Кейси Джейн

Поджигатель

Джейн Кейси

Поджигатель

Определенность смерти сопровождается неопределенностями во времени, характере и месте преступления.

Сэр Томас Браун. Погребальная урна

Трупы, извлеченные из огня, представляют такие же трудности для расследования, что и трупы, извлеченные из воды. В обоих случаях особенно важно объединить информацию, полученную в ходе осмотра места происшествия, с данными исследования тела и историей жизни покойного.

Деррик Дж. Паундер

«Зря осталась. Надо было ехать домой вместе с остальными…»

Келли Стейплз удивленно таращилась на свое отражение в треснутом грязном зеркале.

«Неужели это я?»

Тушь размазалась под глазами, оставив темные разводы и россыпь черных крапинок, которые не исчезали, сколько ни три. Остатки пудры спеклись вокруг носа и на лбу, в этих местах кожа казалась сухой. Лицо красное, на подбородке вскочил прыщ (когда она выходила из дома, его там точно не было). Губы мокрые и дряблые, а на майке… С огромным трудом Келли нагнула голову и осмотрела свой нарядный топик. Вино! Она смутно помнила, как пролила на себя бокал с красным вином и, истерически смеясь, оттягивала ткань и предлагала ее пососать — не пропадать же добру! — какому-то незнакомому мужику.

Потом Фей оттащила ее, сердитым шепотом призывая вести себя прилично. Но Келли заявила заплетающимся языком, что сегодня будет отрываться по полной и плевать на приличия. Они с девчонками разоделись в пух и прах и устроили вылазку в пабы Ричмонда. Пей, веселись! Семестр подходит к концу, и им всем нужно расслабиться. А особенно ей, ведь она три недели назад порвала со своим парнем. Точнее, он с ней порвал. Встречались целых два года, и вдруг на тебе — взял и ушел, польстился на эту жирную шлюху Ванессу Коббет! По щеке Келли покатилась слезинка, размывая остатки макияжа.

Они начали с белого вина — еще дома, до поездки. Келли выпила несколько рюмок, чтобы успокоить нервы и разогреться перед вечеринкой.

Туалетная комната за спиной плыла и качалась. Келли закрыла глаза и тяжело навалилась на раковину, пытаясь справиться с тошнотой. Ее уже вырвало — значит, скоро станет легче. За спиной стукнула дверца кабинки. Мимо прошла сухопарая женщина средних лет, бросила искоса недвусмысленный взгляд: «Такая молодая, и так набралась!»

«А ты вообще чего сюда приперлась, старая кляча?» — мысленно огрызнулась Келли, но не осмелилась произнести это вслух.

В тесном туалете, приткнутом в узком углу паба, было всего две кабинки и две раковины. Воняло дешевым освежителем воздуха и кисло-сладким вином, исторгнутым из желудка Келли. Судя по обстановке, последний раз здесь делали ремонт в восьмидесятых годах, если не раньше: сантехника из розового фарфора, розовато-коричневые занавески в цветочек болтаются на матовом окне.

В зале было не намного лучше, но тусклое освещение скрывало недостатки интерьера. «Веселый лодочник» знавал лучшие времена, как и многие его посетители, однако заведение ломилось от желающих выпить, как и все пабы у реки. Был вечер четверга, неофициальное начало уик-энда, народ гулял, в том числе Келли. Но ее отдых явно не задался. Сквозь пьяный туман в голове девушка вспомнила, что остальные ушли, велев ей взять такси, когда она соберется домой. Она танцевала с каким-то парнем. Фей попыталась ее увести, но Келли уперлась: хотела еще повеселиться. И они уехали без нее.

«Зачем я их отпустила?»

— Я пьяна в стельку, — пробормотала она, пытаясь заглянуть в глаза расплывчатой фигуре, маячащей в зеркале. — Мне надо домой.

Содержимое сумочки высыпалось в раковину. Чтобы все собрать, пришлось повозиться. Руки не слушались, а вещей было много: ручка, косметика, ключи, автобусный билетик, мелочь и три сигареты, которые выпали из пачки и слегка подмокли в раковине. От тюбика с губной помадой отлетел колпачок. Пока Келли неуклюже его поднимала, липкий красный стержень мазанул по розовому фарфору. Ей на мгновение почудилось, что это кровь.

Распахнув дверь туалета, она шагнула в оглушительно шумный жаркий зал и растерянно остановилась, пытаясь вспомнить, где выход. Кажется, дверь на улицу слева. Расправив плечи и вскинув голову, Келли начала продираться сквозь толпу, наивно полагая, что со стороны выглядит трезвой.

Возле двери народу было еще больше: курильщики то выходили на террасу, расположенную со стороны реки, то возвращались обратно.

— Простите, — пискнула Келли, тщетно пытаясь обойти коренастого мужчину, который, похоже, не слышал ее и даже не заметил, как она налетела на него сзади.

— Вас подвезти? — послышался чей-то голос прямо в ухе, и тут же чья-то рука обняла ее за талию. — Время позднее. Вам пора домой, юная барышня.

Она не дала согласия, но почувствовала, что продвигается к выходу. Мужчина умело и быстро вел ее сквозь толпу, и вскоре они очутились на улице. Вечер был ясным и безветренным, в воздухе чувствовался легкий морозец.

Келли обернулась, чтобы поблагодарить своего спасителя, и увидела незнакомца, ровесника ее отца или даже старше. Она пыталась сосредоточить взгляд, но лицо мужчины прыгало вверх-вниз. Очки без оправы, неестественно черные (явно крашеные) волосы, усы, улыбающиеся губы. Эти губы двигались, говоря:

— Где вы живете? Моя машина сразу за углом. Пойдемте, отвезу вас домой. Мне совсем не трудно. Это же недалеко, а мне все равно нечего делать. Дайте вашу сумочку. Вот умница. Это ваши ключи? Не волнуйтесь, я о вас позабочусь. Вы же не хотите добираться до дома одна, ночью, да еще в такое неспокойное время?

Келли послушно поплелась за мужчиной. Ей хотелось забрать у него сумочку и самостоятельно дойти до дома, но силы внезапно закончились. А еще жутко болели ноги. Модные сапоги на высокой платформе оказались чертовски неудобными. Они сдавливали пальцы и натирали пятки, а правое голенище сильно сжимало икру.

«Как я добреду до дома, ведь путь неблизкий? К тому же незнакомец прав: одной возвращаться опасно, — подумала Келли сквозь туман в голове. — Он такой милый! Учтивый, воспитанный, внимательный. Настоящий джентльмен. А все потому что пожилой».

Ее бывший никогда не подавал ей руки. И не распахивал перед ней дверцу автомобиля, дожидаясь, пока она сядет (по правде сказать, у нее получилось не слишком изящно, однако он, как истинно благородный мужчина, смотрел вдаль, а не на задравшуюся юбку). Обычно в такси она садилась на заднее сиденье, но он открыл переднюю пассажирскую дверцу, а ей не хотелось показаться невежливой.

Мужчина сел за руль и включил двигатель, потом помог ей пристегнуться и тронулся с места, неожиданно резко набрав скорость. Рев мотора отозвался эхом от зданий, стоящих по обе стороны дороги.

— Не возражаете, если я закурю? — спросила Келли, почти не надеясь на новую удачу.

К ее удивлению, он кивнул.

В машине пахло мятой и хвойным освежителем воздуха; сквозь эти два сильных аромата пробивалась легкая вонь бензина. Наверное, незнакомец пролил немного топлива себе на ботинки, когда в последний раз заправлял бензобак. Похоже, сам он не курит, но ей разрешил. Что ж, отлично!

В кармане осталась всего одна сухая сигарета — та, которую Келли перевернула фильтром вниз (она всегда так делала, открывая новую пачку). Теперь ее кончик горделиво белел на фоне светло-коричневых фильтров. Келли сунула сигарету в рот и прикрыла ладонями огонек зажигалки, машинально защищая его от несуществующего ветра. Она слишком высоко подняла зажигалку и чуть не спалила челку.

— Твою мать! — Ослепленная пламенем, Келли поморгала, потом виновато взглянула на незнакомца. — Простите, случайно вырвалось.

Он пожал плечами:

— Ничего страшного. Как вас зовут?

— Келли. — Опустив защитный козырек, она посмотрелась в зеркало и взбила пальцами челку. — А вас?

— Дэн, — ответил он после короткой паузы.

— Откуда вы, Дэн? Из Бирмингема?

Ей показалось, что у него акцент жителя центральных графств, но он покачал головой.

— Я местный.

— Вот как?

Он кивнул, не отрывая глаз от дороги. Келли тоже выглянула в окно и всмотрелась в магазины, которые они проезжали.

— Мы не туда едем, — пробормотала она, нахмурившись.

Незнакомец молчал.

— Мы не туда едем, — смущенно повторила Келли: ей не хотелось обижать человека, который пытался помочь. — Надо было свернуть налево, а вы поехали прямо.

— Эта дорога лучше.

— Вовсе нет, — возмутилась девушка. — Вы что, думаете, я не знаю, как проехать к собственному дому?

Вместо ответа он поменял передачу и прибавил скорость.

— Эй! — вскричала Келли, упершись ладонью в пыльный приборный щиток. — Нельзя ли потише?

Машина неслась и подпрыгивала на дороге.

Куда он так гонит? Девушка отчаянно заморгала, пытаясь сосредоточиться. Незнакомец за рулем, похоже, нервничал и часто облизывал потрескавшиеся губы. У Келли тоже пересохли губы, и она с трудом удержалась, чтобы не последовать его примеру. Ей вдруг стало холодно, и девушка мигом протрезвела. На смену пьяному дурману пришел страх.

«Что я наделала? Сколько раз мама предупреждала: „Не доверяй незнакомым людям!“ И вот пожалуйста: я в машине с мужчиной, которого вижу впервые в жизни! Он везет меня бог весть куда в темную ночь четверга!»

Келли недавно видела заголовок в папиной газете: «В городе орудует маньяк. Он убивает молодых женщин, выбрасывает и сжигает их трупы». Уже погибли четыре девушки — такие же как она. Полиция понятия не имеет, кто убийца и как его поймать. Он разгуливает на свободе и охотится на беззащитных женщин, которые одни ходят по ночам. Келли никогда особо не следила за новостями, но даже она слышала про Поджигателя… Еще не так поздно — на улицах есть люди, — но она чувствовала себя бесконечно одинокой.

— Послушайте, выпустите меня, а? Я лучше пойду пешком.

— Сидите спокойно.

Машина, тихо заурчав, остановилась на светофоре. Келли пошарила рукой по дверце в поисках ручки.

— Ручка сломана, — сообщил незнакомец, не поворачивая головы. — Дверца открывается только снаружи. И вообще, перестаньте возиться!

— Я хочу выйти! — истерически взвизгнула Келли.

Водитель поморщился.

— Успокойтесь, пожалуйста. Сейчас я остановлюсь и выпущу вас, если хотите. — Он свернул в узкий жилой переулок, по обеим сторонам которого стояли припаркованные автомобили. — Здесь некуда приткнуться. Посмотрим, что там дальше.

Дальше была парковая аллея — темный тупик. Сердце Келли колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Машина затормозила и встала.

— Что происходит? Почему вы остановились?

— Кажется, вы хотели выйти. Сейчас я вас выпущу.

Он выключил двигатель, потом погасил фары, и их поглотила ночная тьма. Келли видела только силуэт рядом с собой. До нее вновь долетел аромат мяты, смешанный со слабым запахом бензина. Она подумала про убитых девушек, представила их горящие тела, вспомнила газетные заголовки про Поджигателя… Келли услышала, как мужчина шевельнулся.

«О Боже, сейчас он меня схватит!»

В панике, почти машинально, она нагнулась и достала нож, которым снабдил ее младший брат (сам он брал его в школу на случай драки). Вот уже несколько часов подряд этот острый выкидной нож с узким лезвием впивался ей в лодыжку.

Держа оружие в левой руке и с трудом различая в темноте край лезвия, девушка замахнулась. Она целилась вниз — в мягкую часть под ребрами, прямо над брючным ремнем. Мужчина не успел среагировать. Нож проткнул ему живот, потом вышел наружу и вонзился снова. Когда Келли нанесла ему первый удар, незнакомец попытался выхватить у нее оружие. Нож стал темным и мокрым, а мужчина завыл от боли. Она почувствовала тошнотворный сладковатый запах крови — так пахнет в жаркий день в лавке мясника — и закричала, не слыша собственных слов из-за гулких ударов сердца.

Повторяя одну и ту же фразу, Келли кое-как переползла на заднее сиденье, нащупала в темноте дверную ручку и выскочила из машины. Ее окровавленные руки оставили густые следы на автомобильном крыле. Забыв про натертые ноги, она попыталась бежать в своих дурацких сапогах, но колени предательски подгибались. Келли ковыляла по переулку к домам, надеясь, что там ей помогут, и продолжала шептать. Воздух с хрипом вырывался из ее легких, точно их пилили ржавой пилой. Женщина, которая открыла дверь на ее стук, завизжала от ужаса и позвонила 999.

Всем: и женщине, и полицейским, а потом врачам и медсестрам в больнице — Келли твердила как заведенная:

— Нет, только не меня! Я не хочу быть следующей. Только не меня, не меня!

Это было единственное, в чем она не сомневалась. И что помогло ей выжить.

Глава 1

МЭЙВ

Когда затрезвонил телефон, я не сразу сообразила, где я и что делаю. Даже не дошло, что меня разбудил мобильник. Медленно вынырнув из глубокого сна, я открыла один глаз, пытаясь понять, что именно меня потревожило, в то же самое время в голове крутилась навязчивая мысль: как остановить проклятый шум. Между тем телефон мелко дребезжал, сердито вибрируя на прикроватном столике, и при этом издавал пронзительные звуки (угораздило же меня выбрать такой отвратительный рингтон!). Пошарив в темноте рукой по столику, я смахнула аппарат на пол. Он упал кнопками вниз, продолжая звонить, но уже не так громко: звук был слегка приглушен ковром. Теперь дотянуться до телефона стало труднее. Свесившись с кровати под опасным углом, я принялась прочесывать ковер пальцами.

— Мм-ф! — пробурчал Ян, уткнувшись в подушку, что, очевидно, означало «возьми же эту чертову трубку!».

Как будто я против! Интересно, который час? И какой идиот звонит?

Наконец я нашла мобильник, наугад потыкала кнопки и заставила его замолчать. Сонно прищурившись, прочла на экране: «ЛАНГТОН». Роб! А время? 03.27. В половине четвертого утра мне звонит констебль сыскной полиции Роб Лангтон! Я постепенно начала просыпаться, мозг со скрипом заработал, но язык еще не ворочался.

— Привет, — невнятно, как пьяная, пробормотала я, быстро подсчитав в уме, сколько времени удалось сегодня поспать. Три с половиной часа. Значит, всего шесть часов за последние двое суток… Я крепко зажмурилась. Эх, не надо было заниматься арифметикой! Странно, но цифры только ухудшили мое самочувствие.

— Я разбудил тебя, Керриган? — раздался до боли знакомый голос с гнусавым манчестерским выговором.

— Сам знаешь, что да. Чего хотел?

Я слышала, как он взволнован, и заранее знала ответ. Роб Лангтон мог позвонить мне среди ночи только по двум причинам: или обнаружен еще один труп, или поймали убийцу. В любом случае опять заснуть мне теперь доведется не скоро.

— Мы его взяли.

— Не может быть! — Я села в постели, включила свет, не обращая внимания на стон с соседней подушки, и прищурилась, пытаясь сосредоточиться. — Где? Как?

— Нам помогла одна симпатичная, но не очень трезвая девчушка с острым ножичком, которая не захотела пополнить список жертв Поджигателя.

— Он умер? — Мое сердце бешено колотилось.

Если убийца отправился на тот свет, значит, все пропало! Мы уже никогда не узнаем ответы на наши многочисленные вопросы. А он никогда не предстанет перед судом.

— Пока жив. Он в больнице. Сейчас его оперируют. Два ножевых ранения в живот. Она проткнула ему кишечник.

— Ого!

— Да, допрыгался, голубчик!

— Кто он такой? Мы его знаем? — Я потерла глаза ладонью, с трудом сдерживая зевоту.

— Нет. Никогда раньше не арестовывался и в данном расследовании не всплывал.

Я вздохнула. Это плохая новость. Значит, у нас почти не было шансов его поймать. Нам просто повезло. Впрочем, девчонке повезло еще больше.

Вообще-то мне не нравятся люди, которые разгуливают по улицам с ножами, но за последние несколько недель я достаточно насмотрелась на женские трупы и теперь считала, что оружие в кармане не такая уж плохая идея.

— Его зовут Вик Блэкстафф. Все документы были при нем — водительские права, служебное удостоверение. Сорок пять лет, работает по сменному графику в коллцентре Эпсома. Живет в Пекхаме. Домой возвращается ночью, после двенадцати, через юго-запад Лондона. Очень удобно!

— Он старше, чем мы думали, — заметила я. — Хотя сменная работа подходит. Где это случилось?

— В Ричмонде.

Я нахмурилась.

— Довольно далеко от его территории. До сих пор он орудовал в Кеннингтоне и Стокуэлле. Почему вдруг его занесло в Ричмонд?

— Там, где обычно орудовал преступник, полно полицейских. Вот он и сменил место охоты. По-моему, разумно, — уверенно возразил Роб, и я мысленно пожала плечами, сомневаясь, что мне дано понять логику серийного убийцы.

— Сейчас обыскивают его машину, — продолжал мой коллега, — а мы ждем в больнице.

— Кто это «мы»?

— Я и босс. К несчастью, с нами инспектор Джадд. Мы побеседуем с девушкой, как только врач разрешит. Ее еще обследуют.

— Как она?

Мне вдруг стало страшно. Сможет ли потерпевшая дать показания? Что, если она сильно избита… или обгорела? Как далеко он успел зайти?

— С ней все в порядке. Только легкий шок и никаких повреждений. Но нас к ней пока не пускают. Она говорит, что еще не готова.

Я рассердилась, уловив раздражение в голосе Роба. Девушку можно понять: она потрясена и хочет немного прийти в себя, прежде чем разговаривать с полицейскими. Ей нужен сочувствующий слушатель, и я как нельзя лучше подхожу на эту роль.

Мое тело наполнилось энергией. Адреналин загнал усталость в дальний угол (я поддамся ей после, когда будет время). Трех часов сна оказалось вполне достаточно, чтобы снова почувствовать бодрость. Я уже встала с кровати и поковыляла к двери: ноги были ватными и болели так, будто вчера я участвовала в марафонском забеге.

— Ну ладно, я скоро приеду. Возможно, мне разрешат с ней поговорить. — Будучи единственной женщиной в команде суперинтенданта Годли, я иногда имела некоторые привилегии.

— Так я и думал. Как всегда, рвешься в бой!

— Ведь ты для этого мне и позвонил. — Я уже была в ванной и размышляла: пописать во время телефонного разговора или потерпеть до конца связи? В конце концов решила не рисковать: Роб мог услышать.

— Я знал, что ты захочешь приехать.

Да, но дело не только в этом: им всем будет легче, если я приеду. Я слышала в трубке, как Роб усмехнулся. Иногда меня бесит его самодовольство, но сейчас я готова простить все. Мне действительно хотелось поговорить с потерпевшей, а если бы он не позвонил, я узнала бы о случившемся только из новостей.

— Какая больница?

— Кингстонская.

— Буду через полчаса, — ляпнула я, не подумав. От Примроуз-Хилл до Кингстона не ближний свет, а мне необходимо принять душ: волосы висят безобразными сальными прядями. Нет уж, больше ни за что не выйду из дома с грязной головой! — Хотя нет, через сорок минут, — поправилась я.

— Мы в отделении интенсивной терапии. Мобильные телефоны выключены, так что если мы понадобимся, звони в больницу.

— Ладно.

Прежде чем сходить в туалет, я включила воду, но она все равно осталась холодной. С опаской шагнув в выложенную плиткой душевую кабинку, я скривилась, когда водяные струи обрушились на мое бедное замерзшее тело. Душевая лейка размером с суповую тарелку извергала целый водопад. Жаль только, что вода чуть теплая. Стиль в ущерб качеству, как обычно! Но квартира не моя, так что приходится терпеть. Формально я живу здесь вместе с Яном, но чувствую себя скорее гостьей. Причем не всегда желанной.

Я сжала кулаки и сомкнула их под подбородком, пытаясь удержать руками тепло собственного тела. Когда вода более-менее нагрелась, я нехотя разомкнула пальцы и потянулась за шампунем. В спешке открутив колпачок, не удержала его в руке, и он поскакал по наклонной плитке к сливному отверстию.

«А, ладно, никуда не денется!» — подумала я и… через две минуты наступила на него. Острый край колпачка впился в свод ступни. Я вскрикнула, зажала рот сгибом локтя, и облегчила душу длинным смачным ругательством.

Потом яростно терла голову, а когда устали руки, принялась споласкивать волосы, закрыв глаза, чтобы в них не попала стекающая по лицу пена. Какое блаженство — я снова чистая! И расследование подходит к концу! Вот так бы стоять и стоять, не открывая глаз… Дико хочется спать… Но спать нельзя, надо ехать. Я заставила себя вылезти из душа, чувствуя, что немного проснулась, — за последние дни такое состояние стало для меня нормой.

В спальне я старалась не шуметь, но, доставая из шкафа костюм, нечаянно задела вешалки, и они загремели. За спиной послышался шорох — Ян заворочался в постели. От досады я закусила губу.

— Что происходит?

У меня есть правило: вставая среди ночи, уходить молча (я разговаривала с Яном, только если он начинал первый). Впрочем, едва ли он замечал, что я придерживаюсь каких-то правил на этот счет.

— Еду на встречу с убийцей.

Ян приоткрыл один глаз.

— Ты его поймала? Молодец!

— Спасибо, хотя это не только моя заслуга.

Он повернулся на спину и прикрыл рукой глаза от света. Ну вот, как всегда, занял середину кровати! Поборов желание отпихнуть Яна на его законную половину, я подтянула простыню повыше, тщательно подоткнув края. Смотри, милый, какая я внимательная, как о тебе забочусь!

— Ммм, — пробормотал он, засыпая.

Я сняла со своего костюма пластиковый пакет из химчистки, скомкала его и запихнула в корзину для мусора. Надо было сделать это раньше. От костюма противно воняло химикатами. Я поморщилась. Ничего не поделаешь, придется надевать! Обещали холодную погоду с дождем. Эх, сейчас бы заправить джинсы в сапоги, натянуть пушистый джемпер и обмотать шею длинным вязаным шарфом… Но я уже взрослая женщина и должна выглядеть солидно, черт побери!

Я села на край кровати и принялась надевать колготки на мокрые ноги. Только бы не порвать! С волос капало на плечи, холодная вода стекала по спине. Сушить голову некогда. Тут уж не до прически. Очень медленно я довела эластичную ткань до бедер и встала, чтобы натянуть колготки повыше. Это не самый изящный момент одевания, и мне хотелось завершить его тайно. Однако, обернувшись, я наткнулась на пристальный взгляд Яна.

— Так значит, все?

— Ты о чем?

Я набросила блузку, потом шагнула в юбку, быстро застегнула молнию и расправила ткань на бедрах. Так уже лучше. Более достойно. Юбка болталась в поясе и сразу сползла с талии, прикрыв подолом колени. Отлично, теперь я похожа на старомодное чучело! Надо больше есть… и чаще отдыхать.

— Я имею в виду твое расследование. Оно ведь закончилось? И теперь ты будешь больше времени проводить дома?

— Да, наверное. Правда, нам еще надо разобраться с бумагами и подготовить дело для уголовного суда, а потом все, я буду свободна.

«Если очередной серийный убийца не продолжит грязное дело Поджигателя, — подумала я. — Если все лондонские преступники возьмут тайм-аут и до Рождества в городе ничего не случится».

Я искала свои туфли — на среднем каблуке, не слишком модные, зато удобные. Я могла носить их целый день, не чувствуя дискомфорта. А при необходимости могла в них даже бегать. Одна туфля валялась в углу комнаты — там, где я ее скинула. Вторая в конце концов обнаружилась под кроватью. Мне пришлось неуклюже распластаться на полу, чтобы ее достать.

— Стоит им только свиснуть, и ты бежишь сломя голову. Мне это совсем не нравится! — сердито заявил Ян. Судя по голосу, он окончательно проснулся.

У меня упало сердце.

— Это моя работа.

— Ах, ну да, это твоя работа. Прости, не знал!

— Послушай, давай не сейчас. — Я сунула ноги в туфли и схватила полотенце. — Мне надо ехать. Это важно, ты же знаешь.

Ян привстал в постели, опершись на локоть. Его голубые глаза враждебно смотрели из-под густых бровей, а каштановые волосы были необычно всклокочены.

— Я знаю, что не видел тебя уже несколько недель. Знаю, что теперь мне придется звонить Камилле и говорить, что ты все-таки не придешь к ней на ужин. И извиняться, потому что она на тебя рассчитывала. А еще я знаю, что у тебя всегда на первом месте работа.

Я слушала молча, вытирая волосы полотенцем, а потом пытаясь их причесать. Сушить нет времени. Ничего, высохнут по пути в больницу! Вокруг лица уже закудрявилось несколько прядей более светлого каштанового оттенка, чем остальные.

— Камилла работает в художественной галерее и целыми днями бездельничает. Ничего страшного не случится, если она лишний раз перепишет план своей маленькой домашней вечеринки. Это будет ей развлечением.

Ян плюхнулся на спину и уставился в потолок.

— Ну вот, ты опять!

— Что — опять? — спросила я и тут же пожалела об этом.

— Насмехаешься над моими друзьями, потому что их работа, видите ли, не такая важная и полезная, как твоя.

— О Боже…

— Не все хотят спасать мир, Мэйв.

— Да, некоторые его украшают — это не менее важно, — огрызнулась я, хотя на самом деле ничего не имела против Камиллы.

Эта милая искренняя девушка с большими наивными глазами пробуждала инстинкт защитника в каждом, кто ее знал, в том числе во мне. Резкость моего тона объяснялась отчасти усталостью, отчасти чувством вины. Мне действительно не хотелось идти на званый ужин к Камилле. Не то что я не любила друзей Яна, просто мне надоели их идиотские вопросы: «Скажи, в последнее время были какие-нибудь интересные расследования? Почему вы до сих пор не поймали Поджигателя? Ты, наверное, навидалась на работе всякого. А что было самое страшное? Ты хочешь, чтобы опять ввели смертную казнь? Знаешь, мне на днях выписали штраф за превышение скорости. Ты не могла бы уладить этот вопрос?»

Все это скучно и предсказуемо. К тому же я чувствовала себя крайне неловко перед друзьями Яна, представляя в одном лице всю столичную полицию. А штрафы за нарушение правил дорожного движения не входят в мою компетенцию.

— Послушай, Ян…

— Ты, кажется, торопишься?

— Да. — Я взглянула на часы. — Поговорим позже, ладно?

— Буду ждать с нетерпением.

Я хотела заметить, что он первый начал ссориться, но промолчала, нагнулась над кроватью и чмокнула Яна в кончик подбородка — до него было легче всего дотянуться. Реакции не последовало. Вздохнув, я пошла на кухню, взяла банан, потом схватила сумочку, пальто и сбежала по лестнице. Входную дверь заперла ключом, чтобы не потревожить соседей. Впрочем, если они не проснулись от шума воды в ванной и нашей перебранки, то вряд ли их разбудит хлопнувшая дверь. Да и дома ли они вообще? Богатенькие соседи Яна вполне могли умотать в Нью-Йорк на рождественские распродажи или устроить себе зимний отдых на Багамах.

Я секунду постояла на пороге с опущенной головой, прислушиваясь к хороводу мыслей.

— Черт возьми, что я делаю? — неожиданно произнесла я вслух.

Речь не о работе. Работа меня устраивает. А вот мой бойфренд… Мы встречаемся с ним уже восемь месяцев, полгода живем вместе и ссоримся с той самой минуты, как я переехала в его квартиру. Меня подкупили в нем открытая улыбка, широкие плечи и работа, которая не имеет ничего общего с преступлениями. А он сказал, что ему понравилась энергичная деловая сыщица с длинными ногами и без каких бы то ни было скрытых мотивов: я пока не собиралась создавать семью и не зарилась на его деньги.

Наши отношения были легкими, ни к чему не обязывающими. Мы виделись в свободное время, развлекались в постели у меня дома либо у него, часто вместе ужинали, а когда настал срок продлевать мой договор об аренде, Ян внезапно разбогател на одной рискованной сделке и предложил вместе с ним переехать в его дорогую супермодную квартиру в Примроуз-Хилл.

Это стало началом катастрофы. После двух месяцев знакомства мы совсем не знали друг друга, разве только в библейском смысле. Еще не успели понять, есть ли у нас общие интересы и как мы будем коротать долгие зимние дни, когда не хочется выбираться из дома. В результате мы или валялись в постели, или ругались. Других вариантов не предусматривалось. Я начала задерживаться на работе, раньше уходить утром, в выходные забегать в полицейский участок, даже если не была на дежурстве. Оплата за сверхурочные служила мне единственным утешением.

Дрожа от ночного морозца, я торопливо шагала по улице. Мокрые волосы холодили шею. Хорошо, что Ян купил мне это пальто — длинное, карамельного цвета, из качественной шерсти. Вообще-то оно слишком дорогое, чтобы трепать его, мотаясь по местам преступлений, но он настоял. Ян щедрый, даже чересчур. Я не могу с ним в этом тягаться, даже со своими сверхурочными. Наверное, нельзя жить с человеком, который тебе неровня.

Вчера вечером я не нашла парковочного места возле дома, поэтому сейчас пришлось прогуляться. Подойдя к своей машине, я на мгновение остановилась и глубоко вдохнула морозный воздух, надеясь успокоить сознание и наполнить его тишиной. Где-то рядом взревел мотор — сосед отъехал со стоянки. Несмотря на столь ранний час, на дорогах уже шумел транспорт. Мне тоже пора в путь.

Прервав неудачную медитацию, я решительно села в машину.

Мои каблуки громко цокали по плиточному полу, и Роб увидел меня еще издали. Он сидел на стуле с прямой спинкой, вытянув ноги и заняв почти весь коридор перед отделением интенсивной терапии.

— Доброе утро.

— Разве уже утро? — удивленно спросил он, протягивая мне картонный стаканчик с пластиковой крышкой. — А я думал, еще вечер четверга.

— Нет. Сегодня пятница, двадцать седьмое ноября.

Он усмехнулся, глядя на меня снизу вверх. Темная щетина на лице уже начала превращаться в бородку. Уэльские предки наградили его черными волосами, голубыми глазами, бледной кожей и очаровательным румянцем, но ему надо было бриться два раза в день, чтобы не казаться заросшим. Роб никогда не уделял слишком большого внимания внешнему виду, но сейчас выглядел особенно помятым. Помнится, в этой рубашке он был вчера.

— Ты что, не заезжал домой?

— Нет.

— Так долго сидел в участке?

— Да.

— Почему?

— А это, — он погрозил мне пальцем, — отдельная история.

Я села на стул радом с ним, сняла крышку со стаканчика и вдохнула пахнущий горячим металлом пар от кофе, сваренного в кофемашине.

— Сколько таких стаканов ты уже выпил?

Вместо ответа Роб вытянул руку, и я увидела, что она мелко дрожит.

— О Боже! Все, больше никакого кофеина!

— Слушаюсь, мамочка.

Я отхлебнула кофе, улыбаясь поверх стаканчика. Роб прислонился к стене и зевнул.

— А ты молодец, быстро собралась. Я думал, появишься не раньше чем через час — пока встанешь с постели, пока раскачаешься…

Вообще-то я приехала так рано только потому, что гнала почти всю дорогу с превышением скорости, а потом бросила машину на больничной стоянке, не потрудившись выровнять ее в парковочном раду.

— Ты же меня знаешь. Я всегда в боевой готовности.

— Это точно. Как там Ян?

Я немного замялась с ответом. Не люблю делиться с коллегами подробностями домашних перипетий, но в данном случае притворяться нет смысла. Роб пару раз виделся с Яном и успел составить о нем мнение.

— Он пришел в восторг, проснувшись среди ночи.

— Прости меня за этот звонок. Но Ян наверняка понял, что дело срочное.

Я выразительно приподняла бровь и молча хлебнула кофе. Роб фыркнул.

— Неужели не понял?

— Давай-ка лучше поговорим о расследовании, — быстро предложила я. — Где босс?

Роб кивнул на двойные двери у него за спиной.

— Где-то там. Путается у врачей под ногами.

— Они еще не разрешили поговорить с жертвой?

— Хороша жертва! Я больше сочувствую бедняге Вику. Он сейчас в послеоперационной. Его оперировали целых три часа. Он был на волосок от смерти.

— У меня сердце истекает кровью от жалости.

— Что ж, предложи ему свою кровь, она ему не помешает. Он чуть не умер по дороге в больницу. Девчонка ловко его отделала.

— Именно поэтому она осталась жива и может рассказать нам, как было дело, — заметила я.

Роб взглянул на меня с усмешкой.

— Настраиваешься на предстоящий разговор, Мэйв? Влезаешь в шкуру потерпевшей, чтобы стать ее лучшей подружкой?

— Ну и что?

Мой кофе достаточно остыл. Я выпила его залпом и уже начала ощущать бодрящее действие кофеина. Да, я действительно готовилась перед встречей с девушкой и хотела максимально собраться, чтобы узнать все необходимое и принести информацию моему боссу Чарлзу Годли, как кошка приносит в зубах мертвую птичку и дорогим подарком кладет ее к ногам хозяина. Шеф требовал от своей команды полной отдачи, и я не роптала, работая чуть ли не сутками. Я знала, как мне повезло: я попала в круг его приближенных! В операции «Мандрагора» участвовали шестьдесят полицейских, и большинству из них никогда не удастся лично пообщаться с Годли. У него своя система: приказы спускаются сверху, доверенные полицейские передают их своим коллегам офицерам, а те распределяют задания и личный состав, действуя самостоятельно и докладывая начальству только по завершении работы.

Годли возглавлял расследование, которое стало главной сенсацией года, если не целого десятилетия. Он тратил слишком много времени на репортеров и не мог лично контролировать все аспекты дела. До сих пор не понимаю, почему он отобрал меня в свою оперативную бригаду, но из кожи вон лезу, стремясь оправдать его ожидания.

— Ну и ничего, — буркнул Роб.

Ему надоело меня подначивать. Он достал телефон и, позевывая, принялся просматривать сообщения. Я не мешала, радуясь возможности хоть немного посидеть молча. Наконец-то это мучительно затянувшееся дело раскрыто! Теперь можно и расслабиться…

И все равно я ерзала на стуле, изнывая от нетерпения.

Долго ждать не пришлось. Через пару минут большая дверь, ведущая в отделение интенсивной терапии, распахнулась. Мы с Робом разом обернулись и увидели медсестру — молодую, с медовыми проблесками в волосах и искусственным загаром. Я невольно восхитилась: не каждая женщина способна так гламурно выглядеть на исходе ночи. Бросив оценивающий взгляд на мои мокрые волосы и лицо без макияжа, она тут же утратила ко мне интерес и тепло улыбнулась Робу (видимо, он уже успел ее обаять).

— Вас вызывает ваш начальник.

Мы встали одновременно. Роб чуть выше среднего роста, и благодаря моим каблукам мы с ним казались вровень.

— Он хочет говорить со мной, а не с тобой. — Роб нахмурился.

— Он просто не знает, что я здесь, — сладко пропела я. — Иначе позвал бы меня.

— Я скажу, что ты пришла.

— Я сама ему об этом скажу.

Вот так всегда. Мне нравится Роб, и мы неплохо ладим, но, соревнуясь за внимание босса, превращаемся в неразумных детей, дерущихся из-за любимой игрушки.

— Как хочешь!

Забросив куртку на плечо, он прошел мимо и со стуком протиснулся в распашные двери, даже не потрудившись придержать их для меня. Нет, я не требую к себе особого отношения и никогда не устраиваю скандал, если мужчина не оказывает мне джентльменских почестей, но столь откровенного хамства я тоже не ожидала. Оставив стаканчик из-под кофе на стуле, я поспешила за Робом, буквально наступая ему на пятки. Он прибавил ходу, явно рассчитывая первым предстать пред светлые очи шефа. Знай я, куда идти, пожалуй, попыталась бы его обогнать, но, поскольку была здесь впервые, приходилось держаться на шаг позади Роба, прытко несущегося по коридору.

Меня почему-то не удивило, что главный суперинтендант Годли по-хозяйски расположился в одном из врачебных кабинетов. На столе лежали раскрытые папки, тихо гудел ноутбук. За монитором сидел, ссутулившись, тощий хмурый мужчина в очках, с изможденным лицом — инспектор сыскной полиции Томас Джадд.

Куда бы ни шел Чарлз Годли, Том Джадд повсюду следовал за ним. Я не люблю этого человека, но уважаю за организаторские способности: до сих пор он безупречно вел административную часть расследования. Годли сидел в рубашке с закатанными рукавами, откинувшись в низком кресле и забросив руки за голову — усталый, но сосредоточенный. Он рано поседел, однако это его не старило. Наоборот, седина в сочетании с голубыми глазами необычайно шла высокому широкоплечему Годли. Человек с такой фотогеничной внешностью — находка для репортеров.

Он выглядел утомленным. Увидев его бледное лицо и покрасневшие глаза, я едва сдержала сочувственный возглас. Босс не поощрял поклонения со стороны подчиненных и не стремился стать для них культом.

Роб осторожно постучал по дверной раме.

— Вызывали, сэр?

Годли глянул на него рассеянно.

— Да, хорошо. Мэйв, ты тоже здесь? Отлично.

— Мне позвонил Роб, — сообщила я из-за плеча коллеги, желая отрекомендовать его перед начальством. Роб будет счастлив и, возможно, даже не обидится из-за того, что Годли мне улыбнулся. Впрочем, Роб не нуждался в моей помощи: он ковал свою репутацию собственными руками, и делал это очень умело.

Годли уже встряхнулся и обрел обычную живость.

— Ты ввел ее в курс дела?

Роб кивнул.

— Значит, ты знаешь, что у нас есть подозреваемый. И свидетельница.

Ну, к подозреваемому меня близко не подпустят, нечего и мечтать. Когда он очнется, его будут допрашивать большие «шишки». Зато свидетельница — моя.

— Я бы хотела поговорить с девушкой, — вкрадчиво произнесла я. — Возможно, мне будет легче завоевать ее доверие.

— Мы ждали, когда она соблаговолит дать показания… и протрезвеет. Уверен, вы найдете общий язык. — Джадд по-прежнему сидел, склонившись над монитором, и бешено колотил по клавишам. Он никогда не упускал возможности кого-нибудь унизить, особенно меня.

Легкое волнение, которое я всегда испытывала в присутствии босса, сменилось праведным гневом, направленным на инспектора. Я не унаследовала от отца рыжих волос, зато имею взрывной характер, который обычно к ним прилагается.

— Что вы хотите сказать, сэр?

— Только то, что сказал. — Его тон был мягким, но глаза за стеклами очков злорадно блеснули.

Джадд отлично понимал (так же как и я, как и все в этой комнате), что минуту назад он практически назвал меня пьяницей. Старый предрассудок: если ирландка, значит, непременно алкоголичка: «Мне бутылку „Гиннеса“… Нет, лучше две, и виски вдогонку!» И не важно, что мои родители трезвенники, что первый раз я попробовала спиртное в двадцать лет и что, когда пью, предпочитаю красное вино.

— Хорошо, поговори с ней. — Годли не обратил внимания на грозовые разряды в душном маленьком кабинете. — Можешь взять с собой Роба. Узнайте, что произошло — вплоть до того момента, когда она ударила его ножом. Каким образом она оказалась в его машине. И что именно ее напугало. Насколько я понял, девушка решила, что сидит в одной машине с убийцей. Мне надо знать, что конкретно он сказал или сделал — почему она запаниковала. Прежде чем его допрашивать, хочу ознакомиться с ее показаниями.

— Ясно, — кивнула я. Задание несложное. В конце концов, это же не космическая наука.

— Свидетель важный, — добавил Годли. — Смотрите не спугните ее. Обращайтесь уважительно.

Я была уверена, что последнее наставление адресовано не мне. Шеф знал, что я в отличие от Джадда не нуждаюсь в подобных предупреждениях.

— Когда мы сможем ее увидеть?

— Прямо сейчас. Девушка рвется домой. Она согласилась дать показания, но, как я понимаю, ей не терпится поскорее уйти из больницы. Так что поспешите.

Я повернулась к двери, но задержалась, услышав вопрос Роба:

— Что слышно насчет машины, сэр? Там что-нибудь нашли?

— Пока нет, — бросил Джадд, сжав губы в ниточку.

— Что? — Я не поверила своим ушам.

— Машина чистая. Ничего подозрительного — ни ножа, ни другого оружия, ни горючих веществ.

— Может, он их выбросил? По примеру Сатклиффа спрятал улики, когда понял, что его вот-вот арестуют? У него было время до приезда полиции.

Уже не впервые история йоркширского Потрошителя всплывала в связи с нашим убийцей, однако меня удивило, что Роб о нем упомянул. Годли просто бесился, когда его расследование сравнивали с неуклюжей, плохо организованной и практически бесполезной охотой на Питера Сатклиффа, которого поймали почти случайно. И в этом было еще одно сходство. Вик Блэкстафф попал к нам в руки не в результате успешной полицейской работы. Пресса и телевидение съедят нас живьем. Годли сердито раздувал ноздри, но отвечать предоставил Джадду.

— Мы обыскиваем переулок и прилегающие территории. Но врачи говорят, с такими ранениями он вряд ли мог передвигаться. Когда приехала «скорая», он был без сознания.

— Значит… — протянула я.

— Значит, вам надо выяснить, что там на самом деле произошло, — закончил за меня Джадд. — Потому что в данный момент мы не имеем об этом ни малейшего представления.

Та же симпатичная медсестра проводила нас в палату Келли Стейплз. Вернее, проводила Роба, который всю дорогу с ней заигрывал. А я шла за ними, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. Это очень ответственный момент. Надо задать нужные вопросы, получить нужные ответы, не разозлить свидетельницу, расположить ее к себе. Надо вести беседу непредвзято, не допуская мысли о том, что мне заранее все известно. И слушать. Внимательно слушать, пытаясь угадать даже то, о чем она молчит.

Когда медсестра подвела нас к двери палаты, я оттащила Роба в сторонку и зашептала:

— Ты будешь записывать, ладно? С вопросами не встревай. Я хочу поговорить с ней сама.

— Она в твоем полном распоряжении, милая. Как сказал Джадд, у вас с ней наверняка много общего.

— Он сказал не это! — возмутилась я, задетая словами Роба. Вот уж от кого не ожидала…

— Почему он так тебя не любит?

— Джадд — расист и женоненавистник, разве ты не понял? Он всегда отпускает ехидные замечания в мой адрес.

— А по-моему, он неплохой парень.

Я ткнула его кулаком в бок, потом потрясла головой, надеясь, что это поможет прояснить и хоть как-то упорядочить мысли.

— Ты взял блокнот?

— Он всегда при мне. — Роб поднял свой блокнот. — И ручка. Есть еще запасная — на случай если в этой закончится паста.

— Ну ты молодец, настоящий бойскаут!

Что ж, пора идти! Я постаралась придать лицу спокойное доброжелательное выражение и толкнула дверь.

Потерпевшая Келли Стейплз оказалась совсем юной. Войдя в палату, я сразу заметила, что она недавно плакала. Девушка сидела возле кровати в больничном халате и босиком. Бледные ступни распухли, на пятках и пальцах виднелись потертости от сапог. Изможденное лицо в обрамлении длинных белокурых волос, покрасневшие, отекшие от усталости глаза. Было видно, что Келли неловко себя чувствует в бесформенном кургузом халатике. Она натягивала подол на колени. Ее губы казались раздраженными, будто она их кусала.

Я села на край кровати и улыбнулась.

— Келли? Я констебль сыскной полиции Керриган. Зови меня просто Мэйв. А это мой коллега, констебль Лангтон, он будет записывать наш разговор.

Роб скромно опустился в жесткое кресло в углу палаты. Девушка взглянула на него, потом на меня пустыми глазами.

— Вы не знаете, когда приедет моя мама?

— К сожалению, нет. Но я уверена, она уже в пути.

— Она привезет мне одежду. У меня забрали все вещи.

— Их взяли на экспертизу, — объяснила я, хотя девушка в любом случае не смогла бы носить одежду, испачканную в крови Вика Блэкстаффа.

— Я хочу домой.

— Скоро поедешь, — отозвалась я ласково, будто разговаривала с ребенком. Впрочем, почти так оно и было.

— Сколько тебе лет, Келли?

— Двадцать.

Отлично. Значит, можно задавать вопросы, не дожидаясь родителей.

— Ты учишься или работаешь?

— Учусь в кулинарном колледже. — Ее взгляд немного прояснился. — На последнем курсе.

— Хочешь стать шеф-поваром?

Девушка озадаченно пожала плечами:

— Не знаю.

Ладно, хватит панибратства. Пора переходить к делу.

— Мне бы хотелось поговорить о том, что произошло сегодня ночью. Мы зададим тебе несколько вопросов, а потом отпустим домой.

Девушка закатила глаза, но ничего не сказала.

— Прежде всего поверь: тебе нечего бояться. Мы опрашиваем тебя как свидетельницу, а не как подозреваемую, поэтому, пожалуйста, будь с нами полностью откровенна. Мы просто хотим узнать, что случилось до того, как ты… убежала.

Все-таки «убежала» звучало лучше, чем «несколько раз пырнула мужчину ножом в живот».

Келли заерзала.

— Значит, он мертв?

— Нет, он в палате интенсивной терапии. И жив.

— А жаль! — Девушка вызывающе вздернула подбородок. Она явно надеялась увидеть шок в моих глазах, однако я ее разочаровала.

— Итак, ты можешь сообщить, что случилось? Начни с самого начала. В котором часу ты отправилась в паб?

Не могу сказать, что беседа с Келли Стейплз далась мне легко. Страх сделал девушку упрямой. Первые несколько минут она едва цедила слова, односложно отвечая на вопросы. Но, рассказывая о ночных злоключениях, она постепенно оживилась. Язык развязался, и речь полилась, как вода в сточную канаву. Только бы Роб успевал записывать!

— Я решила, что это обойдется недорого и я быстрей доберусь до дома. Он же старый. Примерно как мой папа. Ну да. Такой спокойный и… заботливый. Я подумала, может, напоминаю ему дочку и он хочет отвезти меня домой, чтобы со мной ничего не случилось. Вот идиотка! Полная дура! Надо было бежать от него без оглядки! Правда, в этих сапогах я бы все равно далеко не убежала. Я в них еле ковыляла.

— Что было, когда ты села в машину?

Новый поток слов. Она почувствовала в салоне машины слабый запах бензина и насторожилась. Мужчина отказался везти ее домой той дорогой, которую она знала. Он заехал в какой-то переулок якобы для того, чтобы развернуться. Было темно. Она очутилась в ловушке: незнакомец сказал, что дверца не открывается изнутри. Келли ощутила, как он вспотел, и это еще больше ее напугало. Она поняла: это он, Поджигатель! И стала действовать, пока злодей не расправился с ней так же, как с другими девушками.

— У меня в сапоге был нож. Для самозащиты. Мой младший брат сказал, что в такое опасное время осторожность не помешает. — Она нервно хохотнула. — Что ж, он оказался прав. Кто знает, где бы я сейчас была, если бы не нож? Наверное, в морге…

Наверное. А может, и нет. Я начала терять терпение.

— Что было до того, как ты достала нож, Келли? Что он сказал или сделал? Почему ты решила, что он убийца?

— Он остановил машину и сказал, что сейчас меня выпустит.

— И?..

— И все. Как только он остановил машину, я поняла…

Я ждала. В тишине палаты было слышно, как ручка Роба чиркает по бумаге. Когда он закончил писать, я мягко спросила:

— Что ты поняла, Келли?

— Что он убийца. Тот самый. Ну, тот, который поджигает девушек.

Я осторожно кивнула, как бы соглашаясь, но в голове у меня образовалась пустота, в которой с непрерывной монотонностью крутилось: «Черт… черт… черт…»

В заключение своего рассказа Келли сообщила, что опередила маньяка, ударив его раньше, чем он на нее напал. В темноте он не видел, что у нее нож.

— Я целых два часа проторчала в палате! — пожаловалась Келли напоследок. — У меня нет ни одной сигареты. Все, теперь я могу идти?

— Тебе придется посидеть здесь еще немного, — сказала я как можно мягче, — и возможно, дать новые показания. К тому же врачи тебя еще не выписали.

— Я хочу домой! — заплакала Келли.

— Знаю.

Я встала, вдруг ощутив неловкость. Сказать, что она скоро пойдет домой, означало солгать. Я была почти уверена, что в ближайшее время девушку арестуют. Судя по тому, как она изложила события, ей грозила восемнадцатая статья — умышленное нанесение тяжких телесных повреждений.

Келли терла глаза, размазывая по щекам слезы и остатки макияжа.

— Я хочу к маме, — провыла она, не отрывая рук от лица.

Я подошла к двери, рывком ее распахнула и подтолкнула Роба вперед.

— Спасибо за помощь, Келли. Мы с тобой свяжемся.

Закрывшаяся дверь заглушила рыдания девушки. К сожалению, распашной створкой нельзя было хлопнуть. Внутри у меня все кипело от досады. Может, что-нибудь пнуть? Я огляделась по сторонам в поисках подходящего предмета.

— Милая девчушка, — усмехнулся Роб.

— Не надо ее обижать! — Хоть я и злилась на бедную невезучую Келли, но в глубине души мне было ее жалко.

— А кто ее обижает?

— Ты обижаешь!

— Я просто сказал, что она милая. — Роб смотрел на меня, невинно хлопая глазами. — Правда, у нее чересчур быстрая реакция. С такими надо быть настороже. Но все равно она симпатичная.

— Блэкстафф затевал что-то нехорошее. Интересно, что он хотел с ней сделать?

— Этого мы уже никогда не узнаем. Однако то, что нам известно, доказывает, что ее действия не были оправданы ситуацией.

Мне пришлось с ним согласиться.

— Как я поняла с ее слов, он совсем ничего не сделал. Да, вел себя подозрительно. Уверена, Келли не зря всполошилась. Возможно, он думал, что девушка слишком пьяна, и хотел этим воспользоваться. Но она, безусловно, превысила допустимый предел самообороны. Нет никаких доказательств его причастности к остальным убийствам. Ни одной улики, подтверждающей, что он и есть тот самый убийца. По правде говоря, я сильно сомневаюсь, что суд оправдает Келли.

— А может, она права и Блэкстафф действительно убийца? Может, он избавился от улик до приезда полиции?

— Куда же он дел канистру с бензином, как минимум одно тупое орудие и электрошокер? Ведь ничего этого не было ни в машине, ни рядом с ней. Нет, Роб, мы взяли ложный след… и оказались в заднице!

— Согласен. И разговаривать с Годли придется тебе.

— Знаю… Только об этом и думаю. — Я взглянула на Роба. — А тебе, я вижу, на все плевать? У нас полная катастрофа, а ты спокоен как удав.

Он пожал плечами:

— Тут уже ничего не исправишь. Мистеру Блэкстаффу чертовски не повезло, но наши дела от этого не стали хуже.

— О да, у нас все отлично! Четыре женских трупа и никаких зацепок. Ты прав, это всего лишь мелкая неприятность, а так все в шоколаде! — Я закрыла глаза и со вздохом ущипнула себя за переносицу.

— Что, голова болит?

— Просто раскалывается!

— Я попрошу у медсестры пару таблеток. — Роб похлопал меня по руке. — Но если хочешь, окажу более действенную помощь.

— Спасибо, не надо.

— Зря отказываешься. Я знаю, тебе понравится.

— Отвали, Лангтон!

— Здесь нет ничего постыдного, Керриган. Ты не первая в меня влюбилась. Не стоит бороться со своими желаниями.

— У меня сейчас только одно желание — сблевать.

Мы шли по коридору и пикировались. Как ни странно, от этого мне стало легче. Я прекратила думать о том, что скажу суперинтенданту Годли, а бранных слов, крутившихся в моей голове, заметно прибавилось.

Роб сказал что-то смешное, и я невольно расхохоталась. В этот момент мы зашли за угол, но я смотрела на своего спутника, и только когда его лицо вдруг посерьезнело, а потом сделалось каменно-строгим, я перестала улыбаться и повернула голову. Годли и Джадд были уже в куртках и ждали нас. Увидев их мрачные физиономии, я почувствовала, как мое лицо становится таким же. Сейчас придется выложить плохую новость.

— Это не он, — хмуро бросил Джадд.

Я удивленно уставилась на него.

— Именно это я и хотела сказать. Откуда вы…

— Нашли еще один труп. Опять молодая женщина, — устало проговорил Годли. — Вик Блэкстафф не мог это сделать. Скорее всего убийство произошло в течение последних трех часов. В это время Блэкстафф был здесь, в больнице. Его оперировали.

Я кивнула.

— Показания Келли Стейплз не дают оснований предполагать, что он убийца. Хотя, судя по всему, у него были не самые лучшие намерения. К несчастью для Виктора, девушка сильно испугалась и набросилась на него с ножом. Она просто ошиблась.

— И не только она, — скупо заметил Годли.

— Ее надо арестовать, — вступил в разговор инспектор Джадд, — но мы не можем тратить на это время. Я позвоню в районный департамент расследования преступлений и передам полномочия дежурному констеблю. А вы, Керриган, введете меня в курс дела.

Я обрадовалась, что мне не придется самой дожидаться представителей районной полиции и рассказывать им об их новом деле. Но мою радость омрачала весьма неприятная перспектива общения с инспектором Джаддом.

— Конечно, — ответила я, сверкнув улыбкой.

— Тогда поехали, — кивнул Годли. — Я отвезу вас на новое место преступления.

Таким образом, мы оставили Келли Стейплз. Ее участь будут решать другие. Я не могла отделаться от мысли, что эта девушка стала еще одной жертвой Поджигателя, хотя этот случай выбивался из общего ряда.

Надо поймать его, срочно! Однако мы ехали осматривать очередной труп, и это доказывало, что до сих пор все наши усилия были напрасными.

ЛУИЗА

— Привет! Это Ребекка. Вы разговариваете не со мной: это моя голосовая почта. Оставьте сообщение, и я перезвоню вам, как только смогу. Только не молчите! Говорите! После сигнала! Он прозвучит… сейчас!

Ласковый веселый голосок наполнил мой рабочий кабинет, тут же вызвав в моем воображении образ его обладательницы. Казалось, стоит только закрыть глаза, и в стерильном кондиционированном воздухе повеет легким ароматом ее духов. На моем рабочем месте поддерживалась постоянная температура — всегда двадцать градусов независимо от погоды на улице. А этим утром, в пятницу, на улице было холодно, сыро, темно и серо, что совсем неудивительно для конца ноября.

Мой «второй дом» был уютно заставлен пестрыми папками и мягко освещен: обустраивая лондонский офис компании «Пригар — Гюнтер», мои руководители консультировались со специалистами по эргономике — эти люди знают, в каких условиях куры несутся лучше всего. В «Пригар — Гюнтер» яйцами служили часы, оплачиваемые счетами клиентов, а я была чемпионом среди несушек.

Мой нежеланный статус подтверждали раскладушка под столом, пижама и туалетные принадлежности в выдвижном ящике, а также деловой костюм, висящий на двери: на выход по первому требованию! В коридоре — роскошные ванные комнаты с мощным душем. По телефону можно заказать еду в любое время суток. Все для того, чтобы мы были счастливы, хорошо работали и, самое главное, не вылезали из офиса.

Я старалась изо всех сил. У меня почти не было личной жизни. Работала по выходным, вечерами, рано утром. За последние пару лет я редко договаривалась о встречах с друзьями, да и те по возможности отменяла. Билеты в театры и на концерты, которые мне дарили благодарные клиенты, отдавала знакомым. Правда, порой терзала обида, когда я читала их восторженные имейлы: «Спасибо, это был спектакль десятилетия!»

Я задумчиво смотрела на большой телефонный аппарат на моем рабочем столе. Может, еще раз позвонить Ребекке на мобильный? Просто чтобы услышать ее голос. Вместо этого я набрала ее рабочий номер и, нажав кнопку громкой связи, под аккомпанемент длинных гудков продолжила сочинять невыносимо скучное, но эффективное электронное письмо для моей недоступной телефонной абонентки.

— Это Ребекка Хауорт, — послышался голос автоответчика. — В данный момент меня нет на рабочем месте. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я перезвоню вам, как только смогу. Если ваш звонок срочный, пожалуйста, нажмите «ноль», чтобы соединиться с коммутатором компании «Вентнор — Чейз», и попросите к телефону мою ассистентку, Джесс Баркер.

Менее игриво, безукоризненно вежливо, зато все так же ласково и очень уверенно. Моя дорогая подруга Ребекка! Самая старая подруга. А в последнее время еще и самая ненадежная. Впрочем, мне ли упрекать ее в ненадежности? В последние месяцы я пропускала ее имейлы, теряя их в хаосе рабочих сообщений, ежеминутно падавших в мой электронный почтовый ящик. Если бы в тот день я не перехватила эти имейлы, они бы навсегда пропали, записанные в архиве неумолимой компьютерной системы фирмы.

«Каждый час на счету, у меня нет времени для личной переписки, — говорила я себе. — Так что совесть моя чиста».

Только вот сейчас, когда хочу с ней поговорить — с ней самой, а не с машиной, — она мне не отвечает.

Пока я думала о Ребекке, в телефоне раздался сигнал, и я, спохватившись, быстро надиктовала сообщение, пробормотав, что она должна мне позвонить, что я о ней думаю, что мы давно не виделись и что нам нужно в ближайшее время встретиться.

Я нажала отбой, чувствуя, как пылает лицо, и принялась лихорадочно вспоминать, что именно я сказала и каким тоном. Не глупо ли, будучи опытным юристом, бояться разговаривать по телефону? Однако каждый раз, когда раздавался звонок, мое сердце подпрыгивало от страха. Прежде чем взять трубку, я тайком вытирала об юбку потную ладонь. Я знала, как неосторожны бывают люди, общаясь по телефону. Как порой ненароком выбалтывают в трубку свои секреты. Я сама не раз подлавливала клиентов, внимательно слушая их по телефону и угадывая потаенные мысли. Это помогало мне выигрывать дела в пользу фирмы. Я знала, как никто другой, что все мы акробаты, балансирующие на телефонных проводах, как на проволоке под куполом цирка. Чаще всего представление проходит гладко, но иногда кто-то срывается.

В дверях показалась медно-рыжая голова.

— Тук-тук. Хочешь чаю? Через пять минут у тебя совещание. Перекуси что-нибудь, а то на тебе лица нет!

— Со мной все в порядке, Мартина. Спасибо, — бросила я, глянув на нее, и вновь уставилась в монитор.

Мартина — моя секретарша. Тридцатилетний опыт, восемь оттенков рыжего в волосах, неиссякаемый источник сплетен, добродушия и непрошеных советов. Когда она входит в комнату, я невольно напрягаюсь. В отличие от остальных моих коллег я побаиваюсь эту женщину. Она перевидала в этом кресле немало разных юристов, а я слишком молода и стесняюсь о чем-то ее просить. Похоже, я ей не нравлюсь, она не ценит мои профессиональные качества. Это заставляет работать еще усерднее и покупать Мартине тщательно продуманные подарки на Рождество и день рождения. Я сама подшиваю бумаги в папки и копирую документы. Я из кожи вон лезу, лишь бы не нагружать ее никакой работой. В результате Мартина заскучала и от нечего делать стала неофициальным секретарем фирмы по протокольным вопросам, а заодно моей доброй феей, в заботах которой я не нуждаюсь.

— Ты точно хорошо себя чувствуешь? — Она прошла в комнату. — Что-то непохоже: такая бледная! Голова болит, да? Принести обезболивающее? У меня есть нурофен.

Я быстро покачала головой и улыбнулась, но Мартина не унималась.

— И аспирин. Его надо пить каждый день, чтобы не было инсульта. Во всяком случае, так сейчас говорят. Хотя на следующей неделе возьмут и скажут совсем другое! Кажется, в аптечке есть парацетамол. Но с ним надо поосторожней. Кто-то сказал, всего от пяти таблеток парацетамола можно умереть. Представляешь? — Судя по тому, как оживилось лицо секретарши с безупречным макияжем, эта мысль привела ее в восторг.

— Мне ничего не надо.

— Я спрошу девочек, может, у кого-то найдутся другие лекарства. Например, солпадеин. Ты его пьешь, дорогая? Или тебе нельзя принимать кодеин?

Мартина считала меня религиозным фанатиком. Наверное, она пришла к такому выводу, потому что я никогда не пью спиртное во время работы — ни на ленче с коллегами, ни на встречах с клиентами в ресторанах. Рождественская вечеринка не была исключением. Я пошла туда, только чтобы не казаться белой вороной. Старательно держалась в тени, пила одну газированную воду и, дождавшись удобного момента, отправилась домой. Моя трезвость не давала Мартине покоя, и она нашла для нее разумное, с ее точки зрения, объяснение. Впрочем, я даже не пыталась ее переубеждать. Пусть думает что хочет — так проще. Но иногда из-за этого мне приходилось вести со своей секретаршей нелепые бесполезные разговоры.

— Мне можно принимать кодеин. То есть сейчас он мне не нужен, но если понадобится, я выпью.

— Ага, значит, выпьешь? Понятно!

Она лукаво прищурилась, будто кодеин был сродни кокаину и мне наконец-то удалось найти лазейку. Видимо, она полагала, что теперь я смогу провести немало счастливых часов, накачиваясь разрешенными к продаже таблетками.

Я собрала бумаги для совещания.

— Ладно, я пошла. У меня есть все, что нужно, спасибо. — Немного подумав, я добавила: — Если позвонит моя подруга Ребекка — вы, наверное, ее помните, — пожалуйста, спросите у нее номер телефона, по которому ей можно перезвонить.

Взгляд Мартины тут же устремился на фотографию над моим рабочим столом. На этом снимке, сделанном несколько лет назад, мы с Ребеккой изображены вдвоем. Я тоньше, бледнее и еще незаметнее, чем сейчас. Ребекка же в самом расцвете своей юной красоты, пылает как роза и победно кричит, празднуя окончание экзаменов. Я получилась не очень хорошо, потому что смотрела на подругу, а не в объектив, и у меня было встревоженное выражение лица. Но Ребекка, как всегда, искрилась жизнью и весельем. Мне нравится этот снимок. Он напоминает о том, какой она была, когда мы с ней только познакомились. Став старше, Ребекка не утратила красоты, но ее лицо изменилось — стало чуть более утонченным, а глаза, когда я видела ее в последний раз, были печальными… очень печальными.

— Не можешь до нее дозвониться? — сочувственно спросила Мартина.

— Не могу, — призналась я. — Как думаете, что делать?

— Поезжай к ней, — тут же ответила женщина, — постучись в ее дверь. Ты же знаешь, где она живет. Сейчас люди тратят слишком много времени на имейлы, звонки и эсэмэски, им некогда пообщаться с человеком с глазу на глаз.

Разобщенность современной жизни — одна из излюбленных тем Мартины. Я улизнула на совещание, испытывая облегчение и новый прилив решимости. Секретарша впервые подала мне неплохую идею. Я действительно знаю, где живет Ребекка. Более того, у меня есть ключ от ее квартиры.

«Поеду туда сразу после совещания», — сказала я себе и села за стол, чувствуя, как с души постепенно уходит тяжесть, не дававшая мне покоя уже несколько недель.

Всю дорогу от работы до квартиры Ребекки меня не покидало хорошее настроение. По пути я позвонила на домашний номер подруги и уже знала, что скорее всего не застану ее дома, но, открыв ключом дверь и ощутив волну спертого воздуха, невольно передернулась. Мне сразу стало ясно, что квартира пуста. Вопрос в другом: оставила ли Ребекка хоть какую-то зацепку, по которой можно вычислить, куда она делась? И если да, то смогу ли я найти эту зацепку? В прошлом я потратила массу времени, наводя порядок после Ребекки, покрывая ее грехи. Я знала про нее такое, чего больше не знал никто… и чего никто не должен знать. А она знала многое обо мне.

Выйдя из короткого ступора, я закрыла за собой дверь, сняла пальто и приступила к поискам.

Глава 2

МЭЙВ

Наш выход из больницы превратился в кошмар. Репортеры уже пронюхали, что в отделении интенсивной терапии находится подозреваемый, и набросились на нас как свора голодных псов, стоило только боссу появиться из дверей черного хода. С дальней стороны дороги, где за металлическими заграждениями толпились представители прессы, сыпался шквал вопросов:

— Суперинтендант Годли! Идите сюда, сэр!

— Вы его поймали?

— Это правда, что вы арестовали подозреваемого?

Мне удалось благополучно миновать репортеров, не привлекая внимания к своей персоне. Если я и мелькну в ближайших выпусках новостей, то меня заметят только моя мама и ее подруги. Обычно я старалась не смотреть репортажи с моим участием. Растрепанные светло-каштановые волосы, застывшее лицо, сгорбленные плечи — я представляла себя совсем другой, однако именно этот образ неизменно появлялся на экране, если я попадала в объектив телекамеры. В моих ушах звучал мамин голос: «Ох, Мэйв, сколько можно тебе говорить: следи за осанкой!»

Я шла, опустив голову и глядя себе под ноги. Сзади торопливо шагал Роб — я слышала, как его ботинки шлепают по гудрону.

«Как хорошо, — уже не впервые думала я, — что можно остаться в тени».

Звездой шоу был Годли, хоть это здорово его раздражало. Несмотря на высокий чин, он не любил находиться в центре внимания. Его заявления были деловыми, пресс-конференции — краткими и четкими. Если нечего было сказать, он молчал. Зато каждое его слово и каждый поступок становились сенсацией, особенно сейчас, когда интерес к Поджигателю перерос в истерию. Годли часами общался по телефону с редакторами газет и телевизионными боссами, призывая их к благоразумию и ответственности в освещении этого дела. Они вечно путались у нас под ногами, мешая работать. Конечно, общество волновалось. Люди хотели знать все, до мельчайших подробностей. Только стоило ли трубить на весь свет о наших неудачах? Лично я не видела в этом никакой пользы.

Вряд ли у Годли было желание общаться с представителями СМИ. Сегодня все новости были плохими. Возможно, еще час назад он готовил свою речь для триумфальной пресс-конференции: «Не волнуйтесь, граждане, все уже позади. Можете спокойно готовиться к праздникам. Веселого Рождества! Извините, на этом все. Мы пойдем выпьем по бутылочке пива».

К сожалению, и пресс-конференция, и радостная попойка откладывались на неопределенное время. Мы ехали на очередное место преступления. При мысли об этом меня бросало в дрожь. Еще один труп, еще одна женщина, жестоко избитая и обгоревшая до неузнаваемости. Кто их убивает и зачем?

— Ты в порядке? — Роб догнал меня у парковочного автомата, которому я безостановочно скармливала монеты.

Черт возьми, я не так уж и долго здесь пробыла, чтобы столько платить! Порывшись под старой рваной подкладкой, я выудила со дна сумочки последние металлические деньги и раздраженно сунула их в щель. Аппарат рыгнул. Я ткнула в кнопку, чтобы получить квитанцию, и вымученно улыбнулась.

— Конечно. Работа есть работа.

— Слушай, Керриган, это же я! Со мной можно не притворяться.

— Ладно, не буду. Дела хреновые, верно?

— И не говори! Я уже думал, все закончилось.

Несмотря на небрежный тон Роба, я знала, что ему сейчас так же плохо, как и мне. Странно, но короткая передышка не принесла облегчения. Наоборот, стало только хуже. У меня сводило скулы и крутило в животе. Мои дни превратились в гигантский марафон. Я работала на износ, забывая про сон. Я… мы все так старались не допустить новых убийств… и потерпели крах.

— Ух ты! Классно припарковалась!

Машина стояла наискосок, занимая сразу два парковочных места.

— Я торопилась, ясно? — Я отперла дверцу. — Садись и помалкивай, а то пойдешь пешком… кстати, куда?

— В Стадгемптон-гров. Где-то за Овальным стадионом для игры в крикет, на территории промзоны.

— Ты знаешь, как туда проехать?

— Я буду твоим навигатором.

— Мне чертовски повезло, — пробормотала я, с усмешкой взглянув на Роба, и начала выезжать с парковочного места… точнее, с двух парковочных мест.

За то время, что я провела в больнице, машин на дорогах заметно прибавилось, и поездка из Кингстона в Стадгемптон-гров превратилась в мучение. Как только мы вырулили на проезжую часть, Роб тут же достал мобильник и позвонил Кеву Коксу, который уже прибыл на место происшествия. Кев возглавлял бригаду криминалистов и руководил выездными работами в последних четырех случаях. Этот человек все держал под своим единоличным контролем, сохраняя при этом полную невозмутимость. Я никогда не видела его взволнованным, и сомневаюсь, что его вообще можно вывести из равновесия.

— Кто нашел труп? Просто прохожий? Постовой его расспросил? А, так он еще там? Отлично!

Я взглянула на Роба и постучала пальцем по своим наручным часам. Он сразу понял намек.

— В котором часу это произошло?

Роб положил блокнот на колени, поверх большого справочника Лондона, открытого, как я заметила, совсем не на той странице (хорош помощник!). Крупно написав «03.17», он наклонил блокнот в мою сторону. Что ж, теперь окончательно прояснилось, что Виктор Блэкстафф невиновен. Впрочем, я и так в этом не сомневалась.

— Преступника, конечно, никто не видел? И никаких следов? Да, работает чисто! Сколько времени прошло с последнего убийства?

Я знала ответ: шесть дней. А до этого — двадцать. А до этого — три недели. Перерыв между первым и вторым убийствами составлял чуть больше трех недель. Он наращивал скорость, и это пугало. Чем короче интервал между убийствами, тем больше вероятность, что мы опоздаем и появятся новые жертвы.

С другой стороны, если он стал убивать чаще, значит, на то есть причины. Вероятно, почувствовал возбуждение или тревогу. Возможно, утратил самообладание и скоро начнет ошибаться. Однако до сих пор убийца не допустил ни единого промаха.

Роб начал расспрашивать Кева, кто еще приехал на место преступления, и я перестала слушать, сосредоточившись на дороге. Наконец он нажал отбой и обернулся ко мне.

— Ты все поняла?

— Только самое главное. В отличие от тебя мне безразличен состав наших будущих конкурентов.

— Я просто хотел узнать, с кем еще предстоит работать, — начал оправдываться Роб.

— Черта с два! Ты хотел узнать, кто еще будет бороться за внимание босса.

«И я прекрасно тебя понимаю, потому что сама такая же», — добавила я про себя.

— Белкотт еще не появлялся, — сообщил он, не сдержав победной ухмылки.

Питер Белкотт — один из самых неприятных членов следственной бригады. Амбициозный, жестокий, упрямый, а еще чересчур активный и, как правило, вездесущий. Неужели на сей раз наш дружок Белкотт проспал? Что ж, это действительно радует!

Я постучала пальцем по карте:

— Ладно, давай говори, куда ехать.

Роб глянул в окно на дорожные указатели, потом в справочник, лежащий у него на коленях, и начал лихорадочно листать страницы, сообразив, что перед ним карта Поплара, а не Воксхолла.

— Значит, так: на светофоре налево. Хотя нет, прямо.

— Точно?

— Точно.

Я не слышала в его тоне ни малейшей уверенности, но безропотно следовала указаниям, и мы доехали до места, всего пару раз сбившись с верного маршрута.

Слава Богу, репортеры не мешали. Мы прибыли в Стадгемптон-гров задолго до босса и показали свои служебные удостоверения постовому полицейскому на кордоне.

— Хорошо хоть, на этот раз место происшествия под охраной, — заметил Роб.

Я кивнула, останавливаясь за полицейской машиной.

— Мне бы не хотелось, чтобы история с Чарити Беддоуз повторилась.

Это был чудовищный провал. Четвертое убийство, труп нашли в Мостин-Гарденс, между Кеннингтоном и Брикстоном. Полицейские сразу узнали почерк Поджигателя. К несчастью, один из них подрабатывал, сливая информацию журналисту бульварной газетенки, который примчался с видеокамерой раньше бригады криминалистов. Скотленд-Ярд едва успел запретить показ трупа и места происшествия на каналах круглосуточных новостей. Зато отснятый ролик появился в Интернете, и как мы ни старались убрать его, он множился с чудовищной скоростью. Результаты криминалистического осмотра были безнадежно скомпрометированы. Женщина погибла, а мы не узнали ничего, что могло бы помочь в поисках убийцы. И все потому, что какой-то прохвост захотел по-легкому срубить деньжат…

Я сразу поняла, куда надо идти. Там уже работали криминалисты — выставляли экраны и осветительные приборы вокруг участка почерневшей травы на пустыре, примерно в трехстах метрах от нашей машины. Долговязый эксперт в рабочем комбинезоне осторожно обходил размеченную территорию, внимательно разглядывая землю, — видимо, именно в том месте лежал труп.

— Глен уже здесь, — сообщил Роб, посмотрев туда же, куда и я.

— Вижу. Годли будет доволен.

Патологоанатом Глен Ханшоу осматривал все четыре предыдущие жертвы. Он входил в круг лучших друзей суперинтенданта. Почти ровесники, они всегда работали вместе, в том числе и над запутанными делами, которые снискали Годли славу. Нам было приказано вызывать доктора Ханшоу на каждое место происшествия. Пару лет назад, когда у Годли случилось очередное убийство, Глен отдыхал с семьей на Кипре и вылетел в Лондон первым же рейсом, с явным облегчением прервав отпуск.

Я не завидовала миссис Ханшоу. Лысеющий, с крючковатым носом, патологоанатом выводил меня из равновесия. При разговоре он обычно смотрит мимо вас с таким скучающим видом, будто заранее знает все, что вы ему скажете, и ждет, когда же вы, запинаясь, зададите свой последний вопрос. Каждый раз, общаясь с доктором Ханшоу, я чувствую себя кретинкой, и мне это категорически не нравится. Вероятно, суперинтендант Годли более уверен в своих умственных способностях.

Кев Кокс показал нам тропинку, размеченную выездными офицерами в пожухлой зимней траве. По ней мы с Робом подошли к месту преступления. Доктор Ханшоу был настолько сосредоточен, что даже не поднял головы. Специально для нас поставили пластиковую платформу. Я осторожно шагнула на нее и в следующую секунду почувствовала, как она прогнулась под тяжестью Роба.

Здороваться с патологоанатомом не было смысла: он нас просто не замечал. Его ассистентка Али стояла рядом и записывала под диктовку:

— Тело лежит лицом вверх в небольшом углублении. Есть признаки насилия, совершенного как до, так и после смерти. Судя по всему, это женщина. Возраст можно будет установить только после вскрытия. — Он склонился над трупом. — Руки и ноги подтянуты к туловищу, но, как я предполагаю, сначала она лежала плашмя: из-за огня произошло сокращение мышц. Взгляните на позу боксера и скрюченные пальцы. Это классические признаки воздействия высокой температуры.

Кожа женщины почернела и потрескалась, кое-где безобразными красно-белыми пятнами обнажились нижние слои. Труп обгорел не полностью. Эксперты утверждают, что не так-то просто поджечь человеческое тело, не имея других источников топлива. Зато можно причинить ему серьезные повреждения.

На женщине были остатки дорогого платья — черного, с длинными рукавами, диагональным вырезом и асимметричным подолом (несмотря на холодную ночь, жертва была без пальто). На талии ткань была собрана и скручена в розовый бутон, который упрямо отказался гореть. Это чудо стиля и кроя красиво подчеркивало стройную фигуру при жизни и до сих пор льнуло к телу, изорванное, обгоревшее и запачканное. Платье дополняли туфли на высоком каблуке из черной лаковой кожи с тонкими ремешками. Одна туфля слетела с ноги и валялась рядом с трупом. На лодыжках виднелась грязь, тонкая кожа над лодыжками была поцарапана. Черные скрюченные руки, на которые доктор Ханшоу обратил внимание своей ассистентки, были согнуты под подбородком, словно жертва пыталась отбиться от пламени. Я судорожно сглотнула, вдруг пугающе отчетливо представив себе огонь, страх и боль. Али была бледна. Казалось бы, этой холеной красотке вообще нечего делать в столь ранний час возле трупа.

— Она уже умерла, когда ее подожгли?

Доктор Ханшоу достал маленький фонарик, осторожно опустил подбородок мертвой женщины и посветил ей в нос и рот.

— Никаких признаков вдыхания гари. Вероятно, да, но надо осмотреть легкие под микроскопом.

Убрав фонарик в карман, он вытянул руки в белых перчатках и начал прощупывать голову жертвы, прочесывая пальцами густые спутанные волосы.

— Трещины черепа на затылке, — ровным тоном произнес патологоанатом. — Лицевые кости и ткани перед смертью не травмированы. Видимые повреждения на лице — следствие ожога.

Это что-то новое. Я нагнулась, пытаясь получше разглядеть то, что патологоанатом показывал Али. Другие жертвы перед сожжением были избиты до неузнаваемости. Убийца старательно уродовал лица, ломал кости, хрящи, разрывал плоть. В результате обезображенные женщины становились странно похожими друг на друга. Он будто стремился напрочь лишить их индивидуальности, перекроить формы. Этот бессмысленный акт свирепости был частью его забавы.

— Возможно, его спугнули и он не успел совершить свой обычный ритуал, — предположил Роб.

— Но нашел время, чтобы поджечь труп.

Доктор Ханшоу резко развернулся и сердито уставился на нас.

— Вам не кажется, что с версиями можно подождать до конца осмотра? Или мне уйти и вы сами будете исследовать тело?

— Простите, — смущенно отозвалась я.

Роб, стоящий рядом со мной, пробормотал что-то невнятное. К счастью, сзади раздались шаги и Ханшоу отвлекся. Он посмотрел мимо нас, тут же перестал хмуриться и приветственно поднял руку вверх.

— Чарли!

— Доброе утро, Глен. Что тут у нас?

Суперинтендант встал возле меня, внимательно слушая патологоанатома. Али сверяла слова доктора со своими записями, готовая подсказать ему при необходимости. Но Ханшоу изложил все, ничего не упустив. Он никогда ничего не упускает.

— Как я понимаю, ты хочешь, чтобы я сравнил этот труп с теми другими, что мы приписали твоему серийному убийце, — завершил отчет Ханшоу. — Так вот, здесь имеются некоторые несоответствия. Повреждения на лице незначительны. Кроме того, на руках нет следов от веревки или скотча — очевидно, он не связывал свою жертву. Однако у нас есть след от электрошокера… вот здесь. — Он приподнял волосы мертвой женщины и показал маленький ожог у нее на плече.

Электрошокер — один из отличительных признаков Поджигателя. Мы огласили эту подробность лишь для того, чтобы предостеречь население. Разряд электрошокера обладает парализующим действием и на время лишает жертву способности сопротивляться. Это пугающе простое оружие, которое легко приобрести, несмотря на то что его продажа и ношение запрещены законом. Мы распространили фотографии электрошокеров, надеясь, что кто-нибудь вспомнит человека с подобным устройством.

Но мы не упоминали в прессе, что серийный убийца связывает руки своим жертвам (причем особым способом — складывая их перед грудью и выворачивая ладонями наружу) с помощью садового шпагата, который врезается в кожу, не оставляя ни единого шанса для борьбы. Руки этой женщины были свободны. Между тем убийца сумел ее подчинить. Напуганная жертва наверняка знала, что ее ждет, и должна была отчаянно сопротивляться. Элемент неожиданности, надежда выжить — всего этого уже не было. Получается, он усложнил себе задачу?

— Стоит отметить еще одну разницу — в положении тела. Оно гораздо аккуратнее, чем в предыдущих случаях. При виде других трупов создавалось впечатление, будто их с размаху швырнули на землю — одежда задрана, на теле царапины и так далее. Я думаю, эту женщину положили осторожно. К тому же лицом вверх. Предыдущие две лежали ничком.

В моей памяти промелькнули вывернутые ноги и руки, скрученные туловища, почерневшие одежда и деревья.

Ханшоу живо закончил свой доклад:

— Идентифицировать личность убитой пока невозможно. При ней нет ни документов, ни сумочки, карманы пусты.

— Есть признаки сексуального насилия?

Патологоанатом покачал головой.

— На первый взгляд нет. Нижнее белье на месте. Думаю, в этом смысле новая жертва не отличается от остальных.

Психологи уверяли нас, что человек, которого мы ищем, не традиционный сексуальный маньяк. Он получает удовольствие от своих действий, они его приятно возбуждают, однако это не значит, что он хочет насиловать женщин, которых убивает, — как раз наоборот. Он презирает, ненавидит их и их убеждения. Выплескивает свою ярость с помощью жестокости. Ни одна из жертв не была изнасилована. Кровь, переломанные кости и обуглившаяся плоть, пожираемая пламенем, полностью утоляли аппетит убийцы. Это было за гранью моего понимания.

Мне не давал покоя еще один вопрос:

— Похоже, он ничего не взял. Разве что ее пальто.

— Что? — Годли обернулся, впившись в меня своими острыми голубыми глазами.

— Обе серьги на месте. — Золотые сережки в ушах женщины поблескивали под дуговым светом. — Часы и кольцо — тоже. — Ее правую руку украшало изящное колечко с аметистами и бриллиантами.

— Возможно, он взял колье — кулон на цепочке или что-то в этом роде, — предположил Роб.

— Нет, — уверенно возразила Али (мы с ней произнесли это слово одновременно), — она не надела бы колье к платью с таким вырезом.

— Сюда больше не требуются украшения, — согласилась я и улыбнулась ассистентке патологоанатома в благодарность за поддержку.

Ответом мне послужил холодный взгляд. Али всегда держалась особняком. Мне ни разу не удалось поболтать с ней на отвлеченные темы. Она, как и ее босс, относилась к коллегам с плохо скрываемой враждебностью.

Годли, до этого отрешенно-задумчиво смотревший на труп, включился в разговор:

— Насколько я понимаю, отпечатки пальцев снять невозможно?

Патологоанатом вгляделся в сморщенные искривленные кисти рук женщины и покачал головой.

— Я бы посоветовал идентификацию по ДНК. А если кто-нибудь заявит об ее исчезновении, можно будет сравнить зубы с записями в карте стоматолога.

Но на это уйдет несколько дней. Быстрее будет установить личность с помощью ДНК, если, конечно, убитая есть в базе данных. Я очень надеялась, что нам хотя бы здесь повезет. Видит Бог, мы это заслужили! Узнав про новую жертву, репортеры поднимут вой. Меня бесит их несправедливая критика. Мы сутками анализируем записи видеокамер наружного наблюдения, опрашиваем людей, ранее судимых за преступления сексуального характера и живущих в данном районе, беседуем с должностными лицами по надзору за условно осужденными, останавливаем на улицах и обыскиваем одиноких мужчин. Я лично потратила немало часов на обход домов и опрос местных жителей, но ровным счетом ничего не узнала. Листовки на общественных зданиях и офисах, засады на дорогах, призывы к свидетелям, пресс-конференции — все впустую!

Годли обернулся к нам.

— Ладно. Роб, поговори с полицейскими, которые первыми прибыли на место происшествия. А ты, Мэйв, опроси того, кто ее нашел. Возможно, они видели что-то важное. А я пока закончу здесь.

— Понял, — бросил Роб и пошел выполнять задание.

Прежде чем последовать его примеру, я на секунду задержалась, зная, что мне больше не удастся увидеть место преступления незатоптанным. Фотографии не в счет. Я никак не могла понять, что именно не дает мне покоя.

Окинув огороженную площадку долгим взглядом, я наконец сдалась и осторожно побрела обратно: ходить по траве в туфлях на каблуках не слишком удобно, и я боялась подвернуть ногу. Когда вернулась к машинам, Роб уже увлеченно беседовал с двумя постовыми полицейскими, делая записи в блокноте. Одного из них я узнала: мы с ним работали вместе в участке, когда я первый год дежурила в уличном патруле. Не помню, как его зовут, поэтому я просто кивнула, радуясь, что говорить с постовыми поручили не мне, а Робу.

— Где мой свидетель?

Оба офицера ткнули пальцами в сторону полицейской машины позади них. На заднем сиденье виднелась темная фигура. Дверцы машины были заперты.

— Вы что, его арестовали? — удивленно спросила я.

— Почти, — усмехнулся мой знакомый.

— Вам придется с ним повозиться, — сказал другой офицер. — Я еще не встречал таких молчунов.

— Вот как? — заинтересовалась я.

— Да, этот парень не самый разговорчивый свидетель. — Судя по возрасту полицейского, он успел повидать на своем веку немало разных свидетелей.

— Он молчит нарочно?

— Трудно сказать. Хотя, возможно, вам повезет больше, чем нам.

Я нахмурилась, не понимая, почему он так решил.

— Как его зовут?

— Майкл Джозеф Фаллон, для вас — Микки Джой. Он «Ай-си-7».

— А! — Теперь до меня дошло. В полицейской компьютерной базе Англии нет официального термина «Ай-си-7», это профессиональный жаргон: так копы называют приезжих. — Вы думаете, он будет говорить со мной, потому что…

— Вы ведь тоже ирландка, так? А пэдди[1] всегда ладят между собой.

— Отлично, — холодно бросила я.

Меня выдают имя и копна непослушных волос — типично ирландских, как мне говорят. С первого дня моего появления в Хендоне[2] меня дразнили Картошиной[3] и потчевали анекдотами про тупых ирландцев. Это были мелкие оскорбления, и официальных жалоб я не подавала, хоть и бесилась. Я выросла в Англии, у меня был английский акцент, но меня все равно считали изгоем и всячески давали мне это понять. Поначалу я с удовольствием давала отпор обидчикам, оправдывая репутацию вспыльчивой девушки, но в итоге нажила себе неприятности и теперь старалась обуздывать свой взрывной характер. Вот и на этот раз я смолчала.

Роб одарил меня злорадной ухмылкой, означающей «не хотел бы я оказаться на твоем месте, подруга!». Меня так и подмывало показать ему язык, но я сдержалась и зашагала к машине.

Микки Джою Фаллону было двадцать пять лет. В розыске не числился, недавно вышел из тюрьмы, отсидев два года за кражу со взломом. Парень явно жалел, что поддался инстинкту гражданского долга и позвонил 999, увидев тлеющий в траве женский труп. Я выпустила его из полицейской машины и прислонилась к багажнику, стараясь казаться доброжелательной.

— Вы могли бы рассказать мне своими словами, что произошло?

— Не понимаю, что вам от меня надо. Я уже все рассказал, — пробормотал он.

На нем была потрепанная черная шапочка, натянутая на глаза, и, несмотря на холодное утро, рубашка с короткими рукавами. Я видела, как подрагивают мускулы у него на руках.

— Вы нам очень помогли, но я должна опросить вас еще раз. Это обычная процедура. — Пока я говорила, он медленно, бочком, отходил от меня подальше. — Вам ничто не грозит. Просто расскажите, что вы видели, и мы вас отпустим. — То же самое, почти слово в слово, я недавно сказала бедняжке Келли Стейплз. Но на этот раз я была уверена, что говорю правду.

— Я вышел из дома рано, потому что искал свою пропавшую собаку. Увидел дым и подошел посмотреть, что горит.

— Вы кого-нибудь заметили?

Он покачал головой.

— Что вы сделали потом?

— Огляделся по сторонам, когда увидел… что это.

— Огонь был? Долго его было видно?

— Не знаю. Но было много дыма. Я почувствовал его оттуда. — Он показал. — Сначала решил, кто-то устроил барбекю.

Я сморщила нос от отвращения, однако парень прав: в воздухе до сих пор ощущался едва уловимый запах горелого мяса.

— И вы не видели ни машин, ни прохожих?

— Ничего.

А если и видел, то явно не собирался об этом рассказывать.

— Вы оставили нам свой адрес?

Он опять продиктовал его, весьма нелюбезным тоном.

— Я могу идти?

— Да, конечно, — покорно разрешила я, а потом стояла и бессильно смотрела ему вслед. Микки Джой перешел дорогу и скрылся из виду.

— Ну как, что-нибудь узнали? — спросил патрульный — тот, с которым я не была знакома.

Я улыбнулась сквозь стиснутые зубы.

— Почти ничего. Он был неразговорчив. Даже со мной.

— Что ж, выходит, смазливое личико не всегда помогает в работе, — заметил второй офицер.

— Что вы имеете в виду?

— Нет, ничего. Просто некоторым проще попасть в сыскную бригаду.

Я почувствовала, как у меня загорелись щеки. Мне уже приходилось слышать подобные намеки, но обычно их высказывали не так грубо. Второй полицейский засмеялся, сделав вид, будто кашляет. Я не знала, что ответить. Да и не хотела вступать в дискуссию. Самое лучшее в таких случаях — просто не обращать внимания. Но в душе у меня все кипело, и я смачно выругалась сквозь зубы, торопливо отходя к своей машине.

— Эй, как дела?

Я обернулась и сердито глянула на догнавшего меня Роба.

— Спасибо, все замечательно!

— Странно. У тебя такой вид, как будто ты в полной ярости.

— С чего ты взял?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ну во-первых, ты вся красная. Во-вторых, у тебя растрепаны волосы. А в-третьих, когда ты сердишься, у тебя на переносице появляется вот эта симпатичная белая складочка.

Он протянул руку, будто хотел провести по ней пальцем, и я резко отдернула голову.

— Не трогай меня, Лангтон, иначе я сделаю с тобой то, что хотела сделать с этими двумя придурками!

— Что именно? Скажи, вдруг мне понравится.

— Сомневаюсь. Хорошо, что я сдержалась. Они бы наверняка подали жалобу, и девятый выговор был бы мне гарантирован.

— Ну нет, хватит с тебя выговоров! Я впервые встречаю человека, на которого пишут столько жалоб.

— Вот-вот! Ума не приложу, в чем здесь дело. Веду-то я себя как паинька.

— Ты так считаешь? Что ж, не рискну с тобой спорить. — Роб взглянул за мое плечо и сразу перестал улыбаться. — У нас беда.

Беда заключалась в коренастом констебле Белкотте. Питер Белкотт (его никто и никогда не называл просто Пит) имеет особый талант выводить людей из себя и врожденную неспособность высказываться по делу. Я нехотя обернулась, чтобы с ним поздороваться, и вновь поразилась его крайне отталкивающей внешности — маленький, квадратный, с надутыми губами…

— Я слышал, вы двое сегодня утром успели набегаться. Ну как, все уладили? Подозреваемый арестован? — Презрительные нотки сделали его писклявый голос еще менее приятным.

— Отвали, Питер! — бодро отозвался Роб.

— Знаю, ты не хочешь меня видеть. Но мне позвонил сам босс! — Он на секунду привстал на цыпочки и выпятил грудь, сделавшись похожим на жирного голубя в стадии линьки. — Он просил меня подъехать и поделиться с ним своим профессиональным опытом. Видимо, мне он доверяет больше, чем вам.

Я ни секунды не сомневалась, что он врет. Белкотт без устали нахваливал себя и свои недюжинные способности. Если принимать все его слова за чистую монету, можно не сомневаться, что его со дня на день назначат новым комиссаром полиции.

— Босс сказал, вы введете меня в курс дела. Итак, я слушаю.

Я кратко изложила последние новости. Фактов у меня было не много, зато догадок — вагон. Я поневоле увлеклась:

— Странно, что убийца изменил почерк. Судя по всему, он ничего не забрал у последней жертвы. И не связывал ей руки. А труп бросил не в парке, как раньше, а здесь, на пустыре.

Я огляделась по сторонам и содрогнулась при виде жутко унылого пейзажа. Территорию окружали промышленные объекты, обнесенные высокими стенами. Все видеокамеры наружного наблюдения, которые я заметила, были направлены внутрь, на собственные участки. Вряд ли с их помощью мы что-то узнаем.

Белкотт пожал печами.

— Он отошел от обычной схемы, потому что она перестала работать. И что такого? Серийные убийцы раз от раза становятся агрессивней.

— Что касается агрессии, то ее больше не стало, — возразила я. — Он совершил это убийство с меньшей жестокостью.

— Он же не робот, — заметил Роб. — Может, обстоятельства помешали осуществить задуманное? Планы иногда срываются, даже у самых удачливых убийц.

— «Удачливых» не то слово, — подхватил подошедший суперинтендант Годли, который выглядел необычно раздраженным. — Он везуч как дьявол. Мы даже не знаем имени его последней жертвы.

— Странно, что он сменил почерк и вопреки ожиданиям стал менее жесток. — Питер Белкотт почти слово в слово повторил мое наблюдение.

Мне хотелось придушить его на месте. Удивительно, как он не сгорел под моим испепеляющим взглядом!

— Да, меня это тоже заинтересовало. — Суперинтендант рассеянно посмотрел на меня. — Побудь здесь до тех пор, пока не увезут тело, ладно? — Не успела я кивнуть, как он уже отвернулся. — А ты, Роб, найди Тома Джадда и расскажи ему все подробности. Я отправил его домой, чтобы он переоделся и перекусил. Позвони и узнай, готов ли он вновь приступить к работе. Если да, подвези его до участка. Питер, я возвращаюсь в диспетчерскую. Поедем вместе, по дороге обсудим различия.

Белкотт зашагал рядом с суперинтендантом, подпрыгивая от излишнего рвения. Роб дотронулся до моего плеча, и я вздрогнула.

— Когда ты наконец поумнеешь и перестанешь делиться своими блестящими идеями с Белкоттом? Или хочешь, чтобы он с твоей помощью получил повышение?

Я увернулась из-под его руки.

— Я, кажется, ясно сказала — не трогай меня! Ты что, не понял?

— Только не надо вымещать на мне свою злость! — засмеялся Роб.

— Подумать только, мне придется здесь торчать! — Дрожа от холода, я сунула руки в карманы пальто. Уже рассвело, но небо по-прежнему было серым. Тяжелые тучи грозили дождем. — Я скоро совсем окоченею.

— Постарайся как-нибудь согреться, — посоветовал Роб. — Например, разведи костер.

— Очень смешно!

Он вразвалочку пошел прочь, а я смотрела ему вслед и жалела, что не могу уехать с ним или с Годли. Но мне велели ждать, и я буду ждать — до тех пор пока увезут несчастную анонимную жертву. Или пока околею от холода.

Когда я вернулась в относительный комфорт диспетчерской и села за рабочий стол, настроение было хуже некуда. Пока я караулила место преступления, про меня все забыли. Никто не стремился избавить меня от бессмысленного многочасового бдения. Между тем на улице был жуткий холод — температура стремилась к нулю. У меня онемели ноги, замерзло лицо, а желудок свело от голода. Два часа дня почти, а я еще даже не завтракала.

Подбежал оперативник, розовый от волнения, и сообщил Кеву Коксу, что нашел канистру из-под бензина — ее бросили в палисаднике через две улицы от промзоны. Потом черный автофургон-труповозка подъехал к телу. Я сердито поглядывала на репортеров: над головой, почти невидимые на фоне серого неба, кружили два вертолета, а группы телеоператоров взяли напрокат лебедки, чтобы занять наиболее выгодное положение для съемки. Слава Богу, остальных представителей СМИ держали за заграждением.

Пока мерзла на пустыре, я поняла одну вещь: чтобы узнать, как умерла наша жертва, надо выяснить, как она жила. Поджигатель сделал свое дело, а мы, как всегда, прибыли в самом конце истории. Нужно восстановить события, предшествовавшие преступлению. Кто она, новая жертва? Где была этой ночью и где повстречалась со своим убийцей? Каким образом он ее усмирил? Где и когда произошло убийство? Слишком много вопросов, и только один несомненный факт: погибла еще одна женщина.

Я откинулась на спинку стула и позвонила нашему самому пожилому члену оперативной бригады, который постоянно читал утренний выпуск «Ивнинг стандард» с сообщениями о последних «подвигах» Поджигателя на страницах первой, третьей, четвертой, пятой, девятнадцатой и на центральном развороте: «ЛОНДОНСКИЙ УБИЙЦА НАНОСИТ ОЧЕРЕДНОЙ УДАР». А на третьей странице: «ПОЛИЦИЯ СБИТА С ТОЛКУ». Вот именно, сбита с толку.

— Сэм, есть новости по ДНК последней жертвы?

— Пока нет, — ответил он, не поднимая головы.

— А можешь позвонить и узнать?

Он наконец удостоил меня взглядом поверх очков для чтения.

— Что, невтерпеж?

— Есть немного, — призналась я. — И потом, если мы узнаем, кто эта женщина, то сможем поехать туда, где она жила. Собрать о ней сведения.

— Звучит заманчиво.

— Еще бы! — радостно подхватила я, сделав вид, будто приняла его слова за чистую монету.

Сэм Проссер был абсолютно равнодушен к работе, зато чудесно умел разговаривать с лаборантками. Они ни в чем ему не отказывали. Когда я сама им звонила, они оставались глухи к моим просьбам. Мне еще многому надо учиться у своих коллег.

— Привет, дорогая! С кем я говорю? С Аннекой? А это Сэм, Сэм Проссер из операции «Мандрагора». — Сэм сделал свой хриплый голос еще на тон ниже, превратившись в ист-лондонскую версию Барри Уайта.[4] Это было неподражаемо. — Спасибо, ничего. Правда, сегодня такой суматошный день! У вас тоже? Я так и думал. — Он усмехнулся.

Я представила, как нежно воркует Аннека на другом конце провода.

— Послушай, милая, у вас есть результаты по ДНК последней жертвы — той, что из Стадгемптон-гров? Только что получили? Будь ласточкой, скажи мне, кто она такая?

Сэм начал чиркать на полях своей газеты. Я нагнулась, пытаясь разобрать его каракули.

— Да… да… А что выдал компьютер? Ничего себе! Значит, она была… Что ж, неудивительно. — Сэм взглянул на меня и произнес одними губами: — Наркотики.

Я кивнула.

— Аннека, солнышко, за мной коктейль… Да, еще один. Как-нибудь на днях мы с тобой устроим шикарную вылазку, обещаю. — Очередная усмешка. — Ладно. Еще раз спасибо, милая.

Сэм повесил трубку и обернулся ко мне, рассеянно почесывая затылок.

— Моя главная цель в жизни — сделать так, чтобы мы с ней никогда не встретились. Ничто не сравнится с тем образом, который я нарисовал в своем воображении. Не хочу разочаровываться.

— Боишься, что она не пышногрудая блондинистая шведская красотка?

— Я больше боюсь, что она действительно окажется потрясающей телкой. Вряд ли ей захочется взять под ручку толстого и лысого старпера и наклюкаться с ним в ближайшем пабе.

— Так что ты узнал? — Я кивнула на газету.

— Ах да, чуть не забыл… У нас есть имя и адрес. Полгода назад она попалась на наркотиках — ехала пассажиркой в машине, которую остановили дорожные копы в Уэст-Энде. У нее нашли полграмма кокаина, только для личного употребления. Ее оштрафовали и, к счастью для нас, ввели ее ДНК в базу данных. — Он прищурился, читая собственные записи. — Ее зовут Ребекка Хауорт.

— Хейворт? Как Риту?[5] — Я записывала к себе в блокнот.

— Ха-у-орт. Жила возле Тауэрского моста, в одной из тех новостроек, где квартиры размером с кроличью клетку. — Он встал и подтянул брюки, которые, как всегда, остались приспущены под солидным брюшком. — Возможно, она там уже не жила. Хочешь поехать посмотреть?

— Конечно! — Забыв про усталость, я подбежала к своему рабочему столу и схватила сумочку.

— Только машину поведешь ты, а потом, когда мы закончим, купишь мне пива.

Я закатила глаза.

— Все по-честному, — хмыкнул Сэм. — Я бы сидел здесь и в ус не дул, а ты заставляешь меня, высунув язык, носиться по городу. Ты должна заботиться о своем дядюшке Сэмми. Совсем ты меня загоняла, милая, а ведь я уже не мальчик. Мне нужен покой…

Я вздохнула, подозревая, что придется слушать эту ахинею всю дорогу до Тауэрского моста. Ладно, потерплю, лишь бы наша поездка вышла удачной. Больше всего я боялась угодить в очередной тупик.

Как и сказал Сэм, по этому адресу находился многоквартирный дом в новом гетто для яппи,[6] к югу от Тауэрского моста. В девяностых годах застройщики снесли старые пакгаузы и бесхозные здания, превратив убогое место в престижный район для состоятельных людей, которые желали ходить на работу в Сити пешком, через реку. Узкие проезды, дома в шесть этажей и выше. Пока мы тыкались в переулки в поисках дома Ребекки Хауорт, я чувствовала себя крысой, угодившей в лабиринт. В конце концов я остановилась на обочине, раздраженно барабаня пальцами по рулю. Мимо несся поток дорогих машин.

— Неужели они до сих пор работают?

— Кто? Ах эти! Нет, ведь сегодня пятница, моя милая. Конец трудовой недели. Жаль, что к полиции это не относится.

Веселись, народ, завтра суббота! Я печально улыбнулась, вспомнив свои несостоявшиеся планы на вечер и неловкий телефонный разговор с Яном. Мой бойфренд не понял, почему я не могу бросить расследование, если ночной звонок оказался ложной тревогой. Факт появления нового трупа, похоже, его нисколько не взволновал. Камилла специально к званому ужину купила перепелок, и если она не найдет мне замену, моя порция пропадет. Я равнодушна к перепелкам и не сумела должным образом огорчиться по этому поводу. Я приеду в гости к Камилле в следующий раз. Без меня вечеринка пройдет не хуже, а может быть, даже и лучше. Низкооплачиваемая госслужащая поначалу вносила интересную новизну в ее компанию, однако со временем я перестала считаться любопытной диковинкой. Я не могла поддержать разговор о новых сумочках в «Харви Никс»[7] или коротком отдыхе в пятизвездочных отелях Дубая. В моем присутствии остальные гости испытывали угрызения совести, а я чувствовала себя среди них последней нищенкой. Вряд ли это способствовало светской гармонии.

— Вот оно, — Сэм указал влево, — «Голубое здание». Поезжай туда.

Перед жилым многоквартирным домом располагалась площадка для погрузки. Я радостно вильнула туда, не потрудившись как следует выровняться. Сэм выставил на приборный щиток табличку «Полиция» и покачал головой.

— Интересно, как ты сдавала экзамены по вождению? Или тебе выдали права по квоте?

— Не нравится, как я вожу? В следующий раз пойдешь пешком! — заявила я, сердито хлопая дверцей и запирая ее на ключ.

Сэм схватился за грудь и сделал пару шагов, пошатываясь словно немощный старик.

— Я? Пешком? Больше так никогда не шути!

— Небольшая разминка тебе не помешает.

— Я только и делаю, что разминаюсь. Вот, смотри!

Он резво взбежал по трем ступенькам, ведущим к парадным дверям «Голубого здания», которое, очевидно, получило свое название из-за кафельной плитки на крыльце и в холле. Я пошла за Сэмом, но не так быстро, по пути оглядывая дорогую обстановку, изысканный ковер и охранника за столом, поднявшего голову при нашем появлении. Вся эта роскошь соответствовала дорогому платью, туфлям и кокаину. Как видно, покойная Ребекка Хауорт жила на широкую ногу.

Сэм уже стоял, нагнувшись над столом охранника, и оживленно с ним беседовал. Когда я подошла, он уже успел выяснить, что мисс Хауорт действительно жила здесь, но сегодня Аарон ее не видел. Как объяснил охранник, он заступил на дежурство в полдень.

— Ты и не мог ее видеть, приятель. В это время она была уже мертва.

— Сэм! — Я взглянула на него с укором: разве можно с ходу вываливать такие новости?

Аарон явно испытал потрясение. Запинаясь, он начал бормотать, что мисс Хауорт была очень милой, очень доброжелательной леди, всегда расспрашивала его о семье и поездках домой, в Гану.

Выговорившись, он немного пришел в себя.

— Скажите, пожалуйста, что с ней случилось?

Вместо того чтобы прямо ответить на вопрос, Сэм постучал по газете «Ивнинг стандард», которая лежала перед Аароном, развернутая на странице с судоку (почти все клетки головоломки были заполнены).

— Читал первую полосу?

— Не может быть! Женщина, которую нашли сегодня утром? О Боже! — Он откинулся на спинку стула, открыв рот и часто дыша.

Я испугалась, вдруг он потеряет сознание, и поспешила с вопросом:

— Аарон, мы можем подняться в квартиру мисс Хауорт? Вы дадите нам ключ?

Он сделал даже больше — дал мне общий ключ, открывающий все двери здания, и рассказал, как найти нужную нам квартиру, расположенную на третьем этаже.

— Я бы пошел с вами, но мне нельзя оставлять пост, — скорбно проговорил Аарон — ему явно хотелось нарушить должностную инструкцию, чтобы нас проводить.

— Не беспокойтесь, — быстро отозвалась я. — Мы найдем.

Сэм уже вызвал лифт. Я побежала через вестибюль к нему в кабинку, пока охранник не передумал. Двери плавно закрылись, и я оказалась лицом к лицу с собственным отражением в зеркальных стенах. Спасения не было. Куда бы я ни повернулась, повсюду видела свою мятую одежду и всклокоченные волосы. Сэм, как обычно, походил на мешок с картошкой (сегодня на нем были полиэстеровая рубашка с короткими рукавами и неизменная коричневая куртка-анорак, служившая ему всепогодной экипировкой), однако его это, кажется, нисколько не смущало. Чтобы не попадаться самой себе на глаза, я уставилась под ноги — пол в этом лифте был единственным безопасным местом. Ни за что бы не согласилась жить в «Голубом здании», даже если бы могла себе это позволить! Лицезреть себя в столь безжалостных подробностях минимум дважды в день? Нет уж, увольте! Если я и ходила растрепой, то предпочитала об этом не знать.

На третьем этаже, в конце коридора, мы нашли квартиру Ребекки Хауорт. Дверь ничем не отличалась от остальных. Я остановилась в нерешительности: может, постучать? Но охранник сообщил, что она жила одна, а дома ее нет — это я знала точно. Отбросив сомнения, я вставила ключ в замочную скважину. Дверь распахнулась в маленький холл. Я хотела шагнуть за порог, но Сэм схватил меня за руку и дернул головой, словно предостерегая: «Постой и прислушайся!»

Сначала мои уши уловили гудение стиральной машины. Потом, на его фоне, тихое пение. Приятный женский голос весело мурлыкал смутно знакомую мелодию. По деревянному полу зацокали каблуки. Мы с Сэмом не успели и слова сказать, как в другом конце коридора открылась дверь и в проеме появилась женщина в деловом костюме, по цене превосходящем мой в несколько раз. В руке женщина держала тряпку, какой обычно протирают пыль. Увидев нас, она в удивлении открыла рот. Как и следовало ожидать, пение прекратилось.

— Вы кто? — одновременно спросили мы обе одинаково резким тоном, только ее голос был выше, чем мой.

— Полиция, — спокойно объявил Сэм. — Уголовный розыск.

Он показал удостоверение. Что интересно, женщина взяла «корочки» и заглянула в них (так делает подавляющее меньшинство населения, фактически один из тысячи), затем обернулась ко мне и протянула руку в ожидании моего документа.

— А вы? — с нажимом спросила я, подавая ей свое служебное удостоверение.

Она пробежалась взглядом по документу и лишь потом ответила, что тоже было необычным:

— Луиза Норт. Юрист компании «Пригар — Гюнтер». Если вам нужен документ, у меня в сумочке есть водительское удостоверение.

— Пока нам достаточно вашего слова, — сказал Сэм. — Мы ищем… то есть… Скажите, это квартира Ребекки Хауорт? — Судя по растерянному тону, он пришел к тому же выводу, что и я: Аарон назвал нам не тот номер, и мы ошиблись дверью.

Однако Луиза кивнула:

— Да. Но ее сейчас нет. Может… ей что-нибудь передать?

— Откуда вы знаете Ребекку? Вы вместе живете?

Она взглянула на меня, и я заметила, что у нее светло-голубые глаза и очень острый взгляд.

— Я ее лучшая подруга. Просто пришла узнать, не случилось ли с ней чего.

— Почему вы решили, что с ней могло что-то случиться?

Луиза пожала плечами.

— Она мне давно не звонила. У меня есть ключ… Раньше, когда она куда-нибудь уезжала, я кормила ее золотую рыбку.

— А сейчас уже не кормите?

— Рыбка сдохла. — Луиза уставилась на меня. — Слушайте, к чему все эти вопросы? К сожалению, я не знаю, когда Ребекка вернется, так что вам нет смысла ее ждать. Но если хотите, оставьте свою визитку, и она…

Я указала ей за плечо:

— Это гостиная? Давайте пройдем туда и сядем, Луиза.

Будучи неглупой женщиной, она наверняка поняла, что мы пришли с дурными вестями, но спокойно повела нас в гостиную и села на стул с прямой спинкой возле маленького столика у стены. Нам с Сэмом остался мягкий диван: другой мебели в комнате не было. Единственным дополнением интерьера служил телевизор с плоским экраном. Как и предсказывал Сэм, квартирка оказалась крошечной, хотя по сравнению с кроличьей клеткой вполне ничего.

На этот раз Сэм предоставил слово мне, и я как можно аккуратнее сообщила Луизе печальную новость. Ее, как и Аарона, больше потрясло, что Ребекка стала жертвой Поджигателя, чем сам факт смерти девушки, — мне показалось, это не стало для Луизы неожиданностью, и я попыталась прощупать почву:

— Вы сказали, Ребекка давно вам не звонила. Это не в ее правилах? Именно это вас насторожило?

— Конечно. Мы дружили с восемнадцати лет. Познакомились в университете, — произнесла она механическим голосом, глядя в одну точку.

Догадавшись, что у нее шок, я вскочила.

— Сейчас принесу воды.

Я прикинула, что не слишком помешаю работе выездной группы, если открою кран и возьму стакан. Главное — соблюдать осторожность. Но, отворив дверь с другой стороны гостиной и увидев крошечную кухню, я застыла как вкопанная. Стиральная машина, которую я слышала раньше, все еще крутилась, а в углу тихо гудела посудомойка. Ребекка не могла их включить, с опозданием поняла я. Улики исчезали буквально у меня на глазах, сливаясь в канализацию. Справившись с мгновенным замешательством, я метнулась обратно в гостиную.

— Луиза, это вы включили посудомоечную машину? И стиральную?

Она взглянула на меня из-под опущенных ресниц.

— Когда я пришла, в квартире был кавардак. Знаете, Ребекка не слишком заботилась о чистоте и порядке. Вот я и решила заняться уборкой. Просто по привычке. Раньше мы с Ребеккой жили вместе, и я всегда за ней прибирала.

Убравшись в квартире, Луиза уничтожила все, что могло помочь в нашем расследовании — подсказать, что делала и с кем была Ребекка Хауорт перед смертью. На моем лице было написано жестокое разочарование, и скрыть его я не могла.

Мы опять опоздали! Сегодня на редкость неудачный день.

ЛУИЗА

Мертва. Это слово не имеет смысла, когда речь идет о Ребекке. Невозможно поверить в то, что ее больше нет.

Я сидела на жестком стуле, чувствуя, как сиденье врезается в ягодицы, и смотрела, как высокая женщина-детектив расхаживает по тесной квартирке Ребекки, словно пытаясь выплеснуть лишнюю энергию. Второй полицейский, толстяк постарше, невозмутимо восседал на диване точно каменноликий Будда. Надо успокоиться и очень внимательно слушать, что говорит эта женщина, тогда все будет хорошо.

Они полагают, что Ребекка стала жертвой серийного убийцы, который нападает на одиноких женщин на юге Лондона. Или, во всяком случае, похоже на то, как сказала женщина-детектив. Мне было крайне неуютно под пристальным взглядом ее странно светящихся зеленых глаз. Полицейские пока не уверены, что это дело рук серийного убийцы. Они будут проверять.

— Как… вы будете это проверять? — спросила я, с трудом шевеля губами.

Проведут вскрытие и судмедэкспертизу, как только труп опознает кто-то из родственников.

Ребекка — труп?

И это не сон. Это происходит со мной наяву. Я была лучшей подругой жертвы. Ее труп нашли сегодня утром. Горящий труп. Кожа чернеет от дыма, волосы съеживаются, огонь подбирается к лицу…

Нет, не думать об этом! Не думать!

— Прослеживается почерк Поджигателя, — сообщила женщина-детектив мелодичным голосом.

Под ее глазами темные круги, тонкое лицо напряженно-сосредоточенное. Несмотря на высокий рост, она носила каблуки, и это невольно вызвало во мне уважение: не каждая женщина настолько уверена в себе.

Я отвлеклась и перестала ее слушать. А зря. Надо сосредоточиться.

— …через какое-то время после вскрытия тело отдадут родным. Вы знакомы с ее семьей?

— Да, — ответила я, — я знаю ее родителей. Она была единственным ребенком.

Мы бежали вдвоем по ночной булыжной площади мимо высоких, залитых желтым светом окон читального зала, пригибая головы от холодного ветра. От нее пахло вином. Она давилась от смеха, радуясь собственной шалости. Она сделала что-то недозволенное, сейчас уже не помню, что именно, но я не ожидала, что она на такое способна. В темноте она нащупала мою руку: «Я всегда хотела, чтобы у меня была сестра. Ты моя сестра, Луи».

— Вы сказали, Ребекка давно вам не звонила. Это не в ее правилах? Именно это вас насторожило?

— Конечно. — Я не узнавала собственный голос. — Мы дружили с восемнадцати лет. Познакомились в университете.

Эти слова не передавали всей правды о наших отношениях с Ребеккой. О том, как мы были близки. Я знала ее лицо лучше, чем свое собственное. Я могла узнать ее шаги даже с закрытыми глазами. Только благодаря Ребекке я стала такой, какая есть.

Я любила ее, как и многих других, но разница была в том, что Ребекка тоже меня любила, и я это знала.

Я доверяла ей собственную жизнь.

И вот теперь Ребекки не стало.

Женщина-детектив смотрела на меня с участием.

— Сейчас принесу вам воды.

Она открыла дверь кухни, и тут я с ужасом поняла, что мне грозят большие неприятности. Я начала лихорадочно вспоминать, что делала в квартире. Как передвигала вещи, вытирала мебель и другие поверхности… Я побывала везде, уничтожила все следы. Полиция ничего не найдет. Высокая женщина-детектив будет разочарована. Она захочет узнать, почему я так старалась. Ответ был только один, хотя вряд ли она поймет.

Я сделала это ради Ребекки. Ради моей Ребекки.

Я все и всегда делала только ради нее.

Глава 3

МЭЙВ

После уборки, проведенной Луизой, кухня уже не представляла никакого интереса для криминалистической экспертизы, и я могла спокойно приготовить всем нам по чашечке чаю (это был единственный плюс). Я нашла в холодильнике одинокий пакет молока, еще не просроченного. Стеклянные полки холодильника были практически пусты: банки с горчицей, бутылка кетчупа, перевязанная ленточкой коробка шоколадных конфет, срок годности которых истек еще в феврале (она явно лежала там, нетронутая, с предыдущего Рождества), и несколько бутылок белого вина. Одна полка холодильника была занята баночками с кремами для век, дорогими увлажняющими тониками и флакончиками с лаками для ногтей.

На кухонном столе стояла коробка с овсяными хлопьями. Я потрясла ее и поняла, что она на две трети пуста.

Итак, Ребекка утоляла голод овсянкой… или сидела на жидкой диете. Сбалансированный питательный рацион одинокой городской девушки! Луиза сказала, что ее подруга работала в рекламной компании и часто встречалась с клиентами в ресторанах. Значит, вечерами она почти не бывала дома. Какой смысл покупать продукты, зная, что они все равно пропадут? Когда я жила одна, то не слишком часто заглядывала в продовольственные магазины. Теперь же, по настоянию Яна, мы совершали еженедельные рейды по супермаркету, увертываясь от шустрых малышей и медлительных старушек с тележками, чтобы приобрести его любимый соус для пасты, выбранные им бутылки вина по спецпредложению и чересчур дорогие, чересчур идеальные и абсолютно безвкусные овощи.

«У меня больше общего с жертвой преступления, чем с собственным молодым человеком».

Отбросив эту непрошеную мысль, я заставила себя сосредоточиться на деле и продолжила осматривать кухню, открывая шкафы, полки и ящики.

Везде безупречный порядок. Бокалы и рюмки стоят на полках ровными шеренгами, как солдаты на плацу, выстроенные по размеру. В выдвижных ящиках блестят вилки-ложки и ножи, тщательно разделенные по категориям. Рядом с плитой висит чистое кухонное полотенце. Старое, видимо, в стиральной машине. И опять я не могла сказать, что здесь осталось от Ребекки, а что сделала Луиза, пока была в квартире.

Я залила кипящей водой чайные пакетики, думая о подруге Ребекки. Эта Луиза какая-то странная. Впрочем, горе действует на людей по-разному. Одета с иголочки, прическа — волосок к волоску, и это после генеральной уборки! До сих пор она сохраняла завидное самообладание, поэтому, когда я вернулась в гостиную, держа в руках поднос с кружками, молоком и сахаром, меня поразила перемена в девушке: она сидела, закрыв лицо руками, и сотрясалась от рыданий.

— Что ты сделал? — спросила я Сэма одними губами.

Он беспомощно взглянул на меня и пожал плечами.

— Вам плохо, Луиза? — мягко спросила я, ставя кружку на стол рядом с ней.

— Нет-нет, все в порядке, — проговорила она, не отрывая ладоней от лица. — Просто я… Подождите немного, я сейчас успокоюсь.

Сев на диван, я протянула Сэму кружку и сахарницу. Под моим осуждающим взглядом он лихо принялся пересыпать сахар из нее в свой чай.

— Я просто спросил, когда она последний раз видела жертву, — хрипло прошептал он. — Несколько недель назад они ходили в ресторан. С тех пор Ребекка не звонила, и это ее встревожило.

Луиза что-то пробормотала, встала и вышла из комнаты. Я наклонила голову, прислушиваясь. До меня долетел звук закрывшейся двери, потом в раковину полилась вода.

— Какая-то она чудная. — Сэм ткнул большим пальцем в сторону двери.

— Ничего удивительного. Она только что узнала, что ее лучшая подруга убита.

— Я не об этом. Как можно прийти в чужую квартиру — к человеку, которого не видел больше месяца — и затеять там уборку? У меня, например, не хватило бы наглости.

— А у меня и желания бы не возникло размахивать тряпкой. Впрочем, я не Луиза Норт. Она сказала, что это привычка. Возможно, она часто помогала Ребекке по дому.

Подстрекаемая беспокойством, я встала и прошлась по комнате. Это не заняло много времени.

Интерьер весьма ненавязчив. Стены, выкрашенные в безобидный цвет магнолии (Ян называл этот оттенок «кремовый для съемных квартир»). Пустой столик у стены, возле него — два стула с прямыми спинками, на одном из них только что сидела Луиза. Да уж, здесь не разместишь много гостей. Впрочем, судя по содержимому холодильника, Ребекка Хауорт была не из тех, кто устраивает у себя дома роскошные званые ужины. Рядом с диваном — маленький столик, на нем лампа и пульты от телевизора, DVD-плейера и музыкального центра. Ничего личного. Хоть бы один журнал… что-нибудь, намекающее на вкусы покойной хозяйки.

Большой телевизор стоит напротив дивана, задней панелью к балконной двери. Я остановилась и заглянула за стекло: на пространстве размером с почтовую марку не было ни цветочных ящиков, ни украшений. В доме напротив почти на всех балконах виднелись цветочные горшки и решетки для вьющихся растений, темнеющие на фоне светящихся окон. Я бы тоже не стала ничего сажать на балконе, тем более таком крохотном: какой смысл озеленять пятачок, на котором нельзя даже посидеть?

Соседний дом на другой стороне узкой улочки походил на застекленный улей. Жизнь его обитателей была вся как на ладони. В одном окне целовалась парочка (как мне показалось, с излишним энтузиазмом), в другом мужчина завязывал кроссовки, в третьем дородная тетка уплетала чипсы, сидя на диване перед мерцающим в углу телевизором.

— Прямо «Окно во двор»![8] Ммм. Если бы я здесь жила, то спокойно обошлась бы без телевизора. Вид из окна куда интересней.

Сэм не потрудился встать, но вытянул шею, чтобы увидеть, куда я смотрю.

— Для тебя — возможно, — хмыкнул он. — Но не все такие, как ты, Мэйв. Держу пари, ты с детства была страшно любопытной.

Я обернулась к нему, сверкнув улыбкой.

— Как ты догадался?

— Думаю, как раз поэтому ты выбрала такую работу. — Сэм потянулся, забросив руки за голову и нисколько не стыдясь пятен пота на рубашке, которые своими четкими волнообразными контурами напоминали соляные озера в пустыне.

— А ты почему пошел в полицейские?

— Просто не знал, что бывают профессии лучше, — печально вздохнул он. — Я был наивным парнем. А теперь… ты только посмотри на меня!

— Да уж, наивным тебя точно не назовешь.

Я оторвалась от панорамы чужих жизней и подошла к единственному предмету, который привлек мой интерес, — узкому книжному шкафу в углу. На полках стояли разносортные романы и три фотографии в рамках. Я обратила на них внимание. На всех снимках была изображена белокурая женщина. Наверное, это и есть Ребекка Хауорт, хотя труп, который я увидела сегодня утром, был неузнаваем: лицо распухло и обесцветилось. При жизни у нее были правильные черты лица и широкая улыбка, обнажающая безупречные белые зубы. Волосы Ребекки с течением времени меняли оттенок, становясь все более светлыми. На одном снимке она обнималась с пожилой парой — очевидно, родителями. Старшая женщина тоже была крашеной блондинкой, дорого одетой и ухоженной. Скорее всего в пятьдесят с лишним ее дочь стала бы примерно такой же. Однако глаза у Ребекки были папины — темно-карие, почти черные, они эффектно смотрелись со светлыми волосами.

На другой фотографии Ребекка была в черно-белой парадной университетской форме. Платье сползло с одного плеча; запрокинув голову, девушка пила из бутылки шампанское.

«Конец экзаменов», — предположила я, переводя взгляд на другую девушку, запечатленную на снимке.

Мой интерес усилился, когда я узнала Луизу Норт. В университете она даже больше, чем сейчас, походила на «серую мышку»: длинные прямые волосы, скучная одежда. В отличие от подруги она была без макияжа и не в парадной университетской форме. Смущенно улыбаясь, Луиза стояла, отвернувшись от объектива, и смотрела на Ребекку. Покойная была экстравертом, а Луиза, ее полная противоположность, служила выгодным фоном для своей гламурной подружки.

— Здесь мы на первом курсе, — раздался голос у меня за спиной. — Мне так понравилась эта фотография, что я тут же поместила ее в рамку. Ребекка только что сдала «Модс». А я сдала его в предыдущем семестре.

— «Модс»? — Я обернулась и увидела, что Луиза стоит посреди комнаты, снова спокойная и невозмутимая.

— Так называется первый экзамен на степень бакалавра гуманитарных наук. Глупый оксфордский жаргон.

Слово «оксфордский» было произнесено с многозначительным нажимом.

«Ах вон оно что: мы учились в Оксфорде! Если думаешь, милочка, что впечатлила меня, ты глубоко ошибаешься».

Луиза вроде бы засмущалась.

— Только не подумайте ничего такого. До этого я училась в бесплатной школе.

Но я невольно отметила, что она говорит безо всякого акцента, а некогда бесцветные длинные волосы теперь модно подстрижены и высветлены эффектными прядями.

— Ну и как там, в Оксфорде? — по-отечески снисходительно осведомился Сэм.

— Университет изменил мою жизнь.

«Еще бы!» — подумала я, взглянув на ее туфли, которые стоят больше моего недельного заработка.

Она далеко ушла от бесплатной школы и продолжала шагать вперед без оглядки.

— Как вы познакомились с Ребеккой?

Луиза обернулась ко мне, вздернув подбородок, будто сочла вопрос вызывающим.

— Это было в первый день первого учебного года. Мы жили в одном номере… У нас были отдельные спальни и общая гостиная, — уточнила она, увидев мое озадаченное лицо. — Я не ожидала, что мы с ней подружимся. Думала, Ребекка найдет себе дела и приятелей поинтересней. Но она тут же начала со мной общаться и стремительно увлекла в свой мир. — В голосе Луизы звучало удивление, словно она до сих пор не могла понять, как это случилось. — Вряд ли я стала бы такой, как сейчас, если бы не моя соседка. Я сразу поняла: это дружба на всю жизнь.

И она оказалась права. Только жизнь Ребекки закончилась слишком рано. Лицо Луизы омрачилось. Видимо, ей в голову пришла та же мысль, что и мне.

Я поспешила ее отвлечь:

— Скажите, Луиза, кто это? — Я указала на последнюю фотографию в рамке: Ребекка на пляже с каким-то мужчиной. Они прижимаются друг к другу щеками, их волосы треплет ветер. Он держит фотоаппарат в вытянутой руке, оба смотрят в объектив сияющими глазами и смеются.

Луиза нагнулась, посмотрела на снимок и недовольно поджала губы.

— Это Гил. Гил Маддик. Бывший парень Ребекки. Они встречались два… нет, два с половиной года.

— А потом расстались?

Она поморщилась.

— В итоге да. Впрочем, их отношения были обречены с самого начала. Он был… собственником. Никого другого близко не подпускал к Ребекке.

— Он запрещал вам с ней дружить? — предположил Сэм.

— Пытался запретить.

— Когда они порвали отношения?

Луиза пожала плечами:

— Месяцев шесть назад. Может, чуть меньше. Точно не знаю. Вам придется спросить у него самого. Мы с ним не ладили, и Ребекка почти ничего про него не рассказывала.

— А о чем вы с ней говорили? — спросил Сэм.

— Обо всем остальном. Она была мне как сестра, и у нас всегда хватало тем для разговора.

Только ли как сестра? Луиза явно ревновала Ребекку к ее парню. Возможно, подавляла тайное влечение к подруге. Или даже призналась ей в своих чувствах, но не встретила взаимности.

— Что же произошло?

— Вы о чем?

— Вы сказали, что она давно вам не звонила. Почему?

— Не знаю. Я пыталась с ней связаться, но не смогла. Решила, что у Ребекки много дел и ей просто некогда.

Девушка-юрист выдерживала любезный тон, однако теперь я уловила нотки раздражения. К ее неудовольствию, факты портили картину идиллической дружбы, нарисованную для нас. Только что она фактически призналась, что Ребекка, намеренно или нет, вычеркнула ее из своей жизни. Похоже, Луиза не больше меня знала о том, что происходило с ее подругой в последнее время. Ладно, обсудим те вещи, которые ей наверняка известны.

— Что вы увидели, когда вошли сюда?

— Ничего, — пробормотала Луиза после короткой заминки, как будто вопрос ее озадачил.

— Как выглядела квартира? Пожалуйста, расскажите подробно, где и как вы прибирались. — Я обвела рукой пространство вокруг. — Нам важно понять, что делала Ребекка перед тем, как последний раз вышла из дома. Но после того, как вы здесь похозяйничали, мы вряд ли можем об этом судить. Получается, вы одна знаете, в каком виде Ребекка оставила свою квартиру. Прошу вас, вспомните, что именно вы изменили.

— А, хорошо.

Она вкратце описала свои действия, показав мне спальню, в которой едва умещались двуспальная кровать и гардероб, и крошечную ванную — облицованный мрамором закуток, весь забитый косметикой, тесно расставленной на всех имеющихся поверхностях. Я ходила за девушкой, и мои надежды найти хоть какую-то зацепку таяли с каждой секундой. Постельное белье постирано, полы вычищены пылесосом, мебель протерта, ванная и кухня обработаны чистящими средствами. Везде, где мы могли бы отыскать что-то интересное, уже побывала Луиза.

— Здесь был беспорядок?

— Как обычно. Ребекка привыкла жить в хаосе.

— Человеку, от природы не склонному к аккуратности, трудно поддерживать чистоту, — буркнула я, немного задетая.

Обернувшись в тесном коридорчике, я нос к носу столкнулась с Сэмом и сделала быстрый разворот в обратную сторону, опять встав лицом к Луизе.

— Квартирка не самая просторная, — заметила я. — На мой взгляд, такую легко захламить. Ребекке она нравилась?

— Я не спрашивала об этом. Но она жила здесь уже больше года — значит, ее устраивали условия.

— Она жила здесь одна?

— Формально да. — Мне показалось, Луиза пытается увильнуть от прямого ответа — впервые за время нашего разговора. — Э… иногда Ребекка приводила сюда мужчин. Кто-то оставался на одну-две ночи, а кто-то и дольше. Но в основном она жила одна.

— Вы были знакомы с кем-нибудь из них?

Луиза покачала головой.

— Она не нашла человека, с которым хотела бы меня познакомить. Тем более что с Гилом мы так и не подружились.

— Значит, вы не знаете их имен и телефонов?

— Нет. Но вы ведь будете просматривать электронную почту и мобильный телефон Ребекки? Там наверняка есть их контакты. Насколько я понимаю, при расследовании убийства частная жизнь жертвы перестает быть неприкосновенной.

— Вы правы. — Я выверну наизнанку прошлое Ребекки Хауорт и вытряхну из него всю подноготную, лишь бы добраться до убийцы! Вдруг ощутив невыносимую усталость, я скрестила руки на груди и привалилась спиной к стене. Все, надо сосредоточиться! — Вы больше ничего не хотите нам сказать, Луиза? — спросила я через силу. — Может, вас что-то тревожит?

Я ожидала услышать «нет», но, к моему удивлению, девушка закусила губу.

— Да… есть кое-что. Но это, наверное, пустяки.

— Говорите, — приободрила я.

— Мне показалось… что вчера у Ребекки кто-то был и они вместе пили. В гостиной стояли два бокала, а на дне осталось невысохшее вино. Понимаете, детектив, Ребекка никогда не пила в одиночку, только с кем-нибудь за компанию. На одном бокале я заметила следы от губной помады, края другого были чистыми.

Я удивленно уставилась на нее.

— Может быть, вы хотите работать в сыскной полиции?

Щеки девушки вспыхнули.

— Я просто обратила на это внимание, — огрызнулась она. — Мне было интересно, кто приходил к Ребекке.

— Почему вам это было интересно?

Странно, но мой безобидный вопрос, похоже, еще больше рассердил Луизу. Она отвела взгляд, сглотнула и тихо произнесла:

— Просто так.

— И все же?

— Ладно, если вы настаиваете, отвечу. Мне хотелось узнать, не начала ли она опять встречаться с Гилом. — Теперь Луиза говорила быстро, без остановки. — Когда мы с ней виделись последний раз, она призналась, что хочет возобновить с ним отношения. Я сказала, что мне это не нравится, и мы чуть не поссорились.

— Чуть?

— Мы с Ребеккой никогда не ссорились. Во всяком случае, серьезных конфликтов у нас не было. Мы могли говорить друг другу все, что думаем.

«Ну разумеется», — хмыкнула я про себя, а вслух произнесла:

— И все же вы считаете, что она могла начать встречаться с Гилом, не сообщив вам об этом?

— Да, могла, — кивнула Луиза.

— Что ж, в таком случае нам действительно стоит с ним побеседовать. Он живет недалеко отсюда?

— Нет. У него квартира в Шордиче или Хокстоне… точно не помню, но в каком-то богемном районе. Я там никогда не была. — Судя по неприязненному тону Луизы, в ближайшее время она туда тоже не собиралась.

— Вы знаете, как его найти? Где он работает?

— Нигде. — Она посмотрела мне в глаза и неожиданно улыбнулась — правда, всего на мгновение. — Гил утверждает, что он директор театра, хотя на самом деле никогда не руководил никакими театрами. Он родился богатым, так что ему не нужно работать. Офиса у него нет, но я знаю его мобильный телефон.

Девушка размашистым шагом прошла обратно в гостиную и взяла свою сумочку («Прада», последняя модель). Достав телефон, потыкала в кнопки и нашла в «записной книжке» нужное имя.

Сэм записал номер, который она продиктовала, потом уставился на Луизу.

— Он вам не нравился, и вы не дружили, однако у вас есть его телефон? — спросил он.

— Его мне дала Ребекка. — Луиза опять поджала губы. — Она часто теряла сотовые телефоны: несколько раз забывала сумочку в такси, а однажды уронила трубку в унитаз. Она хотела, чтобы у меня был номер Гила — на случай если я не смогу ей дозвониться.

— А в последнее время, когда вы пытались с ней связаться, вы по нему звонили?

— Их отношения закончились, — с явным удовлетворением заявила она. — Но вам наверняка будет приятно с ним встретиться. Он очень обаятельный молодой человек.

— И все-таки вы не прониклись к нему симпатией, — заметил Сэм.

— Гил не считал нужным тратить на меня свое обаяние. — Она вскинула руку и взглянула на часы. — Мне надо идти. У вас больше нет ко мне вопросов?

— Пока нет, — отозвалась я, — но, возможно, появятся позднее. Оставьте, пожалуйста, нам свои контакты.

Она достала из сумочки две визитки и ручку «Монблан», быстро и аккуратно написала что-то на обратной стороне карточек, дважды встряхнула их, чтобы просушить чернила, и положила на стол.

— Это домашний адрес и телефон. Но дома вы меня вряд ли застанете. Лучше звоните по рабочему или мобильному. Я почти всегда в офисе.

— Даже в выходные? — спросил Сэм.

— В выходные удобней всего разгребать накопившиеся дела. — Увидев скептическое выражение лица моего коллеги, она посмотрела на него с вызовом.

— А как к этому относится ваш молодой человек?

— Если бы он у меня был, ему пришлось бы с этим смириться. Но у меня нет молодого человека, и я могу свободно распоряжаться своим временем.

— Счастливая, — ухмыльнулся Сэм.

Она явно хотела ответить, но промолчала, лишь холодно кивнула нам обоим и ушла, не подав на прощание руки.

— Не слишком приятная особа, — заметил Сэм, как только за ней закрылась дверь.

Я нахмурилась.

— Да ладно тебе! Подумаешь, нет у нее молодого человека. Разве это имеет значение? И почему она не может работать сутками напролет, если нравится?

Сэм смешно нахмурился: одна бровь наползла на его морщинистый лоб.

— Ты защищаешь ее, потому что сама такая же, верно? Солидарность деловых женщин?

Мой положительный ответ доставил бы ему удовольствие, поэтому я промолчала, хотя, надо признаться, коллега попал в точку. Сэм протопал к книжному шкафу и взглянул на фотографии в рамках. Я поспешно затолкала мысли о Яне в самый дальний уголок сознания.

— Как думаешь, у нашей жертвы и ее подружки были лесбийские отношения?

— Тебе бы это понравилось, да? — огрызнулась я, но быстро смягчилась. — У меня была такая мысль, но нет, непохоже. Скорее всего они просто дружили.

— А жаль, — бросил Сэм. Он стоял, сунув руки в карманы, и раскачивался на пятках. — Что будем делать дальше?

— Вызову криминалистов, — решила я, доставая телефон. — Возможно, здесь есть что-то интересное, и мне не хотелось бы смазать картину. Так что, пожалуйста, перестань трогать вещи. Дождись, когда эти ребята дадут нам добро.

— Здесь нет никаких улик.

— Возможно, мы их просто не видим. Я поверю в то, что их нет, только если это подтвердит экспертиза.

— Ладно, вызывай бригаду. А потом позвони боссу. Возможно, он тоже захочет осмотреть квартиру.

У меня подпрыгнуло сердце и слегка задрожали руки.

— Вполне вероятно, — произнесла я как можно спокойнее, стараясь не выдать голосом внезапного волнения, которое охватывало меня всякий раз при мысли о телефонном разговоре с Годли. Слава Богу, сейчас мне есть чем его порадовать.

— Почему вы уехали, никому не сказав ни слова? Почему не предупредили о своих планах начальство? Кто дал вам право самовольно осматривать квартиру жертвы?

Я еще никогда не видела суперинтенданта Годли таким сердитым, хотя за время расследования он нередко впадал в ярость.

— Даже не знаю, кого из вас отчитывать. Вы оба меня удивили. Констебль Проссер, как вы с вашим опытом могли устроить подобную вылазку? А вы, констебль Керриган? Я думал, вы умнее.

От обидных слов я мысленно поморщилась, не смея взглянуть на Сэма, хотя в эту минуту я многое бы отдала, чтобы увидеть его лицо.

— Первое, что вы должны были сделать, получив личные данные жертвы, это позвонить мне. Почему приехали сюда самостоятельно? Чего хотели добиться?

— Просто подумала, что так быстрее, — пробормотала я, уставившись на узел его галстука: я боялась и встречаться с боссом взглядом, и смотреть в другую сторону.

За его спиной маячил ехидно улыбающийся инспектор Джадд. Чуть дальше офицер выездной бригады криминалистов с помощью толстой кисти присыпал поверхности черным порошком — искал отпечатки пальцев. Я не сомневалась, что под маской деловитой сосредоточенности он прячет довольную ухмылку. Чужие неприятности радуют всех.

— Ах вот оно что! Весьма похвальное рвение, — произнес Годли с ядовитым сарказмом. — Ты здорово облажалась, Мэйв.

— Если бы приехали позже, мы бы не узнали, что ее подруга здесь убиралась, — заметила я, не в силах молчать, хоть и знала, что спорить глупо. — Мы бы увидели дочиста вылизанную квартиру и никогда не поняли бы, что здесь произошло на самом деле.

— А что здесь было на самом деле?

Я ухватилась за шанс оправдаться и быстро заговорила:

— Никаких следов борьбы, но, по словам Луизы, ее подруги, в квартире был страшный беспорядок. — Я вкратце изложила то, что узнала от девушки. — Ей показалось, что Ребекка была здесь недавно — скорее всего вчера вечером, — и, что интересно, не одна. — Надеясь впечатлить босса, я рассказала про бокалы.

Он нахмурился.

— Возможно, это не имеет отношения к преступлению. Насколько мы знаем, наш убийца не вступает в контакт с жертвами. С остальными девушками он даже не был знаком.

— Да, верно. Но Ребекка могла выпить вино с гостем, а потом пойти вместе с ним в ресторан или клуб. А ночью, возвращаясь домой, она повстречалась с убийцей. Нам важно выяснить, кто здесь был вместе с ней, — тогда будет легче восстановить события последних часов ее жизни.

— Очень оригинальная идея, — саркастически заметил Джадд. — Нам крупно повезло, что мы взяли вас в нашу бригаду, констебль Керриган.

Суперинтендант нахмурился. Видимо, ему не понравилось, что инспектор влез в наш разговор. Я с трудом сдержала ликование: похоже, теперь неприятности будут у Джадда!

— И как же нам выследить этого таинственного гостя? — наконец спросил Годли.

— Луиза предполагает, что это мог быть бывший парень Ребекки, Гил Маддик. Если хотите, я могу проверить.

— Проверьте. — Годли вздохнул. — А если это не он, получается, мы в пролете? Как я понимаю, от криминалистической экспертизы толку будет мало.

— Луиза убралась очень тщательно. — Я начала загибать пальцы. — Она сменила постельное белье и постирала простыни. Вытерла пыль и пропылесосила всю квартиру. Вымыла ванную и кухню, очистив все поверхности. Убрала одежду Ребекки и вымыла всю грязную посуду.

— Как будто знала, что мы приедем, — едко вставил Сэм. — Поработала на совесть; даже платная уборщица так не смогла бы.

— Она что, была у жертвы рабыней? — В голосе Годли опять звучало раздражение.

— По ее словам, Луиза привыкла прибираться за подругой. Так уж у них повелось.

— И Луизу устраивала такая дружба?

Я пожала плечами.

— Вполне. Во всяком случае, она не считала зазорным пару часов помахать тряпкой в квартире Ребекки. Я же говорю, она часто помогала ей по хозяйству. Со слов Луизы, Ребекку не слишком волновали бытовые проблемы. Она больше любила развлекаться.

— Надо выяснить, что думают о Луизе родные и друзья жертвы. Проверить, действительно ли она та, за кого себя выдает. — Годли опять нахмурился. — Попытайтесь найти бывшего парня Ребекки, а заодно подумайте, что будем делать, если не он был в ее квартире.

— Я спрошу у привратника, есть ли в здании видеокамеры, — вызвался Сэм, — и поговорю с охранником, который дежурил вчера вечером. Возможно, он вспомнит, что видел Ребекку. Все-таки девушка была заметная.

Перед моим мысленным взором возник парк и мертвое тело, лежащее в выгоревшей траве. Кто-то ее действительно заметил, в туфлях на каблуках и плотно облегающем платье. Заметил и воспылал ненавистью… и захотел уничтожить.

— Хорошо, — одобрил Годли, и Сэм вылетел из квартиры, не дожидаясь дальнейших указаний. — Мэйв, я хочу, чтобы именно ты побеседовала с родными Ребекки, ее коллегами и подругами, а также с ее бывшим парнем. Постарайся выяснить подробности ее жизни. Начнешь только после того, как мы свяжемся с ее ближайшими родственниками и сообщим про убийство. Не надо опять бежать впереди паровоза.

Я постаралась скрыть разочарование. В подобном расследовании сбор сведений о жизни жертвы обычно не представляет важности. Это большая кропотливая работа, необходимая, но практически бесполезная: маловероятно, что ее результаты помогут найти убийцу. Утомительные поездки, шаблонные вопросы, целый вагон никому не нужных фактов — одним словом, рутина.

— Конечно. Нет проблем. Э… как по-вашему, с чего мне начать?

— Действуй как сочтешь нужным. Потом доложишь и занесешь данные в компьютерную базу. Скажешь Тому, что ты закончила, и он даст новое задание.

За его спиной инспектор Джадд неприятно ухмылялся. Я не сомневалась, что его задание будет равносильно чистке сортира. За последние сутки я принесла боссу сразу две дурные вести и теперь буду за это расплачиваться. Наверное, Годли суеверен. Для него я — кривая лестница, трещина в асфальте, черная кошка, перебежавшая дорогу. Придется носом рыть землю, но добыть ему ценную информацию, иначе плохи мои дела!

Выходя из здания, я невольно искала глазами видеокамеры в холлах и коридорах, но ни одной не нашла. Сэм стоял, навалившись пузом на стол охранника, и беседовал с ним о футболе. Проходя мимо, я указала на дверь, как бы говоря: «Я ухожу. Ты со мной?»

— Пять минут, — попросил он, растопырив пять толстых пальцев на руке. В этот момент он напомнил мне годовалого малыша — такой же невинный, лысый и пухлый… хотя вряд ли у годовалых малышей под мышками проступают пятна пота, а в носу растут волосы.

— Пять минут, — повторила я, — потом уеду.

Сэм лишь усмехнулся в ответ. Он знал, что я буду ждать десять минут. А еще знал, что ровно через десять минут я уеду, даже если к этому времени он не появится. Ничего, пусть сам добирается до диспетчерской… или до дома… или до ближайшего паба. Ах да, я же должна ему кружку пива! Обещала, а свои обещания я держу.

Пока шла к машине, успела промерзнуть до костей. Сев за руль, я пару минут потирала руки, разгоняя застывшую кровь. Казалось, что уже не согреюсь. Резкий пронизывающий ветер с реки продувал насквозь узкие улочки. Наверное, Ребекка выбрала этот район прежде всего из-за реки, хоть и не могла видеть Темзу из своего окна. Она видела людей, живущих в соседнем здании.

«А они, возможно, видели ее… и ее гостя, — подумала я со все возрастающим интересом, разглядывая жилой дом напротив. — Пожалуй, стоит пройтись по квартирам».

Но упаси меня Бог опять проявить инициативу! Я уже получила четкие приказы и не собиралась лезть на рожон. У меня в ушах еще слышалась брань суперинтенданта. На этот раз без самодеятельности. Я выудила из сумочки телефон и позвонила боссу, как можно короче объяснив свои соображения.

— Возможно, нам удастся что-то выяснить, — осторожно сказала я, — если вы сочтете это полезным.

— Неплохая идея. Молодец, Мэйв!

Итак, гнев сменился на милость. Я усмехнулась, нажав отбой. Конечно, мы с Годли не стали друзьями, но сейчас мое положение куда лучше, чем до звонка. Возможно, я даже рискну обратиться к нему напрямую, когда закончу собирать сведения о жизни Ребекки Хауорт. Инспектор Джадд не простит, если я его обойду, но он в любом случае не проникнется ко мне симпатией, так стоит ли разгребать для него дерьмо?

Я взглянула на часы на приборном щитке. У Сэма осталось четыре минуты, потом я нажму на газ и поеду искать Гила Маддика — попробую выяснить, встречался ли он вчера с Ребеккой и что думает о милой девушке Луизе. Она права: после смерти Ребекки Хауорт ее частная жизнь перестала быть неприкосновенной. Но она даже не догадывается, что ее мы тоже возьмем под пристальное наблюдение. Убийство Ребекки — тяжелый камень, брошенный в озеро жизней ее родных и друзей. По воде уже пошли круги, которые заденут каждого. Все всколыхнется, и все изменится.

ЛУИЗА

Как только полицейские меня отпустили, я пошла домой. Шагнув на порог своего маленького домика в Фулеме, обнаружила, что совсем не помню, как сюда добралась. В доме было холодно — центральное отопление не работало, — но вместо того чтобы пойти на кухню и нагреть бойлер, я распахнула дверь гостиной и села на диван, тупо уставившись в пространство. Через несколько минут включила настольную лампу и скинула туфли. Предметы в комнате, до этого тускло освещенные оранжевым уличным фонарем, внезапно проявились во всех подробностях. Серая софа с коричневыми подушками, на которой я сидела. Простой деревянный кофейный столик, совершенно пустой. Телевизор, который я никогда не включала, и кресло для гостей, которых у меня никогда не было. Никакого декора. Безликая комната — чистый лист, ожидающий, когда на нем отпечатается личность хозяйки.

Правда, здесь была одна вещь, служащая украшением, — картина над камином. Великолепная абстракция: вихрь голубых, серых и белых красок, нанесенных порывистыми мазками и напоминающих мне стремительный водный поток. Этот оригинал куплен у художника за баснословные деньги, однако работа того стоит. Я влюбилась в это полотно сразу, как только увидела его на художественной ярмарке в Брик-Лейн. Но я его не покупала. Мне не хватило бы духу на подобный поступок. К тому же я не видела смысла выкладывать тысячи фунтов за картину, если есть дешевые постеры.

У Ребекки, она и притащила меня на ярмарку, было иное мнение:

— Ты повесишь ее на стену и будешь любоваться. Картина останется у тебя навсегда, — предсказала она. — Давай, я тебе ее куплю? Пусть это будет мой подарок на новоселье.

Я возражала. Даже для Ребекки это слишком щедрый подарок. Я увела ее подальше от картины и отвлекла какой-то скульптурой из кованого железа, которая не понравилась нам обеим.

Но я не удивилась, когда в следующую субботу утром мне принесли посылку — холст без рамы, обернутый в несколько слоев бумаги и пузырчатую пленку. К холсту прилагалась записка от художника, в которой он сообщал, что картина называется «Голубой XIX век», и выражал надежду, что она доставит мне удовольствие.

Он не ошибся. Я ее просто обожала. Но вот что странно: у меня никогда не было чувства, что она действительно моя. Мне казалось, что это картина Ребекки — как бы продолжение ее личности, выраженное маслом на холсте. Полотно дарило ощущение стремительного движения и радости. Оно напоминало мне мою дорогую подругу.

Я полезла в сумочку, расстегнула «молнию» на внутреннем кармашке и медленно выложила на столик: узкий изящный золотой браслет, губную помаду «Шанель» бледно-розового оттенка, плоское косметическое зеркальце в жестком футляре стального цвета, глянцевую черную ручку с гравировкой «Г.К.М.», на две трети полный флакон духов, ярко-розовый дневник, несколько старомодных лезвий для бритья в конвертике, бумажный кулек с небольшим количеством белого порошка.

Медленно, точно во сне, я надела браслет на руку. Он повис, невесомый как волос. Я вытянула руку, глядя, как браслет скользит по запястью, — точно так же он скользил по руке Ребекки. Я взяла флакон духов и брызнула в воздух. Свежий цветочный аромат вызвал в моем воображении развевающиеся на ветру белокурые волосы, ослепительную улыбку, жаркое лето в разгар зимы. Взяв помаду и зеркальце, я накрасила губы, тщательно оттенив изгиб нижней. Нежно-розовый цвет… Бледная кожа, темные глаза с расширенными зрачками… Я удивленно уставилась на свое отражение в поцарапанном пыльном зеркале, потом резко захлопнула футляр.

Полиция наверняка уже сообщила родителям Ребекки о смерти их дочери. Они знают, что случилось, но не знают, как и почему. Ребекки больше нет… Смогут ли они в это поверить? Я, например, не смогла. Однако я представляла себе их горе и сомневалась, что мне хватит сил разговаривать с ними. Но я должна им позвонить. Усевшись на нижней ступеньке лестницы, я сомкнула колени и сжала ковровый ворс пальцами ног. Мои руки не тряслись, даже когда я набирала номер, который знала лучше, чем свой собственный. Золотой браслет крутился и подрагивал на запястье.

— Алло, — раздался в трубке низкий голос отца Ребекки, — алло!

Грудь сковало от невыносимой боли. В первые секунды я не могла даже дышать, но в конце концов справилась с собой и заговорила, медленно, неуклюже подбирая слова.

Глава 4

МЭЙВ

За тридцать секунд до конца отведенного ему времени Сэм вышел из «Голубого здания» и протопал вниз по ступенькам, многозначительно глядя на свои наручные часы.

— Как договаривались, рыбка моя!

— Так да не так! Сколько можно ждать? Еще немного, и у меня сдулись бы шины!

— Нельзя быть такой нетерпеливой, милочка! Аарон рассказывал про нашу жертву. Я узнал много интересного. Бывают моменты, когда не следует торопиться, и ты, как женщина, должна это знать.

— Знаешь, Сэм, оставь дурацкие намеки! Я еще могу стерпеть сексизм, но от непристойностей меня воротит. Ну что, поехали? — Я уже заводила машину.

— Погоди.

Сэм суетливо проверял, на месте ли его блокнот, ручка, телефон, свернутая газета и прочие мелочи, которые он считал нужным повсюду таскать с собой и которые сегодня были собраны в грязный и мятый пластиковый пакет. Двигатель вовсю работал, а я сидела, стиснув руками руль и едва сдерживая раздражение. Тут, к моему ужасу, из «Голубого здания» вышел Годли и остановился на крыльце, беседуя с инспектором Джаддом. Я втянула голову в плечи. Боже, только бы он нас не заметил! Мы получили приказ на марш, но, вместо того чтобы выдвинуться на передовые позиции, до сих пор торчали здесь.

Однако Чарли Годли был наблюдательным. Если бы не это качество, он никогда бы не дослужился до суперинтенданта. Окинув улицу профессионально-цепким взглядом, он тут же узрел меня и размашисто зашагал к машине. Полы его пальто хлопали на ветру, будто их тянули чьи-то невидимые руки. Босс нагнулся к стеклу, которое я поспешно открыла.

— Ты еще не уехала? Вот и отлично! Значит, не придется тебе звонить. Хочешь поехать со мной в морг? Глен проведет вскрытие, как только освободится.

— Я? — От радости у меня перехватило дыхание. Похоже, мое предложение поговорить с соседями повысило меня в глазах Годли даже больше, чем я думала. — С удовольствием! То есть…

Кажется, я сморозила глупость: смотреть, как режут труп молодой женщины, — удовольствие сомнительное…

— Ведь ты будешь опрашивать родственников и друзей Ребекки, поэтому тебе стоит узнать ее не только снаружи, но и изнутри.

— Это шутка, сэр? — рискнула спросить я.

— Вовсе нет. — Годли усмехнулся.

Определенно мне удалось вернуть его благосклонность. Интересно, надолго ли?

— А ты, Сэм, не хочешь поехать с нами? — поинтересовался Годли.

— О нет, большое спасибо! Я уже навидался подобного, с меня хватит. — Сэм жалобно взглянул на меня. — Может, подбросишь до участка? После метро у меня болят колени. Там слишком много ступенек.

— Нет. Не хочу опаздывать, — процедила я сквозь зубы. Впрочем, при желании он мог принять мой оскал за улыбку.

— У тебя есть время, — снисходительно произнес Годли. — Глен начинает в шесть. Ты же знаешь, куда ехать?

Я кивнула. Доктор Ханшоу работает в крупной больнице центрального Лондона, и я знаю, где там находится морг — на цокольном этаже. Мрачное помещение было под стать ему самому и его работе. Я прибуду туда вовремя, даже если для этого придется выпихнуть Сэма на ходу из машины. Годли дал мне еще один шанс проявить себя, и я в лепешку расшибусь, но оправдаю доверие.

Впрочем, обошлось без жертв, если не считать саму Ребекку Хауорт. Я приехала в морг заблаговременно, высадив Сэма у самых дверей полицейского участка. Толстяк, шаркая ногами, радостно потрусил в здание. Его брюки, как обычно, висели мешком. Под мышкой он нес скомканную куртку: коричневый анорак служил запасной одеждой на случай «похолодания». У меня в машине на полную мощь работал обогреватель, но я все равно мерзла в своем теплом длинном пальто. Ногти посинели, а ноги превратились в ледышки. Я не представляла, что такое «похолодание» в понимании Сэма, но решительно не хотела, чтобы оно наступило.

Без пяти шесть я уже была в приемном отделении морга. Годли сидел на низком стуле, скрестив на груди руки и закрыв глаза. Чтобы его не потревожить, я привстала на цыпочки и осторожно пошла по кафельному полу.

— Молодец, Мэйв, приехала вовремя, — сказал он, не открывая глаз.

У меня разом поникли плечи.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Я знаю все — это моя работа.

Интересно, знает ли суперинтендант, что молодые члены разыскной бригады дали ему кличку Бог?[9] Я мысленно усмехнулась. Если он действительно такой всеведущий, то не мог об этом не слышать.

— Я рада, что попала сюда, — сообщила я с наигранным воодушевлением: меня уже начало мутить от невыносимой вони, пробивающейся сквозь запах дезинфекции.

По дороге в участок Сэм со злорадным восторгом рассказывал мне про вскрытия, на которых ему довелось присутствовать, смачно живописуя личинок мух, кишащих в полости грудных клеток, и полусгнившие трупы, буквально разваливающиеся на куски. Я уже видела сегодня труп Ребекки Хауорт и не почувствовала дурноты, но мне еще не приходилось наблюдать, как препарируют человеческое тело. Может, я зря с такой щенячьей готовностью примчалась в морг? Старое правило, согласно которому полицейские во время учебной подготовки обязаны ходить на вскрытия, отменили, и у меня не возникало желания восполнить этот пробел в знаниях.

— Глен слегка задерживается. — Босс потянулся и зевнул. — Прости, не выспался.

— Как я вас понимаю! — с чувством подхватила я, но тут же прикусила язык. Как самый младший член команды, я не имела права сравнивать себя с суперинтендантом. На его плечах лежал груз ожиданий и ответственность за расследование. Трудно даже представить, как он справляется с таким колоссальным напряжением.

— Вы наверняка присутствовали на сотнях вскрытий, — быстро сказала я.

— Да, пожалуй. А у тебя это первое?

Я кивнула.

— Не волнуйся, это не займет много времени. Обещаю, будет интересно. Ты забудешь о том, что перед тобой разрезанный мертвец, как только Глен начнет излагать свои наблюдения. — Суперинтендант вопросительно глянул на меня. — Надеюсь, ты не брезглива?

— Нет, сэр, — бодро солгала я, хоть про себя уже решила, что после этого расследования больше не смогу есть жареное мясо. Впрочем, у меня начинались спазмы в желудке при мысли о любом мясном блюде. Вегетарианство казалось мне все более привлекательным.

— «Hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae», — прочел Годли на плакате в рамке, висящем на стене за моей спиной. — «Это место, где мертвые с радостью помогают живым». Точно такой же текст я видел во всех моргах, где мне доводилось бывать. Хороший взгляд на вещи, не так ли?

— Ммм. — Я обернулась, чтобы еще раз перечитать плакат, и задумалась над его смыслом. — Здесь мертвые говорят нам о том, что с ними случилось, верно? Они как будто дают свидетельские показания.

— С помощью Глена. — Суперинтендант посмотрел мимо меня и встал. — А вот и он сам!

Доктор Ханшоу появился в дверях у стола администратора.

— Простите, что заставил вас ждать. Все, теперь мы готовы.

Я поплелась за боссом, с трудом переставляя нетвердые, как у новорожденного жеребенка, ноги. Мне вдруг отчаянно захотелось оказаться подальше отсюда. Однако, если я собираюсь сделать карьеру, расследуя убийства, мне надо укрепить свой дух. В моей практике наверняка будут вещи и похуже. С этой ободряющей мыслью я сделала пару глубоких вдохов и вошла через двойные двери в анатомичку, где на высоком столе лежали останки Ребекки Хауорт, обнаженные и готовые к исследованию. Красавицы Али не было видно. Насколько я поняла, она проводила в морге не много времени. Ханшоу диктовал ей свои выводы, а она печатала отчеты. И дело вовсе не в брезгливости, отнюдь. Ассистентка патологоанатома с завидным хладнокровием держалась на местах преступлений и даже бровью не вела при виде самых жутких сцен. Но патологоанатом не любил работать в окружении толпы. Годли, его старый друг, не считается. А я здесь была скорее тенью Годли, чем самостоятельной личностью, поэтому он меня почти не замечал.

Кроме нас в комнате находился только один человек — симпатичный парень в хирургической робе. Ханшоу представил его как технического ассистента Стивена. С крашеными прядями в волосах и тремя серьгами в левом ухе, он уравновешивал мрачную обстановку покойницкой своей фонтанирующей энергией. Делая последние приготовления, он припрыгивал и что-то напевал себе под нос, как будто и не было этого стола в центре с лежащей на нем мертвой девушкой. Впрочем, для него вскрытие — обычная каждодневная работа.

«Для меня оно тоже должно стать рутиной», — сказала я себе, расправляя плечи и внутренне готовясь к тому, что сейчас произойдет.

— Мы ее уже сфотографировали и взяли некоторые пробы для анализа, — заговорил доктор Ханшоу, обращаясь ко мне. Его тон был резким, но не враждебным. Видимо, Годли попросил в процессе работы объяснять мне подробности. — Когда ее раздевали, мы обнаружили кое-что странное. Резинка на трусах была скатана и завернута внутрь — вот так, — он продемонстрировал на себе, загнув пояс хирургических брюк в сторону тела, — а сами трусы надеты криво: правый край ниже левого. Это дало мне повод предположить, что она одевалась не сама — это сделал кто-то другой. Ходить в плохо натянутом белье ей было бы неудобно. Не думаю, что она была в сознании, когда ее одевали.

Годли нахмурился.

— Изнасилование?

— Я не заметил признаков сексуального насилия. — Ханшоу пожал плечами. — Не знаю, как это расценивать, но данное преступление не совпадает с другими случаями операции «Мандрагора». У последних четырех жертв одежда была в порядке, только немного задрана и перекошена — вероятно, оттого, что убийца волочил трупы по земле. Но на этой женщине платье сидело аккуратно, подол был опущен. Сместилось только белье.

— Что еще?

— Есть и другие любопытные моменты. У нее была старая травма, перелом скулы. Скуловая кость срослась — значит, это случилось давно. Я запросил медицинскую карту покойной у ее семейного врача. Возможно, родственники расскажут, откуда этот перелом. И вот еще что. — Доктор Ханшоу поднял правую руку Ребекки, повернув ее к нам тыльной стороной кисти, и очистил участок кожи, который не так сильно пострадал от огня. — Видите эти отметины на указательном и среднем пальцах, сразу под костяшками? Конечно, их трудно заметить из-за ожогов, но они проявились под ультрафиолетом. Кожная ткань поцарапана. Вероятней всего, это следы от ее зубов. Они остались после того, как она многократно совала пальцы себе в рот.

— Но зачем она это делала? — спросил Годли.

— Вызывала искусственную рвоту, чтобы сохранить стройность, — вставила я не раздумывая. Я училась в школе для девочек и прекрасно знала, что такое расстройство питания.

Патологоанатом кивнул:

— Совершенно верно. Булимия нервоза. Кроме того, эмаль на зубах сильно разъедена кислотой. Думаю, она давно страдала этим расстройством. У нее было сильное истощение: она весила всего сорок семь килограммов.

— Сколько это по-нашему? — резко осведомился суперинтендант.

— Сто четыре фунта семь и шесть десятых стоунов. Ее рост был примерно пять футов семь дюймов. ИМТ чуть больше шестнадцати. ИМТ — это индекс массы тела, — быстро объяснил доктор Ханшоу (скорее всего для меня). — ИМТ здорового человека находится в пределах от восемнадцати до двадцати пяти. Булимия несколько осложняет дело: нам будет трудней установить, когда она умерла. Вряд ли после последнего приема пищи в ее желудке что-то осталось. Вообще-то я не рекомендую определять время смерти по содержимому желудка. Страх замедляет работу пищеварительной системы, гнев ускоряет, а серьезная травма способна полностью ее приостановить. Я предпочитаю метод, основанный на измерении температуры тела, но к обгоревшим трупам он неприменим.

— И все же ты дашь приблизительную оценку, — уверенно заявил Годли.

Он знал, что заключение патологоанатома будет максимально правильным, как бы тот ни уверял, что точный расчет невозможен.

Доктор крякнул.

— Трудно сказать. На трупное окоченение я тоже не могу полагаться, опять же из-за ожогов. Огонь вызывает сокращение мышечных волокон. Я сумею лишь ответить на вопрос, была ли она жива, когда ее подожгли. Когда я ее вскрою, мы увидим больше, но я не заметил следов сажи в дыхательных путях. Теперь что касается характера ожогов. Он совпадает с тем, что мы наблюдали у других жертв вашего серийного убийцы. Ладони и пальцы рук были смочены бензином, на лице горючего нет. На предплечьях, бедрах и животе ожоги глубокие, пострадали все слои тканей. На шее и груди глубина ожогов частичная. По моим оценкам, площадь ожогов составляет чуть больше пятидесяти процентов от всей поверхности тела. — Он опять взглянул на меня. — Вы знаете, как рассчитывается эта цифра? Нет? Смотрите. Вот эта область, — он поднял руку мертвой девушки и обвел круговым движением ее ладонь, — составляет примерно один процент от всей поверхности тела. Таким образом мы измеряем площадь беспорядочных ожогов. В данном случае, когда площадь повреждений обширна, мы используем правило девяток. Девять процентов — на каждую руку и голову. Восемнадцать процентов — на каждую ногу. Восемнадцать процентов — на переднюю часть туловища. Восемнадцать процентов — на заднюю часть туловища. И один процент — на гениталии.

«Годли прав, — поняла я, внимательно слушая патологоанатома. — Это действительно интересно».

Я так увлеклась, что почти забыла о том, что фигура на столе когда-то была живым человеком со своими надеждами, мечтами и чувствами. Теперь она стала задачкой, которую требовалось решить; тайной, ждущей разгадки. Однако меня передернуло, когда доктор Ханшоу взял скальпель и рассек тело, сделав разрез от каждого плеча вниз, до лобковой кости.

Он быстро просмотрел органы, взвесил их, взял образцы тканей и препарировал, комментируя свои действия. Все оказалось в норме, покойная была вполне здорова, несмотря на образ жизни, последствия которого настигли бы ее лишь спустя годы. Внутренности имели неожиданно яркий цвет, а по форме напоминали говяжьи или свиные. Я вдруг вспомнила фотографии последней жертвы Джека-потрошителя, Мэри Джейн Келли. Маньяк расчленил ее и выложил темную груду потрохов на столе. Отвратительные картины столкнулись в моем мозгу с тем, что я видела перед собой, и у меня закружилась голова. Чтобы не упасть, я вытянула руку и схватила суперинтенданта за рукав. Он быстро оглянулся.

— Тебе плохо? Может, сделаешь перерыв? Подышишь воздухом?

Я покачала головой и вымученно улыбнулась, не в силах вымолвить ни слова.

— Я взял пробы крови и волос, — объявил Ханшоу. — По результатам анализов мы сможем определить, какие наркотики она употребляла.

— Насколько нам известно, она давно нюхала кокаин, — сказал Годли.

— Это видно по состоянию ее носа. Значительное повреждение перегородки. Я также взял пробы из ее глаза. Стекловидное тело позволяет провести химический анализ, в случае если труп подвергался воздействию высоких температур. Кроме того, я возьму пробу мочи и сохраню содержимое желудка для токсикологической экспертизы.

Когда я представила себе иглу, погружающуюся в глаз покойной, мне стало нехорошо. Между тем Ханшоу взял скальпель, сделал надрез на голове — от уха до уха — и отогнул кожу вниз, на лицо, обнажив череп. Этого я уже не выдержала: пробормотав извинения, быстро пошла к двери и выскользнула из анатомички. Пусть думают что хотят, но я больше ни секунды не останусь в этой комнате! Прочту отчет патологоанатома, а увиденного мне вполне хватит.

Я стояла в приемном отделении у кулера с водой и жадно пила стакан за стаканом. Наконец мой желудок немного успокоился, и я чуть-чуть пришла в себя. Придется ждать, когда выйдет Годли, чтобы перед ним извиниться. Плохо, что не оправдала его доверие, подвела перед доктором Ханшоу. Как всегда, оказалась недостаточно стойкой. Слишком мягкотелой для детектива, расследующего убийства.

Я вспомнила мерзкие шуточки постовых полицейских в мой адрес сегодня утром и тихо выругалась, не в силах побороть сомнения. Мужчины гораздо увереннее в себе. Их не волнует, что о них думают коллеги. Они делают свою работу и идут домой, не переживая из-за того, что увидели… а если и переживая, то не показывая виду. А я чуть не хлопнулась в обморок! Среди старших офицеров полиции много женщин, но в команде Годли только я несла флаг феминизма. К сожалению, мой флажок был маленьким и рваным.

Надо отдать должное боссу: он ни словом меня не упрекнул, выйдя из анатомички вместе с доктором Ханшоу.

— Как себя чувствуешь?

— Гораздо лучше. — Я взглянула на патологоанатома. — Простите. Было очень познавательно.

— В следующий раз непременно оставайтесь до конца. Вы пропустили самое интересное. Мозг в только что вскрытой черепной коробке — это ни с чем не сравнимое зрелище!

О Господи, нет, ни за что на свете!

— Что вы обнаружили? — Я вежливо улыбнулась.

— Три удара тупым предметом в заднюю часть черепа. Судя по углу, ваш убийца — правша. Первый удар был нанесен, когда жертва либо сидела, либо стояла на коленях, остальные два — когда лежала. Не могу сказать, какой из них ее убил, но смерть наступила быстро. Она умерла до того, как ее подожгли.

— Уже кое-что.

— Вопрос в том, скольких убийц мы ищем — одного или двух, — мрачно изрек Годли, и я быстро посмотрела на него.

— Хотите сказать, сэр, кто-то скопировал почерк Поджигателя?

— Думаю, нам следует сохранять непредвзятость. В любом случае об этом должны знать только члены бригады, чтобы не произошло утечки информации. Ты, Мэйв, вплотную займешься Ребеккой Хауорт. Если выяснится, что убийца один и тот же, мы узнаем об этом первыми. Не хочу, чтобы репортеры заподозрили наличие второго убийцы. А они могут про это пронюхать, если я передам дело Ребекки в другой разыскной отдел. И тогда поднимется паника. Один серийный убийца — уже кошмар, а два — просто катастрофа. Это не должно просочиться в прессу хотя бы потому, что нам надо усыпить бдительность убийцы Ребекки. Пусть думает, что он лихо нас одурачил. Вселим в него ложное чувство безопасности, и он начнет совершать ошибки.

В его словах был смысл. Однако, услышав следующую часть вводной, я похолодела.

— Руководить расследованием будет Том. Я хочу, чтобы ты занималась этим делом все рабочее время. Докладывай ему, а он будет держать меня в курсе. Если хочешь, он выделит тебе в помощь пару человек из бригады. Через неделю посмотрим на твои результаты.

Вместо того чтобы радоваться (босс удостоил меня своим вниманием, дал возможность блеснуть), я невольно испытывала обиду. Выходит, все мои труды пойдут на пользу инспектору Джадду? Какая несправедливость! И потом, я не хотела оставаться в стороне от основного расследования.

— А я смогу продолжать работу в операции «Мандрагора», если будет время?

Похоже, вопрос его позабавил.

— Если будет время, то конечно. Но Ребекка Хауорт — твоя первоочередная задача.

— Я пришлю вам копию отчета, — сказал мне Ханшоу вместо «до свидания». — Ну что, Чарли, пойдем выпьем по кружечке? Или ты торопишься?

Суперинтендант взглянул на часы.

— Вообще-то тороплюсь, но почему бы и не выпить?

Я смотрела вслед удаляющимся мужчинам. Патологоанатом что-то оживленно говорил, а Годли слушал, склонив седую голову. Странная пара: один — утонченный и вежливый, другой — резкий и неуклюжий. Но их объединяла одержимость работой, в которую они вкладывали всю душу. Мне тоже это было близко. Так что придется сглотнуть обиду и выполнять задание.

Если мы докажем, что Ребекку убил Поджигатель, я смогу вернуться к его поискам.

Но в тот день я больше не работала. Из морга поехала домой и сразу завалилась спать. Не знаю, что тому виной: недосып, холодная погода или нежелание идти вместе с Яном на званый ужин к Камилле, — но меня колотило и я чувствовала себя отвратительно. Хотелось только одного — уснуть и проспать минимум двенадцать часов. Я выпила лекарство от гриппа, нарочно выбрав такое, где на упаковке было предупреждение об эффекте сонливости, и рухнула в постель, сунув под подушку мобильник.

Когда вернулся Ян, я ненадолго проснулась. Он молча стоял в дверях, темный силуэт на фоне освещенного коридора. Я не проронила ни слова, и в конце концов он удалился в гостиную. Признаться, я была рада, что он ушел и оставил меня в покое, и все же в глубине души ворочалось горькое разочарование. Я мечтала, чтобы у нас с Яном все наладилось, чтобы наши отношения стали такими же, как прежде. Я не хотела с ним расставаться. Он мне нравился, очень. Но он не мог понять, почему для меня так важна моя работа, а я не могла понять, зачем он пытается с ней соперничать.

На следующее утро я встала рано, потихоньку выскользнула из квартиры и поехала на работу, хотя была суббота. Распахивая дверь диспетчерской и шагая к своему столу, я невольно вспоминала Луизу Норт. Возможно, она сейчас тоже на работе. И в этом нет ничего странного, что бы там ни думал Сэм.

Я занималась служебными делами… и заодно уклонялась от решения личных проблем. Но личное может подождать, тогда как моя карьера висит на волоске и ее нужно срочно спасать. Я копалась в частной жизни Ребекки Хауорт, на время забыв про свою собственную.

«Ты совершаешь ошибку», — нашептывал мне внутренний голос, до боли похожий на мамин, но я старалась его не слушать. И у меня неплохо получалось.

Разыскная группа закончила работу в квартире Ребекки. Кто-то собрал там коробку личных бумаг и поставил ее мне на стол. Документов было не много: выписки по банковским счетам, пугающие выписки по кредитным картам, неоплаченные счета за коммунальные услуги с последними предупреждениями. Очевидно, к своим финансовым обязательствам Ребекка относилась так же небрежно, как и к домашнему хозяйству.

Я отложила счета за городской и мобильный телефоны, решив просмотреть их позже. В папке с надписью «РАБОТА» оказался справочник рекламного агентства «Вентнор — Чейз», контракт и информация о социальном пакете Ребекки: заработная плата, пенсия от компании, медицинское страхование и страхование жизни. Бегло просмотрев документы, я тихо присвистнула. За свою работу Ребекка получала хорошие деньги. Неудивительно, что она могла себе позволить дорогую квартиру и наркотики.

Я начала пролистывать оставшиеся в папке страницы и вдруг остановилась. В самом конце лежали приказ о назначении выходного пособия и форма Р45.[10] В августе Ребекка уволилась из «Вентнор — Чейз», однако ей выплатили кругленькую сумму и оставили все льготы до конца года — при условии, что за это время она найдет себе новую работу. Она подписала договор о конфиденциальности, в котором обещала никому не рассказывать о компании и причинах своего увольнения.

Я сдвинула брови, пытаясь припомнить, говорила ли что-нибудь Луиза о том, где работает ее подруга. Интересно, она подыскала себе новое место? Если нет, тогда понятно, почему у нее накопилось столько неоплаченных счетов. Хотя, с другой стороны — я заглянула в последнюю банковскую выписку, — на ее текущем счету лежало две тысячи фунтов стерлингов. А что касается кредитов, то люди живут с огромными долгами по кредитным картам и нисколько не переживают по этому поводу. Лично я пополняла свою кредитку ежемесячно. При мысли о том, что придется выплачивать проценты с баланса, меня прошибал холодный пот. Однако таких, как я, меньшинство. Выходит, финансовое положение Ребекки Хауорт — как и все остальное в ее жизни — было далеко не таким простым, как виделось на первый взгляд. Тяжко вздохнув, я уложила все бумаги обратно в коробку и отправилась беседовать с человеком, который мог пролить свет на эту загадку.

Гил Маддик жил в Ист-Энде, рядом с цветочным рынком в Коламбиа-роуд. К моему звонку и желанию приехать он отнесся крайне настороженно. Ему явно не хотелось пускать меня в свою квартиру.

— Может, встретимся в другом месте — например, в кафе?

— Мне бы хотелось побеседовать с вами с глазу на глаз, мистер Маддик.

Люди часто шарахаются от меня как от чумной только лишь потому, что я служу в полиции. Мне это до смерти надоело. Попасть в дом к Маддику стало для меня вопросом чести. Поняв, что я непреклонна, он в конце концов сдался. Я мысленно возликовала, но виду не подала: откровенное торжество выглядело бы непрофессионально.

Я приехала вовремя, решив вести себя как можно любезнее, однако Гил Маддик с самого начала вызвал во мне странную неприязнь. Он жил на маленькой улочке, состоящей из домов ранней Викторианской эпохи с магазинами на нижних этажах: предметы искусства, одежда, дамские сумочки, шляпы — все изысканное и совершенно недоступное по цене. Его квартира располагалась над маленьким магазинчиком одежды, в эркерной витрине которого было выставлено одно-единственное платье — белое, невероятно красивое, безупречным четким силуэтом похожее на тюльпан. Я невольно замечталась: вот бы мне такое! Хотя куда я в нем пойду? Да и цена грабительская…

Дверь квартиры Гила Маддика была выкрашена в темно-синий цвет и отделана полированной медной фурнитурой. Я взяла молоточек в форме совы, с удовольствием ощутив в руке его холодную тяжесть, и решительно постучала.

Мне открыл высокий худощавый брюнет, которого я узнала по фотографии, увиденной в квартире Ребекки. Посмотрев на меня пристально, безо всякого выражения, он молча отвернулся и зашагал к узкой лестнице. Я закрыла дверь и поднялась следом за ним на второй этаж. Там располагалась гостиная и крохотная кухня. Еще один лестничный пролет вел на третий этаж, где, по моим предположениям, находились ванная и спальня.

Интерьер оказался весьма своеобразным. Все стены, от пола до потолка, были заняты книжными полками. Черные двери и оконные рамы, серый дощатый пол. В гостиной — только два кресла, письменный стол и музыкальный центр (зато кресла — из кожи и хрома: в любимом стиле Яна). Все крайне дорого и бескомпромиссно. Обставляя жилище, хозяин ни на йоту не отступил от велений собственного вкуса. Непрошеным гостям, таким как я, здесь было не слишком уютно.

Не дожидаясь приглашения, я села в кресло и прочистила горло.

— По телефону я объяснила вам цель моего визита.

— Не совсем так. Вы сказали, что хотите поговорить со мной о Ребекке, но не объяснили почему.

Он отошел к окну и, прислонившись к раме, устремил взгляд на улицу. Его поза была изящной, но не наигранной. Свет холодного зимнего дня падал на лицо Маддика, и я прекрасно видела его красивое лицо — прямой нос, решительный подборок, выразительные черные брови, голубые глаза. Всем своим видом он давал мне понять, что у него нет ни малейшего желания со мной общаться. Интересно, как быстро он выставит меня за дверь?

— Когда я вам позвонила, вы уже знали, что Ребекка мертва.

Я думала, эта новость будет для него неожиданной, но он на первой же фразе прервал мое тщательно продуманное объяснение.

— Да, мне сообщила об этом одна из ее подруг. Не знаю, с чего она вдруг решила поставить меня в известность.

Маддик говорил быстро. Я видела, как подергивается мускул на его щеке, и понимала, что он напряжен.

— Какая подруга? Луиза Норт?

— Луиза? — Он покачал головой и усмехнулся, будто мой вопрос его позабавил. — Нет, Луиза ни за что не стала бы мне звонить. Это была Тилли Шоу, лучшая подруга Ребекки.

— А я думала, ее лучшей подругой была Луиза. — Тем не менее я записала к себе в блокнот: «Тилли Шоу».

— Луиза тоже так думала. — Маддик пожал печами. — У Тилли было больше общего с Ребеккой. Для меня всегда оставалось загадкой, почему Бекс продолжала дружить с Луизой. После окончания университета у них не осталось почти ничего общего. Луиза все время стремилась завоевать внимание Ребекки, ходила за ней как привязанная. Тилли — более самостоятельная. Луиза и Тилли не переваривали друг друга.

— Так кто же из них на самом деле был ее ближайшей подругой?

— Наверное, обе. А может, никто. — Он зевнул. — Меня утомляла их мелочная вражда, и я старался не вмешиваться.

— Луиза утверждает, вы с ней не ладили и всячески препятствовали дружбе с Ребеккой. — Я хотела его спровоцировать, вывести из себя.

— Вот как? — удивился Маддик. — Не понимаю, зачем она это сказала.

— Вы общались с Ребеккой в последнее время? Видели ее перед смертью? — задала я главный вопрос.

— Последний раз видел ее в июле. В принципе это было до того, как она умерла. Но, насколько я понимаю, вас интересует другое.

— Значит, вы не были с ней в четверг вечером?

— Нет. — Он наконец посмотрел мне в лицо, и в его глазах плескался ледяной холод. — Это вам сказала Луиза?

— Да, она так предположила.

— Она ошиблась.

— А где вы были в четверг вечером?

— Вы что, хотите узнать мое алиби? — Он вскинул брови. — Какая чушь! Зачем мне убивать свою бывшую девушку?

— Вы не ответили на мой вопрос.

Он уперся в меня бесстрастным взглядом, но я даже не моргнула.

— Я был здесь, один.

— Весь вечер и всю ночь?

— Да.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Сомневаюсь. Я не стремился обеспечить себе алиби, потому что не знал, что оно мне понадобится. Если бы я убил Бекс, я бы, наверное, позаботился об этом и сочинил для вас правдоподобную историю, — произнес он крайне язвительно.

— Что произошло между вами и Ребеккой?

— Не понимаю, какое вам до этого дело.

— Мне до всего есть дело. Я офицер полиции. Ребекка убита, и я должна собрать о ней как можно больше сведений — это моя работа.

— Наш разрыв не имеет отношения к ее убийству.

— А уж это решать буду я.

— Вы хотите услышать грязные подробности нашей ссоры? Вынужден разочаровать: мы вовсе не ссорились. Вообще ничего не произошло. Просто у нас с ней были разные цели, и в конце концов стало ясно, что, оставшись вместе, мы никогда не будем счастливы. Нам ничего не оставалось, как только разойтись.

— Кто из вас принял такое решение?

Он опять отвернулся к окну и, помолчав, сухо ответил:

— Я, а она со мной согласилась.

Наверное, Ребекка была гордой девушкой, и Маддик легко от нее отделался. Она не стала за него бороться, хотя, по словам Луизы, забыть его тоже не могла.

— Вы сказали, что у вас были разные цели. Какая цель была у нее?

Он покачал головой.

— Сейчас слишком поздно обсуждать наши с ней отношения.

— Я спрашиваю не для этого. — Я подалась вперед и максимально смягчила тон. — Мне необходимо понять, какой она была. Я хочу, чтобы вы рассказали о ней, потому что только так я смогу узнать ее характер.

Он помолчал, обдумывая мои слова.

— Не знаю, смогу ли помочь.

— Вы знали ее лучше, чем многие другие, ведь вы долгое время были вместе.

— Не так уж и долго — чуть больше двух лет.

Я молчала, нарочно затягивая паузу, и в конце концов он заговорил:

— А вы упрямы. С виду не скажешь.

Он отошел от окна и сел в другое кресло, поглядывая на меня с веселым любопытством. Я догадалась, что эта полуулыбка — из арсенала опытного соблазнителя, но не смогла отреагировать должным образом. Маддик из тех мужчин, которые считают себя неотразимыми, а мой пол и мой возраст заранее отправляли меня в разряд его жертв. Однако его мастерские приемы на меня не действовали. Мне нравятся веселые страстные парни, а надменные эгоисты оставляют равнодушной, пусть даже внешность у них сногсшибательная.

— Она хотела того же, чего и все, — свадьбы, детей, долгой и счастливой семейной жизни. — Он на секунду опустил глаза и вдруг стал серьезным. — В итоге она ничего этого не получила, бедная дурочка.

— Этого хотят все… но не вы?

Он пожал плечами.

— Возможно, когда-нибудь я тоже этого захочу. Но не сейчас. И не с ней.

— Почему?

— У меня никогда не возникало желания провести с Бекс остаток своей жизни. С такими девушками, как она, хорошо развлекаться, да и то недолго. Надеюсь, вы меня понимаете? — Он приподнял брови, рассчитывая на мою улыбку, но я обманула его ожидания. — С ней было весело, но она все время подстраивалась под меня, всячески стараясь угодить. Мы с ней ни разу не поссорились — представляете, ни разу! Это же ненормально. Иногда я нарочно ее раззадоривал, но она только плакала и просила прощения — даже за то, чего не делала.

— Шикарные отношения, — заметила я, на секунду забыв о своей роли беспристрастного представителя столичной полиции.

Он, кажется, разозлился.

— Вы не поняли. Она была простой, непосредственной. Ей хотелось нравиться… хотелось быть любимой. Она дарила свою привязанность слепо и безгранично, как собачонка. Я не мог ее уважать, потому что она сама себя не уважала.

«И ты манипулировал ею, упиваясь собственным превосходством», — огрызнулась я про себя. Нет, Гил Маддик не вызывал у меня ни капли симпатии.

— Как она сломала скулу?

— Ах это! Упала. — Он на мгновение задумался. — Это было около года назад. Ребекка вернулась с рождественской вечеринки пьяная, стала подниматься по лестнице, споткнулась и ударилась лицом об пол — не успела вытянуть руки. Несколько дней после этого на нее было страшно смотреть. Под глазом расплылся фингал.

— Вы видели, как все произошло?

— Слышал. Я был наверху, лежал в постели.

Как удачно! Я сменила тему:

— Вы знали, что у нее было расстройство питания?

Он уставился на меня.

— Какое расстройство? У нее был волчий аппетит. Она молотила все подряд и при этом не прибавляла в весе ни фунта.

— Потому что извергала обратно большую часть съеденного. Она страдала булимией.

Маддик покачал головой. Я продолжила:

— Вы знали о том, что она употребляет наркотики?

— Наркотики? — Он расхохотался. — Что за чушь? Простите за грубость, но это же просто смешно. Какие еще наркотики?

— Кокаин.

— Когда мы были вместе, она даже кофе не пила. Говорила, что он ее слишком возбуждает.

— Может, просто не хотела, чтобы вы знали?

— Может быть. — Он не сводил с меня пристального взгляда. — Ну, что еще вы о ней расскажете?

— Вы знаете, где она работала?

— В компании «Вентнор — Чейз». Это рекламное агентство.

— Она не работала там с августа. Вы совсем не общались с ней последнее время?

— В прошлом месяце мы договорились пойти в ресторан, но я отменил встречу. Так и не смог себя заставить… — Он уставился в пространство. — Кажется, знаешь человека как свои пять пальцев, а на деле…

— Выходит, она была не такой уж простой и непосредственной, как вы думали. — Я пролистнула назад страницу в блокноте. — Вы могли бы дать мне телефон Тилли Шоу?

Он достал свой мобильник, прокрутил «записную книжку» и протянул мне аппарат, чтобы я переписала номер.

— Я не хотел терять связь с Бекс. Мы расстались по-хорошему, и я думал, останемся друзьями. Она не возражала.

— Похоже, вы были ей очень дороги. — Я встала и посмотрела на него сверху вниз. — Она вписала вас в свой полис страхования жизни в качестве бенефициара. К счастью для вас, полис действителен до конца этого года. Вы получите кругленькую сумму, мистер Маддик.

— Я… понятия об этом не имел.

— Прежде чем заявить свои права на страховку, вам придется доказать, что вы не причастны к убийству Ребекки. Желаю удачи! — Я пошла к двери. — Не провожайте, я сама найду выход.

Он остался сидеть в своем суперстильном кресле из хрома и кожи, тупо глядя перед собой, а я шагала по улице, пытаясь проанализировать свои впечатления.

Почему Гил Маддик мне так не понравился? В этом красавчике было что-то отталкивающее. Я решила, что он самовлюбленный подонок, привыкший манипулировать людьми. Однако быть подонком не преступление.

В лучшем случае это пожизненный приговор.

ЛУИЗА

Мне казалось, что в пятницу ночью я вообще не спала. Но наверное, в какой-то момент все же задремала, потому что проснулась рано утром, онемевшая и замерзшая: пуховое одеяло сползло на пол, а глаза болели, будто в них насыпали песку. За окном было темно и тихо. Такая тишина бывает только по выходным, когда все мои труженики-соседи, по будням встающие ни свет ни заря, предаются блаженному отдыху. В окне спальни маячили голые замерзшие сады, а за ними, на соседней улице, виднелись задние стены домов. Нигде ни огонька, ни признака жизни, только темные окна, слепо смотрящие на меня пустыми глазницами.

Я уже не могла заснуть и отключиться от реальности. Испытывала невероятную бодрость, остро ощущая собственное тело и все, что его окружало: густой ворс ковра под ногами, мягкую свалявшуюся фланель старенькой пижамы, холод, просачивающийся в спальню сквозь щели рассохшейся оконной рамы. Завитки волос щекотали шею, словно чьи-то мягкие ласковые пальцы. Передернувшись, я резко тряхнула головой, отбросив волосы за спину.

— Брр… до чего холодно, — пробормотала я и прошлепала вниз по лестнице в толстом махровом халате, чтобы заварить чай, а потом вернулась в спальню и села в подушки, не включая прикроватную лампу. Я держала кружку обеими руками, прихлебывала горячий чай и смотрела в окно в ожидании рассвета, мысленно составляя список дел на день, неделю, остаток месяца. Эти дела были сугубо личными, не имевшими отношения к работе. Я думала о том, кем была и кем стану. Ребекка давно внушала мне, что я должна измениться. По иронии судьбы именно сейчас, когда ее голос отзвучал навеки, я наконец-то начала следовать ее советам.

Спустя два часа я вышла из дома. А до этого пробежалась по комнатам, собирая и складывая в пакеты одежду, туфли и постельное белье — их надо выбросить, они уже не годятся для «секонд-хэнда». Я бросила в общую кучу кое-какие предметы моего гардероба, от которых давно хотела избавиться: растянувшиеся костюмы, которые я носила во время стажировки; старые джинсы с пятнами смолы на отворотах; потрепанные спортивные штаны. На глаза попался джемпер с дырой на рукаве. Я нашла его, когда была студенткой, — он висел на спинке стула в Бодлианской библиотеке университета. Странно, но меня всегда притягивала чужая одежда. Казалось, в ней я как бы заимствую частичку другой личности, примеряю на себя чью-то жизнь. Так и не решившись выбросить этот джемпер, я почти машинально натянула его на себя, перед тем как выйти из дома…

И не пожалела, потому что утро выдалось морозное. Я торопливо шагала по тихим улицам к метро. Мне нравилось ездить в подземке в субботу, особенно спозаранку. Поезда пустые и не опаздывают, пассажиры ведут себя спокойнее и вежливее, чем в будни. Никто не мешает думать. Хотя в последнее время я только и делаю, что думаю.

Я сидела, глядя на свое отражение в темном окне поезда, искаженное и раздвоенное толстым стеклом. Обе мои версии выглядели бледными и изможденными из-за флуоресцентных ламп вагона и недосыпа.

Когда поезд остановился на станции «Эрлз-Корт» и напротив меня сел мужчина, загородив мое отражение, я облегченно вздохнула. На станции «Виктория» сделала пересадку, но в другом вагоне садиться не стала. Я стояла, держась за поручень, и смотрела в пол, тихо считая себе под нос, чтобы очистить голову от разных мыслей и оставить в ней только цифры: сколько поезд идет от станции до станции, сколько стоит, сколько людей выходит из вагона, сколько входит. Цифры простые, они успокаивают.

Я вышла на станции «Оксфорд-серкис» и побрела по улице. Я искала платье, причем особенное — темное, максимально простое, но не скучное. Хауорты сообщили, что собираются устроить панихиду по Ребекке, как только им разрешат забрать тело. Мол, траурная церемония в знак ее кончины послужит им пусть слабым, но утешением. Они хотят меня пригласить. На мой взгляд, не стоило заказывать поминальную службу, тем более так рано: горе еще слишком свежо, чтобы выставлять его на всеобщее обозрение. И все-таки я приду — надо поддержать родителей Ребекки. Они ждут меня, и я не могу их подвести.

На панихиде мне необходимо хорошо выглядеть — в память о Ребекке. И потом, там будут ее друзья — те, кому я запомнилась серой мышкой, счастливо живущей в ее тени (а может, вообще не запомнилась). Но теперь я изменилась. Пусть посмотрят на меня, а не мимо меня. Пусть увидят, какой я стала.

Я нашла его в «Селфриджес»,[11] темно-синее платье из тонкой шерсти с рукавами три четверти, прямой юбкой, узкой талией и низким вырезом. Продавщица пришла в восторг, тем более что я по ее совету подобрала к платью новое пальто — безумно дорогое, словно для меня сшитое, с мягкой юбкой-колоколом. Я купила еще туфли и широкий шарф из серого кашемира. Протягивая на кассе кредитку, я не испытывала ни малейшего сожаления: все хорошо, все правильно, случай того требует.

После полудня на улицах стало оживленнее, и я с трудом управлялась со своими пакетами, пробираясь сквозь толпу. На меня вдруг навалилась усталость, захотелось пить и есть: я вспомнила, что вышла из дома, не позавтракав. Ехать обратно на метро с такими объемными покупками было просто немыслимо. Увидев черное такси с оранжевым огоньком на крыше, я машинально вскинула руку. Водитель притормозил у бордюра в паре ярдов от меня. Я поспешила вперед, но такси перехватила другая женщина, и я отпрянула, переводя дух. Длинные светлые волосы, собранные в небрежный пучок, стройные ноги в черных колготках, полусапожки на высоких каблуках, абсолютно непринужденные изящные движения, тонкие руки, красное пальто, прелестный изгиб щеки, аккуратное ушко, украшенное маленькой бриллиантовой сережкой-кольцом… Ребекка! Это она меня опередила, это она нагнулась к таксисту и заговорила с ним, а потом, смеясь, открыла заднюю дверцу машины и села, ожидая, когда ее отвезут по указанному адресу. Это она… и не она.

Из окна такси на меня глянула незнакомая женщина — далеко не такая красивая, как моя подруга, с щербинкой в передних зубах и чересчур сильно выщипанными бровями. Не тот овал лица, слишком яркий рыжеватый отлив волос, дешевое аляповатое пальто с золотыми пуговицами. Сходство было мимолетным, и, рассмотрев ее повнимательнее, я тут же поняла, что это не Ребекка. Машина уехала, а я еще долго стояла, глядя ей вслед. Женщина, наверное, решила, что я рассердилась, ведь она увела мое такси, но это меня нисколько не волновало: я знала, что скоро подъедет другое. И такси действительно подъехало. На этот раз мне удалось в него сесть. Из окна машины я смотрела на покупателей, снующих по тротуару, и машинально искала в толпе белокурые волосы, стремительный поворот головы, ослепительную улыбку…

Я искала то, что ушло навсегда.

Вернувшись в свой холодный маленький дом, я первым делом перекусила: стоя возле холодильника, съела переспелую грушу, сок которой тек по рукам, кусок ветчины и фруктовый йогурт. Ленч получился нетрадиционным, но мне не терпелось поскорее утолить голод — готовить или идти в кафе я уже не могла. После похода по магазинам у меня болели мышцы, и я невольно рассмеялась: надо же так устать и обессилеть, все утро потворствуя собственным желаниям! Я повесила обновки в шкаф, срезав с них ярлыки, свидетельствующие о моих тратах, потом набрала ванну и долго-долго нежилась в пене, время от времени доливая горячей воды, чтобы не замерзнуть, в полудреме поднимая руки и разглядывая их, точно видела впервые.

Наконец я сдалась, вылезла из ванны, надела простой черный джемпер и обтягивающие серые джинсы, собрала волосы в хвост. В кухне выстроила в ряд мои запасы чистящих средств, готовясь к генеральной уборке. Начну с ванной, решила я, и двинулась в холл с охапкой очистителей и отбеливателей.

«Домашняя работа — отличная терапия, крайне полезная и для нервов, и для жилища», — думала я, с содроганием снимая с лестницы паутину.

Я прошла мимо телефона в холле, потом, подумав, вернулась проверить автоответчик. Есть одно сообщение! Нахмурившись, я взяла ручку, на случай если надо записать что-то важное.

После короткой паузы мне в ухо заговорил низкий насмешливый голос. Я сразу его узнала и, побросав все бутылки и тюбики, схватила трубку обеими руками. Сердце отчаянно колотилось. Откуда у него мой домашний телефон? Я думала, он не знает, как меня найти. Ребекка много рассказывала о Гиле, и я успела составить о нем представление. Этот человек — требовательный собственник, манипулирующий людьми. А еще он волнующий, харизматичный, незабываемый мужчина. Я назвала его имя полицейским: чтобы понять, какой была Ребекка, им необходимо познакомиться с Гилом.

— Луиза, это Гил. Извини за неожиданный звонок, но, как я понял, ты говорила обо мне с полицейскими, и, значит, ты меня не забыла. Думаю, нам надо поговорить. О Ребекке.

Повисла долгая пауза. Я уже думала, что это все, но потом он продолжил:

— У нас есть что сказать друг другу.

Еще она пауза, и опять его голос:

— Я скучаю по тебе, Луиза. И рад, что ты обо мне думаешь. Я тоже тебя помню. Перезвони мне, когда прослушаешь это сообщение.

В моем воображении возникло лицо Гила — маска насмешливого цинизма, под которой скрывается кипящая злость. Я прослушала сообщение еще раз, обратив внимание на то, как он произносит мое имя — игриво растягивая второй слог. Потом опять прокрутила запись и стерла, поборов желание услышать ее в четвертый раз. Сердито швырнув трубку на рычаг, я глянула в зеркало, висящее в холле, и увидела слишком большие округлившиеся глаза, бледные щеки, слегка приоткрытые бескровные губы. Темный джемпер сливался с фоном, и казалось, что моя голова парит в воздухе, отрезанная от тела.

Я чувствовала себя уязвимой и растерянной. Какой странный звонок! Что ему нужно? Раньше он меня не замечал. Все его внимание было сосредоточено только на Ребекке, будто никого больше не существовало.

Нет, я не буду ему звонить. Ни сейчас, ни позже. Займусь уборкой, как и хотела. Но, поднявшись на второй этаж, чтобы вымыть ванную комнату, я отчетливо ощутила страх.

Глава 5

МЭЙВ

Побеседовав с бывшим парнем Ребекки, я вернулась в диспетчерскую. Собиралась провести остаток субботы за рабочим столом, изучая четыре пухлые синие папки с документами по убийствам Поджигателя: показаниями свидетелей, результатами криминалистической экспертизы, отчетами патологоанатома, фотографиями мест преступлений. Как ни печально, но мне не хотелось идти домой — и вовсе не потому, что там не было Яна. Он написал в эсэмэске, что собирается с друзьями в кино. Разумеется, приглашал и меня. Но поскольку фильм — кровавый ужастик, я отказалась не раздумывая. Мне хватало реальных ужасов на работе, а наблюдать искусственные на экране — сомнительное развлечение. К тому же мне не нравятся друзья Яна. Они, как и он, работают в Сити, весьма обеспечены. Но в их компании мой бойфренд превращаются в истошно вопящего идиота, и в такие моменты я предпочитаю его не видеть.

Лучше остаться на работе и еще раз внимательно просмотреть папки. Вдруг мы что-то упустили. Где-то в этих словах и фотографиях наверняка скрывается разгадка…

Диспетчерская постепенно пустела: одни офицеры уходили с дежурства, другие отправлялись на задания — надо было еще раз пройтись по домам и опросить жителей, которые отсутствовали ранее, объехать блокпосты дорожной полиции в районе, где орудовал Поджигатель, чтобы потом побеседовать с автомобилистами, которые были там замечены. На каждом посту есть система автоматического опознавания автомобильных номеров — она помогает обнаружить машины, представляющие интерес для полиции, и поймать тех редких водителей, которые ездят без страховки или прав. Мы широко раскинули сеть, но тем труднее было выбрать из общего улова нужную рыбу.

Суперинтендант Годли сидел в своем кабинете с застекленным фасадом, дверь была закрыта. Он разговаривал по телефону, устало опершись локтем о стол и прикрыв глаза, словно пытаясь сосредоточиться на трудном разговоре. Я видела, как он повесил трубку и секунду сидел неподвижно.

Инспектор Джадд перебил его короткий отдых — постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, заглянул в кабинет. Мужчины о чем-то быстро посовещались, а потом разом обернулись и посмотрели на меня. Я пригнула голову, спрятавшись за компьютерным монитором. Надеюсь, они не заметили, как я на них пялилась. Годли вышел из кабинета и двинулся в мою сторону. Джадд следовал за ним, приотстав на пару шагов.

— Мэйв, я только что говорил с Томом о деле Хауорт и сказал ему, как именно мы собираемся вести это расследование.

— А, хорошо, — ответила я, пытаясь понять, почему у Джадда такая кислая физиономия.

Не обращая на меня внимания, инспектор тихо сказал боссу:

— Только не делай запись в своем полицейском журнале, Чарли! Если когда-нибудь поймаем этого парня и защита узнает, что мы сомневались в его причастности к пятому убийству, у нас будут проблемы в суде.

Лицо Годли было непроницаемо-холодным.

— Я принял решение и менять его не собираюсь. Если понадобится, отвечу за это в суде.

— Неужели ты в самом деле думаешь, что убийц двое?

— Это вполне логичная версия. — Годли взглянул на меня. — Расскажи ему, Мэйв, про несоответствия, которые мы заметили.

Джадд скривился и обернулся ко мне:

— Это ваша идея?

— Нет, но…

Инспектор не стал меня слушать.

— Мы совершим большую ошибку, если разделим эти расследования. Судья может не понять, почему вы приняли такое решение, и мы проиграем дело…

— Ответственность за это на мне, — перебил его Годли. — В конце концов, Том, операцию возглавляю я, а не ты.

— Меня беспокоит другое.

— Знаю. Тебя беспокоит, что нам не удастся собрать веские доказательства обвинения. Однако позволь напомнить: мы еще не поймали преступника. У меня нехорошее предчувствие насчет последнего убийства. Я хочу, чтобы его расследовали как самостоятельное преступление, а не продолжение серии, до тех пор пока не убедимся, что автор один и тот же. Все, разговор окончен.

Нагнув голову, Годли размашисто пошел прочь. Мы с Джаддом смотрели ему вслед. Я еще никогда не слышала, чтобы он так разговаривал с инспектором. Похоже, для Джадда это тоже было неожиданностью. Он вновь обернулся ко мне.

— Ну что ж, если босс желает тратить силы и время впустую, выполняйте его приказ — гоняйтесь за призраком, а потом возвращайтесь к работе над основным расследованием. Только избавьте меня от подробностей! Найдете доказательства, что это убийство серийное или наоборот, сообщите мне. Остальное меня не волнует.

— Хорошо, — буркнула я, слегка задетая его тоном, — буду продолжать начатое.

— Вот-вот, продолжайте. — Он просверлил меня взглядом. — Только не подумайте, Керриган, будто босс проникся к вам симпатией. Он дал вам эту работу, чтобы вы не облажались в основном расследовании и поменьше путались у него под ногами. Так сказать, убрал вас с дороги.

Его слова подтверждали мои самые худшие опасения, но мне удалось сдержать обиду. Джадд зашагал к выходу, по пути подхватив свое пальто. Мое лицо пылало, но это неудивительно: в диспетчерской всегда стоит дикая жара, батареи отопления работают двадцать четыре часа в сутки. Это не нравилось даже мне, хотя обычно я не жаловалась на излишнее тепло. Спертый воздух гоняли древние вентиляторы. Их было мало, и завладеть одним из них почиталось за счастье. Я решила, что в такое время дня один или два вентилятора наверняка остались без присмотра, и вышла на охоту, осторожно лавируя между столами. Под ногами валялись бумажки, пустые бутылки из-под воды, обертки от сандвичей и прочий мусор.

Несмотря на громкое название, диспетчерская полицейского управления представляла собой унылое офисное помещение сродни захудалому колл-центру. Здесь царила настоящая помойка. Практически на каждом рабочем столе стояли грязные кружки. Возле сканера кто-то вскрыл пакет диетического печенья, и несколько крекеров раскрошились. Беспрерывно снующие ноги затоптали мелкие бежевые крошки в волокна ковролина, и даже мне, не самому чистоплотному человеку на свете, очень хотелось взяться за пылесос. Впрочем, если бы этот нужный бытовой прибор стоял поблизости, уже включенный в розетку и готовый к работе, я бы ни за что не притронулась к нему на глазах у остальных офицеров. Пусть поищут другую дуру!

На работе я не мою посуду, не завариваю чай и не навожу порядок. Стоит хоть раз проявить слабость, оглянуться не успеешь, как будешь обслуживать всю оперативную бригаду.

Я вернулась к своему рабочему месту, торжествуя победу: мне удалось раздобыть мало-мальски рабочий вентилятор, который астматически хрипел и едва крутил лопастями, отчего листы на моем столе трепыхались и вскидывались точно крылья раненой птицы. Особой прохлады я не ощущала, но это не умаляло радости: я стащила сей бесполезный агрегат со стола Питера Белкотта, и только поэтому ни за что с ним теперь не расстанусь! Холодная диетическая кола из торгового автомата утолила мою жажду кофеина, а заодно послужила в качестве пресс-папье. Я собрала волосы на затылке, воткнула в них карандаш, чтобы закрепить временный пучок, и, зажав уши руками, погрузилась в чтение документов.

Но мое сосредоточение было недолгим. Неожиданно раздался щелчок, и вентилятор остановился. Я в бешенстве вскинула голову.

— А ну включи сейчас же!

Роб стоял возле моего стола, держа палец на выключателе, и покачивал головой.

— Что ты здесь делаешь, а? Посмотри на время — разве тебе не пора домой?

Я пожала плечами.

— Возможно, но мне хочется еще раз просмотреть эти папки.

— А ты упертая, Мэйв!

Он взял буклет с фотографиями третьего места преступления и начал лениво его пролистывать. Я тоже невольно смотрела на то, что осталось от Чарити Беддоуз, двадцати трех лет, высокой красивой аспирантки Лондонской школы экономики, которая унаследовала рост и голубые глаза от отца-англичанина, а волосы и цвет кожи — от матери-нигерийки.

На снимках изображалась тропинка, ведущая в рощицу, где убийца сжег тело, обуглившиеся ветки и кора. Крупным планом — нечто похожее на край отпечатка ноги, почерневшая кожа, скрюченное туловище с остатками одежды. Еще различить можно было ногу, чудом уцелевшую в огне, — смугло-коричневую, идеальной формы, от середины бедра до ступни. На икре виднелась длинная царапина: убийца тащил свою жертву по земле. Это было незадолго до ее смерти или сразу после — патологоанатом не мог сказать точно, была ли девушка жива и чувствовала ли боль. Но она наверняка что-то чувствовала. Четырнадцать травм черепа и лица — четырнадцать ударов, нанесенных тупым инструментом вроде молотка-гвоздодера согласно заключению патологоанатома. Травмы на кистях и предплечьях: девушка пыталась заслонить голову, но ее руки были связаны и драться с преступником она не могла. Выбитые зубы, переломанные кости, тело изувечено до неузнаваемости. Я от души надеялась, что родственники не захотят его увидеть. Пусть это жуткое зрелище не омрачит их память о любимом человеке.

Роб тихо выругался и бросил буклет на стол передо мной.

— Пойдем отсюда, крошка. Тебе надо отдохнуть и подкрепиться. Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо за моральную поддержку.

— Всегда пожалуйста. — Он схватился за спинку моего стула и развернул меня лицом к двери. — Ну же, вставай! Выпьем по стаканчику и закусим карри.

— Никуда не пойду. Я дала себе слово, что перечитаю документы по этим делам, когда будет время.

— О Боже! — Роб прочесал пятерней свои волосы. — Ладно, сдаюсь. Читай свои документы, только не здесь, не в этой гнетущей обстановке. Я заберу папки, и ты поедешь домой. Привезу их позже, и мы вместе просмотрим дела.

— Хватит командовать! Я поеду домой, когда сама захочу и… Роб!

Он сгреб со стола все четыре папки и устремился к выходу.

— Пришли мне эсэмэску со своим адресом. Какую кухню ты предпочитаешь — индийскую или тайскую?

— Послушай, Роб, не валяй дурака!

— Ты права, возьму пиццу. Пиццу любят все.

Последнюю фразу он бросил через плечо и исчез за вращающимися дверями диспетчерской. Я осталась сидеть на стуле, беспомощно разевая рот. Меня переиграли, обвели вокруг пальца. Насколько я знаю Роба, он не отдаст мне папки до тех пор, пока я не приму его условия. Хотя, если честно, я не слишком возражала. В общем-то идея неплохая. Во всяком случае, так мне тогда казалось.

Открыв входную дверь, я услышала телефонный звонок, но не было сил бежать к аппарату. Прямо у порога скинув куртку и туфли, я устало побрела вверх по лестнице, держа их в руках. Все тело ломило. Я ощущала себя дряхлой развалиной. Когда поднялась на второй этаж, включился автоответчик, и я на секунду остановилась, прислушиваясь к маминому голосу. Что означает этот убитый тон: у нее действительно что-то стряслось или она, как обычно, давит на жалость?

— Очень жаль, Мэйв, что тебя нет дома. Я хотела с тобой поговорить. — Долгая пауза. — Может, позвонишь мне, когда будет время? — Еще одна пауза. — Никаких особых новостей. Просто мы давно не общались, и твой отец волнуется.

Я фыркнула. Папа волнуется? Вот уж ни за что не поверю!

— Я разговаривала с…

Я бросила куртку и туфли на диван в гостиной, потом, спохватившись, подняла туфли и виновато похлопала по лиловому замшевому сиденью, счищая оставшиеся на нем пыльные пятна. Ну кто покупает софу из лиловой замши? Эдакого монстра — длинного, жутко неудобного, зато страшно дорогого, как сказал мне Ян, когда я поставила кружку с чаем на подлокотник, отпечатав на нем ободок. По мне, так лучше уютный продавленный диванчик, где можно поваляться, посмотреть телевизор и погрызть шоколад. Зачем нужна мебель, если ею нельзя пользоваться?

Опять зазвонил телефон.

— Мэйв? Это мама. Твой автоответчик меня отключил.

Все правильно, даже у машины есть предел терпения. Не надо делать такие долгие паузы, тогда уложишься в десять минут.

— Я хотела сказать, — продолжила мама, — что разговаривала с твоей тетушкой Морин. Оказывается, Дениз беременна, в мае будет рожать. Разумеется, она говорит, что безумно рада, — а что еще она может сказать? Ни слова о том, собираются ли Дениз и Кормак жениться. Но я решила сообщить тебе эту новость. В самом деле счастливую. Морин скоро станет бабушкой! Она спрашивала о тебе, но я сказала, что у тебя в ближайшем будущем ничего подобного не предвидится. Я вообще сомневаюсь, что при твоей работе ты когда-нибудь родишь. Наверное, мне не суждено подержать… — Снова пикнул автоответчик, и наступила блаженная тишина.

Я закатила глаза и пошла из гостиной. Телефон опять начал трезвонить. Ну уж нет, ни за что не отвечу! Пусть болтает свой вздор на пленку.

Я дала себе слово, что позвоню ей завтра. Только бы она не стала в очередной раз отчитывать меня за то, что я коп! Я уже пять лет работаю в полиции, а она все никак не может к этому привыкнуть. В Ирландии у меня был целый полк двоюродных братьев и сестер, которые враждебно относились к английским властям. Вряд ли кто-то из них состоял в ИРА,[12] однако они были убежденными националистами, наизусть знали текст песни «А Nation Once Again»[13] и, разбуженные среди ночи, могли по порядку перечислить всех подписавшихся под Декларацией 1916 года.[14] Мама долго не признавалась нашим многочисленным родственникам, кем я работаю, — все надеялась, что я передумаю. Да и сейчас, общаясь с ними, старательно избегала эту тему. Я уже давно не обращала внимания на ее претензии, но иногда они меня задевали. Мне, как и всем, очень хотелось, чтобы родители мною гордились.

В кухне я сразу включила чайник и, только осушив полкружки чаю, заметила на дверце холодильника записку, написанную сжатым неразборчивым почерком Яна: «Звонила твоя мама. Перезвони ей». Второе предложение было подчеркнуто. Бедный Ян! Она его не любит. Во-первых, ей не нравится, что мы живем вместе. Во-вторых, он не католик. Хуже того, он вообще не причисляет себя ни к какой религии. Будь он протестантом, она бы еще могла с этим смириться, но безбожников моя мама терпеть не может.

Интересно, что они сказали друг другу? Обычно Ян, только услышав ее голос на другом конце провода, буквально швырял мне трубку. Маму сильно раздражало, что он не хочет разговаривать с ней по телефону. Мягкий донеголский[15] акцент, который она не утратила за тридцать лет жизни в Англии, иногда скрадывал язвительность тона, однако с ней всегда приходилось быть начеку: она могла сразить наповал одной острой фразой. Я передернулась. Нет, сегодня вечером у меня решительно нет сил общаться с родительницей!

Чтобы взбодриться, я приняла душ и, видимо, провела в ванной больше времени, чем собиралась. Во всяком случае, когда раздался дверной звонок, еще не успела одеться. Наспех замотавшись в полотенце, я прошлепала вниз по лестнице.

Полотенце едва прикрывало ноги, и от этого я чувствовала себя неловко. Впрочем, Робу, похоже, мой наряд пришелся по душе. Он балансировал на ладони двумя коробками с пиццей, держа под мышкой рабочие папки, а в другой руке — пакет с пивом: два блока по шесть бутылок. Когда я открыла дверь, он тихо присвистнул и медленно оглядел меня с головы до пят. Я впервые видела его вне рабочей обстановки и сначала даже не поняла, кто этот широкоплечий парень с ясными голубыми глазами.

Но как только он заговорил, чары тут же рассеялись.

— Классный прикид! Только вряд ли он поможет мне сосредоточиться на расследовании.

— Иди к черту!

Коробки с пиццей подверглись серьезной опасности. Я быстро их подхватила и поспешила на второй этаж, надеясь, что Роб, поднимающийся следом за мной по ступенькам, не видит моего голого зада.

— Ого! — Он остановился на пороге гостиной и с откровенным любопытством заглянул внутрь. — А я и не знал, Мэйв, что ты увлекаешься дизайном интерьеров.

Эта комната в точности отвечала вкусам друзей Яна: большая, полная внушительной мебели и развешанных по стенам предметов, которые дизайнер особенно рекомендовал Яну и которые моя мама считала ненужным хламом (признаться, в этом я была с ней солидарна). Я огляделась, пытаясь оценить обстановку с точки зрения Роба. Наверное, она показалась ему претенциозной. Особенно безвкусной была софа из лиловой замши.

— Я здесь ни при чем. Это все Ян.

— Вот как?

— Ммм… Он нанимал дизайнера, а тот выбирал мебель и декор. Гостям положено восторженно хлопать в ладоши и кричать «вау!».

— Вау, — бесстрастно повторил Роб. — А что из этих вещей твое?

На секунду я растерялась.

— Вот это и это, — небрежно бросила я, вдруг осознав, что в главной комнате квартиры, где я живу, практически нет ни одной моей вещи. Но мне не хотелось об этом задумываться.

— А это? — Он указал на африканскую маску на стене, огромную и жутко уродливую.

— Она стоит целое состояние. Дизайнер нашел ее на блошином рынке в Париже.

— Мне кажется, она смотрит на меня.

Беседа начала утомлять. К тому же с меня неумолимо сползало полотенце.

— Может, присядешь? А я пойду оденусь.

Роб сунул руки в карманы.

— Знаешь, мне здесь как-то не по себе. А что будет, если я случайно уроню на пол кусок пиццы или опрокину бутылку с пивом?

— Ян тебя убьет, и я не смогу защитить.

— А кстати, где Ян? — Он оглядел гостиную, будто ждал, что мой бойфренд сейчас появится из-за занавесок.

— Ушел в кино. Вернется не скоро. — Я покраснела: Роб мог подумать, будто мне не все равно, сколько времени мы проведем с ним наедине. Полотенце опять поползло вниз. Я решительно подтянула его обратно. — Слушай, положи папки. Давай сначала пойдем на кухню и поедим.

— Отличная идея!

Роб поставил папки на пол, прислонив их к дверному косяку, и отправился вслед за мной на кухню. Я поставила бутылки с пивом на пустую полку холодильника.

— Поищи тарелки и салфетки, а я пока оденусь.

— Идет. — Он принялся энергично шарить по кухне, с интересом заглядывая во все шкафчики. Я почувствовала себя голой — не в прямом смысле, хотя на самом деле была полуобнажена — и, метнувшись в спальню, в мгновение ока натянула джинсы и футболку.

Когда вернулась, он уже открыл одну коробку с пиццей и жевал стоя. Обернувшись, окинул меня быстрым оценивающим взглядом.

— В полотенце ты мне нравилась больше, но так тоже ничего.

— Спасибо. Может, сядешь за стол? Ты роняешь крошки на пол.

— Ммм. — Вместо того чтобы сесть, он подошел к холодильнику, достал две бутылки пива и протянул одну мне. — Ты звонила своей маме?

— Что? А! Нет. — Я сорвала с дверцы записку и скомкала ее в руке. — Это было не срочно.

— Плохая дочь! — Роб сделал круг по кухне. — А для чего эти кружки? У вас здесь что, детский сад на дому?

Даже не глядя, я поняла, о чем он меня спрашивает. Одну стену кухни занимали полки, на которых рядами стояли двадцать шесть ярких разноцветных кружек, каждую украшала буква алфавита. Кухонная мебель была ярко-красной, стены — кремовыми. По мнению друзей Яна, это создавало потрясающий эффект. В центре стоял обеденный стол пятидесятых годов, окруженный страшно неудобными стульями из металлической сетки, «подлинным антиквариатом середины прошлого века». На мой взгляд, все это было чересчур броским. Я бы предпочла что-нибудь поспокойнее и поуютнее. Впрочем, я ничего не смыслю в моде, как не раз говорил мне Ян.

— С помощью этих кружек вы составляете слова и пишете друг другу послания?

— Нет. — Я боялась к ним даже прикасаться. И сомневалась, что идея составлять из них слова покажется Яну забавной. Однако Робу этого знать не следовало. — Трудно придумать такое предложение, в котором не повторялась бы ни одна буква.

— Это точно, — согласился он, но как-то рассеянно и не слишком уверенно. Мне вдруг показалось, что он каким-то образом прочел мои мысли.

Чтобы скрыть неловкость, я принялась выдвигать ящики, выискивая открывалку для бутылок, но спутанная куча из сбивалок для яиц, половников, картофелечисток и прочих столовых приспособлений повергла меня в уныние.

— У тебя есть открывалка для бутылок? — спросила я Роба.

— Есть, на кольце для ключей.

— Почему-то меня это не удивляет.

— А чему удивляться? Ты же знаешь, я всегда в боевой готовности! — Он взял у меня бутылку и ловко поддел крышку.

— И не терпишь никаких преград на пути к заветному холодному пиву.

— Тоже верно. — Он картинным жестом отодвинул стул от стола. — Присаживайтесь, мэм, и налегайте на пиццу, пока я все не смолотил.

Я поняла, как сильно проголодалась, только когда начала есть. Проглотив пару кусочков, вдруг почувствовала зверский аппетит и принялась уписывать пиццу за обе щеки, забыв про убийства и даже про Роба.

— Боже, как вкусно! — время от времени шамкала я с набитым ртом.

Не осилив последний ломтик, я со вздохом положила его половину обратно в коробку.

— Фу-х, объелась, но нисколечко не жалею!

— Во всяком случае, у тебя хоть чуть-чуть порозовели щеки. — Роб, сидя напротив, поел раньше меня и теперь внимательно наблюдал за мной, покручивая пустую бутылку из-под пива.

— Ну ладно, пора приступать к делу, — резко сказала я, внезапно смутившись.

Роб встал и потянулся.

— Что-то не слышу энтузиазма в голосе, — усмехнулся он. — Ведь ты сама решила взять работу на дом.

— Да, вот только не помню, почему я так решила.

— Потому что хочешь стать лучшим детективом в мире, — произнес Роб, напевно растягивая слоги.

Проигнорировав его, я направилась к холодильнику, чтобы взять еще пива. Коробки из-под пиццы остались на столе.

«Ничего страшного, — подумала я, мысленно махнув рукой на небольшой беспорядок. — И потом, возможно, у меня еще будет время прибраться перед приходом Яна».

В гостиной мы уселись плечо к плечу на диван, и я открыла каждую папку на первой странице — там, где была фотография убитой женщины, — разложив их веером на кофейном столике точно колоду карт. Итак, у нас на руках целых четыре дамы, а мы по-прежнему проигрываем партию… Даже пять, если учитывать Ребекку Хауорт. Документы по этому последнему делу еще не подшили в папку, но подробности были достаточно свежи в моей памяти и я без труда могла восстановить то немногое, что мы знали.

Я всмотрелась в лица жертв и судорожно сглотнула, пытаясь побороть зарождающуюся панику. Он ходит где-то рядом, зверски убивает молодых женщин, а потом смакует подробности и готовится к новому нападению… И мы никогда его не поймаем, если нам не улыбнется удача… или если он утратит бдительность. Однако пока и то и другое казалось почти несбыточным.

Каждая секунда приближает новую смерть. Нам нельзя терять время.

— Мы ничего не знаем об убийце, поэтому начнем с жертв, — сказала я как можно оптимистичнее. — Что между ними общего, кроме очевидных вещей?

— Давай по порядку, — подхватил Роб, время от времени заглядывая в папку, чтобы уточнить детали. — Жертва номер один: Никола Филдинг, двадцать семь лет, убита в ночь на восемнадцатое сентября, пятницу. Ее труп нашли в юго-западном углу Ларкхолл-парк — меньше чем в полумиле от дома в Клапаме, где она жила. Голубые глаза, длинные каштановые волосы. Одета, чтобы убивать… или быть убитой: каблуки и мини-юбка. Но Никола была хорошей девушкой. Она возвращалась из ночного клуба Клеркенуэлла, с девичника своей лучшей подруги. Обычно так поздно она не гуляла. Никола приехала в Лондон из Сандерленда и весь последний год или около того работала няней у супругов…

— Коуп, — вставила я, — Дэниела и Сандры. Ухаживала за двумя их детьми, трех и пяти лет.

— Коупы были раздавлены известием о ее смерти, и их можно понять. Мы проверили мистера Коупа — он чист.

Я продолжила:

— Мы знаем, что Никола собиралась уехать на метро, но опоздала на последнюю электричку и потому села в ночной автобус. В два тридцать ночи она вышла на остановке Уондзуорт-роуд. Она жила в доме Коупов — они предоставили ей отдельную квартиру на цокольном этаже. От остановки до их дома двадцать минут ходьбы.

Что произошло дальше, нам неизвестно, только где-то на пути от автобусной остановки к дому Коупов девушка повстречалась с убийцей. Примерно через сорок три минуты после того, как она вышла из автобуса, проезжающий мимо автолюбитель заметил огонь в Ларкхолл-парк и позвонил в пожарную службу. Прибывшая по вызову бригада обнаружила труп Николы. Ее оглушили электрошокером и забили насмерть тупым предметом — как предполагает патологоанатом, скорее всего это был молоток.

— Который свободно продается в любом магазине инструментов или скобяной лавке. Отследить покупателя практически невозможно. — Роб пролистал папку и нашел карту района преступления. — Если идти от автобусной остановки до дома Николы по прямой, то парк останется в стороне. Но мы не знаем, каким образом она туда попала — пришла пешком или ее привезли на машине.

— Видеокамеры наружного наблюдения не охватывают эту территорию, — добавила я, грустно вспомнив, как часами, до рези в глазах, просматривала материалы съемки, которые мы запросили у местных организаций, а потом мне снились размытые черно-белые изображения автомобилей. Некоторые фрагменты запечатлелись в моей памяти буквально кадр за кадром. — Я не видела Николу ни на одной из записей. Нам удалось отследить большинство машин, замеченных в этом районе. Кроме того, мы сравнивали их с машинами, выявленными по видеоматериалам с других мест преступлений, и не нашли никаких совпадений.

— Не надо забегать вперед. — Роб постучал пальцами по моему колену. — Давай сначала разберемся с Николой.

Я ощутила жар в том месте, где он до меня дотронулся, и машинально накрыла колено рукой. Украдкой глянув на него, я увидела, что Роб хмурится, и поспешила вернуться к нашим делам:

— Вот отчет психолога с предположением о том, что убийца был без машины. Трупы обнаружены недалеко от тех людных мест, где жертв видели в последний раз. Убийца сильно рисковал, расправляясь с девушками там, где его могли легко заметить. Этому есть три объяснения. Либо он действует импульсивно, не желая никуда увозить свои жертвы, либо получает удовольствие от риска, совершая убийства на открытых территориях, либо у него нет автомобиля или мотоцикла — то есть транспортного средства. В любом случае жертва скорее всего не была с ним знакома. Мы нашли и опросили практически всех, кто ее знал, начиная со школы — никаких зацепок. — Папка раздувалась от показаний ее подруг, родственников, случайных знакомых и других пассажиров, ехавших в том ночном автобусе. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, никто не заметил ничего необычного. — Убийца каким-то образом сумел втереться к ней в доверие.

— По общему мнению, Никола была хорошей девушкой, тихой и скромной.

— Идеальная жертва. Признаков изнасилования нет, но убийца взял себе трофей — медальон в форме сердечка. Она всегда его носила, и в тот вечер он висел у нее на шее: мы знаем это по фотографиям, сделанным на девичнике. Медальон так и не нашли. — Я быстро просмотрела фотографии места преступления: дальние и крупные планы, пазл из отдельных фрагментов тела: каждая травма тщательно описана, измерена и запечатлена в цвете для потомков. Снимки изображали то, во что превратилась девушка по имени Никола, став добычей убийцы.

Голос Роба вернул меня к действительности.

— В качестве горючего использовался обычный бензин. Анализ химического состава показал, что это бензин компании «Бритиш петролеум». В Лондоне около миллиона заправочных станций «Би-пи», так что это нам ничего не дало.

— Если точно, то семьдесят пять. Ближайшие находятся здесь. — Я развернула карту и показала места расположения АЗС. — Кеннингтон, Камберуэлл, Пекхам-Рай, Клапам-Коммон. Дальше — Тутинг, Бэлем, Уондзуорт, Уимблдон-Чейз. Однако убийца мог купить бензин и в другом районе. Ему и надо-то было не много — не больше одной канистры.

— Служащие заправочных станций его не вспомнят, — согласился Роб. — К тому же мы даже не знаем, куда он наливал бензин. Ни на одном месте преступления не нашли пустых емкостей из-под горючего.

— Если не считать последнего случая. Вчера утром в палисаднике неподалеку от места убийства нашли красную канистру.

— Но мы не знаем, имеет ли она отношение к преступлению.

— Да, не знаем.

Я откинулась на спинку дивана и хлебнула пива из бутылки.

— О чем ты думаешь? — Роб внимательно посмотрел на меня.

— Если бы я возвращалась домой одна среди ночи, то ни за что не стала бы болтать с незнакомцем. Интересно, чем он их подкупает?

— Если бы мы знали ответ на этот вопрос, то уже давно поймали бы Поджигателя и не ломали сейчас голову, — спокойно произнес Роб. — Наверное, у него есть своя уловка. Как у Тэда Банди,[16] который делал вид, будто у него сломана рука. «Извините, вы не поможете мне донести чемодан?» И все, готово: жертва на крючке!

— Никола работала няней. А Виктория Мюллер, жертва номер три, была сиделкой в интернате. Обе девушки привыкли помогать людям. Может, он притворяется немощным?

— Возможно. Ты видела каких-нибудь калек на материалах, полученных с видеокамер?

Я покачала головой.

— Там вообще было очень мало пешеходов. Мы нашли и опросили почти всех. В этом смысле призыв к свидетелям возымел свое действие.

— Да, но больше от него толку нет.

После третьего убийства Годли выступил на телевидении, обратившись к народу с просьбой о помощи. В полицию поступило несколько сотен телефонных звонков, но если среди них и были действительно полезные, то мы упустили их в хаосе сумасшедшего бреда. Похоже, телевизионные призывы привлекают в основном чудаков и идиотов.

Я закрыла папку с делом Николы и вытянула из-под нее другую — с делом Элис Фаллон.

— Это самая юная наша жертва. Элис Эмма Фаллон, девятнадцати лет, убита в субботу, десятого октября. Ее труп был брошен на детской площадке в Воксхолле, недалеко от рынка «Нью Ковент-Гарден».

На заднем плане фотографий — качели, горка и красочные игровые сооружения, а впереди, жутким контрастом, обгоревший труп возле белой стены в задней части площадки. Полукругом выжженная трава свидетельствовала о том, что огонь бушевал нешуточный. При жизни Элис была симпатичной пышечкой с прямыми светло-каштановыми волосами, которые она распускала по плечам. На полицейских снимках девушку уже не узнать.

— Те же травмы, что и у Николы. Тот же почерк. Убийца оглушил ее электрошокером. У нее пропала сережка — павлинье перо, вставленное в серебро, с капелькой бирюзы. Вещица очень заметная. Куплена во время семейного отдыха в Колорадо. Конечно, изделие не уникальное, но в октябре на юге Лондона оно наверняка было единственным.

— Элис была студенткой и жила в Баттерси. Ее убили между одиннадцатью часами вечера и полуночью. Она гуляла с друзьями в Воксхолле, а потом пешком возвращалась домой. Но до дома так и не дошла.

— Это все, что ее объединяет с Николой. Ну еще длинные волосы. И смерть.

— Спасибо за уточнение, — усмехнулся Роб.

— Пожалуйста. — Я раскрыла третью папку. — Следующая жертва: мисс Мюллер. Двадцать шесть лет, на момент смерти замужем не была, родилась в Дюссельдорфе, но уже пять лет жила в Англии. Снимала квартиру в Камберуэлле. Ночью тридцатого октября Виктория работала в ночную смену сиделкой в платном интернате для престарелых в Уондзуорте. Закончила работу в четыре часа утра. Ее коллега, миссис Альма Ноллис, сорока трех лет, которая живет в Хакни, предложила ее подвезти, но вместо того чтобы подбросить девушку к самому дому, высадила ее на светофоре рядом со станцией метро «Стокуэлл». Оттуда Виктории надо было идти пешком еще около мили, но она завершила свой маршрут в маленьком заросшем парке перед многоквартирным домом, предназначенным на слом. Жильцов, естественно, в доме не было, и никто ничего не видел. В двадцать минут седьмого ее труп обнаружил мужчина, бегавший по парку трусцой. Он чуть не пробежал по месту преступления и лишь в последний момент заметил, что у него под ногами мертвое обгоревшее тело.

Бегуну стало дурно, но он тут же позвонил 999 и сообщил о страшной находке. Когда инспектор Джадд прокручивал на нашем брифинге запись этого телефонного разговора, офицеры громко смеялись, слушая, как несчастный парень судорожно хватает ртом воздух и блюет в трубку. Однако мне было не до смеха, когда я разглядывала фотографии в папке и отчет патологоанатома, в котором абрис тела Виктории был весь испещрен метками, обозначающими травмы.

Перед смертью девушку-сиделку зверски избили. Зафиксированы множественные трещины глазниц и носа, переломы левой руки, ребер и ключицы. Убийца сломал ей челюсть в пяти местах, выбил несколько зубов, проломил череп. Он пинал девушку, топтал ее правую кисть — к такому выводу пришел патологоанатом, исходя из характера травм, полученных жертвой. В ход шли и кулаки, и ноги, и молоток.

Садист снял с ее левой руки два серебряных колечка — они действительно были уникальными, потому что Виктория сделала их сама. Я каждый раз расстраивалась, вспоминая эту маленькую подробность. Женщина-психолог, работавшая с Годли, сказала, что наш убийца с каждым разом становится все более неторопливым, обретает уверенность в своих силах. Ему хочется продлить момент наслаждения, вдоволь поглумиться над жертвой, полностью уничтожить ее черты, наказать за то, что она родилась на свет.

Виктория Мюллер была хрупкой невысокой девушкой. По словам родителей, она заикалась, испытывала робость перед мужчинами и начальником в интернате, который не разрешил ей работать в дневную смену, хотя у нее не было машины, а добираться до дома посреди ночи непросто. Одноклассники в школе над ней издевались. Она любила черно-белые фильмы и милые безделушки, предпочитала белое вино, но с тех пор, как год назад переехала в Камберуэлл, редко ходила куда-то помимо работы. Широко расставленные глаза и вздернутый носик придавали очарование ее не то что красивому, но прелестному личику. Характер тихий, стеснительный. Судя по травмам, в ту ночь она сдалась без боя и умерла там, где убийца ее сжег, — в зарослях маленького парка, недалеко от дороги, невидимая за густыми деревьями.

— На этот раз он выбрал место получше, — заметила я. — Здесь мог и задержаться — посмотреть, как горит тело.

— Гнусный ублюдок! — Роб покачал головой.

Возможно, он, как и я, представил себе последние минуты жизни Виктории. Ее страх и боль. Абсолютную беспомощность перед невероятной жестокостью, которая не поддавалась объяснениям. Что могло побудить одного человека так люто изувечить другого?

Пища в моем желудке вдруг превратилась в свинец. Меня замутило. Я поставила бутылку на стол и подалась вперед, сделав вид, будто разглядываю документы.

— Тебе нехорошо?

Я вымученно улыбнулась.

— Нет, все отлично. А что?

— Ты сильно побледнела.

— А, так это потому что я ирландка! У меня от природы очень светлая кожа. Загар на нее ложится с трудом.

Роб скептически крякнул, но, к моему великому облегчению, больше не стал меня пытать. Я даже самой себе не хотела признаваться, как сильно меня огорчают эти убийства. Не знаю почему, но Викторию Мюллер мне было жаль больше всех. Каждый раз, когда о ней думала, у меня щемило сердце. Бедная девушка заслуживала лучшей участи.

— Насколько нам известно, она не была знакома ни с Николой Филдинг, ни с Элис Фаллон. У них не было общих друзей, знакомых или коллег…

— Они никогда не жили в одно и то же время в одном и том же районе. И не имели общих интересов.

— То же самое можно сказать и про жертву номер четыре. Из чего следует, что убийца скорее всего выбрал их случайно, — закончила я. — Девушки просто попались ему на глаза и в итоге погибли.

— Прежде чем перейти к несчастной под номером четыре, предлагаю выпить еще пивка.

— Почему бы и нет… — согласилась я.

Роб отправился на кухню и очень быстро вернулся с двумя запотевшими от холода бутылками.

— Четвертая жертва — Чарити Беддоуз, студентка Лондонской школы экономики. Мулатка. По общему мнению, очень симпатичная и очень умная. Жила в Брикстоне. Умерла двадцатого ноября где-то между десятью минутами третьего, когда ушла с вечеринки в Кеннингтоне, поссорившись с бойфрендом, и пятью часами утра, когда ее труп обнаружил таксист, проезжавший Мостин-Гарденс. Сначала он подумал, что кто-то сжигает мусор, но потом догадался, в чем дело, и позвонил нам.

Роб читал показания бойфренда.

— Он утверждает, девушка была пьяна. А еще она здорово на него разозлилась. Он был на втором этаже с другой подружкой, и Чарити «сделала поспешные выводы». Что ж, я ее понимаю. Однако какое жестокое невезение: в одну и ту же ночь попасть в лапы садисту-убийце, а перед этим узнать, что твой парень тебе изменяет!

Я хотела ответить, но в наш разговор неожиданно вмешались:

— Кто здесь говорит про измену?

В дверном проеме стоял Ян и сверлил нас взглядом.

— Ты уже пришел? — растерянно пробормотала я. — Не ждала тебя так рано. Как фильм?

— Хороший.

Я ждала, что он еще скажет, но Ян молчал. Его плотно сжатые губы не предвещали ничего хорошего.

— Э… прости, что не пошла с тобой в кино. Но ты же знаешь: я не люблю ужастики.

Он с отвращением разглядывал фотографии, выложенные на кофейном столике. Роб спокойно закрыл папки и сложил их стопкой на углу столешницы. Ян переключил внимание на гостя.

— Привет, — бросил он, не меняя выражения лица.

— Роб зашел поговорить о расследовании. Ты же помнишь Роба?

Они встречались прошлым летом на корпоративном барбекю. Правда, встреча получилась не слишком дружеской, с опозданием вспомнила я.

Ян холодно взглянул на Роба.

— Как жизнь?

— Нормально, а у тебя?

— Тоже.

Я поспешила заполнить паузу:

— Как дела у Джулиана и Хьюго?

— Отлично. — Он немного смягчился. — Хьюго только что вернулся с Мальдив.

— С Мальдив? — повторил Роб. — Красота!

Я хорошо знала Роба, и уловила в его тоне сарказм. По счастью, Ян ничего не заметил, а если и заметил, то не подал виду.

— Судя по его рассказу, он там неплохо отдохнул. — Ян взглянул на меня. — Я ушел пораньше — просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

— Спасибо, это так мило с твоей стороны. Но не стоило торопиться.

— Да, теперь я вижу, что зря беспокоился. Почему ты не предупредила, что решила устроить в моей квартире интимную вечеринку?

— Мы работали.

Вместо ответа Ян пошевелил бровями и покосился на пустые бутылки из-под пива, стоящие на столике. Моему терпению пришел конец. Я не просто рассердилась, я пришла в бешенство.

— Послушай, Ян, ты что, хочешь устроить скандал? На глазах у моего коллеги?

Роб встал с дивана и потянулся.

— Как я понимаю, мне пора идти, — сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Провожать не надо. До понедельника, Керриган.

— Забери оставшееся пиво. Жалко, если пропадет.

Роб кивнул и протиснулся в дверь. Ян уступил ему дорогу, не сводя глаз с моего лица. Я слышала, как Роб протопал на кухню, потом сбежал по лестнице. Через мгновение раздался тихий стук захлопнувшейся входной двери.

— Замечательно, Ян. Большое тебе спасибо.

Он склонил голову набок.

— Прости. Надо было заранее предупредить о своих планах на вечер. Я вернулся не вовремя?

— О Господи! Неужели похоже, что мы развлекались?

— Да, для тебя это действительно развлечение, и еще какое! Я знаю, Мэйв, ты предпочитаешь работу всему остальному. Ты не пошла со мной и моими друзьями в кино. Только не говори, что ты об этом жалеешь.

— Не особенно, — созналась я. — Но все дело в том, что у меня мало общего с твоими друзьями.

— Иногда я спрашиваю себя, — бесстрастно произнес Ян, — что у тебя общего со мной.

К несчастью, я не нашлась с ответом, и обстановка накалилась еще больше. Но когда мы зашли в кухню, мне стало совсем нехорошо. Кружки с буквами оказались переставлены, на средней полке красовалось слово. Я частенько слышала, как Роб его употребляет, и теперь окончательно лишилась дара речи.

Впрочем, мне просто нечего было добавить к этому слову.

ЛУИЗА

Я стояла на стремянке и сдирала со стены обои, когда зазвонил мобильный. Можно было и не отвечать, но у меня уже болели руки и я обрадовалась небольшой передышке. Интересно, кто это звонит? Спрыгнув со стремянки, я посмотрела на дисплей и удивленно присвистнула.

— Привет, Тилли!

— Ой, Луиза! Прости, что беспокою тебя в воскресенье утром. Надеюсь, ты уже встала? Не люблю звонить людям слишком рано в выходные, но в данных обстоятельствах решила, что так будет лучше. — Она тараторила, проглатывая слова, и мне приходилось прислушиваться, чтобы разобрать ее речь. — Какой ужас случился с Ребеккой, да? Просто не могу поверить!

— Да, у меня тоже в голове не укладывается, — пробормотала я.

— Я только что разговаривала с Джеральдом и Аврил насчет поминальной службы по Ребекке.

Джеральд и Аврил, мистер и миссис Хауорт, родители Ребекки. Я неожиданно разозлилась. Тилли училась с Ребеккой в одной школе. Их мамы были лучшими подругами. Но это еще не значит, что сама Тилли была лучшей подругой Ребекки. Эта выскочка слишком много на себя берет!

— Они еще не планировали ничего конкретного. Я говорила с ними об этом в пятницу, — сказала я, не сдержав детского хвастовства: пусть знает, что я общалась с родителями Ребекки раньше ее!

Но мои слова не задели Тилли, и она продолжала трещать:

— Нет-нет, все уже решено. Я занимаюсь организацией панихиды. По-моему, замечательная идея — собрать всех тех, кто любил Ребекку, чтобы они ее помянули и все такое. Служба состоится в среду.

— Не слишком ли рано?

— Это хоть немного отвлечет людей от горя. Я выбираю музыку, а Гэвин — тексты речей.

Гэвин, ее недавно приобретенный бойфренд, едва знал Ребекку. На мой взгляд, он вообще здесь ни при чем.

— Вряд ли я смогу прочесть речь, — заявила я, рассчитывая опередить ее просьбу.

— Я и не собиралась тебя об этом просить. Я уже составила список выступающих, и просто хотела сообщить тебе о церемонии. Она состоится в приходской церкви Хауортов. Ты когда-нибудь была у них дома?

— Много раз, — процедила я сквозь зубы.

— Ну вот, а церковь стоит в начале переулка. Свернешь с главной дороги и сразу ее увидишь.

— Знаю. Я там тоже была.

— Отлично. Служба начнется в двенадцать часов дня, а потом все пойдут к дому Хауортов, где состоится небольшой банкет.

Я слышала, как она листает страницы.

— У меня есть список друзей Ребекки — сохранился с тех пор, как я готовила вечеринку по случаю ее двадцатипятилетия, — вновь затараторила Тилли. — Но если ты знаешь кого-то еще и считаешь нужным их пригласить — может быть, кого-нибудь из университета, — пожалуйста, скажи, как их зовут и как с ними связаться.

— Хорошо, я подумаю, — пообещала я и неожиданно для себя спросила: — А кто еще будет на панихиде?

— Все, кто был ей дорог.

— Даже Гил? — уточнила я после секундного колебания.

— Конечно. Ему я позвонила первому.

Ее явно удивил мой вопрос. Разумеется, Тилли его пригласила. Я сглотнула, тщетно пытаясь успокоиться. Ничего страшного не произойдет, если мы с ним встретимся. Почему вдруг у меня пересохло во рту?

Я попрощалась с Тилли и продолжила срывать со стен гостевой спальни оранжевые обои, поклеенные, наверное, еще в восьмидесятых годах. Мой план преображения комнаты включал пышные занавески, белые половицы, ковер из овечьей шкуры вместо коричневого паласа, который я только что содрала с пола, чуть не задохнувшись от пыли, новые подушки и новый матрас на кровать, а также бледно-розовые обои с нежным рисунком. Пусть тот, кто здесь проснется, думает, будто спал на облаке. Это был тяжелый труд, но его результат приносил удовлетворение, и я тихонько напевала все утро, воплощая свои мечты в жизнь. Однако после звонка Тилли у меня пропало желание работать. Я очистила стену до конца, как намечала, и на сегодня закончила с ремонтом.

Как ни старалась отвлечься, мыслями постоянно возвращалась к предстоящей поминальной службе. Я думала о людях, которые туда придут и с которыми я не виделась много лет. Мне было обидно, что Тилли не включила меня в список выступающих, хоть я с самого начала собиралась сесть в заднем ряду. Это будет последняя вечеринка Ребекки, если не считать ее похорон. Но я не ожидала, что Хауорты пригласят так много гостей. Я думала, там будут только они сами… и, разумеется, те, кто любил покойную, — я в том числе.

Тут мое сердце опять начинало тревожно биться, потому что я вспоминала о Гиле. Гил любил Ребекку. Он будет на панихиде, и я его увижу. А он увидит меня. Здравая часть моего рассудка уверяла, что я не хочу его видеть. Я сказала полицейским, что мы с ним не ладили, но это неправда. Я ненавидела его, хоть и подозревала, что ему нет до меня дела, и он вообще ничего ко мне не испытывает. Он невольно интриговал меня, притягивал, и от этого я ненавидела его еще больше. Он сделал Ребекку своей рабыней. Когда речь шла о Гиле, она совершенно теряла разум. Я жалела подругу, настоятельно советовала от него избавиться, но она не слушала. Я знала, что он опасен, но в душе сомневалась, смогла бы на ее месте порвать с ним.

Впрочем, мне не грозило оказаться на месте Ребекки: когда мы с ней были рядом, Гил смотрел только на нее.

Глава 6

МЭЙВ

— Просто не могу поверить! Почему именно она… Просто… не могу… простите…

Я смотрела, как Джесс Баркер хватает ртом воздух и машет руками, и знала, что она сейчас опять разрыдается. Нагнувшись, я поддела кончиком авторучки коробку с бумажными носовыми платками и подтолкнула ее в сторону расстроенной девушки, с трудом сдержав вздох разочарования. Нет, я от души сочувствовала бедняжке: ее горе совершенно искреннее. Но до сих пор я не услышала ничего, кроме восторженного «Ребекка была замечательной коллегой! Просто замечательной! Знаете, когда она приходила в офис, все вокруг становились счастливыми».

Да, я знаю. Мне говорили об этом все сотрудники Ребекки из рекламного агентства «Вентнор — Чейз», расположенного в георгианском особняке в Мейфэре, где она проработала четыре года. Никто из них не мог объяснить, почему четыре месяца назад она ушла из этого богато обставленного офиса и больше сюда не вернулась. Ходили смутные истории — якобы она хотела открыть собственную фирму или отправиться путешествовать. По третьей версии Ребекку ждала новая работа в Нью-Йорке. Но подробностей никто не знал. Антон Вентнор — единственный, кто мог пролить свет на эту загадку, однако, его секретарша сообщила, что связаться с ним сейчас нельзя. Он уехал за границу. Сейчас он, кажется, в Женеве, но завтра должен отправиться в Вильнюс. Нет, она не знает, когда он вернется. Хорошо, она попросит его мне позвонить.

— В наше время потерять контакт с человеком практически невозможно, — заметила я ей. — При желании вы свяжетесь с ним в пять секунд. У него наверняка есть блэкберри, или айфон… или скайп.

Но у мистера Вентнора ничего такого не было. Мистер Вентнор не любит отвлекаться от дел. Мистер Вентнор часто отсутствовал в офисе и при этом раз в день звонил секретарше, чтобы в ходе десятиминутного разговора обсудить текущие вопросы. Когда он позвонит завтра, она передаст, что я хочу с ним побеседовать. Мне надо набраться терпения и ждать, пока он со мной свяжется.

Терпения у меня не было. Я запросила личное дело Ребекки и не обнаружила там никакой информации о том, почему она вдруг уволилась с работы, которую, по общему мнению, очень любила и к которой имела природную склонность. И никто не мог сказать, что ее к этому побудило. Мой последний шанс сидел напротив меня, размазывая тушь под мокрыми голубыми глазами.

— Вы готовы продолжить?

Джесс была ассистенткой Ребекки. Я приберегла ее напоследок, рассчитывая на содержательный разговор. Девушка громко высморкалась и жалобно взглянула на меня поверх носового платка.

— Да, конечно. Простите.

— Ничего страшного. Не торопитесь. Я понимаю, как вам тяжело. Вы долго с ней работали?

Она кивнула.

— Почти год.

Наверное, юной Джесс, которой было от силы двадцать два, год казался неслыханно долгим сроком.

— Как вам кажется, вы хорошо ее знали?

— Конечно! Ребекка рассказывала мне обо всем. Она была очень открытой и охотно делилась со мной подробностями своей жизни. Каждое утро, когда она приходила в офис, я приносила ей чашку чаю, а она усаживала меня, и мы начинали болтать о том, что делали накануне вечером, как доехали с работы до дома и из дома на работу, обсуждали наряды… ну и так далее.

Я бы сошла с ума от такого времяпрепровождения. Впрочем, работа в подобном офисе вообще была не по мне.

— Значит, вы знаете, почему она решила уйти из компании «Вентнор — Чейз»? — Я затаила дыхание в ожидании ответа.

Ну же, говори! Кто-то же должен быть в курсе!

Свет, падающий из окна за спиной у девушки, превратил ее густые светлые кудряшки в сияющий ореол. Несмотря на сопливый нос и красные глаза, она была очень хорошенькой и походила на прекрасную нимфу. Ей понадобилось ровно две секунды, чтобы решиться на откровенность — может, даже вопреки воле начальника. И это сделало ее в моих глазах настоящим ангелом. Она села прямо и, забыв про слезы, принялась крутить в руках бумажный носовой платок, явно собираясь поведать мне нечто сенсационное.

— Возможно, мне не следует это говорить, но в последнее время Ребекка стала какой-то… странной.

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, она употребляла наркотики. — Последние два слова Джесс произнесла полушепотом.

— Почему вы так решили?

— Она начала прогуливать. Не появлялась на мероприятиях, которые должна была вести… и даже не звонила, чтобы предупредить о том, что ее не будет. Мне приходилось придумывать для нее разные оправдания, но я не могла скрыть сам факт ее отсутствия. Когда мистер Вентнор об этом узнал, он пришел в ярость.

— А мистер Чейз? Как он отреагировал?

— А никакого мистера Чейза нет. — Джесс сверкнула ямочками на щеках. — Мистер Вентнор назвал свою фирму двойным именем, потому что так, по его мнению, звучит солидней.

Так вот почему высокомерная секретарша Вентнора не дала мне телефон мистера Чейза! Могла бы и объяснить, что этот мифический совладелец существует только на фирменных бланках! Я заглянула в список свидетелей и поставила еще один жирный минус напротив ее фамилии.

— Значит, Ребекка стала ненадежной. Когда это началось?

— Полгода назад. Но с каждым днем становилось все хуже. Она перестала бывать в офисе — прогуливала по три дня подряд, а потом приходила как ни в чем не бывало. Сильно похудела. У нее появились морщинки вокруг глаз, вот здесь. — Джесс с готовностью показала те места, о которых говорила, на своем идеально гладком личике. — Меня очень беспокоил ее изможденный вид. Глядя на нее, я поняла: в таком возрасте уже приходится выбирать — либо лицо, либо фигура.

— Ей было двадцать восемь, — невольно оскорбилась я (покойная Ребекка была моей ровесницей).

— Ну да, точно. — Джесс замолчала, недоуменно хлопая глазами.

Итак, двадцать восемь — это конец жизни. Какая же я непонятливая! Мне даже стало неловко. По счастью, ассистентка Ребекки продолжила свой рассказ: теперь, когда она разговорилась, ей уже не требовалось мое поощрение.

— Были еще разные мелочи. Например, она перестала закрашивать отросшие корни волос. А однажды пришла на работу со спущенной петлей на колготках и даже не заметила этого.

— Ну, это еще не аргумент, — возразила я. — Любая женщина может случайно зацепить колготки. А что касается волос, то, возможно, Ребекке просто некогда было сходить в парикмахерскую. Допустим, она открывала собственную фирму и закрутилась с делами.

Джесс покачала головой.

— Нет-нет, это исключено! Ребекка всегда безупречно выглядела. «Внешность имеет огромное значение», — внушала она мне. Я сама составляла для нее график посещений салона красоты. Каждую неделю она делала массаж, каждые две недели — косметические процедуры для лица, по вторникам в обеденный перерыв ходила на маникюр-педикюр, раз в шесть недель стриглась и раз в месяц красила волосы. Но в последнее время она перестала приходить в назначенное время к массажистам, косметологам и парикмахерам. Знаете, она не терпела неопрятности и всегда держала запасной костюм, на случай если вдруг случайно что-нибудь на себя прольет. И в кабинете, и на рабочем столе Ребекки был идеальный порядок. Она говорила, что даже с закрытыми глазами отыщет нужную вещь: у нее все всегда лежало по полочкам.

Я записала это в блокнот, подивившись странному несоответствию: как Ребекке удавалось соблюдать аккуратность в офисе, если, по словам Луизы, у нее в квартире обычно царил кавардак? Хотя на работе люди часто ведут себя совсем не так, как дома.

Джесс продолжала:

— С виду Ребекка была очень собранной и пунктуальной. Создавалось впечатление, что у нее все под контролем. Но по иронии судьбы она страдала булимией.

— Откуда вы знаете?

— Ребекка это скрывала. О ее расстройстве знала только я. Да и то потому, что мой рабочий стол стоит рядом с туалетом и мне было слышно, как ее рвет. Вообще-то мне повезло: у меня лучшее место во всем офисе. Я приносила ей ленч, еще какую-то еду и думала про себя: «Совсем скоро все это окажется в унитазе». Я хочу сказать, она была обычным человеком, со своими слабостями. Хотела хорошо выглядеть, и, наверное, это был самый легкий способ сохранить фигуру. Во всяком случае, ей удавалось с этим жить. — Джесс провела руками по волосам, тряхнула головой. — Проблемы начались несколько месяцев назад. Ребекка стала не похожа сама на себя. Нет, она не собиралась открывать собственную фирму — это все чушь собачья!

Видимо, на моем лице мелькнуло удивление, потому что девушка покраснела и прикрыла рот рукой.

— Простите, случайно вырвалось. Но Ребекка не хотела увольняться. Она любила эту работу и была в прекрасных отношениях с мистером Вентнором. Могла зайти к нему в кабинет, сесть на его стол и запросто с ним разговаривать. Больше никто не позволял себе подобных вольностей. Похоже, она его совсем не боялась.

— А ей надо было его бояться?

— Конечно! — Джесс округлила глаза. — Он такой придурок! Ой, извините, я хотела сказать…

— Все в порядке, — поспешила я успокоить девушку. — Продолжайте. Она любила свою работу и не собиралась увольняться, но перестала быть такой дисциплинированной, как раньше. Однако это еще не значит, что она употребляла наркотики. Возможно, у нее был стресс… или депрессия.

— Да, у нее был стресс, но только из-за отсутствия денег. — Джесс махнула рукой. — Она призналась, что растратилась подчистую. Конечно, все дело в наркотиках. Однажды, уходя домой, я заглянула к ней в кабинет — проверить, все ли в порядке — и увидела у нее на столе зеркало, а на нем — белый порошок. Я сразу поняла: это кокс, — но промолчала. А Ребекка прикрыла зеркало папкой и сделала вид, будто читает документы. Зря прятала, ведь я не имела ничего против. — Джесс наткнулась на мой вопросительный взгляд и пояснила, оправдываясь: — Нет, я сама никогда не стала бы пробовать наркотики. Я знаю, это незаконно. Просто… не сильно удивилась, потому что уже догадывалась о чем-то подобном.

— Как вы думаете, мистер Вентнор тоже узнал про наркотики?

Девушка пожала плечами:

— Наверное. Но, мне кажется, его больше волновала репутация фирмы. «Репутация — это все, что у нас есть» — так обычно говорила Ребекка… раньше. Она стала ненадежной, и клиенты это заметили. Зачем держать на работе человека, который не справляется со своими обязанностями? Лучше уволить его и найти кого-то другого. Хотя Ребекка была блестящим рекламным агентом. Такого им уже не найти. Они поделили ее клиентов и взяли на ее место другую девушку, но она в подметки не годится Ребекке.

— Ребекка — ваш идеал? Вы мечтаете стать такой же, как она?

— Сейчас уже нет, конечно. Но раньше мечтала. А что в этом плохого?

Я могла бы привести множество контраргументов: стремление к внешней безупречности разъело Ребекку изнутри, она пристрастилась к наркотикам и потеряла работу, ее холодильник был почти пустым, а в жизни царил полный хаос, и все это закончилось жуткой смертью. Но я не стала все это озвучивать и сказала коротко:

— Я знаю более достойные примеры для подражания.

— А я нет. Она была великолепна. Прекрасная начальница и, как я уже говорила, блестящий рекламный агент.

— Она жалела о том, что ей пришлось уволиться?

— Еще как!

— Злилась?

— Нет. У нее был легкий характер. Правда… На следующие выходные после увольнения она пришла сюда с подругой, чтобы разобрать свой рабочий стол. Я хотела помочь, но она сказала, что они прекрасно справятся сами… что им весело. Они даже заказали еду из китайского ресторана. Когда в понедельник я пришла на работу, в ее кабинете еще валялись пустые картонные коробки. Ребекка оставила мне записку, в которой извинялась за беспорядок. Она расплатилась своей фирменной кредиткой. По ее словам, мистер Вентнор задолжал ей хороший ужин.

— С какой подругой приходила Ребекка? — поинтересовалась я. — Она называла имя?

— Погодите-ка… сейчас попробую вспомнить. — Джесс закусила губу и уставилась в потолок, будто ждала озарения свыше. — Нет, забыла. Я с ней никогда не встречалась.

— Вы не знаете, у Ребекки был мужчина? Я имею в виду серьезные отношения.

— О, мужчин у нее было мо-о-ре! Они присылали в офис цветы и все время названивали, просили ее к телефону. Ребекка могла бы ходить на свидания каждый вечер, но почти никто из этих парней ее не интересовал. Правда, иногда она с ними встречалась — только ради развлечения. Говорила, что это хороший способ опробовать бары и рестораны. У нее всегда был наготове план отступления. Обычно она шла в туалет и оттуда отсылала мне эсэмэску, потом я ей звонила и говорила, что на работе срочные дела и ей надо приехать. Однажды она сидела с очередным ухажером в баре, а телефон там не принимал, потому что это было подвальное помещение. Ребекка была в панике. По ее словам, она чуть не отгрызла себе ногу, лишь бы вырваться из капкана — удрать от своего спутника. После этого она взяла за правило заранее говорить мне, куда идет и с кем. И если до девяти вечера я не получала от нее сообщений, все равно должна была позвонить в то место — на всякий случай. Ребекка говорила, что ей с первой минуты становится ясно, стоит ли продолжать знакомство — так важно было для нее первое впечатление. Она ходила на свидания с отличными парнями, но ни с кем из них не захотела серьезных отношений. Я думаю, все дело в том, что она уже встретила своего единственного, но у них, к сожалению, не сложилось. Да, у нее был бойфренд, они встречались много лет, а потом расстались… — Джесс закусила губу и закатила глаза, пытаясь передать весь трагизм разрыва влюбленных с помощью одного лишь выражения лица.

— А вы не помните, как звали ее бойфренда?

— Как-то на «г». Гордон? Гай? Нет, не так. Гэ-гэ-гэ… — Она пощелкала пальцами. — Гил! Фамилию, к сожалению, не помню, но, возможно, она у меня где-то записана. Не знаю, почему они разошлись. Она говорила, что он как с цепи сорвался.

— Что это значит?

Джесс пожала плечиком.

— Подробностей она не рассказывала. Но советовала мне быть осторожней с мужчинами и не доверять им. Она была очень расстроена и, наверное, поэтому больше никого к себе не подпускала. Мне кажется, именно после разрыва с Гилом у нее начались проблемы.

Я вспомнила заносчивого красавчика Гила. Меня он обаять не сумел, однако подобные типы пользуются бешеным успехом у женщин. Вздохнув, я перевернула страницу в своем блокноте.

— Вы знаете, с кем встречалась Ребекка после того, как рассталась с Гилом? И кому она отказала?

— Попытаюсь вспомнить, — пробормотала девушка. — Я не вела строгий учет событий ее личной жизни. Записывала только то, что касалось работы. — Джесс похлопала по яркому блокноту, скрепленному спиралью, который лежал на столе. К обложке была пристегнута глянцевая ручка. — Но я не стираю свои имейлы, они хранятся в архиве нашей электронной почты. Там множество сообщений от Ребекки и даже… — она слегка смутилась, — несколько сообщений от ее мужчин. Ребекка пересылала мне те из них, что казались ей смешными. Например, если какой-нибудь парень особенно жалобно умолял ее о свидании или сердился из-за того, что она ему отказала. Я могу распечатать вам все, что найду.

Я улыбнулась.

— Мне повезло, что вы такая организованная.

— Этому я тоже научилась у Ребекки. Нельзя полагаться на память. Проходит время, и нужные сведения напрочь вылетают из головы. Поэтому надо всегда все записывать и сохранять записи. Тогда в любой момент можно посмотреть, когда и что ты делал. Это облегчает жизнь, говорит Ребекка… — спохватившись, Джесс закрыла рот рукой и поправилась: — Говорила Ребекка. Она всегда носила с собой дневник и все туда записывала. Раньше я подшучивала над ней: ну кто в наше время ходит с бумажным дневником? Но она говорила, что это лучше всяких там айфонов, где можно случайно стереть всю информацию, нажав не на ту кнопку, или заблокировать память, пролив коктейль. А ручка и бумага не подведут. «Всегда носи их с собой и записывай: была там-то, делала то-то», — советовала Ребекка. И знаете, она была права. Теперь я следую ее примеру.

Я покусывала кончик своей авторучки, пытаясь вспомнить, видела ли я дневник в квартире Ребекки.

— Так вы говорите, дневник всегда был при ней?

— Всегда. Она называла его своим вторым мозгом. Из магазина «Смитсон», в кожаной обложке, такой ярко-розовый, как дневник куклы Барби.

Вряд ли я могла его не заметить… Куда же он делся? Я черкнула в своем блокноте вопросительный знак, а когда подняла голову, глаза Джесс опять налились слезами.

— Простите, но этот разговор… я так живо ее вспомнила… Даже не верится, что больше никогда не увижу Ребекку.

Я опять принялась утешать девушку, украдкой поглядывая на часы.

— А вы не могли бы прямо сейчас распечатать мне сообщения, о которых мы говорили? — наконец спросила я, прочистив горло. — Я подожду.

— Конечно. Еще у меня есть голосовые сообщения с автоответчика, записанные после ее увольнения. Мистер Вентнор просил меня их сохранить, чтобы мы не потеряли ни одного ее клиента. Знаете, люди до сих пор звонят и спрашивают Ребекку. Если хотите, я спишу контактные данные абонентов.

— Это было бы замечательно.

Она встала и, шмыгая носом, пошла к двери, но на пороге задержалась.

— Только, пожалуйста, не подумайте о Ребекке плохо после того, что я вам рассказала. Она была удивительным человеком… и не заслужила такой ужасной смерти.

— Поэтому я и ищу ее убийцу, — мягко заметила я. — Люди, погибшие в результате насилия, кем бы они ни были и что бы ни делали при жизни, не заслуживают такой участи.

— Никогда?

Я покачала головой.

— Ладно, ждите, вернусь через пять минут. — Она исчезла, потом просунула голову в дверь. — Нет, через десять. У Ребекки было полно парней.

Выйдя из офиса «Вентнор — Чейз», я с наслаждением вдохнула морозный, пахнущий бензином воздух. Пусть и зловонная, но свобода! Я больше не могла сидеть в пустой приемной, где телевизор, висящий над столом администратора и настроенный на канал «Скай-ньюс», каждые пятнадцать минут извещал меня о том, что в поисках серийного убийцы, орудующего в Лондоне, нет никаких подвижек. Ожидая, когда вернется Джесс, я успела устать от безупречного офисного интерьера. Спокойный бежевый ковролин и коричневые стулья действовали мне на нервы. Все здесь было слишком идеальным, слишком приглаженным. Чересчур хорошее не внушает доверия. Ребекка тоже была чересчур хороша, и чем больше я о ней узнавала — о ее тайнах, о жизни, которую она собственными руками пустила под откос, — тем больше убеждалась, что эту девушку неминуемо ждала катастрофа.

Прислонившись к уличной ограде, я нашла у себя в блокноте визитку Луизы Норт и набрала ее рабочий телефон, но услышала автоответчик. Тогда я позвонила на сотовый (номер был аккуратно записан черными чернилами на обратной стороне карточки — почерк резкий и четкий, как и его обладательница). Она ответила со второго гудка и, судя по голосу, совсем не удивилась, как будто ждала моего звонка.

— Что вы узнали?

Меня невольно разозлил вопрос. Я позвонила не для того, чтобы дать отчет о своих успехах (вернее, неуспехах). Кто такая Луиза Норт, чтобы я перед ней отчитывалась? Однако, к собственной досаде, я почему-то заговорила извиняющимся тоном:

— Мы по-прежнему прорабатываем версии, Луиза. Какие-то результаты уже есть. Но пока ничего существенного.

— Очень жаль! Чем я могу помочь?

— Вы знали, что ваша подруга употребляла наркотики?

В трубке повисло молчание. Я ждала, мысленно считая секунды. Три… четыре… пять… Не многие способны, разговаривая по телефону, держать паузу больше двух секунд, однако прошло целых семь секунд, прежде чем я опять услышала Луизу:

— Да, я догадывалась. Это имеет отношение к ее смерти?

— Пока неизвестно, — честно призналась я. — А… можно узнать, каким образом вы об этом догадались?

— Ну, было кое-что…

Опять молчание. Я поморщилась. Зря ей позвонила! Надо было подъехать и побеседовать лично. Сидя передо мной, она не смогла бы так ловко увиливать от ответов.

— Пожалуйста, расскажите, что вы заметили.

— Ребекка сделалась очень рассеянной. Она всегда была ненадежной, а в последнее время стала просто невыносима. Мы договаривались о встречах, а она не приходила. До нее было трудно дозвониться. Вот почему в пятницу я приехала к ней домой. Хотела ее увидеть и решила, что так будет легче всего.

— Когда убирались, — начала я, заранее зная ответ, — вы не нашли никаких доказательств ее пагубного пристрастия? Я имею в виду наркотики или приспособления к ним.

— Нашла.

— Что именно?

— И то и другое, — скупо сказала Луиза. — В ванной, рядом с раковиной. Белый порошок. Я подумала, что это кокаин, и спустила его в унитаз. Там еще было зеркало, а на нем — бритвенное лезвие. От них я тоже избавилась. Вынесла в своей сумочке, когда уходила из квартиры Ребекки.

— Почему вы сразу мне об этом не сказали?

— Потому что это не относится к делу.

— Относится к делу или нет, решаю я. — У меня вдруг заболела голова, и я прижала ладонь к пульсирующему виску.

— Наверное, вы правы… — Очередная пауза. — Простите, я совершила ошибку. Я просто хотела защитить Ребекку и ее родителей. Я собиралась поговорить с ней насчет наркотиков, убедить обратиться за помощью… но не успела.

— Но, даже узнав о ее смерти, вы продолжали скрывать эти факты. Пока мы осматривали квартиру, вы могли десять раз рассказать мне о своих находках.

— Я была в шоке.

— Понятно. Интересно, что еще вы нашли и не посчитали нужным показать полиции?

— Там больше ничего не было.

— Хотелось бы верить, — сердито буркнула я. — Но я уже не могу принимать ваши слова за правду.

— Я извинилась, констебль Керриган. Чего еще вы от меня хотите?

— Я хочу знать, куда подевался дневник Ребекки. Вы решили прихватить и его?

— Какой дневник? — насторожилась Луиза.

— Тот, который она всегда носила с собой, по словам ее ассистентки. В розовой обложке. Мы не нашли его в квартире.

— Я тоже его не видела.

— Точно?

— Совершено точно.

— Из ее дневника мы могли бы узнать, что она делала перед смертью, не так ли? Насколько я поняла, она записывала туда все подряд. Возможно, там были вещи, которые вы решили от нас утаить.

— Я не видела никакого дневника, — повторила Луиза Норт спокойно, но с явным напряжением в голосе.

Интересно, она не скрипит зубами во сне? Нельзя же все время сдерживать эмоции, у них должен быть какой-то выход!

— Хорошо. Буду вам очень признательна, если впредь вы будете сообщать мне всю известную вам информацию, не пытаясь из ложно понятой дружеской верности утаивать секреты Ребекки.

— Я все поняла, — огрызнулась Луиза.

Я сдержала довольную усмешку: мне все-таки удалось пробить этот панцирь холодной невозмутимости! Через секунду она продолжила уже более размеренным тоном:

— Если мне в голову придет какая-нибудь идея, вы узнаете о ней первой.

Вежливо поблагодарив девушку, я нажала отбой… и тихо выругалась. Как же я забыла? Ведь я хотела спросить Луизу, не она ли помогала Ребекке забирать вещи из ее рабочего кабинета. Вопрос не такой уж важный, и я решила не перезванивать. Спрошу в следующий раз: я сделала пометку в блокноте.

Рядом со мной остановился серебристый «форд-фокус», раздражающе громко урча мотором. Я нагнулась и заглянула в открытое стекло со стороны пассажира.

— Хочешь заработать, крошка? — игриво поинтересовался сидящий за рулем Роб.

— Простите, уроженцев Манчестера не обслуживаю.

Роб фыркнул.

— А всех остальных — за милую душу, если верить сплетням про тебя.

— Верить можно только половине, а то и четверти, — сухо отрезала я, садясь в машину. — Болтуны принимают желаемое за действительное.

— Помечтать тоже приятно.

— Если честно, гораздо приятней делать, но тебе, дружок, придется довольствоваться одними мечтами.

За пять лет работы у меня набралось столько материала о сексуальных домогательствах коллег, что его хватило бы на двадцать судебных дел. Но я не хотела никого преследовать: постоянные намеки меня нисколько не возмущали. Во-первых, я ни разу не спала ни с одним офицером столичной полиции, и все байки на этот счет были всего лишь досужим вымыслом. А во-вторых, меня веселили подобные разговоры. Почему бы лишний раз не посмеяться, тем более что поводов для смеха, как правило, маловато?

Но кое-что не казалось мне смешным. Я сердито взглянула на Роба.

— Значит, «козлина»? Ничего умнее придумать не мог?

— Ты о чем? — спросил он, явно задетый.

— О кружках, Роб. Только не надо делать невинные глазки! Ты выложил кружками на моей кухне слово «козлина».

— Ну, вообще-то это кухня Яна. Надеюсь, он не подумал, что я его обозвал козлиной?

— А что еще он должен был подумать?

Роб пожал плечами.

— Ну может, я просто хотел написать самое длинное из известных мне бранных слов, в котором не повторяется ни одна буква. Кстати, у меня есть еще один вариант — «ублюдок».

— Идиот!

— Всего пять букв, из них два «и». Не годится, думай дальше!

— Прекрати! — Я закусила губу, тщетно пытаясь сохранить серьезное лицо. — О Господи, Роб, как ты мог это сделать? Ян и так уже был в ярости.

— Уверен, тебе удалось его успокоить. — Он резко сменил тему. — Как ты сходила в офис Ребекки?

Я рассказала все, что узнала в компании «Вентнор — Чейз». Роб задумался.

— Да уж, ее трудно назвать стабильной личностью. Наркотики, расстройство питания, безработная на момент смерти… Проблемная была девушка!

— Не то слово! Идеальная снаружи, гнилая внутри.

— Ну что, констебль Светлая Голова, хотите услышать результаты опроса жителей соседнего дома?

— Еще бы! — От волнения у меня засосало под ложечкой.

— Никто ничего не видел.

— Ты серьезно?

— Вполне. Многие узнали Ребекку, сообщили, что время от времени видели ее с разными мужчинами, но никто не вспомнил, что произошло в четверг вечером… Если вообще там что-то произошло. Знаешь, что беспокоит меня больше всего?

— Нет, не знаю, — терпеливо ответила я. — Но надеюсь, ты мне сейчас расскажешь.

— Их полное безразличие. Никто даже бровью не повел, когда мы сказали, что она умерла. А один придурок поинтересовался, какова площадь ее квартиры. Бездушные скоты! Ненавижу Лондон!

— Почему же тогда здесь живешь?

Роб пожал плечами.

— Если хочешь расследовать интересные преступления, поезжай туда, где действуют интересные преступники, то есть в Лондон. Но жить в этом городе не слишком приятно.

— Умирать тоже, — грустно добавила я.

— Ты уже выяснила, кто убил Ребекку, если не Поджигатель?

— У меня есть одна идея.

Роб уставился на меня.

— Неужели ее бойфренд?

Я разочарованно вздохнула.

— Как ты догадался?

— Бойфренд-убийца — самая очевидная и банальная версия.

— Убийцы всегда банальны, — не сдавалась я. — Лучший способ избавиться от человека — инсценировать нападение серийного убийцы. Полиция возьмет ложный след, а тебе останется сидеть тихо и делать вид, будто скорбишь по покойнику. Потом шум уляжется, и можно спокойно жить дальше. Идеальное преступление. Ассистентка Ребекки сказала, что Гил был ее единственной любовью. А когда они расстались, у Ребекки начались проблемы. Думаю, она была без ума от Гила и ради него могла пойти на все — даже приехать среди ночи в глухой уголок Кеннингтона, чтобы там с ним встретиться. Мне кажется, она ему доверяла… и, наверное, зря.

Роб смотрел на меня с откровенным сомнением.

— Ты с ним уже разговаривала? Интересно, что он такого сказал? Чем вызвал подозрения?

— Если честно, сама не знаю. — Я вспомнила Гила, и по телу побежали мурашки. — Но он меня пугает.

— Вот как? Что ж, этого достаточно для возбуждения уголовного дела.

— Конечно же, нет! — разозлилась я. — Я собираю доказательства.

— Понятно. Тогда поедем побеседуем с ее подругой. Как ее зовут?

— Тилли Шоу. Видимо, «Тилли» — это уменьшительное от «Матильда».

Роб на скорости въехал в поток машин. Он всегда водит так, будто участвует в последнем круге авторалли и мчится к финишу, догоняя лидера. Чтобы не слететь с сиденья, я уперлась рукой в приборную доску. Раздался резкий гудок. Вздрогнув, я оглянулась через плечо и увидела в заднем стекле черное такси — пугающе близко к нашему бамперу.

— О Боже! Я бы хотела добраться до места живой, если ты, конечно, не возражаешь.

— Конечно, нет, милая. — Он дал по газам, пытаясь проскочить перекресток, пока на светофоре горит зеленый, но не успел и проехал на красный. — Успокойся, откинься на спинку кресла и получай удовольствие от поездки.

— Когда ты за рулем, о спокойствии и удовольствии можно только мечтать, — проворчала я, — а на спинку кресла я уже откинулась по полной.

— Такому горе-водителю, как ты, вообще грех жаловаться!

— Я отлично вожу машину, — с достоинством заявила я, — только не умею парковаться.

— Ну, это сущие пустяки!

— Никто еще не умер оттого, что неровно поставил машину на стоянке.

— Мы с тобой тоже пока живы.

— Вот именно — пока. Ладно, давай помолчим, а? Лучше следи за дорогой.

— Я могу вести машину и говорить, это мне нисколько не мешает.

Я покачала головой, плотно сжала губы и больше не проронила ни слова до тех пор, пока мы не приехали по адресу.

Тилли Шоу жила в Белсайз-парк в тесной квартирке с одной спальней, расположенной в большом викторианском доме. Стоя в общем коридоре и чувствуя, как по ногам гуляет сквозняк, я опасалась самого худшего, но дверь отворилась и нас обдало волной жаркого воздуха. Тилли оказалась маленькой, очень симпатичной девушкой с крашеными рыжими волосами и густой челкой. Она была укутана в какие-то кофты, свитера и шали — я не смогла сразу разобрать, что именно на ней надето.

— Я включила все батареи, потому что в этом доме всегда жутко холодно, особенно в такую погоду. Бог мой, я уже позабыла, что такое тепло! Но если вам слишком жарко, скажите. А может, хотите выпить чего-нибудь горячего? Могу приготовить чай. Я и сама с удовольствием попила бы чаю, так что мне не трудно, заварю и для вас…

Мы шли за девушкой и слушали ее безостановочную трескотню. Я обернулась к Робу и недоуменно пожала плечами.

Квартира напоминала настоящие тропики. Роб тут же скинул пальто, пиджак и уже схватился за узел галстука, но наткнулся на мой осуждающий взгляд.

— Спасибо. Мне, если можно, стакан воды, — попросил он Тилли, и она со всех ног бросилась в кухню.

Воспользовавшись моментом, я оглядела комнату, до отказа забитую старой темной мебелью, слишком громоздкой для такого тесного помещения. В углу высился треугольный буфет. Квадратная оттоманка, накрытая гобеленовым покрывалом, служила почти непреодолимой преградой. Обстановку дополняли древняя софа и два широченных продавленных кресла. Остальное пространство украшала коллекция разномастных предметов. Этот стиль мне знаком: некоторые мои подруги много путешествовали, а потом привозили домой в качестве сувениров всякую ерунду: ткани-батик, вышитые панно, расписные горшочки и вазочки.

— Почти все это барахло мне отдали родители, когда я переезжала в Лондон, — сказала Тилли. Обернувшись, я увидела, что она стоит с водой для Роба и внимательно смотрит на меня. — Оно им было не нужно. Наверное, думали, что у меня будет квартира побольше.

— Уютно.

— Вовсе нет, — возразила девушка. — Но по крайней мере мне не пришлось тратиться на мебель.

— Да, это большой плюс, — усмехнулся Роб.

Тилли обаятельно улыбнулась в ответ, но тут же стала серьезной.

— Вы хотели поговорить о Ребекке. Чем я могу вам помочь?

Я быстро повторила заученную речь: мол, я должна составить представление о личности Ребекки, чтобы лучше ее понять. Тилли кивнула.

— Это как на сцене: чтобы верно сыграть героя, надо сначала осмыслить его характер.

— Вы актриса? — поинтересовался Роб, не обращая внимания на мой сердитый взгляд: мне не нравилось, что он уводит разговор в сторону.

— Бывшая. А еще официантка, администратор, временный секретарь. Я выгуливала собак, работала поваром-кондитером, продавцом… — Глаза девушки весело блеснули. — Вы представить не можете, сколько я поменяла профессий… но до сих пор не нашла своего места в жизни. — Улыбка опять погасла, уступив место печальной задумчивости. — Думала, у меня еще много времени, но после того, что случилось с Ребеккой… Какая нелепая смерть! И какая несправедливая! Хотя чему я удивляюсь? Она всегда говорила, что это должно случиться.

Я подскочила в кресле как ужаленная. Роб подался вперед.

— Что вы сказали?

— Она всегда говорила, что умрет молодой, — спокойно ответила Тилли. — В ее жизни была какая-то трагедия, и она чувствовала себя виноватой. Не знаю, что случилось, она не рассказывала. По-моему, это произошло, когда она училась в университете. В то время мы с ней еще не были знакомы. Я жила в Праге… училась на скульптора, — пояснила она, заметив недоумение на лице Роба, — но так им и не стала.

Я попыталась вернуть девушку к интересующей меня теме:

— Итак, у нее что-то случилось. Но почему она решила, что умрет молодой?

— Мы говорили об этом всего один раз. Ребекка тогда сказала… — Тилли наморщила лоб, вспоминая. — Она сказала, что должна отдать свою жизнь за жизнь другого человека, и что час расплаты когда-нибудь настанет.

— И вам не показалось это странным? — удивилась я.

— Нет. Возможно, Ребекка была слишком впечатлительной, но она в это верила. Теперь-то я понимаю, у нее было предчувствие.

— Вы верите в подобные вещи? — Я смутно догадывалась, что интерес Роба к Тилли начинает слабеть.

— Конечно. Почему бы и нет? Прошлые жизни, ясновидение, судьба, рок… — Видимо, она заметила наше сомнение. — Но Ребекка же действительно умерла. Предчувствие ее не обмануло! Такова была ее судьба, а от судьбы не уйдешь.

— И когда она сказала вам про свою… э… судьбу? — Я боялась смотреть на Роба.

— Года два назад, на новогоднем вечере. Мы гуляли у одной моей знакомой, напились коктейлей с джином и в конце концов оказались в ванной — сидели рядом и безутешно рыдали из-за ерунды, а в это время какой-то парень блевал в раковину. Я бы и не вспомнила ее слова, но она повторила их утром, когда мы пытались справиться с похмельем, завтракая в грязной придорожной забегаловке. О Боже, это была ошибка! Потом весь день пошел насмарку… — Девушка передернулась.

— Кстати, об ошибках. Что вы можете сказать про Гила Маддика?

— Великолепный Гил? Что именно вас интересует?

— Что произошло между ним и Ребеккой?

— Обычная история. Они были замечательной счастливой парой, а потом вдруг счастье кончилось. Он решил от нее уйти, и она его отпустила.

— Я слышала, он проявил себя как собственник, не разрешал Ребекке больше ни с кем общаться.

— Кто вам сказал?

Я промолчала, ожидая ответа на вопрос. Тилли вздохнула.

— Нет, он не был собственником. Просто когда они встречались, то не замечали никого вокруг. Рядом с ним она забывала обо всем. Любой, кто оказывался поблизости от них, чувствовал себя третьим лишним. Нет, они ничего такого не говорили, но так друг на друга смотрели! Мне казалось, это и есть настоящая любовь. Конечно же, я не ожидала, что их отношения так быстро закончатся.

— У вас никогда не возникало впечатления, что Гил жестоко обращается с Ребеккой? — спросила я напрямик.

— Нет-нет, что вы, этого не было! — вскинулась Тилли.

— Вы уверены?

— Вполне. Она бы мне сказала.

Роб поерзал в кресле, что, видимо, означало «продолжай!».

— Вы знали, что Ребекка ушла из «Вентнор — Чейз»?

В глазах девушки мелькнула тревога.

— Да. Хотя она ничего мне об этом не говорила. Я узнала случайно. Два месяца назад я ходила на собеседование по поводу работы в контору недалеко от офиса Ребекки. Когда освободилась, как раз начинался обеденный перерыв, и я решила к ней забежать, пригласить в кафе. Думала, встретимся, поболтаем… Но администраторша сказала, что Ребекка уволилась. Я не поверила своим ушам.

— Вы разговаривали об этом с Ребеккой?

Тилли кивнула:

— Пыталась. Позвонила ей сразу, как только вышла из офиса. Но она так и не объяснила, что случилось. Все повторяла, что это не важно, у нее все в полном порядке. — Девушка серьезно взглянула на меня. — Это меня насторожило. Знаете, я сама вечно сижу без работы. Никак не могу найти дело, которым бы мне хотелось заниматься больше одного-двух месяцев, даже если поначалу оно кажется интересным. А вот Ребекка нашла свою нишу и очень любила эту работу. Не думаю, что у нее действительно все было в порядке, иначе она не стала бы скрывать от меня, что уволилась.

— Одна ее подруга помогла ей забрать вещи из рабочего кабинета. Вы не знаете кто?

Тилли поджала губы.

— Догадываюсь. Рабыня Ребекки.

— Вы имеете в виду… — Я уже знала, чье имя услышу.

— Луиза Норт. Ревнивая, почти одержимая особа.

— Вот как? — Мне стало любопытно, что думает Тилли о Луизе.

— Терпеть ее не могу! Ребекка была к ней слишком снисходительна, и я даже не пыталась говорить про Луизу ничего плохого — она все равно не стала бы меня слушать. Но мы с Луизой не ладили.

— Почему? — заинтересовалась я.

— Знаете, иногда в большой компании возникает сразу несколько разговоров одновременно. Так вот, Луиза всегда слушала Ребекку. Даже если в эту минуту вы ей что-то говорили, она не обращала на вас никакого внимания и смотрела в рот Ребекке. Это было невежливо. — Тилли покраснела. — Скажете, глупо? Но это всего лишь пример. Луиза не нравилась мне в основном потому, что откровенно пыталась от меня отделаться. Ей хотелось, чтобы Ребекка дружила только с ней. Она ей проходу не давала! Я бы на месте Ребекки взбесилась, но ее устраивали такие отношения. Она говорила, что у нее с Луизой больше общего, чем кажется, а потом меняла тему.

«Бедная Ребекка», — подумала я.

Наверное, нелегко было все время улаживать конфликты между двумя своими подругами-соперницами. Я не представляла себе людей более разных, чем Тилли и Луиза, и не хотела бы ссориться ни с одной из них, как не хотела бы присутствовать при их ссоре.

Тилли больше не сказала ничего важного, и я горько вздохнула, садясь в машину.

— Что, надеялась узнать больше? — спросил Роб.

— Вообще-то информации даже слишком много. Ну почему Тилли не сказала, что Гил Маддик — жестокий головорез, который грозился убить Ребекку, когда они расставались? Это сильно облегчило бы мне жизнь. И все равно Маддик мне не нравится! По-моему, он властный и эгоистичный.

— А что ты скажешь о предчувствии Ребекки?

— Скажу, что она не попалась бы в лапы убийце, если бы действительно могла угадывать будущее.

— Но это была ее судьба, а от судьбы не уйдешь, — процитировал Роб.

— Ну да, разумеется. А какая судьба ждет тебя?

— Бутылка пива, мясной пирог и сладкий сон с девяти вечера. — Он пожал плечами. — Надо стремиться к высоким целям, не так ли?

— Помечтай, Роб, помечтай!

ЛУИЗА

Я забронировала номер в гостинице Солсбери и приехала туда вечером накануне панихиды, чтобы заранее навестить Хауортов и пообщаться с ними без посторонних. Меня пугала мысль о предстоящей встрече: даже телефонный разговор с ними дался мне нелегко. В поезде я все время смотрела в окно — от волнения не могла ни читать, ни работать. Я взяла двухдневный отпуск по семейным обстоятельствам и радовалась возможности немного отдохнуть — все равно на работе от меня никакого толку. Сойдя с поезда, я тут же отправилась к Хауортам, потому что боялась передумать.

Джеральд увидел такси на подъездной аллее и вышел из дома с бумажником в руке раньше, чем я выбралась из машины.

— Я могу сама заплатить за такси, — сказала я, роясь в сумочке в поисках наличных денег, но он уже расплатился с шофером и отмахнулся от моей благодарности.

— Не волнуйся, все в порядке. Я бы подвез тебя сам, но ты не сказала, что приедешь поездом. Что с твоей машиной?

— Сломалась. Я отправила ее в утиль. Собираюсь купить новую.

— Давно пора. Твой «пежо» еле ползал. — Он сжал меня в объятиях. — Спасибо, что приехала к нам, Луиза. Мы с Аврил тебе очень признательны.

— Как вы? — Я внимательно вгляделась в его лицо. — Вид усталый.

— Я только что хотел сказать тебе то же самое.

Не снимая с моих плеч тяжелую руку, он развернулся и повел меня в дом. Мы вошли в большую теплую кухню. Аврил сидела в плетеном кресле рядом с плитой, сложив руки на коленях и уставившись в пространство. Когда я позвала ее, она подняла голову и просияла улыбкой.

— Луиза, ты уже здесь? Как дела?

— Хорошо, — машинально ответила я, хотя на самом деле мне было очень плохо, и она это видела.

В этой до боли знакомой обстановке я особенно остро ощущала отсутствие Ребекки. Неужели она больше никогда сюда не войдет, не сядет за стол? Сколько раз за многие годы мы с ней вместе обедали, болтали, смеялись, пили чай и пекли пироги? Ее тень витала повсюду. Я не могла поверить, что уже никогда ее здесь не увижу. Как ужасно для меня и как, наверное, невыносимо для ее родителей! В этом доме Ребекка выросла, сделала первые шаги, произнесла первые слова, начала познавать окружающий мир. Здесь она стала той девочкой-подростком, с которой я когда-то познакомилась. Эти люди любили ее, поощряли каждый шажок. Она росла в окружении любви, но эта любовь не смогла уберечь ее от смерти… Я представила, какое горе свалилось на Хауортов, и к глазам подступили слезы.

— Не надо плакать! — Аврил встала с кресла, подошла и обняла меня. — Иначе я тоже заплачу и уже не смогу остановиться.

Судорожно сглотнув, я молча кивнула и попыталась улыбнуться, потом вдруг выпалила:

— Хочу, чтобы вы знали: я всегда мечтала, чтобы вы были моими родителями. Конечно, никто и никогда не заменит вам Ребекку, но если вы примете меня как вторую дочь, я буду счастлива…

Я осеклась, увидев потрясенное лицо Аврил. Спустя мгновение женщина вежливо улыбнулась, но я уже поняла, что совершила глупость: выбрала не тот момент и не те слова. Аврил слишком добра, она ни за что не откажет мне прямо, однако я прочла в ее глазах молчаливое неприятие.

— Да, пока не забыли, — подал голос Джеральд. Он стоял у меня за спиной и сыпал в чайник заварку. — Пожалуйста, выбери себе что-нибудь из вещей Ребекки. Вряд ли она оставила завещание, но ей наверняка было бы приятно, если бы ты взяла себе на память что-то особенное. Раз уж ты приехала раньше остальных, тебе первой и выбирать.

— Мне ничего не надо… — начала я.

Джеральд вскинул руку вверх, заставив меня замолчать.

— Поднимись в ее комнату и посмотри. Мы все выложили на ее кровати. Нам без разницы, что ты возьмешь. Бери что понравится.

— В самом деле, Луиза. — Аврил вновь улыбнулась, но на этот раз искренне. — Мы не хотим выбрасывать эти вещи, а нам самим они не нужны. К тому же вокруг полно предметов, которые напоминают о Ребекке.

Я не хотела спорить, поэтому кивнула, хоть и боялась заглядывать в комнату подруги. Выйдя из кухни, я начала медленно подниматься по лестнице — ноги отяжелели, будто я брела по колено в воде. На верхней площадке я на секунду зажмурилась, потом толкнула знакомую дверь, которую неумело расписала розовыми розами четырнадцатилетняя Тилли, и остановилась на пороге. Кто-то (наверное, Аврил) застелил кровать льняной простыней и выложил на ней маленькими кучками одежду, ювелирные украшения и разные безделушки.

В остальном комната не изменилась: те же бледно-голубые занавески на высоких окнах, те же обои с приятным цветочным рисунком, тот же толстый серый ковер на полу с давнишним пятном возле туалетного столика, следом от пролитого лака для ногтей. У стены по-прежнему высился георгианский комод, заставленный хрустальными флаконами духов с серебряными крышечками, которые собирала Ребекка. В углу, в мягком кресле, сидел плюшевый кролик, любимая игрушка моей подруги. Как-то Ребекка объяснила мне, что он ей слишком дорог и она боится брать его с собой в университет или в Лондон. Кролик жил в ее комнате, потому что здесь было надежнее.

Я заставила себя подойти к кровати, не глядя миновав стену с фотографиями в кремовых рамках. Там была я, среди прочих, и Ребекка, Ребекка, Ребекка… Я осмотрела разложенные на простыне вещи, осторожно поворошила пальцем клубок из колье и браслетов, покрутила в руках небольшую китайскую вазочку, стоящую на туалетном столике. Ребекка ставила в нее цветы, которые срезала в саду. Состав букета зависел от сезона. На Рождество это был остролист за неимением ничего другого, и его густой хвойный аромат наполнял всю комнату.

Я взяла университетскую футболку Ребекки. Вряд ли кто-то еще захочет ее забрать. Только я помню, как подруга лежала на полу в этой футболке, надетой поверх пижамы, ела кукурузные хлопья из коробки и зубрила имена религиозных мучеников эпохи Тюдоров, готовясь к экзаменам. От многочисленных стирок футболка обтрепалась на манжетах, стала мягкой и чуть-чуть растянулась. Я на секунду прижала ее к груди, потом оглядела то, что осталось на кровати. Хауорты сказали, чтобы я выбрала что-нибудь особенное. Среди украшений были серьги, которые мне всегда нравились, — квадратные лимонно-зеленые оливины на тонких золотых петельках. Я выпутала их из кучи и сунула в карман джинсов. Сзади раздались шаги.

— Ну как, Луиза, что-нибудь выбрала? — Я обернулась к Аврил и с улыбкой показала ей футболку. Женщина кивнула. — Прекрасно! Ребекка носила эту футболку, когда вы с ней только познакомились. Мы купили ее в «Шеперд энд Вудворд», на главной улице, чтобы она надела ее в первый день учебы в колледже Латимер.

— Я помню, — мягко произнесла я.

— Мне как раз хотелось, чтобы ты взяла именно эту вещь. — Она похлопала меня по руке. — Спускайся в кухню, будем пить чай. Может, все-таки останешься на ночь? Мы были бы очень рады.

Я опять объяснила, что забронировала номер в отеле, и пошла вслед за ней вниз по лестнице, бережно, как священную реликвию, держа в руках футболку. В кармане у меня лежали серьги, но это был наш с Ребеккой секрет.

Глава 7

МЭЙВ

Родители Ребекки не пригласили на панихиду полицию, но любезно разрешили мне прийти. Я надела свой самый приличный костюм и серым декабрьским днем покинула Лондон, отправившись в графство Уилтшир, чтобы послушать разговоры скорбящих. Инспектор Джадд дал «добро»: издевательски хмыкнув, он заявил, что не видит смысла в поездке, однако отпускает меня на все четыре стороны. Уязвленная, я решила во что бы то ни стало добыть ценную информацию.

Во время поминальной службы я таилась на задах крошечной приходской церквушки, а потом вслед за траурной процессией пошла по переулку к солидному особняку Хауортов, стоящему на окраине Солсбери.

Дом, в котором выросла Ребекка Хауорт, был построен в георгианском стиле и вместе с прилегающей территорией занимал немалую площадь. Я оставила машину у церкви, пристроив ее в хвост гостевых, по большей части дорогих, автомобилей. Когда шла по переулку к дому, мимо меня медленно и мягко проехал большой черный «мерседес» с тонированными стеклами. Он свернул в подъездную аллею, хрустя шинами по гравию. Шофер выпрыгнул на дорожку и услужливо открыл заднюю дверцу. Как я и предполагала, пассажиром оказался низкорослый мужчина с густыми рыжеватыми волосами, похожими на парик, и большим крючковатым носом. Я видела его в церкви в окружении людей, которых запомнила по визиту в фирму «Вентнор — Чейз», и легко догадалась, что это и есть знаменитый Антон Вентнор собственной персоной — слишком важный, чтобы пройти пешком до дома. Следом за ним я обогнула дом и ненадолго задержалась в саду, чтобы осмотреть здание и окружающий пейзаж. Большие окна со скользящими рамами выходили на широкие поля и голые живые изгороди, тянущиеся по холмам точно колючая проволока. Наверное, Ребекка, будучи подростком, сильно скучала в столь унылом месте.

Хауорты устроили банкет на открытом воздухе. Видимо, не хотели пускать гостей в дом, что в общем-то было понятно. Они возвели в саду большой шатер, поставили воздушные обогреватели. Происходящее напоминало праздничное торжество — например, свадьбу. Только вместо жениха и невесты я увидела усталую осунувшуюся пару, переходящую от одной группы к другой, как и подобает хорошим хозяевам. Многолетний опыт и внутренне достоинство помогали им сохранять спокойствие, однако, когда я представилась матери Ребекки, она посмотрела сквозь меня и чуть дольше положенного задержала мою руку в своей.

— Большое спасибо, что пришли. Вы очень добры, — произнесла она, и я с удивлением уловила в ее голосе нотки искреннего радушия.

— Я представляю следственную группу, — смущенно пробормотала я, но у меня создалось впечатление, что она меня не слышит.

Аврил была нервной и сдержанной, вокруг глаз пролегла сетка морщинок, подбородок мелко дрожал, как она ни пыталась это скрыть. И все же Аврил выглядела красивой женщиной с хорошей фигурой и дорогой прической. Черное платье идеально облегало стройный стан, элегантные туфли на каблуках подчеркивали тонкую кость лодыжки. Как и сам дом, Аврил Хауорт много лет испытывала на себе благотворное влияние заботы, денег и внимания. За те дни, что прошли после смерти Ребекки, она не утратила своего лоска, только свет в глазах померк.

Муж нежно взял ее за руку, прервав наше затянувшееся рукопожатие, и отвел меня в сторону. Этот высокий импозантный мужчина в безупречном костюме и черном как смоль галстуке вызывал уважение даже на расстоянии.

— Как я понимаю, вы приехали с нами поговорить. Мне бы тоже хотелось побеседовать с вами о расследовании. Но сейчас не самое подходящее время. У нас гости… обязательства… — Он сделал неопределенный жест рукой.

— Я понимаю… и не хочу мешать. — Мне было страшно неловко оттого, что я вторгаюсь в их личную жизнь. — Я приеду в другой раз, если вы не против.

— В этом нет необходимости. Вы можете поговорить с нами сегодня, как только все разойдутся. Это будет скоро. Аврил решила пригласить друзей Ребекки, ведь многие приехали на панихиду из Лондона. Разумеется, наши друзья тоже здесь. Но фуршет очень скромный — только сандвичи, чай и кофе. В такую погоду людям надо согреться. — Он огляделся по сторонам. Взгляд его темно-карих глаз, запомнившихся мне по фотографии, был цепким и внимательным. — Мы решили обойтись без алкоголя. В конце концов, это не вечеринка. К тому же большинство гостей за рулем.

Я кивнула, отчетливо различив в его голосе стальные нотки. Даже в горе отец Ребекки не утратил силу характера.

Оставив Джеральда Хауорта с его гостями, я незаметно пробралась сквозь толпу к дальней стороне шатра, по пути взяв у официанта в галстуке-бабочке стакан с водой, и заняла наблюдательную позицию в углу. Гостей было человек шестьдесят, большинство — в темной неброской одежде. Они тихо переговаривались. Сборище получилось хоть и большое, но не шумное. Впрочем, как сказал Джеральд Хауорт, это не вечеринка. Антон Вентнор стоял в центре шатра в окружении собственного персонала. После общения со служащими компании я представляла себе их босса рослым внушительным мужчиной. Какое забавное заблуждение!

Носатый коротышка только и делал, что крутил головой, глядя по сторонам, и все больше молчал, а когда говорил, держал стакан перед губами. Привычка закоренелого лгуна, решила я, и мой интерес усилился. Надо непременно побеседовать с Антоном Вентнором!

Остальные представители фирмы «Вентнор — Чейз» были, на мой взгляд, излишне броско одеты для такого случая: высоченные шпильки, дорогой макияж, сумочки из последних дизайнерских коллекций. В этом кругу когда-то вращалась Ребекка, она сама выбрала такой стиль жизни. Здесь статус был главным и единственно важным. Интересно, кто-нибудь из них звонил Ребекке после того, как та уволилась? И хотела ли она, чтобы они ей звонили? Как ей, привыкшей к легким успехам и победам, удалось пережить позор?

Пожилые гости скорее всего были соседями и друзьями Хауортов. Но молодежи тоже хватало. Тилли Шоу, например, мелькала повсюду — она нежно обнимала людей, передавала по кругу тарелки, носила стулья с одного конца шатра на другой, помогая более слабым гостям. Девушка выпрямила волосы и добавила спереди черную прядку, которая хорошо смотрелась с ее коротким облегающим платьем. Конечно, такой наряд не был стандартным траурным одеянием, но ведь и сама Тилли никак не укладывалась в рамки стандартов.

Я отыскала взглядом ее антипода, Луизу Норт. Я заметила ее еще в церкви, хоть она меня, кажется, не видела — сидела на скамье за Хауортами, опустив голову и не глядя по сторонам. Когда мама Ребекки затряслась от рыданий, девушка подалась вперед и положила руку ей на плечо. Наверное, Луиза давно знакома с родителями Ребекки. Сейчас она стояла в другом конце шатра, держала чашку с чаем и слушала пожилого мужчину в полосатом галстуке, который бурно размахивал руками при разговоре. Надо отдать ей должное, Луиза сохраняла полную невозмутимость, и не дрогнула даже когда собеседник приблизился к ней вплотную и сандвич, крошившийся в его правой руке, грозил испачкать ей костюм. Я почти не сомневалась, что болтливый старик, ко всему прочему, еще и брызжет слюной.

Луиза была без макияжа. Ее щеки казались бледными, губы — почти бесцветными. Однако она шикарно выглядела в темно-синем пальто, красиво облегающем фигуру. Волосы были зачесаны назад и стянуты в тугой хвост, из которого не выбилась ни одна прядка. Я вскинула руку к голове, вдруг устыдившись собственной прически, вернее, ее отсутствия (я опять сушила волосы на бегу). Да и как тут сохранить ухоженный вид, если дует порывистый ветер и моросит дождь? Мысль о том, что Луизе Норт это удалось, слегка раздражала.

Я уже хотела прийти ей на помощь, но тут кто-то задел мой локоть и я машинально посторонилась, пробормотав извинения. Однако толкнувший меня мужчина почему-то остановился и встал рядом со мной. Обернувшись, я узнала Гила Маддика. Сегодня он был ослепителен, как кинозвезда, в темном костюме и белой рубашке с распахнутым воротом (видимо, ничего более официального в его гардеробе не было). Маддик взглянул на меня с холодной усмешкой.

— Вот так встреча! Каким ветром вас сюда занесло? Неужто вы рассчитываете поймать убийцу Ребекки прямо на панихиде?

— Я представлю следственную группу. А вот вы зачем сюда пришли, позвольте узнать? У меня создалось впечатление, что вас не слишком взволновала смерть Ребекки.

— Меня пригласили.

— Интересно кто? Хауорты? Разве они не в курсе, что вы с Ребеккой расстались?

— Глупышка Тилли попросила прийти и засвидетельствовать мое почтение. Она помогала организовывать этот нелепый сабантуй. Похороны без покойника. Гамлет без принца. — Несмотря на небрежный тон, мне вновь показалось, что его что-то тревожит.

— Вам не надо было сюда приходить, — заметила я. — Уверена, никто бы не заметил вашего отсутствия.

Ничего не ответив, Гил уставился мне за плечо. Я обернулась и увидела, что он смотрит на Луизу Норт. Словно почувствовав на себе его взгляд, девушка подняла глаза и замерла, не мигая и, кажется, даже не дыша, как заяц в высокой траве, застигнутый грозным хищником и готовый в любой момент дать деру.

Опять повернувшись к Гилу, я не смогла прочесть на его лице ни одной эмоции. Спустя пару мгновений он вспомнил обо мне.

— Извините, — коротко бросил и зашагал к столикам с едой.

Луиза тоже исчезла.

Поскольку вокруг Антона Вентнора все время вилась услужливая свита, мне не скоро удалось к нему подобраться. В конце концов я дождалась, когда он отправится в роскошный портативный туалет, арендованный Хауортами, и подкараулила его на выходе. Его явно не обрадовала моя навязчивость, но воспитание и профессиональная вежливость победили.

— Чем я могу вам помочь, мисс…

— Констебль сыскной полиции Мэйв Керриган, — представилась я, четко выговаривая каждый слог.

Он щелкнул пальцами.

— Да-да, вспомнил! Вы хотели со мной поговорить.

— Но вы мне так и не позвонили. Ничего страшного. Мы можем побеседовать прямо сейчас.

— Сейчас? — Он растерянно заморгал. — По-моему, это не очень удобно…

— Не волнуйтесь, я не займу у вас много времени.

Я схватила его за руку и повела в незанятый уголок сада. Мистер Вентнор безропотно шел за мной, даже не пытаясь сопротивляться. Видимо, его напугала моя решимость. К тому же он был на добрых пять дюймов ниже меня и на двадцать лет старше, а его физическая форма оставляла желать лучшего. Бывший босс Ребекки прекрасно понимал, что расклад сил не в его пользу, да и не хотел устраивать публичную сцену.

В саду Хауортов протекал маленький ручей, на берегу которого стояла скамья из кованого железа, скрытая длинными тонкими ветвями плакучей ивы. Даже сейчас, когда на иве не было листьев, а под ногами хлюпала грязь, это место поражало романтической красотой. Правда, мой спутник, сердитый коротышка средних лет в облегающем черном костюме и съехавшем на затылок парике, сильно портил идиллическую картину.

— Неужели нельзя было подождать, когда мы вернемся в Лондон? — раздраженно спросил он, усаживаясь на скамью.

— Зачем откладывать? — Я достала из сумочки блокнот. — Ребекка Хауорт работала в вашей фирме четыре года, так?

— Допустим. — Перехватив мой недовольный взгляд, мистер Вентнор вздохнул. — Да, я взял ее на работу четыре с половиной года назад. Она была очень важной частью моей команды, и я хорошо ей платил.

— Как вы можете ее охарактеризовать?

Он задумчиво уставился вдаль.

— Если бы вы задали мне этот вопрос восемь месяцев назад, я бы сказал, что о такой подчиненной можно только мечтать. Трудолюбивая, увлеченная, она никогда не ставила свои личные интересы превыше интересов фирмы. Ребекка блестяще работала с клиентами. Ее любили коллеги.

— А вы ее любили?

Он резко повернулся ко мне.

— Я ценил ее профессиональные качества. У нас были хорошие деловые отношения, не более того.

— Почему Ребекка уволилась? — Я хотела услышать его версию событий.

— Потому что я ее об этом попросил. Она бы никогда не ушла по собственной воле, уверяю вас. К сожалению, у нее появились дурные привычки… Вернее, одна дурная привычка. Ребекка стала ненадежной. Я не мог допустить, чтобы она и дальше работала в моем агентстве. Это нанесло бы непоправимый вред нашей репутации.

— Когда узнали, что она употребляет кокаин, вы говорили с ней об этом?

Мистер Вентнор развел руками.

— А что я мог сказать? Не хотел попусту тратить время. Если бы работа значила для нее больше, чем наркотики, она бы отказалась от пагубного пристрастия, которое мешало ей во всем. Она уже сделала свой выбор. Я всего лишь оформил его документально.

— Значит, вы уволили Ребекку, не дав ей возможности исправиться?

— Она сама отказалась от должности. — В его гнусавом тонком голосе прорезалось крайнее высокомерие.

— Вряд ли она смогла бы отстоять свои права в суде по трудовым спорам. Однако девушка работала у вас довольно долго. И, как я поняла со слов ее коллег, ей не хотелось уходить из «Вентнор — Чейз». Она была очень расстроена.

— Это еще мягко сказано. — Он хохотнул. — Может, я бы дал ей еще один шанс, но она повела себя крайне недостойно, совершенно утратив и здравый смысл, и самоуважение. Она предложила мне свои… сексуальные услуги — кажется, так это называется. Разумеется, я отказался. — Он достал лиловый носовой платок в тон галстуку и неторопливо промокнул верхнюю губу. — Мое терпение лопнуло. Я уже знал, что она спит со всеми подряд, но закрывал на это глаза. Как только она начала проявлять свои развратные наклонности на работе, я сказал «хватит».

— Она была в отчаянии, — тихо проговорила я, отчетливо представляя ситуацию, в которой оказалась Ребекка.

— Да, но при чем здесь я? Я больше не мог держать ее в своей фирме. Особенно после того, как она передо мной унизилась. — Он встал и затолкал носовой платок обратно в карман. — Если у вас все, я пойду. Мне бы хотелось вернуться в Лондон до конца рабочего дня. Будут еще вопросы — звоните моему секретарю.

— Хорошо, — сухо отозвалась я, — спасибо.

Он двинулся к шатру, но вдруг остановился и обернулся.

— Знаете, Ребекка была хорошим членом моей команды, и я оставил бы ее в агентстве, если бы она не умоляла меня передумать. Никогда никого не умоляйте, констебль Керриган, как бы велико ни было искушение.

Я мысленно поморщилась.

— Постараюсь это запомнить.

Он кивнул и пошел прочь, тщетно пытаясь казаться выше. Антон Вентнор, первостатейный ублюдок. Я бы ни за что на свете не согласилась работать в его фирме, а на месте Ребекки с радостью от него сбежала! Но я не Ребекка. Я даже не знаю, какая она была. Собранная и организованная деловая женщина? Девушка, с которой приятно развлекаться, но которую не берут в жены? Преданная подруга? Отчаявшаяся подчиненная? Не сомневаюсь, что родители Ребекки откроют мне ее с совершенно иной стороны. Она была такой, какой желали ее видеть окружающие, — вплоть до того момента, когда они захотели видеть ее мертвой.

Чтобы не столкнуться еще раз с мистером Вентнором, я решила пока не возвращаться в шатер и побрела в другую сторону вдоль берега ручья, осторожно ступая по скользкой, прихваченной инеем траве. Подойдя к кирпичной стене, окружающей английский садик, я заглянула в приоткрытые железные ворота. И попала в розарий.

Сейчас, когда на кустах не осталось ни листьев, ни цветов, он казался особенно унылым. Голые серые ветки щетинились шипами, напоминая иллюстрацию к сказке про спящую красавицу. Четыре клумбы, между ними — булыжные дорожки, ведущие к центру, где виднелись солнечные часы, составленные из сферических колец и пересекающей их стрелы. В зимний сумрачный день, в отсутствие солнца и тени, это красивое сооружение бесполезно. Впрочем, я все равно не умею определять время по солнечным часам.

Я подошла ближе, чтобы получше их разглядеть. Солнечные часы стояли на круглом каменном постаменте. Склонив голову, я прочла надпись: «НЕ УБИВАЙ ВРЕМЯ».

— С этой стороны есть продолжение.

Вздрогнув от неожиданности (мне казалось, в саду, кроме меня, никого нет), я увидела Луизу Норт. Девушка стояла напротив, держа руки в карманах пальто, до самых ушей закутанная в мягкий серый шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. Нос и глаза были красными — то ли от холода, то ли от горя, — волосы слегка растрепались, и лицо Луизы, обрамленное выбившимися из хвоста локонами, стало мягче, моложе и гораздо приятнее.

— Ну-ка посмотрим. — Я обошла солнечные часы по кругу и, встав рядом с девушкой, прочитала: «ОНО НЕМИНУЕМО УБЬЕТ ТЕБЯ». — Да уж, веселенькая надпись!

— Когда Аврил и Джеральд ее заказывали, вряд ли предвидели сегодняшний день. Аврил любит подобные штучки. Вы были у них в доме?

Я покачала головой.

— Поговорю с Хауортами после банкета.

— Тогда вы поймете, что я имею в виду. Она не упускает возможности поделиться с окружающими крупицами человеческой мудрости.

Я опять взглянула на солнечные часы и, протянув руку, провела пальцем по одному из колец.

— Вы знаете, как они работают?

— Это сооружение называется армиллярной сферой. Стрелка указывает направление «север — юг». Когда на нее светит солнце, по тени, падающей на внешний ободок, можно определить время. Если присмотритесь, то увидите на нем часовую разметку.

И действительно, на медном кольце были едва заметные насечки, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся римскими цифрами.

— А вы умеете определять время по солнечным часам?

— Да, умею, — Луиза улыбнулась, — хотя по обычным часам проще. Но Джеральд безмерно гордится и часами, и садиком. Потому-то он и купил этот дом. Изначально здесь был огород, но как только он его увидел, в его голове тут же родился план переустройства. Он расчистил территорию, разбил клумбы и высадил розы. Летом они чудесно цветут. Ему нравится всего один старомодный сорт — дамасская роза, из-за ее восхитительного аромата. У всех цветов есть имена. Смотрите.

Я проследила за рукой девушки и заметила у основания каждого куста маленькие таблички. Медленно обходя клумбу, я прочитала названия: Помпон де Принц, Конт де Шамбор, Мадам Харди, Ла вилле де Брюссель, Бланде Вибер, Роз дю Руа, Кватре Сезон.

— Когда все они зацветают, это место похоже на рай. Но за кустами и клумбами приходится ухаживать постоянно, и большую часть года этот адский труд не приносит никакой благодарности. — Ее тон был скорее снисходительным, чем осуждающим.

— Похоже, Ребекка не разделяла увлечение своего отца? Я не видела у нее в квартире ни одного цветочного горшка.

— Она считала это занятие бессмысленным. Да в ее руках загнулось бы любое растение. — Луиза покачала головой. — Она и за собой-то не могла толком проследить… отдавала вещи в химчистку, а потом забывала их забирать.

Я слушала Луизу вполуха: мое внимание привлекло нечто любопытное. Когда девушка покачивала головой, ее дорогой (скорее всего кашемировый) шарф чуть провис спереди, обнажив горло. Справа на шее темнел маленький овальный кровоподтек, очень заметный на бледной коже. И очень подозрительный. Я точно помнила, что в шатре шея Луизы была абсолютно чистой. Значит, совсем недавно она с кем-то целовалась и этот кто-то поставил ей засос…

— Выглядит не очень красиво, — мягко заметила я, указывая на пятно. — Лучше прикройте, а то Хауорты увидят.

Она тут же вскинула руку к шее и покраснела. Многие на ее месте попытались бы как-то объясниться, пусть даже откровенно соврать, но Луиза Норт была слишком уверена в себе. Слабо улыбнувшись, она поправила шарф, потуже обмотав вокруг шеи.

— Так намного лучше, — усмехнулась я.

Луиза проигнорировала насмешку. Сдвинув рукав пальто, она взглянула на часы. На ее тонком запястье, чуть повыше кожаного ремешка, виднелся красноватый след. Девушка заметила его одновременно со мной и поспешно одернула ткань.

— Мне надо идти.

— Конечно. — Я посторонилась, давая ей дорогу.

Но она вдруг закусила губу и сделалась необычно растерянной.

— Констебль Керриган, можно попросить вас об одолжении? Пожалуйста, держите меня в курсе расследования. Э… мне хочется знать, как идут дела… и есть ли успехи. Конечно, я не родственница Ребекки, но она была мне как сестра. Меня тревожит мысль о ее странной смерти. Но я не могу без конца беспокоить ее родителей, спрашивая, узнали ли что нового. — Голос Луизы дрогнул, а глаза налились слезами.

Я обещала выполнить просьбу. Девушка побрела из сада, опустив голову и обхватив себя руками. Я задумчиво смотрела ей вслед. Если это позерство, то весьма убедительное. А если искреннее выражение чувств, значит, характер Луизы Норт еще более загадочен, чем мне до сих пор казалось.

Когда я вернулась в шатер, он уже опустел. Остались лишь самые стойкие — старики, которым больше нечем было заняться, и горстка молодежи, все лет по двадцать пять, — они собрались в углу, устроив собственную маленькую вечеринку. Время от времени оттуда долетали взрывы хохота. Неуместное веселье раздражало. Однако я не раз замечала, что на подобных мероприятиях скорбящие часто начинают вести себя чересчур оживленно. Как будто жизненная сила, на время затаившаяся от близкой встречи со смертью, вновь прорывается наружу и заявляет о себе.

— Это университетские друзья Ребекки, — пояснил Джеральд Хауорт, подойдя ко мне. — Они давно не виделись, и для них это своего рода праздник. У меня не хватает духу отправить их по домам. Ребекка любила собирать компании, — произнес он печально и бесконечно устало.

— Если вы не хотите их выгонять, я с удовольствием отправлю их в ближайший паб.

Он взглянул на меня с такой надеждой, с какой утопающий смотрит на брошенный ему спасательный круг.

— Если вам не трудно. Примерно в миле отсюда, на дороге, есть одно такое заведение.

Узнав, как туда добраться, я неторопливо двинулась к шумной компании — насчитала по пути девять человек.

— По-моему, вам пора идти. Дайте Хауортам передышку. Советую продолжить веселье в пабе.

Парень, судя по всему, заводила в этой группе — высокий, широкоплечий, грудь колесом, с редкими светлыми волосами и красным лицом — классический англичанин из высшего общества, — окинул меня с головы до пят откровенно оценивающим взглядом.

— А кто вы такая, позвольте узнать?

— Констебль сыскной полиции Керриган, — представилась я, нарочно пропустив имя: хватит с него звания и фамилии!

Девушка, стоящая рядом с ним, схватила его за руку:

— Пойдем, Лео! Она права, мы слишком шумим.

— С какой стати мы должны уходить? — возмутился он, воинственно глядя на меня сверху вниз мутным взглядом. — Если она коп, это еще не значит, что может нами командовать!

От парня разило спиртным. Действуя по наитию, я сунула руку в карман его пиджака и выудила оттуда плоскую серебряную фляжку — он не успел даже глазом моргнуть.

— Отлично! — Я помахала фляжкой у него перед носом. — Сто грамм для храбрости? Надеюсь, ты не за рулем?

— Нет, — быстро встрял в разговор его приятель. — Я сам отвезу его в Лондон. Я не пил.

— Еще чего, Майк! Ты не сядешь за руль моей машины! — Лео слегка покачнулся. Девушка опять потянула его за руку, но он дернулся, прорычав: — Отстань, Дебз!

— Пожалуйста, заберите у него ключи. И позаботьтесь о страховке, прежде чем выезжать на общественную трассу. Я позвоню своим коллегам из дорожной полиции, они проследят за вашей машиной, пока вы будете ехать в Лондон.

Майк протянул руку. Слегка поколебавшись, Лео достал ключи из кармана брюк и кинул их в его ладонь.

Я открыла фляжку и наклонила ее. Остатки жидкости вылились на пол и тут же впитались в ковровое покрытие.

— Кажется, у вас кончилась выпивка, — невинно заметила я. — Теперь точно пора уходить.

Остальные уже потянулись из шатра. Остались только Лео, который таращился на меня точно сбитый с толку бык, и еще двое — девушка и Майк, державший приятеля за руку. Я старательно сдерживала усмешку. Работа в уличном патруле научила меня правилу: нельзя глумиться над нарушителем, упиваясь собственной властью, надо оставлять людям хотя бы частичку самоуважения… и путь к отступлению. В данном случае этот путь вел в паб, и ступить на него было не так уж и трудно.

— Можно мне это забрать? — Лео кивнул на фляжку.

— Конечно.

Я протянула фляжку. Друзья развернули парня и потащили к выходу, где отец Ребекки пожал им на прощание руки.

В течение следующего получаса разошлись и остальные гости. Работники обслуживающей фирмы начали собирать чашки и стаканы, складывать стулья и столы. Пустой шатер раздувался и хлопал на ветру. По ногам гулял сквозняк, которого я раньше не замечала. Аврил Хауорт села на оставшийся стул и с отсутствующим видом следила за ходом уборки. Ее муж в углу выписывал чек. Я подошла к женщине и, поддавшись внезапному порыву сочувствия, нагнулась к ней.

— Миссис Хауорт, может быть, вам принести воды или…

Она покачала головой.

— Спасибо, ничего не надо. Вы очень добры, но не стоит за меня беспокоиться: я в полном порядке, только немного устала. Мы плохо спим, с тех пор как… — Она осеклась и приложила руку к голове.

Я дотронулась до другой ее руки, бескровной и холодной.

— Вы замерзли. Пойдемте в дом.

— Я ее отведу. — Джеральд Хауорт склонился к жене и помог подняться. — Пойдемте с нами, констебль Керриган. Я не забыл, что вы хотите с нами поговорить.

— Да, но если вам сейчас неудобно… — начала я, мысленно проклиная собственную мягкотелость. Если ради беседы с ними мне придется опять ехать в такую даль, виновата буду только я!

— Нет-нет, не надо откладывать. Давайте покончим с этим прямо сейчас.

Заметив, что он говорит за обоих, я ощутила всплеск феминистского негодования, но тут же его подавила: в данный момент Аврил Хауорт была не в состоянии что-то решать сама. Поддерживаемая супругом, она прошла несколько шагов от шатра до задней двери дома, которую он предусмотрительно запер.

— Приходится быть осторожным, — вздохнул Джеральд, поворачивая ключ в замке и придерживая дверь, чтобы я могла войти. — Я слышал, воры выбирают дома, в которых случилось горе.

— У некоторых людей нет совести, мистер Хауорт.

— Джеральд, — поправил он меня, — и Аврил.

— Тогда вы зовите меня Мэйв.

— Красивое имя, — рассеянно заметила Аврил. — Кажется, так звали ирландскую королеву?

— Да. — На самом деле меня назвали в честь моей прабабки, но я не стала уточнять. К тому же она, по сведениям, тоже была в своем роде царственной особой.

Я шагнула в маленькую комнату с кафельными стенами. На крючках при входе висели пальто, а резиновые сапоги и уличная обувь были аккуратно уложены в деревянную галошницу. Стеллаж ломился от садового инвентаря, а вдоль стены стопками стояли разнокалиберные терракотовые горшки. Над ними виднелась маленькая каменная дощечка с надписью: «Ухаживать за садом — значит, открывать свое сердце небу». Мысленно вздохнув, я вспомнила слова Луизы. В самих Хауортах и в их идеальном мире было что-то по-детски невинное. Я сильно опасалась, что потеря дочери разрушит эту волшебную гармонию бытия.

Хауорты провели меня через большую теплую кухню в гостиную. Обставленная старой, но красивой и удобной мебелью, комната вдруг стала невероятно уютной, когда Джеральд прошелся по ней и зажег все лампы. Его жена села на край софы, а я устроилась в кресле напротив, чувствуя, что мне будет довольно сложно вырваться из его мягких недр, когда настанет время уходить. Я с облегчением подложила под спину подушку, мимоходом заметив вышитые на ней слова «Счастливое жилище — это твой родной дом».

«А несчастливое жилище — это ад на земле», — мысленно продолжила я.

— Конечно, сегодняшний вечер не самое удачное время для такой беседы, — начала я. — Я вам очень благодарна за то, что вы все-таки согласились со мной говорить.

Джеральд резко махнул рукой:

— Бросьте! Мы рады вам помочь. Задавайте свои вопросы.

— Разговаривая с людьми, которые хорошо знали Ребекку, я пытаюсь составить представление о ее характере. Если это для вас не слишком тяжело, расскажите, пожалуйста, о своих отношениях с ней. Какой она была?

Мне ответила Аврил. В ее глазах стояли слезы, но голос звучал твердо:

— Она была как солнце в зимний день. Озаряла светом всю нашу жизнь.

Ее муж прочистил горло.

— Разумеется, мы ею очень гордились. Но она в самом деле была необыкновенной. Веселой, жизнерадостной, общительной, заботливой — о такой дочери можно только мечтать. Вы видели наших сегодняшних гостей. С кем-то она дружила еще с детского сада, с кем-то со школы. Я уж не говорю про университетских друзей и коллег по работе. Ее все любили.

— Какие молодцы сотрудники «Вентнор — Чейз», правда? — Аврил обернулась к мужу. — Приехали, отложив все дела. Конечно, без Ребекки им будет нелегко. Мистер Вентнор сказал, что ему просто некем ее заменить.

Значит, Аврил понятия не имеет о том, что ее дочь на момент смерти не работала в рекламном агентстве. Антону Вентнору хватило чуткости оставить бедную женщину в неведении. Однако моя неприязнь к бывшему боссу Ребекки не уменьшилась: я подозревала, что эта маленькая ложь доставила ему удовольствие.

— Ребекка когда-нибудь рассказывала о своей работе?

— Она говорила, что у нее все хорошо, и только, — ответил Джеральд. — Она очень много работала. Мы порой беспокоились за нее, потому что дочь почти не бывала дома. Наша девочка жила на предельной скорости, но мы не могли ей этого запретить. Она сама выбирала свою дорогу. Мы ничего от нее не требовали и хотели только одного — чтобы она была счастлива. Уверен, так оно и было.

С трудом ворочая языком, я пробормотала что-то похожее на согласие. Надо было попросить Антона Вентнора, чтобы он научил меня складно врать!

За час нашего разговора я узнала, что Ребекка была не по годам развитым, но воспитанным ребенком, любила книги и лошадей, а в подростковом возрасте увлеклась спортивным кроссом. Со временем лошади были забыты, а книги и бег остались. Она решила поступать в Оксфорд и выбрала историю, а не английский язык, потому что степень бакалавра исторических наук казалась ей более перспективной. Всех жизненных привилегий Ребекка добилась своим трудом. Она была вне себя от счастья, когда поступила в выбранный ею оксфордский колледж.

— Там она познакомилась с Луизой. Вы с ней уже беседовали? Чудесная девушка! Они были близкими подругами. — Аврил говорила мечтательно, словно забыла о причине нашего разговора и с удовольствием вспоминала счастливые времена.

Сбоку от нее на столе стояла такая же фотография Ребекки и Луизы, которую я видела в квартире Ребекки.

— Ей нравилось учиться в Оксфорде? — спросила я, думая о недавнем разговоре с Тилли Шоу. Мне до сих пор не удалось выяснить, какое событие в жизни Ребекки вселило в нее мысль о скорой смерти.

Хауорты молча посмотрели на меня, потом переглянулись, и после неловкой паузы Джеральд ответил:

— Да, нравилось. Только на третьем курсе ей пришлось нелегко. Она даже взяла отсрочку и уехала из Оксфорда за три недели до начала экзаменов, а на следующий год вернулась и сдала их.

— Что случилось?

Рассказ мужа продолжила Аврил:

— Это была трагическая история. Погиб мальчик с ее курса… он утонул. Это произошло первого мая, во время ежегодного празднования. Ребекка приняла его смерть близко к сердцу. Так переживала, что у нее начались ночные кошмары. Она не могла заниматься, не могла есть… В конце концов мы приехали и забрали ее домой. У нее был замечательный куратор. Он уговорил руководство исторического факультета, и ей дали отсрочку, а когда на следующий год Ребекка вернулась в колледж, то уже не имела возможности официально посещать занятия, так он пару раз встретился с ней и помог подготовиться к экзаменам. Он был очень добр к Ребекке. Помнишь, как его звали, дорогой?

— Фамилия — Фаради, а имя… сейчас посмотрю. Кажется, в ее комнате есть одна из его книг.

Я хотела сказать, что могу узнать имя куратора Ребекки в колледже, но не успела: Джеральд быстро встал и вышел из гостиной.

— Скажите, этот мальчик… у него был роман с Ребеккой?

— Насколько я знаю, они дружили. Такой возраст, сами понимаете… Как говорила нам Ребекка, у них были совершенно невинные отношения. Он был чудесный мальчик… его звали Адам. А фамилия, кажется, Роуленд. Нет, Роули. Да-да, Адам Роули. Такая печальная история! Первая темная полоса в жизни Ребекки. Ее дедушки и бабушки умерли давно — она была совсем маленькой и не помнила их, так что смерть Адама стала ее первой тяжелой утратой. И огромным потрясением. Ребекка все время плакала, сильно похудела. Только через много месяцев она смогла вернуться к нормальной жизни. Конечно, когда приехала в Оксфорд сдавать экзамены, ей было очень трудно, но она на удивление хорошо справилась.

— Как она сдала? — спросила я скорее из вежливости.

— Получила степень бакалавра с отличием второго класса. Говорили, что, если бы не этот нервный срыв, у нее было бы отличие первого класса. Но она все-таки сдала экзамены, и мы, разумеется, были счастливы.

Я записала имя погибшего мальчика, решив навести справки в полиции округа Темз-Велли.

— Каспиан Фаради, — объявил слегка запыхавшийся Джеральд, входя в комнату. В руке у него была книга в твердом переплете.

— О, ты нашел ее? Молодец! — похвалила жена.

— Это было нетрудно. У Ребекки все книги стоят на полках в алфавитном порядке. Ты же знаешь, какая она аккуратная.

«Видимо, Хауорты не часто бывали в квартире своей дочери», — подумала я, отметив также, что отец говорит о покойной в настоящем времени.

Джеральд протянул мне книгу.

— Фаради опубликовал ее пару лет назад. Когда она вышла в свет, мы подарили ее Ребекке на Рождество. Вот только не знаю, успела ли она прочесть. Это книга о Столетней войне. Фаради изучил историю Плантагенетов и сделал на них неплохую карьеру. Телевидение и так далее… Книга стала бестселлером.

Я автоматически пролистала страницы, задержавшись на задней обложке, где была черно-белая фотография автора. Каспиан Фаради оказался отнюдь не седым старцем в очках и твидовом пиджаке, каким я себе его представляла. Со снимка на меня смотрел весьма привлекательный мужчина лет тридцати восьми, с тонкими чертами лица, коротко стриженными светлыми волосами и проницательным взглядом почти прозрачных (скорее всего ярко-голубых) глаз.

Хауорты ждали, что я скажу.

— Очень интересно.

— Да, — согласился Джеральд. — Он отлично знает историю. Ребекка его просто боготворила.

Надо будет пообщаться с доктором Фаради. И лучше не по телефону. Прокачусь в Оксфорд, заодно встречусь с полицейскими, которые расследовали смерть Адама Роули. Сегодняшний день показал, как приятно на несколько часов вырваться из Лондона, подальше от душной диспетчерской полицейского управления и той борьбы за место под солнцем, которая не стихала в команде Годли.

Родители Ребекки как-то внезапно выдохлись. Джеральд опять сел рядом с супругой, она взяла его за руку и в полном изнеможении привалилась к плечу мужа.

— Я пойду, — быстро сориентировалась я. — И так отняла у вас слишком много времени.

— Мы часто созванивались с Ребеккой, но редко приезжали к ней в Лондон. Чтобы узнать, как она там жила, вам надо поговорить с ее подругами и сослуживцами, — устало посоветовала Аврил.

— Я уже говорила с ними. Они мне очень помогли.

— Мы знаем только, что все у нее было хорошо, — сказал Джеральд, и взгляд его наполнился болью. — Она была счастлива и могла бы прожить долгую интересную жизнь. Пожалуйста, Мэйв, найдите убийцу — ради нас.

Уже не первый раз родственники жертвы обращались ко мне с просьбой передать преступника в руки правосудия, но сейчас к моему горлу подкатил комок, и я покашляла, прежде чем ответить:

— Я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.

— Нам это очень важно, — заверил Джеральд.

Его подбородок мелко дрожал, и я отвела глаза, щадя его самолюбие.

— Мы хотели еще детей, — проговорила Аврил, горько вздохнув, — но так получилось, что Ребекка была нашим единственным ребенком… светом в окошке. — Она опять села прямо, с достоинством вскинув голову. — Если у вас есть к нам еще вопросы, задавайте. Мы готовы помочь.

Я покачала головой. Она уже сказала все, что могла.

ЛУИЗА

Я почти сразу поняла, что зря приехала на поминальную службу. Надо было попрощаться с Хауортами накануне вечером и больше не появляться в их доме. Войдя в церковь и увидев в боковом проходе компанию бывших сокурсников, я ощутила неловкость. Я их едва знала и не могла с ними заговорить, но просто пройти мимо значило показаться невежливой. В конце концов я помахала им рукой и слабо улыбнулась (веселое «привет!» в данной ситуации было бы неуместно). Они ответили мне тем же. Девушки обернулись и посмотрели на меня с откровенным любопытством, оценив, как я изменилась, мой костюм и примерный заработок. Я же не стала их разглядывать: они меня не интересовали.

Не успела я сесть на вторую скамью спереди, как чья-то тощая рука по-змеиному мягко обняла меня за плечи, и я чуть не задохнулась от густого аромата ванили (это любимые духи Тилли).

— Спасибо, что пришла. Я поговорю с тобой позже, ладно?

Тилли исчезла, не дожидаясь моего ответа, и я откинулась на спинку скамьи, от души надеясь, что она больше не вернется. О чем с ней говорить? Мы не особо общались даже в лучшие времена. Она была в своем репертуаре: порхала среди гостей, встречала и приветствовала входящих словно главный распорядитель церемонии.

Я боялась расплакаться на людях, однако, пока служили панихиду по моей лучшей подруге, отдавая последние почести ей и ее прекрасной короткой жизни, практически ничего не чувствовала — сидела в тупом оцепенении, погрузившись в себя и с трудом осознавая, что происходит в церкви. Аврил рыдала, присутствующие произносили нелепые речи, которые выбрала Тилли.

Когда все закончилось, я машинально пошла вслед за скорбящими обратно к дому. Там я так же машинально взяла со стола чашку с чаем и, изображая внимание, принялась выслушивать всякую ерунду от людей, которых видела первый и последний раз в жизни. На душе у меня было пусто. В какой-то момент я вновь огляделась… и увидела Гила Маддика. Он смотрел на меня сквозь толпу! Я словно провалилась под лед, с головой окунувшись в холодную воду. Не было сил разорвать притяжение наших взглядов. Почему я не заметила его раньше? Ведь искала его в церкви, а придя на банкет, внимательно оглядела всех гостей и решила, что он не придет.

Он обернулся к своей собеседнице, и я узнала в ней полицейского офицера. Шок подстегнул меня к действию. Извинившись перед стариком, соседом Хауортов, я выскользнула из шатра и быстро пошла по саду — куда угодно, лишь бы подальше от Гила! Холодный воздух бодрил, и я глубоко дышала, пытаясь успокоиться. Бояться мне нечего, однако, увидев Маддика, я сильно разволновалась.

Только юркнув в калитку в конце сада и оказавшись в убежище из фруктовых деревьев, я почувствовала, что тревога отпустила. Деревья стояли аккуратными рядами, раскинув у меня над головой свои голые ветви. Я побрела вдоль посадок айвы. Ее плоды были горькими и несъедобными: они просто не успевали созреть за короткое нежаркое лето. Но Джеральд восторгался весенним цветением южного дерева. Говорил, что это его вклад в будущее. Мол, когда климат потеплеет на один-два градуса, с айвы можно будет собирать обильные урожаи спелых фруктов. Меня всегда удивляла и забавляла его донкихотская логика.

Я дошла до конца фруктового сада, завернула за угол, все еще размышляя о деревьях, и налетела на Гила: уткнулась носом в его белую рубашку и ахнула от неожиданности. Он поймал меня за плечи.

— Наконец-то мы встретились! Почему ты мне не перезвонила, Луиза?

— Мне нечего было тебе сказать.

Мое сердце отчаянно колотилось, но я заставила себя посмотреть ему в глаза, притворившись невозмутимой.

— Вот как? Зато с другими ты была довольно разговорчива. Ко мне приходили из полиции, спрашивали про бедняжку Ребекку.

— Они опрашивали всех ее друзей. Меня тоже.

— Знаю. Ведь это ты дала им мой телефон?

— Если тебе нечего скрывать, ты не должен из-за этого волноваться.

— С какой стати мне что-то скрывать? Ее убил маньяк. При чем здесь я?

Частично освободившись от его рук, я полезла в карман.

— Вот что я нашла.

Он взял у меня авторучку и повертел ее, читая инициалы.

— Это же твоя ручка? «Г.К.М.». Гилберт К. Маддик. Что означает буква «К»? Кеннетт?

— Кендалл, мое среднее имя. — Он спокойно отдал мне ручку. — Прости, я впервые это вижу.

— Я нашла ее в квартире Ребекки. Ты ведь был там, да?

— Был, но давно.

— Эта ручка лежала на кофейном столике.

— Возможно, у нее был еще один знакомый с такими же инициалами, — произнес он скучающим тоном. — Мне очень жаль, но ручка действительно не моя. И вообще, какое тебе до этого дело?

— Просто хочу разобраться.

Он все еще придерживал меня за плечи, не давая отвернуться.

— Бедная Луиза! Что же ты будешь делать без Бекс?

— Не смейся! — резко сказала я. — Она была моей подругой.

— Даже и не думал смеяться. — Он посмотрел на меня сверху. — У тебя усталый вид, Луиза. А глаза сухие. Ни слезинки! Твоя лучшая подруга умерла, сегодня служили по ней панихиду, а ты не плакала — ни в церкви, ни здесь, в ее доме. Впервые вижу такого бесчувственного человека.

— Я не бесчувственная, — машинально возразила я и чуть не расхохоталась: все мое поведение противоречило этим словам. Будь я более эмоциональной, меня бы задел его упрек, но я осталась спокойна; значит, он прав. Quod erat demonstrandum.[17]

— В тебе нет страсти, — продолжил Гил. — Во всяком случае, я никогда ее не видел.

— И не увидишь! — Я вывернулась из его рук и пошла прочь, но он схватил меня за запястье и притянул обратно.

— Куда ты?

— Подальше от тебя.

Он уставился на меня, растерянно сдвинув брови.

— Послушай, чего ты от меня хочешь? — спросила я.

— Как ни странно, вот этого. — Он вдруг нагнулся и поцеловал меня в губы. Забывшись на пару секунд, я прильнула к нему всем телом и ответила на поцелуй. Меня захлестнула волна желания.

Но потом мысли начали возвращаться в мою голову. Они падали туда точно камни в глубокий колодец. Что я делаю? Ведь это Гил! Я не должна! И это глупо!

Я толкнула его руками в грудь, и он меня отпустил.

— Вот это неожиданность! Оказывается, ты не так уж и холодна.

— Уходи, оставь меня в покое! — Я пыталась сохранить хладнокровие, но мое лицо пылало огнем.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушел?

Я не смогла ответить «да», потому что на самом деле хотела, чтобы он поцеловал меня еще раз.

— Почему ты это сделал?

Он пожал плечами.

— Просто захотел. Наверное, мне всегда этого хотелось.

— Чушь! Ты даже не смотрел в мою сторону, пока был с Ребеккой. И почти не разговаривал со мной.

— Я боялся, что она заметит мой интерес к тебе. Понимаешь, она мне нравилась, но ты всегда меня интриговала, Луиза. Как ни старался, я не мог угадать, о чем ты думаешь.

— Охотно верю.

Он засмеялся.

— Да, ты никогда не скрывала своей неприязни ко мне. Но не волнуйся, я на тебя не обижаюсь… и докажу тебе это.

— У тебя не будет такой возможности, — заверила я, отступая назад. Мне надо было побыть одной и подумать.

— Неужели? — Он приблизился, повторяя мои шаги, как танцор. — Хочешь сказать, твой поцелуй ничего не значит? Нет, Луиза, теперь ты от меня не уйдешь!

— Ты сильно ошибаешься. — Я покачала головой.

Гил засмеялся.

— Признайся, тебе очень хочется сказать мне «да».

— Если бы хотела сказать «да», я бы сказала.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я еще раз тебя поцеловал?

— Нет.

— Может, когда-нибудь потом?

— Никогда.

— Жаль… А я думал, в следующий раз поцелую тебя сюда. — Он погладил меня по руке, добрался до ладони и нежно сжал мои пальцы. — Или сюда. — Он обхватил мою грудь, и даже через несколько слоев одежды я ощутила его тепло. — Или сюда.

Я не могла сопротивляться ласкам Гила и снова таяла в его объятиях. «Это в последний раз!» — поклялась я себе.

Наконец он отпустил меня и с самодовольной усмешкой провел пальцем по моей шее.

— Ого!

— Что такое?

— Я поставил тебе засос. — Он подтянул шарф, прикрыв мою шею. — Значит, теперь ты моя.

— Ты что, глупый подросток? Ты не мог это сделать случайно!

Шея в этом месте уже начала побаливать. Кровоподтек пройдет только через несколько дней. А пока придется ходить с постыдной отметиной…

— Прости, — произнес он без тени раскаяния и зашагал по дорожке. — Думаю, нам пора возвращаться, пока кто-нибудь не заметил нашего отсутствия.

Тихо насвистывая, он пошел по фруктовому саду и ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, иду ли я за ним. Я потуже затянула на шее шарф, жалея, что не взяла с собой зеркальце. Гил хотел подчинить меня своей воле, убедиться в собственном превосходстве. И ему это удалось. Я чувствовала себя униженной. Мне казалось, я стала жертвой жестокого розыгрыша.

— Этого больше не повторится, — сказала я вслух, — никогда!

Я вышла из сада через другую калитку, боясь опять столкнуться с Маддиком. По розарию бродила женщина-детектив, и я остановилась с ней поболтать. Разумеется, она заметила на моей шее засос. Было бы странно, если бы он ускользнул от ее цепкого взгляда.

Как только я отошла от нее, тут же достала мобильный и вызвала такси, после чего вернулась в шатер попрощаться с родителями Ребекки. Я увидела Аврил и направилась к ней, с опозданием заметив Гила, который о чем-то оживленно беседовал с Джеральдом.

— К сожалению, мне надо идти, иначе опоздаю на поезд.

— Спасибо, что приехала, милая. Это для нас очень важно. — Она задержала мою руку в своей. — Мы будем скучать по тебе. Приезжай к нам в гости, и почаще.

— Хорошо.

— Тебя подвезти? — вежливо и слегка отчужденно предложил Гил.

Не смея на него взглянуть, я покачала головой.

— Я уже вызвала такси.

— Это ни к чему, — твердо возразил Джеральд. — Машина Гила стоит возле нашего дома. Пусть он тебя отвезет. Он тоже сейчас уезжает.

Как я ни старалась, отвертеться не удалось. Хауорты были настроены решительно, а Гил слушал мои возражения с нарочито невозмутимым лицом. Разумеется, в конце концов мне пришлось согласиться. Не могла же я сказать родителям Ребекки, почему не могу проехаться в обществе бывшего парня их дочери. А до вокзала путь неблизкий.

Гил открыл пассажирскую дверцу своего приземистого винтажного «ягуара», сверкающего темно-зелеными боками. Прежде чем сесть, я бросила на него сердитый взгляд.

— Только не думай, что мне будет приятно ехать в твоей машине.

— А что, нет? Здесь лучше, чем в раздолбанном местном такси, воняющем хвойным освежителем воздуха.

— Компания оставляет желать лучшего.

— Не хами. Я же оказываю тебе услугу.

Захлопнув за мной дверцу, он неторопливо, посвистывая, обошел машину сзади и уселся за руль.

На губах его играла легкая улыбка, и вообще он казался непоколебимо уверенным в себе. Я не слишком удивилась, когда он проехал вокзал, не остановившись.

— Ведь нам с тобой по пути. Почему бы не поехать в Лондон вместе?

Причин было так много, что я не стала их перечислять и молча уставилась в окно, пряча улыбку. Я редко играла в азартные игры, потому что любила определенность во всем, но эта рискованная ситуация отчего-то была мне приятна. Я испытывала безрассудную радость свободного падения — летела раскинув руки и не знала, где приземлюсь. Общение с Гилом мне ничем не грозит. Конечно, он опасен, но я многое о нем знаю. Предупрежден — значит, вооружен. Если Гил Маддик вздумает со мной шутить, ему не поздоровится.

Во всяком случае, так я себя успокаивала.

Глава 8

МЭЙВ

Через два дня после панихиды я приехала в Оксфорд с блокнотом, полным вопросов, и нехорошим предчувствием на сердце. Университетский городок находился не так уж и далеко от Лондона, но поезд тащился с черепашьей скоростью — начиная от Паддингтона, останавливался у каждого столба. К тому же отопление не работало, и, когда мы наконец прибыли на вокзал, стекла вагона изнутри покрылись инеем, а я промерзла до самых костей.

День выдался сырой и холодный. В воздухе висел туман. Я торопливо шагала по улицам, съежившись и не испытывая ни малейшего желания осматривать окрестности, тем более что город успешно скрывал от меня свои красоты. Мой путь лежал через торговый район, освещенный рождественскими гирляндами, — странно, но это банальное украшение делало его еще более унылым. Колледжи прятались за высокими стенами, и я, вопреки ожиданиям, не видела их великолепия. Вообще Оксфорд практически ничем не отличался от любого другого провинциального городка — разве что обилием туристов в толпах покупателей, снующих по широкой оживленной улице Сент-Олдейтс. Проходя мимо Крайст-Черч,[18] я с любопытством заглянула в массивную каменную арку слева от меня, но проход загораживал мужчина в шляпе-котелке. Я заметила багровый нос и грозное выражение лица. Висящая перед ним табличка извещала о том, что колледж закрыт для посещений. Иными словами, «прочь, отбросы!».

Несмотря на то что главный инспектор сыскной полиции Рид Гарленд в прошлом году вышел в отставку, он назначил мне встречу в полицейском участке на Сент-Олдейтс. Когда мы разговаривали по телефону, он явно обрадовался возможности побывать на прежней работе и вспомнить былое. Я спросила у администраторши, где мне его найти, и она, снисходительно улыбнувшись, указала наманикюренным пальчиком на зону ожидания. Обернувшись, я увидела грузного мужчину в блейзере, серых фланелевых брюках и болтающемся галстуке. Гарленд сидел на пластиковом стуле, свесив руки между колен. Думаю, он заметил меня сразу, как только я вошла, но сделал вид, будто читает объявления на доске возле стола. Его галстук отвратительного лилового цвета, не по моде узкий, очевидно, был куплен еще в восьмидесятых. На лацкане красовался эмалевый значок полицейского округа Темз-Велли, а сам блейзер лоснился на плечах и локтях.

— Инспектор Гарленд? — поинтересовалась я.

Он тут же вскочил — поразительно быстро для такого крупного мужчины — и протянул мне руку.

— Привет, милая! Мэйв, если не ошибаюсь? Я тут договорился, и нам выделили комнату для допросов. Надеюсь, вы не возражаете? Конечно, место не самое удобное, зато мы там будем одни. Насколько я понял из телефонного разговора, вопрос, который вы собираетесь со мной обсудить, не для посторонних ушей.

Продолжая болтать, он повел меня в дальнюю часть здания. У него был низкий голос с напевным местным акцентом: гласные звучали протяжно и гладко, как отшлифованная волной речная галька. Уходя из приемной, он прихватил с соседнего стула папку. Я не сводила с нее глаз, торопливо шагая за отставным инспектором.

— Ваш звонок меня порадовал, хоть и оказался неожиданным. Я сказал миссис Гарленд: «Так и знал, что это дело когда-нибудь всплывет!» Мне совсем не понравилось, как оно закончилось.

Он придержал дверь, и я вошла в тесное помещение с белыми крашеными стенами. Как и следовало ожидать, комната для допросов оказалась убогой клетушкой. Я села за стол и открыла блокнот. Однако напрасно я думала, что инспектор Гарленд станет отвечать на мои вопросы. Сначала мне самой пришлось ответить на вопросы инспектора Гарленда. По-стариковски крякнув, он уселся с другой стороны стола, положил папку перед собой и оперся на нее мясистым локтем.

— Ну, рассказывайте, что там у вас с этим серийным убийцей. Сколько уже жертв?

— Четыре, — ответила я. — Вообще-то пять, но мы сомневаемся, что пятую девушку убил тоже он.

— Вот как? Любопытно узнать, что привело вас в Оксфорд. Не понимаю, какая здесь связь.

— Возможно, никакой, — честно призналась я. — Но я изучаю прошлое Ребекки и хочу побольше узнать о смерти Адама Роули.

— Почему это вас заинтересовало?

— По словам родителей, Ребекка очень остро отреагировала на его смерть. Она сильно переживала, хоть они даже не были любовниками. Во всяком случае, никто не знал об их связи.

— Неужели? — Отставник-полицейский сдвинул брови, отчего поперечная складка на переносице сделалась глубже.

— Это не совсем так. После панихиды я разговаривала с друзьями Ребекки по колледжу, и они рассказали кое-что интересное.

Выйдя от Хауортов, я отправилась в паб, чтобы поговорить с бывшими студентами Оксфорда. Их компания поредела: осталось шестеро, в том числе Майк, названный водитель, перед которым стоял стакан с газированной водой, и шумная парочка — Лео и Дебз. Эти ребята показались мне немного нудными, зато охотно отвечали на мои вопросы. Лео долго распинался про то, какой замечательной девушкой была Ребекка, как он и его друзья ее обожали, но она не обращала внимания на их ухаживания.

«У нее был хороший вкус», — отметила я про себя.

— Продолжайте, — поторопил меня инспектор Гарленд.

— По колледжу ходили слухи, будто Ребекка что-то знала о том, как умер Адам Роули. У этого парня была репутация жестокого сердцееда — куча девушек, куча однодневных романов. Ребекка была влюблена в него, причем не один год, а за пару недель до его смерти наконец «заполучила своего мужчину», как выразился один из их друзей. — Это был симпатяга Лео, который вытащил свой нос из джина с тоником и поведал мне давнишние сплетни. — Адам тут же прервал их отношения, но Ребекка не могла с этим смириться. Она сильно страдала. Говорят, когда они вдвоем случайно оказывались в одной комнате, она начинала рыдать. А после того как он погиб, Ребекка совсем расклеилась. Никто не утверждал, что она причастна к его смерти, но домыслов было много. Конечно, то, что узнала от ее друзей, тоже всего лишь домыслы, и я не придаю им большого значения. Ведь Адам Роули утонул? Случайно?

Инспектор Гарленд скрестил на груди массивные руки.

— Нет. Только я не смог это доказать. Коронер вынес открытый вердикт, но он почти не сомневался, что это несчастный случай. Парень был пьян, к тому же наглотался таблеток. Все говорили, что в ту ночь он был не в себе. Лично я могу вам сказать одно: Адам Роули был первосортным дерьмом, и если бы он встречался с моей дочерью, я бы, наверное, убил его собственными руками.

Я удивленно глянула на него.

— Что, он был таким негодяем?

— Да, представьте себе. — Гарленд открыл папку, достал глянцевую фотографию восемь на десять и подвинул ее мне через стол. — Вот он, покойный мистер Роули. С виду — просто ангел.

Это был увеличенный фрагмент, и контуры лица слегка расплывались, но плохое качество снимка не скрывало красоты юного Адама Роули. Прямые черные брови, глубокие голубые глаза, короткая стрижка открывала уши приятной формы. Высокие скулы, ленивая усмешка, ровные белые зубы и квадратная челюсть, которая спасала от излишней слащавости. Но главное, что меня поразило и заставило вздрогнуть, это удивительное сходство с Гилом Маддиком.

Подняв голову, я наткнулась на вопросительный взгляд Гарленда.

— Что-то не так?

— Да нет, все в порядке. Просто Ребекке нравился один тип мужчин. Продолжайте. Расскажите мне про Адама.

— Ему было двадцать лет, когда он погиб. Точнее, двадцать лет два месяца. Но он успел немало набедокурить за свою короткую жизнь. Роули был довольно умен. Он учился на математическом факультете — это что-то значит. Отлично играл в теннис. Говорили, он мог бы выступить за университетскую сборную, если бы не тратил столько времени на гулянки. — Гарленд покачал головой. — Парень не пропускал ни одной юбки, что правда, то правда. Но друзья Ребекки не сказали вам, что у него была парочка нехороших болезней. Он знал об этом и никогда не пользовался презервативами. По его словам, так было проще отвязаться от надоевшей девчонки.

Я сделала пометку у себя в блокноте: надо запросить медицинскую карту Ребекки и проверить, имелись ли у нее когда-нибудь венерические заболевания. Между тем Гарленд продолжал:

— Ему нравилось играть с людьми. Во время обыска мы нашли в его квартире дневник. Он записывал все свои… победы, если можно так выразиться, и оценивал их по десятибалльной шкале. Балл удваивался, если у девушки уже был парень и Адам подбил ее на измену. Если же она по его настоянию выполняла то, что нормальный человек вроде меня считает унизительным, оценка повышалась втрое. Там были фотографии некоторых девушек, наверняка сделанные втайне от них. Он обращался с ними как с грязью, а потом потешался со своими дружками. Признаться, этот парень не внушил мне симпатии.

— И что же произошло? Как он погиб?

— Вы еще не были в колледже Латимер? Знаете, где это?

Я покачала головой. Гарленд, послюнив большой палец, пролистал бумаги в папке и нашел карту города.

— Колледж находится здесь, в конце главной улицы, перед мостом Магдалены. А это река Черуэлл. — Он показал линию на окраине города. — Один ее рукав протекает вдоль стены колледжа Латимер, пересекая его территорию вот в этом месте. — Он постучал ручкой по листу. — Вот здесь, по нашим предположениям, Роули упал в воду. Тело нашли только через семьдесят два часа. Недалеко от колледжа Латимер Черуэлл впадает в Темзу. Труп унесло течением. Он всплыл в Горинге, рядом с Ридингом. Нам еще повезло. Каждый год река забирает несколько утопленников, унося их в море.

— Почему вы решили, что он упал в реку именно в Латимере? На земле остались какие-то следы?

— Мы не обнаружили ни признаков борьбы, ни повреждений берега. Но его тело тоже было чистым, если не считать ссадин и царапин, полученных скорее всего уже после смерти. В колледже только один выход, и ночной сторож не видел, как Роули выходил. Я доверяю его слову. Грег Понсетт, бывший военный моряк, не мог ошибиться. — Гарленд вздохнул. — К сожалению, он уже умер… рак легких.

— Мне бы хотелось прочесть его показания, — сказала я, надеясь, что детектив поймет намек и отдаст мне папку.

— Там нет ничего интересного. Так же как и в показаниях других свидетелей. — Он поворошил страницы. — Как только в дело вмешалась полиция, они сплотили ряды и дружно замолчали. Все сведения об Адаме Роули я почерпнул от преподавателей и студентов. Но это мне ничего не дало: я так и не смог доказать, что его убили.

— Вы полагаете, это было убийство?

— Абсолютно в этом уверен. — Гарленд твердо смотрел на меня.

— А может, он покончил с собой? — предположила я.

— Исключено. Роули пребывал в восторге от своего образа жизни. Все у него складывалось как нельзя лучше. Он прекрасно учился, так что по этой части не было никаких проблем. В сентябре он должен был начать стажировку в банке, а летом собирался в кругосветное путешествие — уже купил билет, а в день смерти запросил целую кучу виз. Денежных затруднений он тоже не испытывал. Ни о каком суициде не может быть и речи. — Гарленд покачал головой. — Я убежден: его убили. Судите сами. С какой стати тридцатого апреля он вдруг выпил снотворное? Первое мая в Оксфорде — большой праздник. Детишки гуляют всю ночь, а на рассвете идут к мосту Магдален и там веселятся. Кошмар для полиции! Роули наверняка баловался наркотиками, однако, если он хотел подзарядиться, ему нужен был кокаин или «спид»,[19] но никак не диазепам.

— Думаете, Адама напоили снотворным без его ведома?

— Это была одна из моих версий. Либо ему дали таблетки и сказали, что это стимуляторы. А потом, когда он отключился, сбросили его в воду, предоставив реке завершить начатое.

— Но кто, по-вашему, мог это сделать? Неужели Ребекка?

— Вряд ли. Я встречался с ней, разговаривал. Ребекка была раздавлена случившимся, но, как мне показалось, она не способна на убийство — слишком хорошая девочка. А если бы это сделала она, то созналась бы. Честно говоря, мисс Хауорт была одной из немногих, кто искренне сожалел о смерти Адама Роули, если не считать его родных.

— Кто же тогда? У вас наверняка были мысли на этот счет.

— Да, были. И сейчас есть. Но я не хочу их озвучивать. — Он решительно закрыл папку, как бы давая понять, что беседа окончена, и толкнул мне ее через стол. — Посмотрите документы сами. Это давнее дело засело в моей памяти и до сих пор не дает покоя. Я не отказал себе в удовольствии и поделился с вами тем, что знаю. Ознакомьтесь с бумагами, а потом возвращайтесь ко мне, поделитесь мнением.

— Сколько времени вы мне даете?

— Все зависит от вас, — серьезно ответил Гарленд. — Вы боитесь, что убийца Ребекки совершит новое преступление?

Я сочла вопрос отставного детектива риторическим, но, выйдя из полицейского участка, отчетливо поняла, что эта поездка — напрасная трата времени. Я опять шагала по Сент-Олдейтс, пригнув голову от холода. Заветная папка не влезла в сумочку, и я прижимала ее к груди, невольно гадая, кто же все-таки убил Адама Роули. Все сходилось на одном подозреваемом, однако этого человека вряд ли волновала судьба красавчика студента… Тайна его смерти, пусть даже не связанной с основным расследованием, не оставила меня равнодушной. Я, как и Рид Гарленд, была убеждена, что здесь не все чисто.

Пройдя главную улицу до половины, я заметила кофейню и решила передохнуть. Устроившись с огромной кружкой кофе и сдобной булочкой возле запотевшего окна, я глазела на прохожих и считала автобусы, которые с грохотом катили в оба конца извилистой улицы и выглядели экзотической диковинкой на фоне средневековых зданий.

В кофейне было полно студентов, они громко болтали, потягивая напитки. Шум и сутолока немного раздражали, зато я наконец-то согрелась — впервые с тех пор, как сюда приехала. До визита в колледж Латимер оставалось около часа. Чтобы провести это время с пользой, я открыла папку с материалами по безвременной кончине Адама Роули.

Гарленд написал длинное следственное заключение для коронерского суда — около тридцати страниц машинописного текста с подробным изложением событий. Я бегло прочла их, выискивая сведения, которыми отставной инспектор забыл со мной поделиться.

Адам родился в Ноттингеме, в семье врача — второй ребенок, второй сын. Окончил частную подготовительную школу, затем закрытую привилегированную среднюю школу и продолжил образование в Оксфорде, причем во всех этих заведениях получал повышенную стипендию, успевая не только блистать знаниями, но и бездельничать с сокурсниками.

Свое последнее утро Адам провел у себя в комнате. Первокурсники и третьекурсники жили на территории колледжа. По словам Гарленда, у Роули была особенно уютная комната на первом этаже Гарден-билдинг, с видом на реку. Без десяти одиннадцать, когда он пошел на занятия в другой колледж, с ним разговаривала служащая студенческого общежития (кто-то вроде сестры-хозяйки), отвечавшая за порядок в подъезде. Вернувшись, он позавтракал в студенческой столовой, а днем сидел то в университетской библиотеке, то в комнате отдыха для студентов. В шесть часов пообедал в столовой. (Здесь Гарленд приложил записку, в которой объяснялось, что стипендиаты питались в столовой бесплатно. Успешно сдав экзамены за первый курс, Роули пользовался всеми причитающимися ему льготами.) В восемь часов вечера его видели в университетском баре, он пробыл там до закрытия, то есть до половины двенадцатого.

Университетский бар получал большие дотации и в тот вечер проводил акцию: все спиртные напитки продавались со скидкой, а газированную воду наливали бесплатно. Как деликатно предположил Гарленд, вечер был оживленным. Большинство студентов прилично опьянели. По всему университету устраивались ночные вечеринки, и в сторожке привратника, охраняющего единственный выход из колледжа, было многолюдно.

Как я уже знала со слов Гарленда, ночной дежурный сказал, что Адам Роули не выходил с территории колледжа. Материалы видеосъемки, полученные камерами наружного наблюдения, это подтвердили. Никто из друзей Адама не видел его после закрытия бара. Никто не знал о его дальнейших планах. Парня пригласили на три различные вечеринки, и все думали, что он ушел с территории колледжа. Однако, похоже, Роули вернулся к себе в комнату.

В какой-то момент между полуночью и пятнадцатью минутами второй сосед Роули по этажу, Стивен Маллиган, услышал шаги, сопровождаемые громким свистом, и подумал, что это Адам (в прошлом Стивен уже жаловался на него по аналогичному поводу). Ему показалось, что студент выходит из здания, а не наоборот, хотя точно сказать он не мог, потому что был спросонья. Это последнее, что удалось узнать про Адама Роули, если в коридоре был действительно он.

Никто не видел, как он спускался к реке. Никто не видел, как он упал или прыгнул в воду (или как его туда столкнули). Друзья Адама не встревожились из-за его отсутствия: они думали, что он ушел на свидание. Первого мая была среда, а хватились Адама только в субботу вечером. Когда стало ясно, что Роули пропал, никто не мог даже предположить, куда он подевался. В его комнате ничего не изменилось: бумажник и паспорт по-прежнему лежали на столе, а мобильника не было. Аппарат так и не нашли. Записи звонков и анализ местоположения по сигналу сотовой связи показали, что до двух часов ночи первого мая телефон находился в общем районе колледжа Латимер, а потом его выключили, или батарея разрядилась, или трубка перестала работать. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: в два часа ночи мобильник Адама Роули вместе с его владельцем отправился в реку Черуэлл.

Как только друзья Роули забили тревогу, администрация колледжа вызвала полицию, но расследование (если читать между строк) было поверхностным — вплоть до раннего утра шестого мая, когда мистер Брайан Питман, турист, приехавший в Горинг на рыбалку, заметил большой темный предмет, который прибился к берегу и застрял в длинных ветках свисающих в воду кустов. Питман бросил удочку и пошел посмотреть, что там такое. По счастью, река отдала труп Адама. Мало того, в переднем кармане его мокрых брюк обнаружилась карта-пропуск в компьютерный кабинет и библиотеку колледжа Латимер. Полиция округа Темз-Велли немедленно установила личность молодого человека, а колледж поспешил снять с себя всю ответственность.

Вскрытие показало, что последний раз утопленник ел тост со смородиновым джемом, и было это не ранее чем за два часа до смерти. Уровень алкоголя в крови составлял двести сорок миллиграммов на сто миллилитров, что более чем втрое превышает предельно допустимую норму для водителей. Кроме того, Адам Роули выпил большое количество диазепама. По предположению патологоанатома, его сознание в лучшем случае было спутанным, учитывая такую комбинацию токсических веществ, а повреждения на лице и голове, в том числе ушиб в основании черепа, получены уже после смерти, пока он плыл тридцать миль по течению, влекомый темными водами реки.

Я отложила заключение следователя, чтобы посмотреть фотографии. Их было много: увеличенный портрет живого и невредимого Адама Роули, который мне показывал Гарленд, и два снимка, сделанные в том злосчастном году, который стал для парня последним (они подтвердили мое первое впечатление: погибший студент был невероятно красив). Далее шли фотографии на речном берегу: на них я увидела совсем другого Адама Роули — раздувшегося и бледного, на лбу и подбородке бескровные царапины, кисти рук сморщились и набухли, верхний слой кожи местами отделился. Бегло взглянув на эти снимки, я перевернула их лицом вниз, понимая, что кофейня не место для такого просмотра.

В папке оставалось еще много страниц. Я пролистала их с нарастающим отчаянием. У меня не было времени внимательно изучить всю информацию, которую так бережно сохранил инспектор Гарленд. Показания свидетелей, карты местности, поэтажный план Гарден-билдинг в колледже Латимер, где Гарленд отметил крестиком комнату Адама Роули, карты расположения ячеек сотовой связи, отображающие перемещения мобильного телефона Адама Роули в течение недели, предшествовавшей его смерти, вплоть до момента, когда сигнал исчез.

Методично просмотрев стопку показаний, я отыскала записи со слов Ребекки Хауорт и с интересом прочла их, надеясь увидеть там хотя бы слабый проблеск ее характера. Конечно, язык протокола почти начисто убивает живую личность. Многое зависит от полицейского офицера, который записывает показания. Коллега Гарленда питал пристрастие к профессиональному жаргону. Однако, несмотря на высокопарные канцеляризмы («Я проживаю по адресу, известному полиции… Я знала Адама Роули приблизительно два с половиной года… В последний раз я видела его тридцатого апреля в баре колледжа Латимер, примерно в десять тридцать… Я подтверждаю, что эти показания записаны с моих слов…»), в тексте все же проскальзывали слова и фразы, раскрывающие душевное состояние Ребекки. Она ничего не видела, ничего не знала о том, что случилось с Адамом, но, несомненно, по нему горевала. И не могла поверить, что его больше нет. Как сказал Гарленд, девушка явно была раздавлена его смертью. Кроме того, на ту ночь у нее имелось твердое алиби: она гуляла на домашней вечеринке в восточной части Оксфорда вместе с тридцатью студентами, которые видели ее там и могли подтвердить это на суде.

Пролистав дальше, я наткнулась на краткие показания Луизы Норт. В ту ночь она работала в университетском баре и много раз обслуживала Адама Роули, хоть и не обращала на него особого внимания: праздник, толпа, суматоха… Помимо нее в баре работали еще четверо студентов. После закрытия Луиза пошла спать. Она была едва знакома с Адамом Роули и общалась с ним редко. Вот так — скупо, по-деловому, без эмоций. Видимо, после колледжа Луиза не слишком изменилась. Я спрошу ее про Адама при следующей встрече — ведь она знала и его, и Ребекку. Хотя, учитывая его специфические вкусы, вряд ли он проявлял к ней интерес.

Гарленд опросил преподавателей Роули. Те единодушно характеризовали погибшего студента как способного, но ленивого. Соседи по Гарден-билдинг утверждали, что он был шумным и не считался с окружающими. Оценки дружков Роули, как и следовало ожидать, оказались добрее, однако я почти не заметила искренности. У меня создалось впечатление, что Роули был задирой и хулиганом. Его смерть даже друзья восприняли чуть ли не с облегчением.

Оставив остальные свидетельские показания назавтра, я углубилась в отчет патологоанатома, из которого узнала, что все свежие трупы, погруженные в воду, опускаются на дно в одинаковом положении — лицом вниз, со свешенной головой, и что раны на лице Адама Роули соответствуют этому положению. Следовательно, есть основания предполагать, что перед смертью Адам Роули не подвергался насилию, однако патологоанатом не может это утверждать. Легкие Роули были раздуты и отяжелели от жидкости, в его дыхательных путях и животе содержались ил и другие инородные включения из реки. Тем не менее, сообщал патологоанатом (я невольно прочла эти строки назидательно-сердитым тоном, который часто слышала у Глена Ханшоу), это не является доказательством утопления, поскольку «в ходе аутопсии не обнаружено признаков, характерных для утопления. Необходимо исключить все остальные причины смерти». Речной мусор мог попасть в организм Роули за время его долгого пребывания в воде.

Не исключено, что попаданию жертвы в реку предшествовало какое-либо другое катастрофическое событие. Патологоанатом предупреждал, что концентрация алкоголя в крови могла понизиться, так как труп впитал большой объем воды, однако с разумной долей уверенности утверждал, что у жертвы была сильная интоксикация. С учетом вышеперечисленного, патологоанатом брал на себя смелость предположить, что вероятной причиной смерти стало утопление.

Я закатила глаза. Типичный отчет опытного эксперта-перестраховщика! Рид Гарленд в своем следственном заключении проявил куда большую решительность. Впрочем, копам всегда хочется любой ценой сколотить крепкое дело. Коронер тоже это заметил, но не поддался на провокацию. Пожалуй, в данном случае открытый вердикт вполне оправдан. Но сколько вопросов осталось без ответа, на долгих семь лет повиснув в памяти детектива! Кто дал Адаму Роули снотворное? Зачем он пошел в ту ночь на реку? Сам упал в воду или его столкнули? Кто хотел его смерти? И почему из всех его друзей и знакомых именно Ребекку Хауорт так сильно расстроила смерть Адама?

А меня мучил еще один, самый трудный вопрос: если Гарленд за семь лет так и не раскрыл эту тайну, что могу сделать я?

— Профессор Стануэлл Уэсткотт? Третий квадрат, шестнадцатый подъезд, — сообщил дежурный привратник колледжа Латимер, чем привел меня в полное замешательство.

Когда, проигнорировав очередную белую табличку с надписью «Колледж закрыт для посещений», вошла в сторожку и гул городского транспорта стих за моей спиной, я почувствовала себя Алисой в Зазеркалье. Низкорослый толстобрюхий охранник (хорошо хоть без шляпы) стал гораздо услужливее, после того как я предъявила служебное удостоверение и по-дружески улыбнулась, чтобы смягчить официоз. Он метнулся из-за стола и вызвался лично проводить меня до кабинета профессора Уэсткотта.

Я пошла за ним по ухоженным газонам внутренних двориков, которые, как он объяснил, называются «квадратами». («Вот этот выстроен в начале шестнадцатого века, а вон тот — на девяносто лет позже; вон те „новые здания“, несмотря на их название, были пристроены в Викторианскую эпоху; слева от меня, где ступеньки, столовая».) Привратник устроил мне блицэкскурсию, но в какой-то момент я перестала его слушать и представила, как юная Ребекка Хауорт вбегает в арку, разделяющую первый и второй квадраты, торопясь на лекцию, вечеринку или свидание с заносчивым красавчиком Адамом Роули.

День выдался холодный и пасмурный, и почти во всех окнах, глядящих на лужайки-квадраты, горел свет. На дорожки, по которым мы шли, падали перекрестные тени. Я, обычно не слишком чувствительная к общей атмосфере места, невольно содрогнулась. На мгновение мне почудилось, будто мы вторгаемся в царство привидений. Мы прошли под арочным сводом, увитым голыми ветвями какого-то растения, и очутились в третьем, самом большом «квадрате», украшенном элегантной колоннадой из теплого золотистого камня, которому этот город во многом был обязан своей красотой.

— Шестнадцатый подъезд, — объявил мой гид-провожатый, останавливаясь перед входом с деревянной табличкой, на которой были перечислены четыре фамилии со всеми положенными регалиями: докторская степень, звание профессора (в их числе был и тот, к кому я шла). — Кабинет профессора Уэсткотта на втором этаже, справа. Если он вас ждет, его дуб будет открыт.

Я понятия не имела, что это значит, но решила не уточнять, опасаясь очередной лекции. Поднимаясь по пыльным деревянным ступенькам, я испытывала тревожное волнение. В телефонном разговоре заместитель директора колледжа был краток и довольно невразумителен. Я бы побеседовала с самим директором, но мне сказали, что он уехал и вместо него меня примет профессор Уэсткотт. Ждать я не могла.

Добравшись до верхней лестничной площадки, я увидела распахнутую тяжелую дверь, покрытую темным лаком. За ней белела вторая дверь, более традиционная — из белой крашеной панели. Она была закрыта. Я быстро оглядела обе створки. Наверное, говоря про дуб, привратник имел в виду внешнюю темную дверь. Неудивительно, что я чувствовала себя здесь крайне неуютно, будто попала в чужую страну без путеводителя и с трудом понимая местный язык. Я постучалась в панельную дверь, услышала долетевшее изнутри приглушенное «войдите» и толкнула створку.

Кабинет профессора Уэсткотта был большим, темным и страшно захламленным. Я остановилась на пороге и покосилась на пол, боясь споткнуться о кипы книг и бумаг, наваленных на ковре. Очень яркая настольная лампа служила единственным источником света, если не считать высоких окон с тяжелыми шторами, едва пропускавшими серые дневные лучи. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами. Казалось, они тоже поглощают свет и разносят запах затхлости. Во всяком случае, я надеялась, что этот «аромат» исходит от книг.

— А, полиция! — раздался голос из темноты за лампой. — Простите за беспорядок. В данный момент я пребываю в объятиях Вергилия, готовлю новый выпуск «Георгик» для университетского издательства, с головой зарылся в книгах и совсем запустил кабинет. Вы знакомы с Вергилием, констебль Керриган?

— Только заочно. Но вы занимаетесь интересной работой, — вежливо сказала я.

— Сомневаюсь. — Он вышел из-за стола, и я увидела высокого мужчину с лысиной, окаймленной редкими седыми волосами, и в очках с толстыми стеклами, выдающими завзятого книгочея. — Однако спасибо на добром слове.

Замдиректора колледжа оказался гораздо приятнее, чем я думала после нашего телефонного разговора. Он явно старался избавить меня от смущения, будто имел дело с напуганной студенткой. Признаться, в его обществе я и впрямь ощущала себя робкой восемнадцатилетней девчушкой, дрожащей перед экзаменом, хоть была на целых десять лет старше и к тому же служила констеблем столичной сыскной полиции.

Возле двери стояло маленькое малиновое кресло, заваленное книгами и бумагами. Уэсткотт указал на него.

— Садитесь, пожалуйста. Скиньте куда-нибудь эти вещи.

Мне понадобилась минута, чтобы убрать с кресла весь хлам. В бумажном ворохе неожиданно обнаружился носок цвета хаки. Я осторожно повесила его на стопку книг у моих ног. Наконец усевшись, я наткнулась на острый внимательный взгляд профессора Уэсткотта, который успел занять кресло с прямой спинкой в центре комнаты.

— Простите, что был с вами краток по телефону. Терпеть не могу этот чертов аппарат! Он всегда звонит не вовремя! Итак, вы хотели спросить меня про какого-то студента.

Опешив от столь стремительного перехода, я поспешно полезла в сумочку за блокнотом.

— Точнее, про двух студентов. Они учились здесь лет семь назад. Не знаю, помните ли вы их…

Он взмахнул длинной рукой. Может, этот жест означал, что семь лет всего лишь мгновение. Наверное, человек, который день и ночь думает о литературе и истории Древнего Рима, по-другому воспринимает время.

Я быстро объяснила, что расследую убийство Ребекки Хауорт, и меня интересуют подробности истории с Адамом Роули.

— Роули… — повторил профессор Уэсткотт. — Ах да, мальчик, который утонул. Трагический несчастный случай!

— Недавно я разговаривала с главным инспектором сыскной полиции, который расследовал это дело. У него есть подозрения, что это убийство.

— Подозрения, но не доказательства, — произнес профессор Уэсткотт, и мне показалось, что он мыслями витает где-то далеко. — Инспектора я тоже помню. — Он сел закинув ногу на ногу и разгладил на костлявой коленке штанину из темно-зеленого вельвета. — Боюсь, ничем не смогу помочь. Во время расследования профессура колледжа тесно сотрудничала с полицией, и в результате коронер вынес открытый вердикт. Разумеется, мальчик был пьян. В такую ночь молодежь всегда напивается и творит вакханалию. Корни этого праздника восходят к языческим временам, хоть студентам в общем-то все равно. Сейчас, по христианской традиции, на первое мая устраивается псевдорелигиозная церемония. Вы знаете, что происходит в башне Магдален? Нет? Певчие из университетского хора поют евхаристический гимн, славя рождение нового дня. Правда, на берегу почти ничего не слышно. В мое время молодые люди садились в лодку, плыли по реке и слушали пение с воды. Теперь уже так не делают. Нынешним молодым лишь бы напиться. А жаль!

— Это все очень интересно, — попыталась я вернуть профессора к нужной теме, понимая, что разговаривать с ним не так-то просто. — Насколько я знаю, тело Адама нашли не сразу.

— Конечно, нет. Айсис течет быстро. — Он посмотрел на меня с хитроватым прищуром. — Это местное название Темзы, моя дорогая. От латинского «Тамесис». Мне оно кажется более благозвучным, особенно когда речь идет о столь важном водном бассейне.

— Наверное, это было тяжелое время для колледжа? — упиралась я. — Студенты сильно встревожились?

— Не только они, но и профессура. Потрясение было огромное. — Он встал и поманил меня к окну в другом конце кабинета. — Отсюда видна садовая территория колледжа. Все пространство от моста до той ивы справа принадлежит колледжу Латимер. Девять месяцев в году здесь невероятно красиво. Но в декабре, к сожалению, любоваться особо нечем.

Я согласилась, глядя на темную реку с унылыми берегами, поросшими жалким кустарником и деревьями с голыми, свисающими в воду ветвями. Цветочные клумбы, которые оживляли пейзаж в иное время года, зияли темно-коричневыми проплешинами на лужайке с безупречно подстриженной травой. Вдоль реки, от моста до дерева, которое показал мне профессор, тянулся забор из узкого штакетника.

— Забор поставили после трагической смерти мистера Роули. Честно говоря, я жалею, что нам пришлось испортить один из красивейших видов Оксфорда. Мы извлекли урок из случившегося — на мой взгляд, этого достаточно, — но, естественно, не могли оставить без внимания соображения безопасности и соответствующие страховые гарантии. Наш казначей был очень убедителен. К тому же установка заграждения входила в рекомендации коронера, которые мы исполнили досконально.

Он опять сел и дождался, когда я вернусь в свое кресло.

— Кроме того, мы провели собственное расследование, чтобы выяснить, не в этих ли стенах Адам Роули приобрел выпитые им таблетки. Он провел вечер в университетском баре, и у нас возникли подозрения, что там находился человек, который распространял наркотики среди студентов. К нашему великому сожалению, мы с деканом обнаружили, что один студент последнего курса, химик — что, наверное, неудивительно, — изготавливал галлюциногены. И хотя, насколько нам стало известно, он не продавал их Адаму Роули, мы его немедленно отчислили. Такое поведение категорически недопустимо, и это четко прописано в наших правилах, с которыми знакомятся все поступившие в колледж студенты.

— Адам выпил снотворное, — сказала я. — Это не совсем то, что нужно для веселого времяпрепровождения.

Он развел руками.

— Мне незнакомы такие забавы, как прием запрещенных химических препаратов, моя дорогая. Но я догадываюсь, что, глотая такие препараты, нельзя быть уверенным в их действии. Боюсь, мистера Роули обманули — продали не те таблетки, которые он хотел. Однако он приобрел их скорее всего за пределами колледжа Латимер.

— Вы что-нибудь знаете о том, что случилось с Ребеккой Хауорт? — решила я сменить тему. — Она на целый год бросила учебу. Кажется, у нее был нервный срыв.

— Я ее помню, — кивнул профессор Уэсткотт. — Очень симпатичная девочка. Конечно, они очень молоды, эти студентки, и с каждым годом становятся все моложе. — Он позволил себе легкий смешок. — Принимают все слишком близко к сердцу. Разумеется, в таком состоянии она не могла готовиться к «скулс».

Я озадаченно посмотрела на профессора.

— «Скулс» — это экзамены, которые сдают студенты последнего курса.

«Идиотский жаргон! — раздраженно подумала я. — Почему бы не сказать просто — „выпускные экзамены“?»

— Разумеется, руководство колледжа было обеспокоено. Нам не хотелось, чтобы она пострадала из-за смерти сокурсника. Но с другой стороны, мы опасались давать отсрочку, ведь ее примеру могли последовать другие студенты. Бросать учебу на целый год недопустимо. Ребекке повезло: у нее был хороший защитник в профессорской — ее куратор. Он оказался весьма настойчив.

— Ее куратором был…

— Доктор Фаради. Он больше здесь не работает.

При упоминании о Каспиане Фаради по лицу замдиректора пробежала мрачная тень.

— Вы, я вижу, его недолюбливали?

— Я ценил его профессиональные качества, — уклончиво ответил Уэсткотт. — Он очень способный историк.

— Когда он уволился?

— Лет пять назад. Или шесть. Насколько я знаю, сейчас он живет в Лондоне.

— Мне наверняка удастся его найти.

Профессор удивленно посмотрел на меня.

— Полагаете, это необходимо?

— Да, мне хотелось бы с ним побеседовать. — Я пошла на риск: — А позвольте спросить: почему он уехал из Оксфорда?

— Позволяю.

Повисла неловкая пауза. Профессор Уэсткотт смущенно кашлянул.

— Извините, преподавательская привычка. Я отучаю своих студентов пользоваться этим оборотом речи.

— Хорошо, учту на будущее. — Я подалась вперед. — И все же, профессор Уэсткотт, почему Каспиан Фаради ушел из колледжа Латимер? Насколько я понимаю, причина должна быть веская.

Университетские друзья Ребекки уже ввели меня в курс дела. По их словам, отношения между студенткой и куратором зашли чересчур далеко. Интересно, подтвердит ли это мой собеседник?

Профессор Уэсткотт долго смотрел в пространство за моим левом ухом, а когда наконец заговорил, все-таки увильнул от прямого ответа:

— Видите ли, после смерти Адама Роули колледж пережил трудные времена. Под руководством директора мы начали тщательную проверку всего учебного заведения и его сотрудников. Результаты проверки оказались весьма удовлетворительными. Мы убедились, что колледжу Латимер практически нечего скрывать. И хотя наша с вами беседа доставляет мне огромное удовольствие, к сожалению, я больше ничем не смогу вам помочь.

Намек был довольно прозрачным: профессор вежливо меня выпроваживал. Но прежде чем оставить его наедине с любимыми книгами, я не удержалась и спросила:

— Вы помните лучшую подругу Ребекки, Луизу Норт? Она изучала право.

Замдиректора немного подумал, потом пожал плечами.

— Простите, нет. Если она училась на юриста, то наверняка проводила много времени на юридическом факультете и в университетской библиотеке. Юриспруденция — сложная наука.

К тому же Луиза не была «очень симпатичной девочкой» и не страдала нервными срывами. Бедная Луиза, вечная тень Ребекки! Мне бы на ее месте было обидно.

Профессор Уэсткотт встал и придвинул к стене кресло.

— Извините, что тороплю, но через пять минут у меня начнутся занятия.

— Нет-нет, это вы меня извините, я не хотела вас задерживать. Спасибо, что уделили мне время. — Я быстро собрала свои вещи, пожала ему руку и пошла к выходу. В дверях задержалась и обернулась. — Можно задать последний вопрос? Скажите, когда закончилась тщательная проверка, показавшая, что колледжу нечего скрывать?

— Э… лет пять назад. Может быть, шесть, — ответил профессор, слегка прикрыв веком один глаз, смотрящий на меня сквозь толстую линзу очков. Мне показалось, что он подмигнул.

ЛУИЗА

На обратном пути в Лондон Гил изо всех сил старался меня очаровать. К своему стыду, я почти сразу начала смеяться над его шутками. Впрочем, говорить было легче, чем молчать, и не успела я оглянуться, как мы подъехали к моему дому.

Я замешкалась: мне не хотелось открывать дверцу и выходить из машины. За время поездки мы с Гилом странно сблизились, между нами установилась на удивление непринужденная дружеская атмосфера. Здесь, в салоне автомобиля, был совсем другой мир, за его пределами нам уже не удастся так свободно общаться. Даже если он просто играет со мной — плевать! Все равно приятно.

Когда Ребекка встречалась с Гилом, я решительно не понимала, что она в нем находит, кроме смазливой внешности. Однако тогда он не стремился открыться мне с лучшей стороны. Я и не подозревала, что Гил может быть таким — милым, веселым, внимательным. Пока он следил за дорогой, я украдкой его разглядывала. Гил или не замечал, или ему было все равно. Интересно, почему он вдруг обратил на меня внимание? Ответа я так и не придумала. Верить в то, что я всегда интересовала его больше Ребекки, — полная чушь!

Гил заглушил мотор и теперь сидел рядом со мной абсолютно неподвижно. Что ж, пора идти. Не могу же я провести в его машине всю ночь!

— Спасибо, что подвез, — вежливо произнесла я, — хоть и не обязательно было доставлять меня к самому дому.

— Несколько часов назад мы уже спорили об этом. К тому же мне было с тобой приятно. — Он легонько дернул меня за кончик хвоста. — Тебе надо ходить с распущенными волосами.

Я покачала головой.

— Это неряшливо.

— Нет, это свободно, — возразил он и, взяв меня за руку, принялся изучать тыльную сторону моей ладони. Потом повернул руку ладонью вверх. — У тебя длинная линия жизни. Счастливая!

— Может, у тебя и хрустальный шар имеется? Или ты гадаешь на картах Таро?

— Ш-ш-ш! — Он сдвинул брови. — У меня уже начались озарения. Я вижу, что завтра вечером ты будешь ужинать с темноволосым мужчиной.

— Не болтай глупости! — Я убрала руку и полезла в сумочку за ключами.

— Как же с тобой сложно! — вздохнул он.

Я подняла голову и наткнулась на внимательный взгляд Гила. У меня перехватило дыхание при виде его мрачного лица. Показалось, что в эту минуту он испытывал ко мне неприязнь. Однако спустя секунду Гил грустно улыбнулся и вновь стал обаятельно мил.

— Мне что, все время придется тебя уговаривать? — тихо спросил он.

— Уговаривать? А чего ты хочешь?

— Чтобы ты со мной поужинала. Завтра вечером. Это было бы для меня большой честью, — произнес он шутливо официальным тоном.

Я должна была сказать «нет», но почему-то не смогла и согласилась. Мы договорились, что он заедет за мной в половине восьмого.

— Куда мы пойдем?

— Увидишь.

— Мне это не нравится! — Я сердито сверкнула глазами. — Если не скажешь, куда мы идем, я не буду знать, как одеться. Ты ведешь себя как диктатор!

— Неужели? А мне кажется, так романтичней. — Гил усмехнулся, и я поняла, что он не уступит.

— Ладно. Встречаемся завтра вечером здесь, в половине восьмого. Но если я приду в спортивном костюме или в пижаме, виноват будешь ты!

— Что бы ни случилось завтра вечером, пижама тебе точно не понадобится.

— А ничего и не случится. — Я открыла дверцу и начала выбираться из машины. — Я согласилась с тобой поужинать, и только.

— Что ж, посмотрим.

Тряхнув головой, я захлопнула дверцу и быстро пошла по дорожке к дому. Ни разу не обернулась, хоть это стоило мне большого усилия воли.

Уже в доме я взглянула на часы и с удивлением обнаружила, что еще не так поздно — только начало седьмого. Гил назначил мне свидание, но даже не поцеловал напоследок. Может, не хотел целовать? Тогда зачем пригласил на ужин? Видимо, ему, так же как и мне, понравилось наше общение. Я бродила по кухне, нервно покусывая ноготь на большом пальце. Пожалуй, ради такого случая стоит принарядиться. Мне хотелось хорошо выглядеть. Я вышла в темный холл, заглянула в зеркало и увидела в нем лишь бледный овал лица.

— Что бы на моем месте сделала Ребекка? — спросила я вслух.

Мне повезло: моя парикмахерша согласилась принять меня завтра утром — ей только что позвонила клиентка, записанная на это время, и сказала, что не сможет прийти. Перепрыгивая через ступеньку, я помчалась на второй этаж, распахнула встроенный шкаф в спальне и принялась ворошить вешалки. Столько вещей, а надеть нечего!

На следующее утро эта проблема разрешилась. Курьер принес мне большую коробку, перевязанную кокетливым бантом. В ней оказалось простое черное платье. При виде ярлыка у меня глаза полезли на лоб: оно наверняка стоит бешеных денег! Примерив обновку, я обнаружила, что Гил не ошибся с размером. Платье красиво облегало фигуру. Узкая юбка до колена, глубокое декольте, открытая спина. Он купил еще и туфли на высоких тонких каблуках с алыми подметками. Кроме того, в коробке оказалась шелковая лиловая шаль точно такого же цвета, как засос у меня на шее. Я почти не сомневалась, что Гил нарочно выбрал этот оттенок: такие шуточки в его стиле.

Когда я развернула шаль, мне на колени упала коробочка духов, и мое настроение испортилось. Я сразу узнала любимые духи Ребекки — точно такой же флакон вынесла из ее квартиры. Мне оставалось только догадываться, почему он захотел, чтобы от меня пахло тем же ароматом.

Впрочем, ничего страшного не случится, если я ему подыграю. Я перестала хмуриться и загадочно улыбнулась. Этот наряд требовал дополнений, и я точно знала каких. В ожидании завтрашнего ужина меня охватила легкая дрожь приятного нетерпения. Что бы ни случилось, это в любом случае будет интересно.

Глава 9

МЭЙВ

Через лицензионное агентство я узнала, что Каспиан Фаради водит черный «астон-мартин» 1971 года выпуска — мечту любого автоколлекционера по шестизначной цене. Признаться, это меня не удивило. Как и то, что он живет в доме с двумя входами и шестью спальнями в тихом и зеленом элитном Хайгейт-Вилледж. Историк заработал кучу денег на трех популярных исторических романах, не говоря уже о телесериале, который вышел на экраны одновременно с его новой книгой, которая сейчас, перед Рождеством, красовалась в твердом переплете в витринах всех книжных магазинов. А «Гугл» в очаровательных подробностях информировал меня о том, что Фаради удачно женат на дочери магната пищевых полуфабрикатов.

Холодным ясным днем я приехала в Хайгейт для разговора с Каспианом. Ожидая увидеть заносчивого, даже кичливого богача, я и подумать не могла, что он пригласит на нашу встречу своего адвоката. Такое начало не предвещало ничего хорошего, и мои опасения подтвердились.

Разговаривая со мной по телефону, историк нервничал и ершился. Мне как детективу обычно нравились подобные собеседники: если человек волнуется и запирается, значит, ему есть что скрывать, ну а я догадываюсь о его тайнах и потому нахожусь в выигрышном положении. Лучше всего задавать вопросы, заранее зная ответы, ибо ложь зачастую бывает гораздо откровеннее правды.

Войдя в уютную, элегантно обставленную гостиную Каспиана Фаради и увидев в кресле тучного мужчину средних лет с двойным подбородком и хмурым бульдожьим взглядом, я поняла, что не услышу обстоятельного рассказа — ни лживого, ни правдивого.

— Мой адвокат Эйвери Мерсер, — произнес Фаради у меня за спиной, и в его тоне прорезались нотки самодовольства.

Открыв парадную дверь, историк буквально втащил меня в дом: не дай Бог, соседи увидят на его крыльце полицейского (хоть я и была в штатском), и не приведи Господь, чтобы богатая красавица Делия Фаради вернулась с шопинга раньше, чем я уйду! Я не сомневалась, что он утаил от супруги и сам факт, и причину моего визита, а если мы с ней благополучно разминемся, так и оставит ее в неведении. Есть вещи, о которых женам знать не следует. Тем более что благоверная Каспиана обеспечила ему неплохой выбор места жительства: помимо лондонского дома у семьи имелись вилла на юге Франции, особняк в Лейк-Дистрикт,[20] двухквартирный дом в Нью-Йорке и шикарная парижская квартира с видом на площадь Вогезов. С помощью истории на такую красоту не заработаешь.

Я сделала вид, что обиделась:

— Кажется, по телефону я дала ясно понять, мистер Фаради, что хочу с вами просто побеседовать. Вам не было необходимости приглашать на наш ни к чему не обязывающий разговор законного представителя, ведь вы не подозреваемый… — Я сделала короткую паузу. — Во всяком случае, пока.

«Бульдог» в кресле зашевелился.

— Мой клиент попросил меня приехать, потому что не знал о причине вашего к нему интереса. Так что, пожалуйста, не надо делать поспешных выводов из факта моего присутствия.

Я холодно улыбнулась адвокату и сосредоточила внимание на Каспиане Фаради, который сел в кресло у окна, спиной к свету. Старый трюк! Впрочем, возможно, это не признак виновности, а всего лишь привычка.

Когда историк открыл парадную дверь, мне сразу же бросилось в глаза, что он сильно постарел с тех пор, как снялся для обложки собственной книги. Коротко стриженные светлые волосы поседели и поредели классическим образом — в форме буквы М. На фотографии, которую я уже видела раньше, у него был высокий лоб, который со временем превратился в откровенную лысину. Темный загар не скрывал морщинок, окружающих поразительно голубые глаза, а под черной интеллигентской рубашкой поло угадывались рыхлый подбородок и намечающееся брюшко. «Последствия слишком сытой жизни», — диагностировала я.

Несмотря на все это, он по-прежнему был привлекателен: высокий, широкоплечий, красивые руки и низкий звучный голос. Из его водительского удостоверения я знала, что ему сорок четыре года, он любит лихачить за рулем: свидетельством тому девять отметок о превышении скорости. Значит, Каспиану свойственны безрассудство и импульсивность. Я надеялась использовать эти качества против него. Однако Эйвери Мерсер всем своим видом выражал готовность затормозить своего клиента и не дать ему выйти за рамки. Мысленно вздохнув, я огляделась, выискивая, куда бы сесть. Возле двери стоял маленький стул. Я перенесла его к окну и поставила рядом с Фаради, чем вызвала его явное неудовольствие.

— Не возражаете? Мне нужен свет, иначе не смогу прочесть собственные записи, — объяснила я, широко улыбнувшись.

Он в замешательстве осмотрел комнату, где было достаточно других подходящих для меня мест, но, как я и предполагала, вежливость победила.

— Пожалуйста, садитесь куда хотите. Правда, здесь есть более удобные стулья.

— Ничего, сойдет и этот. — Я уселась получше и почувствовала, что стул подо мной слегка пошатнулся. — Он что, старый?

— Английский ампир.[21] Но если он до сих пор не сломался, думаю, переживет и наш с вами, как вы сказали, «ни к чему не обязывающий разговор».

— Я буду осторожна.

Фаради любезно улыбнулся и украдкой взглянул на своего адвоката — видимо, проверяя, есть ли повод для беспокойства.

Я задала первый вопрос:

— Я приехала поговорить с вами о Ребекке Хауорт. Вы можете рассказать, как вы с ней познакомились?

— Первый раз мы увиделись, когда она подавала документы в Оксфорд. Я проводил с ней собеседование. Это было в декабре, перед тем как она начала учиться… значит, больше десяти лет назад. — На его лице мелькнуло удивление. — Надо же, как давно!

— Вы помните ваше первое впечатление?

— Она, несомненно, была очень способной девушкой — начитанной, с отличными знаниями. И главное, обладала живым пытливым умом, а это как раз то, что мы искали в наших студентах. Они должны не просто зубрить факты, но и уметь делать собственные выводы, иначе им незачем учиться в Оксфорде.

— Ребекка умела?

— Конечно. Помню, я поразился ее уверенности и быстроте, с какой она реагировала на новые идеи, которые я ей предлагал. Многие молодые люди теряются, если начинаешь оспаривать их точку зрения, но ей нравились такие дискуссии. Я нисколько не сомневался, что ее примут в колледж Латимер. На следующий год, в октябре, она приступила к учебе и, кажется, довольно быстро освоилась.

— Вы были ее куратором?

— Одним из них. В колледже было три преподавателя истории, и мы обучали студентов по очереди. Кроме того, Ребекка ходила на занятия в другие колледжи, где занималась по тем предметам, в которых мы не были специалистами. Разумеется, исторический факультет составил программу лекций. Но к сожалению, я не знаю, насколько исправно она их посещала: лекции были в основном факультативными.

Он держался и говорил так любезно и открыто, словно ему нечего было скрывать, и в душе у меня зашевелился червячок сомнения. Однако я уже знала, что в этой истории не все гладко.

— В каких отношениях вы были с Ребеккой?

— Я ее учил. Поддерживал и направлял там, где это было уместно.

— Насколько мне известно, вы добились, чтобы ей дали отсрочку от экзаменов.

— Я сделал бы то же самое для любого из моих студентов, — произнес Каспиан Фаради все таким же спокойным голосом, но при этом подался вперед в кресле, уперся локтями в колени и сцепил руки в замок.

— По словам одного человека, с которым я беседовала в колледже Латимер, вы выдержали целую баталию.

— Кто вам сказал?

— Один из руководителей колледжа, — уклончиво ответила я, не считая нужным уточнять.

Он вздохнул.

— Их упрямство не имело оснований. Ребекка была очень способной студенткой. На мой взгляд, она заслуживала степень с отличием первого класса. Ей требовалось пережить трудный период. Она не смогла бы показать себя с лучшей стороны, сдавая выпускные экзамены через три недели после смерти одного из своих друзей.

— Вы знали Адама Роули?

— Кого? А, того мальчика, который погиб! Нет. Он не был моим студентом, и я его не запомнил. А сейчас даже забыл, как его зовут.

Что ж, понятно: Адам был эпизодическим персонажем в драме жизни Каспиана Фаради, где существовал лишь один герой — сам Каспиан.

— Вы сказали, что, сдавая экзамены в срок, Ребекка не смогла бы показать себя с лучшей стороны. Но в итоге она все равно не получила степень бакалавра с отличием первого класса.

Историк отмахнулся.

— Совсем не просто сдать выпускные экзамены после годового перерыва. Конечно, ей понадобилось немало усилий, чтобы справиться с этой задачей. Тем более что она долгое время приходила в себя после нервного потрясения.

— Как я поняла, вы давали ей дополнительные уроки.

Прежде чем ответить, он взглянул на адвоката, и я сдержала усмешку: что ж, все ясно — разговор свернул на опасную тему.

— Да, я дал ей несколько уроков, неофициально. По правилам колледжа студенты после такого перерыва не имеют права посещать занятия. Но я решил, что она заслуживает большего, и нарушил правила. Мне всегда претила удушающая атмосфера колледжа Латимер с его строгими догмами и предписаниями. Руководство сковано рамками традиций и не видит в студентах живых людей.

— А вы смотрели на Ребекку не только как на студентку, верно?

— Что вы имеете в виду? — В его бархатистом голосе появилось раздражение.

— Мне говорили, вы с Ребеккой стали очень близки, когда она вернулась в Оксфорд. Как я поняла, вы вступили с ней в сексуальную связь. Такое поведение преподавателя трудно назвать уместным, не так ли?

— Так вам и это известно? — Он по-прежнему старался держаться небрежно и расслабленно, но его руки были так крепко стиснуты, что от напряжения побелели костяшки пальцев. — Вообще-то мы не делали ничего дурного. Она была взрослой и официально уже не являлась моей студенткой. Признаться, мы и раньше испытывали влечение друг к другу, но между нами ничего не было до тех пор, пока она не вернулась в Оксфорд сдавать выпускные экзамены. И потом, она первая начала эти отношения.

Друзья Ребекки, с которыми я разговаривала в пабе, изложили совсем другую версию событий. По их словам, Фаради активно ухаживал за девушкой, пытаясь втереться к ней в доверие. Приглашал к себе (он снимал дом в Коули) на ужины и коктейли, ограждал от университетских друзей. И Ребекка, которая еще не совсем пришла в себя после прошлогодних событий, влюбилась в красавца куратора и уступила его домогательствам.

— Как долго длились эти отношения?

— Пару месяцев. Потом я уехал в Беркли преподавать на летних курсах, а она все равно не собиралась оставаться в Оксфорде после сдачи экзаменов. Вряд ли ей там нравилось. Слишком много неприятных воспоминаний. — Он взглянул на меня. — Мы оба знали, что наш роман скоро закончится. Это было мимолетное увлечение, но очень приятное для нас обоих.

— Ну разумеется.

Дебз, ненадолго оторвав обожающий взгляд от Лео, с возмущением поведала мне, как бесцеремонно и внезапно Каспиан Фаради бросил Ребекку: собрал вещи и в тот же день улетел в Калифорнию. Ребекка пришла в замешательство: она не ожидала такого поступка от человека, которому доверяла и которым восхищалась. Но какой смысл сейчас укорять Фаради? Разбить чье-то сердце еще не преступление. Однако его поступок не вызывал во мне уважения.

— И что было потом? — поинтересовалась я.

— Не понимаю, о чем вы, — насторожился Каспиан.

— Ну, вы улетели в Штаты, а Ребекка уехала из Оксфорда. Вы продолжали общаться?

— Когда стали известны результаты экзаменов, я получил от нее имейл. Конечно, она была разочарована, что ей присвоили степень с отличием второго класса. Эта оценка не в полной мере отражает ее способности. — Он пожал плечами. — Но такой результат все же лучше, чем ничего. Едва ли впоследствии он как-то помешал ее карьере. Оксфордский бакалавр с отличием, пусть даже второго класса, ценится высоко.

— Значит, вы продолжили отношения, переписываясь по электронной почте?

— Я человек занятой. Сейчас даже больше, чем тогда. Но в то время я преподавал много часов в неделю и занимался собственными исследованиями. Мне некогда было поддерживать связь со своими студентами… и бывшими подружками.

— То есть вы вернулись в колледж Латимер и продолжили там преподавать?

— Да. Но уволился в конце следующего года.

Я посмотрела на него в упор.

— Я слышала, вы уволились посреди учебного года.

— Кажется, это был конец второго семестра. К сожалению, точно не помню.

— Почему вы ушли?

— По многим причинам. — Он опять заметно напрягся. — Мои обязанности были для меня слишком обременительны. Разрываясь между студентами и научной работой, я не мог как следует заниматься ни тем ни другим. В конце концов я решил оставить преподавание и сосредоточиться на сочинительстве.

— Вам помогли принять такое решение, не так ли? — Я мило улыбнулась. — Руководство колледжа узнало о вашем, как вы выразились, мимолетном увлечении Ребеккой. Кто им сказал?

Он сжал губы в ниточку.

— Не знаю, не спрашивал.

— Они расценили вашу связь иначе. И пришли к выводу, что такие отношения недопустимы.

— Как я уже сказал, атмосфера в Латимере всегда казалась мне удушающей. Мне не нравилось жить зажатым в тесные рамки нелепых правил. — Он вымученно улыбнулся. — Я стремился вырваться за пределы условностей, но в данном случае, на мой взгляд, не сделал ничего предосудительного. Уехал из Оксфорда, потому что почувствовал тягу к переменам, захотел испробовать себя на ином поприще. Мое решение оказалось весьма удачным. Думаю, вы не станете этого отрицать.

— Насколько я знаю, — вкрадчиво заговорила я, пропустив мимо ушей его бахвальство, — вас попросили уйти из колледжа Латимер, запретив преподавать и в других колледжах университета. С тех пор вы больше не работали со студентами. Вас занесли в черный список?

— Это необоснованный вывод. Я сам решил сменить род деятельности. И вовсе не потому, что меня не брали на работу из-за случившегося. — Он повысил голос, и адвокат, до того хранивший гробовое молчание, прочистил горло. К моей досаде, Фаради тут же взял себя в руки.

— Значит, вы больше не пытались устроиться преподавателем? — У меня не было возможности это проверить: я не могла получить информацию из всех второразрядных институтов англоязычного мира. Но Фаради об этом не знал.

— Я рассматривал несколько вариантов, хоть и понимал, что уже исчерпал себя в этой профессии, и попутно размышлял, что буду делать дальше. То, что мне не предлагали работу преподавателя, не удивляло: всем было ясно, что я увлечен другим.

Я видела, что самолюбие Каспиана до сих пор уязвлено. Его изгнали из учительского сообщества, и это было обидно, несмотря на богатство и славу.

— Когда вы последний раз виделись с Ребеккой?

— Лично? О Боже! — Он на секунду задумался. — Наверное, года три… нет, четыре назад. Она пришла на мою встречу с читателями, и мы с ней минуты две поболтали. Я подписал ей книгу, сказал, что она великолепно выглядит, и на этом мы распрощались. Я продолжил подписывать книги стоявшим за ней в очереди.

Я ласково улыбнулась историку.

— Это неправда. Может, подумаете и ответите еще раз?

— Я вас не понимаю, — произнес он ровным тоном и опять покосился на Мерсера. Адвокат внимательно изучал свои руки.

— Я знаю, что потом вы опять встречались с Ребеккой. Причем совсем недавно. Не три года, а месяцев пять назад.

— Нет же, больше я ее не видел!

— Нет, видели. Вы водили ее поужинать в маленький испанский ресторанчик в Марилебоне. — К счастью для меня, Ребекка записала это в своем настольном календаре. — Это было в июле, верно? В четверг. Где находилась в тот вечер ваша жена? Или мне следует задать вам другой вопрос: как вы объяснили ей свое отсутствие?

Фаради резко откинулся в кресле и закусил губу. Низкое зимнее солнце высветило пот, который каплями выступил у него на лбу и увлажнил волосы.

— Что ж, вы меня подловили! Да, мы встречались и ужинали вместе. Но это было всего один раз.

Я покачала головой.

— Боюсь, нет. Это было первый раз. Потом вы встретились с ней две недели спустя. И еще раз через неделю. Пятого августа вы прислали ей на работу цветы. — Об этом маленьком эпизоде мне поведала Джесс.

— Если вы все знаете, зачем тогда спрашиваете? — Фаради почти кричал.

— Потому что хочу услышать, что на самом деле между вами произошло. Кто кому позвонил? Когда вы опять стали любовниками? — Я уткнулась в свой блокнот, выдержала паузу (пусть думает, будто это все, что мне известно) и нанесла последний, сокрушительный удар: — И зачем два месяца назад вы перевели на ее банковский счет десять тысяч фунтов стерлингов?

— Мой клиент будет говорить с вами только при условии, что все это останется в тайне. Вы правы, полагая, что здесь не обошлось без преступления, но жертвой преступления стал мистер Фаради, — увесисто изрек Эйвери Мерсер.

— Вы уверены?

— Да, это так, — вновь заговорил Фаради, вызывающе вскинув голову. Благодаря вмешательству Мерсера он успел перегруппироваться. — Послушайте, я не хотел рассказывать о том, что произошло между мной и Ребеккой в этом году, потому что здесь нечем гордиться. Я не собирался изменять жене… и вообще не думал, что между нами что-то случится. Когда Ребекка позвонила, я обрадовался: она всегда мне нравилась, приятно было еще раз ее увидеть. Я с удовольствием с ней поужинал. Наша встреча казалась мне совершенно естественной. Но потом… ситуация вышла из-под контроля.

— Зачем она вам позвонила?

— Сказала, что недавно порвала со своим парнем и хочет пересмотреть все важные отношения прошлого, чтобы понять, где допустила ошибки. Честно говоря, мне показалось, что это всего лишь предлог.

«Честно говоря»? Из уст Каспиана Фаради это звучало смешно.

— Итак, в июле она попросила вас о встрече?

— Да. После этого мы пару раз поужинали. А в августе опять стали любовниками… После первого раза я прислал те цветы. Конечно, это было безумие. Я знал, что нельзя этого делать. Такому известному человеку, как я, трудно оставаться в тени. Рано или поздно меня должны были разоблачить. Но опасность придавала нашим свиданиям особую прелесть.

— А зачем это было нужно Ребекке? — сухо спросила я.

Фаради смотрел мимо меня, будто нарочно избегая моего взгляда.

— То-то и оно. Я думал, что наш возобновившийся роман доставляет ей удовольствие. У нас был великолепный секс… просто умопомрачительный. Он напомнил мне старые славные деньки. Но потом я понял: все это время она меня просто дурачила.

— Что же произошло?

— Ребекка начала меня шантажировать. Пригрозила рассказать о нашей связи моей жене. — Фаради напряг нижнюю челюсть. — Она с самого начала зарилась на мои деньги.

— Да, неприятная ситуация, — заметила я, даже не пытаясь подбавить в голос сочувствие: в конце концов, никто не заставлял его изменять супруге. — Сколько она у вас попросила?

— Пять тысяч фунтов.

— Но вы дали в два раза больше.

— Я с ней договорился: заплачу вдвое больше, лишь бы она никогда не появлялась в моей жизни и, разумеется, не пыталась связаться с моей женой. У меня были деньги, и я без труда дал ей обещанную сумму, только чтобы Ребекка оставила меня в покое.

— Вы в самом деле думали, что она выполнит свою часть договора? — Я откровенно удивилась.

— Да. Понимаете, Ребекка в целом была хорошим человеком. Шантаж противоречил ее натуре. Она призналась, что срочно понадобились деньги и она не знает, как еще их можно достать. Но вряд ли такой способ обогащения ей понравился. Тем более что между нами опять возникла душевная связь.

Мы с Мерсером скептически переглянулись. Что ж, пусть остается при своем мнении, однако еще ни один шантажист в мире не довольствовался разовым кушем. И Каспиан Фаради наверняка казался Ребекке ходячим мешком с деньгами.

— Я сказал ей, что она играет в опасные игры. Если бы Делия узнала о нашем романе, то убила бы нас обоих.

— Это всего лишь оборот речи, — быстро вставил Мерсер. — Не поймите его буквально.

— Где была Делия двадцать шестого ноября?

— За границей. Кажется, в Нью-Йорке, — опять встрял адвокат.

Я сделала пометку в блокноте.

— Проверим. Она водит машину?

Фаради покачал головой:

— У нее нет водительских прав. В любом случае ей незачем убивать Ребекку. Я заплатил, и Делия ничего не знала о нашей связи.

По крайней мере так он полагал.

— Самое обидное, что я дал бы Ребекке эти деньги, если бы она просто попросила. Она мне нравилась… очень. — Он опять взглянул на меня. — Вы замужем, констебль Керриган?

— Нет.

— Тогда вы вряд ли меня поймете. Ребекка была мне нужна… как отдушина. И дело не только в сексе… Мне не хватало остроты ощущений. Наши свидания были для меня праздником, бегством от повседневности, коротким отдыхом.

«Интересно, а Делия Фаради для тебя — тяжкая работа?» — подумалось мне.

Возле левого локтя Каспиана стояла фотография в серебряной рамке — портрет его супруги (я узнала Делию, потому что уже видела ее снимки в Интернете). Ухоженная, элегантная, слегка надменная дама. Едва ли она когда-либо добровольно пробовала пищевые полуфабрикаты своего папочки, хоть и шиковала на доходы с этого бизнеса.

— Когда вы узнали, что Ребекка вас просто дурачит, неужели это вас не огорчило?

— Поначалу я здорово разозлился, — тихо признался он. — Клял ее разными словами. Но в глубине души надеялся, что когда-нибудь мы с ней встретимся при других обстоятельствах и я смогу ее простить. Мне и в голову не приходило, что она так скоро умрет.

— Как вы сами понимаете, у вас был мотив для убийства.

— Но ее убил маньяк! Поджигатель — кажется, так его называют.

— Это еще не доказано. — Я сделала короткую паузу, дав ему время переварить мои слова. — Вы хотите рассказать мне про Ребекку что-нибудь еще?

— Нет. — Он поднялся с кресла и уставился в окно, скрестив на груди руки, а когда заговорил, его голос звучал отрешенно и задумчиво. — Знаете, Ребекка была невероятно живым человеком, буквально лучилась энергией. Когда мне сказали, что она умерла, я тут же вспомнил строки из «Цимбелина».[22] Они уже стали избитой фразой, но тем не менее. Вы знакомы с этой пьесой?

— К сожалению, нет. Надеюсь, вы меня просветите?

Он печально улыбнулся.

— В душе я по-прежнему педагог и поступлю так, как поступил бы на моем месте любой учитель: посоветую вам самой найти эти строки. Смотрите похоронную песню из четвертого акта.

Адвокат встал с кресла и вывел меня в холл, взглядом велев Фаради оставаться в гостиной, и плотно закрыл за собой дверь. Прежде чем что-то сказать, он долго буравил меня налитыми кровью глазами и тяжело дышал.

— Думаю, вы сами понимаете, Фаради не убийца. Да, он идиот, но он не мог убить эту девушку.

— Я еще не пришла ни к какому конкретному выводу.

— Пришли, только не хотите мне говорить. — Он хищно осклабился. — Простите ему эту маленькую оплошность, констебль Керриган. Уверен, впредь он будет благоразумней.

— Уверены? А вот мой опыт подсказывает, что подобные «маленькие оплошности», как правило, входят в привычку.

Мерсер пожал плечами.

— Это частное дело супругов, не так ли?

Я хотела ответить, но тут на дорожке перед домом зацокали острые каблучки, а затем в парадной двери повернулся ключ. Я инстинктивно отступила к стене. Дверная створка распахнулась, и на пороге возникла Делия Фаради, которая оказалась еще стройнее и красивее, чем я ожидала. Если бы ее омоложенное лицо не утратило естественную подвижность, оно скривилось бы в презрительной усмешке.

— Кто это, черт побери?

Мерсер остался невозмутим.

— Не беспокойтесь, Делия, это бухгалтерша.

— Какого рожна она делает в моем холле? А ну выметайся отсюда! — Она протиснулась мимо меня в гостиную, из которой мы только что вышли.

У меня мелькнула мысль пойти вслед за ней, показать служебное удостоверение и объяснить, по какой причине я здесь нахожусь, но я не смогла поступить так жестоко, тем более в этом не было необходимости.

— Спасибо, — проговорил Эйвери Мерсер одними губами.

Я сухо кивнула и направилась к выходу.

Покидая дом Каспиана Фаради, я была абсолютно уверена, что не стану заглядывать в четвертый акт «Цимбелина». Зачем тратить время? Чтобы убедиться в его поразительном уме? Но любопытство пересилило. Без двадцати два ночи я встала с постели, включила компьютер и не слишком изящно склонилась над монитором в поисках похоронной песни. Найдя ее, я поняла, что имел в виду историк.

Дева с пламенем в очах

Или трубочист — всё прах.[23]

Эти строки не шли у меня из головы и на следующий день. Я сидела в диспетчерской полицейского управления и вертела в руке авторучку, тупо глядя в пространство. «Всё прах»… Прах к праху, пепел к пеплу… Итак, опять тема сожжения. Мог ли Каспиан Фаради до смерти избить Ребекку, а потом методично обставить сцену преступления таким образом, чтобы она соответствовала «почерку» Поджигателя? Как ни удивительно, но я вполне себе это представляла, особенно вторую часть.

В хайгейтском доме было нечто нарочито показное. Антикварная мебель, тщательно продуманные интерьеры в духе доброго старого времени, когда мужчины были героями, а женщины знали свое место. Фаради педантичен в работе, внимателен к деталям. На мой взгляд, он с удовольствием устроил бы спектакль для полиции. Идея нас одурачить пришлась бы ему по душе. И что бы он там ни говорил насчет своего соглашения с Ребеккой, у него были причины желать ей смерти.

— У тебя озабоченный вид. — Роб плюхнулся на стул напротив меня и потянулся.

— Я думаю. Этот вид деятельности тебе незнаком, — бросила я.

— Я слышал, значение мыслительного процесса сильно преувеличено. — Он протянул мне несколько скрепленных степлером листов бумаги. — Ты запрашивала информацию на Гила Маддика из полицейской компьютерной базы. Вот, возьми. Тебе наверняка пригодится.

Я лихорадочно просмотрела страницы и расплылась в довольной улыбке.

— О Боже! Четыре года назад бывшая девушка Маддика получила охранный ордер[24] против него.

— Верю, — терпеливо произнес Роб. — Потом он его нарушил — явился к ней в квартиру и был арестован.

Однако судьи проявили великодушие. Маддик признал себя виновным и отделался штрафом. Я положила листы на стол.

— Этот парень мне сразу не понравился. Похоже, у него врожденная склонность к насилию. Держу пари, он наврал про то, что Ребекка сама сломала скулу.

— Да, его стоит как следует проверить. Ну что, съездим к мисс Хлое Сандлер?

— Конечно!

Адрес, который значился в распечатке из полицейского досье на Гила Маддика, до сих пор не изменился. Быстрый телефонный звонок подтвердил, что Хлоя дома, что она рада с нами побеседовать и вообще готова оказать содействие. Ее готовность только усилилась, когда она открыла входную дверь и увидела Роба, который сегодня был в должной мере неряшлив и выглядел на все сто. Сообразив, что в данном случае мне не стоит выпячиваться, я скромно села на стул у двери. Роб же устроился рядом с Хлоей на мягкой белой софе.

Пока он объяснял, кто мы такие и о чем хотим с ней говорить, я с интересом разглядывала гостиную. Хлое тридцать один год, но коллекция DVD-дисков на полках и куча вычурных безделушек на всевозможных поверхностях выдавали вкус тринадцатилетней девочки: на каминной полке выстроился оркестр из котят, играющих на крошечных музыкальных инструментах, на подоконнике рядом с безобразной ящерицей, усыпанной стразами, сидела эмалевая лягушка, по телевизору маршировало семейство хрустальных пингвинчиков.

У хозяйки, симпатичной, с огромными широко расставленными карими глазами, личиком в форме сердца и короткой стрижкой а-ля Луиза Брукс,[25] был тихий, с придыханием, голос. Мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать, что она говорит.

— Я уже несколько лет не общалась с Гилом. Позвонила ему после суда — извинилась за доставленные неприятности, и после этого все.

— Охранные ордера не дают просто так, — мягко заметил Роб. — Если вы его получили, значит, на то была веская причина. Пожалуйста, расскажите, что случилось.

Она смотрела на него, доверчиво хлопая глазками, и мне захотелось ее поторопить.

— Возможно, мне не стоило прибегать к такой крайней мере. Ведь в отношениях бывает всякое, правда? Но в то время моей соседкой по квартире была политически активная девушка, настоящая феминистка. Она ходила на уличные демонстрации, и все такое. Так вот, она заставила меня написать на него заявление.

— Что же произошло?

— Мы с ним встречались уже несколько месяцев, ходили на свидания, — улыбнулась она, — и все шло просто чудесно. Он был очень внимателен, добр и невероятно умен. Я до сих пор считаю его таким. Он мне действительно нравился.

«А ему наверняка нравилась лесть, которой ты его кормила», — подумала я.

— Мы еще не до конца узнали друг друга. А познакомились в баре — разговорились, когда бармен, проигнорировав его, спросил у меня, что я буду заказывать. Я сильно смутилась, но Гил обратил все в шутку. Обычно он вел себя как джентльмен.

Девушка говорила так, словно до сих пор не могла поверить в случившееся. Я тыкала кончиком авторучки в складку между листами блокнота, ожидая, когда же она перейдет к делу.

— Я не знала ни его друзей, ни коллег, поэтому мне пришлось полагаться только на собственную интуицию, когда он предложил с ним встречаться. Гил мне нравился, но я должна была как следует к нему присмотреться, вы понимаете? Не хотела торопиться и в то же время боялась, что он потеряет ко мне интерес.

— Да-да, конечно. — Роб сочувственно кивал, будто ему знакомы терзания одинокой женщины двадцати с лишним лет, которую хищники мужчины заставляют делать нелегкий выбор. Хотя, возможно, он действительно имел представление об этих проблемах. Роб никогда не рассказывал о своей личной жизни… во всяком случае, мне.

— Мы с ним не… ну, вы понимаете.

— Не спали вместе? — уточнила я. Мне надоели ее околичности.

На лице Хлои промелькнула тень оскорбленности, но потом девушка кивнула.

— И сколько времени вы так встречались?

— Три месяца. — Она невинно похлопала глазками.

Я готова была спорить, что у нее в спальне целая кипа книг и журналов с советами для женщин, а главная цель ее жизни — поскорее выйти замуж. Если хочешь продать корову, то не станешь отдавать молоко даром.

— В тот вечер он ушел на встречу с друзьями. У них был мальчишник. Я сидела дома и занималась разными женскими делами — ну там красила ногти. — Она протянула Робу руку, чтобы он полюбовался на ее безупречный французский маникюр. — Когда встречаешься с парнем, трудно выкроить время для подобных вещей. — Она помолчала. — В данный момент у меня никого нет, поэтому…

— Очень мило, — галантно заметил Роб. — И что же было дальше? Он к вам пришел?

— Часа в два ночи. — Она поморщилась. — Я не ждала его так поздно. Он колотил в дверь и орал. Напугал меня и разбудил соседей. Соня, которая жила со мной в одной квартире, пришла в бешенство. Это был даже не выходной — ночь с четверга на пятницу. Нехорошо так шуметь, когда людям с утра на работу…

— И что же вы сделали? — спросила я.

— Впустила его. — Она на мгновение обратила на меня свои огромные глазищи. — Ведь он не был мне совсем чужим. Сразу повела его к себе в спальню, потому что не знала, ляжет ли Соня спать. Если бы она застала его в этой комнате или на кухне, скандала не миновать. Она на него здорово разозлилась. Честно говоря, они с Гилом не ладили. Не успела я закрыть дверь, как он схватил меня и начал валить на кровать.

Она замолчала. Я видела, что воспоминания о тех событиях искренне ее расстраивают, и усовестилась своего нетерпения.

— Я пробовала его успокоить, но он меня даже не слушал. Он был пьян и, наверное, сам не понимал, что делает. В его действиях не было жестокости как таковой, он просто повалил меня на спину. Я кричала, просила прекратить, оставить меня в покое. Но он был гораздо сильнее меня, и я не могла вырваться. Он обзывал меня разными словами, говорил, что я слишком долго его динамила и ему надоело… — Она закрыла глаза и прижала к губам тыльную сторону ладони, пытаясь совладать с волнением.

Роб вопросительно взглянул на меня.

— Не торопитесь, Хлоя, — ласково сказала я. — Мы никуда не спешим.

Она опустила руку, продолжая сидеть с закрытыми глазами.

— Простите, мне трудно об этом говорить. Все кончилось через несколько секунд, но мне понадобились месяцы, что оправиться от потрясения. — Она крепко зажмурилась, потом широко открыла глаза; длинные ресницы слиплись от слез и теперь напоминали лепестки маргаритки. — На чем я остановилась? Ах да. Очевидно, Соня услышала, что происходит, и вбежала в спальню. К счастью для меня, она серьезно занималась хоккеем. По пути схватила свою клюшку и несколько раз ударила Гила, а потом буквально вышвырнула его из квартиры. Она рвалась позвонить в полицию, но я не разрешила. Не хотела подавать официальную жалобу. А на следующей неделе Соня уговорила меня взять охранный ордер.

— Вы, должно быть, очень боялись Маддика, если сделали это, — предположила я.

Девушка передернула плечами.

— Да, наверное. Знаете, Соня не давала мне спуску. Она перепечатывала из Интернета истории про женщин, которых убили бывшие любовники, и подсовывала листы мне под дверь. Я возвращалась с работы и читала. Некоторые девушки ходили на свидания с мужчинами, а потом те начинали их преследовать. Полиция ничего не предпринимала для того, чтобы остановить преследователей, и в результате женщин насиловали или убивали. От всех этих историй мне было не по себе.

— Я вас прекрасно понимаю. — Роб ободряюще кивнул, и Хлоя взглянула на него с обожанием.

Мне стало боязно за своего коллегу: еще немного, и свидетельница пересядет к нему на колени.

— В конце концов я пошла в суд и попросила охранный ордер. Гил тоже был там, отвечал на вопросы. Сначала я его пожалела, ведь он попал в такую неловкую ситуацию! Гил объяснил, что был сильно пьян. Потом сказал, что, по его мнению, я перегнула палку. — Она прищурилась, вспоминая. — Это стало последней каплей. Как только я услышала его слова, поняла, что не отступлюсь. Если бы в ту ночь Сони не было дома, не знаю, чем бы все закончилось.

— Итак, вы получили ордер. Когда он его нарушил?

— Через три месяца. — Девушка опять смутилась. — Честно говоря, это не только его вина. Просто я не представляла, насколько серьезно полиция относится к охранным ордерам.

Они стали приоритетной задачей из-за тех случаев, о которых только что упомянула Хлоя. Высшему руководству столичной полиции надоело извиняться за то, что женщины погибают от рук домогающихся их мужчин. Раньше домашнее насилие не считалось большой угрозой. Мы получили жестокий урок за счет множества безвинно пострадавших.

— Что же произошло?

Она быстро взглянула на Роба из-под длинных ресниц и тихо заговорила:

— Он прислал мне чудесное письмо, в котором извинялся за ту ночь и просил его простить. Я прочла и тут же убрала письмо в ящик стола. Но мысль о нем не давала мне покоя. Я часто его перечитывала и в конце концов позвонила Гилу — попросила приехать и забрать вещи, которые он здесь оставил. Я сложила их в коробку под кроватью. У меня рука не поднималась их выбросить. Соня хотела, чтобы я отнесла одежду Гила в «секонд-хэнд», а все остальное сожгла. — Хлоя хихикнула, но потом опять стала серьезной. — Это был всего лишь предлог. Я хотела его увидеть. Мне было неприятно, что наши отношения так плохо закончились. Из-за охранного ордера я чувствовала себя неловко и рассчитывала объясниться с Гилом. Думала, все будет хорошо.

— Но вышло по-другому, — устало заметил Роб.

— Да. То есть все было бы хорошо, если бы не Соня. Она вернулась домой раньше, чем я ожидала, увидела во дворе машину Гила и вызвала полицию. Кажется, все решили, будто он втерся ко мне в доверие и хитростью уговорил впустить его в квартиру. На самом деле все было не так. Он ушел сразу, как только прибыли полицейские. Я сказала им, что со мной все в порядке, мне никто не угрожал. Вроде они меня послушали. Я не знала, что Гила в любом случае будут судить.

— Вы были на суде?

Она энергично потрясла головой.

— Нет. Я бы этого не вынесла. Но полицейские сообщили, что он признал свою вину и заплатил штраф, чисто символический. Наверное, они поняли, что Гил не сделал ничего плохого.

— Вы видели Маддика после суда?

Девушка опять покраснела.

— Мне было стыдно с ним встречаться. Конечно, он первым совершил ошибку, и все твердят, мол, не за что перед ним извиняться, но я невольно чувствую себя виноватой.

— На ошибках учатся, — посочувствовала я. — Постарайтесь не переживать из-за того, что случилось.

Она на секунду оторвала взгляд от лица Роба.

— Спасибо.

— Не за что. — Я встала. — Кажется, мы узнали все, что хотели. Пойду к машине.

Роб обернулся ко мне с паническим ужасом на лице, но я решительно прошагала к выходу. Ничего-ничего, констебль Обольститель, выбирайся из гостиной Хлои Сандлер без моей помощи!

Я успела лишь просмотреть свой мобильник (еще одно голосовое сообщение от мамы, прослушать которое у меня не хватило сил), как Роб открыл дверцу машины и уселся за руль. Его уши полыхали огнем.

— Проблемы? — сладко пропела я.

— Ничего, справлюсь.

— Не сомневаюсь. Кажется, она готова к отношениям, но только до определенной степени.

— Хочешь пить? А то я остановлюсь по дороге и принесу тебе блюдечко с молоком.

Я замурлыкала, потом стала серьезной.

— Ну и что ты думаешь о Маддике?

Он рассеянно поскреб подбородок.

— Трудно сказать. Хлоя говорит, что сама пригласила его к себе, но…

— Но она не самый волевой человек на свете, — закончила я за него. — Классическая жертва, не так ли? Он ее чуть не изнасиловал, а она во всем винит себя.

— Верно. Вот только можно ли считать его убийцей? — Он покосился на меня. — Зато одно я знаю точно: мне не хотелось бы встретиться в темном переулке с феминисткой Соней, даже если она будет без хоккейной клюшки.

— Да уж, в бою с ней у тебя нет шансов, — согласилась я. — А вообще заочно мне Соня понравилась. Очень здравомыслящая девушка.

Соня защитила бедняжку Хлою от Гила Маддика. Она не отступила от своих принципов и не побоялась скандала.

Как знать? Возможно, она спасла своей соседке жизнь.

ЛУИЗА

Мои усилия вознаградились сполна, как только я открыла дверь и увидела изумленное лицо Гила. Он смотрел на меня и молчал, будто лишился дара речи.

— Ну как, ничего?

— Нарываешься на комплимент? — Он хохотнул и уже серьезно добавил: — Ты прекрасна!

— Едва ли. — Я шагнула на крыльцо и заперла за собой дверь. — Но для ужина сойдет.

Это было кокетством: на самом деле я знала, что выгляжу очень даже неплохо. Я распустила волосы, и они падали мне на плечи, обрамляя лицо нежными локонами. Моя парикмахерша с большим удовольствием осветлила их на два тона. Обманчиво простое черное платье смотрелось изумительно, а серьги с оливинами, которые я взяла у Ребекки, красиво подчеркивали мои зеленые глаза. Признаться, в душе я испытывала смущение, но держалась уверенно, а это главное.

— Как твоя шея?

Я повернула голову набок и приподняла волосы, показав Гилу место, где был засос.

— Почти незаметно, — заметил он с ноткой разочарования.

— Я замаскировала его косметикой.

Однако при каждом повороте головы эта маленькая отметина давала о себе знать, напоминая о моем странном безрассудстве.

— Где ты это взяла? — Гил потянулся к моей серьге и легонько ударил по ней пальцем. Вскинув руку, я придержала подвеску, чтобы она перестала раскачиваться.

— Это подарок Ребекки.

Он на мгновение сдвинул брови, и я мысленно возликовала. Я знала, что он заметит эти серьги. А еще я знала, что когда-то он сам купил их Ребекке. Я отпустила волосы, вновь спрятав уши, и улыбнулась.

— Ну что, поехали? Не хочу опаздывать.

Гил вел машину вдоль набережной. Мы остановились в Челси, в каком-то закоулке, перед серой неказистой дверью. Он открыл дверцу с моей стороны, ожидая, когда я выйду. Я настороженно взглянула на него.

— Нам сюда?

— Да.

— Что-то не похоже на ресторан.

— В этом-то и прелесть. — Он взял меня за руку и вытянул из машины, на секунду прижав к себе и уткнувшись носом в мои волосы. — Ммм, какой приятный запах!

— Твой любимый?

— Я подумал, тебе подойдет.

— Странно. Этот аромат всегда ассоциировался у меня с Ребеккой.

— А у меня нет. — Он слегка отступил назад и опустил руки.

Мне вдруг стало холодно. Тонкая шелковая шаль не спасала от пронизывающего ветра.

— Она всегда пользовалась этими духами. — Я понимала, что не стоит затрагивать эту тему, но какой-то неугомонный бесенок тянул меня за язык. — Во всяком случае, после того как познакомилась с тобой.

— Ну ладно, хватит!

— Что хватит? — Я ощутила внезапную тревогу.

— Хватит ревновать. — Он смотрел на меня сверху вниз с отрешенным выражением лица. — Я такого не терплю. Да ты и сама знаешь, что это лишнее. Мне не нужно притворяться, будто ты первая девушка, которую я приглашаю на ужин.

— Прости…

— Не надо извиняться. Просто… я хочу быть честным с тобой и обойтись без той чепухи, которая обычно бывает, когда начинаешь с кем-то встречаться. Давай договоримся сразу: мы не будем морочить друг другу голову дурацкими упреками и придирками.

— Я согласилась только поужинать с тобой, — заметила я. — Мы проведем вместе всего один вечер, а не целую жизнь.

— Да, сначала я думал, что это будет только ужин, но потом ты открыла дверь и… я увидел тебя… такую… — Он жадно оглядел меня с головы до пят. — Я не отпущу тебя, Луиза.

Я вошла вслед за ним в ресторан, ощущая нереальность происходящего. Ощущение только усилилось, когда за серой невзрачной дверью обнаружился маленький уютный зальчик на восемь столиков. Свисающие крохотные светильники оставляли лица посетителей в тени. Столики были безукоризненны, а метрдотель, узнавший Гила и приветствовавший его как старого приятеля, — услужлив, но не подобострастен. Бросив на меня вопросительный взгляд, Гил заказал шампанское. Его быстро принесли — бледно-кремового цвета, в высоких узких бокалах. Оно пузырилось у меня на языке, когда я читала меню.

— Может, есть продукты, которые ты не ешь? — поинтересовался Гил.

— Разве что требуху. А еще устрицы.

— А я люблю устрицы. Ты должна к ним привыкнуть, и тогда они тебе понравятся.

— Сомневаюсь.

— Что ж, посмотрим.

Он продолжил изучать меню, а я нахмурилась.

— Я вижу, ты совсем не терпишь возражения.

— Как правило, да. Но сейчас это не важно, потому что устриц нет в меню этого ресторана. Вот что я хочу для нас заказать. Шесть блюд. Ты готова?

Вопрос прозвучал как вызов, и мне ничего не оставалось, как согласиться. Я даже не стала смотреть, что именно он выбрал.

По счастью, порции оказались крохотными. Официант выставил перед нами маленькие тарелочки с шестью блюдами, называя каждое. Настоящие произведения искусства! Пухлые белые гребешки, круглые и сладкие, на подстилке из бледно-зеленого кабачкового пюре. Горка грибного ризотто жемчужного цвета. Кислый грейпфрутовый шербет в запотевшей от холода креманке. Нежная розовая говядина в густом темном соусе рядом с облаком картофельного пюре. Водоворот ванильного мусса в море горького шоколада. Солнечно-желтое лимонное пирожное, украшенное крупными ягодами малины.

Я ела с истинным удовольствием, расслабившись и на время забыв, что с Гилом надо держать ухо востро. Он по большей части молчал. Отрываясь от еды, я часто натыкалась на его внимательный взгляд. Он словно исследовал меня, пытаясь разгадать какую-то загадку. Я не мешала ему в этом.

Когда подали кофе — черный эспрессо, увенчанный светлой пеной, в маленьких чашечках, — я спросила:

— Ты когда-нибудь был здесь с Ребеккой?

— Что?

— Ты наверняка уже бывал здесь, и не раз. Мне хочется знать, приходил ли ты сюда с ней.

— Нет. — Он откинулся на спинку стула, поигрывая кофейной ложечкой. — А что? Какая тебе разница?

Я засмеялась.

— Нет смысла притворяться, будто я о ней совсем не думаю. Если бы не она, мы бы сейчас не сидели здесь вместе.

— Люди знакомятся самыми разными способами. Я бы не стал придавать большое значение ее роли в наших с тобой отношениях. — Он отвернулся от меня и принялся разглядывать зал, будто потерял интерес к разговору.

— И все-таки я не дам тебе уйти от этой темы. Согласись, наш случай не совсем обычный. Одно дело, если бы Ребекка познакомила нас на вечеринке. Но ведь она была твоей девушкой. И я хочу об этом поговорить.

— А о чем здесь говорить?

— Например, что ты имел в виду, когда сказал, что я всегда тебя интриговала и именно поэтому ты так гадко со мной обращался. — Я чувствовала, как пульсирует жилка на шее, и хлебнула воды, тщательно следя, чтобы не дрожали руки.

— Почему же гадко? — возмутился Гил. — Я просто мало с тобой общался. И это объяснимо. Ты была для меня недоступна. Не мог же я взять и переметнуться от Бекс к тебе! Ты бы этого не допустила.

— Но сейчас, когда она умерла…

— У меня появился повод тебе позвонить, только и всего.

Я покачала головой:

— Прости, но я тебе не верю.

— Почему же?

— Потому что когда мы были вдвоем с Ребеккой, меня никто не замечал, — спокойно, без обиды констатировала я.

— Ну и дураки! — Гил опять прошелся по мне взглядом. — Они не видели того, что видел я.

— Что же ты видел?

— Твою красоту. — Он подался вперед. — Ты действительно прекрасна, Луиза. Особенно сейчас, когда больше не прячешься за спину подруги. Ребекка была симпатичной девушкой, и мы приятно проводили время вместе, но, по правде говоря, она утомляла своей предсказуемостью. Ты ее боготворила и не замечала этого, но мое терпение в конце концов лопнуло, вот мы и расстались.

— У тебя слишком высокие требования, не так ли?

— Просто надоело, что она все время пыталась мне угодить. Мне импонирует твоя независимость. Ты не стремишься понравиться, тебе это не нужно. Ты живешь собственной жизнью.

Я расхохоталась.

— Кошка, которая гуляет сама по себе?

— Мне всегда нравились кошки. — Он потянулся через стол и взял меня за руку.

Внутренний голос все настойчивее твердил мне о том, что пора прекращать отношения с Маддиком — повеселилась, и хватит! И мне казалось, я смогу это сделать. Но когда он дотронулся до моей руки и по мне волной пробежала сладкая дрожь желания, все доводы разума мигом забылись.

Глава 10

МЭЙВ

Я сидела за рабочим столом, как кошка возле мышиной норки, и ждала, когда суперинтендант возвратится с пресс-конференции. Вообще-то следовало поговорить с ним раньше. На последних пресс-конференциях журналисты нападали на полицию с обвинениями: они знали все подробности нашей работы из сериала «Главный подозреваемый» и не могли понять, почему мы до сих пор не поймали убийцу. Годли, которому поручили держать связь с прессой и регулярно информировать общественность о ходе расследования, стойко держал оборону. Однако это не доставляло ему удовольствия.

Он размашистым шагом вошел в диспетчерскую, Джадд следовал за ним по пятам. По их мрачным лицам я поняла, что все плохо, но, замешкавшись лишь на секунду, кинулась к боссу. Сейчас или никогда!

— Сэр, можно поговорить с вами насчет Ребекки Хауорт?

Они разглядывали большую доску объявлений, занимающую целую стену его кабинета. На доске рядом с жуткой фотогалереей жертв висела огромная карта города. Черными крестиками были отмечены места, где обнаружили трупы девушек. Годли аккуратно записал даты, имена, названия улиц, будто, упорядочив события, мог составить определенную схему и с ее помощью изловить убийцу. Он обернулся и удивленно спросил:

— Сейчас, Мэйв?

— Если не возражаете.

— Валяй!

Джадд плюхнулся на стул возле стола Годли, тем самым давая понять, что не собирается уходить. Я прочистила горло.

— На мой взгляд, мы были правы, когда сомневались насчет этой жертвы. Я выяснила, что в ее жизни происходили довольно странные вещи. И есть люди, у которых имелись причины ее убить. Учитывая различия в почерке убийцы, я полагаю, что это преступление было скопировано.

— Не желаю слушать! — резко заявил Джадд. — Вы пытаетесь привлечь к себе внимание, констебль Керриган, но когда дойдет до суда, из-за вас может развалиться все дело.

Я почувствовала, что краснею.

— Поверьте, я сама очень хочу, чтобы след этого преступления привел к серийному убийце.

— Мы не можем игнорировать факты, — заметил Годли. — Даже если эта версия нас не устраивает, мы обязаны отработать ее до конца и увидеть результат.

Джадд обернулся к своему начальнику.

— Если она права и это отдельное дело, тогда передай его другой оперативной группе, чтобы не отвлекаться от текущего расследования.

Годли покачал головой.

— Я хочу держать это расследование под контролем, иначе о нем разнюхает пресса и нам не поздоровится. К тому же, если наш убийца будет думать, что мы приписали ему чужое преступление, он разозлится и обнаружит себя, пытаясь доказать, что он единственный и неповторимый. Так что, пожалуйста, пусть все остается по-прежнему.

Инспектор вскочил со стула.

— Я не согласен. — Он сердито уставился на меня. — Впрочем, вы можете и дальше заниматься своей никчемной работой.

Я закусила губу, с трудом сдержав резкий ответ, и Джадд вышел из кабинета. Самое обидное, что он отказывался давать мне другие задания. Да, я расследую убийство Ребекки, но, несмотря на занятость, все же знаю о подготовке к секретной операции, которая планировалась на ближайшие две ночи. Я хотела в ней участвовать, хоть и знала, что у меня нет ни единого шанса, ведь распределением ресурсов по-прежнему занимается Том Джадд.

— Не обращай внимания на Тома. Он иногда бывает чересчур раздраженным: сказывается напряжение. Тем более что мы не добились почти никаких результатов.

Теперь, когда босс находился совсем близко, я видела, как он устал и осунулся: покрасневшие веки, синевато-серые синяки под глазами. Он заметно похудел — воротничок рубашки отставал от шеи. Но мне крайне редко выпадал случай поговорить с ним наедине, особенно сейчас, когда вся бригада знала, что нам на голову вот-вот свалится новое убийство.

Я указала на карту.

— Как вы думаете, мы хоть немного продвинулись?

— Не слишком. Сегодня я разговаривал с психологом-криминалистом, и она сказала, что наш убийца ненавидит женщин. Что ж, логично, не так ли? Полагаю, я и сам мог бы догадаться.

— Я слышала, на выходные намечена секретная операция. Это тот самый район, в котором будут работать полицейские под прикрытием?

На карту была нанесена красная линия. Она пересекала Ламбет, тянулась вниз по Уолуорт-роуд до Камберуэлл-грин и дальше через Стокуэлл до Найн-Элмс, а затем поднималась вверх вдоль реки по набережной Принца Альберта.

— Да. Исходя из географического профиля, убийца, вероятно, считает эту территорию своей собственностью. Психолог предполагает, что он ходит пешком, так как трупы найдены недалеко от тех мест, где, как мы знаем, находились жертвы до встречи с ним. Это сужает круг наших поисков. К тому же преступник неплохо ориентируется в данном районе, из чего следует, что он скорее всего местный. Мы взяли женщин-офицеров из «Клабс энд Вайс»,[26] они будут нашей приманкой.

Да, их этому учили. А меня, слава Богу, нет. Я никогда не испытывала тяги к подобной работе. Стоять на улице в откровенной одежде и пытаться казаться соблазнительной? Нет уж, увольте!

Годли хмурился.

— Надо попробовать, хотя, если честно, я сомневаюсь, что так мы его поймаем. Просто другие средства уже исчерпаны.

— Он очень умен, — тихо проговорила я и вздрогнула от сердитого взгляда суперинтенданта.

— Он очень удачлив, только и всего. Кажется, я уже говорил, что этот серийный убийца всего лишь жестокий самовлюбленный извращенец, который действует импульсивно. Ему очень везет: лишь по чистой случайности он до сих пор не попался. Если бы мы знали, каким образом он втирается в доверие к жертвам, то давно бы его поймали. Но это его единственная отличительная черта. Запомни: мы охотимся не за матерым преступником.

Я что-то пролепетала в ответ, чувствуя себя полной дурой. Суперинтенданта бесило, что репортеры дали прозвище нашему убийце. Тем самым они превратили его в знаменитость, включили в избранный круг преступников, снискавших дурную славу своими гнусными деяниями. По словам Годли, это было только на руку убийце… и делало его еще опаснее.

Босс опять занялся изучением карты и задумчиво пробормотал, будто разговаривая сам с собой:

— Надо выяснить, как он это делает. В любом случае он довел свои приемы до совершенства, превратил в тонкое искусство. — Он одарил меня кривой усмешкой, и мое сердце слегка подпрыгнуло.

Хоть я и клялась всем подряд, что это неправда, на самом деле я была безумно влюблена в своего босса, и не могла не признаться в этом самой себе.

— Возможно, он умнее нас, — продолжал Годли.

— Вряд ли. Мы обязательно его поймаем, — решительно произнесла я, словно это можно было сделать с помощью одной лишь убежденности.

— Расскажи мне подробно, что узнала о Ребекке Хауорт.

Я махнула рукой.

— Это долгая история. Если хотите, идите домой, а завтра я вам доложу.

— Нет, я хочу послушать. — Он сел и указал на стул напротив. — Ну давай выкладывай. Ты наверняка уже знаешь, какой была Ребекка.

Прежде чем ответить, я собралась с мыслями. Несколько дней я с утра до вечера общалась с людьми, которые рассказывали про Ребекку Хауорт, но у меня сложилось впечатление, что мне так и не удастся до конца разобраться в ее характере. Те, кто знал и любил эту девушку, хранили в памяти ее образ, и у каждого этот образ был своим, не похожим на остальные.

— Мне кажется, даже сама Ребекка не могла объяснить, какая она на самом деле. Потерянная — вот, пожалуй, самое подходящее слово. Она заблудилась в этой жизни, свернула с верного пути и уходила от него все дальше и дальше. Думаю, рано или поздно с ней должно было случиться что-то ужасное. Но я до сих пор не знаю точно, почему она погибла.

Пока я рассказывала двадцативосьмилетнюю историю жизни Ребекки Хауорт, Годли сидел, сцепив пальцы рук и откинувшись на спинку стула, и внимательно слушал.

— На мой взгляд, она была в отчаянии, — подвела я черту своей речи. — Первой крупной катастрофой в ее жизни стала смерть Адама Роули. Похоже, у нее случился сильнейший нервный срыв. Она на время бросила университет, заработала булимию и, со слов ее подруги Тилли, почему-то винила в случившемся себя. Но Ребекке удалось с этим справиться. Она нашла хорошую работу и преуспела в своей профессии. Опять стала «золотой» девушкой, звездой, сполна оправдав чаяния родителей. Но потом все пошло прахом. Сначала ее бросил любимый мужчина, затем она потеряла работу и завязала роман с Фаради, за которым последовал маленький шантаж. Ребекка употребляла наркотики, но не имела денег, чтобы за них платить. Казалось, она всеми возможными способами старалась сохранить иллюзию собственной успешности. А потом ее убили.

— И ты думаешь, это сделал не наш маньяк?

— Нет. Кто-то просто скопировал его работу. Я догадываюсь кто, но не могу ничего доказать.

— Кто же это, по-твоему?

Небрежный тон вопроса не ввел меня в заблуждение. Я в курсе, что Годли очень серьезно относится к моим словам, и не сразу решилась ответить:

— Ее бывший парень, Гил Маддик.

— Почему ты так решила?

Я пожала плечами.

— У меня нет улик, только интуиция. Я до сих пор пытаюсь увязать между собой все звенья этой цепи.

— Я бы на твоем месте рассмотрел события в хронологическом порядке, чтобы исключить ненужное. Сначала произошло утопление Адама. Ты должна узнать, что именно знала Ребекка. Ведь ты беседовала с ее университетскими друзьями? Опроси их еще раз. Вдруг удастся выяснить новые детали.

— Я еще не разговаривала об этом с ее лучшей подругой. Возможно, она что-то знает. — У меня пока не было возможности еще раз пообщаться с Луизой.

Годли сделал пометку в блокноте, лежащем на столе перед ним.

— Думаю, нам надо надавить на ее бывшего парня. Я скажу Тому, пусть возьмет ордер на обыск, и мы пошлем группу криминалистов проверить его квартиру и машину. В общем, немножко его потревожим. А потом ты опять с ним побеседуешь и посмотришь, испугался ли он. Вдруг тебе даже удастся добиться от него признания.

— Вряд ли. Маддик очень хладнокровен.

— На худой конец он допустит какую-нибудь ошибку. — Суперинтендант усмехнулся. — Не сомневаюсь, ты сразу ее заметишь.

— А если не допустит?

— Тогда придется подождать. Иногда удача приходит откуда не ждешь. Уверен, тебе повезет. — Он опять, почти рефлекторно, взглянул на доску объявлений, потом быстрым движением отодвинул свой стул от стола. — Это все?

Секунду поколебавшись, я решилась:

— Скажите, можно мне поработать завтра ночью в одной из групп наблюдения? Я прошла курс обучения и с удовольствием приняла бы участие в операции. Да, я занимаюсь делом Ребекки, но мне не хочется совсем отрываться от основного расследования. А инспектор Джадд вряд ли включит меня в оперативный состав.

На переносице Годли образовалась маленькая вертикальная складка. Он отвернулся и покрутил авторучку.

— Ладно, посмотрим.

Я мысленно поморщилась, надеясь, что не обидела босса жалобой на инспектора. В любом случае аудиенция закончена. Я поблагодарила Годли и поспешно ретировалась к своему рабочему столу, чтобы еще раз обдумать наш разговор. Когда суперинтендант вышел из своего кабинета, я пригнула голову, пытаясь спрятаться за грудой папок. Он замедлил шаг и остановился рядом с моим столом.

— Завтра вечером приходите в участок, и я позабочусь, чтобы вас включили в группу наблюдения.

Я сбивчиво пробормотала слова признательности, и он пошел к выходу, опустив голову и ссутулив плечи, на которых лежала вся тяжесть мира. Суперинтендант Годли по прозвищу Бог! Он умеет улаживать все вопросы, даже если они касаются таких незначительных персон, как я.

Викторианский дом с террасой, где жила Луиза Норт, оказался, как я и предполагала, безупречно ухоженным. Я предупредила ее о своем визите телефонным звонком, однако вряд ли она успела убраться за те полчаса, что я к ней ехала. В маленьком дворике, засыпанном справа от плиточной дорожки белым гравием, тоже царил аккуратный минимализм. Единственными растениями оказались два круглых самшита в кадках, стоящие по обе стороны от парадной двери. Я все еще смотрела на них, когда дверь неожиданно распахнулась: я даже не успела прикоснуться к звонку.

— Добрый день, констебль Керриган. Проходите. Хотите чаю?

— Хочу. Но если вы предлагаете чай, зовите меня просто Мэйв.

— Хорошо, Мэйв, идите за мной.

Я впервые увидела Луизу в домашней обстановке и сразу заинтересовалась: сейчас девушка казалась другой, более мягкой, чем обычно. Лицо обрамляли распущенные волосы — чуть светлее, чем мне запомнилось. Она была в старых линялых джинсах, пестрых полосатых носках и небесно-голубой футболке с длинными рукавами и потрепанными манжетами, спереди слегка припорошенной мукой. Шагая вслед за хозяйкой по узкому коридору, я прочитала у нее на спине надпись «ЛАТИМЕР».

В маленькой, но уютной кухне с крашеными желтыми стенами и зеленью, растущей в маленьких горшочках на подоконнике, вкусно пахло выпечкой. Возле плиты красовался целый набор различных кулинарных приспособлений, который мог понадобиться только по-настоящему увлеченной кухарке. Я посмотрела на Луизу с нескрываемым уважением.

— Неужели вы сами печете пироги?

— Иногда бывает. Сейчас, между прочим, пирог стоит в духовке. Он еще не готов, но у меня есть домашние шоколадные пирожные с орехами. Будете?

Я не успела пообедать, и при мысли о шоколадном пирожном у меня потекли слюнки.

— Спасибо, не откажусь.

— Тогда садитесь.

В центре комнаты стоял круглый, идеально чистый стол и четыре стула с решетчатыми спинками. Я бросила пальто на спинку стула, уселась и, подперев подбородок рукой, стала смотреть, как Луиза хлопочет на кухне.

— Вот уж не думала, что вы такая хозяйственная!

— Да ну, бросьте! Подумаешь, пеку пироги — это же проще простого.

— Ага, — с сомнением буркнула я, вспомнив тяжелый и плотный как свинец бисквитный торт и пуленепробиваемые булочки, которые приготовила на уроке по домоводству. На этом мой кулинарный опыт закончился. Я не видела смысла тратить драгоценные минуты жизни на отмеривание и смешивание пищевых ингредиентов, если можно пойти в супермаркет и купить готовую еду. Тем более что мне еще не попадался ни один рецепт, который я не сумела бы испортить. Но Луиза была из тех, кому нравятся подобные занятия. Скрупулезная, основательная… мне всегда недоставало именно этих качеств.

Я оглядела кухню и заметила в сушке две кружки и две тарелки, а возле раковины — два неубранных бокала. Еще раньше, проходя по коридору, я видела мужское пальто на балясине перил. Итак, если не ошибаюсь, Луиза перестала быть одинокой. С легким отвращением я вспомнила засос на ее шее, который заметила после панихиды. Я не имела ничего против романтических отношений, но мысль о том, что они начались при столь неуместных обстоятельствах, невольно вызывала неприязнь.

«Не уйду, пока не выясню, что происходит в ее личной жизни», — решила я и невинно улыбнулась.

Вкусное шоколадное пирожное таяло во рту. Быстро доев его, я собрала с тарелки крошки и со вздохом откинулась на спинку стула.

— Восхитительно! Если вам надоест юриспруденция, открывайте собственную пекарню.

— Я уже думала об этом. Мне хочется приобрести кафе в каком-нибудь милом городке, где бродят толпы голодных туристов. Например, на южном побережье.

— А может, в Оксфорде? Там полно туристов.

— Нет, только не там.

Я просто пыталась поддержать разговор, но голос Луизы стал напряженным, и, взглянув на нее, я увидела, что она опять спряталась за маской холодной сдержанности.

— Я думала, вы были там счастливы.

— Да, была. Но, как говорится, нельзя войти в одну и ту же реку дважды.

— Почему?

— Никогда не задумывалась над этим. — Она усмехнулась. — Наверное, потому, что вода в реке течет, находится в непрерывном движении. И река все время меняется, даже если вы заходите в воду в том же самом месте. Вы поняли?

— Да, пожалуй, — не слишком уверенно согласилась я. — Кстати, именно про это я и хотела с вами поговорить.

— Про Оксфорд?

— Да. И про реку. Скажите, Луиза, что случилось с Адамом Роули?

Она не закусила губу и не заерзала на стуле — ей хватило выдержки скрыть испуг, который, однако, красноречиво выдала ее внезапная бледность.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к Ребекке. Он утонул. Произошел несчастный случай.

— Возможно. Но некоторые полагают, что Адама убили.

— Кто вам сказал? — удивленно спросила Луиза.

В ее голосе не было ни капли тревоги, и я поняла, что она опять взяла себя в руки. Может, мне просто показалось, что моя собеседница на короткое время утратила спокойствие?

— Разные люди. А как думаете вы?

— Адама никто не убивал. В ту ночь он здорово напился да еще наглотался «колес». Он сам упал в реку. Честно говоря, меня удивило, что до него ни разу не случалось подобных неприятностей: в то время берега реки были полностью открыты — никаких заграждений. Это очень типично для колледжа Латимер. Главное, чтобы со стороны все выглядело прилично. Никого не заботит ни безопасность, ни здравый смысл.

Меня поразил язвительный тон девушки.

— Вам же нравился Оксфорд. Вы сами мне об этом говорили, когда мы с вами только познакомились. Вы даже носите университетскую футболку, — заметила я.

Луиза пожала плечами.

— Да, мне нравилось там учиться, но я прекрасно видела, что собой представляет наш колледж. Профессорская — просто богадельня для престарелых школьников, которые не хотят иметь ничего общего с реальным миром. И надо сказать, у них это редко получается. Когда я там училась, такая оторванность от жизни казалась мне раем. Сейчас я так не считаю. Посмотрите хотя бы, как они отреагировали на смерть Адама.

— И как же они отреагировали?

— Устроили охоту на ведьм. Решили во что бы то ни стало доказать свою непричастность к его гибели. Словно дурное влияние пришло извне — прилипло, как дерьмо на ботинок. Они начали искать проклятого змея-искусителя, который посмел проникнуть в Эдемский сад, и каждый, кто им не нравился, автоматически попадал под подозрение.

Луиза затараторила, и ее идеальный выговор слегка нарушился: она начала проглатывать согласные.

— Например, вы?

Она засмеялась.

— Я? Да меня они просто не замечали! Нет, выгнали одного моего друга. И это погубило его карьеру. Алекс был блестящим химиком. Он мог стать исследователем, совершить важное открытие. Но после того, что случилось в Латимере, он навсегда забросил науку и с тех пор перебивается случайными заработками, еле сводит концы с концами. Он не так выглядел и не то говорил, поэтому его отчислили из колледжа, чтобы не портил общую картину.

— Ребекка тоже пострадала?

— Только из-за собственной глупости. Ей нравилось страдать. Нравилось привлекать к себе внимание. — Видимо, заметив мое потрясенное лицо, Луиза слегка улыбнулась. — Я любила Ребекку, но она питала склонность к драматическим шоу. Во всяком случае, тогда у нее был сложный период. Она волновалась из-за выпускных экзаменов, потому что у нее не ладилась работа. Почти ничего не ела, плохо спала и в конце концов довела себя до нервного истощения. А потом утонул Адам. Это был отличный предлог, чтобы не сдавать экзамены в срок. Она задурила голову своему куратору, и он за нее походатайствовал.

— Хотите сказать, на самом деле она не была расстроена его смертью?

— Не поймите меня превратно. Ребекка переживала искренне. Она не умела лгать. Просто все получилось очень удачно. Она убедила себя в том, что Адам был главной любовью ее жизни, и убивалась из-за того, что он навсегда ушел. Хотя на самом деле Ребекка мало интересовала этого гаденыша. Он переспал с ней и забыл. Его смерть ни для кого не стала потерей, тем более для Ребекки, раз уж ей не хватило ума держаться от него подальше.

— Ого!

— Да, он мне не нравился. — Луиза взглянула на меня с вызовом.

— Я поняла.

Похоже, Луиза считала всех мужчин недостойными своей подруги. Я на секунду задумалась, подбирая слова для следующего вопроса.

— Скажите, Луиза, почему Ребекка считала себя причастной к смерти Адама?

— Что?! — в замешательстве воскликнула девушка. Мне опять удалось вывести ее из равновесия.

— Она говорила другой своей подруге, что совершила нечто ужасное и поэтому умрет молодой. Если дословно, то она должна заплатить жизнью за жизнь другого человека. Я предполагаю, что Ребекка имела в виду Адама. Хотя, возможно, вы знаете что-то такое, чего не знаю я.

Луиза молча покачала головой.

— С чего Ребекка взяла, что смерть Адама имеет к ней какое-то отношение? Ведь когда это случилось, она находилась за территорией колледжа. У нее было твердое алиби.

— Это еще один пример ее склонности к драматизации. Я бы не стала придавать большое значение словам Ребекки по поводу смерти Адама. Она была слишком впечатлительной. Из тех людей, кто после долгой летней поездки не смеет взглянуть на бампер своей машины, боясь увидеть застрявших в радиаторе мертвых бабочек. Она во всем винила себя, даже если от нее ничего не зависело.

— Она когда-нибудь говорила вам про Адама? Про свое чувство вины? Или про обстоятельства его гибели?

— Сейчас уже не вспомню. Скорее всего нет. Когда после его смерти у Ребекки случился нервный срыв, я просила ее взять себя в руки, не раскисать. Я не желала слушать ее причитания. Мне казалось, это единственный способ вывести ее из состояния, в котором она пребывала. Но Ребекка обиделась и не разговаривала со мной несколько месяцев.

— Только из-за того, что вы не посочувствовали ее горю?

— Из-за того, что я ее не поддержала. Я хотела, чтобы она сдавала выпускные экзамены вместе со мной. Я знала, что после годичного отсутствия она уже не сможет показать хорошие результаты. И я оказалась права. Она попыталась сбежать от трудностей. Но от них нельзя сбежать навсегда. Рано или поздно придется сделать то, что тебя пугает.

— Иногда страх бывает полезен, — мягко возразила я, — и бегство спасает.

— Ребекку оно не спасло, — стояла на своем Луиза. — А мне никто не помог ее удержать. Если бы ее родители были со мной заодно, ей бы не пришлось возвращаться в колледж через год и мерзкий Каспиан Фаради не затащил бы ее в постель.

— Я знаю об этом.

— Вот как? — Луиза, похоже, выпустила пар и теперь с удивлением уставилась на меня. — Вы знаете про Каспиана и Ребекку?

— Я с ним беседовала.

— Да? И что же он сказал?

— Так, кое-что.

Мой уклончивый ответ наверняка раздосадовал Луизу, но, будучи умной девушкой, она решила не настаивать.

— Я вообще не понимаю, — Луиза прищурилась, — почему вас интересует, что происходило с Ребеккой в Оксфорде. Это же не имеет отношения к ее смерти.

— Разве?

— Конечно. Ее убил маньяк. Ей просто не повезло. Она оказалась не в то время и не в том месте.

Я решила, что пора выложить карты.

— Понимаете, мы не уверены, что Ребекку убил Поджигатель. Вполне вероятно, это сделал кто-то из ее знакомых, пытаясь ввести нас в заблуждение и обставив все в духе серийного убийцы. Возможно, это был тот, кого она шантажировала. Или кто-то еще. На момент смерти у Ребекки было много проблем, и сразу несколько человек имели мотив для убийства.

— Кто, например? — спросила Луиза так тихо, что я еле разобрала слова. Во взгляде девушки читался неподдельный ужас.

Но я не успела ответить, потому что сзади, со стороны коридора, донесся шум. Обернувшись на стуле, я увидела в дверном проеме Гила Маддика, очень красивого и очень сердитого. Интересно, давно он здесь стоит? И что успел услышать? Маддик был босой, с растрепанными волосами и весь какой-то всклокоченный — не иначе только что из постели.

— Так-так-так! Смотрите, кто к нам пожаловал! Не иначе сам полицейский констебль Длинный Нос!

— Такого звания больше не существует, — спокойно заметила я. — Сейчас полицейских называют просто констеблями. А я констебль сыскной полиции. Если вам угодно, можете добавить Длинный Нос.

— Прошу прощения. — Он скрестил руки на груди. — Какая неожиданная встреча!

— Признаться, для меня тоже.

О чем же мы только что говорили с Луизой? Во всяком случае, о Маддике я еще не упоминала. Но какого черта он делает в ее доме?

Словно отвечая на мой вопрос, Гил обогнул стол, встал за спиной у девушки и запустил руку в ворот ее футболки, потом нагнулся и поцеловал в щечку. Все это время он не сводил с меня глаз, и я почувствовала себя третьей лишней… А потом разозлилась: этот нахал нарочно ставит меня в неловкое положение!

— Почему ты меня не разбудила, Лулу? Уже почти три часа дня.

Она казалась смущенной и вместе с тем торжествующей. Как странно! На ее щеках вновь заиграл румянец, который я заметила, только войдя в дом.

— Я думала, тебе надо отдохнуть. И потом, хотелось поговорить с констеблем Керриган наедине, чтобы нам никто не мешал.

Рука у нее за шиворотом дернулась и замерла.

— Так мне уйти?

— Кажется, мы уже закончили. — Она взглянула на меня вопросительно.

— Мне тоже так кажется. — Я испытывала панику, будто на моих глазах кто-то бежал к краю пропасти, не подозревая о грозящей опасности. — Но раз уж вы здесь, мистер Маддик, давайте перекинемся парой слов. Желательно наедине.

— Идите в гостиную, — с готовностью подсказала Луиза, — а я пока здесь приберусь. Включи пару светильников, Гил. Солнце уже зашло за дом, и там сейчас темновато.

Я прошла следом за ним в небольшую комнату, где главным предметом интерьера служила огромная абстрактная картина над камином: дымчато-голубые и серые мазки при первом взгляде напоминали красивый морской пейзаж. Остальная комната была обставлена мебелью из «ИКЕА», будто Луиза вырвала страницу из каталога и заказала все, что было на ней изображено. Практично, удобно, без изысков. Все вещи выглядели как новые. Я вспомнила, что хозяйка дома, по ее же словам, проводит почти все вечера и выходные на работе, и решила, что в свободное время она колдует на своей уютной кухне. Гостиная была безликой, почти мертвенной. Гил Маддик явно не вписывался в столь убогое пространство.

— Что вы здесь делаете?

— То же самое я хотела спросить у вас, — парировала я.

Он не потрудился зажечь ни одного светильника, и я щелкнула настенным выключателем у двери. При резком верхнем освещении стали видны морщинки вокруг его губ и тени под глазами. Теперь он казался менее привлекательным и более замкнутым. Хоть я и знала, что преступника нельзя угадать по внешности, мне стало немного жутковато. Только бы он не заметил моего замешательства!

— Разве не понятно? Мы с Луизой преодолели наши разногласия. Вы должны за нас порадоваться, констебль Керриган. Тем более что это вы нас свели.

— С чего вы взяли?

— Благодаря вам у нас появились общие темы для разговора. — Он слегка улыбнулся, и у меня по спине побежали мурашки. — Мы очень счастливы… Луиза очень счастлива. И я не хочу, чтобы вы своими неосторожными действиями разрушили это счастье.

— Значит, я не должна говорить ей о том, что одна из ваших бывших подружек взяла против вас охранный ордер?

— Что вы несете? — Он застыл на мгновение. — Как вы узнали про Хлою? — Гил выглядел озадаченным и слегка раздраженным. — Вы с ней говорили? Она объяснила, что это было просто недоразумение?

— Да, я с ней говорила. И сделала из ее рассказа собственные выводы.

— Только не надо начинать все сначала! Я сыт по горло этим дерьмом. Ничего страшного не произошло, они просто раздули из мухи слона.

— Мне кажется, Луиза должна знать, что в прошлом вы совершили насилие по отношению к своей партнерше. А также о том, что Ребекка сломала скулу, когда встречалась с вами.

— Я же вам говорил: она пьяная упала, не выставив вперед руки, и ударилась лицом об пол. Я здесь ни при чем. Впрочем, это не совсем так, ведь именно я сидел вместе с Ребеккой в приемной больницы и ухаживал за ней, пока она выздоравливала. Если хотите, можете рассказать об этом Луизе. Вряд ли это плохо меня характеризует. И потом, будь я виноват в случившемся, неужели Ребекка не рассказала бы об этом своей лучшей подруге?

— Могла и не рассказать. Хорошо известно, что жертвы домашнего насилия обычно скрывают то, что с ними произошло. Они испытывают чувство стыда и винят в случившемся самих себя.

— Почему вы с таким упорством пытаетесь доказать, что я преступник? — Он сделал два шага в мою сторону и встал так близко, что я ощутила дискомфорт и желание отодвинуться, потом нагнулся и проговорил мне в самое лицо: — Вы думаете, я что-то знаю о смерти Ребекки, но скрываю от вас?

— А это не так?

— Нет, я ничего не знаю. Придумайте новую версию, констебль Керриган. Эта уже исчерпала себя. — Он говорил тихо, но в его голосе отчетливо звучала угроза. В глубине души я даже ждала, чтобы он меня ударил: тогда бы у меня появился повод для его ареста. Больше всего мне хотелось увести его из дома Луизы, показать, какой он на самом деле, и не дать ей влюбиться в эти красивые голубые глаза, которые сейчас меня словно буравили. Впрочем, похоже, я опоздала…

— Буду с вами откровенна, мистер Маддик. Мне не нравится то, как вы говорите о Ребекке. И мне не нравится позиция, которую вы заняли с самого начала расследования. Да, не все любят полицейских, и это можно понять. Но когда человек без видимой причины проявляет враждебность, меня это настораживает. Сейчас меня насторожили вы.

Маддик отступил назад.

— Не знаю, с чего вы решили, что я плохой парень. Я не тот, кого вы ищете. Просто мне не везет с подружками.

— Кажется, им тоже не слишком с вами везет. — Я подступила к нему, опять сократив расстояние между нами. Посмотрим, дружок, как тебе понравится роль обороняющегося! — Я наблюдаю за вами. И если с Луизой что-то случится… если по вашей вине она сломает хоть один ноготок… я вас арестую и не успокоюсь до тех пор, пока вы не заплатите за все!

— Не говорите Луизе про Хлою, — произнес он быстро, почти спонтанно, даже не пытаясь скрыть тревогу. — Пожалуйста, только не сейчас! Она не поймет.

— Если у вас серьезные намерения, вы должны сами рассказать ей об этом.

Он явно приободрился.

— Вы позволите мне это сделать?

— Да, при условии, что вы не будете откладывать и поговорите прямо сейчас.

— Отлично, — буркнул Маддик.

— Если она узнает об этом позже, легче вам не будет, так что нет смысла тянуть.

— Со временем она научится мне доверять, — с горечью вздохнул он. — Сейчас я не могу этим похвастать.

— И слава Богу, — сухо бросила я и выскользнула из комнаты, не дожидаясь его ответа.

Я пошла искать хозяйку, чтобы с ней попрощаться. Парадная дверь была приоткрыта, и я увидела Луизу во дворе. В резиновых перчатках и резиновых сапогах она мыла серебристый «БМВ».

— Красивая машина.

— Спасибо, она новая. — Девушка покраснела. — Наверное, это звучит странно, но я вдруг ощутила потребность совершить какое-нибудь безумство. Из тех, что понравились бы Ребекке. Моя старая машина была слишком обычной.

— Какой у вас был автомобиль?

— Темно-синий «Пежо-306» четырнадцатилетней давности. Очень практичный. — Она взглянула на меня с усмешкой и стянула перчатки. — Я люблю водить и могу себе позволить шикарную машину. Даже не знаю, что меня останавливало от этой покупки. Мне иногда кажется, что я чересчур осторожна.

— Безрассудство хорошо не всегда и не везде. — Я подошла к ней поближе и понизила голос. — Послушайте, Луиза… не делайте глупостей, ладно? Когда я с вами только познакомилась, вы весьма нелестно отзывались о Гиле и боялись, что он замешан в убийстве Ребекки. Вам надо доверять своей интуиции. Вы неспроста почувствовали тревогу. Меня беспокоит, что вы так неожиданно с ним сблизились.

Она старательно отводила глаза в сторону.

— Я знаю, что делаю.

— Да? Как и ваша подруга? — Она закусила губу, и я попыталась закрепить успех. — Я не говорю, что Гил убил Ребекку, но он вполне мог это сделать, и до тех пор, пока мы не убедимся в его невиновности, держитесь от него подальше, очень вас прошу! За ним тянется целый шлейф неприятностей, Луиза, и я не хочу, чтобы вы пострадали. Даже если он и не сделал ничего плохого, вы зря начали с ним встречаться. Этот человек вам не нужен.

— Вы его не знаете. — Она подняла на меня глаза, и я увидела в ее взгляде откровенное упрямство. — И меня не знаете. Вы напрасно беспокоитесь. Со мной все будет в порядке.

Я вдруг приняла решение и полезла в карман за визиткой.

— Ладно, вот вам номер моего мобильного. Если что-то случится, звоните.

— Вы что, в мамочки мне набиваетесь? — Она держала визитку кончиками пальцев, будто собиралась ее бросить.

— Просто я волнуюсь за вас, Луиза, и пока больше ничего не могу для вас сделать. Считайте, это дружеский интерес.

Она выглядела слегка озадаченной, потом сложила губы в улыбку.

— Спасибо, Мэйв. Уже давно никто не интересовался моей жизнью.

— Это моя работа, — просто сказала я. Если честно, мне очень не хотелось стоять в прозекторской и смотреть, как Глен Ханшоу вскрывает труп Луизы. — Если почувствуете опасность, не звоните мне. Звоните 999. Они приедут к вам раньше.

— Я сильно сомневаюсь, что мне понадобится ваш совет, — произнесла девушка, едва сдерживая смех, — но все равно спасибо.

Ну вот, я сделала все, что могла. Кивнув Луизе, я зашагала к своей машине. В зеркало заднего вида было видно, как она стоит на дороге и смотрит мне вслед, постепенно уменьшаясь в размерах. Потом я завернула за угол, и Луиза исчезла.

ЛУИЗА

Вернувшись в дом, я позвала Гила и пошла к черному ходу, чтобы убрать ведро и губку в садовый сарайчик. Ответа не последовало. На обратном пути я заглядывала во все комнаты и в конце концов нашла его в гостиной. Он сидел на софе, скрестив руки на груди, и смотрел в никуда. Я села рядом с ним.

— Что случилось?

— Ничего.

По его тону я поняла, что сейчас к нему лучше не приставать, но все-таки не сдержалась:

— Тебе что-то сказала Мэйв?

— Кто? А, коп! А я и не знал, что вы обращаетесь друг к другу по имени.

— С сегодняшнего дня. Смотри, она дала мне свой мобильный телефон. — Я помахала перед ним ее визиткой.

— Зачем?

— Чтобы я позвонила, если ты изобьешь меня до смерти.

Он не улыбнулся, и я почувствовала неловкость.

— Гил… — тихо позвала я.

— Это не смешно, Луиза. — Он встал и начал беспокойно ходить по комнате, машинально хватая и ставя на место разные мелочи. — Она мне устроила разнос. По ее мнению, я жестокий.

— Не говори глупости! — Я тоже встала и схватила его за руку, чтобы он остановился.

Он вырвался и сердито взглянул на меня.

— Ты не поняла, Лу. Есть вещи, которые ты обо мне не знаешь.

— Ну ты тоже не все обо мне знаешь.

— Конечно, — раздраженно бросил он. — Но я имею в виду нечто серьезное. Во всяком случае, так она считает.

— О чем ты? Слушай, может, мне позвонить Мэйв и спросить у нее, что происходит?

— Ей бы очень хотелось, чтобы ты это сделала. — Он опять принялся мерить шагами гостиную. — Она заставила меня сказать тебе… только обещай, что потом не станешь относиться ко мне по-другому.

Я беспомощно развела руками.

— Как я могу обещать, если даже не знаю, в чем дело?

Он покачал головой и опять уставился на ковер. Я сделала еще одну попытку:

— Ради Бога, Гил, перестань ходить взад-вперед и скажи наконец, что тебя тревожит, а то я могу вообразить нечто ужасное.

Вместо того чтобы вернуться на софу, он сел в кресло и, не глядя на меня, рассказал печальную и глупую историю про Хлою Сандлер.

— Это был настоящий кошмар! Я пытался как-то исправить ситуацию, но получалось только хуже. Знаешь, что меня беспокоило больше всего? Я совсем не помнил, что происходило в ту ночь, когда якобы пытался ее изнасиловать. Я был сильно пьян… Два часа до и после того, как я побывал у нее в квартире, напрочь выпали из моей памяти. Просто какая-то черная дыра! Я слушал, как она и ее соседка по квартире меня обвиняют, и не мог им ничего возразить. Сказал только, что никогда раньше не делал ничего подобного и не думал, что способен на такое, даже в пьяном виде.

— Полицейские тебе не поверили?

— Кажется, поверили. — Он секунду смотрел на меня, потом опять уставился на свои сцепленные пальцы. — Парень, который вел мое дело, сказал, что, по его мнению, это все чушь собачья, но им пришлось выдать охранный ордер, потому что в то время их начальник очень строго следил за такими вещами. А потом я нарушил предписание. Я не должен был к ней приходить. Это было глупо, но я решил, что мы можем разобраться в случившемся как разумные взрослые люди. Думаю, ей тоже было не по себе из-за этой истории. — Он рискнул еще раз взглянуть в мою сторону, пытаясь понять, как я реагирую на его слова. — Признаться, Хлоя полная дура. Хорошенькая, но безмозглая. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю: слава Богу, наши отношения так быстро закончились! Жаль только, что я попал на учет в полицию.

Гил явно повеселел. В его глазах появился знакомый озорной огонек.

— И ты не собирался ничего мне рассказывать, — произнесла я.

Он замялся, осторожно подбирая слова.

— Я думал, тебе пока не нужно это знать.

— Значит, ты припас эту историю на потом. Как мило!

От него не укрылся мой откровенный сарказм.

— Я хотел дождаться, когда наши отношения окрепнут. Между нами еще нет полного доверия. — Он пожал плечами. — И потом, я сомневался, что ты захочешь слушать про моих бывших девушек.

— Как я могу тебе доверять, ничего не зная о твоем прошлом? — Я встала. — Понимаю, почему ты сразу не рассказал об этом, но мне не хочется узнавать твои секреты только потому, что ты вынужден их раскрывать под нажимом полиции. Похоже, Мэйв не зря волнуется за мою безопасность.

— А еще она думает, что я избивал Ребекку, потому что однажды она упала и сломала скулу. Ты ведь помнишь? Это был просто несчастный случай. — Гил опять передернул плечом. — Эта женщина-коп хочет выставить меня дьяволом во плоти. Но она ошибается. Потому что меня совсем не знает. В отличие от тебя. — Он встал и подошел ко мне.

— Мне казалось, я начинаю тебя узнавать, — призналась я, отвернувшись.

— Ничего не изменилось.

— Ничего, кроме… — Я замолчала.

— Совсем ничего. — Он нежно обнял меня, и я ощутила его дыхание на своей щеке. — Ты знаешь правду, а она нет. И мне плевать, что думает обо мне эта ручная жирафа столичной полиции. Вообразила, будто я для тебя опасен. Надоело перед ней оправдываться, только и всего. Зато твое мнение мне небезразлично. — Он прижался лицом к моему лицу и обнял меня покрепче. — Скажи, что ты обо мне думаешь.

— Я думаю… — начала я, стараясь не выдать голосом волнения от его близости. — Думаю, будет легче, если я тебе это покажу.

Я пошла к двери, но он меня остановил.

— Покажи прямо здесь.

Я оглянулась на окно.

— Но сейчас день. Нас могут увидеть.

— Пусть видят, так интересней.

Я удивленно взглянула на Гила. Он шутит или серьезно?

— Ну же, Лулу, — усмехнулся он, — смелей!

Я хотела сказать «нет», но знала, что Гил не примет мои возражения. Он опять проверял, как далеко я способна зайти. Ребекка сделала бы это не раздумывая — просто потому, что он попросил, — но даже своей покорностью она не сумела его удержать.

Решение пришло легко, ведь я была еще не готова расстаться с Гилом. Улыбнувшись в ответ, я сказала то, что он хотел услышать:

— Не умею противиться вызову.

Глава 11

МЭЙВ

Хоть суперинтендант обещал, что я приму участие в секретной операции, в душе у меня поселился червь сомнения. На брифинге я сидела в дальнем ряду, стараясь казаться незаметной. Впервые я была не единственной женщиной среди присутствующих, к тому же мой наряд — джинсы и футболка с длинными рукавами — не привлекал мужского интереса.

Офицеры, работающие под прикрытием, соответствовали профилю жертв — это были привлекательные молодые женщины с длинными волосами, на каблуках и в мини-юбках. Правда, сейчас их вечернюю одежду неуместно дополняли форменные джемперы. Сидящих впереди меня детективов не смущало, что эти женщины — их коллеги: они долго и со смаком обсуждали их внешний вид. От их выражений меня бросало в краску, хоть я привыкла к подобным вещам и не страдала излишней стыдливостью.

В людном душном зале было шумно. Копы возбужденно гомонили, хотя и не верили в успех предстоящей операции. Я с удовольствием наблюдала, как Джадд раскачивается на пятках и испепеляет собравшихся взглядом в ожидании тишины, а его лицо постепенно багровеет. Только когда сам Годли встал и поднял руку, офицеры замолчали.

— Итак, мы начинаем брифинг по операции «Мандрагора». Вам всем известно, зачем мы здесь, — начал Джадд. Он говорил еще суровее, чем обычно, его голос был напряженно-резким. — Мы собираемся провести превентивную операцию с целью поиска серийного убийцы, который орудует в районе Кеннингтона. Есть большая вероятность, что он будет там сегодня ночью, как следует из его профиля, составленного для нас доктором Чен.

Психолог-криминалист сидела в переднем ряду, лицом к нам. Она слушала Джадда, склонив голову набок и опустив глаза. На ее треугольном лице, похожем на кошачью мордочку, застыло выражение обиды. Она накрасила губы алой помадой — в тон лаку для ногтей, но так плотно их сжала, что они превратились в яркую тонкую ниточку. Я пару раз встречалась с этой женщиной, но только сейчас, глядя на нее с другого конца зала для совещаний, с удивлением поняла, что никогда не видела ее улыбающейся. Доктор Чен сидела в свободной позе, забросив ногу на ногу, и покачивала мыском туфли. Интересно, как бы она истолковала это покачивание, если бы ее попросили проанализировать язык собственных жестов? Хоть я и недолюбливаю эту женщину, ее смелая поза вызвала во мне восхищение.

— Мы знаем, что до сих пор он проявлял активность по четвергам, пятницам и субботам. Вероятно, сегодня ночью он опять выйдет на охоту. В этой операции группы слежения будут основной поддержкой для офицеров под прикрытием, которые выйдут на улицы. Будьте осторожны, но внимательны. В каждой группе по два человека, но вы не должны ни на минуту выпускать из виду офицера под прикрытием. Ходить в туалет и бегать за едой строго по одному! — Джадд оглядел комнату. — Запомните, дамы: этим вечером вам не следует изображать проституток. Все жертвы были порядочными девушками, которые в силу различных причин оказались одни ночью на улице. Постарайтесь не спугнуть убийцу.

Женщин-офицеров явно не впечатлила речь Джадда. Если это была их первая встреча с главным инспектором, то они уже получили о нем представление, то есть поняли, что по степени природного обаяния он сильно смахивает на дохлую протухшую макрель. Между тем Джадд продолжал:

— В нашем распоряжении будет специальный радиоканал, но постарайтесь свести разговоры по рации к минимуму. Мне придется следить за тринадцатью группами, и я не хочу, чтобы вы забивали эфир пустой болтовней. Офицеры под прикрытием получат наушники и потайные мини-микрофоны. Обещают дождь, но вы не должны стоять под крыльцом и отсиживаться в машинах. Нам известно, что убийца нападает на женщин, когда они идут домой или к остановке общественного транспорта. Нам также известно, что преступник уводит их не слишком далеко от места встречи, — значит, предположительно он ходит пешком. Пристально следите за прохожими, особенно если они попадутся вам на глаза несколько раз. Доктор Чен полагает: перед тем как совершить преступление, убийца долго прогуливается по своей территории и наблюдает за обстановкой. Поэтому приглядывайтесь к людям, которые слишком заинтересованно смотрят по сторонам. Дамы, если кто-то попытается вступить с вами в разговор, будьте очень осторожны с собеседником, до тех пор пока не убедитесь, что он не представляет опасности. Преступник жесток и действует быстро, и хотя его почерк наводит на мысль о безрассудстве, нам пока не удалось к нему подобраться. Из чего следует, что он мастер своего дела.

Доктор Чен подалась вперед.

— Позвольте вас перебить. Согласно моему анализу преступник — человек опытный и хладнокровный, готовый пойти на обдуманный риск ради того, чтобы получить удовлетворение. Он использует не слишком изощренные методы, но уровень применяемого им насилия значителен и с каждым разом растет. Убийца крайне опасен. Мы полагаем, он выбирает свои жертвы случайно, но это не значит, что убивает, поддавшись сиюминутной прихоти. Он планирует, готовится, а потом уверенно действует. И не остановится, если мы его не остановим.

Маленькие ручки женщины-психолога, лежащие на коленях, были сжаты в кулаки. Она говорила тихо, но категорично. Я прекрасно понимала, почему она так напряжена: от того, поймаем ли мы убийцу, гуляющего по улицам в сырую холодную ночь в поисках новой жертвы, зависит ее репутация.

Джадд ждал, когда она закончит, всем своим видом выражая нетерпение.

— Группы слежения, пожалуйста, имейте в виду: с позиций, на которых вы будете стоять, возможно, нельзя будет получить полный обзор закрепленного за вами района. Будьте осторожны, не попадитесь на глаза убийце! Теперь внимание: зачитываю состав групп. Первая группа: Поллок и Дорнтон в машине, офицер под прикрытием — Росситер, вы берете на себя район А, это Майетс-Филд и прилегающие к нему улицы. Ваш позывной «ТА61». Вторая группа: Эллиот и Фрибоди в машине, офицер под прикрытием — Фэрчайлд. Район Б. Позывной — «ТА62».

Я рассеянно слушала, ожидая, когда прозвучит мое имя. Наконец дошло дело и до меня. Я не слишком удивилась, узнав, что меня поставили в пару с Сэмом Проссером и что наш район наблюдения — парковая зона, где нашли труп Элис Фаллон.

Кейти Мейфорд, офицер под прикрытием, которая должна была с нами работать, возмутилась:

— Какой смысл наблюдать за районами, где убийца уже побывал? Вряд ли он вернется на старое место.

— Как раз наоборот, — возразила доктор Чен. — Большая вероятность, что он снова придет туда, где пережил успех. Если не ради охоты, то хотя бы для того, чтобы воссоздать в памяти подробности предыдущего преступления. Известно, что серийные убийцы часто возвращаются на места своих преступлений, особенно если там есть нечто для них важное. В данном случае, как я предполагаю, убийца получит большое удовольствие от такого посещения, ведь кое-где до сих пор сохранились следы его работы — выжженная земля, поврежденные кусты и деревья. Не забывайте и о том, что в его действиях присутствует сексуальный компонент, пусть и не слишком очевидный. Обращайте особое внимание на людей, которые будут обнажаться или мастурбировать в этих районах.

По комнате прокатилась волна смеха, и доктор Чен раздраженно взглянула на собравшихся. Джадд хлопнул в ладоши.

— Ну все, хватит! Вы слышали, что сказала психолог. В районе будут работать две патрульные бригады, которые смогут арестовать замеченных вами извращенцев, не подвергая риску секретную операцию. Так что, пожалуйста, в случае обнаружения подобных личностей передайте информацию патрульным, и они с ними разберутся.

Он продолжил зачитывать список групп и мест их дислокации, «нарезая» выбранный район на аккуратные маленькие участки. В этой масштабной операции было задействовано множество ресурсов, и даже если она окажется пустой тратой времени (а скорее всего так и будет), полиция обеспечит себе хорошую рекламу. «Свой» журналист узнает о проведенной операции — без подробностей, в общих чертах, — а потом напишет о динамичной и впечатляющей работе оперативников. И все с чувством выполненного долга разойдутся по домам, а мы будем ждать появления очередного трупа.

Когда Джадд наконец закончил, Годли благословил нас на манер верховного жреца, совершающего обряд жертвоприношения, и брифинг завершился. Я встала и вместе со всеми пошла к выходу, собираясь сделать кое-какие приготовления, перед тем как выехать на задание вместе с Сэмом и Кейти. Мне хотелось найти укромное место, просмотреть записи с брифинга и перекусить сандвичем. Для детективов, которые сидели впереди меня, последние приготовления включали перекур, посещение туалета и стаканчик гадкого горького кофе (единственное, чем можно было разжиться в полицейском участке южного Лондона, где проходил брифинг). Что ж, каждому свое.

В коридоре перед залом совещаний было людно. Я пробиралась сквозь толпу, стараясь ни на кого не налететь или, упаси Господь, не столкнуться с кем-нибудь из старших детективов. До меня долетали обрывки разговоров:

— Одна баба думала, что муж ей изменяет…

— …остановил его за то, что он не был пристегнут ремнем безопасности…

— …а еще у нее симпатичная попка…

— …вернулась домой раньше времени, рассчитывая застукать его с любовницей. Но муж мирно сидел на диване и смотрел футбол. Она все равно обыскала весь дом сверху донизу — заглянула под все кровати, проверила шкафы, чердак, подвал…

— …открывает багажник, а там — большущая сумка с кокаином! Он вытаскивает водителя из машины, надевает на него наручники и сажает на заднее сиденье патрульного автомобиля…

— …от тяжелых усилий у тетки случился инфаркт, она двинула кони и попала на небеса. Глядь, а там ее соседка…

— …коп заглядывает под сиденье и видит обрез, полностью заряженный. Он возвращается в патрульную машину и говорит тому чуваку: «Ты здорово влип, приятель!»

— «Синтия, — спросила она. — От чего ты умерла?» «От холода, — ответила соседка. — А ты?» И тетка рассказала, как рано пришла домой, обыскала весь дом и так далее…

— А тот отвечает: «Да Бог с ней, с пушкой, не обращайте внимания! Скажите лучше, вы отберете у меня права?»

— …так, что она еще долго ходила бы враскорячку.

— «Вот черт! — вскричала Синтия. — Как жаль, что ты не заглянула в холодильник!»

Увидев, что ко мне идет детектив размером с крупного носорога, я вильнула в сторону и очутилась перед знакомой спиной.

— Как дела, Роб? — спросила я. — Какой тебе дали район?

Он обернулся, отчего-то сильно смущенный.

— А, Мэйв… Привет!

В это время два копа, с которыми он беседовал, Харри Мейтленд и Бен Фиппс, буквально лопались от хохота. Я плохо их знала, но сразу догадалась, что они потешаются надо мной. В моей памяти всплыла фраза, которую я слышала секунду назад (фраза, сказанная голосом Роба): «…так, что она еще долго ходила бы враскорячку…» Начало фразы я пропустила, но нисколько не сомневалась, что оно было крайне неприличным. Что ж, Роб не лучше других. Странно, но это открытие меня неприятно удивило. Интересно, кто же из женщин-офицеров привлек его интерес?

— Ты еще не переоделась, Мэйв? А я думал, ты вырядишься, как остальные. — Мейтленд усмехнулся, обнажив желтые зубы, — очевидно, ему казалось, что это улыбка соблазнителя. — Ты нас разочаровываешь.

— Прошу прощения, — язвительно бросила я. — Очень жаль, что не сумела заслужить ваше одобрение.

Усмешка стала шире, и я заметила между двумя его молярами что-то белое — наверное, застрявший хлебный мякиш.

— Лангтон только что рассказывал, что ты классно смотришься полуголая. Может, попозже нам удастся уговорить тебя раздеться?

Обычно я стараюсь не обращать внимания на непристойности, но тут не сдержалась:

— А рожа у тебя не треснет?

Пока Мейтленд размышлял над ответом, я обернулась к Робу, который не знал, куда деться от неловкости.

— Можно тебя на два слова?

— Конечно, — пробормотал он и пошел со мной по коридору.

Мы встали в отдалении от остальных.

— Что, черт возьми, происходит? — спросила я, продолжая беспечно улыбаться. Никто бы не догадался, что меня колотит от ярости.

— Ты о чем?

— Знаешь, мне плевать, что ты вместе со всеми глумишься над девушками-офицерами, которые работают под прикрытием. Это твое дело, и меня оно не касается. Но почему ты смолчал, когда Мейтленд оскорбил меня в твоем присутствии?

— Я не успел даже рта раскрыть, — обиженно ответил Роб, — как ты сама его отбрила.

— А насчет моего полуголого вида? Ты что, рассказал, как был у меня дома? И вы обсуждали мой наряд?

— Не совсем. Нет. Просто… просто зашел разговор… — Он взъерошил волосы и опять их пригладил. — Черт! Послушай, Мэйв…

— Нет, это ты меня послушай! Ты не должен был ничего говорить про тот вечер. Ты зашел ко мне в гости… в нерабочее время, и я не ожидала, что ты начнешь этим хвастать. — Я озадаченно смотрела на Роба. — И вообще, дружок, здесь нечем похваляться. Мы всего лишь вместе съели пиццу, а теперь ты распускаешь про меня грязные слухи! Может, рассказал и про то, как вернулся мой парень и застал тебя в своей квартире?

Роб взглянул за мое плечо и поморщился. Как ни старалась, я все же повысила голос и утратила внешнюю невозмутимость. На нас обратили внимание. Он схватил меня за руку и потащил по коридору. Мы встали за углом, где нас никто не видел.

— Послушай, я не хотел ничего говорить. Но они начали гадать, как ты выглядишь в короткой юбке. Ты ходишь на работу в строгих костюмах или брюках, и здесь никто не видел тебя в открытых нарядах. Я знаю, ты нарочно так одеваешься, потому что хочешь, чтобы тебя воспринимали серьезно, но, черт возьми, эти вещи полностью скрывают твою фигуру! Фиппс предположил, что у тебя некрасивые ноги. Мол, у всех высоких женщин они кривые. И тогда я сказал, что он ошибается. У тебя потрясающие ножки! — Даже в тусклом коридорном свете я заметила, как он покраснел. — Прости, но я не мог этого не заметить.

Я больше не могла на него сердиться и невольно заулыбалась.

— Может, мне стоит поблагодарить тебя за комплимент?

— Нет. — Он бросил на меня странный взгляд — робкий и дерзкий одновременно. — Я виноват перед тобой. Давай, заглажу свою вину с помощью кофе?

Я посмотрела на часы:

— У нас нет времени.

— Не сейчас, позже. Моя группа будет недалеко от твоей. Я проведаю тебя часа в два ночи.

— Тогда принеси три кофе, — попросила я, — чтобы Сэм и Кейт не обиделись.

— Нет проблем. Еще раз прости. Ну все, я пошел. — Роб зашагал по коридору, нахально усмехаясь. Со взъерошенными волосами, в плохо заправленной в джинсы футболке он выглядел как девятнадцатилетний мальчишка. — И все-таки жаль, что ты не носишь короткие юбки! У тебя шикарные ноги. На зависть всем девушкам-офицерам, что были сегодня на брифинге.

— Проваливай, Лангтон! — буркнула я, постаравшись придать голосу угрожающие нотки, однако внутри у меня все трепетало от приятного волнения.

Я смотрела ему вслед, и моя улыбка постепенно гасла. Что происходит? Неужели я запала на Роба? Нет, не может быть! Здесь что-то другое. Наверное, я просто нервничаю перед секретной операцией или сказывается напряжение последних недель, прошедших в гонке за Поджигателем и убийцей Ребекки. К констеблю Лангтону это не имеет никакого отношения.

Ровным счетом никакого!

Не знаю, нарочно ли Джадд выбрал для нашей группы слежения самый унылый, мрачный и захолустный район на карте, но по его милости нам предстояло провести ночь в невообразимо жуткой дыре. Сэм поставил машину в переулке, откуда открывался вид на парковую зону. Я узнала ее по фотографиям места убийства Элис Фаллон. Прошло ровно девять недель с тех пор, как ее труп обнаружили у стены в дальней части парка, и, разглядывая пейзаж в маленький инфракрасный бинокль, я видела следы от огня, оставшиеся на бетонных блоках. На детской площадке сиротливо висели качели, с одной стороны оторванные от цепи, а пластиковая горка была разбита снизу — от нее отломился полукруглый кусок, и образовавшийся острый край делал катание опасным. Сейчас на земле было больше жухлых листьев, а ливень закрыл редкую траву грязными лужами. В остальном ничего не изменилось.

— Лучше положи бинокль. Испортишь нам всю игру. — Сэм, откинув свое сиденье как можно дальше назад, полулежал, скрестив на груди массивные руки и глядя в лобовое стекло. По его видавшей виды черной футболке с длинными рукавами можно было, как по книге, прочесть его недавнее меню: на ткани осталось пятно от яичного желтка, упавшего с бутерброда, и многочисленные крошки от чипсов.

— О да, ведь мы смотримся так естественно!

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но, по-моему, это нормально: толстый старикан проводит ночь в компании двух молодых красоток… в машине, в самый разгар зимы, полностью одетый, но все равно отморозивший яйца. — Он подался вперед и включил обогреватель.

— Из-за тебя опять запотели стекла. — Я чуть-чуть опустила свое стекло, и мне в лицо ударила струя ледяного воздуха, смешанная с колючими дождевыми брызгами. Я уткнулась подбородком в грудь и подтянула повыше шарф, чтобы согреть нос. На мне была пуховая куртка, но после часа неподвижного сидения в машине холод пробирал меня до костей.

— Это для пущего эффекта! Пусть думают, что вы дали мне повод надышать на стекла.

— Фу какая гадость! — подала голос Кейти: она сидела сзади, укутав колени пледом, и дрожала. — Самая мерзкая работа на свете! Напомните, зачем мы это делаем?

— Превентивная полицейская операция, — хором отозвались мы с Сэмом.

— Полная чушь! — заявила детектив, и я мысленно с ней согласилась.

— Еще две минуты, и тебе надо будет опять выйти на улицу. — Сэм постучал пальцем по часам на приборном щитке. — Ты не должна всю ночь отсиживаться в машине. Слышала, что сказал Джадд? Не упусти свой шанс прославиться!

— Сомневаюсь, что Том Джадд когда-нибудь разгуливал по парку в сетчатых колготках и мини-юбке, — мрачно изрекла Кейти, — тем более в разгар зимы.

— Держу пари, иногда он все-таки наряжается подобным образом, только дома, если никто не видит, — усмехнулась я.

Мы с минуту сидели молча, пытаясь представить себе эту картину.

— Боже правый! — высказался Сэм за нас троих.

Дождь барабанил по лобовому стеклу.

— Кажется, дождь со снегом? — вздрогнув, спросила Кейти.

Я уткнулась в журнал наблюдений, лежащий у меня на коленях, предоставив Сэму озвучить плохую новость.

— Точно. Я бы в такую погоду собаку из дома не выпустил. А ты, Мэйв?

— Заткнись, Сэм, — спокойно ответила я. — Ну что, Кейти, осилишь еще один кружок по парку? Придется немного померзнуть.

— Конечно. — Она подхватила сумочку, проверила макияж в зеркальце заднего вида и тихо добавила: — Я только-только почувствовала свои ноги, и опять на холод…

— Не волнуйся, милая. — Сэм потянулся и почесал пузо. — Я знаю несколько способов, как можно тебя согреть, когда вернешься.

Она так сильно хлопнула дверцей, что мы оба вздрогнули. Я хмуро смотрела вслед удаляющейся девушке, надеясь, что она не разбудила жителей ближних домов. Это был странный район: смесь жилых построек и промышленных предприятий. После бомбежки здесь остались одни руины, что наложило отпечаток на нынешний облик территории. Таун-хаусы с непонятными половинчатыми террасами напоминали о престижном прошлом, однако большая их часть была преобразована в многоквартирные дома, причем не слишком ухоженные.

— Ни одной живой души. Что ж, при такой погоде это неудивительно, — заметил Сэм.

— Да, и не забывай про серийного убийцу. Думаю, из-за него немало местных отказались от привычных ночных прогулок.

Кейти неторопливо пересекала парковую зону, как будто шла домой, срезая дорогу. На полпути остановилась, чтобы зажечь сигарету. Скрытый микрофон, который был при девушке, уловил щелчок зажигалки. Мы слышали каждый шорох ее одежды. Затягиваясь сигаретой, она обвела окрестности долгим медленным взглядом и, пока ее рука закрывала рот, прошептала:

— По-прежнему ничего.

Мы видели, как она медленно пошла назад.

— Что это? — Сэм вдруг выпрямился и указал на машину, которая ползла по улице с другой стороны парка. — Один человек в салоне. Серебристый автомобиль с закрытым кузовом. Кажется, «форд-фокус». Что ему нужно?

Я опять подняла бинокль и навела его на водителя, чувствуя, как колотится сердце. На материалах видеосъемки, полученных с камер наружного наблюдения, которые я просматривала в последние недели, было множество серебристых автомобилей с закрытым кузовом. Может, мы что-то упустили? Мужчина тыкал в кнопки навигатора, лицо, подсвеченное тусклыми приборными огоньками, зловеще выделялось в темноте. Лет сорок пять, белый, редкие волосы с проседью, густая борода. Спустя несколько секунд машина набрала скорость и поехала по другой улице, ведущей из парка в сторону Стокуэлла.

— Ничего особенного, — вздохнула я, опуская бинокль. — Хотя, думаю, тебе все же стоит сообщить о нем по рации — на случай если кто-то еще заметит в его поведении что-либо подозрительное. Если честно, он, кажется, даже не видел Кейти. Совсем не смотрел на парк.

Новый порыв ветра растрепал кусты, высаженные вдоль границы парковой зоны, и перекрутил сломанные качели. Дождь, капающий на лобовое стекло, внезапно усилился, и мир за пределами машины приобрел неясные очертания. Тихо выругавшись, Сэм включил дворники. Они издавали противный скрип, действовавший мне на нервы. Кейти дошла до другого конца парка и с опущенной головой побрела по улице. Яркий зонтик был ее единственной защитой от непогоды. Проходя под голыми деревьями, она то появлялась в поле нашего зрения, то исчезала из виду.

Внезапно сзади меня распахнулась дверца машины, впустив в салон струю холодного воздуха. Я подпрыгнула от неожиданности, но в следующее мгновение ощутила запах горячего кофе и обернулась к Робу, который усаживался на заднее сиденье, балансируя на ладони небольшим картонным подносом. Дождь каплями стекал с его волос и носа. Темно-синяя ветровка стала скользкой от воды, а джинсы, похоже, вымокли до нитки.

— Промок?

— Немножко, — вежливо ответил он и протянул мне стаканчик. — Держи, черный кофе. Сэм, тебе какой — черный или с молоком?

— С молоком, и два сахара.

Роб порылся в кармане куртки и выудил оттуда горсть пакетиков сахара, порционные упаковки ультрапастеризованного молока и пару палочек для помешивания кофе. Все это он бросил на лоток для монет за ручным тормозом. Взглянув туда, Сэм удивленно сдвинул брови.

— Я и не знал, что у нас на заднем сиденье — филиал кофейни «Старбакс». А можно мне еще блинчик с брусничным повидлом?

— Скажи спасибо и за это. Вы хоть представляете, как трудно глубокой ночью найти кофе в этом районе?

— Не так уж и трудно. Ты взял это в гараже у дороги, — усмехнулась я. — Чтобы сходить туда, тебе понадобилось максимум три минуты.

— Да, но если ты не заметила, на улице дождь и жуткий холод.

— Бедный ангел!

— Чему мы обязаны таким удовольствием? — поинтересовался Сэм. — Тебе что, стало скучно?

— Я обещал принести кофе. — Он на секунду задержал на мне взгляд, слегка подмигнул, и я почувствовала знакомый трепет в животе. Да что такое со мной творится? — К тому же Андруз все время портит воздух в машине. Пришлось убраться оттуда, пока я не потерял сознание.

— У нас та же беда. Прости, Мэйв, но это правда. Говорил же тебе, не ешь на обед фасоль!

— Отвали, Сэм, — начала я.

Роб вдруг схватил меня за плечо и сильно сжал его.

— Погоди-ка! Что это там?

Серебристая машина вернулась, и теперь с выключенными фарами ехала в конце улицы. Затем остановилась. Зажглись стоп-сигналы, а двигатель продолжал работать. Водитель казался всего лишь темным силуэтом, но я различала бородку и волосы, в свете уличных фонарей отливающие металлическим блеском. Все его внимание было сосредоточено на другой стороне парковой зоны, где подпрыгивал яркий зонтик, вторя шагам замерзшей девушки-офицера. Я схватила рацию.

— Кейти, мы засекли мужчину в серебристой четырехдверной машине с закрытым кузовом. Номера пока не видно. Он остановился с западной стороны парка и, кажется, за тобой наблюдает. Но мы пока не будем его тревожить. Посмотрим, что он предпримет.

— Хорошо, — тихо прошептала она.

Где-то неподалеку глухо ревел мотор мопеда. Звук донесся через открытое стекло машины и отозвался эхом в микрофоне Кейти. Наверное, это происходило в ее части парка. Теперь я видела, что серебристая машина — в самом деле «форд-фокус».

— Нам нужен номер, чтобы пробить его по базе.

Роб уже открыл дверцу машины и, пригнувшись к земле, выбрался из салона.

— Сейчас узнаю и вернусь. — Он остановился. — Кстати, у меня барахлит рация. Вы сможете сделать запрос?

— Конечно, — кивнул Сэм. — Давай иди!

Мотор мопеда сменил тональность и теперь прерывисто жужжал как потревоженный шершень. Судя по тому, что звук в микрофоне Кейти становился все громче, мопед приближался к девушке. Я наблюдала за Робом, который осторожно шел по улице. Добравшись до места, откуда можно было увидеть задний бампер «форда», оставшись при этом незамеченным, он постоял пару секунд и двинулся обратно, к нам. Сэм опустил стекло, протянул руку и взял у Роба листок бумаги.

— Вызывает «Танго Альфа 65», — тихо произнес мой напарник в рацию.

— Вызов принят, говорите. — Голос диспетчера главной аппаратной столичной полиции звучал устало — похоже, у них там была горячая ночка.

— Пожалуйста, проверьте машину по базе. — Спокойно, точно речь шла о самых заурядных вещах, Сэм продиктовал диспетчеру местоположение и номер автомобиля.

От напряжения у меня запершило в горле.

— Подождите. — Диспетчер на несколько секунд замолчал. — «Форд-фокус», серебристый, права действующие, страховка в порядке, владелец — «Воскресный курьер». Отметок о нарушениях нет. Как поняли?

— «Танго Альфа 65», вас понял, спасибо. — Сэм обернулся к Робу, склонившемуся у его дверцы. — Это чертов борзописец! Колесит по ночным улицам в поисках удачи. Хочешь с ним побеседовать или мне самому сходить?

— С удовольствием разберусь с этим джентльменом, если ты не против.

— Да ради Бога, — ухмыльнулся Сэм, и Роб поспешил обратно, почти невидимый в темноте.

На этот раз он обогнул машину сзади и, подойдя с пассажирской стороны, постучал в стекло. На улице было тихо, и, несмотря на разделяющее нас расстояние, я услышала сквозь шум дождя эти два резких удара. Журналист, не подозревавший о присутствии Роба, испуганно подскочил на сиденье и дернул головой. Со стороны это выглядело почти комично. Дав ему время для паники, Роб нагнулся, предъявил свое служебное удостоверение и со значением указал вниз, требуя опустить стекло.

Из рации донесся приглушенный голос. Я подняла аппарат и прижала к уху, пытаясь разобрать слова.

— Привет, — сказала Кейти с веселым удивлением.

Я ясно слышала только ее реплики и подняла палец, призывая к тишине Сэма, который пустился в пространный комментарий по поводу состояния штанов репортера после вмешательства Роба.

— Да, поздно. Я жду своего парня… Мы с ним должны встретиться, но он опаздывает. — Кейти с неподражаемой искренностью пересказывала заранее заготовленную легенду. — Только что написал мне в эсэмэске, что будет через двадцать минут.

Опять приглушенный голос. Дождь яростно барабанил по крыше машины, и казалось, что струи вот-вот пробьются в салон. Роб вытащил репортера из машины и начал его обыскивать. Это уже чересчур…

— Ага, холодно! — бросила Кейти.

Дальше — неясное бормотание.

— Вообще-то я люблю пиццу. — Она засмеялась. — Спасибо, но я не голодна.

Бормотание.

— Нет-нет, со мной все в порядке, не волнуйтесь.

Пауза. Роб светил своим фонариком в салон серебристого автомобиля, а мужчина стоял рядом с ним, сердито жестикулируя.

Мопед пару раз взревел и затих вдали. Кейти засмеялась в микрофон.

— Вы слышали? Парнишка-разносчик хотел угостить меня пиццей. Сказал, что не застал заказчика дома и у него осталась одна коробка. Это его последняя поездка за ночь, вот он и расщедрился.

Ее слова отчего-то заставили меня насторожиться. Я попыталась ухватиться за обрывок мысли и вспомнила недавний разговор с Робом. Что он сказал про меня другим детективам? Я включила рацию.

— Жаль, что ты отказалась, а то бы мы перекусили.

— Ладно, если он вернется, я возьму у него пиццу.

— Как у тебя дела?

— Хорошо. Только немного замерзла и промокла, но это неудивительно. — Она заговорила резче. — А что с тем типом в серебристой машине? Я видела, как он проезжал мимо.

— Это репортер. С ним разговаривает наш детектив. — Кейти издала какой-то звук — возможно, это было слово, но я его не разобрала. — Что-что?

Рация тихо шипела, передавая эфирные помехи. Я ждала ответа.

— Кейти, повтори, пожалуйста, что ты сейчас сказала!

Тишина.

— Кейти, ты меня слышишь?

Раздался шорох, а затем салон машины наполнил жуткий хрип удушья. Он еще не смолк, а я уже потянулась к ручке дверцы. Решение действовать пришло почти неосознанно. Я выпрыгнула из машины и, не дожидаясь Сэма, помчалась под дождем вдоль парковой зоны. До того места, где я последний раз видела Кейти, было метров двести. Я преодолела их за считанные секунды, которые показались мне часами. Моя рация молчала, в ней раздавалось лишь тихое звяканье металла о металл. Забежав за угол, я увидела такое… От потрясения я на мгновение застыла как вкопанная.

Зонтик, по-прежнему раскрытый, лениво крутился по прихоти ветра на мокром тротуаре.

В конце улицы стоял маленький мопед с предупреждающими знаками «ученик за рулем», укрепленным сзади красным контейнером и номером, отколотым в левом верхнем углу.

Ворота в парк были открыты.

Пока я стояла, осмысливая картину, в моем мозгу одна за другой вспыхивали догадки.

Во-первых, зонтик принадлежит Кейти. И она ни за что на свете не бросила бы его, ведь дождь по-прежнему стучал по голым веткам над моей головой и ритмично барабанил по столбам уличных фонарей.

Во-вторых, я бессчетное множество раз видела этот мопед на материалах видеосъемки, полученных с камер наружного наблюдения района, и не обращала на него внимания. Да и кого может насторожить курьерский мопед? Эти транспортные средства служат частью уличного фона и потому кажутся невидимыми: они снуют по дорогам в любое время суток, при любой погоде. Однако именно этот мопед с поврежденным номером неоднократно попадался мне на глаза. Да что может быть проще для того, чтобы расположить к себе будущую жертву, чем предложить ей бесплатную пиццу? Все эти мысли выстраивались в моей голове в жуткую логическую цепочку.

И последнее, что я заметила, однако самое важное, — ворота в парк… Ворота, распахнутые настежь. А ведь когда я видела их последний раз, они были заперты на цепь. Я боялась туда заходить, но знала, что должна это сделать. Внутренне собравшись, я двинулась к воротам и остановилась всего на пару секунд, чтобы одной рукой достать из кармана куртки баллончик со слезоточивым газом, а другой ткнуть в кнопку экстренного вызова на рации. Нажатие этой кнопки отменяло все остальные соединения на данном канале и означало просьбу о немедленной помощи. Для полицейских это равносильно звонку по номеру 999, и мне не хотелось думать, почему Кейти не нажала такую же кнопку на собственной рации. Может, она ей уже не нужна? Или с ней все в порядке и я зря всполошилась?

А если нет? Тогда я не имею права торчать здесь, ожидая подкрепления. Я заглянула в темные ворота, но увидела лишь мокрую от дождя потрескавшуюся бетонную дорожку, которая исчезала во мраке там, куда не доставал свет уличных фонарей. Возле входа росли лавровые кусты с отвратительными крапчатыми листьями. Они загораживали обзор парка. Я повернула распылитель газа от себя и шагнула в ворота, жалея, что оставила в машине полицейскую дубинку и наручники. Намокший газовый баллончик был моим единственным оружием. Даже если удастся направить его в нужную сторону, еще неизвестно, будет ли толк. Нас учили, что не все люди подвержены его действию, и, учитывая мое хроническое невезение, Поджигатель вполне мог оказаться устойчивым к слезоточивому газу.

Я вздрогнула, пытаясь избавиться от страхов и сосредоточиться. Мысли прыгали и искрили, наполняя темноту бессвязными образами. Вот оттопыренные уши детектива, сидящего передо мной на брифинге, — я вижу, как они просвечивают розовым. А вот пятно от губной помады, оставшееся на зубах доктора Чен. А вот я сижу вместе с Сэмом в машине и жую его гадкие чипсы с сыром и луком. Их вкус до сих пор у меня во рту. До боли закусив губу, я шла вперед, чувствуя, как невидимые часы неумолимо отщелкивают секунды.

Один шаг, другой… Надо торопиться, но не забывать про осторожность. Только бы не поскользнуться! И не нашуметь! Куда же теперь — налево или направо? Стоп! Я прислушалась.

Откуда-то издалека донеслось тяжелое дыхание — кто-то бежал по дорожке, не стараясь соблюдать тишину.

— Мэйв! Мэйв! — В пустынном парке хриплый шепот показался оглушительно громким.

Это Сэм! Я взмолилась небесам, чтобы он заткнулся. Мне надо услышать Кейти… Надо ее увидеть… Необходимо убедиться, что она здесь…

Я дошла до середины парка, где стояло маленькое унылое кирпичное здание — общественный туалет. Неплохое укрытие от непогоды… А если вы хотите дождливой ночью избить человека до смерти и сжечь его труп, то в первую очередь вам понадобится укрытие. Поспешно двигаясь вдоль стены здания, я вдруг услышала тихий звук, похожий на вой. Звук раздался пугающе близко. А сзади, издалека, донесся крик. Я резко развернулась на одной ноге и в процессе движения не столько увидела, сколько почувствовала, как что-то рассекает воздух, целясь мне в голову.

Удар! Никакой боли, только головокружение и невероятная слабость. Я знала, что должна бежать, однако ноги не слушались, а кто-то продолжал выкрикивать мое имя. Я неуклюже попыталась поднять баллончик, но он выскользнул из руки и со стуком упал на дорожку. Словно издалека, подступила боль, и в то же мгновение на меня обрушились новые удары. Теперь сбоку в голове взорвался целый фонтан боли. Я рухнула на колени.

«Надо что-то делать… Родители сильно во мне разочаруются… Ян был прав… Роб придет в ярость… Я должна все исправить…»

Мир постепенно отступал, но обрывочные мысли продолжали крутиться в сознании. Я упала, ударившись щекой о землю, открыла глаза и увидела сапог, занесенный над моим лицом. На этом — все…

ЛУИЗА

После ухода Мэйв Гил был внимателен и предупредителен… даже слишком. Ходил за мной из комнаты в комнату и смотрел, что я делаю. У меня начался приступ клаустрофобии. Мне стало тесно в собственном доме, где я привыкла оставаться одна. На следующий день, когда Гил ушел, я вздохнула с облегчением. Он сказал, что хочет кое в чем разобраться. Я не стала уточнять, в чем именно, радуясь возможности немного побыть одной и подумать.

Да, я нуждалась в одиночестве, однако, когда бродила по дому, во мне словно бурлили пьянящие пузырьки счастья. Гил повсюду оставил свои следы. Наводя порядок, я напевала себе под нос, а потом набрала ванну, добавила в нее пену с ароматом розы, поставила на край бокал с рубиново-красным австралийским ширазом и долго нежилась в теплой воде. Без Гила было тихо, и я постепенно расслабилась, даже почти задремала, дав волю мыслям.

Я думала о Гиле, о том, что он говорил… и что делал. Затем неизбежно переключилась на Ребекку, благодаря которой мы с ним сошлись. Впрочем, он прав: будь она жива, мы никогда бы не стали встречаться. Ее смерть развязала нам руки. Да и я стала другой, более независимой. Впервые в жизни мне было так легко и комфортно.

Я подняла бокал с вином:

— За тебя, дорогая Ребекка! Спасибо тебе за все!

Вино пахло ежевикой и на вкус было божественным. Я медленно цедила его до тех пор, пока бокал не опустел, а вода в ванне не остыла.

Когда Гил вошел в дом (я дала ему ключ), я уже была одета и готовила ужин.

— Как вкусно пахнет!

Он вошел в кухню с таким развязным и самодовольным видом, будто выиграл приз, и остановился за моей спиной. Я бросила нож, которым резала брокколи. Он развернул меня к себе лицом и жадно поцеловал, словно мы не виделись несколько месяцев, а не часов. Я запустила пальцы в его волосы.

— Ты пила.

— Да, я открыла бутылку вина.

На столе стоял заготовленный для него бокал.

— Как романтично!

Он раздвинул мне ноги коленом, задрав мою короткую джинсовую юбку.

— Что у нас на ужин?

— Картофельная запеканка с мясом.

Он уже приспустил мою майку и целовал обнаженное плечо. Млея от ласк, я привалилась к кухонной тумбе.

— Выключи духовку. — Он резко отстранился. — Я часами думал о том, как мы будем заниматься любовью, и не хочу делать это второпях.

— Никто не хочет, — заверила я, решив, что ужин подождет.

Выходя вслед за Гилом из кухни, я заметила на столе небольшой черный глянцевый пакет квадратной формы с черными шелковыми плетеными ручками.

— Что это?

Он нахмурился, недовольный заминкой, но потом засмеялся.

— Какой же я болван! Надо было заранее догадаться, что ты не сумеешь пройти мимо пакета из ювелирного магазина.

— Из ювелирного магазина? — Я взяла пакет в руки. — А что там?

— Взгляни.

— Это мне? — Я с опаской держала пакет.

— Тебе, и только тебе.

Он прислонился к дверному косяку, наблюдая за мной. Я вытряхнула себе на ладонь маленький кожаный футлярчик и осторожно открыла крышку.

— О, Гил! Какие красивые серьги! — На черном атласе сверкали два круглых бриллианта в форме горошины, под каждым висела жемчужная капелька. — Можно их надеть?

— Пожалуйста.

Он снисходительно смотрел, как я побежала в коридор к зеркалу, откинула волосы назад и принялась крутить головой, любуясь обновкой. Жемчужины имели теплый розоватый оттенок, а бриллианты радужно искрились в лучах света точно крохотные фейерверки.

— Невероятно! Но зачем ты их купил?

— Захотел, чтобы у тебя было что-то свое, не ношенное другими. — Он встал за моей спиной, и я увидела в зеркале и его отражение. — Нравится?

— Очень!

— Тогда они твои. Только при одном условии.

Я почувствовала, как улыбка застыла на моем лице.

— Каком же?

— Отдай мне серьги Ребекки. Мне не нравится, что ты их носишь.

Я повернулась к нему.

— А что в этом плохого?

Он выглядел раздраженным.

— Неужели они для тебя так важны?

— Да, представь себе. — Я подбоченилась. — Послушай, Гил, для меня эти серьги всего лишь добрая память о Ребекке. Почему я не могу оставить их себе?

— Потому что Ребекка умерла. — Он смотрел на меня сверху вниз, и лицо его было непроницаемым. — А ты не она.

Я хотела уйти, но он схватил меня за руку и опять притянул к себе.

— Ты не она, Лу, и я не хочу, чтобы ты стала ею. Ты должна быть самой собой. Понимаю, тебе трудно забыть Ребекку: ведь она была твоей подругой, — но, пожалуйста, отпусти ее. — Он слегка встряхнул меня. — Ее больше нет, и не надо все время к ней возвращаться.

— Я знаю, что ее больше нет. И не так уж часто о ней говорю. Между прочим, сейчас ты первый упомянул ее имя, — резонно заметила я.

Он взорвался и закричал:

— Черт возьми, ты можешь хотя бы раз сделать так, как я прошу? Ведь это совсем не трудно!

— Гил!

Я уставилась на него потрясенная, и тем самым, похоже, еще больше его разозлила. Он все еще держал меня за руку и теперь резко рванул, протащил по коридору и швырнул на лестницу. Я растянулась на ступеньках.

— Иди принеси мне эти серьги!

Я секунду лежала без движения, ощущая на губе соленый вкус крови и чувствуя, как горит правая бровь, впечатанная в ковровый ворс, потом наконец повернулась, оперлась на локоть и взглянула на Гила.

— Нет.

— Что ты сказала?

— Я сказала «нет». Я тебе их не принесу.

Я прекрасно понимала, что дело не в серьгах, а в подчинении, и не хотела сдаваться.

Тяжело дыша, он встал у подножия лестницы. Его опущенные руки медленно сжимались в кулаки и вновь разжимались — кажется, он делал это неосознанно. Всклокоченные волосы, остекленелые глаза… Я сомневалась, что он вообще меня видит. Наконец он двинулся вперед — я думала, он хочет меня ударить, но он сунул руки мне под юбку, взял меня за бедра и притянул к себе. Я начала выкручиваться, но он был слишком силен. Он стянул мои трусики и одной рукой ухватил меня за оба запястья, чтобы я не могла его оттолкнуть или расцарапать глаза. Все мои усилия вырваться оказались напрасными.

— Почему ты все время борешься? — хрипло прошептал он. — Хватит со мной бороться!

И я действительно сдалась, иначе он причинил бы мне боль. Когда он навалился на меня, я содрогнулась от отвращения. Неужели это тот самый Гил, с которым я занималась любовью — в разных местах и разных позах? Сейчас все было по-другому.

Он откровенно демонстрировал свою силу. Я пялилась на лампу, горящую в коридоре, стараясь не думать о том, что он делает. Он толкался в меня, пыхтя в самое ухо, потом удовлетворенно хрюкнул и в изнеможении отвалился. Его пот холодил мне щеку. Потом он вышел из меня, оставив мокрый след на моем бедре, а я осталась лежать под ним, униженная и поруганная. Ступеньки впивались мне в спину и ягодицы, моя рука оказалась зажата под его телом. Наконец он перекатился на бок и сел рядом со мной, все еще прерывисто дыша.

— О Боже, Лу, это было потрясающе!

Гил смотрел, явно пытаясь оценить мою реакцию — понять, не огорчил ли он меня.

Я не стала устраивать сцену и вообще не сказала ни слова… Только улыбнулась, почувствовав острую боль в разбитой губе. Надо казаться спокойной. Пусть думает, что мне все равно. Это единственный способ его победить.

РОБ

Конечно, участвовать в секретной операции с целью поимки крайне опасного серийного убийцы — это невероятно увлекательно… но только теоретически. Стоять под дождем среди ночи, зарабатывая воспаление легких, — удовольствие, прямо скажем, ниже среднего. Что до меня, то я не задумываясь променял бы его на другие малоприятные вещи. Например, почистил бы голыми руками забившуюся канализационную трубу. Или посмотрел партию бильярда по черно-белому телевизору. Или рано утром в субботу, страдая от жуткого похмелья, пустил к себе на порог «свидетелей Иеговы».

Операция с самого начала была геморроем. Появление репортера из «Воскресного курьера» только усугубило дело. Я уж не говорю про погоду. Бродя впотьмах по южному Лондону, я вымок до нитки и в самом мрачном настроении подошел сзади к серебристому «форду». Единственный плюс дождя состоял в том, что он делал меня почти невидимым, хотя журналист все равно не смотрел в мою сторону. Я дважды с силой ударил в пассажирское стекло и со злорадством заметил, как борзописец вздрогнул, чуть не выпрыгнув из штанов. Показав свое полицейское удостоверение, я ткнул пальцем в землю. Наконец он понял мой жест и опустил стекло.

— Добрый вечер, сэр. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Видимо, мой тон ввел его в заблуждение. Колесики в его тупой башке со скрипом закрутились — он лихорадочно пытался придумать причину, по которой он здесь оказался.

— Нет… э… просто я искал адрес. А мой навигатор, кажется, сломался. Он все время отсылает меня сюда.

— А куда вам нужно?

Репортер открыл рот и снова закрыл: мой вопрос явно поставил его в тупик. И я отлично понимал парня. Он должен был назвать какое-то место в этом районе, судя по всему, плохо ему знакомом, причем место не слишком известное, иначе, чтобы туда попасть, ему не понадобился бы спутниковый навигатор. Я покачал головой, прерывая его раздумья.

— Не трудитесь. Мы знаем, что вы журналист, и знаем, что вы здесь делаете.

Он на мгновение сник, но, как я и ожидал, быстро воспрянул духом.

— Раз вы все это знаете, должны знать и то, что я имею право здесь находиться.

— Да, но сейчас в этом районе проводится секретная операция и вы можете ее сорвать. Прошу по-хорошему: пожалуйста, уезжайте.

— Это общественная улица. Вы не можете заставить меня уехать.

— Ладно, — вздохнул я, — выйдите из машины!

— Что?

— Выйдите, пожалуйста, из машины. И предъявите ваше водительское удостоверение или какой-либо другой документ с фотографией, если он у вас есть.

— Зачем?

— Сейчас глубокая ночь, а вы разъезжаете по городу в одиночку. Мало того, вы не смогли внятно объяснить, почему здесь находитесь. Я подозреваю, что в вашем автомобиле находятся краденые вещи или запрещенные предметы, и в соответствии со статьей первой Закона о полицейско-уголовных доказательствах намерен обыскать вас и вашу машину.

Мои действия и впрямь были совершенно законными, но я воспользовался своим правом лишь для того, чтобы позлить репортера. И он это отлично знал.

— Вы не можете это сделать!

— Если будете препятствовать, я вас арестую, — не шутя пригрозил я.

Репортер затих. Было слышно только, как дождь барабанит по крыше автомобиля.

— Черт возьми! — Он неуклюже открыл дверцу, выбрался из салона и порылся в кармане. — Вот журналистское удостоверение и права. Что еще вам нужно?

Я обогнул машину, подошел к щелкоперу и оттеснил его назад на два шага. Он прижался спиной к стене.

— Стойте там, сэр.

Я посветил фонариком на его документы. На фотографиях придурок-репортер Спенсер Максуэлл был моложе, чем сейчас. В жизни этот пузатый бородач выглядел менее впечатляюще. Оказывается, он проживает в Хакни!

— Ехали домой и решили сделать крюк?

— Я проводил журналистское исследование. Мне надо было придать красок очерку, который я пишу про недавние убийства. Хотелось ощутить общую атмосферу этого места. — Он неопределенно взмахнул рукой, указывая на улицу и парк.

Его волосы уже прилипли к голове, а пиджак потемнел на плечах. Отлично! Еще пара минут, и он как следует вымокнет. Пока я бегло обыскивал машину, он бубнил, что это нелепо, что я ущемляю его права и что я должен назвать свою фамилию. Можно было проверить его по базе, чтобы добавить ему ночных приключений, но, потыкав в кнопки своей рации, я убедился, что она окончательно сдохла. Придется довольствоваться малым. Я заглянул под сиденья, потом открыл багажник и молча уставился на лежащую там кучу хлама. Максуэлл счел нужным объяснить, что он не один пользуется машиной и даже не знает, что именно находится в багажнике.

— Так это не краденое?

Он испуганно покосился на обнаруженное мной «крысиное гнездо»: пластиковые пакеты, буксирный трос, протекшая емкость с машинным маслом, пустые бутылки из-под воды, пакеты от чипсов, обертки от сандвичей и несколько старых рваных номеров «Воскресного курьера».

— Н-нет. Это же обычный мусор, верно?

— Да вроде. — Я захлопнул багажник, обернулся и посветил фонариком ему в глаза. — Просто мне показалось странным ваше заявление о том, будто вы не знаете, что там лежит.

На самом деле ничего странного. Все и всегда врут полицейским, даже по пустякам. Я не собирался арестовывать его за то, что он развел в машине бардак, однако он все равно предпочел свалить вину на других. Я поднял руку вверх, чтобы пресечь его невнятное бормотание.

— Ну хорошо. Я запомнил вашу машину, мистер Максуэлл. А теперь проваливайте, да поживей, или я арестую вас за сопротивление властям и вы проведете остаток ночи в полицейском участке, в одной камере с подобранными на улицах алкашами. Не сомневаюсь, что утром дорогой адвокат вашей газеты вызволит вас оттуда.

Похоже, такая перспектива вызвала у него легкую панику.

— Не надо, я сейчас уеду.

— Будьте так любезны, — начал я, но отвлекся на шум, который раздался слева от меня.

Оглянувшись, я увидел Сэма, который бежал — бежал! — вдоль боковой ограды парка и что-то пыхтел в рацию.

— Сэм! — крикнул я, но он меня не услышал. А может, услышал, но не обернулся.

Я быстро взглянул на оперативную машину, но не увидел там ни Мэйв, ни девушки-офицера. Обе передние дверцы были распахнуты настежь, а сиденья в освещенном салоне пусты. Проклятие! Пока я возился с идиотом-журналистом, у них что-то случилось.

Придется наверстывать упущенное. Я на бегу перемахнул через ограду, так как это был кратчайший путь в парк, и услышал впереди шум драки. Один за другим раздавались глухие удары, будто чем-то тяжелым молотили по человеческим мышцам и костям. Я пересек игровую площадку, пригнув голову, проскочил между двумя деревьями, ощетинившимися нижними ветками, и выбежал на открытое пространство. Передо мной предстало кошмарное зрелище. Офицер под прикрытием, работавшая в группе Мэйв, сидела, привалившись спиной к стене туалета и безжизненно свесив голову набок точно сломанная кукла. Рядом на земле скорчилась фигура, в которой я с ужасом узнал Мэйв. Над ней стоял парень в кожаных байкерских штанах. Он взмахнул ногой, целясь ей прямо в голову.

Я несся сломя голову, но сейчас откуда-то взял новые силы и, припустив еще быстрее, пересек лужайку. Было бы разумней дождаться подкрепления, но я видел сквозь деревья мелькание карманных фонариков на другой стороне парка — значит, мне недолго придется драться с преступником в одиночку. И потом, нельзя терять время. Разумеется, я опоздал. На какую-то долю секунды. Его сапог обрушился на голову Мэйв, и лишь потом я налетел на него, сбил с ног и сам упал сверху. В этот момент я не думал о технике боя, моим единственным желанием было исколошматить его в котлету. Я нанес серию коротких точных ударов по лицу и двинул локтем в нос, но тут он начал отбиваться.

Он был сильным и отчаянным. Я не гнушался грязных методов боя и все-таки почти сразу понял, что мое дело дрянь. После пары ударов по голове, от которых у меня зазвенело в ушах, а из глаз посыпались искры, я ткнул большим пальцем ему в глаз, а потом со всей силой надавил предплечьем на его горло. Мне казалось, что я победил, но в следующую секунду он впился зубами в мою руку. Наконец сзади послышался долгожданный звук раскрываемой телескопической дубинки, сопровождаемый хриплым дыханием. Но не успел я обрадоваться, как тут же почувствовал обжигающую боль в ноге.

— Твою мать, Сэм, не меня! Бей его!

Второй удар Сэма оказался более точным, и когда к нам подбежали два постовых офицера, мой противник вынужден был признать поражение. Его уложили лицом вниз. Полицейский, мощный здоровяк, уселся на него сверху и сковал руки наручниками за спиной. Я откатился назад и пару секунд лежал на спине, пытаясь отдышаться и закрыв глаза от дождя. Самая серьезная травма уже давала о себе знать. Я резко сел. Если мне плохо, то Мэйв наверняка еще хуже. Я совсем забыл про нее в пылу драки! Теперь же все мои мысли были только о ней.

Прошло не больше двух минут с тех пор, как подняли тревогу, а на место происшествия уже подъехали две бригады «скорой помощи». Один медик осматривал девушку-офицера, сидя на корточках и разговаривая с пострадавшей. Трое других столпились вокруг Мэйв, которая лежала на земле и не двигалась. На их перчатках виднелись кровавые пятна. Под ее головой растекалась темная лужица. За спинами я не видел лица Мэйв и не мог понять, насколько сильны ее повреждения. Но пока медики с ней занимались, она лежала неподвижно. Только тут до меня дошло, что она до сих пор не издала ни единого звука. О Боже! Я судорожно сглотнул, во рту вдруг пересохло. Если у нее серьезная травма…

Мэйв положили на носилки. Забыв о подозреваемом, я встал и пошел к ней, но мне преградила путь низкорослая коренастая фельдшерица. Вид у пожилой дамы был самый решительный.

— Позвольте, — сказал я после третьей неудачной попытки ее обойти. — Я хочу посмотреть на свою коллегу.

— Вы посмотрите на нее в больнице — после того как вас подлечат. У вас будет достаточно времени.

— Но я не собираюсь ехать в больницу. — Я вытягивал шею, заглядывая ей за плечо. Санитары уже укладывали носилки в машину «скорой помощи».

— Вы должны туда поехать. У вас сильно рассечена бровь, рану надо зашить. Да мало ли что еще! — Она неодобрительно зацокала языком. — Что вы с собой сделали?

Взглянув туда, куда она показывала, я увидел, что по моим пальцам стекает кровь. Я согнул их и скривился от боли, пронзившей руку.

— Пустяки!

— Даже не думайте возражать! Дайте, я хотя бы вас осмотрю.

— Послушайте, я обещаю, что поеду в больницу и покажусь врачу. Только скажите, куда повезли Мэйв, и я отправлюсь туда же.

Машина «скорой помощи» тронулась к воротам; на крыше крутилась синяя мигалка.

— Это ваша коллега? — Фельдшерица прищурилась. — Ладно, сейчас спрошу. Но вы обязательно поедете в больницу — вы обещали!

— Слово скаута, — кивнул я, подняв три пальца вверх.

— Вы никогда не были скаутом. — Женщина отошла, покачивая головой.

Что ж, она не ошиблась. Но я бы выполнил обещание, если бы не Джадд, который возник через две секунды, с безумным взором и дрожащий от волнения.

— Где он?

— Кто? А! — Я почти забыл про преступника. — Вон там.

— Ты его обыскал? Проверил документы? Пробил его по базе?

— Я был занят, — мягко ответил я. — Может, кто-то другой успел это сделать.

— Его хотя бы предупредили о его праве на молчание?

Я молчал.

— Господи, ну почему все приходится делать самому? Пошли со мной! — бормотал Джадд.

«Зачем? Тебе обязательно нужно, чтобы кто-то держал тебя за ручку?» — подумал я, но вслух не сказал, прекрасно зная, что Джадд никогда не простит мне язвительного замечания, даже в лучший день его жалкой карьеры.

Теперь подозреваемый стоял с опущенной головой между двумя полицейскими. Офицеры держали его руки слегка приподнятыми, и ему приходилось нагибаться вперед, чтобы снять давление с плеч. Когда больно, поневоле становишься податливым.

Мы подошли ближе, и я увидел, что он дрожит. На улице было холодно, но дождь немного утих. Тут парень на секунду поднял глаза, оторвав взгляд от земли, и я понял, что он гораздо моложе, чем предполагал психолог, составляя личностный профиль убийцы. А еще он смертельно напуган.

Джадд с важным видом протиснулся вперед.

— Кто произвел задержание?

Тишина. Я поморщился. Видимо, они ждали, что я улажу все формальности, а мне это даже не пришло в голову! Такая роль вовсе не казалась мне почетной, хоть я и был первым офицером, который его схватил. Однако пришлось сделать шаг вперед.

— Кажется, я.

— Что значит «кажется»? — Инспектор резко развернулся. — Хочешь сказать, ты его не арестовывал? Его вообще никто не арестовывал?

Я пожал плечами, и это движение отдалось болью в руке.

— Возможно, они его арестовали. Как уже сказал, я был занят.

— Сделай это сейчас, и по всем правилам, — процедил Джадд сквозь зубы.

Я никогда не видел, чтобы кто-то в реальной жизни производил задержание преступника «по всем правилам». Но с инспектором и не тому научишься!

— Почему бы тебе не сделать это самому, Том? — раздался сзади низкий голос суперинтенданта. — Думаю, это будет вполне уместно. Ты не возражаешь, Роб?

— Нисколько.

Годли хлопнул меня по плечу, и мне удалось не дернуться от боли.

— Молодец! Том, он в твоем полном распоряжении. Действуй.

Я не сомневался, что Джадд соблюдет все инструкции. Этот тип кайфовал от бумажной работы.

Мне здесь больше нечего делать, рассудил я и пошел прочь. Пожилая фельдшерица, завидев меня, крикнула:

— Больница Святого Луки!

Я поднял большие пальцы вверх, и она нахмурилась.

— Обязательно поезжайте!

— Хорошо!

Не знаю, останусь ли я лечиться, но поехать поеду.

Тут я заметил Сэма, который сидел на скамейке в нескольких ярдах от меня, скорбно ссутулившись — само воплощение страдания. Я подошел к нему.

— Спасибо, дружище, что ударил меня дубинкой. Интересно, чем я тебе так насолил? Хорошо хоть не брызнул мне в лицо газовым баллончиком! В следующий раз бей серийного убийцу.

— Прости. — Он глянул на меня. — Как думаешь, она поправится?

Я сразу понял, кого он имеет в виду.

— Надеюсь… Жуткое было зрелище, — добавил я, не в силах держать это в себе.

— Я должен был догнать ее раньше. Она уже выскочила из машины и побежала по улице, а я только спохватился.

Упрекать увальня Сэма теперь не имело смысла. Ему и без меня несладко.

— С твоей комплекцией трудно пробежать милю за четыре минуты. А у Мэйв длинные ноги, куда уж тебе за ней угнаться!

Сэм не улыбнулся.

— Послушай, она настоящий боец и обязательно выкарабкается! — произнес я с напускной уверенностью.

Сэм упрямо покачал головой.

— Никогда себе этого не прощу!

— Ну ладно, хватит ныть! Хочешь заняться полезным делом?

Даже в глубоком отчаянии старый лис Сэм не мог сразу ответить «да».

— Каким? — осторожно поинтересовался он.

— Ее увезли в больницу Святого Луки. Ты знаешь, как туда добраться?

Он встал, заметно оживившись.

— У меня есть машина.

— Наконец-то вспомнил!

Мы вместе пошли к парковым воротам. Дорожка вела мимо того места, где полицейские методично обыскивали арестованного на глазах у инспектора и суперинтенданта Годли.

Мы с Сэмом остановились.

— О Боже, ты только взгляни!

Перед юношей лежала куча изъятых у него вещей: бумажник, ключи от дома, мобильный телефон — пока все нормально, зато далее: маленький прямоугольный предмет из черного пластика с двумя металлическими штырьками (я знал по брифингам, что это электрошокер), лом, болторез, моток зеленого садового шпагата, молоток с черной резиновой рукояткой.

— Похоже, это он, — равнодушно заметил Сэм.

— Да. Знаешь, когда серийные убийцы начинают казаться тебе детьми, это значит, что ты стареешь.

Подозреваемый был в одной белой футболке и брюках. С него сняли сапоги, чтобы проверить, нет ли оружия в голенищах, и он стоял босыми посиневшими ногами на холодном мокром бетоне. Когда взглянул на нас, я увидел его несчастное лицо. На подбородке — багровые воспаленные угри, вокруг глаз и на носу — кровоподтеки, оставшиеся после драки. Он был высок и крепко сложен, а на лицо — подросток. Хотя нет, разве мог подросток совершить все эти убийства? С такой звериной жестокостью расправиться с невинными женщинами?

Я отвернулся и зашагал дальше. Сэм вскоре догнал меня, и мы молча вышли из парка. Поджигатель арестован, но почему-то никто из нас не испытывал радости.

Больница напоминала конец света. Стены приемного отделения были украшены провисшими звездами из золотой и зеленой фольги, но они не сбавляли ужаса этого помещения. Увидев их, я вспомнил, что на носу Рождество, а поводов для веселья не так уж и много. На пластиковых стульях сидели ходячие раненые, выжившие после праздничных вечеринок, пьяные клерки, грязные бродяги и парни, завершившие хорошую гулянку кровавой дракой. Когда мы вошли в двери, на нас пахнуло теплым спертым воздухом, пропитанным рвотным смрадом. Я в отвращении остановился.

— Боже правый!

— Даже Он не стал бы возиться с этой публикой, — поддакнул Сэм.

Сэм почти пришел в себя и устремился к окошку регистратуры. За стеклом я увидел по меньшей мере пятерых служащих больницы, которые с успехом игнорировали очередь. Протиснувшись вперед, к большому неудовольствию ожидающих, Сэм постучал в стекло и показал удостоверение полицейского. Не могу сказать, что регистраторши бросились к нему со всех ног, однако темноволосая женщина с усталыми глазами тут же подошла к окошку и выслушала его просьбу. Когда она исчезла, Сэм обернулся ко мне.

— Она сейчас узнает.

— Мне надо умыться. Только никуда без меня не уходи!

— Разумеется.

Быстро оценив состояние мужской комнаты, я направился в туалет для инвалидов. Слава Богу, там можно было уединиться. Я рискнул взглянуть на себя в зеркало и увидел ту самую рану, которая встревожила фельдшерицу «скорой помощи». Моя правая бровь была рассечена, по щеке и шее текла кровь. Я выглядел ничуть не лучше тех парней, что сидели в приемном покое.

Пытаясь привести себя в божеский вид, я намочил туалетную бумагу и протер кожу. В остальном все было не так уж плохо, если не считать фингала под глазом и ссадины на подбородке, куда пришелся хук слева. Я стянул с себя насквозь промокшую куртку и бросил на пол, потом снял спортивный джемпер, тихо выругавшись, когда он задел запекшуюся на руке кровь.

Укус был серьезным, даже я это понял. Парень прокусил мне кожу, оставив отпечаток в виде двух полукруглых дуг, из которых все еще сочилась кровь. В центре багровел синяк. Рука в этом месте болела. Я не помнил, нужно ли делать противостолбнячный укол после человеческого укуса, но догадывался, что с такими вещами не шутят. «Действительно, надо показать руку врачу», — рассеянно подумал я, однако не собирался делать это немедленно.

На мне осталась одна футболка. Я снял ее, осторожно вытянув из рукава укушенную руку, и покрутился вправо-влево, осматривая туловище. На груди и ребрах проступило несколько синяков, но царапин больше не было. Что ж, повреждения незначительные — значит, волноваться нечего. Но я так устал и замерз, что с минуту стоял, навалившись на раковину и собираясь с силами, чтобы одеться.

Футболка была мокрой и розовой вокруг ворота, где дождь смешался с кровью, текшей по моей шее. Я скомкал ее и швырнул в мусорный бачок, надев только джемпер, который выглядел вполне прилично. Потом проверил карманы куртки, переложил свой телефон и мобильник Мэйв в джинсы. Пока мы с Сэмом ехали в больницу, я позвонил из машины по ее аппарату Яну, решив, что должен сообщить о случившемся. Сначала он разозлился, потом заволновался и, наконец, не на шутку встревожился — так же как и я… Только он в отличие от меня, имел право испытывать подобные чувства.

С курткой в руке я вышел из туалета и обнаружил, что Сэм исчез. Мысленно проклиная ненадежного толстяка, я сам направился к окошку регистратуры и подозвал женщину с усталыми глазами.

— Ваш друг уже ушел, — сообщила она. — Подойдите к двери, я вам открою.

Так-то он меня дожидался! Обстановка в рабочем крыле больницы была не намного лучше, чем в приемном покое: слишком мало персонала, слишком много больных. Я пересек пару помещений. Сэма нигде не было видно. Тогда я схватил пробегавшую мимо медсестру, худую женщину средних лет.

— Я из полиции, ищу свою коллегу. Ее только что привезли сюда из Кеннингтона. На нее напал преступник.

— Ах да. Она вон там. — Женщина указала на одноместную палату в углу, закрытую шторками.

— Как она? Я могу ее увидеть?

— С ней все в порядке. Мы задернули шторы, чтобы ей никто не мешал. Здесь сегодня просто сумасшедший дом.

У меня будто камень с души свалился.

— А я думал, вы к этому привыкли, — сказал я с усмешкой.

— К этому невозможно привыкнуть.

Она вдруг замерла и вытаращилась на мужчину, которого вели мимо нас, — с оленьими рогами на голове и белым марлевым тампоном на глазу. Из одежды на нем были только белые гетры и зеленые кальсоны. Я разделял удивление медсестры.

Пожелав ей удачи, я подошел к палате и осторожно раздвинул шторки.

— Тук-тук!

Но Мэйв там не оказалось. На кровати лежала девушка-офицер — я вспомнил, что ее зовут Кейти. Бледная, она прижимала руку к голове. Рядом с ней сидела другая девушка-офицер, держа стакан с водой. Увидев меня, Кейти приподнялась на локтях.

— Как Мэйв? С ней все в порядке?

— Именно это я и пытаюсь выяснить. — Я спохватился, вспомнив про вежливость. — Э… как ты себя чувствуешь?

— Хреново, — откликнулась она и опять легла на спину.

— Она вся в синяках, — отозвалась ее подруга. — Но, слава Богу, он не успел ее сильно травмировать.

— Зато успел травмировать других, — заметила Кейти и опять посмотрела на меня. — Когда найдешь Мэйв, дай знать, как у нее дела.

— Хорошо.

Я вышел в коридор и столкнулся с той самой медсестрой, с которой разговаривал раньше. На ее бейджике было написано «Ивонна».

— Вы знаете, я ищу другую девушку-офицера. Вы ее не видели?

— Нет, но видела вас. Идемте со мной!

Она привела меня в уже подготовленную палату. В следующую секунду я сидел на кровати с запрокинутой головой, а в глаза мне бил яркий свет.

— Необходимо наложить швы. Обязательно покажитесь врачу.

Ивонна начала промывать рану, а я устало закрыл глаза.

— Можно узнать, откуда у вас это?

— Я производил задержание преступника.

— То есть дрались с ним? И кто пострадал больше?

— Я.

Впрочем, мне не грозило пожизненное заключение в отличие от моего противника, у которого был неплохой дополнительный стимул.

— Сейчас будет щипать.

— Ой! — вскрикнул я, почувствовав жгучую боль от антисептика.

— Потерпите! Еще чуть-чуть.

— Вы не могли бы узнать, что случилось с моей коллегой? Ее зовут Мэйв Керриган. — Я заглянул ей в глаза. — Пожалуйста!

Она кивнула.

— Что еще он с вами сделал?

Я решил заодно показать укус и закатал рукав.

— Только это.

Медсестра нахмурилась.

— Ничего себе! Я позову врача.

— А может, просто промоете рану и залепите пластырем?

— Мы очень серьезно относимся к человеческим укусам. Когда он это сделал?

Я не имел понятия, сколько прошло времени после нашей драки.

— Наверное, час назад.

— Пройдите в операционную, там вам обработают руку. Не волнуйтесь, больно не будет.

Эх, зря я показал руку!

— Послушайте, я с удовольствием остался бы, но тороплюсь…

В шторки просунулась щекастая башка Сэма.

— Что ты здесь делаешь, дружище?

— Черт возьми, Сэм, где ты был? Как Мэйв? Ты ее нашел?

— И да и нет. Я ее не видел, но знаю, где она. Дальше по коридору, в реанимации. С ней еще не закончили. — Он посерел и будто постарел на десять лет с тех пор, как я видел его в последний раз. — Врачи предполагают, что у нее перелом черепа. Опасаются, как бы не было внутреннего кровотечения.

— Она поправится?

Он беспомощно пожал плечами.

— Они делают все возможное.

Я вырвал руку из цепких пальцев Ивонны и встал, схватив свою куртку.

— Куда это вы собрались?

— К ней.

— Вам надо залечить руку.

Сэм нагнулся взглянуть поближе.

— Ого! Ты с этим не шути! Я знаю парня, которого укусили в драке перед ночным клубом в Ист-Энде. Так он чуть не потерял руку.

— Ладно, Сэм, я понял. — Я повернулся к медсестре. — Послушайте, сколько времени это займет? Вы говорили, мне надо пройти в операционную. Прямо сейчас?

Она пожала плечами.

— Как только у нас появится возможность. Я постараюсь устроить так, чтобы все прошло побыстрее.

— Сколько времени это займет? Четверть часа?

— Нет, больше, — призналась она.

— Тогда можно я схожу проведаю свою коллегу? Обещаю, что сразу вернусь сюда.

— Я не имею права вас задерживать. Только, пожалуйста, возвращайтесь через пять минут. Доктор вас осмотрит.

— Через десять, ладно? — Я умоляюще взглянул на строгую женщину. — Прошу вас, Ивонна!

— Ну ладно, идите.

Я исчез раньше, чем она договорила.

Ивонна оказалась сговорчивым ангелом по сравнению с доктором Гибб, которая не желала слушать, по какой причине мне надо увидеть Мэйв. Эта маленькая брюнетка, серьезная и неумолимая как кремень, вышла из двойных дверей, ведущих в реанимационное отделение, и встала у меня на пути.

— Посетителям вход воспрещен. Мы будем сообщать о состоянии пациентки ее ближайшим родственникам, но если вы всего лишь коллега…

— Я не только коллега. Я друг!

Но она словно не слышала.

— Я не имею права ничего рассказывать вам. Это частная информация.

— Я хочу знать, как она себя чувствует.

— Ее родные наверняка сообщат вам.

От отчаяния я заставил себя улыбнуться. Если никакие другие средства не действуют, попробуем сыграть на обаянии.

— Поймите же, я был там, когда на нее напал преступник! Эта девушка мне небезразлична. Я просто хочу убедиться, что с ней все в порядке. Пожалуйста!

Докторша покачала головой.

— Ничем не могу помочь. Советую не тратить понапрасну ни мое, ни свое время.

— Черт возьми! — раздраженно огрызнулся я.

Сэм потянул меня за рукав.

— Ладно, приятель, хватит упираться! Будь примерным мальчиком и возвращайся в свою палату.

Что ж, ничего другого не оставалось. Десять минут истекли, а я дал слово. Бормоча себе под нос ругательства, я поплелся обратно. Сэм семенил рядом.

— А я и не знал, что ты неровно дышишь к Керриган.

— Что? Ах это! И ты принял мои слова за правду? Да я просто пытался уболтать врачиху, чтобы она меня к ней пустила.

— Ну да, ну да. — Сэм хрипло хохотнул, и я сердито сверкнул глазами.

— Я вижу, ты уже отошел? И впрямь, чего тебе стыдиться? Ты же побил свой рекорд скорости: пробежал двести метров за двадцать минут!

— Зачем ты так? Ну подумаешь, я услышал, как ты сказал…

— Я уже объяснил, что сказал это не всерьез. И только попробуй кому-нибудь повторить мои слова, Сэм! Если ты это сделаешь… я найду того парня с рогами, возьму их у него напрокат и воткну тебе в задницу!

— Но-но! Давай обойдемся без членовредительства!

Я зашел в палату первым и сразу задернул шторку, чтобы Сэм не пролез туда же. За эту ночь он успел до чертиков мне надоесть, и я сомневался, что долго выдержу его общество. Злой и уставший, я присел на край кровати в ожидании очередного «развлечения».

Ивонна меня не обманула. Всего через пару минут пришел врач осматривать мою руку. Когда шторка отдернулась и я увидел вредную доктор Гибб, то почти не удивился. Сегодня явно не мой день!

Медики обработали мою руку и сразу меня отпустили. Я вышел из больницы с повязкой до самого локтя и пластиковым пакетом с обезболивающими средствами, к которым пока не собирался притрагиваться: я ехал не домой, а в полицейский участок, и не хотел притуплять чувства таблетками, как бы соблазнительно это ни казалось.

Я надеялся, что на работе удастся хоть что-то выяснить о состоянии Мэйв. Да и как я мог отдыхать, зная, что ей плохо? В голове крутились разные мысли. Если бы я прибежал чуть раньше… Если бы я не связался с тем журналистом… Если бы она хоть крикнула мне, прежде чем бежать на помощь Кейти…

А еще меня интересовало, что стало с тем молодым человеком, которого я почти арестовал. Судя по изъятому у него арсеналу, это и есть наш неуловимый Поджигатель. Невероятно! Бытует мнение, что маньяки не возникают из ниоткуда: они начинают с мелких правонарушений и лишь затем переходят к убийствам. Но парень, с которым я дрался, выглядел совсем юным: вряд ли за свою жизнь он успел совершить много преступлений. И я не видел его лица в полицейском архиве фотоснимков местных извращенцев, на розыск и допрос которых мы потратили немало часов. Наверняка он еще ни разу не попадал в поле зрения полиции. Значит, либо очень хитер, либо, что более вероятно, мы сильно ошибались, определяя цель своих поисков.

Учитывая нашу потасовку перед арестом, я не ожидал, что врач разрешит допрашивать задержанного. Лично я был еле живой. Однако парень оказался покрепче меня. Когда в шесть часов утра я пришел в участок, уже в коридоре на глаза мне попались Джадд и Крис Петтифер, опытный дознаватель оперативной бригады, появление которого в столь ранний час означало только одно: подозреваемый цел, невредим и готов для допроса. Джадд, еще более суровый, чем обычно, давал Петтиферу наставления. Я мышкой прошмыгнул мимо, радуясь, что в мои задачи не входит добиваться признания у преступников.

Войдя в комнату для допросов, я обнаружил там Питера Белкотта. Что ж, ничего удивительного: как только момент становится интересным, этот проныра тут как тут!

— Введи меня в курс дела, приятель. Кто он такой?

— Я тебе не приятель, — огрызнулся Белкотт, но тут же смягчился. — Его зовут Размиг Сельваджи. — Он перекатывал слоги во рту, наслаждаясь звучанием имени. — Двадцать четыре года. Мать — армянка, отец — итальянец. Живет в Брикстоне с родителями, которые держат ресторанчик, отпускающий еду на дом. Работает у них курьером-доставщиком. В полицейской базе не значится. Это все.

— Он еще не признался?

— Его только собираются допрашивать. Будет прямое видео из комнаты для допросов. Если хочешь, можешь посмотреть.

Белкотт кивнул в сторону маленького зала совещаний, где мерцал экран телевизора.

— Ладно, посмотрю. — Я двинулся к выходу.

— Говорят, Керриган остановила его своим лицом. Думаю, она уже не впервые оказывает на мужчину такой эффект.

Мои руки сами собой сжались в кулаки.

— Она пострадала, защищая коллегу. На твоем месте я не стал бы шутить по этому поводу. А кстати, где ты сам был прошлой ночью? Сидел в обнимку со своим компом и играл в стрелялки?

— Отвали!

— С удовольствием.

Я прошел в зал совещаний, где уже сидела пара парней, ожидая начала спектакля. Я встал за ними, прислонившись к стене. В руке пульсировала тупая боль, да и общее самочувствие было хуже некуда. Мне хотелось еще раз увидеть Сельваджи, а заодно отвлечься от мрачных мыслей.

На экране открылась дверь, и вошел Петтифер. Джадд следовал за ним. Звук был выключен, но я видел, что инспектор продолжает говорить. Он явно не доверял компетенции следователя. Судя по лицу Петтифера, зануда Джадд ему до смерти надоел, и я его прекрасно понимал. Детектив, сидящий передо мной, громко шикнул и запустил в экран скомканной бумажкой. Хоть Джадд и произвел задержание опаснейшего преступника, вряд ли ему удастся скоро завоевать популярность. Он и дознаватель заняли свои места за столом. Петтифер оглянулся на камеру. Он знал, что мы на них смотрим и болеем за него. Интересно, стало ли ему от этого легче?

Дверь опять открылась, на этот раз в комнату вошли Сельваджи и его адвокат. Между тем в зале совещаний стало на два офицера больше, и при виде подозреваемого по рядам пробежал тихий гул комментариев. Лицо в синяках, плечи напряженно ссутулены… вид совершенно невпечатляющий. Парень сел за стол.

— Совсем юный, — озвучил мою мысль Колин Вейл.

Сельваджи выглядел моложе своих двадцати четырех лет, особенно когда начал грызть ногти.

Женщина, его адвокат, тоже была не старой. Видимо, ее вызвали из местной адвокатской конторы, а в выходной день там наверняка дежурили младшие сотрудники. У нее были длинные прямые рыжие волосы, густая челка и бледное лицо, что неудивительно, учитывая столь ранний час. Я заметил ее мятый костюм. Она села рядом с Сельваджи, нагнулась и что-то тихо проговорила ему на ухо. Мне показалось, она нервничает. И это тоже понятно, ведь ей предстояло защищать одного из самых опасных преступников.

Все сидящие в зале разом подались вперед.

— Включи звук, Колин!

Теперь мы слышали, что происходит в комнате для допросов. Петтифер начал со стандартного вступления, предваряющего любой допрос: время, дата, место и состав присутствующих — для аудиозаписи. Когда у Сельваджи спросили, как его зовут и когда он родился, он ответил таким тихим хриплым голосом, что я еле расслышал. У него был легкий южнолондонский акцент: слова сливались в одно целое.

Адвоката звали Розалба Озборн. Она говорила до смешного будничным тоном, словно происходящее для нее не более чем обычная работа. Формально так и есть, однако я понял, что девушка просто пытается скрыть волнение: она непрестанно крутила авторучку. Прежде чем приступить к допросу, Петтифер опять прочел Размигу Сельваджи предупреждение. Все по правилам, не придерешься!

— Итак, — сказал Петтифер, покончив с формальностями, — мистер Сельваджи, вы знаете, за что вас арестовали сегодня ночью?

— Вышла ошибка.

— Что вы имеете в виду?

Он прочистил горло, но это не помогло — когда заговорил, его голос остался таким же хриплым:

— Вы меня с кем-то перепутали. С серийным убийцей.

— Вас арестовали в парке Кэмпбелл-роуд, верно?

Он кивнул, но адвокат легонько ткнула его локтем, и он сказал:

— Да.

— Что вы там делали?

Парень пожал плечами.

— Просто гулял.

— Просто гуляли. Вы часто гуляете по ночам? Под дождем?

— Мне надо было отдохнуть после работы.

— Вы часто нападаете на женщин во время ночных прогулок?

Он взглянул на адвоката, и та покачала головой.

— Без комментариев.

— Этой ночью, когда вас поймали, вы избивали двух женщин, не так ли? Между прочим, обе — офицеры полиции, но вы этого не знали.

— Без комментариев.

— Во время обыска мы нашли у вас следующие предметы. — Петтифер подождал, когда Джадд выложит пакеты с уликами на стол перед Сельваджи. — Электрошокер, молоток, лом, шпагат, болторез. Как вы это объясните?

— Я их нашел.

Было глупо с его стороны пускаться в объяснения, и мне показалось, что на лице Розалбы мелькнула досада. Однако она его не остановила.

— Они лежали на земле, и я подобрал, — продолжал Сельваджи.

— Это было до или после того, как вы напали на женщин?

— Я ни на кого не нападал. Они тоже были на земле.

— Кто же на них напал, мистер Сельваджи?

— Кто-то другой.

— Вы его видели? Дело в том, что мы проводили в этом районе секретную операцию, и будь там кто-то еще, мы бы наверняка его заметили.

Очередное пожимание плечами.

— Запишите: «Мистер Сельваджи пожал плечами». — Петтифер хлебнул воды.

Что ж, пока неплохо. Впрочем, у него практически нет шансов выкрутиться, ведь я застал его с поличным.

Джадд явно полагал, что у него получится лучше, чем у Криса.

— И вы думаете, мы поверим, что вы совершенно случайно попали на место преступления? — вмешался он. — В багажнике вашего мопеда мы обнаружили канистру с бензином. Зачем она вам понадобилась?

— Я вожу ее на случай, если у меня кончится бензин, — бесстрастно произнес Сельваджи, и в зале, где я стоял, раздался хохот: Джадд задал именно тот единственный вопрос, на который Сельваджи мог без труда ответить.

— Мы обыщем ваш дом, — прорычал Джадд, его уши горели огнем. — Осмотрим все ваши вещи, а также вещи ваших родителей и сестер. Перевернем все вверх дном, а потом посмотрим, как вы объясните наши находки.

— Если мы вообще хоть что-нибудь там найдем, — скептически заметил пожилой детектив. — Пока это пустая угроза.

Лицо Сельваджи было непроницаемым. Впрочем, качество изображения и ракурс видеосъемки не позволяли как следует рассмотреть детали.

— Когда будут обыскивать дом? — спросил я, надеясь, что кто-нибудь знает.

— Прямо сейчас. Мы только что получили ордер, — сообщил стоящий в дверях суперинтендант Годли. Я и не заметил, как он вошел! — Роб, я рассчитывал застать тебя здесь. Хочешь поехать со мной?

— Конечно!

Я оторвался от стены и вышел из участка следом за Годли. Во дворе ждала машина, готовая отвести нас в Брикстон. Как я понял, босс таким способом хотел отблагодарить меня за поимку Сельваджи. Он никогда не забывал о таких вещах. Я ценил его внимание… и радовался, что смогу наконец отвлечься от тревожных мыслей о Мэйв, которые не оставляли меня, даже когда я следил за словесной битвой между Джаддом и Сельваджи.

— Насчет Мэйв пока ничего нового, — резко бросил Годли, когда мы сели в машину. — Я только что звонил в больницу.

— А, понятно. Спасибо, что сказали.

— Если что узнаю, я тебе передам.

— Вы очень добры, — смущенно пробормотал я.

Годли достал телефон и позвонил в комиссариат, чтобы сообщить последние новости. Я уставился в окно, тупо глядя на улицы, которые мы проезжали. Похоже, уже вся бригада знает о моих чувствах к Мэйв… А может, коллеги догадались о них даже раньше меня?

Дом Сельваджи, скромная викторианская постройка, стоял в ряду таких же одноквартирных зданий. Обманчиво узкий, он имел достаточную длину, чтобы там могли разместиться и Размиг, и его родители, и три его сестры. Судя по световым люкам на крыше, чердак переделали под жилое помещение. Именно там, как сказал нам Кев Кокс, и жил Сельваджи — практически в отдельной квартире.

— Его семья уже покинула дом. Естественно, они были недовольны, но все же уехали на время к родственникам в Каршолтон.

Таким образом, дом пустовал. По распоряжению Кева перед окнами первого этажа повесили брезентовые ширмы и загородили семейный автомобиль, притулившийся на улице рядом с домом. Как и остальные офицеры, производящие обыск, Кев был в белом рабочем комбинезоне с капюшоном и синих перчатках. Мы с Годли нырнули за брезентовые ширмы, чтобы переодеться таким же образом, иначе нас ни за что не пустили бы на порог.

Соседей уже взяла в оборот пресса, а в небе над головой жужжал вертолет, снимая поисковые работы в маленьком саду. С обоих концов улицы выставили полицейские кордоны, и мы могли не опасаться, что репортеры подберутся к нам слишком близко, однако жители окрестных домов записывали на видео каждую деталь. Все это очень скоро появится на новостных телеканалах. На мой взгляд, ничего увлекательного, однако новость об аресте стала настоящего сенсацией и для полноценного репортажа телевизионщикам нужна «картинка».

Сосредоточенно-хмурый Кев устанавливал в саду палатки, чтобы спрятаться от непрошеных наблюдателей. Оставив его за этим занятием, мы с Годли осторожно шагнули в парадную дверь, неотличимые от других в капюшонах и масках.

— Я могу вам чем-то помочь? — Голос принадлежал заместителю Кева, Тони Скоуфилду.

Высокий и долговязый, он решительно преградил нам путь. Видимо, Кев поручил ему контролировать территорию.

— Суперинтендант Годли и констебль сыскной полиции Лангтон, — представился босс с едва уловимым раздражением. — Кев знает, что мы здесь.

— Простите… не знал… то есть… — Глаза Скоуфилда округлились от ужаса. — Я решил, что лучше проверить.

— И это правильно. Вы могли бы провести нас по дому?

— Конечно. — Он поспешно положил коробку, которую держал в руках, и указал на гостиную. — Мы начали отсюда, но, честно говоря, здесь мы вряд ли найдем что-нибудь важное. Похоже, большинство своих вещей он хранил в собственной комнате наверху.

— В той, что перестроили из чердака? Давайте сразу пройдем туда.

Из коридора мне было видно кухню, где офицеры открывали все банки подряд и проверяли каждую емкость в холодильнике. Кажется, до нас в доме был идеальный порядок. Миссис Сельваджи не обрадуется, когда сюда вернется!

Вслед за Скоуфилдом и Годли я поднялся по лестнице на третий этаж. Потолок здесь имел резкий наклон, однако втроем мы кое-как уместились в центре комнаты, встав во весь рост. Обстановкой служили единственная кровать, комод и несколько стеллажей, но основная часть вещей хранилась в шкафах, встроенных в свесы крыши. Все дверцы были распахнуты настежь: группа обыска ураганом прошлась по комнате. Несмотря на тесноту, в чердачном помещении можно было уединиться от остальных членов семьи. Имелась даже маленькая душевая комнатка.

— Он здесь живет — ест, спит, проводит много времени в течение дня. Держится особняком, по словам его сестры. Они зачастую даже не знают, дома ли он вообще. А еще он часами качается в спортзале оздоровительного центра. Официальной работы у него нет. Перебивается случайными заработками — плотничает и развозит заказчикам еду из семейного ресторанчика. Мы нашли его рабочие сапоги и инструменты. Они уже отправлены в лабораторию.

— Что еще? — недовольно спросил Годли.

Да, мы поймали его с поличным, но судьи непредсказуемы. Чтобы прижать злодея к стенке, нужно собрать как можно больше улик.

— На этом стеллаже, — Скоуфилд показал, — у него была целая библиотека преступлений. Множество книг про серийных убийц, особенно тех, кто убивал женщин: две про Йоркширского потрошителя, несколько про Фреда Уэста, одна про Саффолкского душителя, одна про расследование убийства Рейчел Никел и еще несколько про иностранных маньяков — Банди, Убийцу с Зеленой реки, Андрея Чикатило, Эда Гейна, Хиллсайдского душителя, Чарлза Мэнсона.

— Все имена известные, — заметил Годли.

— Юноша метил высоко, — пробормотал я.

— Наверное, искал в этих книгах практические советы, — серьезно произнес Скоуфилд. — У него есть мемуары психолога-криминалиста из ФБР и справочник по судмедэкспертизе. Он углубленно изучал предмет. Учил, как убивать и при этом не попасться. Похоже, второй части он уделял особое внимание. У него есть также несколько книг по оккультизму — Алистер Кроули и иже с ним. Любительский сатанизм.

— Что еще? — поинтересовался я: мне надоело обсуждать читательские пристрастия Сельваджи.

— Под матрасом нашли подборку порножурналов и несколько DVD для взрослых, в основном садомазохистской тематики — как мне показалось, эти фильмы чуть более специализированные, чем обычная порнушка. Вот в этом ящике, — он ткнул пальцем в нижний выдвижной ящик небольшого комода у кровати, — была картонная коробка с женскими ювелирными украшениями.

— Теми самыми, что пропали у жертв? — спросил Годли.

— Не могу сказать. Но мы уже отправили их на экспертизу. Все вещи сфотографируют и проверят на ДНК. Мы показали их его сестре, пока она не уехала, и та заявила, что это не ее украшения. Насколько ей известно, у ее сестер и матери тоже таких не было. Это мы уточним.

— Отлично, — одобрил я. — Нам нужно все, что могло бы связать его с другими жертвами.

— Возможно, это вам тоже поможет. — Глаза Скоуфилда взволнованно сияли над маской. — В шкафу у вас за спиной, у задней стенки, лежал пластиковый пакет с окровавленной рубашкой и двумя молотками. На одном из них мы заметили пятна, очень похожие на кровь, и пару прилипших длинных волос. Хотел бы я посмотреть, как он это объяснит.

— Я тоже, — подхватил Годли. Его голос был довольным, но усталым, будто он наконец добежал до финиша, завершив трудный многодневный марафон. — Спасибо, Тони. Что-нибудь еще?

— Мы проверяем сифон под душем и сливные трубы в ванной. Возможно, он смыл еще какие-то улики. Потом пройдемся по всему дому и посмотрим еще раз — вдруг упустили что-нибудь.

— Молодцы! Продолжайте работать, — напутствовал Годли.

Скоуфилд кивнул.

— Если у вас больше нет вопросов…

— Занимайтесь своим делом. Спасибо за экскурсию.

Окрыленный, Тони сбежал вниз по лестнице, а Годли взглянул на меня.

— Ну, что скажешь?

— Скажу, что даже самый недоверчивый присяжный заседатель убедится в виновности Сельваджи, узнав про молоток и ювелирные украшения. Кое-что не стоит брать в расчет, например, порнушку и книги о преступлениях. Готов поспорить, у некоторых членов бригады дома есть подобная библиотека. Однако доктор Чен придет в восторг.

— Да, ей будет чем заняться. Пусть теперь объясняет, почему составила неверный профиль убийцы.

— Вот именно. — Я оглядел комнату — распахнутые шкафы, кровать с голым перекошенным матрасом, пустые полки. Жалкое, убогое жилище… — Подумать только: в прошлом — ни одного правонарушения, и сразу убийства! Как такое может быть?

— Вероятно, он просто не попадался. Или для счастья ему хватало одного лишь воображения.

— А потом наступил момент, когда воображения стало мало.

Годли неосторожно выпрямился и ударился головой о потолок.

— Ой! Да, верно. Ладно, поехали. Посмотрим, как Петтифер сумеет использовать новые улики. Держу пари, к полудню мы добьемся признания.

Суперинтендант ошибся на час и десять минут: Сельваджи признался во всех четырех убийствах в 10.50. Я ненадолго отлучился, чтобы позавтракать (кофе и ролл с беконом, к которому я едва притронулся, потому что у меня вдруг скрутило желудок), и вернулся как раз вовремя — успел увидеть, как он сдался. За эти несколько часов допроса его адвокат постепенно отодвигала свой стул все дальше, и теперь дистанция между ними стала заметна. Она лихорадочно строчила красной ручкой в блокноте, будто от этого зависела ее жизнь, и практически не обращала внимания на клиента. Джадд по-прежнему сидел, подавшись вперед и напрягшись всем телом, зато Петтифер был расслаблен и спокоен, располагая Сельваджи к доверию.

— Расскажите нам про первое убийство. Никола Филдинг.

— Это произошло в сентябре, — тихо произнес Сельваджи, мечтательно глядя в пространство. — Была теплая ночь. Отличное время для прогулок. — Он тонко хохотнул. — Так она сказала. Я увидел ее и остановился… немного поболтать. Я уже делал так раньше — останавливался, если видел одинокую девушку.

— Но на этот раз вы не ограничились болтовней, — заметил Петтифер. — Почему? Что-то изменилось?

— Нет, ничего. — Он посмотрел вниз, на свои ноги. — Просто я думал об этом перед встречей с ней. И захватил с собой инструменты… они могли понадобиться. Я хотел только поговорить с девушкой, но мы были совсем рядом с парком и, увидев ее, я достал электрошокер. Думал просто держать его в руке во время разговора и представлять, как бы все было, а потом взял и сделал это. — Судя по тону, его до сих пор удивляла собственная смелость. — Моим телом будто что-то овладело, и я протянул к ней руку с электрошокером. Она даже не заметила, как я это сделал. Только что рассказывала, как провела вечер, и вдруг упала на землю.

— Но на этом вы не остановились, верно? Вы отнесли ее в парк и избили до смерти.

— Я мечтал об этом целую вечность. И должен был это сделать. Меня никто не видел. — Его голос напоминал странную смесь смущения и торжества, будто он знал, что совершил дурной поступок, но все равно им гордился.

— Все было именно так, как вы думали? — спросил Петтифер с искренним любопытством. — Ваши ожидания оправдались?

— Вы про убийство? — Сельваджи смотрел через стол ярко сияющими глазами. — Это оказалось гораздо лучше, чем я думал.

Меня опять затошнило, и я отвернулся. Все, дело можно считать закрытым. Сельваджи признает себя виновным и получит пожизненное. Он уже никогда не выйдет на свободу. Справедливость восторжествовала.

Но какой ценой? При всем старании я не мог убедить себя в том, что наши жертвы оправданны.

Глава 12

МЭЙВ

Я постепенно вернулась к жизни, спасибо Богу и моим добрым ангелам, земные ангелы знатно потрудились: бригада «скорой помощи», которая поддерживала во мне дыхание, пока мы под вой сирены мчались в больницу; врачи, которые думали, как меня лечить, и медсестры, которые не сводили с меня глаз в те критические часы, когда никто не знал, доживу ли я до утра. Небесным ангелам, обитателям райских кущ, молилась мама, уповая на Пресвятую Деву Марию и разных других святых, рангом пониже. Позже папа рассказал, что она поставила на уши всех, от суперинтенданта Годли до Яна, который, забросив все дела, безвылазно торчал в больничной приемной.

Разумеется, в то время я ничего этого не знала. Очнувшись в больничной палате, совершенно не помнила, как там оказалась, что со мной произошло и какое сейчас время суток. У меня болела голова и все тело, и, кроме этой боли, меня практически ничто не волновало.

Впервые придя в сознание, я открыла глаза и увидела склонившегося надо мной врача в хирургической робе. Он оттянул мое нижнее веко и посветил фонариком мне в глаз.

— О-о! — простонала я хриплым от долгого молчания и жажды голосом, потом болезненно покашляла.

— С возвращением! Вы можете сказать, как вас зовут?

— Да, могу. А вы можете сказать, как зовут вас?

— Простите, но я должен услышать ваше имя.

— Мэйв Эйне Керриган. Теперь ваша очередь.

Он засмеялся.

— С вами все в порядке, да?

— А в чем дело? Почему я здесь?

— Вы помните, что с вами случилось?

Я хотела ответить — хотя бы для того, чтобы он отвязался, — но, открыв рот, поняла, что не знаю ответа, и нахмурилась.

— Не торопитесь.

— Сейчас. — Я подтянула одеяло, которым была накрыта, и от страха у меня засосало под ложечкой, а по спине побежали мурашки. — Сейчас я вспомню.

— Хм-м… — Врач выпрямился, достал ручку и сделал запись в моей карте.

Кажется, я не прошла какую-то важную проверку.

— У меня болит голова.

— Это неудивительно. У вас перелом черепа.

— Ого!

Неприятная новость. Я опять закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как и почему это со мной случилось. Автокатастрофа? Да, я сидела в машине… Обернулась посмотреть на того, кто сзади… Но машина, кажется, стояла на месте… Нет, не то.

Когда я снова открыла глаза, врача в палате не было. Вместо него по обе стороны кровати сидели мои родители, усталые и слегка встрепанные. На папе был криво застегнутый кардиган, а мамины каштановые локоны распрямились.

— Что вы здесь делаете? — Я с радостью услышала, что мой голос окреп и стал не таким хриплым.

— Ты очнулась! — На мамином лице появилось невыразимое облегчение.

Я повернула голову и увидела точно такое же выражение у папы.

— Как ты себя чувствуешь, милая?

— У меня болит голова, па. — Это детское обращение невольно сорвалось с моих губ. Я и впрямь была слабой как ребенок и нуждалась в ласке и утешении. А, вот, вспомнила! Обязательно надо сообщить им, что со мной приключилось. — У меня перелом черепа.

— Мы знаем. Врачи сказали. За последние тридцать шесть часов ты то приходила в сознание, то отключалась. — Слава Богу, мама заговорила своим обычным язвительным тоном! Значит, все не так уж и плохо. — Они хотят подождать и посмотреть, нет ли у тебя каких-то психических нарушений.

— Психических нарушений?

Мой папа недовольно прищелкнул языком.

— Послушай, Колетта, не надо ее расстраивать!

Я обернулась к нему.

— Что произошло?

— А ты не помнишь? — Папа смотрел на меня с тревогой, и ради него я опять напрягла память.

— Я была на работе…

— Вот-вот, на работе, — раздраженно подхватила мама. — Тебе приплачивают за то, что ты подвергаешь свою жизнь опасности? Ты вообще не должна была там находиться.

— Мы проводили секретную операцию, — начала припоминать я. — Я сидела в машине, наблюдала.

— Ты бросилась на помощь коллеге, и на тебя напали, — ласково проговорил папа, но его слова заставили меня вздрогнуть.

— Кому я помогала? Что произошло? На меня напал серийный убийца?

— Ты спасла от смерти женщину-полицейского. Да, предполагают, что это был тот самый парень, которого вы искали.

— Его арестовали?

— Кажется, да, — неуверенно ответил папа. — Мы еще не смотрели новости. Мы были здесь.

— Ждали, когда ты придешь в себя. — Мама устало откинулась на спинку стула. — Прости меня, Мэйв, но я не понимаю, что заставляет тебя работать в полиции. И никогда не пойму. Ты умная девочка и могла бы найти себе любое другое занятие. Например, стать учительницей. Или юристом — им хорошо платят.

Сама мама тридцать лет проработала регистраторшей в клинике, а папа служил в страховой компании. У меня раскалывалась голова, и не было никакого желания объяснять про мою любовь к профессии, но я попыталась:

— Ничто не сравнится с работой в полиции, мама. Особенно в сыскной полиции. Я расследую самые тяжкие преступления, и, в случае успеха, люди, их совершившие, оказываются за решеткой. И дело не только в торжестве справедливости — мы хотим, чтобы обычные добропорядочные граждане могли жить спокойно.

«А сколько выходит адреналина!» — мысленно добавила я, а вслух продолжила:

— Это по-настоящему важная работа. Мы спасаем людям жизнь. Если поймаем Поджигателя…

— Он больше никого не сможет убить, — устало закончила мама. — Но, Мэйв, он чуть не убил тебя!

Возникла короткая пауза. Если я скажу, что до сих пор жива, несмотря на все его усилия, вряд ли мой аргумент подействует.

— Ян здесь? — в итоге спросила я.

Родители быстро переглянулись.

— Он был здесь, — ответил папа, тщательно стараясь сохранить бесстрастный тон. — Какое-то время ждал вместе с нами, а потом ему пришлось уйти.

— Он сказал, что придет завтра, — добавила мама.

Я потянулась и почувствовала, что руку держит капельница.

— Значит, не слишком за меня переживает.

— Он переживает.

Чтобы мама вдруг начала заступаться за Яна? Похоже, она не на шутку расстроилась. Мне было жаль ее, но я не для того так долго боролась за право стать полицейским, чтобы теперь отказаться от этой работы.

Только бы у меня не нашли хронических нарушений!

На другой день я не особенно ждала Яна, но когда наступил вечер, а он так и не появился, стало обидно. Я уговорила родителей уехать домой. По телевизору не было ничего интересного, а читать я не могла из-за сильной головной боли. Я сидела в кровати и размышляла, приходя к любопытным выводам. Наверное, в конце концов я задремала, потому что, открыв глаза, увидела Яна. Он стоял возле моей кровати и смотрел на меня.

— Как ты себя чувствуешь?

— Более-менее. Привет.

— Привет.

На нем были темно-синий костюм в тонкую полоску и белая рубашка с распахнутым воротом.

— Ты с работы?

— Да.

— А где твой галстук?

— В кармане. — Он показал его мне. — Тебе, как всегда, надо все знать?

— Люблю быть в курсе событий. — Я помолчала. — Сейчас еще понедельник?

— Да, еще понедельник. — Он взглянул на свои часы — «Ролекс Ойстер», стоят целое состояние; игрушка богатенького мальчика! У меня самой была дешевая «секунда», давно подаренная мне родителями на Рождество. Я видела часы Яна миллион раз, но сейчас почему-то смотрела на них не отрываясь. — Двадцать минут восьмого. Посещения заканчиваются в восемь, так что, боюсь, мне не удастся побыть с тобой долго. Я приехал сразу, как только освободился.

Я дернула плечом.

— Тебе надо работать, я понимаю.

— Да. Ты, как никто другой, знаешь, что такое рабочая необходимость. — Он как-то странно посмотрел на меня и провел пальцем по моей щеке. — Красавица.

— Ты всегда так говоришь, когда я ужасно выгляжу, — с подозрением заметила я.

— Нет, что ты! Очень даже ничего — во всяком случае, переливаешься всеми цветами радуги.

— Ой! Мое лицо!

— Да. — Он стоял у кровати, держа руки в карманах. — Ты чего-нибудь хочешь?

— В смысле?

Ян пожал плечами.

— Например, винограда? Кажется, это традиционное угощение.

— Нет, я не голодна. — У меня было сухо во рту. — А вода здесь есть?

Он налил в стакан из пластикового кувшина, стоящего на прикроватной тумбочке, и помог мне присесть. Я хлебнула воды. От усилия комната закружилась перед глазами, и я со стоном рухнула в подушки.

— Тебе плохо?

— Ничего, сейчас пройдет.

Увидев его встревоженное лицо, я испытала прилив нежности: все-таки он хороший парень!

— Ты был прав: работа в полиции действительно оказалась немного опасной.

Ян засмеялся.

— Думаю, сейчас не время вспоминать мои слова.

— Да, пожалуй. — Я собралась с духом и выпалила: — И не время говорить о том, что между нами все кончено. Наши отношения изжили себя, не так ли?

Его улыбка померкла.

— Мэйв…

— Ты не хочешь признаваться, потому что я слабая и больная, но это правда. Все было замечательно, но теперь нам надо расстаться. Мы с тобой слишком разные люди. И у нас разные цели.

— Когда ты это решила? — По его лицу я не могла понять, о чем он думает.

— В кои-то веки у меня появилось время поразмышлять, но это решение зрело давно. Ведь ты со мной согласен?

Я знала, что это так, и мне не требовалось его подтверждение. А еще я знала, что поступаю правильно.

— Ты побывала на краю у смерти и поняла, что жизнь слишком коротка? Хочешь найти мистера Совершенство?

— Честно скажу — нет. По-моему, в последнее время нам было не слишком хорошо вместе. Мы оба заслуживаем большего счастья, а я вряд ли смогу сделать тебя счастливым, Ян.

Он не стал со мной спорить, только сказал:

— Можешь пока не съезжать, ведь ты сейчас не в состоянии заниматься поисками квартиры.

— Хочешь, чтобы я выздоравливала у тебя? Зачем? Буду мешаться под ногами. К тому же родители просят меня вернуться домой.

Он поморщился.

— Что ж, если это тебя устраивает…

— Вполне. Там я как следует отдохну, наберусь сил, — солгала я не совсем убедительным тоном.

— Ладно, только не рвись на работу. Сначала поправь здоровье. Ты себя совсем не бережешь.

Я улыбнулась.

— Я рада, что ты со мной согласен.

— Я этого не говорил, — мягко произнес Ян. — Мне жаль, что у нас не сложилось. Но наверное, ты права и нам нет смысла продолжать отношения.

— Мне тоже жаль. И все-таки мы расстаемся без обиды.

— Конечно, — согласился он.

Я протянула руку. Ян взял ее и на мгновение задержал в своих ладонях. Тут раздался стук в дверь, потом створка слегка приоткрылась и в палату заглянул Роб. Увидев, что мы держимся за руки, он тут же дал задний ход.

— Простите, я зайду попозже.

— Постой! — хором крикнули мы с Яном, и Роб задержался.

— Ну, я пойду. — Ян отпустил мою руку. — Пока. Хочешь, я начну собирать твои вещи?

— Не стоит. Предоставь это моей маме, она с удовольствием пороется в моих шмотках, — сонно пробормотала я. — Ей надо заняться чем-нибудь полезным.

Он скривился.

— Ладно. Придется куда-нибудь смотаться на то время, пока она будет находиться в моей квартире.

Я усмехнулась.

— Прекрасно тебя понимаю. Каждый раз после ее посещений у меня подскакивает давление, и врачи думают, что у меня начался рецидив.

Ян нагнулся и едва коснулся губами моей щеки.

— Выздоравливай.

Он отвернулся и быстро зашагал к двери. Проходя мимо Роба, что-то тихо ему сказал, и на лице моего коллеги мелькнула веселая ухмылка. Или мне показалось? Нет, я смотрела внимательно… Когда дверь закрылась, Роб приблизился к кровати, встав там, где только что находился Ян.

— Сядь, пожалуйста. Я растяну шею, если буду долго смотреть вверх.

— О нет, только не это!

Он огляделся, нашел стул, подвинул его вперед и со вздохом уселся. Даже в тусклом свете больничной палаты я видела, как он бледен. Под глазами — темные круги, на щетинистом подбородке — синяк, бровь рассечена.

— Жутко выглядишь, — заметила я. — Что происходит?

— С чего ты взяла, будто что-то происходит?

— Ты первый коп, который пришел сюда ко мне. Значит, у остальных есть дела поважней.

— К тебе никого не пускали, кроме родственников, — возразил Роб. — Я пришел сразу, как только разрешили.

— Ну раз уж ты здесь, — я внимательно его оглядела, — может, расскажешь, что случилось той ночью?

— Эх, почаще бы слышать от женщин такие слова!

— Прекрати!

— Ладно-ладно. Не рви на себе последние волосы!

Я машинально поднесла руку к голове и наткнулась на бинты.

— Интересно, меня подстригли? Медсестра клятвенно заверила, что хирург не брил мне голову.

Роб засмеялся.

— Прости, ляпнул не подумав. Даже не сомневайся: снимешь повязку и тут же сможешь рекламировать какой-нибудь шампунь.

— Не понимаю, почему я так огорчаюсь, — удивленно протянула я. — Обычно меня не волнуют подобные вещи.

— Возможно, в результате удара по голове у тебя начались изменения личности. Если повезет, скоро ты станешь нормальной девушкой.

— Я и так нормальная девушка, — произнесла я с достоинством. — Только ты этого не знаешь.

— Ты слишком старательно это скрываешь.

Наверное, у меня на лице опять отразилась обида, потому что он подался вперед и похлопал меня по руке:

— Шучу, Керриган. С тобой все в полном порядке.

— И все же давай вернемся к той ночи. — Я выжидательно смотрела на Роба.

— Мне нельзя говорить с тобой о работе.

Я застонала от досады, и он поднял руки кверху.

— Ладно, уговорила. Что ты помнишь?

— Как Кейти? — тут же спросила я.

— Хорошо. Во всяком случае, лучше, чем ты. Отделалась шишками, синяками и ожогом от электрошокера.

Я медленно выдохнула. Никому другому не рискнула бы задать этот вопрос, да мне бы все равно ничего не сказали. Но я не сомневалась, что Роб говорит правду.

— Значит, это был он.

— О да, Поджигатель, во всей своей двадцатичетырехлетней красе!

— Ты шутишь?

Он покачал головой.

— Помнишь, как на брифингах психолог втирала нам, что ему от тридцати семи до сорока пяти лет, что он живет один и скорее всего в прошлом уже совершал преступления, связанные с насилием? Так вот, дамочка немного ошиблась.

— Кто он?

Я затаив дыхание слушала про Размига Сельваджи.

— Мать его обожает. Говорит, он не мог совершить ничего плохого. По словам его сестры, она разрешала ему делать все, что он хочет.

— Но каким образом он ухитрялся скрывать это от родных? — удивленно спросила я.

— Размиг жил практически в отдельной квартире, переделанном чердаке. Остальным членам семьи подниматься туда не разрешалось. Он был полностью предоставлен себе. Родители с утра до ночи вкалывали в ресторане, а сестры не следили, где он и чем занимается. Разумеется, скутер был служебным, и ему даже не приходилось оплачивать бензин.

— Все условия для выездных убийств.

— Вот именно. А пиццу он использовал в качестве приманки. Лучший способ расположить к себе девушку — угостить ее чем-нибудь вкусным. Неудивительно, что жертвы останавливались и вступали с ним в разговор.

— Он признался?

— У него не было выхода, — прямо ответил Роб. — Во время обыска в его доме нашли ювелирные украшения, совпадающие с пропавшими вещами жертв, не говоря уж об окровавленном молотке.

— Все, что мы искали.

— Точно. Даже его адвокат не нашлась что сказать, когда на стол в комнате для допросов выложили фотографии найденных улик. Размига приперли к стенке, и он сознался.

Мысли метались у меня в голове как бешеные.

— Он признался во всех убийствах? Как насчет Ребекки Хауорт?

Роб с усмешкой откинулся на спинку стула.

— Я вижу, твои мозги не пострадали. Нет, он не признался в убийстве Ребекки. У него есть алиби. В день ее смерти кузина Размига выходила замуж, и он весь вечер и всю ночь гулял на свадьбе. Есть видеозапись. Во-первых, к девяти часам он здорово нализался, а во-вторых, свадьба проходила в Хартфордшире. Чтобы убить Ребекку, ему надо было совершить телепортацию и чудесным образом протрезветь.

— Так я и думала.

— Его взбесило, что кто-то позаимствовал его «почерк». Ему не терпелось сообщить, что это не он.

Мне по-прежнему не давал покоя возраст убийцы.

— Неужели ему действительно только двадцать четыре года?

— Да. И у него никогда не было девушки. — Роб нагнулся и достал из заднего кармана джинсов цветную фотографию. — Это полицейский снимок арестанта. Вот он, Размиг.

Фотография запечатлела крупным планом молодого человека с бычьей шеей, нежными скорбными карими глазами и вялыми влажными губами, ярко-красными, как у ребенка. Короткие черные волосы; челка длиной в дюйм, смазанная гелем и зачесанная на низкий лоб, длинный узкий нос. Далеко не красавец, но и не урод. Правда, в его внешности будто чего-то недоставало. Он выглядел слишком подавленным. Впрочем, когда тебя арестовывают по подозрению в четырех убийствах, трудно сохранить присутствие духа.

— В свободное время он ходил в качалку, — заметил Роб, потянувшись за снимком. — Вот почему у него такая шея. Видела бы ты его ручищи!

Меня больше интересовали руки Роба. Когда он забирал у меня фотографию, рукав его рубашки задрался, и я увидела бинты от запястья до локтя.

— Что с тобой стряслось?

Он поморщился.

— Ничего страшного. Медики перестарались, накладывая повязку.

— Что ты с собой сделал?

— Помнишь, в ту ночь у меня не работала рация? И когда ты испортила Размигу приятную вечеринку, я не слышал, как ты нажала на красную кнопку. Только увидел Сэма, который пронесся мимо меня на сверхзвуковой скорости, переваливаясь и пыхтя как паровоз. Он бежал к воротам в парк, и я перемахнул через ограду, чтобы подойти с другой стороны.

— Ой, ты ободрал руку об ограду?

Роб покачал головой.

— Нет, слушай дальше. Я бежал в темноте, стараясь не слишком шуметь и глядя по сторонам. Наконец увидел тебя. Ты лежала на земле, а над тобой стоял парень в мотоциклетных кожаных штанах. Ты, естественно, сжалась в комок. Я сиганул через лужайку и набросился на него, но опоздал — он уже успел ударить тебя сапогом в лицо. Прости.

Я слабо махнула рукой.

— Это самая меньшая из моих неприятностей. Кажется, сегодня мое личико выглядит вполне симпатично.

— Ммм, — промычал он. — Ты давно не смотрела на себя в зеркало? И правильно, лучше не надо.

— Ты так и не рассказал, что случилось с твоей рукой, — напомнила я.

— Да, так вот. До того как подоспели полицейские, мне пришлось помахать кулаками. Если честно, я был взбешен. Кейти выглядела совсем плохо, а ты лежала там… — Он осекся и покачал головой. — Я думал, что опоздал.

— Бедный Роб!

— Ладно, хватит меня жалеть! В общем, пока я дрался с Размигом, он меня укусил. — В тоне Роба слышалось крайнее отвращение, и я невольно расхохоталась. — Рад, что насмешил тебя.

Я потянулась, чувствуя, как энергия слабо, по каплям, возвращается в мое тело.

— Спасибо, что спас меня.

— Пожалуйста, обращайся еще. — Он увидел на моем лице сомнение. — Я не шучу. В следующий раз, если будешь участвовать в секретной операции, просись ко мне в пару. На тюленя Сэма надежды нет. Если бы ему пришлось тебя выручать, ты бы сейчас лежала в морге. Когда все утихло, он устроил маленькую сидячую забастовку. Даже чай себе не мог заварить.

— Договорились, буду проситься к тебе. Но Сэм — неплохой парень.

— Из-за таких, как он, надо ввести обязательный ежегодный зачет по физподготовке, — пробурчал Роб. — Чем раньше он выйдет в отставку, тем лучше.

— Ладно, не ворчи! Все, в конце концов, обошлось. — Я опять закрыла глаза, но тут же открыла. — Постой! Как же я могла забыть? Что с делом Хауорт? Мы же хотели надавить на Гила Маддика! Его дом уже обыскали?

— Да, и не нашли ничего подозрительного — несколько предметов женской одежды, расческа, кое-что из косметики… но это никак не связано с Ребеккой. Похоже, он тот еще бабник. Небось красавчик?

— На любителя. У Луизы все в порядке?

— Насколько я знаю, да.

Теперь, когда Сельваджи пойман, мы сможем переключить основное внимание с убийств Поджигателя на смерть Ребекки. Я надеялась, что нам удастся собрать доказательства, необходимые для ареста Гила Маддика. Слава Богу, я перестала быть единственной заступницей Луизы!

В палату заглянула медсестра, увидела Роба и многозначительно постучала пальцем по запястью.

— Ладно, пойду, пока меня не выгнали.

Я непроизвольно протянула руку.

— Нет, подожди!

— Тебе надо отдыхать, а мне работать, — сказал он ласково, но твердо, и встал. — Мы проверяем некоторые моменты, чтобы убедиться в крепости обвинений. Уголовный суд требует тщательной доказательной базы.

— Да, конечно. — Я почувствовала, что краснею. Мы прежде всего коллеги, поэтому говорим о работе. Видимо, в ином качестве Роб меня даже не рассматривает. И сейчас он решил, что я хочу продолжить обсуждение служебных вопросов. — Иди, если надо. Как жаль, что мне нельзя пойти с тобой!

— Ничего, еще успеешь. Когда тебя выписывают?

— Мне ничего не говорят. — Я пожала плечами.

— Ты вернешься на Примроуз-Хилл? — спросил Роб обманчиво небрежным тоном, но я заметила, как блеснули его глаза.

— Ты, наверное, заметил, что Ян со мной попрощался. Мы расстались. Я буду выздоравливать дома, у родителей.

— Отлично! Дома даже стены помогают.

— Там я быстрее поправлюсь, потому что буду с нетерпением ждать возможности оттуда смотаться.

— Когда тебя выпишут из больницы, дай мне знать. Если хочешь, помогу тебе переехать к родителям.

Но я сейчас думала о другом.

— Роб, а что тебе сказал Ян, когда выходил из больничной палаты?

Его лицо расплылось в улыбке.

— Я отвечу на этот вопрос как-нибудь в другой раз.

— Роб!

— Если будешь волноваться, у тебя подскочит давление. — Он похлопал меня по руке.

— Ну ты и гад, Лангтон!

— А ты настоящая гуркха. — Он потянулся.

Так на полицейском жаргоне называют офицеров, которые ни разу не производили арестов. Я нахмурилась.

— Потому что не надела наручники на Размига Сельваджи?

— Нет. Потому что не берешь пленных. — Он нагнулся и осмотрел мое лицо. — Сплошные синяки — даже некуда поцеловать! — В конце концов он чмокнул меня в кончик носа и ушел раньше, чем я успела среагировать.

На следующий день посетители валили в мою палату валом, и все равно к моменту выписки мне жутко надоело валяться в больнице. Я уходила в сопровождении хлопочущей мамы, держа в руке половину аптечного запаса таблеток, а под мышкой — папку с делом Ребекки Хауорт. Эту папку мне дал суперинтендант Годли, когда приходил навестить. Он сидел возле моей кровати и непринужденно болтал с моим отцом, будто знал его сто лет. На самом деле они познакомились в субботу утром, когда босс приехал домой к моим родителям, чтобы сообщить о случившемся, а потом лично отвез их в больницу.

Я чувствовала себя очень неловко: два моих мира неожиданно столкнулись у меня на глазах! Мама, судя по ее мрачному лицу, не поняла, почему Годли попросил меня во время больничного отпуска поработать над материалами расследования. Однако мне больше всего на свете хотелось помочь коллегам найти убийцу Ребекки, и эта папка была для меня самым лучшим, самым драгоценным подарком. С ее помощью я буду чувствовать себя полезной и не стану рваться на работу, пока окончательно не поправлюсь. Годли — воистину мудрый начальник!

— Остальное мы соберем в коробки и пришлем тебе домой. А я заеду в гости, — пообещал суперинтендант. — Позвони, когда появятся идеи и ты захочешь их обсудить. Если решишь проверить какие-то версии, обращайся к Питеру Белкотту. Ты знаешь это дело как никто другой в моей бригаде. Ты составила мнение о главных персонажах и их характерах. У тебя на примете уже есть подозреваемый. Но постарайся забыть о нем и посмотреть на факты непредвзято.

— Расследование убийства Ребекки возглавляет инспектор Джадд… — начала я, но Годли покачал головой.

— Насчет Тома не беспокойся. Он занят другими вещами. Во всяком случае, на мой взгляд, ты уделила этому делу больше внимания, чем он. Мне даже кажется, что ты уже все поняла, Мэйв. Тебе осталось только окончательно разобраться в своих догадках.

— Ценю ваше доверие, но сомневаюсь, что это так, — пробормотала я запинаясь, потому что действительно не знала, с какого конца раскручивать дело Ребекки.

— Возможно, ты сама себя удивишь. — Он заметил укоризненный взгляд моей мамы. — Только смотри не слишком усердствуй!

Я обещала, что не буду переутомляться, но про себя решила: если понадобится, буду сидеть на папке в машине и класть ее под подушку на ночь, чтобы мама не стащила. Словом, сделаю все, чтобы не подвести босса и как можно лучше проявить себя.

Вернувшись в Чим, в стерильно чистый родительский дом, я устроилась в столовой, куда редко заглядывали мама с папой, и разложила на столе документы из папки в аккуратные стопки, будто это поможет мне в них разобраться. Однако я смутно надеялась, что строгий порядок наведет меня на какую-нибудь ценную мысль. Днем позже прибыли две коробки с остальными материалами. Их привез Роб. Пока я в них рылась, он стоял и смиренно наблюдал за моими действиями. По его мнению, мне вообще не следовало пока заниматься работой. Когда это услышала моя мама, она прониклась к Робу безграничной симпатией. Я отправила его пить чай, а сама с увлечением принялась сортировать бумаги.

В одну стопку сложила записи, сделанные офицерами, которые по поручению Джадда опросили соседей Ребекки, бывших клиентов и двух девушек, некогда живших с ней в одной квартире. Другая стопка была посвящена Оксфорду. Здесь я призадумалась: мне по-прежнему казалось, что эти документы не имеют отношения к делу, — но потом вспомнила серьезное лицо Тилли Шоу и ее слова: «Она сказала, что должна отдать свою жизнь за жизнь другого человека и что час расплаты когда-нибудь настанет». Если смерть Адама толкнула Ребекку на путь, ведущий к смерти, мне надо тщательно проследить этот путь. В третьей стопке лежали материалы расследования: отчеты экспертов-криминалистов, результаты аутопсии, фотографии, журналы с данными видеосъемки, полученными с камер наружного наблюдения, свидетельские показания, распечатки звонков с мобильного телефона, финансовые документы. В последнюю стопку я собрала собственные записи, сделанные в ходе проведенных мною бесед.

Надо просмотреть все без исключения. Возможно, я что-то упустила. Возможно, кто-то другой нашел что-то важное, но не обратил на это внимания. Годли прав: если я не сумею разобраться в этом деле, то никто не сумеет.

В столовую заглянул Роб:

— Я ухожу.

— Уже? — разочарованно воскликнула я, но тут же спохватилась и заставила себя улыбнуться. — Ладно. Тебя, наверное, здорово утомило общение с моей мамой. Такое не каждый способен выдержать.

— Не понимаю, о чем ты. Твоя мама просто чудо, — заявил он с усмешкой.

— Вот как? Если ты когда-нибудь еще раз встретишься с Яном, спроси его про нее, и он скажет тебе правду.

— Спасибо, но я полагаюсь на собственное мнение. Ну, удачной тебе работы! И почаще отдыхай! — Роб помахал от двери рукой и исчез.

Я догнала его, когда он отпирал свою машину.

— Ты так и не ответил, что тебе сказал Ян в больнице.

— Да, не ответил.

Он посмотрел на меня сверху вниз, потом вдруг нагнулся и поцеловал в губы. Это было так неожиданно, что я опешила, а когда поцелуй закончился, невольно обернулась посмотреть, не видел ли кто.

— Не стой на холоде, — бросил Роб как ни в чем не бывало. — Ты слишком легко одета. — Он сел за руль и включил двигатель.

Я поплотнее закуталась в кардиган, тщетно пытаясь перенять его спокойствие: меня била мелкая дрожь.

— Не волнуйся за меня. И все-таки, Роб, что он сказал?

— Ладно, если ты так настаиваешь… Он пожелал мне удачи. Сказал, что она мне пригодится.

Я стояла в полном замешательстве и не знала, что говорить. Роб не пришел мне на помощь. Выразительно приподняв бровь, он захлопнул дверцу автомобиля и уехал, оставив мне миллион вопросов и гору бумаг, которые следовало прочесть.

Мне понадобилось несколько дней, чтобы разобраться в материалах. По ходу я делала записи и заправлялась бесконечными чашками чаю, время от времени отвлекаясь на перебранку с мамой, чисто по привычке. Папа безвылазно сидел в гостиной перед огромным телевизором, настроенным на спортивный канал. Сначала мне даже показалось, что я опять стала подростком. Впечатление усилилось, когда мама поручила моему брату Деку помочь ей забрать мои вещи из квартиры Яна. Моя жизнь, заключенная в сумки и коробки, оказалась ничтожно мала. Дек перенес все это наверх, в мою старую спальню, и свалил в кучу. Распаковывать вещи я отказалась.

Дек, разумеется, пытался уговорить меня остаться.

— Мама с папой будут рады, если ты поживешь здесь подольше. Они тебя так редко видят!

Брат всего на четыре года старше меня, но кажется сорокалетним. Он женился в двадцать пять и уже обзавелся двумя детьми, девочками. Живет в Кройдоне, недалеко от родителей, однако считает, что я должна уделять им больше внимания, чем он. У него, видите ли, семейные обязательства, а я совершенно свободна.

Вопреки моим ожиданиям, внучки не сумели полностью отвлечь мою маму. Если я редко ей звонила, она обрушивала на меня шквал упреков. Дек обижался, что родители не ценят его сыновнюю заботу. Он еще не понял, что в жизни нет справедливости. Я пропустила слова брата мимо ушей. «Мое пребывание в родительском доме временно, — твердо решила я. — Скоро уеду и опять заживу самостоятельно».

Вопрос в том, куда ехать.

Разумеется, я думала не только об этом. Меня волновало множество самых разных проблем, как личных, так и профессиональных. Разница в том, что от полицейских загадок у меня не болела голова. Однако я мысленно все время прокручивала то, что прочла, увидела и услышала. На третий день я оттолкнула от себя последнюю стопку бумаг и уставилась на листок, испещренный небрежными записями и вопросами. Чувствовала, ответ где-то рядом… У меня был список подозреваемых, которые имели четкий мотив для убийства Ребекки Хауорт: за свои двадцать восемь лет эта девушка успела нажить себе немало врагов. Я знала, что некоторые из них лгут, и могла это доказать. Но я по-прежнему не знала, кто из них ее убил.

Я порылась в еще не распакованных коробках и извлекла на свет толстую папку инспектора Гарленда с записями по делу Адама Роули, пролистала бумаги и нашла биографию короткой жизни Адама и данные о его семье. Заново прочитав их с особым интересом, я сняла телефонную трубку. Белкотт ответил со второго гудка.

— Белкотт слушает.

— Питер, это Мэйв Керриган. Как я поняла, вы занимаетесь убийством Хауорт. У меня есть идея, и я хочу, чтобы вы ее проверили. — Я сочилась медом, зная, что просьба поработать на меня приведет его в бешенство.

— Конечно, — натянуто ответил он. — Что вам нужно?

— В 2002 году в Оксфорде утонул двадцатилетний студент Адам Роули. — Я продиктовала по буквам. — Я хочу разыскать его старшего брата. Не знаю ни его имени, ни других подробностей, но в то время он жил в Ноттингеме. Его родителей зовут Тристан и Хелена Роули. Тристан Роули был врачом, если это вам поможет.

— Что ж, не густо. Не знаете, его родители по-прежнему живут в Ноттингеме?

— Не знаю, — бодро ответила я. — Когда у вас появятся какие-то сведения о нем, позвоните. Мне бы хотелось с ним побеседовать.

Надо выяснить, кто еще, кроме Ребекки, горюет по Адаму. Возможно, у кого-то из них возникло желание отомстить.

Он повесил трубку не попрощавшись. Плевать! Я увлеченно листала свой блокнот, выискивая в нем запись беседы с Каспианом Фаради, когда Белкотт перезвонил — на удивление быстро.

— Брату Адама Роули Себастьяну тридцать один год. Он женат, живет в Эдинбурге. Я только что разговаривал с его женой. Сейчас Себастьян на операции, но он позвонит вам, когда освободится. Он ветеринар, лечит мелких животных.

— Как много вы узнали! — воскликнула я, искренне изумленная.

— Миссис Роули-младшая — большая охотница поболтать. Что-нибудь еще?

— Да. Пожалуйста, выясните все подробности про Делию Фаради, жену Каспиана Фаради. В частности, где она была двадцать шестого ноября и за несколько дней до этой даты. Какая у нее машина. И все остальное, что могло бы меня заинтересовать.

— Хорошо. — Он замялся. — Вы правда думаете, что она причастна к убийству?

— Мне надо кое-что исключить.

Я нарочно темнила, потому что пока не была готова делиться собственными соображениями ни с кем, а тем более с Белкоттом, который свистнет мои идеи, не успею я и глазом моргнуть.

— Будет сделано, — сказал он и повесил трубку.

Через пару часов мне позвонил Себ Роули. В его приятном баритоне звучало веселое любопытство. Похоже, его нисколько не удивил звонок из столичной полиции. Я задала несколько вопросов по поводу смерти его брата и не узнала ничего нового, кроме того, что Адам был трудным ребенком и часто ходил надутым. Братья не ладили между собой.

— В таком возрасте три года — большая разница. Поживи он подольше, мы бы лучше узнали друг друга, повзрослев. — Я представила, как невидимый собеседник пожимает плечами. — Но этого не случилось.

— Был ли Адам особенно близок с кем-то из родственников? — не сдавалась я. — Например, с кузеном?

— Нет. У нас не очень большая семья. И отец, и мать были единственными детьми, так что никаких кузенов у нас нет.

Он говорил озадаченным, но беспечным тоном, и я верила, что он не врет. Человек по имени Гил Маддик ему не знаком. Все, тупик!

Закончив разговор с Себом Роули, я обнаружила голосовое сообщение от Белкотта. У Делии Фаради нет британских водительских прав, но по хайгейтскому адресу, помимо «астон-мартина», зарегистрирован еще и черный «рейнджровер-вог».

Я вернулась к столу и взяла журналы с данными видеосъемки. Мы раскинули широкую сеть и собрали множество записей с камер наружного наблюдения, установленных на близлежащих улицах. Колин Вейл, высокий детектив с изнуренным мертвенно-бледным лицом человека, годами сидевшего в подземелье, несколько недель кряду сверял все номерные знаки автомобилей, которые мелькали на видеоматериалах операции «Мандрагора», с полицейской и транспортной базами данных, а затем разыскивал водителей и исключал их из числа вероятных убийц, потому что у них было алиби.

Потом ему пришлось провести ту же работу в рамках расследования убийства Ребекки, поскольку Годли принял решение выделить это дело из основного. Надо отдать должное констеблю Вейлу: он, как никто другой, умел систематизировать информацию. Составленные им распечатки были настоящим произведением искусства. Я уже просматривала их, когда знакомилась с содержимым папки, но сейчас меня интересовали машины с пометками «не представляет интереса» и «не найдена». Я пыталась найти среди них «рейнджровер», но где-то в середине четвертой страницы увидела нечто совершенно неожиданное, и мое сердце тревожно подпрыгнуло. Нет, не может быть! Знакомые марка и модель, один человек в салоне…

Годли или тот, кто собирал для него эту папку, основательно подошел к делу и включил в документы три диска с видеозаписями камер наружного наблюдения, а симпатяга Вейл снабдил каждую запись в своем журнале перекрестной ссылкой на время и место. Я легко отыскала нужный диск. Немного труднее оказалось уговорить папу, чтобы он отдал мне на пять минут пульт от телевизора: «А что такое? Зачем тебе пульт? Ты хочешь посмотреть фильм? Давай, я сам его поставлю…»

Я за считанные секунды отыскала на диске нужное место. Это была запись с видеокамеры, установленной на бензозаправочной станции рядом с рынком «Нью Ковент-Гарден». Ракурс съемки позволял за пару секунд сносно рассмотреть проходящий транспорт. Я затаила дыхание, когда интересующая меня машина пересекла нижнюю часть экрана. Человек в салоне был виден не слишком резко, но вполне отчетливо, особенно в гигантском папином телевизоре. Я различила черты лица и узнала сидящего за рулем. Вряд ли этого будет достаточно, чтобы убедить суд, однако меня это вполне убедило.

И изменило все.

ЛУИЗА

После происшествия на лестнице я решила расстаться с Гилом. Не потому что не могла его простить. Как ни странно, я считала такой поступок нормальным — для него. Я знала, что он так же опасен, как открытое пламя, и винила только себя в том, что согласилась на роль глупого мотылька. Пусть с опозданием, но я получила хороший урок. Слава Богу, еще не успела ему довериться… или даже влюбиться.

«Впрочем, — уверяла я себя, — мне это не грозит. Я просто делаю вид. Но мне надоело играть в Ребекку, которую он мог бы любить вечно».

Новизна ощущений ушла, и мне стало немного стыдно оттого, что я затянула наши отношения. Конечно, было забавно примерить на себя роль его девушки, однако давно следовало это прекратить.

Я дала ему двадцать четыре часа. Целые сутки Гил думал, будто ему удалось прижать меня к ногтю… подчинить своей воле. Ему казалось, что он меня проучил. Я нашла его в гостевой спальне, где он, тихо насвистывая, по-хозяйски шлифовал оконную раму. Гил использовал дедовский способ: обернув деревянный брусок куском наждачной бумаги, тер по растрескавшейся старой раме, тщательно счищая с нее пожелтевшую краску.

— Что ты делаешь?

— Заканчиваю начатый тобой ремонт. Надо сказать, ты не слишком преуспела.

Он прав. Я вынесла из комнаты всю мебель, содрала обои и закрыла дверь, не оставив ничего, кроме голых половиц и сероватой бугристой старой штукатурки на стенах. Обновленный интерьер существовал лишь в моем воображении.

— У меня не было времени. Я была занята.

— Ну да, понимаю, — усмехнулся он, полуобернувшись ко мне. Но я смотрела на него строго и серьезно. — Что-то случилось?

— Нет, все в порядке. Слушай, брось это, ладно? Я доделаю сама, позже.

— Не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

Он продолжал шлифовать раму, и я почувствовала, как во мне вскипает гнев. По какому праву он здесь распоряжается? Это не его дом! И как он смеет меня не слушать, ведь я велела ему прекратить?

— Хорошо выглядишь, — бросил он не оборачиваясь. — Тебе идет этот цвет. Всегда носи голубой.

Я оттопырила на себе небесно-голубую футболку.

— Рада, что тебе нравится. Это был любимый цвет Ребекки.

Я наконец привлекла его внимание. Он нарочито медленно положил наждачную бумагу на подоконник и повернулся ко мне.

— Кажется, мы обсуждали эту тему. Почему ты все время о ней говоришь?

— Потому что я о ней думаю, — просто ответила я.

— Не надо о ней думать. Ее больше нет, она — это прошлое. Думай о настоящем и будущем. — Он подошел ко мне, задрал мою футболку и стянул ее через голову. — Думай только обо мне.

Я позволила ему снять с меня майку — впрочем, мое сопротивление его бы вряд ли остановило, — но не бросила ее на пол, а прижала к груди.

— На самом деле я думала о тебе… и о будущем.

— Вот как?

На его лице читалось осторожное недоумение: он явно не понимал, куда я клоню. Я решила идти напролом:

— Прости, но тебе нет места в моем будущем.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что нам надо расстаться. Я больше не хочу играть.

Его лицо потемнело.

— Разве мы играли?

— Конечно. — Я пожала плечами. — Ведь ты не принимал наши отношения всерьез, правда?

Видимо, у него в голове не укладывалось, что я могу с ним порвать.

— Очень смешно.

— Я не шучу, — мягко возразила я. — И чтобы тебе было легче, я уже собрала твои вещи. — На всякий случай я отступила на шаг назад.

— Что? — Он скрестил руки на груди. — Что ты говоришь, черт возьми?

— Пока ты был здесь, я собрала твои пожитки, — объяснила я. — Они в мусорном мешке во дворе, рядом с крыльцом. На твоем месте я бы поторопилась, а то кто-нибудь подумает, что это просто мусор.

Я нарочно выставила его вещи за дверь, посчитав, что так он быстрее уберется из моего дома.

— Зачем ты это делаешь?

Гил шагнул ко мне, и я вытянула вперед руку с перцовым аэрозолем, заказанным по Интернету. Я почти надеялась, что он даст мне повод им воспользоваться. Он взглянул на баллончик, изумленно вскинул брови, но подходить ближе не стал.

— Кажется, это лучший способ расстаться по-хорошему. — Я бросила ему футболку. — Иди же! Когда найдешь другую девушку, которую тебе захочется превратить в очередную Ребекку, подари ей это от меня. И пожелай удачи, она ей понадобится.

Я отвернулась и пошла к двери, оставив его стоять посреди комнаты в полной растерянности.

— Ты не можешь так поступить! — крикнул он мне вдогонку. — Я тебе не позволю!

Я остановилась в дверях.

— Могу, Гил. И боюсь, ты здесь ничего не изменишь. Немного развлеклись, и хватит. А теперь убирайся!

Он был трусом, как и все негодяи. Баллончик с перцем напрочь отбил у него желание спорить. Зачем понапрасну рисковать драгоценным здоровьем? Жалкая личность! Зря я вообще впустила его в свою жизнь… Но, совершив одну ошибку, я не собиралась совершать другую и решительно зашагала по коридору.

Надевая новую майку, я слышала, как он прошел мимо двери моей спальни.

— Гил!

— Да? — с надеждой спросил он.

— Не забудь оставить ключ, когда будешь уходить.

Через пару секунд хлопнула входная дверь и зашуршал мусорный пакет, который Гил поднял с земли.

— До свидания, — тихо прошептала я.

Глава 13

МЭЙВ

Годли просил позвонить, если у меня появятся какие-то версии, но я не ожидала, что он в тот же день нагрянет ко мне в гости. Я была польщена и напугана одновременно. Босс стоял в дверях столовой, слишком высокий в интерьере дома моих родителей, и оглядывал открывшуюся перед ним картину.

— Ну, выкладывай, что там у тебя. А я гадал, сколько тебе понадобится времени, чтобы раскрыть это дело.

— Не скажу, что все поняла, — предупредила я, — но у нас есть достаточно улик, чтобы выписать ордер на арест, а может, и добиться признания. Улики в основном косвенные, но вряд ли им можно найти другое объяснение.

Годли снял пальто и пиджак, бросил их на спинку стула и уселся напротив меня, закатав рукава рубашки и придвинув к себе чистый лист бумаги, чтобы делать пометки.

— Давай сначала, Мэйв. Только ничего не пропускай.

— Ладно. Как вы знаете, осматривая место преступления, мы усомнились, что Ребекку убил Поджигатель: тело выглядело не совсем так, как в предыдущих случаях. Это была старательная, но неубедительная имитация. Кто-то скопировал его способ убийства, пытаясь под него подделаться. И этот кто-то — Луиза Норт.

На лице Годли не дрогнул ни один мускул, но я почувствовала, что он мне не верит, и быстро продолжила объяснять:

— Я не смогла определить, где была и что делала Ребекка Хауорт в течение двадцати четырех часов, предшествующих смерти. Никто ее не видел и никто с ней не разговаривал — ни соседи, ни друзья, ни родители. Она ни разу не мелькнула на видео, снятом камерами наружного наблюдения, которое мы просматривали. Она не пользовалась своим проездным в общественном транспорте. Мы опросили сотрудников всех столичных таксопарков, и никто из них не вспомнил, что ее подвозил. Фактически последний след Ребекки, который мне удалось отыскать, — это сигнал ее мобильного телефона. Он исчез из эфира в четверг вечером возле Тауэрского моста, недалеко от ее квартиры. Значит, именно тогда аппарат был выключен или выведен из строя. Но до этого он побывал в Фулеме — неподалеку от вышки сотовой связи, ближайшей к дому Луизы.

— Ребекка могла зайти в гости к подруге.

Я покачала головой.

— Луиза утверждает, что не видела ее несколько месяцев.

— Хорошо, она могла зайти в гости к кому-нибудь еще.

— К кому? Насколько я знаю, у нее больше нет друзей в том районе. Мы можем опросить местных жителей и узнать, видел ли ее кто-нибудь в среду вечером или в четверг. Но, думаю, в среду вечером Луиза заманила Ребекку к себе домой и продержала ее там до четверга. Я видела результаты лабораторных анализов. Доктор Ханшоу отправил на экспертизу мочу и кровь Ребекки. Так вот, в них обнаружены седативные вещества. По моим предположениям, Луиза оставила Ребекку у себя, зная, что ее вряд ли хватятся, ведь у нее не было ни работы, ни соседки по квартире, ни бойфренда. Она напоила ее снотворным, а потом убила.

— Доказательства, Мэйв! В районе с густой застройкой нельзя точно определить местоположение мобильного телефона. Сигнал скачет от вышки к вышке, и в лучшем случае район, где находится абонент, отслеживается до радиуса в двести пятьдесят метров.

— Значит, будем рассматривать сигнал сотовой связи в качестве примерного указателя места. Это еще не все. — Я быстро рассказала о том, как обнаружила машину Луизы в сводной таблице, составленной по материалам видеосъемки, и, просмотрев запись, убедилась, что за рулем находилась именно она. — Что она делала там среди ночи? Луиза не сообщила мне, что была в том районе, даже когда услышала, где нашли труп Ребекки. Будь это случайное совпадение, она бы не стала его замалчивать. А потом Луиза избавилась от своей машины и купила новую. Сделала себе подарок. А может, вознаградила за хорошую работу.

— Так, это уже лучше. Я бы предпочел, выждав удобный момент, поместить ее в камеру. Но если она избавилась от машины, мы не сможем провести экспертизу.

— Как раз на это она и рассчитывала. А еще, чтобы нас запутать, оставила на автоответчике телефона Ребекки голосовые сообщения, якобы пытаясь с ней связаться уже после того, как та умерла. Даже наговорила сообщение на старый рабочий номер Ребекки, хоть и знала, что Ребекка уволилась — сама помогала ей забирать вещи из кабинета. Сегодня я позвонила ассистентке Ребекки, и она вспомнила ее имя. Спрашивается, зачем надо было звонить по телефону, заранее зная, что подруга не ответит? Причина одна: Луиза хотела, чтобы мы думали, будто она давно не общалась с Ребеккой и не в курсе ее дел. И потом, не забудьте, что Луиза оказалась в квартире Ребекки, когда мы пришли туда с обыском. Она убиралась, заметая следы, чтобы мы не догадались о том, что за день до смерти Ребекка ходила к ней ужинать, и не нашли записей Ребекки, которые могли бы навести нас на мысль о мотиве Луизы. Она сказала мне, что в быту Ребекка была неряшлива — разбрасывала вещи, не мыла посуду и так далее. Однако остальные, с кем я беседовала о покойной девушке, в один голос восхищались, какой она была аккуратной и организованной. Тогда я думала: на Ребекку повлиял стресс, — но если взглянуть на это под другим углом, получается, что Луиза нам лгала.

— Ты упомянула мотив. Какой он у Луизы?

— Не знаю. Хотя, вероятно, ей просто надоело все время находиться в тени Ребекки. Кстати, Луиза тоже училась в Оксфорде в то время, когда погиб Адам Роули, и ей явно не понравилось, когда я спросила ее об этом. Я заметила, как она напряглась, и решила, что девушка боится, как бы наш разговор не услышал Гил Маддик, но сейчас я думаю: Луиза боялась за себя, поскольку я затронула слишком скользкую тему.

— Маддик… — Годли поморщился. — Вот чего я не пойму: сначала ты считала Луизу потенциальной жертвой, а теперь вдруг утверждаешь, что она убийца.

— Она старательно играла роль жертвы, и настолько меня убедила, что я перестала ее подозревать. На этом и строился расчет. Луиза все время переводила стрелки на Гила Маддика. Он — бывший парень Ребекки, в прошлом жестоко обращался со своими девушками, а после разрыва с ним жизнь Ребекки пошла под откос: она потеряла работу, стала налегать на наркотики, у нее обострилась булимия. Луиза не единственная подруга Ребекки, которая рассказывала мне, что Маддик — властный собственник. Встречаясь с Ребеккой, он пытался оградить ее от остальных. Но это еще не доказывает, что он желал ей смерти. Судя по всему, в последнее время они вообще не общались: я не нашла ни имейлов, ни телефонных звонков, ни эсэмэсок. Мне кажется, он забыл о ней и жил своей жизнью.

— Но совсем недавно ты была уверена в его виновности, Мэйв, — мягко заметил Годли, — а сейчас с той же уверенностью обвиняешь Луизу.

— Я считала его негодяем, который хотел испортить жизнь бывшей подружке, но факты это не подтвердили. Ребекка вписала его бенефициаром в свой полис страхования жизни, но он и так достаточно богат и, похоже, даже понятия не имел, что ему полагаются деньги по ее страховке. Потом я решила, что Гил пытался отомстить Ребекке — уж очень он похож на парня, который погиб в Оксфорде и по которому она горевала. Но скорее всего их внешнее сходство — просто совпадение. В конце концов, ничего странного, что ее привлек тот же тип мужчины, — ведь она была без ума от Адама Роули.

— Как ее смерть связана со смертью Роули?

— Этого тоже не знаю, — призналась я.

До приезда Годли я звонила инспектору Гарленду. Отставной коп сидел в пабе, но даже если и был выпивши, это никак не сказалось на остроте его ума.

— А я уже думал, вы больше не позвоните! Ну как успехи? Выяснили, кто это сделал?

— Вряд ли собранных нами улик хватит для обвинения, во всяком случае на данном этапе, но у меня есть идея насчет гибели Адама Роули.

— Говорите, милая, я вас внимательно слушаю.

Я рассказала ему о своих подозрениях. Ребекка и Луиза что-то знали о смерти Роули, но скрывали. Либо Ребекка сама его убила, а Луиза ее прикрыла, либо Луиза каким-то образом поспособствовала его смерти при молчаливой поддержке Ребекки. Луизе хватило духу выдержать давление следствия, а вот Ребекка сломалась. Из-за этого они поссорились.

— Луиза прекрасно знала, что Адам сильно пьян, потому что сама же весь вечер обслуживала его в баре, — продолжила я. — Кто-то из них двоих запросто мог столкнуть его в реку.

Мой абонент тихо усмехнулся.

— Умница, девочка! Я давно пришел к такому же выводу, но у меня не было надежды убедить уголовный суд взять это дело на доследование. Луиза Норт всегда меня настораживала. Она была слишком холодной. Как я ни старался, мне так и не удалось ее смутить.

— Интересно, что инспектору Гарленду она не понравилась, — заметил Годли, когда я пересказала ему наш разговор. — Однако он не нашел улик, которые связали бы ее со смертью того парня, верно?

— Да, но он и не мог расследовать это дело как убийство, после того как коронер признал смерть Роули несчастным случаем. Наверное, Адама опоили снотворным без его ведома, и он отключился. Или парень принял таблетки добровольно. У него на затылке обнаружили ссадину, которая могла быть следствием удара, а могла образоваться в результате утопления. Похоже, упав в воду, он даже не пытался выбраться на берег — молодой, спортивный, здоровый юноша. Конечно, он был пьян, но все равно странно, что он не предпринял попыток спастись. Впрочем, что бы ни случилось в ту ночь, у Луизы был сильный мотив для убийства Ребекки.

— Дальше.

— Перед смертью дела у Ребекки были неважные, она балансировала на грани катастрофы: потеряла работу, за которую цеплялась изо всех сил. От отчаяния даже предложила боссу с ней переспать, лишь бы он ее не увольнял. Если бы вы его видели, то поняли бы, что решиться на такое ей было совсем не просто. Ребекка скрывала от родителей и друзей, что она безработная, поэтому не отказалась от дорогой квартиры и продолжала вести прежний образ жизни. У нее было разорительное пристрастие к наркотикам, а отношения с мужчинами стали, мягко говоря, очень запутанными. Нам известно, что она шантажировала одного своего любовника и получила от него десять тысяч фунтов, взамен пообещав не рассказывать об их связи его жене. Хотя, на мой взгляд, этот тип вполне заслужил наказания. Однако Луиза наверняка испугалась, узнав о поступке Ребекки, — ведь подруга могла начать шантажировать и ее.

— Есть какие-то доказательства, что она это делала?

— Нет. Если Луиза и платила ей, то наличными. Причем в отличие от другой жертвы у нее вряд ли имелись средства, чтобы откупиться от Ребекки: да, она хорошо зарабатывает, но выплачивает ипотечный кредит за дорогой дом. К тому же Ребекка угрожала ее репутации. Луиза, упорным трудом добившись своего нынешнего положения, совсем не хотела лишиться всех благ только из-за того, что лучшая подруга — безработная кокаинистка.

— Итак, по-твоему, они вступили в заговор и убили Адама Роули. Но мы не можем это доказать и не знаем, почему они это сделали. Луиза боялась, что Ребекка будет ее этим шантажировать, но у нас опять-таки нет доказательств. Луиза напоила Ребекку снотворным, держала ее взаперти целые сутки, потом убила и выбросила труп — это подтверждают видеоданные камер наружного наблюдения и анализ сигнала сотовой связи. Возможно, кое-что из этого нам и удастся доказать, однако у нее было достаточно времени, чтобы избавиться от большинства улик.

— Да, все так.

Суперинтендант долго сидел, прикрыв глаза, и я уже подумала, что окончательно запуталась в своих выводах, упустила что-то очевидное и попала впросак. Да, у меня мало фактов, доказывающих мою версию, а те, что есть, не имеют должного веса. Когда молчание стало невыносимым, он наконец поднял глаза, лучистые, ярко-голубые, и улыбнулся.

— Версия слабовата… но в ней что-то есть. Если ты права и Луиза действительно виновна, мне бы не хотелось, чтобы она и дальше разгуливала на свободе. — Он встал и надел пиджак. — У тебя есть силы поехать со мной? Я собираю «военный совет». Посмотрим, удастся ли нам раз и навсегда обыграть мисс Норт.

— Да, конечно! — подхватилась я.

Несмотря на слабость и усталость, я не могла упустить такой шанс. Мы сели в машину, и Годли на рекордной скорости погнал в участок, по пути позвонив Джадду и велев ему собрать основных членов бригады.

Мы въезжали в центр Лондона, когда у меня зазвонил мобильный. Я глянула на экран и похолодела.

— Босс, это Луиза! Интересно, что ей от меня нужно?

Годли нахмурился.

— Не отвечай. Если оставит сообщение, мы вместе его прослушаем.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем звонки прекратились. Через несколько секунд раздался сигнал: пришло новое голосовое сообщение. Я облегченно выдохнула и включила прослушивание на громкой связи.

— Констебль Керриган… Мэйв? Я хотела вам сообщить, что порвала с Гилом. Я видела в новостях, что вас ранили… и знаю, что вы лежали в больнице. Вам сейчас, наверное, не до меня, и все же мне хочется вам сказать… — В ее голосе не было обычной уверенности. — Возможно, это вас заинтересует… Когда убиралась в квартире Ребекки, я нашла на кофейном столике авторучку с инициалами Гила, Г.К.М., и подумала, что он был там перед тем, как она умерла. Он говорил, что не был, но… — Пауза, потом вздох. — Даже не знаю, что и думать. — Щелчок.

Я взглянула на Годли.

— Что скажете?

Он сосредоточенно смотрел на дорогу.

— Скажу, что ты отличный полицейский и у тебя хорошая интуиция.

— Значит, вы не считаете, что нам нужно арестовать Гила Маддика?

— А ты?

— Нет, — уверенно ответила я. — Теперь я еще больше убедилась в том, что убийца — Луиза.

— Тогда давай подумаем, как ее поймать.

Но сначала суперинтенданту требовалось убедить полный зал скептиков-полицейских в том, что мы сумеем законно обосновать обвинение против Луизы Норт. Это было нелегко. Пока суперинтендант объяснял ситуацию, я оглядывала собравшихся за столом. Мне вдруг стало неловко оттого, что я в джинсах и джемпере — обычно я хожу на работу в костюме, — а на лице у меня еще остались синяки после стычки с Сельваджи.

Инспектор Джадд сидел рядом с Годли и казался усталым, но не враждебным в отличие от Питера Белкотта. Роб тоже был здесь и ободряюще посматривал на меня. Я только раз взглянула в его сторону, а потом старательно отводила глаза, чтобы не отвлекаться. Остальную группу составляли Бен Дорнтон и Крис Петтифер, опытные дознаватели, а также Сэм, Кев Кокс и Колин Вейл. Когда Годли изложил все наши факты, версии и план дальнейших действий, похоже, никто из присутствующих не впечатлился.

— И это все? — Питер Белкотт презрительно хмыкнул, оттопырив верхнюю губу и обнажив неестественно длинные передние зубы.

— Я не вижу другого объяснения этой видеозаписи. Сейчас у Луизы Норт стильная спортивная «БМВ», купленная через несколько дней после смерти Ребекки. Она сказала мне, что до этого у нее был видавший виды четырнадцатилетний синий «пежо».

Я взяла телевизионный пульт, включила стоящий за моей спиной DVD-плейер и быстро нашла на диске нужное место.

— Это почти в километре от места, где нашли труп Ребекки Хауорт. Запись сделана в два часа пятьдесят минут ночи в пятницу, двадцать шестого ноября. Вот, — я показала на экран, — синий «пежо». В салоне только женщина-водитель. Едет в сторону пустыря, куда бросили тело Ребекки. Вы можете видеть ее лицо в профиль.

Я остановила плейер и перемотала вперед. На изображении, полученном с другой камеры минуту спустя, запечатлелась задняя часть машины, притормозившей на светофоре. За рулем — лишь темный силуэт.

— Опять та же машина. Здесь частично виден номер, остальное загораживает автомобиль сзади. Я узнала регистрационный номер старой машины Луизы, он совпадает с частью номера на экране. — Я опять перемотала вперед. — Это через двадцать минут, запись со второй камеры. Машина возвращается с той стороны, где потом обнаружили труп. Сейчас водитель виден достаточно четко.

Я поставила на паузу, чтобы все могли рассмотреть слегка размытое, но вполне узнаваемое изображение Луизы Норт.

— Кстати, она живет в Фулеме. Когда мы с ней впервые встретились, она сообщила, что в ночь убийства Ребекки находилась дома. Никаких упоминаний о ночной поездке в нежилой южнобережный район города.

Колин Вейл удрученно покачал головой:

— Это не соответствует профилю. Если бы я знал…

— У вас не было причин заинтересоваться этой машиной, — утешила я его. — Я сама не обратила бы на нее внимания, если бы не увидела ее описание в вашем журнале. Причем в тот момент я искала совсем другое авто. Просто Луиза рассказала, что недавно поменяла машину, назвала марку и модель своего старого автомобиля, и я случайно наткнулась на ее «пежо».

— Да, нам повезло, — подал голос Годли, сидящий во главе стола, и все разом повернулись к нему подобно стрелкам компасов, которые всегда указывают на север. — Но это не только везение, это еще и хорошая полицейская работа. Как заметила Мэйв, мы вполне могли упустить столь важное обстоятельство.

— Можно проанализировать видеозаписи, — предложил Колин. — Проверить, была ли машина нагружена тяжелее, когда ехала в сторону пустыря.

— Да. Боюсь, это все, что нам осталось, потому что Луиза отдала машину в утиль.

— Что ж, попробуем ее разыскать, — вставил Кев Кокс. — Узнаем, куда ее увезли и где она сейчас находится. Даже если автомобиль пошел под пресс, у нас есть шанс его найти.

— Шанс небольшой, — подал голос Джадд, — а вот защита с радостью обвинит нас в подтасовке улик.

— За неимением других идей давайте все же займемся этой, — приказал Годли. — Колин, пожалуй, это задание для тебя.

Бледный детектив кивнул, явно не вдохновленный перспективой. Оно и понятно: ему предстояла кропотливая нудная работа, не обещающая результат.

— А что вы искали, когда обнаружили в журналах ее машину? — хмуро поинтересовался инспектор Джадд.

— Когда Ребекка училась в университете, у нее были интимные отношения с куратором. Несколько месяцев назад их роман возобновился, только на этот раз она начала его шантажировать.

— Все академики нищие, — заметил Джадд.

— Только не этот. Его зовут Каспиан Фаради.

— У меня есть его книги, и я видел его по телевизору, — потрясенно протянул Колин Вейл. — Знаете, мне нечасто приходилось наблюдать падение идола. Я ему даже сочувствую.

— Он женат на богатой наследнице, Делии Уэйнфлет. У меня создалось впечатление, что его главная цель — сохранить хорошие отношения с женой. Нет, я не виню его в том, что он держит ее за дойную корову, но благодаря супруге профессор значительно улучшил качество своей жизни. Каспиан наверняка испугался, что она узнает о его похождениях. Он вполне мог инсценировать убийство Ребекки. Я с трудом представляла его в роли убийцы, хотя в определенных обстоятельствах, думаю, он нашел бы в себе нужный запас жестокости. Но у его жены есть средства, чтобы нанять киллера и устранить соперницу, ей не надо делать это собственными руками. Похоже, сам Фаради сомневался насчет нее. Когда я спросила, где была жена Каспиана в ночь убийства Ребекки, их адвокат солгал мне — сказал, что за границей. Констебль Белкотт навел справки и обнаружил фотографии Делии на благотворительном балу в Лондоне вечером накануне смерти Ребекки и в художественной галерее на другой день после того, как нашли труп. Так вот, я искала в журналах ее авто или машину ее мужа.

— Мог бы хотя бы ради денег держать свой член под контролем, — заметил Бен Дорнтон.

Я поморщилась.

— Я потратила не так много времени на анализ характера, но мне кажется, что неравный брак его тяготит. Конечно, он неплохо устроился, ведь, по сути, он разжалованный академик, а она обладательница астрономического состояния. Думаю, ему трудно было бы отказаться от привычного образа жизни, однако вряд ли он в восторге от собственного приспособленчества.

— Давайте выгоним доктора Чен и возьмем на ее место Мэйв!

Я сердито глянула на Роба.

— Спасибо, констебль Лангтон, но это всего лишь мои предположения.

— Здесь у всех одни предположения, — недовольно проворчал Белкотт. — Почему вы решили, что академик и его жена невиновны?

— Ребекка была для Фаради своего рода отдушиной, и он не желал ей смерти. А Делия, узнав о его изменах, едва ли стала бы убивать соперницу. Она бы просто напомнила мужу, кто главный в доме, и заставила какое-то время пожить в другом городе. — Я указала на экран. — Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: Луиза вела себя подозрительно с самого начала, когда мы застали ее в квартире Ребекки. Мы не нашли ни записной книжки Ребекки, ни дневника, который она всегда носила с собой. Думаю, Луиза вынесла их в своей модной сумочке. — Я обернулась к Сэму. — Помнишь, как она вдруг ни с того ни с сего разрыдалась и кинулась в ванную, чтобы успокоиться? Держу пари, пока мы с тобой разговаривали в гостиной, она еще раз обшарила квартиру и убедилась, что не оставила никаких улик.

— Похоже, — протянул Сэм. — Мы ее проворонили.

— Точно. Но приди мы туда позже, вообще бы не узнали, что Луиза побывала в квартире Ребекки.

Говоря это, я старалась не смотреть на Годли. Он уже извинился передо мной за нагоняй, который мы от него получили. А после собрания, наверное, извинится перед Сэмом.

— Но зачем ей понадобилось копировать Поджигателя? — спросил Джадд. — Ведь это рискованно.

— Видимо, рассчитывала выйти сухой из воды. Луиза была настолько уверена в себе, что не побоялась заявиться в квартиру Ребекки и затеять там уборку. Если я не ошибаюсь, она уже однажды совершила убийство и сумела избежать наказания. А в этом преступлении есть нечто показное, в духе нагловатого красавчика Гила Маддика. Луиза все время пыталась свалить вину на него. Если мы не поверим, что Ребекка — очередная жертва серийного убийцы, Маддик станет нашим следующим подозреваемым. Разумеется, она хотела подставить его до того, как вступила с ним в близкие отношения. Думаю, роман с Гилом не входил в ее первоначальные планы: эта связь слишком безрассудна. Пока Луиза дружила с Ребеккой, в их паре всегда главенствовала хорошенькая общительная Ребекка, а Луиза подвизалась на вторых ролях. Когда же Ребекки не стало, у Луизы появился шанс блеснуть, и она им воспользовалась, хоть это было крайне неразумно.

— И все-таки я не понимаю, — протянул Джадд. — Вы объяснили нам, как она убила, но не сказали почему.

— В мотиве я буду уверена только после того, как мы ее допросим… и то при условии, что она расколется. В чем я сомневаюсь. В конце концов, Луиза — юрист, и очень этим гордится. Если ее репутация будет испорчена, она потеряет самое главное — престижную денежную работу. Скорее всего именно поэтому она убила Ребекку.

— Потому что Ребекка угрожала ее репутации? — уточнил Колин Вейл.

— Потому что Луиза не могла допустить этой угрозы. Если Ребекка принимала участие в убийстве Адама Роули, то не стала бы шантажировать подругу, так как у самой рыльце в пушку, и это служило Луизе единственной гарантией безопасности. Но в последнее время от отчаяния Ребекка была готова на все, и ее безрассудство пугало Луизу. Она не могла ей доверять и решила избавиться от подруги. Семь лет назад она уже убила человека, и это сошло ей с рук. Почему бы не прибегнуть к проверенному средству, тем более что сейчас на кону гораздо больше, чем тогда?

— Значит, мы передадим дело в суд, имея на руках лишь голосовые сообщения и записи с камер наружного наблюдения? — спросил Джадд у Годли.

— У нас есть достаточно оснований для задержания. Сумеем ли мы привлечь ее за убийство, зависит от результатов допроса. Нам нужно добиться признания. — Годли взглянул на другой конец стола. — Бен и Крис, вы сделали необходимые записи? Теперь вся надежда на вас: вы должны сдвинуть расследование с мертвой точки.

Дорнтон и Петтифер задумчиво кивнули. Я пожелала им удачи, зная, что запугать арестованную Луизу будет непросто. Не хотела бы я оказаться на их месте! Я собирала свои бумажки, от усталости перед глазами плавали круги, но голос Годли вернул меня в рабочее русло:

— Мэйв, пожалуйста, задержись. Мы сейчас подготовим все необходимое для ареста и сразу начнем допрос. Я хочу, чтобы ты посмотрела его вместе со мной. Возможно, в отличие от нас ты заметишь что-нибудь важное, как в случае с машиной.

— Да? Я…

— Она будет здесь через пару часов. Так что у тебя есть время. Можешь пока перекусить и отдохнуть.

— Я хотела… — начала я и осеклась: босс меня уже не слушал — тихо обсуждал с Джаддом брифинг для уголовного суда. Я стояла, пошатываясь от усталости, и больше всего на свете мечтала поехать домой.

Краем глаза я видела, как Роб встал, потянулся и вразвалочку пошел ко мне. Мы с ним знакомы больше года, и меня никогда не смущало его присутствие. Сколько раз мы сидели, плечо к плечу, в салонах машин, на допросах и брифингах, и я не испытывала ни малейшего волнения! Почему же сейчас, стоило ему приблизиться и окликнуть меня по имени, мое сердце бешено заколотилось? Я с улыбкой обернулась, надеясь, что он не заметит, как пылают мои щеки.

— Плохо себя чувствуешь?

— Нет, все в порядке, просто немного устала.

— Ясное дело. Тебе пришлось много говорить…

— И думать. Это сильно напрягает.

— Ага, тем более что ты к этому непривычна. Хочешь, выпьем по чашечке кофе? У тебя есть время, допрос начнется через несколько часов.

Я покачала головой. Только кофе мне сейчас и не хватало! Я и так вся на взводе из-за предстоящего ареста Луизы: а вдруг я что-то упустила или, наоборот, придумала то, чего не было? Я испытывала усталость, какая бывает после длительного перелета: казалось, мир сжался до размера узкого туннеля, и даже Роб вдруг уплыл куда-то вдаль.

— Нет, спасибо, — ответила я, обводя зал совещаний несчастными глазами: как жаль, что здесь нет кровати! — Мне сейчас хочется только одного — отдохнуть.

— Это можно устроить. — Он достал из кармана ключи от машины. — Давай я отвезу тебя домой.

— К моим родителям? Это очень далеко. На дорогу туда и обратно уйдет столько времени, что мы не успеем к началу допроса.

— Тогда отвезу тебя в другое место. Идем.

— Куда?

Вместо ответа Роб загадочно улыбнулся и зашагал к двери. Я безропотно пошла за ним. У меня не было сил даже на любопытство. По большому счету мне плевать, увидит ли кто-нибудь, как мы вдвоем выходим из участка. Да и Роб вел себя так, будто нам нечего скрывать.

Он прервал мои размышления, остановившись на ступеньках крыльца и окинув меня оценивающим взглядом.

— Лучше возьмем такси. Ты едва держишься на ногах и вряд ли дойдешь даже до угла.

— Значит, ты не сядешь за руль?

— Нет, — коротко ответил он и остановил черное такси, а потом, просунув голову в окно водителя, назвал адрес.

Я так и не услышала, куда мы едем. На дорогах, как всегда, были жуткие пробки, и поездка, хоть и недальняя, заняла какое-то время. Роб смотрел в окно, отвернувшись от меня, и я, против обыкновения, не стала гадать, куда он меня везет, а просто откинула голову на спинку сиденья, закрыла глаза и задремала. Луиза сейчас спокойно занимается своими делами, даже не подозревая, что полиция с моей подачи готовится к ее аресту. Меня слегка замутило. Если я права, она заслуживает наказания. А если нет… Но я не могла ошибиться!

Роб привез меня в маленький отель, приютившийся между магазинами в закоулках Найтсбриджа. Недостаток размера с лихвой окупался роскошью. Мы зашли в крошечный бар, мой коллега усадил меня в кресло с высокой спинкой у камина, а сам направился к портье. Согревшись, я ощутила прилив энергии, и когда Роб вернулся, набросилась на него с упреками:

— Ты что, с ума сошел? Если мне нужен отдых, это еще не значит, что мы должны снимать номер в отеле!

— Мы уже его сняли. — Он помахал передо мной ключом. — Хочешь проверить, есть ли там мини-бар?

— Мы на работе, — машинально пробормотала я.

— Не будь занудой!

— Но это же смешно!

Взяв меня за руку, он помог мне встать с кресла и повел к лифту мимо стойки портье, за которой стояли две безупречно накрашенные девицы, тактично потупившие глаза при нашем приближении.

— Что они о нас подумают? — вздохнула я.

— Пусть думают что хотят, — твердо заявил Роб, нажимая на кнопку вызова лифта. — Если хочешь вернуться в участок, так и скажи — посажу тебя на такси. Лично я остаюсь.

Я ворчала вплоть до двери номера 4, а когда шагнула за порог, в ошеломлении замерла. Интерьер — сказочный. Розовые стены, шикарная ванна на ножках в ванной комнате, облицованной черно-белой плиткой, большие окна с многослойными шторами, заглушающими уличный шум, и главный предмет обстановки — огромная кровать с пышными подушками и атласным покрывалом.

— Вау! Откуда ты узнал про этот отель?

Роб засмеялся.

— Тебе действительно интересно? — Во время короткой паузы я ощутила укол ревности, но секунду спустя Роб снизошел до ответа: — Это не то, что ты думаешь. Раньше я работал в полицейской бригаде по расследованию гостиничных преступлений и однажды производил здесь задержание. Заместитель заведующего отелем был членом банды из Косово и наладил неплохой побочный бизнес — подворовывал у гостей. Насколько я помню, ему дали четыре года. В знак благодарности заведующий подарил мне дисконтную карту, но до сегодняшнего дня у меня не было случая ею воспользоваться.

— Значит, это не место для регулярных любовных свиданий?

— Нет, я сюда никого не водил. Ты первая. — Он отвернулся и пощупал кровать. — Надеюсь, матрас хороший. Хочешь прилечь?

Еще бы не хотеть! Но я мечтала, чтобы Роб составил мне компанию… Как бы выразить эту мысль, избежав неловкости? Впрочем, Роб избавил меня от такой необходимости: он опустился передо мной на колени и, тихо посвистывая, начал развязывать шнурки на моих кроссовках. Вот так — никакой романтики!

— Я чувствую себя лошадью в кузнице, — заметила я, когда он поднял мою ногу, чтобы снять с нее кроссовку.

— Тпру, Бесси!

Разув меня, он встал — так близко, что я опять ощутила будоражащее волнение и уставилась на его губы, желая прикоснуться к ним поцелуем… Я чуть подалась вперед, почувствовав тепло его тела.

Роб прочистил горло.

— Мэйв…

Я резко вынырнула из омута фантазий и взглянула на него снизу вверх. Мои щеки пылали, наверное, сравнявшись цветом со стенами.

— Мне кажется, тебе нужно просто отдохнуть. Думаешь, я не понимаю, что у тебя было сотрясение мозга?

— Со мной все в порядке. Я почти поправилась. Только вот усталость… — забормотала я, но он приложил палец к моим губам, заставив меня замолчать.

— Тогда я обязательно воспользуюсь твоей слабостью… если ты не против.

Я отняла его руку от своих губ.

— Каким образом ты собираешься это сделать?

— Пожалуй, начну вот так. — Он нагнулся и поцеловал меня. Это было чудесно, странно и вместе с тем совершенно естественно.

— У меня ослабели пока только колени, — заметила я.

— Вот как? — заинтересовался Роб. — Давай-ка посмотрим!

Он снял с меня джинсы, и очень скоро мы, преодолев первое смущение, перешли от шуток и заигрывания к серьезным вещам. Серьезным и правильным.

Это было даже лучше, чем я себе представляла.

— Еще? — спросил Роб, когда мы лежали рядом, лицом к лицу. Он неторопливо водил пальцем по моей спине.

— Да… Нет… Не сейчас. — Убаюканная и расслабленная, я с трудом открыла глаза. — Роб!

— Мэйв! — передразнил он меня.

Я ткнула его пальцем в грудь.

— Хватит смеяться! Нам надо поговорить.

— Сейчас? — Он перевернулся на спину и прикрыл рукой глаза, словно отгораживаясь от меня. — Это обязательно?

— Да. — Я села, натянув на себя простыню. — Мы не должны были это делать. Тем самым мы испортили хорошие рабочие отношения. А если ты расскажешь об этом кому-нибудь из наших, я не смогу больше показаться в диспетчерской.

Он слегка передвинул руку и глянул на меня одним глазом.

— С чего ты взяла, что я буду кому-то об этом рассказывать?

— «У Мэйв шикарные ноги и симпатичная попка. Просто она это скрывает. Я бы затрахал ее так, что она еще долго ходила бы враскорячку», — передразнила я его. — Все правильно? Ничего не забыла? Я слышала только обрывки, но, кажется, уловила суть.

— Это совсем другое. Мы просто болтали. — Он вытянул руку и привлек меня к себе. — А давай проверим, смогу я так или нет?

— Перестань! — со смехом возмутилась я. — Мы с тобой сослуживцы, и то, что сейчас делаем, ставит под угрозу нашу карьеру. Кстати, кому-то из нас придется уйти из бригады независимо от того, будет ли у наших отношений продолжение. Конечно, я забегаю вперед. Но не пытаюсь заглянуть в будущее. Просто хочу, чтобы мы осознали ответственность…

Роб хмуро глянул на меня.

— Хватит думать о том, что будет завтра! Живи сегодняшним днем, наслаждайся этой минутой!

— Неужели тебя совсем не волнует то, о чем я говорю?

Значит, он решил ограничиться одним свиданием…

Роб на мгновение задумался, скользнув руками под простыню, в которую я куталась.

— Нет. Послушай, мне, конечно, приятно, что ради меня ты завернулась в этот кусок материи, превратившись в рождественский подарок, но я был хорошим мальчиком. Разреши мне открыть его на несколько дней пораньше.

Я упрятала свои сомнения в самый дальний уголок сознания — так проще — и вновь позволила себя обнять. Мои руки гладили его тело, и на время я отключилась от реального мира, грохочущего под нашими окнами.

Когда я открыла глаза, пытаясь понять, что же меня разбудило, в комнате было темно. Единственным источником света служила маленькая лампа на столе у окна. На мгновение растерявшись, я повернула голову и наткнулась на взгляд Роба, стоявшего у кровати. Кажется, он принял душ и полностью оделся.

— Ты уже встал, — пробормотала я сконфуженно.

— Да. Прости, малышка, но тебе тоже пора собираться.

Он раскрыл кулак и показал мне мобильный телефон — мой собственный. Потянувшись, я выхватила у него трубку и взглянула на экран: одно голосовое сообщение.

— От Годли.

Я приготовилась отчитать Роба за то, что он слушает мои сообщения. Он вскинул кверху руки.

— Я не трогал твой телефон! Просто услышал звонок и увидел, как на экране высветился его номер. — Он пожал плечами. — Подумал, тебе не понравится, если отвечу я.

— Правильно подумал. — Я жестом велела ему помолчать и стала слушать приятный зычный голос суперинтенданта, который вещал из моего мобильника, возвращая меня к реальности.

Сообщение было коротким. Когда оно закончилось, я покосилась на Роба. Мне не хотелось ничего говорить, но он понял без слов.

Пора возвращаться.

ЛУИЗА

Я украдкой взглянула на свои наручные часы и чуть не застонала от досады. Десять минут восьмого. Встреча с клиентами длится уже больше трех часов! Впрочем, ничего удивительного. Продажа английских филиалов фирмы «Пентотел» компании «Кионаком» — самая важная из всех сделок, в которых я когда-либо принимала участие. Для старшего юриста это необычайно волнующий момент. Сидящие за столом важные «шишки» из «Кионаком» хмурясь слушали представителей «Пригар — Гюнтер» — начальников налогового, финансового, пенсионного, кадрового отделов и отдела по недвижимости, которые докладывали о наложенном нами аресте на имущество «Пентотел». Господи, скорее бы все закончилось!

Конференц-зал располагался на верхнем этаже офисного здания компании «Пригар — Гюнтер». За окнами завывал ветер, и я с трудом слышала главного партнера, ведущего собрание. Сидящие рядом шуршали бумажками и ерзали на стульях — видимо, не мне одной надоело здесь торчать. В моем кабинете скопилась гора работы, которую я должна была выполнить несколько недель назад.

Вообще-то я не привыкла откладывать дела в долгий ящик, но кто же знал, что случится бурный роман с крайне неподходящим и властным мужчиной? При мысли о Гиле меня замутило. В последнее время я приняла несколько сомнительных решений, но теперь все кончено. Я вернулась в реальность.

Мысленно встряхнувшись, я заставила себя сесть прямо и максимально сосредоточиться и тут обнаружила, что собрание наконец-то закругляется. Я начала набрасывать список дел, которыми следует заняться, в порядке важности, однако после шестого пункта (обновить данные компании по каждому филиалу с целью проверки нынешних директоров и акционеров) опять отвлеклась. Придется провести еще одну «веселенькую» ночку в офисе, иначе меня ждут большие неприятности. Я нисколько не скучала по Гилу, но мне не хватало времени, чтобы жить, и это печально…

Я вернулась к списку, вспоминая и наскоро набрасывая на листке невыполненные задачи, неотправленные имейлы, непроверенные документы. За один вечер не успеть и половины…

Конечно, несладко круглыми сутками сидеть в офисе, но здесь я по крайней мере недосягаема для Гила. На следующий день после того, как мы с ним расстались, он принялся атаковать меня подарками. Это были дорогие красивые безделушки: жемчужно-золотой кулон в форме цветка; грубый скол аметиста, похожий на фиолетовые анютины глазки, замерзшие во льду; крошечная миниатюра восемнадцатого века — портрет девушки с белокурыми волосами и красными губками бантиком; фигурка нэцкэ из слоновой кости в виде осла — видимо, намек на мое упрямство.

Я складывала все это в коробку под моим рабочим столом рядом с мусорной корзиной. Если уборщица по ошибке выбросит презенты Маддика, я не расстроюсь. Еще он каждый день присылал цветы, но я велела Мартине их мне не показывать. Меня не интересуют его знаки внимания.

Я притопнула ногой под столом.

«Ну же, Луиза, сосредоточься!»

— Пожалуй, на этом мы завершим наше собрание. Может, кто-нибудь хочет обсудить еще какие-то вопросы? — Главный компаньон выжидательно оглядел зал.

Тут, как по сигналу, на двери заворочалась ручка. Вместе со всеми я вытянула шею, чтобы посмотреть, в чем дело, и с легким удивлением увидела на пороге Мартину. На лице у нее была «написана» трагедия.

— Извините, что помешала, — пролепетала она. — Мне надо поговорить с Луизой.

Я уже встала с места и начала обходить стол, слегка раздраженная неуместным появлением своей секретарши: могла бы и подождать, собрание вот-вот закончится! Поставила меня в неловкое положение. Что, интересно, стряслось? Какой еще фортель выкинул Гил?

И в эту минуту я заметила у нее за спиной знакомую высокую фигуру полицейского, который руководил расследованием убийств Поджигателя и дела Ребекки (я видела его в новостях). Я продолжала идти. Расстояние между нами сокращалось, но теперь у меня возникло чувство, будто время замедлилось и ковер, который мне надо было пересечь, вдруг растянулся на мили, а мои ноги налились свинцом.

Надо добраться до двери раньше, чем он заговорит. Я уведу его к себе в кабинет, закрою дверь, и никто не узнает, что ему от меня нужно. Ничего, как-нибудь выкручусь! А может, и не придется выкручиваться. Может, он пришел только затем, чтобы рассказать, как продвигается расследование, и я зря испугалась.

Последние проблески надежды погасли, когда он двинулся мне навстречу, решительно оттеснив плечом Мартину.

— Луиза Норт, — начал он, — вы арестованы по подозрению в убийстве Ребекки Хауорт. Вы имеете право хранить молчание, но если вы скроете какой-либо факт, а потом будете ссылаться на него в суде, это может повредить вашей защите…

Он продолжал говорить — знакомое предостережение о том, что мои слова могут быть использованы против меня, — но я его уже не слушала. Обернувшись к моим коллегам, начальникам отделов компании и главному компаньону, я увидела их застывшие лица и раскрытые рты. Все в зале замерли в одинаковом потрясении. Смешное зрелище. Почти.

Я вновь повернулась к седому полицейскому, который ждал от меня каких-то действий. Он потянулся к моей руке, но я покачала головой. Не надо наручников, обойдемся без рукоприкладства! Я пойду сама. Конец моей карьеры получился весьма драматичным. Мне осталось только принять его с достоинством.

Глава 14

МЭЙВ

Я не надеялась, что Луиза дрогнет и сознается в убийстве. Что следователи сумеют прижать ее к стенке профессионально сформулированными вопросами. Но с другой стороны, я не ожидала, что она изберет вариант, к которому прибегали все виденные мной бесспорно виновные рецидивисты, и на все без исключения вопросы будет отвечать: «Без комментариев».

— Вы убили Ребекку Хауорт двадцать шестого ноября этого года? — спросил Крис Петтифер обычным ровным тоном, лишенным даже намека на враждебность.

— Без комментариев.

— Вы убили Адама Роули тридцатого апреля две тысячи второго года?

— Без комментариев.

Она говорила охотно и спокойно, словно происходящее — просто игра.

— Вы попытались инсценировать убийство Ребекки таким образом, чтобы полиция приняла это за очередную жертву Поджигателя?

Ни малейшего признака волнения.

— Без комментариев.

Я сидела рядом с суперинтендантом, глядя на экран телевизора, по которому шло прямое видео из комнаты для допросов. Годли, не двигаясь и почти не мигая, следил за событиями. Сзади подходили другие детективы и, постояв несколько минут или часов, уходили. Луиза Норт с невероятным упорством отражала нападки наших лучших дознавателей, специально обученных допрашивать самых опасных преступников. Они по очереди пытались сломить сопротивление сидящей перед ними женщины, но все их усилия были тщетны.

— Упрямая штучка, — заметил Билл Поллок за моей спиной. — Даже бровью не ведет.

— Она всегда такая, — кивнула я не оборачиваясь, — непробиваемая как танк.

Услышав мой унылый тон, Годли на полсекунды оторвал глаза от экрана и взглянул на меня.

— Не сомневайся в себе, Мэйв. Пусть поначалу она тебя обманула, но в конце концов ты ее разоблачила. Доказательства у нас на руках. Факты не лгут. Даже если остальное — только догадки, они выглядят весьма убедительно.

Я была благодарна боссу за поддержку, но знала, что уголовный суд неохотно дал согласие на арест Луизы. Как только убийство Ребекки окончательно убрали из списка преступлений, вменяемых в вину Размигу Сельваджи, юристом по делу Хауорт назначили Венецию Галлоуэй — чопорную даму лет сорока пяти, в которой, кроме имени, не было ничего романтического, — сухую, строгую и, насколько я знала, напрочь лишенную чувства юмора. Я видела ее издали: она стояла в кабинете Годли, скрестив руки на груди и сжав губы в куриную гузку, когда составленное нами обвинение начало рассыпаться из-за отсутствия признания.

Похоже, мы ничего не добьемся от Луизы Норт. Она держалась невозмутимо-вежливо, и даже самые личные, на грани оскорбления, вопросы не могли вывести ее из равновесия. Рядом с ней сидел ее адвокат — крупный мужчина в полосатом костюме, с массивной золотой печаткой на мизинце правой руки. У него был вид человека, который не должен проводить слишком много времени в полицейском участке. Он возглавлял солидную фирму по подготовке адвокатов-криминалистов, считался лучшим в своем деле и одним из богатейших людей в стране.

Тот факт, что Луиза взяла себе в адвокаты самого Таддиуса Секстона, говорил о ее компетентности. Его репутация была такой же внушительной, как и он сам. Впрочем, сейчас он не слишком усердствовал, отрабатывая гонорар. Похожий на моржа, который потратил немало времени и средств на Сэвил-роу,[27] он сидел, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, а его клиентка самостоятельно отвечала на вопросы.

— Вы завидовали Ребекке? — Дорнтон вел допрос более напористо, чем его коллега, но на Луизу это не действовало.

— Без комментариев.

— Это правда, что вы спали с ее бывшим парнем? — спросил он с явной насмешкой в голосе.

— Без комментариев.

— Ее все любили, не так ли? А вас кто-нибудь любил?

— Без комментариев.

Будучи опытными дознавателями, Дорнтон и Петтифер старательно скрывали досаду на непреклонность Луизы, однако за пределами комнаты для допросов давали выход эмоциям. Частота перерывов служила для Луизы и Секстона единственным показателем нашего бессилия, а между тем время неумолимо бежало. Мы должны либо признать ее виновной, либо освободить в течение двадцати четырех часов после задержания, и каждый из этих двух вариантов был рискованным.

— Мы ничего от нее не добьемся, — вздохнула я, как только наступил очередной перерыв и экран погас.

Годли сидел задумчивый. Не успел он ответить, как дверь распахнулась и вошел Крис Петтифер. Лицо этого обычно кроткого тихого мужчины пылало. Он так шарахнул дверью об стену, что с потолка на ковер посыпались хлопья штукатурки.

— Чертова овца!

— Ладно, Крис, — отозвался Годли, — сядь, передохни.

— Сидит как каменная и только лыбится этому бочонку с салом! Тьфу, гадость!

Дорнтон приплелся следом за Петтифером, у него не было сил даже ругаться.

— С меня хватит, босс. Мы сделали все, что могли… Пытали ее и так, и эдак. Она ничего не скажет.

— Мэйв тоже так думает. — Годли встал и потянулся. — Что ж, если мы зря теряем время, надо остановиться. Который час?

— Без двадцати четыре, — ответила я, взглянув на большие настенные часы.

Как по сигналу, в дверь заглянул Джадд.

— Осталось чуть больше двух часов, босс. Что будем делать?

— Пока не знаю. Венеция здесь?

— Будет через полчаса. Я только что разговаривал с ней по телефону. — Джадд поморщился. — Она недовольна.

— Хорошо, — рассеянно произнес Годли, и мне показалось, что он отключился, как только услышал, что она скоро подойдет. — План таков. Спросим мнение Венеции и, что бы она ни сказала, в любом случае предъявим обвинение Луизе Норт.

— Каким образом? А вдруг Венеция скажет, что мы должны ее отпустить?

— Предоставь это мне, Том. Я сумею ее убедить.

Лицо инспектора Джадда выражало целую гамму чувств — сомнение, благоговение и озабоченность.

— Даже думать не хочу о том, как ты будешь это делать, — обронил он.

— А тебе и не надо, — заявил суперинтендант. — Просто жди, пока я с ней разберусь, и готовь все необходимое, чтобы мы могли предъявить обвинение мисс Норт.

— Вы уверены? — Я опять запаниковала. — Она же молчит, а мы единодушно решили, что нам нужно добиться признания. Вы сами так сказали.

— А ты только что сказала, что она не признается. И я, кстати, с тобой согласен. Но при этом я совершенно уверен, что девушка, сидящая в нашей комнате для допросов, виновна, а я не люблю выпускать на свободу преступников. — Он пожал плечами. — До суда еще далеко. За это время может случиться все, что угодно. Посадим ее за решетку и посмотрим, как она себя поведет. Все-таки Холлоуэй[28] — это тебе не комфортабельный Фулем.

Я вспомнила дом Луизы — ее теплую солнечную кухню и холодную гостиную.

— Посмотрим. Но сомневаюсь, что тюрьма сделает ее сговорчивей. Мне кажется, она еще больше замкнется, уйдет в себя. Не представляю, как мы тогда до нее достучимся.

— Положимся на удачу, — усмехнулся Годли и, посвистывая, зашагал к себе в кабинет.

Джадд потрусил за ним, как всегда, приотстав на два шага. Я удивленно смотрела им вслед. Увидев мое лицо, Петтифер, к которому вернулось хорошее настроение, расхохотался.

— Ты не знала, что Чарли — рисковый парень? Предложи ему авантюру, и он никогда от нее не откажется. Больше того: как правило, поимеет выигрыш.

— Очень на это надеюсь. Однако Луиза — слишком сильный противник. И потом, не забудь, ему еще надо убедить Венецию.

Я уже никогда не узнаю, как ему это удалось, но 18 декабря в 18.20 суперинтендант Годли официально обвинил Луизу Норт в убийстве Ребекки Хауорт. По его приглашению я в группе детективов стояла возле стола тюремного сержанта и смотрела, как мой босс зачитывает обвинение.

— Луиза Норт, вы обвиняетесь в следующих преступлениях: с двадцать четвертого по двадцать шестое ноября две тысячи девятого года вы незаконно лишили свободы Ребекку Хауорт и против ее воли удерживали взаперти; двадцать шестого ноября две тысячи девятого года вы убили Ребекку Хауорт.

Пока Годли читал, я смотрела на Луизу, пытаясь уловить на ее лице хоть какой-то намек на страх или ярость. Она была совершенно спокойна, только очень бледна. Секстон похлопал ее по руке своей жирной лапой, и она машинально отодвинулась от него. Рядом с ним она казалась маленькой, даже хрупкой. Я с удивлением вспомнила, что Луиза — моя ровесница. Сейчас она выглядела гораздо моложе своих лет и совершенно безобидной. Что ж, внешность часто бывает обманчива. Я ждала, когда она посмотрит на меня, но Луиза не сводила глаз с Годли, а когда он закончил говорить, уставилась в пол, так и не взглянув ни на кого из присутствующих. Потом ее увели в камеру.

На следующее утро я стояла в здании магистратского суда на Хорсферри-роуд, обхватив ладонями пластиковый стаканчик с жидким чаем и мучаясь от головной боли в ожидании первого судебного заседания по делу Луизы. Таддиус Секстон будет решительно добиваться, чтобы во время следствия она находилась дома, а мы также решительно настроены не допустить ее выхода из тюрьмы. Скоро состоится наша первая схватка. Интересно, как отразилось на Луизе пребывание в тюремной камере? По сравнению с ней полицейский участок, где она провела предыдущую ночь, просто отель «Савой». Там, внизу, царили шум и суматоха. Кто-кто, а Луиза точно не привыкла к таким условиям.

Обстановка наверху была не намного лучше. Залпом допив свой чай, я вошла в жаркий и людный зал суда, куда должны были привести Луизу. Судя по солидной стопке папок, лежащей перед прокурором, утро предстояло напряженное. Только бы дело Луизы поставили в начало! Мне не хотелось высиживать череду разбирательств с пьяницами, хулиганами и людьми, попавшимися за хранение легких наркотиков, — именно такие слушания были обычным хлебом магистратов.

Секстон сидел в переднем ряду с таким видом, будто только что вляпался в дерьмо. Суд магистратов был для него такой низкой инстанцией, что я удивилась, почему он пришел сюда лично. Впрочем, Луиза — богатая клиентка. Игра стоит свеч.

Окружным судьей, слушающим дела в этом суде, была женщина: на лице ни намека на косметику, манеры крайне энергичные. Она лихо, почти без перерывов, разделалась с первыми делами в списке. Объявляющий только и успевал поворачиваться, курсируя между комнатой ожидания и залом суда. Наконец он вернулся в зал и произнес похоронным тоном:

— Номер семнадцать по списку — Луиза Норт, адвокат — мистер Секстон.

Здесь, как и в любом зале суда, было слышно, как открываются-закрываются массивные двери, отделяющие тюремные камеры от скамьи подсудимых, как скрежещет металл и лязгают тяжелые ключи. Обстановка нагнеталась по мере того, как звуки отпирающихся замков и хлопающих дверей становились все ближе. Я заерзала на сиденье и огляделась по сторонам: может, среди присутствующих есть кто-то, кого я знаю?

В заднем ряду мелькнуло знакомое лицо — Гил Маддик. Утомленный, будто не спал ночь, он не отрывал глаз от двери за скамьей подсудимых. Я посмотрела в ту же сторону. Дверь отворилась, и в зал шагнула Луиза, сопровождаемая двумя тюремными офицерами. Девушка была в белой блузке и черной юбке. Ее лицо казалось абсолютно бесстрастным.

Роль Луизы в данном судебном разбирательстве сводилась к минимуму: ей надо было лишь назвать свое имя, дату рождения и адрес, что она и сделала тихим, но четким голосом. Заявления будут включены в процесс, только когда дело поступит в Олд-Бейли.[29] Секретарь, слегка запинаясь, зачитал обвинения. Судья слушала, наклонив голову, кивнула, как только он закончил, и, согласно заведенному порядку, объявила, что дело направляется в Олд-Бейли.

— Через шесть недель состоится слушание в Центральном уголовном суде.

С места поднялся внушительный Таддиус Секстон.

— Мы хотели бы просить об освобождении под залог, мэм.

Судья обернулась к юристу уголовного суда, который зачитал краткое, если не сказать поверхностное, изложение прокурорского дела. Он говорил быстро, хрипло и не всегда внятно.

— Обвинение возражает против временного освобождения под залог, так как мисс Норт может не явиться на суд вследствие серьезности предъявленных ей обвинений и неизбежного пожизненного заключения, к которому она будет приговорена после осуждения. У нее нет ни семьи, ни общественных обязательств. В ее распоряжении имеются значительные денежные средства, доступ к которым не ограничен и которые позволят ей укрыться от правосудия. Поскольку она проявила большую изобретательность, пытаясь избежать судебной ответственности, есть все основания полагать, что она точно так же попытается избежать риска быть осужденной.

— Мэм, у моей клиентки хорошая репутация — она уважаемый юрист без криминального прошлого, — продолжал настаивать Секстон. — Помимо тюремного заключения есть другие меры воздействия. Можно назначить ей комендантский час и отслеживать ее передвижение с помощью электронного ножного браслета. Она готова ежедневно отмечаться в полицейском участке по месту жительства. Она сдаст свой паспорт и будет жить только по домашнему адресу.

Он слегка раскачивался на пятках и говорил убедительно, даже театрально. Судья размышляла над его аргументами ровно три секунды, а потом решительно их отвергла.

— Просьба об освобождении под залог отклоняется в связи с большой вероятностью неявки ответчицы в суд. Уведите ее.

Тюремные офицеры подошли к Луизе, но она на мгновение задержалась, глядя через весь зал туда, где сидел Гил. Ее лицо оставалось непроницаемым. Я обернулась. Маддик был в явном смятении. Когда ее увели, он с трудом поднялся и поспешно вышел из зала суда. Я не успела привлечь его внимание.

Пока заключенные один за другим, шаркая, проходили на скамью подсудимых и выслушивали приговор, я сидела и размышляла. Казалось, теперь Гил должен злиться на Луизу, ведь он слышал изложение прокурорского дела и наверняка понял, что она хотела списать на него убийство Ребекки. Однако все вышло наоборот. У Луизы нет к нему никаких чувств, это ясно. Зато Гил, похоже, от нее без ума… Я вздохнула. Все-таки люди — странные существа. А любовь вообще не поддается объяснениям.

Кстати, Роб не объявлялся и не звонил с тех пор, как мы расстались два дня назад.

Шесть недель от явки Луизы в суд магистратов до следующего слушания пролетели незаметно. В этот период попали Рождество, Новый год и незабываемо удалая вечеринка для бригады Годли, когда суперинтендант выложил на барную стойку свою кредитку и парни наклюкались от души. Мы по-прежнему готовили обвинения против Размига Сельваджи и Луизы Норт, да и новой работы хватало, однако теперь обстановка существенно разрядилась. Мы выполнили свою часть работы и перестали быть объектом пристального внимания прессы и общества.

За эти шесть недель в моей личной жизни тоже произошли изменения. Прежде всего я нашла съемную квартиру и переехала в Камден. Этот район уровнем ниже, чем Примроуз-Хилл, однако я ощутила блаженство, вновь оказавшись на собственной территории, пусть маленькой и убогой.

Наши отношения с Робом продолжались, хоть я по-прежнему не могла в них разобраться. Думаю, он тоже. Мы оба боялись форсировать события. Кажется, я ему небезразлична, но в моей душе роились сомнения: можно ли ему доверять? И стоит ли рисковать местом в бригаде? К тому же мне было страшно заводить новый роман сразу после разрыва с Яном. Я не знала, что по этому поводу думает Роб, зато сама думала о нем гораздо больше, чем хотела бы.

Словом, жизнь не стояла на месте.

Но все это время меня не оставляли мысли о Луизе. Она снилась мне по ночам, и я просыпалась в панике, с пересохшим ртом. Почему-то события той ночи, когда арестовали Сельваджи, смешались с моей тревогой за Луизу и потрясением, которое я испытала, поняв, что она и есть убийца. Во сне я бежала по темным аллеям. Мокрые ветки цеплялись за волосы и одежду, хлестали по лицу. Потом я видела Луизу, беспомощно лежащую на земле: белокурые пряди разметались вокруг головы точно пламя свечи, а над ней — угрожающе склоненная темная фигура. Иногда я просыпалась раньше, чем успевала до нее добежать. Порой все-таки добегала и обнаруживала, что вместо нее на земле лежу я сама. Темная фигура вдруг оборачивалась и вонзала мне в живот нож. Вблизи я видела ее глаза — такие же серебристо-серые, как у Луизы…

Я чувствовала: мне обязательно надо с ней встретиться, вспомнить о том, кто она есть на самом деле. Прежде всего она преступница.

Как мы и думали, на слушании в Олд-Бейли Луиза опять подала прошение о временном освобождении под залог. На этом процессе ее наконец-то будут судить, и я, дрожа от волнения, прошла пост охраны и направилась в зал номер один.

Раньше мне не доводилось бывать по служебным делам в Олд-Бейли. В каждом коридоре звучало эхо истории: на протяжении веков до меня здесь ходили знаменитые преступники, невинно осужденные, безумцы и отпетые злодеи.

Двойные двери открылись в маленький зал, обшитый дубовыми панелями. Сейчас в нем шел долгий процесс, и столы барристеров были завалены стопками папок и бумаг. Их сдвинули в сторону, выделив место для краткого письменного изложения дела Луизы. Вместо того чтобы пройти в другой конец зала и вместе с другими полицейскими сесть за барристерами и солиситорами, я выбрала место возле двери — ближайшее к скамье подсудимых, высокой, но неогороженной: отсюда мне будет хорошо видно Луизу.

Таддиус Секстон стоял, перегнувшись через спинку скамьи барристеров, и что-то тихо говорил королевскому адвокату Луизы и его помощнику. На лбу Секстона выступили капли пота. Королевский адвокат, высокий краснолицый мужчина с прядкой седых волос, зачесанных на выпуклый лысый череп, выглядел таким самоуверенным, будто его успех заранее предрешен. У меня даже мелькнуло сомнение: а вдруг суд все-таки удовлетворит просьбу об освобождении под залог?

Я оглядела галерею для публики. Первым, кого я увидела, был Джеральд Хауорт: он сидел в первом ряду прямо напротив скамьи подсудимых. Похоже, нарочно выбрал именно это место. Только бы обошлось без скандала, когда Луизу приведут из камеры! Одет он был, как всегда, безупречно: сегодня темно-серый костюм и строгий синий галстук — изысканно, но неброско. Ни за что не догадаешься, что этот холеный невозмутимый мужчина — отец жертвы и бывший друг подсудимой. От меня не укрылось, с каким раздражением он следил за судебным приставом, который носился по залу и перешучивался с барристерами, уже занявшими свои места на скамье. Вокруг глаз Хауорта собрались морщинки, а челюсть напряглась. Его самообладание висело на волоске: малейшее колебание, и от него не останется и следа.

Разумеется, я, как никто другой, знала: то, что для одних вопрос жизни и смерти, для других — хлеб с маслом. Это ведь и моя работа, я тоже живу за счет чужих трагедий. Нельзя ожидать от судейского персонала все время почтительности, даже если предстоит слушание по серьезному делу. Болтовня клерков была добродушной и вполне безобидной, но я все равно сочувствовала Джеральду Хауорту, у которого на душе кошки скребли.

Дверь за моей спиной без конца открывалась, и я каждый раз инстинктивно оборачивалась, встречая взглядом то судебного репортера, то одетого в черную мантию барристера, который отработанным жестом нахлобучивал парик из конского волоса. В зале было много других журналистов, они шаркали по полу, кивали коллегам и шли к местам для адвокатов. Подобные слушания обычно не привлекают внимание прессы, но Луиза Норт умело скопировала Поджигателя, а Ребекка была симпатичной жертвой. Завтра газеты запестрят репортажами о процессе.

Дверь в задней части галереи со стуком распахнулась. Я машинально посмотрела наверх, потом с интересом прищурилась. По лестнице к переднему ряду спускался Гил Маддик. Если напряжение на лице Джеральда Хауорта было едва заметным, то у этого мужчины оно сразу бросалось в глаза. Он сильно похудел за те шесть недель, что я его не видела, глаза запали. С извинениями пробравшись вдоль ряда, Гил сел на свободное место рядом с Джеральдом Хауортом, который поднял свое пальто, положил его себе на колени и приветственно кивнул Маддику. Спустя мгновение они оба вступили в разговор, и я с легким удивлением вспомнила, что Гил хорошо знает Хауортов и много раз гостил у них в доме.

Наконец отворилась неприметная дверь за скамьей подсудимых, и от волнения у меня засосало под ложечкой. Когда в зал ввели Луизу, двое мужчин в галерее подались вперед. Ее волосы были собраны сзади в свободный хвостик, выбившиеся волнистые пряди мягко обрамляли лицо, отчего девушка казалась сдержанной, серьезной и странно помолодевшей. Она тоже похудела, став почти бесплотной — огромные глаза на узком лице. Синевато-серое шерстяное платье висело на ней мешком, напоминая монашескую сутану. Из украшений она позволила себе лишь маленькие серьги, усыпанные крошечными камушками, и кулон на серебряной цепочке, виднеющийся в высоком вырезе платья. Цепочка, отражая свет, поблескивала на острых ключицах Луизы. Глядя на ее нездорово-бледную кожу, я невольно вспомнила шотландскую королеву Марию Стюарт, кожа которой, по словам очевидцев, была такой прозрачной, что сидящие рядом с ней за столом видели, как красное вино проходит по ее горлу.

Лицо девушки было печальным, но горделивым. На мгновение остановившись, она оглядела зал суда, спокойно встретив любопытные взгляды, и тут заметила двоих мужчин на галерее. Хауорт привстал с места, Гил протянул руку, чтобы его удержать.

Луиза потрясенно уставилась на них. Одинокая слезинка, беспрепятственно скатившись по ее тонкой щеке, скользнула в ворот платья, оставив на ткани угольно-черное пятно. Мне хотелось зааплодировать. Виртуозное исполнение! Жаль, что судья еще не вышел из своего кабинета и пропустил столь трогательный момент. Присяжных тоже не было, и Луиза не смогла произвести на них впечатление. Зато когда ее взгляд переместился от мужчин на меня, ее лицо внезапно изменилось, за долю секунды превратившись в маску ледяного презрения. Я удовлетворенно откинулась на спинку сиденья: что ж, значит, я отлично справилась со своей работой…

Внезапно в дверь судьи отрывисто постучали. Одновременно с этим худой сутулый секретарь в черной мантии и парике объявил:

— Встать, суд идет!

Его честь судья Хорас Фентиман поспешно уселся на скамью — маленький, тучный, в очках с толстыми линзами. Пока секретарь просил Луизу назвать свое имя, судья, близоруко сощурившись, оглядывал зал с таким видом, будто удивлялся собравшимся здесь людям. Однако, когда он заговорил, ощущение суматохи и хаоса мигом рассеялось.

— Пожалуйста, мистер Барлоу, — обратился он к обвинителю, открывая большой красный блокнот и отвинчивая колпачок авторучки.

У судьи был низкий хорошо поставленный голос. Он использовал прямой подход. Ему явно хотелось поскорее спихнуть слушание, и, как только обвинитель представил своего оппонента, он сразу взял быка за рога:

— Вы готовы выслушать обвинение?

— Да, милорд, — ответил королевский адвокат Луизы, привстав с места.

Я с удовольствием отметила, что сейчас, на суде, с него слетела обычная спесь.

Минуту-две секретарь читал обвинительный акт, спрашивая Луизу, признает ли она свою вину. Девушка каждый раз четко отвечала: «Невиновна».

— Когда может быть назначен суд? — раздраженно спросил судья.

— Через три недели, — ответил обвинитель, шепотом посовещавшись с оппонентом.

— Вот как, мистер Барлоу? Я прочел бумаги и, признаться, не представляю, о чем вы собираетесь спрашивать большинство свидетелей. Какова версия защиты?

Королевский адвокат Луизы слегка растерялся, но быстро взял себя в руки.

— Полное отрицание вовлеченности в преступление, милорд.

— Это понятно: ваша клиентка заявила о своей невиновности. Я спросил, какова версия защиты?

Надо отдать ему должное, Хьюз несколько минут туманно рассуждал о косвенных уликах и неточностях определения местоположения абонента по сигналу сотовой связи, успешно уклоняясь от ответа на вопрос судьи. Меня это впечатлило. Судью, видимо, тоже. Во всяком случае, настаивать он не стал.

— Есть еще вопросы? — спросил он в заключение.

— Как я понимаю, подсудимая хочет просить о временном освобождении под залог, — произнес обвинитель удивленно, будто речь шла о совершенно бредовой идее.

Судья быстро глянул на королевского адвоката Луизы и опять обернулся к обвинителю.

— Что ж, мистер Барлоу, пожалуй, вам следует изложить факты и возражения со стороны обвинения. Ведь вы, надо полагать, возражаете?

Барлоу засмеялся — чересчур весело для такой шутки — и выложил возражения обвинения:

— Учитывая серьезный характер состава преступления: заранее обдуманный умысел, изощренное планирование, удержание жертвы взаперти, — наказание скорее всего будет в виде пожизненного тюремного заключения.

«И правильно! — подумала я. — Она совершила страшное злодейство».

Королевский адвокат Луизы пытался поспорить, но судья не принял его аргументы. Я вздохнула с облегчением: она останется в тюрьме! Хорошо бы на следующем заседании был тот же судья.

Я выскользнула из зала суда, не досидев до конца процесса, обежала здание и остановилась возле двери, ведущей из галереи для публики, в ожидании Джеральда Хауорта и Гила Маддика. Отец Ребекки выглядел расстроенным. Его волосы были слегка встрепаны, словно он машинально ерошил их пятерней. Я протянула ему руку.

— Добрый день, мистер Хауорт. Не знаю, помните ли вы меня. Мы с вами встречались в прошлом году на панихиде по Ребекке, но…

Я осеклась, напуганная его лицом. Он не пожал мне руку, и я опустила ее, сжав пальцы в кулак.

— Да, я вас помню. Вы говорили со мной и моей женой о нашей дочери. Мы доверяли вам, констебль Керриган.

— И я ценю ваше доверие. — Я взглянула на Гила Маддика, который стоял плечо к плечу с отцом Ребекки. — Если я правильно вас поняла, вы думаете, что я арестовала не того человека?

— Конечно. — Хауорт покачал головой. — Все это просто нелепо. Держать ее в тюрьме безо всякой причины… не понимаю!

— Убийство — очень серьезное обвинение. — Я нарочно употребила это слово. Хауорт дернулся как от удара. — К тому же суд уже скоро.

— Не так уж и скоро. Вы же ее видели! Ей очень тяжело.

— Вы что, ее навещали? — ошеломленно спросила я.

Неужели он ходил в Холлоуэй, чтобы увидеться с женщиной, убившей его единственного ребенка? Невероятно! Но Джеральд кивнул.

— Всего один раз. Я хотел ей сказать, что мы с Аврил знаем — она этого не делала. — Его руки мелко тряслись. — Мы говорили вам, что она нам как вторая дочь, а вы отняли у нас и ее. Почему вы такая жестокая?

— Поверьте, мистер Хауорт, мне хотелось бы думать, что Луиза не убивала Ребекку. Но, к сожалению, факты не лгут.

«А Луиза лжет — складно и непрерывно», — чуть не добавила я.

— Это решит суд, — отрезал Джеральд. — Присяжные наверняка поймут, что она не могла убить Ребекку. Она любила ее. Ваши предположения оскорбительны и бесчеловечны. Не понимаю, зачем вы это делаете? Разве что пытаетесь продвинуться по службе… Но таким образом вы не поможете ни мне, ни Аврил, а ведь именно это вы нам обещали.

— Я обещала выяснить правду, — спокойно возразила я, — и, кажется, мне это удалось.

Он покачал головой и пошел прочь, что-то бормоча себе под нос.

Я жестко взглянула на Гила Маддика.

— Ну а вы? Виделись с ней? Сказали, что ей верите?

Он выглядел несчастным.

— Нет, я с ней не виделся. Хотел, но, если честно, не знаю, что думать. Если вы правы, значит, она пыталась меня подставить.

— Точно. — Мне стало интересно. — И вы все равно хотите с ней встретиться?

— Я люблю ее. Во всяком случае, любил раньше. Но потом, узнав про собранные вами улики, не смог найти им объяснения. Я не говорю, что согласен с вашей версией, просто хочу, чтобы Луиза рассказала мне, как все было на самом деле… если она согласится со мной встретиться. Как вы знаете, она со мной порвала.

— Можно спросить почему?

— Это еще одна вещь, которую мне хотелось бы выяснить. — Он помрачнел. — До сих пор не понимаю, что произошло. Она вела себя так, будто мои чувства к ней были взаимными, и вдруг ни с того ни с сего выставила меня за дверь.

— Да, похоже, у вас не складываются отношения с женщинами, мистер Маддик.

Я намекала на Хлою Сандлер и ее охранный ордер. Судя по тому, как Гил вздрогнул, он прекрасно меня понял.

— Да, но обычно они не рвут со мной отношения, — произнес он тоном обиженного подростка. — Я еще не разобрался в этой истории.

— Возможно, вам повезло, что вы с ней расстались.

— Вряд ли мне грозила опасность. — Он хмуро посмотрел на меня. — Как вы думаете, мне надо с ней увидеться?

— Не могу вам ничего посоветовать. Но если вы это сделаете… Как вы знаете, на допросе в полиции она не ответила ни на один вопрос и никак не объяснила свои действия. Мне хотелось бы думать, что Луиза невиновна, но она нам не доверяет и не хочет с нами говорить.

— Что ж, это понятно.

— Да, наверное. — Я прямо встретила его взгляд. — Но если она что-нибудь вам расскажет, вы передадите мне ее слова?

— Ни в коем случае, — уверенно ответил он.

— Если из беседы с ней вы поймете, — я продолжала настаивать, — что она виновна, то вряд ли захотите, чтобы ее выпустили на свободу. А если убедитесь в ее невиновности, обещаю: оставшееся до суда время я посвящу поискам настоящего убийцы Ребекки.

— Мне надо подумать.

Гил отошел на пару шагов и встал, опустив голову и скрестив на груди руки. Я видела, что он борется с собой, и боялась ему помешать. Спустя пару минут он вернулся ко мне.

— Понимаю, зачем вам это надо. И зачем это надо мне. Но я сомневаюсь, что смогу потом себя уважать. Это очень похоже на предательство.

— Возможно. Но я хочу одного — правды. Думаю, и вы в ней заинтересованы. Если Луиза невиновна, ей нечего бояться.

— А если она не захочет меня видеть?

— Захочет, — убежденно произнесла я, удачно скрыв собственные сомнения. — С какой стати ей отказываться?

— А с какой стати она со мной порвала?

У меня в голове были тысячи причин, но Маддик, кажется, считал это такой же мистической загадкой, как исчезновение Атлантиды, и я лишь сочувственно пожала плечами.

— А она узнает об этом? Я имею в виду, потом?

— Вряд ли. Хотя, если в результате ее выпустят на свободу, она будет вам только благодарна. А если мы узнаем, что она убийца…

— Тогда мне будет уже все равно, — закончил он.

Гил смотрел на меня, размышляя. Медленно тянулись секунды. Я затаила дыхание. Наконец он вздохнул.

— Я согласен.

— Отлично!

— Это будет правильный поступок, не так ли?

— Разумеется.

Он уныло опустил плечи.

— Тогда почему я чувствую себя иудой?

Решив, что это вопрос риторический, я молча посмотрела на собеседника. В конце концов ему надоел мой жалостливый взгляд, и он удалился в ту же сторону, что и Джеральд Хауорт. Я вздохнула. Чтобы Гил Маддик обеспечил нам решающее доказательство вины? О нет, на это не стоит даже надеяться!

После суда я вернулась в полицейский участок, чтобы доложить о ходе процесса. Суперинтендант Годли заметил меня сразу, как только я вошла. Он выглянул из своего кабинета.

— Мэйв, иди сюда! Тебе будет интересно это послушать.

Я увидела в комнате маленькое собрание — инспектор Джадд, Колин Вейл, Питер Белкотт. Все казались радостно-оживленными. Странно: подобная веселость не в характере Джадда и Вейла. Я обернулась к боссу.

— Что происходит?

— Колин нашел машину. — Три слова, которые меняли всю версию обвинения.

— Как тебе удалось?

— Я связался со всеми свалками в прилегающих к Лондону графствах и нашел ту, которой воспользовалась Луиза Норт. Это небольшая свалка в Кенте, рядом с Ашфордом.

— Но несколько недель назад она сказала, что пустила машину на слом.

— По правилам автомобиль должны были утилизировать за пару дней, но он был в таком хорошем состоянии, что хозяин свалки отдал его своему сыну.

Дальше взял слово Белкотт:

— Я приехал и забрал машину. На ней еще никто не ездил. Пареньку всего шестнадцать — он только собирался учиться вождению после дня рождения, то есть через несколько недель. «Пежо» стоял во дворе рядом с конторой. Кев Кокс осмотрел авто и обнаружил кровь.

— Где?

— В багажнике. Он побрызгал его изнутри люминолом, и в ультрафиолетовом свете проявились пятна. Крови довольно много, хотя невооруженным глазом не видно. Она впиталась в подстилку в багажнике. Похоже, Луиза пыталась убрать следы, но не слишком усердствовала, полагая, что машину пустят под пресс раньше, чем мы ее найдем, если вообще когда-нибудь найдем.

— Отлично, Колин! — похвалила я.

Поздравлять Белкотта мне не хотелось, ведь фактически он ничего не сделал — просто съездил и забрал автомобиль. Зато теперь без зазрения совести купался в лучах славы. Что ж, ему, как всегда, повезло: он оказался в нужное время в нужном месте.

— Там есть также пара волосков. Кев сказал, мы можем сравнить волокна ковра в багажнике с теми, что были обнаружены на платье Ребекки. Цвет, кажется, совпадает.

Я обернулась к Джадду и Годли.

— Эти улики уже нельзя опровергнуть, не так ли? И никакого разрыва в цепочке доказательств — Ребекка умерла за несколько дней до того, как машина сменила хозяев.

— Все верно. Она у нас на крючке. — Лицо Годли победно сияло.

— Вы уже сообщили об этом Венеции? — не удержалась я от вопроса.

— Как раз собираюсь это сделать. — Он взял телефонную трубку. — Думаю, теперь она научится мне доверять.

Джадд покачал головой.

— Ты не мог знать заранее, что мы найдем машину. Это была неожиданная удача.

— Удача плюс хорошая полицейская работа. Если есть что-то из этих двух компонентов, другое уже не нужно. — Он кивнул остальным. — Молодцы, ребята! Подождем подтверждения из криминалистической лаборатории и тогда уже распространим эту новость. Но я не буду возражать, если бригада узнает ее первой. За это определенно стоит выпить!

Я отошла к своему столу и села, уставившись в пространство. В голове был полный туман. С одной стороны, я радовалась грандиозному успеху, с другой — немного тревожилась. Вряд ли теперь Луизе удастся выкрутиться. Даже самый тупой присяжный заседатель не сможет проигнорировать такие веские улики. Но я все равно не верила, что все пройдет гладко.

Вдруг стукнула дверь, и в диспетчерскую вошел Роб. Увидев меня, он улыбнулся… и я опять напрочь забыла про Луизу Норт.

ЛУИЗА

Вопреки доводам разума, я согласилась встретиться с Гилом. Виной тому тюремная скука, желание хоть чем-то разнообразить отупляющую рутину и потребность увидеться с любым представителем внешнего мира помимо юристов и адвокатов. Кроме того, мне просто было любопытно узнать, чего он хочет. Когда сказали, что он пришел, я вышла из камеры и, неторопливо пройдя узкими коридорами, попала в комнату для свиданий. Мягкие подошвы кроссовок позволили мне сделать это бесшумно.

Гил сидел неподвижно, задумчивый и неуместно красивый на фоне бетонных стен, выкрашенных в бледно-розовый цвет. Сначала я увидела его профиль, и по мне пробежала легкая дрожь удовольствия — именно так я всегда реагировала на красоту и природное совершенство. Потом он повернул голову, увидел меня и дернулся, неловко привстав со стула.

— Сиди, — велела я, остановившись на пороге и не обращая внимания на стул с другой стороны стола, напротив Гила.

— Лу, Боже мой!

Он уставился на меня, подмечая изменения в моей внешности, о которых мне не хотелось думать. Бледность, худоба, тени под глазами из-за бессонницы. У Маддика были те же признаки нервного переутомления, даже больше — на щеке дергалась мышца, и мне показалось, что он с трудом сохраняет спокойствие.

— Давно не виделись.

— Почти два месяца. — Он подался ко мне через стол. — Я не знал, захочешь ли ты меня видеть.

— Если заметил, я здесь, — холодно ответила я.

— Мне было трудно решиться прийти к тебе, — с вызовом произнес он и внимательно посмотрел на меня, пытаясь отследить мою реакцию.

— Понятно. Ты думаешь, я это сделала, — небрежно бросила я.

Он выглядел жалким и подавленным.

— Если честно, я не знаю, что думать. Может, расскажешь, что на самом деле произошло?

Меня вдруг начал разбирать смех.

— Рассказать тебе? А зачем?

— По-моему, я имею право знать.

Услышав это, я рассмеялась — этот хриплый резкий хохот не понравился даже мне самой.

Он протянул руку.

— Хватит, Луиза! Не надо меня мучить. Мне невыносимо видеть тебя здесь, в таком виде. Мне было невыносимо видеть тебя в суде. Все это так ужасно!

— Зачем же ты пришел?

— Хотел с тобой встретиться. Убедиться, что все это наяву. Мне кажется, я сплю и вижу кошмарный сон.

— Бедный Гил, как же ты страдаешь! — Каждое мое слово было пропитано ледяным сарказмом.

— Конечно, тебе тяжелее, чем мне, — быстро проговорил он. — Черт, я просто не понимаю, что происходит! Нет, я не верю в твою виновность, но… не знаю, что и думать. Я ломал голову — могла ли ты это сделать… Если да, значит, ты пыталась свалить на меня убийство Ребекки… Но это же так жестоко, черт побери!

— И к какому выводу ты пришел?

— Не знаю. — Он озадаченно смотрел на меня. — Скажи мне правду, Луиза. Что произошло?

— Правду… — Я осеклась. — Правда заключается в том, что мне нечего тебе сказать. Оставь меня в покое. Забудь обо мне — так будет лучше для тебя. — Я повернулась к двери и пару раз постучала.

— Не уходи! — взмолился Гил и шагнул вперед. — Я даже не прикоснулся к тебе, а ведь я так соскучился! До сих пор просыпаюсь среди ночи, протягиваю руку и пытаюсь нащупать тебя в темноте. Не понимаю, почему ты от меня ушла. Такое чувство, будто ты просто играла со мной, но я не могу понять, какую цель ты преследовала.

— Прости.

Я мечтала увидеть Гила униженным, просящим. И можно сказать, добилась своего, однако удовольствия отчего-то не испытала. Впрочем, в данных обстоятельствах это вполне объяснимо.

Дверь отворилась. Я двинулась к выходу, но на мгновение задержалась.

— Когда-нибудь я расскажу тебе про нас с Ребеккой и про то, как все было на самом деле. Когда-нибудь… только не сейчас.

Он окликнул меня по имени, но я вышла, не оглянувшись.

Глава 15

«Дорогой Гил.

Когда ты будешь читать эти строки, я уже буду мертва. Кажется, так начинают письма самоубийцы? С четкого заявления о намерении. А я четко знаю, чего хочу. Я хочу умереть.

Пожалуй, начну с того, что скажу тебе правду, ведь ты хотел от меня ее добиться, когда приходил ко мне несколько недель назад: да, я сделала это. Я убила Ребекку. Боюсь, ты был прав. Я собиралась тебя подставить — свалить всю вину на тебя, если моя попытка скопировать Поджигателя не удастся. Вот бы удивилась Ребекка, узнав, что тебя обвиняют в ее смерти! Впрочем, мне кажется, это было бы в какой-то мере справедливо.

Поверь, ты морально причастен к ее гибели, хоть сам вряд ли это осознаешь. Но такова была моя цель. Чем больше я тебя узнавала, тем яснее понимала, что ты заслуживаешь сурового наказания за предательство. Я изо всех сил старалась быть безупречной, и, похоже, добилась твоей любви — если ты вообще способен любить кого-нибудь, кроме себя. Пожалуй, ради такого стоило даже рискнуть свободой: я доказала тебе, как ты был глуп и как во мне ошибался. Ты всегда меня недооценивал.

Ты, конечно, хочешь знать, что меня к этому подтолкнуло. Только что я встречалась с адвокатом, мы обсуждали полученную им краткую версию обвинения. Он не сказал прямо, но я легко догадалась, что у меня нет надежды на оправдательный приговор. И все из-за проклятой машины! Я думала, ее сломают и она бесследно исчезнет. Однако никогда и ни в чем не стоит полагаться на других. Надо было сделать это самой — спихнуть ее в канал или сжечь. Но я сглупила, черт возьми!

Таддиус считает, что мне надо признаться. В этом была бы некая поэтика, но я не хочу. Если признаю свою вину, то проведу в тюрьме всю жизнь или по крайней мере большую ее часть. Мне грозит тридцать лет заключения. Я пропущу лучшие годы! У меня не будет ничего, что наполняет жизнь смыслом, — путешествий, работы, новых впечатлений, может быть, даже детей. Ни стабильности, ни нормального существования, ни дома. Нет уж, спасибо, лучше я сделаю собственный выбор и выйду из игры. Больше не желаю быть частью юридической системы. Сыта ею по горло — так же как и всем остальным!

Но прежде чем уйти, я расскажу тебе, что произошло и почему. Мне не нужно твое прощение. Мне не нужно, чтобы ты меня оплакивал, — не вздумай притворяться, будто твое сердце разбито, ведь мы оба знаем, что этого органа у тебя нет. Я просто хочу открыть тебе глаза, чтобы ты понял, кто ты на самом деле. У тебя есть деньги, обаяние, которым ты иногда пользуешься, и смазливое личико, но все это лишь витрина. Пока мы с тобой встречались, я со смехом наблюдала, как ты пытаешься мной манипулировать.

Констебль Керриган думала, что мне опасно с тобой встречаться, а было-то все наоборот. Ты считал себя опасным, но ты не знаешь, что такое опасность. Ты всего лишь женоненавистник, которому нравится принуждать женщин к сексу. Ты изнасиловал меня, и я уверена, что ты изнасиловал Ребекку, — прости, но я тоже не верю, что ее разбитая скула — случайная травма. Это не делает тебя кем-то особенным, Гил. Ты зауряден, глуп и не достоин ни меня, ни Ребекки, ни всех остальных женщин, которых ты пытался подчинить за эти годы.

Не знаю, когда ты прочтешь это письмо и разрешат ли тебе вообще это сделать. Когда я буду готова уйти, я оставлю констеблю Керриган записку с просьбой позаботиться о том, чтобы оно попало к тебе в руки. Думаю, она выполнит эту просьбу — если не ради меня, то ради тебя. Ей, наверное, неловко перед тобой из-за того, что она тебя подозревала. Что ж, понимаю. Я очень ловко ее дурачила. Как ты мог заметить, я умею врать.

Постараюсь описать все как есть. «Не надо класть густых теней, смягчать не надо красок». Кажется, так? Я мало что помню из «Отелло», но эти строки навсегда впечатались в мою память. В финале не остается ничего, кроме правды. Теперь уже нет смысла ее скрывать. Через несколько дней я выпью тайно накопленные мной антидепрессанты. Я не могу ждать до конца суда: потом за мной установят наблюдение. Сейчас самое время.

Я потратила немало сил, чтобы расположить к себе охранников. Они никогда не обыскивают мою камеру. Даже удивительно, какие чудеса творят слова «спасибо» и «пожалуйста»! Содержание под стражей — сильный стресс, и я легко убедила тюремного врача, что мне необходимы антидепрессанты. Гораздо труднее было не выпить их сразу, для этого и впрямь понадобилась сила воли. Но я отлично владею собой, особенно когда чего-то хочу. Совсем недавно я хотела тебя, но это быстро прошло.

Скажу сразу: убивать Ребекку я не хотела. Это не было для меня удовольствием или забавой. Мне пришлось так поступить ради собственного спасения. Ребекка была слишком слаба, ей не следовало знать то, что она про меня знала. Я не могла ей доверять и не могла дружить с ней так, как она дружила со мной.

Чтобы тебе было понятно, мне придется начать с самого начала, а это непросто. Я никому и никогда не рассказывала о своем детстве. С тех пор как уехала из родного городка, я больше ни разу туда не возвращалась и не буду говорить тебе, где он находится. Это не важно.

Я жила с мамой и бабушкой. Не знаю, куда подевался мой отец, но его никогда не было со мной рядом. Впрочем, я по нему не скучала. Мама страдала маниакально-депрессивным синдромом и почти все время чудила — то порхала в эйфории, то лежала пластом. По утрам, вставая с постели, я не знала, что меня ждет. Даже не представляю, каким чудом я выжила, но когда мне было четыре года, к нам переехала бабушка, и в доме появился какой-то порядок.

Теперь в кухне всегда была еда, а на кровати — постельное белье. Я ходила в чистых вещах, пусть не новых, не красивых и не таких, какие мне хотелось. Но я всегда была аккуратно одета, накормлена и не возражала, что мне приходится жить в одной комнате с Наной. Во всяком случае, тогда не возражала. Я просыпалась среди ночи, слушала ее дыхание, и мне было спокойно оттого, что рядом кто-то есть.

Но став постарше, я начала тяготиться ее присутствием. Мне были неприятны ее сонные стоны и ворчание. Я не имела своего личного пространства и никуда не могла от нее скрыться. Она всегда была тут как тут, следила за мной, комментировала мои книги, одежду, слова. У Наны был злой язычок, и она вовсю чихвостила меня по поводу и без повода.

Я изо всех сил старалась не привлекать ее внимание, поэтому много времени проводила в местной библиотеке или школе — больше пойти мне было некуда, — и в итоге превратилась в заядлого книгочея и трудоголика. В дальнейшем эти качества помогли мне пробиться в жизни, так что, наверное, мне стоит сказать Нане спасибо.

А еще Нана была настоящим ипохондриком и практически не вылезала из врачебных кабинетов. Она ходила туда дважды в неделю то с одной, то с другой проблемой. У нее имелись рецепты на все известные человечеству обезболивающие препараты: она принимала лекарства от нервов, пила таблетки, чтобы заснуть, и другие — чтобы проснуться. В конце концов новый семейный врач поставил ей диагноз «полиревматизм», и она с восторгом рассказывала всем подряд о своем «поли-моли-тизме» — якобы старый лекарь сам не знает, что это за зверь. Однажды я залезла в Интернет и нашла там сие заболевание. Оказалось, оно проявляется в неспецифических болях и недомоганиях. «О, моя спина, мои колени! Доктор, у меня стреляет в ягодицу! Ноет шея! Сегодня я едва держусь на ногах!» — «Ничего страшного. Попейте обезболивающие». — «Да? Ну ладно, раз вы настаиваете».

У меня и в мыслях не было использовать Нану — до тех пор пока Стив Уилмот, живший двумя этажами ниже, не попытался напасть на нее на лестнице. Тупой как пробка и такой же активный, Стив не ожидал, что желание Наны удержать свою сумку окажется сильнее его желания эту сумку украсть. Он замотал лицо шарфом, но бабка сразу его узнала. Это было не трудно: каждый день он носил одну и ту же футболку «Рассел-атлетик», и даже не догадался переодеться перед налетом. Нана пригрозила, что все расскажет его матери, и он в испуге удрал. Стив был чуть старше меня, но мы с ним немного общались, и в следующий раз, когда он играл в футбол во дворе, я подошла и спросила, чего он хотел, ведь он знал не хуже моего, что Нана не носит с собой много наличности.

— Таблетки. У нее их полно, да?

— Ты же их не принимаешь.

Стив считал себя крутым атлетом и не употреблял запрещенные препараты.

— Я бы их продал. Можно неплохо наварить, если толкнуть «колеса» нужным людям.

— Какие, например?

Стив, который обычно не помнил ничего, кроме футбольного счета и своего заказа в китайском ресторанчике, вдруг затараторил:

— Возбуждающие, успокаивающие — валиум и прочие. Все кодеинсодержащие, трамадол. Если ей назначают препараты с морфием — вообще класс!

Я вспомнила запирающийся шкафчик рядом с кроватью Наны и батарею маленьких пузырьков с таблетками, а также картонные упаковки с торчащими из них блистерами. Она пробовала все существующие лекарства и никогда ничего не выбрасывала. То, что раньше я воспринимала как старушечий хлам, теперь показалось мне невостребованным ресурсом.

Я начала потихоньку таскать у нее то одно, то другое лекарство — немного, чтобы ни Нана, ни врач не заметили, но достаточно, чтобы выручить за них толику денег. Еще брала ее рецепты и сама покупала препараты. Я вдруг стала очень заботливой — бегала в аптеку за таблетками бабушке, пока та смотрела телевизор. Нана привыкла к этому и радовалась, что я помогаю. Я тоже была довольна, по понятным причинам.

Стив брал процент с прибыли, но я не возражала: так было меньше шансов попасться. Я складывала деньги в старый конверт, который хранила у себя в комнате. Это было мое самое главное сокровище. Я вставала среди ночи и, затаив дыхание, чтобы не разбудить Нану, перепрятывала конверт в новое место. Я невольно думала о нем в школе, а после уроков спешила домой — проверить, не обнаружили ли мой тайник. Эти деньги я никогда не тратила, ни фунта. И хотя разовые суммы были мелкими, мое богатство постепенно росло.

Пусть как угодно ругают наркобизнес, однако именно благодаря ему я сумела поехать в Оксфорд на собеседование. Я даже не мечтала, что когда-нибудь попаду в столь престижное место, но однажды после урока математики мой учитель, мистер Палмер, отвел меня в сторонку и, дыша мне в лицо кислым кофе, рассказал про Оксбридж.[30] По его мнению, я непременно должна туда поступить.

Сам он окончил Кембридж и подробно описал мне все — парки и лужайки вдоль реки Кем, болота, сами колледжи. Я не хотела туда ехать. Меня не вдохновляла жалкая карьера мистера Палмера. А поскольку в один год нельзя подать заявления сразу в два университета, я выбрала Оксфорд.

А Оксфорд выбрал меня. Я знала, что ломлюсь в открытую дверь. Профессура любыми средствами стремилась повысить процент абитуриентов из числа выпускников бесплатных средних школ. Какую бы чушь я ни написала на экзаменах, меня все равно пригласили бы на собеседование. Я жутко испугалась, когда в ноябре пришло письмо: собеседования состоятся в начале декабря; мне предоставят временное жилье в колледже Латимер, хотя я буду проходить собеседования еще в двух других колледжах; далее шли советы насчет того, как лучше добраться до Оксфорда и что взять с собой, и указывалось, сколько времени мне придется там провести до оглашения результатов.

Мистер Палмер предложил деньги в долг, чтобы я смогла ехать в университет: видимо, понимал, что мне нет смысла просить о помощи маму или бабушку. Я сказала, что обойдусь, подумав о скатанном в трубочку конверте, который в тот момент лежал в старой кроссовке под моей кроватью, у самой стены. В этом потрепанном конверте (мятая бумага стала мягкой и порвалась на краях) было уже около девятисот фунтов стерлингов.

Дома не знали, куда я еду. Мама не спросила, а Нане я наплела про выездную географическую практику. Похоже, она даже не ведала о том, что у меня нет экзамена по географии. Мелкие мятежи и гомеопатические порции вранья делают жизнь более-менее сносной. Зачем зря волновать родных? Пусть спят спокойно.

Часть денег я потратила на одежду для собеседования — скромное черное платье, толстые колготки и туфли на плоской подошве, — а остальное убрала в рюкзак. Я ничего не собиралась оставлять дома.

Приехав в пассажирском вагоне в Лондон, я пересела в поезд до Оксфорда и добралась туда уже под вечер. Был красивый зимний закат: совершенно безоблачное небо, темно-красное солнце и мягко подсвеченные голые деревья у реки. При виде этой картины у меня сердце подпрыгнуло от восторга. Поразили резной орнамент на старинных фасадах университетских зданий, идеальная излучина арки на Хай-стрит, серо-зеленые воды реки под мостом Магдален. Ничего кричащего, безвкусного и убогого. Я немного побродила по окрестностям, а когда стемнело и золотистый камень посерел, нашла дорогу в колледж Латимер и шагнула в турникетные ворота, вырезанные в огромных тяжелых дубовых дверях.

Камень под моими ногами был протерт до блестящего желоба многими поколениями студентов, ходивших здесь до меня, и я поклялась, что стану одной из них. В будке охранника я испуганно проблеяла, что приехала на собеседование, и в ответ получила ключ с круглым металлическим брелком, от которого мои потные руки стали пахнуть монетами.

Мне досталась комната в Гарден-билдинг с видом на реку, высоким окном и пустыми книжными полками над кроватью. Я села на край кровати и уставилась на голые деревья, обступающие луга, и выбеленную прожекторами башню Магдален, которая, точно часовой, высилась над всем этим.

В коридоре было шумно. Абитуриенты громко и уверенно переговаривались между собой, планируя пробную вылазку в ближайший паб. Я стеснялась вступать в беседы. К тому же у меня не было желания куда-то идти. Хотелось впитать в себя все запахи, звуки, атмосферу этого места; запомнить на случай, если мне больше не придется испытать ничего подобного. Я не смела и мечтать о том, что эта комната станет моей. Студентка, жившая там до меня, убрала все следы своего пребывания, кроме маленьких блестящих звездочек по всему потолку, которые я обнаружила, включив свет.

На следующий день, в десять утра, состоялось мое первое собеседование. Сама я, наверное, пропустила бы завтрак, но в восемь часов девушка-соседка постучала в мою дверь и спросила, не хочу ли я пойти вместе с ней в столовую. Она заявила, что ей нужна моральная поддержка, и всю дорогу непринужденно болтала, будто давно здесь освоилась. У нее было широкое лицо, усыпанное веснушками. Имени я не помню. Она поступала в исторический колледж, но не прошла, несмотря на свою уверенность.

Я молча шагала рядом, внимательно разглядывая все, что попадалось на пути от Гарден-билдинг до столовой, а когда мы вошли в зал, вообще потеряла дар речи при виде дубовых панелей, огромных портретов в золоченых рамах на стенах и длинных массивных столов. На скамьях вдоль столов сидели и громко гомонили сотни людей. Правда, некоторые, как и я, испуганно молчали.

Давясь тостом и запивая его чуть теплым чаем, я слушала, как… пусть будет Джоан (я в самом деле забыла, как ее звали) рассказывает про своих друзей и свои увлечения. Мол, она не очень-то и хотела ехать в Оксфорд, потому что там слишком трудно учиться, и одноклассники высмеяли ее, когда она решила туда поступать.

После завтрака я кое-как отделалась от Джоан — сказала, что мне надо подготовиться к собеседованию, и пошла бродить по территории колледжа, подмечая каждую мелочь, от результатов соревнований по гребле, написанных мелом над входом во второй квадрат, до запаха полировки для меди перед университетской часовней.

День был ясным и холодным, над головой синело безоблачное небо. Все цвета казались особенно яркими. Я уже безнадежно влюбилась в это место и отправилась на собеседование с чувством нарастающей паники: открыв для себя настоящий рай, я отчаянно не хотела его покидать.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что на собеседовании мне сделали большую поблажку. Обошлось без пугающе каверзных вопросов, на которые отвечали другие абитуриенты, вроде «дайте определение понятию „причина“». Последнее, что пожелали знать преподаватели права, прежде чем меня отпустить, это почему я хочу учиться в колледже Латимер. Я посмотрела в решетчатое окно на дымоходы из золотистого камня, отчетливо, словно их вырезали из бумаги, выделяющиеся на фоне голубого небосвода. Мне нужен был убедительный ответ, не банальный и не жалостливый. В итоге я сказала правду:

— Я не знала, что на свете есть подобное место, но всегда о нем мечтала.

Я вышла из юридического класса и побрела вниз по маленькой деревянной лестнице. Следующий абитуриент, юноша в костюме, посмотрел сквозь меня, когда я попыталась ему улыбнуться. Я уже знала, что меня не возьмут. На остальных собеседованиях я машинально кивала и улыбалась до боли в скулах, так тихо отвечая на вопросы, что преподавателям приходилось наклоняться и часто переспрашивать.

«Не возьмут, не возьмут, не возьмут», — стучало у меня в висках, когда утром третьего дня я собирала вещи, а потом нехотя выходила из маленькой комнаты, в последний раз оглядываясь по сторонам.

Когда я вернулась, мой дом показался мне еще серее и уродливее, чем раньше. Я там просто задыхалась.

Что случилось дальше, ты знаешь: как ни странно (возможно, моя кандидатура удачно вписалась в демографический план), мне предложили место. Когда пришло письмо, я заперлась в ванной, чтобы мне никто не мешал, и уставилась на конверт, понимая, что, заглянув в него, либо сойду с ума от счастья, либо умру от горя. Моя судьба была уже решена, но я пока не знала, что меня ждет. Помню, как заколотилось сердце и потемнело в глазах, когда я, осторожно вскрыв конверт, достала оттуда сложенный листок бумаги.

Было бы лучше, если б я не училась в колледже и осталась в супермаркете, где работала неполный день. Но я получила место, а с ним — щедрую стипендию, и теперь могла приобрести учебники, мантию, академическую шапочку и другие маленькие атрибуты оксфордского студенчества. Однако вскоре я поняла, что деньги мне все-таки нужны: надо было купить все остальное — например, одежду, в которой я не казалась бы «белой вороной». Я уже видела, в чем ходят тамошние студенты. Конечно, Оксфорд не самое модное место на свете, и все же, чтобы влиться в новое окружение, мне следовало поменять гардероб.

Я не просила у Наны много. Я знала, что у нее есть деньги — заглядывала в ее сберегательную книжку. Я хотела взять взаймы, не объясняя зачем. Но она даже не поинтересовалась причиной — сразу мне отказала.

— Ты получишь мои деньги только после моей смерти, и ни минутой раньше, — заявила бабка.

Она сама подала мне эту идею — значит, сама и виновата, не так ли?

Успокойся, я шучу. То есть шучу насчет ее вины. Я оправдывала себя тем, что она все время страдала сильными болями. От стероидов ее лицо опухло и расплылось как диск луны, она шаркала по квартире точно маленький седой тролль, злясь на весь мир. Решение созрело быстро.

В моем распоряжении было несколько месяцев, за это время требовалось достать деньги. И я начала копить таблетки. Теперь я отдавала Стиву не все — только изредка и понемножку, — а остальное запасала сама, на случай если мне понадобятся карманные деньги. И потом, как я обнаружила, люди становятся очень милы, когда понимают, что я могу им помочь — продать пару «колес» для настроения. Я решила, что лекарства пригодятся мне и в Оксфорде. Нана ничего не замечала, даже то, что я заменила трамадол аспирином. Когда она жаловалась на здоровье, я уговаривала ее сходить к врачу. Она посещала двух или трех докторов, и поток лекарств не иссякал.

За два месяца до начала семестра я принесла бабушке перед сном чашку чаю и обезболивающие, как она просила. Только я сказала, что дозировка изменилась и теперь ей нужно в три раза больше, чем раньше. Да, и еще: в аптеке посоветовали принимать эти таблетки вместе с другими препаратами — для большей эффективности. Пей на здоровье!

Я не была уверена в том, что этого хватит. Стояла под дверью нашей комнаты и прислушивалась к ее медленному неглубокому дыханию, надеясь, что каждый прерывистый вдох будет последним. Но старая бестия все никак не умирала. Мне это не нравилось. Я дала ей дозу, от которой старуха должна была за считанные часы откинуть копыта, а она продолжала сопеть. В конце концов я вошла, взяла со своей кровати подушку, положила ей на лицо и держала, вспоминая названия всех хитов Мадонны, по порядку. До чего же странные вещи приходят в голову в такие минуты! Мадонна никогда не была моей любимой певицей.

Семейный врач, пришедший засвидетельствовать смерть, увидев Нану, слегка засомневался и сказал, что надо делать вскрытие. Он был очень подозрительным, этот доктор Консидайн. Я показала ему гору пустых пузырьков и выразила опасение, что бабушка случайно приняла не те лекарства. И поинтересовалась, мол, не думает ли он, что в последние годы ей прописывали слишком много препаратов?

Тут он сразу перестал колебаться и подписал свидетельство о смерти.

По завещанию, оставленному Наной, мама получила деньги, а я — дурацкую брошь с камеей. Но это не имело значения. До трагической кончины бабушки я стащила ее банковскую карту и в течение предыдущих двух недель сняла со счета приличную часть сбережений. Бедная Нана, она стала немного рассеянной из-за лишних транквилизаторов, которыми я ее потчевала, и ничего не заметила.

Сразу после моего отъезда она должна была очухаться и обнаружить пропажу, поэтому мне ничего не оставалось, как только от нее избавиться. Знаешь, но без нее я даже немного скучала — просыпалась по ночам и вслушивалась в тишину, пытаясь различить храп Наны, и только потом вспоминала, что ее больше нет.

У мамы случился нервный срыв, и ее поместили в местную психушку на принудительный «отдых». Воспользовавшись моментом, я собрала вещи и уехала в колледж. Даже не сказала ей, куда и зачем еду, только оставила записку, в которой написала, что со мной все в порядке. Она могла бы разыскать меня через школу, но, похоже, это не приходило ей в голову. В любом случае с тех пор я ее не видела и даже не знаю, жива ли она. Сейчас у меня нет желания это выяснять. Удивительное дело: я всегда стыдилась своей матери, а вот теперь, боюсь, она будет стыдиться меня.

Погода в начале семестра выдалась отличная: днем — тепло и солнечно, вечером — прохладно. Ведь если подумать, это был конец сентября, но в тот год первый осенний месяц радовал прощальным вкусом лета. Студенты оккупировали каждый клочок зелени — отдыхали на травке, шумно приветствуя друг друга и делясь впечатлениями о своих путешествиях во время долгих каникул. Я как зачарованная бродила по лужайкам, все еще не веря собственному счастью. Неужели я действительно здесь, мне позволено сидеть у реки, у меня есть расписание занятий, и я должна написать свое первое сочинение?

Перед тем как в моем ящичке для корреспонденции появился список литературы для чтения, у меня была пара свободных дней, и я провела их, знакомясь с территорией колледжа и городом, прибираясь в своей комнате и почти ни с кем не общаясь. Я не умела подходить к новым людям и знакомиться. Остальные с таким азартом заводили друзей, будто в этом состояла их главная и единственная задача. Я старательно избегала университетские мероприятия — вечеринки с выпивкой, организованные походы в пабы, торжественные собрания. Мне нравились одиночество и тишина. Нравилось молчать, наблюдая, как время утекает сквозь пальцы, точно воды реки.

Однако, к моей досаде, комната в Гарден-билдинг не была изолированной. Меня поселили в третьем квадрате, в одной из самых старых территорий колледжа. Это был номер на двоих, состоящий из двух спален, просторной общей гостиной и (о чудо из чудес!) отдельной ванной. Условия прекрасные. Все, кому удалось посмотреть мою комнату, мне завидовали. А я не находила места от злости. Моя соседка еще не приехала, но вдруг я с ней не уживусь? Вдруг она окажется слишком шумной? Может, она любит громкую музыку… или громкий секс? Что, если у нас не найдется общих интересов? Или я ей не понравлюсь?

Шли дни, а вторая комната по-прежнему оставалась незанятой, и я уже начала потихоньку надеяться, что соседка вообще не приедет. Наверное, что-то произошло. Она заболела. Или решила, что Оксфорд не для нее. К пятнице я почти не сомневалась, что проведу год в блаженном уединении. Воодушевленная такой перспективой, я перенесла из спальни в гостиную розовую диванную подушку с льняной клетчатой каймой, которую купила, увидев, что другие студенты преобразили свои комнаты с помощью личных вещей, и постер с «Поцелуем» Климта (мои вкусы были весьма предсказуемы), пытаясь добавить цвета в казенную бежевую обстановку.

Чтобы оценить полученный эффект, я села в кресло. У меня не было ни телевизора, ни стереосистемы, но я в них и не нуждалась. Я слышала разговор, долетающий снизу, со двора, мерное тиканье наручных часов и собственное дыхание. Это был момент абсолютной гармонии.

И тут на лестнице зазвучали шаги. Несколько человек быстро и уверенно поднимались по ступенькам, неся тяжелые вещи, задевающие о стены. Мужской голос что-то пророкотал, в ответ раздалось бодрое восклицание:

— Сюда!

Я вскочила, не зная, куда деться. Бежать? Спрятаться в своей комнате? Или в ванной? Слишком поздно… Так состоялась наша первая встреча с Ребеккой. Она шагнула в комнату, споткнулась о порог и расхохоталась. Золотистый загар, копна блестящих локонов. Увидев меня, перестала смеяться. Я стояла, сложив руки на груди, будто ждала ее.

— Прости, я такая неловкая! Меня зовут Ребекка.

— Луиза.

Освободив одну руку, я неуклюже ею взмахнула и тут же пожалела о своем идиотском жесте. Но, не успела я прийти в себя, как в дверях появился отец Ребекки с большой коробкой. За ним шла ее мама и тащила пакеты с одеждой.

— Чудесно! Ребекка, у тебя такая милая комната! А это кто?

Когда я узнала Аврил получше, то поняла, что она всегда готова к общению. Я еще ни разу не встречала таких женщин и не на шутку перепугалась, увидев гламурную маму Ребекки. Стройная, в белых джинсах и полосатой маечке «Бретон», она будто только что сошла с яхты. Потом выяснилось, что именно так и было: они только вернулись из круиза по греческим островам, вот почему Ребекка так поздно приехала в колледж.

Моя новая соседка выдержала короткую паузу, давая мне возможность представиться самой, но мой язык словно прирос к нёбу и она ответила за меня:

— Это Луиза.

— Луиза, бедняжка, тебе придется как-то уживаться с Ребеккой. Ты тоже только что приехала?

Я огляделась и поняла, почему она спросила. Я не обустроила гостиную. Между тем Ребекка уже вовсю двигала мебель, скатывала ковер, ставила на один из двух письменных столов цветочный горшок — словом, в отличие от меня оживляла интерьер.

— Нет, я приехала чуть раньше, — наконец выдавила я хриплым и тусклым голосом, не желая признаваться, что живу в одиночестве уже почти неделю.

— О Боже, какая убогость! — Ребекка держала на вытянутых руках розовую подушку. — Ты только взгляни! Давай ее выбросим?

Это был своего рода призыв, обращенный ко мне. Первый акт совместного проживания. И я решила не спорить.

— Конечно, давай, — согласилась я не моргнув глазом, хоть сама выбирала эту подушку и она казалась мне симпатичной.

— Отлично!

Подушка пролетела по воздуху и приземлилась рядом с мусорной корзиной в углу. Я больше на нее не взглянула. Она уже не имела ко мне отношения.

— Мне в самом деле тебя жалко, — проговорила Аврил, обняв свою дочь за плечи. — С ней нелегко. Она любит, чтобы все было по ее.

— Уверена, Луиза такая же. — Ребекка сверкнула улыбкой, и я вымученно улыбнулась в ответ, чувствуя, как трепещет от страха сердце.

Она ни за что не станет со мной дружить! Забудет меня сразу, как только познакомится с остальными студентами. Увлечет всех, поведет за собой и очарует так же, как меня…

Хауорты продолжали носить и распаковывать вещи Ребекки, с веселой неиссякаемой энергией бегая вверх-вниз по лестнице. Я тоже включилась в работу — поднесла маме Ребекки несколько сумок и коробок.

— Твой родители помогали тебе распаковывать вещи? — спросил Джеральд, который отдыхал на лестничной площадке, сидя на подоконнике.

— Нет, но у меня не много вещей.

— Они тебя подвезли?

Он пытался выяснить, кто я такая, но я не собиралась ничего ему рассказывать, тем более правду.

— Я приехала поездом. — Юркнув в дверь, я оглядела совершенно неузнаваемую комнату. — Вау!

— Так намного лучше, правда? — Ребекка стояла подбоченившись и оценивала гостиную. Она убрала волосы назад и завязала их в хвост. В бледно-голубой рубашке поло и джинсовой мини-юбке, стройная, загорелая, длинноногая, она выглядела потрясающе. — Я взяла этот стол, потому что он ближе к моей комнате. Ты не против?

— Нет.

Она уже выставила серию черно-белых фотографий — в основном фрагменты архитектуры — и книги на маленькую полочку за своим столом. На столе, рядом с горшком, в котором росла миниатюрная роза, лежали тонкий ноутбук в стальном корпусе и стопка разноцветных тетрадей. Во всем — строгий порядок, немного пугающий и в то же время притягивающий. Мне захотелось стать такой же, как она. Чтобы у меня были любящие красивые и богатые родители. Чтобы они мной гордились и поддерживали все мои начинания.

Джеральд сжал Ребекку в объятиях, и я отвернулась, боясь выдать глазами свою зависть.

Ее отец взглянул на часы.

— Мы отведем тебя на обед и поедем. Смотри, питайся как следует, прежде чем перейти на фаст-фуд и выпивку.

Она шутя ударила его кулачком.

— Ты же знаешь, я не стану этого делать. Во всяком случае, постоянно.

Повисла короткая пауза. Я ушла к себе в комнату, пробормотав, что мне надо кое-что проверить. Открыв верхний ящик комода, я тупо уставилась в него, ожидая, когда они уйдут.

— Луиза, хочешь пойти с нами? — Аврил стояла в дверях за моей спиной. — Мы будем рады, если ты составишь нам компанию.

Ребекка маячила рядом с матерью, не глядя на меня, но прислушиваясь к разговору. Я ответила так, как, по моему мнению, она и хотела:

— Спасибо, но я не могу. Это ваш последний совместный вечер.

— Не говори глупости. Мы с ними уже наговорились. — Ребекка вытянула волосы из хвостика, тряхнула головой и опять завязала рассыпавшиеся по плечам волосы, улыбаясь мне простой теплой улыбкой. — Пожалуйста, пойдем! Ты приехала сюда чуть раньше меня и наверняка знаешь, где здесь можно вкусно поесть.

Я покачала головой, вновь почувствовав себя несчастной.

— Мы спросим у привратника, — твердо произнес ее папа. — В конце концов, всегда можно пойти в «Браунз». Во всяком случае, в мое время мы ходили туда обедать. Правда, я жил в том конце города.

Мы вышли из третьего квадрата. Я шагала позади Хауортов, слушая воспоминания Джеральда. Я уже без памяти в них влюбилась и отчаянно надеялась, что Ребекка позволит мне с ней дружить. Чтобы заслужить дружбу, придется сильно постараться, поставить ее интересы выше собственных. Но если все получится, я извлеку из этого пользу: Ребекка и ее родители многому меня научат, я стану другим человеком, взяв ее в качестве примера для подражания.

Ты знаешь не хуже меня, что Ребекка никогда не испытывала недостатка внимания. Она подружилась со мной вовсе не потому, что я к ней подлизалась. Она не нуждалась ни в чьей заботе, не ждала ее и не требовала. Все происходило само собой. Я была данностью, частью ее окружения, и мне не стоило прилагать усилия, чтобы оставаться ее подругой. Но старые привычки живучи… как и старый образ мыслей. Я все время боялась, что, если не буду преклоняться перед ней, как перед неким божеством, она променяет меня на кого-то другого. Возможно, этот страх жил во мне, потому что на ее месте я бы поступила именно так. Ребекка была гораздо лучше меня. Полагаю, это очевидно.

Впрочем, дружба с ней доставляла мне удовольствие. Пусть не скоро, но я научилась ей доверять. Она выбирала мне одежду, причем чаще всего давала поносить свои вещи, и мне не приходилось тратиться на обновки. Переборов стыд, я призналась, что у меня мало денег и я не имею возможности ходить по магазинам. Ребекка ни разу не заставила меня краснеть из-за собственной бедности. Деньги Наны постепенно таяли, и теперь я понимала, что купила не ту одежду, не те туфли — вообще все не то.

В конце концов я устроилась официанткой в университетский бар, благодаря чему могла позволить себе некоторые траты, а потом стала подрабатывать экскурсоводом на пасхальных и летних каникулах. В это время я жила на квартирах, если их обитатели уезжали путешествовать и не хотели платить за аренду.

К тому же я втихаря приторговывала лекарствами Наны. Никто не заподозрил бы в драгдилерстве робкую тихую студентку юридического факультета. Я ознакомила со своим ассортиментом парочку жуирующих аспирантов и использовала их в качестве распространителей. Как и раньше, я старалась не марать собственные руки.

Ребекка ничего об этом не знала. Она наряжала меня в пух и прах и таскала с собой по университетским барам, студенческим вечеринкам и унылым ночным клубам, лучшим в Оксфорде. Я была ее слушателем, лакеем и верным псом. Каждое Рождество она приглашала меня к себе в гости, и я проводила каникулы вместе с ее родителями, в празднично украшенном доме. На каминных полках — остролист, в холле — омела, в гостиной — огромная елка и повсюду — море свечей. Грандиозное английское Рождество, которое на самом деле существует лишь для избранных. В жизни Хаоуртов не было ничего фальшиво-показного, они все делали искренне, и мне постоянно хотелось с ними общаться.

Первый год мы провели в полной гармонии, я привыкла к маниакальной пунктуальности Ребекки. На втором курсе мы вместе жили в городском доме, а на третьем вернулись в колледж, только на этот раз в разные комнаты. Она часами сидела, свернувшись калачиком, на моей кровати, пила чай и, блестя глазами, рассказывала мне разные истории.

Я держалась в тени Ребекки, сопротивляясь ее попыткам вытянуть меня в центр внимания. Мне нравилась роль наблюдателя. Все обожали мою подругу, и она, сама того не желая, разбила немало сердец. Нет, она не была Полианной.[31] Яркая, забавная, чуть-чуть сумасшедшая. А еще ранимая, наивная, с почти детским желанием нравиться.

Но один человек устоял перед ее обаянием. И именно он по-настоящему ее взволновал, заставил усомниться в себе. Он понял, что лучший способ ее покорить — это притвориться равнодушным. Его холодность озадачила и заинтриговала Ребекку, и в конце концов она безнадежно влюбилась. Адам Роули умел сводить женщин с ума, и Ребекка не стала исключением.

Сама я не питала к нему симпатии. Впрочем, я от природы цинична. Я пыталась объяснить Ребекке, что он с ней просто играет и нарочно доводит до исступления, но она не хотела слушать. К последнему курсу она открыла ему свои чувства — это было крайне неосторожно и безрассудно.

Ты не знал Адама, и вряд ли Ребекка когда-нибудь тебе о нем рассказывала. Однако у вас с ним много общего. Он был прекрасным снаружи и гадким внутри. Университет пестрел отвергнутыми им девушками — он соблазнял их и тут же бросал, добившись своего. Секс для него означал власть. Он прощупывал жертву, выяснял, насколько далеко она готова зайти, а потом из кожи вон лез, стараясь подтолкнуть ее за эту черту.

Роули был задирой и женоненавистником. Многочисленные друзья терпели его только из-за его бешеной харизмы и исключительного таланта лидера. Он стремился отнять у людей самое лучшее, оставив их ни с чем. Ходили слухи, что у него гепатит и что он нарочно заразил им нескольких девушек, но точно никто не знал. Вряд ли использованные им партнерши хотели признаваться в таких вещах.

Он понял, как наивна и доверчива Ребекка, и решил задавить в ней эти качества — просто чтобы убедиться в своих возможностях. С ним она стала молчаливой, задумчивой, нервной и осмотрительной. Боялась сделать ложный шаг, все время старалась ему угодить. Мне было больно на это смотреть. Бедняжка не догадывалась о его подлых намерениях. Я же нисколько не обольщалась насчет ее ухажера. У меня чутье на таких людей. Рыбак рыбака видит издалека, а мы с ним в чем-то были похожи: я тоже использовала Ребекку и получила то, что хотела, только не нанесла ей вреда, — Адам же растоптал ее душу.

Возможно, тебе кажется, что я преувеличиваю. Но ты не знал, какой она была раньше. Не до того, как я убила Адама, а до того, как он над ней надругался. Хотя, пожалуй, тебе стоит сказать ему спасибо. Он сломил Ребекку, подготовил ее для тебя. Ты понравился ей, потому что она любила Адама. Ты напомнил ей его, во всяком случае внешне. Наверное, обидно сознавать, что ты не первый? С твоей помощью Ребекка пыталась заново пережить старые чувства. Адам Роули был гораздо хуже тебя, если это утешит. Прежде всего он был изобретателен в своей жестокости. Ребекка до последней минуты не замечала опасности, а потом стало слишком поздно.

Шел летний триместр, последний семестр перед выпускными экзаменами — практически конец нашего обучения в Оксфорде. И все приобретало горьковато-сладкий привкус — по крайней мере когда мне удавалось оторвать голову от учебников. Студенты юридического факультета почти не вылезали из библиотеки, а я очень хотела получить степень с отличием первого класса. Это был мой пропуск в лучшую жизнь. Впервые я перестала пристально следить за событиями в жизни Ребекки. Мы виделись каждый день и по крайней мере один раз в день ели вместе, но я не знала, что ее все больше тянет к Адаму, что она готова на все, лишь бы доказать ему свои чувства.

Это случилось в субботу ночью. Он жил в колледже, но у его дружков-приспешников, на курс младше, был маленький домик в пригороде. Чтобы осуществить свой план, ему требовалось уединение, и он его получил. Вечером приятели послушно ушли, а Адам пригласил Ребекку с ним поужинать. Дурочка наверняка решила, что сбываются ее мечты. Мне она ничего не сказала, потому что знала: я не одобрю. Рано утром в мою дверь тихо поскреблись. Я различила чьи-то жалобные завывания и сразу поняла, что это Ребекка, хоть никогда раньше не слышала от нее таких звуков. Я открыла дверь, и она упала в мои объятия, сотрясаясь от отчаянных рыданий.

Сначала я даже не разобрала, что она говорит, но в конце концов уловила суть. Обещанный ужин так и не состоялся. Когда она пришла туда, он плеснул ей в рюмку виски. Ребекка выпила, от волнения, залпом. Потом он налил ей вторую и третью, а Ребекка никогда не пила спиртного. Потом он забрал рюмку и изнасиловал ее на полу в гостиной. А затем еще раз на втором этаже, в одной из спален. Сказал, что она сама напросилась, и если вздумает пожаловаться на него, никто не поверит. Она слишком долго за ним бегала. И была пьяна. А если его спросят, он скажет, что она переспала с ним по собственной воле, а когда он не захотел продолжать отношения, пожалела об этом. Обозвал ее уродкой, жалким ничтожеством, заявил, что секс с ней был убогим. Ее никто никогда не захочет, если узнает, какая она на самом деле.

Когда Адам принимал душ в ванной, она убежала. Впрочем, думаю, его это устроило. Он был осторожен и заставлял ее делать ровно столько, сколько ему хотелось. Да, у нее остались синяки и кровь, но это не доказывало изнасилования — секс, пусть и грубый, вполне мог случиться по взаимному согласию. Подонок все рассчитал. Вряд ли он сделал это впервые. Знал, что ему все сойдет с рук.

Но Ребекка была настроена решительно. Она хотела пойти в полицию и официально заявить об изнасиловании, чтобы Адама поставили на место и наказали. Я долго объясняла, что, если она все расскажет полиции и дело дойдет до суда, ей придется выдержать безжалостные нападки адвоката зашиты. Адам, как и обещал, выйдет сухим из воды. Она раструбила всем подряд, что по уши в него влюблена. Она пошла туда добровольно. Она много выпила. У него хорошо подвешен язык, он красив, обаятелен и внушает доверие. У нее почти нет шансов добиться обвинительного приговора, даже если ей все-таки удастся добиться судебного разбирательства. В сущности, эта история на долгие годы испортит ей жизнь.

— Живи дальше, — посоветовала я. — Со временем все забудется, а тебе впредь будет урок. Законными методами его не накажешь. Он слишком умен.

— Но это несправедливо, — без конца твердила подруга, — несправедливо!

Ребекка была права. После того, что произошло, она совсем потерялась и словно окаменела. Так поступить с ней — все равно что пнуть ногой беззащитного котенка. Ей надо было пойти к врачу и провериться на половые инфекции, потому что Роули, естественно, не пользовался презервативом и мог ее заразить. Хорошо хоть, она принимала противозачаточные таблетки: беременность ее убила бы.

Она не могла видеть Адама, не могла находиться с ним в одном помещении. Он наболтал про нее своим дружкам, и они громким шепотом — так, чтобы Ребекка слышала — обсуждали между собой, какая она глупая курица и как скучно с ней трахаться. Адам потирал руки от удовольствия, упиваясь ее несчастьем и властью, которую над ней получил.

Я считала, что ему нельзя это спускать.

Мне повезло: Адам, будучи авантюристом, любил острые ощущения и эксперименты за гранью дозволенного, которые позволяли ему демонстрировать свой героизм. До этого я никогда не продавала таблетки напрямую, но тут впервые нарушила собственное правило — сама подошла к Роули и спросила, не хочет ли он кайфануть первомайским утром. Я сделала вид, будто он единственный из моих знакомых, кому я могу предложить наркотики, и назвала смешную цену: пусть думает, что я не знаю истинную стоимость своего товара.

Я сказала, что это «спид», отличное средство для настроения, и пообещала встретиться с ним на берегу после закрытия бара, взяв с него слово молчать. Это было немного рискованно. Адам мог кому угодно сболтнуть про нашу встречу, однако он любил тайны и отличался самонадеянностью: ему даже в голову не пришло задуматься, почему вдруг лучшая подруга Ребекки с ним заговорила, тем более решила оказать услугу.

Я наблюдала за ним весь вечер из-за барной стойки. Наливала ему бокал за бокалом и видела, как он то заигрывает с девушками, то холодно им язвит. Лично мне никогда не нравился сарказм, но они из кожи вон лезли, стараясь произвести на него впечатление.

В ту ночь Адам Роули мог запросто поиметь почти любую девчонку из бара. Наверное, именно поэтому он их игнорировал — слишком уж просто. Гораздо интереснее сломить чье-то сопротивление, заставить подчиниться.

По моей просьбе Роули отделался от дружков, которые обычно ходили за ним хвостом, и спустился к реке. Он выпил мои таблетки, даже как следует их не рассмотрев, и я вступила с ним в разговор, ожидая, когда подействует снотворное. Как я и думала, он решил, будто я пытаюсь ему понравиться, и моя смелость его заинтересовала. Потом я спросила про Ребекку — ведь он знал, что мы с ней подруги. Адам рассмеялся мне в лицо. «Так ей и надо», — сказал он. Мол, внутри ее живет плохая девчонка, которой было приятно то, что он с ней делает, — иногда даже слишком приятно, и это слегка подпортило ему кайф.

Он говорил невнятно, проглатывая слова и повторяясь, и я надеялась, что диазепам в сочетании с алкоголем притупит его реакцию. Я позволила Адаму отойти от меня на пару шагов и ударила его по затылку бутылкой из-под шампанского, которую прихватила в мусорном контейнере за баром. Толстое стекло не разбилось, а удар получился достаточно сильным. Адам как подкошенный рухнул на землю. Мне не составило труда столкнуть его в реку. Я только боялась, что, оказавшись в холодной воде, он может прийти в сознание. Но таблетки сделали свое дело. Он исчез из виду, подхваченный течением.

Я не стала стоять и смотреть, как он умирает, проклиная его и торжествуя, как положено убийцам. Зачем зря терять время? Через десять минут вернулась к себе в комнату, застирала носки, которые надела поверх туфель, когда сошла с тропинки, чтобы не оставлять следов на речном берегу (как я и предполагала, в стельку пьяный Адам не заметил этого в темноте). Бутылку я протерла начисто и опять бросила в мусорный контейнер: я знала, что ее заберут на следующий день. Полученные от него деньги я сожгла, а пепел спустила в унитаз в туалете другого крыла здания.

Потом я крепко заснула. В этом преступлении не было жертвы. Я спасла других женщин от печальной участи Ребекки. И потом, Роули заслуживал смерти.

Но я допустила ошибку: дьявольски огромную ошибку, из-за которой и попала сюда, — все рассказала Ребекке. Я знала, что это глупо, надо молчать, но меня доконали ее бесконечные предположения. Может, он утопился сам? Может, после случившегося его мучила совесть? Может, когда-нибудь он попросил бы прощения?

Смешно, но я думала, Ребекка обрадуется и поблагодарит. Однако узнав о моей хитроумной операции, она посмотрела на меня так, точно видела впервые в жизни. А Адам, хоть и плавал в Темзе лицом вниз, оказался отомщен, потому что, когда я все рассказала Ребекке, свет в ее глазах окончательно померк. С тех пор они стали тусклыми и блеклыми (оживились вновь только после встречи с тобой, и это лишь доказывает, что она так ничему и не научилась).

Мы с Ребеккой поссорились из-за Адама. Я разозлилась: она не сумела оценить то, что я для нее сделала. А Ребекка расстроилась, потому что я его убила. Это был самый лучший подарок, который я только могла ей преподнести, а она швырнула его мне в лицо. Какое-то время мы не разговаривали. У нее случился нервный срыв, и она увильнула от экзаменов. А я осталась и сдала.

На следующий год Аврил и Джеральд уговорили нас встретиться в Лондоне, и мы помирились. Разумеется, в нашей жизни многое изменилось, но мы опять стали дружить. Ребекка была разочарована плохим результатом экзаменов, однако степень бакалавра позволила ей устроиться в пиар-компанию. Эта работа очень ей подходила. Все необходимые качества — энтузиазм, организованность, умение убеждать, обаяние — у нее были в избытке. Новая Ребекка кипела энергией и всегда излучала оптимизм. Никто не замечал, что ее жизнерадостность насквозь фальшива. Она крутилась волчком, притворяясь счастливой, но на самом деле ее жизнь была пуста.

Я начала подниматься по служебной лестнице в компании «Пригар — Гюнтер», производя впечатление на нужных людей во время стажировки и решая, в какой области буду специализироваться. Слияние и поглощение предприятий, заключение сделок между влиятельными людьми — интересно, престижно, перспективно. Это меня увлекло. Я по-прежнему виделась с Ребеккой, но не чаще чем два раза в месяц. Мы переписывались по электронной почте. Иногда я ей звонила. По вечерам она, как правило, работала. Да, моя подруга потихоньку нащупала почву под ногами, но в конце концов устала и кто-то дал ей кокс — для бодрости.

Ребекке понравился кокаин. Будучи слабой, она пристрастилась к нему не на шутку.

А еще она слишком много обо мне знала.

Как я уже говорила, моя попытка свалить на тебя вину за смерть Ребекки была морально оправданна: оглянувшись назад, ты поймешь, что действительно виноват. Ты безжалостно бросил ее, сделал несчастной. Возможно, своим поступком ты напомнил ей Адама. Она считала тебя особенным, необыкновенным мужчиной. Я бы не стала лить из-за тебя слезы, но Ребекка была другой. После вашего разрыва она сильно страдала, и поэтому чересчур увлеклась наркотиками, потеряла работу, а потом стала ломать голову, где найти средства на оплату квартиры и счетов.

Ребекка отчаянно нуждалась в деньгах. Она не могла допустить, чтобы родители и друзья узнали про увольнение. Она доверилась только мне, причем совершенно напрасно: я уже начала беспокоиться на ее счет. В то время как я упорно карабкалась наверх, она стремительно и неумолимо скатывалась вниз. С одной стороны, это меня радовало (значит, моя дорогая подружка не так уж и совершенна), но больше пугало.

Потом она выманила деньги у Каспиана Фаради. По ее словам, это его потрясло: разве мог он предположить, что прекрасная молодая любовница начнет шантажировать? В моей голове прозвенел первый тревожный звоночек. Ребекка ностальгировала по прошлому, часто вспоминала Оксфорд и как-то призналась, что хочет связаться с родителями Адама — якобы просто поговорить. Но я умею читать между строк. Она знала, что я убила Роули, а я знала, что расследование может легко возобновиться, если появятся новые факты. Ребекке позарез нужны были деньги, но я не хотела одалживать. С какой стати? Это мои деньги… и моя жизнь, которую она без труда разрушила бы, выдав мою тайну. И я решила обезопаситься.

Для человека, не употребляющего наркотики, я слишком осведомлена о запрещенных фармацевтических препаратах. Воспользовавшись кредиткой своей секретарши, я заказала в интернет-аптеке рогипнол.[32] Его прислали на абонентский почтовый ящик, арендованный на то же имя. (Чтобы еще чуть-чуть замутить воду, я купила авиабилеты до Лагоса и телевизор с плоским экраном. Не волнуйся, кредитная компания заметила это, и моей секретарше не пришлось ни за что платить.) В среду вечером я пригласила Ребекку к себе на ужин. Она была так доверчива, так благодарна мне за то, что я ее кормлю! Мне показалось, она сильно похудела. Под шерстяным джемпером топорщились лопатки. Честно говоря, выглядела она не ахти. Тебе бы точно не понравилось.

План был прост. Я подмешала в ее напиток рогипнол, и она отключилась, как послушная жертва. Следующие двадцать четыре часа я держала ее в своей гостевой спальне. Каждый раз, когда бедолага начинала ворочаться, я давала ей пить, и она опять вырубалась. Ребекка не понимала, где она и что делает. Потом, когда все закончилось, я затеяла в комнате ремонт — вынесла всю мебель, содрала обои. Ты ведь знаешь, что я так и не завершила смену интерьера. Моей главной целью было не это. Мне требовалось уничтожить улики — волокна, волосы, клетки кожи, отпечатки пальцев. Я убралась в спальне, но сомневалась, что стерла все следы. А я не люблю сомневаться.

Поздно ночью, в четверг, я вошла в комнату и убедилась, что Ребекка без сознания и не понимает, что происходит. Я накрасила ее, одела в дорогие вещи — именно так она нарядилась бы на свидание с тобой. Я превратила ее в красотку, а потом… сделала это.

Не хочу рассказывать жуткие подробности убийства. Я старательно имитировала работу серийного убийцы. На мой вкус, он был чересчур жесток, уделял слишком много внимания телесным повреждениям. Я изучила его почерк, но знала, что могу ошибиться, хотя огонь должен был скрыть все оплошности. Ладно, не удастся списать на маньяка, вторым подозреваемым будешь ты.

На следующий день я отправилась на квартиру Ребекки. Я не собиралась это делать, но, лежа в постели, вспомнила, что подруга всегда все записывала. «Ужин с Луизой». Возможно, она отметила это в своем календаре, на стикере или в дневнике. Я хотела избавиться от опасной улики. Пусть думают, что мы с Ребеккой давно не виделись. Поэтому я пришла и начала обыск, а заодно вылизала всю квартиру, чтобы полиция не обнаружила, что ты там не был.

Я взяла авторучку с твоими инициалами. Ребекка купила ее для тебя, но не успела подарить, потому что ты с ней порвал. Не знаю, зачем она ее сохранила — видно, надеялась, что ты вернешься. Может, не помнишь, но я показала ее тебе после панихиды. Ты подержал ее в руке, и на ней остались твои отпечатки. Я решила при случае показать ручку полиции, изобразить беспокойство и сказать, что нашла ее в квартире Ребекки, но в тот момент не придала значения: «Как следует потрясите Гила, а меня оставьте в покое. Я здесь ни при чем!» — сказала бы я.

Но я сделала это слишком поздно.

Когда в квартиру Ребекки заявилась полиция, я немного растерялась. Я еще не все закончила. Пришлось наврать, что Ребекка была неряхой (хотя такую аккуратистку, как она, еще поискать), и притвориться, будто меня захлестнуло горе: выбежав из гостиной, я в спешном порядке уничтожила последние улики, которые могли навести на мой след. Мне показалось, я хорошо сыграла, тем более что это был чистый экспромт. Но видимо, моя ложь оказалась недостаточно убедительной. Надо было притвориться, что у меня синдром навязчивых состояний или что-нибудь в этом роде. Но я знала: друзья Ребекки считают меня ее рабыней. Они скажут об этом полиции, и все обойдется.

Я выбросила одежду Ребекки, в которой она пришла ко мне на ужин. Избавилась от вещей, в которых была сама, пока она находилась в моем доме, и, конечно же, от тех, в которых ее убивала. То же самое сделала со своей машиной. Прощай, старый «пежо» с частицами ДНК и волокнами ткани Ребекки! Привет, новое спортивное авто — чистое, без улик! Это приобретение было вполне объяснимо: скорбя по безвременно ушедшей подруге, я решила хоть как-то себя утешить.

Но я постоянно совершала ошибки: слишком много болтала не с теми людьми, слишком старательно заметала следы. Такова уж моя натура: я всегда стремилась превзойти себя. Поступила в Оксфорд и в конце концов получила степень с отличием первого класса, но для этого мне пришлось выложиться по полной, до дна исчерпать свои силы. Я трудилась в поте лица. Потом, в «Пригар — Гюнтер», я работала как одержимая, чтобы ни у кого не возникло повода от меня избавиться. Как ни печально, у меня никогда не было спутника жизни. И теперь уже точно не будет.

Впрочем, теперь у меня не будет многого. Я потеряла все, чего добилась и о чем мечтала. Из-за Ребекки моя жизнь пошла под откос. По-твоему, я это заслужила?

Ладно, Гил, с меня хватит. Я сказала все, что хотела. Призналась в своих преступлениях. И сама себя накажу. Государство не сможет реабилитировать, а тюрьма меня не устраивает: не те люди, не та обстановка, никакой надежды на покой. Почти все женщины здесь — наркоманки, проститутки и душевнобольные. Тот самый мир, от которого я всю жизнь стремилась убежать. Теперь-то я понимаю: мое бегство — всего лишь иллюзия. Можно изменить в себе все — внешность, манеру речи, поведение, но сущность не изменишь.

Жаль, что мой план сорвался и мне больше не представится случай тебе отомстить.

Скучать по тебе я не буду. Думаю, ты по мне тоже.

Все, мне пора.

Л.»

МЭЙВ

Когда зазвонил телефон, я спала, что естественно: часы на моем прикроватном столике показывали десять минут пятого. Хоть бы кто-нибудь позвонил в нормальное время! Я нашарила в темноте трубку и нажала кнопку связи секундой раньше, чем включился автоответчик.

— Мэйв?

— Сэр. — Я мгновенно проснулась, узнав голос суперинтенданта Годли.

— Прости, что разбудил. Я только что разговаривал с начальником тюрьмы Холлоуэй. Уже два часа они пытались с нами связаться. Это касается Луизы Норт. Сейчас она в тюремном изоляторе, но сначала ее срочно отвезли в больницу. — Я уже догадывалась, что он скажет дальше. — Она наглоталась таблеток.

— О Боже! Я знала, что она попытается отвертеться от суда, но не думала про суицид. Как ей это удалось?

— Пока не знаю. — Он помолчал. — Она написала тебе записку, Мэйв. Похоже, это признание.

Я уже вскочила с постели и судорожно металась по комнате, хватая одежду.

— Я еду в тюрьму.

— Они нас ждут. Увидимся там.

Я мигом собралась и, не позавтракав, вылетела из квартиры, оставив после себя кавардак. Самостоятельная жизнь не шла мне на пользу. В одиночестве я пренебрегала домашним порядком и вспоминала о нем, только если кто-то был рядом. А будь со мной рядом Роб, он бы сейчас обнял меня и сказал, что я ни в чем не виновата…

Прогнав непрошеные мысли, я заставила себя сосредоточиться на тюрьме. Интересно, что меня ждет? Я вышла в холодное темное утро и услышала грустное пение птиц, вторящее моему настроению.

Годли уже был там — сидел в кабинете начальника тюрьмы и читал. Перед ним лежала стопка бумаг. Он протянул мне конверт, на котором знакомым твердым почерком Луизы было написано мое имя.

— Думаю, тебе стоит начать с этого. Я его не вскрывал.

Я осторожно надорвала край конверта, по привычке стараясь как можно меньше его повредить, и быстро пробежала глазами короткую записку.

— Она всего лишь просит меня передать Гилу письмо, которое находится в большом конверте. — Я оторвалась от записки и обнаружила, что Луиза имела в виду конверт формата А4, который сейчас лежал перед суперинтендантом. — Что там? Это интересно?

— Очень. — Он перевернул страницы и протянул мне толстую пачку линованной бумаги, исписанной шариковой ручкой с подтекающей пастой. Луиза обходила кляксы и писала на других строчках, так что текст в основном был разборчив. — Я почти закончил. Когда догонишь меня, скажи.

Я кивнула, уже углубившись в письмо Луизы. Мы читали молча. Босс передавал мне прочитанные им страницы и брался за следующие. Дойдя до конца, я подняла голову и взглянула на него. Он сидел с застывшим лицом, сложив пальцы домиком.

— Вот и все. Она призналась во всех преступлениях.

— Да, — отозвался босс.

— И насчет Гила я не ошиблась. Знала: с ним что-то не так.

Годли поморщился.

— Одного знания недостаточно. Мы не сможем ничего сделать.

— Но он же ее изнасиловал!

— Вряд ли из нее получится хорошая свидетельница. Придется выбрать что-то одно, Мэйв. Она все время лгала по факту убийства Ребекки, и ей не поверят, если она заявит об изнасиловании. Такое трудно доказать даже при более благоприятном раскладе.

— Вы не верите в то, что она написала?

Он улыбнулся.

— Не готов поручиться, что в ее письме есть хотя бы одно слово правды.

— Не согласна. Вряд ли она стала бы врать в таких обстоятельствах.

— Тебе видней, ты знаешь ее лучше, чем я.

Я поморщилась.

— Едва ли. Просто мы с ней чаще встречались.

— А хочешь встретиться с ней сейчас?

Честно говоря, у меня не было ни малейшего желания видеть Луизу, но я кивнула и вышла вслед за суперинтендантом в тюремный двор. Ожидавший там охранник повел нас душными коридорами в изолятор, где мы коротко переговорили с доктором. Годли задержался, чтобы задать ему еще несколько вопросов, жестом велев мне идти дальше одной.

В дальнем конце палаты, под белой простыней, лежала маленькая беззащитная фигурка, совсем не похожая на убийцу. Глаза девушки были закрыты, грязные спутанные волосы веером разметались по подушке. Врач сообщил, что ей дали выпить активированного угля, чтобы он абсорбировал остатки лекарства в желудке, и пересохшие губы Луизы почернели. В ее лице не было ни кровинки, и я смотрела на нее с легкой печалью.

Вдруг она открыла глаза и уставилась на меня.

Я молчала, ожидая, когда Луиза меня узнает. На это ушло несколько секунд.

— Я написала вам письмо, — наконец проговорила она слабым тонким голоском.

— Я прочла.

— Еще я написала письмо для Гила.

— Его я тоже прочла. — Я следила за реакцией. В ее глазах что-то мелькнуло: она поняла, что я все знаю. — Думаю, вы можете пожалеть о том, что его написали.

Луиза сморщилась и закрыла глаза, отстраняясь от меня. Одинокая слезинка покатилась по щеке и скользнула в волосы. Я думала о том, что с ней сделал Гил, и тщетно пыталась вызвать в душе сочувствие. То, что сделала сама Луиза, гораздо страшнее. Наконец успокоившись, она глубоко вдохнула и произнесла:

— Я так надеялась на таблетки! Почему они не подействовали?

— В соседней камере потекла труба. Охранник вошел проверить, сухо ли в вашей камере, и увидел вас.

Она кивнула и отвернулась.

— Жаль. Не хочу провести следующие тридцать лет в тюрьме.

— Никто не хочет. — Я нагнулась, чтобы больше никто меня не услышал. — Я рада, что вы не умерли.

Луиза взглянула на меня с удивлением. Мне показалось, что мои слова ей не понравились. Я нагнулась чуть ближе.

— Вы отняли жизнь у Ребекки, чтобы спасти собственную. Вы забрали себе все, что после нее осталось, решив попользоваться тем, что вам приглянулось, — пригрели мужчину, которого она любила, заняли вакантное место в жизни ее родителей. Вы одевались как она, копировали ее манеру речи, прическу, макияж, украшения.

Глаза с темными расширенными зрачками смотрели на меня не отрываясь. Она нервно облизнула губы; ее язык тоже был черным, словно она гнила изнутри, словно в ней разлагалось само зло.

— Желаю вам долгой жизни, Луиза. И надеюсь, что до самой смерти вы не узнаете ни минуты покоя. Вы отняли жизнь у Ребекки, — повторила я в последний раз, — и теперь должны жить — это самое меньшее, чем вы ей обязаны.

Выйдя за ворота тюрьмы, я остановилась возле машины Годли.

— Значит, мы не можем завести дело на Маддика, даже имея на руках это письмо?

— Если хочешь, передай его в отдел Скотленд-Ярда по борьбе с сексуальными преступлениями. Пусть проверят бывших подружек Маддика — возможно, кто-то из них тоже захочет подать жалобу. Но лучше брось это, Мэйв. Все равно ничего не выйдет.

— Но это же неправильно! Мы должны добиться справедливости.

— Неужели ты думаешь, наша работа состоит в том, чтобы добиваться справедливости?

Я нахмурилась.

— А разве нет?

— Мы всего лишь пытаемся сдержать лавину, Мэйв. На каждого пойманного нами убийцу найдется другой, более хитрый, который останется на свободе и отыщет себе подходящую жертву. А насильники, которые внушают доверие и поэтому уходят от обвинения? Сколько случаев жестокого обращения десятилетиями остаются в тени? Мы можем наказать только тех, чьи преступления нам известны, да и то в половине случаев приговор будет слишком мягким и его не назовешь справедливым.

Я потрясенно покачала головой.

— Если вы так цинично относитесь к нашей работе, зачем вообще ею занимаетесь?

— Это лучше, чем сидеть сложа руки. — Он опустился на водительское место и взглянул на меня снизу. — Маддик еще проявит себя, Мэйв. Такие, как он, не успокаиваются. И когда это случится…

— Я буду наготове, — закончила я за него.

Поджигатель никогда не выйдет на свободу

Размиг Сельваджи проведет остаток жизни в тюрьме, приговоренный к заключению за убийство четырех молодых женщин на юге Лондона.

Сельваджи убил Николу Филдинг (27 лет), Элис Фаллон (19 лет), Викторию Мюллер (26 лет) и Чарити Беддоуз (23 года), а потом поджег их тела. Он держал в страхе жителей района Кеннингтон, где охотился за своими жертвами в период с сентября по декабрь 2009 г.

Судья мистер Колдуэлл, заседающий в Центральном уголовном суде, вынес решение о назначении двадцатичетырехлетнему Сельваджи максимальной меры наказания. Он сказал:

— Это была спланированная серия убийств. Будет справедливо, если вы проведете всю свою жизнь в тюрьме. Вы никогда не выйдете на свободу.

Сельваджи слушал судью, не выказывая эмоций. Мистер Колдуэлл отметил, что подсудимый нападал на беззащитных.

— Девушки находились на улице поздно ночью, шли домой одни, но это не значит, что они должны были подвергаться опасности. Вы убили их, сожгли и бросили трупы, потому что это доставило вам удовольствие.

По словам судьи, закон позволяет вменить за эти преступления пожизненное заключение, так как убийства были умышленными и заранее спланированными.

Сельваджи заявил о своей виновности, признавшись в преступлениях сразу после ареста. Его задержали при попытке нападения на женщину-полицейского, работавшую под прикрытием, в декабре 2009 года. В доме, где проживал Сельваджи, нашли ювелирные украшения, принадлежавшие всем четырем жертвам, а также молоток, на котором в результате судебной экспертизы были обнаружены ДНК двух жертв.

Главный суперинтендант уголовной полиции Чарлз Годли, который возглавлял расследование, сказал, что Сельваджи совершил «гнусные акты насилия», повергшие в ужас столицу.

Сельваджи будет помещен под спецнадзор с целью предотвращения суицида и пройдет стандартное психиатрическое обследование. Его группа защиты собирается рассмотреть вопрос наличия оснований для апелляции, что является обычной процедурой во всех уголовных делах.

Столичная полиция пересмотрит все серьезные нераскрытые преступления, совершенные в Лондоне, и проверит, имеет ли Сельваджи к ним отношение.

Женщина, посаженная в тюрьму за «ошибочное» нанесение ножевых ранений

Женщину приговорили к двум годам тюремного заключения за то, что она «по ошибке» ранила пятидесятишестилетнего служащего колл-центра. Дело двадцатилетней Келли Стейплз, уроженки Ричмонда, графство Суррей, слушалось в Кингстонском королевском суде.

В январе она заявила о том, что виновна в ранении Виктора Блэкстаффа, однако ее барристер выступил с просьбой о смягчении приговора. По его словам, подзащитная полагала, что ей грозит опасность.

— Когда произошел инцидент, столица пребывала в истерии из-за действий серийного убийцы, известного как Поджигатель, тогда еще не арестованного. Моя подзащитная думала, что ее жизни угрожает смертельная опасность. После вечера, проведенного в баре, она находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения и, по ее же признанию, неправильно оценила обстановку. Она ранила его по ошибке.

По словам судьи, его чести Стивена Делавера, лишение свободы сроком на два года обусловлено тем, что Стейплз сразу заявила о своей виновности и к тому же не была судима ранее. Однако судья отметил, что это послужит предупреждением для других не носить с собой ножи. Кроме того, его обеспокоили серьезные долговременные нарушения здоровья жертвы, к которым привело нападение. В настоящее время мистер Блэкстафф продолжает лечение и не в состоянии вернуться к работе.

Третье самоубийство в переполненной женской тюрьме

В тюрьме ее величества Мантэм в Нортумберленде произошел третий случай самоубийства среди арестанток. Вчера утром двадцатидевятилетняя Луиза Норт, приговоренная за убийство к пожизненному заключению и уже отсидевшая полтора года, возвращаясь после завтрака в свою камеру на верхнем этаже тюрьмы, перепрыгнула через ограждение и рухнула вниз. Она умерла мгновенно. Страховочную арматурную сетку убрали в связи с ремонтными работами на нижнем этаже. Тюремные власти выясняют, почему Норт передвигалась по тюремному корпусу без надлежащего надзора.

Это была вторая попытка Норт покончить с собой. Ранее, обвиненная в убийстве своей лучшей подруги Ребекки Хауорт и находящаяся под стражей в ожидании суда, она приняла большую дозу антидепрессантов, но ее вовремя обнаружили и подвергли медицинскому лечению. Ее предсмертная записка стала в суде ключевым доводом обвинения, несмотря на возражения ее барристера, который сказал, что записка написана его подзащитной в состоянии глубокой депрессии и не может рассматриваться в качестве надежного доказательства вины. Сама Норт заявила, что ее цель была убедить своего бойфренда — она не хотела, чтобы он по ней горевал, поэтому во многих местах лгала или преувеличивала. Суд привлек пристальное внимание прессы, так как Норт пыталась копировать преступления печально известного серийного убийцы Размига Сельваджи по прозвищу Поджигатель, который в момент смерти Ребекки Хауорт еще находился на свободе.

Однако тюремные власти не сочли Луизу Норт склонной к суициду и не взяли ее под особый надзор. Она считалась образцовой заключенной.

Начиная с 2009 года, в тюрьме ее величества Мантэм покончили с собой три женщины, несмотря на принятые меры по улучшению бытовых условий арестанток и введение консультационной службы. Софи Чеймберз, главный пресс-секретарь группы по проведению тюремных реформ, заявила, что в викторианских тюрьмах до сих пор существуют серьезные проблемы, связанные с теснотой и плохим техническим оснащением, и заставила правительство в срочном порядке профинансировать строительство новых тюремных зданий.

В мае прошлого года суд вынес Луизе Норт пожизненный приговор с минимальным обязательным сроком в двадцать пять лет. В 2035 году она могла просить о досрочном освобождении.

Примечания

1

Пэдди — шутливое прозвище ирландца. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Хендон — северо-западный пригород Лондона, где находится училище столичной полиции.

3

Картошина — так на сленге называют ирландцев.

4

Уайт, Барри (1944–2003) — американский певец, исполнитель романтических баллад.

5

Рита Хейворт (1918–1987) — американская киноактриса, танцовщица, звезда Голливуда.

6

Яппи — состоятельные молодые люди, работающие по профессии и ведущие светский образ жизни.

7

«Харви Николс» — фешенебельный универмаг в Лондоне, в районе Найтсбридж.

8

«Окно во двор» — кинофильм 1954 г., триллер Альфреда Хичкока: сломавший ногу фотограф вынужден сидеть дома; от нечего делать он развлекается тем, что подсматривает за повседневной жизнью двора в бинокль.

9

Фамилия суперинтенданта — Godley. Ее начало, «God», по-английски значит «Бог».

10

Выдается при увольнении.

11

«Селфриджес» — крупнейший универсальный магазин Лондона на Оксфорд-стрит.

12

Ирландская республиканская армия — военная организация ирландского национально-освободительного движения.

13

Знаменитая ирландская патриотическая песня.

14

Декларация независимости Ирландии.

15

Донегол — графство Ирландии.

16

Банди, Тэд (1946–1989) — американский серийный убийца, на счету которого 36 убийств. Одним из излюбленных способов Тэда Банди привлечь к себе внимание была имитация перелома руки. Он надевал гипсовую повязку и, наметив очередную жертву, просил девушку помочь ему перенести какую-нибудь тяжелую вещь.

17

Что и требовалось доказать (лат.).

18

Один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета.

19

Наркотик из группы стимуляторов.

20

Озерный край — живописный район гор и озер на северо-западе Англии.

21

Английский ампир восходит к эпохе Регентства (1811–1820).

22

«Цимбелин» — пьеса Уильяма Шекспира, написанная в 1623 г.

23

Пер. Н. Мелковой.

24

Юридический документ, предоставляющий государственную защиту пострадавшему от насилия в семье или ее угрозы и влекущий предупреждение лицу, совершившему насилие или угрожающему его совершить, в виде мер воздействия, определенных законом.

25

Брукс, Луиза (1906–1985) — американская актриса, танцовщица, модель.

26

«Клубы и порок», подразделение столичной полиции, которое специализируется в предоставлении консультаций и практической помощи другим подразделениям по проблемам ночных клубов, непристойных публикаций и т. п.

27

Лондонская улица, знаменитая расположенными на ней лучшими ателье по пошиву мужских костюмов.

28

Самая большая женская тюрьма Англии; находится в Лондоне.

29

Центральный уголовный суд в Лондоне.

30

Оксфорд и Кембридж.

31

Полианна — героиня одноименной повести Элинор Портер, всегда веселая и оптимистичная, радующаяся жизни при любых обстоятельствах.

32

Сильнодействующее снотворное.

Content

Кейси Джейн Поджигатель

Джейн Кейси Поджигатель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Поджигатель никогда не выйдет на свободу

Женщина, посаженная в тюрьму за «ошибочное» нанесение ножевых ранений

Третье самоубийство в переполненной женской тюрьме

Примечания