Роман Кожухаров

Штрафники берут Рейхстаг. В «логове зверя»

Глава 1

Линия смерти

I

Плотный огонь прижал штрафников к асфальтовой мостовой. Немецкие пулеметы били с противоположной стороны улицы. Кто-то по грудам битого стекла и щебня, в кровь разрезая ладони, успел отползти за цоколь станционной каменной стены. Липатов и еще несколько бойцов пытались укрыться за остовами горевших грузовиков. Они чернели на асфальте в нескольких метрах от здания станции, зиявшего широкими, лишенными стекол проемами.

Аникин насчитал три серьезные огневые точки, плевавшие оранжевым пламенем в сторону станции. Две с методичным грохотом долбили очередями из оконных проемов первого этажа. Одна, с большими паузами, работала с третьего этажа. Она не палила почем зря, а, словно стервятник, рыскала среди обгорелых железных остовов в поисках своих жертв.

Не меньше хлопот доставляла винтовочная и автоматная стрельба. Ее вели из заваленных мешками с песком проемов со всех четырех этажей длинного темно-серого дома, который под острым углом, словно киль огромного корабля, вклинивался со стороны улицы в пространство небольшой площади перед железнодорожной станцией.

Несколько вражеских автоматчиков залегли перед зданием и на противоположной стороне улицы, за сожженным бронетранспортером, неподалеку от которого, метрах в пяти, стояла высокая цилиндрическая тумба. Обклеенная афишами, странным белым бельмом она выделялась на фоне грязно-серых нагромождений сплошного камня и асфальта, затянутых удушливым едким дымом.

Бронетранспортер зажег из трофейного «фаустпатрона» боец Вешкин из полкового противотанкового взвода сегодня ночью, во время пятой по счету атаки немчуры на позиции штрафников, зацепившихся за здание железнодорожной станции на южном берегу канала. В каждую из атак фашисты лезли, точно в последний бой, но пятая выдалась особенно остервенелой.

Неожиданно выкативший из-за углового дома бронетранспортер с ходу обрушил на позиции аникинского взвода ураганный огонь из установленной в кузове пушки.

Аникин сразу предположил, что это, скорее всего, зенитная пушка: ее грохот на порядок превосходил пулеметный, а крупнокалиберные пули кромсали стены станции, как отбойные молотки, откалывая целые куски.

Бойцов спасло то, что ночь выдалась темная, и пушка палила больше наобум. Но эффект этот дьявольский грохот в кромешной темноте ночи производил внушительный, вселяя ужас и сея панику.

Кто знает, удалось бы удержать станцию и весь южный берег, если бы не помощь пэтээровцев из полка, перебравшихся через мост на подмогу штрафникам с целым арсеналом трофейного вооружения. Выстрел у сержанта Вешкина получился удачный. С самого левого края здания станции через всю площадь тоже практически на ощупь выцелил по соплу стреляющей вражеской пушки и всадил кумулятивный трофей в бочину вражеской машины.

II

В первый миг никто из бойцов не понял, что случилось. И без того оглушенных оголтелой стрельбой 20-миллиметрового калибра бойцов придавила звуковая волна мощного взрыва. И в тот же момент целый сноп ярких полос вырвался из нутра бронетранспортера и с диким воем разлетелся в разные стороны. Тут же машину окутало ослепительно оранжевое пламя, выхватив из зловещей тьмы мечущиеся тени и силуэты. Несколько фигур, с ног до головы охваченных огнем, с отчаянными воплями вывалились из кузова и бесформенными кучами, вдруг умолкшими, шлепнулись на мостовую.

Уже под утро, когда недужный серый рассвет с трудом выбрался на площадь из каменного нагромождения городских домов, аникинцы сообразили, что случилось. Выстрел, произведенный бойцом противотанкового взвода из «фаустпатрона», угодил в одну из секций с реактивными снарядами, которые были прикреплены к бронетранспортеру вдоль обоих бортов. Снаряды сдетонировали, разворотив машину и всех, кто еще не успел ее покинуть, очевидно, в первую очередь находившийся в кузове бронетранспортера расчет 20-миллиметровой зенитной пушки.

Силой взрыва ее вместе со станком, на котором она была закреплена, вырвало из кузова, и теперь она лежала посреди площади искореженным металлическим сплетением. Тем непонятней казалось, что афишная тумба, которая находилась всего в нескольких метрах от взрыва, не пострадала.

III

Во всю чадил один из немецких грузовиков, за которым прятались Липатов и Климович. Их, брошенных в спешке отступления, подожгли выстрелами из «фаустпатронов» сами немцы. Чтобы не достались врагу. Видимо, был заправлен горючим под завязку. Его кузов еще вчера под вечер полыхал вовсю, распространяя по площади прогорклую вонь горящего бензина и рваные, тяжелые сгустки непроглядно черной копоти.

Короткая пулеметная очередь полоснула по мешкам с песком, которыми был завален проем первого этажа темно-серого здания-корабля. Это Кокошилов, державший позицию вместе со своим вторым номером, Безбородько, на левом фланге станции.

До угла противоположного дома, в котором засели гитлеровцы, было метров сорок, и Андрей отчетливо рассмотрел, как песок просыпался в дыры, проделанные в мешковине выпущенной Кокошиловым очередью.

Чертова домина… Нашпигована фрицами под самый чердак… Торпеду бы запустить этому кораблю в самый его каменный нос, чтобы пошел на самое дно берлинской канализации. Разведчики из стрелкового полка рассказывали, что у фрицев тут под землей – целый город. Система канализации такая, что заблудишься и за всю жизнь не выберешься. Такие тоннели для дерьма построены, что можно под землей на танке до самого Рейхстага проехать. Если по пути не задохнешься. Это сержант из полковой разведки Миша Барышев так шутил. А сам сморщит свой нос так, что все ухохатываются. А он и рад стараться. «Известное дело, отчего так смердит… – добавляет. – Мы ж в самое логово фашистское проникли. Значится, сюда и сам Гитлер оправляется. Вот отчего оно такое смердючее… Не-ет… хоть режьте меня, а я больше в люки эти вонючие не полезу. Пусть вот хоть парни из химвзвода что-нибудь сделают».

Но фашисты к вони не восприимчивы. Вовсю используют вентиляционные шахты метро и канализацию, свободно перемещаясь из одного квартала в другой. В фольксштурме воюют местные, они тут каждый забор, каждую подворотню, каждый канализационный люк знают.

IV

Аникину сейчас не верилось, что разговор с полковыми разведчиками велся только вчера, после полудня, во время короткой передышки. Бойцы штрафной роты, вповалку усевшись, а кто – улегшись под полуразрушенным бетонным заводским забором, приходили в себя после многочасового ожесточенного боя за корпуса военного завода – последнего в череде почти двухкилометровой промышленной зоны, подступавшей с северной стороны вплотную к центру Берлина.

Наступательную эстафету у штрафников приняли стрелковые батальоны, которые смогли догнать «шуриков» только тут, на границе заводских территорий и небольшого парка, выходившего прямиком к каналу, окаймлявшему центр города. Аникин вместе со своими бойцами, обессиленно притулившись спиной к развороченным бетонным блокам, отрешенно наблюдал, как мимо движутся «тридцатьчетверки» и самоходки, густо облепленные пехотой. В волне штурмовых групп накатывали и артиллеристы с минометчиками. Этот вал неудержимо стремился вперед, по коридору, который для них расчистили «шурики».

Отдельная штрафная рота майора Шибановского, с боями подступив к фашистскому логову с юга, спустя двое суток очутилась на севере столицы Третьего рейха, в непрерывных боестолкновениях с врагом проложив себе путь по восточным окраинам Берлина.

V

Замысловатую траекторию этого пути, кровавым следом протянувшуюся по коттеджным застройкам, утопавшим в вишневых деревьях, только занявшихся розоватым цветом – точно напитанным кровавым па́ром, – во многом обусловила неразбериха, царившая в берлинских предместьях.

Бои в черте города до крайности затрудняли взаимодействие между наступавшими частями. Каменные джунгли Берлина и его предместий, бесконечные переплетения улиц и переулков проглатывали подразделения, распыляя и расщепляя армейский монолит, словно бы растворяя его в себе. Кварталы пригорода, в которых развернулись ожесточенные схватки, напоминали шахматную доску: на одной улице один дом занят нашими, а соседний – немцами, следующий – опять нашими, а тот, который за ним, с трудом удерживают наши, отбивая атаки фольксштурмовцев, прущих откуда-то из глубины дворов. Немцы совершенно вдруг заново обнаруживались в зданиях, которые были уже пройдены штурмовыми группами и считались зачищенными. Вылезет группа юнцов с «фаустпатронами» из канализационного люка в соседнем дворе, ударит наступавшим в спину и – обратно, в люк.

Штабы армий с трудом удерживали нити управления полками, полковое начальство не могло отыскать своих комбатов, танкисты тщетно выходили на связь с приданной им в оперативное подчинение пехотой и артиллерией.

Штрафники в этой неразберихе, в пылу ожесточенных схваток, когда ситуация менялась каждый час и каждую минуту, оказывались в более выгодном положении, чем строевые подразделения. Особый статус штрафников как отрезанного ломтя и связанная с ним самостоятельность действий становились здесь, в хитросплетении городских кварталов, важнейшим козырем.

Опыт слаженного взаимодействия при ведении боя в автономном режиме, кровью и сотнями смертей оплаченное умение не терять самообладание в самой гибельной ситуации – все это и давало возможность бойцам ОАШР четко выполнять свою боевую задачу там, где другие подразделения попросту терялись и начинали паниковать.

VI

Но были и другие причины нараставшей по мере продвижения к сердцу Берлина сумятицы. Ненужную горячку в ходе наступления в штабе роты в один голос объясняли соревнованием, развернувшимся между двумя фронтами, штурмовавшими Берлин.

В армейском монолите, скрепленном бетоном единоначалия, эти заполошные токи распространялись в мгновение ока, передаваясь по подразделениям от командиров подчиненным, от офицеров – сержантам и рядовым. Чего стоила история со знаменами. О ней рассказал майор Шибановский, лично вместе с командирами полков принимавший участие в совещании на КП дивизии.

Именно там генерал лично объявил об учреждении военсоветом и командованием армии девяти знамен, одно из которых должно быть водружено над Рейхстагом. Знамена распределили между дивизиями, одно из них досталось стрелковому корпусу, в оперативном подчинении у которого находилась отдельная армейская штрафная рота.

В эти же сутки, уже глубокой ночью, на командном пункте полка собрались все командиры подразделений для того, чтобы распланировать утреннее форсирование канала. Но офицеры полкового штаба, охваченные какой-то нездоровой эйфорией, говорили все только об этих знаменах. Воодушевление и энтузиазм обсуждавших росли, и с обратной пропорциональностью все мрачнее и мрачнее становились те из командиров, кто в этой «знаменательной» теме не участвовал.

VII

Аникин вместе с ротным, делопроизводителем штрафной роты майором Чувашовым и командиром второго взвода Настасенко тоже присутствовал на совещании. Тесный подвал двухэтажного дома, отведенного под КП, казалось, вот-вот лопнет от эмоций, распиравших некоторых участников. Тема знамен будоражила исключительно офицеров полка и совсем другую реакцию – нарастающее раздражение – вызывала у майора Шибановского.

Не разделяли горячечного энтузиазма штабных офицеров и командиры приданных полков в наступлении подразделений: угрюмый капитан, командир танкового батальона и командир артдивизиона, молодой старший лейтенант, на гладко выбритых, впалых щеках которого играли маслянисто-желтые отсветы керосиновой лампы. За ними зажатый в самый угол в полумгле сидел командир взвода самоходных артиллерийских 122-миллиметровых установок.

Пока в эпицентре керосинового света, не умолкая, говорили о Рейхстаге, командир самоходок все время что-то бубнил недовольным полушепотом в уши впереди сидящим танкисту и артиллеристу.

Застывшее, будто слепок, на осунувшемся лице танкиста выражение угрюмости имело свое простое объяснение. Сквозь него проступала крайняя степень усталости. Он то и дело медленно закрывал воспаленные глаза и клевал перепачканным гарью носом.

Прибытие танкового батальона ожидали еще к полудню, но к переднему краю экипажи добрались только затемно, всего с полчаса тому назад. По пути, при прохождении по одной из улиц зачищенного нашими пригорода, танковую колонну атаковали «фаустники».

Завязался короткий, но ожесточенный бой. Две машины были выведены из строя сразу, причем одна сгорела вместе с экипажем, гусеницу третьей немцам удалось зацепить в ходе перестрелки. Две подбитые «тридцатьчетверки» батальон дотащил с собой с помощью тягачей, и теперь их экипажи, приходя в себя от полученных контузий, посреди ночи чинили свои машины вместе с полковыми ремонтниками, чтобы успеть восстановить их к утру.

VIII

О неумолимо приближавшейся заре и завел разговор майор Шибановский. Резко оборвав на полуслове адъютанта комполка, командир штрафной роты в крайне жесткой форме заявил, что его бойцы без предварительной артподготовки и огневой поддержки форсировать канал не будут. «Гробить людей без толку не дам!..» – размеренно и зло произнес Шибановский.

– Почему без толку?! – с ходу возмущенно взвился офицер с погонами подполковника на шинели из генеральского сукна. – Во-первых, накануне в ваши ряды влилось пополнение… А во-вторых, действия штрафников позволили выявить огневые точки противника…

Майора Шибановского тирады брызгающего слюной лоснящегося штабного офицера нисколько не смутили.

– Выявить?! – буквально взъярился ротный. – За две попытки подобраться к мосту у меня выбыло двадцать три человека, из них семеро – безвозвратно… Пополнение… Мы не патроны расходуем, товарищ подполковник…

Последние слова майор почти прошипел с ледяной издевкой, обозначавшей у Шибановского крайнюю степень злости. На секунду у Аникина мелькнула шальная мысль, что спорящие сейчас сцепятся в рукопашной. Все-таки майор находился в оперативном подчинении непосредственно дивизии и здесь вел себя на равных даже с командиром полка. Отмалчиваясь, ротный копил эмоции с самого начала совещания и теперь их выпустил, не особо оглядываясь на погоны.

Ситуацию разрядил командир полка. Он сухо призвал офицеров взять себя в руки и тут же совершенно деловым тоном предложил обсудить совместные действия пехоты, танкистов, самоходчиков и артиллерии. Штрафников при этом полковник все время выделял отдельной строкой и все время подчеркнуто обращался персонально к Шибановскому.

IX

Жесткий тон требований командира ОАШР был совершенно обоснован. Предыдущим днем, выйдя к северному берегу канала, штрафники с ходу, без всякой предварительной разведки, были брошены на взятие моста. При этом в штаб штрафной роты не сообщили оперативные данные разведки о силах, собранных противником на противоположном, вертикальной гранитной стеной уходящем под темную воду берегу канала. То ли не успели, то ли не посчитали нужным побеспокоиться…

Как только наступавшие появились на набережной, гладкая, как стол, набережная превратилась в настоящий ад. До десяти орудий били с противоположной стороны канала, взвыли минометы. Несколько десятков пулеметов, размещенные в секторах по левую и правую стороны разрушенного моста, без передышки поливали очередями штрафников, которые тщетно искали спасения от непрерывно накатывавшего на них огневого смерча.

Единственным промежуточным рубежом, спасительной соломинкой для наступавших мог стать невысокий – сантиметров тридцать высотой – парапет, тянувшийся вдоль гранитной кромки набережной. На подступах к мосту этот бортик был весь словно изгрызан, а кое-где начисто стесан снарядами, летевшими из орудий, которые немцы поставили на противоположном берегу на прямую наводку. Но в секторе наступления взвода Аникина это еле заметное возвышение могло дать шанс штрафникам для того, чтобы перевести дыхание перед решающим броском на мост.

Рубеж парапета так и остался для бойцов первого взвода и всей роты недостижимой целью. В первые доли секунды грохот выстрелов и взрывов буквально вдавил Андрея в асфальт. Показалось, что набережная вокруг закипела, превращая асфальтовое полотно в смолу. Оно вязко, точно трясина, цеплялось за ноги бежавших бойцов, тянуло вниз, заставляя кричать и барахтаться в собственной крови и боли.

X

Секунды растягивались в минуты, которые длились бесконечно, и во всей этой бесконечности никто из штрафников не мог пошевелиться, будто взвод придавило невидимой глазу, но непосильной, орущей тысячью стальных глоток плитой. То одного, то другого бойца находила вражеская пуля или осколок, и тогда он нелепо, с отчаянным криком вскидывался над асфальтом, или его скрючивало, точно от судороги. Видя это бессмысленное избиение своих солдат, Аникин несколько раз истошно прокричал команду «Отходить!». Крик его распознали и подхватили.

Под оглушительный вой, грохот и треск шквальной стрельбы, волоча убитых и раненых, штрафники были вынуждены отступить на исходные позиции, под прикрытие ближнего к набережной ряда двухэтажных зданий.

Рота зализывала раны, подсчитывая потери, а закованное в гранитные грани полотно водной преграды по-прежнему лежало впереди непреодолимой свинцово-темной полосой. Полосой смерти. Бойцы даже не смогли подобраться к мосту.

Несколько продольных балок по-прежнему пересекали искореженные пролеты моста. Их подняло взрывом, разворотило, но не отшвырнуло в стороны, и теперь, пересекаясь вкривь и вкось, они висят над водой, давая надежду на переправу на тот берег.

Впрочем, это по силам совершить разве что цирковому гимнасту, эквилибристу. А как это сделать в боевой выкладке, да еще под массированным шквальным огнем фрицев, окопавшихся на южном берегу? Когда в КП штрафной роты, в подвале полуразрушенного двухэтажного домишки, метрах в двухстах от канала офицеры штрафной роты уточняли полученную в полку боевую задачу о переправе по мосту на южный берег, никто из них, включая ротного – майора Шибановского, – не подозревал, насколько трудновыполнимой была поставленная задача.

XI

Вторая попытка прорваться к разрушенному мосту натолкнулась на еще более остервенелый огонь с южного берега. Последние метров тридцать до моста – закатанное в асфальт и плиты пространство, насквозь простреливалось вражескими пулеметами, мины сыплются, словно зерно на току. Гранитная кайма берега буквально кипела от свиста и выщелкивания вражеских пуль. Их так много, что они сливаются в гудящее облако. Этот смертоносный рой облепляет балки взорванного моста. Гитлеровцы разрушили мост через канал, но не до конца.

Отступали – кто ползком, кто пятясь. Отстреливались. Жижевича тащили на шинели. Липатов уже доложил взводному, что у него осколочное ранение в живот, серьезное. Легко – в левую руку – ранен был и еще один молодой боец – из прибывшего утром пополнения по фамилии Тучин. Всех раненых Аникин срочно отправил к санинструктору. Так этот Тучин через каких-то минут двадцать снова объявился во взводе. Заявил, что перевязку сделали, и «тетенька доктор» объявила, что рана несерьезная. Позже у санинструктора Андрей выяснил, что бравого бойца все-таки намеревались отправить в медсанбат, но он наотрез отказался. Повел себя по-мужски, хотя испуг, застывший в глазах после пережитой атаки, еще никуда не делся.

У Мартынова в третьем взводе за две атаки только убитых было трое. Мартыновские наступали на правом фланге, где пулеметный огонь был особенно плотным. Еще более удручающая картина с потерями, общими и безвозвратными, наблюдалась во взводе Настасенко, чьи люди шли по центру напротив моста.

Вся эта трагическая статистика тяжким грузом лежала на сердце командиров штрафной, когда они отправлялись в полк. Именно поэтому на совещании слова Шибановского звучали так жестко и резко. Впрочем, своего результата они достигли.

К новому наступлению, намеченному на утро, «шурикам» была обещана массированная артподготовка из всех собравшихся здесь, на северном берегу, орудий. Сила выходила немалая: артдивизион, группа, выделенная из батальона «тридцатьчетверок», и взвод 122-миллиметровых «сушек».

XII

Решающую роль в том, что бойцы отдельной армейской штрафной роты наутро сумели преодолеть полосу смерти и зацепиться на южном берегу канала, сыграл не только огневой вал, обрушившийся на фашистские позиции с первыми лучами солнца. В помощь наступавшим полк выделил группу саперов.

Отчаянная храбрость, которую показали эти смельчаки на мосту под градом пуль и осколков, всколыхнула в наступавших такую волну ярости, оседлав которую штрафники и сумели по шатким балкам пересечь линию смерти.

Противоположный берег утонул в оглушительной канонаде нескончаемых разрывов. Казалось, вся южная сторона канала сдвинулась и начала уходить под землю, окутанная огненными вихрями и клубами дыма, вспучиваясь гигантскими фонтанами щебня и битого кирпича, вырванными с корнем деревьями.

Светопреставление продолжалось минут пятнадцать. Не успела утихнуть канонада и осесть пылевая взвесь, как штрафная рота смыкающимся веером пошла в атаку на мост. Тут же с той стороны канала застучали пулеметы: один, второй, третий. Их стук перекрыл усиливающийся рев летящих мин. Вражеский огонь нарастал. Это была уже не та степень плотности, с которой фашисты встречали атаки штрафников накануне. Ошеломить врага артиллеристам все-таки удалось. Но все равно они очухались слишком быстро.

Пулеметные и автоматные очереди ударили по наступавшим метров за пятнадцать до гранитной кромки берега, из которой вывороченные взрывом, словно редкие зубы, вкривь и вкось выступали торчащие балки перекрытий моста.

XIII

Шедшее впереди отделение Капустина, уходя от немецкого огня, нырнуло вниз. За ними, словно по команде, костяшками домино, посыпались на асфальт остальные. В двигавшемся по левую руку взводе Настасенко картина повторилась почти синхронно. Пули густо свистели и выщелкивали повсюду, снова вжимая штрафную роту в набережную.

На первом этапе атаки боевая задача подопечных старшего лейтенанта Аникина состояла в том, чтобы добраться до невысокого – сантиметров тридцать – каменного парапета. Нескольким бойцам передней линии, в том числе и Капустину, удалось подползти вплотную к парапету и обеспечить себе хоть какую-то защиту от вражеского огня.

Аникин подполз к Капустину, ткнув его стволом ППШ в сапог.

– Почему легли?! – закричал он во все свои голосовые связки, перемежая вопрос матерной руганью. Но в неумолкающем грохоте, накатывавшем с противоположного берега, старания его сводились почти на нет.

Капустин, повернув к нему лицо, что-то кричал в ответ. Но среди свиста пуль и грохота взрывов до взводного долетали только отдельные обрывки слов.

– …Ту!.. рищ… ома!.. Ода не!.. Про… да!.. ту!.. Това… дир!..

Ничего не разобрав, Аникин, упираясь локтями в черный, весь в крупных порах асфальт, попробовал подползти ближе.

– Почему залегли, мать вашу?! – повторил Андрей свой вопрос уже ближе, почти в лицо своему подчиненному.

– Я же вам говорю… – оправдываясь, прокричал Капустин.

Перепачканное его лицо все перекосило от напряжения.

– Прохода нету, товарищ командир!.. – кричал он, ткнув стволом своего трофейного пистолета-пулемета в сторону моста.

– Что значит нету?!

Капустин лихорадочно тыкал рукой вперед, в сторону моста.

– Балки, товарищ командир… Балок нету… Целый пролет в самой середине моста… Тютин своими глазами видел.

– Тютин видел… Черт… – выругался Аникин, оглядываясь влево и вперед.

XIV

Люди Настасенко тоже уткнулись в землю, не добежав до первого пролета моста метров десять. Огонь немцев был настолько шквальным, что каменная бровка парапета и гранитные плиты набережной под ней буквально звенели от сыплющихся на них пуль. У бойцов второго взвода не было даже такого неказистого прикрытия, как парапет, и они вжимались в асфальт, в неглубокие воронки от разорвавшихся мин.

Саперы двигались в секторе наступления взвода Настасенко, во втором эшелоне. Вдруг посреди нестихающего порыва ураганного вражеского огня один из них вскочил на ноги и, пригнувшись, кинулся бежать в сторону моста. Каким-то чудом ему удалось добраться до первого пролета и с ходу прыгнуть на вкось лежавшие балки. Тут же следом за ним устремился второй сапер.

Этот рывок был таким бесшабашно-отчаянным, что подействовал на лежавших лучше любой команды. Словно стряхнув с себя оцепенение безотчетного страха, бойцы вскидывали свои винтовки и автоматы, принимаясь более-менее прицельно обстреливать вражеские огневые точки. Теперь из-за парапета они просматривались очень хорошо. Был виден и урон, нанесенный фашистской обороне массированным артобстрелом.

Андрей успел заметить, что на той стороне начисто, будто металлическим веником, смело укрепленную огневую точку, которую немцы обустроили возле самого моста. Вчера оттуда, из обложенных мешками железобетонных блоков, работали прямой наводкой вражеская «сорокапятка» и пулемет. Сейчас на этом месте из развороченной груды щебня торчала покореженная арматура и чадил темно-сизый дым.

Фашисты вели стрельбу из развалин внешней со стороны канала стены станции, практически разрушенной артобстрелом. Одноэтажное, вытянутое вдоль берега здание отстояло от кромки канала метров на сорок. Над ним из глубины маячил верхний этаж и крыша высокого, не менее четырех этажей, дома. Немцы облюбовали крышу и оконные проемы мансарды и верхнего этажа, пытаясь вести огонь. Наверняка оттуда им открывался отличный вид на мост.

XV

На руку штрафникам оказался ветер, который поднялся с утра. Он то усиливался, то стихал, дуя вдоль канала и все время при этом меняя направление. Когда начинало тянуть слева направо, клубы густого черного дыма, который поднимался из здания станции, затягивали весь южный берег на линии моста. Эта завеса мешала прицельной стрельбе фашистских огневых точек, разместившихся в окрестных жилых домах на южном берегу канала.

По правую руку от моста высокие трех– и четырехэтажные здания подступали еще ближе к кромке воды, и немцы, выдавленные огневым валом артобстрела с линии обороны на набережной, перебрались туда, окопавшись возле оконных проемов и в руинах фасадных стен, разрушенных снарядами, выпущенными из 122-миллиметровых орудий «сушек» и 57-миллиметровых ЗИСов[1] артдивизиона.

Когда саперы заскочили на мост, мост как раз затянула черно-сизая пелена. Усиливающиеся порывы рвали клубы дыма на струящиеся, клочьями провисающие, полосы.

Первый сапер уже достиг разрыва между балками, который зиял в самой середине канала, между вторым и третьим пролетами. Он с разбегу, не раздумывая, перемахнул через провал и приземлился на балку, которая предательски качнулась. Боец едва не кувырнулся в непроглядно-темную воду канала. Его фигура, задрав правой рукой ящик с инструментами кверху для равновесия, балансировала на досках, действительно напоминая гимнаста на веревке. Но уже в следующую долю секунды он, присев, подавал своему товарищу длинную балку.

Среди неутихающего треска автоматных и пулеметных очередей раздался вдруг стук, совершенно выпадавший из грохочущей какофонии стрельбы. Это саперы наспех приколачивали доски, перекинутые через зияющую над водой дыру.

XVI

Действия саперов словно подтолкнули залегших на набережной. Первым своих ребят поднял Настасенко. Он вскочил на ноги, что-то истошно закричав, во всю мочь. До Аникина долетел только излет этого звука, похожего на рев раненого быка. Следом за лейтенантом поднялись, отталкиваясь от асфальта, бойцы – один, второй, третий.

Несколько человек, на бегу ведя стрельбу, взбежали на балки моста.

– Взво-од!!! – Андрею почудилось, что у него заложило уши от собственного голоса. – За мно-ой!..

Пули высвистывали справа и слева свое смертоносное «суонг-суонг». Ноги лихорадочно перебирали подметками по пружинящим, неустойчиво дрожащим над мертвенной гладью темной воды доскам. Вести огонь с моста не было никакой возможности. Глаза, точно привязанные, не отрываясь, следили за тем, куда будет сделан следующий шаг.

Вот кто-то, истошно вскрикнув, осел, повалился на бок, сорвавшись в щель между досками.

Андрей бежит следом и видит, как внизу, метрах в четырех, быстро погружается в грязно-зеленую воду одетая в шинель спина, а от нее тяжело расходятся в стороны темные круги, окантованные красно-белой пеной. Эта картина, как кадр кинопленки, сменяется следующей: возле носка левого сапога вдруг выламывается и летит в сторону здоровенная щепа, и смертоносное «суонг-суонг» свистит совсем близко.

На долю секунды Аникину кажется, что он теряет равновесие. Его плечи скособочило вправо, и Андрею приходится в какое-то мгновение перебросить ППШ в левую руку, чтобы восстановить равновесие. Он удерживается и снова прибавляет скорость.

Вот впереди мелькнули доски, перекинутые саперами через провал и наспех прихваченные гвоздями. Значит, уже середина, два пролета уже позади. Ровно половина линии смерти. Для кого-то она так и останется бесконечной.

С южной стороны балки целее, и бежать здесь легче. Андрей перескакивает через залитое кровью тело бойца. Он лежит, скорчившись, в неестественной позе. Из искаженного гримасой рта выходят розовые пузыри, лицо повернуто куда-то вбок, в сторону воды, но в глазах застыл такой смертный страх, точно они видят не эту проклятую гладь канала, а уже что-то совсем другое, торжественное и ужасное.

XVII

Двигающиеся впереди начинают вести огонь. Раздаются разрывы гранат. Значит, кто-то уже добрался до противоположного берега и вступил с врагом в ближний бой.

Здание станции и узкое пространство набережной перед нею вспучиваются от огня и дыма. Это экипажи самоходок, выдвинувшись на стрельбу прямой наводкой, практически в упор гвоздят немецкие позиции. Значит, держат обещание, поддерживая огнем своих орудий отчаянный бросок штрафной роты через мост.

Спина впереди бегущего вдруг остановилась и, согнувшись, присела. Аникин, нагнав раненого, на ходу опять перекинул автомат и зацепил высвобожденной рукой его левую подмышку. С силой подтянув бойца вверх, игнорируя его протяжный стон, Андрей только кричал в ответ:

– Давай! Давай! После! После!

Мелькнуло перед глазами исхудалое, сморщенное личико бойца из вчерашнего пополнения. Причитая и издавая громкие стоны, боец в то же время старался перебирать ногами, подчиняясь силе тащившего его на буксире командира.

Ветер дул то в сторону центра города, застя черным дымом пожара возвышавшиеся за станцией здания, то вдруг начинал взвихриваться, направляя клубы лоснящейся, жирной копоти в сторону моста. Уже позже штрафники обнаружили, что это чадило горючее в оставленных фрицами грузовиках. Создавая маскировочную завесу для штрафного десанта на южный берег, этот дым одновременно совершенно не давал дышать.

Тютин с винтовкой наперевес вынырнул из дымовой завесы навстречу сходившему с моста командиру форменным папуасом. Он, пригнувшись, на бегу подхватил раненого, которого буксировал Аникин, всеми своими действиями выказывая стремление разгрузить взводного. При этом его душил приступ кашля.

– Кхе-кхе… э-эх, товарищ командир… кхе-э-эх… Хоть проти… вогаз… кхе-хех… надевай… Тьфу ты, черт…

– Перевяжи… – коротко рубанул Андрей, гусиным шагом, а потом ползком подбираясь к цепи бойцов, залегших на левой от моста стороне. Уже там Андрей узнал, что один из двоих саперов, обеспечивших переправу штрафной роты, был убит. Пулеметная очередь настигла его на самом сходе с моста, пули вошли в бойца с такой силой, что его толкнуло с балок в воду.

Чаплыгин, боец из вчерашнего пополнения – юркий, говорливый, с бегающим взглядом постоянно прищуренных маленьких глазок, – утверждал, что лично видел, как изрешеченное пулями тело сапера швырнуло в канал. Он упал в воду возле самой отвесной стены берега и тут же камнем ушел на дно.

Второй сапер получил ранение в ноги. Им занимались бойцы из второго взвода – сделали перевязки и все, что можно было сделать. Во взводе Аникина при переходе линии смерти двое новеньких пополнили трагический счет безвозвратных потерь. Еще четверо, с ранами различной степени тяжести, отлеживались возле самого моста, в секторе второго взвода, надеясь, что наступит такая минута, когда можно будет осуществить эвакуацию обратно на северный берег.

XVIII

Наступление такой минуты теперь напрямую зависело от решительности и удачи тех, кто сумел захватить плацдарм. И, конечно же, в не меньшей степени от помощи минометов, самоходных, артиллерийских и танковых орудий, сконцентрированных на северной стороне канала.

Воспользовавшись массированной поддержкой «сушек» со своего берега, штрафники с ходу попытались зацепиться за станцию. Люди Настасенко продвигались вправо, по направлению к жилым зданиям вдоль набережной. По замыслу командования, они должны были удерживать центр сектора наступления, зону моста и смещаться вправо, готовя коридор для движения бойцов третьего взвода Мартынова.

Поначалу второму взводу удалось добиться определенного успеха. Бойцы, ступив с балок моста на твердый асфальт южного берега, выплеснули на врага сокрушительный заряд ярости. Перед этой сметающей все на своем пути волной фашисты устоять не смогли, к тому же ошеломленные огнем «сушек» с северного берега.

Бойцы второго взвода вступили в схватку первыми, с ходу переместив свой удар на правый фланг. Пустив в ход гранаты, они в ближнем бою выбили немцев из выкопанных вдоль моста траншей. Когда мост покидали бойцы Аникина, второму взводу уже удалось залечь за мешками, наваленными на бруствер вражеских позиций, с внешней стороны. Штрафники вели огонь по спинам гитлеровцев, убегавших к аркам, ведущим во дворы жилых зданий, оконные проемы которых выходили на набережную.

Следуя командам лейтенанта, второй взвод пытался развить успех, с ходу расширить плацдарм, зацепившись за ближайшие к набережной четырехэтажные дома. Несколько бойцов из настасенковских бросились следом за гитлеровцами, предприняв попытку на плечах врага подобраться к домам и занять их.

Но эти смельчаки угодили под перекрестный шквальный огонь, который открыли немцы из окон стоящих напротив зданий. Попытка атаки захлебнулась, и второй взвод залег во вражеских траншеях, прикрывая действия людей Аникина.

Бойцы Капустина преодолели рубеж разрушенной стены станции и вступили в схватку внутри здания с такой яростью, что практически сразу выдавили врага на площадь. Залы и помещения внутри заволокло черным вонючим дымом, который чадил из горящего грузовика, припаркованного на площади перед станцией.

В это время группа бойцов под началом Шевердяева, используя в качестве прикрытия примыкавшие к станции постройки, штабелями сложенные доски и кучи щебня, сумела незамеченной обойти здание станции со стороны набережной. На руку бойцам оказалось и то, что уже начало смеркаться. Клубы дыма стали реже, но все равно еще продолжало чадить.

XIX

Когда немцы, выдавленные из здания станции, очутились на площади, в них тут же полетели гранаты и пули со стороны дальнего угла строения. В это время Аникин с Тютиным, Латаным и несколькими новичками, перебравшись через наваленную вокруг пулеметного гнезда груду мешков, ударили с правого фланга.

Зажатые в клещи, фашисты стали отступать под прикрытие углового дома и огневой точки возле тумбы с афишами. Они оставили на площади несколько убитых и раненых, и, когда стемнело, еще с полчаса было слышно, как кто-то протяжно стонал. Стоны эти то и дело прерывались отчаянными выкриками по-немецки.

В это время аникинский взвод осваивался на захваченном рубеже. Пока совсем не стемнело, Андрей внимательно осмотрел левый фланг. Рельсы железнодорожного полотна, тянувшегося вдоль набережной канала, были сплошь заставлены вагонами. Ближайший к станции находился менее чем в ста метрах от обгорелого оконного проема, в котором Кокошилов установил свой пулемет. По прикидкам Андрея, фашисты вполне могли ударить отсюда, с левого фланга.

– Чертов подранок… – зло буркнул Кокошилов, прислушиваясь к стонам, доносившимся с площади. – На нервы действует, товарищ командир…

– Нервы лечить надо… – сурово ответил Аникин. – Говорят, спокойная музыка от нервов помогает…

– Да где ж я ее возьму, товарищ командир? – искренне удивился Кокошилов, даже оглянувшись на своего второго номера – совсем еще сопливого хлопчика из вчерашнего пополнения, с красноречивой фамилией Безбородько.

– Да уж, проблема, – сохраняя серьезность, вздохнул Аникин и вдруг с иронией добавил: – У твоего фашиста трофейного музыка-то действительно громкая. На нервы действует. «ДП» поспокойнее будет. Ты попроси Климовича, он тебе пластинку прокрутит на сорок семь оборотов…[2]

XX

Кокошилов хмыкнул, только теперь сообразив, что командир шутит.

– Конечно, спокойнее. Так ведь у Климовича новая разработка. Видали? И рукоятка пистолетная, и стреляет хоть одиночными… Одно слово – модернизованный.

– Видел, видел… Модернизированный…

– Чего? – не понимающе переспросил Кокошилов.

– Правильно не модернизованный, а модернизированный… – с усмешкой поправил Аникин.

– Один черт… – опять с досадой буркнул Кокошилов. – Главное, чтоб стрелял. Этот тоже ничего себе…

Он хлопнул ладонью по прикладу трофейного немецкого пулемета так, что тот подпрыгнул стволом вверх.

В это время Безбородько вдруг прыснул от смеха. До того он старательно пыхтел, перекладывая ближе к пулемету, под стену, коробки с запасными лентами и вещмешки – свой и старшего пулеметного расчета Кокошилова.

– А ты чего гогочешь? – насупившись, с угрозой проговорил Кокошилов. – Ишь умник выискался. Я щас тебя так модернизую, что мало не покажется… Навалил вещи прямо под ноги… Тут повернуться негде!.. А ну давай в угол все сгружай…

– Ладно-ладно, остынь… – предостерегающе сказал Кокошилову Аникин.

Голос его вновь посуровел, когда он произнес:

– А вещмешок свой… сам возьми и переложи. Ты Безбородько спасибо скажи за то, что он твое барахло через мост перетащил… И чтоб больше он за тебя твой мешок не таскал. Понял? Боец у тебя – второй номер пулеметного расчета, а не денщик… Увижу, останешься и за первый, и за второй номер в одном лице… Я понятно изложил?

– Понятно… – зло оглядываясь на бойца, буркнул Кокошилов.

– Я не расслышал, рядовой Кокошилов, – тем же суровым тоном повторил Аникин.

– Вас понял, товарищ старший лейтенант!

XXI

В глубине души Аникин тщился надеждой, что фашисты на ночь глядя отвоевывать захваченный штрафниками плацдарм не попрутся. Но чаяния старшего лейтенанта были в пух и прах развеяны уже спустя каких-то минут двадцать после того, как враг был выбит с территории станции.

Несколько орудийных выстрелов прозвучало со стороны железной дороги. Два или три 45-миллиметровых вражеских орудия, поставленные на прямую наводку, открыли огонь метров с трехсот. Первые снаряды угодили в левый торец станции, туда, где устроили пулеметную точку Кокошилов с Безбородько.

Сразу же, точно по сигналу, темно-сиреневая мгла густеющей ночи озарилась десятками огневых факелочков. Хаотично прыгая и перемещаясь то влево, то вправо, подскакивая вверх-вниз, они широкой дугой заполонили пространство железнодорожного полотна.

Одновременно такие стреляющиеся огни зажглись на той стороне площади. Фашисты атаковали станцию с двух направлений – со стороны центра города и вдоль набережной по железнодорожным путям.

Аникин, конечно, прекрасно знал, что немцы держат за правило ночью не воевать и правило это нарушают крайне редко. Однако опыт подсказывал ему, что здесь, скорее всего, окажется тот самый крайний случай, поскольку враг ни за что не хотел пускать штрафников на южный берег.

Слишком фашисты были уязвлены тем, что русским все-таки удалось перебраться через взорванный мост и зацепиться за южный берег. А как фашисты ведут себя в таких ситуациях, Андрею уже было хорошо известно. По опыту он знал, что если затронуто самолюбие немцев, то они обязательно, несмотря на время суток и погодные условия, полезут отвоевывать потерянное.

Потому-то ни он, ни Липатов никому во взводе расслабиться не позволили, несмотря на то что у всех на лицах читалась крайняя усталость, пришедшая на смену сверхнапряжению, которое держало каждого при пересечении канала.

Снаряды, неожиданно прилетевшие с левого фланга, на несколько секунд обескуражили оборонявших станцию. Но подбадривающие крики командиров быстро вернули бойцам самообладание.

XXII

Вражеские «сорокапятки» еще не успели стихнуть, а на левом фланге заработал пулемет Кокошилова. Серия коротких очередей прижала к насыпанному вдоль рельсов гравию группу фашистов. Они залегли с обеих сторон полотна, не переставая вести ответный огонь из своих автоматов.

Среди наступавших были и «фаустники». Дважды по левому торцу станции производили выстрелы из одноразового ручного гранатомета. Обе попытки плохо кончились для стрелявших. Кокошилов сумел поймать моменты выброса реактивной струи из сопла гранатомета. Озаренные оранжевым пламенем гранатометчики становились для пулеметчика отличной мишенью. Его палец мгновенно нажимал на спусковой крючок, и очередь скашивала угасшую тень с трубой на плече.

– Есть! Товарищ первый номер! Попал! – радостно кричал Безбородько в оконный проем, напрочь забыв об опасности схватить вражескую пулю.

– Чего орешь?! – сердито рявкнул Кокошилов. – Зазря щас хлопнут…

Он резко схватил за рукав своего раздухарившегося второго номера и одернул его от края разбитого подоконника. Кокошилов тут же снова приник к короткому прикладу своего трофейного пулемета.

– Ленту давай новую… Бегом!.. – крикнул он и выпустил новую порцию пуль в расцвеченное огнями выстрелов железнодорожное полотно.

XXIII

Со стороны площади немцы атаковали почти одновременно с ударом по левому флангу. Вражеские пулеметы без остановки били из дома напротив, прикрывая наступавших. Трассеры расчерчивали пространство площади вдоль и поперек.

Неясные отсветы нарушали монолитную непроглядность темноты, вгрызались в нее, рвали на клочья. В этих прорехах высвечивались силуэты двигавшихся по площади немцев. И тогда их настигали пули, выпущенные штрафниками.

На правом фланге бой вдруг разгорелся с новой силой. Это совместно вступили в схватку бойцы второго и третьего взводов штрафной роты. Под покровом ночи через мост сумели переправиться штрафники младшего лейтенанта Мартынова и противотанковый взвод, приданный командованием полка штрафной роте для усиления атакующих действий на южном берегу.

Пэтээровцы сумели переправить на плацдарм не только несколько ящиков трофейных «фаустпатронов», но и два 45-миллиметровых орудия. Их расчеты с ходу были поставлены на прямую наводку и вступили в бой на правом фланге. Их появление в темноте стало полной неожиданностью для немцев.

Все эти действия оказались возможными благодаря самоотверженной работе полковых саперов. Не дожидаясь, пока на мост опустится спасительный покров ночи, под плотным перекрестным огнем фашистов, бивших по мосту с пристрелянных позиций крыш и верхних этажей окрестных зданий, саперы крепили гулявшие над каналом балки, сколачивали настилы, способные выдержать не только людей и лафет артиллерийского орудия, но и тяжелую бронетехнику.

XXIV

Воспользовавшись растерянностью врага, артиллеристы произвели несколько точных выстрелов. Использовали фугасные и осколочные снаряды, а также картечь. С их помощью сумели подавить в жилых домах напротив несколько пулеметных точек, которые сдерживали развитие атак взвода Настасенко.

Здание заволокло дымом. Внутри вспыхнул пожар, который стал быстро распространяться вверх по деревянным лестничным пролетам и балкам потолочных перекрытий. Вскоре языки пламени уже вырывались из оконных проемов верхних этажей. В зловеще-багровых, ярких отсветах, которыми огонь разгонял ночную темноту, было видно, как из-под черепицы на крыше сочится красноватый густой дым.

Из маленького квадратного окошка в чердачном фронтоне вырвался длинный язык пламени и следом вывалился охваченный огнем человек. Он пролетел вниз с отчаянным, душераздирающим криком, который едва не заглушил грохот стрельбы, и шмякнулся на мостовую перед домом у самого края тротуарной бровки, по которой с винтовками наперевес бежали бойцы штрафной роты.

Под крышей, над самым чердаком, из которого выпал горящий немец, что-то ухнуло, и вверх взметнуло несколько черепиц, обнажив скелетообразный остов стропил.

Штрафники тут же воспользовались успешными результатами стрельбы расчетов «сорокапяток». Сразу две группы из взводов Настасенко и Мартынова бросились на штурм охваченного огнем и дымом дома. Они без промедления преодолели полотно мощеной улицы и, прижимаясь к стенам, стали охватывать здание по периметру.

Несколько бойцов, используя спины товарищей в качестве лестниц, ловко взбирались к оконным проемам, расположенным высоко над цоколем здания. Предварительно внутрь летели гранаты и пули коротких очередей, а следом без промедления в зловещей задымленной утробе исчезали сами бойцы.

Гранатами забрасывали и окошки полуподвальных помещений, выходивших на улицу. Приглушенная трескотня беспорядочной винтовочной и автоматной стрельбы выплеснулась наружу из дворов. Судя по стремительно нараставшему ее шуму, в глубине домов разгорался нешуточный бой.

XXV

Прямой эффект ночной атаки штрафников второго и третьего взводов тут же почувствовали на себе аникинцы. Напор наступления фашистов со стороны площади моментально стих.

– Слышите, товарищ старший лейтенант? – полушепотом проговорил Липатов, на секунду застыв возле угла обугленного подоконника, развороченного «фаустпатроном» до кирпичного мяса.

В резко поредевшей плотности винтовочных выстрелов с той стороны площади раздавались истошные, хлесткие, словно щелканье кнутов, выкрики.

– Похоже на команды командиров… – вслух предположил Аникин.

Неясные силуэты, подстегиваемые кнутами команд, стали пятиться, отползая и отходя в дальний полумрак, в котором белесым пятном выделялась тумба, обклеенная афишами и листовками.

Аникин оказался прав. Вражеские командиры стали отводить своих солдат с площади и перемещать свои подразделения с этого участка в квартал, располагавшийся по соседству, именно туда, где полыхал объятый пламенем дом и бойцы Настасенко и Мартынова успешно оттесняли врага от набережной в глубь района. Уже не в первый раз Андрей убеждался, что действовали фашисты очень согласованно, даже в условиях ночного боя в черте плотных застроек городских жилых кварталов. Как правило, достигалось это благодаря тотальному обеспечению радиостанциями даже небольших подразделений и групп. В этом пункте штрафники, особенно во время форсирования канала и в первую ночь обороны плацдарма, всерьез проигрывали врагу. Положение изменилось лишь наутро, когда через укрепленный саперами мост вместе с несколькими артиллерийскими расчетами ЗИСов на южный берег переправились радисты стрелкового полка и артдивизиона. Они должны были войти в состав штурмовых групп, которые создавались на основе трех взводов штрафной роты, с приданными им бойцами противотанкового взвода стрелкового батальона и артиллерийскими расчетами 45– и 76-миллиметровых орудий.

XXVI

В кромешном хаосе ночного боя за железнодорожную станцию Аникин и его подчиненные узнавали об изменениях в ситуации только с помощью собственных глаз и ушей. Где бегом, а где на пузе, Аникин, его замкомвзвода, командиры отделений оценивали обстановку на гранях переднего края обороны, где было жарче всего – по фронту, перед площадью, и на левом фланге, со стороны железной дороги и набережной.

Правый край позиций взвода, упиравшийся в выход на мост, немцы держали под постоянным плотным огнем пристрелянных минометов и пулеметов. Дважды Андрей отправлял посыльного в сторону Настасенко, чтобы уточнить обстановку на правом фланге, к тому же в составе второго взвода работал ротный радист, который держал связь с северным берегом. Оба раза посыльный, функции которого исполнил раненный накануне новичок Тучин, сумел вернуться со свежими вестями – о переправе через мост артиллеристов и о начале атаки на правом фланге.

Оба раза солдат чудом избегал вражеских пуль и осколков, а во второй заход привел с собой четверых пэтээровцев из противотанкового взвода. Кроме своих ружей за спиной и запасных ящиков с патронами каждый тащил в охапке по несколько трофейных «фаустпатронов». Тучин тоже был навьючен, прижимая здоровой рукой к груди два гранатомета и холщовую немецкую сумку с торчащими из нее деревянными рукоятками немецких гранат.

По позициям первого взвода, окопавшегося в здании железнодорожной станции, продолжала вести огонь пулеметная точка. Она размещалась за мешками с песком неподалеку от цоколя многоэтажного дома, выступавшего углом. От афишной тумбы ее отделяла мостовая улицы, выходившей на площадь и смотревшей в сторону центральной части города.

XXVII

Именно из русла этой улицы и выкатил немецкий бронетранспортер, оснащенный 20-миллиметровой зенитной пушкой. В этот момент все внимание Аникина было приковано к левому флангу, где немцы лезли в очередную атаку.

Как часто бывало в разгар боя, все для командира взвода спрессовалось в одну точку, сошлось в один узел, распутать который не было времени, и требовались сила и мужество, чтобы рубить – по живому, с кровью и мясом.

Когда бронетранспортер принялся шквальным огнем кромсать здание станции, Аникин и его подчиненные находились в кассовом помещении, примыкавшем к торцовой внешней стене. Полутемные комнаты были завалены перевернутыми, обгоревшими местами столами и шкафами, тут же, на полу, в отсветах огней, проникавших через проломы в стене, валялись кассовые аппараты, кипы бумаг.

Аникин, стараясь перекричать грохочущий из-за соседней стены пулемет Кокошилова, объяснял боевую задачу отделению Шевердяева. Бойцы Шевы и весь взвод готовились к неизбежно назревавшей рукопашной схватке.

Пулемет Кокошилова, винтовки и автоматы огнем пытались сдержать наступающих врагов, но патроны во взводе к утру были уже на исходе. Липатов, срывая голос, доказывал, что надо ударить по наступавшим с железной дороги «фаустпатронами», которые доставили во взвод пэтээровцы.

Бойцы противотанкового взвода, груженные «фаустпатронами» и гранатами, ведомые Тучиным, только-только пробрались к станции. Андрей распределил их вдоль фронтальной, обращенной к площади, стороны здания. Липатов и Шевердяев настаивали на том, что подкрепление надо было с ходу выставить на левый фланг, где шел жаркий бой. Андрей выслушал их доводы, а потом подвел черту: в отделение Шевы – два гранатомета, в руки тех, кто умеет хорошо обращаться с немецкими «фаустпатронами». Сюда же бойцам Шевердяева и Кокошилову Андрей приказал раздать немецкие наступательные и оборонительные гранаты, принесенные Тучиным в вещмешке. Они пойдут в ход при ближнем бое, который теперь уже виделся неизбежным.

XXVIII

Пэтээровцы, как и приказал Аникин, заняли позиции перед площадью. В ночном бою, на сближении, против пехоты «фаустпатрон» эффект давал небольшой, и тот достигался при наличии навыков владения трофейным одноразовым ручным гранатометом.

Если бы в бой шла вражеская бронетехника, вопросов, куда поставить пэтээровцев, не возникло бы. Но возможность прорыва вражеских танков вдоль набережной, по железнодорожному полотну, заставленному вагонами, заваленному грудами щебня и бревен, была маловероятна.

Другое дело – площадь… Здесь появления вражеской техники можно было ожидать в любой момент. И момент этот не заставил себя ждать, когда фашистский бронетранспортер обрушил на штрафников разрушительный град крупнокалиберных пуль.

Разящий огонь зенитной пушки с верхней носовой кромки бронетранспортера поддерживали немецкие автоматчики, которые успели спешиться в глубине улицы под прикрытием фасадов угловых домов, а теперь, разворачиваясь в цепь, перебежками двигались по площади.

Слева, со стороны набережной, прогремело несколько взрывов, и почти сразу громыхнуло на площади с такой силой, что задрожал усыпанный щебнем кафельный пол на станции. В этот миг Андрею показалось, что надежда покинула его и его бойцов. Значит, фашисты усилили свой артиллерийский огонь со стороны железной дороги, или еще хуже – им удалось пройти по рельсам с помощью танков.

А что на площади? Выглянув из проема, Аникин увидел развороченный металлический кузов фашистского бронетранспортера, из которого огромными, кроваво-красными атласными лентами вырастали языки пламени. Тут же радостные возгласы прокатились по оборонительной линии штрафников.

– Есть!

– Ух ты, взгрел!..

– Эх, молодчик! На кусочки!

XXIX

«Наши… наши… Так их, гадов! Все-таки наши», – оживился ритм мыслей в сознании Аникина, на долю секунды затрепыхавшийся на волоске, грозя сорваться и кануть в пропасти беспросветной безнадежности.

– Товарищ командир… товарищ командир… – лихорадочно выговаривая, в закоптелый остов полуразрушенной комнаты вбежал боец. Аникин узнал Безбородько скорее по голосу. Он весь, точно муко́й, был покрыт сплошным слоем белой известковой пыли.

– Что там? – спросил Аникин.

Он ожидал услышать самые безрадостные вести – о прорыве вражеских танков или усилении огня вражеской артиллерии.

– Бьют… по «железке» бьют… – запинаясь, выговаривал боец и все никак не мог перевести дыхание.

– Кто бьет? – не понимая, переспросил Аникин.

– Наши с той стороны канала. Бьют из пушек по железной дороге. Вагоны – на кусочки… всмятку, товарищ командир. Фрицы в панике мечутся…

– Наши?.. – с радостным удивлением воскликнул Андрей.

Тут же он рывком оттолкнулся ногами от внешней стены, проскользнув в глубь помещения по полу, выстланному плиткой и усыпанному битым кирпичом, ловко вскочил на ноги и, пригибаясь, бросился по коридору через зал ожидания с зияющей в ночи, разрушенной крышей в левую половину здания, где держали оборону бойцы из отделения Шевердяева.

Добравшись до пулеметной точки Кокошилова и выглянув из-за оконного угла, Аникин застал ту самую картину, которую сбивчиво и скупо, но точно нарисовал Безбородько. Черные силуэты вражеских пехотинцев отчетливо выделялись на ярком фоне огненного смерча, с ревом бушевавшего за спинами немцев, в глубине их позиций на набережной.

Судя по оглушительному завыванию, сотрясавшему ночной воздух, и последовательным, массированным каскадам огневых вспышек, в которых тонула железная дорога, по указанным целям отрабатывали полковые 122-миллиметровые минометы, числом не меньше батареи. Значит, произошло то, на что Аникин уже практически перестал надеяться: его запрос на огневую поддержку первого взвода дошел до пункта назначения. Полковые минометы работали по целям, которые обозначил в своем запросе Аникин.

XXX

Отправляя Тучина во второй взвод, Аникин наказал ему сообщить радисту роты Юре Солоненко данные по немецким позициям, расположенным на левом фланге вдоль набережной на железной дороге, и соответствующие ориентиры. Старший лейтенант также поручил своему связному проследить, чтобы Солоненко в обязательном порядке передал по рации запрос на огневую поддержку на северный берег.

Вернувшись, Тучин доложил, что первую часть приказа он выполнил, разыскав Солоненко и подробно ему все озвучив. А вот передал радист запрос на ту сторону канала или нет, Тучин ответить не мог, так как его срочно вызвал к себе командир второго взвода младший лейтенант Настасенко, и радиста он больше не видел.

Всегда исходя из худшего варианта развития событий, Андрей сделал для себя вывод, что, скорее всего, переданные им данные линию смерти не преодолеют и им остается рассчитывать только на свои силы и подоспевшую подмогу в лице пэтээровцев.

И вот теперь по немецким позициям гуляли огненные смерчи, вздымая кверху тяжелые вагонные платформы, разметывая в стороны вражеские тела, деревянные обломки и металлические детали теплушек. Несколько десятков фашистских солдат, наступавших на станцию вдоль набережной, теперь оказались зажатыми между стеной минометного огня, с несмолкающим ревом и грохотом бушевавшей за их спинами, и разящим огнем штрафников со стороны станции.

Кто-то из гитлеровцев, угодивших в эту западню, отчаявшись, кидался с отвесного гранитного выступа набережной в канал и, побарахтавшись несколько секунд в тягуче-темном стекле воды, шел ко дну. Спаслись лишь те немногие, кто был дальше от канала, на противоположной стороне железнодорожного полотна.

Они пытались укрыться за бревнами, наваленными у гравийной насыпи, и пытались отползать вправо к постройкам, вплотную подходившим к жилым кварталам. Но и здесь фашистов, озаряемых вспышками взрывов, находили пули аникинцев. Выбраться из огненной западни удалось единицам, а большинство осталось лежать на рельсах и примыкавшей к ним гравийной насыпи.

XXXI

Огонь минометов сместился от набережной вглубь. Теперь мутно-оранжевое зарево взметывалось из-за угольно-черных крыш, а грохот разрывов стал глуше. Андрей тут же приказал отделению Шевердяева выдвинуться в сторону развороченных минами железнодорожных путей.

Перед бойцами была поставлена задача развернуться в линию вдоль построек и, не отвлекаясь далеко по набережной, постараться с левого фланга зайти в тыл четырехэтажного углового к площади дома, в котором окопались фашисты. Шева и его ребята должны были постараться незаметно подобраться вплотную к дому, к самым немецким позициям и ударить неожиданно.

Их атака послужит сигналом для второго удара, который должны будут нанести штрафники первого взвода из отделений Капустина и Латаного. Последний возглавил отделение накануне, после того как перед самым форсированием канала в штрафную роту совершенно неожиданно прибыло пополнение в тридцать человек.

Шибановский отрядил в первый взвод двенадцать человек, и Аникину тут же на ходу пришлось сформировать полноценное третье отделение, сокращенное по причине катастрофической убыли личного состава в ходе кровавого рейда штрафной роты по восточным пригородам Берлина.

Латаному, как опытному первому номеру расчета противотанкового ружья, было поручено оперативное взаимодействие с пэтээровцами из противотанкового взвода. Именно они должны были первыми отреагировать на сигнал бойцов Шевердяева и одновременно дать залп из одноразовых ручных гранатометов по первому и третьему этажам дома-корабля, где разместились пулеметные гнезда противника, а также в сторону подбитого вражеского бронетранспортера, за которым залегли фашистские автоматчики.

XXXII

Такую коллективную атаку с использованием трофейных ручных гранатометов Аникин наблюдал в ходе штурма заводских корпусов, в котором вместе со штрафниками принимал участие стрелковый батальон.

Непреодолимой преградой на пути наступавших тогда стал высокий бетонный забор, укрывшись за которым немцы организовали несколько огневых точек. И вот перед самой атакой один из командиров пехоты использовал этот тактический прием, предварив атаку своих бойцов дружным залпом из трофейных одноразовых ручных гранатометов, которые солдаты насобирали в ходе непрерывных боев и стычек с противником.

Кумулятивные гранаты, выпущенные из «фаустпатронов» и более мощных «панцерфаустов», огненным роем ударили в бетонную стену, проломив в ней сразу несколько брешей. В образовавшиеся проломы устремились наступавшие. Линия обороны врага была смята, и весь военный завод вскоре был успешно взят.

Тогда в залпе по вражеской обороне участвовал чуть не целый взвод – наличие трофеев позволяло. Но и сейчас, несмотря на то что цели были более разрозненными, а залп планировалось произвести значительно меньшими силами, Андрей рассчитывал на определенный эффект. Главное – сделать это внезапно и дружно, согласуя свои действия с отделением Шевердяева, так чтобы у фрицев не было времени в себя прийти. А здесь на первый план выходил уровень взаимопонимания и взаимодействия между штрафниками и вновь прибывшими на подмогу пэтээровцами.

То, что Латаный сразу нашел общий язык со старшим группы сержантом Вешкиным и его подчиненными, внушало Аникину оптимизм. Когда пэтээровцы, отдуваясь и тяжело дыша, прибыли со стороны моста, обрадованные штрафники бросились помогать развьючивать стопки «фаустпатронов» и прочего скарба, Латаный принял у старшего группы его личный ПТРС. Деловито, но в то же время аккуратно и даже деликатно, со знанием дела осмотрев грозное оружие, Латаный выдохнул:

– Ухожена…

В его одобрении сквозило такое явное сожаление, что Вешкин сразу сообразил, что к чему.

– Пэтээровец? – переспросил он.

Почти все трофейные «фаустпатроны», которые бойцы противотанкового взвода донесли в здание железнодорожной станции, остались в их распоряжении. По паре одноразовых ручных гранатометов Аникин решил выделить в отделения, предварительно согласовав вопрос с Вешкиным. Сержант голову не морочил ни себе, ни Аникину, с ходу четким, по всей форме докладом показав, что субординацию уважает и соблюдает и готов подчиняться приказам старшего по званию.

XXXIII

Небо делалось все светлее, отчего по контрасту темнели угловатые контуры подступавших к площади домов. Впереди на левом фланге вдруг резко затараторили автоматы, с новой силой застучал пулемет. В его методичном «та-та-та» угадывался немецкий педантизм, который можно было с одинаковой уверенностью отнести и насчет трофейного «МГ» Кокошилова, и насчет фашистов, встретивших бойцов Шевердяева огнем своих пулеметов. Со всей определенностью можно было сказать лишь одно – бойцы сумели подобраться вплотную к вражеским позициям и теперь пошли в атаку.

Дальше все происходило с молниеносной скоростью. По команде Аникина пэтээровцы выбежали на тротуар перед площадью. Группа разделилась надвое по обе стороны чадящего дымом грузовика. Бойцы Вешкина во главе с сержантом одновременно припали на одно колено и, вскинув на плечи ручные одноразовые гранатометы, произвели выстрелы по заранее намеченным целям.

Люди Капустина и Латаного уже ждали этого. Из оконных проемов и проломов, из-за сгоревших остовов возникли фигуры бойцов и, пригнувшись, петляя и стреляя на ходу, бросились через площадь.

Еще не осела пыль и не развеялся дым от разрывов кумулятивных гранат, грязно-белыми следами выхлопа расчертивших пространство площади, а в сторону немцев полетели гранаты. Несколько взрывов взметнулось позади бронетранспортера. Один из них снес верхнюю часть с афишами тумбы. Она покатилась по окружности под ноги штрафниками, грозя сбить бегущих с ног.

XXXIV

Бойцы третьего отделения уже заняли позиции на правом углу улицы. Укрывшись за тумбой и бронетранспортером, они открыли шквальный огонь по всем четырем этажам стоявшего на другой стороне дома. Штрафники прикрывали товарищей, стремясь во что бы то ни стало сбить град пуль, летевших из здания-корабля в сторону бойцов Капустина.

Площадь со стороны улицы имела округлую форму. По диагонали, от станции до углового четырехэтажного здания, было не больше восьмидесяти метров. Преодолеть под огнем противника эти десятки метров пространства, ровного, как операционный стол хирурга, было чрезвычайно сложно.

Немецкие пулеметы, стрелявшие с первого этажа, умолкли. Может быть, их расчеты были уничтожены кумулятивными снарядами фаустпатронов, выпущенных бойцами противотанкового взвода. Или немецкие пулеметчики переместились на другую сторону дома, отбивая атаку штрафников из отделения Шевердяева.

Не унимался лишь пулеметчик, засевший на третьем этаже. Лязгающий, металлический лай его смертоносной машинки по-прежнему оглашал площадь, рассыпая смерть по мостовой. Вот одного бойца, на бегу перехлестнутого очередью, словно раскаленной стальной цепью, крутануло с силой, как тряпичную куклу, и швырнуло на камни мостовой.

А кровавая цепь, расхлестываясь во все стороны, разматывалась с бешеной скоростью и неслась дальше. Вот штрафник в телогрейке беспомощно повалился на брусчатку, пытаясь спастись от жуткого цокота пуль, высекающих искры о камни. Будто дьявол скачет по берлинской площади, ударяя по брусчатке подкованными копытами.

Пронесет, пронесет!.. Только бы!.. А-а-а!.. Истошный вопль огласил площадь. Это вжимавшегося в площадь бойца полоснула наискось безжалостная очередь. Будто пилой провела по ногам, зубьями вырвав клочья мяса и мышц, заставив несчастного завизжать от боли, зареветь нечеловеческим голосом и покатиться по площади, дергаясь в конвульсиях, подтягивая и беспомощно волоча перебитые ноги.

* * *

Со стороны афишной тумбы вверх, в сторону третьего этажа, полетели одна за другой гранаты-«колотушки». Первая угодила в стену между оконными проемами и, отскочив, упала под цоколь здания. Осколки от ее взрыва едва не задели Капустина и его бойцов, уже подбегавших к стене дома. Второй бросок оказался точен. Граната нырнула в оконный проем, из которого вел огонь вражеский пулеметчик. Огненно-пылевая взвесь и дымное облако взрыва вспучились наружу.

– Впере-о-од!!! – закричал Аникин, бросаясь в сторону здания.

Ему казалось, что это он, несмотря на все усилия, остается на месте, а прыгающая громада дома, раскачиваясь и стремительно увеличиваясь, несется на него, чтобы раздавить и размазать по мостовой. Он будто опережал собственный голос, и тот раздавался где-то позади, толкая его в затылок и лопатки.

– Впере-о-од!.. Впере-о-од!!!

Глава 2

Берлинская сирень

I

Через несколько секунд пулемет залаял снова. Но этих нескольких секунд было достаточно, чтобы Аникин, Липатов и Климович, подхватив за руки и ноги корчившегося посреди площади раненого, опрометью добежали до угла дома-корабля. Здесь образовывалась спасительная мертвая зона, куда не долетали вражеские пули. Пользуясь этим, тут скучковались бойцы из отделения Капустина. Среди них взгляд Аникина вдруг выхватил Безбородько.

– А ты здесь откуда?! – удивленно воскликнул взводный, дергая бойца за тщедушное плечо.

– Оттуда, товарищ командир… – Парнишка, очумело поведя расширенными от испуга глазами, махнул рукой в сторону одноэтажного домишки с крышей, развороченной снарядом или гранатой, выпущенной из «фаустпатрона». Со стороны дома-корабля его буквально секло очередями. Такое внимание фашистов наглядно объяснялось: стены этого уже полуразрушенного строения немного выдавались вперед из череды сараев и построек, обсаженных уже вовсю зазеленевшими деревьями. Укрываясь за стенами домишки и за деревьями, бойцы вели ответный огонь по немцам на этажах.

– Шевердяев?! – крикнул Андрей, указывая в сторону домика.

Безбородько часто-часто, с усердием закивал головой, что, мол, «да-да… именно они…»

– А здесь чего?! – спросил Аникин, оглядываясь назад, на площадь.

Отсюда казалось, что здание станции отстоит непомерно далеко. И как это им удалось пересечь это пространство, на котором рогатый отбивал чечетку своими коваными копытами?

II

– Вода!.. – кричал в ответ Безбородько. – Вода нужна…

– Чего? – не понял Аникин.

– Вода, товарищ командир… У первого номера пересохло в горле… И мою воду товарищ первый номер всю выпил…

– Кокошилов, что ли? Вот едрена корень… – выругался Аникин. – Я этому первому номеру печенки высушу, а не только горло. Как он додумался в этом пекле за водой тебя гонять!..

– Да не он… товарищ командир… – горячо заступился за старшего Безбородько. – Это я сам вызвался… И еще это… патроны тоже…

– Вот черт… – Аникин, сплюнув, отстегнул флягу с ремня, опоясывающего телогрейку. – Держи, малеха вроде еще осталось… А патронов, скажи Кокошнику, у нас нет. Там все патроны…

Аникин стукнул ребром ладони по каменной кладке высокого цоколя высокой громадины дома, как бы показывая, где искать боеприпасы.

– Так точно, товарищ старший лейтенант… – обрадованно, схватив командирскую флягу с водой, крикнул боец.

Мельком оглянувшись через плечо и оценив обстановку, Безбородько припустил по диагонали в сторону высоких кустов, на зеленых ветвях которых как-то непривычно выделялись цветные кляксы. Аникин не сразу сообразил, что это самая обыкновенная сирень, распустившая белую и сиреневую пену своих кистей.

Вид цветущей сирени каким-то озарением осветил самую потаенную глубину мыслей Аникина. Сирень… Словно из другой, не его, а чьей-то чужой, жизни всплыло вдруг воспоминание – яркое, душистое, пахнущее волнующими ароматами.

III

Это было в апреле 41-го. Он, с колотящимся от волнения сердцем и вспотевшими ладонями, провожает с поселковой танцплощадки Нину. Впрочем, «провожает» – это как сказать. Нина быстро шагает впереди, а он, с «подбитым» глазом и ноющей скулой, плетется следом. Только что он из-за нее дрался. Хотя это сильно сказано – дрался. Точнее сказать, он только что получил по первое число. Этот гад с мерзкой небритой рожей, из артельных, начал к Нинке приставать, ниже талии во время танца ее хватать. Эти артельные, плотогоны, как водится, появлялись в поселке на сезон, селились в бараке на берегу речки, там же организовывали плотбище, где занимались сплавным лесом. С самого раннего детства для Андрея и всей поселковой детворы это было самое интересное место. И люди среди плотогонов встречались разные. Теперь, повзрослев, Аникин по-другому смотрел на вещи, и занимало его только одно: что пришлые то и дело шастают к Нине в магазин. Еще накануне, перед танцами, он видел у Нининого прилавка этого с небритой рожей. Слишком развязно тот вел себя с Ниной – оперся, гад, на прилавок и что-то вполголоса ей говорит, а она смеется. Вот что было самое обидное!

Эта сцена у Андрея перед глазами стояла, когда он вдруг оторвался от деревянной штакетины летней танцплощадки и направился к танцующим. Одно слово – вступился. Хотя Нина говорит, что его никто не просил. А ведь сама начала руки этого гада со своей талии снимать. А тут Андрей: подошел к ним двоим и руку его с ее платья сорвал. А после танцев накинулись эти гады впятером. Нечестно накинулись.

И как назло, никого из ребят возле. Пока Манухин за подмогой бегал, пока то да се, натузили его здорово. Если бы не Нинка. Это она крик подняла и оттаскивать от него гадов этих начала. Платок откуда-то взяла, водой смочила. А теперь вот сердится: «Нашелся тоже, кавалер с соплей, – говорит, – засмеют в поселке».

А все из-за этого балабола Манухина и получилось. Поспорил с ним, что Нинку на танец пригласит, а тот все подзуживал: не пригласишь, кишка, мол, тонка, приглашение, мол, еще не выросло. Для Андрея и для всех его друзей-одноклассников продавец из поселкового коопторга Нина была предметом влечения и персонажем воспаленных снов. Ей двадцать пять лет, и для всей школьной шпаны она недосягаемо взрослая. Но фантазию это не сдерживает, скорее наоборот. Особо языкатые фантазеры типа Манухина начинают придумывать всякие небылицы, что вот, мол, Нинка сегодня мне кое-что обещала, в магазине, мол, как-то по-особому, многообещающе, улыбнулась. Но Андрей прекрасно знает, что все это пустой треп, потому что Андрей совершенно случайно подслушал разговор отцовских товарищей, из которого следовало, что продавщица живет не с кем-нибудь, а с самим заведующим лесзаготконторы Запаниным – главным человеком в поселке, а посему всем остальным дорога к ней заказана. Но и мужским речам на этот счет Андрей не особо доверяет. Он, несмотря на то что в десятом классе, уже знал, что в мужской компании иногда сплетничают похуже баб, особенно по поводу красивых женщин, которые не раздают себя направо и налево.

Но Нинка от этой недоступности становилась еще желаннее. Ее платье и шерстяная кофточка, якобы подаренная Запаней, лишь подчеркивают красивые, округло-женственные черты ее фигуры, а густо-зеленые зрачки всегда внимательно, будто оценивающе, встречают тебя в магазине и потом шаловливо смотрят – точно щекочут, как еловые лапы, и от этого щекочущего взгляда и ее голоса сердце начинает колотиться, точно хочет выпрыгнуть из груди, пересыхает во рту и ладони потеют. И ты начинаешь пунцоветь, а она смеется в ответ, точно издевается над тобой, и чем сильнее ты краснеешь, тем больше издевки в ее смехе.

Но сейчас после всего, что произошло на танцплощадке, Нине не до смеха. Она идет впереди и ругает его и так и этак. А Андрею от этой ее ругани почему-то делается хорошо, и он забывает о боли, хотя глаз его уже почти совсем заплыл. Нина живет на горе – так называется верхняя, удаленная от реки, часть поселка. Они поднимаются вверх по тропинке, которая петляет между высоких кустарников, и Нина останавливается, то ли чтобы отдышаться и перевести дух, то ли чтобы подождать его. Андрей чуть не налетает на девушку.

«Погоди…» – вдруг произносит она, точно прислушиваясь к чему-то. Андрей, смущенный ее изменившимся вдруг голосом, замирает рядом с Ниной, чуть ниже нее. Ему в темноте смутно видно ее белое платье. Он слышит, как она медленно делает глубокий вдох и выдыхает в голос, точно смакуя. «Запах… Чувствуешь?» – спрашивает Нина, и ее голос, трепетный, нежный, отзывается эхом где-то в самой глубине громко стучащего сердца Андрея.

Он послушно втягивает разбитым носом прохладный воздух и поначалу ощущает во рту только соленый вкус собственной крови. Но следом пробивается поначалу едва уловимый, но потом все более настойчивый, душистый аромат. И глаза его различают в полумгле совсем неподалеку не только белеющие контуры лица Нины, но и такие же белесые облачка, качающиеся на темных ветвях. Цветущая сирень!..

Андрей выше Нины ростом, но она стоит выше по склону, отчего он смотрит на нее немного снизу вверх. Нина еще раз размеренно втягивает аромат, и он видит, как ее грудь, выпукло обтянутая кофточкой, вздымается еще выше. Белая, облитая ночной прохладой, рука Нины протягивается к его лицу.

– Болит? – с искренней жалостью в голосе спрашивает Нина.

– Нет… – с трудом выдавливает из пересохшего горла Андрей.

Весь он напрягся, как струна, и щека его вбирает в себя все еще длящееся, прохладное и одновременно теплое касание ее ладони.

– Бедненький… – еще нежнее произносит Нина и, не отнимая руки, делает шаг к нему так, что ее груди упругими и мягкими выпуклостями касаются его плеч и шеи. Его ладони скользят по ее талии, ощущая под тканью нежную, податливую мягкость. Белые, благоухающие облачка размеренно качаются на темных ветвях. Сирень…

IV

На миг это воспоминание заслонило окружающее: ожесточенный бой, кипевший вокруг. Согнутая спина Безбородько, прыгая, стремительно удалялась, и фонтанчики земли вырастали, следуя за ним по пятам. Безбородько бежал очень быстро. Он успел почти по-щучьи нырнуть в кустарник с раскидистыми, длинными зелеными ветвями, словно большими елочными игрушками, украшенными цветущей сиреневой кипенью.

Пулеметная очередь хлестнула по кустарнику, и посекшиеся ветви, срезанные, точно взмахом отточенной, как бритва, сабли, посыпались вниз в клочьях нежно-салатовых листочков и брызгах разодранной пулями сирени.

Оглушительный «у-ух!» мгновенно выудил Аникина из нахлынувшего сиреневого наваждения. Громыхнуло откуда-то из-за угла здания станции, сзади, да с такой силой, что невольно все, кто находился у каменного «киля» дома-корабля, присели и пригнулись. Рвануло тут же с промежутком времени, куда и лезвие ножа не протиснулось бы.

Отступив пару шагов от угла дома и глянув вверх, Аникин застал впечатляющую картину. На сторону улицы с уровня четвертого, последнего этажа выпучились клубы черно-бурой взвеси. На мостовую рушились целые куски кирпичной кладки, балки и доски, поверх сыпались груды щебня и осколков.

– Наши бьют!.. Товарищ командир!.. – высунувшись из-за угла, закричал Липатов.

– Вижу, что наши… – соображая на ходу, ответил Андрей.

Артиллерийское орудие било прямой наводкой по верхним этажам углового дома, который с трех сторон окружил взвод Аникина. Это здорово облегчало задачу штурма для самих штрафников, потому что немцы тут же перенесли свой огонь в сторону орудийного расчета, укрывшегося за зданием станции. Вот и пулемет, выкашивавший кусты сирени вокруг одноэтажного домика во дворе, умолк. Скорее всего, перебираются на противоположную сторону. Медлить было нельзя.

Капустин, получив приказ, не мешкая, повел своих бойцов вдоль стены здания. Их целью являлись дверь подъезда и окна первого этажа.

– А ну, за мной… – отрывисто произнес Аникин, призывным жестом позвав бойцов.

Сразу за поворотом до уровня потолка первого этажа доходили секции пожарной лестницы, сваренной из уголка и обрези арматуры и скрепленной с каменной стеной штырями.

– Липатыч! Ты в плечах пошире… Изобрази-ка мне тумбочку!.. – торопя, попросил Аникин, кивая на лестницу головой. Липатов тут же понял, что от него требовалось. Присев, он по цирковому выставил обе руки вверх. Аникин, перекинув автомат через плечо и схватившись за руки своего замкомвзвода, ловко укрепился подошвами на его плечах.

V

Липатов резко и пружинисто, выдохнув в голос от напряжения, распрямился. Андрея качнуло было назад, но заскорузлые, твердые, как камень, пальцы Липатыча не отошли ни на сантиметр, удерживая командира. В следующий миг, подлетев кверху, он уже ухватился за арматурину и, подтянувшись и отталкиваясь ногами от каменной стены, вскарабкался на лестницу. Он и находившиеся внизу бойцы могли стать легкой мишенью для любого выглянувшего из здания фрица. Дважды фашисты высовывались с верхних этажей, пытаясь отстреляться по Аникину, и оба раза их загонял обратно огонь прикрытия, который открывали капустинские. Плотную стрельбу продолжали вести бойцы Шевердяева со стороны дворовых строений.

Вражеские пули звякнули по железным арматуринам пожарной лестницы. От ее левого края до деревянной оконной рамы проема второго этажа было приличное расстояние. Андрей, провиснув на левом краю лестницы, насколько сумел, едва достал рукой до края пролета, тут же укрепив и носок левой ноги в угол проема. Отпустив правую руку, он едва не сорвался, чудом удержавшись на углу проема, и уже оттуда помог перебраться Климовичу, который уже карабкался следом.

Спрыгнув на паркетный пол, Андрей чуть не шлепнулся, едва удержавшись на ногах. Подошвы сапог угодили на битое стекло, которое скользило по лакированному паркету пола. Обстановка в комнате, в которой очутился Аникин, за исключением выбитого оконного стекла, была практически не тронута. Шкаф с посудой у противоположной стены, на трех остальных стенах – полки с книгами, посреди комнаты – круглый стол и впритык к нему три стула.

Впереди, где-то в глубине здания, раздался глухой лязгающий стук, потом его захлестнул суматошный шум стрельбы и отрывистые крики. Последний прозвучал где-то совсем рядом. Вскинув ППШ, Аникин, не мешкая, бросился к приоткрытой деревянной двери с округлой ручкой потускневшего золотистого оттенка. Он слышал за спиной топот сапог Климовича. В широкой прихожей, куда выводила дверь из комнаты, было пусто. Посреди нее на полу был постелен ковер с толстым ворсом.

Ступив на него, Аникин ступнями, через портянки и кованые подошвы сапог ощутил, какой глубокий и мягкий ворс у этого ковра. Он скрадывал малейший шум при ходьбе. Так, практически бесшумно, Аникин приблизился к входной двери. Она была прикрыта, но не заперта. Андрей жестом показал шедшему следом Климовичу на третью дверь, которая вела из прихожей в еще одну комнату.

VI

Тут Андрей различил шаги. Они доносились из коридора, едва различимые за обитой плотной темно-коричневой тканью входной дверью. Шаги, поначалу быстрые и уверенные, с приближением стали реже и тише. Как будто кто-то осторожно, прислушиваясь, подкрадывался к двери с другой стороны.

Палец Андрея застыл от напряжения на спусковом крючке. Ему казалось, что он различает чье-то прерывистое дыхание. Значит, кто-то замер так же, как он, сжимая в руках оружие, готовое в любой момент разразиться оглушительным выстрелом.

Ситуацию, сам того не желая, разрядил Климович. «Усе чыста, таварыш камандзир!» – рявкнул он, возникнув в дверном проеме. Палец Аникина тут же отжал курок до упора, и автомат вздрогнул в ладонях Андрея. Пригоршня пуль хлестнула по двери, разлетевшись наискось равномерным пунктиром и вспоров обивку, словно чью-то спину, одетую в ватник. Автоматная очередь, выпущенная Аникиным, заглушила такой же раскатистый каскад матерной ругани, вырвавшейся из его груди, – спонтанная реакция то ли на глупый крик Климовича, то ли на жуткое напряжение, стремительно набухшее и так же разом разрядившееся.

За дверью что-то охнуло, и следом раздались звук тяжко падающего тела и обрывистые, скачущие стуки упавшего на пол оружия. Андрей резко открыл дверь, и труп фашиста, прислоненный к ней с обратной стороны, ввалился поперек прохода. Аникин мельком глянул на спрятанную под каску голову и бледные грязные кисти рук, беспомощно свернувшиеся на завернувшейся поле темно-серой шинели. Посреди длинного узкого коридора возле выпроставшихся сапог немца лежал его «шмайсер». Нагнувшись, Андрей быстрым движением вытянул заткнутую деревянной ручкой за ремень гранату. Выглянув в коридор, Андрей обернулся и рукой показал Климовичу на немца, а потом – на его оружие.

– Автомат… и патроны… – отрывисто прошептал он. – И не ори больше, дурило…

Перешагнув через убитого, Аникин быстро-быстро пошел вдоль по коридору, плечами стараясь держать линию параллельно стене. Возле дверей он останавливался, стараясь вслушаться и уловить какое-то движение. Некоторые двери были открыты нараспашку, и оттуда в полумрак коридора вламывались косые лучи желто-серого света. Крики и нарастающий шум стрельбы шли спереди, из неясной игры света, пыли и полумрака.

VII

В сочившееся впереди по коридору пятно света с левого боку вдруг вывалилась фигура. Мертвенно-бледный зайчик блеснул на каске и противогазном футляре. Андрей тут же дал очередь, которая опрокинула немца навзничь. Аникин подбежал к краю широкого освещенного светом с улицы прохода, который выводил на лестничный пролет. Андрей высунулся, чтобы осмотреть ступени и тут же отпрянул назад.

Стрелявший находился сверху на лестнице, почти закрытый от Аникина поворотом ступеней. Пули впились в оштукатуренную грань откоса и ушли веером в пол, пошевелив немца, сраженного очередью из аникинского ППШ.

Пальцы выхватили из-за поясного ремня только что подобранную гранату. Правая рука привычно свинтила трофейный колпачок, обнажив шнурок взрывателя. Выдернув его, Аникин отсчитал про себя «раз, два…» и на счет «три» плавным движением снизу вверх метнул гранату на промежуточную площадку верхнего лестничного пролета.

Взрыв, истошный крик, выплевывающий немецкие ругательства, запах жженого пороха и гари, вонючий дым в лицо. Вот немец, с развороченным животом, хрипит и кашляет черными сгустками, какими-то жуткими обрубками вместо рук размазывая разводы темно-красной крови по обеим сторонам угла лестничной площадки. Выстрел в упор из аникинского ППШ прекращает его мучительную агонию.

VIII

Руки, ноги, голова Андрея действуют, движимые каким-то инстинктивным наитием. Его действия нельзя назвать механическими, мозг молниеносно оценивает ситуацию и принимает решения. Сознание слито с телом воедино, и причиной тому – легкая эйфория, которая дымкой куража будоражит его мысли.

Но эта эйфория не туманит сознание, наоборот, она заставляет тело и мозг работать с неимоверной быстротой. Андрею уже знакомо это ощущение. Оно выработалось в рукопашных схватках, и Аникин хорошо знает, откуда эта эйфория берется.

Перебродивший страх превратился в адреналин, который бежал по венам, разгоняемый по организму бешено колотящимся сердцем. Его гулкие толчки развеивали остатки той неизбывной, черной тоски, которая не минует никого, сгущаясь перед атакой.

Каждый идет в бой с этим страхом, застывшим в глазах, саднящим в спинном мозге и в печенках. Но потом в горниле боя страх смерти перекипает в нечто совершенно другое. Остается только желание выжить, кипучая энергия жизни, которая ожесточенно бьется за себя с другими вражескими жизнями.

Снизу из клубов дыма вынырнул Капустин. Он весь был покрыт пылью.

– На первом – троих, товарищ командир… Автоматчики… – тяжело дыша, доложил командир отделения.

– Оставь троих… пусть проверят этаж… – Аникин кивнул в сторону лежащего в коридоре немца. – Остальные – с нами наверх…

IX

Зачистка здания занимает полчаса, но они пробегают со стремительной быстротой. Так всегда: когда настрой боевой и приподнятый, минуты бегут скоро. Сработали без потерь. У Шевердяева один раненый, еще во время перестрелки на железной дороге. И еще одно не менее важное, а может быть, и самое главное.

На помощь штрафникам с северного берега перебрались артиллеристы. В секторе аникинского взвода работает расчет 76-миллиметрового полкового орудия. Укрываясь за углом здания железнодорожной станции, артиллеристы выдвинули свою пушку на прямую наводку и первым же точным выстрелом подавили пулеметную огневую точку на третьем этаже дома-корабля.

Выпущенные следом снаряды внесли в ряды оборонявших дом полную сумятицу, значительно облегчив бойцам Аникина работу по зачистке этажей. Липатов просигналил бойцам Латаного, а те лужеными глотками проинформировали расчет о том, что в здании находятся свои.

Бойцы, разобравшись с оказывавшими упорное сопротивление врагами, прошли противоположное дальнее крыло здания и уперлись в правый торец. Аникин, осторожно выглянув из углового окна второго этажа, увидел перед собой широкую перспективу заставленной трех– и четырехэтажными домами улицы.

Крыши и каменные коробки загромождали все пространство, насколько хватало глаз. Уши вязли в неумолкающем грохоте, который непрерывно, словно в каком-то ознобе, сотрясал нутро города. Снаряды и бомбы обнажили скелеты улиц, вывернули наружу внутренности домов, и этот огромный город, охваченный огнем пожарищ, словно мутной венозной кровью, исходил столбами бурого, черного, грязно-серого дыма. Они поднимались в небо, мешаясь в воздухе и стягиваясь в непроглядную облачную пелену, которая накрывала центральные кварталы.

X

Эта картина – величественная и ужасная, развернувшаяся во всю ширь, панорама гибнущего оплота фашизма – на долю секунды потрясла Аникина. Он увидел, как метрах в двухстах впереди суетились вражеские солдаты. Они копошились, как муравьи, натаскивая поперек улицы мешки с песком, бревна, накидывали кирпичи, наспех сооружая что-то наподобие баррикады. Впритык к левой стороне улицы на стыке этого навала с каменной стеной дома торчал длинный ствол орудия, напоминавшего зенитное.

На миг взводному показалось, что он и его подчиненные, увлекшись зачисткой этажей, не учли, что длинное здание тянется далеко в глубь улицы. Они теперь очутились в глубине вражеских позиций, и немцы, нанеся неожиданный удар, могли отсечь их от основных сил. О том, как развивались события возле моста, Андрей четкого представления не имел. Кто еще, кроме артиллерийского расчета полкового 76-миллиметрового орудия, сумел перебраться через мост? А может, все еще находится на северном берегу? А вдруг у Настасенко и Мартынова дела плохи, и аникинский взвод с минуты на минуту будет отрезан от моста и окажется в мешке. Не слишком ли они увлеклись наступлением? Гнетущее сомнение на долю секунды мелькнуло в мыслях Аникина. Это ощущение, от которого засосало под ложечкой, не замедлило подтвердиться.

Зенитное орудие, которое немцы установили за растущей как на дрожжах баррикадой, выплюнуло сноп огня и дыма, который тут же преобразовался в давящий на уши свист, дробной лентой развернувшийся вдоль уличной мостовой. Эта лента оборвалась оглушительным взрывом где-то возле площади.

Андрей высунулся из оконного проема и оглянулся назад. Позади, прямо в левом углу створа выходящей на площадь улицы, пучился клубами дыма, обломками асфальта и брусчатки фонтан взрыва. Он вырос прямо на том месте, где стояла проломленная афишная тумба. Где-то там, по расчетам взводного, должны были находиться люди из отделения Латаного.

XI

По каменному откосу окна тут же полоснула автоматная очередь, заставив Андрея укрыться в глубине комнаты.

– Товарищ командир! – подскочил к нему Липатов. – Вы ранены?!

– С чего ты взял? – произнес Аникин, вытирая пот со лба. – А то, что чуть не подстрелили, – это факт…

– У вас кровь… На лице… – с беспокойством проговорил замкомвзвода, осматривая лицо командира.

Андрей посмотрел на руку, которой только что проводил по лбу. Действительно, на тыльной стороне ладони ярко алела размазанная влажная полоса. Аникин пощупал пальцами то место, где жгло кожу. Каменная крошка, брызнувшая от удара пули в откос, оставила несколько неглубоких царапин над левой бровью. Горячая струйка, скопившись вместе с потом у брови, просочилась в глаз, защипав.

– Черт, и промыть нечем… – на бегу пытаясь вытереть зажмуренный, слезящийся глаз, выговорил Аникин. – Фляга-то моя – тю-тю… у Безбородько.

Липатов молча протянул командиру свою флягу с уже свинченной крышечкой. Аникин, сняв шапку-ушанку, плеснул на бровь и на лицо живительную прохладную влагу. Жжение над бровью утихло, и глаз перестало щипать. Андрей не удержался и сделал из фляги порядочный глоток. В пылу боя он и не замечал, как на самом деле ему хотелось пить.

– До взятия Рейхстага заживет!.. – пробормотал Аникин, возвращая флягу своему заму. – Найди Шевердяева… Пусть поставит здесь кого-нибудь из пулеметчиков… Точка – что надо. Вся улица как на ладони. Бери в оборот Капустина и Шевердяева, пусть рассредоточат своих бойцов на всех этажах. Немцы наверняка попытаются отбить дом. Мы у них тут как кость в горле торчим… Эх, пэтээровцев бы еще сюда.

– Пэтээровцы вместе с Латаным внизу, товарищ командир… – с готовностью доложил Липатов, ни на шаг не отставая от Аникина, почти бегом идущего по коридору отвоеванного этажа.

– Ладно… займись пулеметчиками… – ответил Андрей, спускаясь по лестничному пролету. – К Латаному – я сам…

XII

Бойцы Латаного не сдавали позиций, держа под прицелом фасады близлежащих зданий и, главное, перспективу улицы. В периметре створа становилось жарко, так как направление к площади все усиленнее простреливалось со стороны баррикады, выросшей поперек улицы в нескольких сотнях метров. Когда немецкая пушка произвела первый выстрел, тут же, словно по команде, активизировалась вражеская винтовочная и автоматная стрельба.

Над асфальтом улицы и брусчаткой мостовой свистели пули крупнокалиберного пулемета, который тоже откуда-то взялся на баррикаде.

Когда Аникин опрометью перебежал от дома к бойцам Латаного, зенитное орудие немцев, установленное на прямую наводку, произвело второй выстрел. Снаряд угодил в стену углового здания справа. На угол тротуара и часть улицы обрушилась целая гора кирпича и щебня, балок перекрытий. Это обрушение оказалось на руку штрафникам, создав дополнительный заслон от вражеских пуль и снарядов.

– Опасно так бегать, товарищ старший лейтенант… – подбегая и с ходу уводя командира в более безопасное место, проговорил Латаный.

– Жить захочешь – и не так побежишь… – откликнулся Аникин.

– Очень они взялись… – торопливо информировал Латаный. – Пушку вот выкатили. Дубасят по нам. Пока без выбывших…

– Это хорошо… – одобрительно произнес Аникин, оглядывая позиции. – Вешкин с вами?

– С нами, товарищ командир… Там они… – Латаный махнул рукой куда-то за бронетранспортер.

Выглянув из-за корпуса, Андрей увидел, как артиллеристы вместе с пэтээровцами, облепив полковую пушку со всех сторон, подталкивая высокие, почти закрывавшие ствол и щит колеса, держась за станину, тянули ее вдоль стены углового дома. Позади в группе четверо бойцов, сцепившись гуськом, несли ящики с выстрелами.

По контуру и характерному диаметру колес Андрей сразу узнал тип орудия – это была так называемая «полковушка», или «бобик», как ласково именовали бойцы коротконосую 76-миллиметровую пушку довоенного образца. Не раз на фронтовых дорогах Аникину и его подчиненным приходилось помогать братушкам-артиллеристам в распутицу вызволять увязших в колее «бобиков», которых из-за их излишней тяжести не спасали от непролазной грязи даже непомерно большие диаметры колес. И сейчас по гладкой берлинской мостовой, сопровождаемая целой толпой армейского народу «полковушка» катилась как-то нехотя, с усилием. «Каково им на мосту пришлось, небось намучились, бедолаги, со своей Матреной Ивановной…» – невольно подумал Аникин.

XIII

От группы отделился один и, пригнувшись, быстро побежал в их сторону. Левой рукой он придерживал на голове шапку-ушанку, а правой – болтающийся на правом боку планшет. Он, видимо, заметил Аникина, выглядывавшего из-за бронетранспортера, потому что обежал сгоревшую машину.

– Младший лейтенант Воронов… – с ходу, громко крича отрапортовал артиллерист. – Кто у вас здесь старший?..

– Старший – старший лейтенант Аникин… – без обиняков представился Андрей. – Вовремя подоспели, лейтенант…

– Слух начисто вынесло, товарищ старший лейтенант… – как бы оправдываясь, скороговоркой прокричал Воронов.

Его глаза, широко посаженные на совсем еще юношеском лице, глядели из-под низко надвинутой шапки с какой-то совсем мальчишеской радостью и одновременно выражали крайнюю решимость во что бы то ни стало выполнять поставленную боевую задачу.

Эта решительная сосредоточенность младшего офицера понравилась Аникину.

– Здорово нас выручили с этим домом, лейтенант… – подлаживаясь под громкость артиллериста, крикнул Аникин и кивнул в сторону дома-корабля. Он из экономии слов опускал в разговоре лишнее «младший».

– Три часа непрерывной стрельбы… И еще этот мост… – опять, словно оправдываясь, прокричал младший лейтенант и совсем по-мальчишески, шмыгнув носом, вытер его рукавом шинели.

– Немец бьет прямой наводкой. Зенитное орудие – метров четыреста, баррикаду успели построить… – показывая рукой в сторону улицы, прокричал Аникин.

Решительный младший лейтенант выразил желание своими глазами увидеть цель. Вместе с Аникиным и Латаным они по-пластунски взобрались на груду щебня, обрушенного вражеским снарядом. Пули летели так плотно, что сбитые ими камешки все время двигались и скатывались с гряды навала. Несколько балок, торчащих вкось и поперек, издавали стук, как будто кто-то размашистыми ударами – сразу по шляпку в древесину – вгонял в них гвозди.

– Восемьдесят восемь миллиметров… – подняв голову над гребнем и поглядев в сторону вражеской баррикады, с каким-то мальчишеским трепетом проговорил Воронов. Тут же его шапка, сбитая пулей, скатилась по битому кирпичу на мостовую.

– Тьфу ты… – выругавшись, Латаный молниеносно схватил младшего лейтенанта за полу шинели и с силой стащил вниз.

XIV

– Жить надоело?! – без всяких церемоний, в сердцах крикнул он и тут же, осекшись, подобрал упавшую шапку и заботливо подал ее артиллеристу.

– Спасибо… – приняв шапку из рук штрафника, деловито произнес младший лейтенант с таким видом, будто ничего не произошло. – Ничего, ничего… – словно успокаивая Аникина и Латаного, своим привычным, осипшим криком добавил он. – Цель уточнили…

Согнувшись, на ходу отряхивая полы шинели, младший лейтенант торопливо засеменил к своему расчету. Латаный и Аникин молча переглянулись и заспешили следом.

– Товарищ лейтенант, – нагоняя, окликнул Аникин. – Помощь нужна? Тягловая?

Младший лейтенант решительно замотал головой.

– Силенки тащить есть. Нам бы прикрытие организовать, пока к стрельбе подготовимся…

– Это сделаем… – кивнул Аникин и, обернувшись к Латаному, переспросил:

– Сделаем?

– В лучшем виде… – с готовностью кивнул командир отделения.

Штрафники разместились на той же куче щебня, где минуту назад командир артиллерийского расчета уточнял местоположение цели и чуть не схлопотал пулю в лоб. Из-за нагромождения балок в самом углу створа улицы они открыли стрельбу по немецкой баррикаде. К этому времени практически все внимание немцев было приковано к тянущемуся вдоль улицы фасаду дома-корабля.

XV

Бойцы из отделений Капустина и Шевердяева, заняв отвоеванные у врага позиции возле оконных проемов, били сверху по вражескому расчету зенитного орудия и пулеметчикам, укрывавшимся за баррикадой и в трехэтажном доме с высокой черепичной крышей, стоявшем по диагонали на противоположной стороне.

Выиграв драгоценные секунды, расчет младшего лейтенанта Воронова при поддержке весомой мускульной силы пэтээровцев сержанта Вешкина установил орудие впереди бронетранспортера таким образом, что ствол нависал над грудой битого кирпича, практически полностью прикрывая нижнюю часть пушки. Левое колесо пушки практически касалось основания афишной тумбы, начисто снесенной снарядом, выпущенным из немецкого зенитного орудия. Оно торчало из мостовой острыми ощеренными осколками обломавшегося гнилого зуба.

Подтянув станины, бойцы противотанковой группы Вешкина тут же залегли в рядах штрафников, добавив в общий хор стрельбы протяжные голоса своих винтовок. Оставшиеся неиспользованными «фаустпатроны» пока держали при себе. С четырехсот метров да еще под таким шквальным огнем, не дававшим возможности тщательно прицелиться, стрельба из ручных гранатометов теряла смысл.

Тем временем младший лейтенант Воронов полным ходом командовал действиями расчета. Его крик то и дело срывался в сипение, которое в неумолкающем шуме боя невозможно было разобрать даже с расстояния нескольких шагов. Но расчет понимал своего командира с полуслова, а может быть, и без слов.

Все: подающий, заряжающий, наводчик – действовали в единой цепочке, как отлаженный механизм. Бойцы артиллерийского расчета, отвечавшие за ящики с боеприпасами, оставались метрах в десяти справа от позиции, на которой расчет установил орудие. Они выступили в роли подающих, поднеся первую пару снарядов к орудию, чтобы были под рукой.

Этим взаимодействием руководил осипший младший лейтенант, с серьезным для своей решительной головы риском выглядывая из-за левого края узкого бронированного щита орудия. Не прошло и минуты с того момента, как пушку выкатили на прямую наводку, как прозвучала команда:

– Цель – номер один! Ого-онь!..

XVI

Короткогубый ствол выплюнул ослепительно-красный сгусток. У Андрея заложило уши. Он выглянул из-за бронетранспортера в сторону выстрела. Снаряд ушел значительно выше вражеского зенитного орудия. Взрыв вспучило на уровне второго этажа фасадной стены, метров двух не долетев до того места, к которому лепился фашистский зенитный расчет. Хотя и получилось мимо, но посыпавшиеся на мостовую пыль и обломки, видимо, здорово досадили немцам, потому что с ответным выстрелом они замешкались.

Воронов, припав к самой кромке щита, уже корректировал наведение цели. Второй снаряд дослан в казенник.

– Ого-онь!

И штрафники, и пэтээровцы, и, конечно же, сами артиллеристы видят, как второй снаряд попадает в верхнюю часть защитного щита. Под воздействием разящей силы 76-миллиметрового фугаса длиннющий ствол фашистской зенитки вскидывается кверху, словно шея раненого жирафа. Ударившись дульным тормозом о стену дома, орудие сползает вниз, в агонии выскребывая металлическим зубом ствола мелованную дугу по каменной стене.

Крики радости оглашают угол площади и улицы. Несколько победных возгласов доносится со стороны дома-корабля, где держат оборону бойцы Капустина и Шевердяева. Все, как первобытные охотники над поверженным зверем, празднуют меткий выстрел расчета младшего лейтенанта Воронова.

Но решительный артиллерист не расслабляется ни на секунду. Расчет уже выполняет его команду, оттягивая пушку с огневой позиции прямой наводки туда, где лежат ящики с выстрелами. Это место, закрытое со стороны улицы углом дома, выполняет для орудия и его расчета роль запасного кармана.

Станину вместе с артиллеристами толкают бойцы из отделения Латаного. Пэтээровцев здесь уже нет. Только что группа сержанта Вешкина, используя замешательство врага, стремительным рывком пересекла широкий уличный створ и исчезла в подъезде дома-корабля.

Этот маневр противотанковой группы Аникин только что согласовал с Вороновым и Вешкиным. Бойцы ушли на усиление дальнего, в глубь улицы смотрящего торца дома-корабля. Весь дальний угол, с первого по четвертый этаж, был буквально окутан пороховым дымом. Немцы буквально поливали огнем это крыло длинного здания, подступающего почти вплотную к выстроенной ими баррикаде.

XVII

Следующие секунды подтверждают, что увод пушки с позиции прямой наводки в «карман» и рывок пэтээровцев проделаны как нельзя вовремя. Фрицы в остервенении начинают бить из пулемета с противоположной от развороченного зенитного орудия правой стороны баррикады. Непрерывные очереди гвоздят угол улицы, с дробным звоном гремят по корпусу бронетранспортера, сметая куски и целые кирпичи с груды, заставляя бойцов вжиматься в асфальт и брусчатку.

В самый край кирпичного навала на углу площади, практически туда, где только что стояла «полковушка», влетает что-то похожее на приплюснутый с боков, раскаленный огненный шар. Гремучая взвесь взметается ярко-красным вихрем, расплескивая во все стороны концентрические круги обжигающего жара. Боец из отделения Латаного, Милютин, оказывается ближе остальных к взрыву, похожему на разрыв реактивного кумулятивного снаряда.

Огненная волна накатывает на его вжавшуюся в землю фигуру и тут же отступает обратно. Но полушубок, больше похожий на короткополый зипун, в который одет этот маленький мужичок с вечно страдальческим выражением лица, занимается пламенем. Красные языки сразу и резко схватывают спину Милютина. Он начинает заполошно голосить, вскакивает и бежит в сторону «полковушки».

– Братцы!.. Погибаю, братцы-ы! – не своим голосом, с подвыванием кричит он.

Латаный, на бегу кидая винтовку в сторону, срывая с пояса ремень, а потом с себя – телогрейку, подскакивает к Милютину, сбивает его с ног и накрывает горящую спину бойца. Несколько хлопков, и вот уже пламени нет, и только из зияющей черной дыры выгоревшего на спине шушуна курится дым.

– Ах ты нечистая… – приговаривает Латаный, стягивая свою телогрейку с бойца. – Живой-то хоть?..

XVIII

Уже подбежали к Милютину и остальные, и все вместе осматривают его лицо и руки на предмет ожогов. Милютин оказывается целехонек, только обшмалились волосы, густо растущие на тыльных сторонах кистей рук.

– Ну ты даешь… – подытоживают бойцы. – Чего ж ты орал как будто тебя на сковородке жарят?

– Орал… – стараясь приосаниться, но все еще ошалело, бурчит Милютин. – Вишь как оно… накрыло-то…

Он стягивает с себя свой шушун и остекленевшим взглядом смотрит на дымящуюся дыру в спине. Его маленькая с кулачок физиономия принимает привычное страдальческое выражение.

– Эх какая вещь пропала… Износу не было… – чуть не плача, приговаривает он.

– Чудак-человек!.. – смеясь, говорит сержант-наводчик из расчета младшего лейтенанта Воронова. – Сам чуть цыпленком жареным не заделался, а тулуп свой оплакивает.

– Тулуп… – уже увереннее, с горечью отзывается Милютин. – Я благодаря ему зиму пережил. Я в нем от Карпат топал…

– Ничего, теперь не замерзнешь… – саркастически посмеиваясь, успокаивает его Латаный. – Тут недалече уже осталось. А в Берлине на мостовой, что на твоей сковородке, – чем ближе к центру, тем жарче делается…

Дружный смех бойцов заглушился новым всплеском беспорядочной автоматной и пулеметной стрельбы.

Из оконных проемов дома-корабля в глубине улицы участилась стрельба одиночными винтовочными и очередями. Штрафники, воодушевленные метким попаданием, уничтожившим вражеское зенитное орудие, не обращая внимания на нехватку патронов, вели практически непрерывный обстрел фашистской баррикады из нескольких ППШ, трофейных «шмайсеров» и пулемета.

Немцы, совершенно обескураженные потерей своего артиллерийского расчета, тем не менее пытались наскрести остатки самообладания и организовать полновесную оборону. Особенно упорствовала фашистская пулеметная точка, которая переключилась с «полковушки» на торцовую сторону дома-корабля, где обосновался со своим трофейным «МГ» расчет Кокошилова и несколько автоматчиков во главе с Шевой. Немцы достаточно успешно противостояли плотному огню бойцов Шевердяева и Капустина, пока на подмогу им не подоспела группа Вешкина.

XIX

Добравшись до угловых комнат, проемы которых смотрели на баррикаду, пэтээровцы с ходу использовали четыре ручных противотанковых гранатомета. Сначала парным залпом ударили по вражеской пулеметной точке и, тут же сменив позиции, произвели еще по одному почти одновременному выстрелу, на этот раз выбрав в качестве целей засевший за баррикадой немецкий расчет реактивного гранатомета и группу автоматчиков, мельтешившую в оконных проемах на втором этаже противостоящего здания.

Бойцы Аникина и расчет «полковушки», укрывавшийся за грудой кирпича и щебня, выбитого из углового здания справа снарядом немецкого зенитного орудия, ждали этих залпов ручных гранатометов из дома-корабля как сигнала.

Вперед перебежками, прикрывая друг друга, рванули бойцы Латаного. Они продвигались вдоль правой стороны, держа на прицеле баррикаду и окна над головой. Сразу же следом, толкаемая расчетом, выкатила «полковушка». Подхватив сошки станины и подняв верхнюю часть защитного щита, откидывающуюся при стрельбе прямой наводкой, артиллеристы и ящичные всемером, с крейсерской скоростью двигали пушку по брусчатке вдоль самого тротуарного бордюра. Ящики, по договоренности с Аникиным, расчету помогали нести штрафники, в том числе и Милютин, которого уже успели окрестить «цыпленком жареным».

Боец настырно натянул на себя драгоценный его сердцу зипун с зияющей на спине дырой и теперь, несмотря на свист пуль, выслушивал шуточки своих товарищей, не унимавшихся по поводу того, что «цыпленок жареный» даже и пропотеть не успевает, поскольку немцы ему «вентиляцию сработали».

XX

Под прикрытием штрафников, стрелявших на бегу с правого тротуара улицы, расчет младшего лейтенанта Воронова докатил «полковушку» почти до самой баррикады. Метрах в десяти от ряда мешков, развороченных взрывом гранаты «фаустпатрона», пушку вкатили под низкий свод квадратной арки, уводившей в узкий внутренний двор.

Все это время из ощерившегося пустыми глазницами проемов дома-корабля по баррикаде вели плотный заградительный огонь штрафники вместе с пэтээровцами Вешкина. Им удалось практически выдавить немцев с линии баррикады, и те вынуждены были расползтись по окрестным домам и подворотням.

С одной стороны, это дало возможность группе Латаного – Воронова преодолеть несколько сот метров и подобраться вплотную к очередному опорному рубежу вражеской обороны. С другой стороны, то, что немцы исчезли из поля зрения, вселяло в мысли Андрея тревогу и беспокойство.

По его указанию Латаный лично вместе с четырьмя бойцами отправился на осмотр двора на предмет затаившихся фашистов. В его задачу входила попытка через ближние окольные пути попробовать выйти к правому флангу баррикады. Фрицы должны быть где-то неподалеку, и неожиданную атаку людей Латаного с фланга Андрей планировал развить ударом по фронту, с тем чтобы окончательно взять линию баррикады под свой контроль и, может быть, с ходу продвинуться вперед еще на несколько домов.

Пока артиллерийский расчет готовил «полковушку» для стрельбы, сам взводный вместе с оставшимися в пределе улицы штрафниками внимательно следил за фронтонами и фасадными проемами двух зданий на той стороне. Упираясь в самый угол ближнего из них, словно памятник, торчал погнутый ствол опрокинутого снарядом «полковушки» немецкого зенитного орудия. Отсюда был отлично виден разорванный на лепестки бронированный щит зенитки.

Силой взрыва одного из артиллеристов отбросило на ту сторону кирпичной груды, сорвав взрывной волной с ног сапоги. Теперь из-за вершины гребня торчала его босая желто-белая ступня, неестественно выделяясь на буро-кирпичном фоне баррикады.

XXI

Немецкий пулеметчик возобновил стрельбу откуда-то справа. Очереди крупнокалиберных пуль по касательной ударяли в угловую грань четырехэтажного дома напротив, скалывая и выламывая куски иссеченных кирпичных стен.

– Товарищ командир… товарищ командир!.. – Голос Милютина пересилил пулеметный трезвон и докричался, только когда он навис над самым ухом Аникина.

– Чего тебе?! – оглянулся старший лейтенант.

– Там это… – сбивчиво и взволнованно проговорил боец. – Там наши заловили… Порешить хотят…

– Кого заловили?! – не понимая, переспросил Аникин.

– Товарищ командир… – Милютина захлестывало от распирающих эмоций, как охотника, подстрелившего крупную добычу. – Там это… немчуру заловили…

Аникин опрометью бросился внутрь двора. В каменном колодце звуки стрельбы снаружи сделались глуше. До слуха Аникина донеслись неясные крики, которые перекрыл отчаянный визг и причитания.

– Сюда… сюда… товарищ командир… – услужливо направлял Аникина раздавшийся за спиной голос Милютина.

Заскочив в подъезд, Андрей с автоматом наперевес побежал вверх по лестничному пролету. Он быстро преодолевал пролет за пролетом, голоса и непрерывное верещание становились все громче. Шумно, разноголосо кричали на третьем этаже, под самым чердаком.

– Товарищ старший лейтенант!.. Вот гада поймали… – кинулся ему навстречу вниз по ступенькам Латаный. Он, как и другие на чердачной площадке, тоже был охвачен таким же заполошным возбуждением только что добывшего охотника.

XXII

У нижнего откоса окна, прямо на полу полулежал человек, одетый в гражданское. Сколько точно ему лет, определить было нельзя, потому что лицо его все заплыло от кровоподтеков и синяков. Судя по густой шевелюре, едва тронутой сединой у висков, немцу было не больше сорока.

Вцепившись в его волосы, Тютин стукал его головой о край подоконника. Он находился в состоянии какого-то яростного исступления, выкрикивая: «Ах ты сволота!.. Гад!..» – и каждое произнесение «гада» сопровождая тупым стуком немецкого затылка о деревянный подоконник.

– Тютин!.. – крикнул взводный, хватая бойца за плечо.

Тот, умолкнув, в остервенении продолжал извлекать стук немецкой головой из подоконника.

Аникин резко толкнул Тютина в грудь так, что тот отлетел в угол площадки. Он, рыча, перевел налитые ненавистью глаза на Аникина. Гримаса озверелости исказила его небритую физиономию, от чего она, и без того неприятная, сделалась пугающе страшной. Казалось, он сейчас вцепится старшему лейтенанту в горло.

– Тютин… – деловито-спокойным тоном произнес взводный, приблизив лицо близко-близко к прищуренным, почерневшим от злобы глазкам.

Рука Аникина ухватила расстегнутый воротник тютинской телогрейки и резко сжалась в стальную жменю с такой силой, что горло Тютина оказалось туго перехваченным удавкой воротника гимнастерки.

– Остынь, Тютин… – еще размеренней и тише, с ледяной угрозой в голосе проговорил Аникин прямо в злые прищуры.

Изогнувшийся черной змейкой всполох ненависти затянуло куда-то в самую глубину черных зрачков.

– Товарищ Аникин… – проговорил Тютин, как будто только сейчас, избавившись от наваждения, признал своего командира. – Поймали вот сволоту…

– Я вижу, что поймали… – зло произнес Аникин.

Наклонившись к немцу, он протянул руку, чтобы взять его за подмышку и попытаться поднять. Но немец тут же всплеснул разбитыми руками и отшатнулся, начав трястись, издавать звуки, в которых Андрей не сразу распознал всхлипывающий плач.

– Их бин цивилен… Их бин цивилен…[3] – заскулил сквозь всхлипывания немец.

Андрей повернулся к Латаному.

– Что вы тут устроили? – сурово спросил он.

XXIII

Командир отделения задрал на затылок наехавшую на лоб каску и кивнул в сторону пленного.

– На чердаке его, гада, выловили… Похоже, корректировщик, товарищ командир… – оправдывающимся голосом пробурчал Латаный. – Все кричал, что он их бин цивилен, оглоблю ему в дышло. Пиджак на себе тянул и все тыкал нам пиджаком своим в лицо. Видать, доказывал, что гражданский. А потом, когда с чердака его потащили, баба его на нас накинулась…

– Баба? Какая еще баба?.. – вскричал Аникин.

– По всему – жинка этого… – пожав плечами, сказал Латаный. – Из хаты своей как выскочит. Тютину рожу всю расцарапала. Вы не серчайте на него, товарищ командир. Ему досталось. Когда в квартиру их затащили, гад этот изловчился… когда в прихожую его завели, на вешалке пистолет схватил и в рожу Тютину выстрелил. Тот еле голову успел в сторону подать, да только ухо ему опалило здорово. И еще не слышит на левую сторону, говорит, ничего… Скрутили сволоту эту.

Латаный вынул из кармана что-то черное, тускло отсвечивавшее металлическим блеском. На почернелой от грязи ладони Латаного увесисто расположился пистолет. По характерному силуэту с широкими, штрихованными «щеками» удобной рукояти и тонкой трубкой ствола Аникин сразу узнал систему трофея. Это был «вальтер», но только какой-то необычный. Ствол у него был коротенький, точно обрезанный[4].

Аникин наклонился к немцу.

– Офицер? – отчетливо спросил он.

Немец находился все в той же позе, облокотившись одной рукой о бетонный пол. Его голова понуро свешивалась на грудь, так что длинная челка почти закрывала кровоподтеки под глазами.

– О-фи-цер? – еще медленнее, негромко, но с нарастающей угрозой в голосе произнес Аникин.

Немец замотал головой.

– Ich bin… zivilen… – отрешенно проговорил он с трудом, еле-еле пошевелив разбитыми и опухшими губами с бурой коркой запекшейся на них крови.

Позади, совсем рядом, Андрей вдруг услышал женский крик. Он обернулся. Только теперь он обратил внимание на то, что одна из двух квартирных дверей, выходивших на площадку, открыта нараспашку. Крик доносился оттуда. На немца он подействовал, как удар током.

– Helga! Helga!.. – вдруг громко закричал он и попытался встать на ноги, но не сумел, повалившись навзничь.

– Это здесь его лежбище было? Тащите его сюда!.. – на ходу приказал Аникин, направляясь внутрь.

XXIV

Латаный нехотя повторил команду Тютину и второму бойцу, спускавшемуся по лестнице с чердака Бабаеву. Фарзи Бабаев, узбек по национальности – невысокий, но обладавший неимоверной силой и ловкостью, – словно кошка, спрыгнул со второй ступеньки железной лестницы и в одиночку, встряхнув пленного, поставил того на ноги.

Немец оказался высокого роста и крепкого телосложения. Фарзи, которого во взводе прозвали Ферзем, железной хваткой свел руки немца за спиной с такой силой, что того выгнуло в дугу.

– Давай топай… – показывая в широкой улыбке ослепительно белые зубы, с сильным акцентом произнес Бабаев, стволом своего карабина подталкивая того следом за Аникиным и одновременно подтягивая скрученные руки немца вверх, на манер дыбы.

– Тише ты, Ферзь… – осадил бойца Латаный. – Ты ему так руки с мясом вывернешь…

– А зачем ему руки? – так же добродушно посмеиваясь, отвечал Фарзи. – Тютина стрелять? Нехорошо Тютина стрелять… Я ему руки выдергивать… ноги выдергивать…

Проскочив прихожую, Аникин очутился в большой комнате, обставленной мебелью и книжными шкафами. Все три окна комнаты выходили на улицу. Оттуда вливался непрерывный поток звуков винтовочной, автоматной и пулеметной стрельбы.

То и дело раздавался оглушительный грохот орудийного выстрела, от которого дребезжали стекла в серванте с посудой, стоявшем в противоположном окнам углу комнаты. Это продолжала работать «полковушка» младшего лейтенанта Воронова.

Оконные проемы ощерились острыми осколками битого стекла, торчавшего из иссеченных пулями и осколками деревянных рам. Аникин вдоль шкафов пробрался к крайнему окну и, прячась за откосом, выглянул наружу. Отсюда открывался вид на весь длиннющий, изъязвленный осколками и пулями фасад дома-корабля и часть площади. Хорошо просматривался кусок здания железнодорожной станции и дальше канал. Значит, с крыши обзор был еще лучше. Скорее всего, северный берег канала и был объектом наблюдения фрица.

XXV

Из соседней комнаты раздался женский крик. Аникин и другие бойцы бросились туда. На широкой двуспальной кровати, занимавшей почти всю комнату, боролись двое. Солдат – спиной к дверному проему, в телогрейке, поперек которой болтается на ремне винтовка.

Под телогрейкой, покрытой пятнами грязи и копоти, – женщина. Вернее, видны только обнаженные женские ноги в чулках телесного цвета и черных туфлях на широком каблуке. Ноги неистово взбрыкивают, задирая платье и полы пальто все выше и выше, обнажая трусы белого цвета из ткани, отливающей блеском, и застежки, похожие на подтяжки, которыми чулки прикреплены к пояску, опоясывающему обнаженные полные белые бедра.

Этот нежно-белый блеск на миг ослепляет Аникина. Боец возится перед собой руками, оседлав женщину и взгромоздившись на чистое постельное белье грязными голенищами сапог. Аникин стремительно подходит к борющимся и, схватив сидящего сверху за телогрейку двумя руками в районе плеч, резко его отшвыривает. Он кубарем летит с кровати на пол. Винтовка за его спиной гремит по паркетному полу. В это время немец позади начинает неистово кричать: «Helga! Helga!» – и пытается вырваться, но Бабаев не ослабляет своей железной хватки, отчего кажется, будто немец бьется в конвульсиях.

– Ты чего, гад?! – замахиваясь кулаком, Аникин подскакивает к бойцу, которого только что скинул с кровати.

Когда взгляд его натыкается на круглое, совершенно растерянное и смущенное лицо Чаплыгина, кулак взводного невольно разжимается, и он опускает руку. Что-то вид его совсем не похож на вид насильника.

– Товарищ командир… товарищ командир… я ничего… – пятясь по полу, запинаясь, бормочет Чаплыгин. – Мне товарищ Латаный поручил… это… охранять… А она, стерва, как кинется на меня… когтями в лицо как вцепится. Я ей руки хотел… это… Сильная, стерва. Руки хотел связать… чтобы она не это…

Лицо бойца действительно в кровь расцарапано. Аникин распрямляется и переводит взгляд на распростертую на кровати женщину. На вид ей лет двадцать пять, может быть, больше. Ее белые завитые волосы раскинулись вокруг лица, которое пылает румянцем. Она тяжело дышит, отчего высоко вздымается и опадает под кофточкой ее небольшая выпуклая грудь. Фрау слишком утомлена борьбой, но находит силы, чтобы одернуть задравшееся платье и подобраться, сжавшись в комок, у спинки кровати. Она похожа на дикую кошку, загнанную в западню, но готовую напасть в любой момент.

XXVI

Немец к этому моменту перестает дергаться, во многом благодаря убедительным тычкам тяжелого кулака Ферзя.

– Helga… Helga… – совершенно обессиленным голосом бормочет немец. – Du sollst dich töten…[5] Du sollst!.. anders diese des Schweines es machen…[6]

– Чего это он, гад, растрынделся? – зло спросил Тютин.

– Смотрите, взводный…

Латаный протянул Аникину листок бумаги.

– Вон там, на столике, нашли. Возле телефона… – сказал командир отделения, указывая в угол комнаты.

Там, на тумбочке, действительно стоял телефон, а рядом с ним – ваза, из которой торчали ветки с зелеными листьями и белыми облачками сирени. Только сейчас Аникин ощутил, что комната вся густо напоена ароматом сирени. На листочке аккуратным, по всему – женским почерком были написаны сокращения латинских букв и двузначные цифры с пристегнутыми к их верхнему правому краю маленькими кружочками градусов.

– Черт… Действительно, похоже на реперные точки… – процедил сквозь зубы Аникин.

– И рука женская, – добавил, тыча пальцем в листок, Латаный.

– Товарищ командир… – раздался из соседней комнаты голос Тютина. – У них тут в шкафу шмотки фашистские висят. Мундир… Орлы фашистские на рукавах и на воротнике. Вот гад…

Андрей изучающе, в упор посмотрел на женщину. Глаза ее сузились до непроглядных щелей. Она задышала часто-часто и глубоко, словно готовилась к чему-то: то ли к смерти, то ли к отчаянному прыжку.

– Значится, он отслеживал, своей фрау сообщал, а она дальше куда надо передавала, – вслух предположил Аникин.

– А как же эта стерва… – начал Латаный, но не договорил, умолкнув на середине фразы.

– По телефону… – догадался Аникин.

Он подошел вплотную к тумбочке у кровати, где под благоухающей сиренью стоял черный аппарат. Андрей снял трубку и поднес ее к уху. Прерываясь и перебиваясь клокотаниями и хрипами, в трубке непрерывно длился гудок.

– Работает… – сказал Аникин.

– Вот гады… – выдохнул в сердцах Латаный. – Им и радисты не нужны. По всему городу созваниваются…

XXVII

В этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Немец вдруг истошно закричал. Бабаев, не ожидая, что фашист что-то задумал, ослабил хватку. Немец, резко выдернув руки из его ладоней, совершил три широких шага и на четвертом, вытянув руки вдоль головы вперед, оттолкнувшись, словно с пирса в море, прыгнул в оконный проем.

На движение немца отреагировал только Тютин. Он с молниеносной быстротой вскинул свою винтовку и спустил курок. Оглушительный грохот выстрела вспучился пузырем, заложив уши протяжным густым звоном.

Бабаев опрометью, скорее по инерции, бросился следом, выглянул и тут же отпрянул от окна в сторону. Несколько пуль ударили в оконную раму и противостоящую от внешней стену комнаты.

– Ты чего? Сдурел? – накинулся на стрелявшего Латаный. – Ты же Ферзя мог укокошить!..

Тютин все с той же гримасой злобы на лице выслушал крик Латаного и только процедил в ответ:

– Ушел, гад…

Он, видимо, задумал во что бы то ни стало посчитаться с немцем и с его фрау.

– Нет… не ушел… – радостно крикнул из своего укрытия Бабаев. – Готовая фашиста… Голова – в красный лепешка!..

XXVIII

Поступок немца привел всех в замешательство, но только на долю секунды.

– Уходим… вниз… – сухо скомандовал Аникин, вскользь бросив мимолетный взгляд на женщину.

Лицо фрау совершенно изменилось. Глаза ее были широко раскрыты, и в них, и во всем ее облике не было теперь недавней еще, хищной остервенелости. Они были переполнены ужасом. Страх безраздельно завладел ею, как вирус, который проник во все ее поры и теперь сотрясал ее волнами лихорадочного озноба.

Тут опять произошло нечто, что на миг повергло бойцов в состояние смятения и растерянности.

Немка вдруг кинулась к Аникину, но не с ненавистью и злобой. Она обхватила его левую ногу руками чуть ниже колена и повисла на ней, прижавшись грудью, руками, лицом к сапогу. Аникин, опешив, попытался сделать шаг, и она сползла всем телом с кровати на пол, не расцепляя рук.

Вдруг умоляюще, тихим, дрожащим голосом она что-то забормотала, как заклинание, как молитву.

– Ну, дела… – удивленно выдохнул Милютин.

– Вот стерва… – добавил Латаный. – Как мужик ее в окно сиганул, сразу переменилась.

– Черт… Оттащите ее… – тщетно пытаясь оторвать ее от ноги, призвал на помощь Аникин.

Латаный и Милютин с готовностью ухватились за женщину и принялись ее оттаскивать. Она с тем же воспаленным, исполненным смятения и ужаса взглядом принялась хватать их за руки и продолжала твердить одно и то же.

– А ничего бабенка… – расплывшись в масляной улыбке, проговорил Латаный, придавливая ее к боковушке кровати. – И чего это она, интересно, лопочет?

– В любви тебе признается… – хихикнул Милютин.

Он тоже пользовался моментом, шаря руками под пальто расхристанной немки.

– Так я ж не против… – наигранным голоском пролепетал Латаный.

На Тютина эта сцена не произвела никакого впечатления.

– Что с этой стервой делать, командир? – с неостывшей злобой спросил он. – Давайте следом ее?.. За муженьком… пусть полетает…

Аникин опять глянул в сторону кровати.

– Эту… тоже вниз… – коротко бросил он, стремительно выходя из комнаты сквозь густую смесь запахов цветущей сирени и горелого пороха.

Глава 3

Медведь на задних лапах

I

Пока Аникин и бойцы отделения Латаного разбирались с немцами, штрафники первого взвода вместе с артиллерийским расчетом младшего лейтенанта Воронова и пэтээровцами сержанта Вешкина сумели преодолеть рубеж баррикады и продвинуться дальше по улице на добрых пятьдесят метров. С новых позиций дальше, метрах в пятистах, хорошо просматривался перекресток, перегороженный очередным подобием баррикады.

С правого боку поперек улицы, ощетинившись, стояло несколько «ежей», сработанных из железнодорожных рельс, а слева почти во всю ширину улицу лежа перегораживала гигантская красно-желтая коробка. Аникин не сразу сообразил, что это трамвайный вагон. Фашисты вытащили его прямо на брусчатку, использовав в качестве перегородки. Значит, и «ежи» немцы могли наварить из трамвайных путей.

Когда группа Аникина и Латаного добралась до расчета Воронова, артиллеристы находились под плотным огнем. Фашисты, не останавливаясь ни на секунду, простреливали улицу насквозь из «фаустпатронов», автоматов и винтовок. Один пулемет работал короткими очередями только по «полковушке» со стороны трамвая. Еще по крайней мере два пулемета били по противоположной, левой стороне улицы, где из разбитой витрины магазина вел ответный огонь Кокошилов.

Пулеметный расчет в полном составе – Кокошилова и Безбородько сумел разглядеть своими зоркими глазами Чаплыгин, с расцарапанным лицом прибежавший за обтесанный пулями угол дома, где расположился младший лейтенант Воронов и его подчиненные.

Командир артиллерийского расчета по-мальчишески обрадовался, увидев Аникина и его людей живыми.

– Вот черти!.. Лупят и лупят… – приветственно хлопая Аникина по плечу, прокричал он и махнул рукой в сторону угловой грани здания. Там, над тротуаром и мостовой, непрерывно свистели пули, а с угловой стены все время сыпались сколы кирпича.

– Высунулись… дали один выстрел по трамваю. Чуть подвинули вагончик… – надсаживал голос Воронов. – Да пришлось обратно затаскивать!.. «Фаусты» летят, что автоматные очереди… И откуда у них столько добра этого? И еще пулеметчик… Видите, уже весь угол изгрыз…

Он ткнул рукой в каменную грань здания.

– Гвоздит и гвоздит… Без перекуров… – подытожил Воронов.

II

Аникин также, крича лейтенанту на ухо, спросил о своих бойцах, тех, что находились на противоположной стороне улицы. По словам Воронова, они продвинулись намного дальше. Фашисты, по словам Воронова, бьют по их расчету и тем самым сильно мешают движению артиллеристов вперед.

– Да к тому же без прикрытия, – крикнул Воронов, кивая на бойцов Аникина. – Без вас, в одиночку, нам не пройти…

Пользуясь минутной передышкой, штрафники притулились к стенке вперемешку с артиллеристами и жадно курили одну на всех, свернутую наспех самокрутку. Тут же, приткнувшись спиной о стену, сжавшись в комок, сидела на корточках фрау. На лице ее застыла маска отрешенности, отсутствующий взгляд уставился в пол. Она то и дело прятала лицо по брови в запыленный, испачканный известкой воротник пальто.

– Мы уж думали, не стряслось ли чего!.. – произнес Воронов и кивнул в сторону немки. – А у вас, похоже, все в порядке… Даже вон трофей с собой приволокли.

Он достал из внутреннего кармана плоский стальной портсигар.

– Трофейный? – спросил Аникин.

– Ага… – подтвердил артиллерист. – С Украины у меня. Удобная вещь. Вдобавок вместо зеркальца использую, когда бреюсь…

Младший лейтенант открыл портсигар и протянул Аникину, предлагая угоститься.

– А содержимое – это уже немецкие… – уточнил он. – В Карове набрели мы на табачный магазинчик…

– Хорошо запаслись? – спросил Аникин, вынимая сигарету.

– Не сказал бы… – хмыкнул Воронов. – Местные там уже вовсю поработали. Старики, женщины… Мы с оружием, то да се, а они даже внимания не обращают. Набивают табаком торбы свои, карманы. Нам крохи остались… Я им говорю: «Это мародерство». А старик мне в ответ, что, мол, мы у своих берем, а не у вас. Хорошо, что я ребятам не перевел это «не у вас», а то бы они его раскурили вместо папиросы… Не у вас… У нас вон у Котельного, заряжающего, всю семью расстреляли немцы. Родители и две младшие сестренки, всех раздели, заставили ров копать, а потом – туда… У Дзюбы – жену и детишек… Не у вас… Все они, сволочи, в этом повязаны…

Глубоко посаженные, внимательные глазки младшего лейтенанта налились злобой, и брови угрожающе сдвинулись. Он посмотрел на женщину, присевшую у стены, и глубоко затянулся. Порция никотина тут же возымела действие, и темное и злое практически исчезло с лица Воронова, став неуловимым.

Андрей уловил направление молчаливого, тяжелого взгляда артиллериста.

– Муж ее из окна сиганул… – ответил Аникин, экономно, с наслаждением затягиваясь. – Они на пару огонь корректировали для своих. Видать, может кое-что порассказать. Тютин порывался по пути шлепнуть ее, еле угомонили. Муженек ее чуть Тютю не укокошил… Да уж… Хорошо бы ее допросить, да только у нас во взводе никто ни бельмеса…

– Понятное дело, – согласился артиллерист. – К вам в роту не из институтов народ набирают.

– По-разному попадают… – многозначительно ответил Аникин. – А ты, лейтенант, как я понял, шпрехаешь?

Воронов промолчал, сосредоточенно куря немецкую сигарету и то и дело поглядывая на женщину.

III

Тут из-за плеча командира возник Латаный.

– А помните, товарищ старший лейтенант, перед Балатоном прибыл к нам во взвод один боец, Бугаевский? – спросил Латаный, доставая из внутреннего кармана кисет и заготовленный под самокрутку кусочек бумаги.

– Буга? – переспросил Андрей и кивнул. – Конечно, помню…

– Так тот на трех языках шпарил, как по-русски, – с готовностью развил тему Латаный. – И пел еще здорово. За это в штрафную и угодил…

– За что? За то, что хорошо пел? – не понимающе переспросил Воронов.

– Ну да… – произнес командир отделения. – Буга сам мне рассказывал. В строевой он был как сыр в масле, ходил в должности писаря ПНШ[7] и горя не знал, пока у него с непосредственным начальством интересы не перехлестнулись – относительно одной симпатичной радистки, прибывшей в полк. Хоть и сержант, но молодой, образованный, обходительный, песни всякие исполняет под гитару про любовь. Короче, бабам нравится… На передовой по романтике и красивым отношениям стосковались. Липли к нему как мухи на мед… Вот и эта радисточка…

Свернув и загнув бумажную конструкцию, Латаный щедро наполнил воронку табаком.

– Самосад. Фашистский… – подкуривая, с причмокивающим придыханием сказал он.

– А-а… забористый табачок… – вздрогнув и тем самым как бы продемонстрировав, как его пробирает, с удовольствием выдохнул сизое облако дыма Латаный.

На его рассказ и на ароматные клубы самосада и сигарет тем временем уже подтянулись остальные штрафники и артиллеристы, образовав что-то наподобие широкого круга.

– А дальше? – нетерпеливо спросил подающий, долговязый парень с закопченным лицом и штопаными, перелатанными штанами на длинных ногах.

IV

Он устроился на корточках возле самого Латаного, словно в кинотеатре, и теперь жадно затягивался дошедшей до него самокруткой в ожидании продолжения.

– Ага, значится, Буга… – собираясь с мыслями, произнес Латаный. – С радисткой, значит, связь у них быстренько наладилась. А капитан его, который ПНШ, естественным образом своего писаря за это люто возненавидел. А у них в полку завели как раз такую канитель, что все помощники начштаба ежедневно должны были обходить позиции, даже на самом переднем крае. А капитан этот и давай вместо себя своего писаря посылать. Как его очередь, так он его на проверку подразделений отправляет. А у них передний край полосками был нарезан – тут в траншее наши, а тут через сотню метров – немец сидит. Проверка каждый раз – вечером, немудрено к врагу угодить. Двух контролеров перед тем укокошили, а один вовсе пропал – скорее всего, тепленьким в плен притопал. А Буга то ли со страху, то ли от безрассудства как подходит к переднему краю и не разобрать, где наши, где фрицы, начинает песни петь – негромко так, но хорошо поставленным голосом. И вдруг, говорит, слышит: «Карош, рус! Громче петь!..» Это, значит, немчура в окопе слева. А Буга соображает: ага, значит, правее надо брать, там в траншее, отбитой вчера, наши сидят. Ну, он действительно громкости добавляет, а заодно и скорости, и под «выходила на берег Катюша…» живым и целехоньким к своим попадает. А немец рядом – метров тридцать по прямой. Кричат ему: «Пой, карош рус!» И наши просят. Ну, Буга им концерт и устраивает. Да еще и международный репертуар: «Челиту» и по-русски, и по-испански. Аплодисменты с обеих противоборствующих сторон звучали оглушительные. Ну, Буга расчувствовался и от преисполненности успехом выдал какую-то песенку на немецком про лютики и ландыши.

V

– А что, у немцев тоже лютики растут? – недоверчиво спросил долговязый.

– Сам ты лютик… – хмыкнул Латаный, недовольный тем, что его прервали. – У тебя глаза есть. Ты видел, сколько сирени и яблонь в цвету?

– Так то яблоки… – протянул долговязый.

– Короче, не в лютиках дело… – отмахнувшись, продолжил Латаный. – Кто-то стуканул капитану про концерт этот. А тот сволота, в свою очередь, «особняку»[8] доложил, что вот, мол, старший сержант Бугаевский, оказавшись чуждым советской власти и коммунистическому строю элементом, тешит своим пением вражеские уши, тем самым укрепляя боевой дух фашистов и в то же время пропагандой фашистской культуры разлагающе действуя на души красноармейцев. Такая тяжеловесная торпеда дошла до замполита полка, и загремел тенор-полиглот Бугаевский в штрафную роту.

Несколько секунд курили молча.

– Да-а… – проговорил долговязый. – Из-за чувств человек погорел.

– Можно и так сказать… – кивнул Латаный. – Погорел Буга из-за того, что обошел своего начальника капитана на вираже любви. Это сам Буга так выражался. Любил блеснуть в разговоре высокопарной фразой…

– А почему любил? – переспросил Воронов, с готовностью принимая от Аникина дымящуюся самокрутку.

– Убили Бугаевского… – произнес Аникин. – Ротный как раз его хотел в писари при штабе взять. Образованный, немецкий знает… Не успел вступить в должность. Накрыло в траншее вражеской минометной атакой.

– А как он на стихи Есенина, а, товарищ старший лейтенант? – отозвался, вспоминая, Латаный. – Как заведет про старушку-мать, так у всех слезы на глазах. Все сплошь прожженный, заматерелый контингент, а у всех слезу прошибало…

– Да, имел способности…

Докуривали молча, вслушиваясь в нарастающий шум стрельбы.

VI

Несмолкающий лай вражеских пулеметов терялся в грохоте канонады, которая ширилась и на востоке, и к западу от того квартала, где застряла штурмовая группа. Казалось, там рушится, обваливаясь в преисподнюю, сама земная кора, не выдерживая многотонного натиска раскаленного металла, который обрушивали друг на друга противоборствующие стороны. Но все-таки натиск атакующих был на несколько порядков выше и каждую минуту нарастал.

Растущее напряжение этого натиска ощутил и Андрей каким-то чутьем, выработавшимся на передовой. Этот гул, от которого начинало трясти каменные джунгли, усиливался, и тревогу, которую он рождал в глубине души, лишь на долю секунды глушили спасительно-горькие затяжки крепкого, черного солдатского табака, которым были набиты сигареты из портсигара Воронова.

– Geben Sie mir die Zigarette…[9] – произнес вдруг женский голос.

Прозвучал он отчетливо и громко, и так неожиданно, что Аникин невольно вздрогнул. Все в удивлении обернулись и уставились на женщину. Она все так же сидела на корточках, но теперь лицо свое подняла из защитного укрытия воротника и смотрела на них с какой-то странной смесью подобострастия и решительности.

– Чего это она? – словно вслух размышляя, произнес Латаный.

– Ишь ты, трофей заговорил… – весело откликнулся Воронов. – А я уж думал, что она немая.

– Немка – она и есть немая… – пробурчал Тютин. – Она что молчит, что говорит, все равно ни черта не разберешь…

– Это вот не скажи, боец… – с улыбкой произнес младший сержант. – У меня, например, в школе по немецкому пятерка была… Сигарету просит…

Он подошел к женщине, на ходу вынимая из внутреннего кармана свой сверкающий солнечным зайчиком стальной портсигар.

– Битте… – галантно произнес Воронов.

Когда она дрожащими пальцами взяла сигарету, артиллерист помог ей подкурить.

– Я бы на нее пожалел табака… – буркнул Тютин. – Пули не пожалею. Чего мы, командир, с этой стервой возимся…

VII

Женщина сделала несколько жадных, нервных затяжек и заговорила. Непонятная немецкая речь лезла из нее, как фарш из мясорубки. Она не делала передышек, не отмечала голосом точек и запятых.

– Ну, что она брешет? – с нескрываемым, нетерпеливым любопытством спросил Латаный.

– Младший лейтенант, вы можете перевести? – обратился Аникин.

Воронов растерянно оглянулся и пожал плечами.

– Слишком быстро шпарит… Не могу слова выделить…

– Прорвало дамочку… – понимающе, с жалостью в голосе отозвался Милютин. – Известное дело – накипело…

Тютин, насупившись, бросил на него взгляд, не обещающий ничего доброго.

– Kann man sagen, so langsam?[10] – запинаясь, выговорил Воронов.

Набрав воздуха в легкие, он повторил, теперь отчетливо и громко:

– Kann man sagen, so langsam?

Женщина на секунду умолкла и посмотрела на него. На лице ее появилась вымученная, угодливо-льстивая улыбка.

Он весь запунцовел и добавил:

– Bitte…

– Ишь ты… – в восхищении мотнул головой Латаный и вполголоса произнес: – Действительно, видать, пятерка была у артиллериста…

Женщина начала вновь. Теперь она говорила медленнее, то и дело оглядываясь на Воронова, как бы согласуя с ним свою речь.

– Она говорит, что ненавидит Гитлера… Она говорит, что это актер, который сумел одурачить целую нацию…

– Актер… – вспылил Тютин. – Я им покажу театр! Ублюдки недобитые!

– Тютин!.. – осадил бойца Аникин.

– Она говорит, что они постоянно ругались с мужем из-за этого. Ее муж, она говорит, служил в… черт… как это… полиция… секретная государственная полиция… Или тайная… Тайная государственная полиция.

– Гестапо? – произнес Аникин.

– Ja-Ja… Gestapo![11] – оживленно закивала головой женщина.

VIII

Аникину уже доводилось сталкиваться с гестаповцами. Нескольких из них, взятых в плен вместе с ополченцами из фольксштурма, допрашивали в штабе стрелкового полка накануне наступления в районе военного завода. Андрея, пришедшего тогда на совещание вместе с другими офицерами штрафной роты, поразил тогда сам вид штаба. Скорее он напоминал управление городского совета, занимающегося хозяйственными вопросами.

В занятом штабом просторном помещении швейной мастерской или ателье на столах прямо поверх отрезов ткани и швейных машинок были разостланы карты коммуникаций берлинских районов – канализация, телефонная связь, линии метро. Тут же, в углу, под дулами автоматчиков из полковой разведки находились несколько мужчин. Все они были одеты в штатское платье и вид имели, мягко говоря, потрепанный. У двоих были здорово расквашены физиономии – губы разбиты в кровь, синяки на скулах, у одного заплыл левый глаз.

Как пояснил старший конвоя Мишка Барышев – командир разведчиков, бедовый боец с лихо заломленной на затылок кубанкой, – оба эти и были гестаповцами. Дрались до последнего, расстреляли все патроны, но не пожелали сдаваться в плен, потому и пришлось применить убедительную порцию физической силы. Их характеристика, данная разведчиком, никак не соответствовала тому, что происходило в штабе.

Оба гестаповца с готовностью, граничащей с подобострастием, реагировали на приказы, озвученные переводчиком: по первому зову, преодолевая боль, подходили к столу, заваленному картами, над которым, дымя сигаретами, нависали офицеры штаба, давали разъяснения, пальцами показывая что-то на картах. По тому, как они вели себя в помещении ателье, было ясно видно, что они очень хотят жить и делают все возможное для того, чтобы выжить.

Как узнал Андрей позже, обоих после этого расстреляли. Пожилой фольксштурмовец сообщил, что оба гестаповца были палачами в пыточной камере районного отделения тайной полиции и что его сын, сочувствовавший антифашистам, покончил с собой после одного из допросов, не выдержав издевательств. После сообщения фолькштурмовца оба были допрошены и нехотя подтвердили сказанное, сославшись на то, что они исполняли свой служебный долг. Эти служители долга признались также, что непосредственно занимались отправкой в концентрационные лагеря уличенных ими врагов рейха и имели на этой прямое право.

– Schutzhaft! Schutzhaft![12] – с некоторой долей чванливой гордости повторяли они слово, которому никак не мог подобрать русский аналог лейтенант-переводчик.

Тогда на помощь опять пришел старик из фольксштурма. Он вслух подобрал несколько синонимов, из которых лейтенант слепил сочетание: «Предварительное задержание». Эта мера, по словам самих гестаповцев, давала им полное право отправить заподозренного ими человека в концентрационный лагерь.

IX

В сознании Аникина при упоминании слова «гестапо» всплывали жуткие картины, виденные им и его товарищами практически в каждом освобожденном городе и селении. Рвы в окрестностях украинского Кристинополя, заполненные телами пленных. Гестаповцы накануне решили не оставлять в живых свидетелей изуверств, которые творились в местном отделении тайной полиции. На окраину свезли людей из самого города и нескольких ближних деревень, заставили их рыть себе общую могилу. Людей погоняли, как скот, криками и понуканием, били сапогами. То и дело страшная работа прерывалась пистолетными, винтовочными выстрелами. Потом всех выстроили на гребне рва и приказали раздеться. Длиннющий ряд безоружных, беспомощно жмущихся друг к другу тел принялся поливать перекрестный огонь специально привезенных и установленных напротив рва пулеметов.

Эту страшную правду рассказывали сами расстрелянные. Многим пленным удалось выжить. Гестаповцы очень торопились. Спешку у палачей вызывал нараставший грохот канонады русских орудий. Из-за этого они очень нервничали и впадали в жуткую, дьявольскую истерику, доводившую их садизм до крайних форм.

Из-за этой спешки они не стали добивать раненых и даже не успели засыпать ров землей, а попросту свалили убитых с насыпи в яму. Всплывали в памяти Андрея и другие картины, раскаленным тавром ожегшие его память. Подвалы неказистого с виду дома управы в местечке Стопницы, где гестаповцы оборудовали свое местное отделение, а по сути – фабрику пыток и смерти. Безлюдные Стопницы встретили штрафников пустыми улочками и мертвенной, неестественной тишиной. Жуткое содержимое подвалов выдал запах. Сладковато-тошнотворный, наизнанку выворачивающий, он сочился из наглухо закрытых окон с решетками на рамах, смердящими волнами распространяясь вокруг. Подвалы, битком набитые трупами, и у всех на телах – следы изуверских пыток. У всех в затылках, висках – аккуратные дырочки от выстрелов. А потом опять помертвевшие, будто бы с того света возвратившиеся, голоса озирающихся, вздрагивающих при каждом шорохе местных полушепотом повествуют хронику нечеловеческих издевательств, творимых нелюдями в черной форме.

X

Шеф стопницкого отделения гестапо предпочитал лично проводить допросы с пристрастием, естественно, прибегая к помощи своих подручных. Любимым его убеждающим доводом была цепь, которой он избивал арестованных. Сам он называл ее «четками дьявола». Кроме того, вовсю использовались кнуты из бычьих жил, один удар которых сдирал кожу до мяса, кулаки и кованые каблуки сапог. До беспамятства обработанный этими четками человек приводился в чувство с помощью ледяной воды, а потом допрос продолжался с подключением технических средств, находившихся в распоряжении гестаповцев. Как правило, арестованному предлагался выбор из достаточно широкого ассортимента устройств, находившихся в пыточной камере: электрический ток, электрическая печка, дыба. Имелась в наличии и специальная машинка, что-то наподобие деревянных тисков. Туда зажимали руки пытаемых, а потом начиналась бесконечная багровая мука, оглашаемая истошными криками и стонами: ломали суставы, дробили кости, вырывали ногти, прижигали тело сигаретами, загоняли иглы в пальцы.

Андрей повидал на войне многое, но после увиденного и услышанного в Кристинополе, а потом в Стопнице он долго не мог заснуть, а если забывался тяжелым, беспокойным сном, его преследовали штабеля мертвых и одновременно стонущих, взывающих о помощи тел.

Гестапо… Пытки, карательные операции и облавы, массовое истребление мирных жителей, женщин, стариков, детей…

Жутким, смердящим шлейфом о черных делах, творившихся в застенках гестапо, следом тянулись за отступавшими фашистскими войсками рассказы местных в освобожденных городах, селах, местечках Украины, Польши, Венгрии, Германии.

И вот, оказывается, муж этой немки принадлежал к числу садистов, которые измывались над беззащитными. Эта трусливая сволочь выбрала скорую смерть, бросив свою жену один на один с вражескими солдатами. Да и она ничем не лучше. Тютин прав. Давно надо было с ней покончить и не таскать за собой никчемным балластом.

XI

Женщина говорила размеренно, сухим, бесцветным голосом, а Воронов переводил. Она рассказывала о том, каким добрым и веселым человеком был ее муж, когда она вышла за него замуж. Это произошло два года назад, и Гюнтер был тогда совсем другим человеком. Сама она из Потсдама и с Гюнтером познакомилась, когда он приехал в город по делам из Берлина. Она не знала, что он служит в гестапо. Жених женщины погиб на фронте, а родители – во время бомбежки. Она осталась совсем одна. Ей очень трудно жилось, и тут появился Гюнтер. Когда он ухаживал за ней, он был таким милым и предупредительным.

Он был тогда веселым, даже до ребячливости беззаботным. Но длилось это недолго, и беззаботность его стала как-то странно видоизменяться. Оказалось, что он служит в тайной полиции. Вскоре она поняла, что его служба значит для него все. Она важнее супружества и всего остального, что есть на свете.

И глаза Гюнтера… в них воцарялся какой-то отрешенный, пугающий блеск. Это блеск особенно долго держался после того, как Гюнтер возвращался из служебных поездок. Он служил в отделе оккупированных территорий и вынужден был по требованиям службы часто выезжать на места.

Сначала он бывал по делам на Западном фронте, во Франции, потом с конца 44-го – почти все время на востоке. Служебные поездки его случались все чаще и становились все дольше. Они стали для него смыслом жизни. Строгость и дисциплина руководили его поведением и словами в Берлине. И еще – предвкушающее нетерпение в ожидании следующей поездки. Оно постоянно чувствовалось в нем. Вдобавок он стал раздражителен и капризен, беспокойно спал по ночам…

А потом она нашла фотографии, целую пачку любительских снимков, аккуратно сложенных в конверт из-под фотобумаги. Это была жуткая галерея, фоторепортаж из самого пекла преисподней: казни людей, груды сваленных в кучу трупов, мужчины и женщины, стоящие на коленях, с приставленными к головам пистолетами, изможденные, со следами избиений на лицах, с накинутыми на худые шеи петлями, и те же лица, изуродованные гримасой смерти, висящие на веревках. Возле этих несчастных позирующие, с веселыми, беззаботными улыбками на лицах – их палачи.

XII

Лики смерти, как и фон пейзажей, все время сменялись, а беззаботные улыбки позирующих палачей оставались неизменными. Она показала фотографии Гюнтеру и потребовала объяснений, но он убийственно холодным и сухим тоном заявил, что она не понимает сути того великого дела, к которому он приобщен.

Хотя на миг ей показалось, что он растерялся, всего на миг, как будто его застали врасплох за удовлетворением какой-то мерзкой, низменной прихоти. Случилась истерика, она билась в конвульсиях, обзывая его убийцей и живодером, а потом с нею случился тяжелый нервный срыв. Она заболела. А он стал совсем пропадать на службе.

Дома он стал вести себя как гость, презрительно капризный в отношениях, подчеркнуто сухой в общении. Дошло до того, что она стала бояться оставаться с ним наедине.

Аникин поднял тяжелый взгляд на говорившую. Все то кошмарное, гнетущее, что всплыло сейчас из глубин памяти, заволокло ему глаза красным туманом. Эта кровавая хмарь стала сгущаться, превращаясь в багровый, пульсирующий шум, который сливался со стремительно усиливавшимся гулом, охватывавшим все вокруг.

Страшные мысли, испугавшие самого Аникина, вдруг возникли в этом гулком тумане. Вдруг возникло неодолимое желание порешить с этой гестаповской подстилкой прямо здесь.

– Погоди… – прервал вдруг Аникин артиллериста. – А ну спроси ее, отчего, если ее муж таким садюгой оказался, она его с когтями защищать кинулась?

Женщина вся подобралась и посмотрела на Аникина. Их глаза встретились. Выражение невыразимого испуга отобразилось на лице немки. Аникин вдруг осознал, что это он внушает ей такой страх. И вслед за страхом, как и тогда, несколько минут назад, в спальне, мелькнуло в этих расширенных глазах еще что-то. Мольба. Потом женщина снова спрятала лицо в воротник пальто и что-то произнесла.

– Что она говорит? – пересиливая гул, прокричал Аникин.

– Она говорит: боялась. Муж ей рассказывал, и все только об этом и говорят, и газеты, и радио…

– О чем?! – прокричал Аникин.

– О том, какие… – начал переводить Воронов, потом запнулся и был вынужден переспросить женщину. – О том, какие зверства устраивают русские солдаты над немцами. Особенно над немками…

XIII

– Во дает… – в сердцах сплюнул Латаный. – Вы слыхали, братва? Зверства! Где уж этой гниде гестаповской угнаться за нашими зверствами!

– Какого черта она всю эту дребедень нам вываливает?.. – прорычал Тютин. – К стенке ее, и дело с концом…

– Она и так вон возле стенки… – как бы заступаясь, проговорил младший лейтенант Воронов.

– Смотри, лейтенант… – с озлобленным ехидством проговорил Латаный. – Если ее в расход пустим, выйдет, что зря только сигарету израсходовал…

– А ты товарищу старшему лейтенанту не тычь! – распрямляясь на своих длинных ногах, с угрозой пробасил долговязый.

– А ну, прекратить базар! – отчетливо выговорил Аникин. – Вы еще в рукопашной тут сойдитесь на виду у фашистов…

Женщина заговорила снова.

– Она просит, чтобы ее не убивали… – перевел Воронов.

В этот момент будто гром прогремел в соседнем квартале и в небе высверкнули длинные огненные молнии. Невольно все примолкли и вжали головы в плечи, уставившись поверх крыш домов, где с ужасающим грохотом в огненных всполохах раскалывалось небо.

– Она говорит, что это ревут русские «катюши»… – крикнул Воронов. – Русские обстреливают Рейхстаг.

Хмыкнув, артиллерист добавил:

– Это ж надо, она так и сказала по-русски «катьюши»…

– Выучила, стерва… – буркнул кто-то.

– Ну да, тут хочешь не хочешь, а выучишь… – в восхищении провожая взглядом всполохи реактивных снарядов залпового огня, проговорил Латаный.

Женщина опять заговорила.

– Что она там бормочет? – вдруг примирительно спросил Тютин.

После залпа «катюш» в нем словно что-то переменилось.

– Она говорит, – произнес Воронов, – что эта улица выводит на Инвалиден-штрассе, а по ней направо прямиком к другой улице – Альт-Моабит…

– Черт ногу сломит… и назовут же по-нечеловечески… Одно слово – фашисты… – сплюнул в сердцах Тютин.

– Тише ты… – прицыкнул на него Аникин. – Ну, а дальше…

– Ну, а по ней, по этой Моабит, прямиком к Рейхстагу. Только через реку перейти… Она говорит, что все перекрестки на Инвалиден-штрассе хорошо укреплены. В угловом доме возле трамвая сидят артиллерийские наблюдатели, и еще «фаустники». Много «фаустников».

– Инвалиден… – проговорил Тютин. – Я бы такой сделал «инвалиден» ей и ее палачу. По полной программе…

– Товарищ лейтенант, а спросите, коли нетрудно, у этой фрау, что за медведь на боку трамвая намалеван? – сунулся вдруг с вопросом Милютин. – Чудной какой-то, на задних лапах? Цирк, что ли?

Воронов перевел, а женщина посмотрела на солдат каким-то совсем другим, умиротворенным, человеческим взглядом и ответила. Когда она говорила, слабая улыбка коснулась уголков ее губ.

– Она говорит, что никакой это не цирк. Это герб Берлина: медведь на задних лапах…

XIV

Из-за угла здания, ведущего во двор, вдруг появился мальчик, в нахлобученной на самые глаза кепке и в полупальто из теплого сукна. Оно было явно ему на вырост. По виду ему было лет шесть-семь.

– Фу ты, черт… – вскинув винтовку от неожиданности, облегченно выдохнул Милютин. – Ведь чуть не взял грех на душу! Мальца чуть не прихлопнул!.. Куда несет тебя, едрить твою налево?! Тут стреляют!..

Ребенок, не обращая внимания на оглушительный вой реактивных снарядов, подошел к красноармейцу из артиллерийского расчета и что-то ему сказал. Парень, с сахарно-белыми белками глаз, выделявшимися на закопченном лице, сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Повернувшись к товарищам, он с улыбкой, хриплым голосом крикнул:

– Слышь, чего-то просит!

– Известно чего… – резонно ответил Латаный. – Жрать небось хочет…

– Brot![13] – жалостливо, но громким, пронзительно-писклявым голосом повторил мальчик, подойдя к следующему бойцу.

– Эй, малец! – крикнул долговязый артиллерист. – А ну, подь сюды. Комм… комм…

Он жестом поманил ребенка к себе, потом развязал свой мешок и достал оттуда продолговатую краюху черного хлеба. Отломив примерно треть, солдат протянул хлеб мальчику. Тот подскочил к долговязому, пока тот еще возился с мешком, и замер, завороженно глядя на хлеб в протянутой руке солдата. Он будто не верил своим глазам, не верил, что его не обманывают.

– Бери, не боись, фашистская мелюзга… – добродушно произнес долговязый, поднеся хлеб к самому личику мальчика.

Тот внезапно, неуловимо быстрым движением выхватил кусок и тут же вонзил в него свои маленькие зубки, принявшись поедать его с огромной скоростью.

– Ишь ты!.. Метет и не давится… Что твой пулемет – ленту с патронами… – посмеиваясь, крикнул заряжающий расчета, солдат средних лет с сухим, покрытым морщинами лицом.

– Изголодал… мелюзга… – отозвался долговязый. – У меня двое пацанят. Меньшой точь-в-точь такой был, как на фронт забирали. Щас уже вырос небось…

Видимо, по-прежнему беспокоясь за сохранность краюхи, мальчуган запихал его целиком в рот и теперь с большим трудом предпринимал попытки прожевать пищу. Больше всего он сейчас напоминал хомяка с набитыми щеками, чем вызвал дружный смех и шутливые замечания бойцов, что, впрочем, нисколько не смутило мальчишку, продолжавшего сосредоточенно, сопя носом, делать начатое.

XV

Аникин, повернувшись к Воронову, кивнул в сторону мальчика.

– Сказать бы ему, чтоб тикал отсюда… Не ровен час кирпичом прихлопнет или под сапог попадет…

Воронов, подбирая слова, попытался построить какую-то фразу по-немецки, но мальчик на нее никак не отреагировал, самозабвенно дожевывая хлеб. На помощь младшему лейтенанту пришла женщина, видимо, по словам Воронова сообразившая, что он хочет сказать ребенку. Она заговорила энергично, будто отчитывая мальчика за что-то. Тот молча выслушал, дожевав хлеб, а потом что-то ответил. Женщина тоже что-то сказала, обращаясь к Воронову.

– Пацанчик говорит, что он хочет кушать. Все время.

– Пусть идет домой… – сказал Аникин.

– Он говорит, что у него нет дома. Мать и сестра, старшая сестра, погибли, когда они шли по улице. Бомба из самолета… Когда они хотели прийти к бабушке и дедушке. Они живут за городом… Два дня назад. Упала бомба, когда они шли по улице к бабушке и дедушке… С того времени он не ел.

– Где-то он все это время был?

– Вчера – в подвале, сегодня – в другом подвале, тут рядом. Там еще есть две кошки…

– Скажи, что ему пора проведать его кошек. Они по нему соскучились… – произнес Андрей.

Артиллерист перевел на немецкий и мягко подтолкнул мальчика в сторону двора. Женщина тоже что-то с жаром говорила, видимо, о том, что мальчику опасно здесь находиться и он должен вернуться в свое укрытие. Тот сделал несколько неуверенных шагов и вдруг опрометью бросился к женщине, и, прижавшись к ней, обхватил ее рукавами своего полупальто.

XVI

Неожиданно рев реактивных снарядов «катюш» смолк, но раздался другой шум, заставивший Аникина и остальных напрочь забыть о ребенке и женщине. Из затихающего грохота мощных дальних разрывов выпростался лязгающий рокот. Он доносился со стороны перекрестка, перегороженного трамваем. Бойцы, выглянув из своего укрытия, пытались распознать источник этого рокота, но никаких видимых изменений в обстановке не происходило.

– Смотрите, движется!.. – удивленно округлив глаза, воскликнул вдруг Чаплыгин.

– Кто движется?

Все бросились к углу здания, из-за которого просматривалась в оба конца прямая, как стрела, улица.

– Ну, этот, с медведем на боку…

Теперь уже все увидели, как желто-красная, заштрихованная окошечками коробка трамвая со скрежетом двинулась по мостовой, как будто ее толкала необоримая сила. Тут же из-за отодвинутого в сторону трамвайного вагона показался длинный, вздернутый под углом кверху, ствол и тут же выкатил на обозрение тяжелый «тигр».

Угловатое бронированное чудище заполнило своим корпусом весь промежуток между трамваем и правой стороной улицы. Не мешкая, машина развернулась квадратной мордой к улице, и мощное орудие изрыгнуло сноп пламени. В тесном каменном коридоре улицы выстрел прозвучал с такой силой, что Аникин всем телом ощутил, как до основания дрогнули и сместились каменные суставы квартала – стены зданий, фундаменты, брусчатка, тротуарная плитка.

Все невольно отпрянули от угла здания в глубь двора. Взрыв прогремел позади.

– По площадь бьет!.. – прокричал Фарзи. Лежа на животе, он выглядывал из-за цоколя в сторону танка, а потом в другую сторону – в сторону площади перед железнодорожной станцией.

Пулеметная очередь хлестнула по самой каменной грани дома, по тротуарной плитке, оставляя щербины и скалывая куски каменных осколков.

– Из танка строчит! Заметил, гад! – спешно отползая задом, завопил парнишка.

– Положеньице… – сокрушенно выдохнул Воронов. – Попробуй тут выкатить нашего «бобика» на прямую наводку. Это чудо-юдо его в момент ухлопает!

В этот миг со стороны станции ухнули один за другим два выстрела, заполнив давящим свистом пространство улицы.

XVII

Аникин, с трудом оттащив Ферзя за поясной ремень, припал к холодной каменной грани дома. Дымный столб взрыва ударил в трамвайный бок, рывком, силой взрывной волны и кинетической силой удара кинув вагон на правый борт «тигра». Второй снаряд лег значительно правее, обрушив взрывом край углового здания на перекрестке.

Вражеский танк тут же стал маневрировать: дал задний ход, сместившись по диагонали так, чтобы медведь на задних лапах, нарисованный на боку трамвая, заслонил «тигриный» корпус. Ствол танкового орудия оказывался как раз поверх трамвайного бока, что не мешало вести стрельбу.

– Елы-палы! Это что за стрельба? – вскричал Латаный, высовываясь из-за плеча Аникина и вертя головой в оба конца улицы. – Похоже, наши бьют со стороны станции! Получи, фашист!

– Да, похоже на ЗИСы! – радостно крикнул Воронов. – Значит, уже переправились и вступили в бой.

– Выходит, так! – согласился Аникин.

Его крик заглушил очередной выстрел, прогремевший со стороны перекрестка. Еще один снаряд «тигра» с оглушительным, режущим уши свистом ушел в сторону площади перед станцией. Со стороны площади тут же раздался почти одновременный залп двух артиллерийских орудий. Один из снарядов угодил в трамвайный вагон, разворотив его желто-красное брюхо, а второй, пройдя рядом с вражеским танком, разорвался в нескольких десятках метров позади, на противоположной стороне перекрестка.

Тут же с очень быстрой скорострельностью немецкие танкисты отправили в ответ один за другим три снаряда. Каменный коридор улицы наполнился высаживающим уши грохотом. На всем его протяжении, окаймленном с одной стороны станционной площадью, а с другой – пересечением с Инвалиден-штрассе, разворачивалась настоящая орудийная дуэль, и вклиниться в это пространство, заполненное ревущими снарядами и плотным пулеметным огнем, было практически невозможно.

XVIII

Экипаж «тигра» все время маневрировал, но из-за свой громоздкости это широкомордое чудовище вело себя слишком неповоротливо. При этом все русло улицы практически без передышек простреливалось огнем курсового и башенного танковых пулеметов.

Расчеты вступивших в перестрелку с «тигром» артиллерийских орудий дважды попали в лобовую броню танка. Первый раз снаряд угодил в левую лицевую сторону башни, по касательной. Сноп огня и дыма взметнулся вверх, окутав саму башню и мощный, утолщающийся к основанию ствол танкового орудия. Но машина словно и не ощутила удара русского снаряда, продолжая пятиться назад к середине перекрестка и одновременно быстро поворачивая башню для корректировки следующего выстрела.

Второй снаряд пришелся на мощную бронированную сталь широченной лицевой части корпуса. Разрыв снаряда оказался мощнее и зримо потряс стальное чудовище, на миг заставив танк остановиться. Но в следующий миг, точно оправившись, машина взревела своими бензиновыми двигателями и двинулась под прикрытие углового дома.

Бойцы, затаив дыхание, забыв об опасности быть сраженными пулеметными очередями или осколками снарядов, то и дело попадающих в стены стоящих вдоль улицы зданий, следили за тем, чем закончится ожесточенное противостояние танка и артиллерийских орудий.

– 76-миллиметровый ударил! – в сердцах вскричал младший лейтенант Воронов. – Эх, кумулятивным бы!.. Неужто нету кумулятивных?! По ходовой надо было выцеливать, а они все по высоте…

– Лейтенант Воронов! Лейтенант!.. – надсаживаясь, пытался докричаться до него Аникин.

Потянув артиллериста за рукав шинели, командир взвода штрафников сумел переключить его внимание.

– Надо что-то думать! – прямо в ухо прокричал младшему лейтенанту Андрей. – На улицу не высунешься с автоматом, не то что с пушкой…

Артиллерист часто-часто кивал, демонстрируя полное согласие с Аникиным.

– А прорываться к перекрестку надо!.. – на пределе голосовых связок рассуждал Андрей. – Как бы они в подмогу к «тигру» еще какое чудище на перекресток не выкатили. Опять же если верить немке, там на углах перекрестка «фаустники»…

XIX

– Кровь из носу – нашим пушкарям надо помочь! – выкрикнул Воронов. – А что делать?! Что думаете?!

– В обход надо!.. – крикнул Аникин, махнув рукой вдоль стены дома, уводившей в глубь двора. – Попробуем дворами… К перекрестку выйдем – ударим с правого фланга.

– А если упремся там? – с опаской посмотрел в сторону подворотни артиллерист. – Не дай бог, застрянем там с нашим «бобиком».

Он кивнул на орудие.

– Плюс… засада возможна… – продолжил младший лейтенант. – Кто там знает их, в этих дворах. Ударят тебе в спину очередью или этим… «фаустпатроном» чертовым.

– У нас тут прогулочных маршрутов нигде не намечается… – возразил Аникин. – В любой момент с любой стороны могут ударить… Да только по улице точно не пройдешь… Я считаю, надо попытаться…

– Дельное предложение, товарищ младший лейтенант, – обращаясь к своему командиру, вступил в разговор заряжающий. – А насчет маршрута, может, вот их спросить?..

Солдат махнул рукой в сторону немки и мальчика, по-прежнему сидевших у стены. Малыш все также прижимался к женщине, а она гладила его по спине и что-то ему говорила. Это можно было распознать только по шевелению ее бескровных губ.

– Это мысль! Давай, младший лейтенант, спроси… – загоревшись, воскликнул Аникин. – Можно ли пройти с орудием дворами и выйти к перекрестку?

На вопрос, медленно, с трудом составляемый артиллеристом, женщина ответила с готовностью, переглянувшись с мальчишкой.

– Говорит, можно… – выдохнул Воронов.

– Эх, ненадежный источник… – крикнул Тютин. – Товарищ старший лейтенант. Без разведки я бы не доверился.

– А кто тебе сказал, что без разведки? – с энтузиазмом, предвкушающим действие, откликнулся Аникин. – Только это будет разведка боем. Уяснил, боец? Отлично!.. Латаный, Чаплыгин, Милютин, давайте вперед. Пусть проводники вам дорогу показывают. И быть настороже. Остальные – пушкарям в подмогу.

XX

Расстояние, которое по уличной прямой казалось непреодолимым и потому нескончаемо протяженным, в бесчисленных поворотах углов зданий, арочек, заборов словно раздробилось и рассыпалось. Группа прошла на удивление бесшумно, не встретив ни сопротивления, ни засады.

Время потеряли только, когда бойцам пришлось выламывать штакетник добротного деревянного забора, так как габариты орудия не помещались в узкий створ ворот. Навалились всем миром и за несколько минут расшатали и извлекли из земли опорный столб из покрытого морилкой кругляка, в который упирался широкий, массивный обод колеса «полковушки».

За очередным поворотом в лица штрафников и артиллеристов вдруг резко шибануло горячей волной мощного разрыва. Как будто, просвистев, щелкнул гигантский бич, вмиг всех ошеломив, заставив невольно остановиться и присесть.

Женщина вместе с ребенком, держа того крепко за руку, бежали впереди вместе с Чаплыгиным. Когда прогрохотало, немка как-то неловко поскользнулась на бордюре и упала на бок, потянув за собой мальчика. Она что-то закричала наклонившемуся над ней Чаплыгину.

Тот, припав на одно колено, попытался ей помочь подняться и одновременно развернулся к тем, кто выкатывал из-за угла пушку.

– Не понимаю! Что она говорит! – закричал он.

– Тише ты! – прицыкнул на него Латаный.

К ним по узкому проходу между стеной дома и каменным забором, куда едва поместилось орудие, бросился Воронов, но на полпути вдруг развернулся и побежал обратно.

– «Тигр!» «Тигр!» – кричал он. – Орудие к бою!

Теперь и Андрей увидел, что узкий проход выводит прямиком на улицу. В его створе, метрах в трех над землей, медленно двигалась ровная труба неясно-темного оттенка. Черт возьми! Это был ствол танкового орудия! Значит, на весь квартал громыхнул очередной выстрел, произведенный немецким танковым экипажем. Машина маневрировала по улице, двигаясь перпендикулярно дворовому проходу, в котором находились штрафники и артиллерийский расчет. Получается, они вышли к самому перекрестку, и здание за каменным забором, повернутое к ним глухой каменной стеной, угловое.

– На прямую наводку! – скомандовал младший лейтенант, и наводчик спешно откинул верхнюю часть бронированного щита, поднятую для защиты от возможного обстрела с крыш домов.

– Взводный, отзывай своих людей… – так же сбивчиво прокричал Воронов Аникину.

XXI

Андрей тут же сообразил, что задумал младший лейтенант. Сейчас в створе прохода появится корпус танка, и у артиллеристов появится шанс произвести по вражеской машине выстрел прямой наводкой практически в упор. Однако преградой для этого становились Латаный с бойцами и женщина с мальчонкой. Они оказывались на линии огня.

Нельзя было медлить ни секунды. Вот в створе показалась массивная квадратная передняя часть, и узкое пространство заполнил оглушительный железный стук работающего танкового пулемета. Бронированная громада корпуса продолжала проплывать вдоль створа, черными угловыми ступенями поднимаясь все выше.

Аникин в несколько широченных прыжков добежал до женщины и мальчонки, подхватив их за туловища и оторвав от земли, потащил обратно к «полковушке». Попутно он успел отдать команду Латаному. Командир отделения и другие бойцы авангарда группы не замедлили исполнить приказ, один за другим перемахнув через забор.

Втолкнув женщину, а потом мальчугана в узкую щель между щитом орудия и стеной дома, Андрей боком протиснулся сам. В этот момент бронебойный снаряд уже был послан в «казенник», и командир расчета лично, отодвинув наводчика в сторону, выцеливал короткий ствол своего орудия по ходовой части «тигра», неспешно лязгавшего катками и гусеницами по брусчатке мостовой.

Вот за левым краем дома исчез массивный квадратный затылок «тигриной» башни, вот поплыла влево черная громада кормы с наваренными на бока запасными гусеничными траками.

– Уйдет, товарищ командир! – отчаянным тоном завопил долговязый.

– Тише! Не надо дяде под руку говорить!.. – неожиданно холодным, выверено расчетливым голосом проговорил Воронов, не отрывая взгляда от окошка в бронированном щите, с которого он только что отодвинул заслонку. Он наводил на глаз, без панорамы и прицела.

XXII

«Полковушка» звучно ухнула, отчего у Аникина уши вмиг будто заложило ватой. Он и остальные, не обращая внимания ни на что другое, во все глаза смотрели, как сноп дыма и огня вспучивался в узком створе, полностью закрывая обзор улицы и то, что там происходило.

В грохоте выстрела и взрыва было не разобрать, что творится с танком, движется ли он дальше, работают ли его двигатели. Черные дымные струи развеялись, обнажив угол стены дома и каменную кладку забора. В проеме виднелась тротуарная плитка и брусчатка мостовой. «Тигра» в створе не было видно. Со стороны улицы доносился рев танковых двигателей.

– Черт!.. – выругался Воронов, в сердцах хлопнув рукой по люльке. – Не достал! – с досадой буркнул он, поворачиваясь к расчету и штрафникам.

– Как не достали, – радостно прокричал наводчик, тыча пальцем поверх верхней створки щита. – А шо ж там, на мостовой, тогда размоталось, как скатерть-самобранка?

Аникин вгляделся туда, куда показывал артиллерист, и действительно увидел лежащий на брусчатке гусеничный трак.

– Попал! Попал! – закричали все разом.

В это время впереди, совсем неподалеку, за каменной стеной забора раздалась автоматная стрельба, потом один, второй винтовочный выстрел. Латаный и его люди вступили в бой.

Андрей обернулся и тут же натолкнулся глазами на Тютина. На лице бойца мелькнуло выражение нерешительности. Фарзи уже перехватывал в нетерпении свой ППШ, оглядывая высоченный забор, точно примериваясь, как его преодолеть побыстрее.

– Нам на ту сторону надо… Вы как?! – крикнул он Воронову.

– Мы – туда!.. – Младший лейтенант махнул рукой в сторону улицы и тут же, обернувшись к своему расчету, что-то закричал.

Его голос тонул в усиливавшемся шуме близкой автоматной и винтовочной стрельбы. Один за другим, с промежутком в две-три секунды, ухнули взрывы, больше похожие на громкие хлопки. Пошли в ход гранаты. Значит, Латаный и ушедшие с ним бойцы столкнулись с врагом лицом к лицу.

Мешкать было нельзя.

– За мной! – коротко скомандовал Аникин.

Пружинистым шагом он оттолкнулся от земли и с ходу ухватился руками за высокий край. Верх оказался широким, значительно шире ладоней, и зацепиться было не за что.

XXIII

Кое-как, удерживаясь пальцами и выискивая носками сапог щели в кирпичной кладке, Андрей подтянулся, тут же перехлестнул правой рукой верх забора и, высунув голову, огляделся.

С другой стороны вплотную к забору примыкали скошенные черепичные крыши, судя по всему, являвшиеся крышами сараев или других хозяйственных построек.

От этих построек на приличном расстоянии отстояла стена двух– или трехэтажного здания. Оконные проемы у стены отсутствовали, поэтому определить наверняка, сколько у дома этажей, было трудно. Для полуторки было бы тесновато, а вот легковой автомобиль здесь вполне мог проехать.

Влево этот проезд шел вслед за стеной метров на двадцать, пока не заворачивал в широкий двор. Оттуда выскочил человек в длиннополой куртке черного цвета и такой же черной кепке с клином над козырьком. Он увидел Аникина, тут же вскинул зажатую в правой руке винтовку и выстрелил.

Пуля со свистом жванкнула в нескольких сантиметрах от головы Андрея. Он невольно спрятал голову за кирпичную бровку забора, оставляя место для упора под правую руку, а левой тщетно пытаясь стащить автомат, который зацепился ремнем за планшет, перекинутый через грудь поверх телогрейки.

Фарзи уже успел взобраться на верх забора. Оседлав его, боец вскинул автомат и дал короткую очередь в сторону появившегося из-за угла немца. Пули впились в стену над головой фрица, отколов куски штукатурки. Не дожидаясь ответного выстрела, узбек кубарем скатился вниз по черепице.

В это время слева, со стороны проезда, раздался сухой треск немецкого пистолета-пулемета. Стрелявшего Аникин не видел, но услышал крик. Нет, этот голос не принадлежал Ферзю, он донесся откуда-то справа. Скорее всего, он принадлежал тому немцу, который выстрелил в Андрея из карабина.

Аникин снова выглянул из-за забора. Взбиравшийся справа от него Тютин уже перемахнул через верхний край и теперь скатывался по крыше сарая по примеру Фарзи, срывая черепицы и глухо ругая все на чем свет стоит.

Стрелявший в Андрея застыл у стены, уткнувшись головой в бетонную отмостку. Он, будто скорчившись и опустившись на колени, совершил земной поклон и никак не хотел распрямиться. Его карабин лежал перед ним. Из-под черепичного навеса уже показалась голова, а потом фигура Фарзи, направлявшегося к убитому. По пути он обернулся и приветственно махнул рукой кому-то в сторону перекрестка.

XXIV

Перекинув левую руку с ППШ на другую сторону забора, Андрей по инерции зацепился за край забора левым сапогом и, перемахнув через него всем телом, точно с горки по льду, поехал на пятой точке по скату черепичного настила вниз. До земли оказалось чуть больше полутора метров, и Аникин едва успел сгруппироваться, чтобы приземлиться на ноги, но все равно сделал это неуклюже, повалившись на утоптанную вперемешку с песком землю.

– Товарищ командир! – Оклик сзади заставил его оглянуться.

Навстречу ему топотал в своем полушубке Милютин мимо сплошного ряда аккуратных дощатых дверей с навешанными на них замками, похожими на амбарные, но только более аккуратными, изготовленными из нержавеющей стали. Его винтовка была перекинута через плечо, а в руках он сжимал рукояти немецкого пистолета-пулемета.

– Что это ты?! – подымаясь на ноги, спросил Аникин, показывая на ноги бойца.

На ногах у бойца болтались сапоги на размер, а то и на два больше. Квадратные каблуки глухо стучали по твердой земле.

– Кованые, товарищ командир! – радостно отчитался на ходу солдат. – А мои уже давно каши просили. Они, ить, тоже позаимствованы… В свое время… А этим сносу не будет… Ничего, что великоваты… Я портянки погуще намотаю…

Последние слова он произнес, почему-то стушевавшись. Но Аникину некогда было выяснять нюансы, при которых Милютин оказался владельцем своей обновы.

– Погуще?.. Ну, ну… – усмехнулся взводный. – А «шмайсером» в том же магазине отоварился?..

– Так ведь это… Магазин и есть… – вскричал боец, изобразив крайнюю степень волнения и делая ударение в слове «магазин» на втором слоге. – Там, ить, галантерея или сапожная… Черт разберет… с обратной стороны. Мы как заскочим с Штопаным, ну, то есть с Латаным, а там что хочь. И подметки, и стельки всякие… Инструмент какой тебе вздумается… И кожи…

Боец присвистнул, сняв при этом левую руку с магазина пистолета-пулемета и широко заводя ее за спину.

– Свернуты целыми…

XXV

Милютин секунду подбирал слово, способное выразить его потрясение от увиденного.

– Го́рами, товарищ командир. Чисто, горами…

Они вместе бросились к Фарзи и Тютину, которые находились возле убитого немца. Узбек, постояв с секунду, подбежал к концу здания и осторожно заглянул за угол. Тютин был с головой увлечен процессом обыскивания убитого. Увидев приближающегося Милютина и взводного, он словно спохватился и с готовностью продемонстрировал длинный кинжал в ножнах. Извлеченное из ножен лезвие сверкнуло бликом на нержавеющей стали.

– На офицерский похож… – со знанием дела рассудил вслух Тютин. – Да только этот совсем не офицер… Может, у папаши ножик взял поносить…

В его глазах, жадно разглядывавших кинжал, блеснул серебристый зайчик, отраженный зеркальной поверхностью лезвия.

– Это мой немец… – с убежденностью и куражом охотника, только что добывшего трофей, заявил Милютин. – Что, нравится ножик? Ладно, так и быть, бери…

Тютин тут же засунул кинжал в ножны и спрятал трофей куда-то за пазуху.

– Эти фрицюки и не ожидали, что мы нагрянем… – вытирая со лба пот рукавом своего полушубка, произнес Милютин. – А мы как дали им…

– Ага, ты, цыпленок жареный, видать, как обернулся к ним своей дыренью в спине, так они со страху в штаны и наложили… – скалясь, отозвался Тютин.

– А мне что… Тут пока такая беготня, что не замерзнешь… – ответил Милютин. – Но мы дали жару. Особо этот малый молоток, который… Лицо еще такое круглое – чистый блин…

– Чаплыгин, что ли?.. – переспросил Аникин.

– Ну да. Чапа и есть… – с готовностью кивнул боец. – И где он гранаты эти раздобыл? Как кинет их внутрь и следом – шасть. Бах-бах – по фрицам, пару очередей дал от края до края. Двое сразу на пол повалились. А еще на одного я наскочил. Мы внутрь – лежит там, значит, этой кожи – цельная стопка. И вся уже выделанная, бери и шей себе хоть пальто, хоть что…

– Ага, ты себе уже выбрал лоскут побольше? – смеясь, перебил его Тютин. – Шоб свою прожарку со спины законопатить?

– Ну ты… не зли… – с досадой проговорил Милютин и, тут же отмахнувшись, продолжил: – А значится, туда. А там фрицюк – здоровый такой… Стоит и – руки вверх таращит… Гляжу, а у него кровь из ушей хлещет… Это, значит, по всему гранатой его шибануло, ну которую Чапа киданул…

– Ну, а ты? – заинтересовавшись услышанным, спросил Тютин.

– А что я?.. Я, как держал свою «моську» стволом вперед, так и всадил ему горячую прямиком в живот… – с тем же подъемом ответил Милютин. – Он только охнул, ручищами своими всплеснул да и на пол рухнул…

XXVI

Крякнув, он вдруг с досадой выдохнул и сплюнул на землю.

– А что мне было делать? – как бы оправдываясь, без всякого энтузиазма, добавил он. – Я выскочу – а тут он с амбар ростом. Я против него чистый младенец! Где тут впопыхах разберешь, че он затевает: сдается али, наоборот, замахивается на тебя, чтоб башку тебе раскроить.

– Так ты ж говорил – он контуженый?.. – не унимался Тютин.

Тут лицо Милютина в момент сделалось злым.

– Чего ты ко мне пристал?! – прокричал он. – Ты прокурор, что ли, в душу мне лезть?

– Да ладно, Миля… – как бы примирительно отозвался Тютин. – Чего ты сразу обижаться. Ну, в натуре чистый младенец… То есть цыпленок… Хе-хе… Это с верзилы бахилы заимел?

– Ну да, – без всякой обиды в голосе ответил Милютин. – А что мне, если мои уже каши просили. На левом подметка ни к черту, дыру протер… А эти ниче – износу не будет… Главное – портянок намотать погуще…

Несколько автоматных очередей громко затрещали со стороны улицы.

– Наши!.. Точно наши! – радостным криком отреагировал на звуки стрельбы Милютин, демонстрируя Аникину и Тютину со спины выжженную воронку на своем шушуне.

– Фарзи! С Тютиным обойдите дом со стороны двора! – крикнул Аникин. – Милютин – за мной!

– Есть, таварища камандир! – с сильным акцентом громко прокричал в ответ Ферзь.

Впереди, за воротами проезда, выводящими на улицу, один за другим прогремели два взрыва. Над улицей взвились клубы дыма и пылевой взвеси. Расползаясь, дым затянул расстояние между двумя столбами с вырванными петлями от ворот. Аникин в этот момент был уже на углу.

XXVII

Высунувшись из-за правого опорного столба, Андрей едва не получил пулю, успев отпрянуть назад. Огонь по нему открыли с противоположной стороны улицы. Стреляли из окна углового здания на втором этаже. Выглянув еще раз, Андрей увидел, что огневыми пунктирами трассеров ощетинились практически все оконные проемы противостоящего здания. Они пересекали улицу поперек, словно какие-нибудь телеграфные провода, соединяясь с тем самым домом, возле стены которого находился Аникин.

Чуть влево от углового дома напротив, измятый и искореженный, завернутый вдоль улицы, лежал на боку тот самый трамвайный вагон. Возле него рассеянные по мостовой валялись доски и бревна, железные и деревянные кровати, шкафы и тумбочки. Видимо, весь этот хлам немцы пытались использовать для усиления баррикады. Там же Аникин успел разглядеть и две массивные, окованные железом, дощатые половины ворот с вырванными петлями, которые, скорее всего, висели в каменном створе, за которым укрывались взводный и его подчиненный.

– Вишь, по нашим лупят, гады! – чуть ли не с восторгом прокричал Милютин в самое ухо Аникину. – Наши-то в галантерее засели, может, и выше зашли на этаж… Там вроде как мастерские расположены. Прям машинки швейные… Вот бы бабе моей такую припереть… Она у меня шьет…

– После, Милютин, после гостинцы с фронта обсудим… – оборвал его Аникин.

Попасть в здание, где заняли позицию бойцы под началом Латаного, можно было только, выйдя из ворот на улицу.

– Лучше вспоминай: вход в магазин далеко от ворот? – обернувшись к Милютину, спросил Аникин.

– Да вроде недалече… – неуверенно ответил Милютин, пожимая своими широченными в шушуне плечами.

– Недалече… – передразнил его Аникин. – Добежим мы или нет?

– Тогда-то казалось – р-раз! И заскочили… – виновато, оправдывающимся тоном пробурчал боец. – Я вообще не заметил, сколько мы пробегли… А щас думаю, далековато бежать-то, товарищ командир…

XXVIII

Андрей высунулся и дал короткую очередь в сторону того самого окна, из которого над ним взяли шефство фашисты. Плотный огонь, который враг вел из дома напротив, делал такую попытку практически невозможной. Андрей уже решил обойти дом с другой стороны через двор следом за Фарзи с Тютиным. Интересно, как обстояли дела у них? Наверняка из здания есть выход во двор, и бойцы уже добрались до группы Тютина.

В этот момент раскатисто ухнуло слева от ворот, совсем рядом, так что и Аникин, и Милютин пригнулись, прижимаясь к стене. Выстрел, и по всем калибрам произведен он никак не из «полковушки» младшего лейтенанта Воронова.

Оттолкнувшись с корточек вперед, Андрей на животе подполз к каменному столбу и, быстро высунувшись головой на улицу, выглянул, насколько сумел, влево, тут же отпрянув назад. Целый рой автоматных пуль взрыхлил утрамбованную вперемешку с песком и мелкой галькой землю. Но его сознание успело зафиксировать картину полуразрушенных фасадов, обрамляющих улицу.

Метрах в пятнадцати по левую руку, криво притиснувшись боком к дому и перегородив полмостовой, стоял «тигр». Из-под его днища по левой стороне тянулся разорванный гусеничный трак. Пулеметы танка вели огонь куда-то вдоль зданий. Значит, это его орудие только что произвело выстрел.

Ответ из глубины улицы последовал спустя несколько секунд. Земля и каменная кладка воротной стойки задрожала от взрывов. Два из трех снарядов разорвались так близко, что Аникину показалось – сейчас осколки и камни их накроют. Действительно, несколько комьев земли ударились о глухую стену здания и с шумом упали во двор.

– Ишь ты… гляди-ка!.. Хенде хох делает! – восхищенно воскликнул Милютин, тряся Аникина за рукав телогрейки и тыча пальцем в рваный, изогнутый лист металла. С мясом вырванный снарядом из трамвайного бока кусок металла причудливым образом упал «на попа́», развернувшись к бойцам облупленными остатками картинки. На желтом фоне, по-цирковому, совсем по-человечески приподнимал к груди свои передние лапы черный медведь.

Выглянув из-за столба, Андрей увидел, что очередным попаданием артиллерийского снаряда вагонный каркас оторвало от тяжелой платформы и, разорвав, как листок бумаги, на несколько частей, разбросало в радиусе пятнадцати-двадцати метров. Это мог быть выстрел и 76-миллиметровой пушки ЗИС, а может быть, и полковой 122-миллиметровой гаубицы.

– Таварища командира!.. – окликнули Аникина.

Обернувшись, он увидел возле Милютина счастливо улыбавшегося Фарзи. В их сторону из глубины двора бежали Тютин и Чаплыгин.

– Наша нашли! – отрапортовал Бабаев. – Дерутся наша, карош дерутся!.. Патроны нет… А так харош. Немецкий гранат много! Вот Латана к вам направил. «Командира спасай!..» – сказал. Вот мы сюда – Тютя, Чапа и моя…

Аникин хотел ответить что-то приветственно-ободряющее, но не успел. Воздух раскололся от грохота мощных взрывов.

XXIX

Потрясенный попаданиями крупнокалиберных артиллерийских снарядов, прилетевших со стороны станционной площади, пятачок перед перекрестком огласил крик «Огонь!». Вслед за криком, донесшимся слева, в котором Андрей распознал голос артиллериста Воронова, прямо под боком у них, за забором, громыхнуло, и из дома напротив вспучился всполох огня и дыма.

Фугасный снаряд, угодив в стену над самым угловым окном первого этажа, обрушил перекрытие второго этажа. Штукатурка, балки и кирпичи, с шумом упав, подняли целое облако серо-бурой пыли. Расчет младшего лейтенанта Воронова. Это могло быть только их рук дело.

– За мной! – крикнул Андрей.

Фарзи и Чаплыгин первыми последовали за своим командиром, прикрывая Андрея с боков. Аникин намеревался, воспользовавшись так вовремя оказанной поддержкой артиллеристов, преодолеть по улице простреливаемый отрезок вдоль здания и добраться до магазина со стороны улицы. Можно было повторить маршрут только что прибежавших бойцов, но на это опять ушло бы несколько драгоценных минут. Кроме того, Аникин намеревался привлечь внимание бойцов Капустина и Шевердяева, которые должны были находиться на противоположной стороне улицы.

Из-за фасадных домов доносились звуки достаточно плотной винтовочной и автоматной стрельбы. Внутри здания, стоявшего напротив, по соседству с угловым, прогремели взрывы, похожие на взрывы гранат, заработал и умолк пулемет. Но в оконных проемах не появлялись ни штрафники, ни немцы. Каких-либо видимых сигналов от групп Капустина и Шевердяева не поступало, что начинало тревожить взводного.

Отсюда и возник план – своими действиями привлечь внимание не только врагов, но и штрафников. Если они есть на той стороне, то наверняка увидят своего командира. План этот, возникший впопыхах, требовал молниеносного исполнения и самому его автору казался не очень хорошим.

Но Аникин решил не отступать от намеченного и выскочил на улицу. Прямо на его глазах на втором этаже дома напротив, в затененной глубине окна, обложенного мешками с песком, возник темный силуэт. Он приблизился к проему и словно проявился на фотографии, обнаружив «фаустника», державшего на плече изготовленный к стрельбе гранатомет.

Андрей, державший свой пистолет-пулемет, навел ствол и выстрелил. Одновременно с очередью, выпущенной из его ППШ, в сторону «фаустника» и других огневых точек, обложенных мешками, полетели пули из ощерившегося разбитыми витринами первого этажа трехэтажного дома справа от Аникина.

Пули разрывали мешковину, и в проделанные ими дыры через оконную раму сыпался, распыляясь, песок.

Какая-то из пуль, а может быть, сразу несколько, попали в цель. Лицо немца, припавшее к трубе, вмиг превратилось в кровавую кляксу и исчезло в проеме. Но за долю секунды до этого труба на его плече вскинулась кверху, разродившись огненным сгустком, который грязно-желтым дымным спиральным следом прочертил траекторию сверху вниз по диагонали поперек улицы.

XXX

Взрыв гранаты прогремел шагах в десяти от Аникина. Он повернул голову влево и понял, что предназначалась она не для него.

Из узкого прохода с улицы во двор выступала на полкорпуса «полковушка». Вернее, она торчала стволом набок и чересчур вверх, завалившись на правый бок и упершись в края неглубокой воронки погнутым бронированным щитом. Правое колесо, перекореженное в восьмерку, вращалось вокруг своей оси на мостовой метрах в трех к середине мостовой.

Круто развернувшись, Аникин бросился к «полковушке». Ему удалось с ходу, с силой оттолкнуться от брусчатки и, попав подошвой сапога на загнутое боковое крыло пушечного щита, перемахнуть на ту сторону. Андрей, проделывая это, явственно слышал, как вызванивали о бронированную сталь немецкие пули.

В зажатом между стен узком пространстве на земле, прислонившись к забору и цоколю дома, корчились и стонали люди. Из семи человек артиллерийского расчета не задело только двоих ящичных. Они и их командир, младший лейтенант Воронов, теперь суетливо пытались оказать помощь своим товарищам. Кумулятивная граната угодила в аккурат под правое колесо.

Поток раскаленного металла и осколков вырвал и раздробил куски тротуарной плитки, и весь этот смертоносный фонтан по касательной брызнул в узкое, зажатое между двух кирпичных стен пространство. Мелкие осколочные ранения и контузии получили практически все. Сильнее всех пострадали замковый Котельный и наводчик Дзюба.

XXXI

Первому многочисленными осколками раздробило обе руки и до неузнаваемости обезобразило лицо. Он лежал горизонтально вдоль стены, тяжело дыша и издавая громкий стон на каждом выдохе, в полубредовом состоянии болевого шока пытаясь шевелить губами, изорванными на лоскуты.

Второй, Дзюба, долговязый артиллерист, прислонившись плечом к стене, морщился и кусал губы, пока младший лейтенант Воронов пытался с помощью куска чистой материи и марлевого лоскута перевязать ему рану – глубокое, страшно зияющее сплетениями сосудов и мышц, мясными стенками разъятие чуть выше живота.

– Осколком! Как ножом вскрыло! – выкрикнул Воронов, обернувшись к Аникину.

– А с тобой что?! – тревожно спросил Аникин, подступаясь и вглядываясь в лицо командира артиллерийского расчета. Оно все было залито кровью, капавшей вместе с потом с кончика носа и наклоненного подбородка.

– Ничего… серьезного… – отмахнулся Воронов. – По лбу царапнуло. Только глядеть мешает. В глазах щиплет… Черт ее возьми… Котельный!.. Черт, что там с Котельным?! Носенко, черт тебя дери, чего застыл как истукан?! Что с Котельным?!

Над замковым склонился один из ящичных – совсем желторотый парнишка. Он явно не знал, что делать и чем помочь, и вдобавок, наверное, получил контузию при взрыве. На его безусом худющем лице застыло выражение остолбенения и ужаса.

– Есть бинты?! – прокричал ему в лицо Аникин.

Тот все не мог стряхнуть с себя остолбенелости.

– Жи-иво! Не стой столбом!

Крик Аникина не возымел на бойца никакого эффекта. Тогда Андрей окликнул пробравшегося с улицы следом Милютина и оттолкнул парнишку в сторону.

– Давай, Милютин… вот так! Бери… Под бока, руки не задень!.. Берем на раз-два и оттаскиваем… – командовал Аникин, стараясь как можно аккуратнее передвинуть руки раненого к центру груди.

XXXII

Все равно при первом же прикосновении Котельный застонал. Разодранные в клочья лоскуты губ зашевелились часто-часто, обнажая зубы и десны, залитые кровью и пузырящейся розовой пеной.

– Да, плох замковый… – словно про себя, но вслух проговорил Милютин, когда они, с трудом пронеся Котельного шагов шесть, положили его на землю.

Дзюбу оттащили к Котельному. К этому моменту заполнившие пространство между стенами дым и пылевая взвесь, поднятая взрывом гранаты, только-только начали рассеиваться. Бойцы расчета, как обезумевшие, водили широко раскрытыми глазами по сторонам, точно приходили в себя после временной, но совершенно полной потери сознания.

– Орудие!.. – неестественно взволнованно кричал младший лейтенант, схватив Аникина за грудки. – Они колесо выбили!..

Аникин плавным, но неумолимым движением силы разжал пальцы Воронова и снял с ворота телогрейки.

– Спокойно, лейтенант… – убеждающе ровным голосом проговорил он. – С пушкой справимся…

Спокойный тон Аникина как будто подействовал на командира расчета. Истерическая волна возбужденных эмоций схлынула, уступив место рассудочной оценке ситуации.

– Опору какую-нибудь… – прокричал Воронов. – С правой стороны поддеть. Балку или… черт его знает… Рычаг нужен, помощнее.

Аникин молча кивнул артиллеристу и тут же развернулся к своим бойцам, намереваясь растолковать им задачу. Но Фарзи прервал его порыв.

– Все ясна, камандира!.. – все с той же улыбкой, словно радуясь чему-то, крикнул он. – Нужен бальшой палка по пушка! Найдем палка!

XXXIII

Не дожидаясь приказа, Бабаев и Чаплыгин бросились вдоль каменной стены забора и через миг исчезли за поворотом.

Андрей, поручив Тютину и Милютину помочь с оказанием помощи раненым артиллеристам, подобрался к орудию. Завалившаяся на бок, «полковушка» тем не менее представляла неплохую преграду на пути вражеских пуль благодаря заслону в виде бронированного щита.

С ходу подняв откинутую верхнюю часть щита и отодвинув расположенное ниже слюдяное окошко, Андрей вплотную к отверстию придвинул дульный тормоз своего ППШ. Он открыл огонь по окну на третьем этаже углового дома напротив. Там то и дело вспыхивало пламя винтовочного выстрела, а в глубине маячила голова в каске.

Вести огонь из такого положения было неудобно из-за казенной части орудия, мешавшей ногам и туловищу, но зато можно было не обращать внимания на то, как вызванивали вражеские пули, ударяясь снаружи в бронированную сталь, отчего верхняя часть щита, прикрепленная на шарнирах, все время вздрагивала.

Несколько выстрелов вдруг раздались из соседнего дома напротив. Стреляли как будто в сторону Аникина. Он переместился левее и уже приготовился стрелять, как вдруг увидел, как на втором этаже в высоком оконном проеме стремительно возникла фигура Капустина. Это был он, в заломленной на затылок зимней шапке, с заведенной до отказа назад правой рукой. Даже в темной глубине проема силуэт его фигуры как-то странно выделялся, словно освещенный фонариком или керосиновой лампой.

Застыв у края подоконника, Капустин выбросил вперед руку. Что-то продолговатое отделилось от его руки и по нисходящей дуге, кувыркаясь в воздухе, полетело в ту сторону, где торчала из створа двора «полковушка», но на несколько метров левее. Это была бутылка с зажигательной смесью, которая, вращаясь в воздухе, крутила по кругу зажженным фитилем.

Уже после того как где-то совсем рядом, за углом, раздался характерный звук – будто лопнул проткнутый иголкой воздушный шар, Аникина осенила мысль, что бутылка брошена в сторону «тигра», застопорившегося из-за порванной гусеницы на обочине, в нескольких метрах от «полковушки».

Клубы черной копоти и дыма поплыли вдоль мостовой, а из окна напротив, того самого, из которого метал гранату Капустин, затрещал пистолет-пулемет. Он тоже вел огонь по «тигру». Андрею не было видно, что происходило возле танка, но, судя по тому, что клубы дыма становились все жирнее и гуще, а запах гари усиливался, бутылка попала в цель.

Слева раздались скрежет и скрип металла – словно с трудом пытались открыть заржавленную металлическую дверь. Потом до слуха Андрея донеслись крики, сначала обозленно-ругательные, а потом все более истерично-истошные. Когда ругались, еще можно было разобрать немецкую речь, а потом все превратилось в непереводимый, животный вопль.

Что-то страшное, воющее и оранжево-красное вдруг промелькнуло мимо смотрового отверстия, заставив Андрея отпрянуть от неожиданности. Младший лейтенант Воронов, Милютин и Тютин, бойцы-артиллеристы, привлеченные истошными криками, подбежали к орудию, пытаясь увидеть, что творится на улице.

XXXIV

Это, кричащее от боли, возникло снова, теперь уже почти на середине улицы. Как сразу догадался Аникин, это был один из немецких танкистов. Фигура в комбинезоне, объятая пламенем, металась по мостовой. Огненные языки пеленались вокруг танкиста, становясь все менее яркими, почти прозрачными. Его тело как будто вбирало в себя краски огня вместе с его жаром.

Огонь, казалось, практически не действовал на ткань комбинезона, который оставался таким же черным и целым. Но видимые следы ужасной муки явственно проступали на открытых участках головы и рук. Страшные, стремительно расползающиеся язвы разъедали кожу, обнажая кости и тут же покрывая их чернью, превращая мечущегося в охваченный оранжевым облаком, все еще кричащий скелет.

Со стороны танка раздались одиночные выстрелы. Они быстро следовали один за другим и больше всего походили на пистолетные. Наверное, кто-то из танкистов, выбравшись из горящей машины, вступил в перестрелку со штрафниками.

– Чего это там?.. Еще фашисты?.. – закричал Тютин, тыча рукой в сторону здания, в оконном проеме которого Аникин увидел Капустина. – Видали, товарищ старший лейтенант?..

Он вскинул свою винтовку с явным намерением выстрелить, но Аникин вовремя перехватил ее ладонью за ствол, с силой дернув рукой так, что боец, дернувшись по инерции, не удержался на ногах и повалился на станину орудия.

– С ума спятил!.. – нависнув над ним, вскричал взводный.

– А чего я!.. – испуганно, но в то же время озлобленно оскалившись, закричал Тютин. – Фашисты!.. Фашист там был!..

– Где там, дурило?! – перебил его Аникин. – Там наши: Капустин там… И другие, по всему…

В глубине прохода, между стеной и каменным забором, показался Бабаев. Он семенил трусцой, быстро-быстро перебирая ногами, в одиночку держа на плече длинное круглое бревно. За ним поспевал Чаплыгин, неся свою винтовку и ППШ, принадлежавший Фарзи. Он поддерживал бревно за самый край одной рукой.

Воронов и двое солдат из его расчета бросились к штрафнику.

– Бальшой бревно!.. – крикнул им навстречу Бабаев. – Сибири балан говорят! Фарзи таскал балан много-много… Сибири. Холодно Сибири, Фарзи – тепло… от таскать балан…

XXXV

Артиллеристы, Милютин и Тютин дружно обхватили бревно. Место впереди занял младший лейтенант Воронов. Кто-то уже успел перевязать лоб офицера-артиллериста, а точнее перехватить голову продолговатым куском ткани, которая набрякла темно-красным пятном в том месте, где его ранило.

Воронов направлял передок бревна, стараясь подсунуть его в оставленное взрывом гранаты углубление и поддеть правый край орудия. Широкий круглый конец никак не желал подсовываться под погнутую колесную ось. Тогда Фарзи, не мешкая, протиснувшись между товарищами и каменной стеной, ловко перемахнул через станину и подлез к бревну. Ухватившись снизу за правый угол бронированного щита, он потянул вверх. Орудие едва шелохнулось, но вес его был слишком велик даже для такого силача, как Бабаев. Но боец все равно из последних сил настырно продолжал тянуть вверх. Темное лицо его побагровело, и на шее, выступавшей из расстегнутого воротника телогрейки, словно натянутые веревки, вздулись жилы.

Аникин оттолкнулся от плеча Воронова, заскочил правым сапогом на казенную часть и, с ходу запрыгнув в узкое пространство между стволом и левой стороной защитного щита, навалился на левый угол. Пули выщелкивали возле побелевших от напряжения пальцев Андрея, но он не слышал их звона о бронированную сталь, в голос хрипя от неимоверного усилия.

– Носенко!.. Направляй!.. – крикнул Воронов и, не дожидаясь реакции солдата, прыгнул на сторону Аникина.

Он с ходу, всем телом навалился на задранное кверху левое колесо. Орудие качнулось. В ту же секунду бревно зашло под правую оконечность колесной оси.

– Навались! – крикнул кто-то в запале охватившего всех остервенелого азарта.

Все с криками повисли на поднятом конце бревна, одновременно подталкивая его вперед.

«Полковушка» стала медленно выравниваться, пока левое колесо не утвердилось на тротуарной плитке.

– Готовьсь! – не сбавляя куража, закричал Воронов.

Он подгонял бойцов расчета с нетерпеливым энтузиазмом, напоминавшим поведение капитана парусного судна, паруса которого после долгого штиля уловили неодолимо усиливающийся порыв попутного ветра. Это приподнятое состояние держало всех. Артиллеристы, напрочь забыв о контузиях и ранениях, засуетились возле орудия. В это время по команде Аникина Тютин с Милютиным уже подтаскивали к «полковушке» ящик с выстрелами.

– Огонь!..

Орудие прямой наводкой ухнуло в сторону углового дома. У Аникина потемнело в глазах от грохота, лавиной звуков обрушившегося на сознание.

– …О-о-овьсь! – долетело откуда-то от посветлевшего края в обеззвученный, наполненный гулом немоты мозг.

XXXVI

Второй выстрел прозвучал отчетливее и не так оглушающее. «Полковушка» вздрогнула и вся подалась назад, вместе с горячей волной пороховой горечи выплюнув под ноги пустую дымящуюся гильзу. Снаряд, пущенный по восходящей в упор, влетел в обложенный мешками с песком оконный проем второго этажа, находившийся рядом с тем оконом, выстрелив из которого, подбил «полковушку» немецкий «фаустник».

Волны черного дыма, перевитого струями грязно-бурой взвеси, хлынули наружу сразу из трех окон второго этажа вместе с грохотом рушащихся перекрытий и истошными криками.

– Товарищ старший лейтенант, глядите!.. – затормошив Аникина, прокричал Чаплыгин, указывая рукой в сторону соседнего здания. Там, в окне, маячил, размахивая руками, боец.

– Так это ж Безбородько! – крикнул Чаплыгин.

Теперь и Аникин узнал второй номер пулеметного расчета Кокошилова. Он явно сигналил в их сторону. Чаплыгин замахал в ответ.

Тут же пулеметная очередь ударила в стену чуть выше позади орудия, а потом хлестнула по защитному щиту, заставив отпрянуть бойцов в глубь прохода.

– Вот гад… – беззлобно выдохнул Чаплыгин. – И откуда он взялся?..

– С чердака… – крикнул Воронов. – С самого верха ударил… Ничего, щас мы с ним… Готовьсь!..

Разобраться с пулеметчиком артиллеристы не успели. Справа, со стороны углового здания с галантерейным магазином, сработал ручной гранатомет. Выстрел произвели из чего-то намного более мощного, чем одноразовый «фаустпатрон».

В небольшом окошечке, проделанном в высоком деревянном фасаде чердака, вздулось небольшое огненное облако и как будто сошло на нет. Но уже через несколько секунд из щелей между досок в чердачном фасаде и из-под черепицы повалил дым, а потом там все загудело от набирающего силу пламени.

Там, где только что показался Безбородько, вспыхнул факелок пулеметного огня. Длинная очередь звонким лаем заполнила пространство улицы. Пули ложились где-то рядом. Скорее всего, Кокошилов обстреливал корпус подбитого «тигра», из-за которого продолжал отбиваться кто-то из выживших членов экипажа.

Вся группа штрафников по команде взводного приготовилась атаковать. По договоренности с Вороновым, после того как орудие произвело очередной выстрел, обваливший часть стены между оконными проемами третьего этажа, артиллеристы бросились в стороны, освободив дорогу для движения в тесном пространстве.

Первым на улицу выскочил Фарзи. Он в прыжке перемахнул через бронированный щит орудия и, десантировавшись на мостовую, с ходу открыл огонь в сторону танка. Очередь бабаевского «папаши» повалила на плитку танкиста, пытавшегося укрыться от пуль пулемета за своей машиной, гвоздивших горящую броню танка с противоположной стороны. Судя по тому, что немец, упав, выронил из руки пистолет, это мог быть командир экипажа. Останки еще одного танкиста догорали на вершине башни. Он сумел выбраться из люка лишь наполовину.

Аникин, Тютин и Милютин открыли стрельбу по окнам углового здания напротив и вели его непрерывно, пока Бабаев и Чаплыгин по диагонали пересекали мостовую. Немцы продолжали вести огонь, правда, уже не с такой интенсивностью. Судя по тому, что автоматные и винтовочные выстрелы сконцентрировались в дальней торцовой к перекрестку части здания, штрафникам и орудийному расчету «полковушки» удалось вытеснить врага из ближнего крыла здания. Вот и теперь, когда они прикрывали бег своих товарищей, Андрей услышал и увидел, что со стороны галантереи тоже ведется стрельба. Значит, Латаный и остальные бойцы сообразили в чем дело и помогают чем могут.

Первые оба благополучно добежали до клубов взвеси, курившихся у цоколя от штукатурки и осколков кирпичей, обрушенных взрывом снаряда «полковушки».

– Пора!.. – крикнул Аникин.

* * *

Этот крик он предназначал скорее себе, чем остальным. За долю секунды до того, как броситься бежать, он ощутил знакомое накатывание волны страха, подымавшейся откуда-то из самых поддонных глубин сознания. Но накрыть себя этой волне он не дал, используя единственное возможное, десятки раз выручавшее в такие моменты средство.

Скорость… С быстротой молнии Андрей, в манере Бабаева, перемахнул через бронированный щит орудия, оставив за ним, как за непреодолимой преградой, неудержимые всплески тревоги и муторные омуты. Страх попросту не поспел за бросившимся вперед офицером.

Среди свиста пуль, под гулкое биение собственного сердца Андрея оставило даже саднящее предчувствие очередного залпа полковой артиллерии со стороны железной дороги, который он ожидал все последние минуты. Обидно будет, если под боком у Рейхстага накроет тебя собственная артиллерия. А тут уже не до обид. Семи смертям не бывать… И значит, вперед и с песней.

А вместо песни – беспорядочная пальба винтовок и автоматов со стороны галантереи. Это Латаный с ребятами прикрывают их бег. И трескотня эта гулко звучит в ушах Аникина самой желанной мелодией в жизни. Прикрывают, и, значит, Бог не выдаст, и не съедят ни свинья, ни «тигры», ни этот чертов медведь на задних лапах…

Глава 4

Калинов мост

I

По всем законам военного искусства последний артобстрел мост пережить не должен был. Но на войне ежедневно опровергались законы и похлеще. Законы физики, например. Впрочем, тот неоспоримый факт, что после огненного смерча, бушевавшего посреди русла и на южном берегу Шпрее, мост остался на своем месте, покушался на самые что ни на есть основы материализма. Иначе говоря, именно то, что мост до сих пор не разрушен, рушило к чертовой матери марксистские законы мироздания.

Чем ближе к Рейхстагу подбирались бойцы первого взвода отдельной армейской штрафной роты, тем меньше сходства с реальностью оставалось в том, что происходило вокруг, в том, что видели глаза и слышали уши.

Грязно-бурый вид сплошь разбитых, в остовы и груды битого камня превращенных домов своим скорбным, тоскливым тоном напоминал ландшафт потустороннего мира. Уныния добавляла неизбывная пелена мутного дыма, стелющегося по земле, запах гари, который преследовал повсюду, – результаты сотен пожарищ, погребальным костром бушевавших на каждой улице, в каждом квартале.

Часам к десяти утра, когда аникинцы вышли к развалинам, тянувшимся вдоль набережной, метрах в пятистах к западу от моста Мольтке, небо стремительно заволакивают грязно-сизые тучи, добавляя мрачных красок в и без того похоронный пейзаж. Начинает лить холодный дождь. На фоне потемневшего от туч неба силуэт Рейхстага, с громадным куполом и башнями, стал совсем зловещим, напоминая громадную летучую мышь, которая растопырила свои грязно-серые, перепончатые крылья для того, чтобы нагнать еще больше страху.

II

Одно слово – нетопырь… Торчит посреди площади, как огромный скелет доисторического ящера, с полуразрушенной кровлей купола-шишака, остовами-ребрами колонн и зияющими дырами в боках. Следы попаданий авиабомб, снарядов реактивных установок залпового огня и мощнейших 203-миллиметровых гаубиц. Их батареи работали по Рейхстагу с дальних позиций, а полковая артиллерия тем временем утюжила противоположный, закованный в гранит берег реки.

Сотни килограммов раскаленного металла обрушиваются на огромный, изгрызенный снарядами куб фашистского министерства внутренних дел, которое солдаты окрестили «домом Гиммлера». С линии моста это массивное здание почти полностью заслоняло Рейхстаг, оставляя на обозрение лишь его купол, больше походивший на обглоданный скелет, и правое крыло, оканчивающееся полуразрушенной башней.

Все огромное пространство Королевской площади, по-немецки – Кениг-плац, усеяно огневыми точками зенитных батарей и стационарных позиций самоходных артиллерийских установок. Площадь напоминает громадную сковородку, на которой горит изжарившаяся и обуглившаяся до углей пища – жуткая, не предназначенная для человека еда, чадящая копотью и дымом, непрерывно вспыхивающая огнями взрывов и выстрелов.

Интенсивный артобстрел ведется и по зданию оперы. Этой цели пушкари уделили особое внимание, но не из любви к немецкому оперному искусству. По периметру оперы немцы рассредоточили несколько расчетов мощных зенитных орудий.

Эти данные артиллерия получила заранее от экипажей бомбардировщиков, в течение всех последних дней совершавших непрерывные вылеты на Рейхстаг, рейхсканцелярию и другие стратегические цели девятого сектора обороны Берлина. Теперь за них ведутся жаркие бои, особенно за имперскую канцелярию, которая расположена к югу от Шпрее, где-то за Рейхстагом. Именно там, по данным разведки, укрывается сам Гитлер.

Ходят слухи, что он покончил с собой, но наверняка сказать никто не может. Одни уверяют, что он собственноручно застрелил свою сожительницу и потом покончил с собой, другие – что их застрелили собственные охранники по приказу самого фюрера, третьи – что он принял яд.

III

Все эти варианты горячо обсуждаются во взводе при малейшем намеке на передышку. Истовые приверженцы есть у каждой из версий, причем, рассказывая, естественно, со ссылкой на свой достовернейший источник – знакомого артиллериста, танкиста или разведчика из строевой части, – каждый привносит что-то свое, как будто старается хоть на словах, хоть как-то поучаствовать в смерти бесноватого, исчадия ада с безумной челкой и усиками щеточкой.

А Липатов говорит, что ему, мол, все равно, каким макаром отправили верховного сатану на тот свет, главное – чтоб наверняка. А Андрею, который передвигается среди развалин в три погибели, чтобы не попасть под огонь снайпера, определяя позиции и огневые точки для бойцов, начинает казаться, что рота подобралась впритык к воротам самого что ни на есть всамделишного ада и от эпицентра преисподней их отделяет только эта река со змеиным названием Шпрее.

Вода в реке булькает и кипит от непрерывно сыплющихся осколков и пуль, будто в этих гранитных берегах, как в ведьмином котле, варится дьявольское зелье, обильно приправленное человеческой плотью и кровью. И мост со странным, бесовским названием Мольтке – массивное сооружение с арочными пролетами и опорами из красного камня, будто пропитанного кровью сотен убитых и раненных здесь солдат.

Калинов мост – иначе не назовешь… Подступы к нему буквально загромождены подбитой и сожженной техникой, в большинстве – немецкой. Грузовики, бронетранспортеры, тягачи. Но есть и несколько «тридцатьчетверок». У одного танка, который перегораживает въезд на мост, башню развернуло прямым попаданием на сто восемьдесят градусов. Машина вся черная от гари. Хорошо, если кто-то из экипажа выжил…

Андрею начинает казаться, что этот красный мост, окутанный столбами воды, огня и дыма, на самом деле ведет не к серому упырю Рейхстагу, а в самое пекло преисподней, к сковородке, на которой жарится жуткая летучая мышь. И шутка, получившая хождение в войсках с момента начала боев непосредственно в Берлине, о том, что «сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом», вдруг начинает терять признаки шутки и грозит случиться на самом деле.

За такие, «нематериалистические» мысли военком штрафной роты уже давно отправил бы Аникина под трибунал. Но читать мысли на расстоянии комиссар не умел. Тем более на таком удаленном. Штаб расположился в двух кварталах от набережной Шпрее, в подвале разрушенного дома. Да и куда уже дальше отправлять. Где более знойное пекло, чем в девятом круге ада? В эпицентре? Вон он менее чем в километре. Даже, может, еще меньше – метров восемьсот. Крупнокалиберные пули, выпущенные из пулеметов, которыми ощетинился Рейхстаг, покрывают это расстояние без труда.

IV

Рота пойдет на штурм Рейхстага вместе со стрелковыми батальонами. Это как главную новость Аникин узнал в штабе ОАШР. Была и сопутствующая информация о том, какие силы стянули немцы, собираясь дать последний бой. На противоположном берегу Шпрее и дальше, на площади вокруг Рейхстага, внутри него самого и позади, в огромном парке, сосредоточены до пяти тысяч солдат, причем подавляющее большинство из них – это не плохо обученные фольксштурмовцы и резервисты из «ландштурма», а отборные части эсэсовцев, гестаповцы и солдаты из подразделений вермахта.

Необходимо будет пересечь площадь-сковородку, разделяющую здания оперы и Рейхстага, преодолеть сопротивление укрепленных огневых точек, среди которых врытые в землю танки и самоходные артиллерийские установки, крупнокалиберные зенитные орудия, расчеты пулеметчиков и гранатометчиков. Поперек, примерно в двухстах метрах от Рейхстага, площадь пересекает глубокий противотанковый ров, наполненный водой.

Само здание Рейхстага и подступы к нему превращены в бастионы крепости. Оконные проемы заложены кирпичной кладкой, в которой оставлены лишь узкие щели амбразур и бойниц для ведения огня автоматчиками, пулеметчиками и снайперами.

Работу последних штрафники уже ощутили на себе в первые же минуты пребывания на северном берегу Шпрее, потеряв командира третьего взвода Мартынова. Пуля снайпера прилетела с противоположного берега, со стороны фашистских правительственных зданий, перебив младшему лейтенанту аорту в шее. Как ни старались, но спасти своего истекающего кровью командира бойцы не смогли. Так Мартынов и ушел из жизни на берегу кипящей от разрывов снарядов Шпрее на руках санинструктора, в луже собственной крови, струей хлещущей из разорванной раны на шее.

V

Потеря была тем обиднее, что по информации, которой располагали командиры взводов, те самые здания уже контролировались нашими подразделениями, успешно переправившимися на южный берег накануне. То, что эти данные совсем не соответствовали действительности, опроверг выстрел снайпера и обрушившийся следом на штрафников, словно по сигналу, шквал огня, который открыли сразу несколько вражеских пулеметных точек.

В этот трудный для бойцов момент, когда они спешно искали укрытие среди развалин, на помощь штрафникам пришли артиллеристы. Как оказалось, они менее часа назад заняли позиции неподалеку, поставив на прямую наводку несколько дивизионных ЗИС-3. Одновременный ответ мощных 76-миллиметровых орудий, бивших по вражеским целям в упор, на расстоянии не более четырехсот метров, подействовал впечатляюще не только на штрафников. Практически все пулеметные гнезда немцев умолкли.

Лишь настырные фашистские снайперы не унимались, заставляя подчиненных Аникина с предельной осторожностью обустраивать свои временные позиции в развалинах в виду набережной Шпрее. Снайперская работа зримо угадывалась по то и дело двигавшимся камням или фонтанчику отколовшейся от стены известки возле зазевавшегося бойца.

На первый взгляд это могло показаться чертовщиной из разряда необъяснимого, но объяснения всех этих шевелений кирпичей и известки сидели, припав к прицелам своих снайперских винтовок, на чердаках и в оконных проемах верхних этажей серого куба «дома Гиммлера» и стоявших через улицу от него домов.

Холодный дождь к этому времени поутих, но полностью не перестал. Заморосило тихо-тихо, и влага из свинцовых туч посыпалась неожиданно теплая. Бойцы, изголодавшие, смертельно уставшие, уныло и тщетно искавшие, где приткнуться своими промокшими шинелями, сразу ожили. Зазвучали голоса, пошли в ход припасенные на экстренный случай самокрутки. Вот уже под остовами разрушенных стен, грозящими в любую минуту обрушить кирпич или неустойчивую балку на голову, зазвучали шутки, раздался смех. И в круге девятом, у самого сердца адского пекла, в солдате, который, казалось, забыл все хорошее, что было в нем, среди повседневного убийства и власти звериного инстинкта, тут же проросли человеческое обличье и светлая суть. Стоило только закрапать на головы бойцов теплому, по-настоящему весеннему дождику.

VI

Почти час потратил Аникин, отыскивая штаб своей роты. Время потерять – еще куда ни шло, а вот жизни чуть не лишиться – совсем другое. Еще хорошо, что отправился на поиски не один, а в составе группы вместе с Липатовым, артиллеристом Вороновым и тремя бойцами из отделения Капустина. В поисках штаба, петляя среди развалин, Аникин и его товарищи набрели на отряд гитлеровцев. Те, человек пятнадцать, вооруженные винтовками и автоматами, совершенно буднично, не прячась и не торопясь, шагали друг за другом.

Андрей, шедший первым, так и замер у кирпичной стены, увидев вереницу одетых в шинели молчаливых фигур, с хмурыми лицами пересекавших им путь поперек. Кто знает, сколько их всего в отряде? Вступать с ними в бой было опасно. Аникин, молниеносно оценив ситуацию, быстро обернулся, жестом руки попытавшись предупредить об опасности. Но оказалось поздно. Липатов, замыкавший движение, в этот самый момент громко откашлялся, смачно крякнув при этом.

Немцы тут же, как по команде, развернулись вправо, вскидывая свои автоматы и винтовки. В эту секунду очередь, выпущенная из аникинского ППШ, свалила троих фашистов, находившихся во главе пешей колонны. Не растерялся Воронов, дав очередь из своего «папаши» прямо из-за спины Аникина.

Кто-то из хвоста немецкого отряда бросился бежать обратно, исчезнув за развалинами, а оставшиеся под дулами автоматов и винтовок немецкие солдаты с готовностью вскинули руки вверх, бросив свое оружие на землю.

Собрав трофейное оружие и магазины, с шестью пленными, бойцы штрафной роты и прибыли в свой штаб. Здесь и прояснилась картина дальнейших действий штрафной роты в целом и взвода, руководимого старшим лейтенантом Аникиным. План форсирования Шпрее координировался на дивизионном уровне, поэтому многое зависело от взаимопонимания и синхронности в действиях штрафников и стрелковых батальонов, расчетов дивизионной и полковой артиллерии.

По данным разведки, стратегический объект штурма – мост через реку, прозываемый немцами именем Мольтке Младшего, – был заминирован врагом. Немцы до сих пор не взорвали его, так как тешили себя надеждой о мощном контрударе, который позволил бы им прорвать кольцо советских войск, стянувшееся вокруг фашистского логова – имперской канцелярии и Рейхстага.

Враг тянул до последнего, но в момент штурма мог пойти на крайние меры, все-таки уничтожив переправу через Шпрее. Этого ни в коем случае нельзя было допустить, и здесь решающую роль, по замыслу штабных стратегов из дивизии, должна была сыграть не только внезапность начала наступления, предваряемая и сопровождаемая мощным артобстрелом. Решающая роль отводилась бойцам штрафной роты.

VII

В момент начала штурма моста и попутного форсирования реки с помощью понтонных переправ штрафники должны будут вплавь, используя имеющиеся в наличии подручные средства, переправиться на южный берег реки в виду пролетов моста. Главная цель штрафной роты – прикрыть наступление снизу, со стороны реки, не дать фашистам привести взрывные устройства в действие или предпринять какие-либо другие экстренные меры по разрушению моста. Затем, не теряя времени, рота должна вклиниться в промежуток между зданиями МВД и Королевской оперы, пересечь его и занять позиции на площади как можно ближе к Рейхстагу.

– В поддержку нам выделяют минометную батарею и артиллерийский дивизион… Такие дела… – вместе с непроглядным облаком никотина выдохнул начальник штаба, подытоживая свою речь.

Военком, который все время встревал в речь начальника штаба, не преминул и здесь вставить свои два слова:

– Мост должен стоять во что бы то ни стало… Вот наша задача…

Командир роты секундной паузой выждал, не добавит ли комиссар еще чего-нибудь пафосного, а потом произнес в своей непроницаемо суровой манере:

– Товарищи офицеры, такова диспозиция… Сигнал начала штурма – красные ракеты. К этому времени необходимо готовить плавсредства. Не мне вас этому учить, форсировали не одну водную преграду. Вопросы?..

– Товарищ майор… – обратился Настасенко, командир второго взвода. – Мы к реке выбирались. Противоположный берег – еще куда ни шло. Сходни есть в нескольких местах, парапет пониже. А наш – чистая беда… Гранитный отвес, метра под два…

– Зацепиться не за что… – глухо раздался чей-то голос, из полутьмы густо заполненной никотиновым туманом.

– Как в воду спускаться-то? – продолжил Настасенко, ободренный анонимной поддержкой.

– Думайте… – так же непроницаемо ответил майор Шибановский. – Не спорю, форсирование будет сложным. Потому подготовиться надо заранее, просчитать все возможные опасности. Чтоб в последний момент не случилось неприятных открытий. Думайте!.. Веревки готовьте, лестницы сколачивайте… Головы на плечах имеете, вот и используйте их не только для еды…

VIII

– Кстати о еде… Разрешите обратиться, товарищ майор? – вклинился в диалог Аникин.

– Валяйте, – уже не так сурово произнес ротный.

– Бойцы сутки не ели, с ног валятся… – начал старший лейтенант.

– Ясно, ясно… – прервал его Шибановский. – По поводу кормежки: после совещания отыщите старшину. Он занимается погрузкой раненых. Так, товарищ капитан?

Он обратился к делопроизводителю Чувашову.

– Так точно, товарищ майор… – со свойственной капитану субординацией отчеканил он. – Возле санлетучки…

– Еще не отправили? – вновь посуровевшим, недовольным голосом спросил командир роты.

– Еще нет, товарищ майор, – ответил Чувашов. – Выгружали продукты и боеприпасы. И еще много тяжелых… Погрузка идет медленно…

– Все равно возитесь, – с еще большим недовольством констатировал Шибановский. – Лично займитесь, капитан. Чтоб через десять минут машину отправили…

– Так точно! – козырнул капитан, тут же покинув тесный подвал.

Получив распоряжения по дальнейшему плану действий взвода, Аникин занялся вопросами питания. Вопрос был первоочередным. Бойцы воспользовались небольшой передышкой, и пустые желудки тут же дали о себе знать в полную силу. А силы для решающего броска через Шпрее ох как нужны были.

Пока Аникин с Вороновым присутствовали на совещании, Липатов с остальными штрафниками времени даром не теряли. Они, ведомые армейским чутьем, уже обнаружили за ближайшими развалинами машину, на которой в роту доставили провизию и патроны к винтовкам и несколько ставших вдруг в Берлине дефицитными цинков с патронами для пистолетов-пулеметов.

Чтобы не сидеть без дела, бойцы тут же самоорганизовались в помощь санитарам, производившим погрузку раненых. Это немало поспособствовало тому, что после спешной отправки санлетучки представителям первого взвода провизию выдали одними из первых.

IX

Старшина, получивший нагоняй за затяжку отправки раненых, был явно не в духе, но, несмотря на это, Аникин сумел получить на весь взвод хлеба, целую груду консервов, длинное ожерелье сосисок и даже стопку плиток шоколада. По словам водителя санлетучки, доставившего всю эту снедь в штрафную роту из дивизионного обоза, сосиски и шоколад были реквизированы из гастрономического магазина.

Чего там только не было: колбасы всех сортов и видов, буженина и копчености, сыры с ноздрями и без, батареи бутылок – вина французские и фашистские, шнапс и прочее, и прочее… Сержант-водитель с таким смаком живописал весь ассортимент изъятых с магазинного склада жратвы и питья, что у слушавших свело животы.

– Имей совесть! Хорош измываться!.. – полушутливо вскричал Липатов, перекладывая консервы и буханки черного хлеба навалом на середину аккуратно разостланной плащ-палатки.

Полученную провизию рассовали по вещмешкам и карманам, но все равно пришлось прибегнуть к помощи плащ-палатки. Перехватив ее четырьмя концами и связав в узлы, тяжеленный тюк взвалили на спину одному из бойцов. Так и несли потом до расположения взвода, попеременно сменяя друг друга, радуясь результативному походу, пересказывая рассказы шофера и глотая при этом обильные слюни.

X

Липатов все время возвращался к предстоящему штурму моста Мольтке Младшего. Эту новость по дороге сообщил Аникин. Замкомвзвода, а за ним и остальные дружно подтвердили, что с отвесного гранитного берега высотой в три метра форсировать реку будет равносильно самоубийству.

– Им, видишь ли, по мосту извольте наступать, а нам – кувыркайся в воду с трамплина этого, черт его дери!.. – вслух негодовал Липатов, позвякивая на ходу металлическими банками с тушенкой, сложенными в вещмешок.

– Еще неизвестно, кому лучше придется… – парировал Воронов. – На мосту, чует мое сердце, намечается хорошая кровавая баня…

– Ага!.. Баня-то – у них, а однако же в воду лезть нам придется… – не унимался Липатов.

– Уймись, Липатыч!.. – урезонил своего зама взводный. – Тут я с младшим лейтенантом согласен. Лучше не будет никому… Что на мосту, что под ним. Лучше будет тем, кто на стене Рейхстага автограф свой оставит, а потом выйдет, не спеша так, вразвалочку на ступени и смачно сплюнет…

– Ох, я бы щас сплюнул! Так бы смачно харкнул, что фашисты бы к чертовой матери захлебнулись бы! – включился в разговор Чаплыгин, чья очередь была тащить узел с продуктами. – У меня от этих сосисок – слюней полный рот…

– Гляди, сам не захлебнись! – подначил его Липатов. – А то в реку некому лезть будет. Эх-ма… Все ж таки жуть как лезть неохота в эту Шпрею…

– Ничего, Липатыч, это на пустой желудок… – шутливо успокоил его Аникин. – А как подзаправишься тушенкой, совсем другой разговор пойдет.

– Ага, – развивал мысль Липатов. – Это, значит, они говорят, чтоб нам придумать какие средства, чтоб к воде спуститься, – веревки там или лестницы. А я вот думаю, вот сосисок нам выдали – целую пулеметную ленту. Может, по ней, как по веревке, и спускаться? Как думаешь, командир?

XI

– Думаю, лучше эту ленту в себя заправить, – с усмешкой ответил Аникин. – Так оно надежней будет.

– Не скажи, командир, – замотал головой Липатов. – Я вот слыхал, что немец специально жратву оставляет и выпивку, чтоб наш солдат, изголодавшись, набросился на их деликатесы фашистские, а потом ему каюк и наступил. Слыхал, что они яд в продукты добавляют.

– Эти продукты с дивизионного склада, – пояснил Аникин. – Они там проверку проходят. Так что не боись…

– Тем более что с ядом у фрицев дефицит должен выйти, – с усмешкой проговорил Чаплыгин. – Как есть, должен выйти. Если правда, что Гитлер ядом отравился. Это ж представить страшно, сколько яду нужно, чтобы такого, как их фюрер, кондрашка хватила.

– Одно вам скажу, – весело отозвался Воронов. – Мой отец натуру их немецкую еще в Первую мировую хорошо прознал. Так вот он мне всегда повторял: «Запомни, сынок, правильно в народе говорят: что русскому хорошо, то немцу – смерть».

– Вот это по-нашему! Это верно! – обрадованно согласился Липатов. – Для них, к примеру, это яд, а для нас – эти, как их… о, витамины!..

– Точно! – под общий смех согласился Воронов.

XII

Младший лейтенант всю дорогу радовался добытому в стычке немецкому оружию. Оно должно было вооружить его бойцов-артиллеристов, лишившихся своего орудия. Воронов теперь командовал своими пушкарями в качестве командира отделения автоматчиков.

«Полковушке» здорово досталось во время перемещения штурмовой группы с Инвалиден-штрассе на улицу Альт-Моабит. Штрафники наступали по мостовой вместе с батареями полковой артиллерии. На пересечении улиц аникинцы натолкнулись на бойцов из взвода Настасенко.

Как рассказали встреченные, их взвод и бойцы третьего взвода под командой Мартынова вытеснили врага от набережной в жилые кварталы, и теперь они вместе со стрелковыми батальонами продвигаются в сторону реки.

Группа штрафников из второго взвода сопровождала «полуторку» из артснабжения, груженную ящиками со снарядами. Не успели бойцы перекинуться парой слов, как в машину, остановившуюся в проулке у стены здания, из окна стоявшего напротив здания саданули из «фаустпатрона». Бойцы запоздало открыли огонь по оконному проему, но «фаустник» уже скрылся.

Граната пробила верх кабины и взорвалась внутри. Пламя, ярко вспыхнув, тут же охватило сиденья, кабину и перекинулось на крытый тентом кузов машины. Водитель за секунду до выстрела вышел из кабины и возился с замком задней стенки кузова, готовясь к выгрузке ящиков со снарядами.

Когда граната рванула в кабине и пламя, вспыхнув, разом охватило весь грузовик, все, кто находился рядом, инстинктивно бросились прочь от грузовика, крича: – «Щас рванет!!!» – дальше всех за угол отбежал водитель.

И вдруг Носенко, ящичный из значительно поредевшего расчета младшего лейтенанта Воронова, бросился в противоход остальным, к грузовику.

– Дурак! Назад!.. – закричали ему.

Но он, не обращая внимания на крики, подскочил сзади к откинутой стенке кузова и, схватив ящик со снарядами за деревянную ручку, с силой дернул его, опрокинув на мостовую. Тяжеленный ящик с грохотом приземлился на брусчатку, и Носенко, обливаясь потом и пунцовея от напряжения, потащил его прочь от горящего грузовика.

Чаплыгин подбежал с артиллеристу и, подхватив ящик с другого края, помог оттащить его за угол.

– За мной!.. – скомандовал Аникин бойцам, бросаясь в сторону горящей машины.

XIII

К этому моменту пламя уже полностью охватило брезентовый тент. Жар от него уходил вверх, лишь слегка опаляя своим дыханием тех, кто стаскивал ящики из кузова. Куда опаснее было то, что огнем занялась древесина кузова, грозя перекинуться на сами ящики.

Куски горелой ветоши съежились и оползли, обнажив черные от копоти рейки металлического каркаса. Носенко влез в кузов и, закрывая рукавом шинели лицо, давясь и кашляя от дыма и прогорклой вони, подтащил последние три ящика из глубины. Бойцам пришлось сбивать занявшееся пламя с деревянных крышек.

Из грузовика удалось вынести все находившиеся боеприпасы, но сама машина горела как свечка, под страдательные причитания ее водителя. Как он признался, в кабине, под пассажирским сиденьем, у него лежала канистра с трофейным бензином. Скорее всего, именно из-за нее и полыхнуло так быстро и сильно.

К Аникину, Воронову и их подчиненным подбежал командир дивизиона ЗИСов в чине капитана. Он с ходу прокричал про смелость и отвагу, проявленную солдатами, и про то, что он обязательно похлопочет перед командованием полка и дивизии по поводу необходимости представить бойцов к наградам.

Когда капитан услышал, что перед ним штрафники, пыл его сразу поугас. Козырнув и буркнув что-то вроде «хлопцы – молодцы», артиллерист ретировался к своим орудиям, попутно уточняя с двумя сопровождавшими его лейтенантами, командирами батарей, возможность использования спасенных от огня запасных выстрелов.

Расчет младшего лейтенанта Воронова использовать честно добытые ящики со снарядами не успел. Немецкие минометчики, расположившиеся в конце улицы, зафиксировав скопление вражеских офицеров, ударили сразу из нескольких стволов. Рев налетающих мин заставил всех искать укрытие, и только расчет Воронова деловито готовил свою «полковушку» к стрельбе прямой наводкой.

Точное попадание вражеской мины прервало эту добротную ратную работу. Орудийный щит, полуоси, станина пушки – все перевилось в жгуты, перекорежилось. Восстановлению не подлежит. А вот из расчета никого не задело. Опять чудеса, будничные, фронтовые… Так Воронов со своими оставшимися в строю подчиненными временно перестали быть артиллеристами, до дальнейших распоряжений переквалифицировавшись в автоматчиков в составе аникинского взвода.

XIV

Доставленные в расположение продукты и боеприпасы сразу оживили обстановку во взводе. Кто-то из бойцов, особенно те, кто помоложе, жадно накинулись на еду, в момент опустошили от тушенки консервные банки. Уже через несколько минут уныло вышкрябывали ножами и ложками жир с жестяных стенок, ожидая, пока Липатов, применяя чудеса арифметики, по справедливости поделит имевшиеся в наличии сосиски.

Липатов ломать голову не стал, а на весу отмерил три равные веревки сосисок. Каждая их них получилась почти с полтора метра. Вызвав командиров отделений, он торжественно вручил по полтора этих мясных метров, поручив дележку провести своими силами по подразделениям.

Бойцы поопытнее с тушенкой расправиться не торопились. Сговорившись по двое, по трое, уже сложившимися товарищескими компаниями, затевали варить суп. В одном из полуразрушенных подвалов по соседству обнаружили водопроводную воду, за счет чего пополнили запасы питьевой воды и решили насущную проблему приготовления горяченького – согревающего кишки и душу варева.

То здесь, то там в развалинах, служивших местом для привала взвода, развели костерки, предусмотрительно укрытые под защитой наиболее крепких из уцелевших стен. В дровах недостатка не было. Тут же под руками, среди куч щебня и битого кирпича, валялась целая и поломанная мебель, шкафы, набитые тряпьем, столы, стулья, доски и балки потолочных перекрытий.

Обнаружить себя перед вражескими наблюдателями бойцы не боялись. И кварталы, примыкавшие к Шпрее с севера, и противоположный берег были затянуты дымной пеленой, которую подпитывали дымными струями тут и там тлевшие и догоравшие пожары. В этой сочившейся вдоль улиц и домов, пропитывавшей квартал за кварталом, сплошной пелене копоти, чада и гари совершенно невозможным оказывалось распознать дымок, поднимавшийся от костра, зажатого между выложенными в два ряда кирпичами – подставке для котелков, в которых булькало ароматное варево, распространявшее вокруг ни с чем не сравнимый запах мясного супа.

XV

Тушенку старшина выдал отменную, со свежими, порционными кусками мяса, утопленного в ароматный, в меру посоленный жир. Но казенной приправы армейским кулинарам было мало. Из вещевых мешков запасливых знатоков солдатского супа бережно изымались заветные кулечки с драгоценными солью, горошинами черного перца, стопочками лаврового листа, реквизированными при оказии из продуктовой лавки и припрятанными на случай.

Вот случай и представился здесь, в виду Рейхстага и кипящей от разрывов реки, которую не сегодня-завтра форсировать. Кто знает, кому из этих бойцов доведется насытить свои пустые желудки в следующий раз, а кого костлявая досыта накормит в наступлении пулей или осколком.

Липатов был мастер приготовления этого окопного блюда и теперь колдовал над рядом из сразу четырех котелков, выстроенных на кирпичах над невысоким, но жарким огнем. У рачительного замкомвзвода по данному поводу оказались в заначке и несколько картофелин, и две головки лука, и морковка, быстро и ловко почищенные и по-товарищески поделенные на четыре равные доли.

Аникин на правах командира пригласил к походному камельку младшего лейтенанта Воронова и ящичного Носенко, и теперь они ожидали приготовления горячего, уминая командирский задел трофейных сосисок, распределенных Липатычем перед супом.

И вот Липатов, кряхтя и потирая руки от предвкушения удовольствия, снял пробу с кипящей в его котелке жидкости.

– Ух, хороша Маша!.. – проговорил он многообещающе. – Еще секунду, и готово будет!..

Тут от группы бойцов, собравшихся у другого костра в кружок количеством человек в десять, отделился паренек и направился к сидевшим на кусках досок Аникину и Воронову. Подошедшим оказался Безбородько.

– Разрешите обратиться, товарищ командир! – бодро отчеканил парнишка.

– А-а! Безбородько! – приветливо отозвался Аникин. – С чем пожаловал? Небось флягу мою принес?

Лицо его сохраняло все ту же ребяческую непосредственность, но в глазах появилась по-взрослому серьезная сосредоточенность. Видать, для него этот день не прошел даром. На войне за одну атаку превращаются из мальчишки в мужчину. Если выживут.

– Именно насчет фляги… – Парнишка вдруг стушевался и покраснел и как-то неловко протянул флягу, которую он прятал до сих пор у себя за спиной.

– Это вот, товарищ старший лейтенант… – сбиваясь, проговорил Безбородько, держа флягу в вытянутой руке. – Это от нас с товарищем Кокошиловым… Это значит… спасибо вам большое, что выручили с водой… ну, тогда…

– Ну ты, это… не напрягай тут свое красноречие… – перебил его Аникин. – Выручил и выручил… Не повод, чтоб мяться тут. В следующий раз меня приспичит, и я у тебя воды попрошу. Ведь выручишь, а, Безбородько? Ага, полная?! Правильно, нечего пустую тару передавать…

XVI

Аникин характерным жестом взвесил флягу в руке.

– Так ведь нельзя пустую-то возвращать… товарищ командир… – с готовностью, более уверенным голосом согласился Безбородько.

– Вот и спасибо!.. – проговорил Аникин и принялся откручивать крышку. – Сейчас вот, пока товарищ Липатов супец доведет до логического конца, я чуть глотку промочу. А то у меня от этой гари и копоти в горле, будто в угольной шахте…

Андрей сделал глоток и от неожиданности едва не поперхнулся. Огненно-обжигающее, но душистое, благоухающее виноградом и цветущим весенним садом тепло окатило небо и прошло дальше внутрь. Усилием воли он сдержал рефлексивный порыв и почти ничем не выдал того, что содержимое фляги стало для него сюрпризом. Приятным сюрпризом.

– Хороша водица!.. – крякнув и мотнув головой, веско произнес взводный.

– Это от нас с Кокошиловым вам, товарищ командир! – с готовностью напомнил разулыбавшийся Безбородько.

– С Кокошиловым… Это где ж вы такую водицу на пару с Кокошиловым нацедили? В том же подвальчике? – спросил Аникин, передавая флягу Воронову.

Тот сделал глоток и от неожиданности поморщился и зажмурил глаза.

– Уф… Так это ж коньяк! Хм, и неплохой… – выговорил Воронов, делая еще один, осмысленный, глоток из фляги.

– Не, это мы… – совершенно серьезно ответил Безбородько. – Это товарищ Кокошилов обнаружил… В комнате мы, ну, в квартире когда. По танку били… ну, по «тигру» когда… Товарищ первый номер дал очередь, а там как раз немец из люка вылез. Танкист… Так он его и положил прямо там на башню… А потом смотрит: там в комнате шкаф стоит. Ну, мы дверцу открыли, а там бутылки – какие хошь… Я и не видал таких в жизни. Ну, мы и взяли пару на память…

– Это не из тех ли бутылок Капустин в танк одну запустил? – спросил Липатов, снимая первый котелок и передавая его старшему лейтенанту.

– Та – знатная бутылочка, – кивнул Аникин, чувствуя, как горячая волна расслабляющего тепла стремительно покатилась по рукам и ногам, разливаясь по всему телу. – В той огня побольше будет. Хотя и это – ничего.

– Да… Забористая вещь… – кивнул младший лейтенант Воронов.

Его лицо практически сразу приобрело захмелевший вид. Натощак оно так бывает, да еще плюс усталость. Это вот Липатову все нипочем – хоть тебе маршевый переход в полсотни километров, а потом сразу изнурительный многочасовой бой. Выпьет после этого кружку спирта залпом и только крякнет, да присловье выдохнет: «Хорошо пошла». И ни в одном глазу. Одно слово – сибирская порода.

– Ящичному тоже надо оставить… – протягивая флягу Носенко, проговорил Аникин. – Боец сегодня геройски себя повел… Как думаешь, лейтенант? Эй, лейтенант?

Воронов уже свесил голову на грудь, наклонясь вперед, грозя нырнуть головой в костер. Липатов потянулся, чтобы растормошить младшего лейтенанта, но Аникин остановил своего замкомвзвода.

– Оставь, Липатыч… Лейтенант сегодня намаялся будь здоров. Пусть отдыхает. Только притули его на бок, а то, чего доброго, в костер упадет.

XVII

Липатов аккуратно толкнул Воронова в плечо, и он в той же ссутулившейся позе послушно наклонился на бок, упершись в кирпичную кладку, бывшую еще недавно стеной-перегородкой в комнате.

– Давай, артиллерист, не стесняйся. Заслужил! – подбодрил старший лейтенант ящичного.

Приняв флягу, тот подготовительно выдохнул и, приложившись к горлышку, влил в себя приличную порцию благоухающего содержимого. Затем, взяв секундную паузу, Носенко уткнулся носом в рукав шинели и бодро вернул флягу хозяину.

– Ишь ты… и тут не растерялся! Молодец! Верно действуешь! – похвалил его Липатов, товарищески хлопнув по плечу. – Давай налегай на супец. Знатный получился супец, ничего не скажешь.

– Носенко, если не ошибаюсь? – спросил его Аникин.

– Так точно, товарищ старший лейтенант!.. – отставив котелок и ложку, с набитым ртом пробубнил ящичный.

– Да оставь ты свои «так точно»! – перебил его Аникин. – Звать тебя как, артиллерист?

– Толик… ну, в смысле Анатолий… – ответил парень, уплетая из котелка за обе щеки.

Казалось, что он не в силах остановиться или хотя бы на секунду прервать этот процесс.

– Ты сегодня действительно молодец! И не зря сегодня в штабе роты я младшего лейтенанта поддержал насчет награды. Имеешь награды?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант… – ответил артиллерист.

– Ну вот, к «За отвагу» тебя представят, – кивнул Аникин. – От майора нашего представление побыстрее дойдет, чем от капитана вашего из полка. И еще не факт, что он обещание свое выполнит. Верно, Липатыч?

– Как есть верно… – кивнул замкомвзвода, тоже вовсю приобщаясь к дымящемуся и ароматно пахнувшему из котелка супу. – Парень заслужил. Смело действовал… Молоток, Толик!..

– Так я что… не я один… – стушевавшись, забормотал ящичный. – Все смело. У меня в расчете должность такая. Ящичный я. Подкатила «полуторка» из артснабжения, я бегом выгружаю ящики с боеприпасами. Это моя работа в расчете. И тут как-то… само собой сработало. Товарищ младший лейтенант все время занятия с нами проводил…

– Это ты верно говоришь… Правильно… – кивнул Аникин. – Скромность украшает. Но медаль ты заслужил, и тут нечего спорить. Тем более со старшим по званию…

Слова его прервал нарастающий рев. Мины одна за другой стали рваться на набережной. Взрывы вставали сплошной волной огня и дыма, которая стремительно покатилась в сторону линии разрушенных домов.

– Прячься! – истошно крикнул кто-то, и крик его потонул в реве, грохоте вздыбившейся и заходившей ходуном земли.

XVIII

Пока бойцы, бросив еду, суматошно искали укрытие, Аникин пробрался к самому краю каменной гряды, обозначавшей угол крайнего от набережной дома. В сгущавшихся сумерках весь противоположный берег от реки и дальше вглубь вспыхивал и колыхался нескончаемым морем красных огней. Воздух до краев заполнился грохотом артиллерийской канонады и ревом десятков минометов.

Как выяснилось позже, когда вечером в расположение роты прибыл вестовой из штаба с приказом готовиться к переправе, намеченной на предутреннее время, фашисты предприняли контратаку. В бой со стороны парка Тиргартен, расположенного к юго-западу от Рейхстага, были брошены пехота, танки и самоходки.

Вся Королевская площадь, нашпигованная зенитными и артиллерийскими расчетами, бронеколпаками и врытыми в землю «фердинандами», оказывала огневую поддержку контрнаступлению. Как передали с южного берега связисты корпусного штурмового отряда, в район Рейхстага накануне на самолетах были доставлены и выброшены на парашютах немецкие морские пехотинцы. И теперь они тоже участвовали в контрнаступлении, пытаясь выбить передовые отряды советских воинов с плацдарма на южном берегу Шпрее.

Штурмовой отряд, с ожесточенными боями сутки назад сумевший пересечь мост, теперь одну за другой отбивал атаки врага, отчаянно сражался у «дома Гиммлера» и на улице Мольтке, ведущей прямиком к мосту.

От этого смертоносного вала штрафников отчасти уберегло то, что они заняли хорошие позиции, прикрывшись со стороны реки толстыми стенами домов, разрушенными на верхних этажах, но выстоявшими в основании благодаря своей толщине и добротности.

XIX

Решающую роль в отсутствии потерь личного состава в аникинском взводе сыграл своевременный ответ наших пушкарей. Первая волна немецкого обстрела, только-только набрав силу, вдруг схлынула, а вернее, была сбита ответным ударом дивизионной и полковой артиллерии. Удар этот нанесли выверенно и расчетливо, что вкупе с ураганной скоростью и массированным одновременным началом работы сразу с нескольких десятков позиций тут же принесло эффективные результаты.

В этом ответе наглядно проявилась филигранная слаженность в работе групп артиллерии, к которой потом и кровью, ценой потерь долгими месяцами упорных боев шли «боги войны». Первый же залп был произведен не наобум, не на ощупь, а по свежим, только что уточненным данным.

Наблюдатели и корректировщики огня времени даром не теряли, с момента начала немецкого контрнаступления фиксируя данные по фашистским огневым точкам и передавая их артиллерийским батареям крупнокалиберных орудий и гаубиц, развернутых на закрытых позициях севернее Шпрее.

С этих позиций по району Кениг-плац и Рейхстагу работали и мощнейшие 200-миллиметровые гаубицы, каждый выстрел которых громовым раскатом, казалось, раскалывал серое берлинское небо. Расчеты 122-миллиметровых самоходок, маневрируя и ведя по полученным координатам целей плотный огонь, неумолимо приближались к Шпрее, выдвигаясь к мосту Мольтке из глубины кварталов, примыкавших к Инвалиден-штрассе. Массированный, интенсивный огонь вели расчеты батарей, развернувшихся восточнее моста, в районе большого железнодорожного вокзала, за который накануне вели ожесточенные бои стрелковые батальоны.

Сведения о местонахождении многочисленных зенитных установок врага, понатыканных вокруг Рейхстага и Кроль-оперы бронеколпаков и пулеметных площадок поступали и с южного берега, где насмерть стояли солдаты сводного корпусного штурмового отряда. Подступы к мосту на противоположном берегу и весь видимый периметр «дома Гиммлера» в сгущающихся вечерних сумерках все ярче освещались отсветами беспорядочной стрельбы. Трассеры расчеркивали сиреневое небо, то и дело озаряемое вспышками сигнальных ракет.

Шум взрывов и неумолкающая каша, в которой кипели звуки всех видов стрелкового оружия, наглядно показывали, что там, за мостом, идет жаркий бой и передовые отряды, удерживая плацдарм, отбиваются от отчаянно наседавших со стороны Королевской площади и Тиргартена немцев.

XX

Этот грохот и вспышки на южном берегу Шпрее подстегивали сильнее приказа или страха, лишали внутреннего покоя, заставляя что-то сделать, обязательно что-то предпринять, чтобы прийти на помощь своим товарищам, насмерть бившимся с остервенелым врагом.

Этот порыв подтолкнул Андрея не мешкая отдать приказание о подготовке к форсированию реки. Сразу после этого под ослабевшим, но не утихшим обстрелом вражеских минометов Аникин оставил Липатова во взводе за главного руководить подготовкой плавсредств, а сам в сопровождении своих командиров отделений – Капустина, Шевердяева и Латаного – совершил вылазку к набережной.

Взяли с собой и Бабаева, который напросился добровольцем. Фарзи уже зарекомендовал себя не только во взводе, но и в роте прирожденным разведчиком. Что по заборам и стенам, что по подземным ходам и шахтам – везде передвигался он быстро, ловко, словно степной хищник. И в критической ситуации действовал без суеты и шума. Еще в боях за пригороды все время вызывался Фарзи разведать. «Охотиться охота» – так сам, улыбаясь своей по-детски непосредственной улыбкой, говорил он. Всякий раз с добычей возвращался, «языка» или двух приводил. Здорово Фарзи пригодились на войне его навыки охотника.

Сначала штрафники, ведомые своим командиром, попытались пересечь мостовую бегом. Затея едва не закончилась трагически. Вражеские пулеметчики и стрелки, как выяснилось сразу же, ни на минуту не ослабевали контроль за северным берегом Шпрее. Они со всем вниманием отнеслись к группе разведчиков, тут же открыв по бегущим огонь с крыши и верхних этажей здания МВД. Прижатые пулями, штрафники поползли на животах, по-пластунски, продвигаясь от преграды к преграде.

В качестве укрытий от вражеских пуль использовали остовы немецких грузовиков и мотоциклов. На мостовой, шедшей вдоль набережной, находилось великое множество подбитой и сожженной нашими артиллеристами вражеской техники – плачевный результат спешного отступления, а точнее – суматошного бегства фашистских войск через Шпрее на южный берег.

Шевердяев чертыхался, то и дело, как и все остальные, прижимаясь к мостовой от приближающегося рева очередной летящей через реку мины.

– Что, Шева, нелегко, поемши, к земле приладиться?! – подначивал товарища Латаный. – Пузо набитое мешает?!

– Да если б набитое… – отвечал в сердцах, матерно ругнувшись, Шевердяев. – Эти черти, раздери их бабушку, поесть толком и не дали. Только я сосиску покрошил в супчик-то, только пару ложек отхлебнул, а тут и мина в гости приревела. Как саданет в самый угол развалюхи, под которой мы расположились. Капустин вон не даст соврать. Правда, Капустин?

– Ага… – немногословно откликнулся командир первого отделения, на долю секунды приостановившись, осторожно повернув голову к ползшим позади и поправив налезшую на глаза каску.

Капустин возглавлял гусеничное передвижение.

– А там такой кусок кирпичный, ну, с известкой и кусками обоев, еле держался на огрызке стены, на соплях, можно сказать, держался. Так вот мина рванула с той стороны стены, а кусок этот гадский ка-ак свалится прям рядышком со мной. Чуть мокрое место из меня не сделал. Да ладно бы место!.. Обидное самое, что кирпичи, осколки – жменя целая – как шваркнут аккурат мне в котелок. И еще песка и пылюки целое кило туда же… Бац!.. Ну и пиши пропало моему супчику. Жуйте, товарищ Шевердяев, кирпичик с известочкой, стачивайте, как говорится, зубы. И самое обидное… сосиски эти чертовы туда же, в ту же канитель!.. За просто так пропало фашистское добро, а ведь могло поработать на победу, подкрепить силенки гвардии штрафника, сержанта Шевердяева!..

XXI

– Ну и горазд ты тараторить, гвардии штрафник! – шутливо прокомментировал Аникин.

Сочетание всем понравилось, и каждый его повторил на свой лад. Даже Фарзи – по обыкновению совершенно переиначив звучание русских слов.

Залегли за разбитой прямым попаданием снаряда гусеничной танкеткой, оборудованной на манер грузовичка. Скособочившись, она стояла у самой гранитной береговой кромки, метрах в двух от невысокого, в несколько десятков сантиметров, парапета.

– Так, теперь смотрим… Глядим по сторонам, – притулившись плечами к гусеницам танкетки, произнес Аникин. – Запоминайте каждую кочку, каждую железяку. Когда форсировать пойдем, каждая зацепка сгодится… Этот металлолом, похоже, нам на руку…

– Это в каком же смысле… товарищ старший лейтенант? – непонимающе переспросил Шевердяев.

– Тут от парапета до воды – почти два метра отвесного камня, – пояснил Аникин. – Ступеньки не предусмотрены. Как начнется форсирование, ты своим бойцам порекомендуешь «щучкой» с берега прыгать? Или «солдатиком»? А нам еще плавсредства надо будет вниз спустить. Смекаешь?..

Шевердяев молча закивал головой, подтверждая, что начал смекать.

– Думаю, можно будет, как совсем стемнеет, попытаться технику немецкую, какую по силенкам будет, подтянуть поближе к краю, – словно размышляя вслух, произнес Аникин. – Мы за этот металлолом веревки закрепим, чтоб вниз спускаться. Вон видите: мотоцикл. А чтоб лишние метры веревок не тратить, надо попытаться…

Он указал вправо, где метрах в десяти от парапета на мостовой лежал, завалившись на коляску, тяжелый немецкий мотоцикл, усеянный зияющими дырами, судя по калибру, оставленными крупнокалиберным пулеметом или зенитной пушкой.

– И за тот грузовик можно попытаться… – проговорил Латаный, показывая ближе к кромке набережной, где чернел обгоревший остов сожженной машины без кузова и без колес.

– Можно… хотя далековато от моста… – вступил в обсуждение Капустин.

– Нам все равно, получается, по течению, – возразил Латаный. – Так что само под мост принесет.

– Оно пока тебя принесет, фашист сто раз в тебе дырок наделает… – скептически возразил Шевердяев.

– Типун тебе… – перебил его Латаный. – А что ты предлагаешь – на горбу эту ерунду ближе к мосту притолкать? Тут весь взвод понадобится… Фашист в нас быстрее дырок наделает…

– Ладно, думаю, можно попытаться использовать грузовик. Но дальше смысла заходить уже нет. Так что можем застолбить грузовик как правофланговую межу.

XXII

Внимательно разглядывали набережную, каждый ее метр в обе стороны, пока позволяла видимость. Когда ночная мгла окончательно опустилась на Шпрее, со всеми мерами предосторожности возвратились назад.

Аникин торопил: до рассвета отделениям надо было успеть подготовиться к форсированию. Главной проблемой здесь виделась недостача веревок. Вопрос этот обсуждали уже в расположении с участием всех желающих светлых голов. Были приняты к исполнению предложения использовать в качестве веревок для спуска на воду плотов и людей электропроводку, в немалом количестве имевшуюся в развалинах после разрушения стен жилых домов.

Большим подспорьем стал большой моток толстой стальной проволоки, обнаруженный Чаплыгиным в подвале по соседству с тем, который стал для взвода источником питьевой воды. Из-за тяжести его пришлось тащить вдвоем. Находку Чапы тут же взяли в оборот. Андрей приказал расфасовать моток на отрезки по четыре-пять метров и раздать каждому бойцу по куску в руки на всякий случай. Хватило на весь личный состав взвода – сорок шесть человек, да еще остался приличный запас, который решили придержать для плавсредств и непредвиденных оказий.

С наступлением темноты стих хаос стрельбы на противоположном берегу. Умолкла артиллерийская канонада и вой минометов. Раздавались лишь одиночные автоматные и винтовочные выстрелы.

XXIII

Ночью значительно похолодало, и от земли, намоченной дневным дождем, поднималась промозглая сырость, которая пробирала до костей, не давая уснуть. Впрочем, многие бойцы так намаялись, что их организмы легко и незаметно преодолели эту преграду на пути к крепкому сну, и теперь храпели вовсю, нагоняя, что недоспали за прошедшие дни непрерывных боев.

Аникину не спалось, и озноба он, разгоряченный коньяком пулеметчиков и ознакомительной вылазкой, практически не чувствовал. Давало о себе знать и необъяснимое волнение, которое Андрей констатировал у себя с немалым для самого себя удивлением.

Вроде, по большому счету, волноваться так, по-мальчишески, он отучился еще с год назад. И ведь все это время – на передовой. И Бог сохранил. А вот оказалось, что ненадежно это «вроде». Теперь вот перед взводом – кипящая Шпрее, и надо будет завтра во что бы то ни стало перебраться на ту сторону, а на том берегу – Рейхстаг. Только и ждет, как бы присосаться и напиться твоей кровушки. Что-то будет завтра? Или, вернее, уже сегодня…

Больше всего Аникина беспокоило самое начало форсирования. Пока они будут карабкаться в воду, немцы перебьют половину взвода. Уж очень они пристрелялись к этому берегу. А дальше – широкое русло реки, мост, и там тоже на каждом шагу их будет ждать вражеская пуля, вражеский осколок…

От этих тревожных мыслей становилось неуютно. Еще раз, обойдя периметр позиций и проверив выставленные посты, Аникин осмотрел добротно сколоченные плоты и плотики. Не спали в отделении Капустина и Латаного: доделывали свои плавсредства, обтесывали распиленные бревна, подгоняли и скручивали их проволокой. Кто-то дожевывал припрятанную на ночь краюху хлеба, вылавливая из банки остатки тушенки, кто-то возился с винтовкой или трофейным немецким пистолетом-пулеметом.

Перекинувшись с бойцами парой слов, Аникин прошел к костру, на котором Липатов готовил для них суп. Головешки почти догорели и теперь едва мерцали среди закоптелых кирпичей красными точками, удивительно напоминая мириады звезд, рассыпанных в ночи. Само небо было затянуто тучами, и никаких звезд и в помине не наблюдалось. Что-то будет завтра?

Вокруг костра вповалку, подостлав себе в качестве матрацев доски и прочий сгодившийся хлам, спали бойцы. Тут же, на видном месте, стояла прислоненная ребром к огрызку стены массивная прямоугольная крышка от стола. Небось, Липатов постарался, приготовил для него.

XXIV

Андрей тут же, у стены, положил плашмя тяжелую крышку и, взгромоздившись на нее и подложив под голову вещмешок, попытался уснуть. Но сон упорно не шел. Мысли, картины воспоминаний неожиданно валом полезли в голову, и все больше мирные, не связанные с этой надоевшей до спинного мозга войной. Вспомнился вдруг поселок, картинами стали всплывать в памяти отец, мама, одноклассники…

Потом все-таки пересилили и потекли потоком уже военные воспоминания, но не окопы, не бои и смерть… Вспоминались женщины, которых довелось встретить ему на неисповедимых путях войны. Вспомнилась Акулина, спасшая ему жизнь в далеком сорок втором. Словно в прошлой жизни это было… А потом – штрафная, и снова смерть и кровь, смерть и кровь, без конца и без края… Вдруг зримо, отчетливо всплыла в памяти Лера, во всей своей прекрасной наготе, в своем безукоризненно белом халатике и накрахмаленной шапочке, которая так шла к ее милому, такому красивому лицу.

Ее образ, скорее подсознательно, Андрей всегда старался отгонять. Он знал, что вместе с воспоминаниями о ней обязательно придет мучительное чувство горькой потери и вины, с которой уже ничего, абсолютно ничего нельзя будет поделать.

Так случилось и на этот раз. Против воли явилась Аникину страшная картина ее обезображенного беззащитного тела посреди площади. Боль, саднящая, свежая, пронзила Андрею грудь где-то в районе сердца. Словно подкрался к его изголовью бесшумный вервольф[14], укутанный в маскировочный халат ночного покрова, и всадил прямо в грудь остро заточенное шило, выкованное из чистого льда, выпиленное из самой ледовитой толщи Северного полюса. И Андрей, пришпиленный этим беспощадным шилом к деревянной крышке стола, ворочался, тщетно пытаясь побороть навалившуюся на него душевную муку.

Губы Андрея беспомощно, призывно зашептали «Лера… Лера…», словно молитву, произносимую в миг крайнего отчаяния, как последний оплот спасения, когда все остальные соломинки уже безвозвратно утеряны. Комок подкатил к горлу и, будто надавив изнутри на какой-то заветный, потаенный мешочек, выдавил оттуда слезу. Оставляя горячий след, она скатилась через висок за шиворот телогрейки, и по этому следу словно утекла, растаяв, вся ледяная мука и боль, засевшая в сердце.

И Лерино лицо вдруг придвинулось к Андрею близко-близко, так, что он явственно ощутил ее дыхание, пахнущее земляникой, и глаза ее смотрели на него с такой любовью и заботой, что душа его сразу успокоилась. «Все будет хорошо, милый…» – произнесла вдруг она. Голос ее, воркующий, нежный, словно влился в его уши, разойдясь по телу теплой, волшебной истомой. «Все будет хорошо. Ведь я с тобой. Я все время с тобой…»

Андрей силился сказать что-то в ответ, тянулся к ее земляничным губам, но слова ее словно останавливали его, заставляя расслабиться и умиротворенно любоваться ее глазами, такими родными, такими лучистыми. «Все будет хорошо… Я с тобой…»

XXV

– Андреич! Андреич…

Образ Леры стал вдруг стремительно таять в облаке света, которое одновременно становилось молочно-белым.

– Андреич… подъем… – Совсем другой голос, мужской, грубый, негромко, но что-то требовал от Аникина. Вдобавок что-то настойчиво трясло его за предплечье.

С трудом разомкнув глаза, Аникин не сразу сообразил, что перед ним Липатов. Склоненное его лицо было будто сокрыто в облаке. Неужто он видит своего замкомвзвода во сне?

– Товарищ старший лейтенант! Пора подыматься!.. – еще настойчивее затараторил Липатов. – Тебя не добудишься, Андреич…

– Так я и не спал совсем… – вскакивая с излишней стремительностью, пробормотал Аникин.

– Ага, не спал… – с усмешкой проговорил Липатов. – Я уже с полчаса тут с плотом возился да слушал, какие ты рулады носом выводишь. Такого храпака давал, что я уж беспокоиться начал, что как бы немец нас по твоему храпу не засек, да не тиснул нам на зорьке пару горяченьких, 120-миллиметровых. Так сказать, для острастки и для оснастки…

– Храпел? – с искренним удивлением переспросил Аникин, обтирая ладонями лицо и ощущая жесткую щетину, образовавшуюся со времени вечернего бритья. Уже став взводным, Аникин завел себе за правило в любой обстановке – будь то на марше, в окопах, в обороне или наступлении – бриться дважды в день.

Напитанный сыростью воздух быстро приводил в чувство, как будто обдавал ладонями, набравшими холодной, ключевой воды. Все вокруг было погружено в непроглядно-молочную пелену тумана. Он был настолько непроглядным, что нельзя было разглядеть, что творится в десяти шагах.

XXVI

Фигуры штрафников, сновавших среди развалин в суете немудреного утреннего солдатского быта, казались неясными силуэтами белесых призраков и приведений, которые, впрочем, негромко, но от души поругивались вполне по-земному.

В глубине разлитого повсюду молочного моря глухо гремела гроза артиллерийской канонады. Неожиданно грохот канонады усилился. Громовые раскаты нескончаемых выстрелов накатывали с северного берега Шпрее на противоположный, южный.

Как выяснилось позднее, это дивизионные артиллерийские расчеты, расположившиеся в районе железнодорожного вокзала Лертер, предприняли огневой налет на минометные батареи, которые фашисты сумели развернуть неподалеку от моста Мольтке.

Вражеские расчеты двух батарей 120-миллиметровых минометов закрепились под стенами Кроль-оперы в результате вечерней контратаки. Не дожидаясь зари, они начали обстрел внакладку по заранее намеченным целям, среди которых значились подступы к мосту на северном берегу и позиции полковых орудийных расчетов, которые должны были прикрывать продвижение стрелковых батальонов через мост.

Эти огневые позиции – баррикады и артиллерийские окопы, вырытые на подступах к мосту в полный профиль, были на совесть обустроены прежними хозяевами – фашистами, однако это не помешало советским солдатам выбить врага с этих насиженных мест и заставить спасаться бегством на южный берег под прикрытие многотысячной, до зубов вооруженной группировки, защищавшей «дом Гиммлера», Кениг-плац и Рейхстаг.

По улице Альт-Моабит, прямиком выводившей к Шпрее, на мост через реку, в помощь штурмовым отрядам двигались экипажи самоходных артиллерийских установок. Получив уточненные после ночного боя координаты вражеских целей на южном берегу, экипажи самоходок тут же начали обстрел фашистских огневых точек на Кениг-плац.

Огневым налетом орудий «СУ-122» и артиллерийских батарей, развернутых на стыке улицы Альт-Моабит и набережной, накрыло гитлеровских пехотинцев и боевую технику, скопившуюся на противоположной стороне, в районе улицы Ин-дель-Цельтен, которая отделяла южный берег Шпрее от здания Королевской оперы и уводила вправо, к «Тиргартену».

Фольксштурмовцы и эсэсовские подразделения, брошенные ночью в контрнаступление при поддержке самоходных установок «фердинанд», минометного и артиллерийского огня, были лишь частью значительных резервов, которые еще ждали своего часа.

Наступавшие советские войска еще ничего не знали о живой силе и боевой технике, сконцентрированных фашистами в районе Бранденбургских ворот и парка «Тиргартен» и пока не введенных в бой.

Истошный ослиный рев – как будто одновременно резали целое, в несколько сотен голов, стадо напуганных животных – означал интенсивную стрельбу фашистских «ишаков». Не успев начаться, этот рев захлебнулся уже спустя пару минут. Позиции минометчиков оперативно накрыли первые залпы дивизиона тяжелой гаубичной артиллерии, батареи гвардейских минометов.

Глава 5

Кипящая шпрее

I

Мощнейший огневой налет крушил позиции немецких минометчиков, фашистских стрелков на южных подступах к мосту Мольтке и в примыкающих к «дому Гиммлера» зданиях. Само здание МВД огонь работавших с закрытых позиций орудий и минометов обходил. Боялись накрыть своих. По данным радистов, бойцы штурмового отряда по-прежнему удерживали нижние этажи «дома Гиммлера».

Артиллерийские расчеты, рассчитывая огневые цели, в точности следовали информации, полученной в течение ночи по радиосвязи, которая была установлена с штурмовыми группами советских войск, ведущими упорные бои на южном берегу.

Немцы, собравшие в кулак контратаки значительные силы, ударив сразу с нескольких направлений – из «Тиргартена», развивая наступление по Кениг-плац и вдоль набережной Шпрее, а также по улице Мольтке Младшего со стороны швейцарского посольства, – едва не опрокинули советских солдат в Шпрее.

Особенно досаждали мощные зенитные орудия, рассредоточенные фашистами на позициях вдоль Рейхстага и совсем близко от Шпрее, возле Кроль-оперы. Огонь 88-миллиметровых зениток сеял вокруг сотни осколков, вздымая целые тучи пламени и дыма.

Одну за другой фашисты предпринимали нескончаемые попытки выдавить наши подразделения обратно на мост, а затем – на северный берег. Но штурмовые группы забаррикадировались на нижних, отбитых у врага этажах здания МВД и держали круговую оборону, со всех сторон отбиваясь от гитлеровцев, наседавших не только с улицы, но и от эсэсовцев, засевших на верхних этажах «дома Гиммлера». Вдохновленные контратакой немецких войск, они отчаянно пытались атаковать с верхних этажей.

Одновременно, словно по сигналу, застучали на южном берегу пулеметы. К ним стремительно, пригоршнями шумных звуков добавлялась трескотня все новых и новых единиц стрелкового оружия.

Единица к единице, как стальная крупа, в молоко утреннего тумана ссыпалась грохочущая какофоническая сумма десятков и сотен винтовок, автоматов и пулеметов. На южном берегу Шпрее снова вовсю разгорелся бой, и, значит, с минуты на минуту можно было ожидать сигнала «В атаку!».

Предутренняя сырость все не проходила. Верхние расслаивающиеся своды туманного молока, разбавленные буро-серыми и черными султанами дыма и гари, стали едва светлеть, обозначая начало нового дня. Плотная пелена не становилась прозрачней и реже, что наполняло Андрея нескрываемой радостью.

– Слышь, Андреич, может, прибережет нас боженька, не разгонит туман-то?.. – с надеждой проговорил неотступно следовавший за командиром Липатов.

– Вот и я о том же… – потирая свою только что гладко выбритую щеку, задумчиво ответил Аникин.

Из состояния задумчивости и всегда глупого, но неизбывного состояния ожидания и тревоги его вывел немного растерянный возглас:

– Ракеты!!!

Ракеты!.. Букет кроваво-красных огней, мутно вспыхнувших в грязном молоке, с трудом двигался, продираясь сквозь густую пелену тумана. Как они опадали, уже никто не видел.

Взвод сосредоточенно бежал к набережной. Молча, стараясь не нарушать тишину наступления, по двое, по трое тащили к кромке гранитного берега свои зыбкие сооружения, которые были призваны перенести их тела и их жизни через кипящую Шпрее на тот берег.

II

Стаей белесых призраков, шелестяще шуршащей по мостовой подметками десятков сапог и ботинок, штрафники пересекли набережную. Отделения, ведомые своими командирами, приближались к заранее намеченным точкам спуска, тут же без лишнего шума крепили свои приготовленные накануне подручные средства и, без суеты, но и не затягивая, начинали карабкаться вниз по веревкам и проволоке, одновременно спуская на воду плоты и плотики.

Андрей не мог поверить в то, что начало форсирования прошло так гладко. Взвод уже практически в полном составе качался на шатких бревнах, а фашисты до сих пор еще не обнаружили, что штрафники начали форсирование реки.

Ноги едва удерживались на скользких, мокрых бревнах, которые ходили ходуном в проволочной стяжке. Река точно остановилась, едва-едва давая ход толще своей непроглядно-черной воды. Туман, рваными клубами тянувшийся по гладкому зеркалу, словно удерживал воду своими липкими, влажными щупальцами.

Бойцы, старясь не производить много шума, подгребали заранее заготовленными широкими кусками досок, спинками стульев и прочими веслообразными предметами. Плеск раздавался отовсюду. Темно-красная гранитная стена отвесного берега постепенно погрузилась в клочья тумана, а впереди и с боков проступали неясные силуэты гребущих штрафников.

Слева, над головой, вдруг вспыхнуло ярко-оранжевое облако огня. Прогремел взрыв, и следом туманное облако пронзили светящиеся пунктиры трассирующих пуль. Еще несколько взрывов ухнули впереди, и в свете их ярких огневых вспышек Андрею показалось, что он как будто увидел едва наметившиеся контуры противоположного берега.

А где же мост? Неужели они проскочили под ним, так и не заметив его в густом тумане? В тот самый миг, когда тревога захлестнула Аникина, из клубящегося облака сырости прямо на него слева надвинулись низкие, давящие своды темно-багровой громады, которая оказалась широкой опорой моста.

Она приближалась достаточно быстро. Значит, замедленность течения – кажущаяся, это уловка змееподобной, коварной реки, которая заодно с врагом и только и ждет момента, чтобы ужалить исподтишка.

По команде Аникина, которую по цепочке передали от плота к плоту, стали грести сильнее, выправляя свои плавсредства параллельно мосту, вдоль его опор.

III

Грохот над головами бойцов усиливался. На мосту шла ожесточенная перестрелка с применением стрелкового оружия и артиллерии. Орудия били с северного берега по южному, оттуда отвечали залпы малокалиберных пушек, треск автоматов и винтовок, оглушительный стук пулеметов, «фаустпатроны» и редкие минометные выстрелы. Один за другим прогремели несколько мощных взрывов, в которых угадывалась работа немецкой зенитки, установленной возле Кроль-оперы.

Вот плот, на котором балансировали Аникин, Липатов и Бабаев, оставил позади тяжелую сводчатую опору моста. Снизу каменный арочный полусвод багровел, зловеще набухая красным в свете набирающего силу дневного света.

Внезапно взгляд Аникина отреагировал на какое-то шевеление впереди, возле статуи, нависавшей над водой в качестве обрамляющего украшения. Вспышка автоматной очереди озаряет это неясное шевеление. Истошные крики на немецком языке сопровождают этот треск. Ему отвечают снизу, с реки. Наверняка кто-то из штрафников. Тут же, словно по команде, еще несколько факелочков автоматного огня вспыхивают на боку пролета моста. Глухой стон и тяжелый плеск разносится по затянутой туманом глади воды.

– Гады! Петруху убили! – оглашает реку крик вслед за плеском, и басовитая очередь, в авторе которой угадывается ППШ, полощет каменные своды опоры и пролета.

Над рекой гулко звенят пули, выщелкивающие по гранитным бокам и барельефам моста. Оттуда с криками и стонами, словно кули, с тяжелым плеском плюхаются в воду человеческие тела. С южного берега тут же начинает работать пулемет. Он водит очередями на ощупь, а точнее, на звук, вспарывая черную гладь воды. Вражеская зенитка не унимается, продолжая обстреливать мост. Один из снарядов взрывается у самого края каменных перил, и в воду вместе с осколками зенитного снаряда смертоносным градом летят гранитная крошка и каменные осколки.

Вот в рваных клочьях тумана, которые становятся все более прореженными и прозрачными, тяжело просвистывают пули. Очередь перемещается вправо от плота, на котором присели Аникин и его товарищи. Оттуда доносится полустон-полукрик. Он, а потом тяжелый плеск рухнувшего в воду тела слышится совсем рядом.

– Скорее, туда!.. – командует Андрей, и Фарзи с Липатовым начинают грести на звук.

Через пару метров они наталкиваются на плот. Он пуст. Вдруг Фарзи вскрикивает, показывает рукой на правый край плота. Теперь и Аникин видит ладонь, вцепившуюся в самый край бревна. Рука уходит под воду, и ладонь белая как мел. Аникин и Липатов еще не успевают ничего предпринять, а Ферзь, словно кошка, вдруг перепрыгивает туда, на пустой плот. Ему чудом удается удержаться на ногах, и он тут же, наклонившись, подхватывает ладонь, уже разжавшую пальцы.

Бабаев медленно, с усилием втаскивает на раскачивающийся плот бойца. Это Тютин. Он ранен в грудь и в левую руку, но дышит. Первым делом он выдавливает из себя воду – много воды, а потом откашливается и вслух выстраивает трехэтажное матерное выражение. Его ноги по самые сапоги болтаются в воде, но спина лежит на плоту.

– Спакойна, Тютя, спакойна!.. – придерживая раненого за поясной ремень, успокаивает его Бабаев.

– Все порядка, командир!.. – повернувшись к Аникину и Липатову, кричит Ферзь. – Все порядка. – Я здесь, с Тютя!..

IV

Как только он произнес это, сноп воды с жуткой скоростью и в то же время с дьявольской замедленностью вытягивается вверх прямо на том самом месте, где качались на плоту Бабаев с раненым Тютиным. Обоих вместе с мутно-зелеными брызгами воды, кусками дерева, вертикально вздыбившимися бревнами подбросило вверх и в стороны. Одновременно в воздухе Тютина разорвало напополам, а Бабаеву, будто консервным ножом, вспороло осколком наискось верхнюю часть груди и шею.

Аникин в отчетливых подробностях наблюдает это в тот самый момент, когда та же самая сила, которая убивает Ферзя и Тютина, отшвыривает его в сторону. Во время падения в воду Андрею показалось, что он потерял сознание. Или, может быть, вызванная взрывом волна, которая накрыла его с головой, была такой непроглядно-черной, что его сознание на миг померкло.

Андрей приходит в себя в вязкой, безвоздушно-стылой немоте водной толщи. Он судорожно дергается, стремясь к тускло светлеющей над головой зеленой водной поверхности. Телогрейка и сапоги, вещмешок и автомат, перекинутый через плечо, сковывают его движения. Словно невидимая, но сильная рука вытянулась из страшно-черной речной глубины, вцепилась мертвой хваткой в телогрейку и держит его, понемногу подтягивая все дальше от этого тусклого света вверху.

Андрей вскидывает руки кверху и что есть силы выбрасывает их в стороны, одновременно работая ногами. Ему кажется, что и к рукам, и к ногам его пристегнуты свинцовые грузы. Но усилия его не проходят даром, он приближается к свету. В этот момент что-то вверху поперек перегораживает светлое колыхание толстой черной чертой. Черт возьми, это же бревно!

Андрей что есть силы предпринимает еще одну попытку приблизиться к поверхности, и его пальцы вскользь ударяют по склизкой древесине. Вот правая ладонь цепляется за дерево, и, пока бревно не успело провернуться в воде, он тут же хватается за него слева и одновременно подтягивается.

Носоглотка с жадностью втягивает в себя полные легкие сырого утреннего воздуха. Отфыркиваясь, крепко перехватив бревно правой рукой вокруг, Аникин левой рукой с силой гребет вперед, вовсю работая ногами. Он продвигается мимо опоры моста и с досадой, лихорадочно думает о том, насколько его отбросило взрывом.

Только когда впереди среди редких полос тумана проступает красная полоса стены берегового гранита, Андрей соображает, что его, наоборот, бросило вперед и он только что миновал вторую опору.

V

На набережной грохочут выстрелы. Люди барахтаются в воде, цепляясь за плоты, причалившие дальше от моста, вдоль каменной стены у ступенчатых спусков. Выбравшись на ступеньки, взбегают по ним наверх. Им помогают те, кто уже наверху. Теперь, когда туман над рекой почти развеялся, хорошо видно, как середину ее и водную гладь ближе к северному берегу секут фонтанчики непрерывных автоматных и пулеметных очередей.

Этот сектор – почти две трети русла реки, – хорошо простреливаемый с тех огневых точек, которые немцы еще удерживают вблизи Шпрее, штрафники в большинстве своем уже преодолели. Теперь те, кто еще на воде, уже находятся в недосягаемой для фашистских пуль мертвой зоне, под прикрытием гранитного отвеса набережной, и основной удар на себя принимают бойцы, первыми взобравшиеся на набережную.

Слева, под самым мостом, Андрей замечает, как несколько бойцов взбираются на низкую каменную площадку у самой кромки воды. К ней от подъезда к мосту с обеих сторон спускаются каменные сходни. Аникин на пределе сил пытается грести в ту сторону, но течение неумолимо сносит его дальше.

– Смотрите, командир!.. – слышит Андрей чей-то крик.

Он еле держит голову над водой и уже не в силах поднять ее настолько, чтобы посмотреть через бревно. Весь он закоченел от холода. Ноги свело так, что он их почти не чувствовал. Правая рука окоченела и уже не чувствовала шершавой, занозистой коры древесины. Андрей, теряя силы, уже без всякого страха ощущал, что она вот-вот соскользнет. Вдруг ход бревна изменился, как будто кто-то взял его вместе с Аникиным на буксир. Потом Аникин почувствовал, как несколько рук подхватили его и вытянули из воды на гладкий, из красных гранитных плит состыкованный пятачок под сводчатой опорой моста.

В первый миг после ледяной воды каменная поверхность показалась Андрею горячей.

– Живой! Командир! – окружили его радостные голоса. Он узнал Капустина, Кокошилова и других бойцов из первого отделения.

– Живой… только искупался малость… – стараясь побыстрее прийти в себя, отвечал Аникин, выливая из сапог мутно-зеленую воду.

Сырой, но теплый после ледяной воды воздух согревал, однако от мокрой одежды тело начинал сотрясать озноб.

– Скорее одежду сухую Андреичу!.. – крикнул кто-то.

– Отставить!.. – отталкивая поддерживающую его руку, скорее зарычал, чем закричал Аникин. – Быстро – все наверх!.. Вправо! Вправо берем!..

Бойцы с готовностью, опрометью бросились к каменным ступеням лесенки, ведущей к стыку моста и уличной мостовой.

VI

Уже наверху Аникин с радостью встречает Липатова. Замкомвзвода жив, как и он, добрался до берега вплавь, держась за бревно. О судьбе Тютина и Бабаева ничего не известно. Скорее всего, погибли. Такая же информация еще о двух бойцах из взвода Латаного. Они попали под огонь пулемета, бившего с правого фланга из сектора, где переправлялись бойцы Настасенко. У них тоже потери от пулемета. О третьем взводе сведений нет.

От набережной взвод наступал в своем секторе, в виду здания Министерства внутренних дел. Только вблизи можно было осознать, каким громадным и вширь, и ввысь был «дом Гиммлера». С верхних этажей этого пепельно-серого, словно обгорелый гроб, почерневшего от пожаров и взрывов куба на головы бойцов обрушивался шквальный огонь. Ожесточенную стрельбу фашистские пулеметчики и «фаустники» вели со стороны здания Королевской оперы, находившегося в нескольких десятках метрах справа в глубине от «дома Гиммлера». Между ними менее чем в пяти сотнях метров по ту сторону площади чернел Рейхстаг.

Его вид подействовал на бойцов как залпом выпитый стакан спирта.

– Товарищ старший лейтенант!.. Рейхстаг! Это же Рейхстаг!.. – завопил кто-то справа от Аникина.

Оглянувшись, он узнал Чаплыгина. Ему вторили голоса других бойцов, исполненные такой же эйфории, на которую не действовали ни свистящие тут и там пули, ни взрывы выпущенных «фаустпатронами» гранат, от которых пригоршнями во все стороны разлетались вокруг осколки.

– Скорее под стену, под стену!.. – срывая голос, командовал Аникин, стремясь увести людей под прикрытие стен «дома Гиммлера».

Он знал, что нижние этажи должны были контролировать стрелковые батальоны, прорвавшиеся через мост накануне. Информация оказалась верной. Улица тонула в гуле нескончаемой стрельбы, но тот грохот, который вырывался наружу из оконных проемов «дома Гиммлера», заглушал все вокруг.

Со стороны казалось, что внутри серого куба, как в железной шкатулке-ловушке, заперты громадные великаны. Закованные в стальные латы и вооруженные огромными молотами или палицами, они сцепились насмерть и наносят, как заведенные, нескончаемые удары, круша друг друга и все вокруг лестничные пролеты, перегородки комнатных и коридорных стен, потолочные перекрытия.

Узкий створ между «домом Гиммлера» и Кроль-оперой был сектором наступления штрафников. Но из-за плотного, а со стороны оперы – кинжального – огня попытка пройти на Королевскую площадь здесь, по открытому пространству, грозила смертью всему взводу. Тогда и родилась в мозгу Аникина идея попасть на Королевскую площадь, пройдя через «дом Гиммлера». Если хотя бы часть здания в руках штурмовой группы советских солдат, попробовать стоило.

На плане, который вчера майор Шибановский на совещании в КП штрафной роты демонстрировал своим подчиненным, здание МВД было изображено в виде четырехугольника, одна стена которого, нарушая равностороннюю симметрию, была слишком вытянута в сторону моста Мольтке.

Именно к ней, повернутой к Шпрее, одним концом смотрящей на мост, а второй – на Королевскую оперу, и притиснулись штрафники Аникина, спасаясь от перекрестного огня пулеметчиков с крыши «дома Гиммлера» и из Кроль-оперы. Теперь они поспешно забирались внутрь через оконные проемы и зияющие пробоины, проделанные, судя по размеру выломанных толстенных стен, 150– и 200-миллиметровыми «чемоданами» тяжелых гаубичных орудий и реактивными снарядами установок залпового огня.

VII

Забравшись в разбитый снарядом оконный проем, Аникин попытался оглядеться, но сделать это было практически невозможно. Все пространство вокруг с едва проступающими стенами заполняла грязно-серая взвесь пыли и известки, перемешанная с дымом и запахом гари.

Над головой вверху гремели выстрелы – одиночные выстрелы, десятки очередей одновременно. То и дело звучно хлопали взрывы гранат, где-то раздавался грохот рушащихся конструкций. Сквозь этот хаос звуков то и дело прорывались отрывистые крики: слова команд, возгласы на русском и немецком языках. Вот стрельбу перекрыл истошный, нечеловеческий по тембру и пронзительности вопль, который тут же перешел в надсадный хрип, через секунду оборвавшийся.

Андрею на миг показалось, что он оказался в аду. Из дымных клубов преисподней прямо на него вдруг выскочил боец. Действительно, с перепугу его можно было принять за черта. Весь покрытый черными пятнами от пилотки до голенищ, с густо перепачканным копотью лицом, на бровях и в морщинах вокруг глаз глубоко въевшаяся серая пыль. И посреди этой черноты – ослепительно-белые, горящие каким-то неистребимым огнем белки глаз. Солдат стремительно подбежал к Андрею.

– Воды, браток… Христом Богом… Воды… – задыхаясь, выпалил он, отирая прожженным рукавом потную копоть со лба.

Выхватывая протянутую Аникиным флягу, он стремглав срывает с нее крышечку и жадно долго пьет, потом, словно с силой, прерывается и возвращает.

– На вот… тебе чуток оставил… – вытирая губы, так же скороговоркой говорит он.

Аникин говорит, чтобы пил еще, и боец, не удержавшись, опять прикладывается.

– Уф… браток… спасибо тебе… Жажда… Всех наших корежит. Ночка жаркая выдалась. Тут дышать нечем, в дыму и пыли всю ночь от этих гадов отбивались. И сверху лезут, и с улицы… Точно тараканы… Но ничего, продержались… Вы чьи будете?

– Штрафная рота… – коротко ответил Аникин.

– А мы стрелковые… – так же ободрившимся голосом отвечал боец.

Боец сообщает, что три этажа заняты нашими, бой идет за верхние три. Фашисты все полупьяные и дерутся, как смертники. Сдаваться никто не хочет. Все сплошь эсэсовцы.

Пока он впопыхах говорил, их окружили другие штрафники.

– Ну, ничего, мы этот бараний рог догнем… – говорит солдат и совсем уже весело сообщает, что ему надо наверх, к своим.

Аникин задерживает его и двумя словами перекидывается с Липатовым и остальными. Из собственных запасов тут же выделяются две фляги с водой для тех, кто бьется наверху.

– Спасибо, братишки! Сочтемся!.. – благодарно кричит боец в ответ и тут же исчезает в дыму и пыли.

VIII

В дыму и пыли, лавируя среди хаоса перевернутой мебели, штрафники продвигались по первому этажу. То и дело спотыкались о каменную щебенку и целые куски стен, разбросанные повсюду тумбочки, стулья, столы, валявшиеся тут и там трупы фашистов.

Стены, наплывавшие из дымной завесы, были сплошь иссечены пулями и осколками. Двигаться старались как можно быстрее, но все равно продвижение взвода замедляло то, что шли практически на ощупь, с трудом разбирая дорогу в череде коридоров и переплетавшихся друг с другом комнат.

Главное было не заблудиться в череде лабиринтов. В какой-то степени подспорьем в выборе направления движения являлся грохот немецкого зенитного орудия, выставленного на углу Королевской оперы. Ужасающий гул каждого выстрела немецкого орудия перекрывает даже треск выстрелов и взрывов гранат, который, не умолкая ни на минуту, доносится с верхних этажей. Тяжелая ухающая волна 88-миллиметрового калибра проникает внутрь здания и пронизывает насквозь, каждый раз врываясь с большей и большей силой.

– Сюда! Сюда!.. – доносится до Андрея спереди, из мутных потемок, голос кого-то из авангарда движения взвода.

Навстречу Аникину выныривает Капустин и, наталкиваясь на командира, тут же скороговоркой докладывает, что перед ними площадь. Он уверенно ведет Андрея и замыкающих по длинному коридору. По пути они ошибочно сворачивают в комнату без окон, скорее напоминающую подсобное помещение.

– Э, нет… не сюда, – вслух поправляет себя Капустин и спешно ведет дальше по коридору.

Наконец, и сам Аникин видит неяркое, но отчетливое просветление впереди. Он и другие бойцы входят в просторное помещение, напоминающее классную аудиторию. Столы все сплошь перевернуты, на полу среди бумаг валяются многочисленные пишущие машинки. Здесь тоже стоит пропахшая гарью пелена, сотканная из дыма и пыли, а за ней в оконных проемах жуткая, не похожая ни на что земное картина.

Впереди, метрах в четырехстах, пепельно-серый остов Рейхстага, со скелетом купола, полуразрушенными, дырявыми фасадными стенами и башнями по бокам. Все пространство до него – черная, выжженная поверхность. Земля обуглена, как будто каждый ее метр обработан огнеметом. Это так называемая Королевская плошадь. На карте майора Шибановского она обозначена зеленым цветом, подразумевающим многочисленные зеленые насаждения. Планируя наступление, обсуждались варианты использования кустарников и деревьев в качестве укрытия.

Теперь, глядя в обгрызенный осколками и пулями оконный проем, Андрей убеждается, что вся эта зелень осталась только на карте. В жизни площадь начисто лишена всякой растительной жизни. Взамен она сплошь изрыта воронками, усеяна подбитыми, перекореженными артиллерийскими установками, в том числе и самоходными «фердинандами», колесно-гусеничными бронетранспортерами.

IX

Плотность винтовочного, автоматного и пулеметного огня со стороны площади и с правого бока, со стороны здания Королевской оперы, такова, что пули роем влетают в оконный проем, который Аникин избрал в качестве точки наблюдения. Факелочки огня озаряют каждую выемку, каждый бугорок щебня, которыми сплошь покрыто мертвое пространство Кениг-плац.

Присмотревшись внимательно, Андрей разглядел и черту оборонительного рва, который слева направо пересекает площадь поперек метрах в двухстах вдоль парадного входа в Рейхстаг. Отсюда хорошо видна и парадная лестница, заваленная обломками стен и исщербленных колонн, отколовшихся при взрывах многочисленных снарядов. Они продолжают гвоздить подступы к Рейхстагу и стены этого здания, больше похожего на жуткий кошмар, чем на реальность.

Огонь со стороны площади усиливается. Андрей замечает, как грязно-серые и черные фигурки движутся из глубины площади, из-за правой башни Рейхстага. Одновременно вспышки пушечных и пулеметных залпов начинают часто-часто вспыхивать на линии прямо перед зданием и в его стенах. Еще накануне стали известны данные разведки, согласно которым непосредственно перед Рейхстагом немцы вырыли систему траншей, оборудованную орудийными и пулеметными гнездами и площадками.

Сейчас оттуда по нижним этажам здания МВД, в котором находится аникинский взвод, ведется плотный огонь. Теперь уже сомнений нет: немцы предприняли очередное контрнаступление и движутся они прямиком на «дом Гиммлера».

– Готовиться к бою!.. – откатившись от окна, истошно командует Аникин.

На четвереньках по полу, усыпанному щебенкой, кипами бумаг и кусками известки, он выкарабкивается в коридор и бегло осматривает смежные комнаты. Попутно Андрей распределяет бойцов возле оконных проемов. Бегущие там, по изрытой снарядами площади, уже хорошо видны.

Среди них выделяется черная форма части наступающих. Та самая так называемая фашистская морская пехота, о которой обмолвился солдат, мучавшийся от жажды. По его словам, позавчера этих, которые в черных кителях, сбросили с транспортных самолетов на парашютах прямо на Рейхстаг.

По словам солдата, дрались эти фашистские подразделения как черти, да только на поверку они оказались никакими не морпехами. Накануне бойцы в рукопашной схватке скрутили парочку «черных кителей» и, как говорится, выяснили все подробности. Это оказались курсанты военной морской школы, сосунки, которых Гитлер в своем бесовском отчаянии бросил на смерть по личному приказу со своим же личным благословением. Вот и перли они в одну контратаку за другой с фанатизмом обреченных.

С таким же остервенением бились и эсэсовцы, но эти по другим причинам – заматеревшие в своих зверствах, вдоволь насытившиеся муками и страданиями безвинных и несчастных, они прекрасно осознавали, что отступать им некуда, и потому в плен, как правило, не сдавались, сопротивляясь до последнего патрона, до последнего взмаха ножа.

X

Аникину, припавшему к углу оконного проема, теперь хорошо были видны и курсанты в черной морской форме, похожей на офицерскую, и фигуры эсэсовцев, одетых в просторные куртки, покрытые маскировочным пятнистым рисунком. Они наступали со стороны Рейхстага почти шагом, в полный рост, подчеркивая свое безразличие к смерти и готовность умереть за своего фюрера.

– Глядите, товарищ старший лейтенант! – с волнением в голосе проговорил притаившийся по соседству Чаплыгин. – Как на парад шагают!.. И не боятся!..

– Ничего, нам проще будет… – с нарастающей внутри злостью процедил в ответ Аникин.

По приказу командира первый взвод не стрелял до тех пор, пока не прозвучала команда. Подпускали врага настолько, насколько было возможно. Враг наступал по двум направлениям. Несколько густых цепей бравурно шли в полный рост от Рейхстага, вторая группа, более многочисленная, но не такая безразличная к собственной участи, двигалась вдоль площади справа.

Впереди несколько рядов наступавших заполняли одетые в гражданскую одежду, с «фаустпатронами» и винтовками в руках. Они двигались перебежками, припадая к земле при каждом взрыве и ухающем выстреле зенитного орудия. Позади первых, фольксштурмовских цепей продвигались эсэсовцы. Их издалека можно было узнать по пятнистой защитной раскраске униформы.

Движение своей пехоты поддерживали несколько самоходных артиллерийских установок. Четыре «фердинанда», выкатившись откуда-то из глубины, из-за Рейхстага, выстроились в ряд вдоль стыка площади и парковой аллеи и теперь обстреливали какие-то цели позади «дома Гиммлера».

Цепи наступавших приближались все ближе, и фигуры фашистов вырастали на глазах. Андрей медлил, стараясь подпустить врага ближе.

– Огонь! – наконец раздался его крик, почти сразу утонувший в грохоте залпов ударивших выстрелов.

Несколько фигур в черных кителях упали, но остальные упорно продолжали шагать вперед. Из проема соседней комнаты застучал пулемет Кокошилова, сразу проредив еще несколько звеньев в цепи. Курсанты настырно лезли вперед, бравируя своей смелостью.

Совсем не то фольксштурмовцы. Первый же веер пулеметной очереди, пущенный вправо, заставил передние ряды продвигавшихся перебежками вдоль Королевской оперы залечь, ища спасения в многочисленных воронках, оставленных минами и артиллерийскими снарядами.

Помимо первого взвода штрафников огонь по наступавшим вели с верхних этажей здания. Несколько автоматов и пулемет, похожий по звуку стрельбы на «дегтярева», поливали очередями площадь и крыльцо Кроль-оперы, где окопались значительные силы гитлеровцев.

XI

Эсэсовцы, контролировавшие здание Королевской оперы, шквальным огнем встретили штрафников, наступавших в сторону площади силами второго и третьего взводов. Град пуль, обрушившихся на бойцов, заставил их прижаться к земле. Завязалась перестрелка.

Бойцы стрелковых батальонов и аникинского взвода, находившиеся на первых этажах «дома Гиммлера», перекрестным огнем старались помочь своим товарищам, залегшим на мостовой. Однако остервенело наступавшие с площади фашисты напирали, поддерживаемые пулеметным и орудийным огнем «фердинандов». Немцы, скорее всего, располагали самыми свежими данными о ситуации, которая складывалась в здании МВД. Они обрушили огонь мощных пушек самоходных установок на первый и второй этажи, практически в упор расстреливая здание.

Толстые стены содрогались от прямых попаданий фугасных и осколочных снарядов, рушивших целые пролеты стен. Здание ходило ходуном, погрузившись в клубы дыма и известковой и бетонной взвеси, которую невозможно было вдыхать.

До слуха Аникина, прижавшегося к стене возле оконного проема, сквозь грохот взрывов и шум стрельбы уже долетали выкрики немецких командиров, руководивших контрнаступлением. Положение становилось критическим, но отступать взвод не мог. Если немцы займут оставленные бойцами Аникина позиции, то солдаты, сражавшиеся с гитлеровцами на верхних этажах, окажутся в западне. А значит, надо встретить курсантиков достойно, так чтобы пожалели они о благословении своего бесноватого фюрера.

– Гранаты – к бою!.. – скомандовал Аникин.

Команда его прозвучала так себе, потому что глотка старшего лейтенанта была забита пылью, но бойцы ее тут же подхватили и эстафетой передали друг другу по цепи.

– Примкнуть штыки!.. Ножи… лопатки…

Сам Андрей на четвереньках отполз в угол комнаты и, ухватившись рукой за пустой ящик из-под снарядов, подтащил его к оконному проему.

– К атаке готовьсь!.. Сначала гранатами!.. Потом по команде выходим!..

Бойцы, соображая без лишних слов, разобрали разбросанные по комнатам ящики, тумбочки, пододвинув к оконным проемам. Если немцы в сближении забросают их гранатами, то в поднявшейся от взрывов пыли они толком ответить не смогут. Следовательно, надо врага упредить, встретить его на подходе к зданию, на кучах битого камня.

XII

Изрядно поредевшие, но все еще достаточно многочисленные передовые цепи немецких морских курсантов уже подошли близко к зданию МВД. «Фердинанды» прекратили обстреливать нижние этажи из пулеметов, боясь угодить в своих.

В этот же момент парковая аллея, в виду которой выстроились вражеские самоходки, вздыбилась от череды взрывов. Тут же вторая порция артиллерийских снарядов разорвалась в рядах тяжелых машин.

Из «фердинанда», стоявшего вторым справа, взметнулся огненный султан, вздыбивший машину над землей и с глухим уханьем опустивший ее снова. Из самоходки повалил густой черный дым, и в этот же момент остальные три машины стали спешно разворачиваться и направились туда, откуда появились, в обход Рейхстага.

– Гранаты!!!

Истошно, что есть силы выкрикнув, Андрей выдернул чеку из заранее приготовленной трофейной немецкой «лимонки» и, встав у оконного проема, метнул ее в приближавшихся к нему людей. Они были одеты в черные, похожие на офицерские шинели и карабкались по кучам битого кирпича прямо на него в каких-то двадцати-пятнадцати метрах.

Граната Аникина запрыгала по строительному мусору, скатившись черным в ноги, и тут же рванула. Следом полетели другие «лимонки» и «колотушки». В рядах наступавших захлопали взрывы, когда Андрей, оттолкнувшись от подтянутого ящика, как от ступеньки, запрыгнул на подоконник с автоматом наперевес. Из окна он дал короткую очередь, слыша, как пущенные в ответ пули свистят возле уха в проеме, ударяют в оконную раму.

Но Аникин и другие штрафники уже прыгнули вниз и по инерции ринулись вперед, с ходу отжимая курки и расстреливая врага в упор, кроша перекошенные злобой и страхом скулы и лбы тяжелыми прикладами винтовок и автоматов, сшибая черные фигуры с ног, всаживая в податливые тела отточенные лезвия трофейных немецких ножей и кинжалов по самые рукояти.

XIII

Вцепившись в горло друг другу, хрипя от неистовой злобы и ненависти, смертельные враги сошлись в ближнем бою, душили и давили друг друга, катались по щебню и покрытому известковой пылью кирпичу. Андрей, расстреляв двоих практически в упор, едва увернулся, успев убрать голову от встречного выстрела. Треск пистолета-пулемета прогремел возле щеки, опалив ее раскаленным пороховым выхлопом. В этот момент каблук Андрея завернуло на осколке кирпича, и он, оступившись, запрокинулся на спину. Немец, стрелявший в него, прыгнул сверху и придавил его к земле, прижав горло Андрея к земле корпусом своего «шмайсера».

Его совсем еще юное скуластое лицо спортсмена нависло над Аникиным. Кожа на лице немца стала багровой от напряжения, особенно выделяясь на бритой у висков и на затылке непокрытой русой голове.

Юнец, напрягая все свое тренированное тело, давил на автомат, перехваченный обеими руками у ствола и откинутого приклада. Андрей скорее инстинктивно ощутил, как холодная сталь оружия вдавливает его кадык вниз, перекрывая доступ воздуха. Левая ладонь его, судорожно шарившая по осколкам щебня, выхватила кусок кирпича и с силой ткнула в бритый, с синей пульсирующей жилкой висок немца. Он тяжело охнул и завалился на бок.

Скинув оглушенного, Андрей по инерции той же левой рукой, сжимавшей кирпич, максимально заводя ее назад, ударил еще раз в висок, а потом в скуластое лицо раз, потом еще и еще. Он бил, пока то, куда он бил, не перестало быть лицом спортсмена и вообще лицом.

Рукопашная схватка со штрафниками картинным храбрецам из морской школы оказалась явно не по зубам. Смяв первые ряды черных шинелей, поймав кураж честного ближнего боя, бойцы Аникина ринулись в контратаку и вскоре обратили остатки немцев в бегство.

Плечом к плечу со штрафниками самоотверженно дрались артиллеристы во главе со своим командиром, младшим лейтенантом Вороновым. Один из фашистских курсантов едва не задушил Носенко. Он уже стиснул горло ящичного, и тот захрипел, задергавшись в конвульсиях, но Воронов, оказавшийся всего в нескольких шагах, всадил в спину немцу короткую очередь из трофейного «шмайсера», кровавым пунктиром вспоров добротное черное сукно врага. Носенко еще несколько секунд приходил в себя, как будто возвращенный искусственным дыханием к жизни утопленник.

XIV

Штрафники тем временем переломили движение и на противоходе стали теснить врагов обратно на площадь. Андрей едва остановил своих бойцов, которые в этот момент готовы были бежать до самого Рейхстага. Волна куража бойцов ОАШР натолкнулась на такой шквал огня со стороны гитлеровских позиций, что особо увлекшиеся погоней были вынуждены залечь, а потом отползать назад, под прикрытие стен здания МВД, изъязвленных снарядами и пулями.

Немцы, до крайней степени озлобившиеся от сорвавшегося контрнаступления, вели огонь со всех своих огневых позиций. Стены Рейхстага окутал пороховой дым от беспрерывной стрельбы, которую вели его защитники из бесчисленных амбразур и бойниц. Беспорядочный перекрестный огонь накрыл штрафников со стороны траншей, протянувшихся перед парадной лестницей Рейхстага, с южного фланга, где возле парковой аллеи догорал «фердинанд», а также с более близких позиций со стороны рва, где укрылись отступившие участники немецкой контратаки.

– Назад! Все назад!.. – кричал Аникин, и командиры его отделений, словно эхо, выкрикивали эти слова, выводя бойцов из-под губительного огня.

Отступлению немцев способствовал беглый огонь, который вели по площади артиллерийские и минометные расчеты. К этому моменту несколько батарей ЗИСов, «сорокапяток», расчеты гвардейских минометов уже переправились через мост Мольтке под ураганной стрельбой гитлеровцев, засевших на верхних этажах «дома Гиммлера» и в Кроль-опере.

Прорвавшись сквозь огненный вал, расчеты заняли позиции в виду Королевской площади и Рейхстага и теперь сквозь широкий створ между этими зданиями прикрывали действия стрелковых батальонов и штрафной роты.

XV

Пушкарям несколькими удачными выстрелами удалось подбить один из «фердинандов» и обратить в бегство другие самоходки, тем самым лишив огневой поддержки брошенных на площади фольксштурмовцев, моряков и эсэсовцев.

76-миллиметровые снаряды одного из ЗИСов, установленного на спуске с моста на южный берег Шпрее, вывели из строя немецкое зенитное орудие возле Кроль-оперы, доставившее штрафникам и штурмовым подразделениям стрелковых батальонов столько неприятностей.

Взвод успел без серьезных потерь возвратиться под прикрытие массивных стен «дома Гиммлера». Несколько бойцов пострадали от вражеских пуль и осколков, но они наспех перевязали раны, тут же готовые снова ринуться на врага. Синяки и ссадины, ножевые порезы, полученные во время рукопашной схватки, вообще были не в счет.

Оценить урон, нанесенный взводу, Андрей не успел. Неясный шум и крики раздались в глубине здания, совсем неподалеку. Андрей отправил Латаного с группой бойцов разведать что к чему. Вскоре примчался Чаплыгин, весь покрытый известковой и кирпичной пылью. Задыхающимся от бега и дыма голосом он сообщил, что просят помощи артиллеристы.

Отрядив в группу помощи все отделение Латаного и людей Воронова, Андрей наказал остальным держать ситуацию на площади под наблюдением, а сам вместе с группой отправился лично выяснить в чем дело.

Они пересекли наискосок коридоры и фойе первого этажа, выйдя к фасадной стене, обращенной в сторону реки. В стене зиял огромный пролом, проделанный мощным взрывом, скорее всего, от 200-миллиметрового снаряда тяжелой гаубицы. На кусках обвалившейся кирпичной кладки и мусора стояло 45-миллиметровое орудие. Возле него Аникин увидел Латаного, Милютина и нескольких незнакомых бойцов, судя по всему, артиллеристов.

XVI

Один из них, старший сержант, увидев Воронова, радостно кинулся ему навстречу.

– Аркадьич! – закричал он. – А мы уж думали, вы того, смертью храбрых…

– Да погоди, успеется еще… – так же радостно отвечал ему младший лейтенант.

Поворотившись к Аникину, он прокричал, хлопая старшего сержанта по плечу.

– Представляете, товарищ Аникин! Где встретились!.. Старший сержант Коля Грищенко! Из нашей батареи «сорокапяток»!..

– Наши ЗИСы и «полковушки» за мостом! А нас, значится, вперед… Помочь выбить фрица из «дома Гиммлера»… Ну и домина… Тут месяц блукать можно… – потоком, торопливо выкрикивал сержант, не обращая внимания на пули, с назойливым свистом летевшие со стороны Королевской оперы.

– На месяц времени нет… – произнес Аникин, тревожно поглядывая в сторону Кроль-оперы. – А как говорится в народе: чего на пороге говорим, может, войдете в дом?..

Смеясь над шуткой командира взвода штрафников, все вместе по камнями и щебню вталкивали орудие в заполненную дымом комнату.

Ухватившись за станины, щит, освобождая путь от нагромождений мебели и фашистских трупов, пушку вкатили в коридор. Из клубящихся потемок навстречу выскочили бойцы стрелкового батальона. Они тут же включились в число помогающих, показывая дорогу в лабиринте заполненных пылевой взвесью проходов.

Оба пехотинца переговаривались криками и при этом сами признавали, что ни черта не слышат, так как совершенно оглохли от грохота стрельбы бесконечно длящегося боя. Бойцам батальона удалось вытеснить гитлеровцев на пятый этаж. Теперь схватка идет на лестничных переходах. За время непрерывного многочасового боя у солдат уже выработалась своя тактика овладения этажами.

Вначале они стремятся во что бы то ни стало занять хотя бы одну комнату, расположенную ближе других к лестничному пролету. Это как плацдарм на противоположном берегу при форсировании реки. Заполучив на новом этаже одну комнату, в нее под прикрытием, используя гранаты и автоматный огонь, просачиваются пять-шесть бойцов и потом уже оттуда начинают выбивать фашистов из соседних помещений опять же с помощью гранат.

XVII

На вопрос Аникина о боеприпасах один из крикунов, невысокий крепыш в серой от слоя пыли кубанке, рассмеялся, ответив, что этого добра им навалом оставляют сами фашисты. Этажи буквально набиты гранатами и ящиками с патронами. Уже около часа их взвод почти целиком воюет на трофейных боеприпасах.

– Эй, так это вы с первого, что ли?.. Видали, как вы морячков оприходовали… Утерли носики фашистикам… – вдруг, смеясь, добавил крепыш.

Орудие наконец докатили до фасадной стены, которая выходила разбитыми окнами на левую от Рейхстага часть Королевской площади. Отсюда особенно хорошо просматривались немецкие позиции вдоль заградительного рва. Он тянулся параллельно этой стороне здания всего в каких-нибудь ста пятидесяти метрах.

В оконные проемы все время со свистом влетали пули, выковыривая из стен куски известки и кирпичей и оставляя глубокие щербины.

– Готовьсь! – не обращая внимания на этот свист, зычно скомандовал старший сержант.

Орудие докатили, пока колеса не уперлись в стену. Ствол только успел хищно высунуться наружу поверх подоконника и слегка поманеврировать в поисках цели, как «сорокапятка» звучно ухнула, выплюнув первую фугасную порцию только-только, с пылу с жару, выпеченного в казенной части для фашистов лакомства.

У штрафников тут же напрочь высадило уши, а артиллеристам и стрелкам-пехотинцам хоть бы что.

Старший сержант, заметив естественную реакцию Аникина, Латаного и других, только рассмеялся.

– Что?! Звучная музыка?! – закричал он, улыбаясь. – То ли еще будет! Вот когда 200-миллиметровая саданет, вот то музыка!.. А это так, цветочки… Просто помещение закрытое, вот оно по лишнему слуху и бьет!.. Он лишний-то – ни к чему! Ха-ха!..

Андрей скорее понимал по губам, чем воспринимал на слух.

Еще с полчаса после возвращения на свои позиции в углу «дома Гиммлера», выпиравшем в сторону Королевской оперы, в голове Андрея волнами гулял звон, похожий на удары Царь-колокола.

– Да-а!.. Эти ребята свой лишний слух точно оставили на полочке до лучших времен! – кричал, держась за уши, Латаный всю дорогу, пока они мыкались по коридорам в поисках своих.

XVIII

До наступления темноты бойцы первого взвода отдельной армейской штрафной роты еще трижды отражали попытки гитлеровцев любой ценой прорваться к мосту Мольтке и выбить русских с южного берега Шпрее. Вспышки ожесточенных столкновений разгорались и за спиной штрафников, на северном берегу реки.

Радисты стрелковых батальонов получали информацию об ожесточенных атаках, осуществленных отдельными немецкими подразделениями. С северо-запада с боями прорвались стрелковые подразделения вермахта, в фарватере которых двигались артиллерийские батареи и танки. Они были изрядно потрепаны, но сохранили боевой дух и способность взаимодействовать.

Скорее всего, они действовали не вслепую, а имели четкую задачу разомкнуть тиски, в которые советские войска зажали многотысячный гарнизон, оборонявший район «дома Гиммлера», Рейхстага и имперской канцелярии. В то самое время, когда бойцы Аникина отстреливались от бегущих в очередную атаку морских курсантов, на подступах к мосту Мольтке с северо-западной стороны разгоралась настоящая орудийная дуэль между батареями огневой поддержки, удерживавшими позиции на северном берегу, и стремительно наступавшими вдоль набережной танками.

Развернув свои орудия, артиллеристы в упор, прямой наводкой расстреляли несколько передовых «пантер». Один из танков и два бронетранспортера пушкарям удалось зажечь.

В этот же момент на Королевской площади, в левом от Рейхстага секторе, прогремел взрыв такой чудовищной силы, что невольно заставил прижаться к земле моряков, бежавших по изрытому снарядами пространству площади на штрафников.

Взлетела на воздух немецкая грузовая машина на гусеничном ходу, подбитая снарядом, выпущенным из «сорокапятки» расчетом старшего сержанта Грищенко. Воспользовавшись возобновленной контратакой, немцы попытались подвезти на вездеходе запас «фаустпатронов» забаррикадировавшимся на верхних этажах «дома Гиммлера».

К вечеру бойцы стрелкового батальона выдавили их под самую крышу, но ожесточенный, кровопролитный бой продолжался. Тягач доверху нагрузили одноразовыми противотанковыми гранатометами и погнали к зданию МВД, рассчитывая каким-то образом, возможно используя многочисленные подземные коммуникации, переправить весь этот запас эсэсовцам внутрь здания.

На этом пути тягач и выследил наводчик «сорокапятки» старшего сержанта Грищенко. Снаряд угодил точно в цель. Загруженный в кузов тягача боезапас сдетонировал с такой силой, что многотонный тягач подбросило в воздух и разнесло на несколько частей, разбросав обрывки гусениц и катки на десятки метров во все стороны.

XIX

После взрыва тягача напор немцев немного поутих, и они, приходя в себя, дали штрафникам передышку, но совсем ненадолго. В течение всей последовавшей ночи враг одну за другой предпринимал попытки прорваться в сторону моста.

Не умолкала стрельба и на верхних этажах здания. Стрелки теснили остатки гитлеровцев, которые оказывали отчаянное сопротивление. Бой за «дом Гиммлера» без перерывов шел уже более двадцати часов. Многие бойцы стрелкового батальона были тяжело ранены, а некоторые – по нескольку раз, но отказывались покидать подразделения, плечом к плечу с товарищами продолжая последовательно, комната за комнатой, выбивать эсэсовцев.

Несмотря на обреченное упорство эсэсовцев, забаррикадировавшихся на шестом этаже, остервенелость, с которой они отбивали атаки советских солдат, заметно поубавилась. Давало о себе знать то, что за многочасовой бой немцы израсходовали тот огромный задел гранат и патронов, который имелся в здании МВД.

В ходе боя за пятый этаж бойцам стрелкового батальона удалось отсечь немцев от угловых комнат, в которых эсэсовцы складировали целый арсенал: несколько ящиков ручных противотанковых гранатометов различных модификаций, в том числе «панцерфаустов» и «панцершреков», ящики с магазинами для пистолетов-пулеметов «МП-40», обоймы с патронами для «маузеров», целые россыпи оборонительных гранат.

Двое эсэсовцев, которые оказались зажаты в комнате-арсенале, ни за что не хотели сдаваться, и бойцы забросали их гранатами. Во время взрыва одной из гранат боеприпасы сдетонировали. Прогремел взрыв такой силы, что на миг вся стрельба в районе Королевской площади прекратилась. Комнаты эсэсовского арсенала как раз примыкали к фасадной стене.

Ее вынесло взрывом огромной мощности, словно карточный домик, разметав не только внешние стены, но и перекрытия между пятым и шестым этажами. Бойцов стрелкового батальона спасло то, что в момент взрыва они находились в коридоре, укрываясь за толстенной несущей стеной, которая выдержала мощнейшую взрывную волну.

XX

Так эсэсовцы оказались лишены своего неприкосновенного запаса. Еды и в особенности питья, в частности французского вина и коньяка, оказалось намного больше, чем гранат и патронов. Глубокой ночью все более короткие очереди, которыми огрызались эсэсовцы, то и дело перебивались их пьяными выкриками, красноречиво свидетельствовавшими, что они, пытаясь заглушить свое беспросветное отчаяние, накачались спиртным до чертиков.

Попытка снабдить оборонявших здание МВД запасом «фаустпатронов» и магазинов к автоматам с оглушительным треском провалилась благодаря мастерской стрельбе расчета «сорокапятки» старшего сержанта Грищенко. Удачно отработав по нескольким целям на площади, артиллеристы несколько раз едва не были сами уничтожены ответными выстрелами из вражеских орудий, установленных в районе траншей перед Рейхстагом.

После того как в оконный проем, соседний с тем, в котором была установлена «сорокапятка», влетел очередной снаряд, старший сержант принял решение срочно сменить огневую позицию. Выстрел был произведен из немецкого бронеколпака, врытого метрах в двухстах от здания МВД, позади заградительного рва.

При помощи бойцов младшего лейтенанта Воронова артиллеристы втащили орудие на второй этаж. С новой позиции можно было значительно эффективнее вести стрельбу по обозначившимся вражеским целям, в первую очередь по орудиям, расположившимся в виду Рейхстага, и по пулеметным площадкам вдоль рва.

Стальная защита бронеколпака, оснащенного мощным, скорее всего, 88-миллиметровым орудием, не позволяла «сорокапятке» старшего сержанта Грищенко нанести этой огневой точке фашистов сколько-нибудь серьезный урон. Бронебойные 45-миллиметровые снаряды уже дважды попадали в яйцеподобный выступ, выпучившийся за противотанковым рвом, и оба раза вражеская точка в ответ производила мощный выстрел.

В первый раз вражеский наводчик взял сильно влево, обрушив часть стены между первым и вторым этажами. После второго команде старшего сержанта Грищенко едва удалось спастись, сменив дислокацию. Водрузив свое орудие в проеме второго этажа, артиллеристы, не откладывая в долгий ящик, поразили вражеский расчет, располагавшийся перед ступенями парадного входа в Рейхстаг.

XXI

Этот выстрел оказался последним для старшего сержанта Грищенко и его бойцов. Сидевшие в бронеколпаке фашисты, разозленные точной стрельбой вражеских артиллеристов, уже «пасли» настырную русскую «сорокапятку». Когда орудие появилось в окне второго этажа и выстрелило, 88-миллиметровая пушка бронеколпака тут же была наведена на цель и произвела выстрел.

Несмотря на темную ночь, все пространство площади было подсвечено пламенем подбитой и догоравшей техники, а зияющий рядами черных проемов куб «дома Гиммлера» светился изнутри ярким оранжевым пламенем бушевавших внутри пожаров. В этой подсветке выстрел, сделанный расчетом 45-миллиметрового орудия, оказался достаточно простым.

Снаряд попал чуть выше проема, в стену между третьим и вторым этажами. Целая лавина битого кирпича, балок потолочных перекрытий рухнула на головы Грищенко и его бойцов и погребла под собой бесстрашных артиллеристов вместе с орудием.

О гибели расчета «сорокапятки» Аникин и штрафники первого взвода узнали почти сразу от только что вернувшихся бойцов младшего лейтенанта Воронова. Артиллерист говорил, стиснув зубы, едва сдерживая всплеск яростной злости, которая клокотала внутри младшего лейтенанта.

– Товарищ старший лейтенант… Разрешите произвести вылазку… – вдруг обратился к Аникину Воронов. – Я этих гадов… За Колю… За Николая отомстить хочу…

– Не могу… – сурово ответил Аникин. – Одного не могу тебя отпустить, лейтенант.

Носенко и другие бойцы тут же вышли вперед.

– Не одного!.. Мы с командиром… – почти хором, решительно прокричали бойцы.

– Все равно не могу… – упорствовал Аникин. – Мало вас… Перебьют только…

Выдержав паузу под возмущенные возгласы артиллеристов, Андрей произнес, глядя каждому из них в глаза:

– Одних – не пущу! Вместе пойдем!.. Покажем гадам, кто в Берлине хозяин… За Ферзя мы с ними в рукопашной посчитались, а теперь вот опять надо…

Слова старшего лейтенанта вызвали глухой гул одобрения не только среди артиллеристов, но и среди своих штрафников. Все находившиеся в комнате тут же вызвались добровольцами сделать вылазку.

Аникин оставляет Липатова за старшего, не обращая внимания на все доводы своего замкомвзвода, который настаивает на том, чтобы взводный остался, а Липатыч пошел вместо него. Да, в его доводах есть логика, основанная на воинском уставе, но она противоречит той внутренней логике, которая толкает Андрея за предел истесанного пулями подоконника.

XXII

– Примкнуть штыки! Липатыч – за старшего!.. Все!.. – не терпящим препирательств тоном обрезает дискуссию Аникин и с ППШ в правой руке и немецкой «колотушкой» в левой исчезает в оконном проеме.

Бойцы тут же бросаются за ним следом. Андрей как будто вышел за пределы собственного тела, скованного силой земного тяготения. Почему тогда бежать так легко и не обращаешь внимания на то, что ночной воздух отравлен клубами густого стелющегося дыма, который от конденсирующейся сырости становится еще более ядовитым?

Как ни легко бежится Андрею, а смотреть под ноги надо. Все пространство сплошь изрыто воронками мин и снарядов. Кто-то, оступившись, неловко падает, звеня то ли котелком, то ли амуницией. Несколько трассеров прошивают пространство наискось со стороны Рейхстага. Пули просвистывают то здесь, то там, но оголтелого шквала, который ознаменовал бы тот миг, когда немцы засекли участников отчаянной вылазки, до сих пор нет. Аникин подсознательно ждет его каждую секунду. Шаг, еще шаг, еще шаг…

За пару минут штрафники и группа артиллеристов под командой Воронова преодолевают метров сто, почти вплотную приблизившись к противотанковому заградительному рву. На склоне рва первая линия немецкой обороны. Враги настолько убеждены, что русские вот так, внаглую, не осмелятся совершить на них набег, что, даже заметив молча приближающиеся темные силуэты, решают, что это свои, кто-то из моряков-курсантов.

Отчетливый вопросительный оклик звучит на немецком из стремительно приближающегося рва, и в ответ раздается оглушительный низкий «дум-дум-дум» ППШ. Очередь в качестве ответа вполне удовлетворяет спрашивавшего, который с истошным криком валится куда-то на дно рва. Тут же залегшие на его склоне открывают стрельбу из винтовок и пистолетов-пулеметов, но штрафники бьют из своих автоматов и винтовок в упор, с хищным рычанием заскакивая в ров. Напавшие стараются использовать сработавший эффект неожиданности на полную катушку. Еще в прыжке, используя «мосинку», будто копье, насаживают немца на штык или цепляют врага, по инерции вместе с ним скатываясь на дно рва.

XXIII

Дно противотанкового рва заполнено водой. В ней барахтаются схватившиеся насмерть враги, топят, душат друг друга, не давая противнику ни малейшей пощады. Младший лейтенант Воронов в правой руке сжимает длинный охотничий нож, которым дырявит здоровенного унтер-офицера в пятнистой эсэсовской куртке.

Эсэсовец, только что раненный ударом лезвия в печень, лежит на спине, погрузившись затылком в мокрую жижу. Он кричит, совсем беспомощно закрываясь от ударов ножа голыми ладонями. Лезвие дырявит ладони фашиста, кромсает кожу, отделяя мясо от костей, а потом прорывается дальше, вонзаясь в до предела напрягшееся от крика горло.

Вот он, с пробитой насквозь шеей, копошится в конвульсиях, разбрызгивая грязную жижу в стороны, а Воронов, перехватывая трофейный автомат, шагает по дну по колено в воде, короткими очередями сбивая возникающих у кромки фашистов.

Враги наседают. Немцы во что бы то ни стало стремятся выбить из рва непрошеных гостей. Несколько групп эсэсовцев атакуют с обоих флангов и по фронту, со стороны Рейхстага. Кажется, будто они вырастают из-под земли.

Сразу несколько человек вот так, ниоткуда, возникли возле бронеколпака и тут же с автоматами наперевес бросились на штрафников. Ситуация становится критической. Фашистов слишком много, и возникает угроза, что бойцов Аникина возьмут в кольцо, и тогда всем крышка, их попросту перестреляют во рву.

Андрей дает команду отступать. Кокошилов с трофейным «МГ» прикрывает отход своих товарищей. Он установил пулемет на сошки прямо на насыпь и сдерживает фрицев, толпой напирающих со стороны бронеколпака. Во время боя внутри рва Безбородько притаскивает откуда-то две коробки с запасными пулеметными лентами к «МГ», а также несколько оборонительных гранат.

Остальные бойцы спешно пополняют свои запасы магазинов к «шмайсерам» и гранат, собирая их у убитых и раненых немцев. Кто-то отстегивает поясной ремень поверженного противника целиком, с нанизанными на него подсумками, флягой и сумкой для провизии.

Штрафники, подчиняясь приказу Аникина, отходят, но Безбородько, как и положено второму номеру пулеметного расчета, остается со своим старшим, Кокошиловым, который ловит веером своих очередей фигурки перебегающих и постепенно приближающихся от бронеколпака ко рву фашистов.

Этот огонь позволяет первому взводу штрафной роты отойти метров на пятьдесят и залечь в нескольких глубоких воронках, оставленных разорвавшимися здесь крупнокалиберными снарядами 150– и 200-миллиметровых гаубиц.

XXIV

Непрерывный лязгающий стук пулемета разносится еще несколько минут, до тех пор пока ствол не разогревается настолько, что ход пулеметной ленты переклинивает. Кокошилов с матерной руганью вправляет скособочившийся патрон, а в это время Безбородько вынимает из вещмешка запасной, густо смазанный ствол к «МГ».

Оказывается, что в немецком пулеметном гнезде, подавленном беглым артиллерийским огнем, боец поживился не только запасом лент. Кокошилов тут же снимает раскаленный ствол и присоединяет новый.

Немцы, воспользовавшись заминкой в стрельбе русского пулеметчика, стремительно сократили расстояние до огневой точки Кокошилова. Пока первый номер возится со стволом, Безбородько пускает в ход оборонительные гранаты. Они летят в набегающих гитлеровцев одна за другой и рвутся в ногах противника. Сразу несколько немцев падают на землю, корчась от боли. Взрывы разносят осколки далеко вокруг, свистя над головами пулеметчиков-штрафников.

– Отходим! Отходим!.. – кричит Кокошилов своему второму номеру.

Он вскидывает пулемет к животу и посылает по широкому сектору в сторону фашистов свежую очередь. Одновременно он вскакивает на ноги почти в полный рост и, пятясь, вскарабкивается по склону рва. Безбородько делает несколько шагов следом, но падает на измазанный мокрой глиной склон. Кокошилов сбегает к нему и подхватывает левой рукой, подтягивая к себе.

– Ах ты, незадача… – с досадой приговаривает Кокошилов, поднимая парнишку все выше.

Тот пытается ухватиться правой рукой за плечо своего старшего. Левой он держится за грудь. Сквозь пальцы ладони сочится темно-красная кровь. Она, словно вода из родника, туго льется из глубокой раны, проделанной в груди осколком гранаты.

– Потерпи, браток, потерпи… Ах ты, незадача какая… – причитает Кокошилов, подтягивая раненого прочь из рва.

Из ближайшей к пулеметчикам воронки на помощь к им бросаются Капустин и Чаплыгин. Они подхватывают задыхающегося Безбородько и, держа под мышки с обеих сторон, волокут в укрытие.

Сзади, пятясь почти бегом, в сторону врага посылает короткие очереди Кокошилов.

Парня втаскивают в воронку, из которой по немцам ведут огонь Аникин и боец из отделения Латаного, один из новичков, фамилию которого Андрей никак не может вспомнить.

Безбородько уже не дышит. Его окровавленная рука так и застыла, прижатая к развороченной осколком груди. Кокошилов, бросая пулемет на дно воронки, склоняется над погибшим. Он молчит несколько секунд, и взгляд его стекленеет, делаясь отсутствующим, но потом вдруг резко словно включается.

– Гады… гады… гады… – как заведенный повторяет Кокошилов.

Он подхватывает пулемет с земли и, выставив его на сошках на край воронки, начинает опустошать длинную, только что начатую пулеметную ленту. Все это время он что-то приговаривает, но из-за оглушительного грохота, издаваемого пулеметом, ничего нельзя разобрать.

XXV

Позиционная перестрелка между отбившими ров гитлеровцами и штрафниками, которые залегли в воронках в виду здания МВД, продолжалась еще около часа. Начало светать. Все это время с момента начала вылазки пролетело для Аникина, как несколько минут. Немцы не давали ни минуты передышки, стремясь во что бы то ни стало выкурить штрафников с площади.

Израсходовав патроны в своем ППШ, Андрей отыскал в вещмешке запасной барабан. Заправленный под завязку, он увесисто ощущался в ладони по сравнению с опустевшим, израсходованным, который Андрей только что вынул из автомата.

– Товарищ командир… – вдруг окликнул его залегший рядом Чаплыгин.

– Чего тебе? – отозвался Аникин, прищелкивая барабан и перезаряжая затвор.

– Слышите? – затаив дыхание, спросил боец.

– Чего я должен слышать?.. – переспросил Аникин.

Развернувшись на живот, подгребая ногами, Андрей на локтях осторожно подобрался к краю воронки. Действительно, что-то неуловимо изменилось в той каше звуков, к которой слух уже успел привыкнуть. Так же тарахтели пулеметы справа, в районе Кроль-оперы. В сквере, огибающем правое крыло здания Кроль-оперы, продолжался упорный бой второго и третьего взводов штрафной роты с подразделениями эсэсовцев, которые ни за что не желали пускать штрафников на Кениг-плац. По-прежнему доносились звуки боя и орудийная канонада из-за спины – со стороны моста Мольтке, где артиллеристы держали оборону, отбивая очередную контратаку гитлеровцев вдоль набережной Шпрее.

Оглянувшись, Аникин всмотрелся в фасадную стену «дома Гиммлера». Зияющая черными проемами, из которых валили жирные клубы копоти, изувеченная снарядами и минами, она все четче проступала в сером окоеме светлеющего сквозь стойкую пелену дыма предутреннего неба. И тут Андрей вдруг понял, что изменилось.

Огромный, серый, с черными подпалинами гари и копоти куб молчал. От его дымящихся стен во все стороны расходились волны тишины. Это могло означать только одно: отчаянное сопротивление обороны здания МВД сломлено. Нескончаемый ад ожесточенного боя за «дом Гиммлера» закончился.

XXVI

Из черного проема окна на первом этаже высунулась грязно-серая фигурка. Перекатившись через подоконник, она, пригибаясь, заспешила в сторону воронок.

Последние метров десять до ближайшей воронки посланец преодолевал на брюхе под пулями, сыплющимися на него со стороны рва. Бойца втащили в ближайшее укрытие, а спустя несколько минут, сбив огнем прикрытия, обеспечили его перемещение в воронку, где находился командир взвода.

– Товарищ старший лейтенант!.. – с ходу в запале обратился посланец.

Аникин с трудом узнал в нем Милютина. Лицо его было покрыто копотью и белой пылью от известки. Белыми разводами и полосами был испачкан спереди знаменитый шушун бойца, а также колени и голенища сапог. Схожий внешний вид имели практически все остальные штрафники – результат ползания на животе по земле, сплошь покрытой толстым слоем известковой пыли.

Сбивчивым тоном Милютин подтвердил догадку Аникина. К утру солдаты стрелкового батальона завершили зачистку здания МВД. Гитлеровцы оказались зажаты в техническом помещении над шестым этажом.

Они совершенно обезумели от стрельбы и выпитого спиртного. Сначала эта горстка эсэсовцев вела себя как истинные рыцари рейха, готовые умереть ради тысячелетней империи и своего фюрера, горланили солдатские песни и выкрикивали фашистские лозунги. Но потом, когда командир стрелкового взвода предложил им сдаться, рыцари неожиданно быстро, словно боясь, что русские передумают, выбросили на лестничный пролет кусок белой тряпки.

* * *

В этот момент со стороны моста Мольтке к зданию МВД прибыл еще один стрелковый батальон. Подразделения пехотинцев, отбив контратаки гитлеровцев на северном берегу, пересекли мост около часа назад, еще затемно. Часть этих сил в составе стрелкового батальона заняла первый этаж «дома Гиммлера», расположившись рядом с позициями штрафного взвода.

По словам Милютина, командир стрелков, молодой, но суровый лейтенант, приказал Липатову сообщить находящимся на площади штрафникам о необходимости срочно отойти на исходные позиции, под прикрытие стен «дома Гиммлера». О причинах такой спешки и необходимости самого маневра Милютин толком ничего сообщить не мог.

Глава 6

Начало конца

I

Голова, болевшая весь вчерашний день, как будто стала отпускать. Словно кто-то клещами вытаскивал один за другим длинные гвозди, которые были загнаны в мозги Отто. По крайней мере это невыносимое, изматывающее страдание, плескавшееся повсюду, как-то локализовалось, пульсируя теперь в левой половине черепа, чуть повыше виска. Как раз там, где набухла огромная шишка – след от удара прикладом, нанесенного Карлом-Хайнцем во время их последнего боя.

Все из отряда уже погибли в тот миг, когда Хаген, ослепленный какой-то безумной, озарившей его мозг вспышкой, исступленно ринулся под гусеницы русской машины – то ли для того, чтобы подбить ее, то ли для того, чтобы скорее погибнуть. В этот момент его и оглушил ударом приклада Карл-Хайнц, этот смышленый сопляк из фольксштурма.

На юнца Хаген не сердился. В конце концов, вырубив его тогда, во время боя, когда Отто, совершенно обезумев, бросился на вражеский танк, парнишка наверняка спас ему жизнь. Впрочем, это не имело для Отто значения. Он словно потерял интерес ко всему, что происходило вокруг.

Физическое страдание остывало, но то другое, проникшее значительно глубже, как ожоги напалма, продолжало мучительно разъедать его душу, и эту муку не могло заглушить ничего. Даже чувство голода, которое преследовало его со вчерашнего вечера, а к утру стало навязчивым фантомом.

Эти улицы, превращенные в руины, этот дымный воздух, который невозможно было вдыхать, эти небо и земля, бессильно корчившиеся и содрогавшиеся от взрывов и канонады… Всего этого – кровавой агонии мира – не могло быть в нормальной жизни, а значит, это не могло быть реальностью. Это кошмар, который все корчится и пресмыкается, все длится и длится и никак не может приползти к своему концу.

Как будто Отто и мальчишка с ним заодно попали в мозг душевнобольного и стали невольными участниками всей той чертовщины, которая творится в голове идиота, и единственный выход из ситуации – попросту не поверить, что все это правда. В течение всех последних часов Хаген пытался это сделать.

Они направляются на север Берлина. Там, по уверениям Карла-Хайнца, живет его старшая сестра. Они направляются к старшей сестре сопляка, и поэтому он чувствует себя полновластным хозяином положения и ведет себя соответственно. Хагену все равно. У него в Берлине нет никаких родственников. Он согласен идти хоть к черту в пекло, лишь бы все это скорее закончилось.

Хагена отвлекала боль. Наверное, он все-таки получил контузию. Мальчишка уверяет, что в тот же миг, когда он стукнул Хагена прикладом, их обоих накрыл оглушительный взрыв. Хотя Хаген перестал мальчишке доверять. Он видит, что Карл-Хайнц врет. Этот фольксштурмовец – большой хитрец. Например, вчера вечером, когда он явился с пустыми руками в их берлогу-убежище, он сказал, что никакой еды найти не удалось, а у самого губы лоснились от жира.

Точно! Карл-Хайнц наверняка ел этим ртом колбасу, жадно кусал ее, как волчонок. Настоящий волчонок… Они много натаскали таких в «гитлерюгенде». Наверняка юнец задумал избавиться от него и нарочно перестал носить ему пищу. Хотя он мог бы попросту уйти, оставив Отто. Может, у него еще более хитрые планы насчет Хагена. Наверняка насчет сестры он все придумал. Нет у него на севере Берлина никакой старшей сестры Матильды. Может, он боится попасть к русским и просчитывает этот вариант и тогда Отто окажется в качестве отступного приза?

II

Черт, скорее всего, это все попросту воспаленный бред Хагена… У него уже случались галлюцинации. Вчера, когда приступ головной боли был особенно сильным. Карла-Хайнца внутри подвала не было. Наверное, опять ушел на свою «охоту». Раздались шаги, и в подвал, где они прятались со вчерашнего дня, вдруг спустилась Хельга. Она была одета в нарядное платье с плечиками, чистенькая, с прической. Точно с картинки.

Он окликнул ее. Но она ничего не говорила в ответ, просто стояла и смотрела на него. У нее был такой взгляд… Страшный. Она смотрела на него, как на диковинное растение или, нет… как на урода в цирке. Смесь непреодолимой брезгливости и не менее сильного любопытства. Вот что было в этом взгляде. А может, это было на самом деле? В конце концов, не все ли равно? Да, теперь ему все равно. Кажется, он вчера сильно бредил. В конце концов, может быть, заходил кто-то из местных. Может быть… Почему бы и нет?.. Только скорей бы уже все это закончилось. Скорей бы закончилось…

В мозгу Отто вдруг впервые с отчетливой ясностью сформулировалось то, что стало бы избавлением для его изглоданной мукой души, для его нашпигованных острыми гвоздями мыслей. Это не может больше продолжаться. Всему должен наступить конец. Вот что успокоит и омоет все страдания.

Внешне это проявлялось в его отрешенности и подчеркнутом безразличии к чему бы то ни было. Они с Карлом-Хайнцем все время двигались на север, углубляясь все дальше в каменные джунгли города. Отто послушно, как пациент – указания врача, выполнял все, что требовал от него Карл-Хайнц. Скорее всего, пациент клиники для душевнобольных.

Малому следовало отдать должное. Он неплохо справлялся с взятыми на себя обязательствами поводыря. Это он добывал для них обоих еду и питье в течение двух последних суток. Вот и сейчас исчез куда-то, привычно бросив на ходу: «Я – на охоту…»

Вчера утром Карл-Хайнц притащил три бутылки вина и галеты. Они были сухие, как камень. Сказал, что нашел в брошенной квартире. Галеты они размачивали в вине и им же запивали. Вино было сладкое и быстро ударяло в голову. После него у Отто начался новый приступ. А мальчишка заснул. Сморило его от вина. А Отто метался на своем ложе – куче тряпья, брошенной прямо на пол. Ему казалось, что невидимый, но крепкий молоточек по очереди скрупулезно выстукивает по каждому из тысяч гвоздиков, впившихся в его мозги.

III

А потом ему явился Пиллер. Он появился в углу. Командир сводного отряда стоял в своем лейтенантском кителе с неестественно вывернутой локтем вперед левой рукой. Правая половина лица его была сплошным кровавым куском мяса.

– Меня убили, Хаген… Тот русский… Он хотел залезть в окно, а я ему не дал… Он тоже умер… А ты жив. Ты покинул поле боя, Хаген…

Так он говорил и говорил и своим бормотанием довел Отто до истерики. И Хаген начал оправдываться и кричать, и спорить с убитым Пиллером, и снова кричать, уже обращаясь к Хельге.

А когда он очнулся, Карл-Хайнц терпеливо тряс его за руку и просил замолчать, потому что русские могут услышать его и тогда они придут и расстреляют их обоих – его и господина обершютце. Карл-Хайнц по-прежнему обращается к нему по всей форме, указывая воинское звание.

И хватило же этому малому терпения возиться с пришибленным солдатом. Скорее всего, парнишке попросту страшно оставаться одному в этом аду, в хаосе бывшего города, превратившегося в каменные джунгли, про́клятого всеми богами и святыми, которые существовали когда-либо от сотворения мира.

Да, скорее всего их погибший отряд – это единственная ниточка, которая их связывает. Отряд – жалкое подобие военизированного подразделения, спешно сформированного из сопляков «гитлерюгенда», великовозрастных ландштурмовцев и нескольких солдат вермахта. Но у них был свой командир – лейтенант Пиллер, у них была своя боевая задача – сдерживать наступление русских до последнего патрона. По крайней мере для юного Карла-Хайнца это был последний островок порядка, осколок космоса правильной жизни перед тем, как они погрузились в беспросветный, кромешный хаос того, что их окружало сейчас.

Неужели апокалипсис уже наступил? Лучше было бы умереть тогда, в бою, как это сделал Пиллер. Вот уж кому теперь действительно все равно.

IV

Двое суток они крались по развалинам, колодцам дворов и подворотен, пережидая бомбежки и артиллерийские обстрелы в первых попавшихся укрытиях, чаще всего в подвалах или в квартирах, оставленных вместе со всем житейским скарбом. Таких было много. В одной из таких квартир Карл-Хайнц заставил Отто сменить свою униформу старшего стрелка на гражданскую одежду.

Маленький хитрый деспот с какой-то бесовской издевкой требовал, чтобы он переоделся полностью, сменив и белье. Иначе русские, обнаружив под гражданскими шмотками армейские кальсоны, тут же его расстреляют. В узеньких глазках Карла-Хайнца таились дьявольски умные хитрые мыслишки. Он наверняка что-то задумал. Может быть, он собирается выдать Отто русским в качестве офицера СС или гестапо. Попробуй потом докажи…

Все местные смотрят на тебя так, будто собираются тебя выдать. Вообще удивительно, как много в городе осталось людей. Во время артобстрелов кварталы пусты и безлюдны, как будто в городе давно свирепствует моровая язва. Но стоит канонаде смолкнуть лишь на минуту, как сразу то тут, то там в проемах окон, в дверях подвалов и подъездов появляются местные.

Все они исполнены подозрительности, и одновременно все они страшно любопытны. Вопрос у всех один и тот же, пронизанный тревогой и страхом: «Где русские, уже близко?» Среди гражданских штатских выделяются переодетые военные. Их тоже много, они передвигаются большей частью по проулкам или группами, или в одиночку, одни – почти бегом, другие – еле волоча ноги. Их сразу можно узнать среди штатских, даже если они, как и Отто, одеты в гражданскую одежду.

Хаген начинает понимать, что в глазах других его маскарад так же очевиден. Он уже жалеет, что поддался уговорам бесенка Карла-Хайнца и переоделся. Без привычных шинели и гимнастерки он чувствует себя как танкист, который на легковом автомобиле лоб в лоб столкнулся с вражеской «тридцатьчетверкой».

На улицах много солдат в военной форме. Они все с оружием и перемещаются только группами и только бегом и, самое главное, в направлении, обратном тому, в котором стихийно движутся все остальные, те, что в штатском.

V

Гражданские перемещаются на север, прочь от наступающих войск врага, а солдаты – наоборот, навстречу неумолимо накатывающему, губительному девятому валу, который должен смести с лица земли этот агонизирующий, распадающийся хаос.

Некоторые дома и целые кварталы совсем не тронуты войной, но магазины и лавочки в них имеют совершенно растерзанный, разграбленный вид. Вот совсем пожилой берлинец, прилично одетый, старческой походкой направляется в сторону продуктовой лавки, у которой выбиты стекла витрины. Воровато озираясь, он исчезает и появляется на тротуаре вновь, с пустыми руками и с выражением крайней степени досады на лице.

– Там ничего нет, молодые люди… – старческим, дрожащим голосом говорит им старикашка, одновременно подозрительно осматривая их с ног до головы.

Карл-Хайнц другого мнения на этот счет. Он тут же бегом отправляется в ту же лавку, по пути кричит Хагену, что тот должен ждать его на улице и следить за обстановкой. Старик мелко-мелко, но достаточно бодро семенит вдоль по улице в сторону перекрестка. Вдали из-за угла медленно выруливает мотоцикл.

За рулем и в коляске сидят двое в касках и плащах. Они останавливаются около старика и о чем-то говорят с ним. Тот поворачивается в сторону Отто и показывает своей немощной рукой прямо на него. Один из сидящих на мотоцикле окликает Хагена, а потом машина трогается с места и тут же прибавляет газу, направляясь прямо в сторону Хагена. Наверное, это патруль. Карл-Хайнц рассказывал, что в городе, несмотря на панику и хаос, по-прежнему действуют патрули и что они расстреливают без суда и следствия, исполняя приказ фюрера о дезертирах.

VI

Издали нельзя понять, кто это – гестапо или военная жандармерия. Впрочем, неважно, кто поставит тебя к стенке за дезертирство. Инстинкты просыпаются в Хагене, и он, не успев осмыслить свои действия, бросается внутрь. Может быть, это обычные мотострелки, которые заблудились и хотят узнать дорогу, но Отто теперь все равно.

В помещении, которое представляет собой картину полнейшего разгрома, среди перевернутых лотков Хаген на бегу замечает юнца. Карл-Хайнц ползает на четвереньках, собирает кусочки печенья, рассыпавшиеся по полу, и тут же отправляет их в рот.

– Скорее, бежим!.. – кричит ему Отто и бросается к двери, ведущей внутрь. Из разбитой витрины доносится нарастающий низкий рокот двигателя тяжелого мотоцикла. Наверняка здесь должен быть задний выход во двор. Если его нет, скорее всего, их расстреляют. Возможно, если бы он не побежал, ничего бы не произошло. Они бы спросили, он бы ответил. Но он сам побежал. Следовательно, он сам подтвердил, что виновен. Приговор вынесен, а значит, процедуры всяческих разбирательств совершенно излишни. Уже не нужно ни суда, ни следствия, необходимо лишь привести приговор в исполнение.

Хагену и его поводырю Карлу-Хайнцу в очередной раз везет. Пробежав через лабиринт коридорчиков и комнат, они оказываются в тесном дворике и потом долго петляют в лабиринте узких проходов и закоулков, пока наконец не выходят на прямую улицу, ведущую на север.

Чем ближе к центру приближаются они, тем гуще плотная завеса дыма, в которую погружены полуразрушенные дома. И целых домов все меньше. В небе постоянно гудят моторы самолетов. Хаген уверен, что это русские бомбардировщики, но Карл-Хайнц вдруг заявляет, что это спасаются бегством немецкие генералы. Об этом только и разговоров среди берлинцев. Транспортные самолеты, набитые высшими чинами вермахта, гестапо, СС, взлетают прямо с улицы Ундер-ден-Линден.

VII

Широкая, прямая, как стрела, мостовая, оказывается, предназначена для использования в качестве взлетной полосы. В экстренных случаях. А поблизости от улицы построены специальные секретные ангары с самолетами. И сейчас этот самый экстренный случай наступил, и генералы как крысы бегут с корабля, тонущего в море огня и дыма. Вначале Хаген возражает бесенку, но рассказ Карла-Хайнца настолько правдоподобен, а его доводы настолько убедительны, что Хагену кажется, что это правда.

По словам Карла-Хайнца, генералы во что бы то ни стало стараются избежать русского плена и стремятся попасть в американский сектор, который располагается совсем близко от Берлина. И все воюющие части так или иначе стремятся прорваться к американцам. Отчасти это созвучно той стратегической установке командиров, которая негласно гуляла в войсках еще при обороне Зееловских высот: главная задача – удержать Восточный фронт, для того чтобы Берлин заняли янки и бобби.

VIII

«Герр обершютце!» Карл-Хайнц с издевательским упорством продолжает к нему так обращаться. Почему он так делает? Ведь Отто уже давно переоделся в гражданский пиджак и брюки. Бесенок видит, что это очень злит Хагена, и только весело смеется. «Герр обершютце!» «Герр обершютце!» Да он издевается, маленькая «гитлерюгендовская» сволочь. Хаген в сердцах кричит это юнцу в лицо. Тот неожиданно насупливается, ничего не отвечает и молча бредет в нескольких шагах от Хагена. То-то же, получил!

Сначала Хаген доволен, но потом тревога вновь забирается в него по самые кишки. Карл-Хайнц косится на него откровенно злым взглядом. Он точно что-то задумал! Будь он проклят! И куда он ведет его. Они забрели в район, который проще назвать сущим адом. Ни одного целого дома, одни развалины.

Повсюду гремят орудийные выстрелы. Они сначала чуть не оказываются под гусеницами русских танков, которые колонной с солдатами на броне движутся по мостовой. Хаген в ужасе бросается прочь от улицы во дворы, а Карл-Хайнц бежит рядом и кричит прямо ему в ухо, что это он сволочь и трус, что это он оставил свой отряд, что его надо расстрелять за дезертирство.

А потом юнец заявляет, что ему надоело возиться с вонючим трусом и он обязательно разыщет русских и сдаст им Хагена с потрохами. Или доблестным офицерам СС. И те, и другие поступят с трусом Хагеном соответственно. И тут приступ неистовой злобы вдруг захлестывает Отто, и он бросается на мальчишку с явным намерением раздавить, задушить этого бесенка.

В этот момент мощный взрыв вырастает из стены стоящего напротив дома. Начинается артиллерийский обстрел. Немецкие батареи с позиций на северном берегу Шпрее обстреливают обнаруженную колонну русских танков.

Потом лишь какие-то неясные вспышки озаряют померкшее сознание Отто. Он лежит на убитой грунтовке двора, заваленный грудой битого кирпича. Он не может подняться и даже пошевелить головой. Только приоткрыть с неимоверным трудом глаза. Над ним стоит и внимательно его разглядывает мальчик. Нет, это не Карл-Хайнц. Бесенок исчезает, словно провалившись сквозь землю.

Этот – маленький, может быть, лет шести или семи, с чумазой, но удивительно добродушной мордашкой. Потом видение исчезает, а неимоверная боль вновь просыпается в его голове. Потом Отто погружается во мрак. А потом видение приходит снова. Теперь это Хельга. Увидев ее, Отто успокаивается. Теперь уже навсегда…

Послесловие

Рейхстаг

I

Утро нового дня выдалось таким же туманным, как и предыдущее. Хотя туман не был таким густым, как накануне, но пространство площади сплошь покрывала пелена дыма, чадившего из верхних этажей «дома Гиммлера». Жирная копоть поднималась из разорванного на части тягача. Поднявшийся на заре ветер гнал клубы дыма и копоти вдоль рва, точно занавесом. Это снова оказалось на руку аникинцам. Непроглядной смесью тумана и дыма затягивало обзор немцам, находившимся не только в Рейхстаге и в траншеях перед ним, но и в противотанковом рве.

Прикрывая друг друга, штрафники группами, по очереди начали отходить. Четверо – Кокошилов, Чаплыгин, Аникин и Милютин – несли тело Безбородько. Последней воронки покинула группа младшего лейтенанта Воронова.

Артиллерист с трудом подчинился приказу. В его лихорадочно блестящем взгляде сквозило неодолимое желание при первой же возможности снова ринуться в ров и громить немцев, пока есть силы. Поначалу он воспринял известие об отходе чуть ли не как проявление трусости.

Аникину пришлось повысить голос, доказывая, что необходимо уточнить план совместных действий всех подразделений, так как, судя по всему, назревает что-то серьезное. Впрочем, чутье подсказывало Андрею, что это серьезное зловеще высилось в клубах тумана в трехстах метрах перед ними.

Командир стрелков, лейтенант Антонов, встретил ввалившихся внутрь этажа штрафников чуть не возле подоконника. Аникин с ходу поблагодарил лейтенанта за огневую поддержку, которую его подчиненные организовали только что, во время отхода штрафников. Немцы пусть поздно, но всполошились и принялись обстреливать отступавших, но тут же получили в ответ дружный залп из винтовок и автоматов.

Выяснилось, что, в самом деле, в здание прибыл батальон и лейтенант Антонов командовал ротой в его составе. Рядом с ротным все время вертелся младший лейтенант, одетый в пятнистый комбинезон, перехваченный поясным ремнем. Невысокий, но крепко сбитый, шустрый в движениях, он оказался командиром батальонных разведчиков.

Услышав, что бойцы аникинского взвода совершили вылазку к противотанковому рву, младший лейтенант с ходу, без церемоний подступился к Аникину с подробными расспросами о воронках на подступах ко рву, его глубине и профиле, численности его защитников, их вооружении. Разведчик не пропускал ни одной мелочи, переспрашивал и уточнял детали.

II

Подробные ответы Аникина на вопросы разведчика внимательно, не перебивая слушал лейтенант Антонов. Он действительно выглядел достаточно молодо для командира роты, и это впечатление только подчеркивалось его крайне усталым выражением лица. Может быть, он был даже младше Андрея. Но Аникину доводилось видеть и комбатов помоложе Антонова. Сразу бросалась в глаза незаполошная рассудительность ротного и в то же время быстрота и безоговорочность принимаемых решений.

Комнаты, оконные проемы которых смотрели на Королевскую площадь, заполнили солдаты стрелковой роты, внеся с собой дымные ароматы махорки и табака. У всех был крайне усталый вид, но атмосфера в подразделении царила приподнятая. Все, словно к знаменитой картине на выставке, осторожно подбирались к оконным проемам и разглядывали окутанный дымным туманом купол Рейхстага.

По признанию лейтенанта Антонова, батальон без малого сутки находился на ногах, ведя ожесточенные бои. Кровопролитный, изнурительный бой пришлось выдержать батальону при штурме железнодорожного вокзала Лертер. Только в роте Антонова потери составили шесть человек убитыми и десять ранеными.

Во втором батальоне, который вместе с ними срочно перебросили на южный берег Шпрее, потерь еще больше. На них наскочили отступающие с боями остатки немецкой дивизии, разбитой в берлинском пригороде к северо-востоку от района Рейхстага.

По признанию пленных фашистов, их командиры хотели во что бы то ни стало попасть в руки американцам. Именно с этой целью они и вверенные им остатки мотопехотных подразделений отчаянно порывались на юг, к Гатову.

Подавляющему большинству этих хаотично отступавших войск, оказавших вначале отчаянное сопротивление, был нанесен согласованный артиллерийский удар, который практически уничтожил основные силы, после чего оставшиеся в живых предпочли сдаться в плен.

Сразу после этого на подходе к мосту Мольтке батальоны усилили артиллерийским дивизионом и противотанковым взводом истребителей танков, и сразу же подразделения получили приказ переправиться на южный берег Шпрее. Первый батальон должен был занять позиции в виду Рейхстага, готовясь к его штурму, а второму было поручено с ходу завязать бой за здания, примыкавшие к Кроль-опере со стороны набережной. Бойцы расчищали пространство для того, чтобы обойти Кроль-оперу с правого бока и выдвинуться на Королевскую площадь.

Советские войска постепенно осваивались на южном берегу змеиной реки, собирая силы для решающего, последнего штурма самой кровавой из войн – штурма здания Рейхстага.

III

Вполголоса Антонов сообщил Андрею информацию, которая была доведена до офицеров. Примерно на полдень было намечено начало штурма, и ему должна будет предшествовать продолжительная артподготовка. По словам лейтенанта, сама улица Альт-Моабит и несколько кварталов на подступах к ней, участки набережной, примыкающие к мосту Мольтке, – все забито крупнокалиберными орудиями и самоходными артиллерийскими установками.

Мост буквально запружен батареями, которые спешно под непрекращающимся обстрелом врага переправляются на южный берег и тут же развертываются в боевые порядки. Направление для наведения на цель у всех одно – Рейхстаг.

– Мы так по ним саданем, что от них мокрого места не останется… Мы только пойдем черепки собрать… Это будет такой артиллерийский удар… Такой… что Германия к чертовой матери провалится в преисподнюю… – закончил Антонов с жаром, и словно бы в подтверждение своих слов, подняв сжатый кулак.

Аникин хотел было возразить по поводу черепков, но промолчал. В конце концов, может быть, пехотинец и прав. Может быть, «бог войны» обрушит на головы защитников Рейхстага огненный вал такой силы, что сотрет этот скелет упыря с лица Королевской площади. Хотя то, что Андрей успел увидеть своими глазами, говорило совсем о другом.

Трухлявость изъеденного снарядами Рейхстага и смешное расстояние – всего 350 метров, оставшиеся, чтобы дойти до оплота тысячелетнего рейха, – обманчивы. Еще много пота, крови и человеческих жизней придется положить, чтобы сокрушить эту проклятую громадину.

IV

Еще через час к Аникину добирается посыльный из штаба штрафной роты. Он уточняет диспозицию. Первый взвод готовится к наступлению на Рейхстаг. Наступает в составе сил, приданных стрелковому батальону, после общего сигнала к атаке.

У немцев, видимо, свое, совершенно отличное от советского командования, видение ситуации, складывающейся на Кениг-плац. Едва туман рассеивается, фашисты снова бросаются в контратаку, проверяя на прочность занявшую позиции пехоту. Эйфория, ненадолго воцарившаяся в изрешеченных пулями комнатах «дома Гиммлера», быстро улетучивается вместе с привычно заполнившим помещения пороховым дымом и запахом гари.

Вот уже и у лейтенанта Антонова при виде снова и снова возникающих, словно из-под земли, шеренг эсэсовцев поостыл шапкозакидательский победный пыл.

– Черт, оттуда они берутся?! – кричит он, утирая пот. – Вылупляются, что ли?!

Лейтенант весь взмок, за две минуты набегавшись от взвода к взводу в попытках организовать единую систему оборонительного огня.

Здесь Аникин высказывает свое предположение, которое созрело после вылазки. Возле бронеколпака он заметил откинутый массивный металлический люк. Возможно, он ведет в подземелье. Еще от майора Шибановского старший лейтенант слышал о данных разведки, согласно которым под площадью расположена сложная разветвленная система подземных коммуникаций. Гитлеровцы, выстраивая свою систему обороны, обязательно будут использовать подземные ходы, которые, может быть, связывают даже такие здания, как «дом Гиммлера» и Рейхстаг.

Со стороны «Тиргартена» и заслоненных Рейхстагом Бранденбургских ворот выкатывает очередная группа «фердинандов». Они начинают обстреливать цели на правом фланге Кроль-оперы, потом переносят огонь на здание МВД. Теперь они бьют всласть по всем этажам, от цоколя до крыши. Значит, знают наверняка, что здание полностью взято под контроль советскими войсками. Пехотинцы и штрафники несколько минут вынуждены пережидать обстрел. За это время наступающие со стороны рва успевают подойти достаточно близко.

V

В этот самый момент берлинское небо раскалывает нестерпимый, стремительно нарастающий вой. Он с быстротой и громыхающей мощью молнии обрушивается на фасадные стены Рейхстага. Аникин, оглушенный, не сразу соображает, что это был залп «катюш». Словно по сигналу, земля наполнятся грозовым гулом и вдруг резко вздыбливается к небу.

Аникину кажется, будто чья-то гигантская рука начинает вытряхивать всю Королевскую площадь целиком, как пыльный половик, взятый за кончики. Десятки взрывов одновременно взметают кверху тонны земли, сотни и тысячи осколков. Свист снарядов и рев мин свиваются в нестерпимые для слуха жгуты, которые выщелкивают и хлещут без продыха. Огненное море наполняет дно площади, захлестывает здание Рейхстага и начинает бушевать дымными волнами, гуляя во все стороны.

Огненный шторм длится полчаса. Аникину кажется, что лейтенант оказывается прав. Бойцы, ожидающие сигнала к атаке, стали свидетелями настоящего огненного вала. Нечто подобное Андрею доводилось видеть только под Зееловскими высотами. После такого смерча огня не должно остаться ничего живого. Может быть, и Рейхстаг уже стерт с лица земли? Весь он сейчас окутан облаками дыма и пыли, которые висят в воздухе, медленно оседая.

Гроздь бледно-красных ракет повисает над Кроль-оперой. «Впере-од!!! В атаку!!!» – пронзает истошный крик воздух над контуженной площадью. Команду подхватывает Антонов, потом Аникин, еще и еще голоса. Шинели, полушубки, телогрейки, использовав уже подготовленные ящики в качестве ступенек, устремляются из оконных проемов в сторону рва.

На подходе ко рву – первому серьезному рубежу – наступающих встречает несколько одиночных выстрелов. Жалкие очаги сопротивления уничтожают гранатами на бегу и врываются в ров. На бегу Андрей успевает заметить, что тот самый злосчастный бронеколпак, из-за которого погиб Безбородько, разворочен прямым попаданием снаряда. Не задерживаясь внутри рва, командиры рот, а за ними и взводные ведут людей дальше. Расстояние до парадной лестницы стремительно сокращается. Двести метров, сто пятьдесят…

И тут на атакующих с правого и левого флангов обрушивается шквал перекрестного огня. Бежавших впереди солдат буквально сбивает с ног, и они падают, залитые собственной кровью. Остальные тоже падают, отыскивая воронки, малейшие углубления в земле, стараясь хоть как-то укрыться от губительного огня, который нарастает.

Пулеметы, автоматы, винтовки стреляют без передышки справа – со стороны «Тиргартена» и слева – со стороны швейцарского посольства. В это время приходят в себя те, кто находится в траншеях перед зданием. Оживают и узкие амбразуры, оставленные в заложенных кирпичами окнах самого Рейхстага. Весь этот огонь обрушивается на головы стрелков и штрафников, залегших в каких-то ста метрах от парадного входа в здание.

VI

Томительные минуты складываются в десятки минут, а плотность шквального огня, который свистит над головами прижатых к земле солдат, ни на толику не снижается. Андрею кажется, что он лежит на этой площади под затянутым дымом, но таким распахнутым берлинским небом целую вечность. Все-таки худшие предчувствия не обманули.

Рейхстаг оказался совсем не так прост, как это казалось издали после артналета. Вот если бы получилось повторить огневой вал в более штучном исполнении. Артиллеристы будто прочитывают мысли командира первого взвода отдельной армейской штрафной роты.

Северный берег дрожит от одновременных залпов десятков орудий, и тут же, спустя секунды, череда мощных взрывов накрывает парк «Тиргартен», доходя до Бранденбургских ворот, потом перекидывается на Рейхстаг и сотрясает его, погружая в облака огня и дыма.

Канонада смолкает, и бойцы тут же вскакивают, бросаясь вверх по лестнице. Со стороны колонн по штурмующим ведут огонь из автоматов. Кто-то падает, сраженный вражескими пулями. Бегущие следом забрасывают колонны и парадный вход гранатами. Взвод Аникина оказывается справа. На фланге сбоку вместе со штрафниками, чуть отставая, наступают бойцы второго батальона. В их числе атакуют второй и третий взводы штрафной роты, вышедшие на штурм в обход Кроль-оперы. На их долю достается самый жар того огня, который фашисты открыли со стороны траншей в парке «Тиргартен».

Сразу после завершения второго артиллерийского налета из-за правого крыла Рейхстага показывается развернутая цепь наступающих гитлеровцев, за ними – вторая, потом третья. Они наступают, идя в полный рост, за ними движутся две «пантеры» и два «фердинанда». Второй батальон прицельным огнем встречает неожиданное шествие. Первым же точным выстрелом расчет пэтээровцев под командованием Вешкина прошивает насквозь крайнюю слева «пантеру». Бойцы, по команде своих командиров Настасенко и Василюка, косят наповал легкие мишени, обреченно и глупо идущих на верную смерть эсэсовцев из личной охраны Гитлера.

VII

Взвод Аникина вслед за передовым отрядом стрелкового батальона врывается в здание Рейхстага в правом крыле через депутатский вход. Пулеметные, автоматные очереди бьют оттуда, но они не могут сдержать неумолимо распрямляемую пружину штурма. Здесь тоже первым делом в ход идут гранаты.

Бойцы, не экономя, забрасывают ими тяжелые дубовые двери, которые разносит в щепы. Изнутри доносятся истошные крики, скрежет металла. В курящийся сизым дымом черный проход летят еще гранаты. Дым взрывов не успевает рассеяться, а внутрь, расчищая себе путь очередями автоматов, вбегают солдаты.

Началась кутерьма кругового ближнего боя. Вот где показал себя во всей красе родной незаменимый ППШ. Его кучная точная стрельба делает свое дело, реагируя на малейшее шевеление за каждым углом, за каждым поворотом.

Все пространство буквально кишит гитлеровцами. Они выскакивают и высовываются отовсюду. Их слишком много и приходится все время держать круговую оборону и двигаться, двигаться вперед. Бойцы выходят в вестибюль. Рядом с Аникиным, плечом к плечу Липатов, прикрывающий командира. Вот его очередь выдергивает из-за колонны едва высунувшийся силуэт и валит его с ног. За колонной – поворот в коридор. Перескакивая через труп, бойцы взвода двигаются дальше. Внутренности огромного здания оглашаются стремительно нарастающим гулом.

Внутри Рейхстага разгорается ожесточенный бой. Переведя дыхание и немного придя в себя, Аникин оглядывается. Помпезная архитектура и непомерно высокие потолки, огромные стены заставленных мебелью внутренних интерьеров словно говорят ему, что здание, в котором они сейчас находятся, совершенно отличается от всех зданий, которые им приходилось зачищать до этого. Слишком оно громоздкое, слишком огромное. И за каждым углом – фрицюк, который только и ждет, чтобы всадить в тебя пулю или нож.

Штрафники с помощью гранат и стрельбы в упор пробиваются прямо по коридору и занимают две комнаты, смежные с лестничной площадкой. Аникин вспоминает тактику, которую использовали бойцы стрелкового батальона в «доме Гиммлера» – контролируй лестничные пролеты и, чтобы захватить этаж, сначала захвати хотя бы одну комнату на этом этаже. Немцы дерутся за каждое помещение, прячутся за креслами, тяжелыми кожаными диванами, внезапно предпринимают попытки отбить уже оставленные комнаты. Уже через час непрерывного боя бесконечные коридоры, вестибюли, переходы свиваются в мозгу Андрея в один огромный клубок.

Здание постепенно наполняется дымом от возникших пожаров и взрывов, клубами пыли. Эта взвесь становится все гуще, мешает дышать и ориентироваться. Но, вопреки этому и численному превосходству, и отчаянной, остервенелой храбрости врага, аникинцы, цепляясь за каждый метр, продвигаются все глубже в лабиринты Рейхстага.

* * *

В течение нескольких дней начиная с 30 апреля 1945 года продолжались ожесточенные бои за взятие Рейхстага. В ходе кровопролитного штурма советские воины установили на башнях, фасаде и колоннах здания несколько красных знамен и флагов, а также множество флажков. Но символическим знаменем Победы стало полотнище, водруженное ранним утром 1 мая 1945 года разведчиками Егоровым и Кантария на фронтоне Рейхстага у скульптурной группы.

Однако и после этого битва за огромное здание, насчитывающее около 500 комнат, множество коридоров, лестниц, залов и вестибюлей, не утихала. Потерявшие человеческий облик, полупьяные защитники осажденного Рейхстага не желали сдаваться. Когда после многочасовых изнурительных боев гитлеровцев загнали в подвалы, они пошли на отчаянный шаг и подожгли здание. Бойцы, часто ценой своих собственных жизней, были вынуждены тушить пожар при отсутствии подручных средств и остром дефиците воды. Одновременно с внешних позиций враг одну за другой предпринимал попытки прорваться к Рейхстагу на помощь осажденным.

Вечером 1 мая гарнизон Рейхстага, загнанный в подземелье, сообщил о прекращении сопротивления. Свыше 300 вражеских солдат и офицеров сложили оружие. В подвале, из которого вывели сдавшихся в плен, были обнаружены трупы 200 убитых гитлеровцев. Всего при обороне Рейхстага и подступов к нему фашисты потеряли убитыми и ранеными 2500 солдат и офицеров.

Потери штурмовавших Рейхстаг, по уточненным данным, составили 63 убитых и 398 раненых. Были среди них и бойцы отдельной армейской штрафной роты. Все выжившие в эти майские дни штрафники – и раненые, и уцелевшие – были представлены «на искупление» как проявившие героизм и стойкость при взятии «оплота германского империализма и очага немецкой агрессии». Но рота была расформирована позже, только после взятия Праги.

Командир первого взвода ОАШР старший лейтенант Андрей Андреевич Аникин за участие в битве за Берлин и штурме Рейхстага был представлен к очередному воинскому званию капитана, а также – к ордену Красного Знамени. Заслуженный орден он получил только спустя четыре года уже в должности офицера комендатуры Восточного Берлина.

В апреле 1947 года, во время плановой выборочной проверки документов у пассажиров, только что прибывших в Берлин из Потсдама, капитан Аникин вежливо на сносном немецком попросил паспорта у молодой пары, которая только что сошла с поезда. С ними был мальчуган, в руке у мужчины – обшарпанный чемодан. Трудно сказать, что заставило офицера остановить их для проверки. Может быть, слишком взрослый для таких молодых родителей сын? Действительно, справка, вложенная в документы мужчины, подтверждала, что супружеская пара мальчика усыновила. Довольный тем, что чутье его не подвело, Аникин вернул документы мужчине и вдруг застопорил свой взгляд на фотокарточке фрау… Женщина вынула из кармана пальто пачку сигарет, достала оттуда одну. Ее муж тут же с готовностью извлек из своего кармана коробок и зажег спичку.

– Что не так, герр офицер? – совершенно спокойным тоном спросила фрау, прикуривая.

– Нет, фрау… – после секундной заминки, возвращая документы, ответил капитан Аникин. – Все в порядке, – добавил он, поднося ладонь к козырьку фуражки.

Мужчина молча кивнул головой и поднял с перрона чемодан.

– Всего доброго, герр офицер… – вежливо ответила женщина.

Одной рукой она взяла мужчину под локоть, а другой – сжала ладошку мальчика, и они втроем медленно зашагали к выходу с перрона.

Лейтенант и старший сержант из сопровождения в этот момент сосредоточенно вглядывались в толпу, выискивая подозрительных лиц, а старший патруля, капитан Аникин, смотрел вслед удалявшейся троице.

Он узнал ее. У нее теперь новый муж. Она перекрасила волосы и изменила прическу, но он ее узнал. И еще голос… «Geben Sie mir die Zigarette!» – попросила она тогда. А муж похож на порядочного… Если и воевал, то наверняка не в офицерах. Вряд ли она вышла бы второй раз за гестаповца. Аникин узнал и мальчика. Он подрос, но глаза те же, как тогда, когда выпрашивал у бойцов: «Брот! Брот!»

Мужчину, женщину и ребенка вместе с людским потоком поглотили широкие двери входа в вокзал, а перед глазами капитана Аникина все стояли с фотографической точностью запомнившиеся строки из справки, «удостоверяющей факт усыновления 11 декабря 1945 года Ганса Дитриха, семи лет, родившегося в Берлине, супругами Отто и Хельгой Хаген».

Примечания

1

ЗИС-2 – 57-миллиметровое противотанковое орудие образца 1941 г., разработано под руководством В. Г. Грабина.

2

ДП – 7,62-миллиметровый ручной пехотный пулемет Дегтярева. Заряжался дисковым магазином на 47 патронов.

3

Ich bin zivilen (нем.). – Я гражданский.

4

Walther P38 являлся самым массовым пистолетом вермахта. Его вариант P38k (kurz), с длиной ствола всего 68 мм, использовался в гестапо и СД.

5

Ты должна убить себя…

6

Ты должна… иначе эти свиньи… (нем.)

7

ПНШ – помощник начальника штаба.

8

Офицер особого отдела (разг.).

9

Дайте мне, пожалуйста, сигарету… (нем.)

10

Вы можете говорить медленнее? (нем.)

11

Да… да… Гестапо! (нем.)

12

Превентивный арест! (нем.)

13

Хлеб! (нем.)

14

От нем. werwolf – волк-оборотень. Немецкое ополчение, созданное фашистским командованием для ведения партизанской войны на занятой советскими войсками территории Германии.

Content

Роман Кожухаров
Штрафники берут Рейхстаг. В «логове зверя»

Глава 1 Линия смерти

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

Глава 2 Берлинская сирень

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Глава 3 Медведь на задних лапах

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

Глава 4 Калинов мост

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Глава 5 Кипящая шпрее

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Глава 6 Начало конца

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Послесловие Рейхстаг

I

II

III

IV

V

VI

VII

Примечания