Роман Кожухаров

Штрафники штурмуют Берлин. «Погребальный костер III Рейха»

Глава 1

На подступах к логову зверя

I

– Не загораживай, командир!.. – угрюмый окрик надвинулся вместе с выросшей вдруг тенью. В этом голосе сквозило отрешенное отчаяние такой смертельной усталости, что Аникин не стал спорить и выказывать субординацию. Он, стиснув зубы, с досадой, торопливо отступил на обочину, освобождая дорогу неумолимо топающим вперед силуэтам.

Огонь пожара и габаритные фонари без умолку ревущих двигателями «сушек»[1] высвечивали сутулые фигуры и изможденные лица понуро, отрешенно шагавших солдат. Потоком – техника, подводы, все пространство между ними запружено пехотой. Стрелковый полк. И откуда они тут взялись? Эх, не надо было Липатова отпускать на поиски взвода. Теперь, в этой адской кутерьме, черта с два он отыщется. Хорошенькое дело: отправил своего зама искать штрафную роту, а теперь он пропал. Вот и ищи теперь свой родной взвод, который остался, считай, практически без командования: ни командира, ни замкомвзвода…

Ночной воздух дрожал от гула многосильных двигателей десятков движущихся по дороге «самоходок». Колонну окутывала плотная завеса тьмы, которая становилась еще непрогляднее от фонарей, установленных на идущих в колонне «СУ-76», и пламени догоравшей немецкой техники. Справа по ходу движения, метрах в двадцати от ревущей моторами, лязгающей гусеницами, топочущей бесконечным числом ног и копыт, неумолимо движущейся вперед войсковой массы, горел вражеский бензовоз.

Цистерна машины, видимо, была заполнена под завязку, когда в нее попал снаряд или авиационная бомба. Ротный на коротком вечернем совещании комсостава роты говорил, что «Илы» и «Пе-2» бомбили дорогу на Мюнхеберг в течение всего штурма Зеелова. А потом еще жару по немецким зенитным расчетам добавили советские «катюши» и артиллеристы.

Тогда Андрей не особо обратил внимание на слова майора. Но потом, уже на марше, видя многометровые квадраты перепаханной снарядами и бомбами земли, Андрей не раз вспоминал Шибановского. Он вспоминал, как его взводу отчетливо слышалось эхо старательной, методичной работы «летающих крепостей» и «катюш» даже в гуще ожесточенного боя на противоположном, отвесном, скате Зееловских высот.

Голова перед началом марша на окраине дымившего развалинами Зеелова гудела от забот. Только что закончилось предмаршевое построение, на котором спешно распределяли вновь прибывшее пополнение. Аникина уже успел вывести из себя политрук взвода лейтенант Куроносенко. Пристал как банный лист к одному месту, что, мол, требуется организовать новичков для лекции, что ее, мол, проведет агитатор роты старший лейтенант Жулепский. И это как раз в тот момент, когда Андрею нужно было решить стратегические вопросы питания и обмундирования.

Восемнадцать человек – почти половина из пополнения – не ели двое суток. Их пригнали в теплушках из Белоруссии. Все как на подбор – лица, как блин, круглые, простоватые, даже застенчивые, волосы – пшенично-русые. Одно слово – белорусы. И возраста практически одного – семнадцать-восемнадцать лет. У всех срок одинаковый – два месяца штрафной. Уточнить причины их попадания в «шурики» у делопроизводителя капитана Чувашова времени не было, но Аникин уже знал по опыту: скорее всего, полицаи. Таких, почти пацанов, если не «запятнали» кровью, направляли в «шурики».

Были в новой партии еще двое со сроком «три месяца штрафной». Эти держались отдельно от всех, точнее, вся партия новобранцев обходила их стороной. Оба – заматеревшие мужики, по виду лет за сорок. Взгляды у обоих угрюмые, даже свирепые. И у обоих синяки под глазами, свежие. По дороге, видать, пришлось несладко. Скорее всего, судя по назначенному сроку пребывания в штрафной и по «фонарям», бывшие «власовцы». Видать, в теплушке попутчики устроили им выволочку.

Но Аникину эти лирические отступления были неинтересны. Раз направлены в ОАШР, значит, имеют шанс на искупление. Его забота – заменить на подобающее обмундирование те обноски последней стадии, в которые одеты новоиспеченные «шурики», и решить вопрос с мало-мальским пропитанием для своего разом распухшего взвода…

II

Эти заботы, которые не давали покоя Аникину, пока он с досадой блуждал в колонне в поисках своего взвода, на миг отступили перед вдруг открывшейся ему картиной. Остановившись и оглядевшись, командир первого взвода отдельной армейской штрафной роты мог своими глазами видеть в ярких отсветах пожара, во что эскадрильи «горбатых»[2] и «пешек»[3] превратили мощнейшую группировку вражеской дальнобойной и зенитной артиллерии, сконцентрированной фашистами вдоль дороги, которая от Зеелова вела прямиком в сторону Берлина. Именно отсюда мощные немецкие пушки обстреливали позиции русских на многокилометровом пространстве одерской поймы и даже Кюстринский плацдарм.

Крупнокалиберная артиллерийская мощь врага была превращена в груды металла. С обеих сторон дороги по обочинам валялись искореженные немецкие бронетранспортеры, самоходки и зенитные орудия. Значит, нашла фашистская коса на камень еще более великой, неодолимой силы.

Андрей, как завороженный, все не мог отвести взгляда от пылающей цистерны. Страшная сила взрыва разворотила ее на манер гигантского цветка, с огромными стальными лепестками.

Из оцепенения его вывел темный силуэт, неожиданно вынырнувший из клубящихся, извивающихся лоскутов тьмы и кроваво-красных отсветов.

– Товарищ командир!.. Товарищ командир… – с трудом переводя сбивающееся дыхание, боец пытался перекричать несмолкающий гул и рев. – Нашел… нашел… наши там, за минометчиками…

Аникин скорее угадал по голосу, чем узнал своего замкомвзвода Липатова. Тот продолжал кричать, тыча рукой куда-то в сторону, противоположную движению колонны.

– Какого черта наши там оказались?.. – прокричал Андрей почти в ухо Липатову. – Мы же должны были двигаться в голове колонны…

– Это строевые, товарищ командир… Стрелковая дивизия вклинилась прямо на марше вперед нас, отсюда и весь сыр-бор… А мы-то ищем – не можем своих отыскать…

В голосе Липатова сквозила нескрываемая радость: и роту в этой неразберихе отыскал, и командира не потерял. Уверенным, быстрым шагом проводника он направился против течения основной колонны, то и дело басовым окриком помогая освободить себе дорогу.

– Сюда, товарищ командир… Недалече уже… Рядышком наши оказались… Это мы-то слишком вперед рванули. А там, вишь, стрелки оказались. Целую дивизию стрелковую перемещают. Они Зеелов с севера обходили. Оттуда их по нашей дороге и погнали.

III

Липатов скороговоркой, словно доклад, выпаливал все это на ходу, пока они с Аникиным лавировали между пешими, телегами, стараясь не угодить под гусеницы «самоходок». Выхлопы десятков бензиновых двигателей, работающих на малых оборотах, смешивались с пылью и прогорклым, ядовито-едким дымом пожара и превращались в смесь, которую практически невозможно было втянуть в грудь в качестве воздуха.

– Бойцы говорят, что на Берлин… Неужто правда? Ух, в башке не укладывается… Чтоб вот так, к самому лежбищу фашистскому подобраться… Вот так так…

Командовать бойцами, шагавшими в маршевой колонне, в этом шуме было бесполезно, но командиры все равно срывали глотки, пытаясь докричаться до направляющих.

Хотя сбиться с маршрута шагавшим было бы тяжело. Ориентиры движения четко указывали самоходки, двигавшиеся с включенными фарами. Еще перед маршем Аникин узнал от командира одного из экипажей, что эта экстренная мера была разрешена командованием для того, чтобы придать маршу форсированный темп.

– Черта с два – форсированный… – зло прокомментировал свои же слова командир «саушки», лейтенант с покрытым копотью лицом, которое в сумерках сливалось со шлемофоном. – У нас в батальоне у половины машин горючего на десять километров… Да еще дорога… Разведчики говорят, там сплошные воронки да рытвины… Наши «катюши» на пару с авиацией скрупулезно там все пропахали…

«Скрупулезно… скрупулезно», – вертелось в голове Аникина приставшее, как репей, словцо танкиста. Наберутся словечек, лишь бы чужие головы засорять. Видать, в танковом училище нахватался. Уж больно деловой вид был у танкиста-лейтенанта. И пойми потом, что он хотел сказать этим своим скрупулезно. То ли по поводу крупы, то ли – пули.

IV

От столбового пути на Берлин колонна стала забирать резко вправо. Поток техники и людей перенаправляли на север, уводя прочь с трассы на Мюнхеберг.

– Осторожно, командир!.. – Липатов дернул Аникина за локоть, увлекая его прочь с обочины к центру дороги.

Земля под ногами задрожала, воздух, и без того переполненный криками и грохотом, наполнился оглушительным, словно из-под земли всплывающим грохотом. Ряды колонны смялись и как по команде подались на левую сторону. Обдав «самоходки» и пехотинцев тучами пыли и прогорклой вони, по целине обочины на обгон прошла громадина танка. За первым, ревя двигателями, проследовал второй, потом третий.

Первые две машины заметно выделялись габаритами и мощью работающих двигателей на фоне шедших следом, а тем более – «сушек».

– «ИСы»![4] – восторженно, будто прочитав мысли Аникина, гаркнул Липатыч. Он, вслед за командиром, проводил обе машины взглядом.

– Мать их… побачь, шо робят!.. – гаркнул один из остановившихся в нестройной колонне. Грозный вид и гул техники заставили всю колонну обратить на себя внимание.

– А вы куда прете, под ноги?! – с угрозой огрызнулся его сосед, бесцеремонно отталкивая Липатова.

– А ну полегче… – насупился Липатов. – Не пыли, пехота…

– Тише, Липатыч… – осадил его Аникин. – Вы не серчайте… От своих отбились, роту свою теперь ищем…

– Понятное дело… – уже без угрозы отозвался солдат. – В такой катавасии себя потеряешь, не то что… Танкисты вот напустили пылищи. Проскакали на белом коне, а ты дыши потом, как хошь, пыль на зубах пережевывай…

– Вечно ты недоволен, Лямцев! – с озорством в голосе крикнул его сосед. – Радуйся, что есть что пожевать. Это тебе, считай, вместо каши. И танкистов благодари. А если торопятся, значит, есть куда. Понял? Вперед тебя покатили, значит, за тебя будут всю грязную работу делать…

– До этих пор за меня мою работу никто не делал… – угрюмо отозвался недовольный. – Самому приходилось… И, по всему выходит, дальше придется…

– А, что с тобой говорить… – махнул рукой весельчак. – Видели, какая моща покатила? «ИСы»… С такими-то можно и Берлин расколупать…

– Ладно, бывай, пехота… – крикнул Липатов, опять принимая в сторону обочины.

– И вам того же… В Берлине увидимся… – крикнул весельчак.

– Ишь, какой прыткий… – громко пробурчал недовольный. – Сначала дотопай до того Берлина… Вон опять в кружную погнали. Башнеры говорят, что прямо по трассе уперлись в минные заграждения – ни пройти, ни проехать. А на севере танкисты пробили брешь в обороне немчуры. Вот нас в ту брешь и гонят… Скорее в нее проскочить, пока гитлерюги снова не законопатили…

V

На свой взвод Аникин и замкомвзвода натолкнулись неожиданно. Первыми их заметили бойцы.

– Андреич!.. Вот и командир нашелся…

Аникин узнал Кокошилова по звонкому голосу.

– А командир и не терялся… Дурило… – ворчливо оборвал его Липатов.

– Так я что, я ниче… – так же звонко прокричал Кокошилов. – А вас тут уже из штаба роты разыскивали…

Андрей в сердцах выругался про себя. Только что добрался после совещания у ротного, уйму времени потратив на поиски своего взвода. А его уже тут как тут – снова вызывают.

– Кто донесение принес? – сердито переспросил Андрей.

– Известное дело, кто, товарищ командир… – с многозначительной иронией ответил Кокошилов. – Куроносенко… Кого еще отправит с донесением товарищ военком, чтобы попутно прошерстить насчет уровня идейно-политической сознательности и боевого духа в нашем взводе? Конечно, нашего Курносика, который везде сует свой носик…

– Ну, ты это… – нестрого, больше для формы осадил его Аникин. – Свой пыл поостуди… И языком не болтай во все стороны. Тоже мне, выискался… буревестник… А он, мятежный, просит бури…

– А мы что… – смущенно отозвался Кокошилов под дружный смех шагавших рядом. – Мы – на местах, то есть на переднем крае… С нас и спросу – как с гуся вода…

Оттянувшись в хвост ротной колонны, Аникин наскочил на замкомандира роты, капитана Балясного. Молодой, но основательный офицер, успевший повариться на передовой и месяц как переведенный в штрафную, с повышением в звании, пользовался в роте заслуженным уважением – и у постоянного, и у переменного состава. Несмотря на молодость, даже старшие по званию, включая начштаба, военкома и командира роты Шибановского, обращались к нему по имени-отчеству – Иван Егорыч. А испытуемые порой обращались запросто – Егорыч. Некоторые, испытавшие на себе, что такое взбучка от замкомроты, за глаза переименовали его в Горыныча. Таковые всплески праведного гнева Балясного происходили редко, но имели очень высокую степень внушения в адрес провинившихся.

Иван Егорыч подтвердил, что маршевую колонну, в составе которой двигались штрафники, перенаправили в обход первоначального маршрута. Танковые армии, наступавшие севернее Зеелова, протаранили глубоко эшелонированную оборону противника и успешно продвинулись на несколько десятков километров вперед.

– Говорят, вроде как до Берлина дошли… – почему-то оглядываясь и полушепотом процедил Балясный в самое ухо Аникину. – Представляешь, Андреич? До самого!.. Ух, не верится…

Не успел он закончить фразу, как метрах в сорока слева ночную тьму разорвала яркая огненная вспышка. Звук взрыва накрыл с головой, заставив всех пригнуться от неожиданности. Тут же следом вспышка второго взрыва озарила колонну.

– Немцы, немцы!.. – понеслось по рядам.

Впереди раздалась винтовочная и автоматная стрельба, потом ухнуло один, другой раз. Нестройным кашляющим хором затарахтели пулеметы. Пунктиры трассирующих пуль летели куда-то наискосок вправо. Вот вдали поднялось огненное облако взрыва, осветив кромку высоких деревьев. Стволы вспыхнули, и пламя озарило колонны стоящих плотными рядами сосен, которые окантовывались низкими, черными на фоне огня зарослями кустарника. С опушки в сторону колонны тоже полетели «трассеры».

VI

«СУ-76», шедшие одна впереди, а вторая – слева от взвода, как по команде развернулись всем корпусом в сторону леса. Ближняя к бойцам «сушка» выстрелила. Аникин услышал из накрытой брезентом кормовой люльки экипажа лязг вылетевшей из «казенника» пустой гильзы и – следом – матерную брань, явственно произнесенную хриплым, грубым голосом. Она прозвучала как заклинание, употребленное для точного попадания в цель, в полном соответствии с руководством по стрельбе. По крайней мере, сама цель для снаряда была указана предельно четко.

Взрыв прогремел на самой опушке. В его зареве Аникин засек контуры немецкого танка, выкатывавшего из леса и подминавшего под днище высокую, гладкую, как корабельная мачта, сосну. Треск переламываемого дерева пробивался даже через рев двигателей и стремительно усиливающийся шум боя.

У кустов и чуть впереди танка блеснули несколько касок. Немцы перемещались вдоль кустарника. Вперед никто не шел. Пули засвистели над головой. Этот свист становился все явственнее и настойчивее.

– Взвод!.. – развернувшись к бойцам, что есть силы крикнул Аникин. – Всем на землю. Пригнись, мать твою…

Он ухватил за костлявое плечо ближнего бойца, замершего в полный рост, и с силой придавил его вниз. Андрей успел увидеть мелькнувшее растерянное лицо Капустина.

Вражеский танк озарился вспышкой. Протяжный звук выстрела хлестнул по ушам. Снаряд, выпущенный врагом прямой наводкой, разорвался у самой обочины дороги.

– Ложись! – кричал Аникин, не слыша своего голоса. – Залечь вдоль обочины…

Спотыкаясь об упавших и ползущих к обочине, согнувшись в три погибели, он побежал вдоль обочины, укатанной гусеницами «ИСов». Бойцы, спрятавшись за броней «самоходок», спонтанно, без команды, отвечали огнем в сторону леса. Те, кому не хватило места возле спасительных боков «сушек», пытались укрыться в рытвинах и воронках, зиявших вдоль обочины, пробираясь к ним ползком и перебежками.

– Не палить почем зря!.. – крикнул Аникин. – Патроны беречь!..

«Беречь… беречь…» – словно эхо, передали его команду по цепочке. Верный знак того, что первые секунды хаоса и растерянности, вызванные неожиданным нападением фрицев, сменились у штрафников более осознанным восприятием обстановки.

С опушки в сторону колонны строчил пулемет. Он работал почти без остановки и бил, как назло, все время в сторону аникинского взвода, не давая никому голову поднять. Видимо, сильно разозлили фашистов выстрелы, произведенные экипажами «сушек».

Укрывшись за бугром, Андрей, наконец, сумел рассмотреть, что взвод и «самоходки» обстреливал пулеметчик вражеского танка, выкатившего из леса.

VII

Опушка озарилась мощным взрывом. Снаряд был выпущен откуда-то из головы колонны. Он взорвался в глубине сосновой рощи, за спинами фашистов, с оглушительным треском проломив целую просеку в стройной стене сосен. После взрыва деревья загорелись, создав из глубины хорошую подсветку немецких позиций на лесной опушке. Аникину стало отлично видно контуры вражеского танка. Он не предпринимал попыток продвинуться вперед, в сторону колонны.

Его башня стала стремительно разворачиваться влево. Наверное, фашистский экипаж реагировал на только что произведенный по нему выстрел. Орудие вражеского танка громыхнуло, отдача заставила вздрогнуть черный силуэт танковой коробки. В тот же миг на месте силуэта фашистской машины вырос огненный столб. Башню вражеской машины вырвало, как пробку из бутылки, и швырнуло в сторону колонны метров на пять. Пламя разметалось вокруг, охватив заметавшиеся по опушке, будто из черного картона вырезанные фигурки.

– Андреич!.. Товарищ старший лейтенант… – Аникин, из-за земляного бугра наблюдавший за происходящим, обернулся на настойчивый оклик. В полумраке он не мог разглядеть лица кричавшего из соседней воронки. Андрей узнал его по голосу. Это был политрук третьего взвода лейтенант Куроносенко.

– Куроносенко?! – переспрашивая, откликнулся он.

– Он самый… я… Товарищ майор… Он это… товарищ майор…

Спотыкающаяся речь и дрожащий голос выдавали в говорившем крайнее смятение.

– Что товарищ майор?.. Внятно говори… Не слышно ни черта! – выругавшись, прорычал Аникин, силясь разобрать слова Курносика.

VIII

Во взводе «старики» лейтенанта не жаловали. Парень он в принципе был неплохой, без «фиги в кармане», но смертельно боялся передовой. И в роту из Кюстрина он прибыл уже практически после завершения штурма Зеелова, когда «шурики» успели обильно полить своей кровушкой зееловские склоны. Отсюда родился непроверенный слух, что новый политрук якобы намеренно припоздал к месту службы, боясь угодить в самое пекло. Как там было на самом деле, никому уже было не интересно. Но с таким началом возможность заслужить уважение среди «шуриков» свелась практически к нулю.

У аникинских насчет Курносика сразу сформировалось устойчивое мнение, что тот докладывает своему начальству в лице агитатора и военкома роты намного больше, чем положено по обязанностям. Мол, вынюхивает, кто что говорит про обстановку на фронтах, партию и правительство, а потом «перестукивает».

Аникин четких свидетельств об этом не имел и подобные настроения не поддерживал: и в силу соблюдения субординации и порядка, и в силу хорошо известного ему обычая за глаза и в глаза третировать тех, кто «тоньше кишкой». Однако отлично Андрей знал и другое: бывало, что в первом же (или в третьем – если доживали) серьезном бою, будто в кузнечном горне, закалялись самые безнадежные и хлюпкие характеры и становились порой тверже танковой стали.

Конечно, некоторые искали местечко потеплее. Как любил повторять старшина, комментируя такие стремления зашариться, рыба ищет, где глубже, а человек – где рыба… В роте градации этого «тепла» проступали особенно явственно. Вроде вся рота на передовой, и коса костлявой могла в любой момент дотянуться осколком и пулей до каждого: от самого что ни на есть распоследнего «временного бойца», искупающего кровью три короба своих грехов, неподъемных, как ящик снарядов, – до старшего офицера, верного, испытанного сына партии и правительства, удерживающего в своих твердых руках все нити идейно-воспитательной работы с переменным составом или управления подразделением…

Но, как водится, ходили перед лицом костлявой все, а кто-то все равно оказывался ближе, как говорится, глаза – в глазницы. Вот и Курносик… Дело даже не в ротной должности. Доставалось и взводным политрукам, и старшим офицерам. Вот, к примеру, во втором взводе за идейно-политический сектор отвечал старший лейтенант Прохоренко… Так он бойцов подымал в атаку почище взводного, без матерной брани и крика. Потому что и на привале находил, что сказать солдату: мудрое, неказенное слово о доме, о семье, о будущем, – такое, чтоб душу утихомирило. А в заварухе Прохор, как его звали бойцы, сам первым вставал из траншеи, и вообще, за спины ребят не имел привычки прятаться. За что уже накопил не только безоговорочный авторитет в роте, но и два ранения и контузию. Так-то оно, уважение, на передовой зарабатывается…

Курносику еще до этого авторитета было как до неба. Никак он не мог с собой совладать. Уже дважды, с Зеелова, оказывался под вражескими пулями и снарядами, и всякий раз начинало его трясти крупной дрожью, и ничего этот трусливый заяц с собой не мог поделать.

IX

Вот и сейчас срывающийся голос лейтенанта Куроносенко с головой выдавал его внутреннее состояние.

– Взводу… выдвинуться к опушке… – запинаясь, наконец, выдавил из себя Курносик.

Ближе тот не подбирался, скорее всего, боясь попасть под пули и осколки.

– К опушке… Ты видишь, что там немец? И черт знает, сколько их и сколько у них пулеметов. К опушке, вот так, с наскока, – это наверняка взвод положить.

– Ничего не знаю… – вдруг возразил политрук. – Приказ командира…

– Это майор лично тебе передал?

– Нет… – крикнул Курносик. – Товарищ военком. Это приказ – майора…

– Военком, говоришь… Ладно… разыщи мне Шевердяева… мигом… – крикнул ему Аникин. – Видишь цистерну горящую? Пусть отделение Шевердяева на этот фланг выдвигается. И одного пулеметчика, из приданных, пусть с собой возьмет… Что лежишь?!

– Я это… – жалобно пролепетал Курносик. – Товарищ военком…

– Никаких это… – оборвал Аникин, подобравшись вплотную к лейтенанту. Взяв в жменю сукно его полушубка на плече, Андрей встряхнул его.

– Действуй, Куроносенко! Бегом! Чтобы страх тебя не догнал!..

Чуть не с силой заставив политрука ползти, Аникин перекатился в соседнюю воронку. Здесь укрывались Капустин и двое новеньких, из предполагаемых «власовцев».

– Капустин! Дуй на правый фланг! Сыщи командира отделения! Пусть готовит ребят в направлении опушки. На самый правый край! Видишь, где танк горит вражеский? Только без команды не наступать. Понял?! Без моей команды…

– Понял, товарищ командир! – отползая, на ходу крикнул, высовываясь из воронки, Капустин. – Без вашей команды…

Повторяя, он выделил вслед за командиром нужное слово.

– Товарищ старший лейтенант… – вдруг произнес один из двух угрюмых новобранцев. – Разрешите мне…

– Тебе? – переспросил Аникин. – А ты командира отделения хоть знаешь…

– Так точно… – без всякой обиды в голосе, быстро, но основательно ответил боец. – Временный боец Затонский. Кузьма… Рябой такой… Спереди – зуб железный…

– Верно говоришь… А тебя как звать?.. – спросил приободрившимся голосом взводный.

– Тютин… – с готовностью доложил боец.

– Я это, я мигом, товарищ командир… – перехватив «трехлинейку», нетерпеливо добавил он. – Все, как есть сделаю… Занять на правом фланге… К опушке… Без вашей команды не начинать…

– Ну, давай, Тютин… Действуй… – подумав долю секунды, решительно произнес Аникин.

X

Боец только-только успел отползти куда-то вправо, как со стороны догорающей цистерны донесся лязгающий стук пулеметной очереди. Протяжный пунктир трассеров распрямился от тускнеющего зарева горящего топлива наискось, в сторону опушки, принявшись гвоздить световыми иглами темные кусты.

Это значит, что парни Шевердяева уже заняли намеченную позицию. Что ж, Шева свое дело знает и волынку тянуть не будет. Немцы в долгу не остались. Тут же со стороны опушки по цистерне застрочили два пулемета – один располагался прямо по центру позиций, а второй – на правом краю. Усилилась винтовочная и автоматная стрельба. Свист пуль заполнил ночной воздух над дорогой. Из глубины леса раздался протяжный нарастающий вой, который, перемахнув через расположение колонны, разорвался далеко в поле, на другой стороне дороги. Следом раздался еще один взрыв, ближе к обочине. Третий рванул еще ближе. Вой не смолкал. Из леса по колонне заработали вражеские минометчики.

Аникин приподнялся на руках над краем воронки, вглядываясь в сторону леса. Эх, может, стоило к Затонскому Липатыча отправить. Кто знает, как сработает этот Тютин. Хорошо бы еще успеть согласовать действия хоть с одним из экипажей «сушек». Чтоб поддержали атаку огнем своих орудий. И куда Липатов подевался? Аникин выбрался из воронки с твердым намерением отыскать замкомвзвода.

– Ждать команды! – вдруг негромко, но твердо донеслось с правого фланга. Да это же Затонский кричит. Ну дела… Быстро Тютин его отыскал. Верно сообразили: пока пулемет бьет по опушке, самое время распределиться вдоль рубежа.

Вражеский пулеметчик, тот, что находился на правом фланге, тут же отреагировал на крик Затонского. Оставив левый фланг штрафников, он перевел огонь вправо, принявшись методично водить очередью по сектору.

Справа, из темноты, энергично работая локтями, прямо на командира наползли два силуэта.

– Товарищ командир, товарищ командир!..

Аникина звал хриплый голос Липатова. С ним был Кокошилов.

– Третье отделение к атаке готово… – доложил Липатов. – Ну и лупит, гад… Будто средь бела дня. Шевельнуться нельзя, и чувствуешь, будто на ладошке перед ним. Словно младенец без пеленок. Может, у них какие приборы ночные имеются?..

– На их приборы у нас свои имеются, чтобы на них положить… – ответил Аникин, вызвав смех Кокошилова.

– Погоди ты ржать… – осадил его Липатов, не сдержав, в свою очередь, смеха.

– Только нам без огневой поддержки соваться никак нельзя. Зря людей положим… – с ходу продолжил Аникин. – Ты пока настраивай мамедовских… А я попробую с «сушками» состыковаться. Если получится, наступаем на опушку после залпов «самоходок»…

– Хорошо бы они еще пулеметами прошлись по кустам… – вставил Кокошилов.

– Кто они? – спросил его Липатыч.

– Ну, «самоходки»… – ответил боец.

– Вот деревня… – хмыкнул замкомвзвода. – Пора уже знать, что у «сушек» пулеметов нет.

– ППШ у экипажа наверняка имеются… Но с пятисот метров это будет стрельба в молоко… К тому же им из автоматов некогда будет стрелять, если они орудием будут заняты… – проговорил Аникин. – Нам их пушки 76-миллиметровые нужны… Чтобы снарядом эти точки пулеметные заткнуть. Хотя бы одну. Не говоря уже про минометы…

– Да, 76 миллиметров… Вот это – поддержка… – согласно кивнул Липатов.

– Если выгорит с «самоходками», – сказал Аникин, – то выбиваем фрицев обратно в лес, а дальше, если не будет дальнейших указаний – держим рубеж…

С левого фланга ухнуло. Посильнее 76-миллиметрового орудия «сушки». Скорее всего, опять один из тех «ИСов», которых они видели на марше. Ведь вот только что шли в колонне, а кажется, чуть не вчера. Время в ходе боя несется с бешеной скоростью, минуты тратятся, как пулеметная лента: вот была полнехонька, а вот – уже пустая. Все в расход ушло.

XI

Выпущенный с левого фланга снаряд по диагонали прочертил погруженное во тьму пространство, с треском вломившись в стройные ряды сосен в глубине леса. Этот оглушительный выстрел будто послужил сигналом для двух «СУ-76», замерших на обочине. Сначала одна «сушка» завела двигатели, потом – вторая.

Они начали разворачиваться на месте, орудиями вдоль обочины, как бы демонстрируя своим видом, что по лесу стрелять больше не собираются. Почти одновременно экипаж ближней «самоходки» убрал с боевой рубки брезентовый полог, натянутый на марше. Это что же получается? Они вообще решили свернуть свою огневую работу и смотаться, оставив штрафников один на один с врагом? Врешь, не уйдешь…

Аникин, хлопнув по плечу Липатова, крикнул:

– Действуй! Кокошилов – со мной!..

Андрей опрометью бросился к «самоходке».

– Командир!.. Кто здесь командир?!.

За бронированными бортами в полумраке возились черные силуэты. На крики Аникина они никак не отреагировали. Из кузова, сквозь шум винтовочной и пулеметной стрельбы, доносились крики команд и лязг стреляных гильз. Вот только разобрать, кто их отдавал, с земли было невозможно.

Один из силуэтов перегнулся через борт. Блеснули белки глаз.

– Берегись, пехота!.. – раздался тот же резкий, пронзительный голос.

Самоходка с новой силой взревела двигателями и стала еще быстрее разворачиваться влево.

– Вот черти полосатые… – выругался Андрей, отпрыгивая вслед за Кокошиловым в сторону. Изловчившись, он с силой оттолкнулся и заскочил со стороны кормы на самый край надгусеничной полки. Она закруглялась книзу, и Аникин чуть не сорвался под гусеницы, вовремя ухватившись за задний борт рубки и чью-то руку.

– Сдурел?!. В паштет захотел!?. – закричал самоходчик прямо ему в лицо, подтягивая его за руку к борту рубки.

– Не люблю паштет… – небрежно, но во всю мочь голосовых связок ответил Аникин. Он еле удерживался, чтобы не сорваться под гусеницы. – Старший лейтенант Аникин, первый взвод штрафной!..

– А-а, «шурики»!.. – крикнул самоходчик, словно старого знакомого встретил. – Лейтенант Романченко…

– Поддержи огнем, лейтенант… – без обиняков, с ходу перешел к делу Аникин. – Нам в атаку идти. По опушке пару залпов…

– Пару залпов… – повторил самоходчик. – А у меня приказ – вперед двигаться.

– Нам тоже надо было двигаться… На Шпреевальд, – отозвался Аникин. – Да только, вишь, немчура просит помочь им с жизнью расстаться. Нельзя фашиста не уважить…

– На Шпреевальд? – переспросил лейтенант. – Так это и есть Шпреевальд.

«Самоходчик» махнул рукой в сторону соснового леса.

– Да ну?! – недоверчиво крикнул Аникин.

– Не да ну, а ну да!.. – хмыкнул «самоходчик». – За лесом, с правого боку, – озера. К ним и путь держим. А его обогнуть надо. Зовется этот бурелом Шпреевальд… Эх ты, пехота!..

– Лейтенант… Пулеметы вражеские на лапшу моих людей покрошат… – гнул свою линию Аникин. – И тогда паштета твоего не понадобится. Лучше из фрицев паштет сделай, или жаркое…

– Жаркое, говоришь?.. – как бы размышляя, отозвался лейтенант. – Ладно, «шурики»… Приготовим для вас горячее блюдо без гарнира… Вы мою корму под Зееловом прикрывали…

XII

Аникин с Кокошиловым не успели и нескольких метров отбежать от «самоходки», а она уже стала стремительно разворачиваться орудием к лесу.

– Ишь ты, быстро механик отреагировал… – удивленно прокричал Кокошилов, пригибаясь как можно ближе к земле.

– Заряжай! – донеслось из рубки «самоходки».

– Связь, видать, работает… – только успел произнести Андрей, как вдруг всю «самоходку» качнуло и откатило назад от выстрелившего орудия. Уши словно ватой забило, и Аникин невольно вжал гудящую колокольным звоном голову в плечи. Заряжающий и наводчик сработали еще быстрее механика. Но быстрота и даже торопливость выстрела нисколько не повлияла на его точность. Огненная вспышка взметнулась на самом краю леса, осветив ближние стволы сосен и прореженную линию кустарников.

– Пора!.. – крикнул Андрей, не слыша своего голоса. Кокошилов что-то кричал. Аникин понял это по его разинутому рту. Андрей рукой, сжимающей ППШ, показал бойцу в сторону фашистов.

– Вперед, Кокошилов! Всем в атаку!..

Еще один выстрел прогремел за спиной Андрея, с головой окатив его оглушающей звуковой волной.

– Вперед! Не слышу… Слышишь?! Кричи!.. Кричи всем в атаку!.. Вперед!..

XIII

Взвод поднялся в атаку почти одновременно на флангах и по центру, где вперед бежал командир. Пока бойцы в темноте, спотыкаясь и падая, преодолели почти половину расстояния до леса, дорогу им несколько раз осветило орудие «самоходки». Снаряды 76-го калибра, выпущенные прямой наводкой, прицельно гвоздили лесную опушку.

Пулемет, работавший по немецким позициям на левом фланге, не умолкал, пытаясь сбить пламя вражеской огневой точки, горевшей по центру. Она досаждала наступавшему взводу штрафников больше всего. Со второго выстрела экипаж «сушки» заставил умолкнуть пулеметное гнездо на краю правого фланга. Тут же «самоходчики» перевели огонь на огневую точку, пульсирующую по центру.

Аникин в этот момент лежал, вжав лицо в землю, метрах в тридцати от опушки, под самым носом вражеских пулеметчиков. Взвод бегом и ползком преодолел почти все четырехсотметровое пространство до леса. С левого фланга доносились крики и хрипы, короткая стрельба, характерная для рукопашного боя. Шевердяевские, похоже, вскочили врагу на плечи и вцепились в глотку. А их этот треклятый пулеметчик вдавил в землю. Засел между двух поваленных стволов вековых сосен, и ничем его оттуда не выкуришь. И надо ж так улечься деревьям… Нарочно так не уложишь, почище дота получилось.

– Давай, Романченко… Давай… – умоляюще приговаривал Аникин, будто командир «СУ-76» мог услышать его хриплый шепот. Дважды снаряды, выпущенные из «сушки», проносились над вражеским пулеметным гнездом. Оба раза – выше. Понятное дело. Экипаж «самоходки» – грамотный, толковый. Видят, что штрафники подобрались вплотную к опушке. Местность здесь бугристая. Чуть не доберешь по высоте – и по своим влепишь. Вот наводчик и берет чуть выше – не хочет брать грех на душу.

Треск в щепы разлетающихся стволов хорошо слышен отсюда. Вот сноп огня и черной земли вздымается прямо в завале из сосен, из-под которого бьет вражеский пулеметчик. Андрей не дожидается, когда непроглядный дым развеется. В его правой руке граната с выдернутой чекой. Аникин бросает ее в сторону только что прогремевшего взрыва. Еще одна вспышка, не такая мощная, озаряет темноту. Он отталкивается от сырой земли левой рукой, сжимающей автомат, и, вскочив на ноги, бросается в самый дым.

– Вперед, выбьем их!.. – кричит он, на бегу втягивая в легкие запах гари и пороха.

Едкий дым до слез застит глаза, заставляя кашлять и жмуриться. Впереди скорее чутьем, чем взглядом, Андрей улавливает какое-то шевеление и тут же выпускает туда короткую очередь. Он сам даже не заметил, когда на ходу успел перехватить автомат в правую руку.

XIV

Клубы дыма развеялись, словно вдруг отдернутый полог. Прямо перед ним, в отсветах стреляющих очередей и горящего кустарника, проглядывались раскиданные в стороны стволы деревьев. Одно было вывернуто с корневищем, которое зловеще чернело в темно-синем воздухе застывшими щупальцами поверженного чудища.

Под нависающими исковерканными гигантскими пятернями, в дымящейся воронке валялись два обезображенных трупа. Одного разорвало напополам. Обрубок ноги лежал на самом ребре воронки, сапогом вверх. Туловище немца – на дне, возле пулемета, который взрывная волна скрутила в замысловатый узел из металлических веревок. Второй пулеметчик лежал навзничь, на скате воронки, головой вверх, вернее тем, что от нее осталось. Кровавое месиво там, где должно быть лицо, хрипело и булькало. Может, это работа осколка снаряда, метко выпущенного «сушкой», или гранаты, брошенной Аникиным. Или выпущенной им очереди. Теперь этого уже никогда не узнать.

Из-за спины выскочил боец, сбежал ко дну и по инерции, еще на ходу, добил примкнутым к винтовке штыком фашиста с булькающим лицом.

– Оба готовы, товарищ командир! Чтоб не мучился… – деловито сообщил он, подняв из воронки свое лицо к Аникину. С чувством выполненного долга и проявленного по ходу солдатского милосердия он взобрался вверх, на другую сторону воронки и, ловко перемахнув через ощетиненный сучками и ветками ствол, силуэтом исчез в сиреневой тьме.

Андрей с каким-то запоздалым удивлением узнал в бойце Капустина. Ему на долю секунды показалось странным, что у того целое, нормальное лицо. Отогнав наваждение, Андрей бросился бегом вперед, по краю воронки, пригибаясь под корневищем, осыпающимся трухой и мхом, бьющим в нос густым запахом прелости.

XV

Шум боя на левом фланге нарастает. Один за другим сквозь черные колонны сосен в левой стороне просвечивают неяркие вспышки, и тут же слышатся ухающие взрывы. Похоже на гранаты. В винтовочной и автоматной трескотне Андрей различает справа какой-то шорох, совсем близко. Он резко разворачивается с автоматом наперевес, но успевает различить телогрейку и полушубок на приближающихся к нему бойцах.

Сочетание оказывается неожиданным – Кокошилов с Курносиком.

– Вот тебе, лейтенант, командир, собственной персоной… – как будто выполнив обещанное, с облегчением выдохнул Кокошилов. Приблизившись, он с интересом разглядывает воронку и ее содержимое.

– Хорошенько их припечатало… – с равнодушным безразличием комментирует Кокошилов.

Политрук подбегает к Аникину, по дороге неосторожно задев плечом Кокошника так, что тот чуть не сваливается в воронку.

– Товарищ Аникин, товарищ Аникин… – задыхаясь, чуть не кричит он прямо в лицо взводному.

– Тише ты, тише… отдышись… – прерывает его старший лейтенант.

Курносик послушно останавливается и делает глубокий вдох и тут же выпаливает:

– Там это… товарищ Аникин… Наши в лесу на немцев напоролись… Затонский и еще ребята… Липатов с нами… Те, гады, из пулемета чешут, из автоматов…

Слова и целые фразы Куроносенко выплевывал сбивчиво, но сбивчивость эта была уже совсем другой природы. Не было в его голосе былой заплетающейся от животного страха, трусливой дрожи. Скорее взбудораженность и небывалое волнение, граничащие с восторгом. Как будто только что, отплевываясь, вынырнул он из соленой пучины, совершив прыжок в море с высоченной скалы – прыжок, на который никак не мог отважиться.

XVI

Одно это с нами, вскользь оброненное политруком, сказало Аникину о переменах, произошедших в характере политрука за те какие-нибудь полчаса, пока длился бой. Аникин не раз и не два наблюдал на передовой такие перемены, может быть, самые большие, судьбоносные в жизни бойцов.

За время скоротечной атаки люди взрослели прямо на глазах, будто заново рождались на свет, выламываясь из ребячьей скорлупы своих страхов. Это вовсе не означало, что они вмиг становились бесстрашными героями, которые, вылупив неморгающие очи, перли на вражеские пулеметы. Нет, они просто вырастали из своего страха, как из штанишек, и становились мужчинами. Становились солдатами. А солдату мало выжить самому. Он должен прикрыть товарища и убить врага. Да, это главное. Здесь межа, которая разделяет мужчину и труса, и ее не перешагнуть и не перепрыгнуть. Трус жаждет только одного – «я должен выжить» – любой ценой, во что бы то ни стало. Только это я, я, я у него в голове. А для солдата своя жизнь не самоцель. Это залог того, что он будет и дальше хорошо делать свою тяжелую работу: убивать врагов. Для этого все средства хороши: ты можешь отмеривать семижды семь раз, быть осторожен, хитер и даже коварен. Ты даже можешь быть боязлив. Но только при одном условии: если все это для того, чтобы враг был повержен наверняка.

– Замкомвзвода говорит: минометчики… – протянув грязной ладонью по шмыгающему носу, продолжил Курносик. – Товарищ Липатов просит помочь…

– Липатов на правом?.. – не выдержав, с удивлением, риторически переспросил Аникин. – Ладно, давай, лейтенант, обратно к ним. Скажи: идем на подмогу…

– Вас понял… на подмогу… – повторил Куроносенко, тут же бросившись прочь от воронки, в глубь леса. Оттуда доносились выстрелы. Перестрелка усиливалась.

– Ладно… – проговорил Аникин, оглядываясь назад. Габаритные огни «самоходок» все так же плыли вдали, обозначая движение колонны. Значит, штрафников бросили на ликвидацию явившихся из лесу немцев, а основные силы, отстрелявшись, двинули по своему маршруту. И никакой серьезной поддержки в виде танков, «сушек» или хотя бы одной артиллерийской батареи не предвидится. И на том спасибо. Эти несколько снарядов, вовремя выпущенных по опушке экипажем лейтенанта Романченко, свое дело сделали.

XVII

Аникин еще раз глянул на жуткую картину в глубине воронки. Да, если бы не точное попадание орудия «сушки», он и его люди могли вот так же валяться где-нибудь на подступах к этой опушке. Дай бог здоровья «самоходчикам», а то неизвестно, сколько бы их фашисты своими очередями мурыжили.

Люди Шевердяева и Затонского, прорвав оборону фашистов на флангах, обогнули пулеметное гнездо слева и справа. Они могли встретиться там, впереди, наткнувшись на немецких минометчиков. Наверное, штрафники и там задали фашистам жару. Обстрелы колонны из минометов прекратились, минного рева уже не слышно.

Потому Липатыч и мог оказаться на правом фланге. Двигались с левого фланга и по инерции, на кураже рукопашной и инерции наступления залезли в сектор Затонского. Это хорошо, что замкомвзвода там. Когда Аникин узнал об этом, на душе у него стало спокойнее. Но все равно, времени терять нельзя. Ведь политрук четко сказал: они просят помощи.

– Кокошилов… – по-командирски окликнул Андрей бойца, возившегося возле мертвого немца с обезображенным лицом.

– Да, товарищ командир, – как будто застигнутый врасплох, резко приподнялся тот. – Табак у немчуры искал, товарищ командир… Страсть как курить охота…

– Знаю я твой табак… – резко отозвался Аникин. – Бегом пройди левую сторону. Кого из наших найдешь – всех веди в лес.

Андрей показал рукой направление. Оттуда доносилась беспорядочная пальба.

– Вас понял, товарищ командир… – быстро взобравшись по скату и даже не запыхавшись, бодро ответил боец. – А вы как же один?

– За меня не боись… – ответил старший лейтенант. – Я правую сторону беру и двигаюсь туда же…

XVIII

Проверив свой ППШ, Андрей закинул планшет за спину и бегом, огибая стволы деревьев, бросился вперед. Он на ходу забирал вправо, стараясь вслушиваться и всматриваться в темные силуэты сосновых стволов. Ноздри его вдруг ощутили, как завеса гари и пороховой вони уступила позиции насыщенному сосновому духу. Легкие невольно втянули глубоко в себя этот целительный запах, который показался таким неожиданным, что на миг опьянил комвзвода.

Именно в этот миг он уловил звук, раздавшийся в темноте. Этот звук сразу отрезвил Аникина, вспугнув ощущения, нахлынувшие вместе с ароматом соснового леса. Тихо, но отчетливо лязгнул передернутый затвор.

– Эй, кто здесь?.. – спросил Андрей, вглядываясь в темноту. Указательный палец на курке напрягся, и он сделал шаг влево и прижался к стволу дерева. Небритая щека ощутила чешуйчатую, прохладную поверхность сосновой коры, терпкий смолистый дух, исходящий от нее.

– А кто це?.. – вдруг раздался сдавленный, напряженный голос. Андрей вздрогнул от неожиданности. Ему показалось, что спросили над самым его ухом. Где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. Значит, свои…

– Старший лейтенант Аникин… – стараясь говорить твердо, выдохнул Андрей.

– А-а… старший лейтенант, – как бы с облегчением отозвались. И тут же огневая вспышка с грохотом сверкнула прямо Андрею в лицо. Горячее пламя дохнуло ему в глаза, но Аникин успел зажмуриться. Пуля вырвала из ствола дерева кусок, который по касательной резанул Аникину лоб поверх левой брови. Палец Андрея уже изо всех сил жал на спусковой курок ППШ. Автомат, подпрыгивая в руках, непрерывной очередью в клочья хлестал листву и ветки впереди. Наконец, будто опомнившись, Аникин отпустил курок и решительно сделал несколько шагов туда, откуда в него выстрелили.

Какой-то животный, щенячий скулеж доносился из темных зарослей. Кто-то жалобно, в голос всхлипывал, причитая: «Не вбивайте… мамо… мамочко… не вбивайте».

Пули, выпущенные Андреем из автомата, проделали проход в плотном хитросплетении ветвей. Он вышел к шевелившемуся на земле телу. Оно издавало хрипы и никак не хотело расставаться с жизнью, которая уходила из него, как воздух выходил из пробитого в нескольких местах ската колеса. Наверное, пули аникинского ППШ продырявили его в нескольких местах. Рядом с агонизирующим, поджав колени к груди, вжимаясь в землю, трясся человек. Когда ствол ППШ блеснул у него перед глазами, он заверещал, как сам не свой. Молниеносно вскочив на ноги, он плюхнулся на колени и принялся целовать голенища Андрея. «Не бвивайте… не вбивайте, товарищ командир… Это все он, это не я… Это все Хрумченко…»

XIX

Скуливший назвал фамилию одного из двоих штрафников с трехмесячным сроком. Аникин ударом правого сапога брезгливо пнул растекшегося соплями. Тот безвольно, словно куль с мукой, откатился в кусты. Пилотка по пути слетела с его головы. В темноте проступило пятно пельменно-белых волос, которые то и дело вздрагивали. Всхлипы перешли в рыдания.

Вдруг его завывания заглушил ухнувший выстрел. Эхо взрыва дробными раскатами разнеслось по лесной чаще.

– Заткни пасть… – раздраженно процедил Аникин и зловеще добавил: – Заткни, говорю…

Всхлипы стали заметно тише. Еще один выстрел разорвал плотный сосновый воздух. Неужели танки? Наши или фашистские? Рвануло вроде впереди, хотя метущееся среди деревьев эхо могло и обмануть.

– Фамилия?.. – сухо могильным тоном спросил Андрей.

– Моя?.. – заикаясь, сквозь нескончаемые всхлипы, спросил валявшийся пельмень.

– Не моя же, гад… – процедил Андрей.

Ненависть опять закипала в нем.

– Фамилия, гад…

– Жижевич…

Это был боец из партии белорусских полицаев. Совсем тщедушный парнишка. Одно слово – сопля. Не зря во взводе его сразу, без заморочек, перекрестили в Жижу.

– Этот?.. – Андрей ткнул стволом автомата в лежащее на земле тело. Хрипы уже прекратились, и он перестал шевелиться.

– Это Хрумченко. Я не хотел в вас стрелять… Он меня зарезать хотел. Щас, говорит, москаля большевицкого пришью, а потом тебя – как свинью заколю… Я не хотел, не хотел, товарищ командир… Это все он… Отсидимся, говорит, а потом через лес уйдем к немчуре…

– А ты, гад? – тем же замогильным тоном, спросил Андрей.

– А я… не хотел… я не хотел…

– Не скулить… – Андрей сплюнул. – Возьми документы у этой гниды. Только живо!..

Жижевич тут же подскочил, приговаривая:

– Да-да, документы… Тильки не вбивайте…

– Документы – мне. Винтовку его возьми… и свою… Живо – вперед… я сказал, вперед…

XX

Не успели Аникин и Жижа отойти на несколько шагов от того места, где остался валяться мертвец, как по глазам резанул свет фонаря.

– Андреич! Едрена корень!.. – вскричал голос Липатова.

Прямо на них, сопровождаемый треском сучьев и ветвей выскочил замкомвзвода в сопровождении Курносика и Кокошилова.

– Ух, слава Богу, нашелся командир… – выдохнул Липатов. – А то Кокошник нагнал страху. Говорит: там, мол, остался старший лейтенант, щас будет… А что щас, что там… А тут стрельба как раз. Ну, думаю, фашисты в тыл обошли и на вас нарвались… Уф, ну и переляк у меня произошел… А вы целехоньки… Э, все в порядке?..

– В норме… После эмоциями поделимся… – сурово оглянувшись на Жижу, проговорил Аникин. – Позади немцев нет. А вот впереди…

– Огрызаются, гады… Второй взвод справа подошел… У них там две «тридцатьчетверки» при́данных… Они как давай колошматить по точкам фашистским… А те – удирать… Мы уже два миномета вражеских взяли. И боекомплект – четыре ящика и один початый… И стрелкового порядочно, гранаты, «фаусты»…

– Лады… – ободренный услышанными новостями, проговорил Аникин. – Как на фланге пришлось?

– Прорвались… – коротко отозвался замкомвзвода. – Двое раненых. На ногах… Из новичков. А политрук наш каков оказался! А?..

Липатов обернулся к политруку. Тот смущенно закашлялся.

– Ладно, не скромничайте, товарищ лейтенант, – подзадоривая, сказал Липатов. – Расскажите взводному… Все равно по пути…

– В рукопашной немец чуть не придушил, – сквозь кашель проговорил Куроносенко. – Верзила попался. Повалил на спину и – за горло. Будто тиски сдавил. А я свой ТТ вытащил из кобуры и в бок тому стволом… А он – осечку. Раз, второй… И в глазах уже темнеет… Ну, я тогда руку отвел и рукояткой фашиста – в висок. Ра-аз! Он и обмяк сразу. Еле скинул тушу с себя. А после – на ноги и – пулю в него. Уже без осечки…

– Ладно – пулю, – подхватил Липатов. – В атаку, вон, повел ребят… Как был, с пистолетом в руке. Молодец, политрук… Орал так, что у немцев контузия случилась…

В другой ситуации это, наверное, выглядело бы странно: штрафник, подчиненный, хвалит лейтенанта, а того распирает от восторга и радости. Еще бы: одолел то, что прежде оказывалось сильнее его, выкричал свой страх, пока бежал на вражеские автоматы. Впервые воспринимают его так, как и должны были – политруком взвода, а не трусливым Курносиком.

XXI

Спотыкаясь, цепляясь ногами за ветви и корни деревьев, они стали огибать поляну. По словам Липатова, где-то здесь, на правом краю, должны были находиться бойцы Затонского. Вдруг поляну прошил насквозь молниеносный высверк огненной струи, которая оборвалась взрывом. Он вспучился на самом краю, вокруг ствола дерева, окутав его облаком пламени. Высоченная сосна, переломившись в месте взрыва, с шумом упала на соседние деревья, по пути с треском ломая сучья и ветви.

Этот взрыв, маломощный, резанув по глазам Аникина оранжево-белой вспышкой, и остальных заставил невольно зажмуриться. Перед тем как у Андрея смежились веки, в мозгу его успела запечатлеться картинка черно-красного фотоснимка: вдоль всего пространства поляны, прошитой пунктирами очередей, то тут, то там торчали двигавшиеся и шевелившиеся округлые силуэты. Почти каждый из них выбрасывал кроваво-красный зубчик огня. Отсвет взрыва – скорее всего, это взорвалась граната фа-устпатрона – высветил ближние силуэты более четко. Это были бойцы, они вели стрельбу куда-то вправо. Даже можно было разобрать стеганые полосы телогреек лежащих, чью-то ушанку, блеснувшую каску.

Совсем близко от поросли молодых сосен, сквозь которую продирались взводный и его товарищи, лежал убитый. То, что он мертв, Андрей осознал сразу, скорее, его осенило на уровне подсознания. Неестественно вывернутый на левый бок, с рукой, задравшейся вверх и изогнувшейся в локте, да так и застывшей.

Вражеские пули перебили на этой руке пальцы, и теперь они жутко болтались, держась одной кожей, будто повешенные – на виселице.

Дальний угол поляны, куда все залегшие поперек поляны штрафники целили свои выстрелы, был погружен в непроглядную тьму, которая стала еще гуще, когда занялся огнем ствол повалившейся сосны.

XXII

С левого угла поляны застучал пулемет. Очередь из конца в конец пересекла дальний край поляны, уйдя на правый фланг. Один за другим оттуда в ответ выстрелили два фаустпатрона. Гранаты, прочертив световые спиралевидные следы, ушли значительно выше, разорвавшись в вершинах крон деревьев.

– Политрук… – окликнул Аникин лейтенанта. – Проберись туда к пулемету. Узнай, кто там. Похоже, что это подтянулись с левого фланга люди из отделения Шевердяева. Уточни, что у них с личным составом и боеприпасами… А мы отыщем Затонского.

Курносик развернулся и без лишних разговоров, выставив вперед сжимавшую пистолет руку, чтобы не напороться глазами на сучья, полез в чащу.

После того как исчез Куроносенко, они сделали, продираясь сквозь заросли, буквально несколько шагов и чуть не наступили на Затонского. Командир отделения полулежал под поваленной набок корягой, обессиленно притулившись спиной к трухлявому стволу.

Склонившись над его правой ногой, кто-то из бойцов делал ему перевязку. Его морщившееся лицо изображало страдание и немую борьбу с пересиливаемой болью. В левой руке он держал трофейную зажигалку, огоньком пенькового фитиля подсвечивая тому, кто оказывал ему помощь. Правой, с земли, он направлял в лица подошедших ноздреватый ствол своего ППШ, упирая его прикладом в усыпанный сосновыми иглами мох.

– Тоня, спокойно, свои… – негромко, но стараясь, чтобы голос его звучал как можно убедительнее, произнес Аникин.

– А я спокоен… – зло процедил боец. – Ранило вот…

Тут перевязывавший рану боец сделал неловкое движение, и Затонский, не сдержавшись, застонал, дернув рукой с зажигалкой.

– Тише ты, черт… – процедил он.

– Вот, едрена корень… Тоню ранило… – пробурчал Липатов, подходя вплотную к коряге.

– Товарищ командир… вот продырявило. Болит, чертова колода, пошевелить нет мочи. Искупаю кровушкой… Непросто грехи-то из организма наружу выползают. Накрепко приросли… Хе-хе… – процедив шутку сквозь зубы, Затонский попытался улыбнуться, и на миг страдальческое выражение сошло с его лица. Но только на секунду. Он снова сморщился.

XXIII

Стискивая зубы, чтобы не застонать, боец скороговоркой рассказал, что его люди уже практически полностью заняли позиции вражеской минометной батареи. Остатки немцев спешно отошли в глубь леса, бросив раненых и несколько 100-миллиметровых «ишаков». С двух минометов фашисты успели снять прицелы и потом их взорвали. Два бросили прямо так, целехонькими.

– Только мы… дух задумали перевести… – выдохнул с усилием Затонский. – А тут из леса опять фашист ударил… Меня вот… в ногу вдарило… Тютин сюда оттащил…

Теперь из глубины леса, справа напирала новая волна фашистов. У них было несколько пулеметов, почти у всех – фаустпатроны.

– Что рана? – уже совсем другим, торопливо-суровым тоном спросил Андрей бойца, возившегося с ногой Затонского.

– Вроде навылет… Кровища льет… – произнес Тютин. – Шевелить ему больно. Или в мышцу, или в кость…

– Дай, перетяну ему ремнем… выше… – засуетился Липатов.

– Не надо… я уже сам, – отмахнулся Затонский, сгибая целую ногу в колене. – Мы еще на левом боку можем… Там, товарищ командир, на полянке, фашисты окопчики обустроили. Наши там держат… Капустин, другие ребята… Тютин вот тоже молодцом, проявил…

– Ладно, Тоня, держись… Не оставят тебя… – проговорил Аникин, перелезая через корягу.

Практически все внимание сокрытого темнотой и лесной чащей врага отвлек на себя заработавший на левом фланге пулемет. Благодаря этому группе, впереди которой бежал Аникин, удалось преодолеть тот десяток метров по открытой, простреливаемой насквозь поляне, который отделял край лесной чащи от залегших возле вражеских минометов штрафников.

Андрей, скорее наитием ощутив стремительно опускающийся на него сверху плотный занавес вражеских пуль, на ходу нырнул на землю. Лицо его уткнулось в сырую мягкость молодой травы и сосновых иголок. Этот холодный от росы, пахнущий сырой влагой ковер смягчил удар при падении. На локтях, быстро-быстро отталкиваясь подошвами сапог, Андрей прополз еще несколько метров и чуть не уперся лбом в сапоги лежащего впереди бойца. Он лежал в земляной выемке, по кругу опоясывавшей треногу миномета. Винтовка в его руках то и дело ухала, ударяясь прикладом в щуплое плечо.

– Не пали без толку! – с ходу крикнул ему почти в ухо Аникин.

– Вельми балиц, таварищ камандзир… – чуть не плача, отозвался солдат. Это был тщедушный белобрысый паренек из пополнения, прибывшего сразу после штурма Зеелова.

– Ранен?! – крикнул Аникин, оглядываясь.

– Плячо… – жалобно проверещал парнишка. – Винтоука напаковала…

– Черт… – выругался Аникин. – Не стреляй, говорю… Есть патроны?

Боец непонимающе, с испугом смотрел на него.

– Патроны, говорю, остались?! – срываясь, в самое лицо закричал Аникин.

Глаза паренька стали еще шире, и он часто-часто замотал головой.

– Няма… тольки тры засталося…

– Как тебя звать?!

– Климович… падыспытны баец…

– Экономь, Климович! Патроны, говорю, береги! Стреляй, когда наверняка… – кричал ему в широко раскрытые глаза Аникин.

Не дожидаясь реакции «падыспытного», Аникин махнул рукой и, ругаясь про себя, осмотрелся. Обещанных Затонским окопов тут не оказалось. Были неглубоко обкопанные площадки-ячейки для минометов, в которые теперь вжимались штрафники.

XXIV

В нескольких шагах левее короткими очередями стрелял Капустин. Огонь, то и дело вырывавшийся из ППШ, освещал его лицо с заломленной на затылок шапкой-ушанкой. Вся правая сторона леса полнилась грохотом стрельбы, озаряясь пунктирами трассеров, вспышками срабатывавших фаустпатронов, разрывов брошенных штрафниками гранат.

Стрельба врага становилась все плотнее и прицельнее, растекаясь вдоль поляны в левую сторону. Немцы, уже выбитые отсюда и теперь напоровшиеся здесь на сопротивление штрафников, видимо, пытались обойти поляну. Там эта волна, как на волнорез, накатывала на пулемет, цепко державшийся левого фланга.

Воздух между деревьев едва посветлел, очертив черные тени, замелькавшие в прогалинах стволов. Немцы шли прямо на них. Значит, кто-то или что-то выдавливало их с правого фланга. Справа громыхнуло, потом стремительно нарастающий треск ломавшихся стволов сменился взрывом. Неясное пятно огня обозначилось где-то в чаще. Тут же последовал еще один выстрел и взрыв. Артиллерия или танковое орудие. Неужели немцы бросили подкрепление. Если сюда придут вражеские танки, взводу придется невесело…

– Взвод! Ого-онь! – протяжно крикнул Андрей, почти сразу припадая к своему ППШ.

Поляна ощетинилась прицельным огнем. Выстрелив последний патрон из своей трехлинейки, бойцы поднимались с заблаговременно примкнутым штыком, с ходу насаживая на острие набегавшего врага. Пошли в ход гранаты, ножи, приклады, саперные лопатки. Основные силы выскочивших из чащи немцев перехватили перехлестнувшие с флангов очереди автоматов и пулемета.

Штрафники поднялись в полный рост, чтобы в очередной раз сойтись в рукопашной. Чуть впереди Аникина прикладом на фашиста замахнулся Жижевич. Немец вскинул на него свой «шмайсер», но очередь, выпущенная Капустиным, вошла в него раньше. Ноги немца подкосились, и Жижа, не давая ему упасть или выстрелить, с разбегу опустил окованное ложе винтовки немцу на лоб, а потом с силой ударил еще раз.

По левую руку бежал вперед Климович. Ствол винтовки прыгал вверх-вниз, выстреливая последние патроны.

Немцы неслись так, словно за ними по пятам двигался, сметая все на своем пути, грохочущий селевой поток. Неясный, перекрывавший стрельбу шум усилился, и вдруг на поляну выскочил танк. Будто ужасающее лесное чудовище, он взревел двигателями, по диагонали пересек открытое пространство и снова, как ночной призрак, исчез в чаще.

Почти по пятам, как преследовавшие ночного зверя охотники, на поляне возникли бойцы второго взвода. Предупредительные, истошные крики о том, что здесь свои, «шурики», сменились радостными возгласами, которые смешивались с шумной возней затихающей рукопашной, выстрелами, добивавшими врагов, стонами раненых и умиравших.

XXV

Аникин почти лоб в лоб столкнулся с замом второго взвода Василюком, который задыхающимся от хронического кашля курильщика голосом прохрипел, что они приданы для прорыва взводу самоходных артиллерийских установок и на броне форсированным марше двигаются к озеру, которое находится за лесом.

Аникин так и не успел спросить его, почему, если штрафники идут вместе с «самоходками», он видел на поляне «тридцатьчетверку». Василюк, перехватив висевший на плече ППШ в руки, бегом помчался прочь, туда, где в светлеющей чаще леса рокотали двигатели машин.

Андрей только успел обойти отбитые взводом позиции, как его отыскал штабной писарь Нетреба. Взводных срочно вызывали в штаб роты. Начальство и обозные повозки расположились на опушке, значительно правее того места, где в лес вошли аникинцы. К штабу Андрея вывела лесная дорога, уставленная «СУ-76». Двигатели самоходок работали, наполняя лесную чащу гулом, вливавшим силы и бодрость. Моторы не глушат, значит, собираются без промедления двигаться дальше.

Под этот грозный гул Андрей прокручивал в голове хаотично прыгавшие мысли, стараясь привести их в порядок. Ничего не забыл? Липатову поручил разобраться с трофейным вооружением. У фашистских минометчиков оказался приличный запас фа-устпатронов и гранат. У Шевердяева в отделении трое убитых, четверо раненых. У Затонского двое убитых. Вместо Тони назначил Капустина. Справится, должен справиться… Тоню жалко. А Тютин показал себя молодцом. Не то что этот Хрумченко. Гаду – и смерть соответственная… Оба они, кажется, были из Тониного отделения… По поводу убитых и раненых распорядился. Санинструктора хорошо бы увидеть… По поводу сухого пайка… Да, Латаный просил узнать о боеприпасах для своего ПТРа. И пулеметчик…

XXVI

В штабе царили суматоха и оживление. Тон задавали «самоходчики» и командир взвода «тридцатьчетверок» – высокий худощавый старший лейтенант в черном комбинезоне и танкистском шлеме. Оттого что лицо его было покрыто копотью и весь он был в черном, танкист казался еще выше и худее, как обугленная ветка. Ротный с ходу, едва выслушав доклад Аникина, поставил ему боевую задачу. В составе боевой группы, с танковым взводом, пройти лес и принять участие в прорыве внешнего оборонительного обвода.

– Старший лейтенант Головатый… – майор Шибановский указал рукой на обугленного. – Старший группы. Группа Головатого – Аникина идет в авангарде, следом – Настасенко – с парой «ИСов». Карпов – с «самоходчиками».

– Люди только из боя, товарищ майор… – сердито ответил Аникин. – Патроны вышли. От Зеелова все не евши, валятся с ног от усталости. У нас раненые, семеро убитых…

В глубине души Андрея вдруг шевельнулась досада и зависть к Настасенко и его взводу. Еще бы: им поручено прикрывать «ИСы». Почему не взводу Аникина? На словах «аникинцы – молодцы», а как до дела доходит, так впереди планеты всей оказывается Настасенко…

Майор, против обыкновения, не стал включать повышенные тона своего командирского голоса.

– Не кипятись, Андреич… – успокаивающе произнес он. – Знаю, что вы в лесу не на пикнике побывали… У нас тут «эсэсовцы», на острие ножа оказались.

Ротный рассказал, что, по данным разведки, из лесу колонну атаковали группы моторизованных частей – остатки дивизии «Курмарк». Танкисты и артиллерия, с ходу продвинувшись острым клином почти на двадцать километров, рассекли дивизию надвое, во взаимодействии с двигающимися с юга ударными группами тяжелых танков стремясь зажать фашистов в кольцо. Враг отчаянно пытается вырваться. Гитлеровцы идут напролом, как оголтелые.

XXVII

Здесь, в районе Шпреевальде, наши танкисты и «самоходчики» принялись нарезать этот фашистский пирог ломтями. Часть подразделений противника успела отступить за рубеж внешнего обвода, окопавшись возле озера, а отрезанные от своих, разрозненные ошметки эсэсовцев кружили по лесу, пытаясь найти брешь во все более сужающемся кольце.

– Танкисты ведут на внешнем обводе бой около часа… – отчетливо произнес Шибановский – размеренным голосом, как бы пытаясь донести сказанное до каждого сразу, чтобы не повторять. – Очень досаждают фаустники. Горят наши без прикрытия. Так, танкист?

Он, словно за поддержкой, обратился к танкисту. Обугленный молча кивнул головой.

– Для прикрытия нужна пехота, то есть мы… Стрелковые части тоже пойдут в бой. Но впереди пойдем мы…

Шибановский сделал паузу, как бы подчеркивая безоговорочность сказанного.

– Патроны восполним, Андреич. И гранаты старшина выделит. Отбери для десантно-штурмовой группы самых ловких. Чтоб до обвода добрались, удержались на броне. Сам понимаешь, что это такое, под Балатоном доводилось на «тридцатьчетверках» погарцевать… К тому же танкисты говорят: дорога еще та, сплошные рытвины да колдобины. Остальные – пешком, вдогонку… Ясна задача?

– Задача ясна… Патроны нужны: на винтовки, ППШ. На ПТРС обоймы. И диски на «дегтяря». Хотя бы три… – буркнул Аникин.

– Решим… Три – это вряд ли… У нас, кроме твоего, другие взводы есть в наличии, не забывай, Аникин… А два… Думаю, старшина найдет… – коротко ответил Шибановский. – Так, старшина?

Тут же в сторонке стоявший старшина браво выдвинулся на шаг вперед и проговорил: «Решим, товарищ майор», бросив невеселый взгляд на Аникина.

– И санинструктора к твоим отправим… – удовлетворенно кивнув, продолжил ротный. – Она сейчас у Настасенко. Во втором взводе большие потери…

– А с едой мы поможем… – вдруг сказал танкист. – У нас галеты трофейные есть и шоколад – по ящику. И кофе…

Голос у него оказался низкий, протяжный, как будто ему приходилось проходить путь из самого долговязого его нутра.

– Ну, Аникин, тебя в танковом взводе сладкая жизнь ожидает… – с издевкой проговорил старшина.

Аникин гневно глянул на него. Уже на язык легло словцо о том, что в обозе-то, возле неучтенных запасов свиной тушенки, жизнь слаще. Но ротный вовремя перехватил инициативу, одернув старшину.

– Давай, Андреич, действуй совместно с танкистами, – напутственно хлопнув взводного по плечу, тихо произнес майор. – Они – народ надежный. Но и ты не подведи…

– Не подведем… – сухо произнес Аникин и тут же отправился вслед за торопливо, чуть не бегом идущим командиром танкового взвода.

XXVIII

Детали обсудили уже на ходу, считай – на бегу, пробираясь по лесной дороге, которая теперь была запружена техникой и людьми. Взвод надо было разбить на пять групп десанта, на каждый танк – по семь-восемь человек. Андрей по опыту хорошо знал, что для большего количества на броне будет слишком тесно, а это чревато, прежде всего для самих штрафников, тем более когда группа пойдет по лесной дороге, преодолевая ухабы, мимо деревьев. Сорвешься и, не дай бог, или шею свернешь, или угодишь под гусеницы идущей следом машины.

Особо обугленный предупредил, чтобы по пути штрафники ничего немецкого не трогали.

– Эти гады все, что не сумели с собой забрать, заминировали… – пояснил танкист. – Мы вместе с саперами в арьергарде шли. Наткнулись на мотоцикл с коляской. Так они решили его вручную откатить. А он – ба-бах… Одного убило сразу, второму руку по локоть оторвало.

– Тут, по лесу, вообще лучше на танках и «самоходках» передвигаться… – продолжил танкист. – Вплоть до внешнего обвода почти заминировано. И так хитро: танковый трал проходит и – ничего, а идет следом пехота, или «полуторка» едет – подрыв. Умеют, гады. Там, на обводе, они так сработать не успели. Мин почти нет. Зато «фаустников» – пруд пруди. Из всех щелей, как тараканы, лезут, из каждой ямки. В меня три раза попадали. Один раз еле пламя сбили…

– А что за оборонительный обвод? – наконец задал Аникин вопрос, который не давал ему покоя с момента разговора у ротного.

– Обвод? – удивленно переспросил танкист, как будто командир взвода «шуриков» спросил его о чем-то очевидном. – Ха!.. Не знаете, штрафная?

– Ну ты, больно много знаешь… – сердито, с досадой буркнул Аникин. – Если такие умные, чего нас о прикрытии просите?

– Ну, ладно, ладно… – примирительно произнес командир танкистов и добавил на полном серьезе: – Внешний оборонительный обвод. Тот самый и есть… Вокруг Берлина…

* * *

Аникин ничего не ответил и оставшиеся несколько шагов по лесной, укатанной гусеницами дороге прошагал молча. Слова танкиста поразили его. Берлин… Он не мог поверить, что это правда, и там, за лесом они пойдут на прорыв оборонительного кольца вокруг фашистской столицы, логова бешеного зверя, с которым они бьются целую вечность…

Глава 2

«Смертный» жетон

I

Снаряды русских уже перемалывали кубометры земли в нескольких десятках метров от позиций противотанковой роты, а голос оберлейтенанта все не затихал. Как будто контуженый командир подразделения хотел отогнать накатывающий вал вражеских осколков силой одних своих сорванных голосовых связок.

– На Берлинском направлении собрано колоссальное количество техники!.. Фюрер позаботился о вас, доблестные воины великого Рейха!..

«Черта с два позаботился…» – неотступно вертелась в голове Отто Хагена одна и та же мысль. Или, может, он сказал это вслух? Хаген обернулся и посмотрел на стоявших рядом товарищей. Угрюмые, осунувшиеся, отрешенные лица, безучастные к этой бессмысленной болтовне.

Рядом, плечо к плечу, стоит Фромм, но каска у него надвинута почти до носа, так что глаз не видно. Может, он, вообще, сейчас спит? Они не смыкали глаз уже почти двое суток. По Фромму не понять, у него видны только заостренный вперед подбородок и губы, словно судорогой сведенные презрительно-злобной гримасой. Да и других не особо разглядишь. Выстроенных в две шеренги солдат подразделения окутывает рваная, низко стелющаяся пелена серого предрассветного тумана.

– Война решается не на Западе, а на Востоке, и именно на участке нашей, 9-й армии! Наступление большевиков должно быть отбито при всех обстоятельствах!..

О какой 9-й армии, черт возьми, говорит этот чертов фанатик-остолоп?! Всего несколько часов назад они – несколько десятков выживших – еле выбрались из окружения, едва проскочив в щель, которая сразу следом за ними захлопнулась.

На окраине леса, за их спинами, появились танки русских, когда они без оглядки, бросая свои вещи, амуницию, гранаты, подсумки, бежали в сторону озера, а потом продирались через проволочные заграждения. Свои же, немецкие, заграждения! А пулеметные очереди русских настигали их, оставляя висеть на «колючке». Когда туман развеется, эти страшные гирлянды трупов станут опять хорошо видны.

Там, за «колючкой», в лесной чаще, и осталась армия. Внутри русского кольца. Все эти часы до рассвета те, кто не спал, роя окопы на линии внешнего заградительного обвода, могли слышать и видеть несмолкаемый гул взрывов и кроваво-красные всполохи. Для тех, кто попал в кольцо, иваны устроили настоящую мясорубку. Каждый понимал это. И многие молча молились и шептали слова благодарности Богу за то, что он вывел их из этого ада.

II

Стрелковый батальон, спешно сформированный тут же, в траншеях, из выживших солдат «Курмарка» и 25-й стрелковой дивизии, погнали на строительство окопов вдоль канала, впадавшего в озеро. Не дав людям выспаться и поесть. Противотанковое подразделение в составе свежеслепленного батальона, под командованием новоиспеченного командира, оберлейтенанта Тегеля, было направлено в помощь саперам, сколачивавшим понтонный мост для переправы через канал.

По замыслу командования мост должен был предназначаться для немецких танковых частей, которые должны были отступить из района Шпреевальде за спасительную линию заградительного обвода. Об этом сообщил Хагену и Фромму унтерфельдфебель Хекельберг, когда они махали топорами, сколачивая из бревен секции для понтонного моста, а потом лопатами и кирками долбили суглинок вдоль берега канала, стирая ладони до кровавых мозолей. «Переправу готовим для своих… – зло цедил сквозь зубы сапер, – а пойдут по ней танки ива́нов…»

Унтерфельдфебель и несколько рядовых саперов были прикомандированы к противотанковому подразделению Тегеля, для помощи и руководства в возведении моста и рытье прибрежных траншей.

Русские танки, накануне по пятам гнавшиеся за товарищами Отто, вышли на невысокое взгорье, где оканчивался лес. Дальше их преследовать не стали. Обстреляв бежавших к озеру из курсовых пулеметов и даже не сделав ни одного орудийного выстрела, иваны развернулись и ушли обратно к лесу. Наверное, побоялись нарваться на минные поля. Но боялись они зря.

Никаких минных полей тут и в помине не было. По словам унтерфельдфебеля, сапера Хекельберга, хваленые позиции внешнего заградительного обвода не были готовы и наполовину. Траншеи полного профиля были отрыты лишь в километре к северу, вдоль опорного пункта Тиров. Там ожидался основной удар русских на этом направлении. Здесь, у озера Швилов-зее, на линии обороны стрелкового батальона, поначалу командование посчитало, что для успешного сдерживания русских вполне достаточно естественных преград – сети каналов вокруг озера. Но после разыгравшейся на Зееловских высотах трагедии ввиду угрозы прорыва вражеских танков в систему оборонительных сооружений стали наспех вносить коррективы. Выкапывались пулеметные, минометные гнезда, площадки для минометов, противотанковых и зенитных орудий, блиндажи для личного состава и командиров, пытались прорыть, насколько это возможно, соединяющие траншеи.

III

Основной упор был сделан на ячейки. Командование расценило, что в критической ситуации, когда оборонительные позиции не готовы, а русские танки вот-вот сюда ворвутся, основной упор будет сделан на «фаустников» и их ячейки. В течение ночи из глубины второго эшелона обороны заградительного обвода на передний край были доставлены запасы «фаустпатронов», благодаря которым и вследствие нехватки патронов для винтовок и автоматов, практически весь личный состав батальона автоматически превратился в «фаустников», нацеленных на борьбу с русскими танками.

Впрочем, до танковой атаки еще надо было дожить. Отто, еще в одерской пойме, у подножия Зееловских высот, в полной мере, на собственной шкуре, испытал убийственную тактику русских. Теперь их танки и пехота никогда не шли в атаку сразу. В первую голову отрабатывала артиллерия, причем иваны не жалели снарядов и не считали орудий. Сотни крупнокалиберных артиллерийских орудий начинали интенсивно, без роздыху, квадрат за квадратом, обстреливать немецкие позиции. Русские научились оперативно собирать в нужном месте мощнейшие ударные артиллерийские группировки.

Там было всё: убийственные, накрывающие плотным градом осколков снаряды, выпущенные из 76– и 100-миллиметровых пушек и 85-миллиметровых зенитных орудий, разрушительные 150– и 200-миллиметровые «чемоданы», вздымающие целые горы земли и оставляющие зияющие, широченные воронки на месте блиндажей и артиллерийских расчетов, 120– и 160-миллиметровые минометы, наводящие ужас своим загробным, выворачивающим наизнанку воем, а потом выстилающие землю сплошными коврами смерти.

На головы тщетно пытавшихся укрыться, полностью деморализованных от ужасающего воя и грохота солдат летели тонны металла с фугасной и бронебойной начинкой. И тогда траншеи и блиндажи превращались в настоящий ад…

IV

Оберлейтенант прохаживался перед строем, выкрикивая свою пропагандистскую дребедень, словно и не замечая надвигающегося на них смертоносного огневого вала. Чертов позер! Этому дешевому героизму хорошо учат в офицерских школах.

Потом, когда напичканные нацистским дерьмом фаненюнкеры попадают на передовую, как правило, происходят две вещи. Или реальные бои, кровь, пот и смерть вытряхивают из человека всю эту муть, и он обретает трезвый взгляд на вещи. Или происходит наоборот: опьяняющая жестокость войны развязывает человеку руки, пропагандистские заготовки обретают для него глубокий смысл, обрастают плотью и кровью, становятся жизненно важными.

Но возможен и третий вариант. Может быть, этот контуженый оберлейтенант попросту растерял последние крупицы здравого смысла по ту сторону Зеелова, где их давили гусеницы русских танков. Хаген видел, как теряли рассудок люди, когда на них обрушивался огневой вал адской артиллерии ива́нов. Даже если ты вынырнешь из этой кровавой круговерти смерти и огня физически уцелевшим, все равно ты уже никогда не будешь нормальным человеком.

Ударная волна, страх и ужас с каждым взрывом будто вытряхивают твой мозг из черепной коробки, пережевывают его, обрабатывая молотилками своих безжалостных челюстей, а потом выплевывают обратно в твою звенящую пустотой башку, будто в пепельницу, набитую харкотиной и окурками. И так непрерывно, бесконечное число раз, секунда за секундой, минута за минутой, в течение всей той вечности, пока вражеские орудия с дьявольской педантичностью и пристрастием долбят именно тот клочок земли, за который ты, зажмурившись и стиснув зубы, цепляешься ломающимися ногтями.

А ведь есть еще они… «Сталинские орга́ны»… Это все равно что сказать: но ведь у ада есть свои круги. Одни из них тебе вроде как по зубам. Ты тешишь себя мыслью, что сможешь через это пройти, кормишь себя иллюзией, что сумеешь сохранить свои мозги в относительном порядке. Но когда тебя протаскивает по девятому кругу ада, ты становишься совсем другим. Сама природа твоего нутра меняется. Остаешься ли ты человеком?

Отто еще не успел дать ответ на этот вопрос. После Одерской поймы внешне он вел себя так, как и прежде, механически исправно исполняя всю тяжелую солдатскую работу. Но там, под Зееловом, какая-то, самая сокровенная, часть его существа будто оцепенела и так и оставалась застывшей. Может быть, это и есть душа? И он убедился, что она у него есть, только когда почувствовал, что она омертвела.

Это случилось после того, как их подразделение пережило обстрел «сталинских органов» – реактивных установок залпового огня, дьявольского оружия русских.

V

Застывшее, остекленевшее безумие сквозило в глазах оберлейтенанта Тегеля, когда он, всем своим видом совершенно игнорируя приближающийся вал взрывов, мерно прохаживаясь, орал перед строем, цитируя целые куски, выдернутые из очередного приказа фюрера.

В любом случае лейтенант Дамм такого словесного поноса себе не позволял. Он предпочитал исполнять прямые обязанности боевого офицера, не забирая хлеб у партийных говорунов-пропагандистов из дивизии. Но Дамм остался по ту сторону высот. Как и все их подразделение. Люстиг, Херминг, Венгер, Шеве… Черт возьми, чем нести эту чушь, он бы лучше перечислил еще раз их имена…

– Всех тех, кто отдаст приказ на отход или будет отходить, независимо от чина и занимаемого положения, ожидает расстрел на месте!..

По логике оберлейтенанта выходило, что намного лучше в мгновение ока превратиться в мешок костей, напичканный осколками русских снарядов, вперемешку с землей и глиной. А, скорее всего, тебя попросту разорвет в клочья, да так, что в лучшем случае похоронная команда из числа штрафников соберет потом твои останки, ноги или туловище, скинет в братскую могилу, которой служит воронка поглубже, и наспех засыплет, вместе с такими обрубками и прочими кусками человеческого мяса, еще недавно бывшего твоими товарищами…

– У меня от этого обстрела в животе все гудит… – вполголоса пробурчал стоявший рядом Фромм. – Взрывная волна в пустом брюхе откликается черт-те как…

– А что ты хотел? – едко отозвался Ранг. – Порцию каши с мясцом? Хватит с тебя и речей нашего доблестного оберлейтенанта Тегеля. Лично я уже сыт ими по горло…

Единственный плюс – из-за канонады оберлейтенант не слышит разговоров в строю. А еще вернее – из-за того, что сам орет во всю мочь. Он только себя и слышит. Насчет дисциплины у него – мозги набекрень.

И опять, в сотый раз, про этот «расстрел на месте». Может, действительно, все эти разговоры про чистки на переднем крае – это правда? Вот и Готлиб Ранг, стрелок, с которым они с Фроммом успели здесь подружиться, утверждает, что так и есть: в подразделениях, находящихся на внешнем заградительном обводе, выявляют и отсеивают всех неблагонадежных, и рядовых, и офицеров. А унтер Хекельберг говорил, что отсюда вывели в тыл инженерную союзническую часть, состоявшую поголовно из финнов и норвежцев, и якобы потому, что оборону Берлина решено доверить исключительно немцам – квинтэссенции арийской расы, лучшим из лучших ее сынов. Потому и «хиви»[5] исчезли из расположения войск, потому и в похоронных командах – одни немцы из полевых штрафных подразделений.

VI

Еще накануне вечером Отто обратил внимание на группу возле блиндажа минометчиков. Нельзя сказать, чтобы в батальоне кормили на убой или солдаты сохраняли в окопах безукоризненный внешний вид, но этих Хаген мог отличить сразу. Все без оружия, на вид – полные доходяги, кожа да кости, с небритыми, грязными физиономиями, в заношенных до дыр шинелях, а кто-то – в таких же кителях, с содранными лычками, шевронами и знаками различия. Дрожа от предутреннего холода, они жались друг к другу, как стадо ободранных овец, понукаемые бесцеремонными окриками и тумаками невысокого, но плотно сбитого унтера.

Тогда, перед восходом солнца, этих парней Хаген выделил сразу. Еще бы, сам в шкуре штрафника провел не один месяц.

И теперь они, с видом обреченных на самые горькие муки, делали свое дело метрах в трехстах впереди, прямо перед носом у противотанкового подразделения, построенного для идейного внушения перед боем. Испытуемые еще с ночи таскали бревна на передний край, для перекрытия блиндажей и огневых точек.

Когда русские начали артобстрел, батальон спешно свернул строительные работы. Командиры принялись готовить свои подразделения к обороне. И только на работу штрафников снаряды ива́нов не возымели совершенно никакого действия. Они находились как раз в эпицентре обстрела, на нешироком перешейке между озером и каналом. Оборонительные траншеи, пулеметные и противотанковые гнезда здесь решено было усилить настолько, насколько это было возможно по времени и имевшимся в наличии материалам. Именно сюда сыпала свои снаряды русская артиллерия.

Один за другим, то реже, то чаще, вверх взметались взрывы. Вот один из них поднял в воздух испытуемого. Будто кто-то дернул его тщедушную фигурку за привязанную к нему ниточку. Он подлетел кверху вместе с тяжеленным бревном, которое крутилось в комьях земли, словно барабанная палочка. Штрафника швырнуло в сторону. Его товарища, помогавшего в паре нести бревно, разорвало сразу, еще на земле.

Циркуляция бревен из-за расположения минометчиков к переднему краю приостановилась, но вот крик унтера, словно бич погонщика, защелкал в воздухе, пересиливая канонаду, и скрюченные, еле удерживающиеся на ногах под тяжестью ноши пары штрафников снова потащились со своим грузом навстречу смерти.

VII

Следующих жертв ждать пришлось недолго. Град осколков и земляных комьев накрыл штрафников у окопов. Один из упавших принялся кататься по земле, истошно крича и корчась от боли.

– Черт, что за мясники… неужели нельзя переждать артобстрел в укрытии? – не выдержав, буркнул Фромм.

Оберлейтенант, словно услышав произнесенную фразу, вдруг прервал свою речь. Все тут же поняли, что внимание его привлекла не фраза Фромма. Он ее попросту не слышал. Но зато он хорошо слышал крики раненого испытуемого на берегу озера.

Оберлейтенант несколько секунд стоял неподвижно, вглядываясь в то, что происходило в полевом испытательном подразделении. Казалось, он весь превратился в слух, жадно ловя завывающие стоны агонизировавшего штрафника. Вот они перешли в предсмертный хрип и замолкли.

Когда оберлейтенант Тегель повернулся обратно к строю, лицо его, с заостренными скулами, словно пергаментом, обтянутыми прокуренной кожей, было очень хмурым. Он стоял еще с минуту, молча глядя себе под ноги. Потом медленно поднял на своих подчиненных остекленелые глаза безумца. Он смотрел на них внимательно и как-то странно – словно видел впервые. Отто от этого взгляда стало не по себе. Он вдруг осознал, как командир смотрел на них. Он смотрел на них взглядом мертвеца. Так, как будто и они все уже мертвецы…

– Разойтись по местам… Приготовиться к бою… Крушить и жечь русские танки, убивать русских…

Последние слова его были произнесены подавленным, усталым голосом. Они уже ничего не могли добавить к тому, что сказали его глаза.

VIII

Хагену повезло. Когда его накрыла первая волна артобстрела, он уже был в ячейке. С траншеей, шедшей от блиндажа, никакого соединения с ячейками переднего края прорыто не было. Чтобы попасть туда, необходимо было проползти на брюхе под взрывами десять, а то и двадцать метров.

Более опытные солдаты, видя, как стремительно с левого фланга на их позиции накатывают взрывы русских снарядов, не стали дожидаться особого приглашения и с ходу бросились через участки открытой местности к своим боевым позициям. Новички не сообразили, что спустя секунды, когда снаряды начнут рваться среди окопов, сделать это будет намного труднее. Теперь, когда оберлейтенант Тегель без всяких церемоний выгонял из траншеи в ячейки тех, кто замешкался, по позициям уже начал работать русский пулемет.

Хаген не сразу разобрал его настойчивое «та-та-та» в несмолкающем гуле разрывов. Скорее всего, вражеский пулеметчик заметил, как ползут немецкие солдаты, и это его спровоцировало. В любом случае, он не унимался, не давая головы высунуть из окопа. Плотно простреливал широкий участок поля, которое отделяло линию внешнего заградительного обвода от леса, где уже хозяйничали русские.

Позиция у пулеметчика была неплохая: опушка леса располагалась на невысоком холме, метрах в пятистах от ячеек передовой линии. Затем начиналось поле, покрытое пробивающейся зеленью травы, похожей на люцерну. Это был покатый, с едва заметным уклоном, скат, низшая точка которого приходилась на самую середину поля.

Оттуда, с расстояния метров триста, вновь начинался подъем к линии обвода, который тянулся по протяженному холму. Этот холм, на манер невысокой, но широкой дамбы, то делая уклон к очередному каналу, то снова беря вверх, тянулся на север, к самому Тирову.

Место для обороны было выбрано идеально: батальон располагался на высоте, господствующей на этом участке. Но в пользу русских срабатывало то, что в их распоряжении был лес, к тому же находившийся на небольшой, но ощутимой при стрельбе возвышенности.

Получалось, что ячейки «фаустников», выдвинутые на самое острие линии обороны, оказывались уже на склоне, что давало возможность русским пулеметам вести прицельную охоту на тех, кто пытался укрыться в ячейках.

IX

Когда рядом прогремел первый взрыв, Отто уже вжимался в неглубокое дно ячейки. Оглушительный грохот с дрожью вырвался из земли. Комья глины, больно ударяя по спине, окатили его один, потом второй раз.

Снаряды ложились где-то совсем рядом, и Отто весь превратился в осязание. Всем своим телом по то утихающему, то вновь накатывавшему гулу он пытался угадать, куда теперь опустится многотонный стальной молот, снова и снова, с методичным ритмом с головой погруженного в работу кузнеца исторгая непереносимый грохот и звон из земли, превращенной в наковальню.

Попадешь под удар – тебя расплющит, как жалкую скобку или крышку от пивной бутылки. Или еще того проще – превратишься в пар, и не останется от тебя на раскаленной добела наковальне даже мокрого места.

Грохот отступил в глубь позиций, оставляя в воздухе лязгающий лай русского пулемета. Пули свистели прямо над головой, не вызывая у Отто ни малейшего желания высунуть голову. Присыпанный землей, Хаген еще несколько секунд не шевелился. Странное, давно забытое ощущение: как будто в детстве ты лежишь в кровати, под теплым, непомерно большим, прямо необъятным пуховым одеялом. Мама уже разбудила тебя, и ты не спишь. Она настойчиво зовет тебя: «Отто, мой мальчик, ну вставай же… Вставай…» Но ты пытаешься вспомнить удивительно приятный сон, который ты сразу же забыл, как только открыл глаза. И ты ни за что на свете не желаешь вылезать из-под твоего одеяла, ведь здесь под ним так хорошо, и хотя ты не можешь вспомнить этот сладкий сон, но здесь, пока ты не раскрыл твоего одеяла, еще хранится особая атмосфера и небывалый свет этого сна. И это так хорошо, так хорошо… «Отто, мальчик мой, вставай…»

Протяжный громкий рев заполнил воздух. Хаген пошевелил руками и спиной, стряхивая землю с шинели. Опушка леса вздыбилась чередой взрывов. Вот и минометчики наконец-то решили ответить русским. Появилась возможность прибрать в ячейке. Взрывами сюда накидало столько земли, что придется заново ее откапывать.

X

Лопатка у Хагена отсутствует. Он бросил ее вместе с сухарной сумкой где-то там, возле леса, когда они бежали от русских танков. Хаген стаскивает с головы каску и начинает вычерпывать ею землю из окопа, высыпая ее перед ячейкой. Толку от рыхлого бруствера будет мало, но все же лучше, чем ничего.

Окапываясь, Хаген думает о тех двух консервах и нескольких пачках супа-концентрата, которые были в его сухарной сумке. Скорее всего, их уже съел кто-то из иванов. Может быть, тот самый пулеметчик, который сейчас не дает им спокойной жизни. Минометы, несмотря на все свое старание, никак не могут с ним справиться.

Шум стрельбы усиливается, но со стороны немецких позиций на обводе по-прежнему доносится гул взрывающихся снарядов. Отто настолько захвачен вычерпыванием земли в своей ячейке, что не обращает внимания на то, что происходит на поверхности.

Эта остервенелость придает ему силы, захлестывает его с головой, заставляя забыть обо всем на свете. Винтовка и труба «фаустпатрона» все время мешают ему, больно тычутся в спину и бока, мешая поворачиваться в тесноте окопа.

Наконец, Отто обессиленно опускается на корточки, пропуская свой «Маузер-98» и гранатомет между колен. Он шумно дышит, пытаясь восстановить дыхание, отирает пот с лица и тянется рукой за флягой, которая упирается ему в поясницу с левого бока. Глоток холодной воды сразу освежает его. Кажется, ничего вкуснее быть не может. Разве что те консервы, что он выбросил на опушке Шпреевальде.

В этот миг на голову, плечи, руки, сжимающие флягу, с грохотом обрушиваются горы земли. Как будто бульдозер, подкатив к окопу Отто, пытается засыпать его своим ковшом.

Суглинок набивается Хагену в рот, скрипит на зубах. Выронив флягу из рук, Отто тщетно пытается привстать на ноги, но земля давит на плечи сверху, сковывает все его тело и продолжает сыпаться сверху. Мысль о том, что он сейчас будет погребен заживо, заставляет Хагена, отчаянно напрягая ноги и руки, пытаться пролезть вверх. Правая рука нащупывает что-то твердое, металлическое. Это ствол винтовки. Отто держится за нее, как за поручень, и, потянувшись, выбрасывает правое плечо наружу. Рука его, высвободившись, тут же начинает судорожно разбрасывать комья земли вокруг груди. Он выберется, он обязательно выберется…

XI

Хаген уже практически высвободился из плена земли, как вдруг совсем близко раздался рокочущий, жуткий звук. Он и раньше был слышен, вливаясь в оглушительную, рвущую барабанные перепонки какофонию боя. Но теперь словно выделился во что-то самостоятельное, вселяющее в самое сердце леденящую жуть.

Самое страшное в этом звуке было – его близость. Неужели они уже смогли подобраться так близко? Мысли Хагена хаотично запрыгали. Так вот, значит, откуда в его голове взялся этот бульдозер. И никакой вовсе это был не бульдозер. Это был…

Страх парализовал Хагена, ужасная догадка еще не успела превратиться в слово, которое вспышкой должно было озарить его мозг, а свет вдруг стал заслоняться чем-то громадным, квадратным и непроглядно-черным. Это была сама смерть. Отто сразу узнал ее. Неважно, что брюхо у нее было залито бурыми и черными пятнами, залеплено землей, а с гусениц, как с транспортера, сыпались комья глины.

Она накатывала такой неподъемной массой, что Отто чувствовал, как воздух выталкивается из его легких. Сейчас она заслонит белый свет, и он погрузится в полную, кромешную тьму. И легкие уже не смогут вздохнуть и втянуть в себя воздух обратно. Потому что все уже закончится: и этот бой, и его жизнь. Он просто превратится в лепешку.

Эти несколько секунд, которые Отто находился в утробе смерти, он в отчаянном беспамятстве кричал, но сам себя совершенно не слышал. Его крик тонул в лязге гусеничных траков и реве дизельного двигателя многотонной машины, которая проходила прямо над его окопом.

XII

Может быть, на какой-то миг Отто потерял сознание. Когда в его мозг, погруженный в кромешную темноту, просочилась способность осознавать, вернее, ощущать свои дрожащие руки, ком в пересохшем, набитом землей горле, ему показалось, что он уже умер.

Сперва он услышал голос. Он прозвучал отчетливо, на фоне гулкого далекого звона, такого глубокого и далекого, будто звонили в громадные, вполнеба, колокола. Этот голос что-то говорил на непонятном языке. Неужели ангелы? Не было в этом голосе ни благодати, ни духа небесного. Значит, черти?

Стотонная туша чудовища-танка, навалившись, вдавила его слишком глубоко, до самой преисподней. Значит, он угодил в самое пекло. Но откуда тогда этот звон? Или это бесы, слуги преисподней, звонят черпаками по днищу своих пустых, луженых котлов?

Нездешние голоса стали удаляться, тонуть во все нараставшем звоне. А потом вдруг вернулся свет. Как будто повернули выключенный рубильник, и серая утренняя краска пролилась в полуоткрывшиеся веки Отто, выплеснулась на его зрачки. В тот же миг уши заполнились сильным гулом взрывов, ревом моторов, треском автоматной и винтовочной пальбы. И еще доносились крики, чем-то похожие на те непонятные голоса. Чем? Своей лютой, отчаянной злобой.

Отто огляделся, всюду натыкаясь взглядом на стенки своей ячейки. Оказывается, он почти сумел выбраться из засыпавшей его земли, но все равно остался в окопе. Это и спасло его. Вражеский танк прошел над ячейкой прямо по центру. Вражеский экипаж так и не заметил внутри окопа присыпанного землей солдата. Значит, Отто жив. Он жив!..

XIII

Хаген подполз к самому краю бруствера. Его пальцы машинально рыскали в земле, насыпавшейся в окоп. Вот рука ухватилась за самый конец винтовочного ствола и, с силой раскачав его, потянула «Маузер» наружу. Винтовка поддавалась с трудом, и Хагену было неудобно тащить лежа, но он, корчась и напрягая все мышцы, разрывая почву вокруг ствола, остервенело тащил до тех пор, пока не извлек винтовку на поверхность.

Фаустпатрон извлечь из погребения было уже легче. Тяжело дыша, отплевываясь, Отто припал к брустверу и огляделся. В первую секунду он не узнал позиций. Лес полыхал огнем, и черный дым стелился через все поле, затягивая все пространство вокруг рваными клубами. Копоти добавляли два русских танка, которые горели на левом фланге, на самой границе проволочных заграждений.

От вражеских машин поднимались столбы жирного дыма. Не достигнув и пары метров высоты, будто под воздействием собственной тяжести, дым опускался вниз. Он лоснился, под толчками ветра, будто нехотя, растекаясь по самой земле, как будто толстые струи жидкой смолы, которая заливала все вокруг.

Земля, еще несколько минут назад покрытая зеленой травой, чернела, выжженная и изрытая снарядами и минами, перепаханная танковыми гусеницами.

Все поле, от вершины холма до самого леса, было усеяно убитыми и ранеными. До проволочных заграждений лежали трупы русских. Их тела, сраженные пулями и осколками на бегу, застыли, словно перекрученные, в неестественных позах. Совсем близко, метрах в пяти от окопа Хагена, на животе лежал человек. Его скрюченные пальцы впились в землю, и он, даже после своей смерти, будто еще пытался ползти вперед. На повернутом набок лице, белом как мел, застыла гримаса то ли сильной боли, то ли неимоверного усилия. Эта гримаса оголяла два ряда желтых зубов, как будто мертвец скалился, издеваясь над Отто.

XIV

Хаген с усилием отвел глаза от убитого и оглянулся на звук застучавшего неподалеку пулемета.

Возле одной из подбитых машин, развернутой корпусом на девяносто градусов, суетились фигурки в черных комбинезонах. Лопатками, руками они кидали землю на заднюю часть танка, пытаясь сбить и потушить пламя. В это время из башни, повернутой накрест, орудием к озеру, продолжал стрелять пулемет.

Очереди летели туда, куда хлынула первая волна атаки русских. Обернувшись, Хаген увидел, как силуэты вражеских машин, ревущих, взметающих вверх комья грязи, взбираются по склону. Один, два, три, четыре… Позади машин бегут спины, в грязно-желтых, выгоревших, коротких ватниках, темных, сливающихся с землей шинелях.

Казалось, что и машины, и люди двигались на месте. Волна вот-вот потеряет силу и отхлынет назад, захлестнув Хагена. Это движение, преодолевавшее подъем, окутывал плотный, как грозовая туча, неумолкающий грохот стрельбы. Пролетал миг за мигом, и силуэты на вершине холма становились все отчетливее, а спины бегущих все меньше.

Отто сполз обратно в свою ложбинку и, откинувшись на спину, перехватил винтовку. Звериная злость вскипела внутри, и он почувствовал, что скалится, как тот мертвый русский в залитом кровью ватнике, что лежит в нескольких шагах от его ячейки.

Если бы он сумел пробежать эти несколько шагов, Хаген наверняка был бы мертв. Он вскинул винтовку на бруствер и, припав щекой к прикладу, положил палец на спусковой курок.

Черные фигурки возле коптящего танка то и дело сливались с дымом, но с каждым порывом ветра становились отчетливо видны. Словно в городском тире. «Маузер» дернулся, ощутимо толкнув Хагена в плечо.

– Хаген!.. Черт возьми… Хаген… Что ты делаешь!..

Это была не отдача. Это Готлиб Ранг, с перекошенным страхом лицом, тряс его за плечо. Хаген даже не успел удивиться тому, откуда он вдруг тут взялся. Скалящаяся злость плескалась внутри, переполняя его. Хаген молча, с силой, ткнул Ранга в тщедушную грудь так, что тот отлетел, втиснувшись в стенку окопа.

XV

Отто снова припал к прицелу. Теперь фигурок возле танка видно не было, но были видны несколько зубчиков огня, которые ощетинились из-под гусеничных траков в его сторону. Над головой засвистели пули.

– Черт, идиот, что ты творишь… – хрипел Ранг. – Они нас заметят… Они нас заметят…

– Не мешай мне… – угрожающе огрызнулся Хаген, подтягивая к себе гранатомет.

Ранг схватил трубу рукой.

– Не делай этого, не делай… Они нас заметят, они уже заметили… Тегель убит… Иваны намотали его кишки на гусеницы, как веревку сосисок.

– А остальные?.. Фромм? – прокричал Отто.

– Не знаю… все убиты… все убиты… – жалобно повторял Ранг.

«Все убиты… все убиты», – эхом отзывалось в мозгу Хагена посреди грохота. Ненависть переполняла его. Его ладонь ударом сбросила руку Ранга с гранатомета. Он готов был придушить Готлиба, как будто тот был виноват в том, что все убиты. Все – это значит и они. Значит, русские прорвали оборону и теперь добивают раненых.

– Ради всего святого, Хаген… Не стреляй по ним… Не стреляй… – умолял Ранг заплетающимся от страха языком. – Они нас заметят, Отто… Я ранен… Я ранен…

Только теперь, оглянувшись, Хаген заметил, что левая рука у Готлиба болтается сама по себе, как у тряпичной куклы.

– Не ной… – одернул его Хаген, раздвигая трубу фаустпатрона. – Лучше попробуй себя перевязать.

– Черт… что ты делаешь… – почти плачущим голосом повторял Ранг.

«Фромм убит… Фромм убит…» – твердил про себя Хаген, подбираясь к краю бруствера с трубой на плече. Указательный палец уже нащупал сверху пусковую кнопку. Сейчас он добавит копоти этим русским, сейчас он отомстит за Фромма.

XVI

Ранг помешал ему. Эта трусливая сволочь вдруг закричала в самое ухо Хагену:

– Не стреля-а-ай!

Локоть Отто вздрогнул в самый момент нажатия спусковой кнопки. Труба подалась вверх и скакнула еще выше от красно-оранжевого всполоха раскаленной реактивной струи.

До вражеской машины было около двухсот метров. Стремительно преодолев их, граната закрутила дымную спираль, нырнула в пелену черной копоти и, разорвав ее, прошла в метре над башней подбитого танка.

Взрыв громыхнул где-то позади цели, и тут же в сторону окопа, где укрывались Хаген и Ранг, заработали автоматные очереди, которые перекрывали одиночные пистолетные выстрелы.

Хаген сполз по брустверу, одновременно отбрасывая бесполезную трубу использованного гранатомета.

– Сволочь… сволочь… – сквозь зубы процедил он, наотмашь ударив Ранга тыльной стороной ладони.

Тот мотнул головой так, будто в шее у него совсем отсутствовали кости. Каска и кепка слетели с головы Готлиба, обнажив бритый затылок и челку прилипших к потному лбу русых волос. Весь он запрокинулся на левый бок.

– Рука-а… рука-а… – истошно закричал Ранг. Затем его крик перешел в жалобный, всхлипывающий плач.

Пули свистели над самым окопом, то и дело рыхля насыпанную на бруствер землю. Хаген попытался вновь подтянуться к брустверу, но в этот момент стремительная волна оглушительного грохота разорвала воздух над головой Хагена, и тут же, метрах в двадцати, тряхнув окоп, вырос сноп земли.

XVII

Не отдавая отчета в своих действиях, Хаген пружинистым движением ног вытолкнул себя из ячейки и быстро-быстро пополз куда-то в сторону траншей и блиндажа, располагавшихся на вершине холма.

Он нутром понял, что случилось. Русский танк развернул свою башню в сторону Хагена и теперь палил по нему прямой наводкой.

– Отто!.. Не бросай меня! Будь ты проклят! Не бросай меня!.. – кричал ему вслед Ранг. Невыносимый визг Готлиба действовал на уши хуже ударной волны.

Отто машинально прополз еще метр. Сознание будто возвратилось к нему, и он снова взял управление своим телом под контроль. В конце концов, он не окажет этому трусу Рангу перед смертью такой милости: пусть они тут оба подохнут, но Ранг не посмеет обозвать его трусом.

Стиснув зубы, сжимая ремень «Маузера» в правой ладони у самого ствола, он повернул назад. Он не мог бросить этого труса Ранга здесь одного. Их убьют в любом случае. Русские уже заняли траншеи, и деваться им некуда. И как еще иваны не подстрелили его? Очереди, выпущенные из танкового пулемета, хлестали в нескольких миллиметрах от хрипящего, самому себе что-то в голос бормотавшего Отто.

– Хаген! Хаген! Ты вернулся… ты вернулся… – завывающий визг Готлиба грозил перейти в истерику. Он, будто младенца, поддерживал правой рукой свою безжизненную, подстреленную левую.

Хаген схватил его за шиворот и с усилием подтянул к себе.

– Прошу тебя – заткнись… – зашипел он. – Ползти ты сможешь… Работай правым локтем. И не забудь винтовку. Черт, хотя бы подвязал руку…

– Мы погибнем, Отто… Ты вернулся… – как умалишенный, шептал Ранг.

– Только не думай, что я испугался твоих проклятий… – пробурчал Хаген, обернувшись.

XVIII

Готлиб уже умудрился отстать на несколько шагов. Ни каску, ни кепку он так и не подобрал. Страдальческая гримаса не сходила с его грязного лица, когда он пытался ползти на правом боку. Но винтовка, зажатая в правой руке, мешала ему. Вернувшись к нему, Отто молча вырвал винтовку из ладони Готлиба и, приподняв бурый, набрякший от крови рукав его шинели, закинул ремень ему на левое плечо.

Ранг взвыл от боли и захныкал, совсем как ребенок. Только теперь Хаген подумал о том, что прежде всего надо было сделать Рангу перевязку. «Если мы остановимся, то нас сразу, к чертовой матери, убьют… нас в любом случае убьют… и чего эти русские возятся с нами?..» – вдруг с какой-то крайней степенью безысходности подумал Хаген. Он с жалостью глянул на Ранга. Тому здорово разворотило руку. А может, он действительно испугался проклятий Готлиба? Черт возьми… В любом случае, хорошо, что он вернулся за Рангом.

Клубок мыслей лихорадочно разматывался в гудящей голове Отто. Сознание, заполнившееся мраком в тот миг, когда вражеский танк накатил на его окоп, еще не до конца просветлело. У него то и дело темнело в глазах, и Хагену казалось, что сама смерть нависает над ними в этот момент, застилая свет своим черным плащом. Она была именно такая, какой ее рисовали средневековые монахи: ощерившийся оскал черепа, непроглядный плащ, накинутый на изжелта-белый скелет и костяшки, сжимающие древко косы. Ее заржавленное лезвие то и дело широко, со свистом проходило над головами Хагена и Ранга, всякий раз заставляя обоих вжиматься в изрытую снарядами землю. Как будто костлявая затеяла с ними издевательскую игру. Победители и проигравшие в этой игре уже были известны заранее. А потом вдруг игра изменилась. Нет, она не прекратилась вовсе, но та, которая метила в победительницы, стала отвлекаться, как будто ей наскучила возня с двумя горе-героями, отбившимися от своего пушечного стада.

Танковая пушка русских больше не сделала по ним ни одного выстрела. Иваны уже успели развернуть башню обратно в сторону траншей заградительного обвода. Курсовой пулемет продолжал строчить, но теперь он снова бил в сторону озера. Огневая поддержка атаки своих танков и пехоты для танкистов врага, наверное, была намного важнее, чем продолжение охоты за двумя «фаустниками». Они, как два зайца-подранка, угодившие в загон, окруженные со всех сторон охотниками и собаками, были и так обречены.

XIX

Воронки, нарытые снарядами русской артиллерии, уже дважды укрывали ползущих. Во второй по счету Хагену и Рангу пришлось пережидать рядом с двумя трупами. Один из лежавших на самом краю воронки был обезображен до неузнаваемости. Осколком, пулеметной пулей или выстрелом в упор ему начисто снесло верхнюю часть черепной коробки и часть лица. Вытекшие из нее, как из чаши, мозги студенисто-мокрым, медузоподобным пятном выделялись на светло-коричневом суглинке.

Другой убитый лежал на самом дне воронки, с застывшей на лице гримасой жуткой боли. У него до самого паха была оторвана левая нога и разворочены живот и грудная клетка. В стороне лежали фаустпатроны обоих. Они были не использованы.

– Это же Штайм… Черт… – пробормотал Ранг. Потом он вдруг отвернулся и заплакал. – Господи… Господи… нас всех убьют… нас тоже убьют.

Теперь и Хаген, вглядевшись, узнал старшего стрелка третьего взвода противотанкового подразделения Рихарда Штайма. Теперь, когда он лежал, запрокинув назад и вниз свою голову, было хорошо видно его родимое пятно, заходившее с шеи на левую щеку.

Рихард, кажется, был земляком Ранга. Хаген видел его два или три раза, когда тот приходил к Готлибу поживиться сигаретой. Хаген запомнил его как большого болтуна. Заполучив вожделенную сигарету и жадно затянувшись, тот всякий раз заводил одну и ту же пластинку: начинал тараторить о своей молодой жене, с которой расписался перед самой отправкой на фронт и не успел, по его выражению, «толком налюбиться».

Всякий раз он на словах начинал словно бы восполнять эти досадные пробелы своей супружеской жизни, к пущей радости остальных благодарных слушателей. Тут же собравшись вокруг Штайма в кружок, солдаты подзуживали его, то и дело задавая уточняющие, распаляющие вопросы, намекали на самые непристойные подробности. А тому и горя было мало: с жаром, не жалея красок, принимался вслух смаковать детали своей супружеской жизни.

XX

Эти непрерывные и слишком откровенные разговоры Штайма о своей ненаглядной раздражали Хагена. Раз, когда они курили вчетвером, с Фроммом и Рангом, Хаген не утерпел и высказал Штайму, что не следует ему позорить себя и свою жену, и что солдаты за глаза откровенно над ним смеются, и что по батальону ходит шутка: не пора ли переспать с фрау Штайм? Пойдем побеседуем с Рихардом… Но Штайм в ответ только качал головой и тяжко вздыхал. По его словам, тоска по жене изводила Рихарда, будто ненасытный червь, который глодал его изнутри.

Единственным средством заглушить эту тоску было говорить о ней. Говорить о ней. «Знали бы вы мою Элизабет…» – все так же тяжко вздыхая, продолжал Рихард. «Зубоскалы! Что вы можете знать! Вам и не мечтать о такой женщине! Какие ласковые и нежные руки у моей Элизабет. Как сладко было просыпаться утром от их прикосновений. Она всегда вставала с постели раньше, и шла к окну, и раздвигала шторы. А потом возвращалась обратно в постель, в своей тонкой ночной рубашке. И на фоне окна, в солнечном свете, сквозь прозрачную ткань было видно все ее тело, ее белая упругая грудь, ее бедра… Я притворялся, что еще сплю, а она начинала меня ласкать. Это была такая игра. Наверное, она знала, что я притворяюсь… Как она целовала меня вот сюда…» Он показывал на свое родимое пятно. «Да, она говорила, что это знак счастья, знак того, что на фронте со мной ничего не случится. Я обязательно вернусь к ней. Слышите, вы? Это сказала моя Элизабет, и значит, так оно и будет. Я обязательно вернусь к ней… Вам и не мечтать о такой женщине, остолопы. Я обязательно вернусь к моей Элизабет…»

XXI

Как только Хаген и Ранг вползли за воронки, винтовочная и автоматная стрельба усилилась. Кто-то настырно оказывал сопротивление наступавшим русским с самого края оборонительных позиций батальона.

С правого фланга в сторону русских застучал пулемет, потом одна за другой пролетели две гранаты, выпущенные из фаустпатронов. Одна из гранат угодила в «затылок» башни вражеского танка, двигавшегося вдоль линии траншей заградительного обвода. Отскочив по касательной, заряд уткнулся в землю, тут же взорвавшись.

Одна из фигурок, бежавших за танком, всплеснула, будто с досады, руками и тут же упала на комья грязи, вывороченной из земли танковыми гусеницами.

Тут же гулкий раскат выстрела прошил воздух по диагонали. Экипаж другой машины, следовавшей чуть позади, метрах в двадцати от той, которую задел выстрел панцерфауста, уже отреагировал, повернув башню по диагонали и на ходу произведя выстрел. Орудие этого танка было длиннее, чем у остальных, и башня более крупная, будто вытянутая гайка.

Произведенный иванами выстрел взметнул столб земли на правом фланге. Когда комья осыпались и стих оглушительный гул взрыва, пулемет уже не стрелял.

– Надо взять у них бумаги… – сказал Хаген, кивнув в сторону Штайма и второго убитого.

– Я не могу… не могу… – быстро-быстро замотав головой, пробормотал Ранг.

Он отвернулся и закрыл глаза, словно попытался спрятаться от убитых. Его начало трясти, будто в лихорадке.

XXII

Хаген подполз к трупу с оторванным черепом. С трудом перевернув его на спину, он расстегнул шинель и вытащил из внутреннего кармана солдатскую книжку.

Там же лежали несколько писем и фотография зрелой женщины со строгим лицом и двух мальчиков в клетчатых штанишках до колен, лет десяти и семи. В подсумке на поясе у мертвеца Отто нашел нераспакованный перевязочный пакет.

Грудь Штайма представляла собой кровавое месиво, и искать там что-либо было бесполезно.

– Жетон… – прохрипел Ранг. – Возьми опознавательный жетон…

– Ты еще можешь соображать… – буркнул в ответ Хаген.

Подобравшись к убитому, он аккуратно расстегнул воротник шинели, а потом кителя. Шнурок никак не хотел выниматься наружу. Наверное, опознавательный жетон зацепился за исподнюю одежду.

Чертыхаясь про себя, вытирая взмокший под каской лоб, Отто, наконец, извлек овальный кругляшок с тремя дырками, в две из которых был вдет шнурок и дважды, в верхней и нижней части медальона, «ногами» друг к другу, были выбиты личный номер Штайма, ниже – номера полка и дивизии. Пунктиры слома молниями пересекали руны СС.

Как полагалось в таких случаях, Хаген переломил медальон пополам. Половинку, оставшуюся на шнурке, он сунул обратно за воротник убитого, а отломанную – в свой внутренний карман, куда только что положил бумаги Бруно Вильриха.

Закончив со Штаймом, Хаген, отложив свой «Маузер» в сторону, тут же взялся за рану Ранга. Пришлось повозиться, разрезая вдоль пропитанный кровью рукав шинели. Для этого Хаген использовал лезвие для бритья из пачки, найденной в подсумке запасливого Вильриха.

Затем он сделал укол обезболивающего, инъекция которого была в индивидуальном пакете убитого, но Готлиб все равно стонал и корчил гримасы, пока Отто обрабатывал ему рану, а потом туго перебинтовывал руку.

XXIII

Когда дело с перевязкой было закончено, Хаген обессиленно откинулся спиной на землю и замер, переводя дух. Он чувствовал такую усталость, что не мог пошевелиться. Теперь ему было все равно. Пусть даже иваны придут и застрелят его или начнут давить гусеницами своих танков. Все равно… Номер Штайма, оказывается, был 557… Это все, что осталось от него. Ни имени, ни фамилии. № 557. Набор цифр – вот все, что он сберег в этой воронке для своей ненаглядной Элизабет. К черту, к черту, к черту…

– Спасибо, Отто… – раздался вдруг голос Ранга. Он был слаб, как будто доносился с того света.

– Мне-то за что?.. – отозвался Хаген. – Говори спасибо Вильриху… Вот ему…

Хаген кивнул на убитого с вытекшим мозгом.

– Стрелок Бруно Вильрих… Я его не знал… – проговорил Отто. – Бедняга одолжил тебе, Готлиб, свое обезболивающее. Его солдатская книжка выдана еще в 25-й дивизии. Ты знал его? – спросил Хаген, оборачиваясь к Рангу.

– Только в лицо… – отозвался тот.

– Теперь у него и лица нет… – глухо ответил Хаген.

– Зато у него есть солдатская книжка… – выговорил Ранг. – А вот у Штайма ее уже нет. И вся надежда на опознавательный жетон…

Последние слова Ранг выговорил с неожиданной злостью. Насчет надежды – это он загнул. Для Штайма, с оторванной ногой и развороченными кишками, все надежды закончились в этой воронке.

– А ведь никому из нас, Отто, в батальоне «смертные» жетоны так и не заменили… Черт возьми…

Готлиб осекся, закусив губу.

– Да… ты прав… – согласно кивнул Хаген. Он понял, что имел в виду Ранг. В наспех сформированном истребительном батальоне у всего личного состава остались «смертные» жетоны, выданные в прежних частях. Ранг боялся, что из-за путаницы и чехарды с переформированиями по номерам «смертных» жетонов в канцеляриях не смогут правильно опознать погибших.

XXIV

Воздух наполнился нарастающим воем. Тональность этого воя становилась все ниже, пока не перешла в надрывный рев, оборвавшийся взрывом, взметнувшимся где-то около самой опушки леса. Тут же прогрохотал второй, третий взрыв, и вскоре все пространство до самых позиций заградительного обвода окутала взвесь разрывающихся мин. Мины ложились порциями, сразу по пять-шесть, широкими квадратами разбрасывая снопы взрывов на двадцать-тридцать метров друг от друга.

Воронку, где укрывались Хаген и Ранг, захлестнула лавина земли, грохота и горького, вонючего дыма. Отто почувствовал, как земля надсадно вздрогнув, приняла в себя тяжеленный ревущий «чемодан» крупнокалиберной мины. Как торс боксера, которому противник-левша со всей силы нанес удар по печени. 150 миллиметров, не меньше… Мины, судя по звуку, летели из глубины. Может быть, даже из-за озера. Значит, это полковые минометы второй линии обороны обвода. Неужели русские уже заняли передовые позиции минометчиков? Об этом лучше не думать… Лучше не думать…

– А ведь Штайм тоже служил в дивизии «Курмарк»… – проговорил Хаген, стряхивая с плеч и с рукавов землю.

Он машинально ощупал карман, куда положил солдатскую книжку, фотографию и половинку жетона.

– Да, я знаю… – сказал Ранг.

Он ответил не сразу. Ему на спину тоже здорово насыпало земли. Когда Ранг перевалился обратно лицом кверху, струйки земляных крошек пересыпались в складках его шинели, словно в песочных часах.

– У него был № 557… – добавил Готлиб.

– Да… верно… – оживился Отто.

Его почему-то удивило, что Ранг помнит номер убитого.

XXV

– Знаешь… Штайм мне как-то признался… – произнес Ранг. – Он признался, что знает наверняка, что его убьют и что свою Элизабет он больше никогда не увидит. Он почему-то вбил себе в башку, что если его убьют, то ей обязательно пришлют половинку его жетона. «Вот эту, видишь…» – твердил он и все тыкал мне пальцем в свой жетон. – «Номер 557. Понимаешь, Готлиб? Вот эту самую половинку. № 557. Это наш общий номер, ведь мы – муж и жена. Один номер на двоих. Эта половинка принадлежит ей. Ведь мы – две половинки… Как в старой легенде. Ты знаешь легенду о двух половинках?..»

– Он действительно так говорил? – переспросил Хаген, оглядываясь на труп Штайма.

– Это была его мысль… самая заветная… – произнес Ранг. – Ты не знаешь, эту половинку… ну, «смертного» жетона… Ее действительно могут прислать? Домой?..

– Не думаю… – поворачиваясь на спине, сплюнул в грунт Отто. – Кто будет возиться с пересылкой? Эти половинки наверняка оседают в какой-нибудь фронтовой канцелярии, где штампуют похоронные извещения. А оттуда домой уходит обычная бумажка с печатью.

– Бумажка… – эхом повторил Ранг. – Ну уж нет, Отто… Черта с два им, а не бумажка. Мы должны отсюда выбраться во что бы то ни стало… И собственноручно вручить этот жетон фрау Штайм.

– Пусть не обижается Рихард, упокой Господи его душу… Но, думаю, эту миссию почел бы за честь выполнить каждый солдат нашего батальона… – с горькой усмешкой произнес Хаген.

Готлиб согласно кивнул, и подобие улыбки на миг озарило его страдальческое выражение лица.

XXVI

Кровотечение вроде остановилось, но Готлиба теперь начинало лихорадить. Он стал поеживаться и дрожать, словно в ознобе.

– Да… У Штайма был талант рассказывать… – выговорил Ранг, бережно поправляя на перевязи свою раненую руку. – Я как будто знаю эту Элизабет сто лет… Знаешь, Отто, это, конечно, грешно… и Рихард слышит… Но она даже мне снилась… пару раз… Как в рассказах Рихарда… Только вместо него был я… На его месте, понимаешь? До войны я не успел завести девушку. Думал: накоплю денег, и вот тогда… Я работал в автомастерской. В Бад Залцшлирфе… Но деньги я тратил на пиво. И на пуф… В Бад Залцшлирфе был отличный бордель. Туда приезжали всякие толстопузые толстосумы согнать лишний вес и поправить свое ожиревшее здоровье… Знаешь, с хозяином мастерской мы часто ездили в Герсфельд. За запчастями… Ведь Штайм был из Герсфельда… Знаешь, ведь мы оба гессенцы… Я из Шлица. А Рихард – из Герсфельда. Я старше его на три года… Я вполне мог бы встретить Элизабет. И познакомиться с ней…

– Но ее встретил Штайм… – сухо проговорил Хаген и вздрогнул. Он будто опять почувствовал ледяной холод окоченелого трупа, когда прикоснулся пальцами к шее Рихарда в поисках его «смертного» медальона.

– Да… да… ты прав… половинки… – закивал Ранг. – Я бы очень хотел еще раз побывать в Герсфельде. Чтобы… чтобы… передать ей этот жетон…

Речь Ранга стала беспокойной и сбивчивой. Он как будто начинал бредить.

– Возьми… – Отто протянул ему флягу с водой.

Ранг приложился к фляге и долго, жадно пил.

– Ох… как горит… все внутри… – выговорил он, оторвавшись от горлышка и возвращая флягу. – Какая вкусная вода…

– Да, помнишь, мы не могли оторваться от этого родника… – отозвался Хаген, тоже делая несколько глотков.

Родник они нашли в траве вчера ночью, у самого края заграждений, когда только заступили в охранение. Фромм в темноте угодил сапогом в канавку, которая оказалась нешироким – меньше полуметра – руслом ручейка с невероятно вкусной водой, такой холодной, что от первого глотка у Хагена заломило зубы.

XXVII

– Родник… Отто… – вдруг сбивчиво произнес Ранг. – Родник…

Его правая рука стала настойчиво тыкать в сторону родника, туда, где на правом фланге заканчивались проволочные заграждения. Их стройные прежде ряды в нескольких местах были смяты вражескими танками. Русские гусеницами своих машин проделали в рядах колючей проволоки проходы для своих пехотинцев.

– От родника теперь наверняка и мокрого места не осталось… – выговорил Ранг. – Он погиб раньше нас, Отто. Хотя мы еще и пьем его воду… Всего и осталось роднику – пожить пару часов в твоей фляге… Хе-хе…

Смешок его прозвучал жутко, и он как-то странно повел глазами в сторону. Мутная, непроглядная тень прошла в глубине его зрачков.

– Ты в порядке, Готлиб? – с тревогой спросил Хаген, глянув на товарища.

В забегавших глазах Ранга засверкал лихорадочный блеск.

– Отто, послушай… – придвинувшись ближе к Хагену, зашептал Готлиб. – Мы умрем… сдохнем здесь… на позиции нельзя… там уже русские… Они выпустят нам кишки своими штыками… Надо к каналу… ползти к роднику, к ручью… который течет в лес.

– Ты спятил, Ранг… – ответил Отто. – Там русские.

– Русские – повсюду… – нетерпеливо перебил его Ранг. – Они уже на заградительном обводе. Помнишь, что говорил Тегель. В лесу Шпреевальд полно наших войск. Там целая армия. И они будут прорываться к реке. В лесу мы сможем укрыться и отыскать своих…

Ранг, морщась, обессиленно перевалился на живот. Казалось, произнесенная им речь отняла последние силы. На спине, ближе к левой лопатке его серой шинели, покрытой пылью и крошками глины, чернело мокрое пятно. В центре пятна сукно торчало клочьями вокруг маленькой дырочки. Как будто Ранг нацепился на гвоздь и впопыхах рванул, испортив добротную вещь, или по неосторожности задел «колючку», находясь в охранении.

Отто рванулся к товарищу.

– Черт, Готлиб… – растерянно запричитал он. – Да ты ранен!

Осколок… Достал Ранга после взрыва мины. А может, Готлиба ранило в спину еще раньше, в ячейке, одновременно с рукой.

– Ты шутник, Отто… Конечно, я ранен… Ты же сам сделал мне перевязку… – выговорил Ранг, попытавшись выдавить из себя страдальческую улыбку. Но вместо улыбки в правом углу рта появилась струйка крови. Она стремительно сбежала по подбородку вниз, оборвавшись в коричневый грунт бурой каплей.

* * *

– Как болит рука… Отто… черт… – вдруг запричитал Ранг и, подавившись, закашлялся.

Изо рта его густо пошла кровь.

– Готлиб, Готлиб… ты слышишь меня… – Хаген схватил его правую ладонь и сильно сжал.

Но Готлиб будто не слышал. Глаза его словно перестали видеть окружающее. Вернее, невидящий его взор увидел нечто такое – гипнотически жуткое, – по сравнению с чем все окружающее померкло. Зрачки его стали хаотично вращаться, так что белки страшно заполняли всю ширину век. Ладонь Ранга вдруг очнулась и сильно-сильно сжала в ответ пальцы Хагена.

– Жетон… Жетон… Элизабет… Пять-семь… Жетон…

Слова захлебнулись в темных сгустках крови, которые переваливались через губу, сползали по подбородку и шлепались на землю. В глотке у Готлиба что-то клокотало и булькало, а он все пытался что-то сказать Хагену.

А потом Ранг захрипел и затих, и в уши Хагена, оглушенные гулкими ударами собственного сердца, снова хлынул ревущий и грохочущий прибой минометной канонады.

Глава 3

Штурм баррикады

I

Снаряд, ударив в двухэтажный дом, напрочь сорвал угол крыши. Куски красной черепицы, осколки кирпича и щебенка в облаке известковой пыли дождем рухнули на «тридцатьчетверку», чудом не задев никого из аникинцев, прижимавшихся к разрушенной стене.

Это уже был третий выстрел с той стороны площади, которую образовывали две улицы. Здесь, встречаясь на перекрестке, проезжие части значительно расширяли свои обозначенные бордюрами русла, образуя округлое, мощенное гладким булыжником пространство, заключенное с четырех сторон в раму двух-трехэтажных жилых домов.

Фашисты закопали танк возле самой баррикады, перегородившей пересечение улиц. Превратили подбитую машину в стационарную огневую точку. Теперь орудие и пулемет без перерыва били по передним домам улицы. За ними танки и пехотинцы из штурмовой группы.

Командирский «Т-34-85» старшего лейтенанта Головатого, усыпанный вцепившимися в десантные скобы штрафниками из взвода Аникина, выскочил на перекресток первым. Пройдя улицу по левой стороне, он обогнал экипаж своей пары, который в качестве ведущего должен был двигаться впереди справа, уступом. Этот танк, ход которого прикрывало отделение Шевердяева, застрял на полпути, упершись в остов обрушившейся поперек улицы водокачки. Пока танкисты вместе с прикрытием придумывали, как обойти возникшую преграду, командирская «тридцатьчетверка» очутилась под плотным обстрелом, обрушившимся на нее с противоположной стороны перекрестка, превращенной фашистами в мощное оборонительное укрепление.

Во всю ширину противоположной стороны площади фрицы возвели внушительных размеров баррикаду, со стационарной огневой точкой, пулеметами и двумя 45-миллиметровыми противотанковыми орудиями. Это была настоящая крепость, искусно, на совесть сработанная. Вдоль всей проезжей части возвышались высокие, в два – два с половиной метра, кубы, сложенные в два яруса из массивных камней и бревен. В качестве каркасов и несущих балок этих толстенных заслонов служили железнодорожные рельсы. С левой стороны между баррикадой и угловым зданием был оставлен проезд метра в три шириной, но его охраняло врытое в землю башенное орудие немецкого танка.

II

Выстрел фашистской неподвижной огневой точки чудом не уничтожил передовые силы штурмовой группы. Экипаж старшего лейтенанта Головатого и находившихся на броне штрафников спасла смекалка и сноровка командира и механика-водителя, равно как и нетерпеливость или растерянность фашистов. Они с испугу лупанули из своего зарытого в землю танкового орудия, не дождавшись, пока «тридцатьчетверка» покажется из-за углового дома полностью.

С ходу чуть не получив снаряд в лоб башни своей машины и получив порцию пуль в откинутую крышку люка командирской башенки, Головатый тут же прокричал «задний ход». Машина, взревев двигателями, юркнула под стену добротного двухэтажного дома с кирпично-красной черепичной крышей. Напоследок стрелок-наводчик экипажа Головатого, Федя Жаричев, успел произвести выстрел по баррикаде, разметав кучу хлама, наваленного впритык к левой обочине улицы. Как раз оттуда било вражеское орудие.

Еще когда механик-водитель сдавал назад, сидевший на броне десант – бойцы отделения Капустина попрыгали на землю, пытаясь за стенами дома укрыться от шквального огня, обрушившегося на угол улицы со стороны баррикады. Из брешей самой баррикады, из оконных проемов вплотную прилегавших к баррикаде угловых домов велась пулеметная, автоматная и винтовочная стрельба.

Засев в развалинах, штрафники внимательнее разглядели предстоявшую перед ними преграду. Всевидящим разведывательным оком аникинцев здесь выступил «пэтээровец» Латаный, который использовал имевшийся у него в трофеях «цейссовский» прицел от немецкой снайперской винтовки, чтобы внимательно изучить вражескую баррикаду.

III

Единственным уязвимым местом возведенного фашистами заградительного бастиона оказывался оставленный ими зазор между угловым домом и баррикадой. Наверняка немцы оставляли эти три метра мостовой, не перегороженных бетоном и рельсами, для возможной контратаки и планировали оборонять этот участок от русских с помощью огневой точки, размещенной перед проездом огневой точки.

Прямо над полотном брусчатки возвышалась округлая башня танка с мощным орудием и курсовым пулеметом. Фашисты вкопали и забетонировали танк прямо в мостовую. По кругу башенное орудие было обнесено массивными конструкциями, метра в два толщиной, построенными из камня и рельс, залитых бетоном. Сама огневая точка была вынесена метра на три вперед, так что оставалось достаточно места, чтобы пройти в этом месте даже тяжелому танку.

Прицел Латаного выявил и еще одну, дополнительную страхующую меру, предусмотренную оборонявшимися. Позади железобетонного фронтона оборонительной конструкции проход пересекали два рельса, уложенные прямо в мостовую.

Из-за края баррикады виднелась массивная вагонная платформа с наваленными на нее громадными каменными глыбами и кучами гравия. Значит, немцы предусмотрели и крайний вариант: в случае угрозы прорыва баррикады они намеревались загородить оставленный проезд вагонной платформой и закрыть возможный путь наступления для русских танков.

К тому моменту, когда Аникин, Липатов и еще несколько бойцов из отделения Капустина подобрались к головной «тридцатьчетверке», очередной снаряд, выпущенный стационарной огневой точкой гитлеровцев, как раз снес черепичную крышу жилого здания, за которым спрятался авангард.

IV

После трех выстрелов дом превратился в руины, с зияющими в толстых кирпичных стенах провалами. Деревянные балки перекрытий занялись огнем, и развороченное нутро дома зачадило черно-серыми клубами дыма, который становился все гуще.

– Где вы там застряли?! – с ходу, высунувшись из открытого люка, прокричал командир-танкист. – Нас тут к чертовой матери чуть не подожгли…

– Потому и застряли… Твоего ведущего чуть «фаустники» не зажгли… – перекрикивая рокот работающего двигателя, ответил Аникин, с ходу взобравшись на надгусеничную полку и дальше, к башне.

Старший лейтенант, сдвинув шлем на самый затылок, отер рукавом комбинезона потное лицо.

– Какого черта?.. Вы же зачи́стили, от подвалов до чердаков?.. – снова закричал он, хотя Аникин уже был рядом и хорошо все слышал без крика.

Танкиста еще всего трясло от возбужденного перенапряжения боя, будто он не из люка башни вылез, а вынырнул после затяжного погружения в пучину штормового моря.

– Зачи́стили… И нечего мои голосовые связки испытывать… – не так громко, но с доходчивой, еле сдерживаемой злостью в голосе ответил Аникин. – Сам видел: мои бойцы за вашей броней не отсиживаются. Четверых уже потеряли… А вы пока еще целы…

– Ладно, ладно… тьфу на нас… – примирительно пробурчал старший лейтенант.

Слова его утонули в грохоте. Снаряд, пройдя мимо угла дома, разорвался на противоположной стороне, обрушив больше половины фасадной стены.

V

Гул взрыва, срезонировав в пространстве улицы, ударил в уши с такой силой, что и Аникин, и танкист невольно присели, вжав головы в плечи.

– Видишь, что творят, гады… Застроили выход с перекрестка – будто второй Зеелов соорудили. Сплошные рельсы да бетон… Даже платформу вагонную предусмотрели. На манер шлагбаума. И «Пантера», зарытая по шею, слева, под самым домом…

– Рельсы и вагоны, говоришь? – переспросил Аникин, перехватывая ППШ из правой руки в левую. – Откуда у них такой подручный материал? Не иначе как и железная дорога рядышком… Не за их спинами?.. Потому, наверное, так и стараются…

Головатый хмыкнул и довольно надвинул шлем обратно на лоб.

– Соображаешь, штрафная… Выходит, немного нам до цели осталось…

– Ладно… Давай дело делать… – ответил Аникин. – Мы попробуем гадов на себя отвлечь. У нас тут целый арсенал трофейных «фаустов» завелся. Мы левее возьмем и начнем по ним колошматить, пока второй экипаж с нашими подтянется. А вы уж потом ударьте, как положено…

– За это не боись… – проговорил Головатый, с тревогой оглядываясь за спину Аникина, вдоль улочки, которую они только что прошли.

Из глубины доносились порывистые звуки коротких очередей и одиночных выстрелов.

– Это Шевердяев с ребятами… – забравшись на башню, в запале, сбивчиво пояснил Липатов. – Работу над ошибками подчищают. Фрицы ж как тараканы: вроде прошли, зачистили, а он со своим гранатометом из щели вылез и пальнуть норовит. У водокачки, слышь, еле успел снять одного гада. Гляжу, с самой крыши целит в корму, в баки, вот-вот всадит сзади в вашего, ну, этого…

– Шаталина? – назвал Головатый фамилию командира экипажа, который должен был идти ведущим, а теперь оказался в ведомых, застряв позади.

– Он самый, лейтенант твой… – кивнул Липатыч. – Хорошо, что «папашу» своего стволом кверху держал…

Он взмахнул левой рукой, сжимавшей ППШ.

– Так и снял фрица. Дал очередь, он и кувырнулся прямо на мостовую. «Фауст» его крупнокалиберный вон, у Жижевича, надо срочно использовать, а то как бы чего нежелательного не вышло…

Замкомвзвода кивком головы показал на совсем еще юного бойца, который влезал через выломанный в стене проем внутрь дома, при этом держа, в нарушение всех требований безопасности, в руке, как копье, раздвинутую, во взведенном состоянии, трубу одноразового немецкого гранатомета.

VI

– Да, Андреич… парням твоим и черт не страшен… – со смешанным чувством одобрения и осуждения сказал Аникину Головатый и тут же с досадой оглянулся назад.

– Черт, чего Шаталин там мешкает? По рации докладывает, что ликвидирует… Что-то они там ликвидируют, так их перетак…

– Тараканов и ликвидируют… товарищ старший лейтенант… И не следует с этим торопиться… Чтобы «фаустпатрон» под хвост не заполучить… – ответил Аникин на ходу, спрыгивая с танковой брони.

Спешка старшего лейтенанта Головатого Андрею совсем не нравилась. И это мягко говоря. Еще до того, как танки под прикрытием штрафников пошли на приступ улицы берлинского пригорода, у двух взводных – командира танкового взвода и командира взвода «шуриков» – возникли серьезные разногласия по поводу темпов штурма квартала.

Старший лейтенант Головатый твердил, что им нужно как можно быстрее выйти к железной дороге, что у него приказ командования и что возиться с каждым домом в отдельности некогда.

Аникин настоял на том, что оставлять у себя за спиной фашистов нельзя ни под каким видом. Если не проверить дом от подвала до чердака и оставить позади «фаустников» и вражеских «пэтээровцев», то до железной дороги танки не доберутся.

В итоге после ненужных препирательств выработали единую тактику взаимодействия штрафников и танковых экипажей. Танки двигались вплотную к домам, экипаж Шаталина – чуть впереди, по правой стороне улицы, экипаж Головатого – по левой. Каждую «тридцатьчетверку» прикрывал отряд штрафников, который Аникин поделил на две штурмовых группы.

С легкой руки Липатова их прозвали «вира» и «майна»[6]. Те, кто отобрался в «виру», сидели на броне в качестве десанта. Вошедшие в «майну», следовали по мостовой за своей машиной. И «вира», и «майна» контролировали как свою, так и противоположную от себя сторону улицы. Обе группы – и те, что на броне, и шедшие своим ходом – в оба глаза высматривали в первую голову «фаустников», пулеметы и противотанковые ружья, и любые прочие поползновения фашистов.

VII

Угловые дома на подъезде к улице «тридцатьчетверки» разрушили огнем фугасных снарядов почти полностью. Но, как только танки вошли внутрь квартала и миновали дымящиеся развалины, на наступавших обрушился целый шквал огня. Фашисты вели стрельбу с обеих сторон улицы, из-за ближайших углов, с крыш, заваленных мешками с песком оконных проемов.

Здорово повезло экипажу Шаталина. Его стрелок-наводчик первым же выстрелом разметал на кусочки позицию мощного зенитного орудия, оборудованного фашистами метрах в трехстах впереди, в нескольких шагах от водонапорной башни, почти в центре улицы. Немцы успели произвести из своего монстра только один выстрел в сторону русских. Но наступавших спасла небольшая кривизна улицы.

Вражеский наводчик всего на несколько сантиметров недосчитал поправку на движение по дуге. На эти несколько сантиметров и разминулись 88-миллиметровый снаряд и башня шаталинского танка, когда первый просвистел мимо второй, войдя в бакалейную лавку. Мощнейший взрыв вспучил изнутри кирпичный дом, который, устало выдохнув из себя взрывную волну, как карточный домик, сложился внутрь, превратившись в груду дымящегося кирпича. Битый кирпич и щебень погребли под собой целое отделение гитлеровцев, в том числе пятерых «фаустников», одного «пэтээровца» и одного пулеметчика.

Меткий, «в десятку», ответ шаталинцев был не в пример удачнее. Бронебойный снаряд, выпущенный «тридцатьчетверкой», сковырнув верхний слой мешков с песком, которыми был обложен зенитный расчет, ударил прямо в стык бронированного щита и ствола орудия, превратив зенитку в искореженный ком металла, а орудийный расчет «Флака 8,8» в полном составе отправив на тот свет.

Но все равно без прикрытия «штрафников» «тридцатьчетверкам» пришлось бы худо. Бойцы Аникина были готовы к контратаке фашистов и встретили ее во всеоружии. Капустин, спрыгивая с брони командирской «тридцатьчетверки», снял огнем своего автомата сразу двух «фаустников», появившихся в проходе между домами метрах в десяти справа, перед машиной Шаталина.

VIII

Дом, стоявший впритык, сразу за разрушенной бакалейной лавкой, ощетинился кинжальным огнем. Завязался ожесточенный бой. Фашисты до крайней степени обозлились исходом дуэли русского танка и немецкого зенитного орудия. Били из всех щелей, из всех видов стрелкового оружия.

Из оконного проема, ближнего к углу здания, показалась каска и выдвинулась конусообразная граната фаустпатрона. Автоматная очередь пунктирным размашистым росчерком чиркнула по стене, выбивая известку и осколки кирпича. Завиток этого росчерка полоснул по проему, по пути наскочив на выглянувшую каску. Красный фонтанчик брызнул из пробитой пулей дырки, и каска исчезла в темноте проема.

Тут же на месте убитого возник другой «фаустник». Этот действовал проворнее, скорее всего, используя уже взведенный гранатомет убитого товарища. Он успел выстрелить, но, боясь поймать пулю, слишком поторопился. Граната, не долетев нескольких метров до танка Головатого, ударилась в тротуар, окатив огнем и раскаленным металлом цоколь противоположного дома.

Еще нескольким «фаустникам» удалось разрядить свои гранатометы, но лишь одна из гранат по касательной задела корпус «Т-34-85» Головатого. Отскочив, она разорвалась на мостовой, не причинив вреда ни машине, ни бойцам.

Вражеские гранатометчики мазали один за другим. Штрафники огнем своих винтовок и автоматов не давали им толком прицелиться, и расстояние до целей для фаустпатронов было велико, а ближе группы прикрытия не подпускали.

IX

85-миллиметровое башенное орудие танка Головатого, стремительно развернувшись, прямой наводкой ударило в широкую витрину, окаймлявшую весь первый этаж. Стекло здесь было уже выбито, осколки его в радиусе нескольких метров были разбросаны на тротуаре и мостовой. Бронебойный снаряд, не встречая преград, влетел в лишенную стекол, зияющую, как раскрытая пасть, витрину. Он, скорее всего, прошил стены первого этажа насквозь и разорвался где-то в самой утробе здания. Взрыв прогремел в глубине, глухо, и о мощи его можно было судить лишь по осевшей в задней части здания кровле и по клубам черного дыма, которые, вперемешку с пылью, вдруг стремительно вырвались наружу из разинутой пасти витрины.

Ударная волна выплюнула наружу целый ворох женских платьев, шляпок и прочего дамского барахла. Часть его, зацепившись за острые зубья торчавших осколков стекла, осталась беспорядочным ворохом висеть прямо на широкой раме витрины.

Метрах в двух с половиной над тротуаром, на торчавшей из стены дома стойке, висела вывеска, вернее, болтался на одном металлическом крючке латунный силуэт женщины в платье и широкополой шляпе. Это могло означать, что здесь размещалось то ли пошивочное ателье, то ли магазин готового дамского платья.

Когда в глубине здания ухнул взрыв, все оно вздрогнуло. В этот момент вывеска сорвалась со своего единственного крепления, и латунная фрау со звоном упала на тротуарную плитку. Шевердяев с бойцами из своего отделения в этот момент уже выскакивал из-за брони «тридцатьчетверки».

X

Использовав перекинутые через раму тряпки, чтобы защититься от острых осколков стекла, командир отделения первым забрался внутрь магазина и тут же дал очередь из автомата по силуэту, проступившему в клубах дыма и известковой взвеси. Силуэт так и остался стоять неподвижно на своем месте.

Подбежав к нему, Шевердяев сообразил, что это манекен – голая гипсовая женская фигура. В груди и животе у нее зияли дыры от попавших пуль, а белая маска лица все равно улыбалась. В следующий миг голову куклы разнесло на куски.

Реакция не подвела Шеву, и он тут же ответил короткой очередью в сторону вспыхнувшего в серо-сизом тумане огня. Раздался пронзительный крик, который тут же оборвался звуком упавшего на пол тела.

Из-за спины Шевердяева, в сторону светлевшего впереди дверного проема, уже вели огонь его товарищи.

– Прикрой! – крикнул Шева и, метнув в мутную взвесь гранату, сразу после басовитого хлопка взрыва рванул вперед.

Выскочив в коридор, Шевердяев перепрыгнул через труп немца и с ходу полоснул очередью поперек от стены до стены. Впереди, метрах в пяти, послышалось лязганье упавшего на пол металла.

– Сафрон!.. В подвал с «майной»… «Вира» – за мной наверх…

XI

Сафронов, старший группы зачистки подвальных помещений, то и дело обтирал лицо, взмокшее от бега и напряжения. Бойцы группы спускались за ним по узкой деревянной лесенке, которая предательски скрипела под тяжестью сразу нескольких пар сапог. И дышать было нечем в этом спертом пространстве подвального пролета.

Лестницу вниз они нашли не сразу. Слишком много дыма в коридорах и помещениях этого чертового магазина. Все комнаты были завалены бабским тряпьем.

Такое Сафронов только в кино и видел. Нинка его очень любила синематограф, ни одного раза не пропустила, когда привозили в леспромхоз свежую фильму. Покоя ему не давала, тащила с собой. Да он бы ее одну и не отпустил. Баба у него была красивая, и мужики все в артели ему завидовали. Сафронов об этом всегда знал. И сейчас по-мужски, в самой затаенной глубине, об этом мучился. Который год войне-то, а не отпускало. И на гражданке ее ревновал. Глупо, неоправданно. И сам это знал, а ничего с собой не мог поделать. И к механику тому смазливому, который фильмы каждую неделю в леспромхоз привозил. Тоже ведь ее обвинял, хотя вины Нинкиной никакой в том не было. Его вина, одна его вина и была. Даже и заморыша того смазливого Никодим теперь не винил. Ну да, попытался, гаденыш, к Нинке подкатить. И не то чтобы она повод какой дала. Но ведь баба знатная, видная из себя… Ну, ничего, он тому смазливому смазал. Одним ударом уделал… С одной стороны, сам нарвался. Был бы местным, не полез бы. В артели мужики хорошо знали, сколько живого весу прячется в кулаке лучшего багорщика лесозаготовок, передовика соцсоревнований Никодима Сафронова. Но, с другой стороны, и калечить дурака, наверное, не стоило. Считай, ни за что пять лет схлопотал. И весь срок-то почти отмотал, как положено. А, все равно, в лагере тоска эта черная еще невыносимее. Там нигде от нее не спрячешься, ни на нарах, ни с кайлом в каменоломне. Здесь-то, у смерти под носом, оно как-то полегче. Под смертью, значит, и под Богом. И, опять же, разбирай не разбирай, чья в чем вина, а все равно потихонечку искупается. «Смыть вину кровью». Так-то оно надежнее: чтоб никаких уже сомнений и самокопаний. Теперь за все расчет идет… Эх, Нинка…

XII

Никодим, осторожно спускаясь по ступенькам вниз по темной лесенке, ощутил вдруг нестерпимую тоску по дому, по родной реке и поселку. По Нинке и детям. Тоска эта, угрюмая и темная, ела его поедом без сна и отдыха. То отпустит, то опять прижмет – хоть волком вой. Отпускало чаще в бою. Вот уж где не хватает места всяким гадким, темным мыслишкам, от которых мозги набекрень.

Легко и радостно становилось жить, несмотря на окопы передовой, вшей, голод и холод, когда получал он письмо из дома. От письма до письма и существовал. А как увидит ее почерк, так сразу и отпускает, и вся черная муть, в самом сердце копившаяся, разом вдруг и рассасывалась. Бегут глаза жадно по убористым, аккуратным строчкам, и будто слышит ее обстоятельный, но вкрадчивый, ласковый голос. Рассказывает про детишек, про то, что матери во всем подмога, что Ленька вкалывает на лесозаготовках, про Леночку, как она уже хозяйка не по годам и по дому уже во всем хлопочет, а между строк чувствует: ждет его Нинка. Ждет жена и любит. Как прежде, любит. А может, и сильнее. За годы разлуки-то. А ведь он боялся, что бросит. Даже сам из лагеря написал, чтобы его, арестанта стриженого, оставила. Страх свой хотел опередить, сцыкло малодушное. А она ему такое письмо написала… И не то чтобы клятвы любовные и прочие ахи-охи она там излила. Сдержанно, даже скупо, но каждое слово как будто сама любовь выписывала. Сколько печали было в этом письме и веры. В него – Никодима Сафронова, отца и мужа. И в конце это «милый, милый мой муж»… После такого письма любое можно вынести. Через любое пройти…

XIII

Эх, вернется, привезет ей платья, вот такие самые, как там наверху, на вешалках висят. Нинка как оденет, как пройдет королевой по поселку, так что бабы от зависти лопнут, а мужики… те тоже от зависти…

Эти платья там, в разбитом и расстрелянном магазине, вдруг отчего-то поразили Сафронова, запали ему в самую душу, прямо здесь, посреди жаркого боя заставили думать о доме, про семью, про свою ненаглядную Нинку… Как подымутся они из этого чертова подвала, обязательно подберет он для жены несколько платьев. И никто ему ничего не скажет. Сафрона в отделении уважали, и не только в отделении. И сам взводный уважительно обращался к нему по имени-отчеству: Никодим Николаич. И не только за тяжелую руку уважали, но и за надежную, немногословную твердость характера.

Мог, когда требовалось, твердой рукой багрить вражеские головы, будто тяжеленные бревна, и ворочать их, с той же страстной увлеченностью делом, так, что отделялись фашистские души от фашистских тел, и сплавлялись дальше своим чередом в отведенную Всевышним для всякой фашистской нечисти преисподнюю. Так что за пару шмоток трофейных никто ему слова не скажет. Для нее, для Нины…

Пылевая взвесь оседала на ступеньках, и дым понемногу рассеялся, и стало будто лучше слышно, как там, наверху, Шева и другие ребята из отделения вели ожесточенную перестрелку с немцами. Надо бы скорее туда, помочь ребятам, потому как нет тут ничего. Сафронов уже собирался было повернуть обратно вверх и бросить к чертовой матери маленькую, обитую жестью дверцу в подвал, в которую упиралась лестница.

XIV

– Погодь… – остановился вдруг Сафронов.

Жестом поднятой руки он заставил замереть спускавшихся за ним следом товарищей. Какой-то звук, показавшийся странным среди глухо долетавшего до подвального пролета шума перестрелки. Кошка мяукает? Нет, ребенок. Детский плач, заунывный, тихий, едва доносившийся из-за обитой жестью, маленькой двери в подвал.

Ушки для замка на двери и дверном косяке были пусты. Замка нет, значит, наверняка за дверью кто-то был. Ребенок плачет. Скорее всего, местные. Прячутся от обстрелов и бомбежки. От русских прячутся. Значит, от него, Никодима, и от его товарищей. Девчушка, наверное, плачет. Такая же, наверное, как его Леночка, может, помладше. Боится – его, Никодима, и его товарищей. Но это она зря. Ей Никодим ничего плохого не сделает, и товарищи его не сделают. Не зря их взводный повторяет, как заклинание: солдат ребенка не обидит.

Кому-то надо это повторять и как можно чаще. Для кого-то что в форме, что по гражданке, что старый, что малый – все одно фашисты. Вот Шпаликов, к примеру, из отделения Капустина… Орден Славы, второй степени, от Сталинграда в разведке прошел. А семью порешил в Померании. Теперь в штрафниках, без ордена Славы, искупает кровью. А в Мюнхеберге хотел пустить в расход женщину с пацаном. Понятно, тот волчонком глядит, из ополчения местного. Но какой из него «фольксштурм», если в ручонках своих винтовку еле держит и затвор у нее сбит? От силы немчуренку лет одиннадцать… А Шпаликов его к стенке, вместе с мамашей. Вовремя старший лейтенант Аникин с замкомвзвода рядом оказались, спасли.

Но и Шпаликова можно понять. Фашисты на Псковщине его семью расстреляли: стариков отца и мать, жену, троих детишек. Шпала фотографию детишек все показывал. Девочка постарше и два меньших, погодки. Карапузы такие… Самый младший, мальчик, у старшей на руках. Буцматенький такой, щекастый, старшая еле на руках держит. Да, на войне как на войне… Да только пока Никодим старший группы, никто дите малое не обидит. И будь тот Шпаликов в их отделении, этого бы не посмел…

XV

– Погодь, ребяты… – громким шепотом произнес Сафронов. – Здесь ждите, а я проверю… Не иначе дитятко носом шмыгает. Если оравой заскочим, совсем дитенка напугаем… Сейчас я, сейчас…

Он сделал последние три шага по лестнице, подойдя к двери, ухватил пальцем за замочную петлю и потянул ее на себя, широко распахнув. Сухой, кашляющий треск автоматной очереди ударил из распахнувшегося проема. Пули наотмашь перехлестнули туловище Сафронова от живота до шеи. Ноги его подкосились, и с перебитым, булькающим горлом он тяжело повалился спиной на цементный пол, покрытый щебенкой и пылью.

Бойцы, шедшие следом, бросились к упавшему, подхватили его под мышки и подтащили по пролету наверх. Когда они вынесли Никодима на первый этаж и уложили среди осколков битого кирпича, было уже поздно. Алые струи еще выплескивались с ритмичностью пульса из рваной раны на горле, но Сафронов, весь залитый собственной кровью, насквозь пропитавшийся ею, уже не дышал.

Омельченко, прикрывавший Сафронова при спуске по лестнице, отпустил затихшего Никодима и секунду так и сидел на корточках, склонившись над убитым. Амеля молчал, но желваки ходили ходуном под тонкой, пожелтевшей от махорки кожей его щек. Потом из груди его вырвался звук. Он был похож то ли на звериный рык, то ли на стон. Омельченко резко вскочил на ноги, на ходу вытаскивая из-за пояса заткнутые рукоятками за ремень трофейные «колотушки».

Руки его были красными от крови Сафронова, когда он, свинтив крышки и выдернув шнурки, бросил гранаты в подвал. Один за другим внизу громыхнули взрывы. Бойцы ждали, спрятавшись за углом. Как только ухнуло, Омельченко нетерпеливо бросился вниз, нырнув в клубы серо-черного дыма, подымавшегося снизу.

Слышались его крики, отчаянное рычание, матерная ругань и стрельба, стрельба, непрерывный стук очередей трофейного «шмайсера», такой же сухой и кашляющий, как тот, что убил Никодима.

XVI

Дым развеялся быстро. Оказалось, что в подвальчике была вентиляционная шахта. Остальные спустились вниз и, перешагнув сорванную с петель дверь с перекореженной жестью, вошли внутрь помещения. Вперед пропустили Володю Буряка, который отвечал за фонарик. Командир взвода Аникин обеспечил фонариками обе группы «майна», для более уверенных действий в подвалах. Желтое пятно света выхватило сначала фигуру Омельченко. Он стоял будто охваченный столбняком посреди помещения с широкими стенами, но с таким низким потолком, что Амеля вынужден был согнуть шею. Глаза постепенно привыкали к полумраку, подсвеченному маломощной лампочкой фонаря. Желтое пятно по очереди высветило и прощупало три трупа.

Возле порога, на убитом земляном полу, вывернувшись на бок, лежал мужчина лет тридцати. Он был одет в пиджак и брюки. Даже в мертвой фигуре его проступала военная выправка. Локоть его правой руки прижимал к полу автомат.

Женщина, одетая в пальто, лежала, откинувшись, на широкой деревянной скамейке, застеленной матрацем и светло-серым шерстяным одеялом. Пальто ее было расстегнуто, и шерстяная юбка задралась вверх, до самых бедер открывая ноги в чулках телесного цвета.

На полу, возле ее ног, обутых в черные ботики, лежала лицом вниз девочка. На вид ей было лет пять. Она была одета в черное пальтишко, ворот которого захлестывала копна густых, кучерявых каштановых волос. Скорее всего, женщина держала ее на руках, и когда в них попали осколки или пули, выпущенные из автомата Омельченко, она по коленям женщины скатилась на пол.

Вова Буряк, молодой боец с «трехлинейкой» в левой руке, несмело подошел к женщине и протянул руку, чтобы одернуть книзу подол ее юбки.

– Не трожь… – отрывисто проговорил Амеля.

В голосе его было столько ненависти, что Буряк послушно отступил назад. Несколько секунд все словно находились в оцепенении. Омельченко первым стряхнул его.

– Вован… Посвети сюда… – окликнул он и быстро-быстро стал запихивать в карманы консервные банки, аккуратно сложенные на прибитых к стенам полках.

– Глядите: гранаты… – отозвался из противоположного угла Куприянов.

– Дай одну… – сухо попросил Омельченко.

– Вован… – тут же произнес он, снова обращаясь к Буряку. – Подбери «шмайсер» этого гада. И глянь в карманах, может, у него запасные магазины имеются. Магазины – мне отдашь…

Буряк не спорил. Фашиста застрелил Омельченко, значит, имел право на его трофеи. Омельченко старался говорить быстро и деловито, но все равно голос его срывался, выдавая всполохи лютой злобы, которой он весь был охвачен изнутри. И на лицах остальных, сокрытых полумраком, застыла гримаса ненависти. Сафронова в отделении очень уважали. А теперь его нет, и все из-за этого переодетого гада-фашиста. И в смерти своей семьи виноват сам гад-фашист. О девочке и женщине бойцы старались не думать.

– Всё… уходим… – наконец, отрывисто произнес Амеля. – Шеве и хлопцам надо поддержку дать… Этих гадов наверху передавить…

Все тут же торопливо покинули жуткий подвал, облегченно вздохнув на лестнице. Омельченко шел замыкающим. Он чуть отстал на лестнице, дожидаясь, пока все поднимутся и повернут за пролет, потом выдернул кольцо из зажатой в руке ребристой, жирной от смазки округлости, и кинул «лимонку» в темнеющий дверной проем подвала.

– Это вам за Никодима, твари… За Никодима…

XVII

Выбранная штрафниками и танкистами тактика позволяла продвигаться вперед. Не было той быстроты, какой хотел командир «тридцатьчетверок» Головатый, но зато фрицев выкуривали из всех щелей и уничтожали наверняка.

Как только враг начинал вести стрельбу из оконного проема или чердака встреченного по пути здания, танкисты немедля открывали по этому дому огонь из орудия и пулеметов. Одновременно десант спешивался с брони на землю.

Выждав время, пока экипаж «тридцатьчетверки» отработает по цели, обе группы, не давая врагу опомниться и не дожидаясь, пока осядет пылевая взвесь и развеется дым, устремлялись в расстрелянный орудиями дом. Первый этаж зачищали сообща, а потом «вира» по лестничным пролетам поднималась наверх, до чердака, а «майна» прочесывала погреба и подвалы.

Немец зубами цеплялся за каждый кирпич и за просто так не хотел отдавать ни сантиметра. У Шевердяева в группе погиб Сафронов при зачистке подвала, а потом во время ожесточенной перестрелки у водонапорной башни тяжело ранило Омельченко. Боец подорвался на мине, когда перелезал через мешки с песком, наваленные вокруг разбитого зенитного орудия. Оторвало сапог вместе с голенью плюс множественные осколочные. Вряд ли выживет.

Мина оказалась противопехотная, для танка несущественная. «Тридцатьчетверка» потом всю эту насыпь зенитную в два счета ликвидировала. И Амеля, если б не полез на рожон, был бы цел. Не следовало ему вперед танка выбегать. Жалко бойца, не из робкого десятка. Может, и вывезет нелегкая, да только все равно жалко…

А еще жальчей Сафронова. Вот это был мужик: надежный, как лобовая броня «ИСа». Всем своим видом, буравящим взглядом глубоко посаженных, запрятанных в прищуре морщин, внимательных глаз внушал уважение. Был большим молчуном, но Аникин знал о его неодолимой тоске по дому, по родным. Случился как-то на привале у него с Никодимом короткий, немногословный разговор. Тот и поделился – скупо, отрывисто, так, что Аникин сразу понял: самой заветной тайной своей боец поделился. И немцев Сафрон бил так, что только пух с перьями летели. За спинами товарищей не прятался и всегда готов был прикрыть огнем. И собой. О смерти Никодима Аникину узнать было почему-то особенно горько.

И среди молодняка потери были непростительные. Пулеметная очередь сбила с брони танка Головатого сразу двух капустинских из группы «вира». Оба – из белорусского пополнения. Коле Павловичу, Мыколе – как его звали во взводе, передразнивая его полесский выговор, – повезло. Пуля попала в правую руку, силой удара скинув парнишку на левую сторону танкового корпуса.

Раненый боец, упав на тротуар, оказался заслоненным машиной от пулеметных очередей врага. Его товарищ и одногодка Саша Михайловский цеплялся за скобу на задней части башни, с правой стороны корпуса. Пуля вошла ему в спину с правого бока.

XVIII

Немец стрелял с противоположной стороны улицы, из окошка в деревянном чердачном фронтоне. Он пропустил танк с десантом вперед и ударил им в спину. Боль от полученного ранения заставила Михайловского распрямиться, вскинув руки. Тут он поймал еще две пули.

Если б не это движение Сашки, они бы попали в Капустина, который в этот момент спрыгивал в сторону тротуара. Туда же посыпались и остальные, пытаясь укрыться от выщелкивающих по броне очередей пулемета.

Чуть отставшие бойцы группы, двигавшиеся вдоль стен пешком, тут же вскинули свои автоматы и винтовки, сразу с нескольких точек открыв огонь по пулеметчику. Но фашист был надежно защищен. Наверняка его позиция на чердаке была хорошо укреплена. Помощи со стороны танкистов ожидать не приходилось. Обе машины продвинулись вперед, и теперь пулеметы экипажей вели интенсивную перестрелку с гитлеровцами, залегшими вокруг водонапорной башни.

Пулеметчик, используя чердачное окошечко на манер амбразуры в доте, переместил свой огонь на подоспевших бойцов из группы «майна», заставив их искать укрытие среди градом выщелкивающих по мостовой пуль.

Липатов, упав на тротуар, успел доползти до кормы «тридцатьчетверки». Сразу несколько рук, выпроставшись навстречу, втащили замкомвзвода под защиту спасительной брони.

Аникину и Жижевичу пришлось отбежать на несколько шагов назад и укрыться, завернув за угол дома. Когда Андрей делал эти несколько шагов, ему казалось, что пули ложились прямо под подошвы. Целые куски откалывались от цоколя здания, падая ему под ноги, секли осколками по рукам и телогрейке.

– Черт… черт… черт… – бормотал про себя Андрей, прижимаясь спиной к стене здания. Сердце его стучало так громко, что заглушало грохочущие волны стрельбы, которые то вздымались, то опадали, переполняя своим плеском русло улицы.

В этот момент двигатели танка Головатого взревели, и он двинул дальше по мостовой, заставляя пятиться следом и спешившийся десант.

XIX

Андрей вскинул автомат к груди и изготовился к стрельбе. Потом он набрал полные легкие воздуха, как будто собрался совершить затяжной нырок под воду, и, резко выдохнув, выглянул из-за угла.

Ствол его ППШ уже был наведен в сторону чердачного окошка. Оттуда с грохотом, который оглушал всю улицу, вырывалась огневая струя. Пулемет, не смолкая, сопровождал движущийся по улице танк Головатого, пытаясь зацепить кого-то из прячущихся за его броней штрафников.

Очередь у Андрея получилась неоправданно длинной. Он успел заметить, как пули разбросанно входили в доски чердачного фронтона, практически не доставляя беспокойств окошечку пулеметчика. Расстояние для прицельной стрельбы слишком велико. Метров сто, не меньше, для ППШ – это слишком. Кучнее надо бить. Лучше бы две коротких. Но какого-то результата своей стрельбой Аникин достиг.

Грохот оборвался всего на несколько секунд и разразился вновь, в его сторону. Фашист за гашеткой верткий, вмиг обернулся, перенаправив свои очереди в сторону Андрея.

Это Аникин додумывал уже вдогонку за тем, как спрятался от вражеского пулемета, который, не заставив ждать, тут же ударил в лицо порывом встречного стального ветра.

Повернувшись вправо, Андрей наткнулся на лицо Жижевича. Он совсем забыл, что боец все это время был рядом. Жижа стоял, втянув голову в плечи, прижавшись всем телом и затылком к стене так, что каска налезла ему на глаза. Его серо-синие, как будто замерзшие, губы что-то непрерывно шептали. Андрею в шуме боя не было слышно что.

– Жижевич! – окликнул он бойца, потом крикнул еще раз, что есть мочи, сопроводив крик тычком в плечо. – Жижевич!..

Парнишка словно очнулся от забытья, сдвинув каску на затылок. Она болталась на его маленькой голове, будто тазик.

– Не стой тут, как памятник… Посмотри, что там… – Аникин показал рукой в сторону прохода во двор. – Только быстро!..

Придерживая каску левой рукой, чуть не волоча винтовку в правой, Жижевич неуклюже заковылял к невысокой каменной арочке, обозначающей границы двора. Еще задолго до начала боя, на марше боец жаловался Аникину, что в кровь натер сапогами ноги и не может идти.

XX

Повернувшись, Аникин снова выглянул из-за угла. Теперь его «папаша» послушно выдал в сторону вражеского пулемета нужную порцию пуль. Андрею было хорошо видно, как посланные им пули выбили несколько щепок возле самого проема оконца. Хотя это могли быть и выстрелы, сделанные теми, кто находился под прикрытием танка. Сразу несколько винтовок и автоматов били по пулеметчику с другого угла здания.

Немцу приходилось разворачивать свой пулемет в широком секторе, чтобы накрывать и Аникина и его товарищей. Судя по тому, как широко и густо вел фашист стрельбу, патронов он не жалел. Значит, запасся надолго. Ему удалось отсечь огнем Аникина и Жижевича от основной группы и теперь, если не выкурить фашистского пулеметчика из его ласточкина гнезда, это могло затянуться надолго. Андрей снова оглянулся в сторону двора. Ему показалось, что Жижевич уже сто лет как повернул за арку. Куда он подевался, черт его дери?..

В этот момент все его внимание отвлек взрыв, вдруг прогремевший со стороны улицы. Выглянув из-за угла, Андрей застал на месте дощатого фронтона клубы дыма, доски и черепицу, разлетающиеся в разные стороны. Что-то болотно-зеленое, как огромная жаба, прыгнуло из вспучившегося обломками и огнем чердака и мокро, с хлюпающим звуком, тяжело шмякнулось на середину мостовой. От этой жабьей массы отделилась каска и со звоном покатилась по проезжей части.

Только теперь Андрей сообразил, что это фашист, скорее всего, пулеметчик. Выпавший был одет в комбинезон защитного цвета, весь в зеленых, песочно-желтых и бурых пятнах. Аникин прекрасно знал, что такую униформу носили эсэсовцы.

XXI

Дым развеялся, и из зияющего провала, которым ощерилась макушка здания, показалось сосредоточенное лицо Шевердяева. Он бегло оглядел улицу, заметив машущего Аникина, деловито махнул в ответ и тут же исчез внутри здания. На все это у командира отделения ушло не больше секунды.

– Жижевич! Жижа! – крикнул Аникин.

Никто не отозвался из-за арки. Андрей, вслух честя Жижу на чем свет стоит, бросился во двор. Парнишку он увидел сразу, как проскочил под аркой. Тот, сцепившись с кем-то, барахтался на земле, под стволом высокого дерева, росшего почти впритык к стене длинного одноэтажного строения без окон, с множеством дверей, покрашенных в один, красно-коричневый, цвет.

Каска Жижевича слетела с головы, и Аникин, подбегая, разглядел его стриженную налысо голову. Вот она мелькнула сверху и тут же опрокинулась вниз, уступив верховенство чернявой шевелюре соперника. Он, одетый в гражданскую одежду, зарычал, как зверь, и, замахнувшись рукой, ударил Жижевича, потом еще раз.

Андрей издали, подбегая, выстрелил в сторону дерущихся, намеренно взяв выше. Пули прошли над головой чернявого, вонзившись в кору дерева и деревянную дверь с висящим на ней большим амбарным замком.

Лицо того, который оседлал Жижевича, вскинулось и обернулось к Андрею. Оно все было перекошено нечеловеческой злобой и в то же время даже издалека показалось Аникину каким-то странным.

Вопль неистовой злобы исторгся из груди чернявого. Бросив Жижу лежать под деревом, он кинулся в сторону. Здесь его и настигла очередь, выпущенная Аникиным из ППШ. Он покатился по земле, визжа и извиваясь от боли, и вдруг замер, словно недокрутив неестественно опутавшиеся вокруг худого тельца конечности.

Аникин подбежал к Жижевичу. Тот лежал навзничь, согнув руки в локтях.

– Ты цел? Как ты?.. – тряхнув его за ладонь, спросил Аникин.

– Таварищ камандзир… таварищ… камандзир… – только и был способен с большим трудом выговаривать Жижа разбитыми в кровь губами.

Его шинель на груди вздымалась и опадала, не в силах вместить весь с жадностью втягиваемый воздух.

– Не ранен? – с тревогой оглядывая Жижевича, спросил Аникин.

– Не, камандзир… Тольки зубы боляць… – выдавил из себя Жижевич.

– Давай, подымайся… – поторопил его Аникин. – Некогда разлеживаться. Где твоя винтовка?..

– Тут… павинна быць…[7] – проговорил боец, пытаясь подняться.

XXII

Андрей подбежал к только что им застреленному. В нем еще теплилась жизнь, но еле-еле, уходя с темно-красными сгустками, которые сочились из его уткнувшегося в землю рта. Видимо, почувствовав, что рядом кто-то есть, он дернулся, словно попытался повернуться на спину, но так и застыл, испустив дух.

Андрей поглядел ему в лицо и вдруг понял, что показалось ему странным. Убитый был совсем юнец, может, одних лет с Жижевичем, может, еще младше. Когда он боролся с Жижей, его физиономия была настолько искажена злобой и ненавистью, что Андрей не сразу понял, что перед ним совсем сопляк. Это стало очевидно только теперь, когда смерть разгладила черты его лица.

– А ну подымайся! – рявкнул вдруг Аникин на Жижевича. Лютая злость на Жижу охватила Андрея.

– Бегом!.. – крикнул он бойцу.

Не дожидаясь, когда Жижа поднимется, Аникин, резко развернувшись, заспешил прочь. На ходу он задел носком сапога лежавшего перед ним немца. Тело парнишки от удара развернулось, и левая рука откинулась, открыв взору нашитый на рукав шеврон. Это была голова волка с разинутой, оскалившейся пастью и похожая на молнию, зазубренная загогулина.

– Черт… – вслух выругался Аникин. – Оборотень…

Еще во время боев в лесу, на подступах к берлинскому пригороду, военком прочитал бойцам и командирам штрафной роты целую лекцию о «вервольфе» – созданных фашистами партизанских отрядах, которые состоят в основном из стариков и подростков. Они действуют скрытно и нападают из-за угла. По словам военкома, среди «оборотней» немало и немецких девушек, которые намеренно заразили себя венерическими болезнями, чтобы потом «наградить» ими советских солдат. Эта новость вызвала у личного состава особое оживление. Особенно раздухарился тогда Кокошилов. «Ишь, как готовятся к встрече… – под общий хохот комментировал он. – Чуют, что капут неизбежен. Что будут, так сказать, побеждены и с переду, и с заду… И неоднократно…».

XXIII

Распознав в убитом «вервольфа», Аникин одновременно почувствовал и облегчение, и озабоченность. Все-таки не взял грех на душу, не лишил жизни мирного подростка. Волчонок – то же самое, что волк, только поменьше. Не выстрели Аникин, прикончил бы Жижевича. Злобы в этом чернявом было на десятерых. «В том-то и дело… – с тревогой оглядываясь по сторонам, подумал Андрей. – Если против них в этом квартале действует группа «вервольфа», дело принимает плохой оборот. Тут из каждой щели жди подвоха».

Позади послышался топот сапог Жижевича. Вскочил, как ошпаренный, и бросился вдогонку за старшим лейтенантом, а нагнав, послушно и молча зашкандыбал чуть позади, не решаясь обратиться к командиру. Наверняка почувствовав, что сейчас с командиром связываться не следует.

– Гляди в оба… – сурово, но без злобы произнес Аникин. – Крыши обсматривай…

– Ён як вылециць… таварищ камандзир… – запинаясь, взволнованно залепетал Жижевич. – З винтоукай – прама на мяне…

Голос его задрожал, и Аникин почувствовал, что боец вот-вот расплачется.

– Ничего, живы будем – не помрем… – замедляя бег, ободряюще сказал он.

– Думау – усё… забье…[8] – еле-еле удерживаясь, чтобы не пустить нюни, проговорил Жижевич.

– Соберись, солдат!.. – произнес Аникин и, подбежав к углу дома, выглянул в сторону улицы.

Ее заволакивало стелющимся дымом. Рваные клубы ветер гнал и в подворотню, из которой выглядывал Андрей.

– Воин… Не отставай!.. – поторопил командир плетущегося позади Жижевича.

Впереди грохотала беспорядочная пальба. Потом вдруг раздался оглушительный рев. Это работали танковые двигатели, на пределе своих возможностей. Впереди, прямо перед Андреем и Жижевичем, в проеме между зданиями вдруг пронеслась лязгающая махина «тридцатьчетверки». Тут же ухнуло с такой силой, что у Аникина заложило уши. Раздался скрежет и оглушительный треск. Казалось, что рухнуло что-то огромное – наподобие сбитого самолета.

XXIV

Летающие машины барражировали в небе с утра, но значительно в стороне. И сзади, со стороны Шпреевальда, и спереди, со стороны Берлина, доносилась глухая канонада бомбежек и низкий мерный гул бомбардировщиков. Еще в начале боя Аникин обратил внимание на эскадрилью штурмовиков, прошедших на низкой высоте в сторону фашистской столицы. Но сейчас никакого рева авиационных моторов не было. Что это за скрежет и треск, черт возьми?

Ответ на этот вопрос последовал незамедлительно, как только они вернулись обратно на улицу. Защитной завесой атакующим служил дым, который стелился низко по мостовой. Поднявшийся холодный ветер гнал рваные клубы из зияющих проемов дома с магазином дамского платья.

Во время зачистки этого дома, в подвале, погиб Сафронов. Шевердяев и его «вировцы», получив поддержку в лице подоспевшей группы «майна», стремительно выдавили врага почти на самую крышу. Несколько фашистов забаррикадировались на верхнем этаже, и Омельченко предложил заколотить их снаружи и поджечь. Чтобы не тратить патроны и время. Так и сделали.

Очень бойцы были злы из-за гибели Никодима Николаича. А Амеля – особенно. Он и на первом этаже единственный выход из лестничного пролета забаррикадировал, на пару с Володей Буряком, и подожгли, а чтоб лучше горело, манекенов и платьев накидали вместо хвороста. Куклы в человеческий рост сразу хорошо огнем занялись.

Сквозь трескотню стрельбы были слышны крики горевших заживо фрицев, а потом огонь полыхнувшего пожара охватил весь дом. Амеля то и дело оборачивался и глядел на языки пламени, плясавшие в проемах витрин и окон. То, что он видел, наверное, вызывало в нем чувство удовлетворения и исполненного долга. «За Никодима… За Никодима», – не переставая, шептали его губы.

XXV

Ужасающий грохот произвел не упавший самолет. Это была водонапорная башня, возвышавшаяся метров на десять. Немцы, используя господство этой высоты над кварталом, разместили на ней пулеметчиков и снайперов. У подножья, помимо уничтоженного расчета зенитного орудия, окопались «фаустники» и стрелки из ПТР.

Экипаж Шаталина первым натолкнулся на шквал огня, обрушившийся на наступавших со стороны обороняющих башню. И шаталинская «тридцатьчетверка», и прикрывавший ее десант уперлись в этот огонь, как в стену. Особенно досаждала штрафникам стрельба с высоты. На металлической секции, окаймлявшей огромный металлический куб, немцы оборудовали для своих стрелков целое гнездовье, с наваренными стальными плитами, наваленными по всему периметру мешками с песком и щебнем.

Впрочем, у этого господства был один серьезный изъян. Основанием для этого гнездовья служила труба, метра два в диаметре, с винтовой лестницей по всей высоте. От снарядов, выпущенных вдоль улицы, этот металлический столб прикрывало соседнее здание, но чем ближе танк подбирался к башне, тем больше открывался угол для возможного поражения цели.

Скорее всего, маневр экипажи двух танков согласовали заранее, по рации. Уж очень слаженной получилась рокировка. Аникин, выбежав из-за угла здания на улицу, увидел только ее результаты.

XXVI

Танк Шаталина совершенно неожиданно для оборонявшегося противника взревел двигателями и по диагонали пересек проезжую часть улицы справа налево. Механик-водитель умело положил левый борт машины впритык к стене дома. Танковое орудие начало стремительно поворачиваться стволом в сторону водонапорной башни еще до начала совершения маневра. Как только основание металлического столба показалось в прицеле башнера, он произвел выстрел уже досланным в казенник орудия бронебойным снарядом.

Взрыв прогремел у левого бока конструкции. Перегруженная вершина водонапорной башни со скрежетом накренилась. Несколько мешков, перевалившись через поручни, сорвалось вниз. Но куб, отклонившись метра на полтора в сторону мостовой, удержался.

В этот миг танк старшего лейтенанта Головатого позади уже разогнал приличную скорость. Перестроившись на ходу вправо, танк, совершенно неожиданно для оглушенных выстрелом шаталинского орудия фрицев, вынырнул из заполнившего улицу дыма. Машина, с намертво вцепившимися в броню штрафниками из отделения Капустина, на вираже миновала прижавшийся к левой обочине ведущий экипаж, потом разбитое зенитное орудие и накренившуюся водонапорную башню.

Как только корпус «тридцатьчетверки» Головатого прошел мимо жерла танкового орудия Шаталина, оно выпустило по башне второй бронебойный. На этот раз снаряд лег по центру, чуть выше, в метре над землей. От прогремевшего взрыва башню будто подкосило. Вся многотонная конструкция вздрогнула, заскрипела и со скрежетом стала заваливаться влево.

Сначала медленно, а потом все быстрее она начала падать вниз и рухнула прямо поперек мостовой, кубом и всей пулеметной начинкой угодив в крышу дома напротив, у стены которого находились шаталинцы.

XXVII

Металлические секции упавшей башни перегородили улицу поперек перед самым носом «тридцатьчетверки» лейтенанта Шаталина. Обломки образовали что-то на манер баррикады, на ту сторону которой прорвался лишь экипаж Головатого и находившиеся на броне десантники. Штрафники, прикрывавшие движение шаталинского танка, тут же пошли вперед. Первым на сваленные в два ряда мешки возле взорванного зенитного орудия попытался залезть Омельченко. Но штрафник подорвался на мине. Взрывной волной его отбросило на тротуар, а оторванную взрывом ногу – на середину мостовой, к гусеницам «тридцатьчетверки».

Кто-то из бойцов отлепился от стены дома и, подбежав к раненому, попытался оттащить его в безопасное место. Аникину показалось, что это был Буряк. Омельченко потерял сознание, и по лицу Буряка было хорошо видно, как тяжело ему было в одиночку тащить обездвиженное тело. Вокруг них засвистели пули.

– Прикрыть!!! – истошно закричал Аникин, вскидывая автомат и посылая очередь вдоль стены дома, к которому притулился танк Шаталина.

Стрельбу вели из оконных проемов этого здания. Кому-то из фашистов удалось выжить даже у основания водонапорной башни. Оттуда доносились винтовочные выстрелы, одиночные, но выпускаемые часто-часто, с каким-то ожесточенным упорством.

С этой стрельбой быстро разобрались танковые пулеметы, плотной очередью взрыхлив каждую щель вокруг остова упавшей башни. Ее основание теперь напоминало гнилой пенек гигантского, неудачно выломанного, стального зуба.

Одновременно с пулеметной стрельбой «тридцатьчетверка», отвернув ствол башенного орудия в сторону, начала движение вперед, передними гусеницами осторожно продавливая себе путь среди металлолома.

Штрафники, используя танк как защитный экран, тут же заняли позицию вдоль правого борта, ведя огонь по окнам дома, из которого немцы стреляли в сторону Буряка, который тянул по мостовой беспомощного Омельченко.

От этой группы отделился боец Шпаликов. Повернувшись спиной к стрелявшим в него, он бросился сквозь щелкающие по мостовой пули к Буряку. Подбежав и подхватив раненого под мышку, он вместе с Буряком стремительно потащил Омельченко к массивной деревянной двери дома напротив.

XXVIII

Проводив их взглядом, Аникин по инерции поднял глаза выше. Реакция сработала быстрее, чем он успел осмыслить ситуацию. Из крайнего правого окна второго этажа высовывался человек в грязно-сером кителе и такой же серой кепке. На плече у него лежала труба гранатомета, увенчанная конусообразной гранатой, значительно больших размеров, чем у фаустпатрона. Граната была направлена в сторону «тридцатьчетверки».

Позиция для стрельбы по танку у немца была неудобная, так как откос окна закрывал нужный ракурс. Поэтому «фаустник», свесив левый локоть наружу, вылез почти всем туловищем за границу подоконника, грозя выпасть на улицу. В таком положении его и настигла очередь, выпущенная Аникиным из его «папаши».

Фашист в один миг оброс красными фонтанчиками. Словно заряд электрического тока прошел сквозь него, вырвав из рук трубу гранатомета и бросив ее вниз вместе с брызгами крови.

* * *

Внимание Аникина уже переключилось на здание слева. Со стороны дома, в который Буряк и Шпаликов втащили раненого Амелю, по окнам противоположного здания стреляли люди Шевердяева. Они использовали укрытия в несколько этапов, стараясь не отставать от экипажа Шаталина: от угла дома стремительным рывком к мешкам вокруг развороченной «зенитки», оттуда – гусиным шагом вдоль искореженных листов обшивки водонапорной башни.

Плотный огонь со стороны штрафников, двигавшихся под прикрытием танка, и группы Шевердяева дал свои результаты. Немцы не могли нос высунуть из оконных проемов здания. Не дожидаясь, пока они очухаются, Шева и его бойцы с ходу вошли в дом, принявшись выкуривать немчуру из каждой комнаты.

Аникин в этот момент уже бежал вместе с остальными в фарватере шаталинской «тридцатьчетверки». По пути он вновь на короткое время потерял из виду Жижевича. Когда тот, запыхавшийся, но со счастливой физиономией, снова возник рядом, Андрей не удержался, чтобы не поинтересоваться причиной такой неуместной радости.

– Во, трофей, таварищ камандзир… – с гордостью произнес Жижа, демонстрируя запросто закинутую на плечо, на манер копья, трубу гранатомета «панцерфауст».

– Во черт… Ты ж нас всех укокошишь… – только сумел вымолвить Аникин.

На миг он даже растерялся. Одноразовый гранатомет был во взведенном состоянии и мог сработать при любом неосторожном движении парнишки. Но уж больно ухарский вид был у Жижевича.

– Смотри, на кнопку не нажми… Вот эту… – пальцем ткнул Аникин.

– Зразумеу… – радостно промычал в ответ счастливый Жижевич.

Глава 4

Отступление

I

Хаген смутно помнил, как он очутился в пролеске, в который упиралась невысокая дамба, сопровождавшая канал. Пока он отлеживался в сыром осиннике, зажмурив глаза, внутри его головы продолжало полыхать пламя взрывов истошно ревущихся мин. Полковые минометы обрушили на поле целый град смерти. Немецкие минометчики поддержали попытку стрелкового батальона контратаковать русских. Только никакой попытки не получилось. Русские зацепились за взятые штурмом траншеи, а их артиллерия смешала позиции вражеских минометчиков с землей.

И Отто смешался с землей. Наверное, он некоторое время находился без сознания. Он и сейчас, напрягая память, не мог зримо воссоздать, что с ним происходило после смерти Ранга. Зато лицо Ранга – восковая маска с темно-красной струйкой крови в углу белого рта – все время стояло перед глазами. Как будто он надел эту маску на себя. Что ж, вполне возможно, что Готлиб передал ее Отто по праву наследования, вместе со своим смертным жетоном. И жетоном несчастного Штайма.

Больше в сознании ничего не осталось. Только какие-то осязательные ощущения: земля, дымящиеся воронки, убитые солдаты. И ужас, смертельный, животный ужас, который заставлял его, зажмурив глаза, переползать через трупы, как через земляные бугорки, и ползти, все время ползти вперед.

Ни одного живого, только смерть, ревущая и стенающая, как изголодавшаяся стерва, впавшая в истерику, и в этой истерике вздымающая землю до неба, перетряхивающая ее, как замызганную тряпку, за которую зацепилась обреченная вошь, букашка, человеческое насекомое – он, Отто Хаген…

II

Когда Отто открыл глаза, он так и не решил, спал он или просто бредил. В нем боролись две равновеликие силы. Одна словно говорила ему: лежи, и будь что будет. Всё к черту, лежи, отдыхай, ты устал, ты смертельно устал… Эта сила обволакивала мозг и тело, словно в саван, укутывала его в свою сладостную паутину.

Другая сила обладала не меньшей мощью. Она тоже говорила, нашептывала одно и то же слово в самые уши: беги, беги, беги… Эта сила была страхом, древним, как мир, может быть даже древнее. Он был древним, как эта война, рыщущая вокруг.

Страх оказался сильнее усталости. Русские могли найти его в любой момент. Эта мысль пробуравила Отто насквозь, до самой хлюпкой поверхности лежалого перегноя, выстилавшего землю в осиннике.

Хаген с трудом перевалился со спины на живот и пополз вперед. Он видел перед собой только часто-часто торчащие толстые стволы старых осиновых зарослей и проглядывающую за этим частоколом, унылую серость неба. Свет неба был такой тоскливый и приглушенный, что непонятно было, начало ли смеркаться или это пасмурный день свесил до самой истерзанной смертью земли свою отвратительную бряклую утробу.

И Отто полз по этому склизкому нутру, вслушиваясь в грохот орудийной канонады, рев летящих мин, автоматную и пулеметную стрельбу. Ему казалось, что кольцо этих звуков сужается, подбираясь к нему со всех сторон, как мерзкий частокол нескончаемых осин, через который было невозможно пробраться.

III

Хагену показалось, что он полз бесконечно долго, пока, наконец, подлесок не закончился и он не очутился в заросшей кустарником ложбине, вплотную примыкавшей к проселочной дороге. Огибая осинник, она тянулась с северо-запада, видимо, со стороны дамбы, которая осталась где-то в стороне, далеко справа. Так казалось Отто, пытавшемуся на слух воссоздать картину того, что творилось на оставленном им поле боя.

Дорога пересекала неширокую открытую местность, больше всего смахивающую на луг, и уходила в лес, который казался отсюда, из ложбины, мрачным, как смерть. Это из-за пасмурной хмари, которая нависала сверху. Видимо, день действительно клонился к закату, так как все окружающее приобретало совсем заунывный вид.

Вдруг метрах в десяти выше по дороге, в примыкавшем к ней кустарнике раздался треск ломаемых сучьев. Как будто крупное дикое животное продиралось через кусты, стремясь во что бы то ни стало выбраться из осинника на грунтовую проселочную колею.

Из кустов, замедляя очень быстрый шаг, с «МП-40» наперевес вышел солдат. Он замер как раз на середине дороги и прислушался, вращая головой и внимательно оглядываясь вокруг. Это был немецкий солдат, в полной экипировке: каска, амуниция поверх куртки, схваченной ремнем, с котелком и плащ-палаткой за спиной. Помимо «сухарки» на правом боку Отто ясно разглядел свисавший на бедро кожаный футляр для кусачек и характерные саперные подсумки цвета «хаки». Они болтались на ремне с обоих боков.

Постояв так пару секунд, солдат повернулся в сторону кустарника, из которого выбрался только что, и призывно махнул рукой. Ветви тут же затрещали вновь, еще сильнее. На дорогу один за другим выходили солдаты, в такой же экипировке, как их дозорный.

Ближе всех к Отто из кустов выбрался замыкающий, с надвинутой на самые глаза каской. Он был высокий, широкоплечий, из распахнутого воротника куртки выглядывали нашитые на лацканы воротника унтер-офицерские галуны с черной окантовкой. Вот он сдвинул каску на затылок и, шумно отдуваясь, отер лоб и лицо.

IV

Хаген уже успел и раньше сообразить, что перед ним саперы. Но это… «Неужели провидение смилостивилось над ним?» – ошпарила Отто горячая мысль. Он ясно увидел лицо Хекельберга.

– Унтерфельдфебель!.. – не помня себя от радости, закричал Хаген, вскакивая на ноги и бросаясь вперед, к спешно пересекавшей дорогу группе.

Только сдавленный окрик Хекельберга удержал напуганных неожиданным появлением Хагена саперов. Все как один вскинули свои МП. Их лица выражали одно – страх и готовность всадить очередь во все, что движется, не разбирая, свой это или чужой.

– Тише ты!.. – зверским шепотом осадил унтерфельдфебель звенящего котелком Хагена.

Но уже в следующую секунду угрожающая гримаса на его лице сменилась подобием доброжелательности. Еще во время постройки понтона Хекельберг дружески относился к Хагену и его товарищам. Было видно, что и он рад видеть Отто живым.

– Быстрее… надо уходить… – шепотом, на ходу, уже переходя на бег трусцой, поторопил унтерфельдфебель.

Он расспросил о Ранге, Фромме, судьбе Тегеля. Саперы находились во втором эшелоне обороны и ничего не знали о судьбе первой линии.

По словам Хекельберга и других саперов, русские заняли траншеи заградительного обвода на участке шириной почти в полкилометра и теперь развивают наступление по правому флангу, стремясь с тыла ударить по укреплениям опорного пункта в Тирове.

V

– Это был сущий ад… Танки ива́нов заживо хоронили в траншеях целые отделения. На моих глазах машина наехала гусеницами на окоп, где оставались Вельтен и еще двое наших. Он провернулся на сто восемьдесят градусов, прямо над их головами!.. Мы оказались отрезанными от понтонной переправы через канал. Саперы, наши товарищи, взорвали мост. Остатки частей спешно отступили на север… Но нам повезло… – задыхаясь и сипя, вполголоса выдыхал Хекельберг.

Он на несколько секунд умолк.

– Русские устремились за ними. Они повернули и наступают на север. Мы видели своими глазами, что стало с теми, кого накрыла полковая артиллерия русских. Стрелки, минометный дивизион, обозные телеги вместе с лошадьми и ранеными… Весь инженерно-саперный батальон, практически весь… Они превратились в кровавый фарш вперемешку с землей и металлом… Несчастный Вельтен, он принял ужасную смерть…

Гибель товарища не давала унтерфельдфебелю покоя.

– Они были неразлейвода… – вполголоса пояснил бежавший слева сапер. Отто хорошо помнил его на строительстве понтонного моста.

Невысокий, плотный крепыш, который недостаток роста восполнял непрекращающимися шутками и задиристым поведением.

– Хекельберг вместе с Вельтеном – от самого Днепра… – пояснил крепыш.

Как Отто ни напрягал память, он не мог вспомнить, как того зовут. Видимо, пережив минометный обстрел, его мозг начал жизнь с чистого листа.

– Вам здорово досталось… – не как вопрос, а как констатацию произнес крепыш.

Его голос звучал на удивление ровно, несмотря на то, что они бежали без передышки уже добрых пять минут. Выносливый. Сила в этом малом чувствовалась внушительная. Отто вспомнил, как тот на спор, бахвалясь, в одиночку достаточно легко поднимал деревянное бревно, которое должны были нести двое.

VI

– Меня зовут Отто… – представился Хаген.

– Я тебя помню… – подтверждающим тоном, словно удостоверил личность, произнес крепыш. – Помню, что ты не отлынивал от работы. Не все ваши отличались трудолюбием. С тобой еще все время был такой чернявый молчун, судя по произношению – южанин, баварец…

– Это Фромм… Его звали Фромм… – глухо произнес Отто. – Он погиб… и остальные… почти все…

Крепыш помолчал, но недолго.

– Я – Клаус. Клаус Гросс…[9] – назвался он и тут же с вызовом спросил: – Чего ты смеешься?

– С чего ты взял? – равнодушно ответил Хаген. – Я не смеюсь…

– Вот и правильно… – с напускной основательностью произнес крепыш. – Ничего смешного тут нет…

Выдвинувшийся вперед Хекельберг, повернув голову, на бегу шикнул на Гросса.

– А ну тише… может, ты перестанешь трепать языком, а, Великан?

Клаус промолчал, но от Хагена не скрылось, как он весь побагровел от обиды. Впрочем, пар немой ярости копился в нем недолго, тут же найдя лазейку.

– Расквохтался наш унтер, ничего не скажешь… – злым шепотом произнес он в сторону Отто. – А что толку теперь квохтать? По его милости мы оказались в этом чертовом лесу. Бежали как трусы. Покинули поле боя!.. А ведь я предлагал перебраться через канал вплавь… Черта с два!.. Что толку теперь в его «тише… тише…»?

Шепот Гросса становился все тише и все злее. Казалось, ядовитая змея шипела возле самого плеча Хагена, собираясь его ужалить.

Унтерфельдфебель вдруг остановился и передернул затвор своего МП.

– Если ты не заткнешься, Гросс, я продырявлю твою короткозадую тушку…

– Но герр унтерфельдфебель… – совершенно подчиненным голосом залепетал Гросс.

– Молчать!.. – шепот Хекельберга был пропитан не менее гремучим ядом, чем обиженное бормотание крепыша. – Рядовой Гросс…

– Да, герр командир… – вытянувшись во фрунт, отозвался тот.

– В дозор группы – живо!.. – убийственно-ледяным тоном прошипел унтер, одновременно стволом автомата показывая, куда двигаться солдату. – Употребите свою бесхозную энергию во благо товарищей.

VII

Дорога еще несколько десятков метров сопровождала их в лесной чаще, а потом резко свернула почти под прямым углом на юго-восток. Хекельберг, у которого был компас, принял решение свернуть с дороги. Они углубились в лесную чащу, держась заданного унтерфельдфебелем курса на юго-запад.

С каждым шагом лес становился все непролазнее. Впереди в качестве дозорного путь в зарослях прокладывал Клаус Гросс. Он, сдержанно рыча и чертыхаясь, направо и налево размахивал своей саперной лопаткой, прорубая себе и идущим следом дорогу в непролазном сплетении ветвей и сучьев. Группа двигалась гуськом в две шеренги, одна – за Клаусом, вторая – за неразговорчивым высоким сапером, которого Хаген увидел первым на грунтовке возле осиновой рощи.

Гул орудийной канонады проникал сквозь чащу, то усиливаясь, то делаясь глуше. Вдруг где-то совсем близко загромыхали взрывы и раздался пулеметный стук. Они точно оглушили идущих, заставив всех на какой-то миг замереть в оцепенении и вслушиваться в эти звуки, тщетно пытаясь угадать, что там происходит.

Из ухающих взрывов выделился ружейно-автоматный треск. Потом он умолк, сменившись ледяным лязгающим «та-та-та» пулемета. Как будто огромный молот с бешеной скоростью вбивал металлическую сваю в землю.

Группа сделала еще несколько шагов вперед, и заросли вдруг поредели. Лиственную чащу, с густой порослью кустарников вокруг стволов деревьев сменила полоса сосновой посадки, с гладким ковром хвойных иголок и занозистым, настоявшимся запахом йода в воздухе.

VIII

Движение впереди по левую сторону первым заметил Гросс. Он отчаянными жестами принялся сигналить шедшим следом, заставив всех тут же залечь, укрывшись за стволами высоченных сосен, такими же гладкими и ровными, как 75-миллиметровые стволы противотанковых «Паков»[10].

Наискось, широкой цепью через лес шли солдаты. Что-то странное до жути сразу бросалось в глаза в этом движении. Это были немцы. Они возникли вдруг и повалили лавиной, заполняя все прорехи в ровно расштрихованном соснами пространстве леса. Но, несмотря на то что шли они скопом и в одном направлении, двигались они каждый сам по себе. В сосредоточенном, абсолютном молчании, которое лишь усиливалось от шуршания десятков подошв по мягкой подстилке сосновых иголок.

Это наводило жуть. И еще их внешний вид… Расхристанные, кто в обгорелой распахнутой шинели, кто вообще без шинели и куртки, в одном кителе, хромая, припадая на обе ноги, с отрешенными, точно загипнотизированными лицами.

– Это наши… это наши… – сначала шепотом, потом радостно, чуть громче, произнес унтерфельдфебель Хекельберг и первым поднялся и вышел из своего укрытия.

Следом за ним показались из-за деревьев и остальные. На идущих в лавине это не произвело ровно никакого эффекта. Их не видели в упор, как будто ни Отто, ни его спутников не было вовсе!

– Эй… эй, откуда вы? – подходя вплотную, он пытался окликнуть или остановить кого-то из проходящих мимо.

Но никаких результатов это не дало. Люди, перепачканные землей и глиной, гарью и копотью, своей и чужой кровью, в рваной одежде, почти без амуниции, с единственным автоматом или винтовкой через плечо или в руке, или используя винтовку или плечо товарища как костыль, ковыляя, молча бежали прочь. Их всех будто напрочь контузило что-то невыносимо оглушительное, и теперь они приняли обет хранить молчание до самой смерти.

На их лицах – терпящих боль, безучастных, бормочущих что-то себе под нос, – застыло одно и то же выражение – панического ужаса. Это что-то, от чего они спасались, как от чумы, как от грязевого селя, преследовало их по пятам, громыхало и ухало уже совсем близко.

IX

Отто понял все без всяких слов. Это были вырвавшиеся из окружения. Страх и ужас, предсмертные хрипы и бульканья клокочущих кровью глоток их товарищей гнали их прочь через лес, из леса, прочь, прочь…

Прямо на саперов, с правого края потока спасавшихся бегством, широким шагом шагал здоровила-унтер, внушительного роста, подтянутый, несмотря на то что лицо выдавало возраст старше среднего. Он шагал так быстро и так широко, как только мог, видимо, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Унтер все время оборачивался назад и влево, словно пытался контролировать общий ход отступления.

Когда он подошел ближе, Хаген разглядел у него галунную нашивку по воротнику и две галунные полоски на рукавах добротной куртки. «Похоже, это шписс»[11], – мелькнуло в голове Хагена.

Великовозрастный громила с ходу направился к унтерфельдфебелю Хекельбергу. В его приближавшихся шагах сквозила такая обреченная решимость, что Хекельберг невольно подобрался и, когда тот подошел вплотную, вытянувшись «смирно», отчеканил:

– Унтерфельдфебель Хекельберг, герр гаупт-фельдфебель…

– Отставить… – устало, в крайней степени раздражения рявкнул тот. – Какого черта вы и ваши люди тут стоите, унтерфельдфебель?..

Хекельберг растерянно оглянулся на своих подчиненных, словно они должны были ему подсказать правильный ответ на раздраженный вопрос громилы.

– Черт вас дери… – разразился ругательствами верзила, нависая над немаленьким Хекельбергом. – Бросайте все лишнее и уносите ноги!.. Русские будут тут через минуту… Эта горстка обозников и гренадеров – все, что осталось от нашего артиллерийского полка.

Гримаса страдания передернула его испещренное глубокими морщинами лицо. Как будто он с трудом перенес прямо у них на глазах приступ сильнейшей боли. Глаза его застыли, как будто остекленели, и он вдруг заговорил, быстро-быстро:

– Нам некуда было деваться… Наш полк почти добрался до Ланке. Несколько домов, которые должны были стать нашими воротами к спасению. А стали воротами в ад… Русские танки обошли нас с флангов. Они оказались в Ланке раньше… С ними пехота, пулеметчики, артиллерия… Остался коридор в несколько сот метров. Кроме нашего полка прорывался полк гренадеров, несколько «самоходок»… Триста метров… Это все равно что пролезть в бутылочное горлышко… Русские устроили настоящее побоище. Мы бежали по трупам товарищей… Мне кажется, что мои сапоги до сих пор в крови… Мой обоз погиб почти полностью. Выжили лишь единицы…

Верзила умолк, и в этот миг лицо его постарело лет на десять.

– Меня зовут Пфлюгер, Герман Пфлюгер… – устало произнес он. – Мало ли что… Гауптвахмистр Пфлюгер. Я командовал обозом нашего артполка. А теперь нет ни моего обоза, ни моего полка…

Гауптвахмистр вдруг насторожился, прислушиваясь к грохоту, доносившемуся за его спиной.

– Скорее!.. Прочь!.. Прочь!

X

Саперы влились в поток отступающих. Хаген старался держаться группы Хекельберга. Но гул канонады позади нарастал, а с ним нарастала паника. Солдаты невольно ускоряли шаг, и каждый становился сам за себя.

Среди отступавших было много раненых. Товарищи помогали им идти, поддерживали, ведя под руки. Некоторых несли на носилках. Прямо по ходу движения Отто обессилевший солдат пытался поднять с земли лежавшего на ней.

– Помогите!.. Помогите… черт вас дери… – то просительно, то страшно ругаясь, упрашивал рядовой.

Бежавшие проходили мимо. Кто-то молча отворачивался, кто-то зло советовал бросить раненого и спасать свою шкуру. Солдат посылал им вслед проклятия, а потом вновь предпринимал тщетные попытки поднять лежащего с земли и взвалить себе на плечи.

Он оказался прямо на пути Хагена. Тому ничего не осталось, кроме как подхватить тяжелое тело за безвольно болтавшуюся свободную руку. Возможно, раненый был еще жив. Это был офицер. Бинт, наспех намотанный на его голове, весь набряк кровью. Он не подавал никаких признаков жизни.

– Спасибо… спасибо… – повернув потное лицо совсем еще мальчишки, забормотал солдат. – Никто не хочет помочь… Герр оберлейтенант… Его надо вынести…

Он еле стоял на ногах, покачиваясь под тяжестью давившей на плечи ноши. Оберлейтенант имел долговязую, тяжелокостную комплекцию.

– Погоди, один ты не унесешь… – остановил солдата Хаген. – Давай вдвоем… Под руки его…

Пока они возились с совершенно беспомощным телом лейтенанта, возле них оказался гауптвахмистр. Он неожиданно суровым, не терпящим препирательств голосом приказал уложить оберлейтенанта на землю. Резким движением гауптвахмистр скинул свою расстегнутую куртку на землю возле раненого.

– Берите… – приказным тоном сказал он, нагибаясь и хватая оберлейтенанта за обе ноги. – Не стойте как истуканы!.. Хватайте скорее… За руки… Аккуратнее, черт возьми… Это же не мешок… на куртку… Кладите аккуратнее… Вот так…

Когда Отто неловко потянул офицера за правую руку, тот застонал и пошевелился. Что ж, хотя бы подал знак, что за его жизнь стоит бороться… Гауптвахмистр быстрыми движениями перехлестнул возле колен углы широких пол армейской куртки и накрепко перевязал их двойным узлом.

– Вы берите за основания рукавов… – продолжал распоряжаться Пфлюгер. – Поняли? Теперь взяли и понесли…

XI

Поначалу нести раненого втроем Хагену показалось легко, но спустя сотню метров он начал сильно уставать. Отто терпел, сжав зубы, и держал рукав куртки изо всех сил. Очень сильно мешали амуниция и винтовка, и еще деревья, между которыми все время надо было петлять, и оберлейтенант, который с каждым шагом казался все тяжелее.

Куртка гауптвахмистра, несмотря на ее внушительные размеры, была коротковата для такой ноши. Тело провисало, почти касаясь земли, будто в гамаке, из которого торчали ноги и правая рука офицера, которая все время норовила зацепиться за ствол сосны. Поначалу голова раненого свешивалась из-за воротника куртки, болтаясь на весу, но гауптвахмистр приказал остановиться, и они сообща сдвинули оберлейтенанта ногами вперед.

Второй солдат с застывшим на лице собачьим подобострастием и преданностью исполнял все приказы гауптвахмистра. Казалось, он все еще не верил, что нашлись люди, оказывающие помощь в спасении его командира.

Гауптвахмистр, одной правой рукой держа узел, подвязывающий ноги раненого, демонстрировал недюжинную силу. Он вышагивал в одном кителе, периодически меняя руки, и не показывая ни намека на усталость. При этом он умудрялся рассуждать вслух о доблести того подчиненного, который в смертельно опасную минуту, забывая о своей собственной жизни, делает все возможное и даже невозможное для спасения военачальника.

По словам гауптвахмистра Пфлюгера, офицеры почти все погибли. Когда полк пошел на прорыв, русские в первую очередь вели стрельбу по офицерам, стараясь выбить их и тем самым дезорганизовать прорывающиеся колонны артиллеристов и гренадеров.

– Это просто чудо, что оберлейтенант выжил. Это благодаря вашей преданности, солдат… – повернувшись в сторону рядового, не сбавляя шага, говорил Пфлюгер. – Если мы выберемся, я обязательно постараюсь, чтобы вас представили к награде… Как вас зовут, солдат?

– Панцергренадир Клоберданц[12], герр гауптвахмистр… Моторизованный гренадерский полк… Оберлейтенант Моль командовал нашим взводом… На Зееловских высотах мы входили в состав дивизии «Курмарк».

XII

– «Курмарк»? – не выдержав, воскликнул Хаген. – Я тоже из «Курмарка». Подразделение истребителей танков лейтенанта Дама. Наши позиции находились возле хутора Хаттенов…

– Мы располагались вдоль канала Гаупт Грабен… – проговорил Клоберданц. Он тоже явно обрадовался, увидев однополчанина. – Оберлейтенанта ранило там в левую руку. Он мог отправиться в госпиталь, но остался с нами…

– Гаупт Грабен. Это совсем рядом с нами… – отдуваясь, произнес Отто. – Русские лезли там напролом…

– На берегу канала осталось больше половины наших ребят… – глухо сказал Клоберданц. – Когда полк вывели в район Шпреевальде, в нашем батальоне едва набиралось сто человек. В бронетранспортерах была куча свободного места.

Слова гренадера всколыхнули в памяти Хагена кромешный ад обороны Зеелова. Здесь, на линии заградительного обвода, все повторялось в не меньшей степени жутко и кроваво. Отто казалось, что круги ада замкнулись и он проходит их снова и снова, не в силах вырваться за пределы.

Пулеметная стрельба раздалась где-то позади, совсем близко. Ей ответили автоматные очереди, беспорядочная винтовочная стрельба. Истошные крики перекрылись взрывами. Кто-то метал гранаты, сопровождая каждый бросок руганью. Это была русская ругань. Значит, враг уже совсем близко.

XIII

– Нам надо ускориться… – обернувшись, торопливо произнес Пфлюгер.

Подхватив в коленях ноги оберлейтенанта, он зашагал еще быстрее и шире, так, что Хаген с гренадером за ним еле поспевали.

– Вы католик, панцергренадир Клоберданц?

– Так точно, герр гауптвахмистр… – с полным соблюдением субординации отчеканил гренадер.

Вышколенный вояка… Русские уже практически взобрались им на плечи, а он ни на секунду не потерял самообладания. Только и хлопочет, что о своем командире.

– Я так и понял, панцергренадир… У вас очень старая католическая фамилия… – принялся рассуждать гауптвахмистр.

– Мой дед был священником, герр гауптвахмистр… – с еле сдерживаемой гордостью ответил панцергренадир.

– Ваши предки могут гордиться вами, солдат! – с пафосом произнес гауптвахмистр, перехватывая ноги оберлейтенанта в другую руку.

В душе Отто поднялась буря эмоций. Какого черта они затеяли тут эти религиозные беседы? Они что, не соображают, что русские сейчас всадят им в спины порцию свинца и вся божественная комедия на этом закончится? Может быть, герр гауптвахмистр еще предложит остановиться и помолиться всем вместе за выздоровление оберлейтенанта и за победу германского оружия? Черт возьми…

Хаген еле удержался, чтобы не выпустить из рук злосчастный рукав куртки гауптвахмистра и не броситься бежать – вперед, куда глаза глядят, подальше от этой чертовой войны.

Слева, в глубине леса, раздался рокот танковых двигателей и следом – оглушительный стук работающего пулемета и треск ломаемых деревьев. Как будто гигантский бронированный носорог ломился сквозь чащу с одним желанием – растоптать бегущих в страхе между деревьями. Все, кто был способен, уже перешли на бег, вопреки смертельной усталости. Страх подстегивал, точно плеть, заставляя даже самых утомленных и раненых быстрее перебирать ногами.

XIV

Внезапно лес поредел, пасмурный день проступил сквозь истончившиеся на свету стволы сосен.

– Туда! – одной головой указал вправо Пфлюгер, будто знал дорогу.

Они чуть не покатившись кубарем, спустились по отвесному, скользкому от сосновых иголок склону оврага и бегом двинулись по его извилистому дну.

Ложбина оврага ныряла в густые заросли колючего кустарника. Не обращая внимания на царапины и острые цепкие колючки, они стали продираться напролом и вдруг очутились на небольшой поляне, с трех сторон окруженной опушкой кустарника. Посреди поляны стоял бронетранспортер. Это был серийный «Ханомаг»[13], без всяких изысков. Двое солдат в таких же куртках, как у гауптвахмистра, подсаживали раненого в кузов. Третий, находившийся в кузове, и еще один с перебинтованной по плечо рукой, помогали его втаскивать. Из кузова доносились стоны и ругательства.

– Я знал, что мы найдем их… – радостно проговорил Пфлюгер, обернувшись.

Солдат, стоявший в кузове, увидев их, замахал руками и закричал:

– Герр гауптвахмистр, вы живы!.. Вы живы!..

– Это обергефрайтер Венк, командир экипажа бронетранспортера роты снабжения. Им удалось прорваться через кольцо…

– У нас тут раненые, герр гауптвахмистр… – отрапортовал с высоты кузова бронетранспортера Венк. – Пришлось сгрузить ящики с консервами и «интендантский» хлеб[14]. Десять мешков…

По голосу Венка было видно, что он опасается получить взыскание от гауптвахмистра за самовольно принятое решение.

– Вы все сделали верно, Венк! Все лишнее – за борт. В кузове – только раненые и боеприпасы… – одобряюще выдохнул Пфлюгер, останавливаясь возле гусеничного трака бронетранспортера.

Из-за кормы бронетранспортера торчал ствол «МГ-34», установленного на станок. Несколько пулеметных лент были бы очень кстати.

– Опускаем… осторожно! – скомандовал гаупт-вахмистр.

Они уложили раненого на землю. Его тут же подхватили находившиеся внизу снабженцы и подняли к Венку. Неутомимый гауптвахмистр продолжал им помогать.

Отто несколько секунд не способен был шевелиться. Он только стоял, отдуваясь и предпринимая беспомощные попытки пошевелить затекшими пальцами рук, которые свело судорогой.

XV

Из кустарника выскочили трое солдат, с потными, разгоряченными от бега лицами. Они все тяжело дышали, были в расстегнутых куртках, без всякой амуниции, с винтовками в руках. Не произнося ни слова, двое из них вскарабкались на носовую часть бронетранспортера со стороны боевого отделения. Третий подбежал к стоявшим и принялся молча карабкаться в кузов с левого бока.

– Здесь нет места… – умоляюще закричал Венк.

Солдат будто не слышал его. Он уже вскарабкался на гусеничную полку и закинул ногу, чтобы влезть в кузов. Рука гауптвахмистра схватила его за голенище сапога и с силой дернула вниз. Ноги солдата слетели вниз, но руки его цепко держались за край борта.

Гауптвахмистр в долю секунды точно озверел. Он ухватил рукой за воротник шинели карабкавшегося и дернул его вниз с такой силой, что тот сорвался вниз, грохнувшись плашмя на спину. Его кепи слетело с головы, обнажив коротко стриженные белесые волосы. На невыразительном, осунувшемся, чумазом лице выделялись глаза. Они горели, как у безумца, бегая туда-сюда.

– Гефрайтер! Вы сеете панику! Ваше поведение недостойно солдата вермахта, доблестного защитника Тысячелетнего Рейха!

Лицо Пфлюгера побагровело, когда он, нависнув над распластанным пехотинцем (Хаген успел разглядеть белую окантовку нашивок выбежавших из зарослей), выкрикивал, а точнее, рычал эти слова.

В это время взревел двигатель. Один из троих успел усесться на место механика-водителя и завести машину. Снабженцы, те, что были на земле, бросились к боевому отделению. Венк уже сцепился с вторым пехотинцем, который успел залезть в кузов.

XVI

Отто не заметил, как в руках гауптвахмистра оказался пистолет. Выхватив «вальтер» из черной кобуры, Пфлюгер вскочил на штурмовой мостик. Вскинув руку с пистолетом, он спустил курок. Выстрел прогремел над головой сидевшего на месте механика-водителя, а потом горячее дуло «вальтера» уперлось в висок солдату.

– Выметайтесь из машины, сволочи!.. – гремел голос Пфлюгера. – Тут поедут только раненые…

Не дожидаясь реакции ошарашенного пехотинца, гауптвахмистр саданул его рукояткой пистолета в основание черепа, под каску, а потом наотмашь добавил оплеуху спереди по лицу.

Венк, с помощью раненых выпихнувший второго пехотинца, пришел на помощь гауптвахмистру. Они перетащили оглушенного солдата через кузов и, точно мешок с картошкой, кинули его на землю. Вдогонку Венк швырнул его винтовку.

– Трогаемся, обергефрайтер Венк! – скомандовал гауптвахмистр, оставаясь на штурмовом мостике.

Хаген и панцергренадир Клоберданц, переминаясь с ноги на ногу, стояли неподалеку от ползавших по земле пехотинцев. Обоим не хотелось попасть под горячую пулю гауптвахмистра Пфлюгера.

– Надо уходить… – прошептал Хаген гренадеру.

В конце концов не знаешь, окажется ли этот бронетранспортер спасительным для его пассажиров. Двое из экипажа перебрались через бронированные борта. Машина взревела двигателями и стала разворачиваться на месте.

– Эй, вы! Двое!.. – кричал герр Пфлюгер, по очереди тыча дулом «вальтера» в Клоберданца и Хагена. – На мостик!.. Давайте живо на мостик! Здесь не место жалким трусам! Здесь место только тем, кто помнит о своем долге!

Уже на ходу, чудом не угодив ногой под гусеницу, Отто вскочил на металлическую ступеньку, выступавшую вдоль борта над гусеницей на манер надгусеничной полки. Рука одного из снабженцев, занявшего позицию возле «МГ-34», подхватила его за предплечье и подтянула вверх. Взявшись за край борта, Отто помог подтянуться Клоберданцу. В кузове все пространство между обеими десантными скамейками вдоль бортов было под завязку заполнено ранеными. Пол был красным от натекшей из ран крови, и стоявшие возле курсового и кормового пулеметов скользили по ней каблуками.

Через кузов было не перелезть. Оставалось одно – вцепившись обеими руками в борта, держаться во что бы то ни стало, стараясь не слететь со штурмового мостика под гусеницы, когда «Ханомаг» на крейсерской скорости преодолевал очередную кочку или ложбинку.

XVII

Выкатив из обросшей кустарником поляны, машина оказалась на опушке леса, перед которой расстилалась открытая местность, похожая на луг. Вся она была заполнена отступающими. Вдали, у перелеска, в хаотичном порядке двигались несколько повозок. Группу возглавлял еще один «Ханомаг».

Возле бронетранспортера обергефрайтера Венка взметнулся земляной столб. Несколько комьев больно ударили Хагена в спину.

– Уходи вправо!!! – истошно закричал гауптвахмистр. – Вправо! Слева – русские!..

Средний танк русских «Т-34» двигался вдоль кромки высоких сосен, метрах в пятистах слева. Его башенное орудие было нацелено прямо на «Ханомаг» Венка.

Из леса на опушку выскакивали всё новые люди. Увидев вражеский танк, они в панике бросались бежать по полю. Кто-то сворачивал обратно в лес, кто-то бежал вдоль опушки в сторону «Ханомага». Они что-то истошно кричали. Хаген не сразу сообразил, что крики их были адресованы им, экипажу Венка.

– Скорее, обергефрайтер!.. Выжимайте из него все!.. – кричал гауптвахмистр Пфлюгер.

Резкий маневр влево спас машину. Второй снаряд, выпущенный русскими, рванул перед самым корпусом, едва не сорвав взрывной волной стоящих на штурмовом мостике.

Русские развернули настоящую охоту за «Ханомагом» обергефрайтера Венка. Третий выстрел мог стать последним для всех, кто находился в кузове машины и тем более снаружи бронированных бортов.

На выручку экипажу Венка пришел «Ханомаг», двигавшийся возле перелеска. Оказалось, что у него в кузове со стороны кормы установлена 20-миллиметровая пушка. Когда она обрушила на русский танк свой ураганный огонь, Отто сразу понял, что это, скорее всего, зенитное орудие «Флак-38».

Бешеная скорострельность пушки обеспечила шквал огня, который буквально обрушился на броню иванов. Весь танк будто намылили огненной пеной. Она пузырилась и шипела, сползая на землю.

XVIII

«Ханомаг», открывший огонь из своей зенитной пушки по вражеской машине, спас бронетранспортер Венка и всех, кто в нем находился. Шквальный огонь зенитной пушки приковал к себе внимание вражеского экипажа. Башня «Т-34» тут же начала разворачиваться в сторону перелеска.

В это время Венк и его механик-водитель, исполняя приказ гауптвахмистра, разогнали бронетранспортер до сорока с лишним километров в час. Поверхность луга была пересеченная, но относительно гладкая для переднего колесного привода и гусеничного хода машины. Небольшой уклон, чем дальше от опушки соснового леса, тем сильнее начинал нарастать, выводя бронетранспортер из поля зрения вражеских танкистов.

Первый выстрел, произведенный башенным орудием «Т-34» в сторону «Ханомага» с зенитной пушкой, разметал в стороны подводу, битком набитую ящиками с боеприпасами, поверх которых лежало несколько раненых. Одну из двух лошадей, тащивших подводу, подбросило вверх тормашками метра на три и швырнуло оземь. Вторая, волоча по земле оборвавшимися поводьями и кишками, вывалившимися из вспоротого брюха, поскакала прочь на трех целых и одной перебитой ноге, дико, по-человечески завывая от боли. Она забежала в кустарник, примыкающий к пролеску, и забилась в нем, точно рыба в сетях, запутавшись в ветвях страшным шлейфом, который волочился у нее между копыт.

Последнее, что увидел Хаген, прежде чем вершина склона заслонила от него опушку леса и поле возле него, это был гриб из огня и черного дыма, выросший на месте стрелявшего по русскому танку «Ханомага», и круп гнедой лошади, продолжавшей биться в зарослях метрах в десяти от взрыва.

XIX

Как твердил обергефрайтер Венк, им повезло, что баки их «Ханомага» оказались заполнены бензином на две трети. Венк повторял эту фразу как заведенный, как будто его заклинило. Это было уже после того, как их обстрелял из пулемета и стрелкового оружия отряд русских пехотинцев. На них наткнулись, огибая лесок, за которым оказалось небольшое озеро. Русские автоматчики вели себя очень настырно, и Венк собственноручно выпустил по ним очередь из курсового МГ, заставив вжаться в землю.

Потом, уже на другой стороне озера, их «Ханомагу» удалось проскочить по грунтовой дороге под самым носом у нескольких русских танков. Поначалу обергефрайтер кинулся к пулемету, но его одернул гауптвахмистр. И, как оказалось, очень вовремя. Три вражеских танка стояли метрах в четырехстах от дороги, у самой кромки озера. Черные фигурки сновали возле корпусов машин и у воды. Оставалось только догадываться, что там делали русские: пополняли запасы воды, охлаждали свои машины или попросту устроили перекур после продолжительного марша. В любом случае, на счастье «Ханомага» и его экипажа и пассажиров, иваны не проявили совершенно никакого интереса к появившемуся почти в полукилометре от них и стремительно двигавшемуся на северо-запад бронетранспортеру.

Решение гауптвахмистра оказалось верным. Если бы из «Ханомага» открыли огонь, русские танки наверняка устроили бы погоню, и тогда шансы спастись были бы равны нулю. До ближайшего перелеска, видневшегося вдали, надо было пройти почти километр, а это значило: никакого спасения от русских снарядов.

За перелеском «Ханомаг» Венка встретил отступающую колонную моторизованного батальона, вернее, того, что от него осталось. Несмотря на спешку, колонна сохраняла подобие порядка. Двигавшиеся в составе батальона самоходки были вынесены в головную походную заставу вместе с группой автоматчиков – на случай столкновения с русскими. В самом центре неприметно ползущей среди серого поля серой колонны пятном выделялась грязно-белая, с красными крестами на бортах и выцветшем брезентовом тенте «полуторка». Это была sanka – санитарный «Мерседес-1500». Такие автомобили Хаген видел в дивизии «Курмарк», в санитарной роте, которая имела дивизионное подчинение. Как она оказалась в этой колонне? Наверняка прибилась к ней, как и «Ханомаг» обергефрайтера Венка. Мотоциклы, подводы с ранеными и пешие стрелки двигались в самой колонне, а в хвосте – два бронетранспортера с ранеными и пулеметчиками.

XX

Две трети личного состава, двигавшегося в колонне, имели ранения различной степени тяжести, в том числе и командир колонны – молодой лейтенант, адъютант командира батальона, после гибели майора и практически всего состава штаба принявший командование батальоном на себя.

Он двигался на лошади, ухоженной кобыле вороной масти. Как выяснилось позже, лошадь досталась лейтенанту Шольцу – так звали молодого командира – вместе с должностью от прежнего хозяина, герра майора.

Правая рука лейтенанта Шольца висела на перевязи, полголовы, включая левый глаз, покрывали бинты, но вороная кобыла носила его неутомимую фигуру взад и вперед вдоль колонны, помогая осуществлять неусыпное командование.

Этот оазис относительного порядка, на который натолкнулись ехавшие в «Ханомаге» посреди жуткого хаоса отступления, был организован во многом стараниями Шольца. И раны, и боль, и усталость – казалось, все ему было нипочем, прирожденному командиру, получившему, наконец, счастливую возможность реализовать себя во всей красе.

Отто смотрел на Шольца и не верил своим глазам. Русские танки меньше, чем в полукилометре от колонны.

Теперь, когда «Ханомаг» остановился и его двигатели работали на холостом ходу, отовсюду надвинулся грохот неутихающей канонады. Черные и серые клубы дымных пожарищ подымались отовсюду, куда ни поверни голову. Слева, километрах в трех, за разлинеенными лоскутами покрытых стерней полей хорошо просматривались охваченные пламенем строения – скорее всего крестьянское хозяйство, в котором выделялся дом с высоко поднятой кровлей. Крыша была охвачена пламенем, языки которого вырывались на несколько метров вверх, ярко выделяясь на фоне тускло-серого, хмурого неба. Оттуда доносились глухие винтовочные выстрелы и автоматные очереди.

Этот дым, гулявший повсюду, и запах гари, которым был пропитан воздух, и звуки стрельбы, и стоны раненых в кузове, и вид перебинтованного лейтенанта – все наполняло душу беспросветной, смертной тоской.

XXI

Иваны могли в любой момент появиться отовсюду. Может, поджидают приближения отступающих в расположенном по ходу движения лесу. Из-за серо-зеленой полосы деревьев, встававшей впереди, во всю ширину поднималась сплошная завеса дыма. Что там горит так широко, необъятно? Стоило ли вообще стремиться туда, куда стремились выжившие? Может, они двигались навстречу своей смерти. Что ж, очень скоро ответ на этот вопрос, наполнявший сердце Хагена смутной тревогой, будет получен…

Отто вдруг вспомнил про саперов, которые остались в том жутком сосновом лесу вместе с остальными. Что там с Хекельбергом? А Гросс, жив ли он еще или уже раздавлен гусеницами русского танка? Выходит, что он их бросил? Или нет?.. А, впрочем, какая разница… Для них всех совершается то, что должно свершиться, и никто из них ничего не в силах изменить. В силах Отто – постараться отправить на тот свет кого-то из иванов и тем самым попытаться продлить свои дни на этом, пропитанном дымом и гарью, свете…

Отто поправил на груди ремень своего «Маузера-98». Этот покрытый бинтами лейтенант ведет себя так, будто они на учениях. Хотя, возможно, это и была единственно правильная модель поведения в такой ситуации.

При виде солдат, пытавшихся сохранять порядок движения по грунтовке, Отто, впервые за несколько часов, вдруг ощутил некое подобие спокойствия и надежды. А может, им действительно повезет и они сумеют пробиться к своим?

Хотя и это уже были свои, и бронетранспортер пробился к ним чудом. Вообще, Хаген, как и остальные, находившиеся в кузове «Ханомага», не верил тому, что еще жив.

XXII

Шольц, собственноручно правя здоровой левой рукой, прискакал к ним на своей лошади, в сопровождении шустрого автоматчика, бежавшего на своих двоих. Этот малый, видимо, исполнял роль ординарца новоиспеченного комбата. Бежал он на редкость быстро, практически не отставая от лошади командира.

Боевой рапорт, по всей форме, лейтенанту сделал гауптвахмистр Пфлюгер. Лейтенант, картинно гарцуя на кобыле, молча выслушал сбивчивый рассказ о пестром составе подразделений, из которых в кузов «Ханомага» набрались пассажиры, и о перипетиях бронетранспортера, проскочившего через территорию, практически контролируемую врагом. С особым вниманием Шольц слушал гауптвахмистра в той части, когда Пфлюгер рассказывал об экипажах трех русских танков. Он дважды переспросил, что и как делали русские и точно ли они были на берегу озера.

В итоге лейтенант Шольц удостоил экипаж Венка одной лаконичной фразой:

– Пусть ваш «Ханомаг» займет место за хвостовой машиной…

Затем, обратившись непосредственно к Пфлюгеру, он произнес:

– Герр гауптвахмистр, вы можете перейти в санитарный автомобиль. В кабине есть место…

– Спасибо, я не ранен, герр лейтенант… – сдержанно, едва ли не резко ответил Пфлюгер, поднося к виску пальцы правой руки.

Таким же сдержанным, но более мягким голосом гауптвахмистр попросил, если это возможно, оказать первую помощь раненым, находящимся в кузове «Ханомага».

Лейтенант молчаливым жестом ответил на воинское приветствие гауптвахмистра и тут же перехватил поводья. Уже правя одной правой свою кобылу обратно к колонне, только кивнул на ходу перебинтованной головой и, сказав что-то коротко и отрывисто своему ординарцу, пришпорил лошадь и почти с места перевел ее на рысь.

– К вам прибудет санитар, герр гауптвахмистр!.. – браво выкрикнул парнишка и, вскинув руку в армейском приветствии, тут же припустил вслед за своим командиром.

XXIII

Череда деревьев, которую миновала колонна, оказалась не лесом, а посадкой, отграничивающей накатанную грунтовую дорогу, которая была запружена движущейся массой отступавших подразделений вперемешку с многочисленными подводами и техникой.

Дорога, заполненная людьми и техникой, примерно в полукилометре подходила к мосту через канал, обсаженные деревьями берега которого тянулись влево и вправо, насколько хватало глаз.

Головные самоходки из колонны лейтенанта Шольца уже вклинились в этот хаотично движущийся, бурлящий сотнями голосов и криков, ревущих двигателей, клаксонами и ржанием лошадей, как будто ручей, влившийся в мутные воды вспученной паводком реки.

На границе этого слияния, то и дело взметаясь вверх на испуганной ревом двигателей взбрыкивающей передними копытами лошади, гарцевал лейтенант. Срывая голос, он что-то выкрикивал, пытаясь сохранить контроль над неудержимо разваливавшимся порядком его колонны. Но его истошные попытки были тщетны. И пешие, и лошади с телегами втягивались в неимоверно расширившееся русло «грунтовки», которая несла свой паводковый поток к переправе через мост. С противоположного берега хорошо просматривались одно– и двухэтажные жилые дома, плотной застройкой встречавшие бегущие войска.

Справа накатывали оглушительные раскаты канонады. Русские вели артобстрел всего в нескольких километрах выше, к северу вдоль всей линии канала. Снаряды рвались на обоих берегах водной преграды и дальше, прямо в жилых кварталах.

Почти все крайние здания, подступавшие вплотную к противоположному берегу, были разрушены прямыми попаданиями, их стены ярко горели или чадили черными, обугленными остовами. И в глубине кварталов из разбитых, напрочь снесенных черепичных крыш валили клубы черного, сизо-серого, бурого дыма.

Стремительно нарастающий гул орудийной пальбы накатывал и слева. Эти звуки подхлестывали тех, кто запрудил дорогу у моста, пытаясь как можно быстрее втиснуться в узкое горлышко спасительного коридора через русло канала.

Сквозь толчею и пыль, поднятую сотнями подошв, копыт, колес и гусениц, Отто не сразу разглядел траншеи, тянувшиеся вдоль по берегу. Они уходили на север, насколько хватало глаз.

XXIV

Примерно за сотню метров до того, как поток устремлялся на мост, его вдоль обочин на этом берегу встречали несколько мотоциклов полевой жандармерии. Жандармы предпринимали попытки регулировать движение, стремясь сделать маршевую колонну как можно у́же. Где криками, а где и толчками они оттесняли шагающих от краев ближе к центру, сгоняли с обочины пытавшихся, покинув строй, присесть или остановиться, чтобы передохнуть. Это создавало еще большую толчею и неразбериху.

У самого моста, в оборонительной линии траншеи, была оборудована огневая точка артиллерийского расчета. Длиннющий ствол 75-миллиметровой Pak-40 нависал над обочиной, словно отведенный с дорожного полотна шлагбаум. Хаген успел рассмотреть со штурмового мостика артиллеристов, рассевшихся и улегшихся тут же, как ни в чем не бывало, на ящиках с боеприпасами, ввиду нескончаемой вереницы проходящих и проезжающих мимо.

Один из расчета чистил казенную часть орудия, второй сидел на корточках, скрючившись над зажатым в пальцах листком бумаги. Наверное, перечитывал письмо. Третий, не обращая ни на кого внимания, часто-часто вычерпывал ложкой из котелка какую-то жидкость, тут же отправляя ее себе в рот. Скорее всего суп-концентрат. Сделав три движения ложкой, он оставлял ложку в котелке, освободившейся правой брал лежавший на колене кусочек хлеба и откусывал его. Затем он замедленным, осторожным движением клал кусочек обратно на колено и, убыстряясь, опять часто-часто несколько раз подряд жадно глотал суп.

XXV

– Смотри, как наяривает… – кивнул Клоберданц в сторону артиллериста. – Так щеками работает, что сейчас каска слетит…

– Да-а… – только сумел промычать в ответ Отто.

Он только сейчас ощутил, насколько пусто у него в животе. До этого мига страх и ощущение непреодолимой утомленности заполняли все его существо. От стояния на мостике бронетранспортера и необходимости постоянно держаться за борт обе руки и ноги Отто затекли. Он весь словно одеревенел и чувствовал, что может в любую минуту от мало-мальской ямки или кочки сорваться и полететь вниз.

Вместе с этим чувством в сознании Отто, как влажный туман, растекалось ощущение апатии. На смену жуткому напряжению первых часов отступления и смертельной боязни пришла смертельная усталость. Усталость от этого страха. Единственное, что немного ободряло Хагена и придавало ему сил, – это выражения лиц солдат, шагавших в пыли, копоти выхлопных газов, в непереносимой вони лошадиных испражнений. Убийственное равнодушие, потухшие взгляды, несмываемый толстый слой грязи и белые потеки соли. Крайняя степень измождения, когда уже нет сил, чтобы даже отстегнуть флягу и приложиться к горлышку, влив в пересохшую глотку драгоценные остатки влаги.

– Черт возьми, я бы сейчас съел и свою «железную порцию»[15]… – проговорил панцергренадир.

Он практически не понижал голоса, не боясь быть услышанным гауптвахмистром. Рев двигателей и крики заглушали его слова. Ругательства, которыми он сопроводил свое признание, явно не соответствовали его католической фамилии.

– Я бы тоже… – глухо ответил Хаген. – Только у нас руки заняты…

– К черту… – проговорил Клоберданц. – Если я сейчас не пожру, то свалюсь под гусеницы этого чертового катафалка…

Перекинув левый локоть через борт и прижавшись к броне грудью, придерживая ладонью ствол винтовки, прислоненной к кузову изнутри, Клоберданц умудрился сунуть высвобожденную руку в сухарную сумку и извлек оттуда обгрызенный кусок серо-желтого сыра.

Бронетранспортер дернулся влево, пытаясь обойти подводу, и панцергренадир чуть не слетел с мостика. Если бы не вовремя подоспевшая поддержка Хагена. Отто ухватил его за руку, сжимавшую сыр.

– Держи… – с благодарностью произнес Клоберданц, протягивая Отто остатки сыра.

Тот, не отнекиваясь, запихнул высохший кусок, целиком, с налипшими на него хлебными крошками, ворсом и прочим мусором.

XXVI

Среди основной массы солдат, доведенных бегством и пешим маршем до крайних пределов усталости, находились и те, в основном из унтер-офицерского звена, кого ситуация довела до крайней степени озлобленности. Они пытались оспорить у полевой жандармерии право на свой маршрут.

Обстановка была накалена до предела, и только окрики старших командиров и в еще большей степени стволы пулеметов МГ, закрепленных на жандармских «Цундаппах»[16] и направленных прямо на маршевый поток, сдерживали горячие головы от того, чтобы перейти от криков к стрельбе.

Тут же, у самой границы суши, сразу около десятка солдат в зеленой форме гренадеров выталкивали с колеи на обочину грузовик, который заглох и перегородил движение для следовавших за ним подвод с ранеными.

С противоположной стороны моста появилась целая группа эсэсовцев, в полной боевой выкладке, в камуфлированных куртках и обтянутых пятнистой материей касках. Они двигались против течения основного потока, бесцеремонно, по-хозяйски прокладывали себе дорогу, выставив вперед руки со «штурмгеверами» и используя винтовки на манер тарана.

Тут же выяснилось, что солдаты СС прибыли на выручку жандармерии. Они заняли позиции вдоль пролетов моста по всей его длине и далее, на выходе с моста, своим местонахождением окончательно обозначив границы русла, в котором должны были заходить в город отступающие.

Вместе с эсэсовцами бегом по мосту распределились саперы. По двое, по трое они заняли свои места, каждый под одним из пролетов, и принялись спешно мастерить что-то, подсоединяя провода, используя тяжелые ящики, которые они притащили с собой.

Отто с высоты бронетранспортера было хорошо видно, как саперы под охраной эсэсовцев минируют мост. Для Хагена в этом не было никаких сомнений.

Сквозь металлические секции моста ему была видна темно-зеленая, гладкая, как непроглядное зеркало, гладь воды в канале. Не было заметно даже малейшего движения воды, как будто она стояла на месте.

Отто всегда пугала такая немая, неживая вода, рождая в душе нехорошие предчувствия. Вот и сейчас он поспешил отвернуться от мертвой водной глади, которая пялилась в него, как пустые глазницы черепа, и не сулила ничего хорошего.

Сразу после спуска с моста, практически уже в границах улицы, хаотично движущийся поток людей, подвод и техники начинал разделяться на несколько течений. Сортировкой движения занимались несколько десятков жандармов и эсэсовцев.

Высокий, сухопарый «цепной пес»[17] с железной фиксой вместо переднего зуба, с жестким, будто высушенным, лицом, отправил «Ханомаг» Венка в сторону полевого госпиталя для выгрузки раненых. Попутно, подобрев от сигареты, которой жандарма угостил гауптвахмистр, он попытался объяснить, где находится госпиталь: в четырех кварталах от заставы, если двигаться в глубь пригорода.

XXVII

Внезапно справа, высоко в сером небе, Отто увидел разрывы белых облачков. Они взрывались одно за другим и повисали, как будто клочья ваты, зацепившейся за серую твердь низкого небосвода.

Над ними возникли едва различимые черные крестики. Они казались никчемными букашками или стайкой ласточек, которая, бывало, залетает в погожий день высоко-высоко, увлекшись охотой на насекомых. Но на этот раз это были не ласточки. Это могли быть и «мясорубки»[18], и не менее страшные русские пикирующие бомбардировщики. Ровный зловещий гул накатывал с неба, смешиваясь с лязгающим грохотом. Отто сразу распознал причину этого грохота и белых облачков в небе.

Вели огонь зенитные орудия. Их расчеты находились в глубине линии обороны, на этой стороне канала, между берегом и окраинными домами. Судя по оглушительным раскатам канонады, это могли быть «Флаки».

Впереди, там, куда в запрудившем улицу столпотворении пробирался «Ханомаг», завыла сирена воздушной тревоги. Она будто всколыхнула волну, которая привела в движение людские массы. Тем временем рокот моторов становился все явственнее, тембр этого адского хора – все ниже.

Отто не смотрел в небо в тот момент, когда вражеская машина, будто упав с самой высокой небесной высоты, прошла над кварталом. Только неясная гигантская тень, как затмение, промелькнула по головам и стенам домов.

XXVIII

Земля вздрогнула, потом еще раз. Потом промежутки между взрывами исчезли. Небо наполнилось страшным ревом. Грохот зениток, взрывов авиабомб слился в один сплошной, непрерывно длящийся звуковой кошмар.

Из-за стен и крыш домов русских бомбардировщиков не было видно, было только слышно стремительно нарастающее завывание пикирующих крылатых машин. Они, как хищные птицы, с бешеной скоростью сваливались с заоблачной высоты на город.

Судя по силе взрывов и по тому, что из пике вражеские самолеты выходили как раз над улицей, по которой двигался «Ханомаг» обергефрайтера Венка, бомбили где-то совсем рядом, возле заставы. Скорее всего первый удар они наносили по зенитным расчетам, которые ни на секунду не прекращали ожесточенно обстреливать русских.

Когда еще две машины, одна за другой, пронеслись низко над крышами домов, позади, в самом начале улицы, у моста, вырос огромный земляной куст. Взрывная волна со страшной силой выплеснулась в створ улицы, потянув за собой тучи пылевой взвеси, гари и дыма.

Отто почувствовал, как в спину дохнуло прогорклой, горячей вонью. Тут же следом еще один мощнейший взрыв возник на том месте, где стоял угловой двухэтажный дом с кирпично-красной, высоко поднятой крышей. В мгновение здание обрушилось, превратившись в груду щебня и битого кирпича, перегородившего мостовую.

Начало квартала погрузилось в непроглядную, буро-серую муть. На запруженной войсками мостовой началась настоящая паника. Водители судорожно попытались ускорить движение, чтобы уйти как можно дальше от сектора, который нещадно бомбили русские. Это привело к обратному. Медленное, но мало-мальски организованное продвижение вмиг нарушилось, превратившись в нескончаемую череду заторов.

Солдаты оставляли кабины грузовиков, выскакивали из подвод, разбегались по подворотням, заскакивали в двери домов в поисках подвала или другого мало-мальски надежного укрытия.

Единственным желанием каждого было быстрее покинуть открытое пространство, уйти с мостовой, спрятаться, бежать…

XXIX

«Ханомаг» еле-еле прополз еще метров пять и остановился, безнадежно упершись в хвост грузовика «Опель-блиц», закрытого брезентовым тентом.

Гауптвахмистр пружинисто спрыгнул со штурмового мостика бронетранспортера на мостовую. Хаген удивленно посмотрел на Пфлюгера. Неужели и «шписс» тоже поддался панике? Но нет, на изборожденном морщинами лице гауптвахмистра застыло выражение непоколебимой уверенности в своих действиях. Герр Пфлюгер оправил свою шинель и портупею.

– Обергефрайтер Венк! – крикнул он. – Мы с Хагеном и Клоберданцем постраемся отыскать госпиталь. Мы обязательно вернемся к вам.

Командир бронетранспортера только молча кивал каской в ответ. Еще несколько минут назад его «Ханомаг» проходил через эту заставу – своеобразные ворота в город. А теперь там все было погружено в хаос, смерть и разрушение.

А что Венку оставалось делать? Или трусливо, безоглядно бежать и быть настигнутым следующей авиабомбой русских или очередью авиационной пушки, выпущенной одной из «мясорубок», проходивших на бреющем полете над самыми крышами. Или ждать своей участи здесь, запертым посреди улицы, которую нещадно бомбят вражеские самолеты, вместе со своим экипажем и десятком беспомощных раненых в кузове.

Таким он и запомнился Хагену: боязливо вжимающим кивающую голову в плечи и то и дело оглядывающимся назад.

– Скорее, солдаты! Нельзя мешкать! – несколько картинно и старомодно скомандовал гауптвахмистр, делая рукой приказывающую отмашку Хагену и панцергренадеру.

XXX

Хаген вслед за Клоберданцем спрыгнул на брусчатку и чуть не упал, едва устояв на ногах. Они одеревенели и ни за что не желали слушаться. Отто с трудом сделал шаг, потом еще один, пытаясь размять непослушные конечности. Его тут же бесцеремонно толкнул бежавший напролом солдат со знаками отличия стрелка. Отто даже не успел возмутиться, только выхватив взглядом застывшую на лице солдата гримасу ужаса.

Рядом, с таким же успехом, пытался прийти в себя Клоберданц.

– Быстрее! Быстрее! – подстегнул их суровый окрик гауптвахмистра, который уже успел отдалиться на добрый десяток метров.

Напряженная атмосфера страха, которой было пропитано все вокруг, быстро привела Отто Хагена в норму. Он нагнал Пфлюгера, на бегу оправляя шинель и сдвигая подсумки, слишком сбившиеся вперед на поясном ремне.

Рев самолетов стал как будто утихать, но ухающая канонада взрывов, сотрясавших город, не смолкала. Следуя за гауптвахмистром, они быстро достигли первого перекрестка. Улочка, шедшая поперек, была намного у́же и сразу за перекрестком забирала вправо.

В сквозной проем изогнутой улочки проглядывалось яркое зарево пламени, которое бушевало в оконных проемах и проломах разрушенных крыш трех соседних зданий. У центрального дома фасадная стена была напрочь разрушена, и дом стоял, как человек с содранной кожей, у которого все сухожилия, мышцы и кости выперли наружу, зияя в задымленную улицу внутренностями своих трех этажей и комнат.

Когда они почти пересекли пространство перекрестка, ухо Отто уловило характерный, стремительно нарастающий свист, который тут же оборвался взрывом, окутавшим шапкой огня и дыма островерхую крышу здания, стоявшего напротив домов, охваченных пожаром. Крыша тяжело осела внутрь, взметнув кверху целый всполох огня и дыма.

XXXI

Теперь источник неумолкающего гула определился. Похоже, что по городу работала крупнокалиберная вражеская артиллерия. Самолеты русских ушли, но их сменили дальнобойные орудия, которые вели ни на минуту не утихающий, массированный артобстрел жилых кварталов.

Неужели им уже удалось сломить сопротивление оборонительной линии и подавить огневые точки зенитных и артиллерийских расчетов, расположившихся на подступах к пригороду?

Об этом можно было только догадываться. Но, судя по тому, как снаряды русских хозяйничали в кварталах, дело принимало совсем плохой оборот.

Гауптвахмистр несколько раз пытался выяснить у встреченных по пути армейских, где находится госпиталь. Те или не реагировали вовсе, попросту не слыша его, или молча отмахивались. На перекрестке они натолкнулись на офицера, в полевой куртке с зеленоватым оттенком «фельд-грау», который с внушительной, вооруженной винтовками и фаустпатронами, группой из человек двадцати бегом направлялся по улочке в сторону горящих зданий.

– Герр лейтенант! – окликнул его гауптвахмистр, каким-то образом сразу распознав его знаки отличия. – В какой стороне здесь госпиталь?

– Могу вам сказать только, откуда наступают русские… – приветливо ответил офицер, замедляя шаг.

Хаген, приблизившись, разглядел у офицера нашитые на воротник петлицы, окантованные зеленым цветом. На правый рукав его куртки была нашита повязка с надписью, начертанной готическим шрифтом, разобрать которую Отто не смог. Остальные, входившие в группу, были одеты в гражданскую одежду.

Говорил лейтенант с какой-то воспаленной, едва ли не восторженной, приподнятостью. Как будто опаздывал на бал, где должен был увидеться с возлюбленной. По его словам, иваны после массированной авиационной бомбардировки и затяжного артиллерийского обстрела прорвали линию обороны в двух километрах севернее.

– Они использовали несколько лодок, которые наши олухи забыли уничтожить и попросту оставили на южном берегу. Иваны на лодках переправились на северный берег Тельтова и захватили плацдарм, что позволило им наладить понтонную переправу…

Сообщая это, лейтенант все время размахивал левой рукой, указывая ею в сторону горящих у глубине улочки зданий. Видимо, там находился тот самый север.

XXXII

На вид ему было лет двадцать пять. Офицер еще несколько раз оживленным тоном проговорил про наступающих русских. Как он сообщил, сам он являлся командиром взвода стрелкового батальона дивизии «Маттершток».

Батальон, в котором лейтенант был взводным, неделю назад был практически полностью уничтожен вражескими танками под Носсдорфом, в нескольких километрах от реки Нейсе.

– Мы находились в резерве и даже не успели толком вступить в бой… – с досадой, скороговоркой выпалил лейтенант. – Я чудом выжил… И даже царапины не получил… Вот досада…

На лице лейтенанта отразилась целая гамма сильнейших переживаний. Похоже, его поедом грызло неизбывное чувство вины перед погибшими и ранеными сослуживцами по батальону.

– Теперь жду не дождусь момента, когда, наконец, смогу поквитаться с иванами за погибших товарищей… – с той же восторженной злостью продолжил командир.

Гауптвахмистр тщетно пытался выяснить у него и его подчиненных насчет госпиталя. Лейтенант словно не слышал Пфлюгера, торопясь высказать то, что бурлило внутри него.

Когда лейтенант выговаривал это лихорадочной скоростью, его глаза блестели, а вся его фигура выказывала крайнюю степень нетерпения. Уже на ходу, догоняя свою группу, он выкрикнул, что теперь он значится в полку фольксгренадиров и его откомандировали командовать взводом ополченцев.

– Теперь мне без разницы. Пусть будет «фолькс-штурм»… – крикнул он, указывая на своих подопечных. – Кстати, герр гауптвахмистр…

Лейтенант откашлялся, поперхнувшись слюной. Уж очень он торопился искупить свою несуществующую вину.

– Простите, герр гауптвахмистр… Зачем вам нужен госпиталь? Мне нужны настоящие солдаты… Вы сами понимаете, что от этих мальчишек и гражданских толку мало…

Для Отто стало ясно, почему все в группе были одеты в гражданские пальто и куртки, а трое, с фауст-патронами в руках, выглядели совсем мальчишками, не старше четырнадцати лет.

XXXIII

Лейтенант выжидательно посмотрел на Пфлюгера, потом на Отто и Клоберданца. Отто прекрасно понял, о чем идет речь. Лейтенант предлагал им присоединиться к взводу «фольксштурма». Хаген глянул на Клоберданца, потом на гауптвахмистра. Он был двумя руками за.

Ему надоело чувствовать себя в роли зайца, за которым неотстпуно гонятся гончие. Надоело все время оглядываться, трусливо вздрагивая при каждом разрыве авиабомбы и снаряда. Солдат должен видеть своего противника и встречать его лицом к лицу, на своей боевой позиции.

Бесконечно томительные часы отступления вымотали Отто больше, чем самый ожесточенный бой. В конце концов, у них не меньше шансов погибнуть от осколков русского снаряда или бомбы, бегая по улицам города, в поисках неизвестно куда подевавшегося госпиталя.

Один из подчиненных новоиспеченного командира «фольксштурма» – мальчишка в черной кепке с эмблемой – отстал от остальной группы. Вытянувшись перед гауптвахмистром по струнке, он вскинул правую руку в приветствии «хайль!» и звонким голосом доложил, что в двух кварталах выше построена баррикада, возле которой, в здании школы, лечили раненых.

– Вы слышали! – обрадованно воскликнул герр Пфлюгер. – Такие мальчики, как ты, спасут Германию!..

– Спасибо, герр командир… Но сейчас там их нет, герр командир! – тараторил мальчишка, то и дело поправляя на худом плече ремень от винтовки, которая прикладом едва не доставала до брусчатки.

Радость, на миг разгладив складки морщин на лице Пфлюгера, тут же исчезла, уступив место крайней озабоченности.

– Как нет?.. Что значит нет? Ты голову мне морочишь?..

– Никак нет, герр командир! – ничуть не смутившись, продолжал чеканить юный «фольксштурмовец». – Их перевезли в другое место… Куда-то на север…

Мальчик, продолжая держать ноги в стойке «пятки вместе, носки врозь», развернулся корпусом на север и махнул рукой левее полыхавшего пожара. Окрик лейтенанта, суровый и жесткий, лишенный и грана доброжелательности, хлестнул мальчишку, словно удар плети.

– Скорее! – крикнул он, зло глянув на оставшуюся троицу.

Юный «фольксштурмовец», вскинув ручонку в нацистском приветствии, бросился догонять свой взвод.

XXXIV

Гауптвахмистр тут же широкими шагами двинул в перпендикулярном направлении, вдоль по улице. И Хаген, и Клоберданц, не сговариваясь, остались стоять на месте.

Пройдя два шага, гауптвахмистр, точно опомнившись, остановился и развернулся.

– В чем дело?! – с напускной строгостью крикнул он. – Почему остановились?!

– Мальчик сказал, что госпиталя там уже нет!.. – упрямым голосом произнес Клоберданц, оглядываясь на Хагена, точно ища у него поддержки.

Лицо гауптвахмистра насупилось.

– Нельзя верить этому сопляку!.. – раздраженно крикнул гауптвахмистр и, неизвестно почему, машинально потянулся к черной кобуре своего «вальтера». От Хагена это движение не ускользнуло. Он перехватил винтовку в руках, подняв ее к животу, тоже скорее машинально.

– Этот, как вы выразились, сопляк пошел защищать свой город… – произнес Хаген, внимательно глядя за движениями Пфлюгера.

– Нам надо найти госпиталь… – устало произнес гауптвахмистр. Рука его от кобуры опустилась вниз.

– Нас ждет обергефрайтер Венк. И раненые… – с нарастающей в голосе злостью сказал Клоберданц. – Мы должны предупредить его…

– Я поручаю это вам, панцергренадир… как вас там… – с неожиданным равнодушием выговорил гауптвахмистр. Развернувшись, он зашагал прочь по улице. Остановившись, он развернулся и крикнул:

– Можете делать все, что вам взбредет в голову, идиоты!..

– Меня зовут Клоберданц! Запомните, герр гауптвахмистр: Клоберданц! – истошно закричал ему вслед панцергренадир.

– Катитесь к черту! – не оборачиваясь, крикнул Пфлюгер.

Он удалялся, выкрикивая на ходу: «Пусть все катится к черту! К черту!..»

XXXV

Клоберданц оглянулся на Отто и вдруг вскинул винтовку.

– Вот сволочь… Я шлепну этого гада… – с ненавистью процедил он.

Отто ничего не успел сказать. Гауптвахмистр, не сбавляя шага, на ходу отстегнул кобуру и выхватил пистолет. Он вдруг остановился и, вскинув правую руку с пистолетом вверх, к виску, выстрелил. Голова его откинулась влево, как от удара, брызнув красным фонтаном из левого уха. Массивное тело гауптвахмистра Пфлюгера в полный рост рухнуло на мостовую вперед лицом.

Несколько секунд солдаты стояли посредине перекрестка, застигнутые врасплох самоубийством «дер шписса». Клоберданц опустил винтовку и неожиданно резко плюнул в сторону лежащего на мостовой.

– Собаке – собачья смерть… Хорошо, что он сделал это сам, а то я бы этого гада все равно прихлопнул. Все время рассуждал о великой Германии и геройстве, а сам прикрылся нами, чтобы выбраться из окружения… Трус…

– Он покончил с собой… – произнес Отто. Он еще не отошел от выстрела «вальтера», продырявившего голову гауптвахмистра.

– Так мог поступить только трус… – как заведенный твердил Клоберданц. – Теперь его мерзкая душонка будет вечно гореть в аду. Он не захотел с оружием в руках защищать нашу столицу, наш Берлин, и умер, как трус. Обозная гнида…

– Ну ладно, Бог ему судья… – приходя в себя, произнес Отто. – Что будем делать? Я хочу пойти с ними…

Он кивнул в сторону взвода фольксштурма, который уже исчез за изгибом боковой улочки.

– Не-ет… – замотал головой Клоберданц. Он опустил винтовку и повернулся обратно, в сторону канала. – Сначала надо предупредить Венка… Я вернусь к «Ханомагу», и, может быть, потом мы вместе попробуем вас найти…

– Удачи! – наскоро пожав руку гренадеру, крикнул Хаген, бегом бросаясь прочь от злополучного перекрестка.

* * *

В детстве, по дороге на воскресную мессу, мама запрещала Хагену останавливаться на перекрестке. «Это дьявольское место… – говорила мать. – Лукавый ловит тут неокрепшие души. Особенно по пути в храм. Дьяволу особенно сладко прельщать тех, кто спешить покаяться в своих грехах».

Об этом вдруг вспомнил Отто, топая каблуками по брусчатке мостовой. Он вдруг подумал, что весь Берлин превратился в такой перекресток, на котором война с дьявольской неутомимостью, пачками отлавливает души обреченных.

Глава 5

Взломать «Зеленую линию»!

I

После разговора со старшим лейтенантом Головатым командир штрафного взвода с трудом отыскал Капустина внутри разрушенного дома. Обстановка внутри красноречиво указывала на то, что здесь жили люди, одна или несколько семей. Стены между комнатами были разрушены в нескольких местах, все пространство было затянуто дымом и пылевой взвесью, которые клубились в зияющих дырах обрушившегося потолка.

Среди поломанной мебели валялись тлеющие деревянные балки потолочных перекрытий и стропила. От них огонь перекинулся на ковры, опрокинутые, неприкаянно валявшиеся повсюду столы и стулья. За одним из поворотов, перескочив через свисавшую поперек балясину, Аникин лоб в лоб наскочил на человека с автоматом. Реакция сработала на уровне инстинкта, и Андрей мгновенно вскинул ППШ.

Тот же инстинкт, пока ствол автомата стремительно поднимался вверх, подсказал, что перед ним свой: на нем тоже ватная телогрейка и советская каска, а в руках – «папаша». Уже через секунду, когда на смену подсознанию и инстинкту заступил рассудок, Андрей осознал, что он видит свое отражение в зеркале трюмо, которое каким-то чудом уцелело у стены в пух и прах разбитой немецким снарядом комнаты.

Ряд из четырех или пяти комнат на первом этаже, выходивших окнами к перекрестку, простреливался насквозь вражескими пулеметами. Как раз когда Аникин обнаружил командира отделения возле выбитого окна крайней справа, угловой комнаты, противник принялся интенсивно обстреливать здание из «сорокапяток». Взрывы фугасных снарядов этих малокалиберных пушек не были такими разрушительными, как сокрушительное бронебойное уханье орудия «пантеры». Но хлопот засевшим в развалинах дома штрафникам они доставляли не меньше, разбрасывая во все стороны целые пригоршни разящих осколков.

II

И сам командир отделения, и его бойцы уже заняли позиции у оконных проемов и проломов внешней, к перекрестку выходившей стены и вели перестрелку с засевшими на баррикаде и в стоящих по соседству домах.

Фашисты вели с противоположной стороны площади такой шквальный огонь, что баррикады практически не было видно. Всю ее затянул сизо-белый пороховой дым, сквозь который то тут, то там прорезывались огненные факелочки.

Бойцы пытались стрелять прицельно, но высунуться из проема хотя бы на миг было практически невозможно. Края оконных проемов по периметру секлись без перерыва летящими пулями. Противостоящие окнам, покрытые обоями стены уже превратились в решето, где сквозь клочья бумаги и известку скелетами торчали крест-накрест прибитые планки.

– Ух, и жарят, товарищ командир!.. – увидев Аникина, весело доложил Капустин.

Рядом с ним, с другой стороны проема, занял место Тютин, уже успевший оборудовать свою боевую позицию подручными средствами защиты. Он пододвинул к себе массивную кровать вплотную высокой дубовой спинкой, так что та надежно закрывала его с тыльной стороны.

– Осколки, товарищ Аникин… так и сыплют… Чистый град!.. – пояснил боец командиру, постучав прикладом винтовки по крепкому дереву.

– А это, значит, у тебя заместо зонтика… – со злой иронией прокричал Андрей, вжимаясь плашмя в деревянный пол. Тело машинально отреагировало на взрыв, прогремевший за спиной, и раздавшийся затем грохот рушащихся перекрытий. Кровать, задействованную Тютиным, подбросило ударной волной, и внешнюю сторону кроватной спинки изрешетил аккуратный ряд осколков.

– Видали, товарищ Аникин?! – победоносно закричал Тютин. Как будто Андрей стал свидетелем успешно проведенного опыта.

Выждав несколько мгновений у проема, прижавшись спиной к стене, он уловил только ему одному открывшийся в непрерывно гремящем потоке летящего в комнату свинца миг затишья. Стремительно повернувшись к окну, Капустин дал короткую очередь в сторону баррикады. В руках у него был трофейный «шмайсер», захваченный еще во время рукопашной схватки на опушке Шпреевальде.

Огневой шквал плеснул в проем с новой силой, но было поздно: молодой боец уже успел прильнуть к своему укромному месту у стены.

III

Аникин, преодолев метр до безопасного пространства возле Капустина, поднялся на ноги.

– Предупреди людей!.. Переходим в соседний дом!.. – крикнул он в самое ухо подчиненного, стараясь пересилить неумолкающий грохот боя.

Аникин помогал себе активной жестикуляцией обеих рук, показывая направление выдвижения. Капустин понимающе кивнул и тут же жестами объяснил Тютину, что надо сниматься с места и куда двигаться.

– А кровать чего берешь? – шутливо крикнул ему через проем Аникин.

Тот, на полном серьезе, расстроенно махнул рукой, добавив с досадой:

– Эх, жалко, товарищ командир! Добротная вещь!.. Прямое попадание выдержит! Я на такой сроду не спал!..

– Давай, давай, Тютин… После отоспимся! – подгоняя, поторопил его Капустин и, пропустив бойца вперед, тут же, согнувшись в три погибели, полез на карачках следом.

Аникин не преминул отметить про себя, как сильно двинул в лучшую сторону Капустин. Меньше месяца он в «шуриках», а изменился до неузнаваемости: пришел в роту тюха тюхой, ни в бою, ни в быту толку не добьешься, только сопли подтирать.

Другое дело – теперь. Смекалистый, в меру отчаянный и за себя, и за людей своих успевает кумекать. Сейчас, во время зачистки улицы этого берлинского пригорода, работал со своей группой так, будто полгода сержантской «учебки» прошел.

Правда, что и месяц штрафной не зря считали для бывших арестантов за пять лет лагерей. Когда круглые сутки смерти в глаза заглядываешь, опыта быстро набираешься. Попробуй спрессовать пять лет в один месяц. Такая свинчатка получается, любую броню пробьет… Вот и Капустин… Готовый командир. Значит, на пользу парню пошла штрафная…

IV

Аникин только успел выбраться из угловой комнаты, как туда жахнул снаряд «пантеры». Грохот рушащихся стен и обломков вместе с жаром огня и облаком известковой пыли дыхнул в спину с такой силой, что Андрея понесло вперед руками, и он, споткнувшись о валявшиеся поперек пола стулья, еле удержался на ногах, в последний момент упершись прикладом автомата в ковер.

Он шел замыкающим, следя, как бойцы, ловко перескакивая через перегородившие путь балки, мебель, всюду раскиданную взрывной волной, продвигались вперед. Нырнув в дверной проем, он наскочил на бойца. Присев на корточки в самом углу затянутой дымом комнаты, тот возился у роскошного серванта, заставленного посудой и маленькими скульптурными фигурками. Дверцы серванта были распахнуты, и руки бойца, звеня посудой, шарили на нижней полке.

Подбежав ближе, Андрей разглядел, что это «падыспытный» Климович. Взводный, ничего не говоря, молча схватил парнишку за шиворот и дернул вверх так, что у того воротником сдавило горло.

Лицо Климовича, с расширенными от испуга глазами, побагровевшее от недостатка воздуха, оказалось вровень с глазами командира.

– Ты чего тут?.. – процедил Аникин. – Жить надоело?.. Из-за посуды этой?..

Лоб Климовича покрылся крупной испариной.

– Вынаваты, таварищ камандзир… – хрипя, жалостливо пролепетал боец. – Вельми прыгоже…

V

Рука его поднялась вверх. То ли в подтверждение своих слов, то ли в свое оправдание он боязливо протянул Андрею на своей грязнющей, покрытой гарью ладони статуэтку из белого фарфора. Сидит девушка, руки подняты к пышным, откинутым назад волосам. Совершенно обнаженная, только ступни полусогнутых ног прикрыты складками струящегося, как волна, покрывала.

Скорее всего скульптор изобразил купальщицу на берегу. Грациозные, пробуждающие желание изгибы и сверкающая свежесть юного прелестного тела, разгоряченного плаванием в освежающей утренней воде. Ослепительная нагота нимфы, захватанная черными отпечатками ладоней Климовича, уже напоминала окрас собак, которых Аникину и его взводу довелось увидеть в Мюнхеберге. Целая свора – пять или шесть животных, как две капли воды похожих друг на друга – похожи на легавых, белые, с черными пятнами, – промчалась мимо взвода по охваченной огнем и дымом улице. Все они были с ошейниками и волочившимися по земле поводками. А Куроносенко с умным видом сказал, что это далматинцы, такая порода – буржуйская.

Оглушительный взрыв и раздавшийся следом, прямо над головой, страшный скрежет вывели Аникина из наваждения.

– Жить надоело?! – заорал он, толкнув Климовича в плечо, а перед тем ударом руки выбив у него из ладони фигурку.

На то самое место, где они только что стояли, упал внушительный кусок потолка и груда кирпича, выбитого из фасадной стены снарядом немецкой «сорокапятки». Тяжеленная балка рухнула концом на сервант. К гулу и скрежету добавился пронзительный звон бьющейся посуды. Ни Климович, ни Аникин его не услышали.

Они уже выпрыгивали из разбитого окна во двор, примыкавший к соседнему зданию, из входной двери которого им махал рукой Капустин. Они не увидели, как упавший кирпич вдребезги разнес лежавшую на ковре статуэтку купальщицы, превратив хрупкую наготу в фарфоровую кашу.

VI

Одновременно двум «тридцатьчетверкам» маневрировать в узком выходе с улицы на площадь перед баррикадой не позволяли габариты. Они пытались выдвигаться вперед по очереди и атаковать закопанную в мостовую неподвижную «пантеру», но всякий раз немецкий зверь огрызался прицельным выстрелом.

Немцы хорошо пристрелялись и теперь своей неподвижной огневой точкой, словно амбарным замком, заперли выход на площадь для танковых экипажей Головатого и Шаталина.

Прикрывать машины с тыла остались несколько бойцов под началом Шевердяева. Остальные – взвод Аникина практически в полном составе, за исключением выбывших, – засели у оконных проемов здания, граничащего с площадью с левой стороны, по соседству с развалинами углового дома.

По приказу командира бойцы привели в боевую готовность все собранные по пути трофейные фаустпатроны. Их оказалось семь, включая подобранный Жижевичем взведенный «панцерфауст». Бойцов с фаустпатронами Андрей разбил на два фланга, сконцентрировав в крайних угловых комнатах первого этажа. Четверо гранатометчиков – в правом крыле, трое – в левом. По задумке Аникина, согласованной с Головатым, гранатометчики должны были произвести два «хоровых» залпа. Сначала правое крыло, под командой Аникина, и сразу же левое, которым руководил Липатов. По центру протяженного здания, на втором этаже, разместился Латаный со своим противотанковым ружьем и цейссовским прицелом. На него возлагалась ответственная работа по корректировке огня – своего и трофейного немецкого МГ, с которым за перегородкой комнатной стены залег Кокошилов.

VII

Целью обоих залпов была закопанная в землю башня «пантеры». После первой, правофланговой, атаки фаустпатронами со стороны улицы на площадь должна была выдвинуться одна из «тридцатьчетверок» и с ходу атаковать баррикаду.

Первый залп получился нестройным. Из четырех «фаустов» после команды Андрея «Огонь!» сразу гранаты выпустили два. Чуть с опозданием выстрелил Тютин, а «панцерфауст» в руках Жижевича так и остался неразряженным. Одна из двух первых гранат, описав над площадью синхронную пушистую дугу, ударила в каркас баррикадной конструкции метрах в трех правее стационарной огневой точки. Вторая чиркнула башенную броню «пантеры» и по касательной ушла вверх, растворившись где-то над крышами.

Граната, пущенная Тютиным, полетела значительно левее вражеского орудия, вонзившись в стену здания.

– Жижевич! Стреляй, мать твою… – крикнул Андрей.

В этот момент слева в сторону баррикады прошло сплетение пушистых дорожек выхлопных газов. Гранатометчики второго залпа оказались удачливее. Две гранаты угодили в баррикаду, попали в цель, окутав вражескую башню дымом вперемешку с взметнувшимся в воздух песком и рваной мешковиной.

Произведшие выстрелы бойцы, действуя по приказу командира, тут же сменили позицию. Они отступили во двор здания, под многослойное прикрытие несущих и фасадных стен дома. И вовремя. Снаряд, выпущенный немцами прямой наводкой, смел угол здания, превратив в нагромождение строительного мусора комнату, откуда только что выпустили гранаты штрафники.

Одновременно с выстрелом вкопанного орудия всю баррикаду окутало грохочущее облако стрельбы. Расположившиеся на втором ярусе конструкции пулеметные расчеты вели огонь по позициям штрафников из двух точек. Кроме них на баррикадных позициях Латаный хорошо разглядел расчет стрелков из противотанкового ружья. Они вели огонь с самой середины баррикады. Все расчеты, как по военному учебнику, состояли из двух номеров, что Латаный не преминул про себя отметить с легким налетом зависти. Остальные оборонявшиеся, плотной цепью унизывающие главный, второй, ярус немецкой обороны, были вооружены автоматами и винтовками.

VIII

Дым вокруг стационарной огневой точки еще не развеялся, пыль рухнувших стен в правом крыле еще не осела, а башенное орудие «пантеры» уже произвело выстрел по левому крылу. И здесь немцы продемонстрировали убийственную четкость пристрелки, обвалив прямым попаданием и последовавшим взрывом чуть не треть стены, смотревшей на площадь.

На какое-то время, в полном соответствии с замыслом Аникина, дом, откуда штрафники устроили гранатометную атаку, сковал на себя всю огневую мощь оборонявших баррикаду. Орудие «пантеры», обе «сорокапятки», пулеметы, ПТРы, стрелковое оружие – все палило по зданию.

В это время машина Головатого уже выкатывалась на оперативный простор. Башня танка была развернута в сторону вражеской «пантеры», готовясь произвести по ней выстрел. Маневр русских танкистов первым засек один из двух немецких расчетов 45-миллиметровых пушек. Он находился на самом краю баррикады, за угловым блоком, состоящим из залитых бетоном бревен и рельс.

После залпов, произведенных штрафниками Аникина по «пантере» из фаустпатронов, немецкие артиллеристы решили выдвинуть свое орудие из-за железобетонного укрытия перед баррикадой, чтобы вести огонь по позициям русских гранатометчиков, которые загораживал угол блока.

Еще когда они выкатывали пушку, командир расчета заметил, как напротив них из устья улицы на площадь движется русский танк. Заполошные крики немецкого офицера заставили подчиненных начать в судорожной суматохе готовить орудие к выстрелу прямо там, где их застала команда.

Фашистская «сорокапятка» произвела выстрел по танку в тот самый момент, когда башнер экипажа командирской «тридцатьчетверки» уже заслал в «казенник» остроголовый трассирующий бронебойный снаряд убойного 85-миллиметрового калибра, и стрелок-наводчик Федя Жаричев, выполняя команду «Огонь!» старшего лейтенанта Головатого, уже поймал в прицел башню фашистской «пантеры», выступающую над мостовой гигантской уродливой лепешкой.

IX

Несмотря на паническую спешку, в которой производился выстрел из немецкой «сорокапятки», выучка расчет артиллеристов не подвела. Сноп огня и дыма вспучился над лобовой частью «тридцатьчетверки» Головатого. Это попадание не причинило серьезного вреда машине, однако оглушило экипаж и сбило прицел наводчику. Снаряд, выпущенный из 85-миллиметрового танкового орудия, взорвался в основании баррикады, метрах в трех от башни «пантеры», обрушив вниз блочные конструкции вместе с находившимися наверху немецкими солдатами. Башня немецкого танка тут же отреагировала на выстрел. Ствол орудия стал стремительно поворачиваться в сторону «тридцатьчетверки».

Командир экипажа тут же приказал механику-водителю возвращаться под прикрытие развалин дома. В это время на встречном курсе вперед выдвинулся танк Шаталина. Целью экипажа стал артиллерийский расчет, обстрелявший машину товарищей.

Поначалу правый край баррикады заслоняла «тридцатьчетверка» командира группы, выдвинувшаяся слишком далеко вперед. Как только танк Головатого стал пятиться назад, орудие шаталинской машины ухнуло в сторону немецкого расчета, который в этот момент изо всех сил тащил свою «сорокапятку» обратно за железобетонный блок.

И немецкие артиллеристы, и русские танкисты использовали один и тот же тактический принцип уличного боя: вышел из укрытия, выстрелил, вернулся в укрытие. На этот раз в смертельном соревновании более проворным оказался экипаж Шаталина.

Мощная взрывная волна разметала в стороны фигуры в шинелях и касках. Пушку отбросило в сторону и по пути дважды провернуло вокруг своей оси. Она уперлась в цоколь стоявшего рядом дома и застыла с задранными кверху колесами.

X

Сразу после выстрела «тридцатьчетверка» Шаталина дала задний ход. Танк Головатого уже нырнул за каменный остов углового дома. Кирпичная кладка здания напротив взметнулась, поднятая кверху снарядом, посланным орудием «пантеры» вслед вражеским машинам. Шаталинцы, выдвинувшиеся вперед чуть более чем на полкорпуса, успели вовремя укрыться в горловине улицы.

Задумка Аникина с залпами фаустпатронов удалась лишь наполовину. Оборонявшим баррикаду удалось нанести ощутимый урон. Помимо результативных выстрелов обоих танковых экипажей свою солдатскую работу умело делали штрафники, укрывавшиеся в прилегающих к площади домах. Но главной своей цели – уничтожения стационарной огневой точки врага – штурмовой отряд не достиг.

Немцы делали все, чтобы дом, откуда бойцы Аникина осуществили обстрел баррикады одноразовыми трофейными гранатометами, превратился в руины. Но мощные стены этого добротно построенного двухэтажного здания с высокими потолками и остроконечной кровлей выдерживали натиск бронебойных снарядов, нескончаемый град пулеметных очередей, автоматных и винтовочных пуль.

К тому моменту, когда в просторной зале в самом центре второго этажа проломился потолок, не выдержав напора кровельных балок, обрушившихся от взрыва 45-миллиметрового снаряда, Латаный, с помощью своего противотанкового ружья и цейссовского прицела, успел уничтожить оба номера вражеского расчета «пэтээровцев», командира и заряжающего расчета фашистской «сорокапятки», укрывшегося в самом центре баррикады, за широкой амбразурой, сооруженной из скрепленных крест-накрест бревен.

Ликвидацию вражеских пулеметчиков Латаный перепоручал Кокошилову, с которым держал непрерывную голосовую связь посредством матерных окликов.

XI

Грохот и тучи пыли, поднятые обрушившейся штукатуркой, кусками глины и щебня, на миг заполнили все пространство зала, заставив Латаного закашляться.

– Эй, ты живой? – донесся до бойца голос Кокошилова.

В нем звучала неподдельная тревога. Латаный ответил не сразу, пытаясь выплюнуть пыльную гадость, набившуюся в легкие.

– Да живой! Кхе-кхе…

– Вот черт! Чего же молчишь…

Кокошилов выдохнул вслух с явным облегчением.

– Как ты? – снова крикнул он.

– Нормально… Чуть бревном по башке не получил. Но мимо… Ты это… слышь?..

– Слышу…

– От бородавки – три кирпича возьми… Видишь, рельса торчит стоймя?..

– Щас, погоди… – отозвался Кокошилов.

Ему требовалось пара секунд, чтобы обработать полученную от Латаного информацию. Прицел Латаного оказывал его хозяину незаменимую услугу, давая возможность в деталях изучить баррикаду и при первой же «засветке» обнаружить новые позиции пулеметчиков и «пэтээровцев», которые шустрая немчура все время меняла.

Увиденным Латаный по-товарищески, напополам делился с Кокошиловым, корректируя огонь его пулемета. И в качестве целей, по прихоти, которую он бы и сам не объяснил, предоставлял Кокошилову возможность отрабатывать по вражеским пулеметчикам, оставляя за собой всех остальных.

В процессе корректировки огня кокошиловского пулемета выработался определенный язык: «бородавкой» Латаный окрестил стационарную огневую точку с башней «пантеры», «кирпичами» называл железобетонные секции, границы которых просматривались четко, словно швы в кирпичной кладке.

– Ну, отсчитал… – подал голос Кокошилов.

– Прямо под рельсой, справа. Хмырь в каске. Пулеметчик… Во… застрочил…

– Вижу… – коротко отзывался Кокошилов.

Тут же его голос сменялся оглушительным «та-та-та» трофейного пулемета.

В цейссовском прицеле Латаного вся картина результативности стрельбы Кокошилова была видна как на ладони.

– Есть! – азартно кричал Латаный, отнимая глаз от окуляра и тут же перебираясь к соседнему оконному проему, где его терпеливо ждало противотанковое ружье.

Он постоянно менял позицию, ведя стрельбу по очереди из каждого из трех окон зала. Во всех трех деревянные оконные рамы были начисто стесаны огнем вражеских пулеметов и стрелкового оружия.

XII

Уже на новом месте Латаный высмотрел в трубку оптического прицела, как над убитым Кокошиловым фашистом суетятся две склоненные каски, оттаскивая его куда-то в глубь баррикады.

Вдруг неясный нарастающий гул возник где-то слева. Высунуться из окна и посмотреть, что там, было бы подобно самоубийству. Трубку Латаного приковала к себе «бородавка». Она снова с оглушительным грохотом выплюнула снаряд, на этот раз в сторону устья улицы, где укрывались «тридцатьчетверки». Мощному орудию «пантеры» в паре с курсовым пулеметом удавалось легко гасить попытки русских атаковать. Несколько раз 75-миллиметровые снаряды взрывались в сантиметрах от брони танков Шаталина и Головатого.

Расчет немецкой «сорокапятки», обескровленный меткими выстрелами противотанкового ружья Латаного, тем не менее продолжал вести огонь по позициям штрафников и вражеским машинам, маневрировавшим в узкой горловине противоположной улицы.

Позиция фашистского орудия скрывалась за нагромождением бревен и рельс как раз против улицы, что облегчало артиллеристам работу по целям. Корпус танка Головатого выдержал уже три попадания 45-миллиметровых снарядов. На броне машины Шаталина немецкие артиллеристы оставили две вмятины. Много неприятностей доставляли танкистам вражеские «фаустники», которые в первые минут двадцать боя просто не давали высунуться. Небольшой диаметр площади создавал благоприятные условия для стрельбы из гранатометов, некоторые из которых отличались значительной мощностью.

XIII

Поначалу оборонявшие баррикаду палили из фаустпатронов, «панцерфаустов» и «панцершреков» непрерывно. Особенно фашистов раззадорил дружный залп из гранатометов, организованный штрафниками в самом начале перестрелки. Но спустя час интенсивность стрельбы из этого вида оружия снизилась, а потом и вовсе сошла на нет. И Аникин с бойцами, и танкисты сделали правильный вывод, что запасы фаустпатронов и зарядов к «панцершрекам» у фрицев не безразмерны и снабжение боеприпасами, которое можно было бы предположить, отсутствует.

Несмотря на угрозу получить реактивную гранату или очередной 45-миллиметровый бронебойный себе в гусеницу или, еще хуже, 75-миллиметровый в башню или корпус, танки раз за разом предпринимали попытки уничтожить стационарную огневую точку и тем самым расчистить себе наступление на баррикаду.

За время боя мощное укрепление, возведенное фашистами, порядком поиздержалось. Снаряды 85-миллиметровых танковых орудий «тридцатьчетверок» проделали в баррикаде немало брешей. Оба здания, слева и справа окаймлявшие оборонительное сооружение, горели. Языки пламени были хорошо видны сквозь оконные проемы, откуда то и дело вырывались клубы черного дыма.

Но двойная порция боекомплекта, взятая в обе машины перед началом штурма квартала, уже подходила к концу, а отряд все так же упирался в по-прежнему неприступную баррикаду.

XIV

Причину гула, стремительно нараставшего по левой стороне, Аникин увидел одним из первых. Высокий чердак двухэтажного дома, следующего за тем, где занимали позиции Латаный и Кокошилов, представлял собой отличное место для наблюдения. Сразу за ним был поворот на соседнюю улицу, которая подходила к площади под острым углом.

Сначала Андрей увидел дульный тормоз внушительных размеров и ствол. Он все выдвигался и выдвигался вперед, пока, наконец, не пришел черед башни. Неожиданное появление из-за поворота здесь, на убитой грязью брусчатке, этого танка было таким внезапным, что показалось чудом. Вблизи он выглядел огромным.

«Неужели это группа Настасенко?!» – мелькнула в голове Аникина радостная мысль.

Он знал, что второй взвод штрафников в составе штурмовой группы прикрывал наступление «ИСов» где-то на левом фланге. Значит, они вели зачистку соседней улицы.

Ход мыслей Аникина прервался снопом огня и дыма, который изрыгнул широченный дульный тормоз «ИСа». Перед выстрелом танк чуть замедлил ход, будто раздумывая, куда ему нанести сокрушающий удар своим 122-миллиметровым кулаком. Он выбрал «пантеру». Снаряд в мгновение преодолел сто с лишним метров и накрыл взрывом левую сторону баррикады.

Когда дым развеялся, кто-то из штрафников даже не сдержал радостного матерного междометия. Из вкопанной в мостовую башни немецкого танка валил дым, клубы которого оседали на баррикаде и расходились по всей площади.

Подавивший стационарную огневую точку выстрел «ИСа» послужил сигналом для новой волны наступления. Танк Шаталина, выдвинувшись первым, точным выстрелом добил истекавший кровью немецкий расчет «сорокапятки». Головатый вывел машину следом, и оба танка стали медленно продвигаться вперед, в два ствола ведя стрельбу по баррикаде. Они старались бить в левый край сооружения, стремясь расширить проломы, образовавшиеся в железобетонных блоках от снарядов русских танков.

XV

Следом за танками, по команде Аникина, в атаку пошли штрафники. В разбитых конструкциях баррикады оставались оборонявшие ее солдаты. Цепляясь за свои позиции, они открыли по наступавшим плотную стрельбу, ни за что не желая отдавать оборонительный рубеж врагу.

Большим подспорьем для бойцов аникинского взвода стал дым, который еще гуще повалил из развороченной башни уничтоженной «пантеры». Его клубы застили баррикаду, не давая немцам толком прицелиться.

Бронированный тяжеловес, первым же выстрелом сокрушивший оплот немецкой обороны, не торопясь, двигался с левого фланга в сторону баррикады. Скорее всего экипаж «ИСа» поджидал отставшее прикрытие. Неужели это действительно бойцы лейтенанта Настасенко?

Жерло мощнейшего танкового орудия произвело второй выстрел. Снаряд, выпущенный практически в упор, с расстояния менее чем сто метров, снес левый край баррикады, силой удара опрокинув сразу несколько скрепленных рельсами блоков. Пройдя сквозь преграду, бронебойный снаряд ударился в вагонную платформу. Взрывом ее развернуло в глубь улицы, сорвав колеса с колеи.

Заработал установленный на «ИСе» пулемет ДШК. Длинная очередь, словно стальная плеть с сечением 12,5 миллиметра, принялась хлестать по верхнему ярусу баррикады, кромсая бетон, дерево, корежа железо.

Звучавший в унисон грохот танковых орудий двух «тридцатьчетверок», наступавших вместе с бойцами штрафной роты практически по центру, довершал работу по превращению заградительного сооружения в груды камней, металла и щебня, которые, рушась, погребали под собой убитых и раненых вражеских солдат.

Третий выстрел, произведенный танковым орудием «ИСа», обрушил правую сторону баррикады, откуда еще велась интенсивная стрельба по наступавшим. Танк остановился, словно переводя дух после грамотно проделанной работы.

XVI

В сохранившийся проход на левом фланге первым устремился танк Шаталина. Он справа обошел охваченную огнем и дымом голову «пантеры», окруженную мешками с песком, грудами брусчатки, возле которых валялись в неестественных позах трупы фашистов. Вблизи было видно, как танк вкопан в мостовую целиком, чуть ниже того уровня, где башня стыковалась с высоким трапециевидным корпусом.

Пламя и клубы черной копоти вырывались из пробоины в левой части башни и широкой трещины, которая расколола верх башни поперек, как скорлупу гигантского черного яйца.

Наученные опытом, танкисты старались не задеть мешки гусеницами. Подступы к защитным редутам могли быть заминированы. В фарватере катившейся машины неотступно двигались бойцы из отделения Шевердяева. Видимо, этот маневр и заставил умолкнуть ДШК «ИСа». Экипаж тяжелого танка, придя в нужный момент на помощь и сделав черную работу, предоставлял возможность штурмовому отряду Головатого – Аникина развивать наступление.

Танк Головатого двигался позади, работой пулемета прикрывая выдвижение группы Капустина. Бойцы должны были пройти баррикаду справа, там, где снарядом, выпущенным шаталинским экипажем, был уничтожен артиллерийский расчет немецкой «сорокапятки».

Сложнее всего бойцам было пересечь площадь и добраться до баррикады. Чисто психологически необходимость преодолеть открытое пространство, превратиться в живую мишень, в игрушечного солдатика, поставленного в середину широкого стола, вызывала страх, особенно у молодых штрафников.

Аникин, организуя бойцов с помощью своих заместителей и собственных голосовых связок, вывел людей из развалин. По двое, по трое они бежали вдоль левого фланга, по коридору, сформировавшемуся вследствие того, что в шахматном порядке расположились ведущая машина Шаталина и ведомая – Головатого.

XVII

Под прикрытием густого дыма, стелющегося от уничтоженной стационарной точки, бронированных габаритов обеих «тридцатьчетверок», бойцы в первую очередь преодолевали самый опасный отрезок от угловых домов улицы до кормы «тридцатьчетверки» Головатого. Оттуда при поддержке шквальной стрельбы товарищей и пулемета «Т-34-85» по огневым точкам, еще теплившимся в раскуроченных блочных конструкциях, штрафники совершали второй бросок – к самой баррикаде.

Среди первых, кто штурмовал развалины баррикады, были Капустин, Тютин и Шпаликов. Укрывшись за грудами бревен, они перекинули гранаты через полуразрушенный бетонный блок. Когда почти одновременно прогремели три взрыва, бойцы уже перелезали через балки и остовы рельс.

Снизу, сквозь широкие щели, образованные в бетоне от попаданий пуль и снарядов, своих товарищей прикрывал Кокошилов. Он вел стрельбу из пулемета, с трудом удерживая его в руках наперевес.

Когда первые штрафники взяли штурмом вал баррикады, бой заплескался среди разрушенных блочных ярусов. Часть фашистов, оборонявших рубеж, спешно бежали, пытаясь укрыться от посланных вдогонку очередей в близлежащих домах. Несколько немцев пытались сопротивляться. После оглушивших врага разрывов гранат очереди Кокошилова выкосили двух автоматчиков. Остальные так и не сумели ничего предпринять. Одного, прыгнув сверху, заколол примкнутым к винтовке штыком Шпаликов. Двое других засели чуть поодаль, среди бревен, сложенных ступенчато, наподобие лестницы, по которой можно было взбираться на самый верх баррикады.

XVIII

Ошарашенные натиском русских и внезапным возникновением их на гребне оборонительных сооружений, они, замешкавшись, стали поднимать руки. Но решение было принято слишком поздно. Капустин, ловко спрыгивая с бревна на бревно, на ходу выдал короткую очередь из своего «шмайсера», разворотив грудь одному из фашистов.

Пока он наводил ствол на второго, тот заверещал, как поросенок, которого тащат из свинарника закалывать. Немец опрометью развернулся в попытке бежать, но вторая очередь, такая же скупая, догнав фрица, толкнула его в спину. Тело в серой шинели, перетянутой форменным ремнем, гремя прикрепленным к ремню котелком, скатилось по бревнам на выступавшую из утоптанной земли брусчатку.

Танк Шаталина уже вошел в устье забаррикадированной улицы. Она была чуть шире предыдущей, с мостовой, дававшей небольшой уклон вниз. По бокам с двух сторон тянулись ряды двухэтажных домов, отстоявших друг от друга на значительно большем расстоянии. За углами зданий и стволами деревьев, которые росли вдоль обеих обочин, пытались залечь отступившие с баррикады немцы. Но пулемет Кокошилова, установленный хозяином на господствующей над улицей высоте – на верхнем ярусе баррикады, – находил вражеских солдат в этих никчемных укрытиях.

Пара слов, которой Аникин перекинулся у подножья баррикады с высунувшимся из люка командирской башенки Головатым, и тут же отданные своим бойцам команды позволили восстановить прежний порядок движения групп и неукоснительное следование выбранной тактике «вира-майна».

Люди Шевердяева с налета прошли сразу три дома, по пути выбивая немцев из всех щелей. Ввиду того что расстояния между домами здесь были значительно шире, вскоре они оказались у скверика, делившего улицу напополам. Большим подспорьем для бойцов являлся плотный огонь прикрытия, который вели танковые пулеметы экипажа Шаталина и стрелки, которые работали по немцам с верхнего яруса баррикады.

XIX

Следуя указаниям командира, шевердяевцы, достигнув скверика, заняли удобные позиции вдоль деревьев, чтобы дождаться второго звена группы и обеспечить прикрытие их продвижению.

Как только танк Шаталина преодолел метров десять по наклону улицы, снизу, от маячивших вдалеке домишек, прилетел снаряд, разорвавшийся на тротуаре, метрах в трех от «тридцатьчетверки». Немцы сразу обозначили очередной свой рубеж, который достаточно четко просматривался в бинокль с верха разрушенной баррикады.

Улица чем дальше, тем забирала вниз с еле заметным уклоном. Групп деревьев становилось все больше, домов – меньше, и отстояли они друг от друга по ширине мостовой на все большем расстоянии. Мостовая ширилась книзу, словно русло речки, в которую впадало все больше ручьев. Для улицы такими протоками становились переулки, практически из-за каждого дома выруливавшие на проезжую часть. В самом низу дорога переходила в немощеное открытое пространство, больше похожее на обыкновенный пустырь, заставленный какой-то техникой, похоже, гражданского назначения.

Сразу за пустырем с укатанной, хорошо утрамбованной землей, начинались компактно сгруппированные, невысокие строения, примыкавшие к длинному белому зданию, напоминавшему депо или ремонтные цеха. Оно было сплошь покрыто темной, местами бурой, видимо, от ржавчины, жестяной крышей.

За строением, напоминавшим депо, виднелись крыши товарных вагонов и макушки цистерн. Рядами тянущиеся спины составов ясно указывали на то, что вплотную к пригороду примыкала железная дорога. Возможно, улица и примыкавшие к ней переулки служили для подвоза к железнодорожным составам различных грузов.

XX

Похоже, догадки Аникина и Головатого соответствовали реальному положению дел. Все приметы указывали на то, что перед ними была кольцевая берлинская железная дорога – внутренний оборонительный обвод обороны Берлина, та самая «зеленая линия», которую командование обозначило для штурмового отряда главной целью прорыва на этом направлении.

Два выстрела, один за другим, обозначились белым дымком среди строений вблизи депо, и тут же с ревом два взрыва сотрясли мостовую перед баррикадой. Дымные волны щебня и вырванной с землей брусчатки обдали стены близстоящих домов.

Танк Головатого в это время уже миновал развернутую поперек дороги вагонную платформу и продвинулся вслед за машиной Шаталина. Экипаж старшего лейтенанта на начавшийся обстрел со стороны железной дороги отреагировал практически мгновенно. Машина замедлила ход и, вздрогнув от произведенного выстрела, тут же возобновила движение с прежней скоростью.

Разлетистый земляной сноп вырос в череде строений возле железной дороги. Вторя командирскому танку, свой снаряд по вражеским позициям тут же выпустили танкисты Шаталина. Их снаряд лег практически на одной линии с предыдущим взрывом, продемонстрировав ювелирную работу наводчика.

Не давая немцам роздыху, «тридцатьчетверка» Головатого опять произвела выстрел. На этот раз клубы огня и дыма взметнулись в самом центре длиннющего депо. Когда пыль и дымные клубы немного развеялись, они открыли зияющий провал в разрушенной стене и сорванной кровле строения. К моменту очередного взрыва в полосе, прилегающей к железной дороге, машина Шаталина уже продвинулась практически вплотную к скверу, где среди стволов деревьев залегла группа Шевердяева. Они вели ожесточенную перестрелку с противником, который засел в домах, идущих вдоль по улице. Там же осели отступившие с рубежа баррикады.

XXI

К этому времени все бойцы отдельной армейской штрафной роты, действовавшие в составе штурмового отряда, уже покинули рубеж баррикады. Аникин до последнего момента надеялся увидеть людей из взвода Настасенко. Но никто из них на площади так и не появился. Из соседних кварталов по левую руку доносились звуки жаркого боя. Оттуда и пришел на выручку группе Головатого – Аникина бронированный богатырь «ИС-2». Трудно сказать, чем бы обернулся штурм баррикады, не появись здесь, на площади, этот исполин, который в клочья расколошматил своей 122-миллиметровой пушкой и немецкую «пантеру», и баррикаду.

Спускаясь по рельсам и искореженной арматуре, Андрей успел заметить, как громадина «зверобоя», взревев двигателями, развернулась на месте на сто восемьдесят градусов, взрыхлив мостовую и вывернув брусчатку из земли по всему диаметру, и медленно удалилась по площади влево, исчезнув за остовом полуразрушенного углового здания.

Сам Шевердяев и двое бойцов группы «вира» сумели продвинуться к стоящему справа одноэтажному строению без окон, с кладкой из большого серого нештукатуреного кирпича. Они вели оттуда огонь из винтовок и автоматов по противостоящему через дорогу двухэтажному дому, оконные проемы которого выходили частью на улицу, а частью в сквер.

Оттуда работал вражеский пулемет и велась интенсивная винтовочная стрельба. Когда танк Шаталина приблизился к месту перестрелки, фашистский «фаустник», появившийся в оконном проеме этого дома, успел разрядить свой одноразовый гранатомет. Но выпущенная граната не достигла цели, в полете ударившись в ствол высоченной акации. От взрыва дерево переломилось пополам и с треском рухнуло на проезжую часть поперек мостовой, достав безлистой кроной до противоположного края улицы.

Танковое орудие тут же ударило в ответ. Фугасно-зажигательный снаряд был выпущен танкистами практически в упор и угодил в проем окна. Взрыв страшной силы потряс здание до основания, наполнив его истошным криками, треском и гулом.

Огненный смерч и клубы дыма и гари вырвались наружу из всех прямоугольных проемов на первом и втором этаже. То ли вихри смертельного смерча, то ли силуэты людей заметались внутри. Объятая пламенем фигура перевалилась через подоконник. Ударившись о землю, она проползла еще метр в пароксизме агонии и осталась лежать, горя жутким костром.

Горящая дверь дома вдруг широко распахнулась, будто открытая настежь ударом ноги. Красное марево пожара выплюнуло наружу живой факел. С ног до головы охваченная яркими всполохами огня, угольно-черная в сердцевине фигура в шинели и каске с диким воплем выбежала наружу. Солдат бросился бежать по брусчатке поперек улицы и неожиданно резко, плашмя опрокинулся во весь рост. Крик его захлебнулся, перейдя на какой-то заунывный вой, потом стон. Потом он умолк, но тело, пожираемое огнем, продолжало корчиться в судорожных конвульсиях.

XXII

«Тридцатьчетверка» Шаталина обогнула упавшее дерево и, приняв влево, остановилась в виду горящего дома. Теперь его стены заслоняли машину от фронтальных выстрелов вдоль улицы, которые производили со стороны железной дороги. Пока с такого расстояния нельзя было разобрать, кто вел обстрел – танки или артиллерия, и где точно располагались вражеские расчеты или экипажи. Воронки вражеские снаряды оставляли внушительные – калибр не меньше 75 миллиметров.

Позиции немцев были хорошо замаскированы, но они снова открыли стрельбу слишком рано. Аникин даже в глубине души удивился: орудийная стрельба, так внезапно начатая немцами со стороны железной дороги, велась практически по баррикаде, то есть по собственным позициям. Снаряды могли запросто накрыть своих. Возможно, у этих рубежей была налажена радиосвязь или другие средства связи и оборонявшие «зеленую линию» оперативно узнали, что русские захватили баррикаду и решили так же быстро издали атаковать.

И Головатый, и Шаталин, и опытные стрелки-наводчики русских танков сразу сориентировались по целям. Достаточно было засечь дым, выпущенный вражескими орудиями при стрельбе. Скорее всего танкисты согласовали переменную очередность своей стрельбы по рации, а может, такая тактика была отработана у экипажей загодя.

Удачным выстрелом в упор экипаж Шаталина уничтожил целый опорный пункт, сковавший продвижение штрафников вдоль улицы. Теперь танкисты использовали горящее здание в качестве прикрытия, развернув машину немного по диагонали, так, что и башня, и верхняя лобовая плита корпуса смотрели вдоль противоположной стороны улицы. Сразу оба танковых ДТ – и спаренный, и курсовой – открыли ураганный огонь, методично продувая стальным смерчем дом за домом.

XXIII

На пулеметный огонь сделали ставку и танкисты Головина. «Тридцатьчетверка» старшего лейтенанта приняла правую сторону, в точности, но в зеркальном отображении повторив маневр ведущего танка.

Прикрытием для командирского экипажа послужило то самое одноэтажное здание с крепкими стенами, за которым укрывались Шевердяев со своими бойцами. Штрафники в это время уже выдвинулись вперед, под мощным огневым прикрытием танковых пулеметов принявшись за обследование следующего вдоль улицы дома.

У горящего здания с оглушительным треском начала рушиться кровля. Стропила, прогорев, с грохотом падали вниз, увлекая за собой тяжелую черепицу. Жар огненной стихии, гулявшей внутри здания, хлынул из оконных проемов, опалив бойцов Капустина, которые в этот момент как раз пробирались мимо, стараясь обойти огненную преграду. Пришлось ползти по-пластунски, огибая стены, превратившиеся в полыхающий на несколько метров ввысь костер.

Немцы, скорее всего приняв горящий дом за основной ориентир, принялись палить по нему из своих орудий. Первый снаряд ушел в перелет, рванув метрах в десяти позади обеих «тридцатьчетверок», в самом центре улицы. Второй упал уже ближе к обочине, обдав броню шаталинского танка кусками земли и брусчатки.

Машина в это время уже начала движение, по диагонали пересекая мостовую. Стрельба обоих пулеметов не смолкала, не считая коротких передышек, которые пулеметчик находившийся в отделении управления, и стрелок-наводчик в башне делали по очереди, давая возможность остыть своим танковым «дегтярям» и при этом не снижать интенсивности стрельбы.

XXIV

Пулеметы экипажа Головатого, действуя по той же схеме, прервали свою стрельбу, так как машина Шаталина пересекала их огневой сектор. Как только ведущий танк завершил маневр, приняв к самому краю правой обочины, движение начала командирская машина, производя своеобразную рокировку. Это было сделано вовремя, так как земля в сквере, где только что находились русские «тридцатьчетверки», вспучилась от серии мощных взрывов, вырвавших с корнем несколько деревьев.

Но волна атаки штурмовой группы уже покатилась дальше, вниз по улице. Теперь фарватеры движения штурмовых групп вновь соответствовали первоначальному замыслу – танк Головатого двигался с группой Капустина, а «тридцатьчетверку» Шаталина прикрывали бойцы Шевердяева.

Интенсивный огонь, который вели немцы со стороны железной дороги, заставлял машины постоянно маневрировать, используя в качестве укрытий уличные здания. Теперь уже четко обозначились вражеские огневые точки, оборонявшие подступы к «зеленой линии». Фашисты собрали в районе железной дороги серьезные силы. Теперь уже стало ясно, что протяженность оборонительного рубежа значительно шире того сектора, который попадал в поле зрения наступления.

Только по фронту наступления Аникин насчитал как минимум четыре артиллерийских расчета. Два из них угадывались по канонаде, два хорошо просматривались. Вражеские артиллеристы окопались среди построек, у длинной стены железнодорожного депо, из пролома в которой теперь поднимались клубы дыма. Дымили и некоторые из строений, уже разрушенных снарядами русских танков.

XXV

Продвижение штурмовых групп по улице внезапно застопорилось. В очередной раз танки и прикрывавшие их движение штрафники натолкнулись на сильный пулеметный огонь. На этот раз фашисты оборудовали огневую точку в полуподвальном помещении дома.

Непрерывные очереди веерами раскинулись над самой мостовой. Шпаликов, шедший в авангарде группы вдоль цоколя, завалился на бок. Пуля пробила ему бедро насквозь, на выходе вырвав целый кусок мяса. Истекая кровью, он остался лежать на тротуаре, держась за ногу, среди града пуль, выщелкивающих по стене дома и брусчатке.

Танк Шаталина не успел развернуть башню в сторону бившего по штрафникам пулемета. Из окошка цокольного этажа, соседнего с тем, откуда строчил вражеский пулеметчик, вылетела граната фаустпатрона. Ударившись в лобовую часть корпуса, она взорвалась.

Кумулятивный сгусток расплавленного металла брызнул вправо, оставив на броне черную от гари выщерблину. Тут же второй «фаустник» показался в окне первого этажа и произвел выстрел в сторону танка. Граната, просвистев в нескольких сантиметрах от левого топливного бака, взорвалась у стены дома, ранив осколками в левую руку прятавшегося за броней танка Куприянова.

Экипаж вынужденно сдал назад, стараясь как можно быстрее вывести машину из-под обстрела. Разобраться с «фаустниками» никто из передовой группы не имел возможности. Вражеский пулемет работал, как заведенный, заставив всех искать любое возможное укрытие. Шпаликова, который корчился от боли метрах в двадцати на противоположной стороне улицы, фашист как будто специально не трогал.

Ближе других к Шпале находился Володя Буряк. Застигнутый врасплох стрельбой вражеского пулеметчика, он лежал, вжавшись в брусчатку в том самом месте, где мостовая стыковалась к тротуарному бордюру. Здесь образовывался совсем небольшой уклон, который позволял уберечься от пулеметных очередей, летевших низко, над самой землей.

Стоны Шпаликова становились все настойчивее, перейдя в призывы о помощи.

– Прикройте!..

Выкрикнув это куда-то за спину, Буряк вскочил на ноги и бросился к товарищу на выручку. Каким-то чудом он пробежал несколько шагов вдоль стены дома, преодолев метры, отделявшие его от Шпаликова. Тот лежал, скорчившись клубочком, вжавшись в основание фасадной стены, как будто искал в ней защиты и убежища. Вокруг него натекла огромная лужа крови. Густое чернильно-красное пятно стремительно расползалось, стекая по наклонной плоскости тротуарной плитки к бордюру, и дальше – на мостовую.

XXVI

Вражеская пуля настигла Буряка в тот момент, когда он, схватив Шпалу сзади под мышки, оттаскивал его от стены по тротуару, хлюпая в кровавой луже. Пулеметная пуля вошла Володе в левое предплечье, перебив мышцы, сухожилия и кость. Удар был такой силы, что Буряк выпустил ношу из рук, неловко уронив Шпаликова, и сам плюхнулся рядом на спину.

В это время Аникин, выскочив из-за угла дома, опрометью бросился вдоль левой обочины улицы. Вражеский пулеметчик держал под контролем и этот участок улицы, но быстро перевести огонь от раненых штрафников сюда у немца не получилось.

Приземистое здание, из подвала которого фашисты вели огонь, загораживал ряд высоких, безлистых тополей, посаженных в ряд. Под углом широкие стволы деревьев сопрягались в непроглядную стену, которая закрыла бы Аникина от вражеских пуль. Но для этого надо было преодолеть около десяти метров простреливаемого пространства.

Из всех проемов и щелей задней половины фашистского логова в сторону Аникина полетели пули, выпущенные из автоматов и винтовок. Андрею казалось, что все пули летят в него. Стальной ветер свистел в ушах, заглушая сильный стук собственного сердца.

Андрею удалось добежать до тополей до того, как фашистский пулеметчик переключился на него. Темп встречного огня удалось сбить Кокошилову, который тут же занял место, освобожденное командиром на углу. Выставив на сошки свой трофейный МГ, он длинной очередью проработал окна здания, где укрывались фашисты, его дальней части, выступавшей из-за тополей в сторону дворов.

XXVII

Андрея вражеский пулеметчик не видел – его заслоняли стволы тополей. Грохот очередей, выстреливаемых Кокошиловым и фашистом с двух противоположных сторон, схлестнулся и затопил улицу оглушающим лязгом. Андрей оглянулся на правую сторону улицы, туда, где лежали у стены дома Шпаликов и Буряк.

Шпала не подавал признаков жизни. Володя, кривя залитое потом лицо, щурясь от сыплющихся на него со стены каменных сколов от града пуль, отталкиваясь каблуками и локтем здоровой руки, полз полубоком, пытаясь одной рукой подтаскивать Шпалу.

Когда Аникин добрался до ближнего к вражескому опорному пункту гнезда, в его правой руке уже была крепко зажата оборонительная граната. Руки и остальное тело делали все сами, автоматически. Автомат откладывается влево, к выступавшим над землей мощным корням, пока голова с молниеносной скоростью выглядывает из-за серо-черного, глубокими морщинами коры испещренного тополиного ствола.

Взгляд тут же обнаруживает подвальный проем – половина окна выступает над тротуаром. Черный зияющий провал, словно выщерблена вместо зуба в ротовой полости. Или дыра в черепе. Оттуда, быстро-быстро пульсируя огнем, на улицу выплескиваются порывы стального урагана. Словно образовалась прореха и теперь со страшной скоростью сифонит из самого пекла, пытаясь добить, растерзать Шпалу, Вову Буряка, каждого из них.

В голове Андрея с лихорадочной скоростью разряжаемой пулеметной ленты мелькает мысль о том, что молодец Кокошилов – успел прикрыть его перебежку. Но фашистского пулеметчика Кокошнику не достать. Его заслоняют те самые тополя, которые теперь прикрывали Аникина. И значит, вся надежда на него. На его бросок. Граната… Эту чертову прорву надо заткнуть во что бы то ни стало, во что бы то ни стало…

Это лихорадочно скачущее в мозгу «во что бы то ни стало» сливается с непрекращающимся «та-та-та-та та-та-та» фашистского пулемета.

XXVIII

В ту же долю секунды, когда Андрей метнул «лимонку» в сторону адовой сифонящей щели, изнутри его окатила горячая волна страха. Впопыхах он забыл выдернуть чеку из гранаты! Мысли лихорадочно неслись вперед, вслед за полетом ребристого металлического яйца.

Аникин бросал полулежа, из неудобного положения, по высокой дуге. Когда «лимонка» уже описала ее и ударилась о мостовую, Андрей нащупал в зажатой ладони левой руки кольцо. Выдернул, все-таки выдернул! Он сделал это автоматически, настолько быстро, что мозг не успел зафиксировать это действие. Но что толку, если он не добросил.

Не обращая внимания на свистевшие возле лица пули, Аникин, высунувшись из-за основания тополя, следил, как черная металлическая точка упруго, точно мячик, отскочила от мостовой еще раз и, прокатившись вперед, нырнула в черную щель, ощеренную оранжевым пламенем пулеметной стрельбы.

Тут же в подвале громыхнуло, и из подвального окошка выдохнула смесь огня и пылевой взвеси, растекшись на несколько метров по мостовой. Клубы дыма поглотили оранжевое пламя, которое, погаснув, уже не вспыхнуло.

Андрей тут же повернулся, оглядываясь в сторону раненых.

– Заберите! Заберите их!.. – истошно закричал он.

Возле раненых, на той стороне улицы, он увидел Шевердяева и еще одного бойца. Шева, заломив на затылок шапку-ушанку, согнувшись в три погибели, на полусогнутых ногах тащил Буряка. Он развернулся лицом к мостовой, поэтому Андрей узнал его сразу.

Второй, в шинели, был повернут спиной, поэтому признать его Андрей был не в состоянии. Он, следом за Шевердяевым, пытался эвакуировать Шпаликова. Давалось ему это с трудом, потому что через каждые полметра он брал передышку, опускаясь на одно или оба колена возле лежащего пластом Шпалы.

Пули по-прежнему сыпались вдоль по улице, правда, уже не с такой интенсивностью. Аникин, яростно зарычав, вскинул свой ППШ и, уперев магазин между корнями дерева, дал короткую очередь по проему окна, из которого один или два фашиста вели винтовочную стрельбу.

XXIX

Пулеметчика удалось уничтожить, и дышать на уличной мостовой стало чуть легче. Но товарищей надо было прикрыть. Танкисты почему-то мешкали, не торопились выдвигаться на передний край атаки. Этим тут же воспользовались враги, попытавшись перехватить инициативу и перейти в контратаку.

Выстрел фаустпатрона был произведен со стороны дома, стоявшего впереди, на правой стороне улицы. От здания, у крыльца которого были ранены Шпаликов и Буряк, его отделяло пространство, засаженное высокими деревьями с массивными, разветвленными кронами. Граната, оставляя след реактивного выхлопа, перечертила улицу по диагонали и взорвалась где-то за спиной Аникина.

Оглянувшись в ту сторону, откуда был произведен выстрел, Андрей увидел несколько вражеских автоматчиков. Двое из них, выскочив из-за заднего угла дома, залегли тут же, в нескольких шагах от мостовой. Укрытием для них служили аккуратно постриженные кусты живой изгороди, очерчивающей периметр двора в паре метров от стен здания.

Стволы автоматов, просунутые через ветви кустов, засветились огневым пульсом. По свисту пуль и нескольким выковырянным из ствола щепкам Аникин сообразил, что фашистские автоматчики ведут стрельбу именно по нему.

Другая группа фашистов – автоматчиков и «фаустников», судя по торчавшим за спинами и видневшимся в руках трубам ручных гранатометов, – выдвинулась за живую изгородь. Прикрываясь стволами ветвистых деревьев и огнем двух автоматчиков у живой изгороди, они стремились подобраться как можно ближе к дому, находившемуся через дорогу справа от Аникина, возле которого ранили Шпаликова и Буряка.

Их замысел был очевиден: занять дом и приобрести выгодную огневую позицию для того, чтобы подойти вплотную к «тридцатьчетверкам» и зажечь их с помощью фаустпатронов.

XXX

Ни раненых, ни помогавших им бойцов возле фасадной стены дома уже не было. Скорее всего им уже удалось выйти из-под огня. Слава богу! Но передышки не предвиделось. Более того, ситуация становилась все серьезнее. Андрей оказался в буквальном смысле меж двух огней. Тополя закрывали его от огня, который немцы вели из здания на левой стороне улицы, а теперь еще и эти автоматчики справа, от пуль которых не было никакой возможности укрыться.

Если бы он перебрался на другую сторону корневища, то сразу бы подставился под пули, летевшие со стороны подвала, где находилась уничтоженная им пулеметная точка.

Из-за спины Андрея, вправо, в сторону перебегавших от ствола к стволу немцев, застучали очереди пулемета. Скорее всего это трофей Кокошилова перевел огонь в сторону немцев, предпринявших контрнаступление. Вот, отстранившись от ствола дерева, медленно, во весь рост, завалился на бок один из фашистов. Вот другой на бегу вскинул руки и вскрикнул так, что предсмертный его крик преодолел плотную звуковую пелену грохота неумолкающей стрельбы.

Андрей, оказавшись на острие атаки, на мостовой, практически ничем не защищенный справа, был вынужден тоже перевести огонь в сторону неожиданно вылезших немцев. Его автомат бил по кустам живой изгороди. Очереди ППШ проводили глубинную подрезку ветвей кустарника, выкашивая целые куски до основания. Вот оголился промежуток до самой каски залегшего в основании живой изгороди противника. Голова в каске вскинулась и уткнулась обратно в землю, исчезнув из поля зрения Андрея.

Сухой треск очередей, выпущенных автоматчиком, залегшим по соседству, прервался. Андрей успел засечь мелькнувший вдоль изгороди силуэт. Значит, заставил фашиста сменить позицию. А второй? Скорее всего убит.

XXXI

Аникин, переведя дух, вдруг осознал, что грохот пулемета за спиной стал оглушительно громким. Обернувшись, он обнаружил, что МГ Кокошилова строчит прямо позади, в нескольких шагах. Самого хозяина закрывала толща ствола крайнего дерева.

– Как вы, товарищ командир?! – высунув лицо из-за тополя, крикнул Кокошилов.

Аникин жестом руки отмахнулся: мол, всё в порядке. Дальше, возле угла каменного здания вели стрельбу Климович – с колена, а выше, стоя в полный рост, – Тютин. Вдоль обочины надвигалась «тридцатьчетверка» Головатого.

Андрей рукой показал Кокошилову в сторону фашистов, находившихся среди акаций. Находившиеся там «фаустники» могли атаковать командирскую машину.

Эти попытки не заставили себя ждать. От ствола отделился силуэт с выставленным правым локтем. Гранатометчик наводил свою трубу прямо на танк Головатого. Очереди, вылетевшие из ППШ Андрея и пулемета Кокошилова, перехлестнулись на фигуре немца почти одновременно, буквально свалив того с ног.

Второй «фаустник», залегший на земле, попытался произвести выстрел с колена и был тут же скошен пулями кокошиловского МГ. Очередь угодила фашисту под самую каску, раскроив голову, словно арбуз.

В это время заработал курсовой пулемет танка Головатого. Пули гвоздили стволы акаций, каждый сантиметр пространства между ними, живую изгородь вокруг дома, стены и оконные проемы. В то время как курсовой пулемет командирского «Т-34-85» методично обрабатывал правый фланг улицы, башенный ДТ принялся за здание, находившееся за тополями слева.

XXXII

Немцы сопротивлялись отчаянно. Чуть позже, когда Андрей выскочил из своего убежища под тополем и машинально оглянулся, он увидел, что с обратной стороны ствол выдолблен, или, точнее – выгрызен – чуть не наполовину. Одному «фаустнику» удалось разрядить свой одноразовый гранатомет с левой стороны, из полуподвала.

Граната прошла над башней танка и разорвалась позади, на правой стороне улицы.

– Слева!.. – раздался сзади крик Тютина, видимо, отреагировавшего на выстрел гранатометчика.

И Аникин, и Кокошилов почти одновременно перевели огонь обратно в сторону подвала. Кокошилов, выпустив еще несколько коротких очередей, вдруг умолк. Убит? Андрей оглянулся. Кокошник лежал, притулившись к корневищу тополя и тяжело дышал, вытирая пот со лба. Увидев направленный на него взгляд командира и прочитав в нем немой вопрос, он махнул рукой.

– Ствол, собака… – крикнул Кокошилов Аникину, двигая стоявшим рядом с ним на сошках пулеметом. – Красный стал, мать его… хоть блины пеки…

– После, после закусим… – рыком ответил Андрей.

Справа, среди акаций, замелькали силуэты. Они появились откуда-то из глубины двора, из-за стены дома, стоявшего от Андрея через улицу. Правая сторона огласилась треском очередей и одиночных выстрелов, отчаянными криками. Это был родной русский мат! Неужели Шевердяев обошел дом с тыла и ударил по немцам из глубины? Вот молодчина! И им тут нечего засиживаться.

– Ну что, остыл твой комрад немецкий? – прокричал через плечо Аникин свой вопрос.

Кокошилов приложил руку к ноздреватому стволу пулемета и тут же отдернул руку.

– Не еще… товарищ командир… – с досадой ответил Кокошилов.

– Давай, прикрой меня… – сухо отрезал Аникин.

– Так ведь же, товарищ командир… – начал было Кокошилов, но Аникин, не дожидаясь, дал знак стоявшим у стены дома бойцам – готовиться к броску.

– Прикроешь! – голосом, не терпящим возражений, крикнул он Кокошилову и повернулся обратно.

XXXIII

С автоматом наперевес Аникин выскочил из-за спасительного укрытия дерева. Ведя огонь с рук по оконцам подвала и проемам первого этажа, он добежал до угла здания. Сзади, как только Андрей начал движение, загромыхал пулемет Кокошилова. Очередь расплескалась по стенам, укрывавшим врага, ныряла в проемы, гвоздила каждый сантиметр, не давая фашистам высунуться.

До угла здания Аникин добрался невредимым. Здесь, под самым носом у немцев, находившихся внутри, он оказывался недоступен для их пуль.

В запасе у Андрея оставалась еще одна граната, трофейная «колотушка». Быстрыми движениями выхватив ее деревянную рукоятку из-за ремня и свинтив колпачок, Аникин дернул за шнурок взрывателя и, сделав шаг, метнул гранату в оконный проем. Прошли несколько мучительно долгих секунд, прежде чем спина Аникина, прижавшаяся к стене дома, ощутила, как строение вздрогнуло под воздействием взрывной волны. Андрей тут же метнулся к проему и дважды наугад прочертил автоматной очередью всю ширину комнаты.

Разобрать внутри ничего было нельзя. Все пространство комнаты было затянуто дымом и пыльной взвесью, в нос бил насыщенный запах гари.

Оконный проем первого этажа, из-за наличия цокольного, полуподвального этажа, находился достаточно высоко. Какое-то неясное шевеление в темном, дальнем углу комнаты инстинктивно уловило боковое зрение Андрея, пока он выжимался на руках, подтягивая тело.

Оттолкнувшись ногами и усилив толчок за счет упершихся в подоконник рук, Андрей взобрался в проем и тут же, выбросив руки с автоматом вперед и подобрав подбородок к груди, ловко кувырнулся на пол. Он инстинктивно приготовился разбить костяшки пальцев в кровь при жестком приземлении. Но руки наткнулись на что-то неожиданно мягкое.

Этот кульбит он проделал вовремя. Кашляющее тарахтение разорвалось из угла. Порция пуль просвистела над подоконником и зазвенела, отскочив от чугунных батарей. Двигаясь через голову по инерции кувырка, Аникин попытался угадать местонахождение цели в кубарем вращавшейся для него комнате и нажал спусковой крючок.

XXXIV

Кто-то тяжело охнул в углу. Раздался лязгающий стук упавшего на деревянный пол оружия. Когда Андрей очутился на ногах, дым развеялся достаточно, чтобы Аникин мог оглядеть пространство достаточно тесной комнатенки. В самом углу полулежал фашист, широко раскинув прямые ноги.

Струя крови вытекала у него изо рта, капая на пятнистую куртку. И каска его тоже была обтянута пятнистой материей. Эсэсовец. В такие же камуфлированные куртки были одеты и два других немца. Они лежали возле оконных проемов, оба лицом вниз. Значит, Андрей в своем полете «щучкой» натолкнулся на спину убитого фрица. Спасибо, смягчил приземление.

Аникин стремительно подбежал к распахнутой, испещренной осколками двери. Обернувшись, он увидел, как в окно уже карабкается Тютин, а снаружи маячит Климович.

– Подвал!.. – крикнул им Аникин, заскакивая в соседнюю комнату.

Весь пол в ней был покрыт щебнем, а единственное окно основательно обложено мешками с песком, на которых лежал немецкий солдат. Он сжимал в мертвых руках винтовку, повернув белое как мел лицо чуть набок, отчего казалось, что он улегся поудобнее, щекой на мешок, и сладко спит. Вся мешковина под его щекой была бурой от крови, которая, наверное, натекла из навечно «усыпившей» его дырки в голове.

– Сдавайся! Гитлер капут! Сдавайся!.. – кричал в подвальное оконце Липатов, решивший сэкономить гранаты и провести переговоры с немцами, запершимися в подвале. Из проема вылетела автоматная очередь.

– Вот гады… бей их… – со злостью, рыча, прокомментировал взбешенный замкомвзвода. Такой невоспитанный ответ Липатыч почему-то воспринял как личную обиду.

Бойцы, следуя примеру старшины, не церемонясь, забросали подвал гранатами. Когда Липатов сорвал автоматной очередью замок на ведущей в подвал двери и они спустились вниз, вся работа была сделана. Почти все вражеские солдаты были мертвы. Липатов, уверенно перешагивая через трупы, шел впереди, с автоматом в правой руке.

– Собрать оружие… Стрелковое, гранаты, фаусты… У них тут, мать их, целый арсенал…

В самом конце разветвленного подвального помещения он наткнулся на двух раненых немцев, корчась на убитом глиняном полу, при виде Липатова они испуганно вздернули руки вверх и забормотали что-то по-немецки посеревшими губами.

Подняв автомат в вытянутой руке, Липатов в упор выпустил очередь в одного, потом – во второго. Потом он резко развернулся и, не оборачиваясь, зашагал назад.

– Гады… в начале надо было… я же предложил… гады… – вслух, с неостывшей злостью, бормотал он.

XXXV

Когда Аникин и другие бойцы, зачищавшие здание, покинули его, «тридцатьчетверки» были уже далеко впереди. Возле корпусов машин маячили фигуры штрафников, прикрывавших их движение.

Чем ниже по улице спускались танки, тем сильнее наращивали они темп своей стрельбы. Во время уличных боев боекомплекты у экипажей расходовались с молниеносной скоростью, поэтому запасливые танкисты умудрялись впихнуть в башню и в боевое отделение по два, а то и по три боекомплекта.

Поначалу, конечно, повернуться негде было, но с ходом боя пространства в отделении управления становилось все больше – только успевай через башенный люк выгружать стреляные гильзы. К моменту, когда штурмовой отряд преодолел рубеж баррикады, в танке Головатого подходил к концу второй комплект снарядов, а у Шаталина стрельбу вели уже сверхурочными бронебойными из третьей серии.

Командиру пришлось отдать приказ о строжайшей экономии снарядов, для того чтобы осталось достаточно для штурма «зеленой линии». Поэтому при продвижении в русле улицы танкисты делали упор на пулеметы, не пуская в ход башенные орудия.

Теперь, когда уличные здания закончились и машины выходили на оперативный простор, перед ними ясно просматривалась главная цель: длинное, вытянутое в ширину здание депо, примыкающие к нему хозяйственные постройки, между которыми пролегли оборонительные ряды «зеленой линии».

XXXVI

Из четырех вражеских артиллерийских расчетов, находившихся в секторе наступления штурмового отряда Головатого – Аникина, один танкистам удалось подавить сразу. Прямое попадание бронебойного снаряда, отправленного стрелком-наводчиком «тридцатьчетверки» Головатого Федором Жаричевым, исковеркало 76-миллиметровое орудие артдивизиона, двух из четверых номеров расчета – заряжающего и подающего – разорвало осколками на месте, а командира орудия и второго подающего мощным гребнем взрывной волны отбросило в сторону вместе с ящиками с боеприпасами, разбросав снаряды по земле, как будто это высыпались спички из спичечного коробка́.

По другим артиллерийским расчетам танковые орудия «тридцатьчетверок» вели прицельный орудийный огонь. Работали и пулеметы, обстреливая вырытые в виду здания депо траншеи.

Когда Андрей миновал границу окончания улицы, обозначенной рядом высоких тополей, перед его глазами вдруг выросла стена высоких, четырех-пятиэтажных зданий города. Верхние этажи домов, кроваво-красные, будто мясной фарш, плоские и острые черепичные крыши торчали из-за товарных вагонов, запрудивших железнодорожную станцию. Возможно, фашисты специально нагнали сюда составы, чтобы создать преграду для продвижения советских войск.

И вправо, и влево, насколько хватало глаз, тянулись железнодорожные составы, а там из-за их спин выглядывали застекленные и ощеренные, черные глазницы домов. Некоторые здания были охвачены огнем, из выбитых окон и проломленных снарядами и авиабомбами крыш поднимался черный дым. Клубами этого дыма было затянуто все – здания, проходы между домами и улицы, небо над городом. Он, как будто предчувствуя уготованную ему судьбу, кутался в траурный погребальный саван. Запах гари чувствовался даже здесь, на подступах. Еще шаг, один шаг… Это он – город, логово зверя, Берлин…

XXXVII

Только оказавшись на открытом пространстве, Андрей осознал, каким неумолкающим грохотом канонады заполнено все вокруг. Как будто небеса разверзлись тысячью неутихающих громовых раскатов, снова и снова обрушивающихся на каменное море, раскинувшееся впереди.

Слева, примерно в полукилометре, жарко горели цистерны и деревянные вагоны на путях. Клубы жирного, лоснящегося дыма жадно, словно по невидимым небесным канатам, взбирались высоко вверх. С неба, сквозь немолчный грохот, доносился мерный и густой гул авиационных моторов.

Вдруг слева, метрах в двухстах, появился танк. Он двигался параллельно атаке наступающих в фарватере «тридцатьчетверок» штрафников. Аникин сразу узнал эту машину, стремительно движущуюся к железнодорожным путям по еле заметному скату. Номер – 53 – каленым тавром отпечатался в памяти в тот момент, когда «ИС» своим 122-миллиметровым орудием раскроил бронированную морду сторожевой «пантеры», безнаказанно скалившейся возле баррикады.

Едва выйдя из-под прикрытия улицы, «ИС» сбавил скорость, тем самым уступив место снаряду, которым попыталось встретить его немецкое орудие, крайнее слева с позиции «тридцатьчетверок». 76-миллиметровый снаряд просвистел перед самым стволом «ИСа», взорвавшись у стены окраинного дома.

XXXVIII

Этот артиллерийский расчет был закопан по всем правилам, в полный профиль, с усиленным насыпью и бревнами бруствером и специальной амбразурой, позволявшей стволу орудия держать в поле зрения достаточно широкий сектор обстрела.

122-миллиметровый снаряд, ювелирно пущенный «ИСом» в ответ, лег точно в эту амбразуру. Ширина просвета и калибр подошли друг другу идеально. Направленный по ходу выстрела, в сторону железной дороги, мощнейший взрыв, будто гигантской стальной метелкой, вымел из артиллерийского окопа груду металла, только что бывшую орудием, и обезображенные куски человеческой плоти, только что бывшие артиллерийским расчетом.

«Тридцатьчетверки», не сбавляя ход, стали расходиться в стороны, стремясь выйти из-под фронтального обстрела вражеских орудий. Шаталин, охватывая правый фланг, оказался под углом к вражескому расчету, который вел огонь с крайней правой точки сектора наступления. Фашисты приспособили под огневую позицию каменные стены невысокого сарая, проломив заднюю сторону для удобства ведения стрельбы. Они явно не успели за перемещениями русского экипажа. На ходу развернув башню вправо, танкисты чуть сбавили скорость и в тот же момент произвели выстрел.

Осколочно-фугасный снаряд вошел в побеленную кирпичную кладку, обрушив строение и погрузив все в завихрения огня и дыма. У вражеской артиллерийской точки, оставшейся в одиночестве практически по центру, у самого начала разрушенного теперь почти наполовину здания депо, шансов практически не осталось.

Разгоряченный удачной стрельбой «зверобой» и поймавшие кураж «тридцатьчетверки» практически одновременно, из трех танковых орудий, выстрелили по немецкой пушке. Огненный смерч обрушился на то место, где окопались артиллеристы, и превратил его в глубокую обугленную воронку. По инерции ударная волна обрушила фасад депо, превратив его в груду обломков.

XXXIX

Танковые пулеметы гвоздили градом пуль оборонительные траншеи, до основания срывая брустверы. Ошеломительный итог дуэли танковых экипажей и немецкой артиллерии, видимо, произвел на умы и сердца оборонявшихся неизгладимое впечатление.

Когда гусеницы танков приблизились вплотную к траншеям и штрафники развернулись в цепь, выбежав из-под прикрытия бронированных корпусов, немцы стали выскакивать из окопов, показывая свои спины. Кто-то, в ком ненависть и злоба пересиливали инстинкт самосохранения, пытался оказать сопротивление.

Аникину на бегу удалось уложить точно выпущенной очередью одного «фаустника», который, как черт из табакерки, вдруг возник, точно из-под земли, с взведенным гранатометом и физиономией, перекошенной пароксизмом остервенелого отчаяния.

Танки пересекли линию траншей и принялись маневрировать в виду хозпостроек, круша и давя все и вся, настигая очередями своих пулеметов пытавшихся спастись бегством. В траншее завязалась рукопашная схватка.

Штрафники, охваченные лютой ненавистью, стреляли в серые шинели, пятнистые куртки, мозжили прикладами, кромсали лопатками перекошенные страхом и злобой лица, поднимали врагов на штыки и ножи.

Бойцы мстили за павших и искалеченных товарищей, за поруганных матерей, жен, сестер, снова и снова с головой купали фашистов в их же крови, и сами с головой окунались, стремясь во что бы то ни стало смыть коросту своих грехов, давящую тяжким грузом, начисто вымыться в кровавой бане и, искупавшись в ней, искупить…

* * *

Слева, следом за вторым «ИСом», показались фигуры пехотинцев. На штурм оборонительных немецких позиций шли бойцы Настасенко из второго взвода отдельной штрафной армейской роты. К этому времени аникинцы при поддержке своих «тридцатьчетверок» значительно расширили захваченный участок «зеленой линии», раздвинув его и вправо и особенно влево, чем значительно упростили своим товарищам из второго взвода боевую задачу.

Андрею даже удалось перекинуться парой слов с Настасенко. Молодой лейтенант, с перевязанной бинтом головой под шапкой-ушанкой, обрадовался как ребенок, увидев Аникина и его бойцов. И тут же, во время разговора с Андреем, чуть не потерял сознание.

– Ничего, ничего… отпустило… – успокаивающе, с вымученной виноватой улыбкой, произнес Настасенко, отводя от себя руки бросившихся на помощь Аникина и стоявших тут же рядом Липатова и настасенского замкомвзвода, крепкого вологодского мужика Мартынова.

– Балкой шибануло командира… – поясняя, запричитал Мартынов, будто оправдываясь, что не уберег командира. – Каска ажно вмялась, что твоя миска. Когда б не шапка, голову бы напополам раскроило…

Оставив лейтенанта на попечение его зама, Андрей и Липатыч почти бегом направились вдоль траншеи в сторону немецких позиций, захваченных взводом. Они миновали одну из артиллерийских огневых точек, крайнюю справа, уничтоженную выстрелом «ИСа». Они были вырыты по всем правилам обороны, имели даже запасную позицию для ведения стрельбы. Но воспользоваться ею фашистские артиллеристы не успели. Черная, еще дымящаяся воронка зияла на месте, где стояло мощное 75-миллиметровое орудие. Сама пушка, с погнутым стволом и смятым защитным щитом, лежала на боку, на верхнем краю воронки. По всему диаметру страшного конуса были разбросаны обезображенные трупы фашистских пушкарей. Четверо лежали в самой воронке, еще четверо угадывались в страшных останках, разбросанных в радиусе нескольких метров от воронки.

В обход воронки, навстречу им бежал Шевердяев.

– Видали, товарищ командир?! Ай да «ИСы»!.. – в еще не остывшей горячке боя крикнул он, кивая головой в сторону страшной картины уничтоженного артиллерийского расчета.

– Ай да «ИСы»! И наши танкисты молодцы! – с нескрываемой злой радостью добавил Шева. – Так им – гадам… За Никодима…

Несколько немцев успели сдаться в плен и теперь, перепорученные взводным под контроль Тютина и Жижевича, как испуганное стадо овец, жались к разрушенной стене депо, от страха не обращая внимания на нависшие прямо над их головами, тлеющие кровельные стропила.

Глава 6

Погребальный костер Третьего Рейха

I

Русская «самоходка» выкатила из-за развалин углового дома и тут же произвела выстрел. Снаряд по диагонали пересек пространство улицы справа налево и угодил в цокольную основу первого этажа дома, где укрывались Хаген и «фольксштурмовцы». Лейтенант Пиллер назначил Хагена старшим отделения, которое было выделено в арьергардную группу. Произошло это еще во время артобстрела, который русские обрушили на северный берег канала Тильтов, стремясь уничтожить огневые точки, расположенные вдоль всей окраины, примыкавшей к водному рубежу.

Снаряды всех калибров посыпались на противоположный берег почти сразу после того, как бронетранспортер «Ханомаг», в котором находился Хаген вместе другими отступавшими, переправился через единственный мост через Тильтов, в районе полутора километров.

Артобстрел со стороны наступавших длился более получаса. За это время огневой вал русских орудий превратил в руины широкую, в глубь кварталов уходящую полосу зданий вдоль канала. Из разрушенных верениц домов в небо поднимались целые тучевые фронты, непроглядной пеленой заслоняя и без того тусклый свет спрятанного за облаками апрельского солнца.

Пасмурная серая мгла и густой смог нависли над дымящимися крышами и в прогалинах улиц. Казалось, что наступил вечер, и зарева многочисленных пожаров в насквозь охваченных огнем домах окрашивали все вокруг в зловещие кроваво-красные оттенки.

II

Квартал, который должны были оборонять фольксштурмовцы лейтенанта Пиллера, примыкал вплотную к набережной. Почти все здания вдоль обеих сторон улицы в этом квартале были объяты пламенем.

Лейтенант разбил свой взвод на три группы. Костяк первой составили фузилеры с нашивками Ваффен-СС. Они – четверо солдат лет тридцати – держались вместе и были «приданы для усиления» фольксштурма, как и сам командир. Две остальные группы почти поголовно состояли из фольксштурма и гитлерюгенда.

Вторым отделением, которое должно было выдвинуться ближе к самой набережной и занять угловой дом на этой стороне улицы, командовал сам лейтенант Пиллер. Хагену лейтенант только успел сказать, что тот поступает в распоряжение Вайдена, командира третьего отделения взвода фольксштурма. Вопрос Хагена «кто это?» смыло очередным приливом взрывной волны, окатившей взвод ополченцев с головой.

Отделению, костяк которого составили фузилеры, Пиллер определил в качестве боевой позиции двухэтажное здание с чердачным окошком в деревянном фронтоне крыши. Оно, одно из немногих, нетронутых вражескими снарядами и огнем, находилось на той стороне улицы, в самой ее середине. Фольксштурмовцам предстояло сосредоточиться на двух уровнях обороны: на крыше, с использованием чердачного помещения, и в оконных проемах обоих этажей, взяв под контроль всю правую сторону улицы.

На фузилеров возлагались большие надежды в случае возможной атаки русских танков и «самоходок». Старший группы фузилер Даммер сжимал в руках трубу «панцершрека» с защитным экраном. Под мышкой, поддерживая снизу второй рукой, один из его товарищей терпеливо держал ящик с запасными выстрелами к «дымоходу».

Еще по пути, когда, только нагнав группу Пиллера, Отто увидел в руках фузилера «панцершрек», он не замедлил сообщить лейтенанту, что находился в «дымоходном» расчете в подразделении истребителей танков. На это Пиллер сдержанно ответил, что у него нет оснований сомневаться в том, что фузилер Даммер хорошо владеет «дымоходом», а другого «панцершрека» – для старшего стрелка Хагена – в распоряжении взвода нет.

III

Эта тирада лейтенанта ни в коем случае не демонстрировала отношение конкретно к Хагену. Просто командир взвода фольксштурмовцев слишком дорожил каждым опытным солдатом.

Хаген сразу прочитал эту ситуацию и больше никаких просьб не озвучивал. В конце концов, его надежный, не единожды проверенный в бою «Маузер-98» – тоже достаточно весомая огневая сила.

Впрочем, лейтенант очень обрадовался тому, что Отто присоединился к его взводу, и не скрывал этой радости, однако значимости нахождения среди ополченцев фузилеров это нисколько не умалило.

Во взводе все, кроме четверых фузилеров во главе с Даммером, пополнению в лице Хагена также обрадовались. Мальчишки тут же окружили Отто и стали наперебой предлагать ему горсти патронов и целые запасные винтовочные обоймы, тем самым стараясь показать высшее проявление своего расположения.

Отто, наскоро знакомясь со своими новыми боевыми товарищами, обратил внимание, с какой заносчивостью Даммер и остальные четверо подчеркнули, что они не кто-нибудь, а «фузилеры». Тем самым подразумевалось, что они стоят в армейской иерархии намного выше какого-то обычного старшего стрелка.

С фузилерами Хагену вживую общаться до сих пор не доводилось, хотя, насколько он знал, этим громким названием обозначались обычные пехотные подразделения, входившие в состав танковых, эсэсовских и прочих частей. Что-то вроде гренадеров. А само громкое название «фузилеры» происходило от фузилей – допотопных кремниевых ружей.

По этому поводу Хаген не замедлил сострить, в шутку поинтересовавшись у надувшегося от важности «панцершрекера», не работает ли его «дымоход» от кремниевого запала, так как Хаген, мол, слышал, что у фузилеров все оружие – кремниевое, как дань армейским традициям.

IV

Владелец «панцершрека» шутку поначалу не понял, а лейтенант Пиллер не смог сдержать веселого раскатистого смеха, который среди грохота канонады прозвучал совершенно неправдоподобно.

Даммер, наконец, сообразив, что над ним и его доблестными друзьями издеваются, одарил Отто таким испепеляющим взглядом, которому мог бы позавидовать реактивный огневой залп «панцершрека». Но Хагену на эмоции эсэсовцев было плевать. Его еще в «Курмарке» сильнейшим образом раздражало высокомерие, которое эсэсовцы считали необходимым выказывать перед обычными армейскими при каждом удобном случае. Пусть не задаются и знают, что Хаген на передовой повидал и не таких вояк.

Чем человек храбрее и надежнее в деле, тем он скромнее в обиходе. А такие напыщенные павлины, как правило, хороши только на словах. «Посмотрим, – подумал Отто, – как вы запоете, когда вражеский танк покатит, наведя свое башенное орудие на вас, готовясь выстрелить прямой наводкой».

Когда взвод попал в зону интенсивного артиллерийского обстрела, фузилеры показали себя молодцами. Группа Даммера выдвинулась вперед и повела весь взвод. Они перемещались перебежками, от угла к углу, постоянно сменяя друг друга и грамотно осуществляя прикрытие.

Пиллер, бежавший в середине развернувшегося в цепь взвода, возле Хагена, успел сказать ему, что гефрайтер Даммер также был направлен в ополчение из сформированного позавчера здесь полка фолькс-гренадеров, а до этого был командиром отделения в роте разведки.

V

Чем ближе люди Пиллера подбирались к обозначенному для взвода кварталу обороны, тем оглушительнее становилась нескончаемая канонада разрывавшихся русских снарядов. Враг снова переместил огонь своих артиллерийских батарей из глубины жилых кварталов на набережную канала, сосредоточив массированный огонь средней и тяжелой артиллерии на позициях тех, кто оборонял северный берег канала Тельтов и чьи тылы в случае возможного форсирования русскими канала и прорыва через линию обороны должны были прикрыть фольксштурмовцы лейтенанта Пиллера.

Отто уже заметил, что боеприпасами взвод был оснащен достаточно сносно. В руках фузилеров и нескольких фольксштурмовцев пожилого возраста было шесть ящиков с запасными обоймами для винтовок. Но настоящими богатеями весь взвод можно было считать по количеству фаустпатронов. У каждого за спиной болтались по две трубы, а у некоторых Отто заметил и более мощные модификации одноразовых ручных гранатометов – «панцерфаусты». Кроме того, фолькс-штурмовцы по очереди, по парам старательно тащили по три ящика с запасными «панцерфаустами», как позже сообразил Хаген, – по ящику на каждое отделение.

Во время одной из перебежек, когда Отто с нетерпением ожидал своей очереди, один из ополченцев, по виду почти старик, попытался по собственной инициативе снабдить Хагена четырьмя оборонительными гранатами, извлеченными им из холщовой армейской сумки, висевшей у него на шее. Ее ремень туго перетягивал пальто мужчины из дорогой английской шерсти. Казалось, она притягивает старика своим весом к земле, и он стремился как можно больше разгрузить свою тяжкую ношу.

VI

Принимая гранаты в горсть, Отто не мог не обратить внимания на белые холеные руки пожилого мужчины, с чрезвычайно подвижными, длинными пальцами. «Лимонка» в этих руках, живших будто отдельной от их владельца жизнью, выглядела совершенно нелепо. Пальцы были хваткими и сильными, но было видно по тому, как они сжимали гранату, что они держат ее первый раз в жизни.

Отто остановил поспешные движения копошащегося в сумке старика и предложил ему взять и понести всю сумку. Тот тут же с благодарностью согласился, виновато оглядываясь на лейтенанта.

– Спасибо, молодой человек… – интеллигентно поблагодарил старик.

Он выглядел как профессор или пожилой учитель музыки. Догадка Отто оказалась недалека от истины.

– Кстати, я не представился… – откашлявшись, все с той же учтивостью произнес старик.

Поправив правой рукой ремень висевшего на плече «Маузера-98», он взял шляпу за верх и приподнял ее.

– Меня зовут Вайден… – представился старик. – Хельмут Вайден. Я виолончелист… Играл в Берлинской опере.

Отто посмотрел на него, как на привидение.

– Вайден?! – не сдержавшись, переспросил он. – Вы – командир нашего отделения?!.

Смесь недоверия, удивления и досады прозвучала в этом невольном вопросе Хагена.

Виолончелист Вайден с виноватой улыбкой закивал головой.

– Какого черта вы здесь делаете? – возмущенно прокричал Отто. – Вам здесь нельзя находиться!..

– Не ругайтесь, молодой человек… – снисходительно сделал замечание старик. – Наше место определяем не мы. Наше место определяет судьба. К тому же здание нашей оперы разбомблено, и, следовательно, я лишился места работы.

– Вы не понимаете!.. – с ходу вспылил Хаген. – Вас могут убить! Лейтенант Пиллер! Его надо отправить отсюда…

VII

Старик крепко сжал плечо Хагена так, что Отто ощутил цепкую силу, таившуюся в натруженных пальцах этого пожилого музыканта.

– Не кричите! В конце концов, это некрасиво… – убеждающим шепотом зашипел Вайден. – К тому же меня научили стрелять из винтовки… И еще… Я ваш командир, черт возьми…

Ругательство, произнесенное Вайденом, помогло Хагену взять себя в руки. В конце концов, старик прав. У него не меньше прав сдохнуть на улицах этой про́клятой столицы про́клятой всеми богами страны. Не меньше, чем у Хагена и фузилера Даммера, или у тех молокососов из гитлерюгенда, на чьих лицах животный страх борется с неистребимым мальчишечьим любопытством. Или у гауптвахмистра Пфлюгера, который собственными руками реализовал это право на берлинском перекрестке, чтобы не оттягивать удовольствие. У них у всех есть право умереть на этой треклятой имперской брусчатке. И не стоит беспокоить по этому ерундовому поводу господина лейтенанта.

Впрочем, лейтенант даже не смотрел в их сторону. Его внимание, как и взгляды всех остальных, было приковано к передовой группе Даммера.

VIII

Они находились на один дом впереди и готовились перебежать на другую сторону улицы. Крыша здания, к цоколю которого они прижимались, гудела от пожара. Прогоревшие доски проламывались вниз, разбрасывая в стороны куски черепицы, обломки обгоревших стропил, которые, падая на брусчатку, озарялись снопами искр.

К этому моменту русские снова перенесли огонь своей тяжелой артиллерии в глубь города. Набережную и примыкавшие к ней кварталы обстреливали десятки вражеских минометов. В воздухе стоял неумолкающий вой, который перекрывали взрывы крупнокалиберных мин. Их осколки носились повсюду, кроша штукатурку, осыпая каждый квадратный метр мостовой и каменных стен.

В этом кромешном аду отделение фузилеров, не откладывая в долгий ящик, предприняло попытку занять свою огневую позицию. Им предстояло выполнить наиболее опасный маневр: среди взметавшихся разрывов мин, неумолкающего свиста осколков, рушащихся сверху кусков кирпича и черепицы они должны были пересечь полотно уличной мостовой.

Первыми смертельно опасную дистанцию преодолели сам Даммер и второй номер «дымоходного» расчета – фузилер с винтовкой, перекинутой за спину, державший в обеих руках по ящику с запасными выстрелами к «панцершреку».

Как только они, согнувшись в три погибели, ступили на брусчатку, наверху раздался страшный треск и высокий деревянный фронтон начал стремительно крениться в сторону мостовой.

Даммер успел поднять голову вверх и истошно крикнуть «Назад!» тем из своего отделения, кто находился у стены. И опытные фузилеры, и ребятишки из гитлерюгенда с фаустпатронами наперевес испуганно отпрянули назад. Пылающий деревянный фронтон с грохотом рухнул как раз на то место, где они находились секунду назад, подняв целые снопы искр.

Командир отделения эту картину увидел уже с другой стороны улицы, тут же спешно заскочив в распахнутую дверь в подъезд дома, который его отделению предстояло превратить в неприступный «фестунг»[19].

IX

В целом, как позже рассудил Хаген, лейтенант принял единственно правильное решение: не распылять и без того маломощные силы взвода по всей улице, а сосредоточиться в трех ключевых узлах обороны, спроецировав контроль над кварталом в подобие равнобедренного треугольника, вершины которого – два угловых дома на правой стороне улицы и здание в самой середине противоположной стороны.

Расстояние между вершинами этой умозрительной оборонительной геометрической фигуры лейтенант Пиллер тоже определил грамотно – около ста пятидесяти метров. Оптимальная дистанция для фаустпатронов, которыми в избытке были оснащены все три отделения. Их перекрестный огонь должен был дать в проекции оптимальный результат при поражении всех целей, которые предпримут попытки пройти через эту улицу.

Когда взводный сообщил о необходимости разделиться, Хаген тут же вызвался помочь донести его группе ящик с фаустпатронами. Лейтенант не спорил, видимо, не желая тратить драгоценное время, только коротко крикнул «хорошо».

Хаген тут же сменил одного из мальчишек у рукояти ящика, другой рукой взяв винтовку за ствол, для удобства при перебежке.

X

Пиллер, обернувшись и выкрикнув имя Вайдена, пожелал ему удачи и тут же, не дожидаясь ответа, повел свою группу с торчащими из-за спин фаустпатронами вдоль стен домов. Ему предстояло воплотить опасную затею – пробраться в угловое трехэтажное здание на самой набережной.

Этот дом, с массивными каменными стенами, уже был полуразрушен, но, по оценке лейтенанта, еще мог стать надежным убежищем для тех, кто предпримет попытку осуществить оборону квартала, главным образом, вследствие своих толстенных стен и стратегического расположения.

Чем ближе к набережной подбиралась группа Пиллера, тем оглушительнее и отчетливее становился шум несмолкавшей стрельбы. Где-то совсем рядом, на берегу, у самого пересечения улицы с проезжей частью набережной, стучал пулемет, выпуская в сторону противоположного берега очередь за очередью. Автоматная трескотня и винтовочные выстрелы не утихали. Беспорядочный рой пуль градом осыпал стены домов с обеих сторон улицы и брусчатку мостовой.

Здание на левой стороне, вернее каменный, черный от копоти остов, дымилось. У его угла стояло сожженное орудие, такое же черное, как и стены дома. Возле стены и у искореженного щита орудия, в неглубокой, но широкой воронке, захватывавшей почти пол проезжей части, лежали обугленные трупы, по-видимому, артиллерийского расчета.

К тому моменту, когда лейтенант и остальные фольксштурмовцы достигли углового дома, пулемет не затих ни на секунду. Из-за обгорелого здания раздался звук орудийного выстрела, и тут же прогремел взрыв где-то совсем рядом с людьми Пиллера, на этом берегу. Как будто стреляли прямой наводкой.

XI

Оконный проем был достаточно высоко. Напарник Хагена, парнишка лет шестнадцати, с густо обсыпанным веснушками лицом и огненно-рыжими бровями и веками, двумя руками вытащил осколки стекла из низа оконной рамы, потом положил на подоконник обе бывшие с ним трубы фаустпатронов.

После этих приготовлений, которые Хаген не торопил, ему пришлось подсадить парнишку наверх. Тот ловко вскарабкался и тут же повернулся, чтобы принять ящик с запасными «фаустами». Втащив в одиночку тяжеленный ящик, он приветливо махнул рукой и выкрикнул: «Спасибо!»

– Что значит спасибо? – переспросил Хаген. – Теперь ты помоги мне залезть…

– Но тебе надо вернуться… – как заученный урок, отвечал гитлерюгенд. – Ты вызвался только помочь донести…

– Не спорить со старшим по званию… – суровым солдатским тоном перебил подростка Хаген.

Не дожидаясь помощи, он ухватился руками за массивную деревянную раму и, подтянувшись на руках, выбросил правую руку вперед, поймав край подоконника. Мальчуган, не мешкая, уже помогал Хагену вовсю, втаскивая его за сукно шинели внутрь здания.

XII

Сгруппировавшись и мягко приземлившись с подоконника на кучу щебня, Хаген тут же вскочил на ноги.

– Хватай… – коротко сказал он, кивнув головой в сторону лежащего поперек подоконника ящика.

Парнишка соображал быстро и делать все старался так же. Огибая рухнувшие куски потолка, застрявшие в проломленных стенах кровельные балки, они побежали по зияющим в серое небо, пропахшим дымом и гарью комнатам. Впереди мелькала фигура лейтенанта. Он шагал быстрым шагом, левой рукой выкрикивая имена и указывая боевую позицию каждого.

Фольксштурмовцы должны были по периметру занять внешний, левый угол здания, одной своей стороной выходивший на набережную, а другой – от набережной внутрь улицы.

Хаген и парнишка втащили ящик в комнатушку, превращенную несколькими прямыми попаданиями снарядов в груду руин.

– Бросай здесь… – крикнул Отто, показывая винтовкой на груду щебня прямо перед собой.

Разобравшись с ящиком, он тут же бросился к пролому во внешней стене, который обвалил часть оконного проема. Прямо перед ними, метрах в десяти, тянулся канал Тельтов. Справа, в дыму и разрывах снарядов, Хаген увидел мост, тот самый, по которому он на «Ханомаге» обергефрайтера Венка вошел в город. Он был взорван. Развороченные металлические конструкции свисали до самой темной воды.

Вся поверхность канала, похожего на темно-зеленое бутылочное стекло, была затянута дымом. Этот берег набережной, весь изрытый воронками, представлял собой страшную картину. Повсюду горели и чернели уничтоженные огневые гнезда, такие же страшные, как то, что находилось неподалеку, возле дома напротив. Отдельные группки солдат, по двое, по трое, перебегали от срытой почти до основания траншеи в сторону домов.

XIII

Кто-то продолжал оказывать сопротивление. Грохотали несколько пулеметов, один из которых оглушительно работал где-то совсем близко. 45-миллиметровое орудие вело огонь почти от самого основания моста. Чуть ближе, откуда-то из соседнего квартала, прикрываясь зданиями, вело огонь орудие более крупного калибра, скорее всего 75-го.

Обе пушки обстреливали по диагонали противоположный берег. Там, среди выраставших то и дело кустов огня и дыма, хорошо просматривались танки и самоходки русских. Вражеские солдаты копошились у самой кромки темной воды, пытаясь спустить в воду развернутый на каменном берегу понтон.

Еще дальше влево гладь канала пересекал понтонный мост. По нему переходила техника и фигурки людей. Водяной столб взметнулся совсем рядом с ним, окатив водой тех, кто находился на мосту. Это ухнуло с правого бока 75-миллиметровое орудие. Второй выстрел оказался точным. Взрыв вспучил деревянные бревна наведенной русскими переправы, взметнув их вверх вместе с находившимися на ней солдатами и самоходками, а потом обрушив вниз, в красно-бело-зеленую пену.

Тут же с противоположного берега, в последовательной очередности, закурились несколько белых облачков. Звуки выстрелов пришли чуть позже, вместе с оглушительными разрывами снарядов, принявшихся крушить все, что находилось в том месте, откуда стрелял орудийный расчет 75-миллиметровой пушки.

Оставалось надеяться, что артиллеристы успели вовремя убраться на запасную огневую точку. Если они пережили огневой вал и до сих пор ведут огонь, значит, со смекалкой и расторопностью у них все в порядке.

XIV

Помимо нескольких снарядов, прилетевших с той стороны канала, прогремел как минимум один выстрел откуда-то слева. Рассмотреть, что происходит на левой стороне набережной, как раз напротив только что разрушенной переправы русских, мешало выгоревшее здание с уничтоженным расчетом артиллеристов.

Оттуда доносился рев моторов, уханье орудийных выстрелов и шум стрельбы из стрелкового орудия. Неужели русским удалось переправиться на этот берег и они ведут бой уже здесь, на набережной?

Хагену был хорошо виден противоположный берег. С учетом водной преграды Тельтова – от силы сто пятьдесят метров. Такая близость противников друг к другу доводила обе противоборствующие стороны до неистовства. То русские принимались беспорядочно палить из танковых пулеметов и орудий своих машин, в беспомощной злобе мечущихся по противоположному берегу. Потом им начинали отвечать разрозненные, но не сломленные силы с немецкого берега.

Стрельба не затихала ни на минуту. Боеприпасов не жалели ни те, кто стремился во что бы то ни стало перебраться через канал, ни те, кто стремился во что бы то ни стало этого не допустить.

Хаген расчистил нижнюю часть проема, рукой скинув на пол битый кирпич, куски известки и глины. Образовалась выемка, удобная для того, чтобы укрепить в ней для стрельбы винтовку. В прицел были видны фигуры вражеских солдат. Они сновали по противоположному берегу, карабкались вверх и вниз по каменному скату противоположного берега с досками и бревнами. Мишени – как на ладони.

XV

Отто прицелился, но не успел произвести выстрел. Чья-то рука затрясла его за плечо. Обернувшись, Хаген увидел парнишку – своего напарника по ящику с фаустпатронами. В руках он держал один из своих «фаустов», с явным намерением его использовать.

– Можно пальнуть сейчас? – горя от нетерпения, спросил он.

– Не сейчас!.. – урезонил его Хаген. – Поставь гранатометы в угол. Пусть они тебе не мешают. Забудь о них. Нам предстоит тяжелый бой, и каждый фаустпатрон должен быть использован наверняка. Сейчас твое оружие – винтовка!

Парнишка послушно кивнул и, повторяя за Хагеном, принялся расчищать в соседнем оконном проеме место для стрельбы.

– Эй! – окликнул его Отто. – Не здесь!..

Он показал рукой на следующий, третий по счету, крайний справа проем в комнате. Потолок и часть крыши над ним отсутствовали, вернее, они лежали тут же, на паркетном полу, в виде потрескавшихся кусков потолочной глины, кучи щебенки, фанерных планок и досок.

Винтовочные выстрелы раздались совсем рядом, в угловой комнате здания. К ней вплотную примыкала комната, в которой расположились Хаген и его напарник из гитлерюгенда.

– Герр обершютце![20] – раздалось за спиной Хагена.

Из-за шума стрельбы он совершенно не услышал, как лейтенант вошел в разбитое помещение. Свой карабин он держал наперевес и подобрался на корточках, гусиным шагом вплотную к Хагену, чтобы тот мог расслышать его слова в грохоте боя.

– Ящик у вас? – первым делом спросил он.

– Да, герр лейтенант! – криком ответил Отто, показывая рукой в пространство между балками и углом комнаты, где были сложены ящик и фаустпатроны парнишки.

Лейтенант уже не вспоминал про свое решение оставить Хагена в отделении Вайдена. Сейчас он был нужнее здесь, на переднем крае набережной.

XVI

Вражеские «самоходки», скопившиеся на южном берегу канала, принялись интенсивно обстреливать позиции набережной. Залпы обрушивались на сектор возле моста, где находилась застава. Беглый огонь вели вдоль всей линии немецких траншей на набережной.

Со стороны оборонявшихся пытались огрызаться артиллерийские орудия и пулеметы. Два или три русских танка из своих пулеметов расстреливали здания, примыкавшие к набережной, кучно обрабатывая каждый оконный проем, каждую дыру в стенах.

Судя по всему, противника здорово разозлило, что расчету немецкого 75-миллиметрового орудия удалось точным выстрелом разрушить наведенную русскими понтонную переправу, да еще отправить в воды канала вражеских солдат и технику.

– Нужно установить связь с кем-то из линии обороны… – кричал Пиллер чуть не в ухо Хагену. – Они должны знать, что за их плечами находится взвод фольксштурма.

Хаген сообщил командиру о том, что где-то неподалеку действует орудийный расчет, а также работает пулеметчик. Отто тут же вызвался отыскать кого-то из оборонявшихся.

Пиллер принял решение послать на поиски артиллеристов парнишку из гитлерюгенда.

– В этом городе они чувствуют себя как рыба в воде… Каждую подворотню знают, каждый люк канализации… – объяснил свое решение лейтенант Пиллер. – В любую щель пролезут… Вы нужнее на огневой позиции, старший стрелок!..

XVII

Оказалось, что подростка зовут Карл-Хайнц. Он попросил взять с собой, как он выразился, свои «фаустпатроны». Лейтенант разрешил взять один одноразовый ручной гранатомет, что немало расстроило парнишку. Пиллер объяснил, что от него требовалось, и по смышленым ответам и кивкам Карл-Хайнца стало очевидно, что свою боевую задачу паренек освоил. Вскинув руку в армейском приветствии, он, недолго думая, исчез за кучами кирпича и строительного мусора.

– Дай ему волю, он бы один утащил с собой все гранатометы… – прокомментировал его уход лейтенант Пиллер.

Пожелав Хагену удачи, он удалился. Лейтенант сделал это вовремя, потому что, как только он покинул периметр разрушенной комнаты, сюда влетел вражеский снаряд. Ударившись о внутреннюю стену, он взорвался с таким оглушительным треском, что Отто на миг потерял нити сознания.

В глазах у него потемнело, и всего его качнуло вверх-вниз. Спиной и ногами Хаген ощущал, как камни градом сыплются на него. Пыль и мельчайшая взвесь штукатурки взметнулась клубами, заполнив каждую щель комнаты, забив ноздри и легкие.

Ругая все на чем свет стоит, откашливаясь и отплевываясь, Хаген повернулся с живота на спину и попытался оглядеться. В глаза точно плеснули горсть известковой пыли. Их нельзя было протереть. Руки, лицо – все на нем было покрыто толстым слоем этой взвеси.

Отряхиваясь и стараясь втянуть свежий, пахнущий дымом воздух снаружи, Отто поднялся на колени. Черт, по ним хорошо саданули. Если бы Карл-Хайнц еще оставался здесь, его наверняка бы расплющило этим взрывом. Снаряд влетел как раз в крайний справа проем окна.

XVIII

Хаген отчетливо услышал крики. Они доносились с улицы. Кричали по-русски. Он прополз к соседнему, среднему окну и попытался выглянуть наружу. С самого боку ему была видна лишь часть Т-образного перекрестка набережной и улицы, которую они должны были оборонять. Слева, вдоль канала, накатывала русская самоходка. Вот пехотинец, в короткой зимней куртке и шапке, попытался обежать ее по правую руку. Но что-то остановило его.

Он опрометью бросился назад, под прикрытие искореженной немецкой пушки. Отто хорошо зафиксировал его взгляд, прежде чем он вернулся. Он посмотрел в сторону Хагена.

В руках русского был пистолет-пулемет с барабанным магазином. Вскинув его, он тут же открыл огонь. Только по пунктирам трассирующих пуль Отто понял, что русский автоматчик целился не в Отто. Выпущенные им очереди уходили левее. Скорее всего, он вел огонь по окнам угловой комнаты, откуда его и встретили стрельбой из винтовок.

Подобрав винтовку, Хаген спешно вернулся к второму окну. Угол был очень велик, и русский еле-еле просматривался с этой позиции. Отто выстрелил, потом еще раз. Огонь наверняка вел не только он, но и те, кто находился в угловой комнате. Стрельба заставила русского отступить под прикрытие обгоревшего здания.

XIX

Несколько пуль просвистели возле лица Хагена. Кусок кирпича откололся чуть выше его лица, прильнувшего к деревянному прикладу «Маузера». Справа, прижимаясь к борту «самоходки», по нему вел огонь другой русский.

Еще один находился со стороны хвостовой части бронированной машины и обстреливал левую сторону здания, в котором держало оборону отделение фольксштурмовцев из взвода Пиллера. Оба русских вели огонь из пистолетов-пулеметов с барабанными магазинами. Это оружие с бешеной скоростью выпускало целый рой пуль, не давая возможности высунуться из оконного проема.

Вдруг оглушительно ухнуло, с такой силой, что у Хагена снова заложило уши. Это произвело выстрел орудие самоходки. Снаряд был отправлен куда-то вправо, вдоль набережной. Хаген, оправившись, по битому кирпичу подполз к углу комнаты и нащупал в пылевом тумане брезентовую сумку с гранатами.

Вытащив оттуда одну из «лимонок», он поднялся на корточки и припал к самому краю оконного проема. До самоходки было не больше тридцати метров. За эти мгновения она продвинулась еще на пару метров. Все это молниеносно прокрутилось в мозгу Хагена, пока он выдергивал чеку, глядя в ровную пелену серого неба, затянутую рваными лоскутами черного дыма.

Пружинисто выпрямившись напротив проема, Отто метнул гранату в сторону «самоходки» и тут же нырнул обратно вниз. Приседая, он успел отследить траекторию полета брошенной оборонительной гранаты и сразу сообразил, что немного опоздал. Машина русских успела преодолеть на пару метров больше.

Хаген метил попасть перед самым днищем самоходной установки, чтобы взрыв вывел из строя ходовую часть машины. Однако самоходка уже ушла вперед на полкорпуса, и граната приземлилась прямо на брезентовый тент, которым была обтянута задняя часть, в которой укрывался экипаж самоходки.

XX

Ребристое металлическое яйцо спружинило об упругую поверхность брезента и, оттолкнувшись, словно на батуте, отскочило по диагонали вверх, в сторону канала. Граната разорвалась в воздухе, обдав осколками весь левый борт самоходной установки. Раздались истошные крики.

Один из вражеских солдат, шедший в корме машины, прокричал что-то, обернувшись, потом дал короткую очередь в сторону позиций фольксштурма. На миг он исчез за корпусом самоходки и вот уже появился снова, держа под мышки раненого. Тот пытался помочь товарищу, отталкиваясь от мостовой правой ногой. Левая беспомощно волочилась, подскакивая на выступавших камнях брусчатки.

Русский подтаскивал раненого к углу обгорелого здания. Тут же оттуда, прямо на мостовую, выскочили трое вражеских бойцов и принялись обстреливать по всему периметру первый этаж дома, обороняемого солдатами Пиллера. Двое из ива́нов вели огонь из пистолетов-пулеметов, а третий держал на весу пулемет с откинутыми вниз сошками и прикрепленным сверху плашмя магазинным диском.

Хаген едва успел укрыться, как шквальный огонь ворвался поверх его головы внутрь комнаты. Вражеские очереди секли и без того разбитые оконные проемы, дробили кирпич, изгрызая его своими металлическими зубьями.

XXI

Внезапно справа, с того направления, куда вела огонь вражеская самоходка, застучал МГ. Его очереди зазвенели по броне самоходной установки, затем переметнулись к углу обгорелого дома, сразу прижав русских к мостовой. Они, прикрыв эвакуацию своего раненого товарища, стали спешно отползать, пятясь на животах и грамотно, по очереди прикрывая друг друга.

Вражеская самоходка осталась без прикрытия пехоты, однако ее экипаж не дал задний ход. Наоборот, машина произвела еще один выстрел, продолжив движение вперед. Это и погубило ее.

Отто успел увидеть только финальную часть, эффективный результат выстрела, разворотившего правую гусеницу самоходной установки русских. Пушистый след гранаты, выпущенной из фаустпатрона, примчался откуда-то справа, ударив прямиком в передний каток. Гусеница, разорвавшись под воздействием кумулятивного взрыва, размоталась по мостовой металлической лентой. Двигаясь по инерции, машина стала разворачиваться, забирая вперед левой стороной.

Хаген тут же метнул в самоходку вторую оборонительную гранату. Она приземлилась на мостовую прямо перед орудием и закатилась под днище. Из-под гусениц, с обеих сторон, с шумом вырвался дым вперемешку с пламенем. Самоходка стала.

Радостные крики оборонявшихся огласили развалины дома. Винтовочные пули выщелкивали по броне самоходки. Но вражеский экипаж машины они достать не могли. Бронированные борта самоходной установки находились чуть ниже уровня первого этажа, и угол стрельбы был слишком низок. К тому же самоходная установка завернулась неудачно для фольксштурмовцев – орудием к зданию.

Из-за кормы подбитой самоходки вскинулся пистолет-пулемет. Его держал в руках человек в черном комбинезоне. Он стрелял с корточек. Дав широкую очередь по позиции Отто и по соседним оконным проемам, силуэт спрятался за броню. Тут же раздалась автоматная очередь с другой стороны машины. Возможно, это был тот же самоходчик, а может, другой член вражеского экипажа. Невидимый для Отто, он стрелял куда-то вправо, в ту сторону, откуда прилетела граната подбившего русскую самоходную установку фаустпатрона.

XXII

Первая маленькая победа фольксштурмовцев над противником оживила обороняющихся. Они словно почувствовали, что могут противостоять врагу. В сторону подбитой самоходки полетели гранаты, винтовочные выстрелы осыпали ее непрерывным стальным дождем. Кумулятивный взрыв пущенной из руин реактивной гранаты пробил бронированный щит бортового кузова. Брезентовый тент, накрывавший заднюю часть самоходки, вспыхнул ярким пламенем.

Вражеский экипаж оказался в ловушке, под перекрестным огнем фольксштурмовцев, поливавших русских самоходчиков винтовочным огнем из развалин, и пулеметной и винтовочной стрельбой, которую интенсивно вела огневая точка, расположенная где-то поблизости, справа.

Вражеские самоходчики и не собирались сдаваться. Они оказали ожесточенное сопротивление, ведя огонь сразу из нескольких пистолетов-пулеметов, которыми были вооружены. Особое внимание они уделяли пулемету справа, который, очевидно, особенно им досаждал.

Дважды враги предпринимали попытки закидать огневую точку гранатами. Во время одной из таких попыток, когда русский в танкистском шлемофоне вынужденно высунулся из укрытия во время замаха, Отто показалось, что он подстрелил метателя. Хотя гранату бросить он успел.

После ухнувшего взрыва пулемет на какое-то время умолк, но потом застучал с новой силой, словно обрел второе дыхание. Хаген, выстрелив по самоходчику, сам чудом избежал ранения. Пулеметная очередь наискось вошла в оконный проем слева, стесав кусок кирпича возле виска Хагена. Кирпичная крошка звонко звякнула, с силой ударившись о правый бортик каски Отто.

Пехотинцы русских, стремясь помочь подбитым самоходчикам, обрушили на позиции фольксштурма шквал огня. Сначала из-за угла противоположно стоявшего углового дома показались несколько автоматчиков. Они, используя в качестве укрытия позицию уничтоженного немецкого расчета артиллеристов, открыли ураганный огонь из пулемета и пистолетов-пулеметов.

XXIII

Под прикрытием этого огневого шквала из-за угла высунулся солдат с «панцерфаустом» на плече. Наведя конусообразную гранату на оконные проемы здания, где укрывались фольксштурмовцы, он произвел выстрел. Хаген ощутил, как вздрогнула под воздействием мощного взрыва стена, отгораживающая помещение, в котором он находился, от угловой комнаты, где располагался лейтенант Пиллер и ополченцы.

Хаген схватил стоявший в углу комнаты фаустпатрон Карл-Хайнца. Одним резким движением расправив трубу, он обхватил взведенный фаустпатрон обеими ладонями, уложив хвостовую часть себе на правое плечо. Указательный палец тут же нащупал спусковую кнопку. Хаген не стал возиться с прицелом, по проекции трубы попытавшись выцелить угол здания, возле которого укрылись русские.

Реактивный всполох с шумом вырвался из раструба, шибанув в нос Отто раскаленной, прогорклой вонью жженого пороха.

Отто даже не успел оценить результат произведенного им выстрела, так как в проем ударила автоматная очередь, выпущенная по нему со стороны самоходки.

Хаген так и сидел, с зажатой в руке, бесполезной теперь, воняющей гарью, трубой одноразового ручного гранатомета, когда в коридоре раздался топот шкрябающих по кирпичным осколкам ботинок. Отто даже не успел среагировать, как в комнату вбежал Карл-Хайнц. Он был весь обвешан пулеметными лентами. Они спадали в три или четыре мотка, свисавших и болтавшихся на его худых плечах. В согнутых в локтях руках он сжимал пулемет. Сошки его были откинуты, а из ноздреватого, длинного ствола курился дымок.

XXIV

Карл-Хайнц подбежал к Хагену.

– Герр обершютце, вы ранены?! – криком контуженого закричал он прямо Отто в лицо.

Хаген молча отрицательно мотнул головой.

– Скорее вставайте… – продолжал кричать парнишка. – Надо отходить… Отходить.

Только сейчас Отто заметил, что он был без своей гитлерюгендовской кепки. Рыжая голова его была густо покрыта копотью, как будто его окунули в ведро с мазутом или жидкой смолой.

– Где ты взял пулемет… – первое, что спросил Хаген, поднимаясь.

– Это «МГ-42»… Пулемет обергефрайтера Венка. Он был командиром экипажа бронетранспортера. Их машину сожгла русская артиллерия. Я отыскал только обергефрайтера Венка. Они убили его. И меня чуть не убили. Та самоходка, которую я подбил… Я ничего не слышу после их взрыва.

– Это ты стрелял? – переспросил Хаген.

– Герр обершютце… – деловито продолжил парнишка, подбегая к ящику с фаустпатронами. – Помогите мне. Мы должны забрать, сколько сможем. Надо уходить. Русские уже в здании.

– В каком здании? – снова переспросил Отто.

Вместо ответа он услышал яростные крики в другом конце развалин. Вопли заглушили разрывы гранат. Они следовали один за другим, потом их сменили автоматные очереди.

Карл-Хайнц сорвал крышку ящика и выхватил один фаустпатрон, второй он протянул Хагену.

– Этого хватит… – рассудительно крикнул парнишка и опрометью бросился обратно к коридору.

– Надо предупредить лейтенанта! – вдогонку крикнул ему Хаген.

XXV

В ответ раздалась пулеметная очередь. Карл-Хайнца всего трясло, когда он пытался удерживать на весу грохочущий МГ. Он вел огонь куда-то вправо, в сторону угловой комнаты.

– Они уже там! Придется – вот так!.. – истошно закричал он и махнул рукой в обратную сторону – туда, откуда он минуту назад прибежал. Хаген, на бегу засунув трубку фаустпатрона сзади за поясной ремень, перехватил винтовку и бросился следом за Карл-Хайнцем. Справа, там, где была угловая комната, все было окутано непроглядным дымом.

Хаген попробовал сунуться туда, но едкая гарь занозила ему дыхание. В клубах оседающей взвеси он увидел лежавшие возле окон, на осколках стекла и кирпича, тела убитых лейтенанта и двух подростков из гитлерюгенда. Поперек оконной рамы, перевесившись внутрь, застыл труп русского. Упавшая с его головы зимняя шапка лежала возле неестественно вывернутой руки Пиллера.

Резанувший по ушам пронзительный крик русского раздался возле самого окна. Хагена обдало волной мертвенного пота, и он опрометью бросился вдоль по коридору туда, куда бежал Карл-Хайнц.

Черная куртка парнишки мелькнула на лестничном пролете, спускающемся во двор. Карл-Хайнц настолько уверенно лавировал в узких проходах дворовых построек, что Хаген, как слепой за поводырем, молча следовал за ним.

Наконец, точно опомнившись, он вдруг остановился.

– Карл-Хайнц! – окликнул он парнишку. Тот услышал не сразу.

– Карл-Хайнц!!! Нам надо вернуться. Там остались Даммер… И отделение музыканта Вайдена.

– Кого? – недоверчиво переспросил подросток.

– Не важно. Там остались наши товарищи… – твердил, пытаясь отдышаться, Хаген.

XXVI

Парнишка как будто сомневался в словах Хагена и раздумывал, стоит ли брать их на веру, даже если их произносит старший по званию. Вообще, в лице, глазах и во всем поведении Карл-Хайнца, когда он вернулся, Отто заметил разительные перемены.

Как будто парнишке пришлось заново, в одночасье, перепроверить все, что ему до сих пор говорили и внушали старшие. И он уже сделал свои выводы.

– Мы не можем их бросить, Карл-Хайнц… – произнес Отто. Он старался, чтобы его голос звучал достаточно громко для слуха контуженого парня, но в то же время спокойно и уверенно.

– Хорошо… – твердо произнес Карл-Хайнц после минуты раздумий.

Произнеся это, он уже не бегом, а быстрым-быстрым шагом повел в другом направлении, но в сторону улицы – как сообразил Отто, – смещаясь к ее центру.

Чем ближе они подходили, тем явственнее слышались звуки орудийных выстрелов. Причем доносились они и со стороны набережной, и из глубины, оттуда, где находилось отделение Вайдена, виолончелиста разрушенной бомбежкой Берлинской оперы.

Вплотную приблизившись к улице, Карл-Хайнц без посторонней помощи взобрался в оконный проем выгоревшего дотла, пропитанного дымом и копотью здания. Хаген был вынужден карабкаться следом.

Бегом миновав дотлевающие интерьеры комнат, они пробрались к фасадной стороне и в ужасе выглянули наружу. Из глубины улицы в сторону набережной двигались русский танк и самоходная установка. Под их прикрытием и по обеим сторонам улицы вдоль стен домов перебегали вражеские автоматчики. Угловая стена дома за их спинами, в котором остались фольксштурмовцы из отделения Вайдена, была обрушена. Выставленное напоказ нутро дома пылало на всех трех этажах.

XXVII

И танк, и самоходка с бешеной для этих машин скоростью снаряд за снарядом всаживали в крыльцо и фасад здания, отведенного под позиции фузилеров Даммера. В мозгу Отто лихорадочно мелькнула мысль о том, что русские сумели переправить бронетехнику и пехоту через канал и вышли в тыл береговым позициям обороны.

С крыши дома, уже занявшегося огнем, раздавалась винтовочная стрельба. Кто-то произвел выстрел из фаустпатрона, который взорвался на мостовой, в промежутке между накатывавшими машинами русских. «Панцершрек» Даммера молчал. Значит, убит? Или ранен. Теперь это уже не имело значения. Не помня себя от злости, Хаген выхватил из-за пазухи трубу гранатомета.

– Что вы делаете?! – закричал Карл-Хайнц. – Какого черта? Вы погубите нас обоих!

– Молчать! – перебил его Хаген, ударом кулака сбив гитлерюгенда с ног.

Он расправил ручной гранатомет и навел его на русский танк. До него оставалось метров двести. «Давай, давай!..» – вслух твердил Отто, подпуская машину поближе. Лязг гусениц этой тяжеленной махины был слышен даже сквозь ухающий грохот орудийной стрельбы. Хаген был настолько охвачен злобой по отношению к врагу, что не расслышал рычащий голос Карл-Хайнца, который, выкрикнув: «Идиот!», как волчонок бросился сбоку на господина обершютце и со всей силы нанес ему удар в висок тяжеленным прикладом пулемета. В тот же миг черная копоть хлынула в сознание Отто, погрузив его в беспросветную тьму.

* * *

Успешно форсировав канал Тельтов, сводные подразделения танкистов, пехотинцев и саперов Советской армии устремились в плотно застроенные жилые кварталы на юге столицы Третьего Рейха. Здесь их встретило ожесточенное сопротивление гитлеровцев. Кровопролитные бои завязывались за каждый квартал, каждую улицу, каждый дом, которые фашисты стремились превратить в неприступные крепости.

При поддержке авиации, танков и артиллерии преодолевая отчаянное сопротивление отборных эсэсовских частей, подразделений фольксштурма и верфольфа, штурмуя водные преграды, железобетонные баррикады, поля минных заграждений, противотанковые рвы, устроенные прямо на берлинских улицах и площадях, советские воины неуклонно прорывались к самому логову зверя – к центральному сектору обороны № 9 и к его сердцу – Рейхстагу.

Примечания

1

«СУ-76», самоходная артиллерийская установка.

2

Так из-за характерного силуэта фюзеляжа прозвали в войсках штурмовик «Ил-2».

3

«Пе-2», пикирующий бомбардировщик.

4

ИС, «Иосиф Сталин» – официальное название советских тяжелых танков прорыва, выпускавшихся в 1943–1953 гг. «ИС-2» – танк второй серийной модели этого семейства, имел тяжелое бронирование и орудие калибром 122 мм. В годы Второй мировой войны являлся самым мощным советским танком и одним из сильнейших танков в мире.

5

«Хиви» – «добровольные помощники вермахта», которые использовались в службах обеспечения немецкой армии, набирались большей частью из бывших военнопленных, выходцев из Восточной Европы.

6

«Вира» – вверх, «майна» – вниз.

7

Тут… должна быть (бел.).

8

Думал – всё, убьет (бел.).

9

Gross (нем.) – большой.

10

PaK-40 – противотанковая пушка калибра 75 мм, 1940 года выпуска. Одно из самых массовых орудий вермахта.

11

Spiess (нем.) – «шписс». Так в вермахте на армейском жаргоне именовали ротных и полковых старшин, имевших звание «гауптфельдфебель». В артиллерии, войсках связи и обозных частях германской армии им соответствовал чин «гаупт-вахмистр».

12

В вермахте рядовые именовались по роду войск. В моторизованных дивизиях и танковых частях подразделения пехоты именовали «панцергренадире».

13

Hanomag – средний полугусеничный бронетранспортер, предназначался для транспортировки мотопехотного отделения. Для вермахта различными фирмами выпускались различные модификации.

14

Kommissbrot (нем.) – «интендантская буханка». Хлеб, стандартно выпекавшийся полевыми пекарнями вермахта. Весил 1,5 кг.

15

У каждого солдата вермахта имелся неприкосновенный запас еды, т. н. «железная порция», которую категорически запрещалось употреблять без особого распоряжения командира.

16

«Zundapp KS-750» – тяжелый мотоцикл, массово использовался в вермахте.

17

Прозвище, данное полевым жандармам в войсках вермахта, из-за цепи, которую они носили поверх шинелей и курток.

18

Так в вермахте прозвали русские штурмовики «Ил-2».

19

Die Festung (нем.) – дословно «крепость». Тактический прием командования Третьего Рейха для ведения оборонительных боев в черте города. Фашисты возводили в жилых кварталах массивные баррикады, готовили для обороны отдельные дома, превращая в неприступные крепости целые жилые кварталы. Массовое распространение получил в ходе боев Советской армии на территории Германии весной 1945 года. В неприступные «фестунги» были превращены целые города, в том числе Бреслау и Берлин.

20

Господин старший стрелок! (Нем.)

Content

Роман Кожухаров
Штрафники штурмуют Берлин. «Погребальный костер III Рейха»

Глава 1 На подступах к логову зверя

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Глава 2 «Смертный» жетон

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

Глава 3 Штурм баррикады

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Глава 4 Отступление

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

Глава 5 Взломать «Зеленую линию»!

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

Глава 6 Погребальный костер Третьего Рейха

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

Примечания