Роман Кожухаров

Штрафники на Зееловских высотах

Глава 1

В пойме Одера

I

Вражеские пулеметы перекрестным огнем пронизывали весь участок до самой железнодорожной насыпи. Казалось, что они нарочно затеяли жуткую игру, сплетая пунктиры стальных нитей в замысловатые косички смерти.

Начало смеркаться, и в густеющем сиреневом воздухе все ярче высвечивались следы трассеров. Не боятся засветить свои огневые точки, значит, хорошо укреплены или имеют запасные пулеметные гнезда, постоянно перемещаются. Хорошо бы сейчас по ним пристреляться парочке батарей. Но обещанная в качестве огневой поддержки артиллерия к переднему краю, откуда атаковала штрафная рота, до сих пор так и не прибыла.

Взводу Аникина еще повезло – здесь хотя бы есть возможность окопаться. Земля более-менее сухая. На правом фланге, в секторе наступления взвода Колюжного – непролазное болото. Но и там огрызаются, как могут.

Треск винтовочной и автоматной стрельбы справа не утихал. Еще непонятно, кому повезло больше. Как раз перед аникинскими, лоб в лоб, вражеская огневая точка. Лупят фашисты из своего пулемета без передыху. Еще два немецких пулемета подключаются с флангов. Так что ни голову поднять, ни шевельнуться.

Остается одно – зарываться вглубь, как можно быстрее орудуя лопатками. Но и тут сюрприз не из веселых. Когда копнешь на полтора штыка, из земли начинает сочиться вода, а потом хлюпает все сильнее и сильнее, заполняя всю ямку.

Прибрежная местность, и все вокруг пропитано водой. Вперед, насколько хватает обзора – несколько километров равнины, сплошь изрезанной канальчиками, заполненными водой овражками, болотцами. Трясину выдавала торчавшая повсюду сухая камышовая стерня.

А вдали – эти проклятые холмы, о которых столько разговоров. Зееловские высоты. Холмы как холмы, выпирают над остальной долиной не больше чем на полусотню метров. Но в штабе, после официальных обсуждений, только о них, с матерной руганью и чертыханьями. Восточные склоны, повернутые к Одеру и, следовательно, к наступавшим, крутые, обрывистые, изрезанные оврагами и лощинами. Издали, в бинокль – будто обгрызаны гигантским животным. А зубы у этого чудища, надо сказать, оказались длинные и острые. Даже не верилось, что это сотворила природа.

Ротный на совещании сказал, что на самом деле высоты – это берега старого русла Одера, потому такие отвесные. Легче от этого знания не стало. Особенно если представить, что их придется брать штурмом. Ладно еще пехота, а как танки собираются карабкаться на эти склоны? В передовом батальоне, располагавшемся по соседству от штрафников, особо сведущие доверительно чешут языками, что основной ударной силой наступления станут танки. Наглядным подтверждением серьезности этих прогнозов был гул танковых двигателей, доносившийся из-за спины, со стороны Одера. Этот гул не умолкал ни днем, ни ночью, впрочем, как и артиллерия противника, утюжившая с высот передовые позиции и глубину фронта.

II

Единственная дорога, которая темной лентой тянулась через долину со стороны Одера в сторону высот, резко вздымалась вверх, еще больше подчеркивая отвесы высотных скатов. Тут и люди еле влезут, а танки…

Днем, в бинокль, пойма казалась тихой долиной, умиротворенно нежащейся в теплых лучах апрельского светила. Его блики, слепя глаза, играли солнечными зайчиками в зеркальных отражениях бесчисленных озер, каналов и луж, иссекавших зеленое пространство долины до самых уступов Зееловских холмов. По данным разведки, немецкие саперы неделю тому назад взорвали дамбу выше по течению, и паводковые воды затопили все подступы к Зеелову. Будто скатерть, залили эту ровную как стол местность. А их, значится, подали на ужин, в качестве пушечного мяса…

Чем дольше Андрей разглядывал эти чертовы высоты, тем они становились все более устрашающими. Будто разрастались, нависая над поймой и над всем окружающим пространством. Именно из-за контраста этого умиротворяющего внешнего вида и той смертоносной силы, которая за ним скрывалась.

После разговоров и рассказов пехотинцев из стрелкового батальона преграда вдали казалась совершенно неприступной, рождая в глубине ощущение неприятного беспокойства. Это ощущение усилилось, когда ротный на последнем перед боем совещании уточнил, чем был нафарширован городок Зеелов и его окрестности – ключевой узел «Голубой линии», как фашисты прозвали свои оборонительные редуты. По данным штаба армии, к которой прикомандировали штрафную роту, в районе Зеелова враг создал глубоко эшелонированную оборону, сосредоточив более пятисот танков и самоходок, около двух с половиной тысяч орудий. Андрей слушал и не верил своим ушам. А на следующий день, выглядывая в бинокль, он снова не верил своим глазам. Где же эти танки, где ДОТы, где зенитные орудия? В мастерском владении немцами маскировкой он уже не раз убеждался, но чтобы укрыть такую уйму техники…

III

За день Аникин так насмотрелся на окрестности, что глаза стали болеть. Местечко Ратшток, к которому должны были прорваться штрафники, располагалось примерно в километре от железнодорожной насыпи. Примерно на полпути к этой промежуточной цели находилась серьезная преграда – состоявший из нескольких строений хутор, или фольварк, говоря по-местному.

Ротный, имевший слабость к незнакомым, казавшимся ему умными, словам, при постановке боевой задачи все время повторял это «фольварк», «фольварк», да еще поправлял Андрея, когда тот упрямо говорил «хутор». «Это тебе не изба с сараями, Аникин, – наставительно раздражался Шибановский. – Фольварк – это поместье по-ихнему. Соответственно, и уровень защищенности другой… Они тут каждую колоду в бастион превратили…»

Слова ротного подтверждали пехотинцы из стрелкового батальона, который располагался поблизости. На передний край бойцы батальона прибыли три дня назад под мощнейшим артобстрелом немцев. До этого было форсирование Одера и бои в Кице, пригороде Кюстрина. Передышки дали неделю в Кице, а потом – сюда, и все это время под обстрелом. «У них с высот весь наш плацдарм и река – как на ладони. Каждый кустик пристрелян. Лупили из дальнобойных, как проклятые…» – делился с Андреем лейтенант Дрёмов, командир взвода связи. Он сказал, что в батальоне некомплект бойцов почти на четверть. Часть повыбило при артиллерийских обстрелах, а часть – уже здесь, во время «разведок боем», в которые командование заставляло постоянно ходить части передовой линии. «Тут половина на минах поубивалась… – качая головой, сетовал Дрёмов. – Фашисты каждый клочок ими напичкали. Так что берегитесь, как попрете на высоты… До них еще добраться надо будет… И то хорошо, что ночью ходили. У нас тут комбат поначалу погнал роту Лаврикова средь бела дня. Так от нее в минуту остались рожки да ножки… Два ДЗОТа как из-под земли объявились. Ни разведка, ни наблюдение их не раскусили… А потом еще самоходки к ним добавились… Эх… Так что изучай местность, старший лейтенант… и не лезьте на фрицев посветлу…»

IV

К советам связиста Дрёмова Аникин прислушался. Валяясь на прогретых весенним солнышком шпалах, высматривал в бинокль. Заучивал местность, намечая вместе с командирами отделений возможные ориентиры. Все надеялся, что наступление начнется с темнотой. Но приказы не обсуждают. Штрафников погнали на вражеские позиции перед закатом, когда они были для оборонявшихся как на ладони. Без всякой огневой поддержки.

И вот теперь взвод уткнулся животами в пойменную водицу под кинжальным огнем фашистских пулеметов. Свист этих кинжалов становился все плотнее и настырнее. Черемизов на левом фланге попытался ответить в сторону немецкого пулеметного гнезда из своего «Дегтярева». На него тут же обрушился поток трассеров. Эх, окопаться бы ему получше, разделают парнишку к чертовой матери под орех.

Мамедов, воспользовавшись тем, что внимание фашистов переключилось влево, пытается проползти вперед. За ним следует все отделение. Кто-то из мамедовских привстает и бросается перебежкой вперед. Тут же фонтанчики грязи вскипают возле его ног. Сделав несколько шагов, он бросает далеко перед собой гранату, а потом плашмя плюхается на землю. Срезали бойца!..

Но нет, тот неутомимо продолжает карабкаться вперед, до тех пор, пока не замирает в ложбинке. Неглубокая, но от вражеских пуль защищает надежно.

Граната оказывается дымовой. Робко пыхнув несколькими серо-черными клубками, густой дым повалил уверенней, рваными облачками застя обзор фашистам. Вскоре дымовая завеса растянулась уже на несколько метров.

Бойцы взвода, не дожидаясь команды, тут же, кто ползком, кто вскочив на ноги, стали продвигаться вперед. Для немцев дымовая завеса стала полной неожиданностью. Они пытались сохранить стрельбу в прежних секторах обстрела, но все равно трассеры метались в дыму наобум.

Эрдэгэшка[1] чадила всего минуту, но за это время взвод успел подобраться вплотную к завесе, выиграв у вражеских пулеметчиков без малого полсотни метров. Минута на войне – это целая вечность.

V

Только теперь Аникин признал в бойце, метнувшем дымовую гранату, Кокошилова. У него кацавейка с широкой выцветшей заплатой через всю спину. «Это, коль побегу, чтоб фрицу целиться легче было…» – геройски шутил Гена.

Бои под Балатоном, а потом под Веной здорово изменили бывшего уголовника Гену Кокошилова. Поварило его в кровавой солдатской «каше из топора», как кожуру с печеной картошки, содрало коросту лагерных привычек и принципов. Но ухарства только прибавилось.

Вот и сейчас, шельма, перехитрил костлявую – мало того, что сам чечетку с пулеметными очередями станцевал, так еще и занавес устроил. И где его угораздило эрдэгэшку эту раздобыть? Андрей такого дефицита на передовой уже сто лет не встречал.

Теперь, в сгустившихся сумерках, было хорошо видно, как пламя пулеметного огня вырывается из оконного проема в деревянном строении. Небольшой, но ладно скроенный домишко стоял на самом краю фольварка, заслоняя от глаз другие, более внушительные строения. Скорее всего, сарай. Все у них тут ладно скроено, словно игрушечное. Ни одного ветхого или покосившегося дома взгляд Андрея не встретил, пока они пересекали всю Померанию. Хозяйственные, гады… Ну да ничего, сейчас мы внесем в это кукольное царство легкую неразбериху.

Мысленно сформулированное Андреем желание вдруг сбылось, да с таким шумом и грохотом, что он на миг застыл от неожиданности. Домишко вдруг разлетелся в щепки. При этом полыхнуло и ухнуло с такой силой, что перехватило дыхание. Вот так чудо чудное… Но эта доля секунды переживания зримого чуда сменилась осознанием реальности происходящего. Грохот не исчез полностью, а, немного утихнув, превратился в мерное урчание танкового двигателя.

VI

«Тридцатьчетверка» двигалась наперерез, на крейсерской скорости, прямо на фольварк. Это ее орудие с первого выстрела разнесло пулеметную точку, угнездившуюся в сарае. Осколки и щепы от взрыва еще не успели осыпаться на землю, а взвод, по команде Андрея, бросился вперед.

Тут же сразу в нескольких местах позади снесенного снарядом сарая зажглись в вечерней мгле огневые точки. Немцы стреляли из винтовок и автоматов. На правом фланге с новой силой запылал факелок второго пулемета.

Спасительный танк двигал напролом. Выскочив с фланга прямо перед наступавшим взводом, он закрыл своим корпусом бойцов от шквального огня оборонявшихся.

Это был шанс, и упускать взводу его никак было нельзя.

– Огонь! Огонь!.. – хрипло выкрикивал команды Аникин, то и дело заглушая собственный голос очередями из своего ППШ. Андрей, прошедший от Днестра через Вислу и Балатон к Одеру с родной «самозарядкой», все никак не мог привыкнуть к «шмагину», его массе и взрывной огневой мощи. Пистолетами-пулеметами роту вооружили почти поголовно накануне, снабдив приличным боезапасом. По секрету старшина стрелкового батальона сообщил, что по поводу ППШ для штрафников поступило особое распоряжение из штаба дивизии. Командование расщедрилось на пистолеты-пулеметы по причине острого недокомплекта личного состава по дивизии. После ожесточенных боев за расширение Кюстринского плацдарма в подразделениях не хватало до четверти, а в отдельных батальонах – до трети бойцов. Выходило, что «шуриков»[2], а заодно и постоянный состав ОАШР, обеспечили тем, что высвободилось после понесенных на плацдарме общих потерь.

После классической винтовочной выверенности СВТ[3] все поначалу казалось в «папаше», как ласково называли ППШ бойцы, чересчур – слишком тяжеловат, слишком короток, слишком скорострелен. Рожковых магазинов, значительно облегчающих вес автомата, выдали на роту единицы. В полном составе они отошли в распоряжение постоянного состава, но Аникину не достались. Приходилось ему, как и своим подчиненным, возиться со старым, барабанным магазином, требовавшим при заряжании терпения и времени. «Считай до семидесяти одного!..» – посмеиваясь, в шутку именовал эту нудную процедуру командир первого отделения, не унывающий Шевердяев.

Однако в первой же атаке проявились явные плюсы «папаши» – его надежность и мощь, неоценимые в ближнем бою. Сразу несколько автоматов Шмагина, одновременно строчивших в цепи наступавших, создавали плотную стену огня, которая накатывала на противника, оглушая и дезорганизовывая его перед рукопашной схваткой. Как раз то, что требовалось для вгрызания в неприступные кольца обороны вокруг Зееловских высот. К тому же «папаша» был неприхотлив в обиходе. Плевать ему, какая на передовой погода, дождь, грязь, снег, мороз – все ему по боку. Из любой пылищи его извлеки, изваляй в грязи, а ему – хоть бы хны. Отряхнулся, как мохнатый барбос, – и давай строчить, обильно поливая врага раскаленной сталью и цветными металлами.

VII

Вот и сейчас бойцы, сгрудившись позади двигавшейся с опережением «тридцатьчетверки» и используя ее в качестве бронированного заслона, раскинули вправо и влево от танка два огневых веера, шмаля из своих «шмагиных» по мерцающим в темноте вспышкам.

Эти красно-белые огни четко обозначали, где находится стреляющий противник. Грохот и шум стрельбы усиливались. Аникину показалось, что вспышки стрельбы охватили сплошным пламенем весь фольварк, и он весь ощетинился против наступавшего взвода. Несколько взрывов, один за другим, озарили темноту на правом фланге. Прогремело значительно дальше рубежа аникинского взвода, в секторе наступления третьего взвода. Неужели бойцы Калюжного наскочили на мины?

Разбираться было некогда. Танк, не сворачивая и не предпринимая маневров, с налету зацепил угол сарая. И без того развороченное посередине строение, увлекаемое инерцией многотонной машины, в секунду сложилось, словно карточный домик. Вместе с оглушительным треском ломаемых и лопающихся досок в небо взлетело ярко-красное пламя вместе со снопом искр. Скорее всего, экипаж всадил в фашистский пулеметный расчет зажигательный снаряд, и в сарае занялся пожар. Когда танк своим бортом разворотил постройку, пламя вырвалось на воздух и вспыхнуло с новой силой.

Территорию фольварка высветило, будто на него навели красный прожектор. Вдоль каменных стен одноэтажного, но массивного, с длинным фронтоном, здания мелькали фигуры.

VIII

Это были немцы. Почти у всех за спинами торчали огромные рюкзаки с солдатской поклажей. Они отбрасывали на стену гигантские растянутые тени. Казалось, что это пляшут на своем жутком шабаше какие-то гиганты-горбуны.

Вот из-за дровни, аккуратно выложенной в несколько высоченных рядов и накрытой какой-то дерюгой, выскочили один за другим два черных силуэта. В этот момент «тридцатьчетверка» немного сбавила ход. Танковые пулеметы выкашивали сновавших вдоль стены каменного дома, а башня начала стремительно разворачиваться вправо, в сторону методично озарявшейся вспышками вражеских пулеметов темноты. Получалось, что к дровам и выскочившим из-за них, как из табакерки, двум чертикам танк был повернут правым бортом.

У этих не было никаких рюкзаков. Они сжимали в руках что-то наподобие коротких, толстых копий. «Фаустники»! Они синхронно припали на колени и почти одновременно вскинули на плечи свои гранатометы. В этот момент сразу несколько ППШ в руках бежавших выпустили по ним свои очереди. Отсветы пламени от горевшего как свеча сарая оказались на руку. Без зарева пожара «фаустников» вряд ли удалось бы засечь.

Одного из фашистов пули хлестко завалили на бок. Второй как стоял на колене, так и уткнулся лицом вперед, с «фаустпатроном» в руках.

В этот момент бойцы Аникина уже были возле сарая. Жар обдавал уже на подступах, за несколько метров.

– Не жмитесь к сараю! – криком хлестанул Андрей по маячившим впереди спинам. – Вы там как на ладони… Шева!

– Я, товарищ командир!..

– Бери своих и – за левый угол каменного дома. Проверите, что там, на фланге… Обойдете дом и смещайтесь вправо…

– Понял, товарищ командир… – прокричал Шевердяев и, окликая бойцов своего отделения, под пулями побежал влево от догоравшего сарая.

– Мамедов! Мамедов!.. – пытался докричаться Андрей до своего командира второго отделения. Но в этот момент оглушительно громыхнуло башенное орудие «тридцатьчетверки». Гул выстрела, отразившись от каменной стены, ударил в уши и невольно заставил всех припасть к земле. Андрею показалось, что барабанные перепонки не выдержали. Сильнейшая боль резанула в левой части затылка. Аникин зажмурился. На секунду земля под ним покачнулась. Сарай, и танк, и кричавшие, и стрелявшие вдруг сдвинулись с места и закружились, как на карусели.

IX

– Товарищ командир… товарищ командир… – Аникин, мотнув головой, стряхнул наваждение. Прямо перед ним, отражая зарево огня, блестели угольно-черные глаза Мамедова.

– Товарищ командир… вы ранены? – тряся его за плечо, кричал ему в лицо командир отделения, обдавая горьким запахом махорки.

– Нет… нет… не ранен… – хрипло отмахнулся Аникин, приходя в себя. – Контузия, наверное, аукнулась… Мамедов!.. Черт…

– Да я слышу, товарищ командир… – нетерпеливо ответил боец, перехватывая ППШ в покрытых копотью руках. Весь он был охвачен пылом боя.

– Вы видели, как Кокошилов «фаустников» завалил?! – возбужденно закричал Мамедов. – Уже и трофеи подобрал, чертяка…

– После… – перебил его Аникин. – Со своими двигаешь к дровням. Идете справа от танка. Бока ему прикрываете… Понял?!

– Так точно… – с готовностью кивнул Мамедов и тут же рванул исполнять приказ.

– Только вперед не лезьте, держитесь следом за «тридцатьчетверкой»!.. – вдогонку крикнул старший лейтенант.

– Понял… – на бегу отозвался Мамед.

Справа, из-за плеча, возник Липатов. Замкомвзвода шумно выпускал воздух, стараясь восстановить дыхание, одновременно отирая с лица пот рукавом телогрейки.

– Уф… бьют, гады, так, что не проскочить… Там у них с краю, товарищ старший лейтенант, что-то вроде хлева. Или конюшня… черт их знает. Запах стойкий на всю округу… Так они там точку пулеметную оборудовали. Без передышки, гады… И эти еще, с «фаустпатронами»…

– Что слышно от Колюжного? – тревожно перебил его Аникин. – Вышли они к фольварку?

– Натолкнулся на их Конькова. «Пэтээровец» из взвода Колюжного. Вы знаете Конька? Здоровый такой…

– Неважно… – снова перебил Аникин. – И что Коньков?

– Говорит, на мины напоролись. Чуть не полвзвода – в воздух… – выдохнул Липатов. – Не повезло Колюжному… Как раз в их секторе немцы минами подступы к хутору нашпиговали…

– Черт… – выругался Аникин. Сбылись его худшие предположения.

– Ну кто-то хоть прорвался к фольварку из третьего взвода? – не сдерживая досады, спросил он.

– Трудно сказать, товарищ командир… – поневоле оправдываясь, ответил Липатов. – Конь, то есть Коньков, сам толком не мог ничего сказать. Еле два слова из него вытащил. Сам не свой. Колюжного не видел. Там еще пулемет, товарищ командир. Фашисты лупят по ним без зазрения совести…

– Ладно… – остановил его Аникин. – Тогда мы – туда. Найди Затонского, пусть берет своих людей и – на правый фланг. Надо этот угол зачистить от всяких фашистских гадов…

– Так я ж… – обрадованно вскинулся Липатов. – Я ж Тоню только что видел!.. То есть Затонского… Он со своим отделением как раз к пулемету этому подполз, будь он неладен…

– Давай… – толкнул его в плечо Аникин. – Веди, Сусанин, туда…

X

Они, согнувшись в три погибели, побежали вдоль ряда голого кустарника, обозначавшего на манер забора периметр фольварка. Треск и грохот выстрелов преодолевали истошные крики, ругань и рычание. Похоже, где-то уже вступили в рукопашную схватку.

В зареве огненных вспышек, с обратной стороны дровни Аникину высветились две спины в солдатских шинелях, с кепками на головах. Немцы! Они затаились, прижавшись к поленьям, выжидая удобного момента. Одного, того, что держал на плече ручной гранатомет, Аникин, прыгнув вперед, на бегу свалил автоматной очередью. Но перевести тяжелый ствол на вытянутой руке на второго он не успел. Немец вскочил и, громко, визгливо крикнув – то ли от ярости, то ли от испуга, – бросился на Андрея.

Его левая рука, сжимавшая винтовку, удачно отвела в сторону кисть Аникина, сжимавшую ППШ. Другой рукой немец вцепился Аникину в горло. Будто железные клещи впились Андрею в кадык. Вмиг острая боль насквозь пронзила ему шею и застряла поперек горла, перекрыв дыхание. Левой, свободной рукой, на лету сжавшейся в кулак, Андрей по инерции ударил немца прямо в рычащее лицо.

Горячее, жидкое брызнуло Аникину на костяшки пальцев. Он ударил еще раз, намного слабее. Немец мотнул головой, разбрызгивая в стороны хлынувшую из носа кровь. Но рука его, клещами вцепившись в шею Аникина, ни на миг не ослабляла хватку. Андрей захрипел. Рваные клочья черноты вперемешку с языками огня заволокли глаза. Темнота стремительно нарастала, становясь все гуще.

Вдруг чудовищный грохот обрушился совсем рядом. Земля сотряслась, и неумолимая сила смела стройные ряды дровни, обрушив их на сцепившихся в смертельной схватке врагов. Андрей почувствовал, как поленья, будто горный камнепад, ухнулись сверху тяжеленной массой. Основной удар пришелся на спину немца. Рука его тут же разжала хватку, и Аникин с голодной силой втянул в себя занозистый дух хвойного леса. Немец мычал и пытался ворочаться, оглушенный и придавленный к Аникину деревянной массой.

Рывком Андрей подтянул к своему боку правую руку с ППШ, затем, каким-то нечеловеческим усилием вывернув ствол, упер его в бок фашиста. Он инстинктивно почувствовал, как кожух ствола, найдя лазейку между деревянных поленьев, уперся косым срезом во что-то мягкое. Бок фашиста. Тут же палец Аникина нажал на спусковой крючок.

«Папаша» судорожно вздрогнул. Будто послал в придавленное поленьями тело фашиста мощнейший электрический заряд. Судорога скрючила немца и, пройдя насквозь по его мышцам, жуткой гримасой выдавилась на его перекосившемся в агонии лице.

XI

– Товарищ командир, товарищ командир!.. – где-то над самой головой послышались призывные крики Липатова. Вскоре поленья над головой исчезли, открыв доступ пронзительно свежему воздуху. Тут же сзади надвинулось счастливо-радостное лицо Липатова.

– Живой? Живой! Щас, щас, я мигом… – Липатов с утроенной силой принялся разгребать дрова. Аникин помогал ему высвободившейся левой рукой. Тут же ухватив Андрея за плечи телогрейки, Липатов потянул его из-под завала.

– Немец, гад, мешает… – чертыхнулся Аникин, пытаясь левой рукой оттолкнуться от лежавшего на нем мертвеца. Одновременно правым локтем и каблуками сапог он изо всех сил упирался в землю, пытаясь выкарабкаться. Коленями и носками сапог он цеплялся за податливое тело застреленного фашиста, заталкивая его в глубь поленьев и за счет этого продвигаясь назад. Ткань телогрейки затрещала от усилий замкомвзвода.

– Тише… тише ты… обмундирование мне порвешь… – осаживал его Аникин. Наконец совместными усилиями он извлекся наружу.

– Погоди… – Аникин, дыша в голос, бессильно замер, повалившись навзничь. – В себя прийти… надо…

– Вы ранены… – Липатов, припав на колено, склонился над ним.

– Не ранен… – отмахнулся, приходя в себя, Андрей. – Но кадык он мне чуть не вырвал… Здоровый, гад…

– У вас живот весь в крови… – с беспокойством произнес Липатов, оглядывая залитый бурым низ телогрейки.

– Это не моя… – медленно поднимаясь, ответил Андрей. – Это вот его…

Он мотнул головой в сторону развороченной поленницы, из которой торчала грязная мертвая рука.

– Похоже, телогреечку все же придется менять… Ладно что ты мне, Липатов, рукава чуть не оторвал, а теперь… попробуй отстирай…

– Так я ж… – виновато развел руками Липатов. – Я ж… Только гляжу, вы сцепились с фрицем, я к вам, а тут как громыхнет…

Посредине того места, где только что находились аккуратные штабеля дров, зияла дымящаяся воронка.

– Похоже на зажигательный… – предположил Андрей. – Это не та ли поддержка силами батареи артполка, которую нам обещали?

Словно ответ на озвученный им вслух вопрос, метрах в двадцати левее вырос второй взрыв.

– Вот черт… – зло выругался Андрей, плюхнувшись вместе с Липатовым на землю. – Явились не запылились.

XII

По всему выходило, что догадка Андрея оказалась верной. Батарея с опозданием почти в час принялась «поддерживать» атаку штрафников, да только работали орудия по заранее намеченным ориентирам строений фольварка, среди которых уже находились бойцы штрафной роты.

Плотность артиллерийского огня усилилась, заставив Аникина и Липатова ничком прижаться к земле, холодной и влажной. Один из снарядов угодил в каменное здание, подняв кверху груды каменных осколков, бревенчатые перекрытия, клубы дыма и пыли.

– Убираться надо… – крикнул Аникин и, толкнув Липатова, ползком стал забирать вправо.

Второй снаряд саданул в самый угол здания, снеся целиком все ребро и обрушив потерявшую опору крышу. «Тридцатьчетверка» и следовавшие за ней бойцы Мамедова уже исчезли где-то за зданием. Там, вдалеке, тусклыми вспышками озарялась темнота, которая от пламени горящих досок и бревен по контрасту делалась еще непрогляднее.

В темени они наскочили на группу бойцов, залегших у кустов живой изгороди. В суматохе Аникин, бежавший позади, чуть не открыл по ним огонь. Один из них вовремя заорал благим матом по-русски «так твою… перетак…». Липатов, не разглядев, саданул его сапожищем в бок.

– О, видно, что свои… – благосклонно заключил он, пытаясь разглядеть их лица. – Чьи вы?..

– Третий взвод… – продолжая чертыхаться по инерции, ответил один за всех. – Штрафная рота. Да это ты, што ль? Липатыч?!.. А нас тут четверо…

– Коньков с вами? – спросил Липатов.

– Убило Конька… Снарядом накрыло… – буркнул боец. – И командира нашего убило. Его – еще раньше. Миной… Ногу оторвало по самые… и все там… ну, что до пояса прилагалось… С минуту мучился. Кричал сильно… чтоб его пристрелили… а потом уже все подряд… доходил, видать… Яшка, заместо ординарца его, полез вызволять, и сам на мине подлетел. Только вжик кверху тормашками. В клочья!.. А фашист на крики отозвался, по голосу пустил очередь… будто сжалился, гад.

– А вы чего тут пузо студите? – сурово спросил, надвинувшись из темноты, Аникин.

Бойцы стушевались от неожиданности. Они, видимо, не разглядели, что Липатов не один.

– Так мы это… товарищ командир… – виновато затянул говорун. – Командира-то убило… Тут этот гад фашистский садит без продыху… Да еще пушки давай лупить. Куда ж нам вперед под свои снаряды лезть?.. Да тут вообще дым коромыслом… Не поймешь, где свои, где чужие… Мечутся взад-вперед…

– Ладно, хорош тараторить… – оборвал его Аникин. – Почище того пулемета трындишь… Гранаты есть у кого?

– Имеются… – ответил другой боец. Лицо его нельзя было разглядеть в полумраке.

– Хорошо… – отрывисто и громко говорил Аникин. – Двигаем к вражескому пулемету. Кто еще не разобрался, там втолкуют, где свои, где чужие…

XIII

Взрывы от артиллерийских снарядов уже не сотрясали фольварк. Ушли куда-то вперед, глухо сотрясая темноту. Сообразили, что бьют по своим… Где-то там, в глубине этой мглы, раздавались винтовочные и автоматные выстрелы. Скорее всего, это прорывалось вместе с танком отделение Мамедова. Удалось ли им пройти через фольварк? Вышли на него люди Шевердяева?

На правом фланге атака увязла по самые уши. Все из-за этого пулемета. Он оказался крепким орешком. В прямом смысле – долговременная огневая точка по всем правилам, под бетонной крышкой, от которой гранаты отскакивают, как горох от стенки. Да еще амбразура двустворчатая, под такими углами смотрит, что сектор обстрела – все двести с лишним градусов. Вот и лежит тут, уткнувшись в землю, почти все отделение Затонского и те из взвода Калюжного, кому повезло пересечь минное поле.

Сам командир отделения с двумя бойцами укрылся какими-то деревянными колодами на самой границе сектора обстрела пулемета. Прижались к земле, боятся высунуться.

– Пригнитесь, пригнитесь!!! – судорожно кричит Затонский, заметив, что вдоль кустов приближаются бойцы.

«Звеньк», – просвистело возле самого уха Аникина, заставив его и остальных преодолеть остаток пути чуть не на четвереньках.

– Я же говорил – пригнитесь! – с досадой произнес Затонский. – Вот… черт-те что… Обойти пробовали, товарищ командир… – захлебывающимся голосом с ходу доложил он. – Там, позади, еще один хмырь фашистский сидит. Не дает к ДОТу с флангов подобраться. Снайпер, наверное… Вот они и чешут в четыре руки, гады. Пятерых у меня выбило, и еще Гарика – снайпер уложил… Хотя я думаю, их там больше, под куполом этим чертовым. Один сменяет другого. Чтоб без передышки… Я такие карусели уже проходил… Эх, пушечку бы сюда, товарищ командир. Или «тридцатьчетверку»… Я так подозреваю, что у них приборы имеются, ночного видения… Темно – хоть глаз выколи, а шелохнуться не дают.

XIV

– У кого приборы? – переспросил Аникин.

– Да и у тех, и у тех… – деловито пояснил Кузьма. – И из ДОТа садят в бога душу мать… И этот гад, неизвестно откуда…

– Так надо было с него начать… Если он есть там… – проговорил Аникин. – Почему группу не выслали на снайпера?

– Так мы это… – растерянно забормотал Затонский.

– Это, я уже понял, что это… – осуждающе произнес Аникин.

Заполошный и до невозможности говорливый боец, из бывших артиллеристов, Кузьма Затонский, или Тоня, как звали его в роте, имел, однако, большой боевой опыт, мог умело применять его в текущей обстановке, особенно когда она менялась с молниеносной быстротой. И сам он предпочитал действовать стремительно, не теряясь, не прячась за спинами подчиненных, чем вызывал у них заслуженное уважение. Сейчас, когда пули вражеского МГ и немецкого снайпера лишали всякой возможности к активным атакующим маневрам, Тоню всего трясло от злости и нетерпения.

– Так наверное или точно снайпер? – сурово спросил Аникин.

– Снайпер… – неуверенно ответил Кузьма. – Одиночными шмаляет. Двоих снял. Гарика Подгорного и еще одного, из третьего взвода… Ба… ба… фамилию его забываю, восточная фамилия…

– Бильбасов… – с готовностью подсказал кто-то из полутьмы.

– Во – Бильбасов… И оба насмерть… И оба – в голову, – как бы рассуждая вслух, быстро-быстро тараторил Тоня. – Как это, а? В потемках, одиночным – в голову. Абы кто так не пульнет. Не-е, точно снайпер…

Аникин слушал его, одновременно пытаясь рассмотреть в бинокль неясные темные силуэты позади бетонного колпака. До него по прямой было метров тридцать. От сырых, осклизлых колод, за которыми прятались Аникин и его бойцы, можно было зайти ДОТу в тыл, но желающие попадали под огонь снайпера.

XV

Кромешно-черная дыра амбразуры то и дело высмаркивала яркие сопли огня. Когда кроваво-красные отсветы пулеметного огня освещали колпак, два разделенных железной перегородкой отверстия действительно напоминали ноздри в панцирном черепе какого-то чудовища.

Вся живая изгородь в секторе обстрела ДОТа была срезана под корень, будто скошена косой. На подступах к амбразуре все пространство заполнили тела убитых.

– Черт, они бы лучше по ДОТу лупанули, чем по своим бить… – проговорил Аникин. – Эх, сюда бы Кокошилова с «фаустпатронами»… Про «тридцатьчетверку» я уже не говорю… Нет у вас «фаустов»?

«Фаустпатронов» никто из бойцов раздобыть не успел.

– И замаскировались же, гады… Никаких данных разведки по этому бетонному пупу. Сколько раз чертов фольварк в бинокль ощупывал… – раздраженно процедил Андрей, вновь поднимая бинокль поверх ДОТа. Он пытался что-то высмотреть позади колпака, в движениях неясных очертаний. Похоже на кроны высоких деревьев, приводимых в движение на ветру.

Со стороны железнодорожной насыпи в воздух одна за другой взмыли две осветительные ракеты. Похоже, артиллеристы пытались оценить текущую обстановку, так сказать, разобраться, что к чему на сцене театра военных действий.

Пятна приглушенного красного света расползлись по округе, плеснувшись в правый угол фольварка. Так и есть: несколько высоких деревьев.

Показалось?.. Вдруг в колыханиях ночного воздуха блеснуло что-то, похожее на светло-оранжевый отсвет. Неужели это был блик оптического прицела, отразившего отсвет сигнальной ракеты?

Теперь Андрей вспомнил, как разглядывал их днем. Вроде ветлы или ивы. Безлистые, только-только подернулись зеленым пушком. Одно с толстенным стволом и узловатыми, массивными сучьями. Как Андрей ни вглядывался теперь, никаких отсветов больше не повторилось. Так он это был или нет? Чертов фашистский снайпер, наверняка он. Хитро придумал. На той самой ветле угнездился, в раскорячке сучьев. Вылитый орел…

Ночной мрак впереди осветился неярким оранжевым заревом, потом оттуда донесся грохот взрывов. Как будто огненные вспышки пытались преодолеть давящую тяжесть непроглядной мглы, но всякий раз она оказывалась неподъемной. Похоже на орудийные. Прямой наводкой бьют. Скорее всего, «тридцатьчетверка» сцепилась с серьезными силами врага. Разрасталась и винтовочная трескотня. Звучным массивом накатывали волны очередей нескольких ППШ. Значит, наши бьются, «шурики». Бой где-то недалеко, чуть не у самой границы фольварка. Неужели немцы выслали из Ратштока подкрепление? Надо скорее туда прорываться, а тут этот чертов снайпер и этот чертов ДОТ…

На фоне неясного свечения очертания деревьев проступили более отчетливо. Ага, вот и раскоряка, та самая. Похоже, что именно там гнездышко себе устроил кукушонок.

XVI

– Слышь, Затонский… – обернувшись, проговорил Аникин.

– Да, товарищ командир… – с готовностью откликнулся Кузьма.

– А вот «кочерыжка», ну, ПТР… убитого бойца. Осталась?

– А как же… – с готовностью доложил Затонский. – Как есть целехонька. Мы ее передали… в надежные руки…

– ПТР – Дегтярева?

– Нет, самозарядная… симоновская… – уточнил Затонский. – Три пачки имеется в запасе.

– ПТРС? Отлично! – выдохнул Аникин. – Давай ее сюда! Мы тут из одной птички перышки повыщипываем…

– Это мы щас… мигом! – всполошился Затонский. – Латаный! Где Латаный? Бегом сюда пусть ползет! Это, мы Латаному ружье передали Конька, ну, Конькова, которого взрывом… Коваль ведь в строевой был пэтээровцем, ну, только вторым номером…

Латаного Аникин хорошо помнил: маленький, крепкий, как стальной шарик, мужичок, умело отражал шуточки по поводу своего маленького роста и фамилии. Ротные остряки прозвали бойца Штопаный. «Как же тебя штопали, Латаный? – донимали его. – Нечто такие заплаты маленькие бывают?» «Ничего, – ничуть не тушуясь, отбривал солдат. – За одного Латаного двух нештопанных дают. Мал золотник, да удал!» Удивляло товарищей Латаного то, что за все время пребывания на передовой – в строевой с декабря сорок второго и больше месяца в штрафной – не получил боец ни одного ранения. «Ни разу меня не латали», – самодовольно констатировал штрафник. «Вот так фамилия! Владельца заговорила», – суеверно заключали бойцы.

Но сейчас нависла реальная угроза нарушения заговора. На Латаного, ползшего через открытый, простреливаемый для вражеского пулемета участок, переметнулся целый рой пуль.

Пулеметчики фашистского ДОТа, воспользовавшись дармовым освещением, принялись методично обстреливать подступы к своему сооружению, прощупывая каждый бугорок, каждую неровность. Досталось и мертвым, лежавшим на гладкой, как стол, поверхности земли. Очереди искромсали несколько трупов, превратив их в обезображенные, жуткие груды. Возможно, фашисты боялись, что за мертвыми прячутся живые, используя тех, как укрытие, или попросту издевались, вымещая на беззащитных убитых излишки боезапаса. А тут вдруг, откуда ни возьмись, Латаный, да еще с громоздким ПТРСом[4]! Прет по-пластунски, будто кукиш фашистам показывает или еще что похлеще.

– Огонь по амбразуре! Из всех видов! – закричал Аникин, вскидывая свой ППШ. Отделение ударило по ДОТу, стараясь прикрыть передвижение товарища. На несколько мгновений шквальным огнем штрафникам удалось прервать несмолкающую стрельбу вражеского пулемета. Этих мгновений оказалось как раз достаточно, чтобы Латаный добрался до спасительных колод.

XVII

Латаного сразу несколько рук подтащили за рукава и шиворот ближе к колодам. Аникин, не раздумывая, принял от бойца тяжеленное ружье, отвел стебель затвора и снова запер, потом, повернув его на бок, со знанием дела откинул крышку. Пачка с патронами была вставлена снизу.

– Сколько тут?.. – деловито спросил Андрей Латаного.

– Два израсходовал… значится, три – в остатке… – прерывисто, с силой вдыхая и выдыхая воздух, выговорил Латаный.

Вытерев пот с лица рукавом шинели, он добавил:

– Еще две пачки – в запасе. Целехоньки… Вот… – Латаный в спешке принялся доставать патроны из брезентовой сумки, лежавшей у него на животе.

Андрей осторожно, стараясь не высовываться, уложил ружье поверх колод. Двухметровый ствол угнездился как раз на стыке двух деревянных чурок. Мушки в темноте не было видно, и Аникин наводил ружье на глаз, по смутным очертания дульного тормоза. Может быть, подождать? Фашистский снайпер наверняка «моргнет» еще раз. Но времени не было. Место, где блеснул красноватый отсвет, он запомнил хорошо. По касательной вправо от верхней точки бетонной крышки ДОТа. Вот здесь. Да, примерно здесь…

Первый выстрел прогремел оглушительно. Приклад больно саданул Андрея в плечо. Еще крепче прижавшись руками и плечом к ружью, он снова нажал на спусковой крючок, потом еще раз. Неясный крик, похожий на отдаленное эхо, донесся из темноты, а следом – треск ломаемых сучьев и глухой удар чего-то тяжелого, упавшего на землю.

– Ух ты… Попал… Попал! – восхищенно проговорил Затонский, все время, пока Аникин вел стрельбу, выглядывавший из-за укрытия. – Похоже, вы его сняли, товарищ командир.

– Похоже… – ответил Аникин, стаскивая ружье с колоды. – Теперь надо за ДОТ браться. Возглавишь группу, Кузьма. Возьми двоих бойцов. Обойдете отсюда, слева. Под амбразуру подобраться и гранатами закидать. Один амбразурой занимается, двое прикрывают с той стороны. Ясно? Действуй…

XVIII

Пока штурмовая группа, которую возглавил Затонский, крадучись пробиралась к ДОТу, остальные вели огонь по амбразуре. Потом Андрей приказал всем прекратить стрельбу. Теперь бойцы штурмовой группы оказывались на линии огня и могли угодить под пули своих же товарищей. Только Латаный получил указание отработать одну пачку по амбразуре.

– Давай, покажи, на что годишься… – подзадорил его Аникин, возвращая ружье.

Тот, снова завладев ПТРСом, с торопливым возбуждением вставил снизу заранее приготовленную пачку патронов.

– Не торопись только! – осаживал его Аникин. – Экономь… И целься… Кузьму, не дай бог, не задень.

– Не извольте… беспокоиться… – приговаривал Латаный, выдвигая сошки и устраиваясь возле ружья.

И все-таки ударная мощь 14,5-миллиметровых патронов, один за другим умело всаженных Латаным в амбразуру, дала о себе знать. Фашистский пулемет «ослеп» на несколько долгих минут. Как это время понадобилось группе, чтобы добраться до ДОТа. Вот неясная тень мелькнула на темно-сером фоне бетонного ската.

Яркая вспышка осветила продолговатое отверстие амбразуры. Огонь, вырвавшийся из раструба ДОТа, осветил силуэт прижавшегося к бетонному скату солдата. Потом ДОТ заволокло дымом и темнотой. Раздался второй взрыв. Он прозвучал глуше. Скорее всего, вторая граната скатилась внутрь неприступной огневой точки. Бетонная утроба проглотила наживку, начиненную смертью, и теперь ее вспучило от дыма, огня и осколков.

XIX

Действовать надо было незамедлительно.

– Вперед, вперед!..

Скомандовав остальным, Аникин первым выскочил из-за деревянного укрытия. Неясные силуэты, мелькнувшие рядом, обозначали бойцов, подымавшихся следом за Андреем. В темноте кроваво-красным светом набухал раструб амбразуры. Он светился, будто открытая заслонка печи. Языки пламени уже вырывались наружу, и вокруг распространялся запах гари.

Возле ДОТа Аникина встретил Затонский.

– Молодец, Кузьма, грамотно сработал… – бросил на ходу Андрей.

Затонского захлестывали эмоции.

– Как мы их, а, товарищ командир?! – радостно выпалил он. – Пробовали дверь открыть. Как сейф в банке. Не поддается, мать ее… Да там, похоже, кранты всем фашистам. Или убило сразу, или оглушило. Из щелей двери дым валит, дышать невозможно. Были бы живы, по-любому оттуда спасались бы…

– Видно, обшили изнутри деревом… Теперь горит, как в печке… – согласился Аникин.

– Ага, жарится фашист… – довольно подытожил Тоня.

– А помощники твои где? – спросил Андрей.

– Так это, отправил их снайпера отыскать, – деловито пояснил Затонский. – Которого вы сняли из «пэтээрэса». Прицел, небось, знатный у него. Или чем разжиться…

Затонский с досадой вздохнул.

– Эх, жаль, товарищ командир, открыть не удалось эту крышку бетонную… Горит добро. Они там обычно напичкают, чем хочешь – и жратва, и всякие побрякушки. Типа склада. Доводилось вскрывать такие консервные баночки. Эх…

– Ты лучше думай, как врага дальше бить… – урезонил его Андрей. – Расслабился, боец?

– Так-то оно так… – вздохнул Затонский. – Да только без ужина погнали нас на этот хольварк, мать его. Война войной, а кушать хоцца…

– Натощак оно воевать сподручнее… – выдохнул Аникин. – Бежать – легче, драться – злее…

XX

Навстречу им выскочили бойцы, посланные Затонским на поиски снайпера. Один из них – Канавин, тот самый говорун из взвода Колюжного – кроме своего ППШ, болтавшегося на груди, нес на вытянутых руках трофейную винтовку.

– Нашли? – встретил его вопросом Затонский.

– Как есть нашли… – отчитывался Канавин, все тряся перед носом добычей. – Ну, вы его, товарищ старший лейтенант, не пожалели. Прямо в грудь… Такую дырень проделали, что руку можно засунуть и не запачкаться. А это вот у него, гада… Я такого и не видел оружия. Придумают же, фашисты проклятые, чтоб только людей убивать…

Андрей принял из рук бойца трофей – автоматическую винтовку, с длинным, загнутым магазином. Это скорострельное оружие Аникину уже доводилось видеть в Будапеште и под Балатоном. Но вот оптический прицел, которым была оснащена винтовка, представлял нечто невиданное. Мощный прицел, значительно превышавший обычные у немцев четырехкратные, а сверху смонтировано нечто наподобие лампы, из которой торчит болтающийся провод.

– Черт его знает, прожектор какой-то… – пожав плечами, проговорил Канавин.

– Прожектор… Благодаря ему фашист среди ночи и настрелял наших… – ответил Аникин.

– Он и есть… – догадливо вскрикнул Затонский. – Пээнвэ! Прибор ночного видения… Слышал, у них в танках такие имеются… Я же говорил, что уж больно этот снайпер зрячий для такой темноты!..

Ладонь нащупала на прикладе какие-то шероховатости.

– А ну, посвети… похоже, непростой это был кукушонок… – проговорил Андрей.

XXI

Затонский с готовностью выхватил из кармана телогрейки трофейную зажигалку и щелчком извлек из нее факелок пламени. Зубчик света скользнул по темно-коричневой поверхности приклада, высветив множество зарубок. Аккуратные, одинаковой длины, они покрывали всю правую сторону ложи в три ряда.

– Упырь… – зло проговорил Тоня. – Гляди, сколько кровушки русской высосал…

– Свое отхлебал, кровосос… – глухо откликнулся Канавин.

– К этому глазу ночному, похоже, блок питания прилагается… – задумчиво проговорил Аникин, осматривая болтавшийся шнур.

– Ага, товарищ командир… – согласно кивнул Канавин. – Была там у гада какая-то амуниция за плечами. Только я думаю, после вашего выстрела от нее одни болтики да шурупчики остались. Начисто кровососа разнесло…

– Все равно, батареи эти найдите и заберите… Все, до шурупчика… – произнес Андрей. – Дело серьезное… Отвечаешь за трофеи головой. Понял, Канавин?.. После боя надо будет доставить ПНВ в штаб.

– Понял, товарищ командир… – без всякого энтузиазма ответил боец. Его, видимо, никак не устраивала перспектива таскаться с тяжелыми железками. – А разрешите этот ночник отсоединить, а? Винтовка-то с боезапасом. У фашиста еще три магазина было снаряженных. Так мы ночник-то аккуратненько упакуем, а ее – в дело пустим.

– А сможешь? – недоверчиво спросил Аникин.

– А что ж мы, пальцем деланные?! Кой-чего могем… – обидчиво вспыхнул Канавин. – Зря я, что ли, в учебке мины ставил и проводочки у взрывчатки соединял? А тут трохи легче будет… Думаю, ночник этот не бабахнет от неосторожного обращения…

– Ладно, действуйте… А винтовку – используй, разрешаю… – торопливо произнес Аникин, возвращая Канавину трофей. Тот сразу воодушевился и повеселел.

XXII

Бойцы из отделения Затонского и остатки взвода Колюжного, распределившись в цепь, двигались вдоль правой окраины фольварка. Так Аникин примерно представлял себе местонахождение боевой группы. Впереди громыхало все громче и вспыхивало зарево. Вот ветлы, на одной из которых гнездился вражеский снайпер. Хорошо бы прибор ночного видения восстановить. Находка для всей роты… Вот какое-то деревянное строение, похожее на амбар. Повалено. Бревна – в стороны. Скорее всего, работа артиллеристов. Или прошла здесь та самая «тридцатьчетверка», которую прикрывало отделение Мамедова. Внезапно лихорадочно прыгавшие, в такт бегу, мысли Аникина прервали несколько гулких взрывов. Один, второй, третий, они ухали прямо на цепь бегущих. Будто на них надвигался железный великан, сотрясая землю при каждом шаге. В шуме и грохоте проклюнулся нарастающий рев. Мины!

– Ло-о-ожись! – успел крикнуть что есть силы Андрей. В тот самый миг, когда он бросился на землю, великан резко рванул бегом прямо на них и принялся топтать и крушить все вокруг. Волна раскаленного воздуха, словно девятый вал, прошла над головой и с необоримой властностью потянула Андрея, всего, целиком, вслед за собой. Он с отчаянной неистовостью впился пальцами в сырую землю, вжался в нее, стараясь во что бы то ни стало удержаться, не поддаться тянущей его силе. Страшный грохот и треск наполнил все вокруг, рождая внутри чувство безотчетного страха, заставляя вжиматься еще сильнее. Жить, жить, наперекор этому раскаленному урагану, который крушит и ломает все вокруг…

Обстрел продолжался не больше десяти секунд, но Андрею показалось, что мины сыпались бесконечно долго. Он попытался подняться и почувствовал, как земля посыпалась со спины его телогрейки.

– Товарищ командир… – раздался рядом голос Липатова.

– Я в порядке, ты как? – откликнулся Аникин, пытаясь отряхнуться.

– Ничего… – каким-то неуверенным голосом ответил Липатов. – По башке малеха двинуло. А – нет, каска цела, даже вмятины нет. Видать, ком земли влепило… Хорошо, что каску надел… Похоже, «дурилу» фашисты использовали. Думал, все – каюк нам пришел…

– Дурила, говоришь… – отряхиваясь, отозвался Аникин. Похоже, что немцы дали залп из реактивных шестиствольных гранатометов (150-мм шестиствольный реактивный миномет Nebelwerfer (досл. с нем. «Туманомет»).

XXIII

Значит, великана «дурила» звали. Да, надурил он тут прилично. Расстояние они покрывают приличное. Значит, били с самих Зееловских высот. Или еще откуда подальше, с резервных позиций. Черт, какие еще сюрпризы у них имеются?

– В батальоне мне про них говорили… Дрёмов, связист, описывал, как эти шестиствольные по Кюстрину работали… И вода, и земля кипела… – произнес Аникин. – А я и забыл, черт возьми…

– Ага, тут забудешь… – посетовал Липатыч. – Они, гады, быстро напомнят.

– Только Дрёмов их «ишаками» звал…

Аникин усмехнулся. За ним следом рассмеялся и замкомвзвода.

– Я теперь понял, почему… – продолжил Андрей. – Слыхал, как они на подлете ревели?

– Жуть… – согласился Липатов. – Думал, у меня от этого рева кишки наружу вывернутся…

За шиворот засыпалась земля, и теперь неприятно было ощущать склизкие, мокрые комочки. Кто-то тихо стонал, кто-то ругался на чем свет стоит, используя весь боезапас матерной ругани.

К ним подполз Затонский и с ходу выпалил:

– Коктенко убило, товарищ командир… Того, что за снайпером ходил вместе с Канавиным. И еще трое ранены, из калюжинских, один тяжело.

– Помощь окажите… – отозвался Аникин. – Эти, что легко, идти могут?

– Могут… – коротко доложил Кузьма.

– Тогда отправь их обратно к насыпи. Пусть доложат, что у нас тут. Только скажи, чтоб шли по нашему коридору наступления. А то попрут опять по минному…

– Есть сказать! – отчеканил Затонский и тут же затараторил: – Ну, и жахнули по нас, гады. Что это было, ни черта не сообразил… «Катюши» их немецкие, что ль?

– Ну, ты выдал – «катюши»! – не выдержав, зло усмехнулся Липатов. – Если бы это были «катюши», мы бы с тобой тут не балакали… Это, типа, «ванюши»… только вражеские…

– Да, реактивный… – уверенно произнес Аникин. – Мин было шесть, а все легли за секунды…

– Да все пятнадцать! – воскликнул Затонский.

– Ну, ты горазд считать, Тоня… У страха глаза велики… – Липатов не мог сдержать нервного смеха. – Тебя бы хлеборезом назначить, вот бы мы отъелись…

XXIV

Мощнейшая взрывная волна, возникшая от последовательных разрывов реактивных мин, разметала деревянные строения фольварка, оцеплявшие каменный дом справа. Бревна и доски горели, высвечивая несколько поваленных деревьев. Их толстенные стволы переломились в самом основании, будто спички. Наверное, они и издавали оглушительный треск, раздавшийся сразу после взрывов.

Характерный, «ослиный» рев возник снова, стремительно нарастая. Черт, до чего же похоже. Как будто стадо истошно ревущих животных гонят на убой.

– Скорее, все – вперед… – скомандовал Андрей. Он инстинктивно предположил, что минометные расчеты вражеских «дурил» не будут отрабатывать дважды по одному и тому же квадрату.

Бойцы, подчиняясь его крику, побежали в темноту. Земля уходила вниз под уклоном. Воронка! Из нее, еще не остывшей, исходил пар и горький запах гари и пороха. Они бежали вперед. Краем глаза Аникин увидел, как клубы огня и дыма выросли слева, метрах в трехстах, в том самом месте, где находился полуразрушенный каменный дом. Почва под ногами содрогнулась.

Дрожь нарастала, и там, где была усадьба, росли в черное небо снопы ярко-красного пламени. Казалось, что земля разверзалась, выпуская наружу жар из горнила кромешного ада. Этот выдох самого нутра смерти догнал бегущих и толкнул их в спины горячей, прогорклой волной, которой занозило нос и горло, и стало невозможно дышать.

Свет адского пламени растекся по округе, вдруг высветив справа, в темноте, мечущиеся стальные отсветы. Они высверкивали совсем близко, метрах в тридцати от штрафников, находившихся на левом фланге.

Андрей, зажмурившись, снова вгляделся в темноту, пытаясь понять природу этих бликов. Они стремительно приближались. Или ему мерещится? Черт побери… Это же… Это же… Каски! Блики огня отражались от стали. Силуэты некоторых высветились так отчетливо, что Андрей разглядел мешки за плечами. «Фаустпатроны» торчат, словно копья…

– Немцы! Немцы справа! – закричал он. Одновременно сразу несколько очередей разорвали огненными вспышками полумрак. Кто-то из бойцов увидел врага в тот же миг, что и Аникин. Выкрики по-немецки раздались сразу с нескольких сторон. На миг Андрею показалось, что их окружили. Но, похоже, немцы совсем не ожидали, что наскочат на штрафников. Кричали от боли и паники.

– Залечь… В цепь вдоль правого фланга, – скомандовал Андрей и, пробежав еще несколько шагов, плюхнулся наземь.

Пули засвистели у него над головой. Кто-то прополз у него из-за спины вперед и влево и, заняв позицию, тут же открыл огонь.

XXV

– Патроны!.. Экономить патроны!..

Команду старшего лейтенанта подхватили и передали по цепочке. Первые секунды шквального огня из ППШ сменились гранатной атакой. Аникин одним из первых сорвал с ремня оборонительную «лимонку» и швырнул в немцев, мельтешащих в темноте впереди.

Взрыв, истошные крики, сноп огня фотовспышкой высвечивает корчащиеся на земле фигуры. Один из раненых в агонии ползет на четвереньках, отталкиваясь одной, уцелевшей рукой. Рядом по земле катится каска, сорванная взрывной волной с головы. На его перекошенном лице застыл ужас боли и шок. Он ищет свою вторую руку, оторванную взрывом чуть выше локтя. Обрубок лежит рядом, метрах в двух перед ним. Уже мертвая кисть крепко сжимает трубу «фаустпатрона».

Несколько взрывов, один за другим, озаряют ряды немцев. Это гранаты, которыми штрафники начинают буквально закидывать врага. Взрывная волна страха пересиливает и начинает оттягивать немцев назад. Самое время для броска.

– Вперед! – отрывисто бросает Аникин в ночной воздух и вскакивает на ноги. С каким-то звериным, утробным рычанием штрафники поднимаются в атаку. Короткие очереди летят в спины отступающим немцам, добивают падающих. Земля здесь еще сильнее берет под уклон, неожиданно обрываясь водой. Канал! Вернее, неширокий, метра три поперек канальчик.

Фашисты у воды притормаживают. Кто-то сразу бросается в воду, кто-то оборачивается, пытаясь встретить противника. Завязывается рукопашная схватка. Аникин у самой кромки темной воды догоняет рюкзак немца. Огромный рюкзак сполз по спине фашиста и бьет по ногам во время бега. Видно, что ему тяжело бежать, лямки продавливают щуплые плечи.

Андрей со всей силы размахивается «папашей» и наносит немцу удар прикладом в основание черепа. Приходится как раз поверх рюкзака, под самую каску. Она слетает, обнажая светло-русые волосы и уши, которые нелепо растопырены в разные стороны. Андрей успевает заметить и шею, щуплую, почти мальчишескую. Из руки немца вылетает винтовка, и он с шумом, плашмя, плюхается лицом в воду.

Андрей перехватывает автомат, чтобы добить врага выстрелом, но немец не подает признаков жизни. Раскинув руки, он медленно погружается в воду под тяжестью рюкзака, одновременно дрейфуя к середине канала. Здесь не так глубоко, по грудь на середине. Но это значительно замедляет преодоление немцами преграды.

Немцы обречены. Напор контратакующих слишком силен. Штрафники, покончив со своим противником, тут же помогают товарищам справиться с их врагами. Неожиданно с другого берега канала, из темноты, начинает работать пулемет. Он не разбирает, где свои, где чужие, обстреливая веером всю эту сторону канала.

– Гранаты!.. Забирайте гранаты!.. Отходим!.. Гранаты… – кричит Аникин, выпуская очередь в сторону пульсирующего огня пулемета. Единицы счастливчиков, сумевших перебраться на ту сторону, тут же занимают позиции и открывают огонь. В них летят гранаты с этого берега канала.

XXVI

Под плотным пулеметным и винтовочным обстрелом, наспех похватав трофейные гранаты, «фаустпатроны» и прочее оружие – кто что успел, – штрафники отходят обратно к границам фольварка. Аникин приказывает занять оборону вдоль правого фланга, так, чтобы весь уклон к каналу хорошо простреливался.

Немецкий пулемет на несколько секунд умолк, а затем забухтел с новой силой. Теперь он работал уже с новой точки. Среди трофейного вооружения почти у каждого бойца оказались «фаустпатроны». Несколько штрафников владели навыком использования немецкого гранатомета.

По команде Аникина, один за другим, с трех разных точек, Липатов и еще двое бойцов произвели выстрелы из «фаустов» по пулемету. С минуту пулемет молчал, а потом снова заработал, опять сместившись в центр. Этого следовало ожидать. В темноте, стреляя практически наобум, попасть в немца из ручного гранатомета было бы чистой удачей. Но и то, что заставили пулеметчика ползать, уже было достижением.

– Не видно ни черта, товарищ командир… – с нескрываемой досадой буркнул Липатов. – Куда эта луна подевалась? Хоть бы капельку света…

– Ничего… – откликнулся Аникин. – Найди Латаного. Узнай, что он там, израсходовал пачку свою последнюю или нет. Если нет, пусть отработает по пулемету…

– Есть найти… – живо откликнулся Липатыч.

Уже через минуту за дело взялся Латаный. Выставив свою «кочерыжку», он произвел два выстрела из своей драгоценной, последней пачки патронов, потом тут же снялся с места и сменил позицию. С нового места Латаный дострелял весь боезапас, целя в пулеметный факелок на той стороне канала. Пулемет замолк.

– Опять побег, сволота… – вглядываясь в темноту, прокомментировал Липатов. – Ничего, пусть хоть побегает…

Секунды шли, а пулеметная стрельба не возобновлялась.

– Иди ты… – воскликнул Липатыч. – Похоже, Штопаный фашиста завалил…

– Похоже на то… – отозвался Аникин, крикнув Латаному: – Умело, товарищ боец! Сразу видно мастерскую работу…

– Вернее, теперь фашиста уже не видно… – довольным голосом отозвался из темноты Латаный.

XXVII

Аникин перебежками переместился на левый фланг. Получалось, что по всей длине обороны они занимали метров двести с лишним. Совсем близко, за границами фольварка, нарастал шум ночного боя.

– Товарищ командир, товарищ командир… – заполошный голос Затонского прозвучал прежде, чем его силуэт проступил в полумраке. – Тут это…

Следом, из темноты появился другой силуэт. Черты лица не разглядеть, но по голосу Андрей его сразу узнал. Это был Кокошилов. Без всяких вступлений он сбивчиво заговорил:

– Там это… Немцы… Бой… мы там… товарищ командир… Держим… Танк наш подбили… Танки…

– Погоди, чьи танки? – перебил его вопросом Аникин.

– Танки… немецкие. На нас, из Раштока. И самоходки… Пять или шесть. Одну подбили…

– Ясно… – остановил его Андрей. – Липатов! Берешь шестерых бойцов. И Латаного… Черт, у него же патроны для ПТРа закончились…

– Патроны есть… для «кочерыжек»… есть в нашем отделении… – вскинулся Кокошилов.

– Хорошо, раз есть… – проговорил Аникин. – Липатыч, соберите «фаусты», сколько смогут унести. Мы двигаем на выручку Мамедову… Здесь они танки вряд ли пустят: края у канала сильно отвесные…

Он вдруг осекся, вспомнив о важной мысли:

– Погоди, Кокошилов… А Шевердяев? Где его люди?

– Там же, товарищ командир… Шевердяевское отделение самоходку и подбило. Не знаю, кто именно… Из «фауста» трофейного… Мы их много насобирали… – отдышавшись, ответил боец. Он был явно доволен, что нашел своих.

– А твои-то где? – спросил его Липатов. – Те два «фаустпатрона», что ты подобрал возле дров?

– Те-то? – хмыкнув, бесшабашно переспросил боец. – Да я их еще в прошлой жизни в расход пустил… Первый – еще на хуторе… Там скопление немца обнаружил… Да только толку с моего первого выстрела никакого не вышло. К нему ж тоже надо сноровку заиметь. В небо ушел… А вот второй уже по делу. По тем же «фаустникам» влепил. Они на прямой курс выскакивают против «тридцатьчетверки», а я уже на взведенном был. Хрясть! – и в клочья…

– Ладно, храбрый сказитель… Хорош на разговоры тратиться… – хлопнул его по плечу Аникин. – Побереги силушки. Сейчас они тебе снова понадобятся…

XXVIII

Обстрел с той стороны канала усилился. Винтовки и автоматы поливали шквальным огнем позиции штрафников.

– Затонский! Кузьма!.. – позвал Андрей командира отделения. – Остаешься за старшего. Без толку не стрелять… через канал фашиста не пускать… Гранаты, гранаты берегите…

– Ясно, товарищ командир… – ответил Кузьма. – Только вы это… не забудьте про нас…

– Про тебя забудешь… – с иронией откликнулся Липатов.

– Ладно, давай, Гена, веди нас… – поторопил Аникин Кокошилова.

– А что тут вести, товарищ командир, – ухарски ответил тот. – Танки вражеские сами покажут, куда топать.

– Давай, давай… – на ходу поторопил его Аникин, потом обратился к бойцам вновь сформированной группы:

– Ну что там, есть с чем на помощь идти?

– «Фаусты», товарищ командир… – с готовностью откликнулся Капустин, молодой боец из третьего взвода. – Костич вот у канала нашел, целый ящик…

Он ткнул рукой в силуэт стоявшего рядом. Это был Костюченко, тоже боец из калюжинского взвода.

– Немец, видать, бросил, когда удирал… – проговорил он скрипучим, прокуренным голосом. – Ну вот, мы и взяли, чтоб с запасом… И гранаты еще…

В полумгле силуэт Капустина ощетинивался двумя торчащими наконечниками гранатометов.

– Что-то ты пожадничал… – произнес Аникин. – Разгрузить тебя надо… Дай-ка мне один. И парой гранат поделитесь, у кого чересчур…

Бойцы по-братски распределили между собой гранаты и ускорили шаг. Они без потерь преодолели метров триста. Берегла темнота и удача. Поймать шальную пулю можно было легче легкого. Свист пуль раздавался отовсюду, и чем ближе они подбирались, тем плотнее становилась стрельба спереди.

Уклон на правую сторону понемногу выровнялся. Кокошилов по пути сообщил, что никакого канала по пути бойцы не встречали и не пересекали. Значит, канал или обрывался где-то по пути, или заворачивал резко вправо.

Теперь Андрей понял, откуда взялись немцы на правом фланге. Похоже, что они решили обойти с фланга передовую группу штрафников, которая вместе с «тридцатьчетверкой» вышла из фольварка в сторону Ратштока. Когда они пересекли канал, то наскочили на штрафников, только что уничтоживших вражеский ДОТ.

О том, что люди Мамедова и Шевердяева ведут жестокий бой, стало ясно уже на подступах к позициям. Башня Т-34, развернутого корпусом вполоборота к противнику, стремительно вращалась, озаряя контуры танка вспышками орудийных выстрелов. Прямо на глазах, прямой наводкой, экипаж угодил в лобовую броню вражеской «самоходке», медленно двигавшейся метрах в ста пятидесяти по правую руку.

Оглушительно-звонкий удар стали о сталь резанул по барабанным перепонкам. Но взрыва не произошло. Видимо, попадание пришлось по касательной, в мощнейшую лобовую часть башни. Артиллерийская установка продвинулась еще на несколько метров и замерла.

Метрах в двадцати позади нее, ближе к центру, горел подбитый немецкий танк, разбрасывая вокруг кляксы оранжевого света. Около него валялись дымящиеся кучки. Андрей не сразу понял, что это трупы. Скорее всего, экипаж. Успели выскочить из горящей машины, а тут их встретил огонь штрафников. Или облило горящим топливом.

XXIX

Из каждой выемки и воронки в земле велся огонь. Местность тут была открытая, изрезанная канавками, которые Андрей поначалу принял за воронки от взрывов. Хотя большие лужи, сверкавшие в пламени горевших машин, оказались следами снарядов, выпущенных из немецких танков и «самоходок». Они очень быстро заполнялись пойменной водой.

На левом фланге Андрей разглядел две вражеских машины. В темноте нельзя было понять, танки это или самоходки. Одна из машин маневрировала, на ходу стреляя по «тридцатьчетверке». Вторая стояла на месте. Из нее велась стрельба курсовым пулеметом.

Кокошилов еще по пути рассказал, что сюда прилетели и несколько артиллерийских снарядов, выпущенных нашей батареей, но артиллеристы, видимо, быстро сообразили, что цели надо скорректировать, и перевели огонь в глубь немецких позиций, и теперь, судя по сильному эху близкой канонады, обстреливают окрестности Ратштока.

Судя по всему, гранаты и трофейные «фаустпатроны», если они были, бойцы уже израсходовали. И стрельба велась скупо. Экономили патроны.

Сноп земли и огня взметнулся вверх, заставив всю группу повалиться на мокрую почву. Вывернутый предыдущим взрывом пласт влажной грязи образовывал естественную преграду. Выстрел произвела «самоходка», в которую только что стреляли наши танкисты. Она разворачивалась всем корпусом в сторону «тридцатьчетверки».

– Черт… – отплевываясь, выругался Кокошилов. – Вон та… – ткнув пальцем в машину на левом фланге, сказал он. – Та самая «сучка»[5], что наши в начале боя подбили. Гранатой – под гусеницы…

Неподалеку от силуэта «самоходки», на которую указывал Кокошилов, двигался второй силуэт. Немецкий танк уже развернул свою башню в сторону русских танкистов. Ствол выплюнул огненную струю, и тут же она вертикальным столбом взметнулась вверх возле самых гусеничных траков «тридцатьчетверки». Немец стрелял прямой наводкой, но та не двигалась с места. Значит, ходовая нашего танка тоже выведена из строя.

– Липатыч, Латаный… – крикнул Аникин. – Заходите слева… от нашей «тридцатьчетверки»… «Фаустами» надо достать немецкий танк… Кокошилов – найди мне Мамедова… Предупреди, что мы здесь. Пусть готовит бойцов к атаке.

XXX

Он глянул вслед уползшим, потом обернулся к оставшимся:

– Остальные – за мной. Идем не кучей. Интервал – пять-шесть метров. Капустин и Костюченко – забирайте правее. Обходим «сучку» немецкую. Мой выстрел – первый. Вы сразу, как мой «фауст» сработает, из своих стреляйте. Цельтесь в ходовую, по гусеницам. Ясно?..

Не дожидаясь реакции подчиненных, закинув ППШ за спину, Андрей стремительно бросился вперед.

Отсвет пламени горящей «самоходки» высветил округлую кромку воронки. Андрей сиганул туда. И будто в прорубь, угодил в стылую чашу воды, которой почти до краев была наполнена земляная чаша. Брызги, студеная влага и матерная ругань ошарашили Аникина. Чьи-то руки попытались схватить его за шею, но, не дотянувшись до горла, ухватились за грудки телогрейки и с силой швырнули на скат воронки.

– Ах ты гад!.. – наваливаясь кулаками на грудь, рычала ему в лицо темная фигура.

– Шева? – еле выдавил из себя Андрей. Он сразу узнал голос Шевердяева, командира своего первого отделения.

– Андреич?! Товарищ старший лейтенант!..

Хватка тут же ослабла. Черт, хорошо, что не двинул прикладом или, еще лучше, на нож не насадил.

– Да как же… как вы тут оказались? – Шевердяев и еще один боец, которого Аникин не мог разглядеть в темноте, тут же помогли командиру привстать «с лопаток» и принялись его заботливо отряхивать. Аникин движением руки прекратил их помощь.

– После расскажу… Что у вас? – спросил он.

– Потрепало нас сильно… – сообщил Шевердяев. – Ух… как это я вас чуть не того… Из фольварка немца мы выдавили. Повозиться пришлось малость. Двоих там положили… Трое ранены. Потом на Мамедова вышли и вместе уже… Они подкрепление бросили. Два танка – «пантеры» и три «самоходки». Черт их знает, «голожопые», по-моему…

– «Фердинанды», что ли? – переспросил Андрей. Бойцы прозвали так немецкие самоходные артиллерийские установки из-за тонкой брони в кормовой части.

– Вроде того… – неуверенно ответил Шевердяев. – Пушки мощные. Как стрельнет – обухом по башке… С минуту легкая контузия. Да только в ближнем толку мало… Неповоротливые, прямой наводкой тут не могут стрелять… Наша «тридцатьчетверка» их обколошматила… Броня толстая, не пробить. Но мы этих «сучек» зато приноровились – по ходовой… Гранатой или трофейным их «фаустпатроном». Две того, подбили… И нашего зацепили фашисты. Ну, и пришлось им повозиться… Танкисты – молодцы, верткие хлопцы, все тут перепахали. Эти все на нашу «тридцатьчетверку» ополчились. «Пантера» в ходовую попала. А наши сидят, машину покидать не хотят. И мы ничем уже помочь не можем. Что ж, голыми руками им стволы скрутить? Тут пехота вражеская прет. Мы их из фольварка выдавили. Так они подмогу пригнали… По всем щелям сидят. Вы это, осторожно, товарищ командир. Они каждый бугорок простреливают… Эх, танкистов жалко… К черту сожгут их фрицы…

– Не хорони раньше времени… – приструнил его Аникин.

XXXI

– Где второй немецкий танк? – спросил он, выглядывая из-за края воронки.

– Пропал куда-то… Не видать… – подтвердил наблюдения командира Шевердяев. – Все справа ошивался, на заднем плане… Похоже, что командирский. Ну, наши по нему вдарили пару раз, вроде результативно. Может, повреждение какое… Короче, напугали его конкретно… Вот и исчез…

– Ладно… «Фердинанд», говоришь… – сквозь зубы, всматриваясь в полумрак и примериваясь, произнес Аникин.

Черный силуэт «тридцатьчетверки» заслонял сектор, в котором находилась «пантера». Зато хорошо просматривались контуры надвигавшейся немецкой самоходки. Она уже почти развернулась своим громоздким корпусом в сторону русского танка. Это означало одно – в любой момент наш экипаж мог быть уничтожен прямым выстрелом мощнейшего орудия, которым была ощетинена немецкая «сучка».

Башня «тридцатьчетверки» разворачивалась в сторону невидимого для Андрея немецкого танка. Среагировали на выстрел «пантеры», оценили, что она представляет большую опасность. Во мгле был отчетливо слышен рокот немецкого танка, намеревавшегося во что бы то ни стало добить русский танк. От этого рева становилось не по себе. Положение танкистов становилось отчаянным.

«Тридцатьчетверку» зажимали в тиски. Сначала сожгут танк, а потом передавят гусеницами штрафников, достреливавших последние патроны. Андрей, с «папашей» за спиной, с «фаустпатроном», зажатым в правой руке, полз вперед, наперерез вражеской «самоходке». Успеют ли они сделать задуманное? Успеют ли Липатов и Латаный отработать по «пантере»?..

Орудие «самоходки» изрыгнуло пламя, разорвав пространство мощнейшим раскатом орудийного грома. Струя пламени осветила саму установку. Чудовищное орудие было подперто чем-то на манер сошек, укрепленных в передней части корпуса. Контуры башни, стесанные к заду, трапециевидные, отличались от «фердинанда».

Андрей прополз еще несколько метров в сторону «самоходки». Теперь до нее оставалось около полсотни метров. Тело надвинулось на края небольшой ложбинки, вытянутой вдоль. Не размышляя, Аникин вполз в нее и ощутил локтями и животом сначала хлюпанье жижи, а потом сочащуюся сквозь ткань телогрейки, проникающую через гимнастерку и белье обжигающую стынь мокроты. Но сознание даже не обратило внимания на это.

Теперь Андрею уже некогда было размышлять над тем, что за чудо-юдо перед ним. Счет шел на доли секунды. Сознание будто отключилось, в холостую гоняя в мозгу одну только мысль-слово: «успеть, успеть…». Руки действовали машинально, сами по себе.

Вот он сковырнул на грязной трубе прицельную стойку и перевел ее в положение «стоя». Вот его палец нащупал кнопку стреляющего механизма. Какого черта теперь ему нужен этот прицел? Неужели придется ждать еще одного выстрела «самоходки», чтобы разглядеть ее контуры? Но этот выстрел может стать последним для экипажа «тридцатьчетверки»…

XXXII

Спокойно… Надо взять себя в руки. Мгла не такая непроглядная. Глаза привыкли к темноте, и кое на что они сгодятся и здесь… Надо попробовать. В темно-красных отсветах Андрей, прищурившись, ловил силуэт прицела и округлые контуры мины. Вот, вот так… Примерно так… А там, впереди, надо уловить движение. Неясное шевеление зафиксировалось прищуренным, напряженно вглядывавшимся в темную муть зрачком. Вот проступила коробкообразная, черная масса. Надо попасть в ведущее колесо. Оно значительно больше и выше остальных. Впереди, на острой грани этой громадины. Палец плавно, но с силой втопил кнопку в трубу. Пламя, спущенное с цепи, как бешеный пес, помчалось вперед и с ярко-красным рычанием вгрызлось в рокочущую черноту.

Рев моторов «самоходки» стал надсаднее и громче. Чернеющие контуры неповоротливо завертелись по кругу, разворачивая «сучку» левым бортом вперед. Попал, неужели попал? Горячая волна ликования окатила Аникина изнутри. Тут же темнота осветилась на правом фланге еще двумя вспышками. Они сверкнули значительно ближе к установке.

Это же Костюченко с Капустиным! И подобрались почти вплотную. Метров на тридцать. Один из выпущенных ими «фаустпатронов» ударил в бок немецкой САУ. Но взрыва не произошло. Черный корпус словно втянул в себя огненную струю. Значит, прожег! Ох, несладко пришлось экипажу этой чудо-юды. Вторая граната взорвалась в задней части «самоходки». Жидкое пламя расползлось по корме, все шире и шире охватывая броню медленно крутившейся на месте махины.

XXXIII

– Товарищ командир!.. – раздался рядом с ним голос Шевердяева.

Андрей вздрогнул от неожиданности. И когда он успел сюда подобраться?

– Фу ты, черт… – сплюнул Аникин, замахиваясь на бойца горячей еще трубой «фаустпатрона». – Заикой сделаешь…

– Ага, а как вы сделали этого… черт, как его… Навуходоносора…

– Кого? – удивился Аникин. – Ты что придумал? Какого Навуходоносора?

– Ну, этого… – Шевердяев, улыбаясь, кивнул в сторону подбитой «самоходки». И тут же оба пригнули головы от грохота выстрела. Это башня «тридцатьчетверки» отреагировала на атаку немецкой самоходной установки «фаустпатронами».

Мощное башенное орудие танка прямой наводкой ухнуло в крутившуюся на месте «самоходку». Бронебойный снаряд пробил зияющую дыру в широченном черном боку вражеского монстра. Взрыв сотряс внутренности машины. Добил! И каким мастерским выстрелом! Даже минуты не промедлил!

– Так ему!.. Навуходоносору!.. – крикнул Шевердяев.

Громыхнуло с противоположного, левого фланга. Сильный взрыв раскидал землю под самым основанием «тридцатьчетверки». Это был ответный удар той самой «пантеры», на добычу которой Аникин отправил Липатова и Латаного.

Многотонную «тридцатьчетверку» всколыхнуло, как деревянную избушку. Танк находился метрах в десяти от Аникина. Ударная волна оглушительного взрыва накрыла Аникина, с силой надавила на барабанные перепонки. Спустя мгновение Андрей разглядел, что вражеская машина, выпустившая свой снаряд по «тридцатьчетверке», уже не маневрировала, как несколько минут назад, а замерла на месте. Но башня вражеской машины продолжала вращаться. Трудно было разобрать, сумели ли Липатыч со Штопаным выполнить боевую задачу, или немецкий экипаж остановился, чтобы лучше прицелиться.

В этот же миг из-за контуров подбитой немецкой самоходной установки проступили контуры одного, потом второго массивного силуэта. Рев нарастал. Неужели немцы бросили в бой свежие танки? Положение экипажа «тридцатьчетверки» становилось критическим.

Думать было некогда. Аникин, отбросив в сторону никчемную теперь трубу израсходованного «фаустпатрона», с автоматом наперевес бросился к подбитой машине.

Вражеский снаряд угодил под левую гусеницу, вырвав из-под танка целую гору земли. От взрывной силы снаряда машину здорово тряхнуло. Левый борт приподняло и резко кинуло вниз. Судя по огненному клубу пламени, исторгшемуся из-под ходовой, немецкие танкисты пытались достать русский экипаж осколочно-фугасным снарядом.

Хорошо, что угодил в землю – почва приняла на себя большую часть осколков. Андрей понял это, когда подбежал к вдруг выросшей громадине танка, пропахшей гарью раскаленного железа и сильным запахом моторного топлива.

XXXIV

Шевердяев обогнал Андрея по пути и первым подбежал к танку. Люк башенки был приоткрыт. Андрей только теперь разглядел, что это была новая модификация «тридцатьчетверки» – с мощным, длиннющим 85-мм орудием. Броневая башня, вроде похожая на привычную «гайку», но широкая, вместительная, с округлыми углами. Бойцы называли его между собой «командирским». Его экипаж насчитывал на одного танкиста больше против обычного и состоял из пяти человек.

Наличие полновесного наводчика позволяло освободить от этих функций командира танка. Это позволяло ему целиком заниматься руководством ведения боя. Потому именно в таких, 85-х модификациях «тридцатьчетверок» предпочитали воевать командиры танковых рот и батальонов.

Стало понятно, откуда брались такая быстрота и маневренность. Прошли в одиночку через весь фольварк, без оглядки на поддержку вступили в бой с целой сворой отборных особей из гитлеровского зверинца. Конечно, поддержка в лице штрафников тоже чего-то стоила, но все же…

И не скажешь, что парни – безбашенные, башня-то – вот она. Но элемент бесшабашности присутствует. Взять хотя бы этот приоткрытый люк. Только теперь Аникин заметил, что защелка люка была прихвачена к крюку на башне солдатским ремнем, за счет этого и удерживалась в приоткрытом положении.

Это что они, посреди боя решили проветрить отделение управления? Открыли башенный люк на манер форточки? Во дают танкисты. Вражеские «пантеры» и прочие «носороги», или, как говорит Шева, – «навуходоносоры», тут на них клыки и когти точат, с твердым намерением их расколошматить к едреней фене, а они помещение проветривают…

Бойцы почти одновременно подобрались к танку. Шевердяев первым вскочил на броню. Каблуки его сапог застучали по броне. Ухватившись за десантную дужку, он ловко взобрался на корпус и, перейдя на корму, припал к холодному основанию башни, заглянул в люк. Громкий хлопок пистолетного выстрела вырвался из люка наружу. Шева успел отпрянуть от люка. Матерная ругань изрыгнулась из его глотки вместе с криком боли. Правой рукой он схватился за левое ухо.

– Черт!.. Черт!.. – кричал он, корчась возле башни.

Аникин уже был на броне, рядом с Шевердяевым. Тот все не отпускал грязную ладонь от лица.

– Ранен?!. – во весь голос спросил его Андрей, пытаясь отнять руку от головы Шевердяева.

– Не стреляйте!.. Свои!.. Не стреляйте!.. – тут же прокричал он, приблизившись к люку. – Черт вас побери, свои!..

– Какого черта!.. – донеслось из люка, как из глубокой металлической бочки.

– Танкисты!.. Это старший лейтенант Аникин, взвод штрафников… – прокричал Андрей.

– Жить надоело?! Куда прешь без спроса!? – долетело сквозь звонкий металлический лязг и рев.

– Не слышу… – мотая головой, проговорил Шевердяев. – Вот черти полосатые… Начисто левое ухо мне вынесли… Горит вся левая сторона…

XXXV

Аникин бегло осмотрел его. Пахло паленой кожей. Раскаленные пороховые газы обожгли шею и ухо бойца, оставив черный след на шапке-ушанке.

– Эк тебя обшмалили… братушки бронебашенные… – сочувственной скороговоркой проговорил Андрей. – Глаз цел?

– Да вроде как… – с неистребимым озорством вдруг выговорил Шевердяев. – Причем небо в алмазах… В ухо – будто кол забили…

Башня стала стремительно вращаться влево, чуть не скинув обоих штрафников на землю. Андрей, поневоле уцепившись за крюк, приваренный к торцу башни и обмотанный солдатским ремнем, снова просунул голову в отверстие между башней и люком. Внутри его встретила кромешная темнота, в которой вдруг проклюнулись две белых точки. Белки глаз!

– Вы мне чуть сержанта не угробили! – крикнул в эти белки Аникин.

– Сами на рожон полезли… – сердито огрызнулись белки и тут же отходчиво добавили: – Лейтенант Каданцев…

Тут же белки потухли, и зычный голос офицера-танкиста прокричал кому-то, не видимому сверху:

– Плавней наводи, Славик… Хорош!.. Бронебойным заряжай…

– Убираться надо, лейтенант… – крикнул ему Аникин.

Две симметричные белые точки снова появились, будто капли молока посреди черноты.

– Это твои архаровцы нашу задницу прикрывали? – прокричал он и, не дожидаясь ответа, добавил:

– Хорошо воюете, штрафники… Здорово нас выручили. А то эта немчура с «фаустами», как тараканы, – из всех щелей лезут…

– Эй, лейтенант, не слышишь?! – попытался перебить танкиста Аникин. – Вылезайте… Свежие немецкие танки сюда прут… Вас зажгут в любой момент.

Или танкист делал вид, что не слышит, или действительно совершенно оглох от непрерывной стрельбы.

Он как ни в чем не бывало продолжал отдавать команды своим подчиненным, силуэты которых еле-еле стал различать Аникин.

– Не зажгут… – уверенно ответил танкист. – У нас топливо закончилось. Весь дизель к чертовой матери на этот хутор израсходовали… И снаряды на исходе. Еще с ящик фугасных и горсть бронебойных…

– Башнера моего ранило… – сообщил вдруг Андрею лейтенант. – Но терпит… Так, Славик?

– Так точно, товарищ командир… – раздался бодрый молодой голос из башни, откуда-то слева.

– Механика, сержанта Васю Романенко, убило… Эх, как умел с машиной управляться!.. Слушалась его, как миленькая… – как будто в задушевной беседе, перечислял танкист. – Стрелок, Прошка, контужен… Славика вот – осколком… А люк закрыть нельзя. Прожгут кумулятивным, и всем нам – крышка… К тому же дышать тут нечем. Железнов, заряжающий наш, уже раз чуть не вырубился. Пороховых газов надышался. А еще Железнов называется!.. Так что мы чуть прикрыли, чтобы крошки сивнцовые сюда не залетали. А так – ничего, приятно работать с открытой форточкой…

Аникин в третий раз изо всех сил прокричал танкистам, что надо уходить. Его слова заглушил очередной взрыв. Комья земли застучали по броне.

– Ого… неужто град пошел… – прокомментировал голос из башни. – А ну-ка, Баклин, вдарь им… У меня такой заряжающий… Ого-го! На весь фронт один такой! Верно, Баклин?

– Скажете тоже, товарищ командир… – пробормотал другой голос, постарше.

– А ну, Баклин. Покажи класс! Объясни фашисту, что такое град со снегом… Держись, штрафная…

«Тридцатьчетверка», будто живое существо, напряженно вздрогнула, исторгнув из себя смертоносный груз. Сокрушительная сила заставила отойти назад казенную часть мощной пушки. Раздался звон выпавшей из казенника пустой снарядной гильзы, и горячая волна горькой пороховой вони поднялась из люка.

– Тут уже из-за гильз ступить негде, товарищ командир… К боеукладке не подобраться… – раздался ворчащий голос. Похоже, это был Баклин.

– Наружу бросай… – крикнул лейтенант.

– А машину мы никак не оставим… – вдруг выкрикнул он вверх, решительным голосом обреченного. – А ну, «шурики», посторонись! Разгружаться будем!..

Из люка полетели, звеня и подпрыгивая на броне, стреляные гильзы от снарядов.

XXXVI

Вслед за гильзами по стальным бокам «тридцатьчетверки» скатился на землю Шевердяев, а следом за ним – Аникин. Они залегли возле гусениц.

– Упрямые, черти… – весело выругался Шевердяев.

– Да-а… настрой боевой… – выговорил Аникин, пытаясь выглянуть из-за танковой кормы в сторону вражеских позиций.

Стрельба со стороны немцев усилилась. В дело вступили курсовые пулеметы пришедших на подмогу немецких танков. Андрей успел разглядеть две машины. Нырнуть обратно, под защиту танковой брони, заставили плотные очереди, которые хлестали по броне советского танка, рыли землю вокруг гусениц, звучно ударяясь о бронированные стенки кормовых топливных баков.

– Вы лучше не высовывайтесь, товарищ командир, – обеспокоенно заметил Шевердяев. – И вообще, отсюда перебираться надо. Оно вроде защищено – броня… Да только для фрицев наш танк сейчас – первейшая мишень… Будут лупить из всех видов…

– Твоя правда… – заметил Аникин. – Я в сторону «пантеры» немецкой двину… Где-то там должен быть Липатов с пэтээровцем. У них гранаты. А ты своих, кого сможешь, разыщи. Выдвигайтесь ближе к самоходке немецкой. Там должны быть наши – Капустин и Костюченко. У них тоже парочка гранат имеется. У фрицев убитых смотрите. Пока отбиваемся. Не бросать же танкистов этих безбашенных… Но по сигналу будьте готовы отойти назад к фольварку. Боюсь, как бы фашисты нас не отрезали. У Затонского силенок там маловато. Понял?

Шевердяев молча кивнул.

– Да… стоп… – осадил себя Аникин. – На вот, одну возьми… На дорожку…

Андрей вынул из кармана телогрейки и протянул бойцу что-то, зажатое в кулак. Это была оборонительная граната. Шевердяев стал благодарить, но он слов бойца не расслышал, быстро ползя по земле, наискось, влево от танка.

Глава 2

По приказу фюрера

I

Противотанковое истребительное подразделение лейтенанта Дамма окапывалось на левом фланге хутора Хаккенов. Самый край яблоневого сада. В виду обустраиваемых позиций проходил небольшой канал, огибая хутор по широкой дуге с левой стороны. Туда стекала вода из небольших канавок. Они прорезали всю территорию хутора, будто морщины лицо его владельца. Герр Леманн – настоящий хозяин. Когда Хаген присмотрелся к этому неразговорчивому бюргеру, ему даже показалось, что система хуторских каналов в точности повторяет узоры морщин на нелюдимом, будто каменном лице человека, их прорывшего.

И в саду везде видна хозяйская рука: деревья ухожены, стволы хранят следы прошлогодней известки на коре, спилы удаленного сухостоя старательно замазаны какой-то смолой, некоторые сучья, с привоем, заботливо перевязаны. Молодые саженцы обмотаны ветошью. Будто перебинтованные руки, беспомощно торчащие из земли, с растопыренными от отчаяния пальцами. Герр Леманн сказал, что это от зайцев, в эту снежную зиму повадились шастать в сад.

В мозгу Отто, механически орудовавшего саперной лопаткой, снова и снова всплывала эта «защита от зайцев». Какого черта!.. Разве этот старик не понимает, что через день, максимум через два, здесь все будет полыхать, и от этих яблонь останутся обугленные головешки и воронки от русских снарядов? Да нет, похоже, прекрасно понимает.

Об этом красноречивее всяких слов говорил тяжелый, лишенный всякой надежды взгляд его глаз из-под кустистых седых бровей. Тогда, когда из дивизии приперся партийный функционер и согнали все подразделение, чтобы слушать его вдохновляющие речи, их новый взводный, лейтенант Дамм, заставил Леманна и его жену тоже выйти во двор и тоже слушать. «По приказу фюрера каждый населенный пункт объявлен крепостью, и каждый немец должен защищать свой дом и свою квартиру до конца!..»

Дивизионный оратор кричал так, что слюна брызгала из его рта. Он так старался, что даже взвизгивал в тех местах, где, по его мнению, надо было сделать особый акцент. «Любые разговоры о капитуляции, даже со ссылкой на фюрера, будут караться виселицей! Прежде чем русские успеют подвергнуть физическому уничтожению нашу расу – высшую расу всего человечества! – мы заставим их захлебнуться в их крови. А потом придут на смену свежие силы! Это напутствие нам доктора Геббельса! Он напутствовал вас, доблестные солдаты!» Вот тут он проговорился, тут он правду сказал.

Этот приказ, обрекающий на заклание, касался в первую очередь солдат, тех, кто примет на себя всю мощь удара русских здесь, в пойме Одера. А штабные офицеры и партийные горлопаны будут находиться там, в безопасности бетонных бункеров, за неприступными отвесами Зееловских высот. Об эти отвесы, как о неприступные гранитные берега, будут биться волны солдатской крови.

Да, это касалось и герра Леманна. Это он должен был превратить свой хутор в крепость и «защищаться до конца». Взгляд этого хуторянина говорил обо всем, что он думает по этому поводу.

II

Когда лейтенант Дамм приказным тоном попросил его предоставить инвентарь для рытья окопов, Леманн даже пальцем не пошевелил. Посмотрел на белобрысого юнца с синюшными мешками под глазами, молча повернулся и вошел в дом, хлопнув дверью перед самым курносым носом Дамма. В его взгляде сквозила решительная обреченность. Он будто сказал оберлейтенанту прямо в глаза: «Хочешь – пристрели меня, да только пошел ты к черту!»

– Да-а, утерли нос нашему дрезденскому герою… – не преминул едко прокомментировать Люстиг. Он уже успел воспылать к лейтенанту самой нежной ненавистью. Он говорит, что такие синюшные пятна под глазами, как у их юного лейтенанта, бывают от онанизма.

– Фанен-юнкеры[6] только этим и занимаются в своих школах… хе-хе… – злым шепотом сообщает Люстиг и тут же добавляет:

– И еще их учат рассуждать о превосходстве арийской расы…

Командир только что закончил импровизированное политвыступление поверх голов зарывающихся в грунт солдат. Он вещал о победе Тысячелетнего Рейха, которая вот-вот случится, с пренепременным участием высших сил и одухотворенной прозорливости фюрера.

– Фюрер приказал нам держаться! – как заведенный, кричал он. – Именно здесь, у подножья Зеелова, наступит перелом. Новые армии непобедимого Вермахта перейдут в решительное наступление! Перед лицом Берлина – нашей великой столицы и центра мира – противник будет разбит! Это сказал в своем выступлении гаулейтер и комиссар обороны Берлина Геббельс. И победа будет за нами!

Дамм действительно прибыл в дивизию в звании фанен-юнкера, и уже здесь спешно, перед самым назначением на должность командира подразделения в противотанковый батальон дивизии «Курмарк», был произведен в лейтенанты.

С Люстигом Отто сдружился уже здесь, в батальоне, куда он попал после расформирования своей стрелковой роты, полностью разбитой в ожесточенных боях под Веной. Люстиг казался свойским парнем, легким в общении, балагуром, но все равно на такие реплики Хаген старался не отвечать.

III

Борьба с трусами и пораженческими настроениями в войсках приняла характер истерии. Тайная полевая полиция и цепные псы из жандармерии словно с привязи сорвались. В батальоне ходила молва о недавнем задержании военнослужащих из первой роты. Боязливым шепотом рассказывали, как их арестовали три дня назад, прямо в окопах, ночью и увезли в полевую комендатуру, которая временно дислоцировалась в Зеелове.

Версии озвучивали самые разные. Одни уверяли, что их взяли за пропаганду пораженческих настроений. Это были саперы, которые якобы агитировали товарищей добраться до железнодорожной насыпи и сдаться русским в плен, обменяв свои жизни на данные о расположении минных полей.

Другие доказывали, что это были парни из минометного расчета, которых арестовали за «самоволку». Самовольное оставление позиций сошло бы им с рук, но они во время своего похода здорово наследили в местечке Заксендорф. Сторговавшись с одним из местных насчет шнапса, они, недолго думая, опустошили добытую бутыль самогона, а потом устроили дебош, избив хозяина. Кроме того, они вроде как заставляли его жену и сироту-племянницу танцевать и вообще вели себя самым неподобающим образом. Тут уже информированные источники не скупились на подробности, фантазируя кто во что горазд.

Люстиг уверял, что все эти россказни верны лишь отчасти. На самом деле минометчиков из первой роты действительно взяли под арест после драки в Заксендорфе. Только причиной ареста стал вовсе не избитый хозяин и его оскорбленные в лучших чувствах близкие родственницы. На беду парней как раз в то время, когда они веселились вовсю, к этому самому дому пожаловал наряд полевой жандармерии.

– Ты представляешь, Отто? – ухохатываясь, сообщал Люстиг. – Прямиком к этому дому. Видать, этот дядюшка, пригревший сиротку, – оборотистый жук. Приторговывал шнапсом – будь здоров! И ищейки из полевой жандармерии у него тоже отоваривались. А сиротка эта, говорят, деваха с такими формами, что я бы сам ее взял в племянницы без оглядки. Ну вот, и представь: заваливают господа жандармы внутрь, а там у наших минометчиков уже дым коромыслом. Вся семейка летает по дому, как мины калибра 150 мм… Хе-хе… А парни наши уже в зюзю наклюкались. Жандармы их попытались утихомирить, а те – с кулаками. Говорят, даже стрельбу затеяли. Короче, отоварили полицаев так, что мама родная и комендант не узнали… Мало того, наши олухи еще орали, что скорее сдадутся русским свиньям, чем полевым жандармским крысам…

IV

Люстиг уже хохотал вовсю. Его просто распирало от комичности ситуации.

Отто не находил в этом ничего смешного. На месте этих минометчиков мог оказаться любой. Каждый в батальоне был на взводе и мог сорваться в любую минуту. Причиной тому было тоскливое отчаяние, которое все сильнее пропитывало мысли, дела, повседневные заботы солдат. Надежды не было, надежда, как кислород, испарялась по капле, уступая место удушливому, болотистому туману безысходности.

Товарищ Хагена словно только что заметил, что тот не разделяет его отличного настроения.

– А потом… – вдруг, вместе с тяжелым вздохом выдохнув из себя все веселье, сокрушенно произнес Люстиг. – С утра приехали за ними прямо на позиции… И жандармерия, и из комендатуры. С автоматами наперевес, на четырех «Цундаппах»[7]. Представляю, какое было зрелище… У всех лица злющие. Хайнц мне рассказывал. Ты знаешь Хайнца из первой роты? Нет? Старший сапер… Так вот… Первая рота на развилке окапывалась… Ну, где дорога из Заксендорфа на Альт-Тухенбах. Ну все, из блиндажа вывели обоих. А те – с бодуна, не помнят ни черта, что они кричали, с кем дрались. А полицаям что? На «зеленых слонов», в коляски посадили и – тю-тю…

Он явно ожидал, что Хаген проявит любопытство и спросит, что дальше. Но Отто молчал, раз за разом всаживая лезвие своей саперной лопатки в мокрый грунт.

– Теперь уже все… – сокрушенно выдохнул Люстиг. – Вчера расстреляли обоих…

Отто на мгновение перестал копать и растерянно посмотрел на Люстига и промолчал. Люстиг ухмыльнулся. Видимо, он был доволен произведенным эффектом. Еще бы, вон как его новость шокировала Хагена. Лицо товарища, и без того худющее, вытянулось и совсем осунулось.

– Эй, ты чего? Жалко стало этих дурней? Сами нарвались… – ободряюще хлопнул его по плечу Люстиг. – Надо тебе, Отто, лучше питаться. А то похож на… военнопленного…

– Типун тебе на язык… – проговорил Хаген.

– А ты суеверный? – снова хихикнул Люстиг. Он никак не мог совладать со смехом, который все время разбирал его. – Я вот думаю: те парни… ну, которых в расход пустили… Они тоже, наверное, были суеверные… Да только ни черта им не помогло. В комендатуре им измену родине припаяли. Мол, они намеревались сдаться врагу, причем открыто агитировали за это. Представляешь, до чего додумались?

– Откуда ты все это знаешь? – не выдержав, спросил Отто.

V

Люстиг вдруг перестал смеяться. С его лица, мясистого, изрытого оспинами, исчезли всякие наметки озорства. Он ничего не ответил, только молча посмотрел на Отто с какой-то недоброй, пристальной неприязненностью.

Отто продолжил молча махать лопаткой. Эх, не надо было его дразнить. Хотя, с другой стороны, сорвалось – значит, по делу. Пусть поменьше сам свои вопросы задает. А то разыгрывает тут из себя рубаха-парня…

Сам Отто предпочитал помалкивать по поводу того, что и так было для него очевидным. Русские уже окопались на правом берегу Одера, и ни тяжелая артиллерия, ни стаи бомбардировщиков «люфтваффе» не смогли их спихнуть обратно в реку. Они вгрызлись в этот берег зубами и теперь нацеливают свои клыки на Зеелов. Да, эти высоты неприступны, и тысячи солдат днем и ночью работают до изнеможения, чтобы они стали еще неприступнее. Но все равно, к черту, к черту, к черту!..

К черту все эти россказни про неприступность высот, невиданную доблесть рыцарей Вермахта и про приказы фюрера, снизошедшие на него свыше. Эти проклятые русские… Они пришли с востока, и у них накопилось столько злобы и ненависти, что остановить их нельзя никакими преградами, пусть даже самыми неприступными. Злоба и ненависть неслись с востока, как лавина, сокрушающая все на своем пути. Такова была очевидность, которая гнездилась глубоко в сознании Отто. Когда по ночам он, вздрагивая, слышал в блиндаже ухающую канонаду артиллерийского обстрела или гулкие взрывы и рев «юнкерсов», когда бомбили переправу через Одер, он знал, что это гудели не взрывы снарядов и авиабомб. Это нарастал гул надвигавшейся лавины…

Русские уже захватили Кюстрин и продолжают расширять плацдарм. Скоро они возьмутся за Зеелов и за пойму, окружавшую высоты. Отто чувствовал это всем своим насквозь пропахшим окопной землей нутром. Но делиться этими ощущениями с Люстигом он был не намерен. Кто знает, может, этот Люстиг специально его провоцирует, чтобы потом все выложить как на блюдечке тому же Дамму. Или он сразу сообщит в тайную полицию? И откуда он знает о том, что Дамм попал в войска из Дрезденской школы в чине фанен-юнкера?

Неискоренимое желание поболтать по душам на запрещенные темы, излишнее любопытство и вопросы – вот первые признаки стукача. Эту истину Хаген успел твердо усвоить за время пребывания в этом фронтовом аду. Хаген не спешил с ходу записывать Люстига в доносчики, ведь им в одном расчете воевать, но все же… Береженого Бог бережет…

VI

Люстиг был № 1 в расчете – стрелок «панцершрека»[8], а Отто всего лишь заряжающим. Впрочем, это всего лишь проявлялось лишь иногда, во время рытья окопов. Они с Люстигом оставались с глазу на глаз, как сейчас, и тогда «номера 1-го» заносило. В повседневном солдатском быту особо помыкать собой Отто никому не позволял. Исключая случаи, прописанные субординацией.

На занятиях по огневой подготовке каждый наматывал круги на пузе с тяжеленным «дымоходом», невзирая на номера расчетов. Командир подразделения истребителей танков лейтенант Дамм добивался от своих подчиненных универсализма. Он так это называл. Отсутствие фронтового опыта и практических боевых знаний он наверстывал бесконечной муштрой и бестолковыми, но изнуряющими упражнениями. Видать, этому его хорошенько научили на плацу дрезденской военной школы.

– Я научу вас!.. Мои солдаты сумеют незаметно подобраться к русскому танку! – кричал он, наблюдая, как очередной стрелок, в полной выкладке, с винтовкой, да еще навьюченный «дымоходом», на пузе преодолевает тренировочную двадцатиметровку от крыльца до курятника. Дополз, вскочил, произвел выстрел.

Конечно, выстрел был имитацией, но грязь на шинели и брюках и боль в локтях – самыми настоящими. Ребро защитного экрана и направляющая труба упирались и давили в спину того, кто изображал стрелка. Рядом полз тот, кто в этот раз изображал заряжающего, и ему тоже приходилось несладко, ведь надо было тащить с собой ящики с запасными зарядами. После прохождения очередной двадцатиметровки номера менялись ролями: стрелки становились заряжающими, и наоборот.

VII

Свои занятия лейтенант проводил на заднем дворе хутора. По его замыслу хозяйский дом призван был укрыть занимавшихся от зорких русских биноклей. Но его истошные командные крики наверняка долетали до вражеских позиций. По крайней мере, саперы, которые строили укрепления вдоль дороги на Альт-Тухенбах, уверяли, что им отлично слышно, как проходит боевая подготовка в подразделении истребителей танков.

Дамм стремился добиться от своих солдат высокого уровня владения маскировкой, быстроты и умения обращаться с вверенным им оружием. Вследствие этого Отто с Люстигом и другие расчеты отутюжили своими животами, локтями и подошвами сапог всю лужайку между хозяйским домом и птичником, который обозначал рубеж атаки.

После того как солдат по-пластунски, по земле, превратившейся в грязь, преодолевал это расстояние, он должен был сымитировать приведение направляющей трубы «панцершрека» в боевую готовность и выполнить прицеливание.

Занятия лейтенант Дамм проводил командами. Пока расчеты первой команды месили грязь на заднем дворе герр Леманна, шестеро из команды-2 черпали грязь за его садом, роя траншеи и гнезда ячеек для стрельбы. Иногда Дамма совсем разбирало, и он заставлял один из расчетов впрягаться в телегу Леманна. Они должны были изображать движущийся танк.

– До цели сто метров!.. Цель приближается!.. – командовал Дамм и тут же срывался на крик:

– Проклятье, Херминг!.. Какого черта вы стоите? Вы – русский танк, черт вас дери! Вы цель, вы двигаетесь вперед! Я же внятно сказал – сто метров! А до вас целых сто пятьдесят!..

Херминг и Венгер – еще один расчет «панцершрека» из группы-2, – еле удерживая оглобли, послушно тащили телегу вдоль хозяйственных построек на необходимые полсотни метров. В это время Люстиг изображал, что он приводит оба запала «дымохода» и, вскидывая трубу на плечо, выставлял ближний крючок прицела на дистанцию сто метров. «Ерунда это все… С сотни метров он черта лысого подобьет, а не движущийся танк русских… «Иваны» очень юркие, их чертовы танки шныряют по полю, как мыши…» – бормотал он так, чтобы слышал только Отто.

– Со ста метров ты русского «микки-мауса» не подобьешь… Не больше, чем на тридцать метров… – сплевывая, цедил сквозь зубы Люстиг. – Понял меня, солдат? Не слушай этого фанена… слушай меня, я с «дымоходами» давно знаком. Один раз, к чертовой матери, у меня все волосы заново на голове отрастали. Уловил? Первые модели… Без защитного экрана. Кто ж знал, что к ним еще специальная накидка и защитная маска полагались? Пальнул, а меня всего реактивной струей и обдало. Обшмалило, что за сто метров воняло. Как будто кабанчика или гуся разделывают… А если будешь стрелять из «дымохода» с сотни или с двухсот, так выстрел будет в молоко, а русские сами тебя обшмалят. Да еще паштет из тебя сделают гусеницами своих танков. Усек?..

VIII

Хагену на этих занятиях оставалось только молча кивать. В это время он обычно размазывал по лицу пот грязной рукой, опираясь спиной на деревянную стенку птичника. Про первые «панцершреки», без защитного экрана, он только слышал. Другие – упрощенные, одноразовые модели ему доводилось видеть во время последних боев под Веной. Направляющие трубы были сделаны из прессованного картона и выбрасывались после использования. Такой расточительности не позволяли даже в отношении «панцерфаустов».

Отто на всю оставшуюся жизнь запомнил сбор отработанных труб от ручных гранатометов в местечке Штоккерау, под Веной. Местечко переходило из рук в руки несколько раз. Их роту накануне боя щедро снабдили несколькими ящиками «панцерфаустов» и «фаустпатронов». Во время уличной перестрелки ручные одноразовые гранатометы пригодились, особенно против русских танков и пулеметных точек.

Сразу после того, как стрельба стихла в очередной раз, выяснилось, что русские отошли за шоссейное полотно. Командиры тут же погнали солдат собирать использованные трубы «панцерфаустов» и «фаустпатронов».

Новая директива от командования по безотходному использованию ручных одноразовых гранатометов стоила жизни нескольким военнослужащим. Отступая, русские заминировали поле боя противопехотными минами.

Именно там Хаген потерял своего боевого товарища Хене. Ему оторвало ногу в тот момент, когда он наклонился, чтобы поднять очередную чертовую трубку. Хене нашел уже четыре трубки и нес их в охапке, посмеиваясь, что вот, мол, теперь ему дадут повышение в звании за отличия в сборе металлолома. Шутку свою он договорить не успел.

Взрывом мины Хене отбросило в сторону метров на пять, одновременно по самый пах оторвав левую ногу. Кровь невозможно было остановить. Она хлестала из страшной раны в паху, как из трубы… Хене умер через несколько минут на руках Хагена, все эти минуты находясь в сознании и шепча землистыми губами одно и то же слово: «Больно… больно… больно…»

IX

Сегодня на занятиях Дамма по боевой подготовке отдувались расчеты группы-1. Это значит, что Отто с Люстигом, Херминг и Венгер, Фромм и Шеве занимались обустройством своих позиций. Последние двое были бывалыми вояками, очень похожими друг на друга, как два брата. Оба неразговорчивые, невысокие, но кряжистые. Схожести добавляли их налысо подстриженные головы. Стригли они друг друга регулярно, по очереди, похожей на кусачки машинкой для стрижки, которая находилась в распоряжении Фромма.

Люстиг за глаза прозвал их трубочистами из-за смуглой кожи обоих. Он уверял, что Шеве и Фромм – земляки и оба с самого юга Баварии. «Их прабабки наверняка путались с итальянцами… Ох уж эти южане!..» – ехидным шепотом похихикивал Люстиг. Но в глаза подшучивать над баварцами он побаивался, несмотря на свою недюжинную физическую силу. Уж больно внушительные у «трубочистов» были кулаки. К тому же друг за дружку они вступались с ходу и стояли стеной, чему Отто оказался один раз свидетелем на вечерней раздаче пищи.

В сумерки раздатчики доставили на хутор суп, и Фромм занял очередь среди первых, затесавшись среди расчетов первой группы. Естественно, он занял очередь и для Шеве, однако, когда тот подошел, Ширмер, стрелок-верзила из первой группы, вдруг заартачился, ни за что не желая пропускать Шеве перед собой. Более того, его угораздило выпихнуть Шеве из очереди, сопроводив свой пинок матерной руганью по адресу матери Шеве.

Расплата была быстрой и жестокой. Сильнейшим ударом снизу в челюсть Фромм перевел Ширмера в лежачее положение. Шеве тут же подскочил к грохнувшемуся наземь обидчику и пнул его сапогом в живот. Произошло это так быстро, что товарищи сбитого с ног Ширмера поначалу растерялись.

Сначала Вайнберг, заряжающий Ширмера, а потом остальные из первой истребительной команды бросились на баварцев. Но те, как герои из древнего германского эпоса, став спинами друг к другу, принялись молотить своими кулаками направо и налево. Они действовали с молчаливой сосредоточенностью и с такой силой и скоростью, что слышались только крики тщетно пытавшихся раззадорить себя противников, глухой стук мощнейших ударов, матерные междометия и причитания.

X

Когда лейтенант Дамм, а следом – Хаген с Люстигом, Венгером и Хермингом примчались на место побоища, дело было сделано. Фромм и Шеве, слегка потрепанные, все так же возвышались возле испуганных батальонных кашеваров. Во все стороны, как круги по воде, от них расползались стонущие и охающие расчеты первой команды.

Определенным уроном, полученным баварцами в драке, можно было считать кровоподтек, наливавшийся под левым глазом Фромма, и две оторванные пуговицы на шинели Шеве. Зато первая команда представляла собой жалкое зрелище. Кто-то, чертыхаясь, выплевывал изо рта кровавую слюну вместе с выбитым зубом, кто-то корчился, держась за отбитую печень. В том разгроме, который два невысоких крепыша смогли нанести шестерым рослым, крепким парням за какие-нибудь две минуты, угадывались профессионально поставленные удары грамотных боксеров, хорошенько отшлифовавших свои навыки в уличной драке и в рукопашной.

Дамм, на удивление, отнесся к драке спокойно, видимо расценив, что парни попросту выпустили пар. Оказалось, что он сам один из лучших воспитанников боксерской секции дрезденской военной школы. Однако следованию субординации фанен-юнкеров учили с большим усердием, чем английским джебам и апперкотам.

Дамм тут же извлек из ситуации воспитательный момент, определив расчету Фромм – Шеве сверхурочный наряд на строительство укреплений на двое суток подряд. «Раз деретесь, значит, много лишних сил. Нечего растрачивать их попусту. Направьте их в нужное русло…» – заявил он баварцам. Впрочем, по выражениям лиц обоих было видно, что они не очень-то расстроились. Баварцы были очень охочи до землеройных и прочих работ. Дамм уже не раз ставил другим расчетам в пример то, как быстро и неутомимо орудовали лопатками Фромм и Шеве. Судя по тому, как ловко они управлялись с бревнами при постройке блиндажа, можно было догадаться, что и в плотницком деле они кое-что смыслят.

XI

Подразделение должно было возвести два просторных блиндажа – на каждую из команд. Но был готов только первый, и то – почти. Нужно было еще сколотить нары в два яруса. Для этих целей уже был раскатан сарай для сена, а теперь для будущей обшивки траншей солдаты разобрали на доски большую часть птичника, неизменно сопровождаемые тяжелым молчаливым взглядом хозяина Леманна.

Строго следуя тактическим выкладкам противотанковой обороны, Дамм приказал на каждый расчет вырыть по три ячейки в полный профиль. Он лично ходил по полю перед садом, распределяя места будущих ячеек. По замыслу лейтенанта, продиктованному какими-то усвоенными в Дрездене лекциями, позиции каждого из расчетов должны были раскинуться в шахматном порядке, связанные друг с другом звеньями одной противотанковой оборонительной цепи. В завершение предстояло соединить все части противотанковой системы обороны – индивидуальные ячейки и блиндажи – переходами и траншеями в единую систему, укрепив мокрые стенки земляных ходов досками.

Эта цепь должна была пересечь почти все поле, до самой развилки, хорошо просматривавшейся впереди от границы сада. Слева естественной границей фланга являлся овражек, который тянулся вдоль всего хутора. Неглубокий, с отвесными стенками и водой на дне, он, скорее всего, имел естественное происхождение, но был расчищен и продолжен в качестве водоотводного канала. Лейтенант намеревался углубить его еще больше, превратив в полноценный противотанковый ров.

Естественно, все его замыслы воплощали в реальность подчиненные, которые, как автоматы, с отупелой отрешенностью фиксировали безостановочную смену, одного за другим, четырех функциональных режимов: кормежка, сон, рытье окопов, ползанье с «панцершреком» за спиной.

XII

При всех заскоках лейтенанта Дамма занятия по огневой подготовке считались в подразделении более легким времяпрепровождением, чем рытье окопов и строительство блиндажей. Однако сверхурочным нарядом на рытье траншей можно было напугать кого угодно, но не баварцев. Тяжелой физической работы они не боялись. Пускай весь день с лопатой и киркой, но зато не надо ползать под нескончаемыми окриками лейтенанта.

Пока Дамм срывал глотку на заднем дворе, можно было поволынить в траншеях, выкурив припасенную сигарету, или еще раз перечитать письмо из дома. Хотя в последнее время письма эти приносили мало успокоения.

На заре, вместе с едой, в подразделение принесли письма. Из второй команды письмо было только для Херминга. Забыв о выданном куске черного хлеба и сыре и слабом, разбавленном кофе, который остывал в котелке, солдат принялся жадно читать зажатый в грязных пальцах листок бумаги. Остальные молча, быстро и сосредоточенно поглощали завтрак, исподволь бросая завистливые взгляды на боевого товарища. Везет же сосунку! Письмо получил!..

Отто был в числе завидовавших самой острой завистью. С февраля от родных не было никаких вестей. Мысли об этом не давали покоя. Иногда, после целого дня изнурительных работ, он еле добирался до охапки сырого сена, которое они нанесли с полевых стогов в окопы. Но сон и долгожданный покой не приходили, вместо него наваливалось отчаяние, черное, непроглядное, как безлунная апрельская ночь.

Мысли о Хельге, о родителях не давали покоя, накручиваясь в клубок, который невозможно было распутать. Голова от него распухала. Отто удавалось забыться воспаленным полусном-полубредом только под самое утро, когда пронизывающий сырой ветерок пробирал до костей. После такой ночи Хаген вставал окончательно разбитым и обессиленным. А ведь ему предстояло весь день, не разгибаясь, махать саперной лопаткой, таскать доски и бревна. Одно помогало: механическое махание лопаткой отупляло сознание, помогая избавиться от навязчивых мыслей.

XIII

Работа действительно поначалу принесла облегчение. Почки яблонь набухли, и на них пробился зеленый пушок. Он был еле виден, но Отто его заметил. Его нельзя было не заметить. Этот нежный цвет совершенно не соответствовал всей остальной цветовой гамме. Собственно, это были оттенки одного цвета – грязно-серого «фельдграу», цвета войны. Им было пропитано все окружающее, как толстый слой пыли, он лежал на небе, на земле, фигурах и лицах товарищей Отто. И вот, пушок…

Отто сам не мог объяснить, почему его тянуло снова и снова смотреть на эти яблоневые почки. Они пережили зиму и готовятся вновь, заново родиться. Неужели в этом мире, насквозь пропахшем войной, есть что-то, что еще готовится жить, а не умирать? Разве это не чудо? Да, это было чудо, увиденное Хагеном только что, здесь, в одерской пойме… Какой-то неясный шум возник в голове. Не хватало еще хлопнуться в обморок. Это все от бессонной ночи… Поесть бы поплотнее. Хорошо бы поесть…

Отто почувствовал, что начинает совсем выключаться. Иногда такое с ним случалось: он начинал засыпать прямо в траншее, прислонившись к земляной стенке. Но его вовремя возвращал к действительности оклик неусыпного унтерфельдфебеля Хорста. Хорошо, что старший второй команды Хорст не был придирчив и не понукал солдатами без необходимости.

– Эй, Хаген… – приговаривал унтер, тряся за плечо клевавшего носом Отто. – Нечего ловить бабочек… Ночью будешь этим заниматься… Давай, давай, налегай на черенок лопаты… Вот, бери пример с Люстига… Молодчина, гефрайтер!.. Никаких поблажек для этого чертова грунта…

И Хаген начинал послушно тереть себе ладонями виски и мотать головой, чтобы избавиться от тягучей пелены, которая связывала его движения и валила с ног.

Люстиг сообщил, что на хутор ожидается прибытие подкрепления. Кто конкретно прибудет в Хаккенов, было неизвестно. Речь пока шла лишь о решении командования усилить это направление обороны, которое было принято после полученных накануне свежих донесений разведки. Если данное направление обороны для командования становится стратегическим, означало это одно: для русских это направление рассматривалось в качестве стратегического для атаки.

XIV

До последнего никто в подразделении всерьез не верил, что русские пойдут на штурм Зеелова. Высоты действительно были сверхцелью, воротами, которые открывали путь на Берлин. Но атаковать эти ворота в лоб, здесь, в пойме Одера, было бы самоубийством.

На эти темы любил порассуждать Люстиг в короткие минуты отдыха, когда они хлебали из котелков горячий суп-концентрат, заедая его черным солдатским хлебом, или после отбоя. Он начинал изображать из себя стратега из генштаба, цепляя в разговор баварца Фромма или унтерфельдфебеля, если Хорст оказывался поблизости.

Люстиг начинал развивать тему о том, что на самом деле их подразделению чертовски повезло, как и всему батальону и всем, кто окапывался в полосе вокруг Зеелова. Русские просто не посмеют сунуться на отвесные, неприступные склоны высот. Они нанесут решающий удар или южнее, или севернее. Для Люстига все это было такой же истиной, как дважды два четыре.

Хорст на доводы гефрайтера бурчал, что единственное, что он усвоил на Восточном фронте, это тот факт, что, если у немца умножение два на два дает «четыре», то у русского те же действия в итоге дают «пять». По мнению Хорста, русские однозначно полезут штурмовать Зееловские высоты как раз по той простой причине, что эти высоты считаются неприступными. «К лобовым атакам им не привыкать… Их генералы будут гнать своих подчиненных напролом…» – сокрушался унтерфельдфебель своим хриплым прокуренным голосом.

Покачав головой, он добавлял:

– Русские научились воевать, но пить они меньше не стали, а значит, штрафников у них не убавилось.

Херминг слова о штрафниках не понял и попросил унтера разъяснить, что тот имел в виду. Хорст только хмыкал в ответ и прекращал разговор с выражением лица, ясно говорившем: что, мол, сосунку объяснять, в бою сам поймет…

До разъяснений туманных слов унтера неопытным солдатам уже позже снисходил все тот же Люстиг, который принимался растолковывать Хермингу, что, по данным разведки, «иваны» стянули на передовую неимоверное количество штрафных подразделений и что именно их русские бросят в атаку в первую очередь.

Люстиг, обнаружив благодарных слушателей, входил в раж. Видя, как округляются глаза у Херминга и Венгера, он нагонял страху еще больше, надрывным голосом повествуя о том, что нет никого ужаснее русских штрафников, когда они идут в атаку, и как они кусают и рвут врага зубами на части в рукопашной, потому что им не выдают оружия перед атакой и они вынуждены добывать себе оружие в бою.

XV

Как бы там ни было, но весть о прибытии на хутор подкрепления подтверждала худшие опасения, озвученные Хорстом.

О времени прибытия новых сил тоже ничего конкретного известно не было. По предположениям Люстига, ожидать не раньше вечерних сумерек. Вряд ли командование затеет перемещения в одерской пойме в течение светового дня. Меры по маскировке и так действовали строжайшие, а в последние часы были возведены в абсолют.

Новость Люстигу сообщил унтер, сам он якобы услышал ее от Дамма, когда тот связывался с командиром батальона по рации. Рация была установлена в хозяйском доме, в котором квартировали оба унтера и Дамм, причем лейтенанту была отведена отдельная комната. Хорст выполнял в подразделении обязанности связиста.

Косвенным подтверждением новости стал тот факт, что боевые занятия первой команды свернулись чрезвычайно быстро, и вся группа в полном составе прибыла на рытье окопов под личной командой Дамма.

Лейтенант торопил молчаливых и злых, вывалявшихся в земле, перепачканных с ног до головы солдат. Дамм будто боялся, что те, кто прибудут сюда, застанут позиции в ненадлежащем виде. Сначала он погнал расчеты первой команды в поле, на обустройство траншей, но спустя час задача изменилась. Явно недовольный темпами строительства второго блиндажа, лейтенант теперь решил все силы бросить сюда. Теперь о перекурах можно было забыть.

До вечера подразделение в авральном режиме закончило обустройство обоих блиндажей и без проволочек принялось за доведение до ума ходов между ячейками для стрельбы, а над хутором по-прежнему нависала пелена тишины, которую колыхал гул нестройной и вялой орудийной канонады.

XVI

Когда уже начало смеркаться, Дамм по обыкновению устроил на заднем дворе вечернее построение. В этот момент из-за дальних построек показалась конная повозка. Впряженную невысокую, но крепкую лошадку направлял за вожжи шагавший возле телеги солдат. Еще один тоже шел пешком по другую сторону от телеги. Третий сидел на телеге, согнув спину и свесив ноги на левую сторону. Все трое были в военной форме Вермахта, но оружие, МП-40, держал в руках только тот, что сидел в телеге.

Они еще приближались, а сидевший резво соскочил с телеги, быстрым шагом почти подбежал к Дамму, вытянул руку в приветствии и принялся что-то докладывать.

Дамм, еще не дослушав до конца рапорт прибывшего, окликнул унтерфельдфебелей. Хорст тут же бросился к командиру. Резкие распоряжения лейтенанта отчетливо звучали в холодеющем воздухе апрельских сумерек. «Быстро организовать разгрузку и выдачу…» Пока они совещались, другие двое распрягали лошадь, молча и словно не обращая внимания на то, что происходило рядом с ними, во дворе.

– Чего это они без оружия? – спросил Херминг.

– А может, оно у них в телеге… – предположил Венгер.

– Не положено им оружие… – скупо пробурчал Люстиг, сплевывая на землю.

Он ткнул Херминга кулаком в бок, а потом указательным пальцем показал на возниц.

– Видишь у них повязки на рукавах? – спросил он, обращаясь к Хермингу. – Это «хиви»[9], добровольные помощники. Короче, русские…

По лицу Херминга стало видно, что слова Люстига привели его в замешательство. Парнишка, наверное, еще ни разу не видел русских вживую, а тут – сразу двое, да еще оба в немецкой форме!

Люстиг сразу сообразил, какие эмоции обуяли молодого солдата, и хмыкнул.

– Кхе-кхе, а ты думал, что они на медведей похожи. Некоторые правда попадаются… похлеще медведей. Когда с таким в рукопашной сойдешься, все – пиши пропало… Но среди «хиви» таких почти нет. Они все-таки почти все из плена. А в концлагере, сам понимаешь, особо не откармливают.

– Не знаю… у нас в батальоне практически все «хиви» – нормальные мужики… – вступил в разговор Фромм, стоявший позади, во второй шеренге, рядом с Хермингом. – Добросовестные, исполнительные…

– Да уж, – согласно кивнул Люстиг и покачал головой. – Смотришь на такого, и не верится, что еще несколько месяцев назад он с таким же рвением бежал в атаку, чтобы тебя убивать…

XVII

– Все равно не могу понять, как они тут стоят, так, запросто… – процедил Херминг. Судя по исполненному ненависти голосу, он уже оклемался. – Они же убивали наших матерей в Пруссии. Вы смотрели кинохронику их зверств и сопутствующую речь рейхсминистра Геббельса? Враги Германии – твои враги. Ненавидь их всем сердцем! – с пафосом проговорил он, так, будто произносил клятву. – Эти слова нашего рейхсканцлера написаны у меня в сердце…

Отто молча посмотрел на Херминга. Того всего трясло, точно в ознобе, мелкой дрожью, а лицо перекосила гримаса ненависти. Типичный продукт «гитлерюгенда», у которого в голове отсутствуют извилины, но зато десять прямых линий, соответствующих десяти заповедям национал-социализма. Только тут, на передовой, они понимают, что знание наизусть заповедей Геббельса еще не обеспечивает победы в бою. Да и то не все… Те, кто успевает…

– Не знаю… – как ни в чем не бывало, продолжил Фромм. – По-моему, к «хиви» эти слова не относятся… По крайней мере, они достаточно настрадались в лагерях и к тому же работают за еду. Зато их использование на тыловых работах позволило высвободить для фронта уйму дармоедов. По мне, так ненависти заслуживают те горлопаны, которые с пеной у рта рассуждают о величии Германии, отсиживаясь в интендантской службе. Пусть эти тыловые крысы пожарятся, как мы, на огне русских сковородок.

– Ты о каких сковородках, Фромм? – усмехнувшись, отозвался Люстиг. – Не о тех, у которых калибр 120 миллиметров?

– Лично мне все равно, чьи это будут сковородки… – заворчал Шеве. – Только чтоб на них подрумянивались и поджаривались колбаски.

– Или сосиски… – мечтательно отозвался Фромм в унисон своему товарищу. – Помнишь, Шеве, какие сосиски делал Фрелих? Нельзя было толком отличить, где он использует натуральные кишки, а где – сосисочную оболочку…

– Черт возьми, я тоже подумал про Фрелиха… – сглатывая слюну, проговорил Шеве.

– Да-а… – продолжал Фромм в том же духе. – У гренадеров работа скотобойни была налажена. Рота работала, как часы: коптильня, сосисочная машина… Хорошо было тем, кто дружил с Фрелихом. Они с Шеве земляки, считай, из соседних деревень. А дело свое Фрелих знал, как «Отче наш». Сколько шпига добавить, сколько специй, соотношение говядины и свинины в фарше… И где он эти специи доставал? Всегда у него перец был – и красный, и черный… Не просто колбасу делал, а разных видов. Вот вам по-баварски, вот вареная. А помнишь, Шеве, какие сосиски у него получались из парного свиного фарша? Берешь такую сосиску на зеленый прутик и над костром держишь. Достаточно пяти минут… Нежнейшее мясо… А какой запах распространялся в воздухе, когда она начинала сочиться жиром… Тогда ее надо аккуратно наколоть в нескольких местах, чтобы оболочка кишки не лопнула…

– Прекрати, Фромм… Хватит издеваться… – пробурчал Хаген. – Я сейчас слюной захлебнусь…

– Это ты в самую точку… – закивал Люстиг. – У меня в животе судорога. Вы не улавливаете в воздухе сосисочный аромат? Интересно, что нам приперли наши добровольные помощники на ночь глядя. Чует мое пузо, что что-нибудь вкусненькое. Ух, если так, я дам им пострелять из своего «дымохода», нашим заботливым «хиви»…

XVIII

Нутряные предчувствия Люстига не обманули. Действительно, в телеге привезли сухие пайки на все противотанковое подразделение, причем основу пайка составляла внушительная порция сосисок, правда, не вареных, а сырых. Но это никого из солдат ни капельки не расстроило, даже наоборот: не надо было возиться с их приготовлением, а можно потреблять их сразу, в сыром виде. Кроме того, в пайки входило по буханке хлеба, рыбные консервы, маленький кусочек твердого сыра и сигареты россыпью – по пять штук на каждого.

Сухой паек молчаливые «хиви» выдавали под присмотром унтерфельдфебелей и приехавшего на телеге чиновника полевой почты. После того как раздача продуктов закончилась, «хиви» сгрузили из телеги мешок картошки и связку банок с тушенкой, скорее всего, для приготовления горячей порции завтрашнего дня.

Почтальон никаких писем для солдат не привез. Как выяснилось позже, от того же Хорста, во время поглощения составных частей «сухого» пайка, письмо все-таки было, но только одно – для лейтенанта. Кроме того, в разговоре почтальон подтвердил, что из окрестностей Зеелова на хутор прибудет колонна саперов и бронетехники, но ожидать их следует не раньше полуночи. Двигаться они будут медленно, без включенных фар, маскируясь от вражеской артиллерии и авиации.

Русские бомбардировщики под прикрытием истребителей систематически барражировали над поймой, поэтому никакие меры предосторожности не были лишними. И днем расчетам то и дело приходилось спешно бросать свои лопатки и кирки, чтобы укрываться от русских самолетов, терпеливо ожидая, пока «краснозведных» не отгонят зенитчики.

Отто, когда-то служивший в зенитных войсках, с первого выстрела распознавал знакомую до боли стрельбу орудий «восемь-восемь»[10]. Их можно было отличить и по характерному черному дыму разрывов. Как зловещие черные цветы, они распускали свои лепестки высоко в небе, под самой пеленой серых туч.

Агрессивно-динамичную музыку «восемь-восемь» то и дело нарушало отрывистое уханье более мощных, 100-миллиметровых «флаков». Зенитные расчеты плотно опоясывали Зееловские высоты по многокилометровой дуге, создавая надежную линию воздушной обороны.

Иногда они начинали работать по Кюстринскому плацдарму, и тогда русские в отместку за удары этого страшного, мощного оружия принимались ожесточенно обстреливать огневые точки зенитных орудий, пока вся пойма не затягивалась клубами дыма и пылевой взвеси. К ночи вероятность авианалетов сокращалась до нуля, но артиллерия частенько заступала в ночную смену, будоража и без того беспокойный сон солдат уханьем взрывов.

XIX

Уходящий день выдался на редкость тихим по насыщенности артобстрелами, и Отто подсознательно ожидал, что враг приберег неприятные сюрпризы на грядущую ночь. Телега с «хиви» и почтальоном убыла в сторону батальона, когда хутор уже погрузился в темноту и солдаты после сытного ужина заняли места на свежесколоченных нарах блиндажей, спеша поскорее провалиться в черную прорубь беспробудного сна. Некоторые не торопились забраться в тесное пространство со спертым воздухом, в котором свежий сосновый дух перебивался кислой, занозистой вонью грязного белья.

Солдаты кучковались в сырых траншеях, тщательно, затяжка за затяжкой, смакуя горячий, ароматный табачный дурман сигарет, розданных вместе с «сухим» пайком. Отто тоже находился снаружи: сидя на корточках, мешал дым сигареты с пронзительно свежим апрельским воздухом.

Луны не было видно. Вьющиеся, будто лозы, сизые струи никотина, поднимаясь вверх, безвозвратно исчезали в непроглядной черноте неба, которое, казалось, опиралось своими боками на бруствер траншеи. Словно неподъемный бок черной туши, свесившейся до самой земли. Сейчас эта туша ляжет еще ниже и раздавит к чертовой матери все живое, что барахтается в этой проклятой пойме.

А может, все, что должно было произойти, уже произошло, и ничего живого уже не осталось. Остались лишь устройства для планомерного уничтожения и убийства, а также механизмы для обслуживания этих устройств. Вот их-то и подмяла под свое черное вымя рогатая ночь, намереваясь попотчевать полынным молоком смерти, черным, как черная тушь. Вот туша урчит, переваривая души убитых за день, снарядами и бомбами разорванных в клочья солдат.

Туша переваривает души… Урчание становилось все громче. Отто, словно очнувшись от тяжелого, болезненного забытья, вдруг явственно различил нарастающий гул.

Он стал громче и как-то резко вдруг превратился в рев моторов и лязг гусениц. Теперь уже ни с чем не спутаешь: колонна тяжелой бронетехники, может быть, машины и мотоциклы. Похоже, наконец, пожаловало долгожданное подкрепление. Звуки накатывали откуда-то с запада, со стороны высот.

XX

Хаген, с трудом разгибая нывшую от боли спину и ноги, поднялся к краю траншеи. Остальным причины гула были неинтересны. Скорее всего, солдаты спали, застигнутые страшной усталостью где попало.

Отто стал вглядываться во тьму. Со стороны хутора просачивались только какие-то неясные, тусклые блики. Скорее всего, колонна шла при выключенном свете фар, на ощупь, используя лишь скупой свет сигнальных фонариков. Значит, еле ползут и двигаться в сторону хутора будут еще долго.

Отсюда, с окраины сада, ничего разглядеть было невозможно. Постояв еще с минуту, Хаген направился в сторону блиндажа. По пути его окликнул какой-то человек. Отто узнал его по голосу. Это был унтерфельдфебель Хорст.

– Эй, Отто… – Пальцы Хорста ухватили сукно рукава проходившего мимо Хагена. – Куда направляешься?

– В блиндаж, герр унтерфельдфебель… – негромко, с остатками субординации в интонации, доложил Хаген. Он удивился, что унтер находится здесь, в окопах, а не в доме.

– От бессонницы маешься? Надо было тебя в караул поставить, а не этих недоносков… – сокрушенно проговорил Хорст. – Венгер валился с ног, и глаза у него слипались прямо при мне… Небось дрыхнет сейчас где-нибудь в стогу сена… Черт…

Хорт еще раз вздохнул и, отмахнувшись рукой, с расстановкой произнес:

– Ладно, караульными мы еще займемся… Теперь слушай меня, Хаген. Наш лейтенант нарезался в дым. Черт дернул этого почтальона притащить сегодня Дамму это проклятое письмо. Не знаю, что он там прочел, да только его будто молния поразила в самое темя. Минут десять сидел, как истукан. А потом как заорет хозяину, чтобы немедленно принес шнапсу. И «Вальтером» своим еще размахивает у старика перед носом. Надо признать, что у старикана превосходный шнапс. Он его из яблочного сидра гонит… Думаю, оборотов под семьдесят… Так вот. Принес старик бутыль… А Дамм сел за стол, один. Бутылку поставил перед собой, стакан и пистолет в левой руке держит. Потом стволом, аккуратно так, «тюк-тюк» – по краю стакана. Леманн нальет ему стакан, он выпьет. И опять: «тюк-тюк»… Крепкий, черт, оказался. Я пять насчитал, пока он на бок повалился. Как сидел, со скамейки и шлепнулся…

Рассказывая, Хорст успел закурить. Умолкнув на миг, он сделал сильную затяжку.

– Найди мне Люстига… срочно… – шумно выпуская дым, произнес унтерфельдфебель. – У него не только язык, но и башка работает… Как найдешь, оба – бегом на хутор… Дамм пару часов продрых, сейчас надо его на ноги ставить, надо его к приходу колонны в сознание привести. Слышишь, приближаются?

XXI

Гулкое эхо взрывов стало доноситься до хутора еще перед заходом солнца. Постепенно шум стрельбы нарастал. Теперь, в ночной тьме, было хорошо слышно плещущую какофонию звуков. Шел ожесточенный бой с применением артиллерии и пулеметов, может быть, танков. Похоже, что стреляли где-то недалеко, может быть, на расстоянии двух-трех километров в сторону реки. Хотя здесь, в пойме, с определением расстояний на звук можно было легко обмануться: эхо легко и гулко разносилось далеко по долине, и отзвуки канонады и взрывов воспринимались намного ближе, чем на самом деле.

В траншее казалось, что отдельные пулеметные очереди раздаются уже на развилке дороги. В саду, через который Хаген и Люстиг шли в хозяйский дом, на выручку Хорсту, эта слуховая иллюзия исчезала.

С лейтенантом унтеры и солдаты провозились с полчаса. Сначала он не подавал никаких признаков жизни. Когда его окунули головой в кадку с холодной водой, дело пошло быстрее. Дамм начал что-то мычать, размахивать руками, пытаясь оттолкнуть державших его. К этому времени старуха сварила настой из каких-то трав, висевших пучками в прихожей.

Дамм начал мотать головой, всем своим видом демонстрируя, что пить варево не собирается. Тогда герр Леманн сказал, что надо влить ему заварку насильно. Унтерфельдфебель Хорст удерживал сзади голову лейтенанта, Люстиг и Хаген схватили его за руки и плечи, а радист Лютц аккуратно влил ему в рот полную кружку дымящегося варева.

Лицо Дамма вдруг побелело, по телу пошли конвульсии, как будто что-то живое заползло ему внутрь и пытается выбраться наружу. Дамм начал давиться, а потом его вывернуло наизнанку. Его рвало прямо на деревянный пол, он корчился, поддерживаемый солдатами. Хозяйка, покачав головой, вытерла мокрое лицо офицера полотенцем, а потом принялась убирать блевотину. Дамм испуганно озирался по сторонам, тяжело дыша и пытаясь перевести дыхание. Он как будто только что очнулся от тяжелого наваждения.

– Черт… голова раскалывается… – наконец произнес он, обводя стоявших вокруг мутным, полубезумным взглядом. – Какого черта?..

Тут его глаза остановились на бутылке самогона, возвышавшейся поодаль, на застеленном белой скатертью столе. Лицо лейтенанта исказила гримаса отвращения.

– Проклятье!.. Уберите эту чертову бутылку. Меня сейчас опять вырвет… – глухо зарычал Дамм, пьяно мотая головой.

Леманн знаком показал старухе, чтобы она убрала шнапс со стола. Дамм продолжал рычать, раскачиваясь вперед-назад туловищем, как метроном, и все время приговаривая:

– Будь они прокляты… Будь они трижды прокляты!

– Ладно… Лютц, подкури сигарету. Дай ее герр лейтенанту… – сухо проговорил унтерфельдфебель.

– Хаген, Люстиг, вы свободны… Идите в блиндаж… – озабоченно добавил Хорст. – Дальше мы сами справимся… В подразделении особо не болтайте… Ясно?

– Все поняли, герр унтерфельдфебель!.. – за обоих браво отчеканил Люстиг.

XXII

Возня с Даммом лишила Хагена последних сил. Он едва добрел до места в траншее, куда Люстиг предусмотрительно наносил сена из стоявшего поблизости стога. Сырое сено, пахнувшее мышами и гнилью, показалось Хагену мягчайшей на свете периной. Едва коснувшись своей лежанки, он заснул как убитый тяжелым, обморочным сном.

Хагену показалось, что он закрыл глаза лишь на минуту. От этого раздражение и ощущение гнетущей усталости только усиливались. Пробуждение было таким же тяжелым и обморочным, как будто это он, а не лейтенант Дамм осушил без закуски пять стаканов шнапса подряд. Мутный, отдававшийся в голове гул лопался какими-то нестерпимо болезненными звуками. Как будто совершалась какая-то дикая казнь – через лопанье человеческих голов. Черепа обреченных, из плоти и крови, один за другим надувались и – хря-ясть! ч-ч-чпок! Лопались с дикими воплями и треском. Оглушительно-гулко лопнувшее приближалось вместе с ревом какого-то чудовищного агрегата, который собирал этот урожай скорби.

– Эй… Хаген, ты проснулся? – над самым ухом Отто раздался голос Люстига. Он пытался перекричать громыхающий лязг.

– Да я и поспать не успел… – оправдываясь, буркнул Хаген.

– Ха-ха!.. Не успел! – хмыкнув, залился смехом Люстиг. – А кто два часа тут своим храпом перекрывал моторы «самоходок»?

– Каких «самоходок»? – непонимающе переспросил Хаген, пытаясь размять затекшие, замерзшие ноги.

– Каких… – передразнил Люстиг. – Хватит дрыхнуть. Очнись и погляди вокруг. Они уже с час как прибыли. Все уже давно на ногах. А тебя унтерфельдфебель разрешил не подымать…

Люстиг многозначительно кашлянул.

– Это, так сказать, премиальный час лишнего сна, награда за возвращение к жизни нашего доблестного лейтенанта Дамма. Хорст наконец выяснил, что у него стряслось. «Янки» разбомбили городок с мирными жителями. Погибла семья Дамма… Он – из Нижней Саксонии, из Дельменхорста. Это где-то под Бременом… Жена и годовалый сын…

XXIII

Люстиг на миг умолк, видимо, ожидая какой-то реакции от Хагена. Но он ничего не сказал, принявшись молча отряхивать полы шинели.

– Ты слышал хоть, что я тебе сказал? – раздраженно спросил, почти прокричал ему Люстиг.

– Слышал… – так же раздраженно крикнул Отто, даже не подняв голову в сторону Люстига.

– Ты хоть слово можешь сказать по-человечески? А?!.. Да ну тебя к черту!.. – совсем рассерженно вдруг рявкнул Люстиг.

Махнув рукой, он повернулся и быстро-быстро зашагал прочь от Хагена.

Но Хаген даже не обратил на это внимания. Он весь превратился в слух. Только теперь Отто сообразил, что лопанье и треск доносятся из сада. Предутренний свет подсветил небосвод, окрасив его серыми разводами. Контуры деревьев стали четче, чернее, заштриховав пространство каракулями толстых ломаных иероглифов.

В этом исковерканном частоколе копошилось громоздкое бронированное чудовище. Оно шевелилось в саду, как в западне, из которой пыталось вырваться, подминая под себя яблони.

Стволы деревьев обреченно стонали, взмахивая голыми ветками, словно цеплялись за гигантскую мокрицу. Да, больше всего оно было похоже на огромную мокрицу. Роса, обильно выпавшая только что и насквозь промочившая шинель Отто, покрыла неясным металлическим блеском бока бронированной мокрицы.

Как будто костедробильная машина переламывала суставы рук. Стало еще светлее. Теперь все чудище хорошо просматривалось. Это был «хетцер»[11] – «самоходка» с мощной 75-мм пушкой. Она двигалась по саду наискось, безжалостно круша яблони. Налитые соками стволы деревьев лопались с таким треском, что на миг заглушали бездушный, оглушающий рев двигателей.

Следом за первым из-за хозяйского дома выкатился второй «егерь». Огромная коробка из бронированной стали, с торчащим из граненого лба хоботом пушки, пошла по просеке, проложенной в саду первой машиной, но, не дойдя нескольких метров, повернула в противоположную, левую сторону. Опять затрещали криком кричащие яблони.

Отто увидел, как из-за угла дома выбежал герр Леманн. Без шапки, в одной рубашке и расстегнутой вязаной жилетке, он бросился в сад. На лице его застыла страшная гримаса безумия. Черное отверстие рта растягивалось на лице, но крика не было слышно. Только рев двигателей «хетцеров» и треск ломаемых деревьев. Леманн размахивал руками, точь-в-точь как яблони – округлыми голыми кронами. Потом он споткнулся о выкорчеванный ствол дерева и упал на землю.

Позади показался герр лейтенант. Он торопливо, но четко вышагивал по просеке, направляясь в сторону траншей. Следом, таким же быстрым, но обычным, нестроевым шагом, двигались еще два офицера. В одном из них Хаген узнал оберлейтенанта Бевинга, командира саперной роты. Второй, в черной танкистской куртке и черной фуражке, скорее всего, был командиром самоходного подразделения. Лицо Дамма было бледным, как смерть.

Он шел прямо на Леманна. Увидев офицера, тот вскинул руки и что-то закричал ему. Но Дамм механическим движением оттолкнул старика. Ему стоило немалых усилий не сбиться с ритма почти строевого шага, но он удержал этот ритм, продолжив шагать по перепаханной гусеницами «самоходок» земле.

XXIV

Не только Дамм, но и другие оба офицера были явно не в духе. Оказалось, что взвод «самоходок» прибыл сюда не из резерва, а с позиций, оборудованных впереди, у развилки на Заксендорф. «Самоходчикам» пришлось бросить насиженное место и выдвинуться в чистое поле, как громко ворчал офицер в черной куртке с меховым воротником.

Именно он приказал своим водителям разровнять территорию сада, чтобы «повысить уровень маневренности территории». Солдаты Дамма узнали об этом от саперов. Они, не мешкая ни минуты, распределились на четыре группы, тут же принявшись рыть землю. Одна из групп, прибывших вместе с «хетцерами», работала метрах в пятидесяти в тылу блиндажа противотанковой группы унтерфельдфебеля Хорста, прямо перед хозяйским домом Леманна.

Саперы рассказали «дымоходникам», что все войска в течение ночи были спешно сняты с первой линии обороны и отведены вглубь. Якобы разведчики добыли информацию, что русские планируют в эту ночь начать решающее наступление. Люстиг явно занервничал, услышав свежие новости. Хотя услышанное мало кого могло обрадовать.

– Какого черта… – ругался Люстиг. – Уже утро, и никакого наступления нет…

Саперы вместе с самоходными установками, на бронетранспортерах, за ночь совершили обходной маневр, зайдя к хутору с северо-востока. Крюк пришлось делать по единственной дороге, которая не была заминирована.

В течение каких-нибудь двадцати минут саперы с помощью тягача, без суеты и криков, расчистили площадку приличных размеров, выкорчевав все корневища яблонь. Их оттащили в кучи, и теперь они громоздились по бокам площадки, как окоченевшие трупы.

Сразу же, без заминки началось оборудование стационарной позиции для одного из «хетцеров».

– Что они делают?.. – недоумевал и злился Люстиг. – Получается, что эта дура будет палить поверх наших голов?.. Какого черта?! Чем они думают? Чертов Дамм… у него в голове опилки вместо мозгов…

Люстиг попробовал заикнуться Хорсту насчет своих опасений, но тот только махнул рукой и приказал без лишних разговоров выдвигаться каждому расчету на свою оборудованную позицию.

* * *

Появление на позициях саперов и самоходных артиллерийских установок добавило тревожного напряжения. Но в то же время какое-то приподнятое спокойствие распространялось от гула саперного тягача, который, закончив с яблонями на этом направлении, теперь урчал на правом фланге.

С наступлением утра канонада орудийных выстрелов и шум боя со стороны реки начали понемногу затихать, но тревога, уже поселившаяся в душе, не пропадала, заставляя всех двигаться и действовать сосредоточенно и суетливо.

Внутренний голос подсказывал Отто, что это затишье перед бурей, которая вот-вот обрушится на хутор и сметет все на своем пути…

Глава 3

Удержать любой ценой

I

В течение часа бойцы Аникина вместе с экипажем лейтенанта Каданцева отбили три немецких атаки, а фашисты все лезли и лезли из темноты, как из бездонной адской прорвы. Силуэты пехотинцев и бронетехники вновь высвечивались в языках пламени горящих машин, отсветах ухающих орудий, сухо стрекочущих винтовок, талдычащих свое «та-та-та» пулеметов.

Во время четвертой одна из фашистских «самоходок» в очередной раз попала в башню «тридцатьчетверки». До этого попадания танкистам уже несколько раз доставалось всерьез. Броня советского танка выдержала череду прямых попаданий «самоходок», вся она была покрыта вмятинами от взрывов гранат и пуль противотанковых ружей.

Выстрелом вражеского гранатомета прожгло корпус в передней части. Фашист с «панцерфаустом» подкрался с левого фланга и пустил свою гранату метров со ста пятидесяти. После этого выстрела погиб механик-водитель из экипажа Каданцева. Но оставшиеся в живых члены экипажа – изнывающие от жажды, вымотанные нескончаемым боем, во главе со своим командиром, оглохшим от взрывов и собственных команд, – продолжали вести ответный огонь. Танкисты продолжали сражаться, что называется, на морально-волевых.

Стрелок Проша, контуженный, с сочащейся из-под шлемофона кровью, до скрипа сжимая зубы, поливал наступавших немецких пехотинцев очередями из курсового пулемета. Он мстил за товарища, который продолжал сидеть в полуметре от него, навалившись мертвой грудью на рычаг переключения коробки передач. После попадания, убившего Васю Романенко, машину так встряхнуло, что лампы командирской рации перегорели и она вышла из строя. Связь с батальоном прервалась еще раньше, а теперь перестала работать и внутренняя связь.

Покинуть машину всего лишь из-за выведенной из строя ходовой? Ну уж нет, черта с два!.. А кто отомстит фашистским гадам за гибель Васи Романенко?

Вася в этом экипаже и на этом Т-34-85 прошел от Вислы до Одера. Он был механик от Бога и, казалось, сросся со своей «тридцатьчетверкой» душой и телом: трансмиссию и рычаг переключения коробки передач чувствовал, как свои ноги и руки, никогда машина у него не глохла, ни на марше, ни тем более в бою. Бывало, после марша или ожесточенного, жаркого боя, его – осунувшегося, выжатого, потерявшего 2–3 килограмма – приходилось вытаскивать из люка товарищам, потому что самому выбраться у него не было сил.

По клацанью орудийного затвора он мог определить, к примеру, что должны стрелять бронебойным, и, опережая команду лейтенанта «Короткий!», он делал секундную остановку «тридцатьчетверки», чтобы удобнее было выстрелить. Не говоря уже о том, что длиннющая, мощная 85-мм пушка ни разу не «клюнула» в грунт, как это случалось у других экипажей, какие бы ухабы, овраги и ямы не приходилось преодолевать танкистам Каданцева.

Вася любил повторять, что место у него – самое безопасное во всем экипаже. «Внизу, в уголочке – оно надежнее, – шутя приговаривал сержант Романенко. – Каждая кочка тебя прикрывает, каждый овражек, каждая земляная складочка. Тут внизу – не то что у вас там, на верхотуре, фрицам на обзор… и люк открывается легко. Не то что тяжеленные башенные… Так что, если невесть что, – первым из машины сигану…» Вот и получилось, что сиганул из машины все-таки первым, да только – на тот свет…

II

Прохор продержался на несколько минут дольше своего боевого друга. Он умер от кровоизлияния в живот, раненный теми же осколками, которые убили Василия Романенко. Кусочки стали оторвало от внутренней стенки брони после попадания в корпус снаряда немецкой «самоходки». Один из них пропорол комбинезон и брюшину, но Прохор, охваченный скорбной ненавистью, не сразу почувствовал боль, а почувствовав, не обратил на нее внимания. Он до капли выжимал смерть для врагов из своего курсового пулемета, покуда его не покинули силы и жизнь.

Теперь, после гибели товарищей, тесное пространство башни «тридцатьчетверки» до краев заполнило лютое ожесточение к врагу. Командир, наводящий, заряжающий действовали вместе со своим танком, как одно целое, как составные части, механизмы, обеспечивающие движение башни и стрельбу орудия.

– Цель – плюс тридцать!.. – раздается громкий и четкий голос командира. Только что, справа по курсу, он засек мигающий факелок вражеской пулеметной точки.

– Пулемет!.. Двести метров!.. – тут же уточняет лейтенант. – Осколочный заряжай!..

– Осколочные вышли, товарищ командир… – хрипло отзывается заряжающий.

– Давай, что есть!.. – нетерпеливо командует лейтенант Каданцев.

– Фугасный… Готово!.. – докладывает Слава Баклин.

– Огонь!..

Облако пламени, ослепляя черноту ночи, взметается кверху на том самом месте, откуда только что работал вражеский пулеметчик. Но радоваться меткому попаданию некогда. Отсвет взрыва высветил новую угрозу, возникшую будто ниоткуда. Легкая немецкая «самоходка», развив приличную скорость, движется прямо на позиции «штрафников».

– Цель – плюс сорок!.. – в азарте кричит командир. – Бронебойным! «Сучка»! От пулемета – плюс десять. Смещается влево!

– Бронебойный… Готово!

– Огонь по «сучке»!

III

Три волны фашистских контрнаступлений удалось отбить во многом именно благодаря методичной работе башенного орудия и курсового пулемета «тридцатьчетверки». Во время четвертой контратаки немцы попытались воспользоваться темнотой и позиции аникинского взвода с левого фланга. Две тяжелых самоходных артиллерийских установки. Но Латаному удалось подбить гусеницу головного «фердинанда». После того как машина остановилась, в дело вступил Липатов. Подкравшись к «самоходке» сбоку с трофейным «фаустпатроном», он в упор всадил гранату в бронированный корпус.

Граната прожгла металл в самом центре массивной коробки, видимо, войдя внутрь в районе топливных баков. Громкий взрыв сотряс «фердинанда», разворотив бронированную сталь. Горящее топливо огненным облаком вырвалось вверх, осветив поле боя на несколько десятков метров вокруг.

Вот тут-то наши танкисты и увидели, что следом за зажженным «фердинандом» обходной маневр совершали еще три самоходных артиллерийских установки. Они стали тут же маневрировать, стремясь как можно быстрее укрыться в спасительной ночной темноте. У двух более легких «ягдпантер» это получилось лучше. Одна тут же дала задний ход, а вторая стала разворачиваться, не сбавляя хода.

«Фердинанд», шедший в хвосте подбитого, замешкался. Машина остановилась и лишь спустя несколько секунд тоже начала разворачиваться на месте. В этот момент в массивную квадратную лобовую часть «самоходки» угодил снаряд, выпущенный орудием «тридцатьчетверки».

В течение трех атак экипаж Каданцева и штрафники вывели из строя и уничтожили четыре немецких самоходных артиллерийских установки – два «фердинанда» и по одному «ягдтигру» и «пантере».

IV

Свои контратаки немцы начинали без передышки, одну за другой, стремясь во что бы то ни стало прорвать позиции, обороняемые аникинскими бойцами и танковым экипажем, и ворваться обратно в фольварк.

Когда они в свете горящих самоходок пошли в наступление в четвертый раз, у штрафников почти не осталось боеприпасов. И свои патроны, и трофейные гранаты, и «фаустпатроны» были израсходованы. Только лобовой пулемет Славы Баклина продолжал скупо, но метко посылать очереди в цель, поддерживать залегших в изрытой воронками земле бойцов.

Аникин распределил остатки взвода по широкой дуге, окаймлявшей «тридцатьчетверку», так, чтобы сектор стрельбы башенного орудия и пулемета накрывал защитным веером подковообразное расположение бойцов взвода.

По приказу командира штрафники готовились к рукопашной. Они молча вглядывались в стремительно приближавшиеся тени наступавших. Они, стискивая зубы, пытались сдержать порывы лютой ненависти. С таким же ожесточением их ладони сжимали рукояти ножей и кинжалов, вынутых из голенищ сапог, из щегольских трофейных ножен, болтавшихся на трофейных офицерских портупеях.

Кто-то в судорожной спешке прикреплял штык к винтовке, на ощупь, не глядя, не отрывая глаз от цепи орущих, подбадривающих себя собственными голосами наступавших фашистов.

Слева, из подбитой тупоносой «ягдпантеры», по штрафникам вел огонь пулемет. Он пытался оказать огневую поддержку наступавшим врагам. Немецкий пулеметчик успел выпустить несколько очередей, пока экипаж Каданцева не добил метким выстрелом огрызавшуюся машину противника. Это был бронебойный, последний снаряд в боекомплекте «тридцатьчетверки», и это выяснилось совсем скоро.

Аникин увидел, как одна за другой три тени выбрались из башни. Танкисты вынужденно покинули израненную машину, но далеко от своего танка не ушли, залегли тут же, под гусеницами «тридцатьчетверки». Запасливый командир танка сразу пустил в ход ППШ, который ждал своего часа в башне, в ногах хозяина, среди снарядных ящиков, а теперь стрелял в его руках.

Баклин успел свинтить и взять с собой лобовой пулемет. Укрывшись в воронке справа от танка, он застрочил по цепи наступавших немцев. Этот огневой удар танкистов оказался для врага совершенно неожиданным. Бежавшие в атаку будто наткнулись на невидимую в темноте преграду. Эта заминка стала сигналом для штрафников.

Липатов, Шевердяев и Аникин, а вслед за ними и другие, в стремительном броске, без криков «ура!» и прочих звуковых средств поддержки, вдруг выросли на пути фашистов, окончательно ввергнув тех в состояние замешательства.

V

Андрей использовал приклад своего «папаши» как кувалду, нацелив встречный, размашистый удар в лицо набегавшего. Тот успел чуть наклонить голову, и угол приклада пришелся в каску. Раздался звук, как будто молотком со всей силы ударили по пустой алюминиевой тарелке. Андрей столкнулся с немцем на встречных курсах, и удар получился настолько мощным, что противника не спасла даже каска.

Тело немца по инерции завалилось на бок. Он будто оступился, выбросив вперед руки, чтобы смягчить удар о землю. В этот момент Аникин, вскинув свой ППШ вверх, отрывисто, с силой опустил приклад автомата на затылок немца. Раздался хруст ломаемой кости. Удар раздробил немцу основание черепа.

Андрей не слышал этого хруста. В ушах его гулко отзывался стук собственного сердца. Он машинально наклонился и ухватился ладонью за обжигающе горячий ствол пистолета-пулемета, который торчал из-под живота неподвижно лежащего немца. Ладонь Андрея даже не почувствовала, что металл раскален от стрельбы. Он, с силой дернув, потянул ствол на себя, отчего тело только что убитого им врага развернулось на спину. Мертвец крепко сжимал свое оружие и не хотел расставаться с ним даже после смерти.

С тем же автоматизмом, практически не использующим сознание и рассудок, Аникин ловким движением правой руки забросил ППШ на ремень за спину и перехватил трофейный «шмайсер» в руках. Он тут же с сухим треском задрожал у него в руках, посылая очередь в бежавшие на Аникина и стрелявшие тени.

Он видел, как его товарищи штрафники бросались к упавшим, жадно выхватывая у убитых и раненых гранаты, винтовки и автоматы. Кто-то глухо рычал, будто зверь, сцепившийся в лютой схватке с другим хищником. Кто-то закричал, жутко, отчаянно позвал маму, и крик его тут же перешел в клокочущий хрип предсмертной агонии.

Несколько бесконечно долгих минут, когда две силы только сшиблись, в глухой кровавой борьбе решалось, чья возьмет. Но отчаянная энергия злобы штрафников, ощетинившихся лопатками, ножами и прикладами, стала одолевать остервенелую ненависть фашистов.

VI

Взятые с боем в рукопашной трофеи тут же шли в ход. Хлопушкой громыхнул один, потом второй взрыв. Это бойцы кидали в цепи фашистов наступательные немецкие «колотушки», снятые с поясных ремней еще не остывших трупов врагов.

Пулемет танкистов заработал почти вровень с рубежом рукопашной, прижав к земле группу немецких пехотинцев, пытавшихся прийти на помощь своим товарищам, которых добивали аникинцы. Баклин, выдвинувшись с пулеметом вперед, практически решил исход рукопашной. Истошные команды по-немецки раздались во тьме. Видимо, фашисты пытались организовать отход тех, кто выжил после столкновения с русскими. Это внесло панику в ряды фашистов. Многие, вдруг с головой захваченные внезапной волной страха, показали спины, пытаясь спастись бегством. Но выжить и отступить повезло мало кому из немцев.

Маховик схватки уже раскрутился на полные обороты. Штрафников, опьяненных утоленной жаждой мести, толкала вперед неодолимая сила. Как волки, преследующие раненую дичь, они бросались вслед за своими жертвами, настигали их, всаживая лезвия ножей и саперных лопаток в обезоруженные животным страхом, взмокшие от смертной испарины тела своих обреченных врагов.

Пулемет Баклина, ППШ лейтенанта Каданцева, трофейные автоматы и винтовки еще несколько секунд выпускали пули вдогонку исчезнувшим в темноте врагам. Аникин приказал прекратить огонь и врага не преследовать. Надо было экономить патроны и гранаты. И попросту – надо было прийти в себя. Андрей по опыту хорошо знал, что на смену эйфории всемогущества и приливу сил у одержавших победу в рукопашной схватке тут же приходит смертельная усталость. Если увлечься преследованием, можно наткнуться на шквальный огонь немецких пулеметных точек или пулеметов «самоходок».

VII

Немцы вряд ли успокоятся и обязательно полезут в атаку снова. Поэтому лучше встретить их здесь, на подступах к фольварку. Аникин отдал командирам отделений распоряжение собрать у убитых и раненых немцев все оружие и боеприпасы.

Одновременно бойцы помогли танкистам вытащить из разбитой машины трупы погибших товарищей. Следом выгружали из башни все мало-мальски ценное. Лейтенант Каданцев лично снимал и подавал изнутри приборы наблюдения, перископ, вышедшую из строя рацию, Баклин принимал возле люка, и дальше, по цепочке, они переходили с брони на землю. Достали и лежавшие возле кресла убитого стрелка-радиста запасные диски с патронами для пулемета Дегтярева.

Тут, возле «тридцатьчетверки», Аникина и нашел Липатов. С ним подбежал солдат, весь с головы до ног покрытый грязью. Он, жадно открывая рот, втягивал холодный апрельский воздух, как будто пытался отдышаться после долгого марш-броска. Фигура его, с поникшими плечами, опадавшими при каждом вдохе, выражала крайнюю степень усталости.

– Вот, товарищ командир… – отрывисто доложил Липатов, бесцеремонно подталкивая солдата ближе к Аникину. – Невеселые новости…

Только когда тот ладонью двинул каску на затылок и растер по лицу пот вперемешку с грязью, Андрей узнал его. Это был Затонский, которого он оставил за старшего позади, с группой бойцов, удерживать правый фланг вдоль канала.

– Тоня? – не выдержав, с удивлением и тревогой спросил Аникин.

– Товарищ командир… Там это… – Затонский еле говорил, все пытаясь выровнять дыхание. – Там фрицы… Жмут они нас… Понтон навели… Мы как могли их в воду сталкивали… А сейчас нечем… Голыми руками… Лезут, как тараканы…

– Липатыч… – не дослушав, тут же произнес Андрей. – Всех оповестить! Отходим к каналу. Если фашисты к нам в спину зайдут, тогда нам крышка. Они нас тут раздавят, как в тисках…

Андрей огляделся, отыскивая глазами подчиненных.

– Отходим! Мамедов, Шевердяев!.. Липатыч, найди Шевердяева, и кто у него остался!.. Баклин, скорее зови наверх лейтенанта… Отходим!..

VIII

Мамедова с людьми из его отделения Аникин назначил в арьергард, прикрывать отступление взвода. Бойцов вперед вел Липатов вместе с шевердяевскими. К ним присоединился и Баклин со своим башенным «дегтяревым».

Двигались все бегом. Неутомимый Липатов задавал скоростной темп. Неподалеку от Аникина бежал Латаный с противотанковыми ружьями. Одно, родное, «симоновское», болталось на животе, второе Латаный держал в правой руке. В левой он тащил брезентовую сумку, в которой звякало что-то металлическое.

– Капустин! Бегом возьми у Латаного ружье… – на бегу скомандовал Аникин, заметив молодого бойца бегущим налегке – с «мосинкой».

Латаный ружье не доверил – ни свое, ни трофейное, а вручил Капустину мешок. Ноша оказалась не легче – в мешок были сложены обоймы к немецкому «пэтээру». Запасные патроны Латаный добыл вместе с ружьем, в рукопашной. Целенаправленно высмотрел фрица, который вел огонь из противотанкового ружья по нашей «тридцатьчетверке», прополз метров тридцать на брюхе, зайдя сбоку, и неожиданно напал на него, размозжив фашисту голову тяжеленным прикладом своего ПТРС.

– По весу – по сравнению с «пэтээрэсом» – пушинка, товарищ командир… – на ходу обратился Латаный к Аникину, на ходу демонстрируя ему немецкий трофей. – Да только больно мудреное… Все никак не возьму в толк, как оно заряжается…

– Пушинка, говоришь? – так же, на ходу, переспросил Аникин. – Дай сюда…

Он перехватил протянутое бойцом ружье и приостановился, повертев его в руках. Эта модификация была ему знакома – стандартная однозарядная немецкая бронебойка, калибром 7,92 мм.

– По весу пушинка, зато и слабее «симоновской» в два раза. Обоймы есть?

Латаный с готовностью ткнул пальцем в мешок в руках Капустина.

– Есть, товарищ командир. У них там – по десять патронов в пачке…

– Неважно… – торопливо махнул рукой Андрей. – Все равно по одному заряжать придется. Это тебе не ПТРС… Смотри сюда… Вот так, от себя… отводишь…

Правой рукой он отвел пистолетную рукоятку возле спускового курка. Клацнул затвор.

– Сюда – патрон. Потом рукоятку – на место. И стреляешь. Усек?

– Усек, товарищ командир… – обрадованно закивал Латаный, принимая ружье обратно. – Ух, теперь держись, фрицы!..

– Ладно… тишина… – шепотом, уже пройдя вперед и обернувшись, одернул его Аникин. – Не отставать!..

IX

Штрафники успели преодолеть около двух сотен метров, когда вдруг впереди раздалось отрывистое гулкое «та-та-та». Это вступил в дело пулемет Баклина.

Вскоре и остальные, нагнав пулеметчика, наткнулись на остатки группы Затонского. Бойцы, израсходовавшие последние патроны и гранаты, уже готовились к последней, смертельной схватке. Кто-то, залегший ближе к каналу, теперь отползал по изрешеченной вражескими пулями и взрывами гранат земле, под защиту спасительных очередей Баклина.

– Братушки!.. Вернулись!.. А мы уж не надеялись!.. – с благодарным восторгом выкрикивал кто-то.

– Надежда… умирает… последней… – хрипло, но громко говорил себе под нос Липатов, стреляя одиночными и выделяя каждое слово клацаньем передергиваемого затвора трофейной немецкой винтовки.

После оклика Аникина он тут же покинул свою позицию неподалеку от Баклина. По команде Андрея Липатыч и Затонский равномерно распределили людей вдоль линии обороны. Солдаты залегли редкой продольной цепью, вытянувшись насколько возможно в сторону канала.

Каданцеву Аникин не приказывал, но тот добровольно вызвался оповестить подкрепление о распределении трофейных боеприпасов и гранат среди оборонявшихся.

Немцы, обозленные появившимся вдруг у противника пулеметом, принялись отвечать огнем с удесятеренной силой. Всю полосу обороны, отсекавшую подступы от канала к границам фольварка, накрыл звуковой вал оглушительного треска и шума нескончаемой стрельбы.

Предрассветный воздух исчеркали светящиеся пунктиры трассеров. Немцы были настолько уверены, что враг израсходовал свои боеприпасы, что даже не боялись обнаружения своих огневых точек и сколько-нибудь серьезного отпора.

На это и сделал основной расчет Аникин. По его приказу патроны должны были расходоваться со строжайшей экономией, только наверняка, по «засветившемуся» использованием трассирующих пуль врагу. Отдельное распоряжение Андрей дал по гранатам. Предвидя ухудшение событий, он запретил использовать имевшиеся в наличии гранаты и «фаустпатроны» без отдельного приказа.

Приказ, касавшийся экономии патронов, был адресован в первую очередь Баклину, «дегтярь» которого оставался самой мощной огневой единицей взвода. Танкист-пулеметчик тут же взял аникинский приказ на вооружение. Он оказался на редкость юрким и подвижным и в такой же степени сообразительным. Все время переползая, Баклин во время своих перемещений засекал будущую цель. На миг застыв на месте, он выпускал по цели короткое «та-та» и тут же снова менял позицию.

Такая тактика тут же дала свои результаты. Накал вражеского огня, поначалу слишком плотной стеной встававший со стороны канала, не давая поднять голову, стал реже, сник и утих, хотя и не потерял своей интенсивности. На точность стрельбы повлияла и заря, все настойчивее делавшая прорехи в непроглядно-черном пологе ночи.

X

Теперь в пользу штрафников заработала выигрышная позиция их обороны. Цепь отбивавших немецкую атаку протянулась по самой макушке невысокого склона. Земля еле заметно покато уходила к кромке канала. Перепад невесть какой – и двух метров не было. Но сейчас он становился для «шуриков» настоящим спасением. Как ни крути – господствующее положение.

Для переправы через канал противник соорудил два мостика. Они были не понтонные, а сколоченные из бревен на манер плотов, соединенных в две секции. По ним могли перебраться на эту сторону только пехотинцы. Те из немцев, кто успел это сделать и закрепиться на этой стороне канала, попали под прицельный огонь баклинского пулемета.

Единственным подобием укрытия на ровной, лишенной углублений поверхности могли служить только трупы штрафников и фашистов, которыми был сплошь покрыт склон. Кто-то из немцев пытался окапываться, но эти судорожные попытки серьезного результата не давали. Земля на склоне, не в пример другой территории поймы, была глинистая, вязкая, тяжело поддававшаяся лезвию саперной лопатки.

Пули штрафников, и в первую очередь пулеметчика, с методичной расчетливостью настигали врагов. Сразу несколько вражеских солдат стали ползком пятиться назад. Один из них укрылся за только что убитым и, положив ствол своего автомата прямо на шинель, дал несколько коротких очередей в сторону Баклина. Он пытался прикрыть отход своих товарищей.

Но тощее тело в шинели сраженного пулеметной очередью оказалось никчемным заслоном. Каска автоматчика то и дело выглядывала из-за серого рукава трупа, когда немец в очередной раз нажимал на спусковой крючок. Такой момент и подловил Липатов, всадив пулю из трофейного «маузера» в самую макушку немецкой каски.

XI

Тем временем Баклин точными выстрелами одного за другим находил немцев, подобравшихся к бревнам переправы. Танкист, поглощенный охотой на врага, забыл обо всем. Один из немцев в панике вскочил на ноги, пытаясь бегом преодолеть трехметровое расстояние до того берега.

Очередь, вырывая щепы из бревен, ударила его по ногам, словно хлесткой плетью, подбросив сапогами кверху и провернув в воздухе все тело. Как тряпичная кукла, немец с силой ударился о бревна плечами и головой, так что каска слетела с его макушки. Всего его согнуло пополам, и в то же мгновение он свалился в воду.

Немец истошно закричал и суматошно забил руками по воде, поднимая целый фонтан брызг. Эти брызги смешались с фонтанчиками от вошедших в темно-зеленую воду пуль и тут же стали багрово-красными. Крик вместе с фашистом погрузился, оставив возле бревна лишь кровавое пятно кипящего борща.

Под прикрытием пулеметного огня сразу несколько штрафников покинули свои места и быстро-быстро поползли вниз по склону. Это были бойцы из группы Затонского, в большинстве своем скучковавшиеся на левом фланге, где, постоянно меняя местоположение, работала пулеметная точка Баклина. Как видно, при разделе скудных боезапасов хватило не на всех.

Целью «шуриков» было оружие, валявшееся возле убитых немцев – винтовки и автоматы, патроны, гранаты – все, что могло убивать и, значит, продлевать жизнь их владельцам. Они ползли молча и остервенело, как одержимые жаждой – к водопою, как изголодавшие – к оброненному кем-то куску хлеба.

Добравшись до убитых, они жадно хватали еще не остывшие пистолеты-пулеметы, винтовки, железной хваткой цепких пальцев срывали с солдатских ремней убитых и еще живых, стонущих, пытавшихся двигаться врагов подсумки с патронами, подбирали холщовые сумки с гранатами и запасными обоймами.

XII

Внимание почти всего левого фланга обороны было приковано к стихийной вылазке. Бойцы, не считаясь с количеством оставшихся патронов, прикрывали оказавшихся на открытом склоне товарищей. Они вели огонь по нескольким немцам, оказывавшим упорное сопротивление на этом берегу канала. Из-за этого «шурики» упустили из виду то, что происходило на противоположной стороне водной преграды.

До ушей Аникина сначала донеслись характерные хлопки, которые, как нити у веретена, стали стремительно свиваться в нарастающий рев.

Череда взрывов накрыла тылы оборонительной цепочки штрафников. Это начался минометный обстрел. Рев вырастал со стороны невысоких, но густых зарослей, контуры которых уже просматривались в бинокль на той стороне, метрах в четырехстах от канала. Судя по островерхим треугольным углам этих контуров, Аникин предположил, что это мог быть ельник.

Самих расчетов вражеских минометчиков видно не было, но заработали они четко. Разрывы мин скачками, со спины, набегали на стрелявших бойцов. Фашистские минометчики пристреливались, причем черновую работу выполняли очень быстро. Черт возьми, сколько же они успели развернуть расчетов? Попытавшись оценить первый залп, Андрей остановился на шести. Но паузы между залпами практически исчезли. Расчеты, видимо, с ходу перестроились, перейдя на поочередную работу минометов.

– Ложи-и-ись!..

Команда эта была лишней. Окопное чутье у опытных и страх новичков уже сработали, заставив каждого уткнуться в мокрую землю. Мины ложились часто и будто вразброс, на самом деле почти имитируя шахматный порядок и захватывая значительную по ширине полосу.

XIII

Жуткие в своей неумолимости удары шахматиста с нестерпимым ревом накрыли цепь. Одна из мин взорвалась совсем близко от того места, где, закрыв голову руками, лежал Андрей. Почва дрогнула от реактивной силы удара, затем раздался оглушительный взрыв. Но удар пришелся в склон, и основная сила взрывной волны и осколки ушли вниз по скату, догоняя тех, кто предпринял вылазку за оружием.

Слева, на самом краю фланга, взрывом кверху вскинуло солдата. Он даже не успел ничего выкрикнуть. Тело штрафника разнесло в стороны вместе с окровавленными комьями глины. Каску погибшего, словно по дьявольской прихоти мечущего мины шахматиста, сорвало и с нечеловеческой силой швырнуло в сторону канала.

Упав на землю, каска по инерции еще несколько метров катилась по склону, пока не уперлась в неестественно вывернутую, будто выломанную, руку лежавшего там мертвого немца.

Мины ложились в ряды оборонявшихся снова и снова. Раздались стоны первых раненых. Кто-то матерился во весь голос, кто-то стонал и звал на помощь.

– Баклин!.. Баклин! – позвал Андрей.

Пулеметчик откликнулся не сразу. Его сильно присыпало комьями глины, и теперь он с трудом стряхивал с себя липучие, мокрые куски.

– Гады! Пулемет запачкали! – чертыхаясь, ругался он, очищая ствол от желто-бурых ошметков грязи.

– Баклин!.. На той стороне канала видишь рощицу?.. – припадая к биноклю, спросил Аникин.

Танкист, оставив на миг процесс очищения, всмотрелся в позиции немцев.

– Кусты какие-то вроде вижу, товарищ лейтенант… – отозвался он, подтаскивая пулемет ближе к себе. – Далековато… И туман начинает припускать. Видите, как клубится…

– Да, черт его возьми… – согласился Андрей.

Действительно, чем светлее делалось в небе, тем гуще и тяжелее становился белый пар у земли. Рваные клубы тумана стелились вдоль глади канала со стороны реки, заползали на скаты берегов и белесым непроглядным занавесом закрывали обзор.

– Баклин, надо прощупать эту рощу… – быстро произнес Аникин. – Пока совсем не затянуло… Похоже, гады оттуда лупят.

– Сейчас прощупаем… – деловито ответил Слава, вытерев руки о побуревший от грязи комбинезон.

XIV

Правой рукой Баклин стянул танкистский шлем со своей головы и четким и быстрым движением подсунул его под ствол пулемета. Он сделал это после того, как в очередной раз попытался выдвинуть сошки. Но их у «дегтяря», свинченного и извлеченного из танка, заклинило намертво.

– Сейчас… – повторил он, выставляя планку прицела и припав к прикладу щекой. Бритый верх головы Баклина, до последней секунды упрятанный под шлем, теперь выделялся неестественной белизной. По лбу и щекам проходила четкая граница, разделявшая пельменно-белый верх лысой кожи черепа и запачканное копотью, сажей и грязью лицо. Баклин весь сосредоточился и сощурился, выцеливая рощицу.

– Пощупаем… – произнес он, и тут же короткая очередь ушла в сторону ельника.

Аникин, внимательно следя за стрельбой в бинокль, ясно увидел, как судорожно встряхнули своими лапками несколько елочек.

– Нормально… – прокомментировал Андрей. – Теперь пошире возьми. Всю рощицу прошерсти.

– Есть прошерстить… – отозвался Баклин и тут же нажал на спусковой крючок. Пулемет протарахтел более протяжную фразу, грамотно легшую в аккурат вдоль сектора елок.

Заунывный хор ревущих минометов тут же оборвался. Как будто поперхнулся кто-то из ведущих солистов этого чертового хорового коллектива.

Тут же с того берега на пулемет танкиста обрушился целый рой пуль. Стрельбу, точно наперегонки, повели два ручных пулемета. Один вдруг возник на самом краю ельника, а второй перенес сюда свой огонь с правого фланга обороны штрафников, напротив которого находился на том берегу канала, укрывшись у корней двух одиноко стоявших невысоких, но массивных ив.

XV

Очереди вражеских пулеметов, перехлестнувшиеся над левым флангом, заставили Аникина опять вжаться в землю. Поначалу размахнувшись широко, тут же свинцовые «мертвые» петли стали затягиваться все ближе и ближе к Баклину. Очереди со свистом свивались и разматывались, то и дело вгрызаясь в стылую землю, набрякшую ледяной сыростью. Фонтанчики грязи вскипали возле самых локтей и окоченевших ладоней.

– Слышь, Баклин… – окликнул танкиста Аникин. – Держи вот…

Он, не поднимая головы, кинул в сторону пулеметчика планшет.

– Подложи под «дегтяря»… А шлем надень обратно на голову… Христа ради… А то твой бритый купол так сияет, что – полная демаскировка, к чертовой матери… За километр видать…

– Есть – замаскировать купол, товарищ командир… – усмехнувшись, произнес танкист и тут же, подобрав планшет, ловко произвел замену и натянул шлем обратно на голову.

– Давай… теперь быстро дрейфуем вправо… – приказал Аникин. – А то мы тут уже вконец засветились. У нас, вишь, к елочкам, будь они неладны, теперь еще ивушки добавились…

Прежде чем отползти назад, Баклин умудрился еще коротенько, но звучно ответить одному из вражеских пулеметов – тому, что угнездился на самом краю ельника.

– Черт… – выругался танкист, пока они переползали. – И где обещанная огневая поддержка?.. Где наши «саушки»? Нас тут минометами в пух и прах разметают…

О том, что проводимую штрафниками разведку боем, кроме танков, должны были поддержать и самоходные установки, Андрей слышал от Шибановского еще перед началом рейда. Для этих целей с наступлением темноты на передовую с Кюстринского направления должен был прибыть взвод самоходных установок и дальше действовать по обстановке.

Об этом же, в такой же ругательной форме, еще раньше Аникину сообщил лейтенант Каданцев. Танкисты должны были по рации передать для «самоходок» координаты текущего боя. Для этого специально, еще до начала разведывательного рейда, были согласованы позывные и радиочастоты со штабом стрелкового батальона первого эшелона, через который осуществлялась координация совместных действий.

XVI

До самой последней минуты, пока радист экипажа «тридцатьчетверки» мог выходить на связь со штабом батальона, информацию о прибывших в район железнодорожной насыпи «самоходках» не подтверждали. И теперь положение штрафников, цеплявшихся за северо-западный уступ обороняемой территории фольварка, становилось совсем отчаянным.

Скудный задел вражеских боеприпасов, который взвод сумел наскрести после рукопашной схватки, неумолимо улетучивался, несмотря на все меры экономии. Связь отсутствовала и с батальоном, и с командованием штрафной роты. Оставались только гранаты и трофейные немецкие одноразовые гранатометы. Но это был НЗ, последнее, чем могли огрызнуться «шурики», и, значит, их надо было беречь для «финальной цыганочки с выходом», как говаривал воевавший с Андреем штрафник Крапивницкий, – для решающего столкновения, которое могло стать последним в жизни аникинского взвода…

От связных, которых Аникин отправил несколько часов назад в штаб роты, не было никаких вестей. Возможно, что они, заплутав в темноте, забрели на минное поле или их накрыло осколками вражеского снаряда.

В любом случае, каких-то видимых изменений в обстановке, в виде хотя бы нескольких снарядов по вражеским позициям или резервного подкрепления, не наблюдалось. Никакой огневой поддержки со стороны своих на протяжении долгих часов этой бесконечной, страшной ночи.

Может быть, командование ожидало, когда рассветет, боясь накрыть своих огнем артподдержки? Но вот уже совсем рассвело, так какого же черта они медлят? Ждут, пока туман совсем затянет пойму, чтобы иметь очередное оправдание для своей трижды проклятой несогласованности?..

XVII

Густые клубы тумана совсем затянули протяженную ложбину канала, окончательно скрыв от обзора бревенчатые переправы фашистов. Теперь они наверняка воспользуются этой естественной туманной завесой и попытаются опять перебраться на этот берег.

Словно бы в подтверждение опасений Андрея, с той стороны, из непроглядного клубящегося молока, донесся резкий окрик. Похоже, что какая-то вражеская офицерская шишка командует. Гонит своих подчиненных фрицев на переправу.

– Баклин… – окликнул Андрей пулеметчика. Тот, ежась в своем комбинезоне, устанавливал пулемет на новом месте, с подкладкой в виде аникинского планшета.

– Ух и пробирает, товарищ старший лейтенант… – ответил Слава, сметая со ствола налипшие комки грязи.

– Слава… ты запомнил, где у них мосты через канал были наведены? – спросил Андрей.

– Так я ж их уже раз нащупал. Теперь – хоть с закрытыми глазами можем… – уверенно отозвался танкист. – Щас мы их рассчитаем… На прежней точке ближние к нам бревнышки были десять градусов влево. А мы метров на десять взяли вправо. Значит, теперь примерно градусов сорок надо брать…

Свои вслух произносимые выкладки Баклин сопровождал методичными манипуляциями с пулеметом. В завершение он повернул «дегтярева» стволом в левую сторону.

– Так, чуток берем вертикаль… Ну, держись, падлы… Это вам за Васю и за Прошку…

Кучные порции пуль ушли в непроглядное молоко тумана. Тут же со стороны канала донеслись нечленораздельные крики и стоны, затем раздалась громкая, отчетливая немецкая брань, плеск и шум тяжелого предмета, упавшего в воду.

– Попал… попал!.. Так их… – вдруг, растеряв всю деловитость, радостно вскрикнул Баклин.

– Похоже на то… – одобрительно отозвались голоса штрафников по цепи.

В этот момент откуда-то сбоку, из клубящейся грязно-белой густоты, раздался грохот. Потом вдоль канала, над склоном пронзительно просвистело и громыхнуло далеко за границей правого фланга цепи штрафников. Туман становился все гуще, но стелился низко к земле, на метр-полтора.

XVIII

Машинально привстав и оглянувшись в ту сторону, откуда громыхнуло, Андрей увидел сквозь белесую пелену желто-красную вспышку. Что-то неуловимое для человеческих глаз прошумело над головой, оставив в ушах оглушительный свист, сдавивший барабанные перепонки. Еще один взрыв взметнулся на правом фланге из парного молока тумана.

Потянул утренний, пробирающий до костей ветер, сгоняя клубящуюся пелену вниз, в сторону канала.

– Старший лейтанант!.. Еле тебя нашел… – Вслед за срывающимся, осипшим голосом Каданцева возник и сам танкист. Лицо его все было в разводах копоти и грязи. Танкистский шлем съехал на затылок, открывая прилипшие к взмокшему лбу мокрые волосы.

– Что за шум, лейтенант?.. – отозвался Андрей.

– Черт, похоже, немецкие «самоходки» по нашу душу нагрянули… – поправляя шлем рукой, сжимавшей приклад ППШ, беспокойно проговорил лейтенант.

– Спокойно, без паники… – стараясь говорить как можно тверже, ответил командир штрафного взвода. Хотя Андрей уже ясно различал гул моторов надвигающихся вражеских машин. Этот гул рождал в душе непреодолимую тревогу.

– Хорошо тебе говорить… – более спокойным голосом посетовал Каданцев. – А я привык гадов фашистских встречать в броне своего танка. Без него против фрицев чувствуешь себя с этим автоматом, будто голый в бане с шайкой…

– Ничего, с такой шайкой воевать можно… – отозвался Аникин. – У нас некоторым парням с голыми руками приходится на фашиста идти…

Заполошные слова танкиста о вражеских САУ подтвердили первые догадки Аникина. Судя по вспышкам выстрелов и траектории полета снарядов, вражеские самоходки надвигались как раз с той стороны, где еще недавно штрафники и каданцевская «тридцатьчетверка» сдерживали превосходящие силы противника.

XIX

Враг появился на левом фланге. Если бы это были танки, то они бы уже хозяйничали здесь, расстреливая штрафников из своих курсовых пулеметов и давя их своими гусеницами. «Самоходки» двигались медленно, еле-еле. Первые выстрелы были сделаны явно наобум.

Сейчас ветер разгонит остатки белесой пелены, и тогда все изменится, и позиции штрафников будут отданы вражеским САУ на растерзание. Принятие решения требовало каких-нибудь секунд. От этого зависела жизнь всего взвода.

– Отходим!.. – вдруг прокричал Аникин, поднимаясь во весь рост. На вершине склона тумана уже не было. Метрах в десяти справа он увидел вскочившего следом Липатова.

– Липатыч!.. Все отходят! Занять оборону вдоль ближних сараев фольварка! Каданцев – командуй отходом… Мамедов! Где Мамедов?!

– Здесь, товарищ командир… – бойко откликнулся Мамедов с левой стороны. Сначала его рука, а потом и командир отделения в полный рост показались из неглубокого, но основательного окопчика. И когда он успел его вырыть?

– Бери своих бойцов… За мной… – скомандовал на бегу Аникин, опрометью бросаясь на левый фланг, вслед за гонимыми порывом ветра, стелющимися по земле клубами тумана.

– Давай, не отставай… – на бегу поторопил он своего командира отделения. Обернувшись, он оглядел позиции. Штрафники спешно покидали склон, подгоняемые Каданцевым и Липатовым. Внизу, возле канала раздалось несколько автоматных очередей. Потом, один за другим, два взрыва гранат. Это отходила группа штрафников, делавших вылазку. После окриков Затонского и Шевердяева они бросились карабкаться по склону наверх, однако делали это не опрометью, без паники, успевая отстреливаться от фашистов, подбиравшихся на том берегу к переправе. Почти весь канал снова стал виден. Теперь туман клубился лишь на том берегу, мешая толком вести огонь вражеским минометным и пулеметным расчетам.

XX

Штрафникам это и было нужно. Немцы выскакивали из тумана к кромке противоположного берега канала, и тут же их встречали разящие без промаха очереди баклинского пулемета. Огневой мощи добавляли захваченные «шуриками» во время вылазки вражеские пистолеты-пулеметы и гранаты. Одна из гранат, мастерски брошенная штрафником, замыкавшим отступление, угодила в самую середину деревянного моста.

Взрывом, видимо, разворотило крепеж двух бревенчатых секций, отчего обе они, разойдясь в разные стороны от поднявшейся силой взрыва волны, беспомощно закрутились на водной глади.

Но Аникин этого не видел. Его взгляд был прикован к рваным лоскутам тумана на левом фланге. Вот они разошлись, и прямо на Андрея выкатило бронированное чудо-юдо и впялилось в него черным страшным глазом орудия.

– Назад, все назад!.. – успел крикнуть Аникин.

В этот момент из самого низа лобовой части скошенной брони самоходки с оглушительным треском вырвалась огненная вспышка. Аникин по инерции бега упал всем телом вперед, больно ударившись локтями о землю. Но боли он не почувствовал, а лишь ощутил, как над самой его головой просвистели пули, выпущенные пулеметом вражеской «сучки». Пальцы его левой руки судорожно вытаскивали из кармана телогрейки деревянную рукоятку немецкой «колотушки», когда откуда-то сзади, справа на самоходку обрушилось что-то шумное.

Мамедов успел выстрелить из трофейного «фаустпатрона», прежде чем пуля вражеского пулемета ударила ему в правое бедро. Бойца отбросило назад и развернуло в воздухе с такой силой, что он не сумел удержать в руках трубу использованного гранатомета.

– Ранило!.. Мамеда ранило!.. – раздался позади чей-то до неузнаваемости истошный крик.

Реактивная граната, пущенная Мамедовым, попала в цель чуть правее пушки. Самоходку озарила яркая вспышка, и всю ее тряхнуло, но мощная лобовая броня выдержала удар раскаленной кумулятивной струи, которая, срикошетив, ушла верхом. Желто-белый дым рассеялся, обнажив в толстенной стальной плите аккуратную овальную вмятину величиной с небольшую дыню.

XXI

Все движения Андрей совершал автоматически. Его тело будто не нуждалось в подсказках мозга, замедленных, способных лишь помешать отлаженному механизму инстинктов, нацеленных на одно – выжить любой ценой, убив врага во что бы то ни стало.

Правая рука по-прежнему сжимала трофейный немецкий пистолет-пулемет, пока пальцы левой свинтили колпачок на рукоятке, и Аникин зубами ухватил выпроставшийся наружу шелковый шнурок и что есть силы резко потянул его в сторону. Только теперь, оставив на миг «шмайсер» на земле, Андрей перехватил взведенную гранату в правую ладонь и метнул ее под самое днище «самоходки».

«Колотушка» упала почти в полуметре перед надвигавшейся махиной и покатилась веером по грунту, замерев прямо перед накатывавшей на нее левой гусеницей. Аникин, стиснув от досады зубы, видел, как широкие траки «самоходки» подмяли под себя гранату, безжалостно вдавив ее в землю. Не сработала! Андрей в отчаянии уткнулся лбом в сырую землю.

Теперь мысли лихорадочно запрыгали в мозгу. Чертова «колотушка» дала осечку, и, значит, сейчас его так же, как и эту гранату, раздавят гусеницы многотонной чудо-юды, а если он попытается бежать, его расстреляет курсовой пулемет и его, убитого или раненого, беспомощного, все равно сравняют с землей. Все, Аникин, пришла твоя смерть. Вот она накатывает на тебя всей своей неподъемной тушей…

В этот миг Андрей вскинул голову. Он сделал это опять машинально, отреагировав на громкий хлопок. Он увидел облачко бурого дыма, вырвавшееся почти из-под середины левой гусеницы. «Самоходка» катилась вперед, словно ничего не произошло, но вот с переднего левого катка скатился на землю обрывок гусениц, как перерезанная лента металлического транспортера.

XXII

«Самоходка» стала забирать влево, кружась на месте правым бортом. Фашистский экипаж, скорее всего, не сразу сообразил, что произошло. Машина перевалилась через край склона, и только в этот момент двигатели заглохли. Но было уже поздно. Под тяжестью своих неподъемных тонн «самоходка» стала проседать в грунт, попутно съезжая вниз по склону.

Значит, все-таки рванула! Время от срабатывания запала до взрыва у этих «колотушек» длилось на пару секунд дольше. Но какими же бесконечными они показались Андрею! Он уже успел и с жизнью попрощаться.

Как только «самоходка» поползла по склону, Андрей пружинно оттолкнулся от земли, бросившись вперед. Обогнав его, вперед выбежал Капустин. Он сжимал в руках «фаустпатрон». В какие-то доли секунды, подбежав к «самоходке», он вскинул гранатомет на плечо и, прицелившись, выстрелил.

Подбитая вражеская «сучка», продавливая скользкий и влажный глинистый грунт, успела провернуться на сто восемьдесят градусов. Граната, выпущенная Капустиным, попала в самый низ задней части корпуса и, взорвавшись, раскаленной кумулятивной струей вошла внутрь «самоходки». Капустин радостно закричал, замахав трубой «фаустпатрона». И остальные штрафники закричали ему в тон, когда увидели на листе бронированной стали дымящуюся черную дыру.

Взрыв, похожий на взрыв гранаты, вырос в нескольких шагах от Капустина, заставив его броситься на землю. Аникин, пригнувшись, подбежал к бойцу.

– Как ты? Ранен!? – крикнул он Капустину почти в ухо, тряхнув его за плечо.

На Аникина вскинулась чумазая и сияющая от счастья физиономия молодого бойца.

– Вы видели!.. – восторженно заорал Капустин. – Вы видели, командир!..

– Уф… чертяка… – выдохнув и попутно выругавшись, отмахнулся Андрей. – Я уж думал, тебя того…

В этот момент еще один взрыв, такой же маломощный, прогремел прямо в воздухе. Теперь уже Аникину пришлось в бессчетный раз проверить свою реакцию. Как будто хлопушка бабахнула, разметав осколки во все стороны и оставив висеть белесое облачко примерно в метре над землей.

– Слышали, товарищ командир? – вдруг совсем другим, настороженным голосом и почему-то шепотом произнес Капустин.

XXIII

Несколько осколков, просвистев над их головами, звонко звякнули по броне подбитой самоходной установки.

– Молодец, Капустин! Всадил ей в самое мягкое место… – похвалил Андрей, приподнимая голову и пытаясь оглядеться. Наклон в сторону канала мешал обзору.

– Э-э-х… товарищ командир… если б вы гусеницу ей не подбили, я б не… – смущенный, но довольный похвалой командира, забормотал Капустин.

– Ладно, ладно, не скромничай тут… С командиром спорить нечего… Раз похвалили, значит – за дело… – с напускной суровостью пожурил бойца Аникин.

Они подобрались ближе к подбитой немецкой «самоходке». Аникин, пригибаясь к земле, стал подбираться к вершине склона по взрыхленной гусеницами почве.

Туман на взгорке уже совсем рассеялся. На подступах к фольварку вразброс находились три «самоходки»: впереди – две бронированные «мокрицы», такие же, как та, которую они только что подбили. Они стояли без движения, ведя стрельбу из своих пулеметов по фольварку. Из глубины атаки к переднему краю подкатывал «фердинанд». За ним гуськом жались быстро, с пистолетами-пулеметами наперевес, шагавшие пехотинцы. Они только что выгрузились из бронетранспортера, который, развернувшись, остановился метрах в пятистах в глубине, неподалеку от разбитой «тридцатьчетверки» лейтенанта Каданцева.

Андрею в бинокль были хорошо видны лица наступавших второй волной и тех, кто залег возле передних «самоходок». Они даже не окапывались, намереваясь с ходу взять фольварк штурмом.

XXIV

Но все-таки застопорились они неспроста. Похоже, их здорово напугала успешная атака на головную машину. Длинные очереди, выпущенные пулеметчиками вражеских самоходных установок, беспорядочно метались по границе фольварка. Скорее всего, из-за тумана они так и не сообразили, откуда был нанесен удар по их головному экипажу, и теперь, увидев отходящих к хуторским сараям штрафников, принялись их обстреливать.

Возле «мокриц» залегли вражеские пехотинцы. Они тоже вели огонь по фольварку. Оглядевшись, Андрей увидел, что несколько человек из отделения Мамедова пробираются к ним с Капустиным под прикрытием склона. С ними был и Баклин, который с «дегтяревым» наперевес держал под прицелом сторону канала.

Клубы тумана сползли вниз, затянув место разрушенной переправы и все русло канала. Это давало штрафникам возможность оставаться незамеченными для «самоходок» и пехоты, наступающих по этой стороне. Но поднявшийся ветер мог в любую секунду разметать белесую пелену, и тогда группа прикрытия, как на блюдечке, очутится перед носом минометчиков и пулеметчиков, засевших на том берегу канала.

Дальняя переправа по-прежнему находилась в полном распоряжении немцев, и они могли ею воспользоваться в любой момент, отрезав для людей Аникина путь отхода к своим, к фольварку.

Выдержав паузу, обе передние «самоходки» почти одновременно тронулись. Пулеметчики фашистских экипажей, переждав несколько секунд, снова открыли огонь. В этот момент выстрелило орудие «фердинанда». Снаряд прямой наводкой угодил в деревянный амбар, разметав строение на доски и щепки. «Мокрицы» продолжали вести огонь из пулеметов, не пуская в ход свои орудия. Видимо, берегли снаряды, ожидая возможного развития боя.

«Мокрицы» подползали все ближе. Теперь, когда уже окончательно прояснилось, они стали двигаться быстрее. Ближняя подобралась настолько, что уже почти сравнялась с тем местом, где прижались к земле «шурики». Часть бойцов сгрудилась возле подбитой «сучки». Здесь же стонал и раненый Мамедов. Костюченко привалил его спиной к гусеницам и вместе с бойцом из группы Затонского пытался перевязать бедро. Мамедов приглушенно стонал и морщился. Его смуглое лицо стало мертвенно-бледным и все покрылось крупной испариной.

– Как ты, Мамед?.. – подползя к нему, спросил Аникин.

Солдат попытался ответить, но только застонал от неловкого движения Костюченко.

– Не спеши… – осадил его Аникин. – Туже перетягивай. Главное – остановить…

XXV

Андрей видел, каково бойцу. Тот держался еле-еле и кусал побледневшие губы, чтобы не стонать во весь голос. Рана была серьезная. Пулеметная пуля проделала дыру в ноге, разворотив бедро на входе. Чуть не целый кусок мяса был вырван. Кровь оттуда текла ручьем.

– Терпи, Мамед… – положив руку ему на плечо, проговорил Аникин.

– Терплю… ко… мандир… – выдавил из себя Мамедов.

Аникин перехватил автомат у себя в руках и подполз к самому краю склона.

– Слава!.. Баклин!.. – позвал он, обернувшись. – Ползи сюда!.. И остальные… Ты, боец… Фамилия?

Он обратился к худому невысокому солдату с бурым, табачного цвета, лицом. В руках тот держал гранатомет, одноразовый, такой же модификации, как «фаустпатрон», только крупнее размерами, с массивной конусообразной гранатой на конце толстой трубы.

– Нефедов, товарищ командир… – буркнул боец, глянув на Аникина колючим взглядом. – Взвод Колюжного… Командир третьего отделения…

– Обращаться умеешь с ним, Нефедов?.. – спросил Андрей, ткнув рукой в гранатомет.

– Можете не сомневаться… – со значительной важностью процедил боец. – Доводилось по фашисту из его же дудки шмалять… И из такого вот…

Боец внушительно потряс гранатометом в руке, будто взвешивая его.

– Этот «панцирь фауст» называется… – значительно, осознавая свою важность, заключил «шурик».

– Давай, Нефедов… – подбодрил его Аникин. – Видишь вон, гнида ползучая катит… Надо в брюхо ее засадить из дудки твоей…

– Попробуем… – не теряя все той же значительности в голосе, ответил боец.

На левом боку, работая локтем, он подполз к тому месту, откуда наблюдал Аникин, и сразу, привычным движением, откинул прицельную планку.

– Как «панцирь» выстрелит, все – бросок к фольварку… – Андрей торопливо досказывал, наблюдая, как солдат, лежа все так же, полубоком, устраивает «панцерфауст» на правом плече.

– У кого гранаты есть – бросаем… только по одной… И – бегом. Баклин…

– Да, товарищ старший лейтенант… – откликнулся танкист.

– Прикроешь нас… – сказал Аникин. – Костюченко, Капустин – на вас Мамедов. Я прикрывать буду. Слава, дашь очередь и сразу следом. Мы тебя прикроем…

– Товарищ командир… – послышался негромкий, но требовательный голос Нефедова. – Сейчас – самый раз… Брюхо ейное – у меня в прицеле.

– Давай… – махнул рукой Аникин, вовремя отползая в сторону.

XXVI

Струя раскаленного пламени вырвалась из задней части трубы. Дудка вскинулась вверх вместе со всей фигурой Нефедова.

– Есть!.. Получи, гад!.. – радостно крикнул он.

Действительно попал! Граната, распушив белый хвост, крутанула в воздухе дымную спираль и вспучила огненный шар на боку «мокрицы».

В этот же миг Затонский вскочил на ноги и сорвался с места, с ходу метнув гранату в сторону задымившейся «самоходки». Баклин уже косил из пулемета вскочивших на ноги фрицев. Неожиданная атака «панцерфауста» с фланга добавила сумятицы в ряды наступавшего врага. А тут, не давая опомниться, откуда ни возьмись, наперерез немцам выскакивают оголтелые «шурики», на бегу забрасывая остолбеневших от страха немцев гранатами, с ходу стреляют очередями, да еще под прикрытием пулемета.

Аникин выбрался по склону замыкающим. Он помогал Капустину и Костюченко побыстрее втащить наверх раненого Мамедова. Несколько метров он бежал, не оглядываясь в сторону врага, только слыша, как плотным свистящим облаком обволакивают его со всех сторон пули. Как будто он решил сыграть в смертельную игру: пока не вижу, в меня не попадут.

Его заставил оглянуться вдруг замолчавший пулемет Баклина. Значит, Славу надо прикрыть. Он не успел еще принять решение мозгом, как, упав на землю, уже послал в сторону немцев очередь из трофейного «шмайсера».

Подбитая Нефедовым самоходная установка была развернута полубоком в сторону фольварка, кормой к огневой точке, откуда вел стрельбу Баклин. Видимо, попадание «панцерфауста» вывело из строя ходовую часть вражеской «сучки», потому что она не пыталась изменить своего неестественного положения. Ее корпус перекрывал сектор обстрела для второй, находившейся на левом фланге «мокрицы». Находившийся позади «фердинанд» остановился и теперь с места обстреливал из пулемета широкий сектор от фольварка до склона в сторону канала.

XXVII

Получалось, что реальную опасность для Славы создавали несколько вражеских автоматчиков, залегших около подбитой Нефедовым «самоходки». Их огонь и попытался сковать Аникин, выпустив по ним несколько коротких, «адресных» очередей.

На несколько секунд удалось отвлечь не только их внимание, но и прицелы пулеметов самоходных установок. Очереди стали остервенело рыть землю вокруг Аникина, подбираясь к нему все ближе и ближе. Андрей уже не мог вести огонь, прижавшись лбом к холодной стали трофейного немецкого «шмайсера». «Вот сейчас… вот сейчас… вот сейчас…» – стучало в мозгу Андрея в такт гулкому лязгающему лаю рвавшихся с цепи вражеских пулеметов. Они, как свора натасканных на людей лагерных доберманов, уже учуяли его плоть и пульсирующую кровь и готовы были вот-вот сорваться с привязи, налететь и, впившись в его руки, ноги, лицо, рыча, издеваясь, пьянея от плеска горячей человеческой крови, рвать и кромсать его на части.

Эти секунды, сгустившиеся над головой Аникина смертельным саваном, дали возможность Баклину преодолеть несколько метров в сторону Аникина. Когда он выскочил из-под прикрытия подбитой «самоходки», вражеские пулеметчики тут же засекли его и в горячке нестерпимого желания добраться до своей добычи переметнулись в его сторону.

Андрей сразу почувствовал в душе невыразимую легкость. Она словно разлилась в воздухе. Какие-то доли мига, но все резко изменилось. Будто кто-то резко отвел в сторону нависшую над ним многотонную плиту. Да, но теперь она нависла над Баклиным. Безжалостные пулеметные очереди не давали ему шевельнуться. Черт возьми, на войне только так: если смерть вдруг теряет к тебе интерес, то лишь потому, что она заинтересовалась твоим товарищем.

– Гады… гады… – бормотал про себя Аникин, отползая назад.

Он оглянулся. Никого из группы не было видно. Может быть, им удалось добраться до спасительных укрытий фольварка. До разбитого сарая – ближайшего подобия заслона от вражеского огня – оставалось менее ста метров. А до тех пор – разлинеенное линиями борозд, ровное, как стол, пространство пашни. Хоть бы небольшой бугорок или ложбинка в этом чертовом поле!

XXVIII

Андрей поднял автомат и нажал на спусковой крючок. «Шмайсер» вздрогнул, но, выпустив два патрона, умолк. Андрей опустошил последний рожок. Теперь трофей превратился в ненужную обузу, и Аникин по инерции злости отбросил его в сторону. Вдруг один за другим, с небольшим промежутком, два громких хлопка донеслись откуда-то слева.

Облачко бурого дыма взметнулось на броне «мокрицы». Пулеметчик «самоходки» тут же перевел огонь куда-то влево, «разгрузив» фланг, где вжимались в землю, спасаясь от вражеских пуль, Аникин и Баклин.

Слава, тут же воспользовавшись моментом, дал короткую очередь по немецким автоматчикам и, согнувшись в три погибели, метнулся к Андрею. Каким-то чудом устремившийся за ним по пятам рой пуль прошел, не задев отчаянного башнера. Баклин грохнулся в полуметре от Андрея, без всякой попытки сгруппироваться, охая, чертыхаясь и гремя, пропахал приличное расстояние вместе со своим «дегтяревым».

– Видели, товарищ старший лейтенант? – с жаром проговорил Баклин. – Кто-то садит из противотанкового… Прямо в фашиста попал…

– Похоже, Латаный… – предположил Аникин. – У него «кочерыжка» трофейная была, с патронами… А мой задохлик весь выдохся…

Он кивнул в сторону блестевшего на земле немецкого пистолета-пулемета.

– Да-а… – озабоченно подхватил тему Баклин. – И у меня – последняя лента… А вам спасибо, товарищ старший лейтенант… Без вашей огневой поддержки мне бы от склона сюда никак не добраться. Уж больно прицельно бьют, сволочи… Башню поднять не дают…

Аникин прислушался к хлопку, опять донесшемуся слева.

– Да, похоже на ПТР… – сказал он.

– Смотрите, смотрите!.. – радостно закричал вдруг Баклин и затряс Аникина за плечо. – То-то!.. Наложили в свои мохеровые кальсончики!..

XXIX

Остававшаяся на ходу «мокрица», видимо, испугавшись попадания из противотанкового ружья, дала задний ход. Возле второй, подбитой Нефедовым из вражеского ручного гранатомета, закопошились фигурки. Не иначе экипаж покидал свою машину.

– А ну-ка, Слава, дай по ним коротенько… – в азарте проговорил Аникин.

Пулемет Баклина будто только и ждал команды, тут же отправив в сторону «мокрицы» смертоносную азбуку Морзе.

– Вот вам горячий привет, гады… – сжав зубы, сопроводил звуковое письмо Баклин. – От всей нашей «тридцатьчетверки»… Вот вам отдельно… От Васи и Прошки…

«Морзянка» Баклина тут же вызвала шквальный огонь со стороны пулеметчиков стоявшего на месте «фердинанда» и откатывавшейся назад «мокрицы». Аникину с Баклиным пришлось бы худо, но тут произошло то, чего не ожидал никто – ни бойцы штрафного взвода, ни отступавшие фашисты.

Со стороны канала вдруг раздался знакомый, выворачивающий нутро рев. Он стал стремительно нарастать и, когда достиг душераздирающей мощи, разразился чередой взрывов, которые перечертили наискось то самое поле, где между фольварком и немецкими «самоходками», между жизнью и смертью, застряли командир взвода штрафников Андрей Аникин и башнер подбитой «тридцатьчетверки» Слава Баклин.

Не успели отсвистеть осколки и осесть взвесь от первых шести взрывов, как следующая череда мин с воем и ревом обрушилась на пашню, но уже намного ближе к «самоходкам». Похоже, что минометные расчеты врага, стрелявшие с того берега канала, вели огонь вслепую, ориентируясь по звукам боя. Видимо, стрельбу курсовых МГ своих же самоходных установок они приняли за пулеметы штрафников.

Напрочь забыв о штрафниках, немецкие «самоходки» и остатки пехотинцев-автоматчиков спешно бросились отходить, стремясь уйти из-под обстрела своих же минометов.

XXX

Андрей вместе с Баклиным, воспользовавшись совершенно нежданной, неожиданно и вовремя подоспевшей помощью, со всех ног бросились бежать в сторону фольварка. По пути они наскочили на Капустина с Костюченко. Вместе с Мамедовым они прятались в глубокой воронке, вырытой в пашне снарядом «самоходки», скорее всего, «фердинанда».

Вчетвером бойцы подхватили раненого и бегом потащили к полуразрушенной стене обугленного сарая, из-за которой подавал призывные сигналы Затонский.

Мамедов находился в полубессознательном состоянии. Что-то бессвязно бормотал и тихо стонал, реагируя на неловкие движения своих товарищей. Они только успели внести раненого под прикрытие бревен, как по дереву чирканула очередь, выломав и с силой разметав в стороны несколько крупных щеп.

Припав к земле, бойцы стали озираться по сторонам.

– Оттуда! – по-хозяйски ткнул рукой Затонский в сторону канала.

– Где лейтенант? – спросил Аникин, всматриваясь туда, куда указал боец. Ответ оказался не нужен. Прямо к ним со стороны амбара опрометью бежал Каданцев с ППШ наперевес.

– Товарищ старший лейтенант… товарищ старший… лейтенант… – еще приближаясь, с ходу выпалил он. – Наступают… Переправились со стороны канала… Мы пока сдерживаем. Вот… основная огневая единица…

Он тряхнул «папашей» в правой руке.

– Еще винтовки… Гранаты бережем… на десерт… Я разбил на три группы… ввиду возможных направлений наступления врага… Липатов и Латаный – на правом фланге, за фольварком… должны были прикрывать ваш отход…

– Прикрыли… – одобрительно подтвердил Аникин. – Молодец, лейтенант, грамотно организовался… Но ладно… хвалить после продолжим. А сейчас надо срочно Липатыча с Латаным вернуть. По фронту мы пока, похоже, отбились. Теперь надо канал удержать… Затонский, слышал? Срочно – к Липатову… Пусть бегом сюда с Латаным возвращаются…

– Есть – срочно! – на бегу выкрикнул боец.

– Костюченко – ты здесь с Мамедовым будь. Следи, чтоб «самоходки» опять на нас не поперли… А мы – к амбару… – с ходу определил Андрей.

XXXI

Амбар и все пространство вокруг него густо простреливалось из пулеметов, винтовок и автоматов. Штрафники, залегшие с обеих сторон бревенчатого строения, пытались огрызаться одиночными винтовочными выстрелами.

– Товарищ Аникин, держите… – произнес Каданцев.

Андрей не сразу сообразил, что танкист протягивает ему. Это был густо промасленный барабанный магазин для ППШ.

– Полный? – удивленно воскликнул Андрей. Тут же приняв увесистый подарок, ощутил, что можно не спрашивать – барабан был упакован под завязку – семьдесят один патрон.

– Ну, ты даешь, танкист… – с растерянной благодарностью произнес Аникин. – Откуда такие царские щедроты?..

– Из вещмешка… – запросто, но слегка виновато ответил Каданцев. – Запасной… У меня два было… Один вот себе только что сменил, а второй – вам…

– Так у меня уже сто лет как патроны к ППШ закончились… – проговорил Андрей. – Что ж ты молчал?

– Так это… – смущенно забормотал танкист. – У вас же трофейный был… МП-40… Я подумал, когда те израсходуете, тогда отдам…

– Израсходуете… – повторил Аникин. – Ну, ты даешь, лейтенант… Запасливый вы народ, танкисты… Ну, спасибо, уж не знаю, как благодарить…

Андрей на ходу скинул с плеча ремень и, перехватив своего «папашу», вставил магазин. До этой секунды находившийся в вынужденном состоянии бесхозного и бесполезного, но нелегкого груза, автомат вдруг в мгновение ока превратился в грозное, готовое к бою оружие.

XXXII

Подарок Каданцева подоспел как нельзя вовремя. Аникин замешкался, передергивая затвор автомата, как вдруг несколько пуль прошли в миллиметре от его головы.

Прямо на них из-за бревенчатого угла амбара выскочил немец. Его автомат выпустил очередь от живота. Эта манера держать оружие на пузе, удобная в ближнем столкновении, сейчас фашиста подвела. Расстояние до бежавших было метров тридцать, и не прицельно выпущенные немцем пули прошли мимо цели.

Дело решали доли секунды. Андрей на бегу поднял ППШ на уровень глаз и выпустил очередь по фашисту. В немца попали две очереди, пущенные почти одновременно – Аникиным и Каданцевым.

– Дьявол… Они уже здесь!.. – закричал в сердцах танкист, провожая взглядом завалившегося на бок и сползшего по стене немца.

Подбегая к амбару, они уже держали оружие на изготовку, ожидая увидеть врагов в любой момент.

– Капустин… подбери «шмайсера» и проверь насчет гранат… – произнес Аникин, указывая стволом ППШ в сторону убитого.

Капустин кивнул и ползком подобрался вдоль стены амбара к фашисту.

– Он живой еще… – испуганно проговорил он, обернувшись. – Дышит… и на меня смотрит…

– Делай, что велено! – сурово пришпорил криком Аникин.

Винтовочные выстрелы раздались с той стороны постройки.

– Лейтенант… – шепотом окликнул он Каданцева. – Давай справа обходи. И внутри проверьте… А мы с внешней стороны попробуем.

Андрей вдоль бревен подошел к Капустину. Тот, с застывшим на лице испуганным выражением, прижался плечом к бревнам. Глаза его остолбенело глядели на немца. Фашист действительно был еще жив, но явно доходил. Его окровавленные, перебитые пулями руки лежали на животе. Грудь и живот были разворочены наискось полоснувшими его очередями. Голова немца свесилась к этому месиву, от которого в холодным воздухе поднимался пар. У умиравшего что-то глухо булькало то ли изо рта, то ли из вспоротых легких.

XXXIII

Пистолет-пулемет, с выдвинутым скобой-прикладом, залитый кровью хозяина, лежал рядом, у его дергавшейся ноги. Андрей наклонился, подобрал его и, не разгибаясь, вытер о грязно-серую штанину немца. На ней остался темно-бурый след.

– Держи… – протянул Аникин автомат Капустину. – Держи, мать твою!..

После окрика, словно после удара, боец машинально выполнил приказ.

– Так… теперь подсумки… Магазин запасной… полный… Это тебе… «Колотушка»… Так, теперь вперед. Ему теперь лучше не мешать…

Сказав это, Аникин перешагнул через фашиста, все так же беспомощно полулежавшего у стены амбара. До угла было чуть больше двух метров. Андрей крадучись подобрался к краю и выглянул. Тут же лицо его обдал горячий ветер прожужжавших пуль и оглушительный сухой треск выстрелов. Немцы бежали вдоль задней стены амбара. Тот, что был впереди, мгновенно среагировал на высунувшегося Андрея и выстрелил из своего пистолета-пулемета.

Андрей вовремя отшатнулся и присел на корточки. Не только у вас, гады, реакция в порядке. Подумав так, он, не глядя, высунул за угол ноздреватый ствол «папаши» и спустил курок, направляя ствол наугад, на звуки.

Ругательства на немецком, перешедшие в сорвавшийся хрип, разразились в ответ. Аникин, оттолкнувшись с корточек и в низком прыжке приземляясь на локти, выкатился из-за амбара. Он стрелял на лету из ППШ, который с трудом удерживал в вытянутых руках.

Передний немец, высокий, худой, уже заваливался вперед, скошенный первыми пулями. С головы его слетели каска и кепка, обнажив рыжую, бритую у висков голову. Вторая очередь описала в воздухе замысловатую петлю, задев плечо немца, бежавшего следом. Этот был невысоким и плотным. Пули вошли ему в ключицу, вырвав клочья шинельного сукна и красные брызги.

XXXIV

Фашист охнул и крутанулся на месте, спиной завалившись на падающего рыжего. Они оба рухнули под основание амбарной стены, освободив оперативное пространство действий для третьего, замыкавшего цепочку. Инерция, заданная прыжком, неудержимо влекла Аникина дальше. Откатываясь, Аникин мельком, но четко, как на фотографическом снимке, увидел своего врага.

Тот, как в замедлившейся вдруг кинохронике, вскидывал винтовку к своим расширенным глазам, в которых застыли ужас и растерянность. У Андрея вмиг похолодело все внутри. Как будто этот ужас, остекливший взгляд немца, совсем еще мальчишки, вселился в него. Природа этого ужаса была проста: Андрей ясно почувствовал, что он не успеет поднять автомат и немец нажмет на курок своей винтовки раньше.

Аникин уже вжал голову в плечи, готовясь принять вражескую пулю, но оглушительный сухой треск вдруг больно отозвался в его барабанных перепонках. Это Капустин, выскочив из-за угла, с ходу выпустил очередь в третьего немца. Не удержавшись, он налетел на Аникина, больно саданув того в ребра голенищем сапога.

– Уф… угробишь меня, чертяка… – схватившись за бок, подобрался на земле Андрей.

Еще толком не придя в себя, он встал на колени, а потом, с помощью Капустина, на ноги.

– А вообще… вовремя ты… выскочил… – пытаясь привести дыхание в порядок, произнес Андрей. – А то бы он меня… того… Выскочили, мать их… Как чертики из табакерки…

– Ага… и мы на них… как из другой табакерки… – в унисон командиру попробовал пошутить Капустин.

– Давай… некогда разговоры говорить… – поторопил его командир. – Собирай у них все, что стреляет и взрывается… И подсумки, и в сумках смотри… Они там магазины запасные и гранаты, бывает, носят…

В трофеи попали две винтовки с несколькими запасными обоймами и автомат, более массивный и тяжелый, чем «шмайсер», с длинным, выгнутым полумесяцем рожком для патронов, деревянным прикладом и высокой прицельной мушкой. В две холщовые сумки Капустин помог Аникину сложить оборонительные и наступательные гранаты, запасные обоймы для винтовок и один магазин для автомата.

– Ну, нагрузились, товарищ командир… – с задором охотника, только что добывшего дичь, бодро отозвался Капустин. Похоже, от первого немца с развороченными кишками он уже отошел.

– Давайте сумки мне… – предложил боец, но Аникин не терпящим возражений голосом приказал:

– Ты винтовки грузи и вот, мешок… А это – я… Вешай за спину, чтоб стрелять удобно было…

XXXV

Навьюченные трофеями, они, пригнувшись, направились дальше вдоль длиннющей стены амбара. Откуда-то с той стороны доносилась плотная беспорядочная стрельба.

Шел жаркий бой. Немцы наступали веером со стороны переправы, пытаясь развернуться в полукольцо и охватить штрафников с флангов. На одну из таких передовых групп и наскочили Андрей с Капустиным.

В нескольких метрах от амбара, со стороны канала, рванула граната, потом еще одна. Силой взрыва приподняло в воздух и швырнуло в сторону залегшего фашиста. Гранаты метнули со стороны фольварка. Значит, свои где-то совсем близко.

– Не выскакивай… – осадил Аникин нетерпеливую прыть бойца. – А то, не дай бог, под наши же пули попадешь.

Несколько пуль впились в дерево над головами Андрея и Капустина, заставив обоих плюхнуться животами на землю.

– Чертовы железки… – выругался Капустин, пытаясь передвинуть съехавшие вперед винтовки обратно за спину.

– Терпи, боец… Зато они нам… еще дадут малеха пожить… – морщась, подзадорил его Аникин. В момент падения трофейный автомат, неудобный и тяжелый, больно ударил ему рукоятью по пояснице.

Отсюда немцев было хорошо видно. Основной рубеж они устроили вдоль склона у канала. Несколько трупов лежали на пространстве между амбаром и склоном. За эту полосу, шириной чуть более ста метров, и шел бой.

Видимо, враг попытался с ходу добраться до построек, но неожиданно наткнулся на встречный огонь штрафников. Тогда немцы отползли к склону, заняв там оборону и ведя оттуда плотный огонь по горстке «шуриков». Наверняка, если бы противник узнал, какими силами и с каким боезапасом отстреливаются штрафники, они бы начали ожесточенную атаку. И так, что касалось звериного чутья в схватке, фашистам этого было не занимать.

Когда скудные запасы гранат и патронов у группы Каданцева иссякли, немцы тут же осмелели, предприняв попытки обойти рубеж штрафников с флангов. Перебежками, группами по два-три человека, они попытались продвинуться вперед. Как раз в это время и подоспели люди Аникина. Ощутив, что оборона русских посвежела и обрела новые силы, немцы тут же свернули атаку, заняв выжидательную позицию.

XXXVI

Кому из фашистов повезло, тот успел вернуться за спасительное укрытие склона. А те, кто застрял на полосе, судорожно окапывались. Одного из них только что настигли гранаты, метко брошенные метров с сорока.

Скорее всего, они уже сообразили, что главная проблема противника – это боеприпасы, и что следует постоянно беспокоить русских, вынуждая их расходовать драгоценные патроны и гранаты, и уже потом идти штурмом на обескровленных штрафников.

Враг отступил, но тут же на фольварк посыпались мины. Взрывы гремели с той стороны амбара с такой силой, что бревна под воздействием взрывной волны со скрипом шевелились.

– Скорее… двигаем… – крикнул Аникин и бросился бежать вперед, не оглядываясь. Сверху сорвало и с ухающим грохотом бросило вниз несколько листов жести, которой была обшита крыша. Они упали прямо за спиной бегущего следом Капустина.

Из-за угла прямо на Андрея выскочил Кокошилов, без пилотки и без каски, весь вспотевший и красный. Увидев Аникина, он не сдержал возгласа искреннего удивления:

– Товарищ командир!.. Живой! Откуда вы тут?

Аникин, увидев выскочившего навстречу бойца, инстинктивно вскинул автомат и чуть было не нажал на спусковой крючок. Запоздал из-за трофеев, которыми был обвешан.

– Че-орт… – с облегчением выдохнул Андрей. – Я ж тебя чуть не порешил…

Кокошилов пропустил это мимо ушей, даже не обратив внимания.

– Сюда, товарищ командир… – призывно махнув рукой, он показал обратно за угол амбара. – Тут нечего вам ходить. Немец простреливает. Щас вот минами решили нас взять. Черта лысого им…

XXXVII

– Ну, нагрузились… Может, помочь, товарищ командир?.. – с готовностью вызвался боец.

– Разгрузи вон Капустина… – мотнул головой Аникин. – И обоймы запасные возьми… Как у вас с патронами?

– Никак… – обрадованно отозвался Кокошилов, снимая с плеча Капустина немецкую винтовку за ремень. – Мы уж готовились принять ее, лютую… Фашисты полезли уж больно шибко… А тут вы как раз… Танкист-летеха сейчас как вдарил из своего «папаши»…

– Щас как вдарю за летеху… По сопатке… – угрожающе произнес Аникин.

– Виноват, товарищ командир… Ляпнул лишнее… – с напускным извиняющимся видом ответил Кокошилов, одновременно передергивая затвор.

– Ляпнул… – строго, но отходчиво сказал Аникин и добавил: – Если скопилось много лишнего, в лопухи беги… А языком нечего разбрасывать…

После этих слов командира Капустин, не выдержав, прыснул от смеха. Кокошилов тут же, за спиной Аникина, погрозил ему кулаком.

– Так я бы с радостью в лопухи… – как бы жалуясь, но неунывающим, озорным тоном подхватил Кокошилов. – Дак эти ж гады разве дадут куда отлучиться? Тут с ними сплошное мучение… Снаружи атака и изнутри – атака… И не знаешь уже, куда деваться…

– Не знает он… Если не знаешь, тогда в штаны давай, а только фрица в фольварк не пускай… – произнес Андрей, почти бегом обогнув небольшой, изрешеченный пулями сарайчик.

По пути Андрей успел заглянуть внутрь. Добротно сколоченный из досок, выстеленный утоптанным сеном, он служил для хранения сельхозинвентаря. Тут уже хозяйничал Латаный. Пробив в задней стене, смотревшей на канал, дыру, он устроил тут позицию для своего противотанкового ружья.

Между амбаром и сарайчиком и дальше, вдоль аккуратно постриженных, голых кустов самшита, выполнявших в фольварке роль живой изгороди, залегли цепью штрафники.

XXXVIII

Латаному и другим, облюбовавшим амбар и сарай в качестве укрытия, Андрей приказал скорее переползать дальше, к кустам. Судя по первым минам, прилетевшим во двор, немецкие минометчики выбрали для себя амбар основным ориентиром для обстрела. Находиться здесь было опаснее всего.

Предположения Аникина подтвердила уже следующая волна мин, выплюнутая вражескими «ишаками». Первые две с ревом легли в «недолет» и «перелет», а третья, проломив крышу амбара, мощным взрывом изнутри разметала бревна в стороны. «Ишаки» работали «впродоль», словно по линейке выставляя точки падения своих мин в глубь фольварка.

Следующая тройка мин легла в линию рядом с первой, превратив сарай в груду горящих досок. Мощные взрывы, словно спички, подняли в воздух массивные бревна вместе с копнами горящего сена, щепками, осколками и комьями земли, окутанными непроглядной пылевой взвесью.

Когда эта пелена, накрыв бойцов, чуть осела, они увидели, что немцы предпринимают очередную попытку атаковать фольварк. Теперь они наступали силами до роты, быстро и слаженно, перебежками, причем двигались одновременно и с флангов, и в лоб.

Наверняка им удалось отремонтировать второй мост через канал, а может быть, навести новый. Хотя теперь это уже не имело никакого значения. Минометный огонь врага сдвинулся в глубь фольварка, куда-то на противоположный край. Скорее всего, немецкие минометчики давали простор для наступления пехоты, боялись накрыть огнем «ишаков» своих же.

Каданцев руководил обороной на правом фланге, вместе со своим башнером прижав немца к земле. Первые, особо рьяные атакующие покатились по склону, сраженные пулеметом Баклина. Это сразу убавило пыл остальных фрицев, заставив их вжаться в землю.

На левый фланг Андрей отправил Латаного, Липатова и еще двух бойцов, снабдив их «шмайсерами». Липатычу достались запасные патроны для трофейного «маузера» и два «яйца», как прозвали штрафники немецкие оборонительные гранаты за их округлую, гладкую, на скорлупу похожую форму.

XXXIX

Не успели бойцы выдвинуться на свой рубеж, как им пришлось тут же пустить гранаты в ход. Слева к фольварку подбирался пулеметный расчет. Липатов засек двух немецких солдат в тот момент, когда они, вскочив на ноги, наискось пробежали несколько метров и прыгнули в воронку, образовавшуюся от взрыва мины.

Один, бежавший впереди, в оттянутой левой руке сжимал МГ, правой рукой поддерживая ленту, свисавшую из затвора пулемета. Тот, что спотыкался следом, тащил в обеих руках черные квадратные коробки, скорее всего, с запасными пулеметными лентами.

Немцы успели нырнуть в воронку, когда штрафники залегли за массивным обгоревшим бревном, вырванным взрывом из кладки амбара и отброшенным сюда, метров за десять влево.

Липатов тут же вытащил трофейную гранату, переданную ему командиром. На самом верху гладкого корпуса гранаты, как кнопка будильника, торчал колпачок желтого цвета. Боец попытался отвинтить его, но он не поддавался.

– Вот черт… кочергу твою в дышло… – выругался Липатов и, поплевав на пальцы и обтерев их о край телогрейки, ухватился за колпачок еще раз.

– Ты у меня, падла немецкая, пойдешь, куда прикажут… – приговаривал он, сжимая ребро колпачка с такой силой, что его пальцы – огрубевшие, потемневшие от пороховой гари – побелели в фалангах. В тот самый миг, когда Липатов в сердцах изрек трехэтажное сооружение мастерской матерной работы, колпачок сдвинулся и, прокрутившись, отделился от металлического яйца. Из-под колпачка показался шелковый шнурок.

– Ты чего?.. Кидать ее собираешься? – недоверчиво спросил Латаный, приноравливая к выгоревшей выемке бревна ствол своего противотанкового ружья. – Не докинешь…

– Не надо тут дяде под руку… языком молоть… – еще не остыв от борьбы с колпачком гранаты, веско урезонил Липатов. – Этому гаденышу фашистскому головку свернул…

Он сунул Латаному под нос гранату с болтавшимся на шнурке колпачком.

– …Щас еще парочку голов своротим… Только покрупнее…

XL

Приподняв голову над дымящимся бревном, он примерился. Расстояние замкомвзвода запомнил еще на бегу. И сейчас он увидел немцев. Наверняка они возились со своей адской машинкой, готовясь запустить ее на полную мощность. Макушки их касок еле-еле высовывались из воронки. До воронки было с полсотни метров, не меньше.

Дернув за колпачок с силой, боец вскочил и, размахнувшись, метнул гранату в сторону воронки. Он успел прянуть обратно, когда в воздухе тут же раздался свист пуль.

– Черт… не увидел, куда попал… – выругался Липатов, пытаясь снова высунуться из-за бревна.

– Попал… точнехонько… – совсем другим тоном восхищенно ответил Латаный. – Я видел все… Она немного в недолет упала… Как мячик, подскочила, потом еще разок ударилась и прямехонько в воронку скатилась…

– Да ну!.. Ну, дела… – обрадованно вскрикнул Липатов. Он в глубине души и сам не особо верил, что сумеет добросить.

Вдруг радость на его лице сменилась озабоченностью.

– Едрить твою в дышло… – пробормотал он. – Где взрыв-то?.. Неужто бракованная?..

Не обращая внимания на свистевшие вокруг пули, он высунулся над бревном.

– Видать, протухшее «яйцо» оказа… – попытался сострить Латаный, но его перебила матерная ругань Липатова. Лицо его вытянулось.

– Вот гады… – пробормотал он и вдруг пригнулся. О самый верх бревна что-то стукнулось и, отскочив, упало в ноги Латаному, ударившись о голенище сапога.

– Что это?.. – спросил он, испуганно отдернув ногу, и вдруг заверещал:

– Яйцо-о! Яйцо-о!..

Липатов толкнул его и, схватив гранату, что есть силы бросил прочь от себя. Граната взорвалась в воздухе, пролетев с десяток метров в сторону противника.

Оба солдата лежали, прижимаясь затылками к бревну и очумело глядя друг на друга.

– Ерунда какая-то… – проговорил наконец Липатов и, подтянув к себе винтовку, отвел затвор и вставил обойму с патронами.

– Не может быть… Сколько времени-то прошло… – отозвался Латаный. Было видно, что его здорово трухануло. – А как она об ногу мне ударила, меня словно током прошибло. Все, думаю, пришла пора: щас в Могилевскую губернию отправимся…

Латаный вдруг сел и, пригнувшись, возбужденно заговорил. Пережитый страх толкал его выговориться.

– А все вы, товарищ замкомвзвода… Если не вы, кранты нам… – быстро-быстро говорил он и после паузы продолжил: – Неужто та самая была?.. Не поверю ни за что…

– Ладно… хорош тараторить… – буркнул, не глядя на бойца, Липатов. Он прилаживался щекой к прикладу, высматривая цель. – Фашиста бить надо… А то они щас по нам из пулеметика своего так затараторят, только слушай…

Латаный послушно подтянул к себе ПТР.

– За этих не беспокойтесь… – проговорил он. – Я их в два счета уделаю… Вот увидите. Пусть только из воронки своей высунутся. Я их уделаю… Но как он, гад, умудрился обратно нам ее вернуть. А ведь тоже горазд бросать… Метко киданул… Вот это волейбол получился…

– Ага… яйцом фашистским… – вдруг усмехнулся Липатов.

Латаный тут же разразился смехом и так зашелся, будто его судорога скрутила.

– Вот оно нам и устроило фейерверк… В полете… – сквозь смех еле выговаривал он. – Шпок – и на скорлупки!..

XLI

На левом фланге у немцев заработал пулемет. Он бил наискось, пытаясь простреливать всю ширину обороны штрафников. Осмелевшие от огневой поддержки минометов и пулемета фашисты снова полезли в атаку. Но тут же в них полетели гранаты штрафников.

Пулеметный расчет утюжил позиции старательно, но слишком прямолинейно, «по-школьному», как выразился Кокошилов: не меняя ритма и траектории, сначала проводил очередью слева направо, а потом в обратную сторону.

Из-за слишком широкого разброса стрельбы вражеского пулеметчика штрафники тут же приноровились выгадывать безопасную для броска секунду. Только просвистит над головой очередная порция вражеских пуль, обкарнает и без того обгрызанные осколками и пулями ветки кустов самшита, как тут же «метатели» – двое или трое бойцов, наиболее умелых и точных в метании гранат, – по команде командира отправляют «яйца» и «колотушки» в цепь наступающих немцев.

– У нас тоже гранатометы не только одноразовые имеются… – с иронией, вызывая злой смех товарищей, кричал Кокошилов после очередного броска. В последний раз он запустил «колотушку» на все шестьдесят метров, свалив с ног двоих фрицев.

Гранаты неумолимо расходовались, несмотря на все меры экономии. Это же касалось и патронов. Штрафникам было приказано вести огонь одиночными, но это получалось только у тех, кто стрелял из трофейных винтовок. У вражеских пистолетов-пулеметов режим стрельбы одиночными отсутствовал, и бойцы никак не могли приноровиться выпускать короткие очереди, выстреливая порой по полрожка за один раз. И толку от такой стрельбы было мало. Приспособленный для ближнего боя «шмайсер» вхолостую разбрасывал патроны, летевшие в «молоко».

XLII

Гранаты Аникин приказал кидать не всем подряд, а передать в пользование «метателям». Среди них заслуженно выделился Кокошилов.

– Хорошо летит, зараза!.. – нахваливал он вражеские «колотушки». – Рукоять удобная… Вишь, как у нее центр тяжести расположен!..

– Ты давай не выпрыгивай без надобности!.. – окриком осадил его Аникин, залегший метрах в пяти правее. – А то сейчас тебе фашист начистит центр тяжести… крупнокалиберным…

Из грохота минометных мин выбился другой, равномерный рокочущий грохот. Аникин прислушался. Так и есть, гул тяжелой техники. Значит, опять пожаловали, гады ползучие… Что ж, погибать, так с музыкой.

Андрей попытался оглядеться в бинокль. Но на северо-запад от фольварка не было никакого намека на вражеские танки и «самоходки». Откуда ж они обходят? Неужели со стороны канала? Но его берега слишком отвесные, хуже противотанкового рва. Не могли немцы соорудить переправу под танки за такое короткое время.

Вдруг грохочущий залп накрыл штрафников, заставив кого-то вздрогнуть, а кого-то вжаться в землю. Неожиданнее всего было то, что звуковая волна грохота накрыла их со спины. Аникин ошарашенно оглянулся вокруг. Неужели обошли с тыла?

* * *

В этот миг на той стороне канала взметнулись ввысь земляные снопы взрывов. Мощные, по калибру, скорее всего, артиллерийские. Наши? ЗИСы? Не может быть… Андрей и его подчиненные уже настолько разуверились, что им окажут какую-нибудь поддержку, что скорее бойцы готовы были поверить в самое худшее: что их обходят, беря в кольцо, свежие силы фашистов.

– Товарищ старший лейтенант… товарищ старший лейтенант… – За плечо Аникина тряс Каданцев.

Его потное перепачканное лицо сияло от радости, и правой рукой он все время тыкал в сторону фольварка.

– Наши, товарищ старший лейтенант… Со стороны насыпи идут…

Аникин вскинул свой бинокль. Вдали, за полуразрушенным хозяйским домом, виднелись малюсенькие темно-зеленые коробки. Сначала Андрей заметил две, потом из-за развалин показалась еще одна, потом еще.

– Вроде на «тридцатьчетверки» не похоже… – воодушевленно проговорил Аникин.

– Да вы что… – рассмеялся в ответ Каданцев. – От «тэшки» пыль бы стояла столбом. У нас же выхлопы – в землю. И рев посильнее… А тут аккуратный такой гул, и не пылят, как черти… Это «самоходки», семьдесят шестые. Пушечка послабее нашенской, но ЗИС – тоже ничего… Немцу вжарить могут – будь здоров…

«Наши!..» – эта весть вмиг, как электрическая искра, прошла по цепочке штрафников. СУ-76 медленно, по диагонали, пересекали территорию фольварка, приближаясь к северо-западному углу поместья, где цеплялась за оборонительный рубеж горстка штрафников. Неожиданная огневая поддержка орудий русских «самоходок» оказала обескураживающее воздействие на наступавших немцев.

Враг спешно бросился отступать на ту сторону канала. Но там их встречали осколки снарядов русских «саушек». Экипажи СУ-76 методично обработали ельник на том берегу, подавив минометные расчеты врага, а потом перевели огонь в глубь немецких позиций, в сторону Ратштока, начав работу по целям, выявленным в ходе разведки боем, проведенной штрафной ротой.

Глава 4

Буря и натиск

I

Шум боя, который доносился до хутора с востока, стал нарастать к полудню. Сплошная завеса черного дыма поднялась вдали, со стороны обсаженной ветлами дороги. Она продолжала чадить, заслонив полнеба, под нескончаемый далекий гул канонады. Этот гул, поначалу неясный, сплошной, становился все сильнее, отчетливее, расчленяясь на отдельные гроздья громовых звуков.

Эти раскаты сыпались и сыпались без остановки, неумолимо приближаясь к линии обороны, которую спешно достраивали саперы вместе с танкистами и истребительным противотанковым подразделением лейтенанта Дамма. На этот счет было получено специальное распоряжение командира батальона, и теперь все «панцершрекеры» поголовно орудовали кирками и лопатами, обустраивая огневые позиции для «хетцеров», следом за которыми сюда засветло шумным, многочисленным зверинцем прибыло по взводу «ягдпантер» и «тигров». Все это рокочущее, рыкающее, лязгающее бронированное стадо стремилось в считаные часы занять свои места и обустроить их для отражения натиска русских.

Оберлейтенант Бевинг на полную катушку использовал карт-бланш, полученный от командира батальона. Он взял командование строительными работами в свои руки, развернув бурную деятельность. Видимо, это в немалой степени сказалось на том, что и без того зеленое от злости и похмелья лицо лейтенанта Дамма стало покрываться багровыми пятнами.

Дамм, закусив мертвенно-бледные губы, помалкивал, с болезненным видом вышагивая взад-вперед вдоль траншеи и изредка немощным голосом пытаясь изобразить подобие строгого приказа. Над траншеями, как удары пастушьего хлыста, выстреливали распоряжения Бевинга, смешиваясь с ревом моторов тягача и «самоходок».

Но усиливающийся гул канонады и взрывов снарядов перекрывал всю эту суматоху и крики. Эта медленно, но неотвратимо подступавшая стена смертельного грома подстегивала работу саперов, танкистов и «дымоходников» похлеще, чем окрики Бевинга.

Мертвенный ужас вселялся в сердце солдат каждый раз, когда они, на секунду оторвавшись от лопат, бросали взгляд на восток, на громыхающую черную стену огня и дыма. Там, вдали, бушевала неистовая огненная буря, и она, будто ураган, катила сюда, неся смерть и разрушение.

II

В том, что столкновение неизбежно, сомнений уже ни у кого не было. Последние, затаенные остатки надежд развеяли экипажи «тигров», принесшие на броне самую свежую информацию. Хвост танкового батальона, покидая позиции первой линии обороны, угодил под массированный обстрел артиллерии русских. На позициях, по скупым рассказам танкистов, воцарился настоящий ад.

Черный полог, коптящий жирным, лоснящимся дымом, поднимался от земли, пытаясь накрыть все пространство одерской поймы и захлестнуть высоты Зеелова. Отто в какой-то момент даже показалось, что этот непроглядный саван уже затянул серое апрельское небо.

Они копали, таскали бревна, обшивали досками траншеи и окопы для «самоходок» долго, бесконечно долго. Когда лейтенант Дамм наконец объявил, что работы закончены, Хаген без сил повалился прямо на дно траншеи, спиной на свою амуницию, брошенную в кучу. Футляр от противогаза и котелок больно давили под лопатки, упирались в позвоночник, но Хаген не мог пошевелить ни руками, ни ногами.

Ему было все равно, гудящие мышцы и ноющая спина и все тело будто отмерли. У самой его головы туда-сюда сновали чьи-то облепленные бурой грязью сапоги, вычвакивая по превратившемуся в жижу дну окопа.

Но Отто не обращал на это никакого внимания. Он упивался блаженством покоя. Ему начало казаться, что тело его совсем растворилось в этой промокшей, склизкой земле, а он стал совсем невесомым, весь превратился в свой взгляд и теперь устремляется вверх, в небо, набухающее полумраком.

На самом деле эта темень, разливавшаяся над головой, означала наступление сумерек. Чертов день промелькнул, как один миг, но миг мучительный, растянувшийся до бесконечности, как в кресле у неумелого дантиста, когда он тянет клещами твой зуб и никак не может вытянуть.

В стремительно темнеющем небе раздался мерный утробный гул. Он звучал высоко, много выше раскатистого, стелющегося по земле грома артиллерийской канонады. Люстиг говорит, что это бомбардировщики американцев и англичан. Люстиг знает все. Это повторяется почти каждую ночь все те дни, что они находятся в одерской пойме.

Самолеты янки и бобби разворачиваются здесь, в районе Зеелова, когда летят бомбить Берлин. Они – будто звуковое сопровождение беспросветной ночной мглы, которая нависла над всеми ними. От нее нет спасения.

III

Эта мысль с такой безнадежной тоской вдруг пронзила Хагена в самое сердце, что он невольно сел, а потом спешно вскочил на ноги, по пути подбирая ремень со всем снаряжением. Этим движением Отто попытался стряхнуть наваждение. Но оно было слишком сильным. Оно было очевидным. Конец… конец… все кончено…

– Что, уже восстановился? – бодрым тоном тут же приветил его Люстиг. Он закуривал невесть где раздобытую сигарету, вглядываясь в вечернее небо поверх высот. Такого ничто не берет. Не отступать и не сдаваться… Не сдаваться…

– Сейчас начнется… – произнес Люстиг.

– Что начнется? – устало переспросил Хаген.

– Будто не знаешь, что… Фейерверк над нашей столицей… – цинично произнес стрелок.

– А ты собрался на этот фейерверк, как на кино, посмотреть? – язвительно спросил его Хаген.

– Да-а… Сразу видно, что еще не восстановился. Ты слишком налегал на лопатку, Хаген. Не жалеешь себя… – ничуть не обидевшись, отмахнулся Люстиг. Он блаженно затянулся. Разгоревшийся кончик сигареты осветил его исполненную удовольствия физиономию.

Словно в подтверждение его слов, на западе, далеко позади высот, небо прорезал тонкий и сверкающий, как скальпель, луч. Он, как маятник метронома, принялся водить туда-сюда по циферблату ночи. Это далекий прожектор выискивал гудящие над Берлином цели. Но они забирались слишком высоко.

Еще и еще скальпели прожекторов взрезались в горизонт. Они принялись хаотично метаться в разные стороны. Это означало одно – бомбежка началась. Следом за прожекторами, точно петарды, стали вспыхивать световые пучки. Зенитки начали свою работу.

Они стреляли слишком низко. Это было очевидно, даже глядя отсюда, за шесть десятков километров до столицы. Для звука это слишком большое расстояние. Значит, они будут смотреть немое кино, лишь догадываясь о жути кромешной бомбежки, гибели, вое и ужасе сотен и тысяч детей, стариков, женщин…

IV

Возле блиндажа Люстиг и Хаген натолкнулись на баварцев. Фромм и Шеве сидели на корточках, прислонившись к стенкам траншеи, и жевали хлеб, шкрябая ложками по дну котелков.

– А вы и суп успели приготовить? – с ходу спросил их Люстиг.

– А тебе-то что? – с вызовом, перестав жевать, адресовал ему вопрос Фромм.

– Да нет… ничего… – доброжелательно ответил Люстиг. – Правильно придумали… Похоже, нам силенки сегодня ночью понадобятся…

– Это точно… – кивнул Шеве. – Так что давайте, присоединяйтесь… Отто, доставай котелок, я тебе плесну горяченького… Это такой суп… Не то что твой концентрат…

Хаген не стал спорить. Первую волну усталости он преодолел, и теперь ему нестерпимо хотелось есть. Шеве отлил ему приличную порцию супа из своего почти полного котелка. Хаген, удерживая левой рукой котелок с супом, правой достал из сумки кусок хлеба, кусочек сыра и рыбную консервную банку.

Фромм плеснул Люстигу супа из своего котелка. Поначалу он хмурился и выражал недовольство, но, когда Люстиг извлек из своей сухарной сумки завернутые в холщовую бумагу сосиски, взгляд его сразу потеплел, и он влил в котелок Люстига добавки.

– Э… парни… – съев одну ложку, с удивлением остановился Люстиг. – Да это настоящее лакомство. Черт меня дери… Настоящий мясной бульон…

– Ха!.. – довольный произведенным впечатлением, гордо ответил Шеве. – Никакого тебе концентрата… Картофелина и морковка… И зелень. Плюс консервная банка тушенки. Так что, считай, взаправду – настоящий мясной бульон… – поделился Шеве, подвигаясь и давая место Хагену. – А Фромм туда еще два яйца вбил… Так что, считай, супец – как в гаштете…

Первые секунды солдаты ели молча, не прерывая разговорами миг наслаждения насыщением. Было только слышно, как ложки шкрябают о стенки котелков. Суп действительно показался Хагену очень вкусным. Свиной жир от тушенки давал настоящий навар и насыщенный аромат, который приятно щекотал ноздри, когда Отто опускал нос почти в самый котелок, стараясь не проронить ни капли. Когда ложка вычерпала все до дна, он наклонил котелок, влив в рот остатки драгоценного супа.

V

– Эх… хорошо, когда похлебаешь горяченького и жиденького… Прямо чувствую, как мои кишки расслабляются и урчат от удовольствия… Эти чертовы запоры меня уже доконали… – произнес, причмокивая и облизывая ложку, Люстиг. – И где это вам удалось тушенку раздобыть?

– Это все Фромм… – похвалил Шеве. – Встретил своего земляка-сапера… А у них там запасы такие, что слюнки текут… Даже сливки домашние. Представляете? И яйца сырые. Они под Заксендорфом траншеи рыли под самоходные установки, ну, и с местными нашли общий язык насчет продовольствия.

– Да-а… – согласно кивнул Фромм, как бы подтверждая то, что говорил его товарищ. – Муммерт – свой парень…

– Так мы, когда стемнело… – продолжил Шеве, умело вскрывая ножом консервную банку, которую достал Хаген. – Прямо в окопе суп сварили. На бензине… У танкистов литр выменяли. На сливки, черт их возьми…

– Я их с детства не любил… – усмехнулся Фромм. – А Шеве все не дает мне покоя. Зачем, мол, я на сливки менял. Менял бы на что-нибудь другое… Хе-хе… Шеве у нас любит сливки. Особенно взбитые… Правда, Шеве?

– Да ладно тебе… – буркнул баварец и вдруг рассмеялся. – А ты бы от тех сливок и сам не отказался.

– Ага, а ты бы поделился со мной, по-товарищески? – ухмыляясь ему в тон, спросил Фромм. – Мы когда в Померании стояли, возле деревушки… Как деревушка та называлась?.. Малые… малые…

– Кляйн Вокерн… – мечтательно произнес Шеве, глубоко вздохнув.

– Точно: Кляйн Вокерн… – кивнул головой Фромм и тут же усмехнулся. – Так у Шеве появилась зазноба. Он к ней каждую ночь шастал. Спросим его: куда, мол, Шеве, идешь? А он отвечает: взбивать сливки… Как ее звали, Шеве, не помню?..

– Бася… – глухо произнес Шеве. Даже в сумеречной темноте было видно, как густо он покраснел. – Бася ее звали…

– Ну да… Ну, мы-то думали, он под сливками известно что подразумевает. Так Бертхольд один раз решил проследить. Приходит и на ногах стоять не может – ухохатывается. Говорит, Шеве, весь в поту, взмокший, таскает молоко и действительно взбивает сливки, под руководством такой, понимаешь, бабищи, что на голову выше нашего Шеве.

VI

– Ну и что? – поборов смущение, ответил Шеве. – Почему не помочь женщине по хозяйству? Если она одна и детишек орава, и старуха свекровь, которая еле ходит…

Шеве помолчал, потом добавил:

– А уж Бася благодарить умела… Хорошо умела…

– Видать, это она из тебя сливки взбивала… – смеясь, Фромм дружески ткнул Шеве кулаком в плечо. – Наутро еле ноги волочил.

– Да уж, Бася в этом деле была неугомонная… – снова мечтательным тоном произнес Шеве. – А Бертхольд зря на нее бочку катил. Известное дело, вокруг нее ошивался, и ничего ему не обломилось с этого деревца.

– Ничего себе – деревце… – хмыкнул Фромм. – Да на ней пахать можно было…

– Можно, но только не такому, как Берти… Пусть он погиб, и о мертвых плохо нельзя… – проговорил Шеве. – Да только бахвальства в нем было много, а дела – мало. Языком он умел работать, и девке, какая поглупее, голову задурить был мастер. Да только Бася не из таких была. Она мужика по-другому оценивала. Чтобы слов мало, а дела – много.

Шеве умолк, а потом вдруг произнес, совсем другим тоном:

– А знаешь… эти сливки чертовы так меня тогда проняли… До того вдруг руки к работе потянулись… Этот запах молока парного, коровника… Прямо, знаешь, как будто дома… Потом эту винтовку чертову не мог в руки взять. Коробило от одного ее вида… Даже хотел сбежать к чертовой матери…

Фромм как-то странно посмотрел на Люстига.

– А куда сбежишь-то? – произнес после паузы тот. – Все одно: или в жандармерию, или в лапы русских. Шлепнули бы без лишних разговоров…

– Все равно убьют… – глухо проговорил Шеве и, помолчав, добавил: – Вот и Берти все считал, что он смерть заговорил. «Я удачливый, – говорил, – а у таких, как я, с ней свой уговор. Если держишь фортуну за хвост, то у смерти к тебе свой спрос…» Ты помнишь, как убило Берти?

Его вопрос был адресован Фромму.

– Как не помнить… – буркнул тот. – Русская мина… прямо на марше…

– Да, во время нашего отступления…

– Тогда больше всего досталось обозу. Фельдфебелю оторвало руку. Помнишь, как кричал герр Дик?

– Этот крик иногда снится мне по ночам… – почти шепотом произнес Шеве.

– А Берти не мучился. Мина разнесла его в клочья. Может быть, в этом и был его уговор?

– Кто знает… – ответил Шеве. – Сдохнуть сразу, без мучений – в этом тоже своя удача…

VII

– А, черт… не нравятся мне эти разговоры… – перебил его Фромм. – Особенно когда там, у реки, все ходуном ходит…

Не успел он это сказать, как несколько взрывов огневыми фонтанами взметнулись менее чем в полукилометре слева. Все тут же вскочили на ноги и стали вглядываться в сгущающуюся тьму. Ничего разглядеть нельзя было. Все новые и новые оранжево-красные вспышки озаряли левый фланг.

– По дороге бьют… – предположил Шеве. – Артиллерия…

– Слышишь, как воют?.. – несогласно замотал головой Фромм. – Это минометы… как пить дать, русские садят из 120-миллиметровых… И, похоже, в самом деле по дороге. Черт возьми, зря мы завели этот разговор про Берти… Его ведь тоже мина порвала…

– Теперь уже все равно… – проговорил Люстиг. – Один черт, или тебя накроет этой ревущей дурой, или «чемоданом», выпущенным гаубицей того же калибра.

– Танки! Танки! Русские наступают!.. – раздалось в траншеях. Слева, на самой окраине линии обороны – там, где окапывались «Хетцеры», – прогремели выстрелы. Один, потом второй, третий.

Подгоняемые криками Дамма и Хорста, расчеты дымоходников бросились бежать на позиции. Люстиг быстрым шагом шел впереди, нес «панцершрек» и подсвечивал дорогу фонариком.

Позади, стараясь не потерять из виду темный силуэт спины стрелка, спешил Хаген. В руках он держал по ящику с реактивными снарядами. В каждом ящике было по два снаряда, и сами ящики не тяжелые, но все равно из-за куцых ручек и громоздких размеров их было неудобно нести.

– Черт голову сломит… в этой темноте… – ругался Люстиг.

– Наша ячейка – налево от поворота… – подсказывал Хаген.

– Да я помню, что налево… А где этот чертов поворот… – не унимался Люстиг. – Неужели проскочили? Черт возьми…

Земляные стенки слева оборвались зияющей темнотой.

– Ага… вот сюда… – обрадованно произнес Люстиг, сворачивая.

Они прошли несколько шагов, и фонарик выхватил из темноты щурящиеся лица солдат. Это оказались Херминг и Венгер.

– Какого черта? – с ходу раздраженно начал Люстиг. – Что вы делаете в нашей ячейке?

– Это наша ячейка…

Отто узнал тонкий обиженный голос Херминга.

– Какая ваша? – завелся Люстиг. – А ну, убрались отсюда! Живо!

– Люстиг, а ну… дай фонарик… – положив на землю один из ящиков, произнес Отто. – Видишь, у них ни бруствера, ни досок, которые мы заготовили… Это не наш чертов окоп…

– Не наш? – Разочарование в голосе Люстига не знало пределов. – Как не наш?

– Ладно… быстрее идем искать наш… – подхватывая ящик, поторопил Хаген. – А то Хорст сейчас явится по наши души и устроит выволочку. А вы, парни, еще поработайте лопатками, а то худо придется…

VIII

Когда наконец они добрались до своей ячейки, стрельба на левом фланге гремела вовсю, но потом вдруг все смолкло. Как и ожидалось, почти сразу появился Хорст. Он ячейку нашел без всякого фонарика, неожиданно возникнув из темноты. У него был нюх настоящего унтера. Он и сообщил, что за русские танки приняли своих же.

Подразделение «Хетцеров», оставив первую линию обороны, спешно спасалось бегством по шоссе – единственной не заминированной дороге в этом направлении. Русские обрушили на первый рубеж ураганный огонь. Вражеские минометчики засекли колонну отступающих и вели ее почти до самого Хаккенова, сумев зажечь прямыми попаданиями две машины.

И вот, когда выжившие экипажи уже думали, что вырвались из-под огня противника, их встретили свои же орудия со стороны хутора, приняв за русских. Пока удалось связаться по рации и прояснить ситуацию, один из отступавших «хетцеров» все-таки вывели из строя. Слава богу, обошлось без жертв, зато порядочно раскурочило ходовую головной «самоходки». На саперном тягаче ее должны будут эвакуировать в сторону Зеелова.

Главной целью визита Хорста стала новость, касавшаяся нового статуса всего противотанкового истребительного подразделения «панцершреков». Поскольку окопы «дымоходников» оказались выдвинуты далеко вперед по сравнению со стационарными позициями, которые оборудовались для самоходных установок и танков, командирами всех подразделений было принято коллегиальное решение.

Теперь траншеи расчетов «панцершреков» переводились в разряд окопов боевого охранения. Хорст сообщил эту новость без всякого энтузиазма. Унтерфельдфебель с матерной руганью посетовал на то, что решение было принято впопыхах, в то время как серьезность его требует тщательной проработки.

По словам Хорста, поначалу умники из танкового батальона вообще возомнили о себе черт знает что. Ссылаясь на отсутствие на позициях стрелковых подразделений, командиры танковых и самоходных подразделений попытались возложить функции боевого охранения целиком на плечи «дымоходников».

– Надо отдать должное лейтенанту Дамму… – констатировал Хорст. – Несмотря на неважное самочувствие, он дал настоящий отпор этим выскочкам из «панцерваффе». Хрясть – по черепу. Вот у них челюсти и того – тю-тю… Хе-хе[12]…

Хорст вдруг, неожиданно для Хагена, рассмеялся. Отто ни разу не видел, чтобы унтерфельдфебель улыбался или тем более смеялся. Тот, видимо, почувствовав, что дал слабину, вдруг нахмурился и сказал как можно более жестко:

– Только не подумайте, что герр лейтенант с ними дрался. Я фигурально выразился… А, впрочем, какая, к черту, разница, что вы подумаете… Ваше дело теперь – заступить в охранение и не смыкать глаз, пока перед вашими носами не объявятся русские. А в том, что они объявятся, можете не сомневаться… Черт побери… Да… наш герр лейтенант молодец, добился того, чтобы на флангах эти чертовы «черепушники» выставляли охранение своими силами. А то бы вам пришлось среди ночи заново копать окопы в полный профиль. Так что радуйтесь и готовьтесь воевать…

IX

Выдав все это, унтерфельдфебель уже направился было уходить, но повернулся и подозвал Хагена. Когда тот подбежал, он спросил, сколько реактивных снарядов находится в распоряжении расчета. Их переносили или в специальных рамах – по пять штук – или в ящиках. Узнав, что на Люстига с Хагеном приходится всего два ящика, унтерфельдфебель приказал Хагену через десять минут явиться на хутор, где каждый расчет получит еще по два ящика зарядов для «дымоходов» и другое вооружение.

– Огневую мощь боевого охранения надо усилить! – многозначительно подытожил унтерфельдфебель.

Когда Хорст произнес «другое вооружение», он до крайней степени заинтриговал Люстига и Хагена, но ни тот, ни другой не осмелились спросить унтерфельдфебеля, что он имеет в виду. До такого мог додуматься только Херминг или его необстрелянный дружок Венгер.

Как и предположили «дымоходники», унтер не замедлил сам раскрыть все карты. Оказалось, что уже с наступлением ночи «хиви» сделали еще одну ходку из батальона на хутор и привезли боеприпасы, в том числе запасные заряды для «панцершреков», «панцерфаусты» и «фаустпатроны», а также гранаты.

– Командование батальона печется о своих солдатах… – солдафонским тоном пояснил Хорст. – Наши офицеры делают все возможное и даже невозможное, чтобы противотанковое истребительное подразделение, первым столкнувшись с русскими танками, дало им достойный отпор и имело для этого все возможности. В первую очередь в боеприпасах. Потому что, думаю, боевого духа вам не занимать, солдаты…

X

Хорста понесло. Его речи про боевой дух больше сгодились бы в ячейке, где ковыряли лопатами Херминг и Венгер. Хотя и унтерфельдфебеля можно было понять. Увлекшись рассказом о противостоянии лейтенанта Дамма с танкистами, он допустил оплошность, которую теперь изо всех сил стремился загладить. Воодушевление своих подчиненных перед возможным сражением входило в прямые обязанности унтера.

– Мы должны преподать иванам хороший урок. Такой, чтобы они навсегда запомнили, что такое Курмарк! Славное имя нашей дивизии будет каленым железом выжжено в их трусливых душах…

– Герр унтерфельдфебель… – робко вставил Люстиг свои слова в монолог Хорста. И как это у него получалось с ходу добавить в голос льстиво-подобострастные нотки?

– Герр унтерфельдфебель… Хаген один не справится… Боеприпасы… Как же он донесет?..

– Но и оба вы не пойдете… На кого оставить «дымоход»? Заряды? – отрезал Хорст.

– Герр унтерфельдфебель… – опять завел пластинку Люстиг.

Явно было видно, что Люстигу до зарезу хотелось попасть на хутор. Хагену было все равно. Ничего веселого в том, чтобы блуждать в потемках по траншее, да еще тащить на себе боеприпасы, которыми их изволило осчастливить командование батальона, он лично не наблюдал.

– Ну, если герр гефрайтер желает, пусть он идет вместо меня… – пожав плечами, произнес Хаген.

– Какого черта! Вы мне взялись голову морочить?! – взорвался вдруг Хорст. – Мне плевать, кто из вас притащит свою задницу на хутор. Вы поняли? Недоноски, мать вашу… Чтобы через семь минут были на месте.

Выдав этот зубодробительный монолог, унтерфельдфебель развернулся и исчез в темноте так же неожиданно, как и возник.

– Ага… – обрадованно воскликнул Люстиг, когда топот ног унтера затих. – Теперь все в норме. Короче, я пойду на хутор…

Он заговорщицки потер руки, будто бы от тайной радости. Хотя этот жест можно было принять и за попытку согреться. С наступлением темноты в сырых окопах становилось совсем зябко. Студеный дух, исходивший от земляных стенок, и ветерок, постоянно тянувший с поля, пробирали насквозь, до костей.

Хаген поежился, усаживаясь на ящики. Хорошо, что они похлебали горячего супа, который сварганили баварцы. Отто физически ощущал, как горячая, приятная масса, плескаясь в желудке, грела его изнутри, будто компактная батарея.

XI

– А ты молодец, что сам предложил поменяться… – произнес Люстиг. Его так и забирало поделиться своей крайней надобностью, из-за которой он затеял весь этот сыр-бор с унтерфельдфебелем. Хотя Хаген подметил и тот факт, что вступить в такие разговоры с унтером осмелился бы не каждый.

Значит, у Люстига были на то основания. Но до их с Хорстом дел Хагену не было никакого дела. Наоборот, он почитал за счастье избавиться от этого поручения. Тащиться на ощупь по траншеям к хутору, а потом, навьючившись всеми этими ящиками и «фаустами», переть обратно – Хаген не видел в этом ни единого плюса. Совсем другое дело – на сытый желудок побыть в одиночестве, а когда Люстиг уберется, быстро разложить доски, выставить в ряд оба ящика для зарядов и, хорошенько на них устроившись, прикорнуть под этим непроглядным апрельским небом.

Хаген уже высчитывал, что может заполучить в свое полное и безраздельное распоряжение никак не меньше получаса. Только бы Люстиг быстрее убрался. Но тот и сам спешил. Устраивал свой «дымоход» и важным тоном первого номера расчета отдавал распоряжения Хагену.

– И смотри – не засни, чтоб не пропала труба… – менторствовал Люстиг.

– Да кому он нужен… – раздраженно отвечал Хаген.

– Ну, мало ли… – озабоченно отвечал Люстиг. – Все-таки не забывай, что в боевом охранении спать категорически запрещено.

– Слушай, если ты мне не доверяешь, тогда бы взял его с собой… – язвительно отрезал Хаген.

– Но-но, не умничай… – отозвался Люстиг, впрочем, не особо сердито.

– Мне, понимаешь, до зарезу надо попасть на хутор. Один из «хиви» табак должен мне принести. Мы с ним договорились. Понимаешь?.. Хорошо бы его застать. А если не застану, он должен за сараем мешочек спрятать. Условились мы с ним. А все равно неохота по сараям лазить. Там, может, и не получится минутки свободной. Поэтому мне «ивана» надо застать… Теперь понял?..

– Да понял, понял… – устанавливая ящики и не обращая внимания на Люстига, ответил Хаген. – Давай, двигай, а я покараулю. Можешь за «дымоход» не беспокоиться. Если что, я его крепко обниму и прижму так, что никакой партизан не отнимет…

XII

– Ты зря шутки шутишь… – серьезно ответил Люстиг, опасливо к чему-то прислушавшись. – Тут вся пойма по ночам разведгруппами нашпигована. Наши русских ловят, а те – наших. Как раз вот таких, как ты… Которые в обнимку со своей пушкой крепче, чем с бабой, дрыхли. Слышал про дозор третьей роты нашего противотанкового батальона?

– Слышал… – нехотя буркнул Хаген. – Слушай, Люстиг, если ты начнешь мне пересказывать эту историю, то точно на хутор опоздаешь. Унтерфельдфебель Хорст тебе такую затрещину влепит, что ты потом не сможешь в слюдяное окошечко нашего «дымохода» целиться… Физиономия не поместится…

– Ладно, шутник… – спешно удаляясь, шепотом ответил Люстиг. – Я вот вернусь, и если застану тебя спящим, смотри…

Торопливый бег сапог Люстига затих, и Отто тут же устроился в горизонтальном положении на ящики. Здесь, на дне ячейки, он лежал, как в чаше. Земляные стены окопа, возвышаясь справа и вокруг, создавали иллюзию того, что он отгородился от всего мира, с его бомбежками и прожекторами, канонадой орудийной стрельбы и гулом взрывов, круглосуточным лицезрением своих фронтовых сослуживцев.

Он на миг избавился от тоскливо однообразного солдатского быта, в котором каждая элементарная мелочь, касающаяся еды, гигиены, порвавшихся штанов и прохудившихся подметок сапог, нехватки боеприпасов, напрямую касается его выживаемости и разрастается до вселенских масштабов, заслоняя все остальное.

Хагену вдруг показалось, что он пусть на короткий миг, но сумел спрятаться от войны. Это ощущение, напрямую связанное с холодным, но свежим воздухом апрельской ночи, погрузило его в непередаваемое состояние. Его даже можно было назвать состоянием расслабленной неги, если бы он не лежал, скрючившись калачиком, запахнувшись в шинель, на зябких ящиках, под открытым небом Зеелова.

Эта нега уже притянула за собой сладкое ощущение дремы, которая стала стремительно обволакивать его мышцы, руки и ноги. Все-таки суп эти баварцы сварили очень вкусный. Как приятно урчит теперь в животе. Как будто убаюкивающая мелодия колыбельной, которая действует безотказно. И веки делаются все тяжелее, а тело, раскрепощающееся на деревянных крышках ящиков, как на мягчайшей перине, становится все расслабленнее.

XIII

В этот момент раздался звук чего-то глухо стукнувшегося о землю. Этот звук сознание Отто уловило в тот самый миг, когда оно погружалось в сон. Из-за этого он показался пугающе отчетливым и таким резким и близким, что разом прогнал всю дрему. Хаген очумело подскочил, выпрямившись на ящиках.

«Дымоход»!.. Чертов «панцершрек», будь он неладен! Это он, скатившись из разомкнувшихся рук, с глухим стуком упал на землю. Отто спустил сапоги вниз и поднялся на ноги. Потом, наклонившись, он нащупал руками ледяной металл трубы «панцершрека», ухватил его с двух сторон и с усилием поднял, уложив обратно на ящики. Как-никак, почти десять кило.

Водрузив «дымоход», Хаген уселся рядом, кутаясь в шинель. Это резкое пробуждение подействовало на него совсем удручающе. Стало совсем зябко. Хагена стало трясти мелкой дрожью. Как будто все тепло, которое он по крупицам собирал, лежа на ящиках и подтыкая полы шинели, выдуло студеным ветром, порывы которого то и дело врывались в окоп.

Проклятье! Его действительно чуть не сморило. Хорошо, что он услышал, как «панцершрек» шлепнулся на землю. Ведь этот чертов Люстиг мог накаркать, и получилось бы, как в третьей роте.

Это подразделение находилось с другой, левой стороны главного шоссе на Зеелов. Обочина, все проходы и берега канальчиков на подступах к рубежу обороны были заминированы, но разведке «иванов» удалось каким-то чудом, не засветившись, подобраться впритык к расположению роты.

Это произошло позапрошлой ночью, в самое глухое время, часа в три, перед рассветом. Все трое, выставленные в дозор на этом направлении, преспокойно спали. Двоих русские закололи ножами прямо во сне, а третьего, обергефрайтера, прихватили с собой, предварительно его оглушив, заткнув кляп в рот и накинув ему на голову мешок.

Пытаясь сократить расстояние и быстрее удалиться от опасного соседства с расположением роты, русские решили срезать угол и поползли не тем же путем, как пришли, а напрямик, через поле, прилегающее вплотную к шоссе. Здесь они и нарвались на мины. Сколько их было, так и осталось неизвестным. Обергефрайтер потом сказал, что всего трое, но его словам в его состоянии можно было верить не на все сто. По крайней мере, одного из русских убило точно, причем сразу – того, что подорвался на мине.

XIV

Рота, разбуженная взрывом на минном поле, спросонья открыла шквальный, суматошный огонь, которым накрыло остальных находившихся на поле. В шуме пальбы солдаты не сразу распознали истошные крики своего товарища, который срывающимся, не своим голосом орал, чтобы прекратили стрелять и пришли ему на помощь.

Оказалось, что на мине подорвался как раз тот русский, который тащил на себе обергефрайтера. Это и спасло его от неминуемой гибели. Взрывной волной связанного, беспомощного пленного отбросило в сторону. Оставшиеся двое вражеских разведчиков так за ним и не вернулись. Возможно, побоялись опять нарваться на мины, или их вспугнули пулеметные очереди, которые стали методично пропахивать пространство вдоль обочины шоссе.

В общем, тем двоим повезло больше, чем обергефрайтеру. Пулями очередей своих же пулеметов ему перебило обе ноги. Прожектора и прочие осветительные приборы включать было строжайше запрещено, чтобы не спровоцировать артиллерию русских. Пушки «иванов» не давали покоя немецкой обороне ни днем, ни ночью.

Наконец хаотичная волна панической пальбы схлынула. Группа солдат, которую спешно отрядил лично командир роты, выдвинулась на передний край, к самой границе заминированной территории. Там они и обнаружили убитых дозорных и в конце концов услышали, что с поля доносятся теперь уже слабые полукрики-полустоны, в которых можно было разобрать немецкую речь. Тогда наконец до всех дошло, что их товарищ находится посреди минного поля.

Соваться туда по ночи, на ощупь, никто не решился. Но на заре, когда прибыли саперы, сделать это было чрезвычайно трудно. Они битый час преодолевали десяток метров, отделявший их от тела с надетым на голову мешком, из которого торчала немецкая шинель цвета «фельд-грау».

Каждый метр земли был нашпигован противопехотными и более мощными, усиленными минами, на одной из которых и подорвался русский разведчик, взваливший на себя пойманного врасплох обергефрайтера. Мимо останков «ивана» и неглубокой воронки от взорвавшейся мины ползли оба сапера на помощь раненому товарищу.

Сам обергефрайтер уже не подавал признаков жизни. Они наспех перемотали ему изувеченные ноги, не особо надеясь на то, что он не умер от потери крови, пролежав в поле почти два часа.

Так, прямо в мешке, не мешкая ни минуты, саперы и притащили его обратно на позиции. Но, к удивлению всех, несмотря на полученные ранения, обрегефрайтер еще оставался жив. Он даже пришел в сознание, стонал и пытался говорить, когда санитары оказывали ему первую помощь, готовя к эвакуации в госпиталь. Тогда-то он и пробормотал «сани» о том, что случилось с ним ночью.

XV

Люстиг вчера поведал всем в подразделении этот рассказ с таким жаром и эмоциями, что он отпечатался в мозгу Отто, как после просмотренной киноленты. И теперь вся эта история всплыла в лишившемся сна мозгу солдата, нагнав мрачное настроение, которое лишь усиливалось от все никак не проходившего озноба.

Да, вот так «иваны» могли прийти и по его душу, и зарезали бы его, как овцу, во сне, утащив «панцершрек» и заряды. Или накинули бы на голову мешок, как тому несчастному, и поволокли бы к себе в логово, чтобы потом пытать и измываться над ним в свое удовольствие. Даже и не знаешь, что хуже. Какую участь хочешь, выбирай? Признаться, выбор не велик, как между петлей и плахой.

Хотя везде есть свои нюансы. Вот говорят, что смерть утопленника намного легче, чем, к примеру, удавленника. А если спросить его, Отто, так его всего трясти начинает от одного осознания того, что можно навсегда кануть в темную илистую мглу, оказаться намертво укутанным тяжелым и стылым водным саваном.

Отто вспомнил, как он едва не погиб в водах Днестра, и переправы через другие реки. Он вспомнил Дунай, Одер… Их воды, как огромные ненасытные змеи, всегда враждебные к солдатам, глотали людей десятками и сотнями, хлебали их кровь и требовали без остановки еще и еще… Да, вот так лишь плеснет над твоей головой ледяная волна и смоет все следы твоего пребывания на земле. Как будто и не было старшего стрелка Отто Хагена. Да, это все равно, что в мешок, но только уже никогда из него не выбраться. Никогда…

Отто вынул из карманов сжатые в кулаки задубевшие руки, чтобы растереть ладони и попытаться согреться. Вот Люстигу будет сюрприз. Явится сюда, весь взмокший, высунув язык, а он, Хаген, тут как тут – бодрый и бдительный, как огурчик. Вот будет новость для этого хитрюги Люстига. Ну что ж, сам нарвался.

Уж больно ему хотелось на хутор. Уж так хотелось, что прямо никакой мочи не было терпеть. А все-таки интересно, какого черта его понесло туда. Неужто действительно из-за табака? Какая-то куцая история. Будто он ее на ходу придумал. Ну и черт с ним, зато у Отто появилась возможность побыть одному, наедине со своими мыслями.

XVI

Хаген, слегка согревшись, вновь умиротворенно водрузился на ящики. Только он устроился поудобнее, как еле слышный тихий звук долетел до его ушей. Люстиг, наверное, уже возвращается. Ему давно уже пора было объявиться. Наверняка прошло уже больше получаса.

Отто вдруг весь напрягся и замер. Его будто ошпарило. Этот странный тихий звук доносился не со стороны окопов подразделения. Это где-то в поле… Как будто ползет по земле большая змея. Удав, анаконда… Отто осторожно, стараясь не шуметь, поднялся на ноги. Приткнув трубу «дымохода» на ящики, к самой стенке окопа, он взял прислоненную рядом винтовку.

Хаген, пригнувшись, подкрался к самому краю бруствера и приподнял голову до уровня глаз. Да, теперь сомнений не было. Слева, из темноты, доносились шорохи, отрывистое, тяжелое дыхание, шаги. Кто-то был там, в поле.

У Отто пересохло во рту. Озноба как не бывало. Наоборот, он вытер рукавом шинели испарину, выступившую на лице. Облизнув сухим языком обветренные, потрескавшиеся губы, Хаген поднял винтовку и положил ее на самый край окопа, стволом туда, в сторону шорохов, доносившихся все отчетливее.

Может, командиры понадеялись на минные заграждения и не выставили здесь караульных? Отто приготовился выстрелить.

– Стой!.. – вдруг раздался крик откуда-то слева, совсем неподалеку.

– Стой! Кто там идет!.. – еще громче закричали слева. Похоже, это был голос Херминга. Сухой, хлесткий звук винтовочного выстрела наотмашь ударил Отто по ушам. Надрывное лошадиное ржание раздалось впереди. Еще один выстрел грянул следом.

– Русские! Русские! – закричал все тот же голос.

Этот крик тут же подхватили другие голоса. Начался переполох. Еще несколько винтовочных и автоматных выстрелов озарили мглу. Красная ракета по наклонной взвилась в небо со стороны позиций самоходных установок. В траншеях замелькали силуэты солдат, подгоняемых окриками унтеров и офицеров.

Кроваво-красный свет тускло, будто с неимоверным усилием преодолевая тяжесть темноты, пролился на поле. Отто словно увидел негатив фотоснимка в момент проявки пленки.

XVII

Это была жуткая в своей нереальности картина. Как будто ракета угодила в утробу самой тьмы, внутрь ее брюха. И внутри этого брюха оказалась лошадь. Совсем рядом с окопами подразделения, слева, как раз напротив ячейки Херминга и Венгера.

Черт знает как и откуда она приковыляла сюда. Возможно, она была ранена еще раньше, осколком снаряда или гранаты, или пуля угодила в нее только сейчас. Она продолжала надрывно ржать, взбрыкивала передними и переступала задними ногами.

Как будто невидимый дрессировщик стегал ее, заставляя танцевать неестественный, ломаный танец. С лошадиной морды свисали обрывки упряжи. От них в стороны разлетались крупные хлопья пены. А может, это были брызги крови. В любом случае они были черно-красные. Задние ноги лошади подкосились, и она осела задом, завалившись на левый бок.

В этот момент свет ракеты потух. Но стрельба не стихала. Вот где-то далеко за садом, в глубине танковых позиций, заработал пулемет. Пунктиры трассеров прошили воцарившуюся мглу поперек, уйдя в сторону дороги на Заксендорф. Сухой треск пистолетов-пулеметов и петарды винтовочных выстрелов не утихали. Как будто только и ждали момента, чтобы попалить среди ночи.

Из темноты, оттуда, где была лошадь, доносился булькающий храп, перебиваемый ржанием. Оно становилось все надрывнее и превратилось в хрипящий, клокочущий стон.

Из окопов со стороны хутора донесся поток ругательств. Это был голос унтерфельдфебеля Хорста.

– Кто стрелял?! Кретины!.. Вы демаскировали позицию! Я вас спрашиваю!?

Даже не имея возможности лицезреть унтерфельдфебеля, можно было уверенно сказать: он в бешенстве. Угрожающий монолог Хорста приближался. Но вот он застопорился где-то на пути к позиции Хагена и Люстига. Значит, он все-таки отыскал виновника. Наверняка это был Херминг.

Ячейка Херминга находилась метрах в десяти слева от Хагена, но ему было плохо слышно, как унтерфельдфебель распекает провинившегося солдата. Гул канонады русских и неутихающая трескотня винтовок и автоматов на позициях возле хутора заглушали слова, выстреливавшие из глотки Хорста.

XVIII

Неожиданно из темноты вынырнул Люстиг. Он был нагружен под завязку, глубоко дышал, отирал рукавом шинели пот, градом кативший по лицу. Но лицо его было чрезвычайно довольно.

– Ух… еле допер… – выдохнул он Хагену, который, подбежав, сразу подхватил из рук товарища ящик с реактивными зарядами и, из другой руки, сумку с чем-то тяжелым, судя по всему – с гранатами.

– Включи-ка фонарик… – деловито сказал Люстиг. – Разложить надо все… чтоб под рукой… Щас… погоди… отдышусь…

Навьючен Люстиг был под завязку. Еще что-то основательное металлически позвякивало у него в ранце за спиной. Привалившись ранцем к стене окопа, Люстиг несколько картинно пытался отдышаться.

– Ну и устроил Херминг… Стрельбу средь черной ночи… – наконец с усмешкой произнес он. – Хорст рвет и мечет… на части их рвет… Слышишь?..

– Там была лошадь… – как бы в оправдание провинившихся произнес Хаген.

– Лошадь… – с сарказмом повторил Люстиг. – Этим двум ослам сейчас сделают лошадь…

– Не знаю… – вдруг проговорил Хаген. – Она была такая…

– Какая?.. Ну-ка свети вот сюда… – уже выровняв дыхание, засуетился Люстиг, копаясь и что-то перепрятывая в своем ранце. – Какая может быть лошадь, черт возьми…

– Вот именно… Черт… – сказал Хаген. – Ее будто сам бес послал… Она была такая… страшная… Очень страшная…

Люстиг остановился всего на секунду, будто вглядываясь в Отто и пытаясь что-то увидеть. Но вряд ли ему это удалось, даже несмотря на фонарик…

– С тобой тут все было в порядке? – сказал Люстиг, возвращаясь к своей возне. Откровенная насмешка сквозила в его голосе.

– Нельзя на минуту оставить… Жди чего-нибудь… – насмешливо, с неприкрытым чувством собственной сверхзначительности, ворчал Люстиг. – Мало этого Хорста с его унтерскими замашками и кулачищами, так тут еще прикажешь твои заскоки с бесовскими лошадями выслушивать? Ты еще скажи, что эта лошадка ускакала из адского пекла, счастливо сбросив своего седока, и не кого-нибудь, а всадника апокалипсиса. В таком случае надо ожидать еще троих. Ведь, если не ошибаюсь, было четверо. Так, мой дорогой Отто?

Люстиг, говоря это, постепенно раздражался.

– Черт… черт возьми, черт… – выдохнул он. – Как мне надоел этот бред… Просто осточертел… От этого бреда и так сходишь с ума, а тут еще ты вечно со своими видениями и заскоками…

Он замолк, и было только слышно, как он втягивает обжигающе ледяную сырость ночи. Будто принимает успокоительное. Хаген молчал, ничего не говоря в ответ.

XIX

Вдруг в ночном воздухе отчетливо зазвучал голос унтерфельдфебеля. Как будто, назло раздухарившемуся Люстигу, он сделал звук своего ретранслятора погромче.

– Недоумок! Какого черта ты открыл огонь!? Если ты находишься в боевом охранении, это не значит, что надо пулять во всех лошадей, которые скачут мимо!.. Кретин! Недоносок!..

Отто и Люстиг переглянулись в желтом свете фонарика. Что-то изменилось, пугающе изменилось. Вот только что? Хаген, озираясь вокруг, прислушался.

– Выключи свет… – произнес Люстиг почему-то шепотом. Его голос звучал зловеще. Желтый свет, который настырно лез в глаза, исчез, сделав темноту непроглядно-чернильной.

– Что, черт возьми, происходит?.. – опять прошептал Люстиг. – Черт возьми, что…

– Погоди… – прервал его Хаген и после паузы произнес, как откровение: – Тишина… Это трижды проклятая тишина.

Теперь все стало на свои места. Канонада, гремевшая последние полчаса отголосками огненной бури, вдруг смолкла. И стрельба на позициях разом, как по команде, прекратилась, без всякой зеленой ракеты.

Потому-то и загремел над окопами «дымоходников» голос унтерфельдфебеля Хорста, распекавшего непутевого охотника на лошадей Херминга. Потому даже шепот Люстига зазвучал зловеще.

– Тысяча чертей… – вдруг выдохнул Люстиг.

– Что… что такое… – тревожно спросил Хаген.

– Смотри… смотри…

Голос Хорста резко умолк. И тишина стала полной. Как будто вся земля возле хутора и вгрызшиеся в нее солдаты и техника замерли в оцепенении, став свидетелями непонятного зрелища. А если на войне ты видишь что-то непонятное, не подвластное твоему сознанию, это сулит тебе одно – смерть.

XX

Впереди, со стороны реки, там, где были русские, ослепительно-белым столпом в небо вонзился луч прожектора. Он был неподвижным и прямым, выхватывал из самой вышины обрывки черной хмари летящих стремительно туч.

Как будто чья-то рука – непомерно огромная, несокрушимая – извлекла из земляных ножен боевой меч, и теперь его отточенный стальной клинок сверкал в ночи, безжалостно вспарывая брюхо облаков. Этот луч-меч красноречивее всяких слов грозил обрушиться на голову каждого.

Так же неожиданно, как возникло, видение исчезло, и в ту же долю секунды что-то произошло. Хаген почувствовал всеми порами своего немытого, замерзшего организма, что будто что-то сдвинулось в мире и, вздрогнув, пошло по-другому. Как по мановению волшебной палочки, в долине вдруг стало светло, как днем.

Ослепительно яркий свет прошил насквозь все многокилометровое пространство поймы, ударив о кручи Зееловских высот. Захлестнувшись на скатах, световые потоки накрыли всех с головой, затопив траншеи и окопы, ослепив, обескуражив, лишив дара речи тех, кто там находился.

Хаген зажмурился и присел на корточки, пытаясь инстинктивно укрыться от световой атаки. Люстиг поступил так же.

– Святая Мария… – только сумел проговорить Хаген, сжимая пальцами глаза. – Свет! Свет! О, господи…

– Эти русские… будь они прокляты… – мотая головой, перекрикивал его Люстиг. – Черт возьми, я ни черта не вижу!..

Отто еще приходил в себя, жмурясь и тщетно пытаясь побороть оранжевые круги и пятна, до рези застившие глаза, когда небо и земля с дрожью наполнились гулом. Этот гул нарастал оттуда, со стороны наотмашь бьющего света. Как будто земля с дрожью тужилась, силясь родить непомерное для себя железное дитя.

Гул и дрожь катились на Отто, стремительно приближаясь.

– Занять позиции! – донеслось из траншеи.

Это был голос Дамма. Удивительно, как Отто расслышал его среди поднявшегося шума. Волна голосов покатилась по позициям. Один за другим взревели моторы танков и самоходных установок.

Сверкнула тусклым отблеском каска унтерфельдфебеля Хорста. Он вырос в окопе стремительно и с ходу закричал:

– Они включили прожекторы! Психическая атака. Приготовиться к бою. Неизвестно, что там творится в первом эшелоне обороны. Русские могут оказаться здесь очень быстро. Готовиться к бою! Заряд выпускать только наверняка! Ясно?!

Последний вопрос был явно риторическим, потому что, не дождавшись ответа, унтерфельдфебель тут же пропал из поля зрения.

XXI

Напутственное появление унтера помогло прийти в себя и, поборов первый всплеск панического, темноводного страха, трезво оглянуться вокруг.

Значит, уже началось. Ну что ж, значит, половина дела уже сделана, и самое томительное, мучительное – ожидание атаки – уже позади. Теперь остается в полной готовности встретить приблизившихся русских.

Отто деловито отстегнул зажимы и откинул крышку верхнего ящика с зарядами, взял один, тот, что лежал слева, для чего-то осторожно потрогал его коническую часть и положил обратно. Он и сам не знал, для чего это сделал. Наверное, чтобы окончательно взять себя в руки. Прикосновение пальцами к смертоносному металлу добавило ему уверенности. Люстиг тоже молча занимался самовнушением, медитируя над трубой «панцершрека». Для этого он укрепил на бруствере фонарик так, чтобы его свет падал ему на руки и лицо.

Как будто этого адского света русских прожекторов было недостаточно! Наверное, Люстиг жег свет своего фонарика из чистого арийского упрямства. А русские жарили из своих световых пушек вовсю.

Как будто несколько солнц подкатили они сразу со стороны реки и сложили их плашмя стопкой, как блины. Эта стопка становилась все ярче и ярче, до нестерпимой рези била в глаза под нарастающий рев и гул тысяч моторов.

Но вдруг эта нестерпимая яркость стала блекнуть. Словно кто-то накинул вуаль, разом приглушившую световую силу вражеских прожекторов. Теперь уже можно было попробовать рассмотреть, что творилось там, на подступах к хутору.

Как сказал унтерфельдфебель Хорст, русские в качестве психологического воздействия включили сотни прожекторов. Сразу после этого в атаку двинулись тысячи вражеских танков и самоходных установок. Из-под гусениц тяжелой бронетехники в воздух поднялись тонны пыли. Взвесь, сплетаясь из гари, дыма и пыли, взметнулась вверх, становясь естественной преградой на пути лучей прожекторов.

Свет прожекторов будто запутывался в темно-бурых клубах непроглядной завесы, беспомощно, как в силках, увязая в ней и разрастаясь ввысь и вширь. От этого казалось, что на хутор надвигается стена стремительно разраставшейся пылевой бури.

XXII

– Смотри, что творится… – сдавленным голосом, в котором сквозил непреодолимый страх, выговорил Люстиг.

– Наверное, полно средних танков… – стараясь говорить как можно сдержаннее, предположил Хаген. – От русских «микки-маусов» – всегда столбы пыли…

– А ты иногда… произносишь дельные вещи… – попытался сострить Люстиг. Но попытка ему явно не удалась. Он все никак не мог оправиться от приступа страха, который вселили в него русские прожектора. Руки у него дрожали так, что он чуть не выронил «панцершрек».

– Проверь оба запала… И стержень держи наготове… – жестко проговорил Отто.

Прозвучало так, как будто это он первый номер в расчете, а никакой не Люстиг. Но тот даже и внимания не обратил и послушно затряс в знак согласия своей каской.

Справа, где расположилось отделение «ядгпантер», громыхнул взрыв. После небольшой паузы еще взрыв, отчетливо одиночный, с грохотом вырос совсем с другой стороны, на левом фланге, затем громыхнул третий – на подступах к оборонительным позициям по всему рубежу хутора.

– Гаубицы? – неуверенно предположил Люстиг.

– Похоже на 122-миллиметровые… – согласился Хаген. – Видишь, взяли рубеж в треугольник…

– Пристреливаются? – еще тревожнее спросил Люстиг.

Хаген ничего не ответил. Если они правы, то следовало ожидать самого худшего. Крупнокалиберные гаубицы просто так, для пристрелки всякой мелочи, использоваться не будут. Значит, жди еще более страшных чудищ – дальнобойных «мастодонтов», играючи выплевывающих неподъемные стальные яйца за десятки километров.

Не успел Отто подумать про артиллерийских динозавров, как небо наполнилось громоподобными раскатами залпов и вслед – низким, пробирающим до костей ревом.

Так и есть: первым мощным залпом русские отправили с десяток стокилограммовых «чемоданов». А упакован был каждый самым смертоносным содержимым. Такие могли запросто не только уничтожить прямым попаданием танк или накрыть целое отделение, но и образовать глубокую воронку на месте сплошь забетонированного ДОТа или ДЗОТа.

Первые снаряды русских легли в недолет, взметнув в воздух тонны земли. Но каждый следующий разрывался ближе к позициям, взметая ввысь фонтаны пыли, комьев земли и осколков.

Никаких вспышек выстрелов по фронту видно не было. Значит, это дальнобойная вражеская артиллерия проводит подготовку, расчищая для наступающих дорогу. По мощи и силе, с которой каждый пущенный противником снаряд сотрясал почву, можно было предположить, что на позиции падали 150– и 200-миллиметровые снаряды русских гаубиц и дальнобойных орудий.

Затем небесная твердь заполнилась адской, в самой преисподней рожденной музыкой – истошным, пронзительным ревом. Это произвел свои выстрелы «сталинский орга́н»[13], страшное оружие русских – реактивные установки залпового огня.

«Дымоходникам» повезло. Ураганный огонь, рожденный мощнейшей взрывной силой реактивных снарядов, длился недолго и в основном ушел в «перелет», задев край хуторского заднего двора.

Пройдя огненной полосой по дальнему рубежу хутора, огонь дальнобойной артиллерии противника и реактивные снаряды «сталинских органов» переместились далеко вглубь, обрушившись на оборонительные рубежи непосредственно вблизи Зееловских высот и сам город.

XXIII

Артобстрел не утихал. Наоборот, интенсивность его только возросла. Вскоре целый град снарядов с непрекращающимся воем посыпался на позиции.

Хаген и Люстиг, скрючившись в позах новорожденных младенцев, забились в самые углы своей ячейки, как будто это была материнская утроба, в которой они инстинктивно искали спасения от «чемоданов», с низким, басовым ревом тяжело, с оттяжкой, врезавшихся в землю.

Отто казалось, что это гигантские стальные пальцы огромного чудовища вонзаются в землю, хватают и рвут ее плоть, стараясь сдвинуть, сбить ее с оси. Всякий раз, когда вся почва вместе с засыпанными землей солдатами и окопом вздрагивала, где-то внутри живота, в самых кишках, возникало ощущение, что очередному снаряду 200-миллиметровой гаубицы едва, на волосок, не удалось сорвать земляной земной шарик с ветки, к которой Всевышний прикрепил его на вселенском древе.

Все вокруг ходило ходуном, вздымалось и опадало. Возможно, это уже был эпицентр бури, а может, только провозвестье накатывавшего огненного урагана. Мощных, сокрушающих взрывов крупнокалиберных «чемоданов» уже почти не было слышно. Теперь по оборонительным позициям работали орудия с меньшим калибром и более тонким «голосом»: 85-миллиметровые зенитки, 122– и 100-миллиметровые пушки.

Отто по опыту прекрасно знал, что их огонь в окопах пережидать было намного опаснее. «Чемодан» за километр слышно, он громоздкий, подымает тонны земли, но осколки от него большие, разлетаются далеко. Шансов, что такая махина попадет именно в тебя, намного меньше.

Другое дело – средние калибры. Эти сыплются часто и всюду, пропахивая каждый сантиметр спасительной земли. И спасения от взрывов, ударной волны и осколков, от неумолимой поступи огневого вала, сметающего все на своем пути, не найти…

Остается лишь одно: раствориться в самом укромном уголке окопа, в самой потаенной складочке земли, вжаться в нее так, чтобы исчезнуть, чтобы смерть, пролетая верхом на очередной раскаленной болванке, тебя не заметила. Спрятаться и – молиться, молиться, молиться, чтобы пронесло. На слух ловить каждую нарастающую ноту в ревущей какофонии артобстрела, бережно сопровождать ее, чтобы провести аккуратненько мимо. Мимо, опять мимо, опять мимо… И молиться, молиться, молиться…

XXIV

Чья-то рука с силой ухватила Хагена за шиворот и выволокла на воздух из груды земли. Хаген не сразу сообразил, кто это.

– Где Люстиг?! Где Люстиг?! – кричало ему черное лицо с ослепительно белыми белками глаз. Это был Фромм.

– Где-то здесь… – отозвался Хаген, тут же принявшись шарить в земле руками. Пальцами левой он наткнулся на сапог.

– Скорее!.. Он здесь! – закричал Отто, потащив за ногу. Но нога не поддавалась.

– Погоди… – Оттолкнув Хагена в сторону, Фромм принялся быстро-быстро раскапывать ладонями земляную груду возле срытой стенки окопа.

Люстига здорово присыпало. Но он оказался жив. Этот хитрец вытащил из ящика заряды для «панцершрека», улегся вдоль стенки окопа и накрыл пустым ящиком голову на манер козырька. Когда Люстига накрыло земляной волной, у него образовался запас воздуха. Хотя одним из замков крышки ящика его здорово садануло по лбу, и теперь из рассечения лилась кровь, заливая ему глаза.

– Я убит… я убит… – беспрестанно бормотал он, растирая кровь по лицу.

– Угомонись… – резко осадил его Фромм. – Жить будешь… В отличии от Шеве… Черт, где у него перевязочный пакет?..

– Шеве? – тревожно переспросил Хаген. – Что с Шеве?

– Убит… – тяжело выдохнул Фромм. – Убит, понимаешь ты или нет?!

Он закричал так, будто Хаген был как-то виноват в гибели Шеве. Он вдруг задышал часто-часто, пытаясь подавить спазм рыданий, который схватил его за горло. Утерев нос рукавом шинели, Фромм вытащил из своей сумки перевязочный пакет, разорвал его и, достав бинт, принялся перематывать разбитый лоб Люстига.

– Осколок… – более спокойно выговорил Фромм. Наверное, оказание помощи раненому товарищу придало ему сил и помогло успокоиться.

– Сволочи… Это все из-за них… – с лютой злобой выговорил Фромм. – Мы могли бы переждать артобстрел в блиндаже, а не в этих проклятых окопах. Все бы тогда уцелели… Какого черта мы рыли эти блиндажи? Для гребаных танкистов? Они и так по уши в броне. Сволочи… Сволочи…

– Это все из-за боевого охранения… – кивнув, согласился Отто.

– Будь они прокляты… – выругался Фромм. – Мне показалось, я раз десять побывал на том свете во время этого артобстрела, дьявол его забери. Но мне удалось вернуться оттуда такое же количество раз. А вот Шеве… Чертов осколок… – вдруг выговорил Фромм таким тоскливым голосом, что Хагену показалось – тот сейчас заплачет.

Но Фромм сдержался.

– Даже не знаю, когда его… – продолжал он. – Даже не вскрикнул. Сидит себе спокойно. Смотрю – а он уже не дышит. Весь окоченел…

XV

Пока Фромм перевязывал ошарашенного, ничего не соображавшего Люстига, Хаген раскапывал ящики с зарядами. Сначала он работал руками. Но так дело двигалось медленно, и тогда он взялся за саперную лопатку. Ящик он отыскал сразу. Сложнее пришлось с зарядами, которые Люстиг выложил, готовя себе укрытие. Они, как и сама труба «дымохода», оказались в самой глубине кучи мокрой земли, насыпанной взрывом в окоп.

Снаряды теперь рвались реже, перелетая через позиции «панцершрекеров» в сторону хутора и дальше, в глубь оборонительных рубежей.

Хаген, пригнувшись, выглянул за край бруствера. Все вокруг снова было погружено в темноту. В этой вернувшейся черноте отчетливо вспыхивали огневые факелы орудийных выстрелов, красно-оранжевые фонтаны взрывов. Они были повсюду.

Позади, там, где находился хуторской дом и хозяйственные постройки, бушевало пламя пожара. В голове Хагена успела мелькнуть мысль о скорбной участи старика Леманна и его семьи. Вряд ли кому удалось выжить в таком светопреставлении.

На флангах уже велась перестрелка с участием не только стрелкового оружия, но и «самоходок» и танков. Особенно плотно отбивались справа.

В свете вспышек Отто увидел контуры стремительно наступавших черных горбов. Это были русские танки. Они то и дело выплевывали ярко-красные жгучие сгустки. «Ягдпантеры» с правого фланга отвечали тем же.

Вот один из контуров облило волной клубящегося огня. Огонь этот был послан не с фланга, а прямо с боку проходившего вражеского танка. Значит, сработал «фаустник».

Машина остановилась, объятая пламенем. Она стала отчетливо видна в ночи – крепко сбитая, с характерной трапециевидной многоугольной башней и коротким стволом. Прямое попадание. Скорее всего, «панцерфауст».

– Смотрите – подбит, подбит… – сам не свой, закричал Хаген.

– Где, где? – жадно спросил Фромм. – Ага, так-то!.. Это вам за Шеве… за Шеве…

Этот вид горящей вражеской машины придал им сил и бодрости духа. Даже Люстиг, окончательно было потерявшийся, только и твердивший, что ему надо в госпиталь и что он убит, утихомирился и, схватив свою трубу, стал спешно ее чистить.

XXVI

Слева, в самом углу охваченного заревом фронта, творилось что-то несусветное. Все пространство левого фланга было заполнено огнем далеких пожаров, непрерывно озаряясь вспышками взрывов. Трассеры, расходясь из угла во все стороны, полосовали ночное небо, пылали костры горящих машин.

Жар схватки раскалялся все больше. Это происходило много дальше от оборонительных позиций противотанкового батальона, протянувшихся вдоль шоссе, – может быть, в километре от «панцершрекеров». Отто знал, что там проходил неприступный рубеж канала Гаупт Грабен.

По сути, это был противотанковый ров, широкий, доверху заполнившийся вешней водой и превратившийся в непреодолимую для вражеской бронетехники преграду. Всю линию канала плотным огнем прикрывали окопанные танки и САУ, укрепленные ДОТы, а подступы к нему были заминированы.

Русские, с ходу натолкнувшись на эту преграду, могли начать поиски обходных путей и устремить свои силы сюда, в сторону хутора Хаттенов.

В окопе неожиданно возник Венгер. Он выскочил из темноты так вдруг, что напугал всех троих.

– Черт… – выдохнул Люстиг. – Я чуть в штаны не наложил. Ты что творишь, молокосос!..

Но Венгер словно не обратил внимания на встретивший его ор.

– Я – от Хорста!.. – с ходу, брызгая слюной, завопил он. – Приказ – боевая готовность!..

– Тише… тише ты… Чего орешь?.. – попытался утихомирить его Фромм.

Но Венгер был как невменяемый.

– Русские танки прорвались в направлении шоссе… – закричал он, подтверждая худшие опасения Хагена. – Двигаются на нас. И пехота… Черт… там это…

Глаза его расширились, забелев в черноте двумя огромными пятнами.

– Там… на хуторе… обоз разворотило… и местных… На куски… голова… И нога… нога…

– Погоди… – произнес Фромм. – В подразделении что? Где лейтенант? Убитых много?..

Но молодой солдат будто не услышал вопроса. Выкрикнув положенное, он махнул рукой и нырнул обратно в полумрак, разбавленный красными отсветами пожарищ.

– Ты видел его лицо? – спросил Фромм.

– Да… – коротко ответил Хаген.

– Парнишка еще не на то насмотрится… – процедил баварец, помогая Хагену привести заряды в порядок.

Люстиг быстро приходил в себя. Вот уже вовсю начал показывать, что именно он – первый номер расчета при двух вторых номерах, так что теперь Хаген и Фромм должны на него молиться, как на божество.

– Как же ты теперь, Фромм, без своего первого номера? – со свойственной ему нагловатостью в голосе спросил он баварца, с «дымоходом» наперевес выглядывая из-за бруствера.

XXVII

– Черт… ну и дела… Там сущий ад творится… – сокрушенно произнес Люстиг, сползая обратно на дно окопа.

– Знаешь что… – произнес он, обращаясь к Фромму. – Мы должны перенести твои заряды сюда…

Он совсем оживился, всем своим видом демонстрируя, что его посетила гениальная мысль, которая обязательно обеспечит выполнение боевой задачи.

– Это с чего еще? – недоверчиво спросил Фромм. – Ничего я переносить не собираюсь…

– Что значит не собираешься?.. – с нескрываемой наглостью спросил Люстиг. – У нас будет два «панцершрека». Вы мне будете по очереди заряжать, а я – вести огонь… У нас ни один «иван» мимо не проскочит…

Фромм оставил ящик и выпрямился, глядя сверху вниз прямо на Люстига.

– У моего расчета есть своя позиция… – отчетливо произнес он. Дрожь скрытого гнева сквозила в голосе Фромма. – Ее мне определил герр лейтенант, и только он ее сможет поменять…

– Так ты же не стрелок… – не унимался Люстиг. – Как ты в одиночку будешь вести огонь из «дымохода»? Из него ж еще и стрелять надо?..

– Получше тебя… – презрительно процедил Фромм и, развернувшись, пошел прочь по окопу.

– Удачи, Хаген! – на ходу крикнул он. – Она понадобится, когда приходится воевать в одном расчете с таким недоумком…

– Что-о? – с деланой угрозой воскликнул Люстиг, впрочем, даже не предприняв попытки догнать обидчика. – Тебе не повезло еще больше, Фромм: в твоем расчете вообще из двух недоумков остался один…

– Не надо… – попытался урезонить Люстига Хаген. – Зачем мертвеца поносить? Это нехорошо…

– К черту… Мне плевать… – с показным вызовом произнес Люстиг, перекладывая в руках трубу. – Нехорошо то, что там…

Он головой кивнул в сторону, откуда наступал враг.

– Вот это действительно нехорошо… – заводил себя Люстиг. – Это, черт возьми, совсем никуда не годится…

XXVIII

Хаген ничего ему не ответил. Оглушительный залп пушечного выстрела на миг лишил Отто слуха. Рокот танковых двигателей раздался совсем близко.

– Хаген! Хаген! Заряд!.. – закричал что есть силы Люстиг.

Отто схватил реактивный снаряд и, ухватив одной рукой хвостовую часть направляющей трубы, другой рукой загнал его внутрь. Люстиг тут же переместил «дымоход» на плечо и, подавшись вперед, навалился грудью на переднюю стенку окопного бруствера.

– Ни черта не видно!.. – кричал он, пытаясь разглядеть свою цель в слюдяное окошко.

Хаген прижался к земляному краю возле локтя Люстига, служившего упором для направляющей трубы. Впереди, на приличном расстоянии, ночную мглу разорвала вспышка огня. Это был взрыв от снаряда, посланного по наступающим одной из оборонявшихся «ягдпантер».

На фоне вспышки четко высветились контуры русского танка. Показалось, что он находится совсем близко. Высовываясь из-за защитного экрана, Люстиг пытался засечь местоположение цели, но как раз пропустил момент взрыва.

– Правее! Правее, мать твою… И не мельтеши… Он уже совсем близко!.. – кричал Хаген, направляя трубу туда, где, по его расчетам, находился танк. Он двигался слишком быстро и собирался ответить на снаряд, пущенный немецкой «самоходкой».

В тот самый момент, когда русская машина произвела выстрел, Люстиг дернул контактное кольцо. Огненная струя реактивного выстрела с шумом вырвалась из хвостового конца трубы, а саму ее вскинуло вверх.

Раскаленный жар дохнул спереди в экран и, отразившись и растекшись в стороны, окатил голову и шею Хагена. Основной удар струи пришелся на каску заряжающего и опалил подбородок и незащищенную часть шеи. Хаген инстинктивно повел левым плечом вверх и отвернул лицо.

XXIX

– Черт, ты видел?.. – с досадой выпалил Люстиг, поворачиваясь к Хагену. – Ушла выше… Над самой кормой прошла. Слишком быстро эта махина катит… Надо было взять допуск больше.

– Я же говорил тебе… – выговорил Хаген, хватаясь за подбородок.

Со стороны левой челюсти кожу здорово пекло.

– А чего это у нас жареным запахло? – чуть не с иронией прокричал Люстиг. Видимо, выпущенный снаряд окончательно вернул ему привычное расположение духа.

– Ну и шарахнуло! – захлебываясь эмоциями, кричал он. – Я думал, нас тут к черту поджарит, как на адской сковородке. Выхлоп угодил в кучу земли, которую тут взрывом насыпало. Тут в момент стало, как в египетской пустыне…

Досказать свои ассоциативные сравнения он не успел. Совсем рядом с окопом с оглушительным грохотом взметнулся кверху фонтан земли и осколков. Хаген и Люстиг ничего не успели сделать, когда ударная волна вместе с комьями грязи швырнула их на противоположный край ячейки.

Их спасла та самая земляная насыпь, которая образовалась во время артобстрела. Они упали на нее, как на защитную подушку.

– Ты цел… – прохрипел Люстиг. Он стоял на четвереньках на дне окопа, шаря руками по земле.

– Вроде… – морщась от боли, отозвался Хаген. Во время падения он сильно саданулся плечом о собственную винтовку, ставшую поперек окопа.

– Похоже, мы здорово разозлили «ивана»… – крикнул Хаген, попытавшись подняться. – Этот снаряд был пущен из танка…

– Надо менять позицию! – крикнул Люстиг, поднимаясь на колени. В руках он сжимал еще не остывшую трубу «панцершрека».

Они, согнувшись пополам, бросились по траншее в запасную ячейку: Люстиг – с «дымоходом» – впереди, Хаген – с двумя реактивными зарядами в руках и с винтовкой за спиной – следом. Во время артиллерийского обстрела траншея, соединяющая ячейки, была практически полностью срыта. Оба солдата оказались как на ладони, попав под плотный пулеметный огонь.

Предположение насчет разъяренного выстрелом Люстига вражеского экипажа оказалось верным. Пулеметчик танка засек бегущий с «панцершреком» расчет и теперь устроил настоящую охоту за Люстигом и Хагеном.

XXX

Пронзительный, обдающий близким горячим дыханием свист пуль заставил Хагена упасть в углубление, инстинктивно нащупанное по ходу подошвами сапог. Возможно, это была не траншея, а край воронки, оставшейся от русского снаряда. Теперь это совершенно неважно. Главное, что он может укрыться от кинжального огня пулеметчика. Где-то впереди так же впопыхах залег и Люстиг.

Танк двигался слишком быстро. Его двигатели ревели слишком быстро. И другие машины… Все вокруг тонуло в надсадном реве их моторов. Их было слишком много. Они шли на хутор лавиной.

Сейчас вражеская многотонная махина накатится на него и намотает его кишки на свои гусеницы. Вот они лязгают, как стальные зубы голодного в своей ярости хищника. Смерть, смерть…

Очереди вражеского курсового пулемета ушли куда-то в сторону, потеряв из виду «дымоходников». Хаген вскинул и понял вверх голову. Он не мог в темноте разглядеть, где находится танк. Двигатели надсадно взревели где-то впереди, справа. Наверное, он изменил направление движения, маневрируя на ходу.

Эти русские Т-34 были очень вертлявыми, юркими, как мыши. Не зря армейские остряки прозвали их «микки-маусами», не только за два люка на башне. Русские часто наступали с открытыми крышками люков, чтобы проветривать башню и иметь возможность быстро покинуть машину. Спереди в таком виде они выглядели как настоящие «микки-маусы».

Не то что их немецкий «маус»[14]… На передовой ходили слухи, что один из экспериментальных монстров привезли в Зеелов, чтобы применить его для обороны высот. Хаген хорошо помнил, что, когда эту новость сообщил унтерфельдфебель, это здорово подняло настроение в подразделении.

Еще бы! Если Рейху удается именно сейчас направлять на фронт такие машины, значит, еще не все потеряно. Значит, упорные разговоры о новом, сверхмощном оружии возмездия, которое вот-вот будет создано и покарает врагов великой Германии – это не просто разговоры. Значит, это правда, которая вот-вот воплотится в жизнь!

XXXI

Сам Хаген «мауса» не видел, но унтерфельдфебель Хорст уверял, что его видели танкисты из батальона «Курмарк», во время выгрузки на железнодорожной станции в Мюхенберге, где-то между Берлином и Зееловым. И Люстиг божился, что общался с теми, кто своими руками гладил «мышонка» по его стальной шкурке 200-миллиметровой толщины.

Представить невозможно: орудие – 150 мм, 188 тонн живого веса. Это же четыре «пантеры», если поставить их одна на другую! Ни один мост такое чудище не выдержит! Действительно динозавр. И еще умудрились назвать такого монстра «мышонком»… Да, похоже, что остряки находились не только на передовой, но и в командовании.

Почему он вдруг вспомнил об этом «мышонке» здесь, лежа в простреливаемом насквозь окопе? Сейчас приходится иметь дело с русскими «микки-маусами», и дело это принимало совсем плохой оборот.

Впереди, метрах в десяти от прижавшихся к земле Люстига и Хагена, вдруг с шумом сверкнула огненная струя. Яркая вспышка выстрела осветила со спины силуэт: солдат, вскочивший с трубой на плече, послал реактивный заряд вдогонку русской машине, которая уходила по диагонали. Изрыгая пламя, заряд ударился в задний правый каток ходовой части танка. Вместе с огнем и дымом из-под гусеницы вспучился взрыв. Машина взревела двигателями и остановилась, в тот же момент скрывшись в клубах дыма и пыли.

Отто не успел узнать, кто из «дымоходников» выстрелил. Свет огневого выхлопа его выстрела высветил ушастую башню еще одного танка. Взметая клубы пыли, он наезжал следом, и его пушка хищно качалась вверх-вниз, когда машина подпрыгивала на кочках. Очередь, выпущенная из спаренного с башенной пушкой пулемета, настигла «дымоходника» прежде, чем он успел укрыться.

Хаген и Люстиг отчетливо услышали его крик. Возможно, он был только ранен. Хаген вскочил на ноги и бросился к упавшему, но Люстиг, пнув его по голенищу, сбил с ног.

– Куда?.. Номер второй – заряжай!.. – не своим голосом зарычал Люстиг на повалившегося Хагена.

– Его сейчас раздавит!.. – с еще большим остервенением закричал в ответ Хаген.

Люстиг, бросив трубу, схватил правой рукой Отто за шиворот и с силой притянул к себе. Панический ужас сверкал в его белках.

– Заряжай!.. Заряжай!.. – как умалишенный, хрипел он, брызгая слюной прямо в лицо Хагену. – Нас сейчас раздавит, нас!..

Отто, извернувшись на левый бок, ударом кулака сбил хватку Люстига. К упавшему теперь было не успеть. На миг лязг накатывавших гусениц перекрыл душераздирающий вопль, от которого кровь застыла в жилах и кожу обдало морозным дыханием. Значит, все-таки он был жив…

XXXII

Хаген на ощупь нашел лежавшую возле Люстига трубу и, развернув ее прямо на земле хвостовой частью к себе, заслал в нее заряд. Сердце стучало в груди сильно-сильно, заглушая все более громкий звук лязгающих траков и работающих танковых двигателей. Его стук только не мог заглушить этого нечеловеческого крика, который выжали вражеские гусеницы из умиравшего.

– Давай! Давай… – закричал Хаген Люстигу, ударив ему по лицу заряженной трубой.

Номер первый расчета словно окончательно потерял от страха рассудок. Он только мотал головой и бормотал что-то нечленораздельное, из чего можно было разобрать только «раздавит… раздавит…»

– Возьми себя в руки!.. – крикнул Хаген и неуклюже, но хлестко ударил Люстига по щеке.

Он спиной почувствовал, что бронированное чудище уже рядом. Повернувшись, он увидел четкие контуры машины. На последних метрах она взяла чуть влево и развернула башню в сторону позиций «ягдпантер», видимо, готовясь к орудийному выстрелу. Это и спасло расчет «панцершрекеров». Вражеский экипаж провел свою машину буквально в паре метров от солдат, не заметив их в темноте.

Танк промчался мимо, подняв настоящую тучу пыли. Все вокруг окутала густая муть, не дававшая ни дышать, ни открыть глаза. Горькая вонь отработанного дизельного топлива вперемешку с пылью забила носоглотку так, что Отто начал давиться и кашлять.

Ему показалось, что его вывернет наизнанку. Отерев рот и лицо рукавом, он привстал на колени и, нащупав на земле трубу, поднял ее к груди.

Первый русский танк с подбитой «ходовой» в этот момент поджег одну из «самоходок» на правом фланге обороны. Второй Т-34, развернувшись кормовой частью к Хагену, тоже произвел выстрел в сторону «ягдпантер», которые начали маневрировать. Машина уже отдалилась метров на двадцать.

Отто не суетился. Взяв «панцершрек» в руки, он вдруг обрел спокойствие. «Так… первый магнитный запал привести в действие… выставить прицельные крючки на сто метров…» – вслух, словно читая руководство к действию, проговаривал он, тут же доведенными до автоматизма действиями выполняя сказанное.

XXXIII

Приведя «дымоход» в боевую готовность, Хаген вскинул трубу и прижал к щеке. Сейчас он магнитным кольцом запустит индукционную катушку и произведет выстрел…

В этот миг выстрелило орудие одной из «ягдпантер». Снаряд предназначался для кормы русского танка, двигавшегося наискосок и орудийной и пулеметной стрельбой прикрывавшего экипаж подбитого танка.

Однако стрелок-наводчик немецкой «самоходки» не сделал поправки на скорость движения вражеского танка. Снаряд, пущенный прямой наводкой по нисходящей траектории, прошел в нескольких сантиметрах позади корпуса машины и вошел в землю в нескольких метрах от Хагена и Люстига. Волна раскаленного воздуха, вместе с высохшей вмиг землей, накрыла Отто, отбросив его в сторону.

Хаген, описав в воздухе сальто, ударился о землю. Его протащило еще почти с метр. В голове его даже успела мелькнуть удивленная мысль, что не свернул себе шею во время падения. Удачно приземлился, на мягкую почву насыпи вдоль окопа.

– Отто! Отто!.. – кричал откуда-то голос Люстига. Словно из другой жизни. Сознание, перевернутое вверх тормашками, медленно отыскивало верную систему координат.

Близкий грохот танковых орудий быстро вернул все на место. Хаген аккуратно подвигал руками и ногами. Вроде нигде не болело. Как это его не нашпиговало осколками? Отто показалось, что взрыв взметнулся в метре от него. Как там Люстиг? Уцелел? Или он зовет на помощь?

– Отто, мать твою… – опять расслышал он голос Люстига.

Теперь орал в самое ухо. Успел подползти к нему. Судя по интонации, с ним ничего не случилось.

– Какого черта?.. – задыхаясь, кричал Люстиг. Он никак не мог набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы закончить фразу. – Какого черта?.. Где «дымоход»?

– Где-то здесь… – ответил Хаген, поворачиваясь на живот и пытаясь подняться на четвереньки. Вот сволочь, даже не спросил, ранен ли он… Пусть теперь сам ищет свой «дымоход». В конце концов, он стрелок, а Хаген – всего лишь заряжающий.

XXXIV

Отто молча пополз обратно к тому месту, где их накрыло взрывом. По пути он искал свою винтовку и запасные заряды. Взрывная волна все стряхнула с него во время полета. Даже каску.

Ничего, бывало и хуже. Ему доводилось видеть, как после разрыва фугасных снарядов людей раздевало донага: сапоги, шинель, китель, исподнее. Как будто в бане или в прачечной…

Винтовка лежала на самом краю траншеи. В тот момент, когда он ее нашел, прямо на него, лоб в лоб наполз Херминг.

– Вот вы где… – крикнул он. – Унтерфельдфебель вас разыскивал…

Он вынул из-за пазухи сигнальный пистолет и направил его прямо в лицо Хагену. Тот отвел дуло от своего носа.

– Куда тычешь? Сдурел?.. – крикнул он.

– Это сигнальный пистолет… – срываясь голосом, кричал Херминг. Он весь взопрел, пот заливал его глаза – наверное, от того, что долго полз. Или от того, что он напрягал свои голосовые связки, пытаясь перекричать орудийную пальбу. Но это он зря старался, слишком они у него были хилые, писклявые.

– Я знаю, что это… – ответил Хаген, шаря вокруг в поисках запасного реактивного заряда. Он должен был выпасть из кармана шинели где-то здесь, возле «маузера».

– Герр унтерфельдфебель поручил мне ответственное задание… – вопил Херминг, и в голосе его смешивались восторг и ужас. – Я должен пробраться метров на двести вперед, в тыл русским танкам. Оттуда запущу ракеты, одну, потом – другую. Белые парашюты… Герр унтерфельдфебель дал мне их. Я зайду с тыла, освещу вражеские танки сзади… И тогда наши расчеты увидят, куда им бить. Так что готовьтесь… Я пущу ракеты…

– Где Венгер? – перебил его Хаген. – Он жив?

– Он жив… – крикнул Херминг. – Герр унтерфельдфебель назначил его вторым номером к Фромму. Теперь они – один расчет. А лейтенант Дамм убит. Теперь герр унтерфельдфебель командует подразделением…

– Убит? – переспросил Хаген. – Как убит?

– Снаряд!.. На левом фланге прорвались русские танки, – крикнул солдат. – Первое подразделение перебросили туда… «Иваны» зажгли два «хетцера», еще три – вывели из строя… Мне надо спешить… Расчеты… они ждут моих ракет. Готовьтесь…

Херминг пополз вперед. В тот же момент рука Отто натолкнулась на заряд. Он скатился с края траншеи и упал на дно. Черт возьми, надо было напомнить Люстигу, что труба «дымохода» приведена в боевую готовность. Он уже привел в действие магнитную систему запала.

XXXV

Пожар на хуторе, вызванный прямыми попаданиями нескольких снарядов во время артобстрела, затухал. Огонь пожирал хозяйский дом. Строения по периметру уже дотлевали. Обглоданный ярко-красным пламенем скелет крыши сложился и с треском рухнул вниз, подняв целое облако искр.

Рожденные пожаром отсветы отбросили зловещие, кроваво-красные блики на корпуса нескольких «самоходок», двигавшихся вдоль хуторских позиций. Их граненые, бронированные бока словно были залиты жирно блестевшей в ночи кровью. Они пятились, неуклюже пытаясь маневрировать и одновременно вести огонь.

Стрельба у них получалась беспорядочная, в нескольких направлениях. Будто действительно эти огромные раненые чудища истекали кровью, тщетно пытаясь спастись и отбиться от стаи еще более страшных хищников.

Вот одну из машин бросило набок от взрыва, вспучившегося огненным шаром под левой гусеницей. Это был «хетцер». «Самоходка» беспомощно вскинулась левой стороной и вздрогнула всей своей массой от еще одного взрыва, потрясшего ее изнутри. Целый сноп пламени разом охватил машину, и вся она вспыхнула, словно охапка сухого хвороста.

Это пламя высветило движение русского танка. Его рыскающая, волчья траектория наискосок перечеркивала путь всего стада испуганных «хетцеров». Вот один из «егерей» попытался упредить вражескую машину, но его движения были слишком замедленны для того, чтобы поймать экипаж дерзких «иванов» в прицел.

Снаряд, выпущенный из «хетцера», прошел мимо Т-34 и исчез во тьме. Русский танк, взревев двигателями, лишь прибавил скорость и стал описывать небольшую дугу, одновременно стремительно разворачивая башню с длинной 85-миллиметровой пушкой.

«Самоходки» не успели как-то изменить свое положение, когда из русского танкового орудия прогремел выстрел. Снаряд, как в масло, вошел в нижнюю часть трапециевидного бока «самоходки».

Оглушительный взрыв потряс машину, разворотив всю верхнюю часть корпуса. Скорее всего, вражеский снаряд угодил в боекомплект «хетцера». От страшной мощи сдетонировавших снарядов стальная броня «самоходки» лопнула, как мыльный пузырь, разметав куски брони на десятки метров вокруг.

XXXVI

– Отто… – крикнул Люстиг, с силой дернув Хагена за рукав шинели. – Отто… я нашел, нашел… – кричал он, тряся перед лицом Хагена трубой «панцершрека».

Хагену понадобились доли секунды, чтобы выйти из шокового состояния, в которое поверг его вид гибнущих «самоходок».

– Она заряжена!.. – закричал он в ответ. – Скорее, скорее… Мы должны зажечь его…

Он скорее инстинктивно, чем по воле разума, рванул в сторону горящих «самоходок».

– Куда ты?! – попытался ухватить его за руку Люстиг. – Нам надо оставаться здесь. Ты слышал распоряжение Хорста? Черт возьми, старший стрелок Хаген!..

– Здесь, здесь… – остановился Отто, разворачиваясь. – Да… Мы должны дождаться ракеты Херминга… Если он еще жив…

Он оглянулся в сторону подбитого русского танка. Ночной воздух, который побледнел, слегка подернувшись предзаревой серостью, то и дело озарялся вспышками выстрелов башенных орудий русских танков. Они наступали по всему фронту раскрытым веером, с левого фланга, стремясь охватить всю ширину немецкой обороны.

Черные клубящиеся силуэты все четче прорисовывались в окоеме светлеющего горизонта. Черт возьми, теперь героическая миссия Херминга становилась ненужной. Если он еще жив и его не постигла участь «дымоходника», подмятого гусеницами русского монстра.

Вдруг впереди, метрах в двухстах, вверх взвилась белая ракета. Она поднялась по дуге и на миг замерла на месте, словно зацепившись своим парашютиком за невидимый гвоздь или осколок, вонзившийся в небесную твердь и застрявший в ней. Но вот ракета стала медленно опускаться вниз, освещая и без того хорошо видное поле. Три… пять… семь вражеских танков расстреливали позиции «самоходок» и хутор по фронту.

Позади раздались неясные крики. Хаген, обернувшись, разглядел рослую фигуру унтерфельдфебеля. Хорст, выделяясь над траншеей забинтованной головой, что-то истошно кричал. Может быть, это был приказ отступать?

– Какого черта ты ждешь? – вдруг взъярился Хаген на Люстига. – Труба заряжена…

– Нет… – завопил Люстиг. – Хорст зовет нас. Смотри… он машет… всем отступать…

– Отступать? – зарычал Хаген и, схватив Люстига двумя руками за воротник, начал его трясти. – Там, впереди, Херминг. Ты видишь ракету? Стреляй, стреляй!..

* * *

Оборона противотанкового подразделения дивизии «Курмарк» в районе хутора Хаттенов сумела ненадолго сдержать первую атаку русских танков. Когда на помощь передовым подразделениям русских «самоходок» и танков пришло подкрепление из района канала Гаупт Грабен, атака возобновилась. Ее вторая волна, несмотря на потери в живой силе и бронетехнике, смяла упорное сопротивление обороняющихся.

Расчеты «панцершреков» были почти полностью уничтожены, за исключением нескольких контуженых и раненых солдат, которым удалось спастись и с остатками разгромленного противотанкового батальона САУ отступить к подножию Зееловских высот – последней, третьей линии обороны неприступного фашистского рубежа у «ворот Берлина».

Глава 5

Огневой вал

I

Артобстрел фашистских позиций начали «матушки»[15]. Протяжный, низкий гул одиночных выстрелов 122-миллиметровых гаубиц разорвал затуманенное пространство одерской поймы, словно прошил его толстенными стальными тросами.

Сырость предутреннего часа до нитки промочила бойцов аникинского взвода, зацепившихся за пологий скат небольшой высотки. Точнее было назвать эту приподнятость почвы бугорком. Торчала она на внешней к немцам стороне шоссе, пересекавшего сектор атаки поперек.

Справа скат высотки окаймлял периметр заполненных водой канавок. Их хитроумный узор, проблескивавший в ночи отсветами огневых вспышек, теперь был окутан туманной дымкой. Пелена непроглядной, низко стелившейся по земле сырости затянула весь обзор на километр вперед.

– Ну и мокрота, товарищ командир… – прошептал Кокошилов, залегший неподалеку. – Будто не на земле лежим, а в одной из их чертовых канав, будь они неладны. Ну они их и понарыли…

– Это дренаж, Кокошилов… – откликнулся Аникин.

– Вот и я говорю, товарищ командир… – обрадованно подхватил Кокошилов. – Едрить их за ногу!..

– Не шуми… – одернул бойца Андрей, вслушиваясь в очередное оглушительно-гулкое «ба-бах!», покатившееся через их головы в сторону фрицев.

Опять «матушка». Теперь они работали с еще более близкого расстояния. Значит, батареи успели подтянуть еще ближе, вплотную к дороге на Заксендорф. Значит, не зря всю ночь и весь последующий день штрафники цеплялись зубами за фольварк, отбивая бесконечные атаки наседавших со всех сторон немцев.

К середине прошлой ночи остатки взвода, снова вступив в рукопашную, пробились на другой берег канала и заняли северо-западный скат пологой возвышенности, с которой все оставшееся время сдерживали наступавших со стороны Ратштока фашистов.

В это время вражеская бронетехника, занявшая было фольварк, подверглась массированному обстрелу дивизиона ЗИСов, выдвинувшегося из Кюстрина на передовую.

Артиллеристы действовали смело, по согласованию с командованием штрафной роты. Попросту к этому моменту взвод Аникина уже считали в роте погибшим. Несколько попыток штаба роты отправить разведчиков на поиски аникинцев никаких результатов не принесли. Никому и в голову не пришло, что люди Аникина могут находиться не в самом фольварке, а на другом берегу канала.

II

Лишь к утру, после артиллерийского удара батарей, расчистившего фольварк для второй волны наступления, пошедшие в атаку штрафники и красноармейцы из батальона первого эшелона услышали звуки ожесточенного боя, который велся на другом берегу канала.

Помощь подоспела вовремя. Танки в стремительном броске опрокинули остатки немецких частей, пытавшихся сопротивляться на первом рубеже, и развили наступление на вторую линию вражеских укреплений.

Немцы за ночь так и не успели отвести сюда свои основные силы, во многом из-за того, что их действия все время сковывали настырные бойцы из взвода старшего лейтенанта Аникина.

За время ночных боев рота потеряла убитыми и ранеными почти треть личного состава. Особенно досталось взводу Колюжного, угодившему в самом начале разведки боем на минное поле.

Командир роты Шибановский распорядился выделить аникинцам час времени на отдых. По приказу майора старшина выдал бойцам тушенку, хлеб, несколько луковиц и, в качестве особого поощрения, – полбутыли неразведенного медицинского спирта.

С волчьим аппетитом, в несколько секунд, до скреба, освободив от тушенки консервные банки, «шурики» влили внутрь своих изможденных организмов обжигающую огненную жидкость, поминая своих павших товарищей. Пары жадных, объемистых глотков было вполне достаточно.

Уже через минуту аникинское воинство храпело вповалку прямо на земле, скрючившись, запахнувшись в шинели и телогрейки, подоткнув под шапки-ушанки свои вещмешки.

Беспробудный храп и сон этих смертельно уставших воевать солдат ничуть не тревожил адский грохот от несмолкаемых залпов сразу нескольких батарей, одновременно работавших по вражеским позициям на широком фронте от Заксендорфа до Альт-Тухенбаха. Практически всю артподготовку «шурики» благополучно проспали, и Андрею вместе с Липатовым стоило немалых трудов добудиться своих подчиненных, которые никак не желали возвращаться к реальности войны. В отдельных случаях, когда штрафники спросонья проявляли агрессивную невменяемость, приходилось предпринимать экстренные меры в виде увесистой затрещины.

Как приговаривал с горькой ухмылкой Липатов, веско демонстрируя свою широкую, тяжелую ладонь, «это срабатывает лучше любого будильника».

III

Остатки дремы, если они кому-то еще и туманили мозг, моментально выдуло шквальными порывами огня, которыми встретили наступавших вслед за танками штрафников вражеские ДОТы. Два пулеметных гнезда в бетонных коробках и две стационарные огневые точки с надежно врытыми в землю башенными орудиями от немецких танков.

Фашистские огневые точки перегородили путь к дороге, застопорив наступление. В распоряжении танкистов и пехоты поддержки были данные разведки о том, что подступы к дорожному полотну густо заминированы. Вражеские орудия открыли огонь неожиданно, прямой наводкой, когда передние машины приблизились к замаскированным ДОТам менее чем на километр. Первый же выпущенный снаряд попал в ходовую часть головной «тридцатьчетверки», выведя машину из строя.

Пока танкисты, маневрируя на подступах к минному полю, успели засечь, откуда противник ведет стрельбу, и ответить, еще один Т-34 получил снаряд по правой гусенице, а одна «самоходка» была зажжена прямым попаданием вражеского снаряда. Одна из машин, во время маневра выдвинувшись вперед, подорвалась на мине.

К немецким пушкам почти одновременно добавились пулеметы. Кинжальным огнем они прижали пехоту к земле. «Тридцатьчетверки» открыли ответный огонь, но подавить пулеметные и пушечные гнезда не удавалось. Машины вынуждены были все время двигаться.

Под плотной завесой перекрестного огня начали свою работу саперы. К этому моменту в бой вступила артиллерия. Первый же залп 122-миллиметровых гаубиц принес результат. Снаряд «матушки» угодил прямиком в амбразуру пулеметного ДОТа. Мощный взрыв вскрыл бетонированную коробку укрепления, разнеся его вдребезги.

Один из танков, выведенных из строя в самом начале перестрелки, продолжал вести огонь по одной из вражеских орудийных огневых точек. Несколько снарядов этой и других «тридцатьчетверок» легли рядом с целью и попали в нее. Но вражеский ДОТ продолжал стрелять. Выстрелы этой мощной пушки каждый раз звучали как громовые раскаты, каждый взрыв вздымал к небу тонны земли.

IV

Аникину удалось хорошо рассмотреть в бинокль массивную башню с длинным орудием, мастерски укрытом в изгибах ландшафта. Калибр пушки был не менее 88 мм. Похоже, что это был «фердинанд» – самоходная артиллерийская установка с мощнейшей лобовой броней. Снарядам «тридцатьчетверок» она была явно не по зубам. Вот если бы ударить по ним из гаубицы…

Расчеты «матушек» будто прочитали мысли Аникина. Над головой раздался рев в низком, басовом регистре, и тут же мощный взрыв прогремел метрах в десяти перед ДОТом. Но рев не пропал, и следующий «чемодан», выпущенный из 203-миллиметровой дальнобойной пушки, взметнул сноп огня и дыма на том самом месте, откуда только что произвела выстрел немецкая пушка.

Взрывная волна подняла в воздух куски металла и бетона под радостные возгласы штрафников и пехотинцев. В этот момент на передний рубеж приполз вестовой из штаба. Он принес донесение о направлении дальнейшего наступления аникинского взвода.

Саперы расчистили на правом фланге коридор, дающий возможность продвинуться танкам колонной в обход фашистских огневых точек. Вместе с ними должны пойти вперед и аникинцы.

Попутно от вестового Андрей узнал, что огневую поддержку передовым частям оказала батарея тяжелых самоходно-артиллерийских установок ИСУ-122. Батарея в составе пяти машин вела огонь из фольварка, куда успела выдвинуться в течение последнего получаса.

Эти самоходные гаубицы по праву именовались «зверобоями». Каждый из экипажей имел на своем счету не по одному уничтоженному «тигру» и «пантере» и справедливо наводил ужас на весь гитлеровский зверинец, играючи сокрушая своими снарядами броню даже таких монстров, как «фердинанды».

Оснащение ИСУ-122 толковой системой радиосвязи позволило экипажам «самоходок» согласовать свои действия с танкистами передовой группы и скорректировать огонь своих орудий.

Штрафники вместе с экипажами «тридцатьчетверок» уже устремились под пулеметным огнем по проложенному саперами коридору, когда залп ИСУ заставил замолчать второй фашистский ДОТ, оснащенный пушкой.

«Самоходки», следуя вторым эшелоном атаки, выдвинулись на рубеж, только что оставленный танкистами и штрафниками. Единственный уцелевший на этом направлении вражеский ДОТ продолжал отчаянно строчить из своего пулемета. Его очереди раскидывались веером по флангам, создавая большие трудности для шедших вслед за танками в обход пехотинцев.

Немецкую огневую точку заставили замолчать пулеметы самоходок. Все пять ИСУ, выкатившись дугой с широкими интервалами, на фронте почти в полсотни метров, открыли огонь из своих ДШК[16]. Одновременно вылетевшие из пяти крупнокалиберных зенитных пулеметов очереди мгновенно размотались стальными тросами сечением 12,7 миллиметра, схлестнувшись на амбразуре вражеского ДОТа.

V

Пулеметное гнездо немцев было обречено. Крупнокалиберные пули, как камнедробительные зубья, принялись крошить бетонное укрепление. Вражеский пулемет через несколько секунд замолчал, наверняка выведенный из строя прицельным огнем пулеметчиков экипажей «самоходок».

Преодолев промежуточное препятствие, танкисты с ходу смяли сопротивление в траншеях вдоль дороги, пересекли дорожное полотно и устремились ко второй линии немецкой обороны. Проскочить траншеи без потерь экипажам помогли штрафники. Под прикрытием бронированных корпусов «тридцатьчетверок» они ворвались в траншеи, на бегу уничтожая огнем своих ППШ немецких «фаустников», которые составляли здесь большинство.

Бойцы Аникина увязли в траншеях, приняв на себя весь удар ожесточенной злобы вражеской пехоты. Немцы, побросав «фаустпатроны» и гранатометы, схватились за автоматы, винтовки с уже присоединенными штык-ножами. Началась рукопашная схватка.

Кто-то дрался саперными лопатками и финками. Сдаваться никто из фашистов не собирался. Враги, сцепившись, рвали друг друга остервенело и молча. Андрея в очередной раз выручил незаменимый в ближнем бою ППШ. На бегу, с края траншеи короткой очередью он свалил здоровенного немца, который пытался укрыться от накатывавших на него танковых гусениц.

Тут же в лицо ему выстрелил ощетинившийся штык-ножом ствол вражеской винтовки. Раскаленная горечь пороха обожгла его ухо, когда он, оттолкнувшись левой ногой от бруствера, падал на немца, на лету прикладом «папаши» отводя в сторону лезвие ножа, смотревшего ему прямо в глаза.

Свалившись рядом с фашистом, Андрей попытался вскочить на ноги. Немец попытался развернуться, держа винтовку с ножом, как копье, но не успел. Вставая на ноги, Андрей выставил вперед ствол «папаши», почувствовав, как тот уперся во что-то податливое. Палец тут же нажал на курок. ППШ вздрогнул и с силой, будто электрическим разрядом, отбросил тело немца к стене траншеи. Тот как-то странно, совсем по-детски охнул и сполз на дно окопа.

Андрей опрометью бросился вдоль по траншее и натолкнулся на Кокошилова, который добивал фашиста, вдавленного в мокрое земляное дно.

– Оставь его! Он уже мертвяк!.. – крикнул Аникин бойцу в самое ухо. Тот оглянулся на командира ошалевшим, мало что понимающим взглядом. Оставив убитого лежать, он подскочил вслед за взводным.

– Бегом по траншее!.. – крикнул ему Аникин, с ходу взбираясь на бруствер. – Гони всех наружу. Надо двигаться дальше…

VI

Перемахнув через дорожную насыпь, «шурики» оказались под плотным вражеским огнем. Ситуация здесь складывалась посерьезнее, чем с ДОТами. Впереди была серьезно укрепленная линия обороны, нашпигованная бронетехникой и долговременными огневыми точками, с разветвленной системой пулеметных и минометных позиций.

Танки с переменным успехом вели дуэль с вражескими «самоходками», которые предприняли контратакующий маневр, выдвинувшись навстречу «тридцатьчетверкам».

То и дело из искусно замаскированных щелей и складок в земле, как чертики из табакерки, выскакивали «фаустники». Одну из «тридцатьчетверок» на левом фланге им удалось подбить.

Взвод попытался с ходу перейти в атаку, но плотный пулеметный огонь сразу с нескольких вражеских точек заставил бойцов залечь прямо на пологом скате небольшой высотки.

– Окапывайтесь!.. Окапывайтесь… – прокричал Аникин, зарываясь в неподатливую землю. Место тут было неудачное во всех отношениях. Скат был повернут к немцам, они тут для немецких пулеметчиков как на ладони. Но и отходить обратно за дорогу было нельзя. Единственный выход – как можно быстрее работать лопатками.

Андрей взмах за взмахом отбрасывал грунт в сторону, наблюдая, как умело работают в поле танкисты. Они двигались без остановки, будто пытались закружить головы экипажам неповоротливых немецких «самоходок». Это у них явно получалось. Неповоротливые фашистские черепахи явно не поспевали за юркими «тэшками». Вот одна из вражеских махин получила зияющую дырень в свое пузатое брюхо. Вот вспыхнула другая, будто облитая бензином. Но подобраться ближе к немецкой обороне у танкистов не получалось.

Стационарные орудийные ДОТы принимались стрелять как сумасшедшие. Минометные расчеты врага заполнили воздух протяжным воем своих крупнокалиберных «ишаков». На подступах к вражеским траншеям орудовали гранатометчики, поджидавшие танкистов в тщательно замаскированных местах.

Когда начало смеркаться, танки при поддержке штрафников пошли в атаку, но были вынуждены отступить, оставив две машины неподвижно торчать в виду немецких позиций, не доходя метров двухсот до вражеских окопов передового охранения.

VII

Бойцы Аникина под шквальным минометным и пулеметным огнем вернулись на временные позиции, вырытые на скате дорожной насыпи. Здесь они и провели ночь, углубляя окопы. Это очень пригодилось под утро, когда на штрафников обрушился целый шквал огня. Хотя всю местность вокруг затянуло туманом, немецкие минометчики уверенно сыпали мины одну за другой на головы «шуриков» – успели пристреляться за прошлый день.

Андрей уже подумал о том, что надо отводить людей за насыпь, когда на самом краю правого фланга, в глубине оборонительных позиций врага, с грохотом взметнулся вверх взрыв. Он вырос из пелены плотного тумана, затянувшего вражеские позиции, словно гигантский куст, состоящий из огня, земли и клубов дыма.

Такой эффектный выстрел могла произвести только дальнобойная гаубица. Еще один столп огня и дыма взвился на левом фланге. Третий «чемодан» поднял горы земли посередине позиций.

– Едрить твою налево… – восхищенно проговорил Кокошилов, позабыв о студеной, до озноба пробирающей сырости. – Это что они за игрушки затеяли? Что-то типа бабок?

– Ага, городошный спорт… – отрываясь от бинокля, усмехнулся Андрей. – Похоже, гаубицы позиции пристреливают. Расставляют вешки для более детальной проработки местности.

Словно бы в подтверждение его слов, за спинами штрафников земля вспучилась громовыми раскатами, перешедшими в протяжный, нарастающий рев. В треугольнике, отмеченном еще не развеявшимися дымными столпами первых трех выстрелов, стали плотно, рядами ложиться новые и новые снаряды.

Артиллеристы как будто стремились закрасить обозначенное ими пространство сплошной чередой взрывов. Вся местность впереди окуталась клубами огня и дыма. В воздухе стоял несмолкающий рев, а снаряды сыпались и сыпались на немцев. Интенсивность не только не ослабевала. Судя по нарастающему гулу канонады, все новые и новые батареи вступали в дело, увеличивая пространство артобстрела вширь и вглубь.

Уже никакого тумана впереди не было видно. В черном дыму плескалось сплошное море огня, которое захлестывало все пространство поймы, как разлившийся вдруг по весне паводок вышедшей из берегов огненной реки. Этот паводок накрывал все с головой, безвозвратно топил в своей раскаленной пучине и людей, и бронетехнику.

VIII

Казалось, что расчеты 122-миллиметровых «матушек» с помощью только им ведомых, таинственных ключей отворили двери, ведущие в саму преисподнюю, сорвали печати, сковывавшие бесов огня, и вот легионы их выбрались наружу через отверзшуюся землю и теперь безнаказанно творят свою адскую пляску.

Бойцы, лежавшие в цепи, примолкли, потрясенные ужасающим зрелищем, развернувшимся перед ними. Горячее дыхание огня волнами дошло и досюда, прогнав сырость и озноб. Но это было еще не все.

Из грохочущих раскатов пробился какой-то новый звук, превосходивший самый мощный гром, гремевший до того. Словно вопль, одновременно исторгнутый тысячами безутешных в своем горе женщин, протяжный вой тысяч смертельно раненных волчиц, готовых броситься на врага и в последнем рывке разорвать ему глотку.

Что-то подобное ветру – карающему мановению десятков молний – пронеслось в вышине и вошло в море дыма и пламени. Море огня всколыхнулось девятым валом и с ревом опало, уйдя в сторону Зеелова. Еще одна волна огненной лавы вспенилась гребнем и осела, растекшись, по всей ширине немецкой обороны.

– Матерь Божья… – прошептал Кокошилов обескровленными губами, потрясенный ужасным, немыслимым зрелищем. – Так им, гадам… так им… Чтоб мокрого места не осталось.

– Да уж… тут не останется… «Катюши»… – тихо, как загипнотизированный, откликнулся Аникин. – «Катюши» вступили в дело…

Реактивные снаряды десятками ложились поверх тех же целей, по которым била дальнобойная артиллерия, оставляя после себя квадраты выжженной земли, переплавленной в сгустки металла техники. Не оставляя ничего живого. Тем временем, пока реактивные установки залпового огня довершали начатое, артиллеристы уже переместили огонь своих орудий дальше в глубь немецких позиций. С небольшой паузой «катюши» тоже сдвигали свой огонь вперед, тоже накрывая квадратами цели артиллеристов.

– Вот он, огневой вал… – проговорил Аникин.

Еще ни разу ему не доводилось так близко, воочию, наблюдать эту тактику ведения артобстрела, не оставлявшую никаких шансов самым неприступным, несокрушимым укреплениям врага.

Что ж, зато им теперь легче наступать будет. После детальной проработки местности со стороны «катюш» и «матушек» немчура не с таким задором обороняться будет.

IX

Танкисты будто читали мысли Аникина. Заполненное рваными клочьями тумана придорожное поле заполнилось ревом дизельных двигателей. Экипажи «тридцатьчетверок» направили свои машины на вражеские траншеи, еще не остывшие от только что схлынувшего огневого вала.

Пехота, по команде командиров, поднялась следом. Штрафники бежали быстро, стараясь не отставать от взметающих кверху тучи пыли машин, которые выступали в роли надежных, спасительных заслонов от вражеских пуль.

Немцы встречали атакующих вялой, эпизодической стрельбой. Огневой вал сделал свое дело. В глаза и ноздри шибал сильный запах гари, дыма и пороха. Все вокруг было окутано черным дымом, которым чадили разбитые вражеские «самоходки», догорающие блиндажи и деревянная обшивка окопов.

Действительно, Аникин будто ступал по дну еще недавно бушевавшего здесь моря пламени. Шедшие впереди экипажи танков добивали огнем своих пулеметов тех, кто пытался оказывать сопротивление. Изрытые, будто огромной лопатой перекопанные траншеи были заполнены убитыми и ранеными, обугленными, изувеченными телами фашистов – результат работы «катюш».

По левую руку, чуть поодаль от Андрея, бежал Липатов. Он первым заметил фрица, поднявшегося из окопа с «фаустпатроном» на плече. Короткая очередь из трофейного немецкого пистолета-пулемета перехлестнула немца сверху вниз, как наградная лента.

– Молодец, Липатыч… – крикнул ему Аникин.

– Расслабляться никак нельзя, командир… – отозвался замкомвзвода, отирая лицо черным от гари рукавом телогрейки.

Сплюнув, он приостановился и, переводя дыхание, выпалил:

– Вот ведь как… Раиса Сергеевна[17] сработала… Остались от фашиста рожки да ножки…

– Точнее – одни головешки… – весело закричал Кокошилов, остановившись неподалеку.

– Ладно, ладно… – поторопил обоих Аникин. – После обсуждать будем… Вперед… Танки вперед далеко ушли.

– Так мы ж не танки, товарищ командир… – жалобно отозвался Латаный.

Он только сейчас добрался до вражеских окопов. Ему, навьюченному двумя противотанковыми ружьями, приходилось несладко.

– Судя по тому, как ты нагрузился, Латаный, ты всерьез претендуешь на звание по крайней мере тягача… – с улыбкой сказал Аникин. – Не мог, что ли, старшине одну из своих пушек сдать?

– Ага… – недоверчиво и твердо ответил боец. – Ему что отдай, считай – пиши пропало… Нет уж, мы лучше на своем горбу… И не такое таскать приходилось… Мы с моей бабой один раз до кума заглянули, в соседнее село, ну и набрались так, что Матрена моя на ногах стоять не может. А от кума до нашего села – десять верст. А в моей бабе – шесть пудов…

– Сколько, сколько? – не выдержав, переспросил Липатов.

– Шесть! – гордо уточнил Латаный. – И не как-нибудь, а чистый живой вес, все пуды – в нужных местах сосредоточены. Баба у меня – ух!..

Липатов присвистнул, а потом прыснул от смеха.

– И нечего скалиться… – беззлобно осадил Латаный. – Ты бы десять верст протащил на горбу шесть пудов? А? Посмотрел бы на тебя, как бы ты зубы скалил…

– Ну, а ты-то? – с невольной улыбкой спросил Аникин. – Неужели дотащил?

– А чего… – с важностью, поправляя на плече ремни от противотанковых ружей, ответил Латаный. – Знамо дело – донес. Свое же, не чужое, на дороге не оставишь… Хе-хе… Пару раз, правда, передых требовался…

X

На левом фланге еще слышалась стрельба. Немцы, укрывшись в одном из сохранившихся во время артобстрела ДЗОТов, не хотели сдаваться. Бойцы третьего взвода расстреляли точку из подобранных тут же, в траншеях, «фаустпатронов».

Звуки взрывов немецких гранат Андрей услышал уже за спиной, не оборачиваясь, когда он и его подчиненные устремились вдогонку за танками.

Траншеи тянулись здесь в несколько рядов, и везде картина была одна и та же: пропахшая гарью, выжженная земля, убитые и раненые враги, искореженные, горящие «самоходки».

Туман уже практически развеялся, но в воздухе плотной темно-бурой пеленой стояла взвесь из клубов черного дыма и пыли, поднятой выхлопными трубами «тридцатьчетверок».

Неожиданно поднявшийся ветер разорвал эту завесу, и из-за нее прямо на штрафников надвинулись почти отвесные склоны Зееловских высот. Скаты, поднимавшиеся вверх метров на пятьдесят, были изрезаны серпантинами дорог и тропинок.

В воздухе стоял неумолкающий грохот. Танки и «самоходки» били по отвесным склонам, которые сплошь ощетинились своими огневыми точками. Они были повсюду. Скаты и подступы к ним были объяты огнем и дымом стреляющего и взрывающегося металла.

XI

Несколько танков, за которыми шел взвод Аникина, наскоком прорвались к железнодорожной насыпи, дугой опоясывавшей подножие высот. Одна из машин выкатилась прямо на рельсы. Из-за каменного строения, стоявшего возле железной дороги, выскочил немец с крупнокалиберным «фаустпатроном».

Сразу несколько очередей, выпущенных Шевердяевым, Капустиным и Липатовым, перекрестились на фрице, но он, прежде чем упал, как подкошенный, успел выпустить гранату. С огненной вспышкой она ударила в бок «тридцатьчетверки», оставив в броне дыру.

– Скорее! – крикнул Аникин, бросившись к танку. С ходу, ухватившись за десантную скобу, он вскочил к топливным бакам, а потом – на башню. Один из двух башенных люков был полуоткрыт. Оттуда тянуло едким, прогорклым дымком.

– Эй, есть кто живой?! – крикнул Андрей, заглядывая внутрь башни. Ему ответили молчаливым взмахом покрытой копотью руки. Аникин ухватился за нее, потом второй рукой – за загривок комбинезона танкиста, подтянул его вверх.

– Погоди, погоди, браток… – хрипло, качая головой, будто пьяный, проговорил танкист. – Сначала командира…

Шлемофон нырнул обратно в башню, и оттуда показалось другое лицо в шлемофоне – совсем юное, почти мальчишеское. Сначала Аникин подумал, что танкист мертв, но он мотнул головой, застонав и попытавшись что-то сказать. Вместо слов изо рта просочилась маленькая струйка крови.

– Помоги… – коротко сказал Аникин Кокошилову, который уже находился тут же, возле люка. Вдвоем они осторожно, но быстро вытащили лейтенанта, потом стрелка-наводчика, который тоже был без сознания.

Последним из люка почти самостоятельно выкарабкался заряжающий. Он сам все время твердил об этом.

– Я – башнер… заряжающий… Еще парней надо… механика нашего – Василя… и радиста…

Андрей приказал Кокошилову помочь башнеру и остальным членам экипажа, а сам, скатившись по броне под несмолкающий звон секущихся о корпус вражеских пуль, бросился по насыпи вперед.

XII

Взвод залег на железнодорожном полотне – кто на шпалах, кто на гравии. Бойцы обстреливали вражеский пулемет, который бил из-за угла каменного домика, похожего на здание станционного смотрителя.

Слева, метрах в двадцати, остановилась «тридцатьчетверка». Башенное орудие, развернувшись в сторону вражеского пулемета, произвело выстрел. Снаряд попал в верхнюю часть кирпичного домика. Взрывом снесло крышу и часть кирпичной кладки.

Не дожидаясь, пока дым развеется, Т-34 взревел своими дизелями и двинулся вперед, переведя огонь пулемета на склон высоты, круто забиравший вверх.

– Вперед!.. – крикнул Андрей, поднявшись на ноги. И тут же снова упал, встреченный пулеметным «та-та-та». Он скатился по гравию насыпи и вжался в землю.

За его спиной, там, откуда только что выстрелил танк, появился Шевердяев с двумя бойцами. Очень быстро, крадучись, они пробирались между низких, аккуратно и одинаково подстриженных плодовых деревьев.

Аникин разгадал их маневр. Они старались зайти с левого фланга в обход пулеметной точки. Что ж, смекалка у Шевердяева работает.

Все внимание врага было приковано к железнодорожному полотну. Как только пулеметная очередь, выщелкивая по гравию и рельсам, проходила мимо, штрафники принимались короткими очередями и винтовочными выстрелами обстреливать огневую точку противника.

Аникину с его позиции было хорошо видно, как трое бойцов ползком преодолели садик, примыкавший к станционному домику. Вот фигура Шевердяева неожиданно мелькнула во весь рост возле самшитовых кустов, метрах в десяти от угла разрушенного танковым снарядом здания.

Он появился с поднятой рукой, махнул ею и нырнул обратно в кустарник. Там, откуда строчил пулемет, громыхнул взрыв. Раздались крики. Кто-то истошно завопил по-немецки. В этот момент прогремело еще раз, а затем возле деревьев мелькнули три фигуры и затарахтели автоматные очереди.

XIII

Когда Андрей и остальные подбежали к домику, Шевердяев вместе с Капустиным и еще одним штрафником из взвода Колюжного уже осматривали захваченный пулемет. Здесь же, покрытые пылью, залитые кровью, лежали два убитых немца.

– Две коробки запасных лент, товарищ командир… – радостно доложил Шевердяев, поднимая с груды щебня трофейное оружие. Это был МГ-42, мощная огневая подмога в бою.

– Молодцы… – похвалил Аникин. – Гранаты есть у них?

– Да вроде есть… – отозвался Капустин.

– Тоже берите… Двигаем дальше… Нам от танков отрываться нельзя…

Они пересекли яблоневую посадку, выдвинувшись к краю грунтовой дороги, которая устремлялась круто вверх по склону. Его пыталась штурмовать «тридцатьчетверка». Двигатели машины ревели на пределе, но машина взбиралась по склону медленно, буквально по сантиметру.

Броня танка была охвачена огнем от взрывов гранат, которые сыпались на нее сверху. Сталь звенела от ударявшихся с цокотом пуль и «колотушек», которые отскакивали, не разорвавшись.

Позиции фашистов были оборудованы прямо на скате, на манер террас, которые лентами лепились к отвесному склону. Ответить врагам экипаж «тридцатьчетверки» не имел возможности, так как угол отвеса был слишком высок и башенное орудие слишком задиралось вверх.

– Давай, Шевердяев, машинку трофейную сюда… – крикнул Аникин.

Боец с трофейным немецким пулеметом подбежал к сгоревшему остову вражеского бронетранспортера, за которым укрывался Аникин. Пули повсюду секли пропахший гарью воздух, впивались в покрытый копотью металл.

– Не забыл, как пользоваться? – со злой иронией прокричал Аникин.

– Обижаете, товарищ командир… – возразил Шевердяев и тут же, не медля, передернул затвор.

Вскинув ноздреватый ствол пулемета к покореженному кузову бронетранспортера и упершись в него, Шевердяев припал щекой к рукояти МГ.

– Ишь ты, гад… Еще одеколоном воняет фрицевским… Этот пулеметчик, видать, с литр на себя вылил перед боем-то… Но не помогло ему… гранаткой ему весь одеколон повыветрило…

– Давай, давай, Шевердяй… Не тяни… – поторопил его Андрей. В этот миг он увидел, как метрах в сорока справа по склону замаячили два «фаустника».

– Вправо бери, на десять минут… – крикнул он Шевердяеву. Но тот сработал на долю секунды раньше.

XIV

Длинная очередь размашисто вылетела из пулеметного ствола и расправилась веером на лету. Самый край этого стального веера полоснул по высунувшимся на бруствер гранатометчикам. Один за другим, как кули с мукой, они сорвались и покатились вниз по склону, нелепо размахивая руками и ногами.

Пули, выпущенные Шевердяевым, взрывали грунт брустверов траншей, разили зазевавшихся немцев, заставляя остальных спешно прятаться в земляных укрытиях.

Танкисты, воспользовавшись возникшей передышкой, на ходу изменили тактику движения. Сдав назад, «тридцатьчетверка», форсировав работу двигателей, начала катить в правый бок, устремившись вверх по диагонали. Одновременно башня стала разворачиваться орудием влево. Теперь угол для стрельбы вполне соответствовал обозримым целям. Об этом не замедлил сообщить выстрел, произведенный из башенной пушки.

Снаряд вошел в грунт, поддев снизу одну из верхних террасных позиций фашистов. Судя по характеру взрыва, танкисты применили фугасно-осколочный заряд. Мощная взрывная волна сковырнула из склона целую глыбу породы, на которой базировалась вражеская траншея.

Целый пласт грунта начал движение вниз, увлекая за собой фашистов. Огромные комья земли на ходу разрушались, рассыпаясь на камни, песок и булыжники. По склону, вперемешку с усиливающим свою скорость камнепадом, катились вниз беспомощно кричавшие солдаты.

Эта лавина накрыла еще одну траншею, располагавшуюся ниже ярусом. Кто-то попытался спастись от смертельного обрушения, но этих обреченных разили пули залегших внизу штрафников и очереди курсового пулемета «тридцатьчетверки», которая неуклонно и настырно карабкалась вверх.

Теперь экипаж, нащупав гусеницами более-менее устойчивый пятачок, произвел разворот на девяносто градусов влево. Танк двигался зигзагами, пытаясь таким маневром преодолеть слишком отвесный угол ската. Слева и справа по склону безнадежно буксовавшие под шквальным огнем противника экипажи «тридцатьчетверок» тут же взяли находку своих боевых товарищей на вооружение и пошли на штурм высоты, используя тот же зигзагообразный маневр.

Склон до самой вершины высоты покрылся вспышками взрывов. Это танковые орудия с удвоенной интенсивностью наверстывали потерянное время. Почти одновременно по вершине и верхней части неприступных скатов заработали минометные расчеты и батареи «сорокапяток», подтянувшиеся почти к самой железнодорожной насыпи.

XV

Верхний ярус высот затянул непроглядный черный дым вперемешку с взвесью бурой пыли. Это значительно затруднило фашистам возможность оказать огневую поддержку тем подразделениям, которые внизу отражали натиск наступавших русских танков и пехоты.

А штурмующие, вдохновленные весомым подспорьем в лице минометчиков и артиллеристов, бросились на скаты Зеелова с удвоенной силой.

– Прикрой! – коротко крикнул Аникин Шевердяеву и опрометью бросился к глиняному бугру, который возвышался метрах в пятнадцати выше по склону. Еще двое бойцов снялись со своих позиций, побежав в сторону большого, глыбоподобного куска глины, который откололся от ската. Пули свистели у самого лица и под ногами, впиваясь в землю. После первых десяти шагов бежать в гору стало намного труднее. У самого глиняного скола Андрей еле удержался на ногах, едва не споткнувшись.

Уже прижавшись к глине спиной, Андрей обнаружил, что этим же укрытием воспользовались Кокошилов и Капустин.

– Щас мы их, товарищ командир… – выкрикнул Кокошилов. Он с каким-то отчаянно-отрешенным выражением лица сжимал в одной руке гранату, а в другой – трофейный немецкий пистолет-пулемет.

– Как ты их собираешься… если у тебя рука занята? – спросил Аникин, ткнув бойца стволом ППШ в руку с гранатой.

– А вот ею, родимой… В этом… – он поднял вверх руку с автоматом. – В этом у меня патроны закончились… Все как есть…

– Скорее надо отсюда убираться… – крикнул Капустин. – Нас тут из «фаустпатрона» достать могут…

– Достать везде могут… – урезонил его Аникин. – Перво-наперво надо прикрытие организовать для остальных… У тебя что-то осталось?

– Есть малеха… – крикнул Капустин, демонстрируя свою винтовку. – Одна обойма…

– Давай, ты справа держи угол, я возьму правую сторону. А ты, Кокошник, как наши побегут, бросай свою лимонку немцам в глаза…

– Понял… – кивнул Кокошилов, поднимаясь с земли на корточки.

XVI

Андрей, обернувшись, махнул рукой Шевердяеву, который продолжал использовать немецкий пулемет по принципу зенитной установки, поливая очередями траншеи на склонах.

Сгоревший бронетранспортер озарился вспышкой, и всего его заволокло дымом. И без того искореженная груда металлолома приняла в себя гранату, выпущенную сверху из гранатомета. Дым еще не успел рассеяться, а пулемет Шевердяева вновь затараторил по позициям врага. Ага, жив, Шева! Так просто наших не возьмешь.

Сектор обстрела у него неплохой, и смысла перебираться сюда, за глиняный бугорок, который можно продырявить из любого противотанкового ружья, нет никакого.

– Шева, оставайся там… прикрывай… – изо всех сил прокричал Аникин, стараясь перекрыть шум боя и рев танковых двигателей.

По двое, по трое, по одному, группами бойцы штрафной роты вышли на склон. У подножья высоты, изрытой воронками от крупнокалиберных и реактивных снарядов, скопилось много подбитой и брошенной немецкой техники – сгоревшие самоходки и танки, грузовики и мотоциклы.

Штрафники использовали любую возможность спрятаться от шквального свинцового огня, который лил сверху. Как приказал Аникин, бойцы его взвода старались не отставать от танков, взбиравшихся метр за метром вверх по высотному скату.

Маневрируя на малых скоростях, «тридцатьчетверки» выжимали максимум лошадиных сил из своих дизельных двигателей. От этого рыка в воздух поднимались кубометры пыли, которые заполняли пространство на несколько метров вокруг машин. Позади машины находиться было невозможно – пыль забивала носоглотку, перекрывая кислород. Воздуха тем, кто из последних сил карабкался по зееловским кручам, и без того не хватало.

Приходилось прижиматься к внешнему боку машины, что создавало немало неудобств. Танк практически закрывал обзор по фронту, оставляя только фланговые ракурсы.

XVII

Немцы лезли отовсюду. В основном это были «фаустники», многие из них – безусые юнцы, практически мальчишки. Пулемет «тридцатьчетверки» умело собирал их в прицел, но работы хватало и штрафникам, которые встречали вражеских гранатометчиков огнем своего стрелкового оружия.

В это время расчеты гвардейских минометов, расположившиеся вдоль железной дороги у подножья, усилили обстрел верхнего яруса склона. Воздух наполнился ревом и грохотом взрывов крупнокалиберных мин, хором выпущенных из не менее чем десятка «ишаков».

Этот град мин практически стер со склона несколько траншей, выкурив врага из окопов под пули настырно ползущей вверх пехоты.

Аникин двигался возле самого левого борта «тридцатьчетверки» вместе с Кокошиловым и Капустиным. Вдруг справа, с другой стороны, прогремел взрыв. Многотонная махина вздрогнула и начала оседать, заваливаясь все сильнее на левый бок.

– Полундра! – заорал Кокошилов, резко отскочив ниже по склону. – Разда-авит!.. Раздавит!..

Грунт, на котором находились подошвы аникинских сапог, пополз вниз. Андрей почувствовал, что земля в прямом смысле уходит у него из-под ног. Танк стремительно надвигался на него. Он обернулся и увидел белое как полотно лицо остолбеневшего Капустина. От страха он потерял способность двигаться.

– А ну!.. – крикнул Аникин, с силой толкнув бойца в правое плечо. Не удержавшись на ногах, тот неуклюже упал и скатился вниз по склону к тому самому месту, где, цепляясь за землю, находился Кокошилов.

Не мешкая ни секунды, но без криков и паники, Андрей отпрыгнул следом вниз и, сделав по инерции несколько шагов, затормозил движение.

Как только они вышли из спасительной зоны заслона танковой броней, то тут же очутились под плотным вражеским огнем. Пытаться залечь тут было бессмысленно, так как сверху для противника все цели были как на ладони.

«Тридцатьчетверка» продолжала неумолимо надвигаться на Андрея и его подчиненных, причем грунт продавливался и осыпался под тяжестью танка все быстрее. Черт, до чего же глупо будет погибнуть, превратившись в котлету под гусеницами своих же танкистов. И деваться некуда, нигде на склоне от фашистских пуль не спрятаться.

XVIII

Но тут произошло то, что именуют чудом и что часто случается на войне. Вдруг раздался непереносимый скрежет металла о металл. Осыпавшийся под гусеницами грунт обнажил агрегат, предназначение которого Аникин уразумел не сразу.

Огромные, почти в полметра длиной симметричные металлические лепестки показались наружу, а дальше, в глубине грунта – круглая, почти полуметровая, жуткая по виду металлическая сарделька. Именно об это непонятное устройство заскрежетала ходовая часть «тридцатьчетверки».

Преграда, волею судьбы очутившаяся на пути сползающей машины, оказалась серьезной. Танк протянуло по инерции боком еще с полметра, и вдруг машина остановилась и замерла.

– Ух… – облегченно выдохнул Кокошилов. – Ну и дела… Вы видели, командир? Что за хреновина там торчала? Вентилятор, что ли? Видать, у фрицев тут бункер нарисовался…

И тут страшная догадка мелькнула в голове Андрея. Он вдруг сообразил, на что похоже это винтовое перекрестье двух плоскостей. На оперение мины, только в разы большее… Это же стабилизаторы! Как будто сваренные воедино хвостовые плавники двух китов…

– Это не вентилятор, Кокошилов… – проговорил он, принимаясь что есть силы стучать по броне танка.

– Скорее, подсади меня на корпус… надо экипаж оттуда вызволять… – кричал Аникин. – Это не вентилятор… Это бомба… Черт возьми… Авиабомба. Судя по внешнему виду, в этой дуре – не меньше пятисот кило!..

XIX

Под шквальным огнем противника через полуоткрытый люк на башне Аникин умудрился провести короткое совещание с лейтенантом Иверзевым, командиром «тридцатьчетверки». Лейтенант поначалу попросту не поверил, что их сползание по круче Зееловского склона заклинила неразорвавшаяся авиабомба.

– Иди ты… Как киты, говоришь… – с совершенно стоическим спокойствием, как бы рассуждая, проговорил танкист. – Похоже на БрАБ[18]… И как это мы ее не заметили? Глубоко в землю вошла… Видать, с хорошей высоты летуны-бомбардировщики ее спихнули…

Лейтенант характерным движением пальца сбил пушинку с воротника своего комбинезона.

Предложенную экипажу идею покинуть «тридцатьчетверку» вследствие серьезной опасности взрыва хвостатого чудища лейтенант поднял на смех.

– Ты это… старлей… командуй там, на земле, своими архаровцами… – довольно бесцеремонно, но с добродушной усмешкой ответил танкист Иверзев. – А мы тут с железяками разными сами разберемся…

С этими словами лейтенант прикрыл люк, едва не задев замком Аникина по лицу. Тот, сплюнув, махнул рукой и спрыгнул обратно на землю.

– Ну что? – с любопытством спросил взводного Кокошилов, прижимаясь к танковой броне, провонявшей гарью и копотью дизельного выхлопа.

Андрей снова отмахнулся и в сердцах произнес:

– Что с ними говорить?.. Задраились в своей посудине и плевать они хотели, что у них под задницей сто кэ-гэ чистого тротила…

– Я давно заметил, товарищ командир… – согласно закивал Кокошилов. – Тесная конура собственного танка для них – самое райское место на всем белом свете. Гореть в нем будет, а все равно его оттуда не вытянешь… И как они там могут так долго находиться, в тесноте такой… Я бы в жизни не смог в тесноте такой и в грохоте высидеть. Доводилось, знаете ли, в карцере сиживать. Или на пересылке, набьют народу в тесную камеру – что селедки в бочку… На пять шконок – по тридцать человек. В четыре смены спали… Ну, это те, которые из мужиков, а которые… Но туда ж не добровольно отправляют. Это еще заслужить нужно. А тут по своей воле… Да уж, эти, которые в башне – они совсем безбашенные…

– Ладно, оставь их в покое… Сравнил свой карцер с боевой машиной… – зло проговорил Аникин. – О своей башне беспокойся и думай, как вину свою искупить…

– Так я и беспокоюсь… – с непоказной тревогой проговорил Кокошилов. – Они же сейчас если тронутся, поедут, и бомба эта чертова если рванет, так нам всем кранты придут. Тут, я думаю, тротила этого на полвысоты хватит… Вот и придет тогда моему искуплению последний конец…

– Да, Кокошилов… – покачал головой Аникин. – Танкистом быть – это явно не для тебя…

– Вот и я о том же говорю, товарищ командир… – обрадованно подхватил мысль командира Кокошилов. – Не для меня это. Мне простор нужен, чтоб небо над головой, чтоб земля вокруг, чтоб воздух…

– Ага… – вздохнул Аникин, оглядываясь по сторонам, а потом – в сторону высоты. – Вон для тебя земли сколько – целая высота. Бери не хочу… А только хочешь – не хочешь, а брать придется…

XX

Бесшабашная удаль танкистов оправдалась. Танк, включив движки на полную, преодолевая скрежет зубовный, а точнее – брабовский, сполз с металлического оперения авиабомбы без всякого вреда для себя и окружающих и как ни в чем не бывало пополз по очередному зигзагу вверх.

Аникин, испытав огромное облегчение, к удивлению для себя где-то даже рассердился, словно танкист над ним подшутил. Возможно, этот насмешник Иверзев здраво рассудил, что если авиабомба не рванула во время падения и во время наезда на нее гусеницами танка, то вряд ли уже сработает, когда танк попробует от ее соседства избавиться.

– Да, ну и дура… – не сдерживая своего нездорового любопытства, подобрался к обнажившейся авиабомбе Кокошилов. – Такую бы сейчас туда, на самую макушку…

Он показал рукой в сторону самого верха штурмуемых Зееловских высот. Словно по мановению его руки, там, в вышине, один за другим, прокатился ряд ярких вспышек. В следующую долю секунды оглушительные взрывы один за другим сотрясли подножие скатов.

Противник выдвинул с вершины высот тяжелую артиллерию и зенитные орудия, принявшись прямой наводкой расстреливать минометные расчеты и танки штурмующих.

Вот мощный взрыв ударился в бок «тридцатьчетверки» на правом фланге. Машину тут же заволокло черным дымом, и на броне запрыгали языки красного пламени.

«Тридцатьчетверки», двигаясь по диагоналям, были вынуждены подставлять противнику свои уязвимые бока, и враг этим пользовался. Если от «фаустников» танковые экипажи удавалось отсекать штрафникам и стрелковым подразделениям, цеплявшимся за вражеские траншеи и рвы на склонах, то от тяжелой артиллерии и зенитных орудий спасти себя могли лишь сами «тридцатьчетверки».

На скатах завязалась кровопролитная, тяжелая дуэль русских башенных танковых орудий и немецкой артиллерии. Фашисты были в заведомо выигрышной позиции, поэтому безнаказанно выводили из строя одну машину за другой. Кроме минометов и «сорокапяток», другой серьезной огневой поддержки снизу штурмующие не получали.

XXI

Чуть позже, когда стемнело и уцелевших в бою штурмовавших пехотинцев ненадолго отвели в резерв, выяснилось, что артиллерия застряла на шоссе на подъезде к высотам. Немногочисленные незаминированные дороги оказались запруженными боевой техникой.

Заторы и неразбериха лишь усилились из-за несогласованных действий командиров танковых групп, которые повели свои подразделения через ряды артиллерийских дивизионов, и «тридцатьчетверки» и тяжелые ИСы уперлись в тягачи с артиллерийскими орудиями.

К вечеру артиллерия так и не добралась до позиций, с которых можно было нанести массированный удар по фашистским подразделениям, оборонявшим Зеелов и скаты высот.

С наступлением темноты боевые машины отступили на более защищенные позиции на скатах. Немцы попытались продвинуться с верхних ярусов к подножью высот, но их встретил огонь штрафников. Их в резерв не выводили.

Аникинцы расположились в занятой еще до наступления сумерек вражеской траншее. Трупы немцев, которыми было усеяно дно окопов и разбитые блиндажи, снесли в дальнюю оконечность, а собранное оружие сложили возле блиндажа. Здесь и отсыпались, выходя в боевое охранение по очереди на час, как определил старший лейтенант Аникин.

Благо, здесь бойцам удалось восполнить недостаток в главном, заглушив сильнейший голод и пополнив запасы гранат и патронов. Сумки немцев были полны сухарями и колбасой, а в немецком блиндаже Латаный нашел целый ящик немецкой тушенки.

За час до этого он уничтожил из одного из своих ПТРов пулеметную точку в этой самой траншее, а сейчас пополнил боеприпасы для трофейного противотанкового ружья несколькими запасными обоймами.

XXII

И остальные аникинцы собрали богатый урожай немецких винтовок, гранатометов и пистолетов-пулеметов. Капустин, которого первым назначили в боевое охранение на левый фланг, гордо пошел на свой боевой пост, обвешанный тремя «фаустпатронами», помимо которых спереди, на груди у него болтались два «шмайсера» с двумя полными запасными магазинами.

– Ну, ты елка новогодняя… – подтрунивал над ним Кокошилов. – Щас немцы придут вокруг тебя хороводы водить…

Кокошилов как в воду глядел, только прогноз его сработал не на Капустине, а на нем самом. Примерно в начале третьего ночи на правом фланге, за блиндажом, раздался взрыв гранаты, выпущенной из одноразового гранатомета.

Кокошилов, охранявший беспробудный храп своих товарищей на самой оконечности рва, заполненного убитыми немцами, уловил шорохи. Это группа живых немцев пыталась пробраться вниз, к подножью скатов, но в темноте не заметила ни бдительного Кокошилова, ни храпящих в блиндаже штрафников.

Яркая вспышка разорвала непроглядную темень, высветив корчащиеся вражеские силуэты. Тут же на вершине и повсюду на склонах вспыхнули ярко-красные факелочки пулеметного, автоматного и винтовочного огня.

Разбуженные стрельбой, рассерженные штрафники в этой ночной какофонии уже вовсю продемонстрировали, что такое боец штрафной роты, который не экономит на боеприпасах. Ударили из всех видов имевшегося и добытого в дневном бою оружия: три пулемета, в том числе один «дегтярев» и два трофейных МГ, три противотанковых ружья, «шмайсеровские» пистолеты-пулеметы, ППШ, магазины которых были пополнены в роте еще утром, и, наконец, гранаты и «фаустпатроны» всевозможных калибров и модификаций.

XXIII

Бойцы обнаружили в ячейках убитых даже трубы многоразовых гранатометов с реактивными зарядами к ним. О мощи устройств свидетельствовало то, что они были оборудованы защитными экранами. Использовать такую штуку против фашистов было очень кстати. Аникин вспомнил, как впервые столкнулся с этим эффективным оружием во время ожесточенных, кровопролитных боев на Днестре. Но выяснилось, что пользоваться ими во взводе никто не умеет.

Аникин под храп своих подопечных просидел ночь в блиндаже, объясняя желающим систему магнитного зажигания устрашающей фашистской штуковины.

Освоить незнакомую систему вызвались Латаный и Нефедов. Особенно нетерпелив был второй. Латаный утверждал, что якобы в совершенстве владел всем, что стреляло. Но уже первое действие – необходимость зарядить трубу – поставило Штопаного в тупик, и он только виновато пробормотал: «До этого наш взводный Колюжный был мастер… Любое бревно мог заставить выстрелить…»

Все же, попотев с полчаса под терпеливым руководством командира взвода над принципом боевого взвода, и тот и другой бойцы в итоге трубу зарядили и гранатомет с реактивным зарядом к стрельбе подготовили. Произошло это как раз в тот момент, когда Кокошилов застукал фашистов, пробиравшихся вдоль временных позиций штрафников.

Когда вместе с остальными по врагу нанес удар полноценный расчет многоразового гранатомета, это навело в немецких позициях шороху.

Немцы, озадаченные неистовостью оказанного им под самым боком сопротивления, как-то сникли. И здесь проявилась их не раз наблюдаемая Андреем на войне педантичность, которая позволяла врагу даже весьма успешное развитие боя прерывать и отодвигать на потом только потому, что наступала ночь и пора было отсыпаться. Эта война «по режиму и предписанным инструкциям» в немалой степени была уязвимым местом противника и нередко спасала русские жизни.

Вот и сейчас, когда фрицы вполне обнаружили вражеские позиции у себя под самым носом и могли бы запросто подавить их двумя-тремя прицельными выстрелами орудий, выкаченных на прямую наводку, или минометами, они предпочли не возиться с русскими по ночи и оставить выяснение отношений с «иванами» до утра.

XXIV

Но до утра фашистам ждать не пришлось. Еще не начало светать, как небо наполнилось низким, ровным гулом. Это гудели моторы самолетов.

– В блиндаж! В блиндаж! – предусмотрительно скомандовал Аникин. Все-таки во время ночной бомбежки возможен и недолет. Вряд ли на картах летчиков помечены временные позиции штрафников на склонах высот.

Но бомбардировщики, прилетевшие со стороны Одера, ушли дальше, перевалив за вершину высот. Земля глухо задрожала от грохота разрывавшихся бомб. Значит, бомбили где-то в глубине немецких позиций. Может, сам город, а может, дороги, связывавшие Зеелов с самим Берлином.

Бомбардировка стала сигналом для начала нового штурма. Долина вдруг озарилась вспышками залпов сотен орудий. 203-мм и 150-мм «тяжеловесы», 122-миллиметровые «матушки» и менее калиберные «емельки», десятки батарей зенитных установок – вся эта артиллерийская армада обрушила свою стальную мощь на вершины Зееловских высот.

Яркая пламенная пена накрыла макушку склонов. Это был всплеск огневого вала, который, перемахнув через края уступов, покатил дальше, к самому Зеелову.

Артподготовка продолжалась около двадцати минут. За это время траншеи, занятые штрафниками, заполнились прогорклым дымом орудийных взрывов и копоти, пропитавшимся предутренней сыростью и тяжело сползавшим вниз по склонам, к железной дороге.

Не успела еще стихнуть артиллерийская канонада, как танкисты вновь двинули на скаты, стремясь с ходу наверстать упущенные за ночь позиции. Штрафники пошли впереди, поддерживаемые огнем пулеметов и башенных орудий «тридцатьчетверок», вновь, метр за метром, отвоевывая склоны неприступных высот у противника.

* * *

Кровопролитный штурм Зееловских высот, которые немцы считали несокрушимым оплотом обороны «Имперской столицы», завершился утром 18 апреля 1945 года. Однако враг в течение последующих суток еще пытался вернуть утраченные позиции. Против танкистов, стрелковых дивизий и штрафных подразделений Красной армии фашисты бросили все имевшиеся в наличии резервы. В район Зеелова даже были экстренно переброшены части, снятые с обороны Берлина.

Только 19 апреля окончательно обескровленный враг не выдержал мощного напора наступающих танковых и общевойсковых армий. Остатки разгромленных фашистских дивизий стали спешно отходить на внешний обвод Берлинского района обороны.

Главным итогом взятия неприступной твердыни стала возможность стремительного наступления на Берлин. В районе Зееловских высот была окружена и разгромлена 9-я немецкая армия, выбиты тыловые резервы, в том числе и части, выведенные из столицы Третьего рейха. Это значительно облегчило проведение самой Берлинской операции.

При штурме Зееловских высот безвозвратные потери советских солдат составили не менее тридцати тысяч павших. И немалую долю среди них составили бойцы штрафных подразделений.

Примечания

1

РДГ – ручная дымовая граната.

2

«Шурики» – армейское прозвище штрафников. От аббревиатуры ОАШР – «отдельная армейская штрафная рота».

3

СВТ – самозарядная винтовка Токарева.

4

ПТРС – противотанковое ружье системы Симонова.

5

Прозвище немецких САУ, от созвучия с аббревиатурой.

6

Фанен-юнкер – «кандидат в офицеры», звание в военных учебных заведениях Вермахта, соответствовало русскому курсанту.

7

«Zundapp» KS 750 – тяжелый мотоцикл, принятый на вооружение в Вермахте. Получил в войсках прозвище «зеленый слон».

8

Raketen-Panzerbuchse (нем. – «ракетная танковая винтовка») – переносное оружие для многоразовой стрельбы кумулятивными снарядами. Более известно как Panzerschreck (с нем. – «танковый ужас»). Обслуживался расчетом из двух человек. В Вермахте получил прозвище Ofenrohr (с нем. – «дымоход»).

9

«Hiwi» (от нем. Hilfswillige – добровольный помощник). Так в Вермахте называли добровольцев, выполнявших вспомогательные работы в тыловых службах, как правило, русских, украинцев и др. На службу в Вермахт чаще всего шли военнопленные, а также перебежчики или гражданские лица. Использовались для подноса боеприпасов, эвакуации раненых, в конце войны – в качестве переводчиков, погонщиков лошадей, носильщиков и др. За это их обеспечивали едой и жильем.

10

8,8 cm Flak – 88-миллиметровое зенитное орудие, находившееся на вооружении Вермахта.

11

«Hetzer» (нем. – «егерь») – немецкая легкая самоходная артиллерийская установка класса истребителей танков.

12

Унтерфельдфебель намекает на эмблему танковых войск Вермахта «мертвая голова». В отличие от аналогичной эмблемы, принятой в войсках СС, «череп» танкистов Вермахта не имел челюсти.

13

Прозвище, данное немецкими солдатами советским боевым машинам реактивной артиллерии, знаменитым «катюшам».

14

«Маус» (нем. maus – «мышь») – сверхтяжелый танк, спроектированный в Третьем рейхе, под руководством Фердинанда Порше. На фронт не попал. Две построенные машины планировалось использовать при обороне Берлина, но они не успели вступить в бой. Были взорваны своими экипажами, так и не произведя ни одного выстрела по противнику.

15

Прозвище, данное 122-миллиметровой гаубице М-30 красноармейцами во время Великой Отечественной войны.

16

ДШК – 12,7-мм крупнокалиберный пулемет Дегтярева-Шпагина образца 1938 г.

17

Еще одно прозвище «катюш» в войсках, от аббревиатуры РС – реактивные снаряды.

18

БрАБ – бронебойная авиационная бомба.

Content

Роман Кожухаров
Штрафники на Зееловских высотах

Глава 1 В пойме Одера

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

Глава 2 По приказу фюрера

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Глава 3 Удержать любой ценой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

Глава 4 Буря и натиск

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

Глава 5 Огневой вал

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Примечания