Ирина Касаткина

Одинокая звезда

Читатель мой!

Эта книга – о великой любви. Веришь ли ты в такую любовь? И каким надо быть, чтобы тебя так любили? И можно ли так любить? И нужно ли?

Столько вопросов!

Желаю тебе счастья, Читатель!

Автор

Часть 1. «Золотая рыбка»

Глава 1. Мальчик и девочка

После сиротливой южнорусской зимы, после сырого и ветреного марта с его пыльными бурями и поздними снегопадами небеса ниспослали людям весенний подарок – апрель.

В его второй половине на донских просторах уже вовсю хозяйничала весна. Ощутив устойчивое тепло, из земли весело полезла молодая трава, набухли и порозовели на жерделах почки, а кое-где на самых верхних ветках они лопнули, явив миру прелестные белые бутончики. Небо, долгое время скрытое грязно-серыми облаками, умылось проливным дождиком, открыв взорам радостную синеву.

Пережившие очередную гололедную и слякотную зиму бледные горожане дружно высыпали на улицы. Невзирая на середину рабочей недели, городской парк средь бела дня был полон народу. С лотков бойко торговали сахарной ватой, мороженым и сладостями. Гремела музыка.

По центральной аллее праздно шатались сбежавшие с занятий студенты и старшеклассники. На скамейках грелся на солнышке люд постарше. Здесь со знанием дела обсуждали – и осуждали современную молодежь, политиков и действия городских властей. Шум, смех, звуки лопающихся воздушных шаров и разные вкусные запахи плыли над аллеями парка и выплескивались на окружающие улицы.

На детской площадке было потише. В школах еще шли уроки, и на горках-качелях под наблюдением мам и бабушек резвилась, в основном, малышня.

Маленький мальчик, стоя на коленях в песочнице, старательно сгребал влажный песок в большую кучу. Мальчика звали Гена Гнилицкий. Гена был некрасив. На его худеньком личике выделялся тонкий длинный нос, которым он непрестанно шмыгал. Губы у Гены тоже были тонкими, а круглые серые глаза близко посаженными, из-за чего он немножко смахивал на обезьянку. Часто вытирая рукой в песке струйку под носом, Гена растер кожу над верхней губой – она раскраснелась, но мальчик не обращал на это внимания. Его беременная мама вязала неподалеку на скамеечке. Время от времени она отрывалась от вязания и укоризненно говорила:

– Гена, возьми платок, высморкайся!

Но сын только отмахивался. Ему было некогда. Дело в том, что Гена строил тоннель. Он давно мечтал построить тоннель под песочной горой. Но то песочница оказывалась занятой, то какой-нибудь хулиган разрушал его постройку, а то она сама рассыпалась, когда Гена принимался проковыривать отверстие – но только ему никак не удавалось довести дело до конца. И вот сегодня, кажется, все складывалось удачно. Во-первых, с ним была мама и, значит, хулиганов можно было не бояться. Во-вторых, песок был достаточно влажен и хорошо уплотнялся под ударами его ладошек. Значит, можно было не беспокоиться за прочность горки.

Гена спешил. Он по опыту знал, что в самый ответственный, самый захватывающий момент его могут внезапно прервать и увести домой или в какой-нибудь скучный магазин.

Горка была почти готова. Точнее, это была не горка, а настоящая гора – большая, хорошо уплотненная и оглаженная Гениными ладошками. Теперь предстояло самое главное: прорытие самого тоннеля.

– Мальчик, а что это вы строите? – Тоненький голосок внезапно пролился на него откуда-то сверху, как струйка прохладной воды. Увлеченный своим занятием, Гена забыл обо всем на свете и не слышал, как к песочнице подошли. Он поднял голову.

Солнечный свет бил ему прямо в глаза. В его блеске Гена не сразу разглядел девочку, стоявшую у песочницы. У девочки были темные, почти черные, глаза и светлые локоны, сиявшие вокруг ее личика, как ореол.

– Это будет тоннель под горой, – нарочито грубым голосом ответил Гена. Он не любил девчонок и даже немного побаивался их. В детском саду девочки постоянно дразнились и не хотели сидеть с ним рядом из-за его скверной привычки облизывать все время губы и шмыгать носом.

– Меня тошнит от него! – брезгливо заявила хорошенькая Ирочка Соколова, когда ее посадили за один стол с Геной. И демонстративно пересела к кудрявому, похожему на ангелочка, Сашеньке Оленину. После этого Гена возненавидел всех девчонок. А Сашеньку незаметно так ущипнул за мягкое место, что тот отчаянно завопил и стал быстро-быстро вертеть головой в поисках своего обидчика. Но Гена успел спрятаться за толстого Васю Реп-кина, которому и досталось от воспитательницы.

Гена ждал, когда и эта любопытная девчонка уйдет, чтобы продолжить свое занятие. Но девочка не уходила. Наоборот, она проявила явный интерес к его замыслу. Склонив головку к плечику, незнакомка медленно обошла вокруг песочницы, чтобы разглядеть горку со всех сторон. Затем подняла с земли несколько сухих веточек и протянула мальчику.

– Воткни их сверху, – предложила она. – Это будет как будто лес на горе.

Гена послушно воткнул. И правда, горка еще больше стала похожа на настоящую гору, поросшую лесом.

– Мальчик, а можно я тоже буду играть с тобой в тоннель? – вежливо попросила девочка. – Ты будешь с той стороны делать отверстие, а я с этой. Можно, а?

– Ты же выпачкаешься. – Гена с сомнением посмотрел на ее светлый плащик и белые колготки.

– Ничего, я потом почищу. Мама, можно? – Девочка просительно взглянула на красивую даму, с улыбкой наблюдавшую за ними.

– Можно, доченька, – разрешила дама. – Только сними плащик, а то запаришься. Солнышко уже припекает.

Девочка отдала маме плащик и осталась в синем бархатном платьице, украшенном кружевным воротничком и такими же манже-тиками. Она забралась в песочницу, встала на колени и выжидающе взглянула на Гену. И тут он увидел, что глаза у девочки не черные, как ему показалось вначале, а синие-синие, словно небо над далекими вершинами деревьев. И какие-то… переливчатые.

– Мама, мама! – воскликнул Гена. – Смотри, какие у девочки глазки – как синенькие стеклышки.

– Худа у вас дочка, худа, – заметила мама Гены, любуясь девочкой. – Но какая же она красавица!

– Красавица? – Гена уставился на незнакомку. Он никогда не видел настоящих красавиц. Девочек, которых он знал, никто не называл красавицами. Гена думал, что красавицы бывают только в сказках или кино.

– Ты красавица? – удивленно спросил он, глядя на нее во все глаза.

– Так говорят, – кивнула девочка. – Но мама говорит, что это не главное.

– Как это?

– Она говорит, что главное – быть хорошей. Чтобы тебя любили за то, что ты хорошая, а не за красоту.

– Красивой тоже быть хорошо, – не согласился Гена. – Красивых больше любят, я знаю. Вот я некрасивый, и меня в садике никто не любит.

– Почему это ты некрасивый? – удивилась девочка. – Ты очень даже славный. И такой умный! Вон какую горку построил и тоннель придумал.

Гена не верил своим ушам. Значит, он не хуже всех? Раз такая замечательная девочка назвала его славным. Какое у нее необыкновенное личико! На него хотелось смотреть и смотреть. Губки у девочки были маленькие и сложены так, будто она только что проглотила что-то очень вкусное. И носик такой… аккуратненький. А глаза! Он никогда не видел таких глаз. Опушенные длинными тяжелыми ресницами, они казались то черными, то синими, то темно-голубыми, когда на них падал свет. И они так ласково глядели на него. Никто на него так хорошо не глядел, кроме мамы. Что там Ирочка Соколова – да она тьфу по сравнению с этой девочкой.

– Как тебя зовут? – робко спросил он.

– Лена, – ответила девочка, – а тебя?

– А меня Гена.

– Гена и Лена – вот здорово! – засмеялась девочка. – Прямо в рифму. Ну, давай рыть тоннель. Ты начинай со своей стороны, а я – со своей. Посмотрим, кто быстрее будет рыть.

– А как?

– Это же просто! С чьей стороны тоннель будет длиннее, когда наши пальцы соединятся, тот и рыл быстрее. Понимаешь?

– Понимаю. Ты тоже очень умная. Сколько тебе лет?

– Шесть. Но скоро будет семь.

– Ой, и мне шесть! И тоже скоро семь исполнится.

Гене стало хорошо и весело. Он азартно принялся выгребать песок из горки, время от времени украдкой поглядывая на девочку. Закусив нижнюю губку, она старательно выбирала песок обеими ладошками и, сложив их лодочкой, ссыпала в сторонку.

Работа спорилась. Генина рука уже почти по локоть погружалась в отверстие. Он с нетерпением ждал, когда сможет прикоснуться к девочкиным пальчикам.

Вдруг на вершине горки появилась извилистая трещина, а изнутри посыпался песок. Казалось, сейчас все сооружение рухнет. Дети замерли. Положение спасла Леночкина мама. В ближайшей палатке она купила стаканчик ситро и полила сладким напитком горку. Ребята быстро загладили трещинку, и ее совсем не стало видно.

Но вот последние сантиметры были пройдены, и Генины пальцы коснулись пальчиков девочки. Какое это было замечательное ощущение! Дети сцепились ладошками и радостно закричали: «Ура! Ура-а!». Затем осторожно расширили отверстие и одновременно заглянули в него. Далеко-далеко по ту сторону загадочной темноты на Гену весело глядел глаз его новой подружки. Его мечта сбылась – тоннель был построен.

– Давай, – предложила Лена, – пусть наш тоннель будет как будто на берегу моря. Там много тоннелей. Ты когда-нибудь был на море?

– Нет, – грустно ответил Гена, – но я его видел по телевизору. А ты была?

– Да, меня мама возила прошлым летом.

– Расскажи про море.

– Море? – Девочка задумалась. – Оно такое… необъятное. А когда ветер, на нем белые барашки.

– Барашки?

– Ну да, на волнах такая белая пена, как белые барашки. А на берегу песок и камешки – называются галька.

Лена выбралась из песочницы, набрала горсть мелких камней, рассыпанных по детской площадке, и обложила ими низ горки. Затем тонким пальчиком провела несколько волнистых линий.

– Пусть это будет как будто волны, – сказала она.

Дети сели на край песочницы и стали любоваться делом своих рук. Гена видел гору на берегу моря, прорезанную построенным ими тоннелем. В тоннель уходили две параллельные веточки – это были рельсы. Казалось, вот-вот загудит вынырнувший из тоннеля поезд. Под горой был пляж, усеянный галькой и омываемый волнами. Душа мальчика наполнилась незнакомой ему доселе радостью – радостью общения с отзывчивой душой милого ему человека.

– Ну, Леночка, попрощайся с мальчиком, нам пора, – услышал он. Но не сразу понял услышанное.

А когда понял, похолодел. Как? Сейчас эту чудесную девочку уведут от него навсегда? И он ее больше никогда не увидит? И снова останется совсем один? Правда, у него есть бабушка и мама – но бабушка вечно возится на кухне, а мама думает только о своих будущих детях.

И в детском саду с ним никто не дружит. А во дворе он вообще боится гулять. Там его всегда подстерегает этот Борька-верзила, который так и норовит подставить Гене ножку или ударить. Как он недавно вывернул ему руку! Так было больно! А Борька только смеялся и еще сильнее выкручивал. А потом пригрозил – мол, если Гена кому пожалуется, так и не жить ему на белом свете. А что, он может и убить, ведь у него есть финка в кармане, – он сам хвастался.

Ну почему, почему он, Гена, такой невезучий? Почему у него всегда все самое лучшее отбирают? Вот и эту девочку сейчас уведут.

– Не-е-ет! – завопил он изо всех сил и вцепился в девочкино платьице обеими руками. – Не да-а-м! Моя! Моя девочка! А-а-а! Не пущу-у-у!

Слезы градом хлынули из его глаз – и еще сильнее потекло из носа. Но Гена уже не обращал на это внимания. Ему надо было во что бы то ни стало удержать, удержать свое счастье, не дать увести от себя. Он не мог достать носовой платок, ведь тогда пришлось бы разжать руки.

– Мальчик, мальчик, не плачь! – испуганно говорила ему мама Лены. – Мы придем сюда еще. Завтра же придем, не плачь!

– Гена, сейчас же отпусти девочку! Как тебе не стыдно! Отпусти, кому говорю!

Генина мама шлепнула сына и попыталась отцепить его пальцы от платья Лены.

– Гена, я, правда, еще сюда приду. Правда, приду. – Леночка растерянно глядела на рыдающего парнишку.

– Не-е-ет, не придешь, я зна-а-аю! Ты обма-а-анываешь! Все обма-анывают! А-а-а!

Он зарыдал еще громче, изо всех сил сжимая ее подол. Но где ему было справиться с двумя взрослыми?

Вдруг Гена почувствовал, что больше не может сопротивляться. Мальчик сильно побледнел.

Пусть ее уводят, – сдался он, – раз им так хочется. Он не в силах им помешать. Пусть.

Гена отпустил девочку, лег на песок и закрыл лицо ладошками, чтобы не видеть, как она будет уходить.

– Геночка, а ты попроси маму проводить нас. – Леночкина мама огорченно смотрела на убитого горем мальчика.

– Правда, проводите нас, пожалуйста! – поддержала ее Лена. – Мы здесь недалеко живем.

– Ну что ж, пойдем, сынок, проводим твою красавицу. Ну хватит, вставай, а то она уйдет. Слышишь меня?

Гена поднял на мать заплаканные глаза. Что она говорит? И вдруг до него дошло. Проводить? Н у, конечно! Какое счастье! Можно будет идти с ней рядом и разговаривать. И он узнает, где она живет. И, может быть, подстережет ее возле дома когда-нибудь. И они будут вместе гулять. Вот здорово!

Он вскочил на ноги. Горе исчезло так же быстро, как и пришло. Мир снова стал ярким и радостным, а будущее – обещающим новые встречи.

Можно было жить дальше.

Глава 2. В одном доме, в одном подъезде

Солнечный зайчик, скакавший внутри Гены, не позволял ему идти спокойно. Гена шел вприпрыжку, как всегда во время великого волнения или великой радости. Он размахивал руками и говорил, говорил взахлеб, забегая вперед и оборачиваясь к своей спутнице, чтобы все время видеть ее лицо. Мамы, шедшие позади, с интересом наблюдали за ним.

– Похоже, мой малый не на шутку увлекся вашей дочкой, – заметила Генина мама.

– Представляете, насколько ему теперь интереснее жить! – улыбнулась мама Лены. – Такие чувства великий воспитатель. Пусть радуется, пока может.

– Ох, не разочаровался бы он так же сильно. Боюсь, здесь один будет целовать, а другой только щеку подставлять.

– Ну, до поцелуев им еще далеко. Да и моя барышня девушка серьезная. И человечек надежный.

– Где вы живете? – спросила мама Гены, заметив, что они свернули с бульвара на знакомую улицу.

– На Соборном.

– Так и мы – на Соборном. Гена, ты слышишь? Леночка на нашей улице живет.

Но дети ее не услышали. Они с восхищением уставились на огромную черную догиню, прогуливавшую на поводке хозяйку. Гордо подняв точеную головку, догиня грациозно вышагивала своими тонкими длинными лапами балерины. Тучная хозяйка едва поспевала за ней, то и дело умоляя: – Ладочка, не спеши! Я не могу так быстро, у меня сердце.

– Лада идет! – воскликнул Гена. – Не бойся, она с нашего двора. Она меня знает. Она такая умная!

– Я не боюсь. Мама говорит, что собаки чувствуют, когда их боятся.

– Ты любишь собак?

– Конечно. Очень!

– И я. Я так мечтаю о собаке! А мама говорит: – «Только собаки мне и не хватает для полного счастья». А у тебя есть собака?

– Да, далматинец. Такой белый в черных пятнах. Правда, он игрушечный, но я его все равно люблю. Сплю с ним.

– О, игрушечный – это не то! Я хочу настоящую собаку – большую и добрую. Такую, как Лада. Когда вырасту, обязательно себе заведу.

Тут Гена заметил, что они заходят в очень знакомый двор, и заволновался:

– Куда мы идем? Это же наш двор.

– Нет наш. Мы с мамой теперь здесь живем.

– И мы, и мы здесь живем! Значит, мы в одном дворе живем? Вот здорово! А какой ваш подъезд?

– Третий. Вон тот.

– Так это же наш подъезд! А этаж?

– Третий.

– А наш – пятый. Мама, мама! Леночка живет в нашем доме. Представляешь? Под нами, на третьем этаже. В одном подъезде!

От восторга Гена стал высоко подпрыгивать на одном месте, пока у него не подвернулась нога. Тут он с размаху шлепнулся на землю. Было больно, но мальчик не заплакал, а быстро вскочил на ноги, потирая ушибленное место.

– Гена, смотри под ноги и перестань скакать – ты же не козлик. Так вот кто переехал в квартиру Хохловых неделю назад. А я все думаю: чью это мебель таскали на третий этаж? Вы обменом или как?

– Да, мы поменялись с ними. Сами мы из Ленинграда. У дочки слабые легкие, и врачи сказали, что ей нужен юг. Так жаль было уезжать. Зато квартира у нас здесь замечательная – две большие комнаты c балконом и лоджией. Там у нас тоже были две комнаты, но в коммуналке.

– Ничего, привыкнете. Наш город хороший, веселый. И народ добрый. Летом, правда, жарковато. Но зато зима короткая, в декабре еще календула за домом цветет. И морозы больше недели не держатся.

– Да, надеюсь. Вы заходите к нам в свободную минутку. Гена, приходи к Леночке поиграть, у нее много разных игр.

Гена был готов хоть сейчас. Но мама строго посмотрела на него и покачала головой:

– Нет, сынок, пора обедать. Да и совесть надо иметь. Леночка небось устала от твоей болтовни. Дай девочке отдохнуть.

– Нет, не устала, не устала! Пусть Гена покушает и приходит. У меня столько игр, а играть не с кем.

– Да он, наверно, и играть в них не умеет – в твои игры.

– Ничего, я научу. Он умный, быстро научится. В настольный бильярд и в лото.

– А кубики у тебя есть? – Лавры строителя не давали Гене покоя.

– Есть, с картинками. Только их мало.

– Ничего, я свои принесу. Можно?

– Конечно, приноси. Я буду ждать.

Тут Леночкина мама повернула ключ в замке, и Гена, наконец, расстался со своей новой знакомой. Но уже без слез.

Ведь встреча обещала быть такой скорой.

Глава 3. Грустные воспоминания

– Опять суп с вермишелью? Надоело! – Скривив губы, Гена рассеянно болтал ложкой в тарелке. – А что еще?

– А еще каша с молоком и компот, – недовольно отозвалась бабушка. – На разносолы да отбивные денег нет. Я в твои годы и этого не видела. Ишь чего захотел – каждый день ему мясо подавай. На какие шиши?

– Гена, ешь, иначе никуда не пойдешь. – Светлане Петровне – Гениной маме – хотелось поскорее прекратить этот разговор. Материнские упреки были адресованы скорее ей, чем внуку. Ведь это она виновата в их скудном житье. Но, видит бог, она всегда мечтала о хорошей семье и достатке в доме. Что поделать, если ей так не везет.

Со своим бывшим мужем Светлана познакомилась в студенческие годы. Они учились на одном курсе в параллельных группах Политехнического института. Еще на Дне первокурсника Света обратила внимание на рослого крепкого парня, скромно стоявшего у колонны. Рядом кружились только что познакомившиеся пары, ребята приглашали однокурсниц на первый вальс, а он все переминался с ноги на ногу.

– Кто это? – спросила Света у подружки.

– Не знаю, – пожала плечами та. – Он не из нашей группы. Если хочешь, пойду, спрошу у девчат.

– Не надо, я сама узнаю.

Девушка смело подошла к незнакомцу.

– Я пригласить хочу на танец вас и только вас, – пропела она строчку из известной песни.

– Да я бы с радостью, – смущенно ответил молодой человек. – Только я и танцевать толком не умею.

– Ничего страшного, я научу. Это совсем легко. Пойдемте.

В пустом коридоре Света показала юноше первые три па вальса. К своему удивлению, Николай – так звали молодого человека – быстро усвоил нехитрые движения. И вскоре он уже кружил свою новую знакомую по коридору.

Но когда они вернулись в зал, вальс кончился и зазвучала музыка танго. Этот танец был Николаю знаком. Они станцевали его, потом еще один танец, потом еще.

Николаю льстило, что эта нарядная и такая уверенная в себе городская девушка оказывает явные знаки внимания ему – деревенскому парню, поступившему в вуз с большим трудом. Он сдал вступительные экзамены на одни тройки, но его зачислили вне конкурса. В то время сельские жители имели при поступлении преимущество перед горожанами.

По окончании праздника Николай проводил Светлану до дому и не отказался от чашки чая.

Коля жил в общежитии с его бестолковым бытом, грязью на кухне и частым отсутствием воды. Холодной, конечно, о горячей тогда не приходилось и мечтать. А у Светы с мамой была двухкомнатная квартира со всеми удобствами, и мама варила такие вкусные борщи и пельмени.

Зачастивший к ним Николай как-то незаметно стал своим человеком в их маленькой семье. Еще на первом курсе они оформили свои отношения в загсе, и вскоре группа весело сыграла первую студенческую свадьбу. В положенный срок родился Геночка. И тут все началось…

А началось с того, что малыш стал мешать Коле спать. Как и у всех младенцев, у него первые три месяца жизни болел животик, и он орал так, что было слышно даже на улице, а не то что в соседней комнате, где спали Света с Колей. И хотя вставала к малышу, пеленала и укачивала его еще работавшая тогда мама Светы, Коля все равно не высыпался. Он стал злым и раздражительным. Учился Коля и до рождения ребенка неважно, а после совсем перестал заниматься, обвиняя малыша и Свету во всех своих двойках и незачетах.

Сама Света вполне справлялась с учебой и даже получала стипендию. Чем могла, она помогала мужу: выполняла за него домашние задания и чертежи, писала конспекты и даже пыталась что-то объяснять.

Но все было бесполезно. Для туповатого Коли высшей математикой так и остались четыре действия арифметики. Производные с интегралами были для него китайской грамотой.

Летом все кончилось. Колю отчислили из института за академическую неуспеваемость, а осенью забрали в армию. Ему повезло – он попал служить в Чехословакию. Какое-то время оттуда приходили редкие письма. Потом наступило долгое молчание. Наконец пришло последнее письмо, в котором Коля писал, что встретил девушку своей мечты, что Свету никогда не любил, и просил у нее развод.

Так они расстались. Света тяжело переживала свое одиночество. Ее однокурсницы еще только бегали на первые свидания, а она уже побывала замужем и к третьему курсу осталась без мужа и с ребенком на руках. Кому она была теперь нужна?

А вскоре тяжело заболела мама. Ее положили в больницу и сделали сложную операцию на желудке.

– Наверно, мы досмотрим ее здесь, – говорили врачи, с сомнением глядя на истаявшую маму, – уж больно она слаба. Вряд ли выкарабкается.

Но мама выкарабкалась. Правда, работу ей пришлось бросить. Маме оформили инвалидность.

Пенсии за инвалидность, Светиной стипендии и тех копеек, что иногда приходили от Коли, на жизнь не хватало. Света устроилась уборщицей в соседнем доме. Надо было вставать очень рано, подметать и мыть подъезд, потом бежать в институт.

Учиться становилось все труднее и труднее. Света разрывалась между учебой, работой и домом. У нее стала часто болеть и кружиться голова.

Однажды по дороге в институт Света обнаружила себя лежащей на тротуаре. Над ней склонились испуганные прохожие. Оказалось, что девушка внезапно потеряла сознание – хорошо, хоть не на проезжей части улицы. Врачи признали у нее спазм сосудов головного мозга и прописали дорогие лекарства, отдых и хорошее питание. Институт пришлось бросить.

Света долго искала работу, где бы прилично платили и не было тяжелого физического труда. Но такая работа все не находилась. Тогда она снова стала убирать подъезд, а позже удалось устроиться нянечкой в ясли-садик. Туда же она пристроила и сына.

Жить стало полегче, но душа ее продолжала томиться. Ей так хотелось найти себе мужа! Такого, чтобы любил ее, заботился, дарил подарки, встречал с работы. Чтобы они вместе ходили на базар и по магазинам. И были бы у них жаркие ночи – ночи любви. И чтобы к сыночку ее относился, как к своему, – водил в зоопарк, играл и учил разным мужским делам.

Помогла ей женщина из соседнего подъезда, заделавшаяся профессиональной свахой.

– Ты теперь особо не привередничай, – учила она Свету, – в твоем положении выбирать не приходится. Какой согласится, за того и иди, ежели, конечно, он не алкоголик. Но я таких не держу.

Она и познакомила Свету с Николаем Федоровичем.

Николай Федорович был лысоват и старше Светы на целых двенадцать лет. Он работал инженером в НИИ и совсем недавно разошелся с женой, оставив ей и дочери квартиру.

Света не испытывала к новому знакомому никаких чувств, хотя он и показался ей человеком положительным. Но она заставила себя с ним встречаться в надежде, что со временем привыкнет и, может, даже полюбит. Все не одна.

Они сходили несколько раз в кино и один раз – в ресторан. После чего Николай Федорович явился к ней домой в качестве официального жениха.

Мать встретила нового жениха в штыки.

– Ты идиотка! – кричала она, не стесняясь незнакомого мужчины. – Тебе мало было неприятностей с Николаем первым, так тебе еще понадобился Николай второй? Потому и Николай, что ни кола ни двора! Ты посмотри на себя: в чем душа держится? Так тебе еще нужно чужие штаны стирать да аборты делать? Чтоб духу его здесь не было! Хочешь с ним жить, иди на квартиру – а Генку я вам не дам!

Красная, как рак, Света не знала, куда деваться от стыда.

– Предупреждать надо, – упрекнул ее Николай Федорович, выскочив на лестничную клетку, – что у тебя мать психопатка. Не, с меня хватит – этого я уже нахлебался по горло. Извини.

Больше Света его не видела.

– Ты что, ненормальная? – встретила мать сваха. – Нашла твоей разведенке мужика положительного, непьющего, согласен жениться был.

– А ты не лезь не в свое дело! – отрезала та. – Не нужен ей никто! Пусть сыном занимается. А еще узнаю, что сводничаешь, заявлю, куда следует.

Света не обиделась на мать, ведь та столько для нее сделала. Сама голодала, а дочке всегда старалась сунуть что-нибудь вкусненькое. Как она ночами не спала, когда Света болела! А когда родился Геночка, все заботы о внуке взяла на себя. Да и сейчас без нее Свете пришлось бы туго. Ни слова упрека не сказала она тогда маме, только проплакала всю ночь.

Выплакавшись, Света решила положить крест на мечтах о замужестве и, следуя примеру матери, целиком посвятить себя сыну.

Прошло несколько лет. На дне рождения у подруги она познакомилась с Алексеем. Роман их был бурным, но коротким. Подруга часто уезжала в командировки и к родне, оставляя Свете ключи от квартиры.

У Алексея была жена, а ей досталась роль любовницы.

Однажды в самые сладкие минуты близости раздался сильный стук в дверь. Барабанили так, что казалось – ее сейчас высадят. Хотя на двери был звонок. Стало ясно, что ломившийся к ним человек не в себе и что, скорее всего, это жена Алексея. Так оно и вышло.

Алексей махнул в окно, благо квартира находилась на первом этаже, а Свете досталось от разъяренной женщины по первое число. Девушка долго ходила с расцарапанным лицом. Пришлось врать, что на нее напала сумасшедшая кошка. Но самым страшным было не это.

Самое страшное обнаружилось позже – Света «залетела». Стосковавшись по мужской ласке, она забыла об осторожности и вот – влипла. Из-за слабого здоровья месячные у нее бывали нерегулярно, и она не обращала внимания на их отсутствие, пока ее не стало тошнить. Все законные сроки уже прошли, а за нелегальный аборт запросили такие деньги, каких у нее отродясь не водилось. Света металась, не зная, что предпринять.

Но когда обследование показало, что в ее теле бьются целых три сердца – одно ее собственное и два детских – она вдруг успокоилась и даже обрадовалась, что не убила сразу двоих. Она их родит – и будь что будет. Ну не умрут же они с голоду. Как-нибудь проживут.

Как ни странно, Людмила Ивановна встретила эту новость относительно спокойно. Конечно, она отругала Свету за «распущенность», но зато похвалила, что та не сделала аборта.

– Еще неизвестно, как бы все обошлось, – сказала мать, – аборт, да еще такой поздний – это очень опасно! А дети в доме – счастье в доме. Как-нибудь проживем.

Больше всех был огорчен этой новостью Гена. С ним перестали носиться, зато стали больше требовать. Чтобы свою кровать убирал, чтоб игрушки не разбрасывал. Все разговоры в доме теперь вертелись вокруг будущих близнецов. К их рождению стали откладывать деньги, которые прежде потратили бы на игрушки для него и на вкусную еду.

«А что будет, когда они родятся? – с грустью думал Гена. – На меня вообще перестанут обращать внимание. Хоть бы они подольше не рождались».

– Да ты радоваться должен! – внушала ему мама. – Ведь у тебя будут братик и сестричка. Или два братика. Или две сестрички. Я всю жизнь мечтала о брате или сестре, а у тебя их будет сразу двое. Ты не будешь больше один.

– Мне и одному хорошо, – хмуро отвечал сын. – На что они сдались? Ты теперь только о них и думаешь. Отнеси их лучше туда, где взяла.

– Эгоист! – возмущалась мама. – Весь в своего папочку.

Как будто Гена был в этом виноват. Сама выбрала ему папочку, так чего же теперь возмущаться?

Гене было странно думать, что где-то в мире есть человек, который является его папой. С фотографий на него смотрел высокий мужчина, чем-то неуловимо похожий на него – Гену.

Отец не написал сыну ни одного письма, не поинтересовался, как тот живет. За другими детками в садик приходили папы, брали их на руки, целовали, спрашивали, как прошел день, не обижал ли кто. А Гену никогда никакой мужчина не брал на руки.

Его папа не любил своего сына. Но за что? Этот вопрос часто мучил мальчика. Он мечтал, когда вырастет, найти своего папу и спросить об этом. Но с мамой Гена этими планами не делился.

Испугавшись угрозы не отпустить его к новой знакомой, Гена быстро-быстро заработал ложкой. Было невкусно, но он решил больше взрослых не раздражать. Правда, это мало помогло.

– Куда это он собрался? – насторожилась бабушка.

– К нашим новым низовым соседям. Они недавно переехали в наш дом. Мама и дочка – очень славные люди. Мы познакомились с ними в парке.

– Нет, о чем ты думаешь? Отпускаешь парня неизвестно к кому. Что за люди, чем они занимаются? Еще подцепит чего.

– Очень хорошие люди! – возмутился Гена, – а девочка – настоящая красавица!

– Рано тебе еще о красавицах думать. И нечего по хаткам шляться. И ты тоже хороша, – напустилась бабушка на мать, – потакаешь всяким глупостям. Пусть дома сидит.

– Нет, я пойду, пойду, пойду! – Гена подавился воплем и мучительно закашлялся. Слезы снова хлынули из его глаз. Он повалился на пол и принялся колотить по нему ногами. У него началась настоящая истерика.

– Пусть идет, – неожиданно твердо сказала мама, пытаясь поднять мальчика. – Это, наконец, мой сын, и я ему разрешаю. Ничего с ним не случится. Я сама с ним пойду – познакомлюсь поближе. Все-таки соседи.

– Потакай ему, потакай, потом наплачешься! Только тогда пеняй на себя.

Возмущенная бабушка ушла к себе в комнату.

– Ишь чего удумал – по полу валяться! – послышалось оттуда. – Задницу ему надо надрать, а не в гости водить!

Не слушая больше мать, Светлана повела сына умываться. Потом Гена переоделся, взял чистый носовой платок, коробку с кубиками, и они с мамой, наконец, пошли в гости.

Глава 4. Преображение мира

– Ну, дочка, чем гостя угощать будем? – Ольга Дмитриевна с Леной сидели на кухне. – Соловья баснями не кормят.

– Давай пельмешки сделаем? В прошлый раз были такие вкусные!

– Это долго. Надо мясо молоть, тесто месить, пельмени лепить, потом варить. А мне сдается – твой гость не заставит себя ждать.

– Тогда оладушки. Это ведь быстро?

– А ты не проголодалась? Может, борщ разогреем?

– Ой, мне что-то борща не хочется. Оладушков хочется.

– Хорошо, моя ладушка, давай жарить оладушки, – пропела Ольга Дмитриевна. – Сметанка есть, и маслице я купила.

Встав на табуретку, Леночка достала с полки банку с мукой. Они дружно принялись за дело, и вскоре на сковородке аппетитно шипели румяные оладьи.

– Мамочка, а может, Гена больше любит с вареньем? У нас еще осталось клубничное?

– Немного осталось. Доставать?

– Конечно, доставай. Пировать – так пировать.

– Понравился мальчик? – Мама лукаво глянула на дочку.

– Он хороший. – Лена на мгновение задумалась, – и знаешь, мне его почему-то жалко. Он так плакал – я сама чуть не заплакала.

– Да, похоже, живется ему не очень весело. Но учти, дружба дело ответственное. Нельзя подружить-подружить – и бросить.

– А я не буду бросать. Буду дружить и дружить. Ты сама говорила: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Чем больше друзей, тем лучше, правда?

– Смотря какие друзья. Друзей надо уметь выбирать. Чтобы потом не разочароваться.

Ольга Дмитриевна задумалась.

Необыкновенная, фантастическая красота дочери радовала и одновременно пугала ее. Где бы Леночка ни появлялась, она неизменно притягивала к себе взгляды окружающих. Хорошо еще, что дочка относится к этому спокойно. Но ведь ей так мало лет! А когда подрастет, еще неизвестно, как себя поведет.

Надо, надо ей внушить, что не в красоте счастье. Ведь недаром говорят: не родись красивой, а родись счастливой. Господи, хоть бы ее девочке в жизни повезло больше, чем ей самой.

Ольге Дмитриевне не приходилось ломать голову, в кого ее дочь уродилась такой красавицей. Конечно, в своего отца – в Серго Джанелия. Боже мой, прошло уже восемь лет, а у нее такое чувство, будто все, что так круто изменило ее жизнь, произошло с нею только вчера.

Будто вчера она, аспирантка ленинградского вуза, загорала на пляже самого прекрасного на Черноморском побережье курорта – Пицунды, куда уговорила ее поехать на отдых закадычная подружка Юлька.

– Это сон, сон! – твердила Юлька, отдыхавшая в Пицунде год назад с родителями. – Эту красоту невозможно описать никакими словами. Это рай! Его надо увидеть своими глазами хоть раз в жизни.

Целый год Оленька откладывала из своей аспирантской стипендии деньги на поездку. Уже перед самым отъездом ей немного подкинули родители. Правда, мать неодобрительно относилась к дочкиным планам относительно Пицунды, да и Юлька не внушала ей доверия.

– Вертихвостка! – ворчала мать в адрес подруги. – Одни мужики у нее на уме. Что у тебя с ней общего – не понимаю. И не нравится мне эта ваша затея! Почему не в Сочи? Зачем вам понадобилось в такую даль забираться? России вам мало?

– Но, мамочка, мы ведь взрослые люди! У меня тоже мужики на уме. Ты что, хочешь, чтобы мы остались старыми девами?

Оленька не переставала удивляться полной неспособности своей матери понять, что дочь выросла. Ведь та до сих пор хватает ее за руку, когда они вместе переходят дорогу.

– Оставь ее! – вмешивался отец. – Пусть едет. Сколько можно ее за ручку водить? Ничего с ней не случится.

– Когда случится, поздно будет. Не забывай – это Грузия, там русским девушкам проходу не дают. А тут – молоденькие девчонки и одни, без старших. Вот украдут их, увезут в горы, где тогда искать?

– Мы сами старшие! – Оля не знала, смеяться или плакать. – И жить будем у русских людей, где Юля прошлым летом жила. Она уже с ними списалась, они нас ждут. Ну, мамочка, ну не волнуйся ты так. Мы же умные.

– Умные вы в своей математике. А в жизни вы полные дуры! Вас вокруг пальца обвести – раз плюнуть.

После подобных слов Оля затыкала уши и убегала в свою комнату. Она была абсолютно уверена, что с ней ничего не может случиться. А зря.

Там-то все и случилось – еще и как случилось! До сих пор все случившееся кажется ей невероятным, ослепительным счастьем, неизвестно за какие заслуги подаренным ей судьбой.

– Ну, как? Что ты на это скажешь? – победно воскликнула Юлька, когда они, побросав чемоданы, прибежали на пляж.

– Не может быть! Так не бывает, – только и смогла промолвить Оля, озираясь вокруг. – Боже мой, какая красота!

Широченный и казавшийся из-за этого пустым пляж простирался далеко-далеко. До его середины доходила тень от высоких реликтовых сосен, источавших густой аромат, смешанный с запахом моря. Море тоже было необыкновенным. Оно совсем не походило на море в районе Сочи, куда Оленьку возили родители. Там море было довольно грязным, в воде плавали какие-то щепки и водоросли, а ходить по дну мешали большие скользкие валуны. И оно редко бывало спокойным.

Здесь море было тихим-тихим, будто шелковым, и пахло арбузами. Нет, не потому, что на берегу ели арбузы, просто у него был такой запах. Море было удивительно чистым и синим-синим, как небо над ним. На горизонте оно совершенно сливалось с небом. Временами Оле казалось, что она погружена в эту синеву и плавает в ней, как рыбка.

А еще там был пансионат, окруженный сосновой рощей. Возле его корпусов цвели великолепные розы – целые поляны роз. В маленьком кафе готовили вкуснейшие хачапури – большие румяные лепешки с маслом и сыром. И подавали ароматный кофе в чашечках.

Правда, в пансионат пускали не всех – только по пропускам. Но тоненькие девушки легко проскальзывали между прутьями ограды, отделявшей пляж пансионата от дикого пляжа, а дальше шли по берегу с беззаботным видом законных курортниц.

При пансионате имелся концертный зал, где выступали разные приезжие знаменитости. Однажды им посчастливилось попасть на концерт самого Хазанова. Никогда прежде Оля столько не смеялась. Они с Юлькой буквально уползали из зала, держась друг за дружку и сгибаясь от хохота. Правда, и остальные зрители выглядели не лучше.

Потом наступил тот день – третий день их пребывания в этой сказке. Ничего не предчувствуя, они с Юлькой лениво перекидывались в дурака на роскошном пляже пансионата. Впрочем, это Юлька играла без интереса, а Оля относилась к их занятию с присущей ей добросовестностью. И потому все выигрывала да выигрывала.

– Я дурак! – весело кричала на весь пляж Юлька после каждого проигрыша. – Я снова дурак! Я еще раз дурак!

Кричать – я дура! – она категорически отказывалась. Но за игрой почти не следила, а лишь непрестанно стреляла по сторонам своими черными, как маслины, глазами.

И дострелялась!

– Вах, какие хорошие дэвушки, а играют одни! Можно к вам присоединиться?

Акцент обращавшегося был явно грузинским.

Оля, приготовившись отшить незваного приставалу, подняла голову – и обомлела. И было отчего!

Перед ней стоял молодой Аполлон. По крайней мере, именно таким она себе его и представляла. Он был высок, строен, имел тонкую талию и широкие плечи. Под бронзовой кожей угадывались могучие мускулы.

Но более всего девушку поразило его лицо. Она не могла даже представить себе более прекрасного лица. На нем красовались длинные прямые брови, вполне римский нос, хорошего рисунка губы с ямочками в уголках – из-за чего казалось, что их хозяин все время затаенно улыбается. Над ровным прямоугольным лбом вились густые кудри цвета спелой пшеницы – и с ними так контрастировали угольно-черные брови.

Но особенно потрясающими были его синие глаза, опушенные длинными густыми ресницами. Нет, это был не васильковый цвет, а настоящий темно-синий, как цвет моря у далекого горизонта.

«А еще говорят, что по-настоящему синих глаз не бывает, – подумала Оля. – Вот же, бывают».

Товарищ Аполлона был носат и невзрачен. Как впрочем, и все остальные мужчины в мире, если бы их поставили рядом с этим синеглазым красавцем.

Забыв о приличии, Оля все глядела и глядела, не в силах оторвать взгляд от этого дивного лица.

– Что, дэвушка, смотришь так долго? – прервал ее затянувшееся созерцание молодой человек. – Может, мы знакомы?

– Не думаю. – Оля покраснела и быстро отвела глаза. – Просто мне удивительно: грузин – и вдруг блондин. Черные брови и светлые волосы – это так необычно. Я думала, все грузины черные.

– Порода! – гордо улыбнулся незнакомец. – У меня прапрабабка была русская – из самого Петербурга. Видно, гены сказались. Ну как – принимаете нас в игру?

– Давайте! – Бойкая Юлька сгребла карты и принялась тасовать их по-новой. – Только сначала, может, познакомимся? Меня Юлей зовут, а ее Олей. А вас?

– Серго, – с готовностью представился Аполлон, – Серго Джанелия, а он Отар.

– Вы здесь живете или отдыхаете?

– Отдыхаем у родственников Отара. Сами мы из Батуми. А вы?

– А мы – из города Ленина. Слыхали о таком?

– О, Ленинград! – Лицо Серго озарила мечтательная улыбка. – Ленинград – любовь моя! Лучший город в мире. После Тбилиси, конечно.

Серго сообщил, что они служат в милиции и учатся заочно на юридическом факультете, а сейчас находятся в законном отпуске. Девушки, в свою очередь, рассказали о себе. Правда, болтала в основном Юлька, а Оля только поддакивала, охваченная непонятной, незнакомой доселе робостью. Ее неудержимо тянуло смотреть еще и еще на красивого Серго, но она понимала, что это неприлично, и потому сидела, потупившись, и отвечала невпопад.

– Как играть будем? Давайте, мы с Олей против Отара с Юлей. Вы согласны? – Серго улыбнулся притихшей девушке. Он, привыкший к женскому вниманию, сразу понял, что хорошенькая ленинградка влюбилась в него с первого взгляда. Скольких девушек сразила его неординарная внешность! – он потерял им счет.

Но эта аспиранточка была какой-то особенной. В ее серых глазах угадывались незаурядный ум, чистота и внутренняя интеллигентность. С такой девушкой хорошо сидеть, обнявшись, на пустом берегу и слушать шум моря. Такую девушку хорошо любить. Пусть это будет недолго, но это будет хорошо. И ему, и ей.

Вот повезло! Теперь им с другом больше не придется скучать, коротая время в местном пивбаре. Как она смущается – просто чудо!

Он ловко сдавал карты, стараясь перехватить Олин взгляд, но она упорно отводила глаза. Однако игра есть игра. При ответе на его прямой вопрос девушке все же пришлось поднять на него глаза. Ее взгляд был серьезен и невесел. Как будто ей открылось что-то неведомое ему, – и в этом неведомом было мало веселья и много печали.

Но о чем грустить? Жизнь прекрасна, и впереди у них такие чудесные дни! Она увидит, как он умеет ухаживать, говорить ласковые слова, от которых у девушек кружится голова и перехватывает дыхание. Она узнает, как он умеет любить. Ей с ним будет хорошо. Все будет хорошо! Гляди веселей, Оленька, у нас с тобой все будет замечательно.

Наигравшись, молодые люди отправились купаться. Море было волшебное – теплое и ласковое. Оно лениво колыхалось, плавно накатывая на берег.

– Давайте поплывем наперегонки, – предложил Серго Оле.

– Я плохо плаваю, – соврала она, – и глубины боюсь. Как почувствую, что глубоко, так от страха сразу тону. Нет, плывите сами, а я лучше у берега поплескаюсь.

– Как можно утонуть в таком море? – поразился молодой человек. – Смотрите: я могу в нем лежать, ходить, стоять, вообще не шевелить руками и ногами – оно меня все равно держит. Поплывем, Оленька, я буду все время рядом. Со мной вам ничего не надо бояться.

– Нет, не хочу. Плывите сами, а я лучше позагораю.

Девушка круто повернула к берегу.

Как ей хотелось поплавать с ним! До дрожи в коленках. Плыть рядом, касаться его рук, ощущать его прикосновения. Но внутренний, похожий на мамин, голос строго сказал ей, что этого делать не следует. И она послушалась.

– Э, трусишка! – Серго махнул рукой и стал быстро удаляться от берега. Вскоре его голова превратилась в точку, а затем и ее не стало видно за блеском воды.

– Наплавалась? – Держась за руки, Юлька с Отаром подошли и плюхнулись на песок рядом с ней. – А Серго где?

– Он туда уплыл, – Оля показала рукой, – давно уже. Его совсем не видно. Я что-то беспокоюсь, не случилось ли с ним чего.

– О, с Серго в море ничего случиться не может! Море его дом, он, как рыба, может в нем жить, не выходя на берег. Пойду, тоже поплаваю, поищу его.

Отар разбежался и, пройдясь колесом, влетел в воду, подняв тучу брызг. Девушки, прищурившись, глядели ему вслед. Вскоре и его не стало видно.

– Ну что, подруга, попалась на крючок? Зацепил тебя этот смазливый грузинчик? – Юлька насмешливо взглянула на Олю. – Смотрю, ты совсем скисла. Возьми себя в руки – у тебя на лице все написано.

– Чья бы корова мычала. Ты со своим Отариком только познакомилась, а уже за ручку ходишь.

– Так то я! Мне хоть за ручку, хоть под ручку – ничего не значит. Я себя контролирую – не то что некоторые. Ну что ты совсем скисла? Улыбнись сейчас же!

– Юлька, я погибла! Сама не знаю, что со мной. Меня к нему тянет, как магнитом. Понимаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать. Все время хочется на него смотреть.

– Да уж, хорош! Ничего не скажешь. Не дай бог в такого втрескаться. Я бы и сама не прочь с ним закрутить, но он, похоже, на тебя глаз положил. Только ты, Оль, не западай так сильно. Ничего серьезного у вас быть не может – ты же понимаешь. Покрутит он с тобой и укатит, а ты мучиться будешь, страдать. Ну красивый, ну погуляй с ним – и забудь.

– Понимаешь, подруга, дело даже не в красоте. Он какой-то необыкновенный, захватывающий… как природа, как небо, как это море. Я просто тону в его глазах. Просто тону!

– Да-а. Похоже, ты влипла. Раз так, то мой тебе совет: возьми себя в руки и держись от него подальше. А не то сгоришь – одни головешки останутся.

– Я пытаюсь. Вот… не поплыла с ним. А знаешь, как хотелось. Но долго я не продержусь. Что делать?

– Что делать, что делать! Я тебе сказала, что делать. Давай уедем, пока ты совсем голову не потеряла. Завтра и уедем. Мало, что ли, других мест?

– Да ты что! Уехать от такой красоты? И ведь я его тогда больше не увижу. Нет, ни за что на свете! Пусть будет, что будет, как сказал старик Хоттабыч.

– Ну гляди. Я тебя предупредила, потом не жалуйся. Вижу, ты решила плыть по течению.

– Да, поплыву. Так ты думаешь – я ему понравилась? По-настоящему?

– Ну и глупа же ты, дорогая моя! Да у него таких – вагон и маленькая тележка. Как уедет, так и не вспомнит. Гляди, идут. Учти, что я тебе сказала, и держи себя в руках.

Предмет их беседы и его друг быстро приближались. Олю снова сковала непонятная робость. Вот он идет и улыбается, и смотрит на нее. Ей казалось, что он видит ее насквозь и в душе посмеивается над ее смятением. Было невозможно взглянуть ему в лицо – оно ослепляло ее, как солнце.

Не поднимая головы, она молча встала и стала одеваться.

– Уходите? – Бронзовый, весь в сверкающих капельках воды, Серго стоял перед ней, похожий на молодого бога – всемогущего и неотразимого.

– Да, обедать пора.

Оле и в самом деле захотелось поскорее уйти, чтобы, разложив по полочкам свои чувства, получше разобраться в них и в себе.

– Оль, может, побудем еще, мне что-то есть совсем не хочется, – заныла недоумевающая Юлька. Не поймешь эту Ольку: то для нее счастье быть с ним рядом, то вдруг приспичило обедать.

Но Оля исподтишка показала подруге кулак, и та заткнулась.

– Девушки, может, вместе пообедаем? Здесь недалеко отличный ресторан – там такие шашлыки! Мы угощаем. Ну не уходите!

Молодые люди, раскинув руки, попытались загородить им дорогу. Но ловкие девушки, быстро пригнувшись, выскользнули у них из-под рук.

– Нет, мальчики, не уговаривайте – у нас еще есть дела. До встречи!

– А когда встретимся? Может, сходим вечером в Дом творчества, потанцуем?

– В Дом творчества? Это мысль! – загорелась Юлька. – Там, говорят, всякие знаменитости отдыхают, артисты. Стоит попробовать. Но как туда попасть? Там, наверно, тоже по пропускам?

– С нами везде пустят. Помните, как у Маяковского: «Моя милиция меня бережет». Мы их бережем, а они нас. Так вы пойдете?

Они договорились встретиться в шесть часов вечера на автобусной остановке. На том и расстались.

– Ну и чего ты добилась? – напустилась на подругу Юлька. – Сейчас шашлыки ели бы дармовые.

Юлька любила вкусно покушать.

– Теперь опять думай, что приготовить. Яичница уже в рот не лезет, колбасу я доела. Опять будем выстаивать очередь в столовой?

– Юль, помолчи, а? Если хочешь, догони их.

Оля почувствовала, что больше не в силах болтать с подругой. Ей очень захотелось побыть одной.

Она силилась понять, что с ней происходит. Мир вокруг вдруг странно преобразился: цветы стали ярче, запахи сильнее, звуки четче. Одуряюще пахла магнолия, оглушающе звенели цикады. Нервы девушки будто обнажились и по-новому остро стали реагировать на окружающую красоту. Неужели этот совершенно чужой, незнакомый ей человек явился причиной таких чудес?

Фарфоровые цветы магнолии, серебристые стволы вековых сосен, синие кусочки неба между листьями деревьев – все говорило ей о нем, во всем она видела его образ.

«Я схожу с ума, – думала девушка, – так нельзя, нужно взять себя в руки. Нужно отвлечься. Попробую почитать».

Она сняла с полки книгу и вышла на лоджию. Там, в тени под виноградными листьями, было тихо и прохладно. Оля устроилась поудобнее и открыла книгу. Однако из этого ничего не вышло. Буквы складывались в слова, слова в предложения, но их смысл не доходил до нее.

Промучившись над тремя строчками, она сдалась. Отложила книгу, закрыла глаза. И сейчас же ей явился Серго. С улыбкой он подошел и склонился над ней, как тогда на пляже. Она попыталась представить себя в его объятиях – и испытала настоящее потрясение. Незнакомая острая боль пронзила ее насквозь. Сердце бешено заколотилось, и потемнело в глазах.

«Нет! – приказала она себе, с трудом переводя дыхание. – Прекрати сейчас же! Так и спятить недолго».

Она пошла в ванную, умылась и облилась холодной водой. Стало легче.

До встречи оставалось еще два часа. Юлька дрыхла, и будить ее не хотелось. Спать не хотелось тоже.

Оля вышла из дому и побрела по поселку. На раскаленных улицах было пустынно. Она свернула на узкую тропинку, ведущую через сосновую рощу к морю, – и скоро оно открылось ее глазам. Море овеяло девушку прохладой и, как могло, утешило.

Она села у самой воды и долго сидела, потеряв счет времени, пока не почувствовала, что еще немного, – и с ней случится солнечный удар. Тогда она встала и пошла домой.

– Где тебя носит? – напустилась на нее возмущенная Юлька. – Ребята уже два раза приходили. Серго тебя спрашивал. Где ты была?

– На море.

Сожаление о зря потерянном времени и радость предстоящей встречи охватили девушку. Все ее благие намерения растаяли как дым.

Он скоро придет! Она снова его увидит! Скорее бы!

– На море? Чего тебя туда нелегкая понесла? Не поймешь тебя, Ольга. То ты с моря бежишь, то опять тебя туда тянет. Иди, перекуси на кухне да одевайся. Они вот-вот придут.

Юлька уже нарядилась и оживленно вертелась перед зеркалом.

– Как я выгляжу?

– На все сто!

Оля почувствовала, что страшно проголодалась, и с жадностью набросилась на еду, приготовленную заботливой подругой. Поев, она надела любимое голубое платье, подкрасила ресницы и слегка припудрила носик.

Из зеркала на нее смотрела взволнованная сероглазая девушка. У девушки было круглое лицо с тонкими бровями и по-детски пухлыми губами, обрамленное светлыми кудряшками.

– Очень даже ничего! – громко сказала она и покрутила юбочкой. – Он за нами еще побегает – этот Серго.

Будто легким ветерком повеяло на нее. Оля быстро оглянулась и замерла: позади совсем близко стоял Серго и весело наблюдал за ее выкрутасами.

– Стучаться надо! – набросилась на него девушка. – А если бы я была раздета?

– Юля сказала, что ты готова. Дверь была открыта. Я вошел. Ты же на пляже была раздета. – В его голосе явно звучала ирония. – Что такого?

Он еще иронизирует. Скажите, пожалуйста!

Оля открыла рот, чтобы хорошенько отбрить нахала, но никакой достойный ответ не пришел ей на ум, – и потому она так и осталась стоять с открытым ртом под его смеющимся взглядом. Положение спасла Юлька.

– Ну долго вы там? – закричала она нетерпеливо. – Идемте, наконец! Я танцевать хочу, просто умираю.

Глава 5. Дом творчества

Дом творчества находился довольно далеко от поселка – до него пришлось добираться автобусом. В тот день кинозал пансионата не работал, а в концертном зале шла какая-то скучная лекция, поэтому в Доме творчества собралась вся местная молодежь. Народу было – не протолкнуться. Танцы уже начались.

Молодые люди договорились, возле какой беседки будут встречаться, после чего Отар с Юлькой быстро затерялись между парами.

– Пойдем и мы, Оля. Красивое танго.

Серго ввел ее в круг танцующих. Она украдкой взглянула на него, и снова красота его лица больно резанула ее по сердцу. Это ж надо – золотые волосы и синие глаза. Ну просто, солнце и море. И тени от ресниц на полщеки. Нет, лучше не смотреть – одно расстройство.

После очередного танца Серго подвел ее к условной беседке, где их поджидали Юлька с Отаром. Вдруг в темноте за танцплощадкой послышались шум драки и выкрики. К Отару подбежал высокий парень и, размахивая руками, стал что-то быстро говорить на своем гортанном языке.

– Посидите здесь, девочки, мы скоро, – сказал Серго. И они с Отаром куда-то поспешно ушли.

Через несколько минут Оля почувствовала, как ее сильно толкнули в спину. Обернувшись, она увидела незнакомую девушку, от которой разило спиртным.

– Отойдем, с тобой поговорить хотят.

Незнакомка потянула ее за руку в темноту.

– Кто хочет, о чем? Никуда я не пойду!

– Да не бойся ты! – только на пару слов. Идем, тебе говорят.

Она затащила Олю за угол беседки и исчезла. Оля беспомощно огляделась. Перед ней стояла высокая брюнетка с сигаретой.

– Слушай, ты, моль белая! – Брюнетка сплюнула под ноги и швырнула сигарету в газон. – Убирайся отсюда, пока цела, и чтоб я тебя больше здесь не видела! Даю пять минут.

– Но за что? Что я тебе сделала?

– Он мой, поняла? Мой! Я с ним давно гуляю. У нас любовь! И если я тебя с ним рядом еще раз увижу – тебе не жить!

– Но он сам меня пригласил! Почему бы тебе с ним не поговорить? При чем тут я?

– Мне плевать, кто кого пригласил! Я тебя еще раз предупреждаю: если хочешь остаться целой, забудь о нем. И можешь не оглядываться – он к тебе больше не подойдет. Если жизнь дорога, сваливай отсюда, да побыстрее!

Насмерть перепуганная Оля еле отыскала скамейку, на которой сидела ничего не подозревающая Юлька. Схватив подругу за руку, Оля потащила ее к выходу.

– Что случилось? Куда ты меня тащишь? – отбивалась та.

– Юлечка, ни о чем не спрашивай. Надо побыстрее отсюда выбираться. Я потом тебе все объясню.

– Но давай хоть ребят подождем! Куда мы одни? Дорогу не знаем, да и страшно там, темно.

– Они не придут. Юленька, умоляю, идем скорее!

Когда они оказались за воротами Дома творчества, Оля, трясясь от страха, рассказала подруге об ужасной незнакомке и ее угрозах.

– А я что говорила! – Юлька тоже не на шутку перепугалась. – Подговорит местных – они что хочешь с нами сделают. И эти тоже хороши – сами смылись, а нас бросили. Милиционеры, называется. Как же мы домой доберемся? Автобусы, наверно, уже не ходят.

– Я примерно помню дорогу – все прямо да прямо. Мы три остановки проехали. Будем держаться середины шоссе. А если услышим, что машина приближается, спрячемся в кусты. Только давай побежим. Быстрее доберемся, и не так страшно будет. Может, автобус нас догонит, а там люди.

Взявшись за руки, они понеслись по темному шоссе. Фонари не светили, и дороги совсем не было видно. Справа от них чернели кусты, слева в долине виднелись далекие огни, а перед ними и позади них была полная темнота.

Они долго молча бежали, пока не выбились из сил. Тогда они перешли на шаг. Наконец Юлька нарушила молчание:

– Ну, убедилась, насколько я была права? Нужна ты ему, как прошлогодний снег. У него тут баб – полпоселка. Радуйся, что еще легко отделалась. После такого и думать о нем не смей! Иначе – конец нашей дружбе. Я тебя просто уважать перестану.

– Юленька, клянусь, больше и не посмотрю в его сторону! Господи, какая я была дура! Вообразила себе невесть что. Все! Теперь, пока не узнаю человека, ни за что не влюблюсь.

– Ладно, не зарекайся. Ну, побежали, уже, наверно, поселок близко. Вон огни показались – может, доберемся без приключений.

Они снова помчались со всех ног. Вскоре пришло второе дыхание – бежать стало легче. Ни одна машина не обогнала их. Кругом стояла тишина. Лишь мощно гремели цикады да пересвистывались невидимые птицы.

Вдруг Юлька остановилась и прислушалась.

– За нами гонятся. Слышишь?

Они замерли. И правда – позади был слышен топот бегущих людей. Они явно догоняли девушек.

– Спрячемся. Сюда! – скомандовала Юлька.

Они залезли в колючий кустарник и присели, стараясь не дышать.

– Оля! Юля! – послышались близкие голоса Отара и Серго. – Девушки, где вы? Да остановитесь, наконец, не бойтесь! Это же мы!

– Ш-ш-ш! – Юлька прижала палец к губам и показала подруге кулак. Но та и так сидела, как мышка, боясь шелохнуться.

Гравий под ногами бегущих перестал шуршать. Ребята остановились совсем рядом.

– Они где-то здесь, – раздался голос Серго, – я чувствую запах ее духов. Ну-ка посвети сюда!

Луч фонаря метнулся по кустам и выхватил из темноты сидящих на корточках беглянок.

– А ну, вылезайте! – скомандовал Отар. – Чего вам вздумалось убегать? Нельзя было объясниться по-человечески? Какая муха вас укусила?

– Ах, по-человечески! – Исцарапанная Юлька разъяренной пантерой вылетела из кустов. – По-человечески! И это после того, как вы сбежали и бросили нас на съедение своим девкам? Нет, какую совесть надо иметь! Убирайтесь и не смейте к нам больше подходить!

– Каким девкам? – Глаза Серго удивленно расширились. – О чем говоришь, девушка? Мы не сбежали. Там драка была – местные абхазцы с грузинами сцепились. Нас позвали на помощь – мы же милиция.

Слезы потоком хлынули у Оли из глаз. Стараясь сдерживать рыдания, она закрыла лицо руками.

– Оленька, дорогая, не плачь! Кто вас напугал? – Расстроенный Серго все старался отвести ее руки от лица, чтобы заглянуть ей в глаза. – Ну не плачь, не рви мне сердце!

Но она только качала головой.

– Кто ее напугал? Он еще спрашивает. Да та, с которой ты гуляешь! – завопила возмущенная такой наглостью Юлька. – Пообещала ее убить, если вас вместе увидит. Ну и подружки у вас – прямо, бандитки какие-то!

– Это Сюзанна, – посерьезнел Отар. – Я тебя предупреждал – добром это не кончится. Все благородным хочешь быть. А с такими по-хорошему нельзя. Теперь я с ней буду говорить. Не хочет по-хорошему, поймет по-плохому.

– Нет, это мое дело! – Глаза Серго потемнели от гнева. – Я сам с ней разберусь, ты не вмешивайся.

– Ну, вы тут разбирайтесь, а мы пошли. Нам ваши дела знать ни к чему. – Юлька решительно потянула подругу за руку.

– Постой, Юля, – задержал ее Серго. – Оля, поверь, у меня с этой девушкой ничего нет. Просто я однажды помог ей – проводил пару раз до дому, когда один ей тут угрожал. Она и вообразила невесть что. Не гулял я с ней никогда – разве что в компании. Жизнью клянусь!

– Не надо клясться, Серго, ты совсем не обязан передо мной оправдываться. Ведь мы с тобой едва знакомы. – Голос Оли стал спокоен и сух. Она уже овладела собой и больше не плакала. – Нам действительно пора домой. Поздно уже, и хозяева будут беспокоиться.

– Завтра увидимся? – Серго робко тронул ее за руку.

Они уже дошли до дома девушек и остановились у порога.

– Не знаю, – пожала плечами она. И, не поднимая глаз, скрылась за дверью.

– Ну? Что ты теперь намерена делать? – Подперев руками бока, Юлька обеспокоенно глядела на подругу, встревоженная ее упорным молчанием. – Все начинать сначала?

– Я намерена спать. – Оля разделась и легла, укрывшись с головой простыней. – Какой безумный день!

Измученная всем пережитым, девушка быстро уснула.

Ей приснилось, что она долго лезет в гору, цепляясь за скалы, а далеко внизу бушует море, да так, что брызги долетают до ее ног. Вдруг камень под ногой обломился, и она с криком полетела вниз, прямо в бурлящие волны. Тотчас на вершине скалы возник Серго и бросился следом за ней. Он догнал ее и схватил на лету со словами:

– Не бойся, теперь ты спасена. Ведь ты со мной!

Сквозь сон Оля почувствовала, как кто-то трясет ее за плечо. Она открыла глаза и с сильно бьющимся сердцем села. Над ней склонилась Юлька.

– Ты чего кричишь? Весь дом перебудишь. Страшный сон приснился?

– Приснилось, что мы с Серго падаем в море. С высоченной скалы. А он меня уговаривает ничего не бояться. Юленька, давай завтра уедем в Гагру? На пару дней. Там Наташка Виноградова отдыхает с мужем, у меня ее адрес есть. Только засветло уедем, чтобы нас никто не видел. А хозяевам записку оставим. Давай?

– Конечно, поехали. Я в Гагре ни разу не была. Говорят, красивый городок, не хуже Пицунды. Может, вдали от него у тебя в голове хоть немного прояснится. А то ты совсем растерялась.

– Юля, как ты думаешь, он не врал? Как он сказал: «Жизнью клянусь!». Неужели можно так притворяться?

– Не знаю, подруга, не знаю. Похоже, он к тебе действительно неравнодушен. Но на пару дней расстаться полезно вам обоим. Вернемся – и все станет ясно. А теперь давай спать, если решили подняться пораньше.

Но сон покинул Олю. Она долго ворочалась в постели, потом встала, стараясь не разбудить посапывающую подругу, и вышла на лоджию.

В черном бархатном небе сияла огромная луна. Ее серебристый лик – лик Вечности – глядел девушке прямо в лицо.

– Господи! – взмолилась неверующая Оля, обращаясь к луне. – Помоги мне! Подскажи – что мне делать? Мне страшно! Вразуми меня.

Но луна хранила молчание.

Глава 6. Скажи «Да»

Расстроенные ребята долго сидели на скамейке возле дома девушек. Наконец Отар заговорил:

– Все хочу спросить, друг, какие у тебя планы насчет Оли?

– А что? Почему спрашиваешь?

– Девушка хорошая, жалко ее. Сломаешь и уедешь, а она страдать будет. Такая хорошая девушка, светлая.

– Почему сломаю? Что я – насильник, что ли? Оля в аспирантуре учится, значит, ей больше двадцати лет. Она взрослая, я взрослый. Мы оба взрослые люди. Как она захочет, так и будет. Чего не захочет – не будет. Понимаешь – тянет меня к ней. Ни к одной так не тянуло. Сам не знаю, что со мной.

– А дальше что?

– Дальше что, дальше что… Откуда мне знать? Буду думать.

– Ну думай, думай. Только недолго. Всего две недели осталось.

– Пошли спать, – встал Серго, – завтра видно будет. Посмотрим, как они нас встретят, а там решим, что делать.

Но ни завтра, ни послезавтра они не встретились. Хозяева показали им записку, из которой стало ясно, что девушки попросту сбежали в Гагру. Подавленные ребята весь день слонялись по поселку, не зная чем заняться. Ничего не хотелось. Серго казнил себя, что не сумел объясниться с Олей, – не нашел таких слов, чтобы она поверила ему. Он страдал и чувствовал, что она там, вдали от него, страдает тоже. Ах, если бы она была рядом!

Оля тоже очень тосковала. Она бродила с Юлькой по городу, заходила в магазины, ходила с Наташкой и ее мужем на пляж, но ничто не радовало ее. Город показался ей скучным, будничным. В нем не было тихой прелести Пицунды – ее тропинок в реликтовой роще, ее пансионата, ее сосен на морском берегу. В нем не было Его. И потому ее неудержимо тянуло назад.

Но Юлька была неумолима.

– Терпи! – твердила она подруге. – Пусть помучается. Вернемся – сразу станет ясно, ждал он тебя или развлекался.

– Юля, он ждет! Я это чувствую, я знаю. Мы теряем время. А его так мало осталось! Поедем! Ну прошу тебя!

Наконец, Юлька сжалилась, и на третий день они вернулись.

– Смотри, смотри! Часовые на посту, – толкнула подругу Юлька, глядя в окно автобуса, – стоят по стойке смирно. Как огурчики!

На остановке их ждали. Молодые люди все эти дни встречали автобусы, приходившие из Гагры. И, наконец, их ожидание было вознаграждено.

Серго первым бросился к двери автобуса. Он подал Оле руку, помогая ей сойти. Она благодарно оперлась об нее.

Они молча посмотрели друг на друга. Его глаза задали вопрос. Ее дали ответ. Все было ясно без слов.

– Ну что, разобрался со своими возлюбленными? – Юлька порой бывала невыносима. – Не выцарапают они нам глаза? Не повыдирают космы?

– Юля, вам ничто не угрожает. Никто больше не посмеет вас обидеть. Можете ходить куда хотите и с кем хотите. Ваша неприкосновенность гарантирована.

– Жизнью клянешься? – не унималась ехидная Юлька.

Они сидели на диком пляже и лениво перекидывались репликами. Оле мучительно хотелось остаться с Серго наедине, но она не знала, как это сделать. Господи, ну неужели он ничего не может придумать? Ведь время уходит. Их время!

Вдали в море показался маленький золотистый катер. Он быстро приближался, и скоро на его борту стала видна надпись «Золотая рыбка».

– Оля, хочешь покататься? – Синие глаза Серго испытующе глянули на замершую девушку.

– А мы? – подскочила Юлька. – Я тоже хочу!

– А мы, Юленька, пойдем ежевику собирать. Ты же ее любишь – сама говорила. Я тебе такие кусты покажу – не оторвешься. Там ягоды крупные-крупные, сладкие-сладкие! – Отар был неподражаем. – А в этом катерке всего два места. Завтра и мы покатаемся. Если захочешь.

Накануне Серго попросил родственника Отара дать ему на день «Золотую рыбку».

– Девушку хочу покатать, – сказал он.

Тот без слов разрешил:

– Девушку покатать – святое дело.

Родственник был в курсе их отношений.

– Смотри, чтоб ей хорошо было.

– Постараюсь, – коротко ответил Серго.

Море тихо колыхалось, переливаясь всеми оттенками синевы, – от голубого до темно-фиолетового. «Золотая рыбка» легко скользила по его блистающей глади, повинуясь уверенным рукам рулевого. Она уносила Олю в неведомую даль. Но это ее уже не пугало. Покойно глядела она на приближающийся незнакомый берег. Вот катер мягко ткнулся в песок – и мотор заглох. Предчувствие неотвратимого, близкого счастья охватило девушку.

«Господи! – обратилась она к тому, кто дал ей его. – Спасибо тебе! Благодарю тебя, Господи! Век буду на тебя молиться».

Она сидела и смотрела, как Серго спрыгнул на берег, закрепил страховочный трос и достал большой мягкий сверток. В нем оказался огромный пушистый плед. Он раскинул его в тени под нависшими над крохотным пляжем сосновыми ветвями. С трех сторон пляж ограждали высокие скалы, с четвертой его ласкало море. Море было совершенно пустынным – ни кораблика, ни далекого паруса, только белые чайки в густо-синем небе.

«Это Рай, – думала Оля. – Я в Раю. Надо покрепче запомнить все это, чтобы унести с собой, когда меня изгонят из него».

Скрестив руки на груди, Серго молча ждал, когда она подойдет. На негнущихся ногах она приблизилась к нему. Он прижал ее к себе совершенно.

– Скажи «да». Иначе ничего не будет.

От великого смущения она спрятала пылающее лицо у него под мышкой, благо та оказалась рядом. Но он нашел его там, приподнял за подбородок и погрузил свой потемневший взор в ее глаза.

– Оля, скажи «да», – требовательно повторил он. – Да?

Голос его был глух, но тверд. Ну что ей оставалось делать?

Ее ответ он скорее угадал по чуть дрогнувшим губам, чем услышал. И сейчас же припал к ним своими крепкими губами.

Это было похоже на удар током, на землетрясение. Ноги у Оли стали ватными, и из-под них куда-то ушла опора. Но ее цепкий ум оставался пронзительно ясен.

«Я должна запомнить это ощущение, – велела она себе, – и это тоже, и это. Это мои драгоценности, которые у меня никто никогда не отнимет. Я буду копить их, чтобы потом, когда он покинет меня, перебирать в памяти и наслаждаться ими».

«Теперь моя, – думал Серго, ловко управляясь с застежкой ее купальника. – Теперь, девочка, от меня не убежишь. Все, отбегалась. Моя!»

Поддерживаемая его сильными руками, она медленно опускалась. А ей казалось, что она летит вверх – в самые небеса.

Небо стремительно приближалось. Вот оно распахнулось, и Оля увидела несущиеся к ней звезды. От их нестерпимого сияния она закрыла глаза. Но самая крупная звезда проникла в нее и превратилась в маленькое теплое солнышко, которое осталось с ней навсегда.

А ее обостренные чувства вбирали все новые и новые драгоценности – и скоро душа ее наполнилась ими до самого края.

«Унести, унести все это с собой, ничего не растерять! – билась в голове только одна мысль. – Спрятать и никому не показывать. О, как я теперь богата! Теперь мне ничего не страшно – никакая разлука. Ведь моя память всегда со мной».

Они вернулись в Пицунду, когда солнце опустилось в море и первые звезды зажглись на небе. Под взглядом онемевшей подруги Оля молча собрала свои вещи и перебралась в крохотную квартиру на краю поселка, которую подыскал для них Отар.

Глава 7. Десять дней

Только теперь, находясь день и ночь под одной крышей с любимым, Оля поняла, что такое настоящая жизнь женщины. Жизнь такая, какой она и должна быть.

С великим изумлением Оля обнаружила, что домашние хлопоты, всегда казавшиеся ей скучными, могут приносить истинное наслаждение. Прежде она не любила убирать, готовить и могла часами валяться на диване с книгой в руках, питаясь одними бутербродами.

А теперь? Теперь она выучила наизусть любимые блюда Серго и научилась стряпать, да так, что он уплетал ее обеды за обе щеки и нахваливал. Было невыразимо приятно видеть, как он надевает свежую рубашку, выстиранную и выглаженную ее руками. Она бегала на базар, готовила еду, убирала квартиру – и все на одном дыхании. Во всех ее хлопотах был глубокий смысл: это для него! И потому она не уставала ни капельки.

Огонь, так опаливший ее в первые дни, превратился в ровное жаркое пламя. Оно согревало ее изнутри и прорывалось наружу, из-за чего лицо девушки казалось светлым даже в темноте.

Теперь ей можно было смотреть на него сколько угодно. Она трогала его загнутые ресницы, гладила брови, запускала пальцы в золотистую шевелюру. А он только моргал и улыбался. Но однажды осторожно спросил:

– Оля, ты такая умная, математик, диссертацию пишешь. Скажи, что во мне нашла? Ведь я простой милиционер. Неужели дело только… – Тут он запнулся. Но Оля поняла: он хотел сказать «только во внешности» – но постеснялся.

– Понимаешь, Серго, это трудно объяснить. Конечно, дело не только в красоте. Хотя на нее прежде всего обращаешь внимание. Но мне кажется – влюбляешься во все сразу. Как человек улыбается, смотрит на тебя, говорит. А самое главное – что говорит. Вот если бы ко мне подошел дурак с твоей внешностью, я бы на него и внимания не обратила.

– А я знаю одну девушку, – Серго хитро прищурился, – которая влюбилась в одного юношу с первого взгляда. Тот и слова не успел сказать. Глаз на него поднять не могла. Чтоб не выдать себя.

– Просто… у тебя такое лицо. – Оля покраснела. – Но если бы ты ляпнул какую-нибудь глупость, все сразу бы прошло.

– А, ну да, ну да. «Вах, какие дэвушки!» – это, конечно, о-очень умные слова!

Он откровенно смеялся над ее смущением.

– Ах, ты вот как! – Сжав кулачки, Оля бросилась на него. Продолжая смеяться, он сгреб ее в охапку.

– Пусти, медведь!

Но Серго подержал ее, пока она не перестала трепыхаться. Когда он был так близко, Оля полностью теряла над собой контроль. Все мысли сразу вылетали из головы – оставались только чувства и ощущения. Он знал об этой ее особенности и использовал ее в своих целях.

Когда они наконец оторвались друг от друга, она рискнула спросить его о том же.

– А вот ты мог бы объяснить, чем я тебя привлекла? Ведь кругом столько красивых девушек – куда красивее меня.

– Неправда, – покачал головой Серго, – ты красивее всех. Глаза у тебя серые, а брови и ресницы темные. И волосы светлые, и вьются так красиво – колечками. А губы – постоянно хочу их целовать.

И он немедленно исполнил свое желание. Потом продолжил:

– Ты с виду нежная-нежная. Но в тебе чувствуется… – он на мгновение задумался, – что-то твердое, как стержень. Очень надежная.

Они все время проводили вместе. Даже на спортивные тренировки, необходимые ему для поддержания формы, он брал ее с собой. Ей нравилось смотреть, как ловко Серго клал на лопатки любого, кто рисковал с ним состязаться. И в стрельбе ему не было равных.

Ему ни в чем не было равных.

В поселке частенько случались драки между горячими абхазскими и грузинскими парнями – тогда местная милиция неизменно звала Серго. Ему удавалось утихомиривать самых непримиримых.

– Чего они не поделили? – удивлялась Оля. – При чем здесь национальность? Какая разница – грузин, абхазец?

– Есть абхазцы, – пытался объяснить ей Серго, – которые считают, что мы, грузины, позахватили все лучшие места, все руководящие посты. А руководящие посты – это большие деньги. В нашей республике деньги – все! Дом хочешь построить – давай деньги. В институт поступить – опять неси деньги. На хорошую должность устроиться нужны очень большие деньги. Без денег человек ничто.

Вот ты в аспирантуру поступила – за деньги или как?

– Да ты что, Серго! – Оля даже подскочила. – Какие деньги? Просто я хорошо училась. Окончила школу с медалью, институт – с красным дипломом. Вот мне и предложили аспирантуру. Я еще студенткой занялась научной работой, а в аспирантуре продолжила ее.

– А о чем твоя диссертация? Какое-нибудь открытие?

– Да нет, какое там открытие. Я пытаюсь решить одну задачу из теории вероятности. Если получится, выведу новое уравнение. Вот и все.

– А какая от этого польза? Кому нужно твое уравнение?

– Ну как кому нужно? Во-первых, просто интересно. Во-вторых, оно покажет путь к решению других задач. Или поставит новую проблему. В математике всегда так. Может, потом кому-нибудь из физиков оно и пригодится – не знаю. Я ведь не прикладник. Я чистый теоретик.

– А тебе самой твое дело нравится?

– Да, очень! Математика – самая прекрасная наука. Она как хрустальный дворец – чистая, прозрачная. Такая твердая, честная. И захватывающая. В ней нельзя схитрить, соврать – сразу все становится видно. Мне очень нравится моя работа.

– Ну хорошо, выведешь ты свое уравнение, а что дальше?

– Дальше? Дальше защищу диссертацию. Если удастся в институте остаться, буду сначала ассистентом, потом доцентом. Потом, может, докторскую защищу. Но я так далеко не заглядываю.

А насчет денег? Конечно, и у нас, наверно, принимают в институт по блату. В нашей группе были такие тупицы! Но чтоб в аспирантуру – это вряд ли. По-моему, это невозможно. Да и бессмысленно. Там сразу видно – дурак ты или нет.

– А у вас не бывает так, что один пишет диссертацию – за деньги, а другой ее защищает?

– По-моему, нет. Ведь все всех знают. Нет, это невозможно.

– А у нас возможно. За деньги все возможно. Поэтому все стремятся делать деньги. Или отнимают у других. А некоторые политики из абхазцев настраивают людей против нас. Иногда и приплачивают, чтобы провокации устраивали, подзуживали народ – мол, это грузины виноваты, что вы такие бедные.

Только большинству абхазцев вражда не нужна. У меня столько друзей среди них, и все – отличные ребята! Это нужно политикам – тем, у кого много денег, а хочется еще больше. А глупые люди воюют, режут друг друга, стреляют, убивают. Думают: ради справедливости, ради своих. А на самом деле – ради чужих денег.

– Если бы я мог, – продолжил он мечтательно, – я бы убедил всех людей, чтобы в каждой стране было два президента или главы правительства: один действующий, а другой запасной. И если один из них развяжет войну, то его немедленно отстранят от власти, и ее возьмет запасной глава, который эту войну сейчас же закончит.

Понимаешь, если бы все страны с этим согласились, то войны кончались бы, едва успев начаться. Потому что даже победа простым людям ничего не дает. Кто уцелел – как был нищим, так и остался. Богатеют только те, кто наверху. Это им война нужна. А остальным людям нужно просто жить. Работать, растить детей, любить своих женщин. Вот как я люблю тебя.

– А ты бы мог убить человека?

– Оля, я милиционер. Я обязан защищать людей. И если бы ребенку, или тебе, или другим людям угрожала опасность, я бы убил. Если бы другого выхода не было. Но пока Бог миловал. Молю Бога, чтобы за всю жизнь никого не убить. Потому что убить человека – великий грех! Очень страшно такой грех брать на душу, даже если иначе нельзя. Не все это понимают, к сожалению.

– Серго, да тебе надо быть главой ООН! Все войны сразу бы прекратились! – восклицала Оля.

– Как у вас говорят: бодливой корове бог рог не дает, – отшучивался он.

Свою обожаемую Грузию Серго исходил вдоль и поперек. Он часто рассказывал девушке о героической истории родной республики, о ее горах и долинах, о гостеприимном грузинском народе и его замечательных обычаях. Оля с удивлением обнаружила, что ее милый – человек весьма начитанный. В художественной литературе он разбирался куда лучше ее. Его библиотека содержала раз в десять больше книг, чем ее собственная.

Его суждения о разных аспектах бытия поражали Олю своей неотразимой логикой – часто весьма отличной от общепринятой. Ее, воспитанную на идеях материализма, давно волновал вопрос о бытие Божием. Ведь если Бога нет, то почему столько веков и такая масса людей верит в него? Среди них есть известные личности, обладающие могучим умом и обширными знаниями. Неужели все они столь слепы, что поклоняются тому, чего нет? И неужели права малая горстка людей, называющих себя атеистами и отрицающих существование Высшего Разума?

– Как ты думаешь, Серго, Бог есть? – задала она однажды вопрос, который задавала разным людям, чьим мнением дорожила.

– Обязательно!

Абсолютная убежденность его ответа задела ее ум математика. Ведь прямых доказательств, подтвержденных наукой, насколько ей известно, нет.

– А не надо никаких доказательств. – Голос Серго стал очень серьезен. – Достаточно простых рассуждений. Вот смотри. Допустим, Бога нет, а есть только молекулы и атомы да всякие там волны. И все живое возникло благодаря их случайным перетасовкам, перемешиванию, разным химическим реакциям, облучению и тому подобному. Это еще можно допустить. Если очень долго перемешивать.

Но ведь в любом зародыше заложена программа его развития. Эту программу кто написал? Ведь чтобы написать такую программу, надо о-очень много думать. Кто думает? Природа? А что такое природа? Природа – это деревья, камни, вода, ветер. Они что ли думают, да?

Вот ты учила в школе закон всемирного тяготения. Помнишь такой? Про то, что все тела притягиваются друг к другу, – а не только наши с тобой. Ну что ты смеешься – я серьезно. Но ведь закон должен кто-то написать. Потому он и закон, что кем-то дан. Он же не может возникнуть сам по себе, из ничего. Его что – тоже придумали безмозглые молекулы и атомы? Сами придумали и сами ему же подчиняются? Ты полагаешь, такое возможно, да?

– Конечно, – продолжил он, – ученым хочется иметь научные доказательства. Как говорится, увидеть или хотя бы пощупать Бога. Но думаю, это невозможно.

– Почему?

– Вот смотри: по моей руке ползет муравей. Он ее видит, осязает, чувствует тепло. Все, как и мы. Но разве ему дано понять, что он видит? Что это рука человека! А не просто поверхность, по которой он лезет. Ему этого никогда не понять.

Так и мы. Может быть, Бог рядом – мы его видим, осязаем. Но не понимаем, что это Он. Вероятно, при жизни это понять невозможно. И никакие приборы и опыты здесь не помогут.

Ведь не зря говорят – потусторонняя сила. Сила по ту сторону бытия – а не по эту. Может быть, когда мы умрем, то есть тоже окажемся по ту сторону, все узнаем. А по эту – нет. Ну как, я тебя убедил?

– Похоже, да. Только надо все это еще раз хорошенько обдумать.

– А вот тебе косвенное доказательство. Уже по твоей части. Я недавно прочел в одном журнале, что американцы подсчитали, сколько нужно лет, чтобы путем случайных перестановок атомов с учетом их возможных взаимодействий и разных там реакций образовалась клетка, способная делиться. Знаешь, сколько? Больше, чем время существования всей Солнечной системы. Одна клетка! А ведь их – не сосчитать.

Нет, без Высшего Разума здесь не обошлось. Конечно, Он не тот дедушка, что на иконах. Думаю, Его вообще представить невозможно. Он нами принципиально не познаваем. А мы все у Него на виду.

– Но церковь учит, что мы созданы по образу и подобию Бога. Значит, Он похож на нас?

– Скорее, мы на Него. Но это так люди думают. Смотри: сколько религий, и у всех Бог разный. Разные люди жили на Земле в разных местах, в разных условиях и придумали себе разных богов. А Бог един.

– Думаешь, Он нами управляет?

– Нет, не думаю. У каждого есть свобода выбора. Но, думаю, Он знает про нас все. Кого надо – награждает, а кого наоборот. Кого Ему надо. А не нам. Бывает, человек хороший, а у него несчастье за несчастьем. Почему так? Не надо пытаться понять, почему. Это невозможно. Ведь говорят – пути Господни неисповедимы. Это правда. Просто надо жить с Богом в душе. Я очень хочу, чтобы ты жила с Богом в душе – тебе так будет легче.

– А что такое душа?

– Душа это то, что есть у человека, кроме тела. То, что есть он сам. Человек может лишиться части тела – потерять руку или ногу.

Но он все же останется самим собой. Конечно, душа и тело связаны – они зависят друг от друга. Человек рождается, и Бог дает ему душу. Он растет, и душа с ним растет. Он умирает, и душа покидает его тело.

– А как же ненормальные всякие, сумасшедшие?

– Я же говорю: душа связана с телом. У них душа больная, потому что мозг больной. Не зря же говорят: душевнобольной, то есть с больной душой.

– Как ты думаешь, после смерти душа помнит о своей жизни?

– Думаю, да. Ведь все наши поступки и чувства изменяют ее, и это изменение в ней остается. Это и есть память. Конечно, она иначе помнит – у нее нет головного мозга, глаз. Мы не можем, пока живы, узнать, как она выглядит, из чего состоит. Здесь опять никакие опыты не помогут.

– Но мне кажется, – помолчав, продолжил он, – что душа после смерти, отделившись от тела, стремится к тем, кого любила, и избегает тех, кто к этому человеку относился плохо. Вот наши с тобой души, – улыбнулся он, – в той жизни обязательно соединятся.

И вдруг замолк. И погрустнел.

Оля правильно поняла его молчание. Оно означало: но не в этой.

«Он великий мыслитель, – думала девушка. – Куда до него нашим болтунам с кафедры философии. Он убедит, кого хочешь. Он не просто грузин – он человек мира! Как жаль, что его слышу только я».

«Впрочем, – размышляла она, – он же будущий правовед, у него еще все впереди. Может, потом, когда-нибудь, о нем все узнают. Может, он станет большим человеком – главой правительства или еще кем-нибудь. Его все так любят! Отар за него готов в огонь и воду. А я? Я могу умереть за него».

Однажды в поисках ежевики они забрались высоко в гору. Приподняв низкую ветку, Оля увидела под ней что-то наподобие большой коровьей лепешки. «Откуда здесь коровы? – удивилась она. – На такой крутизне».

Вдруг из центра «лепешки» поднялась треугольная головка и негромко зашипела.

Змея! – молнией мелькнула мысль. Девушка птичкой отлетела в сторону. Только тогда к ней вернулась речь, и она отчаянно завопила. Мгновенно рядом возник Серго и подхватил ее на руки. Мимо них медленно, даже как-то лениво, проползло толстое тело змеи.

– Почему ты не убил ее? – напустилась Оля на Серго. – А если она кого-нибудь ужалит?

– Нельзя убивать, – жестко ответил он. – Она любит свою жизнь, как ты свою. Ее не трогай, и она не тронет.

«Он святой! – думала Оля. – У него совсем нет недостатков».

«И ночи, полные огня!» – это пелось про них. – Бедняжка моя, – сочувственно шептал он. – Я, наверно, замучил тебя?

– Ну что ты, нет, – отвечала она припухшими от поцелуев губами. – Все так чудесно!

Когда она, наконец, засыпала, Серго, облокотившись на подушку, подолгу смотрел на нее спящую. Неяркая прелесть ее лица неизменно очаровывала его, тонко чувствовавшего красоту. Светлые колечки волос рассыпаны по наволочке. Выпуклый чистый лоб, высокие тонкие брови. Темные ресницы, похожие на крылья бабочки, готовой вспорхнуть. Прямой, немножко тупой на конце носик. Маленький детский рот. Верхняя губка самую чуточку выступает над нижней, будто приготовившись к поцелую.

Чувствуя, как в нем волной поднимается желание, он припадал к этим самым сладким в мире губам, и она, еще не проснувшись, вся тянулась к нему.

И было мгновение, когда Оля впервые испытала неизъяснимое блаженство, потрясшее ее от пяток до макушки.

– Ну как? – спросили его смеющиеся, все знающие про нее, глаза. – Как тебе это, новое?

Спрятавшись от них под простыню, она молча показала оттуда большой палец.

Простыня! Тоже – нашла убежище.

– От меня не спрячешься! – свирепо прорычал он и нырнул следом.

В одно прекрасное утро Серго, немного помявшись, спросил:

– Оленька, тебе не кажется, что мы… неосторожны? Мне бы надо… поберечь тебя. Ты понимаешь, о чем я?

Как истинный грузин, он был немножко пуританин и стеснялся произносить некоторые слова – предпочитая им дело.

– Ничего подобного! – Оля испугалась. Над целью, к которой она так страстно стремилась, нависла угроза. Еще не дай бог начнет ее оберегать. – Ничего со мной не случится. Я опытная.

– Она опытная! – Серго от души расхохотался. – Девочка! Уж мне ли не знать, какая ты опытная.

Ему ли не знать. Еще бы! Их бухта, пляж, оранжевый плед под сосной…

– Но я читала, я знаю, что надо делать. Пожалуйста, ничего не придумывай. Со мной все будет в порядке. Уверяю тебя!

Кажется, ей удалось его убедить. Слава богу, он больше об этом не заикался.

И только об одном они молчали – о своем будущем. Какой смысл говорить о том, чего нет?

Будущего у них не было.

Верные родовым традициям родители Серго требовали, чтобы сын женился только на грузинке. А Серго боготворил своих родителей.

Обо всем этом Оле поведал Отар – чтобы она зря не надеялась.

Она и не роптала – ведь знала, на что шла.

Глава 8. Разлука

Как Оля ни умоляла мгновения не спешить, они бежали и бежали, увлекая за собой минуты, часы, дни. Однажды, проснувшись, она вдруг с ужасом поняла, что ее счастья осталось ровно на два дня.

«Прекрати паниковать, – строго приказала она себе. – Возьми себя в руки. И эти два дня пройдут – они не могут не пройти. И он уедет. Ты знала, что так будет. Ты не можешь с этим ничего поделать. Так не отравляй ему и себе последние дни».

И она продолжала улыбаться, показывая всем своим видом, что ей все нипочем. Но Серго, чуткого, как барометр, трудно было обмануть. Он знал, он чувствовал, как она страшится разлуки.

Бог послал ему девушку, похожую на утренний свет. Преданную ему абсолютно. Как он оторвет ее от себя – он не мог об этом думать. Но понимал, что не в силах ничего изменить. И потому молчал.

Только сердце его ныло все сильнее, все больнее.

Они старались поменьше бывать на людях, побольше наедине. Но где бы они ни появлялись, окружающие невольно умолкали и провожали их взглядами. Такую любовь, такое сияние излучала эта пара.

Однажды на пляже, когда Серго отошел за мороженым, на его лежак присела Юлька. Оля неожиданно обрадовалась подруге. Они не виделись чуть больше недели, а казалось, целую вечность.

– Ну, как ты? – спросила Юлька. – Как поживаешь?

– Как во сне.

– Сны кончаются. Ты к этому готова?

– Готовлюсь.

– Когда он уезжает?

– Послезавтра.

– Уедет – возвращайся. Твоя кровать свободна. Смотри, без глупостей!

– Ну что ты, Юля. Все будет в порядке. А как у вас с Отаром?

– Все тип-топ. Так я тебя жду.

Заметив возвращающегося Серго, она исчезла.

И вот пришел этот страшный день. Утром Серго помог Оле собрать вещи. Потом она проводила его на автобусную остановку. В ожидании автобуса они молчали. Ведь слова ничего не могли изменить.

Подошел автобус.

Потом он уехал.

Мир не рухнул. Солнце сияло по-прежнему, и море осталось на месте.

Оля вернулась на старую квартиру.

До отъезда оставалась еще целых три дня. Один день она продержалась. На второй ей стало совсем худо. Заботливая Юлька старалась не оставлять подругу одну, чтобы та не сотворила чего-нибудь с собой, но от ее сочувствия было еще хуже.

Только на море ей становилось легче. Она садилась в тени под старой сосной и устремляла глаза в одну точку на горизонте, куда унесла ее в то сказочное утро «Золотая рыбка». Она вглядывалась в эту точку до рези в глазах. Ей все казалось, что если очень долго, очень упорно туда смотреть и изо всех сил пытаться представить себе их катерок, то он материализуется, – и, может быть, снова отвезет ее в Рай, где ждет любимую самый прекрасный человек на свете.

Так она сидела и утром того дня, когда им тоже пришла пора уезжать. Большинство отдыхающих уже разъехались, и пляж был пуст. Юлька, уверившись, что подруга не собирается топиться, пошла укладывать вещи. А Оля все смотрела и смотрела на море их любви, силясь увидеть в нем то, чего так жаждала ее раненая душа.

Но море оставалось пустынным.

– Господи! – взмолилась девушка. – Ты был так добр ко мне. Прости меня за мою просьбу – я знаю, я не должна просить о невозможном. Но дай мне увидеть его еще раз. Только один раз! Последний. Потом делай со мной, что хочешь, я на все согласна. Дай мне увидеть его еще раз, Господи, молю тебя!»

Из моря вышел человек и направился к ней. Оля, вцепившись пальцами в траву, смотрела, как он приближается.

Это был Серго.

«Я грежу, – подумала девушка. – Наверно, у меня поехала крыша. Пусть бы так и осталась. А может, это Бог услышал меня и сжалился надо мной?»

Она подняла глаза к небу, но там никого не было. Тогда она перевела взгляд на подошедшего.

Это был несомненно Серго.

«Бог пожалел меня и явил его мне. А вдруг это только видение?»

– Ты настоящий? – осторожно спросила она и потрогала его руку. Рука была теплой. Капли воды блестели на его коже. Нет, похоже, это на самом деле он.

– Это я, дорогая! – Сердце Серго сжалось при виде ее измученного лица. – Я настоящий.

Ты так храбро сражалась, снежинка моя. Ты была такая печальная. Когда автобус поехал и я увидел, как ты уходишь, у меня сердце оборвалось.

Я приехал домой – там нет тебя. Я ходил, как помешанный. Отар обещал все уладить на работе.

Я вернулся. Юля сказала, что ты все смотришь на море, будто ждешь чего-то. Я хотел сделать тебе сюрприз. Прости меня.

Оленька, я все сделаю, чтобы мы были вместе. Это будет трудно, но я постараюсь. Я с ума схожу по тебе. Скажи, ты согласишься уехать из Ленинграда? Если я позову.

– Хоть на край света.

– А твоя диссертация?

– Диссертацию можно писать где угодно. Можно и не писать.

Господи, о чем они говорят! Какая диссертация? Глупости все это. Она молила Бога явить его, и Бог сжалился над ней. Смотри же на него, смотри, запоминай каждое движение его губ, улыбку, взгляд, поворот головы, голос. Пусть говорит, что угодно, только бы не уходил, только бы побыл рядом еще немного. До автобуса у них целый час – шестьдесят минут, три тысячи шестьсот секунд! А в каждой секунде так много мгновений – целая вечность!

Остановись, мгновенье, ты – прекрасно! Ну хотя бы не лети так быстро.

Вот и он замолчал. Смотрит на нее. Как он смотрит на нее! Любовь моя, зачем ты покидаешь меня? Что за сила нас разлучает?

Бегут мгновенья, бегут. Не смей роптать – ты получила невозможное. Не забывай: за все надо платить. И чем больше берешь, тем выше плата. Тебе было дано так много! Готовься – расплата не заставит себя ждать.

Вот и вестник разлуки – Юлька. Стоит с чемоданами, поджидает. Неужели час прошел? Неужели час пробил?! Больно мне, больно!

Неблагодарная, ты же обещала больше не мучить Бога. Вставай, наберись мужества. Не забывай о своей великой цели. Может, все получилось, и ты уже не одна. Улыбнись любимому. Ему тоже нелегко. Как он говорил: не рви мне сердце. Может, сбудутся его планы – и они будут когда-нибудь вместе.

В одном она была уверена: он никогда не забудет ее. Но их будущее покрыто таким глубоким мраком!

Автобус. Вокзал. Их вагон. Последнее объятие. Прижмись, прижмись к нему покрепче. Как тогда. Плевать на глазеющих. Как пахнут его губы морем! Прощай, прощай, мой ненаглядный, прощай – и прости!

Глава 9. Дома

Чем дальше уносил поезд Олю и Юлю от синего моря, тем сильнее хмурилось небо. Сначала на нем еще виднелись голубые островки, потом и они исчезли, затянутые серой хмарью. За Москвой небо откровенно разрыдалось. Его слезы крупными каплями падали на вагонное стекло, стекая по нему неровными косыми струйками.

«Небо плачет по лету, – думала Оля, – оно не хочет с ним расставаться. Ведь впереди долгий холод и мрак. Как у меня на душе».

Всю дорогу она простояла в коридоре, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Какой-то парень попытался заговорить с ней, но, взглянув на ее отрешенное лицо, ретировался.

Юлька лежала на полке и злилась на подругу. Как было весело, когда они ехали на море! Они хохотали до упаду, резались в карты, флиртовали с москвичами из соседнего купе. Как те уговаривали их ехать с ними в Сухуми! Лучше бы они согласились. Но ей так хотелось показать Ольке Пицунду. Кто ж знал, что эта ненормальная встретит там своего грузина. Это ж надо так втрескаться.

Хорошо хоть не проревела всю дорогу. Молчит. Уперлась лбом в стекло и молчит. Какие мысли бродят в ее голове? Еще выкинет чего-нибудь, а ей, Юльке, расхлебывать.

– Оль! – позвала она подругу. – Зайди в купе, посиди со мной. Ну сколько можно стоять в коридоре?

Та не шелохнулась.

– Оля! – Юлька спрыгнула с полки. – Ты слышишь меня? Ну не молчи.

– Юля, не трогай меня.

– Нет, ты скажи: ты можешь сейчас что-нибудь изменить? Скажи, можешь? Правильно – не можешь. Тогда повтори десять раз: «Я не могу ничего изменить. Я не могу ничего изменить. Я не могу ничего изменить». Вот увидишь – тебе станет легче.

– Я не могу ничего изменить, – безжизненным голосом послушно повторила Оля. – Я не могу ничего изменить.

– Так и повторяй, пока не полегчает. Раз ты ничего не можешь изменить, что толку себя казнить? Ведь не страдаешь же ты оттого, что не летаешь. Ну нет у тебя крыльев – так что теперь, умирать?

Крылья. Остановка, открытая дверь. Взмахнуть и полететь…

– Ты что, не можешь взять себя в руки? – упорно гнула свое Юлька. – Прекрасно можешь. Я тебя знаю – ты сильная. Заболеть хочешь? В таком состоянии к тебе любая болячка прицепится. И пойдет твоя диссертация коту под хвост.

Заболеть? А ведь Юлька права. Ей нельзя болеть. Ни в коем случае! Надо сейчас же перестать кукситься.

– Юлечка, я больше не буду. Честное слово! Видишь, я уже улыбаюсь. Не сердись. Хочешь, в дурака поиграем?

Что-то слишком быстро она переменилась. Заболеть испугалась? С чего бы? Какая-то в ней тайна, будто… будто еще не все кончено. Словно она чего-то ждет. Словно прислушивается к чему-то.

А вдруг?! Десять дней и ночей под одной с ним крышей. В одной постели.

Ну, тогда она полная идиотка. Хотя с нее станется. Вообразит, что этим его удержит. Кого из них этим удержишь!

Юлька не была пай-девочкой и от запретного плода вкусила давно. Но ведь надо и голову на плечах иметь. Нет, она, Юлька, сначала устроится на хорошую работу, найдет достойного мужика, выйдет замуж, заимеет все, что необходимо для нормальной жизни, – вот тогда можно и о ребенке подумать. Но не сейчас же – да еще когда у Ольки столько проблем впереди. О господи, хоть бы она ошиблась в своих подозрениях.

Но вот, наконец, и вокзал. Серое небо, серые лица. Пальто, плащи, зонты. И пузыри на лужах. Приехали. Опять пахать до следующего лета. Какая тоска!

«Юлька права, – думала Оля, подъезжая к дому. – Мне нельзя раскисать. Я должна все выдержать ради своей цели. Надо побыстрее закончить работу над диссертацией. Надо защититься до того, как наступит срок, – если он наступит. Надо работать день и ночь и ни о чем больше не думать».

– Оленька! – обрадовалась мать. – Приехала! Раздевайся скорее да садись обедать. Все горячее.

– Как отдохнула? По своей работе не соскучилась? – Дмитрий Иванович – Олин отец – ревниво следил за ее успехами. – Новые идеи не появились?

– Соскучилась, конечно. И идеи появились. Мне никто не звонил?

– Утром шеф звонил. Просил, как только приедешь, связаться с ним.

Что там приключилось? Оля взяла трубку.

– Борис Матвеевич, добрый день! Это Туржанская. Вы просили позвонить.

– Олюшка! – услышала она обрадованный голос шефа. – С приездом! Как отдохнула?

– Спасибо, хорошо. Я нужна?

– Тут, понимаешь, проблема небольшая появилась. ВАК теперь требует, чтобы в диссертациях непременно было показано прикладное значение работы. Где ее можно применить. Дикость, конечно, но ничего не поделаешь. Надо обсудить.

Прикладное значение! «Кому нужны твои уравнения?» – спросил он. Как она ему ответила: «Я не прикладник». Серго, как я хочу к тебе!

Что ж, придется стать прикладником. Ничего, она справится.

– Когда подойти? – спросила Оля. – Я хоть сейчас.

– Нет, сейчас уже поздно. Приходи завтра к одиннадцати.

– Могу и пораньше.

– Раньше не надо – у меня лекция. Да, вот еще что. Я уезжаю на конференцию на две недели. Прочтешь за меня лекции?

– Конечно. Езжайте, не беспокойтесь.

Вообще-то аспиранты не имели права читать лекции – им дозволялось проводить только лабораторные и практические занятия. Но член-корреспондент Академии наук Борис Матвеевич Воронов, называвший Олю не иначе, как «самая светлая голова в институте», добился для нее такого права в порядке исключения.

– Я требую собрать комиссию! – шумел он. – Или ученый совет! Я до министра дойду! Эта девушка готовый лектор. Получше некоторых наших доцентов.

Ректор решил с ним не связываться – все-таки член-корреспондент – и разрешил.

Оля очень добросовестно готовилась к лекциям – составляла подробный план, обдумывала, как получше объяснить трудные места, чтобы всем студентам было понятно, даже самым слабым.

Шеф, посетив пару раз ее лекции, махнул рукой и перестал ими интересоваться.

– Она им все как по полочкам раскладывает, – заметил он коллегам. – Даже я так не могу.

Однажды к ней на лекцию явился сам ректор. Неизвестно, что он сказал, но после его посещения даже самые непримиримые ее недруги замолчали. Оле был дан зеленый свет.

И студенты ее любили. Они быстро привыкли, что эта тоненькая девушка, внешне ничем не отличимая от них самих, часто заменяет на лекциях самого БМВ – так они прозвали Воронова. Она не считала за труд объяснить несколько раз непонятные места, помогала решать задачи. К ней можно было обратиться перед экзаменом – она охотно консультировала всех без исключения.

Работа над диссертацией стала для Оли спасением. Она ушла в нее с головой.

– Отдохнула бы, – вздыхала мать, – сходила бы хоть в кино или еще куда. Ну что, у тебя друзей нет, погулять не с кем? На улице такая красота – не осень, а просто загляденье. За город бы с друзьями съездила. Говорят, еще подосиновики находят, да и опят полно.

Мать знала, что «грибалка» была Олиной слабостью.

– Ты бы послушалась мать, – поддерживал ее отец, – посмотри, на кого стала похожа. На воздухе совсем не бываешь, потому и аппетита нет. Кому будет нужна твоя диссертация, если ты свалишься?

Но Оля молча выслушивала их и продолжала свое. Ей не хотелось ни с кем встречаться. Все их вечеринки, прогулки по паркам, выезды на природу, которые она прежде так любила, теперь потеряли для нее всякий интерес. Научная работа стала для Оли и трудом, и отдыхом.

Борис Матвеевич не мог нахвалиться своей аспиранткой.

– Впервые вижу такую увлеченность наукой! – восклицал он, показывая коллегам листы, исписанные Олиными уравнениями. – Нет, вы посмотрите, какое она нашла оригинальное решение. Это же готовая докторская!

Одна за другой вышли три статьи в центральных журналах. Заинтересовались полученными Олей результатами за рубежом. Поступило приглашение на крупный симпозиум – но Оля, сославшись на занятость, отказалась, чем сильно огорчила шефа. Она не могла позволить себе терять время – ей надо было спешить.

Но по вечерам ее одолевала зеленая тоска. Тогда она укрывалась с головой одеялом и погружалась в воспоминания.

Серго легко являлся ей. Он ложился рядом, прижимал ее к себе, впивался губами в ее губы. – Блаженство мое! – слышала она его горячий шепот. – Девочка моя ненаглядная!

Ее память послушно раскрывала свои сокровищницы, полные драгоценностей, собранных ею в тот день и во все последующие – от первых острых мгновений близости до последнего поцелуя. И она, казалось, испытывала те же ощущения. Ее руки сами поднимались для объятия, губы тянулись навстречу его губам.

Потом она забывалась тяжелым сном.

– Тебе звонил какой-то грузин, – объявил однажды отец, когда Оля вернулась с кафедры. – Кто это?

– Знакомый.

– Что еще за знакомый? Где ты с ним познакомилась?

– На море. Что он сказал?

– Что позвонит еще. Но я ему посоветовал не утруждать себя.

– Папа, как ты мог! – ужаснулась Оля. – Зачем ты так? Что он теперь будет думать обо мне?

– А почему он вообще должен думать о тебе? Ты математик, аспирантка, умница. Что у тебя может быть общего с каким-то грузином?

В его устах это прозвучало как «с каким-то кретином».

– Папа, при чем здесь национальность? Ты же дружишь с дядей Самвелом. Как ты можешь! Считаешь себя культурным человеком, а сам рассуждаешь, как дремучий националист!

– Ах, ты вон как заговорила! Сравнила! Самвела я знаю сто лет. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Пляжное знакомство! Не думал я, что ты до такого докатишься! А все твое воспитание! – напустился он на мать. – Вечно ей потакала. Она и решила, что ей все позволено.

– Да при чем здесь я? – возмутилась та. – Ты же сам все твердил «пусть едет, пусть едет». Вот и доездилась!

– Немедленно прекратите! – закричала Оля. – Как вам не стыдно! Я – взрослый человек, с кем хочу, с тем и знакомлюсь. Вы же его совсем не знаете!

– Ах, так ты уже успела его узнать? Интересно где – на пляже? Только там они и соблазняют таких дур! Пусть посмеет еще раз сюда позвонить – я его так отчихвостю, навсегда твой номер забудет!

Девушка не верила своим ушам. И это ее отец! Папа, которого она так любила! Как он может? Он – секретарь партийной организации завода. Всегда такой добрый, такой понимающий. Какой стыд!

– Если ты это сделаешь, – твердо сказала она, – я уйду из дому. Так и знай!

– Нет, мать, ты слышишь? Она из дому уйдет. Ты кому угрожаешь?!

Но дочь уже не слушала его. Заперев дверь своей комнаты, она упала на кровать и разрыдалась. Но тут же вспомнила, что теперь ей плакать нельзя. Тогда она села и стала обдумывать дальнейшие действия.

«Насчет Серго, – решила она, – особо беспокоиться не стоит. Он должен все понять. Ведь и его родители ведут себя точно так же. Надо позвонить ему на работу и сказать, чтобы он писал ей на Главпочтамт до востребования».

Оля знала, что у Серго дома тоже есть телефон, но ей в голову не приходило звонить ему.

«А с отцом не буду какое-то время разговаривать, – решила девушка. – Буду дуться. Пусть помучается, может, ему стыдно станет».

Так она и сделала. Позвонила в милицию Батуми. Услышав незнакомый голос, попросила Серго Джанелия. Ей сказали, что он на дежурстве. Тогда Оля попросила позвать Отара.

– Отари! – услышала она в трубке. – Тут тебя девушка спрашивает. Очень приятный голосок.

Отар обрадовался ее звонку. Она рассказала ему о разговоре с отцом. Он одобрил идею о переписке и удивился, что это не пришло им в голову раньше. Передал привет Юльке.

Через неделю Оля получила первое письмо. Серго писал, что очень скучает. Что в каждой девушке видит ее – Олю. Даже называет их ее именем, а они потом обижаются. – Любовь моя! – Прочтя эти слова, Оля чуть не заплакала. – Я говорю и говорю с родителями о тебе. Они уже начинают слушать. Все равно мы будем вместе. Ты только еще немного подожди.

Какой у него красивый почерк! – думала Оля. – И совсем нет ошибок.

Она не знала, что ее любимый в школе тоже прекрасно учился. Только не захотел, чтобы родители платили деньги за поступление в институт. Для поступления на юридический нужно было заплатить очень большие деньги, будь ты хоть семи пядей во лбу.

Его родители были людьми состоятельными, но он все равно не хотел, чтобы они давали взятку. А стать юристом очень хотел, – потому и пошел служить в милицию. Можно учиться заочно, и в армию не заберут. Нет, он не боялся армии. Он вообще ничего не боялся – считал, что достаточно быть осмотрительным. Но не хотелось терять времени.

Письма от Серго стали приходить часто. Оля договорилась на почте, чтобы за небольшую плату ей звонили домой, когда придет очередная весточка.

– Но сообщайте только мне! – попросила она, – Больше никому.

Понятливые почтальоны согласно кивнули.

А время бежало, бежало. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Оля то с тревогой, то с надеждой прислушивалась к себе. Когда все сроки прошли, она возликовала – ее заветная цель будет достигнута. Все получилось, как задумала.

Написать ему или нет? – ломала голову девушка. С кем бы посоветоваться?

Наконец она решилась довериться Юльке. А кому же еще?

Юлька выслушала великую новость спокойно.

– Я еще тогда догадалась, – сказала она, – в поезде. Но ты все равно ненормальная. Что делать будешь? Срок-то уже – ого!

– Что положено, то и буду делать. Юля, как ты думаешь, написать ему или не надо?

– Ну и вопросы ты задаешь, подруга. Хочешь правду?

– Давай.

– Тогда слушай. Серго молодой, здоровый мужчина. Тебе ли не знать, какой он страстный. Прошло почти четыре месяца. Ты что же, думаешь, у него за это время никого не было? Да мне один грузин – ты его не знаешь – говорил, что если он неделю будет без женщины, то повесится. Нет, я не хочу сказать, что Серго по тебе не скучает. Но… одно другому не мешает. Кстати, что за девушек он называет твоим именем, ты не задумывалась?

Вот когда Олю в первый раз по-настоящему замутило.

– Так знай, – продолжала Юлька безжалостно, – как бы он тебя ни любил, но новые впечатления накладываются на старые. И старые на их фоне бледнеют, забываются. Поэтому мой тебе совет: ничего ему не пиши. Дождись его приезда. Посмотри ему в глаза. И если поймешь, что нужна ему, скажи. А иначе – не надо. Если он к тебе начал остывать, то эта новость только сильнее оттолкнет его. Родители знают?

– Еще нет.

– Во-от будет им сюрпри-из! Дмитрия Ивановича удар хватит. А маман твоя скажет, что это я во всем виновата.

– Уже сказала.

– Так. Значит, у нас с тобой теперь связь односторонняя – ты ко мне можешь, а я к тебе – нет.

– Если что, звони на кафедру. Если Отар тебе что-нибудь сообщит о Серго – или сам Серго позвонит. Мне передадут.

– Хорошо. Ну беги, а то меня ждут.

– Я ничего не могу изменить, – повторяла Оля Юлькины слова. – Я ничего не могу изменить. Значит, не надо терзать себя. И вообще, главное, чтобы ему было хорошо. Пусть их у него будет хоть сто, если он без этого не может. Главное, чтобы он был на свете. И тогда, может, мы когда-нибудь встретимся.

Оля попыталась представить их встречу. Но… ничего не вышло. Она больше не видела его. А ведь еще недавно он так легко являлся ей.

«Не смей думать о плохом! – приказала себе девушка. – Не провоцируй беду. Иначе она тут как тут. Сколько раз уже так было».

Она даже не подозревала, насколько была права. Она даже не догадывалась, какой счет ей предъявит Всевышний и как близка расплата. И как немыслимо высока цена за ее короткое счастье.

Глава 10. Расплата

Приближались новогодние праздники. В институте царила обычная предпраздничная суета – репетировали новогодний концерт, развешивали гирлянды, рисовали зубным порошком на окнах снежинки. В актовом зале поставили огромную елку и поручили аспирантам ее украсить.

– У студентов занятия, – сказал им проректор по хозяйственной работе, – а вы дурака валяете. Займитесь-ка лучше елкой.

Так он охарактеризовал их усилия на поприще науки.

Стоя на лестнице, Оля развешивала елочные шары. Здесь и нашла ее Юлька. Со словами «тебе надо на переговорный» она сунула Оле в руки извещение и, не поднимая глаз, убежала.

Что это с ней? – удивилась Оля. – Юлька, погоди, куда ты?

Но та только затрясла головой и скрылась в коридоре.

«Не буду думать о плохом, – твердила себе Оля по дороге на переговорный пункт. – Все в порядке, ничего страшного. Ничего не случилось. Отар, наверно, что-нибудь сказать хочет. Или сам Серго».

Но предчувствие беды уже терзало ее душу.

– Оля! Оленька! – услышала она, холодея, глухой, как из подземелья, голос Отара. – Плохое скажу. Очень плохое! Нет больше нашего Серго. Совсем нет.

Господи, что он говорит? Как это – нет?

– Я не понимаю! – закричала она нетерпеливо. – Отарик, что ты говоришь? Как это – нет? А где он?

– Убили его! Тут ребенка украли. Совсем маленького. Денег много хотели. Сказали, по пальчику будут присылать. Родителям. Мы скоро нашли их. Серго первым пошел – как всегда. Ребенка спас, а сам… Пуля – прямо в сердце. Сразу умер. Он очень любил тебя, Оля.

– Но мы их тоже, – мстительно добавил он, – потоптали. Никто не ушел.

Убили? Его? Лучшего в мире человека? Его больше нет и никогда не будет? Совсем не будет?

– Не-е-ет! – закричала она так громко, что в дверь кабинки заглянули. – Нет, не совсем! Он будет, будет!

– Оля! Что говоришь?

– У меня… во мне его частица! Его продолжение!

– Ребенок? – Голос Отара зазвенел от радости. – Ты ждешь ребенка? Значит, это правда? Спасибо тебе, родная! Когда ждешь? О, я дурак! Я приеду к этому сроку, обязательно приеду. Я буду с тобой. Береги себя! Много не плачь. Можно, я скажу его родителям? Его отец совсем плох.

Его родители! Ее отец! За что родители так ненавидят своих детей?

– Как хочешь.

– Разговор окончен, – металлическим тоном объявили им. Щелчок, и его голос отброшен за тысячи километров.

«Вот она, расплата, – думала Оля, глядя в серое небо. – Вот оно! Господи, ну почему он? За что? Он так любил людей! Он был лучше всех! За что ты покарал его? Почему не меня? Это жестоко, жестоко!

Молчи, несчастная! Бог знает, что делает. Может, малыш, спасенный им ценой жизни, станет великим человеком, мессией? Может, Богу твой любимый нужнее, чем тебе? Серго хотел, чтобы ты жила с Богом в душе – так не гневи же Бога!

Он молил Бога, и тот выполнил его просьбу – за всю жизнь никого не убить. Ты познала великое счастье! Не каждому оно дано. Он мог выбрать любую – он выбрал тебя. Ты мечтала унести с собой его частицу. И это тоже тебе было дозволено. А тебе все мало? Смирись и не ропщи! А не то…! О, нет! Господи, прости меня! Я больше не буду!»

Вот о чем думала Оля, когда, еле передвигая ноги, брела домой. Как неживая, прошла она мимо отца с матерью, молча глядевших на нее, в свою комнату. Села в темноте на кровать. И снова стопудовая тяжесть горя навалилась на нее.

Пуля в сердце. Она представила, как пуля разрывает его кожу, ломает ребра, пронзает легкое, входит в сердце. Кинжальная боль молнией хлестнула вдоль ее тела, и она закричала, как раненый зверь.

И сейчас же тот, кого он оставил ей вместо себя, сначала мягко толкнулся, а потом недовольно заворочался у нее под сердцем.

Крик застрял в горле. Нельзя! Ей нельзя страдать. Потому что тогда страдает его дитя. Ей нельзя быть несчастной. Потому что тогда оно тоже несчастно. Надо жить, надо дать ему явиться на свет. Надо вырастить его счастливым человеком. Значит, надо самой научиться быть счастливой. Одной, без Серго. Ну что ж, она всегда была хорошей ученицей.

Щелкнул выключатель. В дверях стояли родители.

– Что случилось? Ты почему кричала? Господи, да на тебе лица нет. Доченька, что с тобой?

Ровным, лишенным всяких эмоций голосом она произнесла:

– Я беременная. У меня будет ребенок.

– Что-о?! – закричал отец, багровея. – Что ты сказала? Беременная? От кого? От того грузина?

– Да.

– Я так и знал! Но как ты могла? Моя дочь! Моя гордость! Что скажут люди? Какой позор! – Отец схватился за сердце. – Как ты могла так низко пасть? На пляже! С грузином!

«Все точно, – подумала Оля, – и на пляже, и с грузином. Все так».

И все совсем не так.

Слабая улыбка тронула ее губы. Это окончательно взбесило отца.

– Она еще улыбается! – закричал он. – Она еще смеет издеваться надо мной! Совсем стыд и совесть потеряла!

– Мне нечего стыдиться, – ответила она равнодушно. – Я никого не убила, не ограбила. Я полюбила мужчину и захотела от него ребенка. Это нормально.

– Замолчи, замолчи! Я не желаю слушать этот бред! Я требую его адрес!

– У него нет адреса.

– Совсем хорошо! Он тебе даже адреса не оставил. Но я его все равно найду! Я этого мерзавца из-под земли достану!

– Не достанешь. Он теперь по другую сторону.

– Не морочь мне голову! Что значит – по другую сторону? За океан сбежал, что ли?

– Его больше нет. Его убили.

Отец замолчал. Потом сказал:

– Жаль, что не я.

Есть слова, которые вслух произносить нельзя. Ни в коем случае! Никогда! Потому что они продолжают звучать и после того, как сказаны.

Так у Оли не стало отца.

Пуля пробивает Его кожу, ребра, легкие, входит в сердце. Это мог сделать ее отец.

Она посмотрела на него. Разве это ее отец? Кто этот чужой человек с перекошенным от злобы лицом? Что она делает в его доме? Скорее, скорее покинуть эти стены!

Вытянув перед собой руки, как слепая, она нащупала дверь, спустилась по лестнице и, как была раздетая, вышла на улицу. Дошла до остановки и села на скамейку, не ощущая холода.

Она долго сидела, окаменев – без чувств, без мыслей, не понимая, кто она и что здесь делает. Тут и нашла ее заплаканная мать.

– Оленька, пойдем домой! Он ушел. На завод пошел ночевать. О господи, горе какое! Ну не сиди, доченька, вставай, простудишься. О себе не думаешь, так хоть ребеночка своего пожалей.

Ребенок! Ему холодно! Скорее, скорее назад, одеться. Одеться потеплее, а тогда уйти. Уйти навсегда из дома, где Его могли бы убить.

– Оленька, как же это случилось? – Прислонившись к дверному косяку, мать смотрела, как дочь собирает свои пожитки. – Такое горе! Кто ж его, а? За что?

– Он был милиционером, мама. Ребенка украли, а он его спас. За это и убили.

– Господи, хоть бы одним глазком на него взглянуть. У тебя фото его не осталось?

Она молча протянула матери фотографию Серго.

Прикрыв рукой подбородок, мать долго вглядывалась в его лицо. Вот, значит, каков он, тот, ради кого ее дочь забыла себя. Да, перед таким парнем мало кто устоял бы. Что же ты, сынок, не поостерегся и осиротил свое дитя?

– Он знал? – спросила она дочь.

– Нет, хотела ему сказать при встрече. Он должен был приехать. Теперь уже не скажу.

– Оленька, какой же он грузин? Светленький такой.

– Он грузин, мама. У него и отец, и мать грузины. Его прапрадед – грузинский князь – привез себе из нашего города синеглазую невесту. А на Серго ее гены сказались. Ну, я пойду.

– Куда же ты, доченька, на ночь глядя? Не уходи, прошу тебя!

Мать опять заплакала.

– Прости, мама! Но я здесь больше жить не буду – под одной с ним крышей. Ты же слышала, он пожалел, что не убил его сам.

– Да что ты его слушаешь, дурака старого! Со зла ляпнул. Огорчила ты его очень. Он же не знал, что да как.

– Прости меня, мама. Но я не останусь. Пойду в общежитие. Переночую у девчат, а завтра комнату сниму. Там много объявлений. Устроюсь – позвоню.

Глава 11. Серго вернулся

Комнату Оле нашла комендант общежития.

– Я знаю одну бабульку, – сказала она, – ей хочется скромную девушку и чтоб не студентку. Студентки такие шумные – вечно к ним парни бегают. А вы, Оленька, все больше за книжками сидите. Вы ей подходите. Она недорого возьмет.

«Скромная ли я? – молча засомневалась Оля. – Что она скажет, когда станет заметно? Ну да ладно, там будет видно. Прогонит – другую подыщу».

Бабулька оказалась молодящейся женщиной шестидесяти лет. В квартире имелись удобства и даже телефон. Правда, цена была не такой уж маленькой – больше половины Олиной стипендии.

Ничего, как-нибудь протяну, думала девушка – развлечений мне не надо, а вместо фруктов буду витамины жевать.

Комната ей понравилась. Светлая и есть вся необходимая мебель: письменный стол, стул, шкаф, кровать. Правда, телевизора нет – так без него она обойдется. Зато телефон есть – это важно.

Но Он уже не позвонит по этому телефону.

«Не думай об этом, не смей тосковать! – приказала она себе. – От этого слабеешь. А тебе надо оставаться сильной. Ведь еще столько предстоит вынести. Серго, прости меня, мне нельзя плакать по тебе. Ведь со мною будет плакать наш малыш».

«Умница! – услышала она голос внутри себя. – Правильно делаешь. Теперь я всегда буду с тобой, дорогая. Буду хранить вас обоих. Буду Бога молить за вас».

Оля замерла. Что это было? Не сходит ли она с ума? А может, это его душа говорит с ней? Но что бы это ни было, пусть его голос прозвучит еще раз.

– Серго, это ты? – спросила она, как тогда. И, как тогда, услышала: – Это я, дорогая! Не бойся – я с тобой.

Его слова рождались у нее где-то в мозгу. Но звучали они вполне отчетливо.

Не становится ли она душевнобольной? Ведь так болит ее душа!

«Пусть бы, – подумала она, – если бы я была одна. Но ребенок! Ему нельзя иметь душевнобольную мать. Надо идти к врачу. А может, сначала посоветоваться с Юлькой – она все знает».

– Не вздумай никому говорить об этом, – предостерегла подругу Юлька. – У врачей тоже языки есть. Еще распустят слух, что ты ненормальная, голоса слышишь. До Бориса Матвеевича дойдет. Просто ты так хорошо успела узнать Серго, так он в тебя врезался, что заранее знаешь, что бы он сказал, как бы отреагировал на любые твои слова и мысли. Вы же часами изливали друг другу душу – ты сама рассказывала.

– А может, это его душа со мной говорит? – робко спросила Оля. – Он верил, что после смерти душа человека находит своих любимых. А вдруг это правда?

– Может, и душа, – согласилась Юлька, – ну и что? При чем здесь психиатр? Ты что, хуже соображать стала? Как твоя работа? Продвигается?

– Все нормально. Да я уже ее закончила. Уже автореферат печатаю. Думаю где-то в марте защищаться. Если ничего не случится.

– Вот видишь! Какая же ты душевнобольная? Душевнобольные в математике не соображают. Разговаривай с ним сколько угодно, если тебе так легче. Он парень был с головой, может, и присоветует что-нибудь дельное. И от глупостей предостережет. Ты их и так наделала предостаточно. Лучше скажи: ты у гинеколога была?

– Еще нет.

– Ты что, с ума сошла? Тебе же на учет давно надо было встать. Тебя врач наблюдать должен. Вдруг с ребенком не все в порядке.

– Понимаешь, Юля, я боюсь. Врачи тоже разные бывают. А если инфекцию какую занесут? Помнишь, как с Галкой Голубевой было? Едва спасли. Чувствую я себя хорошо, даже не тошнит.

– Оля, все равно надо обследоваться. Хочешь, я тебя хорошему врачу покажу? Но в своей поликлинике обязательно встань на учет.

– Ну покажи.

Юлькина врачиха только поговорила с Олей да послушала ее животик.

– Все хорошо, – подтвердила она, – сердечко бьется, ритм хороший. Кого ждем: мальчика или девочку?

– Мальчика, – улыбнулась Оля. – Или девочку. Кого Бог даст.

– Через месяц можете узнать – кого. УЗИ покажет. Приходите.

УЗИ! Ультразвуковые волны высокой частоты. Так ли они безвредны, как уверяют врачи? А вдруг какой-нибудь нежный орган ее малыша отзовется резонансом на эти волны? И в нем лопнет сосудик или еще что-нибудь. Нет уж, не надо нам никакого УЗИ. Мы как-нибудь дотерпим. Вот появимся на свет – и сразу узнаем, кто мы.

Как она назовет мальчика, Оля решила давно. Конечно, Серго – Сергеем, Сереженькой. Сергей Сергеевич – правда, красиво звучит? А если девочка? Его дочь должна быть прекрасной. Ведь девочки чаще похожи на отцов. Елена Прекрасная – вот как она ее назовет. Елена, Еля, Елочка, Леночка, Аленушка – по-разному можно будет называть. Елена Сергеевна – очень красивое имя. Серго бы одобрил. Решено!

В конце января Оля получила извещение из Батуми на посылку и денежный перевод.

– Возьми себя в руки! – твердила она, когда, не разбирая дороги, неслась на почту. – Это не Он! Он больше не выйдет из моря. Второго чуда не будет. Это Отар или его друзья.

– А-а, красавица наша! – встретили ее там. – Не писал, не писал, и вдруг сразу – и посылка, и деньги. Видать, сильно любит.

Посылка и деньги оказались от Отара.

– Это не он, – сказала Оля, чувствуя знакомую дрожь в груди. Только бы не разрыдаться. – Он погиб. Это от его друзей.

И в разом наступившей тишине выбежала из зала.

В посылке оказались сушеные фрукты, грецкие орехи, изюм и письмо от Отара.

Денег было так много, что Оля сразу заплатила хозяйке за месяц вперед, расплатилась с машинисткой, печатавшей ей диссертацию, а главное, – купила, наконец, сапоги. Старые совсем развалились. Чтобы не ходить с мокрыми ногами, она надевала на чулки полиэтиленовые кульки, а уж потом натягивала сапоги. Теперь можно было выбросить эти развалины в мусорник – что она с наслаждением и сделала. Оставшиеся деньги Оля положила на сберкнижку. На душе у нее потеплело – о ней помнят, о ней заботятся.

А время бежало, бежало. Зима кончилась, наступил месяц март.

– Оленька, вы замуж вышли? – Шеф удивленно разглядывал ее округлившуюся фигурку. – Что же вы мне не сказали? Я бы вас поздравил. Нехорошо! А кто ваш муж?

– Он погиб. – Оля с трудом удерживалась, чтобы не заплакать. – При исполнении служебного задания. Он работал в милиции. Борис Матвеевич, пожалуйста, не спрашивайте больше ни о чем.

– Конечно, конечно! – с готовностью закивал шеф. – Только скажите, когда это должно случиться? Надо же как-то планировать наши дела.

– В июне, где-то в середине.

– А, ну тогда все в порядке. И защититься успеете, и, думаю, ВАК к тому времени подтверждение пришлет. А как же с работой? Я хотел для вас место старшего преподавателя приберечь.

– Приберегите, Борис Матвеевич. Я постараюсь к сентябрю быть в форме. Что-нибудь придумаю.

Работа над диссертацией была закончена. Оля могла позволить себе передышку. Шеф взял на себя переговоры с оппонентами и членами ученого совета. За это он свалил на нее почти все свои лекции.

Защита диссертации прошла на «ура». Приехавшие из столицы оппоненты дружно признали Олину работу заслуживающей ученой степени доктора наук. Позже один солидный журнал посвятил этому событию целую статью. Олин доклад произвел неизгладимое впечатление на всех присутствующих.

– У этой девушки редкий аналитический ум! – провозгласил академик из дружественного вуза. – Более оригинального подхода к решению столь сложной проблемы я не встречал. Обещаю лично ходатайствовать перед ВАКом о присвоении соискательнице звания доктора наук.

За это предложение ученый совет проголосовал единогласно. Ни одного черного шара.

Во время голосования Оле передали записку. В ней незнакомый ректор одного периферийного вуза предлагал ей кафедру, квартиру и очень приличную зарплату. Оказалось, он специально приехал на ее защиту.

У него, наверно, плохо со зрением, подумала девушка. Или, может, он считает, что я такая толстая от природы?

Шеф ликовал. Еще бы – его аспирантка после защиты кандидатской диссертации стала доктором наук! В двадцать четыре года! Небывалый успех. Правда, нужно еще дождаться утверждения ВАКа – но там его друзья обещали «кричать» за Олю. Поэтому он не сомневался в положительном решении.

На защите было полно студентов – ведь по традиции туда пускали всех желающих. Они устроили Оле настоящую овацию. В верхнем ряду амфитеатра сидела мама и вытирала слезы радости.

Отец на защиту не пришел.

Банкета Оля высидеть не смогла. Дождавшись удобного момента, она незаметно выскользнула из-за стола и потихоньку покинула банкетный зал. С трудом добравшись до дома, упала на кровать. Поясница разламывалась, перед глазами плыли зеленые и черные круги. Острая тревога за ребенка терзала ее.

– Идиотка! – проклинала она себя. – Зачем был нужен этот банкет? Сразу надо было ехать домой. Можно было и не дожидаться голосования. Ничего бы это не изменило. А теперь что будет?

«Серго! – в отчаянии обратилась Оля к тому, кто был и остался для нее всем, – попроси Бога, чтобы с малышом нашим ничего плохого не случилось. Я больше не буду. Теперь все! Теперь только он! Только о нем будут все мои мысли. Помоги, милый!»

И услышала:

«Я попрошу, дорогая. Не тревожься. Все будет хорошо. Ведь я с тобой».

В комнату заглянула испуганная хозяйка:

– Оленька, вам плохо? Я «Скорую» вызову.

«Скорая» примчалась быстро. Молодой врач успокоил Олю:

– Ничего страшного. С ребенком все в порядке. Но больше так не переутомляйтесь. А завтра – непременно в консультацию.

Так начался у Оли декретный отпуск. Только два часа в день она позволяла себе работать над методичками – остальное время занимали неспешные прогулки с мамой или Юлькой, дневной сон и никаких волнений. Иногда на прогулках ее сопровождала квартирная хозяйка Фаина Степановна. Она привязалась к Оле всей душой. А узнав о ее беременности, пришла в восторг.

– Уж как я мечтала с лялечкой понянчиться! – вздыхала она. – Своих Бог не дал, а так хотелось! Хоть на вашего, Оленька, дитенка погляжу да на ручках поношу. Вы пойдете в сентябре работать, а я с ним буду сидеть. И не думайте ни о какой оплате – мне это в радость.

Хозяйка подружилась и с Олиной мамой. Попивая вместе чай, они строили планы на будущее – как Оля станет работать, а они внука будут смотреть. И никаких яслей, ни-ни!

Дома матери было невмоготу. Отец стал невыносимо груб с ней. Прежде такой выдержанный, он теперь срывался в крик из-за каждого пустяка. Об Оле он не мог слышать. Даже ее успех на защите не смягчил его.

– Она не должна была так поступать! – кричал он. – Я ее вырастил, выучил, я ей все дал! А она? Как она отблагодарила меня? С грузином! Как последняя б… – И он грязно ругался. – Нет у меня дочери и, не говори мне о ней!

«Откуда эта ненависть к людям другой национальности? – думала Оля. – Какая темная сила превращает, казалась бы, нормального современного человека в неандертальца? Ведь это дикость, атавизм! Взять хотя бы моего отца. Почему этот начитанный умный мужчина, коммунист, член партии, провозглашающей равенство всех наций, от одной мысли, что его дочь отдалась грузинскому парню, превратился в озверевшего куклуксклановца, готового вздернуть этого парня на первом попавшемся суку. И ведь вздернул бы, будь его воля. Ладно, если бы причина в разных религиях. Но ведь он атеист».

«Поклянись, – приказала она себе. – Поклянись, что когда твоему малышу придет время любить, кем бы ни был и каким бы ни был его избранник, ты примешь его, как родного. И пусть горький пример наших с Серго отцов послужит тебе суровым уроком».

Верная Юлька нанесла ей кучу книг о матери и ребенке. Из них Оля узнала, как от месяца к месяцу крошечный зародыш прибавляет себе все новые клеточки, превращаясь в человеческое существо. На седьмом месяце это уже готовый человечек. Он может улыбаться и плакать, спать и бодрствовать. Однажды на ее животе появился бугорок и стал быстро-быстро перемещаться слева направо. Она попробовала задержать его двумя пальцами, и в ответ ребеночек недовольно заворочался.

«Наверно, поймала его за пятку или локоток», – с умилением подумала будущая мама.

Она старалась побольше разговаривать со своим маленьким. Ведь, находясь внутри нее, он слышит ее голос. И, может даже, запоминает отдельные слова. А уж интонации – точно. Она рассказывала ему, что делает, о чем думает, как ждет его появления на свет. Как она любит его. Она рассказала ему о его отце. О его подвиге. О том, какой это был замечательный, лучший в мире человек.

Схватки начались под утро. Перепуганная Фаина Степановна вызвала «Скорую» и в ожидании ее металась от двери к Оле и обратно. У нее все валилось из рук. Оля, как могла, успокаивала ее.

Она совсем не боялась родов. Страдание? Разве это страдание! О, она знает, что такое страдание. Страдание – это когда пуля пробивает легкое и входит в сердце любимого. Когда кинжальная боль от одной мысли об этом разрубает тело пополам. Вот что такое страдание!

А то, что с ней сейчас происходит, это счастье, которого она так долго ждала. Ее малыш стремится на свет божий – как хорошо! Приходи, мое сокровище, скорее, я помогу тебе.

Не было ни страха, ни муки – было одно долгое трудное ожидание встречи. Когда все кончилось, она посмотрела наверх… и не увидела потолка – на его месте было небо с несущимися к ней звездами. Как тогда.

И тут Оля услышала крик своего ребенка.

– Кто? – спросила она, с трудом шевеля запекшимися губами.

– Девочка. У вас дочка, – ответили ей, – такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Леночка, – прошептала она, – покажите ее.

Господи, ну пусть хоть немного, чтоб хоть немного – его черты!

Личико малышки поднесли близко, совсем близко к ее лицу. Оля увидела прямые брови – его брови, длинные слипшиеся ресницы – его ресницы. Ресницы разлепились, и на нее глянул большой синий глаз – его глаз.

Девочка оказалась точной копией своего отца.

«Мой Серго! – подумала она. – Мой Серго ко мне вернулся. Теперь он навсегда со мной. Благодарю тебя, Господи, за великую милость твою!»

«Я же тебе обещал, – услышала она его голос, – что все будет хорошо. Будь счастлива, дорогая моя! И ничего не бойся – я с тобой».

Глава 12. Начало новой жизни

Все сущее в мире стремится к равновесию – и иногда это ему удается. За великим счастьем часто следует большая печаль. Но случается и наоборот – на смену огромному горю приходит безмерная радость.

Юлька была права: новые чувства могут налагаться на старые, притупляя их. Чувство безбрежного счастья, испытанное Олей, когда она впервые взяла на руки крошечную девочку с лицом Серго, сгладило, притупило остроту потери, истерзавшую ее сердце. Боль осталась, но стала иной – не такой режущей.

В день рождения Леночки пришел подарок от ВАКа – извещение о присвоении Оле ученого звания доктора физико-математических наук. С утра в роддом звонили с поздравлениями. Доктора и медсестры устали поднимать трубку. Приехал Борис Матвеевич с огромным букетом цветов. Правда, букет у него не взяли – в воде, где стоят цветы, быстро заводятся всякие микробы, поэтому цветы в роддом приносить не разрешалось.

Малышка оказалась на редкость спокойной. Другие новорожденные, когда их привозили кормить, часто орали, как оглашенные, – а Леночка только вертела головкой да причмокивала. Ее так и прозвали: «самый спокойный сверток».

Когда Оля впервые приложила дочку к груди, та сначала тихонько почмокала крошечными губками, потом у нее внутри включился невидимый моторчик и она деловито принялась перекачивать в себя молоко. Наевшись, девочка оторвалась от груди и уставилась на Олю большими темно-синими глазами – казалось, она старается получше запомнить лицо своей мамы. Ее взгляд был вполне осмысленным, в нем таилась улыбка.

Этот взгляд растопил ледяную глыбу горя, лежавшую на сердце Оли. Впервые за последние месяцы она почувствовала, что жизнь ее обрела смысл.

– Смотрите, доктор, – сказала она на третий день пожилой врачихе, – малышка уже улыбается мне.

– Скоро тебе зарабатывать начнет, – ответила та, – они теперь такие. Атомные.

Но как перепугалась Оля, когда однажды, взглянув на сверток, положенный медсестрой рядом, не увидела знакомого маленького ротика и родных синих глаз. На нее смотрели круглые глаза чужого младенца.

– Это не мой, не мой ребенок! – в ужасе закричала она. – Где моя дочь? Куда вы дели ее?

Прибежавшая медсестра принялась уверять, что никакой ошибки быть не может, что все новорожденные на одно лицо, – но ее слова еще больше напугали молодую мать.

– Отдайте моего ребенка! – рыдала она. – Где моя девочка?

– Ну чего ты орешь? – послышалось с кровати у двери. – Она так хорошо сосет – не хотелось ее отрывать. Ладно, несите сюда мою привереду.

Оказалось, у малышек перепутали номерки.

Как сестра могла утверждать, думала Оля, что все они на одно лицо? Да я Леночку узнала бы среди тысяч младенцев.

Вновь обретя свое сокровище, Оля стала умолять о выписке – еще одного такого случая она бы не вынесла. Ее не удерживали.

Такой толпы встречающих персонал роддома не помнил. Все роженицы прилипли к окнам поглазеть на небывалое зрелище. Первым к Оле бросился Отар с огромным букетом роз. Передав букет Юльке со словами «не уколись, там шипы», он взял у Оли розовый конверт и, приоткрыв уголок, долго смотрел на малышку, щурившуюся на солнышке. Лицо его на глазах светлело.

– Спасибо, родная! – сказал он Оле. – Я твой брат. Навсегда твой.

Передав конверт бабушке, Отар обнял Олю и крепко поцеловал.

Вся квартира Фаины Степановны была завалена подарками. Отар привез роскошную коляску, кроватку, массу пеленок, распашонок, костюмчиков и прочей детской мелочевки. Уже в Ленинграде, узнав, что родилась девочка, он накупил ей нарядов едва ли не до свадьбы. Зная об этом, Юлька попросила Бориса Матвеевича не дарить от института никаких вещей, а просто отдать молодой маме собранные коллегами и выделенные профкомом деньги.

– Ничего не покупай дочке сама, – убеждал Олю ее названый брат, – мы все будем присылать. Ты только говори, что надо. Все достанем на складе. Такие вещи, что тебе и не снились. У нас все есть – как в Греции, даже лучше.

– Спасибо, Отарик, ты и так привез столько всего. Надолго хватит.

Они стояли у кроватки и смотрели на портрет Серго, висевший напротив.

– Она его копия, – восхищенно заметил Отар. – Как тебе это удалось?

– Старалась очень, – засмеялась Оля. – А вы с Юлькой что же? Никак не решитесь?

– Юля очень хорошая девушка, – погрустнел он, – но не хочет она в Батуми. А я не могу сюда переехать – надо отцу с матерью помогать. Нас у них семеро, я старший. Как их оставишь?

– А ты ее силой увези. Или сделай ей малыша. Сама прибежит.

– Ей сделаешь! Я же говорю: она – не ты. Очень рациональная!

Перехватив ее взгляд, Отар посерьезнел:

– Как жить думаешь, Оля? Нельзя всю жизнь прожить с портретом. Боюсь, к этому себя готовишь. Ты красивая, молодая – тебе мужчина нужен. А Леночке – живой отец, а не портрет на стене.

– Конечно, ты прав, – вздохнула Оля, – все правильно говоришь. Да я и не собираюсь делаться затворницей. Чтобы девочка моя выросла счастливой, надо самой счастливой быть. Если смогу полюбить кого-нибудь – выйду замуж. Если полюблю.

– А если не полюбишь?

– А если не полюблю, тогда как? Сам подумай.

– Конечно, – грустно согласился он, – тогда никак.

А сам подумал: «Не полюбишь ты никого, дорогая. Разве сможет тебе кто-нибудь его заменить, если будешь каждый день видеть эти два портрета? Эх, Серго, Серго!»

Через неделю Отар уехал. Обещал звонить. Просил сообщать новости о малышке. И правда, звонил каждый месяц, а иногда и чаще.

Девочка расцветала, как бутон. Она была неизменно весела, хорошо кушала и прибавляла в весе. При взгляде на ее приветливое личико у Оли всегда теплело на душе.

«Я перехитрила тебя, Серго, – как-то подумала она, глядя на его портрет, – я унесла с собой твою частичку. Смотри, какая красавица из нее получилась».

И услышала:

– Так уж и перехитрила! Думаешь, я не знал? Все твои планы у тебя на личике читались, дорогая.

Отец ни разу не навестил ее. Он разменял их старую двухкомнатную квартиру на две коммунальные – двухкомнатную для него с матерью и однокомнатную для Оли.

Через два месяца после размена отец умер. От инфаркта. Прямо на работе. Умер, так и не повидав свою внучку.

После его смерти мать отдала Оле двухкомнатную квартиру, а сама перебралась в однокомнатную. Она очень подружилась со своей новой соседкой одного с ней возраста. К ним часто приходила Фаина Степановна, и они втроем гоняли чаи допоздна.

И Оле попались хорошие соседи – молодая пара и тоже с малышом. Их дом находился в самом центре города, недалеко от института, где она теперь преподавала. До работы можно было добраться пешком за пять минут.

В три месяца Леночка научилась переворачиваться со спинки на животик, в четыре села. В семь стала пытаться вставать в кроватке, цепляясь крошечными пальчиками за перекладину. В десять пошла.

Однажды хмурым ноябрьским вечером в квартиру Ольги позвонили. Она открыла. На пороге стояли три женские фигуры в черном. Оля сразу догадалась, кто они – это были мать и сестры Серго. От Отара она знала, что отец Серго умер от горя, не пережив гибели единственного сына.

Молча прошли они в комнату, подошли к кроватке и долго глядели на малышку. Широко раскрыв синие глазенки, Леночка без страха смотрела на незнакомых теть.

– Это он, – наконец глухо сказала мать – и упала перед Олей на колени. – Прости нас, дочка!

– Прости нас! – эхом повторили его сестры, опускаясь на колени рядом с матерью.

– Ну что вы, встаньте, не надо! – Оля бросилась к ним, пытаясь поднять. Но они только качали головами.

– Скажи, что прощаешь. Иначе не встанем.

– Прощаю, прощаю, конечно, прощаю! – торопливо заговорила Оля, – Встаньте, пожалуйста! Вы с дороги, раздевайтесь. Я сейчас ужин разогрею – покушаете.

Во все глаза глядела она на его мать и сестер, пытаясь найти в них черты Серго, но ничего общего не находила. Все трое были настоящие грузинки – носатые и черные, как галки.

– Послушай, дочка, что скажу. – Мать неотрывно глядела на портрет сына. – Мы теперь твоя семья. Как он любил тебя – сказать нельзя! Все твердил: почему его предку можно было взять русскую невесту, а ему нет. Я волосы на себе рвать готова. Согласись мы тогда, может, живой бы остался. Все к тебе рвался, да отец не пускал.

«А родителям того малыша стали бы присылать его пальчики», – подумала Оля. Нет, не мог Серго остаться в живых. Слишком сильно он любил людей, слишком был хорош для этого жестокого мира. Такие долго не живут – они Богу нужнее.

Ах, если бы она могла оказаться с ним рядом! В тот момент. Она бы оттолкнула его. Не дала бы убить. Собой бы закрыла, наконец. Отдала бы за него жизнь, не раздумывая.

А Леночка? Она ведь тогда умерла бы тоже. Бог не дал ей выбора.

– Я часто слышу его голос, – вдруг сказала Оля то, что не говорила никому, кроме Юльки. – Он разговаривает со мной. Это правда – я не придумываю.

– Как разговаривает?!

– Ой, только вы не подумайте, что я ненормальная! – спохватилась она, памятуя Юлькины наставления. – Я доктор наук – у меня с головой все в порядке.

– Да мы знаем, знаем!

– Понимаете, я иногда мысленно спрашиваю Серго о чем-нибудь, а он отвечает. Я слышу его голос где-то внутри себя. Часто с ним разговариваю. Подруга говорит, что это я сама за него ответы придумываю. Потому что мы очень близки были, понимали друг друга с полуслова. А я все думаю: может, это его душа со мной говорит? Он верил, что после смерти душа стремится к тем, кого любила при жизни. Я знаю: когда умру, наши души соединятся.

Мать Серго перекрестилась. Потом заплакала:

– Что мы наделали, дочка! Зачем вас разлучили? Почему Господь не вразумил нас? Горе мне, горе!

Тут Оля, не выдержав, заплакала тоже. И сейчас же заплакала в своей кроватке Леночка. Тогда Оля взяла себя в руки.

– Не плачьте, мама! Теперь у вас есть внучка. Я научу ее любить и почитать вас. Приезжайте к нам и живите, сколько хотите.

– Ты тоже приезжай к нам, дочка. А хочешь, насовсем приезжай. У нас дом большой – всем места хватит. Сад есть, в нем мандаринов много, виноград. Горы кругом, воздух, лето круглый год. Леночке раздолье будет. Море рядом. Приедешь?

– Вот дочка подрастет – непременно приеду.

– С матерью твоей хотим повидаться.

– Завтра и повидаетесь. Мама у меня хорошая, добрая, рада вам будет. А сейчас ложитесь, отдыхайте. Она завтра придет перед моим уходом на работу – с Леночкой посидеть. Тогда и познакомитесь.

И побежали месяц за месяцем, год за годом.

Леночка подрастала, умнела. В три года она уже знала все буквы и научилась читать. Оля очень хотела отдать дочку в садик, чтобы девочка привыкала к обществу других детей, не росла одиночкой. Но бабушка с Фаиной Степановной так восстали против этого, что она сдалась.

Леночке разрешалось почти все. Но при этом она с удивительным для такой крохи чутьем понимала, что можно делать, а чего нельзя. Юлька, бывая у них в гостях, с замиранием сердца наблюдала, как малышка пытается вдеть нитку в иголку, ножом отрезает хлеб, наливает горячий чай в чашку.

– Оля, она порежется! Или обварится! – возмущалась Юлька. – Ну как ты не боишься?

– Я не обварюсь, – уверенно отвечала за маму Леночка. – Я осторожненько. Давайте, тетечка Юлечка, я вам еще чайку налью. С сахарком.

Когда однажды заболели сразу и бабушка, и Фаина Степановна, Оле пришлось взять дочку на работу. На лекции та сидела тихо-тихо, словно мышка, и во все глаза глядела, как ее мама учит чему-то много-много больших дядей и тетей. И как они слушают ее маму. А на перемене эти дяди, и особенно тети, буквально затискали ее – пришлось от них спасаться у мамы под столом.

Пока Леночка была совсем маленькой, она почти не болела – сказывались заботы бабушки. Та внимательно следила, чтобы внучка тепло одевалась, вовремя кушала и соблюдала режим дня. Когда же бабушка слегла – сердце забарахлило и замучило давление – и девочка целыми днями стала пропадать у мамы на работе, общение с чихающими и кашляющими студентами не пошло на пользу ее здоровью.

Однажды Леночка сильно простудилась. Кашель перешел в бронхит, бронхит – в тяжелое воспаление легких. После этого девочка стала болеть все чаще и чаще.

Врачи посоветовали свозить дочку на море. Ольга с Леночкой провели два месяца в Батуми. Там их буквально носили на руках. Катали по морю, возили в горы и кормили, кормили, кормили. Где бы они ни появлялись, их сейчас же усаживали за стол – и начиналась пытка под названием «угощение дорогих гостей». Друзья Серго и родители спасенного малыша завалили их подарками.

За эти два месяца Леночка поздоровела, окрепла. Но стоило им вернуться в Ленинград, как все началось сначала. В конце концов, врачи сошлись на том, что девочке нужен юг.

Ольге очень не хотелось оставлять маму, бросать кафедру, налаженный быт. Но выхода не было. В сыром и холодном Ленинграде ее дочь больше жить не могла. Наверно, сказалось и то, что отец Леночки был коренным южанином.

С работой, как всегда, помог Борис Матвеевич. В одном из вузов крупного донского города объявили конкурс на замещение должности профессора кафедры высшей математики. К тому времени Ольга уже имела это звание. Она послала документы на конкурс. И хотя никто из других докторов наук больше документов не подал, эта должность ей досталась с большим трудом.

Вся кафедра дружно проголосовала против ее избрания. Будущих коллег не интересовали ни ее научные заслуги, ни ее педагогический опыт – ничего. Ну не хотели они доктора наук – и все. Их вполне устраивало его отсутствие.

В Ленинграде такое в принципе было бы невозможно. Там любой вуз гордился бы таким приобретением. Имя Ольги Туржанской было известно не только в стране, но и за ее пределами, – а статус вуза напрямую зависел от количества в нем докторов наук и академиков.

Но и на ее известность в научном мире будущим коллегам Ольги было глубоко наплевать.

Тогда БМВ запустил в бой «тяжелую артиллерию». Ректору вуза позвонил знакомый из ВАКа и предупредил, что если его подчиненные не примут «правильное решение», то вузу могут и категорию понизить. Поскольку там докторов наук – раз-два и обчелся. А категория вуза – это ставки, должности и прочие блага.

Тут уже и ректор забеспокоился. Он вызвал к себе заведующего кафедрой математики и устроил ему выволочку. Тот сначала разводил руками и пожимал плечами – мол, а что я могу поделать, у нас демократия. Тогда ректор пригрозил досрочно объявить конкурс уже на его должность – по причине полного отсутствия достижений на поприще науки. И заведующий сдался.

О чем он говорил с подчиненными, что обещал, чем угрожал, – об этом история умалчивает. Но, в конце концов, с перевесом в три голоса, кафедра проголосовала положительно. А уж ученый совет утвердил Ольгу единогласно. Так она стала профессором вуза в далеком южном городе, где никогда не бывала.

Она не потребовала у института квартиру, хотя по должности имела на это право. Удачно обменяла ленинградскую коммуналку на хорошую изолированную и уехала из своего любимого Ленинграда, оставив там дорогих ей людей, навсегда.

Часть 2. Воспитание чувств

Глава 13. Братик и сестричка

– Это Гена, Гена! – услышав звонок в дверь, закричала Леночка. – Мамочка, можно я открою? Я уже умею.

– Ну открой. Только сначала спроси, кто там.

– Кто там? – запела девочка. – Кто там? Кто там?

– Это я, почтальон Печкин! – густым голосом ответил Гена.

– Кто-о? Мама, там какой-то почтальон.

– Это из мультика про дядю Федора и кота Матроскина, – засмеялась Ольга. – Гена так шутит.

– А-а-а, помню, помню! – захлопала в ладошки Леночка. – Как я сразу не догадалась? Мамочка, помоги – что-то колесико не поворачивается. Гена, не уходи, не уходи, подожди, мы сейчас откроем. Замочек неподдающийся.

– Да я не ухожу.

Гена готов был ждать хоть до вечера. Но так долго не пришлось. Дверь отворилась, и дети кинулись друг к другу.

– Пойдем, пойдем ко мне! – Леночка схватила Гену за руку. – Я покажу тебе свои игрушки. Сам выбирай, во что будем играть. Как ты смешно придумал про Печкина! Я бы так не смогла.

Теперь буду все время придумывать, решил Гена, раз ей так нравится. Надо будет все смешное запоминать, а потом ей рассказывать. Как она смешно смеется, – как колокольчик. И в ладошки хлопает.

От обилия игрушек в ее комнате у него разбежались глаза. Ну просто магазин игрушек. Какая у нее хорошенькая комната! Такая же, как у них с мамой, но здесь гораздо красивее. Какие цветочки на стенах! И картинки! И коврик на полу! И детский уголок! Много куколок сидит вокруг игрушечного столика, а на нем чашечки и блюдечки – совсем как настоящие. И как хорошо пахнет!

– Кто это? – засмотрелся он на большую фотографию дяди с лицом его подружки. – До чего вы похожи! Как две капельки воды.

– Это мой папа.

– А где он? На работе?

– Нет, он умер. Его застрелили.

– Застрелили? – Глаза мальчика стали еще круглее. – По-настоящему? А кто, бандиты?

– Да, он милиционером был. Мальчика украли у папы с мамой, а он его спас. За это бандиты его застрелили. Это давно было – я тогда только должна была родиться.

– А бандитам что было?

– Их убили тоже. Мама всегда плачет, когда говорит про папу. Ты ничего у нее не спрашивай, ладно?

– А моей маме сказать можно?

– Можно. Ну, во что будем играть?

Но Гена не отвечал. Он потрясенно смотрел на портрет Леночкиного папы. Значит, так бывает на самом деле, а не только в книжках и в кино.

Но зачем люди так делают? Зачем они украли мальчика? Неужели не знали, что их тоже могут убить? Могли же предполагать? Им бы отпустить мальчика, а самим убежать и спрятаться. И Леночкин папа живой остался бы. И всем было бы хорошо.

– Твой папа тебя любил? – задал он самый главный для него вопрос.

– Он даже не знал, что я должна родиться.

– Как не знал? Разве так бывает?

– Ну да. Его убили раньше, чем он узнал.

Рой вопросов закружился в голове Гены. Но он не успел их задать.

– Леночка, а оладушки? – позвал из кухни голос ее мамы. – Идите есть, пока тепленькие.

– Да он только что пообедал, – послышался голос Гениной мамы. – Он не хочет.

– Очень даже хочу! – неожиданно заявил Гена. – Так вкусно пахнет!

– Тебе со сметанкой или с вареньем? – Маленькая хозяйка с интересом наблюдала, как гость накладывает себе на тарелку целую гору оладьев.

– Со сметанкой. И с вареньем.

Гена полил оладьи сметаной, сверху положил варенье и с аппетитом принялся все это уминать. Как вкусно! Он давно не ел с таким наслаждением.

Цепляя на вилку сразу по две оладьи, мальчик пытался засунуть их в рот, но они не помещались. Сметана капала ему на колени – он весь измазался вареньем. Сопя и причмокивая, Гена поглощал вкусные оладьи, не замечая, как изумленно три особы женского пола взирают на него.

Будто с голодного края, думала его мама. Еще решат, что мы его голодом морим. Ведь только что пообедал.

Вот это аппетит! – думала Ольга. Надо почаще его приглашать. Может, и Леночка рядом с ним станет есть получше. А то клюет, как птичка. После болезни совсем есть перестала.

Как он быстро кушает, думала Лена. Словно за ним гонятся. Наверно, хочет поскорее пойти играть. Но как много!

Беря с Гены пример, она тоже положила на оладушек сметану, а сверху варенье. Придерживая его вилкой, разрезала на четыре части и, подцепив одну из них, отправила в рот. Действительно, вкусно.

– Ты клади побольше сметаны, – посоветовал Гена, – так будет еще вкуснее. И жевать легче.

Он тоже разрезал оладышек и попробовал есть, как она. Оказалось, так удобнее и меньше пачкаешься.

– Гена, вытри ротик. – Леночка протянула ему салфетку. И вовремя: он как раз хотел его вытереть – только рукавом.

Попив чаю, они вернулись в Леночкину комнату.

– Давай построим из твоих и моих кубиков башню, – предложил Гена, – высокую-высокую. Насколько кубиков хватит.

– Давай.

Пока дети играли, их мамы облегчали души, рассказывая друг другу о себе. Они быстро перешли на «ты». Выяснилось, что Ольга будет преподавать как раз в том институте, который так и не окончила Светлана. Обсудив проблему детсада, решили, что Светлана попросит директрису, чтобы Леночку определили в одну с Геной группу. И ребятам веселее, и легче присматривать за ними.

Бедняжка, как же ей нелегко приходится, если с таким сроком она еще работает, думала Ольга. Буду ей помогать, чем смогу. А родятся малыши – научу Леночку о них заботиться.

– Пойдем, посмотрим, чем там ребята занимаются, – предложила она, когда посуда была вымыта, – что-то они притихли.

Посреди комнаты возвышалась высокая башня из кубиков. Сидя на ковре возле нее, дети рассматривали содержимое трех коробок, снятых Леночкой с верхней полки. В каждой коробке было по детской железной дороге.

Забыв обо всем на свете, Гена любовался этими сокровищами. Железную дорогу ему доводилось видеть только в витрине «Детского мира». Приплюснув нос к стеклу, он жадно рассматривал все эти рельсы, вагончики, горки с тоннелями, крошечные станции и прочие атрибуты детского счастья. И вот, пожалуйста, – у Леночки их целых три.

– Давай разложим! – с дрожащими от нетерпения руками предложил он.

– А у нас получится? – засомневалась Леночка. – Я еще ни разу не пробовала. Это папины друзья подарили. Дядя Отар обещал, когда приедет, показать, как ее собирать, – да все не едет.

– А может, попробуем? – умоляюще попросил Гена. – А вдруг получится? Ты будешь читать инструкцию, а я собирать.

Сам он читать так и не научился. Охоты не было. Вот когда мальчик пожалел об этом. Но теперь, решил он, не отстану от мамы, пока не научусь.

Вдруг Лена, не говоря ни слова, схватила свою маму за руку и увела в коридор. Там они о чем-то пошептались. Потом вернулись. Взяв в руки самую большую коробку, девочка торжественно объявила:

– Гена! В честь нашего знакомства я дарю тебе эту железную дорогу.

Гена так и сел. Он даже забыл, что принято говорить в таких случаях. Так бы он и сидел, если бы его мама не напомнила:

– Гена, что надо сказать?

– Ой, спасибо, спасибо! – закричал мальчик, прижимая к груди свое сокровище. Сердце у него колотилось от радости, слезы выступили на глазах. Сколько счастья в один день! И все-все связано с этой девочкой, похожей на маленькую фею. Что бы ей такое сказать приятное?

– А у меня скоро будут два братика. Или две сестрички. Или братик с сестричкой, – выпалил он и сам удивился: чего это ему взбрело в голову?

– Я знаю, – засмеялась Лена, – они у твоей мамы в животике. Ты тоже там был, и я была у моей мамы – до того как мы родились. Я тебе так завидую! У меня есть двоюродные братики, но они живут очень далеко.

– А давай я буду тебе братиком, – вдруг предложил Гена, – а ты мне сестричкой. Хочешь?

– А можно? Мама, можно, чтобы Гена мне был как будто братик, а я ему – как будто сестричка?

– А почему нет? – улыбнулась Леночкина мама, – Будете назваными братом и сестрой. Очень даже хорошо.

– И в садике можно будет сказать?

– И в садике можно. Будете заботиться друг о друге, помогать друг дружке, не давать в обиду – все поверят, что вы брат и сестра.

– Ну, сынок, пора и честь знать. – Светлана взяла сына за руку. – Попрощайся с сестричкой. Завтра вместе в садик пойдете, там за день вдоволь наиграетесь.

Так закончился этот замечательный день – самый лучший день в жизни Гены.

От пережитого волнения мальчик долго не мог заснуть. А когда уснул, ему приснился страшный сон. Будто он машинист поезда и его поезд несется через длинный-длинный тоннель. Вот он вылетает из тоннеля на свет, и Гена видит Леночку. Она стоит близко, совсем близко от рельсов и машет ему рукой. А он силится крикнуть, чтобы она отошла подальше, но не может. От ужаса, что сейчас поезд ее сшибет, он проснулся.

Как хорошо, что это только сон, подумал Гена. Наверно, он означает, что я должен ее беречь. Я никому не дам ее в обиду – никому, никогда.

И с этой мыслью он снова уснул.

Глава 14. В детском саду

– Вставай, сынок, в садик опоздаешь! – услышал Гена, но не пошевелился. Сон теплым облаком обволакивал его, и из него никак не хотелось выныривать. Скажу, что заболел, подумал мальчик, что голова болит и нос не дышит. Может, пожалеют.

– Гена, пора! – опять пропел мамин голос. – Вставай! Леночка, наверно, уже встала, а ты все лежишь.

Леночка! Сон как рукой сняло. Гена вскочил и на одной ножке попрыгал в ванную комнату. Широко раскрыв глаза, бабушка изумленно наблюдала, как ее обычно сонный и вялый по утрам внук мгновенно умылся, оделся и без фокусов слопал завтрак. Не прошло и четверти часа, как он объявил: – Я готов! Пошли за Леной.

– Доброе утро! Заходите, – приветствовала их мама Лены. – Дочка уже ждет вас. Леночка, за тобой пришли.

Увидев свою названую сестричку, Гена только и сказал: «Ох ты!». Других слов, чтобы выразить свое восхищение, он не нашел.

И действительно, его подружка выглядела ослепительно. На ней было голубое платьице, вышитое бисером, ее золотистые локоны были схвачены невиданной красоты заколкой в виде букетика цветов на длинных стебельках. Свободно свисающие с головки цветы были похожи на настоящие, только в серединке каждого блестела золотая бусинка. Ее наряд дополняли голубые с вышивкой гольфы и лакированные синие туфельки с серебряными застежками. Нет, такой нарядной девочки Гена еще никогда не видел.

– Как я тебе нравлюсь? – Леночка развела двумя пальчиками юбочку, встала на носочки и повернулась вокруг своей оси.

– Ты похожа на принцессу, – признал Гена. – Но зачем ты так нарядилась? Сегодня же не праздник.

– Я хотела деткам понравиться. А что, не надо?

– Нет, ничего. Только… только у нас есть такие противные мальчишки. И девчонки тоже. Будут к тебе приставать.

– А как они пристают?

– Ну… по-всякому. Но ты не бойся – я тебя защищу. Я же твой брат.

– Гена, не пугай девочку. Леночка, не слушай его, у нас все детки хорошие. – Светлана укоризненно посмотрела на сына.

Но Гена знал, что говорил. В их группе были очень вредные мальчишки. Они могли ни за что ударить, толкнуть или подставить ножку. Или стул из-под тебя выдернуть, когда садишься. А некоторые девчонки так щипались, что оставались синяки! Причем делали они это исподтишка или когда в группе не было никого из взрослых. Правда, Гену никто особенно не обижал, потому что боялись его маму. Но другим деткам доставалось от них изрядно.

Как-то они отнесутся к его сестричке? Гене было страшно даже подумать, что ее может кто-нибудь ударить или ущипнуть. Но кто? Олень – так прозвали Сашеньку Оленина – занят Ирочкой Соколовой и не отходит от нее. Со Славкой Гусевым он – Гена – справится легко. Вася Репкин девочек не обижает. А вот Венька Ходаков – этот да! Этот никому проходу не дает. Придется драться.

Гена не любил драться. Во-первых, больно. Во-вторых, если ему попадали по носу – а по нему попадали всегда, – из него обильно шла кровь, и ее очень трудно было остановить. Поэтому он предпочитал отступить, чем вступить в драку. Но если будет надо! Он шумно втянул воздух и засучил рукава. Пусть только попробуют.

Детский сад находился за углом. Оставив Гену и Лену в группе, Светлана пошла к директору. И началось!

Девочки, сбившись в шумную толпу, стали разглядывать новенькую и обсуждать ее наряд. А вот мальчики! Мальчики просто пошли на Леночку стеной.

Забившись в угол, девочка испуганно смотрела на них.

Этого Гена стерпеть не мог. Он загородил собой Лену и выставил вперед кулаки.

– А ну отойдите! Это моя сестра! – грозно выкрикнул он. – Кто ее тронет, убью!

– Подумаешь, цаца! – Венька скорчил рожу и показал язык. – А ну сам отойди, а то в глаз получишь!

– Не отойду! Только тронь, попробуй! – Гена почувствовал, как в нем закипает холодная ярость, наполняя все его существо. Он вдруг совсем перестал бояться. При мысли, что сейчас на его подружку может напасть эта толпа, весь страх куда-то испарился. Гена приготовился к бою.

Видно, что-то такое было в его глазах, из-за чего мальчики сразу отступили назад. И только Венька, который не мог допустить своего поражения при всех, кинулся на Гену. Они сцепились и покатились по полу.

Вдруг Венька заорал как резаный и схватился за ухо.

– Он меня укусил, укусил! – вопил он. На его пальцах была кровь.

Гена стукнул его еще пару раз для порядка и встал.

– Ну, кто еще хочет получить? – грозно спросил он.

Больше желающих не нашлось.

Тут инициативу взяла на себя Лена. Она вышла на середину комнаты и добрым-добрым голосом, как ее учила мама, сказала:

– Мальчики и девочки! Меня зовут Лена Туржанская. Я приехала из Ленинграда. Я так нарядилась, чтобы вам понравиться. Я хочу со всеми дружить. Не надо драться, пожалуйста. Давайте лучше играть в «ручеек». Мы так во дворе играли. Это очень весело! А ты, Веня, помочи холодной водичкой ушко, и кровь перестанет идти. Ты сам виноват – ты же первый начал. Давай я тебе ушко платочком вытру. Ну не плачь.

Когда воспитательница вошла в комнату, она не поверила своим глазам. Вся самая шумная старшая группа, разбившись на пары, увлеченно играла в «ручеек». Правда, вначале чуть не произошел сбой. Дело в том, что, кроме Гены, Лену захотели выбирать и другие мальчики. Но Гена этого допустить не мог. Он снова и снова выбирал свою сестричку, из-за чего «ручеек» быстро пересох. Тогда Леночка объявила, что ее будут выбирать все по очереди, чтобы никому не было обидно. И игра возобновилась.

Так Гена изменил в группе свой статус. Теперь он сам мог назначать, кому сидеть за их с Леной столом – на правах брата. Потому что с ними захотели сидеть все мальчики, даже Сашенька. Но Гена остановил свой выбор на Васе Репкине. Во-первых, Вася был толстым и, значит, не очень привлекательным. Во-вторых, он девочек никогда не обижал, потому что был к ним равнодушен. Четвертой к ним за стол Гена пригласил Маринку Башкатову, живущую в соседнем подъезде. Маринка тоже была очень хорошенькая – хотя, конечно, с Леночкой ни в какое сравнение не шла.

Будем вместе ходить домой, решил Гена. Он представил, как идет между двумя красивыми девочками, держась с ними за ручки, как ходят Сашенька с Ирочкой. И эта картина ему очень понравилась.

Гена вдруг почувствовал, что со вчерашнего дня сильно изменился. Еще вчера он был маленьким плаксивым мальчиком, нуждавшимся в защите мамы и бабушки. А сегодня сам стал защитником замечательной девочки, красивее которой, наверно, нет на свете. И эта девочка сама его выбрала, назвала братиком. Значит, он этого достоин.

Вот только если б не нос. Из него постоянно выглядывала предательская сопля, которую приходилось все втягивать и втягивать. А из-за того что он дышал ртом, у него сохли губы, поэтому их надо было все время облизывать. Ну кому это понравится? Особенно во время еды.

Тут Лена будто прочла его мысли.

– Гена, хочешь, я покажу, что нужно делать, чтобы носик прошел? Меня доктор в Ленинграде научила.

– Покажи, – попросил Гена. Да она просто волшебница, эта девочка. Неужели можно избавиться от этого ужасного насморка?

– Надо делать так. Потри сильно-сильно пальчиками вот здесь. – Лена прикоснулась к крыльям его носа. – А потом вот здесь. – Она показала на переносицу. – Три, три и считай до десяти. Ты умеешь считать до десяти?

– М-м-м, – ответил Гена. Немножко считать он умел, но вот до десяти…

– Ну повтори: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

– Раз, два, три, – послушно начал Гена, – четыре, пять… – Дальше он сбился.

– Давай еще раз, – терпеливо сказала Леночка, – повторяй за мной: шесть, семь, восемь…

С третьей попытки у Гены получилось. Но после того как он под этот счет потер там, где показала Лена, ему неудержимо захотелось чихнуть. Еле успел достать носовой платок.

– Ты неправильно сморкаешься, – укорила его девочка. – Надо сначала закрыть один носик, а в другой сморкнуть, а потом их поменять.

– Но у меня всего один носик, – робко возразил Гена.

– Ой, я не так сказала! – засмеялась она. – Не носик, а дырочку. Ты попробуй.

Он попробовал. И правда, из носа с шумом вылетел густой комок и сразу стало легче дышать. Он попробовал высморкаться еще. Нос прочистился. Гена теперь мог дышать с закрытым ртом.

– Ты так три почаще, и твой носик пройдет. А если горлышко заболит, надо потереть там, где гланды. – И Леночка показала, где.

– Тебе надо быть доктором, – решил Гена, – ты бы всех хорошо лечила. Ты такая добрая! У нас в садике дети часто болеют. Давай и их научим этому?

– Давай, – согласилась Леночка. – Только я не доктором хочу быть, когда вырасту. Я хочу быть, как мама, математиком. Это так интересно! Интереснее всего на свете.

– Кем-кем?

– Математиком. Это такая наука. Я тебе про нее книжки покажу. Они у меня дома.

Теперь, как только Гена чувствовал, что у него начинает закладывать нос, он тер места, показанные Леночкой, и нос откладывало. А после того как нос погрели в поликлинике, из него перестало течь совсем.

Глава 15. Бой местного значения

Уверившись, что дружба внука с соседской девочкой пошла тому на пользу, Людмила Ивановна смягчилась и позволила Гене пригласить Леночку в гости. Ей самой было любопытно посмотреть на это маленькое чудо, так разительно изменившее их вечно хнычущего, избалованного мальчугана.

Леночка произвела на нее неизгладимое впечатление. Сначала она вежливо поздоровалась. Потом рассказала, какой Гена смелый и умный. Потом, когда их пригласили за стол, она только взглянула на ее внука, и тот без всякого напоминания побежал вместе с сестричкой мыть руки. А раньше-то?

Но когда Гена с помощью ножа разрезал котлетку и, держа вилку в левой руке, стал есть, отправляя в рот по маленькому кусочку, а не как прежде – по две котлеты сразу, она была сражена окончательно. Леночка завоевала ее сердце прочно и навсегда.

Отныне стоило ее внуку сказать: «Я у Лены», – вопросов больше не возникало. И потому он дома почти не бывал. Теперь Гена был занят архиважным делом – он учился читать. Ну как пережить, что Лена уже прочла множество книг, а он до сих пор ни одной? Он должен, должен прочесть больше, чем она. Ведь он мужчина. Ему стыдно отставать от девочки. Так говорила его мама – и тут он был с ней полностью согласен.

Не прошло и двух недель, как Гена одолел букварь. Потом он сам прочел свою первую книжку под названием «Мойдодыр». Затем пришел черед книгам потолще.

До школы у них был еще целый год. Правда, Леночка полностью одолела программу первого класса – а по математике так далеко ушла вперед, что трудно было даже представить, где она сейчас находится. Но из-за слабого здоровья Ольга решила не отдавать дочку в школу этой осенью. Пусть походит еще в садик, окрепнет, привыкнет к детскому коллективу – а через год можно и в школу.

Леночка знала много разных игр и всегда была заводилой. Она умела мирить самых заядлых драчунов. Этому ее научила мама.

– В каждом мальчике и девочке, – внушала дочери Ольга, – обязательно есть что-то хорошее. За это их надо почаще хвалить при всех. Главное – уметь это хорошее увидеть. Для этого надо присмотреться к своим товарищам. И запомнить хорошее в них, чтобы при удобном случае сказать об этом ребятам. Не бойся хвалить – пусть слышат все. Справедливая похвала еще никого не сделала зазнайкой. А вот недовольство высказывай только наедине, чтоб остальные детки не слышали. Понятно, почему?

– Да. Чтобы ему не было обидно. Мама, а что мне делать, если Ирочка Соколова меня все время толкает? Гена уже пригрозил: если она меня еще раз толкнет, то он ей так даст! А я не хочу, чтобы он ее бил.

– А ты не догадываешься, почему она так к тебе относится?

– Догадываюсь. Раньше Саша Оленин с ней все время ходил, а теперь он все больше со мной играет и в ручеек только меня выбирает.

– То, что испытывает Ирочка, называется ревностью. Это очень тяжелое чувство. Ей обидно, что раньше он с ней дружил, а теперь к тебе тянется. Тут есть только один выход: принять ее в вашу компанию, подружиться с ней.

– А как, если она на меня и смотреть не хочет? Все время злится. И язык показывает.

– А ты похвали ее за что-нибудь. Ведь есть же в ней что-нибудь хорошее? Или выбери ее сама в ручеек.

– Может, лучше сказать Саше, чтобы он ее почаще выбирал?

– Тоже правильно. Только смотри, чтоб она не слышала. И похвалить при всех не забудь. За что ее можно похвалить?

– У нее очень красивые волосы. Такие коричневые, закрученные и блестят. И вообще она на шоколадку похожа.

– Вот и скажи ей это при удобном случае. А что она умеет делать?

– Она умеет? – Лена задумалась. – Она длиннее всех язык умеет высовывать. А еще – ей очень Сашенька Оленин нравится. Он такой хорошенький – беленький-беленький и глазки у него голубые-голубые, а щечки розовые-розовые. И кудрявенький. Он всем девочкам нравится.

– А тебе?

– Мне? Нет, так он мне не нравится. Но я к нему хорошо отношусь. Как к другим. Даже Веня мне стал нравиться. Знаешь, он умеет стоять на голове. И так смешно кукарекает, как настоящий петушок.

– А как это – так нравится?

– Ну мам, ну что ты – не понимаешь? Как мальчик девочке.

– А тебе кто так нравится?

– Так – мне пока никто. Я со всеми дружу.

– А как у тебя с Геной?

– О, Гена! Гена мне брат. Он за меня горой. Он от меня ни на шаг не отходит.

– А к другим мальчикам он тебя не ревнует? Не сердится, когда ты с ними играешь или разговариваешь?

– Есть немножко. Но я же и так все время с ним. И в садике, и дома.

Конечно, хорошо, что у дочки такой преданный друг и защитник, думала Ольга. Но не стал бы он со временем считать Леночку своей исключительной собственностью. Ни на шаг не отходит – хорошо ли это? Надо же – такие крохи, а у них уже проблемы в отношениях. А что дальше будет?

– Когда же это нам мальчики стали так нравиться? – попыталась вспомнить она. – Где-то в седьмом или восьмом классе, значит, нам было по пятнадцать-шестнадцать лет. А этим всего-то по шесть-семь. Н-да!

Все чаще, приходя к Лене, Гена стал заставать у нее Маринку Башкатову. Обычно девочки с увлечением играли в куклы, коих у Леночки было великое множество. Сначала мальчику это не нравилось. Чем играть в куклы, лучше бы она с ним занялась арифметикой. И Башкатова эта вечно лезет в их разговор. Он долго терпел присутствие Маринки, но однажды не выдержал.

– Лен, чего эта Башкатова вечно у тебя торчит? Из-за нее ты занятия со мной совсем забросила. Обещала научить примеры решать, а сама? Все в куклы да в куклы.

– А ты таблицу умножения выучил? Вот видишь! Какие примеры, если ты до сих пор умножать не умеешь? Тебе уже семь лет, а ты таблицы умножения не знаешь.

– Но, Лена, другие у нас в группе еще считать до десяти не научились. А я уже и складываю, и вычитаю.

– А ты на других не кивай! При чем здесь другие? Раз ты умный, значит, учи. А Марина хорошая девочка. Мне с ней интересно. Знаешь, какие она ужастики умеет рассказывать!

Леночка сделала «страшные» глаза и низким, с завыванием, голосом произнесла:

– В одном черном-черном лесу стоял черный-черный дом. В этом черном-черном доме стоял черный-черный гроб…

– Ой, не надо, не надо! – Гена закрыл ей рот ладошкой. – Я не люблю ужастики. Не боюсь, но просто не люблю. Ладно, пусть она приходит, раз тебе так хочется. Но обо мне не забывай!

– Как же я о тебе забуду, – засмеялась Лена, – если ты с утра до вечера передо мной? Я буду игрушки убирать, а ты учи умножение на пять. Пока не выучишь, играть не будем. И повтори то, что раньше выучил.

Так они стали дружить втроем. Утром втроем шли в садик, вечером втроем шли из садика. И во дворе тоже гуляли вместе. Борька куда-то делся, и Гена совсем потерял прежний страх. И, как оказалось, зря.

Почему-то все плохое случается внезапно, когда его меньше всего ждешь. В тот день заведующая попросила Светлану задержаться после работы в связи с ее уходом в декретный отпуск. Поэтому Светлана разрешила детям после смены самим идти домой. А чего бояться? Дом за углом, дорогу переходить не надо.

Держась за руки и весело болтая, дружная троица вошла во двор. И тут…

– О-о-о, кого я вижу! – Борька-верзила, расставив ноги и подперев руками бока, стоял посреди двора. – Сопливый Геночка собственной персоной. Давненько я о тебя кулаки не чесал. А это кто с тобой? Ух, ты, какая куколка!

– Я не куколка, я девочка. Меня Леной зовут. – Леночка без страха смотрела на Борьку.

– Да что ты говоришь? А вот я сейчас пощупаю – настоящая ты или резиновая.

И Борька, схватив ее за руку, потянул к себе.

– Не трожь ее! Это моя сестра! – Чувствуя уже знакомый холодок в груди, Гена коршуном бросился на хулигана.

– Ах, ты, шмакодявка!

Напоровшись на Борькин кулак, мальчик кубарем покатился по асфальту. Кровь хлынула у него из носа и потемнело в глазах. Но Гена, не чувствуя боли, мгновенно вскочил на ноги и снова кинулся в атаку.

Укусить! Укусить его до крови, где побольнее!

И, воспользовавшись тем, что Марина с Леной повисли на Борькиной левой руке, из-за чего тот нагнулся, пытаясь их стряхнуть, Гена подпрыгнул и вцепился Борьке в нос, колотя обоими кулаками с зажатой в них землей по его глазам.

– А-а-а! – завопил гроза окрестных малышей. – Ты что, гаденыш, делаешь? Убью урода!

Его светлая рубаха мигом окрасилась кровью, обильно текшей из носа Гены. Из-за попавшей в глаза земли он не мог их открыть и даже потереть, поскольку на обеих руках висели малыши. Наконец на их дружный визг из дома выскочили взрослые.

– Что здесь происходит? Что же ты, подонок, делаешь? – Людмила Ивановна, увидев внука, перепачканного кровью, бросилась к ним с криком: – Вызывайте милицию! Сколько этот мерзавец будет над детьми измываться?

Милиция явилась быстро. Плачущего, с зажмуренными глазами, Борьку увели. Он клялся и божился, что Гена напал на него первым, но ему никто, конечно, не верил.

В милиции Борьке промыли глаза и продержали до вечера, пока за ним не пришел отец. Отца предупредили, что если на сына поступит еще хоть одна жалоба, его упекут в колонию для малолетних преступников.

Выпоротого Борьку отец привел домой к Гене извиняться. И хотя Гена ни на секунду не поверил Борькиным извинениям, он кивнул головой в знак прощения. Но про себя решил:

«Все! Надо учиться драться по-настоящему. Все равно Леночке проходу давать не будут. Не Борька, так кто-нибудь другой. Надо достать книги про борьбу. А к маме приставать, чтоб записала в какую-нибудь секцию, где учат драться. Приставать до тех пор, пока не запишет. Ведь есть же где-нибудь секция, где не берут деньги? Не может быть, чтобы не было».

И такая секция нашлась – при Дворце пионеров. Когда Гена объяснил тренеру, что должен научиться драться, чтобы защищать свою сестренку и других девочек от хулиганов, его зачислили в порядке исключения. А Борька теперь, едва завидев Гену, только издали грозил кулаком и ругался матом, но подходить не решался. Кому же охота в колонию?

Глава 16. Первые трудности

Заведующий кафедрой математики Александр Александрович Паршиков, сидя у себя в кабинете, нервно постукивал карандашом по столу. Вот уже минут сорок он переживал внутреннюю борьбу и никак не мог прийти к окончательному решению: что предпринять. Сразу съесть новоявленного профессора или, действуя постепенно, вымотать ей нервы так, чтобы сама захотела уйти.

Когда он познакомился с Ольгой Туржанской, все его худшие опасения подтвердились. Умна, хороша собой, держится уверенно.

Вот невезуха! Столько лет он стремился к этой должности, стольких врагов одолел – и внутренних, и внешних. Он помнил, как одновременно с ним заявление на конкурс подал доктор наук из университета. Как дружно кафедра провалила этого доктора. И ведь тогда обошлось. Правда, внутри самой кафедры нашлись и другие претенденты на должность заведующего, считавшие, что имеют на нее не меньше прав, чем он.

Они дрались, как пауки в банке. Сколько пришлось собрать компромата, сколько написать анонимок!

И вот теперь через год все может рухнуть из-за какой-то пришлой бабы. Через год ему переизбираться. В том, что она будет претендовать на его должность, он не сомневался. Профессор же – ей и карты в руки. Он на ее месте по трупам бы пошел. Как уже шел однажды.

И ведь ее изберут. Вон у нее трудов сколько – и научных, и методических. А у него – кот наплакал. Да и кому она здесь нужна – эта наука?

Но она-то будет ею продолжать заниматься. И им из-за этого не будет покоя – ректор сожрет. Он и так в последнее время что-то стал слишком многого требовать – и чтоб качество знаний подняли, и чтоб науку двигали, да с публикациями в центральной печати. И чтоб методическая работа велась не от случая к случаю, а постоянно. Отчеты ему подавай.

Но что же предпринять? Сразу съесть, похоже, не удастся. У нее за спиной мощная поддержка – он уже убедился в этом. Значит, нужно время. А его в обрез. За этот год, лучше за полгода, ее обязательно надо «уйти».

Слезами горю не поможешь, решил, наконец, заведующий, пора вырабатывать план действий.

– Верочка, – позвонил он секретарше. – Щадринского, Матусевича и Тихонову ко мне.

Когда вся троица во главе с парторгом кафедры Марией Тихоновой явилась пред его светлые очи, заведующий, кратко изложив им суть проблемы, попросил высказать свои предложения.

– Пробную лекцию ей завалить, – сразу выдал Щадринский. – В первый раз, что ли? Мало мы душили?

– А если ректор придет?

– А что он в этом понимает? Скажем: здесь неграмотно, тут методически неверно, там нерационально. Запишем решение кафедры: лекция прочитана на недостаточном методическом и научном уровне – звучит? Что, наши не проголосуют, что ли?

– Хорошо. Это сделаем. Еще?

– А ты потом пару раз сходи к ней на другие лекции, вроде как с проверкой – выполнила она рекомендации кафедры или нет. И запиши, что не выполнила. Пусть подергается.

– Это само собой. Какие еще есть предложения? Вы думайте, думайте. Станет она заведующей – вам всем туго придется.

– В ее группах надо найти своих студентов, сам понимаешь, кого. И дать им задание: пусть записывают все ее оговорки и промахи. До сессии собирать, а потом на заседании кафедры обсудить и осудить. Сделать письменное предупреждение с занесением в протокол. А осенью повторить. Вот уже и вывод о служебном несоответствии.

– Хорошая мысль. Молодец, Игорь! А вы что молчите? – напустился он на Матусевича и Тихонову. – Вас это не касается? Изберут ее – вам всем труба.

– Говоришь, не замужем? – Матусевич почесал затылок. – А давайте ей Лисянского подсунем. Вдруг клюнет? А тогда его жене сообщим. Женька баба бешеная. Шуму будет! Бьюсь об заклад: сама сбежит, не выдержит.

– А Лисянский согласится?

– Для дела – а чего ж? Тем более она, говоришь, смазливая. А Гарик, сам знаешь, ни одной юбки не пропустит. И ни одна юбка к нему не останется равнодушной – красивый кобель. По крайней мере, до сих пор таких не находилось.

– Все это хорошо, но мелко. Надо бы что-то придумать по-крупному. Чтоб ее сразу так шарахнуть! Чтоб уже не очухалась.

– Не выйдет. Ничего ты с ней сразу не сделаешь. Не забывай, кто она и кто за ней. Бьюсь об заклад, о ней ректору уже все уши прожужжали. Нет, здесь надо действовать аккуратно. Ничего, мы ее постепенно дожмем.

– Маша, а ты что предлагаешь?

– А я подговорю наших создать вокруг нее вакуум. Никакой поддержки, никакого общения – полная отчужденность. Пусть поймет, что она здесь никому не нужна. Это, знаешь, очень действует на нервы.

– Хорошо. Ваши предложения принимаю. Идите и приступайте. Открытую лекцию ей назначу на следующей неделе.

– Ты выбери тему покруче. Чтобы наши олухи ничего не поняли.

– Это само собой. Ну, идите, а то мне на совет пора.

Разговор с заведующим кафедрой надолго испортил Ольге настроение. Внутренне она была готова к тому, что ее ничего хорошего не ждет, – ведь знала, как ее избирали. Но чтобы такая откровенная неприязнь – этого она, признаться, не ожидала.

Нет, он был, конечно, вежлив, предложил сесть, расспросил, как устроилась, как настроение. Но когда Ольга попыталась рассказать ему о планируемой ею учебной, методической и научной работе, он все с ходу отмел, даже не вникая в суть ее предложений.

Дополнительные консультации? Зачем это? У студентов и так мало времени – у них ведь не одна математика. Тесты для выявления пробелов? Опытный преподаватель сам знает, где студенты плавают. Методички в помощь отстающим? А мы свои разрабатываем – нам ваши не подходят. Научная работа? У кафедры другие научные интересы. А вы, Ольга Дмитриевна, готовьтесь к пробной лекции – у нас так положено. Ну и что же, что у вас большой опыт чтения лекций. То у вас, а то у нас. Подберите тему и сообщите ее мне сегодня же.

Но когда Ольга через полчаса принесла ему название темы, он на нее и не взглянул.

– Открытой будет другая лекция, – заявил заведующий, – мне хотелось бы знать, как вы изложите вот этот материал. Учтите: ваш поток слабый, с зимней сессии осталась масса двоек. Многие до сих пор не пересдали. Теперь вам придется принимать у них переэкзаменовку.

Ага, прими, прими у них экзамен, злорадно подумал он. Ты, видать, добренькая. А я потом проверю, что у них в голове осталось. И выдам тебе по первое число.

– Но вы же отвергаете дополнительные консультации, – удивилась Ольга, – как же их подготовить к переэкзаменовке? Уже летняя сессия скоро. Если не усвоен материал первого семестра, они же не справятся с новым. Им срочно нужна помощь.

– Пусть сами готовятся. Нечего лекции пропускать да спать на них. А не могут – пусть репетиторов нанимают. Никто с ними носиться не обязан. Все, кончаем этот разговор. Идите и готовьтесь к открытой лекции.

– Только один вопрос, – задержала его Ольга. – Вы, конечно, знаете, что эту теорему можно доказать двумя способами. Первый подлиннее, но зато понятен даже слабым студентам. Второй короче, но более красив. Правда, поймут его только те, кто хорошо знает основы школьного курса. Посоветуйте, какой способ мне применить на лекции, – вы же лучше знаете своих студентов.

– Думаю, второй способ предпочтительнее, – ответил заведующий, – во-первых, он короче, во-вторых, пусть приучаются думать. Не обязательно, чтобы все было понятно. Пусть поломают голову – это полезно.

– Вам виднее, – согласилась Ольга, – последую вашему совету.

Cо студентами своего потока она уже познакомилась на практических занятиях – в процессе решения задач. Математику они знали значительно хуже, чем ее ленинградские студенты. Протестировав их по своей методике, Ольга выявила наиболее уязвимые места в их знаниях – таких мест оказалось катастрофически много.

Как же они могут понимать лекционный материал? – поражалась Ольга. – Им нужен срочный ликбез! И его надо было организовать еще в первом семестре. А мне заведующий кафедрой запрещает проводить консультации. И ведь это его курс, он же знает – не может не знать о положении дел. Как его понимать? – ума не приложу.

Она сидела в преподавательской предаваясь невеселым размышлениям. Здесь и застал ее звонок секретаря Ученого совета.

– Ольга Дмитриевна, вам как профессору положено принимать участие в заседаниях совета вместе с заведующим кафедрой. Разве он вас не предупредил?

– Нет. Он меня приглашал, но только чтобы объявить об открытой лекции.

– Странно. Я же ему напоминал. Будьте добры немедленно явиться в большую лекционную аудиторию.

Когда Ольга, запыхавшись, прибежала туда, совет уже начался. Выступал ректор. Он очень эмоционально поведал присутствующим о тяжелой ситуации с учебой студентов младших курсов. Куча «хвостов» еще с зимней сессии, множество задолженностей по лабораторным работам, массовые пропуски лекций. А всего через полтора месяца – летняя сессия.

– Я еще понимаю, когда студенты получают двойки на экзамене по математическому анализу! – возмущался ректор. – Там надо уметь думать. Но почему столько двоек по истории партии?

– Вы хотите сказать, что на моем предмете думать не надо? – возмутился заведующий кафедрой научного коммунизма.

– Нет-нет! – испуганно возразил ректор. – Я только хотел сказать, что на математике надо соображать.

– А у меня что, соображать не надо? – взвился историк под дружный хохот совета.

– Смейтесь-смейтесь – как бы плакать не пришлось! – Ректор горестно махнул рукой и, собрав листки с цифрами, передал слово проректору по учебной работе.

Теперь объясняйся с этим заядлым коммунистом на партсобрании, огорченно подумал он и вдруг обозлился: а чего в самом деле? Тридцать двоек по истории партии. Подумаешь, какой сложный предмет. Вызубрить даты и решения партсъездов – и все дела. Нет, все принципиальными себя показывают. Вот он, ректор, тоже покажет себя принципиальным. Вкатает выговор заведующим самых «хвостатых» кафедр и назначит окончательный срок ликвидации задолженностей. И пусть попробуют их не ликвидировать.

Особенно негодовал ректор на математиков. Вроде и конкурс был неплохой – три человека на место. А набор опять – хуже некуда. Конечно, он нажмет – тройки всем поставят, куда они денутся. А что потом? Потом спецкафедры будут за головы хвататься. Как учить таких студентов, если они интегрировать не умеют и в теории вероятности ни бум-бум? Ведь математика – язык всех технических наук.

Он вспомнил, как в свое время изучал этот предмет. Тех, кто не знал наизусть таблицы пределов, производных и основных теорем, их доцент не допускал не то что к экзамену – к зачету. И конкурс тогда был не больше, чем теперь. Но таких «темных», как нынешние, у них в потоке вообще не было.

Причины резкого ухудшения знаний у выпускников школ ректору, конечно, были известны. Много лет подряд педагогические вузы страны при приеме отдавали преимущество ребятам из сельских школ и семей рабочих – или отслужившим в армии. Льготы имели также те, кто имел двухлетний рабочий стаж. Им было достаточно получить на вступительных экзаменах одни тройки, чтобы быть зачисленными. А городские абитуриенты из семей служащих, сдав экзамены на четверки и пятерки, зачастую оказывались за бортом вуза. В итоге поступали в педвузы в основном бывшие троечники и двоечники. Надежды на то, что они, познавшие трудности, будут активно стремиться к вершинам знаний, не оправдывались. Бывший слабый ученик становился плохим учителем.

Может быть, для будущих педагогов некоторых гуманитарных дисциплин такой подход и имел смысл. Но применительно к математикам и физикам подобная практика привела к катастрофическим последствиям. Ведь выпускники педвузов обязаны были работать только в школе – больше нигде. Любой начальник отдела кадров, принявший молодого педагога на работу, рисковал своей должностью. И все эти педагоги, зачастую сами не умевшие решать задачи из школьных задачников, заполнили школы – и принялись учить детей наукам, без знания которых немыслим технический прогресс ни в одной стране мира. Все будущие техногенные катастрофы, крупнейшие аварии, отставание от ведущих стран мира были обусловлены этим ошибочным подходом к набору абитуриентов на наукоемкие факультеты.

А теперь подошло время поступления в вузы уже учеников этих, с позволения сказать, учителей – что и дало такое резкое снижение качества знаний у первокурсников.

Но ведь нельзя сидеть сложа руки, ссылаясь на объективные причины. Надо же что-то делать. Надо совершенствовать систему набора, отбирать лучших – ведь теперь, слава богу, почти все льготы отменены. Даже медалисты сдают экзамен. Правда, только один, но в их вузе это математика. Надо сделать подкурсы более эффективными. Надо начинать работать с отстающими с первых дней учебы, организовать систематические консультации, разрабатывать новые методики. Почему спит заведующий? Для чего взяли на кафедру профессора? Разве не для этого?

– А вы знаете, коллеги, – обратился он к аудитории по окончании доклада проректора, – что наш новый профессор кафедры математики умеет отлично работать с двоечниками. Дадим ей слово – пусть изложит свою точку зрения на выход из нынешнего плачевного положения.

– Вообще-то я не готовилась к выступлению, – растерялась Ольга. – У меня, конечно, есть мысли о том, что и как надо делать. Я поделилась ими с заведующим кафедрой, но он, к сожалению, их не одобрил.

– А вы поделитесь с нами, – настаивал ректор, – с вашим заведующим мы потом обсудим, что его не устраивает в ваших предложениях.

Паршиков позеленел. В голосе ректора, прозвучавшем столь многообещающе, он не услышал для себя ничего хорошего. Вот стерва! Ну кто ее за язык тянул? Черт, он совсем забыл, что она тоже член совета. Вернее, даже не забыл, а понадеялся, что обойдется. Ну не пришла и не пришла. Кто ж знал, что этот настырный секретарь найдет-таки ее. Теперь начнется.

Все его худшие ожидания оправдались сполна. Конечно, Туржанская рассказала о проведенном ею тестировании студентов. Все-таки провела вопреки его запрету. Ну погоди! О катастрофическом положении в его бывшем потоке. О необходимости принятия срочных мер. О предлагаемых ею консультациях, которые следует организовать с привлечением всего преподавательского состава. Поделилась опытом проведения вступительных экзаменов в ленинградском вузе. По ее словам, все блатные дела они свели у себя практически на нет.

От ее предложений ректор пришел в восторг.

– Я лично поручаю вам, Ольга Дмитриевна, – с воодушевлением заявил он, – внедрить вашу систему приема экзаменов в нашем институте. Назначаю вас председателем экзаменационной комиссии. Прошу вас и заведующего кафедрой математики завтра в 15 часов ко мне в кабинет.

Услышав все это, Александр Александрович впал в глубокое уныние. Все мероприятия, по удалению Туржанской с кафедры, теряли всякий смысл. Поскольку они предпринимались, чтобы удержаться у власти, а власть ему нужна была в основном, чтобы держать прием абитуриентов под личным контролем. Ведь приемные экзамены – это золотой Клондайк для умных и предприимчивых людей.

Что ж, надо временно лечь на дно. Делать вид, что он полностью поддерживает все начинания профессора. Но компромат копить, копить – авось пригодится. И пусть дружная тройка соратников напрягается. А в случае чего, их можно будет подставить.

В заключение профессор Туржанская пригласила членов совета на свою открытую лекцию, чем окончательно добила Паршикова. Нет, до чего наглая баба! Ничего не боится. Что ж, посмотрим, как ты ее прочтешь.

Глава 17. Тучи сгущаются

Перед Ольгой была поставлена почти невыполнимая задача: прочесть понятно и доходчиво лекцию, в которой большая часть студентов не сможет ничего понять – по той простой причине, что не знает основ школьной математики и не усвоила материал первого семестра.

До лекции еще неделя. А сегодня в три часа у них встреча с ректором. Она решила послушать, что скажет Паршиков, что скажет ректор, а потом выдать им все, что думает. Правда, ректор может предоставить ей слово раньше, чем выскажется сам. Похоже, что он болеет за дело. Но как же он допустил такое в своем вузе?

Ее опасения оправдались – ректор предложил ей первой поделиться своим мнением о ситуации с успеваемостью на курсе. Когда Ольга рассказала о результатах проверки знаний у бывших студентов Паршикова, в кабинете повисло тяжелое молчание. Наконец ректор заговорил:

– Александр Александрович, чем вы объясните столь страшную картину? Ведь это катастрофа! Больше половины студентов фактически ничего не знают по вашему предмету. Их что, снова возвращать к началу первого курса?

– Ну… я думаю, Ольга Дмитриевна преувеличивает, – попытался выкрутиться Паршиков. – Дела обстоят не так уж плохо. Конечно, есть отстающие – я ей сам об этом говорил. Но чтобы больше половины – это преувеличение.

– Вот, пожалуйста, Леонид Александрович. – Ольга положила перед ректором листки с ответами студентов, – судите сами. Практически никто из первокурсников не справился с простейшим заданием из материала первого семестра. Мне предстоит читать им лекцию, опираясь на этот материал, то есть на знания, которых нет. Вы же понимаете, что это пустая трата времени.

– Но мы можем отменить вам открытую лекцию, – пошел на попятную Паршиков, – раз вы так боитесь. Давайте ее отложим.

– Да при чем здесь открытая лекция! – взорвался ректор. – Вы что, в самом деле не понимаете, о чем речь? Если в вашем потоке так обстоят дела, то что в других? Что предлагаете, Ольга Дмитриевна? Можно хоть как-то поправить положение?

– Я предлагаю взглянуть правде в глаза, – твердо сказала Ольга, – и провести подобную проверку во всех потоках первого курса. Кстати, раз на первом курсе так плохо, то скорее всего и на втором положение не лучше. Но давайте начнем хотя бы с первого.

После анализа результатов проверки надо срочно выработать пожарные меры, вплоть до повторного чтения некоторых лекций из первого семестра. Организовать ежедневные консультации. Добиться, чтобы все студенты выучили основные теоремы и формулы, включая таблицы производных и интегралов. Как может студент решать задачи, если он не знает теоремы Пифагора? Это же абсурд!

Проверкой этих знаний должны заняться ассистенты – это их прямая задача. Пусть студенты учат теоремы и формулы в их присутствии – на практических занятиях. И не допускать к сессии, пока не выучат.

– А когда же задачи решать? – возразил ей Паршиков. План же надо выполнять.

– О каких задачах вы говорите? – возмутилась Ольга. – Я была на одном практическом занятии. Два часа преподаватель со студентом мучили одну задачу, а остальные ее списывали с доски. Что толку от такого решения? Одна видимость. Каждый студент должен иметь индивидуальное задание и решать его сам. И не одну задачу за занятие, а не менее четырех-пяти. И с десяток получать на дом. Но для этого надо разработать соответствующие методички с примерами решений и заданиями для самостоятельной работы.

– У вас есть подобные разработки? – поинтересовался ректор.

– Да, я пыталась показать их Александру Александровичу, но он сказал, что кафедра имеет свои.

– И много она их имеет? – голосом, не сулившим ничего хорошего, спросил ректор заведующего.

– Да нет, – замялся тот, – мы пока думаем над этим.

– Ну, мне картина ясна, – подвел итог ректор. – Ольга Дмитриевна, останьтесь, а вы, Паршиков, свободны. Я крайне разочарован вашей работой. Давно подозревал, что дела на кафедре не ахти, – но чтобы так плохо! Фактически работа развалена: ни учебы, ни методики, ни науки – ничего. Идите и ждите оргвыводов.

– Я полностью согласен со всеми вашими предложениями, – обратился ректор к Ольге, когда заведующий вышел. – Что вам нужно, Ольга Дмитриевна, для их реализации? Говорите, я все сделаю.

– Полномочия.

– Какие? Я ведь назначил вас ответственной за вступительные экзамены.

– Вы знаете какие, Леонид Александрович. Речь идет не только о вступительных экзаменах. Речь идет о самом процессе обучения студентов высшей математике – предмету, важнейшему для любой инженерной специальности. И речь идет о больших деньгах. Очень больших! Без необходимых полномочий я ничего не сделаю. Это просто опасно.

– Хорошо. Приказ подпишу сегодня же. Вы свободны. Кстати – как с открытой лекцией? Будете читать?

– Конечно. Я же совет пригласила. Обязательно буду.

Когда Ольга вышла из кабинета, в приемной увидела поджидавшего ее Паршикова.

– Кто вас за язык тянул с вашим тестированием? – напустился он на нее. – Что вы себе позволяете! Вы не у себя в Ленинграде! Кто вам дал право через голову заведующего кафедрой действовать? У нас принято сначала с непосредственным начальником советоваться.

– Разве я с вами не советовалась? – спокойно ответила Ольга. – Вы же все отмели с ходу. Все мои предложения.

– Вот и надо было помалкивать! Лезете, куда вас не просят. Только явились, а уже начинаете свои порядки наводить. Скромности вам не хватает!

– Но позвольте! – Ольга возмутилась. – Кто вам дал право разговаривать со мной подобным тоном? Я что, о личном благополучии пекусь?

– Лучше бы вы о нем пеклись – больше пользы было бы! Что вам ректор наговорил без меня?

– Вот вы об этом его и спросите. Сами. Или потерпите до завтра, тогда узнаете.

Выпалив это, она выскочила в коридор, оставив Паршикова ломать голову над ее словами.

Но на этом неприятности не кончились. Когда Александр Александрович вернулся в свой кабинет, Верочка огорошила его сообщением, что завтра после занятий все члены кафедры должны собраться в преподавательской. Придет ректор и зачитает им какой-то приказ.

Определенно эта стерва знает, что за приказ, подумал заведующий, напрасно я с ней повздорил. Надо было сначала выяснить, в чем дело. Что же делать, что же делать?

Он пометался по аудиториям в поисках соратников, но те уже разошлись по домам. Лишь Верочка терпеливо дожидалась его распоряжений да уборщица грохотала ведрами, убирая мусор, оставленный студентами.

«Эх, будь что будет! – решил Паршиков. – Завтра посмотрим. В конце концов, я ее начальник, а она моя подчиненная, – неужто не справлюсь? Не таких обламывали».

И с этими мыслями он поехал домой.

Глава 18. Крутые перемены

На следующий день после занятий кафедра в полном составе собралась в преподавательской. Стульев не хватило, и их пришлось приносить из аудитории.

Никто, кроме Ольги, не знал, зачем их собрали. Но Паршиков дал понять своим людям, что ей все известно, и потому кафедра с интересом поглядывала на Ольгу. А Гарик Лисянский, пытаясь приобнять ее, вкрадчиво спросил:

– Ну что, милочка, может, поделитесь тайной – зачем нас сюда согнали, как стадо на бойню? Что за новость большой пастух приготовил?

– Меня зовут Ольга Дмитриевна, – ответила она, уклоняясь от его ловких рук. – Да, я догадываюсь, зачем собрали кафедру. Но не скажу, поскольку на сто процентов не уверена. И даже если бы была уверена, все равно бы не сказала. Пусть ректор все сообщит сам. Потерпите немного.

Увидев ректора с проректором, кафедра притихла. Стало ясно, что дело нешуточное, – раз в бой выдвинуты такие силы. И тем не менее, сказанное ректором прозвучало как гром с ясного неба.

– За развал работы, крайне слабые знания студентов, многолетнее бездействие по части науки и методики, – грозно объявил ректор, – выношу Паршикову Александру Александровичу строгий выговор и отстраняю от должности заведующего кафедрой. Исполняющей обязанности заведующего назначаю профессора Туржанскую Ольгу Дмитриевну, приказ номер такой-то от вчерашнего числа.

В преподавательской воцарилась гробовая тишина. Кафедра потрясенно молчала. Наконец Паршиков не выдержал.

– Леонид Александрович! – начал он возмущенно, – почему же сразу отстранить? Обычно человеку делают выговор с предупреждением, дают время на исправление. А вы сразу – к высшей мере. Меня, между прочим, избрали по конкурсу. Я в суд подам.

– Не подадите, – уверенно ответил ректор, – я там кое-что расскажу про вас же. Мне преподаватели с других кафедр поведали. Надо было в прокуратуру заявить, да я вас тогда пожалел. И лишний шум институту ни к чему. Советую вам тихо закончить учебный год и подавать на конкурс в какой-нибудь другой вуз. Мешать не буду и характеристику нужную подпишу. Это все, что я могу для вас сделать.

А кафедре вот что скажу. Знание высшей математики у студентов – хуже некуда. Да вам и самим это известно лучше, чем мне. У Ольги Дмитриевны намечена целая программа по выводу кафедры из прорыва. Программа эта согласована со мной. Поэтому прошу неукоснительно выполнять все требования вашей новой заведующей. Вам слово, Ольга Дмитриевна.

– Всех доцентов, – Ольга сразу взяла быка за рога, – прошу к завтрашнему дню подготовить по варианту контрольных работ – для проверки знаний студентов первых курсов по материалу обоих семестров.

Второе. Все преподаватели разрабатывают к вступительным экзаменам по десять билетов. В каждом – десять заданий. Завтра на Доске объявлений будет вывешен примерный вариант билета. Срок исполнения – неделя.

Третье. Прошу каждого обозначить мне область его научных интересов. Какие есть статьи, где и когда опубликованы. Чем хотел бы заниматься. Считаю, что преподаватель, не занимающийся научной работой, – это нонсенс, это человек с завязанными глазами, пытающийся вести за собой других. К завтрашнему дню на Доске объявлений я обозначу область своих научных интересов и всем желающим предлагаю к ним присоединиться.

Доцентов прошу в течение недели положить мне на стол билеты к летней сессии. Можно в рукописном виде. Можно прошлогодние. Да, еще. В ближайшую неделю я побываю у всех на занятиях, чтобы поближе познакомиться с вами как с преподавателями. Прошу отнестись к этому спокойно, как к рядовому рабочему моменту.

Это все. Какие будут вопросы?

Все молчали. В полной тишине ректор с проректором встали, пожелали кафедре успешной работы с новым руководителем и вышли. После их ухода один из ассистентов поднял руку:

– Ольга Дмитриевна, я готов подписаться под каждым вашим словом, хотя, конечно, это круто. Но вы у нас работаете меньше двух недель. Мы ничего о вас не знаем. Расскажите немного о себе.

– Хорошо. Я родом из Ленинграда. Мать – пенсионерка, живет там. Отец умер. Мой муж работал в милиции. Спасая ребенка, он погиб. У меня есть дочь, ей скоро семь лет. Из-за проблем с ее здоровьем я вынуждена была переехать в ваш город. Мне тридцать один год. Вот, пожалуй, и все. С моими методическими и научными трудами любой из вас может ознакомиться у меня в кабинете.

– Почему вы до сих пор не встали на партийный учет? – Тихонова решила показать свою власть. – Вы ведь должны были сделать это в трехдневный срок.

– Я беспартийная.

– Как? Вы не член партии? Как же вы будете руководить кафедрой? – растерялась Тихонова. «Как же я буду давить на тебя?» – подумала.

– Я уже ответила на ваш вопрос. Кстати, мой научный руководитель – член-корреспондент Академии наук – тоже беспартийный, что не мешает ему возглавлять целый коллектив.

– И вы не собираетесь подавать заявление о приеме в партию?

– Пока нет. Не вижу в этом необходимости. Считаю, что можно успешно работать, оставаясь беспартийной. Но надеюсь на деловое сотрудничество с вами.

Еще есть вопросы? Если нет – все свободны. Кроме Паршикова. Александр Александрович, прошу вас в теперь уже мой кабинет – передать мне дела.

– А чего там передавать? Передавать особенно нечего. Занимайте, раз уж так сложилось.

Паршиков горестно махнул рукой, оделся, взял портфель и, не оглядываясь, вышел из кабинета, хозяином которого был без малого четыре года.

Проводив его, Ольга отправила Верочку в отдел кадров за личными делами сотрудников кафедры.

Сложив их в папку, она тоже направилась домой с твердым намерением не ложиться спать, пока не изучит все дела и не сделает необходимые выписки.

Не успела она пройти и полквартала, как возле нее притормозила вишневая «Лада».

– Ольга Дмитриевна! – окликнул ее голос Лисянского, – позвольте вас подбросить до дому, нам по пути.

– Ну, подбросить меня вам вряд ли удастся, – мрачно пошутила Ольга, – комплекция у вас не та, да и я не мячик. Благодарю, но мне недалеко.

– Но и не близко, – возразил Лисянский, – а вы, как я понимаю, с утра не были дома и работу с собой взяли. Садитесь, не упрямьтесь – мне действительно в ту же сторону.

– А вам откуда известно, в какую мне сторону? – поинтересовалась Ольга, садясь в машину. Пусть подвезет, решила она, есть ужас как хочется и Леночка, небось, заждалась.

– Так у меня в отделе кадров свои люди – они меня и просветили. И насчет вашего адреса, и насчет личных дел. Круто начинаете, Ольга Дмитриевна. Вы что, действительно, хотите поломать систему приемных экзаменов?

– Обязательно!

– И зачем вам это нужно?

– То есть как зачем? Вы что, не поняли? Чтобы в наш институт поступали те, кто имеет знания, а не мохнатую лапу. Вам, Гарри Станиславович, не противно читать лекцию аудитории, половина которой ничего в ней не понимает? Вам не жаль своего времени и государственных денег?

– А почему мне должно быть противно? Вторая же половина понимает. Пусть противно будет тем, кто спит на лекциях и прогуливает. Вы всерьез полагаете, что вам удастся что-то изменить? Да вы не представляете, каких могущественных врагов себе наживете. Никакой ректор вас не спасет.

– Ничего, в Ленинграде справились и здесь справимся.

– Э нет, здесь вам не Ленинград, здесь провинция. А у нее свой закон – живи сам и не мешай жить другим.

– Гарри Станиславович, у вас есть дети? – спросила Ольга, теряя терпение.

– Есть дочь.

– Сколько ей лет?

– Скоро шестнадцать.

– Значит, у нее выпускной возраст, впереди вуз. Что она будет чувствовать, о чем думать, если узнает, что родители за ее поступление заплатили деньги?

– Нормально будет себя чувствовать. А что здесь такого? Все платят.

– Неужели все?

– Н у, почти все. Если, конечно, их дети не круглые отличники и не вундеркинды. А моя не из таких. Найму ей в выпускном классе репетиторов из вуза, который она выберет, и подстрахую на экзаменах. И пусть знает, чего мне это стоило, – чтобы чувствовала ответственность.

– Нет, похоже, мы с вами говорим на разных языках, – вздохнула Ольга, – остановите машину, я уже приехала. Обещаю и клянусь, что ничего подобного в нашем вузе больше не будет. По крайней мере, пока я нахожусь на этом посту.

– Жаль! А я хотел вам предложить парочку учеников. Родители очень влиятельные люди. И богатые. На котик, под котик хватит, и еще останется.

– Спасибо, мне зарплаты достаточно. Больше не обращайтесь ко мне с подобными предложениями.

– Понял. На чашку чая не пригласите?

– Не приглашу. Думаю, вас жена заждалась. До свидания!

– До свидания, непреклонная женщина. А над моими словами все же подумайте.

И он уехал.

Нет, каков нахал, думала Ольга, поднимаясь по лестнице. Но в одном он прав – мне следует быть предельно осторожной. И необходимо срочно найти сторонников. Надо изучить каждого: кто чем дышит, кто с кем дружит, вплоть до семейного положения и состояния здоровья.

– Мамочка, как ты поздно! Дядя Отар звонил, – встретила ее Леночка. Им недавно поставили телефон, и теперь девочка с радостью бежала на каждый звонок. – Алле! – важным голосом говорила она. – Вас слушают. Говорите, пожалуйста!

Ну совсем как мама.

– Отарик! – обрадовалась Ольга. – Что он сказал? Когда приедет? Как они там?

– Что бабушка, и тети, и он ждут нас летом в гости. Если приедем, то он к этому времени свой отпуск приурочит. Он спрашивал, когда нас ждать. Сказал, что еще позвонит. Мамочка, мы поедем?

– А тебе хочется?

– Очень, очень хочется! Я так по морю соскучилась! Так плавать хочется! В ванной ведь не поплаваешь. Ложусь на ковре на животик – и руками и ногами гребу, как будто плыву. Так хочется!

– Ну, раз так хочется, непременно поедем.

Глава 19. На подъеме

Посещение занятий произвело на Ольгу удручающее впечатление. На лекциях преподаватель зачастую был сам по себе, а студенты – сами по себе. Лектор что-то писал на доске, объясняя неизвестно что неизвестно кому, а в это время аудитория развлекалась как могла. На верхних рядах откровенно спали, читали или резались в карты – даже не стесняясь сидевшей рядом Ольги.

Пропуски занятий приняли повальный характер. Низкая требовательность деканатов, отсутствие проверки посещаемости, скука на лекциях в сочетании с солнечными днями начала мая и обилием праздников привели к тому, что в аудитории зачастую сидели менее трети первокурсников. И это на высшей математике – самом трудном, самом ответственном предмете. Чего уж говорить об остальных дисциплинах? У физиков количество задолженностей по лабораторным работам превысило все мыслимые пределы.

Впрочем, эта ситуация повторялась из года в год. Когда подходило время сессии, преподаватели закрывали глаза на прошлые грехи и выставляли почти всем задолжникам зачеты. Зачастую – в зависимости от личной заинтересованности.

Из-за всего этого Ольга едва не впала в отчаяние. Что делать, как спасать положение? Ведь до июньской сессии оставалось чуть больше месяца. А тут еще эти бесконечные праздники. Но она заставила себя собраться с силами и приступила к выполнению намеченного.

Составленные доцентами варианты проверочных работ сразу показали, кто есть кто. Кто работает добросовестно, а кто спустя рукава. На кафедре было восемь доцентов, включая экс-заведующего Паршикова. Тот вообще ничего не составил, хотя со вчерашнего дня уже был рядовым доцентом. Лисянский и Щадринский, ссылаясь на нехватку времени, положили ей на стол откровенную халтуру. Остальные варианты были более-менее приемлемыми.

Поручив секретарю отпечатать необходимое количество билетов, Ольга пригласила к себе в кабинет всех халтурщиков.

– Делаю вам устное замечание, – хмуро сказала она, – и постарайтесь впредь работать добросовестнее. Если вы не измените отношения к моим требованиям, я устным замечанием не ограничусь. Ситуация с учебой столь серьезна, что у меня нет иного выхода.

– Да что вы нагнетаете! – небрежно бросил Щадринский. – Подумаешь, низкие знания. А где они высокие? Вы посмотрите, что в школах делается. Откуда возьмутся хорошие студенты, если выпускают поголовно дебилов. Вы что, одна думаете все изменить? Да ни в жизнь!

– Нет, я не думаю менять все одна. Найдутся единомышленники – они не могут не найтись. Но даже если вы и правы, тем более надо бить во все колокола. А вы что предлагаете? Оставить все как есть?

Выражение их лиц показывало, что именно этого они и хотели бы. Но сказать вслух уже не решались. И то ладно.

– Вот видите! – заметила она удовлетворенно. – Вы тоже хотите перемен к лучшему. Значит, давайте работать вместе. Надеюсь, к подготовке экзаменационных билетов вы отнесетесь более ответственно. Учтите – я ничего не забываю и всегда стараюсь сдерживать свои обещания. А это, – она кивнула на их работы, – заберите и переделайте.

В полном молчании вся троица покинула кабинет.

Проверка знаний студентов во всех потоках подтвердила ее худшие предположения. Поскольку списывать было не с чего – у каждого студента имелся свой вариант заданий – оценки оказались самыми плачевными. Средний балл у первого курса равнялся двум целым трем десятым. То есть двойке. Хуже некуда.

Результаты были немедленно сообщены ректору. Тот срочно собрал Ученый совет, на котором минут двадцать метал громы и молнии.

– Вы думаете, эту двойку получили только студенты? – шумел ректор. – Это двойка всем математикам как преподавателям! Вы не им – вы себе поставили два! Своей работе!

Ученый совет подавленно молчал. Да и что тут скажешь?

– Ольга Дмитриевна! – взмолился, наконец, уставший ректор. – Если вам удастся вывести курс из прорыва, честное слово, награжу. Ну постарайтесь, ей богу! Должен же быть какой-то выход.

– Не надо награды, Леонид Александрович, – поднялась Ольга, – вы лучше помогите нам с художниками – плакаты изготовить. И надо методички размножить.

– Слышали? – обратился ректор к проректору по хозяйственной работе. – Все просьбы профессора – немедленно и неукоснительно.

– Сделаем, – заверил тот.

Оставалось самое трудное – зажечь тех, для кого все это делалось, – самих студентов. Еще в Ленинграде Ольга убедилась, что если с ними разговаривать как с коллегами по учебному процессу, как с равными его участниками, абсолютное большинство студентов становится на твою сторону.

Собрав первокурсников в большой лекционной аудитории, Ольга сообщила о результатах проверки их знаний. Как и ожидалось, они не сильно огорчились. Когда ты не один такой, пережить неудачу легче. Но после объявления мер, ожидавших тех, кто не исправит двойку до сессии, многие приуныли.

Были назначены сроки ликвидации задолженностей. Объявлены дни консультаций, включая воскресные лекции. После этого Ольга обратилась к студентам с вопросом, который всегда задавала перед сессией:

– Пожалуйста, поднимите руку те, кто любит, чтоб его обманывали. Что, никто не любит? Вы знаете, и я этого не люблю. Поэтому ответственно заявляю – со списыванием и шпаргалками будет покончено. Не скажу, что у меня на экзамене совсем нельзя списать. Наверно, можно. Но очень сложно! Шпаргалки – это бумажные мозги, поэтому я отношусь к ним брезгливо. И буду требовать от моих коллег такого же отношения. И потом, ведь у каждого в билете свои задачи и примеры. Их же надо решить – готовое решение списать не с чего. Поэтому давайте начинать учиться по-настоящему.

Слухи о новых веяниях на кафедре высшей математики быстро распространились по всему институту. И потому на Ольгиной открытой лекции не было свободных мест. Но даже присутствие ректора не волновало ее. Гораздо больше она беспокоилась, как воспримут новый материал студенты, – ведь это была ее первая лекция. До этого в ее группах прошли только практические занятия.

Ольга знала, что лектора, регулярно не общающегося с аудиторией, внимательно слушает менее трети студентов. Остальные воспринимают материал, в лучшем случае, минут пятнадцать, потом отвлекаются.

Избежать этого можно было только одним способом – постоянно обращаться к студентам, задавать вопросы, создавать проблемные ситуации, предлагать подумать над выводом теоремы всем вместе. Вызывать к доске самых активных, давая им возможность выполнить вместо нее очередную выкладку. И поощрять, поощрять, поощрять. Похвалой, пятерками, обещанием освободить от очередной контрольной или даже зачета. Пробуждать здоровое стремление отличиться у одних и честолюбивые помыслы других.

Так она поступила и в этот раз. К работе была привлечена вся аудитория. Лекция оказалась фактически прочитана не ею, а самими студентами. Когда они понимали излагаемый материал и поставленные вопросы, поднимался лес рук. Теперь никто не назвал бы этих студентов пассивными. Несколько раз она приглашала первого поднявшего руку к доске, и тот с явным удовольствием делал за нее короткие выводы, легко справляясь с непростой теоремой.

По реакции студентов чувствовалось, что лекцию они усвоили и она им, не привыкшим к столь подробному и понятному изложению, понравилась. Ольга и сама осталась довольна своей лекцией. Теперь следовало выслушать советы и замечания коллег.

В ее ленинградском вузе тоже проводились подобные обсуждения. Обычно они проходили в спокойной дружеской обстановке. Тот, кого проверяли, знал, что это делается для его же блага. Коллеги подскажут, как лучше объяснить трудное место или решить задачу. А если и сделают замечание, то исключительно доброжелательным тоном. И непременно отметят все, что заслуживает похвалы.

Здесь с самого начала обсуждения чувствовались какая-то нервозность, напряжение. Первым взял слово Паршиков.

– Мне непонятно, – начал он возмущенно, – зачем лектор выбрала такой трудный вывод основной теоремы? Ведь проверка знаний показала, что курс не владеет основами математики. Есть же более простой и доходчивый вывод, который лектору, по-видимому, неизвестен.

Ольга была потрясена. Ведь несколько дней назад он сам его посоветовал. Он же прекрасно знал, что ей известны оба вывода. Неужели можно так кривить душой?

Но она промолчала, ведь по протоколу положено было сначала выслушать мнение всех выступающих, а уже потом отвечать на вопросы и комментировать замечания.

– Мне не нравится, как Туржанская ведет записи на доске, – заявила Тихонова. – Мы привыкли писать формулы, располагая их по вертикали. Заполним столбик, затем справа начинаем заполнять следующий. Мне кажется, так удобнее. Преподаватель меньше ходит, меньше мелькает, так сказать, перед студентами. А Ольга Дмитриевна, записывая уравнения по горизонтали, вынуждена все время ходить вдоль доски, отвлекая студентов.

– Как вы считаете, – обратился к ней ректор, – лекция поставленной цели достигла?

– Ну, наверно, – неуверенно промямлила та.

– Нет, это не ответ, – настаивал ректор. – Достигла или нет? Достаточен методический и научный уровень лекции или недостаточен? Отвечайте однозначно.

– Достигла. Достаточен, – выдавила Тихонова.

– Вот и хорошо. А каково ваше мнение? – обратился он к Паршикову. – Замечание ваше мне понятно, а вот мнение о лекции – нет.

– Считаю, что лекция цели достигла, но методический уровень оставляет желать лучшего, – выпалил тот.

– Ясно, – сказал ректор. – Кто еще желает выступить?

Желающих было много. Остальные выступавшие лекцию очень хвалили. Ольге стало даже неудобно выслушивать такие восторженные отзывы. Последним взял слова ректор.

– Я долго говорить не буду, – начал он. – Тут многое из того, что мне хотелось подчеркнуть, уже отмечено. Поэтому скажу одно: это лучшая лекция, которую мне довелось слышать в последнее время. Я побеседовал со студентами, и они того же мнения. Могу только порадоваться за кафедру, что на ней появился такой лектор. Теперь вам есть у кого учиться. Ваше слово, Ольга Дмитриевна. Последнее, – пошутил он.

– Начну с замечаний, – встала Ольга. Она не собиралась прощать Паршикову его свинство. – Откровенно говоря, меня удивил Александр Александрович. Ведь во время нашей беседы он мне посоветовал из двух выводов теоремы именно этот. И я последовала его совету. Поэтому мне, по меньшей мере, странно слышать из его уст, что я ошиблась. Тем не менее, считаю, что студенты в выводе разобрались. Это показали их ответы и работа у доски. Кстати, на предыдущем практическом занятии мы с ними повторили всю необходимую теорию.

– Извините, Ольга Дмитриевна, – остановил ее ректор. – Что вы на это скажете, Александр Александрович? Был такой разговор?

– Не помню, – спокойно ответил Паршиков.

– То есть как? – растерялась Ольга. – Я что же, его придумала?

– Ну, может, вы меня не так поняли.

– Ладно, оставим это, – прервал их полемику ректор под веселый шум аудитории. – Мне все ясно. Продолжайте, Ольга Дмитриевна.

– Теперь по поводу записей на доске. Когда вы пишете в столбик, Мария Ивановна, вы закрываете собой доску, пока его не заполните. Значит, или студенты не видят, что вы пишете, или вы вынуждены все время отходить, чтобы показать написанное. И в том, и в другом случае теряется время. Вы начинаете новый столбик, а они лихорадочно переписывают старый, чтобы успеть, пока не стерли. И, естественно, уже не вникают в ваше объяснение.

Да, когда лектор пишет по горизонтали, как ученик в тетради, он вынужден ходить вдоль доски. Но зато доска все время открыта, и студенты успевают делать записи.

В заключение Ольга поблагодарила всех выступавших за интерес, проявленный к ее лекции. На этом обсуждение закончилось.

Борьбу с прогулами Ольга повела не на жизнь, а на смерть. В конце каждого учебного дня ей на стол клали списки с фамилиями прогульщиков. Верочке было поручено добыть их адреса и телефоны. Прикрепленные преподаватели в тот же день ставили родителей в известность о пропуске занятий их чадом и просили выяснить, где оно было в это время. Каждый прогульщик писал в деканате объяснительную. За три пропущенных занятия объявлялся выговор, и Ольга долго мотала лодырю нервы в своем кабинете.

Все эти усилия не пропали даром – количество прогулов резко пошло на убыль.

И забрезжил свет в конце тоннеля. Ольге удалось добиться главного – хорошо учиться стало престижно. К концу мая успевающих в группах стало больше, чем двоечников. Число получавших зачеты непрерывно росло. Но и сроки поджимали – приближался июнь, а с ним и летняя сессия.

Глава 20. Сессия

Май стремительно летел к концу. Летняя сессия вставала на горизонте во весь рост. Ольга со страхом ожидала ее прихода. Необходимо было выдержать марку: не допустить к экзамену лентяев но таких набиралось отчаянно много. Ведь около половины студентов не получили зачета, без которого к экзаменам не допускали. А до них оставалось менее двух недель – сессия начиналась одиннадцатого июня.

А тут еще главный профсоюзный деятель кафедры старший лаборант Матусевич накатал на нее «телегу» в профком – за то, что она заставляет преподавателей работать по выходным. Ольге пришлось оправдываться.

– Я никого не принуждаю, – доказывала она, – все делается на добровольной основе. Но должны же мы исправить то, что напортачили. Или вы хотите, чтобы к сессии пришли с чудовищным количеством задолжников?

– Однако прежде обходились без воскресных работ, – возразил председатель профкома.

– Прежде не были известны факты, с которыми теперь пришлось столкнуться. Когда большинство студентов знает предмет на двойку. Или на них закрывали глаза. Но больше такого не будет. Повторяю: по воскресеньям работают только те, кто согласился сам, никого насильно не заставляем. Да, при этом на работу приходится выходить одному из лаборантов. За это ему будет предоставлен удвоенный выходной. По желанию его можно будет присоединить к отпуску. Это вынужденная мера. Но без нее нам с ситуацией не справиться.

– Ну, хорошо, Ольга Дмитриевна, – сдался председатель, – но постарайтесь с этим не затягивать. Как только наметится улучшение, воскресные работы прекращайте.

Само собой прекратим, думала Ольга, возвращаясь из профкома, только когда это будет? А теперь еще все билеты придется переделывать. Где взять время?

Когда доценты положили ей на стол экзаменационные материалы, она от возмущения потеряла дар речи. Такой откровенной халтуры ей еще не приходилось видеть. Часть билетов была написана от руки – с зачеркиваниями и поправками. Количество заданий у разных доцентов было разным, в некоторых билетах имелось всего по одной задаче. Как тут проверишь умение их решать?

Попытавшись решить первую же попавшуюся задачу, Ольга обнаружила в ее условии ошибку. А каково студенту, которому она досталась бы? – подумала она. Вот уж поломал бы голову, бедный.

Собрав доцентов, Ольга высказала им все, что думала. Вкатала выговор Щадринскому за повторную халтуру. Потребовала, чтобы в билетах было единообразие, чтобы все они были отпечатаны и содержали несколько задач и примеров. Поскольку на кафедре работала только одна машинистка – секретарь Верочка, на которую свалилось печатание методичек, Ольга вынуждена была снова обратиться за помощью в деканат. Там ей согласились дать машинистку при условии, что рабочий материал той будет предоставлен не позже послезавтрашнего дня. Пришлось доцентам напрячься и за день все переделать. Причем Ольга предупредила, что если обнаружит в условиях задач хоть одну ошибку, поставит двойку не студенту, а доценту.

Все это возымело действие, и за неделю билеты были отпечатаны. Ознакомив ассистентов с их содержанием, она попросила проработать в группах самые сложные вопросы и задачи. Что и было незамедлительно исполнено.

К началу сессии все валились с ног от усталости и напряжения. Но их усилия начали приносить плоды – число задолжников стало неуклонно сокращаться. И к концу первой недели июня их остались считанные единицы.

За три дня до начала сессии Ольга вновь провела заседание кафедры. Необходимо было договориться о форме проведения экзаменов и едином подходе к выставлению оценок, чтобы исключить разнобой в этом крайне важном деле. В противном случае один экзаменатор гонял бы каждого студента минут по сорок, а другой, наоборот, не дослушав, выставлял оценку, стремясь поскорее уйти домой. Третий разрешал бы пользоваться учебниками и лекционными записями, не обращая внимания на шпаргалки и подсказки, а четвертый запрещал бы все это. Такого разнобоя нельзя было допустить ни в коем случае.

– Хочу сообщить вам свои требования к проведению экзамена, – начала она, – и буду просить всех неукоснительно их соблюдать. В аудиториях, где будут проходить экзамены, оставить по пять столов, остальные сдвинуть. И отдельно – стол для экзаменаторов. Я не оговорилась – экзамен будут принимать у одного студента двое экзаменаторов – доцент и ассистент, имеющий ученую степень. Тем самым мы исключим субъективизм при выставлении оценок. И заодно дадим возможность ассистентам сделать очередной шаг в подготовке к будущей должности. Ведь не век же им оставаться ассистентами – когда-нибудь и они станут доцентами. Вот пусть и учатся.

Во всех конфликтных ситуациях зовите меня. Втроем мы справимся с любой проблемой.

Кафедра молчала. Правда, молчание это было разным. Ассистенты в душе тихо радовались возможности поквитаться с самыми вредными доцентами типа Щадринского и Тихоновой. Те их постоянно попрекали плохими знаниями студентов, а сами палец о палец не ударяли, чтобы хоть как-то помочь. Да и студенты вечно жаловались, что плохо понимают их лекции.

Некоторые доценты злились, догадываясь, что ассистентами у них будут не те, с кем они «дружат», а совсем наоборот. И значит, поставить нужным людям желаемые баллы вряд ли удастся.

Чтобы исключить малейшую возможность сговора, Ольга сама наметила, кто с кем будет принимать экзамен. К Паршикову она посадила Сенечкина, постепенно становившегося ее правой рукой. Этот парень был всего на два года моложе ее. Все Ольгины начинания он безоговорочно поддерживал.

До прихода Ольги на кафедру Сенечкину постоянно доставалось от дружной тройки доцентов во главе с заведующим за излишнюю инициативу и неуемное стремление вывести все темные дела на чистую воду. Если бы они могли, Миша давно вылетел бы с кафедры. Но к нему трудно было придраться, и, кроме того, он практически один на кафедре занимался наукой. Как бы Паршиков отчитывался по науке, если бы не Сенечкин? Поэтому его терпели. Но шпыняли за малейшую провинность.

За Мишу горой стояли его друзья – тоже ассистенты – Коротков Денис и Забродина Галина. Вся эта тройка, почти одновременно защитившись, пришла на кафедру, когда был увеличен прием студентов и появились дополнительные ставки. Не будь их взаимной поддержки, каждого в отдельности доценты спокойно заклевали бы. Но стоило Паршикову или Щадринскому напасть на любого из них с придирками, часто вздорными, связанными с желанием показать, кто на кафедре хозяин, как остальные дружно открывали рты, отбивая все наскоки. И потому Ольга направила Забродину к Щадринскому, а Короткова – к Тихоновой. Зная об их взаимоотношениях, она не сомневалась, что ребята никаких злоупотреблений не допустят или, по крайней мере, сведут их к минимуму.

– Жуткое дело – недотраханная баба, – сетовал Гарик Лисянский, подвозя домой Паршикова и Тихонову. – Ей тридцать лет, мужика нет, энергию девать некуда, вот она и изгаляется. Как ее угомонить, не представляю.

– А ты чего тянешь? Тебе же было поручено ею заняться, – напустился на него Паршиков.

– Я пытался. Домой ее подвозил, на чай напрашивался. Учеников своих предлагал – думал, клюнет. Сказала, чтобы больше с подобным к ней не обращался. А чаю предложила дома попить. С женой.

– Значит, она сидела в твоей машине, и ты не знал, что делать? Вот болван! Руки у тебя для чего? Забыл, как их пускают в ход?

– Ага! Чтоб по морде получить, когда я за рулем. Нет уж, спасибо! Сам пробуй.

– Мальчики, вы зря спорите, – вмешалась Тихонова, – ее хоть недотрахай, хоть перетрахай – она останется такой, какая есть. Просто я знаю ее шефа, а она его любимая ученица. Борис Воронов – музейная редкость, даром что еврей. С ним никакой каши не сваришь – и с этой его тоже. Лучше и не пытаться.

– А ты откуда его знаешь?

– Да когда-то у него на факультете повышения квалификации училась. Пахать приходилось еще так! Не то что теперь, ФПК – отдых на полгода. Помню, я так радовалась, что в Ленинграде поживу. Думала, по музеям похожу, погуляю. Погуляла, как же! Из-за стола не вылезала. Нет, братцы, тут надо что-то придумывать радикальное. А что – ума не приложу.

– Конечно, с его член-корровской зарплатой и связями можно быть музейной редкостью. Пожил бы он здесь, да на доцентскую ставку – живо закряхтел бы. Слава богу, что я от вас сваливаю, – порадовался Паршиков, – резвитесь теперь без меня. Вот сессию пережить бы, и привет! Мне главное, чтобы мои бывшие ученички не пролетели. Вы же знаете, чьи они детки. Не дай бог пары получат – мне тогда головы не сносить.

– А что, ты уже и место нашел?

– Да вы же знаете – у меня брат двоюродный в торговом институте профсоюзом заведует. Обещал доцентскую должность. Там такая лафа, скажу я вам. Озолотиться можно. Одни мафиозные сынки учатся да дочки. Все в коже и золоте. С нашими никакого сравнения.

– Саша, ты же нас, друзей своих, не забывай. Как войдешь в силу, к себе забери. Здесь же теперь не заработаешь.

– Так это когда будет. Кто же мне кафедру там даст. Там такие зубры сидят – не сдвинешь. Конечно, если в силу войду – само собой. Я добро не забываю.

Когда они уехали, Ольга пригласила Сенечкина, Забродину и Короткова к себе.

– Ребята, на вас вся надежда, – сказала она. – Не дайте этой компании провернуть свои делишки. Внимательнейшим образом выслушивайте все ответы. Не отлучайтесь ни на минуту. Надо выйти – останавливайте опрос. Чтобы без вас никто из них оценки не ставил. Сразу предупредите, и чуть что – ко мне. Загремят их протеже – сами захотят уйти. А вам доцентские места освободятся. Мне все равно с ними не сработаться – вы же видите. Главное, выяснить, кто их любимчики, не прозевать.

– Да мы всех их знаем, – засмеялся Сенечкин. – Мы же в их потоках практику вели. Как понаставим пар в аттестацию – сразу прибегают. Этому надо повысить, этой надо исправить, этот – да вы знаете, чей он!

– Ну и что, ставили?

– А как же! Если Паршиков – заведующий, попробуй не поставить. Да ему нашего согласия и не надо было, он же заведующий, сам мог ставить кому хотел и что хотел. Ему они все и пересдавали в обход нас. Эх, да что теперь вспоминать.

– Тем более, если их знаете. Не пропустите никого. При любой спорной оценке зовите меня немедленно. Мы этому разгулу блата рога обломаем. Меня Лисянский запугивал – мол, на кого руку поднимаю! Что ж, посмотрим, на кого.

– Нет, Ольга Дмитриевна, – посерьезнел Миша, – здесь все не так просто. У нас учатся кое-какие детки очень высокопоставленных родителей. Для них и сам ректор – прыщик на ровном месте, а уж вы – вообще мелочь. Здесь надо действовать осторожно. Лучше бы вам с Леонидом Александровичем посоветоваться. Он в курсе, кто есть кто и как надо поступить в каждом конкретном случае.

– Так что, к ним особые требования предъявлять? В моем понимании это и есть разврат.

– Нет, просто вам нужны информация и совет. Можно, пока еще есть время, собрать всю эту братию и дать им персонально несколько консультаций. Заставить их выучить хотя бы основные вопросы. В нашем присутствии. Может, на экзамене они хоть что-то ответят. Дать им возможность сохранить лицо и обойтись минимальными потерями.

– А как же быть с этой троицей? Мы же тогда от них не избавимся.

– Но мы всех блатных и не вытащим. У них же их по два десятка – у каждого. Поговорите с ректором, Ольга Дмитриевна, – все равно вы в него упретесь. Кое-кто из блатных шел через него.

– Как-то мне все это не нравится.

– Кому же это нравится? Но это жизнь, Ольга Дмитриевна, от нее никуда не денешься. Посидим с ними, позанимаемся – как-нибудь выкрутимся.

Выслушав Ольгу, ректор помрачнел. Он долго смотрел в окно, потом решительно обернулся к ней:

– Да, Ольга Дмитриевна, человек шесть есть таких, которых трогать нежелательно. Но если ничего не будут знать, ставьте два. Еще будут пересдачи, консультации. Отчислить их, конечно, не дадут.

– Что, так плохо?

– К сожалению, не все от меня зависит. Помню, я как-то прочел – в «Пионерской правде», между прочим, – что сына Рокфеллера отчислили за неуспеваемость из какого-то там колледжа. В том смысле, что вот какие плохие дети бывают у богачей. А я, знаете, о чем подумал? У нас бы этому сыну на блюдечке с голубой каемочкой – этот самый диплом. И еще бы спросили, куда доставить. Эх, лучше б не писали о таком.

– Н у, не знаю, я бы не доставила.

– Так вы же до поры до времени под крылом у Воронова сидели. Вот вас грязь и не касалась. А здесь другие условия. Ничего, Оленька, – так он вас, кажется, называл? – ничего, справимся. Не расстраивайтесь. Работайте пока спокойно.

Перед своим первым экзаменом Ольга волновалась, наверно, не меньше студентов. Но когда стало ясно, что неудов в группе не предвидится, ее радости не было предела. Она готова была перецеловать всех ребят. Под занавес на экзамен заглянул ректор. Посидел, послушал ответы и довольный, удалился. Первый экзамен удался.

Узнав, что ничего страшного их не ожидает, никто валить не собирается, студенты воспряли духом. В остальных группах Ольга поставила всего пять двоек. Причем не безнадежных – можно было надеяться, что экзамен их хозяева пересдадут.

После Ольгиного потока пришла очередь остальных.

Там двоек поставили больше. Но в целом не сдали экзамен с первого раза не более пяти процентов первокурсников. Это было существенно меньше, чем в зимнюю сессию. А ведь требования к знаниям студентов предъявлялись значительно выше.

– В жизни столько не занимались! – признавались студенты. – Зато зачетку не стыдно показать родителям. И стипендию будем получать. Не-ет, лучше учиться, чем лениться.

В этой бочке меда большой ложкой дегтя явилось происшествие в группе Тихоновой. Вместо приболевшего Короткова Ольга послала туда ассистентом Забродину. Во время экзамена там было поставлено семь двоек. Но при подведении итогов Ольга обнаружила в экзаменационной ведомости всего три неуда. Еще четыре куда-то испарились.

Вызвав Тихонову и Забродину к себе в кабинет, Ольга попыталась выяснить, как такое могло произойти. Галя Забродина подтвердила, что двоек было семь.

– Ничего подобного! – возмутилась Тихонова. – Вы, наверно, что-то перепутали. Не было у меня столько двоек.

– Как не было! – подскочила Галя. – Вот же мой список. Иванов, Патрушева, Василец и Панченко экзамен не сдали, а в ведомости у них «удочки» стоят. Да и другие студенты это подтвердят, кто в аудитории с ними сдавал.

– Зачем, когда должны сохраниться черновики? Давайте их посмотрим.

Вызвав Верочку, Ольга попросила принести черновики ответов студентов шестой группы. Но их на месте не оказалось.

– Мария Ивановна, где черновики? – Ольга медленно закипала.

– Откуда я знаю? – пожала плечами та. – Потерялись, наверно.

– Вы и в зачетки оценки поставили? – Ольга едва сдерживалась. Ну погоди, я тебя выведу на чистую воду.

– Конечно. Они же сдали.

– Да как вы можете! – закричала Забродина. – Я же помню, как они отвечали. Они же ничего не знали. Как вам не стыдно! Студенты же все видят! Как им в глаза после этого смотреть?

Тихонова, поджав губы, молчала.

– Так! – зловеще сказала Ольга. – Объявляю служебное расследование. Верочка, найдите этих студентов. Если ушли, звоните домой, требуйте ко мне в кабинет. – А вас, – обратилась она к Тихоновой и Забродиной, – попрошу написать подробно, что произошло. Во всех деталях. Номера их билетов, сколько задач решили, сколько не решили. Все-все.

– Не надо расследования, – не глядя на нее, процедила Тихонова, – они сначала не ответили, а потом я их оставила после экзамена, и они сдали на тройку.

– Но я же запретила это делать! Пишите объяснительную. Ведомости переделать. У студентов изъять зачетки и пока не пересдадут, не возвращать. Или зачеркнуть оценку и написать «исправленному верить». Экзамен у них принимать в моем и вашем присутствии, Мария Ивановна. Не думала я, что секретарь партийной организации способна на подлог. Сейчас объявляю вам выговор. Но думаю, этим дело не ограничится.

– Да вы не представляете, с кем связываетесь! – бросила Тихонова и выскочила из кабинета.

– Вернитесь, я вас не отпускала! – закричала Ольга. Но той и след простыл.

– Побежала к покровителям. – Галя помрачнела. – Ольга Дмитриевна, идите немедленно к ректору. Сейчас начнется.

– Верочка, нашли этих четверых? – позвонила Ольга секретарю.

– Да, они на кафедре физики «хвосты» сдают.

– Срочно зови ко мне. Смотри, чтобы Тихонова их по дороге не перехватила.

– Да им уже сказали, они идут. Вот они.

В дверь постучали. С поникшими головами вошла вся четверка.

– Ну рассказывайте, как вы сдали математику. Какие оценки получили. Где ваши зачетки?

Ребята молча протянули ей зачетки.

– Что же вы молчите? Рассказывайте!

– А мы при чем? – не выдержал Слава Иванов. – Нам поставила Мария Ивановна – мы ушли. Может, она передумала нам двойки ставить.

– Что вы делали сразу после экзамена?

– Пошли на физику «рубить хвосты». У нас задолженности по лабораторкам.

– А на нашу кафедру не возвращались? Марию Ивановну больше не видели?

– Нет. Там очередь на пересдачу большая. Мы заняли и боялись пропустить. Теперь уже не успеем.

– Значит, с Марией Ивановной вы больше не виделись?

– Нет, не виделись.

– Хорошо, идите. Я попрошу физиков принять у вас задолженности без очереди.

Когда они ушли, Ольга попросила Верочку и Галину в случае надобности подтвердить слышанное. И тут раздался звонок. Звонил ректор. Он просил Ольгу немедленно явиться к нему в кабинет.

– Началось! – подумала она. И не ошиблась.

В кабинете ректора сидела Тихонова, а он сам нервно вышагивал от стола к окну и обратно.

– Рассказывайте, Ольга Дмитриевна, что у вас приключилось. Вот Мария Ивановна жалуется, что вы аннулировали оценки, поставленные ею четырем студентам.

– Да, Леонид Александрович. Эти студенты экзамен не сдали. Забродина утверждает, что все они получили двойки.

– Но Мария Ивановна говорит, что после экзамена она их еще раз опросила и выставила всем тройки. В конце концов, это ее право. Она доцент, и ей виднее, кто какую оценку заслуживает.

– Это ложь! Только что в присутствии Забродиной и секретаря все четверо сказали мне, что они после экзамена сразу пошли на кафедру физики, заняли очередь на пересдачу лабораторных работ и сидели там, не отлучаясь, так как боялись ее пропустить. Марию Ивановну они больше не видели и, значит, ничего ей не пересдавали. Можете их сами спросить – они сейчас на кафедре физики.

– Что скажете на это, Мария Ивановна?

– А что я скажу? Вы же знаете, чьи это дети. Сами за них просили.

– Но зачем же врать? Ну поставили бы им двойки. Пусть бы еще позанимались. Кафедра прекрасные консультации организовала – мне студенты сами говорили. Глядишь, и пересдали бы. Что ж вы за нулевые знания им тройки поставили? Что они теперь про нас с вами говорить будут?

– Что говорили, то и будут говорить. Можно подумать, что в первый раз! – обозлилась Тихонова. – Раньше вы иначе рассуждали.

– Да как вы смеете! – Ректор побагровел. – Я что, вас фальсифицировать оценки призывал? Я просил быть повнимательнее, а это не одно и то же. Объявляю вам выговор в приказе и отстраняю от экзаменов. В парткоме будете объясняться.

Когда за ней закрылась дверь, ректор сел и обхватил голову руками.

– Ох, Ольга Дмитриевна, и тяжелую же задачу вы мне задали. Даже не знаю, как ее решу.

– Может, мне шефу позвонить? Он умеет решать любые задачи.

– Да нет, пока не надо. Там еще у Паршикова двое пролетели. Но у него хоть ума хватило не делать глупостей. А эта все выслужиться хочет. Это ж детки ее партийных боссов. Ничего, скажу, пусть еще позанимаются. Еще две пересдачи есть – должны справиться. В конце концов они же их за знаниями сюда послали. Ну без стипендии останутся, так им эта стипендия, как богачу милостыня.

– Значит, все шестеро, о которых вы тогда говорили, провалились?

– Все шестеро. Да они не дураки какие-нибудь, вполне могут заниматься. Просто, привыкли, что им и так все поставят. Папа позвонит – и поставят. В первый раз они так споткнулись. Вы бы на их аттестаты посмотрели – там одни пятерки. У троих медали. Ладно, обойдется. Вы идите, не переживайте. А с Тихоновой, видимо, расставаться придется. Хотя это будет непросто.

Мрачный Паршиков, сидя в буфете, делился своим горем с Гариком Лисянским. Там их отыскала разъяренная Тихонова. – Нет, какая гадина! – понесла она на Ольгу. – И эта Забродина-уродина туда же! Да с какой стати я должна все это терпеть! Я доцент – что хочу, то и ставлю. Почему на других кафедрах доценты сами принимают экзамен? Чего она свои порядки наводит?

– Вообще-то ассистент на экзамене быть должен. В Положении о вузах это есть. Другое дело, что его никто не выполняет, – заметил Гарик.

– Вот именно! Нет, ребята, надо с ней что-то делать. Больше терпеть ее выходки я не намерена. Надо решать.

– А что ты сделаешь? – вмешался Паршиков. – Ты же сама говорила, что нам ее не сломать. Ректор за нее горой. И нашему профсоюзному главе она понравилась. Тут легче убить, чем унять.

– Что ж. Если ничего другого не остается… – задумалась Тихонова.

– Маша, ты что, спятила? – Гарик не на шутку перепугался. Он знал Тихонову и догадывался, кто за ней стоит. Для этих людей никакие моральные устои не существуют. Надо будет – человек исчезнет навсегда. И следа не останется.

– Не, ребята, меня здесь не было и разговора вашего я не слышал. – И он мгновенно смылся.

В конце концов, что ни делает Ольга, думал он, поднимаясь на второй этаж, все оборачивается на пользу кафедре. Ну прижала она нас малость, так ведь заслужили. И студенты совсем от рук отбились. Сейчас ведь другое дело. Нет, надо переходить в ее лагерь. Как заведующая, она на своем месте. Но угроза Тихоновой – это не шутка. Ольга крепко наступила ей на хвост, и теперь она ни перед чем не остановится. Да и просто Олю жалко. Баба она славная, а на мордочку – чистый ангел. Нет, надо ее спасать. Надо срочно к ректору.

– Ну что еще? – Увидев Лисянского, ректор скривился, как от зубной боли. Уж эти математики! Нет от них никакого покоя. – Что опять стряслось?

Но выслушав Гарика, он потрясенно замолчал.

– Есть только один выход. – Гарик и сам был не рад этому разговору. Но отступать было некуда. – Надо Тихоновой подыскать такую должность, чтоб она осталась довольна. О которой она давно мечтает. Но чтобы к учебному процессу эта должность не имела никакого отношения. Маша не станет преследовать Ольгу, если та не будет ей мешать. Но когда ее загоняют в угол, она кусает. Может и смертельно укусить. Делайте что-нибудь, Леонид Александрович – тут медлить нельзя. Есть же у вас связи. Скажите, профессор Туржанская вузу нужна, очень нужна. Детки те экзамен сдадут – куда они денутся. А Ольгу надо защитить. И потом это такая женщина – чистая прелесть.

– Уж не влюбился ли ты, дамский угодник? Смотри у меня!

– Да тут влюбляться, похоже, бесполезно. Чувствуется – пережила она какую-то драму, вот и глушит себя работой. Вы ничего не знаете о ее сердечных делах?

– Знаю, что безумно любила мужа, да прожили они вместе очень мало. Погиб, спасая чужого ребенка. А она до сих пор по нему убивается.

– Так ведь это когда было. Говорят, он погиб, так и не увидев свою дочь. Значит, это случилось лет восемь назад. Что, с тех пор так и живет одна?

– Так и живет. Ладно, Гарри Станиславович, ступай. Спасибо, что предупредил. Эту змею я с кафедры уберу. А ты Ольгу в обиду не давай и сам не мотай ей нервы. Она же для вас всех старается. Будет в институте порядок – добрая слава пойдет по городу, конкурсы возрастут. И ваши доходы тоже. Иди, не беспокойся, я все сделаю. Смотри, Ольге ни слова.

На следующий день приказ о выговоре Тихоновой вывешен не был. Сама она на работе не появилась. А еще через день им объявили, что Мария Ивановна переведена на ответственную работу в партийные структуры. Больше в институте ее не видели.

Глава 21. Вступительные экзамены

Сессия близилась к концу, а на горизонте забрезжили вступительные экзамены. Поэтому расслабляться было рано. И все-таки Ольга решила взять на две недели отпуск. По закону ей полагался двухмесячный, но в этом году полностью его отгулять никак не удавалось. Практически весь июль занимали вступительные экзамены и зачисление, а с первого сентября начинался новый семестр.

Заместителя, на которого с легкой душой можно было оставить кафедру, Ольга пока не видела. Она полностью доверяла Мише Сенечкину, но он был только ассистентом, хотя и кандидатом наук.

Институт объявил конкурс на две доцентские ставки, освобожденные Паршиковым и Тихоновой.

Для Гали Забродиной Ольга выбила ставку старшего преподавателя. В скором будущем должен был уйти на пенсию часто болевший доцент Зацепин. Ольга дала Гале слово, что тогда эта должность будет ее.

Так постепенно, преодолевая то одни, то другие трудности, она создавала коллектив единомышленников.

Из летней сессии они вышли достойно – с минимальными потерями. Теперь предстояло не менее трудное испытание на прочность – новый набор на первые курсы всех факультетов. И чтобы собраться с силами, она решилась на две недели оставить кафедру, назначив своим временным заместителем спокойного и рассудительного доцента Храмова. Виктор Васильевич Храмов имел сорокалетний стаж работы и был в прекрасных отношениях со всеми коллегами. Он умудрялся ладить даже с Паршиковым, одновременно не принимая участия в его сомнительных делишках.

Весь первый день отпуска Ольга обещала подарить дочке. Последние недели они виделись только по вечерам. Ольга приходила с работы смертельно уставшая, и у нее не оставалось сил даже выслушать Леночку. Наскоро поужинав, она еще долго работала при свете настольной лампы, пока усталость окончательно не валила ее с ног.

Иногда она просматривала научные журналы, взятые в библиотеке, вожделенно поглядывая на статьи и бумаги, терпеливо поджидавшие ее пера. Но на серьезную работу совсем не оставалось времени. И вот теперь, наконец, можно было хоть на несколько дней погрузиться в любимые уравнения и расчеты.

Но сначала – Леночка. В их первый день была суббота, поэтому в детский сад можно было не идти. Утро они решили посвятить походу в зоопарк. А после обеда – погулять по городу, послушать концерт в городском парке и поваляться вечером на диване, болтая о том, о сем. Воскресенье мама и дочка намеревались провести на пляже, о котором много слышали, но так ни разу и не посетили. И все время вместе, чтобы можно было наговориться вдоволь.

Но едва они сели завтракать, как раздался звонок. Явился Гена. Сообщение, что Лена с мамой идут в зоопарк, повергло его в глубокое уныние. Такое огорчение было написано на лице Леночкиного «братика», что Ольга, предложила мальчику идти с ними. Просияв, он бросился спрашивать разрешения у мамы.

Когда они уже выходили из дому, на них налетела Маринка, направлявшаяся к Леночке поиграть. Пришлось и ее брать с собой. Так всей компанией они и явились в зоопарк.

Там время пролетело незаметно. Они обошли все клетки, полюбовались плавающими по озеру птицами, поели мороженого и усталые, но довольные, полные впечатлений, вернулись домой.

«Как хорошо с детьми, – думала Ольга. – Как будто кислороду надышалась. Как они внимательны друг к другу! А Гена – ну просто галантный кавалер. Руку подает, когда Лена со ступеньки сходит. И где только научился?»

Она не знала, что теперь всему этому мальчиков учат уже в детском саду. А Гена, как губка, впитывал все, что могло ему пригодиться в общении с Леночкой. Только бы она была им довольна, только бы похвалила.

Он давно выучил таблицу умножения и все пытался решать примеры из Леночкиного задачника. Если числа были не очень большими, у него получалось. Но вот как она находит хитрый икс, который прячется то в скобках, то под каким-то корнем, – этого он понять никак не мог. А еще там бывал и игрек. Нет, это было совершенно непостижимо.

– Но это же, как очень интересная игра! – пыталась объяснить ему Лена. – Вот икс укрылся от меня за буквами, но я его все равно найду. Смотри, я сейчас раскрою скобочки, и ему уже труднее будет прятаться. А теперь я его перенесу на другую сторону от знака «равно» – туда, где его дружок поджидает.

– А почему ты пишешь минус, а там был плюс? – не понимал Гена. – И здесь было два икса, а теперь за скобочкой один. Куда другой делся?

– Так ведь я икс вынесла за скобки и теперь его в скобках нет, – объясняла Лена. – А при переносе с одной стороны равенства на другую надо менять знак, такое правило. Вот теперь он, миленький, никуда от меня не денется. Сейчас я его компанию вниз под черточку отправлю – в знаменатель. И вот он, голенький, передо мной. Попался, голубчик. Давай-ка посмотрим ответ. О, все правильно! Видишь – ответ такой же, как у меня.

– А зачем его искать, этот икс, если есть ответ? Посмотри туда, и все.

– Так ведь интересно! Я с иксом как будто в прятки играю. Ты же любишь в прятки играть? Здесь икс от меня прячется, а я его нахожу. А ответ – чтобы проверить, правильно ли нашла. Я уже и икс с игреком могу находить.

– Неужели тебе это так нравится?

– Конечно! А иначе – зачем бы я решала? Это интереснее даже мультиков. Мультик один раз посмотришь и уже знаешь, что дальше будет. А здесь в каждом примере новые хитрости. Но я хитрее, я этот икс все равно за ручку на свет выведу.

Но Гена этого никак понять не мог. И потому тихо ненавидел все иксы с игреками, вместе взятые.

Ольга от души веселилась, слушая их разговоры. Ее совсем не беспокоило, что Леночка так далеко ушла в своем развитии. Да, в математике она соображала лучше Гены и Марины, но зато Гена научился во Дворце пионеров играть в шахматы. А еще Гена сделался заядлым спортсменом. В свои семь лет он стал таким высоким и крепким, что ему смело можно было дать все двенадцать. На пушистом ковре Леночкиной комнаты мальчик не раз показывал своим подружкам разные приемы. По их дружному визгу и хохоту можно было догадаться, чем заканчивались попытки девочек его побороть.

Маринка тоже не отставала от друзей. Она с пяти лет изучала английский язык и к семи годам владела им вполне сносно. По ее настоянию Гена и Лена тоже записались в кружок английского при Дворце культуры строителей и начали ходить туда по воскресеньям. А еще у Маринки обнаружился поэтический дар. Совсем недавно ее друзья, изумленно открыв рты, выслушали Маринкин первый стих:

Мальчик Гена дружит с Леной,

Защищает Лену Гена.

Дружит Гена и с Мариной —

Очень славная картина!

– Мама, мама! Марина стих сочинила! Настоящий! Ты послушай! – влетела Леночка в комнату, где Ольга только-только приготовилась поработать над статьей. Но раз такое событие! Статью пришлось отложить.

Стишок Ольге понравился. И рифма на месте, и ритм, и чувства. У девочки определенно есть способности.

– Давайте записывать стихи Марины в тетрадь, – предложила она, – а когда наберется много, можно будет послать их на радио или в детский журнал. Может, услышим или напечатают где-нибудь.

– Давайте. Вот здорово! – Леночка немедленно достала чистую тетрадь и скомандовала:

– Диктуй, Мариночка. Я буду записывать.

В общем, окружением Леночки и ее теперешней жизнью Ольга была довольна. Девочка постоянно находилась под присмотром, не скучала и совсем перестала болеть. А впереди им светила поездка в Батуми, о которой они так мечтали. Вот только пережить бы вступительные экзамены.

Все Ольгины радужные мечты о двухнедельном отдыхе в сочетании с увлекательной работой над статьями были разбиты через три дня самым прозаическим образом. Позвонил Миша и расстроенно сообщил:

– Ольга Дмитриевна, вас домогается зам по учебной работе Максим Максимыч Рябушкин. Он был просто потрясен, когда узнал, что вы в отпуске. Вы же председатель всей экзаменационной комиссии. Он вчера собрал совещание, а вас нет. Его чуть удар не хватил. Раскричался: «Да как она могла? Когда столько дел! Какой может быть отпуск – экзамены на носу!» – В общем, шуму было!

– Но меня же ректор отпустил. Я же не самовольно, – удивилась Ольга. – Целый месяц практически без выходных. В конце концов, я живой человек. И наука моя стоит, думала заняться. Статью никак не закончу.

– Ольга Дмитриевна, я все это ему сказал. И про работу без выходных, и про разрешение ректора. А он одно твердит: «Разрешил, потому что она просила. Но как она могла просить?»

В общем, Ольга Дмитриевна, он вас завтра ждет к десяти утра. Просил не опаздывать.

– Вот и отдохнула! – У Ольги от огорчения просто опустились руки. Но она заставила себя пересилить обиду и явилась в кабинет Рябушкина во всеоружии.

– Я знаю, что у математиков все готово к экзаменам, – заявил он, едва она открыла рот. – Но вы, наверно, забыли, что кроме математики есть еще физика и диктант. Вы ведь теперь за все отвечаете. Вы убедились, что там тоже все в порядке? Ведь нет. Вспомните свою речь на совете. Как вы все тогда красиво обрисовали. А сами, оказывается, даже ни разу не собрали ответственных предметников, не проверили их готовность к экзаменам. Как прикажете это понимать?

– Но я думала, я думала… что выйду одиннадцатого и все успею, – жалобно пролепетала Ольга, чувствуя себя провинившейся школьницей. – Максим Максимович, я виновата. Простите меня! Я немедленно свяжусь с заведующими кафедр физики и филологии. Разрешите идти?

– Идите и через три дня доложите, что сделано и что осталось. А если возникнут проблемы, сразу обращайтесь.

Беседа с заведующим кафедрой физики показала, насколько Рябушкин был прав. Новых билетов физики не приготовили, а в старых тридцати содержалось по два вопроса теории и только одна задача. Задачи оказались настолько сложными, что далеко не всякий школьник смог бы их решить. Практически справиться с ними могли только те, кто знал их условия.

Все репетиторы кафедры, конечно, знали эти условия, поэтому их ученики имели громадное преимущество перед остальными абитуриентами. Ведь вызубрить решение тридцати задач не очень трудно. Но вряд ли тот, кто научился решать только эти задачи, справился бы с любой задачей из школьной программы.

– И что здесь такого? – пожал плечами заведующий кафедрой физики в ответ на Ольгино возмущение. – Естественно, раз преподаватели составляют билеты, значит, они и задачи знают. У вас есть доказательства, что условия задач известны абитуриентам? А если нет, так и нечего людей подозревать.

– Но если я захочу, соответствующие доказательства найдутся, – сдерживая ярость, парировала Ольга. – Валентин Моисеевич, вы прекрасно понимаете, о чем речь! Научить решать триста задач – это научить решать задачи. А научить платных учеников решать только тридцать задач, содержащихся в билетах, – это злоупотребление служебным положением! Вы же были на том совете, где я рассказывала о системе приема в ленинградском вузе. Ведь ректор тогда одобрил эту систему. Почему же вы ничего с тех пор не сделали? Сколько лет вы пользуетесь этими билетами? Смотрите, они уже пожелтели от времени.

– Но нам никто не приказывал ее внедрять. А вы вообще куда-то исчезли, – оправдывался заведующий.

– Поступим так, – устав от бессмысленного спора, решила Ольга. – Составлять новые билеты нет времени. Берите школьные задачники, и пусть каждый преподаватель подберет по десятку задач средней – я подчеркиваю! – средней трудности из разных тем. Все эти задачи с решениями прошу предоставить мне в течение трех дней.

Теоретические вопросы оставим, как есть, а задачи отпечатаем отдельно. И каждый абитуриент вытянет себе не менее трех задач из разных тем. Только так мы сможем объективно оценить их знания.

– А со старыми билетами что делать? – растерянно спросил заведующий.

– А что хотите. Можете их вывесить для абитуриентов в качестве примеров. Но только с решениями. Иначе их мало кто решит.

Доложив проректору о проблемах у физиков, Ольга отправилась к филологам. Как она и предполагала, там ее ожидало то же самое: к экзамену русисты приготовили только один диктант. Его содержание, конечно, было известно всем заинтересованным лицам. В таких условиях проверить истинную грамотность абитуриентов, было практически невозможно. Объявив русистам, что она этот диктант отменяет, Ольга решила воспользоваться сборником диктантов, имевшимся в продаже. Теперь содержание письменной работы знала только она. Проректор и эту ее идею одобрил.

Обо всех своих начинаниях Ольга доложила на экстренном ученом совете, созванном по ее инициативе.

Институт загудел. Его коллектив раскололся на тех, кто поддерживал Ольгины начинания, и тех, кто был резко против. К сожалению, первые были в явном меньшинстве. Слишком многие сотрудники имели от вступительных экзаменов приличный доход, слишком крупные деньги платили им родители. Посыпались неприятности. В основном это были анонимные звонки в партком института. Неизвестные доброжелатели утверждали, что Туржанская хочет единолично распоряжаться набором. Кончилось тем, что обозленная наветами Ольга предложила самому Рябушкину подобрать содержание диктанта. Он засмеялся и выдвинул встречное предложение: – Поскольку все диктанты в этом сборнике примерно одинаковой трудности, давайте заготовим конверты с номерами страниц, где они начинаются. И предложим самим абитуриентам вытащить себе диктант.

– А что? Это идея! – обрадовался ректор. – Тем самым мы поднимем подорванное доверие в нашу честность. А то такие разговоры ходят – уши вянут.

На встрече с абитуриентами и родителями ректор рассказал, как будут проходить экзамены и что делается для их пущей объективности. Ведь равные стартовые условия – благо как для будущих студентов, так и для самого института. Поскольку ничего не понимающий студент – несчастный человек.

Известия о новых порядках на вступительных в Политехническом быстро разлетелись по городу. Даже в местной газете появилась об этом небольшая статья. Открытость, с которой институт решил проводить прием, не могла не сыграть своей положительной роли. Теперь уже никто не упрекал экзаменационную комиссию в необъективности.

Для всех желающих были организованы десятидневные платные подкурсы. Их проводили лучшие преподаватели вуза, а не кто попало, как прежде. Теперь на этих занятиях никто не играл на последних скамейках в карты, не читал детективов и вся аудитория была забита слушателями под завязку. Многие из них потом утверждали, что получили знаний больше, чем за год занятий с платным репетитором.

Наконец наступило шестнадцатое июля, когда по всей стране начались вступительные экзамены. Первой в их институте сдавали математику. Экзамен начинался в девять утра, но уже с семи часов у стен института толпились абитуриенты с родителями.

Конкурс даже среди медалистов оказался на удивление высоким – куда больше, чем в предыдущие годы. Все четыре лекционные аудитории, были заполнены абитуриентами. Каждый получил свое задание, и все задания были разными. А поскольку они состояли из задач и примеров, списать было не с чего. Шпаргалки теряли всякий смысл – ведь если ты не соображаешь, то никакая шпора не поможет. Помощь могла прийти только извне, но и эта возможность полностью исключалась – в углах аудиторий сидели бдительные наблюдатели.

Экзамен длился четыре часа. Но уже минут через сорок некоторые экзаменующиеся стали сдавать чистые листы – все примеры и задачи оказались им не по зубам. А ведь первые три задания были из программы начальной школы! Складывалось впечатление, что эти выпускники вообще не изучали математику. Ну согласитесь – если абитуриент не может разделить дробь на дробь, то куда уж дальше?

Так думала Ольга, просматривая сданные листы. Все они были тщательно зашифрованы, а абитуриенты предупреждены, что при малейшем подозрении на наличие условных знаков работа рассматриваться не будет.

Через два часа в аудиториях осталась меньше половины экзаменующихся – остальные сдали совсем чистые листы или решили менее трети заданий, что соответствовало двойке. Стало ясно, что после первого же экзамена конкурс уменьшится наполовину. Тем не менее, он все равно остался довольно высоким: примерно два человека на место – больше, чем в других технических вузах города.

После выставления оценок некоторые преподаватели впали в глубокое уныние – ученики, которых они готовили к поступлению, загремели. Родители, не стесняясь, принялись крыть незадачливых репетиторов на конфликтной комиссии.

– Я такие деньги заплатила! – возмущалась мама рослого детины, распространяя вокруг себя запах дорогих духов. – Ваш доцент целый год с ним занимался. Что же он ничему ребенка не научил?

– Судите сами. – Ольга открыла работу ее сыночка. – Вы видите: ни один пример, ни одна задача не решены правильно. Везде допущены грубейшие ошибки. Кстати, как фамилия того доцента?

– Я назову ее, если он не вернет деньги, – заявила та. – Пусть только попробует не вернуть.

– Лучше бы ваш ребенок ходил на наши подкурсы – больше толку было бы.

– Я сначала хотела его туда отдать. Но ваши же из приемной комиссии сказали, что это пустая трата времени. Мол, подкурсы ничего не дают.

– Интересно, кто вам такое сказал? – удивилась Ольга. – Знайте: у нас на подкурсах работают самые опытные преподаватели. Большинство абитуриентов, посещавших подкурсы, очень неплохо справилось с заданиями. Особенно те, кто не пропускал занятия.

– Что ж, если удастся отбиться от осеннего призыва, теперь будем туда ходить.

Расстроенная мамаша поднялась и, взяв сына за руку, покинула конфликтную комиссию.

Анализ результатов экзамена по математике показал, что пятерку, освобождавшую от сдачи остальных экзаменов, получили менее трети медалистов. Некоторые не справились с простейшими заданиями. Ольга поручила ассистентам узнать номера школ, которые окончили эти липовые медалисты.

Лучше других математику сдали выпускники физико-математической школы, курируемой университетом. Все их отличники подтвердили свои медали. Сдав один экзамен, эти счастливчики стали студентами. Они так орали и прыгали у доски объявлений, что их немедленно послали мыть окна в аудиториях. Зато медалисты школ с углубленным изучением иностранных языков загремели все, как один.

И немудрено, думала Ольга, если у них математики – кот наплакал. Зачем им приспичило поступать в технический вуз? Шли бы в университет на филологический или на факультет иностранных языков. И неужели школы не несут ответственности за неправомерно выданные медали? Ведь проваливший экзамен медалист – это же позор для школы.

– Эх, Ольга Дмитриевна! – удивлялся Миша ее непонятливости. – Неужели вам, умному человеку, нужно объяснять такие простые вещи? Можно подумать, что вы с Луны свалились, ей богу! Да никому нет дела до престижа школы. За медаль некоторые родители такие денежки отваливают – вам и не снилось какие. Ведь один экзамен – не три. Мне сказали: в одной престижной школе все четырнадцать выпускников одного класса получили медали. Представляете: все выпускники – медалисты.

– Неужели все их медали куплены?

– Те, которые у нас провалились – однозначно. Не за красивые же глазки они даны. Вы что же думаете – в школе не знали, как их выпускники решают задачи? Знали, конечно. Но были уверены, что уж один экзамен родители купить сумеют. Да просчитались – вашего вмешательства не учли.

Похоже, я иду против течения, думала Ольга. Интересно, удастся справиться с ним или закрутит меня в какой-нибудь водоворот?

– Жалуются на вас, – встретил ее ректор, – сильно жалуются. Что вы к чужому мнению не прислушиваетесь и самоуправством занимаетесь.

– Например? Пусть приведут конкретные примеры! – возмутилась Ольга. – К чему голословные обвинения? Зачем вы их слушаете, Леонид Александрович?

– А кто вам сказал, что я их слушаю? Я их слышу, но не слушаю. Работайте как работаете, Ольга Дмитриевна. Человек, который чего-нибудь стоит, всегда имеет врагов. И чем больше стоит, тем враги круче. Работайте спокойно – я на вашей стороне. Кстати, родителям вы тоже понравились. Да и большинство преподавателей за вас. А в случае чего – смело обращайтесь ко мне, не молчите. Договорились?

– Договорились. Спасибо вам!

На экзамене по физике не обошлось без неприятностей. Ведь устный экзамен – это возможность обменяться информацией: кто кого готовил, кто за кого болеет, попросить за своего ученика или знакомого. И бороться с этим практически невозможно. Вот почему Ольга всегда была противником устных вступительных экзаменов. Она считала, что надо полагаться не на честность экзаменаторов, а в принципе исключить саму возможность подобных нарушений. Ведь все – люди, и даже самый принципиальный преподаватель в условиях вседозволенности может оступиться и поддаться на чью-то просьбу или пойти на поводу у собственных интересов.

Чтобы не дать возможности недобросовестным экзаменаторам завышать своим протеже оценки, Ольга потребовала подробно излагать ответы на листах. Она лично убедилась, что в билетах у физиков не было устных задач, поэтому отсутствие письменного ответа могло означать только одно: эту задачу абитуриент не решил, и значит, высокую оценку не заслужил. Все ее требования как экзаменаторам, так и абитуриентам были известны.

Ольга шла по коридору, когда ее едва не сбила с ног рослая девушка, выскочившая из аудитории с криком: «Четыре! Четыре!». К ней сейчас же бросились несколько парней и стали спрашивать, что попалось, кому сдавала, как отвечала.

Ольга остановилась и прислушалась. То, что она услышала, поразило ее до глубины души.

– Ей богу, ничего не знала! – воскликнула девушка. – Ну, ничегошеньки! А вон та очкастая дура мне четыре поставила. Представляете?

– Что, и задачи не решила? – не поверили ребята.

– Не, ни одной! Плела, что попало. Она еще и подсказывала. Просто не верится, что сдала.

«Вот как они относятся к нам, когда мы идем на сделку с совестью, – подумала Ольга. Да они просто презирают нас. – Кому сдавала абитуриентка, только что покинувшая аудиторию?» – спросила она, заходя в аудиторию.

– Ну, мне. А что? – нимало не смущаясь, ответила черноволосая женщина в очках, сидевшая за столом у окна.

– Покажите мне ее лист с ответом.

– Зачем? И кто вы вообще такая? Кто вам разрешил заходить в аудиторию во время экзамена? – В голосе женщины прозвучал вызов.

– Я председатель экзаменационной комиссии профессор Туржанская, – тихо произнесла Ольга, удовлетворенно наблюдая, как та бледнеет. – Повторяю: покажите мне лист с ответом этой абитуриентки.

Экзаменатор молча протянула ей лист.

– Но здесь ничего не решено. За что же вы ей четверку поставили?

Экзаменатор молчала.

– Вы бы слышали, что она про вас на весь коридор кричала, – с трудом сдерживая гнев, сказала Ольга. – Что дура очкастая мне ни за что четыре поставила. Я вас отстраняю от экзамена. Пройдемте в мой кабинет и там объясните, за что вы поставили столь высокий балл.

Заметив, что к их разговору прислушиваются абитуриенты, Ольга быстро покинула класс. Девушка ее не знает, думала она, направляясь к себе. Значит, это не ее ученица. Чья-то просьба. Интересно, чем эта просьба подкреплена. За какую сумму можно так себя позорить?

– Что вы скажете в свое оправдание? – спросила она провинившуюся. – Я жду вашего объяснения.

Та продолжала молчать.

– Ну, хорошо, идите. – Ольге самой был противен этот разговор. – Не хотите отвечать мне, будете объясняться со своим заведующим. Но экзамены вы больше не принимаете, и выговор вам обеспечен.

После ее ухода Ольга надолго задумалась. Она отчетливо понимала, что приобрела еще одного врага. Да, пожалуй, и не одного. Наверняка заведующий кафедрой физики в курсе дел своих подчиненных.

Ольга не сомневалась, что пойманная за руку экзаменатор отделается легким испугом. Ведь не одна она такая – другие просто поступают умнее и потому не попадаются. А стоит их как следует прижать, такое выплывет – многие головы полетят. Но кто прижмет? Да и опасно. Нет, здесь надо действовать по-умному – постепенно. Ничего, вот закончатся экзамены, подведем итоги, и тогда станет ясно – что и как надо менять.

С этими мыслями она покинула кабинет и снова направилась к физикам. Там уже знали о происшедшем и потому встретили ее во всеоружии: в экзаменационных классах был порядок, смирные абитуриенты не галдели под дверью, а сидели в специально отведенной для этого аудитории, и сам заведующий кафедрой, переходя из класса в класс, наблюдал за ходом экзамена.

«И то ладно! – подумала Ольга. – Пойду-ка я домой – на сегодня хватит. Завтра проверю готовность русистов к диктанту, и можно будет потихоньку подводить итоги – сколько народу и с какими баллами имеем на сегодняшний день».

Диктант прошел на удивление гладко. Правда, грамотность абитуриентов повергла проверявших в шок – такого количества ошибок в работах абитуриентов прежде не наблюдалось. Как будто ребята слыхом не слыхивали, что отрицание «не» с глаголом пишется раздельно и что деепричастные обороты надо выделять запятыми.

Ольга помнила: когда она поступала в институт, двойку за сочинение ставили при наличии всего пяти ошибок. Если бы этим требованиям следовали и сейчас, то двойки пришлось бы ставить абсолютному большинству поступавших и институт остался бы без набора. Один абитуриент умудрился в слове «лаборатория» сделать шесть ошибок, а слово «длина» почти все писали с двумя «н».

«Вот что значит закрыть лазейки для махинаций, – думала Ольга, просматривая прошлогодние работы. – А здесь все в полном ажуре. Масса пятерочных работ без единой ошибки. Конечно, все писавшие знали содержание диктанта. Воображаю, что они говорили про тех, кто им его подсунул. Мы привыкли ругать молодое поколение. Но ведь это мы его таким делаем, уродуя своей алчностью, ханжеством, нечестностью.

При подведении итогов проходной балл на все факультеты института оказался на удивление низким – значительно ниже, чем в прошлые годы. Даже на престижное «Приборостроение» прошли абитуриенты с одной тройкой. Но все прекрасно понимали: уровень их знаний не идет ни в какое сравнение с прошлогодним набором. И потому можно было надеяться, что таких провальных ситуаций с учебой, как в прошедшем учебном году, с новым набором не будет.

Перед отпуском ректор пригласил Ольгу в свой кабинет. – Просите что хотите! – сказал он. – Ольга Дмитриевна, клянусь, сделаю все, что в моих силах.

Глава 22. Отпуск

Последние дни июля принесли невиданную жару. Дождя не было почти месяц, и асфальт на улицах буквально плавился. Подошвы прохожих оставляли на нем четкие отпечатки. В отдельные дни столбик термометра зашкаливал за сорок – и это в тени. Измерить же температуру на солнце было невозможно – у градусника не хватало шкалы.

Измученные горожане спасались на Дону. Поблизости от воды было немного прохладнее. Те же несчастные, кто томился в душном городе, старались снять с себя все, что можно. Если бы могли, сняли бы и саму кожу.

Светлану положили в больницу на сохранение, и Гена теперь целые дни проводил у Леночки. У Ольги, наконец, начался долгожданный отпуск. В его первый день они втроем лежали на холодном полу гостиной – Ольга была в купальнике, а Гена и Лена в одних трусиках, иначе они просто растаяли бы, несмотря на открытые настежь балкон, окна и лоджию.

Ребята сражались в шахматы, а Ольга наслаждалась бездельем, тишиной и болтовней детей, с интересом наблюдая за ходом игры. Сначала выигрывал Гена. Накануне он выучил по книге новое хитрое начало, и Леночка сразу попалась. Она потеряла ладью и теперь отчаянно сражалась, пытаясь выправить положение, но потеря тяжелой фигуры сильно осложняла ей игру. Уже предвкушая победу, Гена зевнул слона, затем коня, и их роли сразу поменялись. Теперь уже Леночка взяла верх, методично загоняя его фигуры в ловушки, из которых выбраться они уже не могли. Предчувствуя неизбежный мат, Гена смахнул фигуры с доски и лег на спину, сердито уставившись в потолок.

– Хочешь играть, умей проигрывать, – назидательно заметила девочка.

Гена перевернулся на живот и ничего не ответил. Проигрывать, да еще девочке, да еще Леночке, он не умел совершенно. Когда игра близилась к нежелательному концу, у него немедленно находилось срочное дело или заболевал живот, и он убегал, так и не дав сопернице насладиться победой.

– Если ты будешь обижаться, я не стану с тобой играть. Только ты один можешь выигрывать, что ли? Я же не обижаюсь, когда ты выигрываешь. – Лена укоризненно посмотрела на мальчика.

– Да, если бы я не зевнул, ты бы точно проиграла. Я так здорово начал! Ты сразу ладью потеряла. Это был мой выигрыш, мой. Эх! – Гена горестно махнул рукой.

– Но ведь ты же зевнул!

– Но ведь я же нечаянно! Просто обрадовался, что выигрываю.

– Ну хорошо, – сдалась Лена, – давай вернемся к тому месту, когда ты прозевал слона. Но если еще раз зевнешь, потом не обижайся. Согласен?

«Молодец! – подумала Ольга. – Правильно, дочка. Он мальчик, ему так важно почувствовать себя умным и сильным. Пусть выиграет – он ведь на старте взял верх. Как она похожа в этом на Серго. Тот тоже всегда уступал в мелочах – давал человеку возможность сохранить лицо. Зато в главном он был несгибаем. И дочь его такая же».

Обрадованный Гена быстро расставил фигуры, и игра продолжилась. Теперь он играл внимательнее, и Лене приходилось туго. С перевесом в ладью он съедал ее фигуры одну за другой – и так увлекся, что случайно подставил своего ферзя под удар Леночкиного слона.

– Все, попался, – быстро сказала девочка. – Теперь не обижайся. Уговор дороже денег.

И со вкусом съела ферзя. Дальше можно было не играть – это была бы уже не игра, а избиение младенцев.

– Ну что, сдаешься? – Лена победно взглянула на Гену.

– Русские не сдаются! – Гена снова смахнул фигуры и поднялся. – Пойду, посмотрю, что там бабушка делает. Она к маме в больницу собиралась – может, ей помочь надо.

– Если что, зови нас. Погоди, я тебе пирожков дам – поднялась Ольга. – Мы с Леночкой утром напекли.

Когда он ушел, мама с дочкой посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Вот он всегда так. Никогда не сдастся. Даже играть с ним из-за этого не интересно. Как проигрывает, сразу начинает хитрить, выкручиваться. Всегда только побеждать хочет.

– Кто ж этого не хочет? Нехорошо, конечно, что он не умеет признавать свое поражение. Но с другой стороны – стремление только побеждать это, наверно, не так уж плохо для мужчины.

Их разговор прервал телефонный звонок. Звонил Отар.

– Дядечка Отарик! – обрадовано закричала Леночка. – А мама уже в отпуске. С сегодняшнего дня. Спасибо, у меня все хорошо. Дать ей трубку? Мамочка, он тебя просит.

– Оленька! – услышала Ольга ласковый голос Отара. – Дождитесь меня. Я на днях приеду за вами. Хочу посмотреть, как вы устроились. У меня в вашем городе много друзей в органах. Всех повидаю – пусть за вами присматривают. Мать Серго совсем сдала. Ждет вас – не дождется. Я буду через два-три дня. Билеты не покупай – сам все сделаю. Подарок к новоселью вам привезу.

– Спасибо, родной. Приезжай поскорее, Леночка тебя тоже ждет с нетерпением.

Ведь, в сущности, чужой человек, подумала Ольга, положив трубку, а роднее его у нас только бабушки. Леночку любит, как свою дочь, как друга своего любил когда-то. И ко мне относится, словно брат родной. Дай Бог ему счастья – он этого так заслуживает.

Через два дня, когда мама с дочкой собирались завтракать, снова зазвонил телефон.

– А я уже в вашем городе, – услышали они. – Звоню с вокзала, чтобы готовились меня встречать. Не разбудил вас?

– Нет, Отарик, мы рано встаем. Только завтракать собрались. Теперь не будем – тебя подождем.

Обрадованные Ольга с Леночкой достали самую красивую скатерть, накрыли стол в гостиной, расставили праздничную посуду. Зная о приезде Отара, Ольга купила его любимые зелень и фрукты, приготовила мясо в остром соусе и поставила на стол бутылку самого лучшего грузинского вина, какое сумела найти в магазинах.

Едва они разложили ножи с вилками, как раздался длинный звонок в дверь. На пороге стоял их грузинский гость. У его ног примостились две огромные коробки, а в руках он держал большую плетеную корзину. Эта корзина помешала Леночке сразу повиснуть у него на шее, и потому она только подпрыгивала на месте, счастливо повизгивая. Наконец он перешагнул порог и наклонился, чтобы поставить корзину на пол, а выпрямился уже с висевшей на нем любимицей.

– Леночка, ты бы помогла дяде Отару коробки занести. Ну что ты, как маленькая. Он же с дороги, устал.

– Ничего-ничего, я тоже по ней соскучился, – заговорил он, целуя девочку. – Ну-ка, дай я на тебя полюбуюсь. Да тебя не узнать! Год назад была еще ребенком, а сейчас совсем большая стала. Уж семь лет исполнилось – наверно, в школу собираешься?

– Нет, Отарик, в этом году в школу отдавать ее не буду. Она так зимой болела – одно воспаление легких за другим. Мы просто замучились. Пусть еще годик дома посидит, окрепнет. Ничего страшного – пойдет с восьми лет. Зато, может, будет меньше болеть.

– И правильно. Ну показывайте, как устроились.

Квартира Отару понравилась. Комнаты большие, светлые, и есть лоджия с балконом. Удобства раздельные. И коридор – не «узкий в бедрах», как в Ленинграде. И кухня довольно просторная.

– Хорошая квартира, – удовлетворенно одобрил он, – в самом центре и этаж подходящий. Теперь давайте смотреть подарки.

– А может, сначала позавтракаем? А то все остынет.

– Ну рассказывай, синеглазая, о своих успехах. – Сидя за столом, Отар с удовольствием разглядывал оживленное личико девочки. – Что за год приключилось, чему за год научилась?

– Ой, столько всего было! В шахматы научилась играть. Уже решаю уравнения с двумя неизвестными. Мне очень математика нравится. Просто бы не отрывалась. Я теперь в садик хожу. Там так интересно, столько друзей! Все мальчики хотят со мной дружить. И девочки тоже.

– Не обижают тебя в садике?

– Кто ж меня обидит? Гена же тут как тут. Как даст – мало не покажется!

– Кто это Гена?

– Мой названый брат. Он живет над нами на пятом этаже. Он за меня горой! Когда в садике на меня мальчишки хотели напасть, так он один против всех пошел. И Вене ухо прокусил. Он даже одного взрослого хулигана не побоялся. Хулиган хотел меня схватить, а Гена как бросился на него! А тот его ударил – Гена аж покатился. И кровь из носа пошла, много крови! Но он не испугался и снова бросился на этого хулигана – его Борькой зовут. И тоже укусил. В нос.

– И чем же это закончилось?

– Мы так визжали, что взрослые милицию вызвали. И Борьку в милицию забрали. Он потом приходил к Гене извиняться. Его отец побил. А Гена стал ходить в секцию, где учат драться. Ему тоже семь лет, но он такой высокий и сильный, что ему больше дают. Но в школу он без меня идти не хочет. Хотя уже умеет и читать, и писать. Мы еще с Маринкой Башкатовой на английский ходим. Я уже кое-что по-английски могу говорить. А Марина стихи сочиняет. Настоящие!

– Серьезные дела у вас тут творятся, как я погляжу. Надо поближе познакомиться с твоим защитником. А как у тебя на работе? – обратился он к Ольге.

– Ох, Отарик, столько всего случилось, что сразу и не расскажешь. Обстановка на кафедре была, как в джунглях, – кто кого съест: зав меня или я его. У меня это получилось лучше. В общем, съела я заведующего кафедрой Паршикова Сан Саныча и заняла его место. Вот так.

– Не боишься, что отомстит? Мужчины не любят, когда женщина берет верх.

– А его уже нет на кафедре, ушел в другой вуз. И приятельница его – партийный секретарь – тоже перешла на другую работу. Та еще кобра была! Осталась пара его сторонников, но мы их перевербуем. Мне бы кафедру физики прибрать к рукам, тогда можно было бы плодотворно поработать. Там есть толковые ученые – я узнавала. Их работу да с моей соединить – хорошие результаты получились бы. И порядок там навести не мешает. Причем все можно сделать тихо, без скандалов.

– Ну и как, получится, что задумала?

– Сложно сказать. Все зависит от ректора. А он зависит от более высоких инстанций. Обещал подумать.

– Мясо вкусное, – похвалил Отар Ольгину стряпню. – И картошка с грибами просто объедение. Что за грибы?

– Не бойся, это шампиньоны. В магазине «Кооператор» покупала.

– Что, у вас в магазинах теперь грибы продают? Надо же! Ну, спасибо, накормили вы меня до отвала. Теперь буду подарки вручать, а то моя названая племянница что-то притихла. Наверно, ждет не дождется увидеть, что там дядя Отар привез.

– И вовсе нет! – возразила Лена. – Немножко интересно. Я вас и без подарков люблю.

– Ага, все же интересно. Тогда пошли разбираться, что там в коробках и корзинке.

Подарков Отар привез великое множество. В основном это были наряды для Леночки. Больше всего девочке понравились дубленка с капюшоном и джинсовый брючный костюмчик. Он, правда, оказался немного великоват, но девочка так быстро росла, что осенью, когда Леночке предстояло снова идти в детский сад, должен был стать ей впору. Ольга даже почувствовала себя неловко от обилия таких дорогих подарков.

– Так это же не только от меня, – убеждал ее Отар, – а еще от родни Серго и родных того мальчика. И с работы, и от друзей Серго. А к новоселью я вам привез люстру.

– Ну зачем ты утруждал себя? У нас же есть абажур – еще тот, из Ленинграда. Он в Леночкиной комнате висит. А в гостиной неплохая люстра с тремя рожками.

– Э нет, это непростая люстра. Дай-ка мне лестницу – я ее вместо вашего старого абажурчика повешу. А вы пока не заходите. Когда будет готово, я вас позову.

Пока мама с дочкой убирали в гостиной и мыли посуду, их гость, стоя на складной лесенке в комнате Лены, что-то сооружал под потолком. Наконец он позвал их:

– Идите, принимайте работу.

Сначала они даже не поняли, что произошло. В комнате как будто поменялся климат. Вместо липкой жары в ней царила приятная прохлада. Легкий ветерок овевал их потные лица. Под потолком на месте старого абажура висела необычная люстра в виде больших перламутровых раковин, переливавшихся всеми цветами радуги. Под ними находился вентилятор, лопасти которого и создавали эту замечательную прохладу. Скорость их вращения можно было плавно регулировать от чуть заметного дуновения до настоящего вихря. Теперь было где спасаться от удушающей жары, не дававшей им нормально жить весь последний месяц.

Они бросились обнимать доброго волшебника, так любившего и баловавшего их обеих. Он весело закружил их по комнате, пока все трое не повалились на пушистый ковер, подаренный им в прежние годы. Так они полежали некоторое время, наслаждаясь прохладой. Потом Отар поднялся.

– Вы отдыхайте, а я пойду навещу старых друзей. Да и дела кое-какие в вашем городе надо сделать, поручения есть. Часика через три вернусь.

– Куда же ты по такой жаре? Подождал бы, пока она спадет, – забеспокоилась Ольга. – Там сейчас самое пекло. Градусов пятьдесят, наверно.

– Это ты кому говоришь? Человеку Юга? Я же грузин, для меня Солнце – брат родной. Это тебя, северянку, оно обжигает, а меня ласкает.

Когда Отар спускался по лестнице, мимо него вихрем пронесся мальчонка, пребольно ударивший его в солнечное сплетение. Отар даже покачнулся.

– Ты что, хулиган, делаешь? Почему дерешься? Ну-ка постой!

Он догнал пацана у дверей квартиры на пятом этаже, в которую тот уже успел позвонить. На его отчаянный звонок открыла пожилая женщина. Оттолкнув ее, мальчик бросился в комнату.

– Что вам нужно? Зачем гонитесь за ребенком? – грозно спросила женщина, по-видимому, бабушка сорванца.

– А зачем он хулиганит? Ударил меня только что на лестнице ни за что, ни про что.

– Может, он нечаянно вас толкнул?

– Нет, не нечаянно! Кулаком со всей силы. Теперь, наверно, синяк будет. Что за город такой? Только в гости приехал, и сразу бьют. Спросите, за что он меня ударил?

– Чтоб не приезжал! – послышался плачущий голос мальчика. – Уезжай лучше, а то еще получишь!

– Что такое? – не поверила своим ушам бабушка. – Гена, что ты несешь? Простите, а вы кто?

– Я друг отца девочки, что живет на третьем этаже. Приехал, чтобы отвезти их в Батуми к родным. Между прочим, я милиционер, – вот заберу тебя за хулиганство.

– Вы Отар! – обрадовалась бабушка. – Они вас так ждали! С приездом! Да вы заходите, заходите. Гена, что за выходки? Ты почему руки распускаешь?

– Вот ты кто, – вдруг понял Отар. – Ты Леночкин названый брат. Защитник ее. Это ты ее от хулигана спас? А сам почему дерешься?

– А зачем вы приехали? – Мальчик, лежа на диване, горько плакал. – Увезете ее на целый месяц. Я не хочу, не хочу-у-у!

– Во-от в чем дело! Но тут уж ничего не поделаешь. Придется тебе поскучать. Леночка и ее мама давно ждут этой поездки. И Леночку там очень ждут ее бабушка и братики, и тети ее.

– Дядечка, миленький! – Мальчик, скатившись с дивана, вцепился Отару в брюки. – Не увозите ее, пожалуйста! Ну пожалуйста! Я не могу целый месяц без нее! Она же мне тоже сестра. Я буду очень, очень скучать!

И чувствуя, что не в силах найти слова, чтобы его поняли эти взрослые, Гена снова залился безутешными слезами.

– Ну и дела! – растерялся Отар. – Да я бы взял тебя, дружок, с собой. Дом там большой, и гостю, да еще такому герою – Леночкиному защитнику – все будут рады. Но отпустят ли тебя мама с бабушкой?

– Гена, как тебе не стыдно! Не слушайте его. – Рассерженная бабушка попыталась поднять внука с пола. – Прекрати сейчас же истерику! Ты уже большой, должен понимать.

– А может, отпустите мальчонку с нами? Ольга Дмитриевна едет, и я за ним присмотрю. И Леночке будет веселее. У вас, я слышал, предстоят большие хлопоты – дочь рожает. Все посвободней будете. А за Гену не беспокойтесь – он будет под надежным присмотром, сам глаз с него не спущу.

– Ой, да он, может, вам мешать будет? Все-таки чужой ребенок, – засомневалась бабушка, в душе уже соглашаясь. В самом деле, появятся в доме близнецы – не до Гены будет. А Лена уедет. Чем он будет целыми днями заниматься? Он же со своим настырным характером сам изведется и всех вокруг изведет.

Мальчик, с замиранием сердца слушавший их диалог, вдруг почувствовал, что бабушка вот-вот согласится.

– Бабулечка, родненькая, клянусь, я буду слушаться! Я все буду кушать! Я от старших ни на шаг! Ну, миленькая, дорогая, отпусти меня с Леночкой на море! Я так мечтаю его увидеть!

– Что, мальчик ни разу на море не был? Надо, надо отпустить. Такой случай упустить никак нельзя, – как можно убедительнее заговорил Отар.

– Я же без согласия его матери не могу дать разрешения. Вы когда собираетесь ехать?

– Дня через три, не раньше. У меня здесь еще дела есть. Да и ремонт кое-какой хочу у них сделать. Лоджию застеклить, чтобы зимой не наметало. Сантехнику поменять – уж больно она у них старая да некрасивая.

– Это вы правильно говорите. Хорошо. Вечером буду у дочки в больнице – спрошу ее. Если отпустит – ладно, пусть едет. Вы только скажите, сколько денег нужно ему в дорогу.

– Да какие деньги? О чем вы? Провезем мы его бесплатно. А на еду? Да что, мы пацаненка не прокормим? Вам такие расходы предстоят. Ничего не надо, не беспокойтесь.

– Что ж, герой, – обратился он к мальчику, еще не поверившему до конца в свое счастье, – готовься. Если мама согласится, возьмем тебя с собой. Слушаться будешь?

– Клянусь! – горячо заверил Гена. – Дядечка, простите меня! За то, что я на лестнице… Просто… мне было очень плохо, очень! Я больше никогда так делать не буду!

– Понимаю. Ладно, забудем. – Отар погладил мальчика по голове. – Ну что, мир? Давай пять!

Светлана, измученная жарой и страхом перед предстоящими непростыми родами, легко отпустила сына.

Известие, что с ними едет Гена, привело Леночку в восторг. Она уже предвкушала, как покажет ему море, тоннели, как познакомит с братиками. И как они вместе будут купаться, и загорать, и лазить по горам. И все их заветные местечки, где много-много черной ежевики и красного кизила. Вот будет весело!

Как она умеет радоваться чужому счастью, думала Ольга. Совсем, как Серго. Тот тоже любил радовать людей, даже незнакомых. «Радость человеку нужна, как кислород, – говорил он, – без нее он чахнет. Если можешь, сделай человеку хорошо. Хотя бы скажи ласковое слово. Или просто улыбнись. Это ведь нетрудно. Все добром тебе обернется».

Вечером, уложив дочку спать, Ольга долго сидела с Отаром на кухне. Пили чай, разговаривали.

– Как она похожа на отца, – заметил Отар. – Просто за сердце хватает. Чем старше становится, тем сильнее похожа. Как же сильно ты его любила, что такую дочку родила.

– Это точно, – подтвердила Ольга. – И что удивительно: ведь она никогда Серго не видела, а все манеры его. И глаза прищуривает, как он, и голову поворачивает, и улыбается, как бы про себя. И губки поджимает – ну точно Серго. А ты посмотри, как она стоит, когда чего-то выжидает. Руки скрестит на груди и голову наклонит к плечу – вылитый Серго. И характер его: по мелочам уступчивая, но если дело идет на принцип, тут она несгибаема.

Ольга вспомнила, как стоял он тогда на берегу и ждал, когда она подойдет к нему. Совершенно в такой же позе стоит теперь его дочь, поджидая, когда ее приятель соизволит исполнить ее очередное желание.

– Красавицей растет! – восхищенно сказал Отар. – Еще только семь лет, а глаз от нее не оторвать. Что же будет, когда ей семнадцать исполнится? Береги ее, Оля. Красота притягивает не только хороших людей. Я тут попросил своих ребят, чтобы приглядывали за вами. Оставлю тебе несколько телефонов на всякий случай. Если что, звони туда – все сделают. Лучше, конечно, чтобы не понадобилось. Но, знаешь, всякое бывает.

– Спасибо, милый. Но что это мы все обо мне да о дочке? Ты-то как? Жениться не собираешься?

– Все невесту подходящую не найду, – вздохнул он. – Женщин много, а такой, чтоб на тебя или Юлю походила, нет. Как она поживает? Знаю, что замуж вышла.

– Как вышла, так и вернулась. Сейчас дома у родителей живет.

– Что, разошлась? Из-за чего?

– Из-за тебя.

– Как из-за меня? Почему из-за меня? Зачем загадками говоришь?

– Не сердись, но это правда. Не вся, конечно. Просто… ну ты же знаешь Юльку. Все искала себе побогаче да повлиятельней. Нашла, наконец. Запер он ее дома, и чтоб ни шагу без его разрешения. Это Юльку-то! А еще она его пару раз Отарчиком назвала. Муж вначале только зубами поскрипел, но стерпел. А когда она его в третий раз… твоим именем… в постели… он избил ее до полусмерти. И выгнал из дому. Уже развелись. Отарик, честное слово, я ничего не выдумываю – все так и было. Она мне сама звонила, рассказывала.

– Когда это случилось?

– Развод совсем недавно, пару недель назад. У нее еще синяки не прошли.

– Позвонить ей можешь?

– Конечно, хоть сейчас. Набрать?

– Набери. Только ты сама поговори. Спроси, как там она. Привет от меня передай. Что скажет, мне расскажешь.

– Зачем рассказывать? Возьми в комнате трубку и слушай. Там параллельный телефон. Можно втроем разговаривать.

– Давай, Оля, – загорелся он, – звони! Не поздно, как думаешь?

– Да чего там поздно – только половина десятого. Небось телевизор смотрит или читает.

Как Ольга и предполагала, Юлька оказалась дома. Узнав, что Отар гостит у Ольги, она заволновалась:

– Как он? Не женился?

– Нет еще, – засмеялась Ольга, – все тебя дожидается. Приехала бы на пару деньков, пока мы здесь. А то поехали с нами в Батуми, – отдохнешь, позагораешь.

– Да мне неудобно как-то. Господи, какая я была дура! Ведь звал меня, а я все – ах, Ленинград, как я его оставлю! Все гонялась за счастьем, а оно рядом было. Теперь-то что ж. Зачем я ему теперь такая, после всего? Ах, как мне было с ним хорошо! Ни с кем так не было.

Ольга с замиранием сердца слушала Юлькин горестный монолог. Она уже не рада была, что затеяла этот разговор. Ведь Отар все слышит. Вдруг подруга рассердится.

– Приезжай, ежевичка сладкая, – прозвучал его голос. – Ты мне всегда желанна. Выходи за меня, Юленька. Сколько можно нам друг по другу тосковать?

– Отарчик! – заплакала Юлька. – Это ты? Неужели ты меня еще любишь? Да я хоть сейчас! Сейчас побегу за билетом. Только… как твои родители? Они согласятся?

– Да они уже согласны, чтоб я хоть на черте женился! Лишь бы женился. Только не надо бежать, на ночь глядя, еще случится чего. Ты завтра купи билет и нам позвони, когда тебя встречать. Хорошо, милая?

– Хорошо, Отарчик! Господи, как я рада! Оленька, спасибо, родная! Я знаю – это все ты. Ты придумала.

– Юля, ну что ты! Отар все о тебе спрашивал. Вот мы с ним и решили тебе позвонить. Значит, завтра ждем от тебя известия.

– Да я, может, на самолет возьму, чего трястись в поезде. Тогда из аэропорта и позвоню.

– Вот и отлично! Целуем тебя! До встречи!

– Ну, ты просто волшебница, – счастливо сказал Отар, когда они положили трубки. – Не верится, что ее завтра увижу. Всю ночь спать не буду. Мечтать буду. Ведь уже и не надеялся свидеться.

– Наоборот, надо спать, чтобы время быстрее прошло, – посоветовала Ольга. – Давай-ка я тебе постелю в гостиной, а сама у Леночки на тахте лягу.

– А тебе что, очень спать хочется?

– Да нет, это я так. С удовольствием посижу с тобой еще. Может, телевизор включить?

– Нет, не надо. Лучше я на тебя погляжу. А знаешь, ведь ты мне тогда больше понравилась. Тогда, на пляже, когда мы к вам в первый раз подошли.

– Больше Юльки?

– Больше. Юлю я потом рассмотрел. А сначала мне ты понравилась. Мне всегда беленькие девушки нравились. А ты была светленькая и тихая-тихая. Но ты та-ак смотрела на Серго!

– Как это: та-ак?

– Так… потрясенно. Я тогда сразу подумал: ну все – пропала девочка. День-два, и Серго своего добьется. Но я ошибся. На два дня. Когда вы сбежали в Гагру, я было подумал, что ключи от квартиры придется хозяевам возвращать. Но потом увидел твое лицо. Как ты смотрела на Серго, выходя из автобуса. Мне все стало ясно.

– Что тебе стало ясно? – спросила она, краснея.

– Ну, Оля, что тут неясного? Ясно, что дальше должно произойти. Что и произошло. Теперь у тебя Леночка есть. Разве плохо?

– Ты меня не осуждал тогда? Ведь я с ним знакома была – всего ничего.

– Да ты что! Разве за это можно осуждать? Тут завидовать нужно. Что у вас такая любовь. Ты, конечно, сразу в него влюбилась, с первого взгляда. А у него к тебе любовь по нарастающей шла. Нет, то, что он хотел тебя, это было очевидно. Он мне так и сказал: моя будет. Правда, добавил: если сама захочет. Но ведь и так было ясно, что ты захочешь.

– Неужели это было так заметно?

– Оля, ну что ты, как маленькая! Да не было такой девушки, которой не добился бы Серго, если б захотел. Но с тобой – тут случай особый. Он и сам не ожидал, что так полюбит тебя. Ведь он с самого начала попросил меня объяснить тебе, почему не сможет жениться. А спустя те десять дней, когда вы были вместе, он уже жить без тебя не мог. Он дышать без тебя не мог. Только о тебе и говорил. Приходил с работы, садился и смотрел на твой портрет. Молился на него. Ему отец пригрозил, что сожжет твой портрет. Что ты околдовала его сына. А Серго в ответ предупредил, что тогда уйдет из дому. И ушел бы.

Совсем как я, подумала Ольга, я тоже тогда этим пригрозила отцу.

– Отарик, скажи правду. Когда мы расстались, у Серго никого потом не было? Те четыре месяца.

– Не-ет – что ты! Правду говорю. Он же в каждой девушке тебя видел. «Смотри, смотри, – говорил, – у нее рост как у Оли. Смотри, а у этой девушки волосы вьются колечками, как у Оли».

Я ему говорю: «Да она же брюнетка, а Оля беленькая». А он: «Но колечки очень похожи». И смех, и грех. А однажды два квартала гнался за девушкой. Она, наверно, плохое подумала. Догнал, спрашивает: «Девушка, вас не Олей зовут?». Та отвечает: «Нет, Томой». А он: «Очень жаль! Вы на одну девушку немного похожи. Сзади». Ох, и намучился я с ним!»

Во время этого монолога Ольга вдруг почувствовала в груди знакомую дрожь, предшествующую истерике. Еще немного, и рыдания уже ничем не остановить. Тогда она резко изменила тему.

– Не отпускай больше Юльку, Отарик. Приедет – сразу и распишитесь. А то она еще что-нибудь выкинет. Она же непредсказуема.

– Нет, Оля, я так не могу. Должен родителям ее представить, благословение получить. У нас так положено. Но все будет в порядке, – они согласятся.

– Только ты держи ее покрепче. Прояви характер. А то ребеночка сразу сделай, чтоб ей некуда было деваться.

– Да уж проявлю. Теперь проявлю. Раньше она мне свой характер показывала, а я со всем соглашался. А теперь я свой настоящий характер покажу. А насчет ребенка… рожать будет каждый год, не сомневайся.

«Ну, попалась Юлька! – возрадовалась Ольга. – Господи, наконец-то! Пусть хоть ей повезет. Отар такой надежный, такой заботливый. Настоящим мужем будет. Приезжай скорей, подруга, тебя здесь такое счастье ждет – на всю жизнь хватит».

– Значит так, Оля, – уточнил он уже перед сном, – завтра мы встречаем Юлю. Если она прилетит. Послезавтра придут мастера – поменяют вам сантехнику и застеклят лоджию. Не возражай, я уже обо всем договорился. А вы в это время пойдете погулять – покажете Юле город. На следующий день после этого мы уедем. Поставим в вашей квартире сигнализацию на всякий случай, чтобы жулье не забралось. Да и Людмила Ивановна обещала приглядывать. Цветы надо будет ей отнести – пусть поливает. Еще предлагаю поставить им на это время спаренный с твоим телефон. Чтобы с внуком могла поговорить. И о состоянии дочери сможет узнавать, не бегая постоянно в больницу. Ты как, согласна?

– Конечно, согласна. И зачем на время? Пусть насовсем телефон останется, если можно.

«И почему мне самой насчет телефона раньше в голову не пришло? – укоряла себя Ольга. – Нет, какой он предусмотрительный. Обо всем успевает подумать, обо всем позаботиться. И Серго был таким же. Какое счастье жить рядом с такими людьми! И почему мы все разлучены? Вот ведь любим друг друга, а живем друг от друга так далеко. Но с другой стороны – что бы я делала в Батуми? А он родных никогда не покинет, ведь старший сын. Такая судьба».

Когда утром Ольга рассказала Лене о приезде тети Юли, та захлопала в ладоши от радости. Еще больше обрадовалась она, когда узнала, что обожаемый ею дядя Отар и любимая тетечка Юлечка скоро станут мужем и женой.

– До отъезда, – внушала ей Ольга, – мы с тобой будем жить в твоей комнате, а дядя Отар с тетей Юлей – в гостиной. Они любят друг друга, а ты уже знаешь, что бывает между взрослыми любящими людьми. Поэтому надо вести себя скромно. Не врываться к ним в комнату, когда они вдвоем, чтобы не смутить их. И самой не оказаться в неловком положении. Если очень надо войти, а дверь закрыта, постучись. А лучше, вообще не мешай. Они очень друг по другу соскучились, поэтому им будет хотеться почаще оставаться наедине. Ты поняла?

– Поняла, мамочка. Я буду вести себя хорошо. А у них детки родятся?

– Будем надеяться. Но ты ведь знаешь – это быстро не бывает. Не через неделю и не через месяц.

– Знаю, знаю! А она с нами на море поедет?

– Поедет, поедет. Ведь она станет женой дяди Отара. И будет жить с ним в Батуми. Мы все впятером поедем. Ты, Гена, мы с тетей Юлей и дядя Отар. Вот компания какая!

Юлька позвонила, что прилетает в час дня. Друг Отара дал машину, и они втроем отправились встречать дорогую гостью.

Во все глаза глядела притихшая Леночка, как дядя Отар долго-долго целует тетю Юлю в губы. И как тетя Юля прижимается к нему. Девочка впервые увидела живую любовь – до этого она наблюдала ее только на экране. Лена вдруг поняла, что они с мамой для горячо любившей их тети Юли теперь отошли на второй план. А самым главным человеком для нее стал дядя Отар. А для дяди Отара – она. И потому девочка потянула маму за руку, стремясь отойти подальше, чтобы не мешать им. Но в это время тетя Юля и дядя Отар оторвались друг от друга, и дочка с мамой тоже смогли обнять и расцеловать свою гостью.

Так на ближайшие дни квартира Ольги превратилась в маленький оазис счастья. Юльку все приводило в восторг: их провинциальный городок с его парками и садами, и Ольгино жилище, и дружба Лены с Геной, и, конечно, сам Отар. Она просто лучилась счастьем, и его свет согревал их всех. Даже жара, способная свести с ума кого угодно, на нее не действовала. Ее кожа только розовела, оставаясь прохладной и в самое пекло.

– Ой, тетечка Юлечка, можно я к вам прислонюсь? – подлизывалась Леночка. – Вы такая холодненькая!

– Прислонись, солнышко, – смеялась Юлька, – согрей меня. Ох ты, мое сокровище! И когда ж у меня такая красота появится?

– Появится, появится, – успокаивал ее Отар, – теперь уже скоро. И года не пройдет, как появится.

Слушая их, Ольга радовалась от души. Она просто купалась в волнах любви, исходивших от ее друзей, физически ощущая, как тяжесть забот и проблем, давившая ее все последние месяцы, уходит, растворяется, исчезает.

На следующий день, прихватив с собой Гену, они отправились на прогулку. Отар, как и планировал, остался с тремя мастерами, споро принявшимися за дело. На небе наконец появились тучки, время от времени закрывавшие палящее солнце, и стало чуть-чуть прохладнее.

– Давайте покатаемся на речном трамвайчике по Дону, – предложила Ольга, – тете Юле покажем местные красоты и сами полюбуемся.

Все охотно согласились. Они спустились на набережную и сели в первый же катерок, швартовавшийся у пристани. Вскоре он отчалил. Все четверо впервые катались по реке и потому с любопытством глядели на проплывавший мимо берег с песчаными пляжами, усеянными загорающими людьми, базами отдыха, каналами и рощами. Прохладный ветерок овевал их разгоряченные лица и тела.

Любуясь красивыми видами, они не заметили, как наползли низкие тучи, быстро закрывшие все небо. Опомнились только когда тяжко пророкотал первый гром. Внезапно сильно потемнело.

Их катерок находился на середине реки, когда небо над ними раскололось и ослепительно полыхнула молния. Последовавший затем чудовищный грохот заставил их стремительно скатиться в трюм суденышка. Катерок сотрясали мощные удары высоких волн. Притихшие ребятишки испуганно глядели в иллюминаторы на захлестывавшую их темную воду.

– Капитан, с нами ничего не случится? – осторожно спросила Ольга загорелого мужчину в рубке. Из-за шума ливня, упавшего сплошной стеной, она с трудом расслышала ответ.

– Все будет в порядке, не бойтесь! Гроза уже кончается. Видите, ливень прекратился и ветерок поднялся. Сейчас волнение утихнет, и мы поплывем назад. Глядите, вон солнышко показалось. Зато каким послегрозовым воздухом подышите – сплошной озон!

И действительно, ливень разом кончился, между тучами появился просвет, из которого выглянул сначала один луч, затем второй – и вот уже весь солнечный лик, раздвинув тучи, обрадованно глянул на них сверху. Все вокруг засияло, засверкало тысячами маленьких солнышек в капельках воды. Их суденышко, сделав широкий разворот, повернуло обратно. Скоро проплыл над ними высокий мост – вот и набережная.

Веселые и голодные, они вернулись домой. И как раз вовремя. Отар, хозяйничая на кухне, разогревал солянку, сваренную Ольгой накануне. Аппетитно пахло жареной картошкой, в кастрюльке булькали сосиски.

Во время обеда к ним заглянула Людмила Ивановна, обеспокоенная долгим отсутствием Гены. Зайдя на кухню, она увидела своего внука, с аппетитом уплетавшего вкусную солянку.

– Еще будут сосиски с картошкой и арбуз, – сообщил он, – поэтому скоро меня не жди.

– А может, ты насовсем здесь поселишься? – пошутила Людмила Ивановна, – перенесем в Леночкину комнату твою кровать – и оставайся. Зачем нам такой жилец, что дома не бывает?

– А что? – обрадовалась Лена. – Вот было бы здорово, да, Гена? Я так не люблю, когда мама выключает свет и уходит. А с Геной было бы веселее, не так скучно засыпать. Мы бы друг другу сказки рассказывали и истории всякие. Переселяйся ко мне, – под дружный смех взрослых предложила она.

– Людмила Ивановна, садитесь с нами обедать, – пригласила Ольга соседку.

– Нет-нет, спасибо, я только что поела, – отказалась та. – Гена, закончишь кушать, поднимись домой. Пойдешь со мной в больницу – мама хотела тебя видеть.

– Как она?

– Да все в одной поре. Дней через десять будут решать. Хотя и так ясно, что придется резать. Господи, хоть бы обошлось. Сердечко у нее слабое.

Притихшие ребятишки испуганно слушали ее.

Бедная тетя Света, думала Лена, Ей разрежут животик, чтобы вынуть близнецов. Это, наверно, очень больно. А вдруг она умрет? И тогда у Гены не будет ни мамы, ни папы. Как он будет жить?

Она представила, что вдруг у нее не стало мамы, и чуть не заплакала.

– Не будем думать о плохом! – решительно сказала Ольга. – Врачи там прекрасные, и меня заверили, что все будет хорошо. Состояние у нее удовлетворительное, просто хотят дать малышам еще дней десять подрасти. А если бы было плохо, то ждать не стали бы, сразу прооперировали. Все обойдется, вот увидите. Передавайте ей привет и скажите, что мы послезавтра уезжаем. Пусть за мальчика не волнуется – мы о нем позаботимся.

Людмила Ивановна ушла. Гена быстро доел арбуз и побежал следом. Обед закончили в грустном молчании.

– Вы идите отдыхайте, – предложила Ольга Отару и Юльке, – а мы с Леной посуду помоем и приберем. Все равно здесь всем не поместиться, тесновато. Идите-идите.

Когда они ушли, Ольга спросила дочку:

– Что загрустила, моя хорошая? Тетю Свету жалко?

– И тетю Свету, и Гену. Утром было так весело, а сейчас так грустно! Мамочка, почему нельзя, чтобы все время было весело?

– Так жизнь устроена, дочка. Невозможно прожить без печали, без боли, без горя. И почти всегда большая радость соседствует с большим страданием. Вот, например, у тети Светы впереди огромная радость – рождение сразу двух деток. Рождение ребенка – самая большая радость в жизни женщины. Но она часто сопровождается и большой тревогой, болью, даже опасностью для жизни.

– Неужели нельзя, чтобы совсем ничего плохого не было? Чтобы в жизни было только хорошее?

– Хотелось бы, но так не бывает. Но в нашей власти быть предусмотрительными: делать так, чтобы плохого было поменьше, а хорошего побольше. И не нужно сидеть и ждать – когда же со мной беда случится? Надо жить, радоваться самой, радовать других. Но и быть готовой к тому, что если случится беда, пережить ее с наименьшими потерями.

– А когда я у тебя рождалась, ты тоже могла умереть?

– Нет, это у тети Светы здоровье плохое. Ты же слышала – у нее больное сердце. А я была совсем здорова и ждала тебя с таким нетерпением, так радовалась твоему появлению на свет, что все прошло замечательно.

– И тебе совсем не было больно?

– Совсем. Трудно пришлось – это правда, а чтобы больно – нет, не припомню. Зато, когда я взяла тебя в первый раз на руки, испытала такое счастье, что не передать никакими словами.

– А девочки в садике говорили, что женщины в роддоме все орут. Значит, это неправда?

– Конечно, неправда! И вообще, тебе не стоит об этом беспокоиться. Когда ты вырастешь, ученые придумают что-нибудь такое, чтобы все детки рождались без боли. Вот увидишь.

Во время их увлекательной беседы зазвонил телефон. Звонил ректор.

– Ольга Дмитриевна, как отдыхается? – спросил он. – Когда уезжаете?

– Спасибо, Леонид Александрович, хорошо. Уезжаем послезавтра. Я нужна?

– Нет-нет, отдыхайте спокойно. Все в порядке. Я звоню по поводу нашего последнего разговора, помните? С объединением кафедр физики и математики не получится. Но я предлагаю такой вариант. Вы как член Ученого совета будете курировать кафедру физики. Вам дается право присутствовать на всех заседаниях, проверять индивидуальные планы, распределение учебной нагрузки, а главное – влиять на учебный процесс. Заведующий кафедрой там – человек слабый, даже трусоватый, всего боится. Но для вас так даже лучше – он не будет вам препятствовать.

В целом ему нравится порядок, который вы навели на своей кафедре. Я с ним разговаривал – он согласен разделить с вами ответственность. Как вам мое предложение?

– Конечно, это не совсем то, что мне хотелось. Но раз другого выхода нет – придется согласиться. Буду думать над вашим предложением. В смысле – с чего начать.

– Вот-вот, думайте. Н у, еще раз – всего наилучшего! До встречи!

– До встречи, Леонид Александрович!

– Что, на работу вызывают? – встревожилась Леночка.

– Нет, дочка, все в порядке. Просто я еще один груз взвалила на себя. Но, как говорится, взялся за гуж… Пойдем к тебе, поболтаем. Что-то поваляться на твоем ковре захотелось. Устала, наверно.

На следующий день мастера закончили работу на лоджии. Остаток дня был посвящен сборам в дорогу. Вещей на всю компанию набралось немного – все поместилось в три небольших чемодана, а еду сложили в удобную корзинку Отара. Людмила Ивановна принесла список вещей Гены, чтобы он ничего не забыл и не потерял на море.

Гена носился из квартиры в квартиру, путался у взрослых под ногами и донимал всех советами и вопросами. Глаза его блестели, щеки раскраснелись. Похоже, у него от волнения поднялась температура. Наконец он так всех замучил, что бабушка, разозлившись, загнала его домой и пригрозила никуда не пустить, если он не уймется. Тогда Гена лег на диван и стал мечтать о море. Да так замечтался, что незаметно уснул.

На следующий день они уехали.

На вокзале Гена притих и широко раскрытыми глазами глядел на рельсы, составы, мечущихся с сумками и чемоданами людей. Ведь он никогда не видел вокзала и не ездил на поезде. Лена крепко держала «братика» за руку, а мальчик все вытягивал шею, чтобы увидеть, как будут подавать на первый путь их поезд. Вдруг вдали появилось что-то и стало быстро приближаться. Вот мимо пронесся локомотив – совсем такой, как на экране телевизора. Потом понеслись вагоны, вагоны, вагоны. Ход поезда стал замедляться, и наконец состав остановился. Их вагон оказался как раз напротив места, где они стояли. Дядя Отар показал тетеньке в форме билеты, и они прошли в свое купе.

Там разместились так: тетя Оля с Леночкой на одной нижней полке, тетя Юля – на другой, а дядя Отар и Гена – на верхних. Мальчик ловко взобрался на свою полку, лег на живот и уставился в окно, стараясь не пропустить момент отхода поезда. Вот вагон мягко качнулся, мимо поплыли провожающие люди, столбы, киоски, дома – все быстрее и быстрее.

Поезд набирал ход. Гена увидел, как он въехал на мост через Дон, и мальчику стало немножко страшно – так высоко над водой несся их поезд. Потом и Дон остался позади. Мимо замелькали рощицы, луга с пасущимися стадами, водоемы, низенькие одинокие домики и целые деревеньки. В одном месте поезд пошел совсем медленно, и Гена увидел, как по деревенской улице бежит, расставив крылья, толстая утка, а ее догоняет белая курица и время от времени с остервенением клюет утку в спину. Погоня продолжалась долго, и эту картину наблюдали все. Со смехом они принялись гадать, за что досталось бедняжке.

– Наверно, забралась в чужой двор, – предположила Лена.

– И что-нибудь там стибрила, – добавил Гена.

– Вот уж не думала, что у птиц, как у людей, – заметила Юля, – и ссорятся, и даже бьют друг друга. Причем бьет одна, а другая даже не думает защищаться. Видно, знает, за что бьют, чувствует, что провинилась.

– Куры вообще сварливый народ, – согласился Отар, – и злопамятный. Особенно петухи. Вот поживешь у нас в доме – насмотришься на их отношения. Петух, он такой – если кого невзлюбит, будет помнить всю жизнь. Пока в суп не попадет. У нас один зловредный жил. Невзлюбил мужа сестры – тот его однажды за хвост ухватил. И стал подстерегать. Спрячется и следит. Как только зять выйдет во двор, подкрадется сзади и как долбанет, как долбанет! А резать жалко – уж больно красив был негодяй. Да и куры при нем хорошо неслись.

– И чем дело кончилось? – поинтересовалась Юля. – Неужели съели красавца?

– Пришлось. Зять заявил: «Или я, или он!» Куда было деваться?

– Лучше бы зятя съели, – мрачно заметил Гена под смех остальных.

– Интересно наверху? – Леночка посмотрела на верхнюю полку.

– Еще как! Лезь ко мне – увидишь.

– Да мы не поместимся.

– Поместимся, я подвинусь. Залезешь? Давай руку!

Подсаженная Отаром девочка взобралась на полку к своему «братику». Он вжался в стенку, чтобы ей не было тесно. Лежа рядышком, они убедились, что вдвоем смотреть гораздо интереснее, чем порознь.

Ольга вышла в коридор и встала у окна, Юлька немедленно последовала за ней. Прижавшись друг к дружке, они смотрели на проплывавшие мимо пейзажи и вспоминали, как восемь лет назад в точно таком же поезде и в это же время ехали на море, полные самых радужных надежд и планов. И не подозревали, что судьба уже приготовила им встречу, которая оставит в их жизни такой глубокий, такой неизгладимый след.

– Что, девочки, загрустили? – Отар подошел сзади и обнял их за плечи. – Ничего, мои хорошие, не надо печалиться. Жизнь продолжается. А в Батуми вас ждут родные и друзья, и ваше любимое море, и много-много чудесных дней. Пойдемте, сейчас чай принесут – будем ужинать. Ну-ка, детвора, спускайтесь вниз.

Но Гена никак не хотел слезать с верхней полки. Он заявил, что хочет увидеть, как поезд будет въезжать в тоннель, и боится пропустить этот момент.

– Какой тоннель? – засмеялась Леночка. – Мы еще долго-долго будем ехать по равнине. Горы только ночью начнутся. А тоннели вообще завтра будут. Слезай, все равно сейчас темно станет и ничего не будет видно. А завтра, как проснемся, увидим море. Да, мама?

– Конечно, – подтвердила Ольга. – Ешьте, да будем укладываться.

Уговаривать их долго не пришлось. Все, что было предложено, ребята умяли с завидным аппетитом. Постелив, они погасили свет, еще немного поболтали – и наконец задремали.

Сквозь сон Ольга услышала жалобный всхлип. Стараясь не разбудить спящую у стенки дочку, она села. Всхлип повторился. Заглянув на верхнюю полку, Ольга увидела вздрагивающие плечи мальчика. Уткнувшись в подушку, Гена тихонько плакал.

– Геночка, что с тобой? – шепотом спросила она. – Болит что-нибудь?

– Маму жалко! – заливаясь слезами, ответил мальчик. – Вдруг она умрет, и я ее больше не увижу? И зачем только я уехал? К маме хочу!

– Но, Геночка, ты же так хотел на море, – растерялась Ольга. – Поезд ведь назад не повернешь. Давай договоримся: вот завтра приедем, денек побудешь, в море искупаешься, а если не понравится, мы тебя отвезем обратно. А за маму не бойся. Мне доктор обещал, что с ней ничего плохого не случится. И детки родятся благополучно – с ними тоже все будет в порядке.

– Если случится, я их задушу, – мрачно пообещал Гена.

– Господи, что ты говоришь! Они же ни в чем не виноваты. Повторяю, ничего плохого с твоей мамой не будет.

– Да, а бабушка сказала, что ей живот резать будут. Представляете, как ей будет больно. Я вот палец порезал, и то так больно было! А это – живот. Она от боли может умереть – у нее сердце слабое.

– Так она же ничего чувствовать не будет. Ее усыпят.

– Усыпят! – И Гена еще сильнее заплакал. Он вспомнил, как усыпили соседского Рекса, и он больше его никогда не видел.

– Геночка, ты не так понял. Она спать будет и ничего не почувствует. И не проснется, пока будет идти операция. А когда проснется, все останется позади. Животик ей зашьют, и все будет хорошо.

– И ей не будет больно? Не может быть! – не поверил мальчик.

– Ей в первые дни будут делать специальные уколы, чтобы не болело. А потом все заживет. Не плачь, деточка, спи спокойно. Я тебе обещаю, что с твоей мамой все будет в порядке. Мы, как приедем, позвоним бабушке и узнаем, как мама себя чувствует. Спи, милый, все будет хорошо.

Она поцеловала мальчика и постояла рядом, пока он не заснул. Тогда легла сама.

Но на этом ночные приключения не кончились. Часа в три их разбудили грохот и вопль. Оказалось, что Гена, убегавший во сне от страшного чудовища, стал энергично отталкиваться ногами от стенки, но тут полка внезапно кончилась, и он с криком рухнул вниз. Падая, Гена вцепился в постель Отара, тот, проснувшись, успел схватить мальчика за рубашку, чем смягчил падение. Обошлось без ушибов, но Гена сильно испугался. Пришлось Юле поменяться с ним местами. Он еще долго ворочался, вздыхал – и наконец утих.

Остальная часть ночи прошла спокойно.

Проснулись они поздно, когда уже начали разносить чай. Гена так крепко спал, что его решили не будить, пока сам не проснется. Наконец приготовления к завтраку и разговоры разбудили и его.

– Ага, без меня собрались завтракать, хитренькие, – сказал он, зевая. От его ночных страхов не осталось и следа.

– Гена, посмотри в окошко. – Леночка лукаво взглянула на мальчика. – Там что-то интересное.

Гена быстро встал на колени и отодвинул занавеску.

– Ой, какое большое поле! – изумился он. – Это что, асфальт?

– Какое поле? – засмеялась девочка. – Это же море.

– Море? – не поверил мальчик. – А почему оно серое? Я думал, оно синее. Совсем не такое, как по телевизору показывали.

– Просто сегодня пасмурное утро. И потом, оно пока далеко. А скоро будет рядом с поездом – тогда ты увидишь, какое оно на самом деле. А с другой стороны поезда горы. Выйди в коридор – увидишь.

Гена быстро вскочил и прилип к окну в коридоре. Но Отар не дал ему вдоволь налюбоваться.

– Гена, бери мыло, полотенце – и пошли умываться. Позавтракаем, пока чай не остыл, а тогда любуйтесь, сколько хотите. Море и горы теперь от вас никуда не денутся. Еще насмотритесь.

После завтрака ребята снова взобрались на верхнюю полку. Море местами подходило совсем близко, и Гена, наконец, смог его разглядеть. Да, действительно, при солнечном свете оно на горизонте было синим-синим, а у берега голубым. Волны бились о берег, а вдали были видны гребешки пены – точь-в-точь как белые барашки, о которых рассказывала Лена в день их первого знакомства.

– Помнишь, как мы строили тоннель? – спросила девочка.

– Еще бы! А когда он будет?

– Уже скоро.

– А мы увидим, как поезд будет в него въезжать?

– Увидите, – заверил его Отар. – Особенно много тоннелей близ Сочи. Насмотритесь, еще и надоесть успеют.

Гена вытянул шею, стараясь разглядеть, что там впереди по ходу поезда. И увидел вдали гору, а в ней черное отверстие – к нему быстро приближался их поезд. Вот локомотив нырнул в это отверстие и стал втягивать туда вагоны.

– Тоннель! – заорал он так, что все вздрогнули. – Сейчас будет тоннель!

– И незачем так орать, – голосом интеллигентного кролика укорила его Лена, – ничего страшного. Сейчас зажгут свет, а когда поезд выйдет из тоннеля, погасят.

И действительно, как только налетела темнота, в вагоне зажегся свет. Тоннель был коротким, и Гена не успел испугаться. Вдруг снова стало светло, и море оказалось совсем близко. Гена увидел пляж и загорающих на нем людей. Маленький мальчик с большим ярким мячом бежал к воде, а за ним гнался загорелый мужчина – наверно, его папа. От восторга Гена запрыгал, стоя на четвереньках, и сейчас же больно стукнулся макушкой о верхнюю полку, – пришлось Ольге намочить полотенце и приложить к его голове, чтоб не выросла шишка.

До чего шустрый пацан, подумал Отар. Еще до места не доехали, а он уже и с полки успел свалиться, и шишку набить. А что дальше будет? Надо глаз с него не спускать, пока чего похуже не приключилось.

Стоя у окна, Ольга с замиранием сердца следила, как приближается знакомый маленький вокзал. Гагра. Милый городок, куда они с Юлькой пытались убежать от своей судьбы. Но любовь властно вернула их обратно и направила по пути, предначертанному Всевышним. Она смотрела на вокзал и представляла привокзальную площадь позади него и автобусы на ней. Она вспомнила, как вернулась на таком автобусе из Гагры в Пицунду, и как Он подал ей руку, и как она покорно оперлась на нее. И Его взгляд, от которого у нее бешено заколотилось сердце. И свое молчаливое согласие, давшее Ему право кликнуть «Золотую рыбку».

«Любовь моя! – думала она. – Ты всегда со мной. Ты живешь во мне – и с этим ничего нельзя поделать. Время не властно над тобой. И умрешь ты, наверно, только вместе со мной».

Мучимая почти физической болью, она тихо отошла от окна и села, закрыв глаза. И сейчас же не сводившая с нее глаз Леночка забралась к ней на колени, обняла и прижалась всем тельцем. Сразу стало легче дышать. Она покрыла поцелуями личико девочки, как всегда делала в такие минуты, и боль отступила.

Отар с Юлей молча смотрели на них. Да и что они могли сказать? Настолько огромной была дистанция между их и ее чувствами, что им было неловко за свое счастье. Но они были не правы, ох, как не правы.

«Милые мои – думала Ольга. Только Леночка да вы помогаете мне держаться на плаву. Ваше счастье так скрашивает мое беспросветное одиночество! Оно как луч в кромешной тьме, как отблеск моего далекого счастья. Да поможет вам Бог сохранить свою любовь на долгие годы. А мне – видеть ее и радоваться ей».

В Батуми их встречали сразу на двух машинах друзья Отара и родители Гоги – мальчика, спасенного Серго. У ворот дома Серго поджидала истаявшая маленькая женщина в черном – его мать.

– Оленька! – с плачем обняла она Ольгу. – Уж и не чаяла увидеть тебя. Серго с отцом зовут меня, может, скоро соединюсь с ними. Поскорее бы.

– Не говорите так, мама, – попросила Ольга, обнимая ее. Она сама с трудом сдерживала слезы. – Посмотрите на свою внучку, ведь она – вылитый Серго! Все в ней от него – и лицо, и манеры, и характер. Бог послал нам ее в утешение. Мы будем жить у вас целый месяц. И вы сможете видеть вашу Леночку каждый день и радоваться ей. Вам ведь так этого хотелось.

– Леночка! Внученька моя! Серго мой маленький! – Бабушка никак не могла оторваться от девочки – все целовала ее лоб и щечки. Наконец она опомнилась.

– Господи, что ж это я! Пойдемте, пойдемте в дом. Столы уже накрыты. Нино с Кариночкой постарались ваши любимые кушанья приготовить. А мальчики уж так ждут, так ждут свою сестричку. Заходите, заходите все! И вы, Отари, и вы, милая, – обратилась она к Юле. – Сынок, это что же – твоя невеста? Красивая девушка, поздравляю. И ты, деточка, заходи, не бойся. – Она погладила по голове Гену. – Ты, наверно, Леночкин дружок? Слышали мы, что ты ее заступник, спасибо тебе.

Сестры Серго – Нино и Каринэ – с сыновьями, улыбаясь, стояли на пороге. Мальчики, увидев Лену, хотели броситься к ней, но вдруг засмущались. Это были уже не те подростки, что год назад носили свою сестричку на руках, как на скамеечке. Они вытянулись и стали совсем похожи на взрослых парней. Леночка, встав на цыпочки, поцеловала каждого, отчего они засмущались еще больше.

Гена мрачно наблюдал за их встречей. Ему совсем не улыбалось делиться Леночкиным вниманием с ее настоящими братьями. Они были старше его и явно сильнее. Порознь он, может, и смог бы с ними справиться – по крайней мере, попытался бы. А вот одолеть их вместе – это вряд ли. Похоже, он им тоже не понравился, потому как смотрели они на него весьма неприветливо.

Назревает конфликт, отметил про себя Отар. Этот пацан, как Цербер, не желает подпускать к девочке никого. А для тех он – как кость в горле. Делить с ним свою сестру, приехавшую всего на месяц, им тоже совсем не с руки. Придется гасить страсти в пожарном порядке, не то разгорятся не на шутку.

Пока мыли руки, пока усаживались за стол, Отар успел поделиться с Ольгой своими опасениями. Та успокоила его:

– Ничего, я поговорю с Леной – она их живо помирит. Еще как подружатся.

За большим столом семейства Джанелия всем хватило места. Реваз и Джават – братья Леночки – сразу сели рядом с сестренкой, всем своим видом показывая Гене, кто на нее имеет больше прав. Гена сидел напротив и исподлобья наблюдал, как Лена весело болтает с ними, переходя время от времени с русского языка на грузинский. Настроение его стремительно портилось. Он насупился и даже не притронулся к еде.

– Почему мальчик не ест? – спросила бабушка Отара. – Может, не нравится ему наше угощение? Спроси, чего он хочет.

– Он ревнует Лену к ее братьям – дома к ней никого не подпускал. А здесь он уже не всевластен.

– Такой маленький, а уже ревнует? – засмеялась бабушка. – Ох, невеселое у него будущее – воевать со всеми, кому она приглянется. Боюсь, таких будет много, ой много!

Я сама этого боюсь, думала Ольга, наблюдая эту картину. Она вспомнила взрыв горя, буквально раздавившего Гену в день их знакомства, когда они с Леночкой собрались уходить из парка. Сейчас это детская привязанность, а уже такая сильная. Но совсем скоро она перерастет в любовь. Что будет, если Лена не ответит на его чувство? Страшно подумать.

Надо с ней серьезно поговорить, пусть потихоньку внушает своему приятелю, что дружить – не значит считать друга своей собственностью. Пусть он постепенно привыкает к мысли, что у нее могут быть и другие привязанности. Да и у него тоже должны появиться друзья и подруги. Не сошелся же свет клином на одной Лене.

После обеда Ольга с Юлей поднялись в комнату Серго. Здесь все хранило память о нем: его книги и тетради, его гантели, его костюмы в шкафу. Все письма Ольги находились в верхнем ящике письменного стола. На столе лежало недописанное письмо, адресованное ей, – он оставил его, уходя на свое последнее дежурство. На стене рядом с ее портретом теперь висел портрет Серго, подаренный Ольгой его матери в ее первый приезд в Ленинград.

– Какой взгляд у вас на этих портретах, – заметила Юля, – одинаковый, ласковый и такой счастливый! Куда ты смотрела в этот момент?

– На Серго. Он встал рядом с фотографом, чтобы я смотрела на него. А когда фотографировали Серго, я стала на его место. Мы здесь смотрим друг на друга.

– Представляю, как тяжело тебе находиться в этой комнате.

– Ты знаешь, нет! Наоборот, хорошо, покойно. Здесь я как-то особенно остро чувствую его присутствие, будто он вышел на минутку и сейчас вернется. В наш прошлый приезд мы с Леночкой здесь жили. Я спала на его кровати, а Лена на диване. И мне приснилось, что он рядом и у нас все-все было, как тогда. Юля, я была такая счастливая! Я даже проснулась от счастья. Но чувство, что он рядом, осталось. Эта комната – единственное место на земле, откуда мне не хотелось бы никуда уходить. И Леночке здесь нравится. Ей все разрешается трогать, читать его письма, рыться в его книгах и вещах. А знаешь, какое самое любимое у нас здесь занятие? Рассматривать его фотоальбом. Хочешь, покажу?

– Ну покажи.

– Смотри. Вот ему еще года нет. Правда, прелесть? Леночка точь-в-точь такой же была, помнишь? А здесь ему семь лет, как ей сейчас. Ну разве не копия?

– Губы у нее немножко другие. Больше на твои похожи. А верхняя часть лица – один к одному он.

– Да, губы у нее подкачали. У Серго они покрупнее были. Но все равно, он и она в детстве – одно лицо.

– Как страшно думать, – помолчав, промолвила Ольга, – что, когда его мать умрет, дом продадут. Ведь фактически сейчас в нем живет она одна – у сестер Серго свои семьи и свои дома. И поселятся здесь чужие люди. А дух Серго его покинет.

Со стесненным сердцем слушала Юля подругу. Это безнадежно, думала она. Олька так и проживет всю жизнь с тенью своего возлюбленного. Что делать, как ей помочь? Спит в его постели – да тут рехнуться можно.

А что бы я делала, окажись на ее месте? Ведь Отар – тоже милиционер и такой же отчаянный. А если бы с ним… Нет-нет! Не смей даже думать об этом! – приказала она себе. Хватит нам одного горя. А с Олькой надо что-то делать. Надо поговорить с его матерью и сестрами. Может, она хоть их послушает. Ведь живут же они, продолжают жить. Ну, его мать – это понятно. Но ведь Олька еще так молода. Уж восемь лет прошло – сколько можно?

В комнату вбежала Леночка. «Вот вы где! – закричала она. – А я вас ищу, ищу. Мамочка, мы здесь будем жить? Как в прошлом году?»

– А ты хотела бы?

– Да, очень! Здесь как будто папа рядом.

Ну вот, еще одна, вздохнула Юля. Олькино воспитание. Другого мужика она уже никогда папой не назовет. Бедные вы мои влюбленные, и что мне с вами делать – ума не приложу.

– А не пойти ли нам на море? – перевела она разговор в другое русло.

– Пойдемте, пойдемте! – захлопала в ладоши девочка. – Дядя Отар и мальчики нас внизу ждут. Пойдемте скорее!

– А может, бабушка хочет, чтобы мы сначала на кладбище сходили? – осторожно спросила Ольга.

– Нет, она прилегла. Сказала, что завтра с утра туда пойдем.

– Ну хорошо. Но прежде я хочу с тобой поговорить. Юль, скажи ребятам, что мы спустимся через пять минут.

Когда они остались вдвоем, Ольга передала дочери разговор с Отаром о напряженных отношениях между братьями и ревнивцем Геной.

– Сейчас все зависит от тебя! – внушала она девочке. – Или тебе удастся их подружить, или их молчаливая вражда перейдет в открытое столкновение. Гена владеет опасными приемами – может и покалечить. Он когда впадает в ярость, уже не соображает, что делает. Вспомни хулигана Борю. А ведь Гена тогда еще не занимался в секции. Конечно, твои братья постарше, и их двое. Но Гена такой изобретательный! К тому же ему тоже достанется – ведь и у них кулаки есть. А нам с тобой все это ни к чему.

– Мамочка, я знаю, что им скажу. Во-первых, предупрежу, что если они будут ссориться, то не стану ни с кем дружить. Пусть только попробуют дуться. А еще я расскажу братикам, как Гена меня спас от хулигана. Они так любят смелых – всегда восторгаются папой и дядей Отаром. А Гене скажу, что он должен с ними дружить, потому что они мои братья. Не беспокойся, у меня все получится – я их помирю. Они же все меня так любят! Все делают, как я хочу. Мы и играть будем вместе, и за ягодами пойдем, и купаться. Я их попрошу научить его плавать, а то он не умеет.

– Без дяди Отара – ни в коем случае! Мы его бабушке обещали, что в воду Гена будет заходить только под нашим присмотром.

Лена, смотри, никакой самодеятельности! Ты помнишь, как в прошлом году мальчик утонул? Как мама его кричала?

– Помню, – потупилась девочка, – обещаю без вас не звать его купаться.

– Договорились. Ну пошли, а то нас, наверно, заждались.

Захватив купальники и полотенца, они спустились вниз. Реваза с Джаватом там уже не было – их позвали домой помочь в огороде. Поэтому на море они отправились впятером.

Гена никогда не был на пляже – даже на Дону. Бабушка категорически возражала против его посещения. Она была убеждена, что пляж – рассадник всякой заразы. Да и вода в реке кишит микробами.

Мальчик сначала даже растерялся, увидев такое количество обнаженных тел. Но поскольку взрослые и Лена вели себя, как ни в чем не бывало, он тоже решил не обращать внимания на полуголых мужчин и женщин, и детей всех возрастов.

Они переоделись и устроились в тени под свободным грибком. Дядя Отар приволок два лежака, на которых улеглись тети Оля и Юля. А Гена с Леной и дядей Отаром отправились купаться.

Вода показалась Гене неожиданно холодной. Но Леночка смело кинулась в нее и поплыла вдоль берега.

– Гена, не бойся! – закричала она. – Это только вначале кажется, что вода холодная. Ты сразу окунись, и уже не будет холодно.

– Смелее, герой! – подбодрил его Отар. – Не опозорься перед девочкой. Я обещал научить тебя плавать – и научу. Вперед!

Пришлось подчиниться. С замирающим сердцем мальчик окунулся в воду, и его будто обожгло холодом. По коже побежали мурашки, и она вся покрылась пупырышками. Как у ощипанного гуся.

– Шевелись, шевелись! – приказал Отар, – работай руками и ногами – сразу согреешься.

И правда, когда Гена окунулся еще раз, ему уже не было так холодно. Подплывшая Леночка взяла его за руки, и они с визгом принялись прыгать в воде, поднимая тучи брызг. Гена задыхался от восторга. Никогда еще ему не было так хорошо. Эта сверкающая на солнце изумрудная вода, эта девочка, лучше которой не было никого на свете, эти такие добрые к нему взрослые – все вместе наполнило его душу незнакомым прекрасным чувством. Он и не знал, что название этому чувству – счастье.

Теперь Гене совсем не хотелось выходить из моря. Но Отар объяснил, что в первый раз долго купаться нельзя, можно простудиться и заболеть. Он ведь не болеть сюда приехал. Можно немножко позагорать и идти в тень, чтобы не перегреться. И решительно выгнал их из воды.

Потом дядя Отар с тетей Юлей уплыли, а Леночкина мама осталась с ними. Взрослые договорились ни на минуту не оставлять детей без присмотра. Сидя в тени под грибком, ребята играли в крестики и нолики, рисуя их пальцами на песке. Ольга загорала неподалеку.

Вдруг глаза Гены округлились, а лицо приняло удивленное выражение. Проследив за его взглядом, Лена увидела двух малышей – мальчика и девочку – подходивших к ним. Открыв рот, Гена изумленно смотрел на голую малышку.

– И что ты такое особенное увидел? – поинтересовалась Лена, уже догадываясь, в чем дело.

– У тебя что… тоже так? – не глядя на нее, спросил он.

– Конечно. А ты что, не знал? Мы – девочки – этим и отличаемся сейчас от вас. А когда станем большими, у нас еще грудки вырастут, чтобы деток молочком кормить. Ты что же думал, что у нас там так же, как у вас?

– Ничего я не думал. Я вообще об этом не думал. А… почему у вас не так, как у нас?

– Но ведь у нас оттуда детки родятся.

– Что-о?! Оттуда?

– Ну да. А ты думал откуда?

– Я думал… что из живота, что живот режут… или как-нибудь еще. Слушай, а как они там появляются?

– Объясняю. У нас в животе есть такой мешочек с двумя веточками. – Лена нарисовала пальчиком на песке овал и провела от него две линии. – На этих веточках вырастает яичко. Когда оно созреет, то отрывается от веточки и попадает в мешочек. А там в это яичко проникает ваша частичка, такая с хвостиком, – у нее очень трудное название. Так образуется зародыш. Потом он растет и превращается в ребеночка.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мне мама рассказывала. И у меня дома книжка такая есть. Перевод с французского. Там все написано и картинки нарисованы. Приедем домой, я тебе дам ее почитать. А тебе что, мама никогда не рассказывала про это?

– Никто мне ничего не рассказывал! – насупился Гена. – А как в ваш мешочек наша частичка попадает?

– Ну, Гена, это ты сам догадайся, – засмеялась Лена. – Посмотри на этих деток и догадайся. Ты же умный.

Гена растерянно взглянул на голых малышей, сидевших на корточках. То, что пришло ему в голову, было так невероятно, что… нет, в это невозможно было поверить!

– Как… туда? Да-а?! – воскликнул он, покраснев до пяток.

– Конечно! А как же еще? Но это можно только взрослым.

Ужасные мысли тараканами полезли Гене в голову, от них его даже замутило. Так вот, значит, как! Вот как это бывает! Значит, и его мама… и бабушка… и тетя Оля… И тетя Юля с дядей Отаром… И Лена… так будет делать? Какая гадость!

Не в силах больше находиться с ней рядом, он вскочил и понесся, не разбирая дороги, сам не зная куда. Он бежал, наступая на лежащие тела, провожаемый возмущенными возгласами и ругательствами, пока не споткнулся о толстую тетку и не растянулся во весь рост. Стряхивая песок и потирая ушибленные места, он подошел к воде и сел. Сейчас сильнее всего ему хотелось никого не видеть и не слышать, остаться одному, чтобы успокоиться и все обдумать. Но ведь не дадут.

– Что это с ним? Куда он понесся? – обеспокоенно спросила Ольга Лену. Та, опустив голову, молчала.

– Кажется, я догадался, – весело заметил подошедший Отар, глядя на игравших рядом малышей и Леночкин рисунок. – Девушка просветила молодого человека кое в каких вопросах бытия, а он к такой новости оказался не готов. Пойду побеседую с ним.

Они видели, как Отар подошел к мальчику, сел рядом и стал что-то говорить. Тот молча кидал камешки в воду. Потом Отар встал и протянул Гене руку. Но тот остался сидеть, как сидел. Тогда Отар взял под мышку багрового Гену и принес обратно.

– Вы, если хотите, побудьте еще на пляже, а мы с Юлей сходим к нашим, – сказал он Ольге. – А то отец с матерью уже обижаются, что мы заскочили на минутку и сразу ушли. Они на Юлю наглядеться не успели.

– Понравилась она им?

– О, еще как! Сразу в нее влюбились. Говорят – о такой только и мечтали. Никуда не отпустим, – говорят, – ни за какими вещами. Паспорт есть и хватит. А вещи, какие надо, здесь купим. А то уедет и не вернется. Уже потерять боятся.

– Значит, свадьба скоро?

– Скоро, скоро! Сегодня заявление подадим. Нас быстро зарегистрируют – меня в загсе все знают.

– А где она жить будет до свадьбы?

– Как где? В моем доме – где же еще. Спать в моей постели будет. Что мы, маленькие, что ли? Она мне жена, и этим все сказано.

– И чего ты понесся, как угорелый? – Лена насмешливо посмотрела на надутого Гену.

– Эти взрослые! Ненавижу! – вдруг выкрикнул он. – Нас все время поучают: этого нельзя, того не делай! Ах, как не стыдно, да разве так можно! А сами что вытворяют? В сто раз хуже! И как им только не противно!

– Ой, Гена! Ой, какой ты глупый! – Лена повалилась от хохота на спину и стала дрыгать в воздухе ногами. – Ой, не могу!

– Не вижу ничего смешного! – огрызнулся Гена.

– Ну как же не смешно? Когда ты такие глупости говоришь. Тебе уже семь лет, а ты рассуждаешь хуже маленького. При чем здесь взрослые, если Бог людей такими сделал? Пойми, люди так устроены! И не только люди. Ты же любишь собак. А они, между прочим, тоже так же рождаются. И кошки, и другие животные. Что же, их всех ненавидеть за это?

– Скажи, что ты никогда не будешь так делать. Обещай мне! – потребовал он, не поднимая головы.

– Еще как буду! Когда вырасту и влюблюсь, буду обязательно. А иначе как мои детки родятся?

– Тогда влюбись в меня.

– Ну… не знаю. Ты ведь брат. А в братьев не влюбляются.

– Но ведь я ненастоящий брат.

– Ага, уже ненастоящий! Значит, отрекаешься? Больше не хочешь быть мне братом?

– Нет, хочу, хочу! Но я не хочу, чтобы ты… с каким-нибудь другим гадом… так делала.

– Но ведь это когда еще будет! Зачем сейчас об этом думать? Сто лет пройдет, пока мы вырастем. И потом – ты ведь тоже можешь влюбиться в какую-нибудь другую девочку.

– Если через сто, тогда ладно. Но, смотри, не раньше! И никаких других девочек, не надейся.

– Послушай, Гена. – Лена вспомнила про разговор с мамой. – Реваз с Джаватом тоже мои братья. Они сыновья сестер моего папы. Я их очень люблю. И они меня любят. Поэтому ты должен с ними подружиться. Почему ты на них волком смотришь?

– Да, а чего они! Сами сели рядом с тобой, а я как отверженный. Это они на меня смотрят, как на врага. Пусть только попробуют тронуть!

– Гена, как тебе не стыдно! – с отчаянием воскликнула девочка. – С какой стати они будут тебя трогать? Ты сам не задирайся, тогда и тебя никто не тронет. Дай мне слово, что ты с ними подружишься. Иначе я не буду с тобой разговаривать. Ты этого хочешь?

– Нет-нет! – пошел на попятную Гена. – Конечно, не хочу. Но как я с ними подружусь? Ты же видишь – я им не нравлюсь.

– А ты будь поприветливее. Улыбнись, скажи что-нибудь хорошее. Или спроси про что-нибудь. Спроси, где ежевика растет? Или когда на рыбалку поедем?

– Не умею я так, Лена. И не буду к ним подлизываться. Первым не задираться обещаю, а там – как получится.

Реваз и Джават оказались легки на помине. Они появились на пляже и стояли, озираясь по сторонам.

– Мальчики, мы здесь, здесь! – закричала Лена и замахала рукой.

Они заулыбались, заметив ее, и тут же нахмурились, увидев рядом Гену.

– Что я тебе говорил? – Гена встал и демонстративно отошел от нее подальше.

– Вот что, братики! – решительно сказала Леночка. – Гена мой друг. Он меня защищает и не дает никому обижать. Он очень смелый. Один кинулся на взрослого хулигана, когда тот меня за руку схватил. Сам весь в крови был, а все равно бросался, пока того в милицию не забрали.

Гена гость. Бабушка и дядя Отар пригласили его поехать с нами. У него мама в больнице, а папы нет. Поэтому я вас очень прошу, не обижайте его. Пожалуйста, подружитесь с ним – он очень хороший и умный!

– Да, а чего он себя твоим братом называет? – возмущенно спросил Реваз. – Какой он тебе брат? Твои братья мы. Самозванец он, а не брат!

– Это мы с ним договорились, что будем как будто брат и сестра. Когда только познакомились. А вам что, жалко? Какая вам разница? Ну и пусть тоже считает себя братом. Что, трех братьев у сестры не бывает, что ли?

Мальчики недовольно молчали.

– Значит так, братики! – рассердилась Лена. – Или мы будем дружить вчетвером, или я буду везде ходить только с мамой. Я Гене обещала, показать, где ежевика растет и кизил. Он же их никогда не пробовал. Обещала, что пойдем в горы и на рыбалку съездим. Выходит, я все наврала? Грузины все гостеприимные, а вы что же – не грузины?

– Ладно, девочка, – сдался Джават, – зови его. Будем мириться.

– Гена, иди сюда! – позвала Лена. – Ну иди, не бойся.

– Когда это я боялся! – буркнул Гена. Но подошел. Они взялись за руки, и Лена, положив сверху свою ладошку, торжественно объявила:

– Мир, мир навсегда! Ссора с дракой никогда!

Так был положен конец их вражде. Ольга разрешила Лене с Геной еще раз искупаться, и вся компания ринулась в море. Ре-ваз с Джаватом и Леночкой быстро поплыли от берега, а Гене осталось только с завистью наблюдать, как они удаляются. За дочку Ольга не беспокоилась – знала, что та научилась превосходно плавать еще в их прошлый приезд. Как зашла в воду, так сразу и поплыла, видно, способность держаться на воде передалась ей от отца. Да и братья ее были отличными пловцами и не спускали с Леночки глаз.

Но Гену Ольге стало жаль. Она представила, какие чувства испытывает верный друг ее дочери, и поняла, что надо ему помочь.

– Геночка, хочешь научиться плавать? – спросила она, заходя в воду. И получив утвердительный ответ, сказала:

– Самое главное: почувствовать, что вода может тебя держать. Что ты можешь лежать на ней и не тонуть. Тогда ты перестанешь ее бояться.

– А как? – спросил Гена. – Я и руками, и ногами гребу, а все равно тону. Сразу захлебываюсь.

– А ты сначала попробуй полежать на спинке. Иди сюда, где поглубже – чтобы тебе было по горлышко. Ложись на спинку и расставь руки и ноги пошире, не бойся. Не надо головку задирать – смотри в небо. Вот так. Видишь, у тебя уже получается.

И правда, Гена почувствовал, что лежит на воде и она его слегка покачивает. Это было очень приятно.

– Лежи, лежи, привыкай, – подбодрила его Ольга. – Ну, как, нравится?

– Очень! – с восторгом отозвался мальчик.

– Вот теперь, когда ты почувствовал, что вода тебе друг, а не враг, попробуй грести руками и помогай себе ногами. Давай, давай, не бойся – я буду тебя страховать. Только голову не поднимай, а то сразу станешь погружаться. Можешь ее поворачивать, смотреть по сторонам, но поднимать не надо. А если почувствуешь, что погружаешься, закрой рот, задержи дыхание и прими прежнее положение. Полежи, подыши и греби снова. Главное – не бойся! Ничего, я тоже сначала училась плавать на спинке.

Сдерживая желание задрать голову, чтобы осмотреться, Гена заработал руками и ногами – и поплыл. Это было так здорово! От восторга он закричал и повернул лицо к Ольге – убедиться, что она видит, как он плывет. И сразу погрузился. Однако не испугался – лег на спину и снова поплыл.

– Очень хорошо! – похвалила его Ольга. – Не устал?

– Ни капельки! – гордо ответил мальчик.

– Теперь попробуем упражнение потруднее. Сначала выслушай меня. Лежи и слушай, пока не дам команду. Я буду тебя поддерживать, а ты перевернешься на живот. Снова широко расставишь руки и ноги, а дыхание задержишь, насколько сможешь. И опустишь лицо в воду. Ты будешь лежать на животе, а вода тебя будет держать. Как только захочешь вдохнуть воздух, повернешь голову набок, не поднимая ее из воды, вдохнешь, а затем снова опустишь. Главное помни, что в этой позе ты погружаться не будешь.

Ну, что, давай попробуем? Готов? Переворачивайся, я тебя держу.

Гена выполнил ее советы – и у него все получилось. Главное, он почувствовал, как должно располагаться в воде тело, чтобы она его держала. Остальное было делом техники.

Когда братья с сестричкой приплыли обратно, они с удивлением увидели самостоятельно плывущего Гену. Леночкина мама плыла рядом, время от времени подбадривая его. Так благополучно разрешилась и эта проблема.

Отару, убедившемуся, что мальчик неплохо держится на воде, осталось только совершенствовать его умение плавать. И вскоре Гена, овладевавший искусством плавания с присущим ему упорством, как всегда, когда дело касалось его взаимоотношений с Леночкой, стал плавать не хуже ее братьев. Ну почти не хуже. Если и хуже, то только чуть-чуть.

Утром следующего дня они пошли на кладбище – навестить могилы Серго и его отца. Ольга с трудом заставила себя туда идти. Ей очень этого не хотелось.

Давно, еще в Ленинграде, убежав раздетой из дому после памятного разговора с отцом и сидя окаменевшей на остановке, она вдруг каким-то внутренним зрением увидела у самых ног своих бездонную пропасть, в которой притаилось Безумие. Балансируя на ее краю, Оля почувствовала, что, если сейчас туда сорвется, то обратно, в мир людей, ей уже не выбраться. – Безумие поглотит ее целиком. В тот миг только мысль о ребенке да прибежавшая мать помогли ей отойти от края страшной пропасти. Но та не исчезла – ее край черной полосой постоянно маячил где-то, то удаляясь, то снова приближаясь, когда она позволяла отчаянию овладевать собой.

И в их прошлый приезд, когда, стоя у его могилы, она представила себе Серго в этой страшной яме – его лицо, его золотые волосы, все его тело, так любимое ею и постепенно превращающееся в прах, – вдруг снова увидела прямо у ног своих змеившийся край той бездны. И когда, побледнев, как полотно, стала падать туда, ее, помертвевшую, подхватил Отар, а сзади обняла плачущая Леночка. Они медленно повели, повели, повели ее прочь от края бездны, и Безумие нехотя отпустило ее.

И теперь по дороге на кладбище она собирала все силы, чтобы не позволить себе сорваться. Она уговаривала себя, что нужна Леночке: ведь их дочь еще так мала. И столько не сделано в жизни дел. И самое главное, там нет Серго, в той яме. Он здесь, он всегда рядом. Да, она почти перестала слышать его голос. Но ей этого и не надо было – она постоянно чувствовала присутствие Серго и знала точно, что бы он сказал или сделал в том или ином случае. Его фотография была всегда с ней. Но чтобы увидеть любимого, ей не надо было ее доставать – внутренним зрением она видела его сразу, как только ей этого хотелось.

Чем дальше уносило ее время, тем ярче и отчетливее становился его образ. Как будто она поднималась высоко в гору – и чем выше она оказывалась, тем сильнее рассеивался туман, скрывавший прошлое. И тем больше подробностей открывалось ее взору. Она видела и родинку у правого плеча, и шрам на руке от падения в детстве с дерева, и его затаенную улыбку, прячущуюся в уголках губ. И этот быстрый взгляд из-под ресниц, от которого у нее слабели колени. Все – и его голос, и каждое слово, и каждое прикосновение, и его доброта, и его мысли – все жило в ней. А не в той черной яме, которая звалась его могилой.

Но на кладбище присутствие духа вновь покинуло ее. Как только она увидела портрет Серго на черной плоскости мраморного памятника, зияющая бездна стала стремительно приближаться, грозя затянуть ее туда, откуда не выбраться.

И снова внимательно следивший за ней Отар успел обнять ее и, прижав к себе, повел прочь со словами: «Его там нет, родная моя! Он здесь, с нами – он с нами всегда. Он любит нас, и мы любим его. А это только памятник, простой мрамор – и все».

И Леночка держала ее за руку, прижималась к ней и заглядывала в глаза.

Снова край бездны отошел от нее и ушел далеко-далеко – куда-то к горизонту. Но совсем не исчез.

– Любишь Ольку? – без тени ревности спросила Юлька Отара, когда они остались одни. – Вижу, следишь за ней – глаз не спускаешь.

– Люблю, – легко согласился с Отар. – Люблю вас обеих очень сильно. Но по-разному. Тебя люблю как жену, как мать моих будущих детей. А ее – как сестру. Нет, больше. Как возлюбленную моего лучшего друга. Я поклялся у его могилы, что буду любить их – ее и девочку – и заботиться о них до самой смерти, чего бы мне это ни стоило. А ты меня знаешь – я слово держу.

– Тогда ты меня поймешь, должен понять. Отар, она ведь не живет. Она живет с тенью, как с живым человеком. Спит в его постели, и во сне у них любовь. Ты можешь себе это представить? Как у нее крыша еще не поехала – не представляю. Я бы точно свихнулась.

– Юлечка, она его любит, до сих пор любит. Так бывает. Слишком сильно он ее тогда поразил. А Оля очень цельный человек и потому отдалась этой любви целиком. И держится за нее, как за соломинку.

– Но его ведь нет! – закричала Юлька с отчаянием. – Нет и больше никогда не будет! Хоть ты это понимаешь? Нет никаких голосов и его присутствия ни в его доме, ни в ней самой. Это все только ее воображение. Надо же ей это как-то объяснить. Она же не видит никого вокруг, потому что видит только его. Отарик, так жить невозможно – у меня сердце разрывается при взгляде на нее!

– Но что мы можем поделать, дорогая?

– Надо с ней серьезно поговорить. Пусть мать и сестры Серго тоже поговорят. Они что же, не видят, что она губит себя этой любовью? Только девочка и держит ее. Не будь дочери, она – здоровая, прелестная молодая женщина – отправилась бы следом за Серго, не раздумывая. Как же, его душа ее ждет не дождется. Нет никакой души – все это выдумки! А все кругом молча одобряют ее, словно с ума посходили! Пусть объяснят ей, что она свободна. Его мать для нее – святая, может, хоть ее послушает?

В тот же день после обеда мать Серго позвала Ольгу в свою комнату. Там находились его сестры и Отар с Юлей. От выражения их лиц Ольги похолодело внутри.

– Доченька! – обратилась к ней мать. – Мы знаем, как ты любила и любишь Серго. Но Бог забрал его к себе, а ты осталась здесь. Нельзя любить мертвого, как живого, – это нехорошо. Сходи в церковь, попроси Серго, чтобы он отпустил тебя.

– Но я не хочу, не хочу, чтобы он отпускал меня! – горячо возразила Ольга. – Мне хорошо только с ним! Без него кругом пустота. Как жить в пустоте?

Этого Юлька вытерпеть уже не смогла.

– Да пойми ты: он умер! Его нет! Почему же в пустоте? Ты живешь среди людей, живых людей. Только ты их не видишь.

– Почему не вижу – вижу. У меня с людьми нормальные отношения.

– Ты прекрасно понимаешь, о ком я говорю. О мужчинах! Неужели за все это время тебе не хотелось обнять живого мужчину? Я даже представить себе этого не могу!

Конечно, хотелось, подумала Ольга. Еще как хотелось!

Она помнила, как в Ленинграде начал за ней ухаживать доцент Заславский – славный человек, овдовевший года три назад. Ухаживал он ненавязчиво и красиво. То она обнаруживала букет свежих роз у своих дверей, то на ее столе в кабинете появлялась огромная коробка шоколадных конфет. А как-то под Новый год посыльный принес к ней домой небольшую корзинку, полную свежей клубники.

Наконец она сдалась и согласилась с ним встречаться. Они подолгу бродили по городу, и Ольга с удовольствием слушала рассказы Кости – заядлого альпиниста – о походах в горы. Костя Заславский был умен и имел приятную внешность. А самое главное, он был деликатен и великолепно чувствовал ее настроение. Всегда знал, что ему можно в данный момент, а чего нельзя.

И их первый поцелуй не был ей неприятен. Поэтому, когда он пригласил ее к себе, она, сделав небольшое усилие, согласилась. Ольга ясно понимала, что ее ждет у него дома. Но Константин был во всех отношениях подходящей партией – так ей внушали все доброжелатели. И она стала надеяться, что, может, у них и сладится.

У Кости была семилетняя дочь. В тот день она гостила у бабушки. Ольга тоже отвела Леночку к матери, поэтому ничто не могло помешать им провести вечер, а может, и ночь, вдвоем.

Когда она, сняв в его прихожей пальто, подошла к трюмо, он решил, что ей захотелось поправить прическу или привести себя в порядок. Со словами «надо посмотреть, что на кухне делается» он оставил ее на пару минут одну.

И тут в зеркале трюмо она увидела Серго. Он стоял у противоположной стены прихожей, скрестив руки на груди, как тогда на пляже. И молча смотрел на нее.

Тихо, как вор, сняла она с вешалки пальто и, не одеваясь, выскользнула за дверь. Прибежала домой и, задыхаясь от рыданий, упала на диван. Она заплакала в голос, и тотчас же раздался звонок в дверь – это бабушка привела раскапризничавшуюся Леночку, та никак не хотела оставаться на ночь. Все требовала, чтобы ее отвели к маме.

На следующий день Ольга попросила прощения у Константина. Обиженный, он только молча кивнул, и на этом их отношения прекратились.

– Юля, ты же знаешь, я не могу просто так… с мужчиной, у меня не получается. Ты же помнишь тот случай с Костей – я тебе рассказывала. Ничего не вышло, а как потом было неудобно.

– Она пришла к мужчине и увидела в зеркале Серго, – пояснила Юля. – И позорно сбежала. Но только я уверена: никакого Серго там не было, тебе просто показалось. Надо было чуть-чуть подождать. Вернулся бы Костя, и все было бы хорошо. Такой отличный парень, и вы так подходили друг другу.

– Ничего мы не подходили! Я, как перестала с ним встречаться, такое почувствовала облегчение. Не любила я его, потому так и получилось.

– Да ты никогда никого не полюбишь! Потому что рядом с каждым мужчиной видишь Серго. Конечно, он был лучше всех. Но такие, может, раз в сто лет рождаются. Так что теперь – ни на кого не смотреть?

– Юля, не мучай меня! – заплакала Ольга. – Мне никто не нужен, кроме него. Я хочу мужчину, но чтоб это был Серго. Мне плохо, оставь меня!

И смертельно побледнев, она стала медленно валиться на бок. Но не спускавший с нее глаз Отар мгновенно подхватил ее и, зажав между ладонями помертвевшее Ольгино лицо, стал целовать в закрытые, заплаканные глаза.

– Немедленно прекрати! – приказал он Юльке. – Живи, Оленька, как подсказывает тебе сердце. Любишь Серго – и люби, он заслужил такую любовь. Чтоб я больше не слышал этих разговоров, Юля! Тысячи женщин живут с ребенком без мужчин. И Оля с Леночкой будут жить – и неплохо будут жить. Уж я позабочусь.

И со словами «не плачь, детка, я с тобой» он прижал Ольгину голову к себе и стал медленно покачивать ее, пока она не успокоилась.

Надутая Юлька выскочила из комнаты. Следом вышли сестры Серго и Отар. Ольга осталась наедине с матерью.

– Прости меня, деточка! – Мать Серго печально глядела на нее запавшими, обведенными черными кругами глазами. – Но хочу важное сказать. Пока жива.

Оленька, ты должна знать: Леночка включена в наше завещание. Ей принадлежит часть наследства. Это большие деньги. Ведь род Джанелия очень древний и имущества у нас накопилось много.

– Спасибо, мама, но у вас есть законные наследники: сестры Серго и их дети. Мы с Леночкой и так вас любим. Нам ничего не нужно.

– Зачем обижаешь, дочка? Разве Леночка мне не такая же внучка, как дети моих дочерей? Она дочь Серго – моего единственного сына и такая же законная наследница, как ее братья. Хочу, чтобы она носила фамилию Джанелия. Как на это смотришь?

– Мама, пусть она останется Туржанской до совершеннолетия. А когда будет получать паспорт – если захочет, возьмет фамилию отца. Сейчас нам удобнее иметь одну фамилию.

– А может, ты тоже сменишь на Джанелия? Отар быстро паспорт выправит.

– Нет, мама, меня в научном мире знают как профессора Туржанскую. У меня статьи вышли под этой фамилией и книги. А вот в документах Леночки надо бы Серго отцом записать, а то у нее там прочерк.

– Скажу Отару – все сделает, – заверила ее мать. – А про наследство помни, не забывай.

Да не нужно нам с дочкой никакого наследства, думала Ольга, поднимаясь к себе. Еще поссорит оно нас с сестрами Серго. Надо с ними поговорить, сказать, чтобы они не беспокоились, что все останется им.

– Воля родителей – закон для нас, – сухо ответила ей старшая сестра Нино. – Серго наш любимый младший брат, а его дочь наша племянница, и она получит то, что ей принадлежит по праву.

Больше они к этой теме не возвращались.

Благодаря связям Отара с Юлькой их быстро зарегистрировали, и стали они, наконец, законными мужем и женой. По этому поводу сыграли грандиозную свадьбу. Правда, Юлька категорически отказалась от белоснежного наряда невесты. Да Отар и не настаивал.

Пировали три дня и три ночи. Родители Отара светились от счастья, ведь они уже и не надеялись, что их старшенький когда-нибудь женится. А тут такую красавицу привел в дом – просто загляденье. Правда, русскую, но это ничего. Она черненькая – на грузинку похожа. Внуки у них уже были – от младших детей. А теперь можно было надеяться, что и старший с этим делом не задержится.

Сразу после свадьбы молодые впервые крупно поссорились. Приближалось первое сентября, и Юлька, не говоря Отару ни слова, пошла устраиваться на работу в школу. Там ее охотно взяли. Еще бы – выпускница ленинградского вуза да с хорошим стажем.

Узнав об этом, Отар рассвирепел.

– Кто тебе разрешил это делать? – кричал он на перепуганную Юльку. – Я тебе разрешил это делать? Ты теперь моя жена и должна со мной советоваться! Тебе надо к дому привыкать, к хозяйству. А ты будешь в школу бегать да над тетрадками сидеть? Никакой работы! Сиди дома, а семью я буду обеспечивать.

– Но, Отарик, как же я без школы? – лепетала несчастная Юлька. – Первое сентября, а я в школу не пойду – это просто невозможно представить! Я же математик, я потеряю квалификацию. И потом, я без детей не могу.

– Своих будешь воспитывать! А пока их нет, учись быть моей женой. Все, никакой школы. Я сказал!

Кажется, повторяется ленинградская история, расстроилась Ольга, узнав от плачущей Юльки о ее беде. Кто бы мог подумать, что Отар так себя поведет. Но с другой стороны – а чего Юлька ожидала? Тут тебе не Ленинград, тут свои обычаи. Хотя, ведь работают же грузинские женщины и учителями, и врачами. Надо с ним поговорить.

– Отарик, – осторожно начала она, когда они вдвоем сидели на пляже, наблюдая за плавающей наперегонки ребятней, – мне кажется, что с Юлей ты не совсем прав. Нельзя так сразу лишать ее любимого дела. Пойми, она все эти годы жила школой. Ее прежний муж попробовал ее этого лишить – и что вышло?

Отар с недовольным видом слушал ее, но не перебивал.

– Отарик, – продолжила она, вдохновленная его вниманием, – появятся дети – один, другой, – она сама бросит работу. Но пока… ну дай ей возможность хоть три часа в неделю иметь. Это всего один класс. Только на полгода. После Нового года она сама его оставит, вот увидишь.

– Почему так думаешь?

– А ты дай мне слово, что ей не скажешь, что я выдала ее секрет. А то она потом со мной делиться не будет.

– Что еще за секреты? Детство какое-то. Ну хорошо, даю.

– У нее задержка.

– Правда? – Он вскочил и обнял Ольгу. – Правду говоришь? И тут же нахмурился: – Но почему я об этом от тебя узнаю? Почему она сама мне не сказала?

– Она не уверена – слишком мало времени прошло. Скажет еще. Не сердись. За такую новость обещай разрешить ей один класс взять, а, Отарик?

– А если с ней что случится? Дети баловаться будут, а ей плохо станет? Я тогда с ума сойду!

– Да ничего с ней не случится! С какой стати ей должно стать плохо? Она совершенно здорова. Посмотри на нее – кровь с молоком. Разреши, Отарик. Она так будет рада! Ты же не хочешь, чтобы на первое сентября она проревела весь день? Вот тогда точно случится.

– Ладно, согласен, – смягчился он. – Но только до Нового года. А потом пусть готовится матерью стать, и никакой школы. Скажи ей, что один класс пусть берет.

– Сам скажи.

– Получится, что я, мужчина, женщине уступаю? У нас так не принято.

– А почему женщине нельзя уступить? Если любишь ее. Скажи: «Юлечка, из любви к тебе я согласен, чтобы ты вела один класс. Чтобы чувствовала себя как дома». Знаешь, как она обрадуется!

– Хорошо, скажу.

И то ладно, подумала довольная Ольга. Вот и стал он свой характер показывать, как обещал. Еще тот характер! Покруче Юлькиного будет.

А как бы Серго повел себя в такой ситуации? Тут и думать нечего. Сказал бы: делай, как считаешь нужным, лишь бы тебе было хорошо, дорогая. Он все делал, чтобы мне было хорошо. Для него это было самым главным. Всегда спрашивал – тебе хорошо? Малейшее мое недовольство чувствовал мгновенно, даже объяснять не нужно было, в чем дело. Правда, и я всегда понимала его с полуслова.

Тут ее внимание привлекли купавшиеся ребята. Они придумали новое развлечение: брались за руки, а на них, как на трамплин, взбиралась Леночка и прыгала солдатиком в воду. Такое неподдельное веселье царило в их шумной компании, такую радость излучали мордашки, что у Ольги посветлело на душе.

Все у Юльки образуется, успокоила себя она. Отар ее любит и она его, это главное. Уже ребеночка ждут – как славно! И родится он у них тоже в июне.

– Как сыночка назовете? – замирая, спросила она. – Вот если бы… – успела подумать.

– Конечно, Серго! – угадал он ее мысли. – Только так! А если будет девочка, – Олей. Мы с Юлей это уже решили. Она согласна. Ведь Серго был моим лучшим другом. А ты ее любимая подруга. Ты рада?

– Ой, Отарик! – кинулась она ему на шею. – Ой, спасибо! Господи, какое это будет для меня счастье – сказать твоему сыночку: «Здравствуй, Серго!» Непременно родите сына.

– Пока не родится сын, не остановимся, клянусь. Хоть десять дочек будет, – засмеялся он. – Но я уверен: первенец будет Серго.

Услышав позади знакомый голос, Ольга обернулась и увидела Каринэ. – Рева-аз! Джава-ат! – позвала та братьев. – А кто помидоры будет собирать? Уже почти все поспели, скоро портиться начнут. Сегодня надо все убрать. Ну-ка быстро на огород!

Недовольные мальчики нехотя вылезли из воды.

– А можно, мы будем им помогать? – спросил Гена. – Я никогда не видел, как помидоры растут.

– Я тоже хочу на огород мальчикам помогать, – поддержала его Лена, – можно, мы все туда пойдем, тетя Каринэ?

– Вы же отдыхать сюда приехали, – с улыбкой возразила та, – запачкаетесь там, запылитесь. Устанете с непривычки.

– Ничего, мы потом еще раз искупаемся.

– Ладно, идите, раз вам хочется.

– Ура-а! – закричала вся четверка. Они быстро оделись и побежали на огород. Ольга с Отаром пошли следом.

– Чем Юлька занимается? – спросила Ольга. – Почему на море не пошла?

– Родителей развлекает. Мама за ней хвостом ходит, все ей рассказывает да показывает. Дома прохладно, а у Юли с утра что-то голова побаливала. Вот я и решил, пусть дома посидит, а как жара спадет, сходим с ней на море. Завтра я обещал ребят на рыбалку свозить. Сейчас самое время черноморских акул – катранов – ловить, на голые крючки бросаются. Только вот не знаю, как с Леночкой быть. Жестокое это зрелище. У них на спине ядовитый шип – его надо еще в воде выломать, чтобы не уколоться. А они рыбины здоровенные и шершавые, как наждак. В лодке так прыгают – еще испугают девочку или поранят.

– Ничего, она со мной останется. Пойдем с ней и Юлей за ежевикой. А вернетесь, рыбы нажарим. Если поймаете. Не бойтесь, мы без вас скучать не будем.

Рыбалка удалась на славу. Гена с горящими глазами, захлебываясь словами, опережавшими его мысли, и отчаянно жестикулируя, рассказывал Леночке, как они сначала ловили на удочку маленьких блестящих рыбок, с жадностью глотавших эти крючки. И как потом на этих рыбок набрасывались здоровенные катраны. Только опустишь удочку в воду – и уже на ней катран. Сильная рыба ходила вокруг лодки, да так, что лодка крутилась на месте. Потом у нее, уставшей, дядя Отар выламывал ядовитый шип, а затем забрасывал ее в лодку. Они поймали восемь рыбин. Как прыгали они, как били хвостами! Как одна рыбина оцарапала своей наждачной чешуей Гене ногу – пришлось даже царапину йодом смазывать.

– Понравилось тебе рыбу ловить? – спросила Лена.

– Очень-очень! Мне дядя Отар обещал настоящую удочку подарить. Буду на Дону удить – там тоже много рыбы водится.

– Да кто тебя одного туда пустит?

– Почему одного? Можно с кем-нибудь. А может, вместе с твоей мамой туда сходим. Я буду удить, а вы потом рыбу поджарите или уху сварите.

– А тебе не жалко рыбок? Я видела: тут рыбалил на волнорезе один мальчик. Пойманные рыбки так бились и ротики разевали! Мне их очень жалко стало.

– Конечно, мне тоже жалко. Но знаешь, когда держишь удочку и чувствуешь, что там, в воде, за другой конец тянет рыба, об этом не думаешь. Обо всем забываешь, только бы ее вытащить. Так здорово! И потом – это ведь еда. Ведь ешь же ты колбасу и котлетки, хотя свинок тоже жалко. И коров.

– А мы ежевики набрали. Два ведра! Я заметила, что на маленьких кустах ягоды крупнее, чем на больших. Мы нашли много-много ежевики на склоне горы. Там кустики невысокие, а ягоды на них крупные-крупные и такие… длинненькие. А вку-усные! Давай уговорим всех завтра еще раз за ежевикой пойти – мы не все собрали. Там много ягод осталось.

– Давай! А за кизилом когда пойдем?

– Можно завтра и за кизилом.

Пойманную рыбу с помидорами и выкопанной на огороде картошкой, вкусно поджаренной и посыпанной своим луком и зеленью, ребята уплели с таким аппетитом, что огромная сковорода мигом опустела.

На следующий день все отправились в горы по ягоды. Собрали еще несколько ведер ежевики, из которой сестры Серго сварили изумительное варенье. На поиски кизила у них уже не хватило сил – решили отложить на потом.

Так весело и с пользой летел отпуск. На десятый день пребывания на море Ольга наконец дозвонилась до бабушки Гены. Звонила со страхом, уговаривая себя, что о самом худшем им бы уже сообщили. Ведь плохие вести приходят быстро.

– Мальчики! У нас мальчики родились, Миша и Гриша! – радостно закричала в трубку Людмила Ивановна. – Скажите Гене, что у него теперь два братика. Света чувствует себя хорошо. Еще пока в больнице, но уже скоро выпишут. Их отец объявился. У него с женой детей нет. А тут, как узнал, что два сына родились, прибежал, ног под собой не чуя. Ему Светина подруга рассказала, у которой они любовь крутили. Мои, говорит, дети, хочу их воспитывать. Интересно, как он собирается это делать. Ну да ладно, поживем – увидим. Коляску приволок для двойни. Во отец выискался!

– Так ведь и вправду отец! – обрадовалась Ольга. – Пусть помогает, раз охота есть. Вы не прогоняйте его, Людмила Ивановна.

– Да кто ж его прогоняет? Пусть ходит, коли так.

Гена обрадовался, что мама жива и здорова, но известие о рождении братиков принял равнодушно.

– Если бы они были большими! – протянул он с досадой. – А так… что с ними делать? Ни поговорить с ними, ни поиграть. Когда еще они вырастут. Но мне и тогда с ними будет неинтересно – я еще старше стану.

– Гена, нельзя быть таким прагматичным: интересно, неинтересно – укорила его Ольга. – Это твои родные братья, поэтому ты должен их любить и заботиться о них.

Гена хмуро выслушал ее и ничего не ответил. Зато Леночка пришла в бурный восторг:

– Ой, Гена, какой ты счастливый! Ой, как я хочу их поскорее увидеть! А мне тетя Света разрешит их понянчить, как думаешь?

– Не знаю, – проворчал Гена, – ты, наверно, теперь с ними больше будешь возиться, чем со мной.

– Но ты же не маленький, чтобы с тобой возиться! Будем возиться с ними вместе. Чем ты недоволен? Еще не видел их, а они тебе уже не нравятся.

– Мне не нравится, что вы все так им радуетесь, будто они это заслужили. Ну родились, ну и что? Лучше бы ты мне радовалась, а не им.

– Да ты просто ревнуешь! Стыдно так говорить! Если ты не будешь их любить, я не стану с тобой дружить, так и знай.

– Да буду, буду, куда я денусь.

– Вот ведь какой эгоист! – говорила Ольга Отару. – С cамого начала не хотел их рождения. Чтобы все только ему. Хотя, конечно, живут они бедно, а теперь еще труднее будет. Может, хоть отец малышей поможет. Но для Гены это новый повод для ревности – их то он будет любить, а его нет. Бедная Светлана, как у нее хватит сил на всех, не представляю.

– Помогай ей.

– Обязательно буду. И Лену приучу. У меня много детских вещей осталось и игрушек. Все для Юлькиных будущих малышей собирала. Платьица мальчикам не пригодятся, а половину костюмчиков, комбинезонов и других вещей им отдам.

– Отдай все. Я своим новое куплю.

– Хорошо. Как замечательно, что ваш малыш тоже в июне родится. Правда, жаль, что с разницей в восемь лет. Может, вместе с Леночкиным их день рождения справлять будем? Надо было вам еще тогда – в Пицунде – последовать нашему с Серго примеру.

– А ты что же думаешь, – засмеялся Отар, – мы не последовали? На следующий же день последовали. И потом еще несколько раз «Золотая рыбка» нас на тот пляж возила. Но мы были тогда такими глупыми. И Юля противилась, да и я не хотел. Столько времени потеряли. Спасибо тебе, а то вообще могли больше не встретиться. Помню, я все удивлялся: как ты решилась оставить ребенка? И родителей не побоялась, и диссертацию надо было писать. Отважная ты, Оля.

– Знаешь, чего я больше всего боялась? Что ребенка не будет. Я так его хотела! Думала: если мне с Серго быть не суждено, пусть хоть ребенок останется. Не могла с ним расстаться, чтобы ничего не осталось. И очень боялась, что он догадается, подумает, что хочу его этим привязать к себе.

– А ты думаешь, он не догадался? Да в первый же ваш день догадался. Еще на том пляже.

– Нет, правда? Откуда ты знаешь? Он тебе говорил?

– Не говорил. Но я тебе скажу что-то – и ты сразу поймешь, что он знал о твоем тайном желании и тоже хотел этого. Серго очень любил наши хорошие вина и сам умел делать их. У них дома всегда было свое вино, из своего винограда.

– Я знаю, он мне рассказывал.

– Ну вот. И пиво чешское тоже любил. Мы до того как с вами познакомились, частенько в местный бар захаживали пивка попить. Пьяным он никогда не был, но выпить в хорошей компании был не прочь.

– И что?

– А то, что с того дня, как вы уплыли на «Золотой рыбке», он спиртного в рот не брал. До самого твоего отъезда. Хотел, чтобы ребенок здоровым и умным родился. Сколько я его ни уговаривал – ни в какую! Он знал, что ты хочешь ребенка, не сомневайся. Уже потом, когда ты уехала, он мне сказал об этом.

А ведь правда, вспомнила Ольга, чувствуя, как ее пробирает озноб. Мы с ним в те дни пили только сок. Даже в ресторане. И когда он меня возил показывать форелевое хозяйство, и в деревне у знакомых. Я еще радовалась, что никогда от него спиртным не пахнет. Думала, знает, что не люблю запах алкоголя. А выходит, он догадывался.

– Почему не написала ему, что ждешь? Он, может, раньше бы приехал. Все надеялся, что ты сообщишь ему об этом. Это был бы такой аргумент в его споре с родителями!

– Боялась. И Юлька не советовала. Мы думали, что у него уже другая девушка есть, что он не может так долго быть один. Вдруг бы он рассердился, подумал, что я его шантажировать буду. Конечно, если бы он приехал, обязательно сказала бы. Ошиблись мы с ней обе. Теперь что ж – прошлого не изменишь. Не будем больше говорить об этом, Отарик. А то меня что-то снова знобит и внутри все трясется.

– Не будем, дорогая, – сказал он, обнимая ее за плечи. – Пусть прошлое останется в нашей памяти. А мы будем жить будущим. Ты, главное, помни: мы с Юлей навсегда тебе родные. И Леночке тоже.

– Я знаю.

– Вот вы где! – незаметно подкралась к ним Юлька. – Обо мне говорили? Ну-ка признавайтесь. Я свое имя услышала.

– О тебе, о тебе, – засмеялась Ольга, – о ком же еще? Уговорила твоего мужа разрешить тебе один класс взять. Правда, Отарик?

– Ой, Отарчик, миленький! Эта правда? Разрешаешь?

– Я теперь тебе все разрешаю, счастье мое, – ласково ответил Отар. – Ты только не переутомляйся.

– Олька проговорилась? Ты же обещала! – напустилась на подругу Юлька. – Еще точно ничего не известно.

– А как бы я его уговорила разрешить тебе работать? Только за эту новость и согласился, – оправдывалась Ольга, любуясь похорошевшей подругой. – За это ты меня благодарить должна, а не бранить.

Они сидели на скамейке в саду и уплетали виноград, роскошные кисти которого висели у них прямо над головами.

– Пойдемте, посмотрим, чем ребятня занимается, – предложил Отар, – что-то их не видно и не слышно.

Ребят они нашли в беседке. Сидя за круглым столом, те увлеченно что-то писали на листах бумаги.

– Чем вы тут занимаетесь? – поинтересовалась Ольга.

– Мамочка, оказывается у Джавата с Ревазом переэкзаменовка по математике. Через два дня. А они ну совсем не умеют решать примеры. Представляешь, их могут оставить на второй год. Вот ужас!

– Что же вы раньше ничего не сказали? – упрекнула Ольга мальчиков. – Я же могла с вами позаниматься. Столько времени потеряли. Показывайте, в чем у вас проблемы.

– Да нам Лена уже объяснила, – заговорили братья. – Мы не знали, как надо искать икс, когда он в скобках. А сейчас уже поняли. Какая она умная, тетя Оля! Ведь еще в школе не учится, а уже все знает. И Гена тоже. Они так все понятно объясняют, лучше учителя. У нас учитель был плохой – все время уроков не было. Из-за этого никто в классе математику не знает. А в конце года пришла новая учительница и понаставила всем двоек. И на осень переэкзаменовку назначила. А кто с нами летом занимался бы? Никто. Спасибо Леночке, может, теперь что-нибудь ответим.

– Мы еще сегодня позанимаемся и завтра, – распорядилась Лена. – Надо, чтобы вы сами научились решать, без нас. А потом вас мама проверит. Хорошо?

– Да, да, – кивнули обрадованные мальчики. – Теперь мы точно пересдадим. А то нас дома все ругают-ругают, а помочь некому.

Известие, что дошкольница Леночка объясняла, как решать примеры, будущим пятиклассникам, быстро облетело родных и знакомых. – Какая умница! – восхищались они. – Сразу видно: вся в отца. Тот тоже все книжки читал, каждую свободную минуту. Что ни спросишь, все знал.

– У нее и мать не из глупых, – заметил Отар, – доктор наук, как-никак. И заведующая кафедрой высшей математики в институте. Ей есть в кого быть умной.

Занимаясь с Ревазом и Джаватом, Ольга убедилась, что мальчики обладают живым умом и неплохой памятью. Но пробелы в знаниях у них были очень большие. Однако занимались они с охотой с утра до вечера и многое наверстали. Ольга пошла с ними на переэкзаменовку, а с ней увязались Лена и Гена.

Учительница Ольге понравилась. Она внимательно опросила ребят, отметила их успехи и недостатки, но в конце концов поставила обоим братьям по твердой тройке.

Радости мальчиков не было предела. Они сильно зауважали свою сестренку и ее приятеля и перестали смотреть на них, как на маленьких. Теперь братья стали во всем советоваться с Леной и Геной и прислушиваться к их мнению.

Нино и Каринэ тоже были очень довольны, что сыновья успешно сдали экзамен. В знак благодарности они купили Лене и Гене по большой шоколадке. Разделив каждую пополам, дружная четверка с удовольствием слопала вкусное лакомство.

– Как жаль, что вы живете так далеко, – вздыхали братья, – жили бы здесь, мы бы математику лучше всех знали. Тетя Оля очень понятно объясняет, и вы тоже. Не уезжайте, оставайтесь в Батуми. Будем в горы ходить. Мы вам такие места покажем! Очень красивые места.

– Это невозможно, – объясняла им Леночка, – у мамы в нашем городе важная работа. Она заведует кафедрой математики в большом институте. А у Гены два братика родились – он теперь маме помогать должен. Как же мы останемся? Зато здесь останется тетя Юля, она тоже математик. Они с моей мамой учились в одном институте, а теперь она будет работать в вашей школе. Обещала, что будет вам помогать. Не горюйте – теперь у вас с математикой все будет в порядке. А вы нам письма пишите почаще. Мы с Геной тоже будем вам писать, да, Гена?

– Конечно! – солидно кивал Гена. Ему очень нравилось, как Леночкины братья теперь к нему относились, – как к равному. А ведь они были намного старше. Правда, Гена за этот месяц так вырос, что стал почти одного с ними роста. Он продолжал каждый день отжиматься от пола, а еще начал упражняться с гантелями, которые подарил ему Отар.

Мальчик сильно загорел и окреп. Отар постоянно показывал ему разные приемы, и Гена так наловчился, что порознь ни Реваз, ни Джават одолеть его уже не могли.

Их пребывание на море близилось к концу, когда страшное происшествие едва не испортило им весь отдых.

За несколько дней до отъезда Ольга с Геной и Леной сидели на пляже под грибком. Отар с Юлей остались дома. Реваз с Джаватом тоже не захотели на море – у них были какие-то свои дела. Гена с Леной много плавали, ныряли и в итоге нагуляли зверский аппетит. Когда Ольга, наконец, выгнала их из воды, они стали хныкать и просить купить им по бутерброду с сосиской.

Строго-настрого приказав им не отходить ни на шаг от грибка, Ольга пошла за бутербродами. Очередь оказалась неожиданно длинной, и она простояла минут двадцать. На обратном пути она вдруг увидела бегущего к ней со всех ног Гену. Он размахивал руками и, обливаясь слезами, кричал на весь пляж:

– Лену… Лену… Лену… какой-то дядька увел! Сказал, что вы ее в автобусе ждете. Чтобы ехать в Сухуми. А мне велел домой идти. Он назвал ваше имя, и она пошла. Ой, тетя Оля, вон автобус, он уже уезжает! Бежим скорее!

Выронив бутерброды, Ольга бросилась за отъезжавшим автобусом. Но он уже выехал на проспект и стал быстро удаляться. Изо всех сил стараясь держать себя в руках, едва не теряя от ужаса сознание, она кинулась к дежурившему на пляже милиционеру. Услышав, что дочь Серго Джанелия похитили, тот остановил проезжавшее мимо такси. Усадив в него Ольгу с мальчиком, милиционер приказал водителю гнать за автобусом. С удивлением они увидели, что автобус не вывернул на трассу, ведущую из города, а направился к отделению милиции, где и остановился, отчаянно сигналя. Из отделения выскочили два милиционера и подбежали к дверям автобуса, – только тогда они открылись. Ольга увидела, как из автобуса буквально выволокли высокого черноволосого парня и потащили в отделение. Следом выскочила Леночка и с криком: «Ма-ама! Ма-ама!» бросилась к ней. Неведомо откуда появился Отар. Велев им никуда не отлучаться, он тоже скрылся в отделении.

Пока он отсутствовал, Лена рассказала, что произошло. Чужой дядя подошел к ним, взял ее за руку, сказал, что мама Оля ждет в автобусе и повел ее туда. А потом заявил, что мама отлучилась и он сам повезет Лену смотреть обезьянок. Когда она стала просить выпустить ее, он грубо толкнул девочку на сиденье и приказал молчать. Но тут на шум обернулся водитель и узнал Леночку. Он хорошо знал Отара и не раз видел его с ней. Услышав плач Лены, водитель погнал автобус к милиции, невзирая на уверения парня, что девочка его родственница. Когда тот понял, что его хитрость раскрыта, было уже поздно. Парень попытался выломать дверь, чтобы выскочить на ходу, но пассажиры ему этого не позволили.

Через некоторое время вышел хмурый Отар и отвез всех домой.

– Клялся мерзавец, что девочку только покатать хотел! – рассказывал он потрясенной Ольге. – Теперь он вообще не будет хотеть девочек! Ни катать, ничего другого делать.

От выражения его рысьих глаз, ставших при этих словах ледяными, у Ольги пошел мороз по коже. Больше она не отпускала детей от себя ни на шаг, доверяя их только Отару и Юле. Но напуганная Леночка и сама не отходила от нее. А Гена, потрясенный тем, что чужой дядька чуть не украл его «сестричку», все твердил: – Я же говорил тебе: не ходи, не ходи! Почему ты меня не послушалась?

– Но ведь он назвал мамино имя, – оправдывалась Леночка, – и так быстро меня повел! Я думала, там мама в автобусе. А когда увидела, что ее нет, стала кричать, чтобы меня выпустили. А водитель захотел сдать дядьку в милицию. Чтобы больше детей не крал.

– Больше не украдет, – уверенно сказал Гена. – Я видел, какое у дяди Отара было лицо. Ох, и досталось, наверно, тому дядьке! Но так ему и надо. Знаешь, мне что-то уже домой захотелось.

– Мне тоже, – понизив голос, призналась Леночка, – только ты этого никому не говори. А то еще подумают, что нам здесь плохо. Еще обидятся. Мы и так уже скоро уезжаем. Через два дня. Надо побольше накупаться напоследок, чтобы потом долго не хотелось.

Как и все на свете, эти два дня прошли. Провожавшая их мать Серго, едва держась на ногах, все целовала свою внучку, словно прощалась с ней навсегда. Обнимая на вокзале грустных братиков, Лена сама чуть не расплакалась. С Геной мальчики тоже обнялись и крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Горячо заверив друг друга, что будущим летом они непременно снова встретятся, друзья расстались.

Отар поехал с ними, чтобы помочь довезти до дому огромное количество узлов и корзинок, которыми их снабдили заботливые родственники. Юльке он велел никуда из дому не отлучаться, а родителям наказал не давать ей скучать.

Когда поезд тронулся и любимые лица поплыли мимо окон вагона, у Ольги сжалось сердце. Что ждет их всех? Увидятся ли они еще когда-нибудь? Как сложится жизнь у Юльки с Отаром? Какое будущее уготовано ей самой и ее девочке?

Ответы на все эти вопросы знала только судьба.

Глава 23. Теченье дней

Возвращение в город, ставший для них родным, было одновременно и грустным, и радостным. Грустным из-за расставания с близкими людьми и ласковым морем, а радостным из-за предстоящих встреч.

Отар довез их до дома, помог занести вещи, расцеловал всех, и попрощавшись, уехал на вокзал на том же такси. Он так спешил на обратный поезд, что отказался даже перекусить, как Ольга его ни уговаривала. А Гена, чмокнув дядю Отара в щеку, сразу понесся к себе домой.

Дверь ему открыла мама Света. Он повис у нее на шее и чуть не опрокинул своим весом. Светлана с Людмилой Ивановной изумленно глядели на мальчика. В этом крепком загорелом пареньке трудно было узнать прежнего хлипкого Гену.

– Мамочка, бабулечка! – завопил он. – Как я по вас соскучился! Мне дядя Отар удочку подарил! И гантели! Я на рыбалку ездил! Теперь буду на Дону рыбу ловить. Я вам подарки привез – они у Лены дома. Я их сейчас притащу.

– А может, сначала с братиками познакомишься? – спросила Света. – Неужели тебе не хочется их увидеть?

– Хочется, – покорно согласился сын, – а можно, потом? Я только к Лене сбегаю. За своими вещами.

– Ну, беги. Воображаю, как ты им надоел.

– И вовсе нет! Они все ко мне так хорошо относились, особенно дядя Отар. Бороться меня учил. И плавать. Ой, мне столько надо вам рассказать! Я мигом.

Ему пришлось трижды спуститься к Туржанским, чтобы перетащить домой все свои вещи, гостинцы и подарки. Только после этого, вымыв без напоминания руки, он пошел знакомиться с малышами.

Мишка и Гришка недавно проснулись. Они лежали рядышком – два крошечных голеньких человечка с поджатыми ножками, раскинутыми ручками – и широко разевая ротики, хватали ими воздух в поисках пищи.

Фу, какие противные, подумал Гена, – еще хуже, чем я представлял. И какие бесстыдники! Он увидел, как близнецы один за другим пустили струйки. Хорошо, что Лены нет рядом. Раскорячились! Все у них видно.

Он попытался прикрыть малышей пеленкой, но те, дрыгнув ножками, немедленно сбросили ее.

– Ой, какие хорошенькие! – услышал он ее голос. – Ой, какие миленькие! Ой, какие у них ротики! Какие пальчики крошечные! Ой, как они зевают!

Гена понял, что нагота малышей ее совсем не смущает, и успокоился. Раз она не видит в этом ничего особенного, то пусть. Тут младенцы завопили – сначала один, потом другой. Им надоело лежать на мокром и хотелось есть.

Во горластые! – изумился Гена. И откуда у них силы так орать?

– Сейчас-сейчас! – Светлана, не стесняясь ребят, обнажила груди и приложила к каждой по близнецу. Те мгновенно замолчали и, шумно вздыхая и постанывая, принялись сосать.

Гене это зрелище понравилось еще меньше, чем вид обнаженных близнецов. А Леночка, наоборот, пришла в еще больший восторг. Она села на скамеечку рядом с кормящей мамой и стала любоваться замечательным зрелищем. На предложение Гены пойти поиграть или погулять она только махнула рукой.

В дверь позвонили – это пришла Ольга звать дочку обедать. Они еще немножко полюбовались на Светлану с малышами, потом ушли, взяв с нее слово, что после обеда она позволит Лене подержать близнецов и покачать их. Гена не захотел обедать у Лены. Он был сердит на свою подружку, что она так восторгалась младенцами и смотрела только на них, совсем забыв про него, Гену.

Будет теперь с ними сюсюкать целыми днями, с неприязнью думал он, то все в куклы играла, а теперь дорвалась. Что значит девчонки – они без кукол жить не могут.

В дверь опять позвонили.

– Гена, открой! – крикнула из ванной бабушка. – У меня руки в мыле.

Гена пошел открывать. На пороге стоял незнакомый дядька в кепке.

– Здорово! – сказал дядька. – Я Алексей. А ты, наверно, Гена?

– Ну Гена, – ответил Гена, не двигаясь с места.

– А я Алексей.

– И что?

– Что – что? Я Алексей, непонятно, что ли?

– Какой Алексей? Не знаю я никакого Алексея.

Гена твердо помнил, что незнакомых в квартиру впускать нельзя.

– Да ты что! Я же отец Миши и Гриши – братьев твоих. Тебе разве не говорили?

– Ничего мне не говорили. Бабушка, тут какой-то тип ломится. Говорит, что он отец близнецов. – Гена аж затрясся от негодования. Так вот кто причина всех их несчастий – и маминой болезни, и появления в доме этих противных младенцев. Такой же противный, как и они.

Гена отвернулся и ушел в бабушкину комнату. Теперь ему предстояло жить там – в их с мамой комнате поселились близнецы.

– Чего это он? – спросил гость Людмилу Ивановну. – Недоволен, что я пришел?

– Не обращайте внимания, – успокоила его та, – привыкнет. Он недавно с дороги, устал, наверно.

Гена лег на тахту и уставился в потолок. Внутри у него все кипело. Так он скучал по дому, по маме! Наконец приехал, и что же? Полон дом чужих людей, а мама на него – ноль внимания. Вся поглощена своими близнецами. А теперь еще и этот явился – их папаша. Хоть из дому беги!

В комнату вошла Светлана.

– Ты чего лежишь один? Иди познакомься с Алексеем. Он отец малышей и теперь часто будет к нам приходить.

– Уже познакомился, – буркнул Гена, – вот радость-то!

– Гена, ну что ты как еж? Нельзя же так! Он хороший человек и тебе ничего плохого не сделал.

– Мамочка! – Гена бросился к ней, встал на колени и обхватил ее ноги руками. – Ну зачем они нам все? Как мы хорошо жили втроем – бабушка, ты и я, помнишь? Отдай ему этих близнецов, и пусть уходит. Я все буду для тебя делать! Буду слушаться, буду хорошим, вот увидишь!

– Гена, да ты с ума сошел! – всплеснула руками Светлана. – Как я их отдам? Это же мои дети! Такие же, как и ты. И люблю я их так же, как тебя. И потом, они же без меня умрут – им мое молочко нужно.

– Да, а этот тоже… будет сюда ходить, ходить, а потом насовсем поселится? Зачем он нужен?

– Не поселится, не бойся. У него есть своя квартира и жена.

– Как жена? – обомлел Гена. – Там жена, а здесь дети? Как это может быть? А ты ему кто?

– Никто. Только мать его детей.

– Ничего не понимаю. – Гена замотал головой. – Я всегда думал, что жена и мать детей – одно и то же. Разве бывает, чтобы женой была одна женщина, а мать детей – другая?

– Ты же видишь, бывает. Вырастешь – поймешь.

– А его жена знает, что у него есть дети в другом месте?

– Уже знает, – вздохнула Светлана.

– И что?

– А ничего хорошего. Что же теперь делать, если так получилось? Но тебя это совершенно не касается. Просто веди себя с ним поприветливее.

– Знаешь, что я тебе скажу? – Гена сел и свирепо посмотрел на мать. – Вы, взрослые, еще хуже нас. В сто раз! Зачем вы все запутали? Почему эти близнецы родились здесь, а не там? Тебе что, меня мало было? Нас, как чуть что, наказываете, а сами что вытворяете?

Тут он с ужасом увидел, что мама горько заплакала.

– Прости меня, сынок! – сквозь слезы сказала она. – Знаю, я не должна была этого делать. Но как же теперь быть? Они ведь маленькие – их так жалко!

– Мамочка, не плачь! – Видеть материнские слезы Гена не мог. – Не плачь, ну прошу тебя! Пусть они остаются. И этот… пусть приходит. Я потерплю, только ты не плачь!

– Пойди, посмотри, что он делает, – попросила она, вытирая глаза и сморкаясь.

Гена пошел в мамину комнату. На кровати, прямо на покрывале, лежал Алексей, а на его груди покоились два свертка. Они лежали на боку носом к носу, и, вылупив глаза, глядели друг на друга. А он, тихонько баюкая их, с довольным видом что-то мурлыкал себе под нос.

От этой идиллии Гене захотелось бежать, куда глаза глядят. И он пошел к Лене. А куда же еще ему было идти?

Но лучше бы он туда не приходил. Лена с Маринкой играли в Гришку и Мишку. Они обмотали кукол полотенцами и баюкали их, приговаривая: «Не плачь, не плачь, мой маленький, сейчас мама тебя покормит».

И прикладывали кукол к груди. Воображали, что кормят их молоком.

При виде этой картины Гена чуть не взвыл. И тут Лена заметила его.

– Гена, привет! Ты чего такой?

– Какой? – проворчал Гена, глядя с ненавистью на кукол.

– Такой… перекошенный. Зуб болит?

– Из дому сбежал. Там этот пришел… Алексей. Видеть его не могу!

– Какой Алексей?

– Ну этот… папаша Гришки и Мишки. Нянчится с ними.

– Ой, правда? Маринка, это папа малышей. Бежим, посмотрим, какой он. Похож на них или нет.

И, побросав кукол, они унеслись. А Гена взял книжку и сел на лоджии. Идти домой ему совсем не хотелось.

Вернулись девочки нескоро. И Лена сразу напустилась на него:

– Ты почему себя так ведешь? Почему даже не стал разговаривать с дядей Лешей? Он имеет право к своим детям приходить. Они же его дети! Он их папа, понимаешь ты это?

– Но у него своя жена есть! Пусть с ней и заводит детей. Зачем моя мама с ним связалась?

– Ты, Гена, дурак, вот что я тебе скажу, – вмешалась Маринка. – Может, его жена больная и у нее нет детей. Не твоего ума это дело. И не лезь, куда тебя не просят. Ты свою маму не имеешь права осуждать, а обязан помогать ей и жалеть. Иначе тебя Бог накажет – вот посмотришь!

– Слушайте, как вы все мне надоели! – не выдержал Гена. – С вашими поучениями и нотациями. Просто не знаю куда деваться! Думал, здесь будет спокойней, а здесь то же самое.

И хлопнув дверью, он пошел домой. Но совесть потихоньку начала его мучить. Действительно, что на него нашло? Алексей этот – да пусть ходит! Меньше ему, Гене, придется с малышами сидеть. Может, он маме помогать будет – деньгами или еще чем.

И маму он довел до слез. Гене стало стыдно за свое поведение, и он решил исправиться. Зашел в комнату, где лежал Алексей с малышами, и сделав над собой усилие, подошел к кровати. Алексей молча смотрел на него – он боялся разбудить уснувших близнецов.

– А у меня складная удочка есть, – не придумал ничего лучшего Гена. Все-таки какой-то мужской разговор.

– Здорово, – шепотом ответил Алексей. – Значит, пора на рыбалку. Организуем?

– А пустят?

– Уговорим. Что мы – не мужчины? Для женщин мужское слово должно быть законом. Скажем твердо: идем на рыбалку – и точка. У меня есть заветное местечко – без рыбы не останемся. С лодки будем ловить.

– О, я ловил с лодки! – горячо зашептал Гена. – Вот таких рыбин!

Он широко развел руки, чтобы показать размер улова. Но Алексей не поверил.

– Врешь, небось, – сказал он, – что-то я таких на Дону не ловил. А я рыбак со стажем.

– Это не на Дону – это на море было. Правда-правда! Это черноморские акулы – катраны. Мы восемь штук поймали. А потом жарили. Вку-усные.

– И как? Долго ловили?

– Нет, что вы! Только удочку забросим – сразу хвать! Уже катран на крючке. И начинает крутить лодку – сорваться хочет. Но где там! Дядя Отар у него из спины ядовитый шип выломает и – в лодку катрана. Он попрыгает-попрыгает и затихнет.

– Слушай, ты просто какую-то рыбацкую сказку рассказываешь. Неужто такая рыбалка бывает? Надо будет хоть раз в жизни попробовать.

– А вы на будущий год поезжайте с нами в Батуми. Там и попробуете.

– Э, до будущего года еще дожить надо. Да и как же я поеду? А близнецы? Не, я без них долго не могу. Вот подрастут, тогда все вместе поедем на твое море. А пока на Дону порыбачим. Таких рыбин, конечно, не поймаем, но на уху хватит.

– Я вам фотографии покажу, тогда вы сразу поверите.

Гена достал из рюкзака конверт с фотографиями. На одной из них он, стоя на берегу, держал за жабры двух здоровенных рыбин с открытыми ртами – их головы были на уровне его плеч, а хвосты лежали на песке.

– Вот они, катраны! – гордо сказал он. – Еле их держу. Теперь верите?

– Ничего себе! – Алексей положил близнеца рядом с собой и поднес фотографию поближе к лицу. – Вот это улов! Завидую тебе.

– Можете разговаривать нормально, – заметила Светлана, заходя в комнату. – Они пока такие маленькие, что разговоры им спать не мешают.

Она взяла близнецов и положила в кроватку.

– Идемте обедать – все готово.

– Мы вот с Геннадием рыбалку сообразить хотим. – Алексей подмигнул мальчику. – Ты как? Не против? Надо же парню дареную удочку опробовать. Пустишь со мной в воскресенье?

– А на чем вы поедете?

– Так на мотоцикле же! Я на нем всегда езжу. У меня для парня и шлем есть.

– Что-то боязно мне, – засомневалась Светлана, – мотоциклы так часто бьются. Все говорят.

– Ох, эти мне бабские разговоры! – возмутился Алексей. – Да у меня мотоцикл с коляской – что твой автомобиль! Тьфу-тьфу, ни разу в аварию не попадал. Мы потихоньку поедем, не бойся. Зато рыбы наловим да такую уху наварим – пальчики оближете.

– Ладно, езжайте, – махнула рукой Светлана, довольная наметившейся дружбой сына с отцом близнецов.

– Так ты готовься. В субботу пораньше спать ложись – подниматься часов в шесть придется. – Алексей встал и направился на кухню. Довольный Гена пошел следом.

Жаль, Лену нельзя будет взять с собой, подумал он, может, попросить Алексея? Нет, не буду. Начнет ныть, что ей рыбок жалко. И червячков. Всю рыбалку испортит. Лучше мы ее ухой угостим.

Известие, что Гена едет с Алексеем на рыбалку, Лена приняла равнодушно. Ей совершенно не нравилось это занятие. Однажды она наблюдала, как мальчик снимал пойманную рыбку с крючка. Крючок застрял у рыбки глубоко внутри, и мальчик просто выдрал его с кусочком рыбьей внутренности. Лена почувствовала рыбкину боль, как будто это из нее выдирали крючок. Она долго пыталась забыть это зрелище, пока новые впечатления не стерли его из памяти. И когда дядя Отар с мальчиками привезли на лодке катранов, она сделала над собой усилие, чтобы не показать, как ей жалко этих красивых рыб. Ведь удачливые рыболовы так радовались улову. Она не хотела их огорчать, поскольку рыбам уже ничем нельзя было помочь.

В воскресенье Алексей на самом деле явился ни свет ни заря. Но Гена вскочил, едва заслышав звонок в дверь. Он еще вечером приготовился к поездке и потому собрался очень быстро. Сидя в коляске мотоцикла, мальчик с любопытством смотрел по сторонам. Он никогда не вставал так рано. Город только начал пробуждаться. На улицах было пусто, лишь дворники скребли метлами возле домов.

Когда они выехали за город, небо уже заметно посветлело и на востоке появилась красивая алая полоса. За городом пахло совсем иначе – не пылью и бензином, а привядшей от жары травой и какими-то полевыми цветами. Было прохладно и дышалось легко-легко. Две большие черно-белые птицы с длинными хвостами, перелетая с дерева на дерево, долго сопровождали их.

– Это сороки, – пояснил Алексей, – хорошая примета. Я как сороку увижу, значит, рыбалка будет удачной.

Они заехали в деревню к знакомому Алексея, оставили у него во дворе мотоцикл и пошли за лодкой. На реке было тихо-тихо – ни ветерка, ни ряби на воде. Лишь течение чуть заметно шевелило речные водоросли да кричали далекие петухи.

Алексей подгреб к высоким камышам, достал банку с червями, ловко нацепил их на крючки своей и Гениной удочек и забросил в воду. Тотчас на ее поверхности появились маленькие расходящиеся круги и задергались поплавки.

– Мелочь балует, – пояснил он. – надо поглубже поставить.

Он удлинил лески. Вдруг поплавок Гениной удочки резко ушел под воду.

– Подсекай! – скомандовал Алексей и сам ухватился за удочку. Они вместе дернули, и из воды вылетела серебристая рыбка величиной с ладонь.

– Это подлещик, – пояснил Алексей. – С почином тебя! Дай бог, не последняя. Ну, ловись рыбка, большая и маленькая.

– У вас клюет, клюет! – закричал Гена. – Тяните скорее!

– Ты не ори так, всю рыбу распугаешь, – заметил Алексей, снимая с крючка длинную синеватую рыбку, – в воде слышнее, чем в воздухе. Это синьга – редкая рыбка попалась. Гляди, теперь у тебя клюет. Да не дергай так сильно. Ты плавно подсекай – вот смотри, как я.

За короткое время они наловили десятка два разных рыбок. Потом клев прекратился.

Уже совсем рассвело. Встало солнышко, повеял легкий ветерок, и по воде побежала рябь – на ней резво запрыгали поплавки. Стало труднее следить за ними.

– Ой, что это? – Гена, со страхом посмотрел в камыши.

– Где? – Алексей вгляделся, куда указывала рука мальчика, но ничего не увидел.

– Там… стоит такая большая. Кто это?

– А, – наконец увидел он, – это цапля. Не бойся, она тоже рыбалит. Конкурентка наша.

Цапля тоже заметила их, с шумом вырвалась из камышей и, расправив крылья, низко полетела над рекой. Ее длинные ноги едва не касались воды.

– Змея! – снова заорал Гена. – Ой, она плывет к нам!

– Да что ж ты такой горластый! – досадливо упрекнул его Алексей. – Это ужик, он не ядовитый, не бойся.

Нагнувшись, он ловко выхватил тонкую змейку из воды. Гена со страхом смотрел, как она извивается в его руке.

– Видишь: у него два желтых пятнышка. – Алексей показал мальчику головку змеи. – Это отличительный знак ужа. У ядовитой гадюки таких пятен нет. Вот ее надо бояться.

– А это что у него, не жало?

– Нет, это язык. А жало у змеи – ее ядовитые зубы.

Алексей опустил змейку в воду, и та быстро уплыла в камыши.

– Давай, что ли, место поменяем, – предложил он, – что-то здесь совсем клева нет.

Он снова взялся за весла, и они поплыли вверх по реке. Нашли тихое местечко, где течение было не так заметно, и снова забросили удочки. Сразу пошли поклевки – одна за другой. Они поймали несколько таранок, красноперок, приличного жереха и окуньков. Но большая рыба все не попадалась. Тогда Алексей насадил на крючки еще трепещущих мальков и подъехал поближе к камышам. И сейчас же клюнула какая-то крупная рыба – чтобы ее вытащить, пришлось повозиться. Это оказалась большая щука – в ее зубастой пасти застрял малек.

Они поймали несколько щук разных размеров. Вдруг из камышей выплыл зверь, похожий на мокрую кошку, и принялся плавать возле лодки.

– Это выдра. – Алексей стал хлестать удочкой по воде, пытаясь прогнать незваную гостью. – Сейчас всю рыбу распугает.

Но та продолжала бесстрашно шнырять вдоль лодки. Пришлось переплывать на третье место. Здесь у Гены начались неприятности. Сначала его крючок застрял в камышах, и Алексей с трудом его отцепил. Затем крючок зацепился за Генину рубашку, и снова его долго выпутывали из ниток, в итоге на рукаве появилась приличная дырка. Когда же этот противный крючок впился Гене в палец, Алексей понял, что мальчик устал.

– Пожалуй, на сегодня хватит, пора закругляться, – сказал он, обрабатывая йодом ранку, – с полсотни рыбок наловили. На хорошую уху. Не очень больно?

– Не, ничего, терпимо, – гордо ответил Гена. Он был очень доволен поездкой. Мальчик уже предвкушал, как будет рассказывать дома обо всем, что с ним приключилось в это замечательное утро.

Они вернулись к обеду изрядно проголодавшиеся. После обеда Алексей полюбовался спящими близнецами и засобирался домой. Пойманную рыбу почистили и положили в морозильник, отложив приготовление ухи на потом. Гена увязался проводить Алексея. Он уже нравился мальчику. Кроме того, Гене очень хотелось задать Алексею вопрос, вертевшийся у него на языке.

– Почему твои дети родились у моей мамы, а не у твоей жены? – набравшись храбрости, спросил он.

– Так моя в свое время сглупила, – вздохнул Алексей, – и теперь у нее детей не будет. Да ты маленький еще, не поймешь. И кто ж знал, что Света дитя оставит, да еще двойню родит. А теперь они у меня вот где, – он похлопал ладонью по груди, – я, как их увидел, прикипел к ним душой. Забрал бы их, если бы твоя мать отдала. Так ведь не отдаст.

– Я сам ей это предлагал, – сказал Гена, удивляясь схожести их мыслей, – а она говорит, что они умрут без ее молока.

– Да чепуха это! Сейчас столько всяких молочных смесей продают. И на молочной кухне можно питание доставать. Даже моя жена согласна. Она не потому не отдаст.

– А почему?

– Да ты что! Какая ж мать отдаст своих детей? Женщина!

– И что ты делать будешь?

– Не знаю. Пока ходить к вам буду. Спасибо, твои не возражают. А там посмотрим. Ну, а у нас с тобой теперь как? Мир?

– Мир! – Гена крепко пожал руку Алексея и осторожно спросил:

– А еще когда-нибудь возьмешь меня на рыбалку?

– Время будет – выберемся. Ну, бывай!

Он хлопнул Гену по плечу и ушел.

На следующее утро Гена и девочки радостно побежали в детский сад. Не терпелось поскорее встретиться с ребятами, рассказать о своих приключениях, послушать друзей. Перед тем как они разъехались, воспитательница попросила каждого приготовить к возвращению какой-нибудь подарок: выучить новую песню, или стишок, или сочинить рассказ, как провел лето. Чтобы всем было интересно послушать.

Гена надумал рассказать о морской рыбалке. Он видел, как внимательно слушал его Алексей, и решил, что ребятам тоже будет интересно. А Маринка сочинила песенку про щенка. И слова, и музыку сама придумала. Когда она пропела ее Гене с Леной, те даже запрыгали от восторга. Лена тут же предложила, чтобы они втроем ее разучили и спели в садике.

Однако там их ожидало сильное разочарование, ведь они не досчитались больше половины друзей. И Славик Гусев, и Веня Ходаков, и Вася Репкин, и многие другие ребята, кому исполнилось семь лет, пошли в школу.

Хорошо хоть воспитательница осталась старая. Хотя вообще-то она была молодая и веселая. Ее звали Татьяной Васильевной, но все ребята за глаза называли ее Танечкой. Танечке очень шли модная короткая стрижка, брючные костюмы, которые она только и носила, и большие очки, то и дело сползавшие на кончик носа. Она была чрезвычайно смешлива и могла хохотать по любому поводу и даже без повода – просто так, от хорошего настроения.

Танечка обожала своих малышей и каждый раз обливалась слезами, провожая их в школу. А поскольку ей постоянно доверяли старшую группу, то рыдать приходилась ежегодно.

Гена с Леной вернулись с летнего отдыха позже других детей и сразу попали с корабля на бал. Именно в этот день и должен был состояться утренник, на котором ребята собирались дарить друг другу свои подарки. Хорошо, что они накануне повторили песенку – как чувствовали. Правда, Танечка назначила им выступать в самом конце, но это их не расстроило. Ведь как известно, первые и последние номера запоминаются лучше всего.

Ирочка Соколова, всю прошлую зиму занимавшаяся в балетной школе, очень красиво исполнила танец маленького лебедя. Она была такая хорошенькая в своей белой пачке и с белыми розочками в каштановых волосах! Сашенька Оленин хлопал ей больше всех, а она не сводила с него глаз даже во время танца.

Вот хорошо, что они снова дружат, обрадовалась Лена. Может, Ирочка теперь не будет на меня дуться, а Гена перестанет драться с Сашей из-за того, что тот ходит за мной хвостиком.

Наконец воспитательница объявила их выступление. Сначала Гена очень эмоционально рассказал о морской рыбалке. Он бурно жестикулировал, показывая, как дядя Отар выламывал ядовитый шип из спины катрана и забрасывал рыбину в лодку. В доказательство Гена показал фотографию, тут же пошедшую по рядам. Все ребята восхищались уловом, с завистью глядя на Гену, а девочки просто ахали.

– А сейчас, – объявила Татьяна Васильевна, – Гена Гнилицкий, Лена Туржанская и Марина Башкатова споют новую песенку, приготовленную нам в подарок.

Дружная тройка появилась перед ребятами. Лена сделала шаг вперед и торжественно объявила:

– Песенка про щенка под названием «ВЕДИ МЕНЯ ГУЛЯТЬ». Слова и музыка Марины Башкатовой.

И они запели:

Еще светло не стало

И в окнах ни огня,

Но кто-то одеяло

Уже стащил с меня.

– Это, наверно, папа, – предположил рыженький мальчик, сидевший в первом ряду, – с меня папа всегда утром одеяло стаскивает. – Нет, – засмеялась Лена, – ты слушай дальше. – И они продолжили:

Веди гулять собаку!

Веди гулять собаку!

Веди гулять собаку!

Уже начало дня.

Следующий куплет Гена пел один:

Вот я пришел из школы,

Охота пожевать,

Но мой щенок веселый

Командует опять:

Веди гулять собаку!

Веди гулять собаку!

Веди гулять собаку!

Хочу скорей гулять!

Ребята дружно засмеялись и зааплодировали. – Погодите аплодировать, – заметила Лена, – это еще не все. И они снова запели:

Вот вечер наступает,

За окнами темно,

Но песик снова лает

И требует одно:

– Веди гулять собаку! – дружно запела вся группа. – Веди гулять собаку! Веди гулять собаку!

– Хочу гулять давно! – закончили Гена, Лена и Маринка под оглушительные аплодисменты.

– Замечательная песня! – восхитилась Татьяна Васильевна. – Мариночка, неужели сама сочинила?

– Сама, – подтвердила Маринка. – Соседскому мальчику подарили щенка – пуделиху. Когда я с ней играла, стихи сами пришли на ум. А они такие певучие! Я попробовала один мотив, другой – и получилось. Я еще один стишок про пуделя сочинила. Только мне неудобно его читать.

– Почему?

– Ну там… в общем, как он лужу сделал. На полу.

– Прочти, прочти! – закричали ребята, – Ну и что здесь такого? Прочти, не стесняйся!

– Ну, хорошо, – согласилась Маринка, – слушайте:

СТИХ ПРО ПУДЕЛЯ

Очень юный малый пудель

Лужу дли-инную напру-удил

И прогавкал мне в ответ,

Что давно настал рассвет,

Черной кошкой смылась ночь

И терпеть уже невмочь.

– Замечательно! – заключила Татьяна Васильевна под хохот детворы. – Ты как настоящая поэтесса сочиняешь. Я твои стихи на радио отправлю – у меня там знакомая. Пусть прочтут на детской передаче. А песенку предлагаю всем разучить и спеть на фестивале «Здравствуй, осень» через две недели во Дворце строителей. Может, выйдем в число победителей. Все-таки своя песня – сами придумали и слова, и музыку. Завтра же начнем репетировать. Валентина Ильинична подберет на пианино мелодию, и приступим. Все согласны?

– Согласны! Ура! – закричали ребята.

– А теперь новость. С завтрашнего дня в старшей группе будут проводиться уроки – по два часа в день. Будем готовиться к школе: учиться читать, писать и считать.

– А мы что будем делать? – спросил Гена. – Мы с Леной давно умеем и писать, и читать, и считать. А Лена даже знает математику за третий класс. И Марину Башкатову мы уже научили.

– А вы будете помогать деткам, у которых с учебой не будет получаться. А иногда, может, и учительницу замените. Она ведь не только у нас будет работать. Я помню, как Леночка в прошлом году учила ребят читать, у нее очень хорошо получалось.

– Еще бы, – подтвердил мальчик, – у нее ведь и мама преподавательница, и тетя. Знаете, у нее мама профессор. Она ужасно умная! Книжки пишет. И статьи в журналы.

– Конечно, знаю. Только не надо говорить «ужасно умная», можно сказать «очень умная». И дочка у нее тоже большая умница.

– И красавица! – добавил Гена.

– И очень красивая, – согласилась Татьяна Васильевна, – но ты заметь: у нас все девочки красивые. Некрасивых нет. Какая Ирочка хорошенькая – просто глаз не оторвать. А какие у Шурочки косы! А у Настеньки Селезневой какие ямочки на щечках, когда улыбается, так и хочется их чмокнуть! Нет, у нас все девочки – прелесть!

Все равно Лена красивее всех, упрямо подумал Гена. Но возражать не стал. Пусть лучше он один это понимает, чем все. Меньше приставать к ней будут.

Но, к его великому сожалению, красивые девочки и, особенно, Леночка, нравились не только ему. И в группе, и во дворе возле нее постоянно крутились мальчишки разных возрастов. Даже в провожатые набивались. И чтобы отстоять свое единоличное право на ее общество, Гене частенько приходилось пускать в ход кулаки. Вот где пригодилось ему знание приемов, полученных на секции и у Отара. Не раз и не два пацаны с ревом бегали жаловаться воспитательнице и бабушке на Генино рукоприкладство. Но он упорно твердил, что защищал Леночку от их приставаний.

Отголоски этих битв доходили и до Ольги. Она понимала, что следует приструнить драчуна, но ей очень не хотелось это делать самой. Ольга считала, что напрямую вмешиваться в детские отношения взрослым не следует. Надо, чтобы Гена сам пожалел побитых мальчиков, почувствовал чужую боль, как собственную. Чтоб испугался исключения из секции и ссоры с Леной. Чтобы сам понял, что так делать нельзя. А от простых выговоров и наказаний он ведь не изменится – только затаится на время, а затем примется за прежнее.

Ольга была убеждена, что влиять на поведение ребенка можно только воспитанием. Не угрозами и запретами, не криком и подзатыльниками, а воспитанием. Воспитанием прежде всего чувств – ведь именно они управляют поступками человека в любом возрасте. Поэтому она пересилила желание призвать маленького ревнивца к порядку, решив поручить это самой виновнице его выходок. Но, понаблюдав за дочкой, Ольга с огорчением поняла: Лене, может быть втайне от нее самой, нравится, что из-за нее разыгрываются такие нешуточные страсти.

Это открытие огорчило Ольгу значительно сильнее Гениных выходок. Оно означало, что девочка уже почувствовала силу своей красоты, поняла, каким грозным оружием владеет. А ведь она, Ольга, так старалась внушить дочке, что главное – не красивая внешность, а красота души. Выходит, плохо внушала.

– Но я же не виновата, что им всем нравлюсь! – недовольно возразила Лена в ответ на Ольгины упреки. – Что же мне, прогонять от себя всех мальчиков, что ли? Я ведь не Гена. Он вчера ударил Славика, когда тот назвал меня самой красивой девочкой в садике и сказал, что хочет со мной дружить. Я за это с Геной даже поссорилась. Но я действительно красивее всех – я же вижу.

– Нашла чем хвастаться! – Впервые в жизни Ольге захотелось шлепнуть дочку по мягкому месту. – Это что, твоя заслуга? Это заслуга твоего папы, а он тебя за такие слова не похвалил бы. Наоборот, очень огорчился бы, услышав их. Твой папа пользовался своей красотой во благо – он одной улыбкой мог погасить любую ссору. Люди тянулись к нему, потому что знали: он всегда заступится за слабого, за несправедливо обиженного. А ты что делаешь? Почему не останавливаешь Гену? За что он ударил Стасика Савина? Его мама вчера жаловалась воспитательнице.

– Стасик хотел сесть рядом со мной, а Гена уже сидел там. Мы на скамеечке сидели. Тогда Стасик сел сверху на нас и стал отпихивать Гену от меня. Гена ему как дал – он аж покатился. И сразу реветь.

– А почему он с другой стороны не сел?

– Так ведь там уже сидел Саша Оленин.

– Что, Саша уже не дружит с Ирочкой? Снова за тобой хвостиком ходит?

– Нет, он теперь и с Ирочкой, и со мной. Когда Ирочки нет, он мне говорит, что я лучше. А когда она рядом, он ей улыбается. Ирочка с другой стороны от него сидела.

– Лена! – Ольга постаралась придать своему голосу как можно больше убедительности. – Ты не должна позволять Гене пускать в ход кулаки. Это очень серьезно! Как ты будешь себя чувствовать, если он кого-нибудь покалечит? Из-за тебя. Ты только представь себе это!

– Мама, они все время дерутся. И не только из-за меня. Прямо петухи! Только воспитательница за дверь, как сейчас же драка.

– Но вы, девочки, должны их мирить. Это же ваша прямая обязанность!

– А как? Разнимать их, что ли?

– И разнимать! А что? Втроем или вчетвером разве не разнимете?

– Да? Еще тебе же и достанется. Нет, я их разнимать не полезу, спасибо. Некоторые уже пробовали.

– Тогда договоритесь не играть с теми, кто первым задирается. Может, им скучно станет, и они уймутся.

– Ладно, попробую. Но как быть с Геной, я не знаю. Он, когда дерется, уже ничего не соображает. К нему тогда обращаться бесполезно.

– Пригрози, что перестанешь с ним дружить. Помнишь, как было на море? Пригрозила, и он сразу помирился с Ревазом и Джаватом. Еще и как потом подружились.

– Здесь совсем не то. Я ему говорю, а он через пять минут забывает. Что же мне, в самом деле, с ним не разговаривать? У меня не получается.

– Лена, ты должна ему кое-что объяснить. – Ольга сняла с полки медицинскую энциклопедию. – Вот смотри. Это кожа человека. Под наружным слоем, защищающим внутренние органы, расположены кровеносные сосуды и окончания нервов. Когда Гена ударяет кулаком по телу товарища – а удар у него очень сильный, помнишь, у дяди Отара долго синяк не проходил? – сосуды лопаются и кровь из них выливается под кожу. В этом месте кожа темнеет – образуется синяк. При ударе повреждаются подкожные ткани и возникает отек – припухлость. Ну и, конечно, боль.

Теперь скажи, кто ему позволяет вредить здоровью детей?

– Да он просто не думает об этом. Наверно, даже не знает, что такое кровеносные сосуды и как получается синяк.

– Вот и объясни ему. И другим ребятам тоже. Возьми в детский сад эту книжку и покажи всем картинки. Расскажи подробно, что бывает, когда они дерутся. При сильном ударе в грудь человек даже задохнуться может. А если в висок, то кровь перестает поступать в мозг и человек может умереть. Ничего, пусть задумаются. Вон, в соседнем дворе мальчики камешками кидались. Вроде бы маленькими, а одному попали в глаз, и что? Без глаза остался. Представляешь, какой ужас!

Лена, ты должна использовать все свое влияние на Гену и других мальчиков, чтобы эти драки прекратить. Напугай их, как следует. Сговорись с девочками: как только начинается драка, вы перестаете с ними играть. Ты ведь умеешь убеждать. Договорились?

– Ладно, договорились. Действительно, как подумаешь, что кровь выливается под кожу, так даже страшно становится. А куда она потом девается?

– Обычно потихоньку рассасывается. А если крупный сосуд поврежден, то образуется очень большой синяк – гематома. Иногда даже резать приходится, чтоб кровь выпустить. Завтра, как придешь в садик, сначала поговори с Татьяной Васильевной. Расскажи ей о нашем разговоре и книжку покажи. Пусть она соберет группу, и ты все ребятам объясни. При ней. Я думаю, она тебя поддержит. А с Геной еще отдельно поговори. Скажи, если он не перестанет пускать в ход кулаки, его перестанут пускать в секцию. Он обещал слабых защищать, а сам что делает?

Воспитательница горячо поддержала Леночкино предложение поговорить в группе о драках и травмах. Как раз накануне состоялось совещание по проблеме детской жестокости – там утверждалось, что дети по природе своей добры и жалостливы, а жестокими они бывают из-за непонимания последствий своих поступков. Она сама собиралась завести разговор об этом, а тут и Лена подоспела со своим предложением.

Открыв рты, с испугом в глазах ребята выслушали Леночкин рассказ о разорванных сосудах и вытекающей из них крови. С помощью проекционного аппарата Татьяна Васильевна показала на экране картинку из медицинской энциклопедии, чтобы дети своими глазами убедились в правдивости Леночкиных слов. Еще больше впечатлил их рассказ о мальчике, которому выбили камнем глаз. Дети сидели притихшие и молча переживали услышанное. Ведь многие из них тоже любили швырять друг в друга разные предметы, в том числе и камни. Но никто не задумывался о возможных последствиях.

Во время этих разговоров Гена сидел с надутым видом. Все это ему сильно не нравилось. Он прекрасно понимал, что Леночкины слова относятся прежде всего к нему. Единственно, чего он не понимал: почему ей недостаточно его дружбы? Ну пусть еще и Маринкиной. Зачем ей общество других ребят и, особенно, Саши Оленина? И почему она первая заговаривает с Ирочкой Соколовой, которая ее терпеть не может? Сама приглашает ее играть и «в ручеек» выбирает.

– А мне со всеми интересно, – отвечала Лена на его упреки. – Тебя я уже знаю как облупленного. Книжек ты не читаешь и ничего нового рассказать не можешь. А про близнецов я больше тебя знаю. Потому что играю с ними чаще, чем ты.

– Но ведь с ними неинтересно! Они же ничего не умеют, кроме как орать.

– Очень даже интересно! Они уже смотрят на меня. И улыбаются мне. И «гу-гу» говорят. Я их уже почти различаю. И за погремушкой следят. Каждый день у них что-нибудь новенькое. А ты к ним даже не подходишь. Брат называется! И учти – если ты снова будешь драться, я с тобой дружить вообще перестану. И дяде Отару напишу. Тебя драться учили, чтобы слабых защищать, а не обижать.

– Да, а зачем ты разрешила вчера Сереже Новикову проводить себя домой? Я сзади шел, как чужой.

– А что, нельзя? Мне Сережа очень интересно рассказывал, как он с мамой и папой ездил летом в Прибалтику на машине. Представляешь: они сразу видели три дождика. Над ними солнышко светило, а сзади и с боков видны были тучки и из каждой шел дождик.

– Сочинял, наверно. Чтобы ты его слушала.

– Ничего не сочинял! И про Финский залив рассказывал. Это тоже море, только холодное. И там, представляешь: до самого горизонта камни торчат из воды. Такие большие, черные, валунами называются. Я же тебя звала послушать, ты сам не захотел с нами идти. Плелся сзади – действительно, как чужой.

– Просто я тебе больше не нравлюсь. Тебе другие мальчики стали нравиться. Даже с близнецами тебе интереснее, чем со мной.

– Гена, ну что ты говоришь! Человек не может нравиться просто так – человек может нравиться чем-то. Если с ним интересно или он добрый, хороший. Умеет что-то делать лучше других. Помнишь, какой ты туннель построил? Никто такой не умел. А сейчас ты только дерешься лучше всех. Потому что старше всех и тренируешься. Даже играть с тобой неинтересно. Как только проигрываешь, сразу бросаешь игру. Скажи, почему я должна все время быть только с тобой? Я что – твоя собственность? Почему нельзя играть всем вместе? Чтобы и ты, и я, и еще кто-то. Ведь так веселее?

Гена и сам не знал, почему. Не хотелось ему, чтобы кто-то еще занимал ее внимание, и все. Он, конечно, понимал, что Лена права, но пересилить себя не мог. И хотя после этого разговора он изо всех сил старался сдерживаться, его ссоры и стычки с ребятами не прекратились. И потому отношения Лены и Гены становились все более натянутыми.

Если бы не близнецы, она бы, наверно, вообще перестала с ним дружить. Но они с Маринкой так привязались к малышам, что дня не могли без них прожить.

Из-за ее такого отношения Гена стал злым и раздражительным, чем еще сильнее отталкивал от себя Леночку. Получался какой-то замкнутый круг, из которого он никак не мог вырваться.

С горя он решил поговорить с ее мамой. Ведь она такая умная – может, что-нибудь ему посоветует.

– Тетя Оля, – сказал он, выбрав удобный момент, когда девочки возились у него дома с близнецами, – что мне делать? Она совсем со мной не играет и почти не разговаривает. Все время с другими ребятами. Говорит, что ей со мной неинтересно.

– Геночка! – Глядя на несчастное выражение его лица, Ольга искренне пожалела мальчика. – В твоих словах есть ответ на все твои вопросы. Надо, чтобы ей снова стало интересно с тобой. Если она с кем-то играет, и ты включайся. Посоветуй что-нибудь или придумай. Она только рада будет. Прочти интересную книжку и расскажи ей. Лена любит слушать про путешествия. Понаблюдай за братиками и обрати ее внимание на новое в них.

Не дракой утверждай себя в ее глазах, а тем, что в тебе есть хорошего, что ты лучше умеешь делать или лучше знаешь. И не надо быть все время рядом. Ведь есть же у вас в группе и другие хорошие мальчики и девочки. Иначе можно друг другу просто надоесть.

С этим Гена согласиться никак не мог. Мне она никогда не надоест, упрямо думал он, а вот я ей, похоже, надоел. Действительно, попробую не крутиться все время возле нее. Буду играть с Шуриком – он тоже в шахматы умеет. И с близнецами постараюсь побольше быть, особенно, когда она у нас. В библиотеку запишусь и возьму книжки про путешествия. А драться совсем перестану. А то дойдет до тренера, и тогда прощай секция. В общем, попытаюсь стать хорошим и тогда, может, она снова будет мне улыбаться и дружить со мной.

Когда человек, даже маленький, чего-то очень хочет, он многого может добиться. И Гена постепенно, временами срываясь, стал меняться к лучшему. Он заставил себя терпимо относиться к Леночкиным друзьям и только следил, чтобы ее не обижали. Стал много читать. Однажды Светлана обрадовано увидела, как старший сын носит орущих близнецов на руках, уговаривая их не плакать, чтобы мама могла хоть немного вздремнуть. А главное, он научился сдерживать себя. И когда ему очень хотелось пустить в ход кулаки, прятал их за спину, медленно считал до десяти и постепенно остывал.

Вскоре Гена с облегчением заметил, что его жизнь изменилась к лучшему. К нему стали тянуться ребята, уже не опасаясь получить тумака. Близнецы, завидев его, начинали улыбаться и гукать, весело дрыгая ножками – и это было приятно.

Самым трудным было научиться не ходить за Леной по пятам. Но Гена хорошо помнил совет ее мамы не быть назойливым, и потому старался играть и с другими девочками, слабо надеясь вызвать у нее хотя бы тень ревности.

Но все напрасно. Наоборот, она с одобрением отнеслась к его мнимой дружбе с Наташей и Катей, а сама по-прежнему позволяла Сереже Новикову провожать себя домой, хотя ему было совсем в другую сторону. Правда, она перестала критиковать Гену и с удовольствием выслушивала его рассказы обо всем новом, что он вычитал из книг. И еще – их очень сближали близнецы. Если бы не они, Гене вряд ли удавалось бы так часто общаться с ней. И он был благодарен им за это.

Да, она явно охладела к их дружбе. Сто друзей оказались лучше одного Гены. Она больше не видела в нем защитника, потому что не от кого было ее защищать. Ее любили все ребята. Все время возле нее вертелось несколько мальчиков, стараясь ей угодить. Да и девочки тоже стремились с ней подружиться, кроме, конечно, Ирочки Соколовой, с самого начала испытывавшей стойкую неприязнь к Лене. Но та, казалось, не замечала этого, относясь к Ирочке так же приветливо, как и к остальным девочкам.

– Тебе не обидно, что Лена теперь водится не только с тобой? – спросил он как-то Маринку Башкатову. – Прежде мы втроем ходили домой, а теперь за ней целая толпа увязывается.

– Ничуть! – удивилась Маринка. – А что тут обидного? Так даже веселее и хулиганы не пристанут. А тебе что, это не нравится?

– Нет, – признался Гена. – мне нравится, когда она водится только со мной.

– Почему?

– Не знаю.

– А я догадалась, – понизив голос, заговорщически сказала Маринка, – ты, Гена, в нее влюблен. Как Ирочка в Сашеньку. Она тоже не выносит, когда он с другими девочками водится.

– Может быть… – Гена задумался. – Только ты не вздумай ей ляпнуть об этом. Проболтаешься – убью!

– Да ты что! Да я себе язык скорее откушу! – поклялась Маринка. И тут же натрепалась Лене об их разговоре. Правда, Лена не обратила на него никакого внимания. Объяснений в любви она уже наслушалась предостаточно, и они ей успели надоесть. А по поводу Гениной любви она вообще не переживала. Ведь он до сих пор оставался ее братом, пусть названым, но братом. А братья, как известно, в сестер не влюбляются. Почему – она не знала, но знала, что есть такой уговор.

Но для Гены Маринкины слова стали настоящим откровением. Несколько дней он ходил задумчивый, а Лену даже избегал. Так вот что с ним происходит! А он-то гадал, почему не может видеть, как она улыбается другим мальчикам. Да он ее просто ревнует. И к девочкам тоже. Хотя к девочкам, кажется, не ревнуют. Наверно, он очень сильно влюблен. Ну, конечно, влюблен! По уши! Что же делать? Надо с кем-нибудь посоветоваться. Может, с Алексеем? Он в этих делах должен понимать.

Дождавшись, когда отец Мишки и Гришки в очередной раз явился понянчиться с ними, Гена с непривычным усердием помог ему укачать малышей, затем подсел к кровати, на которой лежал Алексей в обнимку с посапывающими близнецами и, замирая от волнения, сказал:

– Алексей, у меня к тебе есть разговор. Только поклянись, что никто никогда о нем не узнает.

– Раз ты просишь, – солидно ответил Алексей, – то само собой. Мое слово кремень. А в чем дело?

– Понимаешь, – Гена перешел на шепот, – я влюблен, ужасно влюблен. Просто не знаю, что делать.

– Это в Лену, что ли?

– Как ты догадался?

– Э, брат. Тут и догадываться нечего. Будь мне столько же, я бы тоже в нее влюбился. Такая девчонка – что ты! Тут и не захочешь, да влюбишься.

– Понимаешь, я ее ревную ко всем. Не могу видеть, как она с другими играет и разговаривает – хочется все вокруг расколошматить. Что посоветуешь?

– А что тут посоветуешь? Терпи. Радуйся, что вам пока еще по семь. Вот через десять лет – тогда да! Тогда ты пропал.

– Почему пропал?

– Так ведь, когда ей семнадцать стукнет, весь город будет по ней умирать. Тут кругом одни трупы будут валяться, помяни мое слово.

– А может, она в меня влюбится? Что для этого нужно? Я все сделаю, только скажи.

– Ничего, брат, ты не сделаешь. Любовь очень странная штука. Нельзя заставить себя полюбить, хоть тресни. Тебе остается только ждать и надеяться. Времени у тебя много. Попытайся стать лучше всех. Будь ей самым верным другом. Самым умным, самым добрым. Тогда она и дальше будет дружить с тобой. Но знай: в один прекрасный день она может встретить другого, и все твои усилия пойдут насмарку. Хотя ты парень видный – может, тебе и повезет.

– Значит, ничего нельзя сделать? Чтобы наверняка.

– Ничего. Н у, ступай, мне что-то вздремнуть захотелось. С пацанами за компанию.

Его слова не внесли в душу мальчика успокоения. Старайся, старайся, а она потом раз – и с другим. Но ведь впереди у них целых десять лет. В представлении Гены что десять, что сто лет были неопределенно долгим сроком. За это время надо сделать так, чтоб она без него не могла шагу ступить. Он будет следить за ней, чтобы в нужную минуту сразу оказываться рядом. Будет помогать ей во всем. Защищать от всего плохого. И тогда, может быть, она оценит его и поймет, что с ним ей лучше, чем с другими.

А если нет? Если она не полюбит его? Если кто-нибудь другой займет место, к которому он так стремится? При этой мысли Гена чувствовал, как из глубины его души поднимается какая-то темная сила, с которой не сможет справиться никто, даже он сам. Нет, не надо об этом думать. Он уже большой, он все понимает, он станет самым лучшим – лучше всех. И она полюбит его.

Теперь все свои переживания Гена прятал внутри себя. Внешне он стал спокойнее, не задирался и старался не слишком часто бегать к Туржанским. Иногда не заглядывал к ним по нескольку дней, выжидая, когда Лена сама позовет его играть. И Ольга успокоилась, решив, что у мальчика появились новые друзья и привязанности.

На следующий день после приезда Ольга появилась на кафедре. Поблагодарила преподавателей, проводивших за нее занятия, и, не ожидая конца отпуска, приступила к работе. Дел накопилось много. Сентябрьская проверка остаточных знаний первокурсников показала, что даже сквозь гребень вступительных экзаменов просочились те, кто был не в состоянии усвоить материал первых лекций. И таких темных было предостаточно.

Все спасательные круги: помощь отличников, ежедневные консультации, поурочный контроль, методички с повторением школьного материала – все было немедленно задействовано. Прикрепленные к группам преподаватели внимательно следили за учебой своих подопечных, не оставляя без внимания ни одного пропуска занятий и не выполненных в срок лабораторных работ.

Спустя два месяца после начала учебы стало ясно, кто есть кто. Кто пришел в институт за знаниями, а кто – отсидеться от армии или потому, что так хотели родители. Правда, в каждой группе таких было по двое-трое, но они сильно мешали остальным. Как правило, это были ребята с претензиями на лидерство – ведь в школах зачастую лидерами становятся самые отпетые двоечники.

К сожалению, хорошо учиться в школе стало не престижно. Отличники частенько подвергались насмешкам и даже насилию со стороны своих менее умных сверстников. Поэтому в первые же недели необходимо было переломить эту тенденцию, сделать отличную учебу желанной. Для этого требовалось как можно выше поднять авторитет успевающих студентов. Возможностей и способов их поощрения у руководства кафедр и деканатов имелось достаточно, и все они были немедленно задействованы.

И одновременно с большими и вкусными пряниками, которыми оделили отличников, все лодыри методично и ежедневно стали получать одну за другой горькие пилюли, которых в запасе у начальства тоже хватало.

После контрольной, проводившейся ежегодно в середине семестра, Ольга, собрав всех двоечников в актовом зале, обратилась к ним с краткой речью:

– Дорогие лодыри! – начала она, добавив: – Я не оговорилась, вы действительно дорого обходитесь государству. Поднимите руку, кто считает, что не в состоянии справиться с программой первого семестра. Может, голова у вас не так устроена, не воспринимает математику и все. Ничего страшного, бывает. Пушкин тоже, говорят, в математике был не силен, а стал великим поэтом. Может, и у вас талант к чему-нибудь другому? К спорту, например, или в вас погибает великий музыкант.

Что, нет таких? А кто мне твердил, что ему математика не дается? Уже дается? Прекрасно! Значит, способности есть, а желания учиться нет. Тогда поднимите руки, кто согласен с этим. Что, и такие отсутствуют? Все учиться хотят? Почему же вы не учитесь?

– Так мы учиться хотим, а учить нет, – развязно выкрикнул толстый парень под дружный смех остальных.

– Потрясающая мужская логика, – парировала Ольга. – А вы знаете, что слово «учиться» означает учить себя? Человека вообще научить чему-нибудь против его воли невозможно – учить себя он должен сам. Преподаватель может ему объяснить новое или непонятное, но выучить – это значит понять, запомнить и применить на практике. В математике – при решении задач и примеров. Все это человек должен делать сам.

– А если у меня память плохая? – заявила яркая девица с первого ряда. – Не могу запоминать все эти формулы. Подумаешь, одну ошибку сделала, а всю задачу перечеркнули.

– Математика наука точная, здесь нельзя знать формулы примерно. Поставили неверно знак или потеряли показатель степени – и все насмарку.

– Я учиться хочу, а заставить себя учить не могу, – вздохнула ее соседка. – У меня силы воли нет. Как возьму в руки учебник, так меня сейчас же клонит ко сну или тянет на кухню.

Аудитория веселилась. Видя это, Ольга потихоньку начала злиться.

– Вот что, дорогие лентяи, – хмуро сказала она, – посмеялись и хватит. Вы все надеетесь, окончив институт, стать руководителями, начальниками или даже директорами. Ведь никто не хочет оставаться всю жизнь простым клерком – каждый мечтает об удачной карьере. Но тогда вам придется подчинять своей воле других людей – заставлять их делать то, что нужно, но не всегда хочется. Так вот запомните: есть только один способ добиться, чтобы другие выполняли вашу волю даже против своего желания. Вот этот способ: прежде надо этому научить себя. И если вам это удастся, вы достигнете в жизни любых высот. А если нет, никто с вами считаться не будет.

В свое время я этому научилась. И даже сумела превращать нелюбимое, но нужное дело, в любимое. И получать от этого удовольствие. Это уже высший пилотаж. А теперь я умею подчинять своей воле других, чего и вам желаю.

В заключение скажу так. Математика – фундамент любой инженерной дисциплины. А плохой инженер – это рухнувшие дома, неработающая техника, ракеты, не вышедшие на расчетную орбиту. Закопанные в землю миллионы народных денег. В конечном счете – третья мировая война. А что вы думаете? Ноль не туда поставили, и пошло-поехало. И если мы, математики, не будем убеждены, что фундамент в ваших головах заложен прочный, зимнюю сессию вам не сдать и на старшие курсы не перешагнуть – математика для таких станет непреодолимым барьером.

Идите и думайте над моими словами. Кто нуждается в помощи – милости просим на консультации. Что-то я вас там не замечала. И помните: вы все у меня под колпаком. На экзамене лично буду выслушивать каждого. Если, конечно, зачеты сдадите и будете к нему допущены.

В полном молчании, они покинули аудиторию. А на следующий день трое, включая толстого студента, подали заявления об отчислении по причине отсутствия тяги к точным наукам. Остальные нехотя, но все же взялись за ум.

Не всем преподавателям нравились требования Ольги. Особенно раздражала некоторых необходимость регулярно оценивать знания первокурсников. Ольга настаивала, чтоб хотя бы через занятие каждый студент получал оценку, – а не только на контрольных, проводившихся дважды в семестр. В своих группах она ввела летучки – небольшие письменные работы по пройденному материалу. Студенты скоро привыкли к ним и начали заниматься систематически. Большинство преподавателей кафедры последовали ее примеру – но не все.

– Я в семестре вообще ничего не учил, – доказывал на заседании кафедры один пожилой ассистент. – Мне хватало трех дней перед экзаменом. И прекрасно успевал – все сдавал на четверки.

– Вы говорите неправду! – возмущалась Ольга. – Даже если вам удавалось как-то сдавать экзамены, все равно вашим знаниям грош цена – все вылетало из головы на следующий же день. И я прошу подобные разговоры при студентах не вести. Они учатся не ради оценок, а ради знаний. А для этого нужна система, нужно учить постоянно, а не в последние дни перед экзаменом.

– С первокурсниками просто чудеса происходят, – удивлялся заведующий кафедрой физики. – Вдруг все стали учить. И задолженностей по лабораторным почти нет. Сознательный какой-то набор в этом году.

«Правильно, так и должно быть, – удовлетворенно думала Ольга, слушая его доклад. – Начали учить один предмет – возьмутся и за остальные. Теперь главное – не снижать планку, и тогда, глядишь, зимнюю сессию осилим без потерь».

Атмосфера на кафедре была вполне рабочая – никаких дрязг и ссор, характерных для коллективов с неблагополучными отношениями. Ольге рассказывали, что в прежние времена обстановка на кафедре порой накалялась настолько, что один преподаватель мог запустить в другого учебником. И лаборантам доставалось изрядно – редкую неделю кто-нибудь из них не рыдал в лаборантской.

Учебную нагрузку Миша Сенечкин распределил, насколько это было возможно, равномерно. Правда, Ольга учла, что он приступил к работе над докторской диссертацией, и сама сократила ему часть нагрузки, перебросив ее на доцентов, не запланировавших научную работу. Среди таких оказался и Щадринский. Привыкший к легкой жизни, он был сильно недоволен, когда увидел, какая теперь у него, с его точки зрения, большая недельная нагрузка.

Особенно возмутило Щадринского, что ему придется читать лекции и на первом, и на втором курсах. Это ведь две подготовки! Он столько лет пользовался благами, даваемыми ему дружбой с прежним заведующим кафедрой, что совершенно обленился. И вот теперь придется напрягаться. А все из-за того, что новоявленный доцент Сенечкин надумал писать докторскую. И, конечно, эта нахалка свалила на него часть Мишкиной нагрузки. Сенечкин теперь ходит у нее в любимчиках, а другие из-за его дурацкой докторской должны страдать.

Так думал Шадринский, совершенно забыв, какую перегрузку они с Паршиковым наваливали на несчастного Сенечкина в прежние времена. Но жизнь – зебра полосатая, и вот теперь ему самому суждено испытать, что значит не быть в фаворитах.

В отличие от обозленного и не сдерживавшего эмоций Щадринского, Гарик Лисянский покорно принял свалившиеся на него дополнительные часы. Последнее время ему на кафедре было лучше, чем дома. Непрерывные скандалы с женой и тещей, на которые он прежде реагировал слабо, вдруг стали выводить его из себя.

Он все пытался понять, как тоненькая хохотушка Женька, покорившая его когда-то своим безудержным темпераментом, превратилась в сварливую бабу, изводившую домашних своими придирками.

Он вспоминал, как, впервые побывав у нее дома, поразился грубости, с которой она отчитывала тогда уже больного отца. Ему бы остановиться, задуматься. Так нет же, продолжал встречаться, довел дело до свадьбы. И вот теперь всю жизнь отдувается. Если бы не дочь Люська, так похожая на него, сбежал бы, куда глаза глядят. Но Люську жалко – как она будет без него? Ее же мать с бабкой совсем сожрут, и некому будет заступиться.

Нет, надо нести этот крест хотя бы до Люськиной свадьбы. Недолго осталось – девчонке скоро семнадцать. И красотка хоть куда, вся в отца. Парни хвостом ходят. Вот выдаст ее замуж – и сбежит.

Гарик представил, что не будет слышать каждый день визгливый голос жены и вечные попреки тещи, и такая жизнь показалась ему раем. Но сначала надо дочку запихнуть в какой-нибудь институт попрестижнее. Лучше всего, конечно, в торговый. И работа хлебная, и круг знакомств полезный. Правда, туда надо математику сдавать, а Люська в ней ни бум-бум. Даром что отец математик.

Что ж, придется платить, и платить немало. А пока он будет отсиживаться на кафедре. Работа перестала быть ему в тягость, особенно после того, как он увидел, с каким увлечением отдается ей Ольга. Ольга все больше занимала его мысли. Приходя на работу, он сразу чувствовал, здесь она или еще нет. В ее присутствии на кафедре становилось как будто светлее. Ее идеи, ее дела казались ему столь значительными, что он беспрекословно подчинялся всем требованиям, облекаемым ею обычно в форму просьбы, но такой просьбы, не выполнить которую невозможно.

Он полюбил заседания кафедры, которыми прежде так тяготился, стремясь сбежать при первой возможности. Теперь Гарик радовался, когда заседание затягивалось. Ведь тогда, изображая заинтересованность, он мог подолгу смотреть на нее. Смотреть на нее стало для него тайным наслаждением. Он скоро понял, что влюблен, и влюблен безнадежно.

Правда, теперь все заседания у них проходили в два раза быстрее. Ольга сама не любила много говорить и других просила высказываться кратко и конкретно. Они оперативно решали все наболевшие вопросы и разбегались заниматься каждый своим делом.

Гарик прекрасно понимал, что шансов у него ноль целых, ноль десятых. Особенно после его идиотского поведения в дни их первого знакомства. И что малейшие попытки стать к ней ближе могут получить такой резкий отпор, после которого не останется никаких надежд даже на простую дружбу. И потому сидел тихонько в уголке и получал удовольствие от простого созерцания ее лица.

Он мечтал побывать у нее дома, чтобы стать к ней хоть чуточку ближе. Но надежд, что она пригласит его сама, тоже не было. Оставалось ждать удобного случая. И он вскоре представился.

Однажды Ольга ушла с работы пораньше, чтобы закончить очередную статью. И тут на кафедру позвонил ректор – ему зачем-то срочно понадобилась Туржанская. Сказав, что задержится на работе допоздна, ректор попросил Гарика найти Ольгу и передать ей, чтобы она позвонила ему в кабинет.

Такой случай упускать было нельзя. Хорошо, что Гарик в этот день был на колесах. Он мог, конечно, позвонить ей домой. Но Гарик быстренько спустился, сел в машину и вскоре был у двери Ольгиной квартиры.

Увидев ее настороженное лицо, он еще за порогом принялся объяснять, что ректор просил срочно связаться с ним. Но ведь культурные люди через порог не разговаривают. А Ольгу никто не назвал бы некультурной. Поэтому она поблагодарила его и пригласила войти.

С чувством тайной радости Гарик перешагнул порог ее квартиры. Вот он – мир, в котором обитает эта прелестная женщина, так озарившая своим появлением их нудную жизнь.

В коридор вышла девочка, похожая на весеннее утро, и с любопытством уставилась на него.

– Моя дочь Елена, – представила ее Ольга. – Леночка, это мой коллега Гарри Станиславович.

Девочка вежливо поздоровалась.

– Доченька, поставь чайник, – попросила Ольга, – я сейчас переговорю с ректором, а потом чайку попьем. Составьте нам компанию, Гарри Станиславович, вы ведь с работы.

Разглядывая за столом изумительно красивое лицо девочки, Гарик подумал, что та очень мало похожа на мать. Он поделился этой мыслью с Ольгой.

– Сейчас я вам покажу, на кого она похожа. – И Ольга пригласила его в комнату дочери. На стене Гарик увидел портрет молодого человека той редкой красоты, которая заставляет остановиться и заглядеться на нее любого человека, от малого до старого. Его дочь была поразительно похожа на своего отца.

Гарик привык считать себя красавцем, почти неотразимым. У него были яркие черные глаза, смуглое лицо и густые курчавые волосы. Его открытая белозубая улыбка заставляла не одно женское сердце биться сильнее. Но, глядя на этот портрет, он понял, что шансов у него – никаких. И это при том, что он, Гарик, живой. А портрет – только портрет, кусок бумаги и все. Но выражение ее лица, обращенного к юноше, изображенному на портрете, болью отозвалось в его душе. Так смотрят на Бога, на Иисуса Христа.

Да, понял он, стучаться в ее сердце бесполезно. Пока этот бесплотный образ там, ей больше никто не нужен. А он, похоже, там навсегда.

И ему сразу захотелось уйти. Забыв про недопитый чай, он молча вышел в коридор и стал одеваться. Так же молча мама с дочкой проводили его и заперли дверь.

Домой идти не хотелось совершенно. Но больше ему некуда было идти. Не на кафедру же, когда там никого нет.

Жена, как обычно, встретила его воплем: «Где ты шлялся? На кафедре давно никого нет!» – Но он не услышал из ее крика ни слова. Молча прошел в свой кабинет и запер дверь на ключ. Он долго сидел за письменным столом, глядя в черное окно, и все никак не мог унять терзавшую его душу боль. Он понимал, что больше не может жить, как жил, и не знал, как ему жить дальше.

Зазвонил телефон. Он поднял трубку.

– Гарик, ты?

Он узнал голос Тихоновой и поморщился.

– Слушай, я тебе такое порасскажу о вашей парашютистке, – торжествующе начала та, – ты упадешь! Я тут навела справки о ее прошлом – и такое узнала! Оказывается, она никогда не была замужем.

– Как не была? У нее же дочь.

– Не, ну ты прямо как младенец. Не знаешь, что и у незамужних дети случаются? В общем, было так. Восемь лет назад она с подружкой поехала на море, в Пицунду. И там спуталась с одним грузином. Едва познакомилась, как он снял квартиру, и наша скромница там… с ним… на полную катушку… ну, сам понимаешь.

Потом он, естественно, укатил, оставив ее с пузом. А через несколько месяцев полез под пулю. Храбрость свою показывал. Так эта идиотка, вместо того, чтобы сделать аборт, решила оставить дитя. Наверно, надеялась его разжалобить. Ее отец, не пережив позора, умер от разрыва сердца. Говорят, достойный мужик был, партиец. А она с тех пор изображает из себя безутешную вдову. Вот и все ее замужество.

– Но позволь, его родные признали ее. Она же к ним ездит – вот и этим летом гостила с дочерью.

– Ну и что? Их можно понять. Говорят, девчонка очень похожа на отца – вот и признали. Девчонку признали. Но замужем она никогда не была. Они же меньше двух недель были вместе. Никогда б он на такой не женился.

– Нет, Маша, здесь все не так просто. Насколько я успел узнать Ольгу, не похожа она на легкомысленную особу, готовую повеситься на первого встречного. Видно, что-то было в этом парне, кроме красивой внешности. А я сегодня видел его портрет, и скажу тебе – там есть на что посмотреть. Видно, поразил он ее чем-то в самое сердце. Иначе она бы так себя не повела.

– Да что там могло быть особенного? Обыкновенный мент! И к тому же чучмек.

– Скажу тебе по секрету – я был у нее сегодня дома. И видел, как она смотрела на его портрет. Как на святого. Она до сих пор в него влюблена и потому никого к себе столько лет не подпускает.

– Ты сам часом не влюбился в нее? Уж больно заступаешься за эту стерву. Как у меня на нее до сих пор руки чешутся! Но математик она, действительно, классный, поэтому трогать ее не велено. А жаль!

«Так я тебе и скажу», – подумал Гарик. И не отвечая на ее вопрос, стал расспрашивать о работе. Работой Тихонова была довольна и зарплатой тоже – а также широкими возможностями, которые открывала перед ней высокая партийная должность. Но, не услышав с его стороны интереса к ее пикантному рассказу, вскоре повесила трубку.

«Две недели! – думал он, приходя в себя. – Только две недели счастья, и потом целая жизнь в одиночестве. Бедняжка! А мы еще ей душу мотаем. И эта тоже – святоша партийная. У самой… разве только негра не было. Гадом буду, если кому позволю Олю хоть пальцем тронуть. Не любовником, так хоть другом попытаюсь ей стать. А там посмотрим».

– Мамочка, к нам сегодня в садик наши первоклассники приходили, – радостно сообщила Леночка вернувшейся с работы Ольге. – Веня, Вася и другие мальчики и девочки. Ты знаешь, мы на наших занятиях почти то же самое учим, что они в школе. И Гена, и Марина, и я – все это уже проходили. Ой, я такое придумала, такое! Ни за что не догадаешься.

– Так может, ты сама мне свою придумку расскажешь?

– Я придумала, чтобы мы за эту зиму выучили то же, что они. И все вместе сразу поступили во второй класс. Может быть, так можно? Мамочка, узнай, а? Мы ведь умеем читать и писать. Я уж не говорю про нас с Геной – мы, наверно, математику и за третий класс знаем. Но я не хочу в третий – я хочу с нашими ребятами соединиться. Чтобы все – в один класс. Вот было бы здорово!

– Что ж, это хорошая идея, – одобрила ее Ольга. – Я постараюсь достать программу первого класса и попрошу, чтобы в конце года учителя организовали вам проверку знаний. И, может, тех, кто справится, запишут сразу во второй. Но неужели тебе не хочется побыть первоклассницей?

– Да что там делать? Я же все это знаю. Мне и во втором, наверно, будет неинтересно. Но там хоть все наши будут, не будет скучно. А математикой я и сама могу заниматься. Ты бы достала мне школьную программу по математике и учебники. И мы с Геной потихоньку сами ее прошли бы.

– Вижу, у вас с Геной наладилось. Как хорошо! А то он, бедненький, так переживал, что ты к нему стала хуже относиться. Даже ко мне обращался за помощью.

– Ой, да он совсем другим стал! Не узнать. Со всеми такой приветливый. И за мной не ходит по пятам, как раньше. Но знаешь, мамочка, он, по-моему, все равно следит за мной. Даже издали. Как чуть что – он сразу рядом. Мы вчера играли в ловитки. Я бежала, а один мальчишка мне ножку подставил. И я с разбегу как растянулась – всю коленку содрала. Так Гена мигом рядом очутился. Поднял меня и помог дойти до доктора. Там мне коленку промыли и зеленкой смазали – вот смотри.

– Не болит коленка?

– Нет, ни чуточки.

– А мальчишку того Гена не побил?

– Нет, тот сразу убежал. Пока мы к врачу ходили, его и след простыл. И знаешь, Гена ничего про него не сказал. Но лицо у него было такое… очень злое. Он мальчишку того, конечно, запомнил. Я боюсь, он его потом все равно поколотит.

– Большой мальчишка был?

– Нет, из малышовой группы. Там есть такие задиры.

– Лена, запрети ему мстить. А то он натворит дел. Возьми с него слово. Скажи, что маленьких обижать стыдно.

– Да я уже сказала. А он говорит: «А маленьким хулиганить можно? И девочкам ножки подставлять. Ничего, – говорит, – он у меня попомнит!» Просто, не знаю, что делать.

Не хотелось Ольге вмешиваться, но пришлось. Она нашла того забияку и, показав ему Леночкину коленку, убедила попросить у девочки прощения в присутствии Гены. Гена стоял рядом со сжатыми кулаками и молчал, но его молчание было нехорошим. Пришлось с ним тоже крупно поговорить. И только после того как он дал честное слово не трогать малыша, у Ольги отлегло от души.

Да, мальчик сильно переменился – Ольга тоже это заметила. Он как-то сразу повзрослел. Гена стал не по возрасту задумчив и часами о чем-то размышлял.

Он больше не докучал Леночке своими приставаниями. Но однажды Ольга поймала его взгляд, украдкой брошенный на девочку, когда он думал, что его никто не видит. Это не был взгляд ребенка. В нем таились забота, и тревога, и молчаливое безмерное обожание. И снова беспокойство закралось в ее душу.

Но ведь они еще малыши, успокаивала она себя. Вот пойдут в школу, появятся новые друзья, новые привязанности. Детская влюбленность пройдет, должна пройти. Не стоит придавать ей такое значение. Тем более что мальчик меняется в лучшую сторону – значит, это чувство ему на пользу.

Идея Леночки о поступлении сразу во второй класс встретила горячую поддержку у старших ребят. Букварь был ими давно прочитан, и теперь и Саша, и Ирочка, и Шурик с Шурочкой успешно овладевали четырьмя действиями арифметики.

Ирочка Соколова по-прежнему относилась к Лене прохладно, что, однако, не мешало ей внимательно прислушиваться к Леночкиным советам и объяснениям. Ирочка очень боялась отстать от Саши и оказаться с ним в разных классах, поэтому она изо всех сил тянулась за остальными ребятами. И хотя математика давалась ей с трудом, благодаря своему упорству и стремлению быть лучше других она справлялась.

В институте у Ольги тоже все обстояло относительно благополучно. Заведующий кафедрой физики, посетив несколько раз заседания математиков, проникся Ольгиными идеями и стал наводить у себя похожий порядок. Он был неплохим доцентом и никаким руководителем, но с ее помощью дела на его кафедре стали улучшаться.

Приближался Новый год. В институте традиционно праздновали его в актовом зале, где ректор раздавал премии и грамоты, после чего все усаживались за праздничные столы.

Но задолго до самого праздника каждая кафедра отмечала его в удобное для большинства сотрудников время – и это время было, как правило, рабочим. В какой-нибудь аудитории, расставляли бутылки и тарелки с угощениями – и начиналось пиршество. Время от времени туда забредали студенты в поисках нужного преподавателя – ведь это была пора зачетов. Их возмущенно выпроваживали и запирали дверь. В нее начинали барабанить жаждавшие «срубить хвост», выводя празднующих из себя.

Ольга была последовательной противницей таких возлияний. Поэтому она сразу предупредила своих сотрудников, что в рабочее время ничего подобного у них на кафедре не будет. Если есть желание собраться своим коллективом – пожалуйста, можно у кого-нибудь дома или в кафе.

– Почему другим можно, а нам нельзя? – недовольно спрашивали ее коллеги, наблюдая, как на кафедру механики протащили ящик водки и корзинку с шампанским.

– Потому что у них другой заведующий кафедрой. Он разрешает, а я нет, – упрямо отвечала она. – Не будем позориться перед студентами, дыша на них перегаром. Ведь многие из вас потом остаются на консультацию или принимают зачеты. В конце концов, будет общеинститутский вечер. Давайте там соберемся за своим столом. Можно будет сдвинуть отдельные столики и славно повеселиться.

Так они и сделали. Вечер прошел замечательно. За большие успехи в учебной и научной работе ректор вручил профессору Туржанской денежную премию и грамоту. Грамоты и благодарности получили и другие сотрудники кафедры.

После торжественной части все устремились в зал. Там вокруг огромной елки были расставлены столики с шампанским и нехитрыми закусками. Математики быстро сдвинули столы, достали бутылки и собственное угощение, приготовленное заранее, и на зависть остальным дружно принялись пировать и веселиться.

Потом начались танцы. И сейчас же Ольгу, собравшуюся было незаметно исчезнуть, пригласил на танго Гарик Лисянский. Отказывать при всех было неудобно, и она согласилась, о чем очень скоро пожалела. Во время танца, длившегося долго, Гарик не сводил с нее влюбленных глаз. В них сквозила такая тоска, что Ольга искренне посочувствовала бедняге.

– Гарри Станиславович, не надо, – жалобно попросила она. – Вы женаты, а я люблю своего мужа. Поэтому у нас с вами ничего, конечно, быть не может. И не прижимайте меня к себе так сильно – мне это неприятно.

– Но он так давно умер. – Гарик погрустнел. – И потом, я ведь вам не очень докучаю, Ольга Дмитриевна? Оставьте мне надежду. А вдруг ваши чувства когда-нибудь изменятся?

– Я его люблю до сих пор. Поймите, он для меня живой. А пока я его люблю, другие мужчины для меня не существуют. Ведь у меня только одно сердце.

Наконец музыка отзвучала, и неприятный для нее разговор прекратился. Дождавшись удобного момента, Ольга тихонько выскользнула из зала. Удачно поймав такси, она с наслаждением упала на заднее сиденье – и вскоре была дома.

Там Лена с Геной наряжали елку. Из-за тесноты у Светланы ставить ее было негде, поэтому праздник обе семьи решили встретить у Туржанских.

Перед прошлым Новым годом Отар передал с оказией в Ленинград большую, коробку немецких елочных украшений. Таких красивых игрушек Гена никогда не видел. Там были обвитые сверкающими нитями шары, переливающиеся всеми цветами радуги сосульки, нарядная Снегурочка, Дед Мороз с мешком подарков, и другие чудесные игрушки. Все это великолепие венчала потрясающая верхушка в виде разноцветной пирамидки с крошечными колокольчиками, издававшими серебряный звон. Каким-то чудом им удалось при переезде ничего не разбить.

Дрожащими пальцами Гена привязывал к очередному сокровищу зеленую ниточку, а Леночка, обходя вокруг елки, старалась повесить его на самое видное место. Когда дошла очередь до золотого в звездах шара, выдержка изменила Гене. Со словами: «Лена, смотри, как он сверкает!» – Гена поднял шарик повыше, и тот, выскользнув у него из руки, покатился по ковру. От ужаса мальчик закрыл глаза ладошками, но… ничего не случилось – хрупкий шарик остался цел.

– Гена, если ты будешь так бояться, точно что-нибудь разобьешь, – укорила его Леночка. – Елочные игрушки всегда бьются – ничего страшного. Я столько их перебила, пока была маленькая. Но мама меня никогда за это не ругала. И тебя никто ругать не будет, если разобьешь одну-две. Ты ведь не нарочно.

После этих слов пальцы у Гены перестали дрожать, и дело пошло веселее. Ольга включилась в процесс, и вскоре елка предстала перед ними во всей красе. Алексей принес близнецов – для них зажгли гирлянду. Открыв рты, Гришка и Мишка изумленно глядели на сверкающее деревце, и разноцветные огоньки отражались в их глазах.

Поздно вечером, когда Леночка уже спала, Ольга, накинув на плечи теплый платок, вышла на лоджию, открыла окно и долго стояла, вдыхая холодный воздух. Ни одной звездочки не было видно, лишь низкие серые облака. На голых ветках дерева, освещенного фонарем, сидели нахохлившиеся воробьи.

– Серго! – мысленно произнесла она, глядя в зимнее небо. – Там, где ты теперь, помнишь ли обо мне? Ты верил в ту жизнь, по другую сторону бытия. Ты учил меня верить в нее. Так есть ли она? И встретимся ли мы когда-нибудь там? Или смерть превратит нас в прах – и с нею все кончится? Ну подай мне какой-нибудь знак, хотя бы покачай вон той веточкой. Если можешь».

По вершинам деревьев прошел неведомо откуда налетевший ветер. Он раздвинул низкие облака, и над самой крышей пятиэтажки Ольга увидела ярчайшую, похожую на далекий фонарь одинокую звезду. Она знала эту звезду. Это была Венера – богиня любви.

«Он подал мне знак, – подумала она. – Я поняла тебя, Серго. Знай, наша любовь не умерла, она жива. Она воплотилась в нашу дочь и перейдет от нее к ее детям – нашим внукам, а от них – к их детям, затем – к их внукам и правнукам. И в них, наших потомках, она будет жить вечно».

Глава 24. Теченье лет

Всю зиму семилетки усердно занимались. Ольга раздобыла в гороно программу первого класса, оказавшуюся не очень сложной. К лету все старшие ребята – Саша Оленин, Ирочка Соколова, Настенька Селезнева, Шурочка Пашкова и Шурик Дьяченко, не говоря уже о Лене с Геной и Мариной, – бегло читали, писали несложные диктанты, решали простые примеры. Надежда Васильевна, проверив их знания, заверила родителей, что дети вполне могут обучаться во втором классе.

Гена быстро рос и уже был на голову выше всех. Чтобы догнать Леночку в математике, мальчик много занимался по ее учебникам, стараясь до всего дойти самостоятельно. Ему доставляло удовольствие видеть неподдельное удивление Лены, когда она вдруг обнаруживала, что приятель кое в чем даже опередил ее. Если бы не необходимость помогать дома с малышами, которых ни на минуту нельзя было оставлять одних, его успехи были бы еще больше. Спасибо Алексею, приходившему почти ежедневно. При нем Гена мог хоть ненадолго закрыться у себя в комнате, чтобы не слышать вопли капризных Мишки и Гришки, требовавших, чтобы с ними сидели только Гена с Леной или их ненаглядный папочка.

Леночка тоже очень изменилась – повзрослела, посерьезнела. В детском садике ее любили все, особенно малыши. Стоило девочке появиться в их комнате, как малышня окружала ее плотным кольцом, и каждый старался прислониться или хотя бы прикоснуться к ней. Теперь она должна была погладить и приласкать каждого, иначе обид и слез не оберешься.

Появление Лены у Гнилицких близнецы встречали воплями радости. Она целовала их, тормошила и по очереди таскала на руках. И пока Лена носила одного, другой орал благим матом и тянулся к ней изо всех сил, грозя вывалиться из кроватки. Потом они менялись местами, и все повторялось. Почему-то к Маринке они таких чувств не испытывали, хотя та проводила с ними ничуть не меньше времени, чем Лена, и так же их целовала и тетешкала. Но когда обе девочки одновременно носили их на ручках, близнец, сидевший у Марины, все время тянулся к Леночке, громким ором требуя, чтобы она взяла именно его.

Даже такие крохи понимают, что она лучше всех, с грустью размышлял Гена. И от этой мысли ему почему-то становилось неуютно и тревожно.

Изменились отношения и между мамой и дочкой. Совсем недавно для Ольги Леночка была малым ребенком, – а теперь она стала скорее близкой подругой. Все, что касалось приготовления еды, уборки, покупок, они обсуждали и решали вместе. Даже возникавшими то и дело проблемами на работе Ольга делилась с Леной – и не раз убеждалась в здравости ее суждений и советов.

– С этими первокурсниками прямо беда! – жаловалась она дочери. – Такое впечатление, что некоторые из них в школе математику вообще не изучали. Представляешь, вызываю вчера одного к доске, и по ходу дела ему надо умножить семьдесят на восемьдесят. Стоит, думает. Я у него спрашиваю: «А сколько будет семью восемь?»

– Стоит, думает, – засмеялась Лена.

– Точно, – подтвердила Ольга. – Но ведь это студент! Не второклассник, не пятиклассник – студент! Технического вуза! Таблицу умножения не знает. «А зачем? – говорит. – Есть же калькулятор».

– А ты не разрешай им пользоваться калькулятором на занятиях. Пусть считают в уме.

– Я пробовала не разрешать. Но тогда и половины намеченного не успеваем решить.

– Может, нам с Геной не во второй класс, а сразу к тебе поступить? – шутила девочка. – По крайней мере, таблицу умножения мы знаем и уравнения решать умеем. Не то что твои двоечники.

– Ты смеешься, а я думаю – вы бы учились получше некоторых первокурсников. Куда мы катимся, не представляю?

– Мамочка, я знаю, что надо делать. Надо открыть школу при институте. Чтобы ваши же преподаватели там учили детей. Тогда бы они их научили тому, что надо знать для института.

– Лена, идея прекрасная. Но кто же нам разрешит? Школу открыть не так-то просто. Можно было бы подумать о воскресной школе, хотя бы для старшеклассников. Но где взять деньги? Ведь преподавателям надо платить. И потом, у нас есть неплохие подкурсы. Правда, на них учатся всего год, а здесь годом не обойдешься. Чтобы поднять таких лежачих, надо минимум года два с ними заниматься перед поступлением.

Все твердят о гуманитаризации образования. Чтобы, значит, побольше гуманитарным наукам уделять внимание, поменьше точным. Мол, именно гуманитарные науки воспитывают личность. Да так, как воспитывает математика, никакая литература не воспитает! И точность воспитывает математика, и целеустремленность, и честность, терпение, выдержку, дисциплину ума, верность, порядочность, наконец. Почему Япония так далеко ушла вперед? Потому что там точные науки на первом месте. А у нас в школах, похоже, вообще перестали решать задачи и примеры. Нам, помню, задавали по десятку на дом, а нынче – редко один-два. Чтобы не перегружать ребенка. Да если б он тратил время на книги! Так ведь нет – он его тратит на эти жуткие мультики да боевики. Вот уж где полная бездуховность.

– Мамочка, не расстраивайся ты так. А то у тебя голова разболится – снова таблетки будешь глотать. Вот мы скоро вырастем и придем к тебе учиться. Все будем только хорошистами и отличниками. Подожди немного.

– Ну да, всего какой-нибудь десяток лет. Совсем немного.

– Не десять, а девять. Мы же во второй класс пойдем. Мама, а почему теперь нет четвертого класса? Нам сказали, что после третьего сразу в пятый переходят. А куда четвертый девался?

– Понятия не имею. Сама спрашивала в гороно, а там только плечами пожимают. Тайна сие великая есть. Зато вместо десятилетки одиннадцатилетку сделали. Без четвертого класса. Та же десятилетка фактически. Теперь это реформой школы называется. Но ты права – не стоит расстраиваться из-за того, что мы изменить не в силах. Давай лучше что-нибудь поесть приготовим. Что-то вкусненького захотелось.

– Давай котлет нажарим. Мясо молотое есть, лук, молоко и яйца тоже есть. Гену позовем.

– Смотрю, ты снова с ним задружила. Ты бы не мучила его, дочка. Или дружи, или не дружи. А так нельзя – то гнать, то звать. Он прямо извелся – не узнать мальчика.

– Мамочка, никогда я его не гнала. Просто сердилась, когда он ребят обижал. Знаешь, он таким умным стал! Задачки решает не хуже меня. И читает запоем. А анекдотов сколько знает! Все время меня смешит. А сам не смеется. От этого еще смешнее становится. А Маринка говорит, что он в меня влюблен.

– Гена ей это сам сказал?

– Нет, она догадалась. Он ей пожаловался, что ему неприятно, когда меня другие мальчики провожают. А она ему говорит: «Ты в Лену влюблен». И он согласился. Ну и пусть влюблен, разве это плохо?

– О господи! – вздохнула Ольга. – Только этого мне не хватало.

– Конечно, ничего плохого в этом нет. Правда, рановато. Но будем надеяться, что это у него пройдет.

– Да пусть будет влюблен! Не он один такой. Мне уже столько мальчиков в любви признавались. Я на это внимания не обращаю. Мне же лучше. Они мне так стараются угодить. Все делают, как я хочу.

«Ужас! – подумала Ольга. – Восемь лет, только восемь! А что будет в двенадцать, пятнадцать? Испортят мне дочку окончательно».

– Лена! – решительно сказала она. – Ты должна пресекать такие разговоры – все эти объяснения в любви и тому подобное. Вы еще очень маленькие. Скажи своим поклонникам, что до настоящей любви вам еще расти и расти.

– Мамочка! – Леночка хитро взглянула на нее. – Ты ведь сама так не думаешь. Вспомни Пушкина – любви все возрасты покорны. Вон как Ирочка Соколова влюблена в Сашу. Уже два года. И все это знают. Что, скажешь, она его любит не по-настоящему? Очень даже по-настоящему. И мне кажется – Гена в меня тоже влюблен по-настоящему. Ну и пусть. Он же ради меня готов на все. И я к нему сейчас очень хорошо отношусь – даже скучаю, когда его долго не вижу. Давай позовем его на котлетки.

– Да зови, зови, конечно, зови!

Но Лена вернулась обескураженной.

– Мама, он не идет. Говорит, не с кем Мишу и Гришу оставить. Тетя Света в магазин пошла, а бабушке нездоровится. Я ему предложила взять их с собой, а он сказал: «Они тебе на диван надуют». Наверно, он все-таки не влюблен. Другие бы сразу прибежали.

– Давай пожарим, и сама ему отнесешь. А что ты отвечаешь мальчикам на их признания?

– Говорю: «Ну, влюблен – и дальше что?». А он говорит: «Давай дружить!». А я отвечаю: «Ну, давай. Ты в шахматы умеешь играть? Нет? А во что умеешь, кроме ловиток? Ни во что? А какие ты интересные книжки прочел? Никакие? Как же с тобой дружить? Даже поговорить не о чем. Нет, мне с тобой дружить неинтересно».

– И он что?

– И он отстает. Знаешь, из всех моих знакомых мальчиков Гена умнее всех. Раньше он не был таким, а сейчас у него что ни спроси, все знает. И сильнее всех. Когда мы втроем идем домой, к нам уже никто не пристает.

– А как у тебя с Ирочкой? Наладилось?

– Нет, мама, она меня не любит. Только скрывает это. Гену боится. Иногда даже улыбается мне и сама заговаривает, а глаза все равно злые. Понимаешь, до моего прихода в нашей группе, да и во всем садике, она была лучше всех. Самая красивая, самая умная. Все с ней носились. И Саша Оленин только на нее и смотрел. А когда я пришла, все изменилось. Я слышала, как она его уговаривала не поступать с нами в один класс. Чтобы в другом каком-нибудь классе учиться. Или даже в другой школе. А он – ни в какую. «Хочу, – говорит, – со всеми нашими».

«Мы считаем их маленькими. Какие у них могут быть переживания, неприятности? – думала Ольга. – А у них все так же – дружба, любовь, ревность, ненависть. Они тоже живут жизнью, полной чувств и страстей. И об этом нельзя забывать».

Гена! Почему, когда я думаю об этом мальчике, мне становится не по себе? У него одна цель – Лена. Она для него центр всех желаний и помыслов. Ведь только ради нее он стал самым умным, самым сильным, самым интересным из ее сверстников. Как он себя ломает, переделывает под ее желания. И сметет любого, кто встанет у него на пути. О господи, хоть бы Лена со временем ответила на его чувство! Иначе беды не миновать.

И то, что им только по восемь, очень слабое утешение. Как разительно он изменился этот за год. Только его отношение к Лене осталось таким же, как и год назад, когда он, рыдая, вцепился в ее платьице, не позволяя увести от себя. Мальчик будет расти, и его чувство будет расти тоже, это очевидно. Выход один – уехать, прекратить их соседство, неизбежные встречи. Может, тогда он переболеет и забудет ее. Но как уехать, из-за чего? Из-за того, что восьмилетний мальчик любит мою дочь? Никто же не поймет.

А может, она преувеличивает? Может, все не так страшно? Они вырастут, появятся новые интересы, будут новые встречи. Во всяком случае, уезжать им c дочкой некуда, да и работу просто так не оставишь. Ладно, пусть пока растут, а там видно будет. Главное, внимательно наблюдать за ними, ждать и надеяться, что все обойдется. А что еще остается?

В самый разгар летней сессии рано утром позвонил Отар. Ольга никогда не думала, что этот мужественный, ничего на свете не боявшийся человек может быть так растерян и испуган.

– Оля! – закричал он с ходу, – умоляю, приезжай! С Юлей очень плохо! Врач сказала: «Раньше надо было рожать, чего, мол, под тридцать лет рожать надумала?» Оля, я боюсь! Если с ней плохое случится, я повешусь! Оля, я с ума схожу! Тамара, мать Серго, уже не встает. Вчера все тебя звала. Все просила: «Олю позовите, попрощаться хочу». Мы ей портрет твой поднесли, а она говорит: «Оленька, дочка, скоро Серго увижу. Скажу ему, как ты любишь его. Буду прощения просить, что разлучили вас». Оля, умоляю, приезжай!

– Отарик, у меня же сессия! – Ольга сначала даже растерялась. Но потом опомнилась: что она говорит, какая сессия!

– Отарик, я приеду, приеду! Постараюсь сегодня вечером с Леночкой выехать. Что с Юлей? Почему такая паника?

– Оля, ничего не знаю! Очень за нее боюсь, очень! Говорю врачам – делайте со мной, что хотите, только чтобы с ней ничего не случилось. А они еще издеваются: «Что с тебя толку – ты же за нее не родишь». Постреляю всех, гадов, если с ней что случится!

– Отарик, возьми себя в руки. Сходи к Тамаре, скажи, что мы приедем.

– Оля, на вокзале в милиции сошлись на меня. Они тебе билет на любой поезд достанут. А если не будет, все равно посадят. Я им сейчас позвоню.

– Хорошо, хорошо! Ты только не волнуйся так. Поцелуй Юльку за меня. Ждите нас завтра, в крайнем случае, послезавтра.

К счастью, экзамены в Ольгиных группах уже прошли – поэтому, услышав, что при смерти ее свекровь, ректор без слов отпустил ее. Оставив на Храмова кафедру, она помчалась на вокзал. Ближайший поезд уходил через три часа. Взяв без проблем билеты, Ольга побежала за Леночкой.

Гена мужественно воспринял известие о Леночкином отъезде. Неделя – срок небольшой, он потерпит. А вот при мысли об августе он впадал в тихую панику. Ведь ясно, что в этом году поездка на море ему не светила. Во-первых, мама пошла работать, а бабушка еле ходит. Значит, с близнецами сидеть ему. Хотя бы до сентября – а там придется их устраивать в ясли. Во-вторых, надо и совесть иметь. Он уже понимал, что быть нахлебником стыдно, а денег, чтобы заплатить за поездку, у них с мамой нет. Поэтому он на эту тему и не заикался. Но про себя решил: если сами предложат, то, пересилив себя, откажется.

Но при мысли о разлуке на целый месяц ему становилось так плохо, что он собирал всю силу воли, чтобы не заплакать. И ведь даже поделиться этим горем не с кем. Никто же не поймет. Целый месяц она будет играть со своими братьями, бегать с ними по горам, купаться в море, а он – изводиться от тоски по ней, сидя взаперти с близнецами.

К ее братьям он Леночку не ревновал. Ну проведут они вместе один месяц – зато потом она целый год будет рядом с ним. И дома, и в школе. А главное, они ведь ей настоящие братья. Ни у кого из них нет шансов стать ей когда-нибудь мужем. А у него такой шанс есть, и он постарается его не упустить. Ни за что не упустит!

Но для этого он должен стать самым умным, самым сильным, самым хорошим. Чтобы с ним ей было лучше, чем с другими. Ведь бабушка всегда говорит: «Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше». Конечно, хорошо бы стать и самым красивым. Жаль, что это не в его власти. Но ведь он и не урод какой-нибудь. Нос, правда, длинноват и губы какие-то тонкие. И глаза… так себе. Но зато какой рост – выше всех в группе. И ведь она сама назвала его тогда, в первый день их знакомства, очень славным. А ее мама всегда говорит, что внешность не главное, главное – добрая душа. А он добрый. Он и маме помогает, и в садике малышей опекает. И учиться постарается лучше всех.

Так думал Гена, с грустью провожая Лену с мамой до такси. Он помог им положить вещи в багажник и долго смотрел вслед удалявшейся машине, даже когда та совсем скрылась из виду.

– Доченька, я должна тебе кое-что сказать. – Ольга с Леной стояли у окна, глядя на проплывающие мимо донские виды. Они так срочно собрались, что она ничего толком объяснить дочке не успела. – Наверно, в Батуми мы станем свидетелями двух самых главных событий в жизни человека: самого печального и самого прекрасного. Начну с печального. Умирает бабушка Тамара. Похоже, ей уже ничто не поможет. Дядя Отар говорит, что она совсем не встает.

– А отчего она умирает? Чем она больна?

– Формально – у нее больное сердце. А на самом деле, ей уже не хочется жить. Она очень тоскует по твоему папе и дедушке и хочет к ним. Бабушка верит, что их души – там, по ту сторону жизни – ждут ее. Поэтому она хочет умереть, чтобы поскорее с ними соединиться.

– Мамочка, а может, мы приедем и уговорим ее не умирать? Мы ведь тоже ее любим. И тети Нино и Каринэ, и мальчики – все ее любят.

– Хотелось бы. Но, видно, она очень слаба, раз уже не встает. Леночка, смерть – естественный конец жизни. Все, что родилось, когда-нибудь умрет. Мы не в силах отменить этот закон природы, поэтому не будем роптать. Надо приготовиться к самому худшему и достойно его перенести.

– Мамочка, а почему бабушка все время просит у тебя прощения и плачет?

– Леночка, это очень тяжелая история. Боюсь, ты еще мала и не все поймешь. Может, лучше я тебе расскажу, когда ты вырастешь?

– Нет, расскажи сейчас. Я пойму. Не бойся, я все равно буду бабушку любить, что бы она ни сделала. Вы с ней когда-то поссорились, да? Она тебя обидела?

– Нет, мы никогда с ней не ссорились. Все гораздо сложнее. Бабушка и дедушка – папины родители – не разрешали твоему папе жениться на мне. Потому что он был грузин, а я русская. Они хотели, чтобы он женился только на грузинке.

– А какая разница – грузинка, русская? Почему русская хуже грузинки?

– Дело не в этом. Грузины очень маленький народ, а нас, русских, во много раз больше. Поэтому, чтобы сохранить свои обычаи, свои национальные особенности, они стремятся заключать браки внутри своей нации. Хотя теперь это правило сплошь и рядом нарушается. Но когда мы с твоим папой познакомились и полюбили друг друга, бабушка и дедушка были категорически против нашего брака. Папа долго их уговаривал и почти уже уговорил, чтобы они нас благословили. Без родительского благословения он не мог на мне жениться. Еще бы чуть-чуть, и они разрешили. Но он не успел – его убили.

– Значит, вы не были мужем и женой?

– Вообще-то мужем и женой считают людей, которые живут вместе под одной крышей, ведут общее хозяйство и воспитывают детей. Даже если они официально не зарегистрированы, они все равно муж и жена. Мы с твоим папой, правда, очень недолго, но жили вместе, вместе хозяйничали, очень сильно любили друг друга и мечтали о ребенке. В этом смысле мы были мужем и женой.

– Но ведь папа не знал, что я должна родиться. Ты же сама мне говорила об этом.

– Да, он не узнал, что я жду ребенка, не успел. Но он знал, что я очень его хочу, и сам хотел его рождения. И еще надеялся, что это смягчит родителей. Когда мы расстались, папа сказал об этом дяде Отару, а он год назад рассказал об их разговоре мне. Если бы папу не убили, мы бы обязательно поженились. Ты же читала его письма – там написано, как он меня любил.

– А что было потом?

– Твой дедушка умер вскоре после папы – не смог пережить его гибели. Когда ты родилась и дядя Отар увидел, как ты похожа на папу, он рассказал об этом бабушке. И однажды поздней осенью, когда тебе было полгодика, они – бабушка и обе тети – приехали к нам и увидели тебя. И после этого бабушка всю жизнь просит у меня прощения за то, что они с дедушкой разлучили нас. Хотя разлучили нас не они, а те бандиты, что убили твоего папу. Бабушка очень хочет, чтобы ты носила папину фамилию. В наш прошлый приезд она просила меня об этом.

– А ты что сказала?

– Я предложила подождать до твоего совершеннолетия. Чтобы ты сама это решила, когда будешь получать паспорт. Хотя это можно сделать и сейчас. В твоих документах записано, что твой отец – Серго Георгиевич Джанелия, поэтому ты можешь носить папину фамилию. Если хочешь. Можно в школу тебя записать под этой фамилией.

– Но мне и твоя фамилия нравится, и папина. Я привыкла, что моя фамилия Туржанская. И фамилия Джанелия мне тоже очень нравится – такая красивая!

– Но можно иметь двойную фамилию. Елена Сергеевна Джанелия-Туржанская – очень красиво звучит.

– Правда, можно? Ой, как мне нравится! Мамочка, запиши меня в школу под двойной фамилией. И бабушка обрадуется, когда узнает. А какое хорошее событие нас ждет?

– У тети Юли должен родиться ребенок. Врачи сказали, что будет мальчик. Дядя Отар с тетей Юлей решили назвать его Серго – в честь твоего папы. Представляешь, какое счастье! Будет маленький Серго.

Дядя Отар тоже очень любил твоего папу. Они были неразлучными друзьями с самого детства. Он просто почернел от горя, когда папу убили. Теперь у него будет свой Серго. Правда, дядя Отар очень переживает, как пройдут роды у тети Юли. Места себе не находит. В трубку чуть не плакал, когда умолял меня приехать. Очень боится, что с ней что-нибудь плохое случится. Но я надеюсь, что все будет хорошо.

– Мы долго там пробудем?

– Меня отпустили на неделю. По моим расчетам, тетя Юля вот-вот должна родить, так что, может, мы застанем это событие. А как будет с бабушкой, один бог знает.

На вокзале их встречал печальный Отар, одетый в черное. По его виду они сразу поняли: случилось самое худшее. Он подтвердил их догадку: бабушка Тамара не дождалась их приезда – умерла.

Ольга очень переживала за Лену. Ведь та никогда не видела мертвого человека. Молча прошли они между плачущими родственниками и подошли к гробу.

Со сжатыми губами, вцепившись в Ольгину руку, Лена испуганно смотрела на то, что прежде было ее любимой бабушкой. Смерть сильно изменила облик Тамары. Щеки ее ввалились, губы посинели, а лицо приняло землистый оттенок. И вместе с тем, выражение лица покойной стало каким-то умиротворенным – в нем не было прежнего страдания, читавшегося при жизни.

– Мамочка, бабушка уже встретилась с папой и дедушкой? – шепотом спросила Лена. Ольга задумчиво глядела на т у, которая когда-то носила в своем чреве Серго, родила его и любила больше жизни. Встретились ли они наконец? Как знать?

– Не знаю, доченька. Но очень хотелось бы в это верить. Иначе трудно жить. Твой папа верил, что любящие друг друга люди встречаются после смерти, и хотел, чтобы я в это верила. Поэтому будем надеяться, что они встретились.

Похороны Ольга перенесла с трудом. Крики родственников, обычные на грузинских похоронах, так тяжко подействовали на нее, что она едва не потеряла сознание. Обнявшись с Леночкой и не замечая слез, катившихся по щекам, они смотрели, как гроб опускают в могилу. Потом вместе со всеми бросили туда по горстке земли. Невысокий холмик укрыли венками и осыпали живыми цветами. И на земле стало меньше на одного хорошего человека, так любившего их обеих.

После похорон Отар увел их к себе. При виде Юльки у Ольги отлегло от души. Перед ней стояла на вид вполне здоровая, даже цветущая баба на сносях, правда, опечаленная грустным событием. Однако присущая Юльке природная жизнерадостность взяла верх, и она со счастливым воплем кинулась их обнимать и целовать.

– Как ты себя чувствуешь? – остановила ее Ольга. – Что говорят врачи? Отар меня так напугал! Что-то кричал про поздние роды. Что-нибудь не в порядке?

– Да все у меня прекрасно! Жду со дня на день. А Отар просто голову потерял от страха. Никогда не думала, что он может так позорно вести себя. Врачи его уже видеть не могут.

– А что это за разговоры про поздние роды? Зачем ему это сказали?

– Да ничего такого ему не говорили! Какие поздние роды в двадцать девять лет? Просто доктор, когда мы были у нее в первый раз, посетовала, что у нас до сих пор нет детей. Мол, надо было родить лет в двадцать, а сейчас бы уже второго заимели. Она только это имела в виду. А он бог знает, что вообразил. И с тех пор всех изводит и сам изводится. Оля, хоть ты на него подействуй.

Во время их диалога Отар хмуро стоял рядом, но в разговор не вмешивался.

– Отарик, с чего ты взял, что с Юлей плохо? – обратилась к нему Ольга. – Выходит, врачи ничего такого не говорили?

– Взял, взял! – сердито отозвался он. – Мне плохо, мне! Оля, я боюсь, боюсь! Вдруг с ней что-то случится? Я не переживу, руки на себя наложу. Что мне делать, скажи?

– Валерьянку пить, – посоветовала, смеясь, Ольга. – Позволь, а кто мне обещал, что она каждый год будет рожать? Ты что же, каждый раз вот так с ума сходить будешь? Так тебя надолго не хватит. А кто детей твоих воспитывать будет?

– Какое рожать? Все! Первый и последний раз! Такого я больше не переживу. Никаких детей, хватит!

– Еще чего! – возмутилась Юлька. – А дочку? Я Олю хочу – мне одного Серго мало. Буду рожать, пока девочка не появится, ты слышишь?

– Ой, я с ума с ней сойду! – Отар схватился за голову. – Как ты себя чувствуешь?

– Ты сегодня уже сотый раз это спрашиваешь. Нормально себя чувствую. Оля, ночуйте сегодня у нас, ладно?

– Конечно, Юлечка. Посидим с сестрами Серго, помянем маму и придем к вам ночевать. Думаю, они не обидятся.

За поминальным столом Нино спросила, что Ольга думает по поводу опустевшего дома родителей. Может, они с Леночкой переедут в Батуми и поселятся в нем? Об этом так мечтала Тамара. При мысли, что дом перейдет в чужие руки, она сразу начинала плакать. В конце концов, работу везде можно найти.

Да, это было заманчивое предложение. Жить в доме Серго, где он родился, бегал малышом по комнатам и двору, рос, мужал. Растить Леночку в этих стенах, среди его книг, вещей, картин. Выходить утром в сад, где столько деревьев посажено его руками, где каждый куст винограда помнит своего хозяина. Общаться с его сестрами и племянниками, видеться ежедневно с Юлькой и Отаром. И с их детьми. Очень заманчивое предложение.

Но Ольга не согласилась на него. Она и сама толком не понимала, почему. Все ей здесь нравилось – и их городок, и море, и люди. Она полюбила Грузию всем сердцем, но жить хотела в России. И Леночка была с ней в этом солидарна.

– А нельзя, чтобы кто-нибудь из вас здесь поселился? – обратилась она к сестрам. – Дом такой замечательный! Может быть, ваши мужья согласятся? Не надо продавать его. Лучше продайте домик Каринэ – там ее семье уже тесно. А появятся еще дети, как все будут помещаться?

– Но это дом Серго, за него можно выручить очень большие деньги, – попробовала объяснить ей Нино. – За дом Каринэ и трети такой суммы не дадут. Согласно завещанию, дом переходит к дочери Серго, и все эти деньги – ее.

– Ниночка, родная! – Ольга чуть не заплакала. – Умоляю, не продавайте его! Кариночка, Вахтанг, поселяйтесь здесь, очень вас прошу! А мы с Леночкой будем приезжать к вам каждое лето в гости.

– Оля, как хочешь. Если ты так хочешь, мы продадим дом Вахтанга. Возьми себе все, что нравится. Все эти вещи ваши. Возьми столовое серебро, картины.

– Ладно, будем уезжать – решим.

Ольга не собиралась ничего увозить из дома, разве только его альбом с фотографиями да их письма. Но сейчас ей не хотелось обсуждать эту тему.

В комнату вбежал перепуганный Отар.

– Оля, идем скорее! – закричал он. – Умоляю! У Юли, кажется, началось.

– Строго-настрого наказав Леночке никуда из дому не отлучаться и попросив Реваза с Джаватом приглядывать за ней, Ольга побежала за Отаром. По дороге он сообщил, что у Юли потекло по ногам и он вызвал «Скорую помощь».

Воды отошли, подумала Ольга, значит, действительно началось. Господи, хоть бы все обошлось без осложнений. Выходит, они не только с бабушкой в этот приезд попрощались, но и Юлькиного сыночка встретят. Не мучай маму, Серго, рождайся скорее.

«Скорая» забрала охающую Юльку, Ольга с Отаром поехали следом на его машине. В роддоме молоденькая медсестра, обняв будущую маму, тихонько увлекла ее с собой. Отар кинулся было за ними, но пожилая санитарка преградила ему дорогу.

– Мужчина, вы куда? Туда нельзя!

– Пустите! – Он попытался ее оттолкнуть. – Юля, я здесь! Пустите, говорю вам, там моя жена. Куда вы ее увели?

– Мужчина, перестаньте хулиганить. Сейчас милицию вызову!

– Я сам милиция! – Он потряс удостоверением. – Требую меня немедленно пропустить!

На шум вышел главврач.

– Отар Тимурович, пожалуйста, успокойтесь! Вам туда нельзя – там стерильно, вы можете занести инфекцию. Ваша жена в надежных руках. Идите домой – мы вам позвоним, когда возникнет необходимость.

– Никуда я не пойду! Буду здесь сидеть. Если что – я тут. Если кровь будет нужна или лекарство какое.

– Ничего не нужно – у нас все есть. И не надо здесь сидеть. Роды первые, они могут длиться долго. Вы же не будете сидеть всю ночь?

– Как долго? Что значит – долго? Она уже так стонет, что невозможно слушать! Вы что – будете ее мучить всю ночь?

– Да никто ее мучить не будет! Ну что вы несете! Сейчас ее осмотрим и скажем, когда примерно она родит.

Врач ушел. Отар с несчастным видом сел рядом с Ольгой.

– Оля, почему ты мне не сказала, что это так ужасно? Я бы ни за что этого не допустил. Не нужно мне никаких детей. Мне Юля нужна – я не могу жить без нее! Оля, как мне плохо! Оля, за что она страдает, скажи? Она такая слабенькая, такая нежная! Она не выдержит!

– Отар, все она выдержит. Поверь мне. И не такая уж она слабенькая. Я всегда была слабее Юльки, а справилась. И она справится.

– Оля, ты сильно мучилась? Что она сейчас чувствует, как думаешь? Что они с ней делают?

– Ничуть я не мучилась – все прошло замечательно! Ведь что такое схватки? Твой сынок пробирается на свет и хочет, чтобы мама своими мышцами его подталкивала к выходу. Ничего плохого врачи с ней не делают, просто помогают ей. Я сейчас позвоню домой, чтоб не волновались, и останусь с тобой, пока она не родит.

Когда Ольга вернулась, Отар сидел, обхватив голову руками, и раскачивался, как от зубной боли. Глаза у него были совершенно безумные. Она погладила его, как маленького, по голове и, обняв, прижалась к плечу.

– Отарчик, все будет хорошо! Вот увидишь. Ты думай о том, что твой Серго сейчас переходит из небытия в бытие, в жизнь. Это же такое чудо! Он родится, и все твои страхи сразу исчезнут, забудутся. Надо только немного потерпеть, подождать его. Ничего, мы дождемся. Зато какая потом будет радость – ты только представь!

– Оля, что бы я делал без тебя? – Лицо Отара прояснилось. Он глубоко вздохнул и перестал раскачиваться. – Вот послушал тебя, и вроде стало легче. Оля, только бы обошлось. Как я их буду любить обоих! Ты даже представить себе не можешь. Никого так не любили, как я их буду любить.

Снова вышел главврач.

– Отар Тимурович, все идет нормально. Вам не о чем тревожиться. Но процесс продлится еще несколько часов. Шли бы вы домой. Ну зачем вам здесь мучиться?

– Кто мучается? Я мучаюсь? Это она там у вас мучается. С ума сойти – несколько часов! Почему так долго? Неужели нельзя, чтобы быстрее? Вдруг у нее сердце не выдержит?

– У Юлии Викторовны вполне здоровое сердце. Держится она хорошо – гораздо лучше вас. Врачей слушается, все делает, как ей говорят. Процесс идет, и ускорять его не нужно – ребенку это не на пользу. Вот выпейте таблетку и идите домой.

– Не хочу таблетку. Никуда не пойду. Что дома буду делать? Я там места себе не найду. Мне здесь легче, рядом с ней. Мы будем здесь ждать, а ты выходи иногда, ладно? Рассказывай, как она там. Скажи ей, что мы с Олей рядом, болеем за нее.

– Да она и так это знает. За вас больше переживает, чем за себя. Говорит: «Я-то выдержу, а вот как выдержит он? Он же у меня такой мнительный! Испереживается весь.!» – И смех, и грех с вами.

Врач ушел. Но его слова возымели действие, – Отар слегка успокоился. Они долго сидели, прижавшись друг к другу. Склонив голову на его плечо, Ольга задремала.

Вдруг ее будто толкнули. Она открыла глаза. Было около трех часов ночи. Ни звука не доносилось из-за дверей. Но Ольга почувствовала: что-то свершилось. Они посмотрели друг на друга, потом на двери и одновременно встали. Дверь медленно отворилась, и в ее проеме возник уставший главврач.

– Вот и все. Поздравляю! У вас сын. Богатырь, вес 3900. Юлия Викторовна и новорожденный чувствуют себя хорошо. Идите ко мне в кабинет – хоть на диване поспите. Куда ж вам теперь? – ночь на дворе.

– Дорогой, можно на них хоть одним глазком взглянуть? – Отар умоляюще посмотрел на врача. – Только взглянуть! Разреши, а?

– И не просите. Завтра увидите их в окошко. Пойдете ко мне?

– Нет, мы на машине. Домой поедем. Спасибо тебе! Навек у тебя в долгу. Дорогим гостем в моем доме будешь. Сына моего видел? Какой он?

– Да только что держал его. Красавец! Глазищи большие, как у мамы, и волосы черные, густые. И орет басом: «О-о-о!». Замечательный мужчина будет.

Счастливый Отар отвез Ольгу домой, пообещав заехать за ними часов в девять утра – чтобы вместе проведать Юлю и посмотреть на маленького Серго. Ольга не помнила, как добралась до постели, – сразу провалилась в сон. Ей показалось, что она только закрыла глаза, как Леночкин голосок пропел над ухом:

– Мамулечка! Уже утро. Просыпайся. Тетя Нино завтракать зовет. А когда ты вернулась, – поздно, да? Я тебя не дождалась – заснула. Ну как там тетя Юля? У нее кто-нибудь родился?

– Родился, родился! Сыночек Серго родился. Сейчас дядя Отар заедет за нами, и мы поедем к тете Юле. Нам обещали показать мальчика в окошко.

Леночка чуть было не закричала «Ура!» – но Ольга успела прикрыть ей рот ладонью:

– Дочка, не забывай: в доме траур по бабушке. Поэтому громко смеяться и радоваться нельзя. Радуйся потихоньку. Вот и стали мы с тобой свидетелями двух самых главных событий – рождения и смерти. Будем всегда помнить бабушку Тамару, а ее душа там, на небе, будет молиться за нас.

– Наверно, ее душа сейчас рассказывает папиной душе про нас, – задумчиво произнесла Лена.

– Может быть. Хотя мне кажется, что папина душа и так про нас все знает. У меня всю жизнь чувство, что он где-то рядом. Я тебе рассказывала, что одно время слышала его голос, – как будто разговаривала с ним. И однажды узнала, что теперь он – твой Ангел-хранитель. Что он всегда будет с тобой, чтобы оберегать тебя. Я все думаю, что тогда, помнишь, когда прошлым летом тебя чуть не украли, это он предотвратил несчастье.

– Мамочка, а вдруг ничего этого нет? Ирочка Соколова говорила, что никакого Бога и загробной жизни не существует. Что все это выдумки. Ей папа сказал. Мне так страшно стало! Значит, я проживу свою жизнь и совсем исчезну? Зачем же тогда жить, если ничего не останется?

– Почему же ничего? После тебя останутся твои дети и внуки и все, что ты создашь своим умом и делами. А насчет Ирочкиных слов, – тут, как говорится, пятьдесят на пятьдесят. Мы, живые, не можем доказать ни того, что та жизнь есть, ни того, что ее нет. Остается жить и надеяться.

Наступит для каждого из нас момент, когда он перешагнет тот порог и все узнает. Но твой папа был убежден, что бытие человека с его смертью не кончается, что он продолжает жить, только иначе. А папа очень много читал и размышлял над этим. И я думаю – он прав.

Отар, как и обещал, заехал, едва они успели позавтракать. В машине сидели его родители – их лица светились радостью. Только подъехали к роддому, как на первом этаже отворилось окно и в нем показалась побледневшая Юлька с глазастым и щекастым Серго на руках. Юлька сияла, как медный таз, а малыш бессмысленно таращил на мир большие глазенки.

– Глаза Юли, – безапелляционно заявил Отар, – а нос будет мой. Как ты себя чувствуешь, сердце мое? Очень больно было?

– Сейчас прекрасно. А было… нет слов! Спасибо врачам – все время были рядом. Без них я бы пропала. Он родился – и не кричит. Я так испугалась: знаю же, что он должен закричать. А он молчит. Ну, думаю, если мертвый, я сейчас умру тоже. А у него горлышко пуповиной оказалось обмотано. Так крутился, пока выходил, что пуповина ему горло перехватила. Чуть не задохнулся. Но врач пуповину размотала и пошлепала его. И он как заорет! У меня от сердца сразу отлегло.

«Господи, какой ужас! – подумала Ольга. – Счастье, что все благополучно обошлось. Что было бы с Отаром, если бы несчастье случилось? Он бы тут весь роддом разнес».

– Когда вас можно забирать? – спросил Отар, влюбленно глядя на нее.

– Через неделю, если все будет хорошо. Молоко вроде появилось. Уже пытаюсь кормить. Но его пока мало.

– У меня тоже сначала было мало, – успокоила ее Ольга, – а я все равно прикладывала Леночку к груди и после кормления обязательно сцеживала. И его постепенно стало все больше и больше. Я даже потом отдавала молоко – так много было. Лену кормила больше года – только следующей осенью бросила. И ты тоже должна кормить мальчика грудью, чтобы здоровеньким рос. Материнское молоко ничем не заменишь.

– Да я буду, буду кормить. Отар, я теперь девочку хочу – Олечку. Через год.

– Нет, я с ума с ней сойду! – закричал Отар. – Не успела опомниться, уже второго хочет. Понравилось очень, да?

– Понравилось! А что? Мне одного ребенка мало. Хочу троих.

– Ладно-ладно! Ты сначала с одним управься – выкорми да на ножки поставь.

– Ну как, дочка, тебе маленький Серго показался? Понравился младенчик? – спросила Ольга, когда они вернулись домой.

– Хорошенький какой! На тетю Юлю похож. А на дядю Отара совсем не похож. Знаешь, я что-то по близнецам соскучилась. Как там они без меня?

– Первенец-мальчик обычно на маму похож, а девочка, как ты, на папу. Но он, когда подрастет, может стать и на папу похожим.

– А может, и на дядю? Или на тетю? У дяди Отара ведь много братьев и сестер.

– Может, и на дядю, – засмеялась Ольга, – а может, и сам на себя. Все хорошо, лишь бы здоровым рос. Дня три еще побудем и уедем. Тебя друзья ждут, а меня работа. Гена там уже, наверно, умирает по своей «сестричке».

– Да уж. Он был такой грустный, когда мы садились в машину, я думала, заплачет. Нет, сдержался. Но это маленькое расставание. А вот когда я на месяц уеду, на целый август, как он это переживет, не представляю.

– Что ж, Лена, пусть привыкает. Вам еще расставаться и расставаться. Может, когда-нибудь и навсегда расстанетесь – жизнь непредсказуема. Вы ведь не близкие родственники, а только друзья.

– Мама, я это понимаю. А вот он этого понимать не хочет. Или не может. У него одна установка – всю жизнь быть рядом. Об ином и слышать не хочет.

– Ну ничего, подожди. Вдруг, когда подрастет, ему встретится другая девочка. Может, она его полюбит, и он ответит ей взаимностью.

– Может быть, может быть. Знаешь, мама, я очень люблю папу. Никогда его не видела, а люблю изо всех сил. Как тебя. И когда мне нужно что-то важное решить, я всегда думаю: что бы он посоветовал? Как правильнее поступить, чтоб было хорошо? И он как будто подсказывает. Я всегда лучше поступаю, когда думаю о нем, чем когда не думаю.

– Наверно, он тоже очень тебя любит. И заботится о тебе там, где он теперь. Давай завтра сходим в церковь и помолимся за папу и за всех, кого мы любим? И живых, и мертвых.

– Давай.

Через три дня они уехали. Расставание не было печальным, ведь они собирались приехать снова в Ольгин отпуск на целый месяц. И уж тогда мама с дочкой планировали насладиться маленьким Серго досыта.

Но беда не любит ходить одна. Едва они вернулись в свой город, как из Ленинграда пришло еще одно печальное известие – скончалась мама Ольги. Умерла она во сне. Вечером, как обычно, попила чаю с соседкой и договорилась встать пораньше, чтобы занять очередь за молоком в соседнем ларьке. Утром соседка постучалась к ней, а мать не отвечает. Зашла, видит – спит. Стала будить – а она уже холодная.

Как Ольга казнила себя, что не уговорила маму переехать к ней. Сколько раз звонила и писала, чтоб та, наконец, решилась. Но мать ни в какую не соглашалась, – не хотела бросать могилу мужа. Похоронив его, она оставила возле могилы клочок земли для себя. Теперь легла рядом. И не осталось у Ольги в родном городе никого.

Проводив маму и бабушку в последний путь, Ольга с Леночкой навестили Юлькиных родителей и уговорили тех съездить в Батуми. Должны же они, наконец, увидеть внука, о котором так долго мечтали. Они сильно тосковали по дочери и горевали, что она теперь живет за тридевять земель. За это они не любили Отара. Все-таки сманил дочку в свою Грузию – как будто в Ленинграде парней мало.

Юлькины отец и мать очень уважали Ольгу и радовались ее дружбе с дочкой. Правда, несколько смутила их странная история, связанная с рождением Леночки. Какая-то скоропалительная любовь на море – это было так не похоже на скромную и серьезную подругу их дочери. Но время все сгладило, и они стали относиться к Ольге с прежним доверием. А когда она рассказала, какой у них родился прелестный внук, они, наконец, засобирались в далекую Грузию.

Первым, кого Леночка увидела по возвращении домой, был, конечно, Гена. Едва такси въехало во двор, как он пулей вылетел из подъезда, подбежал к машине и, открыв дверцу, протянул девочке руку, помогая выйти. Затем схватил чемодан и, невзирая на Ольгины возражения, поволок в подъезд. Гена изо всех сил старался сдерживать рвущуюся из него радость – но сияющие глаза мальчика выдавали переполнявшие его чувства.

В отличие от старшего брата, близнецы, увидев свою любимицу, сразу счастливо завопили и быстро-быстро поползли к ней. Они уже пытались ходить, но, когда требовалось передвигаться быстро, опускались на четвереньки и мгновенно оказывались там, где их меньше всего ждали.

Девочка хотела взять их на руки, но они стали такими тяжелыми, что ей это не удалось. Тогда она села на коврик, а они, сопя и отпихивая друг друга, все старались обнять ее за шею и обмусолить. Гена тоже сел на пол напротив и уставился на Леночку, будто они не виделись сто лет.

– Гена, не надо на меня молиться, я же не икона, – засмеялась Леночка. – Лучше расскажи, как там ребята, что нового?

– Проблема выросла, – глубоко вздохнув, ответил мальчик. – Лена, как я по тебе скучал, ты себе не представляешь.

– Представляю, представляю, – перебила его Лена, – а что за проблема?

– Мы все не помещаемся в том классе, где наши учатся. Нас же сразу туда хочет поступить восемь человек. А там и так двадцать семь учеников. С нами уже тридцать пять будет. Директор говорит: очень большой класс получится, трудно учителю будет с нами управляться. Боится, что шуметь будем, баловаться.

– Что же теперь делать? Вот жалко! Мы так хотели быть вместе! Значит, нас разбросают по разным классам?

– Не знаю. Директор сказал, что если кто-нибудь из класса, где наши учатся, согласится добровольно перейти в другой класс, – кто-нибудь не из наших – то на его место возьмут кого-нибудь из нас. Но чтобы в классе было не больше тридцати человек. А кто ж согласится? Венька предлагает не наших затерроризировать, чтобы сами ушли. А как их затерроризируешь, когда учебный год еще не начался? А когда начнется, будет поздно.

– Веня тоже придумал! Террорист какой нашелся! Тогда нам точно никто ничего не разрешит. Надо дать слово директору, что мы будем вести себя хорошо и учиться тоже. Что будем помогать друг другу, – ведь мы друзья. Я маму попрошу поговорить с ним. Ее директора школ знают – она с ними на совещаниях встречалась.

– Лена, не уезжай больше. Ты уже побывала на море в этом году. Лучше будем к школе готовиться. И с Алексеем на Дон будем ходить. Близнецы по тебе ужасно скучали.

– Только близнецы? – Леночка хитро улыбнулась. – Они тебе об этом сказали? Нет, Гена, мы обязательно поедем. Мы же обещали. Там у тети Юли сыночек родился – его Серго назвали. Как моего папу. Мы с мамой на маленького наглядеться не успели. А так хочется! И в море хочу поплавать, и с братиками побыть. Я с ними даже не поговорила как следует. Но мы, наверно, не на весь месяц поедем, на пару недель всего. Ты прав, к школе надо готовиться. Ты и соскучиться не успеешь, как мы вернемся. А чтобы не скучал, я тебе оттуда звонить буду.

– Правда, будешь? Каждый день?

– Ну что ты – каждый день! Это дорого. Но пару раз позвоню, обещаю.

Гена тяжело вздохнул. Еще две недели тоски. Хорошо хоть не завтра она уезжает. Нет, лучше бы она не говорила, что уедет. Лучше бы обманула. Тогда бы он спокойно жил до самого ее отъезда. А теперь он каждый день будет думать, что она опять скоро уедет, и расстраиваться. Заснуть бы и проснуться, когда она уже вернется. Есть же счастливые люди, которым никого не надо ждать. Маринка, например. Ну почему он не может без нее жить, почему?

Но надо же как-то прожить эти две недели. Чем бы обрадовать ее, когда вернется? Она близнецов любит, всегда спрашивает про них. Значит, надо записывать обо всем интересном, что с ними происходит, чтобы потом ей рассказывать. Еще набрать книжек про путешествия и зверей. Выписать из них самое интересное и запомнить. Надо завести тетрадку потолще, куда записывать всякие умные мысли – свои и чужие. Еще надо накачивать мышцы. Недавно по телевизору показывали мужчин с очень красивыми фигурами. Талии тонкие, а шея, плечи, руки и ноги такие мощные, мускулистые. Культуристами называются. Лена очень ими восхищалась. Говорила, что у ее папы была похожая фигура. И он, Гена, сделает все, чтобы и у него стала такая же.

Все-таки хорошо, что плохое тоже когда-нибудь проходит. Прошли и эти две недели. И она вернулась. Загорелая, полная впечатлений. Самая красивая на свете! Какая у нее теперь фамилия – Джанелия-Туржанская! Как у королевы.

Все разговоры, конечно, были про маленького Серго. Какой он хорошенький, глазастый, горластый. Какой пир закатил дядя Отар по поводу его рождения! Как он любит его – просто не отходит от сыночка. Прибегает с работы – и сразу к кроватке. Они с Леной так и просидели все две недели с малышом. Даже Джават с Ревазом обиделись, что она с ними почти не была.

У нее с маленьким Серго дни рождения в июне – разница всего в два дня. Если не считать восьми лет. Сколько подарков им надарили!

– Ты что же, теперь его любишь больше Мишки и Гришки? – ревниво спросил Гена.

– Нет, их я тоже люблю. Я вообще всех малышей люблю. Ты извини, что я тебе не звонила. Так трудно стало дозваниваться! Мы несколько раз пытались, но ничего не получалось – линия занята. Ну, что там слышно про школу?

– Всех берут в один класс. Директор согласился. Даже не верится, что сразу во втором будем учиться. Я столько книжек без тебя прочел!

И Гена стал рассказывать всякие занимательные истории, вычитанные из книг. Целый час рассказывал – и она слушала его с явным интересом. Он мог бы продолжать еще, но его позвали домой.

И наступило первое сентября. На торжественной линейке все пятнадцать второклассников из одного детского сада стояли рядышком, держа в руках букеты цветов. Веня Ходаков все норовил протиснуться поближе к Леночке, но вокруг нее стеной стояли Гена, Саша, Марина, Шурик с Шурочкой и остальные новенькие. Потом все пошли в школьное здание, провожаемые напутствиями пап и мам.

Венька первым вбежал в класс и, заняв парту у окна, стал звать Лену сесть с ним. Но Гена только взглянул на него, и Венька увял. С Леной должен был сидеть только он, Гена, он об этом договорился с ней загодя. И она не возражала. Вот так!

Перед ними сели Марина с Настенькой, а позади – Сашенька с Ирочкой. На первом уроке учительница дала каждому задание – чтобы проверить их знания. И оказалось, что новенькие лучше «стареньких» с ним справились. Ничего удивительного: ведь они даже летом занимались – так хотелось учиться во втором. А «старенькие» все лето прогуляли и многое забыли.

И побежали годы, как ученики по школьным ступенькам, – все вверх и вверх.

Второй и третий классы пролетели незаметно, и наши герои в один прекрасный день вдруг обнаружили себя в пятом классе. Трое из них – Лена, Гена и Ирочка – все годы были круглыми отличниками. Остальные «прыгуны» – так назвали ребят, перепрыгнувших через первый класс, – учились тоже хорошо, без троек. Зато Веня, случалось, и двойки хватал, особенно по математике. Правда, Гена подозревал, что он это делает иногда специально, чтобы с ним Леночка позанималась. Она никогда не отказывалась помочь отстающим. Этим пользовались мальчики и из других классов. Правда, во время объяснения они смотрели не столько в тетрадки, сколько на Лену. Но и только! Потому что связываться с ее «братиком» было себе дороже. Когда кто-то уж очень докучал ей своими приставаниями, Гена тихо, но убедительно, говорил: «Отвали без горя!». И этого было достаточно.

Леночке легче всего давалась математика. Собственно, на школьных уроках по этому предмету ей нечего было делать. Все, что объясняла учительница, она давно знала. Сейчас девочка была увлечена геометрией, и особенно ей нравилась стереометрия. Гена старался не отставать от подруги, но у него было плохо развито пространственное воображение. Поэтому объемные фигуры на плоском чертеже – все эти кубы, параллелепипеды и пирамиды со вписанными или описанными сферами – он воспринимал с большим трудом.

– Ты представь себе, – увлеченно объясняла ему Леночка, – что стоишь внутри стеклянного куба, в самом центре. Посмотри во все стороны, постарайся увидеть его углы, куда упираются диагонали. Представил? Теперь мысленно опусти перпендикуляры из того места, где ты стоишь, на грани куба. Эти перпендикуляры и станут радиусами вписанной в куб сферы. Постарайся ее увидеть, эту сферу, какая она прозрачная, красивая. Как она переливается. Полюбовался? Вот теперь переходи к решению задачи. Определяй углы, вспоминай нужные теоремы.

И действительно, стоило Гене представить себя внутри этих куба и сферы, как плоская картинка становилась объемной и понятной, а дальнейшее решение уже не представляло трудности. Теперь, прежде чем взяться за очередную задачу, он представлял себя внутри хрустальной призмы или пирамиды – взбирался по ее высоте к самой вершине, скатывался по плоскостям, соединяющим ребра, раскачивался на параллельных прямых, как на брусьях, легко представляя себе всю конструкцию фигуры в целом. И стереометрия все больше начинала ему нравиться.

Зато остальные предметы давались Гене легче, чем Лене. Она учила их добросовестно, но без интереса. А когда относишься к делу без интереса, что-нибудь да пропустишь. И тут уже Гена частенько приходил ей на помощь, шепнув или написав нужное слово или формулу.

Так, помогая друг другу, они легко одолевали школьные премудрости, далеко оставив за собой одноклассников. Им ничего не стоило перешагнуть еще через класс, но Ольга уговорила Леночку не делать этого, чтобы не оказаться среди тех, кто значительно старше. Ведь у каждого возраста свои увлечения и интересы. И дочка согласилась с ее доводами.

Ирочка Соколова изо всех сил тянулась за ними, стремясь получать одни пятерки. Дома от нее требовали только отличной учебы, но она давалась девочке с большим трудом. Ведь на фоне успехов Гены и Лены, учившихся играючи, успехи Ирочки выглядели куда скромнее. А учителя, выставляя оценки, невольно сравнивали ответы детей, – и после блестящего Леночкиного решения очередной задачки получить пятерку было значительно труднее. Поэтому, поплакав еще над одной тройкой четверкой, Ирочка до одури снова решала и решала, пока у нее не начинала раскалываться голова. И только в крайних случаях, когда назревала контрольная, а материал так до конца и не был понят, она обращалась к Лене за помощью, в душе ненавидя свою помощницу.

Гена видел Ирочку насквозь. Он остро чувствовал отношение людей к Леночке и потому презирал все Ирочкины уловки.

– Да пошли ты ее подальше! – убеждал он свою подружку. – Ты ей объясняешь, а она за твоей спиной тебе же рожи корчит. Да-да, я сам видел. Погоди, она тебя еще отблагодарит за все хорошее. Дождешься! Такую пакость устроит, что будешь только руками разводить.

– Гена, ну что ты говоришь! С какой стати она будет устраивать мне пакости? – возмущалась Лена. – Даже если ты и прав, все равно я буду ей помогать. Иначе, как это будет выглядеть? Она ко мне обращается, а я ей… что должна сказать? Иди подальше, потому что ты меня не любишь? Или что Гена тебе не доверяет, да?

И все-таки Гена оказался прав, еще и как прав. Ирочка в полной мере «отблагодарила» отличницу Джанелию-Туржанскую за все хорошее, что та для нее сделала.

Эта история случилась в седьмом классе и наделала много шуму не только в их школе, но и за ее пределами. Городской отдел народного образования проводил плановую проверку успеваемости школьников. В их школе проверяли знание математики, чему семиклассники были несказанно рады. Ведь у большинства ребят этот предмет был любимым.

Контрольную проводили представители гороно – учителя из других школ. Их учительницу даже в класс не допустили. Каждый ученик получил билет с заданием. Для ответа им раздали листы с печатью гороно. Разговаривать и смотреть в работу соседа под угрозой двойки строго воспрещалось. Словом, все было очень серьезно. На кону стояла честь школы.

Гена и Лена первыми сдали свои работы, поэтому их ответы оказались в самом низу стопки листков, положенных на стол одноклассниками. Все ребята уже вышли из класса, когда Ирочка вдруг заявила, что, кажется, забыла подписать свой листок. Это заявление заставило Гену насторожиться.

Ирочка вернулась в класс, когда учительницу зачем-то вызвали в коридор. Правда, пробыла там Ирочка недолго, – но Гена поймал ее победный взгляд, брошенный украдкой на Лену. И сразу нехорошее предчувствие закралось ему в душу.

В начале следующего урока Лену вызвали к директору. Ее листа с ответами в стопке не оказалось. А ведь их предупредили, что отсутствие работы оценивается двойкой. Двойка по математике у круглой отличницы Джанелии-Туржанской – это была сенсация!

Растерянная Леночка твердила, что работу сдала, причем сдала первой. Другие ребята это подтвердили. Гена клялся и божился, что, сдав работу вторым, положил свой лист с ответом на лист Лены. К сожалению, учительницы, проводившие проверку, никого из ребят не запомнили и потому подтвердить их слова не смогли. Или не захотели.

Напрасно их учительница доказывала, что девочка блестяще знает предмет и совершенно не умеет лгать. Она привела пример, когда на контрольной в пятом классе Леночка, записывая ответ, случайно ошиблась в знаке. И узнав, что работа оценена на пятерку, сама указала учительнице на свою ошибку, настояв, чтобы ей снизили оценку. Но доводы их учительницы не возымели действия – Лене поставили двойку.

Леночка спокойно отнеслась к случившемуся. «Двойка так двойка, – сказала она учительницам, – я не прошу ее не ставить. Но дайте мне возможность сейчас, в вашем присутствии ответить на любой билет. Хочу, чтобы вы составили верное представление о моих знаниях. Очень вас прошу!»

Те сначала ни в какую не соглашались. Но когда к просьбе девочки присоединился директор школы, учительницы, немного посовещавшись, сдались, – предупредив, однако, что это ничего не изменит.

Леночка очень быстро справилась с новым заданием. Положив на стол перед комиссией лист с ответами, она поблагодарила всех и вернулась в класс. Через некоторое время туда пришел директор и объявил, что инцидент исчерпан, – проверявшие оценили работу Лены пятеркой.

Все были довольны – только не Гена. Дикая ярость душила его и требовала выхода. Необходимо было Ирочке отомстить, и отомстить жестоко, но так, чтобы никто не заподозрил его в этом. Иначе можно было вылететь из школы, а этого ему совсем не хотелось. Поэтому он удержался от желания дать Ирочке понять, что ему все известно, и приступил к нанесению ответного удара.

Задумка его была проста в исполнении и должна была опозорить Ирочку на все времена. Гена взял половинку тетрадного листа и черным фломастером крупными печатными буквами написал: Я – ИРОЧКА, В ЖОПЕ ДЫРОЧКА. Затем, лизнув марку, приклеил этот листок к ее нижней половинке. Оставалось, улучив удобный момент, лизнуть верхнюю половинку марки и незаметно прилепить плакатик к Ирочкиной спине. Эту акцию он успешно проделал на большой перемене.

Покрутившись по спортплощадке, чтобы его все успели заметить, Гена обеспечил себе алиби, после чего подкрался к Ирочке, увлеченно читавшей в одиночестве стенгазету. Там расхваливали ее выступление в школе бальных танцев, поэтому Ирочка перечитывала заметку на каждой переменке. Тенью скользнув мимо нее, он осуществил задуманное. Через мгновение Гена снова носился по спортплощадке, громкими криками привлекая к себе внимание.

Впечатление, произведенное этой акцией на всех учеников школы – от малышни до старшеклассников – превзошло его самые сладкие ожидания. Первыми надпись на спине Ирочки прочли вездесущие третьеклассники. Они с хохотом ходили за ней всю перемену, созывая все новых и новых зрителей. Вскоре за Ирочкой следовала уже целая толпа. В толпе наблюдалась ротация – одни, нахохотавшись, убегали, другие подбегали, но толпа только росла. Обозленная Ирочка, ничего не понимая, безуспешно пыталась бросаться с кулаками на насмешников. Наконец, спасаясь от ржавших мальчишек, она с ревом влетела в учительскую – и только тут стала ясна причина столь бурного веселья. Плакатик отклеили и немедленно приступили к расследованию.

Было ясно, что это чья-то месть, потому что такую чудовищную гадость простой шалостью объяснить невозможно. Ирочку с пристрастием допросили, за что ее могли так наказать. Она краснела и бледнела, но клялась, что ни в чем не замешана.

На первый урок следующего дня в класс явился директор, а следом вошли зареванная Ирочка и ее отец.

– Я хочу знать, кто это сделал, – сказал директор, испытующе глядя на притихших семиклассников. – Я очень хочу это знать. Я уверен: тот, кто это сделал, находится здесь. Понимаю, что он будет молчать даже под пыткой. Но я не буду его пытать, я взываю к его гражданскому мужеству – не прячься за спины товарищей, не заставляй подозревать невиновных. Сознайся и попытайся объяснить свой поступок. Будь мужчиной! Я даже обещаю, что ничего тебе не сделаю, – я только посмотрю в твои глаза.

Ага, сейчас, подумал Гена. Так я тебе и признался.

Класс молчал. И тут Ирочка не выдержала.

– Я знаю, знаю, кто это сделал! – закричала она, указывая на Лену. – Это все она, она! Это она, я знаю!

– Что ты, Ира? – почему-то шепотом спросила Леночка, поднимаясь. – Зачем бы я это делала? Меня вообще на большой перемене не было – я была у врача.

– Ты думай, что говоришь! – возмутился Саша Оленин. – Совсем сдурела? Нашла кого подозревать – Ленку! Да чище ее никого в школе нет! Не суди по себе – она на такое не способна.

После его слов Ирочка зарыдала еще сильнее.

– Тогда этот ее урод! – вдруг выкрикнула она, сверкнув глазами. – Это Гнилицкий! Я точно знаю – это он, он! Он мне отомстить хотел – я догадалась!

– Я всю перемену был на спортплощадке, – спокойно среагировал Гена, – кого хочешь, спроси. А за урода отдельно ответишь.

– Вот видите! – взвизгнула Ирочка. – Это он, он! Он сам подтвердил, сказал, что еще за урода отвечу. Значит, это он мне отомстил!

– За что? – сурово спросил Саша. – Что ты натворила, признавайся. Это ты Ленкину контрольную сперла?

– Она, она, – подтвердил Гена, – а кто же еще. Она же на переменке в класс заходила, когда там никого не было. Якобы забыла свою работу подписать. Это ее «спасибо» Лене, что та ей вечно помогала пятерки получать.

– Ты тоже в нее… – зарыдала Ирочка, обращаясь к Саше. – А я тебя так… Вы все в нее… Ненавижу! – И обливаясь слезами, она выскочила из класса. Следом молча вышел ее отец.

– Значит, это твоих рук дело? – Директор посмотрел на Гену.

– Так я же был на спортплощадке, – не моргнув глазом, ответил тот. – Кого хотите, спросите, Никита Сергеевич. Что вы сразу на меня? Всю перемену я там был.

– Он был, был, – поддержали его одноклассники, – правда, был, Никита Сергеевич. Он нападающим был – мы в футбол играли. Он никуда не уходил с самого начала.

– Да уж, уход нападающего трудно не заметить, – задумчиво согласился директор. – Что ж. Похоже, это преступление – а иначе я его назвать не могу – останется нераскрытым. Но знайте: тот, кто такое сделал со своей одноклассницей, – даже если она виновата, в чем вы ее подозреваете, – я подчеркиваю: даже если она виновата, – это страшный человек! Ради достижения своей цели он пойдет на все. Остерегайтесь этого человека, ибо его жертвой в следующий раз может стать любой из вас.

И тяжело вздохнув, директор вышел из класса.

– Ну-ка признавайся: это твоя работа – с Соколовой? – спросила Лена Гену по дороге из школы.

– Ты же слышала, я всю перемену был на спортплощадке. – Гена посмотрел куда-то в небо. – Ребята подтвердили.

– Ты, Гена, хитрый, – не отставала девочка, – мог кого-нибудь из малышни подговорить. Дай честное слово, что не ты.

– Пятьдесят на пятьдесят, – быстро произнес Гена.

– Что-что? Я не поняла. Что ты этим хочешь сказать?

– Может, я, а может, нет. Равновероятно.

– Не увиливай! Или ты, или не ты – и так ясно. Ответь однозначно: ты или не ты?

– Не отвечу. Пусть это останется тайной. Она получила, что заслужила. Теперь долго будет помнить. На ее подлость может найтись в сто раз худшая подлость, которую сотворят с ней самой.

– Но почему ты думаешь, что работу стянула она? А вдруг не она?

– Я не думаю, я знаю. Это точно она! Я видел ее рожу, когда она выходила из класса. Как она на тебя посмотрела – злорадно. Я тебе говорю: это она! Можешь не сомневаться.

– Почему же ты сразу не поднял тревогу? Не сказал об этом учителям, директору? Обыскали бы ее портфель, парту, класс, наконец. Если работа была у нее, то нашли бы.

– Она не такая дура, чтобы прятать в парту или портфель. Слишком быстро вышла. Могла сунуть под юбку. Кто бы там у нее искал? И даже если бы нашли, ничего бы ей не было. «Ах, это мне подсунули! Ах, я нечаянно захватила – не заметила, как!» Отвертелась бы. А теперь всю жизнь не отмоется! До конца своих дней помнить будет.

– Гена, ты страшный человек – директор прав. Я тебя начинаю бояться. – Лена даже остановилась. – Похоже, ты не побрезгуешь ничем, чтобы добиться своего.

– Вот уж кому не надо меня бояться, так это тебе! – Его взгляд был столь красноречив, что она отвела глаза. – И потом, кто тебе сказал, что это я? Я был в это время на спортплощадке. И все! Хватит об этом.

– Гена, не сердись. Спасибо, конечно, что ты обо мне так заботишься, – извиняющимся тоном сказала Лена. – Просто я не хочу, чтобы ты из-за меня влипал во всякие истории. Но я знаю, ты – настоящий брат.

– Не брат! – Гена посмотрел ей прямо в глаза. – Детство кончилось, Лена, и ты это знаешь. Дело совсем в другом.

– Ладно, ладно! – примиряюще заговорила девочка. Ей совсем не хотелось уточнений, кто кому и кем теперь является. – Ты к себе или ко мне? Завтра сочинение надо сдавать. Ты написал?

– Домой пойду. Поесть приготовлю, потом за близнецами надо в сад сходить. Мама поздно придет, а Алексей в командировке. Он теперь за всякую возможность заработать хватается.

Генина бабушка умерла год назад от рака желудка. Врачи в больнице, куда ее положили на обследование, сказали Светлане, что мать не операбельна, и предложили забрать ее домой. Гена ухаживал за бабушкой до последней минуты, не брезгуя никакой работой. Он научился готовить, стирать и даже делать уколы. Ему скоро исполнялось пятнадцать лет, но он выглядел на все восемнадцать. На физкультуре девочки, открыв рты, любовались, как перекатываются мускулы у него под кожей.

Гену не раз приглашали принять участие в разных соревнованиях, но он всегда отказывался. Ведь соревнования связаны с длительными отъездами. Гена боялся уезжать и оставлять Леночку. Как она будет ходить без него из школы домой или еще куда? Ей же проходу не дадут.

Действительно, ходить одной по улицам Лене возбранялось – за ней обязательно кто-нибудь увязывался. И часто не один. Поэтому, где бы она ни появлялась, рядом неизменно маячила внушительная фигура накачанного Гены, исподлобья поглядывающего на окружающих с настороженностью личного охранника.

Алексеевой жене надоели хождения мужа из дома в дом, и она с ним развелась. Их двухкомнатную квартиру она разменяла на две однокомнатные – изолированную и коммуналку. Коммуналка, естественно, досталась Алексею.

После смерти бабушки Алексей окончательно поселился у Светланы. Теперь в бабушкиной комнате теснились Гена с близнецами, которым купили двухъярусную кровать, напоминавшую Гене полки в купе поезда. Иногда он забирался наверх и воображал себя едущим с Леной на море – как когда-то в детстве, которое уходило от них все дальше и дальше.

Близнецов Гена полюбил. Теперь ему даже странно было думать, что он когда-то был у мамы один. Но когда Мишка и Гришка были дома, заниматься он не мог совершенно. Дело в том, что они непрерывно дрались, – каждый стремился доказать другому свое превосходство. Унять их можно было, только разведя по разным комнатам. Но тогда становилось еще хуже – они принимались громко реветь, требуя воссоединения.

Генины грозные окрики близнецы совершенно игнорировали, прекрасно зная, что он никогда не поднимет на них руку. Призвать их к порядку могла только Светлана, ведь Алексей тоже баловал их и потакал во всем. Поэтому Гене частенько приходилось сбегать к Лене, иначе уроки оставались бы невыученными.

В Алексееву коммуналку пустили жильцов. Их деньги стали существенным подспорьем для семейного бюджета.

Когда Лена рассказала Ольге о происшествии с Ирочкой, та помрачнела. Она ни на минуту не засомневалась, что это дело рук Гены. Упорство, с которым он опекал ее дочь, с одной стороны, заслуживало самой глубокой благодарности – ведь когда Гена был рядом с девочкой, за нее можно было не беспокоиться. Но, с другой стороны, эта бесконечная преданность вызывала у Ольги острую тревогу.

– Но, мамочка, все ребята подтверждают, что Гена все время был на спортплощадке. Может, это дело рук хулиганствующей малышни? – возражала Леночка. – Мне кажется, Гена на такое не способен.

– Если бы не происшествие с твоей контрольной, – не соглашалась Ольга, – я бы тоже так подумала. Но этот случай все ставит на свои места. А насчет способностей Гены – не сомневайся, он и не на такое будет способен. Из-за тебя. Когда постарше станет. Леночка, умоляю, будь с ним осмотрительной, держи на дистанции, не подпускай слишком близко. Ты меня понимаешь?

– Но, мама, Гена никогда не причинит мне зла! Кому другому – сколько угодно, только не мне. Он же меня боготворит. И потом, я без него иногда чувствую себя просто беспомощной. Мы недавно с Мариной пошли в городскую библиотеку – только в ее читальном зале была нужная книга. Как мы обратно добирались – целая история. Сначала к нам прицепились два жутких типа. Стали с двух сторон и начали: «Пойдемте с нами, заиньки, повеселимся!». Мы говорим: «Нам домой надо». А они: «А мы вас проводим – узнаем заодно, где вы живете». Идем и думаем, как бы удрать. Тут навстречу целая компания таких же. Нас увидели – и давай приставать. Эти типы им говорят: «Это наши девушки!». А те им: «Были ваши – будут наши!». Пока они препирались, мы как дали деру! И тут навстречу Гена. Все! Дальше мы дошли спокойно.

– Лена, Гена тебя любит. По-настоящему. Как мужчина. Ты понимаешь это? Так без конца продолжаться не может. Когда-нибудь тебе придется ответить на его чувство или… если ты не ответишь, я боюсь даже думать, что будет. Тебе надо потихоньку от него отдаляться.

– А как? Как я от него отдалюсь, если мы сидим за одной партой и живем в одном подъезде? И потом, я привыкла к нему. Всю жизнь я видела от него только хорошее. И он ни разу мне не объяснился в любви, в отличие от многих.

– Гена сильный человек, он умеет держать себя в руках. Прекрасно понимает, что время не пришло. Погоди, еще объяснится. Вот как ты тогда будешь выкручиваться, не представляю.

– А может, я сама в него влюблюсь? А почему нет? Он мне нравится, мне с ним легко. Не то что с некоторыми. Он лучше всех ребят, которых я знаю. Самый умный, самый сильный, самый верный. Мне с ним интересно. Он так много знает и на все имеет свое мнение. Ни под кого не подлаживается. Нет, мамочка, напрасно ты беспокоишься. Я буду с ним дружить, как дружила.

– Ну смотри! Конечно, если и ты его когда-нибудь полюбишь, – а я молю Бога об этом! – тогда все станет на свои места. Но если нет?!

– Ладно, поживем – увидим. Мы еще только в седьмом классе. Хотя, как говорится, любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь. Слышала, что в седьмом «Б» приключилось?

– С Лизой Чалкиной, что ли? У которой беременность четыре месяца? Слышала, на родительском собрании говорили.

– И что ты об этом думаешь?

– Рановато, конечно. Хотя в прежние годы считалось, пятнадцать лет – самый возраст невест. Она девочка крупная, развитая. Ромео и Джульетта вон в четырнадцать лет влюбились и даже обвенчались. Надеюсь, вы не стали на нее пальцем показывать?

– Я нет, а наши все ее осуждают. Вся школа знает о ее позоре. Она уже на уроки перестала ходить от стыда – все классы бегают на нее смотреть.

– Стыдно должно быть им, а не ей. С ней случилось несчастье. Или, наоборот, счастье. Но это только ее касается и того парня. Если беременность больше четырех месяцев, надо рожать, иначе на всю жизнь можно лишиться радости иметь ребенка. Не знаю, как там обернется, но взрослые должны ей помочь. К сожалению, я не заметила у учителей готовности помочь девочке. Только предупредили нас, чтобы за вами лучше присматривали. Чтобы больше подобное не повторялось.

– Мамочка, она теперь не будет учиться в школе? Ее исключат, да?

– Да, в очной школе девушке, имеющей ребенка, учиться почему-то не разрешается. Придется ей перейти в вечернюю школу. Но там учат только тех, кто работает. А кто ж ее возьмет на работу в таком положении? Ситуация сложная – даже не знаю, что тут можно посоветовать.

– Мама, говорят, ее парень в другой школе учится, в десятом классе. Чуть ли не отличник. Его родители во всем Лизу обвиняют. Мол, если бы она не захотела, ничего бы не было.

– Но если бы он не захотел, тоже ничего бы не было. Почему же они только ее обвиняют? Это чистой воды ханжество. Сыночка стремятся выгородить.

– Ну да. Он же почти отличник – на химфак в университет собирается. Победитель городской олимпиады по химии.

– Вот поэтому они так себя ведут. Боятся, что ребенок будет ему помехой в учебе. А о том, что это их родной внук, не думают. Просто бессердечные люди – его родители!

Через три дня, придя с работы, Ольга с ужасом увидела рыдающую Лену. Ей никогда еще не приходилось видеть, чтобы дочь так горько плакала.

– Доченька, что случилось? – присев перед девочкой, дрожащим голосом спросила она. – Не плачь, родная, я с тобой – мы вместе с любой бедой справимся.

– Мама, они отравились. Лиза насмерть. А его пытаются спасти. Но говорят, весь пищевод сожжен, – все равно калекой на всю жизнь останется. Он же был влюблен в химию, знал, чего и сколько надо выпить, чтобы умереть. Мамочка, какой ужас! Как мне их жалко! Лизочку завтра будут хоронить. Я думала, уроки отменят, чтобы мы могли проводить ее на кладбище. Нет, ничего подобного. Но мы все договорились, что на уроки не пойдем, – все седьмые классы. Всех же не исключат? Но даже если и исключат, все равно пойдем.

– Видишь, Лена, как надо бережно относиться к людям в такой ситуации. Представляешь, какой мрак был у них на душе, когда они на такое решались. Значит, им не к кому было обратиться за поддержкой. Наверно, все от них отвернулись. Бедные ребятки! Доченька, запомни: дороже жизни нет ничего. Ничего! Нет и не может быть причины лишать себя жизни. Это страшный грех! Помни, какая бы беда с тобой ни случилась, – не дай бог, конечно! – у тебя есть мама, которая тебе всегда поможет. Во всем.

– Я знаю, мамочка. – Леночка вытерла слезы и глубоко вздохнула. – Как ты думаешь, мы правильно решили? Может быть, родителям Лизочки будет немножко легче, если они нас всех там увидят?

– Вряд ли им будет легче. Им теперь всю жизнь казниться, что не поддержали дочь в ее беде. И родителям того мальчика. Но вы решили правильно. Я сейчас схожу в школу. Думаю, директор, да и учителя еще не разошлись, раз такое несчастье. Попробую их убедить в вашей правоте. Никита Сергеевич вроде, добрый человек и грамотный педагог – он должен понять.

Как Ольга и предполагала, все учителя были на месте, пребывая в крайне подавленном состоянии, ведь никто не ожидал такого трагического исхода. Они считали, что поступают правильно, осуждая легкомысленную ученицу, – чтобы другим было неповадно. Но что влюбленные могут избрать такую крайнюю форму протеста, им и в голову не приходило. Молча выслушали они Ольгу. Заверили, что никто детей наказывать не будет. Более того, Никита Сергеевич пообещал сам пойти с ними на кладбище и у гроба девочки попросить у нее прощения.

Случившееся надолго выбило ребят из колеи. Все они как-то сразу повзрослели. Понадобилось немало времени, чтобы учебный процесс вошел в привычное русло. Главный вывод, сделанный ребятами из этой истории, – не подталкивай падающего, не руби с плеча. Беда может случиться с каждым, а человека в беде надо прежде всего пожалеть и поддержать.

Ирочку Соколову родители перевели в другую школу. Но она частенько приходила к концу уроков, чтобы хоть издали увидеть Сашу Оленина, и, прячась за деревьями, высматривала его.

После несчастья с Лизой ребята перестали осуждать Ирочку, наоборот, стали ее жалеть. А за верность своей, еще детсадовской, любви – даже уважать. Уже никому не приходило в голову насмешничать над ней. И однажды Лена с облегчением увидела, как Саша Оленин отделился от группы ребят, подошел к Ирочке и, взяв у нее портфель, пошел рядом.

В десятом классе тяжелое происшествие приключилось с Веней Ходаковым. И причиной случившегося явилось его безответное чувство к Лене.

В то время уже весь их десятый «А» пылал на кострах любви. Все были тайно или явно влюблены друг в друга. Лишь Шурика Дьяченко и Шурочку Пашкову еще не пронзили стрелы крылатого проказника. И тогда роль Амура взял на себя Гена.

– Они у меня живо влюбятся друг в друга, – обещал он хохочущей Лене, – ишь чего выдумали: не влюбляться. Все, значит, только о любви мечтают, а они – об уроках. Хитренькие! Лучше всех учиться хотят.

– Шурик! – заговорщически прошептал он на переменке приятелю. – Я тебе такое скажу! Только поклянись, что никому.

– Клянусь! – охотно согласился Шурик, – Никому! А что за тайна?

– Шурка в тебя втрескалась. По уши! Сама девчатам проговорилась, а я подслушал. Только ты, смотри, меня не выдай. Ты же обещал.

– Пашкова? – с сомнением уточнил Шурик.

– Она самая. Так и есть, не сомневайся.

– Что-то не похоже. Она на меня и не смотрит.

– Потому и не смотрит, что влюблена. Глаз на тебя не поднимает. Ты понаблюдай за ней – она же вообще в твою сторону взглянуть боится. А когда ты смотришь на нее, так она глазки опускает и вся краснеет. Пожалел бы девчонку – пригласил бы в парк или еще куда. Есть же у тебя совесть.

Нашептав Шурику с три короба, Гена незамедлительно нашел Шурочку и, взяв ее под локоток, увлек в укромный уголок под лестницу.

– Шура, у тебя совесть есть? Или хотя бы чувство жалости к страданиям товарища? – строго спросил он девочку.

– Есть, – испуганно ответила Шурочка, теребя свою роскошную косу – предмет зависти всех девочек школы. – А кого надо пожалеть?

– Как кого? Ты что, до сих пор ничего не знаешь?

– Нет. А в чем дело?

– Да уже весь класс знает, одна ты в неведении. Что Дьяченко в тебя влюблен. По уши! Ты заметь, как он на тебя смотрит. Нельзя же до такой степени ничего вокруг себя не видеть. Так и свое счастье упустишь, а потом локти кусать будешь.

– Гена, ты шутишь? Дьяченко? В меня? Да он на меня и не смотрит.

– Ты просто не замечаешь. Посмотри внимательнее. Хоть улыбнись бедняге. Нельзя же быть такой жестокосердной.

– Теперь наблюдай, – сказал Гена Лене, вернувшись в класс, – как любовь будет расцветать прямо у тебя на глазах. Как тюльпанчик!

Сразу после перемены, на уроке истории, они заметили, как Шурик и Шурочка стали перебрасываться заинтересованными взглядами. Чтобы не засмеяться, Гена вынужден был закрыть рот ладонью и не смотреть в их сторону. Лена не скрывала своего интереса к зарождению большого светлого чувства, но они ее интерес поняли по-своему. На их счастье, Гену вызвали к доске, иначе он точно прыснул бы и все испортил. Пока Гена отвечал, пока получал оценку, пока шел на место, большое и светлое чувство настолько окрепло, что ему уже ничто не могло помешать расцветать дальше. После уроков Дьяченко и Пашкова быстренько смылись и прямиком направились в парк, где их, прижавшихся друг к другу на скамеечке, и застукали одноклассники. Впрочем, эта внезапная любовь никого не удивила. Ну сколько можно быть белыми воронами? Вот и они стали такими же, как все. Гениными стараниями.

– Что ж, подруга, пора и тебе определяться, – обратился Гена к Лене, глядя невинно в сторону, – до каких пор будешь ходить нецелованной? Нехорошо отрываться от коллектива.

– С кем поведешься, от того и наберешься! – краснея, парировала Леночка.

– Ты меня, что ли, имеешь в виду? – удивился Гена. – Так я давно уже того… приобщился. И не только к поцелуям. Вон вокруг сколько желающих.

– Врешь ты все! Когда это ты успел? Если рядом с утра до вечера.

– По ночам. Выйду я на улицу, гляну за село. А там – только выбирай. Что, не веришь?

– Не верю. Все наврал, признавайся.

– Наврал, конечно, – покорно согласился Гена. – Но в каждой брехне есть доля истины. Так что ты готовься. Могу себя предложить в учителя.

– Гена, ну и шуточки у тебя! – рассердилась девочка. – Знаешь, что я эти разговоры не люблю. А целоваться буду, когда влюблюсь. И хватит!

– С тобой уже и пошутить нельзя. Чего кипятишься – ты ведь не чайник. – Гена примолк. Потом, грустно глядя в ее синие глаза, тихо попросил: – Лен, ты уж тогда меня поставь в известность об этом замечательном событии. Все-таки на правах бывшего брата я имею право знать.

– Обещаю, что ты об этом узнаешь первым. И не надо сидеть с убитым видом – лучше почисть картошку, а я за хлебом сбегаю.

– Нет, за хлебом сбегаю я, а то к тебе опять кто-нибудь прицепится. А потом картошку почищу. Ты занимайся своими делами. А к картошке что?

– Мясо тушеное есть, я вчера потушила. Чисть и на мамину долю – она скоро придет. Пообедаем вместе, а потом за уроки сядем. И довольно о глупостях.

Когда б это были глупости, печально думал Гена. А то серьезней некуда. Просто, нет терпения на нее смотреть – так поцеловать хочется. Но ведь поцелуями не обойдешься. Потом еще чего-нибудь захочется.

И не факт, что она разрешит себя поцеловать, она девушка строгая. Может и по физиономии заехать. А потом пускать к себе перестанет, – как тогда жить? Нет, лучше потерпеть. Наступит момент, наступит! Ничего, он еще подождет. Больше ждал – меньше осталось.

Гена нравился девочкам. Конечно, на лицо он был так себе, но зато какая фигура! Бицепсы, трицепсы, рост! Плюс блистательный юмор. И главное, не поймешь, смеется он или говорит серьезно. Плюс энциклопедические знания обо всем на свете. Конечно, за ним не бегали, как за Олениным. Но если бы Гена захотел… Многие были бы не прочь с ним встречаться.

Только никто на свете ему не был нужен. Кроме одной. И все об этом знали. Лишь она одна упорно делала вид, что между ними ничего нет, кроме дружбы. Хорошо, хоть других друзей мужского пола у нее не было. Их Гена и на пушечный выстрел не подпускал. Но однажды все же не уследил.

Веня Ходаков тоже был влюблен в Леночку, и тоже давным-давно. Только доступа к ней не имел. И все из-за этого Гнилицкого. Ходит за ней, как сторожевая собака! Ничего, он, Веня, найдет момент, чтобы с ней объясниться. А вдруг повезет? Вдруг она согласится с ним встречаться? У Вени даже дыхание перехватывало, когда он представлял себе такое счастье. Вот Гнилой обзавидуется!

И Веня нашел-таки момент. Просто взял и позвонил ей домой. К счастью, Гены в этот момент там не было. Узнав, что Веня уже два часа мучается над задачей, а ответ все не сходится, Лена милостиво разрешила ему зайти и очень удивилась, когда Веня явился с пустыми руками. Но он быстро расставил все точки над «i».

– Лена, я не могу без тебя жить! – заявил он с порога. – Давай дружить. А не то – я не знаю, что с собой сделаю.

– Сейчас Гену позову, – предупредила обманщика Лена и взяла трубку. – Он тебе быстро мозги вправит.

– Зови! Но я тебя предупреждаю: если ты не согласишься со мной встречаться, я выброшусь с балкона. Убьюсь – не убьюсь, но покалечусь точно. А ты будешь отвечать за доведение меня до самоубийства.

И не успела Лена глазом моргнуть, как он уже стоял на перилах балкона, держалась за стойку. Бабушки, вечно сидевшие на лавочке под жерделой, даже повставали от страха.

– Веня, сейчас же слезь! – закричала Лена. – У тебя голова может закружиться, и тогда ты точно свалишься! Что за идиотские шутки?

– А кто здесь шутит? – Веня продолжал стоять, покачиваясь. – Соглашайся или я сейчас прыгну вниз.

– Согласна, согласна! Только слезь!

Когда он спрыгнул, Лена распахнула дверь и скомандовала:

– Ну-ка уходи! Видеть тебя больше не желаю! Мне только этого не хватало!

– Ах, ты вот как! Обманула, значит? Перехитрить меня захотела? Тогда получай!

И не успела девочка глазом моргнуть, как он, перевалившись через перила, исчез. Замерев от ужаса, Лена услышала стук падения его тела и истошный вопль бабушек.

Борясь с приступом дурноты, она вызвала «Скорую помощь» и понеслась вниз. Веня лежал на боку и силился улыбнуться. Веревки, протянутые в пять рядов на втором этаже, замедлили его падение, и, к счастью, он упал на вскопанную землю, а не на асфальт, иначе последствия его поступка могли быть намного хуже.

Впрочем, Вене и так изрядно досталось. Врачи констатировали у него ушиб внутренних органов, перелом ребра и сотрясение мозга. А с Леной случилась настоящая истерика. Она рыдала, рыдала и все никак не могла остановиться. Пришлось сделать ей успокаивающий укол.

Гена вызвал с работы Леночкину маму. Одновременно с Ольгой явилась милиция. Хорошо хоть все видевшие бабушки хором подтвердили, что девушка уговаривала молодого человека слезть с перил, что он сначала послушался, а потом вдруг снова выскочил на балкон и бросился вниз.

Заторможенную уколом Лену милиционер заставил писать объяснительную. Когда он ушел, она снова заплакала:

– Мамочка, я знаю, что виновата. Но не понимаю, в чем. Я так испугалась, когда он первый раз влез на перила! А когда спрыгнул обратно, так на него разозлилась! И велела уходить. Я же не думала, что он на самом деле выбросится.

– Почему это ты виновата? – возмутился Гена. – Ни в чем ты не виновата! Если человек идиот, то это надолго. Может, даже навсегда. Значит, ты должна все делать, как он хочет, что ли? Чтобы он с балконов не бросался? А если ему твоей дружбы мало станет – еще чего-нибудь захочется? Все его желания будешь выполнять? Да я его сам придушу – пусть только из больницы выйдет.

Расстроенная Ольга не знала, что ответить дочери. Она понимала, что Гена прав, но ей было страшно жаль Веню и его родителей. Мальчик жил с матерью и отчимом. Отчим выпивал и к Вене относился безразлично, тем более что в семье был еще маленький ребенок – сын матери и отчима. Мать тоже мало уделяла времени воспитанию Вени. Свое невнимание она старалась загладить исполнением всех его прихотей, из-за чего Веня рос избалованным, нервным, не привыкшим к отказам. И вот результат.

Кое-как успокоив дочку, Ольга позвонила в школу. Рассказав директору о случившемся, она засобиралась в больницу. Лена тоже захотела пойти с ней, хотя Гена ее всячески отговаривал.

В больнице им разрешили пройти в палату. У кровати Вени сидела его мама. Мальчик изумленно и даже испуганно глядел на них.

– Веня, прости меня! – жалобно попросила Леночка, и слезы снова потекли по ее щекам. – Я не думала, что ты вправду прыгнешь. Я не хотела. Поправляйся, я буду с тобой дружить. И в кино будем ходить, и на дискотеку. Только поправляйся!

– Нет, это ты прости меня, – слабым голосом ответил Веня. – Я не должен был так поступать. Ты ни в чем не виновата. Это я дурак.

– Веня, я к тебе каждый день буду приходить. Буду задания приносить и помогать, чтобы ты не отстал.

– Что врачи говорят – долго тебе лежать? – спросила Ольга.

– Не меньше двух недель, – ответила его мама. – Ты, детка, себя не казни, – обратилась она к Лене, – а поправится, я его еще и выдеру. Это ж надо такое учудить! Ты понимаешь, что на всю жизнь мог калекой остаться? Что бы тогда с нами было? Жить и так трудно, а тут еще ты со своими выходками.

– Мамочка, я больше не буду. Я как ударился о землю – сразу все понял.

В палату вошел врач.

– Ну что, самоубийца, как самочувствие? Сейчас психиатр тобой займется. Будешь теперь на учете состоять. Это она? – заметил он Лену. – Из-за которой ты… с балкона?

Тот молча кивнул.

– Действительно, хороша! – Врач с откровенным интересом разглядывал смутившуюся девочку. – Из-за такой голову потерять ничего не стоит. Но бросаться с балкона все равно не надо. Кому нужен калека? Ну поправляйся, я еще вечером зайду.

Он вышел.

– Веня, мы тебе яблок принесли. И апельсинов. – Леночка положила на тумбочку сверток. – Может, тебе почитать принести? Ты про что любишь?

– Не надо, я лучше уроки буду учить. Мама завтра принесет учебники – буду заниматься, чтобы не отстать. Скажи Гене, пусть не сердится на меня. Представляю, как он разозлился. Скажи, что больше никогда такое не повторится.

– Ладно, скажу. Ну, мы пойдем? Поправляйся. Я завтра опять приду, хорошо?

– Приходи. Если хочешь, с Геной приходи. А то он не любит, когда ты одна ходишь. Я буду ждать.

– Ты хоть представляешь, придурок, что натворил? – свирепо спросил на следующий день Гена морщившегося от боли Веню. – Теперь из-за тебя Лену по милициям затаскают. Убить тебя мало!

– Не затаскают. Ко мне следователь уже приходил. Я сказал, что сам прыгнул, – никто меня не подталкивал. Что Лена не виновата. Он все записал с моих слов, а я подписал. Ну что там в школе?

– О, в школе предложили сочинение написать на тему «Как Веня пошел к Лене, а парашют дома забыл». Ты теперь у нас главный парашютист. Вернешься – доклад сделаешь, какие чувства испытывает парашютист без парашюта в полете и при приземлении.

– Гена, хватит над ним издеваться. Веня, что, очень больно? – Леночка сочувственно смотрела на постанывающего Веню. – Тебе разве обезболивающее не дают?

– Дают какие-то таблетки, но все равно больно.

– Это правильно! – не унимался Гена. – Надо бы такие, чтоб еще больнее было. Чтобы надолго запомнил. Нет, ты скажи, почему с третьего этажа прыгнул, а не с пятого? Пришел бы ко мне – я бы тебя еще и подтолкнул. А то вообще мог с крыши сигануть. У нас на чердак дверь легко открывается. Не сообразил?

– Ладно, я же сказал – не буду.

– А зачем тебе, идиоту, это понадобилось? Что ты этим доказать хотел?

– Хотел, чтобы Лена со мной встречалась. Ни о чем другом думать не мог. Влюблен был, как ненормальный. Как представлю ее рядом, будто она идет и улыбается мне, а я держу ее под руку, – как на небо взлетаю. Но теперь все. Как грохнулся – вся дурь вылетела из головы.

– Слушай, а это идея! Значит, чтобы влюбленность прошла, надо с балкона… того? Лен, ты поняла? Кидай их всех, кто будет приставать, не раздумывая.

– Вот я с тебя и начну, – рассердилась Лена. – Чтобы ты не издевался над Веней. Видишь, ему плохо.

В палату вошла медсестра.

– Ну-ка, ребятки, прощайтесь, сейчас уколы будем делать.

– А чего это ты решила с меня начинать? – с невинным видом спросил Гена девушку по дороге домой. – Я что ли в тебя влюблен?

– А то нет.

– Ни капельки! Я тебе хоть раз признавался?

– А чего же ты меня так плотно опекаешь? – Лена почувствовала себя уязвленной.

– По-соседски. И на правах бывшего братика. Ты же без меня пропадешь.

– Не пропаду, не бойся!

– Нет, мама, ты представляешь! – возмущенно рассказывала Лена Ольге. – Гена мне заявил, что в меня не влюблен. А сам глаз с меня не сводит. Пишу-пишу, потом посмотрю на него – а он на меня уставится, и глаза… как у больной собаки. Даже жалко станет. А заметит, что смотрю, сразу шутить начинает.

– Лена, он не влюблен. Он давно любит тебя. И очень сильно.

– А если любит, так чего же не объясняется? Другие по нескольку раз уже, а он – ни разу. Даже обидно.

– А зачем? Гена сильный человек, он собой великолепно владеет. Ну объяснится, а что дальше? Если ты скажешь ему, как другим, – нет! – ему будет очень плохо. Но я думаю – он и мысли такой не допускает. Предположим, ты ответишь на его чувство. После такого объяснения обычно следуют поцелуи. Ну сколько можно целоваться? От силы недели две-три. Но любовь ведь на поцелуях не останавливается. Ты понимаешь, о чем я? Гена это прекрасно понимает. Вон какой вымахал.

Лена, у вас впереди одиннадцатый класс – выпускной, между прочим. Вам эти сложности сейчас ни к чему. Объяснится, не сомневайся. Когда сочтет нужным. Ты думай, что ему ответишь. И перестань ходить при нем в этом халатике. Не провоцируй парня.

– Так что, я дома должна ходить в юбке до пят? Раньше можно было, а теперь нельзя?

– А теперь нельзя! Раньше вы с ним в одних трусиках играли на этом ковре. А теперь ты в одних трусиках перед ним не походишь. И вообще, в халате гостей не принимают.

– Ладно, мам, не сердись, не буду. Тут без тебя Гарри Станиславович опять заходил.

– Зачем приходил? Сказал, что ему нужно?

– А ничего, просто так. Посидел, повздыхал. Вон цветы стоят. Розы твои любимые. Говорит: «Скажи маме, пусть замуж за меня выходит». Я ему: «Сами скажите». А он: «Я ей говорил – она меня не слушает. Может, тебя послушает?»

Гарик давно развелся с женой и жил на квартире. Люська окончила торговый институт и удачно вышла замуж. Теща уехала к старшему сыну, а Женька завела себе любовника. Заходя иногда к ней, Гарик не узнавал бывшую жену. Женька похудела и очень похорошела. Она удачно устроилась в какую-то крупную фирму – Гарик не вникал, в какую, – и стала прилично зарабатывать. Всегда нарядная, ухоженная, Женька выглядела вполне довольной жизнью. Бывшего мужа она встречала приветливо, угощала и расспрашивала о житье-бытье.

На их прежнее жилье Гарик не претендовал – ведь при разводе ему достались машина, гараж и дача. Дачу он продал и теперь копил на квартиру. Все бы ничего, если бы не эта длительная безответная любовь.

Женька сочувствовала ему и все предлагала познакомить с бабкой, умевшей делать приворот. По ее словам, после такого приворота предмет страсти безоговорочно влюблялся в кого надо. Но Гарик в привороты не верил.

– Мам, а он мне нравится. Такой остроумный, веселый. Даже когда грустный, все шутит. Он очень тебя любит. А тебе он что, совсем-совсем не нравится?

– Нет, почему? Нравится. Но я его не люблю. Я папу твоего люблю.

– Но, мамочка, его ведь так давно нет. Неужели тебе не хочется любить живого мужчину?

– Тетя Юля меня тоже об этом когда-то спрашивала. Любить очень хочется. Но – не получается. А без любви я не могу быть с мужчиной. Всему виной моя несчастная память. Тогда, в те самые счастливые для меня дни, я велела себе крепко-накрепко запомнить все минуты, проведенные с твоим папой, все-все, что было между нами.

И я запомнила. Так запомнила, что до сих пор вижу его, как живого. Слышу его голос, чувствую прикосновение его губ к своим губам, запах его волос, его объятья. Во всех его движениях была такая грация! В сочетании с необычайной ловкостью и силой. Как у молодого, очень доброго льва.

Он был бесконечно добрым – твой папа. Всегда считал, что оружие следует применять в последнюю очередь. Ведь и тех бандитов он почти уговорил вернуть ребенка и сдаться. Сказал, что они окружены, а жизнь прекрасна. Что им рано умирать, ведь они еще так молоды! Что все еще можно исправить – они же не совершили непоправимого. И они отдали мальчика. А когда папа уже шел с ним обратно, у самого молодого из них нервы не выдержали. И он спустил курок. Обкуренный был.

– Их расстреляли?

– Гд е там! Их просто растерзали. Зарезали. Дядя Отар – в нем доброта сочетается с такой жестокостью! – никому из них не дал шанса остаться в живых. Если бы это происходило в России, его бы точно посадили. А там свои порядки. Уничтожены при попытке оказать сопротивление – и весь сказ.

– Мамочка, а ты не пробовала просто встречаться с кем-нибудь? Может, постепенно привыкла бы к человеку? А потом, может, и полюбила бы?

– Пыталась. Но это бесполезно. Рядом с любым мужчиной я вижу твоего папу, и в сравнении с ним они безнадежно проигрывают. Но ты не думай – я не чувствую себя несчастной. Я очень счастлива! Во-первых, что встретила его и он ответил на мою любовь. Во-вторых, что у меня есть ты – его копия. Лишь об одном я сожалею – что мы так чудовищно мало были вместе.

Ведь не зря первый месяц совместной жизни называют медовым. Людям нужен месяц, чтобы насладиться друг другом, чтобы прошла первая острота в отношениях и они стали более спокойными. А у нас было всего одиннадцать дней. Я ведь так и не насмотрелась на него за эти дни. А как я любила на него смотреть! На его походку, на его бесподобное лицо.

Но он никогда не давал мне вдоволь насмотреться на себя. Только загляжусь, как он быстро так бросит на меня хитрый взгляд из-под ресниц – и в следующее мгновение я в его объятиях. А там я уже переставала быть отдельной личностью. Я просто сливалась с ним, растворялась в нем. Мы были невероятно счастливы. И сияние тех дней до сих пор озаряет мою жизнь. Поэтому не надо меня жалеть, дочка.

Жалеть надо тех, кому не довелось испытать такую любовь. Я очень хотела бы, чтобы и ты ее испытала, только без такого страшного конца. Чтобы она у тебя была долгой-долгой.

– Да, мамочка, я тоже мечтаю так полюбить. Знаешь, я завидую тебе. А вдруг мне не встретится такая любовь, не испытаю этого чувства? Вот будет обидно!

– Погоди, еще встретится. Тебе же всего шестнадцать лет. И в тебе течет папина кровь – кровь грузина. А грузины умеют любить. Еще полюбишь. И я не представляю себе мужчину, который тебе – такой красавице! – не ответил бы взаимностью. Верю, твое счастье впереди. Жди его, девочка, и оно обязательно придет.

Часть 3. Одинокая звезда

Глава 25. Дыхание близкой любви

Воскресным сентябрьским утром Маринка Башкатова проснулась с предчувствием счастья. Едва открыв глаза, она почувствовала, что сегодня с ней случится что-то совершенно потрясающее. Такое состояние ей уже было знакомо. Однажды в ее душе зародилось подобное лихорадочное ожидание чуда. И оно произошло – ей позвонили из редакции местной газеты и сообщили, что в ближайшем номере будет напечатано ее стихотворение про собаку. Она была тогда на седьмом небе от счастья.

Трижды за ночь Маринка просыпалась с мыслью, что завтра сможет купить в ларьке «Союзпечати» газету со своим стихотворением. Утром она скупила все экземпляры той газеты и, притащив их в школу, произвела там настоящий фурор, воспоминание о котором долго грело ей душу.

Еще не открыв глаза, Маринка стала прокручивать в уме предстоящий день. С утра надо выучить английский и решить десяток задач по алгебре – завтра предстояла контрольная. Математичка надумала проверить у них остаточные знания – что они успели растрясти за лето, а что осталось в голове. Еще надо подготовиться к семинару по истории. Никакой радости во всем этом, определенно, не было.

Что еще? Убрать квартиру, приготовить обед – родители приедут вечером с дачи. Не будет обеда, съедят ее, Маринку. Тоже мало радости.

А вот здесь теплее – в три часа очередной музыкально-поэтический салон «Пушкинский бульвар».

Дважды в месяц местные поэты и музыканты собирались во Дворце народного творчества на улице Пушкинской. Там можно было почитать свои стихи, послушать новые песни, попеть под гитару, а то и просто потрепаться за жизнь. Счастливчики, умудрившиеся напечататься в какой-нибудь газетке, а то и издавшие за счет спонсоров или собственный тоненькие книжечки стихов, хвастались своими достижениями и щедро их раздаривали.

Как раз к сегодняшнему салону Маринка написала пять новых стихотворений, которые ей самой очень нравились. Она надеялась, что они понравятся и кому-нибудь из издателей, частенько захаживавших на их встречи.

Определенно сегодня повезет, думала Маринка, одеваясь, вот бы все пять напечатали. Марь Петровна меня тогда на руках носила бы, и «пятак» по литературе был обеспечен.

Она стала копить в душе предвкушение счастья, убеждая себя, что оно случится, обязательно случится, не может быть, чтобы не случилось.

Выскочив в магазин за хлебом, Маринка поразилась ослепительной яркости этого дня. Осень еще совсем не чувствовалась. Небо было синим-синим, лаковые листья тополей блестели на солнце и стайки воробьев весело щебетали, перелетая с одного куста сирени на другой под умильным взглядом большого серого кота, примостившегося на ветке жерделы. Да, в такой замечательный день непременно должно было случиться что-то из ряда вон выходящее.

От этой мысли ожидание чуда более усилилось. Маринка даже подумала, что, может, простой публикацией дело не обойдется, – может, ей, наконец, повезет и удастся выпустить целую книжечку стихов. Вдруг какому-нибудь богатенькому Буратино, случайно забредшему к ним в салон, так понравятся ее стихи или она сама, что он предложит взять на себя расходы по изданию книжки. Ведь повезло одной местной поэтессе подобным образом, а ее стихи ничуть не лучше Маринкиных.

Держать в руках книжечку своих стихов, перелистывать ее страницы, любуясь своей физиономией на обложке, подписывать, раздаривая знакомым, – это была хрустальная Маринкина мечта. Она представила, как приносит стопку книжечек в класс, дарит одноклассникам и учителям, преподносит Никите Сергеевичу и завучу. Как изумленно они смотрят на нее, поражаясь ее таланту. И от этих прекрасных грез ей захотелось, как в детстве, попрыгать на одной ножке.

Стихов Маринка за свою жизнь успела написать великое множество. У Лены на лоджии лежало около десятка тетрадок с Маринкиными стихами. Лена с Геной были ее первыми слушателями и верными поклонниками.

Маринке очень нравилось облекать мысли в рифмованные фразы, где много воздуха и красивых звуков. И еще она давно заметила, что мысль рифмованная доходит до ума и сердца слушателей гораздо быстрее и вызывает больше эмоций, чем высказанная в прозе. Любая банальность, сказанная языком прозы, так и остается банальностью, – тогда как облеченная в рифму она порой делается откровением.

Маринка не любила литературу как предмет, но любила русский язык за красоту, звучность и меткость выражений. Стихи она писала давно, еще с детсадовского возраста. Ей собственные стихи нравились все больше и больше – а это верный признак, что они чего-нибудь да стоят. Ведь помните, как у Булгакова Мастер спрашивает поэта Бездомного, хороши ли его стихи. И как тот отвечает: «Они ужасны!» А вот если бы Мастер спросил об этом ее, Маринку, она бы ответила: «Они прекрасны!». Потому что никто лучше самого поэта не чувствует, хороши ли его стихи или нет.

Училась Маринка неплохо, хотя изредка, задумавшись на уроке над поиском красивой рифмы, могла схватить трояк, а то и пару за невнимание.

Кроме сочинения стихов, Маринка, как и Лена с Геной, увлекалась математикой. Впрочем, этот предмет любили большинство ребят их класса. Но, в отличие от Лены и Гены, твердо решивших поступать в Политехнический на информатику, Маринка еще не определилась с будущей специальностью. Может, она и последует их примеру, а может – нет. Еще успеет решить, ведь впереди целый одиннадцатый класс. Куда спешить?

Управившись к часу дня со всеми делами, Маринка стала готовиться к выступлению. Она надела любимое темно-зеленое, украшенное зелеными же стразами платье, так идущее к ее зеленым глазам, серьги и кольцо с бирюзой и обулась в зеленые лакированные лодочки. Сразу сделавшись похожей на Хозяйку Медной горы, Маринка достала косметичку и принялась прихорашиваться.

Кроме поэтического таланта, Маринка еще неплохо рисовала. Особенно ей удавались хорошенькие мордочки, которыми были разрисованы все ее учебники и записные книжки. С возрастом этот талант Маринка стала использовать для украшения собственной физиономии – и это у нее тоже получалось неплохо.

Прежде всего она закрасила маскирующим карандашом неизвестно откуда взявшиеся два прыщика и несколько веснушек. Затем покрыла тональным кремом сомнительные участки на подбородке и возле носа. Припудрила нос и щеки и слегка их подрумянила. Лицо сразу стало похоже на персик, чего она и добивалась. Чуть подвела брови и нанесла на щеки самую малость румян. От этого глаза сделались ярче и таинственно заблестели.

Затем Маринка достала из косметички свое главное богатство – тюбик французской туши, загибающей и удлиняющей ресницы. Он был куплен совсем недавно за немыслимые деньги, подаренные ей родней на день рождения. Она еще ни разу не пользовалась этой тушью. Сегодня был самый подходящий повод ее опробовать.

Вынув из тюбика кисточку в блестящей туши, Маринка слегка коснулась ею кончиков ресниц. Результат превзошел все ее ожидания. Ресницы удлинились и загнулись едва ли не до бровей. Глаза стали большими, глубокими и загадочными. Маринка и представить себе не могла, что ее глаза могут быть такими красивыми. Нанеся на губы пудру и слегка их подкрасив, она закончила макияж и оценивающе поглядела на себя.

Да, надо признать, сегодня она особенно хороша. Если не считать Джанелия-Туржанскую, то, пожалуй, красивее ее нынешней в классе нет. С той, конечно, сравнивать себя даже глупо. Но это уже несчастный случай, что такие бывают на свете. Сравнивать себя с ней все равно, что сравнивать Луну с Солнцем. Все девочки давно махнули на нее рукой и перестали комплексовать по этому поводу. Спасибо еще, что Лена всегда вела себя скромно и не выпячивалась. Все потому, что Бог дал ей вдобавок к небесной красоте весьма острый и самокритичный ум, что бывает у их пола, надо признать, крайне редко.

Хорошо еще, что никого из ребят Лена не выделяла, со всеми держалась ровно и приветливо. Поэтому мальчики из их класса, да и не только из их, давно поняли, что влюбляться в нее все равно, что в Северное сияние: холодно и безответно. К тому же рядом с Леной вечно маячила ее тень – мощная фигура верного Гены, до которого большинству ребят никогда не дотянуться. Своей едкой иронией он мог превратить любого из них перед Леной в законченного кретина. Поэтому одноклассницы совершенно перестали ревновать к ней одноклассников.

Еще год назад почти все повлюблялись друг в друга, за редким исключением. К этому исключению относилась и она, Маринка, из-за чего девушка временами чувствовала себя какой-то ущербной. Действительно, большинство ее одноклассниц уже давно испытали радость первого поцелуя. А кое-кто – и не только поцелуя. Да что там кое-кто! – больше половины класса. О чем они с удовольствием трепались между собой. А ее, Маринку, еще ни разу по-настоящему никто даже на свидание не пригласил. Нет, вообще-то приглашали, но все такие неподходящие личности, что их можно было не считать. А вот чтоб подходящий! Увы, такой ей пока не встретился.

На улице Маринка нашла полное подтверждение своим мыслям о ее сегодняшней внешности – все лица мужского пола старше десяти лет на нее оглядывались. Когда она, не выдержав, оглянулась тоже, то обнаружила, что один из них – очень даже симпатичный! – просто стоит и смотрит ей вслед. Гордо отвернувшись, она последовала дальше, втайне надеясь, что он последует за ней, Но он, к сожалению, не решился.

В Доме творчества ее ожидал первый сюрприз – сегодня к ним на концерт явилось телевидение. Прежде у них в гостях побывало только радио. Записав в течение получаса первых выступавших, радио смылось, так толком и не объяснив, когда можно будет услышать записанное. Много позже некоторым счастливчикам это удалось, но далеко не всем. Маринку они даже и не записали, потому что ее выступление было одним из последних.

Бойкие молодые люди из телевидения быстренько расставили аппаратуру и заторопили ведущую поэтессу – хорошенькую блондинку Наталью Васильевну – начинать концерт. Прослышав о приходе телевидения, в зал набежало много зрителей. Однако, на Маринкино счастье выступавших было меньше, чем обычно, – видимо, еще не все вернулись из отпусков. А счастье состояло в том, что сегодня можно было прочесть больше стихов, чем когда поэтов являлось слишком много.

Пробравшись к Наталье Васильевне, Маринка попросила дать ей возможность выступить на этот раз в числе первых. Ну сколько можно ее выпускать в конце, когда большинство слушателей уже покинули зал? Окинув девушку с ног до головы оценивающим взглядом, Наталья Васильевна согласилась.

Первой ведущая пригласила на сцену местную знаменитость – певицу Ларису Локтеву. Несмотря на свои пятьдесят, тоненькая Лариса Ивановна смотрелась великолепно. На ней было длинное черное платье, украшенное гранатовым ожерельем, свои пышные волосы она уложила в высокую прическу и приколола сбоку алую розу. Ее наряд завершали модные черные туфельки на высоких каблуках.

Но самым главным богатством Ларисы Локтевой был ее талант композитора и серебряный голос, которым привычно заслушались все сидевшие в зале, – в том числе и операторы телевидения. Опомнившись, они попросили Ларису спеть еще раз, что та с удовольствием сделала к вящей радости зала.

В миру Лариса Локтева была скромным преподавателем химии, отягощенным разведенной дочерью с ребенком и больной теткой. Она еле сводила концы с концами и постоянно бегала по ученикам в поисках дополнительного заработка. Но на сцене она преображалась.

Маринке очень нравились песни Ларисы Ивановны. Особенно она полюбила их после того, как совершенно неожиданно услышала из ее уст песню на слова своего стишка про собаку. Оказалось, он попался Ларисе Ивановне на глаза и так понравился, что она сочинила к нему музыку и пропела на ближайшем салоне. Слушая песню на свои слова, Маринка просто, таяла от счастья. Вместе с ней радовались и восторгались Лена и Гена, которых она в тот раз пригласила на концерт.

Тогда, после концерта, Маринка подошла к Ларисе Ивановне и горячо поблагодарила ее. А та неожиданно предложила девушке сотрудничество, чтобы Маринка дала ей побольше своих стихов, а она подобрала бы к лучшим из них музыку. С тех пор Лариса Ивановна сочинила целых пять песен на Маринкины стихи. Особенно нравилась Маринке, да и не только ей, песня о любви. Когда Лариса Ивановна запевала своим серебряным голосом:

Звучит над миром вечный зов:

Не обойди меня, любовь!

– Маринка испытывала холодок восторга. Не однажды Лариса Локтева исполняла эту песню на бис, и всякий раз она приглашала Маринку на сцену, чтобы той тоже поаплодировали.

Сегодня Наталья Васильевна поставила Маринкино выступление третьим. Маринка уже привыкла читать свои стихи со сцены и совсем не волновалась. Она была уверена в них и знала, что большинству публики ее стихи нравятся. Ведь не будет зал прерывать автора аплодисментами на середине стихотворения, если оно плохое. Но стоило Маринке прочесть строчки из стихотворения о несчастной любви:

Разглядев ее личико славное,

В горький миг я сумела понять,

Что для счастья не самое главное

Учиться на четыре и пять…

– как в любой аудитории ей начинали бурно аплодировать, хотя до окончания стишка было еще далеко.

Лишь об одном жалела Маринка: что Лены и Гены сегодня в зале не было. Они обещали прийти, но почему-то не пришли. Может, еще подойдут? Вот будет здорово, если они придут и их тоже покажут по телевизору.

Дождавшись своей очереди, Маринка поднялась на сцену и внимательно оглядела зал. Нет, ее друзей не видно. Что ж, придется читать без них. А жаль, новые стихи такие хорошие.

Каждое новое стихотворение ей нравилось больше предыдущих. Впрочем, это было понятно. Она писала все лучше и лучше, и сама чувствовала это.

Увидев свою любимицу на сцене такой нарядной и красивой, зал дружно зааплодировал. Дождавшись конца аплодисментов, она объявила название первого стихотворения. Зал затих, приготовившись слушать.

С белых веток метель

Невесомо слетает и тает,

И весна уплывает

На лодочке из лепестков

В край, где вечный апрель,

Где ни горя, ни боли не знают…

– нараспев читала девушка, чуть покачиваясь. Ее нимало не смущали слепящие «Юпитеры» телевизионщиков, направленные на сцену. Жаль только, в их свете зал был виден плохо, а Маринка любила во время выступления отыскать в нем какое-нибудь симпатичное лицо и читать как бы только ему. И когда видела в его глазах интерес, еще более воодушевлялась. Но сейчас ей хорошо были видны только два первых ряда. Там сидели авторы, которым было не до нее, – они сами готовились к выступлению. Авторы лихорадочно перебирали исписанные листки или шепотом повторяли свои стихи, глядя в потолок.

Проводя взглядом по третьему ряду, Маринка вдруг заметила незнакомого молодого человека, неотрывно смотревшего на нее. В его глазах читался неподдельный интерес то ли к ее творчеству, то ли к ней самой – сразу не разберешь. Его губы чуть шевелились, как будто он повторял за ней строчки, стараясь их запомнить.

И тут ее осенило – это оно! Это исполнение того предчувствия, с которым она проснулась. Этот молодой человек и есть то счастье, которое она ожидала с самого утра.

«Остановись! – велела она своему заколотившемуся сердцу. – Не воображай слишком много. Еще ничего не известно – кто он, что он. Может, он пришел с девушкой и ему просто понравились мои стихи».

Продолжая читать, она посмотрела на соседние кресла, но они пустовали. Тогда она стала декламировать, глядя ему прямо в глаза, будто для него одного. Он понял ее и улыбнулся. Улыбка определенно предназначалась ей – Маринке.

Чувствуя, как у нее загораются щеки, она отвела взгляд от его лица и тут заметила рядом с ним гитару.

«Значит, он тоже будет выступать, – подумала девушка, – вот тут мы все и узнаем».

По обычаю всякий новый член их салона, впервые представлявший на суд слушателей свое творчество, должен был перед выступлением немного рассказать о себе – кто он, откуда, чем занимается, чем увлекается. Оставалось только дождаться его выступления.

Закончив, она поклонилась бурно аплодировавшей публике и скромно села на свободное место в том же ряду, за два кресла от незнакомца. И тотчас услышала:

– Сегодня перед нами впервые выступит молодой бард – сочинитель и исполнитель собственных песен Дмитрий Рокотов. Поприветствуем его! – И Наталья Васильевна первой зааплодировала. Зал дружно поддержал ее.

Молодой человек взял гитару и стал пробираться между креслами. При этом ему пришлось пройти и мимо Маринки, поднявшейся, чтобы его пропустить. Глядя на нее своими бархатными, шоколадного цвета глазами, молодой человек взял Маринкину руку, и, повернув ладошкой кверху, поцеловал в самую серединку. Потом слегка поклонился и последовал на сцену. Маринка обалдело глядела ему вслед.

– Как вы уже слышали, – весело заявил он со сцены, – меня зовут Дмитрий Рокотов, можно просто Дима. Я учусь в одиннадцатом классе сорок седьмой школы. Отец военный, мать завуч в моей школе. Что, как вы понимаете, сопряжено со многими проблемами. Увлечения: компьютер, гитара и красивые девушки. Мне семнадцать лет. Вопросы есть?

– О чем ваши песни? – выкрикнул кто-то с места.

– О любви, естественно, – невозмутимо ответил молодой человек, – о чем еще можно петь? Только о ней одной.

– И сильно вы влюблены? – задорно спросил девичий голос.

– Пока еще по-настоящему не испытал этого прекрасного чувства. Но очень мечтаю и надеюсь. – И он проникновенно посмотрел на Маринку.

Та сидела ни жива ни мертва. Слишком внезапно это произошло, слишком неожиданно. Хотя почему внезапно? Ведь еще утром ей был дан знак – готовься, сегодня это случится.

Она попыталась вслушаться в его песню.

Я так тебя любил!

Я так тебя искал!

– бархатным голосом пел молодой человек, не сводя с нее глаз,

Я без тебя не жил,

Мне без тебя – тоска…

«Слова так себе, – машинально отметила про себя Маринка. – Но исполнение! Но исполнитель!»

Молодой человек спел еще пару песен такого же содержания и под жидкие аплодисменты спустился в зал. Сел рядом с Маринкой и заглянул ей в лицо.

– Мариночка, не сердитесь на меня, – жалобно попросил он. – За мое нахальство. Но я не смог удержаться. Меня поразили ваши стихи. И вы сами. Вы потрясающая девушка! Как из сказок Бажова. Помните сказку про Каменный цветок и Данилу-мастера? Так вы – вылитая волшебница из той сказки. Почему вы молчите? Ну скажите, что вы не рассердились.

«Не молчи, идиотка! – приказала себе Маринка. – Подумает, что ты язык проглотила от счастья. Боже, какой он хорошенький! Неужели эта красота будет моей?»

У молодого человека были ласковые карие глаза, крупные, в меру полноватые губы, выпуклый лоб и очень светлый волнистый чуб. Обращаясь к ней, он положил свою ладонь на Маринкину руку, вцепившуюся в подлокотник, и слегка пожал ее. Чувствуя себя полной дурой, Маринка зачарованно смотрела на него и продолжала молчать. Ничего не могла с собой поделать.

Молодой человек немного подождал ответа, но, не дождавшись, продолжил:

– Мариночка, давайте объединим наши усилия на творческом поприще? Я буду предлагать вам тему, а вы будете сочинять ваши божественные стихи. И откуда только вы слова такие берете? Прямо за сердце хватают. Так вот. Вы будете сочинять стихи, а я – подбирать подходящую мелодию. У меня есть друг – неплохой аранжировщик. Попробуем с его помощью выпустить кассету с нашими песнями. Как вам мое предложение?

Маринка согласно кивнула. Она понимала, что нужно, наконец, заговорить, но почему-то продолжала молчать, пожирая глазами собеседника. На нее напал столбняк.

– Мариночка, скажите: «А-а-а!» – засмеялся он, догадавшись, что с ней происходит. Этот смех наконец привел Маринку в чувство. Она поняла, что над ней смеются, и очнулась.

– Заманчивое предложение, – сказала она с серьезным видом. – Но у меня плохо получаются стихи на заданные темы. Вдохновение не то.

– А вы попытайтесь, – не отступал молодой человек. – А я постараюсь вас время от времени вдохновлять.

– Каким образом?

– Ну, приглашу для начала прогуляться на природу. Кстати, сегодня денек просто сказочный. Смотрите, телевизионщики уже сматывают свои провода. Может, и мы последуем их примеру – смотаем удочки? Грех в такой день сидеть в помещении. Пойдемте лучше в парк. У меня там белка знакомая.

– Неудобно как-то, – засомневалась Маринка, – скажут: сами выступили, а теперь смываются, других послушать не хотят. Мне Наталья Васильевна потом выдаст. И надо бы узнать, когда телепередача. На себя со стороны хочу посмотреть.

– Телепередача завтра в восемнадцать по второму каналу – я уже узнал. А Наталье Васильевне скажите, что утюг забыли выключить. Обманывать, конечно, нехорошо, но ведь без этого не проживешь.

– Я обманываю только когда очень надо. А без острой нужды врать не люблю.

– Похвально! Но в нашем случае такая нужда как раз есть. Неужели вам не хочется прогуляться по парку с понравившимся молодым человеком? Признайтесь: ведь хочется?

«Во нахал!» – с уважением подумала Маринка.

– А почему вы решили, что понравились мне? – с вызовом спросила она. В ответ молодой человек засмеялся:

– А я всем девушкам нравлюсь. Привычка, знаете ли, – нравиться девушкам. Мариночка, мы теряем время. Пойдемте, а?

Дима Рокотов был, как говорится, дамским угодником. Он рос, купаясь в любви четырех теть – двух сестер матери и двух отца. С самого рождения они зацеловывали и баловали хорошенького племянника. В садике девочки тоже любили Диму за его бархатные глазки и губки бантиком, а еще за то, что он их никогда не обижал и был со всеми ласков.

Подросший Дима не изменил своих привычек. Ему нравились все девушки. Он любил наблюдать, как вспыхивают их лица и загораются глаза от невинного поцелуя ручки или дружеского объятия. Дима постоянно испытывал чувство легкой влюбленности то в одну, то в другую девушку, – а то и сразу в двух. Но настоящее большое чувство, о котором он много слышал и втайне мечтал, все никак не приходило.

Однажды ему показалось, что оно уже на пороге. Он влюбился в девочку из соседнего класса Дашеньку Иноземцеву, и она сразу ответила ему взаимностью – как, впрочем, и все остальные девочки, на которых он до этого обращал внимание. Сначала все шло хорошо, но потом Дашенька стала проявлять излишнюю активность. Она приходила к нему домой без приглашения и в самое неподходящее время, подстерегала в подъезде и изводила постоянными звонками. Даже мама занервничала. Дима ничего не имел против ответного чувства, но ему больше нравилось, когда инициатива исходила от него самого.

С Дашенькой пришлось расстаться. Сказать, что это было непросто, значит, ничего не сказать. Не понимающая в чем дело Дашенька все пыталась доказать ему силу своих чувств, чтобы он не сомневался в ее любви. Дима и не сомневался в ней – но она ему уже была не нужна. Сказать ей об этом в лицо он стеснялся – и еще страшился причинить ей боль, а этого он совсем не хотел. Он сам боялся боли и не любил причинять ее другим.

Пришлось обратиться за помощью к приятелю. Теплым майским вечером приятель пришел вместо Димы к Дашеньке на свидание с целью открыть ей глаза на положение дел. Узнав правду, Дашенька бурно разрыдалась. Приятель принялся ее жалеть и незаметно дожалелся до поцелуя, мгновенно осушившего Дашенькины слезы. Так благополучно завершился этот роман.

Напуганный глубиной Дашенькиных чувств Дима некоторое время старательно избегал влюбленности. Но потом как-то незаметно для себя увлекся новенькой девочкой, перешедшей к ним из другой школы. Девочка была прехорошенькая – смуглая, кудрявая и с такими же, как у Димы, бархатными карими глазами. Ее звали Ирочкой, и она понравилась Диме с первого взгляда. Но при попытке ее приобнять он неожиданно получил резкий отпор. Ирочка оттолкнула Диму и показала ему язык. Да еще обозвала дураком. Так и сказала: «Отвали, дурак!». Это было настолько грубо, что все очарование ее красотой сразу пропало.

Позже выяснилась причина столь непонятного, с точки зрения Димы, Ирочкиного поведения. Оказалось, что она давным-давно и по макушку влюблена в своего еще детсадовского приятеля, с которым училась в прежней школе, – и их отношения уже зашли столь далеко, что дальше некуда. Вот почему она так нервно отреагировала на Димино невинное ухаживание.

О талантливой девочке Марине Башкатовой Дима услышал по радио. Ему очень понравились ее стихи, и он подумал, что неплохо бы подобрать к ним мелодии. А еще лучше – познакомиться с самим автором, может, у нее и другие стихи имеются. Дима позвонил на радио и узнал о существовании при Дворце народного творчества музыкально-поэтического салона, активной участницей которого является и эта девочка. Он разыскал ведущую салона, а та пригласила его на сегодняшний концерт.

Маринка сразу понравилась Диме. Понравились ее блестящие от волнения зеленые глаза, и волнистые каштановые, с легкой рыжинкой, волосы, и брови вразлет, и роскошные ресницы. И то, как она говорит, – как будто орешек во рту перекатывается. И ее стихи – ну просто заслушаешься. А сколько песен можно на них написать – и каких песен! Успех на любых тусовках обеспечен.

Во время Маринкиного выступления Дима все старался поймать ее взгляд – и наконец ему это удалось. С этого мгновения она уже не сводила с него глаз. Теперь следовало закрепить успех, что он и сделал, запечатлев поцелуй на ее ладошке. Взглянув после этого с некоторой опаской ей в лицо, Дима понял, что опасаться ему нечего, – она почти покорена. Дальнейший разговор лишь подтвердил его догадку. Но вариант с Дашенькой ему не грозил – девушка оказалась скромной и даже излишне застенчивой. Она так растерялась от Диминого напора, что не сразу отреагировала на его слова. Но он почувствовал, что ей понравился, даже очень понравился. Теперь можно было сочетать приятное с полезным: ухаживать за ней и писать на ее стихи песни.

Немного поколебавшись, Маринка согласилась с Диминым предложением, и они, дождавшись перерыва, покинули зал. В парке Дима подвел девушку к высокому дереву и, задрав голову, негромко позвал:

– Берта! Берта!

По стволу спустилась очаровательная белочка, схватила с Диминой ладони ядрышко фундука и взлетела с ним на ветку.

– Какая хорошенькая! – восхитилась Маринка. – А откуда вы знаете ее имя?

– А я его сам придумал, – весело ответил Дима, – до меня она жила безымянной. Берта, на, возьми еще. – И он вытащил из кармана целую горсть орехов.

Белка спустилась снова, схватила еще один орешек и унеслась, потом прибежала еще за одним. Но тут явились два хулиганистых подростка и, засунув грязные пальцы в рот, разом свистнули. Белка мгновенно исчезла.

– А ну, пошли отсюда! – топнул на них Дима. – Пока по шее не схлопотали.

Ребята убежали, но Берта больше не показалась, как Дима ее ни звал.

– Теперь час будет приходить в себя, – пояснил он. – Пацаны их ловят и продают на Птичьем рынке. Почти всех переловили. Раньше они доверчивыми были, а теперь остерегаются. Пойдемте, Мариночка, я знаю тут одно укромное местечко – скамеечка между рябинками. Посидим, поболтаем. И давай перейдем на «ты» – чего церемонии разводить? Мы же свои люди.

Огромный парк имел два яруса – верхний и нижний. Нижний ярус, густо усаженный деревьями и кустарником, со множеством скрытых от посторонних глаз скамеечек, был особенно любим молодежью, искавшей уединения.

Молодые люди спустились по каменным ступенькам вниз и медленно пошли по усыпанной мелким гравием дорожке. Вдруг Маринка заметила под высокой березой очень знакомую целующуюся пару. Приглядевшись, она испытала легкое потрясение – это были Гена и Лена. Гена тоже заметил ее, и скосив глаз, показал из-за Лениной спины внушительный кулак. Мол, мотай отсюда, не мешай занятым людям.

– Это он нам? – удивился Дима. – А почему кулак? Мы же вроде их не трогаем, идем мимо. Ф у, как грубо!

– Это мои друзья, – пояснила Маринка. – Мы в одном доме живем. Он в нее влюблен уже сто лет – с самого детского сада. И вот, кажется, дождался. Он боится, что я сейчас полезу к ним с разговорами, расспросами. Пошли скорее отсюда, пока она не оглянулась.

Опустив голову, Маринка потянула Диму за руку, стремясь побыстрее проскользнуть мимо Лены. Ей совсем не хотелось, чтобы та ее заметила. Меньше всего Маринка беспокоилась о том, что помешает Гене. Она боялась другого.

Опыт ей подсказывал, что не стоит сейчас показывать Лену ее новому знакомому, пока он еще не окончательно увлечен ею – Маринкой. Потому что при знакомстве любой парень прежде всего обращал внимание на небесную Ленкину красоту и только потом, убедившись, что здесь не обломится, переключался на других девушек.

Но ведь все до поры, до времени. Когда-нибудь Лена ответит взаимностью, и тот, кому так повезет, уже больше ни на кого смотреть не станет. А вдруг это произойдет сейчас? Вот она обернется, увидит Диму и…

О том, что будет дальше, Маринке не хотелось даже думать. И то, что Лена, наконец, подарила несчастному Гене поцелуй, совсем ничего не значило. Маринка была убеждена, что Лена Гену не любит. Если бы любила, давно у них все было бы по-другому. Может, она целуется с ним из любопытства или из жалости? Или хочет сделать парню приятное.

Нет, лучше не рисковать. И потому Маринка постаралась быстрее увести Диму подальше от этого опасного места.

Умная Маринка близка к истине. Яркая красота ранней осени всегда волновала Лену. В такие дни она по-особенному остро чувствовала быстротечность времени, делалась то возбужденной, то задумчивой. Именно такой – растревоженной – застал ее Гена, зайдя к ней по дороге в магазин спросить, не нужно ли им молока или хлеба. Но, взглянув на Леночкино лицо, почему-то забыл о магазине и предложил прогуляться по парку.

– День такой чудесный, – сказал он. – Просто жаль упускать. Скоро зарядят дожди, тогда дома и насидимся. Пойдем, Лена, погуляем, а?

Он не очень надеялся на ее согласие. Последнее время она почему-то избегала оставаться с ним наедине. Но сейчас неожиданно согласилась.

Они спустились в нижний ярус парка и долго ходили по дорожкам, любуясь разноцветным нарядом деревьев и кустов. Теперь в нем преобладали золотые и оранжевые тона. Наконец, устав, Лена подошла к большой березе, оперлась на нее спиной и молча взглянула на Гену. Синева ее глаз так соответствовала цвету неба над ними! Она была столь прекрасна, что у Гены заболело сердце, и он не смог сдержать слова, уже давно вертевшиеся у него на языке. Они как-то, помимо воли, сами вырвались из уст.

– Лена, я люблю тебя, безумно люблю! – сказал он и замер. Она молчала. Слов отказа, которых он боялся больше смерти, не последовало. Тогда, ободренный ее молчанием, он повторил:

– Лена, я люблю тебя! Ты меня слышишь? Почему ты молчишь?

– Слышу, – отозвалась она. – Как это ты, наконец, решился? Я уже думала, что у тебя никогда не хватит смелости. Так и будешь молчать.

– Да, а если бы ты сразу сказала «нет», как бы я жил дальше?

– А я разве сказала «да»?

– Так скажи. Что тебе мешает?

– Не знаю я, Гена. Я к тебе очень хорошо отношусь, порой просто не могу без тебя обойтись. Но люблю ли я тебя – не знаю. Может быть, и люблю. Только я как-то иначе себе это представляла.

Из всей этой тирады Гена почему-то лучше всего услышал слова «люблю» и «тебя». Теряя голову, он слегка коснулся дрожащими губами ее прелестных, мучительно любимых губ. И сейчас же отпрянул. Но по роже не получил, как ожидал. Она с любопытством смотрела на него – и все. Тогда, осмелев, он схватил ее в охапку, оторвал от земли и впился ей в губы так, что у самого перехватило дыхание.

Именно в этот момент Гена и заметил Маринку, смотревшую на них квадратными глазами. Он показал ей исподтишка кулак, и понятливая Маринка быстренько умотала. За ней плелся какой-то длинный парень, но в этот миг Гене было не до них.

Вдруг Лена уперлась руками ему в грудь и попыталась оттолкнуть.

– А кусаться зачем? – сердито спросила она, высвобождаясь из его объятий.

– От страсти, – виновато ответил Гена, – извини, увлекся.

Они помолчали. Потом он осторожно спросил:

– Лен, что ты чувствовала… сейчас?

– Губы твои чувствовала… на своих. Что еще можно чувствовать? А ты? – Она с любопытством посмотрела на него. – Что-нибудь особенное чувствовал?

– Я чувствовал – все! Просто улетел.

– Что все?

– Ну, Лена, я же мужчина. Все, что чувствует мужчина, когда целует любимую. Тебе объяснить в подробностях?

– Не надо. – Она густо покраснела. – Пойдем домой. На завтра уроков полно, а у меня квартира не убрана и обеда нет. У мамы опять эта воскресная школа. Ни одного выходного дня – как так можно!

– Давай еще погуляем. Я тебе потом пропылесосю и с обедом помогу.

– Нет, спасибо. Сама справлюсь.

– Лена, ты рассердилась?

– Нет, я же тебе позволила. Но… знаешь, больше не надо… этого.

– Что… совсем никогда? Нет, я так не согласен. Леночка, тебе было очень неприятно, да?

– Нет, ну почему – очень? Не неприятно. Но… я сама не знаю. Гена, прости меня. Но пока… не надо.

– А ты скажешь, когда будет можно? Я согласен ждать сколько угодно. Ты только скажи… когда-нибудь.

– Конечно, скажу… если будет. Не обижайся, ладно? Пойдем домой.

– Ну пойдем, раз тебе так хочется, – грустно согласился Гена и поплелся за ней. На душе у него скребли кошки, и даже воспоминание о поцелуе не грело ее. Он понял главное: она решилась проверить свои чувства к нему, и то, что она почувствовала, оказалось не в его пользу.

Но отступать он не собирался. Потому что без нее жизнь теряла всякий смысл. Все годы с того мгновенья, когда он впервые увидел ее, он жил только ею. Только с нею были связаны все его мысли и желания.

Он будет ждать дальше. И никого к ней не подпустит. Никто не посмеет к ней приблизиться и посягнуть на ее сердце – он его просто уничтожит. И она в конце концов сдастся – ведь она создана для любви. Она уже тоскует по любви – он это чувствует. Она будет, будет принадлежать ему. Надо только дождаться подходящего момента и не упустить его. Он сделал один шаг, сделает и второй.

– Гена, иди домой. Я хочу побыть одна, – попросила Лена, когда он сунулся было следом в ее квартиру. Ей совсем не хотелось оставаться после всего с ним наедине. Хотя она была уверена – он и пальцем не пошевелит без ее желания.

– Не, я в магазин пойду. Может, тебе чего надо? – Гена вспомнил, что в холодильнике шаром покати. А ведь он обещал матери купить продукты. Сейчас они все вернутся домой, а есть нечего.

– Купи молока и сметаны. Погоди, я тебе денег дам.

– Не надо, у меня есть. Потом отдашь.

Все-таки это был повод зайти к ней снова. Может, сменит гнев на милость?

И действительно, когда он занес на обратном пути продукты, она выглядела гораздо спокойней и без слов разрешила ему похозяйничать на кухне. Он стал молоть мясо, а она принялась чистить картошку.

В дверь позвонили. Это вернулись с прогулки близнецы и сразу заныли:

– Гена, дай рубль! Лена, дай рубль!

– Щас дам! – пригрозил Гена. – Догоню и еще дам! А ну, пошли отсюда, попрошайки! – И он сделал шаг к двери.

Близнецов как ветром сдуло. Уже с лестницы они заорали:

– Жадина-жадина! Жадина-говядина!

– Не запирай, – попросил Гена, – я им дам по шее и вернусь.

– Оставь их. Погоди, вот два рубля, дай им. Может, людям очень надо.

– Еще чего! Им только дай – каждый день клянчить будут. На жвачку им не хватает. Жуют с утра до вечера, как коровы. Смотреть противно. В ванной жуют, в туалете сидят – жуют, телевизор смотрят – жуют. Даже, когда дерутся, жуют.

– Зато кариеса не будет.

– Зато язва желудка будет! Ты же биологию изучаешь, знаешь, что такое безусловный рефлекс. После еды – еще куда ни шло. А на пустой желудок – это же выброс соляной кислоты! Желудочный сок – это что по-твоему? И соляная кислота, не найдя пищи, что начинает переваривать? Слизистую их желудков. Не удивлюсь, если у них там уже эрозии. То-то они чуть что, за животы хватаются А ты им еще потакаешь.

– Вот и объяснил бы им, как мне. А то сразу – по шее.

– Думаешь, я не объяснял? Как об стенку горохом. Только хорошую затрещину понимают. Ладно, пойду, посмотрю, чем они занимаются.

Когда он ушел, Лена бессильно опустила руки, выронив недочищенную картофелину, и задумалась. Почему она не отвечает ему? Он так ее любит! – наверно, никто ее так любить не будет. Он лучше всех, кого она знает. Во всей школе равного ему парня нет. Что ей мешает ответить ему взаимностью? Он был бы так счастлив! Он заслуживает счастья – своей любовью, своей беззаветной преданностью. Она всю жизнь за ним, как за каменной стеной. Нельзя же быть такой неблагодарной.

И ведь ей хочется любви, уже давно хочется – чего греха таить. И объятий хочется, и поцелуев. И всего остального – а что? Ей уже семнадцатый год. Всем можно, а ей нельзя? Но почему все в ней противится его любви? Надо с мамой посоветоваться – может, она объяснит. Мама ее лучшая подруга, ей можно доверить все.

– Что случилось? – спросила Ольга с порога, едва взглянув на дочку. – С Геной поссорилась?

– Нет, с чего ты взяла? Мы не ссорились.

– Да у тебя лицо какое-то не такое. Какое-то… опрокинутое.

– Ну ты и скажешь, ма! Опрокинутое – это как?

– Не как всегда. Будто ты внутрь себя смотришь. Ладно, не лови меня за язык. Рассказывай, что стряслось.

– Давай обедать? Я суп с фрикадельками сварила. Гена мне мясо смолол, – а то у меня уже рука болит от этой мясорубки.

– Ножи надо поточить.

– Да я уже их точила-точила. Не помогает. Давай электромясорубку купим. Нажал на кнопку, чик-чирик, и фарш уже готов.

– Ты прямо как Марина, стихами заговорила. Ладно, ты мне зубы не заговаривай. Рассказывай. – Ольга налила себе и дочке супу, взяла ложку и приготовилась слушать.

– Меня Гена сегодня поцеловал, – опустив глаза и медленно краснея, выдавила из себя Лена. И даже сама удивилась, как трудно это произнести вслух при маме.

– Ты ему разрешила? – Ольга даже есть перестала. О господи! Начинается. А она так надеялась, что все это оттянется хотя бы до поступления в институт. Напрасно надеялась. – Где это произошло?

– В парке. Я разрешила. Он мне в любви объяснился. Так внезапно. Я думала, он никогда не решится.

– И что?

– Ну и… он меня поцеловал.

– И как тебе… его поцелуй?

– Ты знаешь – я не поняла. Ну… его губы на моих губах. Не очень приятно. А у тебя так было?

– Да, я до твоего папы раза два целовалась с однокурсниками. Нет, три. Или четыре?

– А может, пять? – В голосе дочери звучала ирония. – Как это можно не помнить?

– Может, и пять, – засмеялась Ольга. – знаешь, вечеринки всякие, выезды на природу. В общем, целовалась. И тоже впечатление, как у тебя, – чужие губы на своих губах. И все. Значит, настоящая любовь еще не пришла.

– А как бывает, когда настоящая? Как у тебя с папой было?

– О, тогда все совсем по-другому. У нас с папой было так. Мы только познакомились. Но я сразу влюбилась в него, – с первого взгляда. Я даже вначале сопротивлялась этой любви, испугалась ее. Помню, он позвал меня поплавать, так я отказалась. Задрала нос и говорю: «Плывите сами, а я не хочу!» А так хотелось!

– Почему же отказалась? Если хотела.

– Я же говорю – так влюбилась, что страшно стало. Для меня весь мир с того мгновения, как я его увидела, преобразился. И я испугалась. Отказалась идти с ними в ресторан – с папой и дядей Отаром. Тетя Юля на меня за это даже рассердилась.

Помню, мне очень захотелось побыть одной. Я пошла на лоджию и попыталась читать. Но ничего не понимала, что читала. Тогда я отбросила книгу, закрыла глаза и сразу увидела, мысленно, конечно, твоего папу. Как он смотрит на меня и улыбается.

И тогда я представила себе – только представила! – что он меня целует. Лена, я испытала настоящий шок. Меня пронзило такое чувство – я даже не знаю, как его назвать, – какой-то острой боли. Это было тако-ое потрясение! Сердце, казалось, выскочит из груди. Еле дыхание перевела.

Вот как это было. А ведь мы тогда только познакомились. Поэтом у, когда влюбишься по-настоящему, – это ни с чем не спутаешь.

– Мама, что мне делать? Как дальше вести себя с Геной?

– А что, он на чем-нибудь настаивает?

– Нет, что ты! Он смирный, как ягненок. Ты же знаешь – он умеет держать себя в руках.

– Ну тогда будь с ним, как будто ничего не случилось. Как раньше. И больше доверяй своему сердцу. Не расчету, а сердцу. Но при этом все-таки голову не теряй – впереди выпускные и вступительные экзамены. Жалко будет, если медаль сорвется, – ведь столько лет одни пятерки. Хотя это, конечно, не главное.

– А что главное?

– Главное, дочка, это любовь. Для нас, женщин, любовь – самое главное, главнее ничего нет. Все остальное – экзамены, учеба, специальность – все это только ради любви, только для нее одной. Без любви все внешние атрибуты счастливой жизни – успех, карьера, достаток – не имеют никакого смысла. Без нее ты никогда не будешь счастлива. А я так этого хочу! Поэтому жди ее и не торопись. Чтобы не ошибиться.

Глава 26. Новые времена

Ольга недаром беспокоилась о будущем дочери. Что ждет ее умницу, когда кругом такое творится? Ну, поступит она в институт, закончит, а что дальше? Кому теперь нужны толковые инженеры? Везде нужны только толковые торгаши. Но Лена начисто лишена коммерческой жилки, как и сама Ольга.

Программисты, конечно, тоже нужны. Но они зарабатывают такие гроши! Как, впрочем, и остальные бюджетники. Даже Ольге с ее профессорской зарплатой стало трудно сводить концы с концами, – чего уж говорить о рядовых гражданах.

Отработав свои пять лет в должности заведующей кафедрой, Ольга без сожаления свалила этот груз на надежные плечи Миши Сенечкина, защитившего к тому времени докторскую диссертацию. Да и о чем было жалеть? Хлопот полон рот, ответственность огромная, а платят за заведование копейки. И она с головой погрузилась в учебную и научную работу.

Все бы ничего – но эти материальные проблемы! Они просто брали за горло. Неуклонно лезли в гору цены за коммунальные услуги, цены на одежду и обувь взлетели на заоблачную высоту. Непрерывно дорожали продукты. А оклады вузовских преподавателей стали позорно низкими. Теперь на них даже кандидат наук не смог бы прожить, не говоря уже о преподавателях без степени.

Как и большинство знакомых, Ольга с Леной приветствовали перестройку. Ольге смертельно надоели ханжество и ложь коммунистов. Она помнила, как еще в пионерском возрасте – а она всегда была примерной пионеркой – радовалась, что живет в такой замечательной стране, как Советский Союз. Воспитанная на «Хижине дяди Тома» Оля искренне жалела детей, прозябающих в странах капитала.

Первые сомнения закрались в ее душу, когда еще в студенческие годы ей удалось побывать по туристической путевке в Венгрии. Профком выделил эту путевку отцу по льготной цене, и он отправил дочь поглядеть на мир, совершенно не предвидя, какое смятение внесет в ее душу поездка в одну из не самых богатых стран социалистического лагеря.

По Олиным представлениям, там уже был построен коммунизм. В магазинах свободно торговали товарами, которые на ее Родине можно было достать только из-под полы. На каждом углу стояли лотки с клубникой – и это в августе, когда клубника давно отошла. Бананы, виноград размером со сливу, огромные, как шары, персики и еще какие-то невиданные фрукты – никто в группе даже не знал их названия – в изобилии продавались на улицах.

Но окончательно добил Олю книжный магазин. Когда она обозрела его полки, у нее слезы навернулись на глаза. Там было все, о чем только могла мечтать душа советского человека, помешанного на книгах.

Она потратила там почти все свои форинты. С трудом дотащив до гостиницы тяжелые пачки, Оля разложила свои сокровища на кровати и принялась любоваться ими. Заглядывавшие в номер соотечественники, обозрев ее приобретения, молча крутили пальцем у виска и демонстрировали свои покупки – джинсы, кожаные куртки, замшевые пальто, обувь и прочее барахло, – что, впрочем, не помешало им растащить книги по номерам «на вечерок». С большим трудом уже перед отлетом Ольге удалось их собрать.

Однажды в одной лавочке она увидела роскошное платье из марлевки – именно о таком она давно мечтала. Но оставшихся денег хватало только на обратную дорогу – и потому она лишь вздохнула, покидая ту лавочку.

«Ну почему, почему мы не имеем всего этого? – с горечью думала Оля по дороге домой. – Ведь мы – страна победившего социализма. Мы выиграли войну, значит, мы должны лучше жить, чем побежденная Венгрия. У нас такие природные ресурсы, которые той же Венгрии и не снились. Боже мой, какая у них чистота и красота! Какие города, улицы, парки, велосипедные дорожки! Почему же у нас такая грязь и убожество?»

– Не забывай, мы их всем снабжаем, – доказывал отец, когда по приезде дочь принялась доставать его вопросами. – А иначе они тут же переметнутся на Запад. И снова у наших границ, как в сорок первом, будут враждебные государства. Себе отказываем, лишь бы у них все было. И разве их города в войну так бомбили? Будапешт вообще не трогали.

– Но, папа, после войны уже столько лет прошло! Дрезден тоже весь разбомбили. И Берлин. А теперь они живут, как нам и не снилось. И почему они должны переметнуться к капиталистам, если наш советский строй самый лучший?

– Ты поговори, поговори мне! – свирепел отец. – Хочешь из института вылететь да за решетку загреметь за антисоветчину?

– Но у нас в группе все об этом спорят! Ты бы послушал, что другие говорят, – оправдывалась Оля.

– Другие пусть говорят что угодно, а ты помалкивай! Не забывай, кто твой отец! Черт меня дернул эту путевку покупать. Все, больше никаких заграниц! – И рассерженный отец хлопнул дверью. С тех пор Оля эти темы при нем не затрагивала.

Но ведь сравнивать и думать не запретишь. И позже она не раз размышляла над мучившими ее вопросами.

Однажды Ольга прочла в газете, как дочь видного московского чиновника, только что вернувшуюся с отцом из Америки, спросили, чего бы ей сейчас больше всего хотелось. И та сказала только одно слово: «Забыть!». Это было уже в эпоху Горбачева, когда стало можно говорить вслух то, о чем прежде даже думать опасались.

Всех потряс кошмар штурма телецентра в Риге и разгон демонстрации в Тбилиси. И это творилось с благословения партийного руководства страны.

Потом грянул ГКЧП.

«Недолго музыка играла, – думала тогда Ольга. – Сейчас Горбачеву заткнут рот, а Ельцина закопают. И снова наступит тишина».

Но она ошиблась. ГКЧПистов посадили – правда, ненадолго. Советский Союз развалился на глазах, – и теперь они жили в другой стране. Ольга от всей души радовалась приходу Ельцина. Все, кого она знала, голосовали за него. С ним люди связывали надежды на освобождение от лжи, коррупции, всевластия номенклатуры – надежды на свободу слова и обеспеченную жизнь.

Надежды не сбылись. Те, кто и прежде был у кормушки, – все эти секретари обкомов, председатели исполкомов, директора и прочая номенклатура – у власти же и остались, поделив между собой пирог народного богатства и раздав простым людям смешные бумажки под названием «ваучер». Но самым страшным оказалось не это.

Самым страшным результатом распада страны стали межнациональные войны. Люди, прежде жившие бок о бок, вдруг принялись выяснять, кто какой национальности, и ненавидеть друг друга.

Ольга понимала, что семена этой вражды взошли не на пустом месте. Их посеяли в прежние годы – годы всевластия Коммунистической партии и советского строя. Причины вражды ей были не очень понятны, – но ведь не будет абсолютное большинство населения такой республики, как Украина, голосовать за выход из Союза, если им в Союзе было хорошо. А страны Прибалтики? Там, похоже, все население радовалось независимости.

Однако распад ее Родины на отдельные государства стал для Ольги тяжелым ударом. Родные ей люди – сестры и другие родственники Серго, Отар с Юлькой и их дети – все, кого она так любила, оказались в другой стране.

Потом началась война в Абхазии. В страшном сне ей не могло привидеться, что в светлом раю, где они с Серго были так счастливы! – в их Пицунде – по пляжу будут ходить люди с автоматами. Что будут вырезать целые семьи, включая малых детей. А ведь там жил родной дядя Отара, – и узнать что-нибудь о них стало невозможно. Ни поезда туда не ходили, ни самолеты не летали.

Да и от Юльки давно не было известий. Как только началась война, Ольга с Леночкой перестали ездить к ним в отпуск – это стало опасно. К тому времени у Отара с Юлей было уже трое детей: два сыночка и долгожданная доченька Олечка. Свою маленькую тезку Ольга так и не видела. Страшные вести, приходившие оттуда, вызывали в ее душе острую тревогу за их судьбу.

Хорошо еще, что сестры Серго послушались Ольгу и не продали отцовский дом. В нем поселилась семья Каринэ, а домик Каринэ стали сдавать приезжим курортникам. Деньги, полученные от них, упрямые Нино и Каринэ клали на сберкнижку на имя Леночки – как Ольга их ни отговаривала. Но в год гайдаровской реформы все эти сбережения превратились в ничто.

Как Ольга радовалась, что не продали домик Каринэ, не потеряли и эти деньги. Наверно, сейчас они им совсем не лишние.

Когда в девяносто третьем произошел расстрел Белого дома, Ольга вообще перестала что-либо понимать. Ей стало казаться, что все руководство страны сошло с ума. До нее не доходило: как взрослые мужчины, облеченные властью, могут такое творить? Собирались бомбить Кремль – это же уму непостижимо! Громить Останкино, громыхать танками по Москве, стрелять в соотечественников. Да будь ты хоть коммунист, хоть демократ, но есть же табу! Нельзя стрелять в безоружных людей! Нельзя поднимать руку на национальные святыни! Прежде чем отдать приказ, надо крепко подумать. И обязательно – головой!

Ольга с Леночкой поддерживали и демократические преобразования, и гласность, и открытость странам дальнего зарубежья. Ольга не соглашалась с теми, кто во всех свалившихся на них бедах винил президента Ельцина. Она полагала, что его имя войдет в историю как имя первого всенародно избранного главы России. Впервые у народа спросили, кого он хотел бы видеть во главе государства, – и большинство назвало Ельцина. Она считала, что нельзя на одного президента вешать «всех собак», – не лишнее и на себя посмотреть. Но, вместе с тем, Ольга понимала, что он завел страну куда-то не туда.

Да, хорошо, что магазины полны товаров, – но кто может их покупать? Единицы! И как можно не выдавать людям заработанные ими деньги, пенсии? А на что им жить? Да, хорошо, что республики смогли реализовать свое право на самоопределение, – с подачи того же Ельцина. Но почему столько крови? Спросить бы погибших в этих побоищах, что лучше – жить в тоталитарном Советском Союзе или умереть в свободной демократической стране? Что бы они выбрали?

Да, хорошо, что люди могут заниматься бизнесом, открывать свое дело, получать прибыль. Но почему любой мало-мальски удачливый предприниматель должен часть заработанного отстегивать бандитам? Ведь об этом пишут во всех газетах. Что, бандитов не могут прижать к ногтю соответствующие органы? При их сноровке и современном техническом оснащении всякими подслушивающими устройствами и прочими приспособлениями. Ольга была уверена, что могут. Значит, не хотят. Но почему? Ответа она не находила.

Ее сердце разрывалось от жалости, когда она видела на улицах нищих, беженцев с малыми детьми, бомжей. Ведь раньше эти люди где-то жили, на что-то существовали. Как случилось, что они остались без работы, без крова? Кто в этом виноват? Неужели только они сами? А те, кто планировал все эти перемены, почему не продумали, к чему они приведут, не просчитали все последствия?

С экрана телевизора руководители страны уверяли, что перестройка делается для блага народа. Но ведь народ состоит из людей. Что, для собственного блага большинство должно мерзнуть, голодать, нищенствовать?

Ольга ничего не имела против «новых русских». Лучше, когда много богатых и мало бедных, – но сейчас она наблюдала обратное. Невозможно было понять, откуда взялись эти несметные богатства, эти сотни тысяч долларов на счетах отдельных соотечественников. Какими праведными трудами они заработаны? Вот она, Ольга – профессор, всю жизнь работает, учит сотни будущих специалистов, имеет учебники и научные труды. И ее коллеги, тоже сделавшие немало для науки. Но ведь все они по нынешним меркам – нищие.

Нет, она не завидовала, она просто хотела понять, как такое могло случиться? Ведь праведными трудами эти состояния не заработаешь. А если неправедными, то опять же – кто им позволил?

Ольга пыталась найти мало-мальски вразумительные ответы на мучившие ее вопросы – и не находила. Из-за того, что боль и страдания других людей она пропускала через собственное сердце, у нее частенько бывало тяжело на душе и ныло в груди.

Леночкины одноклассники, как и большинство молодежи начала девяностых, наоборот, были помешаны на политике. Они постоянно спорили друг с другом до хрипоты, не выбирая выражений. Иногда дело доходило и до потасовок. Саша Оленин был яростным противником демократии.

– Демократия – это власть большинства! – провозглашал он, и тут никто с ним не спорил. – А какова одна из двух бед России, известно всем: дураки. Дураков и алкоголиков всегда больше, чем умных людей. Вот и получается, что демократия в России – это власть дураков. И заметьте: дураки умных страшно не любят, даже опасаются. Почему не любят Явлинского? Потому, что он умный, – у него на роже это написано. Поэтому ему никогда не стать президентом. Вот попомните: за Ельциным придет такой крутой диктатор! – Сталин ангелом покажется. И правильно! России не демократия, а сильная рука нужна. Будет сильная ру-ка – кончится бардак. Не будет – еще не то увидите. До гражданской дойдет.

– И куда твой диктатор поведет страну? – горячился Венька Ходаков. – Прямиком к третьей мировой! Опять изоляция, опять гонка вооружений? Спасибо, мы это уже проходили.

– Я одного не могу понять, – удивлялась Шурочка Пашкова, – почему, как только заходит речь о возрождении страны, так все сводится к восстановлению военно-промышленного комплекса? Почему сначала не пустить деньги на улучшение жизни людей? Почему на образование, медицину, на ту же науку надо тратить в несколько раз меньше, чем на армию? По-моему, должно быть наоборот.

– Потому что наши танки и самолеты можно выгодно продать, за хорошие бабки. А больше, кроме газа и нефти, нам и продавать нечего, – объяснял ей Шурик, – кому нужны наши тряпки? И вообще, вы, женщины, ничего в политике не смыслите. Вам только уровень жизни подавай. А страна армией сильна. Только сильных другие страны боятся. А кого боятся, того уважают.

– А я считаю, кого боятся, того ненавидят, – не соглашалась Лена, – а уважают страны, где людям лучше живется. Как можно уважать страну, если в ней учителя получают зарплату ниже прожиточного минимума, да и ту нерегулярно? Даже если у нее есть хорошие атомные бомбы, все равно такую страну можно только презирать. Точнее, не саму страну, а тех, кто довел ее до ручки.

– Какой народ, такая и власть, – хмурился Гена. – Сами выбирали, сами и кушайте. И нечего жаловаться.

– Да кто там выбирал? Это только видимость – выборы! За вас все давно решено – кого выбирать. Попробуй выдвинуть не того, кого надо, его быстренько отстреляют. Наивные! – усмехался Саша.

– Ты что же, хочешь сказать, что мы пешки в чьей-то игре? – возмущался Венька. – Народ, по-твоему, просто быдло? А если я тебе сейчас по роже смажу?

– Во-первых, это не аргумент! Во-вторых, еще не известно, кто кому смажет. Спрячь свое возмущение в карманы брюк. – И высокий Саша, положив ладонь на Венькину макушку, сильно надавил на нее, – низенький Венька так и присел. Но, мгновенно выскользнув из-под его ладони, коршуном кинулся на Сашу, размахивая сумкой. Хорошо, что Гена успел перехватить ее за ремешок, иначе сумка с размаху угодила бы Оленю прямо в лоб.

– Петухи, петухи, перестаньте! – закричала Маринка. – Как вам не стыдно! Кулаками размахивают, когда не хватает аргументов. Так обогащайте свой словарный запас. И вообще, я считаю, что все беды нашей страны из-за того, что у власти почти одни мужчины. Я даже стих про это сочинила. И назвала его «К СООТЕЧЕСТВЕННИЦАМ». Вот послушайте:

В стране, где хаос и вражда,

Нас больше половины.

Но вновь у власти, как всегда,

Почти одни мужчины.

У них в крови борьба, пальба,

Награды да парады.

Избрать бы нам побольше баб,

И будет все, как надо.

– Ага, разбежалась! – съязвил Венька. – Кто там вас выберет! Хуже нет, когда баба начальник.

– Неправда! – обиделась Лена. – Моя мама пять лет возглавляла кафедру, и ее все любили. Я уверена – если бы во главе государства стояла такая женщина, как моя мама, всем было бы хорошо.

– Вспомните Екатерину Великую, – поддержала ее Шурочка. – Россия при ней тоже стала великой страной. С ней все страны тогда считались.

– А сколько войн вела твоя Екатерина? – напомнил ей Саша. – И с турками, и со шведами. И на Кавказе. Нашла идеал!

– А я думаю, что в России всегда власть сознательно не хотела, чтобы народу хорошо жилось, – задумчиво изрек Гена. – Ведь когда люди живут хорошо, они перестают пресмыкаться перед начальством, и ими трудно становится управлять. Им, начальникам, выгодно, чтоб армия была сильной, а народ бедным, – тогда и извне никто не нападет, и внутри можно делать все, что вздумается.

– Вот если бы меня могли услышать все люди, – размечталась Лена, – я бы предложила, чтоб в правительство – в Думу или еще куда – выбирали поровну мужчин и женщин. В законодательном порядке. Чтобы это было записано в Конституции. Ведь мы такие разные! По одной клетке ученые отличают мужчину от женщины. Мы и мыслим по-разному. У вас одни приоритеты, а у нас другие. Почему же ваши приоритеты главнее наших? Для нас важнее уровень жизни людей, а для вас – военное превосходство. Если бы нас в Думе была хотя бы половина, все войны прекратились бы навсегда и жизнь в стране быстро наладилась.

– Ну, ты не кругом права, но что-то в этом есть. – Гена почесал затылок. – Вот бы референдум по этому вопросу провести. По всей стране.

– А давайте Ленку выдвинем в Думу? – предложил Венька. – Как стукнет ей восемнадцать – в июне, да, Лена? – так и выдвинем. Я первый собирать подписи пойду.

– Я тебе выдвину! Я тебя самого тогда знаешь, куда задвину – пригрозил ему Гена. – Хочешь, чтоб ее в столицу забрали? Мы тогда ее только и видели. Там ее быстро какой-нибудь министерский сынок окрутит.

– Успокойтесь! – засмеялась Лена. – Я сама никуда выдвигаться не собираюсь. Я информатикой хочу заниматься – за ней будущее. Мама обещала компьютер купить, может, уже в этом месяце. Как я о нем мечтаю! У нее на кафедре недавно новый появился, так я вам скажу: это класс! Я уже и в Интернете побывала – там такие возможности! Сплю и вижу.

Гена хмуро слушал ее. Ничего хорошего ему новое Леночкино увлечение не сулило. Теперь она влезет в свой компьютер, и ее оттуда за уши не вытащишь. Конечно, если бы и ему его купили. Но за какие шиши? Они и так еле сводят концы с концами. По-хорошему, ему не в институт надо поступать, а идти работать. Но тогда его через год в армию загребут – и на два года разлучат с Леночкой. Нет, он этого допустить не может. Значит, надо поступать в институт – конечно, на один с ней факультет и в одну группу.

Медаль он получит – если не золотую, то серебряную обязательно. А в институте постарается подрабатывать. Можно почту по утрам разносить, а можно грузчиком. Но матери помогать придется. Близнецы стали такими прожорливыми, и одежда на них прямо горит. А у Алексея сердце что-то стало прихватывать. Еще бы, на трех работах горбится – кто такое выдержит? Нет, надо им помогать. Какой уж тут компьютер!

Деньги на компьютер Ольга собрала, подрабатывая, кроме воскресной школы, еще и в Техническом лицее, организованном по ее настоянию при институте. Она давно носилась с идеей открыть такой лицей – убеждала ректора, обращалась в гороно, – и, наконец, ей это удалось.

Ольга с Леной сразу решили, что эти деньги будут копить на хороший компьютер. Собирали долго – и вот, кажется, насобирали. Навыки работы с ним они получили на кафедре информатики, где у Ольги были знакомые программисты. Те неплохо поднатаскали Лену в этом деле – да и Ольге нашлось чему поучиться.

И наступил, наконец, долгожданный день, когда Гарри Станиславович повез маму с дочкой в фирменный магазин «Мир информатики», где торговали их голубой мечтой. Там после долгих советов и консультаций они выбрали свой «Пентиум», влюбившись в него с первого взгляда. Все в нем было прекрасно: и внешний вид, и глубокая память, и прелестная мышка, и монитор, и клавиатура, и… в общем, у Лены руки чесались поскорее его опробовать. Привезли, установили на специальном столике, купленном по случаю с рук, – столик тоже был очарователен, такой черный, гладкий, элегантный – включили и… Лена забыла обо всем на свете. Уже вечером Ольга со скандалом отогнала ее от машины, заставив сесть за уроки, чего раньше никогда не случалось. Втайне радуясь большому домашнему заданию дочери, она сама, что называется, дорвалась – и уже никакие звонки, вздохи Гарика и Леночкины мольбы не могли ее заставить оторваться от монитора.

Опомнилась Ольга где-то около половины второго ночи. Она и не заметила, как ушел огорченный ее неблагодарностью Гарик и легла спать обиженная Леночка. Поколебавшись между желанием посидеть еще немножко перед экраном и необходимостью повторить завтрашнюю – точнее, уже сегодняшнюю – лекцию для воскресной школы, она благоразумно выбрала последнее и, мужественно борясь со сном, просидела еще около часа над конспектом.

Утром за завтраком они настороженно поглядывали друг на друга. Ольга помалкивала, втайне надеясь, что вот-вот позвонят в дверь Гена или Марина, чтобы позвать Лену погулять. Леночка выжидала, когда мама примется мыть посуду, чтобы тихонько выскользнуть из кухни и первой захватить компьютер. Наконец, Ольга не выдержала.

– Елена! – строго сказала она. – Я вижу тебя насквозь! Даже и не думай. Мне компьютер нужен для работы.

– Но я тоже не в игры играю, – упрямо возразила дочь. – Хотя поиграть тоже хочется. Мамочка, тебе разве не надо в институт?

– А тебе разве не надо уроки делать? Что, назавтра ничего не задано? И вообще, шла бы ты погулять. Погода прекрасная, листопад – твое любимое время. Вот зарядят дожди – тогда и будешь дома сидеть.

– Ты прямо как Гена – гулять, гулять, гулять! Не хочу гулять. А уроки я еще вчера сделала. Хочу компьютер.

– Нет, так дело не пойдет. Давай договариваться. Сегодня утром он мой, а вечером твой.

– Ага, а завтра утром он мой – когда я в школе. А вечером снова твой? Хитренькая!

Раздался звонок. Явился Гена. Он горел желанием познакомиться с компьютером. Вздохнув, Ольга принялась мыть посуду.

«Теперь они прилипнут к экрану и их не отогнать, – огорченно думала она. – Ладно, пусть посидят с часок, а потом она погонит дочь в магазин. Надо же и совесть иметь – мать завтрак готовила и посуду мыла. Теперь очередь дочери помочь по хозяйству. У меня в три часа воскресная школа – вот тогда пусть и отводит душу».

Убрав на кухне, она заглянула в комнату дочери. Картина была еще та! Сдвинув стулья, дочь и ее приятель сидели у компьютера. Лена уставилась на монитор, а Гена на Лену. Правда, заметив Ольгу, он тоже перевел взгляд на экран.

Леночка что-то увлеченно объясняла, но некоторые детали на экране были такими маленькими, что Гене пришлось сильно приблизить к монитору лицо, чтобы их разглядеть. При этом его губы оказались так близко от ее щеки, что… ну а кто бы на его месте удержался?

От неожиданности она даже не успела рассердиться.

– Ну, все, все! – приказала она, отстраняясь. – Отлипни! И убери руку с моего стула. Гена, я кому говорю?

– Нет, это невозможно! – возмутился Гена. – Сидеть так близко и не поцеловать. Нет, я так не могу.

– Тогда иди домой! Не буду ничего тебе объяснять. Ты пришел на компьютере учиться – или что?

– Или что.

– Гена, перестань! – начала сердиться Леночка. – Мне мама дала всего час. Потом она засядет за монитор, и мне к нему уже не подступиться. Или давай работать, или уходи.

– Дай поцелую! Ну, еще один раз! В щеку. Всего один! – заныл Гена. Он почувствовал, что она вот-вот согласится – хотя бы чтобы он отстал.

Но тут в дверь опять позвонили.

«Убью!» – подумал Гена и пошел открывать. Оказалось, прибежали близнецы. Им тоже хотелось приобщиться к компьютеру.

– Пошли вон! – зашипел на них Гена. Но они не согласились и заорали:

– Лена-а! Ле-ен, а чего он нас гонит? Мы тоже хотим поглядеть на компьютер. Можно к тебе? Ле-ена, а чего он дерется?

– Не трогай их. Пусть заходят, – отозвалась Леночка, не отрываясь от клавиатуры.

Потирая затылки, Мишка и Гришка вбежали и уставились на экран. Глаза их азартно горели.

– Лен, можно, а? Ну, хоть минут… с полчасика. Мы умеем. В саперов. Нет, где стреляют. Ну не будь жадиной!

– Что с вами делать? – Леночка совершенно не умела им отказывать, и они этим беззастенчиво пользовались. – Садитесь. Только не драться у экрана!

– Тогда я пошел. Можешь сама с ними нянчиться.

Гена вышел в коридор, стараясь сохранить ощущение ее щеки на губах. В целом, он был доволен. Он нашел способ ее целовать – надо застать ее врасплох, тогда она от неожиданности теряется и не очень сопротивляется. Он стал еще чуточку ближе к ней. Ничего, она постепенно привыкнет к его ласкам… и тогда, может быть, когда-нибудь… она сдастся.

Работая в трех местах – на кафедре, в лицее и в воскресной школе – Ольга поначалу сильно уставала. Еще бы, ведь у нее совсем не осталось выходных. Прежде два-три дня в неделю были свободными, а теперь и они заняты лицеем. Но постепенно она втянулась и даже стала получать от работы с лицеистами удовлетворение.

Добрая слава об их лицее быстро распространилась по городу. А поскольку мест в нем было немного – всего два десятых и два одиннадцатых класса – конкурс при поступлении в лицей вдвое превысил институтский.

Директором лицея стал хороший знакомый ректора – полковник в отставке, имевший ученую степень кандидата технических наук. Он носил вторую по распространенности в России фамилию – Петров – а звали его Сергеем Ивановичем. Сергей Иванович чрезвычайно добросовестно относился к своим обязанностям. Он приходил на работу раньше всех, а уходил, когда уборщица запирала двери классов и отдавала ему ключи.

Благодаря стараниям директора порядок и дисциплина в лицее были на высоте. Как и для студентов, для лицеистов действовала пропускная система, курение в его стенах было полностью запрещено, в классах поддерживалась идеальная чистота. По утрам директор лично проверял присутствие лицеистов на занятиях. Согласно уставу лицея один прогул наказывался простым выговором, после второго провинившийся писал объяснительную и его песочили завуч с директором в присутствии родителей. После третьего прогула бездельника обсуждали на педсовете и делали ему последнее предупреждение. После четвертого – отчисляли.

Правда, такой прецедент имел место лишь однажды. По положению отчисленного должны были перевести в обычную школу. Но кто ж захочет себе такого ученика? Сергей Иванович тогда сам нашел такую школу, уломал директора и отбил все атаки опомнившихся родителей. Но ему все равно изрядно досталось от органов народного образования. По их мнению – раз приняли, обязаны учить, невзирая ни на какие двойки и прогулы.

Надо отдать должное Сергею Ивановичу – все эти стрелы и молнии отскакивали от него, как от брони. Он молча выслушивал упреки и упрямо гнул свою линию – быть последовательным и не отступать от устава лицея ни на шаг.

Благодаря этим строгостям ребята быстро привыкали к порядку и дисциплине, на уроках не шалили – тем более что каждый сидел за отдельным столом и поболтать было не с кем. Правда, первые месяцы учебы давались им тяжело – сказывались слабые школьные знания. Поэтому в первые недели Ольга старалась побольше нагружать их на уроках индивидуальными заданиями, чтобы каждый был занят делом. Здесь ей очень помогали учебные пособия, написанные сотрудниками кафедры на основе ее прежних методичек.

Подобные пособия были созданы почти по всем предметам, вызывавшим наибольшие трудности у лицеистов. Учащиеся, получив на уроке свое задание, работали по ним самостоятельно, – ведь у каждого из них были свои пробелы в знаниях. И только после повторения и закрепления прежнего материала лицеисты начинали заниматься по общей программе, быстро обгоняя школьную.

Через месяц учебы их было не узнать. Встречаясь с бывшими одноклассниками, они демонстрировали такие знания и эрудицию, что те – кто сочувственно, а кто завистливо – поражались и вздыхали. Родители признавались, что никогда прежде их чада не сидели столько за уроками. И главное, их не надо было заставлять – учили сами и с удовольствием. Ведь когда человеку все понятно и до него дошло, что это нужно лично ему, почему не учить?

Пока Леночка училась в девятом классе, Ольга не раз предлагала ей и Гене поступить в лицей. Но ребята отказались – не захотели разлучаться со своими друзьями, – а гарантировать поступление всей их компании Ольга не могла.

Впрочем, она не очень огорчилась их отказом. Физику, математику и химию они знали хорошо – не хуже лицеистов. С русским и иностранным дела тоже обстояли неплохо. У Леночки с детства наблюдалась врожденная грамотность – она с самого начала писала без ошибок. А кружок иностранного языка они посещали с детского сада, и он им очень много дал.

Ладно, пусть доучиваются в своей школе. Получат медали, сдадут одну математику – Ольга не сомневалась, что сдадут на пятерку – и станут студентами. А что будет дальше, жизнь покажет.

Глава 27. Тревоги и надежды

Оставив Лену с близнецами, Гена направился к Маринке. Ему не терпелось поделиться с кем-нибудь своими душевными переживаниями, а лучшего, чем Маринка, слушателя – сочувствующего и умеющего давать полезные советы – у него не было.

Маринка с детства дружила с Леночкой. Она знала все ее секреты и частенько выручала Гену, подсказывая, что ему следует делать в том или ином случае, а чего не следует – чтобы не вызвать Леночкиного недовольства. Он помнил, как год назад, не сказав Лене ни слова, взял два билета на концерт приезжей знаменитости. Но оказалось, что именно на это время она пообещала двум олухам из девятого «А» объяснить решение квадратных уравнений, – им грозила пара в полугодии.

Из сложившейся ситуации Гена нашел самый простой выход – он решил наврать олухам, что в тот вечер Лена будет занята другими делами и встретиться с ними не сможет. То, что олухи могли получить на следующий день по паре на контрольной, его меньше всего волновало – это их проблемы.

Он уже спускался по лестнице на второй этаж, где учились девятиклассники, когда ему встретилась Маринка, спешившая на урок. Поинтересовавшись, почему Гена движется в противоположном направлении, Маринка решила его предостеречь от неверного шага.

– Ты что, дурак? – сказала она. – Да Ленка, если узнает, неделю с тобой разговаривать не будет. За брехню и самоуправство. Ее же сама завуч попросила с ними позаниматься. Не вздумай! А билеты лучше мне продай – мы с Веней сходим.

– Что, Венька с Лены теперь на тебя переключился?

– Нет, ну что ты! Просто я временно взяла над ним шефство. Пока в себя не придет. Он такой несчастный ходит – невозможно смотреть без слез. Продай, Гена, билеты, может, это его развлечет? Все-таки он нам друг детства.

В другой раз Гена долго мучился, что ему подарить Леночке на день рождения. У него самого этот день был на неделю раньше, и Лена подарила ему фотоаппарат-мыльницу, именно такой, о котором он мечтал. А теперь пришла его очередь выбирать подарок.

Но дело в том, что у него денег было маловато. Почти все деньги, которые ему иногда перепадали, он тратил на нее – на сникерсы, мороженое или цветы. Или собирал, как сейчас, на подарок ко дню рождения. Но суммы, имевшейся у него в тот раз, не хватало ни на приличные духи, ни на красивую сумочку, ни на что-либо другое, заслуживающее внимания. Может, ей купить хорошие колготки? Гена решил спросить совета у Маринки.

– Гена, ты что, дурак? – удивилась Маринка. – Колготки можно дарить матери или тетке. Или сестре, на худой конец. Но вы с Ленкой вроде давно перестали играть в братика и сестричку. Не вздумай! Колготки слишком интимная вещь – вспомни, на что их натягивают. Хочешь, чтоб она разозлилась? Давай я тебе добавлю, и ты купи ей зонтик – она свой где-то посеяла. А мне отдашь, когда будут.

Вот таким образом она выручала его не раз. Поэтому Гена решил посоветоваться с Маринкой, как ему вести себя с Леной дальше, – тем более, что Маринка была невольной свидетельницей их первого поцелуя и, значит, с ней можно было говорить обо всем свободно.

Маринка, конечно, знала о его безумной любви к Лене. Собственно, это она открыла ему когда-то давным-давно на нее глаза – объяснила, что он влюблен. Поэтому ей можно было доверять.

Маринка обрадовалась его приходу. Она всегда ему радовалась – ведь Гена был ее лучшим другом с самого детства. Но поскольку между ними не стояла любовь, с ним можно было говорить о чем угодно.

Маринке очень хотелось, чтобы у него с Леной все получилось, – но в глубине души ей в это не верилось. Тем не менее, в разговорах с Леной она всегда восхищалась Геной, подчеркивая его превосходство над остальными ребятами. Тем более что это было правдой. И всегда радовалась, когда подруга с ней соглашалась. Маринка знала, что Лене приятно слышать хвалу в адрес Гены, – ведь он был и ее лучшим другом.

Но любовь – это, увы, совсем другое! Что сделать, чтобы Лена полюбила Гену, Маринка не знала. Вот он опять пришел за советом. А что тут посоветуешь? Впрочем, то, что Лена согласилась на поцелуй, – уже много!

– Ты на правильном пути, – выслушав приятеля, поддержала его Маринка. – Так и действуй. Постепенно приучай ее к своим ласкам. Один раз согласилась, и еще согласится. Ты, главное, не зевай. А как почувствуешь, что можно, – иди напролом. До конца! Тогда она уже никуда не денется. Ты меня понял?

– Н у, ты, прямо, стратег! – восхитился Гена, удивляясь совпадению Маринкиных слов с его планами. – Я и сам так думаю действовать. Но, знаешь, она такая… неподдающаяся. Чуть что – сразу иголки выпускает.

– А ты не торопись. Выжидай. Делай ей приятное и почаще, чтоб она испытывала к тебе чувство благодарности. Она тогда становится доброй, податливой. Вот тут ты и не зевай.

– Да я и так стараюсь, и эдак. Но понимаешь, Марина, мне с ней все труднее сдерживаться. Особенно, когда мы вдвоем. Просто хоть головой об стенку бейся.

– Ген, я тебя понимаю. Но ты утешайся тем, что она больше ни с кем. С ее внешностью это что-то да значит. Ты думай, что надо школу заканчивать и в институт готовиться. Направляй туда свою энергию. Но удобный случай лови. А вдруг повезет?

– Ладно, все равно ничего другого не остается. Слушай, что за парень был тогда с тобой в парке?

Маринка, глядя в окно, некоторое время молчала. Он не торопил ее, знал, что все равно не выдержит, – скажет. Наконец, вздохнув, она раскололась:

– Гена, я, кажется, влюбилась.

– Наконец-то! – возрадовался Гена. – Вот теперь ты, может, меня понимать станешь. А то легко давать советы со стороны. Другое дело, когда сама почувствуешь, что это за мука такая – влюбиться. А кто он? Тот парень?

– Да, это он.

– И где ты его подцепила?

– В нашем салоне, во Дворце творчества. Он бард, на гитаре играет. Песни сам сочиняет и поет. Только его собственные песни – так себе, набор слов.

– Да они сейчас у всех такие, кого ни послушай. Хоть знаменитость, хоть новичок. Сплошные ля-ля и никакого смысла.

– Ну вот. Он случайно услышал по радио мои стихи – помнишь, передавали? И решил меня разыскать, чтоб объединить свою музыку с моими словами. И разыскал. На том концерте, что вы пропустили, когда в парк отправились целоваться. Там я с ним и познакомилась. И влюбилась с первого взгляда. Нет, со второго. Когда поближе его рассмотрела.

– И чем он тебя взял?

– Ну как тебе сказать? Всем! Он такой симпатичный! И голос… бархатный, и взгляд. Просто обволакивает! А когда он меня поцеловал в ладошку… Слушай, я тебе ценный совет дам. Выбери удобный момент и поцелуй Ленку в ладонь, в самую серединку. Знаешь, пробирает аж до конечностей!

– Ты что, уже с ним целовалась? Вот это темп!

– Нет, не целовалась – еще нет. Ладонь он поцеловал мне на том концерте, когда проходил между мной и стульями на сцену. Я прямо обалдела. Он потом сел рядом и заговорил, а я смотрю на него и молчу, как дура. Еле-еле взяла себя в руки. Потом он предложил пойти в парк. И мы сбежали с концерта. Там вас и увидели. Я еле удержалась, чтобы не окликнуть.

– Молодец, что не окликнула. Я бы тебе окликнул! Ну и как у вас с ним сейчас? Встречаетесь? Кто он вообще? Чем занимается?

– Такой же, как мы, – в одиннадцатом учится, в сорок седьмой. Мать у него там завуч – представляешь, какой несчастный. Встречаемся. Сегодня в семь в парке у фонтана. Ген, забери у Ленки мои тетради со стихами. Они у нее на лоджии валяются. Может, он чего выберет из них для своих песен.

– Сама забери. Почему я должен забирать? Ты что, с ней в ссоре?

– Нет… просто… А тебе что, трудно забрать? Их там много – я все не дотащу.

– Она не дотащит! Десяток тетрадей. Прямо одуванчик! Ты, давай, не темни. Говори, в чем дело?

– Не хочу, чтоб Ленка про Диму знала. И ты ей ничего не говори, ладно?

– А чего это ты? Скрывать его собираешься, что ли? Так ведь не скроешь. Ага, значит, его Димой зовут. А фамилия?

– Рокотов.

– Ох, ты! Дмитрий Рокотов, Рокотов Дмитрий – красиво звучит. Так почему ты его от Лены прятать собираешься? Боишься, что уведет?

– Боюсь! Вдруг он увидит ее и влюбится? Как все. Ты знаешь хоть одного, кто в нее не влюблялся бы с первого взгляда? Я не знаю.

– Ну влюбится, ну и что? Как влюбится, так и разлюбит. Мало что ли в нее влюблялись? И все впустую. Вон Сашка Олень, как за ней ухлестывал. Красавец, весь из себя! Химичка ему замечание делает: «Оленин, вы почему глаза закатываете? Вечно они у вас в потолок глядят». А он: «Я же не виноват, что они у меня такие… томные!». И где он был у Лены со своими томными глазами?

– Ну, Оленин, допустим, дурак. Ленка таких не переносит. Но дело не в этом. Я вообще не хочу, чтобы Дима в нее влюблялся. У нас сейчас с ним очень хорошо, боюсь даже сглазить. Пусть он в меня пока покрепче влюбится. Вот когда признается мне в любви, тогда, может, я ему Ленку покажу. А может, не покажу. Ну ее в болото! С ней вообще нельзя никуда ходить – все на нее только и пялятся.

– Маринка, да ты что! С какой стати Лена будет вешаться на шею первому встречному? Нужен ей твой Дима, как собаке галстук. Тем более, что ты с ним встречаешься. Что у нее – совести нет?

– Но ведь и она когда-нибудь влюбится. В кого-нибудь. А вдруг это будет Дима? Вдруг он ей тоже понравится? Он знаешь какой симпатичный!

– Ну, смазливая морда – еще не все. Для Лены куда важнее ум и интеллект. Он что, умнее меня?

– Гена, ты извини, но не глупее – это точно. Он классный программист. Победитель городской олимпиады по информатике. В Интернете, как рыба в воде. У него дома компьютер со всеми наворотами. Ты понимаешь, как это опасно?

Гена помрачнел и задумался. Да, раз так, то действительно, лучше не рисковать. Он, конечно, уверен, что все Маринкины опасения, – бред собачий. Но береженого бог бережет. Начнет этот Дима помогать Лене осваивать компьютер, вотрется в доверие, а там… Высокий, умный, хорошенький. И хотя мы видали всяких, но – лучше ему быть от нее подальше.

– Тогда и ты потихоньку отдаляйся от нее, – посоветовал он Маринке, – вроде ты сильно занята, тебе некогда. Гуляй со своим Димой не в нашем парке, а где-нибудь еще. Скажи, не хочешь, чтобы родители видели, – мол, они ругаться начнут за уроки и тому подобное. И перестань нас приглашать на свои концерты. Не напоминай Лене о них.

– А ты тоже форсируй ваши отношения – не останавливайся на достигнутом. Чем раньше у вас все произойдет, тем лучше и для тебя, и для меня. Ты понял?

– Все я понял. Ладно, договорились. Ну, я пошел.

И с тяжелым сердцем он ушел от Маринки. Шел домой и терзался. Да что же это такое! Из-за ее дурацкой красоты он всю жизнь должен трястись, что ее уведут. Как жаль, что он не всемогущий султан какой-нибудь или шах. Запер бы ее в золотом дворце и никому не показывал. Так ведь нет – он всего лишь школьник из бедной семьи, не самый умный и, увы, не самый красивый. В одном Маринка права – ему надо спешить. Надо побыстрее добиться ее любви. Господи, кто бы подсказал, как?

Впрочем, сейчас у него есть повод снова зайти к ней – взять Маринкины тетрадки. Она, конечно, спросит, почему не сама Маринка их забирает. Придется врать. Чего бы придумать? Сказать, что Маринка заболела, нельзя – Лена сейчас же побежит ее проведывать. И вообще, она всегда чувствует, когда он врет.

А не буду ничего придумывать, решил Гена. Скажу, что Маринка попросила принести ей тетради, и все. Хоть посмотрю на нее еще раз, а то до завтра уже не увижу.

К его удивлению, Лена без слов отдала тетрадки и снова уткнулась в экран. Там высвечивались какие-то таблицы. На его вопрос, что это такое, она только махнула рукой – мол, иди, не мешай, ты все равно не поймешь. Он потоптался еще немного, но она никак не реагировала на его присутствие. Тогда, надувшись, он пошел домой. Его прямо распирало от негодования. Этот компьютер – и кто только его выдумал! Он так и знал, что из-за этого проклятого железа она теперь будет отдаляться и отдаляться. С каким удовольствием он бы его – с балкона.

Конечно, если бы и у него был компьютер, он тоже не отрывался бы от экрана, чтобы потом ей же все объяснять и показывать. А теперь что ж? Скоро он безнадежно отстанет – и ей просто не о чем станет с ним говорить. Заведет себе знакомых в Интернете, а он будет стоять в сторонке, сжимая кулаки, в бессильной злобе неизвестно на кого.

Дома его охватила такая тоска, что хоть волком вой. Близнецы бесились у себя в комнате – похоже, швырялись подушками. Ну и черт с ними! – подумал Гена. Разобьют стекло – может, хоть раз Алексей их выдерет. А то все только восхищается: «Ах, какие дети, лучшие на свете!». А их лупить надо каждое утро вместо гимнастики, чтобы быстрее умнели, – а то от них прямо житья не стало. Вот и сегодня. Если б не они, он бы ее точно поцеловал. Правда, только в щеку, но и то хлеб. Так нет – явились, не запылились.

Чем бы заняться, чтобы время быстрее прошло?

Маринка! А что если оттащить ей эти тетрадки прямо сейчас? На ее свидание. Она сказала, что встречается со своим Димой в семь у фонтана. Сейчас без четверти семь – он как раз успеет. Заодно посмотрит на ее ухажера – так ли он хорош, как она его изображает, и надо ли его бояться. Решено.

Маринку он увидел издали. Она нарядилась в блестящую, как из фольги, блузку и юбку – короче некуда. И куртка нараспашку.

Вырядилась! – неприязненно подумал Гена. И чего приперлась раньше него? Хоть бы постояла за будкой, подождала, пока он не явится. Девушке лучше опоздать, чем стоять, озираясь.

Маринка и вправду вертела головой по сторонам, выглядывая своего ухажера. Вдруг она заулыбалась и поспешила навстречу высокому парню, неспешно вышагивающему по главной аллее. Он тоже улыбнулся и, взяв ее руку, запечатлел на Маринкиной ладони поцелуй. Она так и зарделась.

Во гад! – восхитился Гена. Умеет с девками обращаться. Бабник, видать, еще тот. Ох, и наплачется она с ним – чует мое сердце.

Он вышел из-за дерева и направился к ним. Парень недоуменно смотрел на него – видимо, пытался вспомнить, где он мог его видеть. Зато Маринка обрадовалась:

– Принес? Вот спасибо! Дима, это Гена, мой друг. Мы в одном доме живем. И учимся вместе. Он принес мои тетрадки со стихами. Здесь все чуть ли не с детсадовских лет. Много ерунды, но есть и приличные стихи. Может, выберешь что для своих песен? Геночка, большое-большое тебе спасибо!

И она выразительно посмотрела на Гену, – мол, уматывай теперь ты, чего стоишь?

– А почему эти тетрадки были не у тебя? – ревниво поинтересовался Дима. – Почему их твой друг приносит, а не ты сама?

– Я их учу всю жизнь, – ответил за Маринку Гена. – У меня с детства такое хобби – учить стихи моей любимой подруги наизусть. Я от них балдею.

Маринкин ухажер ему сразу не понравился. Слишком уверен в своей неотразимости и оттого нагл. Но девчонки на таких почему-то всегда западают. Вот и Маринка попалась. А ведь он считал ее умной девкой.

– Странный какой-то у тебя друг. – Дима недоуменно пожал плечами. – По-моему он чем-то недоволен. Может, ему жалко тетрадки отдавать?

– Точно, – подтвердил Гена. – Прямо от сердца отрываю. А вообще – я не люблю, когда обо мне говорят в третьем лице. В моем присутствии.

– Гена, перестань! – рассердилась Маринка. – Что на тебя нашло? Дима, не обращай внимания – он просто дурака валяет.

– Я бы предпочел дурочку, – схамил напоследок Гена и, сунув руки в карманы, пошагал прочь. Он сам не понимал, что на него нашло. Не понравился ему этот тип – и все! Может, если бы не их предварительный разговор с Маринкой, он бы повел себя иначе. Но тот разговор уже завел его, заставил заранее отнестись к этому парню с предубеждением – а только что состоявшееся знакомство еще больше усилило его неприязнь.

Гена на мгновение представил на месте Маринки Леночку, – и ему стало совсем тошно. Да, этот тип мог ей понравиться. Он красив – это надо признать. Не хуже Оленя, но, в отличие от того, похоже, неглуп. И из богатеньких – Маринка говорила, что у его папаши «Лада». И компьютер у него, и колеса – нет справедливости на свете!

Автомобиль был недостижимой Гениной мечтой. Посадить в него Леночку, увезти за город – туда, где под синим небом с разноцветных деревьев осыпается листва, в которой по щиколотку утопают ноги. Обнимать ее, очарованную этой красотой, – и целовать. И никого вокруг. Ах, мечты, мечты!

Напрасные мечты. В ближайшие годы автомобиль ему не светит. Да и в последующие вряд ли. Нет, нельзя этого типа к ней подпускать – Маринка права. Никаких знакомств, никакого общения. И не будет он отговаривать Маринку, пусть встречается с ним, пусть у них все будет – у нее своя голова на плечах. Лишь бы держать его подальше от Леночки.

А Дима, взяв Маринку под руку, повел ее вниз к их скамейке. К счастью, и на этот раз она была свободна. Может, потому, что с аллеи ее было трудно заметить – кусты скрывали. Они сели близко-близко друг к другу, и Дима принялся листать одну из принесенных тетрадей. В ней находились стихи последних лет – среди них встречались очень даже ничего! За один он зацепился и стал читать вслух своим меховым голосом:

В темной речке застыла

Грусть уснувшего сада.

Мелкий дождик уныло

Гасит жар листопада.

– Гениально! – воскликнул он. – Ну просто Есенин. Нет, Тютчев. Так и видишь этот беспросветный денек – аж дрожь пробирает.

Дуб, промокший до нитки,

Мрак, плывущий с Востока,

Тишина за калиткой.

До чего одиноко!

– Гениально, – повторил он, помолчав. – В твоих стихах, Мариночка, всегда чувствуется настроение. Не то что у иных поэтов – читаешь-читаешь, – и ни уму, ни сердцу. Но почему в них столько печали? Вот, например, это стихотворение. Разве может такая чудесная девушка быть одинокой? Ведь чтобы так написать, надо много пережить. Много грустного. Вряд ли ты на самом деле испытала чувство безнадежного одиночества, которое так точно выразила в этих стихах.

– Да, Дима, ты прав, – согласилась Маринка, – я иногда пишу, как будто заглядываю вперед. Вот и это стихотворение – когда его писала, представила себя такой отвергнутой, такой покинутой, что сердце сжалось. Как будто меня бросил самый любимый человек на свете, изменил мне. И вот я сижу одна, за окном моросит дождь, приближается вечер. И никакой надежды. Ведь такое может произойти? У меня самые лучшие стихи получаются, когда я чувствую, переживаю, о чем пишу.

– Какую страшную картину ты нарисовала, Мариночка. Но я полагаю – такого никогда не случится. Разве можно покинуть столь очаровательную и талантливую девушку? Нет-нет, эти стихи не о тебе.

– Я надеюсь. Но ведь так бывает? Пусть не со мной – с другими. Я представляю себя на их месте, и мне кажется – чувствую то же, что и они.

– Да, кстати, почему этот неприятный тип, твой друг, назвал тебя любимой подругой? У вас с ним что – какие-то близкие отношения?

– Нет, Дима, нет! Никаких отношений. Мы, действительно, только друзья. В одном доме живем, в один детский сад ходили. Теперь вот одну школу заканчиваем. Он с шести лет влюблен в… одну девушку. – Она чуть не ляпнула «в мою подругу», но вовремя прикусила язык. – Это их мы видели в парке, когда познакомились. Помнишь, он еще кулак показал? Чтобы, значит, я не мешала. Он тогда в первый раз ее поцеловал. И был так счастлив! А стихи мои ему действительно нравятся.

– Так сильно нравятся, что он их все держал у себя дома? Что-то непохож он на увлеченного поэзией. Нет, Мариночка, что-то тут не так. Похоже, ты темнишь. Ну да ладно, не хочешь говорить – не надо. Главное, что у вас с ним ничего нет. Значит, у меня есть надежда. Да? – И он лукаво заглянул ей в глаза.

– Надежда на что? – смутилась Маринка. Сердце ее замерло. Вот сейчас он признается в любви. Как она мечтала об этой минуте! Признается, а потом… поцелуй? Хорошо, что она перед встречей съела два шарика «тик-так». Интересно – как она сейчас выглядит со стороны? С его стороны.

– Надежда на продолжение наших встреч. Может, именно мне посчастливится завоевать твое сердечко? Как ты считаешь?

Дима лукавил. Он прекрасно понимал, что девушка уже влюблена, но ему не хотелось форсировать события. Во-первых, ситуация с Дашенькой еще не изгладилась из памяти, во-вторых, в последнее время на него навалилось слишком много проблем – и в школе не все ладилось, особенно с физикой и химией, и дома предки доставали – когда определишься с вузом, надо же репетиторов нанимать, все ребята уже давно занимаются, сколько можно бить баклуши? Но, главное, он не был уверен в себе самом.

Нет, девушка ему безусловно нравилась. Хорошенькая и умненькая – то, что надо. И поцеловать ее он был бы не прочь. Но что-то его останавливало. Дима понимал, что для нее поцелуй равносилен объяснению в любви. Но объяснение в любви – это серьезно. А для серьезных отношений он еще не чувствовал себя созревшим.

«Буду пока просто встречаться, – решил Дима, – пусть события развиваются естественным путем. Сегодня погуляем еще немного, потом доделаю уроки и займусь ее стихами. Может, за вечер, пару песен сочиню. А когда почувствую, что созрел, тогда и объяснюсь. Куда спешить?»

Опустив голову, Маринка размышляла над его словами. Фактически он спросил, согласна ли она встречаться дальше. А зачем спросил? Когда и ежу понятно, что согласна. Иначе она бы не бегала к нему на свидания. Может ли он надеяться на ее любовь? Да он и так знает, что нравится ей, – зачем спрашивать? Как то все это… Может, он на нее за Гену обиделся? Тот так по-хамски с ним разговаривал. Ну она Генке задаст! Но в любви он, определенно, не объяснился и поцелуя не будет. Что же ему ответить? А ничего не надо отвечать – молчать и все. Пусть понимает, как хочет.

Искоса поглядывая на девушку, Дима ждал. Нет, какая она все-таки хорошенькая. Смуглая, румяная и брови вразлет, как крылья ласточки. И ресницы длинные. Накрашенные, конечно, но очень мило. Молчит, не отвечает ему. Молодец, скромная девочка. Это не Дашенька – та уже наизнанку бы вывернулась, чтобы доказать, как она его любит. Не стоит больше ее мучить. Погуляем еще чуть-чуть и провожу ее домой, – решил Дима.

– Муравьи что-то разбегались, – сказал он, стряхивая с руки воображаемого муравья, – наверно, муравейник рядом. Пойдем, Мариночка, проведаем Берту, да я тебя провожу, а то назавтра уроков тьма. А я за них еще не брался.

Расстались они прохладно. Правда, Дима, как всегда, поцеловал ей ладошку и посмотрел ласково в глаза. Но она не улыбнулась в ответ, – молча кивнула и убежала в подъезд.

«Обиделась, – огорченно подумал Дима, – а за что? Что он сделал не так? Слегка изобразил ревность. Похвалил ее стихи. Что еще? Дал понять, что надеется на большее. Вроде обижаться не на что. Н у, да ладно, главное, ее тетрадки у него. Пару дней он выдержит, потом позвонит. За это время она должна соскучиться».

Расстроенная Маринка, придя домой, бухнулась на диван и долго лежала, глядя в потолок. Наконец отец возмутился:

– Не представляю, как можно целый час бездумно валяться, глядя в одну точку? Тебе что, заняться нечем? Так возьми книгу или, на худой конец, телевизор включи. А лучше пойди матери на кухне помоги.

– Почему бездумно? – обиженно размышляла Маринка. – Очень даже думно! Если я лежу молча, это не значит, что я ни о чем не думаю. Как раз наоборот. Но разве они поймут? Для них все мои переживания – полная ерунда. Какие все-таки эти взрослые – что родители, что учителя – странные. Все у них наизнанку – то, что для нас самое главное, они считают чепухой, а на что не стоит даже внимания обращать – самым важным, важнее всего на свете.

Взять, к примеру, вчерашний случай с Сашкой Олениным. Как физичка на него орала, что он учебник забыл! Как же это он будет решать задачи, глядя через плечо к соседу? Решать по одному задачнику – с ее точки зрения – все равно что сидеть вдвоем на одном стуле. Ну и что? Им случалось и втроем сидеть на одном стуле. И вообще – нужны Оленю эти задачи! Он их как не решал, так и не будет решать. С доски спишет, а на контрольной передерет у кого-нибудь. Для него сейчас куда важнее проблемы с Иркой. Вот что действительно важно.

Или взять ее, Маринку. Сейчас для нее самое главное – главнее ничего и быть не может, – как относится к ней Дима Рокотов? Кто она ему – поставщик стихов для его песен или нечто большее? Но разве кто-нибудь из взрослых это поймет? Для них же важнее учебы ничего нет.

«Нравлюсь я ему или не нравлюсь? – мучительно размышляла Маринка. – Вроде бы нравлюсь. Но мы уже знакомы почти два месяца. Сегодня было восьмое наше свидание, – а он все топчется на месте. Другие едва ли не с первого раза начинают целоваться, а этот – все только в ладошку. Хотя, может, он и прав? Если не уверен, что любишь, зачем целоваться?

Но что же мне делать? Перестать с ним встречаться? А как я ему это объясню? Продолжать? Но, может, он меня просто использует, как автора, – и все?»

Сделаю так, – решила она, если он меня еще раз пригласит на свидание, откажусь. Пару раз откажусь под удобным предлогом и посмотрю на его реакцию. Если он хоть немного в меня влюблен, то должен по-настоящему огорчиться и настаивать на встрече, искать ее. А если нет, легко согласится встретиться когда-нибудь потом.

Но на душе у нее скребли кошки. Все-таки Дима ей нравился – и с каждой встречей все больше. Новое, незнакомое чувство, высокое, как океанская волна, накатывало на нее. Она боялась этого чувства и одновременно стремилась к нему, хотя понимала, что если оно ее захлестнет, то с головой.

Три дня от Димы не было ни слуху, ни духу. Маринка выжидающе смотрела на телефон, но он молчал. С Геной она так и не переговорила – тот все время крутился возле Лены. Наконец она решила позвонить Гене сама.

– Маринка, прости меня, – сразу извинился Гена. – Сам не знаю, чего я на него окрысился. Слишком он хорош – даже завидно стало. Держи его покрепче и никому не отдавай. Мировой парень!

Гена сознательно кривил душой – он говорил совсем не то, что думал. Но своя рубашка ближе к телу. Пусть Маринка побыстрее заполучит этого Диму со всеми потрохами – меньше опасности он будет представлять для него, Гены.

– Нет, ты вправду так думаешь? – обрадовалась Маринка. – А мне показалось, что он тебе не понравился. Знаешь, он меня к тебе приревновал.

– Это хорошо, – одобрил Гена, – ревнует, значит, любит. И почему он мне должен нравиться? Он тебе должен нравиться, а мне он до фени. Смазлив, но держится достойно, за словом в карман не лезет. И похоже, спорта не чурается – мускулы у него ничего. В общем, для тебя – в самый раз. Выбор одобряю. Дерзай!

– Ген, а можно с тобой посоветоваться?

– Конечно, подруга. Я весь внимание.

– Понимаешь, мы с ним столько встречаемся, а он меня – только в ладошку, и все. Я уже думаю: может, он со мной только из-за стихов? А так – может, я ему и не нужна вовсе?

– Понимаю. Но если бы только из-за стихов, так он мог просто попросить их у тебя. Еще тогда – во Дворце. Ты ведь не отказала бы?

– Конечно, нет. Знаешь, как приятно слышать песни на свои слова.

– Вот видишь! Значит, ему еще что-то нужно от тебя, кроме стихов. Может, ты ведешь себя, как недотрога? Вот он и не решается к тебе подступиться.

– Да нет. Веду себя нормально. Улыбаюсь ему. И руку не отдергиваю. Нет, дело не в этом.

– А он тебе как – очень или так себе?

– Очень! Нет слов – как! Он все время перед глазами – ничего с собой не могу поделать. Уроки уже на ум не идут. Как я теперь тебя понимаю! – ты даже представить себе не можешь! Но тебе легче – ты мужчина, ты имеешь право сделать первый шаг. А я должна лишь молча ждать: позвонит – не позвонит, скажет – не скажет. Так устаешь от этого.

– Ага, нашла, кому завидовать. Ты все-таки с ним встречаешься и определенно нравишься ему. А тут столько лет – и сплошной туман. Такая безысходность – хоть волком вой! Я же без нее не могу жить – хоть ты это понимаешь?

– Геночка, конечно, понимаю. А ты думаешь, она не понимает? Еще как понимает! Знаешь, как она тебе сочувствует!

– Плевал я на ее сочувствие. Постой! Она тебе сама это сказала? Что сочувствует?

– Да – мы с ней как-то говорили о тебе. Она все понимает. И как ты ее любишь, и как она обязана тебе. Но… понимаешь, Гена, она не знает… сама не знает, чего хочет. Тем более ты должен добиваться ее. А то узнает… не то что надо. Не подпускай к ней никого.

– А как? Она теперь по Интернету бродит, знакомится со всякими. Как уследишь?

– Не знаю, что тебе еще посоветовать. Мне бы кто посоветовал. Невезучие мы с тобой, Гена, в любви.

– Да. Но у тебя хоть есть надежда. А у меня ее все меньше и меньше.

И не в силах больше продолжать этот разговор он положил трубку. Потом, не выдержав, позвонил Лене.

– Лен, можно к тебе?

– Зачем?

– Просто так. Раньше ты не спрашивала.

– Гена, раньше мы были детьми. А теперь мы выросли. Я доделываю уроки и буду купаться.

– А можно я тебе спинку потру?

Короткие гудки. Положила трубку. Рассердилась. Уже и пошутить с ней нельзя. Как жить?

И от безысходной тоски он сел за уроки.

Маринке тоже ничего не лезло в голову. Но, чтобы родители не цеплялись, она разложила учебники и сделала вид, что занимается. И не заметила, как и на самом деле включилась в этот процесс. Тем более что назавтра грозила четвертная по физике.

Под конец четверти учителя словно взбесились. Каждый стал тянуть одеяло на себя. Химичка утверждала, что важнее ее предмета ничего нет и быть не может. Подобно тому, как химия простирает руки свои в дела человеческие – ее любимая фраза, – так и химичка широко простирала химию в свободное время одиннадцатиклассников, грозя полностью занять его своими реакциями.

Не отставала от нее и физичка. Они проскочили семимильными шагами учебник, и теперь она стала задавать им по всем темам безумное количество задач.

– Но я же не требую, чтобы вы их все решали! – восклицала она в ответ на их возмущение. – Вы должны уметь их решать, а это не одно и то же. Не хотите – не решайте. Видите, что задача легкая – пропустите. Решайте только те, что вызывают у вас трудности. Но учтите: на контрольной любая из этих задач может быть в билете.

Что за издевательство! Значит, если задачу можешь решить – не решай, а если не можешь – решай. А как ее решать, если не можешь?

– Людмила Анатольевна, у нас ведь не одна физика, есть и другие предметы, – жалобно взывали они к ее совести.

– Да что вы говорите? Вот не знала! А вам не кажется, что кроме других предметов, у вас есть еще и физика? – парировала та. – И вообще, физикой нужно заниматься каждый день, независимо, есть она у вас завтра или нет. Ведь сдавать придется материал за все пять лет. В этом году физика должна стать для вас не предметом, а образом жизни!

Ну что тут скажешь? Хоть ложись и помирай.

А эти бесконечные сочинения? Они съедали последние ошметки свободного времени. Хорошо, что некоторые сознательные родители взвалили их написание на свои плечи. Но ведь такие были далеко не у всех.

Завтра контрольная по физике, послезавтра зачет по химии, контрольная по алгебре и сдача очередного сочинения. Еще на этой неделе зачеты по истории и английскому. Интересно, а где взять время на личную жизнь? Им уже по семнадцать, молодость проходит, еще два-три года, и кому она, Маринка, будет нужна? Совести нет у этих учителей – вот что я вам скажу.

Маринка взяла задачник по физике и принялась листать. Завтра контрольная по колебаниям и волнам.

«Заколебали! – подумала она. – Так, эту решу, эту решу, эту тоже решу – она всего в одно действие. А вот эту, пожалуй, не решу. С этими шариками на пружинках у самой шарики за ролики скоро заскочат. Позвонить Лене? Нет, не буду, ведь решила держаться от нее подальше. Интересно, Гена решил?»

И только она хотела снова позвонить ему, как телефон зазвонил сам.

– Это Он! – замирая, подумала Маринка. – Господи, сделай так, чтоб это был Он!

– Мариночка! – услышала она бархатный голос Димы – Мы же не договорились, когда встретимся. Может, завтра часиков в шесть?

Как будто ему что-то мешало договориться. Поцеловал руку и ушел. А теперь вроде как вспомнил. Через три дня. Держаться, сразу не соглашаться!

– Извини, Дима, но у меня послезавтра зачет и контрольная, – сделав над собой усилие, ответила она.

Боже, как ей хотелось встретиться с ним! Прямо сейчас! Ведь последние теплые деньки уходят. Но уговор дороже денег. Решила так решила – теперь надо держать марку.

– А послезавтра?

– Послезавтра еще два зачета. И сочинение надо сдавать, а я еще и не бралась. Правда, не могу. Извини.

Произнося эти слова, она даже возгордилась. Вот как она умеет владеть собой! Но тут же испугалась. А вдруг он сейчас скажет: «Ну, как хочешь». И положит трубку. И больше не позвонит.

Ну, не позвонит, и не надо. Значит, так она ему нужна. По крайней мере, все станет ясно. Она переболеет и забудет.

Но сердце ее от этих мыслей сжалось и заныло.

Не ожидавший такого решительного отказа Дима даже растерялся. Что с ней случилось? Он думал: она обрадуется его звонку. Кажется, он переоценил ее чувства к нему. Он ведь о ней совсем ничего не знает. Решил, что она всецело увлечена им. А может, за ней еще кто-нибудь ухлестывает? В ее классе или во Дворце. Вон она какая хорошенькая. Ведь не только у него глаза есть – другие тоже это видят.

Вот дурак! Нет, надо покрепче привязать ее к себе, пока она совсем не отказалась с ним встречаться. Не то потом будет поздно. Ведь она ему нравится, очень нравится. Так чего же он тянет резину?

– Мариночка, а когда же я могу рассчитывать на встречу? – робко спросил он и замер. Вдруг она сейчас скажет: «А зачем?» Или: «А стоит ли?»

– А зачем? – услышал Дима, обмирая.

– Как зачем? – Он постарался придать своему голосу как можно больше обаяния. – Я уже не могу без наших встреч. Я скучаю, когда долго тебя не вижу. Все вокруг становится каким-то серым, бесцветным. А тебе разве не хочется встретиться?

Маринка возликовала. Вот теперь совсем другое дело! Но что-то подсказывало ей, что эту радость показывать ему не следует. Пока не следует.

– Мариночка, почему ты молчишь? – обеспокоился Дима. – Ты меня слышишь?

Может, что с телефоном? А вдруг она опять ответит: «Я занята». Что тогда делать?

Он представил, что больше не будет их встреч, и ему стало до слез обидно. Он даже разозлился на себя. Упустить такую девушку! Вот болван! Господи, пусть она только согласится – все будет по-другому.

– Слышу, – ответила она после недолгого молчания, – но я, правда, не могу ни завтра, ни послезавтра. У меня вся эта неделя тяжелая. Может, в субботу?

О боже – до субботы целых пять дней!

– А раньше никак? – умоляюще спросил он. – До субботы еще целых пять дней. Ну хоть на полчасика.

– Никак, – скрутив свои желания в тугую веревку и забросив ее подальше, твердо ответила она. – Понимаешь, зачетная неделя. Если в четверти будет хоть один трояк, меня отец съест.

– А разве у вас четвертные выставляют? – удивился Дима. – А у нас – только по полугодиям.

– У нас даже дневники требуют заполнять. По решению родительского комитета. И чтоб родители каждую неделю расписывались.

– Ну, у вас прямо Освенцим какой-то. По-моему, ни в одной школе такого нет.

– Зато наши выпускники стопроцентно поступают в вузы, а ваши в прошлом году гепнулись на вступительных со свистом. Нам учителя рассказывали.

– Можно подумать, на институте свет клином сошелся. Прекрасно люди живут и без диплома.

– Я сама так думаю. Но отец говорит, что высшее образование нужно не ради диплома.

– А ради чего? Специальность можно получить и без вуза.

– Нет, он говорит: ради мировоззрения. Что с высшим образованием у человека одно мировоззрение, а без высшего другое. Ниже. Понимаешь, это уже другой человек. Мозги другие.

– Интересно твой предок рассуждает. Что же станет со страной, если все будут стремиться только в вузы? А кто будет рабочим, крестьянином? Если все захотят получить высшее.

– Я тоже об этом его спросила. А он, знаешь, что ответил? Что наша страна тогда бы так рванула – ту же Японию догнали бы и обогнали. Там ведь высшее почти у всех.

– А ты представляешь, сколько нужно денег, чтобы всем дать высшее? А кто в армии служить будет? Нет, в нашей стране это невозможно.

– Я понимаю, что невозможно. Но мне поступать придется. Да я и сама хочу.

– А куда? Небось, на филфак? С твоим талантом только туда и дорога.

– Нет, я хочу со всеми нашими на информатику в Политех. У нас туда почти весь класс идет.

– Смотри, и я туда же собрался. Значит, вместе учиться будем. Вот красота!

– Ты сначала поступи. Там знаешь какой конкурс!

– Ха! Да я же победитель олимпиады по программированию. Я пройду вне всяких конкурсов. Меня там вся кафедра информатики знает. Нет, конечно, экзамены я сдавать буду. Но математика для меня – не проблема, да и остальные предметы тоже. Пару я в любом случае не получу, а с остальными оценками меня возьмут. Мариночка, мы уже полчаса болтаем. Может, выйдешь? Погуляем хоть немного, а?

– Дима, извини, не могу. Посмотри в окно – уже темно. Нет, не уговаривай меня. Давай – до субботы. На том же месте часов в пять вечера. Хорошо?

– Ну ладно, – со вздохом согласился Дима. Да, эта девочка не так проста, как он думал. Умница и характер сильный. Он ей безусловно небезразличен, иначе бы она просто отказалась встречаться. Но какая выдержка! Что ж, придется ждать субботы. Хотя можно перехватить ее по дороге из школы. Нет, не стоит – еще решит, что он за ней бегает. А это лишнее.

А Маринка, положив трубку, еще минут пять сидела на диване, счастливо улыбаясь. Приходила в себя. Правда, со стороны ее улыбка выглядела, наверно, по-идиотски, потому что отец, как-то странно посмотрев на нее, спросил:

– Миллион выиграла? Или в институт без экзаменов взяли? Ты бы посмотрела на себя со стороны – у тебя выражение, как у дауна. Есть такие больные. На головку.

Подумаешь, миллион! Да она в сто раз больше выиграла. Она ему нравится, нравится, нравится! Да разве родители это поймут?

Продолжая сиять, она снова придвинула к себе задачник. Но если раньше до нее доходил хотя бы смысл задачи, то теперь она не понимала ни бельмеса.

«Позвоню Гене, – подумала Маринка, – может, он их уже решил. Кому не везет в любви, тому везет в учебе».

Но, услышав его голос, она не утерпела. Какие там задачи, когда такие новости!

– Гена, он позвонил! Полчаса уговаривал меня встретиться. Прямо умолял! – захлебываясь от восторга, сообщила она. – Но я стерпела, отложила до субботы. Ты рад?

– Безумно, – грустно согласился Гена. – Нет, правда, Маринка, я очень рад за тебя. Ты только не прыгай при нем до потолка. Сдерживай свои эмоции. Пусть добивается и дальше твоей благосклонности. Знаешь, что труднее достается, то больше ценится.

– Ты прав, конечно. Буду стараться. Но это так трудно! Когда я о нем думаю, у меня внутри будто светлячок загорается. Ты чего молчишь?

– Завидую.

– Да, я сама себе завидую. Н у, как там Ленка?

– Влезла в свой компьютер – один хвост торчит.

– А ты подергай.

– Я подергал, а она огрызается. Не подступишься. Хоть бы он сломался поскорее. Не хвост – компьютер.

– Гена, ты в задачах по физике петришь? На пружинный маятник? До меня что-то они никак не доходят.

– Да чего там петрить? Выучи формулы и все. Там же все задачи в одно действие.

– Ага, если бы в одно. Помнишь задачу, где в шар пуля попадает. Какой-то дурак в него стрелять вздумал, а ты – решай.

– Да, милая, здесь, кроме формул, еще и законы сохранения знать нужно. Физика не предмет, а образ жизни. Не забывай, тебе ее в институт сдавать. Так что – учи!

– Законы сохранения! Придумали же такое. Лучше бы открыли закон сохранения любви. Он куда нужнее. А заодно, и закон взаимности.

– Тогда сразу еще и закон предохранения надо открывать. Для вас. Чтобы не залетали, куда не надо. Кстати, закон взаимности есть. В геометрической оптике. На уроках надо слушать, а не мечтать о высоком блондине.

– Генка, ну ты – нахал!

– А ты хочешь сразу все – и влюбиться, и учиться? Ладно, извини, я пошутил. Не сердись.

– Гена, мне ничего в голову не лезет. Просто не знаю, что делать. И отец все время издевается. Ты не придешь ко мне? Я тебя пирогом угощу с яблоками – мы с мамой вчера испекли. А ты мне задачки объяснишь.

– Ладно, сейчас приду. Ставь чайник.

В ожидании его прихода Маринка постелила салфетку, поставила на нее тарелку с огромным куском пирога и чашку чая. Он сразу откусил полкуска и с набитым ртом принялся ей объяснять. Понять что-либо из его объяснения было невозможно.

– Ты сначала прожуй, а потом говори! – рассердилась Маринка. – Ничего понять нельзя, сплошное жужжание.

– Ижвини, пирог очень вкушный, – виновато сказал Гена, прожевывая. – А кто это под дверью шаркает?

– Папа, интима не будет! – крикнула Маринка. – Гена мне задачи объяснит – и все.

– Ты у меня дождешься ремня! – послышалось из-за двери. – Совсем обнаглела!

Но шарканье прекратилось.

– Следит за мной, как рысь за ланью, – пожаловалась она, – никого пригласить нельзя. Сразу под дверью туда-сюда, туда-сюда.

– А чего он не на работе?

– Да какая сейчас работа? Ты посмотри на часы. Правда, он и днем дома. Никак не устроится. Везде одни обещания.

Маринкин отец недавно уволился в запас и подыскивал подходящую работу. Но пока не получалось. А может, не слишком и стремился. Полковничья пенсия была, конечно, маловата, но за копейки вкалывать тоже не хотелось. Да и за дочкой надо приглядывать, хотя бы до поступления в институт. Они теперь такие… скороспелые. Ишь, какого долговязого привела – задачки он ей объясняет. Знаем мы эти задачки.

– Да это же Геннадий, Ольгиной дочки ухажер, – успокоила его жена, – у нашей другой кавалер. Я ее с ним видела. Красавец! Только она его еще в дом не водила.

– Я скоро их всех с лестницы спускать буду! – вскипел отец. – У девки выпускной класс, уйма экзаменов впереди. Не до кавалеров тут! Хоть бы ты ей внушила.

– Митя, да ты что? Девушке шестнадцать лет. У меня в ее годы одни парни были на уме, а она тебе пятерки да четверки носит. Чего ты к ней цепляешься?

– Вот погоди, принесет она в подоле – будут тебе пятерки да четверки. Ишь, закрылись. Задачки решать можно и с открытой дверью.

– Может, им посекретничать надо? А ты все по дверью торчишь. Оставь их в покое. Принесет – вырастим. Неужто внука не хочешь? Или внучку. А, старый?

– Какой я тебе старый? Болтаешь невесть что! Отрежь и мне пирога, что ли. Чавкает этот долговязый – аж сюда слышно.

На контрольной Маринка из десяти задач восемь решила сама – сказались Генины объяснения – а последние две содрала со шпоры, которую он ей передал – у него оказался такой же вариант. Гена тоже все решил задолго до звонка, но работу не сдавал, ждал, когда сидевшая рядом Леночка справится со своей. А она все ковырялась с последней задачкой про мальчика на качелях – та никак не получалась.

– Примени закон сохранения энергии, – прошептал Гена, – зачем ты с этими производными связалась? Давай, я решу.

– Гена, ты сделал свое задание? – Лена сердито посмотрела на него. – Тогда иди, гуляй. Я сама справлюсь.

– Ну-ну, решай. Получишь трояк, тогда не жалуйся.

Гена резко встал, сдал работу и вышел из класса.

Хочет показать, что больше в его услугах не нуждается. Почему? Он, вроде, не слишком ей последнее время докучал. Раньше, если он день-два не позвонит, сама звонила – спрашивала, все ли дома в порядке, не случилось ли чего. А теперь ее даже близнецы не интересуют. Совсем от рук отбилась.

Он инстинктивно чувствовал, что все дело в том поцелуе и в его желании дальнейшего сближения. Она давала ему понять, что против, но он этого понимать никак не хотел. Точнее, умом он понимал, но все в нем противилось этому. Может, у нее кто появился? Да нет, не похоже. Но тогда – не каменная же она, в конце концов.

Хорошо хоть на уроках сидит с ним по-прежнему за одним столом, не отсаживается. Можно, скосив глаз, потихоньку любоваться ее профилем. Правда, даже в этом невинном удовольствии она ему стала отказывать. Подожмет губки и пальцем в тетрадь тычет – мол, хватит пялиться, займись делом.

И матери ее не пожалуешься, как прежде. – «Насильно мил не будешь», – вот что она скажет теперь. И будет права.

Только ему от этой правоты не легче. Нет, надо некоторое время держаться от нее подальше. Не тащиться рядом по дороге из школы, а идти в отдалении, лишь бы к ней никто не цеплялся. И дома пару дней не докучать. Может, соскучится. Или хотя бы потеряет бдительность, расслабится. И надо собрать денег да записаться на компьютерные курсы, чтобы хоть немного догнать ее, – иначе им скоро вообще не о чем будет говорить.

А Маринка, чем ближе становилась суббота, тем сильнее волновалась. Какая будет погода? Что она наденет? Вроде в брюках и куртке неудобно на свидание идти. Ах, какое она недавно видела пальто из искусственной замши! С такой красивой отделкой под кожу. Длинное, с пояском и роскошными пуговицами. То, что надо. Но цена!

Так что же надеть? В старое пальто она уже не влезает. Куртку и юбку? Фи, как некрасиво! Да, проблема!

И тут мать будто прочла ее мысли:

– Дочка, холодно становится. Надо бы тебе новое пальто купить – старое уже никуда не годится. Ты бы присмотрела, что по душе.

– Мам, я присмотрела. Только оно ужасно дорогое. Но такое красивое!

– Ну сколько?

Когда Маринка назвала цену, мать даже охнула. Но тут же сказала:

– Ну что ж. Ты уже заневестилась – тебе одеваться надо. Добавлю из денег, что отцу на костюм откладывала. Походит в старом, может, быстрее на работу устроится. Беги, купи, пока не продали.

Так у Маринки появилось новое пальто. Когда она надела его и сапожки на каблучках, купленные весной, да покрутилась перед зеркалом, даже отец одобрительно крякнул. Хороша, ничего не скажешь!

Наконец, пришла суббота. С утра зарядил нудный дождь и, похоже, надолго. Но и он не испортил Маринке настроения. Весь день она летала, как на крыльях. Даже Гена упрекнул:

– Не светись! Не показывай, что ты счастлива – сглазят. Веди себя, как будто ничего особенного не происходит.

«Гена прав», – думала Маринка, наряжаясь. Она постаралась спрятать поглубже рвущуюся из нее радость и с равнодушным видом вышла из дому. По дороге в парк она изо всех сил старалась идти помедленнее, чтобы прийти позже него, но ноги сами так и несли ее.

Дима пришел задолго до назначенного времени. По мере приближения стрелки часов к пяти он все сильнее волновался. Придет или не придет? Она так безразлично разговаривала с ним по телефону. Вдруг у нее уже кто-то есть?

Он стоял под зонтом, держа в руке темно-красную розу на длинной ножке, купленную у входа в парк. Дождь усилился, и аллеи парка опустели. Он посмотрел на часы. Пять. А ее нет. Наверно, не придет, дождя испугается.

Он собрался пойти позвонить и вдруг увидел ее. Она неспешно шла под красным зонтом в роскошном длинном пальто – такая тоненькая, румяная, необыкновенно хорошенькая. Он протянул ей розу и, целуя в ладошку, заглянул в глаза. И сразу почувствовал ее волнение, а почувствовав его, успокоился. Она взволнована, значит, ждала этой встречи не меньше него. Значит, он ей небезразличен, очень даже небезразличен. И никого другого у нее нет. Какое счастье!

Он взял ее под руку, и, прижав к себе, спросил:

– Что Мариночка предпочитает: прогулку под этим уютным дождиком или, может, посидим в кафе «Золотой колос»? Там сегодня почти никого – я заглядывал.

– Пойдем на нашу скамейку, – предложила Маринка.

– Прекрасная идея! Но она же мокрая. Не идея – скамейка.

– Ну и что? У меня два больших целлофановых кулька есть – постелим. А под зонтиками не промокнем.

– Что ж, раз так – пошли.

Они спустились вниз. Листья с деревьев уже почти облетели и золотым мокрым ковром лежали на земле. Кругом не было ни души. Они постелили Маринкины кульки и сели, сдвинув зонты. Так они сидели некоторое время молча, слушая шум дождя и наслаждаясь тишиной и уединением.

«Наверно, это самые прекрасные минуты в моей жизни, – думала Маринка. – Интересно, есть ли кто-нибудь на свете счастливей меня? Как хорошо с ним просто сидеть и молчать».

«Если я ее сегодня не поцелую, – думал Дима, – буду последним дураком. Но не сейчас. Сейчас мы немного поболтаем. Пусть расскажет, чем занималась эту неделю: какие успехи в школе, что нового написала. Девушки любят, когда интересуются их делами».

– Мариночка, я всю неделю о тебе думал, – начал он, и это было правдой. – Утром встаю и говорю мысленно: «Доброе утро, Мариночка! Удачного дня». Вечером ложусь и думаю: «Спокойной ночи, дорогая! Счастливых снов» Как ты считаешь, что бы это значило?

«Что ему ответить? Ждет, что я сейчас растаю. Только без глупостей!» – подумала Маринка, замирая от счастья. А что бы посоветовал Гена? Он бы сказал: преувеличивает.

– Я думаю, ты преувеличиваешь, – ответила она, погрузив нос в розу и опустив ресницы, чтобыглаза не выдали ее радости.

Да, эта девочка не похожа на остальных. С ней надо держать ухо востро. И Дима решил переменить тему.

– Ну как зачеты? Все посдавала?

– Спасибо, хорошо. Даже лучше, чем ожидала. Физичка пятерку в четверти поставила. Теперь надо жать, чтобы было пять в аттестате. В прошлом году у меня даже трояки случались. «Спасибо Гене!» – мысленно поблагодарила она друга. Если бы не он, не видать мне этой пятерки, как своих ушей без зеркала.

А Дашенька стала бы клясться: «Ничего не могла учить, все время о тебе мечтала!», – подумал Дима.

– А обо мне вспоминала? – прямо спросил он и замер. Что она ответит? А главное, каким тоном. Жаль, нельзя заглянуть ей в глаза – сидит, опустив реснички. Скромница! Ничего – он в них сегодня еще заглянет.

«Держись! – приказала себе Маринка. – Не растекайся по паркету, как сказал бы Гена».

– Конечно, вспоминала, – сдержанно ответила она, стараясь не смотреть на него. – Ты же звонил. Ну как, выбрал что-нибудь из моих тетрадок?

– Выбрал, и не одно. Там есть детское стихотворение «Песенка про щенка» – ну просто отличное. Само поется. И еще несколько. Сейчас мелодии подбираю.

– О, про щенка мы еще в детском саду пели. На фестивале детской песни. Я сама тогда мелодию придумала. Даже приз получили – пять коробок конфет. Мы ими тогда объелись. И по телевизору нас показывали.

Она вспомнила, как все восхищались Леночкой, – какая она была красивая на экране. И как ей, Маринке, было обидно, ведь песню сочинила она, а не Ленка.

– А новые стихи написала?

– Всего одно. Некогда было. Может, на каникулах сочинятся.

– А как ты сочиняешь? Долго думаешь или сразу? Я, когда начинаю подбирать рифму, думаю-думаю, и иногда ничего на ум не приходит. Беру первую попавшуюся. Из-за этого песни такие корявые получаются.

– Нет, у меня иначе. Иногда совсем не пишется – даже боюсь, что больше уже и не сочиню ничего. А потом вдруг как нахлынет! Помнишь, как у Пушкина: «минута и стихи свободно потекут». Именно так – свободно. Хватаю, что под руку попадется, и пишу, пишу. Почти ничего потом переделывать не приходится. Одно-два слова, и все.

– Да, у тебя талант. Зря не идешь на литфак. Погубишь его, потом пожалеешь. Программистов много, а хороших поэтов – раз-два и обчелся.

– А жить как? Кто сейчас поэзию покупает? Нет, надо специальность получить, которая прокормить сможет. А стихи и так можно сочинять, между делом. Пушкин вон литфака не кончал, а стал великим поэтом.

– Тут, я думаю, ты не права. Во-первых, Александр Сергеевич получил великолепное, по тем временам, гуманитарное образование. Во-вторых, литфак дал бы тебе знания, которые ты сама нигде не получишь. Как твой отец говорит: ты бы стала на ступеньку выше именно в творчестве. Лучше бы писала и тематика твоих стихов расширилась бы. Но решать, конечно, тебе.

– Нет, Дима, я пойду в Политех. Стихи не моя профессия. Буду писать ради собственного удовольствия. Может, повезет – книжку издам. Когда-нибудь. Пусть люди читают. Если повезет.

– Жаль. Ну прочти мне стихотворение, что на этой неделе написала. О чем оно?

– Оно о людях, которые, когда были молоды, любили друг друга, а потом поссорились и расстались. И она представляет себе их встречу через много лет. Вот послушай:

Когда-нибудь мы станем старше вдвое.

Пройдут года. Промчится много лет.

И может быть, мы встретимся с тобою.

Узнаем мы друг друга? Или нет?

Наверно, да. Ты станешь взрослым дядей.

И в жизни каждый свой отыщет путь.

Мы встретимся. И, друг на друга глядя,

Мы вспомним то, что больше не вернуть.

– Стоп! – остановил ее Дима. – Дальше не читай. Не хочу, чтобы у нас с тобой так было. Это слишком грустные стихи. Дочитаешь их когда-нибудь в другой раз.

Они опять помолчали. Каждый думал о своем.

Дождь усилился, и стало быстро темнеть.

– Пойдем, Мариночка, в кафе, – встал Дима, – что-то холодно стало. Да и сыро. Как бы ты не простудилась. Выпьем по чашечке кофе с пирожным.

– Только недолго, – согласилась Маринка, – отец не любит, когда я поздно возвращаюсь. А для него темно, значит, поздно.

– Всего только половина седьмого. Часа полтора у нас еще есть?

– Ну часик.

Они пошли в кафе, посидели там, потом медленно прошлись в полном одиночестве по аллеям парка. Дождь лил как из ведра. Маринка представила тревогу родителей, поглядывающих на темные, залитые струями дождя окна, и заторопилась домой.

Они дошли до середины двора и остановились под старым кленом. Фонарь над ее подъездом не горел – лампочку опять разбили мальчишки. Они регулярно разбивали ее и почему-то не трогали у соседнего, где жили Гена и Лена. Там сияла «кобра», да так ярко, что освещала весь двор.

Дождь ненадолго перестал. Они сложили зонты. Он взглянул на ее напряженное лицо и притянул за поясок к себе. Она стояла, бессильно опустив руки, и испуганно смотрела на него. Он обнял ее и коснулся губами ее сжатых губ.

Совсем девочка! – подумал Дима.

Даже нецелованная. Как приятно!

– Мариночка, а зачем же поджимать губки? – спросил он, любуясь ее смятением. – Я же именно их поцеловать хочу. И зажмуриваться не обязательно – это совсем не страшно. Ну-ка, давай еще раз попробуем.

Он снова притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы, которые она теперь перестала прятать. Но, заглянув ей в глаза, увидел, что они полны слез.

– Мариночка, а почему эти самые прекрасные в мире глазки вот-вот заплачут? Тебе неприятно? Тогда скажи – я не буду.

Он ужасно расстроился, до того, что чуть сам не заплакал. Как ее понимать? Думал, она будет рада.

– Дима, ты меня любишь? – дрожащим голосом спросила Маринка.

– Конечно, люблю! – уверенно воскликнул он. – А почему ты спрашиваешь?

– Я думала: сначала в любви объясняются, а только потом целуют, – не глядя на него, прошептала она. – А у нас все наоборот.

– Так вот в чем дело! Но разве поцелуй не означает признание в любви? Я люблю тебя, очень люблю – не сомневайся! – У Димы просто камень с души свалился. Значит, она все же влюблена, как он и думал.

– Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю! – повторял он, целуя ее в мокрые щеки, губы, лоб. – Не плачь, пожалуйста, все будет так, как ты захочешь. Мы всегда будем вместе.

Успокоившись, она сама привстала на цыпочки и, вытянув губы, неумело поцеловала его. Потом он ее. Потом снова она. Потом они обнялись и долго стояли, наслаждаясь чудесными мгновеньями. Расставаться не хотелось никак.

Наконец, Маринка опомнилась. Подняла голову и с ужасом увидела в освещенном кухонном окне силуэт отца.

– Все, Дима, сейчас он меня убьет, – пробормотала она. Губы не слушались ее, так нацеловалась. – Димочка, я побегу, ладно? Созвонимся. – И, высвободившись из его объятий, понеслась наверх.

Дверь открыла мать. Не говоря ни слова, она ушла на кухню. С видом, не сулившим ничего хорошего, в коридор вышел отец.

– Кто он? – грозно спросил отец, и у Маринки от страха подкосились коленки. Он все видел. Что сейчас будет! Точно убьет.

Ну и пусть! Она вдруг разозлилась. В конце концов, ей семнадцатый год. Она уже не маленькая девочка, которую ставят в угол. Она влюблена и имеет на это право.

– Мой знакомый! Из сорок седьмой школы. А что? – с вызовом спросила она.

– Как его зовут? И кто его родители?

– Дмитрий Рокотов. Папа полковник, как ты. Только еще не в отставке. Мама завуч в его школе. И я его люблю – так и знай!

– А не рано ты начала этим заниматься? Может, сначала хоть в институт поступишь?

– Ничем таким я не занимаюсь! – У Маринки от возмущения на щеках выступили красные пятна. – И в институт поступлю, можешь не сомневаться. Он, кстати, тоже туда собирается. Лучший программист города. Победитель олимпиады, между прочим.

– Митя, иди сюда, – позвала мать из кухни. – Оставь ее в покое. Раздевайся, дочка, небось, вся промокла.

– Ничего я не промокла, я же с зонтом.

Маринка разделась, прошла в свою комнату и выглянула в окно. Он стоял на том же месте и, задрав голову, смотрел на ее окна. Счастливо засмеявшись, Маринка постучала в стекло и помахала ему рукой. Он послал ей воздушный поцелуй и только тогда пошлепал по лужам к воротам. В душе у него все пело.

«Какая чудесная девушка! – радовался Дима. Чистая, как росинка. Повезло мне. Теперь такая девушка редкость. Буду с ней встречаться. А потом, может, и женюсь. Надо ее с мамой познакомить – она в людях разбирается, как никто другой. Если одобрит, точно женюсь. Года через три. Или два».

А у Маринки зазвонил телефон.

– Мой совет: до обрученья не целуй его, – голосом Мефистофеля пропел Гена. – Ну, как ты? Вся в процессе?

– Подглядывал? – взмутилась Маринка. – Как не стыдно!

– Зачем подглядывать? Я любовался открыто. Вы же стояли, как на сцене. А все жильцы – как на галерке. Сплошной театр! Ну давай, рассказывай.

– Гена, все замечательно! Он мне в любви объяснился. Представляешь?

– Сам объяснился? Как это было?

– Ну, он меня поцеловал, а я спросила: «Ты меня любишь?» А он сказал: «Ну конечно, люблю, очень люблю!» И еще повторил: «Люблю, люблю, люблю!»

– Значит, напросилась.

– Гена, ну зачем ты так? Все настроение испортил. Почему напросилась? Я же его за язык не тянула. Он говорит: раз целую, значит, люблю.

– Ничего это не значит. Целовать – это одно, а любить – совсем другое. Мало ли кто кого целует.

– А ну тебя! Тебе просто завидно – вот что я тебе скажу. Он меня любит – я в этом уверена. Ты бы видел, какое у него было счастливое лицо.

– А он тебя не спросил, любишь ли ты его?

– Нет, а зачем? Это же и так видно.

– Все равно, плохо, что не спросил. Лучше, если он будет хоть чуть-чуть в этом сомневаться.

– Вот уж чего-чего, а притворяться я не умею. Ну тебя! Не хочу больше слушать.

И она положила трубку.

Гена походил по кухне, не зная, чем заняться. Хотелось только одного: позвонить Лене. Но он слишком хорошо помнил ее реакцию на прошлый звонок и боялся нарваться на новую отповедь. Наконец не выдержал.

«Хоть голос ее услышу, – подумал он, набирая ее номер. – Ну, пошлет – ну и что? Проглочу, не в первой. А вдруг повезет?»

– Лен, это я, – покорным голосом произнес он, приготовившись ко всему.

– Слышу, – ответила она. И вздохнула.

– Ты чего делаешь?

– Ничего.

– Ольга Дмитриевна дома?

– Нет, она сегодня поздно придет.

Какой-то у нее голос… смирный, без привычной в последнее время агрессии. Может, помягчела?

– Лен, можно к тебе? Я тоже… ничего не буду делать. Вместе скучать веселее.

– Обещаешь?

– Клянусь!

– Ну иди.

Он съехал по перилам на третий этаж. Она увидела это и только покачала головой, пропуская его в квартиру. Потом подошла к окну и стала глядеть в темноту.

– Не знаешь, что с Маринкой? – помолчав, спросила она. – Ее нигде не видно.

– Она влюбилась, – ответил он. – Только что целовалась до потери сознательности. Сейчас дома – летает под потолком.

– Я видела. Кто он?

– Парень из сорок седьмой. Ничего особенного. На гитаре играет. И песни сочиняет на ее стихи.

– А… понятно.

– Я на компьютерные курсы записался. Только там домашние задания дают. Можно на твоем их делать?

– Конечно. Делай, когда надо.

– Лена, что с тобой? Какая-то ты не такая. Грустная очень.

– Не знаю, Гена. Наверно, эта четверть меня доконала. Все гнала, гнала. Вот – все пятерки, а никакой радости. Наверно, депрессия. А может, просто устала.

– Можно я включу компьютер? Хочу поработать с клавиатурой – я еще не все клавиши усвоил.

– Конечно. Вот возьми хороший учебник – здесь все есть.

Она села рядом и стала смотреть, как он запускает программу. Лицо ее было таким печальным, что у него заныло в груди. «Если она сейчас попросит достать Луну с неба, – подумал он, – полезу.

Сначала на крышу, потом на антенну, потом на облако. Может, дотянусь? Как же я люблю ее! До смерти».

И когда она наклонилась к нему, помогая установить курсор, он не смог совладать с собой. Обнял ее, прижал к себе и стал целовать в висок, в шею, в ухо – в то, что оказалось рядом с его губами. И вдруг с ужасом увидел, что по ее лицу потекли слезы. Она молча плакала.

– Леночка, что с тобой? Ты обиделась, да? Не плачь, я больше не буду!

Он отошел от нее и встал у стенки, спрятав дрожащие руки за спину.

– Нет, это ты прости меня, Геночка, прости меня! Я знаю: ты хороший, ты лучше всех! Ты так меня любишь! Но я не могу, не могу… сама не знаю, почему. Не могу… с тобой… у меня не получается. Ты подожди… еще подожди, не торопи меня. Может быть, потом… я привыкну к тебе, я… я постараюсь! Только сейчас… не трогай меня… пожалуйста!

– Хорошо, хорошо, не буду! Только ты не плачь. Я уже ухожу. Не плачь, ладно?

И он ушел. Поднимался по лестнице и думал: ей было одиноко и она впустила его к себе. Она все понимает, она хочет ответить ему – и не может. Что же это такое? Почему любовь так жестока к нему? Он всю жизнь старался стать достойным ее – и все впустую.

Но он еще поборется. Еще не все потеряно. Она сама сказала: может быть, потом. Он наберется терпения и будет ждать. Иначе – хоть с моста в воду. Ничего другого не остается.

А Маринка, попрыгав по комнате на одной ножке, упала на диван и стала грезить наяву, вспоминая сегодняшний вечер. Она обсасывала его, как косточку, – мгновение за мгновением. Вот он увидел ее и просиял, вот он взял ее под руку, вот они сидят, прижавшись друг к другу и слушают песенку дождя. Вот они в кафе, вот они во дворе, вот он притягивает ее за поясок к себе. О, как сладостно прикосновение его губ к ее губам! Какое-то новое ощущение во всем теле… какое-то тепло в груди. Нега – да, вот подходящее название этому ощущению. Как она его любит – бесконечно! Какое счастье любить! Как она жила без любви? И разве это была жизнь? Просто какое-то растительное существование.

От сладких грез ее оторвал звонок. Звонил, конечно, Дима.

– Мариночка, мы опять не договорились, когда встретимся.

Как ей хотелось сказать ему: «Немедленно! Прямо сейчас!». Но у нее хватило ума предоставить право назначить свидание Диме – сказывалось Генино воспитание.

– Когда хочешь, – ответила она, стараясь сдерживать насколько можно прорывающуюся в голосе радость.

– Давай завтра утром? Хочу пригласить тебя в гости. На обед. С мамой познакомлю. И с отцом. У меня мировые родители. Мама вообще мой лучший друг, хоть и завуч. Придешь?

– Ой, я боюсь! А вдруг я им не понравлюсь? А они знают, что ты хочешь меня пригласить?

– Конечно! Именно мама мне это и предложила. Я пришел, как хлющ, а она говорит: «Что, и завтра будешь девушку по дождю водить? Лучше пригласи в дом – посидите, поболтаете, на компьютере поиграете. Фильмы новые по видику посмотрите. Прогноз на завтра не располагает к прогулкам». Так ты придешь?

– Ладно, я согласна.

– Тогда я зайду за тобой часиков в десять. Погуляем немного для аппетита, а потом – к нам. Только предупреди своих, что тебя до вечера не будет. В крайнем случае, мой телефон оставь. Тебе не влетело от отца?

– Нет, обошлось. Мама заступилась.

– Если я зайду за тобой, он меня с лестницы не спустит?

– Нет, не бойся. Он, как узнал, что твой отец тоже полковник, сразу помягчел. Поворчал для вида, а так – ничего. Думаю, ты ему понравишься. Ты не можешь не понравиться.

– Спасибо. Мариночка, можно тебя спросить?

– Конечно! Спрашивай, о чем хочешь.

– Ты до меня с кем-нибудь встречалась?

– Нет. Друзья у меня среди ребят есть. С Венькой Ходаковым еще с детсада дружу, с Геной Гнилицким – ты его уже знаешь. А как с тобой – такое со мной впервые.

– Ну и как? Что ты чувствуешь? Только – правду.

– Дима, я так счастлива! Мне даже страшно.

– Почему страшно?

– А вдруг это только сон? Вдруг я завтра проснусь и окажется, что ничего этого нет?

– А я завтра тебе позвоню пораньше и скажу: «Доброе утро, солнышко!» И ты поймешь, что это не сон.

– Дима, а вдруг это все кончится? Знаешь… всякое бывает. Жизнь такая… переменчивая!

Она хотела сказать: «Вдруг ты меня разлюбишь?» Но у нее язык не повернулся произнести эти страшные слова вслух.

– Ничего не кончится! Все только начинается. Мариночка, у нас с тобой все впереди. Не думай ни о чем плохом. Спокойной ночи, дорогая! Мама трубку рвет. Целую тебя! Люблю очень!

– Спокойной ночи, Дима. Я тоже тебя очень люблю! До встречи.

В тот дождливый вечер Ольга вернулась с родительского собрания усталой и расстроенной. Ее десятиклассники написали четвертную контрольную из рук вон плохо. Пришлось выставить за четверть пять двоек. Но родители двоечников на собрание не явились. Почти все они не имели домашних телефонов, а к ним на работу завуч не дозвонилась. Ольга понадеялась, что детки сами скажут родителям о собрании. Но детки-двоечники, естественно, «забыли» это сделать – кому ж охота нарываться на родительский нагоняй? И все возмущение Ольги их учебой и поведением повисло в воздухе.

Особенно донимал преподавателей один хулиганистый парень. На вступительных экзаменах он показал крайне низкие знания, но его мать так плакала и просила директора зачислить сына, что тот сдался. Отец парня погиб от несчастного случая на производстве, и после этого мальчик совсем от рук отбился. Мать надеялась, что, может, хоть в лицее он возьмется за ум.

Но парень учиться никак не хотел – да и не мог, так как имел пробелы в знаниях едва ли не с начальной школы. Тем не менее, он был из лидеров – и поскольку не мог привлекать к себе внимание класса успехами в учебе, стал отличаться его безобразным поведением на уроках.

Родители постоянно возмущались поведением безобразника и частыми драками. Всем было ясно, что слабая успеваемость в классе – следствие низкой дисциплины. Нужно было принимать радикальные меры, а именно – отчислять парня из лицея. Тем более что у него за четверть стояли двойки по всем предметам, кроме физкультуры и биологии. Добрая биологичка вообще не ставила двоек. К тому же парень прогулял больше половины уроков, поэтому все основания для его отчисления были.

Но директор медлил. Ведь отчисление лицеиста сопряжено с крайне неприятными разговорами в гороно и необходимостью подыскивать школу, согласную принять двоечника. Но руководство этой школы обычно сразу начинало просить принять в лицей какого-нибудь ребенка «нужных» родителей. А тот впоследствии мог оказаться ничуть не лучше отчисленного.

К концу четверти терпение родителей лопнуло, и на собрании они высказали директору свое крайнее недовольство. Пришлось тому клятвенно пообещать, что в ближайшее время он соберет педсовет и поставит вопрос об отчислении безобразника. Только после этого родители успокоились.

Потом был очень нервный разговор о перегруженности детей домашними заданиями и проблемах с математикой. Эти проблемы возникали ежегодно. Из-за крайне слабых школьных знаний приходилось повторять математику буквально с начальной школы, со сложения и вычитания простых дробей, не говоря уже о десятичных, и одновременно проходить материал десятого класса. Поэтому, помимо интенсивной работы на уроках, очень много задавали на дом.

Еще хуже было с изучением физики. За два месяца первой четверти десятиклассники должны были повторить практически весь материал трех предыдущих классов. Ведь абсолютное большинство бывших школьников никогда не решало задач на законы Архимеда, сообщающихся сосудов и прочие, которые изучались в седьмом и восьмом классах. А без этого успешно решать задачи молекулярной физики и термодинамики было невозможно. Вот и приходилось заниматься этим всю первую четверть – а за оставшиеся полтора месяца короткой второй четверти вталкивать в головы ребят весь материал первого полугодия десятого класса.

И обвинять школьных учителей в слабых знаниях ребят было бессмысленно. Наоборот, при их теперешней позорной зарплате, на которую не смог бы прожить ни один нормальный человек, надо было кланяться им в ножки, что учат детей хоть чему-нибудь.

В общем, проблем с лицеистами было много. Но зато, где бы они потом ни учились, отовсюду приходили только отличные отзывы – марку лицея ребята держали высоко. Большинство из них поступало в свой Политех, задавая отличной учебой тон остальным студентам.

Хорошо, что хоть на кафедре было спокойно. Вошедший в силу Михаил Сенечкин внимательно отслеживал малейшие намеки на ссоры и конфликты, зачастую бытующие в педагогической среде, и гасил их в зародыше. К Ольге он относился трепетно, стараясь почти все ее советы и предложения воплощать в жизнь.

Весьма плодотворной оказалась система студенческих взаимопроверок, придуманная Ольгой. Она внедрила ее сначала в своих группах, а затем – после доклада на заседании кафедры – и в остальных. Дух соревнования, характерный для молодежной среды, и личные взаимоотношения вносили во взаимный контроль знаний столько творчества, остроты и эмоций, что на занятиях скучать не приходилось. Но зато в математику очень быстро влюблялись поголовно все. А знание математики благотворно сказывалось и на изучении остальных предметов – особенно физики и информатики, которые без математических методов усвоить невозможно.

Размышляя над внедрением подобного взаимоконтроля и в лицее, Ольга подошла к подъезду и уже открыла дверь, когда ее окликнула незнакомая женщина, видимо, давно ее поджидавшая. Она зашла за Ольгой в подъезд и прислонилась к батарее, стараясь согреть озябшие руки. Слабый свет лампочки еще сильнее подчеркивал худобу ее лица. Присмотревшись, Ольга узнала мать Юры Шмелева – того самого безобразника, так досаждавшего своими выходками.

– Ольга Дмитриевна, можно с вами поговорить? – Мать просительно смотрела на Ольгу. Было видно, что она еле сдерживается, чтобы не заплакать.

– Но почему вы не пришли на родительское собрание? – с трудом скрывая раздражение, спросила Ольга. – Ведь кроме математики у вашего сына проблемы и с остальными предметами. По физике одни двойки, а на химию он вообще не ходит. Вам бы следовало выслушать и других преподавателей. Да и родители весьма сердиты на Юру и тоже хотели высказать вам свои претензии.

– Вот потому я туда и не пошла, – понурилась она. – Что я им скажу? Что вынуждена работать с утра до вечера, чтоб его одеть да прокормить? А он в это время предоставлен сам себе.

Ольга Дмитриевна, если его сейчас отчислят, это все – конец. Он покатится по наклонной плоскости и кончит колонией или чем похуже. Дружки его по двору уже наркотиками промышляют и Юрку к тому же склоняют. Мне тогда – хоть в петлю.

– Да вы понимаете, что из-за него весь класс страдает? Он сам не учится и другим не дает. Нет, я думаю, уже ничего сделать нельзя. Восемь двоек в четверти и масса пропущенных занятий. Вы же подписывались под уставом лицея, знаете, что отчисление следует при трех неудовлетворительных оценках. А здесь восемь! Куда уж дальше? Это вам хочется, чтоб он учился, а ему учеба совершенно не нужна. Он сам не раз заявлял – мол, в школе уроков никогда не делал и все было нормально. Вот пусть и идет в школу.

– Ольга Дмитриевна, вы, конечно, правы, во всем правы. Но… дайте ему шанс, ну хотя бы до конца полугодия. Если бы вы знали, как он раскаивается! Он, когда узнал, что у него восемь двоек за четверть, даже разревелся. Он ведь думал, что его только пугают. В школе никогда столько не ставили. Вы знаете: Юра понял, что в его жизнь вошло что-то настоящее, что стоит ценить. И вот он по своей глупости его лишается. Он умоляет не отчислять его, клянется, что исправится. Дайте ему шанс, прошу вас!

– Но я ведь ничего сама не решаю, – растерялась Ольга. – И почему вы за него объясняетесь, почему не он сам? Ведь уже не маленький – десятиклассник. По-хорошему, он должен был сегодня прийти на собрание и перед всеми покаяться.

– Побоялся. Лежит сейчас дома – весь день ничего не ест. И глаза на мокром месте. На вас вся надежда, Ольга Дмитриевна.

– Он побоялся! Жидкий на расправу! Когда других ребят он с дружками лупцевал, не боялся. И уроки срывать. Верите, вас мне жалко, а его ни капли.

– Ольга Дмитриевна, ну поверьте ему один раз! Попросите директора – он вас послушает. Не отчисляйте его до новогодних каникул. Если в полугодии будет хоть одна двойка, клянусь, сама заберу документы. А вдруг он возьмется за ум?

– Ох, не знаю, что и сказать. Свежо предание, да верится с трудом. Ладно, я поговорю завтра с директором. Но и Юра пусть даст обещание, что изменится. И пусть прощения попросит перед учителями и товарищами, которым так досаждал. И чтоб впредь на уроках вел себя тише воды, ниже травы. Так и передайте.

– Все передам. Огромное вам спасибо! Побегу, обрадую его.

– Рано радовать – еще ничего не решено. Пусть Юра завтра идет к директору и кается. Я замолвлю слово, но если он меня подведет! Пусть тогда не обижается. И если его оставят, чтобы каждый день ходил на консультации. Каникул у него не будет. И вообще, я плохо представляю себе, как он будет исправлять двойку по математике. У него же с самой начальной школы – сплошная черная дыра. Помню: я ему говорю: «Возьми корень из этого выражения». А он мне: «Где я вам его возьму? Корни в земле растут, а не в выражениях». Весь класс прямо умер со смеху.

– Ольга Дмитриевна, может, вы с ним позанимаетесь? Я понимаю, что вы очень заняты, но, может, хоть по полчасика? Денег у меня нет, но я могу вам квартиру прибирать или сшить чего. Я хорошо шью.

– Ну что вы – ничего не надо. Пусть завтра найдет меня на кафедре. Я посмотрю, что можно сделать.

– Ох, прямо, не знаю, как вас благодарить. Но я у вас в долгу не останусь, только помогите.

Она, наконец, ушла. Досадуя на себя, Ольга медленно поднималась по лестнице. Ей не верилось в благополучный исход этого дела – ведь она слишком хорошо помнила все выходки Юры. Она обнадежила его мать, и, может оказаться, зря.

Но как ей можно было отказать? Сказать: нет, мы его все равно отчислим, потому что он безнадежен и мы на него злы? У нее, Ольги, язык бы не повернулся. Что ж, попробуем еще побороться за парня – может, что и выйдет.

С этими мыслями она нажала на кнопку звонка и сразу заметила покрасневшие глаза Леночки.

Опять плакала, – расстроилась Ольга. – И здесь не слава богу.

– Что случилось? – спросила она, раздеваясь. – Почему у тебя глаза на мокром месте? Опять что-нибудь с Геной?

– Мама, можно я попробую сама разобраться? – сдержанно ответила дочь. – А то я все твоим умом живу. Пора бы уже научиться своим пользоваться, хотя бы в личных отношениях.

– Конечно, дочка. Не хочешь – не рассказывай. Покорми меня, а то я сейчас упаду.

– Я яичницу поджарю с зеленым горошком и тертым сыром. Будешь?

– Спрашиваешь! Два яйца. И побыстрее.

– Пока переоденешься и руки помоешь, все будет готово.

– Ну давай.

На следующий день Маринка проснулась ни свет ни заря. За окном было темным-темно. Часы показывали без четверти шесть. Спать бы еще и спать, да сон пошел гулять.

– Вот если бы надо было в школу, – думала она, потягиваясь, – пушками бы меня не разбудили. А сейчас, когда можно дрыхать хоть до двенадцати, не спится.

И тут она вспомнила о главном: про Диму и про поцелуй. И про объяснение в любви. Она представила себе его лицо в тот момент – и внутри у нее все запело от радости. Захотелось, как в детстве, поджать одну ножку и завизжать на весь свет. Но она уже была взрослой девицей и, конечно, ничего такого позволить себе не могла. Поэтому она только еще раз потянулась, немного помечтала, лежа на животике, и стала одеваться.

Да прихода Димы оставалась уйма времени. Во всем доме было тихо-тихо. Родители спали. Чтобы их умаслить, – ведь она собиралась смыться на весь день, – Маринка начистила картошки, тихонько прошлась шваброй по кухне и коридору, вытерла пыль и открыла банку с огурцами.

Родители проснутся, а у меня уже завтрак готов, – думала она. – Отец встает рано и любит сразу покушать. То-то будет доволен. И, может, не так разворчится, когда узнает, куда я собралась.

Когда картошка уже почти поджарилась, она положила туда сосиски и все обильно посыпала зеленым луком. Почистила селедку и полила ее постным маслом. Нарезала хлеб, поставила на огонь чайник и расставила на столе тарелки. И тут на кухню заглянул отец.

– Ох, ты! – потянул он носом. – Как вкусно пахнет! Нет, мать, ты посмотри, как дочь нас ублажать стала. Наверняка что-то за этим последует. Ну-ка признавайся, какой очередной номер хочешь выкинуть? Куда лыжи навострила?

– Меня Дима к себе в гости пригласил, – не глядя на него, сказала Маринка. – Хочет со своей мамой познакомить. И с папой. Он в десять за мной зайдет. Чтобы вы не волновались, я его телефон оставлю.

– Может, ты хоть для приличия разрешения спросишь? А то объявляешь, как о решенном деле. Как будто наше мнение уже ничего не значит.

– Если бы не значило, я бы молча ушла, и все. – Маринка начала злиться. – Мне уже не шесть, а шестнадцать. Я ведь сказала, где буду. Разве этого недостаточно?

– А чего это ты к нему попрешься? Вроде для помолвки время еще не пришло. Или уже приспичило?

– Папа, как не стыдно! Какая помолвка? Дима песни на мои стихи сочинил – он их на гитаре исполняет. Мы к концерту будем готовиться. А пригласили меня его родители, – им интересно на меня посмотреть, такую талантливую. Вот тебе неинтересно на Диму посмотреть, а им интересно.

– Ну почему же, дочка? – возразила мать, заходя на кухню. – Нам тоже интересно посмотреть на твоего ухажера. Пригласила бы его на завтрак.

– Лучше на ужин, – не согласился отец, – и гитару пусть захватит. Послушаем, как он поет. А то вместе споете, вот и будет нам с матерью бесплатный концерт.

– Папа, тебя никогда не поймешь, серьезно ты говоришь или издеваешься! – разозлилась Маринка. Вот противный – все настроение испортил. Еще наговорит глупостей Диме, а тот обидится, чего доброго. Она уже пожалела, что пригласила его зайти. Надо было встретиться на улице. Но там опять льет, как вчера.

– Ладно-ладно, не кипятись, ты ведь не самовар. Уже и пошутить нельзя. Ничего я твоему Диме не сделаю – пусть заходит. Хоть посмотрю, что собой представляет тот, с кем ты вечор целый час под окнами целовалась. Во картина была! Небось, все этажи любовались. Другого места не нашли?

– Папа! – Маринка вылетела из кухни и захлопнула дверь. Действительно, как ей это в голову не пришло? И Гена видел, и Лена, наверно. И соседи. Вот они с Димой сглупили! Собственно, он ни причем. Но она-то должна была знать, чем это кончится. От счастья обалдела. Ну что ж, на ошибках люди учатся. Умные на чужих, а дураки на своих, как сказал бы Гена.

Около десяти загремел звонок. Маринка, уже одетая, кинулась к двери. Она хотела перехватить Диму и сразу уйти, но из этого ничего не вышло, – пока она возилась с замком, рядом возникли отец с матерью и уставились на гостя, как на витрину.

– Дмитрий Рокотов, – представился им Дима и вежливо поклонился. – Хорошист, гитарист, не курю, пью только по большим праздникам. Родители…

– Про родителей мы знаем, – остановил его отец, – заходи, гостем будешь.

– Папа, в следующий раз, нам некогда. – Маринка выскочила на лестницу, потянув Диму за руку. Ей совсем не хотелось, чтоб отец начал высказывать ему то же, что и ей, – про вчерашний вечер и вид из окна.

Диме ничего не оставалось, как извиниться и последовать за ней.

Проливной дождь с пронизывающим ветром в придачу заставили их отказаться от прогулки, и они сразу направились к нему домой.

Там было замечательно. Маринке понравилось все – и то, как ее встретили его родители, и они сами, особенно его мама. И Димина комната, и его роскошный компьютер с лазерным принтером, и библиотека, и огромный сибирский кот Мурзило, немедленно прыгнувший ей на колени. И сам дух, царивший в этой семье, – дух любви и веселого юмора, беззлобного подтрунивания друг над другом.

Дима хотел сразу утащить Маринку в свою комнату, но его мама не согласилась с этим. «Я тоже хочу насладиться обществом молодой прелестной девушки, – заявила она. – Не все же тебе одному. Мариночка, пойдемте в гостиную, поболтаем. А мужчины пусть обедом занимаются. За часик они управятся».

– Обедом? – удивилась Маринка. – Мужчины? А может, лучше мы сами?

– О нет, мои муж и сын великолепные повара. Правда, на каждый день у них духу не хватает, но по большим праздникам они показывают чудеса кулинарного искусства. Их коронное блюдо – мясо с шампиньонами под винным соусом – пальчики оближете. А какой десерт нас ждет! Димка по этой части большой фантазер – сам коктейли придумывает. А вчера весь вечер делал конфеты – вы таких не ели.

– Конфеты? – поразилась Маринка. – Дима умеет делать конфеты? Настоящие конфеты? Вот уж не думала!

– О, он у нас способный мальчик. На многое. Вы его еще узнаете. Ну дайте, я на вас полюбуюсь. Да, у моего сына отменный вкус.

– Димка, она прелесть! – крикнула Наталья Николаевна. – Наконец-то ты нашел, что надо.

Наконец-то! – отметила про себя Маринка. Значит, до меня находил не то, что надо. Интересно, сколько их было? Впрочем, что было, то прошло. Главное, что есть. И что будет. Какое у нее имя – Наталья Николаевна! Как у жены Пушкина. И какая красавица – даром, что завуч. Блондинка, а глаза! Карие, бархатные. Димины глаза. Как мне хорошо у них! Будто я их знаю всю жизнь.

– Мариночка, я поклонница вашего таланта, – ласково сказала его мама. – Стихи у вас изумительные. Мне Дима набрал на компьютере некоторые – я их частенько перед сном почитываю.

Она принесла из другой комнаты листки с напечатанными стихами. Маринка с восхищением стала их рассматривать. Свои стихи она привыкла видеть написанными от руки, за исключением тех, что были напечатаны в газете. Правда, их еще постоянно помещали в школьной стенгазете – там они были отпечатаны на машинке. А здесь – на снежно-белой бумаге четким красивым шрифтом. И буквы такие крупные, яркие. И как легко читается! Она непременно попросит Диму отпечатать самые лучшие стихи для нее самой. Потом их можно будет отксерить и дарить знакомым и учителям. Это же в сто раз красивее.

По просьбе Натальи Николаевны Маринка прочла несколько стихотворений, написанных совсем недавно. Особенно той понравились стихи про осень. У Маринки было много стихов на осеннюю тему. Она родилась осенью и любила, как и другие поэты, это время года.

Уже тепла не дарит просинь,

И притомился Дон от бега,

А дни все норовят ужаться,

– читала Маринка, а его мать, сидя за фортепьяно, тихонько нажимала на клавиши, и звуки хрустальными каплями, стекали с них.

Деревья стряхивают осень,

И кружевные шали снега

На ветки зябкие ложатся.

Маринка читала еще и еще, и Наталья Николаевна аккомпанировала ей. Дима и его отец, застыв в дверях, задумчиво слушали их. Дождь шумел за окном и ветер хлестал по стеклам, а на душе у Маринки было покойно и светло. Люди, которых она увидела впервые, сразу стали ей близкими и родными. И Дима не сводил с нее глаз, и в его глазах была гордость за нее и восхищение ею.

Потом они ели ароматное мясо с грибами – Маринка никогда не ела ничего более вкусного. И пили за знакомство из зеленых с золотом бокалов – Маринка никогда не видела более красивых бокалов – густое церковное вино кагор. Потом Дима угощал Маринку самодельными конфетами. Это было что-то! Внутрь каждой черносливины он положил кусочек грецкого ореха и все это залил горячим шоколадом. Получилось красиво и необыкновенно вкусно.

– Все, мамочка, ты насладилась – теперь она моя! – заявил Дима после обеда и так посмотрел на Маринку, что у той загорелись уши. Он утащил ее к себе в комнату и сразу принялся целовать. Маринка испуганно показала на дверь, но он только махнул рукой:

– Мои родители – культурные люди. Они никогда не заходят ко мне без стука. Тем более когда я с девушкой.

Эти слова заставили больно сжаться сердце Маринки. Значит, ее далеко не первую он целует на этом диване. Неужели и другим он так же признавался в любви, как и ей? И любил ли он тех девушек? И почему разлюбил? И не ждет ли и ее, Маринку, их участь?

Она отодвинулась от него и села, поправив юбочку.

– Ты не хочешь больше целоваться? Обиделась? – встревожился он. – Но за что? Что с тобой?

– Нет, ничего. Поиграй мне на гитаре. Ты обещал спеть новые песни, что написал на мои стихи.

Он спел. Песни были чудесные, и пел он их так проникновенно, что у Маринки потеплело на душе. В конце концов, что ей за дело до его прошлого? Значит, она лучше тех девушек, раз он теперь с ней.

Но ведь она не лучше всех в мире. Есть и получше ее. Что если он встретит такую? Нет, не надо об этом думать, а то еще сбудется.

Потом они поиграли на компьютере. Потом он напечатал ей два десятка самых лучших ее стихов. Потом посмотрели по видику два фильма про любовь. Там были такие… таки-ие сцены! Довольно откровенные. Маринка не знала куда деваться. А Дима – ничего. Сидел и целовал ее потихоньку в шейку.

Потом они снова целовались. За окном быстро темнело. Когда стало совсем темно, Маринка засобиралась домой. Его родители ласково попрощались с ней и пригласили приходить почаще. Ничего особенного в ее поведении они не видели, ничего предосудительного. Как будто она не просидела три часа взаперти с их сыном. И их совсем не интересовало, чем они там занимались. Да хоть всем! О, если б это был Маринкин отец, он бы им такое устроил! Такой трам-тарарам!

Дима проводил Маринку домой, но теперь они предусмотрительно поцеловались за воротами. И недолго, ведь у него дома они нацеловались досыта. Даже уже и не очень хотелось. Тем более что назавтра была назначена новая встреча. А впереди их ожидали целых семь дней осенних каникул – столько счастья!

Глава 28. Одинокая звезда

Известно давно: все плохое тянется нестерпимо долго, зато все хорошее пролетает, как один миг. Коротким ярким праздником пролетели осенние каникулы. Маринка целые дни проводила у Димы. Его родители, когда бывали дома, встречали ее неизменно приветливо, угощали, расспрашивали, как дела. Потом он утягивал ее в свою комнату, где им уже никто не мешал наслаждаться обществом друг друга. Они пересмотрели по нескольку раз всю его фильмотеку, после чего Наталья Николаевна купила с десяток новых фильмов. Фильмы были замечательные – фантастика и путешествия. Именно те, что нравились Маринке.

Дима ежедневно учил ее работать на компьютере, в который Маринка просто влюбилась. Он познакомил ее с Интернетом, после чего компьютер стал заветной Маринкиной мечтой.

Дома она так достала своим нытьем мать, что та, не выдержав, предложила отцу:

– Может, продадим дачу да купим ей этот проклятый компьютер? Сил уже нет ее слушать! Она же на этот факультет собирается, а там, говорят, без него нельзя.

– А жрать что будем? – вскипел отец. – Зимой один соленый огурец знаешь, сколько стоит? А картошка? Никаких денег не хватит. Перебьется!

Пару раз Дима приходил к ней домой – и все обошлось благополучно. Пока Маринка с матерью возились на кухне, Дима с отцом вели обстоятельные беседы в гостиной. Диминому отцу довелось служить и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии, – и всюду с ним были жена и сын. Маринкин отец остался доволен Димиными рассуждениями о смысле жизни и планах на будущее. Он перестал ворчать на дочь, когда та задерживалась допоздна, и больше не задавал ехидных вопросов.

Маринка почти привыкла к Диминым объятиям и поцелуям. Правда, внутри у нее каждый раз при этом что-то сжималось и дрожало, но она старалась не обращать внимания на такие мелочи.

В общем, все шло хорошо, даже слишком. Только в последний день каникул неприятное происшествие едва не испортило их отношения.

А дело было так. После традиционного кофе Дима, как всегда, увел ее к себе – и повернул колесико замка, чего раньше никогда не делал. У Маринки затряслись поджилки, но она сделала вид, что не заметила его манипуляцию с замком. Понадеялась, что обойдется.

Но не обошлось. После долгого и жаркого поцелуя она вдруг оказалась в горизонтальном положении. Маринка умоляюще посмотрела Диме в глаза и поразилась их выражению. В них не было прежнего тепла и заботы о ней – в них не было ни любви, ни даже простого участия. Его взгляд был холоден и, как ей показалось, даже жесток.

Маринка испугалась. Она не приготовилась к тому, что должно было произойти. Она так прониклась доверием к Диме, что совсем забыла об этом. Нет она, конечно, знала, что близость неизбежна, но ей казалось, что до этого еще далеко-далеко. И потом – разве не требуется и ее согласие? Наверно, он должен был сначала его получить? Хотя бы простой кивок или короткое «да». А не так, как сейчас – сразу раз! – и в дамки.

Но надо же было как-то выбираться из создавшегося положения. И с наименьшими потерями. Маринка попыталась упереться ему в грудь и выкрутиться из-под его тела, – но с таким же успехом она могла бы выкрутиться из-под бетонной плиты. Тогда она решила схитрить.

– Я хочу чихнуть! – жалобно сказала она, стараясь не глядеть ему в глаза, гипнотизировавшие ее, как удав кролика.

– Чихай! – милостиво разрешил он.

– Но я на тебя чихну! У меня нос течет. Пусти, я возьму носовой платок… в пальто.

Он немного помедлил, потом отпустил ее и сел. Она повернула замок и пулей вылетела в коридор. Из кухни доносились голоса его родителей. Он вышел следом, и, прислонившись к стене, стал молча наблюдать, как она лихорадочно натягивает пальто.

– Я утюг забыла выключить, – пряча глаза, пробормотала Маринка и тут же вспомнила, что этой брехне он научил ее сам.

– Тебя проводить? – только и спросил он.

– Не надо, я побегу. Ты за мной не угонишься. Пока! – И она понеслась вниз, как угорелая, хотя за ней никто не гнался.

Прибежав домой, она разделась и без сил упала на диван. У нее горели щеки и лоб, и даже нос. Надо было собраться с мыслями, но она не успела – зазвонил телефон.

– Ты рассердилась? – виновато прозвучал его голос. – Извини, на меня внезапно что-то накатило – сам не знаю, как это случилось.

«Нет, не внезапно! – мысленно возразила ему Маринка. – Ты перед этим запер дверь. Значит, все задумал заранее, Дмитрий хитрый!» Но у нее хватило ума промолчать. Не дождавшись ее ответа, он продолжил:

– Мариночка, не сердись, а? Я понимаю, что некрасиво себя повел. Но… ведь все равно это должно случиться, раз мы любим друг друга. Н у, пожалуйста, не молчи. Скажи хоть что-нибудь. Ты очень рассердилась?

– Я испугалась, – призналась Маринка, – это было так неожиданно. У тебя глаза стали такие… страшные. Не как всегда. Скажи правду: с другими… ты тоже… так?

– С другими я никак. Ничего такого у меня ни с кем не было. Сильнее тебя я никого не любил. Как тебе такое в голову могло прийти?

– Прости, я думала… у тебя много было девушек… до меня.

– Ну да, я встречался. Но, как с тобой, у меня ни с кем не было. Такое впервые, честное слово! Тебе было очень неприятно, да?

– Нет, не неприятно. Но я думала… мне казалось, что нужно и мое согласие. А ты так себя повел… Мне даже жутко стало.

– Ну да – я дурак! Просто… со мной такое тоже впервые. Впредь буду умнее. Поверь, если мы придем… к этому… потом… все будет иначе. Ты только не обижайся, ладно? Скажи, что ты меня любишь.

– Я не обижаюсь. Конечно, люблю. Дима, у нас все будет. Просто… я еще не готова. Ты подожди немножко, ладно?

– А когда будет можно, ты скажешь? Или как-нибудь дашь понять?

– Конечно. Скоро.

– Завтра увидимся?

– Завтра, между прочим, в школу. Ты не забыл?

– Как тут забудешь? Захочешь, да не забудешь. Ох, совсем из головы вылетело. Мариночка, мне же сегодня звонили из Дворца. Там объявлен конкурс на лучшую песню о любви. Точнее, на лучшее объяснение в любви. Ты не сочинишь слова? Как будто юноша объясняется девушке в любви. А я музыку подберу. Это будет конкурс бардов-мужчин. Призы обещают отменные. Если выиграю, приз твой.

– Хорошо, я постараюсь что-нибудь придумать. Сколько у меня есть времени?

– Пара недель. Но ты не затягивай. Ну как насчет завтра?

– Дима, давай встречаться по субботам и воскресениям? Все-таки вторая четверть. Она такая короткая, а учителя просто озверели. Даже на каникулы поназадавали кучу заданий.

– А ты их сделала?

– А как же! У нас попробуй не сделать. Сразу пару влепят. А мне нужен аттестат без трояков.

– Когда же ты успела? Ведь мы все дни были вместе.

– По вечерам. А вам что – ничего на каникулы не задали?

– Да что-то задали – не помню. Но у нас проще. В первый день обычно не спрашивают. Там разберусь. Каникулы себе портить – еще чего! Это ты у меня такая примерная, а я у тебя – разгильдяй.

– Нет, Дима, ты не прав. Заниматься надо – особенно математикой. В институте ее знаешь сколько! Кстати, как у тебя с ней?

– Да вроде нормально. В основном, четверки.

– Ну, скажи: чему равна длина окружности?

– Длина окружности? Что-то с радиусом связано. Не, не помню.

– Как же ты задачи решаешь? Какая четверка? Когда масса задач на длину окружности и площадь круга прошла мимо тебя. Нет, тебе нужно срочно браться за математику! Иначе – какое программирование? Только по верхам прыгать будешь. У нас бы ты из пар не вылезал.

– Вот и возьми надо мной шефство.

– И возьму! Давай завтра созвонимся. После уроков. Узнаем расписание, а тогда договоримся. Только заниматься ты будешь ко мне приходить. А то у тебя – не до занятий.

– Ладно, договорились. Ну что, уже прошло? Больше не сердишься?

– Я же сказала: не сержусь. Пока.

– А поцелуй?

– Целую тебя. До встречи!

На следующий день, едва Маринка пришла из школы, он позвонил снова.

– Мариночка, ты вчера как в лужу глядела. Я сегодня пару схватил по геометрии. А назавтра по алгебре уйму задали – я и половину не могу решить. Может, поможешь? И с физикой проблемы начались.

– Конечно, помогу. Приходи хоть сейчас. Но только… без объятий и поцелуев: Дима, иначе мы ничего не сделаем! У меня тоже назавтра куча уроков.

– Хорошо, хорошо! Буду вести себя примерно.

Он примчался через полчаса. Весь такой румяный, красивый. Такой любимый! И сразу полез целоваться.

– Дима, ты же обещал! – отбивалась Маринка. – Все! Все! Хватит! Н у, как не стыдно – мне теперь ничего в голову лезть не будет.

– Ты меня не любишь?

– Люблю! Но давай сначала уроки сделаем.

– А после будет можно?

– Дима, прекрати! Ну, пожалуйста! Давай свою тетрадь – посмотрим, что вы сейчас проходите.

– Ладно, не буду. Поехали.

Они провозились с уроками дотемна. Дима и вправду вел себя примерно, – особенно после того, как Маринка показала ему всю глубину его незнания элементарных вещей. Он и не подозревал, что она такая умная. Ведь она обычно помалкивала, предоставляя ему возможность демонстрировать свое красноречие. Нет, он понимал, что ее молчание вовсе не означает, что она круглая дура с ограниченным словарным запасом. Ее стихи говорили об обратном. Но чтобы так знать физику и математику! Такая тихая, скромная девушка. А он-то считал себя умнее ее на два порядка. Поделом ему – не будет впредь воображать о себе слишком много.

– Мариночка, пойдем ко мне, – предложил он, когда, наконец, уроки были сделаны. – Хоть на часик! Компьютер по тебе соскучился.

– Нет, Дима, уже поздно. Давай лучше погуляем полчаса, подышим воздухом. А то у меня голова разболелась.

– А ко мне?

– Не пойду. Дай мне прийти в себя. Я до сих пор твой диван без дрожи вспоминать не могу.

– Но я же сказал: не буду! Ну что я должен сделать, чтобы ты поверила?

– А кто обещал вести себя примерно? А сам… с чего начал, когда прибежал?

– Вот ты какая! Злопамятная. Давай все время вместе делать уроки? Мне одному так неохота, а с тобой даже нравится.

– Давай. Я, когда тебе объясняю, сама лучше понимаю. С тобой интереснее, и задания намного легче кажутся. Знаешь, когда ты рядом, все вокруг каким-то другим становится. Ярким, радостным. Так хорошо, когда ты рядом!

– Это потому, что ты меня любишь!

– Да, наверно.

С тех пор они все уроки делали вместе. Маринка убедилась, что Димины четверки и пятерки и близко не соответствуют его знаниям. В школе, где он учился, достаточно было заглянуть в учебник, поднять руку и у доски повторить только что прочитанное. И все – пятерка обеспечена. Задач и примеров им задавали мало, и, как правило, они были очень легкими, в одно-два действия. Да и те Дима решал так: полистает учебник в поисках подходящей формулы, пороется в справочнике, Найдет, перепишет с книги, числа – все, решил.

– Кто же так решает? – поражалась Маринка. – А если у тебя под рукой не окажется учебника? На экзамене, например? Или на контрольной?

– Ну, на контрольной у нас все списывают. А на экзамен шпору возьму.

– Дима, но так же нельзя! Ты же учишься не для того, чтобы сдать, а для того, чтобы знать. Что ты на меня так смотришь?

– Просто поражаюсь твоей сознательности. А как надо решать?

– Нужно сначала выучить формулы. Наизусть – да-да, не делай большие глаза. А если на экзамене нельзя будет воспользоваться шпорой? В Политехе, кстати, за шпору и с экзамена могут вытурить.

– Да разве их все запомнишь? Их же тьма.

– Ничего не тьма. Вполне можно запомнить. Это только кажется, что трудно. Напиши мне какую-нибудь формулу из физики. Любую, какую помнишь.

Дима надолго задумался. Ничего, кроме того, что путь равен скорости, умноженной на время, он вспомнить не мог, в чем и признался пристыженно.

– Как? – поразилась Маринка. – И закона Ома не знаешь? Это же основа основ электродинамики! Да у нашей физички ты бы имел кол! Ее любимая поговорка: не знаешь закона Ома – сиди дома.

– Что же мне делать?

– Давай так. Я выпишу формулы из раздела, что вы сейчас проходите. Что там у вас? Квантовая оптика? Мы это уже давным-давно прошли – уже механику повторяем. Значит, я выпишу, и ты их при мне запомнишь. А потом порешаешь задачи, уже никуда не подглядывая. Ты будешь решать только так – как семечки щелкать.

– А много там формул?

– Не, с десяток всего.

– Ого!

– Что ого? Делов то на пятнадцать-двадцать минут максимум. У тебя двадцати минут не найдется?

– Ну ладно, пиши свои формулы. Неужели они все у тебя в голове?

– У нас в классе они у всех в голове. А как же иначе? Иначе же ничего не решишь. И будешь в парах утопать.

Маринкины формулы Дима выучил наизусть за десять минут. И задачи из школьного учебника пощелкал моментально, как орешки, – чем страшно возгордился. Но Маринка быстро охладила его пыл.

– Разве это задачи! – небрежно заметила она. – Ты посмотри, какие мы решаем. Из нормальных задачников, где задачи повышенной сложности, – которые давали в разных вузах на экзаменах. И в МГУ, и в физтехе.

Дима посмотрел и устыдился. Да, из них он бы не решил ни одной. Неужели он такой тупой?

– Потому что здесь нужно знать теорию и за прошлый год, и за позапрошлый, – терпеливо объясняла Маринка. – И школьных учебников недостаточно, в них самые азы. Я вот купила в книжном «Подготовительный курс по физике» издательства «АСТ». Там все так разжевано – ежу понятно. Бери и решай. А по математике у меня есть задачник Сканави. Это такая прелесть! А по химии советую учебник Егорова. Н у, все – хватит болтать, учи дальше. Я потом проверю.

И на Диму в школе посыпались пятерки, как из рога изобилия. Учителя не переставали удивляться его успехам и вовсю расхваливали в преподавательской. Для Натальи Николаевны их слова звучали, как сладкая музыка. Она уже мечтала о тех временах, когда ее сын поступит в институт и женится на Мариночке. Лучшей невестки ей и не надо. Мила, скромна, умна – все при ней. И семья хорошая. Ах, не сглазить бы!

В школе у Маринки тоже дела шли блестяще. Похоже, к концу полугодия она приходила со всеми пятерками, как и Гена с Леной. Лена несколько раз пыталась с ней заговорить, но Маринка, ссылаясь на занятость, убегала.

– Может, она обиделась на меня за что-нибудь? – недоуменно спрашивала Лена Гену. – Так вроде не за что. Ты не знаешь, что с ней?

– Я же тебе говорю: она влюблена, – терпеливо объяснял он. – Вся в процессе. Каждый день со своим Димочкой уроки делает. И, наверно, не только уроки. Никого вокруг не видит и не слышит. Не бери в голову – ничего она не обиделась. Просто ей не до тебя. Хочешь новость скажу – ты упадешь!

– Скажи.

– Шурка с Шурочкой после Нового года у нас уже учиться не будут. В вечернюю переходят.

– Да ты что! А почему?

– Догадайся.

– Нет, правда? Что… уже ждут?

– А то! Моя работа! Фирма веников не вяжет. Шурка меня крестным пригласил быть. Во как!

– А их родители что?

– Ты знаешь – ничего. Нормально восприняли. Шурка работать в фирме у отца будет. У того дела пошли в гору – иномарку недавно купил. Обещал им сначала гостинку, а там, говорит, посмотрим. Как жить будете.

– А их зарегистрируют? Им же еще нет восемнадцати.

– Справку из поликлиники покажут – и зарегистрируют. Без проблем.

– Знаешь, я им завидую. Любят друг друга и уже ребеночка ждут. Счастливые!

– Кто тебе мешает? Давай.

– Ох, Гена! Ты в своем репертуаре. Не говори глупости, а то я рассержусь. А наши знают?

– Понятия не имею. Может, кто и знает. Какое это уже имеет значение? Скоро школу окончим, а там – у каждого своя дорога.

– Знаешь, я все Лизоньку вспоминаю. Сейчас ее малышу было бы три годика.

– Да. Он тоже умер, ты слышала? Ее парень.

– Да, слышала. Как все это ужасно! У меня до сих пор какое-то чувство вины перед ними. Будто я могла что-то сделать для них – и не сделала. Будто смотрят они на меня… оттуда… и осуждают.

– Лена, да ты что! Ты-то при чем? Что ты могла для них сделать?

– Ну… может, надо было заступиться? Сказать, чтобы перестали над ними издеваться. Но не смотреть молча, как они… падают в пропасть.

– Да ты вспомни, сколько тебе было лет. Седьмой класс! Ничего бы ты не сделала, и нечего себя казнить.

Лен, согласись, все-таки это я Шурку с Шурочкой свел. Теперь благодаря мне новый человек появится.

– Да, молодец.

– Можно, я тебя за это поцелую?

– Нет. Нельзя.

– Ну, что ж. Нет – так нет.

И, понурившись, он поплелся к себе. А Лена прислонилась лбом к холодному стеклу и стала глядеть в пустой двор. В воздухе кружились редкие снежинки. Падая на землю, они уже не таяли, и асфальт во дворе кое-где побелел. Небо было низким и беспросветно серым. И хотя было еще только четыре часа дня, оно темнело на глазах.

«Счастье, – грустно думала девушка. – Где ты? Какое ты, мое счастье? Почему не приходишь ко мне? И есть ли ты вообще?»

В дверь позвонили. Это пришел Юра, Ольгин лицеист. Ему удалось-таки уговорить директора и педагогов. Юру не отчислили, и он стал буквально землю рыть, чтобы догнать одноклассников. На уроках сидел за первым столом, являя собой пример усердия и послушания. Ольга попросила дочку помочь мальчику, и теперь он чуть ли не каждый день приходил к ним домой позаниматься. Леночка терпеливо разъясняла ему основы математики, начиная с самых азов. И ее усилия в сочетании с его усердием стали приносить плоды – в журнале появились первые тройки, причем не только по математике, но и по остальным предметам.

– Ты не очень-то радуйся, – охлаждала его Лена. – Тройка не оценка. С тройкой по математике ты ни в какой серьезный вуз не поступишь. Давай занимайся дальше и побольше, чтобы к концу года четверки пошли. Есть же у тебя сила воли?

– Даже две! – заверял он. – Лена, вот увидишь, в одиннадцатом у меня троек вообще не будет. Может, тебе в магазин сбегать или бутылки сдать? Там во дворе пищит этот… который бутылки собирает. А ты потом мне поможешь домашнее задание сделать.

– Не надо в магазин. И бутылок у нас нет. Садись занимайся. Ты не голодный? А то на пустой желудок заниматься бесполезно.

– Не, спасибо, я ел. Я же из дому.

Посидев около часа, Юра встал.

– Лена, у меня все ответы сошлись. Можно, я буду приходить к тебе, когда не получается? А если сам решу, то не буду?

– Конечно, Юра. Позвони, что не придешь, чтобы я не ждала.

– Да у нас телефона нету.

– Тогда ладно. Приходи, когда надо. Я после уроков всегда дома.

А Маринка в это время грызла ручку, мучаясь над Диминым заказом. Заказные стихи у нее обычно получались плохо. Фразы были какими-то плоскими – не образы, а штампы. Стихи рождались неживыми, они не трогали ее душу, хотя заказчикам обычно нравились. Но ведь это был заказ Димы, значит, надо было постараться, тем более что песня конкурсная. А ему так хотелось победить.

Юноша объясняется девушке в любви. В первый раз. Он ни в чем не уверен. Потому что, когда он уверен, то… уже можно и не волноваться. Можно даже и не объясняться, а сразу приступать к делу. Тогда и писать не о чем. Нет, он ни в чем не уверен, и потому в его словах и боль, и страх, и преклонение перед ее красотой. Да, она знает, какой будет эта песня. Все заслушаются. И он победит на этом конкурсе, обязательно победит.

Вдохновение, наконец, нахлынуло на нее, и она принялась быстро писать. Мысли опережали руку, поэтому она стала записывать только обрывки слов – потом разберется. Строки свободно рождались в мозгу. Она писала, наслаждаясь созданными ею образами, рифмами, самими словами, которые предстояло озвучить ее любимому.

Позвонил Дима:

– Мариночка, ты что делаешь?

– Пишу тебе стихи. Объяснение в любви.

– Ну и как? Ты там побольше – люблю, люблю, люблю! Слово такое красивое! Ласковое.

– Нет, Дима, этого слова здесь вообще нет. Но объяснение пропитано любовью и страхом потерять любимую. Тебе понравится. И жюри, думаю, тоже.

– Можно, я приду, посмотрю?

– Приходи, я уже заканчиваю. Сейчас начисто перепишу, а то тут такие каракули! Когда напечатаешь на принтере, один экземпляр – мне. Хорошо?

– Да хоть десять! Ну, я бегу.

Стихотворение привело его в бурный восторг. Он даже запрыгал на месте. И сейчас же унесся домой подбирать музыку.

«Даже не поцеловал как следует, – грустно отметила Маринка, – только чмокнул в щеку, и все. А я так старалась! Неужели он ко мне стал остывать?»

Действительно, после того случая… понятно, какого… они стали реже целоваться и не так страстно. Ведь инициатива всегда исходила от Димы. Она и представить себе не могла, что можно первой его обнять и тем более поцеловать. А он стал… каким-то… не таким, как прежде. Сделают они вместе уроки, погуляют, поцелует он ее на прощание – и все.

Нет, он относился к ней по-прежнему хорошо. Но что-то в этом отношении стало иным – более спокойным, что ли. А она? Она любила его все сильнее и сильнее. И он, конечно, это чувствовал. Но больше никаких попыток не предпринимал. А она не решалась дать ему понять, что уже – не против. В ее душе чувство любви созрело до такой степени, что ее постоянно тянуло к нему. Усилием воли она удерживалась, чтобы не прикоснуться к его руке, не прильнуть к груди. И когда он обнимал ее, замирала от счастья. Но это случалось все реже и реже.

Дима и сам чувствовал, что в его отношении к Марине что-то надломилось. Его любовь к ней как будто побывала в зените и, не засияв во всю мощь, стала клониться к закату. Но у него и в мыслях не было порвать с ней. В его планах они заканчивали школу, поступали вместе в институт. Потом? Потом видно будет.

И никто из них даже не догадывался, даже представить себе не мог, как круто обойдется с ними судьба.

Декабрь на южном Дону совсем не похож на декабрь срединной России. Там это обычно самый студеный месяц, тогда как на юге в декабре случаются такие денечки, когда начинает казаться, что весна перепутала месяцы и явилась задолго до срока. Хотя через неделю Новый год.

Таким выдался и тот день. Облака, много дней скрывавшие небо, разошлись, и солнышко принялось дарить горожанам чисто апрельские улыбки. Оно растопило остатки снега, и на термометре установилось плюс пятнадцать. Вовсю зазеленели почки на сирени, а из земли полезли обманутые теплом ростки травы.

Маринка встретила утро этого дня в самом радужном настроении. Накануне они с Димой испытали настоящий триумф. На бардовском фестивале «Объяснение в любви» Димина песня на Маринкины слова завоевала всеобщее признание, войдя в призовую тройку.

Как он пел! Его бархатный голос проникал в самые души слушателей. Никакая подковерная борьба вокруг жюри не помешала его песне стать призовой. Еще бы! Ведь Маринка писала ее не рукой, а сердцем.

Как им хлопали! Как целовал он ее на глазах у всех! Ему вручили замечательный приз – стереомагнитофон. Роскошный, черный, с цветными лампочками, мигавшими в такт музыке. И он тут же подарил его Маринке. Во-первых, без ее слов не было бы и самой песни. Во-вторых, у него дома уже был точно такой же – а у нее вообще никакого не было. Кроме того, одна фирма взялась выпустить диск с лучшими песнями фестиваля и уже обсудила с авторами условия контракта. Выходило очень даже неплохо – вполне приличные денежки.

По окончании концерта Диму отловил известный в городе музыкант.

– Кто автор стихов? – спросил он.

– Моя девушка, – ответил Дима. – А что, нравятся?

– Нет слов! Познакомь.

– Фиг тебе! Она только для меня пишет.

– Да ладно! А то я у жюри не узнаю.

– Смотри, не соглашайся ни на какие уговоры, – убеждал Дима Маринку. – Наобещает тебе с три короба. Помни, ты мой автор, только мой.

– Конечно, Димочка! – клялась счастливая Маринка. – Ты у меня один. Все мои будущие стихи – только твои.

Вот в таком замечательном настроении шла она солнечным декабрьским утром в школу. Шла не спеша, времени до звонка было предостаточно. Совершенно весенняя погода так подействовала на нее, что в голове сами собой стали рождаться строчки:

Декабрь, а почки зеленые,

Трава молодая растет,

По Пушкинской бродят влюбленные,

Растаял на солнышке лед.

Она остановилась, достала тетрадь по алгебре и записала их на последней странице. Сама собой пришла следующая строфа:

Декабрь. Сквозь тучи виднеется

Далекая голубизна.

Декабрь. А сердце надеется,

Что, может быть, это – весна.

«Совсем неплохо, – решила Маринка. – Надо позвонить тому редактору – может, напечатает в своей газете. Но сначала Диме покажу».

На фестивале она познакомилась с редактором «Домашней газеты», предложившим ей постоянное сотрудничество. Правда, Дима охладил ее радость, напомнив, что без его согласия она не должна никому отдавать свои стихи, чтобы их не перехватили другие композиторы.

А Дима в этот день в школу вообще не пошел. Его пригласили на телевидение, и мама-завуч без слов разрешила ему пропустить уроки. Раз такое событие!

На телевидении было здорово. Он спел им свои лучшие песни. Все – на Маринкины слова. Его долго расспрашивали о нем самом и об авторе стихов, потом снимали. Сказали, когда покажут по телевизору. А под конец попросили передать автору стихов, что жаждут с ней встречи в три часа дня.

Дима покинул телестудию в начале второго. Уроки у Маринки заканчивались четверть третьего, а в студию ей надо было к трем, поэтому он решил заскочить к ней в школу и уговорить отпроситься с последнего часа, чтоб она успела сбегать домой поесть и привести себя в порядок, – ведь ее тоже будут снимать.

Когда он примчался в ее школу, там только что закончилась перемена. Он влетел в класс. Ребята рассаживались по местам, а учителя еще не было. Рыская глазами по рядам в поисках Маринки, Дима вдруг зацепился взглядом за девушку, сидевшую у окна. Девушка задумчиво глядела на небо. Вот она перевела взгляд на Диму – и два осколка синевы переместились с неба в класс.

Дима поразился разом наступившей тишине. Как будто он очутился под невидимым куполом, в центре которого находилась девушка с небесными глазами. Звуки почти не проникали внутрь купола. Откуда-то издалека до него донеслось слово «готов!» и чей-то смех. А он все стоял и смотрел, ожидая, когда она снова поднимет на него взгляд. Вдруг ее заслонила какая-то фигура и стала размахивать руками. Он с досадой отмахнулся от нее – и тут до него дошел конец фразы «…киньте класс, урок уже начался!»

Он пулей вылетел из класса и заметался по коридорам, еще не до конца понимая, чего, собственно, хочет. Там на него налетел пацан лет двенадцати – вероятно, выгнанный или сбежавший с урока.

– Отрок, встань передо мной, как лист перед травой! – скомандовал Дима, и тот замер. Помахав перед его носом денежкой, Дима строго спросил:

– Зришь, что это?

– Десять рублей, – зачарованно ответил отрок.

– Хочешь?

– Еще бы! А что надо?

– Девушка с синими глазами из одиннадцатого «А». Быстро отвечай: кто она, как ее зовут, где живет, с кем дружит, – в общем, все, что знаешь. И бабки твои.

– Зовут Лена, фамилия Джанелия-Туржанская. Дружит с Маринкой Башкатовой и живет с ней в одном доме. Но ты можешь губы на нее не раскатывать. Там рядом сидит Гена – человек Лены. Он таких – заинтересованных – к ней на пушечный выстрел не подпускает. Сразу отстреливает. И тебе не обломится – не надейся.

– А вот это не твоего ума дело! Получай заработанное и много не болтай. Если узнаешь ее телефон, получишь еще столько же.

– Да запросто! Приходи к концу урока. Я у врачихи посмотрю в журнале. Набрешу чего-нибудь.

Голова Димы лихорадочно заработала: – Туржанская! Туржанская! Где он слышал эту фамилию?

– Не знаешь случайно, кто ее родители? – спросил он напоследок.

– Знаю. Она наш класс опекает. Типа вожатой. Отца у нее нет, а мать профессор в Политехе. Ленка жутко умная, все годы круглая отличница. Но добрая – всем помогает. В школе нет парня, который бы в нее не влюблялся. Только это бесполезно. И тебе не советую.

– А совета у тебя никто не спрашивает. Значит, через сорок минут во дворе. И никому ни слова!

Вот откуда мне знакома эта фамилия, – понял Дима. – Кафедра информатики и кафедра математики соседи, на одном этаже в политехе. Ее мать там преподает. Н у, конечно, она профессор кафедры математики – он даже видел ее. Невысокая, худенькая, светлые волосы. Но дочь совсем непохожа. Джанелия – что-то грузинское. Наверно, фамилия отца.

Живет в одном доме с Мариной. Подруги! Никогда Марина не говорила, что у нее есть такая подруга. И этот тип рядом с ней. Ага, значит, это с ней, Леной, он тогда целовался в парке. Ну и что? Он, Дима, тоже целовался. И с Мариной, и с другими девушками. Как они все теперь от него далеки! Их всех заслонила она – девушка с синими глазами. Она врезалась в его сердце сразу и навечно. Она поразила его, как молния поражает путника.

Звездой Созвездия Гонцов

Горит во мне твое лицо.

Как точно Марина отразила это в их песне! Именно то, что он чувствует сейчас. Ее лицо горит в его душе, и этот огонь негасим. Нет такой силы, которая бы его погасила.

Да, теперь ему все понятно. Марина боялась знакомить его с Леной. Правильно боялась.

Но от судьбы не уйдешь.

Он совершенно забыл, зачем приходил в эту школу. То есть как зачем? Чтобы увидеть ее – Лену. Чтобы встретить, наконец, свою судьбу, заглянуть ей в глаза.

Получив через сорок минут из рук пацана бумажку с номером телефона, он услышал звонок с урока и, зайдя за угол школьного здания, стал ждать. Он видел, как вышла из школы Марина. Поникшая, она пересекла школьный двор и скрылась за воротами. Он от души пожалел ее. Да, он виноват перед ней, страшно виноват.

Но он – не виноват. Он же не знал, что на свете есть девушка по имени Лена. И так близко! Ему бы встретить ее раньше Марины – и все встало бы на свои места. С Мариной они были бы добрыми друзьями. Она писала бы свои стихи, а он сочинял к ним музыку. И пел бы Лене эти песни.

Вдруг все мысли разом вылетели у него из головы – он увидел ее. И снова поразился наступившей в его душе тишине. Она неспешно шла по школьному двору, излучая видимое только ему сияние. Старый клен тянул к ней свои ветки, и воробьи прыгали по ним, стремясь оказаться к ней поближе. И дворовый асфальт стелился под ее ногами, счастливый, что она ступает по нему.

Потом он увидел Гену – человека Лены – и задрожал от радости: они шли порознь, хотя и направлялись в один дом. Значит, между ними ничего нет, пацан ошибся.

Он вышел из-за угла и пошел за ними, стараясь не попадаться на глаза «этому типу». На его счастье, тот зашел в продуктовый магазин рядом с их двором. Тогда Дима быстро догнал девушку и преградил ей дорогу.

– Все больше небо серое, все меньше небо синее, – торопливо заговорил он, боясь, что она уйдет. – Люди гадают: что происходит с их небом? А оказывается, одна девушка небесной синевой себе глазки подкрашивает.

Она остановилась, посмотрела на него и неожиданно улыбнулась.

– Небо серое оттого, что зимой люди часто хмурятся и печалятся, – ответила она, приветливо глядя на него своими бесподобными глазищами. – Потому что им сыро и холодно. Вот если бы они почаще улыбались, и небо было бы светлее.

– Тогда я буду улыбаться день и ночь, – пообещал он. – Чтобы вам всегда было светло. И всех кругом уговорю делать то же самое.

Они стояли под кленом, росшим посреди двора. Как раз на том месте, где полтора месяца назад дождливым вечером он в первый раз поцеловал Марину. Но если бы ему сейчас об этом напомнили, он бы очень удивился. Марина? Какая Марина? Он не знает никакой Марины. То есть, он, конечно, знает, что есть такая девушка. Она живет в этом же доме и пишет хорошие стихи. Неужели он с ней целовался? Как жаль!

Лена смотрела на молодого человека и поражалась самой себе. Почему она не уходит? Она никогда не вела на улице разговоры с незнакомыми мужчинами. Вдруг она вспомнила, где видела его. Ну да – это тот парень, что залетел к ним в класс перед последним уроком. И замер, уставившись на нее. Она тогда еще отметила про себя, что он похож на белого медвежонка с бархатными глазами. На очень симпатичного медвежонка!

Какое у него лицо… домашнее, – думала девушка. – Как будто я его знаю давным-давно. Интересно, зачем он приходил в наш класс?

Она хотела спросить его об этом, но не успела.

– Наш пострел везде поспел! – услышала она за спиной сдавленный от ярости голос Гены. И увидев, как напряглось лицо молодого человека, с удивлением поняла, что они знакомы. И крепко ненавидят друг друга.

– Гена, иди домой! – приказала она, уперев в него взгляд. – Слышишь? Иди! Иди!

Этот взгляд развернул Гену на сто восемьдесят градусов, уперся в спину и заставил войти в подъезд. Он не хотел оставлять их вдвоем, но противиться ее взгляду не мог.

– Здорово выдрессирован! – восхитился Дима. – Я, было, уже приготовился к бою. Неприятный тип. И почему-то очень хочется его побить.

– Не советую, – быстро заметила Лена. – Не связывайтесь с ним. Вам его не одолеть. Он владеет самбо лучше, чем вы авторучкой.

– Подумаешь, самбо! Чихал я на его самбо! Я тоже не из хлюпиков – разряд имею. Он вам кто?

– Друг детства.

– Н у, если друг детства, тогда пощажу. Леночка, а чего мы тут стоим всем на обозрение? Давайте вашу сумку, да пойдемте-ка отсюда. Тут неподалеку есть неплохое кафе. Вы после уроков – устали, проголодались. Посидим, поедим пельменей, попьем кофе. Заодно и познакомимся поближе.

– А откуда вы меня знаете? И кто вы вообще?

– Вот там я вам все и расскажу. Не бойтесь, мне можно доверять – я хороший человек.

И Лена, не переставая поражаться самой себе, без слов отдала ему сумку с книгами, позволила взять себя под руку и пошла рядом, чувствуя на своей спине сверлящий Генин взгляд из окна.

– Ну рассказывайте, – потребовала девушка, когда они, усевшись за столик, сделали заказ. – Только правду и ничего, кроме правды. Я врунов не люблю. Узнаю, что соврали – все! Доверие потеряете раз и навсегда.

– А вам что – никогда не приходилось врать?

Она стала вспоминать. Вспоминала долго.

«Господи! – испугался Дима. – Неужели такая святая? С ангелами я еще не имел дела. Вспоминает совершенно натурально. Бедняжка – всю жизнь говорить только правду. Как же, наверно, это тяжко!»

– Может, и приходилось, – наконец, отозвалась она, – но сейчас не могу вспомнить. Нет, я согласна, иногда обманывать необходимо. Например, можно сказать больному, что его болезнь излечима, хотя на самом деле она смертельна. Или ребенку, что не будет больно, когда доктор сделает укол. Хотя ребенку лучше говорить правду, а то он перестанет верить взрослым. В общем, соврать можно, но только если это во благо.

– Так ведь все и врут во благо. Себе или другим.

– Я имею в виду: только другим. И не ради собственной выгоды.

– А что, собственная выгода это плохо? Я вот недавно читал – в «Комсомолке», между прочим, – что человек, который не любит себя, не может любить других.

– Н-не знаю, – она задумалась над его словами. Потом спохватилась. – Но вы мне зубы не заговаривайте. Ишь, куда увели! Рассказывайте, кто вы и откуда меня и Гену знаете.

«Боже, как она прекрасна! – думал Дима, поедая ее глазами. – Да, придется сказать всю правду. Иначе, когда она ее узнает от других… про нас с Мариной… может… может быть плохо. Мне».

– Как на духу! – заговорил он. – Меня зовут Дмитрий Рокотов, я учусь в сорок седьмой школе, тоже в одиннадцатом. В отличие от вас не отличник, но хорошист. Победитель областной олимпиады по информатике.

И тут он обрадованно увидел, как в ее глазах появился повышенный интерес. Неужели и она компьютером увлекается? Вот было бы здорово! Общие интересы – это так сближает.

– У вас есть компьютер? – спросила она.

– Еще какой! И лазерный принтер в придачу. Отец обещал еще сканер купить. А вы этим делом тоже увлекаетесь?

– Да, мы с мамой «Пентиум» купили. Правда, принтера у нас нет.

– Считайте, что уже есть.

– Спасибо. Но вы не уходите от темы. Так откуда вы меня знаете?

– Я и не ухожу. Я часто торчу на кафедре информатики в Политехе. Я туда уже фактически поступил – как победитель олимпиады. Достаточно все трояки на вступительных получить – и уже студент.

– А я, если медаль получу, буду только математику сдавать. Но ближе к делу.

– Как вы, наверно, знаете, там кафедры информатики и математики на одном этаже. А ваша мама, Ольга Дмитриевна Тур-жанская – профессор кафедры математики, и мне не раз приходилось с ней встречаться. Очень приятная женщина, и студенты ее любят, – ляпнул он наугад, чтобы подлизаться. И с удовольствием увидел, что попал в точку, – на ее лице мелькнула довольная улыбка.

– Понятно, – кивнула она. – А в наш класс зачем приходили? Если, конечно, не секрет.

– Какие от вас могут быть секреты? Приходил сказать вашей подруге Марине Башкатовой, что сегодня в три часа дня ее ждали на телевидении. Понимаете, она пишет хорошие стихи, а я к ним подбираю музыку и пою под гитару. Мы с ней вчера стали победителями фестиваля. Даже приз получили.

– Ну и что, сказали?

– Нет, – виновато признался Дима, – забыл. Увидел вас – и забыл. Каюсь. Понимаете, Лена, я встречался с девушками до того… до того, как вас увидел. И в любви им объяснялся. И даже целовался. В том числе и с Мариной. Я искренне считал, что ее люблю, – пока вас не встретил. Вы меня осуждаете?

– Ничуть. Это вы с ней тогда, месяц назад, под дождем целовались?

– Вы видели? Да, это я.

– Я тоже целовалась. С Геной.

– С другом вашего детства? Я видел. В парке. Мы мимо с Мариной шли, и он ей кулак показал, чтобы не мешала.

– Выходит, мы с вами давно знакомы заочно. Но она мне про вас ничего не рассказывала. Она вообще в последнее время как-то отдалилась. А раньше мы с ней были не разлей вода.

– Она не хотела, чтобы я вас увидел. Боялась. Представляете, какое у нее вещее сердце.

– Да. Бедная Маринка! Она вас очень любит?

– Думаю, да. Но ей придется меня разлюбить. Ничего, я же смог. Правда, теперь я понимаю, что и не любил ее по-настоящему.

– А за что вас Гена ненавидит?

– Мы с ним как-то сцепились. Он принес на наше с Мариной свидание ее тетради со стихами. Сказал, что хранил их дома, чтобы заучивать наизусть, – мол, так сильно влюблен в ее стихи.

– Они у меня лежали на лоджии. Я их записывала. Стихи у нее и вправду хорошие. Он тогда их забрал и вам отнес.

– Да я сразу понял, что он врет. И он был весь такой… шерсть дыбом. Сразу на меня окрысился. Н у, и я тоже… его не полюбил. А теперь… когда он нас вместе увидел, воображаю всю силу его ненависти. Он же знает, что я с Мариной встречался.

– Да, знает. Он вас тогда тоже видел… во дворе. Прибежал, чтобы мне сказать. Помню, я так Маринке позавидовала! Сглазила ее.

– Не упрекайте себя, Леночка. Это судьба. Нам суждено было встретиться. Мы же все время ходили рядом – и вот, наконец, встретились. Я знаю, что он вас очень давно и сильно любит. Но ему придется смириться, – я вас ему не отдам.

– Да, любит. Я ему стольким обязана. Он меня всю жизнь оберегал. Мы с ним еще в детстве договорились быть братом и сестрой. И он на правах брата до последнего времени был постоянно рядом.

– Вот пусть и остается… братом. Только оберегать вас теперь буду я. Объясните ему это.

– Попытаюсь. Только он не согласится. У него другие намерения относительно меня.

– Придется ему от них отказаться. Не поймет по-хорошему, поговорю с ним иначе.

– Дима, вы его не знаете. Он на все способен. Он вас просто уничтожит.

– Лена, вы меня тоже не знаете. Не уничтожит. Я тоже способный – на все и даже больше. Не беспокойтесь, я с ним справлюсь.

Тут Дима заметил, что она бросила взгляд на часы, и ее лицо стало озабоченным.

– Вам домой надо? – забеспокоился он.

– Да, мама должна вот-вот прийти. Она всегда просит говорить, где я. Увидит, что меня нет дома, и позвонит Гене – а он, конечно, скажет, что меня увел куда-то незнакомый тип. Она будет очень волноваться.

– Тогда пойдемте, я вас провожу. Правда, расставаться ужасно не хочется. Можно, я вам позвоню?

– Конечно. Дать вам мой телефон?

– Не надо, у меня есть.

Он довел ее до дома. Она показала ему освещенные окна своей квартиры – в них виднелся женский силуэт.

– Мама ждет. Я побегу, ладно? – Она коснулась его руки. – Позвоните мне.

– Леночка, у вас случайно нет с собой фотокарточки? Мне тяжело будет вас долго не видеть. – Он почувствовал, что у него не хватит сил покинуть этот двор. Хотелось просидеть под ее окнами до утра.

– Я сейчас вынесу.

Она убежала. В окне на пятом этаже маячила высокая фигура Гены. Дима боялся взглянуть на окна соседнего подъезда – он был уверен, что Марина тоже видит его.

Через несколько минут Лена вынесла фотокарточку. На ней она была запечатлена в голубом платье с букетом колокольчиков в руках. Такая же красивая, как в жизни.

– Позвони мне. – Она пожала ему руку и убежала.

Он еще немного постоял, глядя на ее окно в надежде, что она догадается подойти к нему. И она подошла. Помахала ему рукой: мол, не надо стоять, иди домой. Тогда он с трудом повернулся и побрел со двора, преодолевая сильное желание вернуться.

За пределами ее двора стало легче, будто его притягательное действие ослабло, как в законе всемирного тяготения. И тут в его мозгу сформировалась замечательная идея. Он понесся со всех ног домой, и, на его счастье, мама оказалась дома.

– Ну, как было на телевидении? – встретила она сына. – Когда тебя на экране увидим?

– Мама, я влюбился! – не слыша ее вопроса, заорал он с порога. – Я влюбился по уши совершенно безумно! На всю жизнь! Теперь все зависит от тебя. Мне срочно нужна твоя помощь.

– Я очень рада за тебя, сынок. Она прелестная девушка. Но к чему такие эмоции? Что-то случилось?

– Случилось, случилось! И ты должна мне помочь.

– Конечно, я все для тебя сделаю, сынок. Не надо так переживать. Что произошло? Мариночка ребенка ждет?

– Какая Мариночка? При чем здесь Мариночка? Как тебе такое в голову взбрело?

– Я думала… что у вас уже далеко зашло. Не понимаю.

– Ничего такого у меня с ней не было! – нетерпеливо закричал он. А сам подумал: «О, потекший нос, какое великое тебе спасибо! Как вовремя ты захотел чихнуть».

– Дима, ты хочешь сказать – это не Марина? – У Натальи Николаевны подкосились ноги, и она попыталась сесть – но стул оказался далеко, и ей пришлось прислониться к стенке. Видя, что мать сейчас упадет, Дима подскочил и пододвинул к ней стул.

– Мамочка, тебе плохо? Может, валокордин?

– Да, накапай немножко.

Морщась, она выпила горькое лекарство и подождала, прислушиваясь к себе.

– Кажется, прошло. Н у, сынок, ты даешь! Значит, речь идет не о Марине? Ты что, уже в другую влюбился? И давно?

– Сегодня. Два часа назад.

– Постой, ты не заболел? Дай, я тебе лоб пощупаю.

– Мама, какое заболел! Я влюблен, безумно влюблен! Это такая девушка! Ты себе не представляешь!

– Дима, как так можно? Такое непостоянство! Вчера ты любил Марину, в любви ей объяснялся. Тоже, небось, клялся, что на всю жизнь. Не думала я, что ты такой легкомысленный.

– Мама, я ошибался! Господи, ну как тебе объяснить? Можно подумать, что ты никогда не ошибалась.

– Ошибалась, конечно, но не до такой же степени. Кто хоть она – эта девушка? Где ты с ней познакомился?

– В Марининой школе. Я прибежал туда сказать Марине, что ей надо на телестудию. И увидел ее. Она сидела у окна и глядела на небо. А потом перевела взгляд на меня. И я погиб.

– Дима, ты спятил. Завтра проснешься и поймешь, что все это чепуха. Мариночка тебе настоящий друг. И девушка чудесная. Любит тебя. Чего тебе еще надо?

– Мама, ты ничего не поняла! Нет никакой Мариночки и никого другого! Есть только она, она одна! И я не могу без нее жить! Понимаешь?! – Он чуть не заплакал.

– Ладно, ладно, успокойся, – Наталья Николаевна вдруг почувствовала, что сын на грани нервного срыва. – Возьми себя в руки и рассказывай спокойно: кто она, как ее зовут, что ты о ней знаешь.

– Зовут ее Лена. У нее потрясающая фамилия! Двойная: Джанелия-Туржанская.

– Постой, постой, откуда мне знакома эта фамилия? Где-то я ее слышала.

– Ее мать – профессор в Политехе.

– А, точно! Она заведовала там кафедрой математики. И не раз выступала на августовских совещаниях. Я ее хорошо помню. Принципиальная! Так это ее дочь?

– Да. Мамочка, если бы ты ее увидела, ты бы меня поняла. У нее такие глаза… небесные! У нее лицо… нет, это невозможно описать, нет слов!

– Ну, красота – это еще не все.

– Да она круглая отличница, начиная со второго класса! Потому что в первом не училась – ей там нечего было делать. Сразу пошла во второй. Ее в школе все обожают. Потому что у нее такой характер. Просто святая! Представляешь, она никогда не врет!

– Откуда ты все это знаешь? Ты что, уже успел с ней познакомиться?

– Ну, конечно! После уроков пошел за ней и в их дворе ее перехватил. Подошел к ней и заговорил. Представляешь, она никогда с незнакомыми на улице не разговаривала, а мне ответила. И даже улыбнулась. Боже, какой я счастливый! Я сейчас умру от счастья!

– Погоди, не умирай. Итак, она тебе ответила. А дальше что было?

– Дальше? Дальше мы пошли в кафе, и я ее угостил пельменями и кофе с пирожным.

– Сколько тебе говорить: не ешь ты эти пельмени во всяких забегаловках. Там мясо – из ушей, хвоста и одного места. Отравиться хочешь? Еще и девушек туда водишь. Как же она согласилась? С незнакомым парнем – в кафе. Смелая девушка.

– Ну, не совсем незнакомым. Я знаю ее мать, и она меня, наверно, помнит. Кроме того, – ты сейчас упадешь! – она лучшая подруга Марины еще с детсадовского возраста. И Марина никогда мне ее не показывала. Как чувствовала! Лена знает про нас с Мариной – я ей все рассказал.

– И как она к этому отнеслась?

– Ты знаешь, спокойно. Я даже сам удивился. Она поняла, что я Марину не люблю. Что я люблю ее. И мне кажется: я ей тоже понравился. Я видел однажды, как она с одним парнем целовалась, – месяца полтора назад. Правда, ее лица я тогда не видел. А так жаль! Если бы Марина нас тогда познакомила, все было бы иначе. Но тот парень показал Марине кулак, и мы прошли мимо. Мама, мне совершенно все равно, что у нее было до нашей встречи. Тот парень ее любит с детства, а она его – нет.

– Джанелия-Туржанская, – задумчиво повторила Наталья Николаевна. – С этой девушкой была связана какая-то неприятная история. Да, вспомнила. Из-за нее в прошлом году ее одноклассник выбросился с балкона. Во всех школах обсуждали это происшествие.

– Его можно понять. Если она меня не полюбит, я тоже выброшусь. Но я ей понравился, точно понравился! И она меня обязательно полюбит!

– Ой, мамочка! – вдруг вспомнил Дима. – Я же у нее фотокарточку выклянчил. Сейчас покажу.

Наталья Николаевна надела очки и долго смотрела на фотографию, протянутую сыном. Да, в эту девушку можно влюбиться с первого взгляда. И на всю жизнь.

Бедный, бедный ее Димка! С ней его ждет или огромное счастье, или огромное горе. При всей нежной прелести этого лица в нем было что-то роковое – Наталья Николаевна и сама не могла понять, что. Слишком все в нем совершенно. Просто – за сердце хватает.

«Потому что нельзя быть красивой такой» – вспомнила она слова из известного шлягера. Правильно, нельзя. Среди обыкновенных людей. Нет, лучше бы это была Марина. Прожил бы он с ней свою жизнь спокойно и счастливо. Но от судьбы не уйдешь.

– Так чего тебе от меня надо? – спросила она сына. – Хочешь, чтоб я о ней побольше узнала?

– Нет, я и так о ней все, что нужно, знаю. Мама, переведи меня после каникул в ее школу. В одиннадцатый «А». Умоляю!

– Ты с ума сошел? Выпускной класс, последнее полугодие. Кто тебе позволит? Нет, это невозможно.

– Мама, ты все можешь, я знаю! С твоими связями. Мамочка, умоляю, ну помоги мне! Представляешь, я буду ее видеть каждый день!

– Тебе тогда совсем ничего в голову лезть не будет. Марина тебя так хорошо подтянула – в отличники выбился. А тогда все пойдет насмарку. Ведь выпускной класс!

– Мамочка, клянусь, будут одни пятерки! Буду заниматься день и ночь. Она же отличница, мне же стыдно будет хуже ее учиться. Мамочка, ну сделай что-нибудь, умоляю! Ну, хочешь, на колени перед тобой встану? Чего ты хочешь, скажи? Буду каждый день пылесосить и всю посуду мыть. И обувь твою и отца чистить каждый вечер. Ну выполни эту мою просьбу, только одну! Больше никогда ничего у тебя просить не буду.

– Ненормальный. Хорошо, я попробую. Не представляю, что говорить их директору. Он мужик тертый, любую брехню сразу разгадает.

– Скажи, что в этом классе очень хорошие учителя. Что хочешь, чтоб у меня знания были получше. Что у них высокие требования.

– Ну да, придумал! У меня, значит, плохие учителя и низкие требования. Очень умно!

– Ну… ну скажи тогда, что я спятил. Что хочу только в этом классе учиться или брошу школу. Вали все на меня. Скажи, у меня заскок.

– Ага, ему только ненормальных не хватало. А то у него своих мало. Ох, сынок, ты меня и озадачил.

– Мамочка, ну пообещай, что ты постараешься. Придумай что-нибудь – ты же у меня такая умница! Чтобы до каникул я мог жить с надеждой.

– Не подлизывайся. Надеяться ты можешь. А вот что выйдет из этой затеи, сложно сказать. А что Марина? Как она все это восприняла?

– Не знаю. Но она, конечно, все поняла. Я видел, как она шла из школы… такая потухшая. Как неживая. Мама, мне ее очень жаль. Но изменить ничего нельзя.

– Бедная девочка!

А бедная Маринка горько плакала у себя в комнате, уткнувшись в диванную подушку. Она где-то слышала, что если поплачешь, станет легче. Она рыдала уже два часа с небольшими перерывами – но легче не становилось. Время от времени звонил телефон, но она не поднимала трубку. Зачем? Зачем все разговоры, дела, планы, будущее, если в нем не будет Его? Никто ей не может помочь, никто! Нет в мире такой силы, которая вернула бы ей любимого. И от этой мысли Маринка заливалась еще горше.

Она поняла, что проиграла сразу, как только увидела Диму в дверях класса. Он только искал ее глазами – но она уже знала, что все кончено. Сейчас он увидит Лену и забудет обо всем на свете.

И он увидел ее. И замер. Его изменившееся лицо сказало Маринке – то, чего она боялась, как огня, произошло. И свет померк в ее глазах.

Как он смотрел на Лену! Как заблудившийся на огонек в ночи. Как приговоренный на своего спасителя. Он простоял бы так весь урок, если бы его не выгнала учительница.

А ведь он приходил к ней – Маринке. Наверно, хотел что-то сказать. Наверно что-то, связанное с фестивалем, что касалось и ее тоже. Но не сказал – забыл. Увидел Лену – и забыл. Забыл обо всем на свете! Так и ушел, ничего не сказав. Да и зачем? Любые его слова, любые фразы, обращенные к ней, звучали бы теперь, как приговор.

– Я тебя не люблю! – вот как они звучали бы, что бы он теперь ни говорил.

Опять звонят. Не хочу никого видеть и слышать! Отец шаркает под дверью. Чего им всем нужно от нее?

Господи, ну почему нельзя исчезнуть, скрыться на необитаемом острове? Чтобы никто не трогал! И там сидеть и ждать, когда утихнет эта боль, разрывающая душу. Почему так больно в груди? Что может так болеть? Это не сердце, нет. Болит чуть выше – там, где, по идее, и болеть нечему.

Голос отца: – Дочка, к тебе Гена. Пустить?

Гена! Товарищ по несчастью. Зачем он пришел? Посочувствовать? Не нужно мне вашего сочувствия, мне нужен Дима Рокотов! Я хочу его сюда сейчас, сию минуту! А если вы не можете мне его дать, то убирайтесь, – вы мне не нужны!

– Пусть уходит. Он мне не нужен.

– Мариночка, он настаивает. Говорит: на минуточку.

Теперь не отстанут. Сидеть и слушать пустые слова, бессильные что-либо изменить. Господи, куда деваться!

– Пусть войдет.

Она села зареванная на диване, с ненавистью глядя на дверь. Но увидев его лицо, почувствовала некоторое облегчение. Все-таки, когда не одной тебе так плохо, становится чуточку легче. Страдать за компанию – не то, что страдать в одиночестве.

Там, в классе, увидев Диму в дверях, он сразу посмотрел на нее. – Это все! – неслышно произнесли ее губы, но он понял. Понял, что все кончено. И для нее, и для него. И помертвел.

– Давай подумаем, что можно сделать, – сказал он, садясь рядом. – Нельзя же так сразу сдаваться.

– Ничего, – ответила она.

– Я поговорю с Леной. Может, она не знает, что у вас с ним было. У вас все было?

– Нет.

– Что же ты? А говорила, любишь.

– Струсила. Не готова была. Думаешь, это так просто?

– Надо было решиться.

– Может, и надо было. Только что бы это изменило?

– Ну, все-таки. Есть же у него совесть.

– При чем здесь совесть? Гена, все кончено! Они будут вместе! И мы ничего не можем сделать. Ничего!

И она снова зарыдала. Так горько, что у него от жалости заболело сердце. Он понял главное: она покорилась неизбежному. Она сдалась без боя. Но он еще поборется! Еще не известно, чья возьмет.

– Гена, уходи! – прорыдала Маринка, уткнувшись снова в мокрую подушку. – Не смотри на меня. Боже, как я хочу умереть! Исчезнуть, не быть. Ведь ничего не поправить, не вернуть. Уйди, прошу тебя!

– Сейчас уйду. Но прежде скажу. Послушай, что скажу. Я не знаю, что сделаю. Не знаю, как это сделаю. Но она с ним – не будет! Клянусь! Твоими слезами, подруга. Не плачь, Марина, я отомщу ему за тебя.

Она мгновенно перестала плакать и взглянула на него. И содрогнулась. Сочетание муки в его глазах и решимости, написанной на лице, заставило ее сразу поверить его страшной клятве.

– Но что ты можешь сделать? Только убить кого-нибудь из них. Или обоих. Другого способа их разлучить нет – я убеждена.

– Ты думаешь, она ему ответит?

– А ты думаешь, нет? Да она уже ответила. Я уверена на сто процентов. Я этого боялась с самого начала. Гена, это рок. Рок!

– Я видел, как они вместе куда-то пошли. Она отдала ему сумку, а он взял ее под руку. А мне приказала идти домой.

– Вот видишь! Видишь, насколько я права.

Он сидел с серым лицом, глядя в пустое небо. И как ни больно было Маринке, она вдруг почувствовала, что ему больнее во сто крат. Ведь она знала Диму каких-то два месяца, а он любил Лену всю жизнь, сколько себя помнил. Он просто не существовал отдельно от нее, она была его частью. Как оторвать от себя свою часть? Ведь истечешь кровью.

Тупик. Они оба в тупике. И выхода нет.

Они посидели молча некоторое время. Потом он встал.

– Завтра придешь в школу?

– Нет, не приду. Зачем? А ты?

– А я пойду. Я же тебе сказал: ее без боя не отдам.

И он ушел. Зато вошла мать.

– Дочка, мне отец все рассказал. Может, сходить к нему, поговорить с его родителями? Он ведь говорил, что любит тебя, – я сама слышала. Может, они на него повлияют?

– Мама, не вздумай! Это ничего не даст. Только унизишь себя.

– Что делать будешь, деточка моя бедная?

– Не знаю. Не хочу завтра в школу идти.

– Не хочешь – не ходи. Все равно скоро каникулы. Уже небось за полугодие все выставили.

– Мне все равно.

– Нет, дочка, так не годится. Или жить, или не жить. Ты ведь не собираешься умирать?

– Хотелось бы. Нет, ты не бойся – руки я на себя не наложу. А вдруг Бог меня за это там накажет.

– Ну и слава богу! А коль собираешься жить, значит, надо заканчивать школу и поступать в институт. У тебя есть две недели каникул, чтобы прийти в себя. Ничего, Мариночка, ты еще найдешь свое счастье. Ты же у меня умница и красавица. Еще встретишь парня получше этого.

– Нет, мама. Не встречу. Больше никого любить не буду. Это слишком больно. Больше не хочу.

– Пойдем ужинать. Ты же целый день не евши.

– Ужинайте без меня. Я лягу.

Мать вышла. Маринка постелила постель и улеглась. Плакать уже не хотелось. Боль в груди тоже прошла, оставив после себя пустоту и отупение. На удивление быстро она уснула.

А Туржанские в тот вечер, наоборот, долго не могли заснуть. Когда, придя с работы, Ольга увидела, что дочь еще не вернулась из школы, она забеспокоилась. Позвонив Гене, услышала именно то, что и предполагала Лена в разговоре с Димой, – что ее дочь отправилась неизвестно куда неизвестно с кем. При этом голос Гены был каким-то придушенным, как будто он заболел фолликулярной ангиной. Но Ольга сразу догадалась, что Гена умирает от ревности и что он чего-то не договаривает. Не может быть, чтоб он просто так отпустил Лену с незнакомым человеком. Нет, тут что-то не так.

– Почему же ты позволил неизвестно кому увести ее? – спросила она.

– Лена меня не стала слушать. Приказала, чтобы я шел домой.

– Может, она знает этого парня?

– Нет, она его не знает. Зато его знаю я. Он подонок!

– Объясни.

– Он два месяца гулял с Мариной, в любви ей объяснялся. Целовался тут – на виду у всех. Лена тоже это видела. А сегодня увидел Лену, – и все! Сразу Марину бросил. А Лена поговорила с ним, и они пошли куда-то. Я видел, как он ее под руку взял. Ольга Дмитриевна, он предатель! Уговорите Лену. Он предал Марину – предаст и ее.

– Хорошо, я разберусь. Лишь бы с ней ничего не случилось.

Ольга подошла к окну и стала ждать. Почему-то тревога отступила. Нет, ее дочь не настолько легкомысленна, чтобы с первым встречным отправиться бог знает куда. Она ее дождется и все выяснит.

Ждать пришлось недолго. Ольга увидела, как Лена и высокий светловолосый парень вошли во двор. На плече у парня была ее сумка с книгами, а сам он держал Лену под руку. По тому, с каким доверием дочь глядела на молодого человека, как пожимала ему руку, Ольга поняла – Генина тревога небеспочвенна.

Потом Лена подняла глаза к окну и увидела мать. Что-то сказав своему спутнику, она быстро вошла в подъезд, влетела в квартиру и, бросив сумку, схватила фотоальбом.

– Мамочка, привет! – Она чмокнула Ольгу и выскочила обратно, крикнув: – Я на минутку! Только фотокарточку отдам.

Ольга увидела, как она отдала парню свою любимую фотографию и вернулась.

– Лена, что происходит? – сдержанно спросила она.

– Мамочка, ты только не волнуйся. Я так счастлива! Он очень хороший! Я тебе сейчас все расскажу.

И она рассказала. Но не все.

– А ты знаешь, что у него было с Мариной? – Ольге не хотелось ее расстраивать. Но надо же открыть дочери глаза, пока она не увлеклась окончательно.

– Гена наябедничал? Да, знаю. Дима мне сам все рассказал. Он думал, что любит ее. А теперь понял, что не любит. Разве так не бывает?

– Почему же не бывает – бывает. Хорошо, что он не стал этого скрывать. Но я представляю, каково сейчас Марине. Да и Гене.

– Мама, мне их тоже очень жаль. Но я Гену не люблю. Я старалась полюбить его – ты же знаешь. Но не смогла. Ничего не поделаешь. И мне тоже… хочется быть счастливой. Разве я не имею на это право?

– Дочка, ты же совсем не знаешь этого человека. Тебе не кажется он чересчур легкомысленным? Вчера объяснялся в любви одной, а сегодня скоропостижно влюбился в другую.

– Мама, ты меня не считаешь глупой?

– Ну что ты! Конечно, нет.

– Так вот. Он замечательный! Он лучше всех! Когда ты его узнаешь, поговоришь с ним, ты меня поймешь. У него такое родное лицо! Как будто мы с ним искали друг друга давным-давно. А сегодня встретились и сразу узнали.

– А как же Марина? Что ты ей скажешь? Вы ведь подруги. Как ты будешь ей в глаза смотреть после этого?

– Мама, ну что тут можно сказать? Он же не виноват, что встретил меня позже девушек, с которыми гулял прежде. Если бы мы с ним увиделись раньше, все было бы иначе. Они с Мариной были бы знакомы по клубу – и все. Да, ему Марина нравилась. Он думал, что любит ее, и говорил ей об этом. Но увидел меня и понял, что ошибался. И я ему верю.

– Хорошо, хорошо, дочка, не горячись. Лишь бы ты не ошиблась в нем. Вот только Гену я опасаюсь. Как бы он чего не вытворил.

– Я сама этого боюсь. Дима-то с ним справится. Но Гена может исподтишка чего-нибудь выкинуть. Я, конечно, с ним поговорю. Только не знаю, поможет ли. Во всяком случае, что, только им можно влюбляться? А мне нельзя?

– А ты уже влюбилась? Так быстро?

– А ты как влюбилась в папу, вспомни. Сама мне рассказывала – с первого взгляда. Знаешь, мамочка, – кажется, да. У него такое лицо… милое! Если б ты видела, как он на меня смотрел. Говорящими глазами! Я хочу быть с ним, несмотря ни на что.

– Ну что ж. Раз так, я рада за тебя. Вы завтра встречаетесь?

– Наверно. Он сейчас должен позвонить.

– Тогда пригласи его к нам. Я хоть посмотрю на твоего избранника. Значит, его зовут Дима?

– Да, Дима Рокотов. Ты его, наверно, видела. Он на кафедре информатики часто бывает. Он тебя знает. Сказал, что тебя студенты любят.

– Возможно. Там сейчас много старшеклассников крутится. Они специально молодежь заманивают – компьютерные таланты разыскивают. Говоришь, он победитель олимпиады? Помню, был среди награжденных высокий парень со светлым чубом. Такой… лобастый.

– Это он, точно он! Ну и как он тебе?

– Да я его не очень тогда разглядела. Но раз победитель, значит умный.

– Очень, очень умный! С ним так легко! У него такие глаза – необыкновенные! Все время вижу, как он на меня смотрит. Так ласково… и преданно. Мамочка, я, наверно, сегодня не усну – буду все время думать о нем.

Тут она кинулась к залившемуся телефону.

– Да, Дима, это я. Хорошо! Может, лучше у меня? Хорошо! До встречи!

Мамочка, он завтра придет к нам в семь вечера. Давай сделаем торт «рыжик»? Мед есть, и грецкие орехи я еще не все съела.

– Обязательно сделаем.

И Лена кинулась доставать муку. Но тут опять зазвонил телефон. Теперь это был Гена.

– Мне надо с тобой поговорить. Срочно!

– Гена, – сказала Лена, прикрыв трубку ладонью, – сейчас начнется.

– Но ты должна его выслушать, дочка. Ты же не можешь сказать ему, что не хочешь с ним разговаривать? Это не по-человечески. Да и несправедливо.

– Гена, а может, завтра? – попросила Лена. – Мы с мамой сейчас заняты. Поговорим завтра перед уроками, ладно? По дороге в школу. Зайди за мной.

– Хорошо.

Но назавтра он не зашел. Для нее это было таким облегчением! Может, передумал и не будет ее доставать своими упреками. Ведь умный – сам должен все понять.

Когда она вошла в класс, он сидел на своем обычном месте за их столом. Взглянув на него, Лена поняла, что разговор неизбежен. И тягостный. Но зачем, зачем? Лучше ведь не будет – будет только хуже.

«Буду молчать, – решила она, – или отвечать односложно. Может, отстанет. Скажу, что, если будет доставать, отсяду».

Она села на свое место рядом с ним. Он молчал.

– Ну, – не выдержала она первой, – приступай.

– Марина не пришла.

– Вижу.

– Скажи себе спасибо. Твоя заслуга! Теперь ей ничего не нужно. Ни школы, ни института – ничего.

– Мне очень жаль.

– Значит, ты все знаешь? Про нее и про него.

– Знаю.

– Понятно. Купил он тебя, значит, с потрохами. Интересно, чем? Компьютером или папиной «Ладой»?

– Еще одно слово, и я отсяду.

– Отсаживайся. Слов будет много.

– Мария Петровна, можно я пересяду? – подняла руку Лена.

– А что случилось? – спросила дотошная Мария Петровна. – Поссорились?

– Ей доска отсвечивает, – ответил Гена.

– Раньше не отсвечивала, а теперь отсвечивает? Ну пересаживайся. Кто знает, почему Башкатовой нет?

– У нее болит сердце, – опять ответил Гена при полном молчании класса, – почти разрыв.

– Так врача надо срочно.

– Врач не поможет. Есть только одно лекарство. Но владелица его не дает, говорит, самой нужно. Жадная.

– Гнилицкий, хватит мне голову морочить! – рассердилась учительница. – Сердечные дела не должны мешать учебе.

– Не должны, – согласился Саша Оленин. – Но здорово мешают! Хорошо было бы, если б не было у нас сердец, да, Мария Петровна? Никаких посторонних мыслей, никаких вредных эмоций. В голове одна учеба. Все бы учились только на пятерки. И Башкатова пришла бы в школу.

– Мария Петровна, можно я уйду? – попросила Лена. – У меня все сдано, все зачеты. Вы обещали отпустить, у кого сдано.

– Иди. Только, пожалуйста, без приключений. А то вы все какие-то сегодня… нервные – еще выкинете чего.

– Можно и мне? – следом поднял руку Гена. – У меня тоже все сдано. А если она чего выкинет, я подберу.

– Иди! Господи, когда это полугодие, наконец, закончится? Как я от вас устала, – нет сил!

– Не хочешь лучшую подругу проведать? – спросил Гена, догнав Лену. – Полюбуешься, как она там… утопает в слезах. Может, у тебя спасательный круг для нее найдется?

– Гена, чего ты добиваешься? – Лена остановилась. – Вывести меня из терпения? Считай, что уже вывел.

– Я хочу, чтобы ты одумалась. Смазливая рожа – еще не все. Он подонок, ты это понимаешь? Из породы предателей! Он предаст тебя так же, как предал Марину!

– Не смей за мной идти! – крикнула девушка и, круто повернувшись, побежала в противоположную сторону. Забежав в первый попавшийся подъезд, она прислонилась к стенке и закрыла глаза. Все-таки он ее достал! Несправедливость его слов так больно ранила ее, что состояние счастья, с которым она проснулась этим утром, бесследно исчезло, – осталось только чувство обиды и боли. В груди ныло и сильно хотелось плакать.

В подъезд кто-то вошел и встал напротив. Если это Гена, – подумала Лена, – я не выдержу. У меня начнется истерика. Пожалуйста, Господи, пусть это будет не он!

Она открыла глаза. Перед ней стоял Дима.

– Я уже час околачиваюсь возле вашей школы, – сказал он, вытирая ей слезы своим платком в клеточку. Можно, я догоню твоего друга детства и набью ему морду? У меня просто руки чешутся.

– Нет, Дима, не надо. По-своему, он прав. Ему очень больно за себя и за Марину.

– Ну так что – пусть теперь измывается над тобой?

– Ничего, я потерплю. Ведь нам с тобой в сто раз лучше, чем им. Может, ему не так больно, когда он делает больно мне?

– Да кто ему дал право! Нет, я все-таки до него доберусь. Пусть оставит тебя в покое! Он тебе никто! Сосед по дому! И пусть не лезет не в свое дело!

– Дима, он мне не просто сосед. Пойми, он посвятил мне всю свою жизнь. Оберегал меня с детских лет от всяких неприятностей, столько раз выручал из беды. Я не могу просто так от него отмахнуться. Пусть говорит, что хочет, – я потерплю. Ты не вмешивайся, ладно?

– Так что, теперь ему в ножки кланяться? За то, что он тебя опекал? Пусть радуется, что все эти годы жил рядом с тобой, имел счастье видеть тебя! Пусть за это спасибо скажет! Нет, я терпеть это не намерен. Если еще раз увижу, как он тебя терзает, выдам ему по первое число! И не защищай его, не поможет.

– Димочка, как хорошо, что ты здесь. Мне сразу стало так легко! Будто камень с души свалился.

Он обнял ее и прижал к себе. Чувство счастья, охватившее его, было столь велико, что он не мог вымолвить ни слова, – просто стоял и прислушивался к стуку собственного сердца, колотившегося где-то в горле.

Она прислонилась щекой к его дубленке и замерла. Тишина окружила их. Ни звука не доносилось с улицы – будто весь мир примолк, чтобы не мешать им. Большой рыжий кот спустился с лестницы, но, заметив их, опрометью метнулся обратно. Никто не заходил в подъезд и не выходил, словно дом был нежилым.

«Неужели это правда, – думал Дима, – что я стою здесь с ней и обнимаю ее? Она неземная, она… я не знаю таких слов, чтоб выразить, как она прекрасна! Если я поцелую ее сейчас, то умру от счастья. А если не поцелую, еще больше умру».

Он посмотрел вниз на ее лицо, и в это время она подняла его. Их взгляды встретились, и его душа так и рванулась навстречу ее душе, таившейся в глубине огромных, блистающих в полутьме подъезда глаз.

– Лена, я не могу выразить, как люблю тебя! – простонал он. – Таких слов нет в человеческой речи. Только мигни, и я умру за тебя, не раздумывая.

– Нет, пожалуйста, живи! – счастливо проговорила она. – Я наконец нашла тебя, а ты умирать собрался. Как же я останусь без тебя?

– Лена, можно, я тебя поцелую? – Он замер в ожидании. Неужели и это ему можно?

Она коротко вздохнула, опустила свои роскошные ресницы и подняла носик. Он осторожно поцеловал ее в полуоткрытые прелестные губы, так похожие на лепестки нежного цветка. Она спрятала лицо у него на груди, а он погрузил нос в ее золотые волосы, вдыхая их теплый аромат. С предельной ясностью он понял, что эти мгновения – лучшие в его жизни, лучше уже никогда не будет. Он не мог объяснить, почему в этом уверен, – но твердо знал, что это так. Слишком хрупким было их счастье и слишком много опасностей таил окружающий мир. Но уже за эти волшебные мгновения превеликое спасибо ласковой судьбе!

Сверху послышались шаги – и они отпрянули друг от друга. Он открыл дверь, пропуская ее, и зажмурился от яркого после полутьмы подъезда света. Они постояли, раздумывая, куда идти. Хотелось на необитаемый остров, но обстоятельства не позволяли.

Постояв, они направились к дому Лены, держась за руки, как дети. Счастье настолько ослепило их, что они едва не угодили под машину. Правда, переходили они дорогу по «зебре» – но кто из наших водителей обращает внимание на такую мелочь? В последний момент мчавшаяся прямо на них «Волга» умудрилась их объехать – иначе, миновав все превратности судьбы, они разом очутились бы на небесах. Но до них даже не дошло, насколько они были близки к Богу, – и потому лишь недоуменно посмотрели на грозившего им кулаком водителя, вынужденного остановиться, чтобы прийти в себя.

Так, держась за руки, они вошли во двор на виду у поджидавшего Лену Гены. Когда она убежала, он добрел до своего двора и принялся метаться по нему, терзаясь тревогой за нее и проклиная себя, что не пошел следом. И вот теперь она куда-то пропала, и неизвестно, где ее искать.

Когда он увидел их, таких счастливых, то испытал тройное чувство, – облегчения, что с ней ничего не случилось, и боли в сочетании с дикой ревностью. И острой ненависти к тому, кто шел рядом с ней. Но, взглянув на ее сияющее лицо, понял, что сейчас скандалить бесполезно. Зажав эмоции в кулак, он побежал на свой этаж.

– Извини, Дима, – виновато сказала Лена, – что я не приглашаю тебя сейчас. Но у меня дома не прибрано, – утром не успела. Приходи к нам сегодня в семь. Мама хотела с тобой познакомиться. Я ей все рассказала – и про нас, и про Марину. Она нормально отнеслась. Мы с ней вчера испекли торт «рыжик» – очень вкусный. Придешь?

– А давай, я сейчас к тебе пойду, – предложил он, продолжая держать ее за руку. – Помогу прибрать. Дома вся уборка на мне. А то до семи еще уйма времени, – я просто умру с тоски.

– Нет, что ты! – Она представила себе неприбранную постель, гору грязной посуды на кухне, помыть которую у них вечером не хватило сил, и пыль в гостиной. – Нет, Димочка, не надо. У тебя разве назавтра нет уроков?

– Ох, ты! – Он вспомнил, что надо сдать чертеж, иначе чертежник не поставит ему пятерку. Раньше он на это черчение чихал бы. Но теперь, когда в полугодии светили только пятерки, не хотелось из-за такой ерунды все испортить. – Черчение, будь оно неладно! – с досадой сказал он. – Спасибо, что напомнила, а то пришлось бы ночью дочерчивать. Значит, в семь?

– Погоди, – остановила его Лена, – ты номер моей квартиры знаешь?

– Разберусь, – засмеялся он, – третий этаж направо. Мы же маму твою видели в окне – ты что, забыла? Мне твои окна даже приснились.

Наконец он ушел. И пока шел до дома, повторял вслух на все лады: – «Леночка-Лена! Леночка-Еленочка!», наслаждаясь звуками ее имени.

Когда Ольга вечером вернулась с работы, ребята уже ждали ее. Ужин был разогрет, и стол в гостиной накрыт. Развернув целлофан, Дима протянул ей гвоздики.

– Это вам, Ольга Дмитриевна, – смущенно сказал он.

– Спасибо! – Ольга понюхала цветы. – Поставь их в воду – там на кухне есть вазон.

За ужином она незаметно разглядывала того, к кому потянулось сердце ее дочери. Хорошее лицо. По-детски выпуклый лоб и большие, широко поставленные глаза шоколадного цвета. Ресницы затеняют белки, из-за чего глаза кажутся немного загадочными – трудно разглядеть их выражение. Приятный рот с немного полноватой нижней губой. Мощные плечи, спортивная фигура. Мягкие, очень светлые волосы. Красивый мальчик, ничего не скажешь. Бедный Гена!

«Вот и выросла, Серго, наша девочка, – думала она с грустью. – Уже и любовь к ней пришла. Господи, сделай так, чтобы она была счастлива. Чтобы не разочаровалась в своем избраннике. И чтобы никакая беда не разлучила их, как разлучила меня с моим любимым.

И до внуков, Серго, нам осталось всего ничего. Интересно, на кого будут похожи их дети? У мальчика глаза карие, а у Леночки синие. Какими будут глаза их малышей? И когда, в каком поколении появится человечек с твоим, Серго, лицом? И появится ли?»

– Вот что, милые мои, – сказала она, серьезно глядя на влюбленную пару, – Я очень за вас рада. Рада, что у вас все хорошо и прекрасно. Но не забывайте о тех, кому ваша радость принесла непоправимое горе. Я говорю, прежде всего, о Марине. Перед Геной, дочка, ты не так виновата. Ты ему ничего не обещала и не клялась в любви, насколько мне известно. А вот у Димы с Мариной было иначе. Ты отняла у нее любимого человека и тем самым, причинила ей незаслуженную боль. Она была твоей лучшей подругой, поэтому ты не можешь оставаться равнодушной к ее страданиям.

– Но Лена ни в чем не виновата, – возразил молодой человек. – Это, скорее, моя вина.

– И твоя, безусловно, – согласилась Ольга. – И я думаю, что вам обоим, порознь, конечно, – надо поговорить с ней, объясниться. Чтобы снять со своей души тяжесть. И может быть, самой Марине станет чуточку легче, если она будет знать, что вы думаете о ней, сочувствуете ей.

– Хорошо, мамочка, – задумчиво сказала Лена. – Я завтра же в школе подойду к ней и попытаюсь поговорить. Что бы она мне ни сказала, как бы ни упрекала, я не обижусь. Может быть, действительно, ей станет легче, если она будет знать, что я осталась ее подругой.

– Я тоже попробую, – вздохнул Дима. – Хотя вряд ли это что-нибудь даст. Я бы на ее месте и разговаривать не стал. Но попробую. Скажу, что остался ей другом. Что, как на друга, она всегда может на меня рассчитывать. Да, Лена?

– Конечно, Дима. Было бы идеально, если бы мы остались с ней друзьями. Но мне что-то в это не верится. Хотя Марина человек великодушный, может, и простит нас. А вот как поведет себя Гена – не представляю. Он, как взведенный курок.

– Ну, Гена умный, он должен все понять. – Ольга сама не верила своим словам. Но так хотелось на это надеяться. – Я попытаюсь поговорить с ним и со Светланой. Но и вы не обостряйте. Не демонстрируйте перед ним свои отношения. Не стойте по часу под окнами. Можно расставаться и за воротами. Пожалейте парня.

– Еще чего! – возмутился Дима. – Может, нам вообще обходить ваш двор за версту? Мало ли кто в Лену влюблен, так что же нам, прятаться из-за этого?

– Нет, Дима, не сердись, но ты не прав. – Лена строго взглянула на него, и Дима сразу присмирел. – Я перед Геной виновата не меньше, чем ты перед Мариной. Да, я не клялась ему в любви, но я давала ему надежду. До нашей с тобой встречи я ни разу не сказала ему, что не люблю его, ни разу. Я действительно надеялась, его полюбить. И потому просила только подождать, не торопить меня. Я же не знала, что встречу тебя. Только теперь я поняла, что никогда не полюбила бы его. Я страшно виновата перед ним. Он всю жизнь любил меня, и я ему это позволяла.

– Может, ты еще перед ним извиняться будешь? – вскипел Дима. – Я не хочу, слышишь, не хочу, чтобы ты перед ним оправдывалась! И больше не сиди с ним рядом! Кстати, после каникул тебя ждет сюрприз. Пока не скажу, какой.

– Я уже пересела. Поругалась с ним. Он так гадко о тебе отзывался – невозможно слушать.

– Вот поэтому лучше, если сначала поговорю с ним я. Мне кажется, он меня больше послушает. – Ольга встала. – Давайте все уберем, и идите к Лене в комнату. А то мне еще готовиться к завтрашней лекции, а я уже спать хочу – нет сил.

На следующий день Башкатовой на уроках опять не было. Лена встревожилась – вдруг подруга с горя сотворила что-нибудь с собой? Нет, это стало бы уже известно. Наверно, просто не может никого видеть. Еще бы – сначала такое счастье, а потом такое горе. И она, Лена, тому виной.

– Схожу к ней домой, – сказала она Диме, встретившему ее после школы. – Может, не выгонит.

– Я подожду тебя во дворе.

– Нет, ты лучше не заходи во двор. А то она, не дай бог, увидит тебя, тогда вообще не станет со мной разговаривать. Я тебе позвоню.

Когда подруга открыла дверь, у Лены сердце заныло от жалости. Глядя на ее лицо с распухшими от слез глазами, носом и даже губами, она только теперь поняла всю глубину Маринкиных страданий.

На чужой беде счастья не построишь, – вспомнила она поговорку. Но как же быть им с Димой?

– Мариночка, прости меня! – виновато попросила Лена, глядя на Маринку полными сочувствия глазами.

– Зачем ты пришла? – Маринка смотрела на нее с ужасом. – Как ты могла! А может?

Слабый проблеск надежды мелькнул в ее глазах. Может, они уже не вместе? А вдруг Дима понял, что… что она, Марина, любит его больше всех? И решил к ней вернуться?

– Заходи, – посторонилась она. – Что ты хочешь мне сказать?

Из кухни выглянул отец и сразу скрылся. Они прошли в комнату. Маринка подошла к окну и поглядела во двор. Там никого не было. Только клен – свидетель их любви – одиноко возвышался посреди двора.

– Так что ты хочешь сказать? – Маринка обернулась, с надеждой глядя на Лену. – Ну, скажи, скажи, что между вами ничего нет! – казалось, молил ее взгляд.

– Прости нас, Марина! – И Лена опустила глаза, не в силах видеть ее умоляющее лицо.

– Так вы… вместе?

– Да, мы любим друг друга. Так получилось. Прости нас, если можешь.

– Леночка! – Маринка бросилась к ней и схватила за обе руки, больно сжав их. – Ну зачем он тебе? Ты же можешь… любого, любого! А для меня он – один на свете! Я до сих пор чувствую его губы на своих губах, мои руки ломит от желания его обнять. Я без него не могу, не могу, мне больно жить! Ты же была моей подругой – ты не можешь так поступить со мной. Отдай мне его! Откажись от него, умоляю!

Лена молчала.

– Леночка! – Маринка без сил опустилась на пол, закрыв лицо руками. И перед Леной вдруг всплыла давно забытая картина из далекого детства: маленький мальчик лежит на песке, в отчаянии закрыв лицо ладошками. Из-за того, что ее, Лену, уводят от него. За что ей такая доля – причинять самым близким друзьям одно горе? Что она может сделать для них? Остаться навсегда с Геной? Отдать Диму Марине? Но ведь он не вещь.

– Хорошо, – вдруг сказала она.

– Что хорошо? – подняла на нее глаза Маринка. – Ты отказываешься от него? Правда, отказываешься?

– Да. Скажу ему, что не могу быть с ним. Потому что ты не можешь без него жить. И он снова тебя полюбит.

Лицо Маринки потемнело. Она поднялась и опять подошла к окну, глядя в сумрачное небо. Потом обернулась.

– Я ненавижу тебя! – Теперь она смотрела на Лену сузившимися глазами, в которых полыхали молнии. – Ненавижу! Убирайся и никогда больше не подходи ко мне! Ты для меня умерла. Я проклинаю тебя! И верю: Бог вас накажет. За его измену. И за то, что ты с ним, хотя тебе все про нас известно.

Он клялся, что любит меня. Обещал быть всегда со мной. И знай: я его все равно люблю. А тебя ненавижу! Желаю тебе всего самого наихудшего! А теперь уходи! Это все!

Потрясенная Лена молча вышла во двор. На душе у нее было так тяжело, будто она похоронила близкого человека. Маринкины проклятия звучали в ее ушах. Даже Диму ей сейчас не хотелось видеть. Только маме она могла рассказать, как ей плохо, только ей одной. Но мама была на работе и обещала вернуться поздно – у нее сегодня совет.

Она поднялась к себе. Еще не открыв дверь, услышала, как разрывается телефон. Он звонил непрерывно, пока она раздевалась, снимала сапоги и шла к нему.

– Ну что? – прозвучал взволнованный голос Димы. – Что она тебе сказала?

– Дима, все очень плохо. Она молит Бога, чтобы он наказал нас. Но по-прежнему любит тебя. А меня проклинает.

И Лена горько заплакала.

– Я лечу к тебе!

Он положил трубку и через несколько минут уже звонил в ее дверь. Как будто и впрямь прилетел по воздуху. Ведь от его дома до ее несколько кварталов.

– Леночка, не плачь! – принялся он уговаривать ее, гладя по головке, как маленькую. – Ну что теперь поделаешь? Наверно, счастье величина постоянная – и по закону сохранения, когда оно к кому-то приходит, то от кого-то обязательно уходит. Не плачь, ты ни в чем не виновата. А ее проклятия это только слова, колебания воздуха со звуковой частотой. И пусть хоть весь мир обрушится на нас, мы все равно будем вместе. Как только окончим школу, сразу поженимся, ни дня не станем ждать. Двадцать пятого июня выпускной, а двадцать шестого подаем заявление. Пожалуйста, не думай ни о чем плохом, забудь ее слова. Не надо было тебе к ней ходить. Я как чувствовал!

Он сбегал на кухню и принес ей воды, накапав в нее валерьянки.

– А ты пойдешь к ней? – спросила она, немного успокоившись.

– Зачем? Чтобы нарваться на еще одну отповедь? Нет, не пойду. Не прощу ей, что она с тобой так обошлась. Ты ведь пришла к ней с добром.

– Димочка, ей очень больно. Наверно, когда человеку так больно, он становится жестоким. Теперь я понимаю, почему в мире так много жестокости. От боли. Наверно, всем злым и жестоким когда-то причинили ужасную боль – вот они и стали такими.

– Но ведь с теми, кто ее причинил, тоже когда-то так же обошлись. Просто цепная реакция.

– Но нам с тобой ее никто не причинял. А мы им причинили – Марине и Гене. Ни за что.

– Нет, Лена, ты не права. Если бы мы ее не причинили им, было бы плохо нам. Ведь друг без друга мы никогда не были бы счастливы. Просто, я думаю, любовь… она не зависит от нас. Хочет – приходит, хочет – уходит. И ничего с этим поделать нельзя.

– Ты так говоришь, будто любовь – одушевленное существо.

– Я не знаю, существо это или вещество. Но то, что она не подчиняется нашим желаниям – это факт. Не думай больше об этом. Запомни: мы будем вместе, несмотря ни на что. Пусть хоть весь мир перевернется! Ты лучше скажи, что думаешь насчет Нового года? Где будем встречать? Всего два дня осталось.

– Ох, Дима, не знаю. Мы всегда встречали Новый год с Гнилицкими. У них негде ставить елку, так ее ставили у нас, и они все к нам приходили. Я его братьев – близнецов Мишу и Гришу – в детстве буквально с рук не спускала. Они меня обожают.

– Я тоже тебя обожаю. И не хочу, чтобы ты с ними этот Новый год встречала. Хочу, чтоб со мной.

– И я хочу. Но… не знаю, как мама к этому отнесется. Ведь Новый год – домашний праздник. Я не могу в этот вечер оставить ее одну.

– Но ты же говоришь – к вам придут соседи.

– Но если я уйду, то они тоже не придут. И останется она одна. Представляешь, как ей будет тоскливо.

– А пусть она к нам приходит. Мама ее знает.

– Нет, вряд ли. Она не пойдет. Она считает, что Новый год – семейный праздник и его надо встречать дома. Может, ты к нам придешь?

– Мои тоже так считают. Будет скандал. Мама ни за что меня не отпустит.

– Тогда давай встретим его каждый у себя, а потом сразу после двенадцати пойдем погуляем. Мы всегда после встречи выходили на улицу. А потом можно ко мне. Или к тебе, как захочешь.

– Нет! – закричал он. – Я не согласен! Я хочу Новый год встретить с тобой! Говорят: с кем его встретишь, с тем и будешь потом весь год. А я хочу быть с тобой весь этот год и все последующие.

– Ну хорошо. Ты поговоришь со своими, а я – с мамой. Посмотрим, что они скажут.

Но ничего хорошего из их разговоров не вышло. Нет, Ольга сразу сказала дочке, что та вольна выбирать, где ей лучше. Но идти к Рокотовым она отказалась категорически.

– Буду с папой вдвоем встречать, – вздохнула она. – Поставлю напротив его портрет, налью ему бокал шампанского и чокнусь с ним. Мы при его жизни чокались только бокалами с соком. Вот теперь чокнемся с шампанским.

Лена представила себе эту картину и твердо решила, что маму одну не оставит. Узнав об этом, Дима страшно расстроился. Ведь и его родители хотели, чтобы Новый год сын встречал вместе с ними, о чем и заявили ему в категорической форме. А взамен Наталья Николаевна пообещала – так и быть – выполнить его заветное желание насчет Леночкиной школы. И он вынужден был смириться, хотя все в нем протестовало.

Гена с момента их ссоры ни разу не подошел к Лене. Теперь он сидел один и больше смотрел в окно. Но, собрав всю свою волю в кулак, тоже закончил полугодие блестяще.

Встретив Светлану во дворе, Ольга узнала, что Гена все рассказал матери. Поэтому вопросов по поводу Нового года не возникло. Лишь близнецы бурно негодовали, что в этот раз будут сидеть дома и не получат от Туржанских привычных подарков. Гена категорически запретил их принимать, пообещав все отобрать и выбросить в мусорный ящик.

Повстречав его на лестничной площадке, Ольга попросила немного задержаться, чтобы поговорить.

– Нам не о чем разговаривать, Ольга Дмитриевна, – не глядя на нее, ответил он, – пока ваша дочь путается с этим подонком.

Тут лицо его исказилось, и он, оттолкнув ее, быстро побежал вниз. Расстроенная Ольга пошла следом. Но пока она спускалась, он исчез.

Прорыдав два дня, на третий Маринка вдруг почувствовала, что плакать больше не хочется. Даже когда она представляла себе, как они целуются, слез не было. Наверно, все выплакала, – решила она, прислушиваясь к себе. Да, уже не так больно в груди. Какое-то отупение внутри, но жить можно.

«Надо взять себя в руки, – решила Маринка, – и определиться: чего я хочу. А хочу я одного – увидеть Диму. Просто увидеть. Ужасно хочу! Если бы у меня хотя бы его фотокарточка осталась. Так нет же – не сообразила вовремя. Сейчас посмотрела бы на нее, и глядишь, стало бы легче. Три дня его не видела, и уже просто терпения нет.

А ведь еще неделю назад счастливее ее не было на свете. Как она понимала теперь Ирочку Соколову! Ирочку, презираемую ею за то, что та бегала к их школе и пряталась за деревьями, чтобы увидеть Сашу Оленина. Сейчас ей самой впору делать то же самое.

Ирочка теперь учится с Димой в одном классе. Он даже пытался одно время ухаживать за ней, но она его отшила. Он сам рассказывал об этом Маринке. Может, у Ирочки есть его фотокарточка? Попросить, что ли? Надо подумать.

Боже, как хочется его увидеть! Можно, конечно, посмотреть на него из окна, когда он идет к Туржанским. Нет, это слишком больно.

Не буду думать о том, что он с ней, – решила Маринка, – забуду и все. Он есть, и я его люблю. Остальное не имеет значения. Жизнь такая переменчивая – я уже убедилась в этом. У меня была светлая полоса, теперь наступила темная. А вдруг потом опять будет светлая? Буду надеяться. Все равно больше ничего не остается.

Вот когда я его смогу увидеть, – вдруг сообразила она. – На балу отличников. Если он за эти дни не нахватал плохих отметок.

Пятого января в бывшем Дворце пионеров, а ныне Дворце молодежи, традиционно проводился бал отличников, куда приглашали школьников выпускных классов, закончивших полугодие на одни пятерки. Там их ожидали столики с пирожными, вручение подарков и шикарный бал с танцами и викторинами. Маринка получила приглашение еще неделю назад. Она знала, что Дима тоже его получил. Там она его и увидит. И как только объявят белый танец, наберется смелости и пригласит.

Надо к тому времени сочинить пару стихотворений, решила она. Тогда можно будет ему позвонить. Нет, отдам на балу. Будет предлог подойти. Нет, лучше на балу только прочту, а отдам потом, – чтобы еще раз его увидеть.

О том, что там будет и Лена, она сознательно забыла.

Елку в этом году Ольга с Леной решили не ставить. Ведь близнецы, из-за которых она, собственно, и наряжалась, не придут. Ограничились сосновыми ветками, повесив на них несколько елочных игрушек.

Дима просидел у них до одиннадцати. В начале двенадцатого позвонила рассерженная Наталья Николаевна и закатила ему скандал. Тогда он понесся домой, пообещав, что в половине первого снова заявится и утащит Лену погулять.

После его ухода они поставили на стол портрет Серго, налили в бокалы шампанского и так, втроем, встретили Новый год. Под бой курантов позвонил Дима и, поздравив их, пожелал Лене, чтобы в этом году она стала его женой. Лена сразу повеселела. Они с удовольствием посмотрели новогодний концерт с Аллой Пугачевой, Филиппом Киркоровым и другими любимыми артистами. Потом снова прибежал Дима. Они выпили еще шампанского. Есть Дима уже не мог – не лезло. Дома его накормили до отвала. Потом ребята пошли подышать свежим воздухом, клятвенно пообещав Ольге вернуться не позже двух.

На улицах было полно народу. В небо взлетали то красные, то зеленые огоньки фейерверка и слышались взрывы хлопушек, Подмораживало. Выпавший недавно снег скрипел под ногами. Дышалось легко-легко.

Они пошли в парк, побродили по его аллеям, полюбовались засыпанными снегом деревьями и огромной сверкающей елкой. Потом повернули обратно.

Вдруг Лена остановилась и посмотрела куда-то вверх.

– Хочешь, покажу что-то необыкновенное? – спросила она.

– Хочу, – ответил он, – это ты про себя?

– Нет, – засмеялась девушка, – посмотри на небо. Видишь что-нибудь? Например, звезды.

– Не вижу. Наверно, облака их закрывают. Да и городская подсветка мешает. Нет, ничего не вижу.

– А теперь посмотри на запад. Вон туда.

Дима посмотрел, куда она показала. И увидел. Далеко-далеко над крышами домов ярко горел огонек. Он был похож на проблеск пролетающего самолета, но не двигался. Как будто в дальней дали кто-то зажег крошечный, но невероятно мощный фонарик.

– Что это? – изумился Дима. – Похоже на спутник, только много ярче. И он не двигается.

– Это звезда, – ответила Лена.

– Звезда? – удивился он. – Не может быть. Слишком ярко светит для звезды. Других звезд ведь не видно. Наверно, это какой-нибудь стационарный спутник, иного объяснения я не нахожу.

– Нет, это звезда, – повторила девушка, – Звезда любви Венера. Она одна так ярко сияет в это время года. Мне мама ее показывала. Я люблю на нее смотреть. С нашей лоджии в ясные вечера ее хорошо видно.

Дима вгляделся в ночное небо. Там, в кромешной тьме, ярко горела одинокая звезда. Она была так далека и так прекрасна, что у него защемило сердце.

Я никому не отдам ее! – поклялся он себе. – Она моя звезда – единственная в мире! Я люблю ее, как никто никого никогда не любил! Нет и не может быть силы, которая отняла бы ее у меня. Потому что моя любовь к ней все равно сильнее. И это навсегда.

– Леночка! – замирая от нежности, проговорил он. – Ты знаешь: ты для меня – все! Скажи, а я для тебя хоть что-нибудь значу? Как ты ко мне относишься?

Она коротко вздохнула, поковыряла носком сапожка снег, потом подняла на него свои бесподобные очи и произнесла только одно слово – самое прекрасное из всех слов, придуманных людьми. Она сказала «люблю».

Он обнял ее, и нашел ее губы, и прильнул к ним, и она ответила ему. А из немыслимой дали, не мигая, глядела на них самая горячая планета Солнечной системы – планета любви Венера.

Но холоден был ее взгляд.

Глава 29. Бал отличников

К балу отличников Маринка готовилась, как полководец к решающему сражению. Она надела изумрудное платье – то самое, в котором он ее увидел в первый раз. Удлинила ресницы своей замечательной тушью, потом припудрила их кончики и еще раз прошлась по ним кисточкой. В результате ресницы стали вдвое длиннее, а их взмах рождал ветер.

«Не короче Ленкиных, – решила она, – и вообще, я ничем не хуже! Мы еще посмотрим, чья возьмет».

Она припудрила губы и слегка подкрасила их своей лучшей помадой. Губы стали пухлыми и похожими на розовые лепестки. Самую чуточку подвела глаза, положила под ними легкие тени и удлинила брови. Попудрила носик и чуть заметно подрумянила щеки. И снова превратилась в красавицу из сказок Бажова.

«Красавица южная, – горько подумала она, – никому не нужная. И тут же выругала себя за малодушие и упадническое настроение».

«Я не должна падать духом, – велела она себе, – что бы ни случилось. Даже если увижу их целующимися. Я буду идти по жизни рядом с Димой и ждать. Нет никакой Лены – это фантом. Буду верить, что наступит мой час. Может, Гена что-нибудь придумает. Или еще что случится. Надо сходить в церковь и попросить Божью Матерь – пусть она будет на моей стороне, пусть поможет мне. Ведь я так люблю его! А может, обратиться к какой-нибудь бабке, что делает привороты? Говорят, есть такие. Нет, это грех. Лучше буду помогать ему, буду всегда рядом в нужную минуту. Он любит, когда о нем заботятся. Он оценит».

Полная решимости вернуть себе Диму, чего бы это ей ни стоило, она оделась и вышла на улицу, повторяя в уме стихи, написанные для него. Одно она назвала «Лето». Маринка знала, что лето – его любимое время года. Он начинал его ждать с февраля и уже во второй половине августа расстраивался, что лето катится к концу. В ее стихотворении было и признание в любви к лету – олицетворению самой жизни, – и тоска по уходящему, и боль утраты. Он поймет, он полюбит эти стихи. Он почувствует то же, что и она.

Как тонко роз благоуханье!

Как сладок воздух по утрам!

– вдохновенно повторяла она по дороге,

За наши зимние страданья

Господь дарует лето нам.

Ах, лето! Солнечные ливни,

Златых колосьев перезвон.

Как зимний срок суров и длинен!

Как краток лета сладкий сон!

А мы, растратив дни беспечно,

Уйдем в надзвездные края.

Как бесконечно длится Вечность!

Как кратка радость бытия!

«Я приглашу его на белое танго, – размечталась она, – и прочту ему эти стихи во время танца. И скажу, что у меня есть еще. Будет предлог подойти к нему снова. А может, он сам пригласит. Если понравятся, скажу, что напишу на бумаге и позвоню. Попрошу спеть мне, когда сочинит музыку. Он не сможет отказать».

Строя в уме столь радужные планы, она завернула за угол и вдруг увидела их – Диму и Лену. Она вжалась в стену дома, стараясь не шевелиться, чтобы они не заметили ее, и вся превратилась в зрение.

Но лучше бы она их не видела.

В синей пушистой шапочке и серой дубленке, Лена, румяная и прелестная, шла с рядом с Димой и что-то оживленно ему говорила. А он, бережно поддерживая ее за локоть, все клонил к ней лицо и глядел на нее… Боже! – как он глядел на нее!

Маринка вспомнила его взгляд, обращенный к ней самой. Он всегда смотрел на нее, как на маленькую девочку, которую надо всему учить. С чувством собственного превосходства.

Совсем иначе он глядел на ту, которая отняла его у нее, Маринки. В его взгляде была покорность и бесконечное, какое-то рабское, обожание. Не в силах сдержаться он наклонился и осторожно поцеловал Лену в краешек губ. Она в ответ улыбнулась и по-хозяйски поправила ему шарф.

Все поплыло перед глазами Маринки. Она закрыла их и уперлась лбом в шершавую стену. Безумно хотелось плакать, но она не могла себе этого позволить. Ведь тогда потекут ресницы, да и вся остальная красота безнадежно испортится. И потому она лишь часто-часто задышала, стараясь проглотить ком в горле. Вот когда она пожалела, что не выпила пару таблеток валерьянки. Валерьянка всегда помогала ей, когда надо было снять напряжение и перестать трястись перед каким-нибудь очередным испытанием, на которые так щедра была ее жизнь.

«Все! Забудь!» – приказала себе Маринка, когда они отошли подальше – настолько, что смогли бы увидеть ее, только оглянувшись. Но зачем им, поглощенным друг другом, было оглядываться?

Они направляются во Дворец по Большому проспекту, а я пойду другим путем, решила она. Пусть приду позже, зато не столкнусь с ними в раздевалке. И по дороге есть круглосуточная аптека. Куплю валерьянку и сожру сразу три таблетки – может, полегчает.

Когда она наконец добралась до Дворца, торжественная часть уже началась. Основной поток раздевавшихся схлынул, и у зеркал крутилось лишь несколько незнакомых девушек. Поджидавшие их молодые люди стояли в сторонке. Они сразу стали глазеть на Маринку, тщательно расчесывавшую у свободного зеркала свои каштановые кудри. От этого у нее немного поднялось настроение. И действительно, тоненькая зеленоглазая красавица в длинном изумрудном платье с разрезом чуть выше колен, глядевшая на нее из зеркала, не могла не притягивать взгляды мужского пола.

С гордым видом она прошествовала мимо и поднялась в актовый зал.

«Неужели в нашем городе столько отличников? – поразилась девушка, оглядывая ряды огромного зала, в которых почти не было свободных мест. – Определенно, половина примазавшихся».

Она, конечно, была права. На бал просочилось множество старшеклассников, которых никак нельзя было причислить не только к славному племени отличников, но даже к хорошистам. Как им это удалось, осталось тайной и для самих организаторов – ведь пропуска на входе проверялись самым тщательным образом.

Стало ясно, что угощения на всех не хватит. И пока шла торжественная часть с прославлением и награждением самых-самых, в соседнем зале срочно выставлялись новые столики, а закуски на тарелочках делились пополам. Была мысль устроить еще раз проверку билетов у входа в этот зал, но от нее отказались, – ведь многие приглашенные уже повыбрасывали их.

Среди награжденных была и Джанелия-Туржанская. Когда под аплодисменты зала Лена пошла к сцене за подарком, Маринке снова стало худо.

«Что, что в ее облике есть такое… притягательное? – спрашивала она себя. – И платье у нее ничего особенного, и туфли не ах. Худенькая, среднего роста, сама скромность. Почему же так хочется смотреть на нее всем – даже ей, Маринке? Какая неземная прелесть таится в разрезе ее глаз, в уголках губ, в разлете бровей? Вот она идет к сцене, и все глядят на нее неотрывно – вся мужская часть зала. Воистину, помани она любого и он пойдет за ней на край света, не раздумывая».

Маринка попыталась пробудить в себе задремавшую ненависть к Лене и не смогла. Вероятно, лекарство начало действовать.

Небось ее мамаша постаралась, недобро подумала Маринка, глядя, как Лена с большой коробкой возвращается на свое место, рядом с которым маячила блондинистая голова Димы. Она прекрасно понимала, что неправа, ведь Лена все годы училась только на пятерки, – а таких даже в их большом городе можно было пересчитать по пальцам. Но ей хотелось так думать.

Вдруг Маринка заметила, что ей кто-то призывно машет из средних рядов. Приглядевшись, она узнала Сашу Оленина рядом с Ирочкой Соколовой. На Ирочке тоже был великолепный наряд: вишневый костюм с длинной юбкой и блестящей вышивкой на плечах. Она улыбнулась Маринке маленькими полными губками и указала на свободное место рядом с ней.

– Видела парня с Туржанской? – спросила Ирочка и хихикнула. – До нее он за мной бегал, но я его отшила. А она подобрала. Он из нашего класса. А до меня он с Дашкой из параллельного крутил, а потом ее своему другу передал. А до Дашки у него еще куча девок была, и не только из нашей школы. Он жуткий бабник! Ты расскажи, расскажи Ленке – вы ведь с ней подружки. А то изображает из себя принцессу.

«А между тобой и Леной еще и я у него была», – почему-то равнодушно подумала Маринка. Три таблетки здорово подействовали на ее психику, и она стала воспринимать окружающее как-то заторможенно. Потому и на Ирочкино сообщение отреагировала вяло. Ну были, ну и что? Были и сплыли. И она, Маринка, сплыла. Просто он долго искал среди них свою единственную и, наконец, нашел.

«Я что ли на его стороне? – попыталась она понять себя. – Я, кажется, его оправдываю? Надо же так влюбиться! Любую его подлость готова оправдать».

– А Гену видели? – спросила она. – Он должен тоже быть здесь.

– Гнилицкого? Видели. Саша и ему рассказал про Ленкиного ухажера. Гнилого аж перекосило. Он где-то сзади.

Ирочка давно ненавидела Гену, но виду не показывала – умела скрывать свои чувства.

Торжественная часть продолжалась недолго. Бутерброды с пирожными и напитки были мгновенно сметены со столиков, после чего начался собственно бал.

Вначале приглашенные толпились у стен. Но вот под музыку школьного вальса на середину зала выплыли первые пары, и вскоре весь зал был заполнен танцующими. Маринку моментально пригласил какой-то незнакомый парень в очках и во время танца не сводил с нее глаз. Не обращая на него внимания, она высматривала Диму и наконец увидела его танцующим с Леной. В какой-то момент они оказались совсем рядом, едва не столкнувшись с Маринкой и ее партнером.

Лена тоже заметила ее и сказала об этом Диме. Он быстро обернулся, настороженно взглянув на Маринку. Собрав всю силу воли, она улыбнулась ему и помахала рукой, как бы приветствуя. Выражение его лица сразу изменилось – он ласково кивнул ей и тоже помахал рукой.

«Если он подойдет ко мне с ней, – подумала Маринка, – надо будет собраться с духом и извиниться. За тот разговор. Притворюсь, что я раскаиваюсь и ищу их дружбы. Это даст мне возможность видеться с ним почаще. Попытаюсь быть с ней поприветливее – может, удастся усыпить его бдительность».

Вдруг она заметила Гену, мрачно подпиравшего колонну. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Определенно, эта пара еще не видела его, иначе они не улыбались бы столь беспечно.

– Извините, – обратилась она к очкарику, – мне надо моему товарищу что-то сказать. – И ринулась к Гене.

Он тоже заметил ее, и взгляд его посветлел.

– Пойдем, выйдем!

Маринка схватила Гену за руку и потащила из зала. Убедившись, что их никто не слышит, она попросила его умоляюще: «Геночка, пожалуйста, только без скандала! Я задумала грандиозную аферу. Но для этого мне надо втереться к ним в доверие. Кажется, уже начало получаться. Он мне уже улыбается – вот-вот подойдет».

– Я его, ублюдка, удушу! – злобно прошипел Гена. – Ты знаешь, он, оказывается, и с Соколовой путался, и еще с десятком девчонок. Это только из их школы. Где у вас, дур, глаза? Надо, чтобы Лена все это узнала, и как можно скорее. Она со мной не разговаривает. Может ты ей глаза откроешь на этого фраера?

– Геночка, я все знаю, – торопливо заговорила Маринка. – Вот поэтому я тебя прошу: не устраивай сейчас скандал, ладно? Я хочу его пригласить на белое танго. Сделаю вид, что хочу с ними дружить, как будто ничего не случилось. Чтобы все про них знать. И буду потихоньку переманивать его на свою сторону. Стихи ему сочинять, помогать, когда нужно. И как только между ними наметится трещина – а вдруг? Может, поругаются или еще что. Ленка же такая нежная. Наступит он на какой-нибудь ее любимый мозоль, а она обидится. Тут мы с тобой и попробуем их расколоть.

– Хочешь его обратно, – поморщился Гена. – Ну что в нем хорошего? Да ты посмотри на него – он же бабник, каких свет не видывал! Как можно в такое дерьмо влюбиться, не представляю.

– А ты разве не хочешь ее обратно? – съязвила Маринка. – После того, как она с ним целовалась. Что, не веришь? Я сама час назад это наблюдала. Ох, Геночка, прости, я не хотела!

Она с ужасом увидела, что он вот-вот заплачет. А ведь считала Гену стальным человеком, умеющим владеть собой, как никто другой.

– Ну не расстраивайся ты так, подумай, а каково мне? На, выпей три таблетки валерьянки – сразу полегчает. Я выпила – и ничего, терплю. А сначала просто выть хотелось. И пригласи какую-нибудь девушку, потанцуй. Там есть такие классные девчонки! Отвлекись. Я вот станцевала и еще не против.

Она вытащила из сумочки пузырек и протянула ему.

– На хрен мне твои таблетки вместе с девушками! – раздраженно ответил он, отталкивая пузырек. – В жизни не пил и не буду. Ладно, поступай, как знаешь. А я пойду – нет сил смотреть на его пакостную рожу. И она рядом с ним. Боже, как мне тошно!

И горестно махнув рукой, он быстро побежал в раздевалку.

А Маринка вернулась в зал, где к ней сразу кинулся лохматый очкарик.

– А я вас ищу-ищу! – завопил он издалека. – Уже боялся, что вы ушли. Девушка, можно с вами познакомиться? Меня Стасом зовут. А вас?

– Не знаю, – отмахнулась от него Маринка. Она, просто, не слышала его вопроса – потому что к ней направлялся Дима. Кажется, он хотел пригласить ее на танго.

Маринка поискала глазами Лену и быстро нашла. Лена танцевала с Веней, непонятно каким образом тоже оказавшимся на балу, с его тройками почти по всем предметам. Венька с таким обожанием смотрел на Лену, что та, в конце концов, погрозила ему пальцем, – мол, ты не очень увлекайся, вспомни про балкон.

Между тем Дима уже подошел к Маринке и протянул ей руку.

«Теперь наслаждайся, – позволила себе Маринка. – Целых пять минут в его объятиях! Или даже больше. Как же приятно держать руки на его сильных плечах! Вот его подбородок и губы, такие милые, совсем рядом. Можно положить щеку ему на грудь. Нет, не буду, еще спугну. Спасибо таблеткам, иначе я бы не выдержала. Но надо же сказать ему про стихи».

– Мариночка, я так рад тебя видеть! – ласково заговорил он. – Кажется, ты уже не сердишься на нас. Нам очень хотелось бы остаться с тобой друзьями.

– Дима, я тоже этого хочу. – Она опустила ресницы, чтобы он не прочел ее истинные мысли. – Скажи Лене, что я прошу у нее прощения за наш последний разговор. Я очень сожалею о нем.

– Правда? – обрадовался он. – Вот хорошо! Лена так будет рада. Она очень горюет, что ты перестала с ней дружить. А как твое творчество? Написала что-нибудь новенькое?

– Да, я для тебя два стихотворения сочинила. Одно особенно хорошее – тебе должно понравиться. Про лето. Хочешь, прочту?

– Конечно, хочу!

Она начала читать, но тут музыка кончилась. Он подвел ее к колонне и продолжал стоять рядом, не уходил. Но она видела, что он ищет глазами Лену. Вот он увидел ее, разговаривающую с какими-то ребятами, сразу успокоился и стал слушать внимательнее.

– Замечательно! – восторженно отозвался он, когда она закончила. – Ты словно прочла мои мысли. Потрясающее стихотворение – просто за душу берет. Когда лето кончается, я всегда думаю: вот так и жизнь когда-нибудь кончится. Жизнь коротка, а Вечность бесконечна. Гениально! У тебя нет с собой слов?

– Я его по дороге сочинила, – соврала она, – еще записать не успела. Запишу – позвоню.

– Лучше я тебе, – осторожно ответил он.

– Наталью Николаевну боишься? – улыбнулась Маринка. – Скажи ей, что мы остались друзьями, пусть не волнуется.

– Ничего я не боюсь, – нахмурился Дима. – Извини, Мариночка, я к тебе подойду попозже.

И он повернулся, чтобы уйти.

– У меня еще одно есть, – попыталась удержать его Маринка.

– Да, да, я помню, – ответил он, не оборачиваясь. – Я подойду. – И он быстро исчез в толпе танцующих.

Тотчас же рядом с Маринкой очутился очкарик. Но не успел он протянуть руку, как сзади кто-то взял ее за локоть. Она обернулась. Рыжий парень в форме курсанта военного училища вежливо спросил: «Разрешите?»

Она станцевала с ним, потом снова с очкариком, потом с Веней.

– Как тебе удалось сюда пробраться, троечник? – спросила она Веньку. – Приглашение подделал?

– Не скажу, – засмеялся Венька. – Не моя тайна. Если нельзя, но очень хочется, то можно. Ты слышала: всех награжденных отметили поездкой в Москву. Бесплатно. Лену тоже пригласили.

– Она поедет?

– Сказала, что да. Ее мать тоже с ней едет – у нее в это время там какой-то симпозиум.

Мысль Маринки лихорадочно заработала. Дима не из числа награжденных, значит, он останется дома. Эти дни надо использовать сполна. Попросить его побыстрее сочинить музыку к стихам. Сказать, что не терпится послушать. Может, пригласит ее к себе? А там… их диван. Нет, он, конечно, теперь ничего себе не позволит. Но все-таки… а вдруг? Если его спровоцировать?

И ее воображение разыгралась, будто она тысячу раз занималась этим. Вздох, долгий взгляд, кофточка с глубоким вырезом, мини-юбочка. У нее есть такая. Все сойдет, лишь бы еще раз очутиться в его объятиях, лишь бы еще раз прижаться губами к любимым губам. Она вспомнила, как он положил руку ей на грудь… тогда… перед тем, как… И она – дура такая! – струсила, сбежала. Надо, надо было решиться! Хоть было бы чего вспомнить.

Венька еще что-то говорил, но она уже не слушала его. Она видела, как Дима, танцующий с Леной, улыбнулся ей, Маринке, и показал большой палец – мол, выглядишь потрясающе! Она тоже улыбнулась и скромно опустила глазки.

– Ты же не слушаешь меня! – рассердился Венька. – Что да? Я тебя спрашиваю, какой предмет будешь сдавать летом на выпускных: физику или химию?

– Извини, Венечка! – сказала Маринка. – Конечно, физику. Мне ведь ее сдавать в Политех. Ты не постоишь со мной, а то ко мне один тип все время клеится, – а он мне даром не нужен.

– Ты что, сама не можешь его отшить? Я хочу одну девчонку пригласить, да все не успеваю. Все время ее перехватывают.

– Ну ладно, иди. Удачи тебе.

Как только он удалился, очкарик снова вырос перед ней и уже больше не отходил. Маринке, конечно, ничего не стоило направить его куда подальше, но ей очень не хотелось идти домой одной. Она не сомневалась, что во дворе снова столкнется с ними, может, даже, обнимающимися и целующимися. А чего им стесняться, – ведь она теперь у них в друзьях. Пусть совсем успокоятся, увидев, что она тоже не одна. Можно даже позволить очкастому ее поцеловать – в щеку. Ничего страшного – она потерпит. Кстати, как его зовут?

– Как тебя зовут? – вежливо спросила она, взглянув на него повнимательнее. Боже, какие у него смешные брови – щеточками. Но в целом ничего, только слишком лохматый – не мешало бы подстричься. Сказать ему, что ли? А оно ей надо? Еще обидится, чего доброго. Нет, лучше промолчу.

«Буду ему улыбаться, – решила она, – пусть ухаживает. Может, пригодится».

– Меня зовут Стас, – терпеливо повторил он, – я тебе уже десять раз сказал. И десять раз тебя спросил о том же.

– Я забыла, – повинилась Маринка, – извини.

– Что забыла? Свое имя?

– Что ты его спрашивал. Извини, – повторила она. – Меня Мариной зовут. А тебя?

– Я же только что сказал: Стас. Ты плохо слышишь?

– Нет, я просто думаю о другом.

– А другой кто? Тот белобрысый?

«Уже ревнует, – удивилась Маринка. – Надо же, какой быстрый. Буду с ним поосторожнее, а то потом не отвяжется. Но все равно пусть проводит. Идти одной домой так тоскливо».

– А кто ты? – спросила она Стаса. – Чем занимаешься?

– Одиннадцатый заканчиваю. В тридцать четвертой. А ты?

– Я тоже в одиннадцатом. Отличник?

– Еще чего! Что я – похож на ненормального?

– А я что – похожа?

– Ты – нет. Еще меньше, чем я.

– А я, заметь, отличница.

– Нет, на полном серьезе? Ты, случайно, не из пятьдесят второй?

– Оттуда.

– А, тогда понятно. У вас там все сдвинутые на математике. Не, я нормальный. Честно говоря, ты хоть и отличница, но мне нравишься. Давай встречаться?

– Зачем?

– Не понял. Как зачем? Не, ты определенно под корнем – надо тебя оттуда извлечь. Люди встречаются, люди влюбляются – слыхала?

– Теперь понятно. Значит, ты в меня влюбиться собрался?

– А ты что, против? Может, у тебя уже кто есть?

– Нет, никого нет. А что ты во мне нашел?

– Ну как – что нашел? Во-первых, ты красивая. Я такую впервые вижу.

– А во-вторых?

– Во-вторых? А зачем во-вторых? Разве мало во-первых?

– Значит, ты хочешь со мной встречаться, потому что я красивая? – Маринку стал забавлять этот разговор. Парень не без юмора. С таким и погулять можно, если очень лезть не будет.

– По-моему, Марина, ты заучилась. Вопросики у тебя! Ну, конечно, потому, что ты красивая. Была бы ты уродиной, неужели я бы к тебе подошел?

– А если я тебе покажу еще большую красавицу, ты к ней переметнешься?

– Э нет, ты здесь самая красивая. На мой вкус, конечно. Если согласишься со мной встречаться, то не переметнусь, – я не из таких.

– Ошибаешься! Здесь есть девушка куда красивее меня. Хочешь, покажу?

– Зачем? Чего ты добиваешься? Не хочешь встречаться, так и скажи.

«Кажется, он начинает терять терпение, – подумала Маринка, – сейчас уйдет. И все-таки я его дожму. А уйдет – черт с ним, сама домой доберусь».

– Нет, я хочу, – заверила она. – Просто здесь есть одна девушка неземной красоты. Мне интересно, как ты на нее отреагируешь. Можно, я тебе ее покажу? А ты скажешь, остался бы ты со мной, если бы она обратила на тебя внимание, или нет.

– Да нет здесь таких… неземных. Я всех обсмотрел прежде, чем к тебе подошел. Поверь, ты лучше всех. Но если тебе так хочется – покажи.

– Пойдем танцевать. Она танцует в паре с тем белобрысым парнем, о котором ты спрашивал. Они сейчас в том конце зала, за елкой. Когда мы к ним приблизимся, я тебе ее покажу. Только ты смотри повнимательнее.

Рассмотрев внимательно Лену, Стас посерьезнел.

– Да, – признал он, – она красивее тебя. Пожалуй, прекраснее лица я и представить себе не могу. Но она не для меня. Я бы с ней не стал встречаться, даже если бы она захотела.

– Почему? Она тебе не понравилась?

– Мне такая не нужна. Ты правильно сказала: она неземная. Она не навсегда. Сегодня есть, а завтра тю-тю – улетела. Мне нужна обыкновенная девушка – такая, как ты. Красивая и надежная. И к тому же, она явно влюблена в того парня. Не волнуйся – я к ней никогда не переметнусь.

– Тогда я согласна с тобой встречаться, – подобрела Маринка. – Проводишь меня домой, и там договоримся, когда и где.

– Давай сейчас сбежим, – предложил Стас. – Погуляем, поболтаем. Познакомимся поближе. Там снежок сыплет – красота! Пойдем в парк?

Его предложение болью отозвались в ее душе. Ведь буквально теми же словами Дима предложил ей сбежать с концерта в день их знакомства. Тоже сказал про отличную погоду и позвал в парк. Как недавно это было! И как давно! Теперь между ними непреодолимая преграда, имя которой Лена. Но она, Маринка, все же попытается ее преодолеть.

Она не согласилась идти со Стасом в парк, но позволила себя проводить.

– Давай поболтаем под тем кленом, – предложила она, когда они вошли во двор. – Там теперь скамейку поставили. Посидим, и ты мне побольше о себе расскажешь: как живешь, чем увлекаешься. А я тебе – о себе.

Она очень хотела, чтоб те двое увидели ее со Стасом. Пусть думают, что она уже нашла себе нового парня.

Стас рукой смел со скамейки снег, и они сели.

– Не замерзнешь? – спросил он заботливо.

– Нет, мы же недолго. Ну начинай – я слушаю.

Он начал рассказывать, но она его слушала в пол-уха. Узнала, что у него есть овчарка Мила и мотоцикл. А сама все поглядывала на ворота.

Их не было долго – Маринка уже начала замерзать. Она старалась вслушиваться в вопросы Стаса, но все равно иногда отвечала невпопад.

– О чем ты все время думаешь? – наконец, не выдержал он. – Ты же меня почти не слушаешь! Может, мне уйти?

– Извини, Стасик! – Она положила ладошку ему на руку. – У меня, действительно, есть проблемы. Но ты, пожалуйста, не уходи. Давай посидим еще чуть-чуть. Так о чем ты спросил?

И тут она увидела, как во двор вошла Лена. Одна. Вот она обернулась и махнула рукой кому-то за воротами. Затем отвернулась и стала медленно пересекать двор.

«Не хочет, чтоб их видели вместе, – сообразила Маринка. – Интересно, почему?»

– Я что-то замерзла, – громко сказала она Стасу и встала. – Проводи меня до подъезда. Я дам тебе свой телефон – позвонишь, ладно? Завтра утром. И договоримся, когда встретимся.

Услышав голоса, Лена обернулась и увидела их. Но ничего не сказала, только помахала рукой и направилась в свой подъезд.

Маринка записала Стасу на ладони номер своего телефона и позволила поцеловать себя в щеку. Затем быстро попрощалась и, поднявшись к себе, позвонила Гене.

– Лена уезжает завтра в Москву, – сообщила она. – Ей в награду к подарку дали еще и бесплатную путевку. И мать с ней едет. Я попробую в ее отсутствие стать к нему поближе.

– Дерзай, – скучным голосом отозвался он. – А надолго они уезжают?

– Говорят: путевка на пять дней. Жить будут в Измайловском комплексе. Но она, наверно, с матерью будет.

– А чего Ольга Дмитриевна едет? В качестве сопровождающей?

– Нет, у нее какой-то симпозиум. Просто совпало.

– А этот гад? Тоже едет?

– Думаю, нет. Там только лучшие из лучших. Двадцать человек всего. Он же в прошлом году трояки хватал и в этом тоже. Это я его в отличники вывела. Ну и его мамаша, наверно, помогла – она же там завуч. Но он и сам не дурак, только немного ленивый.

– Как это она согласилась ехать без него? – обрадованно удивился Гена. – Может, она в него… не очень? Потому что если бы – очень, так отказалась бы и все. Ведь все каникулы врозь.

– Я тоже так думаю. Знаешь, я видела, как она только что шла через наш двор. Одна, представляешь? Может, поругались? Правда, на середине двора она обернулась и помахала кому-то. Но, может, не ему?

– Нет, думаю, ему. Наверно, не хотят, чтобы их видели вместе в нашем дворе. Думаю, это влияние ее мамаши. Посоветовала им нас не расстраивать. Деликатная! Рубить нам хвосты постепенно, чтобы не так больно было.

– Ген, там на балу один пацан ко мне прицепился. Предложил встречаться.

– Я видел. Неплохой парень. А ты что?

– А я ему Ленку показала. Спросила, с кем бы из нас он стал встречаться, если бы она тоже согласилась. И ты знаешь: он меня выбрал.

– Ну, это не факт. Неизвестно, как бы он поступил, если бы она на самом деле согласилась.

– Он про нее сказал: неземная. А ему, мол, нужна красивая, но земная.

– Может, он и прав. Плюнула бы ты, подруга, на этого бабника да закрутила с тем парнем. Хороший ведь парень. И по-моему, симпатичный. Не знаю, конечно, как на ваш бабский вкус, но на мой – так он тебе вполне подходит.

– Ген, ведь для этого мне надо разлюбить Диму. А как? Я, когда с ним танцевала, у меня даже коленки подкашивались – так хотелось его обнять. Еле удержалась. Ты не подскажешь, как разлюбить?

– Ха, если б я знал! Уже давно бы! Сам такой. Ну, ладно, бывай. Узнаешь чего, позвони.

Вздохнув, она положила трубку. Постояла, не зная, чем заняться. Заглянула в комнату родителей – те смотрели телевизор. Почувствовав голод, пошла на кухню – там вкусно пахло тушеной капустой с колбасой. Маринка достала тарелку и только собралась снять крышку со сковороды, как в ее комнате зазвонил телефон.

«Дима!» – подумала она и кинулась к себе. Это и вправду был он.

– Мариночка! – прозвучал в трубке самый любимый голос на свете. – Я записал по памяти твои стихи о лете. У моей памяти есть свойство: если стихи хорошие, я их почти сразу запоминаю. Только нескольких слов не хватает. Ты их не напомнишь? Я прочту, а ты скажи, где не так и чего не хватает. Если, конечно, ты не занята.

«Не хочет лишний раз встречаться», – подумала Маринка. Но ей так хотелось его увидеть, что она на всякий случай предложила:

– Дима, а может, я сама напишу да передам тебе? Давай завтра где-нибудь увидимся. Или, если хочешь, я могу тебе домой занести. Заодно и второе прихвачу.

«Не буду сейчас диктовать, – решила она. – Лена завтра уедет, а я с ним встречусь».

– Завтра не получится, – с сожалением отозвался он. – Завтра днем мы уезжаем в Москву. А с утра у меня еще куча дел. Жаль! А может, ты сейчас продиктуешь? – там всего двух-трех слов не хватает.

Маринка помертвела. Значит, он тоже едет. Ну, конечно, как же он мог отпустить Лену одну. Наверно, его мать достала путевку. Еще бы, с ее связями. Они едут вместе – и этому помешать невозможно.

Валерьянка перестала действовать, и боль утраты снова стала терзать ее душу. Чувствуя, что сейчас разрыдается, она тихо положила трубку и кинулась в коридор, где на вешалке висела сумочка с лекарством.

Телефон зазвонил снова. Она проглотила еще три таблетки и неспешно подняла трубку.

– Телефон отключился, – виновато сказал его голос. – Так ты продиктуешь? Я, может, по дороге подберу мотив, а там у меня на студии есть знакомый. Схожу к ним, спою. Вдруг понравится? Я и гитару с собой беру.

«Эк ему приспичило! – раздраженно подумала Маринка. – Будет в поезде Ленке петь. Господи, что бы придумать такое, чтобы ничего не чувствовать? Может, напиться и забыться?»

– Ладно, диктуй, – устало ответила она.

– Может, ты устала? У тебя голос какой-то больной. Тогда не надо.

– Ничего, диктуй, – повторила она. Голос у нее больной! Да у нее душа больная от мысли, что он уезжает… с Леной. Каким же надо быть бесчувственным, чтобы этого не понимать! Хотя, с другой стороны, если бы он это понимал, то ни за что бы не позвонил.

Уж лучше пусть не понимает.

Она сухо продиктовала ему недостающие слова и без сил повалилась на диван. Когда через час отец заглянул к ней в комнату, она уже спала.

Глава 30. Поездка в Москву

Предположение Маринки, что поездку Димы в Москву организовала его мама, было справедливым лишь отчасти. Да, Наталья Николаевна действительно позвонила в гороно. Просто напомнила, что ее сын – победитель олимпиады по информатике. Победитель плюс отличник, конечно, заслуживал, чтоб его отметили. И хотя подарка он не получил, его, в конце концов, поощрили поездкой в столицу.

Когда мама сказала об этом Диме, он схватил ее на руки и поднял до потолка, а потом закружил и отпустил, только когда она взмолилась о пощаде. Тогда он запрыгал сам и допрыгался до того, что снизу стали стучать возмущенные соседи.

Эту радостную новость Дима узнал перед самым балом и сейчас же сообщил Лене. Он не сомневался, что ее тоже отметят поездкой, – и это подтвердилось при вручении ей подарка. Несколько огорчило его известие, что Лена едет со своей мамой – та должна была принять участие в международном симпозиуме по проблемам компьютерных технологий. Лене тоже хотелось хотя бы поприсутствовать на этом симпозиуме, послушать доклады – уж больно интересные темы были заявлены в его программе.

Но Диму эти ее намерения категорически не устраивали. Ему совсем не улыбалось слушать какие-то скучные доклады, пусть и связанные с информатикой. В их названиях он ничего не понял. Сидеть и делать вид, что тебе страшно интересно, – что может быть противней?

Но когда он сказал об этом Лене, она так высоко подняла свои красивые брови, что Дима сразу поднял обе руки, сдаваясь. Хорошо, он согласен, согласен, лишь бы быть с ней рядом.

Но на этом его огорчения не кончились. Оказалось, что все награжденные едут вместе в одном вагоне, а Лена с мамой – в другом. И туда, и обратно. И жить они собирались не в Измайлово, а у знакомых ее мамы, где они всегда останавливались, бывая в Москве.

Короче, быть с ней круглосуточно Диме, увы, не светило. Но все равно эта поездка представлялась ему сплошным счастьем. Видеть ее почти весь день в течение целой недели! Ехать в одном поезде. Бродить по зимней Москве вдвоем. Нет, они, конечно, не будут откалываться от коллектива, иначе им грозит втык со стороны воспитателя, несущего за них ответственность. И в Кремль со всеми пойдут, и в театр, и в музеи. Но и побыть наедине наверняка удастся. И Дима с нетерпением ждал отъезда.

Поговорив с Маринкой, он сейчас же схватил гитару и в два счета подобрал мелодию к ее словам. Песня получилась просто замечательная – такая трогательная, немножко грустная и в то же время светлая.

«Какая Марина все-таки умница, – с теплотой думал он. – И как здорово, что у нее все наладилось. Нашла себе хорошего парня. Он видел, как она с ним уходила с бала. И Лена сказала ему, что встретила потом их вместе. Напрасно Лена так переживала за Марину. И «друг детства» тоже, вроде, угомонился.

Дима видел его на балу мельком и только в самом начале. Наверно, счел за лучшее смыться – и правильно сделал».

В общем, все складывалось замечательно. И потому Дима последнее время постоянно пребывал в состоянии легкой эйфории из-за свалившегося на него счастья. Лена его любит – она сама ему об этом сказала. На этом фоне все неприятности, всегда имеющие место в жизни, выглядели просто микроскопическими. На них не стоило даже внимания обращать.

Только одно его беспокоило: когда Лена бывала рядом, ему все время хотелось ее целовать. Просто не отрывался бы. Но… не получалось. Она ни разу так и не побывала у него дома – отказывалась под разными предлогами. А у нее он чувствовал себя как-то скованно – особенно в присутствии ее мамы. Он видел, как они любят друг друга, и понимал, что Лена рассказывает маме обо всем. И это его здорово тормозило.

Дима свою маму тоже очень любил. Но чтобы делиться с ней всем! – нет уж, увольте. Такого наслушаешься – не будешь потом знать, куда деваться.

«Ну ничего, наступит, наступит момент, – мечтал Дима. – Он исцелует ее всю – у нее голова закружится от его поцелуев».

Он даже закрыл глаза, представляя, как это произойдет. Но спешить не следует – эта девушка не как все. С ней надо быть осмотрительным, постоянно учитывая ее настроение. Ничего, он постепенно своего добьется.

На вокзал Ольга с Леной добирались автобусом. Вещей у них было мало – все уместилось в одном чемодане. Поэтому они отказались от помощи Димы, настойчиво пытавшегося их сопровождать.

В последний момент с ним на вокзал увязалась его мама, как он ее ни отговаривал. Ей очень хотелось увидеть, наконец, вблизи эту таинственную Лену, по макушку влюбившую в себя ее сына. Она не могла без дрожи наблюдать за его физиономией, когда он оставался один, полагая, что его никто не видит. Рожа у него при этом делалась совершенно идиотская: застывший взгляд, устремленный куда-то в пространство, и блаженная улыбка от уха до уха.

Наталья Николаевна неоднократно предлагала Диме пригласить девушку, познакомить с ней и отцом, но каждый раз что-нибудь этому мешало. Наконец, она стала подозревать, что Лена сознательно не хочет приходить к ним. Но почему? Может, ей мама не разрешает? Может, она вообще против дружбы дочери с их сыном? В этом надо было разобраться. Поэтому Наталья Николаевна настояла на своем и поехала на вокзал вместе с Димой.

На перроне сынок, сразу забыв о ней, ринулся к газетному киоску. Проследив за ним взглядом, Наталья Николаевна увидела их – мать и дочь. Заметив ее сына, несшегося к ним, сшибая чужие чемоданы, они заулыбались и замахали ему. Он подбежал и весь буквально засиял от счастья, только что не запрыгал, как в детстве. С облегчением увидев, как приветливо мать девушки смотрит на него, Наталья Николаевна направилась к ним. Тут и он вспомнил о ее присутствии.

– Знакомьтесь, это моя мама, – почему-то страшно смутившись, сказал он. – Мама, это Ольга Дмитриевна и Лена.

– Здравствуйте, Наталья Николаевна! – протянула ей руку мама девушки. – Очень рада вас видеть! Мы ведь знакомы.

– Знакомы, – подтвердила Наталья Николаевна, – встречались на совещаниях. А хотелось бы познакомиться поближе. Мой сын мне уже все уши прожужжал о вашей дочке. По-моему, кроме слова «Лена», остальные он изъял из своего лексикона. С утра до вечера только и слышим: «Лена сказала, Лена захочет, Лена не захочет. Лена, Лена, Лена». Как заколдованный.

– Ничего, это в его возрасте естественно, – засмеялась Ольга. – Это на первых порах. Потом пыл поутихнет.

– Никогда не поутихнет! – запротестовал Дима, не сводя глаз с девушки, молча слушавшей их разговор. – Лена – это мое все!

Девушка улыбнулась и смущенно взглянула на Наталью Николаевну.

– Дима, я не могу быть всем, – скромно сказала она. – У тебя еще есть твои папа и мама, твои друзья. Они ведь тоже для тебя много значат.

Девушка умна, отметила про себя Наталья Николаевна, и очаровательна. Но она – вещь в себе, как и ее мать. Похоже, сдержанность – одно из их основных качеств. Нелегко будет с ней моему порывистому Димке. Да, Марина была бы ему больше другом, чем эта Лена. Но тут уж ничего не поделаешь – он от нее не отстанет.

– Леночка, а когда же ты нас осчастливишь своим посещением? – спросила Наталья Николаевна, внимательно наблюдая за выражением лица ее матери. Может, она запрещает дочери к ним приходить? Нет – та, улыбаясь, тоже вопросительно взглянула на дочь.

– Вот вернемся из Москвы, – пообещала Лена, – обязательно приду к вам в гости.

– Смотрите, вас зовут, – сказала Ольга Диме и Лене.

Действительно, руководитель группы, держа в руках список, попросил всех старшеклассников подойти поближе. Сделав перекличку, он велел им не расходиться, так как состав вот-вот подадут.

– Что будем делать, Ольга Дмитриевна? – спросила Наталья Николаевна, когда ребята отошли. – Похоже, предстоит нам с вами породниться. Как вы к этому относитесь?

– Положительно, – улыбнулась Ольга, – а как еще к этому можно относиться? Взаимная любовь, да еще такая сильная – великое благо для них обоих. Смотреть на них да радоваться – что нам еще остается?

– Значит, вы не против их отношений?

– А почему я буду против? Как вообще можно быть за или против? Их отношения касаются только их. Я полностью доверяю своей дочери. Она очень любит вашего Диму – и насколько я его успела узнать, он вполне заслуживает этой любви. Смотрите, какая они красивая пара. Залюбуешься.

– Ну, раз так, – облегченно сказала Наталья Николаевна, – я рада. Я тоже слышала о вашей дочери много хорошего – и не только от сына. Единственно, что меня смущает, так это ее необыкновенная внешность. Бедный мой Димка – всю жизнь будет дрожать, что ее уведут.

– Ничего страшного, – засмеялась Ольга, – не бойтесь. Моя Лена спокойно относится к своей внешности – с хорошей долей юмора. А насчет уведут – я не знаю более надежного, чем она, человека. Все их будущее теперь зависит только от них самих. А нам остается лишь помогать им и радоваться, глядя на их любовь. Да внуков ждать.

Подали состав, и началась посадка. Ольга и Лена попрощались с Диминой мамой и направились в свой вагон. Дима, чмокнув мать в щеку, пошел с ребятами в свой. Но задерживаться там он не собирался. Едва поезд тронулся, как Дима, забросив на полку рюкзак, понесся в вагон СВ. Однако дверь их купе оказалась заперта.

– Лена, это я, – забарабанил он, – открой!

– Дима, потерпи, мы переодеваемся, – послышался голос ее мамы. – Постой немножко у окошка.

Наконец дверь открылась, и ему было позволено войти. Мама с дочкой, одетые в пестрые пижамы, раскладывали на столике еду.

– Мы завозились перед отъездом и не успели пообедать, – пояснила Ольга, – присоединяйся.

– Так я сейчас свое принесу, – предложил он, – мне мама тоже всего надавала, одному не съесть.

– Не стоит, Дима, – остановила его Ольга. – Давай сейчас наше съедим, а завтра – твое.

– Нет, там вареная курица. Мама велела ее сегодня съесть – она до завтра не доживет. И огурчики солененькие. Я мигом!

– Ну, неси. Курицы у нас нет и огурчиков тоже.

Они поели, потом Лена отправилась с Димой в его вагон. Там руководитель группы устроил час знакомства. Каждый должен был рассказать о себе – кто он, из какой школы, чем дышит, кем собирается стать, и все такое прочее. А также прочесть любимое стихотворение, спеть песенку или рассказать забавную историю.

Дима достал гитару и спел Маринкину песенку про щенка. Песня настолько понравилась, что ее решили сделать групповым гимном и петь на всех мероприятиях.

Дима очень опасался соперничества со стороны мужской половины их группы по отношению к Лене. Но поглядев на него и на нее, все сразу все поняли, и вопрос был снят с повестки дня. Группа весело разучила Димину песенку и дружно спела ее дважды под гитару, собрав в качестве слушателей остальных пассажиров, включая проводников. Потом все как-то незаметно рассосались по полкам и вагону. Дима пошел провожать Лену. К тому времени уже совсем стемнело. Они постояли еще немного, глядя в окно но в нем, кроме проносившихся мимо огней, ничего не было видно.

Ни обнять ее, ни тем более поцеловать у него не было никакой возможности. Дверь в их купе была открыта, и ее мама, читая журнал, время от времени поглядывала на них. Пассажиры, извиняясь, непрестанно сновали мимо, и в коридоре все время кто-нибудь торчал. Всего пару раз удалось незаметно, как ему казалось, чмокнуть ее в щеку. Но даже стоять с ней рядом, прижавшись друг к дружке, было так хорошо, что уходить не хотелось никак.

Принесли чай. Они поужинали и еще немного поболтали. Потом по красноречивым взглядам ее мамы Дима понял, что ему пора ретироваться.

«Не хочется, но приходится», – подумал он, прощаясь. Ах, ему бы остаться с ней в этом купе вместо ее мамы. Он даже зажмурился, представив себе такой вариант. Но тут вагон дернуло, и он с размаху треснулся лбом о дверь тамбура – аж искры из глаз посыпались.

«Ох и фонарь завтра вырастет! – огорчился Дима, потирая ушибленное место. – Можно будет свет не зажигать. И чего я, дурак, зажмурился? В будущее надо смотреть с открытыми глазами».

Добравшись до своего вагона, он приложил ко лбу монетку, не очень надеясь, что это поможет. Боль немного утихла. Свет в вагоне был притушен, и большинство ребят уже спали. Дима забрался на свою полку и тоже попытался уснуть. Но это ему удалось плохо. Сначала он довольно долго пребывал в каком-то полусне: то засыпал, то просыпался. Перестук колес, хождение мимо полок пассажиров и мысли о Лене не давали ему заснуть. Потом, вроде бы, задремал.

Проснулся он внезапно, как будто его толкнули в бок. Поезд стоял. За окнами виднелись какие-то здания и слышались негромкие голоса. Дима посмотрел на часы. Было два часа ночи. Сна – ни в одном глазу. И вдруг ему безумно захотелось увидеть Лену. Мысль о том, что она находится совсем близко – через каких-то три вагона, – иглой застряла в мозгу и стала буквально сводить его с ума.

Он представил ее спящую – ее косички на подушке, ладошку под щекой. И то, что произошло бы между ними, если бы не ее мама, а он остался с ней в купе. И сразу устыдился своих мыслей. Как будто он вознамерился наступить на прекрасный цветок, доверчиво тянущий к нему свою головку, и сломать его.

«Но она же не цветок, – возразил он себе, – она женщина. И ей тоже должно хотеться того же».

Он снова подумал о том, что когда-нибудь произойдет между ними, – и волна нежности затопила его. О, как он будет ее любить! В сто раз сильнее, чем теперь, – хотя, кажется, сильнее любить уже невозможно. Он будет носить ее на руках. Он достигнет любых высот, чтобы у нее было все, что только пожелает.

Но как же хочется увидеть ее прямо сейчас!

«Схожу туда, – решил он, – хоть постою возле ее купе. Может, полегчает?»

Стараясь никого не разбудить, он спустился с полки и пулей пронесся через три вагона. Вот и их купе – дверь, конечно, заперта. Дима прислонился к стенке и стал взглядом сверлить дверь, пытаясь мысленно проникнуть сквозь нее. Он снова представил себе Лену. Перед сном она заплела волосы в две толстые косички и стала похожа на девочку-пятиклассницу. Тонкая шейка, худенькие плечики. И он даже застонал от нежности и нестерпимого желания ее поцеловать. Как же он любит ее – это какой-то кошмар!

– Молодой человек, что вы здесь делаете? – Сердитый голос вернул его от сладких грез к суровой действительности. Рядом стояла толстая проводница со шваброй и весьма подозрительно взирала на него.

«Еще как даст по башке!» – опасливо подумал Дима и встал по стойке смирно.

– Стою, – отчеканил он, – никого не трогаю, отдыхаю. А что, разве нельзя?

– Вы из какого вагона? – не отставала проводница.

Дима назвал.

– Так и иди в свой вагон! Нечего здесь ошиваться! – повысила она голос. – Ходят тут всякие!

– А потом ложки пропадают, – поддакнул ей Дима. – Но я не из таких. Я ничего не уворую – не беспокойтесь. Еще немного постою и уйду.

– Я те постою! – рассвирепела та. – Щас бригадира позову – он тебя живо высадит. А ну, убирайся!

Дверь купе немного отъехала, и в образовавшемся промежутке показалось заспанное лицо Ольги.

– Что происходит? – зевая, спросила она. – Дима, что ты здесь делаешь?

– Вы его знаете? – В голосе проводницы прозвучало облегчение. – А я гляжу: стоит и стоит. Дай, думаю, выясню, чего ему надо.

– Мамочка, что случилось? – Дима увидел разрумянившееся личико Лены, выглядывавшей из-за Ольгиного плеча. И ему сразу стало легче. Беспокойство, мучившее его, куда-то исчезло, и появилась возможность жить дальше. Даже спать захотелось.

– Ничего не случилось, – заверил он. – Просто потянуло постоять возле вашего купе. Сейчас уйду.

– Дима, погоди, не уходи. – Лена накинула на плечи кофточку и вышла в коридор. – Мамочка, мы немного постоим, ладно? Ты не беспокойся.

– А чего беспокоиться, когда рядом с тобой такая охрана? – пошутила Ольга. – В обиду не даст.

И, подмигнув Диме, притворила дверь.

Проводница тоже ушла, но время от времени выглядывала из своего купе – ей не терпелось знать, чем они там занимаются.

Дима обнял Лену за плечи и притянул ее к себе. Она посмотрела на него с нежностью и тоже обняла его сзади одной рукой. Так, тесно прижавшись друг к другу, они долго стояли и смотрели на проплывавшие мимо огни. Наконец, Лена сказала:

– Димочка, я пойду, а то мама не спит.

Ох, как хотелось Диме сжать ее в объятиях и припасть к этим, таким желанным губам! Но наглая проводница торчала в коридоре, всем своим видом показывая, что никакой аморалки в своем вагоне не допустит. Поэтому он только поцеловал Лену в макушку, и она скрылась за дверью. А Дима отправился в свой вагон, залез на полку и моментально уснул.

Зато теперь не спалась Ольге. Она лежала с открытыми глазами и размышляла о Лене и ее друге.

«Мальчик весь пылает, – думала она. – Просто можно обжечься. А Леночка только начинает светиться».

Тоска в глазах дочери, которую прежде замечала Ольга, исчезла – взгляд Лены стал радостным и умиротворенным. Как будто она долго шла по темному тоннелю и наконец увидела впереди свет.

Очевидно, что ничего серьезного между ними еще не было. Мальчик, конечно, рвется к этому, а Лена еще не зажглась. Но в любой момент может вспыхнуть – все-таки в ней течет южная кровь. А впереди у них такие трудные экзамены. Может, поговорить с ней, предостеречь? Но можно ли вмешиваться в этот процесс?

Ольга попыталась представить, как бы она отреагировала, если бы кто-то вмешался в ее отношения с Серго тогда – в самом начале их любви. О, она возненавидела бы всякого, кто осмелился бы это сделать! А ведь преграды перед ними стояли куда серьезнее, чем у этих детей. Его родители, ее отец, диссертация, которую еще предстояло завершить и защитить. И на этом фоне – беременность, уход из дому, безденежье, рождение Леночки. И ничего, выстояла.

«Нет, не буду вмешиваться, – решила она. – Лена разумная девочка – она все знает и понимает. Она будет осмотрительной, я верю. Но если она на что-то решится – значит, так тому и быть. Это ее право. Другое дело, если она сама обратится за советом, тогда можно будет поговорить обо всем серьезно».

Ольга полагала, что дочка спит – так тихо та лежала на своей полке. Но она ошибалась – Лена не спала. Более того, она чувствовала беспокойство матери и прекрасно понимала, о чем та думает, вздыхая и ворочаясь на твердом матрасе. Настолько близки были их души, что часто только взгляда было достаточно, только вздоха, чтобы одна поняла, что тревожит другую.

«Не волнуйся, мамочка, – мысленно успокаивала ее Лена. – Все у нас будет хорошо. Мы с Димой очень любим друг друга – значит, нам по плечу любые трудности. Ты да Дима – мои самые любимые люди на свете! Мы всегда будем вместе. А вместе нам ничего не страшно».

Утром народ долго любовался Диминой шишкой и не скупился на комментарии.

– И стало светло, как днем! – восклицал один.

– Везет же некоторым! – комментировал другой. – И на батарейки тратиться не надо.

– А я заснуть не мог! – возмущался третий. – Светит и светит с верхней полки прямо в глаза.

– Что случилось, Дима? – спросил руководитель. – С полки свалился?

– В дверь не вписался, – признался Дима. – Такие узкие двери в вагоне – просто не протиснешься с первого раза.

Умывшись и захватив остатки еды, он снова понесся к Лене. Они тоже встали и давно поджидали его к завтраку. Им же не надо было выстаивать эту ужасную очередь в туалет.

Увидев Димин фонарь, Лена испугалась:

– Кто это тебя?

– Дверь вашего вагона. Наверно, проводница ее на меня натравила. Бросилась навстречу да как даст в лоб!

– Ты еще чего придумай! – возмутилась все слышавшая проводница, занося чай в купе. – Нечего по вагонам шастать, когда нормальные люди спят.

Все засмеялись.

– Мама, может, ему холодную примочку сделать? – Лена, осторожно потрогала шишку. – Больно?

– Теперь поздно прикладывать холод, – ответила Ольга, – это надо было делать сразу.

– Когда ты трогаешь, не больно. – Дима вытянул губы, изображая поцелуй. – Потрогай еще.

Лена положила ему на лоб ладошку, и он блаженно замер.

– Пойду, схожу в ресторан, – встала Ольга, – посмотрю, что там продают. Надо будет перекусить перед Москвой, а у нас все закончилось.

Она, конечно, могла никуда не ходить, ведь по вагонам возили тележки с едой. Но ей не хотелось им мешать.

Едва она закрыла за собой дверь, как Дима рванулся к Лене и схватил ее в охапку.

– Наконец-то! – воскликнул он. – Ну, теперь все! Берегись! Сейчас я отведу душу.

– Больной, вы шальной! – засмеялась Лена. – Осторожней, ты меня задушишь!

Но, когда он, жадно целуя, прижал ее голову к подушке, взгляд Лены стал серьезен и даже тревожен.

– Димочка, не надо, – тихо попросила она. – Возьми себя в руки. Во-первых, мама может вернуться в любую минуту или кто-нибудь заглянет.

– А во-вторых? – Он продолжал целовать ее в нос, в лоб, в подбородок – куда попало.

– А во-вторых… ну не надо, перестань!

– Я не могу оторваться, – признался Дима. – Слишком долго терпел. Когда устану – перестану.

В дверь постучали.

– Ну вот, дождался, – сердито прошептала Лена, поправляя прическу. – Наверно, проводница сдачу принесла. Вот она тебе сейчас выдаст.

– Войдите! – крикнул Дима. – Мы уже встали.

В купе заглянул какой-то мужчина и, извинившись, скрылся.

– Ты с ума сошел! – возмутилась Лена. – Что люди про нас подумают?

– Вот пусть об этом самом и думают, – наставительно сказал Дима. – Может, им завидно станет и самим захочется. Тогда они закроются в своих купе и перестанут заглядывать в чужие.

В дверь снова постучали.

– Открыто! – крикнула Лена, погрозив Диме пальцем.

Вошла Ольга. Ребята сидели с благопристойными выражениями на приличном расстоянии друг от друга.

«Хитрецы! – мысленно усмехнулась Ольга. – Но хорошенького понемножку».

– Там вас зовут, – сказала она, – ваш руководитель будет давать дальнейшие инструкции. Завтра в Кремль на бал пойдете, счастливчики. В наше время о таком не приходилось и мечтать.

– Ура-а! – заорал Дима и потащил Лену в свой вагон. Там их встретили аплодисментами и криками «горько!» Какой-то умник пустил слух, что у них тайное свадебное путешествие. Дима пообещал найти умника и устроить ему тайные похороны. Призвав всех к порядку, руководитель предупредил, чтобы по прибытии в Москву никто никуда не отлучался. Все вместе едут в Измайлово, оформляются в гостинице, а потом могут идти по своим делам, предупредив его, куда держат путь и когда вернутся.

Каждый вечер будет перекличка, и не явившихся ночевать без предупреждения ждут крупные неприятности по возвращении домой. В остальном – полная демократия. Хочешь – иди со всеми в музей, не хочешь – дрыхни хоть до вечера, дело хозяйское.

Казанский вокзал встретил южан толпами народа и лютым холодом – около минус тридцати. У Лены сразу закоченел кончик носа. Прикрыв его рукавичкой, она наскоро попрощалась с Димой и остальными ребятами – и они с мамой побежали на площадь, где их ждала машина. А Дима побрел с группой в метро, проклиная Ольгин симпозиум, из-за которого Лена будет жить так далеко.

Как только их оформили в гостинице, Дима позвонил ей и стал умолять о встрече. Втайне он надеялся, что ему будет позволено приходить к ней в гости. Но этого не случилось.

Лена с мамой остановились у Ольгиных друзей по аспирантуре. В пору их молодости друзья именовались Василем и Ниночкой Петренко и очень дружили с Ольгой, окончившей аспирантуру на год раньше. Она много помогала им в работе над диссертациями – и они остались ей за это признательны.

Теперь Василий Андреевич стал маститым доктором наук, профессором одной из кафедр МГУ, а его жена Нина Петровна, будучи доцентом, преподавала высшую математику в автодорожном институте.

Жили супруги Петренко в самом центре Москвы – неподалеку от Белорусского вокзала. У них была большая квартира и не было детей – их маленький сын умер от лейкемии после банальной простуды. Тяжело пережив его смерть, они решили больше детей не иметь.

Каждое лето Ольга с Леной приезжали к ним в гости, поэтому девочка выросла буквально у них на глазах. Они любили Леночку, как свою дочь, и всегда с нетерпением ждали ее приезда. Но как бы там ни было, злоупотреблять их гостеприимством Ольга не хотела и потому не позволила Лене приглашать Диму в дом – все-таки чужие люди. Поэтому ребята договорились встретиться возле парадного.

Когда он примчался к ее дому, совсем стемнело. Мороз усилился настолько, что пар от дыхания превращался в мелкие кристаллики льда прямо на глазах. Лена с трудом переносила холод, поэтому, погуляв с Димой минут десять, запросила пощады, и он проводил ее до лифта. Там сидел лифтер – из-за чего они даже не поцеловались как следует на прощание.

Подгоняемый диким холодом, Дима понесся к себе в гостиницу, где вынужден был выпить несколько стаканов горячего чая, чтобы согреться. Вечером он долго крепился, мерил шагами номер, потом покатался по ледяной дорожке возле гостиницы, но, в конце концов, не выдержал и позвонил ей. Трубку взяла Ольга Дмитриевна. Сказав, что Лена в ванной, она пожелала Диме спокойной ночи. Он понял ее пожелание, как просьбу больше их не беспокоить, и с горя завалился спать.

После всех утренних процедур и завтрака он снова позвонил ей. Но трубку никто не взял. Он все набирал и набирал ее номер, пока до него не дошло, что в квартире никого нет. Но куда же она могла деться? Воскресный день, всего десять часов утра, на улице минус двадцать!

Дима впал в дикое беспокойство. А вдруг с ней что-то случилось? Воображение стало рисовать картины – одну страшнее другой. Он продержал ее на морозе, она простудилась, заболела воспалением легких – он знал, что в детстве Лена часто им болела. Ее забрали в больницу!

Он стал метаться по номеру, пытаясь сообразить, что предпринять. Наконец, вспомнил, что ее мама собиралась на это время в университет, чтоб отметиться у организаторов симпозиума. Дима быстро оделся и понесся туда. Он знал, что Лена не планировала идти утром с мамой в МГУ, ведь докладов в этот день не было, а вечером их ожидал новогодний бал в Кремле. Она должна была быть дома, но ее там нет. Где же она?

– Леночка, только бы с тобой ничего не случилось, только бы не случилось! – молился он по дороге.

Терзаемый страшной тревогой Дима влетел в здание МГУ и сразу наткнулся на объявление о регистрации участников симпозиума. Он понесся на третий этаж в указанную комнату и в коридоре увидел Ольгу. Она стояла с каким-то бородатым типом огромного роста и что-то энергично ему втолковывала, а тот, широко улыбаясь, слушал ее и время от времени молча кивал.

– Дима, как ты здесь оказался? Что случилось? – удивилась Ольга.

– Где Лена? – едва переведя дыхание, закричал он. – Ее нигде нет! Я звоню, звоню – никто не берет трубку.

– Лена с Ниной Петровной пошли по магазинам. Нина Петровна узнала, что у вас сегодня в Кремле бал и раскритиковала ее платье. Сказала, что оно не модное, и захотела подарить ей новый наряд.

– Извините! – обратилась она к бородачу. – Это друг моей дочери. Потерял ее и теперь ищет по всей Москве.

Тот, продолжая улыбаться, снова кивнул.

– Как по магазинам?! – ужаснулся Дима. – Там же такой мороз! Ольга Дмитриевна, как же вы ее отпустили? Она простудится, заболеет воспалением легких. Она же подвержена!

– Не простудится, – засмеялась Ольга. – Они не пешком – их на машине Василий Андреевич повез.

– А в какой они магазин поехали, не знаете?

– Вообще-то они на ярмарку хотели – сначала в Лужники, потом еще куда-то, не знаю. Ты что, собираешься ее по всем магазинам разыскивать? Не выдумывай, езжай в свою гостиницу и готовься к балу. А то еще сам простудишься – мороз сегодня нешуточный.

Дима почувствовал, как у него отлегло от сердца. Конечно, жаль, что утро пропало. Для него теперь время, проведенное без Лены, – пропавшее время. Но самое главное, с ней ничего не случилось.

Забыв попрощаться, он побежал в метро. Вдруг она ему позвонит – он же дал ей свой гостиничный номер.

Лена позвонила только после обеда. Она сообщила, что ее подвезут к гостинице за час до похода в Кремль, куда она хотела отправиться со всеми вместе.

– Ну как платье? – спросил он. – Купили?

– О, Дима! – засмеялась она. – Ты упадешь! Такая красота, что страшно надевать. Сама буду сверкать, как елка. Какой-то мокрый шелк – весь переливается. Никогда такого не видела. Сумасшедшие деньги стоит.

– Тебя украдут! – закричал он в трубку. – Одень лучше старое. Тебя хоть в рубище наряди – ты все равно будешь красивее всех.

– Не украдут – ты же будешь рядом.

– Тогда дай мне слово весь вечер танцевать только со мной!

– Конечно! Если только тебе не захочется потанцевать с другими девушками. Наверно, скучно танцевать все время с одной и той же.

– Никаких скучно! Никаких девушек! Есть только ты! Кроме тебя, мне никто не нужен. Смотри, ты обещала. Как мы говорили в детстве: уговор дороже денег.

– Мы тоже так говорили. Ладно, до встречи, а то меня мама зовет. Тут гости пришли – ее друзья еще по Питеру. Она им меня показать хочет. Похвастаться. Они меня еще совсем крошкой видели, а теперь им интересно посмотреть, что из той крошки выросло.

– Ой, Лена, я не могу! Ну почему рядом с тобой все время кто-то, а не я? Какие-то мамины друзья. Зачем они нужны?

– Ну потерпи немного – мы же весь вечер будем вместе.

– Да, а на ночь ты опять уедешь на свою Тверскую?

– А ты хочешь, чтобы я и ночью была с тобой? – лукаво спросила Лена. – А не много ли ты хочешь?

– Ничуть! Именно этого я и хочу! Больше всего на свете! Если мы любим друг друга, почему нам нельзя быть вместе ночью? Мы ведь все равно поженимся.

– Нет, Дима, ты слишком торопишься. Во-первых, мы мало знаем друг друга. Во-вторых, зачем спешить? Всему свое время.

– А когда будет время всему? Раз уж ты сама об этом заговорила.

– Не знаю. Но не сейчас – это точно. Давай пока оставим эту тему. Мне от мамы влетит – там же меня люди ждут, это невежливо. До встречи!

И она положила трубку. А Дима сел в кресло и стал приходить в себя. Она сама об этом заговорила. Обещала, что все будет, надо только подождать. Да он согласен ждать хоть сто лет, лишь бы потом уже совсем не расставаться. Но как же это тяжко!

Лена не выполнила своего обещания приехать пораньше – ее привезли, когда вся группа спускалась к автобусу, поэтому Дима смог оценить ее наряд только в гардеробной Дворца съездов. Когда он снял с нее дубленку, то даже зажмурился.

В бледно-голубом искрящемся платье Лена была похожа на Снежную королеву. Оно струилось вдоль ее тонкой фигурки, вспыхивая то синими, то красными, то белыми искорками, и удивительно сочеталось с ее переливчатыми синими глазами. Рядом с этой сказочной красавицей Дима почувствовал себя жалким пигмеем, недостойным даже прикоснуться к ней. Страх ее потерять был так велик, что он чуть снова не надел на нее дубленку, чтобы больше уже никто не видел эту красоту.

– Лена, зачем ты его надела? – Его голос даже охрип от волнения. – Тебе проходу не дадут! Я же не могу драться со всей этой толпой. Не смей отходить от меня ни на шаг!

– Даже в туалет? – засмеялась Лена.

– Даже туда. Буду тебя провожать и стоять возле двери. Иначе тебя точно украдут. Тут сынки всяких начальников шастают – захотят и увезут.

– Дима, не говори глупости. Никто меня не увезет. Погоди, не сдавай дубленку – у меня там в кармане расческа.

Лена подошла к зеркалу и стала расчесываться. На нее оглядывались. Дима с несчастным видом стоял рядом.

Но когда они поднялись в зал, ему стало немного легче. Там было полно красивых девушек в роскошных нарядах. И хотя, по его мнению, ни одна из них не могла сравниться с Леной, она все же не очень выделялась из этого цветника. Тем не менее, он решил не спускать с нее глаз.

И надо сказать – его опасения были небеспочвенными. Едва зазвучала музыка, как возле Лены вырос щеголеватый суворовец и, галантно поклонившись, протянул ей руку.

– Извините, – сказала Лена. – Этот танец я уже обещала моему другу.

– А следующий? – спросил наглый суворовец, явно не собираясь отступать.

– Моя невеста сегодня танцует только со мной! – отрубил Дима, взяв Лену под руку. – Пойдем, дорогая!

– А я слышал, что сегодня здесь только школьники и школьницы, – не отставал суворовец. – Разве может школьница быть чьей-то невестой? Вы, правда, его невеста? Или этот юноша – самозванец и выдает желаемое за действительное?

– Я его будущая невеста, – улыбнулась девушка. – Но сегодня я обещала танцевать только с ним. Так что – извините.

– А может, освободить вас от вашего обещания? – преградил им дорогу суворовец. – Это мы быстро.

– Слушай, ты! – Дима начал закипать. – Не понимаешь русского языка? Так я тебе объясню жестами.

– Дима, Дима! – остановила его Лена. – Извините, но я буду танцевать только с моим другом, – твердо сказала она. – Это мое желание, а не только его.

– Что ж, желание женщины закон, – с сожалением протянул суворовец. – Хотя очень жаль.

И, смерив Диму взглядом, не сулившим ничего хорошего, он ретировался.

– Ну, что я говорил? – сердито сказал ей Дима во время танца. – Ты посмотри, на тебя все глазеют. Чует мое сердце – этот щегол еще себя покажет. Мне что, со всей их сворой драться? Вон их сколько.

– Дима, успокойся. – Лена погладила его по плечу. – Пока мы здесь, никто тебя не тронет. А уходить будем всей группой. Ты только подумай, где мы танцуем! В самом Кремле! Под самой главной елкой страны! Давай сфотографируемся на память. Всю жизнь потом будем вспоминать.

– А как мы фотографии получим? Кто нас сюда за ними потом пустит?

– Сейчас узнаем.

Фотограф объяснил им, что снимки вышлют по адресу, который они укажут, и выдадут квитанции. Они сфотографировались под елкой сначала вдвоем, потом всей группой, потом их щелкнули еще раз во время танца.

– Пойдем посмотрим, что в других залах, – предложила Лена.

В одном зале играли в викторину, в другом водили хоровод, в третьем дружно хохотали над шутками Деда Мороза – и везде было весело. Но несчастное выражение не сходило с Диминого лица.

– Дима, чего ты такой кислый? – не выдержала, наконец, Лена. – Выбрось все мрачные мысли из головы. Я с тобой – так чего тебе еще надо?

– Надо, – надул губы Дима. – И еще как!

– Иди, я здесь подожду. Ваш в самом конце коридора слева.

– Как не стыдно предлагать любимому человеку такие глупости!

– Какие ж это глупости? – засмеялась Лена. – Что естественно, то не безобразно. Так чего тебе не хватает для счастья?

– Хочу, чтобы они все исчезли и мы остались вдвоем.

– Да уж! Желания у тебя. Что мы будем делать вдвоем в таком огромном Дворце?

– Я хочу тебя поцеловать. А они все на тебя глазеют. Я сейчас кусаться начну.

– Ну поцелуй потихоньку. Может, тебе легче станет. Только не как в купе!

Продолжая танцевать, он тихо поцеловал ее в губы и оглянулся. Нет, все в порядке, никто не показывает на них пальцем. Тогда он снова поцеловал ее и собрался было еще, но она приложила ладошку к его губам и покачала головой.

– Хватит, Димочка. А то ты не сможешь остановиться.

И он подчинился. Они пошли в другой зал, сыграли там в викторину и выиграли по большой шоколадке. Потом Диме дали гитару, и он спел их щенячий гимн, за что получил приз – большого плюшевого щенка. Счастливый, он вручил щенка Лене, и она поцеловала его в щеку, – от этого ему самому захотелось радостно заскулить по-щенячьи.

В общем, бал удался. Но все заканчивается, рано или поздно. Бал закончился поздно. Без происшествий они разъехались – Лена к себе домой, а Дима с остальными ребятами – в гостиницу. Там они еще немножко попели под гитару, пока горничная не призвала их к порядку. И хотя у Димы руки чесались позвонить Лене, он себе этого не позволил. Дима вдруг почувствовал, что ему следует хорошенько обмозговать свое дальнейшее поведение. Что-то в их отношениях стало его беспокоить – что-то было не так.

Дима сел в кресло и задумался. Она, конечно, любит его – она сама ему в этом призналась. Но когда они остаются вдвоем, в ее глазах появляется какая-то настороженность, словно она чего-то опасается. Наверно, он действует слишком напористо. Набросился на нее в купе, как кот на мышонка. И это его постоянное стремление сжать ее в своих объятиях и целовать без остановки. Она ведь девочка – ей всего шестнадцать. Это ему через две недели восемнадцать, а шестнадцать и восемнадцать – это, как говорят в народе, две большие разницы.

Нет, надо притормозить, надо приучать ее к себе постепенно. Торопливостью можно все испортить. Она, в конце концов, замкнется, и ее потом трудно будет растормошить. Поцелуй при встрече, поцелуй при расставании – остальное время можно наслаждаться созерцанием ее личика и общением. Удовольствие не меньшее.

Узнать ее поглубже, разговаривать с ней обо всем, наслаждаться красотой ее души – разве это не счастье? Подождать, пока она проникнется доверием к нему и начнет делать шаги навстречу. Вот же – поцеловала она его сегодня на балу. Правда, только в щеку, но что-то же толкнуло ее на это. Понятно, что – его пение, аплодисменты слушателей, плюшевый щенок. Вот и надо поступать так, чтобы почаще вызывать в ней одобрение и восхищение.

Она права: им нельзя спешить. Впереди последнее полугодие, выпускные и вступительные экзамены. Все это заботит ее, не дает полностью раскрыться навстречу любви. Ведь у нее такое ужасное чувство ответственности! И потом – на нее так влияет ее мама. Они же подружки, и Лена наверняка ей обо всем рассказывает.

Нет, все! Впредь он будет осмотрительнее. Никаких резких движений – сдержанность и еще раз сдержанность. И постоянное внимание к ее настроению. Иначе можно все испортить.

На следующий день в МГУ открывался симпозиум. Лена непременно хотела там присутствовать. А во второй половине дня – работа по секциям. И на одной из секций должна была делать доклад ее мама – поэтому весь завтрашний день они решили провести на Воробьевых горах.

Диме все это не очень улыбалось, но выбор был только один – или с ней, или без нее. То есть, практически, выбора не было. «Если будет скучно, – решил он, – буду просто любоваться ею. А может, станет интересно, все-таки информационные технологии – это и мое будущее. Если что-нибудь пойму, буду слушать. Нет, буду слушать все, что будет слушать она, чтобы потом не хлопать глазами».

Открытие симпозиума прошло шумно и сумбурно. Академик, который должен был его открывать, загрипповал, замену ему быстро найти не удалось. Многие участники явились с опозданием, во время приветственной речи в зале продолжалось хождение по рядам. То и дело хлопали сиденья. Речи выступавших были абсолютно бессодержательны – так, одни общие фразы. Просидев около часа и полностью разочаровавшись, Лена с Димой заявили Ольге, что им все это надоело и они идут гулять. Придут к трем на ее секцию. Пригнувшись, они выбрались из своего ряда и сбежали.

Лена не раз бывала в университете и немного ориентировалась в нем. Они походили по этажам, почитали объявления на стенах коридоров, поглазели на студентов, заглянули в аудитории и лаборатории. Никто их не останавливал и не прогонял. Устав, они оделись, вышли из здания и немного постояли на Воробьевых горах, любуясь панорамой столицы.

В Москве потеплело – на градуснике было всего минус восемь. Но стоило Лене один раз кашлянуть, как Дима увел ее обратно. Они спустились в столовую и пообедали. Еще немного побродили по этажам и побежали разыскивать Ольгину секцию.

Они нашли ее довольно быстро. Секция «Внедрение информационных технологий в образовательный процесс» располагалась в одной из аудиторий второго этажа. Народ еще только собирался, и свободных мест было много. Они заметили в среднем ряду Ольгу, сели рядом с ней и с любопытством принялись разглядывать прибывающую публику.

У правой стены аудитории стоял длинный стол, за которым сидели руководители секции и ее спонсоры. Стол был поставлен так, чтобы сидящие могли видеть и лица выступающих, и лица слушателей. Один из организаторов симпозиума и его главный спонсор – американец Тони Гор – тоже с интересом оглядывал ряды аудитории. Он заметил светловолосую даму и молодых людей рядом с ней. И невольно его взгляд задержался на Лене.

Лена почувствовала на себе этот внимательный взгляд, посмотрела на его владельца – высокого седоватого мужчину – и перевела глаза на выступающего. За свою жизнь она привыкла, что ее часто рассматривают незнакомые люди, и научилась не обращать на это внимание. Смотрит – ну и пусть смотрит, пока не надоест. Посмотрит и перестанет.

Симпатичный дядька, подумала она, высокий, выше всех за столом. Волосы седые, а глаза голубые, молодые и очень умные. По возрасту годится ей в отцы. Наверно, какой-нибудь босс. Может, даже американец.

Лена знала от Ольги, что деньги на проведение симпозиума выделили американские бизнесмены, занимавшиеся распространением информационных технологий в странах бывшего соцлагеря, – в том числе и в России. Они тоже прилетели, чтобы принять в нем участие, и сейчас находились в этой аудитории.

Наверно, один из них, – предположила Лена. И не ошиблась.

Бизнесмен Тони Гор был выходцем из России. В те далекие времена он звался Антоном Гордецким и подвизался в одном из ленинградских вузов на должности ассистента. Тогда он был нищ, тощ и пронырлив. За вызывающую фамилию, острый беспокойный ум, и вечное стремление совать свой нос во все дырки начальство не любило Антона и постоянно мечтало куда-нибудь его сбагрить. И такой случай представился.

То было время первых робких сношений с дальним зарубежьем. В их вуз из Бостона пришло приглашение выделить на полугодовую стажировку молодого специалиста в области информатики, не старше тридцати лет, сносно владеющего английским. Антон идеально подходил под эти требования. И хотя до слез было обидно устраивать этому мерзавцу такую лафу, начальство все же отправило его в далекую Америку, дабы по возвращении использовать полученные им знания на благо родного института.

Но, пожив с месяц вдали от руководящей и направляющей, Антон почувствовал неодолимое желание никогда больше не попадать под ее чуткое руководство. Сделав ручкой начальству, он женился по большой любви – к Штатам – на тощей и смешливой американке Аннет. Папа его жены владел изрядным пакетом акций компании, занимавшейся внедрением информационных технологий в разные производственные процессы, и собственное дело в этой области. Папа вовлек сметливого зятя в свой бизнес, и скоро их доходы стали расти как на дрожжах. В отличие от многих соотечественников, Антон был истинным трудоголиком. Когда нужно, он мог работать день и ночь, был легок на подъем и нюхом чуял самые прибыльные направления в их бизнесе.

Первое время руководство института взывало к совести Антона и периодически давило на его маму, оставшуюся одной в десятиметровой комнатке многосемейной коммунальной квартиры. Маме дважды за счет института устраивали переговоры с беглецом, чтобы та уговорила его вернуться.

– Тошенька, как тебе живется? – робко спросила мама при их первом разговоре, – вместо того, чтобы обрушить на него град упреков.

– Как в раю, – ответил сын. Что было чистой правдой после его полунищего житья в стране победившего социализма.

– Деточка, а когда же ты вернешься?

– Сделаю все, чтоб никогда! – клятвенно заверил ее сын.

– Но неужели тебя не мучает ностальгия?

– Мама, ностальгия кончается при первом же воспоминании о нашем коммунальном туалете.

Вскоре Антон – теперь уже Тони – настолько опередил тестя в деловой хватке, что тот с легким сердцем передал ему управление компанией и навсегда отстранился от дел. Через некоторое время тесть умудрился влететь на своем кадиллаке в серьезную аварию и не дотянул до больницы. Тони стал полновластным хозяином огромного и все умножавшегося состояния.

После того как Аннет нашла себе такого же веселого кинорежиссера, они с Тони расстались, оставшись добрыми друзьями, – и он стал наслаждаться свободной жизнью богатого холостяка. Мама давно умерла, и с бывшей родиной теперь его уже ничто не связывало. Но ностальгия, о которой она когда-то спрашивала, после сорока лет стала время от времени мучить его, – и чем дальше, тем чаще.

К тому времени на его родине произошли такие перемены, о которых он в прежние времена не мог и помышлять. Дружные союзные республики дружно разбежались, образовав независимые государства. Это не пошло на пользу их экономике, и нищета приняла поголовный – за малым исключением – характер.

И тогда Тони Гор решил искупить свою вину перед страной, где он родился и вырос. Тони понимал, что без современных технологий производство в ней никогда не поднимется и Россия, в конце концов, превратится в банановую республику. Поэтому он создал Фонд помощи науке и ученым, занимавшимся информационными технологиями. В частности, его Фонд систематически организовывал конференции и симпозиумы, на которых ученые разных стран обменивались последней информацией в этой области.

Сам Тони всегда с удовольствием принимал в них участие. Вот и на этот раз он прилетел в Москву, чтобы посидеть на очередном симпозиуме, послушать доклады, а затем навестить Питер и поклониться могиле матери.

После развода с Аннет Тони так и не женился. Женщин он имел много – но жениться на американке больше не желал. Нет, они были милы, энергичны, понимали толк в сексе и со вкусом одевались. Но не было в них чего-то… он и сам не мог толком объяснить, чего. Какого-то тепла, душевной доброты, что ли, так присущей русским женщинам. И потому, приезжая в Россию, Тони всякий раз с особым вниманием вглядывался в их лица.

У Тони были две страсти – красивые камни и красивые женские лица. Можно сказать, он коллекционировал их. Страсть к красивым камням Тони унаследовал с далекого детства.

Его мать происходила из старинной дворянской семьи, бывшей когда-то богатой и знатной. Вихрь революции одним махом уничтожил всех ее членов за исключением двух сестер. Старшая сестра вышла замуж за бывшего красного командира и приютила у себя младшую. Это их и спасло. Они сменили фамилии и зажили тихой жизнью, стараясь не привлекать к себе внимания. Но не получилось. Красный командир со всем семейством был вскоре репрессирован, – но маму Антона почему-то не тронули.

Она уехала в Ленинград и стала работать на заводе. Да так и доработала до старости на одном месте.

Первое время мама страшно боялась, что за ней вот-вот придут и заберут. Когда во двор заезжала черная машина, она пряталась под кровать. Завидев издали военного, сворачивала за угол и пробиралась к дому дворами, прячась по подъездам и путая следы. Но со временем, решив, что о ней забыли, перестала пугаться каждого встречного и зажила спокойней.

Мама никому не рассказывала о своей прежней жизни – только Антону под большим секретом и непременно шепотом. От старшей сестры ей остались два старинных кольца – одно с рубином, другое с сапфиром. Они были тщательно спрятаны от посторонних глаз, и лишь изредка Антону дозволялось ими любоваться.

– Это настоящие камни, – внушала ему мама, – не вареные, не то что теперешние. Им цены нет! Пусть лежат на черный день – мало ли что.

Мальчик любил рассматривать камни на просвет. Красные и синие огоньки, вспыхивавшие в них, казались ему отблеском далекой сказочной жизни, которой жили когда-то его репрессированные родственники.

Ни он, ни его мать так до конца и не поняли, за что их убили. Ведь надо быть поистине чудовищем, чтобы у тебя захотели отнять жизнь подобные тебе существа. Но, по словам матери, все их родные представляли собой цвет русской интеллигенции и были добрейшими людьми – за исключением разве что мужа сестры, у которого, действительно, руки были по локоть в крови после участия в раскулачивании. Но и его в знак благодарности родная власть не замедлила отправить на тот свет со всем семейством.

«Ведь они были такими же, как мы, – с содроганием думал мальчик. – Как им, наверно, было больно и страшно, когда их убивали! О чем они думали в тот момент? Наверно, все пытались понять – за что? А может, надеялись, что в той, другой жизни, им будет лучше, чем в этой? Вот если бы это оказалось правдой».

Став Тони Гором, он не утратил страсти к красивым камням и начал их коллекционировать. Мамины кольца после ее смерти бесследно пропали, будто их и не было вовсе. На вопросы Антона, куда подевались вещи, соседи только пожимали плечами и разводили руками. И он плюнул на поиски. Заказал по памяти похожие кольца и иногда, в минуты острой тоски, принимался рассматривать камни на просвет.

Страсть к красивым женским лицам Тони удовлетворял, незаметно любуясь ими. Иногда он подходил к привлекшей его внимание особе и, представившись фотокорреспондентом, просил разрешения ее сфотографировать. У него уже собралось несколько альбомов, которые он любил просматривать на досуге.

Лицо девушки, сидевшей в среднем ряду между дамой лет сорока и молодым человеком, сразу приковало его внимание. Почему-то на ум пришло воспоминание о цветущей яблоневой ветке на фоне синего майского неба. Он взглянул на это лицо раз, другой и почувствовал неодолимое желание смотреть на него неотрывно.

Дама, по-видимому, ее мать или очень близкая родственница – гадал Тони, – они непохожи, но что-то общее в улыбке, мимике определенно есть. Рот – да, губы схожи – наверно, все-таки мать. Молодой человек глаз с нее не сводит – тут, конечно, любовь. И не безответная, судя по ее взглядам на него.

Объявили доклад профессора Туржанской, и дама встала.

«Туржанская! – воскликнул он мысленно. – Математик Ольга Туржанская! Неужели та самая, чьи очень толковые статьи не раз попадались ему в определенных журналах? Никогда бы не подумал, что эта хрупкая женщина – обладательница такого могучего ума. Воистину, русские женщины – загадка природы».

Он вслушался в доклад и еще раз поразился ее знанию предмета и пониманию путей выхода из кризиса, в котором оказалось изучение точных наук в стране.

Взглянув на девушку, Тони утвердился в предположении, что та ее дочь. С такой любовью, с таким обожанием она смотрела на выступавшую – несомненно их связывали семейные узы.

Тони вгляделся в мать девушки. Очень мила, очень! Не так, как дочь, но по-своему красива. Правильные черты лица, мягкий славянский профиль. Какое-то уверенное спокойствие и истинная интеллигентность чувствовались в ней. Чем-то она напоминала его мать. И позабытая нежность шевельнулась в душе Тони.

Наверно, тоже из Питера, – предположил он. Да, с фотоаппаратом к ним не подойдешь – сразу получишь вежливый от ворот поворот.

Внимательно выслушав ее доклад и проводив взглядом до места, где она с дочерью сразу стали что-то оживленно обсуждать, он принял решение.

Дождавшись перерыва, Тони позвонил по сотовому давнему другу, возглавлявшему в столице одно из частных сыскных агентств. Друг часто выполнял его разные, в том числе и деликатные, поручения. Не раз он выручал Тони, разыскивая потерянные деньги Фонда и выясняя, в чей конкретно карман они уплыли.

Друга звали Вадимом, он был молчалив, наблюдателен и безупречно относился к поручениям Тони. Тем более, что тот никогда не скупился на оплату. Кроме того, их связывала стародавняя дружба еще с тех далеких времен, когда оба были молоды, честолюбивы и вкалывали за гроши, – Тони в своем вузе, а Вадим в одном из питерских НИИ.

– Здорово, Шерлок! – приветствовал Тони приятеля. – Как разыскивается? Нюх еще не потерял?

– Это ты, бродяга? – обрадовался Вадим. – Все летаешь? Все нас облагодетельствовать хочешь? Опять какую-нибудь очередную говорильню организовал? Сказывай быстро, что надо, а то у меня люди. Или позвони после семи.

– Деловой! – упрекнул его Тони. – Со старым другом ему поболтать некогда. Гони всех – у меня для тебя важное задание.

Было слышно, как Вадим попросил людей подождать в приемной. Когда голоса в кабинете стихли, он сказал:

– Ну давай, излагай свое дело. Опять бабки пошли не туда. Смотри, разоришься с нашим народом.

– Нет, совсем другое. Мне нужны сведенья об одной женщине и ее семье. Все самым подробным образом – адрес, возраст, фотографии всех членов семьи, взаимоотношения между ними. Друзья, привычки, хобби, материальное положение, жилищные условия – в общем, все-все. И побыстрее.

– Что за женщина?

– Профессор Туржанская. Сама она, похоже, из Питера, математик. Сейчас в Москве. Сегодня выступала на симпозиуме, организованном в МГУ нашим Фондом. С ней девушка – по-видимому, ее дочь. О ней тоже все до мельчайших подробностей. Расходы оплачу, ну и гонорар, разумеется, тоже. Сделаешь?

– Без проблем. Когда надо?

– Желательно завтра к полудню. Чтобы к секции все было у меня. Мой сотовый не изменился.

Назавтра Тони получил из офиса Вадима папку с подробными сведеньями о семье Туржанских, включая ее батумских родственников. Там же находились три фотографии – самой Ольги, девушки и ее отца.

Из сведений, предоставленных Вадимом, он узнал, что отец девушки, на которого она была поразительно похожа, давно погиб, мать больше замуж не вышла, и они с дочерью живут вдвоем. Обе увлечены математикой, имеют хороший «Пентиум», выходят в Интернет. Девушка заканчивает одиннадцатый класс, идет на медаль и собирается поступать в местный вуз на факультет информатики. В настоящее время с группой отличников проводит каникулы в Москве. Группа живет в Измайлово, а девушка с матерью у знакомых. С молодым человеком Дмитрием Рокотовым ее связывают романтические отношения.

В три часа на секции Тони увидел одну Ольгу – ребят с ней не было. Он сам не ожидал, что так огорчится.

«Чего я хочу?» – спросил он себя. И сам себе ответил:

«Хочу еще раз ее увидеть. И услышать ее голос, поговорить с ней, насладиться хотя бы коротким общением с этим изумительным созданием».

Через два дня они уезжают. Но перед отъездом в МГУ, как водится, состоится банкет, посвященный окончанию симпозиума. На нем, скорее всего, будет присутствовать и ее мать. Надо, чтобы дочка была с ней. Но она, вероятно, захочет провести последний вечер с группой – тоже куда-нибудь пойдут. Надо, чтобы пришли сюда, на банкет – он все оплатит.

Не дожидаясь окончания секции, Тони нашел нужного администратора и объяснил тому его задачу – привезти группу школьников с Дона в МГУ под предлогом знакомства с университетом. Устроить им небольшую экскурсию, а затем пригласить на банкет. Пообещав администратору щедро компенсировать его услугу, Тони заручился заверением, что все будет сделано в лучшем виде.

А Дима с Леной не пришли на второе заседание из-за назначенной на это время встречи с Диминым приятелем Ильей в одной из московских радиостудий. Илья работал там оператором, но время от времени пел под гитару свои песни, за что получал отдельный гонорар.

Отрекомендованного Ильей Диму студия выслушала внимательно и с явным одобрением – но при этом вся ее мужская часть не сводила глаз с Лены. Когда он закончил и стал ждать отзывов на свое пение, первые слова, услышанные им, были обращены не к нему, а к ней. Фраза была настолько избитой, что хотелось ее, фразу, пожалеть.

– Девочка, хочешь сниматься в кино?

– Нет, – не раздумывая, отказалась Лена. – Ни в кино, ни на телевидении я сниматься не хочу. Мое призвание – информатика и математические методы, ее обеспечивающие. Но за предложение спасибо.

– Они там на Дону потому такие умные, – заметил Илья, – что много рыбы едят. В рыбе фосфор – он здорово мозги питает, я сам читал.

– Может, вы и мне уделите внимание? – не выдержал Дима. – Оставьте в покое мою невесту и скажите, как вам мои песни.

– Она твоя невеста? – удивился длинноволосый тип, бывший, по-видимому, у них самым главным. – Девушка, что вы в нем нашли? Выходите замуж за меня, я вам не жизнь устрою – сказку! Сдалась вам эта информатика!

– Я его очень люблю, – улыбнулась Лена и успокаивающе погладила закипевшего Диму по рукаву. – Ну и как вам его песни?

– Песни? Ах, песни! Ничего, хорошие песни.

– Может, раскрутим? – предложил Илья. – Диск запишем или несколько раз на радио прокрутим.

– А бабки у него есть?

– Ну откуда у школьника бабки? Если диск продастся, бабки будут.

– Значит, так. – Длинноволосый, алчно глядевший на Лену, нехотя перевел взгляд на Диму. – Предлагаю тебе два варианта. Первый: мы тебя записываем, делаем аранжировку твоих песен, выпускаем пластинку с именами твоим и автора стихов. Но ты подписываешь договор, что никогда гонорар за свои диски требовать не будешь. Иными словами, мы делаем тебе имя, но деньги ты и твой автор не получаете. Второй вариант: ты получаешь единовременно приличные бабки, но вы с автором текста отказываетесь от авторства и диски выходят под чужим именем.

– Да вы что это – серьезно? – поразился Дима. – Второй вариант я отметаю с ходу. С какой стати кто-то должен присваивать мою музыку и Маринины стихи? Я на это никогда не соглашусь. Да и первый какой-то грабительский. Вы, значит, будете получать за наши песни бабки, а нам – шиш? Не хило! Только меня это тоже не устраивает.

– Ну тогда извини! – Длинноволосый широко развел руками и, поднявшись с кресла, удалился. За ним ушла и большая часть слушателей. В студии остались только незнакомый парень и Илья.

– Ты, хлопец, неправ, – заметил парень. – Надо было соглашаться на первый вариант. Ведь сделать имя в Москве дорого стоит. Ты потом мог бы петь на концертах – тебя бы знали. Деньги ведь можно зарабатывать не только на дисках.

– Но я не собираюсь становиться профессиональным певцом, – возразил Дима. – Я хочу стать программистом. Просто мне ваши предложения кажутся несправедливыми.

– Дорогой, мы еще слишком бедны, чтобы быть справедливыми. Песни – это бизнес. А в бизнесе нет понятия «справедливость», есть понятие «выгода». В остальном – дело хозяйское. Если надумаешь, дай знать – потолкуем.

Он похлопал Илью по плечу и тоже ушел.

– Ну ладно, – поднялся Илья, – мне тоже пора. Извини, если что не так. Пойдемте, я провожу вас. Звони, не исчезай.

Дима и Лена с облегчением покинули студию. На улице заметно потеплело. Под солнышком даже начал таять лед, и кое-где на нем образовались предательские лужицы – на их дне лед был особенно скользким. Наступишь на такую лужицу и обязательно растянешься.

– Дим, а ты заметил? – ведь они фактически признали, что вы с Мариной талантливы. Что ваши песни чего-то стоят. Поздравляю! – Лена торжественно пожала ему руку. – Не огорчайся, вы еще станете знаменитыми. Сейчас надо школу закончить и в институт поступить. А там – всякие студенческие фестивали, конкурсы, дискотеки. О вас еще услышат, вот увидишь.

– Когда ты со мной, меня ничто не может огорчить, – заверил ее Дима, целуя в румяную щеку. – Куда мы теперь?

– Проводи меня, пока не стемнело. И позвони из гостиницы, что там назавтра. Надо же и с ребятами побыть, а то мы все сами да сами. Неудобно получается.

На следующий день они с группой побывали в Кремле, побродили по его территории, полюбовались царь-пушкой и посетили Оружейную палату. И Дима, и Лена много раз бывали здесь с родителями в их прежние приезды – но с группой все равно было интересно.

Уже перед сном им объявили, что планы назавтра существенно меняются. Во второй половине дня вместо автобусной поездки по Москве они идут на экскурсию в МГУ, где после нее их ожидает грандиозный банкет вместе с участниками какого-то симпозиума. От этой новости все пришли в дикий восторг и так заорали «Ура!», что прибежал администратор.

Их руководитель и сам был потрясен неслыханной щедростью организаторов симпозиума. Где ж это видано, чтобы двадцати прожорливым гаврикам вдруг ни с того, ни с сего была оказана такая честь? Он сначала не очень поверил звонку из МГУ. Но когда оттуда прибыл какой-то представительный тип – весь из себя – и вручил ему официальное приглашение на бланке университета, пришлось поверить. Выходит, есть-таки на свете добренькие Буратино, заботящиеся о лучших представителях молодого поколения из провинции, мечтая увидеть их в рядах столичных студентов.

Когда Дима сообщил Лене эту потрясающую новость, даже Ольга удивилась. Чтобы каких-то школьников с Дона пригласили в МГУ, да еще и на банкет – это что-то невероятное. Ведь на каникулах в Москве гостили сотни учащихся со всех концов страны. За что же именно их группе такая честь?

Когда она поинтересовалась у организаторов симпозиума, как получилось, что пригласили именно эту группу, да еще вне всякого протокола, те только пожали плечами:

– Вероятно, кому-то из спонсоров под занавес пришла в голову красивая идея – пригласить школьников из провинции. А то, что в этой группе ваша дочь, – наверно, чистая случайность.

В университете группу встретили двое вежливых старшекурсников. Усадив ребят в аудитории, они рассказали им об истории университета. Спроецировав на большой экран его план, показали, где какие кафедры и лаборатории. Перечислили специальности, даваемые выпускникам, и назвали самых выдающихся из них. Затем ребят провели по этажам главного корпуса. А под занавес пригласили всех стать студентами МГУ – главного вуза страны.

И, надо сказать, их призыв не пропал даром – около половины отличников немедленно возжелали попытаться сюда поступить. Тем более, что вступительные экзамены в МГУ начинались раньше, чем в остальных вузах, поэтому в случае провала можно было повторить попытку в другом месте.

А потом был банкет! Когда проголодавшиеся отличники увидели, чем их будут угощать, они завопили от восторга, не стесняясь окружающей публики, как ни шикал на них руководитель.

– Еще подумают, что вас голодом морят, – шипел он. – Прекратите, не позорьте свой город! Икры никогда не видели, что ли? И не набрасывайтесь на все сразу – ведите себя прилично.

– А что, мы ее когда видим? – возражали ребята, хватая сразу по три бутерброда и накладывая себе на тарелки все подряд: салаты, грибы, ветчину и прочие деликатесы. – Ох и нажремся напоследок – хоть будет чего вспомнить!

– Ну да, вам больше не о чем вспоминать, – ворчал шеф. – Кроме жратвы, вы больше ничего в Москве не видели. Да не набрасывайтесь на закуски – еще будет жаркое и десерт. Эй, откуда здесь шампанское? – я же велел все спиртное убрать.

– Где шампанское? – притворно удивлялись ребята, проворно спрятав бутылки под стол. – Вам показалось, Денис Гаврилыч. Это же пепси-кола!

И никто из них не замечал, как внимательно наблюдает за ними седоватый господин, сидевший в другом конце зала.

Встретив Вадима, Тони усадил его за свой стол и стал с нетерпением ожидать школьников с Дона.

– Придет или не придет? – гадал он. – По идее, должна прийти – ее мать уже здесь. А вдруг захочет со своим приятелем в последний вечер по Москве пошататься? Вот будет жалость!

Но когда вся группа ввалилась в зал, он сразу увидел ее. Тихая девочка в скромном голубом платьице – она резко выделялась из компании шумных сверстников. И, конечно, ее белобрысый дружок был рядом.

«Белый ангел в голубом», – подумал Тони и, толкнув Вадима, указал ему на девушку.

– Смотри внимательно и запоминай. С этой минуты ты берешь эту девушку под наблюдение и охрану. Чтобы ни один волос не упал с ее головы.

– И зачем она тебе нужна? – поинтересовался Вадим.

– Ты знаешь мою коллекцию драгоценных камней. Эта девушка станет моей главной драгоценностью.

– Ты хочешь затащить ее в свою постель?

– Нет, в постель мне ее добром не заполучить. Да я и не хочу этого. Лет пять назад – пожалуй. А сейчас стать ее любовником – нет, не хочу. Я хочу стать ей отцом, хочу видеть ее рядом до конца дней своих. Хочу сделать ее счастливой, дать ей все. А в постели своей я не прочь бы видеть ее мать. Вон она – за тем столом с группой математиков из университета. Сероглазая блондинка лет сорока.

– И как ты собираешься это осуществить? Дело непростое.

– Понимаю, что непростое. Слушай меня. Мы сделаем так. Пусть девушка закончит школу. Она собирается поступать в своем городе в политехнический институт. К тому времени я выбью для этого вуза один-два гранта, – и на первом курсе заберу ее в Бостон. Вроде как на пару лет.

– А мать?

– Когда дочь будет в Штатах, пришлю матери приглашение почитать лекции в том же вузе. Думаю, не откажется. А там уже все проще.

– А ее белобрысого куда денешь? Тут взаимная любовь – невооруженным глазом видно. Вдруг она к тому времени замуж выскочит? Очень похоже на то.

– Что ж, выскочит – придется и его забирать. Хотя нежелательно. Он же на порядок ниже ее – во всех отношениях. Кроме роста.

– Может, их тихо развести, пока у них далеко не зашло?

– Не надо. Пусть все идет своим чередом. Девочка умная – она все взвесит, прежде чем на что-то решится. Думаю, у него и так ничего не выйдет. Сейчас она влюблена – это очевидно. Но до окончания школы, полагаю, между ними ничего серьезного не произойдет. Видишь: она захотела в Москве жить с матерью, хотя могла бы поселиться в гостинице и быть с ним рядом. Значит, постели здесь нет, и она к ней еще не стремится.

А пока они закончат школу, всякое может случиться. Вдруг этот парень так себя поведет, что она сама с ним расстанется. Или случай какой их разведет. Главное, чтобы до того времени, как я из страны ее заберу, с ней ничего не стряслось. Наймешь в ее городе надежных людей, поставишь в квартире все, что нужно. Чтоб глаз с нее не спускали, чтоб знали каждый ее шаг. Я могу на тебя рассчитывать?

– Да без проблем. Все будет в лучшем виде. Крепко же тебя зацепило.

– Знаешь, я вдруг понял: эти женщины для меня – самое дорогое, дороже их уже ничего не будет. Вадим, завтра я улечу. Сначала в Питер, потом в Штаты. Но ты будешь держать меня в курсе их дел. В случае чего, звони. Надо будет – езжай сам, бери все в свои руки. Открою тебе счет в банке – снимай, сколько надо. Я тебя знаю – ты лишнего не возьмешь. А получится все, как я задумал, отблагодарю по-крупному. Пока она в Москве, поснимай ее на камеру. Да и у нее в городе тоже. И присылай мне пленки – чтоб ее лицо крупным планом.

– Сделаю.

– Ты придумай что-нибудь, чтобы на несколько минут ее ухажера удалить. Только без членовредительства. Хочу ее пригласить на танец, да боюсь, он ей не позволит. Ишь, как ревниво по сторонам поглядывает. Во-во, она уже одному отказала.

Через пять минут к Диме подошел официант.

– Молодой человек, вас к телефону. Это на третьем этаже.

– Меня? – удивился Дима. – К телефону? Не может быть – здесь какая-то ошибка.

– Вы Дмитрий Рокотов?

– Я.

– Значит, это вас. Кажется, междугородка.

– Может, пойти с тобой? – заволновалась Лена.

– Зачем вам беспокоиться? – заметил официант. – Я провожу вашего товарища и доставлю обратно в целости и сохранности.

Они ушли. Через несколько секунд к Лене подошел высокий седоватый господин.

– Разрешите? – Он протянул руку и просительно посмотрел на нее ярко-голубыми глазами. И тут Лена узнала его – это он глядел на нее так пристально тогда, на симпозиуме. Она еще гадала, кто он: американец или наш.

«Хорошо, что Дима вышел», – подумала девушка, вставая. Во время танца незнакомец смотрел на нее так ласково и доброжелательно, что Лена, осмелев, спросила:

– Кто вы? Я вас видела на секции, когда мама выступала. Вы сидели за столом президиума.

– Меня зовут Гор, Тони Гор. Я спонсировал этот симпозиум и многие другие, – с улыбкой ответил он.

– Вы американец?

– Да, я американец русского происхождения.

– Вот почему вы так хорошо говорите по-русски. А давно вы уехали из России?

– Очень давно.

– Ну и как вам там – в Америке?

– Хотелось бы, чтобы в России стало не хуже. А вы бывали в Америке?

– Нет, что вы. Я вообще за границей не была.

– А хотели бы?

– Конечно, еще бы!

– Значит, побываете.

– Обещаете? – шутливо спросила она.

– Обещаю, – серьезно ответил он. – Не очень скоро, но побываете. Смотрите, ваш друг уже вернулся. Как свирепо он смотрит на меня.

Лена оглянулась. Действительно, Дима сидел, набычившись, и бешеным взглядом следил за ними.

– Улыбнитесь ему, – посоветовал Тони, – не то он сейчас скандал закатит.

– Не закатит, – успокоила его Лена, но на всякий случай улыбнулась Диме и послала воздушный поцелуй. Он сразу посветлел лицом и тоже улыбнулся. И тут музыка кончилась. Тони отвел Лену на место и, поблагодарив, удалился.

– Кто звонил? – поинтересовалась Лена.

– Никто. Когда я взял трубку, там были одни гудки. А официант только развел руками и смылся. Думаю, им надо было выманить меня, чтобы этот тип тебя пригласил. Чтоб я не помешал. Чего ему надо?

– Ничего. Просто он нас видел на секции. Помнишь стол у стены, где спонсоры и всякое начальство сидели? Он американец, но родом из России. Хочет, чтобы в России жили так же хорошо, как в Америке.

– Хотеть не вредно. И все же – чего он к тебе прицепился?

– Я же говорю: ничего. Просто пригласил на танец. Не надо меня ревновать, Дима – мы же взрослые люди.

– А что, только детей можно ревновать? Я не выношу, когда ты танцуешь с другим. Хочется подойти и набить ему морду.

– Хорошо, я больше не буду. Смотри, он уже ушел. Не сердись, я же тебя люблю. Мне никто, кроме тебя, не нужен.

После этих слов его настроение резко улучшилось, и они пошли танцевать. И все оставшееся время Лена танцевала только с ним – остальным отказывала.

Глава 31. Третья четверть

А в их далеком городе все каникулы умирали от обиды и ревности бывшие лучшие друзья Лены – Гена и Маринка. Внешне Гена выглядел спокойно, даже слишком спокойно. Но это было спокойствие каменной статуи. Если бы кто-нибудь сумел заглянуть ему в душу, то поразился бы мраку, царившему в ней. Такой величины камень лежал на бедной Гениной душе, что, как бы ярко ни светило солнце, ни один луч не проникал в нее.

Все каникулы он проработал грузчиком на складе у Алексея. Заработанные деньги хотел отдать Светлане – ведь ему больше не нужно было копить Лене на подарки. Но та неожиданно отказалась их взять.

– Купи себе, чего надо, – сказала мать, – а то ты все для других да для других. Хоть чем-нибудь порадуй себя.

«Моя радость кончилась, – молча подумал Гена. – Навсегда».

Но деньги припрятал. Вдруг пригодятся для осуществления его замысла. Пусть пока полежат.

А Маринка жила, как заведенная. Вставала, ела, убирала квартиру, бегала в магазины – и все молча. Как будто в ней туго-туго закрутили пружинку, и та, медленно раскручиваясь, побуждала ее к привычным действиям. Но ведь завод когда-нибудь кончится. Что с ней тогда произойдет, Маринка не задумывалась. Жила по инерции – и все.

Пару раз она сходила на свидание со Стасом. Но даже юморному Стасу не удалось ее расшевелить.

– Что с тобой? – допытывался он. – Такое впечатление, что ты разучилась улыбаться. Ну-ка, улыбнись. Вспомни, как это делается.

Маринка послушно попыталась. Улыбка получилась кислой, будто съела лимон.

Они сидели в парке на скамейке, где когда-то ей Дима читал ее же стихи. И деревья вокруг были те же, и кусты. Только все стало совершенно бесцветным – как будто мир покрыл серый несмываемый налет.

– Выхода нет, – произнесла она забыв, что Стас рядом. – Нет выхода, вот в чем дело.

– Ты о чем? – не понял он. – Марина, что с тобой? Случилось несчастье? Или ты неизлечимо больна? А может, ты потеряла близкого человека?

– Я потеряла близкого человека, – покорно согласилась она. – Ох, Стасик, как мне худо, если бы ты знал. Только ты ни о чем не спрашивай, ладно? Тебе эта правда будет неприятна.

– Ничего, переживу. Рассказывай, – потребовал он. – Не бывает безвыходных ситуаций. Из любой всегда можно найти выход. Даже если тебя съели папуасы – есть минимум два выхода. Выкладывай, и попробуем их отыскать вместе.

И она рассказала – про себя и про Диму. Он выслушал ее и долго молчал, рисуя прутиком черточки на снегу.

– Выходит, я у тебя вроде отдушины, – наконец высказал он. – Вот никогда не думал увидеть себя в этой роли. Очень, знаешь, несимпатичная роль.

– Я понимаю, – грустно согласилась Маринка. – Прости. Ты хотел правду – ты ее узнал.

И она поднялась, чтобы уйти.

– Постой, – остановил он ее. – Сядь. Давай поговорим серьезно. Ненавижу бессмысленные страдания. Так говоришь, он влюблен в ту девушку? А она? Она отвечает ему взаимностью?

– Да. Она сказала, что они любят друг друга.

– Тогда твое дело безнадежно. Он, конечно, к тебе не вернется. Тебе остается одно – забыть. Оттого, что ты будешь жить, посыпав голову пеплом, ничего не изменится.

– Легко сказать: забыть. А как? Ты бы забыл?

– Запросто! Думаешь, я не влюблялся? Сто раз. И я бросал, и меня бросали. И видишь – ничего. Живу.

– Ну научи меня. Как разлюбить?

– Есть только один способ. Клин вышибают клином. Поняла?

– Нет.

– Что ж тут непонятного? Надо влюбиться в другого. Срочно. Гулять с ним, целоваться… и все остальное. Время пройдет, и ты забудешь этого Диму. Еще и смеяться будешь над своими терзаниями.

– Стасик, да разве ж я против? Да я была бы счастлива в тебя влюбиться! Но не могу – все время он перед глазами. Ты вот поцеловал меня – и никакого впечатления. А когда он – я просто умирала от счастья. Вот… дали мне его фотокарточку. Ставлю перед собой и три часа не могу от нее оторваться. А потом реву и реву.

– Тогда это клиника. Надо лечиться, раз такое дело.

– Видно, только и остается.

– Ну, ладно, – поднялся он, – с тобой все ясно. Случай тяжелый и запущенный. Но ты меня не забывай. А главное, подумай над моим советом. Все равно у тебя другого выхода нет. Если захочешь, звони – я еще какое-то время подожду.

Он поцеловал ее в губы и ушел. А Маринка еще долго сидела на скамейке, тупо глядя себе под ноги. Она быстро забыла про Стаса. Маринка думала о том, что завтра приезжает Дима и надо будет снова притворяться. Ничего, она соберется с духом и опять будет играть роль верной подруги. Ох, зря она все рассказала Стасу – он бы ей еще пригодился.

Вот только Лену она не могла видеть. При одной мысли о ней у Маринки в душе пробуждалась такая ненависть, что она с трудом переводила дыхание, – ненависть физически душила ее. Если бы это зависело от нее, Маринки, Лены бы просто не стало. Если бы она могла убить ее – убила бы. Но ведь она не могла этого сделать – просто не была способна на такое.

В последний день каникул они вернулись. Маринка с Геной видели в окно, как Ольга и Лена вошли во двор, – обе такие веселые, довольные. Шедший позади Дима тащил их чемодан и какую-то супермодную сумку. Недолго пробыв у них, он вышел с этой сумкой и убрался восвояси. Значит, сумка была его, а их он провожал с поезда.

Но потрясение, которое они испытали на следующий день перед уроком физики, можно было сравнить только с девятибалльным землетрясением. Причем не меньшее потрясение, только со знаком «плюс», испытала и сама Лена.

Перед звонком, когда они уже расселись по местам, в физический кабинет вошел… Дима. Он уверенно пересек его, подошел к столу, за которым одиноко сидела Лена, сел рядом и по-хозяйски принялся раскладывать учебники.

Класс онемел. Все уже были в курсе их отношений и сразу повернули головы к Гене. Он сидел с серым лицом, упорно разглядывая что-то на крышке стола. Не говоря ни слова, Маринка поднялась и села рядом с ним. Так же молча он положил руку ей на плечо и привлек к себе. Она уперлась лбом в его плечо и на мгновение замерла.

И тут в кабинет вошла физичка. Моментально оценив ситуацию, – ведь для учителей все их влюбленности не были секретом, они любили своих учителей и делились с ними, – физичка, как ни в чем не бывало, объявила:

– Сегодня индивидуальная работа. Повторяйте формулы магнетизма, в конце урока – летучка. Обстановка вольная, можете разговаривать друг с другом, но только тихо. Считайте, что меня нет.

И она уткнулась в какой-то учебник. А класс с облегчением занялся своими делами. Формулы магнетизма они уже вызубрили до тошноты. Не далее, как перед самыми каникулами, по этим формулам их гоняли вдоль и поперек. И по диагонали.

– Что ты здесь делаешь? – изумленно прошептала Лена.

– Учусь, – скромно ответил Дима. – Теперь я ученик вашего класса. Я же обещал тебе после каникул сюрприз. Вот он. Ты рада?

– Еще бы! Конечно. Только…

И она показала глазами на Гену с Маринкой.

– Лена, этот вопрос мы уже обсудили. Он закрыт. И давай к нему больше не возвращаться. Ты мне лучше скажи: что за формулы я должен знать к концу урока? Магнетизм для меня – китайская грамота.

Лена открыла толстый учебник и показала ему таблицу формул – их было десятка полтора. Под каждой имелось название входящих в нее величин и соответствующие размерности.

– Ну допустим, я их вызубрю, – вздохнул Дима. – Но я же в них ничего не смыслю, они все для меня просто орнамент. Что за продукция эта индукция, с чем ее едят?

Тогда Лена написала возле каждой формулы номера страниц, где она разъяснялась, – и Дима погрузился в учебник. Время от времени он задавал ей вопросы, и она шепотом объясняла непонятные места. И заодно вместе с ним все повторила.

Сначала в их сторону поглядывала то одна, то другая любопытствующая личность, – но потом народ привык и перестал обращать на них внимание. В конце концов, у каждого хватало своих проблем.

– Для начала неплохо, – похвалила физичка Димину работу. – Но, боюсь, у вас возникнут трудности с задачами. Вы из какой школы?

Дима назвал.

– Определенно возникнут, – кивнула она, услышав его ответ. – И что вас заставило перейти к нам?

– Личные обстоятельства, – не моргнув глазом, ответил Дима и задержал в своей руке руку Лены, которой она энергично дергала его за рукав.

Класс фыркнул.

– Поня-ятно! – протянула учительница. – Что ж, придется вам поднапрячься, иначе остальных не догнать.

– Не впервой, – отчеканил Дима. – Тем более, помощь будет оказана. И очень квалифицированная.

– Да уж, – улыбнулась учительница и посмотрела на Лену. – Помощница у вас хоть куда.

– Ученик тоже достойный, – не унимался Дима.

– Дима, уймись! – шепнула Лена сердито. – Замолчи сейчас же!

– Ну-ну, посмотрим, – иронично заметила физичка и встала. – К следующему уроку прошу повторить задачи магнетизма. Будет контрольная.

– А когда билеты дадите? – выкрикнул Саша Оленин.

– Какие билеты?

– К выпускному экзамену. Во всех школах учителя продиктовали билеты – мне Соколова показывала.

– Никаких билетов!

– А как же нам к экзамену готовиться? Мы же не знаем, что учить.

– Как это не знаете? А программа на что? Вон она вывешена. Перепишите и готовьтесь.

– А задачи?

– Задачи надо уметь решать любые. Не задавай глупых вопросов, Оленин. Ишь, билеты ему подавай! – рассердилась учительница. – Шпаргалками все равно не удастся воспользоваться, не надейся. Учи все подряд.

– Никита Сергеевич, в одиннадцатом «А» драма назревает, – сообщила она директору, заглянувшему на перемене в учительскую. – Зачем этого красавца перевели туда из сорок седьмой? Во-первых, он же у меня поплывет на задачах. Во-вторых, вы посмотрите на Гнилицкого – туча тучей. Ох, дождемся мы грома и молнии. Прыжки с балкона детской шалостью покажутся.

Ничего не ответил директор на эти пророческие слова – лишь тяжело вздохнул да показал на потолок.

После уроков Гена с Маринкой специально зашли в школьную библиотеку, чтобы не столкнуться во дворе с этими двумя. Здесь они застали Веньку, менявшего очередной детектив. Он их непрерывно глотал, не пережевывая, и они, не задерживаясь в памяти, вылетали из его головы обратно. Поэтому библиотекарша каждый раз незаметно подсовывала ему уже прочитанные книжки, и он их безропотно брал снова.

– Привет! – обрадовался он им. – Слушайте, у меня гениальная идея! Чем ходить с постными рожами, почему бы вам не влюбиться друг в друга? Вы так смотритесь!

– Если бы ты, придурок, – внушительно произнес Гена, нависая над низеньким Венькой, – не был сильно ушибленным на головку, я бы тебя сейчас по уши в землю вогнал! Но я убогих не убиваю.

– Уже и пошутить нельзя! – возмутился Венька, опасливо поглядывая на Гену снизу вверх. – Скоро совсем психом станешь! Эй, ты чего?

И, отскочив от Гены, шагнувшего к нему со сжатыми кулаками, он опрометью кинулся вниз по лестнице.

– Мама, ты знаешь, Дима теперь учится в нашем классе, – огорошила Лена вернувшуюся с работы Ольгу.

– Вот это новость! – только и сказала та. Ну и возможности у его матери – подумала.

– И что? – спросила Ольга. – С кем он сел?

– Со мной. А Марина сразу пересела к Гене.

– И как они? Как себя ведут?

– Ох, мама! Так жутко на них смотреть. Особенно на Гену. А Дима говорит: не обращай внимания.

– Ты не ответила на мой вопрос. Как Гена себя ведет?

– Никак. Как неживой. Молчит и все. Его даже учителя не трогают. Совсем к доске вызывать перестали. Мне кажется, они тоже все понимают. Знаешь, такое затишье, как перед бурей. От этого так тяжело.

– Думаешь, он что-то замышляет?

– Не знаю. Но вид у него… мне даже страшно становится. Может, нам с Димой в другую школу перейти?

– Поздно, Лена. Две четверти осталось – кто ж вам позволит? И потом – по какой причине? Что вы скажете? Нет уж, доучивайтесь в этой. Напрасно Наталья Николаевна это сделала. Это, конечно, Димина затея, а она пошла у него на поводу. А что Марина?

– Не знаю. Дима уверяет, что у нее только дружеские чувства. И к нему, и ко мне. А я, как вспомню ее проклятия…

– Какие проклятия? Ты мне ничего не говорила.

– Не хотела тебя перед поездкой расстраивать. Я к ней пришла попросить прощения, как ты советовала, помнишь? А она сказала, что проклинает меня. Что попросит Бога наказать меня. Что желает мне всего самого худшего. Я как вспомню – аж мороз по коже.

– О боже! Так и сказала?

– Да, мамочка. Правда, потом, на балу, она через Диму попросила у меня прощения. А ему сказала, что хочет с нами дружить по-прежнему. И нашла там себе парня. Теперь вроде с ним гуляет.

– И ты в это веришь?

– Честно говоря, нет. Хотя я их видела вместе, и они даже целовались. Но, по-моему, это камуфляж. Знаешь, она по-прежнему пишет стихи для Диминых песен. Даже на балу прочла ему одно – про лето. Очень хорошее.

– Лена, она его любит. Так сильно, что согласна терпеть ваши отношения, лишь бы он не отвергал ее дружбу. Бедная девочка! Бедные вы все! Чует мое сердце – беда не за горами.

– Мама, что нам делать?

– А что вы можете сделать? Ты же понимаешь: Гену может устроить только одно – то, что для вас неприемлемо. А все остальное неприемлемо для него. Ведите себя с ним крайне осторожно. Не обостряйте. Не нарывайтесь. Не демонстрируйте свои отношения. И лучше бы вы сели порознь.

– Нет, Дима ни за что не согласится. Но мы ничего не демонстрируем. Разговариваем – и больше ничего. Он вообще стал как-то спокойнее. Раньше чуть что, особенно когда мы оставались одни, он прямо… Лена чуть не ляпнула «набрасывался на меня.» Еще мама не то подумает.

Но Ольга правильно поняла ее заминку. И облегченно вздохнула. Значит, мальчик решил не форсировать отношения. Слава богу, можно на какое-то время перевести дух. Может, Гена постепенно привыкнет видеть их рядом, смирится. Хотя в это верится с трудом.

Что же им остается? Только одно: ждать и надеяться. И молить Бога, чтобы все обошлось.

А между Димой и Леной и вправду установились на удивление ровные, спокойные отношения. На Ленино удивление. Потому что Диме удивляться было нечему. Ведь это он скрутил свои желания в тугой жгут и завязал его морским узлом. Но они все равно то и дело пытались развязаться и вырваться на волю.

Внешне все выглядело вполне пристойно. Они приходили к ней из школы и обедали, причем Дима иногда умудрялся притаскивать в своей сумке даже мясной фарш, не вымазав им учебники. И готовил сам, да еще покрикивал на Лену, чтобы не мешала. Обеды он готовил очень вкусные – даже Ольга удивлялась его кулинарным способностям.

Потом садились за уроки. Дима задался целью ни в чем не отставать от Лены – а это, надо вам сказать, было отнюдь не просто. Столько пришлось латать дыр, столько наверстывать, что порой голова кругом шла. Но если Дима ставил перед собой цель, то пер к ней, как танк. Сидел за книгами день и ночь – даже похудел, занимаючись. И через какой-то месяц все новые четверки и пятерки стали украшать его дневник. Скрепя сердце, он его все-таки завел. Расписываясь в дневнике каждую неделю, Наталья Николаевна все больше укреплялась в мысли, что, переведя сына в Леночкину школу, поступила правильно, – Дима землю рыл, чтобы не отставать от других, не выглядеть у доски смешным. Он даже осунулся, и под глазами появились темные круги. Теперь уже Наталье Николаевне приходилось уговаривать его сбавить обороты – ведь так недолго и надорваться.

– Пустяки! – отмахивался Дима. – Человеческий мозг способен вместить в десятки раз больше информации, чем мы привыкли думать. Просто мой мозг за десять лет безделья отвык интенсивно шевелить извилинами. Это как мышцы, – чем больше тренируешь, тем они сильнее. Так и мозги – чем больше учишь, тем легче учить.

Взять, к примеру, Лену. Она с трех лет развивала мозги. Во втором классе решала задачи за пятый. Так ей стоит один раз прочесть материал – и она уже все знает. Ты бы посмотрела, как она занимается. Это песня! Одного учебника ей мало – ей подавай все, что издано на эту тему. Из Публички не вылезает. Мама, мне иногда кажется, что она с другой планеты. Даже страшно становится. Вдруг за ней прилетят из космоса и увезут. Жуть берет!

– Дима, ты в нее очень сильно влюблен – вот тебе и мерещится бог знает что. Обыкновенная девушка, правда, очень красивая. Еще бы ей не быть красивой: мама – блондинка с Севера, папа – синеглазый грузин. Такая смесь кровей.

– Нет, мама, ты не понимаешь. Если бы дело было только в красоте. Такой, как она, во всей школе нет, это все говорят. Да что там во всей школе – во всем городе. И, наверно, во всей стране.

– И во всем мире, – засмеялась Наталья Николаевна.

– Напрасно смеешься! Если бы ты узнала ее поближе, сама бы так считала. Но тебе этого не понять.

– Где уж мне! Но скажи: зачем ты так на химию налегаешь? Тебе же ее в институт не сдавать.

– Да! – ты не знаешь нашу химичку. Вкатает трояк в аттестат, глазом не моргнув.

– Ну и ладно. Подумаешь, одна тройка.

– Да ты что? Как я потом Лене буду в глаза смотреть? Тройка в аттестате, когда у нее все пятерки – это же позор! Нет, не расхолаживай меня. Иди лучше на кухню, не мешай, не то я с тобой проболтаю, а через час Лена меня проверять будет.

– Она сюда придет?

– Нет, к ней пойду. Ее сейчас дома нет – она в библиотеке. Но через час должна вернуться.

– А почему она к нам не приходит? Всего один раз была – на твоем дне рождения. Мариночка – та чуть ли не каждый день прибегала. Лене что – не нравится у нас?

– Мама, какая разница – у нее, у нас? И потом, Лена не Марина. И хватит об этом.

Поистине, когда человек счастлив, он горы может свернуть. И наоборот, в несчастье у человека порой опускаются руки и он становится рабом своей беды.

В отличие от счастливого Димы Гена перестал заниматься совершенно. Школу он не пропускал, но на уроках смотрел, в основном, не на доску, а в окно. Дома часами сидел, уставившись в одну точку, и даже близнецы не могли его расшевелить. Видя его таким несчастным, они стали ходить при нем на цыпочках и разговаривать шепотом, как будто в доме был больной.

Правда, на оценках Генино ничегонеделанье сильно не отразилось. В третьей четверти нового материала уже не объясняли – по всем предметам шло повторение пройденного. Поэтому на зачетах и контрольных он пользовался багажом старых знаний. О медали он забыл, да она ему уже и не светила – в журнале появились тройки и даже одна двойка.

Гена больше не собирался поступать в институт. Он вообще перестал думать, что с ним будет после школы. Его несчастье было столь велико, что он начисто потерял интерес к жизни. У него была только одна цель, одно сжигавшее его душу желание: разлучить их, не допустить, чтобы Лена досталась «этому подонку».

Гена понимал, что, даже если они расстанутся, она с ним уже никогда не будет. Никогда ему не завоевать ее любовь. Но пусть и этот гад утрется! Гена пристально следил за каждым шагом Димы, надеясь, что тот рано или поздно проявит свою изменническую сущность, – и тут он, Гена, откроет Лене на это глаза.

Гена знал, что Рокотов почти все время проводит у Туржанских. Сначала он места себе не находил от ревности – но потом как-то отупел, смирился. В одном он был убежден: настоящей близости между ними еще не было. Только эта мысль и держала его на плаву.

– Почему ты так уверен в этом? – допытывалась Маринка. – Они же постоянно вместе. А я Ленку знаю: для нее любовь – все! Она начисто лишена ханжества. А он… тут вообще не о чем говорить. Небось, только об этом и думает.

– Они иначе смотрят друг на друга, – объяснял Гена. – Когда все было, смотрят совсем по-другому. Вон, взгляни на Оленя и Ирку – как Олень на нее смотрит? По-хозяйски. И Ирка на него – не смущаясь, как женщина. Точно так же смотрели друг на друга и Шурка с Шурочкой. А у этого подонка на Лену взгляд – так бы и съел! Голодный взгляд. А она на него смотрит пока стеснительно, с опаской. Я же наблюдаю за ними и все вижу. Не сомневайся – у них еще ничего не было.

– Ну не было, так скоро будет. Он же после школы только домой забежит и сразу к ней несется. И торчит там, пока ее мать с работы не вернется. Что им мешает?

– Не знаю. Но если это случится, я узнаю. Я тогда его точно убью. Пусть сяду – мне все равно.

– Тогда и меня сразу убивай. Я же без него не могу жить – неужели ты этого до сих пор не понял? Нет, убивать не выход. Надо, чтобы она в нем разочаровалась, чтобы сама его бросила. Только как это сделать?

– Для этого надо побольше знать о нем – о каждом его шаге. Ты заметь: он в последнее время задружил с Сашкой Оленем. Как же – оба красавцы удалые, ходят, нос задрав. А Сашка еще тот змей-искуситель! Вот посмотришь, он Рокота во что-нибудь втравит. Ох, какая мне идея в голову пришла! Все, я знаю, как это сделаю.

– Как?

– Не спрашивай, Марина, это пахнет тюрьмой. Но мне плевать. Лишь бы денег хватило.

– Не хватит, у меня займешь. Ты бы поделился, что задумал. Я тебе, может, пригодилась бы – я же на твоей стороне.

– Нет, это слишком опасно. Не хочу тебя втягивать. Деньги сам заработаю. Все, ступай, мне некогда.

Гена был прав: Дима изо всех сил держал дистанцию. Даже когда они были одни – а оставались они вдвоем надолго практически каждый день – он ничего такого себе не позволял. Нежный поцелуй, дружеское объятие – и только. Он приучал ее к себе постепенно, ожидая, когда она сама потянется к нему. Он хотел, чтобы последний, решающий шаг Лена сделала сама.

А она – ну что вы хотите от шестнадцатилетней девочки, помешанной на учебе и компьютере? Лена вообще об этом не думала. Диму она очень любила, но по-своему. Правда, когда он особенно жарко ее целовал, ей делалось как-то не по себе. Но это случалось так редко.

Нет, она, конечно, все понимала. Когда-нибудь они окончат школу и поженятся. Уже довольно скоро. И тогда между ними все и произойдет. А пока… он же перестал набрасываться на нее, как тигр из зарослей. Ведет себя смирно, ласкается, как котенок. И прижаться к нему можно, и потереться носом о щеку. И волосы разлохматить. А однажды он посадил ее к себе на колени. Она сначала противилась, потом села. Осторожно поцеловала его в светлую макушку и положила на нее щеку. А он обнял ее за талию и замер. Потом отпустил. И тоже ничего особенного не произошло.

И все же однажды он не сдержался. Это случилось перед их последними весенними каникулами. Март близился к концу, тугие почки на сирени уже начали раскрываться, и солнышко временами грело почти по-летнему. Они успешно посдавали все зачеты и, придя к ней домой, предались заслуженному безделью. Дима возился на кухне, а Лена включила музыку, легла на ковер и приняла свою любимую позу – животиком вниз и подперев голову руками.

Когда он зашел в ее комнату, она, покачивая ногой в такт музыке, послала ему воздушный поцелуй. И ему немедленно захотелось вернуть его обратно – но уже не по воздуху.

Дима сел рядом и наклонился к ней. Но едва его губы коснулись ее губ, у него напрочь отказали тормоза. Он, что называется, слетел с катушек и покатился под откос.

Лена не успела опомниться, как уже лежала на спинке, – и его руки совершали вполне целенаправленные действия. Вот расстегнута змейка на ее джинсах, вот его горячая ладонь пробралась под лифчик и легла ей на грудь…

Лена запылала. Ей показалось, что ее бросили в костер – в самую середину. Загорелась каждая клеточка ее тела – от пяток до корней волос. Но одновременно все, что в ней было девичьего, все ее целомудрие восстало, воспротивилось этому недозволенному вторжению.

– Димочка, не надо! – взмолилась она. – Нет! Пожалуйста, остановись!

– Не могу, – сдавленно произнес он и запечатал ей рот поцелуем. И вдруг увидел, как из уголка ее глаза выкатилась крупная слеза и медленно поползла по виску к уху.

Он мгновенно отпустил ее и вскочил.

– Не надо! – горько выкрикнул он. – Опять не надо!

И опрометью бросился из комнаты.

– Димочка, не уходи! – закричала Лена. – Умоляю, вернись!

Но он не слышал ее. Выскочил из квартиры, слетел с лестницы и выбежал из парадного. Кинувшись к окну, Лена увидела, как он пронесся через двор и скрылся за воротами.

Не надо! – вспомнила она. – Опять не надо. Значит, у него уже так было. Наверняка, с Мариной. Как и я, она не смогла решиться. И он ее бросил. И теперь, наверно, бросит меня тоже. Как я буду жить без него? Как я теперь ее понимаю! Боже мой, что я наделала!

Она закрыла лицо руками и горько заплакала. И сейчас же в прихожей загремел звонок.

Вернулся! – обрадовалась Лена и бросилась открывать. Но едва она повернула колесико замка, как дверь распахнулась, сильно толкнув ее, и в прихожую ворвался разъяренный Гена. Он захлопнул дверь, схватил ее за руку, затащил в комнату, бросил на ковер и своей широкой ладонью буквально припечатал к нему.

– Что здесь произошло? – вскричал он, нависая над ней. – Что он с тобой сделал, этот скот? Говори! Почему ты плакала?

– Не твое дело! – возмутилась Лена, пытаясь подняться. – Отпусти меня сейчас же! Что ты себе позволяешь!

– Говори! – повторил он и придавил ее к полу второй рукой. Освободиться от них не было никакой возможности. Как будто на нее наступил слон.

– Пусти меня! Ничего он мне не сделал.

– А вот это я сейчас проверю!

И он с силой рванул блузку на ее груди. Пуговицы горохом посыпались на ковер.

– Не смей!

Ее взгляд стальным клинком уперся ему в лицо. Его губы ощутили лишь узкую полоску втянутых губ.

– Не смей, – тихо повторила она, вложив в эти слова все свое презрение.

– А если посмею?

– Не посмеешь!

– А если посмею?

– Не посмеешь! А если посмеешь, пожалеешь. Очень сильно пожалеешь!

«Грузинка!» – с ненавистью подумал он, отпуская ее. Ему не нужно было ее тело. Что там того тела – одна кожа да кости. Ему нужна была ее душа. Ее любовь.

Она села, придерживая блузку на груди, и свободной рукой принялась собирать застрявшие между ворсинок пуговицы. Присев, он стал ей помогать.

В дверь опять позвонили.

– Открой, – сказала она, не глядя на него. – Если это Юра, скажи, у меня голова болит. Пусть завтра приходит. И захлопни дверь с обратной стороны!

Гена открыл – и в прихожую влетел Дима.

Убежав от нее без памяти, он пришел в себя только возле своего дома – и ужаснулся содеянному. Что он наделал! Как он мог? – ведь он дал себе слово! Она же девочка – он напугал ее до смерти. Даже заплакала!

Неужели он потерял ее навсегда?

Вдруг он вспомнил: она что-то кричала ему вслед. «Димочка, вернись!» – вот что она кричала. Димочка! Значит, она все еще любит его, идиота. Просила, умоляла вернуться. А он бросил ее в такую минуту! Вот болван!

И круто повернувшись, он понесся назад.

Увидев открывшего ему дверь Гену, Дима обомлел. Что он здесь делает – этот «друг детства»? Тоже явился ее утешать? Зачем Лена его впустила?

– Что ты здесь делаешь, сволочь? – закричал он. – Когда ты оставишь ее в покое? Что тебе нужно от нее?

– То же, – сквозь зубы процедил Гена. – То же, что и тебе.

Он внутренне собрался и принял боевую стойку.

– Ах ты, сволочь!

Вне себя от ярости Дима кинулся на него. Но его подбородок мгновенно напоролся на встречный мощный удар Гениного кулака. Получив удвоенный импульс, Димина голова откинулась назад и врезалась затылком в зеркало, висевшее на стене прихожей. Со звоном посыпались осколки. Но, падая, Дима успел схватить Гену за ногу и с силой рванул на себя. Чтобы удержать равновесие, Гена ухватился за вешалку, и та опрокинулась, накрыв их пальто и куртками.

В полуторачасовом перерыве между последней лекцией и заседанием кафедры Ольга решила сбегать домой перекусить. Повернула ключ в замке, но дверь почему-то не открывалась. Что-то держало ее изнутри, и из прихожей слышались какие-то странные звуки – как будто там с проклятиями тягали тяжелые мешки.

Наконец, дверь поддалась, и ей удалось протиснуться внутрь. Картина, которую она увидела, надолго врезалась ей в память.

На полу под вешалкой, накрытые верхней одеждой, сопя и пыхтя, мутузили друг друга соперники – Гена и Дима. На стене висело то, что осталось от большого овального зеркала, купленного совсем недавно. А у стены прихожей с растрепанным видом стояла ее дочь и, прикрыв рукой рот, взирала на происходящее расширенными от ужаса глазами.

– Прекратить! – скомандовала Ольга, пытаясь поднять вешалку. – Встать! Марш в комнату! Елена, помоги мне.

Красные Гена и Дима медленно встали. Гена хотел руками собрать осколки, но Ольга не позволила.

– Я сказала: марш в комнату! Без тебя управимся.

Соперники прошли в гостиную и сели по разным углам. Следом вошли Ольга с Леной.

Некоторое время Ольга молча смотрела на них. Хороши! Как два разъяренных петуха – все перья дыбом. Дима трогает затылок, на пальцах кровь – значит, это им он разбил зеркало.

– Елена, принеси вату, перекись водорода, бактерицидный лейкопластырь и йод. И ножницы, – велела она дочери. – Ну-ка, герой, давай сюда свой затылок.

Она осмотрела ранку. Ранка была небольшая, но еще кровоточила. Ольга срезала немного волос, промыла ее перекисью и приложила ватку с йодом. На Димином лице не дрогнул ни один мускул. Все происходило в полном молчании.

– Придется тебе походить с лейкопластырем на затылке, – сказала она, – иначе можешь инфекцию занести.

– Я его все равно сдеру, – мрачно пообещал Дима, – лучше не приклеивайте.

– Ну, как хочешь. Подержи еще немного ватку, чтобы кровь свернулась.

– Картина мне в целом ясна, – обратилась она ко всей компании. – Я сейчас задам самый главный вопрос, который должен снять все остальные. Лена, кого из этих молодых людей ты любишь?

– Диму, – быстро ответила та.

– Ты понял? – повернулась Ольга к Гене, мельком скользнув взглядом по просиявшей Диминой физиономии.

– Она ошибается, – не моргнув глазом, уверенно ответил Гена. – Ошибался же этот подонок, когда говорил, что любит Марину. А еще раньше – Ирку Соколову. А еще раньше – какую-то Дашу и прочих. Почему же Лена не может ошибаться?

– Это не твое дело! – возмутилась Лена. – Тебя это совершенно не касается!

– Помолчи, Лена, – остановила ее Ольга. И тут она заметила, что дочь придерживает одной рукой блузку, на которой не осталось ни одной пуговицы.

– Кто это сделал? – холодея, спросила Ольга.

– Мамочка, все в порядке, – быстро отозвалась Лена, увидев ее бледнеющее лицо. – Ничего не случилось.

– Кто это сделал? – повторила Ольга. – Кто посмел?

– Это я, – признался Гена, – извините, погорячился. Пусть снимет, я пришью.

– Я тебя, гад, самого пришью! – Дима рванулся к нему, но зацепившись за ловко подставленную Геной ногу, растянулся на полу во весь рост.

– Так! – Ольгу душил гнев на них обоих. – Слушайте внимательно – я два раза повторять не стану. Вы сейчас дадите мне честное слово, что больше никогда, – вы слышите? – никогда не допустите из-за моей дочери рукоприкладства. И если еще хоть раз между вами из-за нее возникнет драка, я не стану выяснять, кто виноват. Но тогда ни один из вас больше не переступит порога этой квартиры и с моей дочерью не будет иметь ничего общего. Я ей запрещу – а она меня всегда слушалась.

Итак! Дима, ты обещаешь ни при каких обстоятельствах не драться с Геной?

– Обещаю, – тяжело вздохнув, выдавил Дима. А что ему оставалось? Он как-то сразу поверил в Ольгину угрозу. Лишиться из-за этого гада Лены – еще чего!

– Даешь честное слово?

– Даю.

– Гена, ты? – Ольга посмотрела на того, кто всю жизнь был преданным другом и защитником ее дочери и свято хранил ей верность.

– Даю честное слово, – глядя в потолок, поклялся Гена, – что драться с этим подонком я больше не буду. Я добью его другим способом – открою вашей дочери глаза, и она сама откажется от него. Клянусь!

– Что ж, это твое право. А сейчас, молодые люди, отправляйтесь по домам и постарайтесь остыть. И чтобы до завтрашнего дня ни я, ни Лена вас не видели. Мы тоже хотим прийти в себя. Уходите порознь – сначала Дима, потом Гена. И помните свое обещание! И мое!

Когда они ушли, Ольга, позвонив на кафедру, попросила у Миши разрешения пропустить заседание. Тот, конечно, разрешил – знал, что без особой причины она бы отпрашиваться не стала.

– Давай поедим, – предложила она дочке, когда они убрали осколки и вымыли руки, – а потом пойдем к тебе в комнату и ты мне все расскажешь. А то у меня кишки марш играют. Шесть часов у доски кого хочешь доконают.

– Ну, расскажешь матери, что произошло? – спросила Ольга, когда они расположились на ковре в своей любимой позе – носом к носу. – Или будешь переживать молча? Страсти, я вижу, тут разгорелись нешуточные. Может, все же поделишься?

И Лена поделилась – со всеми подробностями.

Ольга молча выслушала ее, потом перевернулась на спину и долго глядела на люстру, подаренную Отаром много лет назад.

– И что ты намерена делать? – наконец поинтересовалась она. – Как у вас с Димой будет дальше? Ты же понимаешь, что эта история будет иметь продолжение?

– Понимаю, – вздохнула Лена. – Самое ужасное, что я вообще не представляю, как нужно вести себя в такой ситуации. Мама, ты должна мне все рассказать.

– Что рассказать?

– Все. Как у вас с папой было в первый раз. Мне это очень нужно.

О боже! – смятенно подумала Ольга. – Дожилась. Родная дочь требует рассказать, с чего началась ее жизнь.

– Леночка! – попробовала она увильнуть от предстоящего. – Я же тебе давным-давно все объяснила. И у тебя книжки такие есть – там обо всем написано в подробностях. И по телевизору… все эти ночные фильмы. Ты же все это видела на экране.

– Мамочка, там одна механика. С этим мне все ясно. А в фильмах – одни движения и никакого выражения. У них же нет лиц. То есть лица есть, но они пустые. Никаких чувств, никаких эмоций. Никакого отношения к происходящему. Как будто это не живые люди, а роботы.

– А ты чего хочешь?

– Я хочу, чтобы ты рассказала все с самого начала. С того момента, как он тебя привез на «Золотой рыбке» на тот ваш пляж.

– И зачем тебе это нужно?

– Значит, нужно, раз спрашиваю. Ну что здесь такого? Какие-то вы взрослые все… зажатые. Ведь это и меня касается.

– Да уж! – засмеялась Ольга. – Тебя это касается самым непосредственным образом.

– Ну вот. Я хочу знать, как все происходило. Что он говорил. Какие чувства ты испытывала. Все-все. Если, конечно, помнишь.

Их первая близость – самая большая драгоценность в сокровищнице ее памяти. Редко-редко, в минуты нестерпимого одиночества, она извлекала ее оттуда. Комната распахивалась, наполнялась солнечным светом, запахом сосен и моря, криками чаек. И над ней склонялось его божественное лицо.

Помнит ли она? Господи, еще бы! Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение.

Все, как вчера.

Нет, час назад.

Да только что!

– Забудь все, – сказал он, аккуратно укладывая ее на обе лопатки. – Во всем мире остались только ты и я.

– Посмотри на меня, – велел он, отнимая ее ладошки от лица. – Не надо бояться. Не надо прятаться – это уже бесполезно.

И новый обжигающий поцелуй лишил ее последних остатков самообладания.

– Обними меня, – велел он. – Прижмись ко мне покрепче. Вот так. Привыкни ко мне.

Ну что, девочка, – уже не страшно?

Прости, Оленька. Сейчас немножко больно сделаю.

Немножко! Ох, ничего себе немножко! Как вскрикнула, как затрепетала она в его железных объятьях!

Как осыпал он поцелуями ее лицо!

Какие чувства она испытывала? О, целую гамму чувств! – счастье, страх, стыд, боль, полное самозабвение.

И все затоплено такой… такой любовью!

Всепоглощающей!

Этот человек с бесконечно милым лицом, с его небесными глазами, глядевшими ей прямо в душу, в те мгновения стал для нее центром Вселенной. Она забыла все: свой дом, отца с матерью, Юльку, всех друзей и подруг – она забыла самое себя.

Он стал для нее и небом, и солнцем, и звездами, самим воздухом, которым она дышала. Ее настоящим – и прошлым, и будущим. Ее жизнью и смертью.

Как расскажешь об этом? Девочка ждет. Какое у нее странное выражение лица. Испуганное, соболезнующее? Что она прочла в ее глазах?

– Мамочка, – сочувственно сказала Лена. – Не надо. Если не можешь, не рассказывай. Я у Танечки Окуневой спрошу – у нее с Боречкой Плетневым недавно все было. Она мне обещала рассказать в подробностях.

Танечка Окунева! Девочка с косичками и белым бантом. Да что они все… с ума посходили – в своей школе? Куда торопятся?

– Не надо Танечку. Я сама тебе расскажу. Но ты ответь: у вас что – непорочность, девственность, чистота – уже никакой ценности не имеют?

– Я тебя не понимаю. А что здесь грязного? Они давно любят друг друга – почему им нельзя?

– Ну, в наше время… это считалось позором… в школе. Да и после… если до свадьбы – не приветствовалось.

– Вот-вот! Из-за вашего ханжества и погибли сразу три человека – Лизонька, ее парень и их малыш. Ведь их, по сути, затравили! А за что? Что они кому плохого сделали? У меня до сих пор сердце разрывается от жалости, как их вспомню. Мама, почему люди так плохо относятся к сексу?

– Не знаю, Лена. Традиция, наверно. И церковь считает это грехом – если до венчания.

– Церковь! Какой же здесь грех, если люди любят друг друга? Без любви ладно, я согласна – это грех. А если любят, то почему нельзя? Мне кажется, Бог добрее, чем о Нем думают. Ну рассказывай.

И Ольга рассказала, как у них с Серго все произошло в первый раз. Ничего не утаила.

Заложив руки за голову, Лена внимательно слушала. Когда Ольга закончила, она вздохнула:

– Здорово! Как я вам завидую! А теперь расскажи, что вы делали потом. Ты мне когда-то говорила, что вы в тот день пробыли на пляже до вечера, Что было дальше? Ты помнишь?

Помнит ли она? Еще бы не помнить!

– Отдохни, дорогая, – сказал он, прикрыв ее халатиком. – А я пока похозяйничаю.

И она мгновенно уснула – как сквозь землю провалилась.

Проснулась Оля от сказочно вкусного запаха, щекотавшего ей ноздри. Она почувствовала, что если немедленно не съест кусочек его источника, то умрет с голоду. Никогда еще у нее не было такого зверского аппетита.

Оля приоткрыла один глаз. У самого ее носа покачивался на кончике шампура кусок подрумяненного мяса, посыпанного зеленью и политого остро пахнувшим соусом. Шашлык!

Заурчав, она открыла оба глаза и впилась в него зубами. Улыбающийся Серго держал перед ней шампур. На песке между ними пестрела большая нарядная салфетка, на ней стояли длинная матовая бутыль темно-синего цвета и два бокала. Он открыл бутыль, налил в бокалы густую темно-красную жидкость и протянул один ей.

– Что это? – спросила Оля. – Похоже на кровь.

– Это кровь Земли и Солнца – чистый виноградный сок. Изабелла! Смело пей – в нем ни капли алкоголя.

Оля пригубила бокал. Рубиновая жидкость пахла садом и летом и имела божественный вкус. Райский нектар!

– Оленька! – поднял свой бокал Серго. – Не жалей ни о чем. С тобой произошло замечательное событие! – самое лучшее в жизни женщины. Его можно сравнить только с рождением ребенка. Я пью за тебя этот бокал, и ты выпей тоже. Сегодня твой день! «Золотая рыбка» обещала исполнить три твоих желания. Одно из них она уже исполнила. Ты хотела, чтобы мы остались вдвоем, и она привезла нас сюда. Теперь загадывай второе.

– Я хочу еще два дня, – быстро произнесла Оля, замирая от собственного бесстыдства. Но после происшедшего она вдруг почувствовала, что одних воспоминаний ей мало, – захотелось увезти с собой что-то более существенное.

Но что она могла увезти? Только одно.

– Серьезное желание! – засмеялся Серго. – Ну что, «Золотая рыбка», выполнишь желание девушки?

Он посмотрел на их катерок – потом перевел взгляд на Олю.

– «Золотая рыбка» согласна выполнить и это твое желание. Но надо немножко потрудиться.

И он принялся водить своей большой ладонью над песком. Оля зачарованно следила за его пассами.

– Холодно, холодно, горячо! – Серго подмигнул Оле и указал пальцем в песок. – Ну-ка, девушка, поработай ладошкой. Выкопай здесь ямку – может, что в ней найдешь? Что смотришь? Давай копай.

Оля послушно стала копать. Сначала шел только песок. Но вдруг ее пальцы нащупали металлическое кольцо. Подцепив его, Оля потянула и вытащила серебряный ключик.

– Что это? – севшим от волнения голосом спросила она.

– Это ключ от квартиры, где счастье живет. «Золотая рыбка» дарит его нам. Мы с тобой будем там жить не два, как ты хочешь, а целых десять дней, до самого моего отъезда.

Да, Оленька, они пройдут. Но ведь все пройдет.

– Все?

– Все! И наша жизнь пройдет. Даже звезды погаснут. Вечного нет. Что имеет начало, то имеет конец. Но эти десять дней ты будешь счастлива, обещаю. Я буду любить тебя так, как больше никто и никогда тебя любить не будет. Я сделаю тебе сказку. Покажу красивейшие места побережья. Мы все время будем вместе. Скажи, ты согласна?

Видеть его поминутно! Дышать одним воздухом! Разговаривать с ним! Обнимать его! И целовать! Отдаваться ему! Десять долгих дней и ночей! Целая вечность!

Она представила себе этот ослепительный ряд – день за днем – и от радости потеряла дар речи.

Он напряженно ждал ее ответа. Не дождавшись, повторил с тревогой:

– Оля, ты согласна? Почему ты молчишь?

Надо же ему ответить. А то еще решит, что я раздумываю.

И она энергично закивала.

– Очень! – вспомнила она, наконец, подходящее слово. – Очень-очень!

Он облегченно вздохнул:

– Теперь загадывай третье желание.

– Я уже загадала. Только пусть это останется тайной. Ведь «Золотая рыбка» умеет угадывать тайные желания.

Он посмотрел ей в глаза, потом отвернулся и долго глядел на море. Потом спросил, не оборачиваясь:

– Ты, действительно, этого хочешь?

– Больше жизни! – не раздумывая, воскликнула она.

– Даже так? Что ж, будь по-твоему. Только это неправильно. Не нужно бы тебе это – особенно сейчас.

«Он что, ясновидящий? – испугалась Оля. – Если он догадается, то немедленно посадит ее на катер и отвезет обратно. И она его больше никогда не увидит».

– Я хочу, я хочу… – жалобно залепетала она, лихорадочно придумывая, чем бы его отвлечь. – Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

– О, я тоже этого хочу! – И он ринулся к ней, опрокинув бутыль с бокалами.

И уже не чайки, а белые ангелы с криками радости летали над ними.

– А что вы делали потом? – не унималась Леночка, глядя на Ольгу блестящими от любопытства глазами. – Рассказывай дальше.

– Потом? Потом мы купались в море. Плавали, ныряли, ловили руками рыбок. Дурачились. Загорали. Потом… повторили, с чего начали.

В общем, по всем подсчетам тети Юли, да и врачей тоже, именно в тот день и появился во мне крошечный зародыш – ты, моя радость. И выходит, уехали мы оттуда вечером уже втроем.

– Ой, мамочка! – Лена бросилась на нее, как котенок, и принялась бурно целовать, приговаривая: – Спасибо тебе! Спасибо папе! Спасибо «Золотой рыбке»! Спасибо вам всем, что я есть! Мне так нравится жить!

– Хватит, хватит, ты меня зацеловала! – смеялась Ольга.

Лена оторвалась от нее, перевернулась на спину и закричала, глядя в потолок:

– Папочка, ты меня слышишь? Я люблю тебя! Я благодарю тебя! Так здорово жить на свете! Быть красивой и любимой. Я так счастлива!

Я тоже, – думала Ольга, любуясь своим созданием – этой прелестной девушкой с гривой золотых волос и синими глазами Серго.

Они помолчали, глядя влюбленно друг на друга. Потом Ольга спросила:

– Что ты думаешь о словах Гены? О его обещании вывести Диму на чистую воду? О Диминых девушках?

– Ничего не думаю. Все это полная чушь! Мамочка, для тебя имело какое-нибудь значение, что у папы до тебя были женщины?

– Абсолютно никакого.

– Вот и для меня – не имеет. Никакого! Тем более что я уверена: никого у него по-настоящему не было. Так, встречи, поцелуи, и все. Но даже если и было – мне все равно. Сейчас он любит меня и я люблю его – это главное. Все остальное не имеет никакого значения.

– Ну и как у вас с Димой будет дальше? После сегодняшнего. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Ох, не знаю. Мама, девчата говорят, что им нельзя отказывать. Это правда? Ты когда-нибудь папе отказывала?

– Лена, о чем ты говоришь? Какие отказы? У нас с папой было всего десять дней! Это вначале мне казалось, что их так много. А они пролетели, как один миг. Я безумно любила твоего папу. И очень хотела ребенка. И ведь с самого начала у меня не было никакой надежды, что мы будем вместе и дальше. Я твердо знала, что он на мне не женится, – не может. Когда я пыталась заглянуть в будущее, то видела впереди сплошной мрак. Я тогда думала: это наша разлука. А оказалось – его смерть. Поэтому все, что было связано с ним, все его желания для меня были святы.

– Как же вы расстались? Представляю, как тебе было больно.

– Расстались мы – страшно! Наша последняя ночь – не могу ее вспоминать без дрожи. Он целовал меня так… исступленно! – я потом две недели ходила с распухшими губами. Пришлось врать, что обветрила. А когда они стали проходить, так было жалко! Я даже их потихоньку покусывала, чтобы подольше не проходили.

А утром он как будто надел железную маску. Лицо стало таким… неподвижным, мертвым. На меня не смотрел. Молча отнес мои вещи на старую квартиру – и уехал.

– Даже не поцеловал на прощание?

– Даже не оглянулся. Зашел в автобус, двери за ним закрылись – и все. Я же говорю: он был, как неживой. На него было больно взглянуть. Поэтому я тоже не смотрела на него. Это была такая мука!

– Какой ужас! И вы больше так никогда и не увиделись?

– Нет, увиделись. Еще один раз.

– Ой, правда? Когда? Как это случилось? Расскажи!

– Это случилось в день нашего отъезда – через три дня после того, как он уехал. Я сидела под сосной и смотрела на море. И вдруг мне стало так плохо! Я почувствовала, что если сейчас – немедленно! – не увижу твоего папу, то умру. Или свихнусь. Тогда я стала молить Бога дать мне увидеть его еще хотя бы один раз.

– И что?

– И он вышел из моря.

– Кто? Бог?!

– Нет, твой папа.

– Как вышел? Он же уехал.

– Он вернулся. Не смог быть дома. Тоже очень захотел меня увидеть. Тетя Юля сказала ему, что я все смотрю на море, будто жду чего-то. Он разделся неподалеку, проплыл до того места, где я сидела, и вышел. Хотел сделать мне сюрприз. Как раз в тот момент, когда я молила Бога. Так совпало.

– И ты веришь, что это было простое совпадение? Я думаю – все-таки Бог есть. И Он тебя услышал.

– Да, Лена, я тоже так думаю.

– Бедная мамочка! После такого счастья, такое горе! Как же ты пережила его гибель?

– Не спрашивай. Если бы не ты, не пережила бы. Но Бог взамен папы дал мне тебя. Чтобы я жила.

– Мамочка, я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось! Ты прости меня, что я тебя иногда огорчаю. Я постараюсь тебя поменьше огорчать теперь, после всего, что услышала.

– Да я и не помню, чтобы ты меня хоть раз по-настоящему огорчила. Ты меня всю жизнь только радовала.

– Мамочка, посоветуй: как мне быть с Димой дальше? Я не хочу его терять. Я его очень люблю, очень! Все время у нас с ним так было хорошо! А сегодня – просто не знаю, что на него нашло.

– Ну, то, что на него нашло, – улыбнулась Ольга, – это естественно. Рано или поздно это должно было случиться. И когда между вами все произойдет – решать только вам обоим. Но я хочу тебя кое о чем предупредить.

Знай, дочка, после того, как это случится, ты долго не сможешь без него обходиться. Тебе все время будет хотеться быть с ним рядом – каждую минуту. Видеть его, прикасаться к нему, обнимать. И ему тоже. Ваc будет тянуть друг к другу со страшной силой! Ни о чем другом не сможете больше думать.

И это – в самую ответственную пору. Программа вступительных экзаменов огромна. Надо повторить все, начиная с азов. Вдруг ты не получишь пятерку на математике. Тогда придется сдавать физику и русский – ведь ты включишься в общий конкурс. А он обещает быть большим, очень большим! Поднять физику за пять лет – дело непростое.

А Дима? Ему же сдавать все экзамены. Да, как победитель олимпиады, он пройдет со всеми тройками – вне конкурса. Но их еще надо получить. Я уверена: задач механики он в глаза не видел. А ты помнишь, какие там задачи? На наклонную плоскость, на блоки. Ему надо сидеть над учебниками всю последнюю четверть, не отрываясь.

И самое главное. А вдруг – беременность? Ты же не станешь травиться таблетками или убивать своего первенца. Если между вами все произойдет сейчас, то в июле, в пору вступительных экзаменов, будет четыре месяца, – самый токсикоз. Это очень большая ответственность!

Леночка, тебе только шестнадцать лет. Не надо спешить – вы все успеете. Ведь вся жизнь впереди!

– Да, а если он меня бросит? Ведь бросил же Марину. Оказывается, она тоже не согласилась.

– Марину он покинул не поэтому. Он не любил ее – он же тебе сказал. Дима любит тебя, значит, он тоже должен думать, что делает. Тебе следует с ним обо всем поговорить. Открыто поговорить – не надо стесняться. Ведь это касается вас обоих и напрямую связано с вашим будущим. Он разумный мальчик – он все поймет правильно, я уверена.

– Хорошо, мамочка. Я поговорю с ним. Спасибо тебе! За этот разговор, за твой рассказ. Я будто побывала в вашей молодости. Как у вас все это было замечательно! – море, «Золотая рыбка», чайки. Так красиво!

– У вас тоже может быть не хуже. Поступите в институт и в августе поедете на море, в наш студенческий лагерь. Там такая красота! Не как в Пицунде, конечно, но тоже очень неплохо. Море, горы, романтика. Тебе к тому времени исполнится семнадцать. Вы станете студентами, повзрослеете, поумнеете. На все будете смотреть другими глазами.

Главное, девочка, – чтобы вы любили друг друга. А любовь вам подскажет самое верное решение всех ваших проблем.

Глава 32. Выпускники

Вернувшись домой сам не свой, Дима в смятении пометался из угла в угол, потом упал на диван – и застыл. Он снова и снова переживал события сегодняшнего дня – то впадая в отчаяние, то вновь обретая надежду.

О, чурбан неотесанный! – казнился он. – Как теперь смотреть Лене в глаза? Что она будет думать о нем?

Наверно, сейчас обо всем рассказывает своей маме. А вдруг та посоветует Лене не оставаться больше с ним наедине? Что тогда делать? И ведь не к кому даже обратиться за советом. Это она может своей маме рассказывать все – даже самое сокровенное. А он… попробовал бы рассказать своей… о том, что натворил. О, он такого бы наслушался! Что он последняя дубина – самый ласковый эпитет, прозвучавший бы из ее уст. Да как он мог!

Да как он посмел посягнуть на честь девушки?! Без ее согласия!

Интересно – а как его спрашивать? Лена, ты согласна на… что? Да у него язык бы не повернулся. А вдруг она бы ответила: «Ай-я-яй, как тебе не стыдно!»

Хотя нет – Лена бы так не ответила. А как бы она ответила? Ой, об этом невозможно даже думать!

Но как же теперь вести себя с ней? Папа? А если с ним посоветоваться? Нет, это еще хуже. Запросто может по роже съездить. Интересно, как они с мамой… в первый раз? Ну, конечно, – после свадьбы. Они же такие примерные!

Он снова вскочил и пометался по комнате. Ужасно хотелось ей позвонить, но он никак не мог решиться. Что, если Лена не захочет с ним разговаривать? Но ведь она при своей маме сказала, что любит его. Как же поступить?

Вдруг он обнаружил, что одна его рука держит трубку, а другая уже набирает ее номер.

Вот это да! – поразился Дима. – Мои конечности зажили своей жизнью. Для чего тогда мозги, если они им не подчиняются?

Пока он размышлял, рука поднесла трубку к уху – и он услышал ее голос.

– Лена, я хочу тебя увидеть! – сам собой произнес его язык. Язык тоже жил своей жизнью – Дима ему вовсе не давал такой команды.

– Дима, – начала Лена и посмотрела на маму. Та сделала пальцем отрицательный жест. – Димочка, извини, давай завтра? На нашей скамейке в Театральном саду. В десять часов, хорошо?

Испытывая сложное чувство сожаления и облегчения, Дима положил трубку. Опять побегал по комнате, не находя себе места. Счастье, что родителей не было дома. Мама из него душу бы вытрясла, чтоб узнать, что случилось. Она мгновенно угадывает, когда с ним что-то неладно. Пришлось бы выкручиваться – непонятно только, как.

Вдруг он почувствовал, что больше не может находиться в четырех стенах. Надел куртку, вышел на улицу и побрел, куда глаза глядят. Живущие своей жизнью ноги привели его прямехонько к ее дому. Плюнув на приличия, он зашел во двор и сел на скамейку под начавшим зеленеть кленом.

Так он сидел на виду у всего дома около часа, втайне надеясь, что она увидит его в окно и выйдет под каким-нибудь предлогом – в магазин или еще куда. Но она не вышла.

Наконец, он встал и побрел обратно, ничего не замечая вокруг, – весь погруженный в свои мысли. И по дороге налетел на столб, внезапно выросший у него на пути.

Столб взял его за плечи и хорошенько встряхнул. Дима поднял голову. Перед ним стоял его приятель по классу Саша Оленин.

– Ты хоть смотри, куда идешь, – осуждающе сказал Саша, – а не внутрь себя. Так и под колеса угодить недолго. Что случилось?

– А ты чего в наши края забрел? – задал Дима встречный вопрос.

– Да я Ирку проводил – и решил пошататься. Голова кругом идет. Влипли мы с ней. Вроде, все делали, как надо, – и вот… Теперь главное, чтоб ее родители не пронюхали. Они же ей голову оторвут, а меня по осям координат разложат. Для них ее золотая медаль – священная корова. Если не получит, они ее из дому выгонят.

– И что теперь? Как будете выкручиваться?

– Ох, не знаю. Ирка ревет, боится к врачу идти. Слушай, у тебя нет знакомого гинеколога?

– Откуда?

– Ну, не знаю. Может, у матери твоей есть? Она же завуч – знакомств много.

– Да, ей только скажи! Сразу Иркиным родителям доложит. А почему бы Ирке просто не сходить к районному врачу?

– Несовершеннолетняя. Обязаны родителей поставить в известность. Вот влипли, так влипли!

– Да, вам не позавидуешь. Постой! Я с теткой поговорю. Она в роддоме работает – может, чего посоветует. Попрошу, чтобы матери не говорила. Она меня обожает.

– Спасибо!

Саша с чувством пожал Диме руку. Они помолчали. Потом Саша участливо спросил:

– А как у вас с Ленкой? Тоже не все гладко?

– С чего ты взял?

– Да вид у тебя… То все сиял, а сейчас – как-то скис. Идешь – ничего не видишь. Случилось что?

– Да чуть было не случилось. Не знаю, как остановился. Вовремя она заплакала – а то не знаю, что было бы.

– А ты что, силком хотел? Смотри, за это статья! Надо, чтоб она была согласна.

– Понимаю. Просто накатило на меня. Я же ее люблю до ужаса. А тут такое! Но теперь – все! Пока не женюсь, не прикоснусь.

– Ну, это тоже глупо. Сейчас все до свадьбы живут.

Саша внимательно посмотрел на Диму – потом, понизив голос, спросил:

– Димка, а ты вообще… имел дело с бабой? Хоть раз?

– А то как же! – солидно ответил Дима. – Хотя, если честно, – нет, ни разу.

– Тогда радуйся, что у вас с Ленкой ничего не было. Потому что, не умеючи, можно такого натворить. Она бы тебя потом возненавидела – и могла надолго потерять охоту к интиму. Я же через это прошел. Это сейчас у нас с Иркой порядок. А в первый раз – как вспомню! Тоже… без всякого опыта. И я вел себя, как первый идиот, и она – как последняя дура. Но ей простительно, она девчонка. А вот мне – нет.

Запомни: прежде, чем иметь дело с порядочной девчонкой – особенно нетронутой, такой, как Ленка, – надо приобрести опыт. И не из книжек, а на деле.

– Интересно, где я его приобрету? К проституткам идти, что ли? Да ни за что!

– Ну и напрасно. Среди них есть очень даже ничего. Я двух студенток знаю – они этим подрабатывают. Могу устроить.

– А ты что – с ними… тоже? Ирке изменяешь?

– И не только с ними. Ты что же думаешь – у меня одна Ирка? Да она бы мне через месяц надоела. Это все равно, что все время есть одни шоколадки. Сегодня шоколадка, завтра шоколадка, послезавтра… В конце концов, тебе так захочется простого борща! – на шоколад уже смотреть не сможешь. За мной же полшколы бегает. Есть такие, что на все согласны. Я их жалею.

– Нет, я Лене никогда не изменю! Мне никто, кроме нее, не нужен. Не хочу даже думать об этом.

– Ой, не смеши! Изменишь обязательно. Да это же нормально! Ты думаешь, твой отец матери не изменял? Или мой?

– Мой – никогда! Я в этом уверен.

– Наивный! Ну-ну, верь. Но помни: до Ленки найди опытную девку. Это не измена, а приобретение необходимого навыка. Без этого нельзя.

– А СПИД? Он, как известно, не спит. И другие нехорошие болезни можно подцепить. Нет уж, уволь.

– Да они же каждый месяц проверяются. У них свои врачи есть – знаешь, как за здоровьем следят!

– Ага, сегодня – один, завтра – другой. Они после каждого проверяются, что ли? После этого проверились, а после того – нет. И готово – заразились. И скольких заразят, пока до врача дело дойдет? Нет, приятель, я в эти игры не играю. Даже думать противно.

– Дело хозяйское. Но если ты с Ленкой… без опыта попробуешь – ох как пожалеешь! Помяни мое слово. Большую ошибку сделаешь. Хорошенько подумай над моими словами – я же тебе друг.

– Ладно, подумаю. Завтра, если что узнаю насчет ваших с Иркой дел, вечером позвоню.

– Смотри, не забудь – я буду ждать. Ты же понимаешь – горит. Только больше – никому!

– Да понимаю. Можешь не волноваться.

И они разошлись. Каждый пошел своей дорогой. Но совет Оленя сделал свое черное дело. Он зародил в Диминой душе неприятное беспокойство. Будто червячок поселился в ней и стал точить и точить.

Ах, если б он знал, к чему приведет этот разговор! Он вообще перестал бы общаться с Оленем, он за три версты обходил бы его. Но, как говорится: нам не дано предугадать, чем наше слово отзовется. И только одна судьба знает, какие волчьи ямы подстерегают нас за ее поворотами.

Утром следующего дня Дима задолго до назначенного часа сидел на заветной скамейке. Выражение его лица было таким сложным – смесь страдания и ожидания – что прохожие, кто с интересом, кто с сочувствием, поглядывали на грустного молодого человека. Какой-то малыш подошел и протянул Диме мячик.

– Дядя, не плачь, – участливо сказал он. – На, поиграй.

– Спасибо, зайчик, – улыбнулся Дима. – Я не плачу. Иди, играй сам.

И погладил малыша по льняной головке.

Стрелки нехотя ползли к десяти. Дима не сомневался, что Лена придет. Но что она скажет ему? И что он скажет ей? Терзаясь, он пытался найти ответ – но все слова, приходившие на ум, казались то глупыми, то откровенно пошлыми.

Две узкие ладошки закрыли ему глаза. Лена! Она пришла! Он счастливо вздохнул, поцеловал каждую ладошку – и ее руки обвили ему шею. Потом она обошла скамейку, села рядом и заглянула ему в лицо.

– Димка-невидимка! – пропела она. – Где твоя улыбка, полная задора и огня?

Она не сердится!

Гора Эверест свалилась с бедной Диминой души, и ему стало так легко, что, казалось, взмахни он руками – и полетит.

– Лена! – простонал он. – Леночка! Прости меня, я больше так не буду. Никогда, клянусь!

– Как никогда? – Она широко раскрыла глаза. – Что, совсем? Ой, Дима, не пугай меня!

Он посмотрел на нее непонимающе. Она закрыла лицо ладошками, и ее плечи затряслись от смеха.

Он терпеливо ждал, когда она насмеется. Наконец, она вытерла выступившие от смеха слезы и серьезно посмотрела ему в глаза.

– Дима, давай поговорим. Обо всем и откровенно.

– Давай, – послушно согласился Дима. – Только сначала ответь: ты своей маме рассказала?

– Конечно. Я ей обо всем рассказываю. И она мне.

– Тогда все! Я к вам больше – ни ногой. Воображаю, что она теперь обо мне думает.

– Ничего плохого она о тебе как раз не думает. Наоборот, она думает, что ты меня очень сильно любишь, – потому и не сдержался. Но она считает, что, поскольку это касается нас обоих, нам надо вместе решить, как быть дальше.

Димочка, я хочу того же, что и ты. Но не сейчас. Ты же понимаешь, какие могут быть последствия?

– Понимаю, – потупился Дима. И вспомнил Иру. Ох, не дай бог!

– Леночка, все будет, как ты скажешь. Я сам больше – ни-ни! Обещаю и клянусь!

– Димочка, вот представь: мы сдаем все экзамены, поступаем в институт и в августе едем в студенческий лагерь на море. Мама говорит – там так чудесно! И все у нас будет. Будем жить в одной палатке. Целый месяц вместе. И даже, если потом – малыш, ничего страшного. Мама говорит – вырастим.

Дима даже глаза зажмурил от этой сияющей перспективы. Неужели возможно такое счастье? Эх, дожить бы.

– Доживем! – заверила его Лена. – Всего каких-то четыре месяца. Сейчас главное – не сорваться. Дима, я все годы шла к этой медали, будь она неладна. Но теперь надо сделать последнее усилие. Да и тебе – столько надо поднять! В математике ты еще более-менее. А физика? Ты же ее ухватил только чуть-чуть, самый хвостик. В механике, я уверена, ты – по нулям. А электродинамика? Расчеты цепей – ты имеешь о них представление?

– Ни малейшего, – признался он.

– Вот видишь! А термодинамика? Все эти задачи на тепловой баланс. А на газовые законы? Их же – тьма! А у тебя – апрель, май, июнь – все! Экзамены!

Мама говорит – конкурс будет бешеный. Пять-шесть человек на место. Это значит, из пяти проходит только один. Представляешь? Надо знать лучше остальных четырех. А из нашей школы на этот факультет идут почти все. Даже Венька с его тройками знает физику лучше тебя. Но ведь туда – не только из нашей школы стремятся. Половина ребят из физматшколы тоже идут на этот факультет.

– А они чего туда прутся? Шли бы в свой университет.

– Факультет больно хороший. Нравится.

– Ох, Лена, если ты хотела меня напугать, то своего добилась. Что же мне делать? Я уже дрожу.

– Заниматься! А что еще остается? Давай разделим всю программу на количество дней до июля – и каждый день, будем проходить определенный кусок. Заодно и я с тобой повторю. А то вдруг не сдам математику на пятерку – тогда мне все сдавать.

Да и учиться на первом курсе будет легче.

– Давай сегодня и начнем, – загорелся Дима. – Бог с ними, с каникулами. А то я чувствую – не успею.

– Давай! Пойдем ко мне. Только… знаешь, Дим. Если ты вдруг почувствуешь, что… что не можешь… без этого – ты мне скажи. Ладно? Я тогда соглашусь. Только не бросай меня. Я тебя очень люблю! – я не смогу без тебя.

– Лена, да ты что? Леночка, как тебе в голову могло такое прийти? Чтоб я?! Тебя?! Бросил?! Да я без тебя не могу жить! Выбрось эти мысли из головы. Ты все правильно решила. Ты у меня – самая красивая, самая умная, самая лучшая девочка на всем земном шаре! И во всей Галактике. А целовать тебя можно? Хоть иногда?

– Можно, – засмеялась Лена. – Только осторожно!

– Нет, ну я же обещал.

– Тогда пойдем. Дел у нас с тобой – невпроворот.

Когда они распределили по дням все, что им предстояло повторить, то пришли в тихий ужас. Только одной физикой надо было заниматься не меньше, чем по два часа ежедневно. А остальные предметы? Их ведь никто не отменял.

Вечером Ольга сообщила им новость: во всех крупных городах страны с этого года вводится тестирование – по предметам вступительных экзаменов. Оно будет называться единым государственным экзаменом – ЕГЭ. В их городе тестировать выпускников будут университет и металлургический институт – но утверждает результаты Москва.

Все участники тестирования получат сертификат с набранными баллами – и смогут его сдать в приемную комиссию желаемого вуза вместо вступительного экзамена. У кого больше баллов, тот и будет принят.

– Со временем, – пояснила Ольга, – вступительные и выпускные экзамены будут заменены такими тестами. Закончил школу, прошел тестирование, послал в выбранный институт свой сертификат – и жди результата. Можно даже сразу в несколько. Здорово, правда?

– А зачем это придумали? – спросил Дима.

– Чтобы вы не мучились два летних месяца. И чтобы все блатные дела свести на нет. А то на вступительных такое творится! В газетах пишут: деньги крутятся, сравнимые с бюджетом страны.

– Чтоб у нас блатные дела да на нет? – не поверил Дима. – Сильно сомневаюсь, Ольга Дмитриевна. Подделают эти сертификаты – только так.

– Не подделают – у них будет несколько степеней защиты. Как у денег.

– Тогда прямо на тестировании будут ответы подсовывать. Кому надо. Или вариантами торговать. Найдут способ.

– Откуда у тебя такой скептицизм, Дима?

– Мне мама рассказывала, что в вузах творится. Думаете, те, кто на экзаменах зарабатывает, успокоятся? Да никогда! Что-нибудь придумают.

– Не знаю. В нашем вузе все по-честному.

– Н у, может, только в вашем. Да и то… я уверен – вы не все знаете.

– Нет, знаю! Я столько лет была председателем экзаменационной комиссии. У нас экзамены прозрачные.

– Да, про ваш все так говорят. Но зато про другие… Особенно про мед и юрфак. И про торговый. Там – только плати. Это правильно, когда экзамены, как вы говорите, прозрачные. Только так и должно быть. Я бы даже журналистов на них пускал. И телевидение. Пусть все видят, как сдают, как баллы выставляют. Чтобы не за закрытыми дверями. И ответы – только компьютеру.

– Где же столько компьютеров взять? На всех не хватит.

– Ну, может, потом? Надо построить отдельный Центр тестирования – большой такой, многоэтажный. И пусть не все сразу сдают, а, например, в течение месяца. Вариантов заданий можно же составить много. Пришел, получил тест, пообщался с компьютером – и ушел. А потом забрал результат – и отнес в институт.

– А что, Дима, идея хорошая. Я ее на августовских совещаниях озвучу. Головка у тебя светлая, молодец!

Дима просидел у Лены допоздна. В девять позвонил Оленин:

– Я тебе домой звонил-звонил, а твоя мать сказала, что ты у Ленки. Помирились?

– Да мы и не ссорились. Саша, дела ваши плохи. Все равно надо к врачу. Правда, там у них делают эти, как их, ну… мини. Если срок небольшой. За деньги. Но ее родителям все равно обязаны сообщить.

– Ладно, дай адрес. Попробую заплатить врачу – может, обойдется. Если бы эта дура поменьше ревела. А то ходит – глаза красные, нос распух. Уже ее родители обратили внимание. Надо, пока каникулы, с этим решить, а то у нее медаль может погореть, – тогда нам вообще хана.

– Что случилось? – Во время их разговора Лена держала ушки на макушке. – Это Оленин? Он об Ире?

– Он меня просил никому не говорить. Но раз ты все слышала… Только, пожалуйста, никому.

– Конечно, Дима! Значит, Ира хочет избавиться? А потом вообще может не быть детей. Она хоть об этом знает?

– Понятия не имею. Он просил узнать – я узнал. А что им остается? Ирку же родители убьют, если пронюхают, – да и ему не поздоровится.

– Ой, как мне ее жалко! Ира его так любит – еще с детского сада. Она за ним всю жизнь хвостиком ходила. Когда они бывали в ссоре, пряталась за деревьями, только бы его увидеть. Оставила бы ребеночка. Ведь первенец! Они оба такие красивые, и малыш у них, наверно, был бы хорошенький-прехорошенький. Дима, уговори их оставить.

– Лена, да ты что? Кто ж меня послушает? Сашка меня знаешь куда пошлет? Нет уж, уволь! Пусть сами решают свои проблемы. А то можно такого насоветовать – потом не будешь знать, куда деваться. Ох, как неохота уходить, а надо. Темно уже. О, опять звонят! Определенно, это мои.

– Да иду, иду! – закричал он в трубку. – Что делали? Занимались, естественно. Что значит, чем? Мама, что за вопросы? Физикой, в основном. Ну, мне не веришь, Лену спроси или Ольгу Дмитриевну. Ладно, я же сказал – иду!

Все каникулы Дима с Леной трудились с утра до вечера. За эти десять дней Дима узнал столько, сколько, наверно, не изучил за последний год. Лена умела так объяснить, что самые трудные разделы становились понятными, – оставалось только удивляться, как до него все это не доходило раньше.

– Понятно? – каждый раз спрашивала она, объяснив какое-нибудь очередное правило Ленца.

– Ежу понятно! – восклицал Дима. Он где-то слышал эту фразу. – Ты объясняешь даже лучше Марины. Хотя она тоже очень хорошо объясняла. Вам с ней надо идти в пед – вам же цены нет, как педагогам. Вы – национальное достояние!

Тут он заметил, что лицо Лены погрустнело, – и мысленно выругал себя. Зачем он вспомнил про Марину? Она же не может спокойно слышать это имя. А может, она его ревнует? Так это же здорово! Значит, любит по-настоящему.

– Леночка, – участливо спросил он, – ты чего запечалилась? Что-нибудь не так?

– Про Марину подумала. Как она живет? – не представляю. Ведь надо же каждый день вставать, ходить, что-то делать. За что ей такая мука? И я тому виной.

При этих словах Дима просто воздел очи к небу. Да сколько же можно себя казнить! Нет, Лена, определенно, из породы самоедов.

– Лена, с чего ты взяла, что она мучается? У нее все прекрасно! Встречается с хорошим парнем. На меня и не смотрит – кивнет при встрече, и все. Успокойся и забудь!

Ничего не ответила на это Лена – только тяжело вздохнула. Она чувствовала, что права, но не стала его разубеждать. Зачем и ему казниться тоже? Ведь все равно ничего не изменишь – и он снова не полюбит Марину, и она, Лена, никому его не отдаст.

А вскоре ее правота подтвердилась самым неожиданным образом. Они с Димой возились на кухне – готовили обед. Точнее, готовил Дима, а Лена, подперев рукой щеку, наблюдала за его действиями. Хлеб она уже нарезала, а больше он ей ничего не позволял. Из радиоприемника лилась приятная музыка – какой-то джаз. Как вдруг голос диктора произнес:

– А сейчас прозвучит песня лауреата московского фестиваля – композитора Ларисы Локтевой – на слова юной поэтессы Марины Башкатовой. Песня называется «Боль».

Лена остановившимися глазами посмотрела на Диму. Дима, держа в руке нож, медленно опустился на табуретку.

Все кончено.

Закрыты двери,

А я еще чего-то жду,

– зазвучал серебряный голос Ларисы,

А я его словам не верю

И повторяю, как в бреду:

«Он притворялся злым и грубым.

Не может быть, чтоб он забыл,

Мои глаза, улыбку, губы,

Ведь он их так всегда любил!»

– Какой ужас! – прошептала Лена. Дима потянулся выключить радио, но она задержала его руку.

И тишина,

И дикий холод,

И шевелиться нету сил,

– пел знакомый голос, выворачивая им души.

Меня случившегося молот

Пудовой болью раздавил.

Сидеть бы вечно так,

Без света,

А надо встать, домыть, дошить.

И не дает никто ответа:

Как с этой болью

Дальше жить?

Песня кончилась – но они долго сидели молча, приходя в себя. Наконец Дима заговорил:

– Это еще ничего не значит. У Марины сильно развито воображение. Помню, мы еще встречались, а она уже сочинила стихи об одиночестве. Такое тяжелое стихотворение! – меня даже мороз продрал по коже.

– Она предчувствовала.

– Да что она могла тогда предчувствовать? Это были наши первые свидания. Просто попало под настроение. И эту песню тоже, наверно, написала под настроение. Может, это и не обо мне вовсе.

– Дима!

– Ох, Леночка, ну что теперь поделаешь? Ну, потерпи – скоро конец. Окончим школу и перестанем встречаться с ней каждый день. Она переболеет и забудет.

– Она идет туда же. На наш факультет.

– Ну и что? Может, она будет в другой группе? Однозначно будет – я позабочусь. Любовь моя, не надо себя терзать. Ну разве будет легче, если у тебя головка разболится или сердце? Доставай тарелки, уже все готово. О, вот и звонок – твоя мама пришла. Значит, будем обедать. Улыбнись, не то она тоже расстроится.

И он пошел открывать дверь.

А завтра началась и быстро побежала самая последняя в их жизни короткая четвертая четверть, согретая весенним солнышком и украшенная расцветающими жерделами и вишнями, в изобилии росшими на улицах и во дворах.

Как и многие ребята из их класса, Лена и Дима упорно готовились к государственному тестированию. Они купили сборники вариантов тестов и несколько раз их прорешали. Там были такие задачки! Даже Лена не сразу справлялась с ними – чего уж говорить о Диме.

Маринка тоже собиралась тестироваться. Но когда она натыкалась на трудные задачи, обращаться за помощью теперь ей было не к кому. К Лене она не обратилась бы ни за что на свете – а Гена был ей уже не помощник.

Гена перестал ходить в школу. Он написал заявление на имя директора, что в связи с тяжелым материальным положением семьи идет работать, а выпускные экзамены будет сдавать экстерном.

Встречаясь на лестнице с Леной или ее мамой, Гена опускал голову и прыгал через три ступеньки, стремясь поскорее проскочить мимо. Даже не здоровался. На Диму Гена смотрел как на пустое место. Впрочем, Дима тоже его в упор не видел.

Узнав, что Гена бросил школу, Ольга страшно расстроилась. Было ясно, что его решение, – следствие перевода Димы в их класс. Слишком тяжело было бедному Гене видеть их все время вместе, слишком больно. Но с другой стороны, – может, это и к лучшему? Прекратились их ежедневные встречи, то и дело грозившие перерасти в мордобой, – и учителя вздохнули с облегчением.

Экзамены Гена, конечно, сдаст, – размышляла Ольга. – и пойдет работать к Алексею. Жаль, что не будет поступать в институт, – он ведь такой способный! И труженик великий, и умница. Но это его решение. Понятно, что за ним стоит несчастная Генина любовь. Но здесь ему ничем помочь нельзя. Ничего, работа еще никого не испортила. Физический труд – хорошее лекарство от любовного стресса. Поработает год, потом – армия. А после армии, если захочет учиться, двери их института для него всегда открыты.

Так успокаивала себя Ольга, размышляя о превратностях Гениной судьбы. О, если бы она знала, как далеки ее мысли от истинного положения дел, от Гениных ближайших планов! Она бы надолго потеряла покой. Но откуда ей было их знать?

Гена не собирался отказываться от своей клятвы – доказать Лене, что она связалась с подонком. Для этого ему нужно было знать каждый шаг Рокота, чтобы в нужную минуту открыть Лене глаза. А как узнать каждый его шаг? Гена придумал – как.

На местном радиорынке он завязал знакомство с продвинутыми в нужном ему направлении людьми. Оказалось, что необходимое устройство не так уж дорого стоит. Правда, и этих денег у него не было, но они согласились продать «жучка» в рассрочку под небольшой процент. Надев наушники, Гена слышал разговор на приличном расстоянии, как будто говоривший находился рядом.

Теперь оставалось самое простое: спрятать крошечную кнопку в одной из складок Диминой сумки, с которой тот практически не расставался. Эту процедуру проделал за небольшую мзду в раздевалке физкультурного зала один Генин поклонник из шестого «Б». За Геной обычно ходили по пятам несколько ребят из средних классов, которых он тренировал в свободную минуту. Вот он и попросил одного из них оказать ему небольшую услугу – набрехав тому с три короба и строго-настрого наказав держать язык за зубами.

Гена прекрасно понимал, что это деяние уголовно наказуемо, – он даже Маринке об этом сказал. Но его этот факт мало трогал. Всю свою сознательную жизнь он жил ею одной – девочкой по имени Лена. И теперь, когда ее отняли у него, собственная судьба совершенно перестала Гену волновать.

К его глубокому удивлению, все их разговоры, которые он внимательно прослушивал, вертелись вокруг подготовки к какому-то тестированию. Никаких тебе объяснений в любви, ни звука поцелуев. Лена в основном растолковывала этому обалдую задачи, которые они решали еще в девятом и десятом классах, – а этот идиот задавал ей такие идиотские вопросы, из которых явствовала вся его тупая темнота. От нее Рокот шел к себе домой и кидал сумку, вероятно, в свою комнату, где были слышны только его разговоры по телефону, – причем самые нейтральные.

И все же однажды Гене удалось подслушать крайне важный разговор Рокота с Оленем. Сначала Рокот спросил про какие-то дела Оленя с Иркой Соколовой. Гена терпеть не мог что Оленя, что Ирку, еще с детсадовских времен. И надо же – этот подонок и Олень нашли друг друга. Воистину, два сапога пара.

Когда Олень ответил, что с Иркой все обошлось, поскольку он дал на лапу кому надо, и поблагодарил Рокота за помощь, Гена сразу догадался, о чем речь. Его даже замутило от отвращения к обоим мерзавцам. И Лена – сама чистота! – связалась с таким развратником. Гена даже застонал, представив ее в объятиях этого негодяя, – но потом взял себя в руки и стал слушать дальше.

А дальше было самое интересное. Олень спросил у Рокота, что они с Леной решили насчет интима. И тот ответил, что они с Леной отложили интим до августа. Мол, поступят в институт, поедут в августе в студенческий лагерь, и там у них все и произойдет.

Услышав это, Гена аж затрясся от ненависти. Но одновременно испытал некоторое облегчение: значит, в ближайшие четыре месяца между ними ничего не будет. И теперь его задача – сделать так, чтобы это «ничего» распространилось и на всю оставшуюся жизнь.

Он собрался было снять наушники, полагая, что самое главное уже услышал, как вдруг вопрос Оленя снова приковал его внимание.

– Ну и что ты решил насчет приобретения опыта? – спросил Олень. – Предупреждаю, без опыта в этом деле соваться к такой, как твоя Ленка, не стоит и пытаться. Сам намучаешься и ее намучаешь.

– Я много размышлял по этому поводу, – ответил Рокот. – Может, ты и прав. Только до августа не хочу ничего предпринимать.

– Правильно, – согласился Олень, – а в августе давай поедем туда на пару дней раньше других – вроде как готовить палаточный городок к приезду третьей смены. И я с тобой поеду, если поступлю. А там я тебе все устрою. Там в столовой могут молодые девки работать или кто от прежней смены останется. В общем, положись на меня.

– Ладно, надо еще дожить до этого, – пробурчал Рокот вместо того, чтобы дать Оленю в морду за его гнусное предложение. – Поступим, там видно будет.

Попались, голубчики! – подумал Гена, снимая наушники. – Теперь можно и не слушать. Попрошу пацана снять «жука» и буду ждать августа. А там я ей покажу кино c ее Димочкой в главной роли.

На тестирование в университет пришло немного народу – основная масса отправилась в металлургический. С тестами по математике Лена и Дима справились, как им показалось, неплохо. Правда, писали они в разных аудиториях, хотя подавали заявления одновременно, – поэтому у Лены не было никакой возможности посмотреть, что он там нарешал.

Зато задания по физике даже Лене показались чрезмерно трудными. Там были задачки из материала, который они в средней школе вообще не изучали. Например, никто из них не знал, что такое угловое ускорение. Умная Лена по аналогии с обычным ускорением, известным из девятого класса, догадалась, как записать необходимые формулы, и сумела решить задачу. А Диму его тест поверг в глубокое уныние. Когда после экзамена он показал Лене, что ему попалось, она его искренне пожалела. Его задание оказалось даже труднее, чем ее.

Нет, часть задач он, конечно, решил, но далеко не все. Еще бы, ведь задач на энергию системы зарядов они в глаза не видели. Ни в одном из известных им задачников такие задачи не встречались.

Когда Дима попытался качать права, заявив, что они такого в школе не проходили, сидевший в аудитории доцент предложил ему уняться. Он напомнил, что, даже не решив две-три задачи, все равно можно заработать пятерку.

– Две-три! – буркнул Дима. – Тут к десятку не знаешь, как подступиться.

В общем, Лена, конечно, не подкачала. На математике она набрала девяносто пять баллов, а на физике девяносто, что соответствовало пятеркам. А вот Дима на тестировании, что называется, пролетел. Как на математике, так и на физике он заработал по трояку.

Если с оценкой по физике он еще мог согласиться, то тройка по математике привела его в бурное негодование.

– Нет, вы покажите, где у меня неправильно! – возмущался он. – Дайте мне мою работу – я докажу, что все решил верно!

Но никто ему ничего, конечно, не дал.

– Если каждому из тысяч тестировавшихся мы будем объяснять его ошибки, то больше ни на что времени не останется, – объяснили ему, – так что иди, дружок, и не мешай занятым людям. Учиться надо хорошо!

– Да ты радуйся, что получил положительные оценки, – утешала его Лена. – Ведь ты, считай, поступил. Осталось только диктант написать.

– Тебе легко рассуждать – у тебя пятерки, а у меня трояки, – не соглашался Дима. – Меня такой расклад не устраивает. Все равно буду вступительные сдавать. Может, хоть на четверки вытяну.

Лена полагала, что, получив пятерку на тестировании, она может совсем не сдавать экзамен в институте – ведь ей светила золотая медаль. Но Ольга ее разочаровала.

– Ученый совет решил проверять результаты тестов, – сообщила она. – Слишком много разных слухов ходит по городу. А поскольку это пока эксперимент, каждый вуз вправе принимать сертификаты или не принимать. Наши решили предложить абитуриентам с высокими баллами на выбор – или сдавать экзамен, или протестироваться по тем же заданиям еще раз. А низкие баллы вообще не будут засчитывать. И педуниверситет тоже решил делать такую проверку. Значит, нет дыма без огня.

– А я вам что говорил, Ольга Дмитриевна? – напомнил ей Дима. – Ребята рассказывают: еще до экзамена все шесть вариантов были известны. Всем, кто в металлургическом ходил на подкурсы, предлагали: пятьсот долларов – и все дела. Некоторые соглашались. А кое-кому прямо на тестировании дали варианты с готовыми ответами – обведенными кружком.

– Господи, какая мерзость! – расстроилась Ольга. – И как только люди не боятся? Ведь за это тюрьма! Может, это все же неправда?

– Может, и неправда, – согласился Дима. – А может, и правда. Вы же сами говорите – дыма без огня не бывает.

– Ну, что вы решили? – спросила Ольга Лену, когда он ушел. – Был разговор? Понимаешь, о чем я?

– Понимаю. Мамочка, мы решили последовать твоему совету. До августа ничего такого – только целоваться. И не слишком часто, чтобы не расстраиваться, – а то Диме бывает трудно остановиться.

– Ну и как тебе… его поцелуи? Не так, как с Геной?

– Ой, что ты! Ничего общего! С Геной – теперь даже противно вспомнить. А с Димой… когда он меня целует, у меня в груди так горячо-горячо становится. Кажется, сейчас умру от счастья. И у него глаза делаются такие… яркие, горячие. Мамочка, как хорошо любить! Лучше ничего нет на свете. Расскажи мне еще что-нибудь про папу – как вы были вместе, как любили друг друга.

– Про папу? Что же тебе еще рассказать? Я ведь почти обо всем тебе рассказала. Вот помню, он иногда хитро так спрашивал: «А кто мне покажет, как Оля любит своего Серго?»

– И ты что?

– Ну, я, конечно, кидалась ему на шею и начинала его обцеловывать. Потом сама спрашивала: «А кто мне покажет, как Серго любит свою Олю?». А у самой внутри все замирало.

Что тут начиналось! – неописуемое. Просто, извержение вулкана – и я в его центре.

Они сидели на ковре и смотрели на портрет Серго. И он молча улыбался им. Помявшись, Лена наклонилась к Ольге и спросила стеснительно:

– Мама, а правда, что в первый раз… очень больно? Девчонки говорят – ужас!

– Терпимо! – засмеялась Ольга. – Если очень любишь, вполне терпимо. Все зависит от его опыта.

«Господи, что я говорю! – ужаснулась она, заметив в глазах дочери смятение. – Какой у этого мальчика может быть опыт? Эх, сюда бы в советчики Серго. Вот кому опыта было не занимать. Там… в своей солнечной Грузии они с юных лет… опыта набираются».

– Все у вас будет прекрасно, – поспешила она успокоить дочку. – Не думай ни о чем плохом. Природа вам все подскажет.

Хотя сама не была в этом уверена.

Маринка получила на тестировании обе четверки. Это было очень даже неплохо. Ведь абсолютное большинство школьников с заданиями не справилось. В списках результатов тестирования, вывешенных в коридорах вузов, преобладали двоечные и троечные баллы.

Маринка писала тесты в одной аудитории с Димой – правда, за разными столами. Он сидел впереди, и Маринка время от времени любовались его затылком. После тестирования она не выдержав, подошла к нему.

– Все решил? – как можно безразличнее спросила она.

– Да вроде все, – ответил он, – только не знаю, правильно ли. Кое-где сомневаюсь.

– Напиши, что тебе попалось. Я проверю.

– Не надо, мне Лена проверит. Ну как ты поживаешь? Как у тебя с тем парнем?

– Нормально. Слушай, Дим, ты тогда придумал музыку? К той песне про лето – помнишь?

– Да, конечно! В тот же день. Я ее в Москве на радиостудии спел, им так понравилось! Правда, предложения они мне сделали какие-то… дикие. Но песня произвела впечатление. А песенка про щенка была нашим гимном. Я за нее на елке в Кремле плюшевого щенка получил. Лене подарил. Хотя, по справедливости, надо было бы тебе.

– Ничего, пусть он у нее живет. Дима, как мне хочется послушать песню про лето! У Стаса плеер есть, чтобы сразу, когда поют, записывать. Можно, я к тебе когда-нибудь приду, и ты споешь ее под гитару, а я запишу? Я Стасу обещала дать послушать песни на мои слова.

Маринка все наврала. Со Стасом она давно порвала, и никакого плеера у нее, конечно, не было. Но ей безумно хотелось побывать еще раз в его комнате, посидеть рядом с ним на их диване. Хоть час счастья – неужели она не имеет на это права? Скажет потом, что плеер сломался.

И Дима купился. Он сразу поверил ей и про Стаса, и про плеер – ему так хотелось, чтобы у Маринки в личном плане все наладилось.

– Конечно, приходи, – согласился он. – Можешь, если хочешь, с ним приходить. Я Лену позову, познакомимся.

– Нет, это неудобно, – возразила Маринка. Только Лены ей не хватало. – Он не согласится. Знаешь, я ему про нас с тобой рассказала, и он будет ревновать. Лучше я одна приду. Я ненадолго. Запишу и уйду.

– Ну как хочешь. Можешь завтра прийти. Нет, завтра мы с Леной идем на кафедру информатики. Приходи послезавтра. Часика в четыре. Я спою, ты запишешь, а потом я тебя провожу до вашего дома. Ты пойдешь к себе, а я к Лене.

Через слово у него – Лена, Лена, Лена! – расстроилась Маринка. Боже, какая мука! Но надо терпеть. Зато хоть побываю еще раз там, где я была так счастлива. Смотреть на него, слушать, как он поет, видеть его пальцы, перебирающие струны, – такое наслаждение! Могу я себе хоть изредка это позволить? Не все же одной Ленке.

Когда через день, стоя у знакомой двери, она нажимала на кнопку звонка, у нее подкашивались от волнения коленки. Дома Маринка не стала пить никаких таблеток, чтобы не быть заторможенной, – ведь тогда она не почувствует, не испытает всего счастья в полной мере. Она хотела надеть свою самую прозрачную и открытую блузку, но потом передумала.

«Все равно мне его сегодня не соблазнить, – решила Маринка, – когда у него в обоих глазах по Ленке. Только насторожу».

И она оделась поскромнее.

– Представляешь, плеер сломался, – заявила она с порога, когда он открыл дверь. – Такая жалость! Но раз уж договорились, хоть послушаю.

– Ничего, я на кассету запишу, – успокоил он ее. – Мой музыкальный центр это позволяет. Проходи.

С замиранием сердца она вошла в его комнату. Вот их диван – и компьютер на том же месте. И полка с книгами. Она подошла к столу и принялась рассматривать фотографии под стеклом. Он с Леной на Красной площади. Он с Леной под елкой. Он и Лена танцуют, наверно, в Кремле. Такие красивые и счастливые! Она даже тихонько застонала от боли – хорошо, что он не слышал. Настраивал гитару, потом включал свой музыкальный ящик.

– Дима, можно я у тебя спрошу одну вещь, – набралась храбрости Маринка. – Только ты, пожалуйста, не сердись, ладно?

– Как я могу на тебя сердиться, Мариночка! – ласково отозвался он. – Спрашивай, конечно. Что ты хочешь знать?

– Скажи, если бы тогда… помнишь?… если бы все случилось… между нами… это изменило бы что-нибудь? Ты бы все равно был с Леной?

– Конечно! – быстро ответил он. – Это ничего бы не изменило. Только все стало бы намного сложнее. Ты молодец, что не поддалась, – спасибо тебе!

– Я так и думала. – Она опустила глаза, чтобы он не заметил с трудом сдерживаемые слезы. – Ну давай, начинай – мне не терпится послушать ту песню. А потом спой еще что-нибудь из нашего репертуара.

Она села на диван, а он на стул перед ней, и начал перебирать струны гитары. Но вдруг вспомнил, что забыл нажать на какую-то кнопку в музыкальном центре. Он потянулся к ней, и его плечи и грудь оказались совсем близко от Маринкиного лица.

Почувствовав его запах, она едва не потеряла сознание. Не в силах больше совладать с собой, Маринка прижалась губами к этой – такой любимой! – груди и поцеловала ямочку между ключицами в расстегнутом вороте его рубашки.

Дима отпрянул и испуганно взглянул на нее.

– Мариночка, ты что? Зачем? – прошептал он. – Это нехорошо. Нельзя!

– О, Димочка, прости меня! – зарыдала несчастная Маринка. – Прости, я не смогла – я просто не удержалась! Я правда хотела только послушать. Но я не могу, не могу – я так люблю тебя!

– Ну-ну, солнышко, не плачь, не надо! – Он присел перед ней и протянул стакан с водой. – На, выпей и успокойся. Это я виноват – я ведь думал, что у тебя все прошло. Не надо было мне звать тебя к себе.

– Нет, Димочка, нет! Позволь мне хоть иногда… видеть тебя, быть с тобой рядом. Клянусь, больше такое не повторится! Позволь мне быть тебе другом – только другом! Не отталкивай меня совсем, умоляю!

– Хорошо-хорошо! – торопливо заговорил он, глядя на нее своими бархатными глазами с жалостью и состраданием. – Конечно, мы останемся друзьями. Ты пей, пей!

– У тебя нет валерьянки? – спросила она, вытирая слезы. – В таблетках.

Он сбегал в другую комнату и принес пузырек с желтыми таблетками.

– Можно, я возьму сразу три?

– А не много? Тебе не будет плохо? – заботливо спросил он.

– Ничего, я всегда так пью. Зато потом можно ничего не чувствовать и жить дальше.

Она проглотила таблетки и встала.

– Я пойду, Димочка. Еще раз – прости меня. Я люблю тебя очень сильно! И наверно, это навсегда. Но докучать тебе больше не буду. Помни: если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь – только позови! Прости, что я обманула тебя. Нет никакого Стаса – мне никто не нужен, кроме тебя. Я давно с ним порвала.

Да, она отняла тебя у меня. Но отнять мою любовь к тебе даже она не в силах. Прощай!

Дима закрыл за ней дверь и долго сидел, потрясенный. Чувство сострадания и бесконечной жалости к этой чудесной девушке, так преданной ему, овладело им. Только теперь до него дошло, как она страдала все это время. Как же он виноват перед ней! Он только сейчас это понял.

Что он может сделать, чтобы искупить свою вину? Не отталкивать ее – ни в коем случае. Быть внимательным, заботливым, не подавая при этом надежды на возобновление прежних отношений. Это очень трудно, но надо постараться. Может, ее рана постепенно затянется?

«Как Лена чувствовала Марину! – думал он. – Конечно, они всю жизнь дружили, знают друг друга с детства и понимают с полуслова. А я, чурбан неотесанный, позволил себе так лопухнуться!»

И желая испытать хотя бы частицу ее боли, он попытался представить себе, что бы он чувствовал, если бы Лена поступила с ним так же, как он с Мариной.

И содрогнулся.

Нет, нет, не надо! – в отчаянии взмолился он. Марина – женщина, она сильная, она выдержит. А я – я бы не смог, я же дышу Леночкой! Без нее я просто вымру, как мамонт. Но она никогда не покинет меня – она же любит меня по-настоящему. А когда любишь по-настоящему, разлюбить невозможно.

Почему, почему любовь так прекрасна и так жестока? Почему люди до сих пор не придумали от нее лекарства? И как жаль, что нигде в мире нет врачей, которые излечивали бы от несчастной любви! Им бы цены не было.

«Не буду рассказывать Лене о случившемся, – решил он. – А то расстрою ее еще больше. Но как же вести себя с Мариной в школе? Вдруг она опять разрыдается? Хоть бы этот год поскорее заканчивался, чтобы они перестали ежедневно встречаться».

Но он напрасно волновался. Выпивая по утрам одну-две таблетки, Маринка приходила в школу бледная, но спокойная. Она приветливо кивала им и садилась за свой стол у окна, где прежде сидели Гена с Леной. Ни взглядом, ни вздохом Маринка не выдавала своих чувств. И Дима постепенно успокоился.

«Может, на нее просто нашло? – начал думать он. – Попала в прежнюю обстановку, где мы с ней столько обнимались и целовались, – вот и подступило. Нет, больше ее приглашать к себе не буду».

Погода в начале мая установилась великолепная. Дожди, так донимавшие их ежедневно в конце апреля, прекратились, и земля под ласковыми лучами солнышка быстро просохла. Белые цветы вишен сменились зелеными шариками на тонких ножках. Персиковое деревце оделось в пунцовый наряд, и кусты шиповника зажгли свои розовые свечки, а из бутончиков жасмина проклюнулись жемчужные клювики. Скоро-скоро они должны были превратиться в фарфоровые звездочки, так дивно пахнувшие по вечерам.

Выпускники одиннадцатых классов готовились к прощальному походу с ночевкой, традиционно проводившемуся между Первомаем и Днем Победы. Их обычно сопровождали учитель физкультуры, преподаватель труда или кто-нибудь из классных руководителей.

На последнем уроке перед походом физрук напомнил всем правила поведения на природе и еще раз перечислил, что они должны взять с собой в поход.

– Мальчики, – объявил он, – берут палатки на двоих.

– Здесь нет мальчиков! – сурово заметил Саша Оленин. – Здесь все – мужчины.

– Мужчины, – терпеливо повторил физрук, – берут палатки в расчете на себя и на девочку, ведь вас в классе поровну. А девочки будут готовить еду на всех, поэтому им следует позаботиться о продуктах.

– А как будем девочек делить? – выкрикнул Венька. – По выбору или в алфавитном порядке?

– Я имел в виду, что мест в палатках должно хватить на всех, – улыбнулся физрук. – Это совсем не значит, что в твоей палатке будет спать девочка. Лично к тебе мы подселим Степанова Мишу, а в его палатку – двух девочек.

– Но у меня нормальная ориентация! – не унимался Венька под гогот мужской половины класса. – Зачем мне какой-то Степанов?

– Вениамин, прекрати или я тебя сейчас ориентирую за дверь! – не выдержала присутствовавшая при сем Мария Степановна. – Совсем разболтался! В последнем диктанте десять ошибок. Вот поставлю пару в четверти – враз забудешь про свою ориентацию.

– Эх, Марь Степанна, не понимаете вы мою мужскую душу, – вздохнул Венька. – Все у вас к грамматическим ошибкам сводится. Вся литература по сути на любви построена – а как до настоящей любви дело доходит, так вы сразу: за дверь, пару поставлю! Все, все, молчу!

– Вечером будет костер, – продолжил физрук. – Без меня спичками не чиркать – «поджигателей» назначу сам. Рокотов, не забудь гитару, в вашем классе больше гитаристов нет.

Идем в сосновую рощу. Дорога длинная, поэтому обувь должна быть соответствующая. Лучше – кроссовки. Там есть речка, но вода в ней еще холодная, поэтому никакого купания. Можете загорать, но если кто полезет в воду – пусть потом не обижается. Отравлю жизнь до выпускного. А увижу спиртное – убью!

– А пиво? – спросил Саша. – Что – и его нельзя?

– Я тебе покажу пиво! – обозлился физрук. – Сказано ничего – разве не ясно?

– Чего мне его показывать? – недовольно буркнул Саша, – А то я его не видел. Детский сад какой-то!

В поход отправились рано утром. В семь часов собрались возле школы, сели в автобус, довезший их до городской окраины, и потопали вслед за физруком мимо зеленевших полей и рощиц. Через два часа сделали привал, наскоро перекусили и отправились дальше. До места добрались к полудню.

Роща встретила их ковром сухих опилок, пружинивших под ногами, гомоном птиц и густым сосновым запахом. Быстро поставили палатки, расчистили место для костра, и девочки принялись готовить в большом котелке обед, Они сварили густой вкусный суп из тушенки, напекли картошки, открыли консервы и устроили грандиозный пир.

После обеда дружно помыли посуду и разбрелись кто куда. Кто загорать, а кто бродить по роще.

Дима с Леной, отколовшись от коллектива, набрели на небольшую полянку, окруженную молодыми сосенками. Расстелив захваченное Димой одеяло, они с наслаждением растянулись на нем.

– Какой-то ты сильно задумчивый! – Лена, подозрительно посмотрела на молчавшего всю дорогу Диму. – Ну-ка, признавайся, что замышляешь?

– Почти все ребята с девчонками сговорились… кто в чьей палатке ночует, – ответил он, не глядя на нее. – Хочу, чтобы ты – в моей.

– Дима, мы же решили – до августа.

– А помнишь, ты обещала, что если я буду настаивать, то согласишься? Так вот – сегодня я настаиваю!

Он без улыбки посмотрел на нее. Лена почувствовала, как у нее загорелись щеки.

– Хорошо, – опустив глаза, сказала она.

– Я пойду собирать хворост для костра, а ты забрось в мою палатку свой рюкзак. Я ее немного на отшибе поставил – за кустами. Польская, двухцветная.

– Я видела.

– И одеяло заодно захвати.

Раздвинув змейку его палатки, Лена забралась внутрь, задвинула змейку и осмотрелась. Из-за цвета палатки внутри все казалось оранжевым. На полу был расстелен спальный мешок и лежали две надувные подушки.

«Приготовился», – отметила она. Постелила поверх мешка одеяло, села на него, обхватив колени руками, и задумалась. Хочет ли она того же? Она не могла ответить однозначно. Скорее нет, чем да. Но он настаивает, и она обещала. Она любит его и боится потерять.

Но как же трудно решиться!

– Лена, не делай этого, – вдруг услышала она до боли знакомый голос и задрожала. Боже, откуда он взялся?

– Гена, это ты? – спросила она потрясенно. – Где ты?

– Не делай этого, слышишь? – повторил его голос. – Иначе худо будет. Решила отложить до августа, отложи.

– Гена, откуда ты все знаешь? Где ты прячешься?

– Это не я, это моя душа с тобой говорит. Ты же веришь в существование душ. А души знают все. Я же сейчас работаю на Портовой – можешь потом проверить.

Не помня себя от ужаса, Лена попыталась открыть змейку, но та не поддавалась. Наконец ей удалось выбраться из палатки. Она бросилась за кусты, но там никого не было.

«Нет, – сказала она себе, – Ничего не выйдет. Это опасно. Он, конечно, где-то здесь и способен на любую выходку».

Лена забрала свой рюкзак и попросилась в палатку к Насте Селезневой.

– А ты разве не с Рокотовым? – удивилась та. – А мы решили, что у вас сегодня первая брачная ночь.

– И с чего вы взяли? – покраснела Лена. – Хороша была бы я утром, – подумала. Воображаю, о чем бы они потом трепались и как бы на нас поглядывали.

– Да он на тебя так смотрел… жадно.

– Настя, не мели чепуху! – сердито сказала Лена, забираясь к ней в палатку. – Первая брачная ночь будет у меня, когда я вступлю в брак, и не раньше. Так и скажи всем любопытствующим.

Потом она отправилась на поиски Димы – и нашла его возле речки. Дима набрал целую гору хвороста для большого костра и приготовился все это тащить в лагерь.

– Дима, я не могу, – сказала Лена, помогая ему связать хворост веревкой. – Извини, но сегодня не получится.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу. Понимаешь, момент такой.

– А, – кивнул он и посмотрел куда-то вверх. – Понимаю. Это ты только сейчас обнаружила?

– Только сейчас.

– Ну, что ж. – Он хмуро взглянул на нее и отвернулся. – Значит, не судьба.

И, взвалив на спину вязанку, молча пошагал в лагерь. Лена побрела следом, поднимая по дороге сухие веточки. Вид у него даже сзади был такой огорченный, что у нее защемило сердце.

– Димочка, – попыталась она подлизаться. – Можно тебя поцеловать? Ну не сердись!

Он опустил вязанку на землю, приблизился к ней и, зажав ее лицо между ладонями, с силой произнес:

– Нет! Нельзя!

У Лены упало сердце. Вот оно! Он больше не любит ее, он в ней разочаровался. Она не оправдала его ожиданий.

– Ты меня разлюбил? – замирая, спросила она.

– Лена, я люблю тебя больше жизни! Но любовь – она живая, пойми! Она рождается, растет, становится зрелой. Она не может стоять на месте.

– И умирает?

– Да, и умирает. И только от нас зависит, умрет ли она вместе с нами или раньше нас. Лена, я взрослый мужчина, это ты у нас в девочках-отличницах задержалась. Твоя медаль тебе застит свет. Да получишь ты ее – куда она денется? Твою маму знают же во всех инстанциях. И в институте за тебя будут кричать – она же там профессор.

– Дима, почему ты со мной так разговариваешь?

– Потому что ты меня разочаровала! Да-да! Ты мне сейчас солгала насчет такого момента. А я всегда считал, что ты обманывать вообще не способна. Только никакого момента нет – с тобой все в порядке. И ты это прекрасно знаешь. Лучше бы ты просто сказала: «Не хочу!» И то мне было бы легче, чем так.

– Дима, я не солгала.

– Ой, Лена, не надо! Не усугубляй! Не заставляй меня думать о тебе хуже, чем есть.

– Повторяю: я не солгала! Момент сегодня, действительно, неподходящий. Просто ты не о том подумал.

– Да? Тогда скажи, в чем дело. Что-то случилось?

– Случилось. Но я не могу сейчас ничего объяснить – не имею права. Завтра, когда вернемся домой, объясню.

– Нет, ты мне сейчас же все расскажешь! Не сойдешь с этого места, пока не расскажешь! Говори, в чем дело?

– Понимаешь, мне Селезнева сказала, что весь лагерь думает, будто у нас с тобой сегодня первая брачная ночь. Вот я и решила их разочаровать, – попыталась она отвертеться.

– Лена, не надо! До нас в лагере никому нет дела. Каждый занят только собой. Больше половины девчат с ребятами сговорились спать вместе. Селезнева здесь ни причем. Говори правду!

– Не могу! Димочка, пожалуйста, не спрашивай, очень прошу! Поверь мне на слово. И вообще – если ты меня любишь, давай с этим еще подождем. Да, тебе восемнадцать, а мне только шестнадцать, я девочка – но я же в этом не виновата. Если ты взрослый, то должен меня понять.

– Да, пожалуй, ты права. – Дима отпустил ее и поднял вязанку. – Ладно, расти дальше. Но завтра ты мне все расскажешь. Ты меня здорово заинтриговала.

На огромной поляне ребята расчистили от травы большой круг. Под руководством физрука аккуратно сложили найденный хворост – получилась довольно высокая пирамида. Часть хвороста они положили неподалеку, чтобы подбрасывать, когда основная масса сгорит. По их подсчетам, должно было хватить до середины ночи.

Поужинали, сели вокруг костра и по команде физрука с трех сторон запалили пирамиду. Она занялась сразу и стала видна насквозь. Языки пламени, жадно пожирая сухие веточки, быстро побежали вверх, и скоро вершина пирамиды стала выстреливать в небо целые снопы искр. Всех, сидевших впереди, обдало таким жаром, что они быстро-быстро поползли подальше от огня.

Наконец все уселись, обнялись и залюбовались костром. Пляшущие языки огня, взлетающие в небо сотни золотых звездочек, треск сгорающих сучьев завораживали. Звездное небо над головой, темные стволы сосен, лица ребят, озаренные пламенем костра, и ночная темнота сразу за освещенным кругом – все казалось призрачным, нереальным. Будто перенеслись они на много веков назад – в те далекие времена, когда не было на земле цивилизации и только костер согревал людей и светил им в ночи.

Наконец, насмотревшись на живой огонь и разрумянившись от его жара, они заговорили. Девочки дружно стали просить Диму что-нибудь спеть. Его долго уговаривать не пришлось – Дима любил петь и знал, что его пение нравится женскому полу. Взяв гитару и немного побренчав, настраивая ее, он объявил:

– Песня о любви под названием «Тебе». Слова Марины Башкатовой, музыка моя.

И он запел.

Твой взгляд!

В нем правда и обман.

Твое молчание – туман.

Звездой созвездия Гонцов

Горит во мне твое лицо, —

звучал его ласковый голос. И хотя Дима не сводил глаз с сидевшей напротив Лены, в этом голосе было столько любви, нежности и какой-то сладкой боли, что каждой девочке, с замиранием сердца слушавшей его, казалось, что поет он только для нее.

Когда я на него гляжу,

Со сладкой мукой нахожу

Черты все новой красоты,

Которой так терзаешь ты.

И я, конечно, в тот же миг,

Как лист сухой у ног твоих,

Как лист сухой,

И все мечты —

Чтоб на него ступила ты.

Со стесненным сердцем слушала Лена его пение. Боже, как он изменился! – думала она. Четыре месяца назад это был влюбленный порывистый мальчик, способный запрыгать от радости при виде ее. Любовь сделала его совсем другим человеком. Теперь перед ней сидел юный мужчина, в голосе которого звучала такая страсть, что у нее по коже побежали мурашки. И не в силах выдержать этот обжигающий взгляд, она опустила глаза.

При первых звуках любимого голоса у Маринки непроизвольно потекли слезы. Стиснув зубы и закрыв рот ладошкой, чтобы не зарыдать в голос, она быстро отползла от костра за толстую сосну и там дала волю слезам.

Вдруг она почувствовала, как ее шею что-то пощекотало. Рукой она нащупала конец длинного прута. Кто-то невидимый потянул прут в темноту. Незаметно удалившись от костра, в его неверном свете Маринка увидела лицо Гены. Он приложил палец к губам и, взяв ее за руку, отвел подальше за деревья.

– Геночка! – обливаясь слезами, зашептала она. – Они сегодня будут вместе. Я видела, как она забиралась в его палатку. Все кончено, Геночка! Ой, как мне плохо!

– Не будут, – уверенно произнес он. – Она ночует с Селезневой – ее рюкзак уже там. Я сам слышал, как она ему отказала. Отложили до августа. Но и в августе у него ничего не выйдет. Она не будет с ним – никогда!

– Ой, Геночка! – обрадовалась Маринка. – Как же тебе это удалось? Ты просто волшебник!

– Удалось. Я злой волшебник – и чем дальше, тем злее. Живи спокойно, подруга, может, ты его еще и заполучишь. Хотя и тебя ему отдавать противно до ужаса.

– Башкатова! – донесся до них голос физрука. – Где ты? Отзовись! Не смей далеко заходить.

– Я здесь, Виктор Петрович! – крикнула Маринка. – Не беспокойтесь, мне надо. Я сейчас вернусь.

– Ну, я пошел, – прошептал Гена. – Смотри, никому, что ты меня видела. Меня здесь не было. Я сегодня за сторожа на складе. Там в случае чего подтвердят, что я всю ночь был на месте.

– Как же ты один… ночью? Не страшно?

– Самое страшное со мной уже случилось, – невесело отозвался он. – Теперь мне ничего не страшно. Пока!

И он скрылся в темноте. А повеселевшая Маринка вернулась к костру. Они просидели до половины третьего ночи, пока костер не догорел дотла. Маринка убедилась, что Лена действительно пошла спать в палатку Насти, а к Диме напросился Оленин, – в его в палатке поселились девчата. Но Оленин так и не пришел, и Дима ночевал один.

– Спим до восьми, – распорядился физрук. – Если кто проснется раньше, ведите себя потише – не будите остальных.

– Кто меня разбудит до восьми, – послышался из темноты голос Саши, – пусть сразу копает себе ямку. Чтобы времени потом не терять.

Если бы он промолчал, может, и спал бы лагерь до означенного часа. Но идея-то была подана – просто брошена на благодатную почву. И ровно в шесть утра голос Веньки, усиленный мегафоном, стянутым из палатки физрука, на весь лагерь пронзительно заорал:

– На-а-а зарядку! На зарядку, на зарядку станови-и-ись!

И бросив мегафон, Венька стрелой понесся прочь. Но где ему, коротконогому, было удрать от Оленя! Скоро-скоро весь лагерь с чувством глубокого удовлетворения услышал жалобные вопли Веньки, доносившиеся из прибрежных кустов. Изрыгая проклятия, физрук побрел их разнимать.

– Ну, рассказывай, – потребовал Дима у Лены по дороге домой. – Давай свою версию. Только правдивую.

– Он был в лагере. И предупредил меня: если я останусь с тобой, он такое устроит!

– Кто? Гнилой?!

– Не называй его так. Он был. Дима, честное слово, я сначала пошла в твою палатку, даже рюкзак туда занесла. И одеяло постелила.

– Я знаю. Сашка видел, как ты змейку открывала.

– Ну вот. Я забралась туда и закрыла змейку изнутри. Хотела посидеть, чтобы… привыкнуть. Там все было такое оранжевое. И вдруг я услышала его голос. Он велел мне не делать этого, иначе всем будет плохо.

– И ты испугалась? Нашла, кого бояться! Почему мне не сказала? Мы с Оленем его быстро отловили бы.

– И что бы вы сделали? Во-первых, он вас обоих положил бы одной левой. Во-вторых, ты же маме обещал с ним не драться. Дима, это очень серьезно! Раз дал слово, надо держать. И наконец – он бы всем испортил наш прощальный костер. Скажи, почему из-за нас другие должны страдать?

– Но ты его не видела? Может, тебе показалось?

– Не видела. Я сразу хотела выскочить из палатки, но змейку изнутри заело. Пока провозилась, его и след простыл. Только он там был – это точно.

– Да, там змейку надо чинить. Эх, зря я твоей маме слово дал. Теперь у меня руки связаны. А он этим пользуется.

– Дима, самое ужасное, что он все про нас знает. Даже про август. Да-да, не смотри на меня так. Он сам мне сказал: «Решила до августа отложить – отложи». Представляешь, какой ужас!

Дима даже остановился, пораженный. Он долго молчал, пытаясь переварить услышанное. Наконец воскликнул:

– Откуда?

– Не знаю. Я говорила только маме. Мама ему этого сказать не могла. А ты – никому?

– Н у, что ты, Лена? Конечно, никому! Хотя, постой! Да, Оленин знает.

– Господи, зачем? Как ты мог проговориться? Знает Оленин – знает вся школа. Он же Соколовой, наверняка, все разболтал, а у нее, знаешь, какой язык!

– Так получилось. Он со мной поделился… про Ирку. Ну и я ему ляпнул. Черт меня дернул! Неужели он проболтался? Ну, я из него душу вытрясу!

– Чего уж теперь… трясти. Нет, я должна с Геной поговорить. Ну разве можно так себя вести? Неужели он не понимает, что только хуже делает?

– Все он понимает. Мне кажется, он задался целью нас разлучить. Только ничего у него не выйдет, да, Леночка?

– Конечно! Димочка, ты прости меня, что так вышло. Но я тебя очень люблю, очень!

– Ты тоже прости меня за то, что я с тобой… так грубо. Но как мог Олень Гнилицкому проболтаться? – не представляю. Даже если он Ирке сказал, неужели она могла ему натрепаться? Она же его ненавидит – мне сам Олень говорил.

– Она и меня не любит. Могла просто так, чтобы сделать гадость. И мне, и тебе, и Гене.

Тут их догнал Саша. Ничего не подозревая, он хлопнул Диму по плечу и предложил на День Победы собраться всем классом у него на даче. Мол, родители уезжают на праздники в столицу, квартиру ставят на сигнализацию, а за дачей надо приглядывать. Дача большая, двухэтажная – места всем хватит.

– Нет, я не пойду, – сразу отказалась Лена. – Там всего три дня, а потом такое начнется! Сплошные зачеты. Буду заниматься. Дима, ты, как хочешь, но не забывай, сколько мы наметили повторять каждый день. Вчерашний день уже прогуляли, значит, сегодня надо сделать вдвое больше. А если еще три дня пропустим, то вообще выбьемся из колеи. Наверстать будет очень трудно.

– Но вы можете и на даче заниматься, – возразил Саша.

– Да, там у тебя позанимаешься, как же!

– Нет, Санек, спасибо за приглашение, но мы пас, – поддержал ее Дима. – Извини, Леночка, мне надо с приятелем поговорить. Мы отойдем ненадолго.

Когда Лена догнала основную группу ребят, Дима рассказал Саше о Генином явлении и его угрозе.

– Ты кому натрепался о том разговоре… про наши с Леной планы на август? – резко спросил он. – Как ты мог? Я же с тобой, как с другом! А теперь Гнилой все знает – он Лене сам сказал. Он еще и в студенческий лагерь припрется – у него ума хватит.

– Клян-нусь, ник-кому! – забожился Саша. От волнения он даже стал заикаться. – Ей-богу, ни Ирке и никому другому – чтоб я сдох! Да что я, идиот?

– Тогда откуда он мог узнать?

– Представления не имею! Слушай, давай, я ребят подговорю – отделаем его как следует. Может, уймется?

– Бесполезно. Только хуже будет. Нет, он закусил удила – теперь его не остановишь. Даже не знаю, что делать.

– Да, он такой… упертый. Но насчет лагеря, думаю, – это ты зря. Он же только что на работу устроился. Ему до отпуска пахать и пахать. Целых одиннадцать месяцев. Иначе прогул – теперь с этим строго. Я почему знаю – у меня там знакомый парень работает. Он все про Генку спрашивал: чего, говорит, он у вас какой-то ушибленный. Ни с кем словом не перемолвится. Молча вкалывает и даже выпить не соглашается.

– Так откуда же он узнал? Если не ты, то откуда?

– Ума не приложу. Только, Димка, ей-богу, не от меня. Чем хочешь могу поклясться. А пусть Ленка сама у него спросит – ей-то он наверняка скажет. Она же из него может веревки вить.

– Да не могу я видеть ее с ним рядом – меня всего перекашивает! Жаль, что дуэли не в моде, а то точно вызвал бы его. Пусть бы или он меня убил, или я его. Нам двоим нет места на земле. Ух, как я его ненавижу! – кто бы знал.

Так, мило беседуя, они незаметно дошагали до города. Когда Дима сообщил Лене о Сашиной невиновности, она только пожала плечами:

– Остается думать, что не сам Гена там был, а его дух. Кстати, он именно так и сказал – это не я, а моя душа. Мол, души все знают. Мое тело сейчас склад сторожит, а душа с тобой говорит. Представляешь? Но я у него все равно правду выпытаю – вот посмотришь.

– Лена, я не хочу, чтобы ты с ним разговаривала! – взмолился Дима. – Я не хочу, чтобы ты с ним даже рядом стояла! Я его на дух не переношу! За что нам с тобой такое наказание?

– Это мне наказание, Димочка. И я его заслужила. За то, что всю жизнь пользовалась его любовью, его заботой – с детских лет. А потом бросила… за ненадобностью.

– Ой, я не могу больше этого слышать! Давай сразу после вы-пуск-ного подадим заявление в загс? Может, хоть тогда он уймется?

– Дима, какое заявление? Мне в июне только семнадцать исполнится. Кто у меня его примет?

– А давай… как Шурка с Шурочкой. Последуем их примеру. Тогда точно зарегистрируют.

– Дима! Мы же договорились.

– Ну давай я фиктивную справку сделаю. Мне тетка какую хочешь напишет. А потом можно будет сказать… что не получилось.

– Это та, которая Саше с Ирой помогла? Нет, спасибо, не надо. Никаких фиктивных справок. Давай отложим все эти разговоры до лучших времен. Поступим в институт, тогда решим.

– Хочу вас обрадовать, – сообщила им Ольга, когда, они зашли на кухню перекусить. – Медалисты сдавать вступительный экзамен у нас не будут. Кафедра решила ограничиться собеседованием. Правда, в какой форме оно будет проводиться, пока не знаю. Но, конечно, это не экзамен. Так что, Елена, получай медаль и можешь считать себя студенткой.

А тебе, Дима, надо готовиться к тяжелому испытанию. Кстати, как у тебя с русским языком? Русисты намерены в этом году закручивать гайки – им до смерти надоела ваша безграмотность. Сказали, что за десять ошибок будут ставить двойку.

– Возможно, – туманно изрек Дима.

– Что возможно? Все?

– М-м-м, как вам сказать, Ольга Дмитриевна? С русским языком у меня отношения… скажем так – непростые. Есть в чем совершенствоваться, что, кстати, совсем неплохо. Ведь если человеку не в чем совершенствоваться, значит, ему прямая дорога в рай. А я еще хочу пожить.

– Ты нам голову не морочь! Философ! Говори прямо: сделаешь десять ошибок на трех страницах или нет?

– Все зависит от обстоятельств. А обстоятельства зависят от меня. Просто замкнутый круг какой-то. Но я человек способный. На многое.

– Значит, так, Дмитрий Сергеевич! – Лена строго посмотрела на него. – С сегодняшнего дня будешь писать под мою диктовку ежедневно по три страницы. Диктанты берем из сборника – у меня он есть. Потом ты сам проверяешь написанное и находишь свои ошибки. Затем проверяю я. Иначе слишком велика вероятность, что ты на диктанте пролетишь. А в важном деле лучше не рисковать.

– Слушаю и повинуюсь, – покорно склонил голову Дима. – Чего еще желает моя белая госпожа? Верный раб к ее услугам.

– Пусть верный раб отправляется домой – наверно, Наталья Николаевна заждалась. Позвонил бы ей, сказал, что мы вернулись.

Когда он ушел, Лена рассказала матери о происшествии в походе.

– Значит, если бы не Гена, у вас бы все произошло? – помолчав, спросила Ольга.

– Да, мамочка, – потупилась Лена. – Дима настаивал, и я согласилась. Но когда услышала Генину угрозу, поняла, что он устроит такой тарарам! Всем отравит отдых. И решила не рисковать.

– Как же Дима согласился с твоим решением?

– Сказала ему, что момент неподходящий. Он подумал… ну, сама понимаешь, что. Но не поверил и очень обиделся. Но я не стала ему перед костром ничего объяснять – иначе он перевернул бы весь лагерь. А сегодня все рассказала. Откуда Гена узнал про август – не представляю. Хочу сама у него спросить. Как ты думаешь, стоит?

– Спросить, конечно, можешь – только, полагаю, он не скажет. Подслушать он не мог?

– Подслушать? Знаешь, это мне в голову не пришло. Наверно, подслушал – когда мы в Театральном саду с Димой обо всем договаривались. Там еще за скамейкой кусты росли – вполне мог в них спрятаться. Только… неужели Гена на такое способен?

– Думаю, он от отчаяния способен на все.

– Мамочка, я хочу с ним поговорить. По-хорошему. Ну сколько это может продолжаться? Неужели нельзя остаться друзьями?

– Попробуй. Но сначала попытайся поставить себя на его место. Представь: ты с детства безумно любила кого-то, все для него делала, без него не мыслила своей жизни. И вот появляется другая и уводит его. Как бы ты себя повела?

– Изревелась бы вся.

– И все?

– А что еще можно сделать? Что бы я ни сделала, он ведь все равно не полюбил бы меня.

– Да, пожалуй, я выбрала неудачное сравнение. Вы с Геной разные люди. Ну, что ж, поговори с ним, попробуй. Хоть выяснишь, что он намерен делать дальше. Может, проговорится.

С трудом преодолевая себя, Лена пошла на пятый этаж. Ноги никак не хотели туда идти – приходилось прилагать усилия, чтобы переставлять их со ступеньки на ступеньку. На ее звонок дверь открыли близнецы. Увидев Лену, они запрыгали от радости и заорали:

– Гена, Гена, это Лена! Лена пришла! Она пришла, пришла!

– Пошли вон! – погнал их Гена. Он встал на пороге, преградив ей дорогу. – Зачем явилась?

– Может, ты меня впустишь? – Лена с трудом сдерживала желание повернуться и уйти. – Или сам выйдешь? Так и будем разговаривать через порог?

– Пока ты путаешься с этим подонком, мне не о чем с тобой говорить.

– Гена, он не подонок и я с ним не путаюсь. За что ты меня оскорбляешь? Что я сделала тебе плохого? Мы ведь всю жизнь были как брат и сестра. Разве нельзя остаться друзьями?

– Что ты сделала? И ты еще спрашиваешь! Ты отняла у меня желание жить – вот что ты сделала! Я уже умер – перед тобой только оболочка. У нее нет будущего!

– Гена, зачем ты так? Нельзя жить одним человеком! У тебя есть мама, братья, друзья. Ну не могу я насильно тебя полюбить, пойми!

– Не можешь – убирайся! Между нами может быть или любовь, или наоборот. Третьего не дано!

– Хорошо, сейчас уйду. Только скажи: зачем ты приходил на прощальный костер? Зачем ты за мной следишь?

– Не понял. Какой костер?

– Не притворяйся! Ты был там. Откуда ты знаешь про август? Про наши с Димой планы?

Лицо Гены напряглось, и Лена поняла, что совершила ошибку, сказав это. Такая лютая ненависть полыхнула в его взгляде, что она даже поежилась. И вместе с тем почувствовала, что попала в точку. Он действительно знал.

– Не понимаю, о чем ты, – сквозь зубы процедил он. – Ни на каком костре я не был и ни о каких ваших гнусных планах ничего не знаю. И знать не хочу! Повторяю: пока ты с ним, не подходи ко мне. Забудь сюда дорогу!

И захлопнул дверь.

Ольга молча выслушала плачущую дочь. Она поняла: предчувствие, преследовавшее ее с их ранних лет, не обмануло. Нельзя было позволять детской любви мальчика разрастись до таких размеров. Гена принадлежал к породе собственников и с малых лет привык считать Лену своей собственностью – тем более, что никто ему не мешал так считать. И когда на его собственность посягнули, он восстал.

Что же теперь делать? Менять квартиру бессмысленно – он их везде найдет. Но что он может предпринять? Рукоприкладства Гена больше не допустит – в этом она была уверена. Раз он дал слово, то будет его держать, – Гена к этому приучен с детства, со времен его дружбы с Отаром. Устроить какую-нибудь провокацию? Да, на это он способен.

Похоже, Гена уже что-то замыслил. Но что? Она терялась в догадках и не находила ответа.

– Ведите себя с Геной нейтрально! – предупредила она ребят. – Никаких перебранок больше не допускайте. Ты, Лена, обязательно здоровайся при встрече. Пусть не отвечает – все равно здоровайся. И будьте очень осторожны! Если что подозрительное заметите, сразу говорите мне.

Но последующие дни и даже недели ничего нового не принесли. Гена рано утром уходил на работу и поздно вечером приходил, поэтому они с Леной всего пару раз столкнулись на лестнице. Лена вежливо поздоровалась, а он, не отвечая, пронесся мимо на свой этаж. И они постепенно успокоились.

Май летел на всех парусах, приближая одиннадцатиклассников к последнему звонку. И чем меньше оставалось учебных дней, тем грустнее становились выпускники. Вот закончился последний в их жизни урок по биологии, вот в последний раз побегали по спортплощадке, прощаясь с уроками физкультуры. А вот и учебник истории больше никогда не придется класть в сумку.

Незадолго до последнего школьного дня Мария Степановна обратилась к Маринке с привычной просьбой:

– Башкатова, ты бы к выпускному сочинила что-нибудь, а Рокотов на гитаре исполнил.

– А по пятаку за полугодие им отломится? – поинтересовался Венька. – За так нынче не в кайф.

– Ходаков, ты вымогатель! – возмутилась литераторша. – Даже для себя вам лень постараться.

– Сочиним, – пообещала Маринка и вопросительно посмотрела на Диму. Тот согласно кивнул.

В тот же вечер, вернувшись от Лены, замучившей его очередным диктантом, он позвонил Маринке.

– Мариночка, а давай придумаем песню и к последнему звонку. Я, как подумаю, что он отзвенит, и больше никогда в моей жизни не будет уроков, так просто не по себе становится. Напиши что-нибудь трогательное, как ты одна умеешь.

– Конечно, Димочка, – ласково ответила Маринка, наслаждаясь звуками его голоса, ложившимися ей прямо на сердце, – Обязательно напишу. Тебе понравится.

– Не сомневаюсь. Ну, а вообще, – как ты? На меня не очень сердишься?

– Как всегда. Разве я способна на тебя сердиться? Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь.

Вздохнув, помолчал – потом сказал:

– Прости меня, дорогая. Хоть когда-нибудь.

И положил трубку.

Дорогая, – повторила Маринка. – Он сказал «дорогая». Он про меня это сказал. Значит… значит, что-то в его душе осталось. Ко мне. Какое-то зернышко, может, даже, росточек. Надо его питать, питать. И тогда… может быть… если между ними что-то случится… что-то плохое – может, с Гениной помощью, а может, сама Ленка в нем разочаруется, – Дима будет знать, что у него есть запасной аэродром. Просто надо оказаться в нужное время в нужном месте. Знать бы только – когда и где.

Но вот пробежали их последние школьные денечки – и последний урок, как ни просили они его притормозить, тоже пролетел. А когда отзвучал звонок, к доске вышел Дима Рокотов и с грустью сказал:

– Друзья мои! Я проучился с вами каких-то полгода, а прикипел к вам душой, как если бы знал вас всю жизнь. Здесь я нашел мировых учителей, здесь я нашел верных товарищей, здесь я нашел т у, что мне дороже жизни. На прощанье мы с моей подругой Мариночкой дарим вам песню, которую назвали «Последний звонок».

Он сел на стул, склонился над гитарой, коснулся своими музыкальными пальцами ее струн и запел:

Весеннее солнце,

Печальные лица.

Учитель простился,

Окончен урок.

Уже не придется

Нам вместе учиться.

Сегодня случился

Последний звонок.

Из-за отдельных парт послышались шумные вздохи и даже всхлипы. Кое-кто полез за носовым платком, а кое-кто начал подозрительно сморкаться.

О призрачном счастье

– задушевно пел его ласковый голос,

Гадая на картах,

На детство похожем,

Ты будешь тужить,

И девочка Настя —

Соседка по парте —

Уже не поможет

Задачку решить.

Тут Настя Селезнева не выдержала и, уткнувшись Вене в плечо, откровенно разревелась. Дима даже остановился.

– Не плачь, Настасья, не поможет, – похлопал ее по плечу Венька, – Все, девочка, детство кончилось. Лучше выходи за меня замуж, тогда снова будешь сидеть со мной за одним столом. Если не наскучил.

– Пой, Дмитрий! – обратился он к Диме. – Продолжай, не обращай на нас внимания. Рви душу, дружище, напоследок, чтобы рубец остался. На всю жизнь.

Вязать свои петли

Судьба приступила.

За дальние дали

Друзей уведет.

Так что же ты медлишь,

Товарищ мой милый?

Отринем печали?

И только вперед!

Дверь класса распахнулась, и крошечная первоклассница с двумя роскошными белыми бантами – каждый размером с ее головку – выросла на пороге.

– Никита Сергеевич велел всем строиться во дворе, – торжественно объявила она. – Уже все классы стоят, кроме вашего. Он просил вас поторопиться.

И, повернувшись, побежала вприпрыжку по лестнице. Но Саша догнал ее, посадил на плечо и, придерживая одной рукой, торжественно прошествовал через двор. Девочка с важным видом бесстрашно восседала на его плече, как на троне.

Когда они построились, Никита Сергеевич вручил крохе огромный колокольчик – и под его серебряный звон Саша со своей драгоценной ношей сделал прощальный круг по двору, политому слезами выпускниц.

Потом звучали всякие прощальные речи, слова благодарности учеников и напутствия учителей, – но ничего ни изменить, ни поправить, ни повернуть время вспять они уже не могли. Все! Учиться здесь – в этих стенах – они больше никогда не будут. Эта мысль с такой ужасающей ясностью дошла до каждого, что даже самые весельчаки и юмористы заметно погрустнели. Так с печалью в сердце и разошлись они по домам.

А через несколько дней начались выпускные экзамены. И хотя Москва клялась и божилась, что никто тем сочинений в жизни не узнает, они были известны уже накануне, равно, как и задания по математике. Все, кто хотели, их вызубрили или заготовили с помощью тех же учителей шпаргалки, с которых благополучно все содрали прямо на экзамене. А в некоторых школах уже после экзамена и проверки работ срочно разыскивались кандидаты на медали, изымались из квартир и дач, дабы переписать все наново из-за допущенных таки грамматических или алгебраических ошибок.

В конце концов, все экзамены были сданы и медали получены теми, кто и планировался. Джанелия-Туржанская получила свою золотую, а еще трое ребят из их школы – серебряные. Маринка окончила школу с отличным аттестатом, но медаль ей не дали из-за большого количества четверок и даже одной тройки в первом полугодии десятого класса. В Димином аттестате не было ни одной тройки, чему очень радовалась его мама, – ведь, переводя сына в самую трудную школу города, Наталья Николаевна была уверена, что хорошего аттестата ему не видать. Слишком разными были требования к знаниям точных наук в ее школе и в пятьдесят второй. А вот поди ж ты, выкарабкался.

В этом, конечно, заслуга его небесной любви – Леночки Джанелия-Туржанской, на которую Наталья Николаевна готова была молиться, как в прежние времена на Мариночку. Она даже прощала Лене, что та появлялась у них крайне редко и ненадолго, из-за чего ее сын практически дома не бывал – приходил только ночевать. Даже из школы шел к Лене, там обедал, постоянно утаскивая из дому продукты, там делал уроки и – Наталья Николаевна ничуть не сомневалась – там и оставался бы до утра, если бы было позволено. Но похоже, именно это ему и не дозволялось – по всему было видно, что их отношения оставались чисто платоническими.

Гена сдавал экзамены вместе со всеми. Он договорился на работе, чтобы его отпускали на день экзамена, за что обязался отработать в выходные дни. Приходя в класс, он здоровался, ни на кого не глядя, и погружался в свое задание. А выполнив его, сразу уходил.

Лену и Диму он в упор не видел, проходя мимо них, как мимо пустого места. Это было так заметно и так некрасиво, что даже сами ребята пожимали плечами и крутили пальцами у виска. Впрочем, Гене их мнение было глубоко по барабану. Он обещал матери приличный аттестат, и он его получил – без троек. Но в институт Гена отказался поступать категорически, как Светлана и Алексей его ни уговаривали. Заявил, что год отработает и пойдет в армию. О своих дальнейших планах Гена предпочитал не распространяться. Не потому, что это был секрет – просто у него их не было.

Поскольку Гена теперь получал приличную зарплату, Алексей предложил ему, если есть желание, поселиться в его коммуналке, отказав очередным жильцам. Гена очень обрадовался этому предложению. Во-первых, там было где держать подслушивающую аппаратуру, не боясь, что близнецы его засекут или что-нибудь скрутят. Во-вторых, он перестал сталкиваться с Леной и «этим подонком» – ведь каждая встреча с ними доставляла ему почти физическую боль.

«Жука» с сумки Рокотова Гена давно снял и собирался поставить его обратно в конце июля, правда, плохо представляя, как это удастся сделать. Гена прекрасно осознавал, что все его планы построены на песке и могут рассыпаться в один момент. Эта парочка может передумать ехать в лагерь или решит ехать туда вместе – или еще что-нибудь случится. Но он почему-то верил в удачу. У него было предчувствие, что все получится, как он задумал, – а подобное предчувствие еще ни разу не подводило.

На выпускной бал Гена не пошел, как Маринка его ни уговаривала. Да и остальные ребята приходили, звали. Но он всех послал подальше. Чего он там забыл? Платить бешеные, по его меркам, деньги, чтобы любоваться Леной в объятиях «этого подонка»? Нет уж, увольте.

На выпускной Лена надела свое роскошное платье – то самое, искрящееся, привезенное из Москвы, – и сразу затмила всех девочек. Желающие танцевать с ней записывались в очередь. Венька тщательно следил, чтобы никто без очереди не лез. Лене было предложено поиметь совесть, а Рокотову – не возникать.

В конце концов, Диме все это так надоело, что он отправился к Лене домой, наврал ее маме, что на новое платье посажено несмываемое пятно и, притащив старое голубое, решительно потребовал, чтобы Лена переоделась, иначе он передерется со всей очередью. Он ведь обещал ее маме не драться только с Геной, а с остальными не обещал. Лена без слов сменила платье, но легче не стало, – число желающих приобнять ее хотя бы в танце не уменьшилось.

Дима начал звереть. Видеть, как кто-то кладет ей руки на талию, прижимает к себе, касается губами волос, нашептывая на ушко всякие нежные словечки, было для него настоящей пыткой. Наконец, он не выдержал и, подлетев к ней во время очередного танца, оторвал от партнера с воплем: «Достаточно! Cовсем обнаглели!». Он утащил Лену во двор и там, прижав ее к стене, принялся так целовать, что она через некоторое время взмолилась о пощаде.

На ее счастье вскоре подошел автобус, отвезший их на набережную, где гуляли все выпускники города. Там был грандиозный концерт и фейерверк и ночное катание по Дону на прогулочных катерах. Около шести утра ее – усталую и счастливую, с золотой медалью в красивой театральной сумочке, подаренной его мамой, – он отвел домой. И на прощание еще раз так поцеловал, что она потом долго трогала припухшую нижнюю губку.

Заходить к ней домой Дима побоялся, так как немедленно раскрылся бы обман про пятно. Поэтому, как только не ложившаяся всю ночь Ольга открыла им дверь, он раскланялся и понесся к себе.

Глава 33. Тоннели

А за выпускными экзаменами не заставили себя ждать и вступительные. Как Ольга и предполагала, на факультет информатики конкурс составил пять человек – больше было только в университете на юридическом.

Собеседование с медалистами проводилось в Политехническом институте до начала вступительных экзаменов, – чтобы те, кто его провалил, могли принять участие в общем конкурсе. Для Лены оно обернулось милой беседой о математике, компьютерах и планах на будущее. Беседовали с ней заведующий кафедрой и Гарри Станиславович, знавший ее, как облупленную. Поинтересовавшись пределами, до которых она добралась в своем увлечении математическими методами программирования, они помечтали о том, какой прекрасной была бы их жизнь, если бы все абитуриенты знали хотя бы одну десятую того, что знала Лена, – и хотя бы на одну сотую были так же, как она, увлечены наукой. Затем, поздравив Лену с почетным званием первой первокурсницы, очень тепло с ней распрощались. После ее ухода они еще долго вздыхали о минувшей молодости, смертельно завидуя тому, кто покорит сердце этой юной прелести.

– Есть такой обормот, – сказал Гарик, – он у наших на информатике отирается. Я его не раз с ней видел.

– И что он собой представляет?

– Как тебе сказать? По-моему, кроме смазливой рожи, ничего особенного. В смысле ума и интеллекта он и она – земля и небо. Но она в него влюблена, это факт.

Поздравив Ольгу с поступлением дочери в институт, Миша сообщил, что отправляет ее в столицу на совещание по актуальным проблемам высшей школы.

Миша знал, что у Ольги скопилось немало ценных идей, как поднять уровень знаний точных наук у основной массы студентов, – а не только у отдельных вундеркиндов. Здесь была и идея о привлечении самих студентов к процессу активного приобретения знаний – вплоть до участия их в чтении части лекций на избранные темы и в научной работе с младших курсов. И идея создания банка лучших лекций, чтобы студенты, по тем или иным причинам пропустившие их, могли просмотреть соответствующую компьютерную запись. И идея раннего приобщения талантливых детей к математике. Ведь известно, что особенно ярко способность к абстрактному мышлению проявляется в раннем возрасте, – когда ребенок ежеминутно впитывает в себя огромное количество информации, зачастую весьма абстрактной.

Яркой иллюстрацией к этой идее могла послужить и сама дочь Ольги, влюбившаяся в математику с малых лет, – и без всякого принуждения, а наоборот, с великим удовольствием поднимавшаяся все школьные годы к ее высотам. Поэтому Миша посоветовал Ольге взять на совещание Леночку, чтобы наглядно продемонстрировать, чего может достичь человек, с раннего детства игравший в задачки и примеры, как в кубики и головоломки.

Когда Ольга предложила Лене поехать с ней в Москву, та, немного поразмыслив, согласилась. Тем более что Ольга собиралась еще и посетить Питер, побывать на могиле родителей и встретиться с шефом – хоть и сильно постаревшим, но все еще державшимся.

– А как к этому отнесется Дима? – осторожно спросила Ольга. – Мне кажется, он будет резко против. Ведь получается: ты сама поступила, а его бросаешь в самый трудный момент.

– Дима, конечно, закатит скандал, – вздохнула Лена. – Но, честно говоря, я не хочу оставаться, мамочка, с ним без тебя. Он в последнее время стал такой… неуправляемый. И почему-то совершенно убежден, что все сдаст на тройки без проблем. А я уверена – на физике он пролетит.

– Что, так плохо?

– Да. Мы проработали более-менее две трети программы, а за остальное он и не брался. Вся оптика для него – темный лес. И главное, он все прекрасно может выучить сам – когда хочет. Но рядом со мной его хватает на пять-шесть задач – дальше он смотрит не столько в тетрадь, сколько на меня. Одни поцелуи да объятия на уме.

– Леночка, но он тебя любит – чего же ты от него хочешь? Он не может иначе.

– Вот-вот, он то же самое говорит. Мама, если я с ним останусь, ну… ты сама можешь представить, что произойдет. Мне с ним тогда не справиться. Но это не самое страшное. Я потом его вообще не заставлю заниматься. Он же такой… увлекающийся, пойдут сплошные объятия и поцелуи.

Да и я сама… Когда он меня так целует, совсем перестаю соображать. Какие уж тут занятия! И это в разгар вступительных. Тогда он точно на физике пролетит – я уверена.

– Лена, неужели тебе самой этого не хочется?

– Ну почему – не хочется? Честно говоря, я не знаю. Но дело не во мне. Мне хочется, чтобы он поступил. Даже страшно подумать, что с ним будет, если он завалит экзамены. Боюсь, никакая мама ему тогда не поможет, – ты ведь знаешь ваши порядки.

– Да уж. Если провалит экзамен, тогда, конечно. Жалко будет. А ты думаешь, в случае твоего отъезда он будет заниматься?

– Обязательно. Я его уже не буду отвлекать. Он будет знать, что если поступит, мы едем на море, а если не поступит, его ждет осенью армия. Значит, ему ничего не останется, как учить и учить.

– Ну, что ж. Может, ты и права. Только я не представляю, как ты ему об этом скажешь. Он тут такое устроит!

– А когда мы едем?

– Чем раньше, тем лучше. Хорошо бы сегодня вечером. Собирать нам особенно нечего, только самое необходимое.

– Тогда я ему звоню.

– Ну-ну, звони.

– Дима, это я, – осторожно сказала Лена в трубку. – Да, уже вернулась. Почему быстро? Нормально. Минут десять беседовали. Да, все в порядке, поступила. Можешь меня поздравить. Тут такое дело. Понимаешь, маму посылают на совещание в Москву и она просит меня поехать с ней. Хочет меня продемонстрировать его участникам в качестве подопытного кролика. Мол, вот чего можно достичь, если с малых лет ребенок будет играть в задачки и примеры. На сколько? Недели на две-три. Мы еще в Питер хотим заехать.

– Не-е-ет! – заорал Дима в трубку так, что у Лены зазвенело в ухе. – Я тебя не отпускаю, слышишь! Нет, нет и нет! Никуда ты не поедешь! Ты что, хочешь, чтоб я экзамены завалил, да? Сама поступила, а меня бросаешь?

– Димочка, – как можно ласковее сказала Лена. – Ну не надо так расстраиваться. Ты прекрасно справишься и без меня. Я тебе только мешаю. А так – тебя ничего отвлекать не будет. И потом, я же должна помочь маме. Тем более, что это просьба заведующего кафедрой.

– Ничего не хочу знать! – ожесточенно закричал он. – Я не могу без тебя дышать! Мне просто не хватит кислорода! Ты что, хочешь, чтобы я задохнулся? Скажи, ты этого хочешь? Я не могу не видеть тебя каждый день! Целых три недели – да я умру от тоски! Леночка, умоляю, не уезжай! Ты мне нужнее, чем твоей маме.

– Дмитрий, немедленно прекрати истерику! – услышала Лена голос Натальи Николаевны. Видимо, она взяла параллельную трубку. – Езжай, Леночка, не обращай на него внимания. Пусть сидит дома и занимается. Избегался туда-сюда – сколько можно? Дай девочке отдохнуть от себя.

– Что он сейчас делает, Наталья Николаевна? – спросила Лена, заметив, что Диминого голоса не стало слышно.

– Лежит на диване, закрыл голову подушкой и мычит, как больная корова. О, вскочил и куда-то понесся. Наверняка, к вам. Если будет сильно докучать, гоните его. Совсем спятил на любовной почве.

И действительно, через весьма непродолжительное время загремел звонок. Явился Дима.

– Ты меня любишь? – принялся он приставать к Лене, спешно укладывающей в чемодан свои и Ольгины вещи. – Нет, ты меня не любишь!

– Люблю, – уверенно отвечала Лена, не прекращая своего занятия. – Если бы не любила, так бы и сказала. Дима, пожалуйста, возьми себя в руки.

– Почему, почему все имеют на тебя право – только не я? Твоя мама, ваши знакомые, ее начальство. Сколько это будет продолжаться?

– Дима, ты неправ, – попыталась возразить ему Ольга. – Конечно, я имею на нее больше прав, чем ты. Ведь я ее мама, а ты пока еще формально – никто.

– Не вмешивайтесь, Ольга Дмитриевна! – заорал Дима, но, взглянув на потемневшее Леночкино лицо, осекся. – Ой, простите меня! Я нечаянно – я не хотел!

– Ну, вы решайте сами, – Ольга повернулась, чтобы выйти из комнаты. – Действительно, мне не следует вмешиваться.

– Мама, постой! – Лена посмотрела на Диму потемневшими от гнева глазами. – Дима, если ты еще когда-нибудь позволишь себе повысить голос на мою маму, между нами будет все кончено. Запомни это!

– Леночка, Ольга Дмитриевна, простите меня! – Дима сел на стул и закрыл лицо ладонями, чтобы не заплакать. – Лена, это я от отчаяния, неужели ты не понимаешь? Я не могу не видеть тебя каждый день – я ведь из-за этого и в школу твою перешел. Все последние полгода мы виделись каждый день. А тут – три недели врозь. Нет, это невозможно – я не вынесу!

– Димочка, ну, что ты! – Лена подошла к нему и обняла за шею. – Я тоже очень тебя люблю. Но что же делать, если жизнь так устроена? Люди расстаются, потом снова встречаются. Представь только: ты поступил, я возвращаюсь, и мы вместе едем на море. Какое будет счастье!

Он обхватил ее талию, прижался к ней лицом и застонал, как от боли. Не в силах больше наблюдать эту драму, Ольга ушла на кухню.

Минут через десять они явились туда же. На лице Димы застыло выражение тупого отчаяния. Лена старалась держаться спокойно, но было видно, что и ей это спокойствие дается нелегко.

– Мамочка, давайте пообедаем, да Дима нас проводит на вокзал. Проводишь, Димочка?

– Провожу, – хмуро ответил Дима. – Оставишь мне свой московский и питерский телефоны. Буду тебе каждый вечер звонить – а то ты совсем меня забудешь.

– У тебя же есть наш московский телефон – он тот же самый. А когда приедем в Питер, я тебе позвоню.

На вокзале Дима держался из последних сил. Перед посадкой Лена сама его поцеловала в щеку. Потом он долго бежал за ее вагоном, пока не кончился перрон, – тогда он бессильно опустился на ступеньку и стал глядеть вслед быстро удалявшемуся поезду.

Он все смотрел и смотрел, представляя, как она сидит со своей мамой в купе, разговаривает с попутчиками – пожилой семейной парой – смотрит в окно. Он, только он один, должен сейчас смотреть на нее и разговаривать с ней, а не какие-то посторонние люди, включая ее маму. И именно он лишен этого счастья. Где же справедливость?

Так он сидел и глядел вслед давно скрывшемуся поезду, может час, а может, два, – он потерял счет времени – пока его не окликнул какой-то железнодорожник.

– Эй, парень, с тобой все в порядке? – спросил он, подойдя к Диме вплотную. – Помощь не нужна?

– Нет, ничего, спасибо, – пробормотал Дима, вставая. Его слегка знобило. Плохо соображая, он поплелся в здание вокзала, выпил там газировки и поехал домой.

Дома ему стало совсем худо. Положив руку на лоб сына, Наталья Николаевна обнаружила, что тот весь горит. Температура поднялась до сорока, затем начался бред. Бред сводился к одной фразе: «Лена, не уезжай!»

Пришлось вызывать «Скорую». Диме сделали укол, после которого он заснул и проспал до утра. Наутро он встал здоровым, но очень грустным, и принялся бесцельно слоняться из угла в угол.

– Хватит дурью маяться! – рассердилась, наконец, Наталья Николаевна. – Или ты начнешь заниматься, или про Лену забудь! Будет она тебя ждать из армии, как же. Зачем ей такой размазня?

Эти слова возымели действие – и Дима, наконец, сел за учебники. Лена ему расписала задания на каждый день – оставалось только неукоснительно их выполнять.

Теперь, когда между ним и поездкой на море осталась только одна преграда – вступительные экзамены – Дима с удвоенной энергией взялся ее преодолевать. Он стал заниматься с раннего утра до поздней ночи, забыв про прогулки и телевизор. Да и какие прогулки без Лены – что в них хорошего?

Каждый вечер он звонил ей в Москву. Чтобы мама сильно не ругалась, он отдал ей половину своих подарочных денег, которые собирал много лет. Посмеиваясь, Наталья Николаевна припрятала их до лучших времен – может, ему же еще и пригодятся.

Математика была написана на четверку, оставались физика и диктант. Диктанта Дима не боялся – за два месяца непрерывной диктовки он почти перестал делать ошибки. А вот физика внушала ему тихий ужас.

Повторять ее Дима начал с оптики, как и велела Лена. И сразу наткнулся на непонятные задачи. В «Репетиторе», который она ему оставила, они были решены с подробным объяснением, но ему все равно было непонятно. Чтобы разобраться, следовало хорошенько углубиться в теорию, но Диме этого делать было лень. И потому он долго сидел, тупо глядя в задачник, пока не надумал позвонить Саше Оленину. Саша тоже поступал в Политех, но только на другой факультет, где был самый маленький конкурс.

– Санек, ты петришь в задачах про линзы с зеркалами? – спросил он приятеля. – Я читаю-читаю и ни фига не врубаюсь.

– Я и без зеркал не петрю, – признался Саша. – А чего ты Ленку не спросишь? Лучшего объясняльщика я не знаю.

– Так она же уехала.

– Как уехала? Оставила тебя и уехала? Как же она могла?

– Да, представь себе. Ее мамаше срочно понадобилось выступать на каком-то совещании и Лену показать публике, как редкостный экземпляр. Я так ее умолял, но она все равно уехала. И вот теперь даже спросить не у кого.

– А ты позвони Маринке. Она не хуже Ленки в этих задачах разбирается. Помню, она одну такую объясняла у доски, так даже я понял.

– А удобно? Она же меня до сих пор любит по-страшному. Может, не стоит ее тревожить?

– Наоборот! Сделай девушке приятное. Я вон всем, кто меня любит, делаю приятное. Они, знаешь, как, бывают счастливы даже после невинной прогулки?! А уж если поцелую, так вообще тают, как эскимо.

– Ладно, попробую.

Дима не без трепета набрал Маринкин телефон. Но когда он услышал, с какой радостью та согласилась ему помочь, у него даже потеплело на душе.

«Может, для нее видеть меня такое же счастье, как для меня Лену? – подумал он. – Пусть порадуется. В конце концов, ну, не убудет же меня. И ей хорошо, и мне польза».

– Можно к тебе? – спросил он. – Я ненадолго.

– Нет, Дима, тебе ко мне нельзя. Папа дома, понимаешь. Он может что угодно устроить. Оскорбить тебя может. А если я к тебе? Это тоже неудобно?

– Почему? Очень даже удобно. Когда придешь?

– А Наталья Николаевна?

– А при чем здесь Наталья Николаевна? Она в мои дела не вмешивается. И к тому же ее дома нет. Приходи сейчас.

– Бегу!

Только он положил трубку, как позвонил Саша.

– Договорился с Маринкой?

– Договорился. Она сейчас придет. А что?

– Слушай, можно, и я с вами порешаю? Вы же без интима будете, как я понимаю. Не помешаю?

– Да, конечно, какой интим! Приходи, только побыстрее. Втроем даже веселее. Можем и потом вместе готовиться. Я сам, когда объясняю кому-то, лучше запоминаю.

С тех пор все дни, оставшиеся до экзамена, они собирались по утрам у Димы и занимались втроем. Убедившись, что на глубокое повторение физики времени не хватит, Маринка заставила их выучить все по верхам.

– Самое главное, – внушала им она, – чтобы вы ответили на каждый вопрос хоть что-нибудь, иначе вам не набрать нужных баллов.

И она гоняла их по основным законам и формулам, уже не вдаваясь в свойства всяких там полупроводников и фотоэлементов. Пусть хоть знают, что это такое.

В последний день перед экзаменом Саша ушел раньше, а Маринка немного задержалась, – объясняла Диме ядерные реакции. Он никак не мог запомнить обозначения элементарных частиц, и потому до него туго доходили правила смещения. Чтобы они дошли, надо было сначала добросовестно вникнуть в теорию атомной физики – но Диме этого делать не хотелось. Намного проще глотать, когда тебе разжевывают.

Наконец, у него наступило просветление – и он самостоятельно написал три реакции. И даже понял, чем отличаются экзотермические реакции от эндотермических. Тогда и Маринке пришло время уходить.

– Спасибо, Мариночка, – сказал он на прощание. – Без тебя я бы не справился. Просто не знаю, как тебя благодарить.

– Поцелуй меня, – опустив глаза, попросила Маринка и зарделась. – Поцелуй, как тогда, помнишь?

– Может, не надо, солнышко? – растерялся Дима. – Тебе же потом будет еще тяжелее.

– Поцелуй! Ну что тебе, трудно?

Он наклонился и бережно поцеловал ее приоткрытые губы. И тогда она вдруг обняла его за шею, прижалась всем телом и застонала – а потом отпрянула и, не поднимая глаз, убежала.

Дима скоро забыл об этом происшествии. Ведь, даже целуя Маринку, он думал о Лене. Первые дни после ее отъезда он смертельно скучал, потом как-то притерпелся – остались только тоска и тупая боль в груди. Очень трудно было по вечерам. Перед сном он звонил ей и, разговаривая, смотрел на ее фотографию – а после долго не мог уснуть.

Физику Дима написал на тройку, а Саша – на четверку. Правда, варианты на Сашином факультете были раза в два легче, чем у Димы. Когда Саша рассказал, что ему попалось, то Дима даже позавидовал.

– Если бы мне это досталось, – уверенно заявил он, – так я бы и пятерню отхватил.

Диктант Дима написал на четверку – сказались Ленины диктовки. Саша с Маринкой тоже не подкачали. И когда тридцатого июля все трое увидели свои фамилии в списках зачисленных, их радости не было предела.

Обняв Диму и Маринку за плечи, Саша повел их в кафе, где его уже поджидала Ирочка. Там они вчетвером просадили уйму денег, выпив за поступление и основательно закусив всякими вкусностями. Ирочка со своей золотой медалью поступила в медицинский институт, чем очень гордилась. Всю зиму она занималась с репетиторами оттуда, поэтому в ее поступлении можно было не сомневаться. Собственно, ей достаточно было сдать на пятерку одну химию – но добросовестная Ирочка готовилась по всем предметам. Мало ли что!

– Когда Ленка приезжает? – спросил Саша приятеля перед тем, как они расстались.

– Второго или третьего августа.

– А путевки в лагерь у вас уже есть?

– Да, я купил вчера в профкоме. А ты?

– Я тоже купил. На себя и на Ирку. Слушай, Димка, поехали завтра. Займем лучшие палатки. Все там узнаем, где и что. Немного поработаем до приезда основной массы, зато директор обещает бесплатную жратву. Ленка приедет со всеми, а ты ее ждешь в палатке с видом на море. А то попадется какая-нибудь возле туалета или кухни – нанюхаетесь таких амбре. Весь кайф будет испорчен.

– Н-не знаю, – задумался Дима. – Я по ней безумно соскучился. Хотел ехать вместе.

– Ну что день-два изменят? Больше ждал. Поехали! И я тебе там все организую – помнишь наш разговор? Это надо обязательно сделать. Иначе можешь сам опозориться и ее напугать – вот посмотришь! Я же тебе, как друг, советую.

– Ладно, я вечером ей позвоню. Действительно, насчет палатки ты прав. Хорошо бы, чтоб она была в тени и в красивом месте. Если Лена согласится – едем.

Лена очень удивилась неожиданному Диминому предложению ехать на море врозь, но, подумав, согласилась. Встретиться после столь долгой разлуки на море – это так романтично! И от места, где будет стоять их палатка, тоже многое зависит.

– Езжай, Димочка! – сказала она. – Я тебе дам телеграмму, когда меня встречать.

«Езжай, Димочка! – злорадно подумал Гена, снимая наушники. – Я тоже все организую. Вы у меня надолго запомните это море».

Гена сам поставил «жука» Диме на сумку, когда тот, бросив ее со всеми вместе в коридоре, писал диктант. Ведь в аудиторию, где сдавали экзамен, заходить с сумками не разрешалось – вот и сваливали их абитуриенты под дверью, вместо того чтобы сдать в гардероб. Никто и не задумывался, что сумки могут обыскать или «приделать им ноги». Гена спокойно вытащил из общей кучи Димину сумку, проделал все, что надо, и швырнул обратно. Никто и внимания не обратил.

И подслушивать телефонные разговоры оказалось совсем нетрудно. Знакомый с радиорынка, которому Гена наврал про доставший его рэкет, за сравнительно небольшую мзду все сделал. Гена даже поразился простоте столь важного устройства. И теперь все их объяснения в любви он прослушивал в любое время – с зубовным скрежетом.

Выяснив срок отъезда обоих негодяев на море, Гена сел в один с ними поезд – но, естественно, в другой вагон. Билета он не брал – дал «на лапу» проводнице, и она его впустила, правда, без спального места. Но это его не огорчило. Дело великое – поспать одну ночь сидя.

Теперь нужно было выяснить главное – удастся Оленю осуществить его своднический план или нет? А если удастся, то когда и с кем? И с усердием добросовестной ищейки Гена принялся следить за сводником.

Сделать это было нетрудно. Сам лагерь располагался на горе, очень близко от станции. Под горой, рядом со станцией, был небольшой поселок – в одном из его домов Гена остановился, заплатив хозяевам за неделю вперед. Территория лагеря обросла высоким кустарником, оплетенным какими-то ползучими растениями, – в нем так хорошо было прятаться. Правда, выбирался Гена оттуда весь исцарапанный – но он этого даже не замечал.

Как Саша и рассчитывал, им была предоставлена возможность выбрать себе лучшие палатки – за что они целый день разгружали какие-то коробки и мебель. Палатки были хорошие, добротные, с деревянным полом и навесом.

Дима выбрал себе палатку на отшибе, под большой чинарой, рядом с огромной клумбой калл, похожих на языки пламени. Над клумбой постоянно кружили дивной красоты бабочки. Диме удалось поймать одну из них. Не дыша, он приблизил два пальца к ее сомкнутым крылышкам и быстро соединил. Снаружи крылышки оказались жемчужно-голубыми, а изнутри красновато-коричневыми, со сложным, изумительно красивым узором. Чем-то бабочка напомнила ему Лену – своей беззащитной красотой, что ли? Впрочем, все прекрасное, что ему доводилось видеть, напоминало ему Лену.

Внутри палатки имелись две деревянные кровати, две тумбочки, небольшой столик и две табуретки. Поминутно выглядывая, Дима быстро сдвинул кровати и плотно задвинул змейку. За этим занятием и застал его Саша. Со словами «идем, чего скажу» – он подтащил его поближе к кустам.

– Димка, я договорился! Хочешь сегодня, хочешь завтра. Девка – что надо. Губастая, грудастая, а чемодан – во! И имя подходящее – Маша Быкова. Она посудомойкой работает, здешняя. Что скажешь?

– Ладно, шепни ей – завтра после завтрака. Когда все будут на море. А что я ей буду должен? Она же, наверно, не за просто так?

– Да ничего не должен. Говорит: если парень хороший, то и за так согласна. Здесь мало хороших парней – одни чучмеки.

Через час Гена, примчавшись на почту, отправил телеграмму следующего содержания:

– Лена выезжай сегодня 652 встречу Дима.

Получив ее, Лена сначала удивилась, но потом подумала, что у Димы кончилось последнее терпение, – и засобиралась на вокзал, откуда они с Ольгой только что прибыли. Даже не поела как следует. Билетов на этот поезд не было, но ей удалось уговорить проводницу взять ее в свое купе. Когда та узнала о телеграмме, то посочувствовала влюбленным, не видевшимся целый месяц, и разрешила. Всего-то и ехать одну ночь – а утром уже там.

Поезд приходит в девять тридцать – лихорадочно соображал Ге – на. – Подниматься сюда от станции минут пятнадцать. Значит, надо, чтобы свидание началось около десяти. Надо подстраховаться.

Он перехватил Машу уже в поселке, когда та возвращалась с работы, и, показав ей сто долларов, предложил:

– Мне известно, что у тебя завтра свидание с одним парнем. Если начнешь его в такое-то время, эта зелень твоя.

Маша была ленива и нелюбопытна. Когда начинать, ей было абсолютно все равно. Зато стодолларовая купюра была так привлекательна, что она, не раздумывая, согласилась.

И ловушка, тщательно подготовленная Геной, захлопнулась.

Ровно без четверти десять Дима, убедившись, что его никто не видит, с колотившимся сердцем проник в свою палатку и тщательно задвинул змейку. Маша – без ничего – лежала на кровати и весело на него поглядывала. Диме мучительно захотелось сбежать, но она поймала его за руку и потянула к себе.

– Ну чего ты? – сказала она со смешком. – Испугался? Мальчик, да? Влезай, тебе понравится.

И Дима полез. Как и любой бы на его месте. А что ему оставалось делать?

В это самое время Лена с двумя студентами, приехавшими вместе с ней, поднималась по тропинке, ведущей в лагерь. Дима почему-то ее не встретил, но это Лену не смутило. Мало ли что – может, он чем-то занят.

Когда она, озираясь, вошла на территорию лагеря, перед ней внезапно, как черт из табакерки, выскочил Гена. Он схватил ее за руку и куда-то потащил.

– Откуда ты взялся? – изумилась девушка. – И куда ты меня тащишь? Отпусти сейчас же!

– Послушай, Лена, – торопливо заговорил Гена, – пойдем со мной, не бойся. Это недалеко, вон к той палатке. Я тебе что-то покажу.

– Никуда я с тобой не пойду! – уперлась Лена. – Опять какую-то гадость задумал? Знаю я тебя!

– Даю честное слово – я тебя прошу в последний раз. Что-то покажу, и исчезну. Тебе будет очень-очень интересно, вот увидишь! Это тебя напрямую касается.

Он подтащил ее к палатке под большой чинарой и рукой с зажатой в ней финкой сделал два коротких взмаха. Вырезанный лоскут парусины мягко упал внутрь, образовав большое отверстие в форме равнобедренного треугольника.

И Лена увидела.

Ее толстое колено. Растянутые мокрые губы.

И его искаженное лицо.

Мутная тошнота подступила к горлу Лены. Замерев от ужаса, она глядела на них, не мигая. Так вот значит, как это бывает! И с ней бы он также? Нет, нет, ни за что на свете, – никогда!

Дима посмотрел на нее невидящим взглядом и отвернулся. Через некоторое время он снова повернул голову на свет – и только тогда его взгляд прояснился.

Он увидел ее.

– Не-е-ет! – закричал он в ужасе. – Лена, не надо, не смотри! Это неправда, непра-а-а…

Но Лена уже не слышала его. Раскинув руки, она, как птица, полетела прочь. Разрывающая душу боль терзала ее. Это любовь рвалась оттуда и, вылетая, кровавыми клочьями повисала на ветвях деревьев. И скоро на ее месте осталась одна огромная кровоточащая рана.

В багровом тумане, ничего не видя перед собой, она летела все вниз и вниз. И, вероятно, ее Ангел-хранитель носился в те мгновения над нею, – иначе она обязательно зацепилась бы за корни растений, пересекавшие тропинку, и, покатившись с крутизны, сломала бы себе шею. Но она не споткнулась ни разу.

Внезапно высокий крест вырос у нее на пути. Она ударилась о него и отскочила.

– Чего ты теперь хочешь? – загрохотал крест громовым голосом, эхом прокатившимся по горам.

– Я хочу! – в отчаянии закричала она, – я хочу, чтобы тебя не было!

Ведь он стоял прямо на тропинке, мешая ей бежать.

И его не стало.

А она понеслась дальше и скоро очутилась внизу. Прямо по рельсам, ничего не соображая, она побежала на станцию. Из черного жерла тоннеля, весь в дыму и пламени, с грохотом вылетел поезд. Он подхватил ее и унес в своем чреве неведомо куда.

Гена долго стоял, оглушенный ее словами. Она хочет, чтобы его не было, – вот чего она хочет. Ее желания для него всегда были законом. Он всю жизнь стремился выполнять все ее желания – и это выполнит тоже. Она хочет, чтобы его не было, – и его не станет.

Гена понимал, что совершил величайшую подлость. И ни капли не жалел о содеянном. Она не будет с этим подонком – вот что главное! Он понял это сразу, как только взглянул на ее лицо там, у палатки. Он выполнил обещание себе и Маринке – и дальше жить было незачем. Своим поступком он заслужил презрение всего мира. Никто во всем мире не пожалеет о нем, разве только мама Света. Но у нее есть близнецы и Алексей – она быстро утешится. Им даже будет лучше, если его не станет. Снова сдадут квартиру жильцам – и деньги появятся.

Жить, ощущая всеобщую ненависть и, в первую очередь, той, что была для него смыслом жизни, – нет-нет, это гадко, это отвратительно!

– Хорошо, дорогая – сказал он вслух. – Все будет, как ты хочешь.

И, свернув с тропинки, побежал к морю. Быстро разделся и, уже не думая, что делает, достал из кармана рубашки авторучку с листком бумаги. Он написал несколько слов и сунул все это в кусты. А потом бросился в море – и поплыл.

Он плыл долго, очень долго, – больше часа. Небольшое облако на горизонте превратилось в огромную темную тучу, закрывшую собой все небо. Поднялся ветер, и высокие волны стали мешать ему плыть дальше. Наконец он выбился из сил. В последний раз взглянул на небо, сделал глубокий вдох, затем выдох, глотнул побольше воды – и погрузился с головой.

Он надеялся, что быстро утонет, – ведь ему совсем не хотелось жить. Но не тут-то было! – его пробкой выбросило на поверхность. Стараясь не дышать, он снова погрузился в темную воду, но его опять выбросило наверх. Так он несколько раз погружался и всплывал, пока до тошноты не наглотался горько-соленой воды. Легкие раздирала острая боль, шумело в ушах, слезы вперемежку с водяными брызгами заливали глаза.

Его молодое сильное тело никак не хотело умирать. И когда он почти перестал соображать, оно взяло дело спасения в свои руки – и стало вправлять ему мозги.

Вынырнув в очередной раз, Гена открыл глаза, огляделся – и ужаснулся увиденному. Что он здесь делает, один, среди этих чудовищных волн? Он должен быть сейчас дома с любящими его мамой, близнецами и Алексеем, – в своей теплой и уютной квартире, а не в этой ледяной воде. Как он мог так поступить с собой – со своей единственной жизнью? Только из-за того, что какая-то девушка с синими глазами велела ему не быть? Да кто ей дал право? Ему подарила жизнь мама Света, а отобрать ее может только Бог, только он один!

Так теперь думал Гена, барахтаясь меж высоченных волн. Он больше не был человеком Лены – он стал человеком Жизни. Только ей одной он был готов поклоняться до конца дней своих, только ей одной.

Теперь Лена внушала ему ужас, ассоциируясь с испытываемой им болью, холодом и тянущей вниз бездной. На свою беду он встретил ее – на свою погибель. Ведь это Лена обрекла его на страдания, захотела его смерти – за то, что он до смерти любил ее. Да отныне он будет обходить ее за три версты!

Совсем иначе он смотрел сейчас на содеянное им. Да, он сотворил подлость – и она прекрасна. Потому что подлость – это тоже часть Жизни, а прекрасней Жизни нет ничего. Все прекрасно, что есть Жизнь, и хорошее, и плохое – все!

Когда он спасется, – а он в этом не сомневался, – он будет любить Жизнь во всех ее проявлениях. Он будет целовать песок, на который упадет. Полный рот песка – как это чудесно! Он будет целовать деревья и траву.

Девушки! О, как он их будет любить, – всех вместе и каждую в отдельности. Ни одной не будет отказа. И чего он привязался к этой Лене с ее Димой? Да пусть она будет с ним ради бога, если им так хочется! Разве мало других девушек? Он вспомнил Настеньку Селезневу – как она всегда восхищенно трогала его мускулы на уроках физкультуры. О, Настенька, только бы мне выбраться отсюда, – будет все, как ты пожелаешь.

Но где же берег? Он быстро завертел головой, пытаясь определить, в какую сторону плыть, – но за высокими волнами ничего не было видно. Скоро Гена почувствовал, что слабеет.

«Главное, продержаться на воде, – думал он, – надо дождаться, когда волны утихнут. Может, тогда станет виден берег? Или выглянет солнце, и я смогу определиться, куда плыть».

Он попробовал лечь на спину, чтобы немного отдохнуть, но из этого ничего не вышло. Волны вертели его, как хотели. Он наглотался воды, и его стало тянуть вниз. Резкая боль свела икру правой ноги. Судорога! Он попробовал потереть ногу – и сразу погрузился с головой. Вынырнув, он с трудом откашлялся и снова взглянул на небо. И смертный страх сковал ему душу.

Огромный черный столб, сужающийся книзу, спускался с неба прямо над ним. Смерч!

Это конец! – мелькнула мысль. И вся его короткая жизнь понеслась перед ним от этих последних мгновений назад к далекому детству. Скоро он снова стал маленьким мальчиком, которого обидели жестокие люди и которому было очень страшно.

– Ма-ама! – закричал он и заплакал. – Возьми меня! Мамочка, я боюсь!

Но мама была далеко и не слышала сына. Грохот волн и рев бури заглушили слабый вопль маленького человека в широком бушующем море.

Чудовищная боль раздирала ему грудь, тело сотрясал мучительный озноб. Перед его угасающим взором вращались огненные круги, раскалывались миры, вспыхивали и гасли тысячи солнц. Он уже не был человеком – он превратился в существо о четырех конечностях с хоботом, все тянувшимся и тянувшимся вверх за очередным глотком сладкого воздуха. Но с каждым разом глоток становился все меньше и меньше.

Наконец, высокая волна накрыла его, прервав доступ живительного газа, – и существо с раскинутыми конечностями стало медленно опускаться в морскую пучину. А Гена в это время с немыслимой скоростью летел по длинному-длинному тоннелю навстречу незнакомому свету. И когда он достиг края тоннеля и вылетел в тот свет, на этом свете Гены Гнилицкого не стало.

Глава 34. Исполнение желаний

Увидев лицо Лены в прорези палатки, Дима едва не сошел с ума. Как она тут оказалась? – ведь она же должна приехать завтра. Но, заметив рядом торжествующую физиономию Гены, он все понял. Кубарем скатившись с Маши, он запрыгал на одной ноге, стараясь попасть в штанину, – но никак не попадал. Наконец, брюки треснули – и его нога провалилась в дыру.

– Ну, чего ты схватился? – лениво промолвила Маша, наблюдая за его прыжками. – Куда она денется? Давай, кончай.

– Ду-у-ура! – бешено заорал Дима. – Заткнись!

– Гля, он еще обзывается! – обиделась она. – Сам навязался на мою голову, козел вонючий. Да пошел ты, знаешь, куда.

Она сказала куда и стала одеваться. А Дима, наконец, натянул разодранные брюки и, вылетев из палатки, заметался, не зная, куда бежать. Наконец, сообразив, заскочил в палатку, переоделся, схватил кошелек и понесся на станцию.

Там никого, конечно, не было. Но торговавшие неподалеку бабки подтвердили, что похожая девушка села в один из встречных поездов, одновременно подошедших к станции. Только в какой, они не заметили – народу выходило и садилось много.

Куда же она могла поехать? Скорее всего, домой. Вряд ли – в обратную сторону. Поезда ходят только до Адлера, – решил Дима, беря билет на ближайший поезд. Он приедет домой, найдет ее и все объяснит. Она должна понять – ну не маленькая же она, в конце концов. А потом он разыщет Гнилого и… Он никак не мог придумать, что сотворит с ним. Так и не выбрав самую ужасную месть, отложил это на потом.

Всю обратную дорогу Дима простоял у окна, мысленно подгоняя поезд. Не ел, не пил и всю ночь не сомкнул глаз. Прямо с вокзала он помчался к Лене. Ее мама оказалась дома.

– Где Лена? – закричал он, с трудом переводя дыхание. – Она не возвращалась?

– Лена позавчера уехала в лагерь, – удивилась Ольга. – Получила твою телеграмму и сразу уехала.

– Какую телеграмму? Я не давал никакой телеграммы.

– Как не давал? А это что?

– Это Гнилой! – догадался Дима, прочтя телеграмму. – Он выманил ее! Он все пронюхал! О, собака! Я убью его, гада, задушу своими руками! Пусть он мне только попадется!

И, закрыв лицо ладонями, он тяжело зарыдал.

Глядя на него, Ольга поняла, что на этот раз приключилось что-то очень серьезное, – и оно вновь связано с неугомонным Геной и ее дочерью. Гена в очередной раз что-то отколол такое, из-за чего Дима принесся из лагеря сам не свой и так безутешно плачет.

– Успокойся! – строго приказала она. – Сядь, выпей воды и рассказывай.

– Ой, я не могу! – рыдал Дима. – Это так ужасно, ужасно! Что я наделал! Но я же хотел как лучше! Я боялся… что у меня не получится. Ой, Ольга Дмитриевна, что же теперь делать?

– Дима, возьми себя в руки и расскажи все без утайки. Что произошло?

Выслушав его, Ольга помертвела. Вот оно – ее предчувствие! Оно не обмануло ее. Бедная Леночка! Бедный Дима! Она совсем не осуждала его. Но Гена! С каким ожесточенным упорством он преследовал влюбленных и как коварно все подстроил.

Она сразу догадалась, как он подслушал. Эти нехитрые устройства Ольга видела на кафедре, где готовили таких специалистов. То, что сделал Гена, незаконно, и он должен быть наказан. Но сначала – Лена. Куда она могла подеваться?

Острая тревога охватила Ольгу. Женщины видели, как Лена садилась в поезд. Она была не в себе и могла сесть не на тот. Он довезет ее до границы, а там – Абхазия. Вдруг ей вздумается добираться до Батуми? Через Абхазию это невозможно. Лена грузинка, Джанелия – грузинская фамилия – с ней она может погибнуть. Боже мой, что же делать?

– Димочка, выслушай меня! – дрожащим голосом обратилась она к юноше. – Я не осуждаю тебя – ты ни в чем не виноват. Я попытаюсь уговорить ее простить тебя. Но сейчас самое главное – ее найти.

Нужно вернуться в лагерь, рассказать все директору и попросить ребят опросить людей на каждой станции – вплоть до Адлера. Может, кто видел похожую девушку. И там же заявить в милицию. Я позвоню на вокзал – пусть свяжутся с бригадиром того встречного поезда. Может, кто из проводников ее запомнил. Не медли, сынок, беги, а я буду звонить. Постой, возьми побольше денег, – они тебе понадобятся.

Проводив Диму, Ольга пыталась дозвониться до Батуми. Она много раз прежде пыталась это сделать, но никак не удавалось – гудки начинались уже с середины номера. Но, вероятно, силы небесные сжалились над ней на этот раз – и с третьей попытки она дозвонилась до дома Серго, где теперь жила семья Каринэ. Однако трубку никто не взял.

– Наверно, все в саду или на огороде, – решила Ольга. – Но, слава богу, хоть линию восстановили. Позвоню Юльке.

До дома Отара она дозвонилась сразу. Трубку подняла Юля. Услышав Ольгин голос, она зарыдала:

– Оленька, Отар исчез! Уже три месяца ни слуху, ни духу. Ой, Оленька, что мне делать, где его искать? Ты о нем ничего не знаешь?

– Юля, нет! Юленька, у меня Леночка пропала! Она у вас не появлялась?

– Леночка? Нет, не появлялась. А давно это случилось?

– Вчера. Она, очень расстроенная, села возле Сочи на поезд, идущий в вашу сторону. Я подумала: может, она к вам решила поехать.

– Но она никак не могла до Батуми добраться. Поезда ходят только до Адлера. О Господи, сколько несчастий!

– Юленька, что с Отаром?

– Оленька, он узнал, что семью его дяди – помнишь, у которого была «Золотая рыбка», – расстреляли. Всех – сначала детей, потом взрослых. А я думаю: это ему нарочно сказали, чтобы выманить его. У него же знаешь сколько врагов! Умел себе наживать. Он, как услышал, сразу собрался и исчез. Я в ногах у него валялась, умоляла не обо мне, так хоть о детях подумать. Где там! Три месяца – ни слуху, ни духу. Как теперь жить? Если он погиб, я руки на себя наложу!

– Юля, что ты говоришь, подумай! У тебя же дети. Ты что, хочешь их совсем сиротами оставить? Приезжайте хотя бы ко мне – вместе что-нибудь придумаем.

– Нет, Оленька, пока не узнаю, что с ним, никуда не тронусь. Тут его родители с ума сходят – их тоже страшно оставлять. Господи, какое горе! За что оно нам, скажи?

– Юля, я тебе еще позвоню. А ты мне звони, если Леночка у вас появится. Мой телефон прежний. Держись, дорогая, может, он еще объявится. Не такой Отар человек, чтобы сгинуть бесследно.

Переговорив с Юлькой, Ольга стала пытаться дозвониться до знакомого, работавшего в привокзальной милиции. Наконец, ей это удалось. Вкратце объяснив ситуацию, она попросила опросить проводниц поезда, на котором предположительно уехала Лена. Может, кто видел, где она выходила. Ей обещали.

Положив трубку, она села возле телефона и стала ждать. Она сделала все, что могла, – оставалось только молиться и надеяться.

– Леночка, где ты? – в отчаянии спрашивала она пустоту. – Господи, сделай так, чтобы с ней ничего не случилось! Иначе мне незачем жить. Не допусти беды, Господи, молю тебя!

А в это время ее дочь, сидя в чужом саду на скамейке под виноградом, смотрела на незнакомую старую женщину, о чем-то спрашивающую ее, – и пыталась понять, где она и как здесь очутилась. Она совершенно не помнила ничего с того момента, как Генина финка рассекла брезент палатки, – и она увидела их.

Старая женщина, которую все звали бабушкой Тамарой, ехала от дочери, жившей в Туапсе, домой. Напротив нее с отрешенным видом сидела молодая девушка. Когда бабушка Тамара обратилась к ней с каким-то пустяковым вопросом, та не отреагировала – просто продолжала молчать, как глухонемая. Тогда бабушка Тамара поняла, что девушка не в себе.

Попытки спросить девушку, как ее зовут и куда она едет, ни к чему не привели. И в это время проводник стал проверять билеты вновь севших пассажиров. Старой женщине сразу стало ясно, что у девушки билета нет, – и значит, ее высадят на первой же остановке. Что с ней после этого случится, можно было только гадать. Но, учитывая необычайную красоту девушки, она подумала, что ничего хорошего ее не ждет, – скорее наоборот. И тогда бабушка Тамара решилась.

– Моя внучка, – обратилась она к проводнику, – билета не успела взять, очень спешила. Давай я тебе заплачу, дорогой. Сколько надо?

– Пойдем со мной, детка, – предложила она девушке, когда поезд остановился на ее станции. – Отдохнешь, придешь в себя, а там подумаем, что делать дальше. – И взяла девушку за руку.

Девушка безропотно встала и пошла с ней. Следом на перрон спрыгнул какой-то мужчина – но бабушка Тамара не обратила на него внимания.

Ее встречал внук Василек на стареньком «Запорожце». Увидев с бабушкой незнакомую девушку, он ничего не сказал – молча погрузил в машину бабушкину корзинку и повез их в село. Доехав до дома, Василек выгрузил из машины корзинку, высадил бабушку и, придерживая сидение, стал ждать, когда выберется девушка. Но та не двигалась. Головка девушки склонилась к плечу, глаза были закрыты. Заглянув ей в лицо, он понял, что она в глубоком обмороке.

С помощью бабушки Василек осторожно вынул девушку из машины и отнес в дом. Она была легкая, как ребенок. Он положил ее на кровать, сам сел рядом и стал смотреть на нее. Бабушка, смочив полотенце, положила его девушке на лоб. Через некоторое время ресницы у той дрогнули, и она открыла глаза. Непонимающим взглядом девушка посмотрела на них, глубоко вздохнула и снова закрыла.

– Теперь она заснула, – сказала бабушка. – Пусть поспит, может, придет в себя, бедняжка. Видно, она сильно страдала – вот ее психика и не выдержала. Ничего, время все лечит. Пойдем, внучек, не будем ей мешать.

Девушка проспала до утра. Во сне она часто стонала, вздыхала и даже вскрикивала. Несколько раз за ночь бабушка вставала и подходила к девушке, но та не просыпалась.

Когда рассвело, бабушка снова подошла к постели и увидела, что глаза девушки открыты.

– Ну, как ты, детка? – спросила бабушка. – Получше? Говорить можешь?

– Кто вы? – слабым голосом спросила девушка. – Где я?

– Я бабушка Тамара, – ответила бабушка, – ты у меня дома.

– Бабушка Тамара умерла, – помолчав, сказала девушка и снова закрыла глаза.

Через некоторое время бабушка с внуком, возившиеся в саду, увидели, как девушка вышла из дома, села на скамейку и стала озираться, пытаясь понять, где она находится. Василек принес ей кружку мацони – она его с благодарностью выпила. Тогда бабушка села на табуретку напротив девушки и стала ее расспрашивать.

– Значит, у тебя была бабушка Тамара, которая умерла? – сказала бабушка Тамара, пытаясь помочь девушке вспомнить. Та молча кивнула.

– А как тебя зовут, помнишь? Как твоя фамилия?

– Лена, – ответила девушка, – меня зовут Лена, а фамилия Джанелия-Туржанская.

– Джанелия? Джанелия! Грузинская фамилия. Ты грузинка?

– Наполовину, – сказала девушка. – Мой папа был грузин. Но он погиб очень давно, когда я еще не родилась.

– А где ты живешь?

Девушка назвала город на Дону.

– Так. А теперь попытайся вспомнить, как ты оказалась в поезде? Куда ты ехала?

Девушка молча пожала плечами.

– Не помнишь? А что ты помнишь? Какое событие вспоминается тебе последним?

Девушка задумалась. Вдруг в ее глазах появилось выражение ужаса. Она закрыла лицо руками и отчаянно заплакала.

Бабушка Тамара не мешала ей. Пусть выплачется. Горе немножко выйдет со слезами, и ей станет легче.

Так и случилось. Поплакав, девушка вытерла лицо салфеткой, протянутой бабушкой, и сказала:

– Я вспомнила. Только это так ужасно! Я не знаю, можно ли про такое рассказывать.

– Это связано с молодым человеком? С твоим любимым? – догадалась бабушка. Конечно, из-за чего еще так горько могут плакать молодые девушки.

Девушка кивнула.

– Он тебе изменил?

Девушка еще раз кивнула и снова заплакала.

– Не плачь, – сказала бабушка и погладила девушку по коленке. – На моей голове волос меньше, чем измен моего мужа. Мужчины так устроены – они не могут не изменять. Расскажи мне обо всем, не бойся. Я возьму на себя часть твоей беды, и тебе станет легче. Иди, Василек, дай нам посекретничать.

В середине дня Ольга, сидя неотрывно у телефона, в сотый раз принялась читать свою любимую молитву «Отче наш», которой ее научил Серго. И тут раздался телефонный звонок.

– Ольга? – спросил незнакомый женский голос. Было очень плохо слышно – голос забивали треск и шум. – Ты Ольга?

– Да, да! – закричала она нетерпеливо. – Кто это?

– Ты меня не знаешь. Твоя Леночка у меня. Приезжай завтра в Адлер. Мы с ней будем ждать тебя на вокзале. С десяти часов. Приедешь?

– Конечно! Как она? Здорова?

– Здорова. Только очень расстроена. Сама увидишь.

– Кто вы? Как она к вам попала?

– Приедешь – расскажу. Дорого говорить.

Переведя дух, Ольга дала отбой привокзальной милиции, затем набрала номер Рокотовых.

– Если Дима позвонит, скажите ему, что Лена нашлась, – попросила она Наталью Николаевну, совсем забыв, что той ничего не известно.

– Как нашлась? – испуганно спросила Наталья Николаевна. – Разве они не вместе в лагере?

– Да там история приключилась. Печальная. Ну, я думаю, Дима приедет и сам расскажет. Извините, Наталья Николаевна, я тороплюсь на поезд.

Положив трубку, Ольга быстро собралась и поехала на вокзал.

Добравшись на следующий день до Адлера, она из окна увидела дочь рядом с незнакомой пожилой женщиной. Они стояли на перроне и смотрели на окна вагонов. Ольга постучала в стекло. Они увидели ее и замахали руками.

«Спасибо тебе, Господи!» – в который раз за свою жизнь мысленно произнесла Ольга, спускаясь со ступенек. Она взглянула на личико дочери, и у нее сжалось сердце – таким отрешенным, лишенным жизни было оно.

«Ничего, главное – жива и мы вместе», – подумала Ольга. Выслушав рассказ бабушки Тамары, она еще раз поблагодарила Бога, что он послал на спасение Леночки такую добрую душу. Старая женщина никак не хотела брать деньги – наконец, согласилась взять за дорогу и телефонный разговор. Ольге удалось уговорить ее принять также кое-какие продукты – колбасу, сыр и конфеты, купленные на вокзале перед отъездом. Тепло простившись с ней Ольга взяла билеты на ближайший поезд. Она хотела заехать в лагерь за вещами Лены, но та так горячо стала умолять ехать сразу домой, что Ольга сдалась.

«Дима привезет, – подумала она, – а если даже пропадут, невелика беда. Паспорт жалко, но и его можно восстановить. Сейчас самое главное – душевное состояние Лены. Надо побыстрее приводить ее в чувство, пока она совсем не зациклилась на своей беде».

– Доченька, я все знаю, – сказала Ольга, когда они, сидя вдвоем в купе, глядели в окно на проносившиеся мимо морские пейзажи.

– Откуда? – с неподвижным лицом одними губами спросила Лена.

– Мне Дима рассказал. Он с ребятами тебя по всему побережью ищет.

При его имени лицо Лены стало каменным. Даже Ольге сделалось не по себе.

– Леночка, – осторожно продолжила она, – давай поговорим, доченька. Поверь, ничего страшного не случилось. Дима не сделал ничего дурного. И любит он тебя по-прежнему очень сильно.

– Мамочка, не надо, – глухо произнесла Лена, закрыв лицо ладонями. – Ты же не видела того, что видела я. Это было так… жутко, так омерзительно! Не надо, не защищай его.

– Леночка, я понимаю тебя. Но в жизни не все красиво. И не все некрасивое плохо. Посмотри на меня, доченька. Ты ведь всегда верила мне – поверь и на этот раз. Я попытаюсь объяснить тебе, что произошло.

У Димы до этого случая никогда не было женщины. И ему приятель посоветовал… приобрести опыт, до того, как у вас все произойдет. Он его напугал, сказал… в общем… что тебе иначе может быть плохо, очень плохо. И Дима поверил. Он сам не хотел идти на это – пошел против своего желания. Его убедили, что это не измена, а приобретение необходимого опыта.

Да, он сделал глупость. Но глупость простительную. И я думаю – ты должна его простить. Ведь ты разумная девочка.

– А зачем он мне такую телеграмму дал? А сам, вместо того, чтобы встретить… с этой…

– Дима не давал телеграммы. Телеграмму дал Гена. Он давно подслушивал ваши разговоры. Думаю, ему удалось где-то незаметно прикрепить «жучок». На что-то, что Дима почти всегда носил с собой. Это уголовное преступление – он не имел права так поступать.

Ты помнишь, когда они подрались, Гена поклялся доказать тебе, что Дима подлец. Вот он и доказал. Только никакой Дима не подлец – подлость совершил сам Гена. И вот ему – нет прощения!

Лена долго молча глядела в окно. Потом спросила:

– Скажи, мамочка, а если бы ты увидела папу… так… тоже с кем-то. Как бы ты к этому отнеслась? Ты бы простила?

Этот вопрос сильно смутил Ольгу. Она вспомнила, как ей было больно, как плакала она, когда та девица на танцах наврала ей, что у них с Серго любовь. О, если бы ей такое довелось увидеть… что увидела Лена… Нет, она потом не имела бы с Серго ничего общего. Это сейчас с высоты своих лет она смотрит на все иначе. А тогда… нет, она бы с ним сразу порвала.

Что ж, она сделала все, что могла. Она объяснила дочери, что произошло и почему. А дальше пусть девочка решает сама – будут они вместе или нет. Но что же ей ответить? Чтобы не навредить Диме.

– Леночка, мы и вы – два разных поколения. Не надо наши взгляды и поступки переносить на ваши отношения. Спроси свое сердце – пусть оно тебе подскажет, как поступить. Только не спеши, не руби с плеча. Прежде подумай.

– Хорошо, мамочка. Я буду думать. Только… я никогда не смогу забыть того, что увидела. Это было так жутко… у меня, наверно, всю жизнь этот ужас будет перед глазами.

Почти всю остальную дорогу до дома Лена молча лежала на своей полке. Ничего не ела, только один раз напилась чаю. Сердце Ольги изболелось от жалости к дочери и ее несостоявшейся любви. Похоже, Гена добился своего – ему удалось их развести. Вот только будет ли ему от этого легче?

Еще с порога они услышали, как разрывается телефон. Ольга взяла трубку. Звонил Дима.

– Ольга Дмитриевна, ее нигде нет! – плачущим голосом прокричал он. – Мы везде объездили – ее никто не видел. Я умру, если с ней что-нибудь случилось.

– Дима, все в порядке, – успокоила его Ольга. – Леночка уже дома. Ее приютила у себя одна добрая женщина и сообщила мне. Мы только что с поезда.

– Какое счастье! Как она? Вы ей рассказали… почему так получилось?

– Рассказала.

– А она?

– Ну, что она? Представь на минутку себя на ее месте. Если бы ты увидел то, что увидела она. Как бы ты себя чувствовал?

– О, нет! Я бы сошел с ума.

– Ну, у нее психика покрепче. Но ей тоже очень трудно.

– Можно ее к телефону?

– Думаю, сейчас не стоит. Пусть немножко придет в себя. Приезжай, и тогда поговорите. Кстати, захвати ее рюкзак. Там паспорт – смотри, не потеряй.

На следующее утро прямо с поезда он примчался к ним. Дверь открыла Ольга.

– Дима, Леночка ждет тебя на вашей скамейке в Театральном саду, – сказала она, забирая у него рюкзак. И взглянув на его осунувшееся лицо, добавила: – Желаю тебе удачи, дружок. И мужества.

Он заметил ее издали и кинулся к ней со всех ног. Но она движением руки остановила его в метре от себя. Он посмотрел ей в глаза и поразился их выражению. Таким… чужим взглядом… она никогда не смотрела на него.

– Лена, Леночка, прости меня! – в отчаянии торопливо заговорил он. – Прости меня, я не хотел! Я хотел, как лучше. Прости меня, пожалуйста, умоляю тебя!

– Я простила тебя, – сдержано ответила она.

– И что? Мы будем вместе?

– Нет.

– Почему?

– Я не люблю тебя.

– Как? – горестно вскричал он. – Этого не может быть! Ты же говорила, что любишь меня, что мы всегда будем вместе! Неужели… из-за этой… глупости… ты разлюбила меня?

– Наверно. Да, разлюбила.

– Но это невозможно, невозможно! Разлюбить нельзя! Леночка, не говори так! Пойми, у меня с ней… с этой девкой… ничего, ничего!

При этих словах лицо Лены дрогнуло, и ее взгляд перестал быть пустым. Боль и мука отразились в ее глазах.

– Ага! – быстро заговорил Дима. – Тебе больно! Значит, ты меня еще любишь. Если бы не любила, тебе было бы все равно. Леночка, не отвергай меня! Я так люблю тебя – я без тебя не могу! Я умру без тебя!

– Не умрешь.

– Нет, умру! Леночка, ну ладно, ты меня разлюбила. Но я так люблю тебя! За двоих. Давай будем вместе, умоляю тебя!

– И как ты это себе представляешь? Без любви.

– Но, может, хоть что-то у тебя ко мне осталось? Хоть какое-то чувство? Скажи, ты ко мне что-нибудь испытываешь?

Она помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом перевела взгляд на него. И таким холодом повеяло от этого взгляда, что Дима даже поежился.

– Испытываю, – ответила она.

– Что? Что ты испытываешь, скажи?

– Может, не стоит? Тебе будет… больно.

– Ничего, я потерплю. Говори, какое чувство?

– Отвращение.

– Отвращение, – тупо повторил он, отступая назад. – Отвращение. Она испытывает к нему отвращение. Уж лучше бы ненависть. От ненависти до любви один шаг. От отвращения до любви – бесконечность.

Он продолжал отступать, и ее фигурка на скамейке становилась все меньше и меньше. Когда аллея кончилась и отступать стало некуда, он повернулся и побежал.

Он бежал – и узы, связывавшие его с нею, натягивались и рвались, причиняя ему невыносимую боль. Он бежал – и мимо проносились деревья, люди, автомобили, дома. Но Дима не видел их.

Он, наконец, осознал, что все кончено. У него никогда не будет Лены. Пройдет год, и два, и десять лет, пройдут века и тысячелетия – они никогда не будут вместе. И эта мысль приносила ему мучительные страдания.

Он опомнился на высоком мосту через Дон. Далеко внизу река несла свои воды. По ней плыли крошечные кораблики, на песчаном берегу ловили последний загар маленькие человечки. А прямо над ним – рукой подать – спокойно и величественно плыли с севера на юг большие облака.

Он долго стоял, ожидая, когда хоть немного утихнет боль в его истерзанном сердце. Потом медленно побрел домой.

Дома он лег на диван, накрыл голову подушкой и, не отвечая на вопросы матери, пролежал так до вечера. Вечером взял деньги, паспорт и, бросив: «Я поехал к тете Лине в Воронеж», – ушел из дому, провожаемый взглядами ничего не понимающих родителей.

Прошла неделя. Гена не объявился. В лагере его разыскивал хозяин квартиры, где он оставил вещи. Трижды звонили Светлане с Гениной работы. Гена исчез.

Наконец, объявили его розыск. Лену вызвали в милицию. Там ей пришлось во всех подробностях описать их последнюю встречу. Следователь все допытывался, что произошло с момента, когда Гена рассек финкой палатку, и до момента, когда Лена обнаружила себя в чужом саду. Девушка добросовестно напрягала память, но так ничего не вспомнила. Тогда следователь стал кричать на нее, обвиняя, что она что-то скрывает. После того как он обозвал ее потаскухой, Лена замолчала. Так ничего и не добившись, он отпустил ее, пообещав, что она у него еще попляшет.

Открыв дверь вернувшейся из милиции дочери с бледным, как смерть, лицом, Ольга едва не зарыдала.

– Мамочка, – прошептала Лена, держась за дверной косяк, – я больше не могу. Давай уедем отсюда. Далеко-далеко, и чтоб никогда сюда не возвращаться. На самый край света.

И тут, как на грех, их окликнула спускавшаяся сверху Светлана. За ее спиной жались друг к другу испуганные близнецы.

– Леночка, – едва шевеля посиневшими губами, обратилась к ней Светлана. – Где Гена? Ты последняя видела его. Скажи, где он может быть?

– Я не знаю, – жалобно ответила Лена. – Я, правда, не знаю, тетя Света. Я его не видела после того, как он, как он…

И она снова заплакала.

– Леночка! – взмолилась Светлана, опускаясь перед ней на колени. – Он так любил тебя! Он жил тобой! Скажи, детка, скажи его маме, где ее дорогой мальчик? Сжалься! Не скрывай ничего, скажи мне правду.

Лена беспомощно взглянула на Ольгу и медленно сползла по стенке. Ольга кинулась к ней.

– Светлана, оставь ее! – закричала она соседке, пытаясь поднять потерявшую сознание дочь. – Неужели ты не видишь, что она ничего не знает! Ну сколько можно ее терзать? Только что в милиции допрашивали – теперь ты.

– О-ой! – низким голосом простонала Светлана. – Ой, мамочки, как больно!

И, скорчившись, она легла на лестничной площадке у Ольгиной двери. Близнецы дружно заскулили. Ольга бросилась звонить в «Скорую».

С тяжелым инфарктом Светлану увезли в больницу. Леночку перенесли на диван и сделали ей укол, после которого она пришла в себя. Но легче Ольге не стало. Остановившимся взглядом дочь глядела на нее и не отвечала на вопросы. И тогда Ольга по-настоящему испугалась.

– Серго! – взмолилась она, обращаясь к его портрету. – О, Серго, с нашей девочкой беда! Помоги, родной, если можешь. Попроси Бога – пусть сжалится над бедняжкой. Это я, я одна во всем виновата. Пусть меня накажет, но ее пожалеет.

И тотчас же загремел телефонный звонок. С замирающим сердцем Ольга схватила трубку.

– Оля! – услышала она голос Василя. – Я все знаю. Все, что с вами случилось. Слушай меня внимательно. Срочно бери самое необходимое: документы, деньги, письма и дорогие фотографии – все, что ты взяла бы в первую очередь, если бы у вас, к примеру, случился пожар. И спускайтесь с Леночкой во двор. Там вас ждет серебристая «Ауди» – она уже у вашего подъезда. У водителя билеты на самолет. А в Домодедово я вас встречу.

«Господи! – с суеверным страхом подумала Ольга. – Откуда Василь может все знать? Он же в Москве. Как он догадался, что им срочно нужно уехать? Машина у подъезда – это уму непостижимо! Я только успела об этом подумать».

– Серго, это ты? – вслух спросила она. – Ты нам помогаешь? Правда, милый?

Улыбаясь, Серго молча глядел на нее. Но ей показалось, что его взгляд подтвердил ее догадку.

– Спасибо, любимый! – прошептала она и поцеловала портрет. – Леночка, вставай! Папа нам все устроил. Все, как ты хотела. Мы летим в Москву. Машина ждет у подъезда. Вставай, доченька, помоги мне собраться, чтобы я ничего не забыла.

За два месяца до этих событий Тони Гор сидел в холле своей загородной виллы и, держа в руках портрет Ольгиного мужа, мысленно сравнивал свое лицо с лицом молодого человека. Тони понимал, что заполучить эту женщину можно, только очень сильно поразив ее. Так же сильно, как когда-то поразил ее этот юноша.

– Тип лица у нас с ним одинаковый, – размышлял Тони. – Глаза у него синие, а у меня голубые. Н у, эту проблему можно решить с помощью контактных линз. Выпрямить брови тоже несложно. Что еще? Лбы у нас похожи, и волосы у меня такие же густые. Цвет, конечно, другой. Но это тоже не проблема. К пятидесяти и у него седина появилась бы. Нос? Носом надо заняться, и губы чуть-чуть подправить. А подбородки у нас тоже похожи.

Он позвонил знакомому хирургу, занимавшемуся пластикой лица, и договорился о встрече. Месяца через полтора Тони неуловимо изменился. Оставаясь похожим на самого себя, он вместе с тем приобрел черты молодого человека на портрете, но состарившегося лет на двадцать.

Тони было известно все, что происходило в семье Туржанских. Но он запретил Вадиму вмешиваться в события, просил только следить, чтобы с девушкой и ее матерью не случилось непоправимого. Узнав о происшествии в лагере, Тони понял, что пришел его черед. Дальше пускать события на самотек было опасно.

В машине Ольга попыталась завязать разговор с водителем, чтобы выведать, кто его прислал. Но ничего не добилась. Водитель молча вручил ей билеты на самолет, а в ответ на ее вопросы только пожал плечами. Сказал лишь, что ему велено отдать им билеты и отвезти в аэропорт, – а больше ничего не известно. Даже не сказал, кем велено. Определенно, все происходящее попахивало мистикой.

Василь встретил их, как и обещал, в Домодедово. Ольге он сообщил, что у него дома ее ждет человек, который ответит ей на все вопросы. Что этот человек его старый друг и знаком с самим БМВ, – поэтому Ольга должна полностью доверять этому человеку, как доверяет им с Ниночкой. И делать все, что тот скажет.

Леночка безучастно слушала их разговор. По приезде к ним домой она попросила разрешения прилечь. Нина отвела ее в спальню, напоила горячим молоком, и Леночка уснула.

Василь завел Ольгу в свой кабинет и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. У окна стоял высокий широкоплечий мужчина. Вот он обернулся… и у Ольги перехватило дыхание, а пол поплыл под ногами.

– Серго, это ты? – жалобно спросила она, пытаясь ухватиться за стенку. Ноги никак не хотели ее держать.

Мужчина с лицом Серго быстро пересек кабинет и, бережно поддерживая ее, усадил в кресло, – а сам сел напротив. Широко раскрытыми глазами Ольга глядела на него. Нет, все-таки это не Серго. Или Серго? Он мог бы стать таким, если бы дожил до пятидесяти лет. Но ведь он погиб давным-давно. И родственников, похожих на него, в их семье не было. Кто же он – этот человек?

Я не Серго, – мягко сказал незнакомец, – но я его посланник. Считайте, что он прислал меня, чтобы я заменил вам его здесь – на земле. Я буду заботиться о вас и вашей девочке до конца дней, потому что заботиться о вас больше некому. Отара больше нет.

– Как нет? – чуть слышно спросила Ольга. Губы не слушались ее, и внутри все дрожало. Она была близка к обмороку.

Он подал ей воды и подождал, когда она сделает несколько глотков.

– Отар погиб, – услышала Ольга. – Он отправился мстить за своих родственников, но никаких следов их не нашел. Его попросту заманили в ловушку. Отар был далеко не ангелом – о его жестокости ходили легенды. У него было много кровников.

– Юля знает?

– Уже знает. Юлию Викторовну с детьми удалось вывезти из Батуми. Сейчас она в Санкт-Петербурге у родителей. Но и там им оставаться опасно. В ближайшее время они покинут страну. Спрашивайте, Ольга Дмитриевна, – я знаю ответы на все ваши вопросы.

– Вы волшебник?

– Немножко, – улыбнулся он. – Я же вам сказал – меня прислал Серго. Мне известно все, что приключилось с вашей девочкой. Спрашивайте.

– Где Гена?

– Гены тоже нет. Гена утонул. Покончил с собой.

– Боже мой!

– Оленька, то, что я вам сейчас расскажу, не должен знать никто. Потому что все это напрямую касается Леночки – ее душевного здоровья. И ее безопасности. Вы должны мне верить. Поклянитесь, что никто и никогда не узнает о том, что вы сейчас услышите. В том числе, и сама Лена. Обещайте мне.

– Обещаю, – прошептала Ольга. Она сама не могла понять, почему верит каждому слову этого человека. Его сходство с Серго буквально парализовало ее.

– Было так. Когда Леночка в отчаянии от увиденного побежала на станцию, Гена на спуске преградил ей дорогу. Он спросил, чего она теперь хочет, и она крикнула «хочу, чтобы тебя не было». Она, конечно, имела в виду, чтоб его не было на тропинке, чтобы он не мешал ей бежать. Она была в таком состоянии, что вряд ли видела, кто перед ней.

Но он понял ее буквально. Написал записку и бросился в море. А там через час начался шторм. С берега было видно несколько смерчей. Он, безусловно, утонул.

– Скажите правду, откуда вам все это известно?

– Моему человеку было поручено оберегать вашу дочь. Он находился неподалеку, и все видел и слышал. Вот прочтите.

Он протянул Ольге смятую записку. В ней знакомым с детства почерком Гены было написано:

– Хорошо, дорогая. Меня больше не будет. Прощай!

Свет померк перед глазами Ольги. Потрясенная, она с ужасом глядела на клочок бумаги и не находила слов.

Он взял из ее руки записку, положил в пепельницу и поджег. Затем подошел к окну и развеял пепел.

– Почему же он не остановил его, ваш человек? – спросила она, немного придя в себя. – Ведь ему можно было помешать, вызвать спасателей.

– Он не мог. Ему было приказано следить за вашей дочерью. Он даже не видел, как Гена бросился в море, – видел только, как тот побежал на берег. Но когда убедился, что с девушкой все в порядке, вернулся. Обыскал все кусты в том месте, откуда предположительно Гена мог уплыть, и нашел его одежду с этой запиской.

– Его мать знает?

– Нет. Никто не знает. И не должен знать. Смотрите, Оленька, вы дали слово. Это смертельно опасно для Леночки! Два суицида за короткое время – и оба связаны с ней. А вдруг кто-нибудь еще слышал ее крик, да помалкивает до поры, до времени. Вам известно, как ней разговаривали в милиции? Представьте, что она вновь попадет в руки подобному следователю. Пришить ей дело о доведении до самоубийства ничего не стоит умеючи. Тогда она погибла. И даже если ее оправдают, – как она будет жить, зная, что ее бывший друг из-за нее покончил с собой? Что это она послала его на гибель. А ведь девочка ни в чем не виновата.

– Что же делать? – спросила Ольга, смертельно побледнев. Только теперь до нее дошел весь ужас происшедшего.

– Вам обеим надо немедленно покинуть страну. Визы, билеты – все готово. Самолет – через четыре часа. Вы летите в Соединенные Штаты. Вместе со мной.

– Но я никогда не думала покидать Россию. Я люблю свою страну. У меня много творческих планов. Я не хочу уезжать навсегда.

– Вы вернетесь. Пройдет несколько лет, и вы, если захотите, вернетесь. Вы не потеряете гражданства, даю вам слово.

– Но мы там никого не знаем. Где мы будем жить, чем заниматься? И с языком у меня неважно.

– Вы будете жить в большом и прекрасном доме, где вас ждет много друзей. Все они русские люди. И Юлю с детьми мы привезем туда. За домом огромный сад, где много-много ваших любимых роз. Леночка будет учиться в одном из лучших университетов мира. К ее услугам будут самые современные компьютеры. Там она придет в себя, оживет.

И вы без дела не останетесь. Вас же знают – ваши статьи широко известны. Будете преподавать математику и продолжать заниматься наукой. И язык не проблема, вы его за пару месяцев освоите, обещаю.

Решайтесь, Оленька. Время не ждет.

В это время на письменном столе Василя зазвонил телефон.

– Это вас, – сказал он, протягивая трубку.

– Оленька! – услышала она голос Бориса Матвеевича. – С тобой говорит мой бывший ученик. Верь ему, как мне. Он очень любит тебя. Он сделает все, чтобы вам с Леночкой было хорошо. Послушайся его, дорогая. Желаю тебе счастья – ведь ты так мало видела его.

Прошло время – не очень много времени. В заоблачной выси над Атлантическим океаном медленно перемещалась по небу невидимая с земли крошечная точка. В ней дышали, двигались, мечтали две сотни миров. Ведь каждый человек живет в собственном мире – и налагаясь друг на друга, пересекаясь друг с другом, эти миры и образуют нашу общую Вселенную.

Там были и наши героини со своим спутником. Они летели навстречу неведомому будущему. В прошлом они сильно страдали и заслужили лучшей участи. Будем надеяться, что так оно и случилось.

Промучившись неделю в Воронеже и доведя там всех родственников до белого каления своим похоронным видом, Дима вернулся домой. Он, как ему казалось, смирился со своей потерей. Но ему безумно хотелось увидеть Лену – только увидеть. Хотя бы издали. Пусть она больше не любит его – но ведь можно остаться друзьями? Ведь остался он Маринке другом – почему и с ней нельзя так же? Хоть иногда разговаривать с ней – это тоже счастье.

Так думал Дима, направляясь к ее дому. Он сам не знал, что скажет ей. Можно просто посмотреть на нее и уйти – все легче. А вдруг ее настроение изменилось – в его пользу? У него ее книги – он договорится, когда их вернет. А с первого сентября они будут учиться в одной группе.

Но сколько ни нажимал Дима на кнопку звонка, ему никто не открыл. Он вернулся домой и стал звонить ей каждый час. Все тщетно. Набравшись смелости, он позвонил Маринке. Но та тоже не знала, куда они подевались. Правда, пообещала, если узнает, сказать.

Август кончился. Первого сентября Лена не пришла на занятия. Ольга Дмитриевна тоже на работе не появилась. Дима пытался узнать что-нибудь о них у Гарри Станиславовича, но тому тоже ничего не было известно. Ректору позвонили из Москвы, что Туржанская у них больше не работает и на ее должность можно объявлять конкурс. Но на вопрос, куда она подевалась, вразумительного ответа он так и не получил.

Дима обратился в адресное бюро. И был совершенно потрясен, узнав, что такие нигде не значатся. Он метался по всем знакомым – но безрезультатно.

И когда он совсем впал в отчаяние от этой неизвестности, ему был звонок.

– Дмитрий Рокотов? – спросил незнакомый мужской голос.

– Я, – подтвердил Дима.

– Забудь ее, парень. Больше не ищи. Все равно не найдешь.

– Где она? – упавшим голосом спросил Дима.

– Ее здесь нет. Она улетела.

– На другую планету? – догадался Дима.

– В другую Галактику.

– А вы кто?

– Инопланетянин, – ответил голос. И отключился.

Дима понял, что теперь действительно все. Совсем все. Он больше никогда не увидит ее. Да и была ли она на самом деле? Может, она ему приснилась? Правда, остались фотографии – но их и смонтировать можно. А больше ничего и не осталось.

И он стал прощаться с ней. Вспоминал дни, проведенные вместе, – и все прощался, прощался. С каждой встречей, с каждой улыбкой, с каждым взглядом, с каждым поцелуем. Долго прощался – день за днем, неделю за неделей.

В одно из воскресений сентября он стоял на полюбившемся ему мосту и смотрел вниз, в затягивающую пустоту. Нет, он не собирался туда бросаться. Во-первых, родителей жалко. Во-вторых, – а зачем? Все равно жизнь сама когда-нибудь кончится. И потом – интересно же посмотреть, чем она будет заполнена. Самое плохое с ним уже случилось – хуже ничего быть не может. Теперь надо посмотреть, что будет в жизни хорошего. Ведь не может в ней быть только плохое, – так не бывает.

Он стоял и смотрел, ничего не замечая вокруг, весь погруженный в свои мысли. Его поза сильно не нравилась постовому милиционеру, давно наблюдавшему за ним.

– Прыгнет, не прыгнет? – гадал милиционер. – Вроде, непохож на самоубийцу. А там – бес знает, что у него на уме. Подойти, проверить документы, что ли?

Теплая ладошка ухватилась за Димин локоть. Он повернул голову. Маринка. Верный оруженосец. Беспокоится о нем – любящая душа.

– Камешек попал в кроссовку, – жалобно сказала она, стоя на одной ножке. – Вытряхиваю, вытряхиваю, а он все колется.

Опираясь на его руку, она сняла кроссовку и стала вытряхивать зловредный камешек. Потом нагнулась, чтобы зашнуровать.

Дима присел, отобрал у нее шнурки и стал, не спеша, продевать в круглые дырочки. Она села на пятую точку и погладила его руку в светлых волосках.

«Я могу сделать ее самой счастливой на свете, – думал Дима, зашнуровывая кроссовку. – Это в моих силах. И, может быть, она поделится счастьем со мной. Сделать счастливым другого – это много. Надо попробовать – а вдруг получится?»

– Молодые люди, что вы здесь делаете? – Милиционер, наконец, решил подойти к ним.

– Мариночка, выходи за меня замуж, – предложил Дима. – Обещаю быть тебе хорошим мужем.

– О, Димочка! – только и смогла вымолвить потрясенная Маринка. – Димочка, любимый мой!

– Молодые люди, вы что, не слышите: к вам обращаются! – начал сердиться милиционер. – Ну-ка встаньте! Ваши документы!

– Все в порядке, генерал, – улыбнулся ему Дима, поднимаясь. – Мы уходим. Нас уже здесь нет.

И поднял руку, останавливая такси.

– Димочка, поехали ко мне, – нерешительно попросила Маринка, еще не до конца поверившая в свое счастье. – Мои на даче, вернутся через два дня. Оставайся у меня – а завтра вместе пойдем в институт.

– Все, как ты хочешь. Хоть навсегда! – Он, обнял ее за плечи. – Вези, ездовой, нас на Соборный – а когда освободишься, выпей за наше счастье.

И положил на колено водителю сотенную купюру.

У Маринки тряслись руки, когда она пыталась вставить ключ в замок. Ключ никак не вставлялся. Тогда он отобрал его и сам открыл дверь. И сам запер.

– О, Димочка! – простонала Маринка, встав на цыпочки и целуя его в подбородок. – Неужели это правда? Я столько раз обнимала тебя во сне! Неужели это наяву? Ты не исчезнешь сейчас?

– Не исчезну, – пообещал он, беря ее на руки. – Теперь уже не исчезну. Теперь я твой навсегда.

Вновь, как тогда в его комнате, она оказалась в горизонтальном положении, придавленная тяжестью любимого тела. Его ресницы пощекотали ее щеку. А вот и его губы – они целуют ее, как тогда. О, как сладостен их поцелуй!

Слезы счастья текли по ее лицу, мешая ей смотреть на него. Она улыбалась Диме, вытирая их ладошками, – а они все текли и текли.

– Можно? – шепнул он ей на ушко.

– О, Димочка! Я твое отражение, я твое продолжение! Я исполнение всех твоих желаний! Тебе можно все – только тебе одному!

Солнечный луч пробился сквозь занавеску и осветил ее лицо. Это Генина душа, прощенная богом, взглянула на них с небес и улыбнулась им. Ведь души не умеют ненавидеть – они могут только любить.

Вернувшиеся через два дня Маринкины родители испытали легкое потрясение – на звонок им открыл дверь… Дима. Их дочь с блаженной улыбкой стояла позади, обнимая изменника.

– Явился! – сурово бросил отец. – Надолго ли?

– Как получится, – нахально ответил «изменник». – Как примете. Мои родители настаивают, чтобы мы жили у них.

– Что значит – жили? – возмутился отец. – На правах кого она будет жить у тебя? У нее что – дома нет?

– На правах жены. Ее дом теперь там, где мой.

– Вы что – уже поженились? – потрясенно спросила мать. – Когда ж вы успели?

– Мамочка, ты же сама говорила – дурное дело нехитрое! – засмеялась Маринка. – Мы уже все успели. Ругайтесь, не ругайтесь, но Дима мой муж. Пока гражданский. Пока не зарегистрируемся. Но жить теперь мы будем вместе.

– А свадьба? Как то это… не по-людски.

– Ну, свадьба – это ваша забота. Нам она и даром не нужна. Да, Димочка?

– Ты не совсем права, дорогая, – ответил Дима, целуя ее, – родителям тоже надо сделать приятное. Если хотят, пусть играют.

– Хватит лизаться! – рассердился отец. – Постеснялись бы! Мать, где там у тебя пузырь припрятан? Надо же как-то отметить это дело.

– А чего нам стесняться? – гордо отозвалась Маринка. – Мы уже тарелку разбили. И не надо никакого пузыря. Стол накрыт – и там есть все, что надо. Сейчас Димины родители придут.

Потом они вшестером сидели за круглым столом в гостиной, обсуждая насущные вопросы, и пытались прийти к соглашению, которое устраивало бы всех. Но это получалось плохо.

– Ребята будут жить у нас! – настаивала Наталья Николаевна. – У нас и квартира больше, и к институту ближе.

– На один квартал всего и ближе, – не соглашался Маринкин отец. – Как это у вас – кто это решил? А матери кто помогать должен? И обо мне, опять же, заботиться? Дочь-то у нас одна.

– Положено, чтоб молодые жили в доме мужа! – возражал отец Димы. Они оба были в полковничьих формах и гордо поглядывали друг на друга.

– Не надо спорить, – попыталась их примирить Маринка. – Будем жить у вас по очереди. Две недели у Димы, две недели у нас. Пока малыш не появится.

– Какой малыш? – испугалась Наталья Николаевна. – Ты что – уже ждешь?

– Нет, мы же всего два дня вместе. Но ведь он будет когда-нибудь.

– Господи, Мариночка! Ну зачем вам сейчас малыш? Вам же учиться целых пять лет, подумай. В наши времена прекрасно можно обойтись без этого.

– А нас иначе не зарегистрируют. Мне ведь только семнадцать. Только через год исполнится восемнадцать.

– Ну, это не проблема. Зарегистрируют, обещаю.

– Все равно я хочу ребенка. Хочу, чтобы у меня мой Димочка был, только мой, – которого у меня уже никто не отнимет.

– Тебе что, одного меня мало? – засмеялся Дима. – Хочешь умножить на два?

– Хочу первую производную взять от тебя. А потом вторую.

– Ладно вам, математики, – остановил их Димин отец. – Рано загадывать. Н у, за молодых!

И шесть бокалов дружно сдвинулись, издав, как и положено настоящему хрусталю, долгий и нежный звон.

Эпилог

Прошло десять лет. Далеко унесла наших героев речка Жизнь, никогда не поворачивающая вспять. Мир вокруг них изменился, и они изменились тоже.

Веня Ходаков окончил Школу милиции и стал следователем. Свой невысокий рост он компенсировал большим трудолюбием и усердием, поэтому на работе Веню всячески поощряли, и он быстро продвигался по службе.

После долгих уговоров Настенька Селезнева вышла за Веню замуж, и у них родился сынок Игорек. Сама Настенька, окончив Педагогический университет, стала преподавать в своей школе химию. Было так интересно, особенно вначале, заходить в их прежний класс, но уже не в качестве ученицы, а учительницей. И что забавно – за ее столом теперь сидела девочка, которую тоже звали Настенькой, только фамилия у нее была другая.

Внешне Настенька почти не изменилась, поэтому, когда она только приступила к работе, ее частенько пытались выгнать из учительской.

– Я же запретил детям бегать в учительскую за журналами! – шумел новый завуч. – Вот выясню, кто тебя послал, и накажу. Ты из какого класса?

– Простите, Андрей Денисович, но я сама учительница, – оправдывалась Настенька, – я химию преподаю в десятых.

– Ох, Анастасия Владимировна, я вас опять перепутал. Виноват! – извинялся он под дружный смех учителей.

Ирочка Соколова после мединститута стала работать в детском отделении родильного дома. Недавно ее назначили заведующей отделением. Молодые мамы любили Ирочку за красивое личико и ласковое отношение к их малышам.

Ирочка вышла замуж за Сашу Оленина, и у них родились две девочки-погодки – Сашенька и Дашенька. Саша любил своих дочек больше всего на свете. По окончании Политехнического института он стал работать у Димы Рокотова в фирме – и очень неплохо зарабатывал.

Дима Рокотов сделался бизнесменом. Он сумел – не без помощи родителей – создать собственную фирму по разработке и распространению компьютерных программ. Дела в его фирме шли успешно.

Маринка окончила институт на год позже Димы из-за рождения сына. Она стала секретарем-референтом в фирме мужа. Но фактически Маринка была его правой рукой, постоянно помогая мужу не только делом, но и ценными советами. Через пять лет после рождения сына у них родилась желанная доченька. Они договорились, что сыну даст имя Маринка, а дочке – Дима.

Маринка назвала сына Дмитрием, как и хотела с самого начала. Но ему привилось имя Димыч – из-за настырного нрава и въедливого характера. Димыч мог, например, ходить полдня за матерью и нудить:

– Сколько можно говорить: не оставляй нож в раковине – заржавеет!

Или:

– Кто опять кран не закрутил? Дождетесь, соседи снизу прибегут. И вместо покупки мне велосипеда будете им ремонт делать.

Однажды, еще совсем крохой, надув под себя, он долго ворочался на мокрой простынке и, наконец, сердито изрек голосом бабушки:

– Встала бы ты, мать, да поменяла мне простынь. А то все лежишь!

Маринка едва с дивана не свалилась от хохота.

Фразы, изрекаемые Димычем с самого раннего возраста, были столь заковыристы, что заставляли всех изумляться, – и где он такого нахватался?

– Вставай, сынок, одевайся, – как-то сказала Маринка двухлетнему Димычу. Малыш спал в кроватке с сеткой, страховавшей его от падения на пол. Он долго пыхтел, пытаясь снять перекладину, потом выдал:

– Ввиду неснимаемости сетки я не могу достать штаны.

– Большим человеком будет! – комментировал изречения Димыча Маринкин отец. – Рангом не ниже министра. А может, в президенты выбьется. Такие речи толкает – чистый губернатор!

– В кого он такой уродился? – удивлялась Маринка. – Я, вроде, всегда отличалась легкомыслием, да и тебя, милый, нельзя уличить в чрезмерной серьезности.

– В дедов! – смеялся Дима, – Наш Димыч – оба деда вместе взятые.

Маринка очень боялась, что Дима назовет дочку Леночкой. Она дала себе слово не возражать – пусть, как хочет, так и называет. Но он назвал ее в честь своей мамы Наташенькой, чем очень порадовал бабушку.

В погожие дни две Наташи – бабушка и внучка – любили сидеть на той самой скамеечке в парке, где сидели папа и мама маленькой Наташи в день их знакомства. Бабушка читала внучке сказки, а та разглядывала прыгавших по веткам воробьев.

Светлана после пропажи старшего сына быстро угасла. Только забота о близнецах какое-то время поддерживала в ней огонек жизни – но по мере их взросления он тлел все слабее и слабее. И однажды она заснула, чтобы уже не проснуться, – сердце остановилось во сне.

После смерти жены Алексей запил. Нет, он не валялся под забором – не хотел позорить сыновей, на которых всю жизнь молился. Просто, придя с работы, молча выпивал бутылку, ложился на диван и засыпал.

Близнецы выросли, окончили школу и пошли работать на стройку. Потом их забрали в армию. Совсем недавно они демобилизовались и вернулись на прежнее место. Подумывают о поступлении на вечернее отделение строительного института.

Все эти годы они смертельно скучали по старшему брату, исчезнувшему так внезапно и бесследно. Им все казалось, что он куда-то уехал в поисках счастья и вот-вот подаст весточку из своего счастливого далека. Они и до сих пор ждут от него письма, телеграммы или хотя бы звонка. Но мы-то с вами знаем, что никогда не дождутся.

В один из поздних январских вечеров, когда жена и дети уже спали, Дмитрий Сергеевич Рокотов тихо вышел на балкон. Его всегда тянуло на балкон в это время года – и потому он, стараясь остаться незамеченным, выходил туда и долго стоял, глядя в ночное небо. Там, в западной части небосвода, ярко горела одинокая звезда.

«Где ты, синеглазая звездочка? – печально думал Дмитрий Сергеевич. – Как тебе живется в твоей далекой Галактике? Вспоминаешь ли хоть иногда своего неверного Димку? Или сияние иных светил навсегда заслонило тебе прошлое?»

Позади скрипнула дверь, и теплые руки обвили его. Маринка. Жена.

– Не надо так долго смотреть на нее, милый, – услышал Дмитрий Сергеевич. – Это чужая, злая планета. Там нет жизни, нет любви. Снаружи вечный холод и мрак, а внутри все сжигающий огонь. Пойдем, родной, в комнату, простудишься.

И затворила за ним балконную дверь.

Дмитрий Сергеевич зашел в детскую, постоял у кроваток. Димыч, нахмурив брови и выпятив нижнюю губу, спал в позе бегуна на старте. Он вспотел, и его каштановый чуб прилип к выпуклому лобику. Светловолосая Наталка лежала на спинке, широко раскинув ручки, подобно летящей ласточке. Она разрумянилась и чему-то улыбалась во сне.

«Они главный смысл моей жизни – то, ради чего стоит жить, – думал Дмитрий Сергеевич, глядя на спящих детей. – Они оправдание моего бытия на земле».

– Ложись, солнышко, – сказал он Маринке, – а я еще немного посижу, посмотрю последние журналы. Может, что новенькое найду.

Дмитрий Сергеевич прошел в кабинет, сел за стол и включил настольную лампу. Листая журнал, на одной из страниц он увидел статью за авторством какой-то Ольги Гор из Соединенных Штатов. Содержание статьи не привлекло внимания Дмитрия Сергеевича – ведь оно было далеко от области его интересов. Поэтому он лишь мельком пробежал ее глазами и перевернул страницу.

КОНЕЦ

Content

Ирина Касаткина
Одинокая звезда

Часть 1. «Золотая рыбка»

Глава 1. Мальчик и девочка

Глава 2. В одном доме, в одном подъезде

Глава 3. Грустные воспоминания

Глава 4. Преображение мира

Глава 5. Дом творчества

Глава 6. Скажи «Да»

Глава 7. Десять дней

Глава 8. Разлука

Глава 9. Дома

Глава 10. Расплата

Глава 11. Серго вернулся

Глава 12. Начало новой жизни

Часть 2. Воспитание чувств

Глава 13. Братик и сестричка

Глава 14. В детском саду

Глава 15. Бой местного значения

Глава 16. Первые трудности

Глава 17. Тучи сгущаются

Глава 18. Крутые перемены

Глава 19. На подъеме

Глава 20. Сессия

Глава 21. Вступительные экзамены

Глава 22. Отпуск

Глава 23. Теченье дней

Глава 24. Теченье лет

Часть 3. Одинокая звезда

Глава 25. Дыхание близкой любви

Глава 26. Новые времена

Глава 27. Тревоги и надежды

Глава 28. Одинокая звезда

Глава 29. Бал отличников

Глава 30. Поездка в Москву

Глава 31. Третья четверть

Глава 32. Выпускники

Глава 33. Тоннели

Глава 34. Исполнение желаний

Эпилог