветочную площадь, другой указ читать. Будут по тому указу знакомому моему бумажки его на спине сжигать…

Петр промолчал. Иоанн хмыкнул, но тоже предпочел не ввязываться в скользкий разговор.

— Глядите, — указал Лука, — никак, везут?

В конце улицы показалась черная масса. Толпа, сдерживаемая цепью гвардейцев, загомонила, зашевелилась. Шествие приближалось. Впереди шли монахи в черных рясах с горящими факелами в руках. Сзади тоже. А в центре медленно катилась телега, запряженная парой лошадей. На телеге стояла железная клетка с ведьмой. Клетка была низкой и не позволяла стоять, поэтому ведьма сидела, ухватившись руками за прутья. На ней было надето грубое серое рубище, светлые, нечесаные волосы торчали во все стороны. Ведьма жмурилась и закрывалась рукой от яркого солнечного света. Толпа быстро расступилась, пропуская шествие, послышались крики.

— Ведьма!

— Колдунью везут!

— Ведьма! Проклятая!

— Младенцев живьем варила!

— Боже праведный! Что делается на свете!

— Из самого Оврага везут. Тамошняя. — Нечистые там места, я всегда это знал…

— И когда их уже изведут, проклятых?

— Ведьма!

— Сейчас получишь свое, стерва!

— От них, от них все беды! И Красная Напасть от них!

— Я всегда это знал…

— Ведьма!

— Поглядите, глаза-то краснющие, чисто упырь!

— А морду от солнца, вишь, воротит — не выносит свету божьего. Истинно, ведьма!

— Испытания водой, говорят, не выдержала.

— Говорят! Сам вчера видел, на речке. Как вкинули ее в реку, а она не тонет! Тут я сразу и понял — ведьма. Ведьма, она в воде никогда не потонет, ей сам Сатана помогает!

— Я всегда это знал…

— Теперь ей уже никто не поможет.

— Не говорите, коли не знаете. Еще всяко может статься! Вон, прошлый раз упыря казнили, так он, стервец, дождь призвал. Такой ливень грянул, что и костер погас!

— Вот те на! Чего только не придумают, дьяволы!

— У-у-у, ведьма!

— Сейчас сжигать начнут.

— Не, сначала указ зачитают, а после уж казнить начнут.

Шествие остановилось. Монахи с факелами обступили эшафот. Двое клериков вывели ведьму из клетки, затянули на эшафот и, прислонив к столбу, обмотали цепями. Ведьма не сопротивлялась. Она почти не держалась на ногах. Ей трое суток не давали есть, поспать удавалось только в перерывах между допросами. Яркое солнце жгло кожу, от криков толпы кружилась голова. Ведьма прислонилась к столбу. Медная обшивка столба, нагревшаяся на солнце, была приятно теплой. Из толпы вылетел камень и больно ударил по щеке. Заныла задетая кость, ведьма почувствовала, как выступила кровь. Она посмотрела в толпу. Стоявшие в первых рядах испуганно попятились.

На помост поднялся глашатай и развернул бумагу.

— Тихо! Слушайте указ! — прокричал он.

На площади воцарилась тишина. Слышно было, как фыркают и изредка стучат копытом по булыжнику лошади.

— Исходя из результатов следствия и решения суда, обвиняемая, овражская селянка Маричка, дочь Саналия, за колдовство и ересь, а также другие преступления злостные против народа и Святого Ордена, приговаривается к смертной казни через сожжение.

Глашатай перевел дух.

— Подпись: его преосвященство архиепископ Эвиденский Валериан Светлый.

Глашатай свернул указ и спустился с помоста. Внизу его ждал оседланный жеребец и двое гвардейцев. Указ был зачитан и он покинул площадь.

К Петру подошел один из клериков.

— Прикажете начинать?

Петр кивнул. Клерик подбежал к подводам и принялся командовать. Монахи сгружали дрова, заносили их на эшафот и обкладывали столб. Через несколько минут все было готово. К эшафоту подошел седой монах и открыл книгу. Клерик махнул рукой, монахи с факелами зажгли костер одновременно с нескольких сторон. Седой монах принялся читать экзорцизмы, но гнусавый голос его потонул в реве толпы.

— Гори, ведьма! Гори!

— Смерть колдунье!

— Огня! Еще огня! Гори, проклятая! — Иди прямиком в пекло!

— Гори, ведьма!

— Огня!

— Сгинь, дьявольское отродье!

— Отведай Святого огня!

— Пришел твой конец!

— Еще огня!

— Отправляйся в ад!

— Гори, ведьма!

Пламя уже бушевало. Лохмотья на ведьме начали дымиться. Ведьма почувствовала жжение. Едкий дым не давал дышать, крики оглушали. Она смотрела в толпу, но глаза слезились, и мешал дым, уже ничего нельзя было разглядеть. Она вдруг вспомнила лес и избушку возле оврага. Как звезды выглядывают ночью сквозь ветви деревьев. Лес. Кричит сова, где-то вдали слышен волчий вой. Стая выходит на охоту. Блестит в лунном свете река, со скрипом шелестит камыш. Раздаются всплески — это выпрыгивает из воды рыба, разливаются лягушачьи трели. Вот луна скрылась за темно-синюю тучу, и природа замирает во власти ночи. Вода в реке чернеет и в страхе хватается волнами за берег. Ведьма смеется. Она зачерпывает воды испачканным сажей котелком и возвращается в лес. Деревья спят, устало опустив листья. Вяло сереет тропинка — ей тоже хочется спать. Снова раздается волчий вой. Он тягуч и тосклив. В нем жалоба. Или разочарование? Ведьма идет ночной тропой. Воздух свежий, в нем уже накапливается утренняя роса и слышны лесные запахи. Но что это? Белые горошины притаились на красной шляпке и ждут. Ведьмин круг. Идите-ка сюда, голубчики. Ведьма довольна. Она слышит нудный комариный писк и хлопанье крыльев нетопыря. Лукавая луна выглядывает из-за тучи и тропинка светлеет. Деревья недовольно шевелятся во сне. Тропинка выбегает на поляну, и ведьма видит, как вспыхивают оранжевым светом глаза избушки. На поляну выходит волк. Увидев ведьму, он замирает и испытывающе смотрит на нее. В его зеленых глазах отражается свет луны. Уши напряженно топорщатся, а нос беспокойно шевелится. Ведьма останавливается, садится на землю, кладет рядом котелок и грибы. И ждет. Волк некоторое время стоит неподвижно, затем делает нерешительный шаг в сторону ведьмы. Осторожно подходит. Он немолод. Ему довелось повидать многое: и охотничий арбалет, и собачью свору, и сталь капкана — лапу пересекает кривой шрам. Он знает, что такое зимний мороз, и что такое боль от голода, он знает и тяжесть отчуждения от стаи. Волк, не спуская глаз с ведьмы, нюхает котелок, затем грибы. Грибы его не интересуют. Котелок пахнет вкусно. Волк проводит по шершавому железу языком, скребет землю лапой и садится, свернув хвост. Ведьма улыбается. У тебя смешные глаза, говорит она волку. Зеленые. Но ведь ты не ешь травы, ты ешь только мясо и кровь. Отчего твои глаза не красные? Волк не знает. Он только крутит головой. Ведьма смеется.

Молодой монах испуганно крестится — пламя уже начинает охватывать ведьму, а она смеется, прикрыв глаза. Вот уж бесовское отродье, и огонь ей не страшен! Толпа беснуется, пытается прорваться сквозь цепь гвардейцев к костру.

— Не горит, проклятая!

— Огня! Еще огня!

— Ничего, сейчас загорит…

— Козни Сатаны!

— Да никакие это не козни, просто дрова сырые.

— Я всегда это знал…

— Пустите, не видно же ничего!

— Еще огня! — Почему она молчит?

— Погодите, дайте костру разгореться!

— О, Господи!

— Гори, ведьма, гори!

— Да что же это?

— Огня!

— Не кричите так, я скоро оглохну.

— Скучная сегодня Церемония. Вот в прошлый раз…

— Я, так давно это знал…

— Огня! Огня!

Ведьма вздрогнула. Красное пламя больно схватило за ногу. Костер на секунду затих и вдруг обнял все тело ведьмы. Она закричала. Пламя разлилось по жилам, кровь закипела, сердце сдавили боль и страх. Протяжный стон вырвался из уст ведьмы, голова поникла и больше не пошевельнулась. Пламя бушевало. Потянуло горелым мясом. Лошади беспокойно зафыркали. Толпа удовлетворенно зашумела.

— Ага, припекло!

— Фу, ну и вонь! Чувствуете?

— Сгорела ведьма!

— Я бы на вашем месте не был так уверен. Вот и в прошлый раз…

— Гори, ведьма!

— Слава Святому Ордену!

— Да, святые отцы сегодня постарались.

— Если б не они, просто и не знаю, во что бы страна превратилась…

— Еще одной ведьмой меньше.

— Однако здесь становится душно. Пойти домой?

— Все! Сгорела! — Вот и в прошлый раз…

— Да, тяжелые нынче времена пошли. Что ни неделя, то костер. Да еще в торговый день!

— И не говорите! Народ, вместо того, чтобы на рынок сходить, на костры глазеть бегает.

— Зачем вообще все это нужно? Все эти костры? Ну, поймали ведьму, четвертовали тихонько, и — в землю!

— Тут я с вами не согласен. Только публичная казнь! Другой вот так посмотрит, посмотрит, да и задумается, прежде чем чернокнижием заниматься!

А костер пылал. Длинные красные языки взвивались, казалось, к самому небу. Не видно уже было ни ведьмы, ни даже столба. Стоявшие возле эшафота монахи попятились от невыносимого жара. Седой священник закончил читать экзорцизмы. Он устал и хотел есть. Гвардейцы хмуро поглядывали на костер. Видимо, им тоже надоела затянувшаяся Церемония. Правда, и давление со стороны толпы уменьшилось. Народ начинал потихоньку расходиться. Кто-то шел домой обедать, кто-то вспоминал, что сегодня торговый день, и направлялся на рынок, а кто-то топал на Цветочную площадь в надежде застать экзекуцию над бунтовщиком. Погода не менялась. Все так же светило солнце, все так же синело небо и дремал ветер. Но уже не все на площади могли увидеть солнце. Небо — возможно. Хотя, вряд ли. Когда пламя спустилось с высоты столба, ведьмы не было. Был нагретый уже не солнцем, а огнем столб, были раскаленные цепи. И что-то обугленное. Толпа не желала всматриваться, что именно, она зашевелилась и принялась таять.

Петр смотрел на угасающий костер. Зола еще тлела, еще мелькали кое-где маленькие язычки пламени, вился голубоватый дымок, но жара уже не было. И не было вони. Жареным мясом, ненавистью, страхом. Остатки толпы расходились, оставались лишь самые дотошные, желающие дознаться, что же осталось от ведьмы: козлиные копыта? Или, быть, может, Костяной пентакль? Были, были, несмотря на все старания Ордена, тайные охотники за ведьмачьими сувенирами, ухищрявшиеся непостижимым образом собирать целые коллекции подобного добра. Один из таких «коллекционеров» недавно попал в Резиденцию… Чего только не было найдено в «черной» комнате, которую он умудрился организовать прямо под капеллой! И вампирьи зубы, и Злые Камни, и Третий Глаз, и волосы оборотня, даже копию Некрономикона, неважную, правда. А уж о всяких там «мелочах» и разговору нет: ведьмачьи метлы, котлы разной величины, волчья ягода, руки младенцев, лягушачий пергамент и прочая мерзость колдовская. Воистину не без помощи Врага такие «коллекции» собираются, доставать всю эту пакость, не попав Ордену в поле зрения обычному смертному не под силу — тут попробуй только мессу пропустить, так первый же сосед к Святым Отцам побежит, все как на духу выложит. Да, много что-то в последнее время развелось отродий бесовских. Слишком много. Тяжелым выдался этот год: по всему Королевству полыхали костры и кострища, кругом летели куски разрываемых при четвертовании еретиков, а виселицам не давали времени для дозревания их страшных плодов. Даже Орден, при всем его могуществе, не успевал следить за порядком, приходилось привлекать к Процессам городскую и даже королевскую гвардию. В народе зрело беспокойство, ходили упорные слухи о Красной Напасти, якобы наводимой чернокнижниками. За слухи такие можно было запросто угодить на виселицу или лишиться головы, и многие действительно лишились, но беспокойство не исчезало — как тут не беспокоиться, коли уже в двух городах появилась Красная Напасть. Целые кварталы были беспощадно выжжены и заброшены, но опасность оставалась. Она висела в воздухе, давила на грудь, колотилась в сердце страхом, лишая разума. Один раз увидев труп пораженного Красной Напастью человека, про нее уже нельзя было забыть, она приходила во сне леденящим кошмаром. Выхода не было. Оставалось только молиться, уповая на милость Господню. Но еще страшнее было то, что некоторые начинали молиться, уповая уже не на Господню милость, да и молиться-то вовсе не господу, а Врагу рода человеческого — Сатане. За чернокнижниками и колдунами шла теперь самая настоящая охота, и страшно было представить даже, что ожидало обвиненных в такой ереси…

Петр родился в Столице, в семье священника. С самого детства был он отдан в Каннское аббатство послушником, откуда в возрасте двадцати лет перевели его за выдающиеся способности в Святой Орден. Святой Орден был около века назад учрежден архиепископом Эвиденским Амбросием Безвинным «для борьбы с чернокнижием, ведьмачеством и прочей богомерзкой ересью во славу Господню». Здесь обучали виртуозно владеть не только «словом Божьим», но и мечом, и кинжалом не хуже любого воина. С тех пор, как отгремел последний Крестовый Поход, воинствующим Орденам пришлось обратить внимание уже на внутренних врагов Церкви, для коей цели они и были включены в состав Святого Ордена. Власть у Ордена была огромная, даже короли не могли перечить ей, потому как весь народ, да и сами вельможи понимали — власть эта от Бога, королевская же власть суть земная, грешная. Но поскольку в компетенцию Ордена постепенно входило все больше и больше новых областей (таких как преступления против церкви, ересь не только религиозная, но и политическая, контроль книгопечатания и искусств) и первоначальная задача начала отдаляться на второй план, было создано специальное отделение, получившее название Капитул. На его плечи и легла борьба со Злом, тем самым, первородным, нечеловеческим Злом, идущим в мир людской от Дьявола. Центр Капитула расположился в старом аббатстве Святой Марии в Столице и назывался в среде клериков Резиденцией. Клериками же стали называть служителей Капитула — тайных воинов Церкви. Таким воином и стал вскоре Петр. Бывают люди-фанатики, идеалисты, признающие за основу жизни принцип «все или ничего», готовые до конца цепляться за свою идею и преданные ей бесконечно. Именно таким был Петр. Надо ли говорить, что идеей его была религия. Он искренно и истово верил в добро, в святую роль Церкви и ради защиты этого добра был готов на все — на муки, на лишения, даже на преступление. Он был готов пожертвовать свой душой во имя спасения других. Еще несколько столетий назад, когда Церковь только начинала пробиваться сквозь дебри языческих культов, Петр, несомненно, стал бы мучеником. Потому как ему не просто нужна была вера, ему нужен был подвиг, самопожертвование. Но прошло время мучеников, а прослужить всю жизнь мессу в какой-нибудь затхлой церквушке было бы для Петра невыносимо тоскливо, и как только подвернулась возможность, он с готовностью вступил в Капитул. Неплохие физические данные и страшное усердие вскоре сделали его одним из лучших специалистов в новом деле. Он проводил тайные расследования на свое усмотрение, имея в распоряжении неограниченный финансовый кредит и безоговорочную поддержку всеми отделениями Ордена и Церкви вообще. Подчинялся он непосредственно главе Капитула, Отцу Люцеру, а тот — только архиепископу Эвиденскому, сейчас этот пост занимал Валериан Светлый. Единственным ограничением было то, что клерики не могли использовать свои привилегии, пересекаясь с королевской властью — Капитул был тайной организацией и на королевскую власть воздействовал через Орден. Приходилось маскироваться под монахов, простых горожан, торговцев, вельмож, в общем, вести двойную игру. С другой стороны, это давало и преимущества: дворянство не могло вмешиваться в дела Капитула, разве что только самые знатные вельможи, да и то с помощью короля — тот, конечно, знал кое-что о деятельности этой тайной организации и мог повлиять на него через Валериана.

До момента вступления в Капитул Петр относился к таким вещам как колдовство, порча, вампиризм и прочее не очень серьезно: сказки, мол, по сравнению с соблазнами и кознями Сатаны, хоть и невидимыми, но гораздо более реальными. Тут же его уверенность поколебалась. Своими глазами ему приходилось видеть такое, что разум отказывался объяснить это иначе как проявлением сатанинского вмешательства в грешный людской мир. Действительно, в Процессах (так назывались расследуемые Капитулом дела) приходилось встречать существ, несущих на себе печать Дьявола: как иначе это назвать, когда у человека три глаза, или когда у женщины обнаруживают хвост, или же хождение в свете луны с закрытыми глазами? А когда клыки, как у волка, или лицо, сплошь заросшее волосом? Или две головы? Страшные это были существа, и еще более страшными были следы их деятельности: лишенные крови трупы, сваренные заживо младенцы, разрытые могилы, странные и ужасные порчи и прочий кошмар. Выдержать это мог только глубоко верующий человек и Петр благодарил бога, что другим не доводится с подобными вещами сталкиваться. Он боролся. Боролся с именем бога на устах. Но дьявольские создания были хитры и коварны. Их трудно было выследить и еще труднее поймать с поличным — все злодеяния, как правило, свершались в глухих и пустынных местах, часто вдали от городов, почти всегда ночью и тайком. Приходилось нелегко. Выручало лишь божье благословение да многолетний опыт Ордена в таких делах… Петр насторожился. Какой-то хромой подковылял к золе и начал шуровать в ней палкой, боязливо поглядывая по сторонам. Заметив на себе взгляд Петра, он резко отбросил палку, демонстративно (хоть и излишне нервно) плюнул на ведмачий прах и похромал прочь.

— Брат Ипатий, проводи этого доброго человека! — многозначительно прогнусавил Лука, приторно улыбаясь.

— Слушаюсь, отче.

Стоявший рядом служка из Эвиденского Братства Святого Ордена торопливо зашагал за хромым, придерживая руками рясу.

— Где-то я этого хромого видел, — неожиданно сказал Иоанн. — Не то в Овраге, не то в Дубраве… Вроде бы такой типчик там крутился.

— Ну, мало ли хромых на свете, — пожал плечами Петр. — Если он был на Процессе, допустим, в Овраге, то чтобы успеть сюда, ему средств бы не хватило на лошадей. Мы, пока добрались, сколько коней загнали? Даже отец Люцер скривился, увидев счет…

— Нет-нет, брат Петр, — мягко перебил Лука. — Такие совпадения, пусть даже и ошибочные, надобно проверять. Ошибиться на службе Господу не грех, грех пропустить злодеяние, убоявшись ошибиться.

— Ну, понеслось… — пробормотал Иоанн пренебрежительно.

— Да ведь я не против! — отмахнулся Петр. — Пусть, конечно, служка проверит, я говорю только, что более важные дела есть, чем какие-то калеки.

— А что, есть новости? — заинтересовался Иоанн.

— Да, поступили тут из Горного нехорошие сведения.

— Опять Междулесье! — Лука покачал головой.

— Что за сведения-то?

— Вот что, братья… — Петр посмотрел по сторонам. — Церемония окончена, наше участие более не надобно, пойдемте-ка в аббатство, там я все вам и расскажу.

— Это правильно, — поддержал Лука. — Идемте, и правда, в обитель!

И трое людей в монашеских рясах, именующие себя братьями, надвинули на глаза капюшоны и неторопливо зашагали прочь.

Площадь опустела. Остались только неподвижные королевские гвардейцы, божедомы, сгребающие останки костра и ведьмы, да стая бродячих собак, привлеченная запахом жженого мяса…

Глава 4

Охотник устал ждать. Уже двое суток он ничего не ел. Почти ничего. Разве что несколько размоченных в воде сухарей. А силы были нужны. В том числе и силы ото сна, который настойчиво давал о себе знать. В висках тяжело стучала кровь, голова была будто ватной. Проклятый монах, подумал Охотник. Бубнит так, что глаза сами слипаются. Но нельзя, нельзя. И спать нельзя, и монаха заткнуть нельзя — можно испортить все дело. А может все-таки ошибка? Черт, как досадно будет, если ошибка! Охотник глубоко вздохнул, надеясь освежить кислородом легкие, но вдохнул лишь приторный запах ладана. Хоть бы настой остался. Он покопался в мешке. Откупорил маленький флакон, глотнул и тщательно закрыв, положил обратно. Рот заполнился горечью. Охотник вытер губы рукавом и продолжил наблюдение. Монах все бубнил.

— …оставив тело бренное, к небесам вознесся. Разверзлись в тот час врата небесные, злата белого, и ангелов песнопение услышал он. И таково было то пение прекрасно, что заплакал дух слезами радости. Явился в тот час ему пророк и глаголил таково: «Есть ты сын божий, чадо божье избранное, благословенное. Ибо искупил вину не только собственную, но и грехи человечьи. Но не настал твой час, не теперь тебе вернутися суждено. А будет твой час, когда пробьет колокол небесный звоном хрустальным, по всем землям оный разольется. В тот день сойдутся два светила воедино и соединится вода с землею. Прииди тогда к вратам райским, ибо то будет твой час». Таково глаголил пророк. Пробудился тогда святой Инок и дивился зело. Воистину пророческий сон привиделся ему. И взяв посох дорожный…

Монах закашлялся. Затем достал из-под рясы бутыль, отпил и продолжал.

— …взяв посох дорожный, отправился он в град соседний. А звался тот град Обрывом…

Вдруг раздался тихий скрип. Монах вздрогнул, замолчал. Охотник напряг зрение, но ничего не заметил. Того, чего ожидал, во всяком случае.

— …звался тот град Обрывом. То был град языческий, божьего благословения лишенный…

Скрип повторился. Монах снова замолчал, медленно обвел церковь взглядом. Покосился на гроб и побледнел — крышка была сдвинута в сторону пальца на три.

— Что за наваждение? Тьфу, тьфу, сгинь, Лукавый! — торопливо проговорил он, совершая знамение. — Привидится ж такое!

Он снова достал бутыль и хорошенько хлебнул. Охотник достал кол и молот, аккуратно отодвинул мешок и бесшумно спустился по ступеням. Стал за колонной, в тени, в нескольких шагах от гроба. То ли подействовал настой, то ли еще что, но спать уже не хотелось. Монах поправил наклонившуюся свечу и продолжал.

— …благословения лишенный, ибо Врагу рода людского поклонявшийся. И встретил люд пророка смехом нечестивым и словами богохульными. Но не введен был пророк во искушение, а таково глаголил он…

Крышка гроба резко сдвинулась вбок и упала на пол. Покойник медленно поднял на монаха невидящие глаза, бледные губы его шевельнулись. Монах громко вздохнул и грохнулся на пол. Охотник выскочил из-за колонны. Три шага. Как один. Упырь (теперь в этом уже сомнений не было) попытался что-то сказать, но кол уже был приставлен к его груди и Охотник коротким взмахом опустил на него молот. Кровь брызнула Охотнику в лицо и выступила на губах упыря. Еще один удар, и все кончено. Но для надежности Охотник достал клинок и отделил голову от туловища. Все. Мышцы как-то сразу обмякли, теперь Охотник снова почувствовал усталость. Он сходил за мешком, достал платок и вытер лицо. Затем подошел к монаху. Монах был в глубоком обмороке. Ну что ж, тем лучше. И для него тоже. Охотник сложил оружие в мешок и вышел из церкви. На улице уже щебетали птицы.

Звонарь как всегда пунктуален, подумал послушник, слушая вечерний перезвон колоколов. Талант, от бога талант! Ишь, как переливаются, что твои соловьи. Монастырский двор пустел — настало время вечерней молитвы. Ключник поднялся, окинул взглядом ворота.

— Гляди у меня! — пригрозил он послушнику. — Следи за воротами, буде кто приедет, беги, зови меня. Ежели заснешь, как давеча — не миновать тебе плетей. И поста строгого.

— Все понял, отче. Буду бдить.

Ключник ушел. Послушник некоторое время созерцал закат солнца, затем пощелкал припасенных заранее подсолнуховых семян. Начинали жужжать комары. Тут ему вроде послышался стук копыт. Он прислушался. Действительно, кто-то мчался, и весьма резво. Вот уже копыта загрохотали совсем близко. Наездник остановился, соскочил с лошади, застучал кольцом, что висело на воротах.

— Эй, открывайте, святые отцы!

Послушник отодвинул заслонку, выглянул в окошечко. Перед воротами стоял человек в гербовом кафтане. Рядом с ним переминал ногами мокрый жеребец.

— Кто таков, чего надобно? — буркнул послушник.

— Посыльный от барона Линка. Я только что из замка, у меня письмо к настоятелю! — Покажи письмо.

Гонец достал из-за пазухи конверт и приложил к окошку. Письмо было с печатью, но разобрать герб послушник не смог. Да он и не знал герба барона, как и самого барона. Спросил он просто так, «для порядку».

— Ну, так давай письмо.

— У меня приказ: отдать настоятелю в руки лично!

— Ишь ты! Лично! Ладно, погоди тут, схожу за ключником.

Послушник нашел ключника в подвале — он запирал винный погреб.

— Отче, там гонец баронский прибыл, привез настоятелю письмо. Говорит, что отдать должен самолично.

— Письмо показал?

— Показал, есть у него письмо.

— А печать баронская?

— Ага.

Ключник нахмурился.

— Я тебя вчерась порол?

— Пороли, отче… — пробормотал послушник, смутившись.

— А за что? Сказывай!

— За это… за лживость.

— Так что, опять пороть надобно? Откуда ты знаешь, что печать баронская, ежели ты ее не видел ни разу? А?

— Ну… Мне показалось, что баронская, с гербом вроде…

— Вроде! Вот уж убоище, прости господи! Беги живо к настоятелю в келью и расскажи про гонца.

Послушник скрылся. Ключник пошел открывать ворота.

— Братие! — настоятель выдержал паузу. — Братие! Пробил час, пришло и нам время вступить в борьбу с Врагом. Пробил час для жертвы, пробил час для испытания. Те из вас, кто слаб духом, пусть не покидают стен монастыря, пусть поддержат нас молитвой. Те же, которые готовы к жертве, к сражению, пусть укрепят свой дух и сердце.

Настоятель обвел глазами толпу монахов.

— Пусть теперь слабые духом оставят наши ряды…

Толпа зашевелилась. Несколько монахов торопливо покинули строй. Большинство осталось на месте. Настоятель поднял руку, медленно сотворил знамение.

— Благословляю вас, братие! Святое дело предстоит нам. И чтобы ни случилось, помните: благословение Господне с нами! А теперь в путь.

Двое послушников открыли ворота. Толпа монахов выкатилась за ворота и быстрым маршем двинулась в путь.

Ключник проводил их взглядом.

В ночной мгле неожиданно загорелись желтые огоньки. Усатый дозорный протер покрасневшие глаза и всмотрелся во мрак.

— Эй, Данила, огни видишь? — спросил он напарника, чистившего сапог. Данила отложил недочищенный сапог.

— Вон те, что ли? — указал рукой. — Ну вижу…

— Откуда бы?

— Может, монахи опять процессию затеяли?

— Да, видать, они — больше некому.

— И охота им по ночам шляться? — Данила вновь принялся за сапог.

Усатый зевнул, поплотнее закутался в плащ. — Ну и ветер же тут!

На башне действительно было холодно. Данила дочистил сапог, обул.

— Во, совсем другое дело! Страсть как люблю, когда сапоги блестят!

— Да, тебя хлебом не корми — дай только сапоги начистить, — сострил усатый. — Может, и мои заодно обработаешь?

— Да иди ты, — вяло отругнулся Данила. Видимо, подобные шутки приходилось ему выслушивать нередко.

— Сходил бы лучше за кипятком, слышь?

— Какой, в беса, кипяток? Забыл, что в замке деется? Им там не до кипятку.

— А что, ежели барон помер, так теперь и нам не жить? Нет, я лично на голодное пузо не собираюсь тут мерзнуть.

— Ну-ну… — усатый покачал головой. — Ты не мне, ты сходи это уряднику расскажи.

Данила промолчал, отвернулся. И увидел, что огни приближаются.

— Постой-ка! Они, никак, сюда идут?

— Кто? Ах ты… Что это тут святошам понадобилось? Иди-ка, наверное, за урядником!

Урядник протер заспанное лицо.

— Кто? Что? Какие монахи?

— Ну, вестимо какие… Из монастыря. Сюда идут.

— А-а-а, монахи, — урядник наконец проснулся. — Отпевать, что ли? Так впусти!

— Не знаю, отпевать, али как, а только много их что-то.

— Ну, ясное дело, пожрать на дармовщину завсегда охотников много. Черт с ними, пускай всех, все равно ведь не отделаешься!

— Да не, господин урядник, гм… гм… — Данила откашлялся. — Их там дюже много, чуть не до сотни!

— Что ты мелешь?! Черт бы вас всех побрал, поспать не дадут! Пошли!

Пока они шли к воротам, урядник ругался.

— Не замок — трактир! То гонцы шныряют, то монахи какие-то по ночам шляются… Куда прешь, холера?!! — пробегавший мимо поваренок получил подзатыльник. — Где варта?

Вартовой выступил из тени, замер.

— Опускай мост! Сейчас посмотрим, что там за монахи…

Заскрипели цепи, мост опустился. Возле рва стояла внушительных размеров толпа монахов. Горящие факелы выхватывали из темноты неподвижные фигуры в рясах.

— Боже мой, за что, Господи? За что?.. Как же нам теперь… как? — баронесса продолжала всхлипывать.

— Ну полно, голубушка, будет вам убиваться! — успокаивал ее лекарь. — Все еще образумится. Вы должны подумать о детях.

— Я не могу… Давид, на кого ты нас покинул?! Гос-споди-и-и! Я этого не вынесу…

— Нельзя, нельзя, надо крепиться. Выпейте микстуру, вам станет легче, лекарь подал склянку.

— Нет! — взвизгнула вдруг баронесса и выбила из его рук склянку. — Я хочу его увидеть! Почему вы меня не пускаете?!

Она рванулась к дверям. Дворецкий едва успел подхватить ее возле самых дверей. Баронесса забилась в истерике.

— Пустите меня! Я хочу его увидеть! Я хочу попрощаться с ним!

— Ну хорошо, хорошо, успокойтесь, сейчас я спрошу священника, завершил ли он отпевание.

Лекарь сделал знак дворецкому и вошел в комнату, прикрыв за собой двери. Баронесса как будто успокоилась.

Комната была окутана мраком. Лекарь зажег свечу и увидел фигуру священника, стоявшего у окна.

— Вы закончили, отче? — спросил лекарь.

Священник продолжал смотреть в окно, не отвечая. Лекарь подошел к постели усопшего, присветил свечой. Руки у него затряслись. Лицо и руки покойника были покрыты кровавыми пятнами.

— К-когда это появилось?!! — закричал он, отступив назад. — Да это же…

Лекарь подбежал к священнику, все так же смотрящему в окно, схватил его за рукав, развернул. И отпрянул в ужасе.

— Да, сын мой, — сказал священник. — Это Красная Напасть.

И вытер со лба кровавый пот.

Урядник не заметил кинжала. Он почувствовал холод стали под сердцем и рухнул на колени. Удивиться он не успел. Вартовой выхватил меч, но две арбалетные стрелы почти одновременно пронзили ему горло. Данила кинулся к подъемнику, но понял, что не успеет. Рубанув преградившего ему дорогу монаха, он побежал к казарме с криком «Тревога!». Вдогонку свистнуло несколько стрел, послышался топот бегущих ног. Данила ворвался в казарму, ударил в колокол. Его схватил за плечо разбуженный дружинник.

— Чего орешь?

— Где дружина?! — заорал Данила.

Казарма была пустой.

— Дружина? Где ж, как не в городе! Выехали еще с вечера — гонец письмо с наказом привез. А что такое? — встревожился дружинник.

В казарму вбежали трое монахов. Первый с разгону воткнул копье дружиннику в живот, двое набросились на Данилу с мечами. Храбрости им было не занимать, а вот фехтовать они не умели. Уклонившись от меча одного и выбив оружие из рук другого, Данила выскочил из казармы, надеясь добраться до конюшни. Путь ему преградила четверка монахов с копьями. Последнее, что он увидел, была темная кровь, забрызгивающая начищенные сапоги.

К замку, одна за другой, подъехали четыре подводы, груженные винными бочками. Монахи принялись торопливо разгружать подводы и заносить бочки во двор замка. Там их вскрывал длинный монах, ловко орудуя кинжалом. Остальные, с ковшами в руках осторожно подходили, зачерпывали из бочки и убегали в темноту.

— Торопитесь, братие, — настоятель поглядывал на звезды. Монахи торопились. Мелькали рясы, трепыхались капюшоны, мимо настоятеля проносились потные лица.

— Не забудьте про пристройки! — напоминал настоятель. — Что там у них конюшня, казарма, скотный двор?

— Сараи, — подсказал стоявший рядом с настоятелем монах с факелом.

— Да-да, сараи. Колодец есть?

— Конечно есть, даже два!

— Колодцы тоже!

— Слышали? Колодцы тоже.

Два монаха, кативших бочку, остановились.

— А как с колодцем быть? Прям туда, что ли?

— Ну да!

— Ага, — монахи покатили бочку дальше. — Поспешите братие! Время не терпит!

К настоятелю подбежал лысый монах.

— Отче, как с залами быть? Входить как-то боязно…

— Залы? — настоятель посмотрел на лысого. — Нет-нет, входить ни в коем случае не следует! Сделайте так. В каждую залу закатите бочку-другую, и все. А входить остерегитесь!

— Слушаюсь, отче! — лысый убежал.

— А сработает? — засомневался монах с факелом.

Настоятель посмотрел на него недовольно.

— Сработает? Хм, увидишь, как сработает!.. И услышишь, — добавил он после небольшой паузы.

Монахи торопились.

— Эй, кто там, отворяй ворота! — крикнул Валх.

— Кто такие? — к Валху подошел гвардеец с пикой.

— Дружина барона Линка. Что, герба не видишь?

Гвардеец всмотрелся. Кивнул, пошел к воротам.

— Отворяй, ребята!

Ворота с тяжелым шумом распахнулись. Отряд покинул город.

— Зачиняй!

За городскими стенами гулял ветер. Некоторое время отряд мчался галопом, затем перешел на рысь. Дружина барона Линка насчитывала две дюжины всадников.

— Который час был, когда мы город покинули, не помнишь, Хвост? — спросил Валх помощника, ехавшего рядом.

— Да за полночь уже…

— Ясное дело, за полночь! А если точнее?

— Дык, — Хвост смущенно крякнул, — я ж по часах-то не разумею… — «Не разумею!» Так пора бы уже «разуметь»! Дружинник баронский, мало того помощник воеводы, а образование у тебя, что у пня в лесу!

— Нам образования ни к чему, — буркнул Хвост. — Наше дело — рубить.

— Ну, известное дело! — саркастически хмыкнул воевода. — «Рубить!» Да если б же ты хоть рубить-то умел! А то машешь мечом, что дровосек в лесу. Видел, как гвардейцы на турнире фехтуют?

— Не пойму я, за что вы на меня так нападаете? — надулся Хвост. Провинился я, что ли в чем? Еду себе, никого не трогаю…

— Ну ладно, ладно, — смягчился воевода.

— Не пойму, и все, — продолжал ворчать Хвост. — Никого, значит, не трогаю…

— Да хватит тебе уже, — примирительно сказал Валх. — Это я так, в шутку. Испортил мне тиун настроение, поганец!

— А что он там вам говорил? — полюбопытствовал Хвост — во время разговора воеводы с княжьим тиуном дружина ждала во дворе, и Хвост в том числе.

— Да что говорил? Про новый указ говорил. Готовится вроде сокращение королевского войска…

— А мы тут при чем? — подивился Хвост.

— При чем? Мы, как известно, завсегда при чем! — воевода сплюнул. — Ты подумай хоть немного. Королевское войско сокращается — это, конечно, хорошо. Расходов меньше. Но с другой стороны, а ну как война? Кем тогда армию пополнять?

— Ну ясно кем — дружинами дворянскими. Так что тут дивного? Завсегда так было: как только война, так и сбираются феодалы со своими дружинами.

— Так-то оно так, да не совсем. Я ж тебе для чего сказал про сокращение войска? Соображай: на четверть, а то и на треть король войско убавит, а чем эту убавку пополнять?

— Неужто… — ахнул Хвост.

— Вот-вот, именно! Я тоже тиуну так сказал, где ж это, мол, видано, на целую дюжину дружину пополнить? У нашего барона, говорю, ни денег на такое пополнение не станет, ни места в замке.

— На дюжину?! Ну, придумали!

— Кроме прочего, говорю я тиуну, барон-то сегодня утром приказал долго жить, и заведовать хозяйством теперь некому — наследники еще не доросли, а баронесса дела вести не в состоянии.

— Ну, а он чего?

— Чего, чего… Мне, говорит, до ваших наследников дела нет, я вам княжий указ пересказал, а там поступайте как хотите. Но знайте, что ежели через месяц дружину не пополните, князь свою дружину на эту дюжину пополнит. Только за ваш счет — будете каждый месяц по сто двадцать дукатов доплачивать.

— Вот сукин сын! Что ж вы ему ответили?

— Что я мог ответить? — пожал плечами Валх. — Надо с баронессой да с управляющим посоветоваться, а там видно будет.

— А что другие вельможи про пополнение говорят?

Воевода замялся.

— Не знаю я, что они там говорят… Не было там, окромя меня, ни вельмож, ни воевод. И вообще непонятно: с чего вдруг тиун так заторопился? Не успел барон богу душу отдать, а уж срочно вызывают, штрафами стращают.

— Что-то тут нечисто, — решил Хвост. — Не иначе, хотят свой кус урвать, пока хозяина в замке нету.

— Возможно.

Дорога завернула в лес. Дружина, миновав лесничий дом возле опушки, въехала в Заячью дубраву. Говорят, когда-то здесь этих самых зайцев было поболее, чем деревьев. Знатная была тогда охота! Впрочем, иные слухи утверждают, что название дубравы пошло от битвы за Карельск, когда варвары драпали через лес, словно зайцы. Сейчас, правда, ни зайцев, ни тем более варваров здесь уже не было. Вдоль дороги с обеих сторон тянулись лишь голые сосны и весело выглядывали пушистые лапы елей. Отсюда еще было около часа езды до замка. Внезапно в воздухе зашумела вода — пошел дождь. Дружинники, ругаясь, стали закутываться в плащи. Те, у кого не было плащей, настаивали на галопе. Воевода согласился.

— Ладно, промчимся немного, — решил он. — Только глядите! Как выедем из лесу — переходим на шаг. Тут дорога песчаная, а там, за лесом, сейчас сплошная грязюка, недолго и лошади поскользнуться. Кости попереломать, я думаю, никому не хочется?

Дружинники решительно согласились. Отряд перешел в галоп.

— Вот нехорошо-то как, — сказал монах с факелом.

Вернее, факела у него уже не было, потому как он погас. Настоятель накинул капюшон и отошел под навес. Дождь старательно хлюпал, гася факелы. Монахи забегали еще быстрее.

— Может, это Знамение? — таинственным голосом спросил монах, выжимая подол намокшей рясы.

Настоятель только посмотрел на него, но ничего не сказал. Дождь не утихал. Небо теперь было черным — ни звезд, ни луны, только изредка вспыхивали зигзаги молний и освещали черно-синие надутые тучи. Замок погрузился во тьму. Погода хочет нарушить наши планы, подумал настоятель. Но отступать нельзя. Нет, никак нельзя. Мир погряз в безумии, в отчаянии. И если не нам, слугам Господним, суждено ему помочь, то кому тогда? Каждый думает о себе. Нам же суждено думать обо всех. Каждый грешит. Нам суждено отмаливать грехи. Мир полон боли. И нам суждено эту боль принять на себя. Настоятель тяжело вздохнул. Как нелегко порой бывает принять чужую боль. Да и надо ли? Если бы знать, Господи! Если бы знать…

— Отче, все готово! — с подбежавшего лысого монаха струилась вода. Начинать?

— Собирай всех, выводи за ворота, — сказал настоятель и шагнул под дождь.

Лысый скрылся. В темноте зашлепали монашеские сандалии. Через несколько минут перед замковым рвом выстроилась шеренга. Рядом стояли подводы, но уже без бочек. Только одна винная бочка осталась возле подвод. Настоятель вышел на середину, откинул капюшон и вытер лицо.

— Братие! Выполнен наш долг! Но горек вкус победы. Неполным вернется наше войско в обитель. Не будет с нами братьев: Георгия, Игнатия, Луки, Матвея и Аркадия. Помолимся же за их души, а также и за иные души, заради других погибшие безвинно.

Настоятель умолк. Безмолвно стояли монахи. Никто не смел нарушить молчания. И только дождь продолжал шуметь. Наконец настоятель решился.

— Брат Равий, — позвал он. — С божьим благословением, начинайте!

Из строя вышел лысый монах, подбежал к оставшейся бочке. С натугой вытащил крышку и окунул в бочку потухший факел. Вынул. Факел был покрыт черной жидкостью. Несколько густых капель упало в мокрую траву.

За лесом действительно оказалась грязь. Дорога была покрыта лужами, раскисшая земля скользила, словно масло. Лошади ступали осторожно, грязь чавкала под копытами. Вокруг раскинулось пшеничное поле. Следы ливня виднелись и на нем — наиболее слабые стебли лежали на земле, словно потоптанные.

— Эх, ливень какой нынче шкодный! — сказал Хвост, обеспокоенно поглядывая на помятую пшеницу. — Так и без хлеба остаться недолго!

— Ничего, поднимутся! — отмахнулся воевода. — И не такое бывало. Подай-ка мне флягу!

Хвост отцепил от седла флягу, с сожалением подал воеводе. Валх отхлебнул, крякнул.

— Хороша! А сухаря какого-нибудь там у тебя случаем не завалялось?

— Неа, — Хвост принял флягу, отпил и передал ехавшему рядом дружиннику. Все в городе подъели. Ну да ничего, скоро приедем, а там, небось, уже повара понаготовили…

Он осекся, увидев на горизонте красный свет.

— Глядите, воевода, что это такое? — крикнул он.

Воевода привстал на стременах.

— Никак, зарево какое-то! Не может того быть!

Сквозь густую пелену дождя видно было плохо.

— Может, поле горит?

— Какое, к черту, поле? При таком-то дожде? Слушай, Хвост, а ведь это где-то возле замка. Не нравится мне что-то это зарево… Давайте-ка, наверное, поторопимся на всякий случай.

— Так ведь грязища ж…

— Ну, давайте тогда по полю.

— Попортим пшеницу, воевода!

— А, бог с ней, с пшеницей! Сворачивай.

Отряд свернул с дороги на поле. Пришпорили лошадей. Правда, поле оказалось немногим лучше дороги — лошадиные копыта вязли в земле, во все стороны летели комья грязи. Но дружинники уже не обращали внимания на грязь. Недоброе предчувствие завладело их душой.

Мстислав никогда не просыпался ночью, но вчера вечером справляли крестины кумовой дочери, и он перебрал пива. Кряхтя, он поднялся с кровати, напялил штаны и принялся наощупь пробираться к дверям. Задетый чугунок загудел. Жена заворчала во сне. А, иди ты, подумал Мстислав, шагнув в сени. В сенях пахло зерном. Тут Мстислав услышал, что за дверью барабанит дождь. Он вышел на крыльцо. На дворе было сыро, за ворота стекали потоки воды. Не добегу я до нужника, решил Мстислав, расстегивая ширинку. Ливень не утихал. В соседнем дворе затявкала собака. Жук отозвался гулким лаем.

— Да будет тебе, бесяка! — прикрикнул Мстислав.

Пес подбежал, виляя хвостом. Добежав от конуры до крыльца, он успел хорошенько вымокнуть. Мстислав присел на крыльцо, погладил собаку.

— Ну что, вымок, бандит? То-то же. Вишь ты, какая погода!

Пес был согласен с хозяином. Мстислав вдохнул свежего воздуха, медленно выдохнул. Спать что-то расхотелось. Сверкнула молния. Вслед басом прогрохотал гром.

— Бойкая погода, — повторил Мстислав.

На улице фыркнул конь. Пес кинулся к воротам. Кого это там несет в такой час, удивился Мстислав, всматриваясь в темноту. При свете молнии он разглядел темной масти коня и всадника в черном плаще. Конь проехал шагом мимо двора, провожаемый лаем Жука. Чужой, видать, проездом, решил Мстислав, не узнав ни лошади, ни всадника. В сенях зашуршала мышь. Мстислав еще раз глубоко вздохнул, собираясь вернуться в дом, но что-то ему не понравилось. Воздух. В нем была примесь не то дыма, не то какой-то гари.

— Что за диво, пожар, что ли? — сказал он вслух.

С беспокойством заглянул в избу. Там по-прежнему было тихо, где-то за печкой трещал сверчок. Сопели детишки, но никаких признаков пожара не было. Да и откуда им взяться? Странно. Мстислав возвратился на крыльцо, принюхался. Гари как будто не слышно. Но вдруг дунул ветер, и совсем уж явственно потянуло паленым. Мстислав поглядел на север, на поля, и протер глаза — там светилось красное зарево.

Теперь ясно было видно, что замок горит. Несмотря на дождь, несмотря на то, что гореть там было нечему. Но он горел. Пылали охваченные пламенем каменные стены, огонь лизал крышу и башни, недовольно шипя на дождь. Изумленные дружинники остановились перед рвом, как вкопанные. Ближе подойти было нельзя — стоял страшный жар. Лошади испуганно ржали. А огонь не утихал. Он трещал, сыпал искрами и гудел на ветру.

— Да что же это? — повторял Хвост. — Что же это за наказание господне?

— Камень горит! Это рука Сатаны, — шептались дружинники.

— Не иначе как Небесный Огонь!

— Святые угодники, что деется!..

— Что ж теперь делать-то?

— Ох, неспроста это, помяните мое слово!

— Где ж все? Неужто сгорели?!

— Да что же это за наказание такое?

— Говорю я вам, неспроста все это… Воевода не проронил ни слова. Он молча смотрел на пылающий замок и соображал. Хвост не выдержал и дернул его за рукав.

— Воевода, а, воевода? Что ж нам делать теперь?

Валх не отвечал. Он сгорбился в седле, опершись на луку. Морщился.

— Воевода…

— Что?

— Как теперь нам быть, а?

— Возвращаемся в город, там будет видно, — решил Валх. — Если кто-нибудь из замка и уцелел, они должны приехать в город, к градоправителю. Если же нет… Ну, а если нет, то придется нам заместо пополнения в княжью дружину вступить.

— А как же замок? Чтой-то тут нечисто, ведь ясно! Разузнать бы надо!

— Разузнать? — воевода оскалился. — Еще бы! Уж мы-то разузнаем, поверь мне… Я этого дела так не оставлю! Все узнаем: и почему вдруг бароны помирают, и почему дружину ни с того, ни с сего в город отзывают, и как могут каменные замки гореть! Кто еще верен барону — за мной!

Воевода развернул коня и поскакал от замка прочь. Немного поколебавшись, дружинники последовали его примеру.

Его преосвященство архиепископ Эвиденский Валериан Светлый молился. Очи его были воздеты к ясному лику Господа, глядевшего с бесценной иконы, руки перебирали любимые янтарные четки. Тихо шевелились губы, глаза были закрытыми.

В дверь робко постучали. Его преосвященство открыл глаза.

— Да.

Вошел секретарь. В его глазах архиепископ прочитал беспокойство. Он понял, что дело важное и жестом подозвал секретаря. Секретарь подошел, склонился к уху Валериана, зашептал. Архиепископ слушал. Лицо его ничего не выражало.

— Верно знали? — спросил он.

Секретарь продолжал шептать.

— Угу. Всех?

Секретарь кивнул.

— А что его величество?

— Пока не знает, — секретарь наконец высказался вслух.

— Который час? — кротко спросил архиепископ.

— Начало восьмого.

— Ну что ж, — архиепископ вздохнул. — Предупредите его величество о моем визите.

— Слушаюсь, — секретарь удалился.

Его преосвященство некоторое время постоял, собираясь с мыслями, взглянул на икону и вышел.

— В чем дело? Почему в такую рань? — Венцлав с трудом оторвался от завтрака.

— Его преосвященство утверждает, что важное дело, — камердинер развел руками.

— Ладно, проси.

Венцлав жестом удалил слуг. Налил в бокал виноградного сока, задумчиво отпил. Откинулся на спинку кресла.

Двери растворились, пропуская архиепископа.

— Владыка! — сказал король. — Что привело вас ко мне в столь ранний час?

— У меня к вашему величеству просьба.

— Просьба? Уж не хотите ли вы присоединиться к моему завтраку? — засмеялся Венцлав. — Охотно вас приглашаю!

Архиепископ не улыбнулся.

— Спасибо, ваше величество, но у меня к вам иная просьба… — сказал он.

— Что ж, отче, — король был мрачен. — Я выполню вашу просьбу. Несмотря ни на что. Несмотря на возможный конфликт с дворянством. Вы, конечно, поторопились, принимая столь жесткие меры…

Архиепископ сделал протестующий жест.

— Ну, хорошо, не вы поторопились, а ваши люди, — согласился Венцлав. — Но это не меняет ситуации…

Венцлав сделал паузу.

— Я выполню вашу просьбу. Я — король. Но, возможно, придет час, когда мне придется просить вас. Просить о том, что не в моих силах. Я не думаю, что такой час настанет, но все же… Вот тогда… Пообещайте, что выполните и мою просьбу…

Архиепископ снял с шеи золотой крест, поднял его.

— Обещаю! — сказал он и покинул залу.

— Наливай! — кричал пьяный Хвост. — Душа вина просит!

Стол был густо уставлен яствами. Дружинники барона Линка сидели за этим столом. В конце стола угрюмо сидел воевода Валх, охватив голову руками. Несмотря на радушный прием, он был невесел. Градоправитель выслушал их с участием, велел накрыть стол для пышного ужина, но на расспросы отвечал уклончиво и помощи в расследовании не обещал. «Да и что расследовать-то?» сказал он. «Сгорел замок, что ж теперь поделаешь? Вы лучше поешьте, отдохните, а там видно будет…»

Дружинники ужинали. Они не видели, как к дому подскакал взмыленный конь, как к градоправителю вбежал гонец. Дружинники усиленно поглощали ужин. Недостатка в вине не было, языки развязались.

— А помнишь, Зарк, как мы тогда возле Столицы на засаду нарвались? Я тогда еще все твердил: «Да откуда тут разбойникам взяться? Столица под носом!» А тот, патластый, как хряснет меня топориком! Хорошо, по зерцалу попал…

— А как тогда на границе, помнишь?

— О-о-о! Век не забуду!

— Да-да, та самая кобыла! Вынесла, представляешь?

— Я тогда выхватываю меч, а мимо стрела как свистнет!

— Поверишь, сколько вина не пью, — хоть бы что!

— Купил я в тот раз себе добрый кафтан!

— Плесни-ка еще!

— Нет, что ты мне не говори, а я все равно не поверю, чтобы камень загорелся! Это чары, колдовство.

— А я ему вот этой вот рукой, прям промеж глаз!

— Хозяйка той корчмы? Ха-ха-ха!

— Тихо! — заорал вдруг Хвост и ударил кулаком по столу. — Что вы тут раскудахтались?

Но так же неожиданно его гнев сменился печалью.

— Други! — возопил он.

Воевода встрепенулся.

— Други мои! Помянем память господина барона и семейства его, в пламени погибшего! Слуга! Тащи лучшего вина, что есть у вас! Ибо негоже поминать господина барона таким пойлом! — Хвост отбросил кубок.

Слуга торопливо ушел и вскоре вернулся, неся свежераспечатанную бутыль. Хвост принял бутыль, понюхал, затем налил в бокал и попробовал.

— Вот это достойное вино! Други, подставляйте кубки!

Вино было разлито по кубкам. Хвост встал, поднял бокал.

— Выпьем же за светлую память господина барона! Упокой Господь его душу!

Дружинники поднялись со своих мест, молча выпили. Воевода присоединился к ним.

— Эх, хорошо винцо! Дивный аромат, век бы пил! — восхищался Хвост. — Эй, слуга! Да…

Конца фразы слуга не услышал. Хвост внезапно захрипел, схватился руками за горло и свалился под стол. Все оторопели. Но ненадолго. Примерно в один и тот же миг дружинники начали падать, хватаясь, кто за горло, а кто за меч. Но никто так и не успел достать меча. Последним на пол рухнул воевода. Он схватил рукой скатерть, попытался подняться, но не смог. Он сумел только прохрипеть «измена!» и затих.

Глава 5

Брат Ипатий продолжал идти за хромым. Хромой не спешил. Он тяжело ковылял, часто останавливался отдохнуть. Видел ли он Ипатия? Скорее всего, что да. Вот уже несколько раз он косился на незнакомого монаха, идущего за ним. Хромой сворачивал в переулки — монах сворачивал следом. Хромой входил в таверну монах дожидался его у дверей, щелкая семечки.

Через несколько часов слежки Ипатий понял, что хромой либо не местный (иначе вернулся бы домой), либо очень не хочет выдавать местонахождение своего жилища. И это еще больше укрепило в нем уверенность, что хромого нельзя упустить.

Только когда они подошли к городским воротам, Ипатий засомневался: то ли продолжать слежку, то ли вернуться? Он решил проследить, по какой дороге двинется хромой, а затем вернуться. Поэтому Ипатий покинул город вслед за хромым. Хромой шел к развилке быстро, не оборачиваясь. Он как-то странно и неуклюже размахивал посохом. И вообще, весь этот хромой был странным. На нем было надето какое-то рваное тряпье, как у обычного нищего. Но при ближайшем рассмотрении Ипатий успел заметить, что тряпье, хоть и драное, но материя совсем новая и довольно чистая, в отличие от перепревших нищенских лохмотьев. Далее. На хромом были сандалии из добротной дубленой воловьей кожи, что опять-таки вызывало удивление. Даже Ипатий, служка Капитула, носил дешевые сандалии из козьей кожи… Ну и этот посох. Хромой так им размахивал, словно первый раз в жизни пользовался.

Хромой продолжал шагать. Они приблизились к лесу, как вдруг хромой откинул в сторону посох и ринулся в заросли с неимоверной резвостью. Ах ты, сукин сын, подумал Ипатий, кидаясь следом и вытягивая на ходу из-за пазухи короткую дубинку. Догоню — пришибу! А потом, как стемнеет, притащу в Резиденцию. Там ты, голубчик, все расскажешь: и где живешь, и что на площади делал, и зачем хромым притворялся.

Но хромой оказался шустрее, чем он думал. Когда Ипатий забежал в заросли, там никого не было. Он в растерянности остановился, поглядывая по сторонам. Вверху что-то зашуршало, посыпалась кора. Ипатий поднял голову, увидел, как что-то мелькнуло, и упал. Хромой прижал его к земле и врезал кулаком по шее.

— Ну, погоди, — прошипел Ипатий, замахиваясь дубинкой.

Но удар не получился. Хромой пригвоздил ему руку к земле невесть откуда выхваченным ножом. Ипатий закричал и задергался, сбросил с себя противника. Вскочил на ноги, выдернул из предплечья нож.

— Ну, гад, — сказал он, делая шаг вперед и держа нож наготове. — Падай на землю и клади руки за голову, не то прирежу!

— Ты? Прирежешь? — голос у хромого был высокий и гадкий. — Клади нож! — он сделал странный жест.

Ипатий почувствовал, как пальцы разжимаются сами собой и нож выпал. Хромой поднял его, хищно ухмыльнулся.

— А теперь становись на колени! Именем Сатаны, я приказываю тебе!

Ипатий похолодел. Его охватил ужас, хотелось бежать, но ноги не слушались. Он рухнул на колени, плохо соображая, что происходит. Хромой подошел, мерзко усмехнулся и перерезал Ипатию горло.

— Звали, отец Люцер? На пороге стояли Петр, Иоанн и Лука.

— Входите, входите.

Клерики вошли и остановились перед столом главы аббатства. Они знали, что им предстоит очередное дело, но ждали, пока отец Люцер сам заговорит о нем. Отец Люцер не спешил.

— Как здоровье, Иоанн, сын мой? Я слышал, ты повредил при захвате ведьмы руку.

— Пустяки, отец Люцер, — Иоанн махнул рукой. — Уже зажило.

— Это хорошо, это хорошо. Не геройствуйте особо, берегите себя! Растраченное здоровье не восстановишь. Да, у меня к вам есть задание.

— Да, отец Люцер.

— Так вот, дело непростое. Горное, Кривой Яр, Синие Топи, Дубрава… Знакомые места?

Клерики закивали.

— Междулесье!

— Вот-вот, оно самое. Неблагополучные места. Оттуда одни неприятности. Чего только стоило дело с друидами…

Дело с друидами было действительно неприятным. Возле Дубравы, одного из селений Междулесья, в непроходимых лесных дебрях был организован тайный друидский Круг. Поклоняясь своим мерзким языческим богам, требующим жертв, друиды воровали детей из ближних сел и умерщвляли их под некими Священными Дубами. И когда их выследил отряд клериков, началась жуткая резня. Друидов оказалось около полусотни, и из дюжины клериков, посланных в Дубраву, осталось в живых только пятеро.

— Да, — отец Люцер продолжал, — не успела остыть кровь в Друидском Круге, как опять жуткие вести. Странное дело: начали находить обескровленные трупы молодых девиц и парней.

— Вампиры? — не удержался Иоанн. — Кто знает, может и вампиры. Странно не то, что трупы без крови, такое мы уже видали, а странно то, что слишком уж много их сразу появилось. Тут не иначе, как целая банда вампиров орудует!

— А где находят их? — спросил Петр.

— Да возле тех же селений, где и жили. В основном, в лесу. Хотя, там ведь кругом леса…

— А что свидетели говорят?

— Свидетелей, как обычно, нет. Ну, болтают как всегда: видели, мол, человека в черной одежде, как по селу шастал. Хотели поймать, а он, значит, в кота оборотился и убег.

— Так что, люди пропадают, а потом их находят?

— Вроде того. Поехал, например, один парнишка сено косить в поле, да и не вернулся. А через пару дней нашли его… Мертвого, разумеется. Или идет селянка за водой, да и не возвращается.

— Наши там есть? — поинтересовался Иоанн.

— Да, в Горном есть церквушка, там наш человек служит. Вы прямо к нему и направляйтесь, он про детали расскажет.

— Так что, выезжаем прямо сейчас?

— Да, времени терять нельзя. Только действуйте осторожно, Междулесье это исконные вотчины графов Ла Карди, королевских родичей. Все должно быть скрытно, а то пойдут слухи: что за монахи, да откуда? Одни умники тут недавно наделали дел… — отец Люцер поморщился.

— Нам не привыкать, — сказал Петр. — Втроем поедем?

— Да, поезжайте пока втроем, а если понадобится помощь, присылайте кого-нибудь прямо ко мне.

Отец Люцер достал из стола кошель, бросил на стол.

— Вот вам на расходы. Особо деньгами не сорите, — погрозил пальцем, только для дела! — Как можно, отче! — хитро прищурился Иоанн.

— Ну ладно, ступайте, собирайтесь в дорогу.

Петр взял кошель, и клерики направились к выходу.

— Стойте! — отец Люцер поднялся.

Клерики застыли в дверях.

— Дайте я вас благословлю на дорогу!

И отец Люцер медленно осенил их знамением.

— А я вам говорю: поедем монахами! — настаивал Лука. — И подозрений меньше, и доверия больше — монаха кто хошь переночевать пустит, и дворянин, и крестьянин.

— Ну да, — сказал Иоанн, — и по шее кто хошь накостылять сможет! Или ты под рясу меч спрячешь?

— Зачем монаха «костылять»? — не сдавался Лука. — Денег у него нету, одежи дорогой тоже. Да и к тому ж монаха тронуть — грех.

— Хорошо! — согласился Петр. — Уговорил, поедем монахами. А меч можно и в торбе спрятать.

Клерики сидели в келье Петра. Сборы их были недолгими. Решили выезжать ночью — меньше шума. Оставалось лишь плотно поужинать перед дорогой. Ужин уже стоял на столе — жареные каплуны, головка сыра, печеные яйца, виноград, хлеб, яблочный сок. Клерики сели за стол, принялись за еду.

— Погодите! — сказал Иоанн, поглядев на дверь.

Он взял с кровати свою торбу, покопался в ней и извлек бутыль.

— Во! Чистый мед! — сообщил он, открывая бутыль.

Запахло медовухой.

— Ну ладно, давай, — улыбнулся Петр и задвинул на двери засов.

Напиток разлился по желудку теплом. Клерики принялись закусывать. Разговор перешел на предстоящее задание.

— Что думаешь, Петр, сложное дело?

— Да как вам сказать, — Петр задумался. — Вообще-то, с вампирами сталкиваться мне не доводилось. Слыхал кой-чего от других, но все истории про вампиров что-то больше на сказки смахивают. Все эти превращения в летучих мышей, котов…

— Так, а откуда ж тогда трупы берутся?

— Трупы — трупами, а причем тут превращение в летучих мышей? Видел я как-то мужичка одного, на вид ничего особенного. А стоило ему хлебнуть лишнего, как хватался он за нож и починал кроить кого ни попадя.

— А кровь этот мужичок, случаем, из людей не высмактывал? — съязвил Иоанн.

— Нет. А если говорить серьезно, то вампира поймать действительно нелегко. Сами подумайте: как это можно ухитриться из здорового человека кровь выпить, ежели он в полном сознании? Не иначе, как чары тут какие-то.

— А я слышал, — вставил Лука, — что вампир особый взгляд имеет. Стоит ему только на человека взглянуть, как тот сознания лишается. А там уж делай с ним, что хочешь…

— Кто его знает? — покачал головой Петр. — Может, и так. Не счесть коварства у исчадий адовых. У нас, по крайней мере, есть свое оружие — кинжалы серебряные, святая вода, распятие освященное.

— Говорят, чеснок против вампиров помогает.

— Можно попробовать. А вдруг и правда подействует?

— Ну ладно, — Иоанн вылил в чарку остатки медовухи, — это все хорошо, а вот как мы будем расследование проводить, под видом монахов тоже?

— А почему бы и нет? Мы ведь не собираемся при всем честном народе за вампирами с мечами бегать. Можно походить, расспросить людишек, святой водой побрызгать… А действовать уже будем тайно.

— Ну, если так, то и ладно, — согласился Иоанн.

— Кстати, — вспомнил Петр, — Лука, ты вроде служку проследить какого-то хромого посылал?

— Еще не вернулся. Но нам уже не до того, пусть тут сами разбираются. Нам пора выезжать. Пойду-ка я лошадей подготовлю!

Лука ушел. Петр и Иоанн закончили трапезу, взяли дорожные торбы и отправились на конюшню.

Дорога уходила за горизонт. Это была старая, растоптанная не одним поколением путников, широкая и ровная дорога. Летом она клубилась пылью, трескалась от жары и зияла глубокими колеями. С боков к ней подступали зеленые луга, обступали леса, толпились низкие деревенские избушки, тянулась цепь трактиров, таверн, харчевен и просто кабаков. В нее впадали тракты, дорожки и тропинки, как в море впадают реки. Она взбиралась на мосты, ее пересекали дорожные посты.

Весной и осенью дорога раскисала, покрывалась лужами, колеи размывались. Не одному путнику доводилось пообниматься со старой дорогой, свалившись с телеги, коня, а то и просто споткнувшись. Принимала дорога и дары рассыпанные, оброненные, выпавшие или даже выкинутые.

А зимой дорогу укутывал снег, пушистый или хрустящий — в зависимости от мороза. Грязь затвердевала, вода леденела, снова появлялись колеи, но теперь их скрывал снег. Дорога засыпала под убаюкивающий вой ветра и тихий треск мороза. До весны.

Сейчас дорога была веселой и шумной. Она тарахтела колесами карет, повозок, бричек и телег, стучала лошадиными копытами, переругивалась или просто трепалась голосами путников, дымила пылью, жадно поглощала солнечное тепло и утоляла жажду дождевой водой. Недостатка в путешественниках она не испытывала.

Вот едет пышная княжеская карета. Впереди кареты гарцуют пятеро дружинников, позади — четверо. Каретой правит важный бородатый кучер с длинным кнутом. Из окна кареты выглядывает бледная физиономия; рот перекошен, глаза прищурены. Физиономии не по вкусу дорожная пыль, но что делать! Дорога ко всем одинакова.

Вот тащится крестьянская бричка. Ее тянет костлявая бурая лошаденка. Хозяин не особо погоняет ее, только слепни мешают. Лошаденка трясет головой и вздрагивает. Крестьянин решает вздремнуть. Он привязывает вожжи, подтягивает под голову мешок с солью, купленный в городе и растягивается на соломе, раскиданной по бричке.

Мимо проносится вороной жеребец с королевским послом. Жеребец взмылен и зол. Гонец тоже зол, но он зол от голода. Ему не терпится поскорее добраться до ближайшего трактира под названием «Три Пути». Ах, какая там раковая похлебка! Изголодавшийся гонец готов грызть раков вместе с панцирем. Он уже почти забыл о письме, которое зашито в подкладке кафтана, почти забыл, как вчера еле ушел от разбойничьей шайки, перекрывшей дорогу, почти забыл о жене, которая ждет его дома. В глазах у него плавает раковая похлебка.

А вот у едущего навстречу купца Марципана раковая похлебка плавает не в глазах, а в желудке. Он позавтракал в трактире «Три Пути» и теперь продолжает свой неблизкий путь. Воз купца нагружен воловьими шкурами. Марципан доволен. Он скупил шкуры сухими, а рассчитался, как за мокрые — подольские крестьяне совсем ничего не смыслят в торговле. Медленно катится воз, рядом идут три помощника-охранника.

Вот едут три монаха. Под ними хорошие харамские кони, к седлам приторочены торбы. Первый монах светловолос и строг, второй, повыше ростом, смеется, тряся черными кудрями. Третий, полноватый и благообразный, слабо улыбается.

— Ну хорошо, не буду, забыл! — говорит Иоанн. — Далеко отсюда до Горного?

— Спроси вон у купца, — кивает Петр на Марципана.

— Нет, пусть лучше он, — Иоанн указывает на Луку. — У него лучше выходит физиономия благочинная!

Лука качает головой, но все же соглашается.

— Скажи, добрый человек, — обращается он к купцу, когда его воз проезжает рядом, — далече ль отсель до Горного?

— Отсюда уже не очень, — охотно отвечает Марципан, придержав лошадей. Поезжайте все время прямо, скоро увидите трактир «Три пути». Сразу возле трактира дорога расходится на три стороны. Прямой путь ведет в Дубраву, правый — к Синему Яру, вам же нужен левый. По левой дороге поедете, она вас прямо в Горное и приведет. Только неспокойные там места…

— А что такое, разбойники шалят?

— Да не, — купец кривится, — вроде вампиры там свирепствуют.

— Да что ты! — Лука качает головой. — Ну да ничего, с нами Божья помощь, авось одолеем нечистую силу.

— Счастливого вам пути, святые отцы, — кланяется купец.

— И тебя благослови Господь!

Они разъезжаются.

И не успело солнце спрятаться за горизонт, как клерики увидели вывеску трактира «Три пути».

Охотник смотрел на поляну. Видно было плохо, но он уже привык к темноте. Он видел свежие пни, затаившиеся в траве, видел узкую тропинку, по которой ходили дровосеки, видел сухие ветви возле дерева. Охотник зашевелился, устраиваясь поудобнее. Он сидел на дереве, спрятавшись в листве.

Близилась полночь. Несколько раз в воздухе шелестели нетопыриные крылья, и Охотник хватался за стилет, но тревога оказывалась ложной. Все было спокойно. В траве фыркал еж, где-то в ветвях шевелились птицы. Тумана не было. Молодой месяц светил слабо, хоть туч и не было.

Охотник не особо надеялся на удачу. Местность была дикая, пустынная, это во-первых. Погода неподходящая — во-вторых. Ну а кроме того, сведения были не шибко надежными. По крайней мере, пока что. Три ночи он потерял впустую, эта была четвертой. Если и сегодня ничего не будет, то подожду еще один день для очистки совести, а потом — домой. Когда я последний раз был дома? Ох, давно… Отдохнуть надо бы от этих ночных дежурств, от всей этой крови.

Кусты на той стороне поляны шевельнулись и раздвинулись. Из кустов вышли две фигуры в черном, неся что-то в руках. Охотник вгляделся и понял, что они несут — человеческий труп. Сердце заколотилось. Проклятие, он не ожидал, что их будет двое. Ничего, авось справлюсь, подумал он, бесшумно спрыгивая с дерева.

Фигуры продолжали идти. Они заметили Охотника только тогда, когда он очутился прямо перед ними. Вампиры не растерялись. Один отпрыгнул в сторону, а второй выхватил узкий меч.

Охотник взмахнул рукой, и вампир схватился за грудь — серебряный стилет вонзился по самую рукоять. Несколько секунд он стоял, покачиваясь, потом опустился на одно колено и упал в траву. Быстрым движением Охотник подхватил меч и рубанул второго вампира, все это время стоявшего рядом. Рубанул крепко и неожиданно.

Вампир ушел от удара легким движением вправо и снова застыл, выжидая.

Но Охотник не прекратил атаку. Использовав инерцию первого удара, он тут же нанес второй — снизу вверх, в голову, затем третий и четвертый. Однако ни один удар не достиг цели. Охотник отскочил и замер. Он не на шутку встревожился. Он понял, что обычным оружием убить вампира не удастся. У него был с собой острый осиновый кол для упырей, но во-первых, чтобы его использовать, нужен был молот, а во-вторых, вампир был слишком быстр для таких фокусов. Охотник взял меч обеими руками, направил острием к вампиру.

Вампир сделал неуловимое движение и в руках у него появились два продолговатых предмета.

Охотник стремительно шагнул вперед, рубанул мечом. Меч коротко звякнул, наткнувшись на скрещенные предметы в руках вампира — теперь Охотник увидел, что это длинные кинжалы. Кинжалы были изготовлены из странного черного металла, и лунный свет не отражался на их клинках. Скрипнул металл. Охотник отдернул меч и ударил.

Вампир поднырнул под меч и оказался перед Охотником лицом к лицу. Их взгляды встретились.

Во взгляде вампира Охотник увидел свою смерть. Он машинально отступил и, зацепившись ногой за пенек в траве, упал. Спиною прямо на другой пенек. Екнуло что-то внутри. Черного кинжала он не увидел. Он только почувствовал укол в живот и услышал стук входящего в дерево металла…

Переночевав в трактире, клерики продолжали путь. Еще не доехав до самого селения, они поняли, почему оно называется Горным. Величественные горные громады, белея снежными шапками, возвышались над землей. Не было здесь недостатка и в лесных угодьях — бесконечные лиственные леса с могучими дубами, с тонкими осинами и нежными березами расстилались вокруг зеленым морем. Воздух был удивительно чистым и резким, в нем слышались запахи свежей листвы, горный холодок и аромат трав.

— Славно здесь как! — восхищался Иоанн.

— И не подумаешь, что тут какая-нибудь нечисть может быть. Прямо-таки райский уголок!

— Первые впечатления обманчивы, — возразил Петр.

Они уже въезжали в село. И тут не было никаких признаков беды. Скрипел журавль колодца, наклоняясь за водой. Рядом полоскали белье бабы. Крепко и уверенно стояли крестьянские избы. Расхаживали гуси и суетились куры. Мычал на привязи теленок. Пахло молоком, медом. Пахло навозом. Пахло сеном и подсолнухами. А также брагой — традиционным деревенским напитком.

Дорогу им, тявкая, перебежал пестрый песик. На него прикрикнула девчушка, крутившаяся возле двора, и убежала в дом. Клерики подъехали к колодцу. Женщины приветствовали их нестройным хором.

— А скажите, бабоньки, — осклабился Иоанн, — а где тут у вас храм божий находится?

— Да вот прямо поезжайте, на том краю села он и будет, — охотно пояснили они, перебивая одна другую.

— Агромадное вам спасибо!

— А вы что ж, теперь у нас священнику помогать будете? — не удержалась какая-то любопытная бабенка.

— Навроде того, — заявил Иоанн, улыбаясь. — Приходите завтра на проповедь! — Придем, — пообещали бабы.

Клерики двинулись дальше.

— Ты гляди — поп, а веселый! — услышали они сзади.

— Не иначе, как чудищ ловить приехали…

— А я что тебе говорила?

— Устами народа глаголет истина! — сострил Петр.

Они увидели церквушку, срубленную из осины. Верхушку ее украшал деревянный же крест. Солнечные блики отражались в простых стеклянных окнах. На крыльце стоял пожилой священник.

Клерики остановились возле крыльца, спешились. Священник приветствовал их.

— Доброго дня вам, братья! Вы от отца Люцера?

— Да, батюшка, — отвечал Лука.

— Пройдемте тогда прямо ко мне, — священник указал на пристройку рядом с церковью.

— Вот, здесь я и обитаю, — сказал священник, когда они вошли в его келью. — Проходите, располагайтесь! Меня зовут отец Савелий.

— Варахасий.

— Нардух.

— Иова.

Клерики предпочитали скрывать настоящие имена. В зависимости от образа они могли назваться как угодно. В образе монахов они использовали имена Варахасий, Нардух и Иова. А приходилось путешествовать и под видом купцов, и под видом воинов, и под видом крестьян. В зависимости от ситуации.

Отец Савелий достал кувшин молока и четыре кружки.

— Испейте молочка, с дороги-то, — предложил он.

Клерики с удовольствием испили.

— Как путешествие прошло, без происшествий? — Спасибо батюшка, благополучно, — ответил Лука, вытирая губы. — Доброе молоко у вас!

Савелий снова наполнил кружки.

— Как здоровье отца Люцера?

— Слава богу, здоровье в порядке. А хорошо тут у вас! Чистая идиллия!

— Так-то оно так, да не совсем, — отец Савелий посмурнел. — У нас, в Горном, еще бог миловал, а вот в соседних селах неладно дело. Ну, да вы уже знаете, раз приехали. На вашу помощь вся наша надежда!

— А что народ говорит? Кто-нибудь, может, что-то видел?

— Здешние жители нет, вам надо для начала в Синие Топи съездить — там вампира видели, да и убитые есть.

— Поехали прямо сейчас, чего время терять! — Петр поднялся.

— Отдохнули бы с дороги, — предложил Савелий.

— Спасибо, батюшка, но промедления в таком деле допускать нельзя. Мы к вечеру вернемся.

— Ну хорошо, вам видней, поезжайте. А как только вернетесь — сразу ко мне. Я буду ждать.

Синие Топи оказались селением неприветливым и мрачным. Угрюмые избы, тяжелые засовы на воротах, пугливые осторожные взгляды жителей. И болотный запах в воздухе — деревню окружали многочисленные трясины и топи.

Сразу на въезде в деревню клериков встретила группа вооруженных вилами и кольями крестьян. Крестьяне что-то горячо обсуждали, то и дело хватаясь за колья. Заметив приближающихся монахов, они смолкли и уставились на необычных гостей.

Клерики остановились, слезли с коней. Теперь они видели, что на земле, окруженные крестьянами, лежат два тела — мужчины и женщины.

— День добрый вам! — сказал Лука.

— И вам также, — ответил пузатый крестьянин, по виду — староста. — Да только не дюже он добрый!

Крестьяне загомонили.

— Тихо! — прикрикнул староста. — Я говорить буду!.. По какому делу к нам приехали, отцы? — полюбопытствовал староста.

— Слыхали мы, — произнес Петр, — что завелась в здешних местах нечисть, что люди гибнут… Приехали помочь в меру сил.

— Это хорошо! — обрадовался староста. — А то у нас своего попа нету, самый ближний — в Горном, да и то старик — куда ему за упырями гоняться! Ну, раз так выходит, может посоветуете, что делать, — староста указал на неподвижные тела. — Нашли лесорубы на просеке сегодня. Девушка — из нашего села, кузнеца дочь. Мертвая. А этот, второй, не то колдун какой, не то упырь. Нашли мы его с девушкой рядом, кинжалом проткнутого. Но еще жив — дышит. Поглядите.

Толпа расступилась, пропуская клериков. Петр склонился над телом мужчины. Мужчина был одет в охотничий костюм — льняная рубаха, темно-зеленый толстый жилет, кожаные узкие штаны, высокие сапоги. На поясе — пустые ножны для кинжала. На животе темнела засохшая кровь.

— С чего вы взяли, что это вампир?

Староста замялся.

— Так, мы-то если б точно решили, так уже прикончили б его! Ошибиться боимся. А вдруг не упырь? Человек он, конечно, странный — как в лесу очутился, да еще возле девицы мертвой, да раненый за что? Человек нездешний к тому ж. Однако ж, и на упыря не дюже похож: чесноку тыкали — не боится, тень вроде откидывает… Петр аккуратно расстегнул на раненом жилет и обнаружил внутренний карман. В кармане лежал заостренный деревянный кол. Он подал кол Иоанну.

— Хм, осиновый будто.

Староста подтвердил.

— А еще при нем ножик был, — добавил староста.

Он достал из-за пазухи тряпку, развернул ее, протянул Петру длинный трехгранный кинжал черного металла. На кинжале виднелись следы крови.

— Чья кровь? — спросил Петр.

— Так его ж, колдуна этого, — сказал староста. — Проткнутый он им был, прямо к пню приколотый.

Петр осмотрел кинжал.

— Что за металл такой? Иоанн, не знаешь?

Иоанн взял кинжал, покрутил, поцарапал поднятым с земли ржавым гвоздем.

— Не могу сказать точно, но похоже на черненую сталь.

— Черная сталь… — медленно произнес Петр.

— Не черная, а черненая, — поправил Иоанн.

— Что? А-а-а, да.

Петр разорвал на раненом рубаху и осмотрел рану на животе. Крови вытекло немного, значит, внутренние органы не повреждены. Кишечник, скорее всего, тоже был цел — не было слышно гнилостного или кислого запаха. Если позвоночник не задет, то этот человек явно в рубахе родился.

Петр перевернул раненого животом вниз. Лука помог ему. Ощупав позвоночник, Петр убедился, что позвонки целы.

— Вот что, — сказал он крестьянам, — человек этот ранен, и ему нужна помощь. Давайте найдем для него крышу над головой и мягкое ложе. Не помешал бы и лекарь. А как только он поправится, все у него узнаем — и про вампиров, и про мертвую девушку.

— Никаких следов, — сказал Петр. — Только два укуса не шее.

— Как ты думаешь, сколько времени прошло с момента смерти?

— Трудно сказать. Труп обескровлен, а это замедляет гниение. Я думаю, сутки, не больше. Смотря где он находился. Если в лесу, как говорят лесорубы, то не больше десяти-пятнадцати часов. Странно, что звери не попортили тело.

— По-твоему, тело хранили в другом месте?

— Вряд ли. Скорее всего, этот охотник застал жертву в момент умерщвления, когда вампир был рядом. Вмешался. Получил кинжалом в живот. Ну, дальше ясно.

Иоанн задумался. Дело было сложным. Ни один из опрошенных свидетелей не смог дать и малейшей зацепки. Видели ли вампира? Да, видели. Но всегда ночью, всегда мельком. Прошмыгнула, мол, черная тень, и все. Или оборотилась летучей мышью. Не принесли пользы и беседы с родственниками умерших. Всего в селении пропало двенадцать человек, из них десять — девушки, и двое парней. Нашлись все. Мертвые. Последняя, дочь кузнеца, сегодня. У всех жертв раны на шее и признаки сильной потери крови.

Пропажи начались недели две назад, причем все похищенные исчезли в два-три дня. Через трое-четверо суток их начали находить — кого в лесу, кого у болот, кого в поле. Трупы не порчены ни зверями, ни жаркой погодой, значит лежали недолго. Непонятно, где они пропадали после исчезновения. Места вокруг дикие, жилья никакого нет, спрятаться негде. Разве что в лесу. Но если кто-то и обитал в чаще, то далеко от селения, потому что все окрестные леса охотники и лесорубы прочесали, и не один раз. Безрезультатно. А дальше шли бесконечные болота. Про болота ходило немало страшных и необъяснимых историй. Говорили, что ночью по болотам блуждали странные синие огоньки — злые духи трясин. Раздавались жуткие вопли, замогильные стоны и вой.

Несколько следопытов попробовали пересечь линию болот и утонули в трясине. Молва гласила, что души утопленников выходят по ночам из трясины, затягивают неосторожных людей в топи и там выпивают кровь. А затем выносят трупы и кладут на то самое место, откуда они были похищены.

Говорили, что раньше болот не было, а были чистые синие озера. Богатые рыбой, с хрустальной водой. Места здешние назывались тогда Синими Озерами…

А потом в селении появилась ведьма. Ее утопили в озере, привязав к шее мельничный жернов. Но перед смертью ведьма успела наложить заклятие на поглотившие ее воды. Стали тогда озера темнеть, зарастать травою. Исчезла рыба. А вскоре и совсем пропали озера, превратившись в отвратительные болота. И теперь каждый год в день казни ведьмы из трясин можно услышать сатанинский смех. Это смеется на дне болот мертвая ведьма.

— Есть какие-нибудь идеи? — спросил Петр.

Лука только руками развел.

— Давайте съездим еще в Дубраву и Кривой Яр, там ведь тоже люди пропадали, — предложил Иоанн.

— Можно, конечно, и съездить, — согласился Петр. — Только сдается почему-то мне, что будет там все так же, как и здесь… Что-то такое, с чем мы раньше не сталкивались.

— Мы еще охотника того послушаем, — напомнил Лука.

— Да-да, это обязательно! Но это завтра, а сейчас пора нам в Горное возвращаться, отец Савелий нас ждет.

Отец Савелий встретил их возле церковных ворот. В руках у него был большой кувшин с молоком.

— А я вот молочка к ужину принес, только что из-под коровы, — сообщил он. — Пойдемте в дом, ужинать будем.

— Давайте помогу, батюшка, — Петр принял кувшин.

Они вошли в келью. Отец Савелий достал пышную ковригу хлеба, налил в глиняную тарелку меда.

— Извиняйте за скромную трапезу, — улыбнулся он.

— Да что вы, батюшка! — возразил Лука. — Отменный стол.

Иоанн отломил хлеба, макнул в мед.

— Ммм! — округлил глаза.

Прожевал, запил молоком.

— Давно не едал такого меда! Аромат-то какой!

— Цветочный, — старик довольно прищурился. — У меня тут пасека недалече, сам содержу. Цветов здесь сила, пчелам истинное раздолье.

— А как ваши дела-то? — спросил он чуть погодя.

— Неважно, отец, неважно, — сказал Петр. — Жертвы людские есть, а виновники скрылись. Надо их искать, а мы не знаем, где.

— Да и кого искать, толком-то и не знаем, — добавил Иоанн.

Отец Савелий сочувственно покачал головой.

— А вы к Посланию обратитесь, — сказал он. — Как сказано: «Не всяко тому найти суждено, кто ищет по свету…»

— Нам судьбою искать неведомое суждено, — произнес Петр задумчиво.

Ужин был окончен, они расположились на отдых. У старого священника была только одна койка, но клерики привыкли к походной жизни — они расстелили на полу дорожные плащи, подложили сена и устроились на них. Запах свежего сена приятно щекотал ноздри, за окном был вечер и стояла умиротворяющая тишина, и только где-то вдалеке мычали возвращающиеся с пастбища коровы.

Отец Савелий, хитро прищурясь, смотрел на клериков. Мелкие морщины рассыпались по его доброму лицу.

— Вы люди молодые, а повидали, наверное много в жизни… — не то спросил, не то подтвердил он.

Клерики ждали продолжения.

— Да… А я уж старик, мало не семьдесят годков за плечами. Но может и я вам помочь смогу, не делом, так хоть словом… Хочу я вам одну притчу поведать…

Клерики слушали.

Притча о Страннике

Было то много лет назад, в дальних ли землях, али рядом — того уж никто не помнит. Жил в одном городе человек. Ни имени человека, ни названия города не сохранила людская память. А кликали того человека Странником, потому как с юношеских лет была у него тяга к путешествиям, к новым землям, неизведанным. Не сиделось ему на месте, уходил он часто из дому с котомкой за плечами и с посохом в руке. Посещал иные города, селения, находил храмы древние и замки, крепости и монастыри.

Но вот встретил он деву юную, полюбил ее страстно. Повенчались они, зажили счастливо в городе родном. Появились у них дети, а с ними и хлопоты новые. Забыл тогда Странник про тягу свою к путешествиям, принялся семье на хлеб зарабатывать ремеслом плотницким да столярным, как и отец его.

Шли годы, стали уж люди прозвище Странника забывать, все реже и сам он про странствия свои вспоминал. Жизнь его нельзя было назвать ни доброй, ни худой не было у него особого богатства, но и нужду терпеть не приходилось.

И вот как-то мастерил он что-то во дворе своем и услышал шаги за воротами. Раздался стук, он открыл калитку и увидел белоголового старца.

— Не дашь ли ты мне хлеба, добрый человек, — спросил его старец. Издалека бреду я, из дальних земель, оголодал в пути, средства дорожные вышли, а заработать не в силах — стар уже.

Вспомнил Странник, как сам когда-то скитался, сбегал в дом и вынес старцу полхлеба и воды кружку.

— В юные годы и я новые земли искал, — сказал он старцу.

Посмотрел на него старец, жуя хлеб беззубым ртом. И сказал ему дивные речи.

— Ты необычный человек, — сказал Страннику старец. — Я вижу, что суждено тебе. Тебе суждено познать Истину.

— Но ведь я простой плотник, — возразил Странник. — Даже великим мудрецам не дано познать Истину, а что говорить обо мне?

Покачал головой старец.

— Истина не смотрит, мудрец ли, безумец ли. У истины нет глаз. Она слепа. Когда-то было у Истины зрение и она выбирала лишь мудрых и великих, открывая им свои тайны. Но Господь разгневался на нее. «Истина должна служить всем, без разбору!» — изрек он. «Сильным и слабым, мудрым и безумным, великим и малым». И Господь ослепил Истину. С тех пор не знает она разбору.

— Но откуда тебе ведомо, что суждено мне узреть Истину? — вопрошал Странник.

— Я владею Даром, — отвечал старец. — Мне ведомо неведомое и я знаю непознанное. Передо мной Прошлое и Будущее. Мне ведомы Свет и Тьма. Земля и Небеса. Ибо со мною Господь.

Ничего не отвечал Странник. Он подумал, что старик безумен, но не захотел обижать его насмешкой. Он посмотрел, как старец доел хлеб, вынес ему еще ковригу, дал серебряную монету и пожелал счастливого пути. Старик поблагодарил и ушел.

— Помни! — сказал он, уходя. — Тебе суждено познать Истину!

Странник вздохнул и продолжал свою работу.

А на следующий день встретил он своего соседа, проходя по улице. Сосед был очень взволнован.

— Как повезло тебе! — вскричал сосед. — Ты говорил с Пророком! Что сказал он тебе?

— Что ты, — отвечал ему Странник. — Когда же я мог говорить с Пророком? Разве что во сне!

— Так ты не знаешь? — удивился сосед. — Вчера в нашем городе был Пророк Инок, ученик самого Мессии! И я видел, как он входил к тебе во двор.

— Тот старец был Пророк Инок? — спросил изумленный Странник. — Я действительно не знал…

— Что же он сказал тебе, что он сказал? — вопрошал сосед.

— Ничего, — ответил Странник и поспешно удалился.

Из головы его не выходила одна мысль. Как могу я познать Истину, сидя дома и стругая доски, думал он. Истину надо искать по всем землям, настойчиво и долго. Ведь она слепа, и ей трудно будет найти меня. Я должен отыскать ее сам! Его смущало только то, что он не знает, ни где искать Истину, ни как она выглядит. Но он знал, что ему суждено ее найти и решился.

Странник попрощался с семьей, собрал вещи в дорогу, взял свой старый посох и отправился в путь.

Долгие годы провел он в странствиях. Он был в разных землях, видел разных людей, слышал чужие языки, дивился незнакомым обычаям и законам. Он вкушал неизвестную многим пищу, носил незнакомую многим одежду, изучил немало языков и наречий. Он видел самые высокие горы, и самые длинные горы, и самые старые горы. Он видел озера без дна и озера с горячей водой. Он видел дивные растения с дивными плодами. Он видел диковинных и страшных зверей, и смешных зверей. Он видел величественные храмы, дворцы из золота, дворцы из янтаря и дворцы из стали. Он видел чарующих красавиц и великих королей.

И повсюду он искал Истину. Он искал ее во дворцах и лачугах. Он искал ее в пышных городах и в безжизненных пустынях. В каждой капле дождя и в каждой искре огня. Он искал Мудрую Истину, и Горькую Истину, и Страшную Истину искал он. Но не находил никакой. Ни во дворцах, ни в лачугах, ни в городах, ни в пустынях. Не мог он найти ее и в капле дождя и искре огня. Капля воды была просто каплей, а искра огня — искрой.

Странник беседовал с лучшими мудрецами и прорицателями. Он спрашивал их про Мудрую Истину, про Горькую Истину, и про Страшную Истину спрашивал он. Но кивали мудрецы отрицательно и разводили руками. Ибо и им была неведома Истина.

Странник слабел телом. Волосы его побелели, а кожа высохла. Его мучили многие недуги. Все тяжелее и тяжелее переставлял он ноги, и даже верный посох помогал ему с трудом.

Но он не слабел духом. Он знал, что ему суждено познать Истину. Я узнаю тебя в любом обличье, шептал он старческими губами. Я распознаю тебя в любой толпе. Я найду тебя и на краю света.

Однако край света нашел он, но Истины там не было.

И упал тогда на колени Странник, и взмолился он.

— Господи! У меня нет больше сил. Я обошел весь свет, но не нашел Истины. Смерть моя близка. Пророк посмеялся надо мной, мне не суждено познать ни всей Истины, ни даже крупицы ее. Господи! Я прошу тебя об одном — дай мне сил дойти домой и умереть на родине!

Поднялся тяжело Странник и двинулся в последний путь.

Он дошел домой. Но не было уже никого в живых — ни семьи его, ни родных, ни близких. Некому было проводить его в мир иной, некому было бросить горсть земли над его могилой.

Хотел он заплакать горько, но не осталось у него и слез — высушили их долгие странствия. Сел Странник на крыльце своего опустевшего дома и задумался.

Как вдруг услышал он стук в ворота. Встрепенулась его душа. Он что-то вспомнил. Подошел он тогда к воротам и открыл калитку. И не поверил глазам своим — перед ним стоял Пророк Инок.

— Ты посмеялся надо мной! — упрекнул его Странник. — Я искал Истину по всему свету, и на краю света. Но так и не нашел. Ты говорил, что мне суждено познать Истину. Я стар, но мои глаза не видят Истины. Они видят лишь мою смерть…

— А я и не говорил тебе искать Истину, — отвечал ему Пророк. — Я лишь сказал, что тебе суждено ПОЗНАТЬ Истину.

— Но Истины нет! — вскричал Странник. — Ее нет!

Пророк ничего не ответил, а лишь усмехнулся печально.

И Странник понял. Он познал Истину. Познал в последний миг, познал перед самой смертью. Теперь он мог спокойно умереть. Он знал Истину. Он закрыл глаза и ушел в мир иной.

Отец Савелий умолк. Он обвел взглядом клериков, улыбнулся.

— А вы познали Истину? — спросил он.

— Да, — ответил Петр. — Истина в том, что на земле нет Истины…

Глава 6

— Ой, Мария, я такая счастливая! До сих пор не верю!

Мария улыбалась.

— А карета-то какая, карета прямо королевская!

Карета вовсе не была королевской, и даже по сравнению с каретой графского управляющего она выглядела довольно скромно. Но Марта этого не замечала. Старая сказка, рассказанная ей в детстве бабушкой, становилась реальностью. Ей казалось, что прямо сейчас карета остановится, отворится дверца и прекрасный принц пригласит ее в свой дворец.

Мария смотрела в окно. Мимо проплывали желтеющие моря пшеницы, уходя в необозримую даль. Там, вдали, их обнимало синее небо. Высоко в небе кружил орел. Один. Далеко от родных гор, далеко от земли, под самыми небесами, согретый солнцем.

Сердце щипала легкая грусть. Позади оставался родимый дом, семья, детство. И юность. Орел, ты гордая, но одинокая птица, подумала Мария. И я тоже. Так же я в пути, далеко от родины. Но где то солнце, что согреет меня теплыми лучами? Где то синее небо, которое примет меня в свои объятья? Не знаю…

Карета везла их в замок графини Ла Карди. Всего карет было четыре, по четыре девушки в каждой. Впереди ехала карета управляющего и эскорт — семеро графских дружинников. Дорога была не очень долгой, но тяжелой — досаждали жара и пыль. Несколько раз останавливались, заезжали в ближние села. Там управляющий снимал трактир целиком, заказывал на всех обед. Девушки шумели, смеялись — за время пути все успели перезнакомиться. Большинство было из Подогорья, несколько из Каменки и только Мария с Мартой — из Дубравы. Управляющий обедал отдельно. Путешествовать он тоже предпочитал в одиночестве. Звали его господин Иосиф. Это был человек необычный. Возраста его никто не знал, но на вид ему было не более тридцати. Несмотря на молодость, поведением он более походил на старика. Лицо его все время хранило хмурое или недовольное выражение, хоть он никогда не ругался и не кричал. Даже когда подвыпивший кучер перевернул на бугре его карету. Иосиф выбрался из перевернутой кареты, отряхнул кафтан и спокойно сказал побледневшему кучеру: «Эк тебя, братец, развезло… Зови-ка дружинников, пусть поднимут карету». Когда карету подняли, он молча залез внутрь и путешествие продолжалось.

Он никогда не шутил и не смеялся. Дружинники его уважали, разговаривали с ним почтительно. Говорили, что управляющий пользуется большим расположением графини и имеет огромные полномочия. А еще говорили, что он не дворянского роду, а из вольных горожан. И будто бы долгое время работал в Эвиденском городском Совете простым писарем, а затем был взят графиней на должность управляющего замком.

Господин Иосиф не расставался с небольшой оловянной фляжкой. Содержимое этой фляжки оставалось для всех загадкой, известно было лишь то, что управляющий частенько к ней прикладывается. Мария сначала подумала, что он пьет горькую, потому как не раз замечала странный блеск в глазах управляющего. Как-то она не удержалась и спросила об этом кучера, Стефана. Он посмотрел на нее строго, поскреб бороду и ответил: «Пьет? Не-е-е, у него болезня такая. Малокровие, кажись… А во фляжке у него настойка волчанки, значит. Как он из фляжки отопьет, так ему и полегчает. А так не, не пьет».

— Ну чего заскучала, Маруська? — Марта толкнула ее в бок. — Скоро уж приедем, смотри, какой тут вид чудный! Они проезжали Горное. Действительно, природа здесь была красивой. Чего стоили одни только знаменитые Тарпакские горы! Задумчиво и неподвижно подпирали они облака. Холодные сверху, они теплели к подножью, встречаясь с землей. Бесстрастно взирали горы на мир — с высоты все кажется одинаково мелким.

Но вот впереди показалась узкая горная дорога. Извиваясь, она уходила вверх. Замок находился в горах. Промелькнул дорожный столб. Старый деревянный указатель гласил: «Замок Каралхо. Владения графов Ла Карди». Было на нем изображено и что-то вроде герба, но за давностью лет ничего разобрать было нельзя.

Когда они подъехали к замку, на землю спустился вечер. Замок Каралхо был, видимо, очень древним. Камни в его стенах потемнели и потрескались, поросли мхом. Угрюмо стояли башни. Ощущалась тяжесть многолетней истории замка. И все же он выглядел величественно. Может быть, несколько усталым был его взгляд, но не слабым, нет. И сквозило в этом взгляде что-то таинственное, что-то мрачное. Какая-то старая, страшная тайна.

Снаружи же замок окружал пышный парк, не очень большой, но тщательно ухоженный. Деревья, впиваясь корнями в каменистую почву, стояли твердо, кусты образовывали живые зеленые стены.

Карета миновала ворота и остановилась.

— Проходите спокойно, не толпитесь!

Внутри было довольно уютно. Ни сквозняков, ни излишней сырости в замке не было. На стенах горели факелы, на длинном столе стояли свечи в резных медных канделябрах.

Один из таких канделябров держала в руке полная женщина в чепце и белом фартуке — госпожа Глория, старшая фрейлина пансиона. Она стояла в дверях, пропуская будущих воспитанниц. — Становитесь в ряд и слушайте, что я буду говорить. Только, пожалуйста, тише. Вот так.

Девушки притихли и глазели по сторонам. Зала была огромной. Высокие стены уносили потолок в необозримую даль. В полутьме казалось, что потолка нет вообще, вместо него чернела пустота. Здесь было два камина, но сейчас они отдыхали, дожидаясь холодов. Голоса разносились по зале гулким эхом, медленно затихая. При слабом свете кое-где поблескивала позолота, дрожали красно-желтые блики на окнах. Каменный пол покрывали живописные узоры. В воздухе стоял неуловимый запах. Не то каменной пыли, не то окисленной меди.

— Итак, вы уже можете считать себя фрейлинами, — продолжала старшая фрейлина. — Руководить вашим воспитанием и обучением буду я. И отвечать за вас тоже. Меня зовут госпожа Глория. Кроме меня, у вас будут другие учителя, но с ними вы познакомитесь позже.

Госпожа Глория позвонила в колокольчик.

Через несколько секунд в залу спустились по широкой каменной лестнице три девушки в одинаковых платьях, с опрятными белыми фартуками.

— Это горничные, — представила их госпожа Глория. — Анна, Владислава и Хелена. Они познакомят вас со здешними порядками и будут заботиться обо всем необходимом.

Госпожа Глория поправила фартук.

— Теперь я расскажу вам о режиме. Не знаю, как вы там привыкли жить дома, а здесь у вас будет все строго по расписанию. Сейчас мы находимся в Северном крыле замка, здесь расположен наш пансион. Вы будете жить в комнатах, одна комната на двух девушек. Также в этом крыле замка есть учебная зала, библиотека, купальня, кухня, мой кабинет и комната горничных. В этой зале, Глория обвела рукой, — вы будете завтракать, обедать и ужинать. Завтрак — в семь утра, обед — в двенадцать и ужин — в восемь вечера. В десять часов все должны спать. В шесть утра вы уже должны быть на ногах. Восемь часов в день отводится занятиям, кроме того, вы будете по очереди дежурить на кухне и работать по хозяйству. Прохлаждаться вам будет некогда. В свободное время можете гулять в саду или сходить к озеру, но я рекомендую вам проводить его в библиотеке, — госпожа Глория подняла указательный палец.

Девушки молча слушали.

— Далее. Как вы понимаете, в замке, кроме вас, живут и другие люди. В том числе госпожа графиня. Поэтому существует несколько правил, за нарушение которых вы будете исключены из числа фрейлин и отправитесь домой, — госпожа Глория сдвинула брови. — Правило первое: запрещается в любое время заходить в иные помещения замка, кроме Северного крыла. Правило второе: выходить за территорию замка только с сопровождением. Правило третье: безоговорочное подчинение преподавателям. Ну и, разумеется, усердие в учебе. Неуспевающие будут отчислены. Все ясно?

Девушки негромко зашумели, закивали.

— Это хорошо. А теперь отправляйтесь в купальню, обмойтесь с дороги, переоденьтесь в новую одежду — горничные выдадут вам учебную форму. Затем вас распределят по комнатам. Оставите там свои вещи и к восьми часам спуститесь сюда, стол будет накрыт к ужину. Идите, осваивайтесь, — госпожа Глория улыбнулась.

Учиться Марии было легко. В то время как другие девушки изучали грамоту, она проводила время в обширной библиотеке. Да, здесь было что почитать! Даже библиотека церковной школы, в которой она обучалась чтению, не могла сравниться с этой.

Здесь были великолепные копии Послания, Откровений, Книги. Были жития святых и пророков, были молитвенники, сборники всех известных псалмов и проповедей.

В массивных кожаных переплетах хранились старинные книги. Здесь были «Легендарные Сказания», «Воины Льда» и «Эхо трагедии» Тенакса, «Кровь Дракона» Тиреона Инга, «Заботы Звезд» Атимата, «Седьмой сын Седьмого сына» Дэймена, «Прах Ангела» Фай-Морено, «Страна Ворона» и «Надгробие» Терза, «Вечная Осень», «Путь богов» и «Цвети, грусть!» Лила Лэйка, редкое издание Атимата, в которое вошли «Гаиа», «Дикий Мед», «Атлантис», «В забытьи» и «Облака». Были «Колокол ведьмы», «Незваный Гость», «Старый Дуб» и «Тени» Лерсифума, «Амон», «Бессонные ночи», «Церемония» и «Фамильный призрак» Йадмона Гина, «Миньон» и «Потерянный сын» Каи Формса.

Еще больше удивляло Марию то, что большинство этих книг были запрещены Орденом и подлежали сожжению. Маленький старичок библиотекарь в ответ на ее удивление хитро прищурился, огляделся по сторонам и быстро проговорил: «Да, конечно, я не оспариваю… Но разве можно уничтожать книги? Ведь это же святое! Вот, послушайте…»

Он раскрыл толстый том Атимата и нараспев продекламировал:

Слышу голос усталый пророка

В забытьи…

Ощущаю дыхание Рока

В забытьи…

Вижу огненный солнца венец

В забытьи… Но придет моей песне конец

Наяву.

Или вот это:

Судьба моя, душа моя — в твоих руках.

Взовьется радуга в лазурных небесах,

Я буду ждать тебя с улыбкой на устах.

Приди во тьму, огнем развеяв страх.

Но снова боль и кровь в твоих глазах.

И снова смерть со златом на весах…

Как трудно истину узреть в слезах!

А правды нет в озлобленных сердцах.

И старичок осторожно отложил книгу.

Звали его Ярослав. Он преподавал фрейлинам чтение и письмо. Был он какой-то смешной. Маленький, щуплый, неуклюжий. Клочьями топорщилась его тронутая сединой и лысиной шевелюра. Круглые очки висели на носу, часто спадая. Под очками моргали подслеповатые добрые глаза. Он никогда не кричал на девушек, как, например, гувернер. Наоборот, часто шутил. Еще чаще шутили и смеялись над ним самим. Особенно когда он пытался декламировать старинные героические саги напыщенным, значительным голосом. Но дело свое он любил и охотно помогал тем, кто интересовался его библиотекой. Ярослав знал наизусть названия всех книг и авторов, которые пылились на широких библиотечных полках и всегда был готов подсказать, посоветовать, проконсультировать своих посетителей.

К Марии он испытывал особенное расположение. Она посещала его чаще других. И интересовалась не только сказками и сагами, как большинство, а читала и более серьезную литературу — философские трактаты, исторические книги, научные труды. А еще Мария любила стихи. И Ярослав, как страстный поклонник поэзии, нередко беседовал с ней, обсуждая любимые произведения. Спорил, доказывал. Но всегда с улыбкой.

Второй наставник, балетмейстер, был благожелателен, но сух. Он учил девушек правильно ходить (ко всеобщему удивлению, потому как сами они не догадывались, что ходить не умеют), учил искусству танца. Он был высок, сухощав. К предмету своему относился педантично.

А вот гувернер, господин Оак, Марии не нравился. Да и не только Марии. Человек раздражительный и желчный, он часто выходил из себя, кричал и ругался. Ругань, конечно, у него была своеобразная. Самое крайнее, что он мог себе позволить, это обозвать «дурой», но сквозило в его голосе такое презрение, что видно было — слишком уж высоко он себя ставит, слишком щепетильно относится к своему благородному происхождению.

Отвечал он за воспитание будущих фрейлин: за их манеры, поведение. Учил этикету.

Кроме гувернера, библиотекаря, балетмейстера, госпожи Глории и горничных на территорию Северного крыла замка не заходил никто. Разве что заглядывали иногда повар или садовник — попросить несколько девушек для помощи.

Но в замке обитало значительно больше народа. Были дружинники, были слуги, повара, конюхи, швеи и прачки, были кучера, садовники, плотники и кузнецы. Графский управляющий, камергер, лекарь. Ну и, конечно, графиня. Фрейлинами графиня не особо интересовалась — посетила один раз занятие, перекинулась парой слов с госпожой Глорией и ушла.

Мария еще несколько раз видела графиню, в саду и возле кареты. Графиня была очень красивой женщиной. Но красота ее была какой-то неуловимо отталкивающей, какой-то холодной. Или же наоборот — порочной. Как и у большинства дам дворянского сословия.

Гости в замок практически не приезжали. Мария совсем иначе представляла себе жизнь знати: пышные балы, кутежи ночь напролет, шумная охота, многочисленные гости. Однако ничего этого не было. Графиня жила уединенно. Единственный гость, которого видела Мария, так это какой-то молодой вельможа. Этот заезжал часто. Скорее всего, он был кавалером графини. Марта же считала, что он — рыцарь графини. «Да, точно рыцарь! — говорила она, мечтательно закатив глаза. — А она — его дама. И почему мы с тобой не принцессы?»

Мария только улыбалась.

— Скажите, Валерия, а ведь вы не просто графиня, вы ведь принцесса?

Графиня лукаво усмехнулась.

— Я Принцесса Крови, — отвечала она. — Король Венцлав — мой двоюродный брат, и если бы у нас женщина могла править Королевством, я бы предъявила свои права на трон при удобном случае… Ее величество Валерия Первая, ха-ха! Ну а если серьезно, то я не хочу королевской власти. Она слишком хлопотлива и утомляет. Не завидую кузену.

— А я завидую, — признался герцог. — Быть наместником бога на земле! Иметь безграничную власть…

— Ну, во-первых, наместник бога на земле — это его преосвященство архиепископ Эвиденский Валериан Светлый, — возразила графиня. — А во-вторых, безграничная власть очень опасна. Возникает ощущение вседозволенности, а тогда любое действие теряет свою прелесть, прелесть преодоления препятствия.

— Вы думаете?

— Уверена. Представьте себе, что вы участвуете в рыцарском турнире и знаете, что победа в любом случае будет за вами. Захотите ли вы тогда сражаться? Будет ли желанным приз?

— Сложно сказать… Наверное, нет.

— Вкус победы, овладевание преградой через все трудности — вот что придает жизни смысл. Господь мудро поступил, изгнав человека из рая. А, скорее всего, никакого рая и не было.

— Вы что же, будете опровергать церковные догмы? — полушутя полусерьезно погрозил герцог.

— Церковные догмы? Их придумывали люди. А людям свойственно ошибаться. А еще люди могут страдать недостатком фантазии. Посудите сами: может ли быть рай? По крайней мере, в таком виде, в каком его нам представляют? Святоши в белых одеяниях расхаживают по бесконечному саду, тренькая на гуслях… Убого и скучно! Никакой фантазии. Вернее, чистая фантазия, абсурдная. Такое мог придумать только человек с настолько бедным воображением, что он не в силах был даже представить себе такого рая.

— А чем плохо? — пожал плечами герцог. — Ходи себе, гуляй, забот никаких нет… Почти как здесь!

Они прогуливались по парку.

— Да ведь это невозможно. Если у человека отнять все заботы, останется лишь скука. О, это поистине страшная вещь!

Графиня сорвала розу с куста.

— Хотите, Владимир, я скажу вам, чего больше всего боюсь на свете?

— Скажите.

— Не смерти, не ада, боюсь я больше всего. Я боюсь скуки. Да-да, именно скуки. Она убивает отвратительнее всего. Отвратительнее Красной Напасти. Ей подвластны все. Она мать всего. Мы с вами тоже ее дети.

— Это каким же образом? — удивился герцог.

— Ведь господь создал человека от скуки. Сначала он создал человека свободным от забот. Но лишенный забот человек стал помирать со скуки. Вот тогда бог сжалился над ним и дал ему заботы. Он дал ему голод, холод, жажду, усталость, врагов, войны, смерть и все остальные вожделения и проблемы. Напрасно человек проклинает их, это как раз его единственное благо. Его мерило ценностей. Когда человек сыт, он доволен, потому что знает, что такое голод. Когда ему тепло, он доволен, потому что ему ведом холод. Когда он отдыхает, он радуется избавлению от усталости. Когда он побеждает врага, он ощущает собственную силу. В это мгновение он счастлив. Но только мгновение, потому что на смену опять приходят заботы.

— То есть, по-вашему, понятия «счастливый человек» не существует?

— Вы правильно поняли, Владимир. Вот вам за это награда, — графиня протянула ему цветок, улыбнувшись. — Пусть небольшая, но все же на какой-то миг вы испытали ощущение счастья. Или нет?

— Безусловно да, — ответил шутливо герцог, принимая розу.

— Понятие «счастливый человек» применимо лишь к краткому отрезку времени, — продолжала графиня. — Это как ощущение сытости, или… оргазм. Правда, скука все равно с годами одолевает человека, когда притупляется новизна ощущений, да и новые заботы начинают сильно досаждать, например, старость со всеми своими проблемами. И для этого господь припас последнее средство — смерть. Самое великое благо.

— Прямо-таки и благо? — усомнился герцог.

— Благо, Владимир, благо. Вот мы с вами сейчас молоды, нам мысль о смерти кажется ужасной. Впрочем, мы пока серьезно о ней не думаем, это, мол, все не скоро… А вы обращали внимание, что многие старики ждут смерть с нетерпением? Как избавление. Миф о бессмертии тоже выдуман лишенным воображения человеком. Да, покидать этот мир тяжело. Но тяжело лишь тем, кто ни во что не верит. Точнее, тем, кто верит, что после смерти человек превращается в кусок гнилого мяса, корм для червей. Ну, а тем, кто мечтает о рае небесном, тем умирать легко. Они даже торопятся попасть в этот свой рай…

— А вы, Валерия, — взволнованно перебил герцог, — вы разве не верите?

Графиня пристально посмотрела ему в глаза.

— Честно говоря, нет, — ответила она медленно.

— Но… Это грешно! — прошептал герцог.

— Как вы разволновались! Я, видимо, задела вас за живое, — графиня неприятно усмехнулась. — Вы знаете, откуда взялось такое понятие как «грех»? Или мораль? Каждый человек во что-то верит. Вот вы, например, как и большинство, верите в бога. А многие верят, что чревоугодие — это антиморально. Они когда-то это придумали, или их убедили в этом, вот они и верят. Но вот появляется кто-то, кто нарушает их мораль или совершает «грех». Как же так, восклицают они, ведь это неправильно! Тут в их души закрадывается сомнение: а что, если их вера ошибочна? И тогда они бросаются в крайности, пытаясь самим себе доказать свою правоту — обвиняют, судят, казнят. Для этого они и выдумали себе понятия «греха» и «морали». Все то, что выходит за эти рамки, должно быть уничтожено. Поэтому всякая воинствующая идея фальшива. Вы не задумывались, почему обвиненных Святым Орденом в ереси не просто сжигают, а еще и заставляют отречься от своих убеждений и признать свою вину? — Может быть, в пример другим?

— А зачем? Зачем нужно что-то доказывать, если они уверены в своей правоте? Настоящая истина не нуждается в подтверждении! Та же истина, что ищет себе подтверждения, что пытается переманить на свою сторону побольше союзников, насквозь фальшива, она истиной и не является. Поэтому послушайте моего совета: не реагируйте слишком бурно на то, что кажется вам неправильным! Этим вы и себе, и другим докажете правоту собственного мнения. Вы не обращали внимания на такой факт, что наибольшее порицание в глазах толпы получают именно те грехи, которые между них самих наименее распространены. Не самые страшные, не самые вредные, а самые… странные, самые непривычные.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду вот что. Для примера предположим, что задержаны два преступника. Один ограбил и убил человека, второй сварил в котле живого кота. Как вы думаете, какой из них вызовет большую злость в глазах толпы?

Герцог пожал плечами.

— Ну так я вам скажу, что второй. В лучшем случае, их осудят одинаково.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я знаю людей! Потому что подобные вещи мне приходилось наблюдать собственными глазами, — графиня нахмурилась. — Человека больше всего страшит неизвестное. Закройте его в темной комнате, предупредив, что где-то там, во мраке, затаилась ядовитая змея. Он начнет придумывать способы борьбы, будет вспоминать, как можно избежать укуса, станет прислушиваться, зная, какой звук издает змея при движении. Ему будет страшно, но он будет бороться противник ему хорошо известен. А закройте человека в такой же комнате, но про змею ничего не говорите. Намекните только, что там скрывается что-то ужасное. И через пять минут человек умрет от страха, не выдержав напряжения. Не выдержав неизвестности.

— А причем тут вышеупомянутые преступники? — спросил герцог.

— Ну как же! Аналогия, по-моему, вполне понятна. В первом случае рядовой обыватель судит так: преступник убил, чтобы ограбить. Мог бы я поступить так же? В принципе, да, по крайней мере, преступника можно понять. А вот что касается кота… Непонятно, зачем его нужно было истязать? Непонятно, а поэтому страшно. И сквозь страх сквозит зависть — вот на такой поступок рядовой обыватель вряд ли смог бы пойти.

— Вы полагаете, что человеком руководит только страх и зависть?

— Вообще-то человеком руководит лишь одно чувство — эгоизм. А уж все остальные проистекают из него.

Герцог поднял брови.

— Я, кажется, опять вас шокирую? — кокетливо спросила графиня, присаживаясь на скамейку.

— Признаться, да. Не ожидал я таких речей, тем более от вас.

Герцог остановился рядом.

— Присаживайтесь, что вы замерли, — пригласила графиня, указав на скамейку. — Или правила этикета, эта извращенная разновидность морали, не позволяют вам?

Герцог сел.

— Вы знаете, Валерия, — проговорил он задумчиво, — я не пойму, когда вы шутите, а когда говорите серьезно. И эта странность в вас меня пугает… Я чувствую, что ваши суждения о странном не лишены смысла, — слабо улыбнулся он.

— Вот видите, ваши убеждения поколебались.

— Но вы не договорили, продолжайте, — попросил герцог. — Зачем? — сказала графиня. — Вы забываете, что истина не нуждается в подтверждении. Какой смысл в том, что я сумею переубедить вас? От этого моя истина не станет достовернее… — легкая усмешка появилась на губах графини.

— А если я попрошу вас? Предположим, что я тоже хочу познать истину, но до этой минуты не имел такой возможности.

— Ну что ж, если вы просите, я не могу отказать себе в таком удовольствии. Ваша просьба тешит мой эгоизм. Впрочем, я могла бы обойтись и без нее — ведь любая внимательно выслушанная речь тоже тешит эгоизм рассказчика.

— Каким же образом? — спросил герцог.

— Все очень просто. Раз вы меня слушаете, значит, я говорю что-то умное. Раз я могу говорить что-то умное, значит я умна. Какая щекотка самолюбию, не так ли?

— Возможно. Я просто никогда не задумывался над такими вещами. Итак, вы полагаете, что в основе всех чувств лежит эгоизм. А как же, например, любовь?

— Ну, с любовью-то как раз проще всего, — коварно улыбнулась графиня. Признайтесь, Владимир, ведь если вы кого-то любите, то ведь представляете при этом возможные блага от этого чувства в будущем… Я говорю в самом широком смысле. Например, у вас есть любимый пес. За что вы его любите? Может быть за то, как он охраняет вас, или за то, как он помогает вам на охоте затравить зверя. Или за верность…

— А вот верность, — оживился граф. — Каково происхождение верности?

— Опять-таки, все просто. Ваш пес знает, что за верность вы награждаете его пищей, кровом, лаской. Это привычка.

— Даже если это стоит ему жизни?

— Да. Вы забываете, что ваш пес не так умен, как вы. Он может просто неверно оценить опасность. Кроме того, он и защищает-то, в принципе, не вас.

— Как же так?

— Он защищает себя. Представьте себе, что вы со своим псом встречаете в лесу волка. По-вашему, пес бросается на волка, защищая вас? Да ведь он не может знать, на кого волк нападет. Он видит для себя потенциальную опасность и пытается ее нейтрализовать. В этом отношении животные лучше людей — человек оценивает опасность точнее и предпочитает ее просто избежать. Преданных людей гораздо меньше, чем преданных собак.

— А как же героизм, смерть на поле боя, например? По-вашему же выходит, что проще убежать?

— Героизм? Во-первых, если вы замечали, большинство героев глуповаты, что тоже мешает им трезво оценить опасность. Но здесь все сложнее. Героизм может, например, объясняться излишним самолюбием — для некоторых людей уязвленное самолюбие страшнее смерти. Позорно бежав с поля боя, такой человек не сможет выносить насмешку.

— Ах, вот как… Но мы говорили о любви и отвлеклись. Мне в голову пришла такая мысль: вот я, к примеру, люблю природу. Горы, допустим, или лес. Или облака. Неужели вы и здесь обвините меня в усмотрении выгод? Какие выгоды я могу получить от облаков?

— Пожалуйста. Выгоду вы получаете уже сейчас, сразу, ведь само наблюдение вызывает у вас приятные ощущения. В данном случае вы любите облака просто ради удовольствия от их созерцания. Кстати, подобные чувства примешиваются и к иным формам любви. Вот вы на меня смотрите и заранее наслаждаетесь возможными… скажем, благами в будущем.

Герцог смутился. — Я… Вы не совсем правы…

— Ну что вы, Владимир! — рассмеялась графиня. — Неужели вы станете отрицать, что посещаете мой замок с целью завоевать мое сердце? Я не поверю!

— Нет, не стану, — герцог совладал с собой и напустил на лицо насмешливое выражение. — Скажите, Валерия, а мне это удается?

Графиня внимательно поглядела на собеседника.

— Возможно… — загадочно ответила она.

Они некоторое время молчали.

— Что ж, какие еще заблуждения вы хотите развеять?

Герцог задумался.

— Это сложно. Мне надо обдумать услышанное… Хотя… Есть у меня к вам один вопрос. Скажите, Валерия, вот вы все так логично объясняете, все вам известно… Причем то, что вы рассказываете, у «простого обывателя», как вы говорите, может вызвать только страх или отвращение. Страх перед самим собой и отвращение к самому себе. А не тяжело вам жить, осознавая такую истину?

Графиня вдруг помрачнела. Прошло несколько минут, прежде чем она ответила. И не было в ее голосе ни насмешки, ни поучения, ни презрения.

— Да, — ответила она. — Тяжело. И я отвечу вам больше. Отвечу словами из Послания. Словами, единственно ценными в этой книге. «Скорбь меня гложет, Господи. Ибо познание есть скорбь…»

Глава 7

— Ну, здравствуй. Как самочувствие?

— Благодарствую, лучше. — Я вас должен поблагодарить за спасение, отцы, Охотник посмотрел на Петра. — Если бы не вы, прикончили бы меня добрые крестьяне…

— Помогать страждущим — наш долг, — важно сказал Лука.

— Мы рады видеть, что ты поправляешься, — Иоанн решил перейти к делу, — и надеемся, ты пояснишь нам, что же произошло на просеке, где тебя нашли.

Охотник кинул на Иоанна быстрый взгляд.

— А скажите, отцы, правда, что вы охотитесь на вампиров?

Иоанн усмехнулся.

— В меру своих сил, — ответил он.

— А как вы их убиваете? Молитвой? — Охотник изобразил на лице простодушное выражение.

Иоанн перестал улыбаться.

— Ну зачем же молитвой? — мягко сказал Лука. — Для этого существует Церемония. Или ты ни разу не присутствовал?

— Присутствовал. Но я не об этом спрашивал. Мне интересно, как вы вампиров захватываете? Ведь они, наверное, сопротивляются…

— Был бы ты вампиром, я бы тебе показал, — буркнул Иоанн, нехорошо глядя на Охотника.

Охотник спокойно выдержал его взгляд.

— У тебя, по-моему, сложилось не совсем верное представление о монахах, сказал Петр. — Ты, скорее всего, думаешь, что мы умеем только молиться да размахивать кадилом…

Охотник едва заметно кивнул. — На самом же деле, — продолжал Петр, — уже не одно десятилетие Ордену приходится бороться со слугами Сатаны огнем и мечом. Скажу больше, — Петр понизил голос, глянул на дверь, — скажу больше: мы прибыли сюда со специальной миссией — расследовать причину здешних смертей. Смертей довольно странных, согласись. И рассчитываем на твою помощь.

— Но чем же я могу вам помочь? — Охотник состроил удивленную мину. — Я, обыкновенный охотник, да еще и раненый?

— Ты можешь помочь нам своим рассказом, — напомнил Лука. — Что же все-таки произошло в ту ночь?

— Мне скрывать нечего, — сказал Охотник, — только боюсь, мой рассказ не очень-то вам поможет… По профессии я охотник, живу в Гореловке. И прослышал я недавно, что в здешних горах водятся горные львы. Ну, решил поохотится, шкуры-то ихние дорого ценятся. А так как путешествую я пешим ходом, то решил чуток дорогу срезать — через лес пойти. Шел, значит, шел, и вышел на поляну. Вижу — обзор хороший, решил засаду устроить. Может, думаю, косулю подстрелить удастся? Только не дождался я косули. Смотрю — идут двое и вроде как тело несут. Я окликнул их, кто, мол, такие? А они выхватывают оружие, и на меня!

— Ты хоть запомнил-то их? — перебил Иоанн.

— Ни черта я не запомнил! Во-первых, темно было, а во-вторых, очень уж они шустро со мной разделались. Помню только, что мужики рослые, да что в темной одежде были. И в плащах.

— А чем они вооружены были? — поинтересовался Петр.

Охотник задумался, потер лоб рукой.

— Один вроде был с мечом, — вспоминал он, — а второй с кинжалом. Да, точно.

— Ну а что ж ты?

— Я? А что я, у меня только лук с собой и был. Попытался я убежать, да о пенек проклятый споткнулся. Тут они меня и пригвоздили…

Охотник сердито замолчал.

— Мы внимательно осмотрели поляну, но лука там не нашли, — покачал головой Петр.

— Ну так значит они его с собой забрали! — решил Охотник. — У меня лук добрый, его на любом рынке за десятку загнать можно. А если подходящего покупателя подыскать, то и за пятнадцать.

— Может быть, — кивнул Петр. — А еще мы там обнаружили следы крови. Не там, где ты лежал, и не там, где девушка, а в стороне. Не знаешь, откуда они там могли взяться?

— Кровь? А-а-а, так я совсем забыл! При мне ж еще нож был! Так я этот нож перед тем, как бежать, в одного метнул и вроде попал. Значит, точно попал…

— Ясно. А это что такое? — Петр достал осиновый кол и показал Охотнику.

— Ну, кол.

— Я и сам вижу, что кол. Только нашли мы его у тебя в кармане куртки. Зачем он тебе?

Охотник замялся.

— Ну… Как вам сказать? Я вообще-то в такие вещи не очень верю… Но говорят, что в здешних местах вампиры есть. А против вампиров, я слыхал, осиновый кол — верное средство.

— А эти двое, — спросил Лука, — как ты думаешь, вампирами были?

— А бес его знает! — Охотник скривился. — Я в этом не разбираюсь. Только думаю, что вряд ли это вампиры. Вампиры, мне кажется, мечами не размахивают и луков не крадут.

— Понятно, — Лука вздохнул. — Подумай еще хорошенько, ничего ты не забыл? Может, были какие-то странности, что-то необычное? — Если что здесь и есть необычное, — ухмыльнулся Охотник зло, — так это то, что я в живых остался…

— Ну ладно, — Петр поднялся. — Нам пора идти. Поправляйся. Если вдруг что-нибудь вспомнишь, найди нас. Мы сейчас живем в Горном, у священника, отца Савелия.

Охотник молча покивал и закрыл глаза.

В Дубраве клерики ничего нового не нашли. Они побеседовали со старостой, расспросили крестьян, но не получили ни малейшей зацепки. Родственники погибших отвечали неохотно, угрюмо. Недоверие сквозило в их взглядах. Они либо что-то скрывали, либо просто не верили, что приезжие монахи могут что-либо сделать. В селении еще не забыли дело о друидах…

А в Кривом Яру напуганные жители вообще ничего не хотели говорить. Староста сказал, что расследование надо было поручить королевским агентам, а не каким-то монахам. Вспыльчивый Иоанн обругал его, и разговор на том закончился.

Таких безнадежных дел клерикам еще встречать не доводилось. Свидетелей нет, следов тоже. Нет даже предположений, в каком направлении дальше работать. Все пропавшие парни и девушки найдены…

Клерики возвращались в Горное.

— Да, мы явно запоздали, — произнес Петр. — Все жертвы найдены, теперь нам остается только ждать, пока вампиры снова начнут похищать людей.

— Предлагаешь какое-то время пожить в Горном? — спросил Лука.

— Да, хотя бы дней десять. Деньги у нас еще есть, нужно хотя бы удостовериться, что вампиры больше не нападают.

— Интересно, почему прекратились похищения?

— Пока еще рано говорить, прекратились, или нет, — сказал Петр. — Но у меня создается такое впечатление, что здесь больше жертв не будет, по крайней мере, некоторое время. Эти монстры весьма осторожны. Скорее всего, они выберут для очередного нападения какой-нибудь другой регион, подальше отсюда.

— Ты думаешь, что вампиры не живут в каком-то месте постоянно, а все время перемещаются? — предположил Иоанн.

— Вполне может быть. Вся проблема в том, что Капитул, насколько мне известно, еще не сталкивался с такими массовыми случаями вампирьих нападений. Обычно ведь как бывает? Живет вампир в селении или городе как обычный человек. В любом случае его кто-то видел, либо подозревает, в общем, обнаружить его проще. А здесь случай иной. Ни в Кривом Яру, ни в Дубраве, ни в Синих Топях, (а тем более — в Горном) вурдалаки жить не могут, иначе хоть какие-то следы мы бы нашли. Ну, в том, что их действует явно несколько, я думаю, вы не сомневаетесь?

— Ясное дело! — воскликнул Иоанн. — Как бы один смог примерно в одно и то же время до тридцати душ умертвить!

— Причем в разных местах, — добавил Лука. — Только от Кривого Яра до Дубравы около сорока верст!

— Так вот, я думаю, действует их несколько, скорее всего, сообща, и надолго они в одном месте не задерживаются. Понятно, что где-то у них убежище есть, только вряд ли оно поблизости находится…

Клерики умолкли. Дело было явно провалено. Такое случалось нечасто, но они все же не хотели возвращаться в Резиденцию с пустыми руками. Их не сколько беспокоили потраченные время и средства, сколько ощущение собственного бессилия и то, что враг таинственным образом ускользнул и найти его не представлялось возможным.

— А кстати, — вспомнил вдруг Петр, — вам не показалось, что охотник наш что-то скрывает?

— Да, я тоже заметил, что он чего-то не договаривает, — кивнул Лука. Надо бы с ним еще раз побеседовать.

— А еще лучше — отвезти в Резиденцию и побеседовать там… — прищурился Иоанн.

— Ну зачем же сразу в Резиденцию? — Лука поморщился. — Отец Люцер этого не одобрит… Что у нас на него есть, на этого охотника? Подозрение, что он логово вампиров укрывает?

— Не знаю, что он укрывает, но что укрывает, так это точно.

— Навестим его завтра? — спросил Лука.

— Да, пожалуй… — решил Петр.

Они уже въезжали в Горное.

Трактирщик вздрогнул — ночь пронзил резкий волчий вой.

— Вот бесовские отродья, — вяло протянул пьяный дружинник. — Нету на них управы.

— Да, у нас тут места глухие, от волков спасенья нет, — поддакнул трактирщик. — Намедни опять двух овец задрали…

— И откуда берутся только? — недоумевал дружинник, погрузив нос в кружку.

Но пить не стал, только понюхал и отставил.

— Закусить желаете? — торопливо предложил трактирщик.

— Уж граф два раза за этот год егерей посылал, — продолжал дружинник, не слушая. — С облавой, значит… А где мой конь? — неожиданно встрепенулся дружинник.

— На конюшне, на конюшне стоит, — ласково сообщил трактирщик. — Не извольте беспокоиться.

Дружинник несколько секунд смотрел на него, соображая.

— Домой! — решил он, пытаясь приподняться.

— Что вы, сударь! — сделал удивленное лицо трактирщик. — Куда ж вы поедете в такое время! Темно уж на дворе, поди, и дороги не видно…

— Я! — дружинник выкатил глаза. — Мне? Дороги? Да я дорогу всегда… С закрытыми глазами. У меня конь… обучен…

— Да-да, конечно, — поспешил подтвердить трактирщик. — Уж это известное дело! Я ведь что хотел сказать? У меня как раз жаркое поспевает, может, поужинаете, а?

— Давай! — дружинник оставил попытки встать и стукнул ладонью по столу. Давай… Гулять, так гулять!

Он решительно взял отодвинутую кружку и выпил ее залпом.

В это время в трактир вошел второй дружинник.

— О! — вскрикнул первый. — Ратимир! Ходи сюда!

Ратимир подошел, веселым взглядом окинул стол, стойку, трактирщика и пьяного товарища. Отодвинул табурет, сел.

— Ну, здорово тебе, Никита. Гуляем?

Никита энергично закивал.

— Хозяин, — повернулся Ратимир к трактирщику, — тащи-ка ты мне…

Он немного подумал. Трактирщик весь превратился в слух.

— Щей миску, это раз. Пару колец колбаски поджарь, яичницу… Так. Сыр есть?

— Так точно! — подтвердил трактирщик.

— Ну, давай. И для начала большую кружку пива. Ну, салатику там сообрази, хлеб, разумеется…

— И пива! — добавил Никита, заглядывая в кружку.

— Ну что, хозяин, — подмигнул Ратимир, — все ясно? — Нет вопросов! Сию минуту будет готово, — трактирщик убежал на кухню.

Ратимир расстегнул плащ, уселся поудобнее. Рассеянно поглядел по сторонам. Трактир был пуст, только группа бурсаков оживленно гудела в углу. На столе у них стоял высокий кувшин и тарелка квашеной капусты. Ратимир усмехнулся, поглядел на товарища.

— Ну что, Никита, заскучал? — спросил.

— Скучно! — подхватил тот. — Где музыка, где гусляры? Где вес… — Никита икнул, — где веселье?

В это время подошел трактирщик с подносом.

— Вот, пожалуйста, — он проворно выставлял тарелки на стол. — Кушайте на здоровье! Если пожелаете… Скоро жаркое будет…

— Угу.

Ратимир взял кружку, сделал большой глоток, удовлетворенно крякнул и принялся за щи.

Никита пытался сдуть пену с пива.

— Ты как, Никита, — спросил Ратимир, жуя, — в замок сегодня возвращаться думаешь?

Никита пробормотал что-то неразборчивое.

— Ясно, — Ратимир отломил краюху хлеба.

— А оставались бы у меня на ночь, — предложил трактирщик. — Комнаты есть, и возьму недорого… Куда вам в ночь ехать?

Ратимир покивал.

— Сходи тогда на конюшню, да расседлай моего коня, — сказал он трактирщику.

Трактирщик вышел.

Бурсаки продолжали веселье. Капусты им еще хватало, а вот брага подходила к концу.

В это время дверь отворилась и на пороге показался человек. На нем был черный широкий балахон и плащ с капюшоном. На плече висел ремень дорожной сумки. Прихрамывая, он подошел к стойке. Откинул капюшон, открыв лицо. Лицо было обезображено длинным шрамом.

Мечом рубанули, подумал Ратимир, рассматривая незнакомца.

У того были грязные темные волосы до плеч, густые брови и кривой горбатый нос. Тонкие бледные губы плотно сжаты, взгляд колючий.

Неприятный тип, решил Ратимир, отворачиваясь.

— Ты чего глядишь, а? — прохрипел вдруг Никита. — Я тебе говорю! — он обращался к незнакомцу.

Тот ничего не отвечал.

— Что такое, Никита? — спросил Ратимир.

— Чего он глядит? Мне его рожа не по душе!

— Ну и черт с ним, на что он тебе сдался? — спокойно сказал Ратимир.

— Нет, пусть он ответит! — в глазах Никиты разгорался хмельной огонь.

Незнакомец молчал.

В это время вошел трактирщик.

— Все в порядке, — сообщил он. — А что тут у вас происходит?

Трактирщик стал за стойку.

— Да он что, не слышит меня? — Никита начал подниматься, нащупывая на поясе рукоять меча. — Эй, ты, засранец!

— Так, Никита, угомонись! — Ратимир решительно взял товарища за плечи, усадил. — Хватит!

— Чего желаете, сударь? — спросил трактирщик незнакомца.

— Поесть и переночевать, — голос у незнакомца был высокий и неприятный.

— Это можно. А что подать прикажете?

— Давай щи, — безразлично произнес незнакомец.

Трактирщик взял миску и ушел на кухню.

Незнакомец метнул быстрый взгляд на все еще бурчавшего Никиту и, порывшись в своей сумке, извлек из нее маленький горшочек. Поставил его на стойку и сделал незаметное движение рукой. Что-то тихонько зашипело. Незнакомец поправил на плече ремень и пошел к выходу.

— Эй, сударь, а как же щи? — удивился подошедший с кухни трактирщик, держа обеими руками тарелку.

— Слышал, свинья, что тебе говорят? — выкрикнул Никита незнакомцу вдогонку.

— Слышу.

Незнакомец остановился возле двери, повернулся. Медленно выговаривая слова произнес:

— А теперь послушай меня ты, ублюдок. Если ты сейчас же заткнешь свою пьяную рожу и угомонишься, возможно останешься в живых, иначе…

— Чего-о-о?!

На мгновение Никита опешил. Но тут же поднялся и, выпячивая челюсть, двинулся к незнакомцу. Ратимир тоже встал из-за стола и двинулся вслед за ним, придерживая меч за ножны. Трактирщик застыл с тарелкой в руках.

— Ну что ж, я тебя предупреждал… — злобно усмехнулся незнакомец, продолжая стоять на месте без движения.

Никита уже поравнялся со стойкой, как вдруг раздался страшный грохот. От ослепительной огненной вспышки стойка мгновенно загорелась. Тарелка в руках трактирщика лопнула, несколько столов перевернулось. Когда рассеялся дым, испуганные бурсаки увидели два растерзанных трупа на полу и трактирщика, который, всхлипывая, трясущимися руками держался за обожженное лицо.

Незнакомца в трактире не было.

Снаружи послышался протяжный волчий вой.

Их встретил бородатый крестьянин.

— Доброго дня вам, отцы!

— Доброго и тебе, человече! — ответил Лука.

Клерики подошли к крыльцу.

— Как там наш больной? — спросил Петр.

— Да уж получше, получше будет, — сообщил крестьянин. — Еще вчерась на ноги поднялся, и пищу принимал так охотно, хорошо.

— А мы вот навестить его пришли, — осторожно сказал Петр.

— Навестить? Так оно ж того… опоздали, отцы.

— Что значит «опоздали»? — удивились клерики.

Крестьянин развел руками.

— Так он, охотник-то этот, еще вчера уехал, с вечеру…

— Как, уехал! — вскричал Иоанн. — Куда?

— Того уж я не знаю — не сказывал, — отвечал крестьянин. — А только вы не волнуйтесь, он за все рассчитался. И с лекарем, и со мной. И кобылу у меня купил, не торгуясь…

Крестьянин добродушно прищурился.

— Не торгуясь… — машинально повторил Петр.

— Ага. Хороший человек… Да, вот еще что… — вспомнил крестьянин, — он перед отъездом и вас вспоминал. Да-да. Будут меня, говорит, спрашивать святые отцы. Так ты им, мол, скажи, говорит, что уехал я на горных львов охотиться. А еще сказал, что кол какой-то вам на память оставляет — авось пригодится… Ну, спасибо ему, — процедил Иоанн.

— Так ты говоришь, с вечера уехал?

— Точно так. Еще солнце зайти не успело, как уехал.

— А в какую сторону хоть поехал, ты видел? — с надеждой спросил Петр.

— В какую, говорите, сторону? Да вроде как в направлении на большой тракт…

Клерики попрощались с отцом Савелием и двинулись в путь. Бесцельно прожив неделю в Горном, они решили возвращаться в Столицу. Здесь уже делать было нечего, а в Резиденции их наверняка ждали новые дела. И ждал отец Люцер.

— А этот охотничек таки хитрой бестией оказался, — сказал Иоанн, поправляя узду.

— Да, досадно, что мы его упустили… — ответил Петр.

— И все же я думаю, что его еще можно выследить, — настаивал Лука.

— Где ты его выследишь? — вспылил Иоанн. — Ну давай, беги в лес, пошастай там — может на след нападешь! Ты хоть представляешь себе, что такое выследить охотника в лесу, ежели он не хочет быть обнаруженным?

— Ладно, Иоанн, погоди, — сказал Петр. — В лесу мы его, конечно, не найдем, только с чего ты взял, что он направился в лес? Я думаю, вряд ли он стал бы лошадь покупать, собираясь лесами путешествовать…

— Вот и я говорю, — поддакнул Лука.

— Дорога здесь одна — к развилке, — продолжал Петр. Пока он до развилки не добрался, у нас есть шансы его догнать. Быстро двигаться он не сможет из-за раны, по этой же причине вряд ли станет добывать себе пищу охотой. Скорее, он будет заворачивать в придорожные трактиры поесть и переночевать.

— Что и мы будем делать, — сказал Лука.

— И все-таки я сомневаюсь, что он станет разъезжать по трактирам, произнес Иоанн.

Иоанн оказался прав. В первом же встречном трактире, расположенном еще до развилки, они узнали, что ни один человек, даже отдаленно похожий на охотника, за последние несколько дней здесь не проезжал.

В следующем трактире тоже не было никаких следов охотника.

— Был тут один… — ответил им трактирщик с лицом, обмотанным повязкой, да только не такой…

И вытер тряпкой обгоревшую стойку.

Дальше была развилка.

Остаток обратного путешествия прошел без приключений, если не считать драку Иоанна с каким-то наглым гвардейцем на заставе. Собственно, и драки-то особой не было — просто Иоанн двинул разок гвардейцу ногой в челюсть, не слезая с коня. Но Петр все равно потом долго ругался с Иоанном, грозясь доложить отцу Люцеру. Иоанн вяло оправдывался.

— Да он сам напросился, Петр!

— Напросился! А кто его жирной свиньей обозвал? — кричал Петр.

— Так что ж он, собака, дорогу не открывал? Я ему сначала спокойно говорил…

— Говорил! Ты хоть соображаешь, чем все это могло закончиться? Был бы он не один, пришлось бы нам со всей заставой рубиться!

— Ну, невелика беда — их там не больше четырех-пяти душ…

— Нет, с тобой невозможно разговаривать! — Петр даже плюнул. — Ты что, издеваешься?

— Да ладно, Петр, — расхохотался Иоанн. — Шучу я! Ну, виноват, грех на мне, обещаю, что впредь такого не будет.

— Обещает он… — проворчал Петр, смягчаясь. — Вот доложить бы отцу Люцеру, чтоб посадил тебя на месяц в башню. Да строгий пост наложить, да самобичевание…

Лука молчал, посмеиваясь.

— Ну, входите, входите, — сказал отец Люцер.

Клерики зашли в келью. Лука затворил за собой дверь.

— Так… — отец Люцер изучающе оглядел их. — Рад вас видеть.

— Здравствуйте, отец Люцер.

— Доброго дня, отче.

— Здравствуйте.

Клерики поздоровались и смолкли.

— Вижу, что дела не очень хороши, — продолжал отец Люцер, разглядывая их. — Ну, говорите…

Петр поднял голову.

— Отец Люцер, скажу сразу — миссия провалена.

— И главная причина в том, что мы слишком поздно выехали, — добавил Иоанн.

— Иоанн прав, — продолжал Петр. — Если бы мы прибыли на место, когда еще не все трупы были найдены, у нас был бы шанс устроить на вурдалаков засаду…

— Вы убедились, это работа вампиров? — спросил отец Люцер. Клерики переглянулись.

— Да, отец Люцер, — сказал Лука. — Признаки налицо: отсутствие крови в трупах и раны на шее, все совершено тайно, без малейших следов.

— Но убежище вампиров, скорее всего, находится где-то вдали от тех мест, потому что ни в Горном, ни в Кривом Яру, ни в Синих Топях, ни в Дубраве мы ничего подозрительного не обнаружили.

Отец Люцер задумчиво покивал.

— А что вы так задержались? — спросил он.

— Хотели удостовериться, что нападения прекратились, отец Люцер.

— То есть при вас жертв не было?

— Да, после нашего приезда никто больше не пропадал, — сказал Лука.

Отец Люцер поглядел в окно.

— Как там отец Савелий?

— Слава богу, в добром здравии. Передавал вам поклон.

— Храни его Господь, он хороший человек, — произнес отец Люцер.

Лицо его приобрело задумчивое выражение.

— Когда-то мы были с ним большими друзьями, — сказал он. — Вместе учились в бурсе, затем в духовной семинарии. А потом наши дороги разошлись. Я выбрал службу в Ордене, а отец Савелий предпочел маленькую церквушку в забытой богом глуши… Он всегда был отшельником, одиночкой. И во многом идеалистом. Не хотел марать руки и душу кровью.

— Но ведь и мы души не мараем! — возразил Петр. — Разве мы не людям служим, разве не от Зла их оберегаем? Свою кровь при этом нередко проливая…

Отец Люцер пристально посмотрел на него. — Ты прав, Петр. Нас сам Господь благословил на борьбу с Врагом. Но каждый делает это по-своему. Ты размахивая мечом, а отец Савелий — тихо и исправно неся службу в Горном. И если ты думаешь, что его дело менее значительно, ты заблуждаешься.

Клерики промолчали.

— Но вернемся к делу, — сказал отец Люцер. — Сколько ж всего народу от вампиров погибло?

— Двадцать девять душ, — ответил Петр, раскрыв свою книгу с записями. Двенадцать человек в Синих Топях, восемь в Кривом Яру и девять в Дубраве. Может быть, вы хотите посмотреть протоколы, отец Люцер? — предложил Петр.

— Да, оставишь, я позже просмотрю, — кивнул отец Люцер. — Но двадцать девять человек, ай-яй-яй! Его преосвященство будет недоволен. Никаких результатов!

— Его преосвященство знает об этом деле? — осторожно спросил Лука.

— Да, — сказал отец Люцер, — он лично поручил мне докладывать ему все результаты. А тут выходит, что и докладывать-то нечего! — с досадой прибавил он.

Клерикам нечего было ответить.

Отец Люцер некоторое время молчал, а затем неожиданно хитро улыбнулся.

— А вы ничего, случаем, не скрываете? — спросил он клериков.

Лука не выдержал первым.

— От вас, отец Люцер, ничего не скроешь… — смущенно сказал он.

— Ну-ну, ты не увиливай! Я слушаю.

— Был там в Синих Топях охотник один… — решительно сказал Петр. — Нашли его крестьяне в лесу рядом с убитой девушкой. Был он ранен кинжалом. Когда пришел в себя, мы его допросили. — Ну, и?

— Сказал он нам, что охотился ночью в лесу и наткнулся на двух вампиров, волочивших труп. Вступил с ними в бой и был ранен.

— Кинжалом, говоришь, был ранен? — прищурился отец Люцер.

— Да, отец Люцер. Но он утверждал, что на него напали не вампиры, а, скорее всего, разбойники…

— Вот как? И что дальше?

— А дальше мы его упустили. Пока мы ездили по другим селениям, он неожиданно скрылся.

— И в чем же вы его заподозрили?

— Он не рассказал нам всего, либо рассказал вообще не так, — твердо сказал Петр, — не говоря уже о таких странностях, как осиновый кол, найденный у него в кармане, или его неожиданный отъезд…

— Такое впечатление сложилось у нас всех, — подтвердил Иоанн.

— Вы собирались привезти его сюда? — спросил отец Люцер.

— Да… Была и такая мысль. Но он исчез и выследить мы его не сумели, сказал Петр.

— Ладно, что прошло, того не вернешь, — махнул рукой отец Люцер. Возможно, что ничего тот охотник и не скрывал, а просто испугался оказаться в подвалах Резиденции, вот и дал деру… Ведь может такое быть, а?

— Вполне может быть, отец Люцер, — ответил Лука.

— В общем, мне ясно одно: дело остается открытым.

— Мы предполагаем, что подобные убийства в скором времени могут повториться, — сказал Петр. — Но уже в других краях.

— Я тоже подумал об этом, — произнес отец Люцер, поглядев на него. Сегодня же я разошлю посыльных во все отделения Капитула с приказом срочно сообщать о любых похожих случаях. А вы будьте наготове, чтобы при необходимости немедленно выехать на место. Петр, с этого дня не покидайте Столицы, занимайтесь только местными делами.

— Слушаюсь, отец Люцер, — склонил голову Петр.

— Далее. Переговори со всеми нашими людьми, которые занимались вампирами, разузнай все детали. Поройся в нашей библиотеке, если понадобится доступ к городским архивам, скажешь мне, я договорюсь с градоправителем. Теперь скажи, ты уверен, что вампиров в Междулесье действовало несколько?

— Безусловно.

— Тогда отбери-ка ты группу. Человек пять-шесть. Подготовь их лично — в случае необходимости возьмете с собой.

— Да что мы, сами не управимся? — скривился Иоанн.

— Вы сами уже управились! — отрезал отец Люцер. — Тебе бы все геройствовать, а в это время люди гибнут! Возможно, на месте придется прибегнуть и к помощи тамошних клериков, но вы должны в основном рассчитывать на свои силы, поэтому основательно подготовьтесь. Все ясно?

— Да, отец Люцер.

— У вас остались деньги?

Петр достал кошель и положил на стол.

— Так, хорошо, — отец Люцер бросил кошель в ящик стола. — В дороге никаких приключений не было?

— Нет, отец Люцер, — сказал Петр и посмотрел на Иоанна.

— Сделаю вид, что поверил… Так, вот еще какое дело: вы перед тем, как уехать, брата Ипатия, служку, по какому-нибудь делу направляли?

— Да, отец Люцер, — ответил Лука удивленно.

— Расскажи подробно: куда, зачем?

— Это было… да, как раз в день сожжения ведьмы из Оврага. Когда костер уже догорал, а толпа расходилась, мы заметили какого-то хромого типа, который все крутился возле костра. Он показался нам подозрительным, и я поручил брату Ипатию проследить за этим хромым в пределах города. Вот и все. Скажите, отец Люцер, что-то случилось?

— Ни в тот день, ни на следующий, брат Ипатий в аббатство не вернулся. А через два дня его нашли за городом с перерезанным горлом…

— Простите, отец Люцер, это моя вина, — Лука опустил голову. — Мне не следовало отпускать его одного.

— Теперь мы не в силах что-либо исправить, — сказал отец Люцер озабоченно, — но вот разыскать убийцу попытаться можем. Скажите, кто еще, кроме вас, видел того хромого?

— Пожалуй, никто, — задумчиво сказал Петр. — Гвардейцы, возможно, видели, но вряд ли они обратили на него внимание.

— Вы поручали Ипатию проследить хромого до дома?

— Да, отец Люцер.

— А как вы думаете, куда он мог направиться после выполнения задания?

— Я сказал ему сразу же идти в аббатство, — сказал Лука.

— Он не мог ослушаться? И заглянуть еще куда-нибудь, например, в харчевню?

— В харчевню, конечно, мог, — протянул Иоанн. — Только вряд ли он оказался бы за городом.

— Я тоже так считаю, — сказал Петр. — Раз он вышел за пределы города, значит, он шел за тем хромым. А где именно его обнаружили?

— Примерно за две версты от города. Там к дороге подходит лес. Так вот, чуть в стороне от дороги, в лесу его и нашли. Мимо проезжал гвардейский дозор, услышали запах мертвечины. Ну, прошли чуть вглубь леса, а он там лежит. По одежде поняли, что монах. Привезли в монастырь Святого Георгия. Там по медальону признали клерика и направили к нам…

— Жаль, конечно, отец Люцер, но убийцу найти мы не сможем, — сказал Петр. — Мы и сами этого хромого толком рассмотреть не успели. Я, например, не уверен, что смогу его точно узнать.

— А ты, Иоанн?

Иоанн только пожал плечами.

— Лука?

— Попробую, отец Люцер. В конце концов, можно дать приметы гвардейцам, пусть задерживают всех подозрительных. А уж мы потом будем выяснять, тот это хромой, или не тот…

— Хорошо, я подумаю. Сомнительно, конечно, чтобы убийца находился в городе, но мы не должны упускать любую возможность.

— Отец Люцер, — произнес Петр.

— Да?

— Я думаю, что этот хромой — помощник овражской ведьмы. Может, стоит наведаться в Овраг?

— Не сейчас, Петр. Вам пока нельзя отлучаться из Столицы. Я направлю кого-нибудь другого, а потом, если захочешь, съездишь еще сам. Сейчас у нас самое главное — дело о вампирах.

— Хорошо, отец Люцер.

— Все. А теперь идите, отдыхайте.

Когда клерики ушли, отец Люцер еще долго сидел, откинувшись на спинку стула и упершись неподвижным взглядом в окно.

И только после захода солнца он грузно поднялся и позвонил в колокольчик. В келью прошмыгнул молодой послушник.

— Слушаю, отец Люцер, — сказал он.

— Что там Петр, Иоанн и Лука, поужинали?

— Да, отец Люцер. — Так. Хорошо. А чем сейчас занимаются?

— Брат Петр в парке сидит, брат Иоанн ушел в город прогуляться, а брат Лука в своей келье, — бойко сообщил послушник.

— Угу.

Отец Люцер молчал несколько секунд.

— Сбегай, да позови ко мне Луку.

— Хорошо, отец Люцер, — послушник взялся за ручку двери.

— Да постой ты! — отец Люцер укоризненно покачал головой. — Сколько раз тебе говорить: не спеши раньше времени! Выслушай сначала все, что тебе говорят, затем спроси «Могу я идти?», а потом уже беги.

— Хорошо, отец Люцер, я понял. Сначала выслушать, затем спросить, а потом идти.

— Так вот, ты Луку позови, только так, чтоб тебя никто не видел, особенно Петр или Иоанн. Понял?

— Понял, отец Люцер.

Послушник снова схватился было за ручку, но вовремя вспомнил.

— Могу я идти, отец Люцер? — спросил он.

— Вот, совсем другое дело! — похвалил отец Люцер. — Да, сын мой, иди.

Глава 8

Господин Оак расхаживал по зале, заложив руки за спину и выпятив живот.

— Благородство есть высшая духовная благодетель, вкупе с хорошим образованием поистине чудные плоды дающая. Дающая, повторяю. Не следует, однако, забывать о набожности и благочестии, без коих невозможно воспитание личности. Воспитание личности. Записали? Теперь с новой строки. Дворянство вот истинный цвет человечества, в саду Господнем проросший…

Господин Оак остановился.

— Это кто там смеется?! Если кому-то слишком весело, могу предложить посмеяться на конюшне, вместе с лошадьми! Там вы почувствуете себя в истинно близком вам обществе…

— Ага, — шепнула Марии Марта, — а этому борову истинно место в свинарне, там его общество.

— Я уже неоднократно вам напоминал, — продолжал господин Оак, раздувая щеки, — что вас никто не заставляет учиться. Вам предоставили чудесный шанс получить благородное образование и достойную профессию, а вы это совершенно не цените! Быть может, вы предпочитаете топтаться всю жизнь, извиняюсь, в навозе?

— Можете не извиняться, господин боров, мы привыкшие, — продолжала шутить Марта.

— Да тише ты, еще услышит! — ответила тихонько Мария. — Если он твои слова учует, так точно лопнет со злости, как тот помидор.

В это время ударил колокол.

Господин Оак невнятно произнес еще несколько фраз о благородном образовании, затем взял со стола книгу и объявил, что занятие окончено.

Атмосфера в аудитории заметно оживилась.

— Пойдем на озеро! Ну Маруська, ну пойдем! — Марта тянула ее за рукав. На что тебе эти библиотеки? Там одна пыль. А на озере вода сейчас теплая и чистая-чистая. Идем!

— Ну что ты привязалась со своим озером! Вчера ведь ходили.

— Так то вчера, а это сегодня. Вот скоро осень настанет — поздно будет.

— Ты, Марта, кого угодно замучишь. Ладно, пойдем.

Они вышли из комнаты.

— Подожди, сейчас только за Хеленой сбегаю…

— Я буду во дворе, — Мария направилась к лестнице.

Во дворе было пустынно. Полдень, самое жаркое время все предпочитали пережидать в замке — камень держал прохладу. Даже стражников не было видно, они прятались в своей каморке. Правда, решетку ворот они предусмотрительно опустили.

Появились Марта с Хеленой.

— Ну что, идем?

Они подошли к воротам.

— Эй, дядьки, открывайте! — задорно крикнула Марта.

Из каморки стражников послышался ропот.

— Кому там приспичило?

Вышел рослый дружинник.

— Мы на озеро, дяденька, идем, пойдешь с нами? — дурачилась Марта.

— А что, пойду! — осклабился дружинник. — Заместо провожатого.

— Не, провожатый у нас уже есть, — Марта кивнула на Хелену. — Ты с нами для охраны иди.

— Было бы что охранять! — хохотнул дружинник, поднимая ворота.

— Ах ты, дяденька… Да я, может, прынцесса! — Марта театрально задрала голову, надула щеки. — Вот сейчас велю тебе голову срубить!

— Как срубить, неужто начисто? — притворно ахнул дружинник.

— Ну ладно, — смилостивилась Марта, — велю не начисто срубить, а немножечко оставить.

— Вот спасибо, а то я уж не знал, на что буду шлем надевать!

— Так-то. И помни: дворянство — вот истинный цвет человечий, в саду Господнем выросший.

Девушки вышли за ворота.

Дружинник, все еще продолжая ухмыляться, опустил ворота.

Озеро было широким и тихим. Небольшие волны омывали каменистый берег. Зеленый налет водорослей мягко покрывал камни. Вдоль берега кое-где тянулись редкие заросли, а на воде колыхались желтые головки кувшинок.

Несмотря на обманчивое спокойствие, озеро было глубоким и коварным. Скалистый берег почти отвесно уходил вглубь. А когда озеро сердилось или волновалось, со дна поднимались пласты ледяной, никогда не видевшей солнца воды и охватывали неосторожного пловца холодными руками, стараясь утянуть вниз.

И даже верхние водные слои, вопреки заверениям Марты, были довольно холодными.

— У-у-у, холодина! Марта, я тебя утоплю! — стуча зубами пообещала Мария. «Вода сейчас теплая»! Не доплыть мне до берега, замерзну. — А ты резвей плыви, шевелись! — поучала Марта. — Враз согреешься! Хелена, давай к нам!

— Нет, что-то не хочется! — прокричала с берега Хелена. — Сорвите лучше мне водную лилию.

— Хитрая! Плыви и срывай сама.

— Ну и не надо! — отвечала Хелена. — Вот следующий раз не пойду с вами, будете госпожу Глорию просить…

— Ладно-ладно, будет тебе лилия, — сказала Марта, подплывая к кувшинке. Ишь ты, крепко как держится! — удивилась она, пытаясь сорвать цветок.

— Н-не трог-гай, — посиневшими губами сказала Мария. — Вот выплывет водяной и утянет тебя на дно!

— Так прям и утянет. Больно я ему нужна!

— К-конечно, нужна. Он и-из утопленниц ру… русалок делает, а з-затем они ему служат. Н-ноги у них обр-растают рыбьей ч-чешуей и плавниками, д-да.

— Да ну тебя! — Марта беспокойно оглянулась, продолжая дергать стебель.

— Н-не в-веришь? Вот станешь р-русалкой, так узнаешь… — зловещим голосом продолжала Мария, заикаясь от холода. — В-волосы твои пок-кроет тина, они станут з-зелеными, а вместо к-крови в ж-жилах б-будет течь в-вода…

— А! — закричала Марта, забив руками по воде. — Тянет!

И с истошным визгом, взбивая пену и отплевываясь, она устремилась к берегу.

Мария поплыла за ней.

— Что-то холодное, сколькое, как ухватит за ногу! И давай вниз тянуть! У меня и сердце остановилось, — рассказывала Марта на берегу. — Ну, думаю, пропала — водяной!

— А может это жаба была? — смеялась Мария. — Принц-жаба, заколдованный. Дай-ка, думает, Марту поцелую, авось в человека обратно превращусь?

— Ну и дура ты, Маруська! — обижалась Марта. — Где ты видела принцев-жаб? Любое дитя знает, что бывают только принцессы-жабы…

Но это еще больше развеселило Марию.

— Ха-ха-ха! Ну, влипла бы ты, Марта! Вот поцеловала б тебя жаба, пришлось бы на принцессе жениться! Ой, не могу!

Хелена тоже смеялась.

— Да ну вас совсем! — отмахнулась Марта. — Только бы шуточки шутить, а сами небось бы со страху померли, кабы вас кто на дно потянул…

Ворота им открывал тот же самый дружинник.

— Как, ваше высочество, прошло купание? — спросил он.

— Плохо, — ответила Марта.

— И не спрашивайте! — покачала головой Мария. — Ее высочество чуть не утащил на дно водяной!

— Ах он поганец! — изумился дружинник. — Да как он посмел? А может это был сом?

— Или все-таки принц-жаба? — предположила Мария.

— Сама ты жаба! — Марта продолжала дуться.

Во дворе по-прежнему было пусто.

Хелена завернула на кухню, а Мария с Мартой пошли к себе.

К вечеру девушки помирились. Марта просто не могла долго сердиться, ее веселый нрав не позволял.

— Ну что, Марта, туши свечу, уже десять пробило, — сказала Мария.

— Что-то я не слышала, — притворно протянула Марта.

— Сейчас госпожа Глория зайдет, сразу услышишь…

Марта юркнула под одеяло.

— А я уже сплю! Туши сама.

Мария подошла к окну, погасила свечу. Распахнула окно. Там, за окном, притаилась темнота. И тишина.

Послышался звук шагов. Мария выглянула в окно. Долго всматривалась в темноту, но так ничего и не увидела.

Она поправила волосы и легла на кровать. Сон принял ее в свои объятия…

Неожиданно Мария проснулась. Странное, необъяснимое чувство охватило ее. Как будто кто-то подошел к ней и тихо назвал ее имя. Еще во сне. И вот она проснулась, но голос умолк.

Вокруг по-прежнему было тихо. В окно заглядывал любопытный месяц, освещая комнату матовым светом. С улицы тянуло прохладой.

Мария поднялась и закрыла окно. Поглядела на Марту — та крепко спала, разбросав по подушке волосы. Не было ничего необычного. Спокойная летняя ночь. Но ощущение тревоги не исчезало. Даже не тревоги, а какого-то ожидания. Как будто знаешь — что-то должно произойти. Что-то страшное, но в то же время томительно волнующее. Что-то таинственное и, как всякая тайна, захватывающее душу холодными щупальцами любопытства. Что-то, держащее сердце в напряжении, заставляющее его сбиваться с ритма.

За окном раздался тихий скрип и легкий стук по стеклу. Мария, замирая, посмотрела — в окно билась летучая мышь, хлопая крыльями по стеклу, словно желая пройти сквозь него.

— Что тебе нужно здесь? — прошептала Мария, отступая. — Кто звал тебя? Созданье ночи, твое место там, в спящем небе, под луной. Лети прочь!

Нетопырь на миг застыл, затем махнул крыльями и исчез.

Мария присела на кровать. Сон покинул ее, а ощущение тревоги оставалось. Она накинула на плечи одеяло и стала глядеть в окно. Чей голос звал меня, подумала она. Или все почудилось мне, этот зов был лишь сном, иллюзией?

Дверь в комнату начала медленно отворяться. Беззвучно, плавно, в звенящей тишине.

Мария смотрела на дверь, не в силах пошевелиться. Непередаваемое ощущение ужаса и восторга одновременно парализовало ее. Она смотрела на дверь, широко раскрыв глаза.

Дверь отворилась полностью, но за ней никого не было. Прошло несколько мгновений, и тьма за дверью начала сгущаться, принимая контуры человеческой фигуры. Свет луны пронзил фигуру, она впитала его и налилась багрянцем.

В комнату шагнула женщина в темно-красном платье.

Теперь Мария увидела, что это графиня. Белеющее лицо графини было обращено к Марте. Графиня бесшумно шла к кровати, на которой лежала девушка.

Мария молчала. Ей начало казаться, что она исчезла из комнаты и находится где-то далеко-далеко. А здесь только ее тело, без души, без чувств и без желаний. Она не понимала происходящего, или не хотела понимать. Разум отказывался что-либо объяснять, он мог лишь отчужденно созерцать.

Графиня остановилась у кровати Марты и склонилась над спящим телом. Вокруг все так же густела тишина и заглядывал в окно лунный свет. Только было страшно, до боли страшно. Мария почувствовала, как леденеют и начинают трястись руки. Она хотела вспомнить какую-нибудь молитву, но слова исчезли, они перемешались, образовав неразборчивый и непонятный клубок. Она хотела закричать, но голос отказывался повиноваться.

Но вот графиня обернулась и Мария увидела ее окровавленные губы. По подбородку, на шею стекала кровь. И были в крови руки. Мария не видела Марты, но она знала, что с ней случилось что-то страшное, что-то такое, чего Мария не хочет видеть.

Графиня не шевелилась. Она пристально смотрела на Марию. Кровь капала с ее пальцев и Марии казалось, что она слышит, как стучат капли об пол.

Комната преобразилась. Поблек и налился кровью лунный свет, все вокруг окрасилось багрянцем. Комнату наполнило множество голосов. Они шептали что-то неразборчивое, какие-то странные слова, расплывающиеся неясным эхом. Была ли в них злоба? Скорее, насмешка, презрение, вызов. И было в них Зло.

Мария боялась посмотреть графине в глаза. Ей казалось, что если она это сделает, то душа ее не выдержит. Но непонятная сила завладела ею, убеждая непременно увидеть взгляд графини. Заглянуть в глаза Смерти. Она подняла глаза и посмотрела.

И затрепетала. Столь тяжел был взгляд графини, что давил на глаза сильнее камня. И одновременно был он пронзительно бесстрастным. Он проходил насквозь, словно не замечая препятствия. Он ужасал, волновал, восторгал и дразнил. Он леденил и зажигал. Он убивал. Его нельзя было избежать, от него нельзя было скрыться, про него нельзя было забыть.

Странная улыбка вдруг появилась на губах графини, разрывая запекшуюся кровь. Графиня шагнула к Марии, протягивая руки вперед…

Мария открыла глаза. Щебетали птицы, серый рассвет завладел комнатой. Утренняя свежесть вливалась в распахнутое окно.

— Марта! — позвала Мария, с замиранием вспомнив ночной ужас.

Марта не отзывалась. Лицо ее покрывала молочная бледность, дыхания не было слышно.

— Марта! — вскричала Мария, подскочив к подруге и тряся ее за холодное плечо.

— Ну, чего орешь? — Марта уставилась на Марию сонным взглядом. — Или уже шесть часов?

Мария не отвечала. Она была в растерянности.

— Слушай, что-нибудь случилось? — беспокойно спросила Марта, заметив необычно тревожное выражение на лице подруги.

— Слава богу! — выдохнула Мария, — все в порядке… А я уж думала… Мне, Марта, такой страшный сон приснился! — пояснила Мария. — Будто… Будто тебе плохо. Ты как себя вообще чувствуешь?

— Как чувствую? Как всегда, плохое настроение с утра, особенно когда поспать не дают!

— Нет, правда с тобой все в порядке?

— Да в порядке, в порядке. Голова только болит — не надо было, видно, так долго в холодной воде вчера барахтаться…

Мария присела на кровать рядом с Мартой.

— Значит, все мне приснилось. Давно я таких кошмаров не видела.

— Да что тебе там привиделось? — заинтересовалась Марта. — Давай, рассказывай!

Мария рассказала.

Марта долго молчала, потом вдруг захихикала.

— Ты чего? — удивилась Мария.

— Знаешь, что я тебе скажу? — ответила Марта. — Ты побольше книжек своих читай — еще не такое приснится!

— При чем тут книжки?

— При том, что ты каждый раз начитаешься всякой дури, а потом тебе кошмары снятся! Я еще удивляюсь, как к тебе принц-жаба во сне не явился!

Мария тоже рассмеялась.

В это время колокол пробил шесть.

Отец Савелий посмотрел на незнакомца.

— Издалека идете, наверное? — спросил он.

— Да, батюшка, пройти довелось немало, — проговорил незнакомец, криво усмехнувшись.

— Что в наших краях ищете?

— Не то, чтобы ищу, но слыхал я, странные вещи здесь творятся… протянул незнакомец. — Люди везде одинаковы. Охочи они до сказок. Бывает, за хороший сказ можно страннику и кров получить, и пищу…

— Здесь ты хороших сказов не найдешь, — нахмурился отец Савелий. — Здесь люди гибнут.

— Ах, батюшка, да ведь гибель-то еще поболее людей интересует, нежели, к примеру, вечная жизнь. Страшным сказкам охотнее верят, потому как они больше на правду похожи…

Отец Савелий промолчал.

— А тут, говорят, вурдалаки водятся, — не то спросил, не то подтвердил незнакомец.

— Никто здесь более не водится, — ответил отец Люцер, с удивлением отмечая растущую внутри неприязнь.

Не нравился ему этот незнакомец.

— Приезжали к нам братья из Святого Ордена, — сказал он, — и с тех пор перестали люди пропадать…

— Вот как? — вкрадчиво произнес незнакомец. — Разогнали, стало быть, святые отцы монстров? Славно-то как!

Незнакомец неприятно захихикал.

Отец Савелий не выдержал.

— Если вы не против, — сказал он подчеркнуто сухо, — то я пойду, у меня есть и иные заботы.

— Ну конечно, батюшка, конечно! — замахал руками незнакомец. — Вы уж извините назойливого странника с его глупыми вопросами. Такой у меня характер вредный!

— Что вы! — смутился отец Савелий. — Я на вас никакого зла не держу. Господь с вами!

— Да-да, — неопределенно сказал незнакомец. — Такой уж у меня характер… Пойду и я своей дорогой, путь у меня неблизкий.

— Благослови вас Господь! — пожелал ему отец Савелий, осеняя незнакомца знамением.

Незнакомец неожиданно вздрогнул, скривился и, прихрамывая, торопливо зашагал прочь.

Путник шел в одиночестве. Капюшон плаща скрывал его лицо. На плече висела дорожная сумка. Путник шел размеренным походным шагом. Иногда он неожиданно начинал хромать.

Солнце уходило за горизонт. В воздухе слышалось гудение комаров. Отсюда было видно горы.

Путник шел, бормоча что-то себе под нос.

— Тупицы! Славно-то как… Ну да, ну да, это я, конечно… Конечно! Ищите, ищите.

Казалось, он разговаривает с невидимым собеседником.

— Так вот как? По-твоему, я так думаю? Ха-ха! Не все так просто… Зря я тогда в Овраге, зря. Надо было предусмотреть. А с другой стороны, откуда я мог знать? Ты мне не помог, да, не помог…

Путник замолчал и некоторое время шел в тишине. Затем он будто бы что-то вспомнил и, коротко засмеявшись, начал напевать:

Он шел, сжимая крест в руках.

Желая свет во мгле узреть.

Он шел, твердя себе сквозь страх:

«И мертвый может умереть…»

Но оставалась мглою мгла,

А факел не хотел гореть.

И все ж уверенность была,

Что мертвый может умереть!

Вот пред могилой он предстал

И псалм хотел запеть

О том, чего мертвец не знал:

Что мертвый может умереть.

Мертвец глаза свои поднял…

И принял клерик смерть.

Ведь тот мертвец того не знал,

Что мертвый может умереть…

Путник вошел в лес. Здесь было уже темно. Путник остановился, посмотрел по сторонам и шагнул в чащу.

Вскоре он нашел подходящее место — небольшой овраг. Путник спустился в овраг. В руках у него уже была охапка сухих веток, собранных на ходу. Он бросил ветки на землю и присел рядом на корточки. Щелкнул кремнем, высекая искры. Ветки затрещали, костер начал разгораться. Путник устроился поудобнее. Порывшись в сумке, достал плоскую бутыль, хлеб и ломоть вяленого мяса. Костер уже пылал. Путник принялся за трапезу.

Опустошив бутыль, он достал из сумки небольшой кожаный мешочек. В мешочке был какой-то темный порошок. Он зачерпнул горсть и бросил в костер.

Пламя на миг затихло, затем вспыхнуло ярко-зеленым цветом. Путник откинул капюшон и уставился на огонь блестящими глазами. Лицо обезображивал длинный шрам.

Путник протянул к огню руки. Его тонкие губы зашевелились, лицо приняло дикое выражение.

Неожиданно он поднял глаза к небу и принялся безумно хохотать.

— Я слушаю вас, маркиз, — сказал Венцлав, зевая. — Устал что-то сегодня.

— Ваше величество, сегодня мной были получены весьма важные сведения…

— Ну так говори! Что, мне тебя за язык тянуть надо?

— Слушаюсь, ваше величество. Наши люди, — министр сделал многозначительную паузу, — наши люди из Карельска сообщают, что замок барона Линка…

— Постой-ка! — Венцлав встрепенулся.

Министр послушно смолк.

— Благородные господа, — обратился король к скучавшим за пустым столом вельможам, — я думаю, можно считать заседание закрытым. Не буду вас задерживать мелкими организационными вопросами…

Феодалы начали торопливо подниматься из-за стола и, почтительно кланяясь, покидать залу. Когда последний из них оказался за дверями, Венцлав нарочито небрежным голосом бросил:

— Так что там в Карельске, маркиз?

— Весьма темная история, ваше величество, — сказал министр. — Сразу после смерти барона Давида Линка его замок, вместе со слугами, охраной и семьей барона… сгорел.

— Как так — «сгорел»? — переспросил Венцлав. — Что за глупости?

Министр развел руками.

— Очень странная история, ваше величество, — сказал он. — Все выгорело дотла, даже камни потрескались…

— И как вы можете это объяснить?

Министр запнулся.

— Я… Видите ли, ваше величество, пока что мы никак не можем этого объяснить, но я надеюсь, что как только будет произведено расследование, мы будем знать все детали данного происшествия.

Венцлав нахмурился.

— Кто же будет заниматься расследованием? — спросил он.

— Я думаю, удобнее всего будет поручить это дело нашим карельским агентам, — предложил министр.

После небольшой паузы король сказал:

— Послушай, маркиз, а что, семья барона подала иск?

— Нет, ваше величество, все семья барона погибла…

— А может родственники интересуются их судьбой?

— Нет, ваше величество…

— Так какого же дьявола мы будем проводить разные расследования?! — рявкнул Венцлав.

Министр растерялся. Он не мог понять причину королевского гнева и лихорадочно ее искал.

— Собственно, нам расследование не нужно… — осторожно произнес он, — но вот карельские феодалы…

— Так-так, ну и что же там карельские феодалы? — с подозрением произнес Венцлав.

— Карельские феодалы удивлены и обеспокоены непонятным пожаром в замке барона Линка и направили прошение о проведении официального расследования этого дела.

— Ах, вот как? Прошение на мое имя?

— Нет, ваше величество, на имя градоправителя Карельска.

— Зачем им это надо?

— Трудно сказать, ваше величество, — сказал министр, — возможно, они опасаются… повторения подобных пожаров?

— А может быть, еще чего-нибудь они опасаются? — предположил Венцлав. Говори, маркиз, говори.

Маркиз сделал нерешительный жест.

— Да, ваше величество… Кроме необъяснимого пожара, была замечена и еще одна странность — таинственным образом погибла дружина барона, которой удалось избежать огня. Дружинники прибыли в Карельск и исчезли. Последний раз их видели у дворца градоправителя…

— И они считают, что дружину уничтожил градоправитель? — предположил Венцлав презрительно.

— Я не берусь утверждать… Возможно, расследование прояснит…

— Расследование? Нет, расследование не прояснит, — сказал король.

— Тогда, может быть…

— Маркиз! — перебил Венцлав. — Ты хорошо меня слышал? Я сказал, что расследование ничего не прояснит. Потому что никакого расследования не будет!

Министр удивленно уставился на короля.

— Что ты таращишься? По-моему, я все понятно сказал.

— Так точно, ваше величество, — поспешил подтвердить министр, сгибаясь в поклоне. — Я все понял: расследование не проводить.

— Нет, ты не совсем правильно понял. Расследование проводить, только проводить его будет градоправитель, а наши агенты пусть занимаются делами более важными. Ясно?

— Слушаюсь, ваше величество.

— Ну вот, так-то лучше. Кстати, что там за слухи из Междулесья?

Министр заглянул в доклад.

— Необъяснимая смертность среди крестьян. В народе ходят слухи о колдовском происхождении проблемы…

— Вот и занялись бы этим делом, вместо того, чтобы всякие пожары изучать! — предложил Венцлав.

— Так ведь, ваше величество, этим делом занимается Святой Орден…

— Ладно, пусть занимается. У тебя еще есть новости?

— Нет, ваше величество, это все.

— Тогда можешь идти.

— Слушаюсь, ваше величество…

Министр удалился.

Венцлав несколько мгновений задумчиво смотрел в одну точку.

— Да, ваше преосвященство, — пробормотал он, — вот так-то!

Глава 9

— Графиня, позвольте представить вам моего друга. Артур Каймон, маркиз Инсуэльский.

Маркиз коротко кивнул.

— Графиня Валерия Ла Карди… — продолжал герцог.

— Ну, если вы так официально, Владимир… то тогда уж не графиня, а Принцесса. Принцесса Крови.

— Чрезвычайно рад знакомству, — маркиз расплылся в улыбке.

— Охотно верю, — сказала графиня. — Прошу располагаться поудобнее. Быть может, желаете выпить?

— Нет, благодарю, — герцог занял кресло рядом с графиней.

— А я охотно бы выпил, — сообщил маркиз, усаживаясь.

Графиня сделала знак слуге.

Он исчез, но через мгновение появился с подносом. На подносе стояли три хрустальных бокала с золотистым вином.

— О-о-о, «Осенний цвет»! — маркиз проявил незаурядные знания в области вин. — Но не буду же я наслаждаться таким божественным напитком в одиночестве…

Графиня и герцог тоже пригубили вина.

— Вы, маркиз, надолго к нам прибыли? — поинтересовалась графиня.

— Пока что не решил, — ответил маркиз. — Я вообще очутился здесь случайно — проезжал мимо и заехал к герцогу в гости.

— Понятно. Ну и как вы находите здешние места?

— Дикий край, — сказал маркиз. — Никакой цивилизации. Не понимаю, чем здесь можно заниматься.

— А как же охота? — с легким удивлением спросил герцог. — Ведь вы страстный охотник.

— Охота здесь действительно должна быть хорошей — леса просто кишат дичью. Но я, честно говоря, привык охотиться в большой компании. Этакая грандиозная охота, которая плавно переходит в пир, — засмеялся он. — Здесь это вряд ли получится из-за отсутствия шумной компании приятелей.

— Тогда вам здесь не понравится, — холодно сказала графиня.

Маркиз ничего не ответил.

Молчание несколько затянулось и маркиз не выдержал.

— Сегодня прекрасная погода, — с натугой сказал он.

— Да, отличная тема для поддержки разговора… — ответила графиня.

Герцог кашлянул.

— Графиня пренебрегает условностями этикета, — извиняющим тоном произнес он. — Воспринимайте ее слова как шутку.

— Да я и сам пренебрегаю этикетом, — заявил маркиз, насмешливо поглядывая на графиню. — Помню, еще в детстве моя горячо любимая маменька частенько ругала меня за то, что я жрал варенье прямо из вазы, причем руками.

— Как неблагородно! — скривилась графиня.

— Но вполне естественно, — сказал маркиз. — А вы, графиня… то есть принцесса, очень цените в людях благородство?

— Что вы, маркиз! Я этого не говорила. У меня по поводу благородства свое суждение. Уж не знаю, совпадает ли оно с вашим, но с суждением Владимира, по крайней мере, не совпадает. В принципе.

— Интересно было бы услышать…

— Правда? Но, может быть, еще вина?

— С удовольствием!

Слуга наполнил бокал маркиза.

— Да, так о чем мы говорили? Ах, вспомнила: о благородстве. Ну, поскольку вышеупомянутое понятие состоит из нескольких частей, было бы уместнее рассмотреть их каждое в отдельности. Итак, что же такое есть благородство? Это высокая нравственность во-первых, самоотверженность во-вторых и честность в-третьих. Вы со мной согласны?

— Абсолютно, — развязно сказал маркиз.

— А по-моему, вы кое-что упускаете, Валерия, — заметил герцог. — Вы упускаете происхождение. Только чистокровная дворянская родословная гарантирует истинное благородство.

— Вам не кажется, Владимир, что вы путаете благородство как понятие с благородством происхождения?

— Гм, возможно, — согласился герцог. — Продолжайте, пожалуйста.

— Благородство — черта поведения, которая может проявляться независимо от происхождения. Ею может обладать и принц, и смерд, — пояснила графиня.

Маркиз насмешливо хмыкнул.

— Это что-то новое. Подумать только: «благородный смерд»! Но оригинально, несомненно оригинально.

— Оригинальность добавляет в жизнь разнообразия, не так ли? Но вернемся к составным частям благородства. Высокая нравственность. Каково происхождение нравственности, как вы думаете?

— Я думаю, нравственность — это миф, — небрежно произнес маркиз. — Люди любят мечтать о совершенстве, вот и придумали себе шаблоны, идеалы. Все говорят, что надо следовать высоким нравственным принципам, только не у всех выходит. Да оно и неудивительно — человек как был животным, так им и остается. А нравственность противоречит природе.

— Каким же, позвольте узнать, образом? — спросил герцог.

— Да очень простым.

Маркиз отпил вина. — Представьте себе, что я возжелал вашу жену, герцог. Как человек нравственный, я должен буду ужаснуться, презреть самого себя и побежать исповедоваться. Но в природе такое поведение обернулось бы тем, что я лишился бы потомства. Волк перегрызает другому волку горло за волчицу, и это вполне нравственно с его точки зрения.

— Ошибочная точка зрения, — сказала графиня.

— Почему же?

— Потому что к человеческому обществу нельзя применять законы, применимые, скажем, к животному миру. Человек довольно сильно отличается от волка, а государство от волчьей стаи еще сильнее. У нравственности иные корни. Это просто… договор. Стремление к порядку, необходимые для выживания условия. Если каждый человек, к примеру, «возжелает жену ближнего своего» и начнет добиваться ее вашими волчьими методами, то общество превратится в сплошную бойню. Воцарится хаос, а это в конечном счете приведет человечество если не к гибели, то к упадку. Человек, который идет против нравственности, становится врагом общества. Убийца, вор, насильник — это волки-одиночки. Но здесь мы сталкиваемся с парадоксом «личность-общество». Действительно, для общества в целом, определенные временем и государственным строем нравственные положения являются безусловно полезными и нужными. Однако, при любом строе всегда находятся люди, которым этот строй не подходит. А раз он им не подходит, они обречены на вымирание. К таким людям уже не применимо понятие нравственности, подходящее для всего общества. Для них эта нравственность губительна. И все же это не оправдывает их. Они обречены на травлю со стороны толпы и на всеобщее презрение. Другое дело, если они оказываются достаточно сильными, чтобы прийти к власти и создать свое государство, изменив нравственность на свой вкус. Вот тогда они неожиданно становятся нравственными до умопомрачения. Возьмите бродягу с большой дороги, который за миску похлебки готов перервать другому горло, и сделайте его герцогом. Дайте ему вотчины и приличный капитал. И увидите, каким он станет нравственным. Правда, это только при условии, что до этого он нарушал нравственные нормы лишь из-за безвыходных обстоятельств. Иначе он будет до тех пор безнравственен, пока не перевернет существующие моральные нормы вверх ногами, переделав их под себя…

— Забавно, забавно! — маркиз рассмеялся. — То есть вы хотите сказать, что в обществе зайцев волк всегда будет безнравственным, и точно так же заяц — в обществе волков.

— Если вам больше по душе аналогии с животными, то можно сказать и так, согласилась графиня.

— А как насчет самоотверженности? — спросил герцог.

— Самоотверженность — это действительно вещь мифическая. Пренебрежение собственными выгодами в интересах других принципиально невозможно. Это просто пренебрежение явными выгодами в расчете на выгоды тайные. Когда я вижу проявление самоотверженности, я всегда задумываюсь, какие тайные причины могли ее вызвать. Миф же о самоотверженности возник из-за людской глупости, точнее, из-за неумения тайные выгоды разгадать. Самоотверженность на самом деле всегда таит в себе возможную опасность. Из-за этого я не люблю самоотверженных людей.

— Хорошо, что я не принадлежу к их числу, — шутливо протянул маркиз. — Что у нас осталось? Честность?

— Да, честность.

Графиня задумалась.

— Честность — это, пожалуй, единственное, что я уважаю в людях. Честность упрощает нам жизнь. Животные, например, не могут притворяться или лгать, это чисто человеческая привилегия. В той самой природе, которой вы, маркиз, восхищаетесь, всегда известно, кто тебе враг, а кто друг. Человек же может расточать перед вами любезности, а сам за спиной точить кинжал. И только глупые люди не могут оценить всех достоинств честности.

— Почему так?

— Потому что люди не любят правды. Иногда даже ненавидят. Я считаю, что всегда нужно прямо говорить дураку, что он дурак, а подлецу — что он подлец. По крайней мере, это может дать ему шанс исправиться. Дурак, которому все из желания угодить твердят, что он умен, сам начинает в это верить. Но, желая угодить, они делают ему большее зло, поскольку отнимают трезвость суждений.

— Можно подумать, что вы сами никогда не лжете… — сказал маркиз.

— Никогда. Если я не хочу чего-либо говорить, то я, возможно, промолчу, но лгать не стану. Ложь — это суррогат жизни. Иногда она может даже заменить саму жизнь, но ложь всегда является признаком слабости. Там, где человек бессилен, он призывает на помощь ложь. Поэтому ложь, иллюзии, самообман — явные признаки вырождения.

— Но ведь иллюзии помогают выжить, — возразил маркиз.

— Иллюзии помогают выжить слабым. Сильным они только мешают, расслабляя волю, — ответила графиня, с неопределенной улыбкой.

— Мне кажется, вы забываете о другой роли иллюзий, — в голосе герцога послышалось волнение, — ведь они делают мир лучше. Иллюзия может дать человеку совершенство, которого в реальной жизни не бывает.

— Так ведь от этого реальный мир не изменится, правда?

— Но изменится сам человек! — Да ничуть он не изменится, — презрительно ответила графиня. — Он только будет все чаще и чаще погружаться в свой выдуманный мир, забывая реальность. Человек же сильный, лишенный иллюзорных надежд, будет менять именно реальный мир, будет менять то, что его не устраивает.

— В таком случае ваш «сильный человек» будет выступать против властей, сказал маркиз и допил вино. — Власти не любят, когда кто-то меняет положение вещей.

— А сильный человек всегда выступает против властей. Государство было придумано именно слабыми — объединившись, им легче было выжить. Сильному государство не нужно, оно лишь мешает ему. У него два выхода — либо победить власть, либо примкнуть к ней, что, в сущности, одно и то же.

— Вы, графиня, наверное, относите себя к сильным? — с кривой улыбкой спросил маркиз.

— Возможно, — произнесла графиня, уставив на маркиза тяжелый взгляд. — А вы себя таковым не считаете?

Маркиз театрально вздохнул.

— Видите ли, графиня, я по природе человек сильный, но, как бы это поточнее… слабохарактерный. Уж очень я падок на «земные блага». А на философствования у меня как-то не остается ни времени, ни желания. Нет, я не отрицаю, иногда бывает приятно поболтать о том, о сем в хорошей компании, но мне кажется, что в реальной жизни всем этим принципам, всем этим рассуждениям не место. Большинство людей прекрасно обходится и без этого…

— Да, вот тут я с вами согласна, — прищурилась графиня, — большинство действительно не задумывается об этом. Я подчеркиваю — именно не задумывается. Они руководствуются лишь внутренним чутьем, которое заменяет им интеллект. Но разум дан человеку для того, чтобы им пользоваться. — И между тем, графиня, именно разум, как ни странно, толкает человека на изобретение абсурдных, противоестественных и безумных вещей, заставляет совершать воистину дикие поступки. Разнузданная фантазия страшнее войны.

Графиня пристально посмотрела на маркиза.

Герцог молчал, с интересом наблюдая за дискуссией.

— И тем не менее, она руководит прогрессом, — сказала графиня. — В еще большей мере — искусством. Многие плоды человеческой фантазии казались безумными, но со временем их признавали гениальными и начинали всячески развивать их и подражать им. Где граница между безумием и гениальностью? Между извращением и мудростью? Кому дано об этом судить?

— Судить, конечно, потомкам — с высоты веков взгляд более ясный. Но жить-то во всем этом нам…

Графиня не отвечала.

— Валерия, а как вы объясняете происхождение искусства? — спросил герцог. — Хотелось бы услышать ваше мнение по этому вопросу, — добавил он.

Графиня улыбнулась.

— Искусство остается одной из самых больших загадок человечества, сказала она протяжно. — Ибо непонятны причины не только его происхождения, но и причины его популярности. Человек обладает врожденной любовью к прекрасному, но вот понятия о прекрасном могут довольно сильно варьировать. А какой именно вид искусства вы имеете в виду, Владимир?

— Предположим, живопись.

— Живопись проще всего объяснить. В принципе. Человек увидел великолепный природный пейзаж и решил его повторить, дабы иметь пред собою в наличии постоянно. Зрители его работы получают удовольствие от созерцания данного пейзажа. Неясными остаются лишь истоки этого чувства — чувства наслаждения прекрасным. Возможно, они кроются во врожденном человеческом стремлении к исследованию окружающего мира.

— А что вы скажете о литературе? — присоединился к герцогу маркиз.

— Вы, конечно, имеете в виду художественную литературу, — уточнила графиня. Потому как цели литературы научной вполне ясны. Истоки художественной литературы — в обычном повествовании. Людям нравится слушать интересные истории. Книга же превосходит по возможностям живого рассказчика, являясь доступной всем, и даже после смерти автора. К этой же категории можно отнести и театральное искусство, только там рассказ иллюстрируется более наглядно. Вот чего я действительно не могу объяснить, так это музыки… Что человек извлекает из хаотичного набора звуков — непонятно.

— Может быть музыка каким-то образом сродни речи — определенные звуки напоминают нам слова, интонации, — осторожно предположил герцог.

— Зачем же повторять то, что уже есть? — возразил маркиз.

— А что, если музыка не повторяет, а заменяет? Что, если мелодии говорят нам о том, чего нельзя высказать словами, заменяют те слова, которых нет в человеческой речи? — тихо сказала графиня.

— Однако, чтобы эти тайные слова слышать, нужно иметь по меньшей мере музыкальный слух, — произнес маркиз. — Я же, к сожалению, сего дарования лишен и вынужден пользоваться обычной речью. А говоря обычной речью, — добавил он, хитро подмигивая, — следует, пожалуй, признать, что наступает время обеда…

Распрощавшись с хозяйкой, вельможи покидали замок.

— Надо же, проделать две сотни верст для того, чтобы встретиться с очередной занудой, — недовольно ворчал маркиз.

— Вы неправы, маркиз, — не соглашался герцог. — Графиня Валерия очень интересная женщина…

Маркиз бросил на него косой взгляд.

— Да бросьте вы! Я сыт этими заумными разговорами по горло. При дворе такие разговоры становятся хорошим тоном, с поощрения короля. Я думал, хоть здесь, в провинции, люди попроще, так нет же.

— Ну что значит «попроще»? — возмутился герцог. — Общайтесь тогда с купцами, или крестьянами — они действительно «попроще»!

Маркиз хохотнул.

— Ну, я вижу, вы — лицо предвзятое. Что, — неприятно подмигивая, спросил маркиз, — запала вам графиня-то в душу? Впрочем, она очень даже ничего…

— Я тоже так считаю, — сухо сказал герцог.

Они подходили к воротам, где их ждали провожатые с лошадьми наготове. Тут маркиз заметил симпатичную девушку в одежде фрейлины.

— Эй, красавица, поди-ка сюда! — позвал он ее, останавливаясь.

Девушка робко подошла.

Маркиз взял ее рукой за подбородок, повернул.

— А хороша! — воскликнул он.

Девушка вырвалась.

— Что вам угодно, сударь? — спросила она, стараясь придать голосу холодное звучание.

Но в голосе все равно сквозили легкая обида и испуг.

— Мне угодно пригласить тебя в гости, — сказал маркиз, оскалясь.

— Нам нельзя покидать замок, — девушка собралась уйти.

— Стой, ты куда! — маркиз схватил ее за руку, — не спеши…

— Маркиз, да бросьте вы ее! — не выдержал герцог. — Она из фрейлин графини, здесь у них школа.

— Ничего, мы позаимствуем у графини одну фрейлину. На время, для личных нужд… — сказал маркиз, потянув девушку за собой.

Девушка уперлась, пытаясь высвободиться.

— Сударь, пустите! — вскричала она.

— Ну чего шумишь? — мягко произнес маркиз. — Завтра мы тебя привезем в целости-сохранности. В карете привезем… Десять золотых, а? — неожиданно предложил он. — Ну, двадцать! Идем, говорю!

— Сударь, я сейчас закричу, — предупредила девушка отчаянно.

— Вот дура! — прикусил губу маркиз. — Глеб, иди сюда! — позвал он своего оруженосца.

Глеб — плечистый, рослый, подошел, взял девушку за руку.

— Пойдем, красавица, — проговорил басом.

В это время на шум вышел графский дружинник.

— Что такое? — спросил он, хмурясь.

Подошел к Глебу, встал между ним и девушкой.

— Пусти ее, — протянул руку.

— Да пошел ты! — Глеб с силой оттолкнул дружинника.

Тот покачнулся и упал. Но тут же вскочил и выдернул из ножен меч.

— Назад! — резкий хриплый голос заставил дружинника замереть.

От замка к ним шел худой человек в белой просторной рубахе и темных штанах, заправленных в высокие сапоги. На поясе с обеих сторон у него висело по кинжалу в ножнах. Коротко подстриженный, он в то же время имел обширную черную бороду. Подойдя ближе, он остановился и злым взглядом обвел маркиза, его оруженосца и герцога.

— Сеньор маркиз Инсуэльский? — произнес он.

— Ну, — ответил маркиз небрежно.

Человек покивал, не сводя глаз с Глеба.

— Пусти девку, — негромко сказал он оруженосцу.

— Ты кто таков, чтобы мне указывать? — пробурчал тот.

— Я воевода этого замка, — сквозь зубы процедил бородатый. — Пусти девку, сказал!

Глеб только нехорошо усмехнулся.

Маркиз молчал.

— Сеньор маркиз, — сказал человек, — прикажите вашему человеку отпустить ее.

— У меня договоренность с графиней, — нагло заявил маркиз. — Мы забираем эту девушку с собой.

Человек положил руки на пояс.

— Вы, вероятно, перепутали, — спокойно сказал он. — Я только что беседовал с госпожой графиней и она попросила меня передать это вам. Это не та девушка.

— Ты, голубчик, сам перепутал, — сказал маркиз. — Сходи еще раз в замок, да узнай получше!

И маркиз повернулся к лошадям, сделав оруженосцу знак следовать за собой.

— Маркиз, зачем…

Герцог не успел закончить фразы — бородатый молниеносно выхватил у топтавшегося рядом дружинника меч и, подскочив к Глебу, с силой ударил его рукоятью в переносицу.

Глеб разжал руки и упал.

Девушка отскочила в сторону.

Маркиз открыл рот, словно хотел что-то сказать, но не произнес ни звука. Он посмотрел на бородатого, отбросившего меч, на застывшего герцога, затем на Глеба, тяжело ворочавшегося в пыли.

— Помогите ему! — сказал он провожатым и взобрался на лошадь.

Герцог молча последовал его примеру.

Двое ратников подняли Глеба и с трудом усадили его на лошадь. Он качался, словно слепой, кровь из носа заливала губы.

Воевода проследил, как удаляются гости и только затем поднял меч.

— Держи, — протянул меч дружиннику.

К воеводе подошла девушка.

— Спасибо вам, сударь… — сказала она слабым голосом.

Воевода пристально посмотрел на нее и отвел взгляд в сторону.

— Нечего меня благодарить, девка, — хрипло буркнул он. — Иди в замок, да больше вельможам на глаза не попадайся…

— Здравствуйте, Ярослав! — Мария знала, что старик не любит, когда его величают «господином».

— Здравствуй, Мария, здравствуй, деточка! — его глаза улыбались под толстыми стеклами. — Пришла проведать старика? Спасибо, спасибо, что не забываешь.

Он любил повторять слова, как бы вслушиваясь в их звучание.

— Позволь узнать, каковы успехи в обучении?

— Нормально, — ответила Мария, обводя глазами высокие шкафы с книгами. Господин Оак только ругается.

— Сколько я знаю господина Оака, — добродушно сказал Ярослав, — он только и делает, что сердится. Такой уж у него характер! Вы бы на его крики поменьше внимания обращали. Он ведь на самом деле человек хороший, да, хороший. — Ага, хороший, — шутливо согласилась Мария. — Если бы еще ругался поменьше, совсем бы хороший был.

— У каждого человека, Мария, есть свои привычки, свои странности. Да, странности, — повторил Ярослав. — Если у него их отнять, человек перестанет быть самим собой. Он потеряет свой характер. Лишится своего лица.

— А у вас тоже есть свои странности? — хитро спросила Мария.

— А как же! — словно обрадовался библиотекарь. — А как же без них! Конечно есть. Я вот, например, как был наивным мечтателем с младых лет, так им и остался, старый дурень. Ничего с собой не поделаю. До сих пор верю в сказки, доверительно шепнул он. — Вот возьму какую-нибудь книгу, начну читать, так про все и забываю. Эй, скажу себе, опомнись, седой дуралей! Где это ты за свои годы хоть что-то подобное видел, а? Жизнь — не сказка, ой, не сказка!

Ярослав поправил очки.

— Да, не сказка. А все же хочется верить… Верить в сказку. Хотя бы иногда, хотя бы ненадолго. Хотя бы украдкой.

Марии почему-то стало грустно.

— А вот послушай, что я недавно вычитал, — сообщил Ярослав, прищуриваясь он всегда декламировал прищурив глаза.

В стране волшебной снова мир, повержен злобный маг.

Меч — в ножны, девицу — домой, пускай трепещет стяг!

Вздохнув и с носа сняв очки, я книгу закрывал.

Таким бесцветным, серым вдруг мой мир пред мной предстал.

Но где-то там, за пеленой, волшебник в башне бдит.

В руках его хрустальный шар, он в этот шар глядит.

Там виден темный низкий зал, трещат в полу сверчки

И старый сгорбленный старик, снимающий очки…

Ярослав довольно улыбнулся.

— Фай-Морено? — спросила Мария.

— Да. Это великий поэт и великий мечтатель. Иногда мне начинает казаться, что он прожил мою собственную жизнь, или что я доживаю его жизнь… Его жизнь. А ведь он умер в нищете, покинутый всеми, изгнанный из отечества. Когда к власти пришел Орден, его книги были объявлены ересью и запрещены. Ему пришлось уехать из Королевства. Но даже умирая он не покинул надежды, не бросил свои мечты, не предал свои сказочные миры. Да.

Ярослав помолчал.

— Свою последнюю книгу он назвал «Последняя чаша вины». Ты читала? — строго спросил Ярослав. — Обязательно прочти!

Он прищурился.

Печаль мечты невзрачной краше.

Мой мир живее ваших грез.

Я пью без жалости и слез

Своей вины последнюю чашу.

— Не читала? — переспросил он. — Подожди, сейчас я тебе ее найду, подожди… — и старик скрылся за широченным шкафом.

Косари работали с самого рассвета, но управиться до вечера им явно не светило — поле было слишком большим. Это был обычный горный луг, заросший высокой сочной травой и залитый солнцем. Кое-где в траве прятались муравейники, и когда коса натыкалась на один из них, он рассыпался горстями черной, шевелящейся от насекомых земли.

Воздух был сухим и раскаленным, он тоненько звенел от натуги. Здесь негде было укрыться от зноя, разве что в небольшой рощице, но она находилась чуть ниже по склону, ближе к земле. Зато здесь был родник. Небольшой горный родник с прозрачной холодной водой. Истоки его таились где-то в сердце гор.

Солнце вошло в зенит и косари решили передохнуть.

— Ну, мужики, хватит! — решил Мстислав, взглянув на небо. — Давайте передохнем малость да пообедаем…

Косари дружно выразили согласие и направились в сторону рощи. Мстислав вытер рукавом взмокший лоб, последовал за ними.

Под широким дубом расстелили скатерть, уселись вокруг. Сын старосты, принесший еду, быстро выкладывал припасы из сумки: хлеб, вареные яйца, лук, сало. Достал жбан с квасом и бутыль браги. Квас оказался теплым.

— Вот что, малец, — решил Мстислав, — сбегай-ка ты к роднику да нацеди баклажку воды.

Мальчишка убежал, а косари с аппетитом принялись за обед.

— Здорово, работнички! — послышался высокий и резкий голос.

К ним, прихрамывая, подошел человек в дорожном плаще, с сумкой через плечо.

— Ну, здорово, коли не шутишь, — ответил за всех Мстислав. — Из каких краев будешь, странник?

— Из дальних, — уклончиво отвечал странник. — В Дубраву иду.

— Садись, отобедай с нами, — пригласил Мстислав.

— Благодарствую, — ответил странник, усаживаясь.

Отломил хлеба и принялся есть, пощипывая не спеша.

Прибежал сын старосты и принес воды.

— В ручье набирал? — спросил его странник.

— Ага. — Предания говорят, что плохая в здешних горах вода, — тягуче произнес странник. — Обитал когда-то здесь, в Тарпакских горах, лютый князь, Драконом его кликали. Очень богатый был и знатного роду. Много воевал, много врагов перебил и не меньше нажил. И сказывают, была у него темница в этих горах, прямо в скале сделанная. Отсюда, кстати, и пошла фраза «каменный мешок». Так вот, сажал он в ту темницу непокорных да в иных провинах виноватых…

Косари с интересом слушали. Некоторые даже есть перестали. Все знали, что люди, путешествующие из края в край, знали очень много удивительных историй, во многом правдивых. И не только знали, но и умели рассказывать.

Странник продолжал.

— Сидели они в той темнице, ни свету белого, ни солнца, ни луны не видя помногу лет. Ибо не было оттуда выхода — сажали в темницу навечно. Там и помирали. Но вот прошли годы и почуял князь Дракон, что помирать ему пора. Нелегко было уходить из жизни, тем более, что знал он — ждет его за грехи тяжкие адский огонь. И возыграла в нем злоба, и решился он на свое последнее зло — приказал страже завалить темницу камнями и похоронить его на самой вершине горы, над темницей. Так и сделали. С тех пор потекли из гор ручьи, но непростая вода в них была. Сказывают, то не вода вовсе, а слезы замученных узников князя…

Косари сидели, затаив дыхание. К воде никто не притронулся.

Только странник взял баклагу, отпил.

— И вправду, горьковатая водица, — сказал он.

Он поднялся, отряхнул хлебные крошки.

— Ну что ж, работнички, благодарствую еще раз за угощение, пора мне в путь. Как отсюда лучше к Дубраве идти?

— Видишь, вон тропа? — указал Мстислав. — Пойдешь по ней вверх. Там скоро увидишь горную дорогу. Будет дорога разделяться на две части — одна идет к графскому замку, а вторая спускается прямо на тракт, который к Дубраве ведет. Ты иди по той, что правее.

— Ясно, — сказал странник. — Ну, бывайте!

И неспешной походкой он направился к тропе.

Тропинка была узкой и неровной. Она долго и изощренно петляла, словно стараясь сбить странника с пути, но он упрямо шел вперед. Несколько раз он спотыкался, несколько раз чуть не на голову ему скатывались откуда-то сверху камни.

Здесь никого не было, ни внизу, у подножья гор, ни тем более вверху, где горы круто и отвесно уходили в небеса. Только юркие ящерицы мелькали среди камней да высоко в небе можно было увидеть широкую тень орлиных крыльев.

Солнце продолжало жечь и страннику прошлось снять плащ, свернуть его и спрятать в сумку. Однако прохладнее не стало — черный балахон, посеревший от пыли и пропитанный потом, мешал идти.

Пару раз страннику приходилось пить горьковатую воду из горных источников, пахнущую легендой. Он не особо размышлял над легендами — его одолевала жажда и усталость. Очевидно, путь он проделал действительно немалый, теперь же он шел как человек, путешествие которого близится к завершению.

Странник время от времени начинал прихрамывать сильнее. Тогда он прислонялся к скале или садился прямо на землю и некоторое время отдыхал, разглядывая горный пейзаж.

Тропинка еще несколько раз вильнула и спряталась за высоким валуном. Странник обогнул валун и увидел дорогу. Вернее, две дороги. Та, что шла от тропинки почти прямо, как будто продолжая ее, направлялась к замку Каралхо. Вторая, та, что правее, спускалась вниз, как и обещал Мстислав, уходя к тракту, на Дубраву.

Странник посмотрел вдаль. Там громоздились башни замка.

Некоторое время он стоял неподвижно, затем достал из сумки скомканный плащ. Медленно расправил его, покрыл плечи. Затем завязал шнурок на шее, накинул капюшон и спокойной походкой похромал в направлении замка…

Глава 10

— К вам можно, господин лекарь?

После небольшой заминки послышался голос:

— Да, входите…

Петр вошел в комнату. Вообще-то это была самая обычная келья, как и полагалось в аббатстве, но у лекаря Альцеста она все-таки выглядела как комната: большой книжный шкаф, заполненный книгами, узкая кровать и два стола — один был уставлен всевозможными колбами и склянками, за вторым сидел сам лекарь.

Альцест, очевидно, работал — по столу были разбросаны исписанные листы бумаги, лежали раскрытыми два толстых тома. От Петра не ускользнул тихий скрип закрываемого ящика, предшествующий приглашению лекаря войти. Прячем, подумал Петр. Ну-ну.

— Не помешал? — спросил Петр.

— Нет, что вы. Садитесь, — Альцест протянул Петру табурет.

Петр уселся, рассеянно обвел взглядом стол с бумагами.

— Работаете?

— Да, изучаю один интересный вопрос, — уклончиво ответил лекарь, постукивая по столу пальцами.

О цели визита клерика он не спросил, лишь выжидательно замолчал. Воспитанный, сукин сын, подумал Петр.

— Знаете, господин лекарь, а я к вам в общем-то так просто зашел — дай, думаю, поболтаю с ученым человеком, может что интересное и узнаю… Или вам сейчас недосуг?

— Ну отчего же, я бы тоже с удовольствием с вами побеседовал. Хоть вы говорите, что я человек ученый, а все же мне кажется, что есть немало вопросов, в которых вы, отче, разбираетесь гораздо лучше меня… Петр не отрицал.

— Да, так, а что же вас более всего интересует? — спросил Альцест с легкой улыбкой.

— Да как вам сказать? — произнес Петр размеренно. — По роду службы приходится мне сталкиваться с вещами странными, если не сказать более. Интересно было бы знать, как наука к таким явлениям относится?

— А поконкретнее?

— Поконкретнее? Пожалуйста. Вот совсем недавно были мы в Междулесье. Расследование проводили. Дело такое: пропадали там люди, молодежь в основном. А потом находили их мертвыми, причем тела были лишены крови, а ран почти что нет, только на шее следы укуса.

— Волчьего? — невозмутимо произнес Альцест.

— Да нет, господин лекарь, не волчьего… Я бы сказал — вампирьего, да ведь вы, небось, и в вампиров-то не верите? — задушевно сказал Петр.

Альцест с подозрением покосился на клерика.

— Видите ли отче, лично, собственными глазами я такого никогда не видел. Но раз вы утверждаете, что вампиры существуют, не могу вам не верить. Раз Святой Орден утверждает, что бог есть — значит он есть, если говорит, что вампиры существуют, грех в это не верить.

— Это не Святой Орден утверждает, что бог есть, — ответил Петр, задетый за живое. — Он действительно есть.

— Ну разумеется! — воскликнул Альцест. — Я просто не совсем удачно выразился… Так вы говорите, — продолжал он, — что трупы были обескровлены? А насколько сильно?

Петр замялся.

— Ну, я не могу сказать точно. Но довольно-таки сильно. Мы делали вскрытие и обнаружили кровь только во внутренних органах — печени, селезенке, легких. Сосуды были спавшиеся и практически пустые.

— То есть вампиров, как я понимаю, было много? — предположил Альцест.

— Да, мы тоже пришли к такому мнению. Возможно, конечно, что из жертвы выпивалась кровь только частично, а остальная просто истекала из раны впоследствии. Однако следов крови мы не обнаруживали, по крайней мере, возле трупа.

— А сколько времени обычно проходило с момента смерти до обнаружения жертвы?

Петр опять замялся.

— Примерно часов десять-двенадцать, не больше.

— А с момента пропажи?

— По-разному. От двух суток до недели.

— Вот как? Это интересно, — задумался лекарь. — А где же они все это время находились?

Петр покивал.

— В том-то и вся загадка! Возможно их увозили в какое-то логово, где и умерщвляли.

— И затем привозили обратно? — усомнился Альцест. — Нет, тут что-то не клеится. Во-первых, надо схватить человека, связать или лишить сознания, что не так-то просто. Ведь не из дома же люди пропадали?

— Нет, все похищения происходили без свидетелей.

— Ну вот. Надо же было еще как-то заманить жертву в глухое место, в лес, к примеру, затем доставить в какое-то «логово», там убить, а потом еще и вернуть на место похищения. Зачем все это нужно?

— Хм, — сказал Петр. — Зачем нужно? Да чтобы следы замести. Вот мы потратили две недели времени, а так ничего и не нашли. Но вообще я и сам сомневаюсь, что все происходило именно так, как вы только что сказали. Это действительно маловероятно. Здесь кроется какая-то загадка…

Петр умолк.

— Да, — вспомнил он, — так я ведь вас о чем хотел спросить: как наука трактует вампиризм как явление?

Альцест некоторое время молчал, словно раздумывая.

— Наука никак не трактует такое явление, — сказал наконец он, — потому что нет никаких данных — Святой Орден тщательно уничтожает все следы нечисти. Это, конечно, правильно, но при таком подходе научное исследование обречено на пустые гипотезы.

— Да, но ведь вы уже некоторое время работаете у нас, видели и вампиров, и ведьм… Неужто этого недостаточно? — спросил простодушно Петр.

И снова лекарь замялся.

— Кое-что я, конечно, видел, — промямлил он, — но пока ничего конкретного сказать не могу, слишком мало данных…

— А-а-а, ну конечно, конечно, — поддакнул Петр. — Ничего, поработаете у нас годик-другой, будет вам столько данных, что хоть отбавляй.

— Посмотрим, — ответил Альцест, скучающим взглядом поглядывая в окно.

Но Петр не торопился уходить.

— Ну а свое-то мнение у вас по этому поводу есть? Идеи там, догадки… Зачем, например, человеку кровь пить?

— Человеку? — переспросил Альцест.

— Ну, вампиру…

— Что я могу сказать?

Лекарь поднял глаза к потолку и начал монотонно, словно диктуя, говорить.

— Кровь — ценный питательный продукт. Пища, потребляемая человеком, разносится кровью по всему организму. Но в крови есть также и вредные вещества, например, желчь. Концентрация желчи в крови зависит от различных факторов. Это может быть повышенная возбудимость, огорчение, неумеренное потребление горячительных напитков и едких продуктов — перец, соль. Человек тогда желтеет и верное средство — кровопускание. Дурная кровь выходит, на ее месте образуется новая.

— А что, взамен потерянной крови рождается новая? — с интересом спросил Петр.

— Да, и это было доказано. Профессор Павел Мечиславский проводил следующее исследование. Он брал несколько кроликов равного возраста, пола и одной породы, замерял у них объем крови…

— Каким же, позвольте узнать, методом?

— Простым. Отворял им сосуды и спускал кровь. Не всем, конечно, двух-трех он оставлял для дальнейших опытов. Этим, оставшимся, профессор еженедельно делал небольшое кровопускание. По прошествии нескольких месяцев они должны были бы совсем лишиться крови, если бы ее количество не восполнялось. Но этого не произошло. Более того, при замере объема их крови оказалось, что он даже несколько превышает количество крови тех животных, которые не подвергались испытанию. Отсюда следует предположение, что и в человеческом организме происходит подобная компенсация. Это можно наблюдать, например, у солдат, потерявших при ранении большое количество крови…

— Выходит, — перебил Петр, — что вампирам нет резону совсем лишать человека крови. Выгоднее подождать, пока сия жидкость восстановится, а затем продолжать злодейство?

— Ну, я не знаю, — ответил лекарь. — Где же тут логика? Если монстр оставит человека в живых, тот ведь сразу побежит за осиновыми кольями, или чем их там убивают, этих монстров… И уж во всяком случае пострадавший не даст напасть на себя снова.

— В принципе, я согласен с вами. Но вы, господин лекарь, забываете еще про одну особенность вампиров… Говорят, что вампир может парализовать свою жертву взглядом. Вы можете это как-то объяснить?

Альцест хмыкнул.

— «Говорят»?

Петр развел руками.

— К сожалению, свидетелей нет, вы ведь понимаете…

— Разумеется. И все же я бы осторожнее относился к таким предположениям. От себя же ничего не могу добавить к сказанному ранее. Повторяю: у нас слишком мало сведений, слишком мало фактов.

— Ну, фактов-то как раз хватает, — вздохнул Петр, — трупы на каждом шагу… А вот улик действительно нет, это правда.

Альцест ничего не сказал.

Петр понял, что дальше разговаривать не имеет смысла и поднялся.

— Ну что ж, господин лекарь, — сказал он, — спасибо за увлекательную беседу. К сожалению, мне пора идти — близится час обеденной молитвы. Могу я и в дальнейшем рассчитывать на вашу поддержку?

— Разумеется, отче, разумеется, — с улыбкой покивал Альцест. — Всегда рад вас видеть.

Ничуть не поверив заверениям лекаря, Петр благожелательно улыбнулся и вышел.

— Ты стой тут, я скоро.

Иоанн остался возле двери.

Петр быстро вошел в комнату лекаря и не зажигая свечи принялся исследовать содержимое ящиков рабочего стола. Там были рассыпаны различные врачебные инструменты, некоторые больше похожие на орудия пыток, завернутые в бумажные пакеты порошки и прочая дребедень.

— Ага, вот оно! — пробормотал Петр, доставая из ящика три толстых папки.

Он зажег свечу и торопливо просмотрел содержимое папок.

Одна была заполнена пачкой тонкой серой бумаги, озаглавленной «Рецепты». Вторая содержала в себе небрежно исписанные черновики, а третья была пустой, вернее в ней находились только чистые ровные листы.

Петр взял вторую папку, а две другие аккуратно вернул на место и закрыл ящик. Внимательно оглядел комнату и вышел.

— Порядок? — спросил Иоанн.

— Да. Идем.

Они поспешно зашагали по коридору.

Неторопливо горели свечи, шевелились тени на стенах небольшой кельи. Посреди кельи почему-то стоял стол и за этим столом сидели три клерика. Это были Петр, Иоанн и Лука.

— Так-так, интересно, — сказал Лука, — и что же наш господин лекарь изучает?

— Уж не колдовство ли? — Иоанн пытался заглянуть в бумаги.

Петр отстранил его нетерпеливым движением.

— Да погоди ты! Сейчас все узнаете…

Петр раскрыл папку и принялся читать.

Тень ведьмы

Альцест Левий, бакалавр медицинских наук

Солнечные лучи, как известно, несут всему живому тепло и энергию. Без них невозможен рост и развитие, они — основа жизни. Но я предполагаю, что те же солнечные лучи могут нести болезнь и даже гибель, в этом меня все более и более убеждают странные и необъяснимые явления…

Я считаю, что по природе все существа от рождения делятся на две группы. В первую группу попадают все рожденные при ярком солнечном свете, во вторую рожденные ночью, в свете луны.

Церковь и религиозные книги учат, что все люди одинаковы, все являются «детьми божьими», однако это не так. Да, большая часть людей относится к первой группе и их принято считать за основу, то есть за норму человечества. Это люди в нашем понятии самые обыкновенные.

Но есть еще менее многочисленная вторая группа. Людей, относящихся к ней, я назвал бы «лунатиками», поскольку родились они именно при лунном, а не солнечном свете. Лунатики от «обычных» людей внешне практически не отличаются, однако им присущи некоторые особенности поведения и некоторые довольно редкие заболевания.

«Страх Солнца».

Одно из таких заболеваний мне приходилось наблюдать лично, у женщины, обвиненной в колдовстве. Молодая женщина, около двадцати лет, росту среднего, сложения правильного. Мне показалось необычным, что у нее были светлые, исключительно светлые волосы. Не седые, а как будто вовсе не окрашенные, бесцветные. Кроме того, зрачки имели явно выраженный красный цвет, а кожа имела чрезвычайную бледность.

Странный эффект — стоило этой женщине некоторое время пробыть на солнце, как кожа ее покрывалась красными пятнами, затем волдырями и сыпью. Все это сопровождалось высокой болезненностью, но со временем симптомы исчезали.

Я узнал, что родилась она ночью, что только усугубило мою уверенность. Странная болезнь мучила ее с самого детства, из-за чего ей приходилось большую часть времени укрываться от солнечных лучей. Некоторое время я думал, что это заболевание является просто повышенной чувствительностью к высокой температуре. Любой человек, пробывший достаточно долго под солнечными лучами в теплое время года может ощутить подобный недуг — покраснение кожи, болезненность, словно от ожога.

Но в данном конкретном случае были довольно резкие различия. Во-первых, после такой «солнечной ванны» у вышеупомянутой женщины кожа не темнела, приобретая коричневатый оттенок, а оставалась по-прежнему бледной. Во-вторых, странное заболевание появлялось у нее даже зимой, когда солнце греет намного слабее.

Из всего этого я делаю вывод, что причиной заболевания было не солнечное тепло, а солнечный свет. Именно свет.

Заинтересовавшись этим случаем, я произвел анализ архивов и обнаружил еще несколько примеров подобного заболевания. Все эти люди попадали в поле зрения Святого Ордена по причине обвинения в колдовстве и ведьмачестве.

Теперь я окончательно уверен, что солнечные лучи могут убивать. Пример тому — это странное заболевание. Я назвал его «Страх Солнца». Причину склонности к нему я пока не знаю, но склонен полагать, что она кроется именно во времени рождения человека. Возможно, кожа новорожденного должна быть облучена солнечным светом, иначе она привыкает к темноте и более не может переносить яркий свет.

Изучая архивы Святого Ордена, я неожиданно наткнулся еще на несколько весьма любопытных случаев. Эти случаи так поразили меня, что я не мог удержаться и решил собрать как можно большее количество сведений по данной тематике.

К сожалению, медицинские источники практически ничего мне не дали. Тогда я навел осторожные справки и выяснил, что существует целый пласт литературы, тщательно укрываемой от обычного читателя. Это так называемые «демонические» книги, написанные известными чернокнижниками и колдунами. Разумеется, вся эта литература категорически запрещена Святым Орденом и достать ее чрезвычайно трудно, ибо все копии, присутствовавшие когда-то в библиотеках, были уничтожены либо спрятаны. Немалого труда стоило мне раздобыть одну из таких книг. Она имеет название «Падший Ангел», автор — Джан Вэй. В книге описано изгнание из рая ангела-отступника и превращение его в Князя Тьмы. Но помимо прочего, я вычитал там удивительную фразу:

«…Ночью владеет Князь Тьмы, и светило его — луна. Все твари ночные ему подвластны, ибо лунным светом питаемы. Лучи же солнечные для них губительны и невыносимы. Но не только твари Князю Тьмы подвластны. Рожденные ночью, в свете полной луны люди несут на себе печать Сатаны. Они его избранники, им одним открыт путь в темные миры, только они могут постичь все тайны колдовские…»

Если отбросить мистическую часть, то мои предположения полностью подтверждаются — ведь Джан Вэй, сожженный за колдовство, был все-таки крупным ученым и врачом. Очевидно, он тоже проводил исследования в этом направлении и пришел к таким же выводам, хоть и примешал сюда религиозные корни.

Однако хочу вернуться к другим заболеваниям.

«Одержимость».

Одержимость. Так священники именуют нервные припадки, сопровождающиеся судорогами, бессознательной речью и внезапным слюновыделением. Случаи одержимости чаще встречаются у женщин и детей, большей частью проживающих в селах и что довольно странно, так это географическая ограниченность заболевания. Более половины всех зарегистрированных случаев одержимости наблюдались в южных и юго-восточных районах Королевства, причем основные, массовые вспышки происходили в период засух.

Замечена такая особенность: после изоляции больного все симптомы болезни довольно быстро исчезали. Это говорит о том, что нервное происхождение заболевания исключено. Остается предположить отравление неизвестным токсином.

Сходные симптомы мне приходилось наблюдать у пациентов после принятия семян дурмана или красавки. Но здесь подобные варианты заранее исключаются, потому как существует еще одна разновидность одержимости (или иное, сходное по течению заболевание) — одержимость врожденная. Такая форма может проистекать либо из-за постоянного поступления в организм токсина, либо если этот токсин вырабатывается в самом организме. Возможно, что это вещество присутствует в организме каждого человека, но по некоторым причинам может вырабатываться в большем количестве и вызывать припадки.

Исследовать проблему более детально затруднительно из-за довольно редкого и непредсказуемого по времени клинического проявления болезни.

Это заболевание не столь наглядно связано с предыдущим, как, например, следующее за ним, но я убежден, что какая-то связь все же существует.

«Темный Дух».

Данное заболевание несет в себе черты двух предыдущих, но оно выражено более явно и заканчивается почти всегда смертью — либо естественной, либо насильственной, ибо считается одним из самых явных доказательств присутствия в человеке нечистой силы.

На первой стадии болезнь проявляется угнетением и стремлением укрыться от солнечного света. В остальном поведение и внешний вид человека не меняются.

Через некоторое время у больного появляются припадки, как при одержимости, но припадки эти, хоть и менее продолжительные, но, как правило, более сильные. При попытке приблизиться к больному в момент припадка он проявляет необычайную агрессивность и может нанести тяжелую травму. Если в первой стадии заболевший еще имеет шанс остаться в живых, то после наступления второй он его теряет. (Святые отцы утверждают, что теперь в него вселился темный дух и человек более не управляет своим телом. Им правит злой демон и этот демон может навести порчу на других. Интересно то, что действительно нередки случаи, когда контактировавший с больным человек заболевал и сам).

В третьей стадии больной перестает принимать пищу и особенно сторонится воды. (Священники говорят, что это нечистый дух избегает света и воды). Припадки продолжаются и рано или поздно оканчиваются параличом и смертью.

Я считаю, что причина болезни — в заражении организма неким ядом, который постепенно овладевает всеми органами и приводит к смерти. Не исключено, что яд проступает и через кожу вместе с потом и может при контакте со здоровым человеком поразить и его.

Меня в первую очередь интересует причина предрасположенности человека к данному яду. Причем я уверен, что такая предрасположенность есть, потому как заболевает далеко не каждый.

Я назвал заболевание «Темный Дух», однако правильнее было бы именовать его «Солнечным Ядом». У меня есть гипотеза, что болезнь эта вызывается солнечным ядом. Я, конечно, не утверждаю, что в солнечных лучах находится яд, но мне кажется, что этот яд образуется в организме человека, имеющего недостаточную устойчивость к солнечному свету. Ведь необязательно эта неустойчивость должна выливаться в «Страх Солнца». Вполне возможно, что человек не был при рождении вовсе лишен солнечного света, его могло быть просто недостаточно. «Страх Солнца» — это бурное проявление, когда организм сразу реагирует на появление яда. А вот в случае несколько большей устойчивости яд успевает накопиться в большем количестве, что гораздо опаснее.

«Лунный Зов».

Это заболевание протекает легче, чем предыдущие и проявляется периодически, но в строго определенное время — в полнолуние.

Человек, подверженный этой болезни, неожиданно просыпается посреди ночи и начинает перемещаться, не раскрывая глаз. Иногда он может произносить при этом несвязные речи.

Есть еще одна особенность — больной стремится подняться как можно выше над уровнем земли, например, он может забраться на крышу здания или залезть на дерево. Единственная опасность, которой подвергается больной — это упасть с высоты и расшибиться, либо не заметить какой-либо преграды (например, ямы) и получить травму.

Проснувшись утром, он ничего не может вспомнить из того, что с ним происходило ночью.

Причина заболевания, наверное, заключается в бессознательном стремлении лунатика (то есть человека, рожденного в полнолуние) попасть под лунные лучи. Так, например, ночные насекомые стремятся слететься на свет.

Заключение.

Несмотря на то, что остаются необъясненными некоторые иные явления, (вампиризм, например) я все же со всей уверенностью берусь утверждать, что суждения монахов относительно упомянутых выше заболеваний являются ошибочными, а меры, которые они применяют к заподозренным в поражении этими заболеваниями, просто-таки бесчеловечны.

Все эти теории, все их идеи — не более чем мистификация, попытка «огнем и мечом» избавиться от того, чего они не понимают. Это Тень Ведьмы. Во всех их страхах, во всех их пороках сквозит Тень Ведьмы — стремление найти жертву, которая ответила бы за их собственные грехи.

Любую болезнь следует лечить, да и то только с согласия самого больного. Единственное исключение составляют случаи, когда больной может нести угрозу обществу, но из всех перечисленных здесь случаев принудительное лечение (подчеркиваю: лечение, а не уничтожение) допустимо только при «Темном Духе».

В заключение хочу выразить надежду, что когда-нибудь Святой Орден все же прислушается к гласу рассудка и перестанет пренебрегать правом человека на жизнь.

Я также надеюсь, что проведенные мной исследования окажутся важным звеном в истории медицины и что потомки не раз ими воспользуются, не забывая почтить имени их скромного автора — Альцеста Левия.

— Однако!.. — протянул Лука.

— Да, интересным фруктом наш лекарь оказался, — хмыкнул Иоанн. Неспроста, ой неспроста он вопросики-то задавал, неспроста выпытывал.

Петр закрыл папку.

— Наш лекарь — шпион Врачебной Коллегии, — жестко сказал он. — И за каждый удар в спину Капитула ему платят золотом. Они готовы пойти на любую подлость, на любую провокацию, лишь бы ограничить влияние Святого Ордена.

— Вот оно что… — сказал Иоанн. — То есть все это он состряпал под заказ…

Петр дернул плечом.

— Все может быть. Не исключена, конечно, возможность, что этот Альцест и сам в свои бредни верит, но нам от того не легче. Мы не можем допустить, чтобы эти записки попали по назначению.

— Ну, я не думаю, что они представляют какую-то серьезную угрозу, произнес Иоанн, — ведь доказательств у него практически нет.

— Ты, Иоанн, не знаешь, что такое ловкая идея в руках искусного врага… предостерег Лука.

— Подумаешь, ловкая идея — на Джан Вэя ссылаться! — фыркнул Иоанн. Да только за одну эту ссылку его самого костер ждет, не говоря уже о том, что он ставит под сомнение дела Капитула.

— Ты, наверное, плохо слушал, — сказал Петр. — В том-то и дело, что он на Вэя как раз и не ссылается, а наоборот — отрицает причастность дьявола к проявлениям бесовской одержимости… Он утверждает, что причины всех этих явлений якобы вполне обыденны и невинны, а мы, клерики, уничтожаем людей по собственной злобной воле.

— «Тень Ведьмы»… Надо ж было придумать такое! — сказал Лука.

— Я ручаюсь, у него в запасе еще много придумок есть! — прищурился злобно Петр. — Да только вряд ли они ему теперь помогут.

— Идем к отцу Люцеру? — спросил Лука.

— Я сам ему все расскажу, — решил Петр. — Мы с ним уже беседовали про господина лекаря, пора, я чувствую, эту беседу завершить…

— Все как вы говорили, отец Люцер. Только теперь у нас есть нечто вполне конкретное.

— Что ж, это хорошо, — кивнул отец Люцер.

— Теперь мы точно знаем, что он шпион. Может, разобраться с ним без лишнего шума?

— Нет, Петр, нет. Так не годится. Убрать-то его несложно, и даже тайно убрать несложно. Но они ведь там догадаются. Как это так: был лекарь, и вдруг сгинул! Доказать они, конечно, ничего не смогут, но будут уверены, что это наших рук дело.

— Ну и пусть!

— Видишь ли… Здесь, как и в любом крупном деле, существуют свои правила игры. Убрать без причины их человека — значит нарушить эти правила. Тогда и у них развязываются руки, а я не хочу, чтобы точно так же потом исчезали мои люди. Надо все сделать официально, тем самым мы и правил не нарушим, и очерним противника всенародно. Ведь какой случай удачный: лекарь-чернокнижник! Мы этому Альцесту устроим хороший Процесс и никто и пикнуть не посмеет…

— Хорошо, отец Люцер, как скажете. Какие будут по этому поводу указания?

— Для начала, — сказал отец Люцер, — арестуйте лекаря и упрячьте в темницу. Чем быстрее, тем лучше. Где он сейчас?

— Уехал еще с утра за город — травы целебные собирать. Обещался вернуться поздно вечером.

— Тогда не теряй времени, иди предупреди, чтоб у ворот его встретили…

— Уже предупредил, отец Люцер. Лука и Иоанн тоже в курсе, я им поручил ждать лекаря в его комнате, чтобы сразу, у ворот, не спугнуть.

— Разумно, — похвалил отец Люцер. — А что там с делом о вампирах, есть ли какие-то сдвиги?

— Практически никаких, отец Люцер, — с сожалением проговорил Петр. — Надо бы мне в Овраг съездить…

Отец Люцер с одобрением посмотрел на Петра.

— Хорошо, как только закончим с лекарем, поезжай, только ненадолго.

С улицы донесся стук подков о каменную мостовую.

Петр забеспокоился.

— Все, иди, — торопливо сказал отец Люцер.

Петр кинулся к двери.

— И как только задержите, сразу ко мне! — крикнул ему вдогонку отец Люцер. — Слышишь?..

Альцест покосился на физиономию монаха, сморщившуюся в умильной улыбке.

Вот жизнь у них, подумал он, сплошное притворство. Актеры только на сцене играют, а этим все время приходится…

Он поглядел, как монах закрывает ворота и зашагал к привычно серевшему зданию аббатства. В руках он нес большой пучок зверобоя, на плече висела полотняная сумка с другими растениями, собранными за городом. Когда он проходил мимо окна своей комнаты, ему показалось, что там мелькнул свет. Откуда бы?

Альцест ступил в плохо освещенный коридор. Нашарил в кармане ключ, отпер дверь. В комнате, конечно, было темно. Альцест положил охапку зверобоя на стол и хотел зажечь свечу.

— Что-то ищете, господин лекарь? — раздался вкрадчивый голос.

Альцест вздрогнул.

— Кто здесь? — спросил он, медленно выговаривая слова.

Неожиданно комната озарилась светом.

Из-за книжного шкафа вышли три человеческие фигуры.

— Добрый вечер, господин лекарь! — сказал Лука.

В руках у него был фонарь.

Петр подошел к двери, плотно прикрыл ее и задвинул засов.

— Вечер добрый, — внешне спокойно ответил Альцест и снял с плеча сумку.

— Стоп-стоп! — вдруг сказал Иоанн, принимая у него сумку.

Альцест почувствовал, как на сердце опускается тяжесть. Нехорошее предчувствие заскребло ему душу. Он хотел что-то спросить, но понял, что это бесполезно и лишь тяжело выдохнул.

— Да, господин, лекарь, — сказал Петр без улыбки, — ознакомились мы с вашими сочинениями…

Альцест все понял. Теперь он стоял и не скрывая презрения смотрел на монахов. — Надо вам сказать, очень занимательно написано, — продолжал Петр, особенно мне понравилось упоминание о «Падшем Ангеле». Эта книга как нельзя более подходит к теперешней ситуации. «И было у него все: и крылья ангельские, и лик светлый, и любовь Господня. Но обуяла его и завладела душой гордыня непомерная…» Помните, господин лекарь?

Альцест пристально смотрел на Петра.

— Мне жаль вас, — сказал он. — Настанет день, когда вы проклянете себя за свершенные злодеяния, но будет поздно. Не поможет вам тогда ни ваша вера, ни ваш фанатизм. Поверьте мне такой день настанет…

— Ну-ну, господин лекарь, — грубо сказал Иоанн, доставая веревку. — Для вас такой день уже наступил. Давайте руки, и без шуток!

Альцест протянул руки и Иоанн туго связал их. Петр молча открыл дверь.

— Иди, — тихо сказал он Альцесту.

Лука с фонарем в руках вышел первым, за ним Альцест и Иоанн. Они двинулись по коридору к лестнице, ведущей в подвал. Петр не пошел за ними, он должен был идти к отцу Люцеру.

Возле самой лестницы Альцест остановился, посмотрел вниз и побледнел. Увидев, что Петр еще не ушел, он с трудом проглотил подступивший к горлу комок и хрипло крикнул, глядя на Петра:

— Такой день настанет!

Глава 11

Время здесь тянулось медленно, словно нехотя, но все же не стояло на месте. Минуло лето и пришла сухая затяжная осень, желтая и грустная пора года. Для Марии именно осень была символом умирающей природы, несмотря на пышно разлитое по земле золото и теплый багрянец, покрывающий пятнами деревья. Правда здесь, в горах, осень была какой-то невыразительной, прозрачной. Все так же возвышались Тарпакские горы, все так же зеленели в парке ровно подстриженные вечнозеленые кусты, только с немногочисленных деревьев постепенно сходила листва.

Затем надвинулась зима. Она начала с холодных мелких дождей, сдобренных горохом града, затем к дождю добавились хлопья мокрого снега, а потом неожиданно ударил мороз. Земля остыла и окаменела, лужи остекленели. И снег, теперь уже пушистый и густой, принялся укрывать мертвую природу своим белым саваном.

Замок насупился. Ему не нравилась назойливая вьюга, пытающаяся то проникнуть сквозь щели окон, то ворваться в распахивающуюся дверь, то заглянуть в трубу камина. Ему не нравились жестокие морозы, от которых начинал звенеть и трескаться камень. Только к ветру он относился благосклонно — тот заботливо сдувал с башен белый снежный налет.

Озеро, которое так любила Марта, спряталось подо льдом. Исчезли и заросли, и кувшинки, затаившись глубоко на дне, там, где мороз был бессилен.

Появились длинные однообразные вечера. Их особенно хорошо было коротать за книгой. Марии нравилась зима. Чрезвычайно приятно сидеть вот так перед раскрытой книгой и слушать, как за окном злобно гудит вьюга. Покачивается маленький огонек свечи, шелестят пожелтевшие страницы, и только снег осторожно постукивает в стекло. В камине гудит огонь. Все как в старой доброй сказке.

И вот наступила весна. Сначала начал таять снег. С удивлением и негодованием талая вода спускалась с гор в долину, шумя и размывая землю на своем пути. В воздухе запахло сыростью. А когда немного подсохла грязь, природа стала оживать. Необыкновенная, ни с чем не сравнимая свежесть заполнила весенний воздух. Беспечно защебетали птицы.

Обучение подходило к концу. Почти год прошел с того момента, как в замок прибыли кареты с девушками. За это время они успели получить широкое и всестороннее образование, успели привыкнуть к новой жизни и новым манерам. Все находились в состоянии предвкушения чего-то важного и значительного, потому что приходил час вершения судеб — им предстояло выдержать последний экзамен и стать фрейлинами. Затем их ждала уже иная жизнь — в перенаселенных городах, в пышных замках, а может быть даже и при королевском дворе.

Графиня лично обещала всем, что те, кто успешно закончит обучение, получат от нее наилучшие рекомендации и всяческую поддержку.

Марта волновалась больше других. Ей уже давно не терпелось покинуть замок.

— Прежде всего приеду домой, в село, — говорила она Марии. — Пройдусь вот этак по улице, чтоб все видели… Нет, а еще лучше — попрошу кучера, чтоб подвез в карете под самое крыльцо. Представляешь — графская карета! Они все лопнут от зависти! — и Марта мечтательно закатывала глаза.

Мария тоже соскучилась по дому — за все это время она ни разу не виделась с родными. Из замка девушек не отпускали, а родственникам приехать сюда было бы просто немыслимо. Теперь, когда появилась возможность выбраться домой, желание осуществить эту возможность разгорелось с еще большей силой. Северное крыло замка неожиданно превратилось в гудящий улей. Девушки нервничали, шумели, готовясь к предстоящим экзаменам и возвращению в родные места.

Мария по поводу экзаменов не особенно беспокоилась. Она знала, что все должны сдать их успешно, потому как всех неуспевающих отчислили еще заранее, на первом этапе обучения. Она просто ждала, когда сможет попасть домой.

— Наконец-то ваши хлопоты закончились! — поздравил графиню герцог. Обучение фрейлин завершено, и вы можете отдохнуть.

— От чего мне отдыхать? — подивилась графиня. — Я вроде бы их воспитанием и обучением не занималась…

— Ну как же, — настаивал герцог, — все-таки такая ответственность! Куда вы их теперь направите?

Графиня посмотрела на герцога.

— Разумеется, домой. Ведь они почти год не виделись с родными.

— А затем?

— Пока они будут отдыхать, я разошлю запросы по знакомым феодалам и ко двору. Как только наберется нужное число заявок, я пошлю за новоиспеченными фрейлинами.

— От меня можете принять заказ прямо сейчас, — улыбнулся герцог. — Недавно получил от родственницы письмо, в котором она просила меня похлопотать насчет двух девушек-фрейлин лично для нее.

Графиня поморщилась.

— Хорошо, я подумаю, — ответила она. — Неужели вы до сих пор сердитесь на меня за тот инцидент с маркизом? — спросил герцог.

После того случая, когда маркиз Инсуэльский попытался увезти девушку, графиня больше месяца не общалась с герцогом. «Для меня не так важна эта фрейлина, — говорила графиня, — для меня важен тот факт, что вы, во-первых, привезли сюда этого маркиза, а во-вторых, не вмешались, когда он начал вести себя как свинья. Это предательство, да-да именно предательство. Самая большая подлость, на которую способен человек. Я не люблю предателей. Человек, предавший меня даже в малом, точно так же поступит и в более тяжелом положении. Поэтому свое окружение я подбираю из людей исключительно мне преданных, вы обратили на это внимание?»

— Нет, Владимир, — ответила графиня, — я более не сержусь. Но и прежнего доверия у меня к вам нет. Впрочем, это не помешает нам сохранить дружеские отношения. В принципе.

Герцог с досадой топнул ногой.

— Ну скажите, что я должен сделать, чтобы искупить свою вину? Что мне такого сделать?!

Графиня пристально посмотрела герцогу в глаза.

— Вы должны пройти Испытание, — сказала она.

— Какое испытание? Говорите! — выдохнул герцог.

Графиня загадочно улыбнулась.

— Не так скоро. Я скажу вам, когда придет время. Так вы даете свое согласие?

— Даю! Только скажите хоть, в чем оно заключается, это ваше испытание.

— Видите ли, Владимир, — насмешливо сказала графиня, — как раз одним из этапов Испытания является условие, что вы не будете до последнего момента всего знать…

Экзамены, как и ожидала Мария, прошли успешно. Ни Ярослав, ни балетмейстер, ни госпожа Глория, ни даже пузатый Оак не задавали каверзных вопросов и были настроены благожелательно и снисходительно. Господин Оак даже шутил.

«Ну ясно, — говорила Марии Марта, — если они нас завалят, то это будет означать, что они же сами и виноваты — учили, выходит, плохо. Госпожа графиня их за это по головке не погладит…»

А потом был праздничный ужин. Столы накрыли необычайно пышно. Сыпались поздравления, звучали тосты. И даже графиня ненадолго посетила их, поздравив и пожелав успехов в дальнейшей жизни.

— Вам повезло, как никому другому, — сказала графиня, держа в руке изысканнейший фужер из чистого горного хрусталя, наполненный рубиновым вином. — Вы избранные. Вам суждено узреть улыбку Судьбы.

И графиня опустошила фужер.

Марии не сиделось за столом. Она тихонько выскользнула из-за стола и прошла по длинному коридору в библиотеку.

Старый библиотекарь сидел там, по-видимому, уже давно. Перед ним стояла пустая тарелка и небольшой графин с вином. Увидев Марию, он добродушно, но как-то печально улыбнулся.

Марию вдруг охватила такая жалость к этому одиноко сидящему старику, что она с трудом сдержала слезы.

— А что ж вы тут один сидите? — спросила она его дрогнувшим голосом. — Там все веселятся…

Ярослав махнул рукой.

— Веселиться — удел молодых, да, молодых. У меня же от такого шума только голова болеть начинает. Или ты думаешь, что я голодным останусь? Так я уже поел, мне вот приносили, — он указал на стол. — А я вдобавок, — он подмигнул, — достал из своих секретных запасов бутылочку старого вина. «Кровь Дракона», он отпил небольшой глоток и прищурился. — Это бесценная жидкость всего лишь вдвое моложе меня…

Ярослав посмотрел на Марию и спохватился.

— Что-то я заболтался, вместо того, чтобы тебя поздравить, — сказал он ласково. — У тебя ведь сегодня праздник!

— Праздник, а отчего-то невесело, — пожаловалась Мария.

— Это ничего, это правильно. Ведь праздники были придуманы людьми для того, чтобы скрасить печаль, позолотить эту пилюлю. Каждый праздник — словно веха на жизненном пути, он говорит и о том, что немало уже пройдено, и в то же время о том, что путь близится к завершению…

Ярослав отпил вина.

— Да, Мария, сегодня тобой пройдена очередная веха. Теперь ты стоишь на распутье. Перед тобой множество дорог, и от того, какую ты выберешь, будет зависеть твоя дальнейшая судьба. Судьба.

— Разве судьба может зависеть от человека? — спросила Мария. По-моему, она предначертана каждому заранее.

Ярослав покачал головой.

— Нет, Мария, нет. У человека много судеб. Каждая из дорог, лежащих на твоем пути, это отдельная судьба. И по какой дороге ты пойдешь, такую судьбу себе и выберешь. Они не все прямые и могут часто пересекаться, и все же это разные дороги. Другое дело, что разные судьбы могут вести к одной цели…

— Так ведь у меня сейчас только один путь — использовать предоставленную возможность и стать фрейлиной, попасть в недоступный ранее мир. Нет, я, конечно, могу вернуться в родные края, но тогда все усилия пропадут даром. Да и что меня ждет дома?

— На самом деле у тебя все-таки много путей, — сказал Ярослав. — Просто один из них наиболее светел и широк, наиболее заманчив. А глухие непротоптанные тропы остаются в тени. Но они есть. И не стоит ими слишком пренебрегать. Запомни, Мария: не всегда, далеко не всегда светлый путь является лучшим. Но какой бы ты путь не избрала, вряд ли я больше тебя увижу. Мне будет недоставать тебя.

Старик с горечью замолчал и снял очки.

— Не огорчайтесь, — сказала Мария ласково, — после нас будут и другие ученицы.

— Так ведь и до тебя были другие ученицы, только никому старый библиотекарь не был нужен… Ну да ладно, — вздохнул Ярослав, — все правильно. Я слишком многого хочу от этой жизни. Таковы все старики: им кажется, что они прожили долгую, исполненную значения и пользы жизнь и теперь заслужили почет, уважение и безмерное внимание со стороны молодых. Только они забывают, что прожили-то они свою, а не чью-то жизнь, а значит никому, кроме них самих, она и не нужна…

Иосиф сидел перед открытой бутылкой вина. Рядом стоял пустой стакан. Иосиф задумчиво смотрел в распахнутое окно. Оттуда доносился женский смех и пахло цветами.

Какие здесь могут быть цветы, подумал Иосиф. Сроду их тут не было… Душно мне. Душно. Он с испугом дернул ворот рубахи и покачиваясь подошел к окну. Окно выходило во двор замка. Было уже довольно темно, но во дворе горели факелы и можно было еще что-то разглядеть.

Прошел торопливой походкой дружинник, неся что-то под мышкой. Наверное, тоже празднуют, подумал Иосиф. Затем он увидел человека в темном камзоле, нахмурился и отошел от окна.

Только сел за стол, как раздался стук в дверь. — Ты здесь, Иосиф? — голос графини.

— Да, входи.

Графиня вошла, прошуршав по полу платьем.

— Почему ты не пришел на банкет? — спросила графиня, усаживаясь напротив.

Иосиф отвернулся.

— Душно мне. Тяжело.

— Ты заболел?

Иосиф поднял на нее мутный взгляд.

— Ты же знаешь, о чем я… — медленно, чуть запинаясь, выговорил он.

Графиня улыбнулась.

— Ну что ты в самом деле… Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Она охватила руками его голову и поцеловала в губы. Затем еще раз. Посмотрела внимательно в глаза. Глаза были холодные и пустые.

Иосиф молчал.

— Я вижу, ты мне не рад, — протянула графиня с усмешкой.

— Нет, я рад, — бесцветным голосом отозвался Иосиф.

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Я всегда тебе рад, — повторил он. — Просто мне нехорошо сейчас, право, нехорошо…

— И ты решил напиться? — с упреком сказала графиня.

Посмотрела на бутылку — она была полной.

— Ведь сегодня праздник, — с нажимом на последнем слове сказал Иосиф. Все веселятся.

— Что ж ты не веселишься?

— Я? Мое веселье гложет меня изнутри.

Он широко раскрыл глаза и на миг в них отразилось бледное лицо графини. А почему ты сидишь в темноте? Где свеча? — спросила графиня.

— Я всю жизнь в темноте, — сказал Иосиф. — Не надо свечи. И пламя мое внутри меня. Оно не светит, но греет.

— Что ж это за пламя?

— Ты знаешь это пламя. Ты его зажгла и оно никогда не погаснет. Уже и я не в силах загасить его.

— Говоришь загадками с примесью лирической ерунды, — поморщилась графиня. — Значит, ты действительно не в настроении.

Она встала.

— Ладно, оставлю тебя одного, — сказала она, направляясь к двери. — Я буду у себя.

— Угу, — Иосиф кивнул.

Когда графиня ушла, он взял бутылку и решительно наполнил стакан до самых краев. Посмотрел еще раз в окно. Затем вылил вино из стакана обратно в бутылку и плотно закрыл ее пробкой.

Утром все девушки собрались в центральной зале. Там их уже ждали госпожа Глория и графский управляющий.

— Что ж, воспитанницы, ваше обучение закончено. Вам предоставляется отпуск — три месяца. За это время госпожа графиня подыщет вам хорошую работу. Отдыхайте, готовьтесь, а как только настанет время, за вами приедет господин Иосиф и привезет вас в замок.

Графский управляющий утвердительно кивнул.

— А теперь идите, собирайте вещи — настало время ехать домой. Кареты ждут вас во дворе. Я же прощаюсь с вами, у меня тоже отпуск. Всего вам хорошего!

Госпожа Глория улыбнулась. — Счастливой дороги! — добавил Иосиф.

Девушки заторопились, собираясь в дорогу.

— Вы разве с ними не поедете? — спросила управляющего госпожа Глория.

— Нет. Их проводит воевода с дружинниками.

Иосиф направился было к дверям, но что-то вспомнил и остановился.

— Да, Глория, госпожа графиня просила вам передать, что вы свободны уже с сегодняшнего дня. Приезжайте в начале сентября, когда будет проведен очередной набор.

— Хорошо, спасибо.

Иосиф отвесил легкий поклон и вышел.

Дорога домой всегда короче, чем из дому. На самом-то деле путь одинаковый, да только кажется человеку, что домой все ж ближе. Душа его стремится попасть поскорее в родимые края и, обгоняя тело, забегает вперед.

Вот промелькнул знакомый трактир, вот селение, где живут дальние родственники. Гуще стал лес, зеленее пейзажи.

Начали чаще попадаться груженые лесом телеги дровосеков, запряженные не лошадьми, а волами. Неторопливо перебирают копытами волы, посапывают. Клубится под телегой пыль. Богат здешний край лесами, развозят отсюда древесину по всему Королевству.

Пора нынче не очень жаркая — еще не вступило в полную силу лето, еще не высох весенний воздух, не утратил своих запахов. Да и дожди нередки. Лед давно сошел с рек и озер, но вода еще холодная, что, правда, не мешает мальчишкам и заядлым рыбакам. Первых влечет к воде любопытство и озорство, вторых неуемный рыбачий азарт. Кареты постепенно разъезжались. К Дубраве доехала только одна — с Марией и Мартой, все остальные девушки были уроженками других сел. Вез их тот самый кучер, что и в прошлый раз — Стефан. Из охраны осталось только два дружинника, но этого было вполне достаточно — не всякий отважится напасть на графскую карету, зная, что за этим последует немедленная и беспощадная расправа. Да и разбойников здесь практически не было — так, пошаливали иногда, и то осторожно.

Карета свернула с тракта на узкую сельскую дорогу. Вдоль дороги тянулась березовая роща.

Увидев ее, Мария разволновалась.

— Дядь Стефан, останови здесь, пожалуйста.

Кучер кивнул и остановил лошадей.

— Ты чего, Маруська? — спросила Марта.

— Пешком пройтись хочу. Через рощу, огородами.

— Ну ты даешь! — возмутилась Марта. — Я-то как дура размечталась в графской карете проехаться, чтобы все село таращилось, а ей, вишь ты, пешком захотелось!

— Да поезжай в своей карете, что я, не даю тебе, что ли? — ответила Мария.

— Я бы с тобой пошла, конечно, — извиняющим тоном сказала Марта, — да очень уж охота по селу прокатиться…

— Поезжай, конечно, — улыбнулась Мария, выходя из кареты. — Такой случай не каждый день выпадает.

— Может, проводить? — предложил дружинник. — Мало ли что…

— Да не надо, спасибо, — отмахнулась Мария. — Что я, до дому сама не дойду? Ладно, до свидания вам, дядя Стефан, до свидания и вам, служивые!

Мария направилась в сторону рощи, а карета двинулась по дороге дальше. Здесь, среди деревьев, царила прохлада и тень. Шумели мелкие листья, покачивались ветви. Роща была небольшой. Преодолев ее, Мария вышла на заросший ромашками луг. Над цветами деловито гудели пчелы. Здесь пахло домом.

Мария сорвала цветок, задумчиво его теребя, ступила на луг. Отсюда уже были видны крестьянские огороды.

Вот он, свой участок. Неподвижно зеленеет картофельная ботва, гнездятся морковь и свекла, желтеют подсолнухи.

Мария прошла узкой тропкой и распахнула плетеную ивовую калитку.

Яростно залаял пес.

— Что ж ты, друг, не узнал, что ли? — насмешливо сказала Мария.

Лай внезапно оборвался и сменился пронзительным радостным визгом.

Мария подошла к собаке, погладила.

— Ага, вспомнил?

Пес подпрыгивал, старался лизнуть в лицо и отчаянно размахивал хвостом.

Мария оглядела двор.

К сараю добавилась еще одна пристройка, из которой с любопытством выглядывала лошадиная морда. Крепко и уверенно стоял новый забор, возле дома высилась аккуратная поленница. Кур вроде было меньше, подумала Мария.

Калитка скрипнула и во двор вошла мать.

— Здравствуй, мама, — сказала Мария.

— Ой! Мария… Приехала! — вскричала мать и кинулась ей навстречу.

Обнялись.

— А я уж и не знала: что с тобой, где ты… Просто измучилась вся.

Мария улыбалась.

— Да все хорошо, — сказала она. Все хорошо. Я дома. Приехала. Дома…

Глава 12

Опасения Петра так и не подтвердились. Почти год минул с того времени, как им пришлось столкнуться со следами вампиров в Междулесье, но больше ничего подобного в Королевстве зафиксировано не было — только пару единичных случаев, и все.

Петр вторично побывал в Овраге — безрезультатно. Постепенно про вампиров стали забывать. То ли монстры стали осторожнее, то ли вовсе пропали, но дороги их со Святым Орденом более не пересекались. Других дел, впрочем, хватало.

После громкого Процесса лекаря Альцеста Орден добился от короля отмены принудительного присутствия лекарей в каждом отделении Капитула. Врачебная Коллегия выразила большое недовольство и после того начала открытую войну со Святым Орденом. В дело пошли подкупы, шпионаж, убийства.

Клерикам было не привыкать.

Петру снова показалось, что сзади мелькнула тень. Он незаметно спустил кинжал из рукава в руку и продолжал идти, немного замедлив шаги.

Тень больше не показывалась.

И только когда Петр уже подходил к воротам аббатства, он снова ощутил рядом чье-то присутствие. Он остановился и развернулся.

В нескольких шагах от него стоял человек.

Было уже темно, и Петр разглядел только то, что человек был закутан в широкий плащ и за спиной у него лук.

Незнакомец не стал медлить. — У меня к вам дело, отец Петр, — сказал он. Спрячьте, пожалуйста, кинжал.

Голос его показался Петру знакомым. Петр демонстративным, нарочито медленным движением засунул кинжал за пояс.

Незнакомец подошел и тут Петр вдруг узнал его.

— Здравствуйте. Это я, Охотник. Помните?

Петр кивнул. Он был удивлен неожиданным появлением человека, которого уже и разыскивать бросили. В голове у него закрутились мысли: то ли крикнуть страже у ворот, то ли попытаться захватить охотника самому. Охотник, очевидно, понял его мысли.

— Я не собираюсь от вас убегать, — сказал он, усмехнувшись. — Где мы можем с вами спокойно поговорить?

— Да хоть здесь, в аббатстве, — указал рукой Петр. — Я здесь живу, у меня келья.

— Отлично. Идемте.

Петр, не переставая удивляться, провел охотника в аббатство, бросив на ходу страже «это со мной». Они прошли в келью клериков. Иоанна и Луки не было.

Охотник спокойно вошел и сразу же уселся за стол.

Петр присел рядом.

— Я извиняюсь, — сказал Охотник бесцеремонно, — только что прибыл в город и не успел даже поужинать… Как насчет поесть, а, отец Петр?

Петр поднялся, выглянул в коридор.

— Эй, брат, поди-ка сюда!

Молодой монах, стоявший у окна, подошел.

— Вы меня, брат Петр? — монах узнал Петра.

— Брат…

— Марк, — подсказал монах.

— Брат Марк, я хотел бы вас попросить сходить на кухню и принести поесть моему товарищу, только что прибывшему с важным делом после тяжелого путешествия.

— Хорошо, брат Петр.

Монах ушел, а Петр возвратился в келью. Охотник ждал, поставив локти на стол. Петр не стал его торопить. Он сел и стал выжидательно смотреть на гостя.

— Удивлены моим визитом? — спросил Охотник.

— Да, удивлен. Куда вы тогда исчезли?

Охотник вздохнул.

— Были важные дела, — сказал он. — А что, я вам был нужен?

Охотник хитро улыбнулся.

— Да, — сказал Петр. — Мы хотели более подробно расспросить вас…

— Тут?

— Что — «тут»? — не понял Петр.

— Ну, тут расспросить, в этих ваших подвалах? — небрежно спросил Охотник.

Петр растерялся.

— Нет, зачем же в подвалах? — сказал он.

В это время раздался стук в дверь. Петр отворил — это оказался брат Марк с куском сыра в одной руке и караваем в другой.

— Больше ничего не было… — извиняющим голосом сказал он.

— Давай, давай, спасибо.

Петр взял у него продукты и выложил на стол.

— Нормально?

— Сойдет! — сказал Охотник. — Будет чем закусить.

Он ловко достал из-за пазухи бутыль.

— Ну что, святой отец, выпьем за ближайшее знакомство? Или вам нельзя?

— А что у тебя там? — спросил Петр. — Настойка шиповника. Отличная штука!

— Ну, давай, — Петр достал две глиняных чашки.

— А я ведь тогда раскусил вас… — сказал лукаво Охотник, когда они выпили и принялись за сыр. — Сразу понял, что вы за монахи такие…

— И что ж мы за монахи? — невозмутимо спросил Петр.

Охотник махнул рукой.

— Ладно-ладно! Можете мне ничего не говорить, только я ведь знаю. Но это уже не важно. Важно другое.

Охотник посерьезнел.

— Я к вам, отче, с важным делом. Но только перед тем, как к нему приступить, я вынужден кое-что вам рассказать. Рассказать честно и так, как оно обстоит на самом деле. И надеюсь, что после моего рассказа вы тоже мне доверитесь.

— Посмотрим… — сказал Петр.

Охотник еще раз наполнил чашки, выпил и стал рассказывать.

Рассказ охотника

Начну с того, что зовут меня Михаил. Родом я из Гнары, небольшое такое селение под Ауром, во владениях князей Заславских. Отец мой был по профессии охотник, ну и я по этой же линии пошел. Занимались мы шкурным промыслом, в основном волки, медведи. Дело шло неплохо, цены на мех были высоки и мы подумывали уже об откупной. Но планам нашим не суждено было сбыться.

Нарвались мы как-то на медведицу с медвежатами. В общем-то, убивать нам ее резону не было, хотели мы уже уйти, но она, видно, об этом не догадывалась накинулась на старика моего, да так шустро, что не успел он и кинжала выхватить.

Когда я подскочил, поздно уже было. Ну, что делать? Схоронил я родителя своего и решил напарника искать — жить-то надо, а самому на зверя ходить, так это не дело. Прошелся я по звероловам знакомым, да что-то никто не захотел со мной работать — у каждого было свое дело налажено.

И вот поехал я как-то в город, в Аур, значит, на рынок, и увидел на столбе бумагу княжью. Сыскал писаря, попросил прочесть. Говорилось в той бумаге, что требуются князю нашему, Даримиру Заславскому, люди на егерскую должность. Терять мне было нечего и решил я к князю на службу поступить.

Опыт у меня уже был, так что взяли меня без разговору. Выдали гербовый кафтан, сапоги и оружие. Ну, само собой, деньжат тоже дали. Стал я тогда у князя служить. Работа хорошая и не сложная — дичь ко столу княжескому добывать. Я ведь до этого привык как охотиться? Почти что один на один со зверем. А тут совсем другое дело: тут тебе и загонщики, и свора собачья, и оружие что надо — сроду я такого лука в руках не держал. Да и добыча попроще косули, зайцы, птица. Ну, иногда лось или кабан. А на волков да медведей князь сам предпочитал охотится. Мое дело было только зверя выследить да обложить, а дальше уж вельможи сами развлекались. Много их наезжало, все больше бароны да графья. Вырядятся так, что смешно глядеть — арбалеты, копья… Иные даже с секирами на охоту приезжали! Ну и, конечно, волкодавы или доги при них. Затравят собаками зверя, а потом подходят и рогатиной его пихают. Опосля еще хвастают… Им, видно, невдомек, что настоящий охотник на медведя с одним кинжалом ходит. И никаких там собак.

Ну да ладно, это их дело. Служил я, значит, так, и горя не знал. Харчи казенные, одежа и оружие тоже. Работать не каждый день приходилось, — не успевали в замке за день всю дичь съедать. В замке меня уважали, потому что с делом я справлялся хорошо и князь ко мне благоволил. Обещался даже в скором времени повысить в должности.

Но стал я что-то скучать. Привык я к настоящему делу, к походной жизни, к схватке, когда один на один со зверем и видишь, как горят его глаза. Когда чувствуешь на своем кинжале его плоть… Кто не бывал никогда на охоте, тот этого не поймет. Это чувство… это почище вина опьяняет. А у меня оно в крови, я — потомственный охотник. Как породистый гончий пес — хоть ты его всю жизнь на цепи продержи, а дай только увидеть зверя, как он и взовьется! Кровь возьмет свое.

В общем, стал я потихоньку в свободное время на медведя ходить. Один, как в былые времена. Князю скажу, что пошел силки да капканы проверять, а сам медвежьи берлоги ищу. Бывало, что и волков стрелял, но другую дичь не трогал мне ведь только на хищника интересно охотиться. Только на достойного противника.

Столкнешься вот так вот с ним вплотную, с медведем. Здоровенный, черный. Стоит, рычит, только глаза светятся и клыки белеют в пасти. А я стою, жду. В одной руке кинжал, в другой шапка. Первым не нападаю, жду. Бывает, что не выдерживает зверь, уходит. Я его не преследую — он уже проиграл битву. Но настоящий противник не уходит. Он делает шаг навстречу и поднимается на дыбы. Кровь в этот миг так и закипает в жилах. Я подбрасываю шапку вверх и всаживаю кинжал врагу в сердце. И — всем телом, за рукоять вниз, до самого брюха.

Не всегда выходит гладко. Бывает, что медведь не встает дыбом, а кидается на всех четырех лапах. Вот тут уже только искусный охотник может нанести смертельный удар. Иначе можно самому получить такой удар… Так вот, все шло нормально, я тайком охотился, а шкуры сбывал одному знакомому торговцу. У себя в каморке, где я жил, развешивать я их, понятное дело, не мог, а выбрасывать было жалко. Ну, еще дарил друзьям, когда в селе родном бывал.

И доигрался. Сижу как-то на конюшне, чиню сбрую, как забегает, значит, княжий конюх, Григорий.

А надо сказать, что в отношениях я был с ним в хороших. Любил Григорий приложиться к чарке, а денег, известно, никогда не хватает. Зайдет ко мне занять, а я ему всегда одолжу, либо дам шкурку какую — в любом кабаке на бутылку обменять можно. За это он мне лучшую лошадь в конюшне подобрал и всегда чистил ее, выгуливал — мне то некогда было, то неохота.

Ага. Забегает, значит, Григорий и говорит:

— Тебя, Михаил, князь кличет. Сердится дюже. Сказывают, будто ты тайком в княжьих угодьях дичь бил, да продавал. Правда это?

— Тебе Гришка, врать не стану. Правда, — отвечаю.

Глянул только он на меня и открывает денник.

— А коли так, — говорит, — то бери тогда Ветра и скачи, пока духу хватит. Потому что ждет тебя здесь казнь, уж я знаю — князь наш на расправу скор. Отсель до границы недалеко, а в чужих землях князь тебя не отыщет.

И выводит мне моего коня.

— Ну что ж, — отвечаю я, — спасибо тебе. Не поминай лихом!

Так я оказался в здешних землях. А князь Даримир, думаю, и по сей день меня ищет. Приехал я в Междулесье, в деревеньку Гореловка. Продал своего коня, добавил деньжат, да и купил там себе домик в лесу, что от лесничего остался. Женился. Какое-то время промышлял охотой, да только места там для охоты неважные, кроме того, и продавать-то добычу некому — крестьяне свое хозяйство держат, зачем им мясо покупать? Да и денег у них нет. А про шкуры и разговору нет.

И решил я Скитальцем стать. Так кличут бродячих охотников, которые по разным землям кочуют. В одном месте дичь добудут, в другом продадут, а домой лишь иногда приходят, отдохнуть от странствий. А затем снова в путь.

Оставил я жене денег, взял свой кинжал, лук и провизии торбу. И ушел.

Побывал я во многих землях, во многих княжествах охотился. Охотился на медведей и волков, на черно-серебристых лис и на песцов. Доводилось мне и с рысью встречаться, и с росомахой. И… с человеком. Я ведь где предпочитал охотиться? В глухих лесах, чащобах. А разбойники, как известно, тоже такие места любят… Смотрят — идет человек, в руках несколько соболиных шкурок. Как не напасть? Но я-то ведь тоже не лыком шитый. Оказывается, человека не так уж и сложно убить, особенно если знаешь, что не убьешь его — он убьет тебя.

И вот вскоре, уж не знаю как, а просочился обо мне слух, что разбойников, мол уничтожаю. И пошло-поехало…

Стали мне иные заказы давать — не на медвежьи шкуры, а на людские. То разбойников истребить, то разыскать кого, то провести. В общем, превратился я в Следопыта — есть такая профессия, может, слыхали?

Все шло своим чередом, работы хватало, заказчики не переводились. Думал я, что так Следопытом и останусь до конца жизни, да судьба распорядилась иначе…

Попалось мне как-то одно дело. Ничего вроде особенного — пропала у некоего купца дочь и попросил он меня ее разыскать и домой вернуть. Были у него подозрения, что сбежала она с каким-то хахалем из дому — видели ее с одним мужиком накануне пропажи-то. Дело выглядело верным, награду купец пообещал вполне сносную, и я согласился.

Принялся я за работу и вскоре вышел на их след. Все совпадало — приметы купеческой дочки, время побега, и так далее. И хахаль с ней был. Нагнал я их уже в конце пути. Их пути, разумеется. Приехали они в Иверс, захудалый такой городок. Там у хахаля был свой дом, в том доме они и остановились. Дом хороший, каменный, только старый, словно заброшенный.

В общем, покрутился я вокруг того дома, подумал, да и решил — нечего время терять, надо девку забирать. Хахаль был на вид хилый, проблем с ним не предвиделось. Он даже оружия не носил. А во избежание лишних вопросов был у меня документ — доверенность от купца, что меня нанял. Там все было указано: что мне, мол, поручено девицу, то есть дочь его, найти и домой возвернуть. Даже против желания, поскольку девка-то была несовершеннолетняя.

Выбрал я время ближе к ночи и залез через окно в дом. Темно там было, только в одной комнате камин горел. И раздавались оттуда голоса да стоны. Заглянул я осторожно в комнату, гляжу — а они того… развлекаются, в общем. Ну, думаю, черт с ними, не буду мешать, пускай уже они в последний раз согрешат, тем более, что не было у меня насчет этого никаких указаний…

Да только слышу — начинает девка что-то слишком уж стонать, а потом вдруг и затихает. Захожу я тогда в комнату и вижу такую картину: девица лежит вся окровавленная, а этот… поганец ей горло перегрызает. Признаться, растерялся я. Стою как дурак и таращусь. Нет, доводилось мне, конечно, слышать про упырей, про нечисть всякую, но чтобы вот так вот, лицом к лицу… Вурдалак тоже сначала замер от неожиданности, а потом подскакивает к стене и — шмыг в потайную дверь! Я за ним. Сбежал по какой-то лестнице вниз, а там подвал. И не видно ничегошеньки. Ну, я привык ночью охотиться, остановился и жду, пока глаза привыкнут. Вдруг чую — кто-то мимо меня тихонько к лестнице крадется. Э-э-э, нет, думаю, голубчик, со мной такие фокусы не проходят. Выхватываю я меч и с развороту как рубану назад…

Заорал он, да не упал. Кинулся уже бегом по лестнице вверх. И чуть было не ушел — когда я наверх за ним взбежал, он дверцу-то уже захлопывал. Толкнул я хорошенько дверь, он аж отлетел в сторону. Упал, заворочался на полу. Весь кровью перепачкан, и своей, и чужой. Рожа белее снега, глаза бешеные.

Подскочил я к нему и принялся рубить. Так он меня разозлил, что покромсал я его на куски. Опомнился, кинулся к купеческой дочке. Бесполезно — та уже и не дышит. Постоял я немного, подумал, и пошел оттуда куда подальше. Только головы им перед тем отрубил — мало ли чего…

После этого понял я, что не всех еще зверей знаю, не на всех охотился. Есть, есть еще такая на этом свете мерзость, что никакие волки с ней не сравняются.

И снова сменил я профессию. Не то чтобы совсем сменил, скорее, расширил. Назвался я просто Охотником и принялся за новое дело, постепенно постигая его особенности.

Одно только заботило меня: как в этом деле на кусок хлеба заработать. Но оказалось, что и на такую дичь покупатели есть. Много нынче желающих сатанинские амулеты приобрести, а поскольку дело это запрещенное, то и цены нешуточные. Так что трофеи не залеживались.

Нелегкая с тех пор у меня жизнь началась. День и ночь на ногах, постоянно приходится скрываться, постоянно выслеживать. Разнюхивать. Все в одиночку, все самому. И в бой вступать тоже самому. А все-таки охота на чудовищ оказалась интереснее всех других охот…

Про массовые убийства в Междулесье я услышал вовремя. Вовремя, чтобы успеть до того, как нашлась последняя жертва. Принялся сразу расспрашивать местных жителей: бывало ли такое прежде, не подозревают ли кого. Безуспешно. Тогда устроил я засаду. Одну, вторую. И наткнулся-таки на упырей. Ну, там, в Синих Топях. Все было почти так, как я вам там рассказал, за исключением того, что знал я, конечно, с кем дело имею. Да не на таких нарвался… Впрочем, одного я наверняка убил.

А тут и вы появились. Поглядел я на вас, и подумал: все, братец, доигрался. Надо срочно смываться, а то враз в подвалах окажешься. Сказано сделано. Побродил я немного по округе, чтоб следы запутать, а затем направился прямиком домой, в Гореловку. Отдохнул, подлечился. А затем снова приехал в Синие Топи. Облазил там в округе все леса и болота. Нет следов. Тогда я жителей расспрашивать принялся. Тех, у кого родственники от вампиров пострадали, особенно дотошно. И обнаружил странную штуку. Есть в тех местах, возле Горного, старый замок. Живет в том замке графиня Валерия Ла Карди, причем живет безвыездно и в одиночестве. В позапрошлом году решила графиня открыть при замке фрейлинскую школу. Так вот, более половины погибших девиц проходили обучение в замке графини Ла Карди. Пробыли у нее что-то около года, а затем вернулись домой, в отпуск. И стали пропадать.

Прошлым летом графиня набрала новых девиц для обучения. И вот недавно они возвратились домой. В отпуск…

Охотник умолк и выжидательно посмотрел на Петра.

— Ты что же, считаешь, что графиня…

— Что я считаю, это мое дело, — перебил Охотник. — Догадываться можно сколько угодно, только догадки ничего не дадут. Я приехал не за этим. — И чего же ты хочешь?

— Мне нужна помощь. Я чувствую, что один с этим делом не справлюсь. За этим сюда и явился.

— Хорошо. У тебя есть хоть какие-нибудь доказательства?

— Нет.

— Так… Предположим, что я тебе поверил и предоставил помощь. Сколько тебе нужно помощников, кстати?

— Да хотя бы пару человек, которые с оружием обращаться умеют.

— Предположим даже, что я дам тебе таких людей. Что ты будешь дальше делать?

— Устрою засаду, — ни секунды не колеблясь, ответил Охотник. — Я знаю скоро начнутся похищения.

— Где? В Синих Топях?

— Нет, на этот раз в основном в Подогорье, Каменке и в Дубраве. Может, и еще где.

Петр задумался.

— И сколько времени все это продлится?

— Месяц, самое большее — два. Я уверен, что нападения будут.

Петр крякнул.

— Гм… Ты знаешь, я не смогу тебе помочь. К сожалению. Не могу отрывать людей от дел на такой срок. Тем более, что нет никакой уверенности, что… Подумай сам. Графиня Ла Карди, родственница короля, набирает девушек в свою школу, обучает целый год, а затем похищает и выпивает из них кровь. Не проще ли тогда уже сразу похитить? И зачем ей столько девиц? Что-то здесь не вяжется…

Охотник помассировал рукой лицо.

— Да знаю я, что не вяжется, — устало сказал он. — И многого сам не понимаю. Только я привык не рассуждать, а действовать. Когда на охоте я сижу в засаде, мне неизвестно, с каким зверем я столкнусь. Я знаю только то, что он придет. Не хотите мне помочь — не надо. Дело ваше. Только как бы вам потом не пожалеть об этом…

Петр усмехнулся.

— Ты знаешь, мне еще никто не угрожал.

— А я не угрожаю. Я предупреждаю.

Охотник поднялся.

— Ладно, погоди, — сказал Петр. — Давай сделаем так: ты поезжай в Междулесье и жди нас там. А как только что-нибудь произойдет, нам сразу же сообщат наши агенты и мы приедем. Я приеду лично.

— Как бы поздно не было… — нахмурился Охотник.

— Не будет, — заверил его Петр. — Теперь не будет.

— Ну, глядите, — сказал Охотник. — Что ж, я, пожалуй, остановлюсь в Дубраве — оттуда до замка ближе всего.

— Опять ты про этот замок…

— Погоди! Я остановлюсь в Дубраве, но если вдруг поступят подобные сведения из Подогорья или Каменки…

— Да, — кивнул Петр. — Мы это предусмотрели. У всех наших агентов еще с прошлого года приказ — срочно слать гонцов при малейшем подозрении. Времени, конечно, прошло уже немало, но приказ пока что остается в силе.

— Что ж, на том и порешим.

Охотник посмотрел на дверь.

— Спасибо за угощение, а мне пора. До встречи, отче.

— Петр, — сказал клерик. — Меня зовут Петр…

— Охотник? Хм. И что же он, всерьез полагает, что графиня — вампир?

Отец Люцер, никогда не сердившийся, впервые повысил голос.

— Пусть себе предполагает, — негромко сказал Лука. — Нам это не помешает…

— А если он на принцессу нападение совершить вздумает?! — вскричал отец Люцер. — Что тогда? Нет, Петр, ты меня удивляешь. О чем ты думал, почему не задержал этого Охотника?

— Отец Люцер, — спокойно сказал Петр, — зря вы так беспокоитесь. Во-первых, мы с Охотником договорились, что до моего приезда он ничего предпринимать не будет. Во-вторых, даже если он и попытается убить графиню, я не думаю, что у него это получится, ведь при замке наверняка немалая дружина состоит. А в-третьих, мы всегда можем Охотника найти в случае чего.

— Да, я помню, как вы его в прошлый раз искали, — саркастически заметил отец Люцер.

Но видно было, что он успокоился.

— Так что вы все-таки решили, отец Люцер? — нетерпеливо спросил Иоанн.

Отец Люцер посмотрел на Иоанна.

— Ничего я не решил. Не все так просто. Вы понимаете, что я не могу такие вопросы сам утверждать. Мне надо доложить обо всем его преосвященству и узнать его мнение.

— Конечно, отец Люцер, — согласился Лука.

— Кстати, — сказал отец Люцер заинтересованно, — а что вы сами обо всем этом думаете?

— А что тут думать? — произнес Иоанн. — Пока ведь у нас никаких улик нет, и даже теорий правдоподобных нет.

— Я лично этому Охотнику верю, — заявил Петр. — Но ведь он и сам толком ничего не знает. Он заметил некую закономерность и решил ее проверить. Почему бы ему не помочь? Лука промолчал.

— Понятно, — сказал отец Люцер. — Ну что ж, на том и порешим. Завтра я поговорю с его преосвященством. А теперь ступайте.

В маленькое окошко выглянула неприветливая монашеская физиономия.

— Чего надо?

— Скажите, это аббатство святой Марии? — спросил Ян.

— Ну, аббатство, — буркнул монах.

Ян достал письмо, показал монаху.

— У меня письмо к настоятелю.

— Давай! — из окошка высунулась рука.

— У меня приказ: передать лично, — деликатно отстранил руку Ян.

Физиономия поморщилась.

— А от кого письмо-то?

— От епископа Дийальского, отца Кармона.

Окошко захлопнулось, скрипнул засов и отворилась калитка, вырезанная в воротах.

Ян шагнул внутрь и увидел двух монахов. Один был тот, что выглядывал в окошко. Второй сидел на небольшой скамеечке, прислонившись спиной к воротам и с любопытством смотрел на Яна. В руке он держал горсть лесных орехов.

— Оружие есть? — спросил он Яна.

— Нет, — ответил Ян.

Первый монах тщательно проверил его одежду.

— Идем! — сказал он Яну и зашагал в направлении серого здания.

Ян последовал за ним, а второй монах принялся колоть орехи. Они прошли по дорожке, усыпанной гравием, миновали группу внимательно поглядевших на них монахов и вошли в здание аббатства. Когда они зашагали длинным плохо освещенным коридором, Ян подумал, что сейчас его заведут в подвал и начнут пытать. Он уже подумывал было рвануть обратно, к выходу, но тут они подошли к темного дерева двери и монах осторожно постучал.

— Да? — раздался из-за двери спокойный голос.

— Отец Люцер, к вам посланец с письмом! — прокричал монах.

— Пусть войдет.

Монах повернулся к Яну.

— Иди.

И приоткрыл дверь.

Ян вошел в келью. В центре кельи стоял стол. За столом сидел полноватый человек с грубым простодушным лицом и рыжей шевелюрой. Человек смотрел на Яна безразличным взглядом.

Ян подошел к столу и остановился. Он ожидал вопросов, но человек молчал. Казалось, он ждет здесь кого-то другого, а Яна и не замечает.

— Отец Люцер? — спросил Ян.

— Да.

— Я привез вам письмо от отца Кармона.

Ян протянул письмо.

— От отца Кармона, говоришь? Ну, давай.

Отец Люцер неторопливо распечатал письмо, тщательно осмотрев его перед тем и поцарапав ногтем сургучную печать. Затем откинулся на спинку кресла и принялся читать.

ПИСЬМО ОТЦА КАРМОНА

Здравствуй, Люцер!

Давно собирался тебе написать, да все не было то времени, то повода. Ты же знаешь — у нас, в провинции, все заботы такие мелочные и незначительные, но в то же время отнимают невероятно много времени и сил. А силы уж не те, что были когда-то… Помнишь семинарию? Золотые были денечки. Куда они подевались?

Кстати, как там Савелий поживает? Что-то от него вестей нет. Все ли благополучно? А то прокатился у нас слух, будто бы в тех местах, где он служит, вампиры кучу народу поубивали. Упаси Господь от такой напасти!

У нас, слава богу, все благополучно. За полгода только и дел было, что ведьму одну сожгли да еретика казнили. А так все спокойно. Со здоровьем только у меня неважно последнее время. Ну да ладно, на все воля божья.

Будет у меня к тебе просьба, Люцер. Приехал ко мне недавно в гости брат с сыном своим, Яном. Такой молодец вымахал, что хоть куда! И тоже решил нашими стопами пойти — посвятил себя служению Господу. Пробыл он четыре года иноком в монастыре Первого Апостола, что под Дийальском и захотел к вам, в Капитул, вступить. Молодежь всегда до подвигов охоча, как и мы в свое время… Так что если есть возможность, ты уж возьми его к себе, в Резиденцию. И его, и меня порадуешь. А насчет опыта ты не сомневайся: он ведь до того как в монахи пойти, два года в Гвардии прослужил. Успел там дел наделать — не то убил кого по ошибке, не то еще что-то, только не захотел там более оставаться. Решил, что если уж и сражаться, так только с истинным Злом — там, мол, не ошибешься.

Что нового в Столице? Не учинили ли опять эскулапы какой-нибудь пакости? Говорят, у вас там с ними настоящая война идет, словно с врагами какими. Нас как-то чаша сия миновала. Я даже лекаря из аббатства прогонять не стал зачем? Такой хороший, порядочный человек, всегда помогает. Я вот недавно захворал, так он в три дня меня на ноги поставил.

А еще хочу тебе поведать, что собираюсь я скоро на покой уйти. Тяжела и слишком хлопотна для меня должность настоятеля, пусть другие, более проворные мое место занимают. Ты-то помоложе нас с Савелием, тебе еще не время от дел отходить, ну а мне уж пора. Куплю себе домик возле реки, да с огородом. Буду там почивать в покое и созерцании, буду грехи старые замаливать. Попадешь в наши края — заезжай в гости.

Вот такие, значит, дела.

Ну, буду заканчивать. Жду от тебя письма со всеми новостями. Отпиши также о своих делах и что там с Яном решил.

До встречи!

P. S. Передавай от меня поклон его преосвященству.

Отец Люцер дочитал письмо, отложил его и посмотрел на Яна.

— В клерики, значит, хочешь попасть? — спросил строгим тоном.

— Да, отец Люцер, — подтвердил Ян.

— Подвигов захотелось?

— Думаю, что больше пользы принесу именно здесь.

— Дядя пишет, что ты в Гвардии служил…

— Служил, отец Люцер. Почти два года.

— Почему ушел?

Ян замялся.

— Я не хотел бы говорить на эту тему. — Ишь ты! — хмыкнул отец Люцер. Дерзок, не в меру дерзок. Мне, отрок, как на исповеди отвечать надо. Это тебе на будущее. А пока что сделаем исключение, но в первый и последний раз.

— Спасибо, отец Люцер.

Тон, которым он это сказал, отцу Люцеру не понравился.

— Есть тут у нас один клерик, — сказал он многозначительно. — Иоанном зовут. Так вот, ты на этого Иоанна смотри и старайся как можно менее на него походить.

— Хорошо, отец Люцер.

Ян понял, что он уже может считать себя клериком.

— В пехоте служил? — спросил отец Люцер.

— Да, отец Люцер.

— Верховой езде обучен?

Ян кивнул.

— Плавать умеешь?

— С детства, отец Люцер.

— Хорошо. Ну, про военное искусство не спрашиваю. Про чтение и письмо тоже — в монастыре должны были научить. Так?

— Да, отец Люцер.

Отец Люцер одобрительно покивал.

— А как насчет женского полу?

— В смысле?

— Клерики — такие же точно монахи и все ограничения, налагаемые на монахов, касаются и их. Понятно?

— Конечно, отец Люцер, — поспешно заверил Ян.

Слишком поспешно.

Иоанн номер два, подумал отец Люцер. Ну да ничего, молодой еще.

— Ладно, — сказал он вслух. — Беру я тебя клериком.

— Спасибо, отец Люцер, — Ян расплылся в улыбке. — Дядю поблагодаришь. А теперь слушай. Для начала тебе надо будет пройти специальную подготовку. И в дальнейшем придется постоянно совершенствоваться. У нас тут не так, как в монастыре. Каждый день упражнения, каждый день тренировка. Поначалу будет тяжело.

— Мне не привыкать, отец Люцер.

— Хорошо, если так. Значит, отдам я тебя под начало брата Петра. Это мой заместитель, один из лучших специалистов. Все его указания слушать, как мои. Запомни это.

Ян покивал.

— Далее, — продолжал отец Люцер, — выходить за территорию аббатства только с разрешения старших клериков или моего. Вне стен аббатства ты должен вести себя как обычный монах. Разглашение тайны строго карается. Кроме того, соблюдение инкогнито нужно в первую очередь тебе самому, потому как позволяет лучше справиться с работой. Иногда придется обряжаться и в мирскую одежду, так что ты должен быть готов играть разные роли.

Ян с интересом слушал. Глаза его блестели.

— Ладно, брат Петр все тебе расскажет более подробно, а теперь ступай, найди его и передай, что я его зову.

— А как я его узнаю?

Отец Люцер поморщился.

— Недостойный клерика вопрос…

— Понял! — бойко ответил Ян. — Найду.

— Каким оружием лучше всего владеешь?

— Мечом, — ответил Ян, не задумываясь.

— А ну-ка! — Иоанн протянул ему узкий меч.

Точно такой же взял и себе. Лязгнул металл. Иоанн едва успел отбить меч.

Петр с интересом наблюдал.

— Проклятие! — крикнул Иоанн. — Что ж ты так неожиданно, без предупреждения?

— Я предупреждать не привык, — невозмутимо ответил Ян. — Меня в бою никто не предупреждал, а наоборот, старались напасть как можно внезапнее.

— Наш человек! — засмеялся Петр. — Истинно шпионская тактика — напасть из-за угла. Только вот оружие неподходящее. Лучшее оружие для шпиона — кинжал, причем метательный. Неплохая также штука арбалет, только не боевой и не охотничий, а специальный, уменьшенный. А Лука, например, предпочитает удавку.

— Что это такое? — спросил Ян.

— Лука, покажи.

Лука развязал тонкий шелковый шнурок, заменявший ему пояс. На каждом конце шнурка было по небольшому свинцовому шарику.

— Подними руку, — попросил Лука.

Ян поднял руку вверх.

Шнурок свистнул в воздухе и плотно обвил руку. Лука дернул его на себя и Ян с трудом удержался на ногах.

— Интересная штуковина, — сказал он, освобождая руку.

— И практически бесшумная, — добавил Лука.

— И против нечисти помогает?

— Вообще-то против нечисти у нас особое оружие есть, в основном из серебра изготовленное. Но бывает, что и обычное оружие срабатывает. Во всяком случае, обращаться надо уметь одинаково хорошо с любым. И рукопашный бой знать не помешает.

— Да я вроде бы и врукопашную неплохо дерусь, — сказал Ян. — По крайней мере, в Гвардии не жаловались.

— Проверим? Теперь Иоанн, наученный предыдущим опытом, приготовился к борьбе заранее.

Архиепископ поднял на отца Люцера непроницаемые карие глаза.

— Вы хотите сказать, — медленно произнес он, — что ее высочество графиня Валерия Ла Карди каким-то образом замешана в серии убийств, совершенных в прошлом году в Междулесье? Я правильно вас понял, отец Люцер?

Отец Люцер похолодел.

— Видите ли, ваше преосвященство, никаких конкретных улик у нас нет. Есть только некоторые, весьма смутные предположения. Я лишь хочу просить у вас совета на случай, если вдруг… Если неожиданно моим людям придется тем или иным образом столкнуться с окружением графини. Как им следует поступить в такой ситуации?

Архиепископ обратил глаза к иконе.

— Для Господа, отец Люцер, для него все одинаково равны. Все мы рабы божьи. Поэтому и закон, и правосудие должны быть для всех одинаковы. Сказано в Послании: «…И низких возвышу, и великих уравняю с малыми, ибо все чада мои для меня одинаково любимы».

Отец Люцер понял, что ошибся и облегченно вздохнул.

— То есть вы разрешаете все-таки при необходимости применять крайние меры?

Архиепископ вновь посмотрел на отца Люцера.

— Отец Люцер, я хотел бы предостеречь вас от опасных суждений. Не следует забывать, что в государстве существует власть духовная и существует власть светская. Власть духовная, несомненно, ближе к Господу, а, следовательно, она выше светской, однако это не дает ей права управлять государством. И тем более укреплять в народе бунтарские настроения.

Отец Люцер понял, что опять ошибся.

— Помилуйте, ваше преосвященство! — воскликнул он. — Да кто же осмелится распространять в народе бунтарские настроения? У меня и в мыслях этого не было!

— Не словом, а делом пример подадите, — поправил архиепископ. — Если ваши люди начнут вершить над вельможами суд, что скажут люди? И что скажет его величество? Был уже прецедент… Вы ведь помните?

— Замок барона Линка?

— Да-да. Та история могла бы иметь самые неожиданные последствия, если бы я вовремя не вмешался. И вы, отец Люцер, даже не догадываетесь, каких усилий стоило мне убедить его величество замять это дело. Вы понимаете?

— Понимаю, ваше преосвященство. Я дам клерикам указ категорически избегать возможных столкновений с людьми графини, — поспешил заверить архиепископа отец Люцер.

— Ничего, я вижу, вы не понимаете… — вздохнул архиепископ. — Пускай все идет своим чередом, как полагается. Пусть ваши люди тщательно и по всем правилам проведут расследование. Пусть соберут все факты, все доказательства, все свидетельства. И все. Чтобы никакой самодеятельности. Пусть доставят все данные дела лично мне, а от меня вы уже получите инструкции, как поступать далее. Теперь вам ясно?

— Мне все понятно, ваше преосвященство.

— Ну вот и хорошо.

Архиепископ взял со стола янтарные четки.

— Вы, кажется, что-то хотели у меня просить?

— Да, ваше преосвященство. Нужна ваша подпись для указа о сожжении еретика Джорджио.

Отец Люцер протянул архиепископу бумагу.

Архиепископ взял, внимательно прочел.

— И это такие речи он вел? Такую ересь утверждал? — пробормотал он, протягивая руку за пером. — Нехорошо, нехорошо. Чего не хватает людям, пошто выдумывают?

Архиепископ положил указ на стол, придавил рукой и старательно начертил пером в правом нижнем углу листа: «раб рабов божьих, его преосвященство архиепископ Эвиденский Валериан Светлый».

Глава 13

— Так ты говоришь, хорошее у вас село?

— Село хорошее. Оно, конечно, были здесь дела всякие, особливо с друидами ентими неприятностей много вышло, да только кто ж свою родину-то хулить станет?

Крестьянин добродушно ухмыльнулся.

— А я слышал, что в прошлом году тут вампиров видели, — небрежно сказал Охотник.

— Да, было дело, — ответил крестьянин. — Не то девять, не то десять душ загубили, кровопийцы. Сейчас припомню. Анна, пастушья дочь — раз, Велена соседская — два… — крестьянин принялся загибать пальцы.

— Так упырей и не поймали? — поспешил сказать Охотник.

— Упырей-то? Не-е-ет, куда там! Разве ж их поймаешь? Упыря простым глазом и не увидишь, тут чары нужны, либо святая вода.

— Да-а-а, — подтвердил Охотник, покивав. — Скажи, человече, а ваше село ко владениям графов Ла Карди относится?

— Точно так, — подтвердил крестьянин. — Графиня Валерия Ла Карди — наша теперешняя хозяйка.

— А ты, случаем, не знаешь, не надобны ли ей егеря? Я ведь по профессии охотник…

Крестьянин задумался.

— Того я не ведаю, — сказал он чуть погодя, — да вот есть у нас сейчас в селе две девки, которые в графской школе обучение проходили, так ты у них поспрашивай. Они почитай год у графини в замке жили, может что и знают. Видишь вон тот двор? Там одна из них живет, Марией звать. Они теперь должны быть дома, так что можешь сходить, побеседовать… — Ну, спасибо тебе. Пойду и вправду спрошу — а вдруг что-нибудь знают?

Охотник заглянул во двор.

— Эй, хозяева! Есть кто дома?

Залаял пес, звеня цепью.

Скрипнула дверь и на крыльцо вышел рослый крестьянин.

— Кто там? — недовольным голосом произнес он.

Охотник посмотрел через щель в заборе и увидел, что собака привязана.

— Путник, — ответил он, заходя во двор. — Есть к тебе разговор, хозяин.

Крестьянин продолжал смотреть на Охотника с недоверием.

— Решил я в вашем селе остановиться, пожить некоторое время, — сказал Охотник. — Вижу, что изба у тебя большая, дай, думаю, зайду да спрошу: не найдется ли свободная комната?

— А ты кто таков будешь?

— Охотник я по профессии. Путешествую по Королевству, на ценных зверей охочусь. Добрел вот и до ваших мест… Так как насчет жилья, хозяин? Я хорошо заплачу.

— Хм… — сказал крестьянин, оживившись. — А тебе надолго комната нужна-то?

— Да кто его знает, может на неделю, а может и на месяц. Смотря как дела пойдут. Ежели дичи тут много, так можно и задержаться, а если нет, так двинусь дальше, к северу.

— По три кроны в день, и оставайся хоть до потопа, — предложил крестьянин.

— Харч сюда входит?

— А как же! — Годится! — решил Охотник. — Когда вселяться можно?

— Да хоть сейчас! Заходи в дом.

Охотник поднялся на крыльцо и они вошли в избу.

— Вот эта светелка свободна, здесь и устраивайся, — указал крестьянин.

В комнате находилась широкая лавка, два запертых сундука и небольшой стол. Окно выходило во двор.

Охотник положил сумку на сундук и сел на лавку. Достал из кармана кошель, отсчитал двадцать монет, высыпал на стол.

— Это тебе задаток, — сказал он крестьянину.

Тот, бормоча благодарности, сгреб монеты и скрылся в другой комнате.

— Обедать будешь? — прокричал он оттуда.

— Можно, — отозвался Охотник. — А как тебя кликать-то, хозяин?

— Севастьяном меня звать, — ответил хозяин, возвращаясь с чугунком щей.

— А меня Михаилом.

Охотник подвинул лавку к столу и принялся за щи.

— Ну что, Севастьян, семья-то большая? — спрашивал он, жуя.

— Да не шибко большая. Хозяйка, да трое ребятишек, да падчерица. Хозяйство большое, а вот помощников не хватает.

— Ну а падчерица что ж?

Севастьян покривился.

— Да что падчерица! Она — отрезанный ломоть, да еще и благородная теперича…

— Благородная? — приподнял брови Охотник.

— Ну да. Как прошлым летом отдал ее в обучение, в графскую школу-то, так теперь она уж настоящая фрейлина.

— При дворе, что ли, состоит? — Не, пока что на отдыхе, дома сидит. А как только отдых закончится, так и заберут ее.

— Так ты радоваться должен, — сказал Охотник.

— С чего бы мне радоваться? Она как из дому уедет, так больше и не возвернется — на что мы ей нужны-то?

— Все может быть. И когда ж она уезжает?

— Говорит, что осенью. Тут, как назло, самая горячая пора — урожай убирать надо, а она уезжать надумала! И не запретишь, потому как сама графиня такие сроки назначила.

— А что, хорошая у вас графиня? — поинтересовался Охотник.

— Да как сказать… Я-то и не видел ее ни разу. Оброк не шибко тяжелый наложила, и людей не мордует, как скажем, в соседнем княжестве. Там, вишь ты, князь сильно охоту любит, так что ни день — то кому-нибудь поля лошадьми вытаптывает. А наша нет, не балует. Муженек ее покойный, так тот иногда лютовал, а эта вроде смирная.

— Повезло вам. Ну, ладно, спасибо за угощение, — сказал Охотник, откладывая ложку, — а я теперь отдохну, пожалуй. Ты, Севастьян, разбуди меня к вечеру, если сам не проснусь. Хорошо?

— Отчего ж не разбудить? Разбудим.

Охотник прилег на лавку, зевнул и закрыл глаза.

— Схожу-ка я на огород, — решил Севастьян.

Он крякнул, поправил кушак. И ушел.

Охотник с любопытством посмотрел на Марию.

— И как тебе замок? Понравился?

— Замок там старинный, красивый, — ответила Мария. — Но мрачный какой-то.

— Привидения, небось, водятся? — усмехнулся Охотник. Мария вздрогнула.

— Может и водятся, да только мне их видеть не довелось.

— А скажи, тяжело учиться было, аль не очень?

— Кому как. Мне, к примеру, не очень, а кому и нелегко пришлось. Несколько девушек еще в самом начале исключили.

— Исключили, говоришь… Не помнишь, когда это было? Не летом?

Мария задумалась.

— Да нет, осенью как будто. А почему вы спрашиваете?

— Ну-у-у… Дело в том, что в деревеньке, где я живу, сосед мой похвалялся, что дочку тоже, мол, в графскую школу отдал. И правда, куда-то уехала она, а в конце лета и вернулась — не подошла якобы. Но раз ты говоришь, что исключать девиц начали только с осени, то, выходит, наколол меня сосед… Уж я вернусь, пристыжу его, болтуна!

Посмеялись.

— Расскажи еще про замок, — попросил Охотник. — Много ли народу там живет?

— Народу немало. Одной дружины под три дюжины, а сколько слуг еще! И не сосчитаешь толком. Живут хорошо, все у них есть, вот только отлучиться из замка нельзя. Разве что кучеры или гонцы, или управляющий — те, конечно, могут за пределы замка выезжать.

— Что ж ты, графиню-то видела?

— Конечно. Правда, несколько раз всего — она к нам нечасто заглядывала. Красавица. Волосы черные, как смоль, глаза изумрудные. И лицо белое-белое, прямо светится. И есть в ней что-то загадочное, необычное что-то.

— Ну, а как же! Само собой разумеется — чистая дворянка, голубых кровей. Говорят, с самим королем в родстве!

— Их род, Ла Карди, он от князя Дракона идет. У них и на гербе дракон изображен, как и у короля.

— Откуда такие познания? — удивился Охотник.

— Я в графской библиотеке книгу по геральдике читала, там и генеалогическое древо королевского рода было нарисовано…

— Чего-чего? — переспросил Охотник.

— Ну, как вам объяснить? У дворян спокон веков так ведется: записывают всех своих родственников и их потомство в специальные книги, чтоб потом определить можно было, кто от кого произошел. И рисунок такой делают: дерево, а от него, словно ветви, потомки отходят. Называется генеалогическое древо.

— Ишь ты! Мудрено. А что за геральдика такая?

— Геральдика — наука про гербы. Каким родам какие гербы принадлежат, да что эти гербы обозначают…

— Что ж могут гербы обозначать-то?

— Да что угодно. К примеру, змей или дракон (как на королевском гербе) символизирует первородный хаос, а также свирепость.

— При чем же тут хаос какой-то? — скривился Охотник.

— Не какой-то, а первородный, — поправила Мария. — В легендах говорится, что когда-то не было ничего — ни земли, ни неба, ни воды, а был только Хаос. Потом из этого Хаоса появились боги и создали людей…

— Какие такие боги?! — с подозрением спросил Охотник.

— Языческие боги! — досадливо ответила Мария. — Это ведь языческие легенды. И герб создавался еще до того, как пришла к нам истинная вера.

— Вон оно как… Да, я вижу, вас там многому научили. А я-то даже читать не умею.

— Хотите, я вас научу? — предложила Мария.

— Да нет, спасибо! — засмеялся Охотник. — Поздновато мне учиться, и ни к чему. В моем ремесле такие знания не особо нужны. Ты лучше мне скажи, не надобны ли, случаем, графине егеря?

— Не знаю. Когда я была в замке, не слышала, чтоб ей нужны были.

— Жаль. Я бы с удовольствием на постоянную работу поступил. А то слоняешься из края в край, как бродяга. И каждый день только и думаешь: что завтра делать будешь?

— А вы поезжайте в замок, спросите у графского управляющего. Если вы специалист хороший, может и возьмут вас на службу. Ехать тут не очень далеко.

— Надо подумать.

Охотник изобразил на лице задумчивое выражение.

После дождя трава была мокрой. Деревья тоже хранили на своих листьях остатки влаги, и стоило только зацепить какую-нибудь ветку, как сверху обрушивался целый водопад холодных брызг.

Но Охотник не зацеплял веток. Он шел по лесу неторопливо и осторожно, внимательно прислушиваясь к лесным голосам. В основном эти голоса представляли собой птичий гомон, и лишь иногда к нему примешивались иные, более необычные звуки. Например, рык гордого оленя, завидевшего соперника, или хруст сухих веток под тяжелой поступью медведицы. Или угрожающее шипение обвившейся вокруг гнилого пня гадюки.

Охотник знал эти звуки. За долгие годы он научился распознавать их и выделять из общего гула именно те, что его интересовали.

Сейчас его интересовало раздраженное воронье карканье. Оно доносилось с опушки леса, выходившей на тракт.

Охотник поправил за спиной лук и двинулся в том направлении. Он, пригибаясь, маневрировал между деревьями, аккуратно раздвигал руками попадавшиеся на пути кусты бузины, не забывая при этом внимательно оглядывать землю. Земля была влажной и мягкой, на ней хорошо должны были отпечатываться следы. Однако, никаких следов пока Охотник не обнаруживал. Он видел слой не успевших перегнить кленовых листьев, он видел шляпки маленьких грибов, повыпрыгивавшие из земли после дождя, видел как вдавливается почва под его собственными сапогами.

А когда он уже совсем близко подошел к опушке, то увидел и следы чужих сапог.

Охотник остановился, присел на корточки и принялся изучать подозрительные следы. Их было несколько, Охотник насчитал не менее трех. Следы были не очень свежие, но оставленные, несомненно, уже после дождя, потому что не были размыты водой. Они тянулись от тракта в лес. Или наоборот? Охотник посмотрел по сторонам, вытянул из колчана стрелу и снял с плеча лук. Стараясь двигаться как можно бесшумнее, подошел к крайнему дереву — ветвистому старому клену. Этот клен отмежевывал лес от тракта — дальше шла обочина дороги, поросшая травой, а по ту сторону тракта начиналось кукурузное поле.

Охотник выглянул из-за дерева. На обочине, в траве, лежал труп. Теперь Охотник увидел и ворон. Они были целиком поглощены добычей и ссорились между собой за право отхватить лучший кусок. Можно было не опасаться, ведь если бы рядом был кто-то живой, он спугнул бы ворон. Но Охотнику не нравилось кукурузное поле. Стебли растений были уже достаточно высоки и густы, чтобы в них без труда мог спрятаться человек. А человека в засаде не заметят никакие вороны. Его, Охотника, они ведь тоже не видели.

Он подождал еще несколько минут, напряженно вглядываясь в зеленое море по тот край тракта. Поле молчало. Тогда Охотник натянул тетиву и, держа лук наготове, вышел из леса. Вороны взлетели, захлопав крыльями. Осталась только одна, нажравшаяся, видно, настолько, что не могла даже улететь. Она только хрипло каркнула и уставилась на человека круглым черным глазом, склонив голову набок.

Охотник посмотрел, куда же идут следы. Следы выходили на тракт и там терялись. К своему удовлетворению, Охотник отметил, что по ту сторону дороги следов нет.

Он подошел к трупу, все еще не ослабляя тетивы.

Толстая ворона неторопливо, бочком, покачиваясь как утка, отошла в сторону и продолжала смотреть на Охотника.

Труп был мужской. Тонкая льняная рубаха, заляпанная кровью, темные штаны хорошего сукна. Сапог на нем не было. Не было также и кафтана, а должен бы быть — убитый походил на человека зажиточного. Охотник еще больше убедился в этом, когда осмотрел его руки. Эти руки никогда не ковырялись в земле, не знали ни плуга, ни молота. На двух пальцах белели лишенные загара полосы следы колец. Труп уже начинал разлагаться, но сквозь смрад гниения Охотник учуял и специфический запах конского пота. Человек, очевидно, ехал на лошади. Куда он мог ехать? Тракт одним концом уходил к владениям герцога Ригетского, второй же конец вел к большой развилке, от которой расходились несколько дорог, в основном ведущие к крупным городам — Тавитору, Лирску и Триграду.

Но труп на этот вопрос ответить не мог. Он смотрел пустыми, выклеванными воронами глазницами в небо и хранил молчание. Ясное дело, умер он не своей смертью, вот только указать на своих убийц было ему уже не под силу. Очевидно, разбойники, подумал Охотник. Убили и обобрали. Странно. В этих местах разбойники встречались редко — здесь просто не было крупных банд, а мелкие если и были, то не могли наделать много шуму. Охотник услышал шаги заранее, но предпочел не подать виду. Он даже снял стрелу с грифа лука и отпустил тетиву, только не стал убирать стрелу в колчан.

— Ты что здесь делаешь? — услышал он за спиной наглый голос.

Охотник обернулся.

Перед ним стояли трое. Они только что вышли из лесу и теперь увидели незнакомца. Все трое были вооружены. Не для охоты. Первый, костлявый и низкий, держал в руках кистень, у второго, крепкого, густо заросшего волосами, висели на поясе кинжал и короткий меч. Третий был вооружен длинным рыцарским двуручником, который он воткнул острием в землю, опершись на рукоять.

— Не слышу ответа! — с треском сказал костлявый.

— А вы что за люди такие? — протянул Охотник. — Перед кем это я ответ держать должен?

Костлявый вылупил глаза.

— Ты что, шибко храбрый? — процедил он, делая шаг вперед.

Охотник быстро вскинул лук и натянут тетиву, направляя его на костлявого.

— Стой, где стоишь!

— Неужто выстрелишь? — тем не менее, костлявый остановился.

Третий, верзила в темном кафтане, который был ему несколько мал, вытянул меч из земли и криво улыбнулся.

Лишь волосатый стоял неподвижно, засунув руки за пояс.

— А ты как думаешь? — спросил Охотник. — Конечно, выстрелю. Я не люблю встречать в лесу вооруженных бродяг и еще более не люблю, когда мне эти бродяги задают наглые вопросы.

— Ты кого это бродягой назвал?! — прорычал верзила в кафтане.

— Обижаешь нас, человек, — сказал костлявый, поигрывая кистенем. — И очень даже зря. Мы не бродяги, мы — честные разбойники. Промышляем как раз в этих местах, так что ты на нашей территории. Но мы не обидчивые, — подмигнул он. Да, ребята?

«Ребята» не подтвердили.

— Мы только чуток обчистим тебя и отпустим, — продолжал костлявый. Убивать не станем. Я вот вижу кинжал у тебя на поясе добрый, да и жилет кожаный. Не жмет ли?

— Неа, не жмет, — ответил Охотник. — А вон тому, я вижу, жмет, — он указал на верзилу. — Маловат кафтанчик, да и грязноват маленько. Не с этого ли молодца снят? — Охотник кивнул в сторону трупа.

Прежде чем верзила успел взмахнуть мечом, стрела свистнула и вонзилась костлявому в глаз. Тот завизжал и выпустил кистень. Вторая стрела прошила верзиле живот. Он остановился, удивленно поглядел на стрелу, затем с усилием выдернул ее и отбросил. Третья стрела попала ему в шею. Он снова попытался ее вынуть, но не сумел, а только тяжело ворочая головой, опустился на землю.

Волосатый был уже слишком близко, поэтому Охотник отбросил лук и выдернул кинжал. Отбивать удар мечом он не стал, а кинулся волосатому под ноги и сбил его.

Волосатый умер молча.

Ребятишки с криками бежали за ним вслед.

— Гляди какой!

— У-у-у, медведище!

— Страшный…

Охотник с улыбкой поглядывал на них. Шкура была тяжелой. С нее уже не капала кровь, но она еще была теплой. Он держал шкуру обеими руками, осторожно, чтобы не испачкаться.

Возле ворот его встретил Севастьян.

— Ого! Никак, медведя убил? — Ага, — ответил Охотник. — Открой-ка калитку, а то у меня руки заняты…

Севастьян торопливо распахнул калитку, и Охотник вошел во двор.

— Может, чего надобно? Чтоб шкуру-то упорядочить, — пояснил Севастьян, видя, что Охотник шарит глазами по двору, словно что-то ища.

— Да, ты, пожалуй, кинь вот тут соломки, — указал глазами Охотник.

Севастьян сбегал в сарай и принес охапку соломы. Расстелил ровным слоем на земле.

Охотник положил шкуру мехом на солому, затем вытер руки.

— Соли у тебя много, Севастьян? — спросил он.

— А много надо ль?

— Ну хотя бы пару горстей.

— Сейчас принесу.

Севастьян пошел за солью.

Тем временем Охотник стал счищать ножом остатки жира с внутренней стороны шкуры.

— Хватит? — Севастьян вернулся с полной миской соли.

— Угу, — кивнул Охотник.

Зачерпнув руками соль, он принялся натирать ею шкуру. Севастьян стоял рядом, с интересом наблюдая за его работой. Детишки тоже сбежались и глазели на медвежью шкуру.

— Севастьян, — сказал Охотник.

— Да?

— Гвозди у тебя в хозяйстве водятся? Небольшие.

— Найду.

— И… Вот еще что: нужно мне четыре доски. Узких, но длинных, примерно в твой рост. Сделаешь? — Понято, — ответил Севастьян.

Он скрылся в сарае.

— Что, интересно? — спросил Охотник хозяйских детей.

— Ага, — ответил один из них, наиболее смелый. — А скажи, дядь, ты медведя сам убил?

— А как же! — усмехнулся Охотник.

— И не убоялся?

— Медведей бояться — в лес не ходить.

— А ты его как, из лука застрелил?

— Нет, ножом. Видишь? — Охотник показал кинжал.

— Не может того быть! — засомневался хозяйский сын. — Чтой-то нож у тебя дюже маленький…

— Ну и что? Зато острый!

В это время появился Севастьян, неся доски, молоток и горсть гвоздей.

— Пойдет?

— Давай.

Охотник сложил доски четырехугольником и принялся сколачивать их. У него получилась прямоугольная рамка. На эту рамку он положил шкуру.

— Теперь гляди, Севастьян: ты будешь шкуру натягивать, а я гвозди забивать стану…

Вскоре медвежья шкура оказалась натянутой на рамку, как на барабан. Охотник удовлетворенно крякнул и понес ее на чердак — сушиться.

— Куда прешь?

Дружинник направил на Охотника копье.

— Ну у вас и порядки! — весело воскликнул Охотник. — Заместо приветствия людям копья в живот тычут! Не бойся, вояка, не разбойник я и не висельник. Я Охотник. Принес вот шкуру медвежью. Может, хозяева захотят купить? Шкура добрая!

Охотник развернул тряпку и извлек шкуру. Она была огромной. Мех рыжевато-бурый, не очень, правда, густой — летний все-таки. Но товар выглядел броско.

— Ладно, погоди тут, я за управляющим схожу, — сказал дружинник и ушел.

Охотник свернул шкуру и, посвистывая, принялся ждать. Но безразличие, изображенное на его лице, было обманчивым — на самом деле он внимательно оглядывал замок. Надо сказать, что замок его не удивил, во всяком случае, ничего необыкновенного Охотник не заметил. Замок как замок. Старый. Хмурый. Впрочем, все старые замки вечно хмурятся. Надоедает, видно, им жизнь.

Дружинник вернулся, ведя за собой молодого темноволосого господина.

— Вот он! — дружинник указал на Охотника. — Говорит, шкурами торгует.

— Я графский управляющий, — сказал темноволосый. — Звать меня господин Иосиф. Ты охотник?

— Да, господин.

— Покажи шкуру.

Охотник еще раз развернул шкуру.

— Сам добыл? — спросил Иосиф.

— Конечно. Еще недавно эта шкура по лесу бегала, — сказал с улыбкой Охотник.

Иосиф не улыбнулся.

— Хорошо. Иди за мной, — сказал он и зашагал к замку.

Охотник последовал за ним.

Они вошли в огромную залу. Стены обиты бархатом, кругом ковры, картины висят. Охотник с интересом оглядывался.

— Сколько за шкуру хочешь?

Охотник поглядел на двойную золоченую дверь. Возле двери неподвижно стоял камергер и неодобрительно на него смотрел.

— Тридцать крон дадите? — рискнул Охотник.

Иосиф сделал знак камергеру.

Тот подошел, отцепил от пояса мешочек и, продолжая все так же неодобрительно глядеть на Охотника, отсчитал три золотых дуката.

Охотник взял деньги, спрятал.

— Благодарю! Получите товар, — он протянул камергеру шкуру.

Тот осторожно принял ее, слегка покривившись и куда-то унес. Охотник продолжал стоять на месте.

Иосиф вопросительно поглядел на него.

— Господин управляющий! — бодро сказал Охотник. — У меня к вам такое дело: не возьмете ли меня егерем? Я свое дело хорошо знаю — недостатка в дичи в замке не будет…

Иосиф отрицательно покачал головой.

— Нет. Сожалею, но нам егеря не нужны.

— Ну, как знаете… — Охотник повернулся, было уходить.

— Иосиф, с кем ты там разговариваешь? — послышался из-за двери женский голос.

Золоченые створки распахнулись и в залу вошла женщина.

Охотнику достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что это графиня. Ее высочество госпожа Валерия Ла Карди. Охотник замер.

— Тут охотник пришел, я у него медвежью шкуру приобрел, — пояснил Иосиф.

— Красивая?

— Да! — не удержался Охотник. — Ты о чем это? — с подозрением спросила графиня.

— О вас… — Охотник отвесил легкий поклон.

Управляющий хмыкнул.

— А ты, братец, не робкого десятка, — сказал он.

Графиня засмеялась.

— Ваше высочество, — быстро сказал осмелевший Охотник, — а не нужен ли вам егерь хороший? Я согласен и на небольшую плату…

Графиня вздохнула.

— Всеми делами занимается мой управляющий, — сказала она, внимательно поглядев на Охотника.

— Так я уж спрашивал его — он отказывается. Говорит, не нужны, мол, егеря.

Графиня посмотрела на Иосифа долгим взглядом.

— Раз говорит, что не нужны — значит, не нужны…

Охотник с сожалением вздохнул.

— Ну что ж, раз так, то ничего не попишешь. Но хоть со шкурами-то еще приходить можно? — спросил он с надеждой.

— Приходи, — кивнул Иосиф.

Охотник развернулся.

— Погоди! — сказала ему графиня.

— Да, ваше высочество?

— Ты можешь принести мне то, что я тебя попрошу?

Охотник склонил голову.

— Для вас — что угодно! Хоть самого черта!

Графиня нахмурилась.

— Черта не надо. Принеси мне шкуру белого волка…

По-прежнему глядел пустыми глазницами в небо расклеванный воронами труп. Только теперь рядом с ним лежали еще три мертвеца. Один — со стрелой в шее, второй — с разорванным животом, охватив его руками. У третьего из глаза торчала стрела.

Вороны уже насытились и теперь сидели на обочине, чистя выпачканные кровью клювы.

Неожиданно труп со стрелой в глазу зашевелился. Застонал тяжелым голосом, затем взял стрелу правой рукой и резко выдернул.

От крика взлетели вороны.

Труп некоторое время молчал, затем перевернулся на живот и со страшными ругательствами пополз вглубь леса…

Глава 14

Ян перевернул страницу.

«…Когда в эту секту поклонников дьявола вступает новый человек, то он может узреть видение в образе лягушки, которую иные именуют жабой. Одни гнуснейшим манером целуют ее в зад, другие — в рот и тянут язык ее и слюну, заполняя ими свой собственный рот».

Тьфу ты, гадость какая, подумал Ян.

«Величиною жаба может доходить до размеров гуся, а иногда бывает она не меньше лошади или коровы. Иногда появляется там мужчина бледности необыкновенной, со взором черным и в черной же одежде. Мужчина этот настолько истощен, что нет на нем мяса, а одни лишь кости да кожа. Новичок совершает поклон этому скелету, и из его головы вылетают все мысли о боге, вся вера его пропадает совершенно».

Пропадает совершенно… Ян покачал головой.

«Затем все садятся за стол, а во главе их восседает огромных размеров черный кот, коему все кланяются, словно господину. Самые достойные допускаются его целовать. Стол накрывается блюдами, приготовленными из человеческого мяса, запивают же они его кровью».

Ян скривился.

«Когда же заканчивается сия сатанинская трапеза, начинаются отвратительнейшие оргии, невзирая ни на пол, ни на возраст, ни на родство…»

— Постигаем науку? — раздался насмешливый голос.

Ян поднял глаза — перед ним стоял Иоанн.

— Читаю вот буллу о колдовских сектах, — пояснил Ян. Иоанн посмотрел на обложку.

— Святого Аримавия сочинение… — протянул он. — Знаем. Большой был выдумщик.

Ян удивился.

— Иоанн, ты что же, не веришь словам Аримавия?

— Видишь ли…

Иоанн присел рядом, огляделся по сторонам.

— Видишь ли, Ян… Аримавий-то этот всю жизнь прожил отшельником, в пещере горной. Пишет он, конечно, ярко, я бы даже сказал — красочно, вот только насчет всех этих подробностей… Все эти жабы, черные коты… Откуда же, интересно, Аримавий мог их видеть?

— Так что же он, выдумал все это? Так, что ли?

— Я этого не говорил. — Иоанн пристально посмотрел на Яна. — Я хочу лишь сказать, что святой Аримавий немного сгустил краски. Просто, все сказанное здесь следует понимать не буквально, а в переносном смысле… Понял?

— Понял. А скажи, Иоанн, тебе приходилось когда-нибудь попадать на такие сборища?

— Не понял… — вытаращился Иоанн.

— Ну, я имею в виду — захватывать поклонников сатаны, — поправился Ян.

— А-а-а, захватывать… Приходилось, конечно.

— И как, насколько описанное в булле соответствует действительности?

Иоанн усмехнулся.

— Жаб гигантских и черных котов мне встречать не доводилось, а вот трапеза дьявольская и оргии, это почти всегда присутствует. В разном соотношении.

В библиотеку вошел Петр. — О чем беседуем?

— Да вот, про чернокнижников.

— И что же интересует нашего молодого коллегу?

— Практические вопросы, — сказал Ян. — Скажите, а задерживать поклонников сатаны на их собраниях сложно?

— В общем-то нет. Чего ж тут сложного?

— Как, а колдовство, а чары? Ведь им же демоны помогают!

— Знаешь, Ян, сборища эти как раз самые… безобидные, в сравнении с иными… штуками. Нет там никакого колдовства.

— Как, нет?

— Да вот так. Просто собираются там обыкновенные язычники и еретики, дабы бесовским утехам предаться. Обнаружить место проведения такого «банкета» не составляет особого труда. А вот какой-нибудь одиночка-чернокнижник гораздо опаснее.

— Почему ж так?

— Потому, что во-первых, выловить его намного сложнее, во-вторых, колдовство у него весьма реальное и очень опасное, а в-третьих, доказать его вину бывает непросто.

Ян недоверчиво покачал головой.

— Это после задержания-то?

— И даже после задержания, — подтвердил Петр. — Дело в том, что истинные колдуны и ведьмы почти нечувствительны к боли, потому как у них с дьяволом договор заключен. Этот договор они зашивают под кожу, и пока он там хранится, никакие пытки слугам сатаны не страшны. Последнее время мы так стали делать: обриваем задержанных, а затем хирург проверяет, есть на коже участки с зашитым договором. Если находит, то вырезает.

— Как же такое место найти?

— Просто. Нужно вонзить в кожу иглу. Если на этом месте стоит печать сатаны, то человек не чувствует боли. — И что, всегда такая печать присутствует?

— Не всегда, — сказал Иоанн. — Бывает два вида договоров с дьяволом: устный и письменный. Устный дает демонам меньше власти над человеком, но и ограничивает его колдовские возможности. А письменный позволяет колдуну или ведьме получить большое могущество, но зато и душа их при этом гибнет безвозвратно, попадая в ад.

— А устный договор можно разрушить?

— Можно. Бывали такие случаи. И даже более того: существует легенда о святом Феофиле, которому удалось расторгнуть письменный договор с дьяволом. Феофил долгие годы служил в одной церкви верой и правдой, славился своей честностью и скромностью. Но вот пришел новый епископ и лишил Феофила должности без всякой вины. Возроптал тогда Феофил и отправился к одному колдуну с просьбой вернуть ему потерянную работу. Колдун привел его в старый склеп, где происходил шабаш ведьм. Феофил увидел, что на возвышении стоит трон, а на том троне сидит сам дьявол. Тогда подошел он к дьяволу и поклонился ему, прося об одолжении. Дьявол заключил с ним договор, и вскоре Феофил получил обратно свое место. Но с тех пор пропал у него покой и не мог он справиться с угрызениями совести. Он пал на колени и сорок дней и ночей молил пресвятую деву о прощении. И свершилось чудо: Феофил уснул в церкви, а когда проснулся, то обнаружил подле себя сатанинский договор. Обливаясь слезами радости, он сжег его, а через три дня умер смертью праведника и был причислен к лику святых. Но такое бывает очень нечасто. И причина не только в том, что дьявол не хочет расставаться с душами грешников, а еще и в том, что многие колдуны и ведьмы сами не хотят покаяться в грехах и вернуться к вере божьей.

— Мы им в этом помогаем… — многозначительно добавил Иоанн. — А правду говорят, что если ведьму сжечь на костре, ее душа очищается? — спросил Ян с любопытством.

Петр задумался.

— Вообще-то это зависит от того, раскаивается ведьма в своих грехах, или нет. Если она покается искренно перед смертью, то Господь может и смилостивиться над ней, ну а если ведьма продолжает упорствовать, то душа ее прямиком попадает в лапы к сатане.

— Скажи, Петр, — Ян закрыл книгу, — а откуда ты черпаешь знания про сатану и других демонов? Ведь в священных книгах таких сведений нет.

— Кое-что, конечно, о враге человеческом и в священных книгах говорится… Но большей частью про дьявола и его слуг приходится узнавать из демонических книг, написанных чернокнижниками. В нашей библиотеке есть немало таких.

— Разве это не грешно? — нахмурился Ян.

— Грешно. Только ты должен знать, — строго сказал Петр, — что наше призвание как раз и состоит в том, чтобы брать на себя чужой грех. Если нам и суждено погибнуть, то во имя других.

— Чтобы побеждать врага, надо знать его оружие, — поучительно изрек Иоанн.

Ян не возражал.

Послышался звон колокола.

— Кажется, настало время обеда, — оживился Иоанн. — Идемте!

Иоанн с Петром направились к выходу. В дверях Иоанн остановился.

— Ты идешь, Ян?

— Я, пожалуй, задержусь, — решил Ян.

— Ну, как хочешь…

Клерики ушли. Ян некоторое время сидел неподвижно. Затем подошел к книжному шкафу, стоявшему чуть в стороне, словно в отчуждении. Предчувствие не обмануло его — здесь находились запрещенные, сатанинские книги.

Ян скользнул рассеянным взглядом по названиям. «Храм Зла», «Адское Пламя», «Падший Ангел», «И снова мертв», «Амон», «Тень Солнца», «Час вампира»… Одна книга почему-то привлекла его внимание. Называлась она «Забытое Имя Бога». Ян взял в руки обтянутую черной кожей книгу и раскрыл ее.

Забытое Имя Бога

Когда-то Бог был один. У него было одно Имя. И люди были одни. Все они были одинаковы, все были равны. Все любили своего Бога. Земля тоже была одна. Не было иных времен года, кроме лета, растения не переставали цвести и давать плодов. Мир был единым — не было островов и материков, не было океанов и не было гор. Не было такого множества языков, а был единый язык, одинаковый для всех.

И было одно чувство — любовь. Одно сердце. Одна душа. Одна правда. Одна смерть. Один ветер. Одна звезда. Одна Вселенная. И одна бесконечность.

У Бога был Ангел. Как-то раз пришел Ангел к Богу и сказал ему:

— Господи! Отпусти меня на землю. Я хочу ощутить, как это — быть человеком.

— Нет, — сказал ему Бог. — Я не могу отпустить тебя. Став человеком, ты перестанешь быть Ангелом. Ты забудешь Имя Бога. — Но почему, Господи? — вопрошал Ангел. — Почему я должен буду забыть твое Имя? Ведь люди не забывают его.

— У человека одна жизнь. У него одно прошлое, одно настоящее и одно будущее. Поэтому ему нечего забывать. Если ты станешь человеком, то у тебя тоже будет одно прошлое, одно настоящее и одно будущее. И в них не будет более Бога, он останется в другой жизни, жизни Ангела. Я не могу отпустить тебя.

Но Ангел был настойчив. Ему непременно хотелось узнать, каково же это ощущать себя человеком. Он снова и снова просил Бога отпустить его на землю. Бог не отпускал его. Тогда Ангел впал в скуку, затем в печаль, затем в обиду и, наконец, в гнев.

Испугался Бог. Еще шаг — и Ангел впадет во Зло. Бог этого не хотел. Он призвал Ангела к себе.

— Ты все еще хочешь спуститься на землю? — спросил Бог Ангела.

— Да, Господи, — ответил Ангел. — Таково мое желание.

— Ну что ж, — вздохнул Бог, — я не могу запретить тебе этого, иначе ты впадешь во Зло. Я отпущу тебя на землю. Но если ты станешь человеком, ты потеряешь свою власть Ангела.

— Я согласен, Господи, — поспешно отвечал Ангел.

Опечалился Бог. Ибо он знал будущее. И решил он оказать Ангелу последнюю милость.

— Ты не понимаешь… — сказал ему Бог. — Но я оставлю тебе еще одну надежду. Я дам тебе Последнюю Просьбу. Когда ты станешь человеком, ты сможешь ею воспользоваться и попросить у меня любой милости. Я исполню твою Последнюю Просьбу. Это все, что я могу тебе дать.

— Спасибо тебе, Господи! — сказал Ангел. — Я не забуду твоего Имени.

Ничего не отвечал Бог. Он превратил Ангела в человека и отправил на землю.

Сначала Ангелу понравилось на земле. Ему понравилось быть человеком. Он смог ощущать неведомые доселе чувства, смог наслаждаться неведомыми доселе радостями. Он любовался синим небом, он погружался в хрустальные воды, он вдыхал аромат цветов. Он познал, что такое Дружба, и что такое Любовь.

Но пророчество сбылось — он забыл Имя Бога.

Время шло, и Ангел неожиданно начал ощущать беспокойство. Ангел помнил, что он не просто человек. Но не помнил, кем же он был в иной жизни. Он знал только, что в той жизни он обитал на небесах, где-то там, высоко-высоко в том самом синем небе, которое теперь наблюдал снизу.

Он начал спрашивать у людей, кто обитает там, на небесах. Ему отвечали, что на небесах обитает Бог. Значит, я — Бог, решил Ангел. И возгордился он, и повелел людям почитать его и поклоняться ему. Но люди не поверили.

— Если ты Бог, — говорили ему, — то что же тогда ты делаешь на земле?

— Я спустился на землю, чтобы вы могли узреть меня, — гордо отвечал Ангел, — чтобы вы пали ниц предо мной.

— Докажи, что ты Бог! — сказали ему. — Соверши чудо!

Ангел хотел совершить чудо, чтобы доказать людям, кто же он есть на самом деле, однако он потерял всю свою силу и не мог более вершить чудес. Он задумался. Но ненадолго.

— Истинная вера не нуждается в подтверждении! — изрек он. — Все, кто в меня верит, идите за мной!

Нельзя сказать, чтобы ему никто не поверил. Нашлись такие, которые действительно поверили Ангелу и пошли вслед за ним. Но большинство людей все-таки не поверило Ангелу.

Тогда Ангел собрал своих учеников и принялся странствовать. Он посещал города и селения, разговаривал с разными людьми. И всем говорил, что он Бог. Некоторые верили, некоторые — нет. Некоторые смеялись над ним, а некоторые ругали. «Как смеешь ты называться Богом? — говорили они. — Ты даже не знаешь имени Бога!» Это смутило Ангела. Но он уже не мог остановиться. Он выдумал себе имя. «Мое имя — Назарянин, — сказал он. Вот истинное Имя Бога. Кто уверует в меня и поклонится мне, того будет царствие небесное!»

И все-таки люди оставались верными старому Богу. Лишь немногие присоединились к Назарянину. Ангел под именем Назарянина обошел множество земель. Он убеждал, он увещевал, прорицал, поучал, предостерегал и даже угрожал. И все же не смог добиться своей цели.

Возроптал Ангел. Возмутилась его душа. Взалкала божеской власти. Пробудились в нем дремавшие чувства. И вспомнил он, что есть у него Последняя Просьба…

Бог наблюдал за ним. И когда Ангел вспомнил про свою Последнюю Просьбу, обрадовался Бог. Он подумал, что Ангел опомнился и хочет вернуться обратно, на небеса. «Давай, выскажи свою последнюю просьбу, — сказал Бог. — Пожелай снова стать Ангелом, и я исполню твое желание!»

Но такова была гордыня бывшего Ангела, что не захотел он вновь становиться Ангелом. Ему показалось, что этого будет мало. Он не мог просто взять, и вернуться на небо, ему нужно было доказать людям свою правоту. Ведь я — Бог, сказал он.

— Да! Я — Бог. Вот моя Последняя Просьба: я хочу быть Богом!

Разгневался Бог и отвечал он падшему Ангелу:

— Такую Просьбу даже я не в силах выполнить!

Задумался падший Ангел. Только один был у него путь — стать Богом, но не суждено было этому пути сбыться. А отступать было некуда. Вокруг него собралась огромная толпа и люди кричали: «Ну что, Назарянин, докажи нам, что ты Бог! Докажи!» Побледнел падший Ангел. И пришла ему в голову страшная мысль.

— Хорошо! — крикнул он. — Вам нужны доказательства? Сейчас они будут! Моя Последняя Просьба такая: я хочу призвать на этих людей Зло! Пусть Зло охватит их!

Ужаснулся Бог, но не мог он уже ничего сделать. Он сам подарил Ангелу Последнюю Просьбу, и теперь должен был ее выполнить. И он напустил на людей Зло.

Обуяло людей Зло. Никто не в силах был ему противиться. Разгорелась в людских сердцах ненависть. Зашумела толпа вокруг падшего Ангела.

— Ну что, Назарянин? — закричали все. — Ты по-прежнему утверждаешь, что ты Бог?!

— Да! — гордо ответил падший Ангел.

Заревела страшно толпа и накинулась на падшего Ангела. Ибо не могли люди сдержать Зло. Они принялись бить лже-бога камнями, а когда он лишился чувств, они приковали его железом к тяжелому кресту и вбили тот крест на высокой горе.

Открыл глаза падший Ангел, обвел угасающим взглядом толпу и испустил дух. Ибо был он уже не Ангелом, а человеком, и был так же смертен, как и все остальные.

И когда схлынула волна Зла с людских сердец, то люди испугались содеянного. Чтобы искупить свою вину, они провозгласили Назарянина Богом, а учеников его возвели в ранг святых. Но при этом произошло непоправимое — люди забыли Имя Бога. Имя Истинного Бога.

Напрасно Бог пытался вразумить их. Они уже не помнили его. Тогда впал Бог в гнев и обрушил на землю гром и молнию, и ураган, и смерч, и землетрясения, и наводнения обрушил он на непокорных людей. Раскололись материки, образовались горы и океаны. Исчезло вечное лето, и вступили в силу холодная зима, унылая осень и сырая весна. Смешались страны и языки. Возникло множество злых и страшных чувств у человека, и принялся он вершить много жестоких деяний. Ибо не исчезло из его сердца Зло.

А Имя Бога так и осталось в забытьи. Бога стали называть Асмодеем. Левиафаном. Маммоном. Белиалом. Бехемотом. Вельзевулом. Дьяволом. Сатаной. Люцифером. Мефистофелем. Абаддоном. Манкубусом. Молохом. Бафометом. Евронимом. Азазелой. Саммаэлем. Валаамом. И еще тысячами других имен. Но ни одно из этих имен не является Истинным Именем Бога.

Но придет день, когда люди вспомнят наконец Забытое Имя Бога. И тогда Истинный Бог вернется к ним…

Клерики стояли перед отцом Люцером. Вчетвером.

— Вот, поступило письмо на имя его преосвященства…

— Жалоба, что ли? — скривился Иоанн.

Отец Люцер посмотрел на него с укоризной.

— Дай договорить. Поступило письмо от истинного ревнителя веры.

Отец Люцер развернул письмо.

— Так… «Ваше преосвященство! Будучи всецело предан вам, а также всему делу Святого Ордена и…» Ну, здесь понятно. Ага, вот: «…хочу донести до вашего внимания тот факт, что даже нашего сыновней любовью почитаемого града, то бишь Столицы, коснулась сия чаша мерзостей…»

— Однако, какой слог! — произнес Иоанн, закатив глаза.

— Да погоди ты! — прервал его Лука. — Читайте, отец Люцер.

— Можно, да? — язвительно протянул отец Люцер. — Ладно, читаю далее: «…сия чаша мерзостей, сатанинской ересью и чернокнижием именуемая. Как ни прискорбно осознавать, но дьявольское учение пустило корни среди некогда весьма благочестивых и примерных христиан, в нашем квартале проживающих. Поймал их в свои тенета Повелитель Лжи, желая погубить тела и души. Для этой цели каждый четверг собираются поклонники дьявольского культа в подвале одного дома на улице Кленов. Хозяин того дома — городской казначей, Яков Шалон, главный организатор и покровитель этих сборищ. Страшно описать, чем сии язычники занимаются на своих сходках! Они служат там мессы Люциферу, облачившись в черные ризы; всяк, кто там присутствует, обязан совершить также ритуал осквернения: плюнуть на святое распятие и наступить ногой на крест. В полночь же все они падают ниц и появляется сам Сатана. Он занимает почетное место и начинает вершить черную обедню, при этом издеваясь непотребно над христианской службой и предлагая для поклонения огромную красную морковь. И начинается затем сатанинский пир, сопровождаемый разнузданными оргиями, пожиранием трупов младенцев и бесовскими плясками. До самого рассвета длится сей шабаш, после чего все незаметно расходятся по домам. Они полагают, что все сойдет им с рук, поскольку они находятся под покровительством дьявола и с каждым днем становятся все более и более дерзкими. Я не удивлюсь, если завтра они выйдут на улицы и примутся осквернять святыни. Но я уверен, что вы не допустите такого попирания законов Божьих и строго покараете отступников. Пусть же обрушится на них весь гнев божеского правосудия, пусть кара Господня поразит богохульников и язычников!»

Отец Люцер отложил письмо и посмотрел на клериков.

— Кто же таков этот ревнитель веры? — спросил Иоанн.

— Подписано: «Доброжелатель», — прочитал отец Люцер.

— Вот, значит, как… Очевидно, этот доброжелатель сам в таких шабашах участие принимал, а теперь раскаяться решил.

— Может быть, ты и прав, Петр, — сказал отец Люцер. — Однако не следует забывать, что Господь завещал нам прощать. Если человек и оступился когда-то, но теперь осознал свой грех и покаялся, то мы должны проявить к нему снисхождение и милость.

— Истинно глаголете, отец Люцер! — подобострастно произнес Лука, косясь на Яна.

— Так что ж ответил его преосвященство? — спросил Петр.

— Что же он мог ответить? Разумеется, он повелел мне провести расследование и по мере надобности организовать Процесс… Сегодня какой день?

— Вторник, отец Люцер.

— Значит, послезавтра будет проводиться очередной шабаш…

— Разведать заранее? — предложил Иоанн.

— Нет, пожалуй, не стоит, — решил отец Люцер. — Можете только спугнуть их. Готовьте людей, соберите все необходимое для задержания, а на улицу Кленов отправитесь в четверг вечером, ближе к ночи. Знаете, где это?

— По-моему, это западная окраина города.

— Да, это там. Страшные трущобы, — подтвердил Петр. — Не понимаю, чего это вдруг городской казначей забрался в такую глушь.

— Теперь, кажется, понятно… — заявил молчавший до этого Ян.

— Да, повезло тебе, молодец, — хлопнул Яна по плечу Иоанн. — Сможешь теорию на практике подтвердить.

Фургон остановился. Из него вышли Иоанн и Ян.

— Смотрите, далеко не лезьте, — предупредил их Петр, высунувшись из подъехавшего в этот момент второго фургона. — Проверьте только, и сразу обратно. — Ладно-ладно! — торопливо ответил Иоанн, сделав Яну знак следовать за собой.

Они двинулись по узкой, небрежно вымощенной булыжником мостовой. Хмуро темнели силуэты неказистых домов, в окнах не горел свет. Воздух здесь был пропитан ароматами помойки, размещавшейся неподалеку, на пустыре. Вечернее небо закрывали тучи, где-то выла собака.

— Мрачноватая здесь атмосфера, — шепнул Ян.

— А, ничего особенного, — скривился Иоанн. — Типичная окраина. Свечей в домах не жгут — экономят. Живут в таких кварталах обыкновенно мелкие лавочники, ростовщики и голодранцы. Народ практичный. Ежели они и начнут поклоняться дьяволу, так не без выгоды для себя…

Дома раздвинулись, и клерики вышли на небольшую площадь. В центре площади торчал заброшенный фонтан.

— Та-а-к… — протянул Иоанн. — Вроде он.

— Вот этот, что ли?

— А ты что, видишь еще хоть один такой дом?

Действительно, дом городского казначея трудно было спутать с чьим-то другим. Он был чуть ли не вдвое выше остальных построек и примерно в три раза шире их. Колонны с резными кариатидами поддерживали его крышу и одновременно украшали фасад. Забранные витыми решетками окна были темны.

— Что будем делать? — спросил Ян, когда они подошли к массивной двери.

— Сейчас увидишь, — Иоанн огляделся по сторонам.

На улице не было ни одной живой души. Тогда Иоанн взялся за дверное кольцо и несильно, но отчетливо постучал.

Яна удивили действия Иоанна, однако он еще в Гвардии привык держать язык за зубами и не перечить старшим по званию. — Хозя-а-ева! — негромко пропел Иоанн, постучав еще раз.

За дверью послышались осторожные шаги.

— Кто там? — спросил испуганный голос.

— Божьи страннички, — ласково произнес Иоанн, — монахи мы странствующие. Подайте что-нибудь, Христа ради!

— Приходите утром, — проворчал голос.

— Как же так? — удивленно сказал Иоанн. — Неужто откажете нуждающимся?

— Завтра, завтра, говорю, приходите! Нечего по ночам шляться.

— Посмотрите, что делается, люди добрые! — злобно вскричал Иоанн. Понастроили домов в три этажа, а краюхи хлеба божьим странникам подать жалко! Истинно язычники!

— Тише, не кричите, — испуганно прошептал голос из-за двери. — Сейчас открою…

Заскрежетали засовы и двери отворились. Из дома вышел одетый в ливрею человек со свечой руке. Он пытливо взглянул на клериков и сунул руку в карман.

— Вот, возьмите, и ступайте себе, — слуга протянул Иоанну монету.

Иоанн сделал резкое движение рукой.

Зазвенела по камню монета, выпала из рук и потухла свеча. Издав глухой звук, упал на порог слуга. Развязав свой веревочный пояс, Иоанн крепко связал им слуге руки за спиной.

— Постой тут, — шепнул Иоанн Яну, — да смотри за этим типом. Если вздумает кричать — заткни его. Я скоро.

Иоанн нырнул в дом.

Слуга не шевелился. Ян наклонился к нему и нащупал пульс. Живой, сознание просто потерял. Но зачем Иоанн пошел в дом? Ведь был ясный указ — разведать обстановку и вернуться. Нет, отчаянный все-таки человек Иоанн, рисковый очень. Ян заглянул в дом. Там было темно и тихо. Яну показалось, что откуда-то из-под земли доносится тихое пение.

Иоанн бесшумно возник на пороге, чуть не столкнувшись с Яном. Внимательно осмотрелся и прикрыл двери.

— Порядок! Бери этого обормота, надо отнести его в фургон.

Ян взял слугу под мышки, Иоанн — за ноги, и они торопливо потащили его через площадь.

Петр встретил их у фургона.

— Ну, что там? А это кто?! — изумился он, указывая на бесчувственное тело слуги.

— Да так, подвернулся под руку… — уклончиво ответил Иоанн. — Давайте быстрее — там все в самом разгаре.

Петр заторопился.

— Так, Лука, бери своих людей. Марк, где твой отряд? Торопитесь, братья, торопитесь!

Из фургонов посыпались клерики.

Вскоре толпа монахов, насчитывающая до трех десятков человек, бесшумно подходила к дому казначея.

— Зажигайте факелы! — скомандовал Петр. — Лука, черный ход перекрыт?

— Все перекрыто — дом окружен, — подтвердил Лука.

— Тогда за мной!

Ян вошел в дом вслед за Петром. Иоанн указывал путь. Они спустились по небольшой лестнице, ведущей на нижний этаж, и оказались перед какой-то дверью. Теперь уже отчетливо можно было слышать пение, раздающееся из-за двери. Мелодия была знакомая — из псалма «Во славу Божию», но слов Ян разобрать не смог.

— Ну, давайте! — Петр кивнул.

К двери подошли два здоровенных монаха с небольшим бревном наперевес. Коротко разбежавшись, они так крепко ударили в дверь, что одна створка не выдержала и слетела с петель. Когда клерики ворвались внутрь, пение оборвалось.

Взору клериков открылась обширная, но с низким потолком, зала, освещенная многочисленными свечами, которые были равномерно рассредоточены по всему помещению. Зала была заполнена людьми. Часть людей сидела за большим круглым столом, часть стояла на коленях перед статуей, изображающей козлообразное существо с крыльями летучей мыши. Они были одеты в черные просторные одежды, в руках держали небольшие книги. При виде клериков в зале началась паника. Некоторые бросились к маленькой двери, ведущей, очевидно, к черному ходу. Кто-то забился под стол, кто-то упал в обморок.

Клерики принялись за дело. Они ловили людей в черных одеждах, вязали им руки веревками и выводили на улицу, где грузили в фургоны. Почти никто не сопротивлялся — все были так напуганы, что потеряли даже дар речи.

Петр подошел к одиноко стоявшему возле статуи человеку, облаченному в черную ризу с красной каймой.

— Яков Шалон? — спросил он его, поигрывая кинжалом.

— Д-д-да… — пролепетал казначей.

Петр выдернул у него из дрожащих рук книгу.

Подошел Иоанн, заглянул в книгу.

— Сатанинская библия? Ох, господин казначей, видится мне, не миновать вам костра…

— Помилуйте! — казначей упал на колени. — Не лишайте жизни!

Он понизил голос.

— Десять тысяч дукатов, — быстро проговорил он, глядя на Петра снизу вверх умоляющим взглядом.

— Что?! — грозно произнес Петр. — Что ты сказал?

— П-пятнадцать… — побледневший казначей схватил Петра за подол рясы.

Петр в бешенстве отпихнул его ногой.

— Уведите отсюда эту падаль! — рявкнул он.

Подошли два монаха, взяли казначея под руки и поволокли к выходу.

— Пощадите! — отчаянно закричал казначей. — Заберите все, заберите в пользу Святого Ордена!

Монах стукнул казначея кулаком в затылок и тот затих.

Зала опустела. Все еретики были уже схвачены и валялись связанными в фургонах. Клерики собирали разбросанные по полу сатанинские книги и прочие доказательства для Процесса.

— Ну что, увидел, что из себя представляет шабаш? — спросил Яна Иоанн, заглядывая в одну из мисок, стоявших на круглом столе.

— Да, увидел. А что это у них на столе?

Иоанн понюхал жидкость в миске.

— Похоже, бульон какой-то…

Он подтянул к себе большой чан, стоявший посередине стола. Открыл крышку. Чан тоже был заполнен варевом. Иоанн помешал варево поднятой с пола ложкой. На поверхность бульона всплыл глаз и недовольно уставился на клериков.

Ян отпрянул.

— Господи! Неужто и вправду людей варят?!

— Да нет, вряд ли. Похоже, довольствуются кошками, — Иоанн зачерпнул со дна котла и извлек небольшую кость. — Кости не человечьи. А здесь у них что?

Иоанн снял крышку с большого блюда. На блюде ровными рядами лежали обжаренные лягушачьи лапы.

— Тьфу, гадость какая! Жаб жрут! — скривился Иоанн и отбросил ложку. Денег, что ли, на нормальную еду нету? Даже хлеба на столе нет, а еще десятки тысяч дукатов сулил, казначей чертов…

— А это что такое? — Ян указал на шевелившийся и похрюкивавший завязанный мешок, который лежал возле статуи демона.

— Это? Поросенок.

— Зачем он тут? — удивился Ян.

— Ясное дело, зачем. Когда черную мессу отслужат, перерезают такому поросенку горло и пьют кровь. Бывает, что используют для этой цели и ягнят. Это у них называется «принесение невинного агнца в жертву козлищам».

Яна передернуло.

— Ты так спокойно рассуждаешь о таких вещах…

— Э-э-э, парень, — протянул Иоанн, — поработаешь ты с нами годик-другой, и не к такому привыкнешь. Человек, он к чему угодно привыкает. А на такой службе, как у нас с тобой, душа быстро черствеет. Знаешь, — продолжал Иоанн чуть тише, — я раньше даже сомневался, что это вообще люди. Ан нет — все-таки люди. Никакие там не особенные, такие же, как и мы с тобой. И вот это-то и есть самое страшное. То, что во всех нас сидит. Свой маленький дьявол. Сидит внутри и нашептывает, нашептывает… Послушай только его — и все, пропал. А не послушай, так он тебя изнутри сгложет, вытравит душу…

Ян ничего не ответил.

Ночную тишину нарушило конское ржание.

Человек поднялся с кровати, не зажигая свечи подошел к окну. Отодвинул штору и осторожно выглянул.

Возле дома городского казначея Якова Шалона стояло пять больших фургонов. Около фургонов суетились люди в монашеских рясах, освещая площадь факелами. Они выводили из дома других людей, в черных одеяниях, со связанными руками, и сажали их в фургоны. Последним вывели господина городского казначея. Точнее, не вывели, а вынесли. Два монаха тянули его под руки. Ноги казначея волочились по земле, голова безвольно висела. Монахи подтянули его к фургону и вкинули внутрь. Затем из дома вышли еще несколько монахов. Они внимательно оглядели площадь, затем закрыли входную дверь и заперли ее на ключ. Проследовали к первому фургону и скрылись в его недрах. Монах, сидевший на козлах, чмокнул, тряхнул вожжами, и вереница фургонов, сопровождаемая цокотом лошадиных копыт и стуком колес, скрылась из виду.

Человек задернул штору. Потом радостно хихикнул, потер руки и лег спать.

Глава 15

Венцлав поднял молот, задержал дыхание и ударил. Шар покатился по траве, прошел через три арки и сбил флажок.

— Браво, ваше величество! Вы, как всегда, недосягаемо точны.

Венцлав обернулся.

Перед ним стоял невысокий мужчина в расшитом жемчугом жилете, изящных панталонах, с широкой золотой цепью на шее. Щеголеватая бородка его задиристо топорщилась, наглые выпуклые глаза смеялись.

— Маркиз Инсуэльский… — король прищурился. — Вы, как всегда, щеголяете по последней моде.

— Стараюсь угодить дамам, ваше величество, — оскалился маркиз.

— И заодно кольнуть в глаза соперникам, — подхватил Венцлав.

— Да, ваше величество, грешен, — сокрушенно вздохнул маркиз. — Не могу отказать себе в таком удовольствии.

— Дорого же вам такое удовольствие обходится, — Венцлав указал на цепь. Держу пари, что за такую цепь можно купить небольшую деревеньку с населением душ в триста.

— Всего лишь в двести тридцать пять…

— Надо мне ввести налог на роскошь, — задумчиво сказал король.

— Что вы, ваше величество! Тогда подобное украшение обошлось бы мне еще дороже.

— А вы поскромнее, поскромнее, — посоветовал король, ставя очередной шар.

— И рад бы, ваше величество, но увы! Общественное положение обязывает. Венцлав взмахнул молотом. Шар прошел одну арку, но затем ушел вбок.

— Вы навели на мой молот порчу, — сказал король с усмешкой. — Кстати, не хотите присоединиться?

Венцлав протянул маркизу молот.

— Благодарю, ваше величество, — маркиз принял. — Только игрок из меня неважный.

Король подозвал слугу и взял у него другой молот. Слуга принялся поспешно расставлять арки и флажки. Игра, в которую играл король, называлась крист. Смысл ее заключался в следующем: на ровном поле, одна за другой, расставлялись «арки» — согнутые из проволоки дуги в локоть высотой, а в самом конце этой вереницы ставился флажок. Игрок должен был прогнать шар через все арки (не уронив при этом ни одной) и сбить флажок. Для этой цели использовались специальные биты — в виде деревянного молота с тонкой длинной рукоятью. Количество арок могло варьировать и зависело от профессионализма игрока. Сейчас слуга расставил семь.

— Начнем с семи? — Венцлав, не дожидаясь ответа маркиза, ударил по шару.

Флажок упал.

Подбежал слуга и поднял его.

— Ваша очередь, маркиз…

— Попробуем, попробуем, — пробормотал маркиз, тщательно примеряясь к шару.

Флажок упал.

— Неплохо! А говорили, что неважно играете.

Венцлав сделал знак слуге и тот установил еще одну арку. Взмах. Удар.

— Есть! Прошу вас, маркиз.

— Попробуем, попробуем… — Да перестаньте вы «пробовать»! — не выдержал король. — Это ведь не птичий мед, чтобы его пробовать. Бейте!

Флажок упал.

— Следующий!

Слуга добавил еще одну арку.

Венцлав не промахнулся.

— Браво, ваше величество!

— Благодарю. Ваш удар.

Маркиз занял позицию для удара.

— Кстати, маркиз, а вы ведь приехали в Столицу прямо из своего фамильного замка?

— Да, ваше величество. Только что из родных краев.

— Не заезжали ли вы случайно по пути к моей кузине, графине Ла Карди?

Рука маркиза дрогнула и шар ушел в сторону.

— Нет, ваше величество, — ответил он, устанавливая второй шар.

— Вот как? — произнес Венцлав таким тоном, что маркиз поспешил исправиться.

— То есть нет, я, конечно, имел удовольствие гостить у ее высочества, сказал он с кривой улыбкой, — только не на обратном пути, а еще в прошлом году, когда я держал путь в родовые угодья. Совсем забыл! — маркиз неестественно хохотнул. — Мы как раз навещали графиню вместе с моим другом, герцогом Ригетским.

— Ну и как же поживает моя кузина?

— Прекрасно, ваше величество. Просила передать вам поклон.

— А больше она ничего не просила передать? — сказал Венцлав, как-то странно посмотрев на маркиза.

Маркиз взмахнул молотом и снова промахнулся.

— Нет, ваше величество. Насколько я помню, более ничего она по этому поводу не говорила…

— Что-то не везет вам, маркиз, — заметил король. — Второй шар подряд пропускаете. Еще один — и вы проиграли.

— Очевидно, восемь арок — мой предел, — натянуто улыбнулся маркиз.

Он нанес удар. Шар прошел три арки, а затем пошел криво и, сбив две последующие, отлетел в сторону.

— Вы проиграли, маркиз!

— Увы, ваше величество, — согласился маркиз. — Мне не под силу тягаться с вами.

Венцлав зло усмехнулся.

— Вы правы. Вам не под силу со мной тягаться.

После этих слов король подошел к герцогу вплотную и вполголоса, чтобы не услышал слуга, произнес такие слова:

— Если вы еще раз вздумаете посетить мою кузину, принцессу Валерию Ла Карди, то я убью вас.

— Приятного аппетита, ваше величество!

— Чтоб вас черти забрали, маркиз! — прорычал Венцлав с набитым ртом. Почему вы постоянно являетесь со своими докладами в то время, когда я обедаю?

Министр состроил виноватую мину.

— Прошу прощения, ваше величество… Срочное, не терпящее отлагательства дело.

— Ни минуты покоя! Во всей стране один человек не имеет выходных. И этот человек — король. И они еще после этого говорят, что я ничего не делаю!

Министр позволил себе легкую деликатную улыбку.

— Ну, что там за дело? — Венцлав вытер губы салфеткой. — Городской казначей, Яков Шалон, был арестован Святым Орденом по обвинению в ереси и поклонении сатане, — быстро проговорил министр.

— Что-что? — Венцлав отбросил салфетку и прищурился.

— Вчера ночью в его доме на улице Кленов был произведен арест. Задержано тринадцать человек, присутствовавших на шабаше. Среди них — дочь градоправителя, два мелких дворянина и фрейлина ее величества…

Венцлав болезненно скривился.

— Чума на их головы, совсем зажрались! Чего им не хватает? Все есть деньги, власть. Так нет же — дьявола им подавай! Что, ничего уже нельзя сделать? — добавил король после небольшой паузы.

Министр развел руками.

— Процесс уже начат. К тому же имеется масса свидетелей и неопровержимые доказательства.

— Небось, уже и костры заготовили святые отцы. Ловко орудуют! А что говорит сам казначей?

— Клянется, что был околдован демонами и кается во всех мыслимых и немыслимых грехах. Но приговор уже вынесен.

— Костер, разумеется?

Министр кивнул.

— Да, ваше величество.

— Ну что ж, сами напросились… Теперь надо и нам кой-какие меры принять.

— Слушаю, ваше величество…

— Во-первых: градоправителя — в изгнание. Недовольные нам ни к чему. Ее величеству срочно подыскать фрейлину взамен той, что арестовали. Насчет имущества казначея монахи, конечно, уже побеспокоились? — Имущество всех задержанных конфисковано в пользу богоугодных заведений, — сообщил министр.

— Ясно. На должность казначея желающих много?

— Четыре человека, ваше величество.

— Твои люди есть?

Маркиз замялся.

— Ну-ну, не притворяйся ангелом! — усмехнулся Венцлав.

— Да, ваше величество. Один из кандидатов — мой человек. Дворянин, из благородной, но обедневшей фамилии. Кристально честный и порядочный человек. Я за него полностью ручаюсь…

— Знаем мы таких порядочных. Ладно, давай указ.

Министр выхватил из папки заранее приготовленную бумагу.

Венцлав бегло просмотрел ее и начертил свою роспись.

— Только смотри, маркиз, передай своему протеже: воровать — в меру!

Министр сладко улыбнулся и спрятал указ в папку.

На площади с высохшим фонтаном остановилась карета.

Из кареты вышел человек средних лет в багровом бархатном плаще и с тростью под мышкой. Он оглядел площадь и прилегающие к ней дома любопытным взглядом, задержавшись ненадолго на доме бывшего казначея. Затем с недоверием посмотрел на узкое, довольно обшарпанное и неприглядное здание, возле дверей которого он оказался, и нетерпеливо постучал набалдашником трости в дверь. Никто не отозвался. Человек с сомнением оглядел дом и постучал вторично.

— Кто? — вялый бесцветный голос неожиданно проскрипел с той стороны двери, словно он давно уже ждал там ответа.

— Это я, барон, — произнес человек с нажимом. — Откройте. — Сию минуту! — голос с той стороны оживился.

Зашуршали цепочки и засовы, дверь приоткрылась. В щель выглянула сморщенная физиономия с лисьим выражением лица.

— Ваша милость, какая честь для меня! Входите, прошу вас! — проскрипела физиономия, открыв дверь шире.

Барон шагнул в дом и хозяин дома быстро закрыл за ним дверь, не забыв ни одной цепочки, ни одного крючка, а их здесь оказалось немало.

— Проходите, пожалуйста, в гостиную, — пригласил хозяин.

Барон прошел в гостиную, расстегивая на ходу плащ. Гостиная эта представляла из себя нечто среднее между монашеской кельей и конюшней. Сквозь два бог знает сколько времени не мытых окна с трудом пробивался дневной цвет, приобретая при этом темно-серый, под цвет густому слою пыли, покрывающему предметы в комнате, оттенок. В углу стоял средних размеров стол, одна из его ножек была переломана и криво скреплена гвоздями. Стульев не было. На стене висела в меру запыленная икона. Больше в гостиной не было ничего. Был только запах, вызывающий воспоминания о конюшне.

— Сейчас я вам стулочку… — засуетился хозяин, намереваясь идти в соседнюю комнату.

— Спасибо, не стоит, — поспешно заверил барон. — Я ненадолго.

Хозяин дома послушно замер и стал выжидательно смотреть на гостя. Хозяин был человек росту высокого и неестественно тощий. Ястребиный нос его хищно нависал над губами, по лицу расходились многочисленные морщины — то ли от старости, то ли от чрезмерно развитой мимики. Маленькие темные глаза постоянно бегали, немного кося. Слегка посеребренные волосы топорщились грязными клочьями. На хозяине был затрепанный до неприличия халат, из кармана которого торчал скомканный ночной колпак.

— Вы живете один? — спросил барон, пытаясь заглянуть в соседнюю комнату.

— Один-одинешенек… — сокрушенно вздохнул хозяин. — Никому не нужен, старый грешник. Бросили детки, бросили на произвол, деточки.

Глаза его в это время жадно ощупывали гостя.

Барон сочувственно покивал и перешел к делу.

— Могу вам сообщить, что вы поработали вполне успешно. Я вами доволен.

Физиономия хозяина растянулась в хитрой и довольно мерзкой ухмылке.

— Бесконечно счастлив служить вашей светлости. Вы вот изволили сомневаться в моем усердии, а между тем все выполнено в наилучшем виде. Без малейшей зацепочки…

— Да-да, я вижу, что ошибался в вас. Вы действительно профессионал… в своей области. Вот, — барон отвязал от пояса кошелек и кинул на хромоногий стол, — сто пятьдесят, как и договаривались.

Хозяин поспешно подхватил кошелек, высыпал на стол монеты и стал пересчитывать. Он переворачивал каждую монету гербовым изображением вверх, выстраивая на столе небольшие столбики, по десять монет в каждом. Когда он выстроил таким образом пятнадцать столбиков, то кинул на барона горящий взгляд, пробормотал «Денежки, они, родимые, счет любят» и пересчитал каждый столбик еще раз.

Барон терпеливо ждал.

— Все правильно, — вздохнул наконец хозяин. — Точно полторы сотенки монеточек. Премного благодарен вашей светлости.

Барон принялся зашнуровывать плащ.

— Вот только… — хозяин дома снова расплылся в улыбке, уставившись на барона напряженным взглядом. — Что такое? — удивился барон.

— Вы ведь своего добились… — осторожно начал хозяин.

— Ну?

— Надо думать, очень выгодная для вас сделочка-то… Надо бы накинуть немного.

— Что накинуть? — не понял барон.

— Ну, монеток пятьдесят еще. Для вас — сущий пустячок…

Барон нахмурился.

— Мы с тобой четко договорились: полторы сотни. Так?

— Так-то оно так, да только я передумал, — решительно заявил хозяин, не переставая приторно улыбаться.

— Ничего ты не получишь! — твердо заявил барон и направился к двери.

— Напрасно вы так, господин барон, совсем даже напрасно, — проскрипел хозяин, идя вслед за гостем. — Вам же выгоднее будет.

— Открой дверь.

— Зря, истинно реку вам, зря вы так…

— Я сказал — открой дверь, — спокойно произнес барон.

Хозяин скривился.

— Я ведь вам добра желаю. Понимаете, я вам желаю добра.

— Что? — барон изменился в лице. — Что ты бормочешь?

Хозяин втянул худую шею в плечи, побледнел, но голос его был холоден и тверд.

— Я. Вам. Желаю. Добра.

— Даже так? — барон прищурился.

— Да, ваша светлость…

Барон вдруг шагнул вперед, схватил хозяина за ворот жалобно затрещавшего халата и придавил к облезлой стене.

— Ты что же, стервец, угрожать мне вздумал? — прошипел он хозяину в лицо. — Очень выгодная для вас сделочка… — засипел хозяин, бегая по сторонам вылезшими из орбит глазами. — Набавить бы… Честное слово, вам только лучше будет.

Барон молчал, стараясь заглянуть хозяину в глаза. Если бы хозяин встретился с яростным взором гостя, он, возможно, и переменил бы свое решение. Но хозяин избегал его взгляда, он только сипло бормотал что-то о выгодной сделке, о монетах и о «маленькой надбавке».

Барон наконец бросил хозяина, отступил назад и, тяжело дыша, достал из кармана расшитый серебром кошелек. Скрипя зубами, отсчитал пятьдесят дукатов и бросил на пол. Монеты раскатились по полу. Хозяин упал на колени и принялся собирать их, вытирая халатом пыль.

— Ну вот и хорошо, вот и славненько, — говорил он при этом прежним медовым голосом. — Век не забуду вашей милости!

Он дособирал монеты, перенес их к столу и принялся сооружать из них ровные столбики. Губы его шевелились в такт звону золота и точно так же вспыхивали в глазах желтые огоньки. Завершив подсчеты, он торопливым шагом подошел к барону, стоявшему у двери и принялся отстегивать цепочки и отодвигать засовы. В последний момент он вдруг что-то вспомнил.

— Минуточку! Сию минуточку, ваша светлость!

С этими словами он подбежал к столу и еще раз тщательно пересчитал деньги.

Барон наблюдал за ним с перекосившимся от отвращения лицом.

— Все-все! — радостно заверил хозяин, отпирая последний засов. — Все правильно — монетка к монеточке…

Барон чуть ли не выбежал на улицу.

— Всего вам наилучшего! — прокричал ему вслед хозяин, выглядывая в щель. Храни вас Господь! Когда карета скрылась из виду, хозяин прикрыл дверь и процедура запирания дверей повторилась. После этого он открыл сундук, стоявший в прихожей, достал из него четыре больших серых тряпки и тщательно завесил ими окна. Подошел к столу, вынул из кармана ночной колпак и ссыпал в него монеты.

Бормоча что-то себе под нос, хозяин дома зашел в небольшую каморку, имевшую несколько более жилой вид и внимательно огляделся. Затем кивнул и залез под кровать. Там он, обламывая на руках ногти, отодрал от пола небольшую доску и сунул колпак в образовавшееся углубление. Тщательно замазал щели пылью и для надежности еще притрусил сверху.

— Вот, так-то оно лучше будет…

Он отряхнул ладони, вытер их об халат и подошел к столу, стоявшему около окна. Стол был завален бумагами, на нем также присутствовала большая чугунная чернильница и грязная кастрюля. Открыв кастрюлю, хозяин дома повозил в ней находившейся там же ложкой, зачерпнул что-то, напоминающее засохшую кашу и отправил в рот. Машинально прожевав, он достал из-под стола блюдце с оплавленным огрызком свечи, поставил его на стол. Зажег свечу.

— Что тут у нас? Ну-ка, ну-ка…

Он отодвинул звякнувшую крышкой кастрюлю и стал рыться в бумагах.

— Нет, не то… Это что такое? Тьфу ты! Как она здесь оказалась? Ну где же, где? А-а-а, вот ты, голубушка…

Хозяин дома положил на стол исписанный лист бумаги и бережно расправил его. Затем он подвинул стул, уселся за стол и надел очки. Нацепив их на острый нос, он принялся медленно, шевеля губами, читать.

Он читал долго, перебирая и обсасывая каждое слово, каждую фразу, словно прицениваясь к какому-то невидимому товару. Дочитав наконец свой таинственный текст, он удовлетворенно крякнул, окунул гусиное перо в чернильницу и, старательно вычерчивая буквы, написал в самом низу листа некое слово. Наверное, это слово чем-то рассмешило или обрадовало его, потому что несколько минут он просидел, таращась на лист и тонким голосом хихикая. Это слово было «Доброжелатель».

Глава 16

Зашипел факел.

Здесь не было окон. Только четыре каменных стены и маленькая дверь. И темнота.

Колдун подошел к широкой чаше, стоявшей на полу и сунул в нее факел. Вспыхнуло и затрепетало темно-красное пламя, заставив тьму отступить от центра комнаты. Выглянули из мрака развешанные по стенам полки, заблестели многочисленные бутыли и склянки, по этим полкам расставленные. Выступил из угла стол, в железной клетке захлопал крыльями ворон.

Колдун подошел к столу, зажег две толстые свечи. На столе громоздилась стопка свитков, были разложены книги, какие-то карты, испещренные непонятными знаками, стояло несколько клепсидр разного размера. Были там и амулеты, и прочая дребедень.

Колдун взял один из фолиантов, раскрыл его и принялся искать, водя пальцем по строкам. Найдя интересующее его место, он несколько раз внимательно перечитал этот фрагмент, шевеля губами и хмурясь. Затем взял карту созвездий, факел, погасил свечи и направился к двери.

Сразу за дверью начиналась узкая винтообразная лестница. Колдун начал медленно, прихрамывая, подниматься по ступенькам. Ступени были старые, стершиеся, скользкие. Колдун ступал осторожно, освещая себе дорогу факелом. Он шел долго, и могло показаться, что лестница никогда не кончится. Она все вилась и вилась, однообразная до умопомрачения. Но вот наконец лестница остановила свой ход и уперлась в дверь.

Колдун распахнул ее и оказался на вершине башни. Факел зафыркал и сделал попытку угаснуть. Тогда Колдун вернулся в башню, поместил его в железную скобу, вбитую в стену, а затем снова вышел на открытую башенную площадку. Здесь тоже было темно. Ночь разжижали лишь многочисленные звезды и надорванный лунный диск. Колдун посмотрел на небо и удовлетворенно вздохнул — звезды были яркие, хорошо различимые. Колдун принялся изучать расположение светил, сверяясь иногда с едва различимой в темноте картой.

Ночной воздух был теплым и мягким. Отсюда, с башни, можно было различить силуэты гор. Где-то далеко внизу темнел густой массой лес. Ничего более рассмотреть было нельзя — ночь закутала природу своей черной бархатной пеленой. И тишиной. Невидимыми волнами накатывались усталость и сон.

И только Колдун не поддавался ночным чарам. Он сосредоточенно высматривал одному ему известные знаки на ночном небосклоне. Что это были за знаки? Быть может, он видел нечто, скрытое от обычных человеческих глаз? Быть может, он говорил со звездами? Или звезды говорили с ним. Для этого нужно было, по крайней мере, понимать звезды. А может быть, он и понимал их…

Вспыхнул и сгорел метеорит. Колдун вздрогнул. Но не от страха, потому что губы его улыбались. Он просто не ожидал увидеть «падающую звезду». Это был знак удачи. Знамение.

Колдун бросил последний взгляд на небо и похромал к лестнице. Факел ждал его. Колдун плотно прикрыл дверь и начал спускаться скользкими ступенями. Спуск прошел быстрее подъема.

В чаше все так же пылал огонь. Ворон покосился на Колдуна одним глазом и отрывисто проскрежетал что-то. В его стеклянном взоре отражался огонь. «Погоди, дойдет и до тебя очередь…» — пообещал Колдун ворону, идя к столу. Здесь он снова зажег свечи, бросил карту на стол и взял книгу в черном кожаном переплете. Держа книгу под мышкой, он подошел к широкой полке и принялся шарить там в поисках необходимой вещи. Этой вещью оказалась большая свеча из черного воска. Заодно Колдун прихватил небольшую глиняную миску, кривой нож и кожаный мешочек. Все эти предметы он выложил на пол, возле пылающей чаши. Затем он подошел к клетке с вороном. Ворон беспокойно зашевелился. Колдун приоткрыл дверцу клетки, просунул руку и вытянул птицу, крепко охватив пальцами ее туловище. Ворон попытался высвободиться. Бесполезно. Колдун подошел к огненной чаше, поднял с пола нож и отхватил ворону голову. Быстро подставил глиняную миску и принялся сцеживать в нее кровь. Обезглавленное туловище безмолвно затрепыхалось, разбрызгивая веер красных капель.

Вскоре конвульсии стихли. Колдун дождался, пока кровотечение прекратилось и бросил птичий труп в чашу с огнем. Пламя слегка заикнулось, но быстро оправилось. Теперь по комнате начал распространяться запах горелой плоти.

Колдун фыркнул и, макнув пальцы в кровь, стал чертить на мраморном полу большую окружность. Завершив круг, он начертил внутри перевернутую пятиконечную звезду — пентакль. В центре пентакля он укрепил черную свечу. Поднялся с колен, вытер пальцы вытянутой из кармана тряпкой. Потом взял книгу, открыл ее и принялся читать вслух, изредка поглядывая на магический круг.

— Ечто шан, ежи исе ан исебен! Ад яститявс ями Еовт, ад тедиирп еивтсрац Еовт, ад тедуб ялов Яовт, окя ан исебен и ан илмез. Белх шан йынщусан джад ман сенд; и иватсо ман иглод ашан ежокя и ым меялватсо макинжлод мишан; и ен идевв сан ов еинешукси, он ивабзи сан то огавакул. Нима.

Закончив читать, Колдун закрыл книгу, отложил ее и зажег черную свечу. Развязал кожаный мешочек, зачерпнул оттуда горсть зеленоватого порошка и бросил в чашу с огнем. Густой, темно-зеленый дым повалил из чаши…

Клубы дыма сгущались, тяжело ворочаясь и шипя. Они стали приобретать странные, фантастические очертания. Злобная, оскаленная пасть уставилась на Колдуна и беззвучно захохотала, постепенно расплываясь и теряя очертания. Вслед за ней появилась неподвижная фигура в саване. Фигура сделала непонятный знак и за спиной у нее выросли горы. Они все ширились и приближались, как вдруг сверкнула молния, и горы раскололись. Но не раскаленная лава хлынула из них. Из расщелины медленно поднимался человек в темном плаще. Он шел, оглядываясь по сторонам, как будто видел этот мир впервые. Подойдя к Колдуну, человек в плаще посмотрел ему в глаза, и Колдун увидел, что лицо у человека очень бледное, с зеленоватым оттенком, а глаза холодные и бездушные. И усталый, безразличный взгляд.

— Ты звал меня, — таким же бесцветным голосом произнес человек в плаще.

Глаза Колдуна сверкнули.

— Настал час Крови, — сказал он, внимательно глядя на своего страшного собеседника. — Ты благословляешь меня?

— Сердце Зла ни пред кем не склоняет главы… — изрек человек. — Ничто не изменит его путь.

Колдун задумался.

— Ты хочешь сказать мне, что время выбрано неудачно? Да?

— То, чему суждено сбыться — сбудется. Я не в силах задержать поступь Судьбы. Я просто иду впереди нее.

— Скажи мне, что будет?

Человек ответил не сразу.

— Лик Грядущего ужасен для смертного, — сказал он холодно. — Ибо каждый узреет в нем свою смерть, и свою боль. Не найдет исцеления и не найдет ответа.

— Открой мне будущее! — жадно потребовал Колдун.

— Я не в силах задержать поступь Судьбы, — повторил человек в плаще. — А ты — тем более. Ничто не изменит путь Зла.

— И все же я хочу знать! — настаивал Колдун, дрожа от нетерпения и возбуждения. — Заклинаю тебя!

Человек в плаще безразлично кивнул.

Дым запульсировал сильнее, образы человека и фигуры в саване стали прозрачными и за спиной у них проявилась другая картина.

Широкая дорога разветвляется на три пути. По дороге идут три монаха. Вот они доходят до развилки. Первый, не задумываясь, идет прямо. Его путь поднимается к вершинам гор, прямо под облака. Монах торопливо идет, не оглядываясь назад и упорно приближаясь к невидимой цели. Он восходит на самый пик горы и скрывается в облаках.

Второй монах сворачивает налево. Дорога, по которой он идет, тоже ведет как будто к облакам, но вскоре становится видно, что заканчивается она той самой расселиной, из которой вышел человек в плаще. Монах подходит к краю расселины и, в нерешительности, оборачивается. И видит, что дорога исчезла ее просто нет, только горы вокруг, да пропасть. Монах смотрит вниз, делает шаг и исчезает в расселине.

Третий монах после небольших колебаний выбирает правую дорогу. Она, извиваясь, уходит куда-то вдаль, в неизвестность. Дорога эта укутана густым белым туманом. Но как только черная монашеская ряса растворяется в нем, туманная пелена темнеет и наливается кроваво-красным светом. И вот уже вся дорога затянута багрянцем. Он расплывается, заполняя все вокруг. На небе луна. Свет ее серебристый и легкий, но развеять красную мглу ему не удается.

Неожиданно из красного тумана вылетает большая летучая мышь и начинает кружить в воздухе, трепеща крыльями. Мгла наконец отступает, и на месте гор проступает обширная равнина. На ней нет ни цветов, ни злаков, ни жестких колючек. Равнина пустынна. Земля высохшая, растрескавшаяся, черная.

Летучая мышь опускается на землю и принимает облик женщины. Женщина темноволоса, стройна. На ней красное платье. На ладони у нее лежит горстка серебристой пыли. Она подносит ладонь к губам и легонько дует на нее. Серебристая пыль взвивается вверх и подхватывается сухим колючим ветром. Ветер разносит ее над равниной, и крупинки пыли начинают опадать вниз, превращаясь на лету в мелкие темные семена. Растрескавшаяся земля с жадностью поглощает семена. Жажда ее усиливается еще больше. И тогда по небу со страшной скоростью проносятся темно-синие тучи. Они летят быстро, беззвучно, с каким-то тихим безумием. Гром. Слепящая вспышка молнии больно бьет по глазам. Шумит ветер. Дождь. Плотный, сильный, переходящий в ливень. Земля поглощает влагу, набухает. Женщина смеется. У нее стеклянный голос. И словно отзываясь на ее смех, почва начинает вздуваться многочисленными буграми. Разрывая землю, подобно неким страшным злакам, на поверхность выбираются могильные кресты и надгробные камни. Хлещет дождь, вода стекает с надгробий, капли блестят в серебряном свете луны. Все равнина превращается в одно огромное кладбище. А небо плачет по спящим мертвецам, взирая на них белыми молниями.

Женщина равнодушна. Улыбка исчезает с ее губ, лицо ее бледнеет и застывает. Сквозь поры ее кожи, сквозь одежду и волосы проступает каменная пыль. Дождь не может смыть эту пыль, она твердеет и застывает. И вот уже на месте женщины стоит неподвижное каменное изваяние.

Картина вновь колеблется и за спиной у человека в плаще появляется лес. По лесу идет белый волк. Его поступь мягка, но преисполнена угрозы. Глаза смотрят хищно. Волк пробирается через кусты и спускается в лощину. Он видит костер. У костра сидит человек. Волк, оскалившись, приближается к костру. Человек оборачивается. Лицо его пересекает шрам, глаза…

Колдун расширяет глаза. Человек у костра — это он сам. Во взгляде его растерянность, страх и злоба. Точно так же, как и у Колдуна.

Слышен протяжный волчий вой.

Фигура в саване разворачивается и медленно идет в темноту. В бесконечность. Человек в плаще хмурится. Изображение начинает таять. Размывается костер, темнеет лес. Светлым пятном расплывается волк. Поднимаются из-под земли горы. Разевает черную пасть пропасть.

— Нет! — вскрикивает Колдун. — Подожди!

Но человек в плаще отрицательно качает головой и идет к пропасти. Видение дрожит и угасает. Зеленый дым начинает светлеть.

— Вернись! — кричит Колдун, протягивая властным жестом руку к человеку в плаще. — Я хочу знать…

Человека в плаще поглощает черная пропасть. Со страшным грохотом смыкаются горы. И сквозь грохот и треск раздается звучный безжизненный голос.

— Зачем? — говорит голос. — То, чему суждено сбыться — сбудется. Ничто не изменит путь Зла.

Из дыма на миг выступает оскаленная в злобной ухмылке пасть и со смехом исчезает. Дым рассеивается.

Колдун видит, что черная свеча догорела, а кровавый круг с пентаклем внутри стал угольно-черным.

— Славный замок! От него так и веет легендой. Незнакомец прищурился и, прикрывая рукой глаза от слепящего солнца, запрокинул голову. От созерцания башен его оторвал оклик дружинника:

— Тебе что тут надобно?

Незнакомец посмотрел на дружинника.

— Скажи-ка, друг, живет в этом замке графиня Ла Карди?

— Ну, положим, живет, — неохотно ответил дружинник.

— А не проявит ли она чуточку доброжелательности к странствующему менестрелю? Исполняю баллады, ноктюрны. Саги в музыкальной обработке.

— Чего исполняешь? — приподнял брови дружинник.

Менестрель вздохнул.

— Эк, какой же ты, друг, непонятливый… Доложи госпоже, что музыкант, мол, прибыл. И просит разрешения потешить ее своим искусством.

— Вот больше делать им будто нечего… — проворчал дружинник, однако решил, что лучше все-таки доложить начальству. — Жди тут, — велел он музыканту и пошел в замок.

Менестрель привалился к каменной стене и принялся ждать. Очевидно, к подобным приемам он уже привык. По лицу его можно было сказать, что человек он бывалый и немало на своем веку повидавший. На вид ему было лет под сорок. Темно-русые волосы перехватывала шелковая повязка, в левом ухе виднелась бронзовая серьга. На губах менестреля постоянно держалась легкая улыбка, но вот глаза выдавали. В них можно было прочесть вечную бродяжью тоску, смешанную с усталым любопытством. Камзол музыканта, хоть и дорогого сукна, был порядком истрепан, но чист. Изящные полусапожки начищены до блеска свиным салом, за спиной — кантеле, разновидность гуслей. Весь вид менестреля являл собой образ постаревшего, но все еще бойкого волокиты. Вернулся дружинник.

— Ну, идем, — кивнул он менестрелю.

Менестрель улыбнулся, поправил кантеле и последовал за дружинником. Возле высокой входной двери дружинник остановился.

— Заходи внутрь, там тебя управляющий встретит.

— Как звать его?

— Звать — господин Иосиф.

— А графиню-то как зовут?

— Ее высочество Валерия Ла Карди. Наша хозяйка — принцесса чистых кровей, из королевского роду будет.

Менестрель слушал внимательно — явно запоминал.

— Скажи, друг, — обратился он к собиравшемуся было вернуться на пост дружиннику, — а еще в замке из вельмож есть кто-нибудь?

— Жить больше никто не живет — только госпожа графиня. А так есть, герцог соседский сейчас в гостях у них.

— Что за герцог, как звать?

— И все-то тебе надо… — проворчал дружинник.

— Что поделать — профессия такая! — весело сказал менестрель. — Так что за герцог-то?

— Владимир, герцог Ригетский, — ответил дружинник. — Все узнал, что хотел?

— Да, спасибо. Ну, бывай.

Менестрель вошел в залу. Там его ждал темноволосый вельможа.

— Господин Иосиф? — спросил музыкант.

— Да. А ты, значит, певец и будешь? — управляющий окинул менестреля изучающим взглядом.

Менестрель отвесил вежливый поклон.

— Странствующий маэстро, Борислав из Иверса, — представился.

— Странствующий, значит… Угу. Так что, Борислав, готов ты нас своим искусством побаловать?

— Готов, господин Иосиф. Останетесь довольны.

— А сколько за труды свои хочешь?

— Да как вам сказать… Мне бы пообедать, да на дорогу провизии какой раздобыть. А что от вашей милости деньгами пожалуете — будем всему рады! — бойко ответил менестрель.

— Хорошо. Я думаю, ты тоже останешься доволен.

Управляющий достал из кармана золотую монету и бросил Бориславу.

— Лови! Это тебе аванс.

Тот ловко поймал.

— Премного благодарен!

— Ну, Борислав, пойдем.

Управляющий и музыкант прошли в другую залу. Там их ожидали графиня и герцог. Они с интересом уставились на менестреля.

— Маэстро Борислав, — сказал управляющий, усаживаясь на стул с высокой спинкой, стоявший возле графини, — прибыл, чтобы исполнить нам лучшие вещи из своего репертуара.

Борислав поклонился. Снял с плеча кантеле.

— Присаживайтесь, маэстро, — благосклонно разрешила графиня.

Борислав сел на небольшой круглый стул, тронул струны рукой. По зале разлился мягкий, нежный звук.

— Что исполнять прикажете? — спросил Борислав. — Баллады? Или сонеты? А может, ноктюрны?

— Я предпочитаю баллады, — сказала графиня. — Ты много их знаешь?

— Немало, ваша светлость. Но старинные вы, вероятно, слыхали… Разрешите исполнить кое-что из последних?

Графиня кивнула.

— Эта баллада зовется «Птичий Мед», — объявил менестрель и начал песню.

Покажи мне тот край, что запущен и дик.

Покажи мне тот лес, где ключом бьет родник.

Я услышать хочу райских пение птиц,

От которого травы склоняются ниц,

От которого сердце тоскою щемит,

От которого словно бы мягче гранит.

Там под солнцем чудные желтеют цветы.

Аромат их сильней человечьей мечты.

Райских птиц он к себе неотвратно влечет,

Сей нектар превращается птицами в мед.

Тот навеки блажен, кто вкусил этот мед,

Потому что уже никогда не умрет.

Только я не хочу дольше срока прожить,

Не желаю ни верить, ни ждать, ни любить.

Не желаю в нектар превращать свою кровь,

Умирать, а затем воскресать вновь и вновь.

Если б жизнь нам навеки была продлена,

Потеряла бы смысл и все чувства она.

Пейте мед же свой сами, не нужен мне он!

Райских пением птиц не был я обольщен.

Мне дороже него ключевая вода

И дороже тот свет, что мне дарит звезда.

А когда я устану от жизни такой,

Мне дороже всего будет вечный покой.

Менестрель умолк.

— Браво! — похвалила графиня. — Узнаю строки Лила Лэйка. А музыка твоя?

— Моя, ваше высочество.

— Неплохо. Тебе понравилось, Иосиф?

— Понравилось, — равнодушно ответил управляющий.

— Ну а что скажете вы, Владимир?

Герцог посмотрел на менестреля.

— Я, правда, в музыке не очень разбираюсь, но на мой взгляд — отлично.

— Спасибо, — привычно улыбнулся музыкант. — Что еще желаете послушать?

— Ты знаешь сагу о Стальном Сердце? — спросил герцог.

— Да, ваше высочество, знаю.

— Спой нам эту песнь.

Менестрель кивнул.

Стальное сердце не стучит,

В нем страха нет, и грусти нет.

Стальное сердце не болит,

Не старится под гнетом лет…

В стране далекой жил давно

Король, чье имя я забыл.

Желанье он имел одно

Народ ему чтоб верен был.

Ему повсюду день и ночь

Мерещились кинжал и яд.

Свой страх не в силах превозмочь

И жизни был он уж не рад.

Призвал он мага своего,

Спросил его: «Скажи, мудрец,

Что надо сделать для того,

Чтоб свой не потерять венец?»

«Есть средство, — маг ему сказал.

Но слишком высока цена.

Тому, кто душу Злу продал,

Над миром будет власть дана…»

И вот король ко Тьме воззвал,

Прося корону сохранить.

И Демон власть ему отдал,

Но сердце взял, чтоб погубить.

Взял Демон сердце короля,

Во сталь его он превратил

И жаром адским раскаля,

Обратно в грудь ему вложил.

Король с тех пор тираном стал,

Он кровью трон свой укрепил.

В груди его сидел металл,

Который душу холодил.

Стальное сердце не стучит,

В нем страха нет, и грусти нет.

Стальное сердце не болит,

Не старится под гнетом лет…

Но только нет в нем и любви,

Нет счастья, радости и слез.

Нет в замороженной крови

Мечты, волненья, сладких грез.

И тот король доселе жив,

Король, чье сердце, словно лед.

Он ни печален, ни счастлив,

В нем жизни нет, но он живет.

Стальное сердце не стучит,

В нем страха нет, и грусти нет.

Стальное сердце не болит,

Не старится под гнетом лет…

— Поучительная история, — усмехнулась графиня, когда менестрель умолк. Только не советовала бы я петь эту песню при дворе моего братца…

— Но ведь это аллегория, ваше высочество, — с улыбкой ответил менестрель. — К тому же, не мной сочиненная. Это, в общем-то, народная песня, а устами народа, как известно, глаголет истина.

— Истина глаголет устами того, кто сильнее, — возразила графиня. — Хорошо, конечно, если им оказывается народ, но чаще всего в этом мире правыми бывают именно такие вот короли со стальными сердцами.

— Валерия, вы слишком прагматично относитесь к искусству, — заметил герцог. — Ведь музыка не ставит своей целью решение философских дилемм, она всего лишь услаждает слух, тревожит либо веселит душу. Улучшает настроение.

— Да, действительно, музыка проблем не решает, — согласилась графиня. — Но она их ставит. Задача любого искусства — поднять из глубин человеческой истории, либо из глубин человеческой души вопросы, над которыми следует призадуматься. Вопросы, над которыми люди, погрязшие в суете житейских проблем, не задумываются, которые они не замечают. Или не хотят замечать. Только их нельзя не замечать. Без стремления к познанию, без самоанализа человечество рискует потерять культуру и вообще цивилизацию. Стремление к познанию (и, в первую очередь, к самопознанию) движет прогрессом. Искусство задает вопросы. А уж решать эти вопросы человек должен сам. Ты согласен со мной, музыкант?

Борислав поправил волосы.

— Раз вы, ваше высочество, так утверждаете, — хитро сказал он, — то не могу не согласиться…

— А свое собственное мнение ты имеешь?

— Да у меня и мнения-то никакого нет. Я не задумываюсь над жизнью, я просто живу. Почему цветет липа, почему поет птица и светит солнце? Не знаю. Я тоже пою, как та птица, но не могу объяснить смысла жизни. Да и нужно ли оно мне?

— Быть может ты и прав. А может ты просто и сам не знаешь, что тебе нужно?

— Нет, не знаю, — ответил менестрель. — Мой разум действительно не знает, чего же ему надобно. Требуют только чувства. Если бы не было у людей простых и понятных телесных потребностей, тогда, возможно, и жизни бы не было. По-моему, чистое сознание — это химера.

— Да-а-а, ты действительно поэт, — протянула графиня. — Небось, и песня у тебя про химеры есть?

— Есть… — подхватил музыкант. — Вот, послушайте…

Цветут ромашки у ручья,

От ветра голову склонив.

Зачем цветут? Не знаю я.

Я только знаю, что я жив…

Один мудрец решил познать:

В чем жизни кроется секрет?

Он стал науки изучать,

Потратил много зим и лет.

Ему казалось, что вот-вот

С небес польется сладкий звон

И истина к нему придет,

И смысл узреет жизни он.

Цветут ромашки у ручья,

От ветра голову склонив.

Зачем цветут? Не знаю я.

Я только знаю, что я жив…

Он в башне день и ночь сидел,

Он в книги взор свой погружал.

И никаких не знал он дел,

А лишь читал и размышлял.

И вот когда он думал, что

Открыл секрет людской души,

Его забрала Смерть в ничто,

Загадки ж он не разрешил.

Так и не понял тот мудрец

Пока он вел свои дела,

Пока он думал, наконец,

Вся мимо жизнь его прошла…

Цветут ромашки у ручья,

От ветра голову склонив.

Зачем цветут? Не знаю я.

Я только знаю, что я жив…

Менестрель взял сложный аккорд и смолк.

Управляющий пошел провожать музыканта, а герцог остался с графиней. Он подошел к окну и бросил быстрый взгляд. Задумался.

— Что там такого интересного? — спросила графиня, подходя.

— Все то же — вечные горы и небо.

Графиня пристально посмотрела на герцога.

— Вы знаете, Владимир, — сказала она, — сегодня вы раскрыли свое истинное лицо. Вы никакой не бесчувственный вояка, а неисправимый романтик. Я догадывалась об этом и раньше, но сегодня решила вам сказать, зная, что вам не удастся увильнуть.

— Почему же мне не удастся увильнуть?

— Не станете же вы отрицать явное. Я видела, какое неизгладимое впечатление производят на вас все эти баллады и саги… Вы впечатлительный и ранимый человек.

— Что ж, как говорил менестрель, раз вы так утверждаете, то не буду отрицать, — произнес герцог шутливо, но с некоторой досадой.

— Позвольте я дам вам совет, — предложила графиня. — Конечно.

— Бросьте вы эти лирические утопии. В этом мире нет лирики. Вернее, ее нет самой по себе. Если вас восхищает красота и грация горного льва, то он от этого не становится ягненком. Смотрите на вещи…

— Проще?

— Нет. Проще — значит глупее. Смотрите на вещи реалистичнее. Мир, в котором мы живем, несовершенен и полон зла. Жизнь и смерть идут рядом, плечом к плечу. И лики их настолько схожи, что нередко могут быть перепутаны.

— Я не хочу смотреть на все через маску смерти. Зачем тогда жить?

— А я и не предлагаю вам смотреть через маску смерти. Смотрите на мир через маску вечности. Ибо жизнь и смерть в сумме создают вечность. В своем бесконечном чередовании они творят историю.

— Скажите, Валерия, — спросил герцог, — а вы смотрите на мир с высоты вечности?

— Можно сказать и так.

— И каково оно? Что видно с такой высоты?

Графиня коварно улыбнулась.

— Я скажу вам, что видно с такой высоты: с такой высоты все кажется одинаково мелким…

Герцог приблизился к графине.

— Валерия, — начал он, — я давно хочу вам сказать…

— А я давно догадываюсь, что вы хотите мне сказать, — перебила графиня.

— Так ответьте мне, — попросил герцог дрогнувшим голосом.

— Вы забыли, о чем мы с вами договорились? — напомнила графиня. — Сначала вы должны пройти Испытание. — Когда?

— Скоро, очень скоро. И до того времени я рекомендую вам воспользоваться моим советом и забыть про лирику.

— Я постараюсь, чтобы угодить вам, — герцог склонил голову. — Но вряд ли это мне удастся. Человек рождается один раз. И тот характер, что дается ему при этом, изменить он не в силах.

Герцог посмотрел в окно.

— Мне, пожалуй, пора домой. Приятно было провести у вас время. Когда можно еще навестить вас?

— Заезжайте на следующей неделе, в любой день.

Герцог поклонился и вышел.

В дверях он столкнулся с Иосифом.

— Все в порядке, ваше высочество? — спросил управляющий графиню.

— Да, Иосиф, да.

Графиня посмотрела, как удаляется герцог и прошептала ему вслед:

— Что ж, ваша светлость, если вы не в силах изменить свой характер, то могу гарантировать вам, что Испытание вы не пройдете…

Борислав перекинул через плечо инструмент, поправил волосы и зашагал через парк. Ярко светило солнце. Горный воздух был сухим. В кармане менестреля позвякивали монеты, тускло поблескивала серьга в ухе.

Нельзя сказать, чтобы он был счастлив — впереди длинная дорога и неясная цель. И нет уверенности, что завтра ему будет что есть. Будет кому петь. Но он был весел. Он привык жить одним днем. Что будет завтра? Об этом он не думал. Менестрель смотрел по сторонам. Вот озеро. Вода застыла в ожидании ветра. Озеру не надо никуда идти, не надо думать про хлеб насущный. Оно может погрузиться в созерцание и размышлять о природе вещей. О человечестве. И о Вселенной.

Но менестрель не завидовал озеру. Ведь это, наверное, ужасно скучно неподвижно лежать и ворочать громоздкими, тяжелыми и многозначными мыслями. А то и вовсе неподъемными.

Не лучше ли весело плеснуть волной и обдать веером брызг раскаленные камни. Смыть с берега песок. И выйти из каменной чаши на сушу вместе с ночным туманом. А утром осторожно, незаметно вернуться обратно и рассказать водорослям, которые шевелятся на дне, про беспокойные золотые поля, про густые задумчивые леса, про странных существ, живущих под солнцем.

Рассказать словами, интонацией, мимикой и жестами. А затем музыкой. Потому что там, где заканчиваются слова, начинается музыка. Только музыка может рассказать, как шумит ветер, только музыка может объяснить, как ворчит море в шторм, только музыка может изобразить чистоту небесной лазури. И только музыка может передать настроение и открыть душу.

Менестрель шел узкой горной тропой.

Он шел, и в такт шагам слагал новую мелодию. Он еще не знал слов, не знал названия, но знал, о чем будет эта песня. О старом замке. О принцессе. И о страхе.

Глава 17

Гонец спрыгнул с лошади и отдал повод подбежавшему слуге. Конь был весь покрыт мылом и, покачиваясь на ослабевших ногах, тяжело дышал.

— Не давай! Не давай ложиться! — закричал гонец слуге. — Если ляжет, то уж и не встанет более…

Слуга тянул повод вверх, чмокал, но обессиленный конь не обращал на него внимания. Тяжело вздохнув, он подогнул ноги и рухнул на землю.

— Эх, загубил коня! — гонец ударил кулаком по раскрытой ладони.

— Я тут ни при чем, — испуганно заявил слуга.

— Да кто о тебе говорит? — поморщился гонец, снимая перчатки. — Ты лучше сбегай за коновалом, пускай дорежет.

— Так он же еще дышит, — указал слуга на коня.

— Вот-вот, поэтому и поторопись. Когда дышать перестанет, кровь уже не спустишь, придется собакам выкидывать.

Слуга убежал.

Гонец поднялся по ступеням и вошел в гостиницу под вывеской «Двадцать верст». В зале было пустынно. Одиноко стояли столики, где-то жужжала муха. Комнаты для гостей располагались на втором этаже, куда и вела лестница.

За стойкой ковырялся хозяин гостиницы. Увидев посетителя, он состроил благостную мину.

— Желаете снять комнату? — спросил он, оглядывая гостя.

Гонец покривился.

— Нет, я проездом. Послушай-ка, любезный, — быстро заговорил он, — мне нужна свежая лошадь. Срочно. Плачу любые деньги. — А лошадка-то вам дюже резвая нужна? — вкрадчиво поинтересовался хозяин.

— Ну, ясное дело — чем быстрее, тем лучше. Но на крайний случай сойдет хоть какая-нибудь.

— Если так, то есть для вас животинка. Семь лет, не слишком быстрая, но выносливая. И всего за… — хозяин задумался. — А, чего там! За десять дукатов отдам.

— По рукам! — кивнул гонец, отсчитывая деньги.

— Так тут только девять… — сосчитал хозяин.

— Вместо десятого заберешь моего коня.

— Так дешево? — удивился хозяин.

— Не торопись — ты же его еще не видел, — предупредил гонец.

Хозяин с самыми нехорошими предчувствиями пожевал губами и спрятал деньги. Но говорить ничего не стал — ему в голову пришла мысль, что гонец тоже еще не видел его лошади.

— Велеть заседлать? — предложил хозяин.

— Да-да, и, по возможности, быстрее.

Хозяин кликнул слугу.

— Седлай гостю Ромашку, — приказал он слуге и тот скрылся.

Гонец принялся надевать перчатки.

— Может, перекусить по быстренькому подать?

Гонец что-то прикинул в уме.

— Ну, давай!

Хозяин сбегал на кухню.

— Что, гостей нет? — спрашивал гонец, жуя.

— Да есть два человека — торговцы мукой из Нареса. Но, конечно, такого наплыва, как зимой бывает, сейчас не дождешься. Лето на дворе. На улице тепло, любой проезжий может под открытым небом заночевать.

Гонец понимающе покивал. — А вы у кого на службе состоите? — с любопытством спросил хозяин.

— Ну, допустим, у короля, — небрежно бросил гонец, поглядывая на хозяина.

— Как, неужто у самого короля? — изумился хозяин. — Скажи пожалуйста! Небось, важные вести везете?

Гонец доел и отодвинул тарелку.

— Ты думай, что спрашивать…

— А что я? Я — ничего! — испуганно сказал хозяин. — Просто так спросил, по глупости.

Гонец натянул перчатки, поправил пояс.

Хозяин проводил его до крыльца.

— Слушай, а почему гостиница называется «Двадцать верст»? — спросил гонец, садясь на лошадь.

Хозяин взглянул на вывеску.

— Так ведь отсюда до Столицы как раз двадцать верст и будет… — ответил он.

Монах развернул пакет с орехами.

— Ох и любишь же ты орехи! — сказал его напарник по караулу, усаживаясь на маленькую скамеечку. — Это грешно.

— Да почему ж грешно-то? — спросил первый монах, хрустя скорлупой.

— Потому что чревоугодие — это грех, — важно заявил второй.

— Так то чревоугодие, а то орехи. Я ведь их не для сытости ем, а так просто, со скуки. Другие вон семечки грызут, только я орехи предпочитаю. В них пользы поболее будет. Они память укрепляют.

— Так прям и укрепляют… — засомневался второй монах. — От них только зубы портятся.

— Точно говорю. Не веришь — возьми, попробуй.

Первый монах протянул второму горсть лесных орехов.

— Да ну тебя к лешему с твоими орехами! — отмахнулся тот.

— Как хочешь…

За воротами застучали подковы и всхрапнула лошадь.

— Стой, чтоб тебя…

Голос за воротами прибавил несколько ругательств.

Монахи неодобрительно покачали головами.

— Эй, отцы, открывайте! — одновременно с голосом раздался стук в ворота.

Первый монах продолжал равнодушно щелкать орехи, собирая скорлупу в специально свернутый бумажный пакет. Второй приоткрыл окошечко в воротах и выглянул.

За воротами стоял человек в одежде гонца. Вид у него был усталый, но лошадь выглядела бодрой.

— Ну? — спросил монах.

Он знал, какой ответ последует. Спросил просто так, для порядку.

— Письмо к аббату, — сказал гонец.

Монах захлопнул окошко. Открыл ворота.

— Заезжай.

Гонец завел лошадь, держа за ее за повод, привязал к столбу у ворот.

— Идем, — без лишних вопросов сказал гонцу второй монах и пошел к зданию аббатства.

Гонец, разминая ноги, последовал за ним.

Первый монах равнодушно посмотрел им вслед и достал из пакета очередной орех. — Есть! Три-два.

— Да ладно, ты мне только слегка руку зацепил, — возмутился Петр. — Это не считается!

— Ну, да, хорош «зацепил»! Был бы у меня меч, а не эта палка, тогда б я на тебя посмотрел…

Петр рассмеялся.

— Чего смеешься?

— Да так, просто. Ты когда сердишься, так чудно глаза выпячиваешь… Словно рак вареный.

— Иди ты! — Иоанн улыбнулся.

— Ты бы поменьше горячился, — посоветовал Петр. — Оно и мирянину не подобает, а священнослужителю тем более.

— Да какой из меня священнослужитель? Я обычный убийца. И ты, между прочим, тоже.

— Я с этим не согласен… — возразил Петр.

— Ой, да брось ты! — Иоанн в сердцах отбросил деревянный меч. Единственная разница между нами, палачами, и разбойниками с большой дороги заключается в том, что мы убиваем во имя бога, палачи — во имя правосудия, а разбойники убивают с целью ограбить. Да, цели у нас разные. Но вот методы, боюсь, одинаковые… Если не худшие.

— Что ты хочешь мне доказать? — холодно спросил Петр.

— Ничего я не хочу доказать. Я лишь констатирую факт. По-моему, глупо и подло прикидываться святошами, если руки запачканы кровью. Да-да, кровью, и не имеет значения, чья это кровь — ведьмы, или же примерного прихожанина.

— В таком случае зачем же ты выбрал такую службу? Шел бы себе в проповедники.

Иоанн с досадой поморщился.

— Ты, я вижу, все никак не поймешь… Я никого не сужу, никого не порицаю. Пусть Господь решает, кто грешник, а кто праведник. Я же только говорю правду. Правду, понимаешь?

— Я-то понимаю. Но это твоя правда. Меня такая правда не устраивает. Я считаю, что следует четко проводить различие между людьми и демонами. Между ошибкой и преступлением. Между глупостью и злобой.

— Даже если результаты ошибки и преступления одинаковы?

— Да. Умышленный грех и грех случайный — две большие разницы. Умышленный грех — грех вдвойне.

— Не все ли равно дереву, кто его повалит — удар молнии, или топор дровосека?

Петр хмыкнул.

— Так недолго договориться и до того, что нет разницы между делающими благо. Пастух, мол, спасает овец от волков, выходит, он хороший. А мотивы, значит, им руководящие, не имеют значения!

— Почему бы и нет? Только Бог может бескорыстно желать людям добра и творить его. Человек же по природе своей грешен, и все его благие поступки вытекают из корысти и выгоды. Для выживания добро не менее нужно людям, чем зло.

— Так, по-твоему, и зло необходимо?

Петр хмуро посмотрел на Иоанна.

— Подумай сам, — рассудительно сказал Иоанн, — стал бы Господь позволять дьяволу творить зло, если бы в этом не было необходимости? Нет сомнений, что Бог несравненно могущественнее сатаны и при желании мог бы вообще запретить ему вмешиваться в людские дела. Но ведь этого не происходит. Значит, зло необходимо. Хотя бы для того, чтобы отличать его от добра. Кроме того, нередко бывает, что зло оборачивается добром.

Петр с сомнением покачал головой, но ничего не сказал.

— Да вот взять хотя бы нас… — продолжал Иоанн. — Мы с тобой творим зло. Не надо, не кивай, — убийство всегда зло. Это смертный грех. Но наше зло оборачивается добром для тех людей, которых мы таким образом защищаем.

— Я не считаю, что мы совершаем смертный грех, убивая ведьм, — отрезал Петр. — Наоборот, этим мы очищаем свою душу от зла.

— Ну что ж, я буду только рад, если так оно и есть… — усмехнулся Иоанн.

— Брат Петр! Брат Петр!

К Петру подбежал монах.

— Вас срочно зовет отец Люцер!

— Только меня?

— Нет, — монах перевел дыхание. — Еще было велено позвать вас, брат Иоанн, и брата Луку.

Иоанн и Петр переглянулись.

— Ну ладно, пошли, — сказал Петр.

Они быстро пересекли парк. Когда они вошли в келью отца Люцера, то увидели, что Лука уже ждет их там.

Отец Люцер выглядел обеспокоенным.

— Явились? — сказал он, оглядывая клериков. — У меня для вас плохие новости. Только что прибыл гонец с сообщением.

Отец Люцер сделал паузу.

— В Междулесье начали пропадать люди.

Охотник отдыхал. Он лежал, растянувшись, на сене и покусывал травинку. За перегородкой топталась лошадь, где-то рядом шуршали куры. На дворе был знойный полдень.

Охотник протянул руку, взял кружку с квасом. Холодная, только что из погреба. Он с наслаждением отпил, не выпуская травинки изо рта. Откинулся на сено, зажмурил глаза. Пахло лугом. Дверь сарая скрипнула.

— Отдыхаешь? — Севастьян принялся шурша сеном рыться в углу сарая.

Охотник открыл глаза.

— А ты что ищешь-то?

— Да гнезда куриные. Устроили где-то тут склад, никак найти не могу…

Севастьян некоторое время копошился, затем что-то удовлетворенно промычал и вернулся, неся шапку, доверху наполненную куриными яйцами.

— Вот они, родимые. Видал? — показал Охотнику.

Охотник равнодушно кивнул.

Севастьян не уходил. Видно, ему хотелось поговорить. Он немного потоптался на месте, а потом не выдержал.

— Сегодня разговаривал с соседом, — сообщил он. — Приехал он вчера из Каменки — за глиной ездил. Так слышь, говорит, пропадать там девки начали, прям как в том году у нас…

Охотник так и подскочил на сене. Выплюнув травинку и забыв про кружку с квасом, он спрыгнул на землю и подошел к Севастьяну.

— Да ну? — произнес он, стараясь не выдать волнения. — Верно говорит?

— Вестимо! Уж он-то врать не станет, — охотно сказал Севастьян, обрадованный интересом Охотника к разговору. — Не иначе опять упыри бесчинствовать начали.

— Почему вдруг упыри?

— А кому ж еще-то? — удивился Севастьян. — Ни с того, ни с сего пропали люди и следов никаких нет. Куда бы им деться? Упырей работа, не иначе!

— Слушай, Севастьян, а далеко ль отсюда до этой самой Каменки?

— Да не так чтобы очень… На телеге за день добраться вполне можно. Это ежели не спеша. Ну а верхом, так раза в три-четыре быстрее.

— Скажи-ка, а ты не знаешь ли случаем, есть в Каменке церковь?

— Церковь-то? Конечно, есть. Как же ей не быть? Село большое, богатое. Есть церковь.

Севастьян хитро посмотрел на Охотника.

— Ты, небось, думаешь, что ежели церковь есть, то будет кому и упырей извести? Так я тебе скажу: ерунда все это. Вон, в прошлом году приезжали к нам монахи аж из Столицы, а что толку? Поездили по округе, порасспрашивали, на том и закончилось. Да оно и понятно: что ж попы супротив такой нечисти сделают? Тут бойкие вояки нужны. Али хотя бы охотники.

Охотник усмехнулся.

— Вот ты, к примеру, мог бы упыря одолеть? — продолжал Севастьян.

— Кто ж его знает? — уклончиво ответил Охотник. — Кабы хоть раз такого зверя увидеть, тогда бы уж и говорить можно было…

— А ты попробуй. Съездил бы и вправду в Каменку. Поговорил бы с крестьянами, собрал пару-тройку лихих охотников, да и попробовали бы упырей-то выследить. Глядишь, что и получится. Подзаработал бы — там, в Каменке, заплатить есть кому.

— Да я уж как-то предпочитаю синицу в руках упырю в небе, — сострил Охотник. — На мой век медведей да волков хватит.

— Дело твое. Только…

— Послушай, Севастьян, — перебил Охотник, — а где падчерица твоя?

— Мария? А где ей быть — в саду, небось. — Ты, Севастьян, вот что… Поглядывай за ней. Да скажи, чтоб из дому сама не уходила.

— С чего бы это вдруг?

— С того, что не хочешь же ты, чтобы она так вот пропала, как, например, в той же Каменке происходит. Или так, как у вас в прошлом году было.

— Господь сохрани! — перекрестился Севастьян. — Оно, конечно, сказать правду, недолюбливаю я ее — не родная все ж таки дочь… — он понизил голос. Но зла ей не желаю. Пойду, отыщу ее, да и вправду поостерегу.

Севастьян, не выпуская из рук шапки с яйцами, пошел в сад.

Охотник зашел в дом. Достал из сундука свою сумку, вынул что-то, завернутое в тряпку. Развернул. Это были два тщательно заостренных кола и серебряное распятие.

В комнату вбежал хозяйский сын. Размахивая ивовым прутом, он обежал вокруг стола, затем уселся на лавку и принялся болтать ногами.

— Играешь? — добродушно спросил Охотник, пряча колья в сумку.

— Ага, — заявил мальчик. — Дядя Михаил, а вы еще долго у нас пробудете?

— Не знаю, малец, не знаю.

— Поживите еще — меч мне деревянный сделаете.

— Там поглядим.

Охотнику пришла в голову одна мысль.

— Я б тебе, малец, конечно меч сделал, — как бы с сожалением сказал он, да вот только дерева подходящего не найду.

— Какое ж вам дерево нужно?

— Осина мне нужна, вот какое. А у вас тут в лесах она не водится.

— Это точно, не водится, — подтвердил хозяйский сын. — А зачем вам осина-то нужна? Вы из клена сделайте.

— Ну, что ж это будет за меч из клена! — возразил Охотник. — Тебе ведь не просто меч нужен, а такое оружие, чтоб и против упырей, и против всякой иной нечисти годился. А для этого, окромя осины, никакое дерево не подходит…

Хозяйский сын задумался.

— Есть! — вскрикнул он вдруг и спрыгнул с лавки.

Глаза его загорелись радостным огнем.

— Знаю! — сказал он Охотнику. — Вы, дядя Михаил, сходите за огороды, там посадка есть. Вот в той посадке, с самого края, и растет одна осина, вы увидите.

— Ну, коли так, — Охотник поднялся, — то будет тебе меч. Схожу сейчас за огороды и поищу твою осину.

— Меч, меч!

Мальчик восторженно вскрикнул и убежал, размахивая прутом.

Казалось, что дороге не будет конца. А клерики торопились. Наконец-то появился шанс захватить вампиров на месте преступления. Но для этого надо было успеть добраться до Каменки раньше, чем появятся трупы.

Пока что пропало только пять человек, все из Каменки. В принципе, это могло быть и никак не связано с вампирами, но лучше все-таки лишний раз проверить, чем снова упустить убийц.

Решено было ехать втроем. На этом настаивал отец Люцер. Клерики не возражали. Ян хотел было присоединиться к ним, но Петр отказал ему — дело могло оказаться горячим, а под рукой должны быть только опытные и проверенные бойцы.

Лошади начали уставать и клерики перешли на шаг. Представилась возможность поговорить — от самой Столицы они не успели даже перекинуться словом.

— Слышь, Петр, а как ты думаешь, почему отец Люцер не захотел, чтобы мы взяли с собой подмогу?

— Я сам не пойму. В том году, как приехали из Междулесья, так приказал сразу отряд помощников подготовить. Я их полгода тренировал, а теперь оказывается, что ехать приходится втроем.

— Что тут непонятного? — пропел Лука. — Наша роль — разведка. Тебе, Петр, дай отряд бойцов, так ты полстраны перебьешь…

— В таком случае зачем было отряд готовить?

— Как зачем? На всякий случай. Если вдруг что — пошлем за подмогой.

— Угу, — хмыкнул Иоанн. — А пока мы будем ездить за подмогой, упыри всех жертв прикончат и разбегутся.

— Отцу Люцеру видней, — сказал Лука, поглядев на Иоанна.

— Только на это я и надеюсь…

Некоторое время клерики молчали.

— Да, — вспомнил Петр, — мы, наверное, сначала в Дубраву заедем.

— Зачем это? — с подозрением спросил Лука.

— Помните того охотника, с которым мы в Синих Топях встречались?

Лука и Иоанн подтвердили, что помнят.

— Так вот, он сейчас должен ждать меня в Дубраве. Мы договорились, что если вдруг будет у нас подозрение на вампиров, то чтоб обязательно с ним встретились.

— Что толку с ним встречаться?

— Мало ли что… У него большой опыт в борьбе с вампирами, он мог бы нам пригодиться.

— Лично я против того, чтобы к нам присоединялся неизвестно кто, — заявил Лука. — Да, действительно, — поддержал его Иоанн, — Яна вон ты взять не захотел, а какого-то охотника готов принять в любой момент.

— Во-первых, я еще раз повторяю, он профессионал в своем деле. И не только в охоте на вампиров, а еще и в слежке. Причем большую часть жизни провел в лесах, так что ориентируется на местности отлично. Вспомните лучше, как мы его выследить пытались, и что из этого вышло. А ведь он нас проследил до самой Резиденции, да так, что мы и догадываться об этом не могли. Во-вторых, вреда нам от сотрудничества с ним быть не может никакого: помешать он нам не сможет, а если даже толку от него и не будет, то мы ничего не теряем. Кроме того, ведь это он предсказал, что примерно в это время произойдут похищения…

— А может это он сам их и производит, эти похищения, — буркнул Иоанн.

Петр молча посмотрел на него.

— Ладно, это я, конечно, чепуху ляпнул, — согласился Иоанн. — В конце концов, ты у нас главный — тебе и решать, кого брать в отряд, а кого нет. Если от этого охотника хоть какая-то польза будет, я не против.

— Ты с этим согласен, Лука? — спросил Петр.

— Мне это не нравится, — заявил Лука, — но если ты настаиваешь, то возражать не буду.

— Ну вот и решили, — подытожил Петр.

— Это вы, святые отцы? — весело воскликнул Охотник. — Вас прям и не узнать в мирской одежде!

Клерики для конспирации были переодеты воинами.

— Мы, мы, — проговорил Петр, слезая с лошади. — Здравствуй, Михаил.

— Заезжайте во двор, — Охотник распахнул ворота.

Севастьян оторопело смотрел на незваных гостей.

— Это приятели мои, — пояснил ему Охотник. — У нас тут намечается крупная охота… Ты не против, если они некоторое время здесь поживут?

— Все дополнительные расходы и неудобства компенсируем, — подмигнул Иоанн.

— Ну, ежели так, то я не против, — согласился Севастьян. — Пускай живут.

Вскоре клерики уже сидели в светелке, потягивали чай и беседовали с Охотником.

— Так ты говоришь, давно такой охотой занимаешься? — спросил Иоанн, поглядывая на часть избы, где жили хозяева.

— Да нет там никого, — успокоил его Охотник. — Все по грибы ушли. Можно разговаривать, не таясь.

— Хорошо. Расскажи нам тогда, что про вампиров знаешь, — попросил Иоанн.

Охотник задумался.

— Не так уж много мне и известно… Но что знаю — не утаю. Откуда по-вашему, вообще живые мертвецы берутся?

— Ну, ясное дело — из могилы поднимаются, — сказал Лука.

— Правильно. Только для того, чтоб человек из могилы после смерти поднялся, одного желания мало. Нужны чары. Так вот, бывает несколько видов живых трупов. Во-первых, бывают зомби. Это оживленные колдовством мертвецы. Они не особо опасны, поскольку оживают ненадолго и сами по себе беспомощны, словно младенцы. Чтобы они выполняли какие-нибудь действия, ими должен руководить колдун. Кстати, зомби не всегда создаются из трупов. И живого человека можно превратить в зомби, я сам такое наблюдал. — И это необратимо?

— Очень даже обратимо. Достаточно убить колдуна, и чары исчезнут. Как правило. Далее. Следует проводить различие между видами вампиров. Самый простой вид зовется упырями. Упырь — пробужденный из могилы мертвец. Каким образом это происходит, я точно не знаю. Может быть, какое-то колдовство, а может быть упырями становятся жертвы вампиров, которые каким-то образом ухитрились остаться в живых. Такой человек начинает вдруг слабеть, худеть, и вскоре умирает. Его хоронят, все, как полагается. А через некоторое время он пробуждается и выходит из гроба. Чтобы этого не произошло, надо перед захоронением пронзить ему грудь осиновым колом и отрубить голову. К сожалению, не все об этом знают. Я вообще советовал бы с каждым человеком перед погребением подобную процедуру проводить. На всякий случай.

— Ну, это ты, пожалуй, перегибаешь… — скривился Петр.

— Ничего я не перегибаю. Если бы все так делали, то мы бы сейчас голову не ломали, как с вампирами бороться.

— Ладно, это понятно. А что там насчет других видов вампиров? — спросил Иоанн.

— Есть еще ламии. Это женщины навроде ведьм, только они не колдуют, а кровь из людей тянут. Преимущественно из младенцев — крупная добыча им не под силу. Ходят они по-над дворами, воруют детей, а затем выпивают из них кровь. Эти бестии черт его знает, откуда берутся. Наверное, рождаются такими.

— С подобными случаями нам приходилось сталкиваться, — заметил Петр. Этих женщин, которых ты называешь ламиями, от обычного человека ничем не отличишь.

— Так ведь и упыря от обычного-то человека не отличишь! — воскликнул Охотник. — Ежели ты не видел, как он из гроба встает, так ни за что и не догадаешься, что это за штука такая. В том-то и вся сложность! Ну, бледный, ну, света не любит — мало ли таких. А попробуй-ка его с поличным поймать! Не следить же за ним день и ночь.

— Но не может же он без крови жить, — рассудил Лука. — Рано или поздно придется ему выйти на охоту.

— Э-э-э, не все так просто. Упыри могут довольно долго жить и никого не убивая. Вампиры же и того дольше. Это вторая проблема, с которой приходится сталкиваться. Но вернемся к вампирам. Эти кровопийцы из могил не встают, они по-моему, вообще не умирают. Вампиры еще опаснее, чем упыри, так как могут дольше обходиться без крови. Кроме того, они обладают сверхъестественной силой — могут взглядом усыпить человека. Они много еще чего могут, только узнать про все их умения не каждому дано. Я так и не смог узнать, откуда же они появляются…

— В демонических книгах пишут, что вампиры появляются в результате греховной связи ведьм с бесами.

— Кто его знает, может и так, — согласился Охотник. — Я думаю, что рождаются они женщиной, потому как очень уж на людей похожи. Отличить их бывает очень трудно.

— А как же чеснок, зеркала, тень? — спросил Лука.

— Это вы тоже, небось, в своих демонических книжках вычитали, — съязвил Охотник. — А теперь послушайте, как оно на самом деле. Никаким чесноком вампира не испугаешь. Святая вода, кстати, тоже не помогает. Разве что против упырей, да и то так только — отпугнуть. Тень вампиры отбрасывают точно же такую, как мы с вами. Насчет зеркал… Не знаю, может они зеркал и не любят, но отражаться в них отражаются. Сам видел. Вот теперь и подумайте, легко ли вампира распознать?

— Так что ж, выходит, нет никаких средств? — растерялся Петр.

— Есть все-таки средства. Охотник покопался в своей сумке и достал распятие.

— Вот. Видели? Серебряное распятие. И не простое, а освященное. Это настоящая реликвия. Оно принадлежало когда-то святому Аврелию. Обошлось мне в огромные деньги.

Петр бережно принял распятие, осмотрел.

— Как же оно действует на нечисть? — поинтересовался Иоанн. — Убивает их?

— Убивать, конечно, не убивает, а вот распознать по нему вампира можно. Ни одна ведьма, ни один колдун и никакое другое дьявольское отродье не возьмет этот крест в руки. Проверено.

— Ясно. А как можно умертвить вампира? Правда ли, что против него действует только серебро или осина?

— Неправда. То есть действовать-то оно действует, но другим оружием вампира тоже поранить можно. Убить — нет. Убить действительно можно только серебром или осиновым колом. Вот так-то.

— Скажи, Михаил, а ты в Каменке еще не был? — спросил Петр.

— Нет. Не был и не поеду.

— Почему так?

— Потому что я знаю — вампиры сами меня найдут. Я ведь отчего именно в этом доме поселился? Хозяйская дочь, Мария, проходила обучение в замке графини Ла Карди, и подруга ее тоже. Из этого же села.

— Опять ты за свою графиню… — поморщился Лука. — Причем же тут госпожа графиня?

— Вот когда за ними приедут, тогда и узнаете, при чем. Мне остается только ждать. Скажите, сколько народу в Каменке пропало?

— Пять девушек пропало.

— Угу. Так вот, предлагаю вам съездить туда и разузнать, учились ли они в замке у графини. Если нет, тогда я отступаюсь от дела, поступайте, как знаете. Но если нет… — Охотник нахмурил брови. — Если нет, то пообещайте, что будете делать так, как я говорю. Согласны?

— Съездим мы в любом случае, — сказал Петр решительно. — Но ничего обещать не будем. Я могу тебе пообещать только одно — что возьму тебя в наш отряд. Только при условии: я руковожу группой и все должны беспрекословно мне подчиняться.

— Ладно, идет, — согласился Охотник. — В одиночку я все равно ничего не добьюсь. А вы что же, на этот раз в монахов наряжаться не будете?

— По мере необходимости будем. Рясы у нас с собой.

— И для меня найдется?

— Нет, к сожалению, об этом мы не подумали… Придется тебе уж как-то так.

— Так я и знал, что святого из меня не выйдет, — с улыбкой посетовал Охотник. — Ну ладно, давайте-ка чайком побалуемся…

Клерики принялись за чай.

Охотник глянул в окно.

— Где это хозяева ходят? Вечер уж на дворе, а их все нет. Пойти поискать, что ли?

В это время на крыльце послышался топот и в избу вбежал Севастьян.

— Нету дома Марии? — торопливо спросил он.

— Не-е-ет, — протянул Охотник в удивлении. — А что такое?

Севастьян сел на лавку и охватил голову руками.

— Пропала.

— Что?! — закричал Охотник, хватая Севастьяна за рукав. — Как пропала?

Севастьян развел руками.

— Сам не пойму. Собирали мы грибы в лесу. Как стало темнеть, собрались домой. А Мария с Мартой говорят: мы, мол, через сад домой пойдем, яблок по дороге насбираем. Ну, говорю, идите. Я-то уж с пару часов, как домой вернулся. Копаюсь себе на огороде, вижу — сосед, Марты отец. Ну что, спрашиваю его, не пришла Марта домой? Он говорит: нет. Тут я встревожился, пошли мы с ним в сад. Все обыскали — нет никого. Побежал я домой, а ее и тут нет…

Охотник схватил с полки лук и выбежал. Иоанн и Петр последовали за ним.

— А людей не пытал, может, видел кто-нибудь? — принялся расспрашивать Севастьяна Лука.

— Да спрашивал я уж. Никто их не видел…

Иоанн, Петр и Охотник вернулись поздно ночью.

— Ну что? — спросил Лука.

— Исчезли, — устало сказал Петр.

— Увезли их, — сообщил Охотник. — В карете. Запряженная четверкой и еще не меньше двух конных. Если бы не ночь, можно было бы пойти по следу.

— Теперь уже не догоним, — сказал Иоанн.

— Теперь не догоним, — согласился Охотник. — Надо с утра выезжать.

— Куда выезжать? — не понял Лука.

— В путь-дорогу. В замок Каралхо.

— И что ж мы там делать будем?

— Вампиров истреблять будем! — прошипел Охотник, приблизившись к Луке. Понял?

— Михаил, остынь! — Петр взял Охотника за плечо. — Раз я сказал, что поедем, значит так оно и будет. — Погоди-погоди, Петр, — обеспокоено сказал Лука. — Ты что ж это надумал, а?

— Надумал я вот что. Завтра рано утром отправляемся в путь. Я решил, что действительно стоит съездить к графине Ла Карди в гости и разобраться на месте, что к чему. По дороге заедем в Каменку и разузнаем там о пропавших девушках.

— А как же…

— Я, кажется, четко и ясно выразился! — перебил Луку Петр.

— Хорошо.

Севастьян смотрел на гостей, ничего не понимая.

— Ну что ж, — Петр посмотрел на хозяина и натянуто улыбнулся. — Пора отдыхать. Завтра нам предстоит тяжелый путь…

Глава 18

С того момента, как лошадь воеводы захромала и он пересел в карету управляющего, Иосиф не проронил ни слова. Он равнодушно глядел в окно, избегая взгляда воеводы. Несколько раз принимался читать предусмотрительно захваченных с собой «Героев Меча», но мешала тряска.

Воевода поглядывал на управляющего насмешливо, пряча улыбку в густой черной бороде. Наконец он не выдержал.

— Интересно пишут? — спросил он, указывая на книгу в руках Иосифа.

— Да, занимательно, — сухо ответил Иосиф, для виду переворачивая страницу.

— «Герои Меча», — прочитал воевода с обложки. — Ишь ты! Настоящие, видать, герои… Небось, головы налево и направо летят.

Иосиф не ответил.

— Скажите, господин управляющий, за что вы на меня зуб имеете? — неожиданно спросил воевода. — Зла я вам вроде никакого не делал, хулы не наводил…

— С чего вы взяли, что я к вам плохо отношусь?

— Так и слепому видно же. Постоянно от меня воротитесь, не здороваетесь никогда. Больше трех лет, как я в замке служу, а вы все делаете вид, будто меня не замечаете. Вот сидим мы с вами в карете почитай два часа, а вы еще и словом не обмолвились, зыркаете только, как бирюк. Чем я вам не угодил, не пойму? Вы скажите, чтобы я хоть знал, что ли.

— Хорошо, будем говорить начистоту.

Иосиф отложил книгу.

— Не люблю людей, которые зарабатывают себе на хлеб убийством. Я, конечно, понимаю, что подобное зло в нашем мире неизбежно, но к таким профессиям, как палач, солдат и охотник отношусь с презрением. Особенно к первым.

— Это вы меня палачом-то именуете? — криво усмехнулся воевода.

— Есть люди, которые убивают с целью заработать. И есть люди, которые от убийства получают наслаждение. Если первых еще можно как-то оправдать, то вторые, по-моему, заслуживают уничтожения.

Последнюю фразу управляющий выговорил с трудом и заметно изменившись в лице.

— А вам разве не приходилось отправлять на тот свет людские души?

— Приходилось. И еще придется. Но я выполняю… приказ. И не получаю от этого удовольствия, — сквозь зубы ответил Иосиф.

— Так-так, — покивал воевода. — Сильно вы, наверное, людей любите… Скажите, господин управляющий, вас никогда не вешали?

— В каком смысле «вешали»? — не понял Иосиф.

— В самом прямом. Знаете, есть такая штука — виселица. Не доводилось отведать подобного счастья?

— Нет, разумеется. Иначе я бы здесь не сидел сейчас.

— Хочу я вам одну байку поведать. Дорога впереди длинная, делать нечего… А история реальная, не то что в вашей книжечке. Вы не против?

— Интересно будет послушать.

История Воеводы

Я родился в захудалом городишке под названием… А впрочем, какая разница! Возможно, родился-то я вовсе в другом месте, потому что рассказать мне об этом было некому, а сам я, разумеется, не помню. Первое, что я помню, это помойка, где мы жили. Мы — это бродяги, нищие, калеки и прочая мразь, до которой никому нет дела. Как я там очутился — не знаю. Скорее всего, родила меня какая-нибудь шлюха, да и выбросила за ненадобностью. Удивляюсь, как меня вообще не сожрали — в те годы был сильный неурожай и людоедство процветало вовсю.

Ну да ладно. На свет каким-то образом появился, а значит надо за жизнь цепляться. Помойка наша в этом отношении была не лучшим местом. Свой кусок приходилось вырывать чуть ли не из горла, нередко у бродячих собак и котов. Нередко приходилось ловить и жрать и этих самых котов, либо крыс. Собаки, те защищались.

Бывало, что получалось выклянчить какое-никакое подаяние, но чаще удавалось украсть. Подаяния у нас — привилегия Святого Ордена, бродяги никому не нужны. Большинство предпочитает спасать душу и жертвовать жирным монахам в их оловянные жертвенные кружки. Довелось нам один раз стянуть такую кружку, битком набитую мелочью. И зря, ведь преступления против Ордена в нашей стране относятся к разряду самых тяжких. Нагрянули на нашу помойку гвардейцы, навели порядок… Кого прибили, кого разогнали. Кого в холодную упрятали. Но это вообще случается редко — какой прок зря бродяг кормить? Некоторые так даже охотно бы в тюрьму отправились, особенно на зиму. Все одно лучше, чем на улице подыхать.

В общем, прикрыли нашу помойку. Пришлось мне другую «квартиру» искать. Было мне тогда лет шесть-семь, точнее сказать не могу. Я ведь и года рождения-то своего не знаю. Пошел я, значит, по городу слоняться, пристанища искать. И нашел. Был возле городского рынка один притон. Собирались там в основном воры и всякое мелкое жулье. Взял меня один карманник помощником. Я должен был шастать по рынку в самое людное время, когда народу там — не протолкнешься. Ясное дело, не просто так шастать, а кошельки из карманов вытягивать. Было у меня в этом два преимущества. Во-первых, маленький и незаметный, запросто мог под ногами пролезть в любой толпе. А во-вторых, если даже и поймают — что с меня за спрос? Ну, отвесят пару пинков, и все.

Поначалу дела шли неплохо. Я тягал кошельки, наставник мой мне предоставлял ночевку и пропитание. Но мне не повезло. Угораздило меня нарваться на городского дружинника. Только я кошелек у него срезать начал, как он меня хвать за шкирку! Давай, говорит, веди меня к своему хозяину. Я начал было отнекиваться, да ничего не вышло — знал дружинник, что такие как я, без прикрытия не работают и заставил-таки указать на того вора, что мной руководил. Больше я ни дружинника, ни наставника своего не видел.

Пришлось мне снова побираться идти. В таких условиях и прошло мое детство. Доводилось мне и милостыню просить, и на побегушках мотаться, и воровать, и в балаганах выступать. Всего попробовал. Изведал и побои, и голод. Болел часто, один раз чуть не подох. Еле выкарабкался с того света.

А как подрос, стал я другим ремеслом заниматься. Разбоем да грабежом. Были у меня для этого все необходимые данные: выносливость, злоба и до добычи жажда. Сколотили мы небольшую банду и принялись на большой дороге купцов потрошить. Поначалу только грабили. Но после того, как устроили на нас две облавы, в которых полегла чуть ли не треть шайки, перестали мы церемониться. Стали свидетелей убирать.

Да. Почуяв запах крови, уже нельзя остановиться. Когда видишь чужие страдания, то словно забываешь про собственные. Которые просто так никогда не удастся выкинуть из головы. Которые грызут тебя сильнее голода, сильнее болезни. По клинку стекает кровь, дрожь смерти бьет жертву, в горле клокочет бессмысленный уже крик. А в глазах… В глазах можно прочесть именно то выражение, которое так знакомо тебе, которое приходит в воспоминаниях терзающей болью. Посмотреть на него со стороны, взглянуть ему в глаза — это то же самое, что взглянуть в глаза справедливости. Только так можно унять зуд сгнившей души.

Если ты пришел в этот грязный мир волком, то тебе уже никогда не стать человеком. И ты будешь жить по волчьим законам. Они есть, эти законы, и они справедливее людских. Я никогда не предавал своих волков, своих братьев по оружию. Да, мы грызлись за добычу. Да, мы нередко наносили друг другу серьезные раны. Это неизбежно в стае. Всегда руководит сильнейший, именно он забирает себе лучшие куски. Но когда перед нами появлялся враг, то мы забывали о своих ссорах, забывали все ранги и привилегии и сражались, как один. Ты прикрываешь мою спину, а я — твою. И если даже я умру, то выживешь ты, а значит, выживет вся стая. Такова волчья философия.

Долго ли, коротко ли, а нашлась и на нас управа. Дошел слух о нашей шайке до государственных ушей. Направили за нами полсотни солдат, причем не каких-нибудь там доморощенных гвардейцев, которые всю жизнь возле печки просидели, а настоящих ветеранов, из регулярной армии. Направили с приказом взять живыми и доставить в город для публичной казни. В клетках. Они и клетки с собой привезли…

Только волка в клетку не посадишь. Из всей нашей банды удалось им взять живьем лишь троих: меня и еще двух моих дружков. Да и то, попали мы в плен раненными, без сознания. Один так и помер в дороге, в клетке. Не дожил до казни.

Ну вот, привезли нас двоих в город, кинули в яму. Но подлечили сначала, да и вообще обходились хорошо — побоев и пыток не устраивали, кормили вволю, даже вино давали. Но не от доброты душевной, а для дела — надо было обязательно градоправителю перед выборами публичную казнь устроить. Вот, мол, какой, значит, градоправитель-то хороший: и разбойников казнил, и потеху народу устроил. Толпе, ей как и богу, жертвоприношения нужны. И обязательно кровавые — чтобы сильные ощущения получить. Толпа это любит.

Стерегли нас тщательно, за каждым шагом следили. И все ж удалось мне бежать. До сих пор в это не могу поверить, но так оно и было. Недаром, видать, пословица есть, что волка взаперти не удержишь… Была, конечно, и погоня, и облавы еще долгое время были. Но я убрался я из тех краев так далеко, как только смог. И настолько же быстро.

Что дальше? Да все то же самое. Снова собрал банду, снова принялся разбоем промышлять. Не успели мы как следует развернуться, как попались. Нарвались на дружину графа Ла Карди, муженька теперешней моей хозяйки. Разговор у того был короток: раз, — и петля на шее! В отличие от градоправителя перед выборами, граф показухи устраивать не стал. Велел дружинникам вывести нас на задний двор и там без лишнего шуму вздернуть. Завели нас туда, а там уже все заготовлено столбы, петли. Попродевали нам дружинники головы в петли, выбили чурбаки из-под ног и ушли брагу пить.

Тут бы моя история и закончилась, да повезло мне снова. Веревка, на которой я повис, коротковата была, поэтому шея у меня не переломилась, как это обычно бывает. Сдавило мне горло. Сил бороться не было, надеяться было не на что. Начал я потихоньку задыхаться, как вижу — женщина идет. Подходит она к виселице, смотрит на меня и говорит: «Хочешь жить?» Ну я, понятно, как только мог, изобразил согласие. Берет она тогда кинжал и перерезает веревку. Не успев упасть на землю, принялся я бежать куда подальше. И спасибо не сказал. Но спасительницу свою запомнил.

Очутившись на воле, я принялся за старое. Что мне было делать? Ремеслам не обучен, грамоте тоже. Да и не смог бы я чем-то другим, кроме убийства, зарабатывать. Большая во мне злоба на человечество, не в силах я ее унять.

Еще несколько лет своей бесцельной жизни потратил я, разбоем занимаясь. Особо не нуждался, но и богатства не нажил. Переменил несколько банд за это время, в нескольких провинциях побывал, успев в каждой смертный приговор заработать. Кто его знает, чем бы моя жизнь завершилась, но скорее всего виселицей. Если бы не случай. Или судьба.

Напали мы на карету какого-то вельможи. В гербах никто из нас не разбирался, так что толком не знали, что за птица едет. Глянули — эскорт небольшой, управиться несложно будет. Не знали мы того, что основная часть сопровождения отстала чуть-чуть от кареты и позади едет. А потом поздно было: догнал отставший эскорт карету и оказались мы в значительном меньшинстве. Сражаться было бессмысленно, и кинулись мы в лес, надеясь, что погони за не будет. И правда, гнаться за нами никто не стал. Многим удалось уйти. Только не мне. Угодила мне стрела арбалетная в бедро, аккурат навылет прошла. Ползком бы ушел, да не дали. Схватили меня, приволокли к карете. Один из дружинников заглянул почтительно в окно кареты и говорит: «Ваше высочество, захватили мы одного из разбойников… Что с ним делать прикажете?»

Ну, думаю, попал же я! На герцога или принца нарвался. Тут пощады не жди, хорошо еще, если просто зарубят. Приготовился к самому худшему. И вот распахивается дверца кареты, а выходит из нее… та самая женщина, что меня от виселицы когда-то спасла в замке графа Ла Карди. Оказывается, это жена его, графиня Валерия.

Посмотрела она на меня насмешливо. «Бывший висельник, — говорит. — Опять за старое принялся?» Я в ответ: так, мол, и так, видать горбатого лишь могила исправит. Казните, говорю, — заслужил. Одно только хочу сказать: спасибо, что спасли в тот раз от веревки-то.

И вдруг делает она дружинникам знак отойти и говорит мне: «А не хочешь ли ты, висельник, у меня работать? Мне опытные вояки нужны». У меня и язык отнялся. «Хочу!» — говорю. А сам думаю: издевается, наверное.

Но оказалось, что не шутила госпожа графиня. Взяла она меня в свою дружину, и не просто взяла, а воеводой назначила. Да вы, господин управляющий, тогда уже при ней состояли — помните, небось. Так вот и получилось, что приручили волка.

Воевода посмотрел на Иосифа.

— Да, господин управляющий, плохой я человек. Некоторые даже сомневаются, человек ли я вообще. Да, я могу украсть, могу убить. На многое способен…

Иосиф молчал.

Воевода зло улыбнулся. А затем посерьезнел и добавил:

— Но есть и у меня свои принципы. Есть свой закон, собственный. И этот закон говорит мне, что если кто-то мою шкуру дважды от смерти спас, то такого человека ни предать, ни обмануть я уже не могу.

Дружинник посторонился и во двор замка одна за другой въехали три кареты. Две из них проехали вглубь двора, к Северному крылу. Третья остановилась. Из нее вышли воевода и управляющий. Не проронив ни слова, они разошлись управляющий пошел в замок, а воевода отвязал от кареты свою хромающую лошадь и повел ее на конюшню.

Иосиф вошел в свою комнату и почувствовал, что кто-то ждет его здесь. Ждет в темноте. Иосиф неторопливо подошел к кровати и сел. Оперся спиной о стену, завешенную ковром. Устало прикрыл глаза.

— Здравствуй, Валерия, — сказал негромко, куда-то в темноту.

— Здравствуй.

Он был почти уверен, что сейчас она смотрит на него прищурившись и улыбаясь.

— Все в порядке? — спросила графиня.

— Смотря что ты имеешь в виду…

Улыбка стала шире.

— Ты устал.

— Я уже давно устал. Смертельно устал.

Графиня не отвечала.

Иосиф открыл глаза. В комнате по-прежнему царил мрак.

— Валерия! — позвал он.

— Да, Иосиф?

— Не делай этого… Откажись. Я знаю — ты можешь.

Графиня слабо вздохнула.

— Не могу, Иосиф, не могу. Да и поздно уже.

— Ничего не поздно! Все в твоих руках. Чужие судьбы подвластны тебе. Откажись.

— Нет, Иосиф. Неподвластны мне чужие судьбы. И даже своя собственная. А если бы даже и были, то что с того? Что это изменит? Все так же будут рождаться и умирать люди. Все так же будут светить звезды, будет дышать время. Нам не под силу ни остановить, ни ускорить его. Да и зачем?

— Твое решение непоколебимо?

Графиня не ответила.

— Ясно.

Иосиф поднялся.

— Тогда тебе придется идти под звездным светом без меня. Я больше не могу и не хочу здесь находиться. Уеду домой.

— Ты все обдумал? — с досадой спросила графиня.

— Да. Я уезжаю, но не прощаюсь с тобой. Я буду ждать. И если ты захочешь изменить свою жизнь, захочешь отказаться от всего — позови меня. Я вернусь.

— А почему бы тебе не изменить свою жизнь? Для меня.

— Свою жизнь я уже изменил. Я отдал ее тебе. Душу хочу оставить.

Иосиф не видел лица графини. Но он знал, что она улыбается. Улыбка злая и немножко печальная. И безумная. Ему хотелось, чтобы было так. Только все было иначе.

— Душа… — сказала графиня. — Все так берегут ее, так заботятся о ней. Не зная, что этим они убивают ее. Убивают себя.

— Ты богохульствуешь, — строго сказал Иосиф.

— Конечно. Я богохульствую. Это грешно. Я смеюсь. Это тоже грешно. Бог не любит, когда смеются — тогда он думает, что смеются над ним. Я не могу ненавидеть и не могу любить. Не могу жить так, как мне хочется. Потому что и это грешно. Что не грешно? Быть может, дышать? Душа. Что такое душа?

— Это часть небес. Часть бога в человеке.

— Если это часть бога, тогда что она делает на земле? Ее место там, на небе. Да ведь она и стремится туда. Все каноны, все догмы твердят нам об одном — мы должны поскорее умереть. Мы должны умереть, чтобы отпустить свои души на небеса. Только зачем убивать себя? Может быть, стоит поступить иначе: не лучше ли просто убить душу?

— Прощай, Валерия, — дрогнувшим голосом сказал Иосиф и вышел из темноты.

Свечи горели зеленым огнем. Колдун полусидел-полулежал на широком каменном троне. В руках у него была толстая книга. Он задумчиво переворачивал пожелтевшие страницы, зачитывая отдельные фрагменты вслух.

«В день черной пятницы посвятить младенцев Повелителю. Для этой цели следует взять слизь подземной жабы, вторую кожу змеи, болотную воду. Змеиную кожу растереть, смешать все и нагреть на огне. Затем процедить и полученной жидкостью достаточно окропить хотя бы незначительно жертву. В полночь такой младенец начнет задыхаться и умрет такою смертью, что все подумают, будто он был задавлен во время сна или умер от иной причины.

Когда его захоронят, можно будет извлечь труп и использовать для приготовления магических эликсиров. Делается это так: трупы младенцев варятся в кастрюле до тех пор, пока не размякнут кости и все тело не сделается жидким и пригодным для питья. Тогда берется плотная масса его, смешивается с печенью некрещеных детей и получается мазь. Если в полнолуние покрыть такой мазью тело, человек получает способность к полетам по воздуху; при этом он остается невидим для непосвященных.

Остаток варева, который более жидкий, разливают по бутылям зеленого стекла и бутыли эти следует хранить в темноте для сохранения волшебных свойств. Опоенный такой жидкостью человек теряет рассудок и его легко принудить к необходимым для волшебника действиям».

Колдун перелистнул несколько страниц, досадливо хмурясь.

«Выбери несколько врагов, которым желаешь смерти. Посмотри им в глаза, произнося при этом имя Повелителя. Затем нужно взять лук и начать метать стрелы, количеством равным количеству выбранных перед этим врагов, в изображение или изваяние Распятого. При стрельбе следует держать в голове образы жертв и произносить их имена. На следующий день жертвы получат ранения в ту часть тела, в которую попала стрела при стрельбе в Распятого. Кроме того, если в этот день стрелять из лука, то любая цель будет поражена с большой точностью. Единственное ограничение — число таких точных выстрелов не будет превышать числа стрел, попавших в изображение Распятого».

Колдун покосился на нервно дрогнувшее пламя свечи, пробормотал что-то и продолжал чтение.

«Духи дождя и бури тоже подвластны Повелителю. Если кто желает вызвать дождь, град, или же грозовую бурю в каком-то месте, следует поступить так. На выбранной для бури земле надо вырыть небольшое углубление и заполнить его дождевой водой. Воду медленно размешать костью ворона, называя при этом имена Четырех Демонов воздуха. Для грозы и дождя нужно вызывать также Демонов Огня и Воды. Когда вода поднимется в воздух, углубление нужно засыпать горстью могильной земли и шесть раз произнести Имя».

Колдун покивал, листая страницы. Водя по строкам пальцем, бегло читал заголовки. Он искал.

А когда нашел, то лицо его преобразилось. Морщины разгладились, длинный шрам на щеке расплылся и побледнел, рот искривился тонкой улыбкой.

Свеча тихо трещала.

Колдун некоторое время читал. Беззвучно шевелил губами. Кивнул, прервал чтение на середине. Перед тем как захлопнуть книгу и положить ее на полку, он заложил в нее закладку — широкий кожаный шнурок, на котором был нанизан небольшой крысиный череп. И погасил свечи, горевшие зеленым огнем.

Глава 19

Шел теплый летний дождь. Он шумно хлюпал листвой, вздувался пузырями в лужах, сбегал с широкого тракта на обочину небольшими ручейками. Земля уже утолила жажду — сухая еще утром, теперь она сыто извергала лишнюю влагу из своих недр. Тракт покрылся лужами и грязью.

Лошади ступали осторожно.

— Как ты думаешь, Михаил, долго еще нам мокнуть? — спросил Иоанн, откидывая пропитанный водой капюшон плаща.

Охотник посмотрел коню под ноги.

— Скоро дождь закончится, — уверенно сказал он, указывая на лужи. — Видишь пузыри? Верная примета.

Иоанн вытер с лица воду, сердито сплюнул.

— Хорошо, если так.

— А как насчет следов? — поинтересовался Лука. — Следы-то размыло…

Охотник обернулся, посмотрел на Луку.

— Ну и что?

— Да ведь теперь не сможем определить, куда карета поехала.

Охотник ничего не ответил.

— Независимо от следов, — монотонно произнес Петр, — поедем сначала в Каменку, а затем в Горное.

Больше вопросов Лука не задавал.

А дождь все лил. Вопреки предсказаниям Охотника. Он даже стал гуще.

— Вот тебе и пузыри! — буркнул Иоанн.

— Все верно. Сначала должен усилиться, а затем утихнет, — невозмутимо сказал Охотник. И действительно, вскоре дождь начал слабеть, а затем и вовсе утих. Выглянуло солнце. Вода заблестела в его лучах, испаряясь легкой незаметной дымкой, воздух наполнился горячей влагой.

— Ну, теперь начнет парить, — сказал Охотник и отстегнув плащ, свернул его и положил в притороченную к седлу торбу.

Клерики последовали его примеру.

Не успев толком просохнуть, путники уже въезжали в крупную деревню под названием Каменка. Название свое деревня получила из-за широкой горной речки, протекающей рядом. Нет, не по имени реки была названа деревня, (речка-то называлась Ширрой) дело было именно в камнях. Круглые, обтесанные быстрыми водами реки, камни усеивали берега и дно Ширры. Такие камни служили отличным строительным материалом, и в больших количествах «добывались» местным населением для последующей продажи, либо для собственных нужд.

Проезжая по деревне, Охотник внимательно всматривался в какие-то одному ему известные архитектурные особенности крестьянских изб, чем вызвал недоумение клериков.

— Что ты там высматриваешь? — не выдержал Иоанн.

— Уже высмотрел, — Охотник указал на несколько покосившийся частокол, небрежно скрывавший невысокую избу. — Погодите чуток.

Он подъехал к воротам и, не слезая с коня, заглянул во двор.

— Хозя-а-аева!

Вышел невысокий рыжеволосый крестьянин.

— Здравствуй, хозяин! — приветствовал его Охотник. — Не сочти за труд, вынеси путникам водицы испить, а?

Крестьянин что-то буркнул и ушел в избу. Клерики подумали было, что он уже не вернется, но крестьянин таки возвратился, неся в руках ковш с водой. Охотник спрыгнул на землю.

— Вот спасибо тебе! — он поманил рукой клериков и сделал глубокий глоток из ковша.

Пить никто не хотел, но клерики все же подъехали к частоколу, спешились и привязали лошадей.

Охотник окинул крестьянина внимательным взглядом.

— Дочка, небось, пропала? — сочувственно спросил он ни с того ни с сего.

— Да, господин, как есть пропала, — хмуро подтвердил крестьянин, отводя взгляд. — Не приведи Господь…

Иоанн вытаращил глаза, Лука недоверчиво покачал головой, а Петр пытливо посмотрел на Охотника.

— Взрослая дочка-то? — продолжал расспрашивать Охотник.

Крестьянин кивнул.

— Почитай шестнадцать годков.

— Да, пропала помощница… В хозяйстве, наверное, рабочие руки на вес золота.

— Ясное дело, — протянул крестьянин. — Хотя…

Охотник вытер губы рукавом и передал ковш Иоанну.

— Хотя… — задумчиво сказал крестьянин, глядя куда-то вдаль, — оно-то все одно пришлось бы вскоре расставаться. Только вот не думал, что так.

— Замуж, что ль, собирались отдавать?

— Да не, на службу должны ее были господа забрать, в служанки, что ль. Она еще чуть не цельный год до того в замке хозяйки нашей прожила.

— А к чьим владениям вы относитесь, не к Ла Карди ли? — небрежно кинул Охотник.

— Вот-вот, к ним самым, к графьям Ла Карди. Знатные господа.

Охотник многозначительно посмотрел на Петра. Иоанн хотел что-то сказать, но Петр сделал ему знак не вмешиваться в разговор. Иоанн допил воду и вернул ковш крестьянину.

— Спасибо.

— Не за что, — ответил крестьянин равнодушно. — Нам воды не жалко.

Клерики принялись отвязывать лошадей.

— Ну, бывай! — Охотник взял в руку повод. — Не печалься — авось еще найдется дочка.

Только они отъехали от двора, как клерики засыпали Охотника вопросами.

— Откуда ты узнал, что у этого крестьянина дочь пропала?

— Ты что, знаешь его?

— Наугад, что ли, спросил?

Охотник выдержал паузу.

— Связку чеснока на воротах видели? — спросил он клериков в ответ.

— Да.

— Ну, видели.

— Так вот, существует в селах такой старинный обычай: если пропадает кто-то из родственников, и есть подозрение, что он погиб от клыков упыря, на ворота вывешивают чеснок.

— Зачем?

— Крестьяне считают, что человек, укушенный упырем, сам становится упырем, — пояснил Охотник. — И что упыри предпочитают сосать кровь в первую очередь из ближайших родственников и из друзей… Ну а чеснок должен, по их мнению, упыря отпугнуть.

— А почему они решили, что девушку похитили вампиры? — не понял Иоанн.

— Я так думаю, что из-за прошлогодних убийств. Сельские жители — народ наблюдательный. Да, они могут не догадываться о причинах какого-нибудь явления, могут толковать это явление по-своему, зачастую неправильно, но зато очень хорошо подмечают все его особенности и связанные с этим приметы. Могу поспорить, что мы найдем чесночные венки на воротах всех домов, где недавно кто-нибудь пропал.

Так оно и оказалось. Более того, все пять пропавших в Каменке девушек проходили обучение в графской фрейлинской школе. Теперь замолчал даже Лука, до того не веривший Охотнику.

Недолго думая, клерики и Охотник двинулись в направлении Горного.

— А где же ваш управляющий? — удивился герцог.

По лицу графини пробежала легкая судорога.

— Он… уехал. Поправить здоровье.

— Что же с ним такое приключилось? Разве целебный горный воздух не лучшее лекарство от всех болезней? — шутливо спросил герцог.

Но у графини не было желания шутить.

— Иосиф болен, — сказала она нервно, — у него малокровие. И… душевное расстройство.

— Сожалею. Я не знал этого.

— Ничего. Я думаю, скоро он поправится и вернется в замок.

Некоторое время графиня и герцог обедали в тишине. Если только это можно было назвать обедом: графиня почти ничего не ела, задумчиво потягивая вино, а герцог из вежливости не решался вплотную приступить к еде.

— Почему вы ничего не едите, Валерия? Вы захмелеете.

— Зачем же тогда пить?

— Ну-у-у… Если так на это смотреть… — Смотреть? Мы смотрим на все одинаково, все видим одинаково, вот только воспринимаем по-разному. В зависимости от субъективной оценки.

— Но ведь можно смотреть предвзято, сквозь определенный фильтр, не так ли?

— Не так! — рассмеялась графиня.

Речь ее замедлилась, голос стал хрипловатым и расслабленным. И появилась в голосе некая насмешка с налетом не то равнодушия, не то усталости.

— Не так, Владимир. Смотрим-то мы все равно точно так же, а вот фильтр при этом действительно может присутствовать. Только не в глазах, а в голове. В мыслях. Впрочем, ха-ха, какая, к дьяволу, разница? Для дьявола ни в чем нет разницы. В отличие от бога… Пойдемте-ка лучше подышим свежим воздухом, а то душно что-то здесь.

Графиня встала из-за стола.

Герцог поспешно поднялся.

— Прогуляемся в парк? — предложил герцог.

— Нет, пойдемте наверх, поближе к небесам. Там дышится легче. Ну на башню, на башню, — пояснила графиня, видя, что герцог не понимает ее.

— С удовольствием.

— Только захватите с собой графин. Да-да, вон тот, с вином.

Графиня взяла бокал и, опершись герцогу на руку, направилась к узкой винтовой лестнице, поднимающейся на самую высокую в замке башню.

Наверху дул ветер. Ветер не холодный и не теплый. Тревожный. Практически неощутимый. Призрачный. Играющий снежно-перистыми облаками. Пронизываемый солнцем. Он подхватил черные волосы графини и заставил их трепетать. Он насмешливо дунул герцогу в лицо. И помчался дальше. Далеко, во все стороны одновременно. Чтобы через миг снова вернуться сюда.

Графиня глубоко вздохнула. Посмотрела на горы. Затем на герцога. Протянула руку с пустым бокалом. Герцог налил вина из графина.

— Вам нравится вид?

Герцог кивнул.

— Красиво. Я завидую вам, Валерия: у вас чудесный замок. Думаю, у него интересная история.

— У каждого замка есть своя история.

— Расскажите! — попросил герцог.

— История-то интересная, — усмехнулась графиня, — только… не совсем… Впрочем, почему бы и не рассказать?

Летящий Каралхо

Звали графа Хаснова. Был он родом из южных земель, оттуда, где солнце не греет — жжет, а дождь бывает только несколько раз в году. Там иная вера и иные нравы. И люди там иные. Граф имел раскосые глаза и желтую кожу. Имел узкую бородку клином и горячий характер.

Только никакой он был не граф. Он был хан. Из именитого и богатого рода. Настолько именитого, что вздумалось ему как-то свергнуть южного правителя и захватить престол. Да ничего из этой затеи не вышло: разбил правитель войска хана и соратников его захватил в плен. А захватив, принялся предавать пыткам и публичной казни через Бронзового Быка. Хан не стал дожидаться, когда дойдет его очередь запечься в бронзовом чреве, и поспешно бежал из страны.

Так случилось, что оказался Хаснова в Королевстве. Здесь удача улыбнулась ему: Король, недолюбливавший южного правителя, принял хана-отступника ласково и любезно. И даже пожаловал ему замок с немалым количеством земли в качестве подарка. Подарка воистину королевского, потому как хан становился теперь полноправным вельможей, ничуть не хуже остальных феодалов. А поскольку в Королевстве титула «хан» не существовало, назвался Хаснова графом.

В те времена носил горный замок иное имя. Хаснова не стал его менять. Но принес он в замок иные изменения. Принес он туда южные убранства, южные яства и южные обычаи. Южную веру. От которых немногочисленные соседи-феодалы пришли в ужас. Побывав в замке графа однажды, более никто не решался вновь приехать туда с визитом.

Нет, Хаснова был очень радушным и гостеприимным хозяином. Просто он, по обычаям своих стран, завел себе обширный гарем, на пиру у него плясали обнаженные наложницы, а блюда готовились, не взирая ни на какие посты. И, конечно же, никто не справлял в замке обедню, никто не читал перед едой молитв и не служил месс. Всего-навсего. Но для благочестивых и фанатичных рыцарей-крестоносцев этого было вполне достаточно, чтобы порвать всяческие отношения с новоиспеченным графом, практически эти отношения и не начав. А за горячий южный темперамент прозвали графа прозвищем «Каралхо», что на старозападном диалекте означало «мужской детородный орган».

Граф не очень-то огорчился. Он жил так, как хотел. И он знал, что такая жизнь южной религией ничуть не запрещается. А своей религии он не изменял и бога своего не предавал. Точнее, это ему так казалось. Но вот южный правитель думал иначе. Когда он узнал, что хан Хаснова стал подданным Короля, он пришел в неописуемую ярость и велел главному южному жрецу предать отступника анафеме. И повинуясь приказу владыки, вскоре в замок графа примчался гонец с юга и вручил Хаснове свиток, где коротко и ясно было написано, что проклинается хан Хаснова навеки веков и что нет теперь ему после смерти места в священной земле, подле Пророка.

Это был сильный удар. Граф не видел выхода. Возвращение в родные края сулило ему жестокую и бессмысленную смерть, а дальнейшая жизнь в Королевстве лишала его душу благословения Пророка. Тогда граф решился, и принял он новую веру, веру той земли, которая стала ему вторым домом.

Велики были его грехи перед этой верой, но Хаснова был полон решимости и раскаяния. Он распустил свой гарем, разогнал наложниц и наложил на себя строгую епитимью. Стал вкушать лишь черствый хлеб и пить родниковую воду. Пожертвовал большую часть состояния Церкви, стал молиться денно и нощно Господу, прося принять его под свою опеку. «Прости меня, Господи, — говорил он. Я предал ради тебя свою бывшую веру, предал свою родину и своих братьев. Дай же мне знак, если ты прощаешь меня!» Но не давал ему Бог благословения. И все же Хаснова не терял надежды. Он вел тихую и благочестивую жизнь, совершил походы по многим святым местам, щедро жертвовал на церковные нужды. Так прошло несколько лет.

И приключился с графом такой случай. Уснул однажды Хаснова в своем замке, обессиленный долгим постом, и приснился ему сон. Во сне он услышал голос, который раздавался откуда-то сверху. Голос сказал ему: «Поднимись ко мне, человече, оставь земные грехи». Хаснова поднялся на самую высокую башню замка и увидел, что зовет его Бог. — Поднимайся сюда, на небо! — сказал ему Бог.

— Ты зовешь меня, Господи? — удивился он. — Но как я могу подняться к тебе?

— Оставь земные грехи, — повторил Бог, — и твоя душа освободится.

— Но ведь я отрекся от мирской жизни!

— Да, но на тебе первородный грех. Он камнем тянет твою душу к земле, не отпускает ее. Избавься от этого камня…

— Я понял, Господи! — воскликнул Хаснова.

Он достал нож, отсек себе греховную плоть и сбросил ее с высоты, на землю. Истекая кровью, ступил на край башни.

— Я иду к тебе, Господи! — сказал он. — Я иду к тебе!

Хаснова воздел руки к небу, сделал шаг вперед и… рухнул вниз. И прежде чем его тело разбилось о камни, он успел понять свою ошибку. Ошибка была в том, что камень первородного греха сидел у него в душе, а не в теле. Что мысли свои следовало ему очистить, а не плоть. Ибо рассудок руководит плотью, рассудок совершает поступки, и рассудок несет ответственность. За все.

Тело графа осталось на земле. Да ему и не нужно было небо, не нужен был ему и бог. А душа графа замерла между раем и адом. Вера не дает ей рухнуть вниз, камень греха не позволяет подняться вверх. Так и осталась она скитаться на вечные времена, так и летает между небом и землей до сих пор.

А замок с тех пор стали называть «Летящий Каралхо». Шли годы, менялись его хозяева, менялись титулы феодалов и границы княжеств, сократилось со временем и само название замка. Но легенда о южном графе осталась.

Ее помнит земля, помнит ветер и горы. И помнит ее замок. А когда кто-то из новых владельцев забывает, то замок напоминает о ней. Напоминает стоном сквозняка, напоминает дверным скрипом и звоном цепей. Напоминает молчанием.

В Горном все было по-старому. Так же стояла маленькая церковь, срубленная из осины, так же добр был отец Савелий, встретивший клериков. Однако, узнав об их намерении посетить замок, отец Савелий обеспокоился.

— Нехорошая о нем слава ходит. Да и хозяева, надо сказать, у этого замка странные — сколько здесь живу, ни разу на исповедь не приезжали и в замок не приглашали. А ведь иных храмов в здешних местах нет…

— Это лишний раз подтверждает необходимость нашего визита, — решительно заявил Петр.

— Но вы выдвигаете слишком серьезные обвинения, — заметил отец Савелий. Слишком странные и слишком страшные. Ведь у вас нет доказательств.

— Доказательства будут! — пообещал Иоанн.

— Ничего мы не выдвигаем, — сказал Петр. — Пока. Мы лишь хотим проверить некоторые предположения. Это наш долг.

Отец Савелий задумчиво посмотрел на Петра.

— Может быть ты и прав. Никто не имеет долга перед жизнью. Человек сам придумывает себе свой долг. И от такого долга он уже не может отказаться. Его надо заплатить самому себе. Поезжайте в замок, делайте как сочтете нужным, только помните: чтобы ни случилось, не теряйте веры. Не имеющему веры просто труднее жить. А вот потерявший веру обречен на гибель.

— Благословите нас, батюшка, — попросил Лука.

Отец Савелий неторопливо осенил их знамением, задержав взгляд на Охотнике.

— С Богом, поезжайте!

Когда клерики уехали, отец Савелий зашел в церковь и поднял глаза к иконе.

— Господи! — сказал он. — Я знаю, что добром это дело не закончится. Я знаю также, что никто не в силах изменить судьбу. Не о милости для них я прошу тебя, даже не о спасении. Я прошу тебя о справедливости. Воздай каждому по заслугам его. Воздай каждому по делам его. А более всего я прошу тебя: воздай каждому по мыслям его, ибо только со светлыми мыслями можно творить светлые дела. И только то добро истинно, которое идет от самого сердца.

В замок клерики решили идти втроем. Охотника уже знали здесь, поэтому он остался ждать их в укрытии, возле озера. Клерики оставили лошадей Охотнику и переоделись в рясы. К воротам замка они подошли, когда солнце начало опускаться за горы.

У ворот их встретил воевода.

— Никак, заблудились, отцы?

— Скажи, добрый человек, это замок Каралхо? — спросил Лука, умильно взглянув на воеводу.

Воевода засмеялся.

— Не такой уж я и добрый. А замок он самый, Каралхо.

— Мы хотели бы увидеть ее высочество Валерию Ла Карди.

— Зачем?

Лука изобразил на лице удивление.

— По личному делу… — многозначительно сказал Петр.

И снова воевода засмеялся.

— По личному? Не знаю я, конечно, что там у вас могут быть за дела к графине… ну да ладно, пойдемте. Графиня Валерия окинула клериков изучающим взглядом. Лука скользил глазами по зале и был явно смущен. Иоанн откровенно разглядывал графиню. Петр пристально смотрел принцессе в лицо.

— Позволите ли узнать, чем я обязана вашему визиту? — с интересом спросила хозяйка замка.

— Проходя через эти края на богомолье… — начал было Лука.

Но Петр перебил его:

— Госпожа графиня, мы прибыли по чрезвычайно важному делу. У нас есть к вам вопросы, на которые мы требуем ответить.

Графиня приподняла брови.

— Возможно, наши вопросы покажутся вам излишне дерзкими. Возможно, даже сам наш неожиданный визит кажется вам непозволительной дерзостью. Поэтому я хочу сразу предупредить вас, что мы действуем от имени и с позволения его преосвященства архиепископа Эвиденского Валериана Светлого.

Графиня удивилась еще больше.

— Вы меня прямо-таки заинтриговали. Я просто горю желанием узнать, что же это за вопросы хочет задать мне его преосвященство…

— Не надо так, ваше высочество, — попросил Петр, морщась. — Здесь нет места сарказму. Дело идет о людских жизнях.

— Я слушаю вас… Как вас, кстати, зовут?

— Отец Варахасий меня зовут. А это мои спутники — отец Нардух и отец Иова. Мы прибыли к вам из Столицы.

Графиня уселась в кресло, покивала Петру.

— Ясно. Да вы садитесь… отцы.

— Благодарю.

— Разговор, наверное, будет долгий?

— Все зависит от вас. Скажите, ваше высочество, вы не слышали о серии странных убийств, произошедших ровно год назад на ваших землях?

— А где именно? — прищурилась графиня. — Люди, знаете ли, везде умирают. Иногда прямо как мухи мрут, что, согласитесь, всегда довольно странно.

— Мрут, да не так! — вмешался Иоанн. — Не такой смертью…

— Я имею в виду убийства в Дубраве, Синих Топях и Кривом Яру, — пояснил Петр, делая Иоанну знак молчать.

— А-а-а, кажется припоминаю! — протянула графиня. — Ходило еще много слухов о каких-то вампирах. А что, вы нашли виновных?

— Нет, пока не нашли. Но надеемся на вашу помощь.

— Каким же, интересно, образом я могу вам помочь?

— Может быть вы сможете прояснить нам некоторые непонятные моменты. Дело в том, что есть в этих смертях одна странность. Вернее, странности две, но я пока хочу спросить вас лишь об одной. Скажите, вы ведь проводили в позапрошлом году набор девушек для обучения во фрейлинской школе?

— Да, но каким образом…

— Вы все поймете вскоре. Значит, в позапрошлом году вы провели набор, а прошлым летом эти девушки закончили свое обучение.

— Да, так и было, — подтвердила графиня.

— Скажите, ваше высочество, — спросил Петр, сосредоточив все внимание на лице принцессы, — а где эти девушки находятся сейчас?

Возникла небольшая пауза.

Петр не спускал глаз с графини, Иоанн и Лука напряглись, готовясь к самым неожиданным сюрпризам. Но графиня повела себя на удивление спокойно.

— Где сейчас? — равнодушно переспросила она. — Да ведь вы знаете не хуже меня. Некоторые из них служат при королевском дворе, некоторые у других вельмож. А некоторые погибли при тех самых непонятных обстоятельствах, про которые вы мне твердите.

— До того, как вернулись в ваш замок?

— Конечно до. После завершения учебы я предоставляю девушкам отпуск. Как правило, проводить его они предпочитают дома. По окончании отпуска я снова собираю их в замке, чтобы вручить рекомендации и направить на службу. К сожалению, в прошлом году к тому моменту некоторых из них уже не было в живых…

— Понятно. А что сейчас поделывают выпускницы этого года?

— Их я как раз собираю в замке. Часть уже приехала, часть находится в дороге. Но почему вы спрашиваете? На них тоже готовится покушение?

— Возможно, — с досадой ответил Петр. — Ваше высочество, а почему же вы, забирая девушек из отпуска, не сообщили об этом их родственникам? Они ведь думают, что их близкие пропали!

— Вот как? — удивилась графиня. — Впрочем, их можно понять. Проблема в моем управляющем. Он болен, и сейчас находится на лечении, поэтому все его функции пришлось возложить на воеводу. А воевода просто не справляется с ними. Или же недостаточно скрупулезно их выполняет. Скорее всего, он просто не знает, что надо еще что-то сообщать родственникам моих воспитанниц. Впрочем, вы можете спросить его об этом сами…

Графиня позвонила в колокольчик.

Появился слуга.

— Позовите ко мне воеводу.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Слуга ушел. Вскоре он вернулся с воеводой.

— Вы звали меня, ваше высочество?

— Да. Я узнала, что вы довольно небрежно относитесь к возложенным на вас обязанностям. Почему вы не сообщили ничего родственникам привезенных в замок девушек?

Воевода довольно нахально усмехнулся.

— А разве надо было что-то сообщать?

— Конечно.

— В таком случае прошу прощения. Не знал. Впредь не повторится.

— Хорошо, на первый раз прощаю. Но чтобы более такого не было. Все, можете идти.

Воевода отвесил графине почтительный поклон, с подозрением посмотрел на клериков и ушел.

Иоанн закусил губу, (что было у него признаком раздражения) но ничего не сказал.

— Отец Петр, вы, кажется, говорили еще об одной странности? — спросила графиня.

— Да, остался последний вопрос. Вторая странность заключается в способе, которым были убиты жертвы. У нас составилось впечатление, что они подверглись нападению вампиров…

— Вампиров?

Графиня расхохоталась.

— Отец Петр, неужели же вы, служители церкви, верите в подобную ерунду? В каких-то там вампиров!

— Это вовсе не ерунда! — не выдержал Иоанн. — Вампиры существуют, и нам уже приходилось встречаться с ними. И приходилось их казнить.

— Я бы дорого дала, чтоб хотя бы увидеть какого-никакого завалящего вампиришку… — насмешливо сказала графиня.

— А я бы не пожелал этого никому, — серьезно сказал Петр. — И тем более вам. Вы, ваше высочество, как я вижу, ни во что не верите. Напрасно. Потому что когда ваше неверие пошатнется, (а такой случай неизбежно настанет, рано или поздно) вся жизнь, все убеждения ваши будут не просто задеты, они будут сломлены. — Спасибо за совет, — ответила графиня без смеха, — я подумаю над ним. Ну а теперь… У вас есть ко мне еще вопросы?

Петр поднялся.

— Нет, ваше высочество, наши вопросы исчерпаны. Мне осталось только поблагодарить вас за уделенное нам время, за оказанное нам доверие и оставить вам свое благословение.

Петр снял с шеи освященное распятие, которое ему дал Охотник. Протянул его графине для поцелуя.

— Это священная реликвия. Распятие принадлежало когда-то святому Аврелию и благословенен тот, кто может хотя бы прикоснуться к нему…

Графиня, однако, не торопилась дотронуться до святыни. Она смотрела на Петра проницательным взглядом, как будто пытаясь прочесть его мысли.

Иоанн и Лука переглянулись и побледнели. Одно и то же слово вертелось у них на языке, но они не смели его произнести. И только когда даже Петр, несмотря на все свое самообладание, изменился в лице и распятие задрожало в его руке, графиня, наконец, поняла.

— Во-о-от оно что, святые отцы! — делая шаг назад и склонив голову набок, протяжно сказала она. — Да вы, никак, меня в вампиры записали? Похищаю я, значит, бедненьких девиц и кровь из них пью, да? Надо было мне сразу догадаться.

Ни один из клериков не проронил ни слова.

— Давайте сюда свое распятие! — графиня подошла к Петру и забрала у него из рук серебряный крест. — Что с ним делать надо, чтобы вас разубедить? На шею надеть, или, быть может, проглотить?

— Ничего не надо делать, — хрипло сказал Петр, принимая реликвию. Извините нас, ваше высочество, за дерзкие подозрения, мы лишь старались выполнить свою работу до конца.

— Да ладно уж… Но не желаете ли вы для полной очистки совести пройти в Северное крыло замка и убедиться, что все девушки живы и здоровы?

— Нет, не надо, — отказался смущенный Петр. — Я вам верю. Еще раз прошу прощения. Мы не смеем больше вас беспокоить.

— В таком случае, всего вам хорошего.

— До свидания, ваше высочество.

— Прощайте.

Клерики покидали замок, храня гробовое молчание.

— Мария!

Мария обернулась и увидела Охотника. Он стоял возле густых зарослей терна, подходивших к озеру, из которых, очевидно и вышел. Он выглядел изумленным. Мария удивилась не менее.

— Дядя Михаил! Как вы меня нашли?

Охотник помедлил с ответом.

— Да я и сам не знаю как. Охотился здесь неподалеку, смотрю — идет кто-то. И показалось мне, будто знакомый. Пригляделся — а это ты. Как ты здесь очутилась? Дома уж не знают, жива ли ты, считают, что тебя упыри похитили.

Мария улыбнулась.

— Да что вы, какие упыри! Забрал нас графский воевода, когда мы с Мартой по саду шли. А разве он не успел родных предупредить?

— В том-то и дело, что нет! Мы с ног сбились, тебя разыскивая… Так ты теперь в замке живешь?

— Да, всех девушек госпожа графиня срочно собирает, потому как пришли грамоты с запросами от вельмож, которым фрейлины требуются.

Охотник с сомнением покрутил головой.

— Так-так… Вот, значит, оно что… Угу…

Он был в растерянности.

— А ты уверена, что все в порядке? Не было ли, случайно, каких-нибудь странностей, чего-нибудь подозрительного?

— Какие же могут быть странности? — с недоумением спросила Мария.

— Ну я не знаю… — нерешительно сказал Охотник. — Болезней неожиданных, например…

— Нет, слава богу, никто будто бы не хворал. А почему вы спрашиваете?

— Почему спрашиваю? Да так, мало ли что… Я все еще не могу поверить, что ты нашлась. Не думал уже и встретить тебя когда-нибудь.

— Да не беспокойтесь, все со мной хорошо. Вы если будете еще в наших краях, скажите матери, что я, мол, жива-здорова и передаю ей поклон. И скажите, чтоб они там за меня не волновались.

— Обязательно скажу, — пообещал Охотник. — А где ты служить будешь?

Мария пожала плечами.

— Пока не знаю. Завтра расскажут, когда всех свезут.

— А сейчас вы чем занимаетесь?

— А ничем. Я вот, например, решила к озеру прогуляться, Марта в замке осталась, другие девушки тоже. В основном бездельничают да будущие хлопоты обсуждают.

Мария, прищурившись, обеспокоено посмотрела на краснеющее пламя заката.

— Ой, мне уже надо возвращаться в замок, а то ворота закроют. До свидания, дядя Михаил, передавайте всем поклон, а я побежала…

— Постой! — встрепенулся Охотник. — Я хочу тебе что-то сказать. Что-то важное.

Мария остановилась.

Но Охотник молчал. Он чувствовал, как сердце сжимает необъяснимая тревога, он ощущал внутри себя странное беспокойство. Предчувствие. Инстинкт. Он чувствовал что-то такое, чего не мог объяснить. Ему не хватало слов. Это было как музыка, которую нельзя передать словами. Какой-то едва уловимый, щекочущий нервы страх. Или боль. Ему казалось, что если сейчас Мария уйдет, он уже никогда ее не увидит. Никогда.

— Мария, — с трудом произнес он. — Брось ты эту службу! Брось все! Возвращайся домой. Прямо сейчас. Я отвезу тебя.

Мария не знала, что и ответить.

— Что вы! Как же я могу все оставить после стольких трудов?

— Не нужны тебе все эти замки, вельможи и их блага! Они тебя погубят. Вернись, пока не поздно! Я не могу объяснить… Но я чувствую, что этот замок таит в себе опасность. Таит зло. Зло, которое поглотит тебя, если ты останешься здесь. Пожалуйста, давай я отвезу тебя домой.

Мария отрицательно покачала головой.

— Я не знаю, что встревожило вас, но мне кажется, что вы ошибаетесь. Нет никакой угрозы, нет и никакого зла. Оно есть, зло, только оно внутри нас. Ему просто нельзя позволять вырваться наружу, тогда оно и не попадет в мир. А если чье-то чужое зло попытается настичь нас, надо просто освободиться от своего собственного. Только зло притягивает зло. В вас, Михаил, слишком много зла. Вы слишком часто с ним сталкиваетесь, поэтому оно успело глубоко проникнуть в ваше сердце и…

— Ожесточило его? — слабо усмехнулся Охотник. — Нет, не ожесточило, а просто охладило. Вы привыкли во всем в первую очередь видеть плохое. Жизнь изменила вас. Вы смотрите на мир через призму зла. Видите мир в отражении кривого и мутного зеркала. Отбросьте эту призму, разбейте это зеркало, и вы увидите все краски жизни. Вы вспомните позабытые чувства. К вам вернется способность мечтать, которой так не хватает зачерствевшим душой людям. К вам вернется надежда. Прощайте.

Мария в последний раз посмотрела на Охотника и торопливо зашагала по дороге, ведущей к замку.

Охотник хотел что-то крикнуть ей вслед, но не решился. Он только махнул рукой и направился в терновые заросли, откуда время от времени доносилось тихое ржание привязанных лошадей.

Охотник услышал клериков издалека, хоть те шли молча. Просто они шли не таясь, шли так, как будто нарочно хотят привлечь к себе внимание. И в этом Охотник усмотрел дурной знак.

Он не ошибся. Первым за него принялся Лука.

— Ну что, изобличитель? — язвительно бросил Лука, заглядывая Охотнику в глаза. — Что ты еще придумаешь?

— В чем дело, Петр? — тревожно спросил Охотник, игнорируя Луку.

Петр не ответил. Он молча отвязал лошадь и, держа ее за повод, вывел на дорогу. Иоанн и Лука последовали его примеру.

Охотник вышел из зарослей последним.

— Да, брат, удружил ты нам, ничего не скажешь! — покачал головой Иоанн, видя, что Петр не хочет говорить. — Графиня-то, оказывается, никакой не вампир! А мы, как дурни, мчались сюда, тыкали в нее распятием и готовы уже были пустить в дело осиновые колья… — Она дотронулась до креста? — быстро спросил Охотник.

— Разумеется! И совершенно спокойно. Мало того, она все поняла. Поняла, что мы ее подозреваем и посмеялась над нами. Петр сильно разозлился.

— Да ничего я не разозлился! — досадливо сказал Петр. — Просто нехорошо получилось. Наверняка теперь графиня нажалуется королю, а тот отчитает его преосвященство. И, конечно же, это выльется в большой скандал.

— Еще бы! — подхватил Лука. — Я ведь говорил, я предупреждал… Да что я еще перед отъездом из Столицы сам отец Люцер приказывал нам: не предпринимать никаких действий, не посовещавшись с ним. А мы, вместо того чтобы все осторожненько разведать, наслушались всяких бредней и заявились в замок чуть ли не оружием в руках!

— Да, дали мы маху!

Иоанн сел на лошадь.

Петр, Лука и Охотник продолжали топтаться в нерешительности. Охотник все еще не мог осознать свою ошибку, Лука рад был вылить всю накопившуюся досаду, а Петр просто не знал, что же делать дальше.

— Да, вы, наверное, правы, — признался наконец Охотник. — Я только что видел Марию, и она сказала мне, что ничего с ними не случилось, что привез их в замок графский воевода. Просто у меня оставались подозрения насчет графини. Теперь я вижу — Мария была права… Я слишком долго находился в окружении зла. Так долго, что сам поддался его влиянию.

— Надо было послушать мнение других, прежде чем на рожон лезть! — воскликнул Лука. — И вообще, я не понимаю тебя, Петр… Пусть он заблуждался, — Лука указал на Охотника, — но ты! Как ты мог его послушать, зная о приказе, данном нам отцом Люцером? Ведь тебе, руководителю отряда, а не нам придется отвечать перед ним!

— Знаю.

— Погодите, я все еще не пойму одного момента, — вспомнил Охотник. Почему люди графини ничего не сообщили родственникам тех девушек, которых они забрали в замок?

— Да что тут непонятного! — зло сказал Иоанн. — Плевать им на это! Плевать на волнения, на слезы, плевать им даже на смерть! Они ведь только себя считают людьми, а все остальное для них — мусор, отребье, пригодное только для выполнения их собственных прихотей… Станут они еще утруждать себя беспокойством о мусоре!

— Каждому свое место… — заметил Лука. — Если есть господин, то всегда найдется и слуга. И необязательно его принуждать служить, ведь не все желают быть владыками, многим достаточно и малого. Их просто устраивает роль слуг. А слуги всегда были, и всегда будут. Потому что нужны.

Иоанн резко осадил нетерпеливо переминавшегося коня.

— Человек был создан не для того, чтобы стать слугой. И уж тем более не для того, чтобы быть рабом.

— Кто говорит о рабах? Рабов давно уже нет. Вернее, давно нет рабов физических. Остались только рабы духовные. Этих не освободишь никакими способами — их просто не от чего освобождать. Их оковы не на ноги, не на руки надеты. Они на душу надеты. Они крепче железа и стали, эти оковы. Только разрушив тело можно освободить рабский дух. Да вот надо ли?

— Нет, не надо, — сказал Петр. — Не надо ничего разрушать. Разрушить легко, труднее создать. А еще труднее объяснить. Объяснить рабу, что он раб. Глупому — что он глупец. Убежденному — что он ошибается. Объяснить тому, кто верит в иллюзию, что он на ложном пути. Надо просто сделать так, чтобы не было необходимости в рабах. Чтобы ложь и ненависть были не нужны. Не надо пытаться избавиться от господ, а лучше просто сделать так, чтобы не было слуг.

Глава 20

Оказалось, что количество запросов чуть ли не вчетверо уступает количеству желающих стать фрейлинами. Из пятидесяти шести девушек только семнадцать могли получить работу, для остальных же мест не было.

Когда графиня сообщила это собравшимся в большой зале девушкам, в их рядах возникло замешательство. Открыто роптать никто, конечно, не посмел, но недовольство и недоумение прямо-таки повисли в воздухе, и не заметить их было невозможно.

— Вы, вероятно, удивлены, зачем я пригласила в замок всех вас, вместо того, чтобы вызвать только нужное количество, не так ли? — спросила графиня и, не дожидаясь ответа, продолжала. — Так вот, поступив так, мне пришлось бы взять в свои руки чужие функции. Функции, присущие Судьбе. А я этого не хочу. Я не вправе решать, кто лучше, кто хуже, кто достоин, а кто нет. Пусть за меня решит жребий.

Графиня указала на стоящего рядом слугу с вазой красного стекла в руках. Ваза была заполнена нарезанной бумагой, свернутой в маленькие конверты. Второй слуга держал в руках пустой поднос.

— Здесь пятьдесят шесть бумажек. На каждой из них написано имя. Сейчас кто-нибудь из вас вытянет из вазы семнадцать конвертов. Те, чьи имена будут на этих бумажках, займут семнадцать требуемых мест, остальным же придется подождать еще какое-то время, пока не наберется нужное число запросов. Вы согласны с таким решением?

Послышались голоса одобрения.

— Значит, согласны… Ну что ж, кто хочет взять на себя ответственность за выбор?

Марта смело шагнула вперед.

— Можно мне, ваше высочество?

— Конечно. Отбирай поочередно семнадцать конвертов и клади их на поднос. Разворачивать и читать будем потом.

Марта опустила руку в вазу, перемешала конверты и принялась извлекать их, считая вслух.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть…

Остальные девушки следили за ее действиями, затаив дыхание. Каждая надеялась, что повезет именно ей.

Как странно, подумала Мария. Моя судьба не зависит от меня. И даже от моей подруги, вытягивающей конверты. Рукой Марты управляет Случай. Капризный и непредсказуемый Случай. Наше волнение не трогает его, он его не замечает. Что ему до наших волнений, наших тревог! Ему безразлично, что своим выбором он определяет наши судьбы.

А может это не он решает? Может быть Бог решает? В зависимости от наших заслуг или прегрешений он дарует нам вознаграждение или наказание. Нет-нет, так быть не может! Всепрощающий Бог не может карать! Он не карает и не милует. Он просто смотрит на нас. Смотрит на нас взглядом с креста. В этом взгляде и страдание, и сожаление, и сочувствие. Быть богом — значит сочувствовать. Быть богом — значит любить. Быть богом — значит не быть равнодушным. Бог смотрит на нас. Он ждет нас.

— …пятнадцать, шестнадцать, семнадцать!

Марта достала из вазы последнюю бумажку и положила ее на поднос. Посмотрела на графиню.

— Читай! — разрешила графиня небрежным жестом.

Марта стала разворачивать конверты и громко произносить написанные там имена. — Анна из Каменки! Яна из Подогорья! Мария из Каменки!..

Те девушки, чьи имена назывались, радостно вскрикивали и выходили вперед, становясь отдельной группой.

Когда прозвучало последнее имя, стало ясно, что ни Мария, ни Марта не попали в число избранных. Мария не очень расстроилась. Она почему-то с самого начала была уверена, что ей не повезет. А вот Марта огорчилась сильнее. Она раздраженно бросила последнюю бумажку на пол и, надув губы, вернулась в ряды неудачниц. Марии стало смешно. Она вспомнила слова Ярослава.

— Помнишь нашего библиотекаря? — обратилась она к Марте. — Так вот, когда-то он сказал мне: «Знаешь, Мария, далеко не всегда самый светлый путь является лучшим…»

— Старый дуралей! — буркнула Марта. — Ему хорошо болтать, а вот нам теперь вообще никакого пути не осталось, кроме как домой.

— Все к лучшему, — заметила Мария.

— Да ну тебя!

— Итак, выбор сделан! — объявила графиня. — Кому-то повезло, кто-то остался недоволен. Но, в любом случае, выбор этот был справедливым. У вас у всех был шанс. И он остался…

— Как остался? Почему? — зашумели девушки.

Графиня обвела собравшихся многообещающим взглядом.

— Я ведь не сказала, что те из вас, которым не повезло сегодня, останутся без места. Не зря же вы в течение года проходили обучение! Я обещаю, что все вы получите свое. Быть может, не в том порядке, в каком заслуживаете… но получите. Это говорю вам я, Валерия Ла Карди! А я не привыкла разбрасываться словами.

Все слушали графиню молча.

— Итак, попавшие в первую группу пусть выходят во двор, там их ждут несколько экипажей со всем необходимым и кортеж. Уже сегодня большинство из вас прибудет на место. Там вас встретят. Мне же остается пожелать вам успеха. Прощайте!

Опережая одна другую, девушки заторопились к выходу.

Остальные проводили их завистливыми взглядами.

— Для вас же, — сказала графиня, когда в зале остались только не прошедшие по жребию, — я хочу устроить небольшой банкет. В качестве компенсации. Отдыхайте, проводите время как вам заблагорассудится. А завтра вечером и состоится прощальный пир.

Предоставленные сами себе, девушки занимались кто чем. Контроля за ними не было практически никакого. Только вот делать было в общем-то и нечего. Кто-то лениво слонялся по замку, кто-то предпочитал прогулки в парке и к озеру, кто-то ронял слезы, запершись в своей комнате. Марта с несколькими подругами отправилась заигрывать с дружинниками.

Мария, узнав, что библиотека не заперта и можно ее посетить, решила воспользоваться оказией и порыться в многочисленных фолиантах.

Здесь, как всегда, было пыльно и тихо. Неподвижно стояли шкафы и полки, бережно держа свою драгоценную ношу и неприветливо поглядывая на незваную гостью, прижимались друг к другу книги, обмениваясь своими историями. А уж рассказать им было что! Таинственные и сказочные легенды, суховатые исторические сказания, героические, трогательно-наивные эпосы, саги и поэмы, полные лирики… Ветхие предания. И просто сказки.

Отдельно стояли книги научного содержания. Они топорщились и гордо раздувались от переполняющих их знаний, гордо поглядывая на легкомысленных соседей. Они словно говорили: слушайте нас! внимайте нам! Нашими устами глаголет истина!

Еще более важно держались книги религиозные. С их страниц раздавались зычные голоса пророков и апостолов, ими хранилось слово Господне, они были носителями человеческой мудрости. Они говорили от имени Бога, а значит не могли ошибаться. Не имели права.

Была здесь, конечно, и иная литература. Мирская. Книги про обычных людей и обычные проблемы. О простых чувствах, незамысловатых желаниях. Примитивных, но таких близких, таких понятных. И таких земных.

Внезапно тишину прервал едва уловимый скрип. Скрип камня о камень, донесшийся как будто со стороны противоположной входу стены библиотеки.

Мария обогнула широкий шкаф, протиснулась между двух стоявших слишком близко друг к другу книжных этажерок, и увидела человека в черном монашеском одеянии. Человек держал в руках книгу, которую явно намеревался водрузить на полку. Увидев Марию, человек замер. Внимательно посмотрел на нее. Теперь Мария рассмотрела длинный шрам, пересекающий его лицо, и острые злые глаза.

— Ты кто такая? — спросил человек высоким неприятным голосом.

— Фрейлина, — сказала Мария и добавила: — Будущая.

— А-а-а, — человек криво усмехнулся. — Читать, наверное, любишь…

Марии не понравился тон незнакомца.

— Да, — ответила она, хоть он ее и не спрашивал. — А что это у вас за книга?

— Это?

Человек повертел книгу в руках, словно видел ее впервые.

— «Алхимическая свадьба». Творение небезызвестного сэра Бриксона, чародея и алхимика. — Это того, которого на костре сожгли? — удивленно спросила Мария.

Человек поморщился.

— Всех их на костре сожгли. Только при чем тут книга?

— Наверное, там какие-то рецепты колдовские… — предположила Мария.

— Нет там никаких рецептов! — раздраженно сказал человек.

Он хотел уже было поставить книгу на полку, но вдруг передумал.

— Держи, — протянул книгу Марии. — Убедись сама. Тем более что больше тебе такая возможность не предоставится…

— Редкая, наверное, книга?

Мария осторожно приняла запрещенное издание.

— Редкая.

— Где же вы ее достали?

Незнакомец хитро улыбнулся.

— Я ведь тоже алхимик, — сообщил он почему-то шепотом. — Меня самого на костре сжигать надо.

— Что ж вы тогда в замке делаете? — спросила Мария, не поверив ему.

— Да так… — невнятно сказал алхимик-самозванец. — Лекарь я по совместительству.

— А кроме того? По алхимии-то чем занимаетесь?

— Чем же еще алхимику заниматься, как не философский камень искать!.. — притворно удивился незнакомец.

— И… нашли?

— Нашел. Только не для себя.

— Это как же? — не поняла Мария.

— Да вот так. Найти-то нашел, а воспользоваться им не могу.

— Почему? — Тс-с-с!

Незнакомец приложил палец к губам. Прислушался. Поглядел по сторонам.

— Это тайна! — прошептал он, подмигивая. — Причем не моя.

Мария понимающе покивала.

— А в этой книжке, случаем, ничего про то не написано? — спросила она, с интересом разглядывая гравюру на обложке.

— Все может быть… — неопределенно произнес алхимик. — Мудрость таится вокруг нас, надо только разглядеть ее. А в хорошей книге уж она обязательно присутствует. Надо всего лишь уметь читать между строк.

— Попробую.

Алхимик сделал нетерпеливый жест.

— Желаю успеха. А мне надо идти.

— Да-да, конечно… Только где мне потом вас найти?

— Это зачем же?

— Чтобы книгу вернуть.

— Нигде. Не надо меня искать, я сам тебя найду. Мы с тобой еще обязательно встретимся, — пообещал незнакомец.

Мария хотела спросить, где же они могут встретиться, но алхимик состроил ей кривую улыбку и, слегка прихрамывая, быстро двинулся к выходу, прервав таким образом разговор.

Не став долго размышлять над странностями незнакомца, Мария присела за небольшой столик у окна и раскрыла книгу.

Алхимическая Свадьба

В моих руках сомненья семя. Тебе хочу его отдать, поскольку не могу держать в темнице боле. Оно мне руки, сердце жжет, сжигает душу. Которая и без того волнений переполнена водоворотом, их смерчем взбаламучена подобно грязной луже.

Храни сомненья семя бережно, подобно… язве иль проказе. Чуме подобно охраняй. Дай высохнуть ему, не орошай слезами боли. В тоске его держи, в темнице, глубже нет которой — в сознании, что к нам во сне приходит. Лишь там, в той паутине вязкой, оно взрасти сумеет, дав побеги.

Но нет, не вопрошай меня о тех побегах боле! Не спрашивай, что за цветок распустится в тебе. Ты цвет его узреешь в свете ночи, когда померкнут все иные краски мира. Ты запах лишь тогда почувствуешь его, когда другие запахи исчезнут. Испарятся.

Дотронься до него устами, что устали лгать. И прикоснись к нему руками, что не знали злата. Увидишь. Ощутишь. Как счастлива душа, лишенная надзора и дьявола, и бога. Оставленная ветру в поле. Звездам. Небесам.

Как счастлива душа людская, вольна в желаньях и мечтах! Пройтись по берегу морскому, оставив мокрый сзади след, в песке. Увидеть, как домой хотят вернуться волны. И лунный след, бегущий по воде. И шум прибоя. Шепот моря. Дыхание волны.

Их слышно и в лесу, когда шумит листва тревожно. Когда качают ветви разум твой, подобно в бурю кораблю, что паруса утратил, сбился с курса. И мечется, в волненьи сам не свой. Упасть. К траве лицом прижаться, землю охватить. В земле, там все сокровища и тайны, которые познать хотим мы вечно. Там истоки.

А если в знойной вдруг пустыне оказаться? Под солнцем беспощадным, на песке горячем. Или ж на земле, что от жары уж еле дышит. Вдохнуть сухой и теплый ветер, грудь обжечь и к солнцу протянуть ненужный пласт из страхов. Чтоб высохнув, они распались черепками глины. Но всего милей мне горы. Что корни вглубь земли пустили прочно, и давно. В их недрах минерал найдешь ты сокровенный. Он не светел и не темен, он — стекло. Прозрачней мысли, призрачней надежды. И тоньше вдохновенья он. О, да! То философский камень. В нем меня найдешь ты, позови лишь только.

Я приду! А путь укажут мне лучи ста маяков, соединившись вместе. Сто дорог сольются для меня в одну, и сто желаний превратятся в одно — тобою обладать. С тобою быть.

Ты верь мне, я приду. Венчать нас будет лунный свет и нежный ветер. Украсит ложе белым мягкий снег, метель споет нам песню. Станет домом лес.

Мы будем жить одной душой, одною на двоих, ее вполне нам хватит. И сердце может нам стучать сильнее вдвое, если есть оно еще. И если жив в нем дух остался.

Так мы много лет пройдем одной дорогой вместе. Путь, конечно, извилист, тяжел и неровен. Но все же для двоих он легче, много легче. Веселей. Ровнее и светлей. Надежней.

И настанет день, когда сыграет нам серебряную свадьбу дождь. Сыграет золотую свадьбу осень, листьев цветом желтым. А хрустальную — тот лед, что озеро зимой покроет. И когда придет тот миг, что сердце остановит властным жестом, то будет алхимическая свадьба наша. Она — последняя, ее сыграет Некто в черном, с холодным взором и с холодными устами, улыбку вечности которые хранят.

Он улыбнется нам, и повенчает в последний раз — в могилу положив. Одна душа была, одно же сердце было, так пускай теперь одна могила будет на двоих. Так ляжем вместе мы в тот день, в могилу вместе ляжем, в день свадьбы алхимической мы нашей…

С трудом оторвав взгляд от книги, Мария заметила, что за окном уже совсем темно. Возможно она уже пропустила ужин, может быть ее даже ищут. Надо было возвращаться.

Мария с сожалением отложила книгу и покинула библиотеку.

Ужин уже подходил к концу.

— Где ты ходишь? — Марта подвинула стул, освобождая место для Марии.

— Ты знаешь, нашла такую интересную книжку…

Марта вздохнула, закатила глаза.

— Опять книжки! Тебе, кроме них, заняться нечем, что ли?

— Ну почему же нечем? — язвительно отпарировала Мария. — Можно, например, с дружинниками поболтать — они ведь такие занимательные!

— Ха! Да, представь себе, занимательные. Но тебе ж ничего не докажешь! Я-то тебя знаю. Как вобьешь себе в голову какую-нибудь дурь, так ни за что тебя не переубедишь.

— Уж какая есть.

Мария придвинула тарелку.

— Слушай, о чем мы здесь с тобой говорим? Ты лучше послушай, что я тебе расскажу…

— Не про книжки? — хитро спросила Марта.

— Почти что нет. Я сегодня в библиотеке видела алхимика!

— Кого-кого?

— Ну, может он и не алхимик, но назвался так сам. Представляешь, захожу я в библиотеку, никого там вроде нет, как вдруг слышу какой-то шорох…

— А это алхимик книги грызет! — сострила Марта.

— Не хочешь слушать — не надо! — рассердилась Мария.

— Ладно-ладно, я пошутила. Рассказывай.

— Так вот, подхожу я туда и вижу: стоит возле книжной полки мужчина в черном балахоне, и книжку в руках держит. Увидел меня, и сразу накинулся: ты, говорит, кто такая и что здесь делаешь? Ну, я ему рассказала. А вы, спрашиваю, кто такой будете? Он мне говорит: алхимик я.

— Так, а что он тут, в замке, делает?

— Вот-вот, я про то же самое его и спросила! А он мне что-то в таком роде отвечает, что не только алхимик он, но и лекарь, мол. Только странный он какой-то для лекаря.

— Почему странный?

— Да потому что не на лекаря, а на бандита какого-то он больше похож: глаза злые, наглые, через все лицо шрам тянется. И как он в библиотеку проник, тоже непонятно.

— Может он раньше тебя пришел?

— Говорю тебе: когда я туда пришла, никого там не было!

— Точно?

— Точнее не бывает.

— Слушай! — вскрикнула Марта. — Я знаю, что это за алхимик такой. Это шпион!

Мария рассмеялась.

— Какой еще шпион?

— Самый обыкновенный. Ты что ж, не знаешь, что у всех вельмож есть шпионы на службе. Они выведывают всякие тайны, устраивают заговоры и прочие проделки творят. Как ты таких вещей не знаешь? А еще книжки читаешь!

— Марта, ну зачем графине шпион? Тем более здесь, в замке.

— Мало ли зачем! Пригодится. Хочешь скажу, как он в библиотеку попал?

— Ну, скажи.

— Через потайной ход! Такие ходы всегда в замках есть. Они ведут либо в подземелье, либо выходят за стены замка, чтоб сбежать при необходимости можно было. Уж это точно!

— Откуда такие знания? Уж не дружинники ли тебе рассказали?

— Смейся-смейся! Вот как найду потайной ход, тогда и поговорим.

— Ты уже и искать его собралась?

— Посмотрим…

Закончив ужин, все стали расходиться по комнатам. Мария собиралась уже ложиться спать, но увидев, что Марта куда-то собирается уходить, передумала.

— Ты куда это?

— Пойду ход потайной искать, — таинственным полушепотом сообщила Марта. Идем со мной!

Мария удивилась.

— Ты что, и вправду надумала такой чушью заниматься?

— Никакой не чушью. Идем, сама увидишь.

— А почему ночью? Нельзя, что ли, с утра?

Марта махнула на нее рукой.

— Ничего ты не понимаешь! Кто же днем-то ищет? Искать надо ночью, когда все спят. Так ты идешь?

Мария поняла, что переубедить Марту ей не удастся. Спать, в общем-то, особо не хотелось, и Мария решила пойти на уступку.

— Ладно, так уж и быть, — согласилась она. — Идем, поищем твои тайные ходы. Только свечу захвати.

— А как же без свечи! Конечно захвачу.

Марта была довольна — идти одной ей очень не хотелось.

— Ну, пошли, — сказала она, предварительно выглянув в коридор и убедившись, что никого там нет. — Только тихо!

Они медленно, на цыпочках преодолели коридор и очутились перед закрытой дверью библиотеки.

— Заперто, что ли? — спросила Марта шепотом. — Да нет.

Мария осторожно надавила на ручку. Дверь скрипнула, с легким шорохом отворилась. И замок снова погрузился в ночную тишину. Девушки вошли, затворили за собой дверь. Свеча бросала свет на каменный пол, на ровные ряды книг на полках. Здесь было уютно, только слишком тихо. Такая тишина заставляет чувствовать себя как-то неловко, возникает определенное напряжение. Откуда-то из глубины сознания всплывает тревога, и, царапаясь, ползет к сердцу.

— Вот здесь я его встретила, — указала Мария.

— Ага… Держи свечку.

Марта принялась внимательно изучать стену, ощупывая каждый камешек и проверяя каждую подозрительную щель.

Мария с интересом наблюдала за ней.

— Ну как? Сколько уже потайных ходов нашла?

— Погоди, не так скоро… Тут где-то должна быть скрытая кнопка.

Марта попробовала было поочередно надавливать на каждый камень в стене, но скоро поняла, что таким образом искать кнопку ей придется слишком долго.

— Дай-ка мне, наверное, свечку! — попросила она Марию. — Мне пришла на ум хорошая идея.

Взяв свечу, Марта стала медленно водить ею вдоль стены.

Марии стало смешно.

— Что это ты делаешь?

— Увидишь.

Неподвижное пламя свечи вдруг беспокойно затрепыхалось. Марта замерла.

— Вот оно!

— Что?

— Видишь, отсюда дует. Сквозняк. Значит, стена не сплошная. Там есть какой-то проход, причем он связан с улицей. Теперь надо только найти рычаг, которым открывается дверь.

— Где ты видишь тут дверь?

— Да вот же она, смотри: видишь щели?

— Как будто… Да, вижу. Ишь ты, неужели и правда потайной ход?

— А что ж еще? Это-то понятно, весь вопрос в том, где эта проклятая кнопка. Ты что-нибудь подозрительное видишь?

Мария покачала головой.

— Что тут можно увидеть? Ты свечу слишком близко к стене поднесла.

Марта приподнялась и отошла от стены, подняв свечку над головой. Девушки принялись обшаривать стену внимательными взглядами.

— Вот он! — уверенно сказала Мария. — Вон тот камень. Видишь, он как бы вдавлен чуть-чуть.

Марта торопливо надавила на камень.

С каменным скрипом часть стены отделилась, открыв проход, из которого дунуло холодом и сыростью.

— Ух ты! Нашли!

— В самом деле, тайный ход… Ну, Марта!

— Теперь будешь меня слушать?

— Буду. Только что делать станем теперь?

— Как что?! — удивилась Марта. — Пойдем, посмотрим, куда он ведет, — она схватила Марию за руку.

— Погоди!

Мария замерла в нерешительности.

— Мало ли куда он ведет, — сказала она беспокойно. — А вдруг там подземелья какие-нибудь? — Ну и что? Там же никого нет. Идем.

Осторожно ступая, они вошли в загадочный туннель.

Здесь было прохладно. Каменные стены покрывала плесень, кое-где росли бледные грибы. Пахло сыростью. Из темноты доносился иногда крысиный писк. Пламя свечи нервно дрожало.

— Жутковато здесь.

Мария не отрицала. Теперь она уже сожалела о своем опрометчивом решении отправиться на поиски подземелий.

Неожиданно туннель раздвоился.

— Ой, их теперь два! Куда пойдем?

— Давай направо — оттуда сильнее дует. Может во двор выйдем…

Девушки пошли правым туннелем. Здесь и вправду сквозняк был сильнее. И через некоторое время он погасил свечу.

— Ну вот! — дрожащим голосом сказала Мария. — Теперь что делать будем?

— Спокойно! Выход должен быть совсем рядом.

Действительно, скоро стало чуть-чуть светлее. А затем девушки увидели звезды.

— Где это мы?

Марта оглянулась. Позади них была замковая стена. Они очутились позади глухой стороны ограждения замка. Отсюда не было ни дороги, ни тропинки, все кругом поросло колючими кустами терна. Отверстие входа было замаскировано висячим плющом.

— Мы с обратной стороны замка. Здорово!

— Ну ладно, идем обратно, — попросила Мария. — Что здесь делать?

— Хорошо, идем.

Они вернулись в туннель. Идти приходилось медленнее, чем до этого, потому что было слишком темно. И все равно, что-то слишком уж затянулся их путь.

— Где эта развилка? — недоумевала Марта. — Уже должны были дойти.

Но развилки не было. Зато впереди они увидели свет.

— Мы, наверное, не туда свернули…

— Конечно не туда! Откуда бы взялся свет! Идем назад, — шепнула Мария.

— Да ладно, раз уж зашли, давай посмотрим, что здесь.

— Марта, не надо! А если тут кто-нибудь есть?

— Кто тут может быть? — скривилась Марта. — Вечно ты всего боишься.

Они подошли к источнику света. Это был факел, укрепленный в железной скобе в стене. А рядом была низенькая деревянная дверь.

— Интересно, что там? — Марта потянула за массивное кольцо.

Дверь легко отворилась.

Девушки вздрогнули — на пороге стоял человек с черной свечой в руке.

— Ну вот, — сказал он неприятным голосом, — я же говорил, что мы еще встретимся…

Глава 21

— Куда тебя несет!

Мстислав резко дернул вожжами.

— У-у-у, холера! Я тебе!

Он недовольно покосился на кобылу. Нет, не нравилась ему новая лошадь. Тут, понимаешь, привык, что животина сама и дорогу знает, и все привычки хозяйские, так нет — приучай ко всему заново. А нет уже ни времени, ни желания. Не хотел, ох как не хотел Мстислав расставаться с предыдущей своей лошадкой, гнедой семилеткой Зорькой, да пришлось. Угораздило какого-то обалдуя косу в траве бросить, ну, а лошадь об нее и обрезалась, когда на лугу паслась.

Уж как Мстислав ни уговаривал коновала, как ни сулил ему могорыч, ничего не вышло. «Что ж я могу сделать? — ответил коновал, вытирая запачканные руки о фартук. — У ней, вишь, ахиллова жила перерезана… Не, ничего не попишешь, надо дорезать».

Пришлось брать эту дуру-трехлетку. И нрава она была злого — все норовит укусить да лягнуть. Оно, конечно, по молодости, да только от того не легче. Было б еще полбеды, если бы Мстиславу не приходилось так много и часто ездить. Но ездить надо было часто — то зерно на мельницу возить, то за дровами, то в город. Окромя прочего, регулярно возил он оброк в замок и в монастырь. Как и теперь.

Новая лошадь, понятное дело, дороги в монастырь не знала. И не то что в монастырь… Она, похоже, вообще к повозке не была приучена. Стоило только Мстиславу задремать, как она тут же съехала с дороги на обочину и потянула куда-то в степь.

— Чертям бы на тебе ездить! — выругался Мстислав, расставаясь с мечтой хоть немного подремать в дороге.

Чтобы скоротать дорогу, он стал глядеть по сторонам.

Вокруг раскинулась степь. Вся она была усеяна разнообразными буграми и кочками, поросшими тонкой, с узкими острыми листьями травой. Кой-где попадались колючки, встречались небольшие болотца, больше напоминающие крупные лужи. В таких болотцах, поросших камышом, было истинное раздолье уткам — здесь было вдоволь ряски, и, в то же время, была и вода. Многие односельчане Мстислава, имеющие уток, пригоняли их сюда пастись. Мстислав уток не держал. Он не любил их за противное кряканье и большую прожорливость. Да и мясо утиное он особо не жаловал — слишком уж оно было жирное.

Вдалеке синели горы. Там находился замок хозяйки, графини Ла Карди. Мстислав вспомнил, что как раз на днях надо везти в замок оброк, и, представив себе долгую поездку на новой норовистой кобыле, поморщился.

Кобыла зло тряхнула ушами и потянула к обочине.

— Куда тебя дьявол тянет!.. — начал было Мстислав, но затем увидел, в чем дело. — Тпру!

Лошадь остановилась.

Мстислав слез с телеги и принялся собирать в охапку неосторожно оброненный кем-то свежескошенный овес. Собрав, уложил сзади, возле бочонка с медом.

Кобыла недовольно фыркнула и помотала головой.

— Ничего-ничего! — успокоительно сказал Мстислав и тряхнул вожжами. Потом сожрешь, никуда он не денется.

Мстислав подумал, что надо будет скормить овес лошади по приезду в монастырь, но затем другая мысль пришла ему в голову. Он вытянул из-под себя пустой мешок и накрыл им овес, заботливо подвернув края. Они и так лошадь накормить должны, а этот овес я лучше домой свезу, решил он.

Мстислав не был скупердяем, но если была возможность на чем-то сэкономить, то никогда ее не упускал. В селе он слыл хозяином небогатым, но рачительным. А так как за особым достатком он никогда не гнался, то жизнью был в общем-то доволен. Просторная, недавно отстроенная изба, большой двор, четыре сарая, огород, сад. Была и лошадь, и корова, и свиньи, а уж про птицу и говорить нечего. Была даже небольшая пасека. Чего еще, спрашивается, надо?

Послышался колокольный звон.

К вечерне звонят, подумал Мстислав, прислушиваясь. Была у него одна слабость — любил он послушать такой вот звон, с переливами, когда одновременно несколько колоколов звучат. Музыку, как не странно, не жаловал, а вот монашеское пение и колокольный бой любил. Всегда на праздники просыпался пораньше и шел к церкви — послушать. Святая музыка так и щипала душу.

Вспоминалось, наверное, детство. Ночь, бушует буря. Ливень, молнии сверкают. Страшно. Заберется он с сестрами и братьями на печку, забьются они подальше, укроются отцовским кожухом. Только глаза поблескивают. А на дворе гроза. Дед говорит, что это все ведьмы шалят, их, мол, рук дело. Тогда в церкви начинают бить в колокола, призывая ангелов разогнать бесовские козни. И так чудно становится: сквозь гулкие громовые раскаты пробивается хрустальный неземной звон, словно бы споря с небом, с тучами.

А еще больше Мстиславу нравился орган. В сельской церкви его не было, конечно, но вот в городе Мстислав однажды послушал-таки, как звучит этот священный инструмент. Ни с чем не сравнить. Словно бы и не инструмент это, а живое существо. И даже не одно, а несколько: одно пищит так тоненько, словно собака скулит, другое наоборот — мычит как бугай, третье медведем рычит, четвертое еще как-нибудь… В целом получается удивительный хор. И строго, и торжественно, и радостно, и жалостно одновременно хор такой звучит.

В монастыре орган был, только играть на нем никто не умел. Кроме брата ключника. Да вот беда: ключник почти всегда был не в настроении. До того, как попасть в монастырь, толстый ключник любил «приложиться к чарке», а тут с выпивкой были проблемы — монастырь-то женский, значит, ни винных, ни пивных погребов в наличии не имелось. Нет, погреба, конечно, были, только хранились в них не пузатые винные бочки, а кадки с квашеной капустой, да с рыбой соленой, да с яблоками мочеными. Сплошная закуска, одним словом. Мстислав это знал, поэтому частенько захватывал с собой то сидра бутыль, то водки пузырь, к большой радости ключника.

Как обычно, ключник встретил его у ворот монастыря.

— Добро пожаловать! Мы уж вас заждались… Думали, что и не будет вас сегодня.

— Здравствуйте, здравствуйте, отец Эдилий, — усмехнулся Мстислав. — Как же я могу не приехать! Кобылка у меня новая, норовистая, вот и задержался в дороге.

Мстислав спрыгнул с телеги, взял лошадь под уздцы, повел во двор. Отец Эдилий, сияя, катился рядом.

— Что, матушка настоятельница здорова ли?

— Слава Богу, в добром здравии. Недавно вас вспоминала. «Когда уж, говорит — к нам Мстислав пожалует?»

— Что в монастыре нового? Есть ли перемены какие?

— Все у нас по-старому, все как обыкновенно. Тишь да скука.

Они остановились у хозяйственной пристройки и принялись разгружать воз. Помочь было некому — не заставлять же монахинь тягать поклажу. Мстислав с отцом Эдилием стали переносить оброк в сарай. Скоропортящиеся продукты приходилось сносить в подвал.

— Осторожно, осторожно… — говорил отец Эдилий, нащупывая ногой ступени. — Здесь можно и шею свернуть.

Когда они вышли из подвала, то увидели четырех молодых монахинь, с любопытством разглядывающих воз.

— Ну, чего встали?! — прикрикнул на них отец Эдилий. — Ну-ка живо бегите, да скажите матушке, что Мстислав приехал, оброк привез.

Монашки ушли.

— Что вы с ними так сурово, отче? — заулыбался Мстислав.

— Ничего-ничего! Пускай привыкают. Ох уж мне эта молодежь! Одно беспокойство от них… — пожаловался ключник. — От работы отлынивают, старших слушать не желают. Молитве должного внимания не уделяют. Нету нынче той благочинности, что раньше.

— И не говорите, отец Эдилий! Другие, другие времена настали. Но вот и матушка Рахиль идет. Доброго здоровья вам, матушка!

К ним подошла настоятельница монастыря. Это была пожилая женщина, высокая, с суровыми чертами лица, но теплым взглядом.

— Здравствуй, Михаил! Рада тебя видеть. Все ли в селе благополучно?

— Все хорошо. Вашими молитвами живем.

— Ну и слава богу. Как жена, ребятишки?

— Живы-здоровы. Велели поклон передавать. Спасибо вам за ту мазь — жене очень помогла.

— Если понадобится еще, скажи только… Эдилий, вы уже разгружать закончили?

Отец Эдилий заискивающе улыбнулся.

— Да, матушка, не извольте беспокоиться. — Ну хорошо. Задай лошади корму, да позаботься о госте, а я пойду к себе.

— Все будет сделано в лучшем виде! — заверил ключник.

Настоятельница ушла.

Отец Эдилий поставил перед лошадью Мстислава ведро овса. Поглядел на Мстислава, лукаво подмигнул.

— Ну что, перекусить бы не мешало?..

— Это мы с нашим удовольствием…

И Мстислав, хитро улыбнувшись в ответ, взял с воза зарытую в соломе бутыль.

Ян кинул нищему медную монету.

— Благодарствую! — нищий ловко подставил кружку и монета, звякнув, упала на дно.

Ян прислонился к церковной ограде, скрестил руки и принял равнодушный вид.

Но провести нищего было непросто — слишком наблюдательными были такие люди, слишком многое они замечали и многое знали. Люди, профессия которых читать характеры.

— Ждете кого-нибудь? — негромко спросил нищий.

— С чего ты взял?

Нищий улыбнулся.

— Ладно, допустим ищу, — прищурился Ян. — Ты можешь мне помочь?

— Может быть и могу.

— Хорошо. Живет в этом квартале женщина. Зовут Тийаной. Знаешь такую?

Нищий на секунду задумался, затем вскинул глазами.

— Тийана Мортимер?

— Возможно.

— Как не знать — знаем. Молодая женщина, вдова. Темные волосы, росту невысокого. Женщина непростая — характеру, видать, жесткого. Но щедрая.

Ян внимательно слушал, кивал.

— В церковь ходит?

— В аккурат все праздники и по воскресеньям. Но не более.

— Угу. Что еще про нее сказать можешь?

Нищий понизил голос.

— Поговаривают, что ведьма она.

— «Поговаривают»! А сам-то ты что думаешь?

— Не знаю. Сам я ничего за ней не видел такого, врать не стану.

— Ну а кто видел? Кто говорит?

— Да все. Знаете, как оно бывает: сегодня кто-то один ляпнет, а назавтра уж весь город болтает.

Нищий поскреб рукой лохматую шевелюру.

— Так ты говоришь, по воскресеньям в церкви она бывает?

— Непременно.

— Значит должна скоро придти. Что ж, подождем.

— А отчего бы и не подождать? — согласился нищий.

Он достал из-за пазухи большой ломоть хлеба, положил рядом, на расстеленную заранее тряпку. Затем извлек откуда-то небольшую бутыль, заполненную светло-желтой жидкостью. Вытащил бумажную пробку, отхлебнул, довольно крякнул.

Ян глядел на него с насмешкой.

Нищий это заметил.

— Желаете угоститься? — протянул бутыль.

— Нет, спасибо.

— Дело ваше.

Нищий запрокинул голову, присосался к бутылке. В это время к его хлебу осторожно подкралась бродячая собака и попыталась этот хлеб стянуть.

— Но-но! — нищий забрал хлеб. — Ты куда это?

Ян подумал, что сейчас нищий схватит лежащий рядом с ним костыль и огреет животное, но ошибся. Нищий просто взял хлеб в руку. А собака поджала хвост и села, выжидательно смотря на него. В глазах ее была немая просьба.

— Ладно уж…

Нищий отломил хлеба и бросил собаке. Та жадно схватила и проглотила, почти не жуя. Нищий кинул ей еще.

— Однако, щедро ты разбрасываешься, — заметил Ян. — Самому-то хоть хватит?

— Э-э-э, как сказано в Послании: «Будет день, будет и пища». Человек себе всегда пожрать найдет, а вот животина — нет. Вы, сударь, небось, думаете, что я по доброте душевной собак раскармливаю?

Ян кивнул.

— Ну так ошибаетесь вы, — спокойно заявил нищий. — Вот если подойдет ко мне сейчас вон тот жирный, — нищий указал на проходящего мимо церкви толстого господина явно благородного происхождения, — и попросит кусок хлеба, так я ему и горелой корки не подам. Знаете почему? Он этого не оценит. А вот тот, кто на своей шкуре испытал, что значит: просить, что значит: нуждаться, что значит: быть никому не нужным… Тот меня поймет. Тот оценит. И я его пойму. Как эту дворнягу.

— Ты думаешь, эта собака что-то поймет?

— Может и не поймет. А может и поймет. Что мы о них знаем? Да, их не пускают в церковь, считая нечистыми животными. Считают, что у них нет души. А я знаю людей, у которых душа была, да они ее продали. Так лучше бы не пускали их.

— Опасные ты тут речи разводишь перед храмом Божиим, — сказал Ян строго.

Впрочем, он говорил несерьезно, и нищий это заметил.

— Что вы, как можно! Мы против церкви никогда не выступим. И даже не из-за боязни властей или опасаясь гнева божьего. Просто церковь нас кормит. А как сказано в Послании: «Грех кусать руку, тебя кормящую».

— Верно. Послушай, не это ли та самая Тийана идет? — Ян кивком указал на подходящую к церкви женщину в темном платке.

— Она.

Женщина подошла, бросила нищему какую-то мелочь и, не глядя на Яна, прошла в церковь. Лица ее Ян рассмотреть не смог — то ли умышленно, то ли ненароком она прикрыла его платком.

— Ты уверен, что это она? — спросил Ян нищего.

— А как же! Если я кого запомнил, так и с закрытыми глазами различу. Тем более если Святой Орден спрашивает…

— С чего ты взял, что я имею какое-то отношение к Святому Ордену? — удивился Ян.

Нищий только улыбнулся.

Ян неторопливо следовал за Тийаной. После церкви она отправилась на Старый рынок, где долго ходила между рядами, приглядываясь и прицениваясь непонятно к какому товару. Ян купил возле входа небольшую корзинку слив и влился в толпу.

Народу вообще-то было немного. Хоть был и выходной день, но, одна часть людей сейчас слушала воскресную мессу, вторая предпочитала выходные проводить дома, а кроме того, Старый рынок ведь был не единственным в городе. Старым он именовался потому, что все здесь было старое: старыми были прилавки и палатки, немолодыми, как правило, были торговцы, но самое главное — старыми были цены. Правда, товары тоже были… не самого лучшего качества. На Старый рынок ходили в основном бережливые экономки, беднота из рабочих кварталов и просто жлобы, обожающие поторговаться и поморочить другим голову.

Тийана вряд ли относилась к какой-либо из упомянутых категорий. Скорее всего, она зашла на Старый рынок просто по той причине, что ей было по пути. Она, не торгуясь, купила большого живого гуся и направилась к выходу. Торговка, у которой она купила птицу, посмотрела ей вслед с опаской (как показалось Яну) и еще раз пересчитала деньги, пробуя наиболее подозрительные монеты на зуб.

Ян выплюнул косточку, закинул в рот очередную сливу, и последовал за госпожой Мортимер.

Оказалось, что живет она действительно неподалеку.

Ян посмотрел, как женщина зашла в дом, захлопнула дверь. Неторопливо доел сливы. Повертев в руках корзинку, закинул ее в протянувшуюся рядом помойную яму.

Он еще некоторое наблюдал за окнами дома, но хозяйка так и не показалась. Тогда Ян внимательно посмотрел по сторонам, кивнул и пошел по улице прямо.

Если бы кто-нибудь вздумал проследить, куда он идет, то не обязательно понадобилось бы даже тратить время на слежку. Потому что по его маршруту было ясно видно, что идет он в направлении аббатства Святой Марии, именуемому в некоторых кругах не иначе как Резиденцией.

— Ну как?

— Проследил, отец Люцер.

— Так-так. Молодец.

Отец Люцер посмотрел в окно.

— Можно спросить, отец Люцер?

Отец Люцер посмотрел на Яна недовольно.

— Поменее надо спрашивать, поболее слушать…

Ян развел руками.

— Так вы ведь ничего не говорите. Молчите только, да в окно смотрите.

Теперь руками развел отец Люцер.

— Нет, ты и Иоанна переплюнешь… Спрашивай уже, все равно ведь не отстанешь!

Ян улыбнулся.

— Скажите, отец Люцер, а кто на эту Тийану свидетельствует?

— Есть добрые люди, есть. Какая тебе разница, кто они? Главное — что нет оснований им не верить.

— А оснований действительно нет?

— Если я говорю, тебе этого должно быть достаточно.

— Понял, отец Люцер.

— Вот и хорошо, что понял. Еще есть вопросы?

— Не слыхать, что там с братьями?

— Ты имеешь в виду Петра, Иоанна и Луку? Нет, пока известий никаких. И это меня тревожит. Но будем надеяться на лучшее.

Ян решился.

— Отец Люцер, а может мне съездить в Междулесье, разузнать что к чему?

Неодобрение отца Люцера достигло своего апогея.

— Я тебе съезжу! — воскликнул он, грозя Яну кулаком. — Мало тебе здесь приключений?

Ян предпочел промолчать.

— Что за молодежь пошла! — продолжал разоряться отец Люцер. — Воистину наказание Господне! Все им геройства подавай. Говорится же: Капитул — не место для геройств. Это работа, тяжелая и грязная. Работа жестокая. Неужели ты еще этого не понял?

— Ну почему же не понял? Все понял.

Отец Люцер недоверчиво покачал головой.

— Посмотрим, что ты понял. Сегодня тебе предстоит важное дело. Надеюсь, ты понимаешь, что от исхода этого дела зависит твоя дальнейшая судьба?

— Понимаю, отец Люцер, — серьезно сказал Ян. — Я не подведу вас.

— Ты, главное, себя не подведи! Это не мой, это твой экзамен. Тебе его сдавать. Готов ты к этому?

— Готов, отец Люцер, — решительно ответил Ян.

Он был в этом уверен. Вернее, ему тогда так казалось.

Марк с опасением посмотрел на круглую луну, висящую в небе.

— Что, обязательно надо было ночью идти? — спросил он обреченно. — Сейчас у ведьм самая колдовская пора…

— Вот-вот! Тут мы их на горячем и захватим, — твердо сказал Ян. — Если, конечно, будет кого захватывать. Мне почему-то кажется, что кроме этой самой Тийаны в доме никого нет.

— Брат Издерий говорит, что видел как в дом через дымоход проникли по меньшей мере две ведьмы…

— Брат Издерий, это правда? — спросил Ян.

— Д-да, — послышался из темноты дрожащий голос. — Было. Сижу я, смотрю за домом. Как вдруг, откуда ни возьмись, две черные кошки! Прыг на крышу и — в трубу. Вот они, думаю, ведьмы-то! Ян вздохнул. Отобранные отцом Люцером четыре клерика были такими же новичками, как и он сам.

— Ничего, управимся как-нибудь со всеми! — ободряюще сказал он. — С нами сила Божья!

— Так-то оно так, — пробормотал Издерий, — только ведьмам сам сатана помогает. Говорят, что как только кто пытается схватить ведьму, так сразу руки у него начинают трястись с такой силой, что совладать с ними нет никакой возможности.

— У тебя, кажется, руки уже сейчас трясутся, — насмешливо сказал Ян. — А насчет силы сатаны могу сказать тебе только одно: против святого креста ни один демон не устоит, ни одна ведьма. Или, по-твоему, дьявол сильнее Господа?

— Что ты, что ты! — вскричал Издерий. — Я такого не говорил. Как можно! Господь несравненно сильнее диявола. Только раз уж сатана зло творит, то, выходит, делает он это с божьего попущения.

— Зачем же это богу нужно?

— Нужно. Это наказание нам за грехи наши.

Яну надоели все эти рассуждения.

— Ладно, — сказал он, вынимая меч из ножен, — хватит болтать. Пора.

— Как, уже?!

— Да. Нечего тут рассиживаться, еще упустим кого-нибудь, — Ян взял в другую руку факел и пошел к двери.

Клерики нерешительно последовали за ним.

Свет в доме не горел. Внутри было тихо. Поковырявшись некоторое время с замком, Марк открыл его. Засовы на двери либо отсутствовали, либо не были задвинуты, потому что дверь распахнулась, стоило лишь клерикам управиться с замком.

Ян вошел первым. Широкая прихожая разделялась на два коридора. Один, по-видимому, вел на кухню, а второй в жилые комнаты. Ян знаком указал Издерию сторожить коридор, а сам с двумя другими клериками прошел на кухню. Здесь что-то готовилось. На огне стоял большой котел, накрытый крышкой, а в печи прятался пузатый горшок. И ни одной живой души. Можно было подумать, что блюда готовятся сами.

Ян зажег от пламени печи факел и осмотрел кухню повнимательнее. Ничего особенного он не заметил — обычная кухонная утварь, большая печь и продуктовый шкаф. Ян заглянул в котел. Оттуда пахнуло гусиным бульоном.

Вместе с Марком они вытащили горшок из печи стоявшим рядом ухватом. В горшке оказалась какая-то коричневая каша вперемешку с луком.

— Что это такое? — шепотом спросил Марк.

Ян взял ложку, помешал в горшке, зачерпнул и понюхал.

— Похоже на жареную кровь.

Марк побледнел и со страхом посмотрел на горшок.

— Чего ты? — спросил Ян спокойно. — Может кровь гусиная.

— В таком-то количестве? И котел этот с супом… Вдова одна живет, зачем ей столько-то готовить? Не-е-ет, что-то здесь нечисто!

Ян не возражал. Он собирался было обследовать содержимое продуктового шкафа, когда из коридора донесся шум, а затем и отчаянный крик.

Чуть не сбивая друг друга с ног, клерики кинулись на крик.

В коридоре они увидели распростертое на полу тело Издерия и две открытых двери — наружную и ведущую в комнаты. Ян перепрыгнул через клерика и влетел в гостиную. Он увидел полуодетую женщину, открывающую окно.

— Стой, ведьма! — крикнул он, подбегая и хватая женщину за руку.

Развернул ее рывком, придвинул факел к лицу. И онемел. Всего он ожидал. Только не этого.

— Ян?! — женщина уставилась на него изумленным взглядом.

— Да, Любава, это я… — смог наконец выдавить из себя Ян. — Или ты теперь не Любава? Я забыл, тебя же следует называть Тийаной.

Подбежавшие клерики наблюдали за ними, не зная, что и сказать. Ведьма не сопротивлялась, не пыталась колдовать и призывать на помощь демонов. И, похоже, она знала Яна. А он знал ее.

— Не ожидала я тебя при таких обстоятельствах увидеть… — протянула ведьма, непонятно чему усмехаясь.

— Я тоже. Ну что ж, у нас еще будет возможность поговорить, а пока что…

Ян достал веревку.

— Что это значит? Ты собираешься меня связать? И вообще, что это за люди?

— Вопросы будут потом, — сухо ответил Ян. — Давай руки…

— У-у-у, ведьма! — Издерий замахнулся плетью, но ударить не посмел.

Ян потер уставшие глаза.

— Ладно, Издерий, хватит ругаться. Ты лучше толком объясни, что же там в доме произошло.

— Что тут рассказывать? Стоял я у двери, стоял. Слышу — стонет кто-то. Ну, приоткрыл я дверь, заглянул. А эта стерва там с инкубом развлекается! Только я себя крестным знамением осенил, как демон соскочил с нее и — бежать. Попробовал я его задержать, да куда там! Словно тень сквозь пальцы проскользнул. — А шишка у тебя на лбу откудова? — поинтересовался Ян.

— Так это… Упал ведь я! Вот и набил шишку-то.

— Ясно. А что ты в свое оправдание скажешь, Любава? Или Тийана?

Женщина подняла голову, скрипнув цепями.

— Тийана, Ян, Тийана. Любавы больше нет. Что скажу, говоришь? А что мне сказать? Вам ведь все равно. У вас уже все расписано и подписано, небось, а? Так?

— Нам не все равно. Каждый имеет право опровергнуть несправедливое обвинение. Или то, в чем тебя обвиняют, правда?

Ян с надеждой посмотрел на Тийану.

— Скажи, ведь это неправда?

— Это неправда.

Марк полистал протоколы.

— А как ты объяснишь вот это? — спросил он. — Здесь показания свидетелей, подтверждающие твои преступления: сглаз, околдование чужого мужа и смерть своего собственного… Как ты это объяснишь?

Тийана посмотрела на Яна.

— Я буду говорить только с ним.

Ян кивнул клерикам и они вышли из камеры.

— Говори.

— Тебе я скажу все. Да, было. Своего мужа я отравила, правда. И не жалею. Потому что это был не человек, а животное. А чужого сманила. Не сама, одна бабка его заговорила. Но ни его семье, ни ему зла не делала. Потому что люблю его. И он меня тоже. Помоги мне, Ян! Помоги во имя нашей прошлой любви! Я знаю, ты можешь.

Ян поднялся, схватил протоколы, подошел к женщине вплотную.

— Я могу, — неровным голосом сказал он. — Я могу и понять, и простить. Но вот они… — он потряс протоколами, — они не могут! Кто насытит их месть, их жажду справедливости? Кто развеет их страх и злобу? Только смерть. И ты это знаешь.

Ян тяжело дышал.

— Я не знаю, правда ли то, что ты занималась колдовством. Я не знаю вообще, что такое колдовство. Быть может, это зло. Или добро. Я не знаю. Одно мне известно, одна истина: если кто-то нарушает закон, он должен быть наказан. Независимо от того, плохой этот закон, или хороший. В этом мире правда на стороне тех, кто сумел сделать ее законом. Даже если это не правда, а ложь.

Ян бросил протоколы на пол.

— Мне нелегко судить. Я не хочу и не могу судить. Пусть судят те, у кого хватает смелости взять на себя ответственность.

— А если суд несправедлив?

— То вся тяжесть вины падет на несправедливо обвинивших!

— Но ведь ты помогаешь им…

— Нет! В Послании сказано: «Не судите, и не судимы будете». Поэтому я не сужу. Но это, к сожалению, все, что я могу для тебя сделать. Просто не судить. Прости, больше я ничем тебе помочь не смогу.

Ян вышел из камеры, прислонился к стене.

«Я думал, что готов, — прошептал он. — Но, боже мой, как я ошибался!»

Глава 22

Масляная лампа коптила уже давно, но клерики этого не замечали. Они сидели в небольшой комнате и пили вино. Позабыв про все посты и ограничения. Они пили долго и жадно, словно стараясь загасить какой-то огонь, горевший внутри. Пили, не пьянея и чем больше, тем жаднее. С Охотником они поругались и расстались с ним возле Горного.

Иоанн откупорил очередную бутылку.

— Выпьем за наш провал!

— Почему провал? — не согласился Петр. — Нет, мы все сделали правильно. Кроме одного: не надо было так сразу на графиню с обвинениями накидываться.

— Ну, теперь ничего не изменишь. Будем надеяться, что его преосвященство об этом не узнает…

— Если даже он и не узнает, все равно нам взбучки от отца Люцера не миновать, — предупредил Лука. — Потому как поездка наша принесла не больше пользы, чем в прошлый раз.

— Зато не погиб никто.

— Нашей заслуги здесь нет.

Петр задумчиво катал по столу хлебный шарик.

— Как бы то ни было, все уже позади, — ободряюще сказал Иоанн, разливая вино по стаканам. — Вернемся в Резиденцию, займемся привычными делами. Молодежь станем готовить.

— Да, Иоанн, ты прав. Работы по горло. Нам надо как можно скорее вернуться в Столицу.

— Но не раньше, чем мы разделаемся с этим добром! — Иоанн указал на стройный ряд винных бутылок. — Давненько я не пивал такого вина. Лука усмехнулся.

— Сказать точнее, ты вообще давненько не пивал.

— А ты откуда знаешь? Следил за мной, что ли? Я человек свободный, имею право выпить, когда мне вздумается.

— Так уж и свободный… Ты все-таки монах.

— Нет, Петр, я не монах. Вот ты — монах. И он тоже, — Иоанн указал на Луку.

Петр не нашелся, что ответить.

— Если не монах, то кто же ты? — поинтересовался Лука.

Иоанн стукнул себя кулаком в грудь.

— Я — меч Бога. Я орудие справедливости. По крайней мере, стараюсь им быть.

— Чьей справедливости? Уж не небесной ли?

— Нет, не небесной. Небесам справедливость не нужна, там все благополучно. Справедливость нужна здесь, на земле. Но не всем. Она нужна слабым. Ведь справедливость — это вообще оружие слабых. Они придумали себе его сами. Сильным в справедливости нет надобности.

Иоанн опустошил стакан и наполнил его вновь.

— Если на то пошло, то мы как раз служим сильным, — заметил Петр.

Иоанн отрицательно покачал головой.

— Служим-то мы сильным. Но справедливость мы пытаемся восстановить именно для слабых. Согласен, звучит абсурдно, но так оно и есть. Просто дело вот в чем: справедливость — эта та кость, которую кидают правители народу, чтобы тот не ворчал. Кость довольно-таки маленькая и тщательно обглоданная, да собака такая голодная, что довольствуется и этим.

— Ты, Иоанн, все против власти выступаешь, — проворчал Лука. — А не надо этого делать, не надо. Поперек власти идти — что поперек ветра парус ставить. Другое дело, — добавил он более хитрым тоном, — другое дело, что при умении да осторожности парус этот можно так подставлять, чтобы было и по ветру, а все ж плыть в своем направлении.

— Да не парус ты, а задницу свою подставляешь! — презрительно бросил Иоанн. — Тебе плюй в лицо, а ты будешь спасибо говорить. Вот на таких как ты все и держится, вся эта гнилая система.

Лука нехорошо посмотрел на Иоанна, но промолчал.

— Ну вот, пожалуйста! — удовлетворенно захохотал Иоанн. — Вот вам и подтверждение! Другой бы на его месте мне за такие слова уже всю морду разворотил, а этот проглотил молча, и все.

— Перестань, Иоанн! — поморщился Петр. — Ты пьян.

— Может быть я и пьян. Скорее даже да, чем нет. Зато я говорю правду. Есть три категории людей, которые говорят правду. Это пьяные, дети и блаженные. Что у них в уме, то и на языке.

Иоанн открыл еще одну бутылку.

— Кому нужна такая правда? — зло сказал Лука, отпивая вина. — Ты, наверное, вообразил, что открываешь людям глаза? Тоже мне пророк! Такую правду знают все. И что с того? Проще кому-нибудь от этого? Да ничего подобного! Если что людям и нужно, так это мечта. Правда — это почти всегда боль. Мечта же дает человеку надежду.

— Пустую надежду, — поправил Иоанн.

— Пускай так. Но это их собственный выбор, их право.

— Не согласен я с этим, — вклинился в разговор Петр. — Что значит «собственный выбор»? Если бы человек жил в одиночестве, подобно зверю в лесу, тогда он мог бы решать все за себя сам. А мы живем в обществе. В государстве. На каждом из нас лежит ответственность за все человечество.

— Да брось ты! Кто будет думать про человечество? Разве что Бог. Пусть лучше каждый заботится о том, чтобы его интересы не ущемлялись, тогда каждый получит свое.

— Интересы у каждого разные. Хорошо, конечно, если все твои интересы ограничиваются простыми человеческими потребностями. А если у кого-то в круг интересов входит стремление украсть, убить? И он начнет стремиться «получить свое»?

Иоанн вылил в стакан остатки вина.

— Хорошо, давай подумаем. Откуда у человека возьмется желание украсть, если у него все есть?

— Человек по природе своей алчен. Дай ему все — он потребует большего. Желания его ненасытны. Ему всегда будет чего-то не хватать. Сатана будет вечно соблазнять его и склонять ко злу. Поэтому надо стремиться думать не только о себе, но и о ближних. Это единственный путь.

— Куда же заведет такой путь? К отрицанию от себя?

— Нет, такой путь приведет человечество к спасению.

— Эх, Петр, от нас самих надо нам спасаться. Но вот проблема: никто не захочет идти таким путем. Где та середина между добром и злом, где та граница между самим собой и ближним, где черта между правдой и ложью? Если бы знать! А пока что каждый устанавливает для себя эту границу сам, руководствуясь своими мерками и своими суждениями.

— Границы установил для нас Господь, — ответил Петр.

— Нет, Петр, не для нас он их установил. Для святых эти границы. Для ангелов. Был один святой человек, сын Бога, да и тот не смог в них удержаться, а куда уж нам до него!

Лука теперь пил молча, не ввязываясь в разговор.

Петр нетвердой рукой потянулся за бутылкой. Проливая на стол, наполнил стаканы. Необычные чувства одолевали его. Незыблемые до этих пор принципы и убеждения стали вдруг нетрезво шататься, будто это они, а не Петр опьянели. Возникли какие-то сомнения, неведомые доселе подозрения, появилось ощущение двойственности, что-то внутри стало колебаться, вызывая душевное смятение.

— Прочь сомненья! — сказал он заплетающимся языком. — Все сомнения от Лукавого. У нас не должно быть колебаний, потому что колеблются лишь слабые духом. Сказано: «Кто сомневается, тот будет смят, кто скучает, тот отчается».

Иоанн расслабленно засмеялся.

— Кто тебе сказал, что я сомневаюсь? Напротив, уж если кто и знает, чего хочет, так это я. Хотел бы я посмотреть на того, кто вздумает на моем пути стать…

— Чего ж хочешь ты?

— Чего хочу? — Иоанн согнал с лица улыбку, выкатил бешено глаза. — Правды хочу! Одной для всех. Справедливости желаю! Чтобы ко всем одинаково! Будь ты хоть последний смерд, хоть король, но если виновен — получи! Для этого в Капитул пришел. Для этого живу. А ты думал зачем? Лбом о землю биться, поклоны класть?

Иоанн ударил кулаком по столу, опрокинув стакан. Темно-красное вино медленно расползалось по столешнице, просачиваясь в щели, капало на пол. Петр смотрел на него неподвижным взглядом. Краем сознания он понимал, что Иоанн говорит что-то неправильное, что-то еретическое, что надо бы его остановить, но им овладела чудовищная апатия, расслабившая волю. Тяжелым, бесформенным клубком ворочались в голове мысли.

Какая в конце концов разница, подумал он. Все уладится само собой. Что бы ни было, все к лучшему. Мы в руках Господа, это он направляет нас. Направляет иногда верной, иногда неверной тропой, но всегда именно так, как надо. Есть такое слово: необходимость. Если Всевышний посылает нам болезнь, смерть, значит это необходимо. Не нам, не рабам господним судить о справедливости деяний Бога. Не нам противиться им. Нам — терпеть. Лишь смиренные войдут в царствие небесное, лишь покорные достойны райского блаженства.

Петр неожиданно понял. Я понял, Господи, подумал он, мысленно улыбаясь. Я понял. Ты дал нам жизнь, как Испытание. Ты насылаешь на нас искушения, даешь нам бедствия и радости подобно препятствиям на пути. Гордые душой преодолевают эти препятствия, думая, что они победители. Считают, что достигнут финиша первыми. И заблуждаются. Потому что Испытание заключается не в преодолении препятствия, а в подчинении ему, в смирении с ним. Не препятствие нужно сломить, но гордыню свою. Из-за гордыни, человек был низвергнут с небес, преодолев же ее, он сможет вернуться в рай…

— Ты слышишь меня, Петр? — настойчиво вопрошал Иоанн.

— Да, я слышу, — кивнул Петр.

— Что за думы тебя одолели? Ты так долго молчал, что я уж подумал было, будто ты уснул.

Петр потряс головой.

— Нет, я не уснул. Я думал над истиной.

— «Истина в вине»! — Иоанн поднял стакан, звякнул им о бутылку.

Они неторопливо выпили. Лука уже давно спал, уронив голову на стол. За окном была глубокая ночь. Только теперь клерики заметили, что в комнате практически нечем дышать — едкий масляный дым лампы пропитал весь воздух.

Иоанн поднялся и, подойдя к окну, распахнул его. Высунулся по пояс наружу, задышал глубоко. Тяжелый воздух медленно покидал комнату.

Петр, покачиваясь, приблизился к окну. — Н-н-ничего не видно… — протянул он, выглядывая.

Но вскоре глаза привыкли к темноте, и Петр начал что-то различать в ночной серости. Сначала он почувствовал прохладу сыроватого воздуха, затем услышал сонные голоса ночи: тихий шелестящий треск, напряженное густое безмолвие, переходящее в какой-то натужный, едва уловимый звон. Казалось, за окном скопилась покинутая всеми пустота, и если шагнуть вперед, в ее объятия, то она навсегда поглотит тебя, растворив в своем чреве.

— Ночь, — сказал Петр протяжно.

Там, за окном, серела дорога. Этой дорогой они прибыли в гостиницу, по этой дороге они завтра поедут дальше. Куда ты идешь, дорога, куда стремишься, спросил Петр, задумчиво уставившись на уходящую в темноту светло-серую ленту. Есть ли цель в конце твоего пути?

Нет. Я иду в никуда, я иду, стоя на месте. У меня нет цели. Как нет ее и у тебя. У всех. Путь всегда замыкается на самом себе, он заканчивается, не успев начаться. Движения нет. Мир стоит на месте. Стремясь чего-то достичь, мы затормаживаем его еще больше. Ты поймешь.

Петр увидел, что Иоанна уже нет возле окна — тот спал, раскинувшись на широкой кровати. Спал в одежде, не сняв сандалий. Петр добрался до второй кровати, стоявшей ближе к окну, и упал лицом в подушку.

Какое-то время он лежал неподвижно, а затем вдруг услышал голоса. Нет, не голоса — крики. Кричали тысячи людей, кричали яростно, безумно. В их криках была ненависть, страх, презрение. Боль. Смерть.

Петр увидел огромную равнину, покрытую поросшими степной травой холмами. Равнина была усеяна людьми. Их было много, очень много. Некоторые мчались на лошадях, но большинство составляли пешие. А еще были мертвые. Мертвые неподвижно лежали в жесткой траве, окруженные сломанным оружием, на потемневшей от крови земле. Изрубленные, утыканные стрелами, пронзенные копьями и пиками. С разорванными внутренностями, размозженными головами, отрубленными конечностями. С пустым и окоченевшим взглядом.

Звенели, скрещиваясь, мечи, скрежетали пронзаемые латы, гулко отзывались при ударе шлемы. С хрустом разрывала кольчуги холодная сталь, вгрызаясь в плоть, умываясь горячей кровью, она согревалась ее теплом. Она впитывала в себя боль. Такую боль, что ей самой становилось страшно.

Трещали и мялись щиты, выворачивая державшие их руки. Глухим стуком отзывались при выстреле арбалеты, свистели, разгоняясь, стрелы. Дико и испуганно ржали лошади.

Над равниной нависали фиолетовые тучи. За ними в ужасе спряталось небо, не желая смотреть на безумную битву. Такую битву, в которой невозможно понять, кто с кем сражается, невозможно узнать причины, ее вызвавшие, невозможно понять, кто побеждает, а кто терпит поражение. Где нет правых и нет виноватых. Нет начала, но есть конец. Один для всех.

Петр ощутил, как внутри него растет страх. Ему показалось, что все человечество собралось на этой равнине, чтобы уничтожить само себя. Будто бы все его близкие, все его друзья сражаются здесь друг с другом, движимые стремлением убивать. Ему захотелось остановить их, но почему-то это было невозможно. Петр не знал, почему, но был твердо в этом уверен. Он смотрел на сражение широко раскрытыми глазами, не зная, что делать и что думать. Не зная, как он здесь очутился и почему не попал в ряды сражавшихся.

Вот со склона холма спустился всадник. На нем стальная кольчуга с коротким рукавом, полукруглый шлем, за спину закинут светло-желтый плащ. Острые черные глаза, твердо сжатые губы. В левой руке он держит щит, правая сжимает широкий меч, покрытый зазубринами.

Противник его стоит на земле, широко расставив ноги. Он высок, крепкого сложения, с длинными руками. Он одет в запачканный кровью и грязью камзол, голова обнажена. Глаза его сверкают ненавистью. Обеими руками он твердо сжимает длинный меч, направляя его острием на всадника. Он ждет.

Всадник разгоняет лошадь в галоп и, перенеся туловище на левую сторону, рубит. Мимо.

Высокий воин разворачивается и наносит противнику удар сзади. Но не в спину — длинный меч, взвизгнув от встречи с кольчугой, отсекает всаднику руку чуть не по самое плечо.

Бесшумно, словно перезревший плод, падает отрубленная рука, все еще продолжая сжимать щит. Красным взрывом выплескивается из обрубка кровь, разлетаясь брызгами над полевой землей. Крика не слышно — он тонет в общем гуле битвы. Видно, как всадник откидывается на лошадиный круп, как выпускает из руки меч. Шлем слетает с него, рассыпаются каштановые волосы. Тело всадника безвольно повисает, запутавшись в стременах. А конь, испуганный, разгоряченный, продолжает мчаться вперед, унося своего хозяина куда глаза глядят.

Двое закованных в броню рыцарей с остервенением рубят друг друга тяжелыми боевыми топорами. Медленно взмахивают они грозным оружием, медленно наносят удары. Но видно, что ненависть и жажда убийства так и клокочут под панцирями, стремясь вырваться наружу.

Удар. Топор прорубил кирасу, но до тела не дошел — застрял. Рыцарь с рычанием упирается ногой в противника, выдергивает из него оружие. Противник, хрипло крикнув, взмахивает и рубит. Не выдерживает наплечник, лопается, брызгая во все стороны сталью. Погружается в тело топор. С хрустом перерубывая ключицу, увязает в мышцах.

Крови не видно. Но рыцарь падает. Падает, чтобы уже никогда не подняться. Умирает дух, покидая тело и оставляя неподвижным металл. Тот металл, который защищает и тот, который убивает.

Выползает из-под убитой лошади человек в глухом шлеме. Из-под шлема ему на грудь стекает кровь, сам шлем помят. Человек падает на колени, наклонив голову, с трудом снимает шлем. Поднимает к небу лицо. Лица нет. Вместо него кровавая каша. Нос раздроблен, раздавлены губы, выбит передний ряд зубов и сломана лицевая кость. Глаза залиты кровью.

Но человек открывает их. Петра пробирает дрожь — так страшно окровавленное лицо. Красная маска, а на ней — живой взгляд. Как передать, как объяснить этот взгляд? В нем смешались боль и страх, отчаяние и надежда, удивление и печаль. В нем мольба. Потому что глаза смотрят на небо.

Только неба нет. Оно прячется за фиолетовыми тучами, покинув обезумевших убийц. Оно отреклось от них.

А битва продолжается. Все громче и все бессмысленнее становятся крики. Они сливаются в сплошной непрерывный гул. В один густой, нечленораздельный голос. Этот голос давит Петру на уши, проникает в самое сердце. Он твердит одно слово, все отчетливее и отчетливее, заставляя сердце колотиться в одном ритме с вихрем мыслей. Остановитесь!

Петр распахнул глаза.

Все так же тянулась ночь. Угасла уже лампа, затихли все голоса, все звуки. Тишина поглотила ночь. Молчание. Только Иоанн слабо похрапывал, да вздрагивал во сне Лука.

Петр провел рукой по лицу. Что это, слезы? Но ведь он никогда не плакал. Не плакал, когда хоронил родителей, не плакал, когда терял товарищей. Не проливал слез, когда было больно, и когда было грустно. Даже тогда, когда надо было плакать, не плакал он.

Он вспомнил, что только ведьмы не плачут. На допросах, истязаемые самыми жестокими пытками, они лишь кривились, стонали, размазывали по щекам слюну, но так и не могли выдавить слез. «Смиренная слеза возносится к небу и побеждает непобедимого», — вспомнил Петр. Сатана не желает для отступников истинного раскаяния. Поэтому лишает их слез.

Мое сердце окаменело, подумал Петр. В нем не осталось жалости. Ему не до слез. Не до сострадания. Но как иначе? Как? «Чтоб добрым быть, я должен стать жестоким». Да, верно. Есть добро, и есть жалость. Жалость — она одинакова ко всем, она для всех. Для грешных и праведных. А доброта, доброта только для праведных. Жалость имел только Спаситель. Только он относился ко всем с одинаковой любовью. На самое же большее, на что способны мы — это доброта. Но этой благодати достойны лишь избранные, во всем стаде лишь агнцы заслуживают ее, чтобы ею защититься от козлищ. Да, и грешные могут добиться ее, только для этого они должны пройти путь от греха, через раскаяние, к прощению.

Петр вытер лицо и закрыл глаза.

Увидев Охотника, Севастьян застыл, не в силах вымолвить ни слова. А мать Марии не выдержала:

— Что с ней?! Не томи душу, голубчик, говори!

Видно было, что она не надеется на добрые вести и приготовилась к самому худшему.

— Не волнуйтесь, все с ней хорошо! — успокоил Охотник, усаживаясь на лавку. — Устал что-то, — виновато сказал он. — А насчет дочки не беспокойтесь — призвала ее графиня в замок, на службу. И Марту тоже. Просто в спешке вас упредить позабыли.

— Слава тебе, Господи! — выдохнула мать. — Я уж думала…

Она всхлипнула и не смогла продолжать.

— Ну все, мать, все, — торопливо произнес Севастьян. — Все хорошо. Сбегай лучше к соседям, успокой их.

Когда мать Марии ушла к родителям Марты, Охотник обратился к Севастьяну:

— Я у вас поживу еще какое-то время, лады?

— Да живи, конечно! — согласился Севастьян. — Я не против. А где твои приятели?

Охотник покривился.

— Расстались мы с приятелями. У них свой путь, у меня — свой. Каждому свое.

— Никак, не поделили чего?

— Да нет. Оно, вишь ты, и делить-то было нечего — зверя в логове не оказалось. И не логово то, выходит, было, а просто пещера. Пустая и темная.

Севастьян задумчиво поскреб бороду.

— Расстались, и шут с ними, — изрек он. — Ты, небось, проголодался? Да что я спрашиваю, конечно проголодался! Давай-ка к столу, пока щи теплые.

Они сели за стол. Охотник набрал ложку щей, подул на нее, отправил в рот. Пошарил по столу взглядом.

— Слышь, Севастьян, а нет ли у тебя чего «погорячее»? — с надеждой спросил Охотник.

— Выпить? Понимаем! — закивал Севастьян.

Он ловко извлек откуда-то из-за печки пузатый кувшин.

— Ну, давай! Крепкий вонючий самогон ударил в горло, обжигая язык. Охотник закашлялся, глаза у него заслезились. Севастьян довольно крякнул и расправил усы.

— Ох, крепкий, зараза! — выдавил Охотник, вытирая слезы.

— В самый раз! — гордо сказал Севастьян, наполняя чашки. — Наш напиток! Я его для крепости еще на жгучем перце настаиваю.

Выпили. Севастьян взял головку лука, откусил добрую половину и сочно захрустел. Охотник глядел на него затуманившимся взором, морщился. Сомнения, тревоги, разочарование — все куда-то исчезло, испарилось. Дышать стало тяжелее, но и спокойнее. Пропали лишние мысли, оставив ощущение уверенности, всепонимания.

— Да, Севастьян, — сказал Охотник уверенно, — лишь то хорошо, что хорошо кончается. И не иначе.

Севастьян охотно подтвердил и налил снова.

— Скажу я тебе, Севастьян, вот что, — продолжал Охотник, жуя. — Легче тому живется, на чьей стороне правда. У кого совесть чиста. А тому, кто чужую совесть от грехов очищает, тому еще легче…

— Ты это про попов, что ли?

— Не-е-ет, при чем тут попы! — покривился Охотник. — Святые отцы только душу очищают, а я — тело. От греха избавляю.

— Как это? — удивился Севастьян.

Охотник понял, что сболтнул лишнее.

— Да так! — усмехнулся. — За других кровь лью. Ты вот, к примеру, за просто так убить можешь?

— Кого убить? — испугался Севастьян.

— Ну, положим, кабана.

— За просто так? Нет, зачем же? Что ж я, изверг какой! Ежели для пищи, так оно, конечно… Да и то, иной раз так рука дрожит, что и ножа не удержишь. Вот! — непонятно чему обрадовался Охотник. — Не можешь. А я могу. Многие благородные господа, а еще более дамы, так нос и воротят: «Фу, содрать со зверя шкуру! Как это жестоко, да как некрасиво!» Но шкурками с «жестоко убитых зверей» пользуются — на стены цепляют, на шею вешают… Вот и выходит, что есть такой дурак — Охотник, который за них в крови пачкается, да жестокости творит. На себя их грехи берет.

— Всякому свое назначение, — как показалось Охотнику, с сожалением сказал Севастьян. — Господам править, холопам — горб гнуть. Не нами так заведено, не нам и менять.

— Можно и так сказать, — согласился Охотник, — только до известного момента. Пускай себе господа правят, мне не жалко. Но если они начинают моей жизнью распоряжаться — тут уж, извиняюсь, не согласный я! Пока мы друг дружке поперек дороги не стали, мне до них дела нет. А если уж стали… — Охотник криво усмехнулся, прищурился, — если стали, то пускай побеждает не тот, кто знатнее, а тот, кто сильнее. Вот так!

Севастьян думал иначе, но перечить гостю не стал. Он разлил по чашкам все, что оставалось в кувшине, нетвердой рукой нарезал еще хлеба.

— Давай, Михаил, выпьем! — сказал он Охотнику. — Ты человек хороший, а с хорошим человеком грех не выпить.

— Не отрицаю.

Когда пить уже было нечего, Севастьян поглядел в окно и предложил идти в корчму. Охотнику было все равно, и он согласился. Шатаясь, они зашагали по вечернему селу, не выпуская из виду светящихся окон корчмы. Корчма называлась просто — «У Демьяна».

Внутри было довольно грязно. Истоптанный земляной пол был небрежно присыпан соломой, несколько низких деревянных столиков хранили на себе следы частого употребления посетителями спиртного: темные пятна со специфическим запахом брожения покрывали их сплошь и рядом. Пустая посуда делилась на две категории: целая и разбитая. Целая находилась на столах, в крайнем случае могла стоять на лавке. Разбитая же непременно валялась на полу; это были либо глиняные черепки, либо осколки стекла.

На потолке висело большое колесо, утыканное свечами. Свечи были зажжены не все. Колесо слабо раскачивалось. Возле порога, как и полагалось, была расстелена непонятно для чего тряпка; над дверями была прибита ржавая подкова.

Народу было немало. Большинство посетителей пребывало уже в состоянии расслабленно-веселом, остальные торопились наверстать упущенное. Кто-то горланил песню, которую иначе как «застольной» назвать было нельзя. Кто-то спал, свалившись под стол. Говорили громко, щедро сдабривая речь ругательствами — старались перекричать стоявший в корчме гомон.

За стойкой восседал на высоком круглом табурете, хозяин — очевидно, тот самый Демьян. Ему было никак не меньше пятидесяти. Толстое, иссеченное морщинами лицо его украшали усы такой пышности, что совершенно скрывали под собой губы, что было весьма кстати, ибо губы были постоянно надуты, словно что-то их не устраивало. И вообще, судя по выражению лица Демьяна, можно было подумать, что дело его было ему противно, посетители надоели до смерти, а сам вид выставленного на прилавке товара вызывает у него если не отвращение, то скуку.

На Охотника и Севастьяна Демьян посмотрел лениво и небрежно. Пошевелил усами. Выпятил живот, на котором держал скрещенные руки.

— Жбан пива! — без лишних вступлений потребовал Севастьян.

Охотник в это время подошел к свободному столику и широким взмахом руки очистил стол от мусора. Демьян еще раз пошевелил усами и нацедил из огромной бочки полный жбан пива.

— Закусывать будем? — поинтересовался он. — Есть вяленые лещи.

— Давай! — кивнул Севастьян так, что чуть не стукнулся лбом о прилавок.

Когда они уселись за стол, неизвестно откуда появилась какая-то баба с метлой и ведром. Она шустро прошлась по корчме, собрав все осколки, черепки и прочую дрянь в ведро. Затем так же незаметно скрылась. В корчме как будто посветлело.

Оказалось, здесь не так уж и плохо. И довольно уютно. Так решил Охотник, когда они допивали пиво. Что было потом, он уже не помнил…

Петр проснулся от грохота.

— Убирайтесь к дьяволу! — кричал Иоанн, нащупывая под кроватью пустую бутылку.

Нащупав, он с силой запустил ею в дверь. Грохот повторился.

— Перестань, Иоанн! — попросил Петр, пытаясь сообразить, что же происходит.

В комнате было темно. За окном тоже. Ночь еще, понял Петр. Непонятно было, почему Иоанн так разбушевался.

— Иоанн, ты чего, а? — спросил Петр, вглядываясь в темноту.

— Да поспать не дают, сволочи! Сказал же — не будить до десяти часов ни под каким предлогом! — прохрипел Иоанн.

— Кто ж тебя будит?

— Это я, графский управляющий! — раздался вдруг голос с той стороны двери. — Откройте пожалуйста!

— К дьяволу! — буркнул Иоанн, зарываясь лицом в подушку. — Какой еще управляющий? — заинтересовался Петр, поднимаясь с кровати.

— Господин Иосиф, управляющий графини Ла Карди. Бывший.

Петр наконец понял.

— А что вам нужно?

— Откройте, я все объясню. У меня к вам срочное дело.

Петр задумчиво потер шею.

— Погодите, сейчас открою! — согласился.

Пошарив по столу, он нашел перевернутые свечи. Обнаружил в кармане непонятно каким образом затесавшееся туда огниво. Зажигая свечи, толкнул Иоанна.

— Вставай!

Иоанн недовольно проворчал что-то.

Петр подошел к двери, повернул ключ. Поднес свечу к лицу человека, назвавшегося управляющим. Лицо было бледным и встревоженным.

— Входите, — пригласил Петр.

Управляющий вошел, осторожно переступая через разбросанные по полу бутылки. Садиться не стал.

— У вас мало времени, — сказал он, пристально глядя на Петра.

— У нас? — удивился Петр.

— Да-да, именно у вас, — подтвердил управляющий. — Я хочу вам кое-что рассказать о госпоже графине…

Content

Евгений Нестеренко
Тень ведьмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22