Нелли Шульман

Вельяминовы. Начало пути

Книга третья

Часть первая

Москва, весна-лето 1605 года

Федор Петрович Воронцов-Вельяминов заколотил рукояткой плети в мощные, высокие ворота городской усадьбы на Воздвиженке.

Оглянувшись на старшего сына, он усмехнулся: «Надо было тебя, Петька, сразу сюда отправить, а то, пока с Борисом Федоровичем говорили, нам бы уже и мыльню истопили, и обед собрали».

Ворота, наконец, открыли, и Петя, бросив поводья холопу, соскочив на землю, потянул носом: «А из поварни-то, батюшка, все равно вкусно пахнет, не иначе, как и готово все».

— Да я вас с утра ожидаю, — Лиза вышла на крыльцо и Марья, что сидела у нее на руках, завидев отца, сразу, капризно, сказала: «Ногами! Папе ногами!».

Федор, наклонившись, подхватил дочку, и, поцеловав каштановый затылок, одобрительно сказал: «А ты, Марья Федоровна, я смотрю, Великим Постом бойко ходить стала, а?».

— Бойко! — согласилась дочка, и, потянув отца за рыжую бороду, рассмеялась. Петя взял сестру за руку и спросил: «А Степа где!»

— Исует, — озабоченно ответила Марья. «Там!», — она показала наверх, на светелку.

— Ну как всегда, — рассмеялся Федор, и, взбежав на крыльцо, коротко поцеловав Лизу в губы, велел: «Так, сначала в мыльню, — готова же она?».

— Ну конечно, — удивилась Лиза. «Как гонец из-под Кром прискакал, так вас и ждем. Как там?».

— По-разному, — вздохнул муж. «Ты вот что, — я Романа Михайловича, — он тонко улыбнулся, — в Кремле видел, на обед к нам приедет, Ксения Борисовна с матерью на богомолье в Лавре, ну и сестра моя с дочкой, вместе с ними. Так что зять мой нынче вдовец соломенный, пусть хоть, домашней еды поест. Ну и поговорю я с ним, конечно, — Федор поднял бровь.

Лиза приняла дочь от Пети, и, оправив на ней бархатный, синий, в цвет глаз сарафан, застегнув крохотную соболью шубку, ответила: «Посмотрю, чтобы не мешал вам никто. Вы идите, — она кивнула на мыльню, — я Марью мамкам отдам, и принесу вам одежду чистую».

— Да мы бы и сами, — запротестовал, было, Петр, но Лиза, поднявшись на цыпочках, — двенадцатилетний сын уже был выше ее, — ответила: «Не каждый день-то вы дома бываете, Петенька, дай хоть поухаживаю за вами».

Она посмотрела вслед мужу и сыну, что шли через чистый двор к новой, срубленной прошлой осенью мыльне, и вздохнула: «Господи, и не скажешь ему, что не след мальчика-то на войне держать, Петя, хоть и большой, а все равно — ребенок еще».

Федор Годунов оторвал глаза от огромной карты, что была расстелена на столе, покрытом персидским ковром, и озабоченно спросил: «Как вам, Роман Михайлович?».

Сэр Роберт Пули усмехнулся про себя: «Ну, если в Стамбуле я свыкся с Рахманом-эфенди, то и тут уже пора». Он внимательно осмотрел карту и спросил: «Вы же хотели еще план Москвы сделать, ваше высочество?».

— Помните, — красивое, еще совсем, детское лицо царевича расплылось в улыбке. «Хороший у него английский стал, — подумал сэр Роберт, — с акцентом, но хороший. Все же умен царь Борис, умен и дальновиден, ничего не скажешь. Сейчас раздавим этого самозванца, и все будет хорошо. Что там Теодор говорил — мой старый знакомец так и бродит где-то на юге, народ на бунт подбивает? И с ним тоже расправимся».

— Ну конечно, помню, ваше высочество, — мягко ответил сэр Роберт, и, взглянув на весеннее, зеленоватое, вечернее небо за окном, на стаи птиц, что метались вокруг золотых куполов кремлевских церквей, подумал: «Скорей бы Мэри из этой лавры вернулась, а то домой даже идти не хочется — так тоскливо».

— Вот он, — царевич потянулся за свернутым в трубку чертежом, что лежал на столе.

— Ну, давайте посмотрим, — одобрительно сказал сэр Роберт, — не зря же мы с вами всю Москву для этого плана изъездили.

Выйдя потом на кремлевское крыльцо, он нашел глазами своего невидного, но резвого жеребца. «Хороши кони у Теодора, — подумал сэр Роберт, вскакивая в седло. «Все же молодец он, — как вотчины ему вернули, сразу лошадьми занялся, мне же говорили, что лучше его деда знатока на Москве не было». Он потрепал гнедого по холке, и, выехав на шумную, заставленную торговыми рядами Красную площадь, как всегда, полюбовался Троицкой церковью.

— Вот тут Теодор со своим учителем и встретился в первый раз, — вспомнил сэр Роберт, выезжая на широкую Воздвиженку.

— Жалко, конечно, что умер уже этот Федор Конь, великий все же был архитектор, один Белый Город чего стоит. И Теодор тоже, — вместо того, чтобы строить, — воюет. Мог бы сидеть в своей Италии, никто его обратно на Москву не гнал. Ну да человек он такой, конечно, а впрочем — любой из нас, то же самое бы сделал, — сэр Роберт постучал, и, подождав, пока перед ним отворят ворота усадьбы, — въехал во двор.

День был постный, поэтому после бочонка икры, ухи и пирогов с визигой принесли чиненых гречневой кашей лещей.

— По-простому, — одобрительно заметил сэр Роберт, разливая водку. «В Кремле все больше, десять перемен, пока встанешь из-за стола, и день пройдет. А готовят у вас все равно лучше».

— Холопы-то со времен матушки кое-какие остались, — Федор потянулся и выпил сразу полстакана водки, — а она, хоть женщина и мягкая была, по щекам никого не хлестала, а все равно — у нее не забалуешь. Ну и я такой же — конечно, вначале батогов пришлось кое-кому отведать, зато теперь — все знают, кто тут хозяин».

— Марья, я смотрю, уж и говорит хорошо, на Пасху ей год был? — спросил сэр Роберт.

— Да я сам удивился, — улыбнулся Федор, — как я после Добрыничей домой приезжал, в феврале еще, — только лепетала, а сейчас, — уж и не угонишься за ней.

— Надо было вам после Добрыничей добить этого мерзавца, — мрачно сказал сэр Роберт, — сделали бы тогда это, сейчас бы не пришлось людей терять. Тех, что Семен Годунов с ядом в Путивль, к нему в ставку отправил, — арестовали.

Федор со вкусом выматерился и добавил: «Надо было бы нам не под Кромами сейчас сидеть, а в Путивль идти, ну да впрочем, как ты знаешь, войском не я командую, а князь Мстиславский, — он не закончил и махнул рукой.

Сэр Роберт потянулся за икрой и спросил: «Что там Болотников? Все еще обещает народу землю и волю?».

Федор усмехнулся. «Как сам понимаешь, после Добрыничей мы там, на юге народ к порядку призвали. Пришлось и повесить кое-кого, и деревни сжечь, что к самозванцу переметнулись.

Ну а Болотникову это только на руку, — мол, под незаконным царем вы страдаете, идите к законному государю, он и рабство отменит, и землю даст».

— Вот возьмет и отменит, — мрачно сказал сэр Роберт. «И право, Теодор, что за дикость-то?

Если бы царь Борис рабство отменил, думаешь, народ бы бежал к Болотникову, или к авантюристу этому?»

Федор оглядел стол и пробормотал: «Ну, вроде наелся. А рабство, дорогой мой зять — я говорил тебе уже, сидел бы я на престоле царей московских, все было бы по-другому. Да только не видать его мне. Погоди, сейчас велю еще кваса принести и чернильницу с пером».

Сэр Роберт посмотрел на шурина и подумал: «А ведь и, правда — у него-то прав на престол больше, чем у Бориса, все же кровный родственник царя Ивана. А у этой Марии Старицкой — еще больше, жаль только, что никто не знает, где она. Да умерла, наверное, в первый раз, что ли, царь Иван свои обещания не выполняет?».

Федор закрыл дверь на засов и, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза, — стал диктовать.

— И как ты это все запоминаешь? — собирая потом грамоты, удивился сэр Роберт.

Федор все не открывал глаз, а потом, чуть улыбнувшись, ответил: «Я, дорогой зять, могу все башни Белого Города начертить, — хоть сейчас. У меня с детства так, и у Стефана тоже. Ну, я же тебя водил в мастерскую к нему перед обедом, показывал иконы, что он сейчас пишет».

— Жалко, что только иконы, — грустно сказал сэр Роберт.

— Я его в Европу увезу, — пообещал Федор, — разберемся со всем этим, дай время. Завтра донесения отправляешь?

Сэр Роберт кивнул и улыбнулся: «Очень удобно, что все это через священников делается — что тут, что в Новых Холмогорах. Даже Семен Годунов, со всей своей проницательностью, — никогда не догадается».

— Ну да, — Федор выпил квасу и продолжил: «А то не хотелось бы рядом с тобой на плахе лежать, тем более, что Борис Федорович уже собирался меня туда отправить. И вот смотри, — смешливо добавил мужчина, — я знаю, что это по его приказу Митьку убили, ты это знаешь, — а все равно — для России лучше, чтобы Годунов на троне сидел».

Сэр Роберт помолчал и поднялся: «Отец нашего общего знакомого когда-то мне сказал:

«Ставь благо страны превыше своего». Ну вот, — мужчина помолчал, — так оно и получается, Теодор».

Проводив зятя, он постоял немного на крыльце, глядя на тонкий, золотистый серп луны. Где-то поблизости лаяли собаки, и меделянские кобеля, которых ночью выпускали на двор, вдруг тоже завыли. Федор поежился, и, поднявшись наверх, заглянул к сыновьям — те спали спокойно, Степан — положив щеку на свой альбом.

Федор улыбнулся и, осторожно вынув его, убрал в сундук.

Марья тоже сопела в колыбели — крепко, свернувшись в клубочек. Он перекрестил девочку, и, раздевшись, зевнув, устроился рядом с женой. Лиза повернулась, и, обняв его, прижавшись к нему всем телом, сказала: «Завтра спи, пожалуйста, до обеда, я детям велю, чтобы не будили тебя».

— Только если ты тоже никуда вскакивать не будешь, — рассмеялся Федор. «Покормить ее, — он кивнул на Марью, — отпущу, и все, поняла?».

Он уложил Лизу на спину, и, распуская каштановые косы, целуя ее везде, куда мог дотянуться, еще успел подумать: «Господи, уже и обратно через два дня. А ведь я так по ним скучаю, так скучаю».

Потом, когда Лиза, как была, обнаженная, потянулась за хныкающей Марьей, он устроил их обоих у себя в руках, и тихо сказал, глядя, как сосет ребенок: «Все будет хорошо, Лизавета.

Скоро все это закончится. Все будет хорошо».

Жена потерлась головой о его грудь и кивнула.

Он спал долго, обнимая Лизу, и, услышав стук в дверь опочивальни, открыв глаза, увидев яркое, полуденное солнце за окном, — помедлил одно мгновение. Потом он встал, и, услышав то, что ему прошептал старший сын, быстро одевшись, вышел во двор — надо было ехать в Кремль.

Ксения Борисовна Годунова подняла заплаканные, темные, красивые глаза, и, всхлипнув, перекрестившись, сказала: «Как же это будет-то теперь, матушка?».

Вдовствующая государыня, Марья Григорьевна Скуратова-Бельская, потрещала сухими пальцами, и, посмотрев на бледное лицо Ксении, проговорила: «А ты молись, дабы батюшка твой, Борис Федорович, в небесных чертогах упокоился, и дабы Господь мудрость твоему брату даровал — страной управлять».

Женщина пробежала рукой по алмазным пуговицам опашеня, и, поправив вдовий плат, подойдя к раскрытым ставням, посмотрела на пустой кремлевский двор.

— Как быстро, — подумала вдовствующая государыня. «С утра плохо себя почувствовал, потом кровь у него из носа пошла, а после обедни и преставился уже. Ах, Борис, Борис, на шестой десяток едва перевалил, и вот — нет тебя больше. А Федор ребенок еще, шестнадцати нет. И самозванец этот подметные письма рассылает, неровен, час, на Москву двинется».

Она перекрестилась и вздрогнула — низкая, изукрашенная золотом, резная дверь отворилась, и в палаты шагнул, пригнув голову, троюродный брат царя, Семен Никитич Годунов.

— Правое ухо царя, — кисло подумала Марья Григорьевна. «Борису он, конечно, предан был, а вот останется ли, верен сыну его?».

Семен Никитич оглядел женщин и коротко сказал: «Москва присягнула на верность царю Федору Борисовичу, вам, государыня Марья Григорьевна, и вам, царевна Ксения Борисовна».

Ксения, встав, — была она высокая, тонкая, с убранными под плат длинными, черными косами, — положила семипоклонный начал у икон.

— Государыня, — Семен Никитич указал глазами на боковую светелку.

— Иди, Ксеньюшка, — вздохнула Марья Григорьевна, — там Марья Петровна с дочкой, почитайте Евангелие за упокой души Бориса Федоровича.

Семен Годунов проводил девушку глазами, и, подойдя совсем близко к государыне, жестко спросил: «Вы зачем, из Лавры вернулись?».

Марья Григорьевна ахнула: «Так муж мой преставился, Семен Никитич, где ж это видано, чтобы вдова царя на похоронах слезы не лила?».

— Полили бы и обратно уехали, — Годунов подошел к окну. «А лучше бы, — губы боярина чуть искривились, — в Ярославль бы отправились, али на реку Шексну. Подальше отсюда, в общем».

— Вы же сказали, Семен Никитич, — темная бровь поднялась вверх, — что Москва нам на верность присягнула, так чего тут, — Марья Григорьевна обвела рукой палаты, — нам бояться?

Годунов раздул ноздри, и, сдерживаясь, тихо сказал:

— Как будто вы москвичей не знаете, государыня. Они ж как девка срамная, уж простите такие мои слова, — под того ложатся, кто сильнее, и у кого золота больше. Если там, — он указал на Красную площадь, — в набат забьют, и крови Годуновых возжаждут, — я вас, Марья Григорьевна, не защищу. Сами знаете, батюшку вашего, Григория Лукьяновича, не зря Малютой прозвали — не любили его на Москве. Да и вас не привечают.

Красивые губы Марьи Григорьевны изогнулись в презрительной усмешке:

— Никуда я от сына своего, законного царя Федора Борисовича, не уеду. Тако же и дочь моя.

А защитников у нас достанет, и без вашей помощи, Семен Никитич.

— Ну, смотрите, — Годунов, было, хотел выругаться, но остановил себя.

— Господи, ну и дура! — подумал он, кланяясь, выходя в темный, низкий коридор. «Ладно, сейчас Федор Петрович из-под Кром вернется, расскажет, что там с войсками. И так уже — говорят, что Болотников этот под самой Москвой бродит, а может, уже и в городе давно. Вот Федор Петрович умный человек — как царь преставился, сразу семью в ярославские вотчины отвез, от греха подальше».

— А муж ваш где, Марья Петровна? — спросила царевна, когда Аннушка прервалась, чтобы перелистать страницу Евангелия.

Леди Мэри Пули, вздохнула и поправила бархатную, простую кику: «С вашим братом, Ксения Борисовна, как батюшка ваш и велел».

Тонкая, маленькая, унизанная кольцами рука женщины, легла на длинные пальцы царевны, лазоревые глаза блеснули, и Марья Петровна тихо проговорила: «Вы не бойтесь, Ксения Борисовна, я, как при вас была все это время, так и останусь, не брошу вас».

Аннушка подняла серые, отцовские глаза и тихо спросила: «Дальше читать, ваше высочество?».

— Да ты и устала, бедная, — Ксения ласково потрепала ее по льняным косам. «Давай, вышивание принеси мое, а матушка продолжит, хорошо?».

Мэри приняла от дочери Евангелие и вдруг вспомнила, как ночью, после похорон Годунова, Роберт сказал ей: «Собирайся. Теодор семью на Волгу отправляет, с ними там будете, пока тут все закончится».

Мэри приподнялась на локте и твердо ответила: «Даже с места не сдвинусь, и не думай. Кто-то должен быть при Ксении, а ты этого делать не сможешь. И Энни без нас никуда не поедет, сам знаешь».

— Это точно, — вздохнул Роберт, и, обняв жену, поцеловав ее куда-то за ухо, внезапно рассмеялся: «Ты упрямая, я упрямый, ну какая еще у нас дочка могла получиться?».

— Вы, Марья Петровна, — потом ласково сказала Ксения, — поднимайтесь с Аннушкой в те палаты, что я вам показывала, царь Федор Борисович велел их вам выделить, чтобы и вы, и Роман Михайлович, всегда рядом были, мало ли что.

Девушка проводила глазами маленькую, стройную фигуру боярыни, и, перекрестившись, поцеловав страницу Евангелия, тихо сказала: «Господи, ну сделай же ты что-нибудь! Зачем ты батюшку от нас забрал, так быстро, кто теперь самозванца этого остановит, и так, вон, — выйди на улицы, — уже на каждом углу письма от него читают».

В дверь постучали, и Ксения, вытерев глаза, сказала: «Я сейчас».

Мать и Семен Годунов стояли на пороге. Ксения посмотрела на внезапно постаревшее, сделавшееся оплывшим лицо матери, и спросила: «Что случилось?».

— Выдь, гонец из-под Кром вернулся, — коротко приказала Марья Григорьевна.

Ксения шагнула в большую, с низкими, сводчатыми потолками, палату. Огромный мужчина стоял, тяжело привалившись к стене, потирая лицо.

— Простите, государыня, — выпрямился он. «Двое суток в седле был».

— Сие боярин Федор Петрович Воронцов-Вельяминов, — сухо сказала царица, — нехорошие вести он привез.

Мужчина поднял смертельно уставшие, голубые глаза, и сказал: «Воевода Петр Басманов переметнулся на сторону самозванца, тако же и войско, что с ним было. Дорога на Москву им открыта, — он помолчал и добавил: «Ну и в городе шумно, неспокойно, лучше бы уехать вам, пока время есть еще».

— Я сына своего не брошу, — упрямо ответила Марья Григорьевна, и отвернулась.

Ксения все смотрела на него, а потом, тихо, спросила: «Так все плохо, Федор Петрович?».

— Да уж не слишком хорошо, нет, — вздохнул он, и, низко поклонившись, попросил:

«Пойдемте, Семен Никитич, к царю, будем думать, что дальше-то нам предпринять».

Они ушли, а Ксения все стояла, глядя на закрывшуюся дверь, комкая на груди тонкий, прохладный, черный шелк.

— Дворню я отпустил, — кого в Ярославль с Лизаветой не отправил, тому велел в тверские вотчины ехать, — Федор обвел глазами пустую, запыленную трапезную, и, взяв холщовый ручник, вытерев грубые стаканы, разлил водку. «Уж не обессудь, зять — мужчина показал на стол, — окромя лука и соленых огурцов, ничего более нет».

Сэр Роберт выпил, и, хрустко откусив сразу половину огурца, заметил: «Я смотрю, коней ты тоже вывез».

— В подмосковной они, там тоже кое-кто из дворни спрятался, — Федор вздохнул. «Там место глухое, может, и не станут заглядывать. Где он сейчас?»

Сэр Роберт погладил светлую, короткую бороду: «Ходят слухи, что из Орла в Тулу отправился. Ну а войско его, во главе с князем Голицыным, на Москву идет».

Федор выругался. «Ну да, Васька Голицын перед тем, как на его сторону перебежать, связать себя велел — якобы в плен его взяли. Ох, зять, была бы моя воля, — я бы все там, — он кивнул в сторону Троицкой церкви, — колами уставил. Знаешь, как мы зимой народ вешали там, на юге, — на каждом дереве человек по десять. Сразу все забыли, как самозванца этого величают».

— Я вот что подумал, — медленно сказал сэр Роберт, — может, вывезти царя Федора отсюда?

Ну, и семью тоже, разумеется. Только вот разрешения на это нам никто не давал, а ждать — время потеряем.

Голубые глаза Федора Воронцова-Вельяминова вдруг, холодно заблестели. «Знаешь, зять, не всегда разрешения-то спрашивать надо. Ты попробуй, царь тебе доверяет, хотя, — он помолчал, — вон, Семен Годунов на коленях просил государыню с дочерью уехать, — отказались».

Сэр Роберт, молча, налил себе еще водки.

— Вот что, — наконец, сказал он, — я его отцу покойному обещал царевича не бросать, я его и не брошу. Все же, Теодор, это законный царь, не шваль какая-то, без рода и племени, которая эту страну Его Святейшеству продать собирается — с потрохами. И Мэри царевну не оставит.

Федор положил руку на саблю. «Ну что я тебе могу сказать? — вздохнул мужчина. «Что я отсюда не уеду, пока тут все не успокоится, — это ты и сам знаешь, дорогой зять. А с царем поговори все же — если он решится, то и сестра с матерью за ним поедут. Пойдем, — Федор поднялся, — провожу тебе до Кремля, не след одному по Москве-то ночью ходить, особливо сейчас.

На дворе сэр Роберт поднял голову вверх и подумал: «Какие звезды-то крупные. Совсем как тогда, зимой, после венчания нашего с Мэри. Мы же охотились целый день, а потом в поместье вернулись, там камин уже горел. Она взяла бутылку вина, этак на меня посмотрела, улыбаясь, и легла — прямо на ковер. Господи, следующим годом десять лет как женаты, — а каждую ночь все равно, что в первый раз».

— Ты чего улыбаешься? — подозрительно спросил Федор, открывая ворота.

— Да так, — сэр Роберт рассмеялся, — сестру твою люблю очень.

— Ну, дорогой мой, это видно, — Федор похлопал его по плечу. «Смотри, какая ночь теплая — а ведь в конце мая еще и заморозки могут ударить».

— И, правда, — сэр Роберт на мгновение остановился, — будто в Стамбуле. Но ты, наверно, и не помнишь ничего?

— Какое там, — махнул рукой Федор, — матушка бежала оттуда, мне еще трех лет не было. Я только с Венеции начал помнить что-то, знаешь, как приехал туда — ходил и узнавал все вокруг, даже удивительно, я ведь совсем еще ребенком там жил. Хорошо, что Тео нашлась, — вдруг сказал мужчина, — я ведь, — он задумался, — больше двадцати лет ее не видел.

Матушке, знаешь, лучше, когда Тео при ней, — Федор усмехнулся, — спокойней как-то.

Мужчины, — высокий, широкоплечий, и маленький, легкий, — пошли к пустой, огромной Красной площади. Чернобородый человек, который стоял, прислонившись к стене монастыря Воздвижения Креста Господня, незаметно отделился от нее, и, чуть улыбнувшись, тихо сказал себе под нос: «Вот оно, значит, как. Рахман-эфенди тут. И пан Теодор тоже. Ну что ж, — Болотников едва слышно свистнул, — посмотрим, как оно дальше будет».

— Ты вот что, — велел он тому, кто появился из-за угла, — посади тут кого-нибудь, — ну юродивого, не мне тебя учить, — пусть за усадьбой присматривают. Если что, сразу к нам, на Яузу бегите, ну, ты знаешь, где мы там обретаемся.

Человек кивнул и Болотников, что-то насвистывая, положив руку на саблю, пошел вниз по Чертольской улице — к Москве-реке.

Федор проводил глазами зятя, что скрылся за низенькими дверями кремлевского крыльца, и вздохнул: «Ох, Марья, Марья, упряма ведь — ровно матушка. Уехала бы в Ярославль с дочкой, Роберту все легче было бы, да и мне тоже. Хотя, конечно, Ксению она защитит, тут бояться нечего».

Он прислонился виском к резному столбику крыльца и заставил себя не думать о Ксении.

«Да, — вспомнил Федор, — как раз Басманов тогда к самозванцу перебежал, я из-под Кром приехал. У царя мы тогда долго просидели, я уж и с ног валился. Шел на улицу, и опять ее увидел — там, у женской половины».

— Федор Петрович, — тихо, не поднимая головы, позвала девушка. «Ну, что приговорили вы?».

Мужчина помолчал и Ксения вдруг, торопливо, сказала: «Вы не думайте, меня батюшка вместе с братом воспитывал, я о делах государственных тоже знаю, вы скажите, пожалуйста, а то здесь, — она оглянулась и указала на дверь своих палат, — мы же сидим и не знаем ничего.

Он подошел ближе, — от Ксении пахло ладаном. «Правильно, — подумал Федор, — она же на богомолье была, а потом Годунов преставился».

— Приговорили, что не будем к нему посылать никого, из Думы Боярской, и что, кто присягает ему — те законного царя враги, — жестко ответил Федор.

Ксения вскинула голову и тихо проговорила: «Сие правильно, спасибо вам, Федор Петрович». Девушка помолчала и спросила: «Вы же, наверное, есть хотите, да, столько в седле были?».

— Да мы у государя потрапезовали, — он рассмеялся. «Вот спать хочу — это да, с ног прямо валюсь».

Ксения вдруг повернула бронзовую ручку двери и, открыв ее, сказала: «Вот и спите. Там, в светелке, вам никто мешать не будет, а одежду вашу я велю постирать и починить. А вы спите, пожалуйста».

— Да, — смешливо подумал Федор, — я тогда сутки, что ли, проспал. А когда проснулся — все было на сундуке сложено, чистое, и сухое, и обед рядом стоял — на подносе.

Он вскинул голову и посмотрел на темные, закрытые ставнями, окна женской половины. Где-то, — Федор прищурился, — горела единая свеча.

— Забудь, — жестко сказал он себе, — кроме Лизаветы, никого тебе не надо. Забудь, Федор.

Он постоял еще немного, глядя на парящий в небе, над стенами Кремля, купол Троицкой церкви, на луну, плывущую в черном, усеянном звездами небе, и уже, было, собрался уходить, как услышал сзади шепот: «Федор Петрович?»

Он обернулся и увидел рядом с собой темные глаза Ксении. «Как вода, — подумал Федор, — странно, темные, а прозрачные. Да, правильно, я же видел ее — когда в Милан ездил. Синьор да Винчи написал этот портрет, любовницы герцога Сфорца, она еще горностая на руках держит. Одно лицо».

Ксения была высокой — но все равно, — еле доставала головой до его плеча. Он поклонился и сказал: «Поздно уже, Ксения Борисовна, идите почивать себе с Богом».

— Как тихо, Федор Петрович, — вздохнула она, глядя на кремлевский двор. «Что дальше-то с нами будет?».

— Вам бы уехать, с матушкой, — ответил он, вдыхая запах ладана, — тонкий, едва уловимый.

«Правильно вам Семен Никитич советовал, — в Лавру, а лучше — на Волгу. Я жену свою с детьми в наши ярославские вотчины отправил».

В углу тонкого рта появилась морщинка, и Федор подумал: «Да, ей ведь двадцать три уже».

Ксения сцепила длинные, унизанные перстнями пальцы и холодно проговорила: «Я от брата никуда не двинусь. Ежели что с царем случится, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни, — то мне на престоле сидеть, тако же и супругу моему. Из Москвы мне бежать не пристало, Федор Петрович. Спокойной ночи, — чуть поклонилась она, и Федор, услышав звук засова, что опустился на дверь, — горько усмехнулся.

«Нельзя, — сказал себе он, выходя через Фроловские ворота на Красную площадь. Но, уже оказавшись на дворе усадьбы, он посмотрел в сторону Кремля, и, опустившись на крепкую, своими руками срубленную ступеньку крыльца, вдруг подумал: «Со мной бы она уехала, конечно. Куда угодно уехала бы. Но и Лизу я бросать не могу, нет. Господи, — Федор даже улыбнулся, — ну почему так?», — он потянулся и понял, как смертельно, до самых костей устал за эти дни.

— Пойду, посплю, — Федор поднялся. «К царю, завтра только обедню стоять, а потом должны те люди вернуться, что Семен Никитич в тайности в Тулу посылал, в его стан — посмотрим, что там у него происходит. Хотя, — он еще раз вслушался в молчаливую, затаившуюся Москву, — вон, по серпуховской дороге уже бежит кое-кто, торопится — присягу на верность принимать».

Он зевнул, и, добавив крепкое словцо, — закрыл за собой двери терема.

— Марья Петровна, — Ксения просунула голову в палаты. «Не спите вы?».

Боярыня, сидевшая в большом, обитом парчой кресле, у едва тлеющей углями печи, — встала и поклонилась. Была она в лазоревом, расшитом серебром летнике и бархатной душегрее, белокурые косы спускались на стройную спину.

— Да нет, Ксения Борисовна, — тонкие губы леди Мэри чуть улыбнулись, — Аннушка почивает уже, тако же и муж мой, а я вот, — она махнула головой в сторону окна, — все улечься не могу, уж больно тихо на дворе, непривычно.

— Да, — Ксения уселась в кресло напротив и скинула сафьяновые туфли, подобрав под себя ноги, — я вот тоже, подышать на двор выходила». Девушка подперла кулаком округлый подбородок и сказала, глядя на огонь: «Как жених мой умер, я думала, вы обратно в Данию уедете, Марья Петровна, что вам тут, на Москве, не ваша же это земля».

Мэри улыбнулась про себя и, потянувшись, взяла теплую руку Ксении: «Ах, ваше высочество, — сказала женщина, — да разве в том дело, где кто родился? Люди тут хорошие, вот вы, например…

Ксения, покраснела и что-то пробормотала.

— Хорошие, хорошие, — продолжила Мэри. «И семье моей тут нравится, так, что вы не бойтесь — мы с вами останемся. А как самозванца этого разобьем, замуж выйдете, в Европе еще принцев достанет, не бойтесь», — женщина рассмеялась.

— А вы замуж по любви выходили? — все еще краснея, спросила Ксения и тут же спохватилась: «Простите, Марья Петровна, не след о таком-то спрашивать».

— Отчего ж не след? — та все улыбалась, — мимолетно, нежно. «По очень большой любви, Ксения Борисовна. Мужа своего я люблю до сих пор, и всегда любить буду, — пока живы мы».

Девушка помолчала и спросила: «Помните, вы мне переводили повесть эту, из итальянской жизни, о влюбленных, чьи родители враждовали?».

Боярыня кивнула и внимательно посмотрела на горящие щеки Ксении. «Бывает же так, — продолжила девушка, — что любишь человека, и знаешь — нельзя это, грех такая любовь, а все равно — любишь?».

— Так сердцу-то не прикажешь, Ксения Борисовна, — мягко ответила боярыня.

Девушка помолчала и, встряхнув косами, решительно сказала: «Нельзя сие. Ну, — Ксения вздохнула, — значит, так тому и быть».

Она отвернулась и Мэри увидела, как чуть вздрагивают стройные, покрытые душегреей плечи.

— Ну не надо, ваше высочество, — женщина встала и обняла царевну. «Ну, скажите, вам же легче станет, — может, ничего греховного и нет в этом?».

— Женат он, — едва слышно шепнула Ксения, и, найдя руку боярыни, прижалась к ней мокрой щекой. «Ах, Марья Петровна, а я бы ведь за ним — куда угодно пошла, оставила бы и царский венец, и почести, и трон московский, — только бы вместе быть. Да нельзя, нельзя, не судьба нам, знать, — она тихо плакала, чуть раскачиваясь, а женщина все гладила ее по голове.

Болотников вытянулся на соломе, и посмотрел вверх — подвал был низким, сводчатым, на потолке висели капли воды.

— Сыро, но безопасно, — подумал он. «Молодец князь Масальский, на усадьбу к нему соваться не след, да и пробыть нам тут — с неделю, не больше. Завтра на Красной площади грамоту от истинного государя читать будут, а потом кликнем народ Годуновых резать. Ну, а как суку эту, с отродьем ее, удавим, так останется только ворота царю открыть. Жалко, что Ксению велели не трогать, а так я бы потешился, хоша и вражеское семя, но, говорят, девка красивая. Ну да ладно.

— А вот с Рахманом-эфенди надо покончить, — Болотников улыбнулся, — что бы он тут ни делал, а человек опасный. Я бы еще с паном Теодором, конечно, по-свойски поболтал, узнал бы, где жена его сейчас, но это, видно, на потом отложить придется. Ничего, подожду, — он закинул руки за голову и вдруг поежился: «Тихо-то как вокруг, даже собаки не лают».

Мужчина вдруг поднялся и вышел из подвала — Яуза текла мимо, узкая, серебряная, и на том берегу белой громадой возвышались стены Андроникова монастыря. Ночь была теплой, томной, и Болотников, посмотрев на юг, туда, где за Москвой-рекой простиралось бескрайняя, с редкими огоньками, черная равнина, прошептал: «Ну, недолго осталось».

— Милый, а что там читают-то? — торговец выглянул из-за лотка и поймал за рукав мальчишку, что бежал мимо, вниз по Красной площади, к Троицкой церкви.

— Грамоту царя-батюшки законного, Димитрия Иоанновича! — крикнул парень. Торговец ахнул, и, быстро прибрав товар, тоже поспешил туда, где толпа уже подступала к самому Лобному месту.

Федор Воронцов-Вельяминов, — в простой рубашке, невидном кафтане, — только рукоять сабли, изукрашенная алмазами, сверкала под утренним, жарким солнцем начала лета, приставил ладонь к глазам и чуть присвистнул.

В голубом, высоком небе, вокруг золотых куполов вились, каркали вороны. Федор оглянулся и увидел, как сверху, с Воздвиженки, и с Китай-города на площадь стекаются люди.

— Кто это там? — прищурился Федор. «Ах, Пушкин и Плещеев, шваль худородная. И казаки вокруг, как бы, не две сотни. Да, — мужчина, было, засучил рукав, но опомнился, — этих мы перехватить не успели. Ишь, как Гаврила Григорьевич надрывается, видать не понравилось ему воеводой в Пелыме сидеть, под самозванцем кормление лучше выходит. Ладно, слушать там нечего, надо делом заняться, — он надвинул шапку на глаза и быстрым шагом пошел к Боровицкой башне.

Внутри, на Конюшенном дворе, царила суматоха — царские сундуки грузили второпях, кое-как, Семен Никитич Годунов, с плетью за поясом, сорванным голосом кричал: «Выносите все, ничего им не оставляйте».

— В Лавру вы не уедете, — тряхнув его за плечо, сказал Федор.

— Там, — он показал себе через плечо, — все улицы народом запружены, возки остановят, всех вытащат, и на части разорвут. Бросьте вы все это, — он показал на валяющийся в луже отрез бархата, — выводите царя и семью, и везите их в усадьбу Годуновых. Запритесь там, эти, — он кивнул в сторону Красной площади, — первым делом к винным погребам бросятся, может, спьяну и не станут искать вас.

Годунов кивнул и тихо спросил: «А вы куда, Федор Петрович?».

— У меня тут дело одно осталось, — он помолчал, — а потом посмотрим. Сами понимаете, Семен Никитич, не с руки мне сейчас по Москве-то гулять, уж больно заметен я. Как успокоится все, попробуйте их в Лавру отправить, может, ночью и удастся.

Зятя он нашел в оружейной, — сэр Роберт проверял пищали.

— Возьми себе одну, — обернулся мужчина.

Федор взвесил на руке красивый пистолет немецкой работы, и, сунув его за пояс, спросил:

«Как царь?».

— Бельский на него наседает, чтобы гонцов от Боярской думы в Тулу отправить, — сэр Роберт внезапно выругался. «Как будто это что-то изменит».

Низенькая дверь отворилась, и леди Мэри, тяжело дыша, сказала: «Там уже ворота Фроловской башни трещат, выезжать отсюда надо».

Федор наклонился и поцеловал сестру в лоб. «Вы вот, что, — сказал он, — если все же удастся уехать, сидите в Лавре, а еще лучше — в Ярославль их отвезите».

Мэри перекрестила его и спросила: «Ты Шуйского искать будешь?».

Брат усмехнулся. «Хоть и его невеста во время оно ко мне сбежала, однако князь Василий Иванович человек умный, зла на меня держать не стал. Да и воевал он хорошо. Ладно, — он высунулся в окно оружейной, — и правда, они сейчас уже во дворце будут, вон, на Троицкой церкви все колокола звонят.

Энни, — в простом, невидном сарафане, — ждала родителей в коридоре. Федор погладил племянницу по белокурым косам, и сказал: «Ты не бойся ничего, милая».

Девочка серьезно кивнула и ушла вниз, во двор, — держась за руку матери.

— Все, — Федор подтолкнул сэра Роберта, — на Воздвиженку не ходи, да и от нее, сегодня, наверное, и не останется ничего. Тот кабак у ручья, на Чертольской улице, — помнишь?

Целовальник будет знать, — где я.

Зять кивнул, и вдруг, перекрестив Федора, сказал: «Храни тебя Господь».

Воронцов-Вельяминов прислушался: «Вон, стрельцы уже и оружие бросили, ворота им открыли. Быстро, чтобы духу вашего здесь не было!»

Зять сбежал по узкой каменной лестнице, а Федор, оглядев стены, выбрав себе еще и кинжал, — посмотрел во двор. Возков уже не было, только сундуки громоздились у стен дворца, и откуда-то из-за кремлевской стены доносилось лошадиное ржание.

Федор немного подождал, — на Красной площади все били в набат, а потом, выскользнув из ворот, пошел к Москве-реке.

— Да, — Болотников потянулся за флягой с водкой, — хорошо Москва погуляла, вон, трупы до сих пор на Красной площади валяются.

Кнзяь Масальский-Рубец вытер жирные губы и отрезал себе еще кусок поросенка.

— Еще не конец, — сказал он хмуро, пережевывая мясо, — как бы эти, — он выматерился, — в Лавру не сбежали. С Богданом Яковлевичем Бельским я встречался, — он выплюнул на стол хрящ, — посольство Воротынского государь к руке не допустил, поздно приехали, — кривые зубы Рубца выпятились в усмешке. «Сейчас там, в Туле, Мстиславский со вторым посольством, присягать государю будет. В общем, кончать с этой сучкой надо, Димитрий Иоаннович уже и на Москву хочет двинуться».

— Ну да, — Болотников рыгнул, — вон уже, и Борькино тело из Архангельского собора вынесли, лежит там, на булыжнике, кто ни пройдет мимо — плюнуть не преминет.

— Государь велел потом его, с отродьем, на кладбище при Варсонофьевском монастыре зарыть, — Рубец тоже выпил водки. «Ну, там самоубийц хоронят, и тех, кого на улице нашли».

— Самое им там место, — отозвался Болотников, — мы же народу скажем, что семья его ядом себя опоила, как раз и похоронят без отпевания.

— А что Воронцов-Вельяминов? — внезапно спросил Рубец. «Сам знаешь, государь его голову на помосте у Троицкой церкви видеть хочет».

— Пропал, как сквозь землю провалился, — Болотников выматерился. «В усадьбе городской нет его, там хоть шаром покати, все, сука, вывез, ну и с того времени, как Пушкин с Плещеевым грамоту читали, не видел его никто».

— Ты вот что, — Рубец потрещал толстыми пальцами, — государь Ксению эту велел не трогать, сам знаешь.

Болотников усмехнулся. «Да уж не трону, князь, разве ж я супротив желаний государя идти буду?».

— Это хорошо, — медленно сказал Рубец. «Потом сюда, на усадьбу мою, ее привезем — пусть государя ждет, а он уж решит, что с ней делать. Ну а бабы, кои при ней, — про тех Димитрий Иоаннович ничего не говорил, то забота наша».

Болотников погладил черную бороду и, помолчав, проговорил: «Не нравится мне, Василий Иванович, что Воронцов-Вельяминов этот сбежал, ох как не нравится. Я еще в Самборе думал — непростой он человек».

— Ничего, — Рубец поднялся, — на колу они все орут одинаково, Иван Исаевич, — что простые, что непростые.

Князь ушел, а Болотников, оглядев грязный, в объедках стол, достав кинжал, попробовал его на ногте и тихо сказал: «Ну, сие дело не мое, коли пока пани Марина сюда приедет, он и голову свою сложит. Только перед этим он мне расскажет кое-что, конечно».

Царь Федор Борисович принял от Богдана Бельского запечатанную грамоту, и, быстро просмотрев ее, вздернув черноволосую голову, сказал: «В монахи я постригаться не собираюсь, так пусть ему, — юноша мотнул головой куда-то на юг, — и передадут».

Сэр Роберт, что стоял у окна усадьбы Годуновых, внезапно вспомнил изящный, четкий почерк тещи: «Что Бельский и Годунов царя Ивана убили — в этом, дорогой мой зять, сомнений нет. Борис Федорович меня ведь в Углич не только за тем отправил, чтобы потом, если нужда придет, в смерти царевича обвинить, но и потому, что боялся — выпусти он меня с Москвы, расскажу я, что на самом-то деле с Иваном случилось».

Он потом бросил письмо в камин их гостиной, еще там, в Копенгагене, и, подождав, пока бумага не рассыплется в черные, легкие хлопья, — поворошил их кочергой.

Роберт посмотрел на юношу, — тот стоял, выпрямившись, в парчовом, богатом кафтане и на его белых щеках горели красные пятна.

— Совсем мальчик, — вдруг, горько подумал Роберт. «Как это он сказал, когда с похорон отца вернулся: «Я ведь и не думал, Роман Михайлович, что так быстро придется царский венец надевать. Справлюсь ли, один Господь ведает».

Роберт искоса посмотрел на обрюзгшее, тяжелое лицо Бельского, и, разозлившись, сказал себе: «То отец, а то сын. Федор не виноват, что Борис Годунов по трупам на ступени трона взобрался».

Когда Богдан Яковлевич ушел, Роберт тихо сказал: «Ваше величество, давайте я вас сегодня ночью из Москвы вывезу. Правда, коли вы, законный царь, в Ярославле окажетесь, там легче будет народное ополчение собирать, чтобы самозванца отсюда выбить. Помните же, рассказывал я вам — так многие монархи делали, стыдного в этом нет ничего».

Федор вздохнул, и, перекрестившись, сказал: «Пойду к матушке и Ксении, велю им складываться, а вы, Роман Михайлович, найдите дядю моего — пусть возок готовят, самый невидный».

— Хорошо, — подумал сэр Роберт, проводив глазами царя, — вроде тихо на улицах, народ не проспался еще. Нам бы до Лавры доехать, там все легче будет.

Он прошел к себе в комнаты — Энни сидела у окна, грустно глядя на улицу. «Батюшка! — обрадовалась девочка, — а мама с ее высочеством и матерью царя, читает им. А когда нам на улицу можно будет выйти, а то скучно тут, — девочка потерлась головой о руку отца.

— Да мы сегодня ночью и уедем, милая, — улыбнулся сэр Роберт. «Ты вот что, пока матушка занята — сложи вещи — много не бери, только самое простое».

Энни кивнула и серьезно сказала: «У меня кинжал есть, его величество мне подарил, как еще в Кремле были. Смотри, — она порылась в своем сундучке, и показала отцу маленький дамасский клинок.

— Ну, его тоже уложи, — велел сэр Роберт, и, присев, глядя в серые глаза, сказал: «Мне сейчас надо уйти, милая, но я вернусь, скоро».

— Обещаешь? — Энни вдруг обняла его за шею, — сильно.

— Обещаю, — ответил сэр Роберт.

Выйдя из усадьбы Годуновых, он мимолетно подумал: «Может, стоило бы Энни отправить?

Нет, нет, она Москву плохо знает, заблудилась бы еще. Да я и быстро, вниз по ручью и обратно».

Зеленоватые, томные сумерки царили над городом, звонили колокола церквей, и Роберт, пробираясь по чуть подгнившим мосткам, что были положены вдоль ручья, подумал:

«Хорошо на Москве. Ну, дай Бог, и успокоится все вскоре. Хотя, — он невольно вздохнул, — сколько у нас там Йорки с Ланкастерами враждовали? Долго. Даже предку моему кто-то из них голову отрубил, уж и не вспомню сейчас — кто».

Он усмехнулся, и, увидел ниже по течению ручья кабак — деревянная, изящная галерея была переброшена с одного берега на другой, и Роберт, остановившись на мгновение, полюбовался ей.

— Ох, Теодор, Теодор, — пробормотал он, — так вот что ты прошлой осенью строил, еще шутил, что, мол, отвык топор в руках держать.

Целовальник, — низенький, с чуть заметной сединой, дремал за стойкой. Роберт с порога заметил, что один глаз у мужчины приоткрыт.

— До Немецкой слободы путь неблизкий, — заметил целовальник, так и не открывая второй глаз, — да и опасно нынче на улице.

— Ничего, — ответил Роберт, — с пищалью и саблей не страшно, мил человек.

— Никифор Григорьевич меня зовут, — буркнул целовальник, и, не спрашивая, налил Роберту стакан водки. «Он мне вас описывал, боярин, вы пейте, я его позову».

Федор приоткрыл пестрядинную занавеску, и, кивнув головой наверх, велел: «Пойдем».

Маленькое окошко выходило прямо на ручей, и Воронцов-Вельяминов улыбнулся: «Если тут кто-то появится, легко выпрыгнуть будет. Да и Москву я всю еще мальчишкой обегал, уйду от них. Что там у вас?».

Выслушав зятя, Федор удобно устроился на лавке и задумался.

— Хорошо, — наконец сказал он. «Ты вот что, — Марью Григорьевну и Ксению в Ярославль не тащи, в Лавре оставь. Я, как Шуйского дождусь, сам их оттуда заберу, и на Волгу привезу. Ну и начинайте там, — мужчина махнул рукой на улицу, — народ поднимать, чтобы к следующему лету мы этих мерзавцев уже выбили отсюда».

Роберт внимательно посмотрел на зятя, и заметил, что тот чуть покраснел.

— А Шуйский где? — спросил он.

— Под Тулой, с отрядом своим бродит, — Федор выпил. «Братья его, сам знаешь, самозванцу присягнули. Ну, ничего, я к нему надежного человека отправил, скоро князь тут будет, попробуем город-то растревожить — авось и получится».

— Ты вот что, — Федор помолчал, и протянул зятю сложенную грамоту, — Ксении Борисовне передай сие, в тайности. Я тут о Лавре ее предупреждаю, чтобы не сомневались они, не боялись. Ну, с Богом, езжайте, — мужчины обнялись и Роберт ушел.

Федор высунулся в окно, и посмотрел на золотистый закат. На соборе Зачатия святой Анны бил колокол — гулко, размеренно. Опускаясь на широкую, чуть затрещавшую под его тяжестью лавку, он смешливо подумал:

— Ксению бы сюда, под бок. Забрать бы ее с усадьбы, прямо сейчас, хоть бы одну ночь вместе побыли. А потом что? Я тут головой рискую, незачем ее во все это тащить. Пусть в Лавре сидит, успею ее своей сделать, — он привалился головой к бревенчатой стене и выругался сквозь зубы. «И угораздило же тебя, Федор Петрович, на старости лет, а?».

Он заставил себя не вспоминать Ксению и, потянувшись за чернильницей и пером, стал писать. Закончив, он перечитал, и сказал: «Неплохо получилось. Коротко и ясно. Сейчас сядем с Никифором Григорьевичем, хоша с пять десятков перебелим, и пусть мальчишки его до рассвета по округе разбросают. Не одному пану царевичу, — Федор выматерился, — подметные письма составлять».

Он плеснул в лицо водой, пригладил рыжие кудри, и, натянув кафтан, — спустился вниз.

— Жив, значит, Федор Петрович? — тихо спросила Ксения, стоя на крыльце усадьбы Годуновых. «Вы же к нему ходили, да?»

— Жив, и здоров, — Роберт рассмеялся, — однако же, не след, ваше высочество, о сем говорить кому-то. Ну, да и не скажете вы. Вот, он вам насчет Лавры пишет, потом сожгите, пожалуйста».

Ксения Годунова приняла грамоту и, поклонившись, сказала: «Мы уж и собрались, Роман Михайлович, дядя велел лошадей закладывать».

— Хорошо, — улыбнулся Роберт, и, посмотрев на ночное небо, подумал: «Опять тихо как вокруг, не нравится мне это. Господи, только бы до Лавры доехать без неприятностей».

Он ушел, а Ксения, взбежав к себе в светелку, наложив на дверь засов, при свете единой свечи развернула записку. Девушка вдруг прижала ладонь к сарафану — сердце бешено колотилось, она едва дышала.

— Милая моя Ксения! — прочла она, и вдруг, почувствовала, как по ее щекам текут слезы.

«Милая моя Ксения!», — повторила девушка, и пробормотала: «Господи, да за что мне счастье такое!».

«Езжай с матушкой в Лавру и ничего не бойся. Как я дела на Москве закончу, я вас оттуда заберу, и отправимся в Ярославль. Что потом случится, — один Господь ведает, — тут перо остановилось, — но помни, — продолжил он, — мне без тебя — не жить. Как разобьем самозванца, так и будем думать, что дальше делать, а пока — жди меня, я за тобой вернусь.

Вечно твой, Федор».

«Мне без тебя не жить, — прошептала Ксения и, перекрестившись, сказала: «Спасибо тебе, Господи».

Она, было, хотела спрятать грамоту в шелковый мешочек, что висел рядом с нательным крестом, но потом строго одернула себя: «Нельзя! А если в чужие руки попадет? Не след никому знать, что он на Москве остался».

Девушка поднесла бумагу к свече, и, растоптав серые хлопья по полу, — быстро сбежала вниз.

Рубец свесил голову с крыши дома, что стоял напротив усадьбы Годуновых, и, оглядевшись, сказал Болотникову:

— Все же молодец ты, что юродивого в этой церковке напротив, посадил. Да я и сам слышу — у них там коней закладывают. Давайте уже, к воротам, что ли, как раз они их откроют — мы и зайдем. И помни — Годуновых только руками душить, а с остальными, — князь рассмеялся, — что хотите, то и делайте.

— Сделаем, — сказал себе Болотников, спускаясь по веревке с крыши, — и я еще Рахмана-эфенди поспрашиваю, куда он ходил по вечерней прохладе.

Ворота распахнули изнутри, и несколько десятков вооруженных человек обступили два невидных возка.

— Мама, — тихо спросила Энни, увидев, как распрягают их лошадей, — что это за люди?

Леди Мэри искоса взглянула на двор и, бросив один взгляд в сторону Ксении, на бледное, с расширившимися глазами лицо, спокойно сказала: «Я тут, рядом, ваше высочество».

Женщина увидела, как дочь тянется за своим сундучком и велела: «Достань кинжал, Аннушка, но спрячь его, и никому не показывай».

На дворе трещали факелы, и было тихо, — так тихо, что слышно было, как хрипит от боли кто-то из раненых холопов Годуновых.

— Это князь Масальский, — Ксения на мгновение взглянула в окошко. «Тот, что в прошлом году самозванцу Путивль сдал. Марья Петровна, что же с нами будет-то? — темные глаза Ксении набухли слезами и девушка подумала: «А Федор? Даже если сбежать удастся, где его искать теперь? Роман Михайлович ведь не сказал мне, где они виделись».

Леди Мэри достала изящный, по женской руке сделанный пистолет, и, проверив порох, тихо ответила: «Что будет, о том, ваше высочество, один Господь ведает, но я нас защитить сумею».

Масальский рывком открыл дверь возка и грубо велел: «А ну вылезайте!». Во втором возке было тихо, и он приказал: «Окружите его, и никому не давайте выходить».

— Пропустите законного царя московского — высоким, ломким голосом сказал Федор Борисович. «Пропустите, и я вам сохраню жизнь».

Рубец выругался и ответил: «Всякое отродье Борькино еще указывать нам будет». Марья Григорьевна только часто, с перерывами, глубоко дышала. Роберт, что сидел в глубине, бросил один взгляд на двор и подумал: «Плохо дело, их тут два десятка, по меньшей мере, с оружием. Да, боятся они пожилой женщины, подростка и девушки, как я посмотрю. Ну, может, и прорвемся».

Он наклонился к Семену Годунову и неслышно шепнул ему: «Стреляйте, Семен Никитич».

Энни услышала звуки выстрелов и крикнула: «Там папа! Матушка, там же папа!». Девочка попыталась выбраться из возка, но дверь была наглухо закрыта — снаружи. Энни заколотила в нее кулачками: «Выпустите нас!».

— Марья Петровна, — тихо, как во сне, сказала Ксения. «Смотрите».

Огромные факелы шипели, трещали, и леди Мэри увидела, как выволакивают из возка царицу и ее сына.

— Кончайте с ними! — зло велел Рубец, зажимая руку, из которой лилась кровь — черная, тягучая.

— Матушка! — сорванным голосом крикнула Ксения. Марья Григорьевна прижала к себе сына, и, выпрямившись, сказала: «Стреляйте уже, что вы тянете-то».

Один из нападающих, было, хотел сбить ее с ног, но, покачнувшись, упал — пуля вонзилась ему прямо в глаз.

— А ну уберите руки, — раздался холодный голос и сэр Роберт, вытирая рукавом кафтана, кровь с лица, — вышел из возка, поддерживая одной рукой раненого Семена Годунова.

— Взять их! — велел Масальский, но высокий, чернобородый мужчина, чуть усмехнувшись, остановил его: «Нет, князь, с этим, — он кивнул на сэра Роберта, — я сам разберусь».

Роберт осторожно опустил стонущего Годунова на землю, и, выпрямившись, сказал: «Вот, значит, где встретились, Иван».

— Встретились, Рахман-эфенди, — кивнул Болотников и тут же зашипел от боли, едва отклонившись от удара сабли — одним быстрым, незаметным движением сэр Роберт рассек ему плечо.

— Взять, — повторил Масальский, и Роберт успел еще подумать: «Черт, ну если бы на день раньше мы уехали. Только бы девочки этого не видели, не надо им на такое смотреть».

Он сунул за пояс пустой, бесполезный пистолет, и вынул саблю.

Трое оторвали Марью Григорьевну от Федора, и, поставив женщину на колени, навалившись сзади, — задушили. Юноша услышал предсмертный хрип матери, и, достав оружие, обернувшись, глядя на мертвое, с выпученными глазами лицо — поднял клинок.

Ксения, не отрываясь, смотрела в окно возка. Мэри прижала к себе Энни, и, стерев с ее лица слезы, тихо сказала: «Не надо, доченька, не бойся, пожалуйста».

Масальский зло ударил ногой израненный труп царя, и, выматерившись, сплюнул ему в лицо: «Ладно, оденем, не видно будет. Поехали, и так тут слишком долго проболтались. В тот возок трупы киньте, к бабам».

Болотников посмотрел на сэра Роберта, и, наклонившись к избитому лицу, тихо проговорил:

«А мы с вами, Рахман-эфенди, потолкуем еще, на усадьбе у князя».

Рассеченные, окровавленные губы чуть улыбнулись, и Болотников услышал шепот: «Гори в аду, Иван».

Он от души хлестнул мужчину по щеке, и тот потерял сознание.

Дверь возка открылась, и Мэри, наведя на нее пистолет, твердо сказала: «Не смейте нас трогать».

— Не тронем, — ухмыльнулся Масальский, и, махнув рукой, велел: «Сюда их кидайте».

Ксения увидела труп матери — со сломанной шеей, в окровавленном, промокшем от мочи сарафане, и, засунув пальцы в рот, раскачиваясь, завыла — громко. «Не надо, не надо, ваше высочество, — Мэри прижала ее голову к своей груди, — не надо, прошу вас».

Энни подобрала ноги, глядя огромными, серыми глазами на изрубленное саблей тело царя.

«Мама, — спросила девочка тихо, — а где папа?».

— Не знаю, милая, — неслышно ответила леди Мэри.

Девочка проснулась рано утром и огляделась — мать, и ее высочество еще спали, измученно вздрагивая. Комната была маленькой, голой — одни стены да две широкие лавки. Энни посмотрела на дверь и вспомнила, как ночью князь Масальский, запирая ее на висячий замок, опуская засов, сказал: «Тут безопасно, — издевательски добавив: «Царевна».

Небольшое окошко, — светелка была на первом, высоком этаже, — выходило во двор. Энни приоткрыла ставни и отшатнулась — прямо перед ней было мертвое, покрытое засохшей кровью лицо отца. На месте одного глаза была черная, обожженная, тягучая масса, горло было перерезано — от уха до уха и Энни заметила деревянное острие кола, которое было видно в уже покрытой мухами ране.

Ворона села ему на голову, и, примерившись, погрузив клюв в глазницу, вырвав оставшийся глаз, хлопая крыльями — стала расклевывать щеку.

Энни почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, и тихо, едва слышно, позвала:

«Мама!».

Леди Мэри, сразу же оказавшись рядом, спрятала голову дочери у себя в руках, и, слушая ее сдавленные рыдания, сухими глазами глядя на Роберта — молчала. Стаи птиц, каркая, кружились над уставленным колами двором усадьбы.

Князь Шуйский, в запыленном, испачканном, простом армяке, наклонив голову, шагнул в крохотную светелку.

— Смотри-ка, — подумал Федор, — хоть ему и на шестой десяток, а седины нет почти. Хотя лицо, конечно, — краше в гроб кладут.

Василий Иванович, не здороваясь, присел на лавку и налил себе водки.

— Пироги свежие, — вздохнул Воронцов-Вельяминов, — с рыбой, ешьте. Что там? — он кивнул головой в сторону улицы.

Шуйский выпил, и, закрыв глаза, тяжело прислонившись к стене, вдохнул прохладный, рассветный воздух, что поднимался от ручья.

— Там, Федор Петрович, — наконец, ответил он, — самозванец уже в селе Коломенском. Шатры раскинул, пиры устраивает, ну, и, конечно, хлеб-соль ему несут, кто в Тулу не успел приехать. Бориса Федоровича с семьей вчера на кладбище при Варсонофьевском монастыре зарыли — ночью, тайно.

Князь внезапно улыбнулся и продолжил: «А подметные письма ваши народ читает, вон, по Красной площади пройдите, из рук в руки их передают. Что с людьми у нас?»

— Есть кое-кто, — Федор усмехнулся. «Уж не обессудьте, Василий Иванович, не все бояре-то, сами помните, чем я во время оно занимался. Ну, остались у меня знакомства кое-какие».

— Да все равно, — Шуйский отломил половину пирога, и, прожевав, сказал:

— У вас, в подмосковной усадьбе, все тихо. Коней мы там оставили, дальше пешком шли, вряд ли, — он смешливо показал на свое заросшее бородой до глаз лицо, — меня бы узнал кто-нибудь. А вот вам, — он окинул взглядом Воронцова-Вельяминова, — на улицу не след выходить, больно вы человек заметный.

— Масальский за вдовствующей государыней Марией Федоровной поехал, говорят — тихо проговорил Федор.

— Да она совсем помешалась, — махнул рукой Шуйский, — ей вас покажи, — она вас своим сыном признает. А что это за колы у Троицкой церкви стоят, с трупами?

Федор вспомнил исклеванное птицами до костей лицо зятя, — он пришел на Красную площадь перед рассветом, когда Москва еще спала, и потом, найдя какую-то захолустную церквушку, поставив свечку, долго стоял на коленях перед образом Спаса, — и, чуть дернув щекой, ответил: «То люди, что с царем Федором Борисовичем погибли, защищая его. А Семен Никитич Годунов, говорят, в Разбойном приказе умер, пытали его, раненого».

Шуйский помолчал и спросил: «Ксения Борисовна где?».

— С той ночи пропала, — почти неслышно ответил Федор, и, вздохнув, чуть не добавил: «Тако же и сестра моя, и племянница».

Князь потрещал грязными, с обломанными ногтями, пальцами, и вдруг сказал: «Лучше бы ей постричься было, как этот, брат короля датского, жених ее, умер».

Федор вдруг отодвинул бутылку с водкой и жестко сказал:

— Вот что, Василий Иванович. О том, кто на престол царей московских сядет, мы начнем думать, опосля того, как голова самозванца с плахи покатится. А пока — Ксения Борисовна, коли жива она, дай Бог ей здоровья, — мужчина перекрестился, — законная наследница трона.

— Сами помните, — Воронцов-Вельяминов усмехнулся, — как вы Борису Федоровичу помогали державой завладеть, а царевна Ксения — дочь его, не кто-нибудь.

Шуйский побагровел.

— Было б у вас больше ума, — вздохнул Федор, — ничего бы этого не было. А что Борису Федоровичу царствовать хотелось — так посмотрите, чем все это закончилось — колами у церкви Троицкой, и страной, которую сейчас всякое отрепье разворовывать будет. Так что пока руки к Москве не протягивайте, не надо, мой вам совет.

Князь, было, хотел что-то ответить, но сдержался.

— Помыться можно тут? — мрачно спросил Шуйский. «А то мы вторую неделю в канавах ночуем, хорошо еще, что лето на дворе».

— Мойтесь, — Федор показал на занавеску, что разделяла светелки, — у Никифора Григорьевича одежда есть, он краденое скупает. Если вам девка потребуется, скажите ему, на ночь пришлет кого-нибудь. И приходите, — Федор прислушался к звону соборных колоколов, — опосля заутрени народ начнет собираться, говорить с ними будем.

Когда Шуйский ушел, Федор отворил дверь и тихонько свистнул.

— Что у Масальского на усадьбе? — спросил он парнишку, — грязного, чумазого, что взбежал по лестнице. «Никто не выходил?».

— С тех пор, как сам уехал, — шепелявя, ответил мальчик, — все тихо. Там этот, толстый, ну, с бородой русой.

— Голицын, — пробормотал Федор. «А с черной бородой, тоже высокий, — поинтересовался он.

«Ну, я тебе описывал его?».

— Того не видел, — развел руками мальчик.

— Ну, возвращайся туда, следи, — велел Федор, и, протянув мальцу медную денежку, — отпустил его.

Он высунулся в раскрытые ставни и посмотрел на быстро бегущий к Москве-реке ручей.

— Куда ж ты, сука, делся? — прошептал Федор. «И Марья с Ксенией — неужели Масальский их с собой увез, туда, на Шексну, вдовствующая государыня там была вроде, в Горицком монастыре? Ладно, — он задумался, — сначала пан царевич, — а потом все остальное.

Князь Голицын брезгливо повертел в руках грамотцу и прочел: «Сие не царь Димитрий Иоаннович, а самозванец, который хочет православную веру истребить и церкви разрушить».

— Ну-ну, — протянул Василий Голицын, и вдруг взорвался: «Что эти, грамоты, с неба падают на Красную площадь и на Китай-город! Государь завтра в Москву въезжает, под звон колокольный, со свитой боярской, духовенство его во вратах Кремля с образами ждет, и тут это — Голицын щелчком перебросил грамоту Болотникову. «Где он? И Шуйский где, как пропал из-под Тулы, так и не видели его!».

— Этого тоже никто не видел, — мрачно сказал Болотников, потирая обросшее, бородой, усталое лицо. Он посмотрел в серые глаза Голицына и вдруг вспомнил ту ночь, в подполе на усадьбе у князя Масальского.

«Я же ему тогда сказал, — один глаз тебе выжег, и второй выжгу, — где пан Теодор? Я же видел вас двоих вместе, ночью, как ты с усадьбы его выходил. Где он? Ничего не сказал, только, когда я горло ему перерезал уже, прохрипел: «Мэри…». Жена это его, да, и девка там еще у них была, дочь, велели к приезду государя их в Кремль доставить, тайно, вместе с Ксенией».

Болотников встряхнул головой и твердо продолжил: «Найдем мы его, князь Василий, человек-то он видный, сами знаете, не пропустить. И Шуйского тако же, рядом на плахе лежать будут».

— Ну-ну, — процедил Голицын и поднялся. Болотников продолжал сидеть.

— А ну встань! — велел князь.

— Еще чего! — отозвался Болотников и его карие глаза, заиграли злыми искрами. «Я не как некоторые, — усмехнулся мужчина, — я государю еще там, в Польше поверил, и помог ему поболе, чем те, что потом в Тулу прибежали — на верность присягать.

Голицын сцепил, зубы и грубо сказал: «Баб этих сегодня ночью, куда надо отправь, и тихо, чтобы не видел никто».

— Да уж понял, — лениво ответил Болотников, ковыряясь во рту.

Мэри присела на лавку и пристроила голову дочери у себя на коленях. Энни лежала, сжимая в детских, нежных пальчиках кинжал.

— Мама, — девочка подняла запухшие от слез, красные глаза, — а папу похоронили? Я хочу к нему на могилу сходить, можно? Где она?

— Не сейчас, доченька, — Мэри поцеловала льняные локоны. «Ты же видишь — женщина показала на запертую дверь, — нам не выйти отсюда, и пистолет у меня забрали».

— Почему ты его отдала? — горько спросила Энни. «Ты же смелая, взяла бы и убила их».

Лазоревые глаза матери помрачнели.

— Потому, доченька, что нельзя мне сейчас рисковать, — Мэри помолчала. «У меня ты на руках, ее высочество, — она показала на Ксению, что лежала на лавке напротив, отвернувшись к стене, — нельзя мне умирать, милая. Раз папы больше нет, то я теперь за все отвечаю.

Мэри подумала: «И священника нашего не увидеть больше. Я этого Рубца, как не уехал он, — попросила, а он мне только в лицо рассмеялся, и дверь захлопнул. И Федор где — один Господь ведает. Лиза на Волге, все легче, когда сбежим, можно будет туда пробраться.

Пойдем нищенками, на нас никто и не посмотрит».

Дочь задремала, — быстро, чуть посапывая, а Мэри все укачивала ее, пока не услышала тихий голос: «Марья Петровна?».

— Вы поспите еще, Ксения Борисовна, — устало попросила женщина. «Все равно тут, — она обвела глазами пустую, с одним деревянным ведром, и кучами соломы у стен, горницу, — делать нечего».

Девушка повернулась к ней и, подперев темноволосую голову рукой, сказала: «Мне так жаль, так жаль, что вы мужа своего потеряли, Марья Петровна. Простите, пожалуйста».

— Ну что вы, — Мэри осторожно опустила голову дочери на грязную подушку. Она присела рядом с царевной, и вздохнула. «Что сердце у меня по нему болит — так, сколько буду жить, рана эта не закроется».

— Я знаю, — после долгого молчания проговорила Ксения, — что они у него выведать хотели.

Он же тем вечером к Федору Петровичу ходил, ну, Воронцову-Вельяминову, видели вы его, наверное. Ну, они у него, должно быть, и спрашивали — где встречались. Они ведь Федора Петровича боятся, батюшка, как жив был еще, рассказывал — когда самозванца под Добрыничами разбили, Федор Петрович там целые деревни сжигал».

Мэри посмотрела на румянец, что заиграл на щеках девушки, и, взяв ее руку, спросила: «Это о нем вы мне говорили, тогда, в Кремле?»

Ксения кивнула и страстно сказала: «Он мне грамотцу прислал, ну, тогда еще, написал, что ему жизни без меня нет. И все равно, — девушка закусила губу, — пусть, женат он, я знаю, мне бы хоть как, но быть с ним».

Марья погладила длинные пальцы и вздрогнула — засов на двери заскрипел, и Болотников, встав на пороге, велел: «Выходите, в другое место повезем вас, удобнее оного».

Мужчина все улыбался и Ксения робко спросила: «Куда?».

— Увидите, царевна, — Болотников широко распахнул дверь, и, опираясь о косяк, засунув руки в карманы, — рассмеялся.

Федор потянулся за буханкой хлеба, и, отрезав кинжалом толстый ломоть, угрюмо сказал:

«Слышали же сами, Василий Иванович — каких-то монахов из Чудова монастыря Голицын велел в подвале Тайного приказа удавить».

— Чтобы не раскрыли самозванца-то, — Шуйский вытер пальцы о ручник, и, посмотрев на Федора, вздохнул: «На Волгу нам надо, боярин. Вон, — он кивнул на улицу, — я сегодня на Красной площади был. Богдан Бельский на Лобное место взобрался, и слеза его пробила, суку.

«Православные! — сказал, — благодарите Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича». Ну и крест с иконой поцеловал, понятное дело.

Федор, молча, налил себе кваса.

— Город мы все равно раскачать должны, — наконец, ответил, Воронцов-Вельяминов, — вон, говорили же вы сами, что Бельскому из толпы свистели. Помяните мое слово, Василий Иванович, я самозванца видел, как вас сейчас — года не пройдет, как свалим его. Ну и государыня — Федор витиевато выругался, — к нему приедет, та точно москвичам не по душе придется. Письма, письма разбрасывать надо, а к зиме — в Ярославль двинемся.

— Как Лизавета Петровна-то? — вдруг, смешливо спросил Шуйский.

— В вотчинах, с детьми, слава Богу, — Федор тоже улыбнулся. «Говорили же вы мне, Василий Иванович, что зла на меня не держите, ну за то дело давнее».

— Не держу, — Шуйский широко зевнул. «Да и потом, Федор Петрович, вы о ту пору юношей были, а мне — сорок сравнялось, уж понятно, кто боле по душе девице пришелся бы».

Какая-то девчонка, лет шестнадцати по виду, просунула белокурую, растрепанную голову в горницу, и, смущаясь, сказала: «Никифор Григорьевич меня прислал, вы, как — вместе будете, али по очереди?».

Шуйский поднял бровь, и, вставая, заметил: «А может, Федор Петрович, холостяком — оно и лучше. Тебя как зовут-то, милая? — он обнял девчонку и, та, покраснев, пробормотала:

«Дуня».

— Ну, пойдем, Дунюшка, — велел Шуйский, — ты только не шуми, человеку выспаться надо, — он подмигнул Федору, и задернул за собой занавеску.

Он лежал, закинув руки за голову, слыша тихие, томные стоны из соседней горницы, и, наконец, задремал — глядя в бревенчатый, низкий потолок.

Ему снилась Ксения, в той самой светелке, где он когда-то спал, вернувшись из Кром. Она присела на край лавки, и ласково погладила его рукой по лбу. Федор, не открывая глаз, поцеловал прохладные пальцы, и, найдя ее руку, — приложил к щеке. От нее пахло молоком и немного — ладаном.

— Правильно, — подумал мужчина, — мальчика же крестили. Ивана. Иван Федорович, — он улыбнулся, и, притянув к себе Ксению, шепнул на ухо: «Как там Ванечка?»

— Ест и спит, — она потерлась носом о его лицо. «Пойдем, посмотришь, только что уложила».

В больших, богатых палатах царила тишина, и Федор, мимолетно, еще успел подумать: «Где они все? Петя, Степа, Марья? Были же здесь, когда я засыпал».

Ксения, улыбаясь, отогнула край мехового одеяла, наброшенного на колыбель. Внутри никого не было. Темные глаза посмотрели на Федора, — недоуменно, — и Ксения медленно, застывшими губами, сказала: «Ванечка».

Федор бросил один взгляд на кремлевский двор и похолодел — младенец, уже посиневший, вытянулся в петле. Деревянная виселица скрипела под сильным ветром, труп мотался из стороны в сторону, и, когда Федор обернулся, Ксении уже не было — остался только запах ладана, да в пустой колыбели лежала, нестерпимо сияя золотом, переливаясь алмазами, — шапка Мономаха.

Он открыл глаза, и, поцеловав нательный крест, прошептал: «Господи, убереги детей моих от всякого зла». В полуоткрытые ставни был виден тонкий, нежный новый месяц, в соседней светелке смеялась девчонка — едва слышно, счастливо, и Федор вдруг, всем телом, почувствовал тоску.

— Ах, Лиза, Лиза, — он перевернулся на бок, — что же делать нам дальше, а? Без Ксении мне жизни нет, и без тебя — тоже. Совсем как тогда, давно еще, в Польше. Ладно, — он протянул руку за кувшином, что стоял на столе, и, выпив кваса, опять улегся на спину, — хоть бы еще знать, где Марья с Аннушкой, где Ксения — все легче было бы.

Он закрыл глаза и заснул — крепко, будто погрузившись в сладкую, теплую, бездонную воду.

Мэри остановилась у дверей палаты и, низко поклонившись, сказала: «Государь».

— Он похож на царевича, — подумала женщина, исподволь разглядывая Дмитрия. «Ну, бородавки, мало ли — могли появиться. Только глаза не такие, у Митьки ореховые были, как у дяди Матвея. Ну да, впрочем, когда Марья Федоровна его признает, сомнений ни у кого не останется».

Дмитрий был в русском платье — богатом, переливающемся камнями кафтане, темно-синяя рубашка была застегнута тремя алмазными пуговицами. Он погладил короткую, кудрявую темную бородку и ласково сказал:

— Марья Петровна, я хотел вас поблагодарить за то, что вы так преданно ухаживали за царевной после безвременной смерти ее семьи, — государь перекрестился и добавил:

«Вечная им память. Я сожалею о том, что они приняли яд, конечно. Ваш муж ведь тоже покончил с собой?»

— Да, — сухими губами сказала Мэри, — он отравился.

— Примите мои соболезнования, — еще более ласково сказал Дмитрий. «Я понимаю, что вы хотите уехать из Москвы, и не буду чинить вам препятствий.

— Вообще, — он прервался и подошел к распахнутому в летний полдень окну, — я намерен открыть границы государства, все-таки, мы живем в новое время. Местные купцы смогут сами торговать с Европой, ну, и, конечно, я буду поощрять развитие ремесел.

Дмитрий поднял палец: «Нам надо построить свой военный флот, боярыня, надо выписать из Европы мастеров, в общем, — он широко улыбнулся, — работы предстоит много. А что царевна Ксения? — повернувшись, спросил он.

— Ксения Борисовна просит разрешения у вас государь, удалиться в монашескую обитель, дабы возносить там молитвы за ваше здравие и за упокой своей семьи, — тихо ответила Мэри.

«Главное, — подумала женщина, — доехать до монастыря спокойно, там уж я все устрою.

Возьму Ксению, Аннушку и доберемся до Новых Холмогор — там же есть какой-то человек от нас, поможет. Я бы и Лизу с детьми забрала, но она никуда не поедет отсюда без Феди. Ах, Федор, Федор, ну что ж ты за человек такой? Ну ладно, взрослый мужик, пусть сам решает, что делать ему дальше. А Ксению я увезу отсюда, нечего ей тут сидеть».

— В обитель, — повторил Дмитрий и сложил кончики длинных пальцев. Он посмотрел на маленькую, стройную женщину, что стояла перед ним, и чуть улыбнулся: «В обитель, Ксения, конечно, отправится, — сказал себе Дмитрий, — вот только не сейчас. Зачем рисковать? Еще украдут ее оттуда, замуж за кого-нибудь выдадут, станут потом под ее знаменами войско собирать. А так, — никто уже ее под венец не поведет. И, слава Богу».

— Вы сходите, пожалуйста, за Ксенией Борисовной, боярыня, — попросил он. Когда та, поклонившись, закрыла за собой дверь, Дмитрий щелчком пальцев позвал князя Голицына, что ждал на лестнице, и велел: «Так. Никого сюда не пускать, всем говорить, что я занят.

Шуйского и Воронцова-Вельяминова нашли?».

— Ищут, — подобострастно развел руками Голицын.

— Я не хочу, — холодно проговорил Дмитрий, — чтобы мое венчание на царство омрачалось неприятными инцидентами. Понятно? — он вздернул бровь.

Голицын покраснел и пробормотал: «Простите, государь».

— То-то же, — Дмитрий потрепал его по щеке, и, легко взбежав в палаты, закрыл на засовы все двери — кроме одной.

В окно вливался поток теплого, пахнущего лугами с того берега Москвы-реки воздуха, доносилось пение жаворонка, и Ксения вдруг подумала:

— Господи, сейчас бы у реки где-нибудь устроиться с Федей, на косогоре. В Коломенском так хорошо, цветы вокруг, пчелы летают, вода зеленая, прохладная, можно туфли скинуть и пошлепать по ней. А потом просто положить ему голову на плечо, и пусть он меня обнимает, — девушка почувствовала, что краснеет.

— Я уважаю ваше желание принять святые обеты, — мягко сказал государь, и, Ксения, не поднимая глаз, ответила: «Спасибо».

— Однако, — Дмитрий внезапно взял ее за руку, и девушка вздрогнула, — я никак не могу разрешить вам это сделать, Ксения Борисовна. Такая красота не может пропадать за монастырскими стенами.

— Государь, — она попыталась отнять руку, но Дмитрий, хлестнув ее по щеке, сказал:

«Правильно, я буду носить венец царей московских. Поэтому все, что тут есть, — он обвел рукой палаты, — мое, а что не мое, то будет моим. Как вы.

— Нет, нет, — забормотала Ксения, — нет, я прошу вас, не надо.

Она вырвалась и, встав на колени, протянув к нему руки — разрыдалась. Дмитрий посмотрел сверху на темные косы, и, наклонившись, разорвал ее простую рубашку, — так, что показался край белой, небольшой груди.

— Марья Петровна! — закричала Ксения.

Дмитрий уловил едва заметное движение, которое сделала стоявшая у двери боярыня, и, оказавшись рядом с ней, ударил ее по запястью. Мэри, так и не бросив кинжал, поморщившись от боли, проговорила: «Не трогайте Ксению Борисовну, государь».

Дмитрий усмехнулся. «У вас же, Марья Петровна, дочка тут есть, Аннушка, в палатах ваших пребывает. Я ее сейчас к нам велю привести, восемь же лет, ей, да? — государь наклонил голову и Мэри, увидев его темные, холодные глаза, — опустила кинжал.

Дмитрий протянул руку и, закрыв засов на двери, одним движением сбросил с волос Мэри бархатную кику. Белокурые косы, уложенные на затылке, распустились, упав на спину, и царь, почти нежно, сказал: «Вы же вдова, Марья Петровна, а царевна девушка невинная, не знает ничего. Так покажите ей, что делать-то надо, пусть поучится».

Мэри увидела залитое слезами лицо Ксении, и почувствовала, как сильные, длинные пальцы берут ее за подбородок. Дмитрий расстегнул пуговицы на ее рубашке, и, проведя рукой по груди, улыбнувшись, велел:

— Там, рядом с Ксенией Борисовной, вставайте, глядишь, ей, на вас смотря, и самой захочется.

Мэри ощутила, как его руки потянулись к подолу сарафана, и услышала шепот: «А кинжал я ваш себе оставлю, Марья Петровна, а то, как я вижу, за вами глаз да глаз нужен, да?».

Дмитрий заставил женщину опуститься на колени, и, ухмыльнувшись, увидев расширенные от ужаса глаза Ксении, сказал: «Смотрите, смотрите, Ксения Борисовна, скоро вы это делать будете».

Он окунул пальцы в белокурые, мягкие волосы и, взяв Ксению за темный затылок — придвинул ближе.

Мэри осторожно постучалась в дверь светелки и оглянулась на дочь, — Аннушка спокойно спала, подложив под щеку Евангелие.

Женщина чуть поморщилась от горячего воска, что капал ей на пальцы. Вокруг было тихо, и Мэри поежилась, — даже птицы, в полдень еще вившиеся вокруг куполов, улетели. С юга, из-за реки на город шла огромная, черная грозовая туча, и где-то в Замоскворечье, уже сверкала холодная, голубоватая молния.

Мэри вздохнула и решительно нажала на бронзовую, массивную ручку.

В светелке было темно, и женщина, пристроив свечу в серебряный подсвечник, присев на лавку, погладила Ксению по спине. Та лежала, подтянув колени к животу, обхватив их руками, мерно раскачиваясь из стороны в стороны.

— Больно, — простонала девушка. «Почему так больно?».

Мэри помолчала, и, не отрывая ладони от острых лопаток, ответила: «Скоро пройдет, Ксения Борисовна. Давайте-ка, я тут в вещах вашей матушки покойной порылась, хоть и в кладовую их кое-как побросали, однако же, травы я нашла, отвар сделала. Я промою, и потом тряпки положу — все легче вам будет».

Ксения повернулась, и, взглянув на Мэри заплаканными, темными глазами, прошептала:

«Мне бы в петлю сейчас, Марья Петровна, да сил, не достанет».

Мэри намочила тряпку в прохладной воде и приложила ее ко лбу девушки. «Не надо, — мягко сказала она, — не надо, Ксения Борисовна. Сие пройдет и забудется, правда».

— Теперь и вправду только постричься, — неслышно сказала Ксения. «Кто меня такую замуж возьмет?». Она вдруг засунула костяшки пальцев в рот, и, кусая их, пряча рыдания, проговорила: «Господи, а я так хотела, чтобы это он был, так хотела! Он и не посмотрит теперь на меня! Марья Петровна, — девушка, кривя губы от боли, тревожно приподнялась, — а не понесу я?

Мэри невольно усмехнулась. «Нет, конечно. Сами же видели…, - она не закончила.

— Вы меня простите, — горько сказала Ксения. «Он мне кинжал к горлу приставил, и велел смотреть, ну…

— Да ничего, — Мэри чуть улыбнулась. «Аннушка спит уже, давайте, я за вами поухаживаю, переодену, и тоже ложитесь. Завтра не будет так болеть, правда».

— А у вас тоже так было? — опустив глаза, зардевшись, пробормотала Ксения.

Мэри вспомнила придушенные, сдавленные рыдания, пальцы, сжимавшие нежное горло, захлебывающийся крик девушки, и, взяв ее за руку, ласково ответила: «Нет, Ксения Борисовна. У меня все по-другому было. И у вас будет, обещаю».

Вымыв девушку, Мэри устроила ее удобнее на лавке, и Ксения попросила: «Марья Петровна, полежите со мной, пожалуйста. Я, как глаза закрываю, сразу все это вижу, — девушка вытерла лицо.

— Вы поспите, — Мэри устроилась рядом и сказала: «Я вам колыбельную спою, хотите?

Немецкую песню, она о дереве, с которого сны падают».

Она пела, — чуть слышно, нежно, поглаживая темные косы, и Ксения, шмыгнув носом, — задремала. Мэри опустила веки, и приказала себе: «Нельзя!». Она так и не заплакала — только когда за окном полил крупный, холодный дождь, — гроза дошла до Кремля, — Мэри, тяжело вздохнув, устроила голову Ксении на кружевной подушке и пошла обратно к дочери.

Федор Воронцов-Вельяминов посмотрел на разложенный по берегу ручья холст, и, наклонившись, быстро наметил углем линии.

— Пусть твои девки, Никифор Григорьевич, — смешливо сказал мужчина, обернувшись к целовальнику, — не до обедни спят, а садятся и пошьют нам сие, чтобы к венчанию на царство готово было. Корзину плетут?

— А как же, — кивнул целовальник. «Тако же и веревки — я все сюда велел нести».

Василий Иванович Шуйский, еще раз посмотрев на рисунок, в руке у Федора, покачал головой: «Да невозможно сие, Федор Петрович».

Воронцов-Вельяминов поднял бровь: «А я говорю — возможно. И давайте, Василий Иванович, они же сюда, — мужчина показал на холст, палить зачнут, как увидят, а нам сие на руку — писем в корзину надо положить побольше, пусть на толпу сверху падают. Пойдемте, писать надо».

Уже оказавшись в светелке, Шуйский сказал: «У Масальского в усадьбе нет никого, я там кое-кому золота дал, — ну, не сам, понятное дело. Царевну Ксению и тех, кто при ней был — в закрытом возке ночью отправили, куда — неведомо».

— Она ведь в любой обители, может быть, — вздохнул Федор. «Хоть здесь, хоть под Москвой».

— Я еще в Кремле проверю, — пообещал Шуйский.

Федор похолодел.

— А с чего бы ради Ксении Борисовне в Кремле оказаться? — тихо спросил он князя.

— С того, — черные глаза Шуйского жестко посмотрели на мужчину, — что ежели самозванец ее силой возьмет, то на престол ей не сесть уже, никогда. За кого она замуж выйдет, после такого? А после этого — он ее в монастырь и отправит, — князь вздохнул и добавил: «Ладно, я у себя буду, с грамотами возиться, если что».

Он задернул занавеску, а Федор все сидел, глядя на рисунок того, невиданного, что лежал на столе.

«Шапка Мономаха, — он вдруг вспомнил свой сон. «Нет, брось, не бывать такому. Да и не престол тебе нужен, Федор Петрович, а Ксения — только она».

— Как найду, сразу в постель уложу, — улыбаясь, пообещал себе Федор. «И долго оттуда не выпущу, очень долго. А этот, — мужчина презрительно скривился, — ну, я с ним, собакой, посчитаюсь еще».

Он потянул к себе стопку бумаги и стал переписывать послания.

Дмитрий посмотрел вниз, на освещенный факелами кремлевский двор и потребовал: «Ну-ка, Богдан Яковлевич, давайте еще раз».

— Патриарх Игнатий, в Успенском соборе, возложит на вас шапку Мономаха, и корону, что вашему батюшке, царю Ивану Васильевичу, прислал в подарок австрийский император Рудольф, — ответил Бельский.

— Тако же и скипетр с державой вам вручит. Потом, в Архангельском соборе, у могил вашего отца и старшего брата, государя Федора Иоанновича, патриарх возложит на вас шапку Казанскую. На площади у соборов будут только приглашенные бояре и духовенство, народ там, — Бельский указал за кремлевские стены, — останется.

— Так, — Дмитрий задумался, — туда, на Красную площадь, отправьте людей надежных, пусть следят внимательно — кто-то из них наверняка там появится. И если увидят, что подметные письма раздают, — пусть сразу вяжут этих мерзавцев, и в Разбойный приказ. Что мать моя? — он повернулся к Бельскому.

Тот вспомнил пустые, серые глаза женщины и свой шепот: «Марья Федоровна, это сын ваш, царевич Дмитрий Иванович, помните, вам же говорили — спасся он».

Инокиня протянула руку — сухую, морщинистую, и недовольно сказала: «Он же ребенком был, почему большой такой?».

Бельский увидел, как дернулось лицо Дмитрия, и поспешил сказать: «Так много времени прошло, Марья Федоровна, вырос, конечно».

Женщина, откинув полог возка, рыдающим голосом проговорила: «Сыночек!» и Бельский удовлетворенно улыбнулся.

— Инокиня Марфа пребывает в добром здравии, в Кремлевском Вознесенском монастыре, и шлет вам, государь, свое благословение, — отчеканил Бельский.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Дмитрий и велел: «Дворец украсить, как положено и площадь, — он кивнул вниз, — пусть бархатом устлана будет».

— Конечно, — вкрадчиво согласился Бельский и добавил: «Когда вы появитесь на пороге, бояре осыплют вас дождем из золотых монет, государь».

Дмитрий внезапно усмехнулся и потрепал Бельского по плечу: «Пусть тем, — он показал на Красную площадь, тоже серебро раздадут. Есть два способа царствовать, Богдан Яковлевич, — государь все улыбался, — милосердием и щедростью или суровостью и казнями; я избрал первый способ. Пока что, — рассмеялся Дмитрий и, пожелав Бельскому спокойной ночи, — вышел.

Богдан Яковлевич проводил его глазами и вдруг, тихо, сказал: «Если бы не эти поляки проклятые, которые всю Москву заполонили, его бы даже можно было терпеть. Мог бы с Ксенией повенчаться, народу бы это понравилось. Да нет, еще и пани Марина сюда явится, не приведи Господь».

— Явится, явится, — усмехнулся пан Ян Бучинский, личный секретарь царя, что стоял на пороге. «Пан Ежи Мнишек письмо прислал, сегодня доставили — по весне здесь будет, с дочерью».

Бельский почувствовал, что невольно краснеет.

— Да ладно, пан Богдан, — отмахнулся Бучинский, — поляков на Москве и, правда, много.

Богдан Яковлевич усмехнулся и сказал: «Пойдемте, князь Масальский и Болотников в трапезной ждут, поговорим, как во время венчания на царство нам этих двоих поймать, — потому что не один, так другой, на Красной площади непременно появятся».

Когда они уже спускались по узкой лестнице в малую трапезную, Бучинский, помолчав, сказал: «Вы же понимаете, пан Богдан, пани Ксения в Кремле недолго должна пробыть. Да, впрочем, государь, и сам это мне сказал, еще утром. Незачем. — Бучинский задумался, — давать пищу слухам.

— Ну, так пусть постригается в Новодевичьем монастыре, и дело с концом, — удивленно ответил Бельский.

— Слишком уже это близко, — вздохнул пан Ян, и, выпятив губу, проговорил: «Ну, подумаем».

Мэри, стоявшая на коленях перед большим, обитым парчой креслом, прервалась и, подняв глаза, сказала: «Государь, пожалуйста, я прошу вас, не трогайте Ксению Борисовну. Она еще нездорова, после того, как…, - женщина не закончила, и, почувствовав, как сильная рука наклоняет ее голову обратно, успела добавить: «Не надо, я прошу вас».

Дмитрий усмехнулся, и, повернувшись, посмотрев на обнаженную Ксению, что стояла в углу опочивальни, велел: «Так, глаз не отводи, смотри. Иди, ложись, на спину, и ноги раздвинь, должна помнить, — как. Он кивнул на огромную, с резными столбиками, кровать.

— Государь, — плечи девушки чуть задрожали. «Пожалуйста, мне больно…».

Дмитрий, холодно улыбаясь, заметил: «Ну, сие, царевна, пройдет, надо потерпеть. Впрочем, — он задумался, — не хочу омрачать ночь перед венчанием на царство, твоими рыданиями.

Марья Петровна, — он почти ласково погладил белокурые волосы, — нам поможет. А я пока полюбуюсь, — он отодвинулся и Мэри, непонимающе, спросила: «Что?».

Дмитрий рывком поднял ее с персидского ковра и толкнул в сторону кровати.

— Государь, — пробормотала Мэри, — я не…

Она почувствовала холодок клинка у шеи, и, встав на колени, опустила голову между разведенными в стороны ногами девушки.

— Вот так, — сказал Дмитрий, садясь в кресло. «Вот так, дорогая моя Марья Петровна».

Он вдруг услышал тихий стон, и заметил, как Ксения, подавшись вперед, прижимает к себе голову женщины.

Мэри почувствовала его дыхание прямо у своего уха: «Очень хорошо, Марья Петровна, — прошелестел голос Дмитрия. «Видите, царевне нравится, да и кому бы, не понравилось».

Он устроился сзади, и Мэри, ощутив его в себе, сдержав слезы, — протянула руку вверх.

Ксения нашла губами ее ладонь и так и не отрывалась — до конца.

Федор высунул голову из светелки и прислушался — предрассветная Москва была тихой, сумрачной, в деревьях, что росли у ручья, едва начали распеваться птицы.

— Южный ветер, как по заказу, — усмехнулся он, и, обернувшись, велел: «Так, собираемся».

— Может, вам-то не стоит, — сумрачно проговорил Шуйский. «Зачем рисковать?».

— А я на Красную площадь не пойду, — расхохотался Воронцов-Вельяминов, — не дурак же я.

Он развернул искусно вычерченный план города, и, окунув перо в чернильницу, поставил на нем точку.

— Вот тут все и сделаем, — улыбнулся Федор, — вы потом, по мосту наплавному, к Троицкой церкви переберетесь, там из Замоскворечья толпа на Красную площадь валить будет, затеряетесь. А я в лодку прыгну и сюда вернусь.

— Просто, Василий Иванович, — мужчина посмотрел на плетеную корзину, что стояла на берегу, у воды, на сложенный в ней холст, — сие, насколько я знаю, не делал еще никто, посмотреть-то хочется, — Федор рассмеялся.

Шуйский взглянул на него и вдруг сказал: «Жалко, Федор Петрович, что вы, вместо того, чтобы строить, или вот такое придумывать, — саблю в руки взяли».

— А что делать? — мужчина вздохнул. «Вот выгоним эту шваль, царя Земский Собор выберет, — я меч деда своего на стену повешу, и за старое примусь, раствор месить буду, и камни таскать».

Воронцов-Вельяминов натянул старый, в прорехах, кафтан, и поскреб в рыжей бороде.

«Обросли мы тут с вами, Василий Иванович, аки святые отцы, а, впрочем, оно и к лучшему, не узнают».

— Ну, — Шуйский тоже стал одеваться, — ваши пятнадцать вершков, Федор Петрович, всей Москве известны, да и весите, вы, должно быть, больше шести пудов».

— Больше, — усмехнувшись, согласился Воронцов-Вельяминов, — эта корзина меня бы не выдержала.

Шуйский перекрестился. «Не приведи Господь, Федор Петрович, в сие человека сажать».

— Это пока, — коротко заметил Федор, и, отдернув занавеску, чуть свистнув, велел появившемуся на пороге мальчишке: «Зови там всех, пора и выходить».

Звонили, звонили колокола кремлевских соборов, звонили колокола Троицкой церкви, и Энни, отложив Евангелие, вздохнув, спросила: «Мама, а мы скоро домой поедем?».

— Очень скоро, — Мэри посмотрела на запруженный людьми двор, и подумала: «Нет, отсюда бежать даже и пытаться не стоит, тем более, сейчас. Фроловские ворота наглухо закрыты, на Конюшенный двор не проберешься, да и двери этого крыла, вон — днем и ночью охраняют. Кинжал, и тот забрали. Надо подождать, пока в монастыре окажемся».

— А в Лондоне красиво? — мечтательно спросила Энни.»Там бабушка, да?».

Мать взяла нежную ладонь дочери и стала загибать пальцы: «Бабушка, дедушка Виллем, тетя Тео, дядя Майкл, дядя Питер и дядя Уильям. Тетя Полли в Риме живет. Еще у тебя кузенов трое и одна кузина, ну и здесь тоже, — дети тети Лизы и дяди Теодора, я тебе о них рассказывала».

— А почему никому нельзя говорить о том, что дядя Теодор — твой брат? — Энни подняла серые глаза. «Господи, — вдруг, горько, подумала Мэри, — как на Роберта похожа. Тоже, вроде и неприметная, а как улыбнется, — красавица».

— Потому, — женщина вздохнула и поцеловала теплый, льняной затылок, — что иначе может быть опасно, милая. Нам и так, — она помолчала, — может быть, отсюда пешком придется выбираться.

— Да хоть чем, — внезапно, ехидно, ответила Энни, — только бы не возвращаться сюда никогда больше. Они папу убили, — мрачно добавила девочка, — я им никогда этого не прощу, вот, Мэри обвела глазами богатые, раззолоченные палаты, и вздрогнула, — низкая дверь приоткрылась.

Ксения, комкая в руках платок, тихонько позвала: «Марья Петровна!».

Мэри опустила за собой засов, и, увидев темные круги под красными от слез глазами, нежно сказала: «Ну не плачьте, Ксения Борисовна, не надо».

— Такой стыд, — девушка засунула в рот кружево, — да простите ли вы меня когда-нибудь, Марья Петровна? Это же грех, какой, что он вас делать заставлял! И я тоже…, - она опустила голову и добавила, едва слышно: «Сколько буду жить, а не отмолю это».

Мэри ласково погладила девушку по щеке, и, улыбнувшись, ответила: «Так, Ксения Борисовна, вы хоть поняли, что по-другому бывает. А потом, как его, — Мэри кивнула головой на двор, — выгонят отсюда, — выйдете из монастыря, найдете того, кто по душе вам, обвенчаетесь, деток родите, и забудете про все это. А хотите — я вас заберу, в Англию, там и жить не в пример спокойней».

Ксения опустилась на выложенный рыбьим зубом сундук и мрачно сказала: «Так раз, надевши иночество, — не скинуть его уже, Марья Петровна. Да и не могу я никуда уехать, пока — девушка жарко покраснела, — жив Федор Петрович, пока он здесь».

Мэри вздохнула и, присев рядом, положив голову девушки себе на плечо, взяв ее руку, проговорила: «Ну, об иночестве — сие уж как вы сами захотите, так и будет, Ксения Борисовна».

— Он ведь опять сегодня придет, — после долгого молчания шепнула девушка. «Так стыдно, что даже в глаза вам смотреть не могу, Марья Петровна».

Мэри взяла девушку за подбородок, и, повернув ее лицо к себе, твердо сказала: «Чтобы я больше этого не слышала, Ксения Борисовна».

Ксения потерлась щекой о стройное плечо, и всхлипнула: «Спасибо!».

— Что это там? — Мэри вдруг поднялась и подошла к окну. «Смотрите, Ксения Борисовна, или птица это? Да нет, не бывает таких птиц, больших-то».

Девушка тоже встала и потрясенно, открыв рот, сказала: «Господи, да никак ты знак послал, с небес!»

Мэри усмехнулась про себя, и подумала: «Ох, Федор, Федор, — один ты такой на свете этом, другого нет».

— Государь, — Дмитрий, стоявший на паперти Архангельского собора, услышал тихий шепот своего секретаря, — посмотрите, что это?

За стенами Кремля были слышен ропот толпы, и Дмитрий уловил в нем чей-то высокий, отчаянный голос: «Знамение! Сие знамение!». Он поднял глаза и похолодел, — над Троицкой церковью, над Кремлем медленно парило что-то невиданное, непонятное, и оттого — еще более страшное. Из него шел дым, а сзади развевался кусок холста с какой-то надписью.

Дмитрий прищурился и, прочитав, побледнев, обернулся к Бучинскому: «Стрелять немедленно!».

Пан Ян непонимающе спросил: «Куда!».

— Туда! — взорвался Дмитрий. На площади кричали: «Самозванец! Самозванец!», и государь, сцепив, зубы, пробормотал: «А еще говорили, что на Москве грамотных нет. Как поглядеть, так все оными стали».

Раздался залп пищалей, холст опал, корзина стала крениться, и на толпу посыпались грамоты. «Их там сотни, — подумал Дмитрий. «Кто читать не умеет, так и тот уже все понял. Я этому Воронцову-Вельяминову сам пальцы отрублю и глаза выколю, попадись он мне только в руки».

— Быстро послать стрельцов к Москве-реке, на Варварку и на Воскресенский мост, — велел государь. «Чтобы ни одного человека не пропустили, всех осматривали. А вы, — повернулся он к Бельскому и Мосальскому, — туда идите, вы этих двоих в лицо знаете. И серебра не жалейте, — добавил он вслед боярам.

— Это просто неприятность, государь, — прошелестел сзади Бучинский. «Как только горожане получат достаточно денег, они сразу же будут молиться за ваше здоровье».

— Да, — кисло отозвался Дмитрий, — вашими устами, пан Ян, только бы мед пить. Пойдемте, — обернулся он к боярам и патриарху, — я не хочу позволять всяким мерзавцам портить светлый день моего венчания на царство. В трапезной уже накрыт пир, так что, — государь улыбнулся, — приглашаю всех к столу.

— Хорошо получилось, — усмехнулся князь Шуйский, надвигая шапку на глаза. «Москва такое любит, надолго запомнит, еще и внукам будут рассказывать. А и, правда, — если б я своими руками угли в корзине не поджигал, и веревки не перерезал — не поверил бы.

— Так, — он оглянулся, — возбужденная толпа валила на Воскресенский мост, что был переброшен над Неглинной рекой, — там стрельцов цепь стоит. И кто это там маленький, с носом кривым? Масальский, не иначе.

— Да, — Шуйский посмотрел на кремлевские башни, — а я ведь хотел к тому человечку сходить, что на Конюшенном дворе обретается. Да уж не сегодня, как я посмотрю, — князь, было, хотел вырваться из людской давки, работая локтями, но понял, что это невозможно. «Хоть бы не узнали, — подумал он холодно. «Кафтан на мне самый бросовый, борода не чесана, кинжал спрятан подальше».

Он отвернул голову. Смотря на зеленую, тихую Неглинку, на белые стены Кремля, князь попытался проскользнуть между двумя стрельцами.

Железные пальцы схватили его за плечо, и сзади раздался голос Масальского:

«Здравствуйте, Василий Иванович. А мы уж вас и обыскались».

Шуйский, стоя со связанными руками, поймал взгляд невидного, замурзанного, босого мальчишки, что пробирался в толпе у самых перил моста, и едва заметно кивнул вниз, в сторону Чертольской улицы. Паренек, наклонив голову, припустил по берегу Неглинки к Москве-реке.

Государь Дмитрий Иванович посмотрел на женщин, что стояли перед ним, и, сложив длинные пальцы, усмехнулся про себя: «Эту Марью Петровну я бы, конечно, при себе оставил, не чета, царевне Ксении, та только и знает, что рыдать, да на колени бросаться. А, эта, — он окинул взглядом маленькую, женщину, — этой я бы еще потешился, конечно. Да нельзя, нельзя, и так уже вон, Мнишек мне отписал, — что это я при себе Ксению держу, и не пора ли ей постригаться».

— Завтра утром отвезут вас в Новодевичий монастырь, Ксения Борисовна, — сухо сказал государь. «Там примете святые обеты, как и просили меня, оттуда и в обитель поедете».

— Спасибо, — голос девушки был едва слышным, шелестящим. «Буду молиться за ваше здравие и благополучие вашего царствования».

Дмитрий Иванович погладил темную бородку, и, вздернув бровь, поднялся, подойдя к Марье Петровне. Та стояла, опустив ресницы на лазоревые глаза, маленькая, девичья грудь едва вздымалась под шелком опашеня. Дмитрий наклонился, и, вдохнув запах трав, шепнул:

«Тако же и вас, Марья Петровна, постригут, а дочь ваша — в послушницах будет».

— Я не православная, государь, — розовые, тонкие губы, чуть улыбнулись. «Лютеранка, как ваш секретарь, пан Ян Бучинский».

— Сие, — легко ответил Дмитрий, — вовсе не препятствие, Марья Петровна, тако же и патриарх Игнатий мне сказал».

— Ах, вот как, — она все продолжала усмехаться, — углом рта, и Дмитрий, не отнимая губ от ее уха, четко сказал: «А я к вам на богомолье приезжать буду, Марья Петровна. Да и дочка ваша скоро вырастет, — он чуть не рассмеялся.

Марья Петровна, так и не поворачиваясь к царю, глядя в темные глаза Ксении, спокойно спросила: «А ежели я не захочу постригаться?».

— Ну, так, — Дмитрий подошел к окну и указал на Троицкую церковь, — вон там помост уже построили, не сегодня-завтра князь Шуйский на плаху ляжет, а вас рядом — к столбу привяжем. Говорят, на Москве заплечных дел мастера с пятого удара человека напополам пересекают — заодно и проверим. Скажем, что вы с Шуйским в сговоре были и меня отравить хотели.

Мэри только кивнула головой: «Хорошо, государь».

Ксения все стояла, молча, и Дмитрий, похлопав ее по щеке, — девушка вздрогнула, — сказал:

«А вы, Ксения Борисовна, сегодня вечером меня навестите, вместе с Марьей Петровной.

Теперь я вас нескоро увижу, разве что осенью следующей, как мы с царицей приедем святыням поклониться. Скучать будете за мной? — расхохотался Дмитрий, все еще поглаживая лицо Ксении.

Девушка опустила голову, и царь, вытирая мокрую руку о кружевной платок, заметил: «Вижу, будете».

Когда он ушел, Ксения опустилась на ковер и разрыдалась — горячо, горько. Мэри села рядом и рассудительно сказала: «Он только о Шуйском говорил, Ксения Борисовна, сами же слышали. Если б Федор Петрович к ним в руки попался, он, — женщина указала на дверь, — не преминул бы этим похвастаться, уж поверьте».

Ксения взяла ее руку и стала поглаживать пальцы: «А как же весточку-то передать Федору Петровичу, коли жив он, в какой монастырь нас повезли?».

— Придумаю что-нибудь, — Мэри поцеловала темные волосы. «Мы же сами о сем только опосля пострижения узнаем, но не думаю, чтобы обитель сия близко была, опасно вас рядом с Москвой-то держать, мало ли что.

В распахнутые ставни был слышен гомон толпы на Красной площади. Ксения вздохнула и, наконец, сказала: «Вы меня простите, Марья Петровна, он ведь опять нас будет заставлять это делать…»

Мэри вспомнила влажные, в нитках слюны, оттопыренные губы, остановившиеся глаза, расширенные ноздри и его томный, мягкий голос: «Вот так, Ксения Борисовна, видите, и вы не хуже Марьи Петровны научились. Ну а теперь, — вместе, — сверху раздался дробный, сухой, смешок, — а я уж найду, чем мне заняться».

— Что не по воле своей вы делаете, — вздохнула Мэри, — в том стыда нет, Ксения Борисовна.

Девушка внезапно, жарко покраснела и, отвернув голову, сказала: «Ежели жив Федор Петрович, и Господь нам встретиться приведет, — все ему расскажу, без утайки. А там уж пусть решает — люба я ему, али нет. А что женат он, — Ксения устроила голову на плече у Мэри, — так отмолю я грех этот.

Мэри погладила ее по косам, и, помолчав, сказала: «Вы, Ксения Борисовна, не девочка уже, за двадцать вам, — так подумайте, может, не стоит? Коли жена его узнает, так больно ж ей будет, сказано же в Писании — не чини ближнему того, чего не хочешь, чтобы тебе причинили.

— Да не узнает она! — отмахнулась Ксения, — а что человек не знает, — то не тяжело ему. А этого, — девушка показала на дверь, — свалят непременно и скоро очень. Тогда я из монастыря выйду, и буду с Федором Петровичем, хоша в полюбовницах, мне сие неважно, — как.

Она обхватила руками колени, и мечтательно сказала: «Сына ему рожу, Марья Петровна».

Мэри увидела на темно-красных, красивых губах, счастливую улыбку, и, ничего не говоря, — просто стала смотреть вдаль, — на голубое, яркое небо конца лета.

Федор хмуро сказал целовальнику: «Значит, не врал человечек тот, с Конюшенного двора?

Завтра с утра ему возок закладывать велели, на Девичье поле?

Никифор Григорьевич кивнул и добавил: «Два десятка стрельцов вооруженных тако же при сем возке будут, Федор Петрович. Вы как хотите, а туда сейчас соваться — это все равно, что рядом с Василием Ивановичем на плаху лечь».

Федор посмотрел на план Москвы и задумался. «Вот что, Никифор Григорьевич, Дуня твоя спит еще, наверное?».

Целовальник помялся. «Хоша вы, Федор Петрович, меня за это не похвалите, однако мне девки отродясь столько денег не приносили — поляки эти хорошо платят. У нее вчера трое было, дай Бог, опосля обедни встанет».

Воронцов-Вельяминов рассмеялся: «Ну, как проснется, одень ее поплоше, и пущай каждый день в обитель ходит, ни одной службы не пропускает. Как увидит девочку, — белокурую, сероглазую, годков восьми — пущай грамотцу ей передаст, кою я напишу».

Никифор Григорьевич почесал в бороде. «А и точно, остальные-то у меня — как их не наряди, а глаза блядские. А Дуне шестнадцатый годок еще, как платочком голову повяжет — вроде и девица невинная. А что с Василием Ивановичем-то делать будем?

Федор помрачнел, и, оглядев стол, сказал: «Ты вот что, водки мне поставь, ну и поесть чего, о сем поразмыслить надо. В Разбойный приказ никак не пробраться?»

Никифор Григорьевич выматерился: «Если б можно было, Василий Иванович уже бы в Ярославль ехал, вместе с вами. Там сейчас поляк на поляке, этот Бучинский, что секретарем при самозванце, целую тайную канцелярию, как они ее называют, учинил, и везде своих людей насажал. Но молчит князь, сами, же видите, — целовальник чуть улыбнулся.

— А из них к твоим девкам никто не ходит? — поинтересовался Федор. «Ну, из тех, что в Разбойном приказе?».

— Да разве они бумаги свои показывают? — развел руками целовальник. «У нас ведь как — деньги на стол, и все».

— Да, — Федор вздохнул. «Ну, принесли мне требухи-то, а то снизу так пахнет, что думать ни о чем другом невозможно. И хлеба каравай. Что-нибудь да устроим».

Никифор Григорьевич пошел за едой, а Федор, быстро написав грамоту, наклонился над планом города, что лежал на столе и усмехнулся: «Кажется, придется со стрельбой из Москвы выезжать-то, иначе не получается».

Ксения взглянула на массивные, белые стены монастыря и, наклонившись к уху Мэри, тихонько сказала: «Это батюшка тут все отстраивал, как тетя Ирина Федоровна постриг приняла, после смерти царя Федора Иоанновича. Он ей и палаты возвел, Ирининские, ну, помните, говорили, что мы там жить будем».

— Будете, будете, — закивала маленькая, сухая игуменья Домника, что шла рядом. «Там же и церковь домовая имеется, во имя Иоанна Предтечи, и трапезная особая, так, что во всем отдельное у вас житье, с другими не соприкоснетесь. А как постриг примете, вместе с вдовствующей государыней, инокиней Марфой и поедете в Горицкий монастырь, там спокойно, не то, что у нас.

— Да уж куда спокойнее, — Мэри обвела глазами караулы стрельцов, что расхаживали по стенам. «У вас тут, мать Домника, безопасно, вон, сколько охраны».

— Четыре сотни, для них и палаты отдельные сделаны, за стенами обители, — гордо сказала Домника.

Мэри вдохнула запах цветов и подумала: «Если бы не монахини эти, совсем бы, как в подмосковной было, и река рядом».

— А дочери моей можно на службы в Смоленский собор ходить? — невинно глядя на игуменью, спросила Мэри. «Все же Аннушка не монахиня, послушницей будет, а там, как мне говорили, список с иконы чудотворной, Смоленской Божией матери, пусть дитя-то на него посмотрит».

— Ну конечно, — игуменья сжала морщинистые ручки. «Вас-то я туда пустить не могу, не принято сие, да и государь распорядился, окромя Ирининских палат, чтобы вы более, никуда не ходили, а дочка что? Пусть там молится, конечно».

— Спасибо, матушка, — искренне ответила Мэри и холодно подумала: «Ну, Федор уж найдет способ узнать, где мы, и, слава Богу».

Она незаметно пожала руку Ксении и вдруг застыла — навстречу им, странными, подпрыгивающими шагами, шла небольшого роста, худенькая, бледная монахиня. Игуменья что-то пробормотала и, быстро подойдя к ней, строго спросила: «Тебя кто выпустил?».

Монахиня затрясла головой и что-то замычала, показывая на общую трапезную. Домника вздохнула и, обернувшись, к Мэри и Ксении, сказала: «Уж не обессудьте, юродивая это наша, безъязыкая. Так-то она в подземной келье пребывает, как и положено».

Взяв монахиню за плечо, Домника громко сказала: «Скоро на Шексну поедешь, велено было, — как мать твоя преставится, туда тебя отправить!»

— Мать ее тоже юродивая была, вон там, — Домника кивнула на башню, — держали ее, да волей Божией на Пасху померла. Давно у нас жила — двадцать что ли, годов, а то и более.

Даже имени ее не знали, что с ней, что с дочкой ее — запрещено говорить было.

— Сейчас-то можно, как мать скончалась, да не умеет она, — игуменья развела руками, и перекрестившись, попросила: «Вы тут за ней присмотрите, сейчас придут, отведут ее в келью обратно. Она тихая, не обидит» Мэри посмотрела на истощенное лицо и ласково спросила: «Зовут-то тебя как?».

Юродивая задергала губами, и, подняв васильковые, ясные, в темных ресницах глаза, с усилием, разбрызгивая слюну, проговорила: «Мааааша!».

— И меня тоже, — обрадовалась Мэри. «А это — Ксения. Поедешь с нами на Шексну?».

Монахиня рассмеялась, — звонко, как ребенок, и повторила: «Мааааша!».

Мэри нежно взяла ее за тонкие, детские пальцы, и девушка — мимолетно, слабо, — улыбнулась.

Мэри завязала платок на голове у дочери, и Энни капризно сказала: «Да не хочу я в этот собор, я в нашу церковь хочу! Что мне эти иконы!»

Женщина вздохнула, и, поцеловав прохладную щеку, улыбнулась: «А ты там смотри вокруг больше, если кто-то тебе что-то передать захочет — возьми, и так, чтобы инокини не увидели, сможешь же?»

— Смогу, — серьезно кивнула девочка и сбежала вниз, в монастырский двор, где уже собиралась стайка послушниц.

— Думаете, Федор Петрович пошлет сюда кого-то? — спросила Ксения, что сидела на лавке, за вышиванием.

— Конечно, — Мэри нашла глазами дочь и помахала ей рукой. В Смоленском соборе уже звонили к обедне и женщина вдруг, горько подумала:

— А Роберта зарыли где-то, Господь ведает — где, и на могилу не прийти. Надо будет, когда в Лондон вернемся, поехать туда, на север, хоть камень поставить на их кладбище родовом.

Он же единственный сын был, а я ему сына так и не родила, — Мэри чуть слышно вздохнула.

— Хотели же, как Энни четыре годика было, а потом сюда уехали. Может, и хорошо, что так, а то с двумя детьми на руках еще сложнее было бы. А королева указом особым и поместье, и титул за Энни оставила, за кого бы я замуж потом ни вышла, земли девочке достанутся. Да мне бы ее вырастить, не до замужества тут, — Мэри опять вздохнула и Ксения осторожно спросила: «Случилось что, Марья Петровна?».

— Мужа своего покойного вспомнила, Ксения Борисовна, — тихо ответила женщина и, повернувшись, сказала: «Схожу к этой юродивой, помолюсь у нее в келье за упокой души его».

Ксения проводила Мэри глазами, и, взглянув на пяльцы, горько сказала: «У нее хоть муж был. А я что, — губы девушки презрительно усмехнулись, — я теперь до конца жизни порченая буду, еще и не захочет он меня!»

Девушка резко воткнула иголку в самую середину пялец и расплакалась.

В келье было сыро, и Мэри, оглянувшись, увидела черные потеки на серых, влажных камнях.

«Господи, бедная девочка, больше двадцати лет тут сидела, и даже солнца не видела. Она это, сомнений нет, матушка же писала, что у нее глаза васильковые, как у матери ее, Марии Старицкой. А царь Иван и вправду свое обещание выполнил, живы они остались».

Мэри посмотрела на сгорбленную, худую спину — юродивая стояла на коленях перед иконой Богоматери, раскачиваясь, мыча что-то, и, перекрестившись, опустилась рядом.

— Ммма-маа, — показала Маша на икону. «Ммма-мма!».

— Правильно, — Мэри взяла худую, детскую ручку, с обгрызенными до крови ногтями.

Маша внезапно вскочила, и, подпрыгивая, порылась в куче соломы.

— Мма-мма! — сказала она гордо, протягивая Мэри маленький, простой деревянный крестик.

«Как Федор человека пришлет, — спокойно подумала Мэри, — надо отписать в грамоте, что Маша жива. И, как с Шексны выбираться будем, с собой ее увезу. Пусть под отцовским крылом поживет. Здоровой она уж теперь никогда не станет, ну да что делать — дяде Матвею семьдесят этим годом, пусть хоть в конце жизни с дитем своим побудет. А потом уж мы за ней присмотрим, не обидим, все же кровь наша».

Она положила на ладонь крестик и Маша, взглянув на него, опустив уголки губ, — тихо, жалобно замычала. Апостольник сбился, и Мэри увидела золотистые, словно копна сена, волосы. «Молодая же совсем еще, — про себя вздохнула женщина, — Ксении ровесница, на год старше, а вон — все лицо в морщинах, хоть зубы целы, слава Богу».

— Так поедешь с нами? — нежно спросила Мэри. «Со мной и с дочкой моей, Аннушкой?».

Маша затрясла головой, и Мэри, достав платок, вытерев слюну, что потекла с бледных губ, услышала: «Д-дааа!»

Энни попыталась вздохнуть глубже, — в соборе был полно народу, удушливо, сладко, пахло ладаном, и девочка, закашлявшись, сердито подумала: «Зачем все это? Мы с папой и мамой в Копенгагене в церковь ходили, я же помню, и тут, на Английском Дворе тоже. Там так спокойно было, прохладно, кроме креста, над алтарем, и нет ничего. А тут все в золоте, все блестит, как будто не церковь, а дворец».

Она подергала инокиню за рукав: «Можно я у Богоматери свечку поставлю? За здравие матушки моей».

— Иди, конечно, — разрешила та. Энни, пробираясь в толпе к огромному образу, закрытому изукрашенным драгоценными камнями окладом, мысленно сказала: «И за папу тоже помолюсь, пусть хоть здесь, все равно». Она поправила платок на голову и вдруг почувствовала, что кто-то тихонько прикасается к ее руке.

Невысокая, в простом сарафане девушка посмотрела на нее веселыми, голубыми глазами и едва слышно шепнула: «Матушке своей передай, я тут завтра буду, найди меня».

Энни опустила длинные ресницы, и, незаметно спрятав грамотцу за рубашку, облегченно улыбнулась.

— Ну вот, — Мэри развернула бумагу, — жив Федор Петрович, не плачьте, Ксения Борисовна.

Просит, чтобы отписали вы ему, в кою обитель поедем.

Ксения взглянула вниз, на девочек-послушниц, что шли к трапезной, и спросила: «А что же он отсюда меня не заберет?»

Мэри потянула к себе перо и чернильницу. «Тут стрельцов четыре сотни, Ксения Борисовна, — сухо сказала женщина. «И князя Василия Ивановича, сами слышали, казнить собираются.

Да и потом, — Мэри подняла лазоревые глаза, — вы, где с Федором Петровичем жить будете?

Они сейчас самозванца с престола скинуть хотят, недосуг Федору Петровичу с полюбовницей-то встречаться. Или вы хотите, чтобы он ради вас о долге своем забыл? Дак не будет такого».

Губы Ксении дернулись и Мэри, встав, обняв ее, проговорила: «Ну, простите меня, Ксения Борисовна, коли не про нраву вам сие. Однако ж и, правда, хуже нет доли, чем у женатого человека в подхозяйках ходить».

Девушка сжала длинные пальцы, и, раздув ноздри, ответила: «А мне хоша как, Марья Петровна, я под него хоть на Красной площади улягусь, на глазах у всей Москвы! А вы, видно, не любили никогда, коли говорите так!»

— Отчего же, — жестко сказала Мэри, вернувшись за стол, — любила. Однако ж, окромя любви, еще и честь есть, Ксения Борисовна, не след о ней забывать-то.

— А мне все равно, — уже на пороге обернулась девушка, — чести девичьей у меня нет более, на ваших же глазах я ее лишилась, если помните. Да и вы, Марья Петровна, — она издевательски усмехнулась, — для меня ноги раздвигали, и с удовольствием, как мне кажется.

Али послышалось мне?

Мэри помолчала и, оглядев Ксению с головы до ног, заметила: «Тако же и вы, Ксения Борисовна, тако же и вы. Господь вам судья, однако, помните — что мы сами, по воле своей делаем, дак за то у престола Всевышнего и ответ держать придется. А более ни за что».

— Вот и буду, — резко сказала Ксения. «А честь, Марья Петровна, дак, если любишь, и слова такого не знаешь».

Девушка захлопнула за собой дверь светелки, и, опустив засов, привалившись к стене, задрав подол монашеской рясы, — развела ноги в стороны.

— Федор, — простонала она, прикусив зубами край платка. Ксения задрожала, и, съехав на дощатый, твердый пол, закрыв глаза, — из всех сил стараясь сдержаться, — подавила крик.

Федор улыбнулся, и, приняв от Дуни грамотцу, ласково сказал: «Ну, молодец. На Английский Двор, сбегаешь еще, и завтра — в монастырь, да и все — спи до обедни опять».

Девушка внезапно покраснела и спросила: «А князю Василию Ивановичу голову отрубят, слышала я? Как же это так, Федор Петрович?».

Воронцов-Вельяминов отложил перо и потянулся: «Да не отрубят, не бойся, иначе, зачем я тут сижу? А что, — он подмигнул девушке, — соскучилась?»

Та пробормотала что-то, и Федор велел: «Иди, трапезничай, да возвращайся — я к той поре записку тебе отдам, что на Варварку нести надо будет».

Когда занавеска задернулась, он откинулся на лавку и задумчиво сказал: «Нашлась, значит, дочка дяди Матвея. Праправнучка Ивана Великого получается, если б в себе она была — вот и наследница престола царей московских. А Борис Федорович покойный, мне Шуйский рассказывал — все бумаги царя Ивана пересмотрел, вместе с патриархом, а так и не отыскал ее. Мудрено ли, юродивая да безъязыкая. Ну, пусть Марья ее забирает, еще не хватало тут смуту из-за нее устраивать. Да и не проживет она долго, два десятка лет под землей провела, преставится, и Господь с ней».

Он быстро набросал грамоту священнику при Английском дворе, и, закрыв глаза, тихо сказал: «Ах, Ксения, Ксения, ну, недолго терпеть осталось».

Федор развязал мешочек, что висел рядом с нательным крестом и вчитался в быстрые, торопливые строки: «Знай же, что я буду тебя ждать, хоть сколько, хоть до конца жизни моей, окромя тебя, Федор, никого другого мне не надо».

— Весной, — спокойно подумал мужчина. «Как раз к тому времени рабочих надежных найду, на Шексне этой меня никто и не видел, не узнают. А в монастыре всегда отыщется, что починить, крыша там протекает, али стены подновить надо будет. Однако ж забирать Ксению оттуда не надо, я к Троице на Москву вернусь, с государем кончать будем, пусть лучше в обители сидит, спокойнее. А потом — Федор задумался, — Лизавету в подмосковной оставлю, с детьми, а я с Ксенией тут заживу. Посмотрим, что из сего выйдет».

Занавеска заколебалась, и с порога раздался тихий голос: «Как вы и сказали, Федор Петрович, Боярская Дума казнить Василия Ивановича приговорила».

— Ты проходи, — велел Федор, убирая грамоты.

Неприметный человечек сел к столу, и, налив, себе кваса, вытирая русую бороду, сказал:

«Самозванец там прямо соловьем разливался, ну, наши-то, понятное дело, уши и развесили.

Да и, — он усмехнулся, — Федор Петрович, там кто сидит — те, кто от государя этого вотчины получил, кого он из ссылки вернул, остальные-то вон, как вы — затаились, али в деревню уехали».

— А ты не поедешь? — зорко взглянул на собеседника Федор.

Михаил Татищев сцепил пальцы, и коротко покрутив ими, ответил: «А мне и ехать некуда, мы хоть и Рюриковичи, однако по богатству с вами не сравнимся. Вас, кстати, уделов-то лишать будут, уж и указ о сем готов, как Василия Ивановича на помост возведут, так прочтут его».

— Ничего, — присвистнул Федор, — я жену с детьми в такую глухомань отправил, в старые владения воронцовские, что, пока туда о сем весть дойдет, мы уж и скинем самозванца.

— Летом следующим, — утвердительно заметил Татищев. «Вы тогда с Василием Ивановичем уезжайте, а опосля Троицы всем и займемся».

— На Пасху-то эта, — Федор выругался, — сюда явится. С отцом своим, и еще как бы ни тысячи две поляков с ними. Вчера тут Бучинский был, Никифор Григорьевич показал мне его, так хвалился спьяну, что, мол, на венчание самозванца столько потратят, сколько никто еще не тратил.

— А вы бы не рисковали, Федор Петрович, — озабоченно сказал Татищев.

— Это кабак хитрый, Михаил, — ухмыльнулся Федор, — был такой тать на Москве, давно еще, во времена царя Ивана, Данило Волк, так он все тут держал, а как голову ему отрубили — к Никифору дело перешло. Должен был сын Данилы этим заниматься, Михайло, да тот в Сибирь с Ермаком ушел и сгинул там.

— А Данило этот, — мне Никифор рассказывал, — тут все разумно устроил, в каждой светелке, в стенах, дырки есть, коли захочешь — все увидишь и услышишь. Сюда люди и важнее Бучинского ходили, уж поверь мне, — Федор рассмеялся. «Так что ждите нас, ну и пока тут готовьтесь. Что с площадью Красной?»

— Все сделано, — Татищев потянулся за пирогом и Федор одобрительно сказал: «Ешь, ешь, рыба свежая совсем, на рассвете в реке плавала. Никифор Григорьевич кухней на всю Москву славен. И вообще, я, как уеду — ты сюда переселяйся, на усадьбе не след тебе сидеть, мало ли что. А тут, — он обвел глазами светелку, — и кров, и стол, и девки веселые.

Конь мой готов?

Татищев усмехнулся. «Привели из подмосковной вашей, пока там не разорили все. То не конь, Федор Петрович, то, как у этого купца тверского, ну, Никитина Афанасия, описывает же он, в Индии зверь такой есть — слон».

— А какой меня еще выдержит? — пожал плечами Воронцов-Вельяминов. «И Василия Ивановича ему на себе нести придется, до первой подставы на дороге ярославской, там уж легче станет».

Дуня просунула белокурую голову в горницу, и, блеснув мелкими зубами, сказала: «Надо на Варварку-то бежать?».

— Давай, — добродушно отозвался Федор, — только косы платком повяжи, а то невместно-то девице по Москве одной ходить, обидят еще.

— Девица, скажете тоже, — расхохоталась Дуня, и, протянув руку, приняв записку, — исчезла.

— А что Ксения Борисовна? — поинтересовался Татищев.

— Постригается, и в Горицкий монастырь едет, на реку Шексну, — хмуро ответил Федор.

«Впрочем, все эти постриги, что под патриархом Игнатием сделаны, — силы в них нет, как государь — самозванец, тако же и патриарх».

— Знаете, какие слухи-то по Москве бродят, — помолчав, проговорил его собеседник.

— Знаю, — коротко отозвался Федор. «Вот как его, — он махнул рукой в сторону Кремля, — обратно в Польшу отправим, мертвого, понятное дело, так и решать с этим будем, сейчас другие заботы у нас есть. Оружие людям раздал?

— А как же, — Татищев улыбнулся. «Палить в воздух станут, конечно, не след людей-то ранить, зачем оно нам? А у вас что?

— Сабля да пищаль, — Федор зевнул. «Ничего, Михаил, справлюсь. Давай тогда, коня моего в Китай-городе, у Яузы спрячьте, Никифор вам покажет — где. А я по утренней прохладе, лодку возьму, и появлюсь там».

Татищев ушел, а Федор, слушая перезвон колоколов, распахнул ставни шире, и, глядя на чудный, золотой закат над Замоскворечьем, зло сказал: «А какие бы слухи ни ходили, сие мне нисколько не важно. Окромя меня, ничьей она не будет, никогда, пока жив я. Вот и все».

— Значит так, — он вернулся к столу и налил себе водки, — Марья пусть по весне в Новые Холмогоры едет, я их туда провожу, и потом уже — на Москву. А там Земский Собор пусть решает — кому царствовать, хоша бы и Василию Ивановичу. Для сего завтра, правда, надо его с плахи снять, но ничего — справимся».

Федор вытянулся на лавке и вдруг подумал: «Прости, Господи, а ведь Лизавета и умереть может. Я, правда, тоже, может, и завтра, — он невольно улыбнулся. «Все в руке Божьей, конечно. Приеду туда, на Волгу, Марья и не узнает меня, наверное, маленькая же еще была, как уезжали, годик только исполнился. Как самозванца выгоним, надо, чтобы Лизавета еще родила, двое сыновей — мало это. Ну, а ежели умрет она — с Ксенией под венец можно идти».

Он закинул руки за голову, и, нежно сказал: «Иван, да. Иван Федорович. Так и назовем».

В церкви Иоанна Предтечи было сумрачно, и Ксения, оправляя черный апостольник, подумала: «Так и не скажешь, что лето на дворе, вон тут, прохладно как».

— Возок заложили уже, — Аннушка заглянула в притвор. «Матушка спрашивает, можно с нами юродивая поедет, ну, Машенька, она тихая же».

Сзади раздалось шуршание рясы, и Марья Петровна тихо сказала: «Государыня вдовствующая, ну, инокиня Марфа, рядом с собой никого не терпит, знаете же».

— Конечно, — Ксения попыталась улыбнуться, и Мэри, увидев слезу, что медленно скатывалась по щеке девушке, велела: «Беги, доченька, глянь — что там с поклажей нашей, хоша и немного ее, а все одно — вдруг что перепутают».

Девочка исчезла, и Ксения вздрогнула — Марья Петровна крепко взяла ее за руку.

— Так, — сказала женщина тихо, — сами знаете, патриарх этот, Игнатий, самозванцем ставленый, так что и постриги его, — Мэри усмехнулась, — гроша ломаного не стоят. Далее, — она помолчала. «Я с Шексны по весне уеду, как — придумаю, хотите, со мной отправляйтесь».

Ксения упрямо помотала головой, и Марья Петровна вздохнула: «Ну, как знаете. Теперь вот что — я вам травы начну давать, а вы пейте. И как из обители уйду, тако же оставлю вам».

— Марья Петровна! — потрясенно промолвила девушка.

Лазоревые глаза блеснули ледяным холодом и женщина, встряхнув Ксению за плечи, — грубо, — сказала:

— Не тех вы кровей, Ксения Борисовна, чтобы в подоле ублюдков приносить, тако же и Федор Петрович. Что вы ему полюбовницей стать хотите — сие дело ваше, Господь вас рассудит, однако вы не ему не жена венчанная. А что блудить вы собираетесь — так хоша приплода у вас не будет, не придется младенца невинного душить, упаси Господь, али под ворота подкидывать.

— Да как вы…, - попыталась возразить Ксения, но Мэри хлестнула ее по щеке, — больно, — и продолжила:

— Потом мне спасибо скажете. Федор Петрович вас на спину уложит, — женщина усмехнулась, — и не побережет, — я таких, как он, знаю, сии мужики не о бабе думают, а только лишь об удовольствии своем. А коли вы ему прискучите — дак хоть чада у вас на руках не останется, может, и замуж выйдете.

Девушка закусила губу, сдерживая слезы: «Все не так случится, Марья Петровна. Он меня из монастыря заберет, и мы с ним всю жизнь вместе проживем, до старости нашей, деток будем пестовать».

Марья Петровна, хотела, было, что-то сказать, но тут Аннушка всунула голову в дверь и торопливо проговорила: «Готово все уже, инокиня Марфа выезжать велела».

Ксения посмотрела на прямую спину Марьи Петровны, на ее твердые плечи, и тихо пробормотала: «Не буду я никаких трав пить, ежели Господь даст понести, дак быть по сему».

Маша забилась в угол возка, и Энни, сев рядом, ласково сказала: «Не бойся. Хочешь, поиграем, дай руку мне».

Юродивая осторожно, с опаской протянула ладошку и Энни, загибая ее пальцы, начала:

«Сорока-ворона, кашку варила, деток кормила. Этому дала, этому дала, а этому, — самому маленькому, — Энни пощекотала мизинец, — не дала!»

Васильковые глаза погрустнели и Маша, с трудом ворочая языком, сказала: «Ммма-мма, каш-ша, мам-мма!».

— Тебя мама кашкой кормила? — Энни посмотрела на покрытое морщинами лицо женщины, и вдруг, потрясенно спросила: «Мама, а сколько ей лет?».

— Да вот, — Мэри кивнула, — Ксении Борисовны ровесница.

Юродивая показала за окно возка и промычала: «Уууу! Уууу!»

— Лошадки скачут, да, — нежно проговорила Мэри. «Далеко скачут, за реки, за леса».

Ксения тоже выглянула наружу и грустно сказала: «Сейчас Белый Город минуем, а там уже и дорога на Лавру начнется, помните, Марья Петровна, мы весной туда с матушкой ездили, кто ж знал тогда, что все так обернется».

— Да, — отозвалась Мэри, обнимая прижавшуюся к ней дочь, — и что далее будет, — о том Господь только ведает.

Стрельцы, что верхами сопровождали возки, вдруг остановились, пропуская кого-то, и Ксения Борисовна тихо сказала: «Это из Разбойного приказа, видите — закрыт он. Должно быть, князя Василия Ивановича к Троицкой церкви везут».

Мэри перекрестилась, всадники пришпорили лошадей, и женщина, обернувшись, еще успела увидеть воронье, что кружилось над кремлевскими башнями.

Федор погладил вороного жеребца по холке и тот тихонько заржал. «Соскучился, да? — улыбнулся мужчина. «Ну, ничего, сейчас на Волгу с тобой поедем, там хорошо, корма вдоволь будет, а весной — сюда вернемся».

Он оглянулся — здесь, в переулках у Варварки, было тихо, издали, от Красной площади доносился возбужденный гул толпы.

Федор краем глаза увидел палаты Английского Двора и вдруг вспомнил детство — как матушка посылала его сюда с Воздвиженки, с записками к отчиму. «А потом мы вместе домой шли, — подумал Федор, — через площадь, мимо Неглинки, и там уж монастырь Воздвижения Креста Господня было видно, а рядом — и усадьба. Ах, Петр Михайлович, прожил бы ты подольше, ведь совсем молодым умер.

— Ну, нет, — Федор внезапно рассмеялся, — я еще внуков своих увижу. А там, — он приподнялся в стременах, — народ собирается. Хотя, когда дядю Матвея казнили, их больше было. Ну, отчиму с матушкой удалось его спасти, тако же и мне — удастся. А ведь я рядом с царем Иваном тогда был, совсем близко, — мужчина представил себе сухое, жесткое лицо, желто-зеленые, зоркие глаза, и чуть поежился.

Откуда ни возьмись — над Троицкой церковью, подгоняемый сильным, южным ветром появился ярко раскрашенный воздушный змей.

Федор наклонился и тихо сказал: «Ну, давай, милый, не подведи. Мы с тобой, пожалуй, помост им проломим, ну а там уже нас и не догнать будет».

Конь мягко взял с места, и Федор, с высоты своего роста, взглянул на спуск к реке. Он прислушался — дьяк монотонно читал указ самозванца.

Внезапно тишину разорвал сухой треск пищалей и, Федор, резко пришпорив коня, положив руку на клинок — ворвался на площадь.

Толпа ахнула и бросилась врассыпную, стрельцы, что окружали помост, палили поверх голов — а из людской массы все стреляли и Федор невольно улыбнулся: «Молодец Татищев, тут у него два десятка человек, не меньше. А вон и Василий Иванович, да, хорошо они его отделали, и не узнать».

Конь играючи вскочил на помост, тонкие доски опасно затрещали, и Федор, одним ударом снеся голову потянувшемуся за пищалью стрельцу, быстрым движением сабли разрезал веревку, и протянул руку Шуйскому.

Толпа кричала что-то, от Фроловских ворот бежали еще люди, с оружием, и Федор, отдав князю свой пистолет, велел: «Стреляйте, покуда пороха хватит».

Он перегнулся в седле, и на скаку подняв брошенную кем-то саблю, сказал: «И это тоже возьмите, не помешает».

Промчавшись по Красной площади, очищенной ради казни от лотков, Федор заметил, как на Воскресенском мосту выстраиваются стрельцы.

Жеребец ринулся в Неглинку, и, оказавшись на берегу, рванулся к Воздвиженке.

— Ничего, — подумал Федор, — там ждать будут столько, сколько надо, а мы сейчас в обход поедем, сначала вверх по реке, а потом разберемся».

— Спасибо, Федор Петрович, — услышал он голос Шуйского. Федор повернул коня и пустил его рысью по берегу, к плотине и водяной мельнице на речке Пресне. «Оттуда как раз до села Алексеевского доберемся, там подстава, — подумал он и вслух сказал: «Вы бы для меня, то же самое сделали, Василий Иванович».

— У вас рубашка вся в крови, — тяжело вздохнул Шуйский. «Посмотрите, может, остановимся?».

Федор только сейчас почувствовал тупую боль в руке и, взглянув вниз, ответил: «Не стоит, до Троицкой дороги потерплю. Хорошо, что левая рука, — он усмехнулся.

— Саблю можно держать, да, — согласился Шуйский.

Воронцов-Вельяминов расхохотался. «Рисую я правой, Василий Иванович».

Вороной конь быстрой рысью несся среди перелесков, в виду деревень — на восток, к Лавре.

Интерлюдия

Рим, лето 1605 года

Высокий, темноволосый, сероглазый мальчик примерился и, занеся ногу над тряпичным мячом, сказал: «В этот раз не отобьешь, папа».

— А ты попробуй, — Франческо стер пот со лба, — летний вечер был жарким, и легко поймал мяч. «Все, — сказал отец, подзывая к себе Алессандро, — пошли, нам с тобой еще воду из колодца носить, и мыться, перепачкались же с ног до головы».

Булыжник на Площади Цветов был еще теплым, и Алессандро, забрав у отца мяч, посмотрев на садящееся за Тибр солнце, вздохнул: «Интересно, что сегодня на ужин, а то я проголодался».

— Ты всегда голодный, — Фрэнсис поцеловал темные локоны, — это потому, что ты растешь. А на ужин, — отец поднял бровь, — я видел на кухне свиные щеки.

— Хорошо, — мальчик облизнулся, — с пастой. И печенье, наверное, — прибавил он. Ребенок помолчал и вдруг спросил: «Папа, а почему ты чиновник?».

— Ну, — рассудительно заметил Франческо, — кому-то надо и в канцелярии сидеть, милый мой.

— Я бы хотел, — задумчиво сказал ребенок, — стать военным. Ну, или моряком. Чтобы у меня была шпага, как у гвардейцев Его Святейшества.

— Ну, посмотрим, — усмехнулся Франческо, и, на мгновение, закрыв глаза, подумал: «Все, после Рождества домой. Господи, неужели. Как раз этого Фокса с его сообщниками арестуют, я Джону еще в начале лета все их планы отправил, в ноябре же они Палату Лордов собрались взрывать? Да, в ноябре. А потом в Париже встречу нового человека, посидим с ним, и домой, под Оксфорд".

— Папа, а ты что улыбаешься? — удивленно спросил Алессандро.

Франческо принюхался и сказал: «Потому что даже здесь, — он кивнул на мраморную лестницу, что вела на второй этаж, в их комнаты, — пахнет едой. А я, дорогой мой сын, тоже не отказался бы от пасты».

— Сначала берите ведра, — велела Полли, что стояла на пороге. «И переоденьтесь потом, в опочивальне все чистое лежит, на кровати».

Уже совсем стемнело, когда Полли, войдя в спальню, наклонилась над столом, и, прижавшись подбородком к плечу Фрэнсиса, тихо спросила: «Что ты с ним на улице делал, он заснул за мгновение?».

Мужчина отложил перо, и, повернувшись, поцеловав ее в губы, ответил: «Сначала лодку взяли на Тибре, потом в мяч играли, потом он целую миску пасты съел. Мне тоже, дорогая моя, спать хочется».

Полли устроилась у мужа на коленях: «Донесения все готовы, остался только сеньор Вискайно, ну, это завтра вечером уже. Его бумаги у тебя?».

— Его бумаги у меня уже третий день лежат, — усмехнулся Фрэнсис, — надо же было узнать, какой дорогой он обычно ходит в свои комнаты, когда он туда возвращается, есть ли у него охрана… Теперь все готово, Чезаре завтра вечером будет на месте, со своими людьми, тебе останется только довести сеньора Себастьяна до той подворотни, дальше уж они сами».

— А он скажет? Ну, про то, где Белла? — озабоченно спросила Полли.

— Скажет, — тонкие губы мужа чуть улыбнулись. «У Чезаре все говорят. И про Беллу, и про планы короля Филиппа в Нижних Землях — все, что мы хотели, то и скажет. Печать мы у него заберем, — ограбление все-таки, образец его почерка у меня есть — все будет в порядке».

Фрэнсис вдохнул запах роз и шепнул жене на ухо: «Я тут подумал, и понял, что поспать я еще успею».

— Неужели? — темная бровь шевельнулась. «А если я принесу из кладовой одну из тех бутылок, что тебе из Орвието прислали?»

— Все равно не засну, — вздохнул Фрэнсис, прижавшись губами к смуглой шее, расшнуровывая шелковый корсет. «Но вина ты мне все равно налей, — он тихо рассмеялся, не отрываясь от темно-красного, сладкого соска. «И дверь запри».

Полли, подхватив юбки одной рукой, повернула ключ в высоких, золоченых дверях, и, поставив бутылку на стол, опустилась на колени, рассыпав вокруг мягкие волосы.

— Я смотрю, — в больших, черных глазах женщины загорелись золотистые искорки, — у тебя тут все уже готово, — она улыбнулась.

— А ты не смотри, дорогая моя, ты попробуй — Фрэнсис откинулся на спинку кресла и подумал:

«Полвека в этом году, ну, да ничего страшного, еще двоих или троих детей вырастить успею.

Господи, как же я ее люблю, Господи».

— Ну, все, — решительно сказал он, потом, усаживая Полли на стол, сбрасывая документы вниз, — теперь я. И корсет оставь, — велел он. Он увидел, как падают ее юбки, и наклонил голову, целуя ее туда, где все было жарким и покорным, чувствуя, как подается навстречу ему знакомое до последнего уголка тело.

Потом она подставила ему губы, повернув голову, и сказала, задыхаясь: «Сегодня можно».

— Я помню, — отозвался Фрэнсис сквозь зубы, не в силах оторваться от нее. Полли вонзила ногти в какую-то бумагу и, смяв ее — порвала в клочки.

— Надеюсь, — сказала она, наконец, — все еще стоя с раздвинутыми ногами, прижавшись щекой к столу, — это не было что-то важное.

Фрэнсис рассмеялся, не выпуская из рук ее груди. «Зная тебя, любовь моя, я на этом столе ничего важного не держу».

Потом Полли заснула, свернувшись в клубочек, держа его за руку, а Фрэнсис, и сам, зевая, придвинул ее поближе, и тоже задремал, слушая перезвон полуночных колоколов на церквях по соседству.

Утром он еще успел позаниматься с Алессандро латынью, и, спустившись на площадь, вдохнув теплый, утренний, пахнущий цветами ветер, быстро пошел к Ватикану.

На столе в его кабинете уже лежали последние циркуляры из личной канцелярии Его Святейшества, — гонцы разносили их сразу после заутрени.

Фрэнсис просмотрел документы и хмыкнул: «Смотри-ка, и действительно отца Джованни канонизировать придется, цветы эти на месте его казни не вянут, не опадают, и больные там какие-то даже излечиваются».

Он вспомнил темные, добрые глаза священника и вздохнул: «Жаль его, конечно. Такие люди редко встречаются. И воспитанник его, этот юноша, Хосе — наверное, тоже погиб, а ведь какой талантливый мальчик был».

Секретарь поскребся в дверь и вежливо сказал: «Сеньор дон Себастьян Вискайно, личный советник короля Филиппа к вам, синьор Франческо».

Франческо поклонился, и, пожав руку сеньору Себастьяну, радушно указал на кресло:

«Садитесь, пожалуйста, сеньор Вискайно, должен вам сказать, что все ваши бумаги готовы!»

— Так быстро, — улыбнулся Вискайно, погладив золотистую, ухоженную, с проседью бородку.

— Конечно, — удивился Франческо. «Нас могут упрекать в бюрократии, сеньор Себастьян, но, — мужчина поднял бровь, — вы, же не обыкновенный проситель, для вас мы постарались ускорить дело».

— Вот же канцелярская крыса, — подумал Вискайно, глядя в бесцветные глаза чиновника, — у него, пыль, кажется, даже в морщинах лежит. Родился с пером в руке, с ним же и умрет, шпаги и в глаза не видел, наверное.

Но, главное, дело сделано, можно ехать в Картахену и забирать это отродье в Старый Свет.

Найду хороший, строгий монастырь где-нибудь в кастильской глуши, и потом, через четыре года с ней обвенчаюсь».

Вискайно посмотрел на свои пальцы и с удивлением увидел, что они дрожат. «Потерпи, — усмехнулся он про себя, — недолго осталось».

— Вот эдикт Его Святейшества о признании брака недействительным, — сказал Франческо, передавая документы, и разрешение вам вступить в следующий брак.

— А когда это можно сделать? — поинтересовался Вискайно, рассматривая папские печати.

— Через три месяца, — развел руками Франческо. «Вы уж не обессудьте, таковы правила. А вы хотите жениться?».

— Ну, разумеется, — удивился Вискайно, — мне нужны сыновья. Впрочем, — он рассмеялся, — моей невесте сейчас только десять лет, придется подождать немного. Это моя воспитанница, сирота, Изабелла, она сейчас в монастыре.

— Желаю вам всяческого счастья, — искренне проговорил Франческо.

Когда Вискайно ушел, Фрэнсис взглянул на дверь и едва слышно сказал: «Ну, вот сегодня, и узнаем — в каком. А потом — он посмотрел за окно, — Тибр сейчас мелкий, не хочется рисковать. Полли его в Трастевере уведет, а там и до боен недалеко. Крысы его за ночь так изуродуют, что сеньора Себастьяна долго опознавать будут».

Он вернулся за стол, и велел секретарю пускать следующего посетителя.

— А почему тебе надо уйти? — Алессандро зевнул и прижался рукой к щеке матери.

— К портнихе, — рассмеялась Полли. «Папа тут, так, что если ты проснешься — он у себя в кабинете».

— А можно, он мне расскажет еще про Одиссея? — оживился мальчик. «Мы вчера закончили на том, когда моряки встретили сирен. А есть сирены на самом деле?»

Полли поцеловала сына в лоб: «Ну, вот вырастешь, станешь капитаном, как ты хочешь — и сам узнаешь. Сейчас позову папу».

По дороге она подняла с ковра самодельную книжку и, улыбнувшись, сказала: «Писать тебе дальше?»

— Конечно, — приподнявшись на локте, горячо ответил Алессандро. «Мне интересно, что случилось в Риме после убийства Юлия Цезаря. И потом, у тебя так хорошо получаются картинки, мамочка».

— Не подлизывайся, — Полли положила книгу на сундучок. «Все равно завтра придется заниматься и английским, и французским».

Аллесандро выразительно закатил глаза и широко зевнул.

Полли чмокнула губами в сторону кровати, и, постучавшись к Фрэнсису, сказала: «Наш сын хочет услышать продолжение странствий Одиссея. Ты потом выйди в переднюю, как я переоденусь».

Он осмотрел при свете тяжелого канделябра простонародное, бедное платье, и едва слышно сказал: «Очень хорошо, как раз то, что надо».

Серое, застиранное кружево почти не прикрывало большую, высокую грудь, и, Фрэнсис, наклонившись к уху Полли, велел: «Ты там не задерживайся, больше, чем нужно. Как только он окажется у Чезаре — сразу домой».

— Может быть, мне кинжал взять? — спросила Полли, прикрывая распущенные по плечам волосы потрепанным чепцом. «Ну, мало ли что».

— Не стоит рисковать, — Фрэнсис коснулся губами ее щеки. «Он очень подозрителен, я тебе говорил. Значит, встречаешь его на Пьяцца Навона, я узнал, у кого из кардиналов он сегодня обедает, и уводишь в Трастевере. Ну, мы с тобой той дорогой ходили, ты помнишь».

Она кивнула, и Фрэнсис, взглянув на закрывшуюся дверь, подумал: «Надо же, и вправду — этот японец, Датэ Масамунэ, сюда целую миссию, присылает, вроде бы как Вискайно туда опять плыть собирается. Как это сказал его Святейшество? Да, правильно: «Могила одного мученика не стоит целого порта».

— Папа! — позвал Алессандро, и Фрэнсис, обернувшись, ответил: «Иду, сынок!»

Себастьян вышел на Пьяцца Навона, и, засунув руки в карманы изящного, миланского кроя, камзола, усмехнулся:

— Хорошо, что я отказался от постоянной охраны. Хоть тут ко всякому привыкли, но не стоит папских гвардейцев к шлюхам таскать. В комнатах у меня пусть сидят, и все. Значит, опять Япония. Ну что ж, очень надеюсь, что та сучка и его бросила. Наверняка, вместе с индейской тварью развлекает его светлость даймё — мама и дочка вместе, так сказать. Так, — он оглянулся, — вот и улица, что ведет в Трастевере. Ну, посмотрим, что тут за бордели, — он быстро пошел к мосту Фабричо.

Себастьян сразу заметил ее — высокая, стройная женщина в невидном платье шла впереди него, покачивая бедрами. При свете факелов на стенах домов он увидел темные, растрепанные, кое-как прикрытые чепцом волосы.

«Пожалуй, и не придется много денег тратить, — улыбнулся он про себя, прибавляя шагу.

— Куда торопишься, красотка? — спросил он, поравнявшись.

— Синьор не итальянец, — красивые, белые зубы прикусили пухлую губу и женщина фыркнула.

Голос у нее был нежный, только вот говор, — Себастьян поморщился, — резкий, бедняцкий.

— Испанец, — согласился он.

Женщина взяла его под руку и кивнула в сторону Тибра: «Девочек ищете?».

— Да уже нашел, — его ладонь легла на круглый зад, и Вискайно подтолкнул ее в сторону реки.

«Пошли, милая, я заплачу».

Она повела бровью: «Дома теплее, и там уютная постель, синьор. Тут недалеко, — она указала на остров, что лежал в излучине Тибра.

— Знаю я этих девок, — мрачно подумал Вискайно, — в уютной постели лежит ее ухажер, с кинжалом. Еще и головы тут лишишься. Ладно, тут на Тиберине, место глухое, базилика уже закрыта, да и деревья вокруг».

Они вышли на берег острова, и женщина решительно направилась дальше, к мосту Святого Бартоломея, что вел в Трастевере.

— Ну, уж нет, — почти ласково сказал Себастьян, толкая ее вглубь рощи, — давай-ка здесь, красавица.

Женщина обернулась, вырвала руку, и Вискайно с наслаждением увидел страх в ее глазах.

— Господи, — поняла Полли, — он же сильнее меня, вон, пальцы как железо. Надо было мне кинжал взять, испугался бы. Закричу, может быть, Чезаре услышит, хотя они далеко. Ну, или хоть кто-нибудь, — она, было, бросилась бежать, но Вискайно, ухватив ее за волосы, подтащил к себе.

— Как больно, — Полли почувствовала, что ее глаза наполнились слезами, и завизжала — высоко, отчаянно: «На помощь!»

Вискайно ударил ее кулаком в лицо, подбив глаз, и, сжимая руками шею, холодно сказал: «Я не люблю лишнего шума, милочка».

Женщина извернулась, и, вонзив ему зубы в запястье, царапая его лицо, опять попыталась высвободиться. Вискайно толкнул ее вниз, в навозную лужу, и разорвал юбку — от пояса до подола.

— А ну тихо! — велел он, расстегиваясь, смотря на гладкие бедра. В свете луны ее кожа казалась жемчугом.

Рубашка на шлюхе затрещала, и он, навалившись сверху, усмехнулся: «Потом в речке помоешься, тут близко».

— У меня французская болезнь, — глухо, чувствуя на губах вкус навоза, промычала Полли.

Вискайно расхохотался: «Врешь, милочка, я-то знаю, что от нее бывает, видел шлюх на своем веку. А ну, раздвигай ноги!».

Женщина куда-то поползла, и, разозлившись, Себастьян вынул кинжал: «Будешь упрямиться, тебе больше нечем зарабатывать станет — я тебя всю на клочки изрежу».

Полли ощутила острую боль и тепло льющейся крови. «Это я только начал, — предупредил Вискайно, ставя ее на четвереньки, пригибая голову вниз.

Она потеряла счет времени, дергаясь при каждом толчке, отплевываясь от листьев и грязи, забившей рот. Наконец, по бедрам потекло липкое и горячее, и Полли услышала его голос:

«Платить не буду, слишком ты строптивая».

— Впрочем, — Себастьян перевернул ее, и, вглядевшись в окровавленное, испачканное, с затекшим глазом лицо, плюнул ей на разбитые губы: «На, вот, утрись».

Полли услышала его гулкие шаги на мосту, и, едва встав, — голова кружилась и гудела, — почти на ощупь стала спускаться к Тибру.

Плеснув в лицо водой, она застыла — сзади раздался шорох.

— Синьора Полина, — потрясенно сказал Чезаре, — я стал волноваться, где вы…Ребят там оставил, ну мало ли что, а сам решил вас найти.

— Я кричала, — разрыдалась Полина, — но тут так далеко, так далеко.

Она посмотрела на жесткое, покрытое шрамами лицо Чезаре и вдруг подумала: «Господи, он ведь разбойник, его и так папа к смерти приговорил, он тут рискует, и не за золото — они с Фрэнсисом друзья, уже два десятка лет как».

— Ну-ка, — сказал Чезаре, поддерживая ее за локоть. «Я вас сейчас к Франческо отведу, а сам отправлюсь потолковать с этим синьором, по душам, так сказать».

Полина вытерла лицо о рукав его рубашки, и всхлипнула: «Спасибо, синьор Чезаре».

Фрэнсис прислушался, и, закрыв мадридское издание «Дон Кихота» сеньора Сервантеса, быстро прошел в переднюю. Распахнув дверь, он одно мгновение стоял на пороге, а потом тихо сказал: «Я сейчас». Поцеловав Полли, он спустился с подсвечником в руках вниз, и, найдя глазами Чезаре, тяжело вздохнул: «Спасибо. Отпусти своих ребят, и подожди тут до рассвета. Если я не вернусь, спрячь Полину и Алессандро, и потом вывези — через Чивитавекквью».

— Но этот, — хмуро запротестовал Чезаре, почесав густые, седоватые волосы.

— Я сам, — коротко ответил Фрэнсис.

— У тебя сын, — Чезаре показал глазами вверх, на окна комнат.

— У тебя, — двое, — Фрэнсис помолчал. «Да тебя к нему и не пустят, зачем голову зря на плаху класть? А меня — пустят. Все, будь тут».

Римлянин только пожал ему руку — крепко.

Полли сидела, привалившись спиной к сундуку, смотря на обитую шелковыми шпалерами стену. «Никогда себе не прощу, — подумал Фрэнсис. «Никогда».

Он поднял жену, и повел ее на кухню. «Как Алессандро? — вдруг спросила Полли, еле шевеля губами.

— Тихо, — велел Фрэнсис. «Спит, все хорошо».

Вода в горшке над очагом была еще горячей. Он снял со стены большой медный таз, и, принес из опочивальни чистую рубашку. «Там, у меня, в сундуке, — тихо сказала Полли, — мазь. И отвар еще, в темной склянке».

Он вымыл Полли, и, сделав, все, что надо, одев ее, закутал в кашемировую шаль, пристроив у себя на коленях. «Теперь послушай, любовь моя, — нежно сказал Фрэнсис, — если я до рассвета не вернусь, бери Алессандро, донесения и уходи — Чезаре о вас позаботится. Тут, — он обвел рукой комнаты, ничего подозрительного нет, оставляй все».

Жена подняла черные глаза, — один совсем заплыл, — и едва слышно проговорила: «Не надо, Фрэнсис, не надо, милый».

— Я должен, — так же, шепотом ответил он. «Я должен, Полли».

— Я с Александром посплю, — она все смотрела в сторону и Фрэнсис, опять поцеловал ее, глубоко: «Я тебя отнесу. И вино рядом оставлю, сейчас ты не хочешь, а потом — захочешь. И не бойся ничего, пожалуйста».

Фрэнсис прижался к ее губам и Полли, одним дыханием, сказала: «Вернись».

Он кивнул, и, подхватив ее на руки, поднялся.

Алессандро потер заспанные глаза и радостно сказал: «Мама! Ты тут!». Мальчик залез к маме под теплый бок и, зевнув, вдохнув знакомый запах роз, — заснул еще крепче. Полли положила руку на мягкие кудри, и, опустив веки, стараясь не расплакаться, — стала молиться за мужа.

— Что-то вы поздно, — папский гвардеец недовольно полистал бумаги. «Хотя сеньор Вискайно сам недавно вернулся, на обеде был, с кардиналами».

— Я совсем ненадолго, — угодливо улыбнулся чиновник, — невысокого роста, в сером камзоле.

«Принес еще кое-какие документы для сеньора Себастьяна».

— Вот тут распишитесь, — гвардеец указал на страницу в большой, переплетенной в кожу тетради. «По приказанию его величества короля Филиппа, для безопасности, сами понимаете. И фамилию рядом, разборчиво, а то, бывает, почерка и не прочитаешь».

Чиновник подчинился, и, посыпав лист песком, сказал: «Оружия нет, можете меня обыскать».

Он развел руки в стороны и гвардеец, рассмеявшись, махнул рукой: «Да какое там оружие у вас в канцеляриях. Проходите, — охранник взглянул на страницу, — синьор Франческо».

Фрэнсис легко взбежал по широкой лестнице наверх, и постучал в резную, с накладками из майолики, дверь.

— Ну, кто еще там? — раздался недовольный голос Вискайно. «Ночь на дворе».

— Это я, — подобострастно ответил Фрэнсис, — синьор Франческо, из апелляционного суда, мы вам забыли передать кое-какие бумаги, важные.

— Заходите тогда, — разрешил Вискайно.

Фрэнсис незаметно повернул ключ в замке, опустил засов, и, подняв блеснувшие льдом серые глаза, сказал сеньору Себастьяну, что сидел в кресле у камина, с кубком вина в руках:

«Ну, вот и я».

Полли снился костер.

Она стояла, привязанная к столбу, посреди какой-то зеленой лужайки. В небе, — она подняла голову, — неслись быстрые, серые облака, совсем рядом было море — огромное, плоское. Она посмотрела на каменные домики, на частокол, что окружал деревню, и вздрогнула — огонь занялся весело, жарко.

Высокий, широкоплечий мужчина с ледяными, лазоревыми глазами, подбросил еще веток, и отошел, скрестив руки на груди. Она, было, попыталась вырваться, но веревки держали крепко, и Полли, услышав крик Александра: «Мамочка!», — разрыдалась, пытаясь протянуть к нему руки. Она вдруг подумала: «Я же видела это, видела. На Кампо деи Фиори, в тот день, когда сожгли синьора Бруно. Там был священник, высокий, с темными глазами, он еще посмотрел на меня. Он должен меня спасти, где он?».

Но вокруг не было, ни одного человека — только сильный, резкий западный ветер, что раздувал пламя, и тот мужчина напротив — он так и не пошевельнулся, только чуть улыбнулся красивыми губами и все продолжал следить за ней.

— Мамочка! — услышала она голос Александра. «Мамочка, ты что?»

— Ничего, сыночек, все хорошо, просто сон приснился, — не зажигая свечи, отозвалась Полли.

«Спи».

Ребенок засопел, а она, укрыв их обоих шелковым одеялом, прислушалась — в комнатах было тихо, Фрэнсис не возвращался.

Александр поворочался и Полли нежно подумала: «А ведь он родился ровно через девять месяцев после той ночи, когда казнили синьора Бруно. Хотелось жизни, да, — она невольно улыбнулась и застыла — дверь опочивальни чуть приоткрылась.

Фрэнсис стоял, устало привалившись к стене, потирая глаза, держа подсвечник. Полли осторожно встала, и муж сказал, целуя ее в лоб: «Дай мне переодеться во что-нибудь, это, — он потрогал забрызганный кровью камзол, — по дороге выбросим в Тибр. И сама собирайся, возьми деньги, больше ничего. До рассвета нам надо уйти из Рима».

— Почему? — непонимающе спросила Полли, беря Фрэнсиса за руку. «Ты не ранен?».

— Нет, — он усмехнулся. «Давай, любовь моя, как только его найдут, здесь, — он обвел рукой комнату, будет не протолкнуться от папских гвардейцев. И дороги они все перекроют. Я закрыл его дверь, и ключ выбросил в колодец по пути, но все равно, — Фрэнсис поежился, как будто от холода, — надо быстро добраться до Чивитавеккьи. Чезаре нас проводит».

— Ты очень бледный, — вдруг сказала Полли. «Давай я тебе вина принесу».

— Спасибо, — муж посмотрел на свои руки — под ногтями запеклась кровь. «Я, видишь ли, два десятка лет никого не убивал. Особенно, — он помолчал, — так».

— Он все сказал? — Полли принесла с кухни бутылку и Фрэнсис, отпив глоток, опустив веки, ответил: «Конечно, все. Девочка в Картахене, в монастыре Святой Терезы. И остальное, что просил Джон — он тоже сказал. У него очень кстати был разожжен камин, — Фрэнсис опять посмотрел на свои руки и пробормотал: «Надо вымыть».

— Я сейчас воды согрею, — Полли вдруг остановилась и спросила: «Как это было?»

— Не надо тебе об этом даже знать, — коротко ответил Фрэнсис и ушел в их опочивальню.

— Дай мне его, — попросил муж, когда они вышли на Площадь Цветов. Александр спокойно спал, и Фрэнсис, пристроив его удобнее, поцеловал ребенка в лоб.

— Как только пройдем заставу, на северной дороге траттория есть, — угрюмо сказал Чезаре, — ее хозяин — мой должник. Там лошадей возьмем. Что ты с ним сделал?

— Многое, — тихо ответил Фрэнсис. «Мне надо было, чтобы он заговорил, сам понимаешь».

Чезаре вздохнул и похлопал его по плечу. «Ты просто давно этим не занимался. У тебя руки дрожат, иди, побудь с женой, я понесу мальчика».

— Спасибо, — Фрэнсис нагнал Полли и, поднеся ее пальцы к губам, поцеловал: «Нам надо добраться до Бордо, там есть наш человек. Был, по крайней мере. Он пошлет донесения Джону, а там что-нибудь придумаем. В крайнем случае, отправлю тебя и Александра в Лондон, а сам…, - он не закончил и Полли твердо ответила: «Куда бы ты ни поехал, мы всегда будем с тобой».

Она увидела, как губы мужа чуть дернулись и добавила: «Как только окажемся на корабле, я уложу тебя спать. И не спорь со мной».

— Александру я все объясню, — помолчав, проговорил Фрэнсис. «Он умный мальчик, он поймет».

— Твой сын, — Полли на ходу приложила его ладонь к щеке и вздрогнула — она была холодной, как лед.

— Я забыл, — едва слышно, глядя вдаль, шепнул Фрэнсис, — забыл, как они просят о смерти.

Прости, пожалуйста. Печать я у него забрал, на корабле напишешь тогда письмо, ну, для твоей матушки.

— Конечно, — Полли оглянулась и спросила: «Синьор Чезаре, не тяжело вам?».

— Идите, идите, — отозвался Чезаре, — уже и застава скоро, хорошо еще, что мы, как бедняки одеты, меньше вопросов задавать будут.

Полли взяла Фрэнсиса за руку и, пожав ее, спокойно сказала: «Я никогда, никогда тебя не покину. Даже и не думай».

Вдали уже виднелась караульная, у которой расхаживали вооруженные гвардейцы. Полли на мгновение приостановилась — из-за холмов на востоке поднималось тусклое, раннее солнце.

Она тряхнула головой, и пошла дальше, — рядом с Фрэнсисом.

Часть вторая

Лондон, осень 1605 года

Изящные, смуглые пальцы, с отполированными ногтями, повисли над стопкой золотых монет. «И еще вот это, — Питер Кроу написал что-то на листе бумаги и показал своему собеседнику.

— Сейчас такого процента не обещаю, но через два года — обязательно, как только у нас появятся фактории на Коромандельском берегу. В общем, не сомневайся, дело верное, — он поднял верхнюю монету и полюбовался, в свете пламени камина, ее блеском. «Я смотрю, прибыльная вещь это ваше Карибское море».

Дэниел усмехнулся. «Нам просто повезло. К тому же, этот галеон мы уже у Азорских островов встретили, на обратном пути».

— Да, — Питер потянулся, — я слышал, понадобилось десять барж, чтобы перевезти золото с «Дракона» в казначейство, и грузчикам в Плимуте карманы зашивали?

— Дэниел вскинул бровь и отпил вина. «Сам понимаешь, там не только золото было. Он же из Гоа шел, в Лиссабон. Драгоценные камни, жемчуг, амбра, эбеновое дерево».

— Его величеству понравились крокодилы? — улыбнулся Питер. «Как вы их довезли-то, из Южной Америки?»

— В трюме поставили бадью и меняли воду, — Дэниел тоже рассмеялся. «Говорят, его величество еще слонов хочет заполучить, так, что ты можешь за ними в Индию отправиться».

— Я, дорогой племянник — Питер разлил остатки вина, — отсюда, — он обвел рукой кабинет, — езжу только на склады и в усадьбу. И так будет всегда, пока я жив. Мне и тут хорошо, — тонкие губы усмехнулись. «Как твоя рука, кстати?».

Дэниел чуть поморщился. «Ну, владеть ей, как раньше, я уже никогда не буду, пуля там какие-то важные вещи повредила, сейчас лучше стала двигаться, а раньше вообще, как плеть висела. Ну, я же навигатор, мне по мачтам лазить не надо, так что ничего — справлюсь».

— Прибыльно, однако, опасно, — задумчиво сказал Питер. «Так что, вкладываешь деньги?».

— Да, — Дэниел тряхнул головой. «Сейчас схожу последний раз в Южную Америку, а потом — только поблизости, в Бордо, Кале, Гамбург. А дом-то покупать надо, так что золото потребуется».

— Зачем тебе дом? — удивился Питер.

Дэниел помолчал, и ответил: «Потому что я еду за своей невестой, вот, посмотри». Юноша протянул дяде бархатный мешочек. «Это из камней, что на мою долю пришлись, с того галеона».

— У Марии Стюарт, матери его Величества, было такое ожерелье, — Питер потянулся за лупой. «Отличное золото, видишь, не зря я тебе того ювелира рекомендовал». Мужчина погладил темную, крупную жемчужину, окруженную алмазами, и смешливо спросил:

«Родители-то знают?».

Племянник покраснел и пробормотал что-то.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Питер. «Никому не скажу, и бабушке твоей — тоже. Как мама, когда у нее срок-то?».

— В конце месяца, — рассмеялся Дэниел. «Вот дождемся и разъедемся, — отец в Париж, сменить дядю Мэтью, а я — туда, — он махнул рукой на запад. Ну, маме не скучно будет, Стивену четыре года только, да еще и младенец появится. Марта ей на первое время поможет, с Грегори переедет туда, он спокойный мальчик, не помешает».

— Да, — Питер потянулся за большой Библией, — матушка тут, наконец, все записывать стала, годик Грегори, правильно. Первый правнук, — он посмотрел на страницу.

— Ну, ладно, — мужчина поднялся, и протянул руку, — мне еще сегодня ехать, дом выбирать, уже купчую подписывать надо, все же венчаюсь следующим месяцем. После свадьбы сразу ее в деревню отправлю, нечего, ожидая ребенка, в Лондоне сидеть.

Дэниел взглянул на дядю, — сверху вниз, — и спросил: «А почему ты так уверен, что у вас сразу будет ребенок?».

— В брачную ночь, мой дорогой, в брачную ночь, — наставительно ответил Питер. «Я в себе не сомневаюсь. Сегодня сделаю предложение, она согласится, завтра схожу к ее брату старшему, — ну, там я заминок не предвижу, — и можно шить платье. Я ей выбрал флорентийский шелк, бежевый, с бронзовой прошивкой, как раз к ее глазам».

— К старшему брату, значит, — медленно проговорил Дэниел. «Ну-ну».

— Но ты тоже никому не говори, — предупредил его Питер. «Сегодня. А завтра я уже велю приглашения на свадьбу рассылать».

Он проводил глазами племянника, и, отряхнув черный камзол, пробормотал: «Вот так всегда — то не протолкнуться дома от людей, то никого нет. Уильям в школе, адмирал — в плавании, а матушка, как с утра ушла к собору Святого Павла, так и не возвращалась. Пойду, перехвачу что-нибудь у мистрис Доусон, ну ветчина должна же быть какая-то в кладовой».

Питер вдруг улыбнулся и, закрыв глаза, подумал: «Все, месяц остался. Ну, потерплю. А потом дети, — каждый год, — иначе зачем все это золото?»

Когда он запирал дверь кабинета, он поймал себя на том, что весело насвистывает.

Марфа надела очки и посмотрела на письмо. «В Новый Свет, значит, — медленно сказала она. «Ну, хоть ненадолго, я надеюсь?».

Джон положил свою руку поверх ее — изящной, маленькой, унизанной кольцами.

— На год, не больше. Совершенно невозможно было упускать это, вы поймите. Сами знаете, у нас там ни одного постоянного поселения, а французы, судя по всему, основательно заинтересовались севером, — он взглянул на карту.

— Удача то, что дядя Мэтью накоротке с этим Сэмуэлем де Шампленом, он сразу согласился взять Фрэнсиса в экспедицию. Я предложил Полли приехать в Лондон, но…, - Джон пожал плечами.

— Да уж понятно, — вздохнула Марфа. «Я бы тоже отправилась за Виллемом, и на край света, случись такое. Ну, будем надеяться, что все сложится, а то я внука своего и не видела еще».

Она посмотрела на загорелое лицо мужчины и смешливо спросила: «Ты, я смотрю, хоть отдохнул немного?»

Джон чуть покраснел: «В Озерный край ездил, на рыбалку. Погода хорошая была, много времени на воде проводили…, то есть проводил, — поправился он и совсем зарделся.

— Жениться тебе надо, вот что, — ворчливо сказала Марфа. «Давай, доставай папки по Нижним Землям, будем разбираться с тем, что сказал этот Вискайно.

Джон незаметно потрогал бархатный мешочек в кармане камзола и вдруг рассмеялся:

«Ваши дочки все замужем, внучка — тоже, на ком мне еще жениться?».

Марфа вскинула прозрачные, зеленые глаза и чуть улыбнулась, — краем губ: «Ну, ты мальчик взрослый, сам разберешься. Из Новых Холмогор почты не было?».

Джон покачал головой. «Я уж и так, и так пытался узнать, что с Робертом и Мэри — не получается. А самозванец там уже столько потратил на свои причуды, что пришлось дополнительные налоги вводить.

— Ну, его быстро свалят, поверь мне, — отмахнулась Марфа, расправляя подол шелкового, цвета палой травы, платья. «Там еще и Теодор с Лизой, и дети их, — женщина вздохнула.

— Я помню, — тихо отозвался Джон. «Если что — я сам туда поеду, вы не думайте».

Женщина зорко посмотрела на него, и, чуть коснувшись его щеки, велела: «Пусть мистер Чарльз нам кофе принесет, в подвале очаг я сама с утра разжигала, и давай работать, тебе же еще к его Величеству сегодня на прием, с заговором Фокса разбираться».

— Чарльз вас еще с той поры боится, — рассмеялся Джон, — я сам.

Мужчина вышел, а Марфа, развязав мешочек, что висел у нее на запястье, достала оттуда какую-то записку.

— «Милая Луиза», — сказала она едва слышно. «Из Бантама — в Гоа, там стояла почти месяц, а из Гоа — в Амстердам. Жаль только, что она пошла ко дну в Бискайском заливе, следующим годом, спрашивать теперь не у кого».

Женщина поиграла крупным бриллиантом на пальце и вздохнула: «И один пропал, и другой — теперь уж навсегда, судя по всему. Ну, хоть Беллу нашли, Тео, бедная, навзрыд плакала.

Сейчас родит она, и отправимся с Дэниелом в эту самую Картахену, заберем дитя. Одного я туда мальчика не пущу, хватит ему и той пули в плече, нечего лезть на рожон».

Она выложила на стол пистолет и улыбнулась: «Если уж кому-то это делать — так мне».

Констанца присела, и, подняв палый лист дуба, приложила его к пылающей щеке. В парке было тихо, только издалека, от вольеров с птицами доносилось нежное щебетание.

— Ну, собрали букет? — она вскочила и, опустив руки, ответила: «Да, мистер Майкл.

Смотрите».

Волк посмотрел на пышные, — золотые, красные, желтые листья, и, невольно улыбнувшись, сказал:

В памяти перебираю,

Все оттенки осенней листвы,

Все перемены цвета…

Не затихает холодный дождь,

В деревне у подножия гор.

— У Джона есть дом в Озерном крае, — тихо отозвалась Констанца, — он говорит, что там очень красиво осенью. А в Японии как?

— Тоже, — девушка, было, попыталась отдать ему букет, но Волк мягко сказал: «В усадьбе у нас много деревьев, а вы сейчас пойдете над цифрами сидеть, пусть хоть что-то вокруг напоминает вам о природе. А в Японии, — он помолчал, — дикие гуси летят над горами, а ты сидишь на террасе, что выходит в сад, и любуешься алыми листьями кленов на серых камнях.

— Вы мне читали, — Констанца шла рядом, опустив голову, и Волк подумал: «Какие волосы — будто роща в самый разгар осени».

Она вскинула глаза и продолжила:

О многих горестях,

Все говорит, не смолкая,

Ветер среди ветвей.

Узнали осень по голосу

Люди в горном селенье.

— Вы очень хорошо переводите, мистер Майкл, — сказала она, так и глядя вдаль. «Мне обычно не нравится поэзия, но это, — девушка помедлила, — не похоже на то, что пишут здесь. Очень скромно, — Есть такое выражение, «изящество простоты», — голубые глаза ласково посмотрели на нее, — вот это о Японии. Хотя, — Волк улыбнулся, — стихи мистера Шекспира мне нравятся, ну, вы сами знаете, мы с миссис Тео не одного нового спектакля не пропускали.

— Пойдемте, — он указал на новое здание зверинца, выстроенное по приказу короля Якова, — посмотрим на крокодилов, что Дэниел привез, и я вас в усадьбу Кроу провожу.

— А Мирьям к вам надолго едет? Вы же сегодня их с миссис Стэнли забираете? — спросила Констанца.

— Да, — Волк пропустил ее вперед, — как только они от пациентки вернутся. Ну а надолго ли, — он пожал плечами, — в конце месяца должен ребенок родиться, так что немного осталось.

— А потом вы в Париж, — тихо произнесла Констанца.

— Дядя Мэтью обещал водить мою жену в театры, — усмехнулся мужчина, — ну и я, конечно, буду приезжать.

Крокодилы лежали в большой деревянной бадье. Вокруг стояла толпа, наиболее смелые из дам перегибались через край, и тут же, ахая, отступали назад.

— В день шесть цыплят съедают — гордо сказал служитель в королевской ливрее. «Прямо на части рвут».

— Адмирал рассказывал, на Востоке они тоже есть, — Волк посмотрел на неподвижные, темные тела. «А теперь его Величество хочет заполучить слона, и зверей из Африки».

— Мне понравилось в Париже, — внезапно повернулась к нему Констанца, когда они уже шли к выходу из парка. «И кормят там вкусно».

— Ну, так приезжайте, — рассмеялся Волк. «Миссис Тео в следующем году ко мне присоединится, как дитя постарше станет, мы вам всегда будем рады».

— Спасибо, — Констанца подняла на него глаза и горько сказала себе: «Забудь. Он такой красавец, он на тебя и не смотрит даже, и никогда не посмотрит. Иди, делай балансы и прозябай в одиночестве до конца дней своих».

— Вы задумались, — мягко проговорил Волк.

— Да, — девушка взглянула на толпу, что наполняла полуденный Сити. «Вам же на Лайм-стрит надо, к миссис Стэнли, я дальше сама дойду, спасибо вам за прогулку».

— Уверены? — Волк озабоченно посмотрел на нее.

— Ничего страшного, — попыталась улыбнуться Констанца. «Передайте миссис Тео и Марте привет, хорошо?».

Волк наклонился над ее рукой и девушка, вздрогнула: «Меня Питер ждет, мы сегодня проверку счетов делаем. Всего хорошего, мистер Майкл».

Она быстро пошла к усадьбе, а Волк, вздохнув, проводив глазами ее рыжую голову, повернул на север.

Констанца, пробираясь через толкотню, орудуя локтями, чувствовала, как по ее лицу стекают слезы. «Уродина, — сказала себе она, — и уродиной останешься. И вообще, как ты посмела!

Он женат, у него дети, даже внук есть. Не думай о нем, никогда!»

Девушка вдруг вспомнила, как Мирьям, вернувшись из Озерного края, сидя по шею в горячей воде, положив каштановую голову на край медной лохани, томно сказала: «Очень жаль, что твой брат никогда не поступит так, как мой папа. А то бы я за него вышла замуж, конечно».

— А ты? — спросила Констанца, закалывая на затылке волосы.

Тонкая бровь дернулась. «Не для того мою мать моя бабушка, с обмороженными, переломанными ногами, вверх по ледяному склону тащила, не для того ее отец миссис Марты прятал, не для того моя мама на костре стояла, чтобы я вот так просто все это бросила. Даже ради твоего брата».

Констанца посмотрела в упрямые, карие глаза и, краснея, спросила: «Но ведь ты его не любишь?»

— И он меня тоже, — расхохоталась Мирьям, выливая в воду апельсиновую эссенцию. «Так что все это — только разговоры».

Девушка шмыгнула носом, и, пощупав деньги в мешочке, что висел у нее на поясе, хмуро сказала: «А, в общем, я сейчас пойду, и куплю книг, заодно и успокоюсь. Питер подождет, все равно он обедает еще».

Она спустилась по выщербленным каменным ступеням, и, вдохнув запах бумаги, пыли и краски, — невольно улыбнулась.

— Леди Констанца! — торговец поднялся ей навстречу. «Рад вас видеть, с той недели не заходили к нам. Вам как обычно?».

Девушка, еще комкая в руке платок, кивнула и хозяин лавки, сняв с большого, обитого потрескавшейся кожей, кресла пачку книг, радушно сказал: «Сейчас я все принесу, я же для вас особо откладываю. Хотите, мальчика за элем пошлю? Или вина вам налить? У меня хорошее бордо, для таких, как вы покупателей, держу».

Констанца приняла серебряный бокал, и, внимательно стала просматривать плетеную корзину, полную книг, что поставил перед ней торговец.

— Вот это я, пожалуй, возьму, — пробормотала она, откладывая «Практику химической и герменевтической физики» Томаса Тимма.

— Не советую, — раздался сверху смешливый голос. «Это чистая алхимия, перевод трактата Жозефа Дюшена, личного врача короля Генриха. Впрочем, многим женщинам мистика кажется увлекательной».

Констанца подняла глаза и, увидев красивого, невысокого юношу в камзоле испанской кожи, сердито ответила: «Мне не кажется. Я предпочитаю мистике — науку. Вы читали сэра Фрэнсиса Бэкона?».

— Подержите, — юноша довольно бесцеремонно посадил ей на колени дремлющего ребенка — лет двух. Увидев глаза Констанцы, он рассмеялся: «Зубы у него есть, конечно, однако он не кусается. А сэра Бэкона, — юноша достал из-под мышки книгу, — я как раз купил. ««О значении и успехе знания, божественного и человеческого». Читали?

— В рукописи — сладко ответила Констанца. «Сэр Фрэнсис дружит с моим старшим братом.

Меня зовут леди Констанца Холланд, — она протянула руку.

— Мистер Джозеф, — поклонился юноша. «Я, кстати, врач».

— А это ваше дитя? — Констанца посмотрела на ребенка, который, просыпаясь, тер смуглыми кулачками чуть раскосые глаза.

— Младший брат, — расхохотался юноша. «Пьетро, ну, Питер, по-английски. Еще сестра есть, Анита, старше его на полчаса, — он спрятал книгу и, устроив Пьетро на руке, весело сказал:

«Пошли, встретим их всех, а то мы с тобой далеко убежали, а они медленно идут, все рассматривают. Рад бы познакомиться, леди Холланд, — поклонился юноша.

Констанца посмотрела ему вслед и сказала торговцу: «Я, пожалуй, возьму «Оптику в астрономии» мистера Кеплера».

— Последний экземпляр, — поднял бровь торговец. «Вам завернуть сейчас или домой прислать?».

— Не надо заворачивать, — остановила его Констанца, — я по дороге почитаю.

Она вышла в яркий, наполненный блеском солнца день, и, зажмурившись, приставив ладонь к глазам, увидела, как давешний юноша и его родители идут вверх, от пристани на Темзе.

Дети ковыляли, взявшись за руки, и отец — высокий, уже пожилой, — рассмеявшись, сказав что-то своей жене, подхватил их обоих.

Семья свернула к собору святого Павла, а Констанца, открыв книгу, забыв обо всем вокруг, медленно пошла в сторону усадьбы Кроу, перелистывая на ходу страницы.

Свечи горели в тяжелых, бронзовых канделябрах. Питер посмотрел на Констанцу, что, сидя с пером в руках, просматривала счета и подумал:

— Да, дом хороший. От усадьбы недалеко, тоже на реке, можно будет лодку для детей завести. И пони. И слуг, наконец, нанять, это тут матушка их не держит — мужчина невольно усмехнулся, — из-за бумаг, а я этим не занимаюсь. Мистрис Доусон бы туда забрать, однако, она от матушки никуда не поедет, опять же у Тео сейчас ребенок будет, ее помощь понадобится. Ну все, — он потрогал мешочек с кольцом, — решено, надо купчую подписывать.

— Тут ошибка, — сказала Констанца, — два раза по одному и тому же счету уплатили, посмотри, — она встала, и передав Питеру документы, склонилась над его плечом. От девушки пахло горько, волнующе — апельсином, — и Питер, взглянув на смуглую, с нежными пальцами руку — положил сверху свою.

— Видишь? — поинтересовалась Констанца.

— А? — он поднял синие глаза. «Да, вижу. Надо поставщику написать, приложить копии счетов, пусть сделает возврат средств. Я бы хотел, чтобы ты стала моей женой, Констанца».

Она все стояла, и Питер тоже поднялся — он был лишь не намного выше.

Мужчина достал кольцо и, протягивая его, сказал: «Вот, это индийские топазы, как раз к твоим глазам. Я завтра схожу к Джону, я просто хотел сначала заручиться твоим согласием.

Я выбрал нам дом в деревне, на реке, через месяц уже можно обвенчаться, у Святой Елены.

Надень, — он передал девушке кольцо.

Констанца помолчала, и ответила: «Я очень польщена, Питер, но я не могу. Я тебя не люблю. Так, — она помедлила, — нельзя».

— Ты полюбишь, — уверил ее мужчина. «Я тоже. Ну, так положено — муж должен любить свою жену. Надо просто подождать».

Девушка откинула изящную голову, и, встряхнув сложной прической, яростно проговорила:

«Я не хочу, чтобы меня любили потому, что так положено, Питер! Посмотри на себя — ты же все делаешь по плану, по расписанию, ты и жениться решил потому, что время пришло!»

— Ну да, — удивленно пожал плечами мужчина, — а как же иначе? Так и надо. Ты хорошая девушка, умная, у нас будут замечательные дети…

— Ты даже к шлюхам ходишь потому, что так положено, — ядовито заметила Констанца, — и тоже — в определенное время!

Питер отчаянно покраснел и пробормотал: «Откуда ты…»

— Все Сити знает, — отмахнулась Констанца, — каждый четверг с девяти до полуночи, могу даже сказать — куда.

— Ну так вот я не хочу ходить к шлюхам, — неожиданно зло ответил Питер, — я хочу семью и детей, чтобы все было, как надо.

— Во-первых, — Констанца вскинула острый подбородок, — я не хочу венчаться, и ты это отлично знаешь…

— Чушь, — сочно прервал ее Питер. «Это у тебя детское, я с большим уважением отношусь к твоему покойному отцу, но его взгляды…»

— Не смей говорить дурное о моем отце, — угрожающе произнесла Констанца, — он был великий ученый. Моя мать, кстати, тоже так думала — ну, насчет венчания.

Питер, было, хотел, что-то ответить, но прикусил язык, глядя на злые огоньки в ее глазах. «А во-вторых, — продолжила Констанца, — я люблю другого человека…»

— Кого ты можешь любить? — удивился мужчина.

— Ах, — Констанца схватила со стола серебряный нож для бумаг, и повертела его в руках, — ты считаешь, что если у меня большие уши, и большой нос, если я некрасивая, то я никого не могу любить?

— У тебя обыкновенные уши, — примирительно заметил Питер и, вздохнув, сказал: «Ну, нет, так нет. Хорошо еще, что я купчую на дом не стал заранее оформлять».

Тонкие губы Констанцы усмехнулись и она, протянув мужчине кольцо, сказала: «Возьми, и отдай той, которую ты и вправду будешь любить. Той, без которой ты жить не сможешь, той, за которой ты поедешь на край света и даже дальше».

Питер принял кольцо, и, убирая его в карман, хмыкнул: «Не уверен, что я куда-то поеду, я не люблю путешествовать».

— О, — заметила Констанца, — садясь за стол, — это пока. Ты же знаешь, моя мама сбежала к моему отцу в одном платье, и никогда, никогда, ни о чем не жалела. Так же и у тебя будет, ты только подожди.

— Ну, — Питер внезапно, широко улыбнулся, — если ко мне кто-то сбежит в одном платье, я уж найду, во что ее одеть.

Девушка рассмеялась и, протянув ему руку поверх стола, заваленного толстыми томами расчетных книг, сказала: «Давай останемся друзьями, ладно? И, конечно, я тебе буду продолжать делать балансы, ну, и все остальное».

Питер погрыз перо и нарочито небрежно спросил: «А кого это ты любишь? Ну, раз мы друзья…

Констанца зарделась и пробурчала: «Не твое дело. Запиши себе про этого поставщика, забудешь».

— Уже записал, — лениво ответил Питер. «Давай дальше, я еще хотел сегодня неоплаченные счета разобрать».

Фитили свечей чуть потрескивали, и мужчина, углубившись в работу, чуть вздохнув, сказал себе: «С другой стороны, конечно, она права. Даже мне хочется, чтобы меня любили, да вот найдется ли такая девушка? В одном платье, — он невольно рассмеялся и Констанца строго сказала: «Не отвлекайся!»

— Я вот над этим, — Питер перебросил ей счет. «Никогда не видел, чтобы в одном слове делали столько ошибок».

— Зачем тебе двадцать пачек леденцов? — нахмурилась девушка, шевеля губами.

— Это свечи были, — ответил Питер, и они расхохотались — в один голос.

Джованни посмотрел на купол собора Святого Павла и сказал жене: «Вы тут побудьте, Хосе за вами присмотрит, а я схожу по делам, и быстро вернусь».

— Так много людей! — восторженно сказала Мияко. «В Лиссабоне и Бордо их меньше было.

Даже страшно».

— Ну, это же церковь, — мягко сказал Джованни, чуть касаясь белой, мягкой щеки. «Не бойся, да Хосе тут, рядом».

Он вдохнул запах вишни и подумал, глядя на ее черные, чуть выбивающиеся из-под кружевного чепца, волосы: «Господи, ну как мне тебя благодарить, я уж и не знаю».

— Хорошо, сэнсей, — она чуть поклонилась и Джованни почувствовал, что улыбается.

— Хочу с папой! — капризно сказала Анита, протянув ручки. «Только с папой!»

— Дочка! — строго ответила Мияко. «Так нельзя, нельзя кричать!».

— Ну, давай, — Джованни наклонился и подхватил девочку, поцеловав ее темные кудряшки.

Анита расправила подол бархатного, красного платьица, и гордо проговорила: «Я с папой».

— А я с мамой! — Пьетро тоже попросился на руки и Хосе сказал мачехе: «Ну, пойдемте, Мияко-сан, посмотрим, это очень красивый собор, папа рассказывал».

Они зашли внутрь, а Джованни, пощекотав Аниту, послушав ее заливистый смех, завернул за угол и, пройдя переулком, постучал в синюю дверь трехэтажного дома.

Маленькое окошко отворилось, и Джованни услышал: «Это частное владение, мистер».

— Я знаю, — усмехнулся мужчина. «Вы, пожалуйста, передайте, что пришел Испанец, а я тут пока подожду».

— Не пускают, — грустно проговорила Анита, засунув палец в рот.

— Сейчас пустят, — уверил ее отец, мягко возвращая пальчик на место. Он услышал звук поднимаемого засова. Невидный человек, что стоял на пороге, шумно сглотнув, проговорил:

«Вы проходите, пожалуйста, проходите. Ребенок, — он помялся, — это по работе?»

— Отчего же, — рассмеялся Джованни. «Это моя дочка. Поздоровайся, — велел он девочке.

— Меня зовут Анита, — звонко сказала та.

Привратник внезапно подумал: «Кого я тут только за эти годы не видел, но чтобы с дочкой являлись— такое в первый раз».

— Добро пожаловать, мисс, — поклонился он и, отступив, пропустив Джованни в простую, темную переднюю.

Джон посмотрел на карту и сказал: «Интересно. Значит, получается, что у испанцев там, в этом Вахтендонке, сидит свой человек. То-то я думал — уж больно они город быстро взяли».

— Да уж и не сидит, наверное, — Марфа отпила кофе. «В другое место отправился, поди, найди его теперь, Вискайно имени его не знал».

— Или не сказал, — задумчиво проговорил Джон. «Хотя вряд ли, судя по всему, Фрэнсис там с ним основательно поработал. Может, не стоит вам в Картахену ездить, миссис Марта? — внезапно, озабоченно спросил мужчина.

Марфа взглянула на косые лучи закатного солнца, и, вздохнув, ответила:

— Мой старший внук уже оттуда пулю в плече привез, чуть руку не потерял, еще хорошо, что левая. Адмирал, сам знаешь, надолго на восток ушел, они с этим его приятелем, Виллемом Янсзоном, хотят проверить — действительно ли там есть еще один континент, как думал покойный Гийом. Вряд ли он раньше следующей осени вернется, а Уильям в школе, так что я могу и в Новый Свет отправиться. Хоть посмотрю на него, — Марфа улыбнулась.

— Или в Нижние Земли, — пробормотал Джон. «Ну, раз Уильям не дома».

— Как привезу Беллу матери, — мягко ответила Марфа, — так сразу туда и поеду, обещаю тебе.

В дверь тихонько постучали и Джон, извинившись, поднялся.

Обменявшись парой слов с тем, кто стоял в коридоре, он обернулся к Марфе: «Я сейчас. Вы меня простите, пожалуйста, папа меня предупреждал, что такое возможно, но я, честно говоря, его и похоронил уже».

— Кого? — непонимающе спросила Марфа, но Джон уже вышел.

Она погрызла перо и пробормотала: «Так, письмо от Вискайно с его печатью есть, документы себе и Дэниелу я сделаю, хорошие, итальянские, так что ребенка нам отдадут. Я же все-таки буду сестрой злодейски убитого сеньора Себастьяна, да покоится душа его в мире, — Марфа тонко усмехнулась.

— Здравствуйте, — сказал Джон, закрывая за собой дверь кабинета. «Вы садитесь, пожалуйста, садитесь».

Высокий, пожилой, очень красивый мужчина в черном камзоле улыбнулся и протянул руку:

«Меня зовут Джованни ди Амальфи, ну, Испанец».

— Погодите, — Джон посмотрел на пухленькую, хорошенькую девочку и та, поморгав немного раскосыми глазами, весело проговорила: «Я — Анита! Анита!»

— Рад встрече, — Джон потянулся за платком и стер пот со лба. «Я же читал, в донесениях из Рима. Это вас хотят канонизировать? Там какие-то неувядающие цветы на вашей могиле, что ли?».

— Да, — небрежно ответил Джованни. «Крест из бронзовых хризантем. Даже, я слышал, калеки там излечивались. В общем, вы правы, но его Святейшество у нас педант, и хочет видеть нетленное тело, как положено. Так что вряд ли меня внесут в списки святых мучеников.

Он уселся и сказал Аните: «Сейчас я поговорю с джентльменом и пойдем к маме».

— Я могу дать чернильницу с пером и бумагу, — предложил Джон. «Пусть порисует».

— Измажется же вся, — вздохнул Джованни, — но спасибо, хоть при деле будет. Он опустил девочку на потертый персидский ковер, и Джон, положив рядом с ней бумагу, спросил: «Но как?»

— Мой приемный сын, Хосе, Джозеф, — поправил себя мужчина, — врач, и очень хороший. Есть какие-то восточные методы, я в этом не разбираюсь, в общем, на вид казалось, что я мертв.

Ну и, конечно, те, кто проверял мое тело, — Джованни рассмеялся, — были нашими друзьями.

— Я читал про эту казнь, — медленно сказал Джон. «Там же почти нет воздуха, и потом, запах, крысы…»

— Неприятно, — согласился Джованни. «Но не мог, же я позволить, чтобы убили невинного человека. Пришлось потерпеть. Ну а потом мы дошли пешком до Нагасаки, там уже было проще».

— А цветы? — тихо спросил разведчик.

Джованни пожал плечами. «Ну, к ним я не имею ни малейшего отношения, сами понимаете».

— Да, — Джон поднялся, и, отперев железный шкап, достал оттуда конверт. «Это вам. Думаю, его Величество захочет вас увидеть, сами понимаете, я ему докладываю, но все, же нет ничего лучше сведений из первых рук. Ну, вы обустройтесь, конечно, сначала.

— Это очень щедро, — Джованни поднял бровь.

— Как сказал мой отец, — начал Джон и Джованни прервал его: «Господи, я только сейчас понял — я с вашим отцом встречался в последний раз, когда вас еще и на свете не было, вы осенью той должны были родиться. Меня тогда Орсини ранил, я в Риме отлеживался. Ну а потом, — он внезапно махнул рукой.

— Так вот, — Джон внимательно взглянул на собеседника, — мой отец сказал: «Это самое малое, что мы можем ему дать». Так что не волнуйтесь, — он помедлил. «Работать больше не хотите, наверное?»

— Ну, отчего же, — удивился Джованни. «Ездить, я, конечно, не могу, — у меня ведь, кроме нее, — он показал на девочку, что увлеченно чиркала пером по бумаге, — еще и сын есть, Пьетро, они двойняшки. И жена тоже есть. А вот если что-то бумажное…

— Отлично, — обрадовался Джон и Джованни, немного погодя, спросил: «Вы не знаете, Виллем де ла Марк, моряк, жив еще? И жена его, миссис Марта? Мы с ней очень давно знакомы, хотелось бы увидеться».

— Адмирал в плавании, — улыбнулся разведчик, — а миссис Марта, — он поднялся, — пойдемте.

Джованни пристроил Аниту удобнее и шагнул через порог. Она, не поднимая головы, ворчливо сказала: «Что-то ты долго, и, кстати, я, кажется, поняла, кого нам надо искать. Иди сюда, я тебе покажу».

— Марта, — откашлявшись, сказал Джованни, — здравствуй, Марта.

Она повернулась и Джованни подумал: «Даже не поседела. Морщины, да, но все такая же — как птичка».

— Ты же умер, — сказала она потрясенно. «Мне Виллем сказал, что тебя казнили, там, — она махнула рукой — в Японии».

— Получилось, что нет, — он увидел слезу, что выкатилась из прозрачного, зеленого глаза и Анита озабоченно спросила: «Почему плакать?»

— Не плакать, — ответила Марфа, вытирая лицо. «Не плакать, радость моя. Иди ко мне».

Она протянула руки и Анита, восхищенно рассматривая изумрудные серьги, проговорила:

«Красота. Ты тоже красота! А я — Анита».

— Ах, — рассмеялась Марфа, — какая ты у нас сладкая, — она взглянула на Джованни снизу вверх и сказала: «Разумеется, ты будешь жить у нас. Тут недалеко, у церкви Святой Елены, у тебя же не одна она, наверное? — Марфа поцеловала девочку в пухлую щечку.

— У меня много, — Джованни все смотрел на нее, вспоминая мост над рекой Арно. «У меня еще ее брат, жена моя и сын приемный».

— Очень хорошо, — Марта покачала Аниту и спросила: «Где они сейчас?».

— В соборе Святого Павла, — непонимающе ответил Джованни, — а что?

— Джон, — позвала Марфа, — а ну иди сюда! Бери девочку, найди там семью Джованни и веди их к нам в усадьбу. Пусть мистрис Доусон там все приготовит, ну, она знает. И ты сегодня тоже у нас обедаешь, разумеется.

— А как я их найду? — удивился Джон, принимая на руки улыбающуюся Аниту.

Марфа вздохнула. «А ты посмотри на ребенка — и поймешь. Японка ведь твоя жена? — улыбнулась женщина и Джованни кивнул.

— Ну вот, — она обернулась к Джону, — в соборе Святого Павла вряд ли окажется сразу две японки.

— Мияко-сан ее зовут, — добавил Джованни. «Ну, или миссис Мария, как вам удобнее».

Марфа закрыла дверь на засов и попросила: «Ты сядь, пожалуйста. Давай я тебе сразу это скажу. Виллем не знал, Тео тоже, никто не знает, кроме меня, и…, - она не договорила.

Джованни посмотрел на карту Нижних Земель, испещренную какими-то пометками, на стопку рукописных отчетов и тихо спросил: «Что не знают?».

Марфа поднесла к губам серебряную чашку тонкой работы, и, отпив кофе, повертев в пальцах очки, что висели на шелковом, витом шнурке, сказала: «У тебя есть дочь».

— Мама! Мама! — звонко закричала Анита.

Мияко-сан покраснела, и, поклонившись, сказала: «Простите, господин, девочка еще маленькая, извините ее».

— Да что вы, — ласково ответил Джон и подумал: «Какая красавица, кожа, — будто мрамор».

— Меня послал мистер Джованни, ну, ваш муж, — сказал он. «Велел вас проводить в усадьбу, где вы пока жить будете, тут недалеко. Меня зовут лорд Джон Холланд».

— Погодите, — невысокий юноша, что показывал Пьетро бронзовые двери собора, обернулся, — леди Констанца Холланд — ваша сестра?

— Ну да, — непонимающе сказал Джон, — а вы ее, откуда знаете?

Молодой человек опустил мальчика на мраморные ступени паперти и протянул руку: «Я Джозеф, — ну, — белые зубы блеснули в улыбке, — Хосе. Вам, наверное, папа обо мне говорил.

А с вашей сестрой я познакомился, — юноша прищурился, — вон в той книжной лавке.

— Эта наша любимая, — Джон рассмеялся и пожал крепкую, сильную, с твердыми пальцами ладонь. «Я слышал, вы врач?».

— Магистр Болонского университета, — юноша подхватил брата на руки. «Еще учился в Индии, Китае, и Японии».

Джон закрыл рот и сказал: «То, что вы сделали, ну там, с вашим отцом…»

— Я волновался, вообще-то, — Хосе усмехнулся, — такое, насколько я знаю, еще никому не удавалось. Но вот, видите, — удалось, — он подбросил Пьетро на руке. «Удалось настолько, что через девять месяцев после этого я принял двоих замечательных младенцев, больше шести фунтов каждый».

Мияко-сан зарделась и смущенно, отвернув лицо, сказала: «Давайте я пойду за вами, ну, с Анитой, вы показывайте — куда».

Они спустились на площадь, и Хосе сказал, глядя на золотящуюся Темзу: «Они уже в Макао родились. Мы потом в Бантам поплыли. А уже оттуда, вокруг Африки — в Лиссабон. Много времени все это заняло, конечно, почти три года. Ну да ничего, теперь папа отдохнет».

— А вы сами, откуда? — спросил Джон, глядя на красивое, смуглое лицо юноши.

— Я из Лимы, — тот улыбнулся. «Сирота, мать у меня индианка была, ее убили, а папа меня подобрал».

— Ваш отец, — сказал Джон, когда они поворачивали на Бишопсгейт, — замечательный человек.

Таких сейчас и не встретишь.

— Я его очень люблю, — нежно ответил юноша. «У него мало счастья в жизни было, только вот сейчас, — он обернулся на Мияко-сан, и, понизив голос, продолжил, — миссис Мария ведь тоже, — шестерых детей там, в Японии, потеряла. И вот, — он поцеловал Пьетро в темный затылок, — видите, как все сложилось.

Мияко-сан догнала их и озабоченно спросила: «Скажите, господин, а что с Тео-сан, знаете ли вы, где она? И Масато-сан, ее муж?»

— Конечно, — улыбнулся Джон, — и не надо называть меня господином, пожалуйста. Просто — мистер Джон. Миссис Тео в деревне, она ребенка ждет в конце месяца, и муж ее, мистер Майкл, тоже там. Дочка их, Марта…

— Марико-сан, — прервала его женщина, и тут же, густо покраснев, извинилась: «Простите, господин».

— Не обращайте внимания, — неслышно шепнул Хосе, — привыкнете, она так всегда.

— Ну да, — добродушно согласился Джон, — она замужем, и мальчик у нее, Грегори, год ему. А Дэниел моряком стал, в Новый Свет ходит.

— Господи, — Мияко перекрестилась, — я уж и не чаяла их увидеть.

Она оглянулась вокруг и сказала: «Как тут красиво, смотрите, листва на деревьях бронзовая, а небо — совсем голубое. Только людей очень, много, все еще».

— Привыкнете, — уверил ее Джон и постучал тяжелым медным молотком в дубовую парадную дверь усадьбы Кроу. «Вот тут живет миссис Марта, мать миссис Тео. И ее муж, адмирал Виллем, ну, он в плавании сейчас. И дети их. И моя сестра, — добавил, смеясь, Джон, целуя Констанцу, что открыла дверь, в щеку.

Темные глаза девушки остановились на Хосе, и она обрадовано сказала: «Ой, мистер Джозеф, мы с вами в книжной лавке виделись!»

— Ну вот, — пропуская Мияко-сан вперед, улыбнулся Джон, — тут мы все, как дома.

Марта развернула большой атлас и показала: «Вот, это примерно тут. Называется — Акадия.

Ну, Джованни да Верраццано все побережье назвал Аркадией, из-за красоты, но французы собираются осваивать север».

— Очень надеюсь, что она там ненадолго, — вздохнул Джованни, — или, может быть, мне все-таки поехать туда?

— Даже и не думай, — отрезала Марфа. «Тебе седьмой десяток, у тебя еще двое детей — малыши. Она через год вернется, и увидишь и ее, и Фрэнсиса, и внука своего, Александра».

— А я ведь с Фрэнсисом, ну, Франческо, в Риме работал, — Джованни все смотрел на карту.

«Он мне говорил, что женат, ну, ты понимаешь, из-за наших правил я не спрашивал — на ком.

И потом, — он помолчал, — мне надо было присутствовать на казни синьора Бруно…Господи! — он внезапно закрыл глаза, — я понял. Я же ее видел, на том балконе, на Площади Цветов.

Франческо мне говорил, что там его комнаты. Я ее видел…, - Марфа нашла его руку и пожала.

— Очень красивая, — сказал Джованни тихо. «Двадцать семь лет ей, в январе двадцать восемь будет. Ну, Франческо человек хороший, я рад. Не знал, что у него титул есть, — мужчина усмехнулся.

— Графиня Ноттингем, — ласково сказала Марфа. «А мальчику в ноябре пять лет».

— В ноябре, значит — Джованни рассмеялся. «Я смотрю, Франческо последовал моему совету».

Он еще раз взглянул на атлас и, помолчав, сказал: «А ведь он солгал мне тогда. Не солгал — ничего бы этого не было, я бросил бы все, и приехал за Полли».

— Ты прости его, — Марфа потянулась и взяла руку Джованни. «Он ведь Марию любил, очень любил. Он мог любить, мой брат, что бы там о нем ни говорили».

— Да я понимаю, — Джованни закрыл глаза. «Много лет уже прошло, Марта. Ничего, сейчас Полли вернется — и встретимся. Потом уже тогда твоим детям скажем, да?»

— Конечно, — ласково ответила женщина.

— Я бы хотел сходить к ней, к Марии, на могилу, — Джованни глубоко вздохнул. «И к мужу твоему, я ведь в его честь сына назвал».

— А дочку — в честь Анушки? — тихо спросила Марфа. «Мне Виллем рассказал все. Мне очень, очень жаль. Конечно, они оба на деревенском кладбище нашем, приедете в усадьбу — и сходим. Надо же тебе на своего крестника посмотреть, — женщина улыбнулась, — на Стивена.

Да и Тео с Майклом порадуются.

Джованни повертел в руках перо и, подняв глаза, спросил: «Скажи, а Кардозо, ну, родители первого мужа Эстер — живы еще?».

— Да, дону Исааку, правда, за семьдесят уже, но с ними все в порядке, — ответила Марфа. «А что?»

Джованни вздохнул: «Сходишь со мной к ним, потом?».

Марфа внимательно взглянула на него и проговорила: «Не надо, Джованни. Они воспитали его дочь, дочь сэра Стивена и Эстер. Мирьям ее зовут. Не надо им говорить, что сэр Стивен убил их сына, я прошу тебя! Пусть мертвые спокойно лежат в своих могилах. Не надо мстить».

— Ну что ты, — чуть улыбнулся Джованни. «Мой приемный сын, Хосе — ребенок Мендеса. Их внук. Это я ведь могу им сказать, как ты думаешь?».

Марфа потянулась за платком, и, вытирая его щеку, проговорила:

— У него тут где-то виски было, еще отца его запасы. Сейчас я его найду, налью тебе, и пойдем обедать. А завтра возьми моего сына, Питера, он в недвижимости разбирается, и езжайте, присмотрите вам дом хороший.

Джованни внезапно поднес к губам ее руку. «Я ведь тебя даже не поблагодарил за то, что ты вырастила Полли, — тихо сказал он.

— В ту ночь, как Мария умерла, — Марфа достала из орехового поставца бутылку с янтарной жидкостью, — я и сама родила. Тоже девочку, и Марией назвала. Так что ты уж прости, — женщина подала Джованни бокал, — они, как были сестрами, так и останутся.

— Ну конечно, — Джованни пригубил и пробормотал: «Господи, как можно это пить, когда есть вино?».

— Ну, пошли тогда, — Марфа поднялась, — у меня лучший винный погреб в Сити, ты такого и не пробовал никогда.

— Я, дорогая моя, — мужчина открыл ей дверь, — за столом его Святейшества обедал, так что меня ничем не удивить.

Уже на улице Марфа вскинула голову и велела: «Только осторожней, с тех времен, как ты тут последний раз был, экипажей стало раз в десять больше, да еще и портшезы, и всадники, хорошо, что рынок уже закрылся, телег нет. Неровен час, еще наедет кто-нибудь, улицы- то узкие».

— Ну, ничего, — рассмеялся Джованни, — скоро я буду сидеть у реки, переводить стихи, и возиться с детьми и внуками. У Полли с Фрэнсисом, наверное, еще кто-то же родится, как вернутся они?

— Родится, конечно, — уверила его Марта, — и не один. Вон, Тео к сорока уже, и тоже — на сносях. Десятый внук у меня будет. Ну, или внучка, — она вдохнула свежий, вечерний воздух и весело сказала: «Ну, вот и пришли!».

Мистрис Доусон наклонилась к Мияко-сан и озабоченно сказала: «Я уж не знаю, понравится ли вам, адмирал Виллем говорил, в Японии по-другому едят».

— Ну что вы, — женщина покраснела, — спасибо вам большое, очень вкусная рыба. Мы же много путешествовали, я привыкла к разной кухне. И спасибо за то, что детей помогли уложить.

Экономка ласково коснулась руки женщины и шепнула: «Я там, в опочивальне вам все приготовила, комнаты смежные, если детки проснутся, сразу услышите. Какие они у вас замечательные! А когда поедете в усадьбу, там и сын миссис Тео, и внук ее — будут вместе играть.

— А давно вы тут работаете? — внезапно спросила Мияко-сан.

Мистрис Доусон тихо рассмеялась. «Почти полвека. Вот, дождусь, пока у мистера Питера дети родятся, — и уйду на покой.

Мияко обвела глазами большой стол орехового дерева, и, поймав взгляд мужа, нежно, ласково улыбнулась. «Господи, вот и все, — вдруг подумала женщина. «Дома. Как странно, — никого не знала до сегодняшнего дня, а все будто родные. И какая красавица миссис Марта, а ведь ей уже за пятьдесят».

Марта попробовала вино и одобрительно сказала: «Это из того, что мой брат присылает. Он в Париже сейчас, как приедет, вы с ним познакомитесь. Уходит в отставку, — Марта усмехнулась, — а Майкл, ну, Масато-сан, как вы его называете — его сменит.

— Ты ешь, — Питер подтолкнул Джона, — еще удача, что этот олень в кладовой висел, а то ведь тебе еще к его Величеству ехать, там-то не покормят, наверное?

— Да, — Джон отрезал себе большой кусок, — я у него, как обычно, до утра буду, так что пусть Констанца у вас переночует, ладно?

Питер кивнул, и, начал: «Мистер Джованни…»

— Дядя Джованни, — поправил его мужчина. «Мы с твоим отцом были лучшими друзьями, так что — никак иначе».

— Хорошо, — Питер отложил вилку. «Я вот что подумал — у меня есть дом на примете, отличный, тоже на реке, чуть выше нашей усадьбы, я уж и купчую собрался подписывать, — да вот, — он помолчал, — не нужно оказалось. Цена очень выгодная, давайте, съездим завтра, посмотрим.

— Спасибо, — кивнул Джованни, а Джон, наливая себе вина, удивленно спросил: «А что это ты дом покупать вздумал?»

— Да так, — пожал плечами Питер, и увидев, как пристально смотрит на него мать — покраснел.

— А вас, миссис Марта, я завтра осмотрю, — ласково сказал ей Хосе, — проверю ваши глаза. К сожалению, пока операцией это исправить невозможно, но в будущем — кто знает?

— Когда над бумагами не сижу, — то все в порядке, — отозвалась Марта, — и, как мне кажется, хуже не становится, ну, очки помогают, конечно.

— Я сейчас читаю «Оптику в астрономии» мистера Кеплера, — вмешалась Констанца, — он пишет о телескопах-рефракторах. Я уверена — пройдет еще несколько лет, и мы сможем наблюдать другие планеты, как и предсказывал мой отец! Это сейчас, — девушка усмехнулась, — использование оптики ограничено очками и подзорными трубами, но за ней — будущее.

— Ваш отец был ученый? — спросил Хосе.

— Мой настоящий отец — да. Мистер Джон, ну отец моего старшего брата — он воспитал меня, — Констанца потянулась за вином, и Хосе ей налил, — мой отец, — не знаю, может быть, вы слышали о нем, его звали Джордано Бруно.

Юноша потрясенно молчал, и, наконец, сказал: «В Италии есть физик, Галилео Галилей, я читал его труды, он развивает мысли вашего отца. Синьор Бруно был великий человек, мисс Констанца.

— Синьор Галилей слишком осторожен, — резко ответила девушка, — он боится инквизиции. Мой отец до смерти не отрекался от своих убеждений!

— Я знаю, — тихо проговорил Хосе, — это ведь благодаря моему приемному отцу, ну, синьору Джованни, у вашего отца была возможность писать. Мой папа был его исповедником, ну, как я понял, — юноша улыбнулся, — они, в основном, во время исповедей об астрономии разговаривали.

Констанца посмотрела на Джованни и вдруг сказала: «Так же и я — папа завещал мне всегда поступать, как велит мне совесть и честь».

Марта положила мягкую ладонь на руку девушки и шепнула: «Хочешь, у меня в опочивальне сегодня поспать? Кальян разожжем. Табак ведь не вреден, сеньор Хосе, как вы считаете?»

Молодой человек вздохнул. «Ну, пока мы не видели ни одной смерти, вызванной табаком, чего нельзя сказать о вине. Печень пьющего человека…

— Пожалуйста, — закатил глаза Джованни, — не надо о трупах за столом. Тут не все медики, дорогой мой, это мы уже привыкли.

— Вы должны мне обязательно показать! — проговорила Констанца. «Ну, печень. Я больше интересуюсь математикой и физикой, но не отрицаю важности естественных наук. А я вам покажу свою студию — я в переписке с мастерами из Амстердама, они тоже занимаются оптикой, я сейчас работаю над прибором, который может быть вам полезен, он более точен, чем лупа, — улыбнулась девушка.

— Наконец-то! — обрадовано сказал Хосе. «Вы не представляете себе, леди Констанца, как легче станет нам, медикам, когда мы сможем увидеть истинное строение вещей.

— И невидимые невооруженному глазу силы, которые вызывают заболевания, — медленно проговорила Марфа. «Организмы, живущие везде, даже, — она улыбнулась, — в оленине на ваших тарелках».

— Мама! — укоризненно заметил Питер. «Мы же еще не поели!»

— Ваша матушка, — обратился к нему Джованни, — могла бы стать ученым, мне и синьор Бруно так же говорил. Ну, конечно, если бы женщинам разрешали поступать в университеты.

— Редкостное мракобесие — яростно сказала Констанца, прожевывая мясо. «И ведь так везде, даже здесь. Джон закончил Кембридж, а мне нельзя даже лекции там слушать. Когда я жила в Италии, я занималась с профессорами, но частным образом, — она глубоко вздохнула.

Когда женщины уже выходили из-за стола, Констанца присела на ручку кресла Джованни и тихо сказала: «Я вам очень благодарна за то, что мы с папой могли писать друг другу. Я даже не знаю, как…

Джованни притянул девушку к себе и поцеловал в лоб. «Ну что ты. Твой папа очень тебя любил, и туда, ну, на Площадь Цветов, он взял твое письмо, последнее».

Констанца на мгновение прижалась теплой щекой к его ладони и Джованни подумал:

«Господи, ну ты же можешь, покажи ему девочку. Пусть порадуется».

Двойняшки спали в колыбели, обняв друг друга. Марфа подняла свечу и неслышно проговорила: «Какие хорошенькие! Я ведь тоже, младшего своего, Уильяма, он в школе сейчас, почти в сорок два родила».

— Мне сорок один было, — Мияко все смотрела на детей. «У меня ведь шестеро деток умерло, миссис Марта, мальчики на войне погибли, а дочка — от лихорадки. Я уж и не думала…, — женщина чуть слышно всхлипнула и Марта, обняв ее, сказала: «Все закончилось, милая моя.

Я так рада, что вы приехали. Будете жить в деревне, спокойно, их воспитывать. Я уж и не знаю, как это — детей терять, мои-то живы все, слава Богу, хоть и далеко некоторые».

— Дай Бог, никогда не узнаете, — тихо ответила Мияко. «А они, — женщина кивнула на двойняшек, — так родились легко, ну, Хосе-сан, он волшебник просто, мне и больно почти не было. Анита первая появилась, мы уж думали — и вторая девочка окажется, а вот — сыночек».

— Устраивайтесь, — Марфа взяла ее за руку. «Там, в умывальной, все есть, а завтра спите, сколько хотите, устали же вы, наверное. С детками я и мистрис Доусон побудем. А потом их возьмем, и погуляем на реке, да?».

— Вы знаете, — Мияко взглянула на нее чудными, черными глазами, — сэнсей, ну, муж мой, — она зарделась, — переводил Евангелия на японский, и я ему помогала. Там был отрывок, про женщину, Марту, что вышла навстречу Иисусу, и первой в него поверила. Я тогда думала, что нельзя так себя вести, неприлично. А теперь поняла — надо не бояться.

Марфа улыбнулась. «Никогда не надо бояться, Мияко-сан. Ничего и никогда».

В дверь тихо постучали и она обернулась: «Детьми твоими любуемся, мой дорогой Джованни».

Он принял от Марты свечу, и женщина, уже на пороге, сказала: «Спокойной вам ночи, и помните — это и ваш дом тоже».

Джованни поправил меховое одеяло на детях, и, поцеловав жену в теплые волосы, шепнул:

«Пойдем в постель, ты же и правда — утомилась, да и я тоже».

Мияко лежала, устроив голову у него на плече и Джованни, перебирая ее пальцы, сказал: «Я тебе говорил, счастье мое, я давно тут, в Лондоне, очень любил одну женщину, Мария ее звали».

— Она умерла, да, — жена поцеловала его руку. «Марта-сан ее знала?».

— Да, это была ее невестка, жена брата. Так вот, — Джованни помолчал, — она же родами умерла. Я думал, что ребенок — тоже, а оказывается, она все это время жива была. Девочка.

Полли, Полина. Марта ее, как свою дочь воспитала. Она уже замужем, и внук у меня есть, Александр, ему почти пять лет.

— Ну так это же хорошо, сэнсей, — ласково отозвалась Мияко. «А где они сейчас, ваша дочь и семья ее?»

— Далеко, — Джованни покрепче обнял жену. «В Новом Свете, ну, я на карте тебе показывал.

Вернутся следующим годом».

— Ну, вот, как славно, — Мияко потянулась и погладила его по голове. «Вы отдыхайте, сэнсей, если детки проснутся, я с ними побуду. Вы же устали».

— Я, как помнишь, — ворчливо ответил Джованни, — в Макао их обоих на руках часами носил, когда у них колики были. Спи, ради Бога, и чтобы завтра не смела, вскакивать раньше меня.

Я, когда с Питером буду уезжать, дверь запру и ключ Марте отдам — когда выспишься, она тебя выпустит.

Мияко счастливо, тихо, рассмеялась, и задремала, уткнувшись лицом ему в плечо.

Марта села на край кресла и погладила каштановые волосы сына. «Если б ты сначала ко мне пришел, — ворчливо сказала она, — ничего бы этого не было. Кольцо-то покажи».

Мужчина порылся в кармане и протянул ей мешочек. «Красивое, — хмыкнула Марта, — ну, впрочем, что отец твой, что ты — в драгоценностях всегда разбирались. И правильно Констанца тебе сказала — подожди. Мы с твоим отцом так друг друга любили, что ничего вокруг себя не видели. Он же за Большой Камень ходил меня искать, так же и у тебя случится».

— Ну, надеюсь, что мне не придется на Москву ехать за женой, — пробормотал Питер.

— А сего ты не знаешь, — мать все гладила его по голове. «Придется, и поедешь. И в Индию поедешь, или еще куда. Тебе двадцать два сейчас, твой отец на год старше был, как Изабеллу полюбил. Погоди, говорю тебе».

— Семью хочу, матушка — тихо ответил мужчина. «Вы женщина, вам этого не понять».

— Отчего же не понять, — вздохнула Марфа. «Ты, как твой отец — он тоже шлюх не брал никогда».

— И я бы не брал, да… — Питер покраснел.

— Ну, вот женишься на хорошей девушке, и все это забудешь, — Марфа обняла сына и ласково сказала: «Правда, милый, придет еще твое время».

Питер поднял синие глаза и попросил: «Вы только осторожней там, в Картахене, матушка, пожалуйста. Не лезьте, — он улыбнулся, — на рожон».

— Да уж не бойся, — рассмеялась Марфа, — в женском монастыре размахивать пистолетом не буду. Давай, ложись, а то тебе завтра с Джованни еще в деревню ехать».

— Очень, очень хорошая цена, — уверил ее сын. «И даже своя пристань есть, ну, как у нас».

Марфа поцеловала его в щеку и велела: «В постель, и чтобы никаких бумаг перед сном не смотрел, понятно?».

Она перекрестила сына и, выходя, подумала: «Ну, сложится все у него. А что Констанца ему отказала, — так оно и к лучшему, ей шестнадцать лет всего, совсем девочка еще».

Констанца затянулась и сказала: «Очень вкусно. Трубка мне не нравится, папа Джон курил иногда, а тут — розами пахнет, а не табаком».

Марфа приняла наконечник слоновой кости, и, глядя на огонь в камине, улыбнулась: «А Хосе, ну, Джозеф, не по душе тебе?»

Констанца зарделась, и, подобрав под себя ноги, укутав их мехом, ответила: «По душе, и Питер, тоже ну, как друзья, понимаете. А так, — она помедлила и неожиданно горько продолжила, — кто на меня посмотрит, я ведь некрасивая».

— Не за красоту любят-то, — отозвалась старшая женщина. «Жена отца твоего приемного, синьора Вероника, какая красавица была, а потом Орсини ей все лицо изуродовал, изрезал, шрам на шраме, одни глаза остались. А твой отец ее так любил, — ну, сама знаешь, Джон рассказывал тебе».

Констанца кивнула, и, теребя кружева на рубашке, сказала: «Мне кажется, что я нравлюсь одному человеку. И он мне тоже, очень».

— Ну вот и скажи ему, — Марфа ласково потрепала рыжие косы. «Скажи, не бойся. Твоя матушка вон — чуть ли не босиком из дома ушла, чтобы отцу твоему сказать, что любит его.

Так же и ты».

Констанца сплела нежные пальцы и решительно тряхнула головой: «Скажу».

Хосе посмотрел на Лондонский мост и подумал: «А ведь я боюсь. Странно — казалось бы, это мои бабушка и дедушка, моя кровь, а все равно — боюсь».

Темза играла под осенним солнцем, и юноша залюбовался серыми, прозрачными волнами.

«Жалко, конечно папу оставлять, — Хосе все глядел на реку, — однако у него Мияко-сан есть, двойняшки, да еще и Полли приедет, с мужем своим, папа сказал, в следующем году. А я учиться отправлюсь. Двадцать четыре года, — он вздохнул — и опять учиться. Ну, ничего, на жизнь я себе всегда заработаю, а, как сделаю все, что надо — тогда женюсь. Иосиф, — он усмехнулся. «Папа сказал, отца моего Давид звали. Давид Мендес де Кардозо».

Он помахал рукой отцу, что выходил из лодки, и стал спускаться к пристани.

— Питер на склады свои отправился, это дальше, вниз по течению, — указал рукой отец. «Дом отличный, купчую мы подписали, так что на следующей неделе можно переезжать. Мебель там есть, Питер обещал с тканями помочь, так что — Джованни улыбнулся, — все хорошо складывается.

— Розы весной посадишь? — рассмеялся Хосе.

— И розы, и скамейку сделаю, и лодку заведем, и пони для детей — там конюшня есть. Деревня рядом, и до усадьбы миссис Марты — мили три не больше, — отозвался отец.

Хосе помолчал и решительно сказал: «Я ведь от вас уеду, папа. Не потому что…»

Отец потрепал его по черному затылку: «Да понимаю я все. Наш дом — твой дом, и так будет всегда. А ты давай, женись, и чтобы у меня внуки еще были». Джованни рассмеялся.

— Страшно, — сказал тихо юноша. «Я ведь отца своего, настоящего, и не помню совсем, только выстрелы и костер. Мы ведь, папа, ничего не знаем о том, что происходит с памятью — наверное, когда случается что-то ужасное, эти переживания вытесняют все остальное. Тем более у детей.

— Очень надеюсь, что ничего больше не случится, — вздохнул отец. «И все равно — в усадьбу к миссис Марте ты поедешь, Тео и Масато-сан тебя рады будут видеть. А потом уже — в Амстердам, хотя, я думаю, одним Амстердамом дело не ограничится.

— Святая Земля — Хосе вдруг оживился. «Папа, но эта такая удача! Я смогу поучиться у мусульманских врачей, и у еврейских тоже. Но я вернусь, обязательно, не сюда, наверное, а в тот, же самый Амстердам. А к вам буду приезжать в гости».

— Вон миссис Марта, — заметил отец, — на углу Бишопсгейта, ждет уже нас.

— Так, — деловито сказал женщина, когда они подошли ближе, — двойняшки погуляли, поели, и спать легли. Жена твоя с мистрис Доусон на кухне закрылась, хочет научиться наши блюда делать.

Джованни вздохнул. «Все-таки я скучаю по хорошей кухне, ну да ладно, переедем в деревню, сам буду готовить, итальянское, как в Риме».

— Нас приглашай, — попросила Марфа, — мистрис Доусон уж и муж мой покойный пытался обучить, но бесполезно — она считает, что лучше пирога с почками еще никто ничего не придумал. Волнуешься? — взглянула она на Хосе.

— Ну конечно, — признался тот. «Какие они?»

— Очень хорошие, — ласково ответила Марфа, увертываясь от пустой телеги — рынок уже разъезжался. «Они Мирьям вырастили, ну, дочку доньи Эстер и брата моего покойного, сэра Стивена Кроу. Как вы к нам в усадьбу приедете, познакомишься с ней — она акушерка. И донья Эстер тоже — акушеркой была».

— Она меня читать научила, донья Эстер, — глядя куда-то вдаль, отозвался Хосе.

— Да, — рассмеялся Джованни, — я помню, ты сразу у меня Библию нашел и сказал: «Вот это я знаю!». И начал читать, и бойко как — три года тебе было, а будто — семилетний».

— Вот, — Марфа остановилась перед домом на Биверс-маркет, — тут они и живут. Я, наверное, первая пойду, вы подождите на улице. Все же они пожилые люди, нельзя так сразу, — она глубоко выдохнула, и, подобрав юбки, направилась к парадной двери.

Джованни проследил за ее изящной спиной и тихо сказал: «Господи, мальчик мой, чтобы мы все без этой женщины делали, а? И ведь смотри, шестой десяток ей — а в Новый Свет собралась».

— В дверь стучат, — донья Хана выглянула в гостиную.

Дон Исаак оторвался от почты и сказал: «Надо же, старший сын Фейге покойной, Исаак-Йехезкиель, главой ешивы стал, в Иерусалиме. Сколько ему лет-то, — старик посчитал на пальцах, — да, чуть за сорок. Ну, юноша еще. А это что такое? — он вытащил из конверта сложенные листы бумаги.

— Смотри, Хана, что Моше написал: «Папа, у нас в Антверпене стали издавать листок с новостями, посылаю вам экземпляр. «Шведская армия разбита поляками в битве при Кирхгольме» — прочитал старик.

— Ох уж эти поляки, — дон Исаак погладил бороду, — покоя от них нет, на Москву тоже отправились, как я слышал. Где это письмо от Мирьям было, ну, младшей дочери Фейге, а вот оно, — дон Исаак прищурился. «У нас говорят, что теперь Москва станет католической, ну да посмотрим. Дети все здоровы, старшая моя, Элишева, уже и обручена, семья хорошая, жених ее — сын раввина в Люблине. Хотелось бы еще девочку, конечно, все-таки седьмой мальчик прошлым годом родился, ну, уж как Господь даст в этот раз».

— В. Дверь. Стучат, — громко, раздельно повторила донья Хана.

— Я слышал, — удивился дон Исаак. «Я думал, ты открывать идешь».

Жена что-то пробормотала, — неразборчиво, — и прошла в переднюю.

— Миссис Марта! — обрадовалась женщина и тут же побледнела: «Что такое? Мирьям?

Случилось что?».

— Все в порядке, — ласково сказала Марфа. «Они в деревне, с миссис Тео. Мне вам рассказать надо кое-что, донья Хана».

— Вы проходите, — отступила донья Хана. «Дон Исаак в гостиной, почту читает, он сегодня с утра в порту был, из Амстердама целый пакет привезли. Он вам покажет, там и от детей Фейге письма, но все хорошо, все хорошо».

Марфа поздоровалась со стариком, и, присев, расправив складки платья, тихо проговорила:

«Вы тоже, донья Хана, — садитесь».

Женщина опустила глаза и увидела, как донья Хана, даже не думая, берет мужа за руку.

«Пятьдесят пять лет они вместе, — вспомнила Марфа. «Она же говорила мне — ей четырнадцать было, а дону Исааку — шестнадцать. И увидели они друг друга в первый раз за день до свадьбы. Господи, сейчас и не бывает так.

Марфа откашлялась и сказала: «Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Приехал ваш внук, сын Давида покойного, он там, на улице ждет. Хосе его зовут, ну, Иосиф».

В гостиной тикали настенные часы. Донья Хана побледнела и едва слышно проговорила: «У Эстер было дитя? Почему она…»

— Не у Эстер, — начала, было, Марфа, но тут дон Исаак внезапно поднялся и, пройдя в переднюю, обернувшись, заметил: «Я не понимаю, почему мой старший внук должен стоять на улице. Сейчас он сюда придет, а ты, Хана, накрывай, пока на стол».

— И вот он же всегда такой, — шепнула донья Хана Марфе, озираясь. «И отец его такой был, — они еще в Лиссабоне жили, мне Исаак рассказывал, — пришел однажды вечером и сказал жене: «Тут нам покоя не дадут, я все продал, что мог, собирай детей, едем куда-нибудь подальше». И уехали — за два дня».

— Пойдемте, — нежно сказала Марфа, — помогу вам, тарелки-то мне можно у вас на стол поставить, да?

Донья Хана потянулась, и, обняв женщину, несколько мгновений, просто постояла, — молча, прижимаясь щекой к ее щеке.

Мальчик проснулся рано и, зевнув, перевернувшись в кровати, посмотрел на голубое небо за окном. «Солнышко, — подумал он, — можно с папой на реку пойти».

Он потянулся, и, найдя деревянный пистолет, что ему выточил дядя, повертел его в руках.

«Надо еще шпагу, — озабоченно сказал себе мальчик. «Как у папы и Дэниела».

Старший брат просунул голову в комнату и весело сказал: «Звал?».

Стивен вскочил, и, попрыгав на кровати, ответил: «Хочу шпагу, как у тебя!»

— Это потом, а сначала умываться и все остальное, — велел Дэниел. «Мама отдыхает, а Марта уже готовит завтрак, и ждет нас. Беги, поздоровайся с мамой, пожелай ей доброго утра».

Тео лежала в постели, и, увидев младшего сына, закрыв книгу, весело сказала: «Кое-кто рано проснулся!»

Стивен залез к ней под бок, и, приложив ухо к большому, уже опустившемуся животу, восторженно проговорил: «Доброе утро, мамочка. А он тоже не спит?».

— Или она, — улыбнулась Тео. «Будет у тебя еще одна сестричка, третья».

— Ворочается, — Стивен прижался губами к щеке матери и, спрыгнув на пол, спросил: «А можно мне сегодня с папой на реку?»

— Можно, можно, — ответил Волк, что как раз заходил в опочивальню. «Беги, умойся, и на кухню. После завтрака почистим лошадей, съездим на прогулку, а уж потом — пойдем к Темзе».

Он подождал, пока дверь за сыном закроется, и, присев на кровать, взяв смуглую ладонь, поцеловал ее: «Ты как?».

— Да я бы уж и встала, — рассмеялась Тео, — а то, как вы там без меня, Марта одна на такой большой дом.

— Мирьям ей помогает, и миссис Стэнли тоже, — улыбнулся муж, — а ты лежи, раз велено тебе.

Совсем же немного, пара недель, потерпи, милая, — он потянулся, и прижавшись к ее губам, подумал: «Господи, как же я ее люблю, пусть только все хорошо будет, ладно?»

— Только читать, и осталось, — вздохнула Тео, положив голову ему на плечо.

— Ну, вот и читай, — обнял ее Волк, — потом мне расскажешь, какие книги брать мне в Париж, а какие, — он поднял бровь, — можно здесь оставить. Я о вас скучать буду, — сказал он внезапно, — но ничего, следующей осенью и приедете уже. Дядя Мэтью написал, что нанял архитектора — комнаты расширять, это он холостяк — Волк тонко улыбнулся, — а нам больше места надо. И сад там, рядом, в дворце Тюильри, его еще Екатерина Медичи заложила, будет, где с детьми гулять.

Тео обвела глазами изящную комнату, и, вздохнув, погладила мужа по щеке: «Иди, тебе же сегодня еще в Лондон ехать, с Джоном встречаться, и матушку привозить».

Волк задержал ее руку: «Видишь, как получилось, Стивен своего крестного отца увидит, я уж и не думал, что они живы все. Я к тебе их приведу, как вернемся, первым делом».

Тео перекрестила его, и, когда дверь закрылась, положила пальцы на свой крестик — крохотный, изящный, с алмазами. «Господи, — сказала она тихо, — пожалуйста, дитя сбереги.

Прошу тебя».

На кухне было жарко — оба очага были разожжены и миссис Стэнли, наклонившись над железной треногой, поставленной в огонь, внимательно смотрела за маленьким горшком.

Отвар стал пузыриться, остро запахло травами. Мирьям мгновенно подала старшей женщине щипцы, и натянула индийскую кисею над медной миской.

Миссис Стэнли опорожнила горшочек и вздохнула: «Сейчас остынет, отнесешь ей тогда, вместе с завтраком. Это на сегодня, завтра с утра новый варить придется, не стоит он, даже в холоде. На завтрак что мы ей даем?».

— Никакого бекона, никаких яиц, никакого масла, — отчеканила Мирьям. «Молоко — немного, и ржаной хлеб. Ничего сладкого, никакой соленой, или острой еды».

— Правильно, — одобрительно сказала акушерка. «Хорошо хоть миссис Тео разумная женщина, взрослая, понимает, что это для ее же блага. А то некоторые пациентки кивают головой, а потом, потихоньку, булочки едят».

Мирьям размешала отвар и вдруг сказала: «Я еще никогда такого не видела, миссис Стэнли, ну, как у нее. Почему так?».

— Ну, — та задумалась, — во-первых, ей скоро тридцать девять, не девочка уже. Что ты мне хочешь сказать, я знаю — мать ее в почти сорок два Уильяма родила. А ты посмотри на миссис Марту — она же худая, как щепка, резвая, у таких женщин обычно все проще проходит, даже в возрасте.

— А тут, — миссис Стэнли вздохнула, — она и до беременности не маленькая была, миссис Тео, а сейчас еще — почти сорок фунтов прибавила. Так и не надо больше, — акушерка поджала губы, — а то вон, отеки у нее, голова болит, мушки перед глазами. Дай Бог, чтобы до срока долежала, а то… — она не закончила.

— А если схватки вызвать? — спросила Мирьям. «Есть же травы…

— Есть, — согласилась миссис Стэнли, — да только ребенок может и не выжить, если рожать она сейчас начнет. И ты, на будущее, помни, — с такими пациентками важно, чтобы в покое они были. Укладываешь их в постель, и все. Ничего, хозяйство потерпит. Ну, пойдем в столовую, пусть тебе Марта хлеба нарежет.

— Для тебя сегодня карп, — весело сказала Марта, что накрывала на стол. «Вот тут, в углу, как обычно. А хлеб у тебя вкуснее, чем у меня, получается, хорошо, что ты его печешь. Рыба свежая, я на рассвете в деревню сбегала».

Мирьям опустила поднос, и, наклонившись к Грегори, что возился на полу с деревянными кубиками, пощекотала его: «А кто у нас большой! Кто большой мальчик! Кто весь в папу!»

— Я! — гордо сказал Грегори и девушка, поцеловав его в щеку, рассмеялась. «И правда, Марта, он как ходит уже бойко, а все равно — толстенький».

— Так ест же, — кисло отозвалась девушка, — каждую ночь на груди висит, и днем своего не упускает.

— Хлеба! — потребовал мальчик.

Миссис Стэнли протянула ему краюшку и погладила Марту спускающимся из-под чепца косам: «И как ты все успеваешь-то, вон, даже яблоки собрала. Никогда на этом дереве плодов не было, а тут, — акушерка пожала плечами, — появились отчего-то».

— Сидр сделаю, — сказала Марта, нарезая хлеб. «Тебе же можно сидр, да? — спросила она Мирьям.

Та кивнула и подхватила поднос.

— И зови там всех, — попросила Марта, — а то остынет. Она усадила миссис Стэнли, и, накладывая ей бекон, тихо спросила: «С мамой все хорошо будет? У меня ведь…

— Тебе, моя дорогая, семнадцать лет, было, — отозвалась миссис Стэнли, — ты здоровая, молодая девочка. Родила легко, как и полагается. А с мамой твоей — она едва слышно вздохнула, — ну, постараемся. Не волнуйся, — она положила сухую, морщинистую руку поверх нежных пальцев и вдруг подумала: «Какой же это ребенок? Да, близнецы у леди Мэри, потом Полли, у миссис Марты — Мэри и Уильям, и вот Грегори. Шестерых я у них уже приняла. Ну, дай Господь, и седьмого тоже».

— Николас как справляется, один? — спросил Волк, когда Марта внесла серебряный кофейник.

Дочь отмахнулась. «Да он на верфи переселился, у них сейчас заказ от этой новой компании, Виргинской, три корабля строят, велели — как можно быстрее. Там же твой старый капитан, мистер Ньюпорт, он экспедицию следующей осенью поведет в Новый Свет, не звал он тебя? — обратилась девушка к брату.

— Звал, — неохотно ответил Дэниел, отставляя тарелку. «Да только я сейчас вернусь из Картахены, с Беллой, и далеко теперь ходить не хочу. Наймусь на торговое судно, буду на континент плавать».

Волк зорко взглянул на сына и Дэниел, почувствовал, что краснеет.

— Ну вот, — Марта присела и взяла на колени Грегори, — а как эти корабли они закончат, Николас на верфь к бабушке перейдет. Ну, я к той поре уже и в Дептфорд вернусь.

— Папа! — грустно сказал Грегори. «Хочу папу!»

— Да скоро увидишь, — Мирьям стала убирать со стола и Волк поднялся: «Ну, давайте мне мальчиков, на конюшню пойдем. За Грегори я присмотрю, не волнуйся, дочка, — он улыбнулся.

Марта присела рядом с Дэниелом и потребовала: «Скажи батюшке!»

— О чем? — юноша не поднимал глаз от льняной скатерти.

— Не знаю, — Марта поцеловала русую голову. «Скажи все равно, он поймет. И давай, — она потормошила Дэниела, — они на лодке потом собрались кататься, пойди, посмотри, как там, на реке, не холодно ли».

Темза текла спокойно, и Дэниел залюбовался золотыми листьями ив, что росли вдоль берега. Он присел на еще зеленую траву, и, посмотрев на семью лебедей в заводи, подумал:

— И правда, может, сказать отцу? Он поймет, он сам молодым женился, девятнадцати лет. Но Эухения ведь меня старше, да еще испанка. Господи, ну что же делать? — он опустил голову в руки и внезапно разозлился:

— Наплевать. Я ее люблю, она меня тоже. Все будет хорошо. Господи, — он вдруг застыл и почувствовал, что краснеет, — а если дитя? Ведь могло так быть, могло. Бедная девочка, ну как я ее посмел оставить? Да, сам едва не умер, валялся с лихорадкой, руку хотели отрезать — но все равно, как я посмел? Простит ли она меня?»

Лебеди подплыли ближе, и Дэниел, глядя на белоснежных птиц, сказал себе: «Все равно. Я должен, должен ее увидеть. А там, — будь, что будет».

Марфа налила на донышко бокала женевера и протянула донье Хане. Та все рыдала, сидя в большом, обитом бархатом кресле, что стояло в углу опочивальни.

— Одно лицо, миссис Марта, — женщина отпила и опять расплакалась.

— Будто сыночек мой старший передо мной стоит. Давид только повыше был, и волосы у него темные, а у мальчика — черные совсем, будто вороново крыло. И ведь тоже врач, как отец его. Ах, миссис Марта, миссис Марта, — донья Хана вытерла щеки кружевным платком, — ну как нам благодарить-то вас, я уж и не знаю.

Марфа забрала у доньи Ханы мокрый платок и вытащила свой. «Это не меня, — ласково сказала она, — это мистера Джованни, он ведь Иосифа вырастил, выучил его, заботился о нем, как о своем сыне».

— Праведник, — твердо сказала донья Хана. «Истинный праведник». Женщина глубоко вздохнула и поднялась:

— Ну, пойдемте в гостиную-то, сколь жива буду — не смогу на внука своего насмотреться, миссис Марта. Вы же деток не теряли, упаси Господь, а как Эстер покойница нам сказала, что Давида убили — так я и не знала, переживу ли это. И Эстер тоже, — донья Хана чуть помедлила, — понимаю, почему девочка-то про Иосифа не говорила, все же не знала — жив он, или умер, и где мистер Джованни тогда был.

Марфа поддержала женщину за локоть и твердо ответила: «Все это неважно, донья Хана.

Внук у вас есть, и какой внук! А остальное — что было, то было, а семья — она всегда семьей останется».

— Господь не заповедовал злобу таить, — согласилась донья Хана, спускаясь по узкой, покрытой ковром лестнице, — наоборот, — как Он милосерден, так и мы должны быть милосердны.

Мужчины сидели за большим столом, и юноша, поднявшись, озабоченно спросил: «Все в порядке, бабушка?».

Донья Хана поцеловала его в лоб: «Как я тебя увидела, милый мой, так у меня теперь до конца жизни все хорошо будет».

Джованни, улыбаясь, посмотрел на женщину и сказал: «Ну, дон Исаак, вы расскажите жене-то, что мы тут решили».

Старик взял донью Хану за руку:

— Придется, нам, дорогая моя, опять, на старости лет, в Амстердам возвращаться. Иосиф учиться должен, дело это сама, знаешь, небыстрое, а мальчик в семье должен жить, не у чужих людей. В дом этот пусть Эфраим переезжает, — ну, сын наш средний, дядя твой, — он повернулся к внуку, — у него четверо детей, как раз места всем хватит. А Мирьям как захочет — захочет, пусть в Амстердам с нами едет, или тут остается, в своих комнатах».

Дон Исаак ласково погладил внука по голове: «Все будет хорошо. А если на Святой Земле придется тебе жить, — там у нас тоже родственники есть, семья Эстер покойницы, будешь под их крылом. Так что отправляйся в усадьбу к миссис Марте, а мы пока складываться будем».

— Я же вам говорила, миссис Марта, — усмехаясь, сказала донья Хана.

— Что говорила? — подозрительно спросил ее муж.

— Что надо нам жить в Амстердаме, что же еще? — пожала плечами женщина и не выдержала — рассмеялась.

Когда они уже вышли на улицу, Джованни обернулся к Марфе: «Господи, как подумаешь, что там, в Лиме, на моем месте мог оказаться другой человек…»

— Ну, значит, Всевышний, тебя именно для этого туда и послал, — тихо ответила ему Марфа.

«А как же иначе?».

Низкое, закатное солнце освещало золотые купы деревьев вокруг серой, простой церкви, и проселочную дорогу, что вела к усадьбе.

Темза играла в лучах заката, дул теплый, немного влажный западный ветер. Марфа сказала: «Вот приедем, поздороваетесь с Тео, и сразу ложитесь. Тут воздух свежий, деревенский, дети хорошо спать будут».

Возок заехал в раскрытые ворота усадьбы и Мияко-сан, удерживая на руках Пьетро, ахнула:

«Как тут красиво! И даже ручей есть!»

— Тут просто, — ответила Марфа, открывая дверцу, — но детям хорошо. Смотрите, вон и Марта с ребенком своим, и Дэниел.

Мужчины спешились и Волк, помогая Мияко-сан выйти из возка, весело заметил: «Ну, вот и Дайчи, и Марико-сан, уже, наверное, и не чаяли их увидеть».

Женщина низко поклонилась, и Марфа шепнула Джованни: «Смотри-ка, сколько лет уже, как все они из Японии уехали, а все равно — кланяются, даже зять мой, как жену твою увидел — и то».

— А это у них навсегда, — смешливо ответил ей мужчина, — и знаешь, — мне даже нравится.

— Сэнсей, — задумчиво сказала Марфа. «Ну, кому бы, не понравилось».

— Здравствуйте, Хосе-сан! — звонко проговорила Марта. «Смотрите, сыночек, у меня какой, годик ему, Грегори зовут, в честь деда, ну, отца мужа моего».

— Дайте-ка, — велел Хосе. Он ловко принял дитя и, пощекотав его, рассмеялся: «Ну, ты у нас толстый какой! Ты ешь, не стесняйся».

— Какое там стесняться! — махнула рукой Марта, но тут, Анита дернула Хосе за рукав рубашки и спросила: «Мальчик или девочка?».

— Мальчик, — Хосе поцеловал его в русые локоны. «Грегори зовут. Хотите познакомиться?».

— Ногами! — потребовал Грегори. «Ногами хочу! Где Стивен!».

— Тут я, — младший сын Волка посмотрел на темноволосую, в бархатном, платьице девочку и церемонно сказал: «Здравствуйте, я Стивен Вулф. А вас как зовут?».

— Анита, — подняла та длинные ресницы.

— Мне четыре года, — поклонился мальчик, и, не удержавшись, добавил: «Видите, у меня уже бриджи есть, я вырос».

— Вырос, — усмехнулся Волк и, подтолкнув сына, велел: «Бери Аниту, ее брата — Пьетро его зовут, Грегори, и веди их в детскую, показывай свои игрушки».

— У меня есть пистолет, — свысока сказал Стивен младшему мальчику. «Пойдем, посмотришь».

Дети стали подниматься вверх по лестнице и Марфа, глядя на них, вдруг подумала:

«Господи, кажется, вчера это было — мы с Машей носили обе, и Степа приехал. Близнецы его еще на дворе встретили. Они тогда с Федей на ручье водяную мельницу построили, и ведь работала, крутилась. Федя, Федя, — увижу ли тебя еще? И близнецы пропали, — и не найдешь их теперь. Может, сказать Джованни-то, что кто-то из них тот донос написал? Да нет, зачем, уж и мертвы они, наверное — что Майкл, что Николас».

— А миссис Стэнли и Мирьям с мамой, бабушка, — прервала ее размышления Марта.

— Ну, пойдемте, — обернулась женщина к Джованни. «А то уж детям и спать пора».

— Тео-сан! — ахнула Мияко, присев на постель. «Да вам и рожать скоро, наверное!»

— Недели через две, — Тео, оглядываясь на Джованни, шепнула: «Ну, вот видите, а вы мне говорили, в Японии еще, — не смотрит он, мол, на вас. Да только на вас и смотрит!»

Мияко покраснела и так же тихо ответила: «У меня ведь двойня родилась, Тео-сан, мальчик и девочка, мальчика в честь вашего отчима назвали, Пьетро. Я их завтра приведу с вами поздороваться».

Тео потянулась и подставила Джованни щеку для поцелуя. Тот ласково сказал: «Ну, крестник мой уже и настоящий мужчина, сказал нам, что пистолет у него есть. Замечательный мальчик. А ты, дорогая моя, лежи, отдыхай и порадуй нас еще одним прекрасным ребенком, ладно? — он вдруг поймал взгляд Хосе, который, стоя у окна, тихо разговаривал с акушерками, и подумал: «Ну, хорошо, что он сюда приехал. Все же спокойней, когда врач рядом».

— Я тут еще побуду, папа, — подошел к нему Хосе. «Нам кое-что обсудить надо с миссис Стэнли и, — он внезапно замялся, — Мирьям».

— Хорошо, — кивнул Джованни и сказал жене: «Ты иди тогда, детей укладывай, а мы с Мартой-сан на кладбище сходим, пока еще светло».

Хосе наклонился над Тео и улыбнулся: «И вы тоже — спите, пожалуйста, ладно?».

Когда они зашли в комнату миссис Стэнли, Хосе, изо всех сил стараясь не смотреть в огромные, карие глаза, жестко сказал себе: «Так, прекрати. Думай о пациентке, потом подумаешь о ней. Господи, я таких красавиц в жизни не видел».

Она была вся высокая, стройная, с уложенными на затылке густыми, каштановыми косами, в простом, коричневом платье с холщовым передником, и пахло от нее — свежестью и травами.

— Миссис Стэнли, — Хосе стал просматривать записи. «Мне совсем не нравится цвет лица миссис Тео, совсем».

— Мне тоже, — пожилая женщина вздохнула. «Мы ей ничего тяжелого не даем — только хлеб и немного молока. Ну и поим мочегонным, конечно».

— Если появятся судороги… — начал, было, Хосе, но Мирьям, прервав его, покраснев, сказала:

«Мы следим, мистер Джозеф, все время. И миссис Тео знает — если у нее даже уголок глаза дернется, — она немедленно должна нас известить».

— Покажите мне завтра ее утреннюю мочу, ладно? — попросил Хосе. «Когда я жил в Индии, меня наставник научил разбираться в ее цветах и вкусах, я хочу проверить».

— Соберешь, и принесешь мистеру Джозефу, — велела старшая акушерка. «И тетрадь с пером возьми, все запиши, что он тебе расскажет».

Мирьям все еще краснея, не смотря в сторону Хосе, кивнула изящной головой.

— И вот еще что, — Хосе раскрыл свою дорожную сумку и показал женщинам набор игл, — дитя правильно лежит?

Миссис Стэнли кивнула и, коснувшись шелковой изнанки, улыбнулась: «Адмирал рассказывал, такими иглами, в Китае лечат. Умеете вы?».

— Даже ребенка перевернуть могу, — гордо ответил Хосе. «Ну, а раз нам это не понадобится, — то есть точки, воздействуя на которые, можно уменьшить отеки и головную боль. Хотите мне завтра помочь, — обратился он к Мирьям, — ну, когда я их ставить буду?

Та покраснела и тихо сказала: «Конечно, мистер Джозеф».

— Пожалуйста, — мягко сказал юноша, — просто Хосе. Ну, или Иосиф. Я все-таки вам почти родственник, внук дона Исаака и доньи Ханы.

Мирьям присела, и, что-то пробормотав, стремительно вышла из комнаты.

— Почти, — усмехнулась вдруг миссис Стэнли, любуясь тонкой, серебряной иглой у себя в руках, — это все-таки, мистер Джозеф, не родственник. А вы как считаете? — она отложила иглу.

Юноша внезапно рассмеялся, глядя в ее серые, внимательные глаза. «Точно так же, миссис Стэнли, точно так же».

Тео покосилась на иглу в руках юноши и опасливо спросила: «А это не больно?»

Мирьям взбила кружевную подушку и сказала: «Вот, так и ложитесь. Папа Иосифа, — она внезапно, мгновенно покраснела, — ну, мистер Джованни, когда мы завтракали, рассказывал, как они из Японии бежали. Ему Иосиф тоже иглы эти ставил, и совсем не больно было».

Хосе осмотрел смуглую спину — женщина лежала на боку, и улыбнулся: «Не больно. И вы, миссис Тео, навзничь, пожалуйста, больше не лежите, это нехорошо для ребенка. Только на боку, как сейчас. Ну, начнем».

Мирьям взяла Тео за руку и шепнула: «Каждый день будем вам ставить, и голова так болеть не будет».

Она взглянула на землистые круги под глазами женщины и подумала: «Надо еще раз всем вместе посоветоваться — может, и, правда, схватки вызвать? Ведь тяжело ей, измучилась вся. И судороги могут начаться».

— А ставни я закрою, — сказал потом Хосе, убирая иглы. «Вам сейчас яркое солнце ни к чему — темнота, тишина, покой — и все будет в порядке».

— И читать нельзя? — грустно спросила Тео.

Хосе покачал головой. «Вы же сами говорите, Тео сан, у вас мушки перед глазами — не надо рисковать, и напрягаться. Давайте мы вам Масато-сан, ну, мистера Майкла, позовем — он с вами побудет, ладно?».

Тео только кивнула головой.

— Надо, чтобы с ней кто-нибудь ночевал, по очереди — сказал Хосе старшей акушерке, когда они вышли в коридор. «Вы и мисс Мирьям».

— Можно просто Мирьям, — тихо сказала девушка, — мы же с вами почти родственники.

Хосе почувствовал, что улыбается и заставил себя, серьезно, продолжить: «Судороги могут начаться ночью, и, если мы их вовремя не заметим, то…, -он вздохнул. «Я видел такое, еще, когда учился в Болонье».

— Я тоже, несколько раз, — миссис Стэнли дернула щекой. «Однажды, правда, удалось сделать операцию, но ребенок все равно не выжил — был очень слаб».

— А что будет, если начнутся судороги? — спросила Мирьям, глядя на них. «Они ведь могут пройти, правда?».

— Нет, — ответил Хосе. «Не пройдут, Мирьям». Он вздохнул и еще раз повторил: «Не пройдут».

Когда они уже спускались вниз, Хосе попросил: «А можно я рядом с вами буду за столом сидеть? Я ведь, — он улыбнулся, — конечно, знаю кое-что, ну, насчет еды, но ничего еще не делал, а надо начинать. Станете моим наставником».

Мирьям подергала передник, и, запинаясь, ответила: «Я буду очень рада. А после обеда мы с вами позанимаемся, и вы нам расскажете о восточных травах, обязательно. Питер же торгует с Индией, если миссис Стэнли даст ему список того, что ей нужно — его корабли все привезут».

— Конечно, — кивнул Хосе, и старшая женщина, задержав Мирьям перед входом в кухню, улыбнулась: «Что, по душе тебе доктор пришелся?»

Девушка только тяжело, глубоко вздохнула, и, посмотрев куда-то вдаль, пробормотала: «Да все это впустую, миссис Стэнли, он и не взглянет на меня».

— Ну, это как посмотреть, — загадочно сказала акушерка и охнула — Анита, что сбегала по лестнице вниз, поскользнулась на каменном полу и растянулась прямо у них ног.

— Не больно! — ловко вскочила девочка и помахала рукой мальчикам: «Я первая! Я первая!»

— Руки мыть, — строго велела Мирьям. «Давайте, я вас на двор отведу».

Миссис Стэнли проводила глазами стайку детей, что устремилась за девушкой и задумчиво сказала: «Посижу я сегодня вечером с миссис Мартой, поговорим — о том, о, сем».

— Вот, — сказал Дэниел, снимая через голову рубашку, — посмотри.

Хосе присвистнул: «Ты сядь, ты меня на две головы выше, вот сюда, в кресло. Руку сюда клади, — велел он, когда юноша послушно опустился. «Мускулы у тебя — хоть анатомию учи».

Он взглянул на шрам и поморщился: «Да, знатный тебе мясник попался. Хоть опиума дали?».

— Какой опиум! — рассмеялся Дэниел. «В Картахене дело было, в портовом кабаке, рома стакан налили, и палку между зубов всунули. К хирургу, мне, понятное дело, не с руки было отправляться, цирюльник пулю вынимал. Ну, и грязь занес, потом, как до корабля добрался, уже лихорадка началась. Пришлось швы снимать, и еще там резать. Еще и кость там какая-то разбита, тоже медленно срасталась».

— Да уж я вижу, — пробормотал Хосе. «Ну-ка, давай, — он протянул Дэниелу веревку с узлом на ней, — развяжи этой рукой.

Юноша поморщился, и, медленно орудуя длинными пальцами, стал развязывать. Хосе внимательно следя за его движениями, сказал: «Ты не торопись. Если больно, — отдохни, и потом — продолжай, — он потянулся за платком и, стерев пот со лба Дэниела, посмотрел на бледное лицо: «Молодец. У тебя очень хорошо получается».

Когда, наконец, узел был распутан, Дэниел тихо проговорил: «Я знаю, я занимаюсь — каждый день, еще на корабле начал. Это теперь навсегда, так?».

Хосе вымыл руки и, осматривая плечо, улыбнулся: «Будешь действовать пальцами, вот, как сейчас — восстановишься. Давай, я тебе нарисую, — он потянулся за бумагой и пером.

— Вот, — он указал на переплетение сухожилий, — тут у тебя все порвано. Когда так случается, то надо просто подождать, не торопиться — те, что остались нетронутыми, возьмут на себя работу утерянных. Так, что, — он кинул юноше рубашку, — все будет хорошо, тем более рука левая. Как тебя угораздило-то, по работе?

Дэниел жарко покраснел, и, медленно завязывая льняные тесемки у ворота, спросил:

«Хочешь рома? Вам ведь можно?».

Хосе внимательно посмотрел на юношу и тот улыбнулся: «Да не пью я, не пью. Я просто с тобой посоветоваться хотел».

Дэниел достал серебряную, с золотой насечкой флягу, и, налив чуть-чуть себе, заметил:

«Это с того галеона, что мы на Азорских островах взяли, ну, я за обедом рассказывал».

Хосе отпил и посоветовал: «Ты не тяни, дорогой мой Дайчи-сан, говори прямо».

Юноша посмотрел на яркое, осеннее небо, и, вздохнув, начал.

Выслушав его, Хосе повертел в руках флягу: «И что, ты после той ночи к ней не возвращался?»

— Вернулся, конечно, — удивился Дэниел. «Как пулю вынули, сразу и вернулся. Там все закрыто было, у них, я даже стучать не решился — не хотелось, знаешь, пулю еще и в лоб получать. А в городе я ее больше не видел. Скажи, а она может…, - Дэниел опять покраснел.

«Ну…»

— Может, конечно, — Хосе потянулся и потрепал юношу по волосам. Ну что я тебе могу сказать — езжай, забирай сестру, ищи свою Эухению».

— Она меня, может, и не простит, — мрачно отозвался Дэниел. «Я ведь обещал вернуться, и не вернулся».

— Ну, вот и вернись, — Хосе помолчал и, подойдя к окну, глядя на далекую, темную полоску леса, на распаханные поля фермеров, подумал: «А если ей сказать? Да ну, она меня вчера только увидела, да и потом — я ведь еще не еврей, и, неизвестно, когда им буду. Какая девушка согласится ждать так долго?»

Он повернулся, и ласково закончил: «Потому что, Дэниел, если она тебя любит — она ждет, поверь мне».

Марфа разлила вино и сказала: «Хорошо, что Джованни и Мияко-сан детей забирают в свою усадьбу, все меньше шума будет, Тео он сейчас ни к чему совсем. Марта тоже с ними поедет, поможет им обустроиться, а я уж по хозяйству буду тут, — она отпила вино и вздохнула: «Господи, только бы обошлось все».

— Обойдется, — уверила ее акушерка. «Да и что с хозяйством, едим мы немного, мистер Майкл, — тот днем вообще все время с миссис Тео, читает ей, а ночью уже мы — по очереди. Все хорошо будет».

Марфа сложила кончики нежных пальцев и вдруг прикусила губу: «Миссис Стэнли, ну как же это так? А если случится что-то?».

— Мистер Джозеф очень, очень хороший врач, — мягко ответила акушерка. «Он совсем не такой, как здешние доктора — те же нас за ровню не считают, свысока обращаются, а он — совсем другой».

— Я смотрю, — лукаво заметила Марфа, — они с Мирьям вместе за столом сидят.

Акушерка только улыбнулась, и, приподняв серебряный кубок, отпив, поставила его на круглый стол красного дерева. «Они ведь не родственники, миссис Марта».

— Не родственники, — согласилась ее собеседница, опустив длинные, темные ресницы, поигрывая изумрудным браслетом на сливочном, тонком запястье. «А пожалуй, вы правы, миссис Стэнли, — видела, я, как Иосиф на нее смотрит, да и она тоже, — женщина усмехнулась, — дышит глубоко».

— Он ее, правда, ниже, — задумчиво отозвалась акушерка. «Мирьям в сэра Стивена пошла, конечно. Ну, как Полли в мистера Джованни. Вы детям-то скажете, как вернутся они с мужем из Нового Света?»

Марфа кивнула и, осушив бокал, пробормотала: «Что ниже, так сами знаете, миссис Стэнли, — лежа все одного роста».

Ее собеседница расхохоталась: «Да уж, вы мне сами рассказывали, помните, ну про отца Теодора — сколько он ростом-то был?

— Шесть футов пять дюймов, — тоже смеясь, ответила Марфа. «Ну и… — она не закончила и миссис Стэнли улыбнулась: «Да уж понятно».

— Перемолвлюсь с Мирьям парой слов, — решительно подытожила Марфа, разливая остатки вина. «Не дело это — когда юноша и девушка вот так сидят, и глаз друг от друга отвести не могут, миссис Стэнли».

— Не дело, — согласилась та, принимая бокал.

Мирьям подошла к окну своей комнаты и взглянула на Темзу. «Вон, и вечер уже, — подумала девушка. «Ну, хоть миссис Тео легче немного, голова не так болит, помогают эти иглы.

Может, и обойдется все, дай-то Бог».

Она села на простую, узкую кровать и вдруг подумала: «Нет, зачем я ему такая нужна? Я ведь уже…, - девушка поморщилась и вспомнила ту ночь, в Озерном краю, когда Джон, потянувшись, поднял что-то с пола и попросил: «Примерь».

Мирьям увидела блеск алмазов и твердо ответила: «Нет. Я не шлюха, я сама зарабатываю себе на жизнь, и не буду принимать от тебя подарки. К тому же, такое ожерелье не по карману начинающей акушерке, так что, — она усмехнулась, и отвела его руку, — прости, нет».

Джон, молча, убрал драгоценность, и, лежа на спине, закинув руки за голову, сказал, не глядя на нее: «Если бы ты стала моей женой, все было бы значительно проще».

— Я никогда не стану твоей женой, — спокойно ответила Мирьям, натягивая на себя меховое одеяло. «Кажется, мы об этом уже говорили».

— Я хочу семью, — тихо, сквозь зубы, сказал Джон. «Детей хочу. Мне почти тридцать, когда мой отец женился в первый раз, он был моложе меня. Пожалуйста, Мирьям, ну неужели тебе так важно, где мы будем венчаться?».

— Мне важно, чтобы внуки моих родителей, — голос девушки дрогнул, — остались евреями. К тому же, — она приподнялась на локте, — я тебя не люблю, и ты меня тоже. Так что хватит, пожалуйста.

Он замолчал, и потом, много позже, вздохнув, поцеловав ее в плечо, сказал: «Прости. Давай спать».

В дверь постучали и, Мирьям, вздрогнула: «Открыто».

Рядом с ней заблестели зеленые, прозрачные глаза и Марфа, потянувшись, погладив ее по голове, шепнула: «Не надо плакать, девочка. Не надо, — Мирьям даже не заметила, как женщина, быстрым движением достав платок, вытерла ей щеку.

Мирьям уткнулась носом в пахнущие жасмином брюссельские кружева на воротнике платья Марфы и всхлипнула: «Да нет, тетя, и не стоит даже, кто я рядом с ним? Он красивый, молодой, умный…

— А ты старая, глупая уродина, да, — ехидно ответила тетка, обнимая ее. «А что умный — так это хорошо, он все поймет. Давай я ему скажу, — Марфа улыбнулась.

— Нет, нет, — в панике отстранилась от нее Мирьям.

— Да не про это, про это ты уж сама, дорогая моя, — Марфа притянула ее обратно. «Просто скажу, что, мол, по душе он тебе, а то я боюсь, — тот угол стола, где вы сидите, скоро вспыхнет от взглядов ваших, — она рассмеялась.

— Спасибо, — Мирьям прижала к щеке руку тетки. «Теперь бы еще сестру мою увидеть, и все в порядке будет.

— Увидишь, — твердо пообещала Марфа. «Привезем Беллу, и все будет хорошо». Мирьям посмотрела на нежную, белую шею, на тонкие, розовые губы, и вдруг спросила: «Тетя, а вам никогда страшно не бывает?».

— Бывает, конечно, — рассудительно ответила Марфа. «Думаешь, легко мне было тридцати трех лет, на сносях, с четырьмя детьми на руках вдовой остаться? Однако справилась, и ты тоже — справишься, замуж выйдешь, деток родишь, — все наладится». Она помолчала и осторожно спросила: «Не хочешь сказать-то — кто это был?».

Мирьям помотала головой.

Марфа вздохнула и подумала: «Не Николас, нет. Не смог бы так мальчик с ней поступить, Тео же рассказывала — он хороший, добрый юноша. Не изменился бы он так. Да и не видели «Желания» в Гоа той осенью. Значит, Майкл. Всех обманул. Ну, теперь и не сможем его найти — сгинул, наказал его Господь все-таки».

— Ну, — весело, вслух, сказала Марфа, — хоть на венчании вашем побываю, слышала, вы там стаканы бьете!

Мирьям только прерывисто, тихо вздохнула, и, потянувшись, раскрыв ставни шире, почувствовала на лице, влажный западный ветер. Заходящее солнце заливало долину ярким, режущим глаза светом, и девушка подумала: «Я дурного не делала, мне нечего стыдиться. А как только в Лондон вернемся — скажу Джону, что уезжаю с бабушкой и дедушкой в Амстердам. Даже если Иосиф от меня откажется, ну, когда обо всем узнает — все равно уеду. Нельзя так больше».

— Правильно, — тихо шепнула Марфа, и Мирьям, покраснев, обернулась: «Простите…Я случайно вслух».

— Ну, я же и говорю, — правильно, — повторила Марфа и, поправив на племяннице передник, поцеловала ее в мягкую, девичью щеку.

— Здесь хорошо, — одобрительно сказал Стивен, оглядывая большую комнату.

Клетка с попугаем красовалась посреди детской. Грегори спал, свернувшись в клубочек, положив голову на новый, толстый яркий ковер.

Марта заглянула в комнату и велела: «И вам тоже — скоро в постель. Тут хоть и недалеко, а все равно — устали, пока ехали».

Она унесла сына, а Стивен, поднимая бархатное покрывало, грустно сказал: «Он говорить не умеет, только кричит: «Куэрво!»

— А что это? — Пьетро, склонив голову, рассматривал белые, ухоженные перья и мощный, черный клюв. «Ну, куэрво».

— По-испански значит «ворон». Так звали, — Стивен задумался, — моего дедушку, брата бабушки Марты. Он был знаменитый моряк и погиб со своим кораблем, в Южной Америке. А еще он — отец моей сестры, Беллы.

Анита открыла рот и медленно его закрыла. «А ты где родился? — спросила она.

— В Японии, — Стивен пощелкал языком, и попугай повернулся к нему хвостом.

— Вот так всегда, — мальчик развел руками. «Он Дэниела любит, не меня. Но, когда Дэниел в море, я за ним ухаживаю».

— А мы — в Макао родились, это в Китае, — задумчиво проговорил Пьетро и широко зевнув, забрался на кровать. Анита легла рядом, Стивен подоткнул вокруг них одеяло, и сказал:

«Тоже спать хочу».

Мияко-сан тихо приоткрыла дверь и ахнула: «Их же раздеть надо!».

— Оставь, — улыбнулся Джованни, что стоял сзади. «Пойдем в постель, — он медленно провел губами по шее жены, — наконец-то, мы дома, и больше никуда отсюда не уедем. А я соскучился, а то, — он тихо рассмеялся, — все в гостях, да в гостях. Видела, какая тут кровать — места для всего хватит.

Мияко-сан почувствовала, что краснеет, и попыталась спрятать лицо в рукаве бархатного платья.

— Это тебе не кимоно, дорогая моя, — сказал Джованни, поворачивая ее к себе, расшнуровывая корсет. «Так просто не укроешься».

— Сэнсей, — выдохнула она, и, поднявшись на цыпочки, откинув голову, развязала ленты чепца. Он скинул его на пол, и, целуя покорные, алые губы, шепнул: «Завтра с утра Марико-сан с детьми побудет, а ты — со мной».

— А что я буду делать? — Мияко подняла глаза, — черные, как ночь.

— Многое, — пообещал Джованни, открывая дверь их опочивальни. «Ты меня знаешь — я, если уж за дело берусь, то это надолго».

Попугай открыл один глаз и огляделся, — вокруг было темно, с кровати слышалось спокойное дыхание. Он пробормотал: «Куэрво!», и, нахохлившись, опустив веки — тоже заснул.

— Вы удивительно хорошо держитесь в седле, миссис Марта, — одобрительно заметил Хосе.

Они медленно ехали по дороге, что вела на холм. В пронзительном, голубом небе кружила пара соколов, леса на горизонте были расцвечены алым и золотым.

— Я на лошади с трех лет, — рассмеялась женщина, потрепав по холке гнедого жеребца. Она была в темных бриджах, сапогах по колено, и камзоле испанской кожи, волосы — свернуты и убраны под черную, с высокой тульей, украшенную алмазной заколкой шляпу.

— Мой батюшка покойный был на Москве лучшим наездником, царя Ивана учил воинским искусствам. Ты тоже, — она окинула взглядом стройного, ладного юношу, — для ученого ловко с конями управляешься.

Хосе улыбнулся. «Я же с папой долго жил в Италии, там все отличные наездники, даже священники и монахи. Ну, а в Амстердаме мне придется лодку осваивать, хотя меня Дэниел еще в Японии учил под парусом ходить».

— У нас бот в Грейт-Ярмуте стоит, — Марфа остановила лошадь и полюбовалась Темзой, — как брат твой и сестра постарше станут, и Уильям на каникулах будет — возьмет их туда. Он со Стивеном прошлым летом в море выходил, детям такое нравится, — она зорко взглянула на Хосе и вдруг сказала:

— А ты не мальчик уже, двадцать четыре года. Жениться не думал? Ладно, раньше, когда вы путешествовали, а сейчас ты на одном месте осядешь. И бабушка с дедушкой твои, порадовались бы, да и отец.

— Мне же теперь на еврейской девушке жениться надо, миссис Марта, — вздохнул юноша, — а кто меня ждать будет?

— Кто любит, та и будет, — коротко ответила женщина. «Как раз я одну такую знаю, за столом с тобой рядом сидела, о чем вы там шептались?»

— Я ей рассказывал, как в Индии червя из ноги у мальчика вынимал, — сглотнув, ответил Хосе.

«Миссис Марта!».

— Вот пойди к ней вечером, — посоветовала женщина, трогая с места коня, — у тебя есть еще что-нибудь такое, про червей?

— Да, в Бантаме…, - начал Хосе и Марта, зорко блеснув зелеными глазами, спросила: «Скажи, а вы когда в Бантаме были, не слышал ты про такого миссионера — преподобного Майкла Кроу?

— Конечно, — ответил Хосе. «Он там молитвенный дом построил, голландцы туда ходят, и туземцы тоже. Он уехал оттуда, правда, давно уже, в Европу, говорили. Родственник это ваш?

— Родственник, — вздохнула Марта. «А к ней зайди, она про червей с удовольствием послушает. Ну и не только, — рассмеялась женщина, и, пришпорив коня, поскакала вниз.

Хосе широко улыбнулся, и, подставив лицо полуденному солнцу, счастливо сказал себе:

«Про червей я могу долго рассказывать, ей будет интересно».

Волк лежал, гладя Тео по плечу, читая ей Филипа Сидни, и, закрыв книгу, смешливо сказал:

«Вот «Астрофила и Стеллу» я точно в Париж заберу, буду каждый вечер читать и вспоминать тебя. А после Рождества Дэниел уже и Беллу привезет, увидитесь с ней».

— Она меня, может, и забыла, — вздохнула женщина. «Ей как раз в декабре одиннадцать будет, совсем большая девочка».

— Не забыла, — он взял руку жены. «А вот меня, наверное, да — она всего неделю меня и видела. Даже боюсь, как с ней будет».

— Она хорошая, ласковая, — тихо ответила ему Тео. «Приедем к тебе в Париж, и заживем спокойно. Марта замужем, Дэниел уже большой мальчик — волноваться не о чем. Нам бумаги новые сделают?»

— Да, Джон как раз этим занимается сейчас. Из Нового Света, надежные документы, — Волк потянулся. «У тебя испанский — как родной, у меня теперь уже тоже, спасибо тебе, со Стивеном я на нем каждый день говорю, — так что все в порядке будет. Ну, и король, конечно, к дяде Мэтью прислушивается, его рекомендация многого стоит».

Тео зевнула: «Стыдно спать после обеда, как будто мы старики какие-то, а хочется».

— И мне, — признался Волк, гладя ее пальцы. «Ну, вот и поспи, и я с тобой». В опочивальне было темно, в закрытые ставни едва пробивалось солнце, и Волк, слушая нежное дыхание жены, быстро задремал. Тео тоже заснула, — положив голову на сгиб руки.

Волк выпустил ее изящную, смуглую кисть, и перевернувшись на бок, зевнув, заснул еще крепче, — не видя, как мелко, едва заметно подергивается рот жены, не чувствуя, как напрягается и тут же расслабляется ее тело.

Хосе развернул большую тетрадь и гордо сказал: «Смотрите, Мирьям, я все нарисовал. Там разные черви, например, на Яве они отличаются от тех, что в Индии. А заразиться ими просто — достаточно искупаться в стоячей воде, или выпить ее».

Девушка взглянула на искусные иллюстрации и задумчиво проговорила: «На Востоке ведь совсем другие заболевания. В Новом Свете, впрочем, тоже, хотя о французской болезни мы уже хорошо знаем, к сожалению. Я принимала роды у жен моряков, у них это частое явление, дети появляются на свет…, - она вздохнула и не закончила.

— Я видел таких детей в Италии, да, — Хосе перевернул страницу. «А вот это — больной, которого я лечил в Гоа, там очень распространено подобное состояние. Тоже из-за червей».

Мирьям посмотрела на распухшие ноги и спросила: «Но ведь, наверное, им очень больно?»

— Как ни странно, нет, — пожал плечами Хосе. «К сожалению, этого червя мы пока не научились изгонять, но при условии соблюдения гигиены, ежедневных ванн с ароматическими маслами — такие пациенты живут довольно долго».

— Мы еще так много не умеем, — горько сказала девушка. «Моя мама умерла из-за того, что ее беременность развивалась неправильно, ну, вы, знаете, Абу аль-Касим это описывал».

— В трубе, да, — Хосе чуть коснулся руки девушки и тут же отдернул свою — как от раскаленного железа. Он вдруг почувствовал, что сердце начало биться прерывисто, часто — захотелось глотнуть побольше воздуха.

— Мне очень жаль, Мирьям, такое — мы совсем не знаем, как его лечить. Очень жаль, — повторил он.

— Я свою мать совсем не помню — ее застрелили, когда мне три года было. И отца тоже. А ваша мама меня читать учила, — юноша вдруг улыбнулся и, увидев нежный румянец на ее щеках, подумал: «Как будто розовый жемчуг. Хватит уже, скажи ей, не бойся!».

— Мирьям, — он замялся и покраснел, — вы, наверное, подумаете, что я сошел с ума, я ведь вас так недолго знаю…

— Тогда я тоже, — серьезно ответила девушка. «Ну, сошла с ума, Иосиф».

— Господи, — он пробормотал, — правда?

Ее рука все еще лежала на рисунке человека с распухшими ногами. Хосе наклонился, и взяв длинные пальцы, поднеся их к губам, поцеловал — один за одним, медленно, осторожно.

— Вот так молнией, наверное, и бьет, — подумала Мирьям. «Я ведь и встать не смогу, — меня ноги не удержат». Она, было, начала подниматься, но Хосе, остановив ее, смешливо сказал:

«Так удобнее».

Его губы были ласковыми, такими ласковыми, что Мирьям, откинув голову, глядя на него снизу, попросила: «Еще».

— Подожди, — он коснулся губами ее ресниц и шепнул: «Теперь я буду делать это каждый день, всю жизнь».

— Рассказывать о червях? — она подставила ему белую, чуть приоткрытую скромным воротником шею и часто задышала.

— Обязательно, — он заставил себя оторваться от пахнущей травами, нежной кожи и серьезно сказал: «Надо будет подождать, любовь моя. Ну, пока…»

— Сколько угодно, — Мирьям потянула его за руку: «Садись». Когда он устроился на ручке кресла, обнимая ее, девушка подумала: «Все и скажу, ничего утаивать не буду».

Она подняла серьезные, карие глаза и тихо сказала: «Я не девственница».

Хосе вдруг рассмеялся: «Счастье мое, ну неужели ты думаешь, что мне это важно? Я же врач, ученый, а все это — такие предрассудки. Я тебя люблю, ты меня любишь, мы поженимся и будем вместе — до конца наших дней. А что было раньше, — он пожал плечами, — то было».

— Нет, — упрямо качнула головой Мирьям, — я хочу, чтобы ты знал. Все, с самого начала.

Он слушал, взяв ее за руку, а потом, тихо целуя ее, улыбнулся: «Все это прошло и никогда более не вернется. Сейчас миссис Тео родит, мы уедем в Амстердам, и всегда будем вместе. Хочешь, я с ним поговорю? Он ведь хороший человек, и, наверное, любит тебя, не хочется, чтобы он страдал».

Мирьям помолчала и вздохнула: «Он предлагал мне выйти за него замуж. Нет, — она покачала головой, — я сама ему скажу. Поцелуй меня еще, Иосиф».

— Я как раз этим и собирался заняться, — он наклонился и шепнул: «Я косы расплету, ладно?

Ты такая красивая, любовь моя, такая красивая — я все это время глаз не мог отвести, тобой любовался».

— И о червях рассказывал, — Мирьям улыбнулась, и Хосе, поцеловав ее прямо в эту улыбку, заметил: «И это только первая тетрадь, у меня их больше двух десятков».

— С нетерпением жду продолжения, — Мирьям вдруг подумала, прижавшись головой к его плечу: «Господи, так вот оно — счастье, вот оно какое».

Волк открыл глаза и прислушался. «Тео, — сказал он тихо. «Тео, ты спишь?».

Она лежала на боку и Волк, быстро поднявшись, зажег свечу. Кружевная подушка под ее щекой была влажной, и он увидел синеву вокруг открытого рта. Он отбросил одеяло, и, разорвав рубашку, приник ухом к ее груди. Сердце, — он прислушался, — билось редко, медленно, — но билось.

Распахнув дверь в коридор, он закричал: «Миссис Стэнли!».

Акушерка бросила один взгляд на женщину и сказала: «Когда?».

— Я не знаю, — он опустился на колени и взял ее руку — прохладную, знакомую до последней жилки. «Я спал, миссис Стэнли. Она тоже, ведь все хорошо было, все хорошо, и голова у нее меньше болела? Почему так?»

Миссис Стэнли ощупала живот Тео, и сказала: «Видимо, судороги начались во сне, мистер Майкл. Не вините себя, так бывает. Идите, приведите ее мать, а я схожу за мистером Джозефом и Мирьям».

— А что теперь? — Волк остановился на пороге и посмотрел на темные, разметавшиеся по спине косы жены.

— Будем вызывать схватки, — вздохнула миссис Стэнли. «Рано еще, конечно, но, если ждать — то умрет и она, и ребенок». Она подошла к мужчине и сказала: «Вы не волнуйтесь, мистер Майкл, дитя живо, двигается. Мы сделаем все, что в наших силах».

Волк спустился на кухню, и, глядя на изящную спину тещи, — она помешивала суп в большом глиняном горшке, что висел над очагом, тихо, откашлявшись, попросил: «Марфа Федоровна, вы поднимитесь наверх, пожалуйста. Там с Федосьей плохо».

Она застыла на мгновение, и, отложив ложку, перекрестившись, встав рядом с ним, ответила: «А ты Богу молись, Михайло Данилович. Тут царские врата не раскрывают, да и нет их у англикан, а все равно — сходи с Данилой в церковь. Если что, я за вами пошлю, у Мирьям ноги быстрые, да и близко тут».

— Марфа Федоровна… — он почувствовал нежные пальцы на своей щеке. «А ну не смей! — строго сказала женщина. «Все в руке Божьей, Михайло, не смей, слышишь! Иди, — она подтолкнула зятя, — а я к ней поднимусь.

Волк ушел, а Марфа, поднеся к губам свой крест, тихо сказала: «Господи, ну сжалься ты над ними. Федосью хоть оставь, так мало они вместе пожили».

— Да, — Хосе разогнулся, — вы правы, миссис Стэнли. Сердце у ребенка бьется, надо вызывать схватки.

— Болотная мята, — тихо сказала Марфа, нюхая сухие листья, вдруг вспомнив тот горький, черный настой, которым она когда-то поила Ефимию. «Давайте, я их заварю».

— Отвар бесполезен, — Хосе рылся в своей сумке. «Она просто не сможет его проглотить, она же без сознания…

— Смотрите, — тихо сказала Миряьм и, мгновенно схватив серебряную ложку, всунула ее между зубами женщины. Землистое лицо Тео задергалось, тело напряглось, изо рта вылилась белая, остро пахнущая пена.

— Сильные судороги, — миссис Стэнли покачала головой. «Нехорошо, мистер Джозеф, может, вашими иглами можно что-то сделать?»

— Можно, — он достал футляр и протянул женщине пузырек темного стекла. «Это масло болотной мяты, я в Болонье научился делать такие экстракты. Давайте ее разденем, у нас есть время до следующей судороги, чтобы поставить иглы. Нанесите масло на ее живот, миссис Стэнли, только…, - Хосе замялся.

— Что? — резко спросила Марфа, вытиравшая влажной тряпкой лицо Тео.

— Это очень сильное средство, миссис Марта, — тихо ответил врач. «И мы не знаем правильной дозы, — он вздохнул и помотал головой: «Ну да все равно, ждать нельзя. Мирьям, помоги мне, пожалуйста, если начнется судорога — держи ее, — он кивнул на Тео.

Марфа посмотрела на пылающее смущением лицо девушки, на ее глаза, что ласково смотрели в сторону Хосе, и невольно подумала: «Ну и хорошо. Все у них ладно, значит.

Слава Богу».

Уже подходя к церкви, Марфа увидела птиц, что летели, перекликаясь с запада. Вечернее небо было чистым, ясным, Темза чуть блестела под солнцем, и Марфа сказала себе: «Ну, может и обойдется еще, Господи».

Женщина открыла тяжелую дверь церкви и взглянула на спину зятя: «Господи, ровно на том же месте стоит, что и Петя когда-то, перед тем, как мы на Москву уезжали».

Дэниел сидел в заднем ряду, уронив голову в руки. Марфа поцеловала внука в русый затылок, и шепнула, вынимая платок, отдавая ему: «Ты бы за Мартой съездил, Дэниел, и Стивена тоже привезти надо».

— Бабушка, — он вытер лицо. «Бабушка, милая…»

— Ну, ну, — Марфа прижала его к себе. «Ну не надо, родной мой, не надо. Привези Марту-то».

— Я тут, — раздался тихий голос. Девушка стояла у двери, держа за руку младшего брата.

Грегори спокойно спал в перевязи. «Я в деревне лошадь взяла, ну, как узнала».

Марфа погладила внучку по голове, и, наклонившись, поцеловав Стивена в лоб, шепнула:

«Ты не бойся, милый, все здесь, и папа тоже».

— Мама, — всхлипнул ребенок, подняв на бабушку большие, зеленые глаза. «Как у Тео, — подумала Марфа, — Господи, Белла-то может круглой сиротой остаться».

Она подошла к зятю, что стоял на коленях, и тихо попросила: «Ты иди к семье, Михайло Данилович, Марта сама приехала и Стивена привезла».

Дэниел нашел руку сестры, что устроилась рядом, и тихо спросил: «Как ты узнала?».

Марта помолчала и ответила, тяжело вздохнув: «Как всегда. Не зря мы попугая туда взяли».

Она замолчала, и Дэниел, обняв ее, прошептал: «Вон, папа идет».

Марфа еще успела обернуться и увидеть, как Волк, усадив на колени младшего сына, гладя его по голове, что-то сказал. Стивен кивнул и тихо, горестно расплакался, уронив голову ему на плечо. Женщина перекрестилась и быстро пошла к усадьбе.

На втором этаже пахло кровью. Марфа вдруг поняла, смотря на дверь: «Это же та опочивальня, где Маша умерла, где я Марью родила. И Полли тут же на свет появилась. Ну, может, удалось им». Она вздохнула и нажала на ручку двери.

— Как много крови, — холодно, отстраненно подумала Марфа, глядя на дочь. «Полный таз, и еще течет».

— Схваток нет, — миссис Стэнли подошла к ней.

— А кровь? — тихо, спокойно спросила Марфа.

— Детское место отслаивается, — руки Хосе были в крови по локоть. Он повернулся к Марфе и продолжил: «Мне очень жаль, миссис Марта, но ребенок мертв. Сердце не бьется. Он умер почти сразу, как началось кровотечение».

Мирьям сидела у изголовья, держа в руке смуглое запястье. «Она еще жива, — тихо сказала девушка, бросив взгляд на землистое, пожелтевшее лицо Тео. «Но, — голос девушки дрогнул, однако Мирьям справилась с собой, — мы не знаем, сколько еще…».

— А если операция, ну, как у леди Мэри? — спросила Марфа, глядя на длинные, темные ресницы дочери. Они не дрожали.

Миссис Стэнли вздохнула: «Полли жива была, миссис Марта, сердце у нее билось и хорошо, сильно. А тут, — она чуть дернула щекой, — миссис Тео под ножом умрет, и все».

— Я ее мужа позову, — Марфа вдруг покачнулась, схватившись за косяк двери. «Нельзя!», — приказала себе женщина. «Нельзя!».

— Мы тут уберем все пока, — миссис Стэнли указала Мирьям на таз. «Кровотечение все еще идет, конечно, но мы сделаем так, что ничего заметно не будет».

— Спасибо, — помолчав, отвернувшись, сказала Марфа и стала спускаться по широкой лестнице вниз, к парадным дверям дома.

Дэниел подумал, глядя на мать, что лежала на спине: «Господи, почему она такая бледная?

Мама же всегда была смуглой».

Синие губы были сомкнуты, и Марфа, что сидела у изголовья дочери, держа ее за руку, тихо сказала: «Она дышит еще. Вы попрощайтесь, скоро уже…, - женщина на мгновение запнулась, и, поднявшись, поцеловав внучку, попросила: «Дай мне Грегори, я пойду, уложу его и вернусь».

— Мамочка, — Стивен прижался к отцу и, спрятав лицо, разрыдался. «Мамочка!». Грегори тоже заплакал и Волк, кусая губы, сказал: «Вы и Стивена возьмите, хорошо?»

— Я не хочу, папа, — твердо сказал мальчик, вытирая лицо. «Прости, пожалуйста. Я не буду больше плакать, обещаю, я ведь уже взрослый».

— Ты плачь, милый, — Волк, сел на кровать, устраивая сына рядом. «Плачь, пожалуйста».

Мальчик положил светловолосую голову на колени отцу, и, свернувшись в клубочек, затих.

— Мирьям, — Хосе указал на Грегори.

Девушка подошла к Марте и взяла ребенка: «Давай, милая, пусть тетя с вами побудет, мы за мальчиком последим».

Марта только кивнула, не отводя глаз от лица матери.

— Идите, — махнула им миссис Стэнли, — я тут, не волнуйтесь.

Уже в детской, опустив Грегори в колыбель, Мирьям прислонилась к стене и сказала, измучено: «Ну почему, почему так? Почему мы ничего не можем?».

Грегори заворочался, и Хосе, наклонившись к нему, тихо, ласково запел:

Durme, durme

mi alma donzel

a durme, durme

sin ansia y dolor

durme, durme

sin ansia y dolor.

— Мне это мама пела, — Мирьям покачала ребенка. «Это про девочку, про красивую девочку, чтобы у нее не было, ни горя, ни страданий».

— Я помню, — Хосе все стоял, глядя на малыша. «Голос доньи Эстер помню, и слова эти. Она мне их тоже пела. Я и не знал, что это — про девочку».

— Все равно, — Мирьям положила голову ему на плечо, и почувствовала, как Хосе обнимает ее — крепко, привлекая к себе. «У меня никто еще из пациенток не умирал, — шепнула она, — никто».

Хосе вздохнул и проговорил: «У меня умирали. И все равно — никогда к этому не привыкнешь, никогда».

Мирьям прижалась к нему, глядя на спокойно сопящего мальчика. «Господи, — подумала она, — ну хоть бы дети наши были счастливы, прошу Тебя».

Волк распахнул ставни и оглянулся на кровать. Марфа сидела рядом с дочерью, так и держа ее за руку.

— Даже попрощаться не смогли, — горько подумал мужчина. «Ну, хоть не страдала Тео, тихо ушла, просто сердце остановилось, и все. Бедный Стивен, хорошо, что у миссис Стэнли с собой разные снадобья были, она сказала, что теперь поспит он, как настой этот выпил. Так плакал, так плакал. Четыре года ему, куда он, без матери.

— Дэниела надо к Джованни в усадьбу послать, — голос тещи был сухим, жестким и Волк подумал: «Она ведь и не слезинки не проронила, не умеет она, что ли?».

— И в Лондон, там мой брат вернуться уже должен, и Питер — пусть он Уильяма из школы заберет, привезет на похороны, — Марфа потянулась и, сняв что-то с шеи дочери, попросила:

«Иди сюда, Михайло Данилович».

Он посмотрел на желтый лист дуба, что качаясь, падал на серые камни террасы и вдруг вспомнил ту баню, что рубил он в их сибирском доме. «А я хочу так, — услышал он свой юношеский, задорный голос и подумал: «Детей бы вырастить только. Стивена, Беллу.

Дэниел большой уже мальчик, слава Богу. Господи, ну дай ты мне сил».

Теща заставила его сесть в кресло и сказала: «Голову наклони». Она сняла его крест, — простой, деревянный, на кожаном шнурке и, положив на ладонь, едва слышно спросила: «С Москвы еще, что ли?».

Волк кивнул, и заплакал, спрятав лицо у нее в руках. От них пахло как всегда — жасмином.

Марфа погладила дергающиеся плечи:

— Тео пусть с ним похоронят. А ты, — она помедлила и застегнула золотую цепочку у него на шее, — этот возьми. Это мужа моего покойного, Воронцова Петра Михайловича, мы с ним еще детьми крестами поменялись, а потом я Тео его отдала. Пусть теперь он у тебя будет, Михайло Данилович, — женщина перекрестила его и попросила: «К священнику сходи, и в деревню, пусть гроб приходят делать, ладно?».

Он кивнул, и, вытерев лицо рукавом рубашки, сглотнул: «А вы, Марфа Федоровна?»

— А я с дочерью своей побуду, — ответила женщина, закрывая за ним дверь. Повернув ключ в замке, она легла рядом с Тео, и, положив ее голову себе на плечо, поцеловав высокий лоб, вздохнула: «Ты не бойся, доченька, за детей. Беллу мы привезем, Стивена вырастим. Спи спокойно, Федосеюшка».

Марфа стерла с лица слезы и запела — едва слышно, нежно:

— Котик-котик, коток, Котик, серенький хвосток, Приди, котик, ночевать, Федосеюшку качать.

Миссис Стэнли спустилась вниз, и, заглянув на кухню, сказала мистрис Доусон: «Спят детки-то, и Грегори, и Пьетро, и Анита. Давайте, я вам на стол помогу накрыть, они уж все и вернутся скоро.

— Бедный мистер Майкл, — вздохнула экономка, снимая с очага противень с колбасками. «Лица ведь на нем нет, миссис Стэнли. И то — они же так недолго с миссис Тео прожили, как встретились, пять лет всего. И Уильям — тоже так плакал, любил он сестру, конечно».

— И Белла, — теперь уже и матери не увидит, — акушерка достала из поставца тарелки. «На кресте-то все равно написали — «Тео Вулф, возлюбленная жена Майкла, мать Дэниела, Марты, Беллы и Стивена. Хоть на могилу девочка придет, как привезут ее, помолится за душу матери».

— Третья могила-то, — мистрис Доусон остановилась, нарезая хлеб. «Мистер Питер-старший, леди Мэри и вот — миссис Тео. Дай бог, чтобы последняя».

— И мистер Джон тоже приехал, я смотрю, с Констанцей, — миссис Стэнли подхватила тарелки.

«Все же верно — они одна семья».

Джон взял за руку Марфу и тихо сказал: «Мне очень, очень жаль. Может быть, вы все же не поедете в Картахену?».

Марфа посмотрела на спины идущих впереди людей, и ответила: «Как раз теперь и поеду, внучка моя круглой сиротой осталась».

Она оглянулась на золотой, мощный дуб, что осенял собой кладбище и подумала: «Петя же говорил, да, эта церковь тут с незапамятных времен стоит. Ну и хорошо, Тео там, рядом с ним будет, рядом с Машей. Хорошо».

В синем небе кружил сокол, с Темзы пахло свежестью, дул чуть сырой, еще теплый ветер и Марфа, на мгновение закрыв глаза, сжала в пальцах подол бархатного, черного платья — сильно, до боли.

— Из Новых Холмогор почта пришла, — помолчав, едва слышно проговорил Джон. «Я вам привез, там для вас, личное, — он протянул ей конверт.

— Федина рука, — женщина остановилась и взглянула на него зелеными глазами. «Говори, — попросила она.

— Сэр Роберт погиб, — вздохнул Джон. «Защищал сына царя Бориса, Федора, юношу этого. И где могила его — не знает никто. А Мэри и Энни в порядке, они в монастыре, на севере».

— Вечная ему память, — Марфа перекрестилась и помедлила, все еще глядя на письмо сына.

— Ты вот что, — наконец, сказала она, — как Тео помянем, поднимемся ко мне в кабинет. Что-то там случилось, — она указала на конверт, и, дернув углом рта, замолчав, пошла вперед.

Джон увидел, как женщина обнимает Стивена, и подумал: «Господи, я прошу тебя, Господи — только не она. Только бы с Лизой все хорошо было, пожалуйста».

Он оглянулся и заметил две фигуры — повыше и пониже, что шли к нему. «Правильно, их же в церкви не было, нельзя им, — он замер, увидев, как Мирьям, сказав что-то Хосе, обогнала его.

— Подожди немного, Джон — девушка поравнялась с ним, и мужчина почувствовал запах трав.

Ворота усадьбы были уже рядом, и он ласково ответил: "Конечно, Мирьям».

Она остановилась и, глядя на него, как всегда, — чуть сверху, поправляя простой, холщовый передник, сказала:

— Я очень, очень благодарна тебе за все, Джон. Правда. Я обручаюсь с Иосифом и уезжаю в Амстердам — вместе с бабушкой и дедушкой. Вот, — она быстро вздохнула и продолжила, накрутив на длинный палец каштановый локон: «А когда он станет евреем, мы поженимся».

Джон посмотрел в карие, обрамленные длинными, черными ресницами глаза, и, чуть улыбнулся: «Пригласите меня на свадьбу, хорошо?».

Она зарделась и что-то пробормотала. «Обязательно, — раздался сзади знакомый голос и Хосе, протянув ему руку, проговорил: «Приезжайте, конечно, мы всегда будем вам рады».

Джон пожал теплую, крепкую ладонь и попросил: «Вы мистеру Джованни-то скажите, он счастлив за вас будет».

— Конечно, — кивнул Хосе и, взяв Мирьям за руку, скрылся за воротами усадьбы Кроу.

Джон достал из кармана камзола бархатный мешочек, и, посмотрев на крупный, окруженный алмазами изумруд, грустно погладив камень, проговорил: «И зачем ты мне теперь? Ну ладно, мама, верну его обратно в твою шкатулку, пусть лежит».

Он пригладил короткие, темные волосы, и, поправив шпагу, поднялся по ступеням террасы.

Джованни разлил вино по бокалам и сказал, внимательно глядя на Марфу:

— Стивена мы заберем, разумеется, с Майклом я договорился. Пусть год под нашим крылом побудет, пока он в Париже обустраивается. Марта в Дептфорде живет, да и дом у нее тесный, у нас просторней, и деревня все-таки, не город. А потом, как мальчик постарше станет, летом следующим — отвезешь его отцу.

Марфа выпила и тихо ответила: «Спасибо. Сам понимаешь, зять мой сейчас не сможет еще и о ребенке заботиться, ему при дворе короля Генриха надо быть. Спасибо вам».

— Ну что ты, — Джованни коснулся ее руки. «Вы бы то же самое сделали, для Пьетро и Аниты».

— Не дай Господь, — жестко проговорила женщина. «И вот еще что, весной следующей надо будет на север съездить, камень на кладбище родовом у сэра Роберта поставить. Ну да ладно, я вернусь из Картахены, и сама этим займусь. Уильям ребенок еще, а Питеру нельзя надолго из Лондона отлучаться — дело все-таки.

— Ты с внучкой побудь, — желчно посоветовал молчавший до этого Матвей. Он встряхнул золотыми, сильно побитыми сединой волосами, и вздохнул: «Все равно же ты летом в Нижние Земли собралась, привезешь Стивена и Беллу отцу, и поедешь туда. А с тем кладбищем я все устрою, Джон пусть только расскажет мне — где это».

— Тебе семьдесят лет, — Марфа окинула взглядом пышные манжеты брюссельского кружева и унизанные перстнями пальцы. «Сидел бы уж на своем Стрэнде, ты ведь и там уже успел ремонт затеять».

Матвей поиграл золотыми, изукрашенными брильянтами часами, в форме яйца, что висели у него на цепочке и промолчал.

— Они же все равно у тебя отстают, — заметила Марфа, подняв бровь. «Совершенно бесполезная вещь, у них всего одна стрелка».

— Зато красивая, — лениво ответил Матвей. «Как раз пока комнаты отделывают, до зимы, — я туда и съезжу».

— Ладно, — Джованни поднялся, — пойду, посижу с детьми, им там Уильям уже начал о Японии рассказывать, я продолжу.

Марфа проводила его глазами и, сбив с рукава траурного платья какую-то пылинку, вздохнула: «Мэри с Энни весной в Новые Холмогоры собираются, написали Джону, что Федя довезет их. Там на корабль сядут, летом уже и тут окажутся, слава Богу. Тут Федя еще грамоту прислал…, - она потянулась и достала из ящика изящного, красного дерева стола, конверт.

Белая, маленькая рука заколебалась и Матвей вздохнул: «Ну открывай уже».

— И что Федя там остался? — внезапно, горько спросила Марфа. «И Лиза тоже — она ведь от него никуда не поедет. Вернулся бы, внуков бы я хоть увидела, был бы архитектором, жил бы спокойно. Так нет, понесло его на Москву. Упрямый, как отец его. Селим, если себе что в голову вбивал, так не отступал от этого.

— Ты тоже, — заметил Матвей и кивнул на грамоту: «Ну что там?»

Марфа взломала сургучную печать и, опустив глаза к изящным строкам, замолчала.

Она свернула листок и посмотрев на брата изумрудными, прозрачными глазами, тихо сказала: «Твоя дочь жива, Матвей. Дочь Маши. Она в том же монастыре, что Мэри и Энни, на Шексне, там, где…, - женщина не закончила.

Матвей встал, и, положив руку на шпагу, подошел к большому окну, что выходило на Темзу.

— Больно Господь-то бьет, Марфа, — он, не поворачиваясь, прислонился лбом к холодному стеклу. «Больно, сестрица».

Он почувствовал на плече сильную руку и Марфа, встав рядом с ним, твердо велела: «Езжай туда, Матвей».

— Мне семьдесят лет, — тихо ответил он. «Куда я поеду, Марфа?».

Он вздрогнул — женщина встряхнула его за плечи и прошипела: «На Шексну! За своей дочерью! Читай, — она кинула ему письмо.

Матвей прочел и сказал застывшими губами: «Она же все равно умрет, Марфа, зачем?».

Марфа с размаха ударила его по щеке — сильно, хлестко. «Никто не будет умирать, — она потерла ладонь, — слышишь, никто! Хватит! Ты поедешь за Машей, заберешь ее, и пусть она будет при тебе — хоть какая, пусть! Ты ее отец, ты ее на руках держал, не помнишь, что ли?

В усадьбе нашей, на Воздвиженке!»

Матвей вспомнил золотоволосую, пухленькую девочку, что смотрела на него васильковыми глазами, и, сглотнув, сказал: «Хорошо. Да. Я поеду, конечно. Вот только без тебя, а то я вижу, что ты уже сама туда собралась».

— Тебе семьдесят лет, сам же говорил, — напомнила ему сестра.

— Ничего, справлюсь, — пробурчал Матвей и Джон, стоявший на пороге, непонимающе спросил: «С чем справитесь, мистер Мэтью? Мы с Майклом закончили, так что в том письме было, миссис Марта, от сына вашего?».

— Ты садись, — Марта посмотрела на высокую фигуру зятя, что виднелась за Джоном и повторила: «Оба садитесь».

Выслушав Марфу, Джон выпил сразу полбокала вина, — залпом, и растерянно сказал: «Ну, если так, то поезжайте, конечно, мистер Мэтью, конечно. Если у вас все удачно пройдет, я помню, мне папа говорил, вы в Лондоне не хотели жить…

— Смотри-ка, — Матвей поднял красивую бровь, — я смотрю ты, как твой отец, — своего не упустишь.

Джон покраснел и мужчина рассмеялся: «Ладно, ладно, тем более, я и сам хотел у тебя это попросить. А комнаты мои, — он повернулся к Марфе, — пусть Питер сдаст тогда, что им простаивать».

Волк посмотрел на тещу и сказал: «Я с дядей поеду, все равно ведь — сейчас в Париже окажусь, или летом следующим, да, Джон?».

— В общем, да, раз там тебя уже ждут, — согласился Джон, — ты можешь в Новом Свете, — он усмехнулся, — и задержаться. Ладно, — он поднялся, — раз мы все решили, пойду еще, мистер Мэтью, поработаю с этими документами по Нижним Землям, что вы привезли. Приходите потом, миссис Марта».

Когда тяжелая, дубовая дверь закрылась, Марфа сказала: «У тебя дети, Михайло Данилович, ты ума лишился, что ли? Езжай в Париж, даже и не думай об этом. Я смотрю, ты по тем временам соскучился, когда твоя голова на плахе лежала!».

— Вы за моей дочкой отправляетесь, — жестко ответил Волк, — а там, — ваша дочь, ваша внучка, племянница ваша. Ничего, — он вдруг мимолетно улыбнулся, — давно я на Москве не бывал, а хочется.

— Мы не на Москву едем, зять, — вздохнул Матвей, — а на реку Шексну, в Горицкий Воскресенский женский монастырь. Сначала на Волгу, в Ярославль, Федор там вроде, а уж с ним — дальше.

— Погодите, — Волк задумался, — правильно, я же еще ребенком был, во время оно. Еще царь Иван жив был. Там эту княгиню Старицкую убили, Ефросинью, утопили в Шексне, я помню, шептались на Москве-то об этом.

Нюрнбергские часы на стены пробили семь раз — медленно, размеренно.

— То прабабка моей дочери была, — Матвей поднялся. «Скажу тогда Джованни, пусть он на север съездит, камень — то все равно надо ставить.

— А кто ее убил, ну, княгиню Ефросинью? — спросил Волк.

Матвей помедлил, и, увидев, как Марфа открывает рот, сказав: «Я», — вышел из кабинета.

— А кто скажет? — Хосе посмотрел на невесту. Она улыбнулась, и, прислонившись к стене, ответила: «Ну, это же твой отец, давай ты. А тете я скажу, только, мне кажется, она уже обо всем и сама догадалась».

Он оправил простой, льняной воротник ее коричневого платья и коснулся щеки девушки:

«Жалко, что твои родители уже умерли. Когда приедем в Амстердам, сходим на могилу к донье Эстер тогда».

Она кивнула и, задержав руку Хосе в своей ладони, проговорила: «А папа в море. Там, куда тетя Марта и Дэниел едут за Беллой, в Картахене, прямо у гавани его корабль лежит. И он там, вместе с ним».

— Мы ведь сможем потом в Париж приехать, повидать Беллу, — улыбнулся Хосе. «Это недалеко от Амстердама, и дедушка мне говорил, там есть кое-кто, ну, из наших, будет, где остановиться».

— Я так счастлива, — вдруг, страстно, сказала Мирьям. «Я и не знала, что так бывает». Хосе оглянулся — коридор второго этажа был пуст, только из детской доносилось какое-то шуршание и пыхтение, — и глубоко, долго поцеловал невесту.

Мирьям схватилась за ручку двери и шепнула: «Да! Да, милый!». Дверь стала медленно открываться, и они едва успели оторваться друг от друга.

В изящной гостиной горел камин, Джованни и Марфа, сидя друг напротив друга, читали какие-то документы, иногда делая в них пометки. Мияко, в большом кресле у окна, чинила детскую одежду.

— Папа, — откашлявшись, спросил Хосе. «Ты занят, да?».

Джованни отложил перо, и, окинув юношу взглядом, смешливо ответил: «Ну, для такого — нет, дорогой мой».

Хосе опустил глаза и, поняв, что все еще держит Мирьям за руку, — покраснел.

— Тетя, — четко, звонко проговорила Мирьям, — мы с Иосифом обручились и поженимся, когда ему будет можно. Я еду с бабушкой и дедушкой Кардозо в Амстердам, вот. Там тоже буду акушеркой, миссис Стэнли дает мне рекомендации, чтобы меня взяли — сначала в ученицы, как у нее, а потом свою практику открою.

— Вместе со мной, — добавил Хосе и Мияко, повернувшись, встав, поклонилась Мирьям. Та ответила на поклон и недоуменно спросила: «А почему вы кланяетесь, миссис Мария?»

— Так принято, — ответила та. «Свекровь и невестка всегда кланяются друг другу».

Марфа рассмеялась, и, подойдя к Мирьям, поцеловав ее, шепнула: «Отец твой с матерью смотрят сейчас на тебя, дорогая, радуются, ты уж поверь мне».

— Я знаю, — девушка обняла Марфу. «Спасибо вам за все, тетя, милая. И простите, мне так жаль, так жаль, что миссис Тео…

Марфа вздохнула: «Следующим летом навещу вас, в Амстердаме-то, я к Морицу Оранскому еду, в Дельфт, вы там, рядом, так, что ждите в гости» Джованни выпил и заметил: «А мне придется, как мы к вам поедем, к этой можжевеловой настойке привыкать, как я посмотрю».

Хосе взглянул на Мирьям и подумал: «Господи, а и, правда — скорей бы. Ну, дедушка говорил, что, даже если на Святую Землю поехать придется, брат доньи Эстер замолвит за меня словечко. Думал ли я, Господи…

— И вот еще что, Мияко-сан- сказал он вслух, строго, — миссис Стэнли, хоть и акушерка, а в детских болезнях тоже разбирается. Я перед отъездом еще их всех осмотрю, и попрошу ее показать вам местные травы, чтобы снадобья вы научились делать. Тут все-таки деревня, мало ли что, пока врача ждать будете.

— Я тебе помогу, ну, с детьми, — шепнула ему Мирьям, и Хосе понял, что все это время так и держал, ее за руку, — не отпуская.

— Никогда не отпущу, — пообещал он себе. «Никогда».

Волк проверил уздечку и сказал шурину: «Ну, все, езжайте, у тебя же там, ты говорил, контракты какие-то подписывать надо, уже и завтра. Пока ты Уильяма в Итон завезешь, пока то, пока се».

Питер пожал ему руку: «Спасибо тебе. Спасибо что за Мэри едешь». Лазоревые глаза посмотрели на Волка и мужчина, помявшись, вздохнул: «Мне очень, очень жаль, Майкл. И зайди, перед тем, как с дядей Мэтью в порт отправляться, мои поверенные завещания ваши подготовили, надо подписать. Они у меня будут лежать, ну, как все семейные документы.

— А Дэниел? — внезапно спросил Волк. «Ему не надо?»

— Он несовершеннолетний еще, — улыбнулся Питер. «Я вот тоже — хоть главой дела в семнадцать лет стал, завещание только в прошлом году составил».

Белый жеребец заржал, и Волк ласково потрепал его по холке: «Хороший у тебя конь, не видел я его раньше».

— Да, — Питер вскочил в седло, — с последними кораблями привезли, он из Ормуза, арабский, таких во всей Англии — десятка два, не больше. Ну, где там Уильям?

— С детьми, — тихо ответил Волк, глядя на младшего шурина, что, присев на корточки, внимательно слушал, что ему шептал на ухо Стивен.

Во дворе было тихо, с Темзы доносились клики лебедей, и Волк, идя к воротам, подумал:

«Господи, а я ведь на Москве больше двух десятков лет не был. Интересно, как там тот кабак на Чертольской улице, что батюшка под собой держал? Никифор же мне сказал тогда:

«Рано тебе еще срамными девками заниматься, Михайло, молод еще для этого. На большой дороге погуляй, а потом я тебе дело передам».

Волк усмехнулся, и, взяв руку сына, поправил Уильяму стремя. Тот наклонился и сказал:

— С дядей Джованни я договорился, Майкл, как меня на каникулы отпустят — приеду к ним в усадьбу, отвезу всех в Грейт-Ярмут. Там постоялый двор хороший, пусть дети хоть морем подышат, выйду с ними на боте, прокачу по гавани. Ты не волнуйся, все хорошо будет.

— А ты учись, — Майкл потрепал бронзовые, густые волосы. «И отца своего жди, уж следующей осенью и вернется».

Уильям вздохнул и пробормотал: «И матушка тоже уезжает».

— Да, — Питер мягко тронул лошадь с места, — я один с мистрис Доусон останусь. Ну, хоть Констанца с Джоном рядом, будем обедать друг у друга, все веселее.

— Уже и не видно их, — Стивен посмотрел на дорогу. «Меня Уильям научил узлы вязать. Папа, — мальчик взглянул вверх, — а ты вернешься?».

Волк присел и глядя в большие, зеленые глаза, твердо сказал: «А как же. Там твоя тетя, Мэри, твоя кузина, Энни — надо их привезти. Они женщины, им одним сложно. Поэтому я должен поехать. И у дедушки Мэтью там есть дочка, твоя тетя».

— Дедушка Мэтью рассказывал мне про короля Генриха! — восторженно сказал Стивен. «И про Париж! Мы туда поедем?»

— Следующим годом, — Волк улыбнулся и почувствовал совсем рядом горький запах апельсина. Шелковое платье цвета осенней листвы чуть зашуршало по серому булыжнику двора, и Констанца, держа за руки Аниту и Пьетро, строго проговорила: «Видите, дядя Майкл занят, давайте лучше пойдем на ручей!»

— Что хотели-то? — Волк погладил детей по головам.

— На лодке! — страстно попросил Пьетро.

— Пожалуйста! — жалобно добавила Анита, дрогнув черными ресницами, покраснев.

— Дэниел миссис Марту испанскому учит, — Констанца тоже зарделась, — а Хосе и Мирьям занимаются. Вы простите, если мы не вовремя…

— Ну отчего же, — Волк подтолкнул сына. «Бери Аниту и Пьетро, идите к пристани, мы за вами».

— Держитесь, — он подал Констанце руку. «Ночью дождь был, там мостки скользкие еще».

— Спасибо, — тихо ответила она, и Волк, почувствовав, как нежные пальцы касаются его запястья, — вздрогнул.

Желтые листья медленно кружились на темной воде реки. Волк посмотрел на детей, которые что-то строили из палок на берегу и услышал голос Констанцы: «Мне так жаль, мистер Майкл, так жаль…»

— Спасибо, — он заметил краем глаза, как блестит алмазная сережка в смуглом ухе. Вокруг было тихо, только чуть шелестели золотые, длинные листья ив. «Как на Яузе, — вдруг вспомнил Волк. «Сенька меня там плавать учил, когда в долю взял, со стругов воровать.

Сказал: «На Москве ты сразу утонешь, там течение быстрое, да и глубоко, давай здесь.

Осенью, да, как сейчас. Уже и холод стоял, а он меня все равно в воду загонял. С Пасхи до Покрова мы с ним работали, а зимой — кошельки резали».

— Спасибо, мисс Констанца, — повторил он.

— Я буду к мистеру Джованни раз в неделю приезжать, на целый день, — девушка вздохнула, — с детьми заниматься.

— Вы же не это хотели сказать, — Волк все смотрел на детей. «Стивен высокий какой уже, — подумал мужчина, — ну да, Дэниел тоже. Тео, Тео, ну как же мы без тебя будем?»

— Не это, — откинув голову с пышными, рыжими косами, вздернув подбородок, согласилась Констанца. «Я приеду к вам в Париж, следующим летом. Я все придумала — миссис Марта меня довезет до Амстердама, я там погощу у Мирьям, а потом вернусь к вам. Деньги у меня есть, я откладываю. Постригу волосы и приеду в мужском костюме, никто ничего не заподозрит».

— А что в Париже? — поинтересовался Волк. Стивен поднял голову и закричал: «Папа, мы роем канаву и будем делать мост!».

— Молодцы! — ответил мужчина.

— В Париже я буду жить с вами, мистер Майкл, — дерзко ответила девушка.

Он помолчал и сказал: «Нет».

— Потому что я…, - голос девушки задрожал.

— Нет, — Волк заставил себя не смотреть в ее сторону. «Потому что я не буду жить с нелюбимой женщиной. Никогда, Констанца, пока я жив».

— Но я вас люблю, — она справилась с собой, и, откашлявшись, еще раз сказала: «Я вас люблю, Майкл».

— Я знаю, — Волк взглянул на дальний, едва заметный лес. «Я вам расскажу. Давно, когда мы с миссис Тео потеряли друг друга, и я оказался в Японии, я жил там с одной девушкой.

Сузуми-сан ее звали, это значит: «Воробышек», — он чуть улыбнулся, и продолжил: «Она меня любила, очень любила, Констанца».

— А вы? — тихо спросила девушка.

— А я мужчина, — жестко ответил Волк.

— Мне это было, — он помедлил, — надо. Как мне сегодня ночью будет надо обнять женщину и заснуть у нее на плече. Сегодня, завтра и еще, — он усмехнулся, — долго, сколь Господь мне отмерит. Я ее не любил. Я закрывал глаза и называл ее именем своей жены. Вы этого хотите? — он, наконец, повернулся к ней, и Констанца увидела яростные огоньки в его голубых глазах.

— Мне все равно, — упрямо сказала девушка. «Все равно, Майкл».

— А мне, — нет, — Волк помолчал. «А потом приехала миссис Тео, и мы вернулись друг к другу».

— А что случилось, ну, с той девушкой, Сузуми-сан? — робко спросила Констанца.

— Она покончила с собой, — коротко ответил Волк.

— И вот тогда я поклялся — больше так не делать, и клятвы этой не нарушу. Простите. А вы еще встретите мужчину, который возьмет вас не потому, что ему одиноко и больно, не потому, что ему — мужчина глубоко вздохнул, — хочется чувствовать рядом чье-то, — все равно чье, — тело, а потому, что он вас любит. Вас одну, навсегда, до конца ваших дней. Как я любил миссис Тео и полюблю еще, если будет на то воля Божья. Но не вас.

Констанца сцепила пальцы и сглотнув, сказала:

— Спасибо, мистер Майкл. Давайте я пойду, помогу им мост построить, заодно про римские мосты расскажу, я их в Италии много видела. А вы тут побудьте, — она порылась в бархатном мешочке, что висел на запястье и протянула мужчине платок, — а потом к нам спускайтесь.

— Хорошо, — он кивнул. «Хорошо, Констанца. Спасибо вам».

Девушка легко, быстро сбежала вниз по склону и, Волк, закусив губу, тихо проговорил:

«Господи, ты мне дай только к детям вернуться, прошу Тебя. Уж ладно, коли я один буду — вытерплю. Дай мне детей вырастить».

Он вытер лицо и весело крикнул: «А вот я сейчас приду, и буду атаковать ваш мост, посмотрим, кто сильнее!»

Мистрис Доусон осмотрела багаж, что стоял у парадных дверей лондонской усадьбы Кроу, и строго сказала вознице: «Смотри, не перепутай. Вот эти четыре сундука — на «Викторию», что в Бордо идет, а вот эти две сумы — на «Святую Елизавету», корабль Московской компании, до Бергена. Ну да они рядом стоят, обе, вечером отправляются, подскажут там тебе, да и написано тут».

— Если б я еще читать умел, — пробурчал возница, подхватывая сундук. «Что там, камни, что ли?».

— Платья, — высокомерно сказала мистрис Доусон, и, пройдя в кабинет к Питеру, постучав, спросила: «Обед накрывать?»

Мужчина оторвался от подсчетов и вздохнул: «Ну, давайте, что у нас там сегодня? Пирог с почками?».

— Утка, меня миссис Мияко научила по-китайски ее готовить, — гордо ответила экономка и озабоченно добавила: «Не знаю, понравится ли вам?».

— Я сейчас, — торопливо сказал Питер. «Сейчас приду, вот через мгновение».

Он поднялся из-за большого, дубового стола с изящным глобусом на нем, и грустно проговорил: «Все уже в порт уехали, Констанца у дяди Джованни в усадьбе, Джон работает.

И даже Мирьям с Хосе пригласить не удалось, они у Кардозо обедают, понятное дело. Ну, вот сам все и съем, — Питер улыбнулся, и, засучив рукава белоснежной, льняной рубашки, прошел в умывальную.

Поливая себе из серебряного кувшина, он посмотрел в зеркало венецианской работы и улыбнулся: «Неплохо для двадцати двух, отец свой первый миллион к тридцати только заработал. Ну, у меня к тому времени уже три будет».

Он вытер руки шелковой салфеткой и пошел в столовую.

Мирьям остановилась напротив дома Кардозо на Биверс-маркет и призналась: «Страшно».

— Дай мне руку, — попросил Хосе. «А то, как в Амстердам приедем, и я учиться начну, мне к тебе и прикоснуться нельзя будет, и долго еще».

Мирьям вздохнула и, ощутив его поцелуй, томно сказала: «Ну, придется потерпеть, дорогой жених, да и мне тоже».

— Будет очень, очень сложно, — он все не отрывался от нежной, цвета жемчуга кожи. «Кольцо я купил, но тебе не покажу, только там, — он кивнул на дом. «Ну, пошли».

Донья Хана открыла дверь и озабоченно сказала: «Девочка моя, к нам миссис Стэнли заходила, принесла мне те травы, ну, от головной боли, и сказала о миссис Тео. Такое горе, такое горе, ну, хоть миссис Марта внучку привезет. Заходите, мы уж и обедать собираемся».

Дон Исаак взглянул на внука и велел: «Садитесь, а то по мясу там, соскучились, наверное.

Свежая курица, донья Хана сегодня в порт ходила».

— Дедушка, бабушка, — осторожно сказал Хосе. «Я тут девушку встретил..»

Донья Хана так и застыла, с большим блюдом в руках.

— А я тебе говорила, — кисло взглянула на мужа женщина, — что так и будет. И теперь что делать?

— Да он меня встретил! — громко проговорила Мирьям, вставая, забирая у доньи Ханы курицу.

«Меня, — я с вами в Амстердам поеду, буду ждать, пока Иосиф закончит учиться. А потом поженимся».

Девушка поставила блюдо на стол и улыбнулась: «Или не рады вы?».

— Внучка, — донья Хана всхлипнула, — да мы и не чаяли. Не думали даже…, - она присела рядом с мужем и четко, раздельно сказала: «Они хотят пожениться, Исаак».

— Я все слышал, — удивился старик. «Ну, Иосиф, кольцо-то есть у тебя?»

— А как же, — Хосе достал шелковый мешочек.

Мирьям протянула палец, и он надел ей тонкое, гладкое серебряное кольцо. «Ты прости, что такое — шепнул он едва слышно, — я знаю, оно небогатое…»

— Самое красивое, что я видела, — тихо ответила девушка. «Самое красивое, любимый».

— Ну давайте, внуки, — дон Исаак поднялся, — благословлю вас.

Хосе склонил голову, и, слушая пока непонятные ему слова, подумал: «Истинно, благ ко мне Господь, и нечего мне больше желать».

Эпилог

Картахена, февраль 1606 года

Дэниел прошел мимо кафедрального собора и, свернув на узкую, усаженную пальмами улицу, остановился у свежевыбеленного, маленького, домика, под красной, черепичной крышей.

Пальмы шелестели под западным ветром, и он, положив руку на шпагу, рассматривая покрашенную яркой, синей краской дверь, сказал: «Так тому и быть».

В палисаднике была натянута веревка, и на ней сушились, — Дэниел взглянул и отвел глаза, — крохотные, младенческие рубашки.

Он поднял руку и постучал новым, блестящим, медным молотком.

Низенькая, полная женщина — черные волосы были укрыты чепцом, открыла дверь, укачивая ребенка, и удивленно спросила: «Да, сеньор?».

— Этот дом, — Дэниел почувствовал, что краснеет, — тут раньше жила семья де Монтойя. Дон Эрнандо и его дочь, донья Эухения, не знаете вы, где они?

Женщина пожала плечами. «Мы его у совсем других людей купили, такая развалина была, вот, только недавно отделывать закончили. Прошлой осенью мы сюда переехали.

— Большое спасибо, — вежливо ответил Дэниел. Дитя заплакало и мать, извинившись, захлопнула дверь.

Он пошел к причалу, и, прислонившись к деревянным перилам, взглянув на чуть волнующуюся, бирюзовую воду, тихо сказал: «Господи, любовь моя, ну где же ты? Куда мне за тобой ехать, где искать?».

— Вот тут она и сидела, да, — Дэниел положил руку на перила, — сидела и обнимала меня.

Девочка моя, — он вздохнул, — ну как же так?

Часы на соборе пробили полдень, и он вздрогнул — пора было идти в монастырь.

Марфа ждала его на паперти. Окинув взглядом внука, она взяла его под руку и тихо спросила: «Где это ты был?».

— Гулял, — хмуро ответил Дэниел. «Как здешние лавки?»

— Бросились срисовывать фасон моего платья, — усмехнулась женщина.

— Одеваются они тут, конечно, скучно, ну да и в самой Испании отстают лет на двадцать, как я в Кадисе видела. Я такие воротники носила, еще, как первый раз замужем была. Но ткани местные — красивые, те, что индейцы ткут, я взяла для Питера, ему понравится. Ну, пойдем, — изумрудный шелк зашуршал по мостовой. Запахло жасмином, перья, украшающие, сложную прическу, качнулись. Дэниел, обреченно вздохнув, последовал за Марфой.

Женщина посмотрела на высокие, мощные деревянные ворота монастыря Святой Терезы и тихо заметила: «Да, отсюда вряд ли сбежишь. Бедный ребенок. Ну, ничего, сегодня ее заберем, а через пару дней уже и отплывать можно будет, в порту много кораблей сейчас, до Кадиса быстро доберемся».

Узкая щель приоткрылась, и Марфа вежливо сказала темным, недоверчивым глазам:

«Здравствуйте, я — сеньора Марта, а это мой сын, сеньор Дэниел. Мать-настоятельница нас ожидает».

Под размеренный звон колокола они зашли в ухоженный, зеленый, с пышно цветущими кустами двор, и Марфа заметила монахине: «Какой прелестный сад! Такие розы и в Италии нечасто встретишь. Должно быть, это большая работа, за ним ухаживать, здесь так жарко».

— Это наши девочки, послушницы, — улыбнулась монахиня. «Тут же всего два женских монастыря — у нас, и в Лиме. К нам посылают своих дочерей лучшие семьи колоний».

— Я слышала, — ласково сказала женщина. «Когда я была на аудиенции у Его Святейшества, просила благословения на поездку сюда, он очень хорошо отзывался о вашей обители. Вы делаете святое дело, сестра, воистину, — святое».

Монахиня вспыхнула. «Боже, вы говорили с его Святейшеством!»

— Мой покойный муж, — Марфа набожно перекрестилась, — был близок к его светлости герцогу Тосканскому, мы часто навещали Рим».

Марфа незаметно сжала руку Дэниелу и тихо велела: «А ну — улыбнись! Что это с тобой такое!»

Женщина вскинула голову и, взглянув в грустные, зеленовато-голубые глаза, подумала: «Да что с ним? Сначала рвался сюда, как через океан плыли — на месте усидеть не мог, а теперь — будто подменили его».

Мать-настоятельница ждала их в просторной, прохладной, выбеленной келье. Марфа перекрестилась на большое распятие темного дерева, что висело над столом, и, подойдя под благословение, сказала: «Удивительно, — сразу чувствуешь святость этого места, такая тишина, такой покой».

— Садитесь, пожалуйста, — настоятельница указала на обитые испанской кожей кресла.

Марфа порылась в бархатном мешочке и протянула монахине связку бумаг.

— Вот наши документы, с печатью и подписью великого герцога Тосканского, Фердинанда Медичи. И письмо от моего брата, злодейски убитого в Риме, — Марфа утерла кружевным платком слезу, — капитана Себастьяна Вискайно. В нем он препоручает свою дочь Беллу, в случае его смерти, — моим нежным заботам.

— Мне так жаль, так жаль, сеньора Марта, — перекрестилась настоятельница, прочитав письмо.

«Сеньор Вискайно был замечательный человек».

— Да, — женщина тяжело вздохнула, — кроме него, у меня никого не было. Я ведь вдова, воспитываю единственного сына, Дэниела. Мой покойный муж, благодарение Господу, был обеспеченным человеком, у нас свое именье в Тоскане, земли, Белла ни в чем не будет нуждаться. Здорова ли она, все ли с ней в порядке?

Настоятельница сцепила сухие, морщинистые пальцы и холодно ответила: «Полтора года назад была здорова, уважаемая сеньора. Именно тогда ваша Белла сбежала из обители, прихватив по дороге деньги из ящика для пожертвований. С тех пор мы о ней ничего не знаем, сеньора Марта».

В келье повисло молчание и Марта нежно сказала:

— Разумеется, святая мать, мы возместим ваши потери и передадим пожертвование на благо обители. Может быть, у Беллы были какие-то подруги, среди послушниц, не спрашивали вы у них, куда могла отправиться моя племянница?

Монахиня пожала плечами:

— Она была веселая девочка, послушная. Ну, брат, наверное, рассказывал вам, какой он привез ее сюда — дикой, словно волчонок. Конечно, нельзя ее винить, девочка потеряла мать…, Однако она быстро оправилась, была набожной, хотела даже принять обеты. А подруги — она ни с кем особенно не была близка, ее соседка по келье, Анхелика, ничего не знала.

— Может быть, мне стоит с ней встретиться, с Анхеликой? — осторожно поинтересовалась Марфа. «Я все-таки тетя Беллы, может быть, девочка мне скажет что-то…

— Она умерла весной, — настоятельница перекрестилась. «Помешалась, бедное дитя, и наложила на себя руки. Ее сводная сестра, по матери, болела, и отчим Анхелики сказал, что разрешит ей выйти из обители, только если та умрет. Ну, сами понимаете, ему не хотелось давать приданое чужой дочери.

— Конечно, — согласилась Марфа, — это разумный поступок.

Она искоса взглянула на Дэниела — тот смотрел куда-то вдаль.

— Ну вот, — продолжила настоятельница, — а весной ее сестра окрепла и выздоровела. К тому же ее мать родила еще одного ребенка, тоже девочку, к сожалению, в общем, Анхелика там пришлась бы не ко двору. Мать велела ей принять обеты, а она вместо этого повесилась.

Ну, в помутнении рассудка, понятно, ребенку было всего четырнадцать. Нам разрешили ее похоронить, как обычно, для сумасшедших это разрешено.

— Пусть Господь дарует ей покой, — Марфа перекрестилась.

В дверь постучали и нежный голос произнес: «Святая мать, сестра-келарь меня прислала, с лимонадом».

— Конечно, заходите, сестра Аннунциата, — разрешила настоятельница.

Маленькая, стройная монахиня в коричневой рясе внесла поднос, и поклонившись, сказала:

«Добро пожаловать в монастырь Святой Терезы».

Дэниел поднял голову, и увидел каштановые, огромные глаза. Белокурый локон выбивался из-под длинной вуали. Он побледнел, и, увидев, как задрожали ее руки, начал подниматься.

Стаканы полетели на каменный пол, и женщина, разжав руки, отступила.

— Сестра Аннунциата! — резко проговорила настоятельница.

— Я все уберу, все, простите, святая мать, — ответила она дрожащим голосом и выбежала в коридор.

— Ничего страшного, — примирительно сказала Марфа и встала. «Я завтра навещу вас, святая мать, с нашим пожертвованием, и смогу выпить еще лимонада, не правда ли?»

— Разумеется, — монахиня сладко улыбнулась. «Буду очень рада вас видеть, сеньора Марта».

Когда они вышли за ворота, и свернув за угол, молча, направились к порту, Марфа потребовала: «Расскажи мне все».

— Надо там, — отвернув пылающее лицо, указав на гавань, пробормотал Дэниел, — узнать, может, видел, кто Беллу.

Женщина вздохнула: «Полтора года прошло, дочь Ворона не такая дура, чтобы сидеть все это время в Картахене. Ящик для пожертвований, — Марфа усмехнулась, — узнаю свою внучку. Расскажи мне все, и немедленно, слышишь!

Дэниел сжал пальцы на больной руке, и, не смотря на бабушку, начал говорить.

Настоятельница заперла шкап и сказала: «Это очень, очень щедро, сеньора Марта.

Благодарю вас за ваши заботы, мы будем молиться о вашей семье».

— Ну что вы, — Марфа отпила лимонада, — как я могу не поддержать обитель, где нашла приют моя племянница. Мой сын сейчас в порту, спрашивает, не видел ли кто там Беллу, хотя, — женщина поджала тонкие губы, — прошло полтора года, вряд ли нам удастся ее найти, — она перекрестилась и добавила:

— Хотелось бы помолиться за душу моего брата, святая мать, я еще в Риме слышала, что ваш монастырь славится своей музыкой.

— Да, — улыбнулась настоятельница, — у нас и раньше был отличный хор, а теперь, когда к нам присоединилась сестра Аннунциата, — ну, вы видели ее вчера, — она взяла на себя руководство послушницами. Она прекрасно играет на верджинеле, чувствуешь себя, как в раю, — вздохнула монахиня.

— Мне бы очень хотелось послушать, — Марфа подняла прозрачные глаза. «Его Святейшество сам отслужил поминальную мессу по бедному Себастьяну, я там была, конечно…, - голос женщины задрожал, и монахиня ласково сказала: «Это святые слезы, сеньора Марта, их приносят сами ангелы с небес».

— Спасибо, — женщина вытерла лицо и отпила лимонада. «Но там было так много людей, а я, и мой сын хотели бы помолиться сами, в одиночестве. Семьей, ведь нас так мало осталось, а теперь и Беллы нет. Я, конечно, внесу пожертвование в память моего брата, святая мать.

Можно нам будет зайти в церковь?

— Разумеется, — настоятельница коснулась красивой, маленькой, блистающей алмазами руки.

Марфа поправила капюшон плаща и заметила:

— Видите, я даже взяла с собой тот плащ, который я носила, когда была в паломничестве. Я прошла пешком от Рима до Саньтьяго-де-Компостела, святая мать, молилась у мощей святого Иакова за упокой души Себастьяна.

— Правильно, сеньора Марта, — одобрительно заметила настоятельница, — любая вещь, которая побывала на Пути Святого Иакова — от нее исходит благодать.

— Я это чувствую! — горячо согласилась женщина. «Чувствую благодать, которая хранит Себастьяна на небесах. Мой сын должен был уже вернуться…, - она поднялась и достала из бархатного мешочка шелковый кошелек, — мы совсем недолго проведем в церкви, ведь уже вечереет. Вот, примите этот скромный взнос, — Марфа перекрестилась, — поминайте моего брата в своих молитвах.

— Оставайтесь там столько, сколько вам надо, — твердо ответила настоятельница, искоса взглянув на туго набитый кошелек. «Тоже золото, наверное, — холодно подумала она. «Да, видимо, много грехов было у сеньора Себастьяна, раз она так заботится о устройстве его души».

— Я пошлю к вам сестру Аннунциату, — продолжила монахиня, — она поиграет вам, пока вы будете молиться.

— Храни вас Господь, — искренне ответила Марфа, набрасывая капюшон на бронзовые волосы.

— Хорошо, что сегодня с утра рынок был открыт, — подумала женщина, выходя вслед за настоятельницей на каменную галерею, помахав рукой Дэниелу, что ждал у ворот, — вовремя удалось купить преисполненный благодати плащ.

Марфа незаметно потерла шею — грубая шерсть кусалась, и неслышно сказала Дэниелу, взяв его под руку: «Верджинел на балконе, за решеткой, я сегодня за обедней посмотрела, как сюда пришла. Поднимешься по боковой лестнице, она тебе откроет».

— Не откроет, — стиснув зубы, ответил внук.

— А этого ты не знаешь, так что молчи, и делай, как велено, — приказала Марфа и громко добавила: «Боже, святая мать, как тут хорошо, как спокойно! Воистину, Иисус и его святые осенили вашу обитель своим благословением».

Эухения посмотрела вниз — женщина стояла на коленях перед статуей Святой Мадонны, держа в руках свечу. Уже вечерело, и в открытые окна церкви был виден багровый закат.

— Потом будет ночь, — равнодушно подумала Эухения. «И утро. И ничего не изменится, ничего, никогда. Нельзя накладывать на себя руки, нельзя, это великий грех. Но как иначе, как жить с тем, что было?»

Она болезненно, глубоко вздохнула и сев, за верджинел, робко спросила: «Что вам поиграть?»

— На ваш вкус, — донесся до нее нежный голос.

Женщина помедлила и, положив пальцы на клавиши, заиграла Adoro Te Devote.

— Да, — вспомнила Эухения, — как раз в тот день мы ее с Беллой разучивали. А потом я на рынок пошла, а потом, — пальцы дрогнули, но женщина справилась с собой.

— Не хочу, не хочу об этом думать. Так вот он о ком тогда говорил — о Белле. Он вернулся, да, — розовые губы горько улыбнулись, — за ней вернулся. А я была так, для развлечения. Ну, продолжай, — велела она себе, — продолжай. До конца дней своих не получишь прощения.

Дэниел сжал пальцы на эфесе шпаги и мимолетно подумал: «И вправду, меньше болят.

Господи, — он перекрестился, — помоги мне. Пожалуйста, пусть она меня простит, я никогда, никогда больше ее не оставлю, я обещаю. Пусть простит, Господи.

Юноша поднялся по витой деревянной лестнице и тихо сказал темному силуэту, что виднелся за решеткой: «Здравствуй, Эухения, здравствуй, любовь моя».

Она застыла, оборвав мелодию, и глухо ответила: «Уходи, и не появляйся здесь больше».

— Эухения, — он опустился на колени, — я прошу тебя! Я виноват, я знаю, но я больше никогда, никогда тебя не покину. Пожалуйста, давай уедем отсюда, — Дэниел помолчал и попросил:

«Пожалуйста, любимая!»

Она, не сказав ни слова, встала, и, повернувшись, приникла лицом к деревянной решетке.

— Эухения, — прошептал Дэниел, — открой мне, я приехал за тобой, пожалуйста.

Огненный луч заката осветил галерею и Дэниел увидел, что в ее карих глазах стоят слезы.

— Нет, — едва слышно ответила она, — нет, Дэниел. Я должна искупить свою вину.

— Уходи, — она, было, стала отворачиваться, но юноша протянул к ней руку: «Эухения, ты ни в чем, ни в чем, не виновата, что ты говоришь!»

— Я шлюха и убийца, — жестко проговорила она. «А теперь — уходи».

Женщина вернулась к верджинелу и Дэниел, уронив голову в руки, слыша эхо музыки под сводами церкви, — заплакал.

Он посмотрел на ее стройные, покрытые рясой плечи, и, вдруг, встав, выпрямившись, сжав ноющие пальцы, сказал:

— «Вот что, Эухения. Я тебя люблю. Что бы там ни было — я буду любить тебя всегда, пока мы живы. Поэтому ты сейчас откроешь эту проклятую решетку, слышишь? Иначе от нее, да и от всего вашего монастыря, — Дэниел усмехнулся, — камня на камне не останется.

Женщина замерла, и Дэниел услышал тихий, жалобный плач. Она опустила покрытую вуалью голову на клавиши, и прошептала: «Но как? Как я могу, Дэниел?»

— Руками, Эухения, — спокойно сказал он. «Открывай, я тебя поцелую и заберу отсюда — навсегда».

— Ты не знаешь…, - она все сидела к нему спиной.

— Я привез тебе кольцо, — Дэниел вдруг улыбнулся. «Сейчас я тебе его надену, и потом ты мне все расскажешь, если хочешь».

Женщина всхлипнула, и, поднявшись, отперла дверь.

От нее пахло сладостями, и она была вся — в его руках. «Полтора года, — вдруг подумал Дэниел, целуя ее, слыша, как бьется ее сердце. «Господи, да бывает ли такое счастье?»

— Дай руку, — глухо попросил он.

Женщина посмотрела на темный, окруженный сверкающими алмазами жемчуг, и заплакала:

«Дэниел, но ведь ты не знаешь…»

— Я тебе сказал, — твердо ответил он, обнимая Эухению, — мне все равно. И поторапливайся, любовь моя, надо выходить отсюда, завтра на рассвете мы отплываем.

Каштановые глаза взглянули на него: «Но как? Сестра — привратница меня не выпустит!»

На деревянной лестнице раздались легкие шаги и Марфа велела: «Дэниел, спускайся в церковь, погляди, чтобы никто здесь не появился».

Он, улыбаясь, взглянул на бабушку и Марфа подумала: «Господи, ну хоть эти счастливы будут». Внук сбежал вниз, и Марфа велела женщине: «Раздевайся. Мы с тобой почти одного роста, никто ничего не заподозрит. Лицо под капюшоном спрячешь».

— Вы же его мать? — испуганно спросила Эухения. «Вы не знаете, наверное, сколько мне лет!»

— Я его бабушка, — Марфа быстро расшнуровывала свой корсет, — и все очень хорошо знаю.

Ну, что стоишь, снимай свою рясу.

Эухения потянула грубую коричневую ткань вверх, и, вдруг, замерев, спросила: «Что это?»

Марфа скинула атласные, на изящном каблуке туфли, и, покосившись на кружевную ленту, что удерживала шелковый чулок, безразлично ответила: «Пистолет. Так, на всякий случай.

Надевай, — она подвинула туфли женщине, — и кольца мои тоже. Ждите меня в порту, сундуки наши уже на корабле».

— А Белла? — вдруг спросила Эухения, набрасывая плащ. «Как же она, сеньора Марта? Что теперь будет?»

— Будем искать дальше, — Марфа вздохнула, и, натянув рясу, сунув ноги в растоптанные, потрепанные туфли Эухении, внезапно привлекла ее к себе.

— Во-первых, бабушка, — сварливо велела она, — а во-вторых…Она посмотрела в карие глаза, — иди, девочка, бери его за руку, и никогда, ничего не бойся, — она поцеловала гладкую щеку и приказала: «Ну, бегите уже, на корабле встретимся».

— А вы? — обернулась Эухения и увидела, как женщина улыбается.

— А я, — Марфа рассмеялась, — справлюсь.

Женщина спустилась вниз и оказалась в объятиях Дэниела. Он поцеловал мягкие, белокурые волосы, и подумал: «Все, Господи. Все. Спасибо тебе».

Когда они подошли к воротам, монахиня вежливо сказала: «Счастливого пути, сеньора Марта, сеньор Дэниел, приезжайте к нам еще».

— Обязательно, сестра, — ответил юноша, — у вас удивительно благочестивая обитель.

Пойдемте, матушка, — он подал руку женщине, и привратница, опустив засов, взглянула в щель ворот — но на выложенной булыжником улице, уже никого не было.

Она перекрестилась и вернулась обратно в свою сторожку.

— Ты выпей, пожалуйста, — Дэниел сел рядом с Эухенией на узкую, высокую койку, и, ласково укутав ее своим плащом, поднес к губам женщины кубок с вином.

Она отпила, — зубы застучали по краю, — и сказала: «Я не могу, Дэниел, не могу. Я должна тебе все рассказать».

Юноша положил ее голову себе на плечо и, пропустив пальцы, сквозь белокурые локоны, шепнул: — Я ведь тогда вернулся, любовь моя. Как только мне пулю вынули. Но у вас было заперто, у меня уже кровотечение начиналось…, - он на мгновение прервался.

— Ну, а когда я оказался на своем корабле, — свалился в лихорадке, руку хотели отнять, она до сих пор плохо двигается. Потом, в Лондоне, моя мама умерла, молодой еще, ей и сорока не было.

— Прости, — она взглянула на него. «Прости, Дэниел».

— Он, — Эухения прервалась и помолчала, — он меня тогда избил, сильно, я ходить не могла. И потом бил, каждый день, из дома не выпускал. Говорил, что я шлюха, как моя мать. Она ведь покончила с собой, потому, что ее соблазнил англичанин, сэр Стивен Кроу, его Вороном на морях звали. Отец Николаса Кроу.

Дэниел тяжело вздохнул. Корабль чуть покачивался на тихой воде гавани, в фонаре на переборке горела свеча, в раскрытые ставни каюты тянуло солью и немного — ароматом цветов с берега.

— Он тут погиб, Ворон, в Картахене, — тихо проговорил Дэниел. «У выхода из гавани. А Белла, моя сестра — его дочь».

Эухения вдруг расплакалась — отчаянно, как ребенок. «Он меня бил все время, все эти месяцы. А потом пришел, и сказал: «У меня нет денег на шлюх, но зачем? У меня дома есть шлюха!»

Дэниел застыл, обнимая ее: «Любовь моя, не надо, я прошу тебя. Не надо, не вспоминай!»

— Он был совсем пьяный, — едва слышно проговорила Эухения, — ничего не…Он ударил меня, и рассмеялся: «Ничего, завтра просплюсь, и возьму свое! А потом продам тебя в порту, будешь настоящей шлюхой».

В каюте было тихо и Эухения, глубоко вздохнув, продолжила:

— Я его задушила. Той ночью, подушкой. А потом дом купили, за бесценок и я постриглась.

Потому что я думала, что ты никогда, никогда уже не вернешься, потому что мне некуда было идти, — она разрыдалась, хватая воздух ртом, и Дэниел, поцеловав мокрые щеки, заставил ее лечь.

Он устроился рядом, и, укрыв ее в своих руках, сказал: «Все, любовь моя. Все. Я с тобой, и теперь так будет всегда. Давай я тебе песню спою, а ты спи. Спи, пожалуйста».

Дэниел запел, — тихо, по-испански, и Эухения, взявшись за его руку, вытирая лицо о его плечо, измученно что- то шепча, — задремала.

Марфа посмотрела на тонкую полоску берега и обернулась: «Хороший ветер, капитан?»

— Как по заказу, сеньора Марта, — улыбнулся тот. «А сын ваш с невесткой, я смотрю, спят еще?».

— Медовый месяц, — поманив к себе капитана, шепнула Марфа и тот рассмеялся. «Если такая погода продержится, сеньора Марта, — недели через три придем в Кадис. Ну, позвольте мне вернуться к своим обязанностям, — моряк поклонился и отошел.

Марфа увидела белокурую голову, что поднималась вверх по трапу, и, дождавшись, пока Эухения встанет рядом, подняв бровь, спросила: «Ты что тут делаешь?»

— Мне же, наверное, к вам перейти надо, — робко ответила женщина. «А как вы из монастыря в порт добрались?».

— Один маленький пистолет способен на очень многое, — усмехнулась Марфа. «А ты, пожалуйста, возвращайся в каюту к мужу своему, и, — Марфа обняла женщину, что- то сказав ей на ухо.

Та зарделась, и, подобрав юбки, поцеловав Марфу в щеку — исчезла.

— Ну что бабушка? — ласково спросил Дэниел, потянув Эухению к себе, снимая с нее корсет.

— Велела нам с тобой правнуков делать, — женщина счастливо рассмеялась, и, почувствовав его губы на своей груди, откинув голову, — застонала.

— А я тебе говорил, — наставительно заметил Дэниел, спускаясь все ниже, — за нее беспокоиться не надо, спали бы себе еще. Правда, кровать тут узкая, ну да ладно — как вернемся домой, уложу тебя в самую большую, какую только найду. А пока так, — он усадил Эухению на край, и опустился на колени.

«Как сладко, — подумал Дэниел, — Господи, как я ее люблю, Господи, — он услышал нежный, задыхающийся крик, и, смешливо сказал: «Врач велел мне больше работать пальцами».

Она раздвинула ноги еще шире, и, еле сдерживаясь, проговорила: "Как хорошо, Дэниел, как хорошо! Господи!

Дэниел поднял ее на руки, и, прижав к переборке, рассмеялся: «Что там бабушка говорила о правнуках?»

— Что нам надо их сделать, — Эухения, обняв его за шею, тяжело дыша, уронила голову ему на плечо. Волна белокурых волос накрыла ее грудь, и Дэниел сказал: «Прямо сейчас этим и займемся, любимая».

— Паруса по левому борту, капитан, — помощник тронул его за плечо. Питер Хейн оторвался от карты, и, приняв подзорную трубу, хмыкнул: «Ладно, пусть этот испанский торговец идет себе в Кадис, у нас есть дела важнее. К тому же, не хочется тратить ядра и порох, у нас Мозамбик впереди».

Он посмотрел на мачты, и крикнул: «Вороненок, а ну давай на марс, давно ты там не был».

Ловкий, гибкий мальчишка покачался на тросе и, перевернувшись, рассмеялся: «Есть, капитан!».

Хейн внезапно улыбнулся: «Вот же чертовка. Как это она там, в порту Веракруса, в кабаке пела, что-то про девушку с зелеными глазами. А потом подошла и сказала, этак небрежно:

«Я знаю, что вы капитан Хейн, и хочу наняться к вам на корабль. Не хочу ходить под испанским флагом. За пояс любого мальчишку заткнет!»

Капитан поднял голову и помахал рукой подростку на марсе. Тот перегнулся вниз, и, блестя белыми зубами, закричал: «Курс на Африку, капитан, ветер, попутный!».

— А ну не горлань, Вороненок! — добродушно велел голландец. «Голос сорвешь — кто нам петь будет?».

Зеленые, большие глаза осмотрели горизонт — впереди была только темно-синяя, играющая белой пеной, океанская волна.

— Африка, — шепнул Вороненок, вдыхая соленый ветер, положив руку на изящный пистолет за поясом, — рядом висела короткая шпага, а по соседству — кинжал, маленький, как раз под руку подростка.

Он потрогал медвежий клык, что висел на шее, вместе с крестом и, улыбнувшись, встряхнув каштановыми локонами, выгоревшими на концах до темного золота, повторил:

«Африка».

Часть третья

Северная Россия, весна 1606 года

Снежные вихри гуляли по узкой, заваленной сугробами улице. Выла, кружилась метель, купола Успенского собора, что стоял на стрелке Волги, были едва видны за темными тучами.

«Даже звезд нет, — вздохнул Федор, сворачивая за угол, подходя к невидной, покосившейся избе. «Уж и Пасха скоро, хоть и ранняя она в этом году, а все равно — холод какой, по Волге, как посуху ездят. Оно и хорошо, — после такой зимы там, в монастыре, наверняка трещины в стенах пойдут».

Он толкнул калитку и замер — ему в спину уперся клинок. Он, было, потянулся за своей саблей, однако незнакомый, мужской голос велел — с наглой, ленивой московской развальцей: «Тихо, боярин, тихо».

— Суки, — подумал Федор. «Уж вроде затаился — живу, как мужик, в слободе, никто меня тут не знает, а все равно — явились. Ну да ладно, если их немного, я справлюсь. Василий Иванович под Москвой, в глуши, его точно не отыскать. Михайлу Татищева тем более — еще не родился тот человек, который нашел бы то, что Никифор Григорьевич спрятал».

Федор подвигал мощными плечами, и грубо спросил: «Чего надо-то?»

— А ты нас в избу к себе пусти, — ухмыльнулся голос за спиной. «Мороз на улице, боярин, а у тебя, небось, и печь истоплена, и водка есть. Хоша ты жену с детками в вотчины отправил, бобылем живешь, однако все равно — за стол пригласи. Хлеба с солью, так сказать, отведать». Голос рассмеялся.

Федор длинно, со вкусом выматерился.

— Слышал бы тебя твой батюшка покойный, — вздохнул голос. «Впрочем, что это я? Султан, хоша с твоей матушкой два года прожил, по-русски не разумел».

Воронцов-Вельяминов похолодел и спросил внезапно застывшими губами: «Ты кто? Бес?»

— Можно сказать и так, — согласился голос и подтолкнул его клинком. «Давай, давай, боярин, мне в тепло хочется».

Федор остановился на пороге избы. От печи шел ровный жар, на столе красовалась бутылка водки и глиняные стаканы, а в деревянной мисе посреди — мерзлая квашеная капуста.

Невысокий, легкий пожилой мужик, с побитыми сединой золотыми волосами, резал кинжалом хлеб.

— Что-то вы долго, Михайло, — сварливо сказал мужик, подняв ореховые глаза.

— Он мне показывал, каково материться умеет, — сказал тот, что стоял за Федором.

Мужик отложил кинжал и усмехнулся: «Я смотрю, вырос племянник-то — водку пьет, лается матерно, хоша девки у него тут срамной нет, и то хорошо».

— Я вас последний раз на колу у церкви Троицкой видел, — хмуро сказал Федор.

— Красиво вышло, — Матвей разлил водку. «И ведь смотри, Феденька, — все за деньги купить можно. Весь приказ Разбойный тогда кое-что в бумажке получил, тако же и заплечных дел мастер, тако же и могильщики, что труп похожий подобрали. Умный мужик твой отчим был, храни Господь его душу. Тако же и матушка твоя. Ну, что стоишь, — Матвей вскинул голову, — садись, гости к тебе приехали, а ты ровно и не хозяин.

Клинок убрали, и Федор, обернувшись, увидел стройного, широкоплечего, с белокурой бородой, мужчину.

Тот усмехнулся красивыми губами и протянул руку: «Волк, Михайло Данилович. Зять я твой, Федосьи муж. Вдовец, то есть, — добавил Волк, помрачнев.

Федор вздохнул, и, сев, принял от дяди стакан водки.

— Осенью померла, родами, — сказал ему Волк. «Тако же и дитя. Давайте, помянем жену-то мою».

Мужчины и выпили и, в наступившем молчании, Федор сказал: «Зачем так-то? На улице пугать? Взяли б, в слободу пришли, тут недалеко, я, пока зима, там кузнецом нанялся».

— Тебя испугаешь, — протянул Матвей, разглядывая племянника.

— «Ростом пятнадцать вершков, кулаки вон — с мою голову. А ты бы, Федор, научился избу запирать — а то вон, — Матвей легко поднялся и, нажав на выступ бревна, открыл тайник, — у тебя тут грамотцы разные. За сии грамотцы тебе голову отрубят — хоша завтра. Коли таким делом занялся, Феденька, так с умом надо».

— Не с руки-то нам, Федор Петрович, — сказал Волк, забирая горстью капусту, хрустко ее пережевывая, — по Ярославлю открыто разгуливать. Мы и так вон, — от Печенги сюда пешком добирались, зима суровая, лед на море встал, еще хорошо, что до Печенги успели под парусом дойти. Посему только сейчас и появились.

— Ладно, — Федор помолчал, — сегодня тут переночуем, а завтра в Рыбную Слободу двинемся.

— А, — усмехнулся Матвей, — ты туда Лизавету с детьми отправил. Помню я эту вотчину воронцовскую, там, в Шексне — хоша руками рыбу лови. Триста верст оттуда до монастыря, да. Ну, быстро там окажемся, дороги ныне накатанные.

— А строителей где наймем? — спросил Волк.

— В Кириллове, — Федор разлил остатки водки и, было, потянулся за второй, но Матвей строго сказал: «Руки свои убери, ишь чего, одной ему мало. И вообще, давай, спать ложиться будем, — он зевнул, и, перекрестив рот, сказал Волку: «Как до Рыбной Слободы доберемся, нас жена его, — Матвей кивнул на племянника, — хоша покормит, по-людски, а не так, как у этого, — водка с капустой».

— Так в Лондоне, Матвей Федорович, — усмехнулся Волк, сдвигая лавки, — и капусты-то нету, а уж в Париже — тем более.

— Да, — Матвей взобрался на печь, — не поверишь, Михайло, — поел сейчас, и заскучал по ней.

Ты дочь мою видел, Федор? — спросил он, зорко глядя на племянника.

— Откуда? — хмуро ответил мужчина. «Я в кабаке сидел, на Чертольской улице, меня ж самозванец к смерти приговорил, не мог я по Москве так просто разгуливать».

— Сколько меня к смерти приговаривали, — зевнул Матвей, — никогда мне сие не мешало Москвой полюбоваться. Ну, впрочем, ты у нас мужик заметный, конечно, так просто мимо тебя не пройдешь. Ты ради чего Шуйского с плахи спас, кстати? Мало тебе Бориса Федоровича было, еще одного боярского царя возжелал?

— Царь-то нужен, — угрюмо взглянул Федор на дядю. «Хоша какой».

— Наплачетесь, — подытожил Матвей, и, подперев голову рукой, улыбнулся: «Марья-то написала, что плохо там с Машкой моей. Ну да сие не страшно, оправится. Спокойной ночи, бояре, — он накрылся полушубком, а Волк, закинув руки за голову, тихо спросил у Федора:

«Никифор Григорьевич жив-то?»

— Жив, — Федор приподнялся на локте. «А что, знаешь ты его?».

— Я подростком еще был, — ответил Волк, глядя в низкий, бревенчатый потолок, — сей кабак же батюшка мой покойный держал, Данило Михайлович. Как я в возраст бы вошел — Никифор мне его должен был передать. Ну да ладно, — Волк смешливо махнул рукой, — мы на Москву заезжать не будем, пущай далее им владеет, не жалко.

— Вот оно как, — задумчиво сказал Федор. «Значит, не пропал ты в Сибири-то?»

— Я где только не пропадал, — улыбнулся Михайло, и закрыл глаза.

Федор отвернулся к стене и подумал:

— С Покрова я Лизавету не видел, да. Долго. В тот приезд не понесла она, ну, не писала ничего, надо в этот ее с дитем оставить. Вона, Федосья родами померла, Лизавета, хоша и младше, а все равно — тридцать ей весной. На все воля Божья. Господи, скорей бы уж да Гориц этих добраться, Ксения там, наверное, уж истомилась вся и я, — тако же. Как их довезу до Новых Холмогор — туда вернусь. А потом — на Москву».

В избе было темно, едва горела единая свеча, прилепленная к столу, за ставнями выла, бушевала метель, и Федор, засыпая, еще успел подумать: «Боярский царь, да. Ну, Василий Иванович пусть посидит на престоле, он человек пожилой, детей у него нет. Не страшно. А у меня — двое сыновей здоровых, и еще будут. Как Господь рассудит, так оно и случится».

На чистом, выскобленном полу светлицы лежал яркий солнечный луч. Степа Воронцов-Вельяминов, зажав в зубах тонкую кисточку, отступил от небольшой доски и строго сказал:

«Марья, сиди ровно, не ерзай!».

Девочка подергала каштановую, косу и заныла: «Скучно».

— На вот, — Степа порылся в сундуке и дал ей тряпичную куклу, — займись.

Марья обрадовано улыбнулась и принялась дергать костяные пуговицы, что заменяли кукле глаза.

— Оторву, — пообещала она, подперев щеку языком.

— За ради Бога, — Степа, наклонившись над дощечкой с красками, окунул кисточку, — я уже в который раз их пришиваю.

Мальчик посмотрел на очертания детского лица и, улыбнувшись, подумал: «Батюшке понравится. Тако же и альбомы, жалко только, что матушка бумагу бережет, стирать рисунки приходится».

Дверь в светлицу стукнула, и старший брат велел с порога: «А ну заканчивай!»

— Не мешай, — холодно ответил Степа, — я тебе еще вчерашним днем начертил твою снежную крепость, вот иди, и строй, я тебе для сего не нужен. Будет что непонятно — придешь и спросишь.

Петр улыбнулся и пригладил рыжие кудри младшего брата: «Батюшка приехал, тако же и дедушка наш, Матвей Федорович, и дядя, Михайло Данилович, мы их и не видели никогда!»

Степан все же не удержался — коснулся кисточкой доски и велел: «Чтобы никто тут ничего не трогал, поняли?»

Петр закатил глаза: «Сдались мне твои краски».

— Батюшка, — Марья кинула куклу в открытый сундук и захлопала пухлыми ладошками: «Хочу!»

Степа подхватил сестру, и, оправив на ней простой холщовый сарафан, озабоченно сказал:

«Ну, вроде не вымазалась, и, слава Богу. Пошли, — он поставил девочку на пол и та, подняв голову, заметила: «Петя большой!»

— Как батюшка, да, — усмехнулся подросток, подталкивая сестру к двери.

Внизу было тепло и, — Степа повел носом, — пахло щами. Лиза оторвалась от печи, и, взглянув на детей, рассмеялась: «Да придет батюшка сейчас, они коням там корм задают, все же от Ярославля дорога неблизкая. А ты, Степа, пока на стол накрывай».

Степан достал из сундука льняную скатерть, и, велел Марье: «Хоша углы расправь».

Та запыхтела, поднимаясь на цыпочках.

Дверь избы отворилась, и знакомый голос сказал с порога: «Ну, где чада-то мои, уж и соскучились, наверное!»

— Батюшка! — Марья бросила скатерть, и Федор, наклонившись, взяв ее на руки, поцеловал в обе щеки: «Какая ж ты у меня сладкая, Марья Федоровна, так бы съел тебя, с кашей, али пирогами!»

Все еще не отпуская девочку, он поманил к себе Лизу и шепнул в нежное ухо: «Баня-то истоплена?»

Та кивнула, вдыхая запах кузнечной гари и свежего снега, и почувствовала, как подгибаются у нее колени.

— Вот и славно, — тихо продолжил Федор. «Мы, пока мыться будем, у тебя и поспеет все».

— Ну, племянник, внуков-то моих показывай, велел Матвей, расстегивая полушубок. «Я смотрю, Лизавета Петровна, ты сама со всем управляешься, холопов нету?».

— Какие холопы! — махнула рукой Лиза, поправляя темный платок на каштановых косах.

— Тут же у Воронцовых рыбный промысел стоял, во время оно, тут и не жил никто, так — рыбаки ночевали. А мне что, — она рассмеялась, — корову купили, еще тем летом, Петя — она показала на старшего сына, — рыбу удит, тако же охотится, а припасы я из Ярославля привезла. Зато безопасно, глушь.

Она поцеловала дядю в щеку и сказала, вскинув голову: «А вы, наверное, Михайло Данилович. Вы проходите, садитесь, пожалуйста, сейчас я вас париться отправлю, а пока помянем сестричку-то мою, мне Федор сказал уже, — Лиза перекрестилась и вздохнула.

— Глаз не отвести, — вдруг подумал Волк. «И маленькая, она какая, Сузуми-сан такая была, — ровно птичка. Да, повезло Федору, ничего не скажешь, и дети все, как на подбор — красивые да здоровые.

— Вот, — сказал Федор, садясь, отламывая себе краюшку хлеба, — сие Петр Федорович, тринадцать лет ему, он уж и воевал у меня тем годом, как мы супротив самозванца стояли, далее — Степан, тому девять, он у нас, как и я — кисточки с углем из рук не выпускает, а сие, — мужчина пощекотал дочь, — Марьюшка, ну, ей два годика всего.

— Дай-ка, — потянулся Матвей к заливисто хохочущей девочке. Та затихла и серьезно спросила, рассматривая мужчину: «Дедушка?»

— А как же, — Матвей покачал ребенка на коленях, и спросил: «Чем потчевать будешь, Лизавета Петровна?

Лиза покраснела и ответила: «Да небогато, не обессудьте. Щи постные, хлеб свежий, утром пекла, тако же пироги — с рыбой, и грибами, каша с луком, да и все. И лещи жареные, кашей чиненые. И тельное».

— Так, — Матвей обернулся, — давай-ка, зять, выпьем, и в баню пойдем, а то я проголодался что-то.

— И вы тоже, Лизавета Петровна, — ласково попросил Волк, разливая водку, — хоша немного.

Она закраснелась и опустила глаза: «Ну, разве что на донышке, Михайло Данилович».

Федор отставил стакан, и, поднявшись, хмуро сказал: «Ладно, пойдемте, а то жар спадет».

Уже на пороге Волк обернулся и подумал: «Глаза-то у нее — лазоревые, ровно как у Питера.

Что там Марфа Федоровна говорила, да, правильно, Лизавета Петровна же кузина королевы Франции. В избе этой, у печи, с коровой. Скажешь кому, так не поверят».

— Баня, хоша и черная тут, — Матвей зевнул, — а все равно — лучше ее нету. И хорошо, что на берегу стоит, сразу в прорубь окунулись. А пироги у тебя, Лизавета Петровна, — я за столом у царя Ивана покойного таких яств не ел.

Лиза пристроила удобнее дремлющую дочь и велела: «Ешьте еще, Михайло Данилович, в монастыре вас так не покормят, у них же просто готовят, на одном горохе сидеть будете.

Давайте я вам еще рыбы положу».

Федор угрюмо взглянул на жену и велел: «Ты вот что, иди, Марью укладывай, мальчишки тоже вон — спать отправились, я завтра Петру помогу его крепость построить, и со Степой посижу, позанимаюсь, а вечером мы в Кириллов отправимся, нечего тут засиживаться».

— Спасибо, Лизавета Петровна, — улыбнулся Волк, принимая от нее миску, — я так вкусно давно не обедал.

— И вам спасибо, что за Марьей и Аннушкой едете, — вздохнула Лиза, — вы поклон им передавайте, может, и свидимся когда. Я вам с Матвеем Федоровичем наверху, в горнице постелила, спите спокойно.

Она поклонилась и вышла, унося девочку. Волк опустил глаза к столу и вдруг подумал:

«Господи, не понимает он, что ли? Ладно, он на плаху ляжет, семью, зачем за собой тащить?

Джон ведь говорил мне — предлагал он ему, еще в Венеции, жену с детьми в Лондон отправить. Вот ведь упрямец».

— Сейчас еще бутылку открою, — Федор потянулся, — завтра отдыхайте, сколь вам угодно.

— Ну уж нет, — внезапно ответил Волк, — раз уж мы тут, так хоть давай, Федор Петрович, жене твоей хоша поможем немного, что там твой сын набьет на охоте, в тринадцать лет? Схожу сам, ты ж давно семью не видел, с ними побудь».

Федор бросил на Волка короткий взгляд и стал разливать по стаканам водку.

— Я вот что подумал, — сказал Матвей, выпив, — мы, как из монастыря уедем, разойдемся. Не след в Новые Холмогоры такой толпой являться, тем более, — он помолчал, — с Машкой моей.

Я на Ладогу пойду, а далее, — он улыбнулся, — своим путем отправлюсь, я ж не в Лондон ее везу.

— А куда? — заинтересовался Федор.

— Сие дело мое, племянник — коротко ответил Матвей. «С Ладоги до сего места удобней добираться, ближ», — он отрезал себе большой кусок пирога с грибами и задумчиво добавил:

«Да и у короля Генриха сих яств не получишь, а жаль».

— А ты, Михайло Данилович, — продолжил мужчина, жуя, — Марью с Аннушкой до Новых Холмогор довезешь, там на корабль сядете.

— Нет, — твердо ответил Волк, выскребая горшок с кашей. «Господи, вкусная она какая, — подумал он. «Вам восьмой десяток, Матвей Федорович, у вас дочка на руках будет, — я вас одного не отпущу, мало ли что случится».

— Да ничего не случится, — буркнул Матвей и, вздохнув, согласился: «Ладно, спасибо тебе, Михайло Данилович, так оно спокойней, конечно".

— А ты, Федор, — он велел племяннику, — тогда Марью с дочкой самолично до Новых Холмогор довези и сам на руки тому человеку, нашему, передай. И чтобы тебе там Марья не говорила, — мол, сама она под парусом ходит и медведей стреляет, — от себя ее не отпускай, понял?

— Понял, понял, — Федор широко зевнул. «Ладно, бояре, пойду к жене, все же не виделись долго. Вы тут оставьте все, — он указал на стол, — Лизавета встанет, приберет».

Волк проводил глазами широкую спину и вздохнул: «Хоша воды принесу, Матвей Федорович, не дело это. Колодца тут нет, склон обледенелый, куда Лизавете Петровне в темноте, до рассвета с ведрами по нему карабкаться».

— Ты вот что, — Матвей взглянул на него снизу, когда Волк уже одевался, — ты с моим племянником поосторожнее будь. Что мне Марфа Федоровна об его батюшке рассказывала — так не надо Федору дорогу переходить».

— Мне тако же, — коротко ответил Волк и захлопнул за собой промерзлую дверь сеней.

Лиза оглянулась, и, отложив детский кафтанчик, что чинила при свете свечи, ласково сказала: «Ты ложись, устал же, наверное».

— Еще чего, — хохотнул Федор, наклоняясь над ней, легко сажая ее на стол. Каштановые волосы, распущенные, по-домашнему, упали ей на спину, и он, снимая с жены рубашку, сказал: «Я бы тебя в баню забрал, так холодно там уже. Ну ничего, — он опустился на колени и развел ей ноги, — лавки тут крепкие, еще Покровом ты на оных стонала, помнишь?»

— Помню, — задрожав от первого же его прикосновения, ответила Лиза.

— Ну вот и сейчас будешь, Лизавета, долго, до рассвета самого, — усмехнулся муж. «Опять стонать будешь, и покричишь, как положено». Она откинулась назад, вцепившись пальцами в его волосы, закусив губу, чувствуя слезы счастья на лице.

Уже потом, стоя у бревенчатой стены, наклонившись так, что волосы мели по полу, царапая ногтями дерево, она едва слышно, страстно сказала: «Еще, еще хочу!».

Муж подхватил ее на руки, и, опустив спиной на лавку, накрыв собой, велел: «Теперь так!»

— Сейчас нельзя, Федя, — прорыдала она, обнимая его, не в силах оторваться от его губ.

«Давай я…

— Ну уж нет, Лизавета, — рассмеялся Федор, приникнув к ее уху, — и сейчас так будет, и еще раз, и еще, и утром — тоже.

Лиза почувствовала обжигающее тепло внутри, и, мотая головой, плача, смеясь, прижимая его себе, шепнула: «Господи, как я тебя люблю! Да, да, пусть так, пусть, делай все, что хочешь! Я вся твоя, вся!»

Федор стянул ее за руку с лавки, и, бросив на пол полушубок, поставив жену на колени, потрепал ее по щеке: «Вот и хорошо, Лизавета!»

Она наклонила голову и, взглянув на него покорными, синими глазами, ласково прильнула губами к его телу.

Волк задумчиво посмотрел на тушу лося, что лежала в снегу и улыбнулся: «А я вам говорил, Матвей Федорович, что надо с собой топор брать. Сейчас разрубим, и донесем до избы, куда мальчику тринадцати лет это тащить?»

Матвей поднял голову и принюхался: «А все равно весной-то пахнет, Михайло Данилович, в Париже о сию пору уже и цветы распускаются, а тут вон, — он наклонился и набрал в ладони снега, — пока это растает все, мы уж и уедем».

Волк посмотрел в ярко-голубое, высокое небо и, сбросив с плеча переметную суму, попросил: «Вы, Матвей Федорович, подкатите бревно какое-нибудь, все удобней будет».

— Я смотрю, ты по Москве заскучал, — присвистнул Матвей. «У меня тоже сие было, как мы с адмиралом в Углич отправились. Избы грязные, тараканы во щах, а я все равно — сижу и думаю, — Господи, хорошо-то как!

— Хоша бы по Красной площади пройти, Матвей Федорович, — тоскливо сказал Волк, рубя мясо. «Вы же тоже, как я — коренной московский, хоша и на ступенях трона царского рождены, а я — в избе на Китай-городе, а все равно — понимаете. Ну, одна такая она на земле, Москва-то».

Матвей вздохнул, и, потрепал зятя по плечу, заметил: «Это верно, Михайло. Я-то уж не приеду сюда более, там, — он махнул рукой на запад, — жизнь доживу, а ты мужик молодой, может, и вернешься еще».

— Было б за чем, — буркнул Волк, складывая мясо в пропитанные кровью холщовые мешки.

Матвей поправил связку битой птицы, и наставительно сказал: «А сего ты не знаешь. Я вон, как в гробу, рядом с телом зятя моего отсюда выезжал — тоже думал, что не вернусь никогда.

А за семьей отправиться пришлось, вот и сейчас — то же самое. Что у нас окромя семьи-то есть — ничего более».

— У меня и той нет, — Волк вскинул на плечо мешки. «Ладно, пойдемте, еще воды натаскать надо, и удочки проверить, что я у проруби поставил».

— У тебя дети, — присвистнул Матвей. «Я-то думал — ну, Иван Васильевич отродясь, свои обещания не выполнял, а тут видишь — жива моя Машка оказалась. Значит, и у меня семья».

— Ваша дочь, — вдруг сказал Волк, когда они уже вышли на узкую тропинку, что вела к реке, — она ж наследница престола царей московских.

Матвей вдруг остановился и холодно проговорил:

— О сем, Михайло, болтать не след, понял? Я ведь тоже языки отрезать умею, не один на своем веку вырвал. Я, почему Машку в Лондон везти не хочу — слишком на виду там все.

Вон, к Питеру приезжали ведь, — Матвей сочно выматерился, — хотели из него самозванца сделать. Еще чего не хватало, чтобы из-за моей дочки тут смута очередная поднялась, — он помолчал, — дай им Господь с этой покончить.

Волк подышал на руки и спросил: «Матвей Федорович, а у вас еще дети были?»

— Были, да нет их более, — Матвей помолчал. «Двоих я вот этими руками убил, мальчиков, ну и еще один — тоже ребенком умер, вечная ему память, — Матвей перекрестился и быстрым шагом пошел вперед.

— Да, — Волк вздохнул, провожая его глазами, — прав был Джон — не надо вопросов задавать, а то скажут тебе то, чего бы ты лучше не слышал.

Он взглянул на дым, что поднимался вверх от избы, и подумал: «Щи-то настоялись со вчерашнего дня, еще вкуснее. И блины Лизавета Петровна обещала испечь, хоша и постные, а все равно — хочется. Ну, теперь у них хоть мяса вдосталь, будет, Пасха той неделей, пусть отпразднуют, как положено».

В избе было тепло. Марья прикорнула на лавке, обняв куклу. Волк заглянул в горницу и сказал:

— Лизавета Петровна, я вам там на дворе льда сложил напиленного, с реки. Как вода нужна будет, просто берите и кидайте в горшок, мы так в Тюмени делали, там тоже колодцев не было, а зимой всякий раз по снегу с ведрами не набегаешься.

Лиза воткнула иголку в ворот рубахи, и, зарумянившись, поклонилась: «Спасибо вам, Михайло Данилович. Летом-то ничего, с утра десяток ведер принесу, на весь день хватает, да и дети в реке купаются, и я сама, — она вдруг жарко покраснела, и отвернулась.

Волк вдруг вспомнил, как купались они с Федосьей на Туре и тоже почувствовал, что краснеет.

— Вот, — сказал он, наконец, — мясо у вас в амбаре уже, птица тоже, а рыбы цельная кадушка получилась, я вам там строганины сделал, как в Сибири готовят. А теперь давайте, дров наколю, хоть и весна уже, а все равно — зябко, пригодятся еще.

— А вы давайте рубаху, — велела Лизавета, — Матвея Федоровича я вещи починила, теперь ваши. И кафтан тоже, а то он у вас истрепался.

— Я ж плотник, — усмехнулся Волк, — чего это мне в бархате щеголять. Хотя ежели не тут, — он обвел рукой горницу, — то я одежду хорошую люблю, это у меня с юношеских лет еще, я на Москве в шелковых рубахах ходил.

Он снял через голову рубаху, и Лиза, опустив глаза, подумала: «Господи, красавец какой».

Она краем глаза поймала блеск алмазов на кресте и тихо сказала: «Это батюшкин у вас».

— Да, — Волк присел поодаль. «Марфа Федоровна его моей жене отдала, как та в Сибирь уезжала, а когда Федосья умерла, — он на мгновение прервался, — то мне его велела надеть».

— Можно? — тихо спросила Лиза. «Давно я его не видела».

— Конечно, Лизавета Петровна, — он наклонил белокурую голову. «Будто свежим ветром пахнет, — подумала Лиза и осторожно сняла крест. Волк почувствовал прикосновение ее пальцев и закрыл глаза. «Господи, как сладко, — подумал он, — что же это со мной. Нельзя, нельзя, она замужем, даже и думать о ней нельзя».

Лиза положила крест на ладонь и грустно сказала:

— Как батюшка умер, мне семь лет еще не исполнилось. Но я его хорошо помню, как будто вчера это было. Он был добрый, Михайло Данилович, я таких добрых людей и не встречала более. Добрый, и нас всех, детей, любил одинаково, — хоша его были, хоша нет, разницы для него не было. Возьмите, спасибо вам, — она протянула ему крест и Волк попросил:

«Наденьте, пожалуйста, Лизавета Петровна».

Ее рука на мгновение задержалась на мягких, белокурых волосах и Лиза чуть вздохнула.

— Как мы с Федосьей встретились, опосля разлуки, — тихо сказал Волк, — у нее дочка приемная была, Марфа, молочная сестра Даниле нашему, и еще одну дочку она родила, Беллу, от дяди вашего, Степана Михайловича. Мне тоже, Лизавета Петровна, нет разницы — все они мои дети. Ладно, — он поднялся, — пойду дров наколю, а то обещал и не делаю, нехорошо сие.

— Так оденьтесь, — ахнула Лиза, — холодно на дворе еще, что вы!

Он вскинул топор на плечо и усмехнулся, встряхнув головой: «Это вы в Сибири не бывали, Лизавета Петровна, вот там — и вправду холодно».

Лиза проводила взглядом мускулистую, стройную спину и, глубоко вздохнув, взяв иголку, прислушалась — Марья спокойно сопела носом, а со склона реки доносился веселый смех.

— А теперь мы с Матвеем Федоровичем починим крепость, — крикнул Федор сыновьям, — и можете опять атаковать! Только погодите, Степа, сбегай, скажи матушке, чтобы обед грела, уезжать нам скоро.

Лиза улыбнулась, и, быстро закончив шитье, взяв корчагу, сунула в печь горшок со щами.

Матвей проверил упряжь на своем невидном, буланом коньке и ласково сказал ему: «Ну, отдохнул? Теперь в Кириллов поедем, дорога хорошая, гладкая, не утомишься. Возьми вот, милый, — он порылся в кармане полушубка и протянул коню краюшку хлеба.

Тот взял ее мягкими губами и, коротко, нежно заржал.

— Любят вас кони-то, Матвей Федорович, — заметил Волк, что привязывал к седлу мешки с припасами.

— Так и я их люблю, Михайло, — рассмеялся Матвей, садясь в седло. «Меня батюшка покойный учил еще, а лучше его на Москве коней никто не знал. Лаской надо, лаской, тогда конь твой хоша из огня тебя вывезет. Сестра моя тако же — с ними мастерица управляться. Ну, поехали, Федор там с семьей прощается, за воротами его подождем.

Волк обернулся и успел увидеть, как Лиза, в простой шубейке и наброшенном на косы платке, тянется к уху мужа. Тот улыбнулся, кивнул головой и подбросил на руках дочь.

Марья весело завизжала и Федор рассмеялся.

— Только б все с ними хорошо было, — вдруг подумал Волк. «А я тоже — сделаем тут все, приеду в Париж, и заживу с детьми. Белле уж тринадцатый год идет, все же помогать будет.

Господи, взрослая девочка какая, время летит, — он вздохнул и, подняв голову, посмотрел на стаю птиц, что летела с юга вверх по Шексне.

— Ах, Федосья, Федосья, — он услышал далекое, нежное курлыканье, — ну как же мне без тебя?

И то, так пожили мало, и сейчас — просыпаешься ночью, и думаешь — ну, встала воды попить, вернется сейчас. А потом понимаешь, — не вернется.

— И так на всю жизнь, — он покачал головой, и Матвей мягко сказал, коснувшись его плеча:

— Как моя жена умерла, Михайло, — мужчина на мгновение замолчал и посмотрел куда-то вдаль, — я из дому ушел. Ну да там разное было, — Матвей вздохнул, — даже вспоминать не хочется. Бродил по святым местам, как нищий, босиком, в армяке одном. И тоже — лежу в избе, глаза закрою, и рукой ее ищу. И не нахожу. Правильно от Писания сказано: «Утешайся женой юности своей».

Волк все смотрел на небо, а потом, повернувшись к Матвею, серьезно ответил:

— Да ведь не будет такого, Матвей Федорович, более. Мне пятый десяток уже, а тогда, как мы с Федосьей Петровной встретились, — семнадцать исполнилось, тако же и ей. Не знал я, что человек с такой тоской жить может, однако же — надо, — он пришпорил коня, и добавил:

«Догоняйте, я небыстро поеду».

Матвей глянул ему вслед и пробормотал:

— Господи, аж сердце рвется — смотреть на него. Ну, может, с Марьей друг другу по душе придутся, у нее тако же — дочь, что ей одной жить? Хотя Марья, — Матвей покрутил головой, — вот уж истинно, своих родителей чадо, тронь — обрежешься. Прасковья, та мягче все же будет. Ну да ладно, Господь разберется — что и как.

Федор поставил Марью на землю и сказал жене:

— Так. Как Красная Горка придет, появлюсь, на Москву вас заберу. Петя при мне будет, а Степана в Лавре оставим, у богомазов, пусть лето там позанимается. Тебя же с ней, — он указал на дочь, — в подмосковную отправлю. Там Василий Иванович рядом сейчас, он мне отписал, что в порядке усадьба, не разорили ничего.

Лиза кивнула и, потянувшись, обняв мужа, перекрестила его.

— Ты только осторожней, Федя, — попросила она тихо, — случись, что с тобой, куда мы одни-то денемся? Окромя тебя, у нас другого защитника нет.

— Да все хорошо будет, — Федор сдвинул платок и поцеловал ее теплые волосы. «Опять же, — шепнул он, — коли понесла ты, лучше в подмосковной с дитем быть, Лизавета. А я к вам приезжать стану».

Лиза покраснела и улыбнулась. «Возвращайся к нам, Федя, — так же тихо ответила она.

— А вы матушке помогайте, — велел Федор сыновьям, — тяжело ей тут одной вас всех обихаживать.

— Батюшка, — спросил Петя, — а мы, как на Москву вернемся, опять воевать будем?

— А как же, — Федор сел в седло, — зато, как самозванца разобьем, тогда заживем спокойно. Ну, с Богом, милые мои, на Красную Горку встретимся, — он обернулся и увидел, как они — все четверо, — машут ему на прощанье.

— Ну да, — подумал Федор, трогая коня с места, — как раз в подмосковной лучше рожать. Место глухое, уединенное, там и бабок повивальных взять неоткуда. На все воля Божья, — он вздохнул и улыбнулся: «Ну, вот и Ксению вскорости увижу, наконец-то».

Он подъехал к Матвею и сказал: «Ну, давайте, мы только дней через пять в Кириллове окажемся. Жалко, что зима такая долгая в этом году, так бы — по реке поплыли, все быстрей было бы».

Матвей взглянул на промоины во льду Шексны, на веселое, синее небо и усмехнулся:

«Сейчас, Федор, оно быстрее пойдет. У нас же, как бывает — засыпаешь, мороз на дворе, метель, а проснешься — уж и верба распустилась. Так что, думаю, как ты Марью до Новых Холмогор довезешь, уж и навигация начнется».

Лиза строго сказала детям: «А ну, давайте в избу, все же холодно еще. И заниматься садитесь, а я с Марьей поиграю, чтобы не мешала вам. Я потом приду, из Евангелия вам подиктую, проверю — как вы пишете».

Мальчишки с Марьей зашли в горницу, а она, закрывая ворота, взглянула на заснеженную дорогу, что шла по высокому берегу Шексны.

— Уж и не видно никого, — подумала Лиза. «Господи, сохрани их всех, и мужа моего, и Матвея Федоровича, и Михайло Даниловича. Любил он мою сестричку-то, сразу видно, грустные у него глаза. Ах, Федосеюшка, ну что ж ты пожила так мало, сиротами деток оставила?».

Лиза обернулась и, посмотрев на избу, вздохнула: «Этих бы еще на ноги поставить». Она заметила аккуратно сложенные бруски льда у стены амбара и, погладив их рукой, завязав покрепче платок на голове, — скрылась в сенях.

В маленькой келье было жарко натоплено. Белокурая девочка — в простом, темном сарафане послушницы и светлом платочке, развернула листок с рукописной азбукой и ласково сказала: «Давай, Машенька, я тебе буду показывать, а ты говори — коя буква.

Ошибешься — так ничего страшного».

Васильковые, большие глаза мгновенно наполнились слезами, и Маша помотала укрытой черным апостольником головой. Губы открылись и женщина, с усилием, заикаясь, выдавила из себя: «Б-боюсь».

— А не надо бояться, — Аннушка коснулась ее руки. «Давай так, — я тебе три буквы покажу, ты узнаешь, а потом пойдем, щегла покормим, что у государыни Марьи Федоровны в клетке живет. Нравится же тебе он, да?».

Маша улыбнулась, — робко, слабо, — и кивнула головой. «П-птица, — тихо произнесла она. «П-птица».

— А что птица делает? — маленькая, стройная женщина в черной рясе с золотым наперсным крестом неслышно зашла в келью и наклонилась над столом, погладив Машу по голове.

«Помнишь, Машенька, как мы приехали сюда, осень была, птички не улетели еще. Что они делали?».

Женщина подперла головой руку и, посмотрев на иконы в красном углу, вздохнув, ответила:

«П-пели».

— Вот как хорошо, — обрадовалась Мэри. «Правильно, пели. Ну, занимайтесь, милые, уж и обедню скоро стоять».

Она перекрестила дочь и Машу, и, задержавшись на пороге, подумала: «Господи, быстрей бы весна уже. Ежели до Красной Горки никто не появится, — сами уйдем, нечего тут сидеть. Я бы и сейчас ушла, так снег на дворе, опасно это. Да и навигация еще не открылась».

Женщина толкнула деревянную дверь своей кельи и, вдохнув запах сухих трав, что были развешаны в холщовых мешочках по стенам, сухо сказала: «Уж и обедня, скоро, Ксения Борисовна, хватит вам в окно глядеть».

Ксения, даже не повернувшись, тихо ответила: «Сердца у вас нет, Марья Петровна, камень у вас заместо оного».

Мэри усмехнулась углом рта и ответила: «Ну да, ну да. Слышала я сие уже. То у вас в одном месте свербит, Ксения Борисовна, сами-то уж не справляетесь, как я посмотрю. Тако же и я вам не помощница, я о сем еще осенью вам сказала».

Ксения покраснела, и, сглотнув, промолчала.

— И вот, казалось бы, — холодно продолжила Мэри, убираясь, — пост и молитва блудные страсти смирять должны, однако ж вам ни то, ни другое — не помогает.

Девушка побарабанила длинными пальцами по ставне и заметила, так же холодно: «Делали вы сие уже, Марья Петровна, что вы ломаетесь-то? И я вам тако же — помогу».

— Мне помогать не надо, — Мэри оправила апостольник, — это у вас зудит, Ксения Борисовна.

Идите уж в церковь, помолитесь, может, хоша о чем другом подумаете, хотя надежды на это мало».

Она захлопнула за собой дверь, и, Ксения, вздрогнув, пробормотала: «Ледышка проклятая!

На Москве-то такой не была».

Девушка поднялась, и, присев на узкую, простую лавку, на мгновение замерла, тяжело дыша.

— Федор, — прошептала она, — Федор, ну скорей бы. Хоша бы за ворота к нему выбежать, хоша бы как — только бы с ним быть. Пешком за ним пойду, босиком, — куда угодно».

Она дернула уголком рта, и, прищурившись, в последний раз с тоской взглянув на заснеженную равнину, — вышла из кельи.

— П-птица, — нежно сказала Маша, насыпая щеглу зерен. «П-птица поет».

— Да! — Аннушка обрадовано взяла женщину за руку. «Видишь, как хорошо! И ты сегодня две буквы узнала, у тебя получается».

В большой, просторной келье мерно гудела печь, клетка со щеглом стояла на укрытом бархатной скатертью столе, по лавкам были разложены меховые покрывала и атласные, вышитые, подушки.

Щегол наклонил красивую голову и, глядя на монахинь, что-то пробормотал.

По ногам вдруг повеяло холодком и Аннушка, выпрямившись, глядя на высокую, тонкую женщину, что стояла в дверях, поклонившись, сказала: «Мы уже уходим, государыня, мы птицу пришли покормить, вы же разрешили».

Марья Федоровна, молча, прошла к пяльцам, что стояли у окна, и, посмотрев на вышивание, — образ Спаса Нерукотворного с золотыми, яркими волосами, потрещав сухими пальцами, проговорила: «Обедня уже».

— Мы уходим, уходим, — Аннушка еще раз поклонилась и дернула Машу за руку. Из-под черного апостольника женщины выбился золотой локон и государыня, сморщив высокий, бледный лоб, вдруг сказала: «Как у него».

Она подошла к Маше, и, наклонившись, — Марья Федоровна была много выше, — накрутила на палец волосы женщины.

Аннушка почувствовала, как задрожала Маша и шепнула: «Потерпи, она так делала ведь уже. Посмотрит и отпустит, ты же знаешь».

— Как у него, — вздохнула государыня, распрямляясь, указывая на Спаса. Она блуждающим взглядом оглядела келью и громко, резко сказала: «Мой сын жив!»

Аннушка незаметно закатила глаза и кивнула: «А как же, государыня, жив, жив, царствует Дмитрий Иоаннович, дай Бог ему здоровья и долголетия».

— Жив! — сине-серые, как грозовая туча, глаза торжествующе блеснули. «Это он! — Марья Федоровна наклонилась и прижалась к губам Иисуса. «Он его укрыл, он его спрятал. Он вернется, придет, я знаю!»

— Конечно, — Аннушка подтолкнула Машу к дверям кельи. «Иисус вернется, тако же и в Евангелиях написано».

Марья Федоровна что-то забормотала, ударяясь головой о вышивку.

Аннушка, напоследок поклонившись, вывела Машу из кельи, а государыня, не обращая на них внимания, зашептала, глядя в ореховые глаза Спаса: «Придет, придет, вернется, я знаю, я верю!»

Она подняла голову, и, посмотрев на полыньи во льду Шексны, пробормотала: «Весна. Тогда тоже была весна, да, снег уже рыхлый был. Он же спас мальчика, спас нашего Митеньку, то в гробу не мой ребеночек был, чужой. Пусть уже приедет быстрее, я ведь ждала его, все это время ждала».

Женщина погладила образ Спаса — нежно, едва, касаясь, и, уронив голову в ладони, раскачиваясь, стала нараспев повторять: «Мой сын жив! Жив!»

Федор посмотрел на мощные, деревянные ворота, и, спешившись, весело закричал:

«Открывайте, грамотцу вам привезли из Кириллова монастыря!»

Матвей перегнулся в седле и тихо сказал Волку: «А и правда, — пока до Кириллова ехали, пока там стены в обители чинили, — и весна пришла. Вон, Шексна-то вскрывается, и пахнет, как — сладко».

Мужчина оглянулся на деревянную пристань и подумал: «А ведь они там до сих пор лежат, наверное. Они ж так и утонули — в обнимку, княгиня Ефросинья и Иулиания. Тогда холодно было, зябко. А у Иулиании все ноги в крови были — я ж ее, прежде чем силой взять, еще и кинжалом изрезал. Да, там целая лужа натекла тогда, на досках. Господи, ну наказал ты меня, так не надо более, уж дай мне кровь свою и плоть напоследок-то увидеть, хоть какую».

Волк улыбнулся и заметил: «Пока мы с вами до Ладоги и доберемся, все уж расцветет.

Давно я не плотничал, — он посмотрел на свои мозолистые ладони.

— Ну, ты с топором хорошо управляешься — заметил Матвей, разглядывая стылые лужи на проселочной дороге, в которых отражалось яркое, уже весеннее солнце.

— Тако же и вы, — одобрительно сказал Волк. «Даже не верится, в ваши годы».

— Так если топора в руках держать не умеешь, что ты за мужик? — пожал плечами Матвей. «Я хоть, зять, — он тонко улыбнулся, — разные вещи в жизни пробовал, однако ж — как саблей и топором орудовать — и на смертном одре не забуду».

— Игумен Кириллова монастыря нас прислал, поправить вам тут все, починить, опосля зимы, — сказал Федор глазам, что появились в узкой прорези ворот. «Тако же и в грамотце сказано, его руки, и с личной печатью. Федор Петров я, десятник».

Щель захлопнулась, ворота медленно, со скрипом стали отворяться, и Федор, махнув рукой рабочим, велел: «Кирпичи сразу сложите у стены, под холст. И леса зачнем ладить, как потрапезуем».

Матвей невольно перекрестился и, тронув с места буланого конька, шепнул себе: «Все будет хорошо».

Волк помешал палкой раствор в деревянной бадье, и услышал, как Федор кричит сверху:

«Поднимайте уже, вечерня скоро, надо эту трещину сегодня заделать, завтра церковью займемся, штукатурку старую будем сбивать».

Матвей поставил бадью на сбитый из грубых досок помост, и заметил вполголоса:

«Племянник мой, конечно, в своем деле разбирается, ничего не скажешь. Вона, третий день мы тут, а стены уж почти все и в порядок привели. Что там? — он коротко кивнул в сторону внутреннего двора монастыря.

— Веревки нужны, — так же тихо ответил Волк, махнув рукой Федору. «Сами ж видели — там палаты закрытые, отдельно стоящие, даже церковь при них своя. И в трапезной вам сказали — они на общие обеды не ходят, носят им еду в кельи».

— Да, — Матвей легко свистнул, и вытер рукавом армяка пот со лба, — я смотрю, самозванец их далеко запрятал.

— Тут же Ксения эта, Годунова — внезапно сказал Волк, глядя на играющий алым закат над Шексной. К вечеру похолодало, дым из трапезной упирался столбом в усеянное еще бледными звездами небо. «Она ведь тоже — наследница престола, Матвей Федорович».

— Ну да, — кисло усмехнулся Матвей, сплюнув в снег, — как у нас других наследников нету, так и Борькина дочь сгодится, на худой конец. Сначала Борис Федорович свою сестру под царя Федора Иоанновича подложил, а тот, окромя как кошечек гладить, ничем иным заниматься не мог, — мужчина жестко рассмеялся.

— Борька, видать, думал — родит Ирина такого же блаженненького, а он из-за спины племянника править будет. Он же худородный, Борька, — кто б из хороших кровей свою дочь с дураком повенчал, хоша бы и царем московским?

Матвей подышал на застывшие руки и продолжил: «Еще хорошо, что, царь Иван в сторону Федосьи твоей покойной посмотреть не успел, ну, или смотрел, да руки у него не дошли. Ну, Марфа бы волей дочь не отдала, понятное дело. На ней же, на сестре моей, Иван Васильевич сам хотел жениться, во время оно».

Волк аж рот раскрыл.

— Женился бы, — продолжил Матвей, поднимая со снега топор, — нами бы сейчас Марфы сын правил. Ну, вот, как Федор, скажем, — он расхохотался. «Я Селима не знал, конечно, но что Марфа мне описывала — так он ровно Иван Васильевич покойный был, ну, может, мягче немножко».

— Ну вот, — Матвей поправил истрепанную, заячью шапку, — а как стало понятно, что Ирина неплодна, так Борька сам бочком на трон влезать стал. Ну и влез, что далее было — знаешь ты. Заодно он младшего сына Ивана Васильевича убил ради этого, ребенка восьми лет. Ну, да чего не сделаешь, чтобы шапку Мономаха на тебя надели, — лицо Матвея на мгновение помрачнело.

— Так а что Ксения, — спросил Волк, когда они уже шли к трапезной, — Федор же, говорил, вроде, что, как самозванца они скинут, Шуйский на трон взойдет?

— У этого хоша кровь получше, — вздохнул Матвей, — да только детей у него нет, и навряд ли появятся уже. А Ксения девка молодая, здоровая — как Шуйский помрет, — тут-то самая смута из-за нее и начнется, помяни мое слово. И охота же Федору во все это влезать, — Матвей скинул шапку и шагнул в жарко натопленный подвал.

Строители ели отдельно, и, мать-келарь, умильно улыбнувшись, сказала: «Как сегодня у игуменьи именины, так она велела вам со своего стола пряников послать».

— Водки бы, — сказал тоскливо кто-то из рабочих и тут же осекся, заметив холодный взгляд Федора.

— Как закончим все, сразу и погуляем, — пообещал десятник, принимаясь за вареный горох с луком и льняным маслом. «Ведро вам выставлю, сам в Кириллов за ним съезжу. А потом — расчет дам».

— Да если б задаток, Федор Петрович…, - робко пробормотали с конца стола.

Федор отложил ложку и посмотрел на мужика. Тот сглотнул и, опустив глаза, замолчал.

— Будет так, как я сказал, — Федор отрезал себе кусок хлеба толщиной с руку и, наклонившись к Матвею, шепнул: «Опосля трапезы на дворе задержитесь».

Мать-келарь внесла большой кувшин со свежим, дымящимся сбитнем, и румяную пряничную коврижку.

— Ну, хоша бы в сбитень вина подбавили, что им стоит, — вздохнул кто-то. «У людей вона — мясоед на дворе, а мы кою неделю по этим обителям постимся».

— Ничего, — рассмеялся Федор, — зато мясо потом слаще покажется. Он поднялся, и, задевая головой потолок, накинув полушубок, сказал: «Завтра на рассвете начинаем, кто заспится — самолично в Шексне искупаю».

Снег хрустко скрипел под ногами. Федор поднял голову и проговорил: «Вот что, я сегодня попытаюсь все же в те палаты попасть. Вы со мной не ходите, ни к чему такая толпа, заметят еще».

— А как ты проберешься-то? — поинтересовался Матвей.

— Я ж строитель, — хмыкнул племянник. «Мне по стенам лазить — привычное дело, веревки у нас крепкие, выдержат. Посмотрю — там ли они, коли там — так будем думать, как их оттуда вызволить».

— Может, посторожить, пока ты там будешь-то? — спросил Волк. «На всякий случай».

— Они тут с курами спать ложатся — ухмыльнулся Федор, почесав рыжую бороду, — вон, тихо-то как. Вы отдыхать идите, а то вы ж оба к нашему делу непривычные, вижу, замаялись. Сам справлюсь, — он рассмеялся.

Матвей зевнул, и сказал Волку: «И, правда, Михайло, пойдем почивать. Этот же, — он кивнул на племянника, — всех до рассвета еще поднимает, и нельзя сказать, чтобы тут кормили так уж сытно. Так хоть поспим вдоволь».

Федор проводил их глазами, и, открыв дверь хлипкого сарая, что был возведен под лесами, задумчиво сказал себе: «Ну, какие крючья в стену вобью, тако же их и выну потом. А дырки не видны будет, то ж не трещины, можно не заделывать».

Он намотал на руку веревку, и, подхватив крючья, стал подниматься на леса.

Волк лежал на нарах, закинув руки за голову, накрывшись полушубком. Вокруг храпели рабочие, кисло пахло потом и грязью, и мужчина, усмехнувшись, подумал: «Ну, хоть тараканы по лицу не ползают, и на том спасибо. Как же без Федосьи одиноко, никогда я так не ворочался. Господи, обнять бы ее, хоть один раз, напоследок. Ну да, как умру, свидимся, на небесах уже. Вот только тебе, Михайло Данилович, умирать нельзя, у тебя дети на руках».

Он перевернулся на бок, и, уткнув лицо в свою шапку, закрыл глаза.

Золотой, крохотный детский крестик переливался алмазами. Он наклонился над богатой, убранной кружевами колыбелью, и ласково сказал младенцу: «Доброе утро!». Дитя зевнуло, протягивая ручки, и Волк, улыбнувшись, осторожно подняв его, поцеловал в лоб.

— Мама де? — озабоченно спросило дитя.

— Тут, тут, — раздался мягкий голос. Женщина, стоя сзади, положила голову Волку на плечо, и он, посмотрев в раскрытые ставни, увидел огромную, величественную реку и мягкие очертания зеленых холмов вдали, на противоположном ее берегу.

— Папа! — радостно проговорил ребенок. «Папа!»

Волк прижал к себе дитя, и, чувствуя, как обнимает его женщина, поднес к губам ее руку — маленькую, нежную. Она рассмеялась и шепнула: «Вот, видишь, еще года нет, а уже «папа» сказал».

Волк проснулся, и единое мгновение лежал неподвижно, рассматривая низкие, каменные своды подвала. «Я же так и не увидел ее лица, — вдруг пробормотал он. «Так и не увидел».

Ксения поднялась с колен и, перекрестившись, сказала: «Господи, пришли его скорее уже!».

Она вышла в пустой, стылый, узкий коридор, и, подняв свечу, вздохнула: «Все и спят уже, Господи, хоша бы я в отдельной келье была, а дак — самозванец велел нас вместе поселить, удобней ему так, — она горько усмехнулась и, шурша рясой, пошла к жилым палатам.

Из темной ниши выступила чья-то фигура, и Ксения, уронив свечу, приглушенно вскрикнула.

Огромная ладонь закрыла ей рот, и Федор, толкнув девушку к стене, нагнувшись к ее уху, едва слышно спросил: «Ты одна спишь?»

Глаза девушки расширились и Ксения, помотав головой, шепнула: «С Марьей Петровной, вдовой сэра Роберта, ну, что при брате моем был. Ты приехал?»

— Приехал, — усмехнулся Федор. «Кто тут еще в кельях?»

— Дочка Марьи Петровны, Аннушка, с юродивой, Машей, вместе и государыня Марья Федоровна, в своей келье, — Ксения приникла головой к его груди и подумала: «Господи, спасибо тебе».

— Завтра ночью одна останься, — велел Федор, целуя ее — так, что она едва не упала. Девушка оперлась рукой о стену и тихо простонала: «Еще!»

— Рясу подыми и ноги раздвинь, — он прижал Ксению к грубым камням. Почувствовав его пальцы, она задрожала, — всем телом, — и вцепилась зубами в рукав его армяка.

«Сладко-то как, — вдруг подумал Федор. «Ничего, потерплю. Завтра подо мной лежать будет, и никому ее более не отдам».

Он поднес к ее лицу мокрую ладонь и, вдохнув резкий запах, раздув ноздри, рассмеялся: «Ну что, Ксения Борисовна, моей станешь — навсегда».

Девушка опустилась на колени и, обняв его ноги, счастливо улыбнувшись, — с готовностью кивнула.

— С-снег, — ласково сказала Маша, наклоняясь, набирая его в маленькую, узкую ладошку. «С-снег!»

— Правильно, — Мэри нежно коснулась щеки женщины и подумала: «Ну, хоть морщины ушли, как есть стала. Бедная, кроме хлеба и воды, и не знала ничего, как похлебку попробовала, даже расплакалась: «Горячо! Жжет!». И на дворе гуляет, каждый день, а все равно — она бледненькая. Ну да ничего, оправится, конечно, столько лет под землей просидеть».

С крыши палат капала, звеня, вода, светило яркое солнце, и Мэри сказала: «Давай, Машенька, птичек покормим, я крошек от хлеба взяла».

— Т-тепло, — вдруг, слабо улыбнулась Машенька. «Т-тепло!».

— Хорошо, да, — согласилась Мэри, и, взяв руку женщины, насыпала в нее крошек. «Кидай, Машенька, не бойся. Видишь, как птички щебечут?»

— П-поют, — неуверенно ответила женщина и продолжила, более, твердо: «П-птички п-поют!».

Она раскрыла ладонь и бросила крошки — воробьи, трепеща крыльями, слетели с крыши и женщина, повернувшись к Мэри, удивленно раскрыв глаза, проговорила: «М-много п-птиц!»

Размеренно, гулко зазвонил колокол, и Мэри, перекрестившись, бросила взгляд на монастырскую стену — на ней кто-то копошился. Машенька дернула ее за рукав рясы, и, указав туда, боязливо спросила: «К-кто?»

— Рабочие — нежно ответила Мэри. «Стену чинят, милая. Ты иди, — она насыпала Машеньке еще крошек, — вон, и Аннушка на двор вышла, погуляйте с ней».

Мэри поманила к себе дочь и тихо сказала ей на ухо: «Вы за палаты зайдите, и там будьте, я вас потом заберу».

Аннушка кивнула и лукаво спросила у Маши: «А ты со мной крошками поделишься? Я тоже хочу птичек покормить. Пойдем туда, — девочка указала на зады келий, — там солнышко пригревает.

— С-солнышко, — улыбаясь, проговорила Маша. «С-солнышко, оно теплое!».

Они ушли рука об руку и Мэри, было, шагнула с крыльца вниз, как на ее плечо легла женская рука.

— Он приехал! — свистящим шепотом сказала Ксения. «Федор Петрович! За мной приехал! Он сегодня ночью ко мне придет!»

Мэри обернулась, и, увидев красные пятна на щеках девушки, ледяным голосом ответила:

«Я тако же в келье о сию пору буду, Ксения Борисовна, об этом вы, забыли, видно? Али хотите, чтобы я к игуменье пошла? Это вы на Москве были дочь царская, а тут — такая же инокиня, как и все. За блуд ваш насидитесь в тюрьме монастырской, на чепи».

— Марья Петровна! — девушка уцепилась за ее руку. «Я прошу вас, прошу! Пожалуйста!

Переночуйте с Аннушкой сегодня».

— Еще понесет, — мысленно вздохнув, подумала Мэри, — я уеду, вон, раз Федор тут, а эта — младенца невинного душить будет, не дай Господь. Федор-то — из монастыря забирать ее не станет. Да и вообще, — Мэри внезапно разозлилась, — хватит уже. Взрослый мужик, нечего его блуд покрывать. Да и опасно это, ежели их вдвоем застанут, нам тогда с Аннушкой и Машей отсюда долго не выбраться».

Она стряхнула руку Ксении и твердо сказала: «Нет!»

— Сучка, — выплюнула Ксения, — сучка лицемерная! Ну, так я под него где угодно лягу, хоша тут, — она указала на лужи посреди двора.

— Сие дело ваше, — безразлично ответила Мэри, — однако ж из кельи я уходить никуда не собираюсь.

Женщина пожала плечами и, сойдя с крыльца, направилась к церкви. Взглянув через плечо, — незаметно, — она увидела, как хлопает Ксению дверью палат. Резко повернув, Мэри стала прогуливаться по протоптанной вдоль стены дорожке.

— Сие племянница моя, Марья Петровна, — усмехнулся Матвей, указывая Волку на маленькую женщину в черной рясе и черной, отороченной мехом, душегрее, что, задрав голову, рассматривала каменную кладку стены.

Волк сунул руку в карман армяка и, невзначай, раскрыл ладонь.

— Умно ты это придумал, — одобрительно сказал Матвей, увидев, как монахиня наклонилась, и, достав что-то из сугроба, спрятала в рукаве.

— В Японии научился, — усмехнулся Волк. «Штучка простая, долотом из липы недолго выдолбить, и крючок ввинтить. А мы потом на веревке поднимем, и все. Никто и не заметит ничего».

Монахиня быстрым шагом вернулась в палаты, и Матвей сказал, опускаясь на колени: «Ну, давай, хоша для вида тут повозимся, чинить тут нечего, конечно, зато все заметно — кто идет и откуда. Веревка у тебя?»

Волк кивнул, и, присев рядом с Матвеем, осторожно спросил: «А дочка-то ваша где?».

— Не видел пока, — коротко ответил Матвей, застыв, разглядывая солнце над Шексной.

«Смотри, Михайло, уж и сосульки капают. Скоро тут все в грязи потонет, нам бы поскорей выбраться. Мы-то с тобой на закат пойдем, там уже и реки вскроются, все быстрее до места доберемся».

— Вот она, — тихо проговорил Михайло, и стал разматывать веревку.

Монахиня, оглянувшись, прицепила к ней что-то, и, даже не посмотрев вверх, обогнув здание палат, — скрылась из виду.

Матвей отцепил маленький деревянный цилиндр, и, поддев ногтем крышку, прочитал записку. Волк увидел, как побледнел мужчина и осторожно спросил: «Что такое, Матвей Федорович?».

Тот едва слышно, злобно выматерился. «Господи, какой дурак!», — хмуро сказал Матвей.

«Взрослый мужик, женатый, и туда же — головой не думает!».

— Да что случилось-то? — непонимающе поинтересовался Волк.

Матвей вдохнул сладкий, весенний воздух и ответил:

— Племянник мой сюда, оказывается, блудом заниматься приехал. И с кем, — с той самой Ксенией Годуновой. Сегодня ночью навестить ее собирается, совсем ум потерял. Ежели найдут его там, — Матвей указал на палаты, — так нам ни Марью, ни дочь ее, ни Машку мою ввек отсюда не вытащить.

— Он ведь женат, — сквозь зубы сказал Волк. «Как можно так, с женой венчанной…

— Ну и не пойдет он сегодня никуда, — обернулся Матвей. «Понял, Михайло? Хоша на пороге ляг, а а чтобы Федор его не переступил. Еще чего не хватало — из-за его дурости нам всем рисковать. Иди, — он кивнул на леса, — уж и обедать пора.

— А вы? — осторожно тронул его за плечо Волк.

— А я тут еще побуду, — не отрывая взгляда от монастырского двора, тихо проговорил Матвей.

«Ты иди, Михайло, — ласково попросил мужчина, — я спущусь потом».

На белом снегу появились три черные фигуры, и Матвей, сжав захолодевшие пальцы, прищурив глаза, вздохнул: «Дочка!».

Он увидел золотой локон, что выбился из-под апостольника. Мэри что-то сказала Маше, и та, робко подняв руку, чуть заметно помахала.

Матвей улыбнулся и прошептал, вспомнив записку: «Нет, не могу. Не могу я вот так уезжать, ее не увидев. Тихо все сделаю, и не заметит никто».

Мужчина проследил за инокинями, что заходили в палаты, и стал спускаться по лесам вниз, к трапезной.

Ему снилась река. Мощная, огромная, она медленно текла на север и Волк, спустившись к серой воде, посмотрев на зеленые холмы, опустил руку в прозрачные, легкие волны, что с шуршанием накатывались на берег.

«Холодная, — подумал он. «Ровно, как в Сибири». Нежные руки обняли его сзади и женский голос шепнул: «Хорошо тут».

— Хорошо, — согласился Волк, целуя ее маленькую ладонь. Он вдохнул свежий ветер и услышал ласковый голос: «Пойдем, спит дитя-то, ты ведь тоже — отдохнуть хотел».

Он потерся щекой о руку женщины и смешливо ответил: «Ну, это мы еще посмотрим, я, может, и отдыхать буду, а вот кто-то — вряд ли».

Голос рассмеялся и Волк, было, хотел повернуться — поцеловать ее, но его пальцы нашарили только темную пустоту.

Волк открыл глаза, и, приподнявшись на локте, вздохнув, отпил кваса из кружки, что стояла на полу. Сзади — он спал у выхода из подвала, — раздалось какое-то шуршание, и Волк, вскинув голову, спросил: «Куда это ты собрался, Федор Петрович?».

— Спи, — велел мужчина, застегивая полушубок.

Волк легко вскочил, и, встав спиной к двери, загораживая ее, повторил: «Куда?»

— Не твое дело, — сквозь зубы ответил ему шурин.

Голубые глаза Волка блеснули льдом, и он лениво ответил:

— Очень даже мое. Ты, Федор Петрович, как видно, в шайке-то не работал никогда. Коли я один на большую дорогу выхожу — так мне только перед собой и Господом Богом ответ держать, а коли с подельниками — от них секретов быть не может, а у кого появятся — тому сразу горло перережут. Самолично я и резал, — добавил Волк, улыбаясь.

— Тут не шайка, — хмуро сказал Федор, засовывая в карман полушубка веревку.

— Дело-то одно делаем, — Волк шагнул к нему и поднял голову.

— Слышал, небось, как французы говорят: «Un pour tous, tous pour un», — мужчина рассмеялся и добавил: «Ты ложись, ложись, Федор Петрович, тебе завтра еще в Кириллов ехать, за ведром водки, договорились же — чтобы следующей ночью тут все пьяные были».

— Еще всякая шваль мне указывать будет, — пробормотал Федор.

— Язык свой прикуси, — посоветовал ему Волк. «Я тебя сейчас жалею, потому как ты мне родственник. Был бы не оный, — я б уже кишки твои ногами топтал. А ну сядь, — он указал на нары.

Федор выматерился сквозь зубы, но повиновался.

— Хорошо, — ласково сказал Волк. «И запомни, Федор Петрович, что от Писания сказано:

«Берегите дух ваш, и никто не поступай вероломно против жены юности своей».

Даже в темноте было заметно, как покраснел мужчина.

— Стыдно, — протянул Волк. «Оно и славно, — может, разум у тебя в голове появится, а то вон — четвертый десяток, жена, детки, и блудить собрался».

— А ты что тут за поп? — зло спросил Федор. «Всякий ублюдок…, - он не закончил, и, матерясь, схватился за разбитый нос.

— Я в браке венчанном рожден, — холодно сказал Волк, — и предков своих до князя Ивана Калиты знаю поименно. И все ворами были, тако же — убийцами.

Он подул на костяшки и добавил: «Не надо со мной кровью мериться, Федор Петрович, не дорос ты еще до этого, шурин. Пойди, ополоснись из ведра, — он кивнул в угол подвала, — и спи, завтра ночью нам работать предстоит.

— А я, — Волк кинул полушубок на каменный пол и устроился у двери, — тут побуду. Коли выйти вздумаешь, — он усмехнулся, опускаясь на пол, — я тебе сего не советую, Федор Петрович.

По-родственному не советую, по-дружески. Это пока, конечно — добавил мужчина и широко, сладко зевнул.

Федор выругался, исчезая в темноте подвала. До Волка донесся плеск воды, нары заскрипели, и мужчина чуть усмехнувшись, подумал:

— Ну, вот ведь как всегда — одним щелчком с таких, спесь сбивается. Как так можно — Лизавету Петровну обманывать, видно же, любит она его, заботится, только на него и смотрит. И детки, какие хорошие.

Волк прислонился к двери и вдруг подумал: «Что же это за река такая? Вроде и Сибирь, а все равно — не похоже, теплее. Ну да ладно, может, Господь мне еще один раз ее покажет, красиво там. Спокойно. И ее пусть покажет, хоша бы кто она ни была, — мужчина почувствовал, что улыбается.

Марья зашла в келью к дочери и, закрыв дверь, тихо сказала: «Аннушка, ты сбирайся, к ночи, волосы уж потом, там, — мать махнула рукой в сторону стены, — отстрижем. Машенька где?».

— В церкви, — улыбнулась девочка, сев на лавку рядом с матерью, прижавшись к ней. «А мы к бабушке поедем?».

— К бабушке, к дедушке Виллему, ко всей семье нашей, — Мэри погладила дочь по голове. «Как вернемся туда, повезу тебя на север, в Нортумберленд, в именье отца твоего, там же теперь — все твое, Энни, и титул тоже».

— Если бы папа был жив, — внезапно, горько вздохнула девочка. «Я так по нему скучаю, так скучаю, даже просыпаюсь и думаю — утром встану, и его увижу. А потом вспоминаю, что нет его больше, — голос девочки чуть задрожал.

— Ну, вот приедем в Новые Холмогоры, — ласково сказала мать, — там священник англиканский, помолимся с ним за душу папы.

— Скорей бы, — страстно ответила Энни, посмотрев на мать отцовскими, серыми глазами, — и вообще, — девочка сморщила нос, — надоел мне весь этот ладан. Домой хочу, в Англию. Буду собираться, — она легко вскочила с лавки и Мэри подумала:

— Ну, ровно я в ее годы — чистый мальчишка. Оденемся в армяки и шаровары, — никто и не заподозрит ничего. И с лошадью Энни хорошо управляется. Маша бы вот — коня бы не испугалась, хотя видела она их уже, конечно».

Женщина зашла в маленькую, домовую церковь, и, опустившись на колени рядом с Машей, что стояла перед образом Спаса, взяв руку женщины, сказала: «Ночью, Машенька уже и уедем. Говорила я тебе — батюшка твой здесь, помнишь, показывала?».

Женщина кивнула и повернулась. Васильковые глаза играли золотом в отсветах огня. «Б-батюшка, — нежно сказала Маша. «М-мамы нет, — она помотала головой, — н-нет м-мамы, б-батюшка есть!», — Маша с усилием выдохнула и добавила, вопросительно склонив голову:

«М-молодец?».

— Молодец, конечно, — Мэри поцеловала ее в лоб, — вон, какие длинные слова уже говоришь, и бойко. Все будет хорошо. Ну, беги, там Аннушка в келье убирается, помоги ей, — Мэри посмотрела вслед маленькой, хрупкой фигурке и вздохнула: «Ну, что смогли, то сделали.

Она же ровно ребенок, Энни и то ее взрослее, хоть той девять лет всего.

— Ладно, — женщина пошла к своей келье, — вернемся в Англию, и заживем с Энни вдвоем.

Хотя, — Мэри задумалась, — можно и поработать где-нибудь, конечно. Ну да посмотрю, — она толкнула дверь и сухо заметила: «Когда сим занимаетесь, Ксения Борисовна, засов опускать надо. Я хоша вас уже во всяких положениях видела, а все равно — невместно сие».

Ксения оправила рясу, и, потянув на себя одеяло, глядя в потолок, ответила:

— Это вы, Марья Петровна, от зависти злобствуете, у вас-то мужика нету. Я бы на вашем месте пошла вон, — тонкие губы Ксении усмехнулись, — там стену строители чинят, покажите им задницу-то, может, и спустится кто, польстится. Хотя на вашу худобу мало охотников найдется, думаю. Да все равно — может, мягче станете немного». Девушка натянула на плечи одеяло и повернулась к стене.

«Все равно он придет, — страстно, кусая пальцы, подумала Ксения. «Сейчас не смог, дак все равно — придет, вернется. А я буду ждать, кроме него, мне никто не нужен. Потом самозванца скинут, и заживем вместе. Грех, конечно, смерти человеку желать, но, ежели с женой его что случится, — обвенчаемся. Детей ему рожу, — девушка внезапно услышала над собой голос Мэри: «Я вам отвар сделала, выпейте».

— Не буду, — помотала головой Ксения. «Не хочу. На все воля Божья».

— Ежели к вам Федор Петрович придет все же, — усмехнулась Мэри, — за сей отвар меня благодарить будете. Коя женщина его выпьет — та еще горячей становится. А я сегодня в келье у Аннушки переночую».

— Хотя куда еще горячей, — подумала Мэри, глядя на то, как Ксения жадно пьет из кружки. «Ну и славно, она завтра до обедни проспит, травы хорошие. А Марья Федоровна — та вообще из своей кельи только в церковь выходит».

— А говорите, — заметила Мэри, полоща кружку в умывальном тазу, — что у меня сердца нет.

— Простите, — зевнула Ксения, устраиваясь поудобнее на лавке, взбивая подушку. «Посплю сейчас, чтобы к вечеру готовой быть, ночью-то мне отдохнуть не придется, — она потянулась и закрыла глаза.

Мэри повесила кружку на крюк — сушиться, и стала тихо, неслышно складывать свои вещи.

Матвей зачерпнул оловянной кружкой водку из ведра и, выпив, занюхал горбушкой хлеба.

В подвале было шумно, и Федор, перекрикивая рабочих, сказал: «Так, завтра все спят, благо у них тут, — он показал рукой в сторону монастыря, — праздник престольный, грех работать.

Тако же и послезавтра — опосля праздника отдохнуть надо. Не зря я вам одно ведро обещал, а привез — три, — мужчина усмехнулся.

Рабочие одобрительно закричали, и Матвей тихо спросил у Волка: «Возы готовы?».

— А как же, — Волк отрезал себе соленой рыбы и рассмеялся: «Соскучился, хоша она уже и с душком, — мужчина повел носом, — а все равно — лучше нету».

— Мы с Федором туда стружек накидали, штукатурки отбитой, камней осколки — уложим всех, холстом накроем — ничего и не заметно будет, — добавил Волк, пережевывая рыбу. «Одежда тако же — Федор из Кириллова какие-то обноски захватил, никто на нас во второй раз и не взглянет. А потом коней распряжем, — Михайло почесал в бороде и хмыкнул: «Без вшей-то мы тут не обошлись, Матвей Федорович, кусаются. Тако же и блохи».

Матвей рассмеялся: «А ты что думал, Михайло — я, как еще в первый раз сюда, в Углич, к Марфе приехал — осмотреться, — потом полгода оных тварей выводил. Теперь вот что, — он помолчал и выпил еще водки, — вы с возами в лесу меня ждите, на той опушке, где мы договорились. Я там, — он махнул рукой в сторону палат, — ненадолго задержусь.

— Рискуете, Матвей Федорович, — неодобрительно протянул Волк. «Может, не надо?».

— Надо, — коротко ответил Матвей и потянулся за водкой.

— Не много вам? — озабоченно поинтересовался Волк. «То ж не вино все-таки».

Матвей поднял бровь. «Я короля Генриха перепивал, — ну, сие несложно было, тако же и царя Ивана покойного, а он мужик здоровый был. Я тоже — мужчина усмехнулся и подтолкнул Волка: «Дай рыбы, Михайло, уж нет сил слушать, как ты тут жуешь вкусно».

— Впрочем, — заметил Матвей, кладя пласт соленого, пованивающего сазана на ломоть черствого хлеба, ловко очищая луковицу, — куда я Машку везу, там этой рыбы — хоть лопатой греби. Оно и хорошо, — крепкие, белые зубы вонзились в лук и Волк подумал: «Господи, а ведь они похожи с Марфой Федоровной. Ровно кинжалы оба — маленькие, легкие, а бьют — смертно».

Матвей сплюнул на пол кости и сказал: «Как отъедем — рябчиков постреляем, в глине их запеку, мы так с королем Генрихом покойным делали, когда в Польше охотились. Вдвоем, — добавил Матвей, хохотнув. «Соль у нас есть, а более ничего и не надо».

На монастырской стене было холодно, дул порывистый ветер, и Волк, запахнув полушубок, глядя на бледную, маленькую луну, что висела среди туч, подумал: «А и вправду — днем, вон тепло уже, солнышко припекает, а ночью — ровно зима. «В Париже о сию пору уж цветы распускаются», — вспомнил он слова Матвея. «Ну, вот и заживем, — внезапно улыбнулся мужчина. «К концу лета-то уже и в Лондоне окажусь, возьму детей — и во Францию».

Он наклонился, и, взяв маленькую, нежную руку, помогая женщине взобраться на стену, увидел блеск лазоревых глаз.

— Вы Михайло Данилович, — сказала она шепотом. «Ножницы есть у вас?»

— А как же, Марья Петровна, — рассмеялся он. «Тако же и одежда, все приготовлено».

— Мне очень жаль, — женщина пожала ему руку — крепко. «Как мать ее, — подумал Волк.

— Да хранит Господь душу Тео, — Мэри вздохнула и, наклонившись вниз, — Волк чуть не ахнул, — вытащила на стену маленькую, легкую белокурую девочку.

— Это твой дядя Майкл, Энни, — сказала женщина, — муж тети Тео покойной, я тебе говорила о ней.

Девочка тоже подала ему руку, как взрослая, улыбнувшись: «Вы в Японии жили, я знаю.

Расскажете?»

— Непременно, — пообещал Волк и чуть слышно проговорил: «Мне тоже очень жаль, Марья Петровна, вы же мужа потеряли…»

— Вечная ему память, — Мэри перекрестилась и добавила: «А это наша Машенька».

Маленькая, хрупкая женщина испуганно прижалась к Мэри, и Волк подумал: «Правильно я Матвею Федоровичу сказал — нечего ему одному с дочкой ехать. Вон она, как воробышек, за ней уход нужен, сколько лет ни тепла, ни ласки не знала».

Он улыбнулся и медленно, раздельно сказал: «А я Волк. Волк».

— В-волк в л-лесу, — заикаясь, робко, ответила Машенька. «В л-лесу!»

— И там тоже бывает, — смешливо согласился мужчина и услышал голос шурина: «Все, спускаемся, Матвей Федорович обещался позже быть».

— Б-батюшка! — озабоченно, чуть не плача, сказала Машенька. «К-к б-батюшке х-хочу!»

— Придет, придет, — успокоила ее Энни. «Пойдем, милая, видишь, ты подниматься боялась, а как легко оказалось. Все, сейчас уедем отсюда, и будешь со своим папой».

Федор, встав на леса, подал руку племяннице и Мэри, глядя на дочь, вдруг, горько закусила губу: «Она-то со своим отцом уж никогда не встретится, бедная. Как детки ваши, Михайло Данилович, тяжело ведь им, наверное, без матушки?»

Волк помолчал, и, отвернувшись, посмотрев на то, как играет снег под луной, ответил:

«Конечно, Марья Петровна, младшему-то нашему, Стивену — четыре годика всего».

— Энни восемь было, — женщина сжала пальцы, — до хруста. «Она труп отца своего на колу видела, Михайло Данилович, с глазами выжженными. Сие Болотников сделал, самозванца подручный. Они брата моего искали, думали, сэр Роберт скажет им — где Федор. Не сказал, — женщина тряхнула изящной головой в черном апостольнике, и стала ловко спускаться по узкой, хлипкой, с набитыми перекладинами жерди.

Уже на дворе, укрыв возы холстами, Волк подошел к Федору и сказал: «Ты вот что, шурин, раз ты тут остаешься — о Болотникове этом не забудь».

Голубые глаза Федора чуть прищурились и он спокойно ответил: «Око за око, тако же и Писание нас учит. Поехали, я до рассвета на той опушке хочу оказаться».

Волк тронул поводья и вдруг подумал: «Все, Господи, сейчас Матвея Федоровича дождемся и пойдем каждый своей дорогой. Ну, в Лондоне встретимся уже».

— Мусор вывозим, ради праздника престольного, — сказал Федор сторожам. «Чего ж ему на дворе валяться, завтра с утра тут все чисто и будет».

Ворота открылись и Федор, оглядываясь на монастырь, холодно подумал: «Ну, Марья с Аннушкой и сами до Новых Холмогор доберутся, Марья так стреляет, что мало кто ей ровня, и с конями лучше любого мужика управляется. Скажу ей, что к Лизе еду, повидаться, а сам сюда вернусь».

Возы медленно катились по обледенелой дороге и Мэри, лежа, прижимая к себе дочь и Машеньку, закрыв глаза, вздохнула: «Все, слава Богу. Все кончилось».

Матвей чуть толкнул деревянную дверь кельи и, замерев на пороге, тихо сказал:

«Здравствуй, Марья. Здравствуй, вот, и свиделись».

Она вскинула голову от Псалтыря и мужчина, увидев сине-серые, обрамленные длинными, черными ресницами глаза, покачнувшись, схватился за косяк.

«Сорок два, — сказал себе Матвей. «Господи, совсем же молодая, Господи, Марфа в ее годы и родила последнего. Морщины, конечно, ну да у кого их нет».

— Жив сыночек наш, — нежно сказала государыня. «Жив Митенька. Спасибо тебе, Матюша, будет, кому мне глаза закрыть на одре смертном. А за тебя я молиться буду, я ведь, — женщина чуть улыбнулась, — каждый день сие делаю, с тех пор, как увидела тебя, там, на Дмитровке».

— За трапезой, да- Матвей опустился на пол и прижал ее руку к щеке. «Холодная, какая холодная, — он подышал на длинные пальцы и осторожно проговорил: «Поедем со мной, милая. Пожалуйста, поедем. Я ведь люблю тебя, Марья, как тогда любил, так и теперь».

— Я с Митенькой буду, — Марья Федоровна опустила блуждающие, пустые глаза и Матвей невольно поежился. «Сыночек наш царствует, ты ведь сего хотел, Матюша, как меня, опосля Ивана Васильевича, в постель уложил? Отомстить хотел царю, чтобы сын твой, а не его, на троне сидел? Ну так получилось у тебя».

— Нет, — сказал он жестко, встав, тряхнув ее за плечи. «Я тебя хотел, Марья, тебя, слышишь!»

— Хотел, так увез бы тогда, от сестры твоей, — женщина отстранилась. «А ты ее выбрал, ну хоша сына нашего спас, и на том спасибо тебе. Никогда я не любила никого, окромя тебя, Матюша, никогда, — она опустила голову, раскачиваясь, неслышно плача, кусая губы.

— Жив сыночек, жив Митенька, — донеслось до Матвея.

Он наклонился, и, поцеловав женщину в лоб, шепнул: «Прощай, Марья». Она положила руки на вышивку с образом Спаса и Матвей, увидев золотые волосы, ореховые глаза, было, хотел, что-то сказать.

Тонкие, сухие пальцы погладили лицо на вышивке, женщина ударилась лицом о пяльцы, что-то бормоча, и Матвей, не оборачиваясь, вышел из кельи в холодный, белого камня коридор.

Маленький, коротко стриженый, белобрысый мужик в потасканном армяке прицелился и рябчик, хлопая крыльями, свалился с ветки.

— Вы должно быть, белку в глаз бьете, Марья Петровна, — одобрительно заметил Волк, поднимая птицу.

— Меня матушка стрелять учила, — рассмеялась Мэри, — и батюшка тоже — меткий был. Ну, а потом мы с Робертом оба охотиться любили, мы, когда после венчания на север поехали, от рассвета до заката в седле были. И на медведей я ходила, в Швеции, — она оглянулась и тихо добавила:

— Машенька-то, бедная, от Матвея Федоровича не отходит, спасибо вам, Михайло Данилович, что присмотрите за ними. Дяде Матвею все же семьдесят лет, не шутка. А мы с вами в Лондоне встретимся? — женщина засунула пистолет в карман армяка.

— Да уж наверное, — смешливо отозвался Волк. «Вы там ранее меня будете, все же до Белого моря тут ближе, чем до Ладоги. А потом, как обустроитесь — приезжайте с Энни в Париж, повидаться».

— Спасибо, — отозвалась Мэри, глядя в сторону костра, что горел на опушке. «Я думаю, Джон меня в Германию пошлет, так что заглянем к вам по дороге».

Волк откашлялся и осторожно спросил: «А вы еще работать собираетесь, Марья Петровна?»

— А как же, — безмятежно отозвалась Мэри, натягивая овчинные рукавицы. «Я людям языки хорошо развязываю, Михайло Данилович, к тому же я вдова теперь, — губы женщины на мгновение дернулись, — для работы сие только на руку.

— Так вы, может, еще и замуж выйдете, вам же и тридцати нет, — еще более осторожно продолжил мужчина.

— После Рождества двадцать восемь исполнилось, — Мэри мимолетно улыбнулась, — мне бы дочь вырастить, Михайло Данилович, не до замужества мне. Да и потом, не люблю я дома сидеть, я с пятнадцати лет нашим делом занимаюсь, тако же и с Робертом познакомилась. А вы Полли не видели, как в Лондоне были? — спросила она, выходя на узкую тропинку.

— Нет, — ответил Волк, разглядывая ее прямую, жесткую спину.

— Мне Марфа Федоровна сказала, что пришлось им из Рима бежать, а там уже, из Франции, они в Новый Свет отправились, с экспедицией. Но вот должны этим летом вернуться.

— Встречу, значит, сестричку мою, — нежно проговорила Мэри.

— Мы же с ней двойняшки, всю жизнь вместе. У нее муж хороший, очень хороший человек, как мой Роберт покойный был. Роберт же, — Мэри обернулась, — пока мы в Копенгаген не уехали, для Джона людей убивал. Ну, кого надо было, сами понимаете, — она улыбнулась, и добавила: «Он еще при батюшке Джона, старом мистере Джоне, начал».

— А в Копенгагене он чем занимался? — поинтересовался Волк, глядя в большие, лазоревые глаза.

— С Энни дома сидел, еду ей готовил, читать учил, гулял, — Мэри даже рассмеялась. «Там же я работала, при дворе короля Кристиана. А сейчас дядя Мэтью туда едет».

— А вы откуда знаете? — изумился Волк. «Он же никому не говорил, куда Машеньку везет».

— Сие дело нетрудное, — рассмеялась Мэри, — это вы просто с дядей Мэтью недавно знакомы.

Он всегда говорил, что на старости лет в Копенгагене хочет осесть».

Она вышла на опушку и весело сказала: «Ну, вот и рябчики, давай-ка, Энни, ими займемся!»

— Мы сами с Машенькой сделаем, — Матвей поднялся и улыбнулся дочери: «Пойдем, Машенька, научу тебя, как их готовить».

Он подал дочери руку, и та, доверчиво посмотрев на отца, вдруг сказала: «Х-хорошо, б-батюшка».

Матвей заставил себя сглотнуть слезы и подумал: «Ничего, оправится. Буду заниматься каждый день, гулять с ней буду, в церковь ходить. Ну что мне там, в Копенгагене — я же не при дворе, так только, сиди, держи безопасный дом, людей встречай и провожай. Времени много, поставлю на ноги».

— К-красиво, — сказала Маша, указывая на промоину в снегу. Матвей посмотрел на жухлую, зимнюю траву и вдруг увидел свежую, зеленую, пробивающуюся через слой палых листьев.

— Очень красиво, доченька, — сказал он, поцеловав женщину в колючий, золотистый затылок.

Матвей подсадил дочь в седло и поправив стремя, рассмеялся: «Ты не бойся, милая, кобылка смирная, будешь на ней ровно как на лавке».

Маша опасливо протянула руку и погладила гнедую гриву. Лошадь ласково, тихо заржала.

— Последите тут, — велел Матвей мужчинам и, кивнув Марье, сказал: «Отойдем».

— Значит так, — Матвей вздохнул — Федор тебя прямо с рук на руки должен передать нашему человеку. Запоминай: как доберетесь до Новых Холмогор, придете в порт, там спросите мистера Майкла.

— А фамилия как? — поинтересовалась Мэри.

— А кто ж его знает? — Матвей пожал плечами. «Он на работу нанимался, когда у Джона отец умирал, написано: «Мистер Майкл», и все. Тех лет документы вообще — половину сожгли, как ее Величество скончалась, не след такое хранить было, — он усмехнулся, а половину — разбирают еще, концов не найдешь. Ну, вроде тем годом присылали почту, там он еще пока.

— Чем занимается-то? — поинтересовалась Мэри, разглядывая весеннее небо.

— Священник он, англиканский, ну, как ты мне рассказывала, на Москве у вас тоже такой был, — ответил Матвей.

— Да, — женщина кивнула, — мы через него донесения передавали на корабли. Все сделаю, дядя Мэтью, — она улыбнулась, — спасибо, что помогли нам.

Мэри поцеловала Матвея в щеку и тот ворчливо сказал: «Дом-то ваш, в Копенгагене, хороший? А то я и не был никогда у вас, а мне там жить теперь».

— Очень, — рассмеялась племянница, и гавань там рядом. Будете ходить, пиво пить, а Машенька пусть чаек кормит.

— Ну, пойдем прощаться, — вздохнул мужчина, — до Ладоги путь неблизкий.

Матвей поманил к себе Федора и строго, шепотом сказал: «А ты к Лизавете загляни, как в Ярославль возвращаться будешь, не оставляй ее надолго с детьми-то, одну. И осторожней будь, коли казнят тебя, али еще что — Лизавета с тремя детьми на руках останется, куда ей деваться?».

Федор улыбнулся: «Да не казнят, Матвей Федорович, мы уж все обделаем, как надо, Василий Иванович на престол сядет, и заживем спокойно».

— Ну-ну, — только и ответил Матвей, подставив лицо яркому солнцу. «Весна-то пришла, Михайло, — он улыбнулся и взял маленькую руку дочери: «Весна, Машенька».

— Т-тепло, п-папа, — тихо ответила женщина. «Т-тепло».

Волк перегнулся в седле, и, пожимая Федору руку, едва слышно шепнул: «А ты помни, шурин, что я тебе в подвале сказал, не забывай».

— Ладно, — буркнул, покраснев мужчина и обернулся к сестре: «Поехали уже, может, на Двину доберемся, и лед к тому времени сойдет, лодку возьмем».

— Счастливого пути, Марья Петровна, — Волк внезапно склонился над ее рукой. «А с тобой, Энни, мы на Темзе покатаемся, — добавил он, смеясь. «Кузина твоя, Белла, уж должна в Лондоне быть к тому времени, ей тринадцатый год, подружитесь».

Мэри перекрестила их и, смеясь, велела: «На рожон там не лезьте, поняли?».

— Вы тако же, — улыбнулся Матвей и пришпорил своего коня.

Волк посмотрел вслед трем всадникам, что поехали по дороге, ведущей на север, и тихо спросил: «Все хорошо с ними будет, Матвей Федорович?»

— Марье пальца в рот не клади, — тихо присвистнул Матвей, оглянувшись на Машеньку, — та ехала медленно, рассматривая ветви деревьев вокруг. «Так что ты за нее, Михайло, не беспокойся, — она тебя в Лондоне первая встретит».

Волк еще раз оглянулся — но на дороге уже никого не было. Темный, глухой лес стоял стеной, где-то тоскливо, низко кричала птица, и Волк, поежившись, крепче взялся за поводья.

Высокий, широкоплечий человек в черном, потрепанном камзоле шагнул в лодку и, завернувшись в толстый плащ, — который день беспрерывно лил еще холодный, весенний дождь, велел на ломаном, с акцентом, русском: «К фактории».

Он обернулся на корабль, и, усмехнувшись, незаметно погладил тяжелый, кожаный мешочек с золотом, что был спрятан под плащом.

Двина, — серая, огромная, топорщилась под южным ветром, в лодку плескали речные волны, в тумане были видны очертания деревянного острога на холме, и низкие здания складов под откосом.

Корабли стояли бесконечной, уходящей вдаль стеной, разноцветные штандарты мокли под дождем, и Майкл Кроу, вдохнув запах реки, невольно улыбнулся: «Очень хорошо, что царь велел не препятствовать въезду и выезду иностранцев. Тут сейчас такая толкотня, что можно свободно исчезнуть. Последние деньги я получил, пора отправляться восвояси».

Он ловко соскочил на деревянную пристань, и пошел наверх, к пристроенной сбоку фактории бревенчатой церкви.

— Слышал, вы уезжаете, мистер Майкл, — остановил его знакомый голландский капитан.

«Очень жаль, как же мы теперь без священника? Еще, говорят, у нового царя жена будет католичка, наедут сюда прелаты из Рима, как будто нам в Европе их не хватает, — голландец закурил, облокотившись о сырые перила причала.

— Приедет кто-нибудь, — успокоил его Майкл. «Сами же слышали — царь разрешил свободно путешествовать, никогда такого тут не было, так что — приедет. Из Германии, может быть, кто-то из пасторов соберется. Ну, или из Англии, как я».

— А вы домой? — улыбнулся голландец. «В Лондон?».

— Обратно на Яву, — коротко ответил Майкл, и, поклонившись, пошел дальше.

— Хороший человек, — пробормотал голландец, глядя ему вслед. «Только к себе уж очень строг, ну, для пастора это как раз — правильно».

Майкл зашел в факторию, и, повернув налево, пройдя в жилую половину, опустил засов на дверь своей комнаты — маленькой, узкой, блистающей чистотой. На столе лежала Библия женевского издания, над простой лавкой, где он спал — красовался деревянный крест.

Мужчина опустился на колени, и, достав кинжал, подцепив половицу — открыл тайник.

Порывшись в шкатулке с письмами, он нашел то, что было ему нужно.

«К следующему лету будь в том месте, которое мы обсуждали, — читал Майкл. «Капитан Ньюпорт ведет туда три корабля из Лондона, с более чем сотней колонистов. Учитывая твой финансовый вклад, ты, конечно, будешь членом совета, который будет руководить поселением, и принимать все решения.

Одновременно со строительством форта мы заложим церковь, так что у тебя сразу появится место для служб. Разумеется, ни одного католика в колонии мы не допустим, более того, чтобы не рисковать, — испанцы все-таки довольно близко, — совет вынесет решение прочитывать все письма поселенцев, прежде чем отправить их в Англию. Желаю тебе счастливой дороги, мой дорогой преподобный отец».

Майкл убрал письмо и, потрещав пальцами, сказал себе: «Может, все-таки, заехать в Лондон? Нет, нет, — он покачал головой, — рисковать нельзя. Потерплю, сначала — папин клад, потом — братец Ник, а уж потом — приеду и заберу все, что мне причитается.

Он встал, и, налив себе воды из кувшина, посмотрел на туман, затянувший противоположный берег Двины.

— Жаль, что не удалось прочитать завещание младшего Кроу, — задумчиво проговорил Майкл.

«Там сын и две дочери, это я помню, остальных эта шлюха в подоле принесла, вряд ли дядя Питер стал оставлять им деньги. Ну и прекрасно, избавимся от сына, женимся на дочери, и тогда все будет, как надо, — мужчина рассмеялся, и, устроившись за столом, придвинув к себе чернильницу с пером, углубился в подсчеты.

Невысокий мужичок в промокшем от дождя армяке, выпрыгнув на глинистый берег, сказал светловолосому мальчишке: «Ну, вылезай, это Новые Холмогоры».

Энни помогла матери вытащить лодку, и зачарованно посмотрев вдаль, ахнула: «Сколько кораблей!»

— Это ты лондонский порт не видела, — рассмеялась Мэри, и, похлопав себя по карманам, подумала:

— Один кинжал, и все. Пистолет еще есть, а вот пороха в лесах — неоткуда взять. Ну, ничего, не голодали, рыбы в реках было — хоть по колено в ней ходи. И правильно я сделала, что Федора к Лизе отпустила — он сейчас воевать пойдет, мало ли что случится еще. Да и глаза у него грустные были, видно, тосковал по ней. А Ксения Борисовна, — Мэри мысленно усмехнулась, — пусть там хоша на стены лезет, не получилось у нее, и, слава Богу».

Энни наклонилась, и, потрогав воду, поежилась: «Холодная еще! А ты тут была, мамочка?

Мы же, я помню, через Ригу на Москву-то ехали».

Мать погладила ее льняные, уже начинающие отрастать волосы: «Совсем маленькой девочкой еще, как нас батюшка мой покойный сюда привез.

— А вода, — женщина рассмеялась, — так ты привыкнуть должна была, мы ж каждый день в реке плавали, еще и с утра. Ну, ничего, в Лондон приедем, там, у бабушки ванна особая, в Париже сделанная, медная с львиными головами. И купальная комната отдельная».

Энни открыла рот и робко спросила: «А бань нет, ну, в Лондоне? Папа рассказывал — в Стамбуле есть, и в Москве тоже были».

— Нет, — вздохнула Мэри. «Ну, пошли!»

Она поправила заячий треух и решительно зашагала вниз по течению реки — туда, где в серой мороси виднелись высокие, стройные мачты.

Майкл поднял голову — в дверь кто-то решительно, громко стучал. Он убрал записи в шкатулку, и, заперев ее, поднявшись, — откинул засов.

— Здравствуйте, — сказал по-русски невысокий, синеглазый паренек в грязном армяке и шароварах. «Можно зайти?».

Майкл кивнул, и паренек шагнул через порог, ведя за собой маленького, худого, белобрысого мальчишку.

Гость стащил старую, потрепанную шапку, опустил засов, и, смотря на Майкла снизу вверх, задрав голову, продолжил по-английски:

— Меня зовут леди Мэри Пули, я вдова сэра Роберта Пули, он был убит прошлым летом вместе с царевичем Федором. Эта моя дочь Энни, — она подтолкнула мальчишку вперед, и тот поклонился. «Мы бежали из Горицкой обители, нам надо добраться до Лондона».

— Вы садитесь, пожалуйста, леди Мэри, — поклонился священник. «И давайте я поесть принесу, вы же проголодались, наверняка. Меня зовут Майкл Кроу, рад встрече с вами».

Лазоревые, большие глаза распахнулись и Мэри, удивленно, проговорила:

— Кузен Майкл! Я только слышала о вас, Господи, вот где довелось встретиться! Я Мэри Кроу, в девичестве, дочь миссис Марты, и вашего дяди, Питера Кроу. Вы ведь знаете, что ваш брат пропал без вести, да? И что Мирьям обручилась? И что Белла жива, нашли ее?

«Очень хорошо, — подумал Майкл.

— Братец пропал, а эту сучку, я смотрю, подобрал кто-то, не побрезговал. Ну, с ней, и с сестрой ее, отродьем шлюхи, я разберусь, попозже. А пока — леди Мэри, и точно — я избранник Господень, сама ко мне пришла, не надо теперь никуда ездить. И дочка у нее, все, как надо, как по заказу.

— Во-первых, — мягко сказал Майкл, — я сейчас принесу еды и еще одну лавку — вы с Энни будете жить здесь, кузина Мэри.

— А как же вы, — запротестовала женщина. «Куда вы…

— Я тут пять лет, — улыбнулся священник, — найду, где переночевать. Сейчас я вас устрою, вы пообедаете, и все мне расскажете, ладно? А потом будете отдыхать.

Мэри взглянула в лазоревые, красивые глаза двоюродного брата и вдруг, тяжело, облегченно вздохнула, привалившись к бревенчатой стене, прижав к себе дочь: «Я так рада, так рада, что вас встретила, кузен Майкл».

— Я тоже, — он присел поодаль и погладил по голове Энни:

— А ты тем более должна лечь и выспаться, милая моя, вы с мамой обе устали. И ни о чем больше не волнуйтесь, — он взглянул на Мэри, — я все устрою. Для этого я здесь, — он улыбнулся и вдруг поднес к губам маленькую, с мозолями от весел, руку Мэри: «Я сделаю все, что потребуется, кузина, и даже больше».

Когда он ушел, Энни восторженно спросила:

— Это сын дяди Стивена, ну, Ворона, да? Там же их двое братьев было, ты говорила, один моряк, а второй — священник, он еще в Женеве жил. Какой красивый! А отец его тоже такой был?

— Я отца его и не видела, ни разу, — вздохнула Мэри.

— Как он в Лондон приезжал, Мирьям привозил — мы с Полли в имении у друга матушки охотились, мы с твоим папой уже обручились тогда. И кузена Ника я не встречала — он в океане пропал, еще пять лет назад. Теперь уж и не найдется, наверное.

— Я бы хотела помолиться за папу, ну, раз тут церковь наша есть, — твердо сказала Энни, и обведя глазами комнату, заметила: «Уютно тут как, просто, а уютно».

Когда Майкл вернулся, девочка уже спала, положив голову на колени матери.

Мужчина наклонился, и, ласково взяв ее на руки, — Энни даже не пошевелилась, — шепнул:

— Давайте ее устроим, пусть отдыхает, а вы поедите, и все мне расскажете. Потом я вам воды горячей принесу, и одежду чистую, — он чуть покраснел, и посмотрел куда-то в сторону, — и спите, тоже, пожалуйста, кузина Мэри.

Женщина посмотрела на дочь, что, свернувшись в клубочек, сопела, положив голову на подушку, укрытая плащом Майкла, и вдруг, тихо, сказала: «Я вам так благодарна, мы ведь одни сюда добирались. Моему старшему брату, Теодору..

— Я его помню, — улыбнулся Майкл, — мы с ним водяную мельницу в усадьбе строили, на ручье.

— Ну вот, ему к жене надо было вернуться, — женщина стала накрывать на стол, и Майкл остановил ее: «Я сам, кузина Мэри. Вы моя гостья, пожалуйста, не надо».

Она посмотрела на его руки и подумала: «И, правда, красавец какой. Мама говорила — красивее отца и сэра Стивена она мужчин и не видела. И высокий, — шесть футов два дюйма, наверное, а то и выше».

— Ну вот, — сказал Майкл, наливая ей вина, — я сам не пью, а вы, выпейте, пожалуйста, кузина.

Это хорошее, французское, у нового царя, — он чуть усмехнулся, — дорогие вкусы, говорят, он уже дополнительные налоги ввел, чтобы покрывать свои расходы. Еще и свадьба его предстоит, на Москве уже сейчас от поляков не протолкнуться, а приедет еще больше.

Мэри выпила, и с удивлением заметила:

— И, правда, отличное. Дяде Мэтью, — она рассмеялась, — понравилось бы. Он в Копенгаген поехал, с дочкой своей, теперь там жить будет. А кузина Тео умерла, родами, прошлой осенью. Она ведь мать Беллы, сестры вашей.

Он вспомнил высокую, темноволосую, зеленоглазую девочку, что играла с ним и Николасом и подумал: «Ну, конечно, шлюха. Дорогой папа, я смотрю, до конца дней своих ни одной юбки не пропускал, троюродную племянницу в свою постель уложил, развратник».

— Очень жаль, — тихо сказал Майкл, вслух. «Давайте я за них помолюсь — за кузину Тео, за мужа вашего покойного».

— Мы ведь даже не знаем, где могила сэра Роберта, — горько, глядя на вечерний, густой туман, что поднимался над рекой, отозвалась Мэри. «Энни, бедной, так тяжело, она ведь ребенок еще…

— Вам ведь тоже, — ласково ответил Майкл.

Мэри вдруг, кусая губы, сжав пальцы, отвернулась.

— Вы поплачьте, — Майкл взял ее за руку. «Я помню, как наша матушка умерла, — вы ведь в ту ночь родились, — мы с Ником плакали, сильно. Нам ведь тогда шесть лет было. И потом, у папы, на «Святой Марии», тоже плакали — каждую ночь».

— Но ведь он рядом с вами был, — вздохнула Мэри. «Я тоже, — Энни утешаю, но ведь отца ей уже не вернешь…»

— Рядом, — едва слышно произнес Майкл, вспоминая узкий, темный чулан при камбузе, где спали они с братом. «Да, рядом, кузина Мэри».

Она вдруг прижалась лицом к его плечу и сдавленно сказала: «Простите. Я сейчас. Так иногда одиноко…

Майкл погладил короткие, белокурые, мягкие волосы, — от нее пахло дымом, лесом, речной водой, и нежно ответил: «Я тут, кузина Мэри. Я с вами, я рядом».

Мужчина услышал короткие, сдавленные рыдания и холодно подумал:

— Нет, она в постель прямо сейчас не ляжет, я же вижу, не из таких, осторожная. А было бы хорошо, конечно, тем более, если она бы забеременела. Сыновья мне нужны. Ладно, где у нас тут можно повенчаться, поблизости? В Тромсе, да. Вот там и повенчаемся.

— А потом, — сразу в Лондон, — он едва удержался, чтобы не рассмеяться. «К маме под крыло, так сказать. Лондона, ты у меня, дорогая, до конца дней своих не увидишь, обещаю. Девке этой ее, Энни, наверняка какое-то наследство после отца осталось. Тоже славно, пригодится».

Он достал платок и вложил его в тонкие пальцы. Мэри вытерла лицо и улыбнулась:

«Спасибо вам, кузен Майкл, извините меня».

— Ну что вы, — он поцеловал ее руку и поднялся: «Вы ешьте, а я пока воды принесу. И ни о чем больше не думайте, кузина Мэри, все будет хорошо».

Женщина проводила взглядом прямую спину, широкие, мощные плечи и сказала, глядя на спокойное, милое, сонное лицо дочери: «Все будет хорошо, Энни, милая. Все закончилось, теперь все будет хорошо».

— А почему вы не женаты, преподобный отец? — Энни подняла голову, посмотрев на Майкла, и тут же, покраснев, сказала: «Простите, я не должна была…»

Они стояли на берегу Двины и Майкл, глядя на темную полоску леса напротив, мягко ответил: «Ничего страшного, милая. А я, — он улыбнулся, — ну, вот, не встретил пока той, с кем хотел бы повенчаться и жить вместе, до конца дней наших».

— Мне теперь так хорошо, так спокойно, — после недолгого молчания сказала девочка.

«Спасибо, что мы за душу, папы помолились. В их церквях, — Энни презрительно сморщила нос, — шумно, золота много, иконы эти. Я там не могла ничего делать, неуютно было. А у вас — уютно.

— Умница, — усмехаясь про себя, подумал Майкл. «А, как доберемся до земли обетованной, — тебе еще уютнее станет. А если откроешь рот, то отведаешь от Писания, сказано же: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его». Дочь тоже, разумеется, и еще строже — женщина должна с детства научиться покорности и молчанию».

— Они же язычники, — вздохнув, ответил священник. «Как католики, только еще хуже. Ты же читала Библию, милая…

Энни кивнула и тихо проговорила: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им».

— Конечно, — Майкл погладил ее по голове. «Это ведь Десять Заповедей, а они, — он указал на купол церкви ниже по течению реки, у острога, — их нарушают. Разве так должны себя вести христиане?

Энни помотала головой и вдруг сказала: «А можно мы еще помолимся? Ну, если у вас есть время, конечно, преподобный отец…

— Просто дядя Майкл, милая моя девочка, — улыбнулся он. «Я все-таки твой родственник, хоть и дальний. И помни — у священника нет своего времени, оно принадлежит прихожанам. Ну, вот вам, например. Пойдем, — он взял ее за руку, — уже и обедать пора. А на следующей неделе мы уезжаем, я вас с мамой довезу до Лондона и там расстанемся».

— А вы куда? — удивленно спросила Энни, когда они шли по берегу реки вниз, к складам и пристани.

— В Новый Свет, — вздохнув, ответил Майкл. «Там основывают первую английскую колонию, буду там священником, ну, и туземцам стану проповедовать. Я ведь уже трудился миссионером, на Яве, в джунглях».

— И вам не страшно? — восхищенно спросила Энни. «Там же опасно, наверное! Как вы там будете, один?

Майкл посмотрел на яркое, теплое солнце, и, услышав крики чаек, вдруг нагнулся и поцеловал белокурый затылок: «Ну, я столько лет один, милая, привык уже. Ничего, справлюсь».

Энни вздохнула и еще крепче взяла его большую руку.

— Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, — усмехнулся про себя Майкл. «Все правильно, еще несколько раз с ней помолимся, и она сама уложит мать мне в постель. А кузина моя, сразу видно, ради дочери все, что угодно сделает. Вот и прекрасно.

— Если хочешь, — ласково сказал мужчина, когда они уже подходили к фактории, — мы с тобой можем посидеть, позаниматься. Мама пусть отдыхает, а я могу проверить, как ты пишешь, подиктовать тебе. Я ведь знаю и французский, и немецкий, не только русский.

— Никогда в жизни слова по-русски больше не скажу, — неожиданно зло проговорила Энни.

«Они папу убили, и вообще — я хочу уехать отсюда, как можно быстрее». Она помолчала и добавила: «Позанимайтесь, конечно, дядя Майкл, я буду очень вам благодарна».

Мужчина улыбнулся, и, постучав в дверь своей комнаты, подождав, пока Мэри откинет засов, весело сказал: «Смотрите, кузина, верба! Мы вам букет принесли, в Англии они так рано не цветут».

Мэри потрогала серые, пушистые сережки и, подняв глаза, тихо сказала: «Спасибо, кузен Майкл. А на стол я накрыла уже, руки мойте, и садитесь за трапезу».

— Глаза всех к Тебе устремлены, и Ты даешь им пищу вовремя. Ты открываешь руку Свою и щедро насыщаешь все живое, — сказал Майкл, склонив голову, и Энни, взяв мать за руку, тихо проговорила: «Аминь».

Мэри стояла на откосе холма, сняв шапку, чувствуя, как западный, влажный ветер ерошит ее короткие волосы. Энни прижалась к ней сзади, и, обняв мать за талию, грустно сказала: «А дядя Майкл в Новый Свет едет, совсем один! Он мне рассказывал о джунглях на Яве, туда же дедушка Виллем ходит да, ну, за пряностями для дяди Питера?»

Мэри кивнула и посмотрела на детские, маленькие ладошки дочери.

— Мы с Полли сиротами в пять лет остались, — вдруг, пронзительно подумала женщина, — я ведь батюшку помню, он такой добрый был. И кузен Майкл тоже добрый, все нам отдал, за проезд заплатил — тут ведь сейчас никого из наших капитанов нет, только чужие, а ждать корабля Московской компании — опасно, нас уже и ищут, наверное.

— До Тромсе доберемся, потом до Бергена, а там уже и Лондон неподалеку. И потом, — она чуть слышно вздохнула, — всю жизнь одной, одной. Я-то ладно, а вот бедная Энни, так хочется, чтобы она счастлива была».

Энни потянула ее за руку, и сказала: «Ты садись, мамочка, а я к тебе прижмусь, можно?».

Мэри поцеловала мягкие, льняные волосы девочки и, вздохнув, спросила: «Ну, как ваши занятия с дядей Майклом?»

— Очень хорошо, — Энни подняла серьезные, серые глаза. «Он так много знает, такой терпеливый, всегда все объясняет и на ошибки совсем не сердится. И ты ему нравишься, — решительно закончила девочка.

— Ерунда какая, — сварливо отозвалась Мэри, глядя на нежный, розовато-лиловый закат. «Мы просто родственники, вот и все. Ну как с дядей Майклом, который муж тети Тео покойной».

— Ему ты тоже нравилась, — Энни улыбнулась и Мэри, на мгновение, закрыла глаза: «Как на Роберта похожа, Господи, девочка моя…». Дочь потерлась головой о руку матери и таинственно продолжила: «Я все вижу, ты не думай. Этот дядя Майкл тоже на тебя смотрит — ну, так, чтобы ты не заметила. Выходи за него замуж, — Энни поднялась и обняла мать — сильно.

Мэри поцеловала ее в щеку и рассмеялась: «Нельзя выходить замуж просто так, надо, чтобы люди любили друг друга, ну, как мы с твоим папой, храни Господь его душу».

Энни сорвала травинку и небрежно проговорила, зажав ее в зубах: «Если бы он тебя не любил, он бы на тебя так не смотрел. А я хочу, чтобы у меня был отец, вот, — он вскочила, и, нахлобучив шапку, засунув руки в карманы шаровар, направилась вверх по склону — к фактории.

Мэри опустила голову в руки, и, вздохнув, сказала себе: «Ты-то ведь на него тоже смотришь, дорогая моя. Смотришь. И взгляды ты эти видела. Господи, может, и вправду — осесть в Англии, в деревне, пироги печь, детей рожать? И матушка рада будет — он ведь семья, сын сэра Стивена».

Женщина поднялась, и, посмотрев через плечо на золотящиеся под заходящим солнцем паруса кораблей, твердо сказала: «Ну, так тому и быть».

В комнате, на аккуратно прибранном столе горели свечи. «Вы посидите со мной, кузен Майкл, — тихо попросила Мэри. «Мне так неудобно — мы тут живем, а вы на кораблях ночуете, или там, — она махнула рукой, — на складе. Там же даже прилечь, как следует негде».

— Я, когда на Яве жил, — Майкл легко, красиво улыбнулся, — в джунглях на земле спал. И сейчас, в Новом Свете, тоже, наверняка, придется, ну, когда к туземцам буду ездить, проповедовать.

— И вы не боитесь, — женщина села на лавку, и, отпив вина, повторила, глядя на спящую дочь:

«Не боитесь».

— Господь меня защитит, — Майкл наклонился над Энни, и, укрыв ее поплотнее, перекрестив, сказал: «Спокойной ночи, кузина Мэри, отдыхайте».

— И вам никогда не бывает одиноко? — лазоревые глаза смотрели на него в неверном, трепещущем огне свечей. «У вас же нет семьи, кузен Майкл».

— Конечно, одиноко, — он склонился над ее рукой. «Ну да такая у меня стезя, я сам себе ее выбрал, вряд ли найдется та, кто захочет ее со мной разделить».

— А если бы нашлась? — спросила Мэри, чувствуя прикосновение его губ. «Какие волосы красивые, — подумала она, — словно темный каштан. А на концах — золотом играют».

— Если бы нашлась, — он вздохнул, так и не поднимая глаз, — я сделал бы все, чтобы она была счастлива. Все, что в моих силах, кузина Мэри, и больше того. Всегда, всю мою жизнь.

— Так сделайте, кузен Майкл, — она положила руку на его волосы и чуть погладила. «Я, — Мэри прервалась на мгновение, — я буду очень рада. И Энни вас любит…

Мужчина еще раз поцеловал ее руку, и, распрямившись, смотря в ее глаза, ответил:

— Нет, кузина Мэри. Я не могу, не имею права. Я ведь еду в Новый Свет. Как бы я вас не любил, — а, Господь мой свидетель, я люблю вас более самой жизни своей, — я не должен подвергать вас и Энни опасности. Я довезу вас до Лондона, передам миссис Марте, и там простимся.

— А вы? — она потянулась к нему. «Что станет с вами, кузен Майкл?»

— А я буду исполнять свой долг пастыря, кузина Мэри. Ну, и молиться о том, чтобы вы и Энни, были счастливы, конечно — до конца моих дней, — он улыбнулся, и, поклонившись, сказав:

«Доброй ночи», — вышел из комнаты.

Мэри прислонилась к бревенчатой стене и тихо проговорила, глядя на белокурые волосы Энни, прикрытые черным плащом: «Ну, уж нет, дорогой мой Майкл, никуда ты без нас не поедешь, не будь я Мэри Кроу».

Майкл поднялся на палубу рыбацкой шхуны и, увидев Мэри с Энни, улыбнулся:

— Ну вот, сегодня вечером отходим в Тромсе. Я за все расплатился, кузина Мэри, — добавил он, видя, как женщина открыла рот, — не беспокойтесь. И от Тромсе до Лондона — я тоже вас довезу, конечно. Вы извините, — он развел руками, — каюта тут маленькая, но идти недолго, ветер сейчас как раз хороший. А в Тромсе пересядем на большой корабль.

— А вы где будете, кузен Майкл? — вздохнула женщина.

— В трюме, — он рассмеялся. «Вещи мои уже там, так, что нас ничто не задерживает, кузина Мэри. Ну, поедемте, — он посмотрел на берег, — я сегодня последнюю обедню служу, прихожан много будет, неудобно их задерживать. Жаль, что вам нельзя прийти, могут внимание обратить, еще донесет кто-нибудь местному воеводе, что я незнакомцев прячу.

Когда они уже сидели в лодке, Энни дернула мать за рукав армяка и строго шепнула: «Давай я с ним поговорю!»

Мэри погладила дочь по голове и только вздохнула, глядя на широкую, в черном плаще спину священника.

Энни опустила руку в холодную воду Двины и посмотрела на запад. «Новый Свет, — подумала девочка. «Как интересно! И дядя Майкл такой добрый, заботливый, вот если бы он стал мне отцом. И у меня были бы братья, и сестры тоже, как у всех».

Лодка лавировала между стоящими в фарватере кораблями, и Мэри, погладив дочь по голове, тихо спросила: «А ты уверена?»

Энни только решительно тряхнула льняной головой, и крепко сжала руку матери. «Я помолюсь, — едва слышно ответила она. «Помолюсь, чтобы у вас с дядей Майклом было все хорошо, мамочка».

Мэри присела на бревно, что валялось у подножия холма. Рядом тлел костер, Двина топорщилась под сильным ветром и женщина подумала: «И вправду, хорошо будет идти».

Энни слонялась по берегу, кидая в мелкую воду какие-то палочки. «Надо будет в Тромсе платьев пошить, — вздохнула женщина, — хотя там, конечно, шелка не найдешь. Ну и не надо, мы же на корабле будем, простая шерсть и лен подойдут».

— И все равно, — вдруг, упрямо, сказала Энни, — ты же смелая, мамочка. И папа, наверное, не хотел бы, чтобы ты одна осталась. Почему ты боишься?

— Я не боюсь, доченька, — Мэри тоже взяла палку и стала что-то чертить на влажном песке.

«Дядя Майкл не хочет везти нас туда, где опасно, вот и все».

— Чушь, — Энни цыкнула выпавшим зубом. «Он мне говорил — там будет форт, как тут — она показала на деревянные стены острога. «Пушки, оружие, корабли. Чего там бояться?».

Девочка вздохнула, и, повернувшись к склону холма, помахала рукой: «Дядя Майкл!»

— Ну, вот и я, — он нагнулся и поцеловал Энни в лоб. «Готовы отплывать? Стойте-ка! — Майкл посмотрел на реку. «Что это там?»

— Человек за бортом, — донеслось с голландского барка, что стоял неподалеку. «Человек за бортом!»

— Подержи-ка, — велел Майкл Энни, быстро снимая плащ и расстегивая камзол. Он скинул сапоги, и через мгновение темная голова пропала за серыми волнами Двины.

— Холодно же, — отчаянно проговорила Энни.

— И течение тут сильное, — Мэри вскочила с бревна. «Господи, а если утонет, — подумала женщина, и зашептала: «Ну, пусть только вернется, пожалуйста, пусть вернется!»

— Смотри, мамочка, — сказала Энни, — там все в порядке, с барка трап сбросили.

Майкл выбрался на берег и улыбнулся: «С мачты матрос упал, не волнуйтесь, я вовремя подплыл. Сейчас его там обогреют, разотрут — все будет в порядке».

— Вы очень хорошо плаваете, — открыв рот, глядя на него снизу вверх, проговорила девочка.

— Я же вырос на корабле, — улыбнулся Майкл и протянул руку за камзолом.

— Ну, уж нет, — преградила ему путь Мэри. «Энни, беги в факторию, попроси у них водки».

— Я не пью, — стуча зубами, запротестовал мужчина.

— А сейчас — выпьете, кузен Майкл, — Мэри подтолкнула его в сторону костра и стала бросать в тлеющий огонь плавник. «И вообще, — велела женщина, — снимайте рубашку, я вас разотру.

Еще не хватало, чтобы вы заболели».

Энни вылила водку матери в ладони и робко сказала: «Я тогда рубашку вашу подержу, дядя Майкл, она у огня быстро высохнет».

— Как удачно, — рассмеялся про себя священник. «А у нее ловкие руки, ничего не скажешь.

Мне-то все равно — он на мгновение закрыл глаза, и глубоко вздохнул, — дорогой папа нас в Плимуте зимой в воду загонял. Терпи, Майкл, терпи, нельзя ее сейчас спугнуть».

— А теперь выпейте, — скомандовала Мэри, — и завернитесь в плащ. А ты, Энни, — она посмотрела на дочь, — возьми мой армяк, и ложись, зеваешь уже. Сейчас дядя Майкл согреется и отправимся на корабль.

— Идите-ка сюда, кузина Мэри, — велел Майкл, глядя на то, как она укрывает дочь армяком.

«Вам ведь сейчас холодно будет, — он приподнял полу плаща.

Ее сердце, — почувствовал Майкл, — билось неровно, прерывисто, и в белесом свете северного вечера, он увидел, как покраснели щеки женщины.

— Я ведь не белоручка, кузен Майкл, — вздохнула Мэри, — я и врачевать могу, я травы хорошо знаю, пока жили на Москве, — научилась. Да и вообще — я трудностей не боюсь, вы не думайте.

— Я не могу себе позволить…, - начал он и замер — Мэри подняла голову и поцеловала его в губы.

— Можете, кузен Майкл, — серьезно, глядя на него лазоревыми глазами, сказала женщина.

«Ну, — сказал себе Майкл, — лет пять она у меня проживет. Опять же девка, как раз ей четырнадцать будет, можно жениться. Пусть родит пару здоровых сыновей, а потом я ее похороню. Не жалко».

Он тихо, нежно провел пальцами по щеке женщины, и, помолчав, ответил: «Я должен тебе кое-что рассказать, милая. Может быть, ты потом не захочешь…, - он глубоко вздохнул и посмотрел куда-то в сторону.

— Но ведь тебе, — выслушав его, удивилась Мэри, — уже..

— Тридцать пять осенью, да, — Майкл покраснел. «Ну что же делать, любовь моя, я ведь священник, я не могу так, как обычные мужчины…Я боюсь, что тебе не понравится, — он еще сильнее покраснел и замолчал.

Мэри положила палец на его губы, и, потянувшись, поцеловала каштановые волосы на виске. «Все будет хорошо, милый, — твердо сказала она. «А ты, ты должен выслушать меня, — о том, что было в Москве, после того, как убили моего мужа».

«Еще одна шлюха, — холодно подумал Майкл, гладя ее по голове, утешая, целуя ее руки.

«Что мать — под всей Европой полежала, что дочь. Ну, ничего, я это из нее выбью, она у меня станет, как шелковая — будет молчать, рожать детей и вести хозяйство. А кинжал с пистолетом я у нее заберу, — как только обвенчаемся».

— Любимая, — Майкл прижал ее к себе, — ну не надо, не надо об этом вспоминать. Мы начинаем новую жизнь, и в ней все, все, будет хорошо, обещаю тебе».

Мэри кивнула, и, положив голову ему на плечо, посмотрев на спящую Энни, сказала: «Я так счастлива, Майкл, так счастлива! И в Лондон не надо заезжать, раз тебя ждут в Новом Свете, — можно прямо туда поплыть. А матушке я из Тромсе напишу, чтобы она знала, где мы и не волновалась».

— Напиши, — подумал Майкл, помогая ей зайти в лодку, устраивая спящую Энни на коленях у матери, — напиши, дорогая. А я отправлю письма.

Он едва не рассмеялся вслух, и, нежно поцеловав Мэри, сев на весла, сказал:

— Ну, любимая, я уже хочу поскорее оказаться в Тромсе. Я ведь священник, договорюсь, нам не надо будет ждать три недели. И платьев вы с Энни сможете купить, чтобы все было, как надо.

Мэри погладила белокурые волосы дочери и шепнула: «Ну вот, милая, теперь у тебя есть отец!»

Шхуна снялась с якоря и вскоре пропала в густом, вечернем тумане, скрывающем устье Двины.

Эпилог

Тромсе, апрель 1606 года

Энни оправила простой, серого льна чепец и, взглянув на подол платья, — из грубой, коричневой шерсти, подумала:

— Вот, правильно апостол Павел говорит: «Чтобы также и жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом». И папа Майкл тоже — всегда так скромно одевается.

Мэри постучала в дверь их комнаты — единственной в крохотной таверне, что стояла прямо у пристани, и ласково спросила: «Готова?».

Энни кивнула и, повернувшись, восхищенно сказала: «Ты такая красивая, мамочка!»

Мэри улыбнулась и поцеловала дочь: «Каждая женщина в день своей свадьбы — самая красивая на свете, дорогая моя. Ты тоже будешь — самая красивая!». Женщина потрогала крохотный, с изумрудами крестик, что висел у нее на шее, и, подойдя к распахнутым ставням, посмотрела на гавань.

Их корабль, — такая же рыбацкая шхуна, только чуть побольше, — чуть покачивалась у причала.

— Отсюда — в Исландию, в Хабнарфьюдор, — вспомнила Мэри, — а потом уже — в Новый Свет, в Сент-Джонс, и потом — на юг, в эту новую колонию. Жалко, что Полли не увижу, она уже на пути в Лондон, наверное, ну да письма дойдут, Майкл как раз пошел договариваться с капитаном того барка, что в Берген плывет. А мы сегодня уже и отплываем, получается, брачная ночь уже на корабле будет, — женщина почувствовала, что краснеет.

— Ты не волнуйся, мамочка, — ласково сказала Энни, незаметно оказавшись у нее под боком, — все будет хорошо. А у меня появится братик, или сестричка?

— Даст Бог, появится, — Мэри наклонилась и поцеловала девочку в мягкую, гладкую щеку. «Ну, беги, жди нас в церкви».

Энни ускакала вниз по деревянной, узкой лестнице, и Мэри, высунувшись в окно, проводила ее взглядом. Снег уже таял, вдали было слышно блеяние овец, что паслись на склоне холма, и Мэри, вдохнув соленый воздух, улыбнулась:

— Какой городок маленький, церковь, десятка два домов, и гавань. И церковь — совсем простая, деревянная.

— Ну вот, — раздался с порога веселый голос Майкла, — все письма я отправил, видишь, тот барк, что сейчас выходит из гавани? В Бергене капитан их отнесет в контору Ганзейского союза, как ты и просила.

— Спасибо, — Мэри повернулась, и Майкл ласково сказал: «Какая же ты красавица!».

Женщина покраснела, и, потрогав ленты холщового чепца, ответила: «Тут ведь нет дорогих тканей, вот, эта синяя шерсть — самое лучшее, что у них было».

— И не надо ничего другого, — Майкл поцеловал розовые, теплые губы. «Все равно — для меня лучше тебя нет никого, любовь моя. Ну что, пойдем? — он подал ей руку.

— Письма, — усмехнулся он про себя, держа нежные, тонкие пальцы.

— Твои письма уже в море, дорогая, вернее, их обрывки. Плывут себе по течению. Очень, очень хорошо получилось. А этот крест она у меня снимет, сейчас не надо, конечно, потерплю, а потом — заставлю снять. Еще чего не хватало, — золотом себя украшать, как дикарка какая-то. Наденет простой, деревянный или железный. И кольцо такое же — медное.

У мамочки был медный крестик, да, а потом она его потеряла, бедная. Как раз весной той и потеряла, а потом — умерла».

— Ты задумался о чем-то? — тихо спросила Мэри.

— Вспомнил матушку, — вздохнул Майкл и женщина, погладив его руку, подумала: «Бедный. Он ведь тоже сирота, у меня хоть мама была, а он в шесть лет ее лишился. И брат его пропал.

Ну, ничего, теперь и у него есть семья, мы с Энни, да и еще дети у нас появятся».

— А ты покраснела, — шепнул ей Майкл, когда они уже подходили к церкви.

— Так, — Мэри опустила глаза, — волнуюсь все-таки.

— Не надо, любимая, — он поднес к губам маленькую руку. «Все будет хорошо. Я теперь с вами, и никогда вас не оставлю, никогда».

— Может, надо было выбросить кинжал и пистолет? — подумал Майкл, смотря на Энни, что махала им рукой. «Да нет, там, в Новом Свете пригодятся. Понятно, что в руки она их не получит, — еще чего не хватало».

— Ну, доченька, рада ты? — ласково спросил он девочку, беря ее за руку.

— Очень, папа Майкл! — девочка прижалась к нему, и Мэри улыбнулась про себя:

— Правильно. Энни счастлива. А что мне еще надо? И я тоже буду счастлива, он ведь такой заботливый, такой добрый. Матушка ведь вышла замуж за Виллема, и я тоже — проживу с Майклом душа в душу до старости, будем детей воспитывать, и любить друг друга.

Они зашли в скромную, деревянную церковь, и Майкл, глядя на распятие, взяв Мэри за руку — опустился на колени перед алтарем.

Энни зевнула, и, свернувшись в клубочек на узкой корабельной койке, сонно сказала: «Тут так уютно, мамочка! А когда мы приплывем в Исландию, мы на другой корабль пересядем?»

Мэри кивнула — она сидела рядом, держа дочь за руку. «Да, милая, оттуда уже пойдем в Новый Свет».

Шхуна шла ровно, дул хороший восточный ветер и Мэри вдруг подумала: «А я бы и сама могла к румпелю встать, тут парусов мало, справилась бы. Надо будет в Новом Свете лодку завести, Майкл ведь отличный моряк, сэр Стивен хорошо его обучил. Детям понравится в море выходить».

— А я уже сплю, — томно проговорила Энни, и, успев добавить: «Доброй ночи, мамочка!», — спокойно засопела носом. Мэри перекрестила ее, и, укрыв одеялом грубой шерсти, задула свечу в фонаре, что висел на переборке.

В их каюте было тепло, и Мэри, закрыв за собой дверь, нежно сказала: «Спит уже. Я тоже всегда хорошо спала на кораблях».

Муж поцеловал ей руку и, погладив по щеке, замявшись, проговорил: «Наверное, и нам тоже пора в постель, да?».

— Ты не волнуйся, — Мэри обняла его, потянувшись. «Я же здесь, я с тобой».

Она вдруг вспомнила свою брачную ночь и мысленно вздохнула: «Надо быть терпеливой.

Роберт ведь — не торопил меня. Спешить некуда».

— Ты помоги мне раздеться, пожалуйста, попросила Мэри. «Тут нет корсета, но все равно — она сняла чепец и тряхнула короткими, белокурыми волосами, лукаво улыбнувшись, — удобнее, когда это делает кто-то другой».

Оставшись в одной рубашке, она, было, потянула ее вверх, через голову, но муж остановил ее: «Не надо, — улыбнулся он, — так хорошо, так мне нравится».

— Ты тоже ложись, — попросила Мэри, устроившись на постели. «Ложись рядом со мной. Я все сделаю».

Он лежал, смотря на потолок каюты, гладя ее светлые волосы, и холодно думал: «Хорошо.

Этим она пусть занимается, запрещать не буду. Я смотрю, покойный муж ее обучил, не то, что моя сестричка, та-то ничего не умела. Интересно, кто ей не побрезговал, шлюхой. Ну, все, хватит, так она не забеременеет, а надо».

— Подними рубашку, пожалуйста, — попросил Майкл. «До пояса».

В свете свечи он увидел, как жена, закусив губу, сдерживает стон. «А груди-то и нет, — рассмеялся про себя Майкл, — но, я смотрю, одного ребенка выкормила, выкормит и других.

Что, милая, больно? Привыкай».

Койка размеренно скрипела, и он вдруг почувствовал руку жены между ними. «Не надо, милая, — спокойно попросил Майкл.

— Тогда ты…, - попыталась попросить Мэри, и он, закрыв ей рот поцелуем, мысленно усмехнулся: «Еще чего не хватало. Ты теперь жена, а не шлюха, забудь о своих развлечениях».

Мэри покорно лежала, раздвинув ноги, придерживая рубашку у пояса, слушая его тяжелое дыхание. Скрип убыстрился, муж замер, и она ощутила поток раскаленной влаги у себя внутри — долгий, казалось, бесконечный.

Он поцеловал ее в щеку: «Спасибо, любимая. Доброй ночи тебе».

— Очень хорошо, — подумал Майкл, зевая, устраиваясь на боку, обнимая жену.

— Так, как надо. Пока мы до Нового Света доберемся, она уже и понесет. Родит мне ребенка, потом — еще одного, а я за это время разберусь с остальной семейкой. Никуда она от меня не денется — у нее дочь, и будут еще дети. Да, прекрасное приобретение, поздравляю тебя, мой дорогой преподобный отец.

Мэри лежала, прижавшись щекой к ладони мужа. «Будет лучше, — сказала она себе. «Он просто стеснялся, у него же это в первый раз. Будет лучше, надо просто подождать, — она поцеловала его руку и тоже заснула, положив голову на широкое теплое плечо.

Корабль, подгоняемый ветром, шел вдаль — в бесконечный, чуть волнующийся простор ночного моря.

Часть четвертая

Москва, весна-лето 1606 года

Баба, что полоскала белье на мостках, распрямилась, и, окинув презрительным взглядом незнакомца, громко сказала: «Житья от этих поляков нет, что, бродите-то по всей Москве!»

Изысканно одетый, при сабле мужчина — невысокого роста, темноволосый, — заметно покраснел и заторопился дальше, по осклизлым доскам, что были положены у ручья.

— Хоша б ты себе голову сломал, — сочно пожелала ему вслед баба. «Сидел бы в Кремле, вона, опосля венчания царского там который день гудят, не просыхают». Она сплюнула и, подхватив плетеную корзину с бельем, пошла вверх, к Конюшенной слободе.

В нижнем зале кабака было прохладно и тихо. Мужчина кашлянул, остановившись на пороге, и увидел, как целовальник приоткрыл один глаз.

— Замкнуто, — на ломаном польском языке сказал целовальник. «К обеду откроемся, тогда приходи. К обеду! — медленно, раздельно повторил он, и, отвернувшись, стал протирать стойку какой-то тряпкой.

Рука тронула его за плечо, и целовальник, обернувшись, увидел светло-голубые, спокойные глаза мужчины.

— Письмо, — сказал поляк, протягивая сложенную грамотцу.

Целовальник что-то буркнул, и, развернув бумагу, бросив один взгляд на подпись — побледнел. «Вон, оно, значит, как, — медленно протянул он, читая ровные строки. «Жив, значит».

— Жив, — согласился поляк и, медленно, подбирая слова, попросил: «Можно присесть?».

Целовальник поднес грамоту к пламени свечи, и, бросив ее на пол, растоптал серые хлопья.

«Не след такое хранить-то, — усмехнулся он.

— А вы садитесь, пан Ян, садитесь, конечно. Я сейчас девчонку позову, она бойко, по-вашему, болтает, за год научилась уже. Девчонка моя, не беспокойтесь, — целовальник улыбнулся, — с ней и по тайности можно. Выпить хотите, закусить?

Поляк улыбнулся и, кивнув головой, закрыв глаза, — откинулся к бревенчатой стене кабака.

— Правильно, что я навстречу мистеру Мэтью в Копенгаген поехал, — подумал мужчина. «Я смотрю, Майкла тут помнят, ну, да ему эта пивная и должна была перейти. И вовремя я нашел эти документы, — он чуть усмехнулся, — про другого мистера Майкла. Пришел с ними к миссис Марте, как она из Картахены вернулась, тут-то она мне все и рассказала.

В Бергене Мэри никто не видел, а вот пастор в Тромсе оказался сговорчивым — копия свидетельства о венчании у меня теперь на руках. А вот куда они из Тромсе отплыли — никто не знает. В Новых Холмогорах мне сказали, что он на Яву собирался, но это вряд ли. Замел следы. Ничего, найдем».

Он, не открывая глаз, нашел на столе стопку, и, выпив водки, подавил зевок: «Поспать бы, Господи. Какую ночь уже в дворце гуляем — со счета сбились. И не только во дворце, вон, пьяные наемники по всему городу ходят».

— Здравствуйте, пан, — раздался рядом робкий женский голос. Мужчина открыл глаза и увидел невысокую, белокурую девчонку, — лет семнадцати, — с милым, заспанным личиком.

— Дуня это, — смешливо сказал целовальник, подталкивая девчонку вперед. «А я — Никифор Григорьевич. Да вы, впрочем, такого не выговорите, пан».

Поляк поднялся, и, поклонившись, попросил: «Вы садитесь, пани, садитесь, пожалуйста».

— Спасибо, пан, — так же робко ответила она и опустилась на лавку поодаль, скромно склонив изящную голову с наскоро заплетенными косами.

— Мне нужен пан Теодор, — сказал мужчина, и, подождав, пока Дуня переведет, добавил: «Он где сейчас?».

— Тут, — усмехнулся целовальник, выслушав Дуню. «Подниметесь наверх, третья каморка направо. Он, правда, спит еще, из Владимира вчера вернулся, долго в седле был. А как Михайло Данилович, здоров ли? — озабоченно спросил целовальник.

Мужчина сначала не понял — о ком это он, а потом, улыбнувшись, ответил: «Здоров, а как же.

Сыну младшему пять лет, и внук уже один есть, от дочки приемной. И старший сын у него женился, так что еще внуки будут».

— Ну, слава Богу, — целовальник перекрестился и добавил: «Вы ему передайте, пан Ян, что, когда бы он ни приехал, я ему полный отчет дам, обо всех прибылях, как положено. Ну и вообще, — целовальник помялся, — кланяйтесь ему от меня, и скажите, что батюшку его поминают, как он и велел, в монастыре Крестовоздвиженском, тако же и матушку».

— А что, — заинтересованно спросил поляк, — его отец известным вором был тут, на Москве?

Никифор Григорьевич аж рот открыл, а Дуня звонко рассмеялась.

— Со времен государя Ивана Калиты, — гордо ответил целовальник, — Волки всегда Москвой правили. Ну, в Кремле государь, ясное дело, а у нас тут, — он обвел рукой кабак, — свои законы, сами понимаете.

— А как же, — согласился мужчина, и, поднявшись, поблагодарив целовальника, пошел к узкой деревянной лестнице за пестрядинной занавеской.

Никифор Григорьевич поймал тоскливый взгляд Дуни и сердито сказал: «Рот закрой, человек по делу приехал, не слышала, что ли? И вообще, раз встала, дуй на Красную площадь, там Петя, сын Федора Петровича, с мальчишками на Неглинке рыбу удить должен, скажи ему, что отец вернулся».

Девушка только вздохнула, подперев щеку рукой, перебирая простые, костяные пуговицы на холщовом сарафане.

Ему снилась Ксения. Тогда, вернувшись в Горицкую обитель, — после побега она кишела стрельцами, он сказал ей, — жестко: «Нельзя это. Пока жена моя жива — нельзя, Ксения. Что люблю я тебя — сие правда, однако же невместно мне с тобой блудом заниматься. Случится что, — он помолчал, — сразу под венец тебя поведу. А сейчас — нет».

Она кивнула, не поднимая глаз, опустив укрытую черным апостольником голову, и сказала:

«Я всю жизнь буду вас ждать, Федор Петрович. Сколько надо, столько и буду».

Федор вздохнул, не открывая глаз, и подумал:

— Да, хорошо, что самозванец ее в этот монастырь во Владимире перевел. Инокиню Марфу-то сюда привезли, в Новодевичью обитель. Ксению он боится в Москве держать, и правильно делает, — Федор усмехнулся, — какое сегодня? Четырнадцатое мая, да. Ну, через три дня Москва набат услышит, и от царя Дмитрия Иоанновича одни кишки останутся.

Он потянулся и замер — половицы заскрипели. Федор положил пальцы на рукоять меча и, подняв веки, разглядывая человека, что прислонился к косяку двери, изумленно сказал:

«Рискуете, ваша светлость герцог».

Джон Холланд откусил от пирога с рыбой, что держал в руке, и, прожевав, шагнув в светелку, зачерпнул кружкой из жбана с квасом.

— Рискую, — согласился он. «Давайте, пан Теодор, поднимайтесь, нам с вами многое надо обсудить. А то уже и к утрене звонили, мне скоро в Кремль возвращаться надо, государь изволить пировать, сами знаете».

Федор выматерился, и, тоже выпив кваса, почесав рыжую бороду, — стал одеваться.

Царь Дмитрий Иоаннович спал, уткнув помятое, сальное лицо в шелковую подушку. В опочивальне пахло потом и какой-то кислятиной, большая, жирная муха, назойливо жужжала, ударяясь в закрытые ставни.

Царица Марина Юрьевна посмотрела на мужа, и, перевернувшись, спустила босые, нежные ступни, на толстый персидский ковер. За серебряной решеткой изразцовой печи тлел огонь, но девушка все равно накинула себе на плечи меховую полость, — майское утро было прохладным. Марина, вскинув голову, посмотрела на низкий, резной потолок опочивальни, и, приоткрыв ставни, выпустила муху в кремлевский двор.

До нее донеслись пьяные крики и звуки музыки из нижних палат. «Семь десятков музыкантов одних, — вспомнила Марина, взяв золотой, с каменьями гребень, расчесывая длинные, спутанные, падавшие ниже обнаженных бедер, черные волосы.

— А еще сани с серебряной упряжью, карета такая же, и шкатулка с драгоценностями. Ну ладно, — она, сморщив нос, презрительно обернулась к спящему мужу. «Три дня ему жить осталось, как говорят, а там — я царицей стану. Обвенчаюсь с Теодором и будем править.

Дмитрий потер глаза и, зевнув, сказал: «Я пойду на пир, дорогая». Он сладко потянулся, и, наклонив голову, посмотрев на стройные ноги жены, — встал с постели. Марина почувствовала, как мех падает с ее плеч. Дмитрий огляделся, и, пригнув ее голову к изукрашенному резьбой из рыбьего зуба, деревянному сундуку, шепнул: «Ноги разведи».

Марина глядела на ковер, что свешивался со стены, вдыхая запах пыли, чувствуя руки мужа на острых, маленьких сосках. В конце он наклонился, и, укусив ее за плечо, — больно, — рассмеявшись, сказал: «Одевайся, тебя ждут подданные, дорогая моя государыня».

Когда за ним захлопнулась дверь, девушка прошла в нужной чулан, и, подмывшись из серебряного кувшина, зло сказала: «Подданные! Вон, подметные листки по всему городу разбросаны, уж открыто говорят, что Шуйский с боярами в набат ударят, а этот все французское вино пьет, и наемникам золото обещает».

— Так у него и золота нет, — раздался ленивый голос с порога.

Марина застыла с кувшином в руках. Высокий, чернобородый мужчина усмехнулся, и, за руку притянул к себе обнаженную девушку.

— Государыня, — почти ласково сказал Болотников, опуская вниз длинные пальцы, — давно не виделись. Как ваше девство поживает, в Самборе-то вы его хранили, как помню.

Марина еле слышно застонала, обняв его, и ответила: «Я ведь замужем, пан Иван, повенчана уже».

— Слышал, — протянул Болотников, не оставляя своего занятия. «Так как, пани Марина, вы на спину хотите лечь, али на четвереньки вас поставить? Я же вам обещал, что встретимся, так я свои обещания — держу».

— Как вам угодно, пан Иван, — выдохнула девушка, опускаясь на колени. Она на мгновение вспомнила грязную, подвальную комнату в Самборе, и, задрожав, открыла рот.

— Хорошо, — Болотников намотал на руку ее растрепавшиеся волосы. «Хорошо, пани Марина, не забыли, вижу, что мне нравится. А пана я Теодора нашел, — он улыбнулся, и, подавшись вперед, с удовольствием услышал, как закашляла девушка.

— Где? — только и спросила она, отстранившись.

— Потом расскажу, — пообещал Болотников, притягивая ее к себе.

Она металась, царапая его спину, закусив губы, а потом, когда он перевернул ее и прижал к постели — грязно выругалась по-польски, и приказала: «Еще, еще!». Болотников шепнул в нежное ухо: «Сейчас будет больно, пани Марина, ну да вам сие нравится, как я вижу». Она зарыдала, выгнувшись, притянув к себе кружевную подушку, и шепотом крикнула: «Да! Да!».

Потом он грубо вытер шелковым ручником у нее между ног и рассмеялся:

— Горячая вы баба, государыня, повезет пану Теодору. Через три дня он тут будет, вместе с Шуйским, мужа вашего убивать. Знаете, небось, на рассвете в субботу в набат зазвонят. Так что ждите, явится сюда, — Болотников провел губами по ее соскам, и, вдохнув запах мускуса, подумал:

— И, где пани Эльжбета, я тоже знаю, проследил за тем гонцом, что грамотцу к ней вез.

Ничего, недолго осталось, потерплю. А все почему — потому что сынка его, Петра этого, я еще в Самборе запомнил. Он-то меня к отцу и привел, на Чертольскую улицу, как я его в Китай-городе увидел, с другими мальчишками.

— А вы не будете моего мужа защищать, пан Иван? — томно спросила Марина, взяв его руку, поведя вниз.

Мужчина расхохотался. «У меня пять тысяч людей с оружием в селе Коломенском стоят, пани Марина. Коли я захочу, от Шуйского, с его заговорщиками, одни кишки останутся.

Только вот я не хочу, — он резко рванул ее к себе и добавил: «Давай, сучка».

Марина раздвинула ноги, и, еще успела спросить: «А чего вы хотите, пан Иван?»

— А это уж мое дело, пани Марина, — он хлестнул ее с размаха по щеке и велел: «Ноги задери».

— Только ее и хочу, — подумал мужчина, кусая белую, пахнущую мускусом шею, слушая стоны девушки. «Только ее, пани Эльжбету, навсегда, до самой смерти моей — никого больше.

Надо будет — хоть всю Москву ради этого сожгу».

Когда он ушел, Марина оправила постель, и, позвав прислужниц, велела нести одеваться — в серое, бархатное, расшитое алмазами и жемчугом, западного покроя платье. Музыка внизу играла еще громче, и Марина, спускаясь по лестнице, вдруг, на мгновение, остановилась у ставень — воронье кружилось над Троицкой церковью, каркая, пронзительно-черное в голубом, ясном, весеннем небе.

— Так, — сказал хмуро Федор, оглядев сына — тринадцатилетний Петя казался взрослым мужчиной, — что там Степан, видел ты его?

— А как же, — ухмыльнулся подросток, — он сейчас эти, как их там…

— Фрески, — помог отец.

— Ну да, — Петя откусил от калача, и с набитым ртом добавил, — их рисует. В Андрониковом монастыре, с помоста не слезает. Я ему строго-настрого велел даже носа на улицу не показывать, как вы и говорили, батюшка. А гонец от матушки вернулся, все в порядке у них с Марьей, ну, я вам грамотцу приносил.

— Ну, хорошо, — Федор поскреб в бороде, — вы, где ночуете сейчас с мальчишками, на Яузе?

Сын кивнул и осторожно спросил: «На Красную площадь-то можно прийти, ну, в субботу?»

— Даже и не думайте, — отрезал Федор. «Сидите у себя в Китай-городе, как все закончится, на Воздвиженке встретимся. Ну, иди, сейчас тут люди будут».

Петя тоскливо взглянул на отца и тот на мгновение привлек к себе подростка. «Да повоюем еще, — рассмеялся Федор, — ты думаешь, этот Болотников просто так из-под Москвы уйдет?

Все, беги, — он нагнулся и, поцеловав рыжий затылок, подтолкнул сына к двери.

— Болотников — пробормотал мужчина. «Вот же сука, неизвестно на чью сторону он переметнется. Тысячи человек там у него, в Коломенском, если они через реку перевалят — не видать Василию Ивановичу престола. Послать бы туда кого-то, да вот кого? Хоша бы узнать, — что он делать собирается. Ну, ничего, за Роберта он мне заплатит, я и Джону тако же сказал».

Федор задернул занавеску и, достав из-под лавки прикрытый тряпками альбом, потянулся за угольком. «Ах, Ксения, Ксения, — он рисовал по памяти, с полузакрытыми глазами. Ну что ж нам с тобой делать, а?» Закончив, Федор взглянул на бумагу — она смотрела, чуть отвернувшись, черные косы струились по спине, и глаза ее — темные, прозрачные, — были полны тоски.

Он вырвал лист, и, скомкав его, поднес к пламени свечи. В дверь три раза, быстро, постучали, и мужчина, подняв засов, впустил Шуйского и Татищева.

— Я там велел, — сказал князь Василий Иванович, — водки нам принести, пирогов тако же.

— Угу, — Федор развернул план Москвы. «На Ильинке в набат забьют с самого рассвета, Михаил Никитич там будет со своими людьми, все сделает».

Татищев кивнул, и, потянувшись, открыл дверь Дуне, что внесла холодную, запотевшую бутылку водки, и блюдо пирогов. Шуйский поймал девушку за руку и что-то ей шепнул, кивнув в сторону соседней каморки. Та опустила ресницы и тихо сказала: «Я тогда там вас ждать буду, ваша милость».

— Что, Василий Иванович, — хохотнул Татищев, разливая водку, — пред венчанием на царство хотите в последний раз московских блядей попробовать? Потом-то уж не сможете.

Шуйский тоже рассмеялся, и, выпив, ответил: «Там такая девка сладкая, что ради нее и от шапки Мономаха можно отказаться, Михаил Никитич.

— К делу, бояре, — хмуро велел Федор. «Ну, как набат забьет, и толпа на Красную площадь попрет, там мои люди орать будут, что, мол, поляки церкви оскверняют, невместное едят, что бесы они и что у царя под сапогами — копыта, и сам он — бес. Ну, обычные вещи. Тако же Никифор Григорьевич туда несколько девок пошлет помоложе — будут жаловаться, что поляки их опозорили».

— Этих опозоришь, пожалуй, — ехидно заметил Татищев, — ну да впрочем, они и вправду — насильничали честных женок, а там, в толпе, никто разбираться не будет.

— Насчет Кремля теперь, — Федор отрезал кусок пирога, — там сто человек немцев наемников будут ворота охранять, как мне сказали.

— Кто? — заинтересовался Шуйский.

— Неважно, — отмахнулся Федор. «Вы, Василий Иванович, тогда велите в ночь с пятницы на субботу народу оружие раздать, что я договорился из Владимира привезти. На той пустоши, на Яузе людей соберем. Кто в Разбойном приказе сидит, — тех сторожа выпустят, Никифор там заплатил кому надо».

— Охрану надо будет уменьшить, ну кремлевскую, — заметил Татищев, — я этим займусь вечером в пятницу. Окромя Басмановых, там никого рядом с ним не будет?

— Не должно быть, — ответил Шуйский, — ну, а Басмановых, — не жалеть.

— Не собираемся, — рассмеялся Федор и указал на план Москвы: «Петька мой с мальчишками тут отметили, где поляки живут, кои не в Кремле обретаются. Их тоже, понятное дело, надо…, - мужчина не закончил.

— Сделаем, — Татищев выпил и спросил: «А с этой блядью что? Тоже, как мужа ее? — он провел себе по горлу рукой.

— Не надо, — велел Шуйский, — пусть ее не трогают. Сошлю в Ярославль вместе с отцом, потом за выкуп в Польшу отправлю. Денег-то нет в казне, бояре, все на французское вино, да серебряные упряжи потратили. И вот еще что, — он помолчал, — надо кого-то к Болотникову послать. Хоша бы понять, — что он делать, намерен, а то, ежели он через реку полезет — самозванца защищать, — то мы не устоим.

— Пошлем, — вдруг сказал Федор. «Есть у меня человек один на примете — все сделает, как надо».

— Ну ладно, — Шуйский поднялся, — пойду я, бояре, напоследок-то сладкого отведать хочется, а то потом жените меня на какой-нибудь колоде хороших кровей, и придется с ней жить, — он вздернул бровь и рассмеялся.

Когда дверь за князем закрылась, Татищев, поиграв кинжалом, невзначай заметил:

«Василию Ивановичу-то шестой десяток, и в первом браке у него детей не было. А вам сколько, Федор Петрович, тридцать четыре ведь, да?»

— О чем это ты, Михаил Никитич? — подозрительно спросил Воронцов-Вельяминов.

— И двое сыновей у вас здоровых, кровь с молоком, — будто не слыша его, продолжил Татищев. «Да так, ни о чем, Федор Петрович, подумалось просто. Ну, завтра увидимся, — бесцветные глаза холодно блеснули, и Татищев, неслышно отворив дверь, — исчез.

— Голову чуть повыше подними, — велел Федор Дуне. «Вот, так и сиди, не двигайся». В раскрытое окно светелки вползал зеленовато-золотистый, нежный закат, звонили колокола церквей, с реки дул свежий ветер, и Федор, зажав в зубах свинцовый карандаш, растушевывая хлебным мякишем, волосы на рисунке, подумал: «Хорошо!»

— Вы уж нас всех здесь по столько раз рисовали, — смешливо сказала Дуня, — зачем вам сие?

— Я каждый день рисую, — пробормотал Федор, — иначе нельзя.

Девушка помолчала и робко спросила: «А к вам, Федор Петрович, мужчина приходил, поляк, пан Ян, придет он еще?»

— Придет, — ответил Федор, не отрывая взгляда от ее лица. Девушка чуть слышно, грустно вздохнула, и что-то прошептала.

— Ты вот что, — велел Федор, закончив рисунок, — завтра с утра в Коломенское отправляйся.

Никифор Григорьевич тебе лоток устроил, будто ты вразнос торгуешь. Посмотри там, что у этого Болотникова — сколько человек, что там говорят — куда они двигаться собираются.

Сможешь?

Дуня только кивнула изящной головой и посмотрела в окошко — над московскими крышами уже висела бледная, тонкая, почти незаметная луна.

Фроловские ворота Кремля были широко открыты. Невысокий мужчина подождал, пока немецкие наемники, — навеселе, с обнаженными, широкими, палашами, зайдут внутрь.

Вскинув голову, любуясь Троицкой церковью, он быстро прошел на Красную площадь. На поросшем свежей травой, откосе Неглинки сидели мальчишки с удочками.

Самый высокий, — по виду, лет семнадцати, широкоплечий, в потрепанном, с торчащими нитками кафтане, поймав взгляд мужчины, чуть кивнул головой вниз по течению реки.

Поляк постоял немного, разглядывая рыночную толчею, а потом ленивой походкой направился восвояси. «Вырос сын Теодора, — смешливо подумал Джон, — когда мы с ним в Венеции в мяч играли, ему семь лет было». Он на мгновение сжал пальцы и заставил себя не думать о ее губах — изящно вырезанных, алых, самих сладких на свете.

— Оставь, — сказал себе Джон, — просто удостоверься, что она в безопасности, и уезжай отсюда. Она тебя не любит, ты еще в Венеции это слышал».

Под деревянной галереей, переброшенной через ручей, было тихо и прохладно. Джон неслышно подошел и сел рядом с Федором.

— Я смотрю, ты уже не боишься, — заметил мужчина после недолгого молчания.

— Посидел бы с мое в четырех стенах, — сварливо отозвался Воронцов-Вельяминов, — тоже бы на улицу рвался. Там, — он махнул рукой в сторону Кремля, — никто ничего не подозревает?

— Да царю уже кто только не говорил, что завтра утром на Ильинке в набат забьют, — лениво ответил Джон, глядя на прозрачную, мелкую воду. «Он говорит, мол, ерунда все это, ну и на Болотникова, конечно, надеется».

— Я человека туда, в Коломенское, послал, должен прийти скоро, — почесав в голове, сказал Федор. «Ты вот что, не надо тебе в Кремль возвращаться, и вообще, — он повернулся и зорко посмотрел на Джона, — как ты туда пробрался, ну, после Новых Холмогор?

— У вас сейчас тут такая неразбериха, — отмахнулся разведчик, — что любой, кто знает польский, приходится ко двору. А бумаги у меня хорошие, надежные.

— Да, — Федор сплюнул, — доехал бы я тогда до Новых Холмогор с Марьей, ничего бы этого не было, но я к семье торопился, — он чуть покраснел, — а Марья, сам знаешь, лучше любого мужика стреляет и с конями управляется.

— Она все-таки женщина, и у нее дочь, — жестко ответил Джон. «А судя по тому, что мне твоя матушка с Виллемом и Джованни рассказали — этот преподобный отец — страшный человек, — разведчик вздохнул и добавил: «Ну, ничего, найдем мы ее. А что касается Кремля — я и не собираюсь туда идти, я же тебе говорил, — это ваше дело, я не могу в него вмешиваться».

— Однако об охране ты мне рассказал все же, — не удержался Федор.

— Ничего такого, чего бы вы не могли узнать сами, — рассмеялся Джон. «Как сам понимаешь, этот ваш самозванец нам совершенно не нужен, но помогать вам я не имею права. И не буду».

— Да уж справимся, — буркнул Федор и, приставив ладонь к глазам, сказал: «А, вот и Дуня. Ну, посмотрим, что она выведала, заодно и перекусим. Ты потом тут оставайся, до завтрашнего вечера, на улицу не выходи — мало ли что. Знаешь, как говорят — глас народа, он ровно глас Божий, еще под горячую руку попадешь».

В каморке вкусно пахло свежевыпеченным хлебом. Дуня внесла горшок со щами и сказала, смущаясь: «Вы ешьте, пан Ян, не стесняйтесь, пожалуйста».

— Не буду, пани Эва, — рассмеялся Джон и подумал: «Какая красивая, глаза тоже — лазоревые, а волосы — будто лен. И кожа — как молоко, белая».

— А почему вы меня так называете? — робко спросила девушка, переминаясь у порога.

— А мне так больше нравится, пани Эва, — Джон поднял глаза и весело спросил: «Можно ведь, да? Если вам не нравится, я не буду».

— Мне нравится, пан Ян, — она перебирала в руках кончик косы. «Нравится».

— Ты расскажи нам, что в Коломенском видела, — хмуро велел Федор.

— Только вы садитесь, пожалуйста, пани Эва, — Джон поднялся. «Садитесь, и поешьте с нами, все же проголодались, наверное, путь на тот берег неблизкий».

Девушка покраснела, и, устроившись на краю лавки, отщипнула кусочек хлеба. «Щи я сами варила, — вдруг сказала она, — они с того дня настоялись, вкусные должны быть».

— Очень, — ласково улыбнулся Джон. «Очень вкусные».

Дуня глубоко, прерывисто вздохнула, и, сказала, крутя в руках ложку: «Шатров там много, как бы ни сотня. Все на конях, с оружием, телеги — тако же есть, и даже пушки на оных».

— Пушки-то где они взяли? — удивился Джон.

— Сие дело нетрудное, — хохотнул Федор, — у нас главное — чтобы золото было, за оное тебе и Царь-Пушку с Красной площади выкатят, и хоша весь Пушечный двор на руках вынесут, главное — плати.

— Ну вот, — Дуня покраснела еще пуще, — а на Москву они не пойдут. Ну, говорили так. У них там пьяных много, а сам Болотников — его третий день никто не видел, вроде тут он, в городе, — она махнула рукой в сторону улицы, и добавила: «Они сказали — нам все равно, кто царем будет, мы как на Дону гуляли, так и здесь погуляем».

— Да, — вздохнул Федор, — ну ладно, спасибо тебе, беги, хоть поспи, рано ж поднялась сегодня, а с этой свадьбой тут отбоя от посетителей нет.

Дуня зарделась и, что- то пробормотав, — вышла.

— В городе, — Воронцов-Вельяминов задумался, — тут такой город, что в нем годами прятаться можно — и не найдет никто. Хоша бы на меня посмотри. Мало ли мужиков высоких, черноволосых, с бородами — каждый второй. А что гулять они собрались — так это мы не позволим, конечно».

Он повернулся к Джону и спросил, изумленно: «Да ты слушаешь меня, или нет?».

— А? — отозвался мужчина. «Слушаю, слушаю. Ты сказал, что вы им гулять не позволите».

Федор помолчал и улыбнувшись, предложил: «Хочешь, я с Никифором Григорьевичем договорюсь, он тебе ее сегодня на ночь пришлет? Девка сладкая, семнадцати еще не было, сам князь Шуйский любитель ее на спину уложить, хоша, конечно, теперь-то ему невместно сюда заглядывать будет».

Джон покраснел, и, коротко ответив: «Сам разберусь», отодвинув горшок со щами — вышел из каморки.

Федор усмехнулся и, потянувшись, сказал себе: «Ладно, покончим с государем, надо будет за Лизаветой и Марьей послать. На Воздвиженке за этот год кто только не побывал, пущай хозяйство в порядок приводит. А что касается остального — там видно будет, Господь рассудит».

Он взглянул на полуденное солнце за окном, и, насвистывая, стал собираться — на Москве-реке его уже ждала лодка.

Волны реки тихо набегали на поросший травой берег. «Все же Темза шире, — подумал Джон.

«Но тут красиво, — он вгляделся, — ниже по течению поблескивали купола кремлевских соборов, — и как цветами пахнет, будто в деревне».

— А в Польше хорошо? — вдруг спросила Дуня, сидевшая поодаль, и отчего-то тяжело вздохнула.

— В Польше-то я и не был никогда, — усмехнулся про себя Джон, и решительно ответил:

«Очень хорошо, пани Эва. Давайте я вам про один город расскажу, он не в Польше, правда, но я там родился».

Она слушала, подняв темные, длинные ресницы, а потом восторженно спросила: «Весь на воде? А зимой она замерзает, наверное, на санях ездят, как у нас, на Москве-реке?».

— Нет, — улыбнулся Джон, — там тепло, там круглый год на лодках катаются.

— И возков нет, — зачарованно протянула Дуня. «Как в сказке, пан Ян. Хотела бы я там оказаться, а то, — розовые, девичьи губы улыбнулись, — я окромя Москвы, ничего и не видела, даже в Лавре не была. Ну да впрочем, — девушка озорно тряхнула головой, — на Москве тоже сладко, люблю я ее».

— Сладко, — Джон искоса посмотрел на нее. «Господи, — подумал мужчина, — словно эта картина, синьора Боттичелли, ну, я ее во Флоренции видел. Да, именно она — та, что справа, идет, и разбрасывает цветы, и улыбка у нее такая же. Флора, да».

Он протянул руку и, сорвав какой-то цветок, между ними, положив его на ладонь, задумчиво сказал: «А у вас гадают, пани Эва? Ну, девушки, на жениха».

— А как же, — она улыбнулась. «Лепестки отрывают, пан Ян.

— Хотите? — Джон придвинулся к ней поближе. От девушки пахло весенним лугом — так, что у него сразу закружилась голова.

— Меня никто замуж не возьмет, пан Ян, — грустно сказала Дуня, покраснев, — я с четырнадцати лет сим ремеслом занимаюсь, я ведь подкидыш, без роду, без племени, на улице выросла.

Христа ради по церквям просила, на Красной площади с лотков воровала, ну, а потом к Никифору Григорьевичу пришла — дорога-то известная, — она покраснела и отвернулась.

— А этого вы не знаете, пани Эва, — улыбнулся Джон. «Погадайте, пожалуйста».

Она робко взяла цветок с его ладони и Джон вдруг подумал: «Нет, хватит. Беру ее и увожу отсюда. Вот когда они тут со всем, закончат, Федор с семьей будет в безопасности — беру и увожу. Нечего ей тут прозябать».

Лепестки взвились в воздух и Дуня рассмеялась: «Получилось, что по сердцу я кому-то, вот уж не думала!»

— А как же, — Джон посмотрел на нее и спросил: «Пани Эва, а можно вас за руку взять?».

Девушка кивнула, опустив ресницы и Джон, нежно коснувшись маленьких, тонких пальцев, сказал: «Вы мой плащ возьмите, а то вечереет, холодно же».

Дуня вздохнула и тихо ответила: «Не надо бы вам на улице сейчас быть, пан Ян, видно же — не местный вы, мало ли что случится».

— У меня и сабля и пистолет есть, — усмехнулся Джон, — уж не случится, пани Эва, поверьте мне.

— Все равно, — озабоченно, твердо сказала девушка, — не надо. Пойдемте, — она потянула Джона за руку, — в кабаке все равно сегодня гулять будут, в Кремле гуляют — и у нас тако же.

Вы у Федора Петровича в каморке поспите, я вам все чистое принесу, и воды согрею — помыться.

Джон вдруг остановился, и сказал, глядя в лазоревые, как небо, глаза: «Пани Эва, если вы хотите, то…».

Она долго молчала, а потом, отвернувшись, утерев слезу, ответила: «Очень хочу, пан Ян.

Как увидела вас тогда, так и хочу, и всегда хотеть буду. Только ведь…

— Все будет хорошо, — твердо сказал Джон и неловко, нежно коснулся белой, теплой щеки.

«Все будет хорошо, счастье мое».

В нижних палатах кремлевского дворца было шумно. Музыканты играли, и Дмитрий Иоаннович, наклонившись к жене, ковыряясь в зубах, сказал: «Четыре десятка, дорогая моя, четыре десятка музыкантов, на Москве такого никогда не видели. Я намерен устраивать балы каждую неделю, и вообще — московский двор должен быть таким же блестящим, как парижский».

От царя разило, потом и Марина вдруг подумала: «Что это Басманов говорил? Москвичам не нравится, что он в баню не ходит». Она поймала взгляд сидящего неподалеку отца и на мгновение закатила глаза. Юрий Мнишек только развел руками, и, потянувшись за изящной, с костяной ручкой вилкой, стал расправляться с куском осетрины.

— Вилки им тоже не нравятся, — кисло вспомнила Марина. «Вилки, польское платье, музыка, танцы — ничего им не нравится. Ну ладно, Теодор в Италии жил, мы с ним тут быстро порядок наведем. Скинут свои дикарские одежды и постригут бороды».

Воевода Петр Басманов, — красивый, со смуглым, украшенным короткой, на польской манер, бородкой, наклонился над креслом царя и что-то ему сказал на ухо.

— Вздор, — отмахнулся Дмитрий, и, громко рыгнув, повторил: «Вздор, даже слышать этого не хочу, москвичи мне преданы и никогда не поднимутся против законного царя».

— Государь, — свистящим шепотом заговорил Басманов, — они сегодня оружие будут народу раздавать. Велите прочесать город, я прошу вас.

Дмитрий встал, и, пьяно качаясь, рассмеялся: «Сидите, господа, сидите». Расстегнувшись, он помочился на расписанную золотом стену, и, заметил: «Завтра мы с государыней будем спать до обедни, господа, а вы пируйте дальше, вина еще много».

Он щелкнул пальцами и приказал: «В нашу опочивальню две, нет, три бутылки вина принесите. И не беспокойтесь, господа, отряды Болотникова в Коломенском, они верны мне, и встанут на мою защиту. И пусть с нами пойдут несколько музыкантов, я хочу, чтобы сегодня веселились все!»

Марина почувствовала прикосновение его влажной, холодной руки, и, встав, сглотнув, сказала: «Доброй ночи, господа, встретимся завтра утром».

В опочивальне его вырвало, — Марина вовремя успел подставить серебряный таз, — и царь заснул, уткнувшись лицом в подушку, похрапывая.

Марина протянула руку, и, налив, себе вина, закутавшись в меховую полость, села в кресло.

Над Кремлем висела черная, беззвездная ночь, дул резкий ветер, а снизу все играла музыка — бесконечная, назойливая.

Они сидели на лавке, и Дуня, положив голову ему на плечо, сказала: «А я у Федора Петровича спрашивала, вернетесь ли вы еще. Как он сказал, что вернетесь — мне сразу так хорошо стало, — девушка взяла его руку и прижалась к ней щекой, — тепло, как на солнце».

Джон поцеловал белокурый затылок и рассмеялся: «Видел я, что ты на меня смотрела. Я тоже — глаз отвести не мог. Иди сюда, — он прижал девушку к себе покрепче и добавил: «Как тут все закончится, я тебя увезу. Я бы и сейчас увез, но, — мужчина помолчал, — мне нельзя пока уезжать».

— Далеко увезете, пан Ян? — Дуня поцеловала его пальцы, — один за одним, — и помолчав, проговорила: «Да хоть бы и на край света, только с вами».

— Далеко, — Джон вдохнул ее запах — цветы и что-то свежее, будто ветер над рекой, — по морю.

Знаешь же, да, что такое море?

— Слышала, — Дуня свернулась к клубочек и положила ему голову на колени. «Оно ведь без края, да?».

Трещала, шипела свеча, и, он, наклонившись, поцеловал лазоревые глаза. Девушка счастливо улыбнулась, и Джон согласился: «Без края. Поплывем с тобой на большом корабле, а потом обвенчаемся и всегда будем вместе».

Ее губы, — розовые, мягкие, были совсем рядом, и девушка, лукаво улыбнувшись, спросила:

«Да вы никак замуж меня взять собрались, пан Ян?».

— Собрался, — он приник к ее губам, и Дуня, глубоко вздохнув, рассыпав по лавке светлые пряди, попросила: «Еще».

— Только это делать и буду, — он сам чуть не застонал, — такой мягкой и сладкой была она.

— Больше ничего? — один голубой глаз приоткрылся.

— Не болтай, — сварливо велел Джон, — а обними меня. Вот так, — он пристроил девушку у себя на коленях, и та, чуть подвигавшись, весело заметила: «Ну уж не знаю, пан Ян, как вы сие терпите!»

— Потерплю, счастье мое, — он стал расстегивать синий, как ее глаза сарафан. «Потом слаще будет».

Девушка вдруг повернулась, и, прижав его к бревенчатой стене, положив руки на плечи, сквозь зубы, сказала: «А вот я — не потерплю, пан Ян, не смогу, вы уж простите меня!

Потом он накрыл ее своими руками и, проведя пальцами по нежным косточкам позвоночника, шепнул на ухо: «Лавки тут крепкие, любимая, не скрипят».

— Это пока, — пообещала девушка, и, наклонившись, подтянув поближе валяющийся на дощатом полу сарафан, — встала на колени. «А вот теперь, — терпите, пан Ян, сколь сможете, — она расхохоталась и Джон, откинув голову, закрыв глаза, подумал: «Сказал бы мне кто, что так бывает — не поверил бы. А, впрочем, папа говорил, ну, впрочем, я тогда мальчишкой еще был. Господи, какое счастье».

Потом она лежала на боку, прижавшись к нему белой, белее снега спиной, и Джон, целуя ее куда-то за ухо, сказал: «Меня еще ни одна женщина не любила, вот, так тоже бывает, пани Эва. А я любил».

Она повернулась, и шепнула: «У вас глаза были такие, пан Ян, да, как будто грустно вам. А что вас не любили — сие прошло, и никогда более не вернется, покуда я жива, это я вам обещаю, — Дуня вдруг обняла его за шею, и, спрятав лицо у него на плече, проговорила: «Я и не знала, пан Ян, что бывает так нежно».

— Бывает по-разному, — ответил Джон, еле сдерживаясь. Ее рука скользнула вниз и темная, тонкая бровь чуть поднялась: «Покажете?»

— А ну иди сюда, — велел мужчина, переворачивая ее и Дуня, счастливо, освобождено рассмеялась.

Он проснулся на рассвете от гула колоколов. Звонили, перекликались церкви и монастыри, и Джон, поднявшись, поцеловав закрытые, сонные глаза, — захлопнул ставни.

— Набат, — тихо сказала Дуня, потянув его за руку к себе. «Побудьте со мной, пан Ян, хоша и готовились они к этому, а все равно — страшно».

— Ничего не бойся, — Джон укрыл ее поплотнее, и, положив красивую, с растрепавшимися косами, голову себе на плечо, еще раз повторил: «Ничего не бойся, слышишь? Я теперь с тобой, и так будет всегда».

Девушка подышала ему в плечо и, взяв за руку, просто лежала — слушая, как медленно, размеренно бьют колокола Москвы — от Чертольской улицы и Конюшенной слободы до Ильинки и самой Красной Площади.

Князь Василий Иванович Шуйский приподнялся в стременах и крикнул: «Православные!

Царя Дмитрия Иоанновича поляки убить хотят! Защитим государя, бейте их, никого не жалеть!»

Толпа, вооруженная дрекольем и вилами, возбужденно завыла, и Федор, с высоты своего роста, сидя в седле, заметил рыжие, знакомые кудри.

Он пришпорил жеребца и, поймав сына за плечо, — кафтан затрещал, — зло встряхнул его: «Я же сказал, сидеть на Китай-городе, сюда не соваться!»

— Да тут все наши, — жалобно сказал подросток, — это ж мы на плане дома отмечали, батюшка, ну, где поляки живут, так сейчас и покончим с ними, одним махом.

— Ладно, только осторожней там, — велел Федор, и, повернувшись к Михайле Татищеву, усмехнулся: «Ловко мы это придумали, сейчас хоша поляки защищать его не полезут, в постелях перережем».

На Ильинке гудел набат, и Федор, через плечо, увидел, как по мосту через Неглинку валят еще люди. В толпе блестели сабли и бердыши, и он, подняв вверх пищаль, выстрелив, крикнул: «Лестницы несите, сейчас на стены полезем!».

Фроловские ворота уже трещали под натиском толпы и от них раздался жалобный, низкий крик — немец наемник, поднятый на вилы, дергался, разбрызгивая вокруг темную, льющуюся струей кровь.

— Началось, — сладко протянул Татищев, доставая саблю. Федор тоже вынул свой клинок, ворота рухнули, и Воронцов-Вельяминов увидел, как топчут люди трупы немцев. Один, было, попытался убежать, но его притащили, за волосы обратно к воротам, и, сорвав одежду — пригвоздили деревянным колом к доскам.

Жеребец Шуйского наступил копытами на голову немца, раздался треск, и князь, не обернувшись, держа в одной руке меч, а в другой — наперсный крест, — поехал к Успенскому собору. Трупы отшвырнули ко рву под стенами Кремля, и толпа, выкрикивая ругательства, — повалила за ним.

Федор еще успел услышать низкий, призывный крик откуда-то с Ильинки: «Сейчас живьем на куски порвем!». Шуйский спешился на вымощенном булыжником кремлевском дворе, и, приложившись к иконе Божьей Матери, рассмеявшись, огладив темную бороду, заорал:

«Бить еретика насмерть!».

Толпа, улюлюкая, подняв вилы и колья, бросилась к входу в новый, деревянный царский дворец.

Марина оглядела опочивальню, и дрожащими пальцами подергала золотой крестик на шее.

«Сейчас его убьют, и я стану вдовствующей государыней, — подумала девушка. «Ненадолго.

Надо будет потом выйти к толпе и увещевать их, правильно я с утра сделала, что по-русски оделась».

Она подошла к зеркалу и поправила тяжелую, серого бархата, расшитую жемчугом и серебром кику. «Меня венчали на царство, — твердо напомнила себе Марина. «Я ношу московскую корону и так будет всегда».

Муж заглянул в дверь и, выругавшись сквозь зубы по-польски, сказал: «Ничего не бойся, это просто пьяная толпа, сейчас я им кину золото, и они разойдутся».

Марина, прижавшись к стене, кинула взгляд вниз, — немецкие алебардщики стояли, выставив пики вперед, но кто-то сзади, из толпы, стал кидать камни, и всю площадь покрыл надсадный крик: «Руби их!»

Толпа полезла на крыльцо, и девушка заметила на дворе стаю бродячих собак, что грызлась из-за свежих кусков мяса. Вороны, каркая, слетались вниз, на серые, окровавленные булыжники.

Басманов растворил ставни и обернулся к Дмитрию: «Попробую их увещевать».

Воевода высунулся наружу и громко сказал: «Православные! Вы достаточно пошумели, хватит убивать невинных, расходитесь по домам!»

— Выдавай нам своего вора, — издевательски велели с крыльца, — тогда и поговорим!

— Я сейчас к ним спущусь, — вздохнул Басманов, — а вы, государь, — идите к царице, успокойте ее.

— Где мой меч? — сквозь зубы спросил Дмитрий, и, выругавшись, — вырвал алебарду у охранника, что стоял на лестнице.

— Меня так просто не убьешь, — он презрительно выпятил губу, и подтолкнул Басманова:

«Идите».

Дверь медленно открылась, толпа отхлынула, и Федор услышал жалобный голос воеводы:

«Православные!»

Татищев сплюнул и, спешившись, вразвалочку, взошел на крыльцо. Басманов стал, пятясь, отступать, толпа заревела: «На кол его!», и Татищев, засучив рукав поношенного кафтана, одним ударом кулака сломал ему нос.

Воронцов-Вельяминов, пройдя сквозь расступающихся людей, взяв кричащего, хватающегося за кровавую кашу лица, Басманова, поставил его на колени.

— Спасибо, Федор Петрович, так и держите его, — попросил Татищев и стал медленно перепиливать Басманову горло. Кровь потоком хлынула на крыльцо и толпа возбужденно воя, стала выкрикивать: «Смерть еретику!»

Дмитрий услышал, как опускается засов на двери опочивальни и, выглянув в окно. Труп Басманова, — с раздавленной, расколотой головой, был втоптан в пыль на дворе. Толпа ломала двери дворца.

— Если побежать по галерее, — спокойно подумал Дмитрий, — то можно спастись. Дворец не достроен, там леса, спущусь по ним, затеряюсь в толпе и уйду в Коломенское. Там Болотников, поможет. Ничего, еще погуляем, — он отбросил алебарду, и, услышав, как рухнули двери крыльца, — бросился бежать.

— Так, — обернулся Шуйский к Воронцову-Вельяминову, когда толпа хлынула во дворец, — ты, Федор Петрович, иди, присмотри, чтобы с государыней, — Шуйский издевательски усмехнулся, — ничего невместного не сделали, а то потом хлопот с выкупом не оберешься. А ты, Михайло Никитич, найди ее отца. Как вместе они будут — в Разбойный приказ их отвезите, в подвал, пусть там пока сидят.

С Житного Двора, где были кремлевские амбары, донесся восторженный крик: «Он живой, сука! Спрыгнул с лесов, грудь себе разворотил, руку сломал, — но живой!»

— Подождет государыня, не денется никуда, Василий Иванович, — рассмеялся Воронцов-Вельяминов. «Пойдемте, истребим это отродье раз и навсегда».

Вокруг стонущего человека стояла возбужденная толпа. Кто-то, выматерившись, крикнул:

«Кончать его, суку!»

— Водой облили, государь, — обращаясь к Шуйскому, услужливо сказал кто-то из стрельцов.

Дмитрий кричал, закусив посиневшие губы: «Больно! Больно как! Я сын царя Ивана, оставьте меня! Я его сын!»

— А инокиня же Марфа тут, неподалеку, — задумчиво проговорил Шуйский, — она же из Новодевичьего в Вознесенский монастырь днями перебралась, ну-ка, сбегайте кто-нибудь к ней, через площадь, спросите, это ли ее сын.

— Василий Иванович, — еле слышно сказал ему на ухо Татищев, — сами же знаете…

— Знаю, — безмятежно ответил Шуйский, — не волнуйся, Михайло, вон она, смотрит, — Шуйский вскинул голову и указал на высокую, тонкую фигуру в черной мантии. Инокиня Марфа стояла у окна монастыря. «Ты в Угличе не был, а я был. Вспомнит она набат, вспомнит».

Били, гудели колокола кремлевских соборов, и стрелец, в мгновение ока, вернувшись, махнул рукой: «Вдовствующая государыня сказала, что ее сын был в Угличе убит!»

Шуйский шагнул, и, наступив подошвой сапога на сломанную руку Димитрия, — раздался сухой треск и раненый страшно, по животному, завыл, — велел: «Кончайте с ним!»

Федор выстрелил из пищали в слепо ползущего куда-то человека, и, засунув пистолет за пояс, приказал стрельцу: «Алебарду сюда давай!»

Шуйский задумчиво посмотрел на исколотый пиками труп Дмитрия и сказал: «Людям понравится, коли они с Басмановым на Красной площади полежат. Я распоряжусь, а вы, бояре, Мнишеков собирайте, как и договорились.

Воронцов-Вельяминов кивнул и, оскальзываясь в лужах крови, пошел к изломанному, разбитому дворцовому крыльцу.

Марина забилась в угол опочивальни и выглянула наружу — толпа, взяв полуголый труп мужа за ноги, волочила его в сторону Фроловских ворот.

Кто- то крикнул: «Басманова тоже тащите, под стол его там кинем, в навоз». Тело воеводы прокололи вилами, и здоровый мужик, выматерившись, подняв его, понес вслед за толпой.

Девушка оглянулась и взвизгнула — дверь опочивальни, треснув, упала внутрь. Она увидела мощную фигуру, что стояла на пороге, и выдохнула, схватившись за жемчужное ожерелье, что лежало поверх бархатного, богатого опашеня: «Пан Теодор!».

Он хмуро оглядел палаты, и, махнув рукой стрельцам, что стояли сзади, велел: «Дверь на лестницу закрыть и никого не пускать сюда!»

— Пан Теодор, — пробормотала она, тяжело дыша. «Пан Теодор, наконец-то!».

Он отшвырнул обломки двери и сказал: «Так, пани Марина. Сейчас найдут вашего отца, опосля чего вас отвезут в Разбойный приказ, а оттуда — в ссылку, куда новому государю угодно будет».

Мужчина подошел, и, брезгливо поморщившись, — она даже не успела отпрянуть, — сорвал с ее шеи жемчуг. «Наворовали, суки, — сказал он. «Все сие, — он обвел рукой опочивальню, — оставите здесь, в казне денег нет, а вы золотом с головы до ног обвешаны».

От него, — Марина вдохнула, — пахло свежей кровью и порохом. «Как в Самборе, — подумала девушка, пытаясь устоять на ногах. «Тогда у него тоже была кровь под ногтями, после охоты».

Ее рука потянулась к серебряным, маленьким пуговицам опашеня. «Пан Теодор, — она опустилась на колени, — пан Теодор, ради вас я все, что угодно сделаю. Мы можем обвенчаться и царствовать, вы и я вместе…»

Красивые губы изогнулись в презрительной усмешке. «Коли я захочу, пани Марина, — сказал он, глядя вниз, на сброшенную кику, на струящиеся по плечам черные косы, — я вас сейчас на площадь Красную выведу, там охотников на ваши прелести много найдется. А про венец царский забудьте — вы обманом его получили. Сбирайтесь, впрочем, — он усмехнулся, — в тюрьме вам немногое понадобится».

— Пан Теодор, — она поползла за ним, плача, припав губами к его сапогу, — я прошу вас, не надо, я вас люблю, вас одного, и буду любить всегда!

— Сие мужа вашего покойного кровь, — сказал он, рассмеявшись, — что вы с моих подошв слизываете.

Мужчина наклонился и, взяв ее за подбородок железными пальцами, сказал: «Сейчас возок за вами пришлют, с решетками, и через задний двор вывезут. Потому как стоит вам, пани Марина, на Красной площади появиться — он рассмеялся, — оттуда вы живой уже не выйдете.

Всего хорошего, — он вышел, не оборачиваясь, и коротко приказал что-то стрельцам.

Марина, было, рванулась за ним, но, в передней было пусто, и, посмотрев в щель двери, она увидела на лестнице стрелецкий караул.

Девушка, опустившись на пол, засунув в рот рукав опашеня, зарыдала — тихо, отчаянно, раскачиваясь из стороны в сторону.

На Красной площади гудела толпа. Дюжий мясник, вооружившись длинным ножом, взрезал живот трупу Дмитрия, и, бросил на синеватые кишки причудливо разукрашенную маску, — одну из тех, что готовились для придворного карнавала, и сейчас валялись в грязи, среди вещей, выброшенных из разоренного дворца.

Из разорванного рта торчала дудка, тело было измазано навозом и засыпано песком.

Изуродованный до неузнаваемости труп Басманова валялся в куче рыночных отбросов.

Шуйский посмотрел на ворону, что выклевывала глаза воеводы, и едва слышно, углом рта, сказал: «Хорошо. Дня два так пусть полежат, препятствий к поруганию не чинить, а потом за Серпуховскими воротами зароем, на кладбище для нищих».

Федор кивнул и вгляделся — мальчишки насаживали отрубленные головы поляков на пики, что стояли вдоль Неглинки. «Да, вон, Петька там, — узнал он сына, — ну, слава Богу, все хорошо». Одна из голов выскользнула на землю и парни с хохотом стали ей перебрасываться.

— Батюшка, — Петя помахал ему рукой, и, протолкнувшись сквозь толпу, восхищенно сказал:

«Слава Богу, конец самозванцу!».

Федор посмотрел на засученные, окровавленные рукава рубашки подростка и подумал: «Да что это я, он у меня уже под Кромами, тем годом, людей вешал».

— Говорят, больше полусотни поляков зарезали сегодня, тако же и немцев, ну, никто разбираться не стал, — хохотнул Шуйский, и, потрепав подростка по плечу, добавил:

«Молодец, Петр Федорович».

— Государь, — мальчик склонил рыжую голову.

— Хорошо сына воспитал, Федор Петрович, — бесцветные глаза Татищева чуть усмехнулись, и он шепотом проговорил: «Через два дня вас выкликать на царство будут, Василий Иванович, люди готовы уже».

— Игнатия, патриарха этого ложного — в ссылку, — коротко велел Шуйский. «Кто там у нас из митрополитов не переметнулся на сторону самозванца?»

— Исидор, новгородский митрополит, — тихо ответил Федор. «Он еще войско приводил к присяге, царю Федору Борисовичу, ну, опосля смерти Бориса Федоровича».

— Помню, — Шуйский потрещал костяшками пальцев и заметил: «Воронье сюда, кажется, со всей Москвы слетелось. Ну, пусть он меня на царство и венчает — недели же две нам хватит, чтобы тут все, — князь махнул рукой в сторону Кремля, — обустроить?

— Более чем, — заверил его Воронцов-Вельяминов, — почти ничего же не пострадало, Василий Иванович.

— Первого июня тогда пусть возложат на меня венец царский, — прошелестел князь. «И вот еще что, — добавил он, — мы Бориса Федоровича объявим виновным в смерти царевича Димитрия. Мол, это он стольникам заплатил, что невинное дитя зарезали.

Федор, подавив тяжелый вздох, вежливо ответил: «Разумеется, Василий Иванович, разумеется».

Марина подняла гудящую от слез голову и ахнула, — в проеме окна раскачивалась веревка.

Болотников, улыбаясь, нырнул в палаты.

— Ну и охрана у вас тут в Кремле, — он рассмеялся, — хоша отряд по крыше пусти, — никто не заметит. А что мы грустим? — он небрежно потрепал по голове девушку, и спохватился: «Ах, да, вы же овдовели, пани Марина. Ну, простите, там сейчас на Красной площади труп вашего мужа в навозе валяется, весь оплеванный. И пан Теодор там, я смотрю, не получилось у вас с ним царствовать.

— Ну ничего, пани Марина, — Болотников огляделся, и, взяв открытую бутылку вина, выпил из горлышка, — посидите пару лет в тюрьме монастырской, половины зубов лишитесь, а потом вас в Польшу за выкуп отправят, если не сдохнете, конечно, до сего времени.

Марина разрыдалась: «Пан Иван, я прошу вас, прошу! Спасите меня, я все, что угодно сделаю! Только не оставляйте меня тут, я кем хотите, для вас буду!».

Он посмотрел на заплаканное, в красных пятнах лицо, и, потянув девушку за волосы, велел:

«На четвереньки вставай!».

Марина услышала, как затрещал бархат и кружево рубашки, и, прокусив до крови губу, зарыдала: «Больно!»

— Вам же нравится, — удивился Болотников сверху и грубо ущипнул ее за соски.

— Да! — крикнула Марина. «Да! Еще!»

Мужчина поставил ее на колени, и, улыбаясь, глядя в серые, прозрачные глаза, велел: «На меня смотри, сучка, отодвигаться не смей!»

Потом Марина кое-как вытерла липкое лицо и робко спросила: «А теперь куда?»

— Я — по делам, — Болотников застегнулся и выпил еще вина, — а вы с батюшкой в Каргополь, наверное. Счастливого пути, пани Марина.

Она обхватила его за ноги: «Но вы, же обещали, пан Иван, обещали мне!»

Болотников отпихнул ее сапогом и жестко ответил: «Ничего я не обещал. А что я с вами развлекался — дак я, пани Марина, венчаюсь днями, и буду мужем верным, как положено.

Так что простите, — он ухмыльнулся, — разошлись наши дороги.

— Не трогайте пана Теодора, — зловеще, холодно, выпрямившись, потребовала Марина. «Не трогайте, пан Иван».

Она взвыла — ударом кулака Болотников разбил ей губы.

— Заткнись, сучка, — коротко ответил он, и, схватив веревку, вскарабкавшись на крышу — исчез.

Марина выплюнула на ковер сгусток крови, и, схватив с поставца серебряный бокал, запустила его в стену.

В опочивальне резко, остро запахло вином, и Марина, раскачиваясь, сдерживая крик, сказала: «Суки! Суки! Все равно он будет моим — хоть как, но будет!».

В Спасском соборе Андроникова монастыря было тихо и прохладно. Федор остановился на пороге и, перекрестившись, подняв голову, посмотрел на фрески.

— Да, — вздохнул он, любуясь темным золотом, багрянцем, свежей зеленью, — мы сейчас так не умеем. Две сотни лет почти прошло, как тем, синьора Джотто, что я в капелле дель Арена, в Падуе видел. Я же тогда там неделю почти провел, днями сидел и рисовал.

И этот инок, Андрей Рублев сотоварищи, что здесь росписи делал — пройдет время, его будут так же ценить, как синьора Джотто. Жалко, что в Лавре с его иконы, с Троицы, оклад подаренный царем Иваном, не снимают — судя по тому, как он лики выписал, там есть на что посмотреть.

С деревянного помоста раздалось какое-то шуршание и легкий, изящный, рыжеволосый мальчик, свесив голову вниз, обрадовано сказал: «Батюшка!»

— У тебя штукатурка сохнет, — ворчливо ответил Федор, — не отвлекайся.

Степа улыбнулся, и, перекатившись на спину, вернулся к работе. Федор порылся в куче холщовых передников, что оставили ушедшие на обед богомазы, и стал подниматься на помост.

Он устроился рядом с сыном и, рассмеявшись, сказал: «Я смотрю, тебя до ликов не допускают еще, ну да, в девять-то лет».

— Лики тут трогать нельзя, — озабоченно сказал Степан, быстро и ловко прописывая растительный узор, — тако же и одежды. Сие инока Андрея рука, куда нам до нее. Так, — Степа перехватил кисточку левой рукой, и продолжил работать, — сбили тут, что можно было, и по мелочи подновляем.

— Дай-ка я тоже, — вдруг попросил Федор, и, пошарив рядом с собой, нашел кисть. «Смотри-ка, — он искоса взглянул на сына, — я-то правой только могу, а этот — как синьор Леонардо, обеими рисует. Ну да он все обеими делает, с детства еще. Он похож на Лизу, и глаза ее, только волосы мои. Петр, тот высокий, понятно в кого».

Он на мгновение вспомнил черные, тяжелые волосы, дымно-серые глаза, и вдруг подумал:

«Жалко, что я все ее портреты сжег. Я же рисовал ее, там, в сторожке, обнаженную. Хоть бы взглянуть на нее сейчас. Лиза говорила, то ли семь у нее детей, то ли восемь, и мальчики все, только девочка старшая. И наша девочка там лежит, в Несвиже, на их кладбище. Ну да там хорошо, красиво».

— А как Петя? — спросил Степан, на мгновение прервавшись.

— Хорошо, — рассмеялся отец, — на Воздвиженке строителями командует. Ну, пока матушка с Марьей приедут, мы там и закончим все, а то, сам понимаешь, год хозяйской руки не было, сплошной разор. Сейчас Василия Ивановича на царство повенчаем, хоша меньше у меня в Кремле забот будет, так сам ремонтом займусь. А за матушкой скоро пошлю, а то уж соскучился, наверное.

Степа изящным, лихим движением закончил какой-то завиток и признался: «Соскучился, тако же и по Марье. А вы, батюшка, наверное, проголодались же, да? Давайте, я из трапезной блинов принесу, хоша холодные, а все равно — вкусно. Я сам пек, — гордо добавил мальчик.

— Ну давай, — Федор оценивающе посмотрел на штукатурку. «Все равно этот кусок мы с тобой сделали уже, а новый — вы опосля обеда начнете».

Они сидели на помосте, свесив ноги, передавая друг другу жбан с квасом, и Степа, пережевывая блины, слушая, как отец рассказывает о фресках синьора Джотто, вдруг, вытерев руки, потянулся за бумагой и угольком.

— И вот, представляешь, — сказал Федор, — Иуда положил Иисусу левую руку на плечо, и смотрит, снизу вверх, преданно, но видно, что за поясом у него — кинжал.

Степа быстро набросал композицию, и, показав отцу, мечтательно проговорил: «Вырасту, отправлюсь в Италию, Петя хоть Венецию помнит, а я — вообще ничего, я же маленький был».

— Все вместе отправимся, — пообещал отец, и, притянув к себе мальчика, поцеловав в затылок, велел: «Ну, ты тут пока сиди, а, как матушка вернется, я грамотцу пришлю».

Он перекрестил ребенка и, уже выходя из храма, подумал: «Ну да, я в его же годы работал уже. Надо будет его следующей весной на стройку отправить, камни ему таскать не по силам, конечно, так пусть отделкой занимается».

Федор спустился к берегу Яузы и, отвязав свою лодку, посмотрев на юг, зло сплюнул в прозрачную воду: «И Болотников, сука, делся куда-то. За одну ночь лагерь в Коломенском снялся и ушел — один Бог ведает, в кою сторону. Дуня туда ходила, спрашивала, в окрестных селах — никто ничего не знает. Ну, или говорят, что не знают. Еще не хватало, чтобы он народ мутить стал».

Во дворе городской усадьбы Воронцовых-Вельяминовых пахло свежим деревом. Петя, стоя рядом с отцом, озабоченно спросил: «Ну, как Степан, батюшка?»

— Рисует, — усмехнулся Федор, и, поднимаясь на крыльцо терема, велел: «Чтобы не мешал нам никто, понял?».

Подросток кивнул и добавил: «От Никифора Григорьевича Дуня приходила, ну, с паном Яном, — мальчик рассмеялся, — принесли водки и закуски, как вы и велели».

— А сами куда отправились? — поинтересовался Федор.

— Гулять, сказали, на Москву-реку, — Петя улыбнулся, и, подняв топор, пошел к плотникам, что чинили кладовые.

Взобравшись на крышу, мальчик посмотрел на синее, высокое, небо, и, перевязав кудри шнурком, принялся за работу.

Высокий, чернобородый мужчина, что стоял, наискосок от ворот усадьбы, засунув руки в карманы потрепанного кафтана, обернувшись к своему подручному, углом рта сказал:

— Так, ежели возки будут выезжать, али еще что — немедля сообщи мне, я в обычном месте буду. Говоришь, девка какая-то приходила в Коломенское, с лотком, выведывала, где мы?

Неприметный человек кивнул и ответил:

— Она уж второй раз явилась со своими пирогами, Иван Исаевич. Белокурая девка, глаза голубые, роста невысокого. Я ее узнаю, ежели увижу, она здесь тако же была, сегодня, с мужиком, темноволосый, из Немецкой слободы, как мне кажется, на нашего не похож.

— Ну-ну, — протянул Болотников, поигрывая кинжалом. «Девку эту они за нами следить приставили, так пожалеет она об этом, поверь мне. А мужик что — поляк, али немец, не зарезали его, как всех резали? — Болотников тихо хмыкнул.

— Поляк вроде, — прошелестел подручный. «Они в том кабаке обретаются, на улице Чертольской, ну, говорил я вам».

— В тот кабак соваться не след, — протянул Болотников, — как я слышал, там такой хозяин, что вмиг в Москве-реке, в мешке окажешься, для сего его у ручья и поставили. Опять же и подпол там есть, как мне говорили, в тот подпол люди спускались — и не видел их более никто. Не надо нам московским ворам дорогу переходить, не надо.

— Ничего, — мужчина поскреб в бороде, — придумаем, как с ними расправиться. Ну, следи, — он потрепал подручного по плечу, и, легко перебежав улицу, взглянув на высокие, в три человеческих роста, новые, мощные ворота усадьбы — пошел восвояси.

— Уж не обессудьте, бояре, — ухмыльнулся Федор, разливая водку, — сейчас Лизавета Петровна моя приедет из подмосковной, будем есть, как положено, тако же и холопов оттуда привезу, а пока — он пожал плечами, — разор, как есть разор.

— Так у всех, Федор Петрович, — Михаил Татищев принял стопку, — вона, пройдите по Рождественке и Дмитровке, — все, кто в деревнях сидел, возвращаются, усадьбы чинят.

— Отменные пироги на Чертольской улице, — Шуйский принюхался, — хоша и постные, а все равно — вкусные.

— А у вас же под Рузой подмосковная, Федор Петрович? — спросил Татищев. «Охота там хороша, наверное, места-то глухие, лес непролазный».

— Тако же и рыбалка, — ответил Федор, подставляя к пыльному, изрезанному ножами столу покосившуюся лавку. «Там у нас озеро, Михайло Никитич, реки две — Руза и Москва, есть где сети забросить".

— Так, — сказал Шуйский, прожевав, — что мы пеплом самозванца в сторону Польши из пушки выстрелили, — за это вам, бояре, спасибо большое, хоша слухи всякие прекратились. Теперь с этими подметными листками, что на заборы лепят, что якобы жив царь Дмитрий…

Федор посмотрел на ссадины у себя на руке и холодно улыбнулся: «Мы с Михайло Никитичем в Разбойном приказе уже человек пять за ребро подвесили, Василий Иванович, и останавливаться не собираемся. Как колы у Троицкой церкви поставим — быстро все о сих ересях забудут.

— Вот и славно, — Шуйский погладил бороду. «Маринка с отцом своим уже в Ярославль едет…

Федор поморщился. «Что-то вы мягко с ними, Василий Иванович, в Каргополь бы ее, в яму подземную».

— Мне перемирие с Польшей заключать надо, — Шуйский дернул уголком рта, — навряд ли они порадуются, если мы им беззубую развалину, ума лишившуюся, отправим.

— Все равно, Василий Иванович, — вмешался Татищев, — надо их стеречь там, не приведи Господь, еще кто выкрасть вздумает, тот же Болотников.

Шуйский сочно выматерился и повернулся к Воронцову-Вельяминову: «Этого найти надо, у него тысячи человек в Коломенском стояли. Куда они в одночасье делись? Еще чего не хватало — только от одного самозванца избавились, так тут другой появится?»

— А в листках-то подметных сказано было, — протянул Татищев, — мол, у царевича Дмитрия, чудом спасшегося, верные воеводы есть. Вот вам и воевода оный, зачем далеко ходить?

— У меня, Василий Иванович, с Болотниковым свои счеты, — жестко заметил Федор, — так что найдем, и я его самолично жизни лишу, вот этими руками.

Федор вдруг опустил глаза и вспомнил нежную зелень и золото узоров в Андрониковом монастыре. «Этими же руками, да, — он чуть вздохнул и весело сказал: «Давайте вторую бутылку, откроем, я карту тут нарисовал, на досуге, посмотрим, куда Болотников мог отправиться».

Джон вытащил лодку на белый песок, и сказал, подняв голову: «Вот уж не думал, что у вас тут такие горы есть!»

— Называются, — Воробьевы, — отозвалась Дуня, — тут птиц много, и ягод, и грибов, мы тут, как я еще девчонкой была, их собирали, а потом — на Красной площади торговцам сдавали, так летом и кормились.

— Как я еще девчонкой была, — хмыкнул Джон, и, чуть наклонившись, приподняв белокурую косу, поцеловал нежную шею. «А сейчас ты кто?»

— Ну, мне вон на Покров уже семнадцать, — рассудительно сказала Дуня, — о моих годах бабы деток приносят. Девушка вдруг покраснела и смешалась: «Я не то хотела сказать, пан Ян, простите, пожалуйста…»

— Очень даже то, — ворчливо отозвался Джон. «Этим годом не обещаю, дай Бог, мы к Покрову вашему только до Лондона доберемся и обвенчаемся, а вот следующим годом — обязательно».

Он бросил на берег кафтан и усмехнулся про себя: «Хорошо, что мне этот Никифор русской одежды достал, все меньше в глаза бросаюсь. А кормят тут и, правда, вкусно. Жалко, что вино только в Немецкой слободе купить можно, хотя к водке привыкаешь, конечно».

Мужчина сел и устроив Дуню у себя в руках, вдохнув запах цветов — улыбнулся.

— А сие Сетунь, — Дуня показала на речку слева от них, что впадала в Москву, — на ней рыбалка хорошая, ну, на Москве — тако же. А на том берегу — монастырь Новодевичий, там боярские девицы хороших кровей пребывают, тако же и вдовы. Меня Федор Петрович тем годом посылал туда, как сестру его, Марью Петровну, самозванец постриг насильно.

— Вернемся в Лондон, — подумал Джон, — надо будет разузнать, куда преподобный отец мог направиться. Говорили же, я помню, какую-то колонию в Новом Свете хотят основывать, может быть — и туда. А миссис Марта рассказывала мне — она же тут прямо родилась, на горах этих, тут старая усадьба ее отца стояла.

— А вы правда князь, пан Ян? — робко спросила Дуня.

— Вроде того, — мужчина обнял ее покрепче, и сказал: «Так что ты будешь княгиней, как положено. Поместье у меня тоже есть, и не одно. Научу тебя на лошади ездить..

— Сие я умею, — отозвалась Дуня, — тако же и плавать, я ж не в боярской усадьбе росла, а в подвале на Китай-городе. Но шить тоже могу, — озабоченно добавила девушка, — и готовить, вы не думайте, пан Ян…

— Не думаю, — рассмеялся он, и, поднявшись, отряхнув подол ее сарафана от песка, лукаво спросил: «Так где вы тут ягоды собирали, а? Есть там где спрятаться, в лесу?»

— О, — сказала Дуня, чуть усмехнувшись, — я тут каждую лужайку знаю, пан Ян, там такие места есть — ввек никто не найдет.

— Покажи, — тихо попросил он, поднеся к губам ее маленькую, как у ребенка, руку.

«Пожалуйста».

Дуня на мгновение прижалась к его губам и шепнула: «Сие только так, пан Ян — обещание.

Пойдемте, — она шутливо подтолкнула мужчину к тропинке, что вела наверх.

— Ты мне эти обещания еще на том берегу раздавать начала, — заметил Джон, обнимая девушку. «Так что я тебя долго не отпущу, моя дорогая пани Эва».

Девушка помахала берестяным туеском, что висел у нее на руке и рассмеялась: «Кваса фляга и пироги. Вы вот спали сегодня, пан Ян, а я встала и тесто замесила, тако же и дальше буду делать».

Джон на мгновение представил себе ее в огромной, резной, под кружевным балдахином кровати, среди драгоценных шелков и меха, и сказал девушке на ухо: «Все, пошли быстрее, потому что я целый день терплю и более не намерен».

Дуня только расхохоталась, блеснув зубами, и стала подниматься на откос — туда, где зеленой стеной стоял вековой, сосновый лес.

Мужчина оглянулся и замер — над широкой, медленной рекой, почти не двигаясь, парил мощный сокол. «Господи, красиво как, — подумал Джон, глядя на блестящие купола церквей.

«Понимаю, почему Федор отсюда уезжать не хочет. А я вот уеду, и не один, — он вдруг улыбнулся, почувствовав сзади легкое дыхание.

— Что это вы? — подозрительно спросила девушка, кладя острый подбородок ему на плечо.

— Да так, — Джон нашел ее руки и взял их в свои, — люблю тебя очень, и, каждый раз, как об этом думаю — прямо на месте замираю.

— Я на вас сегодня смотрела, как вы спали, — шепнула Дуня, — ну так, чтобы вы не заметили.

Любовалась.

— А я все равно заметил, — Джон рассмеялся и повернув ее за плечи, указав на лес, велел:

«Все, быстро веди меня на эту свою лужайку, а то мне еще на Воздвиженку после обедни вернуться надо».

Джон прошел мимо Крестовоздвиженского монастыря, и, незаметно обернувшись, подумал:

— А вот это мне уже не нравится. Видел я этого человечка здесь, и не раз. Следят за Теодором, только вот кто? Царь будущий — вряд ли, Теодор его своими руками на престол возвел, Шуйский ему доверяет. Значит, остались у самозванца преданные люди, Теодор говорил же мне — этот самый Болотников куда-то делся, наверняка, он тут своего человека поставил.

Воронцов-Вельяминов рубил дрова.

— Не поверишь, — Федор разогнулся и стер пот со лба, — захотелось в мыльню сходить, починили ее, и спохватился, что топить нечем. Строители ушли уже, Петька спит, устал сегодня, а холопа нет ни одного, вот и пришлось самому.

Джон огляделся, и, подняв с земли еще один топор, велел: «А ну-ка, дай я».

— Ловко, — протянул Федор, наблюдая за мужчиной, — ты вроде и маленький, а сильный. Ну, пошли, выпьем, я тут договорился, чтобы мне с монастырской трапезной хоша что приносили, а то я-то в Кремле обедаю, али где еще, а строителям — есть надо. Как раз к тому времени, как закончим — самый жар будет, хоть попарю тебя по-нашему.

В горницах было пусто, но — Джон оглянулся, — прибрано, полы выскоблены, и пахло свежестью.

— Младший мой с Андроникова монастыря приходил, — Федор поставил на стол большой горшок, и выложил ложки. «Все убрал, помыл, лавки, поломанные, мы с ним выбросили, надо будет, конечно все менять тут. Ты ешь, окрошка на квасе монастырском, тако же и хлеб — с их пекарни».

— Следят за тобой, Теодор, — сказал Джон, выпив водки. «Третий раз тут одного и того же человека вижу, ты уж поверь, я в этом разбираюсь».

— Болотников, сука, — процедил Федор и нахмурился. «Ну да ладно, он, думаю, под Кромы отправился, по старой памяти, он же там, на юге, начал народу землю и волю обещать.

Сейчас Лизу с дочкой привезу из подмосковной, войско соберем к Успению, и я за ним пойду».

— Не надо бы тебе самому в поместье ездить, — спокойно заметил Джон, отрезая себе хлеба.

«Ты же говорил, место там глухое, безлюдное. Мало ли что, а ты у нас человек заметный».

— Петра я тем более туда не отправлю, — зло ответил Федор, — ему тринадцать лет всего лишь, ты не смотри, что он высокий такой.

— Не надо, — согласился Джон. «Я сам съезжу за миссис Лизой, и сам ее к тебе привезу. Там же, в поместье, найдется возок какой-нибудь?»

Федор налил себе сразу полстакана водки, и, выпив, угрюмо кивнул.

Джон вздохнул и сказал: «Нет никакой причины волноваться. Я осенью венчаюсь, и не собираюсь воровать твою жену, поверь мне. Мне просто хочется, чтобы ваша матушка была спокойна, вот и все».

Воронцов-Вельяминов вдруг хмыкнул: «А я твою матушку помню, ну, тебя тогда дядя Матвей еще родителям не вернул. Вот оно, значит, как».

— Вот так, да, — Джон поднялся. «Ну давай, покажи мне эту вашу баню, а то в Кремле ее не было, а в городские меня Эва не пускает, говорит, опасно это, у меня лицо не местное, — он рассмеялся.

— Спасибо тебе, — вдруг сказал Федор. «Ну, что ты Лизу привезешь».

— Да мы же одна семья, — пожал плечами Джон. «Так было, и так будет всегда. И вот еще что — если тот соглядатай еще будет стоять, как я в пивную пойду — я его убью, и труп оттащу подальше, мало ли что».

Федор кивнул и они, спустившись с крыльца, направились через двор — в мыльню.

Высокий, чернобородый мужчина ловко, кошкой, спрыгнул с крыши усадьбы, и велел неприметному человеку: «Так, ты следи за кабаком, и пошли мне весточку, как только этот поляк уезжать соберется. Где встречаемся, — ты знаешь».

Мужчина кивнул, и они разошлись в разные стороны.

В каморке горела свеча, и Дуня, поджав под себя ноги, сидя на лавке, пришивала пуговицу, — Джон посмотрел с порога, — к его рубашке.

— От тебя вениками пахнет, — рассмеялась девушка, — дубовыми.

— У пана Теодора в бане был, — Джон, зевнув, опустился на лавку, и стал, было, снимать сапоги, как девушка, отложив шитье, встав на колени, — принялась ему помогать.

— Еще чего придумала, — сердито проговорил Джон.

— Так положено, — Дуня улыбнулась, — а еще положено меня поцеловать, коли домой пришел.

— И не только, — Джон посадил ее на колени, и, поцеловав, нехотя сказал: «Мне надо будет уехать, к пану Теодору в поместье, жену его с дочкой сюда привезти. Самому ему не стоит это делать, все-таки приметный человек, а меня никто не знает, Вернусь оттуда, и отправимся в Новые Холмогоры».

— С тобой поеду, — твердо сказала Дуня, обняв его. «Куда тебе, с польским только, еще и по деревням бродить. Голову снесут, не дай Господь. Возьму у Никифора Григорьевича мужское, волосы под шапку спрячу, — никто и не заметит ничего. Я тебя защищу, — она потерлась щекой о его щеку и добавила: «Сейчас кваса принесу, свежий совсем».

— А того человека на улице уже не было, — думал Джон потом, гладя мягкие, белокурые волосы спящей девушки.

— Правильно я сделал, что свечу у Теодора попросил — один с крыши его усадьбы спрыгнул, видно было, в грязи приземлился, постояли они немного рядом, и разошлись. У кого нога больше — в сторону Красной площади, а у кого — поменьше — на эту речку, Неглинную. А там трава, уже ничего не видно было.

— Неужели все-таки Шуйский? — еще успел подумать Джон, а потом Дуня чуть зашевелилась, и он, обнимая ее, зевнув, и сам заснул — крепко, под журчание ручья внизу.

Лиза посыпала выскобленный стол мукой и, поставив Марью на лавку, положила маленькие ручки на скалку.

— Вот так, — сказала ласково женщина, поцеловав каштановые волосы девочки, — так и раскатывай, а потом начинку положим — и в печь.

— В печь! — радостно повторила Марья, и, запыхтев, стала возить скалкой по тесту.

Ставни на поварне были раскрыты, и Лиза, вдохнув теплый, свежий воздух начала лета, потянувшись, подумала: «Как там Федя-то с мальчиками, Степа ладно, в монастыре голодать не будет, а вот Петя, небось, ест, что попало, тако же и Федор. Скорей бы домой уж, да и по Феде я соскучилась, — женщина чуть покраснела и, посмотрев на стол, улыбнулась:

— Ну, молодец. Сейчас лук порежу, с рыбой, и дам тебе мису — будешь начинку делать.

— Руки грязные, — Марья озабоченно повертела перед собой испачканными в тесте ладошками.

— Ну так сама воды полей, большая уже, — рассмеялась мать.

Ключница всунула голову в дверь и сказала: «Там двое всадников у ворот, боярыня, с грамотцей, говорят, от Федора Петровича».

— От батюшки! — Марья радостно подняла голову и, соскочив с лавки, потребовала: «Хочу к батюшке!».

— Да уж скоро поедем, — рассмеялась Лиза, и, поправив платок на голове, вышла во двор.

Тяжелые ворота заскрипели, и она, вскинув голову, ахнула: «Лорд Джон! Вот уж кого не ожидала увидеть!»

— Вообще, — рассмеялся Джон, спешиваясь, целуя ей руку, — меня тут пан Ян зовут, хотя поляком сейчас на Москве быть не советую, миссис Лиза, — опасно сие.

Второй всадник, — невысокий, легкий голубоглазый паренек, тоже соскочил на землю, и, рассмеявшись, скинул шапку. Белокурые косы упали на спину и Джон ласково сказал: «А это моя невеста, пани Эва. Ну, или Евдокия Ивановна, если по-русски».

Лиза потянулась, и, обняв девушку, поцеловав ее, неслышно шепнула: «Ох, и счастливая вы, Авдотья Ивановна, вся сияете! А меня Лизавета Петровна зовут, жена я Федора Петровича».

— Мы вам грамотцу привезли, — девушка надорвала пальцем подкладку шапки, — от мужа вашего. На словах велел передать, что на Воздвиженке уж ремонт заканчивают, ждет он вас, с дочкой.

— А сыновья ваши хорошо, — добавил Джон, оглядываясь вокруг. Усадьба стояла в низине, среди холмов, вдали поблескивала серебристая лента Москвы-реки, и мужчина, вскинув голову, увидев в полуденном небе жаворонка — улыбнулся.

— У нас тут еще Руза есть, река, — Лиза показала за холмы, — вон там она в Москву впадает. И озеро лесное, красивое. Ну, пойдемте, поедим, дорога сюда неблизкая, вы проголодались, наверное, — она взяла Дуню за руку, и тихо сказала:

— Отдохнете тут пару дней, слышите? Там, — она махнула рукой на восток, — шумно, людно, а у нас тут нет никого, спите себе вволю. Велю нам с вами, Авдотья Ивановна, мыльню истопить, сходим сегодня вечером.

Маленькая девочка в синем сарафане вышла со двора, и, подозрительно взглянув на мужчину, требовательно спросила: «А батюшка где?».

— А сие Марьюшка, два года ей Великим Постом было, — Лиза подхватила дочку на руки и ответила: «На Москве, скоро поедем к нему».

— На вас похожа, миссис Лиза, — рассмеялся Джон и девочка, протянув ладошку, погладила его по щеке и грустно сказала: «Батюшка…»

— Это потому, что борода, милая, — Джон поцеловал пухлые пальчики.

— Вам идет, пан Ян, — лукаво заметила Лиза, — хотя вы старше сразу делаетесь, а вам еще и тридцати нету, я помню. Ну, пойдемте, — она показала на ворота, — уже и трапезничать пора, окрошка сегодня, и пироги с рыбой, как раз их творили, как вы приехали.

Дуня на мгновение отстала, и, оглянувшись, взяв Джона за руку, шепнула: «Ну, тут мы с вами, пан Ян, уже на опушке лесной, под кафтаном одним не поспим!».

— Поспим, поспим, — спокойно ответил ей Джон, — мне пан Теодор рассказал кое-что, про окрестности здешние. И вообще, — он на мгновение поднес к губам ее руку, — я теперь с тобой всю жизнь буду вместе спать, никуда не отпущу.

Марья обернулась и громко сказала: «Он ей руку целует, смотрите!».

Лиза расхохоталась и, поставив дочь на землю, велела: «Ты лучше под ноги себе гляди, зоркая моя, а то каждую неделю носом в землю падаешь!»

Джон зашел на чистый, ухоженный двор и одобрительно заметил: «Вы тут времени не теряли!»

— Тут место глухое, — сказала Лиза, когда они уже сидели в трапезной, — никого вокруг на версты нету, так что нас не трогали, и службы, и припасы — все в полном порядке было. Ну, все, к столу, к столу!

Он сидел на косогоре, любуясь медленной, узкой Рузой. «А вот тут на Темзу похоже, — подумал Джон, — ивы такие же, как у миссис Марты в усадьбе. Скорей бы домой, Господи.

Пока на корабле будем плыть, Эва английский выучит, она быстро схватывает. Папа был бы рад, он же мне сказал, что надо ждать ту, которая меня полюбит. Вот я и дождался, — он улыбнулся, и, не оборачиваясь, сказал: «А теперь от тебя вениками пахнет».

Девушка весело ответила: «Лизавета Петровна мне свой сарафан дала, а мужскую одежу — постирали, еще же обратно в ней ехать».

Он оглянулся и ахнул — Дуня стояла в шелковом, цвета глубокой, небесной лазури сарафане, в кружевной рубашке. Ее светлые, еще влажные косы были сколоты на затылке.

Девушка поправила отороченную мехом, расшитую, бархатную душегрею, и, краснея, проговорила: «Я такого красивого и не носила никогда».

Джон поднялся, и, притянув ее к себе, вдохнув теплую свежесть, шепнул: «На свадьбу я тебе ожерелье подарю, с алмазами и сапфирами, и кольцо такое же, но ты знай — хоть ты в чем ходи, а ты для меня все равно — самая красивая».

Девушка помолчала, и, блеснув глазами, рассмеялась: «Пойдемте, пан Ян, на лодке вас покатаю, вы же меня — катали уже, теперь моя очередь».

Озеро было небольшим, и Джон, вглядевшись, увидел на острове какую-то избушку.

— А это сторожка, — Дуня быстро и ловко гребла, — ее дед Федора Петровича срубил, его тоже Федор звали. Боярин Вельяминов, это же его вотчины тут вокруг.

— Да, — тихо сказал Джон, смотря на бледный, полупрозрачный серп луны, на темную воду озера, — я слышал о нем.

В сторожке было темно, и Дуня, чиркнув кресалом, запалила свечу. Джон разжег дрова, что были сложены в грубом, сделанном из озерных валунов, очаге, и, увидев развешанные по стенам шкуры, сказал: «А ну-ка иди сюда». Дуня потянулась, и, пошарив в углу, достала бутылку водки.

— Лизавета Петровна мне сказала, они тут с Федором Петровичем были, — девушка чуть улыбнулась, — на Красную Горку еще.

— Ах вот как, — Джон отпил прямо из горлышка, и расстегивая пуговицы ее сарафана, едва сдерживаясь, проговорил: «Теперь ты, а то все-таки холодно еще».

— Как по мне, так жарко, — томно ответила Дуня и, пригубив, шепнула ему на ухо: «Тут на версты никого вокруг нет, пан Ян, помните?»

— Помню, — сказал он, поднимая ее на руки, укладывая на медвежью шкуру, что закрывала ложе, раздвигая ноги. Дуня погладила его волосы, и, закрыв глаза, сквозь зубы, — застонала:

«Еще, еще, пожалуйста!»

— Да хоть всю ночь, — рассмеялся он, стоя на коленях, притягивая ее к себе поближе. «А ты лежи и ничего не делай, поняла?»

— Поняла, — выдохнула девушка, — Господи, как я вас люблю, Господи!

— Вот уж не знал, что ты так громко кричать умеешь, — сказал он потом, смешливо, натягивая на их плечи шкуру, любуясь в огне очага ее белой, гладкой кожей.

Дуня потерлась о его руку головой и счастливо ответила: «Так то, с вами, пан Ян, коли любишь — так зачем стесняться, нечего же. Вот и кричу, потому что хорошо мне так, как никогда в жизни еще не было. Мальчика вам рожу, — добавила она, нежась на его плече.

Джон задумался. «Мальчика, девочку, и мальчика, — наконец, сказал он. «Нет, подожди, еще одну девочку. Четырех, в общем. Или пятерых».

— Сколько хотите, — девушка обняла его, повернувшись на бок, и, скользнув под шкуру, велела: «А теперь вы ничего не делайте, пан Ян, хорошо?».

— Постараюсь, — сказал он, закидывая руки за голову. «Пусть, дорогая моя Эва, я тут умру — но постараюсь ничего не сделать».

— Ну, так-то уж мучиться не надо, пан Ян, — голубой глаз сверкнул откуда-то снизу, и Джон подумал: «Господи, это на всю жизнь. Спасибо Тебе, Господи».

Над темным лесом сверкали крупные, будто горох звезды. Мягко хлопала крыльями сова, ухал филин, и Болотников, подбросив дров в костер, спросил: «Бревна свалили?»

— А как же, Иван Исаевич, — ответили с той стороны пламени. «И люди уже там, десяток, все с пищалями».

— Хорошо, — мужчина усмехнулся. «Поляка этого — в расход сразу, он нам не нужен, хотя нет, — Болотников задумался, — пусть посмотрит на то, что я с его девкой делать буду. Еще следить за мной вздумала, сучка. Ладно, давай спать, завтра на рассвете подниматься надо».

Он завернулся в армяк и сказал себе:

— Сразу и обвенчаюсь с ней. Наплевать, что она замужем — попу к затылку пищаль приставь — с матерью родной поженит. И отвезу ее с дочкой под Кромы. Все равно я раньше зимы на Москву не пойду, хоть поживу в семье, в тепле и ласке. Ну, недолго осталось, — он вспомнил белую, нежную, словно жемчуг кожу и синие глаза.

— А пана Теодора я потом убью, — холодно подумал Болотников. «Не надо спешить, правильно покойный Рахман-эфенди говорил, — главная добродетель — умение ждать своего часа. Вот я и дождался».

Невидный возок медленно катился по узкой, лесной дороге.

— Рысь хочу- зевнув, потребовала Марья у матери. «Дай!»

Лиза вздохнула, и, приподняв сарафан, отвязав от пояса кинжал, протянула дочери. Она строго велела: «Только из ножен не вынимай, так играй!»

— Рысь, — заворожено протянула девочка, гладя золотую, искусно выделанную фигурку. «Рысь красивая!»

— Скорей бы уж к Феде, — вздохнула про себя Лиза, глядя на дочь, что прикорнула на обтрепанном бархате сиденья. — Хоть и взяли с собой холопов, однако уж у них пищалей нет, только сабли, и у Джона один пистолет, и все. Повезло ему, конечно, Дунюшка так на него смотрит, будто никого другого на свете нет. И молодая она, еще семнадцати не исполнилось. Обвенчаются, будут деток растить, — Лиза чуть вздохнула, и, глянув на Марью, улыбнулась.

— И нам теперь с Федей еще одного ребеночка хорошо бы, раз Василий Иванович царем станет, спокойно будет на Москве. Тем разом не понесла я, на Красную Горку — тоже, ну да ничего, все получится, как вместе жить будем, — Лиза чуть покраснела, и, порывшись в бархатном мешочке, достав свое вышивание — принялась за работу.

Джон перегнулся в седле и, взяв Дуню за руку, весело сказал: «Скоро уж и поворот на эту дорогу большую, можайскую, там совсем безопасно будет, она оживленная».

Девушка огляделась — темный, еловый лес возвышался непроходимой стеной, на западе виднелась набухшая дождем грозовая туча, и, чуть поежившись, ответила: «Да уж быстрей бы, пан Ян, как сюда ехали — веселей было».

— Понятно почему, — Джон на мгновение отпустил поводья, и смешливо развел руками. Дуня расхохоталась и, вдруг, приподнявшись в стременах, озабоченно сказала: «Смотрите, пан Ян, там деревья повалены, ветер же вчера был, дорогу перегородило».

— Ветер, — процедил Джон, доставая пистолет. «Знаем мы этот ветер. Вели всем, чтобы спешивались, иди к пани Лизе, и уводи ее с ребенком в лес, быстро!»

— Пан Ян, — испуганно сказала девушка.

Он притянул ее к себе, и, едва успев поцеловать, услышал сухой треск выстрелов. Лошади, запряженные в возок, испуганно заржали, — двое, на веревках, спустились с вершин деревьев на его крышу. Холоп на козлах, было, потянулся за саблей, но один из нападавших, легко наклонившись, перерезал ему горло. Столкнув труп на землю, мужчина выпряг лошадей и, сунув дуло пищали в окно возка, велел: «Тихо!».

Марья заворочалась, и, недовольно спросив: «Что такое?», зевнув, уткнувшись носом в сгиб руки, — заснула еще крепче.

Лиза сглотнула, и, перекрестившись, глядя в упертый ей в лицо пистолет, — кивнула головой.

— Господи, — подумала женщина, — да у нас и нет золота никакого, нечего взять. Людей жалко, не пощадят же их. И Джон — он, хоть в русском платье, но видно, что не местный, а поляков не жалуют сейчас. Дунюшку пусть не трогают только, совсем девушка юная.

— Черт, — Джон соскочил на землю, и обернувшись к возку, пряча за собой Дуню, — выстрелил, — у меня одного пистолет, а эти все вооружены. В два раза больше их. Может, просто разбойники, а может, и Болотников тот. Хотя зачем мы ему?

— Дай мне кинжал, — злым шепотом потребовала Дуня, — ты того, у возка, ранил. Дай мне кинжал, я тихо подберусь, второму горло перережу, и уведу пани Лизу в лес. Дай! — ее рука потянулась к кинжалу, и Джон, еле успев толкнуть ее на землю, закрывая своим телом от выстрелов, велел: «Лежи тихо, пожалуйста!»

Девушка змеей вывернулась из-под него, и, вырвав кинжал, легко побежала к возку. Джон рванулся за ней, но всадник, выехавший из-за деревьев, кинул аркан, и мужчина упал — успев увидеть, как Дуня, закричав, хватается за рассеченную саблей руку.

Лиза молча, расширенными, остановившимися глазами, смотрела на дорогу. Болотников, не убирая окровавленного клинка, нагнулся, и, ударив девушку плетью по лицу, велел:

«Кончайте тут со всеми».

Он спешился и, подойдя к Джону, подняв носком сапога его лицо, рассмеялся: «А вот и пан поляк, знакомец пана Теодора».

Джон посмотрел на пистолет, что лежал совсем рядом с его рукой, и, ловко перекатившись на спину, схватив его — выстрелил снизу вверх. «А пороха больше нет, — спокойно подумал Джон, отбросив бесполезное оружие. «То есть он в возке. Господи, хоть бы они только Эву не тронули, у нее рана неглубокая, заживет. И миссис Лизу с ребенком. Я-то ладно».

Болотников выматерился и, стерев кровь с уха — пуля оторвала ему мочку, обернувшись к остальным, сказал: «Поднимите его, и дайте ему заступ. А девку — к костру ведите, она же это?».

Неприметный человечек кивнул: «Она, Иван Исаевич, та, что в Коломенском шныряла».

Дуня, со связанными руками, сплюнула в сторону Болотникова и, сжав разбитые плетью губы, проговорила: «Поляка не троньте, он на стороне Дмитрия царевича, он вам пригодится еще».

— Ты ври да не завирайся, блядь, — лениво посоветовал ей Болотников. — А поляк твой сейчас вам обоим могилу рыть будет, тут же, у дороги.

Кто-то из людей Болотникова, было, сказал, кивнув на Дуню: «Иван Исаевич, так, потешимся, может…»

— Нет, — коротко ответил Болотников, и приставив к виску Джона свой пистолет, велел: — Давай, начинай, пан Ян, — он издевательски усмехнулся.

Подул сильный, резкий, холодный ветер и Джон вдруг подумал: «Папа же мне говорил, да. Бывает и так — в безымянной яме на обочине. Ну, может, они миссис Лизу потом отпустят, — он на мгновение прервался, и, посмотрев на Дуню, которую подтащили к костру, почувствовал невыносимую боль в сердце, — расскажет она. Пусть только с ребенком ничего не делают, Господи, прошу тебя».

Он отбросил заступ и, выпрямившись, чувствуя холод клинка у себя между лопатками, громко сказал по-польски: «Не трогайте девушку, она ничего не знает».

— Мы и не тронем, — усмехнулся Болотников. — Ведите его сюда.

Джон посмотрел на светлую, испачканную грязью косу и, сжав зубы, еще раз повторил:

«Отпустите ее».

Неприметный человечек, обернув руку тряпкой, выхватил из огня раскаленный железный прут.

Болотников приложил тряпку к раненому уху, и, улыбнувшись, наклонившись к Джону, сказал: «Выжжешь ей глаза — отпустим. И тебя, и ее».

Джон краем глаза увидел валяющуюся на земле саблю, и едва заметно потянулся к ней.

— Вот же сука, — Болотников хлестнул его по лицу. — Ладно, держите ее, крепко, — он кивнул на Дуню и принял от подручного железный прут.

Лиза услышала страшный, раздирающий все вокруг крик. Марья недовольно что-то забормотала и женщина, потянувшись, взяв дочь на руки, стала ее укачивать, глядя пустыми глазами на пламя костра у дороги.

Она еще жила. Она кричала, хватаясь руками за окровавленные, выжженные глазницы, ползла куда-то, и Болотников, поморщившись, приставив ей к затылку пистолет — выстрелил.

Джон даже не стер кровь, и что-то белое, тягучее, что брызнуло ему на лицо. «Голубые, — подумал он, — какие они были голубые».

— Ну, неси свою блядь к могиле, — рассмеялся Болотников, — вместе лежать будете.

Джон наклонился, и, подхватив девушку на руки, посмотрев в изуродованное лицо, — поцеловал ее в губы. «Дождь, — подумал он. «Да, туча же шла, с запада. Сейчас костер потухнет. Они выстрелят мне в голову, и мы упадем туда. Хорошо, что так, я ведь обещал Эве — мы всегда будем вместе».

Лиза посмотрела на его прямую спину — он стоял на коленях, у края ямы, бережно держа на руках тело. Белокурые косы свесились в придорожную грязь, и она увидела, как Джон нежно укладывает их на груди девушки.

Болотников упер ему в спину дуло пищали. Лиза услышала выстрел, и, так и не закрывая глаз, похолодевшими губами пробормотала: «Зачем?».

— Зарывать, Иван Исаевич? — озабоченно спросил подручный, глядя на тело мужчины, что лежало спиной кверху. Из-под него виднелись разметавшиеся, светлые волосы.

Болотников подставил лицо хлещущему, холодному дождю, и, потерев его руками, озабоченно спросил: «Гляньте, кровь у меня идет еще?».

— Остановилась, Иван Исаевич, — подсказали ему услужливо.

— Хорошо, — улыбнулся он, сняв кафтан, встряхнув его, пригладил волосы. — А с этими, да, зарывайте. И впрягайте лошадей, я в возке поеду.

Марья зевнула, и, подняв ресницы, увидела совсем рядом с собой изумрудный блеск рысьего глаза. Девочка покосилась на мать — та сидела, бледная, с ледяными, остановившимися глазами.

Девочка незаметно сунула кинжал себе под рубашку и подумала: «Потом еще поиграю, уж больно он красивый».

— Почему не едем? — капризно сказала она, приподнимаясь.

— Сейчас поедем! — весело сказал высокий, чернобородый мужчина, открывая дверь возка.

— Батюшка! — обрадовалась Марья, увидев бороду, и протянула к нему руки.

— Ах ты моя хорошая, — Болотников пристроил девочку у себя на коленях, и, вдохнув сладкий, детский запах, тихо сказал: «Пани Эльжбета…»

Она повернула голову, и Болотников увидел холодную, непроницаемую синеву.

— Вы кто? — спросила женщина, глядя мимо него, куда-то вдаль.

— Это батюшка! — весело закричала Марья. — Он приехал!

Болотников поцеловал каштановый затылок и твердо ответил: «Я ваш муж, пани Эльжбета».

Она все смотрела поверх его головы и Марья, потянувшись, потормошив мать, озабоченно проговорила: «Мама! Что с тобой!»

Женщина вздрогнула, и, отдернув руку, как от огня, тихо спросила: «А я кто?».

— Вы пани Эльжбета, моя жена, — терпеливо ответил Болотников, — а это наша дочка, Мария. Мы долго не виделись, а теперь встретились. Сейчас мы поедем домой.

— Домой, — эхом повторила женщина, и, сцепив нежные пальцы, глядя в карие глаза напротив — улыбнулась.

— Домой, — рассмеялась Марья и сказала Болотникову: — Хочу к маме!

Лиза приняла девочку, и, положив ее голову себе на плечо, замолчала, глядя на лужи грязи под колесами возка. Извилистая, узкая дорога шла на запад, среди мокнущих под сильным дождем деревьев. Она пропадала в сером, холодном ливне, — там, где слышались сильные раскаты грома.

Игумен Молчанского монастыря покосился в сторону пистолета, что лежал на его столе и осторожно сказал: «Батюшка Иван Исаевич, все же не делается так… Вы говорите, что давно с Лизаветой Петровной живете, и дочка у вас есть, однако же, то слова, мне бы бумагу, какую, сами знаете, что за время на дворе…»

— Тебе какую бумагу, поп? — холодно спросил мужчина, поигрывая кинжалом. — Патриарха законного, что государя Димитрия Иоанновича на царство помазал, Шуйский в ссылку отправил. Как восстановим государя на престоле, тогда будут тебе все бумаги, кои требуются, а пока венчай так. Или ты хочешь, чтобы я к воеводе, князю Шаховскому, пошел? Он тебя на твоих же воротах вздернет, это я добрый, — Болотников хищно улыбнулся, — а Григорий Петрович, сам знаешь, — не слишком. Ну? — он поднял бровь.

— Хорошо, Иван Исаевич, — сглотнув, согласился игумен. — Завтра тогда, опосля заутрени приходите, повенчаем.

— Сегодня, опосля обедни, — Болотников взял пистолет и упер в лоб монаху. — И смотри у меня, чтобы опись о венчании в порядке была, понял?

Игумен испуганно закивал и перекрестившись, провожая глазами прямую, жесткую спину, пробормотал: «Этот ведь голову снесет, и не задумается, ну его, еще с ним связываться!»

Болотников вышел из ворот монастыря и, посмотрев со склона холма на извилистый, блестящий Сейм, вдохнув теплый ветер, сказал: «Хорошо!».

На улицах Путивля было шумно, и Болотников, приставив ладонь к глазам, приподнявшись в стременах, подумал:

— Уже и поля вокруг шатрами заняты, а люди все идут и идут, из Тулы, отсюда, из Северской земли, даже из Рязани и то пришли. Будет у нас царь истинный, я при нем воеводой стану, а народу землю и волю дадим. Заживем с Лизой и Марьей спокойно, еще детки родятся у нас, все хорошо будет. А пана Теодора, — он усмехнулся, — и сыновей его, я своей рукой убью, и памяти от них не останется.

Он пришпорил коня и повернул в узкую, ведущую вверх, на холм, улицу. «Господи, — подумал Болотников, издалека увидев красивую, покрытую шелковым платком голову, — Лиза кормила кур на дворе, — как же я ее люблю! Ну, все, сегодня обвенчаемся, и она моей станет — навсегда».

Дочь бросила тряпичную куклу и радостно закричала: «Батюшка!»

Болотников подхватил Марью, та расхохоталась и, подергав его за бороду, наклонив голову, спросила: «Все хорошо?»

— Как я тебя увидел, так сразу все хорошо, доченька, — рассмеялся мужчина и, поцеловав ее в щечку, поставил на землю. Синие глаза девочки на единое мгновение задержались на его лице, — незаметно, — и Марья, встряхнув головой, подобрав куклу, — ушла в горницы.

Лиза поставила на лавку решето с зерном и взглянула на него — молча.

— Сегодня венчаемся, — Болотников наклонился и поцеловал ее в теплые, каштановые волосы, что виднелись из-под платка.

— Венчаемся, — повторила она и улыбнулась, глядя куда-то вдаль.

— Все будет хорошо, — твердо сказал себе Болотников, целуя блуждающие глаза женщины.

«Она оправится. А что она ничего не помнит — так даже лучше. Господи, сегодня ночью она будет моей. Осталось совсем немного потерпеть, я так долго этого ждал, Господи».

Он достал из кармана кафтана бархатный мешочек и тихо сказал: «Посмотри».

— Посмотри, — отозвалась женщина.

На его ладони лежало золотое кольцо — большой сапфир был окружен алмазами. Синие глаза безучастно взглянули на него. Болотников нежно взял ее руку, и, надевая кольцо, подумал: «Кровь на нем засохла, я же палец отрубил, когда его брал, торопился. Ну, ничего, Лиза не заметит».

— Надо одеться красиво, Лизонька, — ласково сказал мужчина. «Марьюшка тебе поможет».

— Поможет, — согласилась женщина. Болотников еще раз поцеловал ее и, осторожно взяв за стройные плечи, повел по ступенькам в горницы.

В соборе пахло ладаном. Путивльский воевода, князь Шаховской, что держал венец над головой Болотникова, наклонился и тихо сказал: «Какую красавицу-то берешь за себя, Иван Исаевич, и дочка у вас славная, ну, вот, встретились вы, наконец, после разлуки».

Марья, что сидела на руках у предводителя рязанских повстанцев, Прокопия Ляпунова, рыжебородого, с перевязанной грязными тряпками головой, захлопав в ладоши, радостно сказала: «Батюшка!»

— Венчается твой батюшка, Марьюшка, — усмехнулся Ляпунов. «Весь Путивль сегодня гулять будет, вон, бочки с вином уже на улицах стоят».

— Тридцать тысяч человек тут, — подумал Ляпунов, слушая скороговорку священника. «Мы этого Шуйского враз скинем, в августе под Кромы идем, оттуда на Тулу с Калугой, а там и Москва рядом. И царь истинный вернется, говорил же Иван Исаевич, он его лично в Москве спас и в Польшу вывез. А жена его хороша, конечно, вон, глаза какие — как лазурь небесная.

Черниговский воевода, князь Телятевский, что стоял в боковом приделе собора, пробрался к невысокому, с простым лицом, одетому в польское платье человеку, и тихо спросил: «Готовы люди-то?».

— А как же, — усмехнулся тот. «Даже двое — царь Дмитрий Иоаннович и сын покойного государя, Федора Иоанновича, царевич Петр. Его святейшество больше не рискует, пан Анджей, теперь у нас всегда будет, — человечек поискал слово, — замена. Ну и пани Марина грамотцу получила, как Шуйский ее в Польшу отправлять будет — тут мы и появимся.

— И что, — поинтересовался Телятевский, — согласна она?

— А у нее есть выбор? — удивился человечек и, сложив на животе холеные руки, покрутив пальцами, вздохнул: «Все-таки трогательно, пан Анджей, согласитесь — люди были разлучены войной и нашли друг друга. Даже слезы на глаза наворачиваются.

— Возвеличися, женише, якоже Авраам, и благословися, якоже Исаак, и умножися, якоже Иаков, ходяй в мире и делай в правде заповеди Божия, — торопливо сказал священник, и продолжил, чуть поежившись, избегая пустых, остановившихся глаз женщины:

— И ты, невесто, возвеличися, якоже Сарра, и возвеселися, якоже Ревекка, и умножися, якоже Рахиль, веселящися о своем муже, хранящи пределы закона, занe тако благоволи Бог.

Аминь, — игумен облегченно вздохнул и перекрестился.

Ляпунов, одной рукой удерживая Марью, достал пищаль, и, выстрелив в свод собора, закричал: «Многая лета!».

Запах ладана смешался с запахом пороха, собор огласился буйными криками, и Марья, слушая звуки выстрелов, — весело засмеялась.

В детской горнице горела единая свеча. Марья зевнула, и, уткнувшись носом в жесткую руку Болотникова, сказала: «Завтра сказку доскажешь, я спать буду».

Мужчина улыбнулся, и, поцеловав ее в лоб, поднялся с лавки: «Спи спокойно, доченька, да хранит тебя Господь».

На пороге он обернулся — дитя мирно свернулось клубочком под атласным, подбитым мехом одеялом. «Там вроде крови нет, — вспомнил Болотников, — да даже и если есть — не видно, атлас-то темный».

Лиза стояла у окна, глядя на город, что лежал внизу, в долине Сейма. На улицах, — Болотников встал с ней рядом, — были видны огни костров. Он вслушался в конское ржание и пьяные крики и вдруг усмехнулся про себя:

— Ежели б Шуйский нас атаковать сегодня решил — разбил бы, ни одного трезвого в войске нет. Конечно, воевода обвенчался. Ну да князь Василий Иванович далеко, нас ему не достать. А я не пил, нет, — Болотников почувствовал, что у него дрожат руки и медленно, нежно прикоснулся к белому плечу, чуть видневшемуся из-под кружевной рубашки.

Он наклонился и провел губами по нежной коже. «Я тебя люблю, — сказал он тихо. «Так люблю!»

— Так люблю, — отозвалась жена. Он повернул ее к себе и, осторожно обняв, стал снимать рубашку. Она не помогала и не сопротивлялась — просто смотрела на темную стену горницы, укрытую драгоценной, прожженной выстрелами, шпалерой.

Болотников опустился на колени, и, раздвинув ей ноги, едва не застонал от счастья. Она глубоко вдохнула, и мужчина, взяв ее пальцы, положив себе на голову, попросил: «Погладь».

Жена немного постояла, не двигаясь, и, когда он показал ей — как, начала гладить.

— Да, да, — проговорил он, лаская ее. «Да, любимая!». Он протянул руку наверх, и, найдя ее мягкую, теплую грудь, подумал: «Господи, спасибо тебе!».

Девочка проснулась от размеренного скрипа лавки за стеной. Она оглянулась, и, приложив ухо к стене, услышала задыхающийся мужской голос: «Я так люблю тебя, так люблю, Господи, наконец-то ты моя!».

Лавка заскрипела еще громче и девочка, прислушавшись, потянула к себе тряпичную куклу, с пустыми глазами-пуговицами. Она надорвала нежным пальчиком нитки на спине, и, увидев внутри блеск золота, чуть погладила фигурку на ножнах кинжала. «Жди, — велела Марья рыси, и, стянув нитки, завязав их крепким узлом, положив каштановую голову на куклу, — закрыла глаза.

Болотников уронил голову на плечо жены, и, отдышавшись, прижавшись к ее губам, тихо сказал: «Я люблю тебя!».

— Я люблю тебя, — повторила она, лежа под ним с раздвинутыми ногами, не двигаясь, глядя пустыми глазами в беленый, низкий потолок горницы.

Эпилог

Путивль, август 1606 года

Болотников проснулся от пения птиц на дворе. В раскрытые ставни было слышен скрип тележных колес и звонкий мат — уже третий день войско уходило из города.

Он поцеловал каштановые локоны, что лежали на его руке, и, перевернув жену на бок, взяв в руки ее теплую грудь, тихо сказал: «Я скоро вернусь, Лизонька. Разобьем Шуйского, и приеду за вами. К Покрову вернусь».

— Вернусь, — услышал он нежный голос и, поцеловав острые лопатки, — ласково раздвинул ей ноги.

— Заберу их отсюда на Москву, — подумал Болотников, окуная пальцы в жаркое и влажное, слыша ее спокойное дыхание, — и все будет хорошо.

— Я люблю тебя, — сказал он, прижимаясь губами к стройной шее.

— Люблю тебя, — повторила жена, и он, как всегда, подумал: «Счастье мое, Лизонька моя».

Уже одевшись, он наклонился, и, поцеловав алые, мягкие губы, сказал: «Жена воеводы Григория Петровича за вами присматривать станет, так что ты не волнуйся, все будет хорошо».

— Хорошо, — она дрогнула темными ресницами и посмотрела на него безмятежными, спокойными, синими глазами.

Перед тем, как выйти из дома, он заглянул к Марье — дочь спокойно сопела, уткнувшись лицом в тряпичную куклу.

— Не надо будить, — подумал Болотников. «И так шумно было все эти дни, пусть поспит дитя вдоволь. Сладкая моя девочка». Он перекрестил ребенка и, вздохнув, прошептал: «Храни их Господь».

Ляпунов, перегнувшись в седле, захохотал: «Заждались тебя, воевода! Ну, дак конечно — такую женку, как Лизавета Петровна, трудно оставить!»

Болотников вскочил в седло своего вороного, кровного жеребца и сердито спросил: «Что там лазутчики, вернулись?».

— А как же, — отозвался Ляпунов. «Воронцов-Вельяминов и Трубецкой с десятью тысячами под Кромами стоят, ждут нас, Иван Исаевич».

— Это все, что у них есть? — удивился Болотников, вдыхая свежий, утренний воздух, глядя с вершины холма на войско, бесконечной лентой растянувшееся по северной дороге.

Он посмотрел на пышную зелень дубов вокруг, на блеск золотых куполов монастыря и вдруг рассмеялся: «Да мы их за единое сражение сомнем, Прокопий Петрович!»

Ляпунов поджал губы. «Шуйский-то их вперед выдвинул, Иван Исаевич, сам с остальными силами под Калугой затаился».

— Ну и славно, — небрежно отозвался Болотников, — его тоже на кол посадим, как доберемся. А с Воронцовым-Вельяминовым, — он засучил рукава кафтана, — я сам посчитаюсь, мы с ним давние знакомцы, Прокопий Петрович. Он у меня смерти, как милости просить будет, а я, — белые зубы блеснули в ледяной улыбке, — немилосерден ныне. А что патриарх этот ложный, Гермоген, коего Поместный Собор заместо истинного избрал? — поинтересовался Болотников.

— Анафемствуют нас во всех церквях, — неохотно ответил Ляпунов, — тако же с амвона он проповедует, что самозванец, — то есть царь Димитрий Иоаннович, — торопливо поправился мужчина, — мертв, на Москве убит.

— Сие он, сука, лжет, — спокойно сказал Болотников, — тако же на кол сядет, и язык я ему вырву. Ладно, — он сладко потянулся, — поеду, Прокопий Петрович, посмотрю, что там у нас в голове, а как на ночь располагаться будем — приходи, ты же под Кромами не воевал, расскажу, что я придумал — я те места хорошо знаю.

Болотников рассмеялся, и, гикнув, подхлестнув жеребца — умчался вперед.

Марья проснулась и, посмотрев на куклу, сказала ей: «Сегодня. А ты тут останешься, за нас».

Она соскочила на пол и, оглянувшись, пробормотала: «Нет никого. Черный Иван ушел. А рыжего, отца, Федором звали, я помню».

Девочка оделась, и, заглянув в горницу к матери, велела: «Вставай. Пора нам». Девочка, засопев, приподняла крышку сундука и обернувшись, строго проговорила: «Теперь слушай».

— Рубашка, — терпеливо сказала Марья, указав нежным пальцем на лавку. Мать покорно ее натянула.

— Сарафан, — продолжила девочка, вздохнув. «Платок. Туфли, — она опустилась на колени, и, пыхтя, помогла матери одеть обувь. «Теперь стой».

Мать стояла, глядя в стену, и Марья, зайдя в свою горницу, оглянулась — синие глаза даже не посмотрели на нее. Девочка подхватила с пола маленький узелок, что собрала еще давно, и затолкала его себе под рубашку.

— Пошли, — она взяла мать за руку и вывела со двора. В городе — Марья склонила голову, прислушиваясь, — было тихо. Ребенок задумался, глядя на развилку дорог, что виднелась за мостом через Сейм.

Марья приставила ладонь к глазам и увидела, как по тропинке, что вела вниз, от монастырских ворот, спускаются какие-то люди.

— Идем, — она потормошила мать, и та, покорно переставляя ноги, пошла за ней.

Марья нагнала людей и громко спросила: «Куда вы?».

Высокая, тонкая, морщинистая старуха, — в черном сарафане, — обернулась и процедила: «А тебе-то что?».

Марья задрала голову и твердо сказала: «Отца ищу».

— А это кто с тобой? — подозрительно спросила старуха, глядя на Лизу.

Седобородый, горбатый пожилой человек, с ржавыми веригами на шее, ловко опираясь на клюку, подошел к ним, и улыбнулся: «Не видишь, что ли, мать это ее. Одно ж лицо».

— Как тебя зовут? — громко спросила старуха, наклонившись к Лизе. Та молчала, глядя синими глазами на перелески и холмы за рекой.

— Лизавета, — ответила Марья. «Матушка эта моя».

— Лизавета, — согласилась женщина.

Старуха окинула их оценивающим, холодным взглядом, и, цепко взяв седобородого за руку, — отвела его в сторону.

— Дитя-то бойкое, — шепнула старуха, — подавать много будут. И мать у ей красивая. Таких баб больше жалеют. Видишь, она все повторяет, петь научим.

Старик почесал в бороде и согласился: «Ну, давай, Настасья, возьмем их. Девка-то и правда — резвая, пока пусть мать водит, а там — разберемся».

Нищая кинула взгляд на дорогу и еле слышно предложила: «Может, кому из мужиков наших ее отдать, понесет, с младенцем-то еще больше настреляет».

Старик поморщился.

— Она ж блаженная, все равно, что ребенок, — грех это, Настасьюшка. Была б как Даренка — он коротко кивнул в сторону молодой девушки с обезображенным багровым пятном лицом, укачивавшей дитя в перевязи, — то дело другое, та хоша и урод, но разумом светлая, а эта, — он вздохнул, — нет, грех, грех, не надо сего.

Настасья вернулась к девочке и спросила: «А тебя как величать?»

— Марья, — звонко ответила та. «А батюшку моего — Федор, я помню, он рыжий был. Большой, — Марья потянулась и показала рукой.

— Где вы жили-то, с батюшкой? — поинтересовалась старуха, гладя ребенка по голове.

Та шумно вздохнула. «Не знаю».

Настасья перекрестилась и потянула девочку за руку: «Ну, идемте с нами. Мы в Киев, в Лавру, а потом — куда дорога приведет».

— В Киев, — Марья подергала мать за подол сарафана. «Идем!»

— Идем, — согласилась Лиза и послушно направилась вслед за нищими. Марья потрогала узелок, и, улыбнувшись, подумала: «Рысь пусть со мной будет, никому не покажу, сама поиграю, раз куклу тут оставила».

Старик повернулся и громким, властным голосом сказал: «Сие Лизавета блаженная и дочка ее, Марья, она мать водить будет. Никому их не обижать, поняли?»

— Поняли, святой отче, — зашумели нищие.

— Ну, пойдемте, — вздохнул старик, и, миновав мост, повернул на южную дорогу.

— А вы кто? — спросила Марья у Настасьи.

— Люди Божии во славу Иисуса Христа, — перекрестилась та. — Я петь пока буду, а вы повторяйте, учитесь, пока до деревни добредем, там-то уже милостыню просить придется у добрых людей, коли поешь — больше подают, милые мои.

Старуха начала, — глубоким, красивым голосом:

— A мы нищая братья,

Мы убогие люди,

Должны Бога молити,

У Христа милости просити

За поящих, за кормящих,

Кто нас поит и кормит,

Обувает, одевает,

Христу славу отсылает.

— Христу славу отсылает, — нежным, тихим голосом подтянула Лиза, и Настасья улыбнулась:

— Ну, вот и славно.

Марья погладила руку матери и сказала: «Я с тобой буду, всегда. Слушай меня».

Она на мгновение закрыла глаза, подставив лицо жаркому, летнему солнцу, и степному ветру, и, глядя в синие, пустые глаза матери — запела.

Пролог

Джеймстаун, Виргиния, 21 июня 1607 года

Он стоял на пороге своей церкви. Прохладный, наскоро выбеленный зал был пуст, ровные ряды деревянных, грубых скамей разделялись на две половины.

Майкл прошел к огромному распятию, что висело на стене, и, оглянувшись, взяв с кафедры Библию женевского издания, поцеловав ее, опустился на колени. Он знал эти строки наизусть, и, сейчас, глядя на крест, зашептал, сжимая длинными, красивыми пальцами книгу:

— И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Господь, что сидел на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны. И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец.

— Господи, — сказал Майкл, уронив голову на руки, — ты есть начало и конец всего сущего, мой владыка и властелин, наставь меня и паству мою на путь истинный, путь благочестия и скромности, путь добродетели и верности заповедям Твоим. Аминь, — он перекрестился, и, встав, развернув Библию на Откровении Иоанна, — положил ее на кафедру.

— Первая служба на новой земле, — он вздохнул, и, закрыв глаза, подумал: «Свершилось, Господи, спасибо тебе».

Он вышел на церковный двор, и, вдохнув соленый, морской ветер, присев, погладил рукой зеленую, мягкую траву. От строящейся крепости пахло свежим, распиленным деревом, и Майкл, прищурившись, увидел паруса кораблей, что качались на тихой воде гавани.

Ворота заскрипели, и кто-то из плотников весело сказал: «Ну что, преподобный отец, сегодня помолимся, наконец, как следует, не на лужайке!»

— На лужайке тоже хорошо, — мягко ответил Майкл, — сами же знаете, мистер Уильямс, Господь, он везде. Но тут, — он показал рукой на раскрытые двери церкви, — конечно, правильней, так, что спасибо вам большое, — быстро построили.

— Преподобный отец, — раздался звонкий голос, — мы пришли вам помочь молитвенники разложить!

Он взглянул на маленькую стайку детей и подумал: «Да тут все они, кроме Энни, еще трое, а больше-то и нет. Школа со следующей недели начинается, каждый день, все вместе учиться будут. Ну а потом, родятся еще дети, с Божьей помощью».

— Идите, милые, во славу Божью, — ласково сказал он. Дочка задержалась рядом, и, присев, опустив серые глаза, робко спросила: «Можно, мы потом на реке погуляем, батюшка?

Он помолчал, глядя на нее, и Энни поправила чепец, убрав под него единственную, выбившуюся светлую прядь.

— Хорошо, — наконец, сказал священник, — иди. Завтрак готов?

— Да, батюшка, — ответила она тихо.

— Я приду за тобой на реку, отведу домой, и пойдем все вместе на службу, — сказал он, глядя на дочь с высоты своего роста.

Она кивнула и, еще раз присев, прошмыгнула в двери церкви.

Майкл вышел за ворота — поселение было маленьким, окруженным крепким, в три человеческих роста, частоколом. В домах только просыпались — ставни еще были закрыты.

— Божий день, — подумал он нежно. «День отдыха, никто не будет работать, а завтра все вернутся к своим трудам и делам. И я тоже — уже к индейцам надо ехать, вверх по реке на лодке, и там еще идти, до их поселения. Ну, ничего, их язык я уже знаю немножко, объясниться могу. Два месяца мы уже здесь, как время летит. Ну, ничего, обустроимся, с Божьей помощью».

Он прошел мимо деревянного здания, где заседал совет колонии, и, повернув налево, зашел на свой двор — чистый, прибранный, с выбеленным забором.

На кухне пахло свежим хлебом. Жена, отложив шитье, встала. Склонив укрытую черным, праздничным чепцом, голову, она тихо спросила: «Накрывать на стол?».

Он вымыл руки над медным тазом, и, подождав, пока Мэри подаст ему холщовое полотенце, — кивнул.

Жена ела, не поднимая глаз, и Майкл мягко сказал: «Мне не нравится, что ты позволяешь Энни не разделять семейные трапезы, тем более в воскресенье, когда сам Господь предписывает нам быть вместе и радоваться нашему счастью».

Мэри сглотнула и, помолчав, ответила: «Она просто рано встала, прости, пожалуйста, больше такого не повторится».

— Хорошо, — он выпил воды, что была налита в оловянный кубок, и, сложив руки, опустив голову, сказал:

— Благодарим Тебя, Иисус, Бог наш, за то, что Ты насытил нас земными Твоими благами, не лиши нас и небесного Твоего Царствия: так же, как посреди учеников Твоих Ты пришел, даровав им мир, приди и к нам, и спаси нас.

— Аминь, — отозвалась жена, и, встав, спросила: «Можно убирать со стола?».

— Спасибо, милая, — улыбнулся Майкл, и, когда она потянулась за тарелкой, положил свою большую руку поверх ее — маленькой, покрасневшей от стирки, загрубевшей.

— Зачем ты ходила вчера в гавань? — поинтересовался он, склонив голову. «Я тебя видел, когда мы собирались на заседание совета».

— Просто погулять, — она сложила посуду в таз, что стоял на скамье, и, было, потянулась, поднять его, но Майкл холодно велел: «Оставь».

Он встал и спокойно сказал: «Ты моя жена, Мэри, до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

Ты носишь мое кольцо и принадлежишь мне душой и телом».

Жена поставила таз обратно, посуда звякнула, и он услышал шепот: «Да, Майкл, конечно».

— Ты должна себя вести так, как подобает моей жене, — продолжил он, глядя на распятие, что висело над ее головой. «Я не хочу, чтобы о тебе пошли, — он поморщился, — дурные слухи.

Помнишь же, что сказано в Притчах: «Добродетельная жена — венец для мужа своего; а позорная — как гниль в костях его». Ты поняла, Мэри?

— Я просто сходила на берег, — она стояла, не поднимая глаз. «Энни делала уроки, ты был занят, что тут плохого?».

Он подошел ближе и подумал: «Господи, ну дай ты мне терпения увещевать и вразумить ее, пожалуйста».

Майкл хлестнул ее по щеке, — изящная голова мотнулась из стороны в сторону, — и медленно, размеренно сказал:

— Да простит меня Господь за гнев в Его святой день, но, Мэри, ты сама виновата. Я тебе уже говорил, — достаточно оступиться один раз, и погрузишься в пучину греха. Слава Богу, — он перекрестился, — что Господь послал меня, чтобы спасти тебя, Мэри, из омута скверны, и я не позволю, чтобы ты в него опять окунулась. Или ты хочешь, чтобы наша дочь узнала, что ее мать — шлюха? — он поднял жену за подбородок.

В лазоревых глазах стояли слезы. «Нет, Майкл, — прошептала она, — нет, прошу тебя, не надо. Прости меня, пожалуйста, я вела себя неразумно и греховно».

— Хорошо, — он вздохнул. «Завтра утром я определю тебе наказание, Мэри. Будь готова идти в церковь, я сейчас приведу Энни, и отправимся все вместе».

Она кивнула, оправляя черное платье, покрытое домашним, серым холщовым передником.

Майкл спустился на берег реки — Джеймстаун стоял на большом острове в ее русле, там, где коричневая, медленная вода, смешивалась с прозрачными волнами океана, и услышал детский смех. Он вгляделся и, покраснев, сжав пальцы, велел: «Энни, иди сюда!»

— Ты водишь! — еще успела крикнуть девочка, шлепая мальчика- сына плотника Уильямса, между лопаток.

— Да, батюшка, — она подлетела к нему, тяжело дыша, и, вдруг, спохватившись, кинула взгляд на белый песок неподалеку. Ее туфли, — простой, грубой, черной кожи, лежали рядом со сброшенными чулками.

— Ты подняла подол до колен, — зловеще, тихо, сказал Майкл. «Моя дочь, в день воскресный, перед тем, как идти в церковь, подняла подол до колен! Да как ты смела, Энни! Как мне теперь смотреть в глаза общине, как проповедовать? Что ты еще тут делала с этими мальчиками?

— Мы просто играли, батюшка, простите, пожалуйста, — она жарко, мгновенно, покраснела. «Я больше так не буду».

— Надень обувь, и пойдем, — коротко приказал он. Дочь шла впереди него, склонив голову в черном чепце, и он подумал: «Господи, и вправду — тяжела доля отца. А ведь мне ее надо воспитать так, чтобы она и слова не смела, сказать — иначе, что за жена из нее выйдет?».

Мэри стояла посреди чисто прибранной комнаты, держа в руках молитвенник.

— Я должен наказать нашу дочь, — коротко сказал Майкл. «Энни, иди к себе в комнату и жди меня».

Он прошел к себе в кабинет, и, взяв розги, открыл дверь ее спальни. Девочка стояла на коленях, у грубой лавки, приставленной к стене, опустив голову в руки. Он поднял подол черного платья и ласково сказал: «Это для твоего же блага, Энни, чему нас учит Писание, напомни мне?»

— Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его, — еле слышно проговорила девочка.

— Правильно, милая, — он посмотрел на красные следы от порки и подумал: «Позавчера, да.

Ну, завтра не буду, хотя нет, завтра школа начинается, наверняка, она сделает какую-нибудь ошибку».

Он размахнулся и с удовольствием услышал, как плачет девочка — тихо, жалобно, не смея пошевелиться, и стереть слезы с лица.

На церковном дворе было шумно.

— Какая прекрасная проповедь, миссис Кроу, — восторженно сказала Мэри одна из кумушек.

«Ваш муж так говорит, что заслушаешься. И вот это место, о новых людях, на новой земле, — я прямо плакала!»

— Спасибо вам большое, — улыбнулась Мэри. «Вы приходите, завтра утром, преподобный отец уезжает проповедовать к индейцам, я хочу послать с ним подарки — он ведь везет молитвенники, было бы хорошо сделать для них вышитые обложки. А мы с дочкой испечем сегодня печенье».

— Обязательно придем! — поддержала ее вторая женщина. «Надо жить в дружбе с индейцами, миссис Кроу, мы здесь недавно, и многого не знаем, а они такие гостеприимные!»

— Да, — рассмеялась Мэри, — помните, как они спустились по реке, с полными лодками припасов! Совет тогда еще подумал, что нас атакуют, и велел закрыть ворота!

— И зарядить пушки, — подняла бровь ее собеседница. «Что вы хотите — мужчины!»

Мэри убрала под чепец выбившуюся льняную прядь и, присев, сказала: «Ну, так, жду вас завтра. Преподобный отец разрешил, так что мужья вас отпустят, не волнуйтесь».

Первая женщина проводила взглядом стройную, хрупкую спину в черном платье, и шепнула второй: «Повезло миссис Мэри, ничего не скажешь, не каждый мужчина за себя вдову с ребенком согласится взять! Да и какой красавец он, преподобный отец, глаз не оторвать, и высокий какой! Эх, миссис Уильямс, вот же счастье некоторым!»

Мэри протерла стол тряпкой, и, прополоскав ее в деревянном ведре, выйдя на крыльцо — вдруг застыла. Розовый, лиловый закат висел над широкой рекой, на востоке — над морем, уже вставала луна, и она, подняв голову, выплеснув грязную воду в канаву, вдруг, зачарованно сказала: «Новые люди на новой земле, да».

— Энни уже спит, — раздался тихий голос сзади. «Она поняла всю опасность своего поступка, мы с ней поговорили, почитали Псалмы, и она раскаялась. Все будет хорошо, милая».

В полутьме лазоревые глаза мужа блестели льдом.

— Я буду в спальне, милая, — он коротко коснулся ее руки. «Поднимайся. И спасибо за обед, — видишь, я же тебе говорил, что нет ничего лучше семейной трапезы, тем более в воскресенье».

— Я сейчас, — сглотнув, чуть вздрогнув, сказала Мэри. «Сейчас, Майкл».

Она немного постояла, просто дыша свежим воздухом начала лета, слушая шелест деревьев под теплым, южным ветром. Море, — Мэри наклонила голову, — чуть шумело.

— Господи, — горько подумала она, — куда? Куда бежать? И матушка не пишет, что там с ней, что с семьей, Господи! Год уже прошел, корабли за это время приходили. И я не могу ничего сделать — все письма читает совет, а он там сидит, и его все слушаются. Ладно, — она вздохнула, — придумаю что-нибудь.

Как обычно, он открыл Библию на посланиях апостолов. Мэри лежала рядом, в глухой, с высоким воротом, и длинными рукавами, рубашке, в чепце и, слушала его медленный, красивый, низкий голос:

— Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен; но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем, спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием.

— Аминь, — тихо сказала Мэри. Майкл отложил Библию и, взяв жену за руку, поцеловав ее пальцы, продолжил:

— Господи, благослови нашу семью, мою жену Мэри и нашу дочь Энни. Благослови наш брачный союз, освяти присутствием Твоим это ложе, избавь нас от скверны и сластолюбия, и даруй нам здоровое и крепкое потомство, во исполнение заповедей твоих о брачном сожительстве и продолжении рода. Аминь.

Мэри лежала, разведя ноги, придерживая у пояса рубашку, отвернув голову, глядя в щель между ставнями. Она увидела половинку бледной, большой луны и вдруг подумала:

«Господи, ну сжалься ты надо мной. Не надо мне давать дитя, прошу тебя, не надо».

Как всегда, она только чуть вздохнула, и, сдвинув ноги, ощутила его поцелуй — в щеку.

— Надо помолиться, Мэри, — страстно, внезапно, сказал муж. «Помолиться, чтобы у нас были дети. И Энни тоже молится — я ей велел. Я буду так счастлив, так счастлив, любовь моя!»

— Не надо, — про себя, — глухо, отчаянно, упрямо, сказала женщина, и еще раз повторив: «Не надо», — закрыла глаза.

Часть пятая

Порт-Рояль, Акадия, июнь 1607 года

Мальчик остановился на откосе холма и посмотрел на океан. Он лежал перед ним — бескрайний, огромный, простирающийся до горизонта. Легкий ветер ерошил темные волосы ребенка. Мальчик знал, что перед ним — залив, настоящее море было на той стороне полуострова, — но все равно — ему нравилось приходить сюда.

Где-то далеко, на том берегу, был континент. Мальчик вздохнул, и, присев на сочную, свежую траву, опустив подбородок на колени, сказал себе: «А ведь там тоже — земля без конца, и где-то — еще один океан. Теперь не получится стать моряком, а жалко. Ну, что делать». Над его головой, кружились, перекликаясь, чайки. Мальчик, помахав им рукой, разочарованно сказал: «А хлеба-то я вам не взял, забыл».

— Ну да ничего, — он вскочил на ноги, — легкий, высокий, сероглазый, — завтра принесу. А пока рыбу ешьте, у вас ее много, — он взглянул на белый, влажный песок пляжа, и вдруг, на мгновение, закрыв глаза, стиснув кулаки, сказал себе: «Не смей! Ты уже большой, не смей плакать!»

Мальчик стер слезы, и не выдержал — зарыдал, опустившись на траву, пряча лицо в коленях.

— Не надо, — раздался сзади тихий голос. Он повернулся, и, не глядя, прижавшись мокрой щекой к черному, траурному платью матери, расплакался еще сильнее. Полли гладила сына по голове, следя за серыми волнами, а потом сказала: «Хочешь, сходим к папе? Или тебе надо побыть одному?»

Александр шмыгнул носом, и, утерев лицо рукавом льняной рубашки, — кивнул, взяв мать за длинные, смуглые пальцы.

Полли встала, держа сына за руку, — подол платья бился на ветру, и, оглянувшись на залив, подумала:

— Правильно я сделала, что не отпустила Александра с месье де Шампленом на континент.

Ребенку еще семи лет не было, какие экспедиции? Он, конечно, рвался, бедный, просил меня — хоть посмотреть на то место, где Фрэнсис погиб. Ну, ничего, осенью уезжаем уже отсюда, тем летом кораблей не было, а в сентябре — месье де Шамплен обещал, что обязательно отплывем. Бедная матушка, думает, наверное — случилось что-то, почту-то никак не послать.

Кладбище было небольшим и ухоженным. «Климат тут хороший, — вздохнула Полли, открывая деревянную калитку, — вон, те из колонистов, что в предыдущем поселении жили, на острове Сен-Круа, говорят, что там гораздо хуже было. Ну, и аптека моя помогает, конечно».

Женщина и ребенок остановились у простого камня с крестом.

— Мама, — Александр поднял глаза, — а потом можно будет папу похоронить дома, в Англии? Ну, осенью, как мы уедем.

Полли помолчала, и, наклонившись, поцеловала сына в затылок: «Мы вернемся за папой, милый, обещаю. Ты же знаешь — мы сначала плывем в Ля-Рошель, потом едем в Париж, и только после этого — домой. Папа же говорил с тобой о его работе, ты понимаешь — пока надо, чтобы его могила была здесь».

Александр кивнул, и, погладив камень, сказал: «Вот, папа, я пришел. Давай я тебе все расскажу, хорошо? И про учебу тоже».

— Ты побудь с папой, — ласково попросила Полли сына, — а я в аптеку пойду, сегодня индейцы должны приехать, надо для них снадобья подготовить.

Она еще раз поцеловала Александра, и, уже у выхода, оглянулась — мальчик стоял, склонив голову, что-то тихо говоря.

Полли посмотрела на черный, детский камзол, на маленькую шпагу, и подумала: «Господи, сирота. Мы с Мэри в пять лет сиротами остались, а этот — в шесть. Как раз прошлым годом, в это же время месье де Шамплен вернулся с континента. С телом Фрэнсиса, в закрытом гробу. Я же просила его, умоляла — хоть бы на мгновение взглянуть на его лицо. А он тогда посмотрел куда-то в сторону и ответил: «Да там и лица нет, мадам Полина, мы же долго его везли, да и жарко уже. Простите».

В аптеке было тихо и пахло травами. Хирург, месье Довилль, высунул голову из своей приемной и весело сказал: «А я вас уже заждался, мадам Полина, микмаки приехали, два десятка человек на этот раз. Вождь с месье де Шампленом разговаривает, а остальные сейчас придут, так что начинаем прием».

Полли улыбнулась, и, поправив черный холщовый чепец, засучив рукава платья до локтей, надев передник, направилась к колодцу, что стоял в центре большого, мощеного камнем двора, — надо было греть воду.

— Жалко, что вы уезжаете, конечно, — зорко взглянул на нее Довилль, когда она внесла большой медный таз с прокипяченными инструментами. «Все-таки и библиотека на вас держится, и в театре вы играли, мадам Полина…

Полли улыбнулась, раскладывая стальные ножи на полотенце: «Ну, месье Довилль, у меня сын, мальчику надо учиться, он способный ребенок, а пока тут появится университет — Полли пожала плечами, — много воды утечет».

В дверь постучали, и Полли, впустив высокую, в расшитом бисером кожаном халате, женщину, с ребенком в перевязи, вежливо сказала, подбирая слова: «Садитесь, пожалуйста!».

— И язык местный выучила, — вздохнул про себя Довилль, осматривая ребенка. «Как полгода со дня смерти ее мужа прошло — уж кто только ей руку и сердце не предлагал. Я тоже, кстати. Жалко ведь — красивая женщина, молодая еще, хозяйственная, умная, и сын у нее прекрасный. Но нет, не хочет, не хочет, говорит, нечего ей тут делать, домой тянет, во Францию. И хорошо, что месье де Шамплен придумал эту историю, — месье Франсуа якобы утонул. Не надо ей знать, что муж ее повесился, ни к чему это».

В большом, бревенчатом обеденном зале жарко горел очаг. Полина остановилась на пороге — мужчины сразу же поднялись, и звонким голосом сказала: «Уважаемые кавалеры Ордена Веселья! Библиотека будет открыта сразу после трапезы, и вы сможете обменять книги.

Также завтра, в библиотеке, месье Лекарбо будет читать свои новые стихи, и переводы индейских песен, приглашаются все!»

Она поймала взгляд Александра — сын сидел рядом с де Шампленом, и, открыв рот, восторженно что-то слушал, и, помахав ему рукой, вернулась в боковую комнату, где ели женщины.

Полли хозяйским взглядом оглядела стол и, садясь, проговорила: «Завтра с утра нас ждут огороды, уважаемые мадам! Надо прополоть грядки и начинать высаживать семена, лето обещает быть теплым, так что к осени мы будем уже с овощами».

— Все равно от цинги они не спасут, — вздохнул кто-то из дам.

— Отчего же, мадам Маргарита — Полли принялась за рагу из лесных голубей, обильно сдобренное пряностями, — месье Довилль говорит, что свежие овощи и свежее мясо — вот лекарство от цинги. Ту зиму, благодарение Господу, миновали без нее, — Полли перекрестилась, — и эту минуем.

— Вы-то уезжаете, мадам Полина, — поджала губы мадам Маргарита, — бросаете нас. В Париже, конечно, ни о какой цинге и не слышали.

— Да, — мечтательно заметила еще одна женщина, — пройтись бы по лавкам, я уж и забыла, какие они — кружевные рубашки.

— Мадам Луиза, — Маргарита понизила голос, — сами знаете, тут у нас так мало женщин, что наши мужья рады не то, что кружевам, а даже и самому простому холсту, главное — чтобы мы его вовремя сняли, — женщины расхохотались и Полли тоже улыбнулась.

Вечером она плотнее укрыла Александра — мальчик настаивал на том, чтобы спать с открытыми ставнями, а ночи еще были прохладными, и, пройдя к себе, стала приводить в порядок рецепты лечебных снадобий. Полли на мгновение отложила перо, и, посмотрев на нежное, вечернее небо, услышав шорох волн под холмом — вздохнула.

Потом она легла в широкую, пустую кровать, и, свернувшись под меховым одеялом, глядя на дощатую стену, — стала ждать, пока ее глаза закроются.

Ей снился Париж. Фрэнсис распахнул ставни в томную апрельскую ночь, и, обернувшись, сказал: «Вообще, я не понимаю, почему люди не устраивают три или четыре венчания? Мы могли бы с тобой, скажем, еще и в Стамбул отправиться, Роберт мне про него много рассказывал. И там бы тоже поженились. Ну, или в Индии, у Великого Могола».

— Признайся, — лениво заметила Полли, протягивая обнаженную, смуглую руку за бокалом вина, — тебе просто хочется получить еще один серебряный сервиз, ну, или шпалеры.

Она лежала на огромной кровати — спальня дяди Мэтью была отделана шелком цвета морской воды, и Фрэнсис, наклонившись над ней, проведя губами по спине, ответил: «Отчего же? Может быть, мне хочется попробовать еще чего-то, дорогая моя жена!»

— Ты уже все попробовал, — Полли оперлась на локти и томно развела ноги. «Последний бастион, — она не выдержала и рассмеялась, — пал, ваша светлость граф, вы завоевали всю крепость».

— Насчет этого последнего бастиона, — Полли почувствовала его губы и застонала, — я бы хотел еще раз его посетить, — Фрэнсис тоже улыбнулся, — ну, если ты не против, конечно.

— Я с таким удовольствием сдавалась на милость победителя, — Полли встряхнула темными локонами, и посмотрела на мужа через плечо, — могу ли я ему отказать?

Потом она лежала головой на его груди, еле дыша, и Фрэнсис, целуя ее, задумчиво сказал:

«Я собираюсь часто навещать этот бастион, так что готовься. Уж больно мне там понравилось".

Полли прижалась к его губам, и, взглянув на разорванные кружева простыни под ними, шепнула: «Ты же слышал, мне тоже!»

Женщина проснулась, и, вытерев лицо, сжав до боли пальцы, тихо сказала: «Господи, даруй ему покой. Господи, ну я прошу тебя, ты же можешь». Она подтянула к себе подушку и заплакала — едва слышно, уткнувшись лицом в грубый холст.

— Тут надо осторожней, — капитан Николас Кроу повернулся к первому помощнику, — давайте карту, мистер Девенпорт, — фарватер за эти годы мог измениться, залив довольно мелкий. Не хватало нам еще сесть на днище у самого берега, после всех наших странствий. К тому же здесь самые высокие приливы из всех, что я видел, до сорока футов.

Девенпорт посмотрел на зеленые склоны холмов по правому борту и спросил: «Вы же здесь с этим французом, капитаном де Шампленом плавали, да?»

— Да, — Ник медленно, аккуратно поворачивал румпель — «Независимость» шла под половинными парусами, ловя легкий ветер с юга. «Как раз четыре года назад, мистер Девенпорт. Мы тогда вместе пошли на север, до устья реки Святого Лаврентия, и расстались — Сэмуэль хотел по ней спуститься, ну а я, — капитан смешливо потер нос, — хотел пойти дальше, мистер Девенпорт».

— Ну, — протянул помощник, сверяя по карте очертания берегов, — вы же из тех, кто всегда ходит дальше других, капитан Кроу.

— О моем покойном отце так говорили, — Ник внезапно, нежно, улыбнулся, — а я еще молод, мистер Девенпорт, мне сорока нет, мне до отца еще расти и расти.

— Сэр Стивен такой был один, да, — согласился помощник и подняв голову, закричал: «Эй, на марсе! Вы там заснули, что ли? Даже мы уже видим флаги по правому борту».

Ник взял подзорную трубу и хмыкнул:

— В Сент-Джонсе я пил с капитаном Хейном, ну голландцем, который дрался с португальцами в Мозамбике, он мне рассказывал, что у него был мальчишка, юнга — зорче него Питер еще никого не встречал. Вот бы нам такого. Это парень сам себя звал Вороненком, — Ник рассмеялся, — был бы мой отец жив — наверняка взял бы его к себе, просто за наглость».

— Ну, — заметил Девенпорт, — вас же тоже Вороном зовут, капитан — можете, и вы его нанять, этого мальчика.

— Пойди, найди его теперь, — Ник внимательно разглядывал вершину холма, — Питер мне рассказал, что парня этого ранило в Мозамбике — ну, в руку, неопасно, а потом, когда они вернулись на Карибы, его кто-то из французов сманил к себе на корабль. Уж больно мальчишка лихой, судя по всему.

Он отложил подзорную трубу, и, широко улыбнувшись, сказал:

— Бросаем якорь, мистер Девенпорт. Мой друг месье Сэмуэль — вон он, его уже и без подзорной трубы видно, — тут недурно укрепился, посмотрите сами. Мы же хотели пополнить запасы пресной воды и провизии, а то до Карибского моря путь неблизкий, заодно и отдохнем. Спускайте шлюпку, я потом пришлю гонца из поселения.

Ник спрыгнул в мелкую, прозрачную воду, и вдруг подумал: «Молодец Сэмуэль, красивое место для форта выбрал, и гавань отличная — три или четыре корабля свободно встанут».

— Николя! — маленький, быстрый капитан де Шамплен сбежал вниз, к небольшой бухте и раскрыл объятья. «В следующий раз, как будешь подходить, выкинь хоть какие-нибудь сигналы, а то мой дозорный едва ногу не сломал, спускаясь с вышки, торопился мне сообщить о том, что видит флагманский корабль испанской эскадры.

— Заведи себе дозорных, которые не будут путать английский язык с испанским, — рассмеялся капитан Кроу.

Нагнувшись, — он был выше де Шамплена на две головы, — мужчина обнял его:

— Как же я рад тебя видеть, Сэмуэль! В Сент-Джонсе, когда я стоял на зимовке, мне говорили, что вы собираетесь основывать поселение, но, честно говоря, — Ник вскинул голову и осмотрел крепость на холме, — я не думал, что вы так быстро управитесь.

— Мы уже здесь два года все-таки, Николя, — рассмеялся де Шамплен, — да и трудов много вложено было. А ты, — он окинул друга взглядом, — стал еще шире в плечах, сразу видно — уже не мальчик.

— Тридцать шесть осенью, — Ник похлопал француза по плечу. «А насчет обороны — мои семьдесят пушек разнесли бы твой форт по бревнышку, я ведь как после Сент-Огастена, шесть лет назад, взял на борт запасы пороха и ядер, так они у меня и лежат. Ну, ничего, на юге пригодятся. У тебя же здесь, сколько орудий? — капитан Кроу оценивающе посмотрел на крепость, — меньше тридцати, наверное?

— Два десятка, — неохотно ответил де Шамплен, — да кого тут бояться? Микмаки — люди мирные, уже и креститься стали, на мессу приезжают. А ты что, там, у себя, на севере, так и не заряжал пушки? — удивился он.

— Сам же знаешь, — Ник легко поднимался наверх, к воротам форта Порт-Рояль, — за три зимовки во льду, мне ни разу не понадобилось стрелять. Не в кого было, дорогой Сэмуэль.

— А что Северо-Западный проход, — де Шамплен приостановился, — нашел ты его?

— Нашел бы, — капитан Кроу положил руку на эфес клинка, изукрашенный золотыми наядами и кентаврами, — повесил бы шпагу моего отца в кабинете, над камином, а сам бы уже получал звание рыцаря из рук короля Якова.

— Но, Сэмуэль, у меня еще все впереди, — он поднял красивую бровь, и добавил: «У меня просто остались кое-какие дела на юге, а потом я вернусь, туда, — он указал в сторону шумящего в скалах океана, — и добьюсь своего».

— Так, — де Шамплен обвел рукой просторный, чисто выметенный двор крепости, — сейчас ты со мной пообедаешь, а потом я тебе все тут покажу. Винный погреб у нас полон, — смеясь, добавил, француз, — разумеется.

— А что на обед? — заинтересованно спросил Ник, разглядывая крепкие, срубленные из вековых деревьев дома. Из раскрытых ставен доносился мужской голос: «А теперь Александр расскажет нам, что такое аблатив!»

Капитан Кроу в ужасе зажмурился: «И тут латынь, Господи, я думал, хоть в Новом Свете мы от нее откажемся, однако нет — притащили, мучают детей! Три года ее учил в школе — и ничего не помню».

— Ну, — Шамплен открыл тяжелую дверь обеденного зала, — не преувеличивай, я сам видел, как ты читал «Комментарии» Цезаря.

— Это вот как раз — для школяров, — отмахнулся капитан Кроу. «Я бы их перечитал, кстати, мои медведь съел».

— Как это? — француз открыл рот.

— Пошли в небольшую экспедицию, когда стояли на зимовке, — Ник уселся на широкую скамью, и, потянувшись, сказал: «Хорошо!», — ну, медведь напал на наш тент. Мы его застрелили, а вот вещи, — он смешливо развел руками, — было уже не вернуть. Так что на обед?

— Рагу из оленины и пирожное с марципаном, наши дамы пекли, — де Шамплен разлил вино, и заметил: «А «Комментарии» у нас есть в библиотеке, можешь взять, пока ты здесь.

— Спасибо и, — Ник поднял бокал, — как у вас говорят, votre santé!

— Да, — вдруг, задумчиво, сказал де Шамплен, — твой отец же дружил с капитаном Гийомом. Ну да то были другие люди, нам не чета. Ешь, олень этот как раз повисел в кладовой столько, сколько нужно, я сам мясо проверял.

Ник попробовал, и, облизнувшись, сказал: «Я смотрю, ты сюда и специи с пряностями привез, не забыл. А что касается пушек, дорогой Сэмуэль — попроси у короля Генриха побольше, они тебе пригодятся».

— Ты знаешь чего-то, чего я не знаю? — усмехнулся де Шамплен.

Ник выпил еще, и, вздохнув, ответил: «Нет, милый мой французский друг, я просто догадываюсь».

На южном слоне холма виднелись аккуратные квадратики огородов. Ник вдруг присел, и, набрав в ладонь земли, улыбаясь, сказал: «Вот всю жизнь на морях, Сэмуэль, у отца покойного в шесть лет на камбузе рыбу чистил, а все равно — он понюхал землю, — иногда думаю, осесть бы на одном месте, завести семью, детей…

— Ты можешь жениться, ну, там, у себя, в Англии, — удивился Сэмуэль.

— Если бы я встретил ту, ради которой был бы готов бросить море, — Ник распрямился и отряхнул руки, — так бы и сделал. Ну, ходил бы из Дувра в Кале и обратно — мужчины расхохотались.

— Или, — вдруг, задумчиво, продолжил Ник, — ту, что согласилась бы отправиться со мной на край земли и даже дальше. Но, Сэмуэль, первой я пока не нашел, а вторых — Ник скорчил веселую гримасу, — их не бывает. Это так, мечты, не более. А что пшеница?

— Не растет, — вздохнул Сэмуэль. — Для нее нужен более мягкий климат. Были бы мы южнее…

— Южнее, да, — пробормотал Ник, глядя на спокойные волны залива. — Хотя рыбалка и охота тут, наверное, отличные, не голодаете.

— Я боялся цинги, — признался Сэмуэль, засунув руки в карманы камзола, — сам знаешь, это бич северных поселений. На острове Сен-Круа у меня с десяток колонистов от нее умерло.

— Лимонный сок, — рассмеялся Николас. — Мы им две зимы спасались, а потом, — он помолчал, — я посмотрел на туземцев и подумал — эти-то о цинге вообще не слышали, а лимонов у них, понятное дело, нет. Свежее, сырое мясо, Сэмуэль, и особенно — тюлений жир — вот, что нам помогло.

Де Шамплен с отвращением закашлялся.

— Слава Богу, нам не надо этим пробавляться, — с гордостью сказал он, — овощи в прошлом году удались на славу, да и ягоды мы собрали, держали в холодной воде, а потом заморозили.

Мимо них с криками пронеслись дети. Высокий, темноволосый мальчик задержался, и, вскинув голову, спросил: «А вы капитан с того корабля, что стоит в бухте, да?»

— Месье Николя, — протянул руку капитан Кроу.

— Рад знакомству, — мальчик поклонился. — А я — Александр.

— Расскажешь про аблатив? — широко улыбнулся Николас.

Мальчик расхохотался и ответил: «Только если вы научите меня вязать узлы, капитан!»

— Договорились, — мужчина потрепал его по плечу. «Собирай друзей, шлюпка будет ждать вас завтра, после занятий. Пока я тут — хоть морскому делу немного научитесь».

— Спасибо! — восхищенно сказал Александр. «Большое вам спасибо!»

Он побежал вниз, и мужчины услышали восторженный крик: «Так, все сюда! Капитан Николя разрешил нам отправиться на его корабль!»

Николас ухмыльнулся: «Я в его годы уже на марсе стоял, сколько ему, лет десять?»

— Да семи еще не было, — вздохнул де Шамплен, — он просто высокий, в мать. Жалко мальчика, осиротел прошлым годом. У меня всего трое тут умерло — двое от болезней, а его отец, — он кивнул на берег, где мальчишки шлепали по воде, — повесился. Отличный был человек месье Франсуа, — де Шамплен помолчал, — только ведь ты, Николя, тоже не первый год в Новом Свете, знаешь, — от хорошей жизни сюда мало кто едет.

— Это точно, — вздохнул капитан Кроу, и, подняв какой-то камешек, повертел его в руках.

— Ну вот, — продолжил де Шамплен, — я, как увидел его семью, сразу понял — что-то у них случилось в Старом Свете, от чего они пытаются убежать.

— Да вот, — он повернулся, чтобы идти обратно в форт, — не получилось у него. Даже записки не оставил, мы как раз были в экспедиции, на континенте, — он махнул рукой в сторону залива, — я его и нашел, в лесу. Вдове, понятное дело, сказали, что он утонул.

— А так — он пожал плечами, — смелый, честный, порядочный, и оружием владел отменно — я даже не ожидал от какого-то провинциального нотариуса. Вообще очень полезно, Николя, иметь в экспедиции хоть одного чиновника, — де Шамплен усмехнулся, — он мне все записи в порядок привел. Вдова еще тем летом хотела уехать, да кораблей не было, а потом, как полгода прошло, мы все стали ей руку и сердце предлагать. Я первым, — Сэмуэль развел руками, — но нет, не хочет, не хочет. Осенью забирает сына и плывет в Ля-Рошель.

— Там такая красавица? — удивился капитан Кроу.

— Да не в этом дело, — сердито ответил де Шамплен, — хотя глаз не отвести, конечно. Сам же знаешь, Николя — в наших краях уныние страшнее цинги. Придумала — мужчина расхохотался, — Орден Веселья, мы теперь все — его рыцари, есть тут у нас один юноша, стихи пишет — заставила его сочинить пьесу, комедию, и мы ее разыграли. Библиотеку в порядок привела, в общем, — он вздохнул, — была бы моя воля, я бы мадам Полину запер тут, в Порт-Рояле, и никуда бы не отпускал. Пошли, познакомишься с ней, заодно она тебе «Комментарии» Цезаря выдаст.

Николас обернулся на сверкающий под летним солнцем океан и подумал: «Ну да, пару недель можно тут побыть, а потом, — он усмехнулся про себя, — капитан Вискайно. На этот раз он от меня не уйдет».

— Скажи, — небрежно спросил он де Шамплена, когда они уже подходили к высокому частоколу, что окружал форт, — а что об испанцах слышно? Мой старый друг — Ник дернул щекой, — капитан Вискайно, все еще в Новом Свете?

— Твой старый друг, — де Шамплен остановился, — лежит на кладбище в Риме, уже два года как, дорогой Николя.

— Вот оно, значит, как, — капитан Кроу прислонился к ограде. «Умер в своей постели, мерзавец».

— О, — де Шамплен присвистнул, — так ты ничего не знаешь, ну да, ты тогда в льдах сидел.

Капитана Себастьяна убили, громкое дело было.

— Причем убил, — Сэмуэль поднял голову, — какой-то чиновник папской канцелярии, представь себе. Его так и не нашли, он пропал после этого. Ну, видимо, Вискайно ему сильно насолил — говорят, — де Шамплен понизил голос, — этот чиновник его изуродовал до неузнаваемости, выколол глаза, отрезал язык и еще кое-что, а потом сунул головой в камин, лицом прямо на угли, и держал так, пока Вискайно не умер.

— Да, — Николас поежился, — не хотел бы я перейти дорогу такому человеку.

— Ну, в общем, — рассмеялся де Шамплен, — многие, включая тебя, должны его благодарить.

Пошли, — он подтолкнул капитана, похвастаюсь тебе нашей библиотекой. И школа есть, и университет обязательно будет, не сомневайся.

— Здесь? — удивленно спросил Николас, показывая рукой на небольшой двор поселения.

— Нет, — ответил де Шамплен, заходя в прохладный, темноватый коридор, — мы ведь пойдем дальше, Николя, на восток. Там, впереди, целый континент и я намереваюсь сделать его владением Франции.

Капитан Кроу только тяжело вздохнул.

Полли посмотрела на стопку книг, что лежала перед ней, и, поправив темную прядь, что спускалась из-под чепца на смуглую, прикрытую скромным воротником шею, принялась за работу.

В открытые ставни были слышны крики детей. «Александр, — улыбнулась женщина, беря изящное издание «Комментариев». «Правильно, это в Бордо Фрэнсис его повел в книжную лавку, и он выбрал себе Цезаря. Нет, — она окунула перо в чернильницу, — не надо. Не надо вспоминать Бордо. И все, что было потом — тоже не надо».

Она закусила губу и вздрогнула — в дверь постучали.

— А вот и мадам Полина, — ласково сказал де Шамплен. Женщина поднялась и капитан Кроу, смотря на нее, сглотнув, сказал: «Рад встрече, мадам».

Она была высокой, — ниже его на голову, но все равно — высокой, стройной. Траурное платье облегало большую — Николас велел себе не смотреть в ту сторону, — грудь, и пахло от нее — розами, неуловимо, чуть заметно, будто в летнем, жарком саду.

Огромные, черные, с золотистыми искорками глаза взглянули на него и женщина сказала:

«Мой Александр уже прибегал похвастаться, что вы разрешили им побыть на корабле.

Большое вам спасибо, капитан…, - она наклонила голову.

— Николас Кроу, — мужчина увидел длинные, смуглые пальцы, что сжимали переплет книги и добавил: «Я англичанин».

— Я поняла, — темная бровь поднялась вверх, губы- цвета граната, — улыбнулись, и она рассмеялась: «Акцент вас выдает».

— Ну, мадам Полина, покажите капитану библиотеку, а я откланяюсь, с вашего разрешения, — вмешался де Шамплен, — пора ехать к микмакам за мехами.

— Счастливого пути, Сэмуэль, — Николас все никак не мог отвести от нее глаз.

Она подождала, пока дверь закроется, и, решительно протянув руку, опустив засов, прислонилась к ней спиной, так и держа в руке «Комментарии».

— Здравствуйте, кузен Ник, — сказала женщина, дрогнув ресницами. — Я — Полли Кроу, дочь миссис Марты и вашего дяди Питера. Здравствуйте.

Николас открыл калитку кладбища и пропустил Полли вперед. Она подошла к простому камню и сказала: «Вот, здесь мы и похоронили Фрэнсиса. Александр так плакал, так плакал, сами понимаете, кузен Ник, он был очень привязан к отцу».

— Мне так жаль, кузина Полли, — он на мгновение коснулся ее плеча и вздрогнув, опустил руку. — То, что сделал ваш муж — это ведь я должен был сделать, кузина. Отомстить за отца, за кузину Тео, за Беллу.

Она подняла голову и, глядя в лазоревые глаза, сказала:

— Но ведь кузина Тео и ваша сестра живы, Ник. Были живы, когда мы бежали из Рима. Тео — ее с семьей мой отчим, адмирал Виллем, — нашел в Японии и привез в Лондон, она ведь ушла от Вискайно, слава Богу, к своему первому мужу. А Беллу Вискайно похитил и оставил в монастыре, в Картахене, Фрэнсис у него это выведал. Моя матушка должна была ее привезти в Лондон, я написала письмо почерком Вискайно и приложила его печать.

Николас побледнел и ответил:

— Господи, кузина Полли, я ведь и не чаял уже, я Беллу последний раз видел, как ей два месяца было. Но все равно, — он встряхнул головой, — я сам должен съездить в Картахену и удостовериться, что все в порядке — вашей матушке ведь уже много лет, — он вздохнул.

Полли вдруг улыбнулась — мимолетно. «О, кузен Ник, моя матушка кого угодно за пояс заткнет, поверьте. Тогда, — она задумалась, — если вы отсюда пойдете на Карибы, наверное, нам лучше здесь остаться, спокойно дождаться корабля и отправиться в Ля-Рошель».

Ник чуть не крикнул: «Нет!». Она стояла совсем рядом, на склоне холма пахло солью, свежестью, и немного — розами, от ее смуглой, теплой кожи.

За ее спиной шумело море, темное, уже вечернее, и Ник вдруг подумал: «Я не могу, не могу ее отпустить. Никогда, пока я жив».

Полли вдруг нахмурилась и сказала: «Хотя нет. Вы не знаете, кузен Ник, когда мы еще жили в Риме, там ходили разговоры, что у нас — ну, в Англии, — она рассмеялась, — хотят основывать постоянное поселение, в Новом Свете. Где-то севернее Сент-Огастена, этой испанской крепости».

— Да, мне в Сент-Джонсе рассказывали, — вспомнил Ник, — называется Джеймстаун, я даже его на карте отметил.

— Вот, — решительно сказала Полли, поправляя чепец, — туда вы меня можете отвезти, кузен?

Это ведь по дороге, если я правильно помню.

— Правильно, — вздохнул Ник, — только зачем вам туда, кузина Полли?

Женщина помолчала, и, указав на тропинку, что шла к берегу, попросила: «Давайте спустимся к морю, хорошо? Хоть Фрэнсис в нем и утонул, — она сжала губы, — но я его все равно люблю».

— И ты никогда не скажешь ей, что случилось с ее мужем, — жестко велел себе Николас, глядя на ее изящную спину. «Никогда, слышишь? И вообще, капитан Кроу, — если тебе уж так повезет, то ты будешь ее оберегать и защищать до конца дней своих, понятно?»

— Стойте, кузина Полли, — сказал капитан, обогнав ее. «Давайте-ка руку, и я вам помогу. Еще не хватало, чтобы вы поскользнулись».

Она протянула нежную, без колец и браслетов руку, и тихо ответила: «Спасибо вам, кузен Ник».

Уже сидя на каком-то камне, она помолчала, крутя в руках ленты чепца, и проговорила: «Мы ведь здесь не просто так были, кузен Ник, а по работе, ну, сами понимаете…, Мне надо рассказать о планах французов, об их обороне, да и вообще — она повела рукой в сторону форта, — я тут два года, у меня много опыта, я буду полезной в наших колониях».

Он помолчал и ответил, глядя на еще бледные звезды: «Вот поэтому я и отправился на север, кузина Полли. Испанцы — это другое дело, мы с ними воюем, а Сэмуэль — мой друг, я никогда бы не смог его атаковать. Так что, — он пожал плечами, — пусть тут все делят без моего участия, я предпочитаю искать Северо-Западный проход. Но вас я, конечно, отвезу в Джеймстаун, — добавил он.

— А потом? — она вдруг подняла глаза и повела плечами, будто от холода. Николас расстегнул потрепанный, темный камзол и строго велел: «Накиньте».

— Солью пахнет, — Полли на мгновение прижалась щекой к ткани. «А кто вам зашивает дырки от пуль, капитан Кроу? — она подняла бровь и коснулась пальцем грубого, но крепкого шва.

Мужчина не выдержал и рассмеялся. «В меня давно не стреляли, кузина Полли, на севере этого делать некому. Порвал, когда поскользнулся на льдине, и упал носом вниз. Сам же и зашил».

Полли расхохоталась и заметила: «Все равно получился героический рассказ, кузен».

— Потом? — он почесал густые, цвета темного каштана волосы. «Наверное, так и закончу свою жизнь во льдах, кузина. Там ведь так красиво, так красиво, — сказал он, глядя вдаль. «Какой у него голос, — подумала Полли, — будто самый тягучий, самый сладкий мед».

— Представляете, кузина Полли, — Николас подошел к самой кромке волн, — там ледяные горы выше собора Святого Павла, а, когда приходит весна — льды вскрываются, корабль идет по тихой, бирюзовой воде, а вокруг — тысячи тысяч птиц, киты, тюлени, белые медведи. Ты стоишь у румпеля, осторожно ведешь корабль этими бесчисленными проходами во льдах, и впереди у тебя нет ничего, кроме, — он нежно улыбнулся, — свободы.

— А вы? — он обернулся к женщине. «Что потом, кузина Полли?».

— Уеду в родовую усадьбу Фрэнсиса, буду воспитывать Александра и выращивать овощи, — озорно ответила Полли. «У меня очень хорошо получается, кузен Ник. Еще буду переводить, ну так, для себя, я тут на досуге читаю месье Рабле, — она сдержала улыбку, — и все время думаю — как это будет звучать по-английски? Ну и мистера Шекспира я бы с удовольствием услышала по-французски.

— Месье Рабле, значит, — Полли увидела искорки смеха в лазоревых глазах. «А вам не нужен помощник, кузина Полли?», — капитан Кроу повернулся к ней.

Полли, поднявшись, взяла плоский камешек и запустила его по воде.

— Какие глаза, — она искоса поглядела на мужчину. «У отца такие были — словно самая чистая, самая глубокая небесная синева».

— Ловко, — одобрительно сказал Николас. «Я бы мог чинить вам перья, кузина Полли, пропалывать грядки, заниматься с Александром верховой ездой и фехтованием, ну и вообще, — он пожал широкими плечами, — делать все для того, чтобы вы были счастливы — до конца наших дней.

— А льды, кузен Ник? — сама того не ожидая, спросила Полли. «Как же без них?»

— Буду возить сушеную рыбу из Норвегии, — он рассмеялся. «Там льдов тоже достаточно».

— Вот, кузина Полли, — он внезапно опустился на одно колено, — я вам все и сказал. Я, собственно, еще в библиотеке это все подумал, но — он улыбнулся, — три дня собирался с духом, уж простите. Я еще никогда не делал предложения.

— А ведь, — Николас усмехнулся, — Александр мне говорил, что вы любите Шекспира. Я его и не читал никогда, я, — капитан задумался, — тринадцать лет не был в Англии, кузина Полли. Так что, — он поднял лазоревые глаза, — пора и домой. Если вы позволите, — то с вами. Я, — Николас на мгновение прервался, — был бы очень, очень этому счастлив.

Она молчала, и Николас увидел, как блестят слезы в черных глазах.

Мужчина потянулся и нежно, осторожно взял ее прохладные пальцы.

— Я буду ждать сколько надо, — твердо сказал он. «Сколько вы скажете, столько и буду, кузина Полли».

Она посмотрела вдаль и вспомнила золото лесов и блестящую ленту Темзы под откосом холма. «Да, ведь Фрэнсис то же самое говорил, — подумала Полли. «Господи, и правда, тринадцать лет прошло. Нет, нет, нельзя, не смей, — приказала она себе, — нельзя!

— Вы не сможете ждать всю жизнь, — сказала Полли едва слышно, — кузен Ник. Таким, как я — женщина поднялась, — нельзя выходить замуж. Простите, — она, отвернувшись, сняла камзол, и, положив его на камень, пошла вверх по тропинке.

Ветер развевал подол ее платья, играл лентами чепца, темные волосы бились по стройной спине, и капитан Кроу, положив руку на эфес шпаги, сказал себе: «Ну, уж нет. Что бы там ни было — я с этим справлюсь. Обещаю, — добавил он, обернувшись к океану.

Тот ласково, знакомо зашумел и Николас улыбнувшись, повторил: «Обещаю».

— Голова не кружится? — спросил Николас у Александра. Мальчик перегнулся вниз, — они стояли на марсе, — и весело ответил: «Нет, капитан! Наоборот — ребенок раскинул руки и улыбнулся, — тут хорошо!».

— Это пока ветра нет, — ухмыльнулся Николас. «А ты попробуй тут удержаться в шторм, да еще когда дождь сверху поливает. Я, — он задумался, — ну да, уже восьми лет сюда в первый раз поднялся, на корабле своего отца».

Александр открыл рот и зачарованно сказал: «Ваш отец ведь Ворон, да. Мама мне о нем рассказывала. Я бы очень, очень хотел стать моряком, — мальчик погрустнел, — но теперь не получится. Мама мне сказала, что с вами можно говорить, ну — мальчик помялся, — вы ведь ее кузен…

— Можно, конечно, — ласково сказал Николас. «И о том, чем занимался твой отец — я тоже знаю».

— Ну вот, — мальчик вздохнул, положив изящную, красивую руку на канат, — я ведь единственный сын, дядя Николас». Он вдруг покраснел и пробормотал: «Ничего, что я вас так называю?».

— Так и надо, — капитан Кроу пригляделся и сказал: «Смотри, кит. Маленький, правда, на севере они больше».

Мальчик заворожено проследил за китом, и продолжил: «Ну вот, мне надо заниматься поместьем, землями — я не могу уезжать из Англии. А жаль, — Александр помолчал.

— Ты всегда сможешь завести бот и выходить на нем в море, — решительно сказал Николас.

«Поэтому давай-ка, спускайся на палубу, мы сейчас возьмем шлюпку и немного поучимся ходить под парусом. А потом ты отправишься делать уроки, а то твоя мама на меня рассердится».

— Она плачет, — нехотя сказал Александр, когда они уже возились со шлюпкой. «Ночами. Она думает, что я не слышу, а я все слышу». Мальчик прервался и стукнул кулаком по борту «Независимости». «Днем она веселая, а все равно — плачет. Почему так, дядя Николас?».

Капитан вздохнул и погладил мальчика по голове: «Даю тебе слово — я сделаю все, чтобы твоя мама никогда больше не плакала».

Александр ловко спустился по веревочному трапу вниз, и, уже сидя на веслах, тихо проговорил: «Спасибо вам, дядя Николас».

Полли вышла за частокол и, приставив ладонь к глазам, посмотрела на море. Оно лежало совсем рядом, среди мягких очертаний зеленеющих холмов, огромное, широкое, блестящее под закатным солнцем.

— А в Оксфордшире, у Фрэнсиса в усадьбе — там Темза, — подумала Полли. «Александр будет меня на лодке катать. Как вернемся в Лондон — надо будет поговорить с Джоном, чтобы тело Фрэнсиса отсюда кто-то забрал. Придумаем, как. И Мэри с Робертом, интересно, вернулись ли с Москвы? Энни взрослая девочка уже, десять лет ей, наверное, все же решили дома ее растить. Вот и хорошо, будем к ним в гости, на север, приезжать, — она улыбнулась и вдруг услышала мягкий, знакомый голос: «Я вам цветов принес, дорогая кузина».

— Кузен Ник, — она чуть покраснела и Николас подумал: «Господи, и, правда — смуглая роза».

— Спасибо, — она протянула руку за маленьким букетом ромашек, и Ник смущенно сказал: «Тут больше ничего нет. Но вы знаете, кузина, — он улыбнулся, — цветы, они ведь везде растут, даже там, на севере. Вы не поверите, я видел, вот этими глазами — такие маленькие, белые.

А мой отец — он ведь был на необитаемом острове, рядом с Ледяным Континентом, — он рассказывал, что встретил там подмаренник.

— Давайте погуляем, — внезапно сказала Полли, — такой вечер тихий, даже необычно. У нас тут редко когда бывает безветренно.

— Так, Мирьям, говорите, хорошо? — весело спросил Ник, когда они оставили за спиной серый частокол форта. «На акушерку учится? Ну да, как мачеха моя покойная, миссис Эстер, да хранит Господь ее душу».

— Как ваш отец в Лондон приезжал, — Полли посмотрела на мужчину, — мы с сестрой в деревне были, не видели его, но матушка нам много о нем говорила. И Мирьям, тоже, конечно — как ваш отец погиб, я еще в Лондоне была, она, бедная, так плакала. Она его очень любила.

— Мирьям, — Николас улыбнулся, — я ведь ее еще совсем маленькой помню. Я с ней воздушного змея запускал, косы ей заплетал. Жалко что, — он на мгновение прервался, — мой брат, Майкл, он из семьи ушел, я ведь и не знаю, где он теперь. Он учился, в Женеве, на священника, а потом, — Николас пожал плечами и замолчал.

Они стояли, глядя на океан, и Ник, вдохнув запах роз, решительно сказал: «Кузина Полли, то, что вы мне тогда сказали, на берегу…, Если я вам хоть немного по душе, пожалуйста, подумайте. Я сделаю все, чтобы вы были счастливы, вы и Александр. Я ведь еще никогда не любил, кузина Полли, хоть мне уже скоро тридцать шесть».

Женщина молчала, и Ник вдруг вспомнил закат над крышами Амстердама и тихий голос отца: «Как встретишь ту, без которой не сможешь жить, сынок — так не бойся, скажи ей об этом. Я говорил, — Ворон усмехнулся, — один раз, правда, мне ответили, что и без меня обойдутся. Ну да тоже так бывает, — он потрепал сына по плечу. «Но если не говорить — так еще хуже, помни».

— Можно ваш камзол, кузен Ник? — едва слышно попросила она.

— Конечно, — враз пересохшими губами ответил мужчина. «Конечно, кузина Полли».

Опустившись на землю, Полли расправила подол черного платья, и, на мгновение, прижавшись щекой к грубой шерсти камзола, накинув его на плечи, — глубоко, отчаянно вздохнула.

Она лежала в широкой кровати, глядя на закат, что играл над черепичными крышами города.

Постоялый двор был совсем рядом с гаванью, и Полли казалось, что раскрой она шире ставни, — можно будет услышать шорох парусов и скрип канатов. Александр спокойно спал, в соседней комнате, положив щеку на «Комментарии» Цезаря.

Полли приподнялась и посмотрела на шкатулку, что стояла на поставце. «Бумаги хорошие, надежные, — вспомнила она письмо дяди Мэтью, — Сэмуэль де Шамплен будет ждать вас в Ля-Рошели, экспедиция отплывает оттуда. Я его предупредил, так что все устроено».

— Господи, — внезапно прошептала Полли, — Господи, ну ты же можешь. Сделай так, чтобы все было хорошо.

Фрэнсис вернулся за полночь, когда над Бордо уже всходил тонкий, золотой серпик луны, и снизу, с улицы, доносились голоса патрульных солдат.

Полли закрыла глаза, услышав его шаги, и, подняла веки только тогда, когда почувствовала его рядом.

Муж долго лежал, не говоря ни слова, а потом, тяжело вздохнув, сказал: «Все в порядке».

Полли сглотнула и попросила: «Может быть…».

— Не сейчас, прошу тебя, — Фрэнсис коротко поцеловал ее в лоб и отвернулся. Она заставила себя не плакать, и, закусив угол подушки, сжав кулаки, — до боли, просто лежала, слушая его дыхание, зная, что он тоже — не спит.

— Кузина Полли, — он сидел рядом, не смея коснуться ее, видя, как сползает тяжелая слеза по смуглой щеке.

— Мой муж! — Полли опустила лицо в колени.

— Мой муж, с которым я прожила десять лет, — я ведь никого не знала, кроме него, кузен Ник, и никого не хотела знать, — мой муж не хотел меня после этого, после того, как Вискайно взял меня силой. Он ничего не мог с собой сделать, кузен Ник — он просил у меня прощения, на коленях, но у него ничего, ничего не выходило, — раз за разом, каждую ночь.

Полли сжала длинные пальцы и, вырвав какую-то травинку, продолжила: «Когда мы уже были в безопасности, в Бордо, я сказала, что ему надо сходить к шлюхе, ну, — женщина горько улыбнулась, — проверить. Он отказывался, но потом все-таки пошел».

— И? — Ник заставил себя не трогать эти пальцы — красивые, смуглые, безжалостно комкающие траву между ними.

— И все было хорошо, — Полли сжала руки между коленями. «С ней, не со мной. Со мной — она глубоко вдохнула, — все оставалось по-прежнему. А когда мы приехали в Ля-Рошель, стало понятно, что он заразился. Французской болезнью.

— И, правда, как тихо, — вдруг подумал Ник. «Даже чайки не кричат. Господи, ну что мне сделать, что мне сказать, — не могу я смотреть, как она мучается».

— Это я во всем виновата, — тихо сказала Полли. «А Фрэнсис — он знал, что это не лечится. Он велел мне взять Александра и уехать, но я не могла, не могла его оставить. Я ведь его любила, кузен Ник, всегда любила, он рисковал жизнью, чтобы отомстить за меня, — как я могла его бросить, больного? Да и кораблей не было.

— А потом он погиб, и вот, — женщина смотрела вдаль, — я же вам говорила, кузен Ник, мне нельзя выходить замуж, мой собственный муж — она прервалась, — не хотел меня, что уж говорить о других!

— Никогда она ничего не узнает, — сказал себе капитан Кроу, — ни она, ни Александр. Клянусь, никогда».

Он потянулся, и, взяв ее руку, приложив к щеке, проговорил: «Пожалуйста, не вините себя, Полли. Я прошу вас, не надо. А что вы говорили — он улыбнулся, — о мужчинах, которые вас не захотят — то я хочу, и буду хотеть всегда, вы уж простите, что говорю об этом так прямо».

Полли жарко покраснела, и, отвернувшись, гладя рукав его камзола, ответила: «Но как вы можете, кузен Ник…».

— Могу и хочу, — он повернул ее руку вверх ладонью и поцеловал — каждый палец, каждую линию, каждую нежную, синюю жилку на смуглом запястье. «Могу и буду, Полли, каждый день, каждый час, если ты мне разрешишь, конечно, — он все не отрывался от ее руки.

Женщина наклонилась, и, прижавшись губами к его теплым, пахнущим солью волосам, тихо сказала: «Конечно, Ник».

Ее губы были сладкими, словно ваниль с миндалем. «Печенье, — еле слышно сказал капитан Кроу. «Признавайся, ты пекла печенье».

— Марципан, — она развязала ленты чепца и Николас, увидев ее тяжелые, пышные волосы, шепнул: «А теперь опусти руку и убедись в том, что я тебя совсем не хочу».

Темная бровь взлетела вверх, и Полли, чуть улыбнувшись, едва касаясь его губ, спросила:

«И как вы все это время терпели, капитан Кроу?».

— Терпел, — ворчливо отозвался капитан, раздвигая темные пряди, целуя смуглую шею. «А более не намерен. Только вот придется, любовь моя, — до Англии, больше венчаться-то негде».

Полли закинула руки ему на шею, и, положив голову на широкое плечо, сказала: «У меня ставни прямо на залив выходят, хотя это неразумно, конечно».

— Неразумно, — согласился Ник, обнимая ее. «Искать Северо-Западный проход тоже неразумно, а я этим который год занимаюсь. Так что, — он повернул женщину к себе, и глубоко, медленно поцеловал, — мне не привыкать, любимая».

— В полночь, — она приникла к его уху. «Я буду тебя ждать».

— Еще пять часов, — подумал капитан Кроу, слыша, как бьется ее сердце. «Господи, ну дай ты мне прожить эту ночь, а там и погибать не страшно».

— Если только я не умру от счастья до этого, — смеясь, добавила Полли, и он, закрыв глаза, ощущая ее тепло совсем рядом, — кивнул: «Я тоже».

Ромашки стояли на столе в простом, оловянном кувшине. Полли неслышно приоткрыла дверь и заглянула в маленькую, боковую комнату, где спал Александр. Она перекрестила ребенка, и, улыбнувшись, достала из его пальцев «Комментарии» Цезаря.

Женщина взяла свечу, и, уже выходя из комнаты, обернувшись, шепнула: «Господи, ну дай ты нам счастья, прошу тебя».

Она закрыла дверь между комнатами на засов и подошла к распахнутым в летнюю ночь ставням. Море шумело — бесконечно, не останавливаясь, и Полли, прищурившись, увидела на темной воде залива стройный, чуть покачивающийся силуэт «Независимости».

— А потом Ник вернется в Джеймстаун, заберет нас, и мы поедем домой, — шепнула Полли.

«Матушка будет рада, он ведь семья. И у нас будут еще дети, — она легко, счастливо улыбнулась и, вглядевшись, увидела, как отходит от корабля шлюпка.

Полли опустила глиняный подсвечник на стол и приложила ладонь к горящей щеке. «Не бойся, — сказала себе женщина. «Не надо бояться». Она поводила свечой из стороны и сторону, и, опустив ресницы, прислонилась к бревенчатой стене.

— Господи, какая она красавица, — подумал Ник, остановившись на мгновение. «Спасибо Тебе, Господи. Ну, все, оставлю ее с Александром в Джеймстауне, там безопасно, а потом все вместе поплывем в Плимут».

— Счастье мое, — шепнул он, наклонившись, целуя ее длинные, темные ресницы. «Полли, я так люблю тебя».

Женщина взяла его за руку и Ник, повернувшись, тихо закрыв ставни, привлек ее к себе.

«Все будет хорошо, — сказал он, слыша ее легкое, взволнованное дыхание. «Все будет хорошо, Полли, милая, все закончилось, я с вами, и так будет всегда».

Она опустилась на пол, потянув его за собой, и едва слышно рассмеялась: «Александр просил, чтобы у нас был вид на море. Иначе тебе пришлось бы лезть через частокол».

— Ну и перелез бы, — ответил Ник, не отрываясь от смуглой, теплой шеи. «И вообще — прошел бы через лед и пламя, только бы добраться до тебя. Иди ко мне, — он почувствовал ее пальцы на вороте своей рубашки, — нежные, горячие, — и чуть не застонал.

— Надо тихо, — прошептала Полли, прикусив губу. «Поэтому и здесь, — она потянулась и сбросила на пол меховое одеяло, что лежало на кровати.

— Будет тихо, — пообещал Ник. «Сейчас. А вот как доберемся до Англии…, - он ощутил совсем рядом ее грудь — высокую, тяжелую, обжигающую, словно огонь. Закрыв глаза, глубоко вздохнув, он закончил: «А уже там, любовь моя, нас весь Лондон услышит».

— Буду ждать, капитан Кроу, — лукаво сказала она, откидываясь на спину, увлекая его за собой.

Он медленно, осторожно снял с нее простую, холщовую сорочку и тихо ответил: «О, Полли, ты даже не представляешь себе — как громко это будет».

Она была вся — как будто соткана из жаркого солнечного света и запаха роз. «Я не знал, что бывает такое счастье, — признался Ник, подняв голову. «Как хорошо, Полли, господи, как хорошо, — он протянул руку и женщина, прижавшись губами к его ладони, попросила: «Еще!»

— Сколько угодно, хоть всю жизнь, — тихо рассмеялся Ник. «Все, что ты хочешь, любимая, — и так будет всегда».

Ее длинные пальцы безжалостно комкали мех одеяла, и Полли, обняв его, прижавшись к нему, сдерживая крик, шепнула: «Пожалуйста, милый, пожалуйста, я хочу быть твоей, — сейчас!»

— Господи, — подумал Ник, целуя ее всю, чувствуя ее сладость, — и вправду, — мы теперь вместе, до конца дней наших, и так будет каждую ночь. Господи, спасибо тебе.

Полли вцепилась зубами в его плечо, рассыпав вокруг темные, густые волосы, и они больше ничего не говорили. Только потом она, стиснув зубы, шепнула: «Сейчас можно!».

— Еще, — попросил Ник, отдышавшись, умостив голову на ее груди. «Хочу еще, долго. И вообще, — он потянулся и взял губами острый, горячий, сосок, — я никуда отсюда не сдвинусь.

Хочу умереть прямо тут, от счастья.

— О, — Полли лежала, раздвинув ноги, закрыв глаза, и на губах ее играла счастливая, ласковая улыбка, — я не позволю, мой капитан. Ты еще не знаешь, на что я способна.

— Очень бы хотел узнать, — ответил Ник, переворачиваясь, усаживая ее на себя. Он увидел, как ее растрепанные волосы струятся вниз, накрывая их обоих темным шатром, и, взяв в руки большую грудь, потянув к себе Полли, сказал: «Нет, все-таки сначала я. А ты сиди, любовь моя, — велел он, — сиди, отдыхай».

Потом она приподняла голову, счастливо, неслышно смеясь, и спросила: «И что теперь?».

— Теперь, — его рука погладила смуглое бедро и направилась дальше, — так будет каждую ночь, дорогая жена, дорогая моя миссис Кроу. А потом приедем в Лондон, обвенчаемся, и отправимся в деревню. Будете там жить, с Александром и детьми, а я буду ходить в Северном море.

— Деньги у меня есть, — Ник улыбнулся, — так что не волнуйся, хоть на десятерых хватит. И потом, — он помолчал, — отец для меня еще какие-то документы оставил, у твоей матушки, наверняка он какой-то клад зарыл, там, на Карибах.

— Клад? — удивилась Полли, и, откинув голову, томно спросила: «Что это вы делаете, капитан Кроу?»

— Я успел заметить, что тебе это нравится, — смешливо ответил Ник, укладывая ее на бок, прижимая к себе, целуя стройную спину. «А клад — ну не зря отец три десятка лет плавал в тех краях, так что съезжу и привезу его. Если найду Майкла — отдам ему четверть, как положено, девочкам — тоже, а остальное — уже наше. А если не найду, — он вздохнул, — останется у «Клюге и Кроу», для его наследников».

— Вот так хорошо, да, — Полли устроилась у него в руках. «Я так тебя люблю, Ник, так люблю!»

Он почувствовал ее нежное, жаркое тело совсем рядом и шепнул: «Я очень, очень осторожно, чтобы больно не было, счастье мое».

Полли поднесла его руку к губам и, крепко сжав ее, едва слышно застонала. «Господи, — подумала она, — да бывает ли такое счастье?»

— Бывает, — одним дыханием сказал ей Ник, будто услышав ее. «Потому что я тебя люблю, Полли, потому, что мне не надо никого, кроме тебя — никогда больше».

В щель между ставнями был виден неверный, серый туман, что поднимался над заливом. Он наклонился над ее лицом и, целуя черные, уже сонные глаза, сказал: «Завтра в полночь. А через три дня мы уже и отплываем. Я скажу Сэмуэлу, что иду в Старый Свет, так что собирайтесь потихоньку».

Полли зевнула, и, обняв его, ответила: «Только Александру не надо ничего говорить, до Англии, а то мало ли что — она помедлила, и вздохнула, — ему будет тяжело терять еще и тебя».

— Да ничего не случится, — сердито ответил Ник, — не придумывай ерунды. Но ты права, конечно, море есть море, — капитан ласково, тихо поцеловал ее в губы. «Он такой прекрасный мальчик, Полли, я так счастлив, что теперь у меня есть семья».

— Это мы счастливы, — Полли перекрестила его и велела: «Спи до обеда, капитан Кроу, а потом приходи в форт, — я сегодня готовлю. Будут устрицы и свежая рыба с пряностями. И белое вино, конечно».

— Не могу ее оставлять, не могу, — подумал Ник, целуя ее напоследок. «Ну, ничего, осталось совсем немного, и мы всегда будем вместе».

Полли проводила его глазами, и, отчаянно зевая, подняв засов с двери, закутавшись в меховое одеяло, устроилась на кровати.

Она спала, улыбаясь, и видела во сне темноволосых, синеглазых мальчика и девочку, что бежали наперегонки к Темзе, — медленной, тихой, в золоте осенних ив, с белыми, качающимися на воде лебедями.

— Ну, вот, последняя шлюпка возвращается, — капитан Кроу обернулся к де Шамплену и крепко пожал ему руку. «Спасибо тебе за все, Сэмуэль».

Француз посмотрел на белый песок пляжа, на тихую, едва качающуюся под северным ветром, воду залива, и вздохнул: «Ну, надеюсь, у вас будет легкий переход до Ля-Рошели. А ты потом куда, опять на север?»

— Посмотрим, — улыбнулся Ник. «Может быть, отдохну немного, я столько лет не был дома».

— Дома, — де Шамплен поднял какой-то камешек, и, размахнувшись, бросил его в воду. «Вы все, англичане, такие — где бы вы ни странствовали, вас всегда тянет домой».

— А тебя нет? — удивился Ник. «Не хочешь во Францию?»

Смуглое, живое лицо де Шамплена расплылось в улыбке. «Я в ней, дорогой мой Николя. В новой Франции. Дай время, у нас тут будет не хуже, чем в Париже».

— Пушек попроси, говорил же я тебе, — коротко велел Ник. «Потому что скоро, — он махнул рукой на юг, в сторону океана, — ты увидишь вон там английские корабли. Не меня, — добавил капитан, увидев, что Сэмуэль раскрыл рот, — пока я жив, я не стану воевать со своими друзьями. Слава Богу, — Ник вздохнул, — на свете еще много неизведанных мест, так, что я буду открывать земли, а делить их, — мужчина пожал плечами, — оставлю другим».

— Ледяной Континент, — де Шамплен склонил голову, испытующе посмотрев на капитана Кроу.

«Твой отец был совсем рядом. А потом, я слышал, голландцы решили все-таки найти те земли, о которых писал покойный Гийом, на юге от Молуккских островов, и Явы. Вот вернешься в Лондон и узнаешь, — удалось им, или нет».

— Не люблю жару, — рассмеялся Ник. «Отец как раз наоборот — холод не любил, один раз зимовал в Сент-Джонсе, один раз стоял в Бергене — и все. Ну, Ледяной Континент, конечно, однако он до него все-таки не дошел».

— Ну, вот ты и дойдешь, Николя, — де Шамплен похлопал его по плечу.

Ник скептически глянул на «Независимость».

— Ей уже шесть лет, Сэмуэль, — сказал он тихо. «Молодой, корабль, да, но ты же знаешь — одна зимовка во льду много стоит. Посмотрим, насколько ее еще хватит, хотя я всегда говорил — во льдах не нужны большие корабли с низкой осадкой, они там застрянут.

— А она, — капитан показал на залив, — легкая и верткая, прекрасно справляется. Мне еще расплатиться за нее, кстати, надо, — Ник помолчал, — я в долгу перед Адмиралтейством остался. Ну да ничего, — он поднял голову и ласково улыбнулся, — разберусь. А вот и мадам Полина с Александром.

Мальчик первым сбежал на пляж и, восхищенно глядя на капитана Кроу, звонко сказал:

«Наши вещи уже на корабле, капитан. Позвольте, я сяду на весла!»

— Позволяю, конечно, — Ник посмотрел в черные глаза женщины и подумал: «А ведь я их целовал. Рано утром, на рассвете, сегодня. И ресницы. И шею, и всю ее — до самого дальнего уголка. А потом обнял, положил руки на живот и сказал: «В Плимут приедем уже вчетвером, обещаю». А Полли потянулась и ответила: «Я одна из двойни, капитан Кроу, твой отец — тоже, так что можем и впятером приехать, готовься». Господи, как я ее люблю».

— Так, месье де Шамплен, — строго сказала Полли, — библиотекой будет заниматься мадам Маргарита, она очень аккуратная, я ей все рассказала. Спасибо за то, что вы разрешили мне забрать «Комментарии» Цезаря, Александру будет, что почитать на корабле. И следите за огородами, пожалуйста. Месье Довилль позанимается с мадам Луизой, и она станет заведовать аптекой. Не пропадете, в общем. И не скучайте тут! — она шутливо погрозила длинным пальцем.

— Все равно, — вздохнул де Шамплен, склонившись над ее рукой, — без вас, мадам Полина, Порт-Рояль осиротеет. А что вы говорили насчет тела месье Франсуа, — он вздохнул, — конечно, приезжайте, забирайте его. Все-таки человек должен быть похоронен со своими предками.

— Как странно, — вдруг проговорил капитан Кроу, — а ведь здесь тоже когда-нибудь появятся родовые кладбища.

Ник посмотрел на Александра, что прощался с де Шампленом, и, отойдя к самой кромке воды, подумал:

— А ведь у меня, кроме могилы мамы, и прийти некуда. Родители отца — один Господь знает, где они лежат, на Москве, сестра его — тоже, да и сам папа, — он приставил ладонь к глазам и взглянул на море, — там, в Картахене, со своим кораблем, как и положено моряку. Приеду туда — хоть помолюсь за его душу. Он, конечно, не христианином был, — Ник чуть не рассмеялся вслух, — ну да все равно. А в Лондоне пойду к матушке и дяде Питеру.

— Капитан, — раздался рядом голос мальчика. Александр чуть покраснел и капитан подумал:

«А ведь на Полли похож. Только глаза серые, она же говорила, — как у Фрэнсиса».

— Капитан, — продолжил ребенок, — а можно я буду юнгой у вас? Ну, пока мы на корабле? Мама сказала, что, если вы разрешите, то она согласна. Я буду делать все, что надо, и могу даже спать в чулане, где скажете, там и буду.

— Никаких чуланов, — строго отозвался Николас. «Будешь жить со мной, в капитанской каюте, и я еще намереваюсь заниматься с тобой латынью по дороге. А матушке твоей мистер Девенпорт, мой первый помощник, уступает свою каюту, так и устроимся».

Александр, было, закатил глаза, но капитан, потрепав его по голове, проворчал: «Нечего, нечего».

Сэмуэль де Шамплен помахал рукой, сидящим в шлюпке, и, взглянув на стоящую под полными парусами «Независимость», прошептал: «Попутного тебе ветра, мой друг — куда бы ты дальше не пошел».

Полли посмотрела на серые, бревенчатые стены форта Порт-Рояль, и весело заметила, обнимая сына: «Ну вот, теперь можно называть капитана Кроу дядей Николасом. В свободное от твоих обязанностей время, конечно».

— А что там? — спросил мальчик, ловко орудуя веслами. «В Джеймстауне?»

— Там наша колония, английская, — ответил Ник. «Вы там поживете с матушкой, пока я отправлюсь на Карибы, а следующей весной вернусь, и все вместе поплывем в Плимут, домой».

— А в Англии что? — все не отставал Александр.

— А в Англии ты пойдешь в школу, — угрожающим голосом заметила мать. «Твой дядя Уильям как раз к тому времени будет заканчивать Итон, туда я тебя и отдам, на его место, так сказать».

— Латынь как раз тебе там пригодится — со значением заметил капитан, и, поднявшись, велел:

«Сбрасывайте трап, поднимаем якорь!»

— Раз уж я здесь, — сказала Полли, повернувшись к Нику, — то я твоему корабельному врачу буду помогать, ну, и на камбузе, разумеется, тоже. Прямо сегодня и начну.

— Ну, идите, устраивайтесь, — велел Ник, когда они оказались на палубе.

Он встал к румпелю, и, хозяйским взглядом посмотрев на корабль, пробормотал: «Паруса залатали, канаты поменяли, починили кое-что — ты, девочка моя, просто красавицей стала».

— И была такой, — хмыкнул Девенпорт, разворачивая карту.

— Все же, — Ник ласково погладил теплое дерево борта, — хочется прийти к своим в лучшем виде, так сказать. Ну, что, мистер Девенпорт, дорога тут прямая, с пути не собьемся, все время на юг.

— Думаю, — Ник посчитал в уме, — если нам повезет с ветром, недели через две уже будем на месте. Ну, с Богом, — он повернул румпель, и «Независимость», чуть наклонившись, стала выходить из бухты.

Капитанская каюта — небольшая, уютная, освещалась фонарями, что висели на переборках.

— А сколько вы убили белых медведей, дядя Николас? — открыв рот, разглядывая шкуру, что была брошена на дощатый пол, спросил Александр.

— Да больше десятка, — улыбнувшись, ответил капитан. «Ты не отвлекайся, пожалуйста, мы только начали».

Полли, что шла с камбуза с оловянной миской в руках, вдруг остановилась, услышав голос сына.

«Gallia est omnis divisa in partes tres, — читал Александр, — quarum unam incolunt Belgae, aliam Aquitani, tertiam qui ipsorum lingua Celtae, nostra Galli appelantur. Hi omnes lingua, institutis, legibus inter se different».

Она стерла слезу со щеки, и, постучав, весело сказала: «На обед рыбный суп с пряностями и свежий хлеб. Я взяла закваску, так что до самого Джеймстауна ни одной галеты вы больше не увидите».

Николас встал, и, забрав у нее еду, повернувшись к Александру, велел: «Сейчас пообедаем и будем заниматься дальше, а потом ты ляжешь спать, мой дорогой юнга».

— А вы, дядя Николас? — поинтересовался мальчик.

— А я, — Ник ласково посмотрел на Полли и незаметно ей подмигнул, — пойду стоять свою вахту.

На палубе дул свежий, северный ветер. Полли, запахнув кашемировую шаль, поднялась наверх, и сразу увидела его — Ник стоял на носу корабля, вглядываясь в бескрайнее, уже темное, чуть волнующееся море.

— Здравствуй, — тихо сказал он, почувствовал легкий запах роз, — здравствуй, любимая.

Господи, как же я счастлив.

Женщина прижалась к нему сзади, положив голову на плечо, и шепнула: «Посмотри».

Ник обернулся — шелковое платье цвета граната, с глубоким вырезом, облегало большую грудь, сквозь кружева, — светлее стройной шеи, — мерцала смуглая кожа, и вся она была — ему вровень, высокая, с разметавшимися по плечам темными волосами.

— Иди ко мне, — попросил он, и, устроив ее перед собой, обнимая, тихо сказал: «Никогда, никогда тебя не отпущу, Полли. И ты тоже, — будь со мной, любимая».

— Буду, — она раскинула руки, шаль забилась на ветру, и Нику показалось, — на одно мгновение, что она — будто перелетная птица, что, стоя на скале, распахнув крылья, — готова броситься в пропасть.

Белые паруса заполоскали под сильным порывом ветра, волна ударила в борт «Независимости», — и Полли, смеясь, подставила ему пахнущие солью и цветами, темно-красные губы.

Эпилог

Тула, 9-10 октября 1607 года

В избе было промозгло и сыро. Федор потянулся, и, открыв глаза, увидел в неверном свете раннего утра рыжий затылок сына. Петя спал, укрывшись грязным, прожженным кафтаном, уткнув голову в сгиб руки. «Не буду поднимать, — решил Федор. «Четырнадцать лет, в седле, и с мечом который день, — пусть отдохнет мальчик».

За ставнями был слышно ржание коней, скрип колес и чей-то мат — войско потихоньку просыпалось. Он пошарил рукой рядом с лавкой, и, опираясь на локоть, отхлебнул кваса. — Четвертый месяц мы тут, — усмехнулся про себя Воронцов-Вельяминов. «На совесть итальянцы здешний кремль построили, ничего не скажешь. Сколько ядер мы потратили, а все равно — стоит. Ну да ладно, опосля завтрашнего дня — не будет более».

Мужчина поднялся, и, закинув руки за голову, потянувшись мощным телом, — сладко зевнул.

Одевшись, перекрестившись на образа, он вышел на двор, — лил бесконечный, мелкий, осенний дождь, — и, окунув рыжую голову в чан с ледяной водой, вытерев лицо, сказал:

«Хорошо!»

— Федор Петрович! — крикнули с улицы. Кровный, гнедой жеребец танцевал под боярским сыном Кравковым. «Они там, в Кремле ночью зашевелились, пойдемте, посмотрим, что такое!».

— Сейчас, — Федор вернулся в избу и, отодвинув пестрядинную занавеску, сказал: «Государь, я к Тайницкой башне, вроде задвигался Иван Исаевич сотоварищи. Вы потом подходите, хорошо?»

Шуйский открыл один карий, покрасневший, смертельно усталый глаз, и велел: «На плотину отправь кого-нибудь, там еще десять сотен мешков должны подвезти, как ты вчера велел, Михаил Васильевич этим занимается».

— Петр пойдет, — Воронцов-Вельяминов коротко поклонился, и, погладив сына по голове, шепнул: «Петька, давай, просыпайся, дуй на плотину, проследи там — чтобы все в порядке было. И Михайлу Скопина-Шуйского смени, пусть хоша поспит немного, он там с вечера еще».

Сын кивнул, и, вскочив, стал одеваться. «Вы там осторожней, батюшка, — сказал он, когда Федор, пригнув голову, уже выходил в сени.

Мужчина обернулся, и, усмехнувшись, сказал: «Раз уж меня, Петр, под Кромами, Ельцом, и Москвой не ранило, так уж тут — вряд ли, у этих и ядер не осталось уже, только пищали. А ты тако же, — велел он, — не лезь на рожон».

Петя распахнул ставни, и увидел, как отец садится на огромного, вороного жеребца. Он украдкой перекрестил мощную спину и пробормотал: «Хорошо, что Степа в Андрониковом монастыре, там хоша безопасно».

Копыта жеребца разъезжались в жирной, черной грязи. Плотина — огромная, с полверсты длиной, перегораживала Упу, равнина была залита водой, — по горло человеку, и Федор, с высоты своего роста, увидел в темной, стоячей реке вздутые, посиневшие трупы.

— Сие те, с виселиц, что ли? — спросил он Кравкова. «Государь же велел — не снимать их, пока костей одних не останется».

Кравков ухмыльнулся: «Нет, Федор Петрович, те висят, как и положено им, — он показал себе за спину.

Федор обернулся и увидел на правом берегу реки, на сухом, высоком холме неподалеку от лагеря тучу воронья. «Два десятка той неделей вздернули, да, — вспомнил он, — тех, что из Кремля пытались выбраться, и тех, что Болотников разговаривать заслал. Петька тоже вешал».

— Это они, — показал Кравков на мокнущие под бесконечным дождем белые стены тульского кремля, разбитые артиллерией царского войска, — своих мертвых выбрасывают. Ну, по тому ходу в Тайницкой башне.

— Ну, посмотрим, что они на этот раз выбрасывать собрались, — процедил Федор, и, окинув зорким взглядом плотину, крикнул: «Михайло!».

Скопин-Шуйский, — невысокий, легкий, на белом, изящном жеребце, — спустился на правый берег. Подняв голову, преданно глядя на боярина, он сказал: «Мешки все привезли, Федор Петрович, будем класть в те места, что вы вчера велели».

— Ты езжай, поспи, — сварливо велел Федор юноше, — сейчас мой Петька сюда явится, а, впрочем, вот и он. Покажи ему тут все, он сделает. Поехали, Иван, — Воронцов-Вельяминов пришпорил коня, — они тут сами справятся.

Он оглянулся, и увидел, как Петька, — на сером, в яблоках, коне, весело сказал что-то Михайле. Тот расхохотался и Федор подумал: «Вот Михайло и вправду — воин. Двадцать один год, а уже Болотникова под Калугой разбил. И Петька тоже.

— А я, — он на мгновение улыбнулся, — смотрю на Кремль, и думаю — такую красоту рушим.

Здесь тоже ласточкины хвосты, как в Москве, и фланговый обстрел они отлично придумали, башни далеко за линию стен вынесли. Как возьмем город, надо будет в пороховую башню наведаться, я слышал, там потолок на итальянский манер сделан, сферой. Все зарисую».

Федор, было, хотел потянуться за угольком и бумагой, но вовремя вспомнив, что он в седле — только чуть рассмеялся.

У Тайницкой башни всадники спешились, и Федор, пригнувшись, уклонившись от пули, — осажденные остатки армии Болотникова, проснувшись, начали стрелять, — подошел к воде, что подступала почти к самой стене.

— Вот отсюда они и поплывут плотину взрывать, — усмехнулся Воронцов-Вельяминов, — не зря шевелились. Этот ход, — он в самую реку ведет, это они трупы расчищали, Иван, чтобы по нему спуститься.

Кравков посмотрел на бесконечное пространство разлива Упы и спросил: «На лодках, что ли, Федор Петрович, они к плотине подойти собираются?».

— А как же, — отозвался мужчина, и посмотрел на взрытую выстрелом грязь у своих ног.

«Поехали отсюда, Ваня, — велел Воронцов-Вельяминов, — неохота в последний день перед взятием крепости — погибать».

Шуйский ждал их у начала плотины. «Взрывать будут? — хмуро спросил царь.

— Конечно, — безмятежно отозвался Федор, и, яростно почесав бороду, ухмыльнулся: «Вы как хотите, государь, а я завтра, опосля всего — первым делом в баню, вши заели. А сегодня — он обернулся к сыну и Кравкову, что стояли сзади, — я сам тут ночью буду, ну, на всякий случай».

— Думаешь, Иван Исаевич лично сюда с порохом приплывет? — хохотнул Шуйский. «Ляпунов, как на нашу сторону перешел, говорил, что он, мерзавец такой, осторожен сверх меры, сам на опасные дела не ходит, других подставляет».

Голубые глаза Федора засверкали льдом. «С Иваном Исаевичем у меня свои счеты, — помолчав, ответил он. «Нет, государь, не буду же я позволять всякой швали дело рук своих портить, — Федор склонил голову и полюбовался мощной плотиной.

Он добрался до своей избы уже к вечеру — войско строилось для штурма, надо было проверить пушки, и Федор, обернувшись, взглянув на тающие в серой мороси белые стены Кремля, усмехнулся: «Завтра».

За трапезой Шуйский, хлебая горячие, мясные щи, сказал: «Как тут все закончим, надо будет, бояре, вам в Брянск наведаться, к царю Дмитрию Иоанновичу».

За столом расхохотались и Федор заметил: «Ну, раз его племянник, самозваный царевич Петр, — завтра, как мы Кремль возьмем, уже в Москву поедет, в Разбойный Приказ, то отчего бы и нет? Заодно и дядю к нему посадим».

— Жалко, что этот атаман казацкий, Заруцкий Иван, отсюда ушел, — вздохнул Михайло Скопин-Шуйский, — так бы всю шайку вместе взяли. Ну да ничего, он, как говорят, к самозванцу в Брянск отправился, так что там его и захватим.

— Так, — сказал Шуйский, когда прочли молитву, — ну, хоша щей нам налили, и то хорошо, не до разносолов. Федору Петровичу дайте отдохнуть, ему сегодня всю ночь на плотине быть, а мы с вами гуляй-города для завтрашнего дела посмотрим — все ли там ладно. Ну, пошли, пошли, — он подогнал бояр.

В окна избы вползали холодные, тяжелые осенние сумерки. Федор потянулся, и, налив себе немного водки, залпом выпив, вышел на крыльцо. В стане вздували еще тусклые костры, наверху, в низком небе, каркали, метались птицы, и он, всем телом почувствовав тоску, прислонившись к склизкой, влажной стене, — вытер слезы рукавом кафтана.

— Нельзя, — сказал себе Федор. «Ничего нельзя. Все завтра». Он взял из сеней факел, и, остановившись у какого-то костра, пошутив со стрельцами, — зажег его. Уже спешившись у плотины, он, на мгновение остановился, и подумал:

— Какие ивы золотые. Надо же — сколько мы тут ядер уже выпустили, а они все равно — стоят.

Ну, Господи, — он взглянул на тихий, молчаливый Кремль, — помоги нам.

Факелы капали смолой на влажный, в пятнах плесени, каменный пол. Болотников стоял, засунув руки в карманы истрепанного кафтана, рассматривая в узкую бойницу костры, что мерцали вдалеке, в царском стане.

Тульский Кремль возвышался заболоченным, промозглым островом над залитой водой равниной.

— Суки, — бессильно подумал Болотников, — знают же, что у нас все подвалы затоплены, вся провизия там, людям есть нечего. А я ведь говорил, летом еще — перенесите зерно в верхние ярусы башен, — воевода Григорий Петрович не послушал.

— Ну да, зачем боярам холопа слушать, хоша этот холоп на своем веку побольше сражений выиграл, чем все они, вместе взятые. Ладно, если сегодня удастся плотину взорвать, и вода начнет спадать, может, и выберемся. К царю надо бежать, в Брянск, и оттуда на Москву идти — опять.

Он увидел на плотине какое-то движение и присвистнул: «Ничего, не век они там стоять будут. А лодки уже готовы, тако же и порох. Все тут на воздух взлетит сегодня ночью».

Болотников вдохнул свежий, холодный ветер, и, взглянув на темную воду под стенами Кремля, увидел в ней смутные, размытые очертания трупов.

— Хорошо, что я велел на кострах воду кипятить, — устало подумал он, — иначе мы бы все тут уже передохли за месяц. Вот же мерзавец пан Теодор, никто, кроме него, такое Шуйскому бы не подсказал. И я же приказал — прицельно по нему стрелять, однако он, конечно, из стана без кольчуги не выходит. Да и попробуй, достань его, — Болотников прищурился, — за версту отсюда их лагерь.

Мужчина измучено, устало потер лицо и тихо сказал: «Ну, где же ты, Господи? Я уж и Путивль весь перевернул, и все, что окрест — не видел вас никто. Больше года прошло, да и жива ли ты, Лизонька, любовь моя?»

У порога раздался осторожный кашель, и Болотников, не открывая глаз, сказал: «Готовы люди, Илья Иванович? Ну, так спускайте лодки и грузите порох».

— Может, не стоит? — осторожно спросил воевода Илейко Муромец и тут же отшатнулся — в лоб ему смотрело дуло пищали.

— Я бы тебе прямо сейчас голову прострелил, дорогой царевич Петр Федорович, — издевательски сказал Болотников, — однако же, я должен тебя к государю доставить в целости и сохранности. Так что иди, распоряжайся.

— Шуйский жизнь сохранить обещал, ежели ворота откроем, — дрожащим голосом сказал казак.

Болотников железными пальцами ухватил его за воротник кафтана, — протертая ткань порвалась, — и подтащил к бойнице.

— Вон там воронье клюет мясо с тех, кого мы к Шуйскому говорить отправили, — злым шепотом проговорил Болотников, — тако же и с тебя будет, и с меня. Я Шуйскому не верю, и тебе не советую, Илья Иванович. Иди, поговори с народом, скажи им, что рать царя Димитрия Иоанновича сюда идет, нам на подмогу.

— Иван Исаевич, — сглотнув, сказал казак.

— Даже если тут один человек останется, с оружием в руках, — жестко сказал Болотников, — им ворота не откроют. Ну, что встал, иди уже! И лодками займись, наконец.

Муромец, бормоча что-то, спустился вниз по узкой, сырой лестнице. Болотников, так и, глядя на черную, стоячую воду, усмехнувшись, сказал себе: «Если с плотиной ничего не получится, надо завтра уходить отсюда. Плаваю я хорошо, выберусь тем ходом, из Тайницкой башни, никто ничего и не заметит. И на запад, там разберемся, что дальше делать».

Плотина была погружена во тьму. Федор, вглядевшись в сумрачную, без единого просвета, ночь, повернувшись к ряду стрельцов, улыбнулся: «А вот и они».

— Как вы узнали, Федор Петрович? — изумленно спросил кто-то из воинов.

— Услышал, — усмехнулся боярин и велел: «Факелы зажигайте!»

Стена огня озарила воду, раздался сухой треск пищалей и груженые порохом лодки стали взлетать в воздух.

— Как все это закончится, — вдруг пообещал себе Федор, — надо будет посидеть, поработать, я же читал в Венеции эту книгу, синьора Марко Поло, он пишет, что китайцы умеют создавать из пороха огненные цветы и животных. Красиво, — он полюбовался отражением пылающих лодок на гладкой поверхности воды, и стал спускаться вниз, на правый берег.

В избе было тихо, только Шуйский писал что-то при свете свечи.

— Ну что там, Федор Петрович? — спросил царь, отложив перо, запечатывая грамотцу.

— Пороха они достаточно потратили, — хмыкнул Воронцов-Вельяминов, наливая себе водки, — да только без толку. Горят их лодки, тако же и Кремль — завтра гореть будет.

— Думаете? — Шуйский склонил голову и тихо свистнул. Пестрядинная занавеска отодвинулась и невысокий, легкий человек скользнул в горницу.

— Жив? — Федор наклонился и обнял Михаила Татищева. «Я уж и не чаял, ты, как под Калугой на ту сторону ушел, так и не видел я тебя, почти год уже».

Татищев легко рассмеялся: «Это ты у нас, Федор Петрович, человек видный, а я — моргни, и не заметишь». Он выпил водки и поморщился:

— Вы уж не обессудьте, бояре, я хоша в сухое и переоделся, но все равно — мертвечиной тянет, в сем озере, кое вы так разумно устроили, трупов — не перечесть, а я по нему плыл, и обратно еще отправлюсь.

— Так что, Федор Петрович, — усмехнулся Шуйский, — завтра на рассвете нам ворота откроют, без всякого штурма. Рассказывай, Михайло Никитич, что там про самозванца слышно, эти, — Шуйский брезгливо махнул рукой в сторону Кремля, нам более неинтересны, завтра на виселицах сдохнут.

Когда Татищев закончил, Шуйский испытующе посмотрел на Федора: «Ну, как ты Болотникова допрашивать будешь, так теперь тебе легче станет, коли ты ему покажешь, что мы их планы знаем, так он быстрее тебе все расскажет. Ну, а не расскажет…, - государь поднял бровь.

— На сие клещи у нас имеются, — Федор рассмеялся.

— Ты Михайлу Никитича проводи, — велел Шуйский, — посмотри, чтобы он спокойно добрался. А я, — государь улыбнулся, — невесте своей напишу, опосля Рождества венчаюсь уже, а она, бедная, с Успения от меня ничего не слышала.

Они медленно шли по спящему лагерю.

— Я, видишь ли, — наконец, сказал Татищев, — не был уверен, что у меня получится. Поэтому вы тут все и готовили, ну, к штурму. А с плотиной — это ты, Федор Петрович, отлично придумал, у нас там все подвалы затопило, люди уже и кошек съели. Ну, ничего, прямо завтра, на рассвете, и возьмем Ивана Исаевича. А что там за невеста?

— Марья Буйносова-Ростовская, дочь князя Петра, — ответил Федор. «Я у него сватом был, тако же и дружкой стану».

Татищев помедлил, что-то вспоминая. «Перестарка за себя берет, — наконец, сказал он, — ей ведь как бы, не к тридцати».

— Помилуй, Михайло Никитович, — рассмеялся Федор, — ему самому пятьдесят пять этим годом. Да и потом, — мужчина вздохнул, — по нынешнему времени девицам, особо выбирать не приходится — сам знаешь, где сейчас все женихи, — кто в могиле, кто к самозванцу переметнулся, кто воюет.

— И все равно, — упрямо сказал Татищев.

— Сей разговор, ты брось, и более к нему не возвращайся, — жестко велел Федор. «Я тебе еще тем годом сие сказал, Михайло, — не будет этого. Ладно, — он вздохнул, — вот и озеро наше, давай, друг, завтра увидимся».

Татищев легко, даже не вздрогнув, нырнул в темную, стоячую, холодную воду. Федор немного постоял у края, смотря на догорающие остатки лодок и черную громаду плотины.

«Завтра, — сказал себе он, и, увязая в тяжелой, осенней грязи, пошел обратно к избе.

Болотников проснулся еще до рассвета, и, глядя в низкий, каменный потолок башни, подумал: «Ну, до того, как они стрелять зачнут, я отсюда выбраться успею».

Он легко вскочил с рассохшейся лавки, и, потянувшись, быстро оделся. Засунув за пояс саблю и пистолет, он взглянул в бойницу — вода была серой, лагерь на том берегу кутался во влажный, белесый туман, и вокруг стояла спокойная, мертвая тишина.

— Взять Муромца и убираться отсюда восвояси, — сказал себе Болотников и поежился, — таким одиноким показался ему собственный голос. «Плотину подорвать не удалось, незачем здесь сидеть».

Он взбежал вверх по каменной лестнице, и, пройдя по широкой крепостной стене, уже стоя у башни, где жил Муромец, услышал сзади чей-то тихий голос: «Иван Исаевич!»

— Что за…, - выматерился Болотников, и, обернувшись, застыл — на него смотрело дуло пищали.

— Не надо за оружием тянуться, Иван Исаевич, — посоветовал невидный, сероглазый человек.

«Я же его встречал, — подумал Болотников. «Я помню. Я думал, это наш».

Он все-таки попытался выхватить саблю, но выругался, схватившись за окровавленные пальцы, — сероглазый был быстрее.

— Ворота открыты, Иван Исаевич, — рассмеялся человек, — ну да вы сами можете посмотреть.

Болотников бросил взгляд вниз, — стрельцы рассыпались по всему Кремлю, и, — он прищурился, — войска переходили по плотине в крепость.

— Золото, — неподвижными губами сказал он. «У меня много золота».

— Я и не сомневался, — вежливо ответил его противник, — однако же, — какая незадача, — мне оно совершенно не нужно. Пойдемте, Иван Исаевич, тут вас ждет старый знакомец. Ну, — резко, жестко, добавил мужчина, — торопитесь, мы и так задержались.

Он шагнул в каменный зал, чувствуя лопатками, дуло пищали, что уперлось ему в спину.

Внизу, — Болотников прислушался, — уже были слышны выстрелы, и крики людей — отчаянные, молящие.

Огромный, рыжеволосый мужчина, в потрепанном кафтане и старой, тусклой кольчуге, что стоял у бойницы, не оборачиваясь, заметил: «Придется новые виселицы строить, на старых помостах места не хватит».

Мужчина оглянулся, и Болотников, отступив на шаг, упершись в закрытую дверь, сказал:

«Пан Теодор…»

Федор с размаха ударил его, — кулаком в лицо, и, нагнувшись, шепнул: «А теперь ты мне, сука, расскажешь — где моя жена и дочь! Ну, что ты с ними сделал?».

Болотников выплюнул кровь изо рта и проговорил разбитыми губами: «Я не…»

— А ну не лги, мне, мерзавец, — холодно потребовал Федор. «Я все знаю — и про то, как ты их выследил, и про то, как выжег глаза невинной девице, и про то, как в спину человеку стрелял. Где они?»

Воронцов-Вельяминов увидел, как мертвенно побледнело лицо мужчины, и, с наслаждением размахнувшись, ударил его еще раз. Выбитый зуб полетел на пол, и Федор сказал:

— Это тебе поклон от поляка того, он передать просил. Не тому человеку ты дорогу перешел, Иван Исаевич, ох, не тому. Впрочем, — он холодно рассмеялся, — тако же и мне. Сейчас тебя на Москву отвезут, в Приказ Разбойный, и там я с тобой дальше говорить буду. Обо всем, — добавил Федор, и, открыв дверь, велел: «Увести его».

Он проводил взглядом спину Болотникова и пошел вниз — надо было разбирать плотину и сколачивать виселицы.

Часть шестая

Джеймстаун, Виргиния, февраль 1608 года

Он вытащил шлюпку на мелкий песок и, достав из кармана карту, развернув ее, взглянул в сторону тонкой, темной полоски континента на горизонте.

— Так вот куда плавал дорогой папа, — издевательски сказал Майкл, рассматривая искусно вычерченную, изящную карту. На полях рукой отца был написан столбик цифр.

— Надо же, — Майкл удивился, — он сюда тридцать лет наведывался, и еще за месяц до смерти успел. Ну, посмотрим, что мне достанется.

Сухие, коричневые камыши шелестели под ветром, серая вода океана чуть топорщилась, и Майкл вспомнил, как они с братом, стоя у борта «Святой Марии» следили за белым парусом, что удалялся в бесконечный морской простор.

— А куда сэр Стивен плывет? — робко спросил брат у Берри.

Кок усмехнулся и, ответив: «По делам», погнал их вниз — разносить ужин.

Майкл поднялся, и, отряхнув черный плащ, пробормотал:

— Хоть бы этот мерзавец в Картахене себе голову сложил, все легче было бы. Еще и девка эта, сестра так называемая, отродье шлюхи, — с ней тоже что-то делать придется. Ладно, сначала деньги, а потом — все остальное.

— А денег надо много — года через два я уже на запад двинусь, с верными мне людьми. И так уже я им внушаю, на каждой проповеди, что тут нет благодати — тут разврат и бесчестная жизнь, только там, в земле обетованной, мы обретем спокойствие и праведность. Ну, они, конечно, тоже мне свои сбережения принесут — я ведь пастырь, глава церкви, и должен распоряжаться всем имуществом. Вот и буду, — он усмехнулся.

На вершине небольшого холма завывал ветер. Майкл пристроил заступ поудобнее, и, оглянувшись, сказал:

— Дорогой папа Библию знал назубок, конечно. «А теперь она пересажена в пустыню, в землю сухую и жаждущую, — прочел Майкл слова на полях карты, написанные тем же четким, красивым почерком. «И вышел огонь из ствола ветвей ее, пожрал плоды ее, и не осталось на ней ветвей крепких». А вот и она, — священник улыбнулся, увидев обгорелое, расколотое молнией дерево, что возвышалось среди серого, поросшего высохшей травой песка.

Майкл посмотрел на небо — на западе, над континентом, собиралась темно-лиловая, мощная, набухшая грозой туча. Ветер стал еще сильнее, и священник подумал:

— Придется класть парус в галфвинд на обратном пути, иначе отнесет далеко на север. Все, что привезу, оставлю у себя в кабинете, Мэри туда и ходить не смеет, а уж тем более — Энни. Когда Мэри умрет, я на ней женюсь, ну там, на западе, конечно. И разрешу мужчинам брать несколько жен — у меня тогда отбоя от неофитов не будет, — он чуть усмехнулся.

— Сам тоже возьму, разумеется, пять, или даже больше. Мне надо много детей, — он рассмеялся и стал спускаться вниз, к дереву — черному, вздымающему потрескавшиеся ветви вверх, в темно-серое, холодное небо.

Земля была легкой и сыпучей, и вскоре заступ ударился о крышку шкатулки — старое, тяжелое серебро тускло блестело из ямы. Майкл наклонился, тяжело дыша, и почувствовал, как покраснело его лицо. «Не думай, — жестко велел он себе. «Не смей думать об этом, они развратники, прелюбодеи, они будут гореть в аду!».

Высокая, стройная женщина в шуршащем шелке протянула руку и весело сказала:

«Здравствуйте, кузен Майкл! Вы меня не знаете, я ваша свояченица, Полли, сестра Мэри.

Полина Говард, вдовствующая графиня Ноттингем. А это мой сын, Александр Филипп».

Высокий, темноволосый мальчик вежливо сказал: «Рад знакомству, дядя Майкл».

— Будь ты проклята, — злобно подумал священник, глядя на красивое, смуглое лицо, на темно-красные губы, на густые, прикрытые кружевным чепцом волосы. «Плод насилия, убийца мамочки». У женщины были огромные, черные, в золотистых искорках глаза, и длинные, пышные ресницы. «Такие у мамочки были, — Майкл вдруг вспомнил мягкие руки, запах свежего хлеба, и незаметно вдохнул воздух — от женщины пахло розами.

— А вы тут хорошо укрепились, — одобрительно сказал Ник, рассматривая высокую, мощную ограду поселения. Коричневая вода реки сверкала под теплым, августовским солнцем.

— И гавань отличная, глубокая, от ветра есть защита. Кузина Полли два года жила на севере, в этом французском поселении, Порт-Рояль, ей надо выступить перед советом, рассказать о планах тамошних колонистов».

Ребенок переминался с ноги на ногу, и мать сказала: «Ты беги, Александр, в наши комнаты, начинай раскладываться, я потом приду».

Мальчик поклонился, и, когда дверь за ним закрылась, Майкл холодно сказал: «Женщинам запрещено выступать публично, тем более на заседаниях совета поселения. Это идет вразрез с учением церкви».

— Какая чушь! — темная, тонкая бровь взлетела вверх. «Или я выступлю, или ваш Джеймстаун будет расстрелян французскими кораблями, дорогой кузен. Так что выбирайте, — она сладко улыбнулась.

Ник все стоял, глядя в окно, а потом, засунув руки в карманы, повернувшись, жестко велел:

— Вот что, дорогой брат, не лезь туда, куда тебя не звали. Я не учу тебя, как проповедовать, а ты не учи меня — как воевать. Кузина Полли знает то, что никто тут не знает, и я тебе говорю, — пусть совет ее выслушает, если вы не хотите, чтобы сюда явились французы».

— Хорошо, — Майкл вздохнул. «Только у нас не принято, — он окинул взглядом пышную, цвета старой бронзы, шелковую юбку, — одеваться вызывающе».

— Как хочу, так и одеваюсь, — отрезала Полли. «Но не беспокойтесь, кузен, у меня есть платья для церкви — в Порт-Рояле у нас тоже был священник, и служили мессы».

Майкл отшатнулся. «Католические? — испуганно спросил он.

— Разумеется, — удивилась женщина. «Я и венчалась в католической церкви, — ну, во второй раз, понятное дело, так надо было по работе. Александра же крестил его Святейшество папа Климент».

— Ты так не бледней, — смеясь, посоветовал ему брат. «Я тоже в Картахене не капитаном Николасом Кроу буду».

— А где Мэри? — озираясь, озабоченно спросила Полли. «И где моя племянница, Энни? С ними все хорошо?».

— Энни сейчас убирается в церкви, — холодно сказал Майкл, — а Мэри заболела. «Речная лихорадка, я сам за ней ухаживаю. Она заразна, кузина Полли, но дня через три Мэри уже встанет на ноги, и вы с ней увидитесь».

— Да, — подумал тогда Майкл, — дня через три у нее уже сойдут синяки с лица. Что под одеждой, — неважно, все равно не видно. Дрянь, мерзавка, без моего разрешения пригласила этих индианок, — некрещеных тварей, — в дом, все тут осквернила. Хорошо, что я вовремя пришел».

Вечером он поднялся к жене, и сказал: «Приехала твоя сестра, Полли, и племянник, Александр. Их мой брат привез, они тут будут до весны. Если ты, Мэри, больше не будешь выходить из моей воли, я тебе не буду запрещать с ними видеться».

Жена посмотрела на него запухшими, подбитыми лазоревыми глазами, и медленно кивнула.

«Как Энни? — тихо спросила она.

Майкл, не отвечая, посмотрел на нее, — внимательно. «Мне больно, — прошептала жена. «Ты же мне ребро сломал, Майкл. Пожалуйста, не надо. Мне больно. Я ведь ношу, это твое дитя, Майкл, ну зачем ты так?».

— Ну! — только и сказал он. Мэри покорно отодвинула одеяло и подняла рубашку до пояса.

Почувствовав его, она чуть слышно, болезненно застонала, и, отвернув голову, тихо заплакала.

— Энни хорошо, — сказал он, застегиваясь, целуя ее в холодную щеку. «Я пойду, принесу тебе поесть, сделаю примочку и потом почитаю тебе из Евангелий. Хорошо, милая?»

— Спасибо, — она так и смотрела в окно, на яркое, жаркое, синее небо. «Спасибо, Майкл».

Он протянул руки к шкатулке, и увидел, что его длинные пальцы дрожат. «Не думай, — велел он себе. «Не вспоминай».

Он смотрел, притаившись в гуще леса на залитую солнцем, зеленую лужайку. Их одежда валялась в траве, смуглые, длинные ноги женщины лежали на плечах его брата, ее темные волосы разметались вокруг, и она, откинув голову, сладко, долго закричав, велела: «Еще!».

— Полли, — сквозь зубы, тяжело дыша, сказал брат. «Полли, любовь моя!». Она ловко перевернулась, и брат, поставив ее на колени, прижав к себе, приказал: «Не двигайся, теперь я».

Майкл увидел его руки на высокой, большой, тяжелой груди, и брат, опустив голову, целуя ее плечи — тоже закричал, повторяя ее имя — раз за разом, пока они не опустились на землю, — так и не разомкнув объятий.

— Мы неосторожны, мой капитан, — весело сказала женщина, наклоняясь над его телом. Брат застонал, и, гладя ее по голове, ответил: «Я тебе обещаю, через несколько мгновений я буду еще более неосторожен, дорогая жена».

Женщина рассмеялась и Майкл, отвернувшись, холодно улыбнувшись, шепнул себе: «Ну что ж, я подожду».

Он достал кинжал и подцепил крышку шкатулки. Хлынул внезапный, крупный дождь, над морем загрохотали молнии, и Майкл, глядя на ледяной блеск золота, на россыпи драгоценных камней — благоговейно закрыл глаза.

Александр выбрался на берег, и, встряхнув головой, развернув сверток с одеждой, — натянул бриджи и рубашку. Он склонил голову и, прислушавшись к птичьему пению, — быстро стал подниматься по откосу холма наверх, туда, где лежал густой, нетронутый лес.

Уже стоя наверху, он обернулся — Джеймстаун весь был, как на ладони, и он, приставив руку к глазам, увидел рыбацкие лодки, квадратики огородов за частоколом, окружавшим поселение, и стройные мачты кораблей, что стояли в бухте на восточной оконечности острова. Его глаза задержались на шпиле церкви и губы мальчика презрительно искривились.

Они с Энни сидели на речном песке. «На твоем месте, — жестко сказал Александр кузине, — я бы вырвал эти розги у него из руки и ткнул ими прямо ему в глаза. Он тебе не отец, а всего лишь отчим, какое он имеет право?»

— Других родители тоже наказывают, — прошептала девочка, — вон, Чарли Уильямса отец каждый день почти бьет, и не розгами, а плетью.

Александр вздохнул и взял ее маленькую, с обгрызенными ногтями и заусенцами, руку.

«Твой отец, сэр Роберт покойный, да хранит Господь его душу, на тебя хоть раз руку поднимал?»

Девочка, не поднимая глаз, помотала укрытой коричневым, грубой шерсти чепцом, головой.

— Никогда, — прошептала она. «Он был добрый, очень добрый, и никогда даже меня не ругал.

А папа Майкл мне говорит, что я плохая, и Господь забрал к себе моего отца потому, что я дурно себя вела. А еще он сказал, что если я буду продолжать быть непослушной, то Господь заберет к себе маму и не рожденное дитя тоже! И тогда я останусь круглой сиротой, ну, с ним, и он станет обо мне заботиться — испуганно сказала девочка и ее губы задрожали.

— Еще чего не хватало, — сплюнув в реку, сочно сказал Александр. «Мой отец погиб, когда мне шесть лет было, но я помню, — он, ни разу меня не ударил, никогда. Я так твоему отчиму и сказал, ну в школе, еще в сентябре.

— Ты очень смелый, — восхищенно сказала девочка, вспомнив ледяной блеск серых глаз и высокий, ломкий голос мальчика: «Вы мне не отец, ваше преподобие, и не отчим. Если у вас есть жалобы, вы можете вызвать мою мать, и поговорить с ней. Потому что только она имеет право меня наказывать, а уж никак не вы».

— И ты ему поклонился так изящно, и вышел, только дверью не удержался — хлопнул, — смешливо сказала Энни.

— Я все-таки граф, дорогая моя леди Энни, — Александр размахнулся и бросил в реку какой-то сучок. «Мне положено красиво кланяться, и шпага у меня есть, — детская, правда, — он ухмыльнулся.

— Хотя, знаешь, это, конечно, было смело, но что хорошего — меня преподобный отец теперь боится трогать, а вам всем теперь в два раза больше достается. Уехали бы вы с нами, а? — тоскливо сказал мальчик. «Дядя Николас весной вернется, и мы поплывем в Плимут, к бабушке и дедушке Виллему».

— Мама никуда не уедет, — вздохнула девочка, оправляя передник, — у нее в марте дитя родится. А я ее одну тут не брошу, никогда. Ну, может, как у папы Майкла появится сын, или дочь, он от меня отстанет, — с надеждой проговорила Энни.

— И за него примется, да, — мрачно подытожил кузен. «И что его все так любят, в совете этом, прямо в рот ему смотрят, делают все, что он говорит».

— Из-за денег, — тонкие губы Энни презрительно усмехнулись. «Мне дочка капитана Рэдклиффа ну, главы совета, по секрету сказала, что богаче папы Майкла там никого нет, он очень, много золота вложил в поселение».

— Хоть бы он им подавился, — пожелал Александр, — золотом этим.

Мальчик еще раз посмотрел на высокую, мощную ограду деревни, и, пройдя по узкой тропинке вглубь леса — засвистел.

Кусты раздвинулись, и высокая, смуглая девушка в кожаной, расшитой бисером юбке, неслышно оказавшись рядом с ним, требовательно, на медленном, с акцентом английском, спросила: «Принес?»

— А как же, — ухмыльнулся Александр, и, порывшись в кожаном мешочке, что висел у него не шее, рядом с крестом, протянул девушке, — лет пятнадцати по виду, — записку.

Перья, украшавшие гладкую, черноволосую голову, задрожали, и девушка, спрятав свернутую бумагу, выдохнула: «Спасибо!»

— Да было бы за что, — пробурчал Александр.

— От моей матери твоей матери, — церемонно кланяясь, сказала девушка, протягивая ему два мешочка. «Та, что пахнет сладко — до, та, что неприятно — после. Твоя мать поймет.

Спасибо, — она протянула изящную, расписанную соком ягод руку, и Александр, склонившись над ней, улыбнулся: «Рад был помочь, мисс Покахонтас».

Девушка проводила взглядом его темную голову, и стройную спину в белой рубашке. Она вытащила записку, и, поцеловав ее, прошептала: «Ну и пусть, пусть выгоняют, уйду к нему, и все!»

— Вечно любящий тебя, капитан Джон Смит, — медленно, по складам прочла она, и, опустившись на траву, приложив бумагу к щеке — застыла, слушая пение птиц.

Полли проснулась от солнечного луча, что бил ей прямо в глаза. Ставни были распахнуты, и она, не поднимаясь с постели, опираясь на локоть, взглянула в сторону маленького огорода, что был разбит под окнами.

— Надо будет отсюда семена взять, — подумала Полли. «Овощи местные уж больно хороши, и в Англии, наверняка, приживутся. Спасибо Покахонтас, не дает нам с голоду умереть. И травы принесла те, что я просила, спокойнее как-то, когда они под рукой. — Полли взглянула на холщовые мешочки, что лежали в плетеной корзине.

В чистой, скромной комнате пахло свежестью, и немного — розами. Полли потянулась и замерла — ребенок ворочался. «Есть хочешь? — усмехнулась женщина, положив ладонь на аккуратный, круглый, небольшой живот. «А вот его преподобие тебе бы сказал, — кто не работает, тот не ест!»

Дитя забило ножкой и Полли, тихо рассмеявшись, закинула руки за голову. «А все почему? — спросила она у живота. «Потому что мама и папа были неосторожны. Ну, и еще будут, конечно, года так через два, — женщина зевнула, и поднялась с постели.

— Еще хорошо, что затягиваться пока можно, — пробормотала она, умывшись, туго шнуруя простое, коричневой шерсти платье. «Ну, ничего, скоро твой папа приедет, и заберет нас отсюда — всех. А твою тетю Мэри я лично посажу на корабль, что бы она там ни говорила».

Александр, постучавшись, просунул голову в дверь и весело сказал: «Завтрак готов!»

Полли оглядела небольшую кухню и усмехнулась: «Я смотрю, твое предприятие с записками приносит свои плоды». На деревянном столе красовалась глиняная миска с орехами, и еще одна — с вареными, дымящимися початками кукурузы.

— Интересно, — Полли наклонилась и поцеловала сына в щеку, — что ты будешь делать, когда мисс Покахонтас и капитан Смит обвенчаются?

— Во-первых, мама, — Александр обгрыз крепкими зубами початок и принялся за второй, — мы до той поры отсюда уедем, слава Богу, а во-вторых, — они не обвенчаются. Покахонтас — дочь их самого главного вождя, как его там зовут…, - мальчик наморщил лоб.

— Вахунсонакок, — без запинки произнесла Полли и сын потрясенно сказал: «Вот это да!»

— Ну вот, — Александр потянулся за отваром из ягод, — отец никогда в жизни не разрешит ей креститься, понятное дело. Конечно, — со значением прибавил мальчик, — она может сбежать к капитану Джону…, Он послезавтра отплывает, кстати, идет на север, разведывать новые гавани. А когда дядя Николас вернется? — грустно спросил мальчик. «Я уже в Англию хочу».

— Скоро, — Полли ловко лущила орехи. «Давай-ка, убирай со стола, где ты там сегодня, у рыбаков?»

Александр кивнул и ехидно добавил: «Пойдем, дядя Майкл вон — уже принялся за свое, на все поселение его слышно».

Полли взяла заступ, что стоял на крыльце, и сказала сыну: «Я потом буду у тети Мэри, помогу ей со стиркой, так что сам тут хозяйничай, ладно?»

— Слушаюсь, ваша светлость! — шутливо поклонился сын, и женщина, шлепнув его пониже спины, сказала: «Иди, хоть рыбы сегодня на нашу долю перепадет».

На церковном дворе было многолюдно. Полли окинула взглядом женщин, что стояли отдельно от мужчин, и, вздохнув, решительно поправив чепец, — шагнула к ним.

— А вы пополнели, миссис Полли, — сладким голосом сказала Джоан Рэдклифф, жена главы совета поселения. «Вроде бы и еда у нас не такая богатая, а все равно…, - женщина улыбнулась и поджала губы.

— Миссис Рэдклифф, — сердито заметила Полли. «Я хочу послушать его преподобие — он так прекрасно, так искренне проповедует!»

Кузен был в безукоризненном, черном камзоле, украшенном рядом блестящих, медных пуговиц. Полли взглянула на его белоснежную рубашку и одними губами прошептала: «Хоть бы ты в аду сгорел, мерзавец!»

— И вот, братья и сестры, — нежным, ласковым голосом сказал его преподобие, — вспомним послание апостола Павла к фессалоникийцам. Майкл на мгновение закрыл большие, красивые лазоревые глаза, и Полли подумала:

— Что это Ник говорил? Их в детстве только мать различала и наш отец покойный, сэр Стивен и тот — путал. Немудрено, у них почерк даже одинаковый, и вообще — кто угодно их друг за друга примет. Ну, не я, и не Мэри, понятное дело, — она опустила голову, скрывая мимолетную улыбку.

— Ибо вы сами знаете, как должны вы подражать нам; ибо мы не бесчинствовали у вас, — проникновенно сказал священник, — ни у кого не ели хлеба даром, но занимались трудом и работою ночь и день, чтобы не обременить кого из вас. Не потому, чтобы мы не имели власти, но чтобы себя самих дать вам в образец для подражания нам. Ибо когда мы были у вас, то завещали вам сие: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь.

— Поэтому, братья и сестры, — Майкл возвысил голос, — не суетными развлечениями надо заполнять свой досуг, а лишь только чтением Писания и работой на благо нашего поселения, дабы оно процветало и росло, во веки веков, аминь. Идите же, и трудитесь, братья и сестры, и, да пребудет с вами Господь, — Майкл перекрестил толпу и люди, переговариваясь, двинулись из ворот за ограду поселения.

Полли украдкой посмотрела на белоснежные, холеные руки кузена, и, вскинув на плечо заступ, весело сказала женщинам: «Пойдемте, займемся сорняками!»

На кухне дома его преподобия жарко горел очаг. Полли прислонила заступ к бревенчатой стене, и, скинув простые, потрепанные кожаные туфли, заглянула внутрь.

Мэри поднялась, придерживая большой живот, и женщина, как всегда, горько подумала:

«Господи, и в чем душа только держится, бедная девочка».

— Сядь, ради бога, — сказала она, заходя в одних чулках внутрь, засучивая рукава платья.

«Шьешь, вот и шей, и не вскакивай. Энни где?»

— Уроки делает, — вздохнула Мэри. «Он ей дал три главы из Евангелия от Матфея переписать, сказал, если будет хоть одна помарка, то…, - женщина не закончила, и, наклонив укрытую чепцом голову над простыней, — стерла слезу.

Полли стала разбирать белье. «Если бы ты мне прошлым летом все это рассказала, — заметила она, наливая в деревянное корыто горячую воду, — Николас бы нас всех отсюда забрал, ничего, побыли бы на корабле».

— Как вы приехали, я носила уже, — еле слышно сказала Мэри. «Куда бы я поехала, Полли, куда?».

Женщина поставила в корыто ребристую доску, и, взяв грубое, серое мыло, стала тереть об нее рубашки. «Да хоть куда, — сказала Полли, не оборачиваясь, — или ты думала, матушка тебе ответит на ту почту, которую она и не получала? Он твои письма еще в Тромсе выбросил, дорогая моя, так что ты и Энни оставите этого мерзавца тут, и отправитесь с нами в Плимут».

— Но дитя, Полли, — слабо запротестовала сестра.

— Вырастим, — кратко сказала женщина. «А его преподобию не сегодня-завтра индейцы голову разобьют, вождь Вахунсонакок не любит, когда мы в его дела вмешиваемся, сама знаешь.

Твой муж и так уже — некрещеным индейцам запретил даже заходить в поселение, ну да, впрочем, ты сама знаешь, он тебе ребро сломал за то, что ты их женщин домой пригласила.

Так что твоему мужу недолго жить осталось, если он и дальше собирается так себя вести».

Мэри вздрогнула, и, воткнув грубую иглу в простыню, вздохнула: «Грех так даже говорить, Полли, но я ему смерти желаю, — каждый день. Он ведь меня в первый раз избил еще тогда, на корабле, как мы в Исландию плыли, — я с капитаном разговорилась, о парусах, о ветрах тамошних, — я же в этом разбираюсь, мне интересно было. Да и капитану тому уже седьмой десяток шел, — Мэри слабо улыбнулась. «Ну, Майклу показалось, что я с ним блудить хотела, — женщина жарко покраснела.

— У его преподобия все время блуд на уме, — сочно заметила Полли, выжимая рубашки, — а в постели он только одно и делает, как ты мне рассказывала.

— Полли! — ужаснулась сестра.

— Я, дорогая моя, — женщина, выйдя на крыльцо, выплеснула грязную воду в канаву, и налила свежей из котла, — не фрейлиной была, а с любовницами кардиналов сплетничала. А они, знаешь, за словом в карман не лезут. И Энни, — Полли стала полоскать рубашки, — думаешь, Роберт покойный порадовался бы, узнав, что ты, мать, этому подонку его дочку бить разрешаешь?

Мэри всхлипнула и тихо ответила: «Он все время угрожает Энни рассказать, что со мной было там, на Москве, ну, ты знаешь…»

— Энни одиннадцать лет скоро, — заметила Полли, принимаясь за скатерть и салфетки, — она взрослая девочка, умная, поговори с ней, и все. Она поймет. Уедете с нами, и все, нечего тут даже думать, — заключила женщина и стала яростно колотить тканью о доску.

— Майкл! — Мэри отложила простыни и поднявшись, склонила голову.

Он стоял на пороге, прислонившись к косяку, оглядывая кухню.

— Здравствуйте, кузина Полли, — вежливо сказал священник, — спасибо за то, что помогаете Мэри, в ее положении.

— Мы сестры, — пожала плечами женщина и стала встряхивать выстиранные рубашки.

— А как наше дитя сегодня? — ласково спросил Майкл, кладя руку на живот жены. «Хорошо себя ведет?»

— Очень, — Мэри робко улыбнулась. «Ты прости, что мы тут стираем, мы уберем сейчас, — сказала она.

— Ну что ты, — Майкл нежно привлек жену к себе и поцеловал в лоб. «Не буду вам мешать, я в кабинете поработаю».

Полли закатила глаза и скорчила гримасу, глядя вслед его прямой спине.

Майкл закрыл дверь на засов, и, перекрестившись в сторону большого распятия, встав на колени — поддел кинжалом половицу. Достав конверт, он вынул письмо отца, и, посмотрев на четкие, чуть выцветшие строки, сказал: «Ну, только появись тут, дорогой братец Ник».

Александр затянул узел на канате и грустно сказал: «Жалко, что вы уходите на север, капитан Смит. Теперь и на шлюпке не поплавать».

— Твой дядя скоро вернется, — рассмеялся Джон Смит, — невысокий, легкий, с пристальными, зоркими голубыми глазами. «Так что будешь у него до Плимута юнгой.

— А на севере, — Смит вздохнул и, подойдя к борту своего «Открытия», посмотрел на Джеймстаун, — нам нужны новые гавани, дорогой мой граф Ноттингем. Джованни ди Вераццано описал побережье, но неточно, к тому, же я хочу подняться вверх по рекам.

Смит посмотрел на гавань — коричневая, медленная речная вода смешивалась с прозрачными океанскими волнами и добавил: «К тому же, сюда идет капитан Ньюпорт, с товарами из Англии, недели через две должен уже пришвартоваться. Так что сможешь и с ним позаниматься, пока вы собираетесь».

Александр распрямился и озорно спросил: «А вы ведь на закате отплываете, капитан Смит?»

— Ну да, — голубые глаза капитана грустно взглянули в сторону лесов на высоком откосе речного берега.

— У меня могут быть кое-какие хорошие новости, — небрежно заметил Александр, касаясь мешочка, что висел у него на шее.

— А ну давай, — потребовал капитан, широко улыбаясь.

Александр протянул записку и рассмеялся: «Мы с мисс Покахонтас занимаемся — я ее учу английскому, а она меня — своему языку, и еще из лука стрелять».

— Я очень, очень тебе благодарен, — нежно сказал Смит, не отрываясь от бумаги. Он свернул записку и горько подумал: «Все равно, не суждено нам быть вместе. Она никогда не крестится, а я не уйду к индейцам. Ну ладно, — мужчина посмотрел на ребенка и, рассмеявшись, сказал: «Сейчас напишу ответ».

Он высадил Александра на деревянной пристани, и, обернувшись в шлюпке, увидел, как мальчик машет ему рукой: «Попутного вам ветра, капитан! Уже и не увидимся, наверное».

— И вам тоже! — крикнул в ответ Смит, и, посмотрев на «Открытие», подумал: «А кто его знает, какие там, на севере индейцы. Наши племена тоже — вроде мирные, землю обрабатывают, а, как в плен меня захватили, там, в горах — вряд бы я спасся, если бы не Покахонтас. Девочка моя, — он на мгновение бросил весла, — ну что же нам делать, а?».

Александр в последний раз посмотрел на удаляющуюся шлюпку, и, подхватив какой-то узелок, быстрым шагом направился к ограде поселения.

— Так, — сказал он, увидев Энни, что стояла, почесывая одной босой ногой другую, — я тебе все принес. Хоть ты меня на три года старше, — Александр окинул кузину оценивающим взглядом, — но ты такая хилая, что все придется впору. Тем более я высокий.

— Я не хилая, — обиженно заметила девочка, принимая узелок. «А если заметят?»

— А кто заметит? — ухмыльнулся Александр. «Отчим твой на совете, а потом они обедать сядут, я сам вчера мистеру Блаунту помогал оленей разделывать. А твоя мама приданое для ребенка шьет, и моя мама с ней, — так что не бойся. А платье и чепец тут оставим, под камнями, потом заберешь.

— Только не смотри, — строго сказала Энни, скрываясь в высоких, шуршащих на ветру камышах.

— Больно надо, — закатил глаза Александр и отвернулся.

— Ну все, можно, — раздался сзади голос кузины.

— Тебе так гораздо, гораздо лучше, — искренне сказал ребенок, глядя на стройного, маленького, белокурого мальчика, в темных бриджах и рубашке, что стоял перед ним.

Энни свернула льняные волосы узлом на затылке, и сердито ответила: «Я знаю. Мы с мамой, когда на Москве были, и сбежали из монастыря, в мужской наряд одевались, и волосы стригли. Я бы хотела опять так сделать, только папу Майкла, наверное, удар хватит, если я ему об этом скажу.

— Было бы очень кстати, — пробурчал Александр.

— Я еще шелк люблю, — мечтательно сказала девочка.

— Когда мама была фрейлиной в Копенгагене, ну, при дворе короля Кристиана, у нее были такие красивые платья — лазоревые, изумрудные, серебристые. А волосы она укладывала в высокую прическу, и переплетала жемчугом, — Энни с отвращением посмотрела на платье грубой, коричневой шерсти, что она держала в руках, и добавила: «Хоть бы глаза мои его не видели, каждый день одно и то же, а в воскресенье — черное!»

— Ну вот и уезжайте с нами, — ухмыльнулся кузен. «Ты же леди, у тебя поместье есть, земли — зачем тебе тут прозябать? Там ты сможешь стать фрейлиной при королевском дворе».

— Холодная, — передернула плечами Энни, попробовав воду, и тут же взвизгнула:

«Александр!»

— Нечего, — ответил кузен, брызгая на нее водой. «Поплыли, Покахонтас нас уже ждет, научишься из лука стрелять».

— Тоже мне умение, я на Москве еще с ним охотилась, как мы с мамой к морю шли, — Энни выпятила губу и нырнула в коричневые волны.

Полли посмотрела на крохотную рубашку и сказала: «Вообще, дорогая моя, я бы на твоем месте давно его отравила. Мне мать Покахонтас трав передала, понятно каких, — темно-красные губы улыбнулись, — наверняка, у них там, в горах, — Полли махнула рукой куда-то вдаль, — и другие есть».

Мэри долго молчала, сшивая маленький чепчик, а потом, тяжело вздохнув, ответила: «Он всегда ждет, пока мы с Энни первыми попробуем еду. Да и, знаешь, не хочется мне на костер вставать, эти же, — она поджала тонкие губы, — в совете, вон, и так говорят — у нас посевы не удались, потому что в поселении дьявол, вселился в кого-то».

— Ну конечно, у его преподобия если не блуд на уме, то дьявол, — Полли потянулась и взяла тонкую, покрасневшую от стирки руку сестры. «Поехали с нами, Мэри. Кузен Ник плевать хотел на совет, и на твоего мужа. У него семьдесят пушек на корабле, твой муж просто побоится с ним спорить».

— Он все-таки отец, Полли, — Мэри подняла лазоревые глаза. «Ну как я могу увозить дитя от его отца, каким бы он ни был? Да и потом, может быть, когда я рожу, Майкл мягче станет. У него тоже — не самая легкая жизнь была, Полли, он очень одинок был, до тех пор, пока меня не встретил».

— А как встретил, — сразу стал избивать, — ядовито ответила сестра. «И ведь ты ему говоришь, что ты себя плохо чувствуешь, Мэри, говоришь ведь? И он все равно тебя заставляет?»

— Говорю, — Мэри перекусила нитку белыми зубами. «А он отвечает, что это мой долг жены, и я не имею права ему отказывать, — никогда». Она помолчала и спросила: «А что за травы у тебя?»

— Кто ж их знает, как они называются? — пожала плечами Полли. «Одна — чтобы не понести, а вторая — чтобы крови пошли. Тут же нет ничего — ни дикой моркови, ни спорыша, ни пижмы, ни мяты болотной, а нам еще матушка говорила, если помнишь — без них — никуда».

— За них тоже можно на костер отправиться, — заметила Мэри, любуясь чепцом. «Я травы пила, ну, с Робертом, да и еще, ну, вы тоже, наверное… — женщина покраснела.

— Конечно, — Полли собрала шитье, и заметила, вставая: «Это если муж — человек хороший, понимающий, Фрэнсис тоже такой был. А твой нынешний…, - она пожала плечами и стала нарезать свежий хлеб. «Сейчас перекусим, и пойдем, прогуляемся, нечего тут сидеть, его преподобие на совете, вряд ли до вечера появится».

— Ему скажут, что я за ограду выходила, — Мэри поднялась, чуть охнув, и добавила: «Мальчик, наверное. Энни потише была, не ворочалась так».

— А у меня кто? — вдруг подумала Полли. «Девочка, живот вон какой маленький. С Александром к этому времени больше гораздо был. Ну и хорошо».

— На дворе посидим, — сердито проговорила Полли. «А миссис Рэдклифф пусть хоть обсмотрится через забор, не о чем ей сплетничать будет».

Мэри окинула взглядом высокую фигуру сестры и тихо сказала: «Да такие как она — всегда найдут о чем».

— Корабль! — Александр, тяжело дыша, таща за руку Энни, ворвался на кухню. «Корабль, мама! Паруса на горизонте, это дядя Николас, я знаю!».

— А у тебя волосы мокрые, — сказала Мэри, касаясь льняной косы дочери.

— Мы на реке брызгались, — Энни подняла прозрачные, серые глаза и счастливо улыбнувшись, неслышно шепнула: «Мамочка, ну давай поедем домой!»

Николас Кроу выскочил из шлюпки, и, посмотрев на мальчика и девочку, что стояли, держась за руки, весело спросил: «Ну что, Александр, готов отправляться в Плимут? Как ваши мамы, как мой брат?»

— Все хорошо, — улыбаясь, ответила Энни. «А у мамы дитя в следующем месяце будет!»

— Ну, вот и славно, — рассмеялся капитан, — рада ты?

— Очень! — ответила девочка, а Александр добавил: «Капитан Смит ушел на север, искать новые гавани, и еще по рекам хочет подняться. А сюда идет капитан Ньюпорт, из Лондона. А когда мы в Плимут, дядя Николас?»

— Да скоро уже, — Ник взял детей за маленькие, теплые ладони, и подумал:

— Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Пропала, как сквозь землю провалилась. В монастырь было не пробраться, единственное, что сказал этот торговец, подкупленный — нет там такой девочки.

— И так, — он чуть поморщился, — еле ноги унес из этой Картахены. Почти семь лет на Карибах не был, а испанцы меня не забыли. Ну, ничего, зажила рана, и, слава Богу, незачем об этом вспоминать. Возьму Полли, Александра и поплывем домой. Полли…, - он на мгновение зажмурился, и Александр озабоченно спросил: «Что такое?»

— Не бегите так, — улыбнулся Ник. «Я там пулю в колено заполучил, до сих пор немного хромаю».

— Испанскую? — широко открыв глаза, спросила Энни.

— А как же, — капитан замедлил шаг, и попросил: «Вы давайте, скажите мамам, что пора накрывать на стол, а я к вашему дяде Майклу зайду, он же в церкви, наверное, — капитан прислушался к гулу голосов, что доносился со двора.

— Да, — неохотно сказал Александр, — проповедует о дьяволе, что вселился в наши ряды.

Посевы не всходят, — добавил мальчик, — только ведь понятно — это не из-за дьявола, а из-за того, что зима сухая. У индейцев то же самое, мне мисс Покахонтас говорила. Конечно, — губы ребенка искривились, — проповедовать легче, чем поливать.

— Ладно, — вздохнула Энни, — пошли, Александр, надо воды принести, я маме обещала.

Николас заглянул в церковь и посмотрел на склоненные головы — мужчины и женщины сидели по разным сторонам прохода.

Майкл возвышался за деревянной кафедрой, его рука лежала на большой, переплетенной в кожу Библии.

— Господь видит все, — ласково, вкрадчиво сказал его преподобие, глядя в зал большими, наполненными влагой глазами. — Господь страдает, братья и сестры, потому что некоторые из нас презрели его заповеди, некоторые, не боясь его гнева, ходят к некрещеным язычникам-индейцам, и даже дружат с ними!

Община неодобрительно зашумела. «Дьявол! — вдруг, высоким, пронзительным голосом крикнул его преподобие. «Дьявол среди нас! Он портит посевы, он заставляет ваши сердца наполняться печалью и унынием, братья и сестры! Изгоним дьявола и обретем благодать, а истинно верующие последуют за мной, в землю обетованную, текущую молоком и медом, туда, где нас ждет спасение!

— Да, да, последуем! — крикнул кто-то из мужчин.

— Изгоним дьявола, братья и сестры, — тихо, не стирая слез с лица, сказал Майкл.

«Помолимся, чтобы Господь вернулся к нам, и даровал нам Свое благословение».

Священник, тихо рыдая, распростерся перед огромным распятием, и Ник, вздохнув, выйдя на церковный двор, присев на какое-то бревно, — стал ждать, пока закончится служба.

Когда толпа прихожан разошлась и церковь опустела, Николас, подойдя к брату, тронул его за плечо: «Пойдем, нам надо с тобой поговорить».

— Послушай, — сказал Ник, когда они уже стояли на берегу реки, — мне так не удалось найти Беллу, ну папину дочку от кузины Тео. Я вот что подумал — когда я вернусь в Лондон, давай я вложу твою часть наследства, деньги все-таки должны приносить доход, иначе, зачем они? В Московскую компанию, и в компанию к тете Марте. Я, конечно, буду тебе писать, с отчетами, — добавил он, глядя на бесстрастное лицо брата.

— Как интересно, — вдруг подумал Майкл, — ему осталось жить один день, не больше. Река тут глубокая, быстрая, океан рядом — его и его сучку никогда не найдут. Мамочка будет отомщена. А отродье этой развратницы, мальчишку, я заберу себе — в конце концов, других родственников у него не останется. Буду изгонять из него дьявола, мальчику, — он чуть не усмехнулся вслух, — понравится. Осталось разобраться с той еврейской тварью, и деньги дорогого папы будут у меня в руках — все.

— Я, когда вернусь в Лондон, — будто услышав его, вздохнул Николас, — отдам Мирьям ее долю наследства. Ей сейчас, — мужчина задумался, — двадцать два скоро, она уже и замужем, наверное.

— Спасибо, — Майкл протянул ему руку. «Я знал, что на тебя можно рассчитывать, Ник. Жалко, конечно, что Белла пропала, — его преподобие посмотрел на широкую реку.

Ник помолчал и сказал, глядя на брата: «Я ведь видел папу, перед тем, как он взорвал «Святую Марию». Он был уже ранен, несколько раз, но все равно — не отходил от румпеля.

Он просил тебе передать, Майкл, что он всегда любил нас обоих одинаково.

— Да, — ответил брат, все еще глядя на темную воду, — спасибо, Ник. Ну, пойдем, поедим, мы сейчас рано ложимся, Мэри все-таки устает, она уже на сносях. Ты на корабле ночевать будешь?

— Да, — коротко ответил Ник, и брат, искоса взглянув на него, — ничего не сказал.

— А Николас хромает, и заметно, — робко сказала Мэри, устроив Евангелие на своем высоком, большом животе. «Он сказал, что только к Рождеству стал ходить без костыля, тяжелая рана была.

Майкл стоял у окна, смотря на низкую, золотистую луну. Деревянные крыши сверкали в ее лучах, было тихо, только снизу раздавались шаги охраны да вдалеке, бесконечно, не смолкая ни на минуту — шумел океан.

— Можно было бы сейчас к ним пойти, — подумал Майкл. «Но нет, — он с отцовской шпагой, начнется крик, будет кровь, нет. Правильно я сделал, что пригласил их на речную прогулку завтра вечером. Мэри я отправлю домой, скажу, что она бледная, и ей надо полежать, а сам все быстро закончу. Лодка перевернулась, течение сильное, а я — хороший пловец. И даже кинжала не возьму, не понадобится. Только письмо дорогого папы — пусть порадуются перед смертью, да горят они в аду вечно.

— Если бы Мэри уже родила и откормила, — с ними бы поплыла в океан. А так, — он обернулся и посмотрел на жену, что прилежно читала Библию, — года через три поплывет, когда Энни четырнадцать будет. Надо, чтобы следующим годом Мэри опять родила, и потом тоже. Энни ее детей вырастит, можно не бояться.

Он наклонился, и, забрав у жены Евангелие, поцеловав ее в щеку, сказал: «Мэри».

— Майкл, может быть не надо? — шепнула она. «Мне ведь уже скоро рожать, ну, или может быть, как-то по другому, мне же больно».

Майкл разделся, и, поднимая с нее одеяло, холодно ответил:

— Все остальное грех и разврат, я тебе уже говорил об этом, Мэри. В брачную ночь я потакал твоей похоти, но более не собираюсь этого делать. И ты обязана исполнять свой долг жены, точно так же, как я — свой долг мужа. Тебе, — добавил он, глядя на ее выпуклый живот, — кажется, не на что жаловаться, я это делаю каждую ночь, как положено, и так будет всегда.

Она медленно подняла рубашку, и шепнула: «Хорошо».

Потом он отвернулся от нее и заснул, а Мэри долго лежала, слушая шелест ветра за окном, положив руку на живот, где медленно, сонно ворочался ребенок.

Полли зажгла свечу и едва слышно спросила: «А как ты уйдешь?»

Ник рассмеялся, привлекая ее к себе. «Александр и Энни показали мне лаз, которые они прорыли под частоколом. Немного стыдно, конечно, в мои годы ползать в грязи, ну да чего не сделаешь, потому что, — он стал расшнуровывать ее платье, — я совершенно, совершенно не мог терпеть. Сидел за столом и думал только о тебе».

Он опустился на колени и Полли озабоченно сказала: «Вот не делал бы ты этого, дорогой капитан Кроу, при твоем ранении».

— Да уже не болит, — Ник отмахнулся и вдруг застыл, положив руки на ее живот: «Полли!»

— Ну да, — она улыбнулась, и, наклонившись, поцеловала каштановые, пахнущие солью волосы: «С августа, капитан Кроу, с той самой лесной лужайки. Ты же после этого на третий день отплыл, так что — поздоровайся со своим сыном или дочкой.

Ник осторожно, нежно, коснулся губами живота и вдохнув запах роз, решительно сказал:

«Завтра пойдем к Майклу, он нас обвенчает. Путь до Англии долгий, мало ли что».

Полли вздохнула и, помолчав, ответила: «Я бы, конечно, до Плимута подождала, но до Плимута я ведь и родить могу, так что да, — так лучше».

— Папа принимал роды у миссис Эстер, когда они плыли искать Ледяной Континент, — Ник все любовался ей, — так что я тоже смогу, не волнуйся. Вот на этой прогулке завтра все ему и скажем.

Он поднял лазоревые глаза и грустно спросил: «Ведь ничего же нельзя, да, любимая?»

— Это еще почему? — рассмеялась Полли, и сбросив холщовые подушки на дощатый пол, потянула через голову платье. «Я ведь тоже, капитан Кроу, — полгода вас ждала, мне тоже многого хочется».

— Ну, вот сейчас все и будет, — сказал Ник, целуя смуглые, стройные ноги — от щиколотки до круглого колена, и выше. «А вы отдыхайте, миссис Кроу, в вашем положении это полезно».

Полли развела ноги, и, откинувшись на подушки, томно сказала: «Ну, это уж насколько меня хватит, мой капитан».

Уже потом, приникнув темной головой к его плечу, Полли решительно сказала: «Мэри и Энни тоже с нами поедут, в Англию».

Ник приподнялся на локте: «Что случилось?»

— Потом расскажу, — Полли прислушалась. «Охрана сейчас на другой стороне поселения, так что спокойно выскользнешь. Давай, — она перекрестила Николаса, — завтра увидимся».

Он наклонился, целуя черные глаза, и шепнул: «Я тебя люблю, Полли, я так счастлив, так счастлив!». Женщина положила его руку себе на живот и Ник, нагнувшись, проговорил:

«Спокойной ночи, мой маленький Кроу!»

Полли опустила засов на дверь, и, пройдя в комнату к Александру, перекрестив его, улыбнулась: «А ты тоже будешь рад, сыночек, вот завтра все и узнаешь".

Она легла в постель, и, устроившись удобнее, зевнув, вдыхая легкий запах роз, — крепко заснула.

Река вздувалась под сильным ветром с запада. Александр засунул руки в карманы бриджей и нехотя сказал: «Все равно, уговорила бы ты свою маму уехать. Можно подумать, тебе уж так хочется оставаться здесь, с его преподобием».

Энни поддела носком потрепанной туфли камешек и так же нехотя ответила: «Мне не хочется, конечно». Она посмотрела на восток, в сторону океана, и спросила: «А где «Независимость», даже парусов ее не видно?»

— Наверное, решили отвести, подальше, — ответил кузен. «Тут же мелкое море, и видишь, ветер какой поднялся, опасно это, она все-таки большой корабль, а не такой, как у капитана Смита».

— Покахонтас скучает по капитану Смиту, — грустно сказала Энни. «Она мне пела их песню, индейскую, про девушку, которая ждет ушедшего на запад воина. Очень грустная».

— Ее отец, ну, вождь, кстати, очень недоволен твоим отчимом, — вздохнул Александр.

«Индейцы, ну, те, которые крестились, — они ведь слышат, что его преподобие говорит на проповедях, ну, и другим рассказывают».

— Выжечь скверну язычества каленым железом, завоевать всю страну и сделать ее христианской, — отчеканила Энни. «Я бы на месте Покахонтас просто убежала к капитану Смиту, когда он вернется. Все равно рано или поздно тут все закончится войной».

— Очень надеюсь, что к тому времени нас тут уже не будет, — подытожил Александр и подтолкнул кузину: «Пошли отвязывать лодку, вон они, спускаются уже. Жалко, что нас не берут».

— А что это за шпага у дяди Николаса? — зачарованно спросила Энни, глядя на блеск изукрашенного золотом эфеса в лучах низкого, выглянувшего из-за туч солнца.

— Это моего двоюродного дедушки, и твоего тоже, — ответил Александр. «Он был знаменитый моряк, сэр Стивен Кроу, его Вороном звали. Он погиб в Картахене, взорвал свой корабль, чтобы дать возможность английской эскадре уйти из гавани. Дядя Николас тоже там был, и сэр Фрэнсис Дрейк, и маленькая Белла, наша, — он задумался, — кузина, да. Она дочка тети Тео, той, что родами умерла».

— И дяди Майкла? — непонимающе спросила Энни. «Я его помню, он вместе с дедушкой Мэтью и дядей Теодором нас приезжал из монастыря спасать. А, хотя нет, — девочка хлопнула себя по лбу, — дядя Майкл же мне рассказывал, они с тетей Тео покойной потеряли друг друга, он в Японии жил, а тетя Тео — в Новом Свете, она думала, что дядя Майкл умер, и полюбила Ворона, и он ее тоже. А еще у нас есть двое кузенов и кузина на Москве, — прибавила девочка, — дети дяди Теодора и тети Лизы.

Александр присвистнул и посчитал на пальцах: «Всего получается восемь кузенов и кузин.

Много, — ухмыльнулся он, — это хорошо. Весело».

— Дядя Майкл очень красивый, — восторженно сказала Энни, шлепая по мелкой воде, — и он в Париже живет, представляешь! Он нас с мамой приглашал погостить.

— Ну, вот и поехали бы, вместо того, чтобы тут сидеть, — Александр развязал канат и поежился: «Какой ветер сегодня холодный, ужас. До костей пробирает».

Майкл обернулся к жене, которая шла под руку с Полли и ласково сказал: «Ты бы отправилась домой с детьми, милая. Ты бледная, наверное, себя плохо чувствуешь».

— Ну отчего же, — весело сказала Мэри, блестя лазоревыми глазами, — мне, напротив, очень приятно подышать воздухом. Спасибо, что ты устроил эту прогулку, дорогой. А дети сами доберутся, поесть я им оставила, на кухне.

— А нам взяли, кузина? — улыбнулся Ник.

— А как же, — Мэри подняла плетеную корзинку. «Не обессудьте, кузен Ник, мы, правда, скромно живем, сами знаете, посевы не удались».

Майкл аккуратно взял жену за локоть и шепнул: «Тебе и правда стоит полежать, милая, на тебе лица нет».

— Ребенку полезно гулять, — Мэри коснулась его пальцев, и тут же, громко проговорила: «А вон и Александр с Энни, пойду, поставлю корзину в лодку и буду вас там ждать!»

Преподобный отец посмотрел на ее стройную спину — сзади беременность была совсем незаметна, и хмуро подумал: «Ну, вода холодная, навряд ли Мэри в ней долго продержится».

— На последнем заседании совета я предложил капитану Рэдклиффу организовать военную экспедицию в индейские стойбища, — вслух сказал священник. «Наверняка у них есть запасы пищи, которые они прячут».

— Наверняка, — согласился Ник. «Но ты не забывай, Майкл, это их земля, а не наша, они вас гостеприимно приняли, делились едой, дали вам семена, так что на твоем месте, я бы уж, не бряцал оружием».

— Действительно, кузен, — усмехнулась Полли, прикусив темно-красную губу, — не пристало пастырю быть таким воинственным, вы же призваны увещевать, а не убивать.

Майкл смерил ее долгим, оценивающим взглядом и, помолчав, сказал: «Наши дети пройдут по этой земле с огнем и мечом, только так она станет христианской».

— Хотелось бы, — вздохнула Полли, — чтобы мои дети в этом не участвовали.

Ник незаметно взял ее теплую, смуглую руку и тихо пожал.

Полли и Мэри сидели на корме. Мэри внезапно наклонилась к сестре и едва слышно сказала, опустив руку в коричневую воду: «Я вчера говорила с Энни вечером, ну, когда спать ее укладывала. О Москве. Майкл ушел с Рэдклиффом встречаться, нам никто не мешал».

— Молодец! — так же тихо ответила Полли. «Она поняла?»

— Мы с ней поплакали, — Мэри вдруг, мимолетно улыбнулась. «Вспоминали ее отца, Копенгаген, ну, все, в общем. Она такая хорошая девочка, Полли, такая хорошая. И так ждет брата или сестру».

— Ну вот и дождется, только не здесь, — злым шепотом ответила Полли.

Мэри посмотрела на прямую, в черном камзоле, спину мужа и только вздохнула.

Ник бросил весла и, улыбаясь, проговорил: «А у нас есть новость! Мы с кузиной Полли решили обвенчаться, и, надеюсь, Майкл, ты нам поможешь. Вряд ли нам надо ждать три недели, тут все-таки колонии, все должно быть проще».

Майкл обернулся и посмотрел на кузину. Черные глаза мягко посмотрели на него, и женщина сказала: «Мы были бы очень рады, кузен Майкл, спасибо вам».

— Полли! — ахнула Мэри, потянув ее за руку. «Что же ты мне ничего не говорила!»

— Вряд ли это получится, — лазоревые глаза Майкла остановились на лице его брата. «Вы ведь родственники».

— Ты сам женат на нашей кузине, — поднял бровь Ник. «Какая разница?»

— Разница в том, — Майкл посмотрел на грозовую тучу, что шла с запада — огромную, набухшую дождем, нависшую над Джеймстауном, — что вы брат и сестра. Ну, я, — с ней, — он взглянул на побледневшее лицо женщины, — тоже.

— Чушь! — выругался Ник, встряхнув брата за плечи. «Полли и Мэри двойняшки, они появились на свет у миссис Марты в ту же ночь, что умерла наша мама, и сестра, ну, та, которую мама рожала».

— Она не умерла, — тихо сказал Майкл. «Она здесь, перед тобой. Наша сестра».

— Но как? — пробормотал Николас. «Как это возможно, как?».

Мэри посмотрела на мертвенно бледную, с посиневшими губами Полли, и жестко сказала:

«Дай мне руку!»

Женщина, не видя ничего вокруг, протянула ей длинные, холодные пальцы.

— На, читай, — Майкл бросил брату письмо. «Это рука отца, узнаешь?».

Николас пробежал глазами ровные строки и, подняв голову, взглянув на Полли, едва слышно спросил: «Ты знала?».

— Я клянусь, Ник, я не знала, — Полли попыталась встать, но Мэри остановила ее. Лодка качалась на сильных волнах. «Я не знала, Ник, поверь мне, я думала, что я дочь своей матушки, что Мэри — моя сестра! Мэри, и Тео, и Теодор, и Питер, и Уильям — кто же они мне?»

— Никто, — издевательски рассмеялся его преподобие. «Ты — дочь человека, который взял нашу мать силой, ты убила ее, ты, ублюдок, без рода и без племени, которую из милости воспитали в нашей семье!»

— Кто был мой отец? — неожиданно громким голосом спросила Полли. «Дай мне письмо сэра Стивена!»

— Он об этом не пишет, — Майкл рассмеялся ей в лицо. «Скажи спасибо, что тебя не выбросили в канаву, ты, дочь преступника!»

Николас сидел, уронив голову в руки и вдруг, тихо сказал: «Ты ведь знал, Майкл, знал все это время! Откуда ты взял это письмо?»

— Оттуда! — торжествующе завизжал священник. «Я притворился тобой и этот разиня, наш кузен Питер Кроу, мне его отдал. И карту того места, где отец зарыл клад — тоже! А потом я пошел, и взял силой эту еврейскую тварь, дочь шлюхи, что совратила нашего отца!»

— Мирьям, — Николас поднялся, — что ты сделал с Мирьям, мерзавец?

— То же самое, что ты делал с этой нашей сестрой, прелюбодей, презревший заповеди Господни! — рассмеялся Майкл. «Так что когда доберешься до Лондона — не забудь ее навестить, она тебе порадуется! Впрочем, — Майкл одним быстрым, неуловимым движением наклонился, и выхватил у Николаса шпагу, — Лондона тебе не видать!

Полли вырвала руку у Мэри, и, встав, в качающейся, несущейся по течению лодке, стирая слезы с глаз, сказала: «Ник, я прошу тебя, пожалуйста, Ник…

— Нет, — он непонимающе оглянулся и шагнул к борту лодки, — нет, Полли, нам нет прощения, этого не искупить, никогда…

— Ник! — зарыдала она.

Он взглянул на свои руки и, подняв на брата лазоревые, полные муки глаза, тихо спросил:

«Зачем тебе шпага отца, Майкл?»

— Ты ее недостоин, — коротко сказал священник, и, сделав ловкий выпад, распорол брату щеку— от виска до угла рта. «Какая кровь горячая, — подумала Полли, стирая брызги со своей щеки. «Господи, как дальше жить, что делать, Господи!»

— Теперь нас никогда не перепутают, — спокойно сказал Майкл, пристегивая шпагу к своему камзолу, не обращая внимания на низкий, звериный крик, что несся над рекой, перекликаясь с шумом ветра. Ник поднял залитое кровью, изуродованное лицо, и невидяще, слепо — шагнул прямо в темные, бурлящие под сильным ветром воды реки.

Священник наклонился, — и Мэри, поднявшись, раскачивая лодку, тихо позвала: «Майкл!»

Он обернулся, лодка накренилась, и Майкл, поскользнувшись на залитом водой дне лодки, взмахнув руками, — упал в реку.

Мэри взяла весло, и, прищурившись, метнула его прямо в темную голову, что виднелась над волнами. Майкл коротко вскрикнул и пропал из виду.

— Выскользнуло из уключины, так бывает при шторме, — коротко заметила женщина, и, вернувшись на корму, сказала: «Дай мне руку!»

— Ты мне не сестра, — смотря вдаль, в серый простор моря на горизонте, тихо проговорила Полли.

— Я тебе сестра, и так будет всегда, — отозвалась Мэри. «У нас одно весло, я не выгребу, надо подождать, пока утихнет ветер. Возьми мою шаль».

Она закутала женщину в грубошерстную, коричневую шаль, и, положив ее голову себе на плечо, вздохнула: «Все будет хорошо, Полли».

Сильное течение несло лодку на восток, в мелкий, с белыми барашками на холодных волнах, залив.

Дети сидели за грубым, маленьким столом в комнате Энни.

— Ты пиши, — строго сказала девочка, — школы нет, но все равно — надо заниматься.

Александр посмотрел на серое, низкое небо в распахнутых ставнях и, окунув перо в чернильницу, тихо сказал: «Мой отец тоже так погиб, ну, на севере, утонул в океане.

Получается, преподобный отец поскользнулся и упал в воду, а дядя Николас хотел его спасти».

— И шторм, какой третий день, — тихо ответила Энни. «Рэдклифф приходил, говорил, что все лодки отправились в эту экспедицию к индейцам, даже некого послать на «Независимость».

— Да если бы и было кого, — пожал плечами Александр, — «Независимость» далеко, у нас тут никто не умеет ходить под парусом, только я кое-как, и ты сама слышала — ту, единственную шлюпку, у которой был парус — унесло в море, никто не знает, где она.

Он стал переписывать французские глаголы, а Энни, глядя на бесконечный, холодный дождь за окном, проговорила: «Они, конечно, послали людей на реку, но все равно — она, же такая глубокая…»

Девочка вздохнула, и, потянув к себе тетрадь, шепча про себя французские слова — тоже стала писать.

Внизу, на кухне, горел очаг. Мэри замешивала тесто в большой, деревянной миске. Полли смотрела на ее ловкие, маленькие руки, и вдруг подумала: «Вот так, были у меня братья, и нет их больше. И никого нет, отец мой, кто бы он ни был, умер, наверное, уже давно».

— Как подумать, что я все это время ходила на могилу моей матери, — едва слышно проговорила она. «Ну, леди Мэри. Почему мне не сказали, почему?».

Мэри вздохнула и, потянувшись, поцеловала женщину в лоб. «Ты не вини матушку, милая.

Наверняка, только она, отец покойный и сэр Стивен и знали. А матушка, — Мэри пожала плечами, — она секреты хорошо хранить умеет. Вон, про дочку дяди Мэтью, Марию — кто о ней знал? Никто. А матушка знала и молчала. Наверняка, они хотели, чтобы тебе сэр Стивен сказал, ну, или кто-то из братьев твоих».

Полли подергала ленты чепца. «И сказали, — зло отозвалась она. «Ты сама слышала — как».

— Ну что? — Мэри показала глазами на ее живот.

— Ничего, — измучено ответила Полли. «Да и какие травы помогут, семь месяцев уже. Я сегодня с утра опять их выпила, конечно…, - женщина не договорила и махнула рукой.

— Так, может, и не надо…, - осторожно начала сестра.

Черные глаза яростно заблестели. «Надо, — яростным шепотом ответила Полли. «Я не буду рожать это дитя, никогда, слышишь! Да и что я Александру скажу, скоро ведь уже не смогу затягиваться?»

Мэри, было, открыла рот, но Полли подняла руку: «Пока я жива буду, Александр ничего не узнает. Обещай! — потребовала женщина.

— Обещаю, — вздохнула Мэри. «Но, Полли, ты ведь сейчас в лес не уйдешь, ну, как хотела.

Лодки нет ни одной, а реку ты не переплывешь с таким штормом. Да и Рэдклифф нашел тот лаз, что дети сделали, он, правда, на индейцев подумал, — Мэри усмехнулась. «Велел засыпать».

— Плод, — холодно сказала Полли, — мертвый будет. Срок еще маленький.

— А если нет? — Мэри вытерла руки холщовой салфеткой и присела рядом с сестрой. «Ты же не убьешь невинное дитя, Полли, это грех».

— С тем, что я сделала, — женщина уронила темноволосую голову на стол, — одним грехом больше — уже все равно.

— Вы не знали, — Мэри погладила ее по руке. «Вы не знали, милая. Нельзя себя винить так, пожалуйста, не мучайся так».

— Ты мне поможешь? — не поднимая головы, спросила женщина. «Я прошу тебя, Мэри, я не смогу этого сделать одна».

— Помогу, конечно, — Мэри обняла сестру сзади и Полли, чуть улыбнувшись, сказала: «Твой ворочается. Так дождемся корабля Ньюпорта и поедем?»

— Да, — Мэри потрогала маленький золотой крестик у себя на шее. «Теперь хоть носить могу, — вздохнула она, — я Майклу сказала, что потеряла его, он же меня избил, когда я не хотела его снимать. Ладно, привезем тогда клад сэра Стивена в Лондон, одна Мирьям и осталась из его детей».

— Думаешь, утонули они оба? — Полли, чуть охнув, поднялась и Мэри озабоченно спросила:

«Схватки?»

— Да нет, — слабо улыбнулась Полли, — живот разболелся просто — на одной кукурузе сидеть.

Давай, я хлеб в печь поставлю, поднялся уже. Мука скоро тоже закончится, кстати, да нас к той поре тут уже не будет.

В дверь постучали, и Мэри мгновенно бросила сестре шаль, прошипев: «Живот прикрой!»

Капитан Рэдклифф хмуро посмотрел на женщин, и, встряхнув насквозь промокший, толстый шерстяной плащ, нехотя сказал: «Я приказал закончить поиски, миссис Мэри. Вы уж простите, — он почесал седоватую бороду, — с этой экспедицией вверх по реке каждые руки на счету, четвертый день рыбу не ловим, не охотимся. Есть тоже что-то надо, — он замолчал, и, глядя на женщин, перекрестился: «Мне очень жаль».

— Спасибо, капитан Рэдклифф, — тихо сказала Мэри, опустив прикрытую шерстяным чепцом голову. «Мой муж и его брат — хорошие пловцы, может быть, их выбросило где-то на берегу моря. Мы будем ждать».

Рэдклифф вздохнул, и, поклонившись, вышел.

Полли застыла, слушая, как дождь барабанит по крыше. «Ты думаешь, и Ник не выжил? — едва слышно спросила она, глядя на сестру.

Мэри потянулась и положила руку поверх ее пальцев. «Майкл ему лицо распорол, ты сама видела. Он с такой раной далеко не уплыл бы, тем более в шторм».

Полли на мгновение покачнулась и, схватившись за спинку грубого стула, попросила:

«Кажется все-таки схватки. Скажи детям, что я плохо себя чувствую. Я запрусь в твоей спальне, не бойся, никто ничего не услышит. Если до ночи, — она втянула воздух сквозь стиснутые зубы, — ничего не случится, прокипяти свои спицы и поднимайся ко мне».

— Полли! — Мэри взяла ее за мертвенно холодные пальцы. «Не надо, я прошу тебя».

— Я решила, — женщина потерла поясницу и попросила: «Дай мне салфетку, сделаю себе кляп.

Потом, — она помедлила, — схожу к реке, и все, не заметят».

Мэри протянула ей холщовую салфетку и, сглотнув, сказала: «Я послежу за детьми, ты не бойся».

Полли только кивнула, и, развязывая платье, медленно пошла вверх по деревянной лестнице.

— А что с мамой? — озабоченно спросил Александр, когда они закончили ужин. «Ее с утра не видно, все хорошо, тетя Мэри?»

— Она немного простыла на реке, лежит, — ласково ответила женщина и подумала: «Ни звука ведь, целый день. Даже шагов не слышно, было. Господи, бедная девочка. Только бы не пришлось это делать, опасно ведь, я слышала, умирали женщины от такого. Только бы травы помогли».

— Ну идите, — сказала Мэри, когда дети убрали со стола и прочли молитву. «Идите, милые. Ты ведь принес свои «Комментарии», Александр?

Мальчик кивнул и с надеждой спросил: «А, может быть, дядя Николас все-таки выжил?».

Мэри помолчала и ласково ответила: «На все Божья воля, дорогой. Надо молиться».

— Пойдем, — Энни дернула кузена за рукав. «Почитаешь мне «Комментарии» и расскажешь о древнем Риме, мне интересно».

Мэри проводила их глазами, и, повернувшись к горшку, что висел над очагом, порывшись в сундуке, — опустила в кипящую воду железные вязальные спицы.

— Господи, — думала женщина, глядя на огонь, — ну хоть бы моя сестричка так не страдала.

Уедем в Лондон, все будет хорошо. Бедный Николас, какое у него лицо было там, в лодке, и у Полли тоже. Ах, — она, придерживая живот, опустилась за стол, и подперла голову рукой, — а я ведь тоже, — замуж вышла потому, что одиноко было, и за Энни боялась. Права Полли, лучше уж никакого отца, чем такой отец. Матушка ведь тоже — как отец умер, сама нас поднимала. А для нее и Виллема все равно — Полли их дочь, и так всегда будет».

Вода зашипела, переливаясь через край горшка, и, Мэри, вздрогнув, тяжело поднявшись, налила полную миску.

— Полли! — она неслышно постучалась в дверь, — Полли, это я, открой!

Засов поднялся и Мэри едва сдержала крик — сестра стояла на четвереньках, мотая всклокоченной, темной головой.

— Воды отошли, — промычала Полли. «Господи, больно как!»

— Слава богу, — Мэри покосилась на спицы, что лежали в миске, и, задув оплывающую свечу, чиркнув кресалом, — зажгла новую. «Простыню надо будет сжечь потом, в очаге, — подумала женщина, убирая окровавленную, промокшую ткань.

— К стене прислонись, я посмотрю тебя, — она, охнув, — ребенок ворочался, — подняла Полли и опустилась на колени.

— Что там? — кусая салфетку, тяжело дыша, спросила Полли.

— Родишь уже скоро, потерпи, весь день ведь терпела, — Мэри вымыла руки в миске и ощупала живот сестры. «Маленький очень, жить не будет».

— Тужит, — Полли широко развела ноги и оперлась о бревенчатую стену. «Сильно очень!»

— Ну так давай, — сестра потормошила ее и подставила обернутые салфеткой руки.

Хлынул поток крови, в комнате остро запахло мочой, и Мэри, отшатнувшись, похолодевшими губами, спросила: «Что это?».

Полли обернулась, и прошептала: «Убери, убери, я прошу тебя, заверни в салфетку, я не хочу это видеть!».

Мэри взяла нож, и, перерезав мертвую, неподвижную пуповину, все еще не в силах отвести глаз от того, что лежало на ее руках, непонятно зачем, сказала: «Девочка».

Полли наклонилась и заплакала, заталкивая себе в рот холщовую салфетку.

Сестра медленно, осторожно положила то, что родилось, на пол, и сказала: «На рассвете пойду к реке, засуну под платье, никто и не заметит, с моим животом. Давай, родим детское место, я приберу все и дам тебе отвар — заснешь. И грудь перевяжу».

Полли все рыдала — беззвучно, вцепившись руками себе в волосы, и Мэри услышала, как она шепчет: «Наготы сестры твоей, дочери отца твоего или дочери матери твоей, родившейся в доме или вне дома, не открывай наготы их».

Мэри взглянула на то, что лежало в салфетке, и медленно сказала: «Господи, ну не наказывай ты нас более, прошу тебя».

Сестра вцепилась в ее руку, и Мэри, вздохнув, перекрестив ее сгорбленную, трясущуюся спину, — опять встала на колени.

— За водой, миссис Мэри? — спросили ее с дозорной вышки. Женщина подняла голову, и, стерев с лица капли беспрестанно льющего, холодного дождя, — кивнула.

Мужчина помялся, и, спускаясь по узкой деревянной лестнице вниз, открывая ей калитку в больших, тяжелых воротах, сказал: «Нам всем очень жаль, ну, насчет его преподобия, и капитана Кроу. Может, хоть тела найдут…

— Спасибо, мистер Уильямс, — тихо ответила Мэри, и, закутавшись в грубый, коричневый плащ, подхватив ведра, — пошла по осклизлым бревнам дорожки вниз, к бурлящей, несущей в море стволы деревьев, реке.

Плотник посмотрел ей вслед и подумал: «Да, с двумя детьми на руках, кто ее возьмет, тем более на четвертый десяток перевалило тем месяцем. Женщина работящая, набожная, да и собой хороша, хоть и маленькая очень, а все равно — кому она с приплодом нужна? Ну, хоть деньги у нее есть, его преподобие небедный человек был, все легче детей поднимать будет».

Мэри оглянулась, и, помахав рукой Уильямсу, спустилась на влажный, песчаный берег.

Присев, подняв испачканный в грязи подол платья, она мгновенно вытащила перевязанный грубой веревкой сверток, и, быстро его перекрестив, пустила вниз, по течению реки.

— Бедная, бедная Полли, — подумала женщина, набирая воду. «Так плакала, говорила, что Господь ее наказал, что она теперь навсегда проклята. Ну, хоть спит теперь, успокоится, все будет хорошо».

— Как приедем в Англию, — Мэри, охнув, взялась за тяжелые ведра, — надо будет с Полли в церковь сходить, помолиться за девочку, вон, — женщина оглянулась, — будто мусор, выбросили ее. Хоть бы, какая она ни была. А смотреть страшно, конечно, я и не знала, что такое случается. И матушке сказать, она утешит, она умеет, — Мэри вздохнула, и, согнувшись под дождем, чувствуя, как промокают ноги, — понесла воду домой.

— Ты зачем встала? — строго сказала она, заходя на кухню. Полли, наклонившись, помешивала в горшке вареную кукурузу.

— Да что лежать? — побледневшие губы чуть искривились. «Александр почти десять фунтов был, и то — на рассвете я его родила, а днем уже и поднялась».

Полли вдруг, нежно, посмотрела куда-то вдаль: «Фрэнсис сам готовил, мне не разрешал.

Говорил, что я должна только лежать, спать и кормить. Еще книги мне приносил, — Полли встряхнула головой и деловито добавила: «Хоть бы коров привезли, что ли. Церковь чуть ли не первой построили, а молока для детей нет. Там у тебя солонина, я для запаха кинула детям немного, сами-то обойдемся».

— Я все сделала, — потянувшись, положив руки сестре на плечи, сказала Мэри. «Никто не заметил, да и кому замечать — рано еще».

Полли повернула голову, и, так и стоя с оловянной ложкой в руках, вытерла рукой сестры свои слезы.

— Все будет хорошо, — сказала Мэри и пошла будить детей.

Он очнулся от дождя, что хлестал ему в лицо. Рядом, — руку протяни, — плескалось море. Он оглянулся — залив был маленьким, мелким. Он — с трудом, затаив дыхание, превозмогая боль, сел, — на горизонте он увидел высокие, серые валы.

Лес стоял стеной — мокрый, нелюдимый, и мужчина, нагнувшись над водой небольшого ручья, поморщившись, смыл с лица запекшуюся кровь. Он взглянул на свое отражение в воде, и на мгновение закрыл глаза.

Одежда насквозь промокла, и мужчина подумал: «Осталось только понять, куда идти — на юг или на север. Карты побережья такие неточные, доверять им нельзя. Ладно, попробую на юг, а потом посмотрим».

Он, шатаясь, поднялся на ноги, и, дрожа от холода, стуча зубами, — повернул по влажному, вязкому песку на юг — туда, где до самого горизонта простиралась бесконечная, пустынная полоса пляжа.

Над его головой закружились, клекоча, чайки, и мужчина равнодушно подумал: «Могу ведь и не добраться, я там, на этом песке, наверное, дня два без сознания лежал, весь промерз.

Нет уж, — он разозлился, — не бывать такому, чтобы я умер».

Он обхватил себя руками за плечи, и, стараясь согреться, морщась от боли — пошел дальше.

— Раз уж я встала, — Полли мыла посуду после завтрака, — то давай я уже и складываться начну. Надо в его комнату подняться, — она на мгновение прервалась, — все посчитать, все описать.

— Ты такая же аккуратная, как в детстве была, — Мэри высунулась в распахнутые ставни и крикнула: «Энни, Александр, играйте на дворе, да вас за ворота и не выпустят одних!»

Она повернулась и, улыбаясь, сказала: «Это я все раскидывала. А когда у тебя в Угличе ручное зеркальце пропало, — это я его взяла, и забыла, куда положила. Так и не вспомнила».

Полли рассмеялась и поцеловала высокий, нежный лоб сестры.

— С таким штормом, — Мэри сняла чепец и стала закалывать косы на затылке, — пока капитан Ньюпорт сюда подойдет, я уж и рожу, наверное. Без отца будешь, — сказала она грустно, посмотрев на выдающийся вперед живот.

— Вырастим, говорила же я тебе, — Полли обняла ее. «И ты вот что еще — как вернется эта экспедиция от индейцев, сходи в совет, к Рэдклиффу. Может, он там свое завещание оставил. А если нет завещания, — женщина помолчала, — то ты его наследница. Ну, и он, — Полли кивнула на живот.

— И, — она отвернулась, — Николаса тоже, навряд ли у него завещание было.

— То все семейные деньги, — вздохнула Мэри, — какая разница? Но схожу, конечно. Что-то детей не слышно, — нахмурилась она, и, посмотрев на двор, одними губами прошептала:

«Полли!»

Глиняная миска выпала из рук женщины и с треском раскололась на две части.

— А вот и я, — сказал он, заходя на кухню. «Дети в порядке, в сарае, там сухо хотя бы.

Кораблики вырезают. Ну, — он обвел глазами застывших женщин, — вот, я и вернулся, мои дорогие».

— Майкл, — Мэри отступила на шаг. «Майкл, ты ранил Николаса, ты, — она посмотрела на мертвенно-бледное лицо Полли и разрыдалась. «Ты говорил, там, в лодке, такие вещи…

— Я покачнулся и неловко протянул ему шпагу, — священник подошел к очагу и стал греть руки над огнем. «Ужасный холод, — заметил он, не оборачиваясь.

— Такое бывает, моя дорогая Мэри, особенно в шторм, — Майкл улыбнулся.

— Опять же, — мужчина повернулся к очагу боком, — бывает, что весла выскальзывают из уключин, да? — он поднял красивую бровь, и, посмотрев на Полли, весело добавил: «Вот мы и остались вдвоем, дорогая сестра, да хранит Господь душу нашего брата Николаса, — священник поднял к небу лазоревые глаза и перекрестился.

— Но ты не волнуйся, Полли, я позабочусь о тебе и своем племяннике, мы ведь теперь одна семья, кем бы, ни был твой отец. Конечно, тебе надо будет искупить свой грех, я подумаю о твоем наказании, — Майкл поднял руку, чтобы коснуться ее плеча, и Полли, отшатнувшись, сглотнув, молча, собрала с дощатого пола осколки миски.

Мэри затянула шаль вокруг шеи и робко спросила: «А как же то, что ты говорил о Мирьям, Майкл?»

— Я не говорил, — священник отстегнул шпагу и полюбовался золоченым эфесом. «Повешу в кабинете, — сказал он. «Это Николас говорил, разве вы не помните? — он вздохнул, и, потрепав Мэри по щеке, сказал: «Я поднимусь в опочивальню. Принеси мне горячей воды, и чистую одежду, милая. Экспедиция еще не вернулась?

— Нет, — помотав головой, ответила ему жена.

— Я помолюсь за их успех, — набожно проговорил Майкл. «И за свое чудесное спасение тоже, я просил Господа, чтобы он дал мне увидеть мое дитя, Мэри. Если это будет мальчик, мы назовем его Николасом, в честь моего покойного, грешного брата».

Ступени лестницы заскрипели и Мэри, озираясь, сказала: «Надо пол помыть, наследил же».

Полли встряхнула ее за плечи и зашипела: «Надо бежать, о чем ты только думаешь, Мэри!»

Женщина потянулась и, сняв с шеи золотой крестик, зажала его в руке. «Слава богу, не заметил, — облегченно сказала она. «Куда бежать, в лес? Это же не Старый Свет, Полли, там мы все растения знаем, а тут? Чем ты детей кормить будешь, из лука мы много не настреляем.

— Или ты хочешь, чтобы тебя индейцы к себе увели, как матушку, ну, там, за Большим Камнем? Подумай об Александре, они ведь не пощадят его».

— Лучше индейцы, чем твой муж, — сочно заметила Полли и, заметив, как побледнела сестра, спросила: «Что, схватки?»

— Живот болит, — жалобно сказала Мэри. «И ведь сегодня ночью он опять…, - она не закончила и расплакалась.

— Иди, ложись, — твердо приказала ей Полли. «Пол я вымою, брату своему — она презрительно усмехнулась, — все отнесу, детей накормлю. А ты надень туфли, и отправляйся к нам — просто ложись и спи.

Она погладила сестру по маленькой, с тонкими пальцами руке и шепнула: «Пожалуйста, Мэри».

Та только кивнула головой и всхлипнула.

Полли втащила вверх по лестнице дымящуюся лохань, и, постучавшись, сказала: «Это я».

Он стоял у окна, глядя на серые, мокрые крыши домов. Полли откашлялась и позвала:

«Майкл!»

Священник мгновенно оказался рядом с ней, и, — женщина ахнула, — схватил ее железными пальцами за локоть.

— Вот что, дорогая сестра, — ласково улыбнувшись, сказал Майкл, — ты ведь понимаешь, что, — достаточно одного моего слова, и тебя с твоим сыном забросают грязью, если не что похуже.

Вряд ли ты хочешь, чтобы Александр узнал о своей матери — прелюбодейке, которая презрела заповеди Господни, и предавалась самому грязному разврату с собственным братом?

От него пахло солью и прелыми водорослями. Полли посмотрела на покрытое синяками лицо и тихо ответила: «Я тоже кое-что могу рассказать, Майкл. О том, что ты сделал со своей сестрой».

Священник рассмеялся.

— Никто не поверит ни единому слову, да и где тебе говорить? Как сказано в Евангелиях:

«Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им, говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви». Ну, — небрежно добавил Майкл, — у тебя нет мужа, так что ты должна спрашивать у меня.

— Ничего я у тебя не собираюсь спрашивать, — грубо ответила Полли и вырвала руку. «Не трогай Мэри и Энни, вот и все».

Майкл сладко улыбнулся. «Как я могу? Это же моя любимая, Богом данная жена, моя дочь, которую я воспитываю. Ты слишком плохо обо мне думаешь, Полли».

Он повел носом, как будто к чему-то принюхиваясь, и решительно сказал: «Так что, дорогая сестра, веди себя, как и полагается благочестивой женщине. Молчи и подчиняйся. И даже не думай ходить на совет, они еще не оправились после того твоего выступления. Посмела предложить какие-то бесовские игрища, какой-то театр!»

Полли открыла крышку грубого сундука, и, порывшись в нем, бросила на кровать чистую одежду.

— Твоя жена отдыхает до вечера, — сухо проговорила она. «Когда закончишь, спускайся на кухню, правда, обед скудный, рыбаки три дня не ставили сети, вас искали».

— Завтра поставят, — Майкл внимательно осмотрел сестру, и добавил: «Спасибо, Полли».

— Хоть бы ты сдох, — подумала она, глядя в синие глаза священника. Он проводил глазами красивую голову в простом, холщовом чепце, и, еще раз поведя носом, хмыкнув, — стал раздеваться. Погрузившись в горячую воду, Майкл облегченно вздохнул и подумал:

— Ну вот, дорогого брата больше нет, да гореть ему в аду, а скоро и сестры не будет. Потом я съезжу в Лондон, — он едва слышно рассмеялся вслух, — навещу кузена Питера и еврейскую тварь. Ну, а потом — на запад, в землю обетованную, где я буду пророком и главой новой церкви. Надо завтра общий молебен устроить, поплакать, сказать, что я узрел свет веры истинной, когда был на волосок от гибели. Ну и напомнить о дьяволе, конечно, он никогда не дремлет.

Он зевнул и блаженно закрыл глаза, прислушиваясь к голосам детей, что доносились с кухни.

Церковь была полна народа, люди стояли на коленях даже в проходе. На отсыревших, беленых стенах висели капли воды, дождь поливал бурую траву во дворе, в больших лужах вскакивали и тут же лопались пузыри. Пар от дыхания людей поднимался вверх, и Полли, опустив голову, потрогав сестру за руку, шепнула: «Ну, как ты?»

Мэри дрогнула длинными, темными ресницами, и, не отрывая глаз от молитвенника, помотала головой: «Не спрашивай. Все так же…, - женщина тяжело вздохнула и положила руку на живот.

— Вот что, — приблизив губы к ее уху, сказала Полли: «Я и Александр уплывем отсюда с кораблем Ньюпорта, и я все расскажу матушке. Кто-нибудь из семьи отправится сюда и пристрелит этого мерзавца. Например, Майкл, муж Тео, он же за тобой на Москву ездил?»

Мэри посмотрела на преподобного отца, что стоял на коленях перед распятием, и чуть заметно улыбнулась: «Да его до этого времени индейцы убьют, знаешь же ты, что их экспедиция наделала?»

Полли только поджала губы, и обернулась — головы индейцев, насаженные на деревянные колья, вбитые в землю у ворот поселения, мокли под дождем.

— Зато еда теперь есть, — хмыкнула она про себя. «Капитан Рэдклифф сказал — все амбары ей полны. Конечно, куда там индейцам, — с луком и стрелами против мушкетов. Сами же, своими руками войну начинают, — она взглянула на прямую спину брата и вдруг подумала:

«Господи, они ведь не успокоятся, пока тут все не выжгут с корнем. Как это он говорил: «С огнем и мечом пройдем по стране».

Майкл поднялся и перекрестившись, сказал низким, красивым голосом:

— И вот, дорогие, возлюбленные братья и сестры, будучи на волосок от гибели, я неустанно молился. Как сказано в Писании, — он вздохнул и поднял лазоревые глаза к деревянным балкам на потолке церкви, — Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих». Господь был милостив ко мне, братья и сестры, и вывел меня из пучины морской, даровал мне жизнь и дарует мне спасение в сени Своей, воистину так!

— Воистину так! — закричали со скамей. «Воистину, это чудо!»

Майкл опять опустился на колени, и, перекрестившись, не стирая слез с лица, продолжил:

«Господь даровал нам дождь о котором мы так долго молились, братья и сестры, Господь принес успех делу наших рук, — мы победили языческую скверну, Господь, возлюбленные мои, как сказано в Псалмах, — не дремлет и не спит. Так пристало ли нам, его пастве спать! — яростно сказал Майкл и вскочил на ноги.

— Пристало ли, — его голос загремел под сводами церкви, — терпеть дьявола в своих рядах, рядах стада истинных верующих, рядах избранных и чистых, что обретут благодать отныне и во веки веков?

— Не пристало, — крикнул капитан Рэдклифф. «Изгоним дьявола!»

— Изгоним, — забормотал Майкл, целуя распятие, осеняя им прихожан.

— Изгоним, братья и сестры, выжжем каленым железом блуд и разврат, похоть и сластолюбие, жадность и непокорность! И тогда, агнцы мои, святые мои голуби, дьявол не посмеет приблизиться к нам, как сказано: «Восстань, восстань, облекись в силу твою!

Облекись в одежды величия твоего, город святой!».

— Тогда исполнится предсказание, данное в Писании: «И будет вождь его из него самого, и владыка его произойдет из среды его; и Я приближу его, и он приступит ко Мне; ибо кто отважится сам собою приблизиться ко Мне, говорит Господь. И вы будете Моим народом, и Я буду вам Богом.

Майкл замолчал, и тихо, проникновенно продолжил: «Господь со мной, братья и сестры, он был со мной в глубинах морских, он вывел меня к жизни святой и вернул меня к агнцам моим, Господь со мной, и я не убоюсь».

— Пророк! — крикнул кто-то высоким, срывающимся голосом. «Отец Майкл, благословите нас!

Дайте нам вкусить благодати Господней!»

Полли незаметно взглянула на брата — священник, стоя на коленях, дрожал всем телом, и, закрыв лицо руками, глухо сказал: «Нет, нет, возлюбленные мои, я недостоин, недостоин, я не изгнал дьявола, я позволяю ему развращать ваши тела и сердца, я недостоин!»

Распахнутые двери церкви заскрипели от сильного порыва ветра, и, Майкл, вздрогнув, поднявшись, завизжал:

— Вот, яростный вихрь идет от Господа, вихрь грозный; он падет на голову нечестивцев!

Изгоним дьявола, братья и сестры, раздуем огонь священный, огонь правды и благочестия, и тогда исполнится предсказание пророков: «Так Я во гневе Моем и в ярости Моей соберу, и положу, и расплавлю вас!». Бросим слуг дьявола в огонь, и да пребудет с нами Господь!

Он замер, тихо рыдая, подняв руку с зажатым в ней распятием, и сидящие на скамьях стали опускаться на колени, плача, раскачиваясь, ударяясь лицами о дощатый пол.

— Изгоним дьявола, — раздался мужской голос, и тут же его подхватили другие: «Изгоним, изгоним, изгоним дьявола!»

Полли, стоя на коленях, среди молчащих, потупивших взоры женщин, и девочек — их было не более десятка, вдруг подумала: «Господи, хоть бы быстрее корабль Ньюпорта пришел. Тут и свихнуться недолго, с такими молитвами».

— Изгоним, изгоним! — завывал кто-то и преподобный отец, ласково улыбнувшись, спустившись с амвона в зал, раскинув руки, мягко сказал: «Не бойтесь, я с вами, возлюбленные мои, чада мои, стадо мое избранное. Я с вами и никогда вас не покину».

Полли оглянулась на племянницу — Энни тихо, едва слышно рыдала, глядя на отчима.

Мэри нашла руку сестры и, крепко сжав ее, велела: «Молчи!»

Александр сплюнул за борт лодки и сказал Чарли Уильямсу: «Не переживай, после обеда опять служба, поминальная, по моему дяде Николасу, так что услышишь его преподобие, он, как спасся, вообще из церкви не выходит», — мальчик вздохнул и посмотрел куда-то вдаль.

— А у тебя отец тоже утонул, я помню, ты говорил, — Чарли обернулся на плотника Уильямса, что сидел на носу лодки и боязливо спросил: «А ты правду рассказывал, что тебя отец не бил? И мать тоже не бьет?»

— Ни разу, — Александр стал вытаскивать сети. «Смотри, солнце, — сказал он, глядя на низкие, слабые лучи, что освещали коричневую, воду. Мимо проплыло какое-то бревно и Чарли рассмеялся.

— Лягушка на нем сидит, так и не спрыгнула. Меня мать тоже не била, — добавил он грустно, — она меня всегда от него, — от мотнул головой в сторону отца, — защищала, а как она умерла…, - мальчик не закончил и тяжело вздохнул.

— О, — радостно сказал Александр, — смотри, как много!

Серебристый, трепещущий поток хлынул под ноги детям и Чарли, взглянув на дно лодки, вскочив — высоко, отчаянно закричал.

— Что это? — тихо спросил Александр, не в силах оторвать глаз от синеватого, изломанного тельца.

Плотник Уильямс пробрался к ним и сварливо сказал: «И что орать? Как будто сома никогда не видели».

— Папа, — пробормотал Чарли, — это не с-сом.

— Господи, — перекрестился Уильямс, и, обернувшись, подхватив острогу — насадил на нее тело.

— А ну быстро на весла, — подогнал он мальчишек. «Надо это, — он с отвращением покосился в сторону остроги, — преподобному отцу отнести, он скажет, что делать.

— Я сегодня не засну, — шепотом признался Чарли, отчаянно гребя к берегу. «Буду молиться всю ночь, только все равно, — он застучал зубами, — это у меня будет перед глазами стоять.

Александр заставил себя посмотреть в сторону того, что было наколото на острогу, и вдруг вспомнил Плиния, которого ему читал отец, еще в Риме: «Монстр», — шепнул мальчик. «Это просто монстр, и все. Бояться нечего».

Уильямс помахал рукой людям, что стояли на пристани, и закричал: «Зовите его преподобие, мы выловили дьяволово отродье!»

— У этого, — сглотнув, опустив голову, прошептал Чарли, — ты видел, какая у этого голова?

Александр, поежившись, ничего не ответил, выбрался на пристань и стал привязывать лодку.

— Пошли, — подогнал он Чарли, — отнесем улов, за нас этого никто делать не будет.

Уильямс поднял острогу и всадил ее во влажный, речной песок. «Господи, — раздался чей-то испуганный голос, — да что это такое!»

Мальчики, взяв плетеную корзину с рыбой, потащили ее к воротам поселения, и Александр увидел преподобного отца, что спускался к пристани. Крохотное тельце, насаженное на острогу, мокло под мелким дождем, и толпа, окружавшая его, молча, не говоря ни слова, расступилась, чтобы пропустить священника.

Мужчины сидели за длинным, чисто выскобленным деревянным столом. «Как по мне, — пробурчал кто-то из членов совета поселения, — так надо было сжечь это прямо там, на берегу, и пепел развеять по ветру».

В наступившем молчании было слышно, как трещат фитили свечей в грубом, оловянном подсвечнике.

— Может быть, это оттуда? — один из мужчин махнул рукой в сторону реки. «Индейцы говорили, что в лесах живет чудовище, может быть, у него такие детеныши?»

— Нет, — капитан Рэдклифф с отвращением коснулся тела острием шпаги, — вы же видите, у него человеческие ноги и руки. Ну, — добавил он, сглотнув, отводя глаза, — примерно. И это девочка.

— Дочь дьявола, — раздался шепот. «У нее нет головы, одно лицо».

— Лучше бы у нее и лица не было, — Рэдклифф перекрестился. «Бедные дети, которые это выловили, им будут сниться кошмары. Наверное, это индейский ребенок, у него, — Рэдклифф пошевелил тельце, — темные волосы.

— А кожа белая, — раздался тихий голос священника. «Нет, капитан, это отродье отсюда, из нашего поселения, я же говорил — дьявол не дремлет, он проникает в души людей. И в их тела тоже, — его преподобие взглянул на то, что лежало в холщовой салфетке посреди стола.

Майкл поднялся и спокойно сказал: «Кто-то из женщин имел сношения с дьяволом, как бы ни прискорбно мне было об этом говорить, господа. Черная овца в нашем стаде, заблудшая душа, и, если мы не остановим ее, дьявол будет всегда таиться в стаде избранных».

— Это — Рэдклифф указал на центр стола, — появилось на свет совсем недавно. Надо осмотреть всех женщин, — если кто-то из них родил, сразу станет ясно, — чье это отродье. Ну, а если она будет запираться — у нас есть и кузнечные клещи, и кнут. Разумеется, потом мы ее сожжем, да, преподобный отец? — он посмотрел на священника.

— Конечно, — согласился тот. «Пусть ваша жена, мистер Рэдклифф, соберет женщин, и проверит их. И мою жену тоже, разумеется».

— Но миссис Мэри на сносях! — удивился один из членов совета. «Зачем, ваше преподобие?»

— Затем, что я один из вас, — проникновенно сказал Майкл, обводя сидящих за столом лазоревыми глазами, — и если кто-то из моих близких попал в сети дьявола, — я сам, этой рукой, — твердо продолжил священник, — отправлю их на костер. А это, — он указал на тельце, — надо выставить здесь, у дома совета, пусть все поселенцы посмотрят на то, что рождается от связи с дьяволом.

— Может быть, — усмехнулся Рэдклифф, — этот греховный сосуд, прибежище нечистоты, что произвела на свет гнусного урода, — сама признается, не выдержит. Надо велеть всем плевать на это тело, — мать наверняка откажется это сделать, так мы и узнаем, — кто это.

— Прекрасно, — улыбнулся Майкл. «Ну, или, пав в самую пучину греха — покончит с собой, боясь гнева Господня. Тогда мы сожжем ее тело, ну и дочери дьявола, понятное дело, тоже.

— Надо тут все помыть, — сказал Рэдклифф, брезгливо заворачивая салфетку. «И обдать стол кипятком, разумеется, — нам с него еще есть. Пойдемте, ваше преподобие, на улицу, мистер Уильямс сколотил доски, и прибьет это к ним, чтобы людям было легче плевать».

Полли подоткнула юбку и вылила на дощатый пол ведро горячей воды. Опустившись на колени, она стала тереть пол тряпкой. «Молоко как раз пришло, — холодно, отстраненно подумала женщина, — повязку теперь надо неделю носить, а то и больше. Сразу все поймут.

Если бы только крови были, — отговорилась бы, а так, — она подняла голову и услышала шепот сестры, что скребла деревянный стол ножом.

— Ты уйдешь сегодня вечером, — тихо, настойчиво сказала Мэри. «Даже и не думай оставаться, слышишь?. Возьмешь Александра и отправитесь к индейцам».

— А ты? — едва слышно спросила Полли. «Я не могу тебя тут бросать одну, с Энни. Пойдемте с нами».

— Меня он будет искать, — Мэри указала взглядом на свой живот, — и найдет. А на тебя он махнет рукой. Я отправлю письмо матушке с кораблем Ньюпорта, уж придумаю, — как».

— А что я Александру скажу? — Полли выжала сильными руками тряпку.

Сестра облила стол водой и ответила: «Да он сам впереди тебя побежит, поверь. Он спит и видит, как бы отсюда выбраться — хоть куда. И далеко не уходите, по возможности, будьте тут, в горах».

— Это уж как получится, — отозвалась Полли и вдруг, обернувшись на закрытую дверь, уронила голову в руки: «Мэри, но как, же это? Все равно, — она утерла ладонью слезу, — все равно, это же дитя, как мне на него плевать?»

Мэри отложила нож и сжала ее руку — до боли. «Пойдешь и плюнешь. Иначе завтра ты будешь стоять на костре, Полли, они ведь не остановятся. Или ты хочешь умереть в мучениях, и оставить Александра сиротой?»

— Господь меня не простит, — измучено ответила Полли. «А потом, что он потом с ней сделает?»

— Сожжет, — Мэри стала яростно скрести стол. «Он велел, чтобы и Энни осматривали — ей еще одиннадцати нет, у нее крови не идут, а все равно — велел. Сказал, что дьявол может сожительствовать даже с маленькими девочками».

Дверь распахнулась, и капитан Рэдклифф весело проговорил: «Большое вам спасибо, миссис Мэри, миссис Полли! А там, — он махнул рукой в сторону улицы, — все уже готово, пойдемте».

Поток людей медленно двигался мимо грубых досок, с прибитым к нему плотницкими гвоздями тельцем.

— Какое суеверие! — подергав мать за руку, прошептал Александр. «Это просто монстр, ну, как у Плиния, папа мне читал из «Естественной истории». А я совсем не боялся, — добавил он гордо.

— Александр, — так же тихо ответила Полли, — ты сможешь найти дорогу к деревне мисс Покахонтас? Это же там, в горах?

— Да, — ребенок задумался, — ну, если ее не сожгли, конечно, эту деревню, во время экспедиции.

Полли посмотрела на испачканный в грязи подол своего коричневого платья, и, поймала испытующий взгляд брата — Майкл стоял рядом с досками, подняв вверх распятие.

— Проклята ты будешь в городе и проклята ты будешь на поле, проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей, проклята ты будешь при входе твоем и проклята при выходе твоем, пошлет Господь на тебя проклятие, смятение и несчастье во всяком деле рук твоих, какое ни станешь ты делать, доколе не будешь истреблена, грешница! — воскликнул священник, и добавил:

— Да подвергнется презрению отродье похоти твоей, о блудница Вавилонская, прелюбодейка, возлежавшая с дьяволом и зачавшая от него!

— На костер ее! — закричал кто-то из мужчин. «На костер, вместе с уродом, что извергла она из чрева своего! Пусть горит в аду, грешница!»

Полли почувствовала, как промокает повязка, что стягивала грудь, и, наклонившись к Александру, спокойно велела: «Собери вещи, после ужина мы переправимся на тот берег».

Мальчик кивнул и, улыбнувшись, сказал: «Давно пора. Я возьму с собой «Комментарии».

Подошла их очередь и Полли, взяв сына за руку, наклонившись над досками, плюнула в уродливое, посиневшее лицо. «Господи, упокой ее в сени Твоей, — подумала она, и, чуть не пошатнувшись, — заставила себя устоять на ногах.

Александр посмотрел на неожиданно ясное небо, — к вечеру дождь утих, и, поковыряв ногой в белом, влажном песке, сказал со вздохом: «Поехали вы бы с нами, а? Доберемся до какой-нибудь индейской деревни, я немножко умею на их языке говорить…»

Энни подставила бледное личико лучам заходящего солнца и помотала головой: «Нет, я маму не брошу. Но я никому, никому не скажу, где вы, и ему, — серые глаза засверкали ненавистью, — тоже. Никогда!»

Полли оглянулась на детей и, перекрестив Мэри, шепнула: «Спасибо тебе, спасибо за все.

Может, и не увидимся больше…»

— Не говори ерунды, — спокойно ответила сестра. «Я пошлю письмо с Ньюпортом, к нам кто-нибудь приедет и все будет хорошо». Она помялась и добавила: «Полли, если что — позаботься об Энни, прошу тебя».

— А ты — об Александре, — женщина вздохнула, и, наклонившись, поцеловав Мэри в мягкую щеку, положила ей руки на живот. «Расти, малыш, — тихо велела она, и, улыбнувшись, добавила: «Толкается».

Дети подбежали к ним, и Мэри озабоченно сказала: «Ну, давайте. Дозорный как раз ужинать пошел, в дом совета, у вас время есть. С Богом».

Она перекрестила махавшего им рукой из лодки Александра, и, повернувшись к дочери, сказала: «Давай посидим, посмотрим, как они плывут. Тут так красиво!»

— Красиво, да, — согласилась Энни, опустившись на бревно, положив голову в шерстяном чепце матери на колени. «А ты кого хочешь, мамочка — мальчика, или девочку?»

— Да все равно, — Мэри улыбнулась, — главное, чтобы был здоровый и крепкий.

Энни помолчала и неуверенно сказала: «Александр мне говорил, что это монстр, ну, то, что в реке нашли, и что не надо его бояться».

Мэри, гладя девочку по голове, тихо ответила: «Не надо, конечно, милая. Смотри, тетя Полли и Александр уже на том берегу, вон, видно их».

Энни прищурилась и улыбнулась: «Я по ним скучать буду. Тетя Полли такая красивая, хотя ты, мамочка, все равно — красивей. А с Александром интересно, и он не задается, что он мальчик. И знает много, — девочка хмыкнула и добавила: «А почему он, — Энни мотнула головой в сторону церкви, — ничего не читает, кроме Библии? Есть ведь и другие книги».

— Вот приедем в Лондон, — Мэри пощекотала дочь, — там у твоей бабушки Марты такая библиотека, что можно сесть в большое, мягкое кресло, с ногами, и только и делать, что читать!

Энни намотала на палец кончик льняной косы и, улыбнувшись, спросила: «А это правда, что тетя Полли знала мистера Шекспира? Дедушка Мэтью мне о нем тоже рассказывал».

— Знала, — рассмеялась Мэри. «Давно еще, когда мы совсем девочками были. Ну, пойдем, уже и за стол пора, он сегодня в совете ужинает, посидим вдвоем, поболтаем».

Когда они уже шли к дому, Энни, подскакивая на одной ноге, мечтательно сказала: «Эх, быстрей бы в Лондон попасть! А если девочка родится, как мы ее назовем?».

— Подумаем, — рассмеялась Мэри, и шепнула себе: «Марта».

Женщина взглянула с откоса речного берега на лодку, что валялась у кромки речных волн, на серый, мощный частокол Джеймстауна, и, достав из узелка кухонный нож, подняв подол шерстяного платья, стала решительно его обрезать.

— Мама! — потрясенно сказал Александр, увидев смуглые, обнаженные до колена ноги.

— А, наверное, лучше всю грязь на себе таскать, — сварливо отозвалась Полли, сбрасывая чепец, быстро заплетая темные косы. «Теперь рассказывай мне — где эта деревня?»

Вокруг был лес — зеленый, пронизанный золотым светом низкого, уходящего за далекие горы на горизонте, солнца. Мальчик посмотрел на ручей, с прозрачной, быстрой водой, и, вдруг, улыбнувшись, скинув башмаки — ступил прямо на мелкие камни. Полли рассмеялась и встала рядом с сыном.

— Как хорошо, — сказал Александр, блаженно жмурясь. «Как тут хорошо, мама!»

Ярко-красная, небольшая птица с хохолком села на пышную ветвь дуба, и, наклонив голову, пристально глядя на женщину и мальчика — запела. Полли слушала, зачарованно, а потом спросила сына: «И много их тут?»

— Как в Риме — воробьев, — рассмеялся Александр. «Еще тут есть олени, медведи, такие крысы с шерстью, они в воде живут, лисы, рыси, кролики, еще лисы с полосатыми хвостами, они умеют по деревьям лазить, еще такие большие, толстые белки, — а вот они не умеют…

Полли смешливо зажмурилась: «Все, все, надеюсь, мы хотя бы медведя не встретим, а то у нас и лука нет. Ну ничего, — она потрепала сын по голове, — орехи тут растут, ягоды — ты знаешь, какие можно есть, а гвоздь и веревку я взяла — половим рыбу. И кремень с кресалом, — так что не замерзнем».

Александр вылез из ручья, и, присев на мягкую траву, начертил палочкой грубую карту. «Вот, сказал он, — Покахонтас говорила, что тут идти дня два, не больше, все время вверх, по течению реки. Называется — Веровокомоко, это их столица, ну, как наша — Джеймстаун.

Полли спросила: «Это там Покахонтас спасла капитана Смита?»

Сын кивнул и восторженно ответил: «Представляешь, капитана Смита уже хотели принести в жертву языческим богам, и разбить ему голову дубиной, но тут Покахонтас закрыла его своим телом и закричала: «О, отец, если я дорога тебе, — сохрани ему жизнь!»

— Боже, боже, — пробормотала Полли, и вздохнула: «После этой экспедиции индейцы вряд ли будут нам рады, дорогой мой, ты же сам видел, что, кроме припасов, в Джеймстаун привезли с гор еще и человеческие головы.

— Все равно, — решительно сказал Александр, вскидывая на плечо узелок с «Комментариями» Цезаря, — надо попробовать, мамочка.

Полли надела свои потрепанные, кожаные туфли, и они медленно, рассматривая лес вокруг себя, — пошли на запад, в сторону заката, туда, где над деревьями возвышались далекие, голубые горы.

Мэри вышла на крыльцо дома совета и подняла голову к небу — с раннего утра оно было прозрачным, чистым, и на востоке, над океаном сияло жаркое солнце.

— Скоро можно будет холщовые платья носить, — вдруг, улыбаясь про себя, подумала Мэри.

«И для ребеночка хорошо будет, как раз весна скоро, а потом и лето».

Она отвела глаза от крохотного тельца, что так и лежало на грязных, затоптанных ногами досках, и вздохнув, шепнула: «Господи, упокой душу ее».

— Где моя сестра? — раздался сзади тихий, вкрадчивый голос мужа. «Где Полли? Всех женщин и девочек осмотрели, только ее нет».

— Не знаю, — холодно ответила Мэри, не оборачиваясь. «Должно быть, дома».

— Дома ее тоже нет, — Майкл спустился с крыльца и встал рядом с ней. «Какой высокий он все же, — внезапно подумала женщина, — я ему и до плеча не достаю».

— Где Полли? — повторил он, оглядываясь — на маленькой площади никого не было, только мухи, жужжали над трупиком.

— Только с утра стало тепло, — подумала Мэри, — а они тут как тут. Господи, только бы у Полли и Александра все было хорошо.

— Я не знаю, — повторила она, и спустилась на двор, где в лужах сохла густая грязь. «Я со вчерашнего вечера ее не видела, Майкл. Пусти меня, мне надо готовить обед».

— Она сбежала! — свистящим шепотом сказал мужчина. «Она, и ее отродье, этот мальчишка.

Жена да убоится своего мужа, Мэри, как ты смеешь мне не отвечать!»

— Ответила, если бы знала, — пожала плечами Мэри, и, вздрогнув, почувствовала сильные пальцы у себя на локте.

— Это ее урод, — Майкл указал в сторону досок, — ее и моего брата, ублюдок, плод кровосмешения!

— Твой брат мертв, а Полли здесь нет, как ты сам мне сказал, — холодно ответила женщина, — так что думай, что хочешь. Дай мне пройти, если на столе не будет еды, ты же первый и надаешь мне пощечин, Майкл.

— Католическая сучка! — выплюнул священник. «Она сама мне сказала, что венчалась у католиков! Такая же развратница, как ту, на которую я написал донос, когда был в Гоа, хоть бы ее тоже — сожгли на костре, ее и ее любовника, этого священника, все они похотливые лицемеры. А ты, Мэри, кажется, забыла, что ты обязана мне повиноваться! — он все не отпускал ее руку.

— Отчего же, Майкл, — тихо ответила женщина, — я повинуюсь. Ты спросил и я ответила. А остальное, — Мэри посмотрела в его большие глаза, — мне неведомо. Ищи ее сам, где хочешь, — Мэри обвела свободной рукой поселение.

Она внезапно, сильно, дернула рукой, и, высвободившись, повернула налево — к беленому забору дома священника.

Майкл вдохнул запах разложения, что поднимался с досок и, засунув руки в карманы, усмехнулся:

— Дорогая сестра, как видно, давно на спине не валялась, соскучилась. Ну, ничего, как две сотни индейцев через себя пропустит — пожалеет, что на костер не пошла.

— Что это там Рэдклифф рассказывал, о том, как индейцы поступают с пленными? Женщинам и девочкам отрезают языки, и держат их голыми, в грязи, а когда натешатся — разбивают голову дубиной. А мальчиков кастрируют и превращают в рабов. Счастливого пути, милая сестрица, желаю тебе сдохнуть медленно и мучительно.

Он еще раз посмотрел на тело и рассмеялся: «Пора это и в огонь кинуть, красиво, на глазах у всех. А что сестрица сбежала, — оно и лучше, можно еще долго пугать людей дьяволом».

Он рассмеялся, и встав на доски, глядя на покрытое засохшими плевками лицо, сказал: «Вот тут и будем жечь этого ублюдка, надо приказать Уильямсу, чтобы готовил костер».

Капитан Ньюпорт осторожно поворачивал румпель. «Сьюзен Констант», под половинными парусами, заходила в мелкий залив. Вдали уже виднелась дозорная вышка Джеймстауна.

— Смотрите-ка, — обернулся он к помощнику, — меньше года прошло, а они тут отстроились.

Отличный форт, не зря я им пушки везу, — как только их поставят, сюда никому будет не подобраться.

Помощник взглянул на остров в русле широкой реки и улыбнулся: «Ну, кому придет в голову здесь воевать, капитан? Да и было бы за что, одни леса».

— Э, — Ньюпорт стал загибать пальцы, — испанцы хотят заполучить все земли от Мексики до Сент-Огастена и дальше на север, французы — тоже не будут сидеть в своем Порт-Рояле, этот де Шамплен не успокоится, пока не преподнесет королю Генриху новые колонии.

— А что касается лесов — помяните мое слово, через десяток лет тут будет все выжжено, и мы увидим распаханные плантации. Ну и золото будут искать, конечно, — он прищурился и посмотрел на едва заметные в утренней дымке, голубые горы, что поднимались на горизонте.

— Кто его знает, что там, на западе, мы ведь, мистер Деннинг, не век будем тут, на побережье сидеть, — пойдем дальше. Для этого мы и привезли мушкеты, — Ньюпорт обернулся и велел:

«Бросаем якорь, вон, уже шлюпки от берега отчалили, нас встречают».

Капитан Рэдклифф ловко взобрался на борт и присвистнул: «Да у тебя, дружище, я смотрю, грузы уже и на палубе лежат!»

— Лондонские купцы, — хмыкнул Ньюпорт, — чуть ли не в очередь ко мне выстроились. Твоя Виргинская компания, дорогой мой Рэдклифф — о ней в городе только и говорят. Хотя Питер Кроу мне отказал, — Ньюпорт мрачно посмотрел куда-то вдаль.

— Очень жаль, потому что если бы он вложил деньги — то же самое сделали бы и все те, кто заправляет колониальной торговлей. Но ничего, — капитан оживился, — в конце концов, товары есть, векселя погашены, и это главное.

— А почему отказался Кроу? — поинтересовался Рэдклифф. «Ты же говорил, что плавал с его племянником и тот замолвит за нас словечко».

Ньюпорт махнул рукой: «Дэниел женился, у него дочка родилась, он сейчас из Дувра в Кале ходит, и обратно — капитан расхохотался. «То есть, конечно, со своим дядей он поговорил, но ведь ты с ним никогда не встречался?»

Рэдклифф покачал головой.

Ньюпорт прислонился к борту «Сьюзен Констант», и, посмотрев на то, как спускают грузы в шлюпки, погладил седоватую бороду.

— Ну, во-первых, чтобы с ним увидеться, надо получить в конторе номер и два месяца ждать своей очереди. Это я, слава Богу, миновал, Дэниел устроил так, что меня пригласили к ним на обед. Тем более адмирал де ла Марк теперь дома, после того, как они с Янсзоном открыли эти новые земли на юге, он уже никуда не ходит, да и неудивительно, ему к семидесяти уже. Младший сын их, Уильям, следующим годом начинает плавать, на судах их компании, понятное дело.

— Так что Питер Кроу? — резко спросил Рэдклифф.

Ньюпорт усмехнулся:

— После обеда увел меня к себе в кабинет, и, только я успел сказать: «Джеймстаун», он развернул карту, выставил на нее песочные часы и в два счета мне доказал, что здесь надо закладывать плантации. Табака, по его словам.

Рэдклифф задумался, глядя на бескрайний лес вдали.

— Он прав, конечно, — наконец, сказала глава колонии, — только ведь для работы на плантациях нужны рабы.

— Это он мне тоже сказал, — отозвался Ньюпорт, — а потом сложил карту и добавил: «Наш торговый дом никогда не будет вкладывать деньги в торговлю рабами, так что прошу меня извинить". Он, кстати, вывел свои интересы из плантаций пряностей на островах Карибского моря, — по той же причине. Теперь они занимаются только Индией, Персией — южными странами».

— Ну, он еще пожалеет, — Рэдклифф засунул руки в карманы потрепанного камзола. «Когда мы разберемся с индейцами и привезем сюда рабов из Африки — тут будет золотое дно. У нас, кстати тоже Кроу тут священником, преподобный отец Майкл, сын Ворона — слышал же ты о нем?»

— Кто не слышал? — Ньюпорт стал спускаться по трапу в шлюпку. «А второй, Николас Кроу, так и пропал во льдах?»

Уже сидя на веслах, Рэдклифф рассмеялся: «Не поверишь, утонул в нашей реке. После такой блистательной карьеры покоиться тут, в грязи! Тело так и не нашли. А Майкл женат на какой-то своей кузине, Мэри ее зовут. Ну, с преподобным отцом ты на обеде познакомишься, он, кстати, той, весной, в Лондон собирается. Тут была еще одна их кузина, вдовствующая графиня Ноттингем, но с той скандал вышел».

— Что за скандал? — Ньюпорт выбрался на пристань и стал привязывать шлюпку.

— Сбежала в стойбище к индейцам, и сына с собой увела, — мужчины пошли к воротам поселения. «Говорят, — Рэдклифф поднял бровь, — стала, уж не знаю, какой по счету женой у этого их вождя, Вахунсонакока. Ну да впрочем, индейцы откочевали отсюда, далеко в горы, боятся нас.

— И правильно делают, — Ньюпорт поднял голову и, глядя на стены форта, одобрительно присвистнул: «Молодцы! А что на обед, надеюсь, охота тут, как была хорошей, так и осталась?».

— Суп из лесных голубей, — начал перечислять Рэдклифф, — оленина, и ореховый торт, жена преподобного отца сделала. Женщины, понятное дело, за стол не сядут, у нас так не принято, они в церкви отдельно и везде.

Капитан вспомнил изящную фигуру, в шелке цвета старой бронзы, и волне кружев, и ласковый, нежный голос: «Мы с адмиралом очень рады видеть вас, капитан Ньюпорт, наш внук, Дэниел, много о вас рассказывал».

Женщина протянула унизанную кольцами руку и Ньюпорт вошел в отделанный резным дубом, увешанный драгоценными шпалерами, устланный коврами холл.

— Я сама только вернулась из Нижних Земель, не обессудьте за дорожный наряд, — рассмеялась женщина, и, заметив его удивленные глаза, добавила: «Мы любим восточные диковинки, капитан, в новом доме, который мы сейчас будем строить, на месте этого, конечно, — мы купили еще земли, — у нас будет отдельная галерея для нашего собрания.

— Это из Индии, бог Ганеша, это из Японии — она показала на коллекцию свитков с причудливыми иероглифами, а это, — женщина остановилась перед расписанной белыми узорами, изогнутой палкой — это мой муж привез из тех южных земель, где они высаживались с капитаном Янсзоном.

— Представляете, — бронзовая бровь поднялась вверх, — это оружие возвращается к тому, кто его бросил. Я уже научилась, разумеется, — темно-розовые, тонкие губы улыбнулись.

Ньюпорт почувствовал запах жасмина и услышал ее голос: «Если вы отправляетесь в Джеймстаун, капитан — не затруднит ли вас привезти нам список колонистов? Виргинская компания и сама его не знает, у них все бумаги в беспорядке, — женщина вздохнула, — а нам хотелось бы выяснить — может быть, там живет кто-то из наших знакомых. Тогда в следующий раз мы бы отправили им письма! — весело сказала миссис де ла Марк, пропуская его в столовую.

— Разумеется, мадам, — поклонился капитан.

Ньюпорт посмотрел на черные остатки костра в центре маленькой площади, и спросил у Рэдклиффа: “Что это вы тут жгли?»

— Дьяволово отродье из реки выловили, — мрачно сказал глава совета и поднял глаза:

«Преподобный отец!»

— Здравствуйте, капитан Ньюпорт, — сказал высокий, широкоплечий, очень красивый мужчина.

«Добро пожаловать в Джеймстаун, рады вас видеть. Я — преподобный отец Майкл Кроу.

Пойдемте, а то суп остынет, вы, наверное, давно не ели домашнего».

— А как миссис Мэри? — озабоченно спросил Рэдклифф. «Она, кажется, плохо себя чувствовала, вы говорили вчера?»

— Лежит, — развел руками священник. «Сами понимаете, роды близко. Наша дочь за ней ухаживает. Ну, за стол, за стол! — его преподобие улыбнулся и мужчины зашли в дом совета.

Мэри приподнялась на локте, и, взглянув на прочную, толстую дверь опочивальни, — глубоко вздохнула.

— Я выберусь из окна, — твердо сказала дочь. «Чарли Уильямс прибегал, сказал, что корабль называется «Сьюзен Констант» и капитаном там Кристофер Ньюпорт. Ты же сама слышала, он во дворе стоял и кричал мне. Он уже и отплывает сегодня, на закате, трюмы все разгрузили.

— Погоди, — Мэри откинулась на подушки и закрыла глаза. «Правильно, мистер Майкл же говорил, его старший, Дэниел, племянник мой — плавал с Ньюпортом. Письмо уже готово, — Мэри почувствовала, что усмехается, — там обо всем — о Мирьям, и о Полли, и о Николасе покойном. Даже о Гоа я написала. Осталось только передать.

— Ах, Полли, Полли, слышала бы ты, что о тебе тут говорят. А все Майкл — рад тебя в грязи измазать. Девочку бедную сожгли, и пепел по ветру развеяли. Ну, ничего, — Мэри положила руку на высокий живот, — приедем в Лондон, помолимся за нее. Чарли письмо давать нельзя, Ньюпорт его просто не возьмет у ребенка. И у Энни не возьмет. Надо самой.

Женщина открыла глаза, и, внимательно осмотрев опочивальню, спросила у дочери: «Когда Чарли вернется?»

— Они сейчас с отцом рыбу ловят, — вздохнула Энни, — сказал, что придет потом. Этот, — губы девочки презрительно искривились, — сегодня в совете будет до позднего вечера, они там делят товары, что «Сьюзен Констант» привезла. Ему наверняка больше всех достанется.

— И о кладе я тоже написала, — вспомнила Мэри. «Господи, ну хоть бы удалось передать письмо».

— Вот что, — твердо сказала она девочке, — достань из сундука простыню, разорви ее и начинай связывать — вечером я отсюда выберусь.

— Мама, не надо! — серые глаза Энни наполнились слезами. «Это опасно, для ребеночка, вдруг ты упадешь! Давай я вылезу, побегу в гавань и найду капитана Ньюпорта».

— Да он и не возьмет у тебя письмо, милая, — вздохнула Мэри. «Ну, не теряй времени, надо сделать веревку, все равно она понадобится».

Энни, сидя на полу, скрестив ноги, принялась рвать холст на длинные полосы, а Мэри, поморщившись, потерла синяк на руке.

— Вот здесь и будешь лежать, — сказал Майкл, заталкивая ее в опочивальню. «Я за тебя беспокоюсь, Мэри, ты плохо выглядишь. Я хочу, чтобы ты доносила ребенка до срока. Энни за тобой поухаживает, ведро я вам оставлю. Я поем в совете, не беспокойся, и буду приносить вам обед».

Мэри услышала звук ключа, поворачивающегося в замке, лязганье опускаемого на дверь засова и его твердые шаги — вниз, по лестнице.

— Зачем он нас запер, мама? — потрясенно спросила Энни. «Что случилось?»

— Случилось то, — Мэри забралась на кровать и легла на бок, — что на горизонте видны чьи-то паруса, дочка, и, скорее всего, это капитан Ньюпорт. Нам надо передать ему письмо для бабушки Марты, — так что давай придумывать — как.

Энни связала куски холста и подергала получившуюся веревку.

— Капитан Ньюпорт возьмет у меня письмо, — вдруг, выпрямив спину, сказала девочка. «Я — леди Энни Пули, дочь сэра Роберта, я пишу своим бабушке и дедушке. В конце концов, мама, ты же мне говорила — он знает Дэниела, Дэниел — мой кузен, что тут плохого?»

— Иди-ка сюда, — велела мать. Энни послушно присела на постель.

— Милая моя, — Мэри взяла худенькую руку дочери, — если он тебя увидит, если хоть кто-то увидит — Рэдклифф, его жена, или даже их дочка, маленькая Маргарет — он ведь тебя изобьет. Не надо, девочка моя. А Чарли ничего не скажет? — обеспокоенно спросила мать.

— Я ему обещала, что я его поцелую. В щеку, разумеется, — добавила девочка, вздернув бровь. «Так что нет, ничего не скажет».

— И поцелуешь? — усмехнулась Мэри, вдруг вспомнив лунную ночь в дептфордской таверне и отливавшие серебром глаза Роберта.

— Леди, — Энни оправила холщовый передник, — всегда держат свое слово, мамочка.

Мэри рассмеялась и, притянув к себе дочь, сказала: «Давай-ка, снимай чепец и неси сюда гребень со шпильками. Пока мы ждем твоего Чарли, сделаю тебе красивую прическу, такую, как я в Копенгагене носила».

— А я смогу стать фрейлиной? — спросила Энни, нежась под рукой матери.

— Почему бы и нет? — промычала Мэри, зажимая губами шпильки. «Найдется, кому замолвить за тебя словечко. У короля Якова дочь, Элизабет, ей как раз — Мэри задумалась, — двенадцать лет, она родилась в тот год, как мы с папой твоим обвенчались, твоя ровесница почти, скоро ей уже и фрейлины понадобятся. Только это очень скучно, — заботливо предупредила Мэри.

— А что надо делать? — озабоченно поинтересовалась дочь.

— Танцевать, флиртовать, играть в карты, — Мэри стала закалывать косы на голове дочери.

«Тебе быстро надоест, разве что только…, - она улыбнулась и не закончила.

— Что? — спросила Энни.

— Потом скажу, — Мэри полюбовалась белокурой головой девочки. «Такая ты у меня красавица! — сказала она нежно. Энни привалилась к ее боку и попросила: «Расскажи сказку, мамочка, только не из Писания, а про принцесс и рыцарей».

Мэри подумала и, таинственным голосом начала: «Давным-давно, когда нас еще на свете не было, жил в Англии великий король, по имени Артур…».

Чарли Уильямс собрал рыбу в плетеную корзину и, свернув сети, положив их в лодку, обернулся на ворота поселения — отца уже не было видно.

Мальчик поднял плоский камешек и швырнул его в реку. С запада, с гор, на прибрежную равнину шла огромная, серая туча, подул резкий ветер и Чарли, посмотрев на коричневые волны — поежился. «А монстра сожгли! — сказал мальчик нарочито веселым голосом.

«Александр сказал, что не надо его бояться! Его сожгли и он не вернется».

— Конечно, не надо, — раздался знакомый голос откуда-то из глубин камышей. Чарли чуть не уронил корзину, глядя на высокого, темноволосого мальчика, что, раздвинув сухие стебли, смотрел на него.

— Сказали, что ты у индейцев, — пробормотал Чарли.

— У индейцев, — согласился Александр, показав на свои штаны тонкой, оленьей кожи и маленькую пирогу, что была спрятана в камышах.

— И что твоя мать стала женой вождя, его преподобие говорил, — продолжил мальчик.

— А вот это чушь, — рассмеялся Александр. «Ты можешь передать записку моей тете Мэри? — он достал из мешочка, что висел на шее, свернутый, маленький кусочек бумаги, и, протянув его Чарли, широко улыбнулся: «Я туда свою книгу взял, у нее несколько чистых листов было.

А написано соком ягод».

— Ты сюда на пироге приплыл? — восхищенно спросил Чарли. «Один?»

— Да тут река широкая, — лениво отозвался Александр, — а вот ты в горах, — он показал на пирогу, — попробуй с ней управиться. Меня три раза переворачивало.

Чарли сунул записку в карман холщовой, в пятнах от рыбы, куртки и твердо сказал: «Жди здесь. С ними все хорошо, миссис Мэри лежит, а Энни за ней ухаживает. Я скоро буду».

Александр проводил его глазами, и, вернувшись в камыши, прислонившись к пироге — стал строгать ножом какую-то палочку.

Капитан Рэдклифф закрыл большую счетную книгу и посмотрел на членов совета: «Ну, господа, теперь нам есть, чем торговать с индейцами».

— Это если они захотят с нами торговать, — ядовито ответил кто-то, — вон, их отрубленные головы еще на палках гниют.

— Ну, — вмешался его преподобие, на вожде Вахунсонакоке свет клином не сошелся, господа.

Сколько там у него под рукой племен, пятнадцать? Наверняка, среди них есть те, кто недоволен его правлением.

— Разделяй и властвуй, — рассмеялся Рэдклифф. «Преподобный отец прав — пусть индейцы сами перережут друг друга, так мы и очистим всю страну. Ну, капитан Ньюпорт, — глава колонии поднялся, — письма от наших поселенцев готовы, совет их все просмотрел, сами понимаете, испанцы тут рядом, не хотелось бы рисковать.

— А вы ведь родственник Питера Кроу, преподобный отец? — вдруг спросил Ньюпорт. «Вы не хотите передать весточку семье?».

— Я их сам навещу следующим летом, — нежно улыбнулся его преподобие, — но большое спасибо, капитан, так приятно, что вы о нас заботитесь. И я вам принес список всех колонистов — я сам его составил, — добавил его преподобие, протягивая капитану запечатанный конверт.

Ньюпорт сунул его в карман, и, сняв пальцами, нагар со свечи, поклонился: «Большое вам спасибо. Мои лондонские друзья просили меня, его привезти — всем интересно, есть ли тут их знакомые! Если найдутся, то в следующий раз, господа, ожидайте больше писем».

— Не найдутся, — холодно подумал Майкл Кроу. «Не зря я этот список вызвался сделать. О том, что мы с Мэри обвенчались, ни одна живая душа, кроме того священника в Тромсе не знает, да и что мы в Тромсе были — тоже никому не известно. В Новых Холмогорах я всем сказал, что отправился на Яву.

— А дорогая семья меня примет с распростертыми объятьями — особенно после известия о том, что Господь покарал гнусного насильника Николаса. Надо будет озаботиться ядом, можно всех разом и прикончить, — Майкл тряхнул каштановой головой и сказал: «Давайте я вас провожу до пристани, капитан, такой сегодня вечер красивый, хочется полюбоваться закатом. Я буду молиться о том, чтобы вы благополучно достигли берегов Англии».

— Аминь, — подытожил Рэдклифф и члены совета стали подниматься со своих мест.

— Сожги это, — велела Мэри дочери, прочитав записку от сестры. «Тетя Полли в безопасности, она ждет, пока вернется Александр, и уходит дальше в горы».

— А она правда стала женой вождя? — раскрыв рот, спросила Энни.

— Не повторяй ерунды, — Мэри поморщилась и улеглась поудобнее. «Давай, кидай письмо Чарли, Александр найдет способ, как его передать».

Девочка спустила во двор веревку из кусков простыни, и, подождав, пока Чарли отвяжет письмо, велела ему: «Беги со всех ног, а то сейчас ворота закрывать будут».

— Я нарочно корзину с рыбой на берегу оставил, — ухмыльнулся мальчик, — ну, заработаю подзатыльник от дозорного, ничего страшного.

Энни проводила глазами его светловолосую голову и услышала голос матери: «Давай быстро тут все приберем, если он найдет простыню, скажем, что на тряпки порвали, для родов». Мэри охнула и девочка, обеспокоенно спросила: «Все хорошо?».

— Да уж схватки, кажется, начались, — сказала Мэри, и, увидев, как побледнела дочь, добавила: «Не бойся, это еще на всю ночь, а то и больше. Как корабль отплывет, он нас отсюда выпустит».

— Давай я тебе спину поглажу, — предложила Энни, устроившись сзади. «Тебе же легче будет?»

— Легче, — улыбаясь, согласилась мать.

Капитан Ньюпорт посмотрел на берега Джеймстауна и приказал: «Поднимаем якорь, пока ветер с запада, надо успеть выйти из залива. И трап уберите, что он у вас болтается!»

— Капитан! — сказал кто-то. «Смотрите, шлюпка!»

В полумраке было видно только темноволосую голову того, кто сидел на веслах. «Господи, да это ребенок! — потрясенно подумал Ньюпорт.

Мальчик в индейской одежде ловко перебрался через борт корабля, и, сказал, изящно склонив голову:

— Добрый вечер, капитан. Меня зовут Александр Филипп Говард, граф Ноттингем, и я прошу вас передать письмо моим дедушке и бабушке, адмиралу де ла Марку и миссис де ла Марк, в Лондоне, собственный дом, рядом с церковью Святой Елены. А Дэниел Вулф, с которым вы плавали — мой кузен, — мальчик порылся в мешочке на шее и протянул Ньюпорту маленький конверт.

Тот хмыкнул, погладив бороду, оглядывая ребенка: «А почему я должен тебе верить?»

Серые глаза засверкали сталью, и Александр, вскинув голову, коротко ответил: «Слово джентльмена, капитан».

Ньюпорт принял конверт и вдруг спросил: «Это твоя мать стала женой индейского вождя?».

— Враки, — сочно ответил мальчик, и мгновенно исчез за бортом — будто его и не было.

Ньюпорт подождал, пока шлюпка отойдет от корабля и велел: «Ну, что застыли! Быстро всем за работу!»

Он спрятал конверт в кожаный мешок с остальными письмами и посмотрел вперед — в ночную тьму, что скрывала горизонт. «Сьюзен Констант», под полными парусами, шла на восток.

Интерлюдия

Троице-Сергиева Лавра, 3–5 сентября 1608 года

На монастырской стене было тепло, и Петя Воронцов-Вельяминов, на мгновение, зажмурив глаза, улыбаясь, сказал: «Хорошо!»

— Так, значит, более камней таскать не надо, Петр Федорович? — осторожно спросил сзади кто-то из монахов.

— Хорошо, — сварливо отозвался юноша, — это я о солнце говорил, честный отче, жаркое, ровно и лето еще, а с камнями у вас плохо, мало. Давайте, пусть иноки не ленятся, к нашему отъезду стены все должны быть починены. Зря строители простаивать не должны.

Петя перегнулся вниз и посмотрел на монастырский двор. Младший брат, выпятив губу, засунув руки в карманы невидного кафтана, рассматривал веревочный блок, которым камни поднимали наверх.

— А ну спустись! — потребовал Степа, завидев брата. Петр быстро слез по лесам вниз и почувствовал, что краснеет.

— Сие твоих рук дело? — поинтересовался Степан, изящно подняв бровь, указывая на веревки.

Петя посмотрел на брата сверху вниз, — он был десяти вершков, и еще рос, а Степан не дотягивал и до двух, и пробурчал: «Ты занят был, там, в соборе фрески срисовывал».

— Ну да, — Степан помахал рукой рабочим, что стояли на лесах и крикнул: «Отвяжите там все, сейчас переделаем, быстрее пойдет!».

— Ты, Петя, — сказал ласково младший брат, — возьми вон, батюшка велел, с пяток всадников и проедься по округе, не видать ли где Сапеги отрядов, а то вон — говорят он рядом совсем. А этим, — Степа посмотрел на летящие вниз, к его ногам, веревки, — я сам займусь. Как вернешься — обещаю тебе, все камни будут там лежать, — Степан указал на белую, мощную стену.

Петр усмехнулся и, обняв младшего брата, взъерошил рыжие кудри. «Какое небо синее, — вдруг сказал Степан. «А мы так не умеем, Петя, все равно — Господь лучше нас рисует, даже лучше инока Андрея. И цвета у него ярче».

Петр дернул щекой и, наклонившись, шепнул на ухо брату: «Да жива матушка, найдется. И Марья тако же. Обещаю тебе».

Лазоревые, обрамленные темными ресницами глаза посмотрели на него. Младший брат вздохнул и сказал: «Грех так и говорить, Петя, но я вот смотрю на небо и думаю — зачем вся эта красота Господня, если матушку и сестру Он у нас забрал?».

— А ну не смей! — Петя, оглянувшись, вытер брату слезы и улыбнулся: «Все будет хорошо.

Болотникова мы поймали, самозванца — тако же поймаем, у царя Василия Ивановича наследник родится, — все будет хорошо».

— Самозванец в двадцати верстах от Москвы стоит, а вы его до сих пор не поймали, — ядовито отозвался Степан, и старший брат подумал: «Ну, слава Богу. Раньше-то ночами плакал, не успокоить его было, батюшка сидел рядом, руку ему держал, про картины рассказывал, — только тогда засыпал. Два года прошло, Господи, ну где же ты, матушка?».

— Ну, езжай, — сварливо велел Степан и усмехнулся, — может, хоша Сапегу разобьешь, за сие тебе государь вторую саблю подарит, первая, за Болхов, с серебряной рукоятью была, а вторая — уж непременно с золотой, ты другую не бери!

— Иди уже, — Петр наподдал ему пониже спины и повернул к лесам. «Тебе бы уздечку для языка подарить, Степа, уж больно он у тебя длинный!»

— А мне сие нравится, — независимо ответил Степан, и, подозвав к себе рабочих, принялся объяснять — как должно устроить веревки.

— Где батюшка-то? — уже идя к конюшням, обернувшись, крикнул Петя.

— В Успенском соборе, — ответил Степан, указывая на золотые главы. «Потом с отцом игуменом в Троицкий собор пойдет».

Уже вскакивая в седло своего серого, в яблоках жеребца, Петя оглядел монастырскую стену и пробормотал: «Ну, ничего, двенадцать башен тут у них, стены одной больше двух верст, — даже если кто и начнет сюда лезть, так зубы себе и обломает!».

Тяжелые, кованые ворота открылись, и маленький отряд выехал в тихий, еще зеленый лес, что подступал прямо к монастырским стенам.

В маленьком, богато изукрашенном приделе, устроенном еще царем Федором Иоанновичем, было темно — только несколько свечей горело перед иконой Федора Стратилата.

— Ну, помоги ты мне, — тихо сказал Федор, глядя в темные глаза своего святого покровителя.

«Ты воин, и я, видишь, — мужчина усмехнулся, — тако же. Пришлось оным стать, ради земли своей, ради семьи. Верни мне Лизу, Марью верни — ведь можешь же ты. Ведь сколько времени уже прошло, Господи!»

Он уронил рыжую голову на руки, и вдруг вспомнил строки из письма матушки, давнего, что привез ему Джон еще тем летом, что пропала Лиза.

— Дорогой мой сыночек! — прошептал он. «Если уж выбрал ты судьбу такую — помни, что род наш всегда честно служил стране своей, не посрами имени нашего. Не думай о том, что хорошо для тебя, Федор — сие удел временщиков, от которых и следа не останется, — думай о том, что хорошо для народа и для земли русской. Я же посылаю тебе свое материнское благословение, и буду молиться за вас — за тебя, за Лизу и за детей ваших».

Федор замолчал, и ему показалось, что откуда-то сзади, из темноты, повеяло жасмином.

Мягкая, маленькая рука легла ему на голову и ее голос тихо сказал: «Ну, поплачь, сыночек, поплачь, милый мой. Никто же не видит, только я и Господь Бог, а мы никому не скажем, — матушка чуть улыбнулась, не отнимая руки, и он, прижавшись к ней губами, — заплакал.

Игумен Троице-Сергиевой лавры, Иоасаф, ждал его на паперти. «Вот что, святый отче, — твердо сказал Федор, — Сапега, может, и не явится сюда, а стены вам все равно укрепить надо. Я опосля завтрашнего дня уеду, мне в Нижний Новгород надо и далее, по делам, — но до этого мы вам тут все сделаем, как должно».

— У вас глаза красные, Федор Петрович, — озабоченно сказал монах.

— Который день у вас сижу, — ворчливо отозвался Федор, — от свечного угара у кого хочешь, покраснеют. Я смотрю, гробницу Бориса Федоровича, и семьи его хорошо обустроили, — они спустились во двор, и пошли к Троицкому собору.

— А как же, — всплеснул руками игумен, — как положено. Инокиня Ольга, ну Ксения Борисовна, сопроводила их останки из Москвы и удалилась в Подсосенскую женскую обитель, в пяти верстах от нас, Борис Федорович там ктитором был. Государь в своем письме велит инокиню Ольгу сюда привезти, тут безопасней, а я и не знаю, Федор Петрович, с этими поляками в округе — монахи-то боятся за стены выходить.

— Это я сделаю, не беспокойтесь, святый отче, — отмахнулся Федор. «Сына-то можно позвать, Степу моего, не каждый день такое увидишь?»

— Божий дар у отрока — то, — нежно улыбнулся Иоасаф, — такую мне келейную икону Богоматери написал, что смотришь — и слезы сами катятся.

— Конечно, — тяжело вздохнул Федор про себя, — Степа-то мать свою на той иконе рисовал.

Он помахал рукой сыну — веревочный блок работал проворно, без единой заминки, и крикнул: «Степа, иди к нам!»

— Не нашли вы свою жену-то с дочкой, Федор Петрович? — осторожно спросил игумен, глядя на невысокого, легкого мальчика, что, бежал к ним, минуя лужи на монастырском дворе.

«Господи, какое горе со временем этим, сколько людей погибло, пропало, — Иоасаф подергал седую, редкую бороду.

— Не нашел, — помолчав, ответил Воронцов-Вельяминов.

— Ежели супруг али супруг пять лет безвестно отсутствует, — тихо проговорил Иоасаф, — дак святая церковь разрешает второбрачие. Все же мать детям нужна, Федор Петрович, да и вы человек еще нестарый.

— Спасибо, — так же тихо ответил Федор, и, наклонившись, обняв сына, весело сказал: «Ну, Степан, сейчас увидишь чудо, коему равных в мире — немного».

Она висела справа от царских врат, в нижнем ряду иконостаса, и Иоасаф, перекрестившись, сняв икону — положил ее на особо принесенный, покрытый бархатной скатертью стол.

— Оклад царь Иоанн Васильевич покойный подарил, — заметил игумен, осторожно начиная снимать играющее, самоцветами золото. «Тут же крестили его, в нашей обители, государя Иоанна».

— Батюшка, — прошептал Степан, — батюшка, это она? Господи, я и не думал, что она такая…

— Поновляли же вы ее, святый отче? — внимательно смотря на икону, спросил Федор. «Я вижу, один только раз».

— При Борисе Федоровиче, — Иоасаф едва дыша, осторожно коснулся пальцем ветви над головой среднего ангела. «А так — вот она, рука инока Андрея».

— Лазурь, — тихо проговорил Степа. «И зелень, батюшка, и золото — тихое, нежное, такое. И чаша — обычно же их три, а тут она на всех — одна».

— И явился ему Господь у дубравы Мамре, когда он сидел при входе в шатер, во время зноя дневного, — вспомнил Воронцов-Вельяминов.

— А как там дальше было? Да, так. Судия всей земли поступит ли неправосудно? — про себя проговорил Федор, глядя на тонкие лики, на дорожные посохи в руках ангелов, и твердо ответил себе: «Не поступит».

В маленькой келье пахло сушеными травами. Инокиня Ольга отложила пяльцы и посмотрела на щегла, что беззаботно прыгал в клетке.

— А хозяйка твоя преставилась, — грустно сказала девушка. Щегол наклонил изящную голову, и, посмотрев на Ксению, коротко что-то пропел.

— Встретила мощи царевича Димитрия, что из Углича на Москву привезли, — и опочила инокиня Марфа, — подумала Ксения. «Говорят, перед смертью не ела ничего, отказывалась, иссохла вся и только шептала: «Надо было с ним уйти, надо было, зачем я осталась?». Вот как сыночка своего любила. А у меня и того не будет».

— Ох, Господи, — Ксения встала, и, перекрестившись на образа, огладила черную рясу.

— Двадцать шесть лет, — подумала она бессильно. «И Федор Петрович, Бог ведает, жив ли он.

Той осенью, как Тулу они взяли — жив был, а сейчас что? Как на Москве государь провожал меня сюда, с гробами семьи нашей, сказал, что у Федора Петровича жена пропала, тем летом, что самозванца скинули. И дочка с ней маленькая. Господи, какое горе-то на землю пришло, — Ксения вспомнила, как ехала она в возке, смотря на гробы отца и матери, и не выдержала — расплакалась.

Она положила мокрую щеку на свое вышивание и тихо сказала: «Господи, убереги его от всякого зла, прошу тебя. И семью его — тако же. Знаешь же ты, никогда я смерти жене его не желала, мне ж не венчаться надо, а только с ним быть — хоша как. А теперь и не увижу его, наверное, так и состарюсь, как Марфа инокиня.

— А если, бежать, как Марья Петровна? Та смелая была, не чета, мне, уж, наверное, живет спокойно в Европе своей, замуж вышла, детей рожает. Уехать бы туда, пусть и просто так — домом своим зажить, семьей. Кто же меня отсюда вызволит, — вон, и так говорят, что Сапега тут рядом, тако же и самозванец этот новый. Еще не дай Господь, нападут на нас, захватят, — девушка передернула плечами, и, взглянув в открытые ставни, ахнув, прижала пальцы ко рту: «Господи!»

Федор спешился, и, держа под уздцы своего огромного, вороного жеребца, поклонившись матери-игуменье, сказал: «А вы бы, матушка, тако же — собрали насельниц, у вас же тут не более двух десятков, и в Лавру отправились. Скит у вас деревянный, стены, — Федор подошел к забору, — одно название, что они есть, коли поляки тут появятся — несладко вам придется».

Мать Неонила поджала тонкие, обрамленные морщинами губы, и сухо сказала: «Господь защитит, Федор Петрович».

— Сие, конечно, верно, — согласился Воронцов-Вельяминов, оглядывая заросший травой монастырский двор, — однако же инокиню Ольгу, государь Василий Иванович приказал в Лавру перевезти, там безопасней. Вот и письмо, его руки, с печатью царской, вот и грамота от игумена Лавры, Иоасафа.

Монахиня просмотрела бумаги, и, сжав губы, так, что они совсем исчезли с сухого, старческого лица, сказала: «У нас и возка нет, Федор Петрович, как же это?»

— А зачем возок? — рассмеялся Воронцов-Вельяминов. «Тут до Лавры пять верст, матушка, пешком дойдем, оно и разумнее — на конных больше внимания обращают. А лошадь свою я у вас оставлю, ее сын мой заберет, Петр, он с отрядом своим сейчас за Сапегой следит.

Тако же и вещи инокини Ольги — они возьмут».

— Невместно монахине-то с мужчиной идти, — кисло отозвалась Неонила.

— Еще невместнее будет, коли самозванец на вас нападет, и с инокиней Ольгой силой обвенчается, — жестко сказал Федор. «Пойдите, матушка, велите Ксении Борисовне надеть не скитское — так менее заметна она будет».

Неонила только тяжело вздохнула и, засеменив, пошла к старому, бревенчатому, с маленькими окошками, скиту. Федор перекрестился на деревянный купол церкви, и, потрепав жеребца по холке, сказал ему: «Петя тебя заберет, а ты не буянь тут, инокини тебя покормят и напоят тако же».

Конь тихо заржал и потерся губами о руку хозяина. Федор рассмеялся, и, повернувшись, застыл — она стояла на крыльце скита, высокая, тонкая, в темном, простом сарафане и таком же платочке.

— Горностай, — подумал Федор. «Да, у синьоры Чечилии, на том портрете, горностай на руках сидел. Как синьор да Винчи ее пальцы написал — умирать буду, а не пойму. Они ведь двигаются, гладят зверька и двигаются. Господи, какая она красивая, еще красивее стала, чем там, на Шексне».

— Здравствуйте, Федор Петрович, — она тихо, неслышно подошла и встала рядом. «Вы меня в Лавру проводить приехали?»

— Пешком пойдем, Ксения Борисовна, так безопасней, — ответил он, и чуть устоял на ногах- от нее пахло ладаном и травами. «Будто в лесу, — подумал Федор».

— Хорошо, — она кивнула, и, не поднимая головы, добавила: «Мне государь Василий Иванович сказал, ну, про жену и дочку вашу, что их Болотников захватил и пропали они. Не нашли вы их, Федор Петрович?».

— Нет, — мужчина покачал головой и взглянул на утреннее, ясное солнце. «Пойдемте, Ксения Борисовна, как раз к обедне доберемся. А вещи ваши потом мой сын старший привезет, я к нему в отряд гонца пошлю».

Уже, когда они выходили из ворот, Ксения вдруг спросила: «А вы надолго у Троицы, Федор Петрович?»

— Да опосля завтра и уезжаем, — вздохнул мужчина. «Я сына своего младшего забирал, Степу, он там, у богомазов учился, ну, заодно и стены им укрепил, поляки близко совсем. А потом на север двинемся, все вместе».

— Зачем? — ее голос был тихим, робким.

Федор, ничего, не сказав, обернувшись на запертые ворота скита, посмотрел вокруг. «Еще ведь лето, — подумал он. «А потом все золотым станет, рыжим, огненным, запахнет грибами, прелыми листьями, а небо — таким же голубым останется. Господи, коли забрал ты их себе, хоша пусть бы не мучились они перед смертью. И так…, - он не закончил, и, сдерживаясь, сжал руку в кулак, — до боли.

— Что такое? — девушка даже приостановилась.

— Ничего, — Федор взглянул на нее и вдруг, весело, заметил: «Нам по большой дороге не стоит идти, Ксения Борисовна, мало ли кто появится. Тут тропинка есть, вдоль реки, там тихо, спокойно, так быстрее и доберемся».

Она только кивнула и свернула вслед за ним туда, где среди густого, зеленого леса было слышно журчание мелкой речушки Торгоши, текущей в песчаных берегах.

Петя Воронцов-Вельяминов остановил коня на вершине холма, и, вглядевшись в луга, что простирались внизу, присвистнул: «А вот и пан Ян Сапега, герой битвы при Кирхгольме, тут как тут».

— Как бы не тысяча человек, — сказал сзади кто-то из всадников, глядя на шатры, что усеивали луга. Петя прищурился: «Да тут поболе, тысячи три и смотрите, — он протянул руку вдаль, — еще подходят.

— Вот что, — он повернулся к воинам, — давайте-ка мы в лес отойдем, а опосля заката — в их стан проберемся, надо кого-то захватить из поляков, пусть расскажет нам, — Петя чуть улыбнулся, — где самозванец и куда пан Сапега собирается.

Петя вскинул голову в яркое, синее небо, и, залюбовавшись соколом, что парил над равниной, добавил: «Я сам пойду, понятное дело. Ну, туда».

— Петр Федорович, — осторожно проговорили сзади. «Батюшка ваш велел посмотреть, а не…»

— Батюшка порадуется только, — усмехнулся юноша. «Я по-польски, как по-русски говорю, одежа у меня тако же, — Петя оглядел себя, — у них вон, половина в нашем платье».

— А если узнают вас… — услышал Петя и, и рассмеялся: «Да кому меня там узнавать? Все, по коням, там чаща такая, что ввек нас не найдут. Костер разожжем, подождем, а как стемнеет, — я туда и пойду».

Он бросил последний взгляд на шатры Сапеги, и тронул с места своего коня.

Ксения подняла подол сарафана, и, зажмурившись, ступила в прозрачную, холодную воду.

«Вот так и стойте, Ксения Борисовна, — велел Федор. Он сидел, положив на колено маленькую тетрадь в кожаном переплете, и быстро что-то набрасывал итальянским карандашом. «Только голову поверните, но не прямо ко мне — а так, как будто вы и смотрите на меня, и нет».

— Я так всегда и делаю, Федор Петрович, — покраснев, ответила девушка. «А у вас всегда с собой есть, чем рисовать?».

— А как же, — он прервался и растушевал ее волосы, — распущенные по плечам, — пальцем. «Я, Ксения Борисовна, когда на Москве от самозванца прятался, в кабаке одном жил, — Федор усмехнулся, — я туда еще юношей наведывался, когда Белый Город мы строили. Там, — он посмотрел на бумагу, — тако же, каждый день рисовал, иначе нельзя».

Она переступила изящными ногами и Федор велел: «Потерпите, недолго осталось». Над узкой, светлой рекой зеленым шатром смыкались ветви деревьев, и, Ксения, искоса посмотрев на мужчину, подумала: «Господи, вот бы вечно так стоять. И пахнет тут — летом еще, тепло ведь как». Воробьи вспорхнули вверх, услышав плеск реки, и Ксения, рассмеявшись, тут же сказала: «Простите, пожалуйста».

— Так даже лучше, — Федор зажал карандаш в зубах и взглянул на рисунок. «Когда все это закончится, — пообещал он себе, — буду жить в Венеции, там, в Сан-Поло, где у Джона комнаты, говорил же он мне. Такого света, как там, нигде нет, а все из-за воды, — даже когда пасмурно, в ней отражается небо».

— Ну, можете выходить, — разрешил он. «Смотрите».

Ксения собрала черные, длинные волосы на затылке и наклонилась над тетрадью. «Федор Петрович! — ахнула она.

Он на мгновение закрыл глаза и улыбнулся:

— Я вам расскажу, Ксения Борисовна. Была такая царевна греческая, Навзикая. Она собрала прислужниц и поехала на берег моря, — стирать одежду. Там они стали в мяч играть, и нашли одного человека, Одиссея, который попал в шторм и его выбросило на тот остров.

— Ну, дальше долго говорить, — он взглянул на рисунок, — но мне всегда казалось, что она вот так на Одиссея смотрела — через плечо. И подол одной рукой держала, как вы сейчас.

— Когда-нибудь, — он вспомнил низкие, песчаные берега Мурано, и серый, мягкий свет зимнего утра, — я напишу это все.

Федор посмотрел на ее белые, покрытые нежным румянцем щеки, и, вдохнув запах трав, сказал: «Ксения Борисовна…»

— Мне ничего не надо, — услышал он высокий, отчаянный голос.

— Помните, Федор Петрович, я вам на Шексне сказала еще, как вы вернулись — мне ничего не надо. Мне бы только знать, что вы живы, что хорошо все у вас, и все, — она помотала головой, и добавила, закрыв темные, прозрачные глаза: «И за это я Господа хвалить буду, сколь жива».

— Иди сюда, — вдруг сказал он, отложив тетрадь, потянув ее за руку.

Федор усадил ее перед собой и, обнимая, вдыхая запах трав, что шел от распущенных волос, сказал:

— Ежели Господь мне жену мою вернет, Ксения, так мы будем с ней и далее жить, все же венчаны мы, перед Богом и людьми. А если не будет на то его воли, — он вздохнул, и осторожно прикоснулся губами к белой шее, — то через три года мы с тобой повенчаемся. К тому времени все тут успокоится, у царя дети родятся, возьму тебя, сына моего младшего, и уедем. Старший-то тут останется, — Федор улыбнулся, и добавил: «Вот так».

Девушка взяла его руку, и нежно приложив ее к щеке, сказала: «Как вы решите, так и будет, Федор Петрович. А я вас ждать стану, хоша сколько лет».

— Два года прошло, — подумал он, повернув ее к себе, спрятав ее в своих руках. «Господи, прости меня, но я не могу, не могу больше терпеть». Она вся дрожала, и, вдруг, укрывшись на его плече, шепнула: “Вы же не знаете, Федор Петрович, мне вам надо рассказать…»

— Не надо, — Федор нашел ее губы и поцеловал — долго, глубоко. Она, запрокинув голову, застонала, — низко, едва слышно. «Не надо, Ксения, — повторил он, чувствуя, как отчаянно, быстро бьется ее сердце.

— Не бывает такого счастья, — она потянулась вытереть свои влажные щеки рукавом рубашки, и Федор сказал: «Дай я».

— Мирьям ведь тоже плакала, — вспомнил он, раздев ее, целуя маленькую, совсем девичью грудь. «Плакала, и руки мне целовала. Господи, ну коли Лизу ты мне не вернешь, так хоть эту оставь, не надо трона царского, власти не надо, просто не забирай ее у меня».

Она рыдала, обнимая его, шепча что-то, а потом, вытянувшись рядом, прижавшись головой к его плечу, сказала: «Вот, Федор Петрович, теперь я и умереть могу».

— Ну что ты, — рассмеялся Федор, и, подхватив ее, усадил на себя. «Никто больше умирать не будет, Ксения». Он поймал губами острый, маленький сосок, и твердо повторил: «Никто не умрет». Ксения откинулась назад, и, он, услышав, как шуршат по ее стройной спине мягкие волосы, чуть не добавил: «Лиза».

Уже, когда они подходили к монастырю, Федор, вырвав лист из тетради, сказал: «Возьми, спрячь у себя где-нибудь. Я буду приезжать, как смогу, — он погладил укрытую темным платком голову, — сама понимаешь, война идет».

— Я буду ждать, — просто сказала Ксения, — сколько надо, столько и буду, Федор Петрович. А вы берегите себя, пожалуйста. Я за вас молиться буду, за вас, и за семью вашу. А остальное, — Федор заметил, как она быстро вытерла глаза, — в руке Божьей.

Федор вспомнил пустую колыбель со сверкающей шапкой Мономаха, и синеватый трупик младенца на виселице, что раскачивал сильный, пронзительный ветер.

— В руке Божьей, да, — вздохнул он. «Как решит Господь, так оно и будет, Ксения. Ну, беги, девочка, вон, уже игумен тебя у ворот встречает. А я к сыну пойду, — он помахал рукой мальчику, что стоял на монастырской стене.

Девушка посмотрела вслед его прямой, мощной спине, и услышала озабоченный, старческий голос: «Как добрались-то, Ксения Борисовна?»

— Хорошо, святой отче, — тихо ответила она, подойдя под благословение, и погладила длинными пальцами рисунок, что лежал у нее на груди — рядом с крестом, в том месте, откуда, — вспомнила Ксения, — он поднял рыжую голову и, потянувшись к ее губам, шепнул:

«Обними меня, девочка, обними, пожалуйста».

— А потом, — Ксения шла по низкому, прохладному, белого камня коридору, — положил мою голову себе на плечо, и сказал, смеясь: «Смотри, кукушка прилетела. Сейчас узнаем, сколько мне жить осталось. Долго она куковала, долго, так, что и со счета мы сбились».

Она зашла в маленькую келью, и, оглядевшись, распахнув ставни, присев на широкий подоконник, развернула рисунок. Высокая, тонкая, девушка стояла по щиколотку в воде, собрав край падающего полотна, прикрывая тело. Волна черных, густых волос падала на обнаженное плечо, и она смотрела на кого-то — нежно, робко, опустив темные, большие глаза.

Ксения поцеловала бумагу, и, свернув ее, глядя на синее, яркое небо — стала ждать.

— Уже недалеко, государыня, — воевода Зборовский наклонился к окну возка, и, сверкнув белыми зубами, рассмеялся. «Государь Димитрий Иоаннович с нетерпением ждет вас, в отряде пана Сапеги. Там же и священник, так, что вы сможете, — продолжил поляк, еле скрывая улыбку, — повторить свои обеты».

Марина Мнишек откинулась на спинку возка, и, ничего не ответив, посмотрела на протертый бархат, которым были обиты стенки. «Государыня, — горько сказала она себе, — сундук потрепанных платьев, — и более ничего у тебя не осталось. Обещали Псков, Новгород, бриллианты, а что вместо этого? Сидела в Ярославле с вечно пьяным отцом. Ему-то хорошо, — язвительно подумала Марина, — он в Польшу поехал.

— А мне на прощание сказал: «Отправишься к мужу и будешь с ним жить. Ничего, Марыся, еще вернешься на престол царей московских. Муж, как же, — розовые губы искривились.

«Нашли какого-то проходимца, теперь ноги для него раздвигать».

Она выглянула в окно — вокруг были луга и перелески, еще зеленые, в пронзительно-синем небе медленно парил большой сокол.

— А Лавра далеко? — спросила она у Зборовского.

— Верстах в десяти отсюда, — он показал на восток. «Как вы с государем встретитесь, так поедете в Тушинский лагерь, там для вас дворец уже построили, деревянный, правда. Ну да ничего, скоро и в Кремле с ним сядете, как положено, — Заруцкий расхохотался, и, пришпорив коня, унесся в голову кортежа.

Уже были видны раскинутые на лугах шатры, в небо поднимался дым от костров, и Марина, перекрестившись, сказала: «Слава богу!».

Она поддернула подол летника, и, повозив пальцем по зубам, оправила прическу. Черные косы были сколоты на затылке и прикрыты обтрепанной шелковой кикой. Возок остановился, и Марина, еще раз перекрестившись, приняв руку Зборовского, — спустилась на сухую, пыльную, истоптанную копытами лошадей траву.

Пахло конским и людским потом, порохом и жареным мясом.

Пан Ян Сапега — невысокий, в отлично сшитом, но уже износившемся, отороченном мехом кунтуше, низко поклонился, и сказал: «Государыня, добро пожаловать в стан ваших верных соратников, освободителей земли русской от гнета самозваного царя Василия, да будет имя его проклято во веки веков!»

— Аминь! — закричало выстроившееся войско, и Марина услышала залпы пищалей и мушкетов.

— Я смотрю, у вас и пушки есть, пан Сапега, — лукаво заметила женщина, оглядывая телеги с уложенными стволами мортир.

— А как же, — гордо отозвался воевода. «Я ведь собираюсь осаждать этот монастырь, Троицкий, государыня, там крепкие стены. Чтобы их разбить, нужна хорошая артиллерия. Но пойдемте, государь ожидает вас, вместе со священником, — Сапега поклонился и пропустил Марину вперед, в узкий, загаженный нечистотами и объедками, проход.

Марина зашла в шатер, и. окинув взглядом человека в богатом парчовом кафтане, с алмазными перстнями на пальцах, холодно подумала: «Ростом ниже и бородавок больше. А так похож, да».

Димитрий Иоаннович склонился над ее рукой и громко сказал: «Вот, бояре, Господь и услышал наши молитвы, — государыня с нами, в безопасности! Хорошо ли вы доехали до нашего лагеря, дорогая жена?»

Марина присела, и, улыбаясь, глядя в его темные глаза, ответила: «Спасибо пану Зборовскому, государь, я ни в чем не испытывала нужды».

— Ну, давайте, — Димитрий потер руки, — повторим наши обеты, все-таки мы долго были в разлуке, и за стол, за стол!

Марина почувствовала прикосновение его холодных, влажных пальцев, и, вздрогнув, заставив себя не отстраняться, кивнула: «С удовольствием, государь».

Петя Воронцов-Вельяминов посмотрел с холма на освещенный кострами лагерь, и, прислушавшись, усмехнулся: «Гуляют они там, праздника вроде нет, а все одно — гуляют. Ну, тем лучше, раз у них все пьяные. Я скоро».

— Петр Федорович, — кто-то из воинов тронул его за рукав. «Ну, может не надо все же, у вас один кинжал, и более нет ничего».

— Тако же это, — Петя поднял увесистый кулак. «Ничего, справлюсь. Вы меня на том месте в лесу ждите, огня не зажигайте, еще увидит кто из этих, — он кивнул вниз, на шатры Сапеги, и сочно выматерился.

Юноша, улыбнувшись, перекрестился, и стал неслышно спускаться по отлогому склону холма туда, где равнина переливалась сотнями мерцающих огней.

Он прошел мимо коновязи, и хмыкнул про себя: «Хоша тут все укради сегодня, все вывези — не заметят. Успение вроде прошло, Преображение тако же — чего они напились, непонятно, разве что именины у пана Сапеги. А вокруг никого, — Петя оглянулся, — все в шатрах. Ждать тут, пока выйдет кто-то? Так опасно. Нет, надо туда, к ним».

Петя улыбнулся, и, отряхнув кафтан, пригладив рыжие волосы, пошел к центру лагеря.

В шатре было душно и пахло кислым вином. Димитрий Иоаннович зевнул и, опустившись на бархатные, засаленные подушки, грубо сказал: «Ну, что встала!».

Марина тряхнула головой, распущенные волосы упали на плечи, и она, опустившись на колени, поморщилась от крепкой, застарелой вони, что ударила ей в нос. Мужчина пригнул ее голову пониже, и, рыгнув, — лег на спину. Когда Марина подняла голову, он уже спал — громко, пьяно храпя.

Она вздохнула, и, выпив глоток вина, откинув холщовое полотнище, прошла на свою половину шатра, — застеленную старым, в дырках, персидским ковром. Она открыла сундук, и, вдохнув запах мускуса, поворошив платья, замерла — совсем рядом с шатром проскользнула чья-то тень.

Марина задула свечу, и, высунув голову наружу, робко позвала, куда-то в кромешную, полуночную тьму: «Пан, вы мне не поможете?»

— Конечно, пани, — раздался удивленный, совсем молодой голос, и Марина строго велела:

«Только закройте глаза!»

Она нашла его руку, — большую, теплую, и шепнула: «И тихо, пан! Никому ничего не говорите!».

Уже в шатре, потянувшись к его губам, слыша, как бешено, бьется его сердце, Марина вдруг подумала: «Совсем молодой, Господи. А вдруг его убьют при осаде этой?». У него были мягкие, ласковые губы, и пахло от него — свежестью, утренним, в прохладной росе лесом.

Петя послушно держал глаза закрытыми. «Господи, что я делаю, — вдруг подумал юноша, — она ведь жена чья-то венчанная, наверняка. Но ведь это, же в первый раз, Господи, я и не знал, что бывает такое. Как сладко, — он осторожно, нежно, обнял женщину. Она была маленькая, с мягкими, густыми, теплыми волосами, и у нее была острая, высокая грудь.

— А что я батюшке скажу, — вдруг, почти испуганно подумал он, но потом она прижалась к нему, — вся, всем быстрым, тонким телом, и, опускаясь с ней на ковер, он еще успел подумать: «Ну, скажу, что-нибудь, все равно, скажу, что заблудились. А поляка все равно возьму, ночью и легче будет, когда все заснут».

Но тут он почувствовал ее неслышный шепот: «Да, пан, вот так, пожалуйста, еще». Целуя ее везде, куда только доставали его губы, не видя ее лица, он опустил голову на нежное плечо, и, не услышав, а ощутив всем телом ее сдавленный крик — забыл обо всем.

Потом быстро поцеловав его, зевнув, рассмеявшись, она приказала: «Идите, пан, доброй вам ночи, и никому ничего не говорите».

— Жалко, что не узнаю его, как увижу, — подумала Марина, свернувшись в клубочек под легким, теплым меховым одеялом, уже засыпая. «Совсем мальчик ведь, а ласковый какой».

Петя вышел из шатра, и, тяжело дыша, остановился, глядя в наполненное звездами небо.

«Вот так, да, — потрясенно подумал он. «А я ведь даже не знаю, кто она была, и не узнаю теперь никогда. Господи, как хорошо-то, лучше и не бывает».

Он повернул к выходу из лагеря и услышал сзади пьяный голос: «Тоже облегчиться вышли, пан?»

— Тоже, — согласился Петя, и, подождав, пока поляк поравняется с ним, незаметно уперев мужчине, кинжал под ребра, велел: «Пойдемте со мной, пан».

Тот, даже не заметив клинка, икнув, согласился: «Пойдемте». Петя подхватил его под руку, — у него заплетались ноги, и, тихо выругавшись, потащил в сторону темнеющего на холме леса.

Эпилог

Лондон, осень 1608 года

Большие, красного дерева, нюрнбергские часы на стене размеренно тикали. За окном, на широкой, вздувающейся под ветром Темзе, уже зажигали фонари на баржах. Дети сидели кружком на персидском ковре.

— Daisy, daisy, who shal it be?

Who shal it be who wil marry me? — красивая, темноволосая девочка с немного раскосыми глазами вытянула пухлый пальчик и начала указывать:

— Rich man, poor man, beggarman, thief, — Doctor, lawyer, merchant, chief, — Tinker, tailor, soldier, sailor, — пальчик уперся в шерстяной, темный камзол и большой, крепкий, русоволосый мальчик, недовольно сказал: «Во-первых, я не хочу быть моряком, я хочу строить корабли, как папа, во-вторых, я на тебе не женюсь, ты задаешься…

Анита, тут же показала язык, и младший брат, сидевший рядом, добродушно сказал ей: «Вот, вот, так и задаешься».

— А в-третьих, — продолжил Грегори, глядя по голове белокурую девочку лет двух, что сопела, лежа на ковре, — Тео уже спит, надо звать тетю Юджинию, пусть она ее укладывает.

— А ты кого хочешь — брата или сестру? — спросил его Пьетро. «У твоей мамы же дитя будет, скоро?».

Грегори подумал и твердо ответил: «Брата. Он мне будет гвозди приносить, когда я буду строить».

Анита закатила глаза, и поднялась. Нажав на бронзовую ручку двери, оправив бархатное, цвета спелого граната, отделанное кружевами, платье, она сладко сказала, уже с порога:

«Все равно я вас всех тут старше, вот!».

Пьетро проводил глазами темные кудри и вздохнул: «Жалко, что Стивен в Париже. Когда они с дядей Майклом весной приезжали, она, — мальчик кивнул на дверь, — хвостом за ним ходила и в рот смотрела. Конечно, — мечтательно добавил Пьетро, — ему семь лет, и у него шпага есть!»

Тео заворочалась и сонно сказала: «Мама! Хочу маму!»

Дверь открылась, Юджиния, шурша шелковой юбкой, подхватила дочь на руки, и, поцеловав Грегори в русую макушку, сказала: «Гонец из Дептфорда только что записку принес — у тебя братик родился! Здоровый и крепкий! Так что скоро крестины!».

— Я же говорил, что будет брат! — победительно улыбнулся Грегори и озабоченно добавил: «А мама?»

— А мама написала, чтобы ты уже завтра приезжал, она по тебе соскучилась, — Юджиния потрепала его по голове. «Дядя Дэниел тебя отвезет, раз он дома. Все, детки, собирайте игрушки, идите умываться, я и миссис Мария с вами помолимся, она сейчас поднимется».

— А как назовут брата твоего? — спросила Анита, шлепнувшись на ковер, складывая своих кукол в маленький сундучок.

— Томас, — улыбнулся Грегори и стал ей помогать.

Марфа стояла, наклонив голову, рассматривая изящный свиток с цветущей ветвью сливы. В большой, с высокими потолками, длинной комнате было полутемно, и пахло свежестью — окна были раскрыты. Женщина вздохнула, и, подойдя к ставням, чуть цокая каблуками атласных туфель по мраморному полу, взглянула на Темзу.

— Уехала с капитаном Николасом Кроу в Старый Свет, — вспомнила она строки из письма зятя.

«Господи, — женщина перекрестилась, — теперь и Полли пропала. Михайло Данилович проверил — не было никакой «Независимости» во французских портах. И Лиза бедная с девочкой — тоже сгинули. И Мэри, — ну куда же ее этот мерзавец увез?».

Она скинула туфли и легко присела на широкий подоконник. С Темзы дул легкий, прохладный ветер, на южном берегу, — Марфа прищурилась, — гасили огни, и Марфа увидела, как от складов «Клюге и Кроу» отходит лодка.

— Правильно, Питер же сегодня с Джоном обедает, — вспомнила она. «Ну, пусть мальчики вдвоем посидят, Джон и так — со мной и Джованни сегодня у его величества был, хватит ему стариков на один день. Бедный Джон, как Петя покойный — чуть за тридцать, и уже виски седые».

— Святой отец опять выиграл у меня, — раздался сзади смешливый голос мужа. «Конечно, он в Китае долго прожил, мастер вэйци. Дети спят уже, и все остальные тоже, так что и нам пора».

— Завтра поеду с Дэниелом и Грегори в Дептфорд, — сказала Марфа, соскакивая с подоконника прямо в объятия мужа, — посмотрю, как там девочка справляется, миссис Стэнли отпущу.

— Да ей чайки, наверное, еду носят, — усмехнулся Виллем, целуя начало теплых, бронзовых, неприкрытых по-домашнему, волос.

— Томас будет, — рассмеялась Марфа. «Ну да, ты же говорил, мужа моего первого в крещении так назвали».

— Потому что вопросов много задает, — Виллем все никак не мог оторваться от пахнущей жасмином, мягкой щеки. «Как я уплывал, у него жена уж на сносях была, третьим, он говорил, что, если будет девочка, то Марта. И у родителей Николаса тоже Марта, — он пощекотал женщину. «Видишь, сколько уже».

Марфа потянулась и, поцеловав его в губы, тихо сказала: «Пока дочерей наших, Виллем, я не найду — всех троих, не будет мне покоя. Что там со «Сьюзен Констант?».

Адмирал посчитал на пальцах и ответил: «Ну, если ничего не случилось, — сама понимаешь, море есть море, — то скоро должна быть здесь». Он посмотрел на озабоченное, красивое лицо, и, наклонившись к ее уху, сказал: «А ну пошли. У меня там есть бутылка бургундского, и я нам кальян разожгу».

Уже в опочивальне, сидя у него на коленях, в большом кресле, Марфа вдруг отставила бокал с вином и задумчиво спросила: «Уильям точно не хочет в университет?»

Адмирал затянулся, выпустил дым, и, рассмеявшись, ответил: «Уильям спит и видит, как бы следующим летом к румпелю встать. Там как раз на верфях наших новые корабли будут готовы, пойдет помощником пока, все же семнадцать лет только исполнится».

Марфа вздохнула: «Только ты домой вернулся, теперь за мальчика беспокоиться. Еще хорошо, что в Нижних Землях мир заключают…

— Твоими усилиями, — не удержался Виллем.

— Я там так, — отмахнулась Марфа, — больше в задних комнатах работала, сам понимаешь, женщин за стол переговоров не пускают. Но король доволен, — Марфа оценивающе посмотрела на большой бриллиант на пальце.

— Сам понимаешь, мне не хотелось, чтобы наш мальчик туда воевать отправился, а ведь собирался. Ну, ничего, — она обняла мужа, — перемирие на двенадцать лет подписали, к тому времени и замок отстроить можно будет.

Виллем поворошил дрова в камине, и, взяв бокал, поднес его к губам жены: «А ну пей. Не сегодня-завтра еще и брат твой приедет, как он тут гостит, так вино рекой льется, такого бургундского точно не останется».

Марфа подперла острый подбородок кулачком и задумчиво сказала: «Интересно, на кого он Марию оставил? Не одну ведь. Хорошо, что я завтра в Дептфорд еду, поговорю с миссис Стэнли».

— О чем? — удивился адмирал.

— О том, о сем, — загадочно ответила жена и поцеловала его — глубоко, долго, так, что он поднявшись, подхватив ее на руки, шепнул: «Завтра к обеду вы в Дептфорд соберетесь? Ну, вот и славно».

— Есть захочу, — томно сказала Марфа, развязывая полы шелкового, отороченного соболями, халата.

— Принесу в постель, — пообещал ей муж.

Питер Кроу вытер пальцы льняной салфеткой и сказал: «Отличные устрицы, просто отличные. Не зря отцы наши в этот подвальчик ходили, и дети тоже ходить будут».

Джон попробовал вино и заметил: «Твой зять меня в Париже водил в одно местечко новое, утка там была такая, что я готов был принять французское подданство и стать верным слугой короля Генриха, — тонкие губы усмехнулись.

Принесли еще две дюжины и Питер, открывая их, спросил: «А что Констанца? Пока еще в Амстердаме?».

— Да, — Джон выпил, — у Кардозо. Мирьям отправилась на Святую Землю, — он улыбнулся, — Хосе там еще учится, но весной следующей заканчивает, они венчаются в Иерусалиме, и приезжают обратно. А Констанца там под крылом у дона Исаака и доньи Ханы, в кабинете, бывшем, у Мирьям мастерскую устроила.

В подвальчике было шумно и Джон, заказав еще бутылку вина, вдруг подумал: «Да, мы же с папой тут сидели, всякий раз, когда я из Кембриджа на каникулы приезжал. Папа, папа, как же тебя не хватает».

— Еще смотри, — добродушно заметил Питер, — влюбится там в кого-нибудь, ей как раз девятнадцать лет, самое время.

— Может, — хмыкнул Джон, и, посмотрев на собеседника, спросил: «А ты-то сам когда, тебе двадцать пять?».

— Когда встречу женщину, которую полюблю, и которая полюбит меня, — лазоревые глаза тепло посмотрели на Джона. «Иначе не стоит».

— Да, — тихо сказал Джон, вспомнив ее шепот, там, в сторожке, среди вечных, бесконечных лесов: «А что вас не любили, пан Ян, так я вам обещаю, — сие прошло и более не вернется».

Он встряхнул темноволосой головой и согласился: «Иначе не стоит, да».

— Джон, — Питер помолчал и опустил оловянный бокал на стол. «Мне очень, очень, жаль.

Очень. Что все так…, - он помолчал и не закончил.

— Когда я вернулся, — Джон посмотрел куда-то вдаль, — твоя матушка меня обняла и сказала:

«Вот так, у мужа моего покойного тоже в тридцать лет виски поседели. И я все время думаю, Питер, все время — ну зачем я разрешил Эве ехать со мной, зачем? На мне кольчуга была надета, Теодор без нее меня из Москвы не отпустил, а на ней — ничего. Бедная девочка, бедная моя девочка».

— Так, получается, они могилу плохо зарыли? — осторожно спросил Питер.

— Забросали кое-как, торопились, — Джон махнул рукой. «А когда я пришел в себя, и выбрался оттуда, никого на дороге уже не было. Но я ее похоронил, как следует, Питер, там деревня недалеко была, ее отпели, и там, на кладбище церковном, она и лежит. И денег я дал, в этот ваш монастырь, Теодор сказал, что там тебя крестили. Поминать ее будут».

Питер налил ему еще вина и мужчина сказал: «Понимаешь, меня ведь еще никто не любил.

Я, — он, на мгновение прервался, любил, да не судьба была. А она…., - Джон вздохнул. «Да уж и не полюбят, наверное».

— А этого, — сказал Питер, глядя на него, — ни ты, ни я знать, не можем.

Николас Смолл полюбовался поднимающимся вверх на стапелях силуэтом корабля и задумчиво сказал помощнику: «Или все-таки сегодня доделать эти крепления, а?».

— Да идите уже домой, — рассмеялись плотники, складывающие инструменты. «Хоть на сына посмотрите».

— А кто это там, в доке стоит? — Николас прищурился, глядя на берег Темзы. «Из наших, кажется, никто не должен вернуться?».

— Это «Сьюзен Констант», сегодня после обеда пришла, из Нового Света, — услышал он сзади, и, потянувшись, сказал: «Ну, пусть с ней другие разбираются, а я, ребята, и вправду, — к семье отправлюсь».

— На крестины зовите! — крикнули ему, уже, когда он выходил на широкую улицу, что вела от верфей к поселку.

— А как же, всех и пригласим, — рассмеялся мастер.

В палисаднике пышно цвели розы. Николас поднял голову и посмотрел на черепичную крышу дома — изящная чайка, что опустилась на нее утром, когда он уходил на верфи, так и сидела на своем месте.

Миссис Стэнли открыла аккуратную, выкрашенную яркой, синей краской дверь и улыбнулась:

«Да все хорошо, мистер Николас, могли бы и не приходить раньше, спят они. Мальчик большой, здоровенький, все быстро прошло, и миссис Марта себя хорошо чувствует».

— Ну как же, — Николас вдохнул запах свежего хлеба и цветов, наполнявший дом, — хочется посмотреть-то на малыша, миссис Стэнли. Можно к ним?

— Конечно, — разрешила акушерка. «А потом спускайтесь, миссис Марта рагу из почек сделала, и устрицы свежие есть. А за пивом я сходила».

В опочивальне было тихо. Николас поднял свечу, и, присев на кровать, посмотрел на младенца, который спал, прижавшись к смуглой, маленькой груди. Марта открыла один темный глаз, и тихо рассмеялась: «Десять фунтов, как и Грегори. Только я твой обед с очага сняла — так схватки и начались. А от тебя деревом пахнет, свежим».

— Крепления заканчиваем, — он поцеловал нежные, полные губы и тихо сказал: «Спасибо тебе, любовь моя».

Томас пошевелился и отец, погладив его по голове, велел: «Поешь и спи. Оба спите.

Бабушка твоя завтра приедет, — смешливо сказал он Марте, — и Грегори привезет.

Марта дала сыну грудь и сонно, устраиваясь на подушке, пробормотала: «Ну и хорошо».

За большим столом орехового дерева вкусно пахло жареным беконом. Мистрис Доусон внесла серебряный кофейник, и. присев, сказала:

— Миссис Мияко забрала детей на реке погулять, сказала, как вы готовы будете в Дептфорд ехать, она и вернется уже. А мистер Питер в шесть утра уже к лодке своей ушел, как всегда.

Она разлила кофе и улыбнулась: «Пойду, пожалуй, из кладовой еще колбасок принесу, а то мужчины сейчас спустятся, наверное».

Марта усмехнулась, и, поиграв изящной, с резной ручкой вилкой, сказала Юджинии: «Я смотрю, муж твой тоже — заспался».

Женщина ярко покраснела и что-то пробормотала, комкая салфетку. Марфа зорко взглянула на жену внука, — обе женщины были в утренних, шелковых, просторных платьях, отделанных брюссельским кружевом, и спросила: «Кашляешь?».

Юджиния помотала головой: «Я же вам говорила, бабушка, с того Рождества — ни разу. И снадобье пью, каждый день».

— Ну, ты не молчи только, — попросила Марфа.

— Тут же у нас сыро, ты к такой погоде не привыкла. Мало ли что, девочка моя. У тебя же дочь, и еще дети будут — она посмотрела на белокурые, укрытые кружевным чепцом волосы, на каштановые, большие глаза и сказала: «Как Тео постарше станет, тем летом, езжайте с Дэниелом в Париж, погуляете там, свекор твой порадуется, и Стивен тоже».

Юджиния улыбнулась и ахнула — муж, неслышно зайдя в столовую, наклонился и поцеловал ее в затылок.

— Надо побольше поесть, — весело сказал Дэниел, устраиваясь за столом, — а то в моих комнатах в Дувре меня так не кормят, а скоро и обратно уже.

— Так ешьте, мистер Дэниел, конечно, — ахнула экономка, заглянув в столовую «Еще и пирог есть, с бараниной, хотите?».

— А как же, — отозвался юноша. Он искоса взглянул на бабушку, что просматривала какие-то бумаги, и, потянувшись, положив жене руку на колено, шепнул: «И еще чего-то хочу, тоже побольше».

— Куда уж больше-то, — на ухо ему рассмеялась Юджиния и тут же зарделась — Марфа поднялась, и, собрав документы, попросила: «Придет мистер Джованни, скажите ему, что я у себя в кабинете буду».

Уже на пороге, обернувшись, она подумала: «Два года женаты, а как будто — первый день.

Ну и, слава Богу, еще бы девочка покрепче здоровьем стала. Как раз после родов кашлять начала. Отправить бы их обратно в Новый Свет, хотя бы в Джеймстаун этот, пусть бы там жили, все погода для нее привычней».

Дэниел посмотрел вслед бабушке и сказал жене на ухо: «Вот сейчас поем и поднимемся обратно в спальню. Тео гуляет, а в Дептфорд мы только к обеду поедем. И я тебя люблю».

— Я тоже, — отозвалась Юджиния и едва успела оторваться от его губ — мистрис Доусон внесла большой, свежеиспеченный, еще горячий пирог и румяные колбаски.

В кабинете — изящном, обитом шелком цвета старой бронзы, с золоченой, резной мебелью, неуловимо, тонко пахло жасмином. Марфа откинулась на спинку кресла, и, сложив кончики пальцев, задумчиво проговорила: «А если это был не Николас, а Майкл? Ну, как в тот раз.

Тогда же он тут всех обманул, мог и де Шамплена тоже. Их ведь не различить, Джованни, у них и почерк одинаковый».

Мужчина потер короткую, темную, с легкой сединой бороду и возразил: «Де Шамплен ведь видел корабль, и узнал его. Вряд ли Майкл построил еще одну «Независимость» и нанял на нее команду. Марта, но ведь Полли не знает, что Николас — ее брат…

— Как будто я об этом не думаю, каждый день, — женщина поправила очки в золотой оправе.

«И Лиза еще — один Господь ведает, что там сейчас на Москве и в Польше, война ведь идет». Она покрутила изящный, отделанный самоцветами глобус и вздохнула:

— Ну, куда они могли податься? Близнецы знают испанский, как родной — скорее всего, все-таки Новый Свет, Джованни. Будем надеяться, этот список колонистов все-таки привезут, посмотрим, может быть, они в Джеймстауне.

В дверь постучали, и мистрис Доусон радостно сказала: «Мистер Мэтью приехал, он в столовой, с адмиралом!»

— Пошли, — Марфа поднялась, — может быть, брат мой что-то посоветует, сам знаешь, свежая голова лучше всего.

Джованни поднялся и, помолчав, пропустив Марфу вперед, глядя на то, как она запирает дверь кабинета, проговорил: «Там ведь еще и внук мой, Марта, де Шамплен сказал, что все вместе они отплыли».

— Я помню, — Марфа повесила ключ на изящный, золотой, с изумрудами браслет. «И не надо тебе самому ничего делать, Джованни, тебе седьмой десяток идет, у тебя дети маленькие».

Мужчина взглянул на нее сверху вниз и коротко сказал: «Это моя дочь, Марта».

— И моя тоже, — отрезала женщина, и, подхватив темно-зеленое, шелковое платье, стала спускаться по лестнице.

Она вошла в столовую, и, увидев поднявшихся ей навстречу мужчин, ахнула: «Капитан Ньюпорт! Очень, очень рада вас видеть! Вы знакомы с моим братом? Мистер Мэтью».

— Как раз на дворе усадьбы и познакомились, — рассмеялся Матвей, целуя сестру в щеку и пожимая руку Джованни.

— А я вам привез тот список колонистов, о котором вы просили, миссис Марта, — весело сказал Ньюпорт. «И письмо от вашего внука, графа Ноттингема».

Марфа увидела, как Джованни открыл рот, и, сладко улыбнувшись, сказала: «Дорогой Мэтью, тебе, кажется, надо было обсудить что-то с мистером ди Амальфи? Можете сделать это в кабинете моего мужа, — она кивнула головой на дверь, и Матвей, поймав ее взгляд, сказал: «Да, действительно, пойдемте, дорогой Джованни».

Когда они остались одни, Ньюпорт, вдыхая запах жасмина, смотря в зеленые, прозрачные глаза, добавил: «Там, в Джеймстауне, ваш родственник, преподобный отец Майкл Кроу, он собирается вас навестить следующим летом».

— Как мило, — Ньюпорт вдруг, непонятно почему, поежился, услышав ее голос и торопливо сказал: «А брат его, капитан Николас Кроу утонул в тамошней реке, большая, большая потеря, миссис де ла Марк».

— Да упокоит господь его душу, — она протянула маленькую, нежную, отягощенную золотом руку: «Мы с адмиралом будем рады прочесть письмо от Александра, капитан. Большое вам спасибо, что привезли его, и списки тоже».

Ньюпорт передал ей маленький конверт, и Марфа, бросив на него один взгляд, сказала: «Я сейчас позову Дэниела, он приехал днями из Дувра. Заодно познакомитесь с его женой, миссис Юджинией».

Поднявшись наверх, она постучала в опочивальню к внуку, и, сказала:

— Там в столовой Ньюпорт, расспросите его о Джеймстауне и окрестностях. Я хочу знать все, до последней мелочи. Потом возьмите Грегори и везите его в Дептфорд, извинитесь перед Мартой, что я не смогла приехать. Юджиния, помоги ей там по хозяйству, а миссис Стэнли передайте, что я к ней зайду на неделе. Все.

Дэниел высунул растрепанную, русую голову из двери, и спросил: «Что случилось, бабушка?».

— Многое, — коротко ответила Марфа и, спустившись по лестнице, зашла в большой, отделанный резными дубовыми панелями, кабинет адмирала.

— Приведи Виллема, — велела она брату, и, посмотрев на лицо Джованни, порывшись в шкатулке черного дерева, протянула ему коробочку слоновой кости. «Помажь виски, ну, да ты знаешь, это китайское, Виллем привез. Ты как смерть, бледный».

— Дай мне письмо, — приказал Джованни. «Чья рука?».

— Мэри моей, — вздохнула Марфа, быстро просматривая списки колонистов. «А вот эта рука нам тоже известна, — она перебросила бумаги Джованни.

— И Мэри твоей тут нет, — коротко заметил ди Амальфи. «Ну да что еще было ожидать».

Марфа взглянула на мужа, что открыл дверь, и сказала: «А теперь все садитесь, я буду читать».

— Милая, дорогая мамочка, — начала она, и вдруг вспомнила, как двойняшки, сидя на постели умирающего отца, рассказывали ему сказки. Она тогда бросила взгляд на темную и белокурую головы, и, услышав звонкие, детские голоса, прикусила зубами край платка, скрывая рыдание.

— Дай я, — тихо сказал Матвей.

Марфа мгновение помолчала и продолжила.

— А вон и дети возвращаются, — подумала она, закончив, услышав топот в передней. «Ну, ничего, там мистрис Доусон, поможет Мияко».

Джованни сцепил пальцы и посмотрел на Виллема. Тот кивнул головой. Матвей, вздохнув, поджав губы, — сделал то же самое.

— Даже и не думайте, — жестко велела женщина. «У вас всех дети. На кого ты Марию оставил? — спросила она у брата.

Матвей сдунул невидимую пылинку с рукава изящного камзола орехового бархата, и, чуть покраснев, что-то неразборчиво пробормотал.

— А если зять наш? — Виллем вопросительно посмотрел на жену.

— У него сыну семь лет, — Марфа покрутила на пальце кольцо с бриллиантом.

— И он работает, Джон его просто не отпустит, сейчас король Генрих заинтересовался торговлей с востоком, посылает миссию в Тунис, Майкл тоже туда едет. Ходят слухи, кстати, что французы будут создавать такую же компанию, как наша и та, что в Амстердаме. Ладно, — она вздохнула и чуть дернула щекой, — придется самой.

— Еще чего не хватало, — резко ответил Матвей. «Что ты одна там сделаешь?»

— Приставлю пистолет к затылку этого мерзавца и нажму на курок, — спокойно ответила ему сестра. «Сэр Стивен, упокой Господь его душу, сделал бы то же самое, и не задумываясь».

— Это верно, — чему-то усмехнувшись, заметил Джованни. «Вот только Мэтью прав, — он поднялся, — тебе туда ехать не стоит. Поеду я, «Сьюзан Констант» же идет в обратный рейс?

Вот с ней и отправлюсь.

— Этот подонок своим доносом убил мою дочь, — глухо сказал Виллем. «Если кому уже и ехать, так мне».

— Кто куда едет? — раздался непонимающий голос с порога, и Питер Кроу, оглядев кабинет, спросил: «Что случилось? Я обедать хотел, а там, в столовой, Дэниел и Юджиния с кем-то разговаривают».

— Это капитан Ньюпорт, из Нового Света, — Марфа посмотрела на сына, и, как всегда, подумала: «Господи, ну ведь Петя же покойный — одно лицо. И одевается так же — вроде и скромно, а приглядишься — и глаз не отвести».

— Ты садись, — велел адмирал пасынку. «Мэри и Полли нашлись, там, — он махнул рукой за окно, — в Новом Свете. В Джеймстауне. Помнишь, к тебе приходил кузен Николас, ну, давно еще, когда мы с матушкой и Уильямом были в Нижних Землях? Ты еще документы покойного сэра Стивена ему отдал».

— Ну да, — непонимающе сказал Питер, опершись на спинку кресла, обводя кабинет лазоревыми глазами. «Это ведь был кузен Ник, он и расписку оставил. А что было в тех документах?».

Марфа взглянула на красивое лицо сына и, на мгновение, закрыв глаза, сказала:

— Полли вам не сестра. Ну, то есть сестра, конечно, — она чуть улыбнулась, — но не по крови.

Она — дочь Джованни и покойной леди Мэри. Мы ее воспитали. Так получилось, — зачем-то добавила женщина.

— А приходил к тебе Майкл, он просто выдал себя за Николаса. Читай, — Марфа протянула сыну письмо. «Это от Мэри».

Питер пробежал глазами изящные строки, и, вернул конверт: «Пойду, спрошу капитана Ньюпорта, когда «Сьюзен Констант» отправляется обратно. И вызову гонцом наших стряпчих, надо составить и подписать доверенности на ваше имя, матушка».

— Питер! — попыталась сказать мать.

— Я так решил, — спокойно ответил мужчина.

— Я сделал ошибку, я ее исправлю. Все, обсуждать тут больше нечего. Я попрошу мистрис Доусон, чтобы накрывала на стол, — он осторожно закрыл за собой высокую, тяжелую дверь, и Марфа, спрятав лицо в ладонях, тихо проговорила: «Господи, он ведь даже в Кале никогда не был, ну, с тех пор, как мы с Москвы вернулись».

— Ну, вот и побывает, — адмирал открыл бутылку вина, и разлил ее по бокалам. «Фехтует он хорошо, я сам его учил, стреляет тоже — все будет в порядке».

— Виллем! — женщина взглянула на мужа и замолчала, отвернувшись.

Джованни встал, и, подойдя к окну, смотря на золотые, рыжие деревья во дворе усадьбы, вздохнул: «Это ведь сын Пьетро, Марта. А ты сама знаешь — твой муж никогда и ничего не боялся. Так же и мальчик».

Матвей взял руку сестры, и, пожав ее, шепнул: «Правда, и батюшка наш так бы поступил».

Марфа перекрестилась и, муж, передав ей бокал, прикоснувшись губами к ее лбу, шепнул:

«Все будет хорошо, любовь моя, он привезет девочек домой».

В опочивальне горели свечи, и Дэниел, посмотрев на широкую, темную Темзу, поцеловав жену куда-то за ухо, рассмеялся: «Я уж и забыл, какие они — младенцы. Тео два годика, пора нам нового заводить, как у сестры моей».

— Или новую, — поддразнила его Юджиния. Она сидела на бархатной кушетке, расчесывая белокурые, падающие ниже пояса волосы. Дэниел приоткрыл дверь в соседнюю комнату, — дочка спокойно спала на своей кровати, прижавшись щекой к тряпичной кукле. Он шепнул:

«Сладких снов, девочка моя, — и, улыбнувшись, встав на колени, обнял жену.

— Новую тоже хорошо, — согласился Дэниел, целуя нежные, розовые губы. «Вот я вернусь, — и займемся этим».

Юджиния застыла, и тихо сказала: «Дэниел!».

— Я должен, — вздохнул мужчина. «Питер никогда не ходил в море, никогда не был в Новом Свете, — я должен, милая моя».

— Я понимаю, — каштановые, наполненные слезами глаза, взглянули на него, и Дэниел улыбнулся, прикоснувшись к темным, длинным ресницам:

— Да не волнуйся, любовь моя, мы быстро вернемся, обещаю тебе. Познакомишься с моими тетушками, — он усмехнулся, — да и я тоже, я ведь их и не видел никогда. А ну иди сюда, — велел он, легко поднимая жену на руки, — давно я не лежал на этой кровати.

— Утром только встал с нее, — лукаво заметила Юджиния, спуская с белоснежного плеча кружевную рубашку.

— И хочу вернуться обратно, — пробормотал Дэниел. «Вот так, — он устроил жену на шелковых подушках, и, полюбовавшись, сказал:

— А ты, дорогая моя, не забудь, что ребенок рядом, это тебе, он усмехнулся, — не на лесной лужайке, как летом было, помнишь? — он шепнул что-то на ухо Юджинии, и та, покраснев, потянувшись к нему, сказала: «Только потом я».

— А как же, — добродушно согласился Дэниел, целуя нежное, сладкое даже на вкус бедро. «И долго, будешь показывать свои умения, я с прошлой ночи о них вспоминаю».

Она проснулась в середине ночи, — чутким ухом почуяв, что Тео заворочалась в своей комнате. Дав девочке попить, перекрестив ее, Юджиния вернулась к себе в опочивальню, и наклонилась над мирно спящим мужем — он лежал, уткнувшись лицом в меховое одеяло, и женщина, встав на колени, поцеловала рваный, длинный шрам на левом плече.

Юджиния прижала ладонь ко рту, и, подняв свечу, пройдя в умывальную, закашлялась, тяжело дыша, сплюнув в серебряный таз. Она посмотрела на алый сгусток крови, и, потянувшись за кувшином с водой, смыла его, — весь, без остатка.

Пролог

Каргополь, 18 октября 1608 года

Мальчик разложил кисти на деревянном, блестящем от старости столе, и, наклонив голову, посмотрел на покрытую левкасом доску. Крохотные, глиняные горшочки с красками были открыты — лазурь, золото, зелень, киноварь, охра.

Келья была жарко натоплена, а за маленьким окном — мальчик приподнялся и посмотрел, — лежал глубокий, свежевыпавший снег.

Он почти не помнил города, где родился, — только небо и воду, и свет, — мягкий, рассеянный, ласковый свет, заполнявший все вокруг. «Тут тоже свет, — пробормотал Степан. Когда он заходил в келью, он думал об «Умилении», — о том, как матушка обнимала его по вечерам, и он прижимался к ее теплой щеке.

Мальчик рассеянно погрыз кисть и еще раз сказал: «Свет. Как это там от Матфея: «По прошествии дней шести, взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет». Я же видел, в Переславле, эту икону, инока Феофана, да».

Степа провел мягкой кисточкой по губам, и, повернув стол удобнее, — так, что белое сияние снега, разлилось по всей келье, взяв заостренную иглу, стал медленно, аккуратно прорисовывать контур на левкасе.

Дверь чуть заскрипела, и, он, не отрываясь, сказал: «Святый отче!»

Игумен Спасского монастыря, отец Зосима, наклонившись над мальчиком, тихо спросил:

«Что будет-то, Степа?».

— Преображение, отец Зосима, — ответил тот, набрасывая композицию. «Я на снег посмотрел и вспомнил от Писания, о белых одеждах. А где батюшка с Петей?».

Монах на мгновение закрыл глаза и услышал жесткий, усталый голос Воронцова-Вельяминова: «Не надо, святый отче, Степану говорить, зачем я сюда приехал. Пусть иконы пишет, а я со старшим сыном своим, всем, чем надо, и займусь».

— По делам ушли, — мягко ответил отец Зосима. «К трапезе и вернутся. Ну, работай, Степа, пока утро, свет-то хороший».

Он благословил мальчика, и, уже на пороге кельи, обернулся, — ребенок, подперев подбородок кулаком, с зажатой в нем кистью, смотрел на бескрайние снега.

— Господи, — едва слышно пробормотал монах, — ты же сирот защитник и покровитель, дак верни детям матушку их, можешь ведь ты.

Игумен перекрестил рыжий затылок и неслышно притворил дверь кельи.

Он проснулся, и, лежа на спине, чувствуя промерзлый холод каменного застенка, открыл глаза. В подвале было темно, и, прислушавшись, он уловил за высокой, от пола до потолка, решеткой, какое-то движение.

Крыса пискнула и пробежала дальше. В углу стояло деревянное ведро, а более, вокруг ничего и не было.

— Может, помилуют, — вдруг подумал Болотников.

— Ну, тут оставят, ничего, главное — жив буду. Я же им все рассказал, сразу, как только мне клещи показали — и о Венеции, и о Самборе, и о Петре царевиче, — повесили Муромца-то, — и о царе Димитрии Иоанновиче, что об одном, что о втором. Жалел, пан Теодор, конечно, что язык мне нельзя было вырвать, — Болотников усмехнулся, и, задвигавшись, погремел кандалами.

— А нельзя было, — губы мужчины раздвинулись в кривой улыбке, обнажив клыки.

— И я знал, что не сделает он этого — что бы я ему ни сказал. Ну и сказал. Что пани Эльжбету я еще в Самборе на спину уложил, и что дочь она от меня родила, — Болотников даже рассмеялся, вспомнив яростный, наполненный болью шепот: «Ну что ж ты врешь, мерзавец!»

— Отчего же, пан Теодор? — лениво сказал тогда Болотников, наслаждаясь мукой в голубых, холодных глазах сидевшего напротив.

— Я вам сейчас о вашей жене все расскажу, до самого последнего, потаенного места.

Расскажу, что мы с ней делали, и что она мне говорила, — он еще успел рассмеяться, и не успел — уклониться от кулака, разбившего ему губы в кровь.

Отплевавшись, Болотников сказал ему:

— А задница у пани Эльжбеты и вправду — сладкая, рассказать вам, как ваша жена подо мной стонала, а, пан Теодор? Как мы с ней Путивле, жили, — каждую ночь, и днем — тако же».

Болотников поежился от промозглого холода и вдруг застыл: «В Путивле, да, — пробормотал он. «Господи, ну дай ты мне это забыть, пожалуйста».

Она повторяла все, глядя на него пустыми, синими глазами, все, кроме одного — его имени.

— Скажи — Иван, — терпеливо просил Болотников. Лиза смотрела мимо него, — тихо, покорно, бессловесно, — и молчала. Ночью, перевернув ее на живот, лаская мягкую грудь, целуя белые лопатки, — он опять, настойчиво, приказал ей: «Иван!».

Женщина молчала, и, что бы он ни делал, — просто лежала, подчиняясь, терпя его в себе.

Тогда он, обозлившись, хлестнул ее со всего размаха пониже спины, и, грубо раздвинув женщине ноги, кусая ее за плечи, прижимая ее к лавке так, что она не могла пошевелиться, услышал ласковый, нежный, самый нежный на свете голос.

— Федя, — одним дыханием произнесла она.

Решетка лязгнула, и стрельцы, толпившиеся в узком, сыром коридоре, рассмеялись:

«Салазки ваши прибыли, Иван Исаевич, с честью поедете, как воеводе и положено».

— Куда, — было, спросил он, но его уже поднимали на ноги, и, накинув на истлевшие, вонючие тряпки тулуп — выводили наружу.

Он зажмурился от яркого, полуденного солнца и, вдохнув свежий, острый, морозный воздух, — гремя кандалами, — еле удержался на ногах. «Как холодно, — подумал Болотников. «Почему так холодно? Ну да, здесь же север. В Путивле об эту пору еще все зеленое. А тут снег».

Низкие, деревянные салазки были привязаны к невидной лошаденке. Его раздели, и, уложив на грубые доски, прикрутили к ним веревками.

— Тут недалеко, Иван Исаевич, — оскалив острые зубы, дыша на него луком, сказал стрелец.

«Не успеете опомниться, уже и на месте будете. А чтобы вы согрелись…, - стрелец поднялся, и, расстегнувшись, помочился прямо ему в лицо. Болотников только и смог, что закрыть глаза — вонючая, жаркая жидкость полилась вниз, и он почувствовал запах навоза, — кто-то из стрельцов, подняв конское яблоко, раскрыв ему рот, впихнул его между черными пеньками зубов.

Лошаденку хлестнули, и она затрусила по накатанной, широкой дороге к белому, ледяному простору Онеги.

Петя Воронцов-Вельяминов поднял голову и сказал: «Едут, батюшка». Он искоса посмотрел на хмурое, в рыжей бороде лицо, и почувствовал, что краснеет. Еще тогда, в Лавре, услышав взятого им в лагере Сапеги поляка, Петя застывшими губами, отвернувшись, пробормотал:

«Господи!»

— Ежели я батюшке скажу, он мне голову снесет, — подумал тогда юноша. «Господи, как я мог?

Но я ведь не знал, не знал, что это она».

Петя старался не думать о ней, — но не было ночи, чтобы женщина не приходила в его сны, — маленькая, быстрая, смешливо шептавшая ему на ухо: «Господи, пан, как хорошо! Еще, еще!».

— Ты, если не хочешь, — угрюмо сказал отец, — не надо. Я сам все сделаю, — он посмотрел на плотницкий бурав. В огромной ладони мужчины инструмент казался игрушкой.

— Это был мой дядя, — только и сказал подросток. «И моя мать, и моя сестра. Вы не бойтесь, батюшка, я могу».

— Пятнадцать лет, — вдруг подумал Федор, окинув сына быстрым взглядом. «И растет еще.

Такой, как я будет, да. А Степа в Лизу — невысокий. Марье сейчас четыре, если жива она — ну, да она тоже маленькая. Господи, как пахло от нее сладко, молоком, она ладонь мою себе под щеку подкладывала и говорила, этак капризно: «Казку, хочу казку!»

Федор оглянулся на прорубь и, достав из кармана полушубка клещи, повертел их в руке.

«Это я сам, — коротко сказал он сыну. «Тут сила нужна».

Петя усмехнулся: «Дак батюшка, вроде не обижен».

— Ну, посмотрим, — только и сказал отец, и, помахав рукой стрельцам, крикнул: «Сюда везите!».

Увидев Болотникова, он поморщился и велел: «Водой его облейте, дерьмо же по лицу размазано, и на колени ставьте. Держите крепко, он вырываться начнет».

Мужчина услышал знакомый голос и, разлепив веки, вздрогнул от потока ледяной воды, что лился на него сверху.

— Давно не виделись, Иван Исаевич, — издевательски сказал Воронцов-Вельяминов, возвышаясь над ним. «Я же вам сказал, как вас в Каргополь из Москвы везли — еще встретимся. Вот и встретились. Я вам поклоны привез, от Рахмана-эфенди покойного, от поляка, коего вы заживо похоронили, — тако же. Как писание нас учит, Иван Исаевич, — око за око».

Болотников пронзительно, высоко закричал и попытался сбросить руки стрельцов, что удерживали его на льду Онеги.

— А ты смотри, — велел Федор сыну. «Надо аккуратно, чтобы кость не пробить, иначе он сразу подохнет, а мы, — мужчина усмехнулся, — не для сего тут собрались».

— Осторожно, — велел себе Федор, и, уперев бурав в закрытое веко, медленно нажал. «С деревом сложнее, конечно, ну да оно и тверже — сказал он себе, накручивая на острие бурава сочащуюся, белесую массу. Веко дернулось, оторвалось, и брызнула кровь, — алая, горячая.

— Та девица, коей ты глаза железом выжег, — так же кричала, — наклонившись к уху Болотникова, сказал Федор.

Он дернул бурав, и, посмотрев в окровавленную, пустую глазницу, окунул его в прорубь.

«Теперь ты, — сказал он сыну.

Петя взглянул на изуродованное, искаженное криком лицо, и, улыбнувшись, протянул руку:

«Давайте, батюшка».

Болотников опустил слепое лицо к снегу, истошно воя, разбрызгивая кровь. «Руки его давайте», — велел Федор стрельцам. Он наложил клещи на большой палец, и, услышав хруст кости, обернулся к сыну: «Ну, попробуй, коли силы хватит».

Когда из обеих кистей торчали белые, острые обрубки, и Болотников, лежа ничком в луже крови, еще пытался куда-то ползти, Федор, столкнув его в прорубь, обернулся к сыну: «Вот и все».

Юноша посмотрел на захлебывающегося, синеющего человека, и, сказал: «Пусть умрет, батюшка, тогда и пойдем».

Они стояли с отцом рядом, у края проруби, слушая крики, и, когда все закончилось, Федор, положив сыну руку на плечо, улыбнулся: «Молодец. Пошли, отец-келарь сегодня уху обещал и пироги с грибами, что-то я проголодался».

Федор, наклонив голову, шагнул в келью, и младший сын, улыбнувшись, не поднимая головы от иконы, спросил: «Вернулись, батюшка?»

Мужчина посмотрел на свои руки и подумал: «Кровь я смыл, переоделся. Все в порядке».

— Да, — он нагнулся и поцеловал рыжий затылок. «Преображение, — одобрительно сказал Федор, рассматривая композицию.

— Это потому, что свет, — Степан взглянул на отца синими, ласковыми глазами. «Такой, — он показал на поля за окном, — белый, как у Матфея сказано. Белые одежды».

— Да, — Федор устроился рядом, и, прижав к себе мальчика, нежно улыбнулся: «Я тебе расскажу. Есть картина, синьора Беллини, тоже «Преображение», я ее в Венеции видел, там Иисус стоит, а сзади у него — небо и горы. И, кажется, — Федор помолчал, — что ничего на свете нет, кроме них. Сейчас покажу тебе.

Он потянулся за покрытой левкасом доской, и стал рисовать, слыша рядом дыхание сына.

Часть седьмая

Виргиния, январь-февраль 1609 года

Корабли дрейфовали, сцепленные абордажными крюками, под нежным, закатным солнцем.

Стол был накрыт прямо на палубе «Приама», и капитан Питер Лав, разливая вино, сказал:

«В общем, этот англичанин, Мозес, от меня далеко не ушел. Да у него и пушек не было».

Мозес Коэн Энрикес, выпив, одобрительно заметил: «Отличное. Покойный Ворон, как я слышал, до конца жизни, к вину не притрагивался. Вот он был хороший еврей, а я, — Энрикес махнул рукой, — так, уже и забыл на морях все. Ты же сам англичанин, Питер».

Серые глаза капитана Лава заиграли ненавистью: «Я ирландец, Мозес. Это как сказать тебе, что ты — испанец. Я, кстати, слышал, один из ваших, Данцигер, сеет страх в Тунисе — даже водил, оттуда, флотилию берберов в Исландию».

Энрикес рассмеялся: «Да, он там отлично прижился, у арабов. Ну да я в Старый Свет возвращаться не хочу — тесно там».

Капитан обвел глазами бескрайний, чуть волнующийся океанский простор, и, встряхнув черными, коротко стрижеными кудрями, спросил: «А что ты взял с того англичанина?».

— Ткани, оружие, порох, — начал перечислять Лав, — он шел, в эту их новую колонию, Джеймстаун. «Еще двоих пассажиров, отвезу их в Порт-Рояль, там есть, где спрятать пленных, пока за них не пришлют выкуп».

— Скажи, — Энрикес зорко посмотрел на второго капитана, — был такой барк, «Святая Маргарита», вышел из Веракруса в Кадис, не встречал ты его?

— Нет, — спокойно ответил Лав, и, разломав клешню краба, принялся за еду.

Когда матросы убрали со стола, Энрикес поднялся: «Ладно, друг, пора мне, а то, как раз хороший ветер поднимается. Вон, и Вороненок мне с марса машет, — капитан улыбнулся, глядя на мачты своей «Виктории».

— Доволен ты им? — спросил Лав, прищурившись, рассматривая высокого, темноволосого мальчишку, с пистолетами за поясом.

— Мне его еще Питер Хейн хвалил, — улыбнулся Энрикес. «Ну, как я его в Порт-Рояле и встретил, — сразу переманил к себе, предложил большую долю в добыче, чем у того француза, с кем он плавал.

Он, же еще мальчик, Вороненок, четырнадцать недавно исполнилось. Но смелых таких, знаешь, еще поискать».

— А что тебе эта «Святая Маргарита»? — вдруг спросил капитан Лав.

— Да так, — ответил Энрикес, — слышал кое-что. Ну, да она уже и в Кадис пришла, наверное.

Впрочем, ты же испанцев не трогаешь, Питер?

— Отчего же, — рассмеялся Лав, — у меня, Мозес, нет предрассудков, я граблю всех, — и протестантов, и католиков.

Капитаны обнялись и корабли стали удаляться друг от друга, — «Виктория», под полными парусами, пошла на запад, а «Приам» стал медленно поворачивать на юг.

В трюме «Приама», заваленном тюками с товарами, пахло подгнившей солониной и нечистотами. В кромешной тьме был слышен писк крыс и Питер Кроу, поморщившись, сказал: «Адмирал, между прочим, уверял меня, что на судах нашей компании трюмы содержатся в полном порядке».

— У Ньюпорта тоже, — отозвался Дэниел.

— Но ты не вини себя — если бы мы отправились с Ньюпортом, мы точно так, же смогли бы наскочить на этого подонка». Юноша вздохнул, и, пошевелив связанными руками, добавил:

«Пошли бы с Ньюпортом — два месяца бы потеряли, ожидая в Лондоне. А так, — мы совсем близко от побережья, надо сегодня уходить, Питер. Ты, кстати, отлично стреляешь».

— Толку-то, — буркнул Питер Кроу, — я, Дэниел, думал, что мы с Испанией перемирие подписали еще четыре года назад, и война на морях закончилась.

Племянник хмыкнул.

— Ну, дядя Питер, многим об этом забыли сообщить, а многие — пропустили мимо ушей. К тому же этот Лав, — ирландец, ему плевать на перемирия, которые заключает Его Величество. Тут, на Карибах, много таких, кому закон не писан.

Питер вздохнул и пробормотал:

— Господи, приехать бы сюда надолго и привести все в надлежащий вид. А как ты думаешь, — он указал подбородком на еле заметную в темноте, маленькую дверь, отгораживавшую часть трюма, — что там?

Дэниел усмехнулся:

— Золото, скорее всего. Ты же видел — она заперта наглухо. И там второй вход есть, уж поверь мне, так всегда делают, — люк в переборке и трап наверх, чтобы, в случае опасности, не терять времени. Вот через нее мы и выйдем, только надо веревки перетереть, так что принимайся за работу, дорогой дядя.

Питер вздохнул, и, опираясь спиной о какую-то бочку, найдя полосу железа, что ее стягивала, — начал медленно, аккуратно двигать связанными запястьями.

Капитан Энрикес, стоя у румпеля, обернулся к удаляющемуся «Приаму», и, посмотрев на белые паруса корабля, пробормотал: «Не верю я ему, хоть ты что делай».

Он порылся в кожаном мешочке, что висел на шее, и достал сложенное в несколько раз письмо: «Дорогой Моше! — прочитал он при свете заката, — наши дальние родственники, да Сильва, наконец, нашлись — они в Новом Свете, в Мехико, и собираются плыть в Кадис на барке «Святая Маргарита», а оттуда — пробираться в Нижние Земли.

Если бы ты, в силу своего занятия, — Мозес невольно усмехнулся, — мог бы им помочь, мы были бы очень благодарны. Помни, наш дом в Амстердаме всегда открыт для тебя, внука моего старинного друга. Посылаем тебе наше благословение, Исаак и Хана Мендес де Кардозо».

— Капитан, — раздался рядом звонкий голос, — моя вахта, а вам пора спать.

Он потрепал Вороненка по каштановым, выгоревшим на концах до темного золота, волосам, и рассмеялся: «Не многовато тебе — два пистолета, кинжал и шпага?».

— Не помешают, — отозвался мальчишка, и, вглядевшись в карту, спросил: «Хотите проверить, что там, на Ла Бермуде?»

— Да, — Энрикес зевнул, — ветер хороший, а оттуда посмотрим — наверное, пойдем на Кубу, давно я не тревожил прибрежные поселения.

Вороненок вытянул руку и полюбовался большим изумрудом на пальце.

— Да, — со значением сказал он, — я бы тоже — не отказался от такого же браслета. Ну, для шкатулки, понятное дело, — он поднял красивую бровь, — и оба, капитан и юнга — рассмеялись.

Дэниел пошевелил занемевшими пальцами, и сказал: «Так. Корабль небольшой, на вахте ночью будет один человек. Тем более ветра почти нет. Берем оружие, — он кивнул в сторону поблескивающих в темноте клинков, пистолеты я тут тоже видел. Кремень с кресалом у меня есть, а больше ничего и не надо».

Питер взвесил на руке шпаги, и, выбрав более легкую, кинул вторую Дэниелу. «А как мы спустим шлюпку? — поинтересовался мужчина. «Услышат же».

Дэниел засунул пистолет в карман камзола: «Некому слышать, все спят. Вахтенный и опомниться не успеет, как будет мертв. Все, — он поискал глазами что-то на полу, и, отшвырнув сапогом пробегавшую крысу, поднял ломик. «Вот этим мы и откроем дверь. А трап оттуда ведет прямо на палубу, ну, через капитанскую каюту, разумеется, — ухмыльнулся юноша.

— Как? — Питер застыл на месте, держа в руках кинжал.

— Там, — Дэниел кивнул головой в сторону двери, — особый чулан. Только для капитанской доли. В случае, — юноша поискал слово, — неприятностей, — туда можно быстро спуститься, забрать все, что надо, и уйти через трюм. А то, знаешь ли, в капитанской каюте в первую очередь сокровища ищут».

— Но как мы будем подниматься мимо капитана? — Питер все стоял, не двигаясь.

— Молча, — разозлился Дэниел. «Или ты предпочитаешь красться по матросской палубе, где спят два десятка головорезов, и у каждого под рукой — мушкет? Все, пошли, незачем время терять.

Он осторожно подцепил ломиком широкий засов на двери, и, сняв его, шагнул внутрь. Питер последовал за ним.

— Что за черт? — недоуменно сказал юноша, и, чиркнув кремнем, зажег свечу в корабельном фонаре, что висел на переборке. Чулан был пуст, а на груде соломы в дальнем углу лежало что-то темное.

Питер сказал: «Дай сюда», и, подняв фонарь, встав на колени, отдернул полы плаща, укрывавшего человека.

Заплаканное, бледное лицо, повернулось к ним, и девушка в изорванном, шелковом платье, с грязными рыжими волосами, боязливо открыла глаза. Они были огромными, покрасневшими, — цвета чистого аквамарина.

— Не убивайте меня, сеньоры, — хлюпая носом, попросила она по-испански. «Меня зовут Ракель да Сильва, я сирота, — она, было, хотела зарыдать во весь голос, но сдержалась, — не убивайте меня, пожалуйста».

Дэниел приподнялся со дна шлюпки, и, приставив ладонь к глазам, сказал: «Добро пожаловать в Новый Свет, дядя Питер».

Второй мужчина зевнул и, умывшись забортной водой, посмотрев на темную полоску земли, что виднелась вдали, на западе, спросил: «И где мы?»

— Ну, — Дэниел задумался, — если я правильно помню карту, то чуть севернее этого Джеймстауна. Вот только…, - он не закончил и взглянул в сторону свернувшейся под плащом девушки.

Питер вздохнул и пожал плечами. «Ну не оставлять же ее было там, бедного ребенка.

Придумаем что-нибудь, тем более, мы вахтенного раздели, прежде чем труп в море сбросить. Одежда для нее есть, а там посмотрим».

Ракель открыла чуть припухшие глаза и, тихо сказала: «Доброе утро, сеньоры».

— Проснулись, вот и хорошо, — ласково сказал Питер Кроу по-испански. «Поднимайтесь, у нас тут галеты есть и вода в фляге, а вон — он указал вдаль, — и берег уже на горизонте.

Девушка завернулась в плащ, и, робко взяв галету, шепнула: «Спасибо».

— Сеньорита, — терпеливо проговорил Дэниел, — мы же вам еще там, на «Приаме», объяснили — вас никто не собирается убивать, или хоть пальцем трогать. Когда мы закончим наши дела здесь, в Новом Свете, мы вас довезем до Амстердама, и передадим семейству Кардозо, тем более они и наши родственники тоже.

— Дочь моего троюродного дяди обручена с их внуком, — весело сказал Питер, — так что да, родственники, дальние, правда.

Ракель сгрызла галету, и, вытерев нос, рукавом плаща, покраснев, пробормотала:

«Извините. Можно, я еще посплю?»

— Сколько угодно, — ответил ей Питер, и, взглянув на растрепанные, сальные рыжие волосы, тихо сказал Дэниелу: «Надо будет их кинжалом обрезать. Она худая, как мальчишка, — так безопасней».

Ракель вздрогнула и, пробормотав что-то по-испански, натянув на себя плащ — укрылась им с головой.

Испанские моряки, с завязанными глазами, шли по доске, что была выставлена за борт «Приама». «Святая Маргарита», дымясь, погружалась в море. Мать закрыла Ракели уши ладонями, но девушка все равно слышала крики о помощи и плеск падающих в океан людей.

Капитан Лав почесал темную, клочковатую бороду дулом пистолета, и, остановившись перед отцом Ракели, сказал: «Золото мы ваше забрали, а выкуп за вас все равно не дадут. Так что, — он смешливо пожал плечами, и, приставив пистолет к виску пятилетнего Фелипе, которого отец прятал у себя в руках, — нажал на курок. Ракель потеряла сознание.

Очнулась она от боли в связанных руках. Капитан Лав наклонился над ней, прикрученной к стулу, и похлопал по щекам. «Ну, милая, приходи в себя, веселье только начинается».

— Где мой отец? — рыдая, спросила девушка. «Где Диего, ему ведь только десять лет! Зачем вы убили моего маленького брата, зачем!»

Лав высунулся в открытые ставни каюты, и, указав на море, рассмеялся: «Все трое уже там.

Я, милочка, не люблю затягивать такие сцены — пока вы валялись в обмороке, мы уже и палубу успели прибрать. Ненавижу беспорядок».

— Моя мать…., - застывшими губами спросила Ракель. «Что вы с ней сделали?».

— А! — Лав усмехнулся и отвязал ее от стула. «Пойдемте, навестим ее, впрочем, не обещаю, что вы многое увидите — у меня три десятка моряков в команде, там очередь, знаете ли».

— Нет! — крикнула Ракель, отбиваясь от него, — нет, не надо, отпустите мою матушку, я прошу вас, не надо!

— Сами хотите попробовать? — от него пахло кровью и вином. Капитан задрал подол ее платья, и, почувствовав его руку, Ракель разрыдалась.

— Девственница, — одобрительно сказал ирландец. «Вам сколько лет, милочка?»

— Шестнадцать, — крупные, прозрачные слезы текли по бледным щекам. «Пожалуйста, не трогайте мою матушку, пожалуйста!».

— Я довезу вас до Порт-Рояля, — задумчиво проговорил капитан, одергивая подол ее платья, — и продам в бордель. За вас много заплатят, хоть у вас, милочка — ни груди, ни задницы. Ну да ничего, вырастут, вон, на матушку вашу посмотрите. А потом, — он рассмеялся, — сам вас первым и опробую. Ну, — он толкнул ее в спину пистолетом, — идите, полюбуйтесь на то, чем вам предстоит заниматься, пока не сдохнете от французской болезни.

Через несколько дней он вывел ее из чулана в трюме, и вытолкав на палубу, сказал: «С дорогим отцом и братьями вы не успели попрощаться, так хоть матушку обнимете напоследок. Она, бедная, правда, умом тронулась, ну да ничего — может, вас узнает».

— Мама! — девушка рванулась к избитому в синеву, обнаженному телу, что лежало на грубых досках. Женщина даже не пошевелилась. Капитан брезгливо пнул ее под ребра, и велел:

«За борт эту падаль».

— Несчастное дитя, — тихо сказал Дэниел, ведя шлюпку к берегу. «Очень надеюсь, что «Приам», которого мы оставили без вахтенного, наскочит на какую-нибудь скалу и они все сдохнут от голода и жажды».

Он выскочил в мелкую воду, и попросил: «Буди ее, там вон — ручеек какой-то, пусть хоть помоется, а потом мы ей волосы обрежем».

Питер наклонился над девушкой и тихо сказал: «Сеньорита, мы уже почти у цели».

Она открыла глаза и шепнула: «Только потом убейте меня сразу, не надо мучить, пожалуйста».

Мужчина тяжело вздохнул и потерев руками лицо, ответил: «Сеньорита, даю вам слово чести, — с нами вы в совершенной безопасности. Пожалуйста, не надо ничего бояться. Вы мне скажите — вы из пистолета стрелять умеете?».

Прозрачные глаза внезапно заблестели ненавистью и Ракель сказала: «Умела бы — разнесла тому подонку голову, вдребезги!»

— Ну, вот и славно, — улыбнулся Питер. «Мы вас научим тогда. Пойдемте, — он подхватил со дна шлюпки сверток с одеждой и ступил на белый песок.

Ракель опасливо оглядела берег, — мужчин не было видно, и, расшнуровав корсет, сбросила пропотевшее, грязное платье. Вода в ручье была холодной, зубы сразу застучали, и она, наклонившись, полив из пригоршни на волосы, грустно сказала себе: «Их ведь не промыть, совсем. Сеньор Дэниел сказал, что лучше обрезать».

Девушка посмотрела на свою маленькую, почти незаметную, грудь, и, обернувшись, взглянув на мужскую одежду, что лежала на песке, подумала:

— Можно травы положить в сапоги, хоть болтаться не будут. Англичане. Отец говорил, что мы с ними воевали, долго, но теперь заключили перемирие. И Кардозо они знают, наверное, все-таки можно им доверять. А если нет? Куда тут бежать? — она выпрямилась и увидела голубые горы на горизонте. «Тут же нет испанцев, тут индейцы, и они не такие, как дома, в Мехико, не католики. Дикие язычники, наверное.

Она вздохнула, и, скрутив мокрые волосы на затылке — стала одеваться.

— А вот и сеньорита Ракель, — Дэниел снял с костра жареную рыбу и весело сказал:

«Садитесь, сеньорита, вы же проголодались, наверное».

Она стояла в отдалении, не поднимая глаз, и вдруг, покраснев, заметила: «Я, наверное, вас стесняю».

Питер взглянул на тонкую, стройную фигурку в темных бриджах, белой рубашке и кожаном камзоле, и вдруг вспомнил мать. «Матушке тоже мужской наряд всегда шел. И Мэри, — про себя улыбнулся он. «Сейчас мы ей волосы обрежем, и от мальчика будет не отличить.

Жалко, что лошадей здесь взять негде, придется пешком добираться.

— Ничуть вы нас не стесняете, — ворчливо сказал мужчина, и, уложив рыбу на широкий лист какого-то дерева, протянул ее девушке. «Вы же, наверное, не все едите — но такое вам можно, я знаю».

Он услышал удовлетворенное урчание и чуть не рассмеялся вслух. Ракель ахнула, зарделась, и, облизывая пальцы, пробормотала: «Извините».

— Ешьте, сколько хотите, — улыбнулся Дэниел. «Тут этой рыбы — хоть руками лови. Соли только нет, жалко, но если морской водой немного побрызгать — будет неплохо».

Ракель поглядела на бесконечный, блестящий в лучах утреннего солнца, океанский простор, и попросила: «Можно еще? А я все ем, мой прадед еще крестился, там, — она махнула головой на восток, — в Испании. Он в Панаму приехал с экспедицией Васко де Бальбоа».

— Он Тихий океан первым увидел, да, — сказал Дэниел.

— Мой прадед тоже там был, вместе с ним — Ракель несмело улыбнулась. «А потом на север перебрался, в Мехико. Ну, мы на конверсо женились, как положено, но мы ведь уже почти ничего не помним. А потом наши родственники дальние нашлись, Кардозо, и папа сказал, что лучше будет вернуться, в Старый Свет, раз там теперь безопасно. Наверное, — добавила девушка и пожала плечами.

Питер вымыл руки в прибрежной воде, и достал кинжал. Ракель внезапно выронила рыбу и, закрываясь, закричала: «Нет! Не надо!».

— Волосы обрезать, — спокойно объяснил Питер. «Поворачивайтесь спиной, сеньорита, пожалуйста».

— Вот так, — наконец, сказал мужчина, оценивающе склонив голову на бок. «Теперь вы мальчик, уважаемый Родриго да Сильва, не забывайте. А теперь пойдемте, мой племянник тут все приберет, а я пока научу вас стрелять из пистолета. Пороха у нас много, так что, — Питер усмехнулся, — можете промахиваться».

Ракель почесала короткие, рыжие волосы и жалобно сказала: «Голова мерзнет».

— Привыкнете, — пообещал ей Питер, подавая руку.

Девушка оглянулась на Дэниела, что заливал костер, и несмело спросила: «А куда мы теперь?».

— Вон туда, — мужчина указал пистолетом на голубые горы, что виднелись над верхушками леса. «А потом еще в одно место. А потом, — он поднял бровь, — я вас сдам на руки дону Исааку и донье Хане. Давайте, — он поднял с берега ручья комок глины и нарисовал грубую мишень на стволе дерева, — дорогой Родриго, юноше в вашем возрасте пристало владеть оружием.

Ракель улыбнулась и отскочила, — Питер протянул ей пистолет.

— Не надо прыгать, — ласково сказал Питер. «Садитесь сюда, рядом со мной, я вас научу его заряжать».

Дэниел посмотрел на остатки костра, и, похлопав себя по карманам, сказал: «Ну, вроде все собрали».

— Как стреляет сеньорита Ракель? — обернулся он к дяде, что как раз спускался вниз, с холма.

Девушка, повесив голову, шла за ним.

— Сеньор Родриго, — ответил Питер, — стреляет неплохо, ну, пока мишень не двигается. Но ничего, — мужчина потянулся и погладил короткую, каштановую бороду, — у него все впереди.

Когда доберемся до Джеймстауна, дорогой племянник, и покончим с моим кузеном, я первым делом побреюсь, — должно же у них быть хоть какое-то мыло».

— Вам идет, — внезапно сказала Ракель сзади. «Ну, борода».

— Это вы меня без нее не видели, — усмехнулся Питер, и, вскинув голову, велел: «Двигаемся, я хочу устроить ночлег хотя бы у подножия этих гор».

Энни сняла с очага горшок с вареной кукурузой, и, поставив его на стол, посмотрела в сторону куска солонины, что лежал на деревянной доске.

Девочка почувствовала, как болит живот, и, положив нож на мясо, сказала себе: «Я совсем немножко, правда. А все остальное маме. Очень есть хочется».

Она, было, стала отрезать маленький ломтик, как рука отчима хлестнула ее по пальцам — сильно. «Не укради, — сказал священник, возвышаясь над ней. «Или ты забыла заповеди Господни, Энни? Накрывай на стол».

— Я хочу есть, — отчаянно, безнадежно, сказал ребенок. «Пожалуйста, можно мне хоть кусочек, остальное я все маме отнесу».

— Я тебе дам, — благодушно разрешил отчим, устраиваясь на стуле. «А все остальное — мне».

— Но мама же кормит! — ахнула Энни, и ощутила, как рот наполняется слюной — солонина на его тарелке блестела и от нее поднимался острый, щекочущий ноздри запах мяса.

— Мама уже поела, — коротко сказал Майкл, посыпая кукурузу солью. «Иди сюда».

Он протянул Энни тонкий кусок солонины на острие ножа и та, сняв его, присев, шепнула:

«Спасибо».

Она положила солонину за щеку и спросила: «Можно мне выйти, я хочу доделать уроки».

Отчим оторвался от початка кукурузы и велел: «Иди!».

Поднявшись наверх, Энни тихо постучала в детскую и сказала: «Мамочка, это я». Мэри открыла дверь и дочь, протянув ей мясо, оглянувшись, сказала: «Он сейчас доест и уйдет, миссис Джоан его зовет, Рэдклифф при смерти. Я тебе спрятала два початка вареных, их он пока не считает. Как Николас?»

Изможденное лицо матери было непроницаемым, словно маска. «Все так же, — сказала Мэри, оглянувшись на колыбель. «Судороги были сегодня ночью, но утром он улыбался. И даже перевернулся».

Энни ахнула: «Ну, так это же хорошо! Ешь, мамочка, пожалуйста, тебе же кормить надо!».

Мэри посмотрела на солонину и чуть улыбнулась: «Да мне кукурузы хватает, на-ка, — она разорвала кусок и подождала, пока дочь прожует свою половину.

Девочка наклонилась над колыбелью и ласково сказала: «Здравствуй, братик!». Николас лежал на спине, и, Мэри, встав рядом с дочерью, посмотрев на младенца, горько подумал:

«Господи, Энни в его возрасте уже и ходить пыталась. Почти год, а он едва переворачивается, едва головку держит. И худой он какой, хоть молока и много у меня.

Зубов всего два вылезло».

Мальчик открыл синие глазки и, поморгав ими, улыбнулся. «Мама! — потрясенно сказала Энни, «Он ведь узнает тебя!»

— Ну конечно, — Мэри протянула руки и осторожно, аккуратно взяла сына. «Конечно, наш маленький Николас узнает свою маму, и сестричку тоже! А сейчас он поест и станет еще крепче!».

— Не станет, — горько подумала Мэри, держа в руках почти невесомое тельце. «И сосет вон как, заставлять его приходится. Родила хорошо вроде, здоровеньким, а потом судороги начались. И ведь каждую ночь почти».

Она ласково погладила головку ребенка и Энни сказала: «Вроде дверь хлопнула. Пойдем, а то остынет кукуруза».

Мэри неслышно спустилась по лестнице и замерла — муж стоял на пороге кухни.

Женщина спрятала дремлющего сына под шалью и отвернулась.

Сильные пальцы схватили ее запястье и Майкл, наклонившись, сказал: «Я же велел тебе, не носить это, — его губы брезгливо искривились, — сюда. Это Господь тебя наказал, Мэри. За твой блуд, за греховность, за развратные мысли. Ты даже ребенка здорового родить не смогла, и никогда не сможешь».

Из его рта вылетали мелкие капельки слюны. Николас обеспокоенно заворочался под шалью, и заплакал — жалобно, тонко, чуть слышно.

— Пошла вон отсюда, вместе со своим уродом, — сказал муж, и, хлестнув ее по щеке, — вышел во двор.

Энни, что стояла на лестнице, опустилась на ступеньку и тихо, горестно сказала: «Мамочка, прости меня, это я виновата».

Мэри дала сыну грудь и, присев рядом, обняв девочку за худые плечи, вздохнула: «Ничего, милая, ничего. Скоро кто-нибудь приедет, из Лондона».

— И Полли пропала, вместе с Александром, — подумала женщина, вытирая слезы дочери.

«Господи, ну пусть с ними все хорошо будет, пожалуйста».

Николас успокоился и мать, почти весело, проговорила: «Ну, давай, твоей кукурузы поедим!».

Майкл шел по узкой улице, оглядывая заколоченные дома. «Не больше полусотни человек осталось, — подумал он холодно.

— Сначала лихорадка, потом посевы не удались, а к индейцам не подступишься — ищи их в этих горах. У меня-то амбар полон, я еще осенью об этом позаботился. Нет, хватит ждать этих кораблей — Смит, как ушел той весной, так и не вернулся, Ньюпорт — тоже, надо сниматься с места. Жена моя подохнет по дороге, с уродом ее, вот и славно.

— Обоснуемся на западе, а там я и в Лондон съезжу. Надо сегодня еще одну проповедь прочитать о том, что Иисус заповедовал нам брать под свое крыло вдов и сирот, — венчаться, то есть. Я сам и подам пример».

Он усмехнулся и, завидев Джоан и Маргарет Рэдклифф, что ждали его у дома, посмотрев на них ласковыми, синими глазами, озабоченно спросил: «Как себя чувствует ваш муж, миссис Рэдклифф?».

— Он уже и не узнает никого, — худое лицо женщины исказилась в плаче. «Это та лихорадка, летняя, вернулась, ну и припасов у нас мало, конечно…»

— А она вытянулась за лето, — подумал священник, оглядывая дочку Рэдклиффов. «И не скажешь, что двенадцать. Ну, и хорошо, с нее и начну. А потом Энни, пока будем двигаться на запад, я ее откормлю. Две жены, — он чуть не рассмеялся, глядя на каштановые волосы Маргарет, укрытые грубым чепцом.

— Ну, пойдемте, — вздохнул Майкл, чуть касаясь плеча миссис Рэдклифф. «Пусть ваш муж, в его последние часы, ощутит тепло любви Христовой и поддержку своей семьи».

Маргарет едва слышно зарыдала, уцепившись за руку матери, и Майкл погладил ее по голове: «Не надо, девочка. Господь позаботится о вдовах и сиротах, обещаю тебе».

Они переступили порог дома Рэдклиффов и Майкл обернувшись, увидел, как западный, резкий, ветер вздувает пыль на маленькой площади перед зданием совета поселения.

В церкви было холодно, и, Энни, стоя на коленях, прижавшись к Маргарет Рэдклифф, шепнула: «Ты поплачь, поплачь, правда. Когда моего папу убили, я все время плакала, так легче будет».

Девочка всхлипнула и сказала: «Если бы папа, хоть в себя пришел, перед смертью, а так я даже попрощаться с ним не смогла. А мама лежит после похорон, как пришли домой, так и не говорила со мной. И есть у нас почти совсем нечего».

Маргарет, наконец, разрыдалась, и преподобный отец наставительно сказал с кафедры:

— Вот, дорогие мои братья и сестры, мы все должны следовать примеру невинного дитяти и оплакивать горестную потерю нашего брата во Христе, капитана Рэдклиффа. Но я обещаю вам, — Майкл возвысил голос, — обещаю, эта потеря будет последней в наших рядах. Иисус приведет нас в землю обетованную, землю, текущую молоком и медом, где каждый будет обрабатывать свое поле и свой виноградник, и ничего не бояться. Собирайтесь, братья и сестры, и я буду вашим пастырем! — воодушевленно сказал Майкл. «Господь говорит с мной, так что ничего не бойтесь!»

— Нет, нет, не боимся, ваше преподобие, — закричал плотник Уильямс.

Энни поймала взгляд Чарли, что стоял на коленях рядом с отцом, и мальчик, чуть кивнув головой на дверь церкви, — выразительно закатил глаза.

Девочка засунула два пальца в рот, и тут же вздрогнув, вытащив их, перекрестилась — отчим незаметно сошел с амвона и встал рядом с ними.

— И вот, братья и сестры, — проникновенно сказал Майкл, — Господь велел всем нам, оставшимся в живых, членам святой, истинной церкви, призревать вдов и сирот, оставшихся без попечения мужей и отцов. Господь указывает нам, как патриархам времен Писания, простирать руку свою и пригревать их у своего очага, точно так же, как Авраам призрел Агарь и Кетуру, как Яаков призрел Рахель и других своих жен.

— Ибо, братья, — он нежно погладил по голове плачущую Маргарет, — кто же, как не пророк Господа нашего Иисуса Христа, должен подавать пример своей праведностью, и своим стремлением исполнять заповеди господни? Так же и вы, братья мои, так же и вы. Поэтому, когда мы придем в землю обетованную, мы будем брать себе, столько жен, сколько каждый мужчина пожелает.

— Да, да, — пронеслось по рядам, и Энни, похолодев, посмотрела на большую руку отчима, что лежала на голове ее подруги.

— Собирайтесь, братья и сестры, — велел преподобный отец, — скоро мы отправляемся в путь, в землю благости, изобилия и праведности. Помолимся, братья и сестры, чтобы Господь вел нас, точно так же, как он вел сынов Израиля к земле обетованной.

Отчим опустился на колени перед огромным распятием, и Энни услышала сзади восторженный шепот: «Святой! Пророк!»

Дети сидели на бревне во дворе церкви.

Чарли Уильямс оглянулся и сказал: «Надо было с Александром бежать, еще тогда. Отец совсем помешался, бьет меня каждый день. Уж лучше индейцы, чем такое».

Энни посмотрела на заплаканное лицо Маргарет и тихо сказала: «Как мама твоя?»

Девочка высморкалась и утерла нос рукавом платья. «Преподобный отец пришел к ней разговаривать, корзинку с едой принес». Она засунула руку в карман передника и вытащила горсть орехов: «Я стянула, пока он не увидел. Берите. Хотя, — голубые глаза Маргарет наполнились слезами, — Иисус меня накажет за то, что я — воровка».

— Чушь, — сказал Чарли и разделил орехи на три части — две побольше, одна поменьше. «Мне много не надо, — сказал он, краснея, — я потерплю, а вы ешьте».

Энни посмотрела на орехи и, вздохнув, отозвалась: «Маме отнесу». Чарли отдал ей свою долю и спросил: «Как твой брат?»

— Болеет, — губы девочки задрожали. «Он такой хорошенький, улыбается, маму узнает, и меня тоже, а все равно — болеет».

Маргарет перекрестилась и горячо сказала: «Надо молиться, и Николас выздоровеет, Энни.

Обязательно! Иисус нас услышит».

— Вот что, — решительно сказал Чарли, — я не хочу на эту землю обетованную. Отец вон — каждый день говорит о том, что возьмет в жены пять индианок. Это мне что — в пять раз больше подзатыльников получать? Ну, нет, — мальчик покрутил светловолосой, грязной головой.

Энни поежилась, запахнув старую, в дырках шаль, и грустно сказала: «Я маму не брошу, и братика — тоже».

— И я маму не оставлю, — Маргарет помолчала. «Куда она без меня, я у нее одна».

Чарли повозил в пыли ногой в растоптанном башмаке и посмотрел на ворота поселения.

«Как эта лихорадка началась, так лодки совсем забросили, не рыбачит никто. Отец сказал, что завтра начинаем их подновлять и конопатить, на следующей неделе отправляемся отсюда на запад. Только я все равно сбегу, — упрямо добавил Чарли.

Маргарет подняла голову и прошептала: «Мама! Тебе лучше?»

Бледное лицо Джоан Рэдклифф было обрамлено черным, траурным чепцом. «Мне надо с тобой поговорить, Маргарет, — сухо сказала женщина. «Пойдем».

Девочка покорно поднялась, и, оглянувшись, успела увидеть, как Чарли выразительно кивает в сторону плотницкой.

Маргарет чуть шевельнула ресницами и наклонила голову.

— Мы там лаз начали рыть, — объяснил Чарли второй девочке, — ну, как тот, что ее отец покойный велел засыпать. А то преподобный отец, — Чарли сплюнул, — велел никого за ворота не выпускать, якобы тут есть те, кто с индейцами тайно сносится, чтобы они на нас напали. Пойдем, доделаем его — он потормошил Энни, — ты же говорила, твоя мама отпустила тебя погулять.

— Да, — девочка посмотрела на деревянный шпиль церкви, и поежилась, — огромная, темно-серая туча висела прямо над поселением, — братик спит сейчас. Не знаю, — Энни вздохнула, — я сейчас такая слабая, ни на что не гожусь.

— У него же много еды, — презрительно сказал Чарли, — слышала же, — в воскресенье, после службы, он велел столы общие накрывать, всех кормит. Интересно, почему?

— А маме дает один початок кукурузы в день, — сказала себе Энни и вспомнила огромные, запавшие, лазоревые глаза матери.

— Я не хочу, есть его еду, — твердо сказала она, и поднялась: «Пошли, я могу землю вытаскивать».

Мэри положила нагретые камни на дно колыбели и, накрыв их доской, застелив старыми холщовыми пеленками, аккуратно подняла сына с большой кровати. Николас даже не заворочался. Она прикрыла младенца шерстяной шалью и тихо сказала: «Так тепло будет, маленький мой, хорошо. А потом проснешься, я тебе покормлю, и ножки с ручками разотру.

Тебе же нравится так, да?»

Мальчик спал, подложив кулачок под щеку. Длинные, каштановые ресницы чуть дрожали и Мэри, наклонившись над колыбелью, перекрестив сына, шепнула: «Ты выздоровеешь, мой хороший, выздоровеешь, мы поедем в Лондон и обо всем этом забудем. Будем жить в деревне, и гулять на реке, кормить лебедей. А ты будешь улыбаться, ты так хорошо улыбаешься, сыночек мой».

Она выпрямилась и услышала холодный голос мужа: «Выйди сюда».

Мэри закрыла за собой дверь детской и, прислонившись к ней спиной, не глядя на него, спросила: «Что?»

— В воскресенье я венчаюсь с Маргарет Рэдклифф, — сказал Майкл.

— Если ты, Майкл, ждешь, что до воскресенья я повешусь, — язвительно заметила Мэри, — то не надейся. У меня двое детей, я их сиротами не оставлю.

— Это и мои дети тоже, — выплюнул он. Мэри посмотрела на белоснежный рукав его рубашки и представила, как по нему расплывается кровавое пятно. Стало немного легче, и она ответила: «Это моя дочь, Майкл, и сын, которого ты даже ни разу не взял на руки».

— Он урод, больной, отвратительный урод, — зашипел муж.

— Ты меня бил, когда я носила, Майкл, — устало сказала Мэри. «Чего ты еще ждал? Так что не думаю, что ты обвенчаешься с бедной девочкой, которая всего на год старше Энни».

— Отчего же, — он победительно улыбнулся. «Я разрешил мужчинам брать по нескольку жен.

Согласия первой, — он усмехнулся, — не требуется, разумеется, да ты бы и не могла его дать — женщинам запрещено говорить прилюдно. Так что Маргарет в воскресенье переезжает сюда.

— Господь тебя покарает, — коротко ответила жена, и, не успел он занести руку для пощечины, — захлопнула за собой дверь.

Якорная цепь загремела, и капитан Джон Смит велел: «Спускайте шлюпку и ждите меня здесь. Я через несколько дней вернусь».

— Капитан, может, все-таки вы не один пойдете? — спросил его помощник. «Это вон, на севере, — он улыбнулся, — индейцы мирные, всю осень нас привечали, а тут, сами знаете…»

Смит проверил пистолеты и коротко ответил:

— Они там мирные, мистер Браун, потому что туда не добрались еще преподобные отцы, вроде нашего, — он кивнул головой на юг, в сторону Джеймстауна.

— Как начнут им головы отрубать, сразу все их дружелюбие пропадет, поверьте мне. И потом, — он положил руку на шпагу, — его светлость вождь Вахунсонакок один раз уже хотел отправить меня на тот свет, но передумал. Мы с ним давние друзья, — Смит стал быстро спускаться по трапу.

Обернувшись, помахав рукой уходящей в сторону «Открытия» шлюпки, Смит подумал:

— Правильно. Залив тут мелкий, безопасный, с кораблем все будет в порядке. Заберу девочку, зайду в Джеймстаун, и сразу в Англию. А Покахонтас пусть на корабле остается, а то его преподобие удар хватит, когда он ее увидит. В Англии скажем, что мы тут повенчались, и все — пойди, проверь. Все будет хорошо, — Смит посмотрел на белый песок и заметил на нем черные остатки кострища.

Небо было прозрачным, ясным, и Смит вспомнил большую реку, по которой он поднимался на севере.

— Как там осенью красиво, — подумал он. «И острова эти, где она в море впадает — отличная гавань. Построить бы там домик, и жить с Покахонтас. А то в Англии тоже — на бедную девочку еще пальцами показывать будут, — он невольно засучил рукав рубашки и тихо рассмеялся: «Ну, кто покажет — тот пожалеет. А тут три человека было, — он взглянул на отпечатки сапог. «На запад пошли, к горам. Ну, посмотрим, кто это».

Капитан вдохнул свежий ветер и пробормотал себе под нос: «Интересно, когда те индейцы, у которых мы жили, говорили о большой воде на севере — это об океане было? Вряд ли, тот вождь уверял, что воду эту можно пить. Озера, значит. Эх, добраться бы туда, наверняка, они куда-то дальше ведут».

Он поднял голову, и, увидев ярко-красную, с хохолком на голове, птицу, что качалась на ветке, улыбнулся: «Старый приятель! На севере я тебя тоже видел». Смит погладил теплую кору дерева, и, решительно тряхнув головой, пошел вверх по течению ручья.

Ракель облизала пальцы и неуверенно спросила: «А зачем вы сюда приехали, ну, в Новый Свет?»

— Вина бы сейчас, дорогой дядя, — тоскливо сказал Дэниел, глядя на остатки, жареной индюшки. «Уж если не того бургундского, которое мой отец из Парижа присылает, так хотя бы того, что я через пролив возил».

— Отменная птица, — одобрительно сказал Питер. «У нас ее тоже выращивают, конечно, но все-таки на воле у них совсем другой вкус. А приехали мы сюда, дорогой Родриго, потому что у меня тут две сестры, двое, — то есть сейчас уже трое, — племянников, и всех их надо отвезти обратно в Лондон. Ну и покончить с одним неприятным человеком, попутно, — рассмеялся мужчина.

— Я бы очень хотела, чтобы кто-нибудь покончил с тем мерзавцем, — мрачно сказала Ракель.

«Он убил всю мою семью, — розовые губы задрожали, и Питер спокойно ответил: «Покончим, разумеется».

— А чем вы в Англии занимаетесь? — девушка покраснела и смутилась: «Простите, я вас расспрашиваю…

— Ну, отчего бы и не расспросить, — хмыкнул Питер. «Меня зовут Питер Кроу, я торгую пряностями, тканями, размещаю денежные вклады, в общем, — он легко улыбнулся, — делаю деньги. А это мой племянник, Дэниел Вулф, он моряк…

— Извозчик, — рассмеялся Дэниел. «Переправляю грузы из Англии во Францию и обратно, могу уже с закрытыми глазами это делать, сеньор Родриго. У меня есть жена, Юджиния, она, кстати, тоже испанка, из Картахены, и маленькая дочка, Тео, ей два годика. И я по ним очень скучаю, — грустно добавил Дэниел. «А раньше я тут ходил, в Карибском море».

Ракель подняла голову и, увидев маленькую, красную птицу, восхищенно сказала: «На юге таких птиц нет. Они очень красиво поют. А вы скучаете по семье, сеньор Питер?»

— А как же, — отозвался тот.

— Мои сестры тут — одна родная, другая приемная, вы с ними познакомитесь, а еще у меня есть старший брат, — он далеко живет, младший брат, он пока в Лондоне, и сестра по отцу — а вот она пропала. А самая старшая моя сестра, его мать, — он указал на Дэниела, — умерла, уже четыре года как. Еще у меня есть матушка и отчим, он тоже моряк.

Ракель слушала, открыв рот, и несмело сказала: «Как у вас много родственников! А у меня — никого не осталось».

— Ну, — Питер потянулся к чистому, прозрачному ручью и набрал воды во флягу, — это пока.

Привезем вас в Амстердам, — сразу семья найдется. Те же Кардозо. И кузина моя приедет, там, что с их внуком помолвлена. Они сейчас на Святой Земле, но скоро вернутся в Амстердам. Она вам понравится, кузина Мирьям, она очень хорошая, — ласково сказал Питер, и, — не успела девушка опомниться, — толкнул ее на траву, закрывая своим телом.

Пуля пролетела в каком-то футе над их головами и врезалась в ствол сосны.

— На вашем месте, капитан Смит, — ворчливо сказал Питер, разглядывая нарисованную на земле, грубую карту, — я бы все-таки сначала представился, а уж потом — стрелял.

В голубых, обрамленных чуть заметными морщинками глазах Смита заиграла улыбка. «Вы говорили по-испански, — рассмеялся мужчина. «Вот, я и подумал, что…

— Делать больше королю Филиппу нечего, как посылать в эти леса шпионов, — Дэниел поднял голову от пистолета, который он чистил. «Я там мишени нарисовал, сеньор Родриго, — он собрал пистолет и встал. «Пойдемте, постреляем, пока капитан Смит рассказывает сеньору Питеру, — что нам дальше делать».

— Ой! Смотрите! — крикнула девушка. «На дереве!»

— Первый раз вижу лис, которые умеют лазить по веткам, — заметил Питер. «А хвост как у крысы, капитан Смит. Очень интересное животное».

— Индейцы называют его «вапатенва», — объяснил Смит. «Я тут на досуге начал писать заметки про эти земли, с картами и описаниями местности. Вы представляете, мистер Кроу, у этого зверька на брюхе — сумка, и там он носит своих малышей. Их много вокруг индейских деревень, они очень дружелюбные.

— Индейцы? — Питер поднял бровь и прислушался к звуку выстрелов.

— Зверьки, — мрачно отозвался Смит, пошевелив дрова в костре. «Индейцы — они разные, мистер Кроу, они меня в первый раз хотели в жертву принести, да вот… — он не закончил, и чуть покраснев, почесав в светлой бороде, спросил: «А где вы взяли сеньора Родриго, он ведь совсем еще мальчик?»

— Он был в плену, у того капитана, что нас захватил, Питера Лава. А так да, — мужчина потянулся, — мальчик, ему шестнадцать только. Ну, не бросать же его там было, на корабле.

Да и лишние руки всегда пригодятся.

— Это Лав, — подонок, каких поискать, о нем дурная слава давно ходит, ну, да надеюсь, благодаря вам его корабль наскочил на мель, и они все там друг друга перерезали, из-за оставшейся шлюпки, — Смит еще раз посмотрел на карту и добавил:

— Ну вот, если все пойдет удачно, то завтра уже будем рядом с их столицей, Веровокомоко.

Не думаю, что они отошли куда-то далеко, тем более там рядом много пещер, есть, где спрятаться. А ваш племянник, мистер Кроу, Александр, — замечательный мальчик, он мне очень помогал, — капитан покраснел еще пуще, и Питер, усмехнулся:

— А вам-то зачем в это Веровокомоко, капитан, если вам там голову дубиной должны были разбить?

— Я обещал одному человеку вернуться, — твердо сказал Смит, потянувшись за водой, заливая костер. «А, — обернулся он, — вот и наш красавец».

— Кто? — непонимающе спросил Питер и тут же улыбнулся: «И вправду, красавец!»

За Дэниелом и Ракелью шло большое, — размером с собаку, — животное, со смешной, светлой маской на острой мордочке. Глаза, — маленькие, умные, черные, — были обведены темной шерстью. Сзади, по земле, волочился роскошный, пышный полосатый хвост.

— Это арокун, — объяснил Смит и ласково потрепал зверя за острыми ушами. «Он умный, и очень-очень хитрый, да?».

— Он совсем не боялся выстрелов! — восторженно сказала девушка. «И такой хорошенький!», — она погладила зверя по мягкому меху и тот коротко заурчал.

— Ну вот, тебе тут кости от индейки, — рассмеялся Смит. «Они все едят, а из их хвостов индейцы делают себе украшения».

Зверь принялся за еду, а Ракель обиженно сказала: «Ужасно, такой милый, и его убивают».

— Ну, пойдемте, — велел Питер, и чуть отстав, строго сказал девушке: «Вы не забывайте, пожалуйста, сеньор Родриго, о том, что вы — юноша».

Аквамариновые глаза внезапно наполнились слезами, и Ракель ответила: «Я не забываю, но все равно — как можно стрелять в такого ласкового зверька?»

Питер только тяжело вздохнул и подумал: «Господи, ну дай ты мне силы всех собрать, пристрелить кузена Майкла и развезти их по домам». Он посмотрел на рыжие, чуть вьющиеся волосы, на тонкий нос с горбинкой и заметил, что девушка покраснела.

— А что, — спросила Ракель, — мужчинам никогда никого не жалко? Ну, впрочем да, — розовые губы чуть дрогнули, — у того капитана не было сердца.

— Не все мужчины такие, как тот мерзавец, — сердито ответил Питер. «И я вам обещаю, — если он жив, я его найду, и мы с ним расправимся».

— Почему? — вдруг спросила девушка, нагибаясь, срывая какой-то цветок.

Питер искоса взглянул на синие лепестки и сварливо сказал: «Ну, вы же родственница дона Исаака и доньи Ханы, а значит — семья. И прекращайте рвать цветы».

— Мужчинам не нравится цветы? — поинтересовалась Ракель.

— Нравятся, отчего же, — Питер невольно рассмеялся. «Просто это незнакомая местность, и он может быть ядовитым, вот и все. Если видите ягоды, или еще что-то, — спросите у капитана Смита, можно ли их трогать, он хорошо знает эти края».

Девушка кивнула и засунула цветок за маленькое, нежное, алое в свете заката ухо.

— А вот и та самая река, — Смит обернулся к ним. «Прислушайтесь».

Они вышли на берег, и Дэниел, посмотрев вверх по течению, сказал: «Неужели и вправду, капитан Смит, они тут на пирогах плавают?»

Смит взглянул на бурлящую, белую воду, на острые скалы и ответил: «И не поверите, как ловко, мистер Вулф. Там есть одна пещера, — он указал на склоны горы, — можно в ней устроиться на ночлег, пойдемте. Завтра к обеду уже и до Веровокомоко доберемся, думаю».

Стены длинного, деревянного дома были увешаны полосатыми хвостами. Мальчишки лежали на кипе оленьих шкур у входа и кто-то, зевая, сказал: «Ну, когда уже обед-то, знают ведь, что мы на охоту идем».

Низкие лучи заходящего солнца окрашивали тростниковые стены в золотой цвет и Александр, потянувшись за «Комментариями», что лежали под меховой подушкой, сказал:

«Давайте, я вам еще почитаю, про того великого вождя».

— Да, да, — крикнули вокруг и один из младших мальчиков, почесав черноволосую голову, сказал: «Я помню. Мы остановились на том месте, где они откочевали на зимние стойбища.

А зачем? Почему им надо было менять стойбище, какая разница — лето, или зима?»

— Зимой холодно, — наставительно сказал Александр, и заложил пальцем нужное место.

— Ну не так уж, — протянул один из сыновей вождя. «Сейчас зима, и мы никуда не двигаемся».

— Это потому что снега нет, — крикнул кто-то сзади. «Мой отец его помнит, снег, он очень белый и очень холодный».

— Когда я жил на севере, рядом с большим морем, — начал Александр, но тут маленькая девочка появилась в проеме, и, не заходя в мужской дом, почесывая одной босой, пухлой ножкой, — другую, положив палец в рот, сказала: «Обед готов».

Выйдя на большую, с утоптанной землей площадь, Александр свистом подозвал рыжую собаку, что грелась у костра и ласково сказал: «Ну что, Цезарь, пойдем на охоту, да?

Принесем оленя, а может, — и двух».

Мать сняла с огня большой глиняный горшок, и усмехнулась: «Налетай». Полли подхватила тонкую кожаную, расшитую бисером юбку, и, поправив перевитые бусами из сушеных ягод кудри, присела рядом с сыном.

— Запеченная рыба, — одобрительно заметил мальчик. «Поэтому так долго». Он потянулся за тонкой лепешкой из кукурузной муки, и, завернув в нее истекающую соком рыбу, пробормотал: «Зато вкусно».

— Манеры, граф Ноттингем, — мать шутливо потрепала его по голове и дала еще одну лепешку. «Сегодня опять приходили свататься, — вздохнула Полли, глядя на ворота поселения. «Я отказала, понятное дело, но сам знаешь, у них тут не принято долго вдоветь.

А Покахонтас говорит, что капитан Смит, наверное, погиб, раз он за ней не возвращается».

— Покахонтас стоит поменьше грустить, — Александр дожевал лепешку и вскочил на ноги. «Я лично передал письмо капитану Ньюпорту, мама. Все будет хорошо. Давай, — он оглянулся, — мальчишки со своими собаками уже выходили из ворот. «Вернусь утром, принесу оленя», — он потянулся и быстро поцеловал мать в щеку.

Полли собрала посуду и, посмотрев вслед сыну, тихо сказала: «Но ведь капитан Ньюпорт мог просто не доплыть до Старого Света, мальчик мой. Море есть море».

Она расставила чистые горшки вдоль стены женского дома, и, зайдя внутрь, собрав нужные мешочки с травами, сказала кормящей индианке: «Сейчас сварю снадобье, и его животику стане легче».

Полли опустилась на колени. Погладив младенца, лежавшего в перевязи, по мягким, темным, словно сажа, волосам, она подумала: «Господи, а я ведь даже не знаю, кто у сестрички моей родился. Ну, сделай ты так, чтобы все здоровы были».

Он шел в ночной тьме, слыша дыхание Цезаря рядом. Как всегда, на охоте, Александр держал лук наготове — олени были быстрыми, и, если вовремя не выстрелить — исчезали в лесной чаще. Он почувствовал, что Цезарь насторожился — пес был умным и никогда не лаял попусту. Мальчик увидел движение за деревьями, и мгновенно выпустил стрелу, а за ней — еще одну.

Цезарь одобрительно гавкнул, — тихо, едва слышно.

— Я знаю, что я молодец, — усмехнулся Александр, — но все равно, — спасибо». Он ощупал животное, — олень был небольшим, и подумал: «Надо его в ту пещеру оттащить, там полежит до утра, а мы пока с Цезарем еще побродим. А потом вернусь с мамой и разделаем».

— Пошли, — велел он собаке. «Помнишь, мы там от бури прятались. Сейчас оставим его там, — он напрягся и поднял оленя на плечи, — а потом дальше пойдем. А то мало ли, еще рысь явится, и останемся без мяса».

Мальчик поднялся вверх, среди серых камней, — Цезарь проворно бежал сзади, — и увидел при свете появившейся из-за туч луны вход в пещеру. Александр застыл на одной ноге и прислушался. «Вот, значит, как, — сказал он себе под нос.

Опустив оленя на землю, он коротко велел Цезарю: «Жди!». Тот сел, сложив лапы, подняв уши. Александр достал из кожаных ножен кинжал и заглянул в пещеру. Он лежал прямо у входа, а сзади, — Александр присмотрелся — было еще трое.

Мальчик встал на колени, и, приставив кинжал к горлу человека, велел: «Тихо!». Мужчина открыл один синий глаз, и, посмотрев на него снизу вверх, улыбнулся: «Здравствуй, племянник».

— Какой закат сегодня красивый, — тихо сказала Энни, глядя на багровое зарево над горами.

«Так что там мой отчим говорил?»

Чарли Уильямс оглянулся и внезапно, витиевато выругался. «Он новые правила вводит, теперь мало того, что каждый берет себе столько жен, сколько захочет, так еще и можно венчаться с двенадцати лет. Вон, как Маргарет».

— Ее мать дома заперла, — мрачно сказала Энни, — и ставни закрыла. Теперь только в церкви и увидим ее.

— Не увидите, — Чарли сплюнул. «Он там что-то из Псалмов цитировал, про то, что женщине надо дома сидеть».

— Вся красота дочери царя — внутри, — отозвалась девочка.

— Ну да, это, — согласился Чарли. «В общем, вам теперь нельзя в церковь, и на улицу нельзя выходить без разрешения отца, или мужа. А молиться, он сказал, и дома можно. Вот он тебе разрешил со мной разговаривать? — Чарли криво, невесело улыбнулся.

— Я его с утра не видела, — отмахнулась Энни. «Так что я ничего не знаю. И вообще, — ядовито добавила девочка, у кого миссис Рэдклифф будет разрешения просить? У моего отчима, что ли?

— У меня, — неохотно сказал Чарли и Энни ахнула: «Да он с ума сошел, тебе же четырнадцать лет, а ей — за тридцать».

— Он сказал, что так угодно Господу, — Чарли еще раз выругался, — шепотом, и твердо сказал:

«Александр мне объяснил, давно еще, как добраться до индейцев. Хватит, надоело. Соберу припасы, украду нож у отца и уйду. Ничего, заберете лодку с того берега».

— Кукурузу можно на костре печь, в золе, — сказала Энни. «А то подожди — должен же кто-то приехать из Лондона и все это прекратится».

— Он сказал, — Чарли оглянулся, — маленькая площадь была пуста, — что все остальные люди — такие же язычники, как индейцы, и только он знает путь к истинному спасению, поэтому все должны ему подчиняться, если не хотим гореть в аду вечно. Ну, и чтобы собирались.

Над ними нависла какая-то тень и преподобный отец сказал: «Именно. Поэтому вы оба сейчас пойдете по домам и начнете складываться».

Энни опустила голову и, шагая вслед за отчимом, успела заметить, как Чарли указывает ей в сторону плотницкой. Она только кивнула, и тут же, боясь, что священник обернется, прибавила шагу.

Дома было тихо. Майкл сел в большое кресло, придвинутое к столу на кухне, и сказал:

«Подойди сюда».

Энни встала в отдалении, и он, глядя на ее сжатые, тонкие губы, подумал: «Дочь своей матери. И этого бандита, убийцы, этого сэра Роберта. Нет, нет, выбивать это из нее, плетью, да чем угодно. Нельзя ей доверять».

— Так, — сказал он, сложив кончики длинных пальцев. «В воскресенье сюда переезжает моя новая жена, Маргарет, а на той неделе мы отплываем вверх по реке. Потом пойдем пешком, через горы».

Девочка молчала, опустив голову, рассматривая широкие доски пола.

— Далее, — он поднялся и походил по кухне, сняв с полки маленькую Библию. «Ни тебе, ни твоей матери, ни Маргарет нельзя больше трогать Писание. Я буду вам читать сам, каждый день, после обеда. Понятно?».

Энни кивнула. Отчим внезапно оказался рядом с ней и, подняв девочку за подбородок, посмотрел в упрямые, серые глаза: «И, разумеется, я вас буду наказывать, если возникнет нужда. Все, — он отпустил ребенка. «Можешь подняться к себе в комнату».

Девочка присела и Майкл, посмотрев вслед прямой спине, вздохнул: «С Маргарет будет проще, конечно, ее били с раннего детства, а эту…, Ну что ж, Господь не дает нам тех испытаний, которые нам не по силам».

Он перекрестился и, опустившись на колени перед распятием — стал молиться.

Мальчик проснулся от боли. Он привык — боль была почти постоянной, даже когда он ел, или спал, и только мама, — он знал, что это мама, — могла сделать лучше. Он тонко, коротко заплакал и поискал маму рядом.

— Ну потерпи, сыночек, потерпи, — раздался нежный, ласковый голос и мальчик, всхлипнув, ощутив ее тепло, — стал успокаиваться. Мама поднялась с кровати, где они спали вместе, и, завернув мальчика в шаль, стала носить по комнате, чуть покачивая.

— Ты поешь, — шепнула Мэри, целуя его в щечку. «Поешь немножко, Николас, мой хороший.

Сразу станет легче».

Мальчик еще раз всхлипнул и стал сосать — вяло, то замирая, то опять просыпаясь. Мэри стояла у окна, глядя на отражение луны в реке. «Какой ветер, — подумала она, увидев раскачивающиеся деревья на берегу, за мощной, высокой оградой поселения. «Он поэтому проснулся». Она ощутила, как мелко дрожат руки ребенка и тихо сказала: «Сейчас пеленки поменяю, мой маленький, и разотру тебя. А потом поспим, тебе лучше будет».

Сын опять заплакал, — жалобно, и Энни, постучавшись в детскую, спросила: «Мамочка, что сделать?»

— Пеленки согрей у очага, пожалуйста, — устало попросила Мэри — ребенок кричал все громче.

«И воды немножко принеси теплой. У него опять судороги, у бедного».

Энни побежала вниз по лестнице на кухню, а Мэри вложила сосок в рот ребенка и, качая сына, чуть пошатнулась — в глазах потемнело, голова закружилась.

Мальчик испугался, и Мэри ласково сказала: «Ну, не дрожи. Маме уже лучше, она просто утомилась. Сейчас ляжем рядом, Энни нас одеялом укроет, и я тебе песенку спою. Ну не надо так плакать, не надо, милый мой. Все уже хорошо».

— Заткни его, — раздался ледяной голос Майкла. Он стоял на пороге, подняв свечу.

Мальчик услышал его и расплакался еще сильнее — он не знал, кто это, он только знал, что маме он не нравится. Он почувствовал, как растерянно бьется сердце мамы, и закричал от страха — неожиданно сильно, громко.

— Не надо, милый, не надо, — мама отвернулась от этого человека и поцеловала мальчика.

«Майкл, ну как ты можешь, это ведь твой сын, ему плохо, он болеет, — глядя на обиженно плачущего сына, скрывая слезы, сказала Мэри. «Сейчас он успокоится, да, мой славный?»

— Я сказал, заткни его, — Майкл резко дернул жену за руку. Она прижимала орущего младенца к себе, и Майкл, посмотрев на посиневшие губы, на маленькое, искаженное рыданиями лицо, — вырвал ребенка из рук Мэри, грубо его встряхнув.

— Мама! — успел подумать мальчик, а потом вокруг не осталось ничего, кроме боли и крика.

«Это не я кричу, — понял он, и уже больше ничего не слышал.

— Нет! — Мэри бросилась к сыну, которого Майкл, как куклу, бросил в угол комнаты. «Нет, мальчик мой, мой Николас, нет, не надо!»

— И ты заткнись! — заорал Майкл. «Ну, что я сказал! Заткнись!»

Он, было, хотел ударить жену ногой — она сидела на полу, рыдая, прижимая к себе обмякшего ребенка, — но тут, перекрывая их голоса, в комнате раздался сухой треск выстрела.

Майкл выбил пистолет из руки падчерицы, и, хлестнув ее по лицу, заламывая руку за спину, — протащил девочку в ее комнату.

Энни вдохнула запах свежей крови, — металлический, острый, — и, колотя его ногами, вонзив зубы в запястье, крикнула: «Мама! Мамочка!»

Священник бросил девочку на пол, и, захлопнув дверь, — опустил на нее засов. «Царапина, — подумал Майкл, осматривая при свече разорванный пулей рукав рубашки. «Потом перевяжу.

Но какова сучка, а? Прокралась в мою спальню и взяла пистолет. Еще во сне гвоздь в ухо вобьет, как в Писании сказано».

Жена так и сидела на полу. Ребенок пищал — безостановочно, жалко, и Майкл, брезгливо поморщившись, прислушался — жена пела по-русски. Он помнил эти слова с детства — мамочка тоже так пела, укладывая их спать. Он прижимался головой к мягкой руке и просил:

«Крестик!». Мамочка давала ему поцеловать простой, медный крестик и шептала: «Сладких снов тебе, сыночек!»

Котик-котик, коток, Котик, серенький хвосток, Приди, котик, ночевать, Нам ребеночка качать, — услышал он, и, не глядя на скорчившуюся в углу, маленькую тень, запер дверь детской снаружи и положил ключ себе в карман.

Мэри нежно, осторожно потрогала спинку ребенка, и, он едва слышно, горько заплакал.

Мальчик даже не открывал глаз, и женщина, с трудом поднявшись, опираясь на стену, донесла его до кровати. Она легла на бок, и, пристроив сына у груди, шепнула: «Я тут, Николас, я тут, мой хороший. Ты не бойся, мамочка никуда не уйдет».

Он плакал всю ночь — худенькие ручки и ножки уже не двигались, и Мэри только и могла, что гладить его по голове и говорить что-то — ласковое, тихое, уже не вытирая слез с лица.

На рассвете мальчик чуть пошевелился, и, открыв большие, синие глазки, — улыбнулся.

«Мама здесь, — обрадовано сказала Мэри. «Мама здесь, солнышко мое».

Мальчик поискал холодными губами грудь, и, выдохнув, вытянулся и замер — все еще улыбаясь. Мэри лежала, подперев голову рукой, смотря на мертвое, внезапно спокойное личико, и вдруг сказала: «Теперь у тебя больше ничего не болит, маленький. Ты прости меня, пожалуйста, прости, мой сыночек…, - она подтащила к себе подушку и, закусив ее угол, зашлась в беззвучном рыдании.

Майкл неслышно открыл замок и посмотрел на трясущуюся спину жены.

— Да упокоит Господь душу невинного младенца и да пребудет он в райских кущах, отныне, и присно и во веки веков, — сказал он, подойдя к кровати. «Дай мне его, Мэри».

Жена прикрыла маленький трупик худой рукой и ответила, оскалившись, как волчица:

«Пошел вон отсюда, убийца!».

— О нет, — спокойно ответил Майкл. «Слышишь? — он наклонил голову и помолчал. Снизу, со двора, доносился возбужденный гул мужских голосов.

— Это община, — священник посмотрел на покрытое следами от слез, бледное лицо. «Ты выбирай, Мэри, — он усмехнулся, — либо я сейчас выйду и скажу им, что ты убила своего сына — он был болен, ты уставала, злилась, ну и сама понимаешь — встряхнула его как следует.

Да еще и в меня стреляла, когда я хотел его защитить, — он указал на перевязанную руку.

Жена молчала, прижавшись щекой к щечке ребенка. «Какие у него ресницы длинные, — вдруг подумал Майкл. «Бедное дитя, да упокоится оно с Иисусом. На меня был похож, а я и не замечал. Ну да ладно, Маргарет и Энни здоровых сыновей родят, не то, что эта старуха — он посмотрел на морщины в углах ее рта.

— Или, — продолжил он, разглядывая ее с высоты своего роста, — я скажу, что это сделала Энни. Ну, — он поднял бровь, — тоже утомлялась ухаживать за больным. Так что выбирай — кому из вас отправиться на виселицу.

Льняные косы рассыпались по холщовой подушке и Майкл, бросив ей чепец, что лежал на крышке сундука, велел: «Прикройся, ты в присутствии мужа».

Она села, и, натянув чепец, завязав негнущимися, похолодевшими пальцами ленты, ответила: «Не трогай Энни, пожалуйста. Я прошу тебя, Майкл, не трогай».

Священник забрал тельце, завернув его в шаль. «Легкий, какой он легкий», — пронеслось у него в голове.

— Дай мне похоронить моего сына, Майкл, — она подобрала под себя ноги, и стала раскачиваться из стороны в сторону.

— Я буду приходить к тебе, читать Евангелия, — сказал он, отворачиваясь. «Мою свадьбу придется отложить, повенчаюсь после похорон Николаса и твоей казни. Да пребудет с тобой милость Господня, Мэри».

Ключ повернулся в замке, и женщина, вытянувшись на кровати, услышала, как, стоя во дворе, он проговорил что-то — неразборчиво. Толпа заревела: «Детоубийца, шлюха!» и Майкл примирительно сказал:

— Братья мои, она совершила страшный грех и будет наказана. Однако же Господь учит нас быть милосердными к оступившимся. Давайте все вместе помолимся за то, чтобы Мэри перед своим наказанием познала свет любви Христовой».

Они медленно, заунывно, молились, а потом Мэри услышала стук молотка — ставни детской заколачивали снаружи, толстыми, широкими досками — так, что в комнате скоро не осталось света. «Как будто уже в могиле, — подумала Мэри, и, перекрестилась, уткнувшись лицом в подушку.

— Господи, — глухо пробормотала Мэри, — прими моего мальчика в сонм праведников своих. И покарай его, — женщина помолчала, — ведь можешь же ты!

Внизу все молились и а потом стали читать Псалмы. Мэри накрылась одеялом, — с головой, — и долго лежала, свернувшись в клубочек, слыша жалобный, тихий плач своего сына.

— Дядя Питер! — Александр подергал его за руку. «А можно Цезаря с собой в Лондон взять?

Он хороший, добрый, никого не укусит. Мне его еще щенком подарили, когда мы с мамой стали здесь жить, в прошлом году. Я сам за ним буду ухаживать! — торопливо добавил мальчик.

— Ну отчего же нельзя? — добродушно согласился Питер, поправляя кожаный мешок с кусками оленины, что висел у него на плече. Он посмотрел на рыжую собаку, что шла рядом с Ракелью, и вдруг заметил что девушка, оглядываясь, быстро, погладила Цезаря по голове.

Тот ласково гавкнул и потерся носом об ее ладонь.

Александр все не выпускал его руки и тихо, глядя куда-то вдаль, сказал: «Я знаю, что вы мне не настоящий дядя. И Дэниел — не настоящий кузен, и Энни тоже. Мне мама рассказала. У меня теперь и родственников нет, папа погиб, дядя Николас — тоже, а этого, — мальчик коротко махнул головой в сторону равнины, — я ненавижу».

Питер наклонился и погладил темноволосую голову. «Редкостная чушь, мой дорогой граф Ноттингем, — сказал он. «Во-первых, мы все — одна семья, а во-вторых, — мужчина помолчал, — я уж хотел с твоей мамой сначала поговорить, ну да ладно. У тебя есть дедушка, его зовут Джованни, и бабушка, его жена, миссис Мияко, она из Японии. И дядя есть, и тетя, они маленькие, правда, им пять лет всего. Анита и Пьетро, двойняшки».

Александр открыл рот, и замедлил шаг. «Вот это да! — наконец, отозвался он. «А все равно — можно я буду вас называть дядей?»

— Нужно, — ответил Питер, и, посмотрев на дорогу, ведущую вверх, присвистнул: «Неплохая тут ограда! Что, воюете с кем-то?»

— Нам воевать не с кем, — гордо ответил Александр, — у вождя Вахунсонакока тридцать племен в подчинении, его самого, правда, сейчас в столице нет, он на празднике каком-то, там, — мальчик показал рукой еще дальше в горы, — но сегодня должен вернуться, к вечеру».

Питер взглянул на густой лес, что покрывал склоны холма, и, вдохнув свежий, чистый воздух, сказал: «Хорошо у вас тут, племянник. И охота, как я посмотрю, отличная. Кроме твоего первого, еще двух оленей убили».

— Еще есть рыба, — Александр стал загибать пальцы, — кукуруза, бобы, тыквы, ягоды, орехи…Мама такой суп из тыквы делает, очень вкусный. И лепешки с мясом и вареными бобами.

Питер усмехнулся: «Что-то мне уже и есть захотелось, племянник. А вы с мамой отдельно живете?»

— Была бы она замужем, — то отдельно, — Александр погрустнел, — а так, — она в женском доме, а я — в мужском. К ней почти каждую неделю сватаются, даже из-за гор, с запада приходили.

То есть на лошади приезжали, — поправил он себя. «У нас лошадей мало, только у Вахунсонакока и его свиты есть, они тут дорогие».

Уже у ворот поселения Питер оглянулся — бескрайняя, зеленая равнина лежала на востоке, в отдалении поблескивал океан, извивалась впадающая в него медленная, широкая, темная река, и ему показалось, что даже отсюда виден остров, на котором стоял Джеймстаун.

— Потом на мое «Открытие» вернемся, мистер Кроу, — прервал его размышления капитан Смит. «Зайдем в Джеймстаун, возьмем там письма колонистов — и домой, в Плимут».

— Домой, да, — Питер почесал голову. «Я же вам говорил, капитан, мне надо еще одну мою сестру забрать, и племянницу. И разобраться с его преподобием — раз и навсегда».

— Я вам помогу, — пообещал Смит, нехорошо улыбнувшись. «Ваш кузен тут многим дорогу перешел, мне тоже, так что, мистер Кроу, — я на вашей стороне».

— Вот и славно, — Питер свистом подозвал к себе Цезаря, и, присев, глядя в добрые, янтарные глаза, весело сказал: «А ты, собака, поплывешь с нами, понял?».

Пес покрутил хвостом, и весело гавкнув, первым вбежал в медленно открывающиеся ворота.

Женщины растирали кукурузные зерна в больших каменных ступках.

Покахонтас вздохнула, и, прервавшись, посмотрев на Полли, сказала: «Отец меня все торопит со свадьбой, говорит, что мне уже шестнадцать, хватит в женском доме сидеть».

Полли погладила черные, прямые, распущенные по смуглой спине волосы. «А ты не хочешь?»

— Я хочу выйти замуж за Джона! — страстно ответила Покахонтас. «Еще тогда, два года назад, когда отец его взял в плен, я пообещала себе — только он станет моим мужем, никого другого мне не надо. А теперь он погиб, наверное».

Белое перо, воткнутое за кожаный, расшитый бисером обруч, что удерживал волосы девушки, задрожало, и Покахонтас, наклонилась над ступкой: «Я ведь почти год его жду, я хотела тогда к нему убежать, но я не могла так — отец бы разгневался и разрушил ваше поселение, погибли бы люди».

— А сейчас он не против? — осторожно спросила Полли, ссыпая муку в кожаный мешок. «Ну, если Джон вернется?».

— Не против, — грустно сказала Покахонтас. «Но тогда тебе придется прийти к моему отцу, ты же знаешь, он говорил — он отдаст меня только в обмен на вашу женщину, ему нужны сыновья вашей крови».

— Что же он тогда ко мне всех этих женихов пускает, если сам хочет взять меня в жены? — сердито ответила Полли.

Покахонтас неожиданно, звонко рассмеялась.

— Чтобы все — и на закате солнца, и на севере, в горах, знали, что красивей тебя нет женщины. Они приходят, смотрят на тебя и рассказывают другим. Это важно, — чтобы о тебе хорошо говорили, — серьезно добавила девушка.

— Господи, — подумала Полли, — хоть бы уж из Лондона быстрее приехали. Вахунсонакок меня отпустит, сам же говорил».

Рыжая собака села у входа, и, умильно наклонив голову, гавкнула.

— Цезарь, — обрадовалась Полли. «Что, вернулись вы? Я смотрю, долго бродили».

Пес еще раз гавкнул и мотнул хвостом в сторону площади.

Полли вышла наружу и, приставив ладонь к глазам, тихо сказала: «Господи, он совсем не изменился. Только бороду отпустил, ну да, впрочем, ему идет. А это что за мальчик? Не Уильям, нет, у того волосы бронзовые, не такие рыжие. Сын Теодора, что ли? А второй — наверное, сын Тео, Мэри мне о нем говорила. Дэниел. И капитан Смит с ними».

Она невольно перекрестилась и услышала звонкий голос Александра: «Мама, мама, мы трех оленей принесли!»

Горшок, подвешенный над костром, весело побулькивал.

— Тыквенный суп и кукурузные лепешки, — сказала Полли, раздавая глиняные миски. «А потом — жареная оленина».

— Я смотрю, капитана Смита отдельно кормят, — усмехнулся Питер, берясь за деревянную ложку.

— Капитана Смита год ждали, — со значением ответила ему сестра, — плакали, за ворота смотрели, так что да — ему сейчас все самое лучшее подадут. Вам, впрочем, тоже.

— Очень, очень, вкусно, тетя Полли, — похвалил Дэниел. «Надо будет вас с собой семена взять, когда в Лондон поедем, там эти овощи отлично приживутся».

— А вы тоже ешьте, сеньор Родриго, — строго велела женщина по-испански, оглядывая худенького, невысокого юношу с большими, цвета морской воды, прозрачными глазами. Тот зарделся и тихо ответил: «Спасибо, сеньора». Полли посмотрела на его нежную, маленькую руку, и чуть нахмурилась.

Юноша незаметно погладил Цезаря, что лежал рядом с ним, и, наклонившись, шепнул: «Я тебе оленины дам, я такой кусок сам не съем». Собака повиляла хвостом, и, блаженно закрыв глаза, положила нос на колено молодому человеку.

Полли потянулась за мисками, и Родриго сказал: «Не надо, сеньора, я сама! То есть сам, простите, — девушка опустила голову и Полли велела сыну: «Александр, покажи кузену Дэниелу и сеньору Родриго, как мы тут живем, а я пока поговорю с дядей Питером».

Как только у костра никого не осталось, Полли вздохнула: «Я ее переодену сейчас, в женском доме много нарядов, найдем что-нибудь».

— А что, так видно? — поинтересовался Питер.

— Ну, это же не матушка, и не Мэри, — рассмеялась Полли. «Это те — с детства в мужском, а сеньор Родриго, как его зовут-то, на самом деле?

— Донья Ракель, — сердито ответил брат, почесав в бороде. «И когда уже я побреюсь, теперь только в Джеймстауне».

— Ну вот, донья Ракель, бедная, сразу видно — мечтает, как бы ей побыстрее в платье вернуться, — Полли помолчала. «Да и вождя нашего, знаешь, ли, не проведешь, так что пусть уже в женском платье будет». Женщина поворошила дрова в костре и добавила: «Ты ведь знаешь, что я тебе не сестра?»

Питер закатил глаза и потянулся за еще одним куском оленины. «Бобы там остались еще в горшке? Давай их сюда, — велел он. «И не говори ерунды, дорогая сестра. Я Александру уже сказал, кстати — твой отец жив».

Деревянная ложка упала в пыль, и Полли, побледнев, поднявшись, ответила: «Майкл сказал, что он изнасиловал нашу мать».

Питер прожевал бобы и заметил: «Нет, моему кузену и вправду надо голову дубиной разбить. Никто никого не насиловал. Вот, — он порылся в мешочке, что висел рядом с крестом, — это тебе. Письмо твоего отца и крестик твоей матери — Джованни носил его, все это время. Он спас жениха Мирьям, кстати, Хосе, спас и вырастил его».

Полли посмотрела на простой, медный крестик, что лежал на ее ладони, и вдруг заплакала, — большими, крупными, тихими слезами.

А у него, — робко спросила женщина, так и не разворачивая письмо, — у моего отца, есть семья?

— Жена и двое детей, — Питер улыбнулся. «Так что ты не только мне и Уильяму старшая сестра, но и Пьетро с Анитой тоже. Им пять лет всего, малыши».

— Это хорошо, — Полли вытерла глаза тыльной стороной руки. «Хорошо, когда дети». Она разрыдалась, и Питер, дернув ее за подол юбки, приказал: «Садись и слушай меня. Сейчас ваш, как его там…

— Вахунсонакок, — всхлипнула Полли.

— Именно, — мужчина облизал пальцы и, потянулся еще за одной лепешкой, — вернется, мы представимся ему, и уйдем в Джеймстаун. Там пристрелим Майкла, дождемся Ньюпорта и поедем в Лондон, все вместе. И незачем плакать. Николас точно погиб?

— Майкл ему лицо изуродовал, — вздохнула Полли, прибираясь. «Распорол шпагой. С такой раной не выживают, да и течение в реке сильное, глубокая она. А зачем ты хочешь представляться вождю? — помялась Полли.

— Затем, — ответил брат, — что колонистам тут еще жить, и не надо ссориться с индейцами. Его преподобие и так уже достаточно тут дел натворил, капитан Смит мне по дороге рассказал».

Полли вдруг застыла и проговорила: «Питер?»

— Что? — брат блаженно жмурился, подставив лицо нежному, нежаркому, зимнему солнцу.

— Вождь сказал, что разрешит капитану Смиту жениться на Покахонтас, только если я начну с ним жить, — тихо, вертя в длинных пальцах ожерелье, что лежало на смуглой груди, сказала Полли. «Ему нужны сыновья с нашей кровью».

— А ты хочешь с ним жить? — брат приоткрыл один лазоревый глаз и усмехнулся.

Полли помотала головой и прикусила губу.

— Ну, вот и не будешь, — уверил ее брат и вскочил на ноги. «Пошли, найдем сеньора Родриго, переоденешь его».

— Но как? — удивилась Полли.

Мужчина вздохнул: «Дорогая сестра, мне еще нет двадцати шести, а я уже сделал пять миллионов золотом. А все почему? — Питер наставительно поднял палец. «Потому, что я умею договариваться. Вот и с вашим вождем, — не заставляй меня произносить его имя, — тоже договорюсь».

Он рассмеялся, и потянувшись, поцеловал ее в теплую щеку: «Все будет хорошо, сестричка».

Полли и Покахонтас сняли с костра большой горшок с теплой водой, и девушка, чуть улыбнувшись, спросила: «А почему у нее красная голова?»

— Ты же видела, там, в Джеймстауне, — удивилась Полли, — у нас есть люди с таким цветом волос. И со светлым цветом тоже есть, как у моей сестры, миссис Мэри. И у капитана Джона, — он подмигнула Покахонтас.

— Со светлым красиво, — мечтательно сказала девушка, когда они осторожно несли горшок к заднему двору женского дома. «А с красным — нет, и она худая».

— Ну, — заметила Полли, — ты и сама, дорогая моя, — такая же.

— Да, — Покахонтас искоса поглядела на высокую, большую грудь старшей женщины, прикрытую кожаной безрукавкой, — вот у тебя, сразу видно, родятся здоровые дети.

Полли вдруг, на мгновение, закрыла глаза и вспомнила крохотное, искалеченное, мертвое тельце на полу. «Господи, — подумала она, — ну простишь ли ты меня, когда-нибудь. Даже если б доносила я — не жила бы девочка, никогда. И все равно — такой грех, такой грех, Господи».

— Так что, — весело закончила Покахонтас, — тебе надо лечь с моим отцом. Ему, хоть и за сорок, но сама знаешь — у него больше двух десятков детей, и три жены сейчас носят. У меня тоже будет много детей, от Джона, — она посмотрела на ворота поселения и вздохнула:

«Скорей бы отец вернулся!»

Ракель ждала их на дворе, и, Полли строго сказала по-испански: «Снимай это все, сейчас помоем тебя как следует».

Девушка покраснела, испуганно оглянувшись.

— Да нет тут никого, — рассмеялась Полли. «Это женская половина, мужчинам сюда вообще нельзя заходить».

— Скажи ей, — велела Покахонтас, намыливая короткие, рыжие волосы куском глины, — что ей надо много есть. Тогда у нее будет большая грудь, и бедра тоже. И твой брат, и племянник возьмут ее в жены.

— Мой племянник женат, — сердито ответила Полли, рассматривая старые, пожелтевшие синяки на спине у девушки.

Ракель вздрогнула, почувствовав прикосновение женщины, и неразборчиво сказала: «Это меня тот капитан, бил, на корабле. Я упала в обморок, когда он мне показал, что делают с мамой, — девушка тихо, неслышно заплакала, — он разозлился, и стал меня пинать».

Полли налила воды в ладони и нежно вымыла бледное лицо. «Не надо об этом думать, — тихо сказала она. «Правда, не надо, милая».

— Она всегда может стать второй женой твоего племянника, — заметила Покахонтас.

— У нас так не принято, — сердито ответила Полли. «Вот ты бы хотела, чтобы у Джона была вторая жена?»

— Никогда в жизни, — нахмурилась девушка.

— Вот и молчи, — Полли закутала Ракель в большое, искусно вытканное полотно. «Лучше принеси юбку и безрукавку».

— Ну, тогда твой брат, — пожала плечами Покахонтас, — он недурен собой, хоть и маленького роста. И я видела, он на нее смотрел.

— А что она говорит? — внезапно спросила Ракель.

— Говорит, что ты хорошенькая, — Полли наклонилась и поцеловала девушку в лоб.

Ракель неловко, смущаясь, надела кожаную юбку и вышитую безрукавку. «Она очень белая, — одобрительно сказала Покахонас. «Как молоко! Погодите, — Покахонтас хлопнула себя по лбу, и убежала в женский дом.

— Очень красиво, — восхищенно сказала Ракель, рассматривая тяжелый, серебряный, выложенный бирюзой браслет. «У нас в Мексике тоже есть такие камни».

— Скажи ей, что это с юга, из пустыни, — велела Покахонтас. «Мой отец ездил туда, там нет воды и очень жарко».

— А как будет «спасибо?», — краснея, спросила Ракель. «Ну, на их языке?»

— Бас-ко-ни, — медленно, раздельно произнесла старшая женщина и Ракель, поклонившись, — повторила.

— Или пусть она будет женой моего отца, — хмыкнула Покахонтас. «Ему понравятся красные волосы, он любит все необычное».

Полли расчесала короткие, влажные кудри девушки и шепнула: «Ты теперь совсем красавица!»

Ракель уцепилась за ее руку и жалобно спросила: «А можно не показываться на глаза этому вождю? Я тут посижу, в доме, и меня никто не найдет».

— Ну, нет, — решительно ответила Полли, — так нельзя. Мы тут гости, надо вести себя вежливо.

Да он добрый человек, не бойся, — рассмеялась она, вспомнив жесткое, смуглое, украшенное синими татуировками лицо, и орлиные перья в черных, спускающихся на плечи волосах. «Не бойся, — решительно повторила она.

Мужчины сидели у костра, передавая друг другу флягу. «Очень неплохо, — одобрительно сказал Питер, принюхиваясь. «Это ведь из ягод, да? Дома тоже такое делают».

— Дома, — Смит посмотрел на крупные, яркие звезды. «Я, мистер Кроу, когда вернулся в Англию после восьми лет скитаний, — он усмехнулся, — сначала дал себе зарок — никуда больше не ездить, а вот, сами видите, — не выдержал».

— Я вас понимаю, капитан, — Дэниел потрепал по голове лежащего рядом Цезаря. «Я тоже — веду корабль из Дувра в Кале и все время на запад смотрю, признаюсь. Но нет, — он улыбнулся, — у меня, же семья, нельзя ее надолго бросать.

— А тут, — он обвел рукой затихающее стойбище, — тут я бы остался. Нравится мне Новый Свет.

Я и в Акапулько жил, и в Картахене, и в Японии, — но здесь мне по душе, — юноша взглянул на бледный круг луны, что вставала над горами, и еще раз, твердо, добавил: «По душе».

— Так вас для двадцати двух изрядно помотало, — присвистнул Смит. «Я ведь тоже — мне нет тридцати еще, а я уже успел и за короля Генриха повоевать, и за повстанцев в Нижних Землях, и за австрийцев, у берберских пиратов был, под началом их адмирала, Шимон-Рейса, ну Данцигера, — он улыбнулся. «Мы там с Мозесом Энрикесом вместе плавали, он там, — Смит указал на юг, — на Карибах сейчас».

— Мне Ньюпорт о нем рассказывал, — Дэниел отхлебнул из фляги. «Говорят, он конверсо спасает, капитан Энрикес».

— И выкупает тоже, да, — согласился Смит.

— И вы после этого в Англию вернулись? — поинтересовался Питер.

— Хотел, да не получилось, — рассмеялся Смит. «Австрийцы меня сманили воевать, я суда по Дунаю водил, в Трансильвании с турками сражался, там меня в плен взяли. Так и в Стамбул попал».

Питер уважительно присвистнул.

— Да, — продолжил Смит, — ну да там я долго не пробыл, у того янычара, что у меня в плен взял, была наложница, гречанка, мы с ней вместе ночью бежали, на лодке. Элени ее звали, ну, Хелен, по-английски. Мы с ней и повенчались, в Польше, у католиков, правда, ну да какая разница, — он вздохнул.

— Только до Англии я ее не довез, девочку мою, похоронил по дороге — он помолчал, и, посмотрел куда-то в сторону. «Ну да то дело давнее, — наконец, продолжил капитан. «А Покахонтас довезу, — он улыбнулся. «А вы, мистер Кроу, с Индией торгуете, а там никогда не были. Не дело».

— Вот вернусь и съезжу, — улыбнулся Питер. «Хочется, наконец, с Великим Моголом повстречаться. И вот еще что, капитан Смит, — я там посмотрю, что в Джеймстауне творится, почитаю ваши заметки, и напишу доклад Его Величеству — со своими рекомендациями, как нам развивать эти колонии».

— Вы разговариваете с Его Величеством? — удивился Смит.

— Бывает, — лениво отозвался Питер. «Но, что более важно, капитан — я дружу с теми, кого он слушает».

Мужчины рассмеялись, и Смит вдруг сказал: «Вот мы с вами о Вороне вспоминали, о сыновьях его — а вы знаете, что у него еще один сын был? Ну, и есть, наверное».

Питер с Дэниелом переглянулись и старший мужчина спросил: «Уверены?»

— Вы, мистер Вулф, слышали о таком капитане, Питере Хейне? — спросил Смит.

— А как же, — отозвался Дэниел. «Он ведь в Нижние Земли вернулся?»

— Он теперь адмирал голландского флота, ну, как ваш отчим был, во время оно, мистер Кроу, — Смит повернулся к нему.

— А мы с ним давно друг друга знаем, еще с прошлого века, вместе испанцев в Старом Свете били. Он-то мне и рассказал об этом мальчишке. Сам себя Вороненком называет. Лет ему, то четырнадцать, то ли пятнадцать, Ворон как раз тогда на моря вернулся, перед тем, как в Картахене погибнуть, так что…, - Смит не закончил, и пожал плечами.

— А вы его видели, этого Вороненка? — спросил Питер.

— Нет, откуда? — отозвался Смит. «Хейн говорил — смелый мальчишка, высокий, волосы каштановые, — ну, как у вас, мистер Кроу, а глаза — зеленые. Но Хейн Ворона самого никогда не видел, и вообще — мало осталось тех, кто его встречал, сколько времени-то прошло».

— Я должен его найти, мальчика этого, — твердо сказал Дэниел. «Скорее всего, он, конечно, просто — кличку такую взял, но мало ли…, - юноша вздохнул.

— Ну вот закончим здесь дела, и поезжай в Порт-Рояль, — велел ему дядя. «Найдется же в Джеймстауне шлюпка с парусом, капитан?»

— Ну конечно, — удивился Смит. «А впрочем, да, ваш дядя прав, — в Порт-Рояле наверняка знают, где сейчас этот паренек. Дойдете вдоль берега до Сент-Огастена, а там уже доберетесь на Карибы. А я вам записку дам, к моему другу, капитану Энрикесу, он вам поможет».

— Ну и отлично, — подытожил Питер и завернулся в одеяло. «Лошади, — вдруг, привстав, прислушался Смит. «И факелы, видите. Вахунсонакок возвращается».

Александр выбежал из мужского дома, вместе со стайкой мальчишек, и крикнул: «Дядя Питер, едут!»

— Да уж я понял, — Питер усмехнулся и тихо спросил капитана Смита: «Дубиной, говорите, может голову разбить?»

— Может, — так же тихо ответил Смит, глядя на всадников, что въезжали на площадь.

Энни легла на деревянный пол, и, приблизив губы к щели под дверью, позвала: «Мамочка!».

— Я тут, милая, — раздался слабый, усталый голос матери, и, Энни, вытерев слезы с лица, сказала: «Чарли прибегал, Николаса сегодня похоронили. Он мне не разрешает выходить на улицу, мамочка, но я обязательно пойду на кладбище, обязательно».

— Так, — голос матери был сухим и холодным — Энни поежилась. «Ты должна выбраться отсюда. Отправляйся в горы, найди тетю Полли и Александра, и будь с ними. Потом поезжайте все вместе в Лондон».

— Мамочка! — отчаянно сказала Энни. «Я тебя не брошу, нет, пожалуйста!»

Мэри вытерла слезы рукавом платья, и просунула мизинец под дверь. «Какие у нее руки холодные, — подумала женщина. «Ничего, Полли о ней позаботится, и матушка тоже. Нельзя Энни тут жить».

— Послушай меня, — женщина вздохнула. «Он потом уведет всех на запад. Дорога тяжелая, неизвестная, вы там погибнете. Или того хуже — возьмет тебя в жены».

— Нет! — испуганно крикнула и Энни и добавила: «Чарли сказал — отец его виселицу будет строить, завтра уже».

— Вот и уходи, — твердо повторила мать. «Пожалуйста, доченька, тебе надо жить. Ради папы, ради всей семьи. Пожалуйста».

— Чарли тоже хочет уйти, — Энни всхлипнула. «Он украл у отца нож, а я ему кукурузу собираю, уже половина мешка есть. Еще он возьмет гвоздь и бечевку, будет ловить рыбу. Лаз пока не нашли, можно выбраться».

— Ну вот, — Мэри невольно улыбнулась. «Я прошу тебя, доченька, не надо тут оставаться».

Энни все гладила кончик мизинца матери. «Я бы так хотела тебя сейчас обнять, мамочка, — едва слышно сказала девочка. «И чтобы ты мне косы заплела и песенку спела. Мамочка, — девочка помолчала и глубоко вздохнула, — я тебе обещаю, я никогда, никогда тебя не брошу.

Я сейчас уйду, а потом вернусь с индейцами, и мы тебя спасем. Обещаю».

— Все будет хорошо, — Мэри закрыла глаза. «Прошу тебя, доченька, найди тетю Полли».

Дверь внизу хлопнула, и Энни, быстро прошептав: «Я тебя люблю, мамочка!», — пробежала по коридору в свою комнату.

Когда Майкл открыл дверь, девочка сидела, сложив руки на коленях, опустив голову, глядя в пол.

— Что ты делаешь? — спросил священник.

— Размышляю о бренности мира, и своих грехах, — ответила Энни, чуть слышным голосом.

— Накрывай на стол, — велел он, и, достав из кармана ключ, прошел в детскую. Жена лежала на кровати, накрывшись с головой грубым, шерстяным одеялом.

— Подумала ли ты о своем преступлении, Мэри? — тихо спросил Майкл, наклонившись над ней. «Готова ли ты раскаяться и признать свою вину перед общиной? Ты не можешь говорить публично, но я дам тебе бумагу и чернила, и, разумеется, продиктую, то, что ты напишешь. Потом я прочитаю это в церкви».

Она молчала — упрямо, не двигаясь.

Майкл сел, и, достав из кармана маленькое Евангелие, начал: «Иисус же, видя помышления их, сказал: для чего вы мыслите худое в сердцах ваших? Ибо, что легче сказать: прощаются тебе грехи, или сказать: встань и ходи? Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи».

Он перекрестился и сказал: «Я молюсь за тебя, Мэри, и за душу невинно убиенного младенца, нашего сына. Иисус принял его в свои объятья, примет и тебя, ибо он прощает все грехи».

Женщина внезапно откинула одеяло и на него посмотрели запавшие, обведенные темными кругами, лазоревые глаза.

— О нет, Майкл, — каркающим, сухим голосом сказала жена, — не все. Ибо сказано: «Воспрянь, воспрянь, восстань, Иерусалим, ты, который из руки Господа выпил чашу ярости Его». Это от Исайи, Майкл, ну да, впрочем, ты знаешь.

Тонкие, искусанные губы усмехнулись: «Так что готовься, Майкл — чаша ярости Господа переполнена, и прольется гневом Его».

Он отложил Евангелие, и ударил ее — так, что голова в чепце мотнулась, из разбитого рта потекла кровь, а она все смотрела на него — не отводя глаз.

Энни убрала со стола, и, глядя на руку отчима — большую, с покрытыми ссадинами костяшками, присев, спросила: «Можно мне подняться в свою комнату? Я хочу пересмотреть вещи, и починить то, что порвалось».

Майкл посмотрел на девочку и подумал: «Стоит с ними двумя одновременно повенчаться.

Да, пусть так и будет. Жаль, конечно, что детей они пока не принесут, ну да ладно — года через два-три, уже и родят. Как доберемся до нужного места, надо будет индианок еще пригнать — в жены мужчинам. Тоже молоденьких.

— А мои сыновья потом встанут в главе общины, разумеется. Ну да у меня лет сорок еще впереди, — он даже улыбнулся, — дорогой папа вон, до смерти самой со шлюхами развлекался. Так что у меня будет много детей».

Девочка все стояла, глядя в пол, и Майкл сказал: «В следующее воскресенье я с тобой обвенчаюсь, Энни. Тебе известны обязанности жены?»

— Чтобы также и жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою, но добрыми делами, как прилично женам, посвящающим себя благочестию, — она набрала воздуха и продолжила:

— Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен; но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием, — Энни выдохнула и застыла, так и не поднимая головы.

— Правильно, — сказал Майкл.

— Можешь идти. После венчания, на следующий день, мы отправимся в землю обетованную.

Чтобы побороть твою греховную, унаследованную от родителей, склонность ко лжи и неповиновению, ты должна усердно молиться и с благодарностью принимать наказания. Как сказал Иисус: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос, глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем». Понятно?

Она кивнула и еще раз присела.

— Бить, бить, каждый день бить, — сказал себе Майкл, слыша ее легкие шаги вверх по лестнице. «Только так они учатся покорности и праведности. Тем более эту, — он вздохнул и перекрестился. «Ну да ничего, лодки готовы, люди складываются, к весне достигнем земли обетованной, начнем строиться, пахать, сеять, дети будет рождаться. Золота у меня уже сейчас много, а будет, как с дорогими родственниками покончу — еще больше. Так что впереди у нас — процветание».

Он еще раз перекрестился, и, раскрыв Евангелие, — углубился в чтение.

Чарли Уильямс поднял голову и тихо велел Энни: «Бросай!»

Девочка спустила вниз разорванную и связанную простыню, и, ловко упираясь ногами в бревенчатую стену дома, — спрыгнула на землю.

— Пригодится, — сказала она, сворачивая тряпки. «Я там из одеяла куклу на постели сделала, может, он и не станет сегодня ко мне заходить, но так — на всякий случай. Что они там?»

— Молятся, — Чарли сплюнул. «Я к Маргарет заходил — мать ее избила, до крови. А его преподобие сказал, что мне завтра надо повенчаться. Ну да завтра, — мальчик криво улыбнулся, — мы уже далеко будем, надеюсь. Как твоя мама?»

Энни вздохнула: «Надо быстрее индейцев привести. Мне все равно — пусть они хоть весь Джеймстаун сожгут, но маму надо спасти».

— Пошли быстрее, — сказал Чарли, — а то они сейчас закончат еще. Одежду я тебе принес, там лежит, у лаза. Правда, — он взглянул на девочку, — с тебя все сваливаться будет.

— Ничего, — отмахнулась Энни. «Я тоже нож взяла, пистолеты он запирает, а ножи — нет, готовить-то мне надо, — она чуть усмехнулась».

— Иди ты первая, — велел Чарли, когда они стояли у лаза, — я постерегу.

Энни кивнула и нырнула в темную, узкую нору на задах сарая. Чарли проводил ее глазами и вздрогнул — чья-то рука легла ему на плечо.

В мужском доме, на расстеленных по земле шкурах, были расставлены глиняные тарелки с дымящимися кусками жареной оленины. Огромная стопка кукурузных лепешек таяла на глазах, и Питер, наклонившись к уху капитана Смита, сказал: «А тут всегда ночью едят?»

— Ну, — Смит пожал плечами, — Вахунсонакок так захотел, мы же гости, нельзя, чтобы гость лег спать на пустой желудок.

— А он неплохо знает испанский, — заметил Дэниел, искоса рассматривая вождя — высокого, широкоплечего мужчину, смуглого, со спускающимися на мускулистую спину, черными волосами. Синие, причудливые татуировки бежали вдоль его рук, украшенных кожаными, вышитыми браслетами.

Смит усмехнулся. «То история давняя. Испанцы тут пытались закрепиться, больше сорока лет назад, когда никого из нас еще и на свете не было. Построили миссию, привезли священников, иезуитов, и похитили его отца, — он чуть кивнул головой в сторону вождя.

— Ну да отец его тогда еще ребенком был. Отправили его в Мадрид, крестили Луисом, учили в семинарии, даже королю Филиппу представляли. А потом он сюда вернулся, иезуиты думали — он начнет христианство среди индейцев проповедовать. Юноша сбежал, вернулся к своему племени, и они разорили миссию. Священников тоже вырезали, — добавил Смит, обмакивая лепешку в тыквенный суп. «Но детей своих дон Луис испанскому научил, и с христианством они знакомы».

— Да, — только и сказал Питер, глядя на строгий, бронзовый, профиль мужчины. «А что тут, у всех по нескольку жен?»

— Только у вождей, да и то, — капитан тихо рассмеялся, — тут же, как у нас, в Англии, — и женщина может вождем стать, если нет сыновей. А Вахунсонакок берет жен не просто так, — а чтобы союзы с другими племенами заключать. Мать моей Покахонтас, покойная, с севера была, от Большой Воды, как они говорят.

— Тут же рядом море, или это какое-то другое? — недоуменно спросил Дэниел.

— Озера, — Смит вздохнул, — ну да Сэмуэль де Шамплен до них первым доберется, ему ближе.

А насчет женщин — тут же имущество по матери передается, и ребенок считается — семьи матери. Так что вы, мистер Кроу, правильно со своим племянником приехали — дядя по матери тут и главный воспитатель, и наставник у мальчиков.

Вахунсонакок выслушал то, что ему шептали на ухо сзади, и, громко сказал, глядя на Питера:

— Твоя сестра, и племянник могут уйти с тобой, я разрешаю. Ты хорошо сделал, что вернулся за ними, это твоя обязанность, как мужчины. Но мне сказали, что у вас есть женщина с красной головой, белая, как молоко. Ты оставишь ее мне, моя дочь выйдет замуж за англичанина, — он кивнул на Смита, — и мы расстанемся друзьями.

Мужчина щелкнул пальцами и велел: «Приведите ее, из женского дома, я никогда не видел красных волос».

Дэниел, было, открыл рот, но Питер положил руку на его плечо, и спокойно сказал: «Тише».

— Но донья Ракель…, - недоуменно проговорил юноша.

В лазоревых глазах Питера заиграл смех и он велел: «Сиди, и молчи, ради Бога. Я не учу тебя водить корабли, а ты не учи меня, как торговаться».

Капитан Смит вдруг сказал: «Рискуете, мистер Кроу».

Питер отрезал себе хороший кусок оленины и ответил: «Вот вы, капитан, когда за румпелем стоите — чему верите? Карта вам говорит одно, а чутье — другое, например».

— Чутью, конечно, — удивился Смит. «Карты люди рисуют, мистер Кроу, там ошибка на ошибке зачастую, а чутье — оно от Бога. Не было бы его — я бы на дне морском давно лежал».

Питер прожевал мясо и улыбнулся: «В моем деле точно так же, только вы — мель чувствуете, а я — смотрю на человека, и знаю, — где у него слабина, и что он хочет от меня услышать. Это у меня от родителей, — он вдруг замер и опустил нож.

Она стояла в проеме мужского дома, и в свете факела короткие, рыжие волосы казались языком пламени.

Тонкая кожаная юбка падала вниз, к белым щиколоткам, рука была обхвачена тяжелым, серебряным браслетом, за обруч, облегавший изящную голову, были воткнуты разноцветные — белые, синие, зеленые перья.

Вождь легко поднялся, и, подойдя к девушке, сказал: «У нее красные ресницы и глаза цвета воды в море. Сколько тебе лет? — спросил он по-испански.

— Шестнадцать, — пробормотала Ракель, отчаянно, густо покраснев.

— Хорошо, — Вахунсонакок подумал и обернулся к Питеру. «Я не могу просто так ее забирать, это не принято. Какой подарок ты хочешь за Осенний Лист, так ее будут звать, — он полюбовался рыжими волосами.

Питер встал, и, подойдя к вождю, улыбнулся: «Никакого подарка, потому что Осенний Лист — моя невеста».

Ракель вскинула рыжие ресницы, испуганно посмотрев на мужчину. Питер едва заметно поднял бровь и продолжил, глядя на хмурое лицо вождя, слыша, как в наступившей тишине трещат факелы:

— Я привез ее сюда, потому что верю — вы хотите жить в мире с белыми людьми. И, чтобы доказать, что мы хотим того же — мы поженимся по вашим обрядам, как это принято на вашей земле.

— Более того, — он улыбнулся, — мой племянник построит для тебя, вождь, настоящий дом, тот, в котором живут белые люди, такой, как стоят в поселении. Когда у тебя, или твоих сыновей будут жены нашей крови — они смогут жить, так, как привыкли, и будут этому рады. Ты сам, наверное, знаешь, — Питер рассмеялся, — когда жена счастлива, то счастлив и муж.

Вахунсонакок помолчал и вдруг расхохотался: «Много я видел белых людей, но такого — никогда. Я тебя буду звать — Арокун, знаешь ведь, кто это? — вождь указал на связку полосатых хвостов, что свешивались со стены мужского дома.

Питер кивнул.

— Ты такой же хитрый, — одобрительно заметил вождь, и добавил: «Ну, тогда завтра вечером поженим и тебя с Осенним Листом, и капитана Смита с моей дочерью. Вам надо рано встать и пойти за оленями, — он потянулся, — так принято, надо принести оленя женщине, перед тем, как жить вместе.

Ракель все смотрела на Питера большими, аквамариновыми глазами и он сказал, одними губами: «Разумеется, это вас ни к чему не обязывает. Я просто подумал, что, вы, наверное, не хотите за него замуж».

Девушка сглотнула, и, кивнув, прошептала: «Спасибо вам».

— Осенний Лист пусть тоже идет, — разрешил Вахунсонакок, — ей завтра надо собирать корзину тебе в подарок, ставить палатку из шкур, где вы переночуете, — работы у всех будет много.

Он проводил девушку глазами, и, вернувшись на свое место, кинул Питеру глиняную флягу:

«Это с севера, там растет дерево, которое дает сладкий сок».

Мужчина отхлебнул и одобрительно сказал: «Очень вкусно».

— А про счастливых женщин, — Вахунсонакок тоже выпил, — я тебе расскажу. У нас есть обычай — если женщине что-то не понравилось, — ну сам понимаешь, что, — вождь подмигнул, — ты идешь на охоту, или собирать урожай, а она в это время складывает твои вещи и выставляет на площадь.

— И все, — вождь развел мускулистыми руками, — после этого — она тебе не жена, а ты ей не муж. Так вот, — он помолчал, — я взял первую жену, когда мне было семнадцать, а сейчас мне за сорок. Ни разу мои вещи не стояли на площади, чего нельзя сказать о многих, кто сидит сейчас за этим столом!

В мужском доме раздался громкий смех и Питер, наклонившись к Дэниелу, тихо сказал: «Я надеюсь, что ты такой же хороший плотник, как твой отец. Потому что после этой свадьбы я заберу Полли с Александром и отправлюсь в Джеймстаун, а дом придется строить тебе».

— Справлюсь, дядя Питер, не волнуйтесь, — рассмеялся Дэниел.

Капитан Смит покрутил головой и проговорил: «Да, мистер Кроу, умеете вы с людьми найти общий язык, ничего не скажешь».

— А все почему, — Питер оглядел тарелки и обрадовался: «А, не всю рыбу еще съели! Тут очень вкусно готовят, если бы не дела, я бы с удовольствием задержался».

Он завернул рыбу в лепешку и продолжил: «В моей работе, капитан Смит, не принято грозить пистолетом — это только испортит все дело. Ну, — он прожевал, — будем надеяться, что рано или поздно Вахунсонакок получит хозяйку для своего дома».

Полли вышла из женского дома на площадь и сразу увидела Ракель — та сидела у догорающего костра, гладя Цезаря по спине, что-то ему шепча.

Женщина опустилась рядом и весело сказала: «Вот видишь, а ты боялась. Сеньор Питер обо всем договорился. И не волнуйся, мой брат джентльмен, разумеется, для него все эти индейские церемонии ничего не значат. Иначе тебе было бы не избавиться от Вахунсонакока. Пойдем спать, милая, а то и правда — завтра праздник, надо будет много сделать».

— Я сейчас, сеньора, — тихо сказала Ракель. «Тут так хорошо, свежо, лесом пахнет».

Когда женщина ушла, она наклонилась к Цезарю и тихо проговорила: «Ничего не значат, да».

Слеза упала псу на голову и он, высунув язык, лизнув Ракели щеку, положил холодный нос на ее руку.

— Ты как сбежала? — удивился Чарли, глядя в голубые глаза Маргарет Рэдклифф.

— В окно выпрыгнула, — задыхаясь, растирая щиколотку в грубом, шерстяном чулке, сказала девочка. «Возьмите меня с собой, пожалуйста, я не буду обузой! Я могу собирать растения и орехи тоже, и кукурузу умею печь. Я не хочу, не хочу за него замуж! — Маргарет мотнула головой в сторону церкви.

— Быстро в лаз, — велел Чарли, оглянувшись, — от церкви доносился гул мужских голосов. Он перекрестился и нырнул вслед за Маргарет.

Энни ждала их в сухих, закрывающих ее с головой, камышах. Девочка поддернула перевязанные бечевкой, большие, заплатанные бриджи, и, оглядев Маргарет, сказала: «Ты молодец. Не боишься?».

Голубые глаза наполнились слезами и девочка, помотав головой, ответила: «Все, что угодно, только бы подальше от этого…, - она поежилась и не закончила.

— Чарли, садись на весла, — деловито велела Энни. «А мы с тобой ляжем на дно лодки, — она потянула за собой Маргарет.

— Я взяла одеяло со своей кровати, — шмыгнув носом, сказала вторая девочка. «И кремень с кресалом, мы сможем сделать факелы, чтобы отпугивать рысей».

— Александр говорил, — вмешался Чарли, сталкивая лодку в воду, — что тут не больше дня пути до индейской столицы. Ну, прыгайте.

Девочки забрались в лодку и, укрывшись одеялом, устроились на дне.

— У меня есть нож, — сказала Энни, приблизив губы к уху Маргарет. «И у Чарли тоже. Так что не бойся. А потом мы вернемся с индейцами, и спасем мою маму.

— Моя мама не верит, что миссис Мэри могла убить маленького Николаса, — вздохнула Маргарет.

— И я не верю. Мы же все видели, как твоя мама за ним ухаживала, как она его любила. А его преподобие сказал моей маме — если я с ним не повенчаюсь, он запретит нас кормить. У нас же совсем не осталось еды. И еще сказал, что папа будет гореть в аду вечно, если мама не будет делать так, как говорит он, ну, его преподобие.

Маргарет уткнула лицо в плечо Энни и расплакалась: «Мне жалко маму, я же у нее одна!»

— Мы вернемся, — твердо пообещала Энни подруге. «И твоя мама поймет, что мой отчим — лгун и мерзавец. Это он убил Николаса, он его встряхнул и швырнул в угол комнаты. Я сама все видела. Я в него стреляла, из пистолета, — добавила Энни.

— Какая ты смелая! — Маргарет нашла ее руку и пожала.

— Эх, был бы у нас пистолет, — мечтательно сказал Чарли, подводя лодку к берегу. Дети выбрались на белый песок и, поднявшись на откос холма, исчезли в густом, уже сумрачном лесу.

Мэри подняла голову с холщовой подушки и прислушалась. Голоса у церкви стихли и она подумала: «Опять молятся. Они теперь все время там, даже едят на дворе. И женщин никого не слышно, да у нас их и немного».

Она поднялась и, нащупав в темноте крышку сундука, подняла ее. «Там вещи Николаса, — подумала женщина. «Господи, мальчик мой, теперь уж на небесах с тобой и встретимся.

Хорошо, что я их не вижу, а то бы, не удержалась, — заплакала. А мне плакать нельзя».

Мэри нашла вязальные спицы, и, выбрав на ощупь ту, что короче, засунула ее в замочную скважину. «Осторожно, — велела она себе, — не сломай». Женщина, едва дыша, повернула спицу, аккуратно покрутила, и услышала щелчок.

Она чуть приоткрыла дверь и замерла на пороге. Дом был темным, и, прокравшись по коридору, заглянув в комнату Энни, Мэри увидела очертания человеческой фигуры на кровати. «Молодец, — спокойно подумала женщина, и легко, неслышно спустилась вниз, на кухню. Выбрав короткий нож, Мэри завернула его в холщовую салфетку и спрятала у себя на груди.

— Теперь его кабинет, — она подергала навешенный на широкий, железный засов, замок, и, повертев в нем спицей, едва слышно выругалась. Мэри прислонилась к стене, и вдруг, как будто вспомнив что-то, — улыбнулась.

— Да, — сказала она себе, запирая за собой дверь детской, устраиваясь на кровати, — так и сделаю. Она вытащила на мгновение нож и полюбовалась серым блеском стали в полутьме комнаты.

— Все будет хорошо, — сказала она себе, положив нож обратно. «У Роберта получилось, тогда, в Нижних Землях, когда его испанцы казнить хотели. И у меня получится. У него, правда, лошадь под рукой была, ну да ладно — справлюсь».

Ей снился ребенок — с бронзовыми, как у матушки, волосами. Река, — огромная, широкая, — текла мимо них, стоящих на низком, покрытом травой холме. Вокруг не было ничего, кроме неба — северного, серого, прозрачного, и такого же серого, бескрайнего моря, в которое впадала река.

Она откинула отороченный мехом капюшон, и почувствовала, как ветер ерошит короткие, белокурые волосы.

— Папа! — сказало дитя, указывая на лодки, что были разбросаны по мелкой, прибрежной воде. «Там папа!». Мэри подняла дитя — пухлое, тяжелое, — повыше, солнце на мгновение вышло из-за туч, и она увидела, как играют изумруды на крохотном, золотом крестике, что висел на шее у ребенка.

Мэри проснулась, и, опершись на локоть, ощупала потайной карман, что был пришит изнутри к ее рубашке. Она положила пальцы на свой крестик и улыбнулась: «Ну, Господь мне в помощь».

Река бурлила, закручиваясь в стремнины, вокруг серых, острых камней. «Холодно, — жалобно сказала Ракель, переступая босыми ногами. «А это обязательно?»

— Тут так принято, перед свадьбой, — пожала плечами Полли. «Давай, раздевайся».

Темная голова Покахонтас едва виднелась в белесом, предрассветном тумане. Она помахала рукой и крикнула Полли: «Скажи Осеннему Листу, пусть не боится, в воде тепло!».

— Давай, давай! — шутливо подтолкнула Полли девушку. Та все стояла на берегу, и, нерешительно обернувшись, спросила: «А нас точно никто не увидит?»

— Да все спят еще, — отмахнулась женщина.

Ракель, глубоко вздохнув, зашла в воду по колено и тут же застучала зубами. «Холодно! — невольно смеясь, крикнула она.

Ворота поселения заскрипели и Цезарь, что выбежал на тропинку, вдруг сел, и умильно гавкнул.

— Пошли, — поторопил его Питер, держа в руке мушкет. «А то капитан Смит всю дичь перебьет, или Дэниел со своими плотниками распугает — они сегодня начинают деревья валить».

Цезарь осторожно взял его зубами за рукав рубашки и потянул вниз, к реке, откуда доносился счастливый женский визг. Питер прищурился и увидел в дымке рыжую голову.

— Осенний Лист, — хмыкнул он и потрепал пса между ушами. «Пошли, старина, принесем ей самого лучшего оленя».

Девушки осторожно складывали в корзины овощи. Покахонтас улыбнулась и подергала Полли за руку:

— Скажи Осеннему Листу, что она поднесет своему мужу эту корзину, а он ей — тушу оленя.

Это значит, что он обещает охотиться для нее, а она — готовить ему еду.

Полли перевела и Ракель, покраснев, пробормотала: «Хорошо».

— И еще скажи, — настаивала девушка, — что она может утром собрать его вещи и выставить на площадь. Тогда, — Покахонтас откинула назад черные, мягкие волосы, — все будут знать, что он ей не понравился. Его возьмет другая женщина, наверное, — девушка усмехнулась и продолжила:

— А если и потом его вещи будут стоять на площади, тогда уже его никто не возьмет, даже если он хороший охотник. А она знает, что надо делать с мужем? — озабоченно спросила Покахонтас.

— Знает, — ворчливо ответила Полли, и, подхватив увитые зеленью, плетеные корзины с бобами и тыквами, подогнала девушек: «Пойдемте, надо уже и одеваться».

На пороге женского дома Ракель задержалась и обернулась — площадь была чисто подметена, женщины суетились у вделанных в землю очагов, замешивая тесто, быстро выпекая лепешки, а посередине были вбиты четыре столба. Дэниел помахал ей рукой и закричал: «Сейчас доски приколотим, донья Ракель, а потом мальчишки ветки принесут из леса, мы их сверху положим, будет красиво».

— Почти как у нас, — вдруг подумала Ракель. «Ну, то есть, у них, у евреев, мы-то все — в церкви венчались. И как оно будет еще, в этом Амстердаме? А если сказать ему? Нет, нет, зачем я ему — он взрослый человек, на десять лет меня старше, богатый, а у меня за душой ни гроша нет, бесприданница и сирота, юбка и то — из милости мне ее дали».

Она подергала вышитый бисером подол и грустно вздохнула.

Полли поцеловала рыжие кудри на затылке и весело сказала: «Не расстраивайся, просто переночуете вместе, вот и все. Вы же уже ночевали, в пещере. Ничего страшного. Пойдем, там Покахонтас свадебные наряды своей матери разбирает, она маленькая ростом была, тебе подойдет что-нибудь».

Ракель в последний раз взглянула на площадь, и, встряхнув головой, скрылась в женском доме.

На заднем дворе было тихо и Полли, привстав, оглянувшись, коротко свистнула. Брат высунул голову из-за угла и женщина улыбнулась: «С этой свадьбой столько хлопот, что сюда никто не заглянет. Иди, покажу тебе все, — она разложила на плоском камне маленькую ступку и какие-то мешочки.

Питер поднял трубку из тростника, запечатанную смоляной пробкой и хмыкнул: «А тут что?»

— Положи на место, ради Бога, — сварливо велела сестра, надевая перчатки тонкой кожи.

«Если она уползет, и кого-то укусит — вместо свадьбы тут будут похороны».

— А где ты этому научилась? — поинтересовался Питер.

— Фрэнсису иногда нужны были, — Полли помедлила, — снадобья, а к чужим людям обращаться было небезопасно.

Женщина развязала кожаный мешочек и Питер обрадовался: «О, яблоки! Не думал, что они тут растут. Можно?»

— Хочешь, чтобы тебя рвало кровью, — пожалуйста, — пожала плечами Полли. «Это с юга привезли, с тех земель, где стоит Сент-Огастен. Испанцы называют эти плоды, — женщина стала мелко нарезать фрукты, — manzanil a de la muerte.

Яблочко смерти, — усмехнулся Питер. Полли потянулась за глиняной склянкой и вылила на растолченную пестиком кашицу беловатую, резко пахнущую жидкость.

— А это сок того дерева, с которого яблоки, — она стала размешивать пасту, — так умер один кардинал, дорогой брат. Помылся в ванной, — Полли вскинула черные глаза. «У него кожа пошла волдырями и стала отслаиваться. А всего-то — добавили немного этого сока во флакон с лавандовой эссенцией».

Она потянулась за тростником, и, вскрыв ножом смоляную пробку, вытряхнула в ступку небольшую, покрытую длинными, белыми волосами, гусеницу. Она, было, попыталась уползти, но Полли опустила на нее пестик и растерла в кашицу.

— Вот и все, — сказала женщина, прибираясь. «Ты уверен?».

— Как ты понимаешь, — Питер присел рядом с ней, и потрогал кожаный мешочек у себя на шее, — я сюда не с одним пистолетом приехал. У меня есть письмо от Его Величества, дающее мне неограниченные полномочия по проверке деятельности Виргинской Компании здесь, в Джеймстауне. Счета, запасы, переписка — все. Я сначала хотел, чтобы его преподобие застрелился, но это как-то…, - мужчина поморщился.

— Быстро, да, — согласилась сестра. «А тут, — она нежно погладила мешочек со снадобьем, — его ждут мучительные два-три дня. И он будет в сознании, разумеется».

— Сможет признать свои ошибки, подписать завещание, — хмыкнул Питер. «Да, так будет хорошо. Сама знаешь, мгновенная смерть не всегда удобна».

Полли кивнула и вдруг улыбнулась: «Ты оленя-то принес?»

— Двух, — ответил ей брат. «И когда уже эта свадьба, я есть хочу, набродился по лесу".

Полли прислушалась и поднялась: «Да вот сейчас, уже запели на площади. И флейты принесли, — она наклонила голову.

— Иди, — она улыбнулась, посмотрев на потрепанный камзол брата, — переоденься, Александр тебе поможет. И украшение надень, на голову, тут так принято. Когда мужской и женский танец закончатся, вам надо будет выходить. Ну да Александр тебе знак подаст. А куда ты потом донью Ракель отвезешь? — вдруг спросила Полли, глядя в лазоревые глаза брата.

— В Амстердам, как и положено, — сердито ответил он, и быстро пошел к мужскому дому.

— В Амстердам, — задумчиво повторила Полли, глядя ему вслед.

Ракель стояла, не поднимая глаз, прижав к вышитой, светлой кожи, безрукавке, плетеную корзину с овощами. Индейцы сгрудились вокруг, и она, едва дыша, не смотря в его сторону, поклонившись ему — протянула корзину. «Спасибо, — едва слышно, чуть улыбаясь, ответил ей мужчина. «А вы держите вашего оленя, милая донья Ракель».

Она посмотрела на куски мяса, что были уложены в глиняной тарелке, и испуганно подумала: «А если надо будет целоваться? После церкви целуются, я видела в Мехико. А здесь? Я же не умею!»

Вождь, в большом, красивом головном уборе из перьев, вскинул руки к небу и что-то сказал.

Толпа одобрительно зашумела, и капитан Смит, наклонившись к Питеру, усмехнулся: «Он просил для нас здорового и крепкого потомства. Я уж не знаю насчет вас, мистер Кроу, — капитан взглянул на смуглые, румяные щеки Покахонтас, — но я уверен — так и будет».

Питер промолчал, отведя глаза, увидев, как Ракель, среди других женщин, идет к большой палатке из шкур, что была поставлена на краю поселения, у ограды.

— Сейчас женам нашим там последние наставления дают, — Смит потянулся, — а потом — за стол. Вы не волнуйтесь, мистер Кроу, как мы с вашим племянником дом для вождя закончим, я возьму жену свою, и донью Ракель, и привезу в Джеймстаун. Сами знаете, мой корабль неподалеку.

— Нет, — вдруг сказал Питер, следя за рыжей головой, спасибо, капитан — донья Ракель отправится в Джеймстаун со мной, завтра. Я сам за ней присмотрю, все будет в порядке.

Александр высунулся из дверей мужского дома и позвал их: «Идите, все накрыто, вы рядом с вождем сидите, как и положено».

Ракель остановилась на пороге палатки, рассматривая мягкие меха, оленьи шкуры, которыми был устлан пол, свежую, ключевую воду в глиняном горшке.

Маленькая, сморщенная старушонка подергала ее за руку и что-то сказала.

Девушка непонимающе повернулась к Полли и увидела улыбку в черных глазах. «Она говорит, что у тебя будет много детей, — перевела старшая женщина. «Это повивальная бабка, она принимала Покахонтас. Говорит, что у тебя будет много мальчиков, это хорошо».

Старуха что-то проворчала, и Полли добавила: «Еще говорит, — тебе повезло с мужем».

Ракель покраснела и Полли усмехнулась про себя: «Не надо девочке знать, что она сказала на самом деле, ни к чему это ей пока. Повенчается с Питером — сама поймет».

— Пошли, — подогнала ее Полли, — нас уже ждут. Сейчас женщины будут петь, очень красиво.

Будут желать тебе счастья, и чтобы у вас в доме всегда была еда».

В палатке было темно, и Питер вежливо сказал: «Вы, донья Ракель, устраивайтесь удобнее, я пока у входа посижу".

Она чем-то шуршала, ворочалась, и, наконец, затихла. Он услышал легкое дыхание и заметил, не поворачиваясь: «Вы поспите, нам завтра рано утром в Джеймстаун плыть, на пироге, это на целый день. Поспите».

— Хорошо, — робко, тихо ответила Ракель, и вдруг, закрыв глаза, подумала: «А Покахонтас там с капитаном Смитом. Господи, неужели бывает как-то по-другому? То, что они с мамой делали, что я видела — это же ужасно, лучше умереть, чем это».

Она вздохнула и Питер сказал: «Не надо. Скоро мы тут закончим все дела, я отвезу вас в Амстердам, и все будет хорошо. Я обещаю».

Девушка еще немного повозилась, и заснула. Он сидел, вдыхая свежий, ночной воздух, и вдруг, потянувшись за водой, подумал: «Нет, нельзя. Как я могу? Ребенок всю семью потерял, она сирота, — пусть будет со своим народом. Хотя, — Питер на мгновение улыбнулся, — Господь свидетель, я бы с ней хоть завтра обвенчался. Осенний Лист, — нежно, тихо сказал он. «Ну да не судьба, что уж теперь делать. Да и зачем я ей, старше на десять лет?».

Он таки и задремал, улегшись у входа в палатку, и проснулся от утреннего холодка. Дэниел тряс его за плечо.

— Дядя Питер, — сказал юноша обеспокоенно, — там охотники детей нашли, в лесу, там кузина Энни и еще двое. Надо сейчас выходить в Джеймстаун, тетю Мэри хотят казнить.

Ракель вдруг подняла рыжую голову и спокойно сказала: «Вы идите, сеньор Питер, поговорите с ними, а я разбужу сеньору Полину. Мы будем ждать вас у ворот».

Питер, было, хотел возразить. Увидев твердые, прозрачные глаза девушки, он только и ответил: «Хорошо. И быстро, нам нельзя терять времени».

Он поднялся, и, плеснув в лицо застышей за ночь водой, — пошел к трем маленьким фигуркам, что виднелись, у догорающего костра на площади, укрытые одним одеялом.

Энни уцепилась за руку мужчины и сказала, утирая другой рукой слезы:

— Я стреляла в него, но промахнулась, дядя Питер, там темно было, и я боялась попасть в маму или братика. Это он убил Николаса, он! Я сама видела — он его встряхнул и швырнул в угол. Маленький плакал всю ночь, а потом умер, у мамы на руках! Ну как он так мог, Николас ведь был такой хороший, улыбался, маму узнавал и меня тоже! И глазки у него были синие! — девочка уткнулась белокурой головой куда-то в руку Питеру, и прорыдала: «Он маму бил, и меня тоже! А теперь он говорит всем, что мама убила Николаса, и ее хотят повесить».

Питер помолчал, сдерживаясь, и ответил: «Никто никого не будет вешать. А отчимом твоим я сам займусь, я для этого сюда и приехал. Капитан Ньюпорт передал нам письмо твоей мамы, так что все будет в порядке».

Он посмотрел на Чарли и Маргарет, которые, сидя рядом с Александром, о чем-то оживленно говорили, и велел: «Вы все останетесь здесь, дядя Дэниел за вами присмотрит, а потом он и капитан Смит привезут вас в Джеймстаун. Ну и отправимся домой, все вместе, — он поцеловал племянницу в лоб. «Иди, поешь, и переоденься, — с тебя эти бриджи сваливаются».

— Я поеду с вами, — коротко, упрямо, поджав губы, ответила девочка. «Я обещала маме ее не бросать, и никогда не брошу. И Александр поедет — мы оба хорошо стреляем, и умеем управляться с пирогой. Мы вам пригодимся. Но я переоденусь, так и быть, — она вскинула голову, и, поднявшись, подтянув бриджи — пошла к Полли и Ракель, что стояли у женского дома.

— Так и быть, — пробормотал Питер. «Давно я Мэри не видел, а вот и она, — он усмехнулся, и, наклонившись над детьми, сказал: «А вы поешьте и ложитесь спать, целую ночь сюда шли».

— Мы обо всем договорились, — шмыгнув носом, вскинув серые глаза, ответил Чарли. «Я буду помогать мистеру Вулфу и капитану Смиту строить дом, я умею, отец меня научил. А Маргарет, — он подтолкнул девочку плечом, — будет для нас готовить, а то местные женщины заняты, у них свои семьи есть».

— Мистер Кроу, — голос девочки задрожал, — вы только, пожалуйста, скажите моей маме, миссис Рэдклифф, что со мной все в порядке, она ведь волнуется, я у нее одна.

Чарли помолчал, и, сплюнув в огонь, добавил: «И моему отцу тоже, ладно уж. Мистер Джеймс Уильямс, плотник, а то я у старика тоже — один, жалко его все же».

— Скажу, конечно, а вы тут слушайтесь мистера Вулфа и капитана Смита, он вас потом привезет домой, в Джеймстаун, — велел Питер.

Александр пожал руку Чарли и пошел вслед за дядей к воротам. Подросток проводил его глазами и вдруг сказал Маргарет: «Ты вот что, если тебя мальчишки тут обижать будут — скажи мне, я с ними разберусь».

— Никто никого не будет обижать, — прервал его Дэниел. «Я вам сейчас принесу жареной оленины, а потом — спите».

— Но работать, — запротестовал Чарли.

— Вот отдохнете — и поработаете, — осадил его старший мужчина. «Помашите рукой Энни и Александру, видите, они уходят».

Маргарет вздохнула и подперла щеку рукой: «Только бы у них получилось спасти миссис Мэри, она такая хорошая!»

Дэниел взглянул на утреннее, свежее, играющее розоватым восходом, небо, и, вдохнув запах костров и леса, улыбнулся: «Получится».

Полли пробралась к девушке, что сидела на корме пироги и улыбнулась: «Ты не бойся, Александр здесь много раз плавал, да сейчас пороги и закончатся уже, на равнине будет легче. Ну что, выспалась?»

— Да, — Ракель вскинула аквамариновые глаза и посмотрела вокруг — высокие, серые скалы поднимались, казалось, прямо к небу, узкая река неистово бурлила, а впереди, — сколь видел глаз, — простирался огромный, дремучий лес. Какая-то птица парила над ними и Полли вдруг сказала:

— На севере тоже красиво. Я жила в Порт-Рояле, это французское поселение, на море, там выходишь на откос холма — и на три стороны нет ничего, кроме простора и свободы. И океан шумит, под него мечтать хорошо, — женщина улыбнулась. «Я до этого в Риме долго была, с мужем моим покойным, а там моря нет. Я по нему скучала».

— Вы так много ездили, — вздохнула Ракель, — а я море первый раз увидела, когда в Веракрусе оказалась. И то…, - девушка опустила голову и не закончила.

— Не надо об этом думать, — Полли взяла маленькую, тонкую, белую руку. «Сейчас приедем в Старый Свет, и все будет хорошо».

— Вы очень смелая, — уважительно сказала Ракель. «И сын у вас такой замечательный, — она вздохнула, — а у меня совсем никого не осталось».

Пирога внезапно замедлила ход, и Питер, сев рядом с ними, улыбнулся, показав на свой промокший камзол: «В общем, не сложнее править, чем на Темзе, а сейчас спокойная вода пойдет, дети сами справятся».

— Какая река широкая, — ахнула девушка. «И все равно — она быстрая очень. И вода коричневая».

Питер нежно посмотрел на нее и сказал:

— Дома, в Англии, у нас усадьба есть, как раз на Темзе. Она там узкая, тихая, на берегу ивы растут, и вода — прозрачная, в заводи семья лебедей живет. И пристань у нас тоже есть, с лодками. И ручей, — он мелкий, для детей хорошо. Я там ребенком, как брат мой младший родился, — кораблики с ним запускал. А ты, Полли, — он взглянул на сестру, — тоже в деревню поедешь?

— Да, — женщина улыбнулась, глядя на рыжую голову Цезаря, что лежал рядом с Александром и Энни. «Отправлю Александра в школу — он уже и так достаточно по свету болтается, да он и сам хочет в Итон, заберу Цезаря, и буду выращивать овощи в Оксфордшире. Ну и возиться с братом и сестрой, разумеется».

— Мама сказала мне, что я смогу стать фрейлиной у принцессы Элизабет, дочери короля Якова, — шепнула Энни на ухо Александру. «Так что я буду при дворе, ну, не сейчас, а попозже. А мама поедет в нашу усадьбу, в Нортумберленд, она говорила, там так хорошо, — Энни мечтательно закатила глаза.

— А вы, сеньор Питер? — вдруг спросила Ракель.

Мужчина усмехнулся и встряхнул каштановыми волосами: «А я вернусь к себе на склады, донья Ракель, буду проверять качество перца и подписывать контракты, — у меня это очень хорошо получается».

Он поскреб в бороде и вдруг, рассмеявшись, добавил: «Когда покончим со всеми неотложными делами, я первым делом побреюсь, помяните мое слово».

Ракель посмотрела на его прямую спину, — Питер вернулся к детям и что-то им показывал на берегу, и, закусив губу, грустно подумала: «Вот так и расстанемся, да, и больше никогда не увидимся».

— Вы вот что, — велел дядя Александру и Энни, — ничего без моего разрешения не делайте, понятно? Даже и не думайте, — добавил он, глядя в упрямые глаза девочки.

Та только вздохнула и налегла на весло.

Мэри оделась, и, пощупала у себя под платьем, — нож, укутанный в салфетку, был привязан тряпками к груди.

Она надела чепец, и, постучав в дверь изнутри, сказала: «Я готова».

Майкл поднял засов, и, держа в руках свечу, оглядел ее с ног до головы. «Пойдем, — велел он.

Оказавшись на крыльце, Мэри вдохнула вечерний, свежий воздух, и чуть не зашаталась. «Я решил разрешить тебе провести последнюю ночь в церкви, как ты и просила, — сухо сказал Майкл, смотря на нее сверху вниз. Его красивое лицо чуть подергивалось. «Завтра на рассвете я за тобой приду. Община помолится на площади, и тебя казнят».

Бесстрастное, бледное, охваченное коричневой шерстью чепца лицо жены даже не дрогнуло. «Сучка, — бессильно подумал Майкл. «Подговорила этих девчонок сбежать. И мальчишку тоже, ищи их теперь. Мы, конечно, посадили их родителей под замок — но проку от этого никакого, они не знают, где дети. Ладно, все равно надо сниматься с места, мушкеты, пули, порох у нас есть, навестим индейцев по дороге, эти трое наверняка туда отправились».

В поселении было тихо, только за несколькими ставнями горели свечи. Перед зданием совета Мэри увидела деревянный помост с петлей, что висела с перекладины, и грубый ящик, стоявший снизу.

Муж открыл церковь, и, указав на огромное распятие, велел: «Иисус умер за наши грехи, Мэри, он простит тебя, если ты раскаешься, перед смертью. Я буду молиться за твою душу».

Женщина опустилась на колени перед распятием и вздрогнула, услышав, как заскрипели огромные, тяжелые створки дверей.

Она подождала, опустив голову в руки, а потом, оглянувшись, расстегнув в темноте платье, достав нож, — усмехнулась.

— Дорогой муж, — пробормотала она, взламывая замок на двери его кабинета в притворе церкви, — как хорошо, что ты — запасливый человек. Как хорошо, что Чарли Уильямс, который настилал тут полы, рассказал Энни о тайнике под ними. И я, кажется, — замок щелкнул и поддался, — даже знаю, что в нем лежит.

Свет луны пробивался через щель между ставнями. Мэри отсчитала нужное количество половиц, и, наклонившись, поддела доску ножом. Она ощупала пальцами большую книгу в тайнике и улыбнувшись, открыла ее — на ощупь. Внутри было вырезано углубление.

— Ты же мой хороший, — нежно сказала Мэри, приложив к щеке изящный пистолет. «Вот ты где, а я уж думала — не увидимся».

Она проверила оружие и пробормотала: «Он не заряжен, конечно, а пороха тут взять неоткуда. Ну да ничего, и так сойдет».

Женщина засунула пистолет в карман платья, и, поставив доску на место, закрыв кабинет, привалившись к бревенчатой стене церкви, — стала ждать рассвета.

Полли устроилась удобнее, и, натянув одеяло на плечи Энни, что уткнулась ей в бок, подумала: «Господи, бедная сестричка моя. Моя-то девочка — и не жила бы, если бы и вовремя родилась, а тут — кормить дитя, пестовать, он тебе уж и улыбается, — а потом умирает на руках у тебя. Мерзавец, какой он мерзавец, — женщина едва слышно вздохнула.

«Ну да ничего, расплатится — за все преступления свои».

Под перевернутой пирогой было темно и тепло, и Полли, зевнув, вдруг услышала тихий голос Ракель: «А ваш сын не простудится? Все-таки ветер на улице, зима. И сеньор Питер тоже».

— Они одеяло взяли, у индейцев они толстые, еще и Цезарь их греет, — женщина улыбнулась.

«Да и Александр мой — часто на охоте в лесу ночует. Костер-то опасно разжигать, вдруг из поселения увидят».

— Сеньора Полина, — голос девушки был неуверенным, робким, — а вы, сколько замужем были?

— Десять лет, — ответила Полли. «А вы, донья Ракель, не стесняйтесь, ложитесь поближе, так уютней».

Девушка подышала ей в плечо и едва слышно сказала: «Сеньора Полина, помните, я вам рассказывала, что я на корабле видела? Мужчины так всегда делают, да, ну, с женщинами?»

Полли помолчала, вспоминая густую, липкую грязь на лице, и тяжелое, зловонное дыхание у своего уха: «Нравится, сучка? Ну, я же вижу — нравится!»

— Нет, конечно, донья Ракель, — она погладила короткие, мягкие волосы. «Когда люди любят друг друга — все по-другому случается. Как у меня с мужем, и потом, — она глубоко вздохнула, — еще с одним человеком, погиб он. А то, что вы видели — Полли поцеловала девушку в лоб, — то не люди, то звери, и мне очень жаль, что так с вами было.

— Если бы не ваш брат, и племянник, я бы погибла, — Ракель взяла ее за руку. «И как мне теперь их благодарить?»

— Ну что вы, — Полли даже рассмеялась, — они ведь джентльмены, ну, как в Испании — идальго, рыцари, — как они могли бы пройти мимо женщины в беде? И никаких благодарностей не надо — это обязанность мужчины — помочь женщине, и защитить ее, иначе, что же он за мужчина?

— Какие люди разные, — задумчиво сказала Ракель. «Я ведь тоже — после этого капитана вашему брату не верила, даже стыдно сейчас».

— Вы спите, — велела Полли. «А мой брат, — она усмехнулась, — скорее умрет, чем поступит бесчестно, донья Ракель».

Девушка задремала, а Полли, все, глядя ее по голове, подумала: «Разные люди, да. Вон, Майкл и Николас покойный — в одно мгновение почти что родились, друг от друга не отличишь, а тоже — разные. Надо будет шпагу сэра Стивена Дэниелу отдать, он отсюда в Порт-Рояль едет, она ему пригодится».

Полли немного поворочалась и тоже заснула, слушая шуршание камыша и плеск реки — совсем рядом, руку протяни — и коснешься ее волн.

Небо было еще серым, когда Александр, потягиваясь, сказал: «Я сейчас сбегаю, посмотрю, — остался ли тот лаз. Его нашли, наверное, ну да все равно — на всякий случай».

Питер проводил ребенка глазами, и, посмотрев на мощные стены поселения, умывшись в реке, едва слышно присвистнул: «Неплохо, совсем неплохо. Пушки у них тоже есть, еще повезло, что они на океан направлены. Хотя нас тут, в камышах, не видно совсем. А вот ворота наглухо заперты, придется пустить в ход пистолеты. Ну да у нас два, Александр хорошо стреляет, разнесем их засов».

Он взглянул на перевернутую пирогу и вдруг присел на белый песок.

— Как это я вчера говорил? — мужчина усмехнулся.

— Вернусь на склады и буду проверять качество перца. А все равно, сколько бы ни было работы, — вечером хочется домой. Уильям этим летом в море уйдет, останутся только матушка и Виллем, втроем с ними обедать. Ну, Юджиния еще с Тео. А потом — сидеть в кабинете, одному. И так каждый день. Хочется-то совсем другого, — он мимолетно улыбнулся и вздохнул.

— Засыпали лаз, — грустно сказал Александр, опускаясь рядом с ним. Цезарь лизнул его руку, испытующе посмотрев на ворота.

— А ты что ожидал? — Питер зевнул и потрепал племянника по голове. «Надеюсь, сегодня вечером мы уже будем спать на кроватях, а то мне не девять лет, мой дорогой, хотя я в твои годы тоже — в лесу ночевал. Давай-ка, пока все спят — проверим наши пистолеты и зарядим их.

— Мама мне рассказывала, — тихо сказал Александр, возясь с оружием, — ну, как вы из Москвы бежали. А вам не страшно было, дядя Питер? Все-таки на ваших глазах…

— Друга моего убили, да, — мужчина помолчал. «Страшно, конечно. У меня кошмары потом были, ночью. Адмирал со мной возился, спать укладывал, в детскую ко мне перебрался.

Потом прошло, — Питер посмотрел в дуло пистолета и сказал: «Ну, вот и отлично».

— А почему вы так хорошо стреляете и фехтуете? — поинтересовался мальчик. «Вы же не воевали».

— Как ты помнишь, — Питер улыбнулся, — я предпочитаю договариваться с людьми, а не палить в них из пистолета. Но, — он легко поднялся, — иногда и оружие полезно. Пошли, прогуляемся, дадим твоей маме и всем остальным спокойно проснуться.

Полли чуть подняла край пироги, и увидела мужчину с мальчиком, что шли вдоль берега.

Питер положил руку на плечо Александру и внимательно его слушал. Цезарь бежал сзади, и женщина, улыбнувшись, подумала: «Ничего. Александру будет с кого брать пример — его дед, его приемный дедушка, его дяди, его кузен — вырастет таким, каким и должен быть мужчина. Таким, как был его отец».

Энни зевнула и, подняв голову, сказала: «Тут так уютно, тетя Полли, можно я еще полежу?»

— Нет уж, — велела женщина. «Буди донью Ракель, нам надо умыться и оттащить пирогу подальше, чтобы ее не заметили».

Майкл открыл двери церкви и посмотрел на жену — она так и стояла на коленях перед распятием. «Пора, Мэри, — сказал он.

Женщина поднялась и, перекрестившись, прошептав что-то, не глядя на него — пошла к выходу. Майкл увидел ледяной холод лазоревых глаз и вдруг вспомнил старое, детское — отца, стоявшего с окровавленной шпагой над телом испанского капитана. Ворон усмехнулся красивыми губами, и, повернувшись, увидев сыновей, что робко выглядывали на палубу, велел: «Идите сюда».

Пахло дымом и солью, дул резкий, холодный ветер с запада, испанский корабль, разбитый ядрами, медленно погружался в море. Сэр Стивен взглянул на мешки с золотыми слитками, что были навалены у борта «Святой Марии», и рассмеялся, убирая шпагу: «Вот, ваше первое сражение. Ну да не последнее, надеюсь».

— Все они так смотрят, — злобно подумал Майкл. «И дорогой папа, и она, и девка ее — будто кинжалом бьют, исподтишка».

Мэри шла, вздернув подбородок, глядя прямо перед собой. Толпа — на площади были только мужчины, — расступилась, и она услышала злобный шепот: «Гори в аду, будь ты проклята, детоубийца!»

— Какой рассвет нежный, — подумала женщина, вскинув голову. «Когда Энни маленькая была, в Копенгагене, и мне не надо было с утра во дворец, она ко мне прибегала. Роберт готовил завтрак, с кухни пахло выпечкой, а мы лежали с Энни, обнявшись, и я ей рассказывала сказки о рыцарях и принцессах. Там такой же рассвет был — спокойный, ласковый, и чайки летали в небе. А если не получится?

— Нет, — твердо сказала себе женщина, — увидев на деревянном помосте какого-то человека в черном, закрывающем лицо капюшоне, — Майкл меня вешать не будет, не захочет руки марать, он же пастырь, так сказать. А с любым другим я справлюсь.

Она взошла на помост, и, опустившись на колени, склонив голову, усмехнулась про себя:

«Как мало людей осталось, человек тридцать, не больше. И мистера Уильямса не видно, хотя да, Чарли ведь сбежал, Майкл наверняка разозлился и запер его. И женщин, не больше пяти, ну, детей еще столько же. Дружили бы с индейцами, — столько бы не умерло. А я потом на другой берег поплыву, в лодку нет времени садиться, Майкл, наверняка, прикажет по мне стрелять. Мушкеты они сюда не принесли, пока сбегают за ними, время пройдет, но все равно — лучше не рисковать».

Майкл положил большую руку ей на голову, — Мэри чуть вздрогнула, и проникновенно сказал:

«Братья, мои, давайте помолимся за душу грешницы, и пусть Иисус дарует ей прощение.

Ибо Господь милосерден».

— Аминь, — пронеслось по площади.

— Я хочу помолиться сама, Майкл, — прошептала она, одними губами, глядя ему в глаза.

«Помолиться за свою душу, за душу Николаса. Пожалуйста».

— Хорошо, — он вздохнул и отступил.

Она, так и стоя на коленях, повернулась ко всем спиной, и вдруг, сквозь шум ветра, услышала доносящийся от реки собачий лай. Мэри быстрым, мгновенным движением сунула руку в ворот платья, и спрятала нож в рукаве. Она перекрестилась и встав, медленно пошла к виселице. «Собак тут нет, — подумала Мэри, забираясь на ящик. «Значит, индейцы. Как раз вовремя».

— Были бы они поумнее, — Мэри почувствовала петлю у себя на шее, — связали бы мне руки.

Роберта тоже — в тот раз казнил не палач, не нашли палача, а какой-то солдат испанский, доброволец. Вот и поплатился».

— Господи, дай ей приют в обители твоей, — Майкл сошел с помоста и стоял у края толпы, подняв вверх Евангелие. Он кивнул, и Мэри, почувствовав, как шатается под ней ящик, — быстро, незаметно вскинула руку и перерезала веревку.

Она спрыгнула с ящика, и, уперев пистолет в спину мужчине в черном капюшоне, сказала звонким, холодным голосом: «Сейчас я пройду к воротам, и он, — Мэри кивнула на мужчину, — мне их откроет. Иначе я вышибу мозги и ему, и первому, кто к нам приблизится. Ну! — она подтолкнула мужчину дулом пистолета.

— Что вы стоите! — высоким, внезапно испуганным голосом крикнул священник. «Пистолет не заряжен!»

— Хотите проверить? — поинтересовалась Мэри у мужчины, второй рукой доставая нож, щекоча его под ребрами.

— Нет, — еле слышно сказал тот, и Мэри узнала голос мистера Брамли, одного из членов совета поселения. «Миссис Мэри, я прошу вас, не надо, у меня жена и сын, его преподобие принес нам еды, только поэтому я согласился… — мужчина чуть не плакал, и Мэри спокойно сказала: «Откроете мне ворота — будете жить, нет — оставите сына сиротой. Решайте».

— Не надо, я все сделаю, все, — затрясся Брамли, и они, спустившись с эшафота, миновав застывших в изумлении людей, — пошли к воротам поселения.

Питер посмотрел на створки ворот и велел племяннику: «Посмотри, куда я выстрелю, и сам — целься туда же. Думаю, засов мы собьем, рано или поздно».

Мужчина вскинул пистолет и замер — ворота стали медленно открываться.

— Черт, — подумал Питер, — а ведь у них там мушкеты. Еще подумают, что индейцы на них нападают, начнут палить. Хорошо, что я велел всем остальным ждать нас в камышах.

Он, так и не опуская пистолета, шагнул вперед, и увидел маленькую женщину в коричневом платье грубой шерсти и чепце, тоже с оружием. Она улыбнулась, не видя его, и сказала мужчине в черном капюшоне палача: «Отлично, мистер Брамли. А сейчас вы закроете ворота. До свидания. Кланяйтесь миссис Сьюзен и маленькому».

— Мэри! — изумленно сказал Питер.

Женщина вскинула лазоревые глаза и, поджав губы, приказала: «А, впрочем, нет, мистер Брамли, не надо закрывать. Мы тут сами разберемся. А вы идите, идите, — она подтолкнула мужчину дулом пистолета в спину.

Тот со всех ног бросился обратно в поселение, и Мэри, поцеловав брата в щеку, деловито спросила: «Энни с вами? Порох есть у вас?»

— Энни с нами, — Питер все смотрел на нее, — и порох, да, там, в пироге, в камышах. Там Полли, и все остальные. Ради всего святого, Мэри, что за мерзость на тебе надета, в такой шерсти даже прислугу держать стыдно!

Сестра широко улыбнулась, и, нагнувшись, поцеловав Александра в лоб, сказала: «Его преподобие учит нас, что скромность — прямой путь к праведности, дорогой брат. Пойду, заряжу пистолет, а ты пока, — он кивнула в сторону ворот, — поговори с общиной, а то сейчас они сюда с мушкетами явятся».

— Оставайся тут и присмотри за всеми, — велел Питер племяннику, и, убрав пистолет, быстро скрылся за воротами.

— Так вот кто лаял! — рассмеялась Мэри, увидев большую, рыжую собаку, которая сидела, склонив голову, глядя на нее янтарными глазами.

— Это Цезарь, — Александр опустился рядом со псом, обняв его за шею. «Он просто в реке купался, он это любит».

— Мамочка! — Энни, в кожаной юбке и отороченной мехом безрукавке, выбралась из камышей и нырнула к ней в объятья.

— Мамочка, — сказала девочка, нежась в ее руках, — милая, как я по тебе скучала! А с нами все было хорошо, рысей мы не встретили, и медведей тоже, только оленей видели, и еще таких смешных зверьков, с полосатыми хвостами. Чарли и Маргарет велели передать своим родителям, что они остались у индейцев, и чтобы родители не волновались. А еще я видела своего кузена Дэниела, сына тети Тео, он дом для вождя строит, а капитан Смит и Покахонтас поженились и дядя Питер тоже! — девочка выдохнула и прижалась щекой к плечу матери.

— Питер женился? — удивилась Мэри, целуя сестру, что появилась вслед за Энни, в смуглую щеку.

— Так, — Полли махнула рукой, — для вида, иначе Вахунсонокак бы нас не отпустил.

Познакомься, — она подтолкнула вперед худенькую, невысокую девушку в индейской одежде, с рыжими, коротко стрижеными волосами, — донья Ракель да Сильва, из Мехико. Она, правда, только по-испански говорит.

— Роберт меня учил, — улыбнулась Мэри, — я помню кое-что, правда, медленно будет.

— Это ничего, — обрадовалась девушка, — ничего. Вы же сестра сеньора Питера, вас казнить хотели. А как вам сбежать удалось?

— Перерезала петлю и приставила пистолет к спине палача, — безмятежно ответила Мэри, возясь с оружием. «Он, правда, не заряжен был, ну да теперь, — она отряхнула руки от пороха, — заряжен. Добро пожаловать в Джеймстаун, донья Ракель».

— Глаза, какие красивые, — подумала Мэри, разглядывая девушку. «Испанка, ну и что, ничего страшного. И она молоденькая, ей двадцати нет. А Питеру двадцать шесть в марте, не мальчик уже. Как раз хорошо».

Полли увидела чуть заметную, легкую улыбку сестры и сама — усмехнулась.

Питер спокойно прошел к площади, следуя возбужденному гулу голосов, и, остановившись, оглядел вооруженную мушкетами толпу.

— Она снюхалась с индейцами, с погаными язычниками, — визжал его преподобие, стоя на помосте, потрясая Евангелием. — Долг каждого христианина — втоптать их в землю, пройти по стране огнем и мечом, и установить здесь царство заповедей Божьих! Идите, и убейте их всех!

— Позвольте пройти, — вежливо сказал Питер, отодвигая рукой дуло мушкета.

Он пробрался к деревянному помосту, и, взойдя на него, тронул священника за плечо, — тот, стоя на коленях, закрыв глаза, раскачиваясь, бормотал: «Царство праведности грядет! Я вижу, я вижу Иисуса, спускающегося к нам с небес, слышу его шаги, здесь, рядом с нами!

Идите, братья, и убейте их всех!»

Питер вздохнул, и, подняв пистолет вверх — выстрелил.

Толпа вздрогнула, и он услышал грубый голос снизу: «А это еще кто такой?»

— Здравствуйте, — громко сказал Питер, доставая бумаги. «Меня зовут мистер Питер Кроу, я уполномочен его величеством, королем Яковом, провести полную проверку деятельности Виргинской компании здесь, в Джеймстауне. Вот мои документы, извольте поинтересоваться».

Он посмотрел в набухшее дождем, серое небо, что нависло над поселением, и добавил: «Я буду работать в здании совета, и прошу его членов собраться там, как только вы отнесете мушкеты на оружейный склад. Вас тоже, кузен Майкл, — добавил он, наклоняясь к уху священника.

— Антихрист! — завизжал Майкл, вскакивая на ноги. «Это дьявол, в обличье человека, не верьте ему, он пришел сбить нас с пути истинного. Мы сожгли его отродье, а теперь он сам явился к нам! Вы же сами приходили ко мне, говоря, что видели лицо дьявола в своих снах, каждую ночь! Его надо предать огню и двинуться к земле обетованной!»

— Меня зовут Питер Кроу, — устало повторил мужчина, — я глава торгового дома «Клюге и Кроу», в Лондоне. Живу в Сити, у церкви Святой Елены.

— Я слышал о «Клюге и Кроу», — неуверенно сказал кто-то из толпы. «Они с Индией торгуют.

Но вы же не имеете отношения к Виргинской компании, мистер Кроу».

— Нет, — согласился тот. «Но его величество достаточно мне доверяет, чтобы поручать различные важные дела. Как, например, здесь. Господа члены совета, я жду вас. И разберите, ради Бога, этот помост, — добавил Питер, спускаясь, — у вас дома еле держатся, а вы тратите доски впустую».

— Плотник под замком, — сказал оправившийся мистер Брамли.

— Ну, так выпустите его, — пожал плечами Питер. «И поторапливайтесь, господа, у вас вон — посевы заброшены, грязь на улицах, — приводите все в порядок».

— Но индейцы…, - неуверенно сказал кто-то.

— Да нет там никаких индейцев, там женщины и дети, — вздохнул Питер и посмотрел на кузена — тот так и стоял на коленях, прижимая к губам Евангелие.

Питер, было, собрался уже идти в здание совета, как вдруг остановился.

— Мистер Брамли, — поинтересовался он, глядя в голубые глаза мужчины, — а ну-ка, скажите мне — сколько ворон сидит на церковной крыше, вон, там, видите же?

Брамли прищурился и пожал плечами: «Не могу разглядеть. Две, три, больше?»

— Ну-ну, — только и сказал Питер, заметив, как быстро, нервно дергается угол рта у Брамли.

«Так я жду вас в здании совета, господа».

Толпа стала расходиться, а священник все стоял на коленях, шепча: «Вижу, вижу! Вижу знамение, вижу Иисуса в одеждах, белых, как снег. Он пришел повести нас в землю обетованную!»

Мэри подняла заступ и одним движением сбила замок с дверей дощатого амбара.

— А он, говоришь, тебя на одной кукурузе держал? — кисло заметила Полли, обводя глазами бочки солонины и мешки с мукой. «А мука, откуда, ты же говорила, неурожай был осенью?»

— Ту, что была с прошлого года — съели всю, еще давно, — Мэри засучила рукава платья. «А это, наверное, еще из Англии, что на первых кораблях привезли, смотри, какой у него запас тут, оказывается. И мешки открыты, — она зачерпнула горсть ржаной муки, и внимательно присмотрелась. «Ну, червей нет, кажется, можно детям хлеба испечь, а то уж и забыли — какой он на вкус».

На дворе раздался топот, и Джоан Рэдклифф, задыхаясь, ворвалась в амбар, поправляя сбившийся набок чепец.

— Миссис Полли, — закричала женщина. «Где Маргарет, с ней все хорошо?»

— Успокойтесь, ради Бога, — Полли полезла за солониной. «Ваша Маргарет и Чарли Уильямс — в поселении, у индейцев, за ними присматривает наш племянник, мистер Вулф. Он и Чарли, вместе с капитаном Смитом, строят дом для вождя».

— Они там построят, — раздался сзади сочный голос плотника. «Мальчишке четырнадцать лет, — Уильямс прислонился к створке двери, — он у меня еще не мастер, а так — подмастерье».

— А Маргарет? — синие глаза миссис Рэдклифф наполнились слезами. «Что она там делает?»

— Еду готовит, — Полли положила кусок солонины на оловянную тарелку и вытерла руки о салфетку. «Для тех, кто дом строит».

— Да что она там наготовит, в двенадцать лет! — возмутилась миссис Рэдклифф. «Нет, вы как хотите, мистер Уильямс, а я немедленно отправляюсь в это стойбище. Если уж кому-то там готовить, так это мне. Объясните мне, как туда добраться, миссис Полли».

Уильямс помолчал и хмуро сказал: «Я, как помост разберу, тоже туда поеду. Не дело это — когда мастера нет, потом вождю крыша на голову свалится, а мы виноватыми окажемся».

Полли посмотрела на горсть темной муки, что так и лежала на ладони сестры, и вдруг спросила: «Миссис Рэдклифф, а вы хлеб давно пекли?».

— Да вот когда его преподобие корзинку с едой принес, — Джоан Рэдклифф покраснела, — у нас-то с Маргарет муки не было.

— Да ее тут вообще ни у кого нет, кроме него, — угрюмо заметил Уильямс, — но его преподобие, как положено, — после каждой молитвы нас кормил, хлеб никогда на столах не переводился.

— Александр вам объяснит, как до индейцев добраться, — улыбнулась Полли, и, когда плотник и миссис Рэдклифф ушли, взорвалась: «Нет, ну какой негодяй! Тебя и Энни морил голодом, а у самого амбар от припасов ломится. Пошли, тесто замесим — Полли наклонила холщовый мешок, и мука посыпалась темной струей в деревянную миску.

— Так, — сказал Питер, откидываясь на спинку кресла, обводя глазами членов совета, — счетные книги я ваши все проверю, по амбарам пройдусь, а вы мне пока скажите, уважаемые господа, — что это за казни, без суда, без приговора? Право слово, — мужчина прервался и вздохнул, — если бы я не знал, что вы — англичане, я бы в этом засомневался.

В большой, с чисто выскобленным полом, комнате, громко тикали часы на стене, ставни были раскрыты, и Питер услышал громкий голос Полли, доносящийся с площади: «Стыдно, господа, огороды все сорняками заросли!»

Кто-то шикнул на нее и женщина презрительно сказала: «Я не знаю, как по вашим правилам, а я хожу в англиканскую церковь и первый, кто попытается заткнуть мне рот, получит вот этим заступом по шее!»

Питер усмехнулся про себя и, положив руки на стол, сцепив пальцы, поинтересовался: «Ну, господа, я все еще жду объяснений».

— Его преподобие…, - пробормотал мистер Брамли.

— Кстати, где он? — поинтересовался Питер.

— В церкви, молится о нашем спасении! Он сказал, что будет делать это всю ночь! — раздался высокий, истерический голос с противоположного конца стола. «Как и положено пастырю! И не задерживайте нас, мы должны идти за ним в землю обетованную!»

— Попозже, — спокойно оборвал его Питер. «Да и посмотрите на себя, господа, вы все ослабли, исхудали — далеко ли вы уйдете?»

— Его преподобие нас кормил, всех, — говорящий поднялся, и Питер, кинув взгляд в его сторону, увидел дергающиеся, шелушащиеся руки. «Он святой, пророк Господа нашего Иисуса Христа, безгрешный, словно агнец!»

— И он вам сказал, что миссис Мэри, его жена, убила их сына, маленького Николаса? — спросил Питер. «И только на основании его слов вы решили казнить бедную женщину?»

— В нее вселился дьявол, — мистер Брамли часто задышал. «Вы не были здесь год назад, мистер Кроу, не видели дьяволово отродье, которое мы выловили из реки и сожгли на костре! А все мы, — он обвел рукой комнату, — его видели. Вот здесь, на этом столе, мистер Кроу! Это был ребенок, девочка, с лицом дьявола, с клешнями вместо рук и ног. Мы прокляты, прокляты! — мужчина опустил голову в ладони и громко разрыдался.

— Дьявол, дьявол, — раздался угрожающий гул голосов вокруг. «Дьявол среди нас, в наших рядах! Изгоним дьявола!»

Питер потер руками лицо, и, встав, отодвинув кресло, решительно сказал: «Вот что, господа — я вижу, вы все устали, отправляйтесь-ка по домам, а завтра утром начнем проверку ваших складов. Со счетными книгами я сам посижу».

Он подождал, пока дверь за членами советами захлопнется, и пробормотал, глядя на клонящееся к закату солнце: «А на рассвете я навещу своего кузена».

От горшка поднимался щекочущий ноздри аромат солонины.

— Кукурузная каша с мясом, — повел носом Александр. «Мистер Уильямс и миссис Рэдклифф взяли лодку и переправились на другой берег, я им все объяснил».

— Слава Богу, что этот помост разобрали, — передернула плечами Энни, берясь за ложку. «А то прямо мороз по коже шел. Мамочка, — восторженно сказала девочка, — но ты такая смелая!»

Мэри отложила шитье и усмехнулась: «Ну, дорогая моя, папа твой покойный так же когда-то с эшафота спасся, в Нижних Землях».

Александр прожевал и сказал: «Тетя Мэри, хотите, завтра сходим на берег, выберем камень для могилы Николаса? А то вы говорили, там один деревянный крест стоит, можно до отъезда нашего могилу в порядок привести, как положено».

— Спасибо, милый, — улыбнулась Мэри. Дверь хлопнула и Полли, скидывая сапожки, весело заметила: «Ну, мы с доньей Ракель и женщинами половину сорняков вывели, завтра другую выведем, и можно будет поближе к весне сеять рассаду, наверняка семена у них тут еще остались».

— За стол садитесь, — велела Мэри, ласково оглядев разрумянившуюся девушку. «Питер в совете еще, вряд ли до ночи появится, ну да мы ему поесть оставим. Донья Ракель, берите хлеба, совсем свежий».

— Я такого и ни ела никогда, — робко сказала девушка, принимая темный ломоть. «В Мехико такого нет».

— Конечно, это ведь ржаной, мука из Старого Света еще, — Полли взглянула на детей, что сидели за пустыми тарелками, и спросила: «А вы хлеба хотите?».

— Были бы булочки, — я бы поела, — Энни выпятила губу.

— А я отвык уже, — рассмеялся Александр, — да и одной кукурузы хватит. А можно мы с Цезарем пойдем, погуляем, на реке?

— Ну конечно, — разрешила Мэри, и подтолкнула сестру: «Мы с тобой давай одежду пересмотрим, починим, у меня ткань есть, надо будет Александру новое пошить, и нам тоже, да, думаю, и донья Ракель от платья не откажется, да?

— Такой вкусный хлеб, даже не верится, — девушка покраснела. «Можно я еще возьму? Я вам помогу, сеньора Мэри, у меня же двое младших братьев было, — девушка погрустнела, — я умею на мальчиков шить».

— Ешьте сколько хотите, — Мэри потянулась и взяла маленькую, с нежными пальцами, руку:

«Потом поднимайтесь наверх, и ложитесь у Энни в комнате, а она пока со мной поспит. А то вы уже зеваете, милая донья Ракель».

— Это все свежий воздух, — рассмеялась Полли.

Когда девушка ушла, она зорко посмотрела на сестру, убиравшую со стола, и тихо сказала:

«Мэри, мы тут с гор кое-что привезли…

— Я и не сомневалась, — спокойно отозвалась Мэри, заливая грязную посуду горячей водой из котла, что висел над очагом. «Сейчас Питер вернется, поговорим, как это удобнее сделать.

Майкл, хоть в церкви и заперся, но рано или поздно оттуда выйдет. Я надеюсь, оно медленное?»

— Два-три дня, — Полли вздохнула, и, опустившись на колени рядом с сестрой, принимаясь за посуду, сказала: «Мне так жаль, так жаль, Мэри, милая. Энни говорила, он уже и узнавал вас, Николас?»

Мэри помолчала, оттирая тарелку тряпкой. «Узнавал, да. Улыбался. Он же вовремя родился, Полли, и здоровеньким, почти восемь фунтов. А потом, через месяц, судороги начались — каждую ночь почти. Ему почти год был, и он едва переворачивался, — женщина тяжело вздохнула.

— А Майкл его в угол швырнул, и он умер у меня на руках, Полли. Плакал всю ночь, тихо, жалобно, а потом улыбнулся мне, и умер. Никогда, никогда себе не прощу, — Мэри бросила тряпку на пол и спрятала лицо на груди у сестры.

— Не надо, — тихо сказала женщина, гладя белокурые косы. «Не надо, милая, это все прошло и больше не вернется».

Ракель проснулась от неприятного зуда — будто бы по коже бегали муравьи. Она поворочалась в узкой, жесткой кровати и, приподняв рубашку, что дала ей Мэри, покраснев — почесалась. Зуд стал еще сильнее, и она почувствовала, как дрожат ее пальцы.

Девушка потянулась за водой в оловянном кувшине, и вдруг застыла — на темном, полуночном небе висел ярко светящийся крест.

— Господи, — пробормотала Ракель, — да что же это?

Она провела руками по телу, и, встав, увидела, как крест опускается прямо на высокий шпиль деревянной церкви. «Иисус и Дева Мария, — тихо сказала девушка. «Вы меня зовете, да? Я знаю, зовете, — чтобы я пошла за вами!»

Стены комнаты стали надвигаться на нее, потолок — опускаться, в окне Ракель заметила искаженные злобой, ухмыляющиеся лица, и, схватив распятие, что лежало на грубом столе, выбежав в коридор, — она быстро спустилась вниз по лестнице.

Вокруг было тихо, и она, выйдя на крыльцо, ощутив босыми ногами холодную землю — вздрогнула. Крест парил прямо над ее головой, рассыпаясь множеством ярких, обжигающих глаза искр.

— Антихрист, Антихрист, — раздалось сзади, и Ракель, испуганно обернувшись, увидела маску дьявола, что пылала огнем на стене дома.

Она бросилась бежать, не разбирая дороги, сжимая в руке распятие, и очнулась только на церковном дворе. Девушка опустилась на колени, тяжело дыша, и увидела пламя свечей, что пробивалось в щель под запертыми дверями.

Ракель подняла глаза и увидела в небе дьявола — у него было знакомое лицо, грубое, смеющееся, и она явственно услышала: «Берите ее! Сейчас она станет шлюхой для нас, демонов, и будет гореть в аду вечно!»

— Нет, нет! — отчаянно замотала головой девушка и заколотила в двери церкви. Они медленно открылись и высокий, весь в белом, широкоплечий мужчина, с темной бородой, что стоял на пороге, ласково спросил: «Что случилось?»

— Иисус! — страстно сказала Ракель. «Я хочу стать твоей невестой, возьми меня на свое ложе, я принесу тебе сыновей, и буду вечно служить тебе, буду твоей рабой!»

Он отступил, пропуская ее внутрь, улыбаясь, и Ракель, глядя ему в глаза, скинув рубашку, легла на деревянный пол, широко раздвинув ноги. Он наклонился, и, проведя пальцем по ее щеке, шепнув: «Ты пришла ко мне, невеста, голубица моя, невинная моя!», — опустился на нее.

— Очень, очень хорошо, — подумал Майкл, глядя на обнаженное тело девушки. «Утром я выведу ее к общине, и скажу, что случилось чудо — язычница, католичка, слуга Антихриста пришла к истинной вере. Надо будет завтра ей еще хлеба дать, очень надеюсь, что мой кузен и все остальные его тоже поели. И двигаться с места — муку, разумеется, мы тоже возьмем с собой. Ее надолго хватит, вон, как в этом году — достаточно ломтя хлеба в день, и люди начинают видеть дьявола.

А, как понесет — сама от меня никуда не денется, Мэри вон, — хоть я ее хлебом и не кормил, — сидела, с ребенком, и молчала. Все же женщина никуда от своего потомства не сбежит. Ну, хватит, пора и делом заняться, — он услышал, как девушка бормочет: «Иисус, приди ко мне, Иисус».

В свете горящих свечей ее короткие волосы казались совсем, огненными. «Голубица моя, — Майкл погладил ее по голове и девушка, схватив его руку, прижалась к ней губами. «Иисус, — прошептала она, — возьми меня!»

Ракель почувствовала тяжесть чьего-то тела на ней, и услышала, как трещат фитили свечей.

«Где я? — вдруг подумала девушка. Голова кружилась, было жарко и она, приподняв веки, увидела над собой лицо капитана Лава. «Нет!», — истошно закричала девушка, вырываясь.

«Нет, не надо, не надо, я прошу вас, не надо!» Она выскользнула из-под мужчины, и, как была, обнаженная, — рванулась к дверям церкви.

Человек с лицом капитана поймал ее за щиколотку, и Ракель, все еще крича, упала на деревянный пол. «Нет!», — она сжалась в комочек, закрываясь руками.

— Голубица, — рассмеялся мужчина, наклонившись над ней, переворачивая ее на спину.

Ракель, злобно мотая головой, вцепилась зубами ему в запястье.

— Ах ты, дрянь! — мужчина коротко, сильно ударил ее по лицу.

— Держите ее, — велел капитан Лав морякам, указывая на Ракель. Она, было, закрыла глаза — сзади, в корабельном фонаре, трещал фитиль свечи. Из темноты был слышен женский, знакомый, умоляющий голос: «Нет, не надо, не надо, оставьте меня!»

— Мама! — крикнула Ракель, пытаясь освободиться. «Пустите меня, что вы сделали с мамой!»

— Подведите ее поближе, — велел Лав, смеясь. При свете фонаря Ракель увидела обезображенное, с затекшими, подбитыми глазами лицо матери. «Нет! — крикнула девушка, и увидев, что делает капитан — потеряла сознание.

— Нет! — громко, во весь голос повторила Ракель, царапая ему лицо, раздирая его до крови, кусаясь. «Нет, нет!»

Питер зашел на кухню, и, устало привалившись к косяку двери, сказал: «Господи, если бы у меня кто-то так вел счетные книги — уволил бы без выходного пособия. И ведь я еще не все проверил, уже глаза слипаться стали. А где все?

Мэри сняла с очага горшок с кашей и сказала: «Садись. Все спят уже, Полли и донья Ракель на огородах наработались, дети — с Цезарем набегались».

— А почему дверь открыта была? — поинтересовался Питер, берясь за ложку.

— Я за солониной тебе выходила, в амбар, — ответила Мэри и вдруг замерла с ножом в руках:

«Погоди, она уже была открыта, я еще подумала — дети забыли засов наложить, когда с реки пришли».

— Дай-ка свечу, я закрою, — велел Питер и вдруг, посмотрев на хлеб, застыл: «Это откуда?»

— Из его муки, — пожала плечами Мэри. «Еще из Старого Света, там у него половина амбара мешками забита. Он общину каждый день хлебом кормил, поэтому они, — женщина горько усмехнулась, — они так его и любили».

— О нет, — медленно проговорил Питер, — не поэтому, Мэри. Кто ел этот хлеб?

— Только донья Ракель, — недоуменно проговорила женщина. «Она еще хвалила, говорила, у них в Мехико такого нет».

— Черт, черт, черт! — Питер отдал ей свечу и велел: «Пойди, посмотри, где она — в своей ли комнате. Я пока хлеб в очаг кину».

— Да что с ним не так? — удивилась Мэри, обернувшись на пороге кухни.

— Это смерть, — коротко ответил ей брат, глядя на темную, с румяной корочкой буханку.

Он отряхнул руки — пламя в очаге взвилось вверх, — и услышал спокойный голос Мэри:

«Питер, ее нет. Одежда сложена, она в одной рубашке ушла. Должно быть, когда я Энни укладывала».

— Бери свой пистолет, и пойдем, — приказал Питер, принимая у нее свечу. На дворе он поднял подсвечник повыше: «А вот и ее следы, она босиком убежала».

— К церкви ведут, — сказала Мэри, поднимая пистолет. «Да что там в этом хлебе, Питер?».

— Антонов огонь, — вздохнув, ответил брат.

— То зерно, которое вы здесь собрали, было чистым, а потом, как вы его съели, и вы перешли на старую муку — все и началось. Я сегодня проверил в совете — там нет ни одного старика, а зрение у всех уже упало. У людей трясутся руки, лицо дергается, к ним дьявол является по ночам — все сходится. А мука ржаная, не видно. Была бы пшеничная, — хоть бы кто-нибудь, да насторожился, у нее был бы красноватый цвет».

— Я слышала о таком, в Копенгагене, — Мэри тихо выругалась. «Бедная донья Ракель, она же никогда не ела ржаного хлеба, неудивительно, что она сразу заболела. А нам с Энни он хлеба не давал, Питер».

— Ты носила, а Энни он хотел взять себе в жены, ему не с руки было вас травить, — Питер остановился на церковном дворе и прислушался.

— Ты думаешь, он знал? — спросила Мэри. «Ну, о муке?»

— Если и не знал сначала, то, как только люди стали заболевать — понял. И кормил их ядом все это время. Мерзавец, какой мерзавец! — Питер покачал головой.

— Нет! — раздался отчаянный женский крик из церкви. Питер, побледнев, прицелился и велел Мэри: «Стреляй туда же, куда и я, сейчас этот засов слетит».

Запахло порохом, пули вонзились в толстую, деревянную дверь, и Питер, толкнув ее плечом, поднял пистолет, и тихо велел: «А ну поднимайтесь, кузен Майкл!».

Испачканное кровью, расцарапанное лицо уставилось на него, и священник, завыл, вращая глазами: «Антихрист, Антихрист!»

— Оставьте эти сказки для вашей общины, кузен, — Питер поморщился и, пройдя в церковь, приставил пистолет к его затылку. «Пойдемте, я вас сейчас запру в здании совета, — вы ведь даже о камере позаботились, с решетками, — и поговорю с вами, о том, о сем».

Мэри встала на колени у тела девушки — Ракель лежала ничком, уткнувшись лицом в деревянный пол, и тихо сказала: «Питер, посмотри, он ее душил. Синяки на шее. Бедная, бедная девочка».

Она тихонько потормошила Ракель и та, очнувшись, пробормотала что-то.

— Все хорошо, — ласково сказала Мэри. «Все хорошо, милая».

— Где я? — недоуменно оглянулась девушка и тут же густо, ярко покраснела: «Сеньор Питер!

Моя рубашка, сеньора Мэри, дайте мне, пожалуйста, мою рубашку!».

— Да он и не видел ничего, — шепнула Мэри, накрывая белую спину рубашкой. «Тут ведь темно. Вы отдышитесь, и пойдем домой. Я разбужу сеньору Полину, мы вас полечим, и потом ляжете спать».

— Ну, предположим, кое-что я все-таки видел, — усмехнулся про себя Питер, подталкивая кузена пистолетом. «И хотел бы увидеть еще раз. Много раз. Всю жизнь хочу на это смотреть».

— Вот что, дорогой мой преподобный отец, — жестко сказал он, выйдя во двор. «Одно движение — и я стреляю. Обычно в спину я этого не делаю, но ради вас могу изменить своим правилам, понятно?».

Майкл молчал и Питер, вздохнув, посмотрев на черное, затянутое тучами небо, велел:

«Шевелитесь!». С океана дул свежий, восточный ветер, пахло солью, и Питер вдруг подумал:

«Завтра схожу на берег, я там какие-то цветы видел, маленькие, соберу и принесу ей. Хоть они и невидные — а все равно, пусть девочка порадуется».

Питер невольно улыбнулся, и повел кузена к зданию совета.

В открытые ставни вливался теплый, почти весенний воздух. Питер обвел глазами членов совета и сказал: «Вот, господа. Зачитать вам показания его преподобия еще раз или все понятно?».

В тишине был слышен веселый лай Цезаря и крик Александра: «Энни, ну скорей же! Пора уже сети вытаскивать, скоро и обед».

— Показания написаны его рукой и подписаны им же, — неизвестно зачем добавил Питер, глядя на свернутые листы бумаги, что лежали в центре стола. «Ну да, впрочем, вы видели».

— А как же отродье дьявола? — упрямо спросил мистер Брамли. «Да хоть у своего племянника, Александра, спросите, мистер Кроу, — это ведь он его из реки выловил».

Питер вздохнул. «Мистер Брамли, поскольку этого тела уже нет, — вы его благополучно сожгли, — то ничего вам сказать не могу. Однако вы сами знаете — ребенок может быть мертворожденным, особенно с такими уродствами. Ничего сверхъестественного я здесь не вижу. Разумеется, — он поднял бровь, — я распорядился сжечь всю отравленную муку».

— Но мы, же будем голодать! — вскричал кто-то.

— Не будете, — Питер вздохнул и посмотрел на истрепанный рукав своей льняной рубашки.

«Мэри обещала сшить новую, — вспомнил он — хотя, конечно, тут такие ткани, что носить страшно. Ну да ладно, придется потерпеть».

— Не будете, — повторил он. «Я никуда отсюда не уеду, пока не подойдут корабли капитана Ньюпорта, господа. Не могу же я оставить колонию в руках людей, которым, — Питер язвительно усмехнулся, — по ночам является дьявол.

— Так что за работу, господа, вы, мистер Брамли, возьмите несколько человек, и приведите в порядок счетные книги, я там сделал пометки, а всех остальных я сейчас расставлю по своим местам. Каждый вечер будем встречаться, и отчитываться друг другу. Женщины уже вчера, между прочим, — Питер улыбнулся, — занялись огородами.

— Женщинам запрещено выходить на улицу без разрешения мужа, — пробормотал кто-то из членов совета.

Питер помолчал и спокойно ответил: «Эти правила установил тот же человек, который год кормил вас отравой, хотел обвенчаться с двенадцатилетним ребенком, разрешил многоженство и пытался изнасиловать невинную девушку прямо в церкви. Мне кажется, господа, — он поднялся, — что вам не стоит возвращаться к тому образу жизни, что вы вели раньше, мой вам совет».

— А как себя чувствует мисс Рэйчел? — тревожно спросил кто-то.

— Хорошо, — Питер улыбнулся. «С ней все будет в порядке». Он посмотрел на голубое, с высокими, белыми облаками небо и добавил: «А преподобный отец пусть посидит в подвале, потом решим, что с ним делать, господа. Ну, — он засучил рукава рубашки, — за дело, уважаемые. Поскольку мистер Уильямс еще у индейцев, плотницкие работы я беру на себя».

— Вы же торговец, мистер Кроу, — недоуменно пробормотал Брамли.

— Я прежде всего мужчина, — Питер невольно рассмеялся. «А значит, я умею владеть не только пером, но еще и шпагой. И топором тоже, — он почесал в бороде и добавил: «Только сначала я побреюсь».

Полли разложила на холщовой салфетке грубые ножницы и стальную, прямую бритву, и велела: «Садись, я тебя и постригу заодно». Она накинула вторую салфетку на плечи брата и развела простое, серое мыло в оловянной миске.

— Приеду в Лондон, — сказал Питер, закрыв глаза, — сразу пойду к тому цирюльнику, куда еще сэр Стивен покойный с отцом моим ходили. Адмирал туда же ходит, и твой отец. У него эссенция сандала отличная, еще со старых времен. Ты только не порежь меня, — добавил мужчина обеспокоенно.

— Не порежу, — сварливо сказала Полли, намыливая его шею. «Потом поднимись к донье Ракели, у нее для тебя подарок есть».

— Подарок, — задумчиво проговорил Питер. «Как она?»

— Не улыбайся, — велела Полли, а то — точно порежу. Она хорошо, а если ты к ней зайдешь — будет еще лучше. Мы ей желудок промыли, второй день на воде держим. Синяки и царапины тоже пройдут, он ведь не успел ничего, ну, сам понимаешь, — Полли вздохнула. «Девочка не помнит ту ночь, да оно и к лучшему. А что с ним? — женщина кивнула в сторону здания совета.

— С ним, — Питер поежился, — Полли вытирала его лицо грубой салфеткой, — завтра или послезавтра будет покончено. Ключей от подвала ни у кого, кроме меня, нет».

— Я даже видеть его не хочу, — зло сказала женщина, щелкая ножницами.

— А я хочу, — раздался тихий голос сзади. Мэри стояла на пороге, отряхивая руки. «Рыбу солили, — рассмеялась женщина, — я вспомнила, как на Москве это делают. Боюсь только, бочек не хватит, скорей бы уж мистер Уильямс вернулся».

— Вернется, — пообещал брат. Полли стала подстригать ему волосы, и Питер спросил, так и не поворачиваясь: «Ты уверена, Мэри?».

— Уверена, — холодно ответила сестра. «Хочется в последний раз посмотреть на него, Питер.

Ну и он — пусть на меня посмотрит. Я следующая, Полли, — добавила она, указывая на ножницы.

— Концы тебе подровнять? — спросила ее женщина.

— Нет, — тонкие, розовые губы усмехнулись. «Боюсь, что это займет больше времени».

Ракель полусидела в кровати, наклонившись над шитьем. Полуденное, уже теплое солнце падало на простое, грубой шерсти, одеяло, на деревянном табурете, рядом с кроватью, в кувшине стоял букет мелких, светло-голубых цветов.

В дверь тихо постучали, и Цезарь, что лежал на полу, лениво подняв одно ухо, — гавкнул.

— Можно, донья Ракель? — раздался знакомый голос, и девушка, покраснев, подергав завязки на высоком вороте рубашки, сглотнула: «Конечно, сеньор Питер, заходите, пожалуйста».

— Я вам обещал показаться без бороды, — рассмеялся он, переступая порог. Ракель вскинула на мужчину большие глаза и зарделась.

— Вам очень, очень идет, — тихо сказала она, исподтишка разглядывая коротко стриженые волосы темного каштана. Они выгорели на солнце и кое-где сверкали темным золотом. У него были глаза цвета самого глубокого, самого синего неба и длинные, каштановые ресницы. Он погладил смуглые щеки и улыбнулся: «Теперь придется каждую неделю бриться, как в Лондоне. Ну, сеньора Полина мне сказала, что вы себя уже лучше чувствуете?».

— Да, — девушка опустила голову. «Только есть очень хочется, но сеньора Полина и сеньора Мэри говорят, что пока нельзя».

— Правильно, — ласково сказал мужчина, — надо потерпеть еще немного. Но вы не волнуйтесь, всю эту отравленную муку мы сожжем.

— Я даже о таком никогда не слышала, — робко заметила Ракель. «В Новом Свете нет этой болезни».

— И очень хорошо, что нет, — Питер оглянулся и спросил: «Вы позволите присесть? Не скучно вам?»

— Конечно, — Ракель покраснела и, потянувшись, поставила цветы на пол. «Спасибо вам большое, и за них, — девушка кивнула на кувшин, — и за все. Вы мне еще раз жизнь спасли, сеньор Питер. А мне — нет, не скучно, — девушка улыбнулась, — ваши сестры со мной сидят, по очереди. Ну и шью я, сейчас вот, — она показала, — рубашку Александру заканчиваю.

Сеньора Мэри кроит, а я шью».

— Сеньора Полина сказала, — у вас для меня подарок есть, — лукаво сказал Питер.

— Ой, да, — Ракель полезла под подушку. «Я подумала, — вы же на улице часто работаете, а ветер холодный еще, у сеньоры Мэри спицы были и нитки, толстые, правда. Я вам шарф связала, — он вытащила на свет что-то серое и Питер, улыбнувшись, вдохнув запах грубой, овечьей шерсти, сказал: «Буду носить каждый день, донья Ракель, обещаю».

— А вы снимите камзол, — вдруг попросила она. «У вас там дырка, наверное, гвоздем зацепили.

Я заштопаю. Я ловко, так, что и не будет заметно».

— Тогда вы мне шарф наденьте, — попросил ее Питер, расстегивая пуговицы на камзоле.

— Нагнитесь, — потребовала донья Ракель.

Он почувствовал ее руки, — нежные, маленькие, оборачивающие шарф вокруг его шеи, и почти неслышно вздохнул, глядя в большие, аквамариновые глаза. Она откусила нитку и стала вдевать ее в иголку, а Питер сказал: «Вы шейте, а я вам о Лондоне расскажу, хорошо?»

— Спасибо, — она неловко улыбнулась, и, опустив глаза, слушая его, стала медленно, аккуратно шить.

Мэри спустилась вниз по лестнице, держа свечу, и сказала: «Я готова». Питер окинул взглядом высокие, выше колена сапоги мягкой, черной кожи, темные бриджи, коротко, как у мужчины, стриженые волосы, и спросил: «Откуда?»

— Сапоги Александра, — Мэри улыбнулась, — как Полли с ним к индейцам ушла, так я все вещи их в кладовой держала. Ему малы стали, за год, — женщина тихо рассмеялась, — а мне как раз. А бриджи и рубашку я сшила. Ну, то есть донья Ракель. И камзол тоже, — Мэри огладила руками стеганый, толстой шерсти камзол. Ворот рубашки был развязан и Питер увидел, как поблескивает на белой шее крохотный, золотой, с изумрудами крестик.

— Послушай, — сказал мужчина, садясь за стол. «Мы сегодня с Полли описали все, что в его кабинете было. Клад, получается, на две части надо разделить — одна для Мирьям, а вторая для Беллы.

— Если она найдется, — Мэри поставила свечу на выскобленный стол и подбросила дров в очаг. Она подперла щекой рукой и вздохнула: «Бедное дитя, ей же едва девять лет исполнилась, как она из монастыря сбежала. У кого она сейчас, кто о ней заботится?»

— Дэниел ее найдет, он все-таки брат, — твердо сказал Питер. «Теперь — поскольку он умирает без завещания, и Николас тоже — без него умер, то, согласно воле сэра Стивена, их доли объединяются и делятся между девочками — в случае, если они выйдут замуж и у них будут дети. Или, хочешь, я заставлю его написать завещание? — брат обеспокоенно взглянул на Мэри. «Тогда тебе отойдет его доля».

Мэри махнула рукой. «Пусть девочкам останется. У Энни и титул есть, и земли, а мне по завещанию Роберта деньги перешли, так что я обеспечена».

— Dum vidua? — поинтересовался Питер, глядя на сестру.

— Ну что ты, — нежно улыбнулась Мэри. «Роберт мне всегда говорил — если с ним что-то случится, я должна выйти замуж и быть счастлива. Вот я и вышла, — горько добавила она, пригладив белокурые волосы.

— В следующий раз будет удачнее, — твердо сказал Питер и поднялся: «Ну, пошли, все спят уже».

— Следующего раза не будет, — так же твердо ответила Мэри, надевая длинный плащ с капюшоном. «Посижу немного в Нортумберленде, отправлю Энни ко двору, и вернусь на работу. В Германию поеду, ты же мне говорил — ходят слухи, что принцессу Элизабет хотят повенчать с кем-то из протестантских принцев, значит, Джону понадобятся сведения оттуда».

Питер только вздохнул, глядя на прямую спину сестры и ее стройные плечи. «Мэри, — тихо сказал он, уже на крыльце, — он, ну, не в самом хорошем виде».

— Очень на это надеюсь, — красивые губы презрительно искривились и она, не оборачиваясь, пошла к зданию совета.

Питер открыл грубую, деревянную дверь подвала, и поморщился, — зловоние, висящее в воздухе, было тяжелым, — Мэри даже отшатнулась.

Он посветил в маленькое, зарешеченное окошко и позвал: «Кузен Майкл!».

Мэри услышала в темноте чулана частое дыхание и вдруг вспомнила зимнюю охоту на волков в Швеции, куда они ездили с Робертом — загнанные, окруженные собаками звери дышали точно так же.

— А потом, — подумала она, — вожак оскалил окровавленные клыки и перервал горло самой ближней собаке. Остальные испугались, прижались к моей лошади, а я спрыгнула в снег, кинула уздцы Роберту и пошла к вожаку. У него еще мех был — серый, грубый, тоже испачканный кровью, и глаза — холодные, ненавидящие. Он кинулся на меня, а я вытащила пистолет и выстрелила — прямо в глаз ему. Кровь брызнула фонтаном, а я так и стояла — не отойдя ни на шаг.

— Открой дверь, — приказала она брату. «И дай мне свечу».

— Мэри, — предостерегающе сказал брат.

— Я хочу посмотреть в его глаза, — коротко сказала Мэри, сбрасывая плащ. «Он понимает еще что-нибудь?»

— Когда подписывал показания, понимал, — вздохнул Питер. «Это все было из-за денег, кстати — и то, что он сделал с Мирьям, и то, что он на тебе женился. Из-за денег, — презрительно повторил брат, передавая ей подсвечник, и отпирая дверь.

Он поднял тяжелую, гудящую голову из лужи рвоты и услышал: «Майкл!»

Невысокий, изящный, белокурый мужчина наклонился над ним. Он увидел, как блеснуло золото крестика на шее, повеяло чем-то свежим, и мужчина еще раз повторил: «Майкл!»

У него был знакомый голос — нежный, ласковый, и лазоревые, большие глаза. Мужчина подтянул к себе грубую, деревянную скамью, и сел, устроив ногу на ногу, поигрывая небольшим пистолетом.

— Кто вы? — успел сказать он, а потом его опять стошнило — чем-то коричневым, едко пахнущим. Живот раздирало острой, резкой болью, и он, катаясь по загаженному полу, провыл: «Он заставил меня выпить яд! Приставил мне пистолет к виску и сказал, что, если я подпишу показания, он принесет мне противоядие! Где оно, где! Я хочу жить!»

— Не сомневаюсь, — заметил мужчина. «Твой сын тоже хотел. И твой брат хотел. И та бедная женщина, которую ты обрек на смерть в Гоа — тоже хотела. Это, кстати, была твоя племянница, Майкл, ее мать была дочерью сэра Стивена».

— От очередной шлюхи! — выплюнул священник, тяжело дыша.

Мужчина встал, и, наклонившись над ним, разжал кулак. «Узнаешь?»

Майкл увидел простой, медный крестик и подумал: «Мамочка, ну приди, спаси меня от них!

Ты же святая, чистая женщина, ты можешь!»

— Твоя мать, — тихо сказал мужчина, — очень любила отца Полли, и, когда они расставались, отдала ему свой крестик. Он не снимал его почти три десятка лет, Майкл. Впрочем, тебе не понять, ты не знаешь, что такое любовь.

— Мирьям, — ты ведь ее изнасиловал, бедную девочку, — выходит замуж — за хорошего человека, и будет с ним счастлива. Так что все твои деньги, и клад твоего отца достанутся его дочерям — Мирьям и Белле.

Мужчина сел и опять вздохнул: «А ведь я тебя любила, Майкл. Там, в Новых Холмогорах.

Недолго, — розовые губы усмехнулись, — но любила.

— Мэри, — прохрипел он, хватаясь за живот, сгибаясь, чувствуя отвратительный запах рвоты, — зачем ты пришла с пистолетом? Не убивай меня, нет, нет! — он подполз к ее ногам и Мэри отпрянула.

— Я не стану убивать тебя, Майкл, — спокойно ответила она.

— Ты убил своего сына — он умер на моих руках, мучаясь, не понимая, что с ним случилось. А вот ты — понимаешь, — она помолчала, — и это очень хорошо. Так что, — Мэри откинулась к бревенчатой стене, и пристроила подсвечник на скамью, — я пришла посмотреть, как умирает детоубийца, Майкл.

— Мэри, — обеспокоенно сказал Питер, переступая порог, — ты уверена?

— Вполне, — она положила острый подбородок на колено, и вздохнула. «Отличное снадобье, Полли постаралась на славу».

— Противоядие, — Майкл лежал на полу, рыдая, — кузен Питер, вы же обещали!

— Я обманул, — Питер пожал плечами. «Вы ведь тоже, кузен Майкл — обманули меня. Какой мерой мерите, такой и вам измерят. Я пойду спать, — он передал Мэри ключи.

— Я закрою, — сказала она, не отводя взгляда от окровавленного, испачканного в нечистотах лица мужа. «Спокойной ночи, Питер».

Дверь захлопнулась и Майкл ненавидяще, не в силах подняться на ноги, так и лежа на полу, прошептал: «Все поймут, что вы меня отравили, убийцы! И ты, шлюха, дрянная шлюха, развратница, без капли сострадания в сердце! Ты не женщина, ты поганая, грязная тварь!»

Мэри вздохнула и рассмеялась: «Ты съел что-то не то, вот и все. Так бывает, — она обвела рукой лужи рвоты на деревянном полу. К утру, ты умрешь, а я, — она устроилась удобнее, — на это посмотрю».

Она вышла из здания совета и подняла голову — небо было серым, предрассветным, Джеймстаун спал, и Мэри, чему-то улыбнувшись, — быстро пошла к воротам. Она отодвинула тяжелый засов и выскользнула на белый песок берега. С океана дул прохладный, резкий ветерок, и она, чуть поежившись, оказавшись на пристани — стала раздеваться.

Мэри постояла на краю деревянной пристани, совсем обнаженная. Она вспомнила купальню на реке в подмосковной. Мэри подняла руки, вверх и бросилась в воду. Она была чистой и сладкой, и женщина, вынырнув, рассмеявшись, — встряхнула короткими, мокрыми волосами.

Она прищурилась — на горизонте, в бесконечном, спокойном океанском просторе, были видны белые, еще далекие паруса.

Мэри еще раз нырнула, и, выбравшись на пристань, одевшись, — пошла домой.

Девочки сидели, спрятавшись в камышах. «Жалко, что вы уезжаете, — грустно сказала Маргарет, пересыпая песок в ладонях. Она вдруг покраснела, и, дернув Энни за рукав рубашки, — девочка была в мальчишеской одежде, коротко стриженая, — что-то шепнула ей на ухо.

Серые глаза широко открылись и Энни изумленно сказала: «Да не может быть!»

— Только маме моей не говори, — умоляюще сказала Маргарет, — а то она разозлится. Хотя ей там, — девочка кивнула вверх по течению реки, — понравилось. Мы там так много ели, — сладко вздохнув, сказала девочка, — за весь год отъелись. Вождь маме целого оленя принес, представляешь?

— Не скажу я твоей маме, зачем мне? — рассмеялась Энни и, помолчав, спросила: «А это в щеку было, или как положено?».

Маргарет зарделась. «В щеку, конечно, еще чего не хватало!»

— Тогда это не считается, — важно заметила Энни. «Но, если бы это было, как положено, тогда вы были бы женихом и невестой, а вам еще рано. Пошли, — она вскочила, — мне надо складываться, капитан Смит скоро отходит, а еще Дэниела провожать.

Камыши раздвинулись, и Цезарь, залаяв, склонил голову набок. Маргарет поднялась, и, помахав рукой мальчикам, что садились в лодку, смущенно сказала: «Чарли обещал мне показать, как сети забрасывать».

— Иди уже, — подтолкнула ее Энни и рассмеялась.

Оставшись одна, она быстро нарвала мелких, невзрачных, светло-голубых цветов и пошла к огороженному кладбищу на другой стороне острова.

Два серых камня — большой и маленький, — лежали рядом. Энни опустилась на колени, и, прижавшись щекой к маленькому камню, шепнула: «Спи спокойно, братик». Она опустила цветы на камень и прочла:

«Николас Кроу. Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие».

Девочка вздохнула, и, поцеловав камень, искоса посмотрела на большую могилу:

«Преподобный Майкл Кроу. Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает», — шепнула она, и, перекрестившись, взяв один цветок из букета, — положила его на шершавый камень.

Полли и Покахонтас лущили кукурузные початки, сидя за кухонным столом.

— У моего отца новая женщина, — усмехнулась Покахонтас, — белая, с волосами цвета коры дерева и глазами, как небо. Красивая женщина, я слышала, как она стонала ночью в его палатке. У нее уже есть здоровая дочь, так что будут еще дети.

— Ты только не болтай об этом, пожалуйста, — сердито сказала Полли, оглядываясь.

— Болтать? — Покахонтас откинула черные волосы со смуглого лба.

— Я уплываю с Джоном, — она ласково улыбнулась, — на север, так что кроме тебя, об этом никто не узнает. И Джон тоже, мужчины таких вещей все равно не замечают. Твоему племяннику, кстати, предлагали пожить с кем-нибудь, пока он работал у нас, — а он отказался. Хотя многие женщины хотели бы ребенка от белого мужчины, тем более такого сильного и красивого.

— Мой племянник женат, — терпеливо проговорила Полли, ссыпая кукурузу в мешок. «И в любом случае — он сегодня отправляется искать свою сестру».

Ракель всунула голову на кухню и, чуть покраснев, спросила: «Помочь?».

— А, Осенний Лист! — обрадовалась Покахонтас. «Спроси у нее, — подтолкнула девушка Полли, — она каждую ночь спит с мужем?»

— Она спрашивает, как твои дела? — улыбнулась старшая женщина.

— Хорошо, — рассмеялась Ракель.

— Каждую, — перевела Полли. Покахонтас испытующе посмотрела на розовый, нежный румянец на белых щеках Ракели и поманила ее к себе, роясь в мешке, что лежал на полу.

— Скажи ей, что это подарок, — велела Покахонтас, доставая украшение из кожаных шнурков и перьев. «Такие делает народ моей матери, там, — она махнула рукой, на севере, у Большой Воды. Когда у нее родятся дети от Арокуна, пусть повесит над колыбелью, и они будут всегда спокойно спать. Дурные сны будут запутываться в шнурках, и все».

Полли перевела и Ракель, приняв украшение, робко сказала: «Но ведь сеньор Питер и я не женаты, сеньора Полина, вы, же сами говорили, этот обряд для него ничего не значит…

Полли, было, открыла рот, но тут Дэниел, спустившись вниз, весело сказал: «Милые дамы, я готов отплывать на юг, так что пойдемте на пристань».

Женщина окинула взглядом племянника и заметила: «Шпага-то сэра Стивена тебе к лицу, дорогой мой. И одежду новую пошили, так что не стыдно будет в Сент-Огастене показаться.

Припасы взял?»

— Полна шлюпка, — улыбнулся Дэниел, поправляя шпагу — с золоченым, резным эфесом.

— Ну пошли, — Полли подогнала девушек, — Дэниел на юг отправится, а капитан Смит — в другую сторону. Мы будем стоять на пристани, и махать вам рукой, дорогая Покахонтас!

Питер обнял Мэри и строго сказал: «Прямо в Плимут, а оттуда — в Лондон. Никаких остановок по дороге, понятно? А что Энни будет на корабле делать? — он взглянул на племянницу, которая, стоя у румпеля, внимательно разглядывал карту, что ей показывал Смит.

— Юнгой нанялась, — усмехнулась Мэри. «Я тоже — в лазарете уже разложилась, так что не зря время потрачу, снадобья мы с Полли сделали, буду врачевать, если такая нужда придет».

— Вы не волнуйтесь, сеньора Мэри, — робко сказала Ракель, целуя женщину в щеку, — я за могилой буду ухаживать, а как мы уедем — сеньора Джоан обещала за кладбищем присматривать.

Полли наклонилась к уху сестры и шепнула: «Миссис Рэдклифф, как я посмотрю, удачно к индейцам съездила».

Мэри расхохоталась и прижалась к плечу Полли: «Ну, дорогая моя, теперь уж в Лондоне встретимся. Дождитесь кораблей Ньюпорта и отправляйтесь. Ну все, — она перекрестила собравшихся, и, ловко вскарабкавшись по трапу, прислонилась к борту «Открытия».

— Надо помахать, — на медленном английском сказала ей Покахонтас, стоящая рядом. «Белые люди так делают, да?»

— Делают, — согласилась Мэри и вскинула голову — Энни, которая стояла на марсе, приставила ладони ко рту, и закричала: «В Лондоне встретимся, слышите!».

Мэри помахала рукой и «Открытие», под половинными парусами, стало медленно выходить из гавани Джеймстауна, поворачивая на север — в открытый, без конца и края, морской простор.

Дэниел посмотрел на голубую, сияющую воду, и вздохнул: «Теперь и мне пора. Буду в виду берега идти, так что не волнуйтесь».

Питер отвел его в сторону и тихо сказал: «Ты там не лезь на рожон, дорогой племянник.

Найдешь Беллу — вези ее в Лондон, а если удастся расправиться с этим капитаном Лавом по дороге — тем лучше. И если, — мужчина помолчал, — этот парнишка, Вороненок, действительно сын сэра Стивена…

— А такое возможно? — удивился племянник.

— Я сэра Стивена один раз в жизни видел, — усмехнулся Питер, — мальчишкой еще, но уже тогда понял — с этим человеком возможно все, таких, как он — сейчас и не бывает уже. Так вот бери этого Вороненка в охапку, и отправляйся с ним домой, — все же семья».

Дэниел кивнул и, покраснев, попросил: «Дядя Питер, я тут письма написал — для Юджинии и Тео, передадите? И если со мной что-то случится, присмотрите за ними, пожалуйста.

Завещание у вас лежит, ну да вы знаете».

— Да ничего с тобой не случится, — спокойно ответил Питер, принимая сложенные письма.

«Вернешься в Лондон, и опять начнешь пассажиров через пролив возить».

Дэниел поцеловал Полли в щеку и весело сказал Александру: «А ты тут присматривай за всеми, дорогой кузен. Донья Ракель, — он поклонился, — желаю вам приятного путешествия в Старый Свет».

Девушка покраснела и пробормотала: «Спасибо, сеньор Дэниел».

Полли проследила глазами за белым, маленьким парусом и ворчливо сказала сыну: «Иди-ка, доставай свои тетради из сундука в кладовой, завтра школа начинается».

— Школа! — ахнул Александр. «Зачем!»

— Затем — вмешался Питер, — что так положено. Я буду преподавать латынь и математику, а твоя мама — закон божий и английский.

— Закон божий? — нахмурился Александр. «А ты можешь, мама?»

— Да уж получше кое-кого, — ехидно ответила Полли, подтолкнув сына к воротам поселения.

Цезарь залаял, и Александр грустно сказал: «Он гулять хочет».

— А ты не волнуйся, — ответил ему дядя, — я и донья Ракель с ним погуляем, да? — он подмигнул девушке и та покраснела.

Рыжая голова виднелась над темными волнами реки.

— А он не утонет? — озабоченно спросила Ракель, придерживая подол простого, шерстяного платья из грубой, темно-синей ткани.

— Собаки отлично плавают, а Цезарь — он же охотничий пес, так что он — тем более, — успокоил ее Питер.

— А я с девочками буду шитьем заниматься, сеньора Полина меня попросила, — подергав серый, холщовый передник, тихо проговорила Ракель. «Я, правда, плохо по-английски говорю, да, сеньор Питер? Я ведь не знаю его, так, повторяю то, что слышу».

— Очень хорошо, — ласково сказал Питер. «И давайте, я вас учить буду, так быстрее получится.

Как раз до Амстердама и заговорите».

— До Амстердама…, - грустно проговорила Ракель, не глядя на него.

Он увидел, как на рыжих, длинных ресницах повисла прозрачная слеза, и осторожно взял маленькую руку, сказал: «Понимаете, донья Ракель, я просто думал, — зачем я вам? Я ведь вас на десять лет старше, не еврей…»

— Это все неважно, — всхлипнув, сказала девушка. «Вот вы говорили, что вы на склады вернетесь, а когда вы домой приходите, вечером, что вы делаете?»

Питер улыбнулся.

— Обедаю, с матушкой и отчимом, с женой сеньора Дэниела, а потом — работаю у себя в кабинете. Потом — спать ложусь. По воскресеньям хожу в церковь, а потом у нас гости обычно — сестра Дэниела со своими детьми, у нее двое, или отец сеньоры Полли с женой своей — у них тоже двое. Я с ними играю, гулять их вожу на реку, если мы в усадьбе — на лодке катаю. Вот и все, — он помолчал. «Ну, иногда еще с другом своим обедаю, но он тоже — много работает, Джон. Вот так и живу".

— И так дальше хотите? — едва слышно спросила Ракель.

— Нет, — он вздохнул. «Ну, то есть да, конечно, но я бы хотел со своими детьми играть, укладывать их спать, и потом сидеть у камина с кем-то, кому можно все рассказать, донья Ракель. И чтобы она меня слушала, а потом — он вдруг нежно улыбнулся, — я бы все равно работал, только я бы знал, что там, наверху, она ждет меня, и будет всегда мне рада. Вот, — он остановился и чуть пожал ее руку.

— Сеньор Питер, — он почувствовал, как дрожат ее пальцы, — если вы хотите, то я…я всегда, всегда буду вас ждать, и всегда буду вам рада, всю мою жизнь. И вы мне можете все рассказать, а я буду вас слушать. Потому что, — она прервалась и шмыгнула носом, — лучше вас нет на свете человека, и я вас люблю».

— Я ведь даже не думал, — он прижал ее маленькую ладонь к щеке. «Я даже не думал, милая моя, я боялся сказать, что я тебя люблю, мой Осенний Лист, счастье мое».

Цезарь выбрался из реки и, посмотрев на этих двоих, подумал: «Всем нравится, когда много воды». Он тихо подошел поближе, — эти двое делали что-то непонятное, — и от души отряхнулся.

Ракель взвизгнула, и на мгновение, оторвавшись от поцелуя, озабоченно сказала: «Я, наверное, что-то не так делаю, сеньор Питер, я ведь не умею…»

— Все так, — уверил ее мужчина, и, строго посмотрев на собаку, велел: «А ты старина, еще побегай, побегай».

Цезарь, радостно залаяв, пустился за какой-то птицей, а Питер потянул Ракель за собой, в высокие, закрывающие их с головой камыши. «Иди-ка сюда, — сказал он ласково, опускаясь на песок, устраивая девушку в своих руках. «Я об этом слишком долго мечтал, дорогая моя Рэйчел, и теперь до вечера никуда тебя не отпущу».

— А как же работа? — озабоченно спросила Ракель, неумело, робко, целуя его.

— Я, — счастливо рассмеялся Питер, откидываясь на спину, укладывая ее рядом, — беру сегодня выходной.

Эпилог

Порт-Рояль, весна 1609 года

Вороненок проснулась рано утром, и, зевая, как была — в короткой холщовой рубашке, высунула растрепанную каштановую голову в открытые ставни каюты.

Небо над Порт-Роялем было нежного, светло-розового цвета, белый песок на берегу едва золотился под еще низким солнцем, и Вороненок, сладко потянувшись, пробормотала:

«Скоро и на юг, навестим родные места, так сказать».

Она села на высокой, узкой койке, поджав под себя ноги, и потянулась за большой шкатулкой черного дерева. Открыв крышку, Вороненок полюбовалась сиянием драгоценностей, и, грустно выпятив губу, рассматривая золотой браслет, сказала: «А ты полежи пока».

Девушка выбрала перстень — большой изумруд был окружен бриллиантами, и, подумав, не удержавшись, взяла еще один, — сапфировый.

Она встала и, скинув рубашку, осмотрела себя — она была высокой, стройной, с почти незаметной грудью и узкими, мальчишескими бедрами. На белой коже правого плеча красовался розовый шрам от пули. «Мозамбик, — темно-красные губы усмехнулись. «Может, вернуться в Африку? — девушка задумчиво потерла нос. «Хотя нет, там столько денег не заработаешь».

Она почти ничего не помнила — только высокую, стройную, смуглую женщину с зелеными, большими глазами, — как у нее, Вороненка, и нежным голосом. «Мою маму звали Тео, моего отца — Ворон, — шепнула себе девушка.

Иногда ей снились они — отец, с повязкой на глазу, с каштановыми, как у нее волосами, ласково обнимал ее, красивая женщина, в шелках, зеленоглазая, звала ее куда-то за собой.

Вороненок просыпалась и долго лежала, глядя в дощатую переборку каюты.

Капитан Энрикес только вздохнул, когда она спросила, что случилось с детьми сэра Стивена Кроу:

— Один вроде на севере пропал, другой — в джунглях, он миссионером был, а про остальных — не знаю, — он пожал плечами. «Две дочки у него, одна в Старом Свете, а вторая — погибла, когда она Ледяной Континент искал, еще младенцем. Хочешь, — он испытующе посмотрел на Вороненка, — рассчитаю тебя, езжай в Лондон, там, у Ворона, кажется, младший брат жил.

Все же семья».

Вороненок поиграла пистолетом и сердито сказала: «Я и английского почти не знаю, капитан, что мне там делать? Хотя, — она задумалась, — в шестнадцать поеду, вот. Хоть не с пустыми руками к родне явлюсь, — она звонко рассмеялась.

Девушка прошла в боковой чулан, и долго, с наслаждением мылась в пресной воде.

«Давненько, — проворчала она, скребя себя жесткой щеткой. Выплеснув лохань в ставни каюты, она оглядела порт — на кораблях потихоньку поднимались, кое-где уже чистили палубы, с камбузов тянуло готовящимся завтраком.

Она потрогала медвежий клык, что висел у нее на шее, вместе с крестом и стала одеваться.

Прицепив шпагу, засунув за пояс кинжал, и уложив в кожаные, потрепанные кобуры два пистолета — изящные, один с ручкой слоновой кости, а второй — черненого серебра, Вороненок, гремя по трапу высокими сапогами, спустилась на камбуз.

— А что, капитан спит еще? — поинтересовалась она у кока, принимая оловянную тарелку с жареной рыбой. «О, хлеб, — обрадовалась девушка, отрезая себе толстый ломоть.

— Ешь, пока дают, — сварливо велел кок, — а то потом опять будем на галетах сидеть.

— А капитан, — он рассмеялся, — и не возвращался еще, там, по слухам, он вчера троих взял, на два дня, так что, — кок поднял бровь, — как раз к отплытию его и увидим. Отнеси-ка ему, кстати, — он ловко упаковал рыбу и хлеб в холщовую салфетку, — а то, сама знаешь, поят там, хорошо, а вот с кормежкой — у них не очень, тем более с утра.

Вороненок было, посмотрела на бочонок с ромом, но кок сварливо сказал: «Капитан не велел. На вот, — он щедро разбавил вино водой, и протянул ей оловянный стакан.

— Кислятина же, — грустно заметила девушка, выпив.

— Бургундское на свои заработки покупай, — сочно ответил ей кок. «Вот же вы все, кто с французами плавал — избалованные».

Вороненок закатила глаза, и, сняв со стены виуэлу, пробежавшись пальцами по струнам, стала распеваться.

Дэниел открыл глаза и грустно сказал: «Ну вот, как всегда — не успел я тебя обнять, — и уже проснулся».

Он посмотрел на узкую кровать, и, потянувшись, пробормотав: «Эухения», — откинулся на подушку.

Она шла по проходу в церкви Святой Елены, под руку с адмиралом, и отец, потрогав Дэниела за плечо, шепнул: «Мама была бы так счастлива».

Вокруг был цветущий, зеленый июнь, и она была — в платье темно-зеленого шелка, в венке из листьев дуба на распущенных, белокурых волосах. Она опустилась рядом с ним на колени, и Дэниел взяв ее маленькую, мягкую руку, поднеся ее к губам, шепнул: «Я люблю тебя».

Темные ресницы дрогнули, и она, одними губами, ответила: «Всегда, на всю жизнь».

Вечером, уже в усадьбе, он распахнул ставни — в нежный, летний закат, и, усадив ее на кушетку, встав на колени, прижался ухом к едва выдающемуся вперед животу. «В октябре, — ласково улыбнулась Эухения.

Он посчитал и рассмеялся: «Так, получается, едва мы отошли от Картахены…

— Угу, — она поцеловала его, — глубоко, и скользнув в его руки, добавила: «Если девочка — как твою маму назовем, да?».

— Тео, — он поднял жену на руки и сказал: «Вот, — самая большая кровать во всем доме, и у нас есть целая неделя, миссис Вулф. Я не собираюсь с нее вставать, — все это время. А если мальчик? — лукаво спросил Дэниел, целуя ее белую, нежную шею.

— Можно Теодором, — обнимая его, ответила жена. «Бабушка будет рада».

— И все равно, — сказал себе Дэниел, глядя на беленую стену постоялого двора, слыша звуки просыпающегося порта внизу, — соскучился я по морю. По настоящему, как здесь, а не — он даже усмехнулся, — в проливе.

Дэниел поднялся, и, умывшись, одевшись — присел на окно. Корабли стояли совсем рядом, — с высокими, стройными мачтами, со свернутыми парусами, пахло солью, и немного — цветами, и он, положив ладонь на золоченый эфес шпаги, вздохнул. «Сейчас бы к румпелю, — подумал Дэниел. Вспомнив карту, он улыбнулся: «На юг, да. В Картахену, и дальше — на Амазонку, в пролив Всех Святых, на те острова, куда сэра Стивена занесло».

Но потом он вспомнил маленькую ладошку Тео, уцепившуюся за его руку, и ее горячий шепот: «Папа, приезжай!».

Он присел, и, обняв дочку, поцеловал ее белокурые волосы: «Скоро приеду! А ты слушайся маму и бабушку и ухаживай за Курэво, он тебя любит».

— Приезжай! — повторила Тео и уткнулась носом ему в плечо.

— Ну вот, — подумал Дэниел, все еще глядя на корабли, — к осени и вернусь, наверное. Три годика ей как раз будет, подарков привезу, а потом — поедем все вместе в усадьбу, и там Эухению я долго из постели не выпущу. И вообще, надо уже свой дом покупать, следующим годом ребенок родится, потом — еще один, надо самим жить. Пусть маленький, как у Марты с Николасом — но свой. Питер, наверное, женится на донье Ракель, — юноша улыбнулся, — у них тоже дети будут, бабушка вдоволь с внуками понянчится. И к папе съездим, все вместе, а то он и соскучился уже, хоть Тео ему покажем.

Он вздохнул и, в последний раз взглянув на корабли, поправив шпагу, — спустился вниз и вышел на улицу.

Город просыпался, на улицах уже кричали мальчишки, разносившие лимонад и сладости, а в таверне, которую Дэниел помнил еще со времен своей службы на «Золотом Драконе», было тихо и прохладно.

За стойкой незнакомый, ражий парень протирал оловянные стаканы.

Дэниел подождал, пока ему нальют вина, и спросил: «А где сеньор Диего?».

— Тем летом помер, — буркнул парень. «Я сын его. А что надо-то?».

— «Виктория», капитана Энрикеса, в порту сейчас? — поинтересовался Дэниел, пригубив вино.

«Ну и гадость, — он едва не поморщился. «Впрочем, откуда тут ждать бургундского?».

— А кто спрашивает? — парень стал чистить стойку, что-то насвистывая. «Если шпион, то у меня вон там, — он кивнул на неприметную, маленькую дверь в углу, — особый чулан имеется, от отца покойного. А дверь оттуда — прямо на море выходит, понятно тебе, парень, о чем я говорю?

— Понятно, — спокойно согласился Дэниел. «У меня к нему записка, от его давнего друга, — юноша потрогал мешочек на шее, рядом с крестом.

Детина с высоты своего роста взглянул на сидевшего Дэниела и вдруг сказал, блеснув черными глазами: «Шпага у тебя приметная, парень. Где украл?»

— Я не вор, — оскорблено заметил Дэниел, поднимаясь, кладя руку на эфес, но тут он почувствовал резкую боль в затылке, и, еще успев услышать звон разбитого стекла, — упал на посыпанный свежим песком пол.

Капитан Энрикес, не открывая глаз, потянулся за бутылкой, и, отхлебнув, улыбаясь, спросил:

«Ты что там разглядываешь?»

— Никогда таких не видела, — изумленно сказала белокурая девушка, что лежала на животе, подперев подбородок руками. «Вчера, сам помнишь, темно было».

— У тебя еще не было конверсо? — усмехнулся капитан, и, потянувшись, закинув руки за голову, добавил: «Как я помню, тебе вчера понравилось, да и другим — тоже. Позови подружек, кстати, и хватит уже смотреть, пора и делом заняться».

Девушка свистнула, и высокая, тонкая мулатка, что появилась из соседней комнаты, скользнув под бок к мужчине, томно сказала, целуя его плечо: «Донья Марилена еще отдыхает, разбудить ее?».

— Она, как я помню, вчера дольше вас продержалась, — рассмеялся Энрикес и погладил по голове белокурую девушку: «Вот так, милая, не останавливайся».

— А ты, — он пристроил мулатку поудобнее, — раздвинь ноги, дорогая, и дай мне заняться тем, что мне так нравится.

— У вас это отлично получается, капитан, — мулатка вцепилась длинными пальцами в его черные кудри.

В дверь постучали, и звонкий голос Вороненка прокричал: «Капитан, я вам завтрак принес.

Ну, или обед, я тут оставлю, в передней, на сундуке».

— На «Виктории» все хорошо? — поинтересовался Энрикес, на мгновение прервавшись.

— А как же, — рассмеялся Вороненок.

— Ну, беги, — велел капитан, — я завтра к отплытию появлюсь.

Раздался легкий смешок, и Вороненок скатился вниз по скрипучей лестнице, в уже жаркое, позднее, наполненное ветром с моря, и ароматами готовящейся еды, — портовое утро.

— Это кто? — поинтересовалась мулатка, повернувшись назад, подтягивая к себе светловолосую девушку, глубоко целуя ее. Та застонала, и Энрикес велел: «Ну-ка, девочки, ложитесь, и я обещаю, — никого не обижу. А это, — он весело ухмыльнулся, — мой юнга».

— А он не хочет к нам присоединиться? — белокурая девушка закинула ноги на его смуглую спину, и тоже улыбнулась.

— Он? — Энрикес на мгновение остановился. «Нет, не хочет! — капитан едва не расхохотался вслух, и сказал мулатке: «Ты следующая, милая, так что — он усадил ее перед собой, — давай мы вдвоем тебя поласкаем».

Вороненок подняла голову, и, услышав в раскрытое окно отчаянный скрип кровати, и сдавленный женский крик, — широко улыбнулась.

В таверне было уже шумно, и она, усевшись у стойки, подняв бровь, велела: «Стакан того бургундского, которое дон Диего держал для чистой публики».

— Вороненок! — крикнули из-за стола, где сидели старики, уже не ходящие в море. «А спеть?».

— А промочить горло? — ехидно отозвалась девушка. Кабатчик наклонился к ней и тихо сказал:

«Слушай, тут какой-то хлюст явился. Красавец, вроде из Нового Света по говору. Шпага у него приметная, вроде у Ворона такая была, да еще и капитана твоего спрашивал. Мы его бутылкой по голове приласкали, в чулане лежит. Поговоришь с ним?

— А как же, — безмятежно отозвалась Вороненок, принимая виуэлу. Она наклонила голову, — локоны темного каштана упали на покрытое белоснежной рубашкой плечо, — и запела.

Дэниел тихо выругался и попытался ощупать гудящий затылок — руки были связаны. Из-за низкой, щелястой двери доносился плеск моря, и юноша подумал: «Действительно, как удобно. Сразу в воду и никто ничего не заметит. А шпагу они у меня забрали, интересно, зачем?».

Юноша прислушался — из-за второй двери, ведущей в таверну, — крепкой, наглухо запертой, доносился чей-то нежный, высокий голос.

Descansa en el fondo del mar, — пел кто-то, — verdes como los ojos. Su nombre era Isabel, el a muria por amor.

Дэниел вспомнил, как мать учила той же самой песне Марту, в Акапулько. Уже потом, в Лондоне, бабушка, выслушав ее, рассмеялась: «Ее сложили, когда вас никого еще на свете не было. Это о Вороне песня, и об Изабелле — той, что его заслонила своим телом от испанского ядра».

Мать тогда встала из-за верджинела, и, пробормотав что-то, комкая в руках шаль, — вышла из гостиной. Бабушка вздохнула, и, поцеловав Марту в темный затылок, сказала: «Играй, милая, мы сейчас».

Когда мать вернулась, у нее были чуть покрасневшие, припухшие глаза. Бабушка рассмеялась, и присев к верджинелу, подобрала одним пальцем мелодию. «Музыкантша из меня никакая, — призналась Марфа, — но вы-то вдвоем это можете сыграть?».

— Сможем, — кивнула сестра, глядя на слова, что быстро написала бабушка.

— И тогда они заиграли и запели, вдвоем с мамой, — Дэниел невольно улыбнулся, — вот это, да:

The fair Lady Hester

Such beauty never seen

And by came Captain Raven

A soldier of the queen

He said unto his serving man,

Were't not against the law,

I would take her to my own bed

And lay her next the wall.

— Вот это веселее будет, — рассмеялась бабушка. Марта, посмотрев на слова следующего куплета, покраснела, но бабушка ворчливо сказала: «Ничего, ты уже повенчалась, можно не стесняться».

Песня закончилась, из-за стены раздались одобрительные крики, оловянные стаканы застучали по столам, и тот же нежный голос сказал: «Мы еще продолжим, господа».

Дэниел услышал лязганье засова, и кабатчик грубо подняв его на ноги, усадил у дощатой стены. В полутьме юноша увидел, как сверкают резные наяды и кентавры на золоченом эфесе шпаги. Она лежала на покосившейся, старой скамье.

Запахло свежестью, кто-то переступил порог, и Дэниел услышал давешний высокий, холодный голос. «Не надо зажигать свечу, приятель, — велел вошедший кабатчику.

Человек сел за стол, — его лица совсем не было видно, — и, повертев оружие, велел: «Сейчас ты мне расскажешь все, дорогой мой испанский шпион, — и про то, откуда у тебя эта шпага, и про то, зачем тебе нужен капитан Энрикес. А потом мы тебе вспорем живот и повесим тебя на твоих же кишках, понятно?».

Дэниел увидел, как блестят зеленые глаза, как покачивается на стройной шее медвежий клык, и, широко улыбнувшись, согласился: «Конечно. Здравствуй, Вороненок».

Она чиркнула кресалом и зажгла свечу. У юноши были русые волосы и голубовато-зеленые, словно вода в море — глаза.

Дэниел повел плечами, усмехнулся, и сказал: «Может быть, меня все-таки развяжут, а?».

Белла сглотнула и кивнула кабатчику. Тот стянул веревки и озабоченно спросил: «Все в порядке?"

— Да-да, — пробормотала девушка, и, порывшись в кармане камзола, вынула золотую монету:

«Поставь там всем выпивку за мой счет, и скажи, что я сейчас вернусь».

Когда дверь закрылась, девушка поднесла к губам шпагу. На мгновение, прижавшись к ней щекой, Белла вернула клинок Дэниелу. Она присела рядом, и, положив голову на его плечо, велела: «Рассказывай».

Потом он посмотрел на слезы, что текли по щекам и тихо сказал: «Мне так жаль, так жаль, сестричка. Когда приедем в Лондон, сходим к маме».

Белла быстро всхлипнула, и вытерев лицо рукавом рубашки, кивнув, вдруг улыбнулась: «А я, значит, тетя?».

— Уже три раза, — Дэниел взял красивую, с жесткой, натруженной о канаты ладонью, руку. «У Марты двое сыновей и у меня — дочка. Жена моя, кстати, испанка, из Картахены, ее Эухения зовут».

— Де Монтойя? — удивленно спросила Белла. Дэниел кивнул и она рассмеялась: «Донья Эухения мне музыку преподавала, в монастыре. Я так рада, так рада, что опять с ней увижусь. А отец твой в Париже, и у меня еще младший брат есть?»

— Да, Стивен, — ласково ответил Дэниел, — восемь лет ему. И сестра у тебя, по отцу, Мирьям, она сейчас на Святой Земле, но, как мы вернемся, должна уже и в Амстердам приехать.

Очень, очень, хорошая девушка и муж у нее — прекрасный человек.

— А братьев старших, значит, нет уже, — Белла вздохнула и повертела в длинных пальцах медвежий клык. «Я ведь в Картахене, в гавани, ныряла, хотела на отца посмотреть, на корабль его, — да там глубоко очень, — она потянула Дэниела за руку: «Пошли, я им спою еще, и найдем моего капитана, отдашь ему письмо».

— Погоди, — Дэниел взглянул на сестру, — а они, — юноша повел рукой в сторону таверны, — знают, что ты — не мальчик?

Белла рассмеялась, блеснув зубами. «Кому надо — тот знает, ну, капитаны мои знали, понятное дело, а остальным, какая разница? — она пожала плечами. «Я хороший моряк, остальное неважно. Дай мне шпагу, — попросила она.

Девушка толкнула дверь и, легко вскочив на стол, закричала: «Слушайте все!»

Таверна замолкла, и девушка, подняв вверх клинок, улыбнулась: «Вот она — шпага Ворона!».

Моряки одобрительно закричали, и Белла, подождав, пока стихнет шум, продолжила: «Ее привез мой брат по матери, мистер Дэниел Вулф, он ходил навигатором у капитана Ньюпорта, на «Золотом Драконе». Сыновей сэра Стивена уже нет в живых…

— Чушь! — раздался сильный, старческий голос и Дэниел, побледнев, спросил: «Почему?»

Однорукий, пожилой мужчина поднялся, и, чуть качаясь, сказал: «Третьего дня я пил тут с парнем, он клялся, что «Независимость», корабль маленького Николаса, тем летом видели в проливе Всех Святых».

— Где этот парень сейчас? — Дэниел подошел к старику.

Тот усмехнулся, показав желтые, прокуренные зубы:

— Мы с ним повздорили, мальчик, уж не помню, из-за чего. А я, хоть и был правшой, а как потерял руку под Гаваной, — пришлось взять шпагу левой. Ну да у меня и ей неплохо получается, — старик расхохотался, — так что его тем вечером на кладбище унесли.

Белла едва слышно выругалась и громко сказала: «Моя сестра Мирьям жива, она скоро выходит замуж! Так что, господа, в честь этого, — девушка шутливо поклонилась, — мы с Дэниелом ставим вам еще по стакану, и я спою вам песню про то, как Ворон спас свою невесту от костра».

— Пошли, — велела Белла, закончив, передав кабатчику виуэлу, — поговоришь с моим капитаном. Сегодня вечером надо отплывать, нельзя терять время.

— В Лондон? — недоуменно спросил Дэниел, проталкиваясь вслед за сестрой через полуденную толчею на рынке.

Белла остановилась и терпеливо ответила: «Нет. На юг, разумеется, в пролив Всех Святых.

Если мой брат жив — я его найду, Дэниел. Ты ведь меня нашел, — она улыбнулась, и встряхнула головой. «И там похоронена моя сестричка, маленькая, на тех островах, куда отца выбросило. Надо привезти ее к Мирьям. Ты найдешь их на карте, а то я там никогда не была? — озабоченно спросила Белла.

— Найду, конечно, — Дэниел вздохнул, и отстранив разносчика лимонада, сказал: «Вот только мне велели ехать с тобой в Лондон, Белла».

— И поедем, — удивилась она, подходя к аккуратному, беленому дому с красной, черепичной крышей. «Найдем Николаса, и сразу поедем. Опять же, — она подняла бровь, — Энрикес достойно платит, а у тебя семья, тебе деньги нужны».

— Нужны, — неохотно признал брат. «И все равно — ты веришь какому-то пьянице…»

Белла застучала в невысокую, выцветшую, синюю дверь. «Верю, — обернулась она, — потому что у нас тут надо держать уши открытыми. Мой отец так делал, и я тоже».

— Не работаем! — раздался сварливый голос из-за двери. «К закату приходите».

— Это Вороненок, — сказала Белла, приблизив губы к замочной скважине.

— Твой капитан еще не успел проголодаться, — рассмеялись изнутри. Дверь стала медленно распахиваться и Дэниел, подняв голову, прислушался.

— Белла, — он схватил ее за плечо, — тебе сюда нельзя!

— С каких это пор мне нельзя в бордель? — удивилась сестра, переступая через порог.

Она кинула привратнику мелкую монетку, и, устроившись на сундуке, кивнула наверх:

«Энрикес там».

— Скажи, — Дэниел обернулся, уже с лестницы, — а ты знаешь такого капитана Лава?

— Шваль, мерзавец, по нему петля плачет, — равнодушно ответила Белла, и, достав из кармана замшевую тряпочку, принялась полировать ногти.

— Заходи! — услышал Дэниел низкий, красивый мужской голос, и, толкнув дверь, отведя глаза, еще успел подумать: «Надо запомнить, Эухении должно понравиться».

— Девочки, — смуглый, широкоплечий, с короткой, черной бородой мужчина, щелкнул пальцами, — придется вам прикарманить мое золото до следующего раза.

Он шлепнул невысокую, белокожую брюнетку пониже спины, и та, как была, обнаженная, слезла с кровати. Светловолосая девушка последовала за ней, а мулатка остановилась напротив Дэниела, — она была ему вровень, и задумчиво проговорила: «Я бы не отказалась, капитан, вернуться к вам в постель — вместе с вашим гостем. А? — девушка обернулась и Энрикес рассмеялся: «Я запомню, дорогая моя, и он — капитан кивнул на Дэниела, — тоже».

Энрикес оделся, и, передав Дэниелу бутылку вина, почесав растрепанные, черные, кудрявые волосы, сказал: «Капитан Мозес Коэн Энрикес, еврей, кому это не нравится, — может отведать моей шпаги. А теперь быстро — кто ты такой и почему, ради тебя, я должен выгонять трех лучших шлюх в Порт-Рояле из своей кровати?».

— Дэниел Вулф, — юноша протянул руку. «Я ходил с капитаном Ньюпортом на «Золотом Драконе». У меня к вам записка от капитана Джона Смита. И еще, — добавил Дэниел, широко улыбаясь, — я брат Вороненка.

— Не похож ты на сэра Стивена, — испытующе заметил Энрикес, проглядывая письмо.

— Мы от одной матери, — объяснил Дэниел, и увидел, что карие глаза капитана похолодели, и остановившись, перечитали какую-то строчку в записке. «Ну, Вороненка ты нашел, — Энрикес помедлил, — парень ты, я вижу, сообразительный, и не будешь болтать о том, о чем не надо.

А вот зачем тебе Питер Лав?».

— Он убил семью да Сильва, — коротко ответил Дэниел, — это наши дальние родственники, ну, меня с дядей он тоже захватил в плен, но мы бежали с его корабля, и спасли девушку, донью Ракель да Сильву, она — единственная, кто выжил.

Энрикес длинно, витиевато выругался и велел: «Дай бутылку!»

Выпив, он помолчал и сказал:

— Как подумать, я у этого….на корабле обедал, и он мне, сука, в глаза смотрел и клялся, что в жизни не встречал барка «Святая Маргарита». Пошли, заберем Вороненка, — коротко велел Энрикес, пристегивая шпагу. «Сейчас вернемся на «Викторию», к вечеру отплываем. Будешь у меня навигатором, ну, доля в добыче, все как положено, ты не мальчик, знаешь».

Дэниел кивнул и неуверенно, помявшись, спросил: «Вы должны были их вывезти в Старый Свет, да, капитан? Ну, семью да Сильва. Я слышал, вы ведь спасаете конверсо».

— Должен был, да не успел, — красиво вырезанные ноздри чуть раздулись. «Ничего, мальчик, капитан Лав — Энрикес проверил пистолеты и усмехнулся, — мне заплатит. Слишком мало нас, евреев, осталось, чтобы вот так просто спускать это с рук. А девушка, — он посмотрел на Дэниела, — донья Ракель, с ней все в порядке?».

— Она с моим дядей, мистером Питером Кроу, он племянник Ворона, — почему-то добавил Дэниел. «Он ее довезет до Старого Света, не беспокойтесь».

— Племянник Ворона, — хмыкнул Энрикес, спускаясь по лестнице. «Ну, тогда и вправду — волноваться не о чем».

— Давай, — он подогнал Вороненка, которая, все еще сидя на сундуке, задумчиво чесала бровь пистолетом, — дуй на «Викторию», вечером снимаемся с якоря.

— Мой брат жив! — радостно сказала Вороненок, соскакивая на выложенный грубым камнем пол. «Ну, Николас. Старый Бейли сказал, что один парень ему клялся, что «Независимость» видели в проливе Всех Святых».

Энрикес поморщился. «Если старый Бейли достаточно выпьет, он и сэра Фрэнсиса Дрейка, своего покойного капитана, видит. И даже с ним разговаривает. Все, — он подтолкнул Вороненка к двери, — хватит болтать, пора приниматься за дело».

Дэниел проводил глазами каштановую голову сестры и подумал: «Надо бы домой весточку послать, да, впрочем, пока она дойдет, мы уже и вернемся».

Он посмотрел на мачты кораблей в порту и, прибавив шагу, поспешил за Энрикесом.

Вокруг не было ничего, кроме темно-синего, чуть волнующегося моря и огненного, багрового заката — в той стороне, где лежали берега Южной Америки. Энрикес посмотрел, как Дэниел прокладывает курс на карте и одобрительно сказал: «Молодец. Я там поспрашивал кое-кого, в порту — Лав в Бразилию собирался. Ну да мы его нагоним, моя «Виктория» быстроходней, тем более мы пустые пока».

— Я тогда постою следующую вахту, капитан, — попросил Дэниел. «Вороненок все равно спит уже».

— Ты ведь уже стоял, — удивился Энрикес, но, увидев глаза юноши, улыбнулся: «А впрочем, да, это ведь тебе не вино через пролив возить».

Он шутливо подтолкнул Дэниела, и тот, вскинув голову, вдохнув крепкий, соленый ветер, прошептал: «Наконец-то».

«Виктория» шла на юг, — туда, где слабые еще звезды висели на высоком, лиловом, вечернем небе.

Часть восьмая

Англия, июнь 1609 года

Белый попугай покачался на жердочке и хрипло крикнул: «Куэрво! Куэрво!». Маленькая, белокурая девочка, остановившись перед ним, порылась в кармане передника и, бросив птице семян, велела: «Поешь!».

Попугай закрыл глаза и подставил шею под нежный пальчик, просунутый через бронзовые прутья большой, в человеческий рост, клетки. Девочка рассеянно погладила его, и, прислушавшись, сказала: «Дедушка?».

— Правильно, моя сладкая! — высокий, седоволосый мужчина улыбнулся, стоя на пороге большой, светлой гостиной, и, присев, распахнул руки.

Тео бросилась к нему в объятья и озабоченно спросила: «Уильям?».

— Лошадей расседлывает, радость моя, — Виллем поцеловал внучку в нежное ушко. «Пойдем, мы что-то привезли маленькой Тео из Дептфорда!»

Мистрис Доусон постучала в косяк двери и спросила: «Адмирал, на стол накрывать? Тео поела уже».

— Я с вами! — строго велела девочка, обнимая мужчину за шею. «С вами!»

— С нами, конечно, — улыбнулся ей дед. «Пусть посидит, мистрис Доусон, а так да — накрывайте, а то мы и проголодались уже. Миссис Смолл вам тоже кое-что прислала, возок за нами едет».

— Приму, — коротко кивнула экономка, и, посмотрев на Тео, вздохнула: «Спать ей пора уже, ну да ладно, как скажете».

В передней, — Тео сразу его увидела, — на персидском ковре, стоял маленький, но очень соблазнительный сундучок. Она соскочила с рук деда и бегом бросилась к нему.

— А поцеловать? — преградил ей путь Уильям, расхохотавшись, и, подхватив девочку, несколько раз подбросил ее в воздух.

— Корабль? — требовательно спросила Тео, глядя в карие, веселые глаза юноши.

— Благодаря твоему дяде Николасу, — почти готов, — Уильям поднял голову и тихо сказал отцу:

«Ты иди, папа, отдохни, все же столько времени в седле. Я с ней побуду до обеда».

— Еще чего, — строго сказал адмирал и приподнял крышку сундучка. Тео ахнула, и широко открыла карие, большие глаза.

— Куклы — от дяди Николаса, платья и кимоно для них — от теты Марты, а вот это — Уильям порылся в сундучке и вытащил деревянный кораблик, — это Грегори сам вырезал, для тебя.

— Как у папы, — восхищенно сказала девочка, прижав кораблик к щеке. «Папа скоро приедет?»

— Скоро, — вздохнул адмирал, гладя внучку по голове. «А Томас уже бегает, так, что не угонишься».

— Томас маленький, я — большая, — гордо сказала Тео и, взяв Уильяма за руку, спросила: «А мы к миссис Мияко поедем завтра?»

— А как же, — юноша поднялся и сказал: «Ну, пойдем, посидишь с нами, пока мы пообедаем?»

— Посижу! — кивнула Тео, идя между ними в столовую. «А бабушка Марта где?»

— Все еще в Амстердаме, работает, — улыбнулся адмирал, распахивая дверь в столовую. Тео оглянулась на Уильяма и потребовала: «Дай мне куклу, я буду ее наряжать”.

Она расправила складки домашнего, простого, темно-зеленого платья, и, вздохнув, забравшись с ногами на кресло, оглядела большой стол орехового дерева.

— После обеда спать пойдешь, — ворчливо велела мистрис Доусон, внося фаянсовую супницу, откуда поднимался соблазнительный пар. «Гороховый суп с ветчиной, адмирал, и пирог с почками».

— Я, папа, рад, что иду в Гоа, — едва слышно усмехнувшись, сказал Уильям, берясь за ложку.

«Там хоть кормят вкусно».

Виллем посмотрел на внучку, что возилась с куклой, и так же тихо ответил: «Вот только матушка не рада, сам посуди — в декабре Ньюпорт ушел в Новый Свет, и полгода уже ничего не слышно. Сам понимаешь…, - он не закончил и глазами указал на Тео.

— Понимаю, — Уильям встряхнул бронзовыми, чуть вьющимися волосами. «Но ты, же мне сам говорил, папа — море есть море. Мало ли что, вдруг шторм был, отнесло их куда-нибудь, хотя бы в тот же самый Кадис или Бордо».

— Или в Гвинею, желчно заметил адмирал, потирая короткую, седую бороду. «Как сам понимаешь, ни матушке, ни дяде Джованни от этого не легче».

— Найдутся, — твердо сказал Уильям, разрезая серебряным ножом пирог. «В конце концов, я сам пойду в этот Джеймстаун, ничего, наша компания год подождет, моряков много, наймете кого-нибудь на мое место».

— Печенья! — раздался звонкий голос Тео.

— Ты же ела, — подняла бровь мистрис Доусон и отложила вилку.

Адмирал взглянул на нее и экономка, тяжело вздохнув, потянулась за серебряной шкатулкой, что стояла на большом, резном буфете.

Когда прочли молитву, Тео слезла с кресла и сказала: «Хочу к бабушке!»

Я с ней прогуляюсь, мистрис Доусон, — поднялся адмирал, — и потом сам ее уложу. А ты, — он обернулся к сыну, — иди в кабинет, доставай карты, перед тем, как уехать, мы остановились на Аравийском полуострове, вот с него сейчас и начнем. Я тебя не отпущу, пока ты с закрытыми глазами курс не будешь прокладывать.

В передней адмирал остановился перед резным, кедровым сундуком и задумчиво сказал:

«Давай-ка шаль возьмем, хоть и лето на дворе, а все равно — от реки прохладно».

— Не хочу кутаться! — капризно сказала девочка, но позволила снять с себя передник и накинуть на плечи кашемировую, маленькую, отделанную кружевами шаль.

Тео подхватила куклу, и Виллем, наклонившись, беря ее за руку, подумал: «Ну, пусть воздухом подышит, потом лучше спать будет».

Они медленно шли по узкой дороге, среди зеленеющих полей, к маленькой, серой церкви.

Высоко в небе пел жаворонок, и Тео, закинув белокурую голову вверх, серьезно сказала:

«Красиво».

— Очень, — согласился Виллем, открывая калитку в кладбищенской ограде. «Это дуб здесь со времен норманнов стоит, — подумал он, глядя на огромное, мощное, с пышной листвой дерево.

— Осенью, — сказала Тео своей кукле, — я буду собирать тут желуди. Дедушка, а Куэрво будет есть желуди? — спросила она.

— Должен, — улыбнулся Виллем и погладил ее по голове. Могилы были ухоженными, он наклонился и смахнул травинку с простого серого камня. «Питер Кроу, — прочел он. «Я есмь воскресение и жизнь». «Леди Мэри Кроу. Всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек».

— А ты их знал? — спросила Тео, дергая деда за руку, указывая на могилы.

— Леди Мэри — нет, — тихо ответил Виллем, — а дедушку Питера — да. Он был очень смелым человеком, милая Тео.

— Как мой дедушка Майкл, и как мой папа, — гордо сказала девочка. Она подошла к красивому кресту белого мрамора. «Тео Вулф, возлюбленная жена Майкла, мать Дэниела, Марты, Беллы и Стивена, — адмирал наклонился и погладил крест.

— Здравствуй, бабушка Тео, — звонко сказала девочка. «У меня новая кукла!» Она повертела куклу, — в искусно сшитом, атласном кимоно перед могилой, и, подняв каштановые глаза, повернула голову.

Второй крест, — поменьше, тоже белого мрамора, — стоял рядом. «Юджиния Вулф, возлюбленная жена Дэниела, мать Тео, — Виллем глубоко, болезненно вздохнул. «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге», — было высечено на кресте.

— Мама, — тихо сказала Тео, попросившись к нему на руки, положив белокурую голову на плечо. «Мама с ангелами».

— Да, моя милая, — Виллем чуть покачал внучку. Она зевнула, и, прижав к себе куклу, закрыв глаза, — прикорнула у него на руках.

Виллем подошел к ограде кладбища и взглянул на серебристую ленту Темзы. «Господи, — горько подумал он, — какой молодой умерла. И быстро так, — на Рождество слегла, как раз когда корабли Ньюпорта уходили, а на Пасху и не стало ее. Совсем исхудала, кровью кашляла, а потом просто — взяла Марту за руку и прошептала: «Пора мне, бабушка. За Тео присмотрите. И Дэниелу…, - вытянулась и затихла. И все. Господи, — он осторожно, нежно поцеловав мягкую щечку девочки, — хоть бы ее отец вернулся. Хоть бы все вернулись, прошу Тебя».

Он еще немного постоял, слушая пение жаворонка, а потом, устроив девочку удобнее, — пошел обратно к усадьбе.

Корабль медленно поднимался вверх по Темзе. Марфа стояла, закутавшись в шаль, смотря на играющий золотом закат.

— Да они, наверное, и вернулись уже, — раздался сзади мягкий, мужской голос. Джованни осторожно коснулся плеча женщины. «Не переживай так».

— Это мои дети, — сухо ответила Марфа, покрутив на пальце кольцо с большим изумрудом.

«Сам знаешь — я не могла не поехать в Нижние Земли, и все равно…, - женщина вздохнула и, облокотившись о борт, посмотрела на бесконечную, болотистую равнину. На реке было еще оживленно, маленькие лодки, с привешенными фонарями, сновали между берегами, с кораблей доносились крики лоцманов.

— Испания признала независимость Голландии, — напомнил ей Джованни. «Этого много стоит, дорогая моя».

Марфа поправила бронзовую, без единого седого волоса прядь, выбивающуюся из-под большого, бархатного, украшенного перьями берета, и желчно заметила: «Золотой цепи, которую мне подарил штатгальтер, да. Пусть ее повесят мне на могилу».

— Ты нас всех переживешь, — рассмеялся Джованни, и задумчиво глядя на вечернее небо, добавил: «А у меня на могиле пусть напишут: «Почти святой», не забудь.

— Таким, как мы, все равно других орденов не видать, еще хорошо, что под своим именем похоронят, — рассмеялась Марфа. «Как газета?», — она кивнула на свернутые в трубку листы, что торчали из кармана Джованни.

— Avisa Relation oder Zeitung — Джованни потер короткую, с проседью бороду. «Неплохо, только новости устаревают, она раз в два месяца, что ли, выходит. Была бы такая в Англии, кстати, — он рассмеялся, — я бы с удовольствием для них писал, все — таки в моем ордене ценили хороший слог.

— Ваш — он поморщился и с трудом сказал, — Шуйский, — проигрывает полякам, как сообщают.

Марфа дернула уголком рта. «И все равно ведь, — мрачно сказала женщина, — Теодор сюда не вернется. Он мне еще тогда, с Джоном, письмо прислал, мол, пока на престоле не будет законного царя — он из Москвы никуда не уедет. А тут, сам видишь, Шуйский еле на троне держится. Да и Лиза пропала, с дочкой их».

Джованни вдруг улыбнулся. «Я сейчас вспомнил, как мы, с мужем твоим, из Италии в Лондон ехали, Лизе тогда годик был. Мы с ней в Париже пошли на ярмарку, балаган смотреть, ей очень понравилось. Сидела у меня на руках и в ладоши хлопала. И они — тоже найдутся, не волнуйся, — мужчина нагнулся и поцеловал Марфу в высокий, пахнущий жасмином лоб.

Она только вздохнула и попросила: «Ты тогда спустись, разбуди молодоженов, а то они как после обеда в каюту ушли, — так и не видно их. Была бы тут Констанца… — Марфа улыбнулась и не закончила.

— Была бы тут Констанца, — рассмеялся Джованни, — она бы всех уже подняла и погнала нас рассматривать звездное небо в эти ее особые стекла. Она, кстати, сменила гнев на милость, писала синьору Галилею. А что она в Париже будет делать? — поинтересовался мужчина.

— Ну, — Марфа чуть зевнула, не раскрывая рта, — зять мой и Джон там встречаются, по делам, а Констанца — договорилась позаниматься с этим математиком, Симоном Стевином.

— А, это тот, что штатгальтеру яхту на колесах сделал, — вспомнил Джованни. Он посмотрел на запад и присвистнул: «Смотри-ка, вон и Дептфорд по левому берегу. Скоро причаливаем. У тебя переночуем, а утром поедем в деревню? — спросил он.

— Да, — Марфа вдохнула свежий, речной воздух, — все Кардозо в Амстердаме остались, так что дети могут прямо с нами отправиться. А ты собрался? — она зорко посмотрела на мужчину.

«Вижу, что да. Ну, так детей поторопи, ладно? — она улыбнулась.

Когда Джованни спустился вниз по трапу, она посмотрела на темную воду Темзы, и, сцепив нежные пальцы, сказала:

— Ну, насчет планов голландских купцов в Азии я кое-что узнала — Питер будет доволен, в Индии нам никто теперь не помеха. Банк Амстердама, — Марфа задумалась, — мысль, конечно, отличная, надо будет собрать наших вкладчиков, объяснить им выгоды размещения денег под нашим крылом. Товары, векселя, — это одно, а тут мы сможем всегда иметь золото под рукой.

— И этот капитан Генри Гудзон, которого голландцы наняли, чтобы найти Северо-Западный проход, — Марфа улыбнулась, — как только его корабль появится на плимутском рейде, его сразу же арестуют, Джон уже распорядился. Так что его судовой журнал первым прочтем мы, а вовсе не Голландская Ост-Индская компания, — она тихо рассмеялась.

— Тетя! — раздался сзади ласковый голос и Мирьям, обняв ее, положила каштановую, укрытую беретом голову ей на плечо.

Марфа обернулась и посмотрела на покрытые нежным румянцем щеки. Она протянула руку и поправила кружевной воротник на бархатном, цвета корицы платье. «Так, — шепнула Марфа, — прикрыла кое-что».

Мирьям зарделась и тихо сказала ей на ухо: «Я так счастлива, так счастлива, тетя».

— Так счастлива, что мы вас за пять дней плавания видели три раза, — Марфа обняла племянницу и сказала: «Дай Господь, так всегда будет».

— А я скучал по Лондону, — признался Хосе, подходя к ним, незаметно беря жену за руку.

— Да и я тоже! — весело заметила Мирьям, пожимая его сильные пальцы. «А теперь будет хорошо, тетя Марта, вы же говорили, Мэри и Полли вернутся, с детьми, и Питер тоже. Жалко только, что Уильям отплывает, и Николаса уже нет, — девушка погрустнела.

— Ну, что же делать, — вздохнула Марфа. «Значит, дорогая моя, — она со значением посмотрела в карие глаза Мирьям, — внуки Ворона — ваша забота».

— Мы постараемся, тетя Марта, — серьезно ответил Хосе и не выдержал — рассмеялся. «Вот сейчас доберемся до ближайшей кровати, и опять начнем стараться, — шепнул он жене.

— Очень жду, — одними губами, томно ответила ему Мирьям.

— А ты мне скажи, дорогой племянник, — задорно спросила Марфа, — что это ты четыре года учился, хотя твой дядя там, в Иерусалиме, замолвил за тебя словечко, и не одно? Отец-то ее, — женщина кивнула на племянницу, — за четыре месяца все успел.

— А это потому, тетя Марта, — Хосе поднял бровь, — что я не грозил пистолетом раввинскому суду, и не тянулся за шпагой.

Марфа ахнула и Хосе добавил: «Сэра Стивена там до сих пор вспоминают, не поверите».

— Отчего же, — женщина усмехнулась, — очень даже поверю.

— Пристань по правому борту, — позвал их Джованни, — наш багаж уже там, пойдемте.

— Надо будет детям чем-то перекусить с утра, — подумала Марфа, спускаясь по трапу. «Встану пораньше, схожу на Биллинсгейт, рыбы им куплю, а Мирьям пусть хлеб испечет».

Она почувствовала под ногами сырое дерево пристани и оглянулась — над Темзой, на востоке, уже всходила бледная, еле заметная луна.

— Дома, — подумала Марфа, захлопывая дверь наемной кареты, откидываясь на спинку сиденья. «Наконец-то дома».

В полуоткрытые ставни дул свежий, чуть прохладный ветерок с Темзы. Мирьям пошевелилась под бархатным, отороченным мехом одеялом и улыбнулась: «Я все чувствую».

— Очень на это надеюсь, — Хосе откинул одеяло и сказал: «А теперь я займусь тем, что разрешил нам великий врач и ученый, Маймонид».

— А Талмуд запретил, — Мирьям подняла каштановую бровь и, протянув руку, погладила черноволосую голову мужа.

Он оторвал губы от гладкого, цвета жемчуга бедра, и спросил: «Мне остановиться? А то я только добрался туда, куда хотел».

— О нет, — велела Мирьям и вдруг рассмеялась: «Меня перед свадьбой отправили к этой жене раввина, в Иерусалиме, ну, чтобы она мне рассказала о том, как вести себя с мужем».

Девушка внезапно застонала и попросила: «Еще!».

— А это мои пальцы хирурга, милая жена, — Хосе поднял темные глаза. «Очень ловкие. И как вести себя с мужем?»

— Скромно, — тяжело дыша, ответила девушка. «Лежать на спине».

— Ну, — задумчиво проговорил Хосе, — ты и лежишь. Но это ненадолго. То есть, — он прервался и улыбнулся, — не надо приходить в кабинет к мужу, усаживаться на его рабочий стол, и поднимать юбки?

— Не надо, — согласилась девушка, притягивая его поближе.

— И не надо встречать мужа в передней, в одних атласных туфлях и жемчужном ожерелье? — поинтересовался Хосе, переворачивая жену, и усаживая ее на себя.

— Не надо! — Мирьям еле сдержала крик и, наклонившись, накрыла их обоих, волной каштановых волос.

— И, наверное, — Хосе обнял ее и сказал на ухо, — не надо позволять мужу пускать в ход всякие интересные восточные игрушки, да?

— Ни в коем случае, — Мирьям помотала головой, и, вцепившись пальцами в его плечи, подняв голову, крикнула: «Да!»

— Я не понял, — еще успел расхохотаться Хосе, а потом, сбросив подушки и одеяло на пол, они вдвоем оказались там, и он, прижимая к себе Мирьям, успел подумать: «Господи, прошу тебя, чтобы так было вечно».

Потом она подняла голову с его плеча, и, глубоко поцеловав мужа, сказала: «Надо было хлеб испечь, а я все проспала».

Хосе протянул руку и придвинул к себе записку, что лежала на персидском ковре. «Под дверь просунули, утром, — усмехнулся мужчина. «Тети Марты рука. «Дорогие дети! Мы с Джованни ушли по делам, после обеда будьте готовы выезжать. На кухне — жареная рыба, и овощи, поешьте, пожалуйста. Гонец от миссис Стэнли вернулся, отнес ей тот сундук, что ты просила, Мирьям, она тебя ждет».

— А ты сегодня в больницу святого Варфоломея? — Мирьям потянулась, помотав растрепанной головой.

— Да, — Хосе закинул руки за голову и полюбовался ее высокой, небольшой, грудью.

— Как ты понимаешь, теперь мне нельзя тут выступать публично, все же не Амстердам, так что члены достопочтенной компании цирюльников и хирургов собираются на мой доклад частным образом, так сказать. «Приемы ведения родов у женщин с неправильным положением плода». Ну и о восточной медицине, конечно, буду рассказывать. А ты потом приходи в ту книжную лавку, у собора Святого Павла, пороемся вместе в новинках.

— Ты не жалеешь? — вдруг спросила Мирьям, собирая волосы на затылке. «Если бы ты не стал евреем, ты бы мог читать тут, в Лондоне, лекции, и за твоей докторской степенью тебе бы не пришлось ехать в Падую, как сейчас, мог бы получить ее в Кембридже, например.

— Отец там получил свой докторат, в Падуе, — Хосе ласково поцеловал жену, — и в любом случае, в Италии лучше преподают медицину.

— Тем более, — он посмотрел на Мирьям и она чуть покраснела, — если бы я не стал евреем, мне бы никогда в жизни не показали это, — он провел губами по ее груди, и вот это, — Хосе повел руку дальше, и Мирьям лукаво спросила: «Хочешь еще раз взглянуть?»

— Обязательно, — он кивнул, раздвигая ей ноги, укладывая ее на спину. «А ты мне покажи, какая ты у меня скромница».

Мирьям покраснела и робко сказала: «Я ведь ничего не знаю, уважаемый сеньор. Вы меня научите, пожалуйста».

— Научу, — пообещал Хосе. «Вот прямо сейчас и начну».

Мирьям постучала медным молотком в темно-зеленую дверь дома на Лайм-стрит и вдруг вспомнила, как давно, еще девочкой, открывала эту дверь своему брату.

— Так то был Майкл, — горько подумала она. «А Николас погиб. Господи, бедный мой братик. И Белла пропала, теперь уж, и не найти ее наверное. Одна я осталась из детей Ворона. Тетя Марта сказала, чтобы я не волновалась — Майкл поплатится за свои преступления, но все равно…, - она чуть поежилась и улыбнулась — миссис Стэнли раскрыла ей объятья.

— Выросла еще, — одобрительно сказала акушерка, разглядывая девушку. «Сколько ты сейчас?»

— Пять футов девять дюмов, — звонко сказала Мирьям, проходя в гостиную. «Но больше не расту, двадцать три года все-таки».

— А мистер Джозеф какого роста? — усмехнулась пожилая женщина, усаживая ее в большое кресло.

— Пять футов три дюйма, — расхохоталась девушка, — но это…

— Ничему не мешает, да, — миссис Стэнли принесла серебряный кофейник с чашками и сказала: «Я его все это время в кладовой держала, так что пей, не бойся. Ну, — она зорко взглянула на девушку, — за сундук спасибо, сейчас пойдем в кабинет, и ты мне все расскажешь, — что там за травы.

Мирьям достала из бархатного мешочка, что висел у нее на руке, переплетенную в телячью кожу, маленькую тетрадь, и победно улыбнулась: «Я вам все записала, все рецепты, и тут еще мои заметки — из Святой Земли и Египта. Ну, про интересные случаи. В Каире я принимала тройню, — гордо сказала девушка, — правда, только двое выжили».

— Да, — миссис Стэнли просматривала тетрадь, — редко кто их до срока донашивает, а мы пока плохо умеем выхаживать маловесных детей. А это что? — она прищурилась.

— Это просто так, — покраснела Мирьям. «Я подумала, что вам будет интересно. Пирамиды, ну, те, что в Каире. Мы к ним на мулах ездили».

— Тебе бы свои заметки издать, — вдруг сказала миссис Стэнли, — женщин, слава богу, печатать стали. Вот, посмотри, — она потянулась за книгой, — это мне зять миссис Марты, мистер Майкл, из Парижа прислал. Луиза Бурсье, я тебе рассказывала о ней, придворная акушерка короля Генриха, на пенсию вышла, и вот, — женщина гордо повертела книгой, — написала!

Мирьям благоговейно приняла томик: «Diverse Observations on Sterility; Loss of the Ovum after Fecundation, Fecundity and Childbirth; Diseases of Women and of Newborn Infants” — прочла она, и открыв обложку, увидела надпись легким, летящим почерком.

«Mon cher Joan avec une envie d'écrire la même chose! Avec amour, Louise”, - Мирьям улыбнулась и услышала ворчливый голос наставницы: «Может, и напишу. Мне сейчас шестьдесят два, до семидесяти еще буду работать, а потом в деревню уеду».

Мирьям с сожалением погладила книгу, и, было собралась ее возвращать, как миссис Стэнли сказала: «Я, конечно, два экземпляра заказала, так что один — для тебя».

— Ой, спасибо, — обрадовалась девушка. «Я в Амстердаме экзамены сдала, миссис Стэнли, так что могу теперь сама практиковать. И вот еще, — она протянула акушерке конверт, — Хосе сегодня лекцию читает, в госпитале Святого Варфоломея, о ведении родов при неправильном положении плода, он вам все записал. Женщин ведь туда не пускают, — грустно сказала Мирьям, — ну, на лекции.

— Да, — миссис Стэнли вытащила бумаги, — я той неделей с хирургом знакомым роды принимала, так он мне сказал, что твоего мужа чуть ли не сотня человек придет послушать.

А женщин, — акушерка вздохнула, — вон, подружка твоя, Констанца, хоть сейчас может лекции об астрономии и математике читать, да кто же ее пустит? Не в наше время, — миссис Стэнли покачала головой и поднялась: «Ну, пойдем заниматься, кофе-то с собой возьмем».

Мирьям подхватила кофейник, и женщина, оглядев ее стройную фигуру, спросила: «Что пьешь-то?».

— Дикую морковь, — рассмеялась Мирьям, — еще за полгода до свадьбы начала. Хосе в следующем году едет в Падую, за докторской степенью, а потом уже и о детях будем думать.

— Ну, молодцы, — ласково улыбнулась миссис Стэнли, пропуская девушку вперед.

Мирьям спустилась по стертым, каменным ступеням книжной лавки и сразу увидела мужа.

Он сидел в кресле, рядом с большой плетеной корзиной, и просматривал какой-то том.

— Как лекция? — озабоченно спросила Мирьям, опускаясь рядом с ним.

— Еле отпустили, — рассеянно сказал Хосе. «А что это у тебя? — он взглянул на бархатный мешочек. «Что за книга?»

— Мне миссис Стэнли подарила, — гордо сказала Мирьям, передавая мужу томик. «Это Луиза Бурсье написала, отличный труд».

— Да, я слышал, — Хосе, было, открыл обложку, но, Мирьям, забрав у него книгу, твердо сказала: «Сначала я. А у тебя что?».

— De l'heureux accouchement des femmes, Жака Гильмо, — ответил Хосе. «Тут описывается очень интересный маневр при тазовом предлежании плода».

— Гильмо же еще написал эту книгу, о болезнях глаз, — вспомнила Мирьям. «Ты по ней учился». Она взглянула в корзину и сказала: «Это ты отложил? Ну, Кеплера я читать не буду, а о пчелах и змеях, — с удовольствием».

— Угу, — пробормотал Хосе и потянулся за пером и чернильницей. «Сейчас я кое-что запишу, расплачусь, и пойдем».

— Хорошо, — не отрываясь от книги, отозвалась жена.

Марфа заглянула в лавку и покашляла.

— Миссис де ла Марк! — обрадовался торговец. «Я вам оставил Astronomia Nova, мистера Кеплера, и для мистера Джованни — «Троила и Крессиду», мистера Шекспира. Еще вот из Нижних Земель привезли, только сегодня — он порылся под прилавком, — Mare Liberum, мистера де Гроота, о международном праве, вам же интересна юриспруденция. Будете брать?

Марфа вдруг вспомнила кабинет де Гроота в Гааге. Огромный стол был завален бумагами и юрист, покусав перо, сложив стопку листов, улыбнулся: «Ну, и как мы это назовем, дорогой мой невидимый соавтор?».

— Свободное море, — твердо сказала Марфа, распахнув ставни в сырой, весенний вечер, разглядывая низкое, просторное небо. «Mare Liberum, дорогой герр де Гроот». Она на мгновение закрыла глаза и проговорила: «Море должно быть международной территорией и все народы должны быть свободны в использовании его для мореплавательной торговли».

— Буду, — рассмеялась Марфа, глядя на бумажную обложку брошюры. «Вы тогда в усадьбу нашу книги доставьте, мистер Дженнингс, — и за этих, — она понизила голос, кивнув на Хосе и Мирьям, — я тоже заплачу».

— Лошади готовы, — сказала она со значением, рассматривая каштановую, в темно-синем бархатном берете, голову племянницы.

— Мы сейчас, сейчас, — пробормотала Мирьям. «Сейчас дочитаем и пойдем».

— В карете дочитаете, — вздохнула Марфа, вынимая книгу из рук девушки. «И отец твой ждет, — обратилась она к Хосе, — он три месяца семью не видел».

— Идем, идем, — вскочил мужчина, и потянулся за кошельком.

Марфа вдохнула запах пыли, смешанный с типографской краской, и рассмеялась: «Это вам подарок, дорогие мои, так что поехали — сначала к нам, заберем там всех, а потом уже к вам отправимся».

Женщина взяла племянницу под руку и они, втроем, вышли в солнечный, июньский полдень.

Александр схватил канат, и поплевав на ладони, раскачиваясь, быстро спустился на палубу.

— Земля! — восторженно сказал он капитану Ньюпорту, что стоял у румпеля. «Что это, капитан?»

— Англия, — тихо ответил Ньюпорт, разглядывая темную полоску на горизонте. «Это Англия, дорогой мой юнга, это дом».

— Господи, — подумал мальчик, глядя на утреннее, тихое, голубовато-серое море, — я ведь никогда и не был тут. В Италии был, и дедушка у меня итальянец, во Франции — был, в Новом Свете — тоже, а тут — никогда. Интересно, какая она? — он оглянулся и понял, что произнес последние слова вслух.

— Очень красивая, — раздался рядом нежный голос матери. «Сейчас она вся зеленая, цветущая, можно взять книгу и сесть на откосе холма. Смотреть на небо и читать, а вокруг будут летать пчелы».

Полли вдохнула свежий, соленый воздух, и, обернувшись к Ньюпорту, улыбнулась: «Ну, наконец-то, капитан! Долгий ведь был переход, да?».

— Три месяца, — Ньюпорт покачал головой- если бы не тот шторм, мы быстрей, конечно, бы добрались, а так видите — он пожал плечами, — еще и на Ла Бермуду пришлось заходить, чиниться. Хорошо, хоть испанцев, или еще кого-то по дороге не встретили».

— Жалко, что вы с племянником моим, мистером Вулфом, не увиделись, — вздохнула Полли, — ну да, наверное, он к осени уже и сам в Англию вернется. А капитан Смит, думаете, пришел уже в Плимут?

— Ну, — Ньюпорт почесал в коротко стриженых, седоватых волосах, — если Джон на шторм не нарвался, как мы — то, конечно, пришел. Вообще сами видите, миссис Полина, скверная весна выдалась, ветреная. А брат ваш с невестой спят еще? — Ньюпорт подмигнул женщине.

«Вы их разбудите, а то уже — он вгляделся в приближающийся берег, — и гавань скоро».

Полли спустилась вниз по трапу и постучала в каюту Питера.

Тот распахнул дверь, и улыбнулся: «Да я уже и сам понял, что скоро Плимут, вон, его уже и в ставни видно. Так, — брат оглянулся, — ну, все сложено, как только мы поженимся, отправишься в Лондон с Александром, а мы чуть попозже приедем. Мэри уже там, думаю».

— Питер, — осторожно сказала Полли, — может быть, лучше все-таки вам в Лондоне обвенчаться? Матушка…

— Матушка будет рада, — Питер внезапно, широко улыбнулся. «В Лондоне, дорогая сестра, не найдется такого же понимающего священника, как этот, в Плимуте, о котором мне сказал капитан. Так что придется ждать. И в Лондоне надо будет шить платье, приглашать гостей, ну, сама понимаешь, это все требует времени… — он пожал плечами.

— Питер, — еще более осторожно спросила сестра, оглядывая чисто прибранную, маленькую каюту — сундуки были упакованы и стояли у переборки, — есть что-то, что мне надо знать, и я не знаю?

Брат покраснел и ответил: «Я все-таки джентльмен, дорогая Полли, и никогда бы себе такого не позволил». Он прервался и посмотрел на узкую койку, где лежала тетрадь и закрытая чернильница. «Доклад его Величеству писал, — Питер вздохнул и посмотрел на сестру снизу вверх, прислонившись к переборке. «Вот ты, пока жила в Париже с дядей Мэтью и Фрэнсис, упокой Господь его душу, к тебе приезжал, — считала дни?»

— А как же, — усмехнулась Полли. «Календарь завела и зачеркивала».

— Вот так же и мы, — тихо сказал Питер. «Поэтому завтра мы и поженимся — чего бы это ни стоило».

— Я все собрала, сеньора Полина, — раздался сзади тихий, несмелый голос и Полли вздохнула: «Дорогая моя будущая невестка, просто — Полли».

— Хорошо, — Ракель улыбнулась, поправляя отросшие, заплетенные в косы, рыжие волосы, что были уложены вокруг изящной головы. Полли посмотрела в синие глаза брата и рассмеялась: «На палубу-то поднимитесь».

— Я тебя люблю, — сказал он тихо, как только Полли ушла. «Иди ко мне».

Она сразу оказалась в его руках, и Питер, целуя ее, вдруг рассмеялся: «Все, все. Не плачь, — он прикоснулся губами к нежной щеке, чуть пониже аквамаринового глаза, — все, мы дома, завтра обвенчаемся и поедем в Лондон».

— Я не поэтому, — девушка прижалась к нему так, что был слышен стук ее сердца, — глухой, прерывистый. «Я просто не верю, любимый, что все закончилось».

Мужчина устроился на койке и посадил ее к себе на колени. «Все закончилось, Рэйчел, — ответил он, целуя ее влажные глаза. От нее пахло солью и немножко — рыбой. «Да, они же с Полли на камбузе помогают, — вспомнил Питер.

— Я тебя люблю, — сказала Рэйчел, приложив его ладонь к щеке, проведя по ней губами. «Я всегда буду с тобой, и буду помогать тебе во всем, что бы ты ни делал. Ну, ты знаешь, — она вдруг рассмеялась, — как там, на Ла Бермуде, пока вы корабль чинили.

— Так вкусно, — сказал Питер, — меня еще нигде не кормили, любовь моя. Когда приедем в Лондон, будешь мне готовить?

— А твоя матушка и мистрис Доусон мне позволят? — робко спросила Рэйчел, перебирая в пальцах подол серого, из простой шерсти платья.

Питер улыбнулся и поцеловал ее руку: «Они будут только рады. Знаешь, — он прижал ее к себе поближе, — я ведь раньше думал, что обязательно надо венчаться пышно, а теперь понял — не надо. Надо просто, чтобы ты была со мной — как можно быстрее и навсегда».

Рэйчел вдруг покраснела и, чуть отвернувшись, сказала: «Я не боюсь. Сеньора Полли, — ну то есть, Полли, со мной говорила. Потому что когда я с тобой, Питер, — девушка взглянула на него, — я совсем, совсем ничего не боюсь».

— Я всегда буду рядом, — он помолчал и, держа ее в руках, подумал: «Господи, хоть садись в шлюпку и сам греби к берегу».

— Знаешь, — он нежно, осторожно поцеловал рыжий локон, — так смешно. Когда Полли венчалась, я ей шлейф нес, мне тогда тринадцать лет было. А тебе Александр понесет, ну, не шлейф, — он посмотрел на серое платье, — а накидку. Или, — Питер вдруг нахмурился, — ты хочешь, чтобы было шелковое платье, и кружева, и все остальное? Если хочешь…, - он не закончил.

— Я хочу стать твоей женой, — ответила Рэйчел, целуя его. «А все остальное — ничего этого мне не нужно. Даже если мы будем всю жизнь жить в шалаше, как там, на Ла Бермуде, я буду счастлива, и буду благодарить Бога каждый день за то, что ты выбрал меня в жены.

Вот, — она взяла его руку, и Питер тихо сказал: «Я тоже, любовь моя, я тоже».

— Гавань! — раздался за дверью каюты звонкий голос Александра, в соседней каюте залаял проснувшийся Цезарь, и они с неохотой оторвались друг от друга.

— Вы тут побудьте, — велел Питер племяннику, когда носильщики опустили багаж на чисто выметенный, ухоженный двор таверны. Он поднял голову и усмехнулся, разглядывая вывеску — на черном фоне красовался большой, золотой ворон.

— В честь дяди вашего, — рассмеялся Ньюпорт, толкая тяжелую, деревянную дверь. Внутри было тихо и полутемно, невысокий, седоватый мужчина, покусывая перо, сидел за старым, деревянным столом, просматривая счета.

— Мистер Берри! — позвал Ньюпорт. «Что, с утра пораньше решили с поставщиками расплатиться?»

— Капитан Ньюпорт! — мужчина поднялся. «Рад вас видеть. Без приключений добрались?».

— С небольшими, — усмехнулся Ньюпорт и подтолкнул Питера вперед. «Вот, познакомьтесь…

— Кроу, — одобрительно сказал владелец таверны, рассматривая его. «Вот только какой?».

— Племянник, — расхохотался Питер и протянул руку. «Питер Кроу, сын младшего брата сэра Стивена».

— Глаза, — хмыкнул Берри. «Ни у кого другого я таких глаз не видел. Сэмуэль Берри, бывший кок на «Святой Марии». Вы мне скажите, мистер Кроу, раз вы из Нового Света вернулись, о мистере Майкле и мистере Николасе ничего не слышно?»

— Умерли оба, — коротко ответил Питер. «Бездетными».

Берри вздохнул и перекрестился. «Я же еще вот такими мальчиками — он опустил ладонь к полу, — их помню. Ну, упокой Господь их души. Одна, значит, мисс Мирьям осталась?» — грустно спросил он. «Сэр Стивен, как в море уходил, в последний раз, мне о ней рассказывал».

— Она уже и замужем, — улыбнулся Питер, — и у сэра Стивена еще одна дочка была, Белла, она в Новом Свете сейчас, ну да скоро ее домой привезут. Подросток еще, пятнадцати ей не было.

Берри помедлил, что-то подсчитывая, и ухмыльнулся: «Ну, я в сэре Стивене никогда не сомневался. Знаете, как в Порт-Рояле, во время оно, говорили… — он шепнул что-то и мужчины расхохотались.

— А мы к вам по делу, мистер Берри, — сказал Ньюпорт. «Во-первых, мистеру Кроу нужно три комнаты, ну, столоваться он тоже у вас будет, а во-вторых — в церкви святого Андрея преподобный отец все тот же, понимающий? — Ньюпорт поднял бровь.

— Другой тут долго не продержится, паства-то у нас в Плимуте ясно какая, — заметил Берри, выйдя на порог таверны, рассматривая двух женщин в простых, серых платьях — повыше и пониже. Высокий, темноволосый мальчик возился с большой, рыжей собакой.

— Красавицы обе, — одобрительно сказал кабатчик. «Ну да, на вас глядя, — он усмехнулся и потрепал Питера по плечу, — понятно, другую за себя не возьмете. Какая ваша-то? — он улыбнулся.

— Мисс Рэйчел, та, что пониже, — нежно ответил Питер.

— Ну, — заключил кок, — пусть дамы обустраиваются, а мы с вами, — он подмигнул Питеру, — прогуляемся, в церковь нашу зайдем, и с ювелиром я вас сведу. Тут, правда, не Лондон, — Берри вздохнул, — кольцо простое будет.

— Это совсем неважно, — рассмеялся Питер, и помахав рукой Полли, крикнул: «Ну вот, можно заносить багаж».

Над кустами цветущей сирени гудели пчелы. Полуденное, яркое летнее солнце освещало блестящую, медленную гладь реки. Из кухни доносился запах свежевыпеченного хлеба.

Мальчик и девочка, что сидели рядом за большим, деревянным столом, на зеленой лужайке, одновременно вздохнули и отложили перья.

Пьетро выпятил губу и сказал, рассматривая свою тетрадь. «Еще год с нами родители позанимаются, а потом будут учителей приглашать. А потом я в школу поеду, а ты нет! — он, было, хотел высунуть язык, но, увидев, как угрожающе сузились глаза сестры, — передумал.

— Я, — сказала Анита, отряхивая подол шелкового, темно-красного платья, — буду учиться музыке. Миссис Юджиния, да хранит Господь ее душу, — девочка перекрестилась, — говорила, что я очень способная.

— Жалко маленькую Тео, — сказал Пьетро, — он был в бархатном, глубокого, темно-синего цвета камзоле, и льняной рубашке, — у нее теперь только папа остался, и тот — в Новом Свете.

— Когда уже наш папа приедет? — Анита подперла рукой смуглую, с чуть заметным румянцем щечку. «Я так скучаю, так скучаю. И он мне обещал кукольный домик привезти, из Амстердама».

— А я ему покажу эту маленькую ветряную мельницу, что я сделал, — оживился брат.

«Помнишь, миссис Марта нам рассказывала, что, когда ее сын Теодор был маленьким, он поставил на их ручье водяную мельницу. Вот бы у нас был ручей! — мальчик вздохнул и, сморщив нос, презрительно посмотрел в книгу: «И почему мы должны это переписывать, да еще пять раз! Книги уже давно печатают, никому это переписывание не нужно!»

— Мама рассказывала, — Анита устроилась поудобнее, и окунула перо в чернильницу, — когда она в Японии, маленькой девочкой, училась каллиграфии, ее наставник заставлял сто раз рисовать один и тот же иероглиф.

— Я очень рад, — сочно ответил брат, — что мы не в Японии живем. И вообще, — он улыбнулся, я хочу строить, только не дома, а печатные станки, как мистер Питер рассказывал. Открою свою типографию, вот!

— Жалко, что мисс Констанца на континенте, — заметила сестра, аккуратно переписывая отрывок из Библии. «Она так много всего знает, с ней интересно».

Мияко вышла из кухни, и, отряхнув испачканные в муке руки, прислонилась виском к нагретому солнцем, теплому косяку двери.

— Как вытянулись, — подумала она, рассматривая детей. «Господи, только чтобы здоровы были. Сейчас Хосе приедет, осмотрит их, ну да все равно — не болели вроде, хорошо, что мы в деревне, а не в городе. А миссис Юджиния, бедненькая, как жалко ее — дочке-то и трех лет нет, а сиротой осталась. Отец, конечно, есть у Тео, ну да он ведь моряк, — Мияко вздохнула и, подойдя к детям, наклонившись, строго сказала: «Следите за почерком, особенно ты, Пьетро!»

Сын что-то пробурчал, и Мияко, рассмеявшись, потрепала его по темноволосой голове.

— Скоро обедать, — сказала она, поправляя кружевной чепец.

— Мама, — Анита оторвалась от тетради и наклонила голову: «Слышишь? На дороге!»

Мияко взглянула в прорезь ворот, и, перекрестившись, побледнев, шепнула: «Господи, спасибо тебе! Хоть и недалеко был, а все равно — мало ли что могло случиться».

— Отец едет, — она повернулась к детям и велела: «Быстро, быстро, убирайте тут все, и поднимитесь наверх, руки помойте».

Она подхватила простую, домашнюю, серую юбку и ринулась в дом.

— Мама рассказывала, — задумчиво проговорила Анита, собирая тетради, — что, когда она росла в Японии, и ее отец возвращался домой, они все выстраивались на дворе и кланялись ему. До земли!

— Я же тебе говорил, — рассмеялся Пьетро, — я очень рад, что мы не живем в Японии.

Хосе взглянул на белокурую девочку, что прикорнула на руках у Марфы, и тихо сказал:

«Пока нет причин беспокоиться, тетя Марта. Тео здоровый ребенок, не худенькая, и ест она хорошо, как вы мне сказали».

Женщина вздохнула, и, откинувшись на шелковое сиденье кареты, так же тихо ответила:

— Мой старший брат единокровный, там, на Москве, от этой болезни умер, мой дорогой племянник. Я же помню — при ней ничего нет хуже сырости. И Юджиния, бедняжка — она же всю жизнь в тропиках прожила, ты же сам оттуда, понимаешь, о чем я говорю, — Марфа покачала Тео, и, та, широко зевнув, заснула еще крепче.

Хосе посмотрел на румяные щечки девочки и развел руками: «Тео все-таки тут родилась, тетя Марта, но вы следите — если она начнет покашливать, то лучше ее в более теплые края отправить».

— Легко сказать, — Марфа взглянула на племянницу, погруженную в книгу. «В Париже, конечно, не так промозгло, но мой зять и так — один сына воспитывает, ему тяжело с двумя детьми будет. Тем более, мистер Майкл ездит, по делам, мальчика-то он может с собой взять, а девочку, да еще и маленькую? А все остальные тоже, — женщина задумалась, — брат мой — в Копенгагене, вы — в Амстердаме, там погода такая же, как у нас. Не на Святую же Землю дитя отправлять?

Марфа оправила на Тео бархатное платьице цвета желудей, отделанное бежевой, с золотом, кружевной прошивкой, и, помахав рукой Джованни, подождав, пока он осадит лошадь у окошка кареты, сказала:

— Я тогда у парадного входа постою, пусть Мияко мне его откроет, не пойду с вами на задний двор. Положу ее, — женщина кивнула на внучку, — и спущусь.

Джованни посмотрел в большие, зеленые, обрамленные чуть заметной сетью морщин, глаза, и кивнул.

— Проснуться может, — нежно сказала Марфа, глядя на внучку. «Твои-то к тебе бросятся, будут кричать: «Папа!», не надо, чтобы дитя это слышало, расплачется еще».

Ворота усадьбы отворились, и Хосе, выпрыгнув из кареты, подал ей руку. Марфа помахала остальным и пошла к высоким, резного дуба, парадным дверям усадьбы.

— Папа! Папа! — услышала она радостные крики, и, улыбнувшись, стала ждать, пока ей откроют.

Чай пили на террасе. Адмирал приставил ладонь к глазам и шутливо сказал: «Я смотрю, дорогой Джованни, придется нам детей повенчать — Анита от Уильяма не отходит».

— Это шпага, — рассмеялся ди Амальфи и, приняв из рук жены чашку, шепнул ей: «А ну садись немедленно!

— Сэнсей, — она покраснела, и Марфа ласково попросила: «И вправду, садитесь, Мияко-сан, дети с Уильямом, Хосе и Мирьям занимаются, хоть вчетвером чаю попьем, спокойно».

— А шпага, — Джованни отпил чая, и блаженно закрыв глаза, слушая гудение пчел, подумал:

«Господи, дома», — это у Аниты так со всеми. Когда зять твой приезжал, со Стивеном, она мальчику тоже в рот смотрела».

С реки донесся веселый визг Тео и голос Уильяма: «Сейчас я буду Вороном и всех вас утоплю, потому что вы — мои противники!»

— Тогда я буду доньей Эстер и ты меня должен спасти от костра! — встряла Анита и взрослые на террасе дружно рассмеялись.

В спальне пахло жасмином. Марфа положила голову с распущенными, бронзовыми волосами на плечо мужу, и, протянув ему брошюру в бумажной обложке, сказала: «Вот, это твой экземпляр, де Гроот его тебе подписал».

Адмирал приподнялся на локте и прочел, при свете нежной, белесой ночи: «Тому, кто первым увидел Голландию — свободной». Виллем помолчал и улыбнулся: «Ну, там же не только я один был, милая моя».

— Все равно, — Марфа наклонилась и поцеловала его. «Если бы не ты — не было бы ни этой книги, ни де Гроота, ни Лейденского Университета, и независимой Голландии бы тоже — не было».

— Свободное море, — задумчиво сказал Виллем. «Знаешь, я ведь завидую нашему сыну, любовь моя, — у него еще столько всего впереди».

— У тебя тоже, — Марфа все целовала его, а потом, смотря в карие глаза, рассмеялась: «Ох, как я жалела, адмирал, что не соблазнила тебя на той кровати времен крестоносцев, в замке!»

— Я рыцарь, — Виллем обнял ее и уложил на бок, — поэтому я бы себе такого не позволил. Но очень хотел, разумеется.

— Да и сейчас, как я посмотрю, — хочешь, — томно сказала Марфа, и, повернув голову, подставив ему губы.

В таверне было накурено. Питер пробрался через толпу, что гомонила у стойки, — время было обеденное, и помахал рукой Ньюпорту.

— Садись, — велел капитан, вглядываясь в карту, поворачивая ее к Питеру. «Открытие» сюда не приходило, и никто его не видел — ну, из тех, с кем я говорил».

Питер потянул к себе оловянный кубок и отхлебнул. «Испанское вино, — одобрительно сказал он.

Ньюпорт рассмеялся. «Как сам понимаешь, тут у нас его — хоть всю гавань залей. И бесплатно, в отличие от того, что через пролив возят, — Так что, — капитан выпил пива и развел руками, — Смит может быть сейчас где угодно. В Кадисе, — Ньюпорт стал загибать пальцы, — в Бордо, в Гвинее, на Ньюфаундленде, — ну, это если его на север отнесло.

— Или на дне морском, — мрачно подумал Питер. «Ах, Мэри, Мэри, ну что тебе стоило подождать, и отправиться с нами».

— А что там, дальше, на севере? — спросил он, кивая на карту.

— А кто ж его знает, — хохотнул Ньюпорт. «Джованни да Веррацано, конечно, описал побережье, но так, — капитан поморщился, — вскользь. Де Шамплен там не плавал, он южнее своего Порт-Рояля не выбирался, кузен твой, капитан Кроу, — ходил там, да нет его более, ну и Смит тоже. Вот они — знали, а я там и не был никогда, — он пожал плечами и чуть помявшись, сказал: «Слухи тут есть…»

— Какие? — насторожился Питер.

Ньюпорт заказал еще выпивки.

— Есть такой капитан, Генри Гудзон, — начал он. «Хороший моряк, опытный, сорок в следующем году. Московская компания — ты ж говорил, у тебя там интерес есть…

— Есть, — согласился Питер. «Но я так — вкладчик, я с Москвой не торгую, только доход от пая своего получаю. Отец мой — тот торговал с ними, — лазоревые глаза мужчины внезапно погрустнели.

— Ну так вот, — продолжил Ньюпорт, — Московская компания наняла Генри два года назад, чтобы он им нашел Северо-Западный проход…

— Северо-Западного прохода не существует, — прервал Питер капитана.

— А ты, наверное, знаешь, — ядовито ответил Ньюпорт, окидывая взглядом простой, но изящный камзол собеседника. «Ты один раз в Новый Свет сходил, и то — пассажиром».

Питер покраснел и сказал: «Ну, хорошо, предположим. Так что с этим Гудзоном?»

— А то, — рассмеялся Ньюпорт, — что он себе два года подряд разбивал лоб о лед, там, на востоке, плавал вокруг Свальбарда..

— Мой отец зимовал на Свальбарде, юношей еще, — вдруг сказал Питер. «Мне матушка рассказывала».

— Так вот, — закончил Ньюпорт, осушив свою кружку, — в начале апреля этого года Генри вышел из Амстердама на барке «Полумесяц», под голландским флагом. В этот раз его уже тамошняя Ост-Индская компания наняла, чтобы он им тоже нашел Северо-Западный проход, ну, понятное дело, — хмыкнул Ньюпорт, — с другой стороны.

Питер поднял бровь и допил вино. «Если Голландской Ост-Индской компании хочется вмораживать деньги в лед, я им этого запретить не могу, — усмехнулся мужчина. «Мою компанию вполне устраивает путь вокруг Африки, хотя, если бы султан Ахмед вдруг решил прорыть канал в Египте, все стало бы значительно проще».

— А король Филипп вдруг решил бы прорыть канал в Панаме, — вздохнул Ньюпорт. «В общем, когда, — и если, — Генри вернется, то надо у него спросить о корабле Джона».

— Но ты не волнуйся, — он пристально посмотрел на Питера, — сколько бывало случаев, когда годами капитана никто не видел, а он потом появлялся — живой и здоровый. Твой кузен покойный, Николас, тому пример, да и дядя твой, сэр Стивен, когда ушел Ледяной Континент искать — все его и похоронили уже, а он после этого еще успел веру поменять, жениться, и двоих детей родить. Ну да таких, как Ворон, и нет более, — Ньюпорт вытащил связку ключей:

«Держи».

— А как же вы? — удивился Питер, принимая их.

— А я, друг мой, вечером уже и с якоря снимаюсь, — рассмеялся Ньюпорт. «Не могу я долго на суше, не привык. Там только неубрано, ну да твоя хозяйка разберется».

— Конечно, — нежно сказал Питер. «Я их потом тогда мистеру Берри оставлю, ключи. Стол я заказал, тут и сядем, в таверне, после венчания. Надо еще наши вещи к вам перенести, а те, что сестры моей, — в карету, она вечером тоже уезжает, в Лондон».

— Ну вот и пошли, займемся, — Ньюпорт бросил на стол несколько монет и поднялся.

Полли оправила на рыжей, изящной голове простую, холщовую накидку и строго сказала:

«Ты смотри, не разбалуй тут его».

Рэйчел только мечтательно улыбнулась, глядя в окно церковного притвора, за которым разъезжались нагруженные телеги, — был рыночный день. Полли окинула взглядом серое платье, маленький букетик ромашек в руках у девушки, и, вздохнув, наклонившись, поцеловала белую, в едва заметных веснушках, щеку.

— Будете счастливы, — твердо сказала старшая женщина. «И не бойся ничего, я же тебе говорила — добрее моего отчима покойного не было человека, и Питер — он такой же. И матушка у нас добрая, очень хорошая».

— Пора, мамочка, — Александр просунул темноволосую голову в дверь. «Тетя Рэйчел, вы готовы?».

Та только кивнула головой и Полли, перекрестив ее напоследок, прошла в церковь.

Мальчик поднял край накидки и улыбнулся: «Ну, пойдемте!»

У алтаря она нашла руку Питера, — сильную, крепкую, и, опустившись рядом с ним на колени, услышала его шепот: «Я так тебя люблю, так люблю!»

— Берешь ли ты, Питер, эту женщину, Рэйчел, в твои преданные жены, чтобы жить вместе по закону Божьему в святом супружестве? Будешь ли ты любить ее, утешать ее, почитать и заботиться о ней в болезни и в здравии, и, оставив всех других, хранить себя только для нее в течении всей вашей жизни? — сказал священник, взглянув в лазоревые глаза мужчины, и про себя подумал:

— Ох уж эти моряки. Уже и с ребенком, наверное. А красавица, ничего не скажешь, и смотрит как на него — будто никого другого вокруг нет. Ну ладно, заплатили отлично, задним числом лицензию выпишу, и никто не придерется, не в первый раз.

— Беру, — тихо, ласково, сказал мужчина.

Рэйчел подняла аквамариновые глаза и, услышав обращенные к ней слова священника, покраснев, ответила: «Беру».

— А теперь возьмите правой руку правую руку жениха и повторяйте за мной, — терпеливо сказал священник.

— Я, Рэйчел, беру тебя, Питера, в свои венчанные мужья, чтобы отныне быть вместе в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, чтобы любить, заботиться и повиноваться, пока смерть не разлучит нас, согласно святой воле Божьей; и для того связываю тебя моим честным словом, — медленно, запинаясь, произнесла девушка, и священник про себя вздохнул:

— Ну и акцент. Не страшно, конечно, уж кого я только не венчал, вон, на Бедфорд-стрит миссис Стерлинг живет, ту вообще — из Гвинеи привезли. А эта, испанка, вроде бы.

— Кольцо, — сказал он Питеру. Тот вынул из кармана камзола серебряное колечко и положил на Библию, вместе с монетами — платой священнику и причетнику. «Ну, это не считая того, что мне третьего дня передали, — усмехнулся священник, благословляя кольцо.

— Этим кольцом я беру тебя в жены, почитаю тебя своим телом, и наделяю тебя всем моим имуществом: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — сказал Питер, и Рэйчел улыбнулась ему — так, что до конца церемонии он не видел больше ничего, кроме ее огромных, нежных, устремленных на него глаз.

Цезарь весело лаял, то запрыгивая в карету, то выбираясь из нее на двор таверны. В розовато-лиловом, вечернем небе парили, перекликаясь, чайки.

— Сундук с кладом пусть не трогают, — велел Питер сестре. «Я вернусь, и всем этим сам буду заниматься — и кладом, и разделом долей по завещанию. Ну, все, — он поцеловал Полли и Александра, — с Богом. Дня за четыре доберетесь, думаю. И сразу в усадьбу езжай, они там все, наверное».

— Может, «Открытие» в другой порт пришло, — вздохнула Полли. «Может, в Ирландию, и Мэри дома уже».

Она привлекла к себе Рэйчел и шепнула ей на ухо: «Все будет хорошо, милая». Девушка подергала ленты скромного чепца и нежно улыбнулась, глядя на мужа.

— Мы там все убрали, у Ньюпорта, — сказала Полли брату, — и на рынок я сходила, завтра воскресенье ведь, так что голодать не будете. Хлеб свежий, сегодня пекли, вино тоже купила. Ты-то чем заниматься будешь? — усмехнулась она.

— Мне надо доклад его Величеству закончить, а то в Лондоне на это времени не найдешь, — ответил брат. «Ну и, — он внезапно покраснел, — Берри меня с местными купцами свел, взял всякой мелочевки, буду вразнос по деревням торговать, работать-то надо».

— Ну-ну, — только и сказала Полли, подхватив платье, садясь в карету. Александр и Цезарь высунулись из окна, мальчик помахал рукой и крикнул: «В Лондоне увидимся!». Пес залаял и карета, загромыхав, выкатилась из ворот таверны на лондонскую дорогу.

Питер посмотрел в прозрачные, обрамленные рыжими ресницами глаза, и шепнул: «Пойдем, любовь моя».

Маленький, серый, из грубого камня дом стоял прямо на откосе холма, над темным, чуть волнующимся морем. Свеча, в простом глиняном подсвечнике, стояла на полу. Он поцеловал рыжие, разметавшиеся по его плечу волосы, и Рэйчел, чуть подняв голову, вытерев глаза, тихо сказала: «Я не знала, не думала, что так бывает, Питер. Так хорошо, так хорошо. Только…, - она покраснела.

— Что? — ласково спросил он, вдыхая ее запах — свежесть и чуть-чуть соли. «Это море, — подумал мужчина, целуя маленькую, высокую, белую, как снег грудь. «Господи, как я ее люблю».

— Я кричала, — неразборчиво пробормотала жена. «Так нельзя, да?»

— Так нужно, — он поцеловал самые нежные на свете губы. «И так будет всегда, обещаю тебе.

Только, — он прижал к себе жену, — это еще не все. Вот так, ложись, и просто обними меня».

— Я люблю тебя, — шепнула она ему на ухо, приподнявшись. «Я так люблю тебя, я вся, вся твоя, Питер!»

— Медленно, очень медленно, — велел он себе. «Потерпи, Господи, девочка моя, любимая моя, за что мне такое счастье».

Ее глаза расширились, и Питер тихо сказал: «Ты сейчас как солнце — вся светишься. Не больно?»

— Нет! — застонала Рэйчел, прижимая его к себе. «Пожалуйста, я так хочу тебя, еще, еще!»

Она закричала, — коротко, сладко, а потом не осталось ничего, кроме шума моря за раскрытыми ставнями, и она была — вся его, до последнего движения, до кончиков рыжих, мягких волос, до того мгновения, когда он услышал свое имя. Она сказала его одним дыханием, не отрываясь от его губ, и повторила: «Любимый мой!»

Над заливом вставал чуть заметный, слабый рассвет. «Спи, — сказал Питер ласково, укладывая ее у себя на груди, натягивая на стройные плечи грубое, шерстяное одеяло.

«Потом проснемся, поедим, и опять вернемся сюда, — он улыбнулся.

— Я хочу, — отчаянно зевая, проговорила Рэйчел, — еще кое-что сделать. Мне Полли сказала, так вам, — ну, мужчинам, — приятно.

— Ну, сделай, — Питер поднял бровь. «И вправду, — он взял ее руку, и положил куда надо, — сама же чувствуешь, я в этом нуждаюсь».

— А почему так? — задумчиво спросила Рэйчел, откинув одеяло. «Ну, — она покраснела и не закончила.

— Потому что ты рядом, — Питер притянул ее к себе и поцеловал розовые, маленькие соски. «Я же тебе сказал — так будет всегда».

— Одна старая индианка, — Рэйчел коснулась его маленькой рукой, и Питер велел: «Еще!».

«Так вот, — продолжила жена, — она мне там, в стойбище, сказала, что мне повезло с мужем.

Я понимаю, почему, — девушка прикусила губу и рассмеялась. «Только я не умею, — грустно продолжила Рэйчел, наклоняясь над ним. «Ты мне скажи, что надо делать».

— Вот это, — Питер с шумом вздохнул, — и делай, любовь моя. А потом, — он рассмеялся и счастливо закрыл глаза, — я тебе еще кое-что покажу. А потом — спать.

Она заснула, как ребенок, — мгновенно, уткнувшись лицом в его грудь, чуть посапывая. Питер, обнимая ее, потягиваясь, подумал: «Господи, и так теперь будет всю жизнь. Истинно, благ Господь ко мне, и нечего мне больше желать».

Мистрис Доусон кинула попугаю семян из холщового мешочка и зоркими глазами оглядела гостиную.

— Ну, вроде вычистила, — подумала экономка. «Хоть и следующей неделей вернутся, а все равно — убирать надо. Мне, хоть и шестьдесят пять этим годом, но справляюсь. Вот детей мистера Питера понянчу, — и на покой уйду, миссис Марта мне давно сказала, что я тут буду жить, в усадьбе. Ну и хорошо. А в город найдем кого-нибудь, может, у мистера Джона есть надежная женщина на примете.

Экономка чуть вздохнула, и разложила бархатные подушки на изящной кушетке.

— Когда одна, — хмыкнула мистрис Доусон, спускаясь вниз, — и есть не хочется. Ну, холодный ростбиф в кладовой лежит, за пивом я в деревню сходила, с утра, пообедаю, а потом на кладбище, приберусь. Бедненькая миссис Юджиния, тридцати еще не было, как умерла.

Хоть бы мистер Дэниел быстрее вернулся, дочка-то без отца скучает».

Женщина поправила массивные серебряные подсвечники на столе черного дерева, в передней, и настороженно замерла.

— Вроде стучат, в ворота, — сказала она себе. «И собака лает. Из деревни, пришли, что ли, лошадей чистить? Так с утра уже были, и прогуляли их тоже».

Мистрис Доусон покрепче завязала ленты чепца, и, вздохнув, пошла по серым булыжникам двора к ограде усадьбы.

Она посмотрела в прорезь и ахнула: «Господи, да не может быть!»

— Открывайте, мистрис Доусон, — раздался веселый, знакомый, голос, и смуглая, высокая, темноволосая женщина, наклонившись, поцеловала ее в щеку.

— Мисс Полли, — всхлипнула экономка, — то есть, леди Говард, простите, пожалуйста…

— Мисс Полли, — женщина все обнимала мистрис Доусон. «Господи, как я рада, как рада, наконец-то мы дома!»

— Миссис Марта мне сказал, что его светлость граф Ноттингем погиб, — экономка вытирала слезы, — там, в Новом Свете.

— Да, — Полли прижалась мягкой щекой к ее щеке, — уже три года как вдовею, мистрис Доусон.

А Мэри приехала?

— Не было ее, — покачала головой женщина. «Мисс Полли, а мистер Питер — с ним все хорошо? И мистер Дэниел? — озабоченно добавила она.

— Брат мой в Плимуте задержался, по делам, — ответила Полли, но с ним все в порядке. «А Дэниел отправился Беллу искать, дочку сэра Стивена, к осени он вернуться должен. А что такое? — она на мгновение отстранилась.

Мистрис Доусон тяжело вздохнула и перекрестилась. «Жена его, миссис Юджиния, как раз после Пасхи умерла. Дочку сиротой оставила».

— Господи, — Полли тоже перекрестилась, — Дэниел так скучал по ним, рассказывал, какая жена у него хорошая. Здесь похоронили? — спросила она, глядя на серый шпиль церкви, что виднелся на холме.

— Да, — ответила экономка, — рядом с миссис Тео, мистером Питером, и…, - она замялась, глядя на Полли.

— Мамой моей, — тихо продолжила женщина. «Я знаю, мистрис Доусон, рассказали мне там, — угол темно-красных, пухлых губ чуть дернулся, — в Новом Свете».

Экономка взяла ее за руку и только хотела что-то сказать, как Александр высунул из кареты растрепанную голову, и спросил, зевая: «Что, уже Лондон?»

— Мейденхед, — рассмеялась Полли. «А это мой сын, мистрис Доусон, — мальчик выпрыгнул из кареты, изящно поклонившись, — Александр Филипп Говард, граф Ноттингем».

Экономка ахнула. «Мисс Полли, а у меня и молока нет, для ребенка. Все же к мистеру Джованни уехали, в усадьбу, это тут, рядом, выше по реке. Ну, — она опять замялась…

— К отцу моему, — решительно сказала женщина. «Тогда вы распорядитесь, мистрис Доусон, чтобы карету разгружали, тот сундук, что поменьше — заприте его где-нибудь, а мы с Александром на кладбище сходим пока. Женские седла есть у нас?

— А как же, — рассмеялась мистрис Доусон. «И платья все ваши, — она посмотрела на женщину, — в кладовой лежат, вы же, мисс Полли, какой были на венчании, такой и остались. А для его светлости графа я тоже что-нибудь найду, мистера Уильяма одежду».

— Просто — Александр, — попросил мальчик, и почесав собаку за ухом, спросил: «А Цезаря можно покормить? Он хороший, мистрис Доусон, добрый. Мы его из Нового Света привезли».

— Костей тебе дам, — строго сказала мистрис Доусон собаке. Тот посмотрел на нее желтыми, умными глазами и, подойдя, потерся головой о руку женщины.

— Ну идите, — сказала мистрис Доусон. «Я тут за всем присмотрю». Полли уже взяла за руку Александра, как экономка вдруг спросила: «Мисс Полли, а как же это? Мистер Николас погиб, а что с мистером Майклом, жив он?»

— Тоже умер, — вздохнула Полли, и, не оборачиваясь, пошла по узкой дороге, среди зеленеющих полей — к кладбищу.

— Господи, — подумала мистрис Доусон, — оба умерли. И детей не оставили. Кто ж знал, кто ж знал, что так случится. Потом схожу в церковь, помолюсь за них.

— Так, — выпрямив спину, сказала она вознице, — разгружай тут все, и в дом заноси, я покажу — куда. И сапогами своими по коврам не ходи, я только все убрала.

Цезарь гавкнул и, осторожно взяв ее зубами за подол, потянул к дому.

— Ну пошли, — сказала мистрис Доусон, оценивающе глядя на пса. «Тебя же в Оксфордшир, наверное, увезут, а жаль — адмирал-то, как в отставку вышел, все думает собаку купить — на уток охотиться. Сможешь, на уток-то? — она погладила Цезаря по спине, и тот затрусил вслед за ней к дому.

— Мама, — тихо сказала Полли, опускаясь на колени перед простым, серым камнем.

«Здравствуй, мамочка. Вот, я и пришла. И внук твой тут, рядом, Александр его зовут. А братьев моих нет больше, ты прости, милая, — она тяжело вздохнула и, приняв от сына букет полевых цветов, положила его на камень.

— Леди Мэри Кроу, — прочел Александр. «Получается, она была женой сэра Стивена, а любила другого человека, мама? — мальчик поднял серые глаза.

Полли потрогала простой, медный крестик на смуглой шее и, помолчав, ответила:

— Да, сыночек. Так бывает. Видишь, а твоя бабушка, миссис Марта, выкормила меня своей грудью, вместе с тетей Мэри, воспитывала, учила, замуж выдала, так что, — она привлекла к себе сына, — она тоже моя мама. А вот мой отчим, — женщина нежно погладила соседний камень, — отец дяди Питера. Он был добрый человек, очень добрый, и нас всех, детей, любил одинаково.

Александр посмотрел на цветы, и вдруг сказал: «Мама, я, когда вырасту, вернусь в Порт-Рояль, и привезу тело папы. Там же, в Оксфордшире, у нас тоже семейное кладбище есть, да?»

— Конечно, — ответила Полли, поднимаясь, погладив белый крест, под которым лежала Тео.

«Там дедушка твой, граф Филип, и бабушка, леди Кэтрин, и старший брат папы, граф Александр, тебя в честь него назвали. Съездишь, и заберешь, конечно, пусть папа там лежит, вместе со всеми, как положено».

Александр вскинул голову, и, посмотрев на высокое, голубое небо, вздохнув запах нагретых солнцем полей, сказал: «Мне так нравится в Англии, мамочка, так нравится».

Полли посмотрела на открытую дверь церкви и тихо проговорила: «Ты подожди меня тут, сыночек, я помолюсь, и пойдем в усадьбу».

Сын кивнул и она, не оборачиваясь, зашла в прохладный, беленый зал. Над алтарем висело распятие темного дерева, и Полли, сжав руки, опустив укрытую чепцом голову, еле слышно сказала:

— Фрэнсис, милый, если ты слышишь меня — прости, пожалуйста. Прости меня. И, Господи, упокой душу доченьки моей. Ведь была же у нее душа, Господи, я знаю. Пусть она тоже меня простит. И дай приют Николасу и Майклу, братьям моим, — она, не глядя, опустилась на ближайшую скамью, и застыла, шепча что-то, не стирая слез с лица.

— Пики козыри, — Марфа раздала карты, и, взглянув в свои, — невинно улыбнулась.

— Пас, — сказал Джованни, едва глянув на лицо своей соседки.

— А я рискну, — пробормотал Уильям.

— Давай, — отозвался адмирал, что, сидя в большом кресле у окна, читал брошюру де Гроота.

«Тебе еще жалованья не выдали, а ты его уже проигрываешь».

Мияко, склонившаяся над вышиванием, улыбнулась, и, посмотрев на Хосе и Мирьям, что, сидя у камина, играли с детьми, строя из деревянных кубиков какой-то город, сказала: «А вы бы, дорогие мои, складывали игрушки, скоро и спать пора».

Тео поднялась, и, подойдя к бабушке, уткнувшись в подол ее шелкового платья, зевнув, проговорила: «Не хочу спать!»

— Оно и видно, — рассмеялась Марфа и посадила девочку на колени. Уильям выложил свои карты, и мать, усмехнувшись, бросив сверху свои, потрепала внучку по белокурой голове.

Тео посмотрела на стол и звонко сказала: «Вырасту — буду так играть, как ты, бабушка!»

— А как же, — согласилась Марфа. «Твой дедушка Майкл тоже отменный картежник, на весь Париж знаменит».

— Не расстраивайся, — примирительно сказал Джованни юноше, — твоя мама, во время оно, Франческо Медичи, великого герцога Тосканского, в баккара обыгрывала, так что мы с тобой тут так — он рассмеялся, — ученики.

Мать поднялась и поцеловала бронзовые кудри. «Все равно, — тихо сказала Марфа сыну на ухо, — вот вернешься следующим летом, — и опять за карты засядем, у тебя отлично получается. Отец говорил с тобой, ну, сам знаешь, о чем?»

Уильям чуть покраснел и кивнул. «Ну и хорошо, — Марфа обняла сына сзади.

— А что вам привезти, матушка? — Уильям поцеловал ее маленькую, сильную руку.

— О, — Марфа рассмеялась, — я тебе список только начала составлять, дорогой мой. И посмотри там для нашей коллекции что-нибудь, у тебя глаз хороший, в отца.

— Ворота бы закрыть, — Джованни поднялся. «Пойду, прогуляюсь».

Он спустился по лестнице вниз и замер на пороге дома — заходящее солнце освещало Темзу, и вода в ней казалась расплавленным золотом. «Шестьдесят шесть, — усмехнулся про себя мужчина. «Лет десять бы еще. Нет, двенадцать, как раз Пьетро и Аните восемнадцать исполнится, и с внуками успею повозиться. Господи, быстрей бы Питер уже приехал.

— А все равно, — он внезапно присел на каменные ступени террасы, и погладил короткую, ухоженную бороду, — хоть мне и седьмой десяток, а я еще долго Мияко из постели не выпущу. Вот как вчера, например, — Джованни улыбнулся, коснувшись ладонью теплых камней.

— Мы же вот так с Пьетро сидели, там, в Тоскане, когда я с Орсини дрался. Вот о чем жалеть буду — что с Пьетро я так и не увиделся. Теперь уж на небесах только, — Джованни легко поднялся и застыл, — темноволосая женщина в гранатовом, бархатном платье, придержала белую лошадь на дороге, и, обернувшись, сказала кому-то: «Наверное, это здесь, Александр».

— Глаза, — подумал Джованни, чуть покачнувшись, схватившись рукой за открытую, резного дуба, парадную дверь. «У Марии такие были — как самая черная ночь, бархатные, мягкие.

Девочка моя, Господи, ну как мне тебя благодарить».

Она была высокой, и все равно — остановившись перед ним, подняв голову, женщина тихо, одними губами, сказала: «Папа?»

— Господи, какой он красивый, — подумала Полли. «И высокий, какой. А волосы уже в седине, и борода тоже. Александр на него похож».

— Доченька, — неслышно проговорил Джованни. «Полли, милая моя…». На ее шее блестел простой, медный крестик. Женщина вдруг уронила голову, прикрытую бархатным беретом, ему на плечо, и разрыдалась — горько, отчаянно, не смея его обнять.

— Не надо, — сказал Джованни, гладя ее по темным, упавшим на спину локонам. «Все, доченька, ты дома, папа с тобой, и так будет всегда. Все хорошо, девочка моя, не плачь».

— Я не могу, — Полли вытерла лицо о рукав его рубашки. «Папа, милый папа, ведь так долго, так долго…»

— Я знаю, — он нежно поцеловал ее в лоб. «Но все закончилось, доченька».

— Дедушка, — внезапно раздался из-за спины Полли робкий, неуверенный голос.

«Здравствуйте, дедушка».

— Это же я, — подумал Джованни. «Только глаза серые, а так — не отличить от меня в детстве».

— Александр Филипп Говард, граф Ноттингем, — склонил голову мальчик и Джованни увидел перед собой Франческо — там, на мосту через Тибр, в сиянии римского заката. «Хочется жизни, — вспомнил он, и, присев, обняв мальчика, шепнул: «Джованни ди Амальфи, дорогой мой внук. Я знал твоего отца, и очень рад, что вы, теперь, наконец-то, со мной».

Мужчина вдруг улыбнулся, и, все еще рассматривая ребенка, сказал: «Моего отца, твоего прадедушку, звали Филиппо. Видишь, как получилось. Ты родился в Риме, и я тоже. Вообще, — Джованни усмехнулся, и, поднявшись, взял ребенка за руку, — наша семья живет в Риме со времен папы Иннокентия, того, что благословил четвертый крестовый поход.

— Четыреста лет, — изумленно сказал Александр. «Вот это да, дедушка! А ты мне расскажешь?

А я тебе расскажу о Новом Свете».

— Я тебе, дорогой внук, тоже могу рассказать о Новом Свете, — усмехнулся Джованни. «А еще — об Индии, Китае и Японии. Ну и твой второй дедушка, приемный, адмирал де ла Марк — тоже. Так что пойдем, — он осмотрел мальчика и поправил маленькую шпагу. «Пойдем знакомиться».

— Полли, — раздался со ступеней террасы женский голос. «Полли, девочка моя!»

Женщина раскрыла объятья и Полли, почувствовав запах жасмина, укрылась в них, — как в детстве. «А мы уж и заволновались, — ласково сказала женщина, чуть укачивая ее. «Отец твой ушел ворота закрывать, и не возвращается».

— Это Александр, — всхлипывая, сказала Полли. «Внук ваш, матушка».

Так и не отпуская дочь, Марфа наклонилась и поцеловала мальчика в щеку. «Ты беги, граф Ноттингем, — ласково сказала она. «Там дядя твой, Уильям, вторая бабушка — миссис Мияко, еще дядя и тетя — Пьетро и Анита, кузина Тео, тетя Мирьям, дядя Хосе, — там все».

— Бабушка, дедушка, — спохватился Александр. «А у меня собака есть, Цезарь, он в той усадьбе остался, ну, у вас, бабушка Марта. Это ничего? — мальчик обеспокоенно посмотрел на деда.

— Это очень хорошо, Александр, — рассмеялся дед, и они вдвоем пошли по большой, дубовой лестнице — наверх.

— Давай, — подтолкнула Марфа дочь, — лошадей расседлаем и почистим, не забыла же, как это делать?

Полли оглядела ухоженный, зеленый, с посыпанной гравием дорожкой, двор, мраморный фонтан на лужайке, клумбы с розами и вдруг сказала: «Матушка, как тут хорошо!»

— Тут твой дом, — просто сказала Марфа, беря женщину за руку. «И там, у нас, — она кивнула на ворота, — тоже. И в Лондоне — тоже. Мистрис Доусон все тебе рассказала? Видишь, Дэниел, в такие молодые годы, и вдовцом остался, — она вздохнула, — Да, — Полли кивнула, беря за уздцы свою лошадь. «Вы не волнуйтесь, матушка, Питер в Плимуте, по делам задержался». Марфа зорко взглянула на нее, и Полли, чуть покраснев, продолжила: «Но где, же Мэри, матушка? Она же раньше нас отплыла, в конце февраля еще, с капитаном Смитом».

Марфа посмотрела на золотой закат, что играл над рекой, и, чуть помолчав, ответила: «Не верю я, Полли, что плохое что-то случилось. Вернется сестра твоя. Ты мне скажи, Майкл…, — она осеклась, и, заведя лошадь Александра в стойло, стала ее расседлывать.

— Нет его больше, — коротко ответила Полли. «Он же сына своего убил, матушка, милая, — женщина всхлипнула и прижалась к матери. «Он Мэри бил, когда та носила, ребро ей сломал, и Николас больным родился. А потом он его убил!», — Полли расплакалась и Марфа тихо сказала: «Ну, все, все, милая, сейчас сестра твоя приедет, и все будет хорошо. Потом, как закончим, я тебе воды принесу, из колодца, умоешься».

Полли кивнула, и, глубоко вздохнув, обняла мать, — крепко.

Стол был накрыт у камина. «А дети где? — спросила Полли, озираясь. «Убежали к себе, — рассмеялся адмирал и поцеловал ее в щеку. «Вот эту кузину ты десяти лет от роду помнишь, а она и замужем уже, — нежно сказал Виллем.

— Мирьям! — взвизгнула Полли, и обняла высокую, вровень ей, очень красивую девушку в платье медного бархата и кружевном, цвета старого золота чепце. «Как ты выросла!».

— А я, дорогая сестрица, — невысокий, смуглый мужчина в безукоризненном черном камзоле поклонился ей, — Хосе, домашний врач всей этой семьи, — он улыбнулся, блеснув крепкими зубами.

— Вас трогать нельзя, я знаю, мне папа сказал, — Полли поклонилась ему и Хосе, улыбнувшись, заметил: «Но можно меня называть на «ты», и «братом», я настаиваю".

— Ну конечно, — Полли опустилась в кресло между отцом и Марфой и, посмотрев на Уильяма, вдруг сказала: «А тебя, дорогой брат, я очень хорошо помню, ты запутался в шлейфе у Мэри и упал, тебе и четырех тогда не было».

— Вы пейте чай, — ласково сказала Мияко, передавая ей чашку. «Это я заваривала».

— Пожалуйста, — Полли прислонилась виском к крепкому плечу отца, — просто Полли, миссис Мияко. Мы ведь все — одна семья.

Женщина вздохнула, и, попробовав, изумленно сказала: «Как вкусно! А что Марта, матушка, вы ведь мне писали, я помню, замуж она вышла?»

— Да у нее уж и детей двое, мальчики, — Марфа отпила чаю. «Как поедем в Дептфорд, Уильяма провожать, так и встретишься с ними».

— А мы, кстати, с этим самым Уильямом и адмиралом, завтра, в Итон отправимся, пожалуй, — сказал Джованни. «Во-первых, надо вещи Уильяма оставшиеся забрать, а во-вторых, Александра записать, этой же осенью ты его хочешь в школу отдать, дочка?»

— Да, — Полли кивнула и попросила Мияко, протягивая чашку: «Налейте мне еще, пожалуйста».

— Ну вот, — адмирал улыбнулся и, взяв руку Марфы, поцеловал ее, — а следующим годом и Пьетро туда отправится, им веселее вместе будет.

Дверь гостиной приоткрылась и маленькая, хорошенькая, темноволосая девочка, оглянувшись, позвала: «Иди сюда!»

— Это сестра твоя, — шепнул Джованни на ухо Полли, — Анита.

Женщина вышла в коридор и, присев, улыбнулась: «Ну, здравствуй! А мальчики где? И Тео?»

— Тео спит уже, она маленькая — отмахнулась Анита. «А Пьетро моему племяннику, — она сладко улыбнулась, — показывает ветряную мельницу. Он сам ее сделал. А у Александра шпага есть, я видела! А ты, правда, моя сестра? — девочка закончила и шумно выдохнула.

— Да, — Полли поцеловала ее в смуглую щечку.

— Пойдем, — велела Анита, подхватывая шелковую юбочку. «Я тебе все-все покажу, и кукольный домик, что мне папа из Амстердама привез, и свою шкатулку…»

— У тебя уже есть шкатулка? — удивилась Полли, поднимаясь вслед за девочкой в детское крыло.

— Папа, — обернувшись, важно ответила Анита, — покупает мне все, что я захочу!

— А мама? — лукаво спросила Полли, заходя в просторную, устланную персидским ковром детскую. В углу стоял большой глобус, от большой, позолоченной, под кисейным пологом кровати, немного пахло вишней, и Анита грустно сказала: «Мама мне говорит, что в Японии, ну, где она родилась, принято быть скромными. А мы с Пьетро родились в Макао, это в Китае, но я оттуда ничего не помню. А ты где родилась? — Анита стала вынимать из сундучка кукол.

— В усадьбе миссис Марты, — Полли села на ковер. «Но я жила на Москве, в Париже, в Риме, и в Новом Свете!»

— В Париже! — Анита томно закатила глаза и пристроилась к Полли под бок. «Мой друг живет в Париже, Стивен, сын мистера Майкла. У него тоже есть шпага! А ты видела короля Генриха?

Он видел! А расскажешь мне о лавках, в которых продают кружево и духи?»

— Расскажу, — Полли улыбнулась и погладила сестру по темным, как у нее самой, кудрям.

Марфа сидела с ногами в кресле, закутавшись в шелковый, вышитый халат. Вода мягко булькала в кальяне, тонко, неуловимо пахло розами.

— Ты покури, — сказала женщина, и, нагнувшись, — Полли сидела у ее ног, положив ей голову на колени, — передала ей наконечник слоновой кости.

Полли затянулась и горько сказала: «Я ведь не знала, не знала, матушка, что он — мой брат.

Майкл знал, но не сказал ничего».

— Это мы виноваты, — Марфа глубоко вздохнула. «Надо было тебе раньше рассказать, да вот, сначала, думала я — сэр Стивен пусть это сделает, потом погиб он, а письмо его лежало, должен был Николас его забрать. Да вот…, - Марфа помолчала, слушая, как тикают большие часы красного дерева на стене.

— А ты не говори никому, девочка, — она нежно прикоснулась к щеке Полли. «Я знаю, Мэри знает — а больше никому и не надо знать, даже отцу твоему. И замуж будешь выходить — не говори, что было-то прошло».

— Как родилась она, матушка, — голос Полли дрогнул, — так я сразу подумала — это кара Божья.

Вы и не видели таких, не знаете…

— Видела, — голос Марфы был сухим, холодным, и Полли поежилась. «Я такое видела, что не дай Господь никому увидеть, девочка моя. И жило оно, да тоже — убили потом. А твоя и не жила бы, не мучайся, милая, не надо. Замуж выйдешь, будешь рожать, и все это уйдет.

— Да я не…, - начала, было, Полли, но мать приложила палец к ее губам. «Выйдешь, Александр вон — взрослый мальчик уже, ему не у материнского подола надо сидеть, а учиться, и потом — при дворе быть. В моряки-то ему, конечно, не пойти — кроме него, других наследников титула нет. А ты — выйдешь. И Мэри выйдет. Все будет хорошо».

Марфа помолчала и спросила: «А Питер-то что в Плимуте делает, дорогая моя?»

Полли закрыла глаза, и, подумав: «Господи, помоги! — решительно ответила: «Женился он, матушка».

Он проснулся от криков чаек над заливом. Рэйчел лежала на его руке, и Питер, обнимая ее, приподнял прядь мягких, рыжих волос и поцеловал белую, в чуть заметных веснушках, шею.

— Я сейчас, — озабоченно пробормотала она, — сейчас встану, завтрак приготовлю.

— Я потерплю, — Питер провел губами по ее спине. «А вот с этим, — он нашел нежные пальцы, и направил их вниз, — нет, любовь моя.

Девушка застонала, и, повернувшись, целуя его, вцепилась рукой в деревянную спинку кровати. «Я тебя люблю, — шепнул он, любуясь ее растрепанной головой на простой, холщовой подушке.

— Я тоже! — крикнула Рэйчел, обнимая его и Питер смешливо подумал: «Ну, не знаю, сколько еще эта кровать выдержит, скрипит уже так, что во всем Плимуте слышно».

Она кричала, уткнувшись лицом ему в плечо, а потом, изнеможенно, тяжело дыша, лежа под ним, сказала: «Господи, ничего ведь лучше нету, я так тебя люблю, так люблю».

— Еще не все, — мужчина раздвинул ей ноги и усадил на себя. «Я со вчерашнего вечера кое-чего не пробовал, соскучился».

Рэйчел наклонилась, и, сказала ему на ухо: «Я тоже хочу».

— Очень правильно, — одобрительно отозвался муж, и, развернув ее, чувствуя на губах влажную, нескончаемую сладость, вдыхая запах ее волос, подумал: «И так будет всегда».

— Я сегодня на рынок сама схожу, — гордо сказала Рэйчел, снимая с железной треноги, что стояла в очаге, тяжелую сковороду с жареным беконом. «Я уже не боюсь говорить, вот только акцент…, - она вздохнула и Питер, поймав ее за руку, усадил девушку к себе на колени.

— Тут у половины города акцент, — он налил в оловянный стакан вина, и дал ей выпить. «Это же порт, любовь моя, так что не стесняйся, и говори спокойно, они ко всякому привыкли.

— Я тогда рыбы пожарю, на обед, — ласково сказала Рэйчел, целуя его куда-то в ухо, — и пюре из турнепса сделаю. А рубашка твоя высохла, наверное, ты эту сними, я сегодня стирать собралась, надо в чистом в Лондон ехать».

— Пойду и куплю сегодня ту подвеску, — вдруг подумал Питер, глядя на ее розовые, мягкие губы. «Я тут за две недели кое-что заработал, — он усмехнулся про себя, — в Лондоне я такие деньги за один обед оставляю, а тут вон — живем, и не голодаем. Девочка моя, как же я ее люблю. Пора и ехать, да, хватить отдыхать, тем более доклад мой готов, я еще и с Полли успел поговорить, о планах французов, так что отдам его Джону, а он пусть уже с его Величеством разбирается — что нам дальше делать».

— О работе думаешь? — Рэйчел нежно, осторожно погладила мизинцем каштановую бровь.

— Ты откуда знаешь? — он усмехнулся, и, чуть шлепнул девушку пониже спины, поднимаясь с грубого табурета.

— У тебя всегда лицо такое, — сказала жена, подхватывая деревянное ведро, надевая холщовый чепец. «Ну, когда ты занят чем-то. Я уже поняла, — она смущенно улыбнулась и сказала: «Пойду, воды принесу из ручья, для стирки, и заодно тебя провожу».

— Ну нет, — Питер отобрал у нее ведро. «Я же тебе сказал, — тяжести таскать не надо, я сам все сделаю. Рубашку мою сними, я сейчас вернусь».

Она нежно переодела его, а потом, — Питер обернулся, — стоя на пороге домика, махала ему вслед рукой.

Марфа облокотилась о стойку таверны и ласково сказала: «Значит, в домике капитана Ньюпорта они живут, мистер Берри?»

Бывший кок, глядя в прозрачные, большие, цвета свежей травы глаза, вдруг поежился и кивнул: «Да, миссис де ла Марк, вот, две недели назад, как поженились, у меня тут, в «Золотом Вороне», ваш сын и стол заказывал. Очень, очень хорошая девушка, робкая только, ну да она молоденькая совсем. Из Нового Света откуда-то. На вас похожа, если мне так позволено будет сказать, — кабатчик покраснел, — только волосы рыжее. Мисс Рэйчел зовут, то есть миссис, — торопливо поправился мужчина.

— А, — только и сказала Марфа, разглядывая свои маленькие — без браслетов, без колец, — руки. «Вы вот что, мистер Берри, как муж мой поднимется, завтрак ему подайте, и велите к вечеру карету закладывать, в Лондон».

— Конечно, — кабатчик сглотнул и подумал: «Господи, ну не захочешь — а все равно, все ей расскажешь».

— А ваш сын, ну, мистер Питер, — добавил он, — вразнос по деревням торгует, ну с лотка.

— С лотка, — повторила Марфа, чуть приподняв бронзовую бровь. «Спасибо, мистер Берри».

Она подхватила простую, темно-зеленой шерсти юбку и поднялась наверх. Присев на кровать, она поцеловала Виллема в лоб и тихо сказала: «Ну, я пошла. Карета вечером будет готова. А ты тогда поговори с комендантом порта об этом капитане Гудзоне, и отдай ему приказ, что мы привезли».

Виллем потянулся и, привлекая ее к себе, ответил: «Гудзон, думаешь, сюда пойдет, а не в Амстердам?»

— Как мне сказали в Амстердаме, — усмехнулась Марфа, — флаг у него голландский, а экипаж — все англичане. Так что вряд ли они порадуются, если не увидят родного порта».

Виллем положил ее голову к себе на плечо: «Вот я голландец, а работаю — на англичан. А Гудзон — наоборот, видишь, как получается».

— Если он такой хороший капитан, как о нем говорят, мы его перекупим, — пообещала Марфа, поднимаясь. «Будет ходить на кораблях нашей компании, мой дорогой адмирал. Как я выгляжу? — она взяла плетеную корзинку и покрутилась из стороны в сторону.

Виллем погладил короткую, седоватую бороду: «Так, что мне очень хочется закрыть дверь, поднять тебе юбки и раздвинуть ноги, — прямо сейчас».

Марфа поправила холщовый чепец, и лукаво рассмеялась.

На рынке было шумно, торговки, за своими лотками и тележками, голосили на все лады.

Марфа купила свежих креветок, и, насыпав их в корзинку, подумала: «Сварим, а соус я сделаю, как в этой поваренной книге Батена написано, что я в Амстердаме купила. Масло и яйца у них есть, наверняка, а за лимоном я к зеленщику зашла».

Она присмотрелась и увидела маленькую, стройную девушку, со спускающимися из-под чепца рыжими косами. Марфа подошла к той же тележке, и услышала робкий, с акцентом голос:

— Это дорого очень, не скинете немного?

— Нет денег — покупай вон, — торговка кивнула головой, — с краю, там вчерашнее валяется, оно дешевле.

— Почем камбала? — поинтересовалась Марфа, украдкой оглядев девушку.

— Пенни за фунт, — отрезала женщина. «Дешевле не найдете».

— В Лондоне за нее и то меньше просят, — возмутилась Марфа.

— Вот и езжайте в Лондон, — издевательски сказала торговка.

— Фартинг за фунт, — твердо ответила Марфа, поднимая рыбину за хвост. Она понюхала рыбу и добавила: «И того много будет, заветренная она у тебя».

— На рассвете на пристани брала, — торговка покраснела. «Три фартинга».

— Полпенни, — Марфа подняла бровь. «Да ты, милочка, никак камбалу с омаром перепутала.

Два фартинга и не монетой больше».

Торговка что-то проворчала и махнула рукой: «Забирайте».

— Давай корзинку, — велела Марфа девушке по-испански, расплачиваясь.

Та зарделась и ахнула: «Нет, нет, что вы, сеньора, у меня есть деньги, не надо!»

— Давай, — Марфа уложила рыбу и торговка, подозрительно на них посмотрев, спросила: «Это что за язык?»

— Французский — сладко улыбнулась Марфа, беря Рэйчел под руку. «Пойдем, милая, помогу тебе корзинку донести».

— Я не знаю французского, — шепнула Рэйчел ей на ухо.

— Она тоже, — одними губами ответила Марфа. «Здесь просто испанцев до сих пор не любят, сама понимаешь».

Торговка посмотрела им вслед и буркнула: «Житья нет от этих гугенотов, понаехали тут!»

— Его Величеству жалуйся, — обернулась Марфа и, гордо подняв голову, — вышла с рыночной площади.

Во дворе маленького дома висело выстиранное белье. Марфа оглядела чистую, выскобленную кухню и, поставив корзинки на деревянный стол, спросила: «Так ты тут с мужем живешь?»

— Да, — покраснела Рэйчел, ласково улыбаясь. «Его Питер зовут, он торговец, ну, по деревням ходит. Мы только две недели назад обвенчались, вот, — она показала простое, серебряное колечко на маленьком, нежном пальце. «Он меня в Новом Свете от пиратов спас, он такой смелый! — мечтательно вздохнула девушка.

— А вы откуда так хорошо испанский знаете, сеньора Марта? — робко спросила она, оглядывая тонкой шерсти платье и холщовый передник женщины.

— Научилась, — безмятежно ответила Марфа, закатывая рукава платья, берясь за нож. «Я тоже в Новом Свете была, в Картахене».

— Ой, а я из Мехико! — обрадовалась Рэйчел. «Так хорошо, что я вас встретила, а то Питер говорит по-испански, а больше и никто, а по-английски — я не справляюсь».

— Ну, — ласково улыбнулась старшая женщина, разделывая рыбу, — научишься, ничего страшного. Тебе сколько лет-то?

— Шестнадцать в январе исполнилось, — вздохнула Рэйчел, подбрасывая дров в очаг. «Я ведь сирота, сеньора Марта, у меня вся семья там, в море, погибла, убили их. У меня, кроме Питера, и нет никого, — она погрустнела и Марфа, погладив ее по голове, шепнула: «Ну так появятся, у твоего мужа, наверное, семья ведь есть?»

— Есть, — Рэйчел стерла углом передника слезинку со щеки, — и большая, в Лондоне. Мы туда скоро поедем, но я боюсь, сеньора Марта, вдруг я им не понравлюсь, у меня же ничего за душой нет, совсем, а они богатые люди…

— Ну кому ты можешь не понравится? — Марфа обняла девушку. «Ты мне вот что скажи — ты чем мужа-то кормить будешь?»

— Пюре из турнепса сделаю, масло есть у меня, — с готовностью ответила Рэйчел, — и рыбу пожарю, как в Испании готовят, ее потом уксусом надо немножко полить, и будет очень вкусно.

— Ты меня научи, — попросила Марфа. «А я тебя научу, как соус для креветок делать, яйца же есть у тебя?»

— А как же, — кивнула Рэйчел. «Свежие. Вчера Питер из деревни целую корзинку принес. А это у вас лимон? — девушка ахнула. «Я их так давно не видела!»

— Ну, вот и попробуем, — рассмеялась старшая женщина, вешая над очагом медный котел.

«Сейчас турнепс почистим, а потом всем остальным займемся».

Когда они уже сбивали соус из желтков и лимонного сока, Рэйчел, вдруг покраснев, комкая в руках передник, тихо сказала: «Сеньора Марта, а можно у вас что-то спросить? Я бы у сеньоры Полли спросила, ну сестры мужа моего, только она уехала, а больше я тут никого не знаю».

— Спроси, конечно, — улыбнулась Марфа.

Девушка потянулась и что-то зашептала ей на ухо.

— А когда? — поинтересовалась Марфа.

Рэйчел посчитала на пальцах и ответила: «Третьего дня».

— Ну, так это ничего не значит, — Марфа стала лить в медную миску теплое, растопленное масло. «Ты взбивай, взбивай, — велела она. «Ты же вон — через океан переплыла, все же путешествие, и еще какое. Подожди немного, и все наладится».

Рэчел тихонько вздохнула: «Так ведь хотелось…

Марфа улыбнулась: «Да не волнуйся, девочка, все еще будет». Она сняла с очага горшок с горячими креветками и сказала: «Вот сейчас твой муж придет, и попируете на славу!»

Питер поставил лоток у порога и принюхался — с кухни пахло так, что ему немедленно захотелось сесть за стол. Он достал из кармана камзола маленький сверток, и посмотрев на жемчуг, подумал: «Ей понравится. Пообедаем, и складываться начнем, пора и уезжать».

Он переступил порог и еще успел весело сказать: «Ну, дорогая жена, я очень голоден!», как осекшись, пробормотал: «Матушка…»

Женщина повернулась, встряхнув бронзовыми косами, и ласково ответила: «А мы тебе креветок приготовили, под соусом, очень вкусным, и рыбу жареную. Ты руки помой, и садитесь, а я пойду. Вечером к мистеру Берри приходите, карета ждать будет, а за багажом вашим потом сюда заедем».

— Сеньора Марта, — испуганно сказала Рэйчел, застыв с бутылкой вина в руках. «Сеньора Марта…»

Марфа забрала у нее бутылку и, поцеловав девушку в щеку, сказала: «Матушка, и только так». Она окинула взглядом чистую рубашку и аккуратно заштопанный камзол сына, и указала глазами на дверь.

— Я сейчас, — мужчина быстро обнял жену. «Сейчас».

— Матушка! — сказал он, увидев, как Марфа снимает высохшее белье, складывая его в большую корзину.

— Вот ты тут сидишь, — проговорила мать неразборчиво, зажав зубами деревянную прищепку, — и не знаешь, что Голландская Ост-Индская компания наняла капитана Генри Гудзона искать Северо-Западный проход.

Питер вынул прищепку у нее изо рта, и, пристроив ее на веревку, улыбнулся: «Знаю. В начале апреля он вышел из Амстердама на барке «Полумесяц».

— Молодец, — Марфа хмыкнула, встряхивая белье. «А вот что адмирал привез коменданту порта распоряжение твоего друга Джона об аресте Гудзона — ты не знаешь. Так что его судовой журнал первыми прочтем мы. Ну и вообще, — она подхватила корзинку и отдала сыну, — нам с тобой посидеть надо, о делах поговорить. Так что поехали. Ты Рэйчел подарок принес? — он кивнула на окно кухни.

— А как же, — рассмеялся сын. «Вот, — он вытащил сверток.

— Я же всегда говорила, — Марфа поцеловала его в лоб, — ты, как отец твой — в драгоценностях разбираешься. Поздоровел ты тут, — одобрительно сказала она, глядя на сына.

— Так не в конторе сижу, а десяток миль каждый день отмахиваю, — он потянулся. «Да и воздух тут, матушка — не чета лондонскому».

— Ну, иди, — Марфа подтолкнула его к двери. «Повезло тебе — не сказать как, — шепнула она вслед сыну, и тот, обернувшись, подняв бровь, заметил: «Я знаю. Может, пообедаете с нами, матушка?»

— Меня ждет муж, дорогой мой, — она завязала ленты чепца и напоследок перекрестила сына.

— Какая красивая, — тихо сказала Рэйчел, рассматривая нежного, голубовато-зеленого цвета жемчужину, оправленную в золото. «Только ведь, она, наверное, очень дорогая, Питер?»

— Очень, — согласился муж, застегивая на белой шее цепочку. «Но это, любовь моя, все равно — потому что я хотел, чтобы тебе было приятно».

Девушка обняла его, повернувшись, и помолчав, проговорила: «Мне очень, очень приятно. А как ты думаешь, — она подняла аквамариновые глаза, — я твоей матушке понравилась? Она мне очень, очень понравилась, — Рэйчел вздохнула, — она такая добрая, и так много знает».

— Понравилась, конечно, — Питер разлил вино, и вдохнул свежий, соленый ветер с залива.

Ставни были распахнуты, и он, взглянув на море, сказал: «Ну, корми меня, а потом — он вдруг улыбнулся, — я обещаю, я на тебе ничего, кроме этой жемчужины, не оставлю».

Рэйчел густо покраснела, и, накладывая в фаянсовую миску креветки, пробормотала:

«Кровать скрипит, надо бы починить перед отъездом».

— Починю, — отозвался муж, принимаясь за еду. «А стол, — он пошатал его рукой, — не скрипит, любовь моя. Так что, — он ласково посмотрел на нее, — иди-ка сюда». Рэйчел села к нему на колени, и, отпив вина, задумчиво сказала: «Я самая счастливая женщина во всей Англии».

— Я, — Питер стал кормить ее креветками, — сделаю все, чтобы ты такой и оставалась, любовь моя.

Летнее, яркое солнце заливало верфь, и Николас Смолл, прищурившись, глядя на корабль, стоящий на стапелях, снял холщовый фартук и повернулся к Уильяму: «Ну, волнуешься?».

Юноша покраснел, и, встряхнув головой, ответил: «Ты же ее делал, дорогой племянник, так что нет — не волнуюсь».

— Я все на совесть делаю, — заметил Николас, и, повернувшись, помахал рукой жене, что стояла у ворот. «Папа! Папа!», — закричал Грегори, и Марта, отпустив его, взяв удобнее дремлющего Томаса, сказала старшему сыну: «Ну, беги!»

Она подняла голову и рассмеялась — в темно-голубом, прозрачном, высоком небе парила стая чаек. «Все хорошо», — шепнула Марта, целуя малыша в русую голову. «Вон — десять месяцев ему, а уже крепко на ногах стоит, Грегори тоже — в его возрасте пошел».

Грегори взял отца за большую руку и серьезно сказал: «Я тоже буду строить, как ты».

Николас рассмеялся и подхватил мальчика на руки: «А как же! Года через два, как шесть тебе будет — придешь сюда».

— Так, — он повернулся к Уильяму, — на юте все готово, там твой капитан будет, мистер Эндрюс, он там уже, адмирал, — он крестит, ну и все мужчины. А для женщин мы галерею построили, на берегу прямо, вон, там балдахин шелковый, так что и в тени будут, и все увидят.

Уильям взглянул на синюю воду Темзы и спросил: «А что это лодок так много?»

— А, — рассмеялся Николас, — ты же не крестил никогда еще. Ну, посмотришь. Пошли, — мужчина подтолкнул юношу, — вон, капитан нам рукой машет. Марта тут всех встретит, не волнуйся. А потом — у нас сядем, погода хорошая, так что в саду можно, всем места хватит.

— Да, — мечтательно сказал Уильям, идя вслед за мастером к стапелям, — там у вас сейчас красиво, цветет все.

— У нас всегда все цветет, — усмехнулся Николас, помогая сыну подняться по трапу на корабль.

Кареты остановились у ворот верфи и Мирьям, выглянув из окна, ахнула: «Тетя, как тут чисто! И смотрите, даже дорожку ковровую положили!»

— А как же, — отозвалась Марфа, глядя в окно. «Да впрочем, тут всегда чисто, у нас по-другому не бывает. Ты же вчера была там, у Марты, очаг разожгла?»

— А как же, — Мирьям оправила свое платье бронзового шелка. «Мы с ней вчера весь день готовили, и посуду новую я привезла. Хлеба напекла столько, что еще на неделю хватит. Мы с Хосе сейчас поздороваемся с ней и туда пойдем, будем вас всех ждать.

Рэйчел, что сидела в углу кареты, вдруг покраснела, и Мирьям, наклонившись к ней, шепнула: «А твое письмо я дону Исааку и донье Хане передам. Не надо бояться, они не рассердятся, они только рады будут! И приезжайте к нам в Амстердам, обязательно!»

Марфа окинула взглядом невестку — та была в шелковом, голубовато-зеленого цвета платье, отделанном брюссельскими кружевами, на белой шее переливалась большая, оправленная в золото жемчужина, и ласково сказала: «Сияешь вся».

— Матушка, — Рэйчел зарделась, и Тео, что лежала на бархатном сиденье, сонно подняла голову. «Приехали уже?», — поинтересовалась девочка, подбираясь ближе к Рэйчел.

— Да, милая, — та поцеловала ее в затылок и пригладила белокурые волосы. «Смотри, твоя тетя Марта к нам идет».

— Корабль! — восторженно проговорила Тео. «Мой папа тоже на корабле, он скоро приедет!»

— А как же, — отозвалась Марфа, и, приняв руку мужа, спустилась на расстеленный у входа персидский ковер.

В соседней карете Полли строго сказала мальчикам: «А ну встаньте!». Она оглядела сына и брата, и, пробормотала: «Ну, вроде все хорошо».

— Я бы мог и на лошади поехать, — недовольно сказал Александр. «Я уже большой».

Полли вздохнула, качнув бархатным, с пучком темно-красных перьев, беретом: «То ведь не наши лошади, а наемные, милый мой, с пристани. Ты пока не взрослый — с ними управляться».

— Ну, бегите, милые, — велела им Мияко-сан, — вон, мужчины все спешились уже.

Анита посмотрела на отца, что стоял рядом с адмиралом, и тяжело вздохнула: «И почему мне нельзя на корабль, там все со шпагами будут, и Уильям тоже».

— Мне кажется, — лукаво заметила Полли, помогая мачехе выйти из кареты, — одной знакомой мне девочке надо выбрать — кто ей нравится больше — тот друг, что живет в Париже, или тот друг, что уезжает в Индию?

— Не знаю, — тяжело вздохнула Анита и тут же подпрыгнула: «Ой, какие все дамы красивые!

Мне очень нравится тетя Рэйчел, сестричка, ведь это как в сказке — дядя Питер спас ее от пиратов! А у них скоро будет ребеночек?»

— Дочка! — Мияко покраснела, и оглянулась.

— Да никто не слышал, Мияко-сан, — успокоила ее Полли. «А ребеночек, — она наклонилась и поцеловала сестру, — это уже как Господь даст».

— А ты не жалеешь, что Цезаря дяде Питеру оставляешь? — спросил Пьетро у Александра, когда они шли вслед за мужчинами к кораблю.

Мальчик вздохнул: «Ну, в школу же его нельзя брать, а мама к нам в усадьбу только осенью собирается. Он бы и у вас мог жить, но дедушка не охотится, а Цезарь — все-таки охотничья собака. Адмирал мне обещал, что они каждый день будут с ним ходить гулять. А как от него щенки будут, — я вам отдам одного, обязательно!».

— Спасибо, — Пьетро замедлил шаг и вдруг сказал: «Жалко, что теперь год не увидимся, с тобой так интересно!»

— С тобой тоже, — отозвался Александр, улыбаясь. «Но ничего, я на каникулы буду приезжать, а потом, — он рассмеялся, — скоро моя кузина Энни вернется, с ней тоже очень интересно, она ничуть не задается».

— Не то, что некоторые, — Пьетро поправил шпагу, и, нагнав отца, взял его за руку. Джованни протянул вторую, и, дождавшись, пока в нее ляжет ладонь Александра, улыбнулся: «А вот и наш дорогой Уильям, первый помощник, уже на палубе».

Питер отвел Хосе в сторону и сказал: «В общем, как положено, я вам буду посылать отчеты по прибылям, каждые полгода. И не волнуйся, твой дядя Эфраим у меня сам деньги размещает, он же только торговлей занимается, а я тут решил, — Питер внезапно усмехнулся, — банк открывать, такой же, как у вас, в Амстердаме».

— Спасибо, — мужчина пожал ему руку. «Сам понимаешь, не хотелось все это золото и драгоценности везти морем, да и вообще, — он вздохнул, — у нас, конечно, перемирие, но мало ли что. Тут все-таки спокойней».

— Теперь смотри, — Питер оглянулся на Мирьям, что говорила с Мартой, и понизил голос:

«Доля твоей жены перейдет к ней только после того, как у вас родится первый ребенок. Сам понимаешь, таковы условия завещания, я их обойти не могу, — Питер пожал плечами.

Хосе сердито ответил:

— Это совершенно неважно, дорогой кузен. Ничего страшного, на жизнь я уж как-нибудь нам заработаю, да и вообще…, - он вдруг рассмеялся и подтолкнул Питера: «А вот тебе надо думать о наследниках, зря ты что ли, таким делом ворочаешь — от Нового Света до Молуккских островов? Я тут осматривал на той неделе кое-кого из Виргинской компании, там ерунда, несварение желудка, — так он мне сказал, что вы какое — то предприятие затеваете, совместное?»

— Есть такие планы, — загадочно улыбнулся Питер. «А насчет наследника, — жалко, что тебе нельзя спорить, а то бы я поспорил».

Хосе расхохотался. «Мирьям мне говорила, что ты в детстве никогда не спорил».

— Я и в Новый Свет раньше не ездил, — Питер ухмыльнулся и Мирьям, подойдя к ним, строго сказала: «Нам пора, надо стол еще накрывать».

Она взяла мужа под руку, и, обернувшись на кузена, что-то тихо сказала Хосе.

— Хорошо, что я с ним не поспорил, — хмыкнул муж, — непременно бы проиграл.

Питер проводил их глазами, и, найдя жену, шепнул ей: «Я люблю тебя! Все, идите на галерею, сейчас начнем».

На юте был установлен большой ореховый стол, покрытый бархатной скатертью. Адмирал посмотрел на берег и подумал: «Марта моя в изумрудном платье, да. Господи, какая она красавица. Рэйчел рядом, ну, Питеру, конечно, вот уже верно — повезло так, как редко кому везет. Теперь бы еще Мэри вернулась, и Дэниел, — и все хорошо будет».

Он посмотрел на разноцветные, яркие платья женщин, на чаек, что кружили над кораблем, на россыпь лодок на реке, и тихо сказал Уильяму: «Ну вот, дорогой мой, я и дожил — первый корабль у моего сына».

Адмирал кивнул Николасу, и тот, перегнувшись через борт, махнул рукой. Виллем принял от капитана Эндрюса большой золотой, изукрашенный самоцветами кубок, и, почувствовав, как корабль начинает двигаться по стапелям вниз, отпив вина, громко крикнул: «Нарекаю тебя «Марфа и Мария!»

Стоявшие на палубе захлопали, рабочие приветственно закричали снизу, и Пьетро шепнул Александру: «Это в честь твоей бабушки и моей мамы, папа же тоже вложил деньги в компанию дяди Питера».

«Марфа и Мария» закачалась на речной воде, и адмирал, выплеснув остатки вина на палубу, размахнувшись, — бросил кубок в Темзу.

С лодок сразу стали прыгать пловцы и Рэйчел, потянувшись к уху свекрови, спросила: «А почему так, матушка?».

— Тот, кто выловит кубок, его и получает, — в подарок, — рассмеявшись, ответила Марфа.

Помахав рукой мужу, повернувшись, она сказала: «Ну а теперь, — все за стол, в гости к нашим дорогим Марте и Николасу!»

В саду пышно цвели розы. Марта внесла с кухни большое блюдо с дымящимся, сочным ростбифом и, поставив его на стол, сказала: «А сейчас еще будет рыба, ее Мирьям готовила, очень вкусная!»

Мальчики наперегонки бегали по лужайке, а Тео и Анита, сидя под столом, возились с засыпающим Томасом. Мирьям отпила женевера, и, наклонившись к Рэйчел, что комкала пальцами тонкий шелк платья, отводя взгляд от стола, тихо сказала: «А ну-ка, пойдем со мной, милая».

Рэйчел, чуть покачнувшись, встала, и Марфа, проводив взглядом девушек, сказала: «Ну, давайте выпьем за «Марфу и Марию», чтобы в парусах у нее всегда был попутный ветер!»

Она отпила из своего бокала, и, потянувшись к мужу, шепнула: «Я сейчас».

Невестка стояла на коленях в кухне, и Мирьям, державшая миску, обернулась: «Тетя, Рэйчел тошнит».

— Да уж я вижу, — рассмеялась женщина, и, намочив в ведре холщовую салфетку, нежно вытерев лицо девушки, сказала: «Ты пойди наверх, полежи в опочивальне, отдохни. А Марта тебе потом имбиря заварит, я ей еще тем летом привезла, как она Томаса носила. Он при рвоте помогает, — Марфа улыбнулась и Рэйчел тихо сказала: «Я ведь и не ела ничего, матушка».

— Ну, так теперь будешь, за двоих есть, — Марфа поцеловала ее, и женщины рассмеялись.

Эпилог

Краков, царство Польское, август 1609 года

Обрезки атласа валялись на блестящем, узорчатом паркете. Высокая, тонкая девушка повертелась перед большим венецианским зеркалом и, наклонив голову, любуясь собой, сказала: «Вроде нигде не жмет».

— Ну и хорошо, — вздохнула портниха, оправляя подол скромного, закрытого, жемчужного цвета платья.

Очень красивая, заметно, беременная женщина, откинувшись на спинку обитого бархатом кресла, усмехнулась, сцепив длинные пальцы: «Шубку несите, пожалуйста, пани Ядвига, посмотрим, как это все вместе выглядит».

Портниха ушла в соседнюю комнату, а Элишева Горовиц, еще покрутившись перед зеркалом, встряхнула длинными, каштановыми косами и села на ручку кресла матери.

— А какой он, этот сын рабби Меира? — спросила девушка. «А то мы уже, — она посчитала на пальцах, — пять лет обручены, а я его и не видела даже. И почему свадьба будет здесь, у нас, в Кракове, а не в Люблине, принято же у жениха в общине ее устраивать?

— Потому что, — рассмеялась мать, — у них четверо детей, да и то, — твой муж, будущий — самый младший, остальные и женаты уже, или замужем, а у нас — двенадцать, и тринадцатый осенью появится, — Мирьям Горовиц погладила себя по животу.

— Или тринадцатая, — не удержалась дочь.

Мать только махнула рукой. «Э, милая, я уж поняла, что кроме тебя, другой дочки у меня не будет. Ну, на все воля Божья, конечно, — она улыбнулась и добавила:

— Так что понятно — легче им в Краков приехать, чем нам — в Люблин. А муж твой будущий, — она задумалась, — Шимон Зеев, — красивый мальчик, высокий, волосы, как у тебя — каштановые, а глаза темные. И способный, ну, да понятно, отец его вон — на всю Польшу славится своим умом.

— Наш папа тоже, — капризно сказала Элишева. «Вон, сколько книг он уже написал, и еще пишет. А ты папу в первый раз тоже — только перед свадьбой увидела? — девушка подвинулась ближе и положила голову на плечо матери.

— Не совсем, — та чуть прикрыла прозрачные, большие, серые глаза.

— Меня же из Святой Земли в Польшу привезли, как раз после Суккота, а на Хануку мы с папой поженились. Я у родственников его жила, меня твоя бабушка Хана-Бейла, покойная, опекала, ну, иногда видела его на улице, не с закрытыми глазами же мне было ходить! — Мирьям неожиданно звонко рассмеялась и подумала, как всегда, с привычной болью в сердце:

— И Теодора тоже видела. Господи, как там мой сыночек, пани Эльжбета написала, что они на Москву вернулись, а там война. Не случилось ли чего с ними. Петром его крестили, как уезжали они в Италию, годик ему был, я как раз Элишеву родила. Господи, шестнадцать лет ему сейчас, взрослый мальчик уже.

— Мама, ты что? — озабоченно спросила девушка. «Что случилось? Плохо чувствуешь себя?»

— Хорошо, — вздохнула Мирьям и подтолкнула дочь: «Вставай, шубку принесли, а потом тебе еще платья из приданого примерять надо».

Портниха накинула на плечи девушки короткую, светлого бархата, отороченную соболем шубку, и умильно сказала: «Ох, и красавица дочка ваша, пани Горовиц, ну да понятно — в кого. Обувщик там пришел, ждет».

— Ну, пани Ядвига, давайте сначала с платьями закончим, а потом и обувью займемся, — распорядилась Мирьям.

Портниха посмотрела на нее и подумала:

— Господи, тридцать четыре года, двенадцать детей родила, — а будто девчонка — грудь высокая, бедра узкие. Я-то на нее десятый год шью, знаю. Одиннадцать мальчиков, вон, в квартале еврейском говорят, что если она у какой женщины в доме на кровать присядет, та непременно родит, этим же годом, и обязательно мальчика.

Элишева прижалась белой щекой к бархату шубки, и, томно прикрыв темно-серые, обрамленные длинными ресницами глаза, сказала: «Скорей бы замуж!»

Портниха и Мирьям рассмеялась, — в один голос, — и женщина велела: «Ну, давайте, пани Ядвига, несите остальные платья».

Когда они вышли на жаркие, нагретые августовским солнцем, булыжники Рыночной площади, Мирьям, подхватив шелковые, серые юбки, прищурившись, сказала: «Смотри-ка, у Мариацкого костела какая толпа, и еще вон, от Суконных рядов бегут. Кричат что-то».

Они подошли поближе, и Мирьям вежливо спросила у какой-то женской спины: «Что случилось, уважаемая пани?»

Низенькая, полная женщина обернулась и восторженно сказала: «Блаженная, пани! Говорят, она в Ченстохове детей вылечивала, и будущее тоже предсказывает!»

— Идолопоклонники, — еще слышно проговорила Мирьям дочери. Та презрительно сморщила нос, и мать велела: «Пошли, посмотрим, как там мальчики справляются, все же с утра нас дома не было».

Мирьям, было, повернулась, но застыла, услышав звонкий, детский голос: «Блаженная пани Эльжбета совершила чудо в Ченстохове, исцелив больного ребенка, о чем свидетельствует письмо настоятеля монастыря Ясной Горы! Подайте на пропитание блаженной, Иисус и Дева Мария не оставят вас своими милостями!»

Собеседница Мирьям перекрестилась, и, достав из бархатного мешочка серебряную монету, толкнула Мирьям локтем: «Пойдемте, пани, вон, девочка ходит, подаяние собирает».

— Мама! — прошипела Элишева, но Мирьям уже проталкивалась через толпу.

Она замерла, увидев невысокую, стройную женщину в опрятном синем платье и светлом платке. Та стояла, опустив руки, рядом со стеной Мариацкого костела. Каштановые косы, спускались на спину, синие, как небо, глаза, смотрели куда-то вдаль.

— Пани Эльжбета — тихо проговорила Мирьям. «Пани Эльжбета!»

— Блаженная пани Эльжбета, — согласился снизу детский голосок. «Подайте, пани, на хлеб для блаженной, и да поможет вам Господь».

Маленькая девчонка в таком же синем платье, вскинула на Мирьям большие глаза, и со значением потрясла серебром в холщовом мешочке.

— И да поможет вам Бог, — настойчиво повторила девчонка.

Мирьям похолодевшими пальцами нашла монету в своем кошельке, и, опустив ее в мешочек, сглотнув, спросила: «А ты кто?»

Девчонка пожала плечами. «Дочь ее, Мария. Благослови вас Господь, пани». Она вывернулась из-под руки Мирьям, и звонко, — так, что даже голуби, курлыкавшие на площади, затрепыхались и встали на крыло, — закричала: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу! Творящие милостыню будут долгоденстовать!»

Блаженная вдруг протянула руки вперед и запела нежным, тихим голосом — толпа сразу же замолкла.

— Maryjo płacz, bym w Twoich łzach

Odnalazł cząstkę mych codziennych spraw

Ufając tak powierzam się

W cierpieniu spraw, by Bóg umacniał mnie.

— «Слезы матери», — вспомнила Мирьям. «Это ведь так и называется, «Слезы матери».

Господи, что же с ними случилось, бедными?

Она решительно тряхнула укрытым кружевным чепцом головой и, найдя в толпе девчонку, присев, сказала: «Где твой отец? Где братья?»

Девчонка посмотрела на нее синими, материнскими глазами, и, пряча под платье холщовый мешочек с подаянием, удивилась: «Нет у меня никаких братьев. А отец, — она погрустнела, — не знаю. Я его ищу».

— Забирай мать, и пойдем со мной, — велела, поднимаясь, Мирьям.

Белый голубь, затрепетав крыльями, сел на плечо блаженной, и та, неожиданно сильным голосом сказала, так и глядя впереди себя: «А вы Богу молитесь, милые, молитесь, ибо придет час горя и невзгод. Господь царствовал, Господь царствует, Господь будет царствовать, во веки веков!»

Толпа, восхищенно ахнув, крестясь, стала опускаться на колени.

Элияху Горовиц оглядел братьев — они сидели за длинным столом, и строго сказал: «Так, молитву прочли, теперь каждый берет свою тарелку и относит на кухню!». Самый младший, Менахем, которому не было еще и двух, пухлый, с длинными, как у девочки, волосами, запыхтев, потянулся за посудой.

Элияху рассмеялся, и, подхватив брата, поцеловал его в щеку: «Я уберу! А ты, — он подозвал двенадцатилетнего Меира, — проследи, чтобы все, кому надо спать — спали».

— А ты что будешь делать? — поинтересовался Меир, глядя снизу вверх на высокого, широкоплечего старшего брата. Элияху щелкнул его по носу, — не больно, — и покровительственно сказал: «Заниматься, понятное дело, я не хочу приезжать в Амстердам совсем невежей».

Меир присел на окно, и, глядя на чистый, выметенный, выложенный серым булыжником двор, спросил: «А ты сможешь одновременно учиться медицине и в этой ешиве новой, не тяжело тебе будет?».

— Ну, — Элияху почесал светлые, вьющиеся волосы, — у меня нет выбора, дорогой брат. Папа мне сказал, что без звания раввина мне даже и думать нечего об Университете Падуи. Так что, — подросток развел руками, — придется потерпеть.

Меир скорчил гримасу. «Ну, тебе весной было тринадцать, лет через пять доучишься в ешиве, и отправляйся в Италию. Ты же не помолвлен, в отличие от меня, папа меня на свое место прочит, так что мне придется жениться, тоже лет через пять».

Элияху разложил свои тетради, очинил перо, и рассудительно заметил: «Ну, кому-то надо и папу заменить, тем более, ты у нас способный, — он рассмеялся, и Меир сердито заметил:

«Ты-то — все равно меня умнее».

— Не подлизывайся, — ответил брат, — все равно тебе придется младших укладывать.

Менахем, что появился в дверях, всплеснул толстыми ручонками и радостно сказал: «Мама!

Мама!».

— Быстро в спальни, — прошипел Элияху младшему брату. «Там четверо должны уже быть в кроватях, и Менахем — тоже! А остальные пусть начинают заниматься, я сейчас к ним поднимусь, проверю».

— Как вы тут справлялись? — раздался громкий голос матери. Меир в панике подхватил открывшего рот от удивления младшего брата, и ринулся вверх по деревянной, узкой лестнице.

— Хорошо! — бодро крикнул Элияху. «Все поели, посуда на кухне, ложатся спать, как велено было».

Мать появилась на пороге, и, зорко оглядев комнату, — вдоль стены стояли массивные, открытые шкафы орехового дерева, набитые серебряной посудой, на буфете — высокие подсвечники, стол был укрыт бархатной скатертью, сказала через плечо:

— Элишева, переоденься и приберись там. Я сама подготовлю комнату для наших гостей. А, — она ласково посмотрела на старшего сына, — ты заниматься хотел?

— Да, но сначала, я к младшим схожу, посмотрю, как там они, — улыбаясь, сказал мальчик. «А что, у нас гости?».

Но тут из-за спины матери показалась девчонка лет пяти, в простом платье, и, подняв на Элияху глаза небесной синевы, требовательно спросила: «Ты кто?».

— Это мой сын, Мария, — терпеливо сказала Мирьям Горовиц, — Элияху. Ему тринадцать лет.

Девчонка была вся маленькая, изящная, с каштаново-рыжими косами, белокожая, с розовым, легким румянцем на гладких щеках. Она выпятила губу, и, осмотрев Элияху с ног до головы, повернувшись к Мирьям, капризно сказала: «Мы хотим есть!».

— Я сейчас накрою на кухне, — крикнула Элишева.

— Ты накроешь здесь, в столовой, — велела мать. «Элияху, ты поднимись наверх, посмотри, все ли в порядке, а потом сходи за отцом в ешиву, пожалуйста. Извинись, и скажи, что мне надо с ним поговорить, как можно быстрее».

— Хорошо, — непонимающе сказал Элияху, и принялся собирать свои тетради. «Я помогу, — раздался сзади звонкий голос, и девчонка, приподнявшись на цыпочках, ловко и быстро сложила их в стопку.

— Куда отнести? — спросила она, глядя в его темно-серые, цвета грозовых туч, глаза.

— Я сам, — буркнул подросток и краем глаза заметил простой, деревянный крест на бечевке, что висел на шее у девчонки.

— Мама! — потрясенно повернулся он к Мирьям, и только тут заметил резкую, глубокую морщину на высоком, белом лбу матери.

— Иди, пожалуйста, сыночек, — тихо попросила она, стягивая на плечах кашемировую шаль.

«Приведи папу».

В передней на сундуке сидела какая-то женщина в синем платье и платке. Элияху увидел ее пустой, остановившийся взгляд и вежливо спросил: «С вами все в порядке, пани?».

Она даже не отозвалась, и Элияху, пожав плечами, прикоснувшись на ходу пальцами к мезузе, — выбежал во двор. За воротами было шумно, и он, открыв их, увидел небольшую кучку людей, что стояла на той стороне узкой улицы.

— А я вам точно говорю! — раздался чей-то высокий женский голос. «Я сама видела, жидовка ее сюда увела, сейчас соберут кагал свой и будут христиан мучить, кровь у них выпускать, как у того ребенка святого, что в Италии умер, от рук жидовских!»

Элияху вздохнул и быстро пошел по Казимежу к большой, похожей на крепость, главной городской синагоге.

Девочка свернула разложенную на коленях салфетку, и вежливо сказала: «Спасибо, очень вкусно». Мирьям посмотрела на пани Эльжбету — та сидела перед полной тарелкой, устремив глаза на шкаф с посудой, что стоял напротив.

— Ей говорить надо, — Мария поймала взгляд Мирьям. «Тогда она все делает, что надо. А так, — девочка вздохнула, и развела руками, — с места не сдвинется».

Мария громко сказала: «Ложка!»

Женщина вздрогнула, и, нащупав ложку, подняла ее. «Ешь!», — так же громко велел ребенок.

Пани Эльжбета начала есть.

— Ну вот, — деловито продолжила девочка, грызя бублик, — из Киева мы во Львов пошли, а потом — в Ченстохов, Варшаву, и теперь сюда. Три года уже ходим, ну да Господь милостив, не бедствуем, люди подают, на хлеб и ночлег хватает».

— Твой отец на Москве, — тихо, глядя в синие глаза девочки, сказала Мирьям. «Его зовут Федор, Федор Воронцов-Вельяминов».

— Рыжий, — сказала Мария, и, оглянувшись, подтащила к себе еще бублик. «Я помню, он рыжий был. А Черный Иван — не мой отец, ну да я это сразу поняла, хоть они с мамой и повенчались. Мама тогда уже не в себе была, не знаю, почему, — девочка пожала плечами.

— Что за Черный Иван? — похолодев, спросила Мирьям.

— Не знаю, — грустно сказала девочка. «Он с мамой спал в одной постели, я помню. Ну да мы ушли оттуда, — она махнула рукой куда-то на восток. «Так у меня братья есть? — девочка оживилась.

— Петр и Степан, — сглотнув, ответила женщина. «Одному шестнадцать, а другому, — она задумалась, — двенадцать, Элияху моему почти ровесник».

— А где он, ну, сын ваш старший? — заинтересованно спросила Марья, и, покосившись на пустую тарелку матери, велела: «Руки салфеткой вытри, встань и на кухню отнеси. Потом приходи сюда и садись».

— Господи, — подумала Мирьям, — бедное дитя. Нет, нет, надо немедленно их в Лондон отправлять, Кардозо же мне писали, что Марфа Федоровна там живет, и семья ее тоже.

— Элияху? — она вздохнула. «За мужем моим пошел, равом Хаимом».

Женщина села в кресло и Мирьям, взяв ее прохладную, вялую руку, сказала: «Пани Эльжбета, я Мирьям. Мирьям Горовиц. Помните, в Несвиже? — она покраснела, — мы дружили с вами. У вас муж был, пан Теодор, Федор, — настойчиво сказал Мирьям и увидела, как двигаются алые губы.

— Федор, — прошептала пани Эльжбета. «Федор».

— Она говорит, — мрачно махнув рукой, сказала девочка, — только имя его говорит, и все. Ну ладно, — Мария с сожалением отодвинула от себя блюдо с бубликами, — спасибо вам за приют, за хлеб-соль, мы пойдем.

— Куда это вы пойдете? — сглотнув, спросила Мирьям.

— На Москву, конечно, раз отец мой там, — удивилась девочка. «Федор Воронцов-Вельяминов, — тряхнув головой, сказала она. «Я запомнила».

— Подожди, — попыталась остановить ее женщина, но тут с порога раздался удивленный голос мужа: «Мирьям, что там за толпа на улице? Кричат, что мы какого-то христианского ребенка сюда заманили».

Рав Горовиц посмотрел на женщину и девочку, что сидели за столом, и попросил сына:

«Элияху, позови сестру, пусть она возьмет дитя к себе в комнату».

— Я не дитя, — раздался звонкий голос и жена, поднявшись, велела: «Иди сюда, Хаим, и закрой дверь. Элияху, займись младшими, ты и Элишева».

Подросток посмотрел на захлопнувшуюся перед его носом тяжелую, дубовую дверь, и, что-то пробурчав, отправился наверх.

Рав Горовиц принял от жены серебряный стакан — на донышке было налито немного водки, и, погладив ухоженную, каштановую бороду, растерянно сказал: «Но, дорогая, как мы их отправим в Амстердам — ты, же сама мне говорила, что не знаешь, приехали Кардозо со Святой Земли, или нет? Давай хотя бы письма от них дождемся».

Мирьям, прошагав к окну, распахнула ставни и прислушалась. «Пока мы будем ждать письма из Амстердама, Хаим, — ядовито ответила Мирьям, — сюда вся Польша сбежится, ты сам видел, там, на улице. Это сейчас они кричат, что мы украли христианского младенца, а потом они пойдут жаловаться епископу. Или ты хочешь, чтобы наших детей, нашу общину пытали, как тех святых мучеников в Тренте! Пятнадцать человек сожгли на костре по ложному обвинению в убийстве ребенка! — жена сложила руки на высокой груди и, шурша шелковой юбкой, прислонилась к ставне.

— Это ничего, — вдруг раздался звонкий голосок Марии. «Я сейчас ей скажу, она выйдет, и велит им молиться, ну как там, на площади. Жалко, голубя нет, — грустно добавила девочка, — это всегда красиво, когда птицы вокруг. Но ничего, не волнуйтесь, они и так уйдут».

Хаим подвигался в кресле и робко взглянул на жену. Та только вздернула острый, белый подбородок. «Ты же сам хотел отправить Элияху в Амстердам, Хаим, — напомнила она.

«Этой осенью, после праздников. Поедет раньше, вот и все».

— Оказии нет, — он откашлялся. «Ну, то есть, наверное, нет. Я не проверял, не успел, — он почувствовал, что краснеет. «Мы ведь говорили об осени…»

— Ну, так проверь, Хаим, — жена подняла изящную, черную бровь. «И пусть Элияху складывается, — она помолчала, и, глянув на Марию, велела: «Выйдите за ворота, скажите им там что-нибудь».

Девчонка кивнула, и, взяв мать за руку, вывела из столовой.

Хаим послушал тиканье больших, красного дерева часов, и, посмотрев на вышитую серебром, синего атласа салфетку для хал, что лежала на серебряном блюде, осторожно сказал: «Мирьям, но ведь они даже…»

— Это жена сына моей племянницы и ее дочь, Хаим — холодно ответила женщина. «Ты бы сделал то же самое для своих родственников». Она сцепила изящные, белоснежные пальцы, и, дрогнув длинными ресницами, сказала:

— Пришельца не притесняй и не угнетай его, ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской. Ни вдовы, ни сироты не притесняйте, так учит нас Тора. Ты же сам читаешь об этом проповеди, Хаим, каждый Шабат. Так вот они — пришельцы, вдова и сирота, потерявшие мужа и отца, женщина, у которой угас разум, и маленький ребенок! Или ты хочешь выгнать их на улицу? — жена раздула ноздри. «Потому что если да, Хаим, то я уйду вслед за ними, и можешь со мной разводиться».

— Нет, нет, что ты, — он осторожно взял ее руку. «Я сейчас пойду и поговорю с равом Шмуэлем насчет оказии в Данциг. А из Данцига они доплывут до Амстердама. Ты только не волнуйся, счастье мое, — он нежно погладил выпуклый живот. «Ты же носишь».

— Я всегда ношу, — жена внезапно улыбнулась, и на мгновение коснулась губами его щеки. «Я тебя люблю. Ну что ты стоишь, иди, там, на улице уже и нет никого».

Он нашел на сундуке свою шляпу, и приоткрыл дверь. Над Казимежем плыл колокольный звон — было время вечерни. Птицы метались над черепичными, темно-красными крышами квартала. Женщина стояла посреди двора, глядя на клонящееся к закату небо. Дочь — увидел рав Хаим, — прижалась щекой к ее руке, и что-то говорила — тихо, не отрывая глаз от лица матери.

Мужчина тяжело вздохнул, и, подойдя к ним, присев, ласково сказал: «Ты веди маму в дом, деточка. Все будет хорошо».

Мирьям присела на кровать, и, коснувшись руки пани Эльжбеты, тихо спросила: «Милая, а как там сыновья ваши? Как старший, Петя?»

Женщина лежала на спине, глядя в потолок, не отнимая руки, но и не двигая ей. Мирьям посмотрела в пустые, синие глаза и подумала: «Господи, да что же с ней случилось?

Оправится ли, хоть когда-нибудь?».

Ребенок заворочался и Мирьям вдруг, встряхнув головой, положила руку пани Эльжбеты себе на живот. Та вздрогнула, и еле заметно, мимолетно улыбнувшись, сказала: «Мальчик».

Мирьям наклонилась, и, поцеловав женщину в щеку, сказала: «Пани Эльжбета, вы не бойтесь. Мы вас в Амстердам отправим, с дочкой, а оттуда — в Лондон поедете. Там ваша матушка, вся семья ваша. И пан Теодор потом туда вернется, деток своих увидите.

Выздоровеете, обязательно!».

Она все держала руку женщины, а потом вспомнила русскую колыбельную, что пел ей отец.

Котик, котик, коток, — тихо запела Мирьям.

Котик, серенький хвосток, Приди, котик, ночевать.

Нашу Лизоньку качать…

Пани Эльжбета лежала, не двигаясь, и Мирьям ласково сказала: «А теперь глаза закрывайте, и спите спокойно. Доброй вам ночи».

Женщина послушно опустила веки, а Мирьям все сидела, глядя на нее, чувствуя, как ползут у нее по щекам слезы.

На лестнице было сумрачно и Элияху, выходя из спальни младших, не сразу заметил девчонку, что сидела, прислонившись к стене.

— А ну быстро спать! — сказал он покровительственно. «Поздно уже, все в кроватях, и тебе пора».

— Смотри, что у меня есть, — горячим шепотом сказала девчонка, поманив его к себе.

Мальчик присел рядом и увидел в полутьме тусклый блеск золота. Кинжал был маленьким, — как раз под руку ребенка, ножны были украшены изящной фигуркой рыси с глазами из самоцветов, и Мария гордо сказала: «Это мой ножик. Я с ним сначала играла, а потом, когда мы в Львове были, увидела, как таким человека убили. Ну, там, — она махнула рукой, — на улице. Я его никому не показываю, — она коснулась нежным пальчиком острого лезвия.

— И очень правильно, — подросток погладил ее по голове. Девочка замерла под его рукой и вдруг улыбнулась: «Мы с твоей мамой говорили, она мне рассказывала о семье вашей. Моя бабушка — тебе кузина, только неродная. Так что мы родственники».

— Очень дальние, — весело ответил мальчик. «Ты умылась хоть?».

Мария кивнула и грустно сказала: «Я все умею. Маме же все говорить надо, а иначе…, - она вздохнула, и, помолчав, спросила: «Хочешь, я тебе сказку расскажу? Я много знаю, мы ведь с нищими ходили, я у них научилась».

— Давай лучше я тебе, — Элияху вдруг рассмеялся: «У меня десять младших братьев, я тоже много сказок знаю. Я тебе расскажу про мудрого царя Соломона, хочешь?»

Девчонка кивнула, и, — не успел он опомниться, — привалилась куда-то ему под бок. Мальчик пощекотал ее и таинственным голосом начал: «Был у Соломона чудесный червь, носивший название "Шамир"….

Мирьям отложила книгу и прислушалась. Дверь опочивальни тихо заскрипела и Хаим, появившись на пороге, виновато сказал: «Ты прости, мы с равом Шмуэлем засиделись, он мне вопрос задал, из Талмуда, ну, сама понимаешь….

— Понимаю, — женщина улыбнулась. «Все спят уже, ты, если голоден, скажи, я встану, соберу тебе что-нибудь. Завтра, когда с мальчиками на молитву пойдешь, возьмите завтрак — на кухне все для вас сложено».

— Нет, нет, что ты, не вставай, — Хаим присел на ее постель. «Жена рава Шмуэля нас покормила». Он посмотрел на жену, и, как всегда, подумал: «Господи, ну за что мне такое счастье? Как я ее люблю, как люблю».

Он прижался губами к мягкой, белой щеке и тихо сказал: «Нет пока оказии в Данциг».

— А куда есть? — жена отстранилась и зорко взглянула на него.

Мужчина помялся, и, смотря куда-то в пол, ответил: «Рав Шмуэль мне сказал, что с обозом войска короля Сигизмунда едет много наших торговцев. Туда, — он махнул рукой, — на Смоленск, и на Москву».

В опочивальне повисло молчание, и Хаим, наконец, сказал: «Там у ворот опять собрались.

Со свечами стоят, молятся. Мирьям, нельзя так рисковать, у нас ведь дети».

Жена помолчала и, тряхнув иссиня-черными косами, сказала: «Нельзя их отпускать одних, Хаим». Она подвинулась и рав Горовиц, устроившись рядом, обняв ее, ответил: «Я знаю, милая».

— Ты поспи, — Мирьям поцеловала его в лоб. «Поспи, а завтра к обеду вернешься, и придумаем что-нибудь».

Рав Хаим кивнул и сам не заметил, как задремал, положив голову на мягкое, пахнущее свежестью, такое знакомое плечо.

В медном тазике, поставленном на грубый табурет, пузырилась мыльная вода. Полуденное солнце заливало серые камни двора, младшие, — Мирьям оглянулась, — играли у высокого забора, из-за которого доносился гул людских голосов.

— Еще больше народу с утра пришло, — подумала Мирьям и посмотрела на пани Эльжбету, что сидела на крыльце, закрыв глаза, подставив лицо солнцу. «И ведь выходили они с Марией, говорила она им что-то, а все равно — идут. Вроде там, у Мариацкого костела ребенок какой-то был больной, в толпе, мать его в церковь принесла, а как пани Эльжбета на него посмотрела — выздоровел. Отправить бы их отсюда, быстрее».

Мария, что складывала выстиранное белье, тихо спросила Элишеву: «А где твой брат?»

— Какой? — усмехнулась та, полоща детские рубашки. «Пятеро младших тут, а остальные — с отцом, учатся».

— Элияху, — Мария встряхнула салфетку.

— Тоже учится — Элишева откинула мокрой рукой прядь волос со лба.

— Чему учится? — не отставала девочка.

— Ты видела папин кабинет? Ну, я утром тебе показывала, — Элишева склонилась над тазиком.

«Видела все эти книги, большие? Папа их все наизусть знает, так, что если проколоть любую книгу иголкой, то он скажет — через какие слова она прошла».

Мария открыла рот и застыла. «И Элияху так тоже? — наконец, спросила она.

— А как же, — безмятежно отозвалась девочка. «Он очень способный, только он не хочет быть раввином, он будет лечить людей. У маминой старшей сестры, приемной, она умерла уже, есть дочка, ее Мирьям зовут, как маму, и она вышла замуж за гера…»

— Кто такой гер? — перебила ее Мария.

— Это кто не был евреем, а стал им, — объяснила девушка.

— Так разве можно? — удивился ребенок.

— Можно, конечно, — Элишева выпятила губу. «Только тяжело, долго учиться надо. Дядя Иосиф четыре года учился, на Святой Земле. Так вот, он врач, очень хороший, он, когда был на Святой Земле, ездил в Каир и там лечил женщин в гареме у местного паши».

— Я слышала про гарем, — сказала задумчиво Мария. «Когда мы были в Львове, там нищие рассказывали, что в Стамбуле такое есть. У вас, ну, у евреев — тоже гаремы?».

— Еще чего, — Элишева вздернула нос. «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему. Это жена, ну, помощник. Одна жена, на всю жизнь, — со значением прибавила девушка.

Мария взяла стопку белья и вдруг насторожилась: «В ворота стучат!».

— Забирайте пани Эльжбету, и быстро в дом! — приказала Мирьям, поправив завязанный тюрбаном на голове платок, и вытерев руки о передник.

Она посмотрела в прорезь, и, прикоснувшись к мезузе, распахнула створку. «По распоряжению его высокопреосвященства архиепископа Кракова, — сказал маленький, толстенький священник, помахав какой-то бумагой. Второй, повыше, стоявший сзади, хмуро добавил: «Блаженная пани Эльжбета, что находится у вас в доме, должна быть препровождена в монастырь святых сестер-клариссинок, вместе с ребенком, что именует себя ее дочерью».

Мирьям посмотрела на толпу — у многих в руках были распятия, женщины укачивали хныкающих детей, и, выхватив из руки священника бумагу, бросила ему: «Соберется и пойдет».

Она захлопнула ворота, и, тяжело дыша, прислонившись к ним спиной, сказала себе: «Все будет хорошо». Ребенок заворочался, и Мирьям вдруг улыбнулась, положив ладонь на живот: «Мальчик, да? Ну, я и не сомневалась». Она глубоко вздохнула и прошла в дом.

В столовой пахло пряностями. Мария взяла имбирное печенье, и, надкусив, зажмурившись, сказала: «Очень вкусно. А можно мешочек взять ну, с собой?»

— Я вам положила, — тихо ответила Мирьям, и, взяв руку пани Эльжбеты, сказала: «Вы ничего не бойтесь, милая, пожалуйста».

— Она выйдет за ворота, скажет им, чтобы шли к Мариацкому костелу, — прервала ее Мария.

«Они пойдут, а мы потом отправимся к этому вашему раву Шмуэлю».

— Да, — Мирьям тяжело вздохнула. «Он вас вечером переведет через мост, на ту сторону реки, мы же на острове, — зачем-то добавила она. «Оттуда обозы идут, на Москву».

Девчонка слезла с кресла, и, подойдя к Мирьям, посмотрев в темно-серые, наполненные слезами глаза, сказала: «Вы не волнуйтесь только, пожалуйста, я за ним присмотрю.

Довезет нас до отца моего, и вернется».

Мирьям поцеловала рыже-каштановые волосы и застыла, прижимая ребенка к себе.

Рав Хаим взглянул на старшего сына, и вдруг, закрыв дверь кабинета, потянувшись, достал из поставца бутылку водки и два серебряных стаканчика.

— Папа! — потрясенно сказал Элияху. «Зачем?»

— Так, — рав Хаим смутился, — ты же взрослый мальчик. Это я для посетителей держу, сам знаешь, — мужчина развел руками, — иногда они волнуются, помогает. На донышке, — он протянул сыну стакан.

Элияху понюхал, поморщился, и, пробормотав благословение — выпил. «Ну и гадость, — сказал подросток.

— Да, да, — обрадовался рав Хаим, убирая стаканы. «Правильно, невкусная. Ну, ты все помнишь, что я тебе говорил. Хлеб, — мужчина развел руками, — что уж делать, ешь, вряд ли после Смоленска найдется кошерный. Молитвенник ты взял, но спрячь, никому не показывай».

— Папа, — Элияху вдруг улыбнулся, и, наклонившись, — он был выше отца, поцеловал его в лоб, — ты не волнуйся. Довезу их до Москвы и вернусь, вон, ты же сам слышал, что этому Шуйскому недолго осталось, а потом у них наш Владислав, сын нашего Сигизмунда, царем будет, это дело решенное.

Хаим посмотрел на светлые волосы подростка и чуть заметно вздохнул: «Ну, поднимись наверх, с младшими попрощайся, пора уже».

Сын вдруг остановился на пороге, и, скрывая улыбку, сказал: «Вернусь, и поеду в Амстердам, папа. А потом — в Падую».

— Поедешь, поедешь, — проворчал рав Хаим, провожая глазами высокую, широкоплечую фигуру сына.

На дворе было тихо. Створка ворот заскрипела и Мария, всунувшись во двор, сказала: «Все ушли, ну, туда, на Рыночную площадь. А вас не накажут за то, что мы сбежали?»

— А что нас наказывать? — удивился рав Хаим. «Вы ушли, а куда — мы не знаем. Не бойся».

Он подозвал к себе девочку, и, нагнувшись, поцеловав ее, велел: «Вы там осторожней».

Девчонка подышала ему в ухо и шепнула: «Спасибо вам, за все спасибо!».

— Пора, — Элияху взял ее за руку. «Помнишь, если что — я твой брат, старший». Мария кивнула и, обратившись к матери, сказала: «Пойдем!»

Пани Эльжбета вдруг оторвалась от створки ворот и быстрым шагом подойдя к Мирьям, положив ладонь на ее живот, сказала: «Еще трое. А потом — еще одна». Женщина склонила голову, и, улыбнувшись, растерянно поводила пальцами в воздухе. Мария закатила глаза, и, взяв ее за руку, — вывела из ворот.

— Ты этому веришь? — вдруг спросил рав Горовиц, глядя на живот жены.

— Посмотрим, — Мирьям пожала плечами. «Он на моего отца похож, — сказала женщина нежно.

«Элияху. Одно лицо».

— Иди сюда, — вздохнул рав Хаим, и, обняв жену, посмотрел на прозрачное, наполненное золотым сиянием вечернее небо над Краковом.

— Теперь будем ждать, — сказала ему Мирьям и муж тихо повторил: «Да».

Пролог

Берег Северной Америки, 3–5 сентября 1609 года

Мэри взяла подзорную трубу, и, обернувшись к Смиту, спросила: «А почему мы не видели индейцев, когда высаживались? Они тут есть?». Смит взглянул на лесистые берега островов, что лежали вокруг устья широкой, мощной реки и рассмеялся:

— Есть, конечно. Называют сами себя «ленапе». С ними еще Джованни да Вераццано встречался, когда он здесь плавал, в прошлом веке. И я тоже, тем годом. Мирные люди, охотятся, рыбу ловят, овощи растят. Они там живут, — капитан махнул рукой вглубь острова, — к океану редко выходят.

Энни покачалась на канате, и, спрыгнув на палубу, сказала: «Капитан, там паруса на горизонте».

Мэри вгляделась в бесконечный морской простор и, улыбнувшись, спросила: «Думаете, это англичане, капитан? Может, лучше было бы в Джеймстаун вернуться, раз вы решили в Англию не идти?»

— Вам же не хотелось, миссис Мэри, обратно, — хмыкнул Смит. «А так, — у нас теперь есть подробная карта побережья, да и ваши заметки тоже, — он рассмеялся.

— Некоторые наблюдения о флоре и фауне Акадии, с приложением рисунков наиболее распространенных растений, — гордо встряла Энни. «Мамочка, это надо обязательно издать!»

— Голландцы, — Смит опустил подзорную трубу. «Вон, уже название барка видно — «Полумесяц». Только, боюсь, миссис Мэри, навряд ли обратно идут, скорее всего — тоже будут вверх по рекам плавать, как мы».

Мэри почесала коротко стриженые, белокурые волосы и вдруг рассмеялась, сощурив синие, окруженные чуть заметными морщинками, глаза: «Ну, капитан, сами понимаете — мне-то не с руки вас задерживать, раз вы решили в Джеймстауне с Покахонтас осесть».

Смит обернулся, поискав глазами Энни, — та уже поднялась обратно на марс, — и хмуро проговорил:

— Сами знаете, миссис Мэри, это в колониях можно невенчанными жить, а там, — он махнул рукой на восток, — не получится. Еще дети появятся, не хватало, чтобы их ублюдками называли, а девочку мою — шлюхой. А креститься она не хочет, — капитан тяжело вздохнул, и крикнул: «Поворот в галфвинд, давайте, вон, они тоже к нам подходят».

Мэри посмотрела на распустивший паруса, наклонившийся «Полумесяц», и подумала: «Ну не век же они тут будут по рекам ходить. И так вон — за полгода первый корабль, что мы встретили. Доберемся да Амстердама, а там уже — и до Лондона».

Она засунула руки в карманы холщовой матросской куртки, и, поправив грубый, овечьей шерсти шарф, — несмотря на яркое солнце, северный ветер был пронзительным, — сказала:

«Вы, капитан, если там у них кому-то снадобья потребуются, — ко мне отправьте. Может, у них есть свой врач, а может, и нет».

Стуча высокими сапогами по трапу, Мэри спустилась в аккуратную, чистую каюту, и осмотревшись, наклонилась над тетрадью в кожаной обложке.

«1 сентября 1609 года, — прочла она. — Сегодня мы бросили якорь в удобном, защищенном от ветра заливе. Река, которая в него впадает, вполне судоходна, и, по словам капитана Смита, может быть одной из тех рек, которые соединяют океан и Большую Воду. Флора здесь отличается от растений, которые я наблюдала в Виргинии, в частности, здесь меньше сосен, но тюльпановые деревья растут в том же изобилии. При высадке на берег я собрала некоторые образцы растений, см. гербарий, листы В:14–24. Особенно интересен цветок с едким, тягучим млечным соком, семена которого вызревают в плодах-коробочках. Само семя коричневого цвета и покрыто длинными, белыми ворсинками».

Мэри окунула перо в чернильницу и быстро записала:

«3 сентября 1609 года. На северо-востоке появился голландский барк «Полумесяц».

Она посыпала чернила песком, и, сдув его, захлопнув тетрадь, — уложила ее в деревянный поставец.

Достав оттуда большую Библию, Мэри разложила перед собой листы бумаги, и, вынув из книги засушенные растения — принялась за работу.

Джон Смит перегнулся через борт, и, вглядевшись в шлюпку, присвистнул: «Вот уж кого не ожидал тут увидеть!»

Высокий, широкоплечий человек, с рыжей бородой, в коричневом, неумело заштопанном, с пятнами соли камзоле, и затасканной рубашке, ловко вскарабкался по трапу, и раскрыл объятья.

— Генри! — рассмеялся капитан. «Что это ты делаешь под голландским флагом?»

— Ну, — зеленовато-карие глаза блеснули смехом, — Московская компания, кажется, потеряла веру в то, что северо-западный проход существует, а вот Голландская Ост-Индская — еще нет, мой дорогой Джон!

Генри Гудзон обернулся и подтолкнул вперед русоволосого подростка: «Ты же его и не видел никогда. Мой сын, тоже Джон, четырнадцать лет исполнилось, вот, как мать его умерла, три года назад — со мной плавает. Уже на Груманте был, — добавил Генри, ласково глядя на сына.

— Здравствуйте, капитан Смит, — восхищенно сказал мальчик, подавая руку. «Папа мне очень, очень много о вас рассказывал. А у вас тоже юнга есть? — подросток вскинул голову к марсу.

— Да, — Смит чуть замялся. «Двенадцать лет ему. Ты поднимись туда, Джон, можете познакомиться».

Мальчик стал легко взбираться по снастям, а Генри, взглянув на Смита, одобрительно сказал: «Я смотрю, тебе рубашки кто-то стирает, дорогой мой капитан. Женился?»

— Почти, — Смит махнул рукой. «То долгая история, друг мой. Она тут, на корабле, хотел ее в Англию отвезти, да там разное было, — он пожал плечами. «Ты слышал, Николас Кроу утонул, у нас, в Джеймстауне, тем годом», — капитан вздохнул.

— Интересно — Генри почесал всклокоченную, нестриженую бороду. «Я, видишь ли, держу уши открытыми, как положено, и в Амстердаме говорят, что этой весной «Независимость» видели у берегов Мадагаскара. Что же она, без маленького Ника ходит, сама по себе, а? — Генри рассмеялся.

— Ну, может, помощник…, - неохотно сказал Смит. «Хотя вряд ли, конечно, даже мы с тобой, хоть и на торговые компании работаем, все равно — после гибели капитана корабль положено привести в порт приписки, а уж тем более в Адмиралтействе, там с этим строго. Ну да ладно, посмотрим, — он похлопал Генри по плечу. «Обед накрывать?»

— Ну, раз у тебя жена на корабле, конечно, а то мой кок, кроме галет и солонины, ничего на стол не ставит — Генри обернулся на бросивший якорь «Полумесяц».

— Поедим, и я тебя брошу, у меня впереди, — Гудзон нежно улыбнулся, — вон та соблазнительная река. Очень надеюсь, что ты по ней еще не поднимался.

— Нет, — расхохотался Смит. «Оставлю это удовольствие тебе. А что с рукой? — он кивнул на перевязанную кисть Гудзона.

— Ерунда, — тот отмахнулся, — заноза застряла, никак вынуть не могу, нарывает. У меня же нет хирурга, — Гудзон выразительно закатил глаза, — во имя экономии, сам понимаешь.

— Так сходи к моему, — подтолкнул его Смит, — не надо это так оставлять, тут, конечно, не тропики, но все равно — нельзя запускать. У моего лекаря пальцы ловкие, вытащит так, что не заметишь, и перевяжет заново.

— Да ну еще, время тратить, — вздохнул Генри, но все-таки стал спускаться по трапу вниз.

Он постучал в переборку, — дверь каюты была открыта, и, просунув голову внутрь, спросил:

«Тут мясник?»

— Тут, — отозвался смешливый, высокий голос. Изящный, белокурый мужчина в простом, черном камзоле собрал со стола листы с высушенными растениями, и, наклонив голову, сказал: «Вы с того голландского барка, «Полумесяц»?

— Капитан Генри Гудзон, — хирург пожал протянутую руку, — коротко, но крепко, и склонил голову: «Мистер Кроу».

— Родственник маленького Ника? — заинтересовался Генри, садясь, разматывая грязные тряпки.

— Кузен, — ответил мужчина, и, поморщившись, скинул тряпки на пол каюты. «Сейчас будем вас резать, капитан, — пробормотал он, рассматривая нарыв.

— Может быть, не надо? — Генри умоляюще посмотрел на него. «Может быть, оно само, мистер Кроу?»

— Выну занозу, выпущу гной, промою, смажу, наложу повязку, — отчеканил хирург, роясь в поставце. «Рома хотите, для храбрости?» — мужчина вынул оловянную флягу и усмехнулся.

Генри посмотрел в большие, лазоревые, веселые глаза и сердито велел: «Наливайте, черт с вами!»

— Здравствуйте, — вежливо сказал Джон Гудзон маленькому, коротко стриженому, парнишке.

Северный ветер ерошил льняные волосы на его затылке. Мальчишка обернулся, и, вскинув на Джона серые глаза, весело ответил: «Меня зовут Энни Пули, рада знакомству. А вы голландец? — она кивнула на «Полумесяц».

— Англичанин, — опешив, ответил Джон. «Я сын капитана Генри Гудзона, меня зовут Джон. А ваш отец тоже тут, на «Открытии»?»

Энни рассмеялась. «Моя мама тут, миссис Мэри Кроу. Она хирург и еще пишет заметки о природе этих мест, ну, о растениях и животных».

— Ого! — восхищенно сказал Джон. «А вам двенадцать лет, да, мисс Энни? Мне четырнадцать.

А вы давно плаваете?»

— С капитаном Смитом — полгода, — ответила девочка. «Но до этого мы с мамой плыли из Новых Холмогор в Исландию, оттуда — на Ньюфаундленд, и потом уже — в Джеймстаун, ну, нашу новую колонию английскую. Это там, на юге, — добавила Энни. «А вы? — она посмотрела на мальчика, закинув голову — он был много выше.

— Какие глаза красивые, — подумала Энни, — вроде бы серые, как у меня, а вроде бы — и голубые.

— Мы тоже в Новых Холмогорах были, с папой, — обрадовался Джон. «Мы там два года плавали, вы о Груманте слышали, мисс Энни?»

— Мой дедушка там зимовал, — ответила девочка, — давно, еще в прошлом веке.

— А я там белого медведя убил, — гордо сказал мальчик, и тут же добавил, покраснев: «Ну, не один, понятное дело, вместе с папой».

— Расскажите, — потребовала Энни. «А я вам — об индейцах, что тут живут, я даже у них в стойбище была».

Она перегнулась вниз и грустно сказала: «Хотя нет, вон, Покахонтас, ну, жена капитана Смита, нам рукой машет. Обедать пора».

— Так после обеда, — удивился Джон и тут же замялся: «Но, папа, наверное, захочет с якоря сниматься, мы будем подниматься вверх по вон той реке. Очень жаль, мисс Энни, я бы с удовольствием с вами поговорил, — мальчик вздохнул.

— Я бы тоже, мистер Джон, — отозвалась Энни, и, цепляясь за снасти, стала спускаться вниз, на палубу.

— Вот сюда ставь, — велела Мэри, оглядывая стол, накрытый в капитанской каюте — большой, с чисто подметенным полом. Высокая, узкая койка была застелена меховым одеялом, с потолка свешивалось сплетенное из кожаных шнурков и перьев украшение. Легко, почти неуловимо пахло табаком. Покахонтас наклонилась над медной миской, и сказала: «Суп из индейки, а потом — крабы и жареная рыба. Будет вкусно».

— А как же, — Мэри погладила ее по черным, сколотым на затылке косам. «И скатерть ты постирала, молодец какая».

— Когда вернемся домой, — сказала Покахонтас, разглядывая в открытые ставни темно-синюю воду залива, — больше не буду пить травы. Буду рожать. И тебе надо, — она повернулась и посмотрела на стройную, мальчишескую фигуру Мэри.

— Я не замужем, — хмыкнула та, раскладывая оловянные ложки. «У меня дочь, дорогая моя, мне бы ее вырастить. Ну, все, — Мэри распрямилась, — пора и за стол.

— А вот и наши дамы, — раздался с порога веселый голос Смита. «Позвольте вам представить — мой хороший друг, капитан Генри Гудзон. Моя жена, миссис Покахонтас, и мой хирург, — Смит не выдержал, и расхохотался, увидев ошеломленное лицо Гудзона, — миссис Мэри Кроу.

— Кузина Николаса Кроу, — улыбнулась женщина. «Ну, да мы с вами уже встречались, капитан Гудзон, — прибавила она, указывая глазами на перевязанную руку Генри.

— Да, да, — пробормотал он, покраснев. «Я вас так и не поблагодарил, мистер, то есть, простите, миссис Кроу».

— Папа! — раздался за спиной Гудзона громкий, мальчишеский голос. «Папа, это мисс Энни Пули, представляешь, она тоже была в Новых Холмогорах! И жила в Джеймстауне, там, на юге. А ее мама — врач, и пишет книгу о природе здешних мест».

— Так, заметки, — Мэри чуть покраснела. «Познакомься с капитаном Гудзоном, дочка».

Генри посмотрел на коротко стриженого, белобрысого мальчишку и ласково сказал: «На вас похожа, миссис Кроу. Ну, здравствуйте, мисс Пули, — он склонился над маленькой рукой и девочка, изящно поклонившись, сказала: «Рада знакомству, капитан».

Смит разлил вино по оловянным бокалам и, поднял свой: «Ну, за попутный ветер в наших парусах!»

— Очень вкусный суп, миссис Покахонтас, — похвалил капитан Гудзон. «Так приятно, наконец, поесть домашнего».

— Это миссис Мэри готовила, — смуглые щеки девушки зарделись, — ну, из тех индеек, что она настреляла на берегу. А крабов и рыбу — я.

— Тоже очень вкусно, — Джон облизал пальцы и, вздохнул, посмотрев на отца: «Эх, папа, вот бы нам такое с камбуза приносили!»

— Кстати, — капитан Смит поднял бровь, — ты, отсюда, обратно в Амстердам, Генри, или еще куда-нибудь?

Гудзон аккуратно откинулся к переборке и рассмеялся: «Извини, я такой медведь, что на чужих кораблях надо быть осторожным — не хочется прибавлять работы плотникам. Ну, вроде пока не сломал ничего. А я, Джон — в Плимут, команда-то у меня оттуда, они хотят своих жен побыстрее увидеть».

— Вы, наверное, тоже, — вдруг сказала Мэри, потянувшись за стоящим в стороне, прикрытым холщовой салфеткой, блюдом.

— Я уже три года, как вдовею, миссис Кроу, — ответил, вздохнув Генри. «Джон вот, сын мой, со мной плавает, юнгой».

— Простите, пожалуйста, — она взглянула в зеленовато-карие, обрамленные морщинами, добрые глаза.

— Ну что вы, — ответил Генри. «Неужели вы еще чем-то будете нас кормить? Боюсь, моя шлюпка пойдет ко дну».

— Десерт! — медленно, неуверенно сказала Покахонтас и шепнула Смиту, сидевшему рядом:

«Правильно?»

— Конечно, — так же тихо ответил он, и незаметно, под столом, пожал смуглую, изящную руку.

— Тыквенный пирог! — Мэри сняла салфетку. «Это мы сами придумали, с миссис Покахонтас, господа. Правда, пряностей тут не найти, однако он сладкий — индейцы, те, что ниже живут, поделились с нами соком деревьев».

Генри откусил сразу половину от своей доли и сказал, прожевывая: «Сэмуэль, ну, де Шамплен, меня этим соком поил, правда, миссис Кроу, — он поднял бровь, — он у Сэмуэля был такой, как вам сказать…

— Пьяный, — расхохотался Смит. «Меня у жены в стойбище тоже им угощали. Так вот, Генри, раз уж ты идешь в Плимут — не захватишь ли миссис Кроу и мисс Энни — чтобы они быстрее добрались до Англии. Заодно и врач у тебя появится, хороший. А то я обратно на юг поворачиваю, незачем миссис Кроу так долго оказии в Старый Свет ждать».

Генри посмотрел в большие, синие глаза, и подумал: «Господи, это значит — еще недели три ее видеть. Ну, четыре, если погода подведет. Никогда в жизни не думал, что буду просить у Бога штиля».

Он откашлялся и сказал: «Да я бы с удовольствием, дорогой Джон, однако у меня неубрано, сами понимаете, миссис Кроу, — Генри понял, что краснеет.

— Это, — сказала Мэри, засучив рукава льняной рубашки, обнажив изящные, молочной белизны руки, — на остром локте Генри увидел маленькую, словно маковое зернышко, родинку, — вовсе не препятствие, капитан Гудзон.

Он заставил себя отвести взгляд от ее нежных, с розовыми, коротко подстриженными ногтями, пальцев, и сказал: «Ну, тогда решено. Только мы еще поднимемся по этой реке, миссис Кроу».

— Разумеется, — удивилась Мэри. «Я сама в этом заинтересована, капитан — наверняка природа побережья отличается от глубинных районов. Я вам покажу свои заметки и гербарий. К тому же, как говорят индейцы, эта река может привести нас к Большой Воде».

Джон наклонился к уху Энни и прошептал: «Как здорово! Я вам тогда расскажу о Груманте!»

— А я, — так же тихо ответила девочка, — об индейцах. И вахты мы с вами сможем стоять по очереди, мистер Джон».

— Просто Джон, пожалуйста, — попросил подросток и, улыбнувшись, добавил: «Раз уж мы с вами теперь в одной команде, мисс Энни».

— Ну, все, — Гудзон пожал руку капитану Смиту, — попутного тебе ветра. И договорились, как только возвращаешься в Джеймстаун, посылаешь «Открытие» обратно в Плимут.

Смит кивнул и, улыбаясь, обняв Покахонтас за плечи, сказал: «А вам, миссис Мэри и мисс Энни — удачно добраться до Лондона!»

— Спасибо вам за все, капитан Смит, — Мэри подала ему руку, и, поцеловав Покахонтас в щеку, услышала быстрый шепот девушки: «Он на тебя смотрит!»

Мэри только рассмеялась, и, уже в шлюпке, помахав рукой поднимающему якорь кораблю Смита, спросила: «А для чего вам понадобится «Открытие», капитан Гудзон?»

— А, — тот уселся на весла, рядом с Джоном, — видите ли, миссис Кроу, у меня есть кое-какая задумка. Чтобы ее осуществить, не нужен большой корабль, такой, как «Полумесяц». Думаю, я заинтересую Виргинскую компанию, и они позволят мне уйти на «Открытии». Она маленькая, верткая, с укрепленным днищем, — как раз то, что я хочу.

— Куда уйти? — Мэри испытующе посмотрела на него.

— Ну, — Гудзон поднялся и крикнул: «Спускайте трап!», — я, миссис Кроу, как ваш покойный кузен, — без севера долго не могу. Опять же, ходили слухи, что маленький Ник кое-что нашел, там, — он указал в сторону бесконечного моря, — и я хочу проверить, — правда ли это.

— Северо-Западный проход, — подумала Мэри. «Но там, же вечные льды, что на востоке, что на западе. Невозможно».

— Был такой капитан, он погиб давно, Гиойм ле Тестю, француз — весело сказал Генри, глядя на нее. «Он первым подумал о Ледяном Континенте, ну, том, что Ворон искал, и о Южной Земле — это тоже его мысли».

— Я знаю, — кивнула Мэри. «Мне матушка о нем рассказывала».

— Ну так вот, — Генри потянулся, почесав темно-рыжую бороду, — он говорил: «Impossible n'est pas français», миссис Кроу. А я говорю, — Гудзон широко улыбнулся, — «Глаза боятся, а руки — делают».

Он подмигнул Мэри и, обернувшись к детям, сказал: «Ну, карабкайтесь первыми! Джон, ты распорядись насчет парусов, мы идем вверх по реке. А вам, дорогие дамы, я сейчас все покажу. Но, как я и говорил — у нас запущено».

— Для этого мы и здесь, — рассмеялась Мэри и стала подниматься вслед за дочерью на палубу.

— Для этого, да, — еле слышно пробормотал Гудзон, провожая взглядом ее стройную спину.

«Нет, нет, даже не думай, — он усмехнулся, — зачем ей какой-то старый медведь?».

Якорная цепь загремела, и «Полумесяц», развернув паруса, медленно лавируя в заливе, стал подходить к устью реки.

В каюте пахло мыльной водой. Мэри подняла голову от лохани, и, посмотрев на дочь, что стояла в дверях со стопкой рубашек, велела: «Кидай на койку, а эти, — он кивнула на сложенное, мокрое белье, — неси на палубу и развешивай. Что там кок?».

— Индеек ощипывает, — усмехнулась дочь. «Сначала ворчал, что мол, мы порох тратим, а тут индейцы могут быть, а потом посмотрел на мой лук и заткнулся».

— Леди Энни! — Мэри подняла бровь.

— Замолчал, то есть, — быстро, покраснев, поправилась дочь. «Мамочка, а когда мы постираем, можно с Джоном на берег сплавать? Генри, ну то есть капитан Гудзон, сказал, что, если ты разрешишь, он нас отпустит. Тут так красиво! — добавила дочь, высунув голову в открытые ставни.

«Полумесяц» стоял на якоре посреди широкой, медленной реки. Во все стороны простирался играющий сочной зеленью лес, кое-какие деревья уже золотились, над мачтами, в играющем густой синевой небе, медленно парили чайки.

— Тут, на берегу, кто угодно может быть, — сварливо сказала Мэри, разводя в воде грубое, серое мыло. «Медведи, или рыси, например. Так что, дорогая моя — только с взрослыми. И вообще — она потянулась за грязными рубашками, — я хочу, пока светло, еще и со штопкой покончить. Так что потом отправляйся на камбуз и помоги коку».

Энни что-то пробормотала, и, развернувшись, стала подниматься по узкому трапу. Джон ждал ее, прислонившись к борту корабля.

— Не разрешает, — мрачно сказала девочка, придерживая подбородком стопку белья.

«Сказала, там медведи могут быть. У меня же лук есть!». Она вздохнула, и Джон рассудительно сказал: «Ну, мама права, вряд ли медведь испугается стрелы, я же рассказывал тебе, ну, о Груманте. Пошли, — он подтолкнул Энни, помогу тебе все развесить».

Мэри выплеснула грязную воду из тазика в реку и обернулась — Гудзон стоял на пороге с холщовым мешком в руках.

— Вот тут, миссис Кроу, — сказал он, краснея, — какие- то нитки, иглы, только все перепутано.

Моряки обычно хорошо шьют, но, боюсь, — мужчина вздохнул, — ко мне это не относится.

Мэри опустилась на койку, и, похлопав рукой по разложенной рядом одежде, улыбнулась: «Я разберусь, капитан. А вы, если хотите, — она кивнула на табурет, — я вам свои заметки достала, можете почитать на досуге».

Она поджала под себя ноги, и, вытряхнув из мешка нитки, стала их разматывать.

Гудзон помялся, глядя на коротко стриженые, белокурые волосы, на крохотный, будто детский золотой крестик на стройной шее и сказал: «А можно я тут, вслух почитаю? Вам веселее штопать будет, миссис Кроу».

— Мэри, — она перекусила нитку крепкими зубами. «Мэри, капитан Гудзон». Женщина склонилась над порванным по шву камзолом, а Генри, устроившись на табурете, раскрыв тетрадь, начал: «Двадцать пятое февраля 1609 года. Высадка на берег в пятнадцати милях севернее Джеймстауна. По словам капитана Смита, гавань здесь неплохая, но мало защищена от ветра. Наблюдала самку вапатенвы с детенышами, которых она носила в сумке на животе, см. рисунок».

— Вы очень хорошо рисуете, миссис Кроу, то есть, миссис Мэри, — восхищенно сказал Генри, разглядывая тонкий, изящный набросок.

— Только животных и растения, — она рассмеялась, и, встряхнув камзол, добавила:

«Наверняка у вас есть уксус, капитан, ну, от цинги. Я нацежу немного, разведу его в воде и выведу эти пятна».

Он посмотрел на нежные, розовые губы, и вдруг спросил: «А вы давно вдовеете, миссис Кроу?».

— Полгода, — хмуро ответила Мэри, выбирая большую иглу. «Тут ткань толстая, — она оценивающе посмотрела на заношенный шерстяной камзол. «Вы читайте, капитан, там следующим днем об индейцах будет, интересно».

Генри вздохнул, и, откинувшись к переборке, положив тетрадь на колени, стал читать дальше.

Мэри натянула тетиву, и, прицелившись, выстрелила вверх, в гущу листвы. Раздался шум, и птица свалилась прямо к ногам капитана. «Очень метко, — одобрительно сказал Генри, поднимая индейку.

— А у него не рыжие волосы, — вдруг подумала Мэри, исподтишка разглядывая мужчину. «Они не такие, яркие, как у Теодора. А глаза красивые — как лесной мох. И высокий, больше шести футов».

— Я с детства охочусь, — улыбнулась Мэри. «У меня и отец покойный, и мать — оба меткие. А когда я с первым мужем жила, в Копенгагене, мы в Швецию ездили, медведей и волков стрелять. Мне Джон рассказывал, что вы на Груманте медведя убили, — я тоже трех взяла».

Генри посмотрел на нее сверху вниз и подумал: «Чуть больше пяти футов, маленькая же, как птичка, Господи, ее бы в кружева, в шелк, а она вон — на медведей ходит, и с парусами управляется так, что любой моряк позавидует. А мужской наряд ей идет, конечно, да и вообще — красавица, каких поискать. Только глаза грустные».

Мэри легко подхватила индейку и, улыбнувшись, сказала: «Теперь вы, капитан».

— Я все больше из мушкета, — пробормотал Генри.

Женщина подняла бровь. «Ну, вы же сами говорили, — лучше нам порох не тратить. Не бойтесь, я вам покажу — как».

Она положила маленькие, белые руки поверх его ладоней — больших, загорелых, — и лукаво заметила: «Теперь поднимайте лук и прицеливайтесь. Вот, правильно».

Мэри стояла перед ним, и от нее пахло травой и палыми листьями. «Да, — подумал капитан, глядя на короткие, светлые волосы и приоткрытую воротом рубашки, белую шею, — она же растения собирала, для гербария. И мох, сказала, что, если его высушить — он для повязок годится, кровь останавливает. Господи, только бы она ничего не заметила, прошу тебя».

— Поднимайте, поднимайте, — велела Мэри, чуть повернувшись к нему. Полуденное солнце было еще жарким и Генри увидел, как играют изумруды в золотом крестике.

— Я поднимаю, — сквозь зубы пробормотал мужчина.

— Я чувствую, — темная, тонкая бровь взлетела вверх и Мэри, потянувшись, встав на цыпочки, поцеловала его в губы — глубоко. Стрела ушла вверх, индейка, хлопая крыльями, снялась с ветки, и, покружив над ними, полетела куда-то в гущу леса.

Мэри расхохоталась, и он, бросив лук, целуя ее, сердито заметил: «Ну вот, я же говорил — из мушкета лучше. Иди сюда, — Генри подхватил ее на руки, и женщина, нежась под его поцелуями, положив голову ему на плечо, — ласково шепнула: «Я тебя научу, мой капитан».

— Да? — он прижал ее к стволу дерева. «Ну, тогда я тебя тоже кое-чему научу, дорогой мой врач. Например, тому, что не надо дразнить мужчину, особенно такого, как я».

— Это какого? — невинно поинтересовалась Мэри, опуская руку вниз. «Ах, — протянула она, — теперь понятно, какого мужчину. Ну, не буду, — женщина дрогнула ресницами, и он, не в силах оторваться от ее губ, тихо сказал: «Не надо, пожалуйста, иначе я не вытерплю».

— Не надо терпеть, — она, путаясь в крючках, расстегивала свой камзол. «Не надо! — согласился Генри, и они, не размыкая объятий, опустились на еще зеленую, мягкую траву.

— Три года, — сказал потом Гудзон, положив ее коротко стриженую голову себе на плечо. «Я уж думал, и не встречу никого больше. Сама понимаешь, во льдах, — он тихо рассмеялся, и поцеловал ее шею, — на это надежды мало.

Мэри приподняла голову и хмыкнула: «Я смотрю, капитан, три года ожидания даром не прошли». Женщина устроилась удобнее и Генри, почувствовав ее губы, застонал: «Только не останавливайся, Мэри, любовь моя, я прошу тебя, не останавливайся».

— Я, — сказала женщина, приподняв голову, облизнувшись, — только начала, дорогой мой Генри. Дай мне заняться тем, что мне так нравится.

Он протянул руку вниз, и усмехнулся: «Только если я займусь тем же самым, а то я смотрю — уже пора».

— А как же, — успела сказать она, а потом не было больше ничего — кроме ее сладкого крика, ее изящной, откинутой назад головы, ее шепота: «Еще, еще, пожалуйста, еще!»

— Сколько угодно, — Генри уложил ее на бок, и, наклонившись к ее уху, велел: «А теперь я поработаю, дорогая Мэри, а ты — можешь отдохнуть. Ну, если хочешь, конечно».

— Не хочу, — она ощутила его пальцы — длинные, ловкие, и рассмеялась: «Ты, наверное, узлы хорошо вяжешь».

— Я все хорошо делаю, — уверил ее Генри, и, целуя стриженый затылок, слыша ее стон, подумал: «Господи, спасибо тебе».

Она лежала у него на груди, и вдруг, приподняв голову, сказала: «А у меня четыре года».

Генри посмотрел в ее внезапно погрустневшие, большие глаза и осторожно спросил: «Ты ведь была замужем?».

Мэри помолчала, и, тяжело вздохнув, проговорила: «Я тебе расскажу».

Гудзон слушал, гладя ее по нежной спине, целуя тонкие пальцы, — один за другим, а потом, помедлил, прижав Мэри к себе, стерев слезы с ее лица. «Если бы я встретил тебя полгода назад, — наконец, сказал Генри, — я бы этого мерзавца лично забил плетью до смерти.

Медленно и мучительно. И не думай больше об этом, ради Бога, теперь мы вместе, и так будет всегда. Вообще, — он улыбнулся, — надо поворачивать в Плимут, любовь моя, и обвенчаться, как можно быстрее».

— Ты же хотел пойти дальше по реке, — удивилась Мэри. «Давай посмотрим хотя бы, до какого места она судоходна».

— Соблазняешь, — Генри усадил ее на себя и хмыкнул: «И не только рекой, как я посмотрю».

— А ты не смотри, — Мэри откинулась назад, и развела ноги — широко.

— Не буду, — улыбнулся он, и женщина, окунув пальцы в жесткие, просоленные волосы, подумала: «Господи, неужели и правда — все закончилось?».

— Что-то их долго нет, — озабоченно сказал Джон, глядя на золотой закат над дальними вершинами гор. «Папа же хотел с якоря до темноты сняться».

Энни прищурилась и толкнула его в бок: «Нет, вон, в лодку садятся».

Она пристально осмотрела мать, что вскарабкалась на палубу и хмыкнула: «Вы полдня охотились и только одну индейку принесли? Лучше бы мы с Джоном пошли».

Мэри покраснела и оглянулась на капитана Гудзона. Тот рассмеялся и, снимая с плеча птицу, сказал: «Дорогие дети, мы тут решили с миссис Мэри пожениться, и, надеемся, вы будете согласны».

Энни ахнула и бросилась матери на шею: «Я так рада, так рада, мамочка».

Джон улыбнулся и, поцеловав Мэри руку, сказал: «Очень, очень хорошо. Теперь у нас всегда будет свой врач, папа».

— А как же, — Гудзон наклонился и, ласково поцеловав девочку в лоб, заметил: «Ну, эту индейку можно прямо сейчас и зажарить, а ты, Джон, давай, распорядись, чтобы поднимали якорь. Мы идем дальше».

— Насколько дальше? — Энни вскинула блестящие, серые глаза.

— Настолько, — ответил Гудзон, — насколько хватит нашей жизни, дорогой мой второй юнга.

— Есть, капитан! — радостно ответила девочка и скатилась вниз по трапу.

«Полумесяц» чуть покачивался под легким ветром с запада. В ставни был слышен плеск рыбы в реке, меховое одеяло серебрилось под лунным светом. Она спала, устроившись у него под боком, и тихо, почти неслышно дышала. Генри поцеловал нежный висок и, закрыв глаза, подумал: «Вот и хорошо. Джон с первым помощником устроился, Энни в их каюте, а Мэри — со мной. И так будет всегда».

Мэри пошевелилась и сонным голосом спросила: «Ты тут?».

— Я всегда буду тут, — улыбнулся Генри, — ну, кроме вахт, конечно. Спи, любовь моя, спи спокойно.

Мэри поерзала, и, пробормотав что-то нежное, неразборчивое, прижавшись щекой к его руке — заснула, а он все лежал, держа ее в объятьях, не умея расстаться с ней даже на единое мгновение.

Часть девятая

Англия, осень 1609 года

Энни влетела в капитанскую каюту, и, тяжело дыша, крикнула: «Мамочка, Плимут на горизонте!».

Мэри захлопнула тетрадь, и, поднявшись, улыбаясь, поцеловала дочь: «Довольна?».

— А когда мы опять в море? — спросила Энни, рассматривая чисто прибранную каюту. Пахло — легко, но приятно, — сухими травами и немного — солью.

Мэри потерла нос: «Скорее всего, в феврале. «Открытие» должно к Рождеству вернуться из Нового Света, Генри хочет сам проследить за тем, как его укрепляют, ну а потом, — женщина раскинула руки, — на северо-запад, дорогая моя. А ты точно не хочешь остаться в Лондоне? — Мэри взглянула на дочь.

Энни вдруг обняла ее, и, прижавшись стриженой головой к груди матери, серьезно взглянула на нее:

— Мамочка, ну я же тебе говорила — я тебя никогда не брошу. И потом, — девочка улыбнулась, — ну что я буду делать в Лондоне? Носить вышивание за этой принцессой Элизабет? А тут ты, и Джон, и Генри, и море, — даже сравнивать нельзя!

Мэри вздохнула и потрепала дочь по голове: «Ну ладно, пару лет еще поплаваем, а потом поедем с Генри на север, он хочет дом в Бервике купить, рядом с усадьбой нашей, будет в Норвегию ходить, на торговых судах. А пока мы в Англии — отправимся в усадьбу, приведем там все в порядок».

За переборкой раздался голос Джона: «Энни, иди сюда, мне папа разрешил самому к румпелю встать, посмотришь!»

Девочка быстро поцеловала мать в щеку и выбежала наружу. Мэри улыбнулась и, повернувшись к столу, только, было, потянулась за тетрадью, как почувствовала на талии большие, теплые руки.

— Все, — сказал Генри, целуя ее за ухо, — сейчас швартуемся, я иду к священнику, а потом — к ювелиру.

— Придется платье сшить, — грустно заметила Мэри, поворачиваясь к нему, оглядывая свои бриджи и камзол. «И чепец надеть».

Генри провел рукой по стриженым волосам и шепнул: «Все равно — красивей тебя никого нет, любовь моя. Тогда возьмем в этой таверне, у мистера Берри, три комнаты, поживем тут, а потом поедем в Лондон».

— Я уже и сложила все, — Мэри кивнула на багаж, что стоял в углу каюты. «Немного получилось, — она вдруг подняла глаза на Генри и сказала: «Ты не волнуйся, все будет хорошо».

— Все равно, — сказал хмуро Гудзон, — я, может, еще не понравлюсь твоей семье.

Женщина потянулась, и, поцеловав его, ответила:

— Они очень, очень хорошие. И мой брат, когда я отплывала из Джеймстауна, говорил, что хочет затеять какое-то совместное предприятие с Виргинской компанией, так что тебе как раз надо будет с ним встретиться.

Генри сел на койку, и, устроив ее у себя на коленях, вздохнул:

— Девочка моя любимая, обещаю — последнее дальнее плавание. Потом вернемся, будем жить в Бервике, и я стану ходить в Северном море. Просто, — он потерся щекой об ее плечо, — я себе не прощу, если не узнаю, что там. Если снимемся с якоря в феврале, то к маю уже обогнем Гренландию, и до осени постараемся пробраться как можно дальше на запад. А там посмотрим, — он поцеловал ее, — глубоко, — и добавил, уткнувшись носом в ее шею: «Я тебя люблю».

— Я тебя тоже, капитан Гудзон, — она полюбовалась им и сказала: «Видишь, как тебе хорошо, когда подстригся. Борода аккуратная стала. Ты вообще у меня красивый».

— Медведь я, — проворчал Генри, целуя ее, — а вовсе не красивый. Ну, пошли, там уже, — он прислушался, — и якорь сейчас бросать будут. Хотя, видит Бог, — его рука пробралась за ворот льняной рубашки Мэри, — я бы сейчас хотел закрыть дверь, и уложить тебя на спину.

Мэри потянулась, и, шепнув ему что-то на ухо, — легко спрыгнула на пол.

— И так тоже, — согласился Генри, выходя вслед за ней из каюты.

Палуба была залита ярким солнцем, темно-синяя вода залива играла легкой волной, и Генри, обнимая ее за плечи, прищурившись, сказал: «Вон там, видишь? Это церковь святого Андрея, наша, морская. Там и обвенчаемся».

— Это Англия? — зачарованно спросила Энни у Джона, стоя рядом с ним у румпеля. «Я ведь тут и не была никогда, я в Копенгагене родилась. Так красиво!»

— Очень, — ласково согласился подросток. «Я ведь тоже, — три года в Англии не был, мисс Энни».

— Я же тебе говорила, просто «Энни», — рассмеялась девочка. «Смотри, шлюпка какая-то к нам идет».

Генри нахмурился, и, перегнувшись через борт, крикнул: «Что такое?». Раздался треск мушкетов и человек в черном камзоле, что сидел у руля, велел: «Сбрасывайте трап!»

— Что случилось? — спокойно спросила Мэри у Гудзона. «Зачем здесь солдаты?»

— Понятия не имею, — он тихо, сквозь зубы выругался. «Вот что, быстро спускайся вниз, там судовой журнал. Его надо передать послу Голландии при дворе Его Величества. Сможешь?»

Мэри кивнула головой и бросилась вниз по трапу. Порывшись в поставце, она едва успела засунуть небольшую, пухлую тетрадь под рубашку и накинуть холщовую куртку.

— Вы кто? — сухо спросил человек, появившись в дверях, окинув взглядом каюту.

— Судовой хирург, — ответила Мэри. «А в чем дело?»

— Поднимайтесь немедленно на палубу и ждите распоряжений, — велел мужчина.

Обернувшись к солдатам, он сказал: «Обыскать тут все, от первого до последнего угла. И проверьте стены, в них могут быть тайники».

Палуба «Полумесяца» была оцеплена солдатами.

— По приказу его величества короля Якова, вы арестованы, — невидный человечек защелкнул наручники на капитане. Он рассмеялся: «Ничего, вы, моряки, и с одной рукой по трапу спускаться умеете. Шпагу, пожалуйста».

— Еще чего не хватало! — взорвался Гудзон. «По какому праву вы меня задерживаете?»

— Я же вам сказал, — терпеливо повторил человек, — по приказу короля Якова. Вот он, с подписью и печатью. И отдайте шпагу, капитан, не заставляйте меня применять силу.

Гудзон стиснул зубы и протянул ему клинок.

— А мой корабль? — Генри хотел, было выругаться, но сдержался.

Человечек пожал плечами: «Барк задержан, со всем экипажем, до особого распоряжения. На берег сходить запрещается».

Мэри увидела испуганные глаза детей и, поймав взгляд Генри, едва заметно дрогнула ресницами. Тот сказал, одними губами: «Я люблю тебя», и, цепляясь рукой за трап, стал спускаться в шлюпку.

Женщина, было, хотела подойти к детям, но путь ей преградили скрещенные мушкеты.

— До окончания обыска все остаются на своих местах, — лениво сказал человек в черном, наблюдая за удаляющейся от «Полумесяца» шлюпкой.

В привешенном к переборке фонаре горела свеча. Мэри оглядела приведенную в порядок каюту и сказала: «Так. Джон, ты остаешься тут, присматривай за Энни, пожалуйста. Если вас отпустят на берег, на что, впрочем, надежды мало, — она дернула углом рта, — возьмите комнаты у мистера Берри, я его предупрежу, и оставлю деньги».

Мэри наклонилась над кожаным мешком. «Судовой журнал, пистолет, порох, золото, — пробормотала она. «Энни, дай мне кинжал, он в поставце».

— Миссис Мэри, — голубовато-серые глаза Джона были наполнены слезами. «Миссис Мэри, — голос мальчика задрожал, — а с папой все будет в порядке?».

Женщина наклонилась и поцеловала подростка в лоб. «Все будет хорошо. А вы ждите — за вами приедут из Лондона».

— Мамочка, — Энни взяла ее руку, — возьми нас с собой, пожалуйста.

Мэри присела на койку и обняла обоих детей. «Милые мои, — вздохнула она, целуя стриженые головы, — льняную и русоволосую, — я одна спущусь по якорной цепи и доплыву до берега, а втроем, — она помолчала, — это слишком опасно. Там солдаты с мушкетами, вы же сами видели».

— Папа не сделал ничего плохого, — зло сказал Джон, — почему его арестовали?

— Мы во всем разберемся, обещаю, — Мэри напоследок поцеловала детей и велела: «Не сидите за полночь, ложитесь спать, пожалуйста». Она обернулась на пороге, и, перекрестив их, подумала: «Что бы там ни было, я не верю, что Генри сделал что- то дурное. Он не мог, не такой он человек. Это просто недоразумение, и все выяснится».

Она неслышно поднялась по трапу, и, выскользнув на палубу, спряталась за мачту. Ночь была лунной, тихой, солдаты стояли на корме, о чем-то переговариваясь.

Мэри, прижавшись к борту «Полумесяца», пробралась к якорной цепи, и, стала быстро спускаться вниз, к темной, чуть волнующейся воде.

— Гремит что-то, — раздался сверху голос. Солдат перегнулся через борт, подняв фонарь.

Мэри прижалась к обшивке корабля и затаила дыхание.

— Нет, показалось, — услышала она сверху. Свет исчез, шаги стали удаляться и Мэри, задержав дыхание, нырнула в холодную воду.

Джон посмотрел на грустное лицо Энни и тихо сказал: «Ты не волнуйся, пожалуйста. Ты же говорила, твоя мама хорошо плавает».

— Да, — Энни привалилась к переборке, обхватив колени руками, и положила на них подбородок. «Понимаешь, Джон, мы всегда с мамой были вместе, всегда, а теперь я не знаю, — что с ней».

— И я не знаю, что с папой, — Джон тяжело вздохнул. «А сколько тебе было лет, когда твой отец погиб?»

— Восемь, — ответила Энни. «А тебе — одиннадцать?»

— Угу, — Джон помолчал. «У меня брат родился, только он сразу почти умер, и мама умерла, вслед за ним. Вот, — едва слышно закончил мальчик. «Папа тогда в море был, мне пришлось самому все делать — хоронить их, и все остальное».

Энни подняла руку и погладила его по голове. «У меня тоже братик был, Николас, — сказала девочка грустно, — он там, в Джеймстауне умер. Ему почти годик был, он уже меня узнавал, и маму, улыбался».

Джон прикоснулся губами к ее руке и сказал: «У меня галеты есть, давай, погрызем, и потом книгу твоей мамы почитаем. Она хорошо пишет, интересно, и рисунки красивые».

Энни приняла от него горстку галет, и мальчик, развернув тетрадь в кожаном переплете, вынув закладку, начал: «Третье апреля 1609 года. При высадке на берег я видела арокуна, который охотился за крабами в прибрежных камнях. Это всеядные животные, которые употребляют в пищу, как растения, так и насекомых, и других животных…"

Энни закрыла глаза, и, устроившись удобнее, подумала: «Только бы с мамочкой и Генри ничего не случилось, пожалуйста!».

Мэри толкнула тяжелую дверь таверны, и, сощурив глаза от табачного дыма, стала проталкиваться к стойке. «Еще хорошо, что ветер поднялся, рубашка высохла, — подумала она, бросив на отполированное локтями дерево медную монету. Приняв оловянный стаканчик с ромом, опрокинув его, женщина наклонилась к уху кабатчика, и тихо сказала:

«Привет вам от капитана Гудзона, мистер Берри».

Седая бровь шевельнулась и Мэри, подхватив с пола кожаный мешок, нырнула в боковую, неприметную дверь.

Берри, войдя вслед за ней, чиркнув кресалом, зажег свечу и хмуро сказал: «Я уж не знаю, кому Генри дорогу перешел, кажется, спокойнее человека и найти нельзя. А вы кто, мистер? — он оглядел невысокого, изящного мужчину.

Голубые глаза, обрамленные тонкими морщинками, блеснули льдом, и Мэри, заряжая пистолет, ответила: «Его судовой хирург, мистер Берри. Веревка у вас есть, крепкая?»

— Найдем, — ответил кабатчик. «Он не в тюрьме, мистер…, - Берри замялся.

— Поменьше имен, — тонкие губы усмехнулись. «Вы же с Вороном плавали, мистер Берри, должны помнить — держи уши открытыми, а рот — закрытым».

— Кроу, — подумал Берри. «Из детей миссис де ла Марк, наверное. Надо же, я и не знал, что у них, кроме сына меньшого, кто-то еще моряком стал». Мужчина кинул ему туго набитый кошелек и спросил: «А где капитан Гудзон?».

— У коменданта порта, — ответил кабатчик. «Там у них пара камер есть, ну, всякую шваль там не держат, только джентльменов. Сэр Стивен там тоже пару раз ночевал, — Берри усмехнулся, — было дело. За драки его сажали.

Мужчина задумчиво почесал бровь пистолетом. «Вот что, мистер Берри, — наконец, сказал он, — давайте мне веревку и достаньте двух хороших лошадей, пусть у вас на заднем дворе будут. И если к вам, — ну попозже, — мальчик и девочка придут, дети капитана Гудзона, последите за ними, хорошо, потом их в Лондон заберут».

— Все сделаю, — ответил кок. «Не верю я, чтобы Генри был во что-то замешан, мистер. Не верю, и все тут. Честнее человека на морях не найдете, и добрее — тоже».

— Я знаю, — вздохнул мужчина, и, засунув пистолет за пояс, пригладив короткие, белокурые волосы, сказал: «Ну, с Богом».

Генри устало потер глаза и, взглянув на невидного человека, что сидел напротив, терпеливо сказал: «Понятия не имею, где мой судовой журнал, уважаемый господин. Когда вы меня забрали с корабля, он оставался в капитанской каюте. Ищите».

— В капитанской каюте, — пробормотал человечек. «А вот тут у меня, капитан Гудзон, — он помахал какой-то бумажкой, — имеется список всех тех, кто остался на корабле. Энни Гудзон, двенадцати лет, — это дочка ваша? — человек склонил голову набок и посмотрел на капитана.

— Разумеется, — ядовито ответил Генри. «Или вы подозреваете моих детей в том, что они украли судовой журнал?».

— А раньше у вас дочки не было, как помнится, — задумчиво пробормотал его собеседник.

— А теперь, — есть, — Гудзон вздохнул, — и какое это имеет отношению к делу? Вообще, — он сжал большую руку в кулак и положил на край стола, — вы не имеете права арестовывать «Полумесяц», это иностранный корабль. Голландский. Меня держите, сколько хотите, а барк должен вернуться в порт приписки. Амстердам, — добавил Генри.

Человечек помолчал и снял щипцами нагар со свечи. «Завтра мы допросим ваш экипаж, капитан Гудзон. И детей — тоже. И благодарите Бога, если все, кто есть в этом списке, будут присутствовать на корабле, иначе я вам не позавидую. Доброй ночи, — мужчина поднялся и, уже на пороге, добавил: «А насчет прав, вы запомните — в этой стране у нас есть право на все».

Тяжелая дверь с решетчатым окошком захлопнулась и Генри, откинувшись к стене, заложив руки за голову, подумал: «Ну, хоть кандалы сняли, и на том спасибо. Девочка моя, — он внезапно, нежно улыбнулся, — ну кто же знал, что так случится? И, главное, кому так понадобился мой судовой журнал? Московской компании? — Генри зло усмехнулся.

— Решили не тратить деньги на экспедиции, а задаром все узнать? Ну, уж нет, — он вскинул голову вверх и посмотрел на окно, забранное прутьями, — до Амстердама этот журнал доберется, не будь я Генри Гудзон. Мэри обо всем позаботится. Господи, как там она, дети как?

— Ах, Мэри, Мэри, — он внезапно даже улыбнулся, — видишь, как получилось — хотели в церковь пойти, а вместо этого, — я в тюрьму попал, и неизвестно, когда отсюда выберусь. Вот только, — Гудзон рассмеялся, — в церкви мы все равно окажемся, я, что обещал — то делаю.

Он устроился на грубой, деревянной лавке, подложив под голову камзол. Гудзон вспомнил розовые, ласковые губы, что шептали ему на ухо: «Я люблю тебя, слышишь, люблю!»

— Девочка моя, — он закрыл глаза и представил ее рядом, — ну, потерпи немного. Все устроится, слышишь?

Капитан задул свечу и, взглянув на еле заметную среди облаков, бледную луну, — задремал.

— Даже не огорожено, — усмехнулась Мэри, прижавшись к стене дома, глядя на контору коменданта порта, что стояла напротив. «И охраны нет. Вот уж воистину — на своей земле, чего нам бояться? Только вот взламывать замок на двери — не след, хоть и полночь, а мало ли кто подгулявший на улице появится. Сейчас все сделаю».

Она незаметно перебежала улицу, и, чавкая сапогами по грязи на заднем дворе, подняла голову. «Перепрыгну, — подумала Мэри. «Тут футов шесть, не больше, между крышами». Она завязала петлю на веревке, и, прицелившись, забросила ее на каминную трубу стоявшего рядом дома. Поплевав на ладони, женщина стала подниматься наверх.

Мэри сняла веревку, и, покачавшись на старой черепице, примерившись — кошкой прыгнула на соседнюю крышу. «Вот и все, — холодно подумала она. «Осталось снять решетку, — ну, для этого у меня кинжал есть, забрать Генри и отправиться в Лондон — как можно быстрее».

Она привязала петлю на трубу, и, цепляясь за веревку, стала спускаться вниз, к небольшому окошку в бревенчатой стене.

Генри проснулся от легкого шума, и, еще не открывая глаз, потянувшись за шпагой, нащупав пальцами грубые доски скамьи, горько подумал: «Да ее ведь забрали, что это я?».

Он почувствовал рядом легкое дыхание, и знакомые губы, быстро поцеловав его, приказали:

«Вставай, нас ждут лошади. Поедем в Лондон».

— Господи! — пробормотал Гудзон, обнимая ее, пытаясь уложить рядом. «Генри! — строго сказала женщина, поднимая его за руку, застегивая на нем камзол. «С детьми все хорошо, — она оправила на нем одежду и вскинула большие, лазоревые глаза. «Как только все выяснится, мы приедем и заберем их. Давай, — она кивнула на освобожденное от решетки окно.

— Я тебя люблю, — сказал Гудзон, прижав ее к себе. «А что в Лондоне?»

— Моя матушка, мой брат, и еще кое-кто. Нам помогут, не волнуйся, — рассмеялась Мэри, подвигая лавку к окну. «Все, незачем терять время».

Он выбрался на улицу, и, раскрыв руки, приняв в них Мэри, — легкую, маленькую, — вдруг подумал: «Никогда, никуда ее не отпущу. Пока я жив».

— Я тоже, — сказала она, приникнув к его уху. «Не отпущу тебя никуда, капитан Гудзон. Пошли, судовой журнал у Берри, надо ехать».

Генри погладил по холке вороного жеребца и, повернувшись к Берри, сказал: «Вы там за детьми, присмотрите, хорошо?».

Кабатчик кивнул и пожал ему руку: «Ты не волнуйся, Генри. Все будет в порядке». Он понизил голос и спросил: «А судовой хирург у тебя — Кроу?»

— Кузен маленького Ника, — рассмеялся Генри и вскочил в седло, приняв судовой журнал. «А вы откуда знаете, мистер Берри?»

— Глаза, — кок поцокал языком. «У сэра Стивена такие были — вроде лазурь небесная, а посмотришь — и холодом веет. Мистеру Питеру Кроу привет передавайте, и жене его тоже, миссис Рэйчел».

Белокурый мужчина перегнулся в седле: «А, так обвенчались они?».

— В июне еще, — гордо ответил кабатчик. «Тут, у нас, в церкви святого Андрея. У меня и стол заказывали. И миссис Полли, сестра его, у меня жила, и сын ее, Александр. А потом миссис де ла Марк приехала, ну, матушка мистера Питера, с адмиралом, тоже у меня жили».

— Миссис де ла Марк, — пробормотала Мэри и протянула ему руку: «Спасибо вам за все, мистер Берри. Увидимся еще».

Генри пришпорил коня и, оказавшись рядом с ней, выезжая на лондонскую дорогу, спросил:

«А что такого? Матушка твоя тут была, ну, понятно почему, раз брат твой женился».

Тонкие губы холодно улыбнулись: «Дорогой мой капитан, ты просто пока не встречался с моей матушкой». Мэри помолчала и добавила, глядя на мотающиеся под резким ветром, темные деревья: «Вряд ли она сюда просто так приезжала, поверь мне».

Женщина наклонилась к своему гнедому жеребцу и сказала: «А теперь, милый, покажи, на что ты способен, ладно?»

Два всадника быстрой рысью мчались по разъезженной, широкой, в свежих, больших лужах дороге — на восток, туда, где над перелесками и полями, среди разбросанных ветром туч, висела маленькая, тусклая луна.

В кабинете жарко горел камин. «Шах, — сказала Марфа, передвигая белого короля. Питер подумал, и, прикоснувшись пальцами к черной королеве, погладил подбородок.

— Надо бы Рэйчел в деревню отправить, вместе с Тео, — Марфа взглянула на сына. «Сентябрь сухой был, но мало ли что».

— Хосе же ее осматривал, еще летом, — Питер откинулся на спинку большого, обитого испанской кожей кресла. «Сказал, что все в порядке».

— У Юджинии тоже было все в порядке, а как родила — кашлять и стала. Мало ли, — повторила Марфа, смотря на смуглые, изящные пальцы сына. «Что там «Полумесяц»?

— Пока не было ее нигде, — мужчина оставил королеву на месте и сделал ход ладьей. «Тоже шах. Матушка, ну как же это — в деревню? А я что буду делать?»

— А ты будешь приезжать в субботу вечером, — сказала Марфа. «Или ты хочешь, чтобы бедное дитя тоже заболело, как Юджиния, храни Господь ее память? Девочка же носит, Питер, пятый месяц уже. И Тео лучше в усадьбе, чем здесь. Мистрис Доусон с ними поедет, там Полли рядом, Мияко-сан, дети — им весело будет. Тем более Полли хочет попозже в Оксфордшир отправиться, к Рождеству, как Александра на каникулы отпустят».

Мужчина тяжело вздохнул и посмотрел на Цезаря, что дремал на персидском ковре перед камином.

— И он туда поедет, — Марфа взглянула на изящную, черного дерева и слоновой кости, шахматную доску, что стояла между ними, на круглом столе красного дерева. «Мистрис Доусон будет с ним гулять, каждый день, а как мы с Виллемом приедем — на охоту его будем брать. А готовить вам с адмиралом я буду, не волнуйся».

Питер взял маленькую, пахнущую жасмином руку матери, и поцеловал. «Все равно, — он подождал ее хода и тронул коня, — одиноко без Рэйчел».

— Мальчик мой, — Марфа погладила его по голове, — ну что же делать? Той зимой, сам помнишь, какая сырость была. В деревне хоть воздух получше.

— Мат, — сказал Питер, сцепив пальцы, положив на них подбородок. «Вы мне мат поставили, матушка. Королевой».

— Да, — Марфа улыбнулась. «Ты вот что, дай-ка мне эту папку — ну, о Северо-Западном проходе, я в постели почитаю. Виллем у себя, пишет все еще, — она рассмеялась.

— А что, — мужчина поднял бровь, — о Нижних Землях он тоже писать будет, или только о востоке?

Мать отпила бургундского вина из серебряного бокала. Помолчав, она задумчиво ответила:

«Как сам понимаешь, это о путешествиях книга. О Нижних Землях — не настала еще пора, дорогой мой, слишком мало времени прошло».

Питер взглянул на большой бриллиант на пальце матери и вдруг, широко улыбаясь, заметил: «А вы тоже, матушка, могли бы многое написать. И дядя Джованни, вместо того, чтобы на досуге переводами заниматься — мог бы за перо взяться».

— Могли бы, — согласилась мать. «Вот только ни он, ни я долго бы после этого не прожили, — темно-розовые губы усмехнулись. «Думаю, и дня бы не протянули, дорогой мой. Вот сейчас Мэри приедет, — и мы с Джованни на Рейн отправимся. К родам вернусь, не волнуйся. Заодно в Париж заглянем, и в Копенгаген — тоже, посмотрим, что там твоя кузина».

— А зачем на Рейн? — осторожно поинтересовался Питер, складывая доску.

— По делам, — Марфа легко поднялась, и, осмотрев полки, взяла папку черной кожи. «Вот и она. Карты там есть, надеюсь?»

— Есть, — Питер поцеловал мать в щеку. «Только Северо-Западного прохода все равно не существует, матушка».

Женщина присела над Цезарем и потрепала его по голове. Пес перекатился на спину и подставил брюхо.

— А этого, — сказала Марфа, поглаживая собаку, — ты знать не можешь, дорогой сын. Давно надо было такого завести, — она подставила руку, и Цезарь ее лизнул. «У меня, как я росла, кошки были, да и у тебя тоже, там, на Москве. А ты у нас умный, — она ласково почесала Цезаря за ушами. «Умный, да?».

Собака чуть слышно гавкнула, и Марфа вздохнула, поднимаясь: «Ну давай, погуляем с тобой».

— Да я бы сам, — рассмеялся Питер. Мать отдала ему папку и велела: «Ты к жене иди, дорогой мой. Занеси в мою спальню по дороге. И скажи ей, что завтра мы с мистрис Доусон сами на Биллинсгейт сходим, с утра, а она пусть за Тео присмотрит».

— Да, — Питер хлопнул себя по лбу, — я и забыл. Джон ведь с Констанцей у нас обедают, правильно. Ну, доброй ночи, матушка, — он прошел с ней к парадным дверям и помог надеть короткую бархатную шубку на соболях. «Долго не гуляйте, вечер уже, зябко».

— Доброй ночи, милый, — мать поцеловала его в лоб, и, подождав, пока он откроет тяжелую, высокую дверь, свистом позвав Цезаря — вышла во двор.

Питер проводил ее глазами, и легко взбежал по широкой, устланной коврами лестнице наверх. Он положил папку на огромную, под бархатным балдахином кровать, и, вдохнув запах жасмина, увидел свет свечи, что пробивался из-под двери в смежный кабинет.

Виллем открыл и усмехнулся: «Хорошо, что у меня святой отец есть, — я пишу, а он все это в порядок приводит. Вот сам посуди, как это — он итальянец, однако английский у него все равно — лучше».

Питер присвистнул: «Святой отец в своем ордене два десятка лет только и делал, что бумаги писал. Сами же знаете, он рассказывал — кто красивей напишет, тот и в фаворе у его святейшества, а что там на самом деле происходило — никому не интересно».

Виллем поднял бронзовый канделябр и показал ему брошюру в бумажной обложке: «Майкл из Парижа прислал, у нас таких не достать, понятное дело».

— Правдивая история мученичества Бронзового Креста, — перевел Питер с французского заглавие.

— Врут и не краснеют, — хмыкнул адмирал. «Вот, полюбуйся. «И тогда Масато-сан, — это они про Майкла, — выступил вперед и гордо сказал даймё: «Ничто и никто не заставит меня отказаться от веры в нашего Спасителя!»

— Ну, — протянул Питер, — может, он так и говорил…

— Говорил, разумеется, — согласился адмирал. «Но ты, же Майкла знаешь — навряд ли он куда-то там выступал, я, как помню, они с даймё все больше чай пили и цветами любовались».

Питер рассмеялся, и, пожелав отчиму доброй ночи, открыл дверь в свою опочивальню.

Рэйчел сидела с вышиванием у огня.

— Тео спит уже, — она подняла аквамариновые, большие глаза. «Мы с ней помолились, я ей Евангелие почитала, и сказку рассказала. Она об отце опять спрашивала, Питер».

Мужчина вздохнул и, опустившись рядом с ее креслом, положил голову жене на колени.

— Она у всех спрашивает, любовь моя. Море есть море, остается только ждать. Как наш маленький? — он прижался щекой к чуть заметно выступающему под серым шелком домашнего платья животу.

— Хорошо, — Рэйчел покраснела, и поцеловала его каштановые волосы. «Только, наверное, мне лучше будет в деревню уехать, с Тео, и миссис Стэнли то же самое говорит».

Питер привалился к ее коленям и стал расстегивать камзол. «Я знаю, любовь моя, — вздохнул он. «Матушка тоже хочет вас туда отправить, с мистрис Доусон. Ну, придется, что же делать, — он взял руку жены и прижался губами к большому, окруженному бриллиантами, аквамарину.

— Я скучать буду, — не сказать как, милая. Ну, — он улыбнулся, чувствуя ласковые пальцы жены, что гладили его волосы, — я к вам буду приезжать, каждое воскресенье. И ты там осторожней, хорошо? Послушаешь, что сегодня в конторе было?

— Конечно, — она нагнулась и, поцеловав его в ухо, взяла вышивание. «Это я для Марты, — сказала Рэйчел, — в подарок, раз они в новый дом переезжают. Для детской, алфавит».

Питер обернулся и посмотрел на салфетку. «Очень, очень красиво, — одобрительно сказал он. «Ну вот, помнишь, я тебе говорил, что ко мне из Гамбурга приезжали, с большим контрактом?»

Рэйчел кивнула: «Угу».

— Вот, — Питер потянулся и налил себе вина, — сегодня мы страхование грузов по нему обсуждали. Я тебе сейчас все расскажу, а если что-то будет непонятно — ты спрашивай.

— Конечно, любимый, — раздался нежный голос сверху, и он, закрыв глаза, подумал: «Господи, какое счастье».

Марфа плотнее закуталась в шубку и, осмотрев вымощенный булыжником двор, подумала:

«Все же хорошо, что два дома у нас, Петя покойный правильно усадьбу купил. Как Рэйчел родит, пусть уж там остается, незачем дитя в Лондоне держать. Ах, Мэри, Мэри, ну куда ж ты пропала, Господи, — женщина вздохнула, и, подойдя к конюшням, заглянула внутрь — лошади чуть заржали.

— Все хорошо, милые, — шепнула Марфа, и, закрыв ворота, подняв голову, посмотрела в звездное небо. «И вправду, холодает как. Осень начинается. Нет, пусть едут, и живут там спокойно». Она чуть слышно засвистела.

Цезарь, искавший что-то на газоне за домом, вдруг насторожился, и, подбежав к ограде — каменной, мощной, в два человеческих роста, — залаял. Марфа вынула из кармана шубки пистолет, и, подойдя к собаке, весело сказала: «Да там кошка наверняка, ты уже знаешь, видел их».

Невысокий, легкий человек появился наверху ограды, и, нагнувшись, сказал кому-то: «Держи веревку, я тебя втащу».

Марфа прижалась к стене. Цезарь все лаял, а потом, вдруг, присев, склонив голову — замолчал.

— Так вот ты где! — раздался знакомый голос, и Марфа, увидев белокурого мужчину в черном камзоле, что спрыгнул на газон, усмехнулась: «Ну, здравствуй, дочка!»

Мэри мгновенно обернулась, и, тяжело дыша, махнула кому-то рукой. Высокий, широкоплечий мужчина спустился по веревке со стены и Мэри сказала: «Матушка, это мой муж, капитан Генри Гудзон. Он бежал из тюрьмы в Плимуте, и нас, наверное, уже ищут».

— Марта де ла Марк, рада встрече, капитан, — Марфа протянула маленькую, нежную руку и Гудзон, пожимая ее, подумал: «Так вот в кого Мэри такая изящная. Матушке бы ее тоже мужской костюм пошло». Он опустил глаза и увидел дуло пистолета, что высовывалось из кармана шубки.

Марфа поцеловала дочь и коротко спросила: «Энни где?»

— В Плимуте, там еще сын Генри, Джон. Барк арестовали, он «Полумесяц» называется, команде запрещено на берег сходить, — выдохнула Мэри. «Матушка, может быть можно что-то сделать?»

— Можно, — согласилась мать. «Детей домой привезти, например. Так, — она подумала и посмотрела на дочь, — ты, дорогая моя, спать иди, мистрис Доусон отдыхает уже, ложись в гостевой опочивальне, она готова. А мы с вами, капитан, — она взяла Гудзона под руку, — в кабинете немного поговорим, хорошо?

Цезарь подбежал к Мэри, и та, погладив его, устало сказала: «Матушка, может быть и я тоже…»

— На тебя лица нет, милая, — ласково ответила мать. «Иди, устраивайся, а мужа твоего я потом пришлю, не бойся». Она обняла дочь и что-то спросила у нее, шепотом. Мэри помотала головой, и Марфа нежно сказала: «Ну, это все равно. Иди, доченька, там, в умывальной все найдешь. Я тебе с утра Питера одежду принесу, вы с ним почти одного размера».

Мэри быстро поцеловала Генри в щеку, и, подозвав Цезаря, побежала с ним к дому. Генри посмотрел ей вслед, и, чувствуя, что краснеет, сказал: «Мы ведь не венчались пока, миссис де ла Марк. Но как только все это разрешится, — сразу обвенчаемся.

— Миссис Марта, дорогой зять, — поправила его женщина. «А что не венчались вы, так я это поняла. Ну, да ладно, — она зорко посмотрела на Генри, — ты, я смотрю, честный человек, капитан Гудзон».

Он оглядел большой, каменный, под черепичной крышей дом, ухоженный газон и вздохнул:

«Я-то честный, да, миссис Марта. Вот я и вижу — что это кому-то не понравилось».

— Пойдем, — сказала женщина, подталкивая его к дому. «Там камин разожжен, я сейчас мужа своего позову, адмирала де ла Марка, сына, еще кое-кого — поговорим. Все образуется, капитан Гудзон. Вы где с Мэри-то встретились? — она улыбнулась, открывая тяжелые, резные парадные двери.

— В Новом Свете, — он помог женщине снять шубку. Она подхватила шелковые, цвета палой листвы юбки, и, набросив на плечи кашемировую шаль, что лежала на кедровом, с бронзовыми накладками сундуке, велела: «Ты вон туда иди, справа от лестницы повернешь, и потом первая дверь налево».

Она ушла вверх по дубовой лестнице, а Генри, подняв голову, посмотрев на шпалеры, обвел глазами зал. «Да, — тихо сказал он, прикоснувшись к бронзовой голове какого-то идола, — слона с человеческими руками, — куда тебе до этого, сын фермера?». В открытом шкафу орехового дерева, — Генри пригляделся, — были выставлены фарфоровые вазы.

— А, — раздался красивый, низкий голос сзади него, — полюбуйтесь, капитан. Это я из последнего плавания привез, перед тем, как на суше осесть. Разве не прелесть? Золотые рыбки. Это фарфор с эмалью, редкая вещица. Но всего лишь, прошлого века. А вот это, — длинные пальцы повертели расписанную тремя красками вазочку, — это так называемая техника «санкай». Желтый, зеленый и белый цвета, ну, не белый, кремовый. Это на севере Китая сделали, очень давно.

Гудзон повернулся и увидел перед собой высокого, выше его, пожилого мужчину, с побитыми сединой русыми волосами и короткой, ухоженной бородой. Запахло чем-то теплым и пряным, и мужчина, протягивая руку, сказал:

— Адмирал Виллем де ла Марк, отчим вашей жены. Я вам завтра покажу наши галереи, — он махнул куда-то наверх, — там еще больше интересного. Жаль, конечно, что нельзя устроить открытый доступ, для публики».

— Капитан Генри Гудзон, — он коротко поклонился и Виллем улыбнулся:

— Сейчас мой пасынок спустится, мистер Питер Кроу, он — один из учредителей Ост-Индской компании. Ну, да он тогда еще ребенком был, это его отец покойный все придумал, а миссис Марта уже и подхватила. Ну и я тоже. Пойдемте в кабинет, — Виллем подтолкнул его. «Наш зять из Парижа присылает такое бургундское, которое вы нигде больше не попробуете».

Когда они уже сидели в креслах у большого, искусной работы глобуса, Марфа, зайдя в кабинет, уложив на стол папку черной кожи, велела им:

— Не вставайте. Я потом нам, — женщина хмыкнула, — поздний ужин накрою, судя по всему, сидеть, придется долго. Ну да ничего, в кладовой есть окорок, и сыры Майкл хорошие прислал, с оказией.

Адмирал устроил жену в большом кресле, и, подав ей, бокал с вином, спросил: «Питер за Джоном пошел?»

Марта отпила и кивнула: «Он же полуночник, наверняка, работает еще. А ты, — она взглянула на Генри, — завтра в церковь отправляйся, святой Елены, нашу приходскую. Или вы по лицензии венчаться будете, через неделю?»

— Да нет, — Гудзон рассмеялся, — уж подождем. Дети приедут, опять же, платье сшить надо, гостей пригласить.

— Завтра тогда гонца к Джованни отправим, и в Дептфорд, — сказал адмирал. «Майкл-то не успеет, да и вряд ли он в Париже сейчас, наверняка с королем Генрихом охотится».

Дверь отворилась, и Генри, встав, увидел на пороге невысокого, красивого мужчину в простом темном камзоле. Он склонил голову и Гудзон, заметив седые виски, подумал: «Ему же чуть за тридцать, не больше. И морщины вон какие, на лбу».

— Мистер Джон, — мужчина подал руку. «Рад познакомиться, капитан».

Стоявший сзади, изящный, легкий, очень красивый молодой человек, рассмеялся: «А я мистер Питер Кроу, младший брат Мэри и хозяин этого кабинета».

Генри обвел глазами полки с книгами, большой стол орехового дерева — на нем стоял еще один, маленький, изукрашенный самоцветами глобус, и, пожав крепкую руку Питера, покраснел: «Вы извините, что мы так ворвались…»

— Это вы нас извините, капитан Гудзон, — Марфа погрела в руках бокал с вином. «Ваш барк и вы сами были арестованы по нашему распоряжению, — она усмехнулась, — за что мы у вас просим прощения».

Джон пристально взглянул на Гудзона и сказал: «Там у дверей ждет гонец, в Плимут, напишите пару строк детям, капитан, чтобы они не волновались. Тот же человек привезет их обратно в Лондон, можете не беспокоиться».

Гудзон подошел к столу, и, закончив, посыпав чернила песком, протянул бумагу Джону.

— Спасибо, — тот легко поднялся и вышел.

— Может быть, — сказал Генри угрюмо, возвращаясь на свое место, — мне кто-нибудь объяснит, в чем, собственно дело, и зачем Ост-Индской компании понадобилось меня сажать в тюрьму.

Вернувшийся Джон взял бокал с вином и рассмеялся: «А! Видите ли, капитан, я всегда говорил, что время соперничества на поле боя прошло. Сейчас преуспевает тот, кто владеет знаниями, особенно, — мужчина откинулся на спинку кресла, — теми знаниями, которые будут двигать вперед торговлю».

— У меня есть обязательства перед Голландской Ост-Индской компанией, — упрямо сказал Генри. «Было бы бесчестно и недостойно их не выполнить, они дали денег на мое плавание, а не наши, английские коммерсанты. К кому бы я не приходил..

— Ко мне вы не приходили, — прервал его Питер, глядя на Гудзона.

— Все знают, что вы называете поиски Северо-Западного прохода пустой тратой денег, — буркнул Генри. «К тому же, к вам на прием надо записываться за два месяца».

— C этим я ничего не могу сделать, — Питер снял с рукава белой рубашки невидимую пылинку.

«Иначе я не буду работать, а буду только выслушивать просителей. А чтобы у вас были деньги на поиски, капитан, — я должен работать. Много, — мужчина улыбнулся.

— Я все равно должен передать свой судовой журнал послу Голландии при дворе Его Величества, — Генри посмотрел в светло-голубые, спокойные глаза Джона.

— Разумеется, — удивился тот. «Я бы и не подумал вам препятствовать, капитан».

— У меня был друг, — медленно, положив руку на пальцы мужа, сказала Марфа. «Учитель.

Джон его тоже знал. Да и муж мой, — она улыбнулась, — тоже. Так вот, капитан, он говорил:

«Ставь благо страны превыше своего». Для нашего блага было бы, конечно, очень полезно прочесть ваш журнал, а вот для блага Англии, — нет.

— Почему? — Генри взглянул на нее.

Она помолчала и продолжила: «Конечно, Ост-Индской компании было весьма полезно узнать о ваших открытиях, но, — бронзовая бровь поднялась вверх, — не таким путем. Вряд ли наша страна выиграет от того, что честный человек будет сидеть в тюрьме».

Зеленые глаза улыбнулись, и она, потянувшись, поворошила дрова в камине. «Salus populi suprema lex esto, капитан. Это Цицерон. Да будет благо граждан высшим законом. Всех граждан, и вас — тоже, — она отпила вина. «Так что еще раз — просим нас простить, мы совершили ошибку».

— Конечно же, вам и экипажу «Полумесяца» будет выплачена компенсация, — Джон посмотрел на папку черной кожи. «А сейчас, капитан Гудзон, когда мы разобрались с этим недоразумением, мы были бы очень вам обязаны, если бы вы посмотрели на те документы по Северо-Западному проходу, что у нас уже есть».

— И высказали свое мнение, — добавил адмирал.

Питер сложил кончики ухоженных пальцев: «Потому что если я буду входить в правление Виргинской компании с предложением организовать совместную экспедицию, мне нужны факты, дорогой зять».

— Я пойду с вами! — горячо сказал Генри. «Я им докажу…»

— Доказывать им буду я, — мужчина улыбнулся, — мы, торговцы, знаете ли, привыкли прислушиваться к себе подобным.

— Я накрою на стол, приходите, — Марфа поднялась, и, наклонившись к уху Гудзона, едва слышно шепнула: «Ну, капитан, готовься, сейчас мы тебя вчетвером будем допрашивать, Плимут тебе раем покажется!»

Гудзон рассмеялся и поцеловал руку тещи.

Между бархатными портьерами пробивался неверный, серый свет раннего утра. Мэри перевернулась, и, положив голову на его плечо, сонно спросила: «Ты не в Тауэре?»

— Как видишь, нет, — Генри обнял ее. «Спи, твоя матушка сказала, что оставит нам завтрак на подносе у двери. А потом я пойду к священнику, сюда, в вашу приходскую церковь».

— Хорошо, — пробормотала Мэри, и он, поцеловав едва заметные морщинки вокруг ее глаз, тоже заснул — крепко, без снов.

Джон Гудзон оглянулся, и, посмотрев на северный берег Темзы, подергав отца за рукав рубашки, спросил: «А почему мы не можем жить там, ну, в усадьбе, у семьи миссис Мэри?»

— Потому, дорогой мой, — усмехнулся отец, потрепав его по русой голове, — что мы с миссис Мэри скоро венчаемся, и не след жениху с невестой ночевать под одной крышей. К тому же, адмирал попросил меня помочь на верфях — я ведь работал в Голландии, тамошние мастера на всю Европу известны».

Джон опустил руку в темную, прохладную воду Темзы и зачарованно сказал: «Лондон такой красивый! А Нортумберленд?»

— Увидишь, — Генри потянулся и закинул руки за голову, — мы ведь туда, в усадьбу миссис Мэри, сразу после венчания едем. Там тоже хорошо, Шотландия рядом, как раз сейчас сезон охоты. Там птиц много, и тоже река есть, Твид называется, она как раз по границе и протекает. А ты, дорогой сын, готовься, — Генри рассмеялся, — подмастерьем пока пойдешь, будешь нам помогать.

— Я с удовольствием, — Джон на мгновение прижался щекой к руке отца и тут же покраснел. «А в феврале в море, папа?»

— А как же, «Открытие» укрепим как следует, и уйдем, — Генри привстал в лодке и помахал мощному, высокому мужчине, что ждал их на пристани. «А вон и мистер Смолл, старший мастер верфей Британской Ост-Индской компании, внук миссис Марты. Они как раз в новый дом переехали, так что, — Генри обернулся к сыну, — там тоже мужские руки понадобятся».

Гудзон помог сыну выбраться из лодки и улыбнулся: «Ну, вот и мы, мистер Смолл».

— Просто Николас, — попросил мужчина и Генри подумал: «А ведь он молодой еще совсем, чуть за двадцать».

— Джон Гудзон, очень приятно, — мальчик поклонился и спросил: «А сколько одновременно судов может на верфи строиться, мистер Смолл?».

— Николас, — рассмеялся тот. «Пойдемте, ваш багаж уже привезли, и миссис Марта, жена моя, на стол накрывает. А насчет кораблей, ты, Джон, завтра увидишь. У нас сейчас три в работе, а во всем Дептфорде, — Николас обвел рукой запертые, ворота верфей — полсотни, наверное».

Генри оглядел чистые, ухоженные улицы поселка и заметил: «Хорошо у вас тут, Николас».

— Конечно, — улыбнулся юноша. «А летом еще лучше, капитан, все зеленое, можно лодку взять на Темзе, или на луг пойти. У нас тут и вправду — все еще деревня».

Большой, белого камня дом на углу улицы был увит цветами. «Октябрь, — подумал Генри, — а у них как будто лето на дворе».

— Мы только той неделей переехали, — Николас открыл калитку, — я сейчас мебель делаю еще, но в вашей комнате уже все есть.

— Я вам помогу, — сказал Генри, — я неплохой столяр, да и Джону будет полезно поучиться. А у вас тут и мастерская есть, как я посмотрю? — капитан указал на крепкий, каменный сарай в углу чистого двора.

— Конечно, — удивился Николас. «Моему старшему, Грегори, четыре скоро, я его уже к работе приучаю потихоньку. Мой отец тоже так делал».

— Папа! — высокий, крепкий русоволосый мальчик сбежал с крыльца. Сзади, ковылял толстенький ребенок в бархатном платьице.

— А это Томас, — мастер подхватил обоих детей на руки. «Годик ему. А вон и жена моя, встречает нас».

Изящная, маленькая женщина в простом, красивом платье присела, и, улыбнулась, подняв темные, миндалевидные глаза: «А я миссис Марта, капитан Гудзон, Джон. Добро пожаловать. Пойдемте, у меня там свинина в яблочном соусе, угри, вареные в уксусе, и пиво свежее, а для детей — сидр, у нас тут и сад при доме есть, — она указала на ухоженные купы деревьев, — и огород тоже».

— И вы уже успели урожай собрать? — удивился Генри, заходя в чистую, беленую переднюю.

От новых сундуков вдоль стен приятно пахло кедром.

— Миссис Марта у меня все успевает, — рассмеялся Николас и подогнал их: «Ну, за стол, за стол!».

Девочки прыгали на большой кровати. «Анита, Тео, — строго сказала Полли, — постойте спокойно хоть одно мгновение, надо посмотреть, как платья сидят!»

— Мы будем нести шлейф! — Анита томно закатила глаза. «И будут цветы, и хор будет петь — как красиво!».

— Ну, вроде все в порядке, — Полли оглядела шелковые, темно-зеленые, отделанные кружевом платьица девочек. «Хорошо, что зеленое — и Аните идет, и Тео, да и тебе тоже, — она на мгновение прижалась щекой к плечу Мэри, что стояла перед большим зеркалом. Ну, переодевайтесь, и бегите, — Мияко-сан вас ждет внизу, с Энни, Пьетро, и Цезарем — на реку пойдете».

Мэри подождала, пока дверь за девочками закроется и ворчливо сказала: «Обвенчались бы тихо, и дело с концом. Я вдова, он вдовец, какой еще шлейф?»

— Ну, подол, — Полли поцеловала сестру в щеку и погладила ее по коротко стриженым, белокурым волосам. «Знаю, знаю, — это последний раз, что ты носишь платье. Да и потом — матушка тебя так долго не видела, дай ей хоть порадоваться».

— Незачем было новое шить, — Мэри оглядела шелковые, пышные, цвета лесной зелени юбки.

«Могла бы у Рэйчел взять, мы с ней одного роста, да и не располнела она пока. В июне, говоришь, повенчались они?».

— Угу, — Полли стала расшнуровывать корсет на сестре.

Мэри посчитала на пальцах. «Ну, так в конце февраля родит, как раз перед тем, как мы в море уйдем, — мелкие, белые зубы блеснули в улыбке.

— Думаешь? — Полли присела рядом с сестрой на обитую бархатом скамью.

— Это же Питер, — Мэри сняла корсет и грустно сказала: «Вставки, не вставки — все равно, как не было там ничего, так и нет. Даже когда кормила, — она вздохнула и вдруг рассмеялась:

«Питер все тщательно делает, дорогая, — и контракты составляет, и кое-что другое — тоже, — она подмигнула сестре.

Полли взяла серебряный гребень, и, распустив сколотые на затылке косы, расчесывая их, невзначай спросила: «А Генри?»

— Мы не…, - Мэри вдруг покраснела.

— Рассказывай мне, — Полли взглянула на нее. «У тебя такой румянец был, как мы тем днем, после брачной ночи, в кладовой столкнулись. Сияешь вся».

Мэри расхохоталась. «Мы ту ночь, как сюда приехали, вместе спали, матушка нам даже завтрак оставила, а потом сказала, этак строго, — все, теперь только после свадьбы увидитесь. Скучаю, — она выступила из упавших на ковер юбок и Полли, склонив набок голову, сказала: «Хоть бы подкормить тебя, рожать ведь будешь».

— Ну, — Мэри аккуратно разложила платье на кровати, — не раньше, чем мы из плавания вернемся. Потом оставлю Энни при дворе, а сама с Генри в Нортумберленд поеду, детей растить. На, посмотри, — Мэри протянула руку. Полли полюбовалась изумрудом: «Это от него?».

— От нее, — хмыкнула женщина. «Я же тут королеву Анну навещала, по старой памяти. Сидели, вспоминали Эдинбург, как мы там охотились. Она сказала — для Энни место готово, так что ее сразу в фрейлины возьмут».

Полли заплела косы, и, оправив свое платье алого шелка, помолчав, сказала: «Я тут Джону кое с чем опять помогаю, ну так, по мелочи. Он, конечно, не хочет, чтобы я в Оксфордшир уезжала, и папа — тоже».

— Джону, значит, — протянула сестра. «Ну-ну».

— По работе, — прервала ее Полли. «Но я и в усадьбе смогу этим заниматься, дело нехитрое».

— Езжай с нами в Нортумберленд после венчания, — вдруг предложила Мэри. «Ты же никогда на севере не была, а там красиво. Дети едут, и ты тоже. Поохотимся, побродим там все вместе. А? — она склонила голову набок.

— Ты мне так и не ответила, — рассмеялась Полли, — как Генри?

Мэри поманила ее к себе и что-то шепнула.

— Ах, вот как, — гранатовые, пухлые губы улыбнулись. «Неудивительно, что сияешь».

— Вот ты бы замуж вышла, — Мэри поцеловала смуглую щеку. «За Джона, например. Была бы герцогиней».

— Мне вполне хватает того титула, что у меня сейчас есть, — Полли критически осмотрела кружевной чепец, что лежал на туалетном столике орехового дерева и пробормотала: «И почему вдовам нельзя венчаться с распущенными волосами?»

Мэри, надев бриджи, и льняную рубашку, провела рукой по своим белокурым, коротким локонам, и ухмыльнулась: «Вряд ли я понравлюсь священнику без чепца, дорогая моя. Так поедешь в Нортумберленд?»

— Поеду, конечно, — Полли обняла ее. «Буду ходить там унылой вдовой, и портить вам медовый месяц. А потом вернусь, начну выращивать овощи и готовить с Мияко утку. Папе очень нравится, я тебе дам рецепт».

Мэри потерлась щекой о плечо сестры и сказала: «Пошли, я тебе заметки свои покажу. В Нортумберленде я их приведу в порядок, и отдам тому издателю, о котором твой папа говорил. Понятное дело, под псевдонимом напечатают, ну, как Констанцу, с ее книгой по оптике».

— Все-таки обидно, — Полли открыла дверь опочивальни. «Констанца все написала, ты — тоже, еще и рисунки сделала, а имя свое вам на обложку все равно нельзя поставить».

— Не в наше время, — пожала стройными плечами Мэри. Она вдруг остановилась и проговорила: «Так жалко Дэниела, Полли. Он ведь и не знает, что вдовцом остался. Думаю, когда он приедет, он теперь и шагу никуда не сделает, с Тео будет».

— Если он приедет, — мрачно сказала сестра, закрывая дверь опочивальни.

— Я вернулась, и он — тоже вернется, я верю — твердо ответила Мэри, и стала подниматься вверх по лестнице, в галереи.

В просторной, светлой мансарде под самой крышей дома приятно пахло свежим деревом и чем-то еще, — горьковатым, волнующим.

В углу стоял большой, на дубовом постаменте глобус, стол у окна был завален тетрадями и, — Генри пригляделся, — математическими таблицами. На свободном месте лежала большая карта какой-то неизвестной земли.

На стене висели бронзовые инструменты, и Гудзон сразу узнал квадрант капитана Дэйвиса.

Открытые шкафы были забиты уложенными кое-как, потрепанными книгами. У огромного, полукруглого окна был пристроена медная, большая труба на треноге.

Невысокая, изящная девушка в холщовом чепце, сидя на простом табурете, сосредоточенно что-то шлифовала. Генри чуть покашлял, и она, распрямившись, встав, улыбаясь, протянула ему маленькую руку.

— Леди Констанца Холланд, рада вас видеть, капитан. Добро пожаловать ко мне в мастерскую.

У нее было смуглое, живое, некрасивое лицо, с большим носом и тонкими губами. Темные глаза посмотрели на Гудзона, и Констанца, поймав его взгляд, сказала:

— Это телескоп. Ну, вы слышали, наверняка, голландцы уже подали две заявки на патент.

Липперсгей и Янсен, я с ними работала. Этот, — она нежно погладила трубу, — английский, мы его вместе с Томасом Хэрриотом построили. Ну, вы наверняка знаете о нем, Томас работает сейчас над развитием мыслей покойного Франсуа Виета. Символическая алгебра, — девушка порылась на столе и показала Гудзону испещренную значками и цифрами тетрадь. «Я была в переписке с месье Виетом, он был великий математик!» — сказала страстно Констанца.

— А это что? — спросил Генри, кивая на карту. «Какая-то новая земля?»

— Новая, — Констанца лукаво усмехнулась. «Это Луна, капитан Гудзон, спутник Земли. Это мы с мистером Хэрриотом вместе составили, на основе наших наблюдений».

— Но как? — потрясенно спросил Генри. «Ведь невооруженным глазом…

— Именно, — девушка подняла палец. «Поэтому, — она указала на свой рабочий стол, и Генри увидел аккуратно разложенные по размерам и толщине линзы, — мы его и вооружаем, капитан».

— Очки для миссис де ла Марк, — он вспомнил, как женщина, надев изящные, в золотой оправе очки, просматривала бумаги.

Констанца звонко рассмеялась. «Это и ребенок может сделать, капитан. А вот когда человек ступит на поверхность Луны — как раз и пригодятся наши карты».

— Человек не умеет летать по воздуху, — прервал ее Гудзон.

— Человек, — леди Холланд сладко улыбнулась, — может все, капитан. Достаточно только — она постучала по холщовому чепцу, — использовать то, что нам дала природа. Вот, посмотрите, — она порылась в бумагах и протянула ему какие-то чертежи, — я работаю с голландским мастером, Корнелиусом Дреббелем, он хочет построить корабль, который может плавать под водой.

— Уильям Борн писал о таком, — задумчиво сказал Генри, — в своем переводе Arte de navigar, ну этой книги Кортеса.

— Вы читали, — обрадовалась Констанца.

— Ну разумеется, — удивился капитан, — как же мне не читать о навигации? У меня и ноктурлабиум есть, и квадрант Дэвиса, без инструментов, леди Холланд, сейчас даже рыбаки в море не выходят.

Констанца сняла со стены квадрант и повертела его в руках. «Вчерашний день, — вздохнула она. «Я пытаюсь его усовершенствовать, используя зеркала и линзы, посмотрим, получится ли. Но я вас совсем заговорила, — она улыбнулась, и, сняв с цепочки изящный ключ, открыла резной шкаф.

Генри увидел выстроенные по ранжиру подзорные трубы.

— Вот эту, — твердо сказала Констанца. «Я такую же трубу Уильяму, шурину вашему, подарила, когда он в Индию отплывал. Берите, берите, капитан Гудзон, — она рассмеялась, — вообще мне за них Адмиралтейство и торговые компании платят, но вы, же семья».

Он осторожно взял изящную трубу и, подойдя к окну, присвистнул: «Черт подери! Простите, ради Бога, леди Холланд, вырвалось…»

— Ничего, — она встала рядом. «Ну, не теряйте ее, капитан Гудзон, другой такой там, на севере, вы не найдете. Поздравляю, кстати, мне Мэри сказала, что рукопись ее издают, после Рождества».

— Некоторые наблюдения о флоре и фауне Акадии, с приложением рисунков наиболее интересных растений и животных, — нежно проговорил Генри. «Спасибо, леди Холланд, я тоже вот — он улыбнулся, — очень горд, что у меня такая жена».

— Ну идите, — велела Констанца, надевая поверх простого, шерстяного платья холщовый фартук. «Вы у нас обедаете сегодня, с Питером, но мы обычно итальянское, или французское едим, надеюсь, вам придется по вкусу. И вино у нас хорошее, мы из Парижа привезли, — девушка отчего-то коротко, тяжело вздохнула и весело добавила: «А вам — попутного ветра, капитан!»

В кабинете, на столе черного дерева, была разложена карта. Джон разлил вино по бокалам, и сказал:

— Как сам понимаешь, никакого контроля за Карибским морем у нас нет. Ну, то есть, — он чуть дернул тонкими губами, — перемирие с Испанией не позволяет нам использовать там военные корабли. Разумеется, мы работаем с кое-какими капитанами, — тот же Питер Хейн, например, нам помогал, — но официально мы не можем применять там силу.

— Когда я в последний раз справлялся, — Питер попробовал вино и одобрительно сказал:

«Отлично», — Ирландия была частью нашего королевства. Значит, этот Питер Лав — подданный его величества, его надо поймать, судить и повесить.

— Ирландия, — Джон показал на большой железный шкап у стены. «Вот это, дорогой мой, все — Ирландия. Конца и края неприятностям не видно. Поверь мне, — он вздохнул, — еще наши внуки будут там воевать. А насчет Лава, — я понимаю, что ты хочешь отомстить..

— Он убил семью моей жены, — холодно сказал Питер, любуясь игрой света в рубиновом вине, — ты на моем месте сделал бы то же самое.

— Разумеется, — согласился Джон, — но, — мужчина отставил бокал и положил руку на запечатанные конверты, что лежали поверх карты, — единственное, что я могу сделать — это послать распоряжения во все наши порты. Если Питер Лав хоть ногой ступит на землю Англии или Шотландии — его немедленно арестуют.

— Не такой он дурак, чтобы тут появляться, — буркнул Питер. «Но ведь есть, же какие-то английские капитаны в Карибском море, тот, же Ньюпорт…»

Светло-голубые глаза блеснули холодом. «Ньюпорт работает на Виргинскую компанию, мой дорогой друг».

Джон поднялся и прошелся по кабинету. Постояв у окна, он вдруг сказал: «Всегда скучаю по Лондону. А в Лондоне — скучаю по Венеции. А насчет капитанов, — Питер вдруг поежился, и подумал: «Господи, ну и голос, им стекло можно резать», — так вот, — продолжил Джон, — всякая шваль, которая там осталась, и не подчинилась приказу Адмиралтейства, — будет повешена самым безжалостным образом. Не для того мы заключали перемирие, чтобы его нарушать. И вообще, — он подошел к карте, — вот, например, твой кузен, капитан Николас Кроу.

— Он погиб, — удивился Питер.

— Если бы он погиб, — отчеканил Джон, — первый помощник, или кто там остался, — да хоть бы и юнга, — были бы обязаны привести «Независимость» в Плимут.

— А так, — мужчина опустил руку на стол, — я уже три донесения получил о том, что «Независимость» видели на морях — от пролива Всех Святых до Мадагаскара! Меня не очень радует мысль о том, что где-то бродит военный фрегат под английским флагом, с капитаном, который не считает нужным соблюдать свои обязанности! Мало ли что ему в голову придет, — Джон вздохнул и опустился в кресло.

— Ну что ему может прийти в голову, — осторожно сказал Питер, — он ведь сын Ворона…

— Вот это меня и пугает, — ядовито отозвался Джон.

— Да и порох с ядрами ему неоткуда взять, — Питер налил себе еще вина.

Джон внезапно расхохотался: «Вот это, дорогой Питер, на морях достать проще всего — было бы золото. Это у нас все военные мануфактуры под строгим наблюдением, а на континенте тебе и пушки установят, и оружием снабдят — только плати. Кстати говоря, насчет денег, — он порылся в ключах и открыл железный шкап поменьше, — это за твой доклад. Его величество был очень доволен.

Питер принял кожаный, туго набитый мешок и широко улыбнулся: «Прости, что отказался поехать туда еще раз, но, правда, меня совсем не прельщают государственные должности. К тому же, я обещал Рэйчел, что после Индии больше никуда уже не отправлюсь. Уильям меня заберет следующим летом, проведу там зиму и вернусь».

— Нам надо будет с тобой посидеть перед этим, — задумчиво сказал Джон, — и не один раз.

Индия, — он потер подбородок, — нам очень, очень интересна.

— Все равно, — Питер разлил остатки вина, — вся эта авантюра с Северо-Западным проходом с коммерческой точки зрения — не имеет никакого смысла. Даже если там и есть открытое море, — во что я не верю, этот путь не короче пути вокруг Африки. И корабли надо укреплять, это дополнительные расходы.

— И что же ты вкладываешься? — усмехнулся Джон.

— Потому, что кроме денег, — Питер повертел в руках бокал, — есть еще и знания. А они, мой друг, бесценны, да впрочем, что я тебе говорю — ты же брат Констанцы. Не встретила она никого, кто ей по душе пришелся? — мужчина улыбнулся.

— Нет, — тихо ответил Джон, глядя куда-то вдаль, — не встретила.

Сад Тюильри был залит нежным, утренним светом. Он посмотрел на атласные, изящные туфли Констанцы, и, найдя ее руку, пожав, тихо сказал: «У меня так тоже было, сестричка.

Если человек тебя не любит, то уж полюбить его — не заставишь. Оставь, иди дальше, — Джон нежно погладил ее по рыжим косам.

Девушка коротко всхлипнула и спросила: «С Мирьям, да?»

— Да, — брат помолчал. «И с еще одной женщиной, давно, в молодости. Да она и умерла уже, наверное. А потом видишь, как — я Эву встретил, да не оставил мне ее Господь. И ты кого-нибудь встретишь, обязательно».

Констанца вздохнула и, поцеловав его в щеку, сказала: «Ты тоже, братик».

Джон улыбнулся: «Да это вряд ли, у меня, кроме работы, и нет ничего. А ты не рви себе сердце, не надо».

Констанца остановилась, и, посмотрев на клумбы с розами, ответила: «Мне уже не шестнадцать. Это тогда, когда он мне отказал — было больно. А сейчас, — девушка пожала плечами, — я же ему ничего не говорю. Мы друзья, я занимаюсь со Стивеном, то есть, — она улыбнулась, — с Этьенном, — математикой, я его обыгрываю в карты, вот и все. Ты же сам видел.

— А сердце? — тихо спросил Джон. «Оно что?»

Констанца не ответила, и, прищурившись, сказала: «Вот и они». Высокий, изящный, белокурый мальчик в камзоле темно-зеленого бархата влетел в ее раскрытые руки и весело сказал: «А задания я все сделал, тетя Констанца».

— Ну молодец, а вон и папа нас ждет, — улыбнулась девушка, и взяв ребенка за руку, пошла к воротам сада.

В дверь постучали и Джон, поднимаясь, сказал: «Пошли, у нас сегодня рагу из кроликов в красном вине».

Питер усмехнулся: «Да, матушка сейчас на континент отправится, мистрис Доусон — с Рэйчел будет, в деревне, придется нам с адмиралом по трактирам обедать, по-холостяцки. К Марте в Дептфорд тоже не наездишься».

— Ну так приходите к нам, — удивился Джон, обернувшись. «Ты же знаешь, хоть каждый день, все веселее будет».

— Жениться бы тебе, — вдруг сказал Питер, посмотрев на седые виски мужчины. «Все же не мальчик, тридцать три года исполнилось».

Тот ничего не сказал, и пропустил собеседника вперед, в коридор, где уже был слышен низкий голос Гудзона: «А мы вас заждались, господа!»

В лавке было полутемно и, Генри, переступив, через порог, едва слышно выругался. «Иди, иди, — подтолкнул капитана Питер. «Бриллианты не любят яркого света».

— Мистер Кроу! — невысокий, лысеющий мужчина отложил пинцет и привстал. На голове у него была черная, бархатная шапочка.

— Познакомься, Генри, — улыбнулся Питер, — мистер Эфраим Мендес де Кардозо, у него лучшие драгоценные камни в Лондоне. «Как дети, мистер Кардозо?»

— С Божьей помощью, — ответил тот, — сейчас вот зимой в Ливорно поедем, старшая моя, Двора, замуж выходит, мальчик хороший, из семьи Монтефиоре, они тоже торговлей занимаются. А вы? — он чуть привстал и протянул Генри руку.

— Капитан Генри Гудзон, я женюсь на миссис Мэри Кроу, — мужчина склонил голову. «Вот, мистер Кардозо, за кольцом к вам пришел».

— Ко мне все за кольцами ходят, — Кардозо побарабанил пальцами по блестящему от старости прилавку. «Вы же мне говорили, мистер Питер, у вашей сестры тоже синие глаза?»

— Лазоревые, — нежно сказал Генри. «Как летнее небо, мистер Кардозо».

Тот почесал лоб. «Покажу вам что-то. Недавно привезли, из Персии. Есть такое место — Сарисанг, там добывают лучшие в мире камни такого рода, — он подставил к большому, с множеством ящичков шкафу орехового дерева, короткую лестницу, и, осторожно положив что-то на ладонь, протянул это Генри.

Камень был чистейшего, режущего глаз лазоревого цвета, с еле заметными, сверкающими прожилками. «Вот, — сказал ласково Кардозо, — мы его можем оправить в золото и окружить бриллиантами. Камни у меня хороших граней, Моше, мой младший брат, — он в Антверпене живет, — как раз ими занимается».

Генри решительно кивнул головой: «Беру! Мерку мы принесли, — он вынул из кармана камзола кожаный шнурок.

— Тонкие пальчики, — одобрительно сказал ювелир. «Ожерелье то, для миссис Рэйчел, — он улыбнулся, — как раз к февралю будет готово, мистер Питер, как вы и просили. Топазы сейчас жду, из Нового Света. Ну, капитан, — он протянул руку Генри, — через два дня заходите за кольцом. Стоить будет вот столько — Кардозо написал что-то на клочке бумаги. «Это со скидкой, разумеется».

Гудзон усмехнулся и кивнул головой.

Ювелир порылся под прилавком и протянул Питеру связку писем: «Вот, тут для вашей жены и матушки, из Амстердама, только третьего дня доставили».

— Передам, — мужчина принял перевязанные лентой конверты. «И через неделю собрание вкладчиков, мистер Кардозо, не забудьте. Ну, я гонца еще пришлю. Насчет того дома на Кричерч-лейн, что вы присмотрели — мой стряпчий вас ждет, он поможет оформить купчую».

Когда они вышли на Биверс-маркет, Питер, прищурившись, — яркое, осеннее солнце заливало гомонящую со всех сторон толпу, сказал: «Так, теперь перекусим, дорогой зять, а потом — к цирюльнику, к нему еще отец мой покойный ходил, и дядя тоже». Мужчина оглядел свои ногти и сказал: «И мне, пожалуй, пора».

— А что, — спросил Генри, когда они уже сидели над блюдом с устрицами, — переезжает этот мистер Кардозо, дом новый покупает?

Питер тонко улыбнулся. «Ну, я бы не сказал. Им на молитву надо где-то собираться, в домах неудобно все-таки. Только это, сам понимаешь, — он полил устрицы лимонным соком, — между нами».

Принесли две бутылки белого бордо, и Генри спросил, разливая вино по бокалам: «Скажи, а правда, ну, эти слухи насчет Ворона, дяди твоего…»

— Чистейшая, — хмыкнул Питер. «Дочь его, кузина моя, Мирьям, в Амстердаме живет.

Акушерка, как мать ее покойная, и замужем уже».

— Да, — Генри погладил бороду, — вот уж верно, бесстрашный человек был сэр Стивен, я бы, например, — побоялся».

В синих глазах Питера заметались искорки смеха. «А я бы — нет, да вот — не потребовалось.

Скажи мне, Генри, ты слышал о таком капитане Лаве, ирландце, он в Карибском море плавает?»

— Он в Карибском море грабит, — хмуро поправил его Генри. «Ты знаешь, что он продает людей с захваченных кораблей берберским пиратам? Ну, тех, понятное дело, за кого выкупа не получишь. Когда я жил в Голландии, так один из барков тамошней Ост-Индской компании сгинул».

— Я у него в плену был, — Питер усмехнулся и проглотил устрицу. «С племянником своим, Дэниелом Вулфом, он с капитаном Ньюпортом плавал. Ну да мы бежали, и миссис Рэйчел тоже освободили. Он ведь всю семью ее убил».

Генри помолчал и сказал: «Туда, куда я иду, эти мерзавцы обычно не заглядывают — во льдах им брать нечего. Но я буду держать глаза открытыми, Питер».

— Спасибо, — мужчина пожал ему руку и поднялся: «Так, теперь пойдем, этому цирюльнику дядя Джованни тут какие-то флорентийские рецепты рассказал, такого мыла, ты нигде больше не достанешь, только у него». Питер рассмеялся, и мужчины, расплатившись, поднялись по стертым, каменным ступеням на улицу.

Женщины сидели в креслах у камина. Марфа скинула туфли, и, поставив ноги на рыжую спину Цезаря, зевнула, не раскрывая рта.

— Жалко, что мне нельзя на лодке покататься, — грустно сказала Рэйчел, вздохнув.

Свекровь потянулась и взяла ее руку: «Милая моя, там, — Марфа посчитала на пальцах, — пятеро детей, хоть Джону и четырнадцать, но он все равно — ребенок. Еще толкнут, не приведи Господь. Как ты себя чувствуешь?»

— Хорошо, — Рэйчел улыбнулась. «Матушка, а когда он ворочаться уже начнет? Миссис Стэнли говорит — скоро».

— Скоро, — Марфа похлопала по ручке своего кресла. «Иди-ка сюда». Когда девушка встала, Марфа, бросив один взгляд на ее живот, улыбнулась: «Садись поближе, и тоже — туфли сними, ты пока такая маленькая, что рядом со мной уместишься».

— Это пока, — грустно сказала Рэйчел, подбирая свои шелковые, цвета нежной листвы юбки.

— А ты не грусти, — Марфа потянулась и взяла с круглого стола орехового дерева связку писем. «Родишь, и станешь опять — легкая, как птичка. У меня всегда так было». Она поцеловала невестку в щеку и весело сказала: «Ну, давай почитаем!»

— Дорогая миссис Марта, — начала она. «Надеемся, ваши дети здоровы, а особые пожелания здоровья и благополучия передавайте, нашей милой Ракели…»

Девушка ахнула, и покраснела: «Вы им написали!»

— Ничего я им не писала, — ворчливо ответила Марфа. «Донья Хана этого всем замужним желает, на всякий случай. Слушай дальше».

— Иосиф уехал в Падую, за своей докторской степенью, весной следующего года должен вернуться. Практика Мирьям процветает, ее теперь зовут не только на роды, но и к младенцам, когда они болеют. Сейчас она уехала в Париж, заниматься с этой известной французской акушеркой, Луизой Бурсье. Королева Мария Медичи в ноябре ожидает ребенка, и мадам Бурсье хочет, чтобы Мирьям помогала ей на родах, — Марфа отложила письмо и задумчиво пробормотала: «Правильно, я же просила Майкла поговорить с этой Бурсье. Ну, надеюсь, там все удачно пройдет».

— Дорогая миссис Марта, пересылаем вам письмо от младшей сестры покойной Эстер, Мирьям Горовиц. Они с мужем живут в Кракове. Вы только, пожалуйста, не волнуйтесь, прочтите его спокойно. Шлем вам нашу любовь и благословение, донья Хана и дон Исаак Мендес де Кардозо.

— Чего бы ради мне волноваться? — хмыкнула Марфа. Она проглядела написанное изящным почерком письмо, и, поцеловав Рэйчел в лоб, сказала: «Сейчас вернусь».

Виллем и Джованни, сидя за большим столом в кабинете адмирала, что-то обсуждали, просматривая большие, покрытые исправлениями, листы бумаги.

Марфа закрыла за собой дверь, и, подойдя ближе, тихо сказала: «Лиза жива. И дочь ее, Мария — тоже».

Мэри посмотрела на изящный пистолет, что лежал рядом с бокалом вина, и твердо сказала:

«Я поеду на Москву, и привезу их, матушка».

Марфа оторвалась от какого-то письма, и, отложив перо, сухо ответила: «Никуда ты не поедешь. Ты сейчас обвенчаешься, отправитесь в Нортумберленд, а в феврале — уйдете в море. Все».

— Матушка! — Мэри закинула ногу за ногу и обхватила пальцами колено. «Вы же сами сказали, Михайло Данилович не может уехать из Парижа, а дядя Матвей — уже старый человек, у него дочь на руках. Дэниел в море, у Питера — работа и Рэйчел. Значит, только я остаюсь».

— А у тебя на руках — Генри, Джон и Энни, не забывай, — мать встала, и, вздохнув, отдернув бархатные портьеры, посмотрела в окно. «Хорошая осень, сухая, — пробормотала женщина.

Она посыпала чернила песком, и, шурша юбками, наклонилась над дочерью, поцеловав ее в белокурый затылок.

— Девочка моя, — ласково сказала Марфа, — я и так тебя и Энни похоронила уже. Не надо, милая. После всего того, что было — не надо.

Она вдруг почувствовала слезы у себя на руке. Острые лопатки под льняной рубашкой задвигались, и Мэри, помотав головой, всхлипнув, сказала: «Он ведь такой хорошенький был, матушка. Николас. Глазки синенькие, и улыбался мне. Ну почему, почему так!»

Марфа присела на ручку кресла и прижала к себе дочь.

— Так что ж ты хочешь, милая, коли ты на сносях была, а он — бил тебя. Видишь — поспешила ты замуж, ну да понятно, вы там одни были, в Новых Холмогорах, коли б Федор туда с вами доехал — может, все бы по-другому сложилось. А что ты мне о Москве говорила, — она подняла дочь за подбородок и поцеловала в мокрую щеку, — так то, во мне умрет, не бойся.

Мэри помолчала, глядя на пламя камина, и, покраснев, сказала: «Мне нравилось. Я как дядя Матвей, да?».

Мать пожала плечами: «Милая моя, ты же не каменная. И не по своей воле ты это делала. А что нравилось — так, то, нам Господь дал, против Него не пойдешь». Марфа внезапно усмехнулась: «Так нравилось, что за первого, попавшегося на дороге мужика, замуж выскочила».

Мэри зарделась и что-то пробормотала.

— Вот и нечего об этом думать, — мать погладила ее по голове. «А с Лизой — видишь, — она кивнула на стол, — Английский Двор на Москве закрыт, с этой смутой торговцы дальше Новых Холмогор не выезжают. Там же половина страны под поляками, и Шуйский еле на престоле держится. Ну, хоть так попробую письмо отправить, может, дойдет до Федора. Еще и кто знает, — Марфа вздохнула и поднялась, — Федор-то, он за Шуйского, али супротив него».

Мэри взглянула на резкие, глубокие морщины по углам рта матери и вдруг подумала: «А все равно — шестьдесят ей следующим летом, и ни одного седого волоса. Может, сказать о Федоре и Ксении? Да нет, зачем, Федор же мне сказал, что к Лизе поехал, чего ради напраслину на него возводить».

— Матушка, — Мэри отпила вина, — а, значит, Мирьям, ну, тетя ваша, своего старшего сына на Москву отправила?

— Да, — Марфа помолчала. «Мальчику тринадцать лет. Господи, ну и люди, как нам благодарить-то их? Вот уж верно — праведники. Ну да они с Лизой дружили, еще с тех времен, как у Лизы первый ее родился, Петенька, еще в Несвиже том».

Мэри подняла лежащее под пистолетом письмо и прочитала:

— Дорогая Марфа Федоровна, дома мы их держать долее не могли, уже и так священники приходили с распоряжением от архиепископа забрать пани Эльжбету и Марию в монастырь.

Еще и толпа у ворот стояла, молилась. Пани Эльжбета совсем разум потеряла, но, если ей что-то говорить — то делает. Внучка ваша, Мария — девочка очень умная, и бойкая, и наш Элияху — мальчик спокойный и рассудительный. Так что не бойтесь, Марфа Федоровна, они пана Теодора найдут».

Дверь отворилась, и Джованни, зайдя в комнату, сказал: «Ради Бога, Марта, не мучь себя так. В монастыре им точно лучше не было бы».

— Из монастыря можно было бы их выкрасть, — Марфа налила вина и протянула мужчине бокал. Тот опустился в кресло, и, погладив темную, с проседью бороду, вздохнул: «Если бы они в живых остались. Ты же мне рассказывала о племяннице своей, дочери Мэтью, и какой ее из монастыря забрали».

Мэри взглянула на мужчину и спросила: «Дядя Джованни, и с Лизой бы то же самое случилось?»

— Без сомнения, — он погладил Мэри по голове. «Иди, девочка, там мистрис Доусон с вашим багажом разбирается, возок приехал».

— А потом в опочивальню поднимайся, уже и к венчанию одеваться пора, Полли и девочки тебя ждут, — добавила мать.

Когда дверь закрылась, Джованни, взглянув на пистолет, сказал: «Я тут кое-какие бумаги по Рейну принес, от Джона. Ночью едем в Дувр, сложилась ты?»

— Я и не раскладывалась, — хмыкнула Марфа, и, протянув руку, приняв запечатанный конверт, вдруг спросила: «Как ты думаешь, почему такое с Лизой случилось?»

Джованни опустился в кресло и протянул ноги к огню: «Ты же помнишь, что Джон рассказывал. Не все, глядя на такое, могут рассудок сохранить».

— Да, — тихо вздохнула Марфа и, раскрыв конверт, углубилась в чтение.

У входа в церковь Виллем оглядел падчерицу и сказал, вдыхая аромат белых роз у нее в руках: «Красавица. Цветы от Марты?».

Мэри поправила кружевной чепец и улыбнулась: «В другом месте сейчас их не найдешь.

Готовы, девочки?»

Анита и Тео, с распущенными по плечам волосами, кивнули, и приподняли длинный подол платья. Полли поцеловала сестру в щеку, и, перекрестив ее, шепнула: «Ну, все, вон, Генри уже ждет тебя».

Она пробралась на свое место, и, положив руку на пальцы отца, услышала задорный шепот Джованни: «Ты следующая, дочка!»

Женщина только вздохнула и, наклонившись к Энни, качнув бархатным беретом, сказала:

«Видишь, а ты не хотела платье надевать. Тебе этот серый шелк очень идет, и волосы уже отросли».

Энни помотала льняной головой и, чуть улыбнувшись, ответила: «Все равно перед плаванием их остригу».

Полли оглядела детей и подумала: «Жалко, что Александра нет. Ну, ничего, вернусь из Нортумберленда, а там уже и каникулы, поохотимся с ним вдоволь, рыбу половим».

Марфа оглянулась и, достав пахнущий жасмином платок, еле слышно сказала, стирая слезу, всматриваясь в улыбку на лице Мэри: «Ну, сейчас точно — будет счастлива».

— Идет, — сказал Питер зятю. «Держи кольцо». Мужчина полюбовался лазоревым, окруженным бриллиантами камнем, и, отступив назад, опустился на колени рядом с Джоном. Тот внезапно поманил Питера к себе и еле слышно рассмеялся: «Если кто-то и найдет Северо-Западный проход, то это Генри, удачно ты себе зятя подобрал».

Питер улыбнулся жене через проход и сердито ответил: «Это не я, это Господь Бог».

— Ну, — Джон посмотрел на стройную, в зеленом шелке спину Мэри, что уже стояла рядом с женихом, — посмотрим, как их плавание закончится.

Виллем передал невесту Гудзону, и, подойдя к ним, потрепал Джона по плечу: «Ты следующий, и возьми Питера в шаферы, у него отлично получается».

— Непременно, — усмехнулся Джон и раскрыл молитвенник.

Факелы, зажженные на дворе, освещали карету. Полли высунулась наружу, и, поцеловав отца в щеку, сказала: «Вы там осторожней, с матушкой, и поскорей возвращайтесь домой».

Джованни перекрестил дочь и улыбнулся: «Отдохни там, как следует, и к Рождеству — приезжай». Энни, что сидела рядом с Полли, посмотрела на Джона Гудзона и сердито пробормотала: «Мы тоже могли бы верхом поехать».

— Это же наемные лошади, — Джон вздохнул. «Папа и Мэри могут с ними управляться, а мы, — малы еще. Должно быть красиво, там, на севере. Тетя Полли, а когда мы туда доберемся?»

Женщина посчитала на пальцах. «Дней через пять, должно быть, тут триста миль. Видите, родители ваши еще и ночью хотят ехать, лошадей на постоялых дворах менять будем».

— Наша карета тоже скоро придет, — наклонившись к уху Марфы сказал Джованни. Та обняла Мэри и зятя, и тихо велела: «Чтобы раньше Рождества в Лондоне не появлялись, слышите!».

Генри поцеловал руку тещи и рассмеялся: «И вам тоже — попутного ветра, миссис Марта».

Та отмахнулась: «Я столько раз в Кале плавала, что сразу на корабле спать ложусь, и просыпаюсь только в виду французских берегов».

— Ну все, — она поцеловала дочь, — с Богом, милые.

Карета выкатилась из ворот, двое всадников последовали за ней, и Марфа, обернувшись к Джованни, велела: «Ты пойди, попрощайся, а я присмотрю за тем, как будут вещи грузить.

Виллем мне поможет».

Она почувствовала, как муж обнимает ее за плечи, и сказала, вдыхая такой знакомый аромат сандала: «Ты тут присмотри тогда за всем, любимый, а к февралю я и вернусь».

Виллем поцеловал бронзовые волосы на затылке и тихо ответил: «У Мэри теперь все будет хорошо, ей очень повезло».

— Как и мне, — Марфа взяла руку мужа и поцеловала ее. «Как и мне, Виллем».

Он вдруг рассмеялся и, повернув жену к себе, наклонившись, прижался к ее губам. «Мне тут должны с кораблем Уильяма кое-что привезти…

— Надеюсь, не сам Уильям! — строго сказала жена.

— Ну что ты, — Виллем все не выпускал ее из объятий, — капитан Эндрюс об этом позаботится.

Ты такого и не видела еще, а я, в Макао, видел. И даже в дело пускал. Как и святой отец».

— Да не может быть, — рассмеялась Марфа.

— А ты думала, — Виллем поднял бровь, — он тоже это заказал. Так что, — мужчина чуть шлепнул жену, — у тебя будет веселое лето, дорогая моя.

— Я же тебе еще в Бергене сказала, адмирал, — с тобой я никогда не заскучаю, — Марфа встряхнула косами, и, приняв от мужа соболью шубку, добавила: «А вот и карета наша, пора за работу».

Питер выглянул в окно опочивальни и помахал матери рукой. «Завтра и в деревню, — грустно сказала Рэйчел, расчесывая серебряным гребнем длинные, падающие на кровать волосы.

«Ну, хоть с Мияко-сан поедем, она так интересно о Японии рассказывает, и за детьми вместе присмотрим».

Питер устроился рядом и шепнул: «Давай косы заплету». Он поцеловал белое, в чуть заметных веснушках плечо, что виднелось под тонким кружевом. «А я уже в субботу следующую и приеду, на лодке тебя покатаю, погуляем вместе, Тео в церковь сводим. Я люблю тебя».

— Я тоже, — шепнула Рэйчел и вдруг ахнула: «Питер!»

— Что такое? — обеспокоенно спросил он, обнимая жену. «Болит что-то?»

— Нет, — она положила его руку себе на живот. «Толкается, слышишь».

Под его пальцами что-то зашевелилось — слабо, еле заметно, и Питер, так и не отрывая руки, тихо попросил: «Еще».

Дитя помедлило, а потом опять толкнулось, — сильнее. «Счастье мое, — шепнул Питер жене.

Она положила свою руку рядом и вдруг рассмеялась: «Питер, да он везде толкается! И тут тоже!»

— Потому что бойкий, — он устроил Рэйчел на шелковых подушках и велел: «Лежи. Лежи, и будем слушать».

Девушка счастливо, легко рассмеялась и, наклонившись, глубоко поцеловав мужа, сказала:

«Теперь я буду с ним разговаривать, каждый день».

— И я тоже, — Питер потерся щекой о теплый живот и сказал: «Папа тут, и очень тебя любит».

Дитя зашевелилось, и он замер, не дыша, слыша стук сердца жены и движение ребенка — будто рыбка плескалась в тихой, ласковой воде.

Узкая, каменистая дорога вилась среди покрытых сухой, рыжей травой холмов. Небо было огромным, без конца и края, пронзительно-синим, и Мэри, закинув голову, подумала: «Какая хорошая осень в этом году, конец октября, а еще тепло».

— Смотри, мамочка, — сказала Энни, остановив лошадь. «Отсюда Шотландию видно».

Твид вился в долине, — узкой, блестящей лентой, и Мэри, прищурившись, увидела серый, изящный мост. За ним лежали просторные, округлые, покрытые темными елями холмы.

— Вот тут я и ехала, да, — тихо сказала она дочери. «Через этот мост, в Эдинбург. Тут всего сорок миль, за день можно добраться».

— А горы далеко отсюда? — девочка широко раскрыла серые глаза.

— Да, — Мэри взглянула на маленькую церковь неподалеку. «На севере, мы туда на волков охотиться ездили. Там огромные озера, острова, замки старинные — очень красиво. Только неспокойно, до сих пор кланы враждуют, деревни сжигают, там не так, как в Англии».

— Мне тут нравится, — проговорила Энни, глядя на мощного сокола, что парил над ними. «И в Бервике очень красиво, так много судов в гавани!»

— Да, — Мэри спешилась и привязала своего вороного жеребца к низкой ограде, — отсюда корабли в Норвегию ходят, в Данию. Вот вернемся — купим там дом, а ты будешь к нам приезжать, из Лондона! — она потрепала дочь по голове и пропустила ее вперед.

Кладбище было маленьким, и Энни, оглядывая надгробные камни, спросила: «Папина семья тут больше ста лет живет?»

— Да, — Мэри опустилась на колени перед простым серым камнем и смахнула с него палую листву.

— Это твоя бабушка, леди Анна, тебя в честь нее назвали. Она умерла, когда папе двадцать лет было. А рядом дедушка, сэр Ричард, папа его и не помнил почти, он погиб в Нижних Землях, когда папа маленьким еще был. А земли и титул, да, — она мимолетно улыбнулась, — со времен короля Ричарда.

— А вот и папы камень, — Энни прижалась щекой к холодному граниту. «Сэр Роберт Пули.

Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни».

— Мамочка, — девочка обняла камень, — это же о папе, правда. «Будь верен до смерти». Это из Откровения.

— Да, — Мэри опустилась рядом, — это дядя Джованни все сделал, милая. Пойдем потом, помолимся за папу, — она кивнула на церковь.

— Конечно, — дочь нашла ее руку, и они замерли, закрыв глаза, под легким, едва заметным северным ветром.

На кухне пахло жареным мясом. Полли, с засученными рукавами, в простом шерстяном платье, поворачивала вертел с насаженными на него утками.

— Должна тебе сказать, дорогая сестра, — усмехнулась она, заслышав шаги Мэри, — что тут на удивление не запущено. Два дня, — и мы все с тобой отмыли. А Энни где?

— Отправила ее за козьим молоком, к фермеру, что по соседству живет, — Мэри улыбнулась и присела за большой стол. «Это Генри с Джоном настреляли, пока мы на кладбище ходили?»

— Угу, — Полли стала поливать уток бульоном из глиняного горшка. «А сейчас на Твид отправились, твой муж сказал, что там лосося — хоть руками лови».

— Засолим, как я в Копенгагене делала, — Мэри отворила дверь дочери, что тащила большое деревянное ведро.

— Мистер Дуглас, ну, фермер, сказал, что будет каждое утро нам завозить молоко, — задыхаясь, вытирая лоб, сказала девочка. «Он все равно на рынок едет. И муслин он мне дал, вот, — Энни вытащила из кармана платья аккуратно сложенную ткань.

— Утки и готовы уже, сейчас я их сниму, и будем сыр делать, — распорядилась Полли. «А ты, милая, сходи пока в те руины, что неподалеку, аббатство же там какое-то было? — обратилась она к сестре.

— Да, его при короле Генрихе разорили, — Мэри вылила молоко в небольшой, медный чан.

— Ну вот, — улыбнулась Полли, — при монастырях всегда огороды были. Покопайся там, Энни, наверняка и пастернак найдешь, и хрен. А в субботу на рынок съездим, договоримся с кем-нибудь из торговцев, чтобы овощи нам поставляли.

Девочка выбежала во двор, и Мэри, помешивая молоко, попросила: «Там уксус в бочонке, в кладовой, нацеди, пожалуйста».

Женщины сняли чан с огня, и Полли, понемногу вливая уксус в горячее молоко, сказала:

«Давно я сыворотки не пила, сейчас и попробуем».

Мэри завязала муслин, и, подвесив его над лоханью, вдруг сказала: «Я сегодня вспомнила, как на кладбище была. Могилу леди Анны, матери Роберта, убирала, и вспомнила. Он мне рассказывал. Его мать молодой овдовела, двадцати пяти лет не было. И к ней оттуда, — Мэри махнула головой на север, — мужчина приходил. Шотландец. Роберт говорил, этот Джейми с ним возился, верховой езде учил, на охоту брал, любил его очень».

— Так что же они не поженились, ну, леди Анна и этот мужчина? — пожала плечами Полли, выливая сыворотку в горшок.

Мэри скривила губы. «Ну как же — за крестьянина замуж идти, тогда же считалось, что они там все дикари. А потом он женился, ну, Джейми этот, и все».

Полли вздохнула и спросила, вытирая руки о фартук: «А что, когда Энни обвенчается, кому земли и титул достанутся?».

Мэри насыпала муки в деревянную миску, и, разбивая яйца, сказала: «Земли ее детям отойдут, а титул жалко, ты хоть Фрэнсису сына родила, а мы — хотели, да не успели».

— Сына, да, — Мэри увидела, как ползет по смуглой щеке сестры слеза, и, отряхнув руки, обняв ее, шепнула: «Полли, милая, ну не надо, что было — то прошло».

— Я не об этом, — женщина вытерла лицо передником. «Я же тебе не рассказывала — что после Рима с нами было».

Мэри слушала, а потом, взял сестру за длинные, красивые пальцы, твердо проговорила:

«Милая, он утонул. Это с кем угодно могло случиться. Не мучь себя, пожалуйста».

Полли наклонилась над очагом, и, смотря в огонь, тихо ответила: «Он же не просто в бордель пошел. Там дорогая шлюха была, я думала — будет безопасно. А вот…, Понимаешь, я ночами просыпаюсь, лежу и думаю — а вдруг он сам, ну…, Чтобы освободить меня, чтобы я не была привязана к больному, и чтобы Александр не видел, как умирает отец…»

Женщина едва слышно заплакала и Мэри, прижавшись к ее спине, сказала: «Нет. Он просто погиб. Не надо, Полли, не надо, милая».

Сестра шмыгнула носом и Мэри, выпустив ее, рассмеялась: «Сейчас принесу тебе воды со двора — умыться, и давай хлеб печь, а то скоро мужчины придут».

В маленькой, чистой комнате горела свеча. Полли отложила перо, и, отодвинув рукопись сестры, пробормотала: «Тут и править особо не надо, так, по мелочи». Она посмотрела в окно — ночь была черной, беззвездной, деревья гнулись под сильным ветром.

Она пригляделась и увидела факелы, что двигались по мосту через Твид. «С десяток, — пробормотала женщина.

Полли взяла подсвечник и, выйдя в низкий коридор, прислушалась — дом был тихим, только откуда-то издалека, из опочивальни Мэри, доносился блаженный, ласковый женский смех.

Полли тяжело вздохнула, и, закутавшись в шаль, спустившись по лестнице, выскользнула во двор.

Присев на каменное крыльцо, она опустила голову в руки и расплакалась, хватая ртом воздух. «Ну не надо, — вспомнила она слова сестры, и приподняла голову — за воротами слышался стук копыт. Лошади заржали, всадники пронеслись мимо, и Полли, задув свечу, вернулась в свою спальню.

Полли подняла голову и вдохнула свежий, соленый ветер с моря. «Хорошо как, — пробормотала она, разглядывая корзины с рыбой, устрицами и креветками, что были выставлены на серых булыжниках набережной. «Ну, да этого нам не надо, целый бочонок лосося засолили, и река рядом — хоть каждый день его лови».

У тележек с овощами было шумно, и женщина, протолкнувшись через толпу, протянув торговцу деньги, велела: «Капусты кочан, пастернака, и репы. И сможете каждую неделю доставлять овощи в усадьбу Пули? Знаете же, где это?»

— Две мили вверх по реке, как не знать, — улыбнулся фермер и застыл с капустой в руках. Весь рынок притих, и Полли, обернувшись, увидела маленький отряд всадников, что медленно ехал через площадь.

— Господи спаси и сохрани, — перекрестился торговец, — что им здесь надо-то?

Полли взглянула на мужчин в темно-зеленых килтах, и спросила: «Это кто?»

— Бандиты, каких поискать, — злым шепотом ответил фермер. «Вон, видите, во главе, на гнедом жеребце, ну, он на медведя похож?»

Женщина окинула взглядом предводителя отряда, — огромного, массивного человека с нечесаной, вороной гривой волос, спадающей на спину, укрытую таким же темно-зеленым, в синюю клетку пледом.

— Кеннет Маккензи, лорд Кинтейл, — едва слышно сказал торговец. «Что лорд, так вы не смотрите, миссис, как его Величество на престол сел, там каждый, у кого сотня головорезов есть, лордом стал. И что его так далеко к югу занесло, сидел бы у себя в глуши, там, — фермер махнул рукой в сторону Твида. «Безжалостный человек, как говорят, если с кем враждует, то после себя выжженную пустыню оставляет».

Лорд Кинтейл громко сказал что-то на незнакомом языке, и, окинув презрительным взглядом молчащую толпу, подстегнул своего жеребца.

— А что он говорит-то? — поинтересовалась Полли, провожая взглядом всадников — у одного из них за спиной болталась волынка.

— Кто ж его знает? — пожал плечами фермер, принимая медь. «Кто тут, на равнине живет — те с нами объясняются, хоть и не похоже, но мы их понимаем. А эти, горные, — у них все свое, — и язык, и обычаи другие, они всех остальных за людей не держат, называют — сассенахи, ну, вроде свиней. Так, говорите, овощей вам надо?»

— Да, — кивнула Полли, и вдруг подумала: «Это же я их той ночью видела, на мосту через Твид, с факелами».

Она подхватила холщовый мешок и, проходя мимо замковых ворот, увидела шотландцев — они сидели прямо на земле, чистя оружие — короткие, блестящие в свете низкого, слабого солнца кинжалы.

— И не холодно им, — подумала Полли, завязывая шаль узлом на груди, торопясь к дороге, что шла по берегу Твида, — вон, ветер какой поднялся.

Она услышала за спиной ржание коня и чей-то надменный голос. Мужчины рассмеялись, и Полли, не оборачиваясь, вскинув мешок на плечо, поспешила в усадьбу.

На кухне пахло рыбой и свежим хлебом. «Я даже масло сбила, вместе с Энни, — сестра сняла с ее плеча мешок. «Дети на Твид убежали, а Генри спит еще, — Мэри внезапно покраснела.

— Спит, — протянула Полли, усаживаясь за стол, наливая себе сидра. «Ну, пусть отдыхает капитан, он, как я посмотрю, тут только одну вахту стоит — зато длинную».

— Полли! — изумленно сказала Мэри и тут же расхохоталась. «Договорилась насчет овощей?»

— Угу, — женщина потянулась и сняла большой камень с завернутого в муслин сыра. «Отлично получилось, — одобрительно сказала она, отрезая себе кусок. «И соли как раз в меру. Скажи, а когда ты в Эдинбурге жила, ко двору горцы приезжали?»

— А как же, — Мэри рассмеялась, — раз в год, как положено. Они же тогда дань королю платили, ну, как у них заведено. Королева Анна, помнится, их страшно боялась — все вшивые, немытые, воняют, еле-еле по-английски говорят, и то не все. Летом являлись, целый лагерь разбивали за городом. Танцевали, играли на волынке, бревна бросали..

— Что за бревна? — недоуменно спросила Полли.

— Игра у них такая есть, — сестра тоже попробовала сыра. «Срубают ель и кидают ее ствол — кто дальше».

На кухне воцарилось молчание. «Ну-ну, — пробормотала Полли. «Там, в Бервике, просто целый отряд их сейчас, человек десять. Клан Маккензи, как мне сказали».

Мэри стала накрывать на стол. «Маккензи в самой что ни на есть глуши живут, высоко в горах, что это они здесь забыли? — она недоуменно пожала плечами. «Видела, в чем они ходят? Они в эти свои пледы заворачиваются, и спят прямо на земле, в снегу».

Полли поежилась. «Господи, даже не верится, что в наше время, в Англии, такие люди есть».

— В Шотландии, — поправила ее сестра. «Они англичан ни в грош не ставят, даже своих, тех, кто на равнинах живет — тоже. Пойду, Генри разбужу, — она лукаво улыбнулась.

— Я подожду, — со значением ответила Полли и добавила: «Как поедим, я в руины того аббатства схожу, Энни говорила — рябину там видела. Из нее к мясу хороший соус получится, матушка же нас учила. И можжевельника наберу, как раз завтра на оленей собирались, будет, чем их приправлять».

— Ты только недолго, — озабоченно велела Мэри, поднимаясь по лестнице, — а то сейчас уже рано темнеет, зябко на улице.

— А пледа у меня нет, — добавила Полли и обе женщины расхохотались.

Полли взобралась на вершину холма и посмотрела в узкое урочище — развалины аббатства заросли колючими кустами. «Надо же, — пробормотала женщина, — пять десятков лет всего прошло, а тут уже так заброшено.

Она приподняла подол простого, коричневой шерсти платья, и, повесив корзинку на руку, стала спускаться по извилистой тропинке. Камни падали из-под ног, и Полли, прислушавшись, — где-то ржала лошадь, — нарочито весело сказала: «Соберу ягод и сразу отправлюсь домой!».

Внизу было сумрачно и прохладно — заходящее солнце золотило остатки серых, мощных стен, поросшие влажным мхом. Полли поставила корзинку на влажную, усеянную палыми листьями землю, и потрясла ствол дерева. Ягоды стали падать вниз, и женщина рассмеялась, присев на корточки: «И, правда, как много! А потом можжевельника нарву!»

Она услышала сзади чье-то дыхание, и, было, стала поворачиваться, как сильная рука накинула ей на голову мешок. Завизжав, Полли стала отбиваться, но мужской голос сказал что-то грубое — на незнакомом языке. Она почувствовала жжение веревки — ей скручивали руки за спиной, а потом та же рука подсадила ее в седло.

— Sàmhchair! — велели ей, и Полли, ощутив, как ее встряхивают за плечи — подчинилась.

Лошадь стала взбираться на холм, и в шуме ветра она услышала смутно знакомый, низкий, презрительный голос.

— Sàmhchair! — повторили ей и кто-то, наклонившись к ее уху, с резким акцентом, медленно, велел: «Молчи!».

Полли только кивнула головой. Лошади пустились рысью, и она ощутила брызги холодной воды у себя на ногах.

Маленький отряд миновал брод на Твиде и, выехав на северную дорогу, скрылся в густом, влажном, вечернем тумане.

На грубый каменный пол были брошены серые шкуры. Человек, сидевший у камина, поднялся, и, сняв со стены смолистый факел, подойдя к бойнице, вгляделся в темное пространство воды.

— Какой ветер, — пробормотал он, отбросив на спину длинные, спутанные, черные волосы, кое-где тронутые сединой. «Никто в здравом уме не выйдет на озеро, да еще и ночью. Вот и хорошо».

Он вернулся к огню, где под старым, продавленным, обитым дырявой кожей креслом, дремали два огромных волкодава.

Мужчина взял оловянную флягу, что лежала на полу, и, выпив, потрепал собак по головам.

Те довольно заурчали, и он, откинувшись в кресле, закрыв глаза, подумал: «Господи, скорей бы домой, а то здесь, на юге, вот уж воистину — все чужое».

Он приоткрыл голубой глаз и посмотрел на поднос, что стоял у выхода из комнаты.

— Ладно, — пробормотал себе под нос мужчина, — чем быстрее я с этим покончу, тем лучше.

Лестница была узкой, со стертыми от старости ступенями, пахло сыростью, в свете свечи были видны темные пятна плесени на камнях.

Он открыл ржавую железную решетку, и сухо сказал, по-английски: «Я вам поесть принес».

Женщина вскочила с груды соломы и, помотав растрепанной, темноволосой головой, — простой чепец лежал на полу, потребовала: «Немедленно отпустите меня к семье, слышите!

Как вы смеете держать меня в плену, и кто вы вообще такой!»

Он окинул взглядом простое, коричневой шерсти, измятое платье и надменно ответил:

«Кеннет Маккензи, лорд Кинтейл, к вашим услугам. Как только ваша семья заплатит выкуп, я вас верну. И даже сам, лично провожу до границы».

— Вас повесят — злобно пообещала женщина, блестя черными, огромными глазами. «Повесят, как последнего бандита».

— Я член Тайного Совета Шотландии, — лениво ответил Маккензи. «Навряд ли».

— У нас, кажется, общий король, — сладко улыбнулась женщина, — и законы тоже — общие.

Повесят, не сомневайтесь». Она присела на корточки, и, присмотревшись к миске, спросила:

«Что это?»

— Кровяная колбаса и овсянка, — хмуро сказал шотландец. «Ешьте».

— А она не крестьянка, — вдруг подумал Кинтейл. «И акцент у нее не местный».

Полли с отвращением взглянула на поднос, и, выпрямившись, откинув голову, отчеканила:

«Меня зовут Полина Говард, вдовствующая графиня Ноттингем. Немедленно отпустите меня, что вы за мужчина, что за рыцарь, если позволяете себе издеваться над женщиной!»

— Рыцари, мадам, — издевательски проговорил Кеннет, — это у вас, на юге. Вы нас называете бандитами, — так и не удивляйтесь, что вы ведем себя, как подобает разбойникам. Впрочем, — мужчина коротко поклонился, — простите, я не знал, что вы — графиня, — он указал на ее простое платье.

Полли подошла к нему, и, закинув голову, яростно, сказала: «Так, значит, вы пришли сюда, чтобы меня изнасиловать, раз думали, что я простолюдинка? Стыдитесь, лорд Кинтейл, никакая женщина, никакой человек не заслуживает такого обхождения!»

— Расскажите это своим сассенахам, — так же яростно ответил Кинтейл. «И я не собирался вас насиловать». Он наклонился и поднял лежащую на соломе шаль. «Наденьте, тут холодно».

— Какая забота! — ядовито сказала Полли. «Впрочем, да, если я заболею и умру, лорд Кинтейл, вы не получите свое золото».

Она сложила руки на груди и вздернула смуглый подбородок. «Зачем вам вообще деньги, вы же богатый человек», — Полли обвела рукой стены замка.

Кеннет посмотрел на миску и хмуро сказал: «Вы будете есть, или нет? А то я голоден».

— Я не лошадь, чтобы жевать овес, — отрезала Полли.

Он присел на солому, и, запустив пальцы в миску, нехотя ответил: «Это не мой замок. Так, приятеля. Он сейчас в Эдинбурге. А я, — он вдруг улыбнулся, — живу очень далеко».

— В горах, я знаю, — Полли покосилась на миску и потребовала: «Хоть кусок мне оставьте, лорд Кеннет, а то, я смотрю, вы хотите, чтобы я с голоду умерла».

Он протянул ей колбасу и спросил: «Откуда?».

— Моя сестра, — сказала Полли, жуя, — была фрейлиной при дворе королевы Анны, тут, в Эдинбурге, давно еще. Она тут жила три года. Я вас увидела на рынке, в Бервике, пришла домой, в усадьбу, и спросила у нее — не слышала ли она о вас?

— Почему? — поинтересовался лорд Кинтейл, и, с сожалением взглянув на пустую миску, сказал: «Хорошо, но мало, конечно».

Полли посмотрела на него и подумала: «Шесть футов пять дюймов и весит, наверное, фунтов двести пятьдесят. Ему чан каши надо съедать, а не миску».

— Потому, — сказала женщина, забирая посуду, — что вы мне понравились, лорд Кинтейл. Вот я и спросила у Мэри, — это сестра моя, — о клане Маккензи. И попросите слуг приготовить еще еды, вы же голодны.

Он покраснел, и, поднимаясь, глядя куда-то в сторону, сказал: «Тут нет слуг. Это старый замок, заброшенный. В кладовой лежит кое-что, и мои люди, перед тем, как отправиться домой, в горы, оставили пару оленей. Ну, и в озере есть рыба, мы же на острове. Я собирался разжечь костер, ну, когда вас покормлю, и зажарить мясо».

— Тут нет кухни? — удивленно спросила Полли. «Можно разжечь очаг, это проще, лорд Кинтейл».

— Я привык на костре, — буркнул он. «Так быстрее. Мы же дикари, — Кеннет внезапно, широко, улыбнулся, — я знаю, что говорят о нас на юге».

Полли наклонилась, и, пристроив на голову чепец, решительно сказала: «Вот что, лорд Кинтейл. Покажите мне, где тут кухня и кладовая. А сами идите, идите, слышите, собаки лают, их выгулять надо».

— Понравился, — подумал Кеннет, свистом подзывая волкодавов, спускаясь во двор замка.

«Оставь, она с юга, ничего у вас быть не может. Завтра надо переправиться на берег и послать гонца к ее родственникам — пусть платят выкуп. Верну ее, загляну в Эдинбург, и поеду домой, — соскучился я. А без выкупа нельзя — иначе Мораг не будет отомщена».

Он поморщился, как от боли, и, открыв рассохшиеся, деревянные ворота, выпустил собак на берег. Озеро бурлило под сильным ветром с запада, и Кеннет оттащил лодки повыше. «Если их унесет, — вдруг, смешливо, подумал мужчина, — нам отсюда не выбраться. Ну, из Эдинбурга рано или поздно приедут, там сессия суда, на которую мне надо явиться, но все равно — будет неловко».

Собаки упоенно бегали по песку, а потом один из волкодавов, подбежав к нему, схватил зубами край килта и потянул Кеннета в воду.

— Ну, нет, — ласково сказал мужчина, — я утром уже купался. Хватит на один день. А вы ныряйте.

Он присел на покрытый сухой травой откос берега и посмотрел на север, в непроницаемую тьму ночи. «Дома уже снег скоро ляжет, — подумал мужчина. «Господи, скорей бы».

Уже на лестнице упоительно пахло жареной олениной. Полли внесла поднос и, поставив ему на колени, строго сказала: «Ешьте все!»

— Тут нет стола, — пробормотал Кеннет, — не принято, чтобы дама стояла, а мужчина — сидел.

— Вы же не рыцарь, — Полли лукаво подняла темную бровь и пристроилась на ручку кресла.

«Ешьте, ешьте».

— Отчего это я не рыцарь, — обиженно сказал Кеннет. «Мои предки триста лет служат шотландским королям, со времен Роберта Брюса».

— Вы хорошо говорите по-английски, — заметила Полли, глядя на сочную, быстро исчезавшую с оловянной тарелки, оленину.

— Я и по-французски говорю, — Кеннет вздохнул. «И латынь знаю, я закончил, университет в Абердине. Мой покойный отец считал, что глава клана должен быть образованным человеком».

— Вот этот кусок мне дайте, — потребовала Полли. Он протянул ей мясо на кончике кинжала и вдруг подумал: «Ну и губы. Хотел бы я…

— Что это вы покраснели? — подозрительно спросила женщина.

— Тут жарко, от огня, — он закашлялся, и Полли протянула ему оловянную флягу.

— Хотите? — он отпил и передал ей. «Это наше, домашнее, с гор».

Полли вдохнула запах дыма и почувствовала на языке обжигающую, горьковато-сладкую жидкость. «Мох, — подумала она, — палые листья, и кора дуба. Как будто идешь по осеннему лесу».

— Вкусно, — тихо сказала женщина и вернула флягу. «Очень вкусно. Давайте, лорд Кинтейл, я уберу, и ложитесь спать, поздно уже».

— Вы оставайтесь тут, — он поднялся. «Я на берег пойду, с собаками».

Полли подозвала к себе волкодавов, и, сложив в миску кости, ласково сказала: «Ешьте».

— Это ваши? — подняла она глаза. «Очень красивые собаки».

— Да, — он все стоял у двери. «У меня там, дома, целая свора. Медведей у нас давно нет, а волки еще попадаются. Спокойной ночи, леди Говард».

— Но как вы будете спать на берегу? — озабоченно спросила женщина, подняв черные глаза.

«Осень, холодно уже».

— В горах, — хмыкнул лорд Кинтейл, — мы заворачиваемся в пледы, и спим прямо на земле.

Разведу костер, да и от собак тепло. Спасибо за обед.

Он поклонился и вышел, сопровождаемый псами, а Полли, смотря ему вслед, улыбнулась:

«Ну, лорд Кинтейл, посмотрим — что у вас там за горы».

Полли заворочалась, и, зевнув, потянув на себя шкуру, сказала: «Господи, я себе все отлежала». Волкодав, пристроившийся рядом, тихо гавкнул и придвинулся поближе.

— Ты ночью пришел? — все еще сладко зевая, поинтересовалась Полли. «Согревать меня?».

Пес лизнул ее в щеку и Полли, поднявшись, потянувшись всем телом, подбросила дров в камин. Пламя взвилось вверх, и она, встряхнув косами, пробормотала: «Принесу воды, и помоюсь».

Собака гавкнула еще раз и ринулась по лестнице вниз — с озера доносился лай и плеск воды.

Полли подошла к бойнице, накинув на плечи шкуру, и, бросив один взгляд на берег, тихо сказала: «Да, тут есть на что полюбоваться. Что там Мэри говорила о бревнах? Как раз, похоже. И не холодно ему, — она поежилась и смешливо добавила: «Расчесать бы эту гриву, вот что».

Она надела чепец и, спустившись на кухню, открыв кладовую, насыпала в медный чан овсянки.

Женщина помешивала кашу, когда сзади раздался чей-то кашель.

— Доброе утро, лорд Кинтейл, — не оборачиваясь, сказала она. «Будьте так любезны, принесите еще воды. Я хочу принять ванну».

— Тут нет ванны, — удивленно ответил шотландец.

— Тогда я приму лохань, — рассмеялась Полли, и, поставив дымящуюся миску на грубый деревянный стол, велела: «Садитесь и завтракайте. Сейчас еще колбасы дам, — она стала снимать румяные куски кровяной колбасы с железного противня, что стоял на треноге.

Полли села напротив и подала Кеннету ложку. «А муки тут нет, — грустно сказала она, — и яиц тоже, так бы я хлеб испекла».

— Мы не едим хлеба, — он порылся в сшитой из шкуры оленя сумке, что висела на боку килта, и протянул ей холщовый мешочек. «Держите, это тоже — из овса. Мы такие всегда берем с собой, в дорогу, они не портятся и очень вкусные».

Полли разгрызла галету и сказала: «И, правда. Тут я еще бочонок нашла в кладовой, там мед есть, хотите?»

Он кивнул, не отрываясь от миски. Женщина поставила на стол оловянный кувшин и две кружки, и спросила, разливая: «А вина вы не пьете?».

— В Эдинбурге пьют, — Кеннет принялся за мясо. «Ну да здесь, на юге, люди другие. А мы вот — мед пьем, виски — вы вчера пробовали, еще из рябины и клюквы вино делаем».

Полли отхлебнула золотистой, сладковатой, пахнущей хмелем жидкости, и вдруг спросила:

«А зачем это вы хотите получить за меня выкуп, лорд Кеннет?».

— Так надо, — коротко ответил он, и, отодвинув миску, поднялся. «Я вам принесу воды и отправлюсь в деревню, если хотите, напишите своим родственникам пару строк, я дам вам бумагу и перо».

— Я напишу, — Полли взглянула на него. «Надеюсь, вы помните, лорд Кинтейл, что благородный человек не читает чужих писем».

Мужчина покраснел и, не глядя на нее, сказал: «Разумеется, леди Говард, я бы не мог себе позволить…

— Однако вы позволили себе меня похитить, — ехидно заметила Полли, убирая со стола.

— Это другое, — мрачно ответил лорд Кинтейл. «Вам все равно не понять, у нас с вами разные представления о чести».

— Ну-ну, — Полли сложила посуду в чан. «Так принесите воды, уважаемый лорд, я не хочу вас задерживать».

Он посмотрел на ее смуглые руки, и, сглотнув, сказав: «Сейчас», — вышел.

— А глаза у него голубые, — Полли усмехнулась, склонившись над чаном. «И сам белокожий, я же видела. Вот же вымахал, — чуть ниже Теодора, каким я его помню. Точно, медведь. Лет сорок ему, наверное».

— Вот, — раздался сзади голос. «Сейчас принесу чернила. И не вздумайте бежать, тут сильное течение, вы не справитесь с лодкой и утонете».

— Не собираюсь, — отрезала Полли. «У меня сын на руках, ему девять лет, я не хочу оставлять его сиротой. А вы женаты? — она искоса взглянула на мужчину.

— Был, — коротко ответил шотландец и, не оборачиваясь, вышел.

— Был, — задумчиво сказала Полли, вдыхая запах, свежей, озерной воды. «Ну, лорд Кинтейл, раз вы благородный человек — это к лучшему».

На кухне усадьбы Пули пахло порохом. «Джон, дай мне, пожалуйста, пистолет отца, — попросила Мэри. Подросток протянул ей оружие и спросил: «А с тетей Полли все будет в порядке?»

— Не волнуйтесь, — Мэри зарядила пистолет и погладила русую голову. «Лорд Кинтейл человек заметный, мы с отцом узнаем, куда он отправился, и привезем тетю Полли домой».

— Но зачем он вообще решил ее похитить? — Энни стерла слезу со щеки и добавила: «Еда вам в дорогу готова, я сварила яйца, положила оленины холодной и хлеба».

— Хорошо, — Мэри засунула свой пистолет за пояс и накинула короткий, темный плащ. «А зачем он похитил тетю Полли — за выкуп, наверное. У этих горцев так принято».

— Очень надеюсь, что его повесят, — Энни поцеловала мать в щеку и тихо сказала: «Вы там осторожней, пожалуйста».

— Так, — женщина обвела глазами кухню. «Мясо у вас есть, рыба — тоже, Энни, ты испеки хлеб, как закончится, и сделай сыр. Серебро у вас есть, с фермерами рассчитаетесь. В Бервик не ходите, сидите здесь, так безопасней».

— Оставьте нам хоть один пистолет, — возмутился Джон. «Мы же хорошо стреляем, и я, и Энни».

— Незачем вам, — вздохнула Мэри, оборачивая шею грубошерстным шарфом. «Да мы и вернемся скоро, вряд ли за два дня они далеко ушли. Скорее всего, держат ее где-то, и уже послали сюда гонца с требованием выкупа. Ну да мы быстрее доберемся, лошади хорошие».

Она поцеловала детей, и, перекрестив их, спустилась с крыльца во двор. Гудзон уже сидел в седле. Мэри вскочила на вороного, большого жеребца, и крикнула: «Ворота за нами закройте!»

Когда они выехали на дорогу, ведущую к броду на Твиде, Мэри протянула мужу пистолет, и, обведя глазами холмы, на которых кое-где паслись овцы, спросила: «Ну что?».

Генри тяжело вздохнул и поскреб в темно-рыжей бороде. «Я не хотел при детях, — хмуро сказал он. «Тут, в Бервике, оказывается, его жена похоронена. Помнишь, мы видели камень, за оградой кладбища, как в церковь ходили? Это ее могила. Мораг Маккензи ее звали.

Прошлым годом умерла».

Лошади спустились в мелкую воду и Мэри задумчиво сказала: «Так вот зачем он приезжал. А почему она за оградой лежит?»

Генри посмотрел на уходящую вдаль северную дорогу, — она поднималась вверх, теряясь в золотящихся осенней листвой перелесках. Кое-где виднелась темная хвоя елей, а наверху, в синем небе, плыли, перекликаясь, журавли.

— Красиво как, — подумал Гудзон и вдруг вспомнил огромные, чистейшей белизны, айсберги в бирюзовой воде. Тысячи тысяч птиц кружились над кораблем, в отдалении, на льдинах были видны тюлени, и с запада дул сладкий, чуть заметный ветер. «Туда, — сказал себе Гудзон, все еще глядя на север, — правильно, надо пройти к югу от Гренландии. Там должен быть пролив, ведущий дальше. Если мы в апреле будем там, то до августа сможем продвинуться на запад. Может быть, даже оказаться в Тихом океане».

Он, не глядя, нашел руку жены и почувствовал ее тонкие, но сильные пальцы. «Ты мне потом покажешь, на карте, — тихо, чуть улыбаясь, сказала Мэри. «Ну, о чем ты думал сейчас».

Генри кивнул и сказал:

— Конечно. А про его жену — она молодая была, чуть за двадцать. Ему-то самому сорок этим годом, как мне. Ну, они приехали сюда, на равнину, — какая-то свадьба была большая. Там и англичане были тоже. Кинтейлу надо было в Эдинбург, на заседание Тайного Совета, он ее оставил под присмотром каких-то родичей и уехал. Англичанин, отсюда, из Бервика, сквайр мелкий — ее похитил и увез к себе в усадьбу.

Мэри сжала тонкие губы и спросила: «Так это Кинтейл ее убил? Почему она тогда за оградой лежит?»

— Нет, конечно, — Генри помолчал. «Кинтейл, как узнал об этом, явился из Эдинбурга, во главе сотни всадников, выжег усадьбу этого сквайра дотла, а его самого — разрубил живьем на куски. Понятное дело, он в своем праве был. А жена его, Мораг, уже дитя носила».

— От англичанина, — сказала Мэри, глядя прямо перед собой, на клонящееся к закату небо.

Муж тихо ответил: «Да. Кинтейл ее хотел домой увезти, в горы, а она — повесилась. Поэтому за оградой и похоронили. Ну, вот, видишь, он, скорее всего, так же и с Полли хочет поступить, чтобы отомстить».

— Поехали быстрее, — велела Мэри и вдруг нахмурилась: «А почему Полли?»

— Да какая ему разница, увидел первую попавшуюся женщину, в одиночестве, — и забрал ее, — Генри тихо выругался и пришпорил коня.

— Она, может, и мертва уже, — мрачно отозвалась Мэри, подхлестывая своего жеребца. «Судя по всему, лорд Кинтейл зря времени не тратит. Генри, но если там что-то случилось…»

— Надо отправляться в Эдинбург и подавать на него жалобу, — Гудзон въехал на вершину холма и осмотрелся. «Тут ему не горы, нечего потакать его дикарским привычкам».

Мэри приподнялась в стременах и сказала: «Вон и деревня, большая. Давай спросим там.

Вряд ли Кинтейл ее миновал».

Когда они спускались в долину, Мэри оглянулась и поежилась — Твида уже не было видно, дул холодный, резкий северный ветер, и черные лужи на разъезженной, грязной дороге были покрыты золотым ковром из палых листьев.

Начало моросить. Женщина надвинула на лицо капюшон плаща, и, подстегнув жеребца, поспешила вперед.

Полли вытащила из кладовой половину оленьей туши, и, уложив ее на стол, уперев руки в бока, сказала: «Сегодня нас ждет пиршество».

Один из волкодавов, лежавших у входа в кухню, поднял голову, и, наклонив ее, умильно посмотрел на женщину.

— А вам, — сказала Полли, берясь за остро заточенный топорик, — достанутся кости. Так что не жалуйтесь.

Она уложила оленьи ноги в деревянную лохань, и, согрев воду, разбавив в ней уксус, залила ей мясо. «А все остальное, — сказала Полли собакам, — пойдет на суп. Ячмень тут есть, капуста тоже, даже лука связка висит — получится очень вкусно».

Женщина высыпала в медную миску сушеные ягоды терновника, и стала их толочь. «А я-то ни можжевельника, ни терна не собрала, — смешливо заметила она, — не успела. Ну, хоть тут поем».

Собаки залаяли и бросились вниз. Она услышала ласковый голос: «Соскучились, мои хорошие? Ну, сейчас погуляю с вами, только леди Говард кое-что отдам».

— Я с ними гуляла, — крикнула Полли, перевешивая кипящий горшок с бульоном с жарко горящего очага на соседний — тлеющий. «Как вы уехали, с утра еще».

— Позвольте мне, — лорд Кинтейл, оказавшись за спиной Полли, вынул из ее рук железный ухват. «Все-таки тяжело. А что вы готовите?».

— Суп из оленины с ячменем и овощами, — сухо сказала женщина. «И зажарю мясо на огне, я к нему приправу сделала, из терновника с уксусом. А это что у вас?»

Лорд Кинтейл положил на стол связку форелей и сказал: «Как-то неудобно возвращаться с пустыми руками, леди Говард».

— А, — Полли подняла бровь. «Ну, так я их засолю. Совсем свежие, — она наклонилась и понюхала чешую.

— Да выпрямись ты побыстрее, — подумал Кинтейл. «А если выпрямится — там грудь будет видно. И так уже не знаешь, куда деваться».

Женщина поправила чепец и, улыбаясь, сказала: «А вы опять покраснели».

— Жарко, — он отвел глаза в сторону и, позвав собак, вышел.

Полли засыпала ячмень в суп и принесла из кладовой соли. «Опять жарко, значит, — протянула она, разделывая рыбу. «Ну, лорд Кинтейл, это вы еще настоящей жары не пробовали. Но попробуете, обещаю».

— Очень хороший суп, — изумленно заметил мужчина, подняв голову. Полли забрала у него пустую миску и, наклонив горшок, вылила в нее остатки густого варева. «Ешьте, — она отрезала себе кусок соленой рыбы, и, поднявшись, велев: «Не вставайте», сняла с очага противень с овсяной лепешкой.

Лорд Кинтейл разрезал ее на куски кинжалом, и, покосившись на Полли, забрал себе половину. Он выскреб миску до дна и, оглянувшись на очаг, почти жалобно сказал: «Кажется, мясо уже готово».

Собаки, лежавшие под столом, забеспокоились, и Полли рассмеялась: «Без костей не останетесь».

Она наклонилась над плечом шотландца, и, положив румяную, горячую оленину на оловянную тарелку, на мгновение замерла. От него пахло свежим ветром и озерной водой.

— Гонца я отправил, — тихо сказал мужчина, не поднимая головы, смотря на стол. «Так что дня через три-четыре уже и домой поедете, леди Говард».

Полли разлила мед по кружкам, и, подперев подбородок рукой, присев, сказала: «Ну, а пока я не уехала, развлекайте меня, лорд Кинтейл. Расскажите мне про свои родные края».

Голубые глаза на мгновение погрустнели.

— Там очень красиво, — тихо сказал мужчина. «Мой замок, Эйлин-Донан, тоже на острове стоит, только от берега к нему ведет мост. Ну, — он вдруг усмехнулся, — его поднять можно, конечно. А вокруг, леди Говард, только горы. Водопады, ущелья, леса. Летом цветет вереск, и тогда склоны гор становятся розовато-лиловыми. Из него мед очень вкусный, мы его в лесах собираем. И море рядом, наши озера соленые, это морские заливы. В горах кабаны живут, волки, олени, — он вздохнул, — ну да там, дома, сейчас уже зима почти, как раз самая охота».

— А что вы зимой делаете, ну, кроме охоты? — она все сидела, глядя на него.

— Раньше, в старые времена, — Кеннет рассмеялся, — у нас барды были, певцы. Жили в замках, они много сказаний знали, и песен. У нас, там, — он махнул рукой на север, — есть арфа. Да на ней уже играть никто не умеет. А вот легенды я помню, хотите, расскажу?

— У камина, там уютнее — Полли поднялась, и быстро убрав со стола, спросила: «А в вашей фляге еще что-нибудь осталось?»

— А что, леди Говард, вам понравилось? — изумленно спросил мужчина. «На юге же такое не пьют, морщатся».

— Ну отчего же, — женщина посмотрела на него через плечо, — очень понравилось, лорд Кинтейл. Так в осеннем лесу пахнет.

Она мимолетно улыбнулась, и стала подниматься наверх.

Кеннет посмотрел на волкодавов, и сказал им: «Скоро и мы на север отправимся. Потерпите еще немного».

Он потрепал собак по головам и, пробормотав что-то, тяжело вздохнув — пошел вслед за Полли.

— Так вот, — Кеннет, отхлебнув из фляги, передал ее Полли, — женщина сидела в кресле, накрыв ноги волчьей шкурой, — жило в старые времена трое братьев. Отправились они рыбачить в нашем заливе, и встретили тюленей. А те скинули свои шкуры, обернулись тремя прекрасными девушками, и стали танцевать перед рыбаками на воде, в лунном свете.

Братья шкуры припрятали, потому что хотели взять их в жены. Однако самый младший брат, увидев, как его жена плачет, потому что скучает по своей семье — шкуру ей вернул.

— И дальше что было? — тихо спросила Полли, глядя на него.

— Отец девушек, морской царь, в благодарность за это, разрешил своему младшему зятю навещать его жену, — Кеннет посмотрел на жаркий огонь в камине и принял от нее флягу с виски, — каждую девятую ночь.

— А другие братья? — поинтересовалась Полли.

— У среднего жена нашла свою шкуру и сбежала — обратно в море, к своему народу, так они и не виделись больше. А старший — Кеннет помолчал, — решил сжечь шкуру своей жены, ну, чтобы навсегда оставить ее на земле. А та увидела костер, бросилась туда, ну, чтобы шкуру спасти — и сама сгорела.

— Младший был самый умный, — Полли улыбнулась. «Спасибо, лорд Кеннет. Вы хорошо рассказываете».

Мужчина отхлебнул из фляги. «Я, леди Говард, всегда думал — появятся дети, как раз и легенды пригодятся. Я много знаю, от родителей своих».

— Мы с моей сестрой, Мэри, — двойняшки, — задумчиво сказала женщина. «Ну, то есть, мы с ней в одну ночь на свет появились. Моя мама родами умерла, и мать Мэри меня выкормила и воспитала. А отец мой, — Полли вздохнула, — все думали, что он погиб, мы с ним только недавно встретились. Так вот, у меня отчим был, — очень, очень хороший человек. Он молодым умер, тридцати шести лет всего. И я помню, как он умирал, нам с Мэри пять лет было. Мы на его кровати сидели, и сказки ему рассказывали, мы тоже много знали. А у вас нет детей, лорд Кинтейл?»

— Нет, — хмуро ответил он. «Мы с женой моей, Мораг, всего год прожили, а потом она умерла.

Двадцать два года ей было».

— Отчего? — тихо спросила Полли.

Мужчина выпил еще и мрачно сказал: «Мне за вас выкуп получить надо как раз поэтому. Так положено».

Полли перегнулась в кресле, забрала у него флягу и велела: «А ну рассказывайте, лорд Кинтейл».

Кеннет поднялся, и, подойдя к бойнице, глядя на темное, вечернее, волнующееся озеро, начал говорить.

Женщина тихо слушала, а потом, набросив на плечи шкуру, встав рядом, спросила: «Так ваша жена на себя руки наложила, потому что ребенка чужого носила? Из-за позора?

Боялась, что вы его отнимете, и она его больше никогда не увидит?»

— Ну не зверь же я, — горько сказал шотландец, все еще всматриваясь в дальний берег, где виднелись редкие огоньки деревни. «Я Мораг сразу сказал — в том ее вины нет, а дитя есть дитя, как же можно его за порог выбрасывать? Я бы ее и с десятью детьми принял — как же иначе, когда любишь? Да вот, — он сцепил длинные, сильные пальцы, — не успел я ее домой довезти, дома бы она выправилась, она же наша была, с островов, что поблизости, в море лежат».

— Мне очень жаль, — Полли внезапно протянула руку и положила ее поверх его ладони, — очень жаль, лорд Кеннет, что так все случилось.

Он вздрогнул, как от ожога, и сказал: «Не надо, леди Говард, я прошу вас, не надо меня трогать».

— Иначе что? — спросила она, откинув назад темноволосую голову. «Что случится, лорд Кинтейл?»

— Многое, — хмуро ответил он. «А этого нельзя, нельзя мне вас в жены брать, мы с вами разных земель люди, вы у нас не выживете, ну, на севере».

Полли потянулась, и, взяв его за плечи, повернула к себе. В свете факела ее глаза блестели золотом. «Как звездная ночь, — подумал Кеннет. «Господи, какая она красавица». Ее высокая, большая грудь была совсем рядом, и он увидел немножко смуглой, гладкой кожи в начале стройной шеи. Простой, медный крестик чуть вздымался — она прерывисто, глубоко дышала.

— Лорд Кеннет, — женщина подняла темную бровь, — я три года в Новом Свете жила, знаете, где это?

— Не дурак же я, — буркнул он, подумав: «От ее рук жжет, как огнем. Только бы она так и стояла, пожалуйста».

— Так вот — она усмехнулась гранатовыми губами, — я в таких местах выживала, что вашим горам с ними не равняться.

— Отчего же это? — обиженно сказал Кеннет. «Вы ведь еще не видели…»

— Ну, так покажите мне, — шепнула она ему в ухо, поднимаясь на цыпочках. «Покажите, лорд Кеннет».

Шаль упала на каменный пол, и она, встряхнув косами, скинув чепец, поцеловала его в губы — долго и сладко. «Покажу, — сказал он тихо, не отрываясь от нее, — покажу, ghrád geal.

Знаешь, как это по-английски?»

— Любимый, — она еле слышно рассмеялась. «Я догадалась. Но ты меня научишь, как, по-вашему, говорить?»

— Научу, — пообещал он, легко подхватывая ее на руки. Темные локоны упали на ее смуглые плечи. «И еще чему-то научу, ghrád geal, тому, как у нас это делают», — мужчина не смог сдержать улыбку.

— Как-то по-другому? — Полли запустила руки в его черные, длинные волосы.

— Вот сейчас и узнаешь, — Кеннет уложил ее на шкуры, что лежали перед камином, и, наклонившись, отпив из фляги, приник к ее губам.

— Еще, — потребовала Полли. «Еще хочу!».

— Я только начал, — услышала женщина и, почувствовав его руку, сладко, длинно застонала.

«Помнишь, ты спрашивала, — усмехнулся Кеннет, — чем у нас зимой занимаются? Как раз вот этим».

— Всю зиму? — тяжело дыша, поднимая юбки, спросила Полли, и еще успела услышать: «С тобой — всю жизнь, ghrád geal».

Гудзон столкнул в тихую, рассветную воду озера лодку и сказал жене: «Вон, видишь, замок на острове? Кинтейл там, один, как говорят. Люди его домой, на север уехали».

Мэри поиграла пистолетом и, устроившись на скамье, взглянув на еле видневшуюся в тумане серую, каменную башню, усмехнулась: «Ну, так наверняка он там Полли прячет. И сейчас вернет ее, не будь я Мэри Гудзон».

— Если с ней ничего не случилось, — хмуро заметил Генри, работая веслами, — может, и не стоит жалобу подавать. Слышала же, что на постоялом дворе хозяин сказал: «Богаче лорда Кинтейла вряд ли кого на севере найдете». Да и все-таки он член Тайного Совета…

— Что не дает ему права похищать и удерживать невинных людей, — отозвалась жена, сдвинув капюшон плаща. Легкий, прохладный ветер ерошил ее белокурые волосы, и Генри подумал:

«Какая она у меня красавица все-таки. И лекарь отличный, такого на корабле всегда хорошо иметь. Ничего, все уладится с Полли, все-таки он лорд, человек чести. Главное, чтобы Мэри с порога не стреляла, а то ведь она может, я ее знаю. Если она его убьет, тогда точно — шуму не оберешься».

— Пистолет я тебе не отдам, — отрезала Мэри, взглянув в зеленовато-карие глаза мужчины.

— Да я знаю, — Генри вздохнул. «Просто…, - он замялся.

— Я не собираюсь его убивать, — сладко ответила Мэри, — мне просто нужно забрать Полли и отвезти ее домой.

Они вытащили лодку на белый песок берега и женщина хмыкнула: «Вот уж беспечный человек, ворота и то — не закрыл».

Генри окинул взглядом руины крепостной стены, прохудившуюся крышу башни и усмехнулся:

«А место он хорошее выбрал, с берега, если смотреть — развалина и развалина, никто ничего не заподозрит».

Мэри повертела в руках пистолет и решительно сказала: «Пошли!»

— Тепло, — сонно подумала Полли. «Какие пледы у них уютные, оказывается». Она зевнула, потянулась, и, почувствовав его губы у себя на шее, лениво, ласково рассмеялась.

— Вот, — сказал Кеннет, положив голову ей на плечо, — вот как выглядит эта грудь, которую я так хотел увидеть.

— Смотри, сколько хочешь, — Полли повернулась и протянула руку вниз. «А я, мой дорогой Кеннет, тобой уже любовалась, — когда ты в озере купался».

Он оторвал губы от гранатового, большого соска и строго сказал: «Не останавливайся, дорогая леди Кинтейл, даже не думай. И что ты там увидела?»

— Многое, — томно сказала Полли, приподнимая плед. «Вот, например то, что держу сейчас в руках».

— А ты не держи, — посоветовал Кеннет и, сквозь зубы добавил: «Да, именно так, Полли, все правильно».

— Я уже знаю, — шепнула женщина ему на ухо. «Поняла, дорогой лорд». Она свернулась клубочком под пледом, и Кеннет, гладя ее по голове, подумал: «Сейчас родственники ее приедут, отдадут мне какую-нибудь монету, хоть пенни, и повезу Полли в Эдинбург.

Обвенчаемся, сессия суда закончится, и отправимся домой. Господи, какое счастье».

— А ну иди сюда, — велел Кинтейл, укладывая ее на плед. «Теперь я, моя милая, я ведь тоже, — он усмехнулся, — кое-что умею».

— О да, — простонала Полли, широко раздвигая ноги, — еще, еще, пожалуйста.

— Хоть весь день, — он поднял растрепанную, черноволосую голову. «А потом — всю ночь, леди Кинтейл».

Она кричала, обнимая его, прижимая к себе, и вдруг, еще не успев отдышаться, услышала лай собак и звуки выстрелов.

— Что за черт? — Кеннет нахмурился и быстро оглянувшись, нашел свой кинжал. «Сиди тут, я сейчас». Он быстро замотался в килт, и, Полли, потянув на себя шкуру, найдя глазами свое платье, спросила: «Кто это?».

— После того, как я разбил Макдональдов из Гленгарри, у меня остался один кровный враг — хмыкнул Кеннет, — Мак-Леоды с острова Льюис, но что бы им тут делать, уж больно далеко от наших земель. А гонец из Эдинбурга вряд ли будет стрелять, незачем ему.

Он поцеловал Полли в губы и улыбнулся: «Наверняка ерунда какая-то, я сейчас».

Внизу пахло порохом. Собаки истошно лаяли, бросаясь на расщепленную пулями дверь.

Кеннет выбил ее одним ударом ноги, и, сочно выругавшись, сказал невысокому, белокурому мужчине, что держал его на прицеле: «Какого черта надо было палить, могли бы просто постучать, уважаемый сэр».

— Меня зовут Мэри Гудзон, — холодно сказал мужчина. «Немедленно верните мою сестру, Полину, леди Говард, вдовствующую графиню Ноттингем, иначе я до его Величества дойду, обещаю вам, лорд Кинтейл! Где она, — человек оглянулся, — что вы с ней сделали?»

Кеннет покраснел, и, отводя взгляд, пробормотал: «Сейчас, сейчас, миссис Гудзон…, Полли, то есть леди Говард, мне о вас рассказывала. Вы фрейлиной были у королевы Анны?»

— Не заговаривайте мне зубы, — потребовала женщина, так и не опуская пистолета. «Мой муж, капитан Генри Гудзон, тоже вооружен и стреляет так же метко, как я. Где Полли?».

Высокий, широкоплечий мужчина с темно-рыжей бородой наклонился к уху Мэри и добродушно шепнул: «Тебе не кажется, милая, что мы несколько некстати?».

— Я с места не сдвинусь, пока не удостоверюсь, что с Полли все в порядке, — заявила женщина. «Поторопитесь, лорд Кинтейл», — она со значением повела дулом оружия в его сторону.

— Сейчас, — пообещал Кеннет. «Буквально одно мгновение, миссис Гудзон, капитан Гудзон».

Полли поспешно натягивала платье. «Там приехали двое мужчин с пистолетами, — Кеннет стал зашнуровывать ей корсет, — один из них говорит, что он — твоя сестра, дорогая».

— Господи! — ахнула Полли, и, вырвавшись, как была, босиком, с распущенными завязками корсета, — ринулась вниз по лестнице.

— Мэри! — вскричала она. «Я же вам послала записку, с гонцом от Кеннета, ну, от лорда Кинтейла».

— От Кеннета, значит, — усмехнулась Мэри, разглядывая румянец на смуглых щеках сестры. «А мы ничего не получали, милая Полли, мы сразу за тобой поехали. Гонец с нами разминулся».

— Судя по всему, дорогая невестка, — смешливо заметил Гудзон, — вы тут в полной безопасности, я прав?

— В полнейшей, — заявила Полли, придерживая рукой спадающий край корсета, из-за которого была видно начало пышной груди. «Мы пока оденемся, а ты, Мэри, можешь приготовить завтрак. Кухня там, — она забрала у сестры пистолет и указала дулом в сторону каменного, низкого коридора.

— Вот и славно, — Генри улыбнулся и потрепал собак за ушами. «А вы, я смотрю, и не гуляли еще? Пойдемте, выведу вас».

Он шлепнул жену пониже спины и шепнул: «Твою сестру, кажется, можно поздравить, дорогая Мэри».

Та вдруг улыбнулась, и, поцеловав Гудзона, сказала: «Ну, надеюсь, моему будущему зятю понравится завтрак — а то ведь я не знаю, что они, там, на севере едят».

— Овсянку, — Полли перегнулась через трухлявые деревянные перила, и, рассмеявшись, исчезла из виду.

— Мужчины на рыбалку пошли, — Полли, все еще зевая, расставляла оловянные тарелки. «И хорошо, у меня оленина осталась жареная, я вам в дорогу дам, а мы с Кеннетом рыбы поедим».

Мэри водрузила посреди стола горшок с кашей, и ловко кинув на раскаленный противень овсяную лепешку, вдруг обернулась, и, прижалась щекой к теплой щеке сестры: «Я так рада милая, так рада. А перед Рождеством он в Лондон поедет?»

— Да, — Полли улыбнулась, переворачивая лепешку. «Познакомится со всеми, с папой, Александра заберет, чтобы он каникулы у нас провел».

— А ты не хочешь, чтобы Александр тут жил? — поинтересовалась Мэри. «В Эдинбурге хорошая школа, я помню, она же под покровительством его Величества».

— Кеннет там учился, а потом — в университете Абердина, — Полли вздохнула. «Нет, милая, у Александра — английский титул, и двор — в Лондоне, ему там надо быть. Ну да папа за ним присмотрит, а летом — он к нам будет к нам приезжать».

— В университете, — хмыкнула сестра, глядя в каменный проем на огромного, массивного мужчину, что шел к замку. «Так, значит, вы и венчаетесь уже, через две недели?».

— В соборе святого Джайлса, — раздался сзади добродушный, низкий голос Кинтейла. Он отдал Полли рыбу и радушно сказал: «Вы, дорогая свояченица, и капитан Гудзон и ваши дети — должны приехать. Ждем вас через неделю, я велю подготовить вам комнаты в своей резиденции».

— В резиденции? — Генри уселся за стол и, взглянув на горшок с кашей, пробормотал: «Пахнет неплохо, попробуем — какая она на вкус».

— Разумеется, — удивился Кеннет. «Я все-таки член Тайного Совета, заседаю в суде — надо же мне где-то жить, пока я в Эдинбурге».

— Не в шатре, на лугу, за окраиной города? — лукаво спросила Полли у жениха. «А то Мэри мне рассказывала…»

— Ну, — шотландец принялся за кашу, — мы уже дань королю не привозим, а жаль. Он отложил ложку и вдруг, мечтательно, сказал: «Представляете, капитан Гудзон, ведь раньше так было весело. Съезжались все кланы, можно было увидеться с родственниками, послушать волынку, посостязаться в силе…»

— А правда, что вы ствол ели бросаете — кто дальше? — поинтересовался Генри.

— Угу, — кивнул Кинтейл. «Камни тоже кидаем, еще бегаем — кто быстрее. Король Малькольм, в старые времена, все это установил — чтобы отбирать себе гонцов, и лучших воинов. Ну да следующим летом у нас все это дома будет, как кланы, что под моей рукой, приедут с данью.

Так что, дорогая, — он улыбнулся и поцеловал Полли в щеку, — готовься, ты такого еще никогда не видела.

Мэри разложила по тарелкам жареную колбасу и, присев рядом с мужем, сказала: «Я помню, как в Эдинбурге жила, видела венчания ваши, ну, тех, кто с гор, лорд Кинтейл. Очень красиво».

— Кеннет, и никак иначе, — улыбнулся мужчина. «Мы же теперь родственники. Да, — он на мгновение закрыл глаза, — будет волынка, все Маккензи, что в Эдинбурге сейчас, соберутся, вассалы мои — тоже, — пять сотен человек, наверное».

Полли внезапно посмотрел на свое платье коричневой шерсти и озабоченно сказала: «А в чем же мне к алтарю идти, надо сшить что-то».

— Не беспокойся — Кинтейл поднес ее руку к губам. «Ты будешь самой красивой невестой во всей Шотландии, это я тебе обещаю. Кстати, дорогой свояк, — он со значением посмотрел на капитана, — извольте передать мне выкуп. Ну, хоть медную монету, так положено».

— Ну нет, — Генри порылся в кожаном мешочке, — за медную монету я вам нашу Полли не отдам, лорд Кинтейл. Держите, — он протянул Кеннету золотой фунт.

Шотландец поднял бровь и рассмеялся: «Ну, тем лучше. Сделаю тебе сюрприз, дорогая будущая жена».

На лестнице раздались шаги и собаки, лежавшие у входа на кухню, залаяли.

— Это еще кто? — нахмурился Гудзон.

— Скорее всего, из Эдинбурга, — Кеннет поднялся и капитан подумал: «Вот ведь вымахал, как Теодор, брат Мэри, она же мне рассказывал. И правда — медведь».

— Ваша светлость, — юноша в килте поклонился. «Пакет от Тайного Совета, на словах велели передать, что заседание начинается послезавтра».

— Ну так мы успеем, — заметил Кеннет. «Вы садитесь, поешьте, у нас тут на всех хватит». Он распечатал конверт, и, пробежав глазами бумаги, расхохотался: «Знаете, как говорят — вор у вора дубинку украл».

Полли налила ему меда и шотландец, выпив сразу половину кружки, продолжил: «Есть у меня кровники — Мак-Леоды с острова Льюис. Ну да то история давняя, еще со времен отцов наших. Его величество, еще с десяток лет назад, выдал мне грамоту, разрешающую установить правопорядок на том острове».

— Как? — поинтересовался Гудзон.

— А как хочу, — отозвался Кинтейл. «Ну, огнем и мечом, понятное дело, другого языка эти мерзавцы не понимают. Кое-кому я там голову отрубил, кое-кого — повесил, развели пиратское гнездо, привечают всякую шваль. Есть там один разбойник, незаконный сын старого Рори Мак-Леода, главы клана. Этот Нил собрал таких же бандитов, как он сам, и сидит на островке к северу от Льюиса, уже третий год. Я его этой весной хотел оттуда выбить, раз и навсегда, а вот, — Кеннет помахал бумагой, — не понадобилось».

— Кто-то другой его выбил? — спросила Мэри, накладывая гонцу еды.

Голубые глаза Кеннета похолодели. «Пока я жив, дорогая свояченица, никто другой мои битвы за меня воевать не будет. Нет, Нил Мак-Леод явился с повинной к Тайному Совету — они там с каким-то пиратом груз его корабля не поделили. И пирата самого привез — в кандалах, — Кинтейл расхохотался. «Наверное, думает, что мы его теперь простим. Ну да ошибается. А груз неплохой, — шотландец начал читать.

— Мушкеты, драгоценные камни, серебро, индийские ткани, сахар, корица, имбирь, перец, кошениль. Ну, — заключил Кеннет, — большая часть, конечно, в казну отправится, но кое-что и мне, это ведь мои земли.

Он, было, хотел убрать бумаги, но Генри спросил: «А как этого пирата зовут, ну, которого Мак-Леод привез?»

— Некий Питер Лав, с корабля «Приам», — Кеннет хмыкнул. «Никогда не слышал».

— Зато мы слышали, — медленно сказал Генри, взглянув на женщин. Полли застыла с тарелкой в руках.

— Вы вот что, — обернулся Кеннет к гонцу, — уже поели? Вижу, что да. Скачите обратно в Эдинбург, и передайте там, чтобы они не допрашивали Мак-Леода, пока я не приеду, — он все-таки мой кровник, я это сам сделаю.

Когда юноша вышел, Кинтейл потребовал: «Рассказывайте все».

Генри почесал в бороде и начал говорить. «Ну, так, тем более, — удивился Кинтейл, когда капитан закончил, — тем более мы его повесим. Раз он убил семью моей родственницы, значит — моя прямая обязанность — найти его и уничтожить. Ну, — шотландец широко улыбнулся, — Мак-Леод нам его нашел, а повешу я его сам лично.

— С удовольствием на это посмотрю, — пробурчал Генри.

— Ну конечно, — Кеннет огляделся и спросил: «А больше еды нет? А то за этими разговорами я опять проголодался».

— Сейчас еще лепешку испеку, — Мэри поднялась, — а Полли соленой рыбы принесет.

— Очень хорошо, — Кинтейл разлил мед по оловянным кружкам, и, подняв свою, улыбнулся:

«Slàinte mhath! Знаете, что это?»

— У меня были шотландские матросы, — рассмеялся Генри. «Ваше здоровье, дорогой Кеннет!».

Эпилог

Эдинбург, ноябрь 1609 года

В подвале жарко горели факелы. Лорд Кинтейл посмотрел на человека, что сидел перед ним, на грубой каменной скамье и устало сказал: «Вот что, мистер Лав, от вас зависит — как вы умрете. Пока что у меня есть все основания рекомендовать суду четвертование».

— Это за что это? — Лав выругался и сплюнул на пол.

Кеннет вздохнул и показал капитану лист бумаги.

— Вот, собственноручные показания Нила Мак-Леода. Захват корабля «Диана», под командованием Томаса Флеминга, и удержание вышеозначенного Флеминга в заложниках, в вашей подземной тюрьме, какую, обещаю вам, я лично предам огню. «Диана», мистер Лав, — шотландский корабль, Флеминг — шотландец. Наш суд очень не любит, когда трогают шотландцев, если вы еще этого не поняли, — лорд Кинтейл помедлил, и добавил: «Это уже не говоря о том голландском судне, экипаж которого вы тоже держали в оковах — больше года».

— Мак-Леод — предатель и лгун, — зло отозвался ирландец, сверкая серыми глазами. «Он обокрал меня, забрал себе все мое золото».

— Которое, — задумчиво сказал Кеннет, — разумеется, было нажито честным путем. Хватит, мистер Лав, у вас есть выбор — либо вы мне сейчас рассказываете о всех кораблях, которые захватили, либо упорствуете, и тогда, — он пожал плечами, — я вам не завидую.

— Зачем вам это знать? — буркнул Лав, не поднимая темноволосой головы.

— Затем, — холодно ответил лорд Кинтейл, — чтобы вдовы и сироты, наконец, могли оплакать мужей и отцов. Тайный Совет передаст эти сведения в английские торговые компании, в Адмиралтейство, и послам при дворе его Величества. Я вам советую не запираться — тогда вас повесят.

— Да горит Нил Мак-Леод в аду вечно, — сквозь зубы сказал Лав.

— Ну, — Кеннет сел за грубый деревянный стол и окунул перо в чернильницу, — у вас будет шанс лично в этом удостовериться, мистер Лав. Я жду.

Ирландец тяжело вздохнул и начал диктовать.

Лорд Кинтейл, записывая, неслышно пробормотал: «Только вождей корабельных и все корабли я исчислю». Закончив, мужчина оценивающе посмотрел на бумаги и сказал:

«Больше пяти десятков. Я очень рад, мистер Лав, что нам удалось прервать столь блестящую карьеру. До скорой встречи в суде».

Кеннет поднялся по узкой, скользкой лестнице во двор замка и сразу увидел свояка. Капитан Гудзон, стоя у ворот, любовался видом на Эдинбург.

— Удивительно красиво, — обернулся Гудзон. «Повезло вам, дорогой Кеннет. И осень в этом году, — капитан взглянул на яркое, синее небо, — отличная. Начало ноября, а почти ни одного дождя еще и не было».

Кинтейл хмыкнул. «Вот так и получится, Генри — довезу жену до дома, побуду там немного и опять в дорогу, — к вам, на юг. Вы Рождество в усадьбе справлять будете?»

— Думаю, вернемся, — ответил Генри, — в Лондоне все-таки и отчим Мэри, и брат ее, и вся остальная семья — веселее будет. А ты не бойся, у Полли очень хороший отец, и жена у него прекрасная.

— Еще не по душе придусь, — мрачно сказал Кеннет, натягивая берет из тартана. «С детьми я хорошо лажу, а вот со взрослыми…, Ты же говорил, отец Полли на континенте?»

— Ну, как узнает, что ты приезжаешь, — вернется, — расхохотался Генри. «Ты же нечасто на юг выбираешься».

Лорд Кинтейл перекинул через плечо край пледа и решительно сказал: «Ну, ради семьи теперь придется, как я посмотрю. Вот те списки, — он протянул Генри бумаги, — пятьдесят два корабля».

Гудзон быстро посмотрел документы и присвистнул:

— Ну, теперь мы все вам обязаны, дорогой свояк. Хуже нет, когда корабль без вести пропадает, а теперь хоть мы знаем — что с ними случилось. Тут, я смотрю, не только английские капитаны. Вот, например, «Виктория», Мозеса Энрикеса — голландец, наверное.

Ну да ладно, посажу Джона моего все это по алфавиту переписывать, у него почерк лучше. А когда суд?

— Да завтра уже, — рассмеялся Кинтейл, спускаясь по каменным ступеням с холма. «Как раз с утра приговор вынесем, повесим всех этих мерзавцев, а в обед уже и венчание. Ты невесту ведешь, не забудь».

— Да как тут забыть, — Генри вдохнул запах еды, доносившийся из открытых дверей трактиров на Королевской Миле, и заметил: «Что-то я голоден».

— Мои сегодня с утра охотились, оленя жарят, у нас во дворе, — гомонящая толпа на полотняном рынке, завидев Кеннета, мгновенно расступилась и затихла. «Так что, — обернулся Кинтейл к Гудзону, — бери Джона и садимся обедать».

Они миновали собор святого Джайлса, — у входа уже были воздвигнуты два больших щита, увитые ветвями остролиста. Кеннент взглянул на рисунок — гора с языками пламени и, усмехнувшись, наклонив голову, показал свояку серебряную пряжку на своем берете.

— Ваша эмблема, — одобрительно сказал Генри. «Остролист, я знаю, ты говорил, растение вашего клана, а зачем тебе еще и орлиные перья?».

— Потому что я глава всех Маккензи, — улыбнулся Кеннет. «Так положено — три орлиных пера.

Полли мне рассказывала — в Новом Свете индейцы тоже их носят. Так, — он на мгновение задумался, — остролист я ей с гонцом отправил, а надо кое-что еще послать. Ты иди, я скоро вернусь».

Генри посмотрел вслед свояку и, свернув к тупику Барри, вошел во двор большого, трехэтажного каменного дома, откуда на всю улицу раздавались звуки волынки и резкие голоса горцев.

Полли стояла перед большим, в человеческий рост, зеркалом, поворачиваясь в разные стороны.

— Очень, очень хорошо, — одобрительно сказала Мэри. «И так приятно, что тебе можно венчаться с распущенными волосами. Этот остролист, что Кеннет прислал — для венка?»

Женщина подхватила пышную, волочащуюся по земле юбку из сине-зеленого тартана и кивнула: «Потом чепец надену, называется breid caol, ну, на их языке».

— А вы его учить будете, тетя Полли? — спросила ее племянница, любуясь белоснежным чепцом, отделанным серебряными нитями. «Ну, язык».

— А как же, — удивилась Полли. «Дети наши на нем будут говорить, конечно, выучу. Подай мне шаль, Энни, пожалуйста».

— Не замерзнешь? — Мэри потрогала льняную, с широкими рукавами, блузу сестры. «Все же осень на дворе».

— Ну, в церкви тепло будет, а потом, в шатрах, костры разожгут, — Полли широко улыбнулась.

«Больше тысячи человек на свадьбу придет, одних оленей семь десятков жарят». Она перекинула шаль через плечо и Мэри спросила: «А почему левое?»

— Потому что я жена главы клана, только они могут так носить шали, — Полли полюбовалась на себя и добавила: «Я потом ее заколю той брошью серебряной, с эмблемой Маккензи, что доставили от ювелира, и тоже украшу остролистом».

— И вы так поедете, тетя Полли, ну, туда, на север? — спросила Энни.

— Тут всего сто двадцать миль до Эйлин-Донана, мы за три дня доберемся, — отозвалась женщина. «А для седла у меня особое платье есть, ты же видела, тоже из тартана, но с капюшоном, и накидкой».

Кто-то робко постучал, и Мэри, подхватив свои юбки — серо-голубой, тонкой шерсти, прошла в изящную, украшенную картинами переднюю.

Она отворила дверь и строго сказала: «Кеннет! До завтра не подождать?»

— На одно мгновение, милая свояченица, — умоляюще глядя на нее сверху вниз, попросил лорд Кинтейл. «Просто это я должен сам передать, так положено. Вам там сейчас обед принесут, креветки свежие, устрицы тоже, так что садитесь за стол».

— Сейчас позову ее, — чуть улыбнулась Мэри.

Полли высунула голову на лестницу и ахнула, оказавшись в руках жениха. «Я тебя люблю, — тихо сказал Кеннет, целуя ее. «Смотри, это из того золотого фунта сделали, за который тебя выкупили».

Полли широко открыла черные глаза — на его большой ладони лежала булавка, украшенная крупными бриллиантами. «Два сердца, корона и наши инициалы, — шепнул Кеннет. «Это всегда дарят невесте перед венчанием. На счастье».

— Будет, — уверенно сказала Полли, приколов булавку к поясу юбки, и глубоко поцеловав мужчину.

— А зачем еще нужна эта булавка, — Кеннет вдруг рассмеялся, — я тебе расскажу брачной ночью. Не раньше, — он посмотрел на смуглые, раскрасневшиеся щеки женщины и добавил:

«Уже завтра».

— Завтра, — кивнула Полли, держа его руки в своих.

В большом, обшитом дубовыми панелями, зале, было прохладно. «Вот это и есть тот самый Лав? — шепотом спросил Джон у отца.

— Да, — Гудзон посмотрел на невысокого человека, что оглядывал собравшихся злыми глазами. «Подумать только, пятьдесят два корабля, — Джон вздохнул. «Это ведь больше тысячи человек, папа. А что будет с этим Нилом Мак-Леодом, который его привез в Эдинбург?»

— Пока посидит в тюрьме, а там посмотрят, может быть, его Величество пришлет указ о помиловании, — тихо ответил ему отец. «Хотя вряд ли. Вот, сейчас приговор будут читать».

Присутствующие поднялись, и Кеннет, развернув большой, украшенный печатями лист бумаги, громко произнес: «По решению суда, Питер Лав, и его сообщники, числом девять человек, будут увезены отсюда на пески Лита, там, где оставляет свои отметины прилив.

Там они будут повешены за шею до тех пор, пока не умрут. И да поможет им Бог. Заседание окончено».

— Пошли, — отец подтолкнул Джона. «Лошади готовы, тут совсем недалеко до берега».

— А их? — кивнул подросток на Лава, которого выводили из зала.

— На телеге повезут, — Гудзон рассмеялся. «Дядя Кеннет приглядит за казнью, а оттуда — сразу в его резиденцию вернемся, уже и к свадьбе пора одеваться».

— Интересно, какое у Энни будет платье? — задумчиво спросил Джон, садясь в седло. «У Мэри серо-голубые юбки, я видел, когда им обед приносил. А почему нам нельзя надеть килты?»

— Ну, мы же не шотландцы, — рассмеялся Гудзон и пришпорил своего коня.

Виселицу было видно издалека, и капитан, взглянув на сына, сказал: «Джон, ты если не хочешь, — не смотри. Все же ты еще никогда…»

— Ну, вот и начну, — неожиданно жестко ответил сын. «Папа, это же моя семья, так что, — подросток внезапно улыбнулся, — ты не волнуйся».

Сзади раздался стук копыт, и Кеннет, нагнав их, заметил: «Вот, вы же еще тут никогда не были. Это Лит, наша гавань. Правда, тут, большей частью рыбацкие судна».

— Неплохая, — ответил ему Генри, оглядывая белый песок берега, — только маленькая. В Бервике и то больше. А, — он привстал в стременах, — вот и телега, а за ней — все остальные.

— Скорей бы с этим покончить, — вздохнул Кеннет, посмотрев на утреннее небо. «Право слово, уже и дождаться венчания не могу».

Он спешился, и, поведя мощными плечами, — взошел на помост.

Когда перерезали последнюю веревку и тела стали грузить на телегу, Джон повернулся к отцу и сказал: «Я очень рад, папа, что ты мне разрешил посмотреть. Зло должно быть наказано».

— Очень верно, — улыбнулся лорд Кинтейл и жалобно добавил: «Давайте поторопимся, дорогие родственники, не след жениху опаздывать в церковь».

В открытые ставни вливался свежий, полуденный воздух. Энни высунулась на улицу и ахнула: «Тетя Полли, там десять волынщиков, и людей — чуть ли не пять сотен!»

Мэри подняла смуглые, изящные ступни сестры из серебряного таза и кивнула женщинам, стоящим на коленях вокруг: «Ну, кто первый?»

Полли взвизгнула, подобрав под себя ноги, таз полетел куда-то в сторону и черноволосая девушка, тяжело дыша, подпрыгнула, держа в руках обручальное кольцо Мэри: «Я, я первая выйду замуж».

— Поздравляю, — улыбнулась женщина, и, надев кольцо на палец, вытирая Полли ноги, спросила: «А зачем мыть, если ты все равно — в обуви ходишь?».

— Ну, так положено, — Полли натянула чулки тонкой шерсти, и подождала, пока сестра, надев на нее черные кожаные туфли, зашнурует их вокруг ноги.

— Тетя Полли, — поинтересовалась племянница, — а вы танцевать будете, ну, потом, на празднике?

— А как же, — женщина встала и бросила последний взгляд в зеркало, — я ведь не зря занималась. Но там, в основном, мужчины танцуют, Кеннет тоже будет. Это очень красиво.

— Ну, — Мэри перекрестила невесту, — нагнись, дорогая моя.

Полли склонила голову, и сестра, водрузив на нее венок из остролиста, сказала: «Красавица ты у нас. Подкову в подол зашила?»

— С утра еще, — улыбнулась Полли, вспомнив маленькую, изящную серебряную подковку, что прислал ей жених. «И последний стежок на юбке сама сделала, как положено».

Волынки заиграли и Энни, подняв подол юбки невесты, сказала: «Ну, все, пора идти».

На перекрестке у площади уже стоял большой серебряный горшок. Полли отдала сестре букет остролиста, и, подхватив юбку, стала прыгать через него — под смех и оживленные крики толпы. Зазвенели золотые монеты, и Энни спросила: «А теперь тетя Полли должна поцеловать всех тех, кто бросил туда деньги?»

— Обязательно, — рассмеялась Мэри, глядя на горцев, что выстроились кругом на улице. Она приподнялась на цыпочках и сказала дочери: «Вон, и Генри уже нам машет, а Кеннет уже в церкви, наверное».

Процессия выстроилась за невестой, и Генри, предложив ей руку, сказал: «Ну, милая свояченица, мы по дороге сюда кое-куда зашли. Вас ждет сюрприз».

— Еще один? — удивилась Полли, но тут высокие, резные двери распахнулись, волынки заиграли еще громче, и она переступила порог собора.

Полли опустилась на колени рядом с женихом и Кеннет, наклонившись, шепнул ей: «Нет никого тебя красивей, ghrád geal».

Женщина услышала его сильный, низкий голос:

— Tha mise Coinneach a-nis 'gad ghabhail-sa Paulina, gu bhith 'nam chéile phòsda. Ann am fianais Dhé 's na tha seo de fhianaisean tha mise a' geal tainn a bhith 'nam fhear pòsda dìleas gràdhach agus tairis dhuitsa, gus an dèan Dia leis a' bhàs ar dealachadh, — мужчина бережно, аккуратно надел кольцо на ее палец.

— Пока не разлучит нас смерть, — подумала Полли, и повторяя вслед за священником свои обеты, вдруг улыбнулась, вспомнив о булавке, что была приколота к поясу ее юбки.

— Будем счастливы, — твердо сказала себе Полли.

Кеннет подал ей руку, и, поднявшись, громко сказал: «Меч!»

Ему с поклоном подали клинок в украшенных золотой чеканкой ножнах. Мужчина одним быстрым, неуловимым движением обнажил его, и, взмахнув серой сталью, сказал: «Как заповедовано нашими предками, я дарю это оружие своей жене — для того, чтобы из ее рук оно перешло нашему первенцу, моему сыну, и наследнику».

Полли приняла меч и собор взорвался приветственными криками.

— Я его сегодня положу под перину, — едва слышно, смеясь, сказал ей муж. «Ну, на всякий случай».

Полли сдержала улыбку и кивнула головой: «Ты обещал рассказать про булавку, помнишь?»

— Расскажу, — Кеннет улыбнулся, — когда на тебе будет меньше надето. Совсем ничего не надето, — он поднял бровь, — дорогая леди Кинтейл. И чем это быстрее случится, тем лучше».

Полли покраснела, и, поймав ласковый взгляд сестры — тоже улыбнулась.

Посреди огромного шатра, на нескольких кострах, жарились олени. «Вот сейчас, — Кеннет взял руку жены, — этот танец закончится, выпьют за наше здоровье, и мы сбежим. Лошади уже готовы, и лепешки — тоже».

Полли посмотрела на танцующих с кинжалами в руках мужчин и ахнула: «Но ведь это так сложно!».

— Следующим летом, — лорд Кинтейл поднес ее руку к губам, — у нас дома такой праздник будет, так что еще увидишь.

— А ты тоже очень хорошо танцевал, — Полли чуть дыша, откинулась на спинку большого, изукрашенного резьбой кресла. «Я бы даже и не подумала, что ты умеешь».

— Как ты уже знаешь, я многое умею, — ответил ей муж, все еще целуя ее длинные, смуглые пальцы. «И, если бы мы были тут одни, я бы сейчас задрал тебе юбку и усадил к себе на колени».

Полли искоса посмотрела вниз, на его килт, и ответила: «Так, где там эти лепешки?»

Кеннет передал ей овсяные лепешки, что лежали стопкой на серебряном блюде, и, встав, громко, перекрывая звуки волынок, сказал: «А теперь тост!»

Один из Маккензи поднял большой серебряный кубок:

— Fad do ré gun robh thu slàn.

Móran làithean dhuit is sìth, Le d'mhaitheas is le d'nì bhi fàs, — закричали в шатре и лорд Кинтейл перевел: «Здоровья, долгой жизни, добра и процветания новобрачным и всем гостям».

Полли разломила лепешки на маленькие куски, и, подозвав Энни с Джоном, отдала им блюда. «Здоровья и счастья всем собравшимся!» — поддержала она мужа, и, наклонившись к Мэри, сказала: «Завтра ждем вас к обеду, не забудьте».

— Понятно, что не к завтраку, — чуть слышно рассмеялась сестра.

Она проводила их глазами и услышала добродушный голос Генри: «А что, миссис Гудзон, может быть, мы тоже попозже позавтракаем?»

— Обязательно — согласилась Мэри, и подтолкнула дочь: «Смотри, женский танец начался!

Пошли, покажу тебе, как я плясать умею!»

В опочивальне горели высокие, тяжелые, бронзовые канделябры. Полли выпустила мужа из объятий, и, тяжело дыша, сказала: «Господи, какое счастье, Кеннет, как хорошо!»

— Ты моя любовь, навсегда, — прошептал он, целуя ее, и вдруг рассмеялся: «Хорошо, что сегодня весь город гуляет, а то ты в замке и то — тише кричала».

— Ты тоже, лорд Кинтейл, — не молчал, — заметила женщина, снимая смуглую ногу с его плеча.

— Оставь, — велел Кеннет, — сейчас повторим. И не один раз, ну, — мужчина рассмеялся, — не зря же я меч под перину клал.

Полли внезапно, ласково толкнула его на спину, и, устроившись сверху, сказала: «Кто-то обещал рассказать о булавке — я вижу, ты ее к балдахину приколол».

— Ну, — Кеннет притянул ее к себе, — когда дитя крестят, — на одежду ему прикалывают, потом к колыбели, и еще говорят — когда женщина ребенка кормит, надо ее на груди приколоть — тогда молока будет много».

— А, — сказала Полли, закинув руки за голову, потягиваясь, — ну, следующим летом и проверим.

В июне, когда вереск зацветет, дорогой лорд Кинтейл.

Кеннет несколько мгновений, потрясенно, молчал, и женщина добавила, сладко улыбаясь:

«Боюсь, меч под периной уже не поможет».

— Зато кинжал под шкурами, там, в замке, помог, — ласково ответил ей муж. «А ну иди сюда».

Полли прильнула к нему, положив голову на плечо, и сказала: «Там, может, еще девочка».

Кеннет устроил большую ладонь на мягком, теплом животе жены, и уверенно сказал: «Нет, леди Кинтейл, не зря же я кинжал туда клал. А ты и не заметила, — он чуть слышно рассмеялся, лаская губами ее сосок.

— Я другим была занята, — расхохоталась Полли, переворачиваясь на спину, нежась под его поцелуями.

Часть десятая

Лондон, февраль 1610 года

Трап упал за борт корабля и высокий, черноволосый, бородатый человек весело сказал Дэниелу: «Ну вот, вы и дома!»

— Наконец-то — пробурчал мужчина. «Не знаю, как вы, капитан Энрикес, а я устал уже пассажиром плавать».

Моше Энрикес расхохотался и потрепал Дэниела по плечу: «Ничего, я сейчас потерплю до Амстердама — и сразу на верфи. К маю, думаю, уже будет готов корабль мой — так что сразу вернусь на моря. Ты уверен, что не хочешь со мной?»

Дэниел усмехнулся, глядя на широкую, ленивую, усеянную лодками Темзу. «Польщен, капитан, но я теперь — не дальше Кале, все-таки семья».

— Семья, да, — мрачно отозвался Энрикес. «Ну, мне ее не видать, так и умру холостяком. Где там Вороненок? — он оглянулся и добродушно рассмеявшись, сказал: «Тут тебе не Порт-Рояль, можно с двумя пистолетами за поясом не ходить».

Девушка вскинула коротко стриженую, каштановую голову и коротко ответила: «На всякий случай, капитан. Это и есть Лондон? — она обвела глазами деревенские домики на плоском, грязном берегу.

— Это даже еще не Дептфорд, сестрица, — рассмеялся Дэниел. «Все, пошли, лодка долго ждать не будет».

— Подержи — велела Белла, передавая мужчине простую, деревянную шкатулку. Она внезапно обняла Энрикеса и тихо сказала: «Спасибо вам за все. Если бы не вы, капитан, мы бы не спаслись».

Мужчина, вздохнув, погладил ее по мягким кудрям: «Хотел бы я, чтобы весь экипаж с моей «Виктории» выжил, мой дорогой юнга. Ну да ничего, этому мерзавцу Питеру Лаву я еще отомщу. А ты лети, — он широко улыбнулся — лети, Вороненок».

Уже в лодке, Белла, привстав, помахав Энрикесу, грустно сказала брату: «Уже тянет обратно в море. Все равно, — изумрудные глаза погрустнели, — мы ведь Николаса так и не нашли, братик. Может, и нет его в живых, прав ты».

— К пристани у собора Святого Павла, — велел Дэниел перевозчику.

Он вздохнул, и привлек девушку к себе, поцеловав в затылок. «Я же тебе рассказывал, сестричка, как Майкл его ранил — вряд ли Николас из той реки, в Джеймстауне, выплыл».

Белла закинула ногу на ногу и полюбовалась своими высокими, испанской кожи сапогами. «И все равно, — пробурчала девушка, — я не понимаю, почему они были такие разные, они же близнецы».

Брат пожал плечами. «Ну, теперь мы уже вряд ли об этом узнаем. А ты, моя дорогая, — он понизил голос, — теперь одна из самых богатых невест Англии, помни».

Белла помолчала, и, завернувшись в черный, короткий плащ толстой шерсти, ответила: «Я бы с удовольствием была бы нищенкой, Дэниел — только бы хоть один раз увидеть своих родителей». Девушка взглянула на свои длинные, украшенные перстнями пальцы и вдруг чуть слышно хихикнула: «Я тебе не рассказывала — Энрикес звал меня замуж, ну, когда мы из Бразилии в Кадис плыли».

— Он тебя старше на пятнадцать лет, а то и больше, — сердито ответил Дэниел. «Надеюсь, он ничего себе…»

— Капитан Энрикес — человек чести, — оскорблено ответила Белла, вскинув голову. «Я бы не стала плавать с другим, даже и за большую долю в добыче. А что он старше, — каштановая бровь поднялась, — мама была младше отца на тридцать лет. И ничего. Нет, — девушка вздохнула, — был бы он мне по душе — не задумываясь, вышла бы за него».

— Он же еврей, — удивился брат, разглядывая стапеля дептфордских верфей по левому борту.

Он увидел маленькую стаю чаек, что металась над рекой, и невольно улыбнулся.

— Как показывает пример моего отца, — ехидно ответила Белла, — это вовсе не препятствие. Но я его не люблю, — девушка скорчила рожицу. «Нельзя жить с не любимым, это недостойно. А где наша верфь?»

— Вон, — Дэниел прищурился: «Британская Ост-Индская компания, видишь, золотом написано над теми воротами, что на реку выходят? Два корабля у них в работе, посмотри».

— О, — девушка оживилась, — я смогу ходить в Индию и на Молуккские острова! Я ведь дальше Занзибара не была, — грустно добавила Белла, — а капитан Хейн так интересно рассказывал о Востоке!»

— Сидела бы ты дома, — проворчал брат и поправил ее большой, черной шерсти, украшенный золотой пряжкой берет.

— Вот, тут мне нравится, — одобрительно сказала Белла, рассматривая аккуратные, беленые домики под черепичными крышами, что подступали прямо к воде. «Надо будет потом к Марте съездить, да? А что там дальше? — она указала рукой на запад.

— Съездим обязательно, — ответил Дэниел. «А там склады купеческие, нашего кузена Питера — тоже. Торговый дом «Клюге и Кроу», поставщики его Величества, по пряностям — у него самый большой оборот в стране. Жалко, что сегодня суббота, — добавил Дэниел, — они рано заканчивают, так бы мы его забрали. Хотя у Питера личная лодка есть, конечно.

Вдали показались очертания Лондонского моста и чуть заметный в сумерках купол собора.

Белла молчала, оглядывая большими глазами дома на правом берегу.

— Лондон, — тихо сказала она. «Вот, теперь я понимаю, — какой он. Я ведь только в Кадисе и Бордо и была, Дэниел. Очень, очень красиво».

— Тебе понравится в Англии, — уверенно сказал брат. Канат обвился вокруг деревянного столба на пристани, и Дэниел, выбравшись первым из лодки, подал сестре руку.

— Я и сама могу, — обиженно заметила Белла и ловко выпрыгнула из лодки. «Пошли, — она обернулась, — ты мне по дороге покажешь ту книжную лавку. Энрикес забрал у меня тот роман, ну, «Орлеанская девственница», что я в Бордо купила, сказал, что я все равно его уже прочитала, — она скривила красивые, алые губы.

— Хорошо, — рассмеялся Дэниел и, подхватив поудобнее шкатулку, взял сестру за руку.

Изящные настенные часы красного дерева пробили пять. Питер отложил перо и, захлопнув расчетную книгу, порывшись в бумагах на столе, хмыкнул: «А, вот и оно».

— Дорогой мой сыночек! — мужчина, не глядя, налил себе вина.

— Думаю, недели через две мы уже тронемся отсюда в Лондон. Поскольку Джованни надо было уехать, — видно было, что мать на мгновение остановилась и усмехнулась, — ко мне присоединился дядя Мэтью, — ему захотелось тряхнуть стариной, если можно так сказать. Но ты не волнуйся, все абсолютно безопасно. С нами твоя кузина Мария, они погостят у нас немного, прежде чем возвращаться в Копенгаген. Твой зять передает всем поклон, а Этьенн — привет своим кузинам и кузенам. Надеюсь, вы весело провели Рождество. Скажи милой Рэйчел, чтобы она не волновалась — к родам я непременно успею».

Дверь заскрипела и мужской голос сказал: «Посуду я вымыл».

Джон подошел к столу и, налив себе вина, ухмыльнулся: «Что это ты смеешься?».

— Да так, — Питер бережно свернул письмо и положил его в маленький, китайского лака с позолотой комод, — один из богатейших людей Англии, человек, который входит без доклада к его Величеству, — моет у меня посуду. Куропатки отличные были, кстати.

Джон лениво улыбнулся, потягивая бургундское вино. «Твой зять, между прочим, тоже отменно готовит — научился. А я и у себя дома посуду мою, — должен же я когда-то отдыхать, — он вздохнул и, помолчав, добавил: «Тем более, что работы у меня только прибавляется».

— Если тебе удастся оторвать Констанцу от телескопа, — предложил Питер, — приезжайте к нам тем воскресеньем. С адмиралом на охоту сходим, навестим дядю Джованни».

— С тех пор как синьор Галилей увидел спутники у этой большой планеты, — Джон откинулся в кресле и блаженно закрыл глаза, — моя сестра потеряла сон и покой. Но я постараюсь ее уговорить. Что дядя Джованни, оправился?

Питер тонко улыбнулся. «Ну, он все еще называет своего зятя дикарем, но, в общем — да».

— Кеннет, между прочим, — заметил Джон, — любимец его Величества, еще с тех пор, как он в Шотландии правил. Так что я рад за Полли, он — очень хороший человек.

Питер разлил остатки вина и спросил: «Так ты сразу в Париж, как матушка вернется?»

— Угу, — Джон приоткрыл один глаз. «Выслушаю ее и поеду. Там, судя по всему, в скором времени будут затевать что-то интересное. Ну, ты готов?»

Питер оглядел кабинет. «Камины потушены, очаг — тоже, закроешь за мной ворота?»

— Конечно, — кивнул Джон, поднимаясь.

Они вышли во двор, и Питер, садясь на белого андалузского жеребца, сказал: «В следующую субботу я вас заберу, и поедем. Констанце кланяйся от нас всех, и скажи, что Тео только о ней и говорит».

— Дети ее любят, да, и она с ними хорошо ладит, — улыбнулся Джон. «От Дэниела не было вестей?»

— Нет, — Питер помрачнел, удерживая коня на месте. «Мне кажется, он и не вернется уже».

— А этого ты знать не можешь, — спокойно ответил Джон и потрепал лошадь по холке: «Ну, привет Рэйчел передавай. Когда ей срок-то?»

— Недели через две, — обеспокоенно ответил Питер, — правда, миссис Стэнли говорит, что с двойней может раньше начаться. Ну да не зря я ее в усадьбу привез, все-таки с акушеркой рядом лучше, — он пожал руку Джону, и, подстегнув жеребца, выехал на Бишопсгейт.

Джон посмотрел ему вслед, и, закрыв тяжелые ворота, опустив большой ключ в карман, пробормотал: «Подмораживает, надо же, днем уже тепло, а все равно — чувствуешь, что еще зима». Лавки закрывались, в домах вздували огни и мужчина, вскинув голову, глядя на вечернее, чистое, холодное небо, подумал: «Как ясно сегодня. Ну, Констанца, значит, всю ночь просидит за телескопом, надо будет ей поесть принести».

Он зевнул, и, плотнее завернувшись в плащ, быстрым шагом пошел домой.

В изящной, отделанной аквамариновым шелком опочивальне горел камин. Маленькая девочка в платьице темно-зеленого бархата положила ладошки на большой живот Рэйчел и восторженно сказала: «Тетя, они опять толкаются!»

— Они все время толкаются, — рассмеялась Рэйчел.

Тео присела на скамеечку, рядом с ногами женщины, и, накрутив на палец белокурый локон, спросила: «Тетя, а кто там?»

Рэйчел улыбнулась и пожала плечами: «Ну, скоро увидим. Может быть, мальчики, может быть, девочки».

— Хочу девочек! — страстно отозвалась Тео. «Мы с Анитой будем их наряжать, как кукол, что нам дядя Джованни из Парижа привез. Тетя, а можно письмо от папы почитать?»

— Господи, — подумала Рэйчел, — бедное дитя, каждый вечер мы это письмо читаем, она его уже и наизусть знает. А если круглой сиротой останется, не приведи Господь? Питер сразу сказал, что мы ее воспитаем, будет нам дочерью, однако все равно — жалко девочку, она ведь и отца и мать помнит.

Рэйчел потянулась за Евангелием, и тут Тео звонко сказала: «Нам всем так понравился дядя Кеннет! Он так много сказок знает, и у него есть меч, и два кинжала. Александр сказал, что в Шотландии очень красиво, и они с дядей Кеннетом каждый день охотились».

Цезарь, что дремал у камина, положив морду на лапы, поднял одно ухо и лениво гавкнул.

— Завтра на рассвете с адмиралом на уток пойдешь, — рассмеялась Рэйчел. «Ну, давай, — она с трудом наклонилась и погладила девочку по голове.

— Дорогая моя маленькая мышка! — начала женщина. «Давай я расскажу тебе о Новом Свете, тебе бы здесь очень понравилось…

Тео зачарованно слушала, шевеля губами, а в конце, когда Рэйчел прочитала: «Обязательно слушайся маму, моя любимая девочка, а, когда я приеду, мы все вместе будем гулять на реке и кататься на лодке — долго-долго, — серьезно сказала: «Я слушаюсь, тетя Рэйчел. Мама была бы мной довольна, да?»

— Ну конечно, милая, — вздохнула женщина, глядя в каштановые глаза. «Мама смотрит на тебя с небес и радуется — каждый день».

Тео помолчала и чуть дрожащим голосом попросила: «Тетя, а можно на картинки посмотреть, ну, в письме?»

— Ну конечно, — Рэйчел осторожно передала девочке потертые листы. «Я аккуратно, — тихо сказала Тео, пристроив их на коленях. «Тетя Рэйчел, — она низко склонила голову, — а если папа не вернется, можно мне будет с вами и дядей Питером остаться? Или дедушка меня в Париж заберет? Я хочу с вами…, - девочка всхлипнула, и добавила, испуганно: «Я не плачу, нет!»

— Папа вернется, — твердо ответила Рэйчел. «Что он там нарисовал?»

— Джеймстаун, мне Александр о нем рассказывал, — Тео полюбовалась картинкой. «Очень красиво. И еще индейское поселение, и корабль».

— До свидания, дорогая дочка, — медленно, по складам, прочла Тео, — я тебя очень люблю.

Твой папа, Дэниел.

Она поцеловала подпись, и, вернув Рэйчел письмо, услышав стук в дверь, весело сказала:

«Я открою!»

— Спать тебе пора, поцелуй тетю Рэйчел и пойдем, — ворчливо велела мистрис Доусон. «Тем более, ей миссис Стэнли ужин принесла».

Девочка приложилась мягкими губами к гладкой, белой, в чуть заметных веснушках щеке и улыбнулась: «Спокойной ночи, тетя Рэйчел! Я так рада, что бабушка скоро приедет, она мне подарки привезет!»

— Обязательно, — женщина перекрестила ее: «Да я бы и спустилась, миссис Стэнли, спасибо вам».

— Муж твой приехал, — акушерка ласково поставила серебряный поднос на колени Рэйчел.

«Сейчас поужинает с адмиралом и поднимется».

Женщина покраснела и грустно сказала: «Я такая неуклюжая стала, миссис Стэнли, что даже стыдно ему на глаза показываться».

— Это ты ерунду говоришь, — акушерка стала намазывать масло на кусок свежевыпеченного хлеба. «Поверь мне, я много мужей на своем веку видела, так твой — уж такой любви поискать еще. Давай, пей, молоко козье, свежее».

— Сладкого бы, — грустно вздохнула Рэйчел. «Хотя куда, я и так вон — сорок фунтов набрала.

Думаете, большие они будут, миссис Стэнли?»

Акушерка оценивающе посмотрела на живот, что торчал под бархатным, отделанным мехом соболя, халатом.

— Ну, до восьми фунтов не дотянут, но оно тебе и не надо, — кость-то у тебя узкая, как у миссис Марты. Да и потом, что ты, что муж — не высокие оба, так что не бойся. А насчет сладкого — она лукаво улыбнулась и развернула шелковую салфетку, — держи.

— Груши, — ахнула Рэйчел. «И какие спелые, откуда, миссис Стэнли, в феврале?»

— Из Франции, муж твой из Лондона три ящика велел доставить, — женщина погладила Рэйчел по рыжим, неприкрытым косам. «Так что ешь, и скажи мне, голова не болит?»

— Нет, — с готовностью ответила Рэчел, жуя, — все хорошо. Только они толкаются сильно, и ночью тоже.

— Бойкие, — усмехнулась миссис Стэнли. «Ну, лежат они у тебя правильно, так что сиди, отдыхай, и будем ждать.

Она забрала поднос и вдруг подумала: «А если как у леди Мэри покойной? Ну да тогда я еще молодая была, неопытная, сейчас попробуем без ножа обойтись».

— Спокойной ночи, миссис Стэнли, — Рэйчел доела грушу, и, вытерев тонкие пальцы салфеткой, сказала: «Ой, как вкусно, а можно завтра еще?»

— Хоть весь день их ешь, — акушерка вышла и, уже в коридоре, увидев Питера, что поднимался по лестнице, позвала его: «Мистер Кроу!»

— Что такое? — обеспокоенно спросил мужчина. «Что-то не так?»

— Мистер Кроу, — тихо сказала акушерка, — миссис Рэйчел волнуется, что она, мол, располнела….

— Какая чушь, — сочно ответил Питер. «Но спасибо, что сказали, миссис Стэнли, как она, все в порядке?»

— Все будет хорошо, — улыбнулась женщина и, проводив глазами прямую спину в темном камзоле, подумала: «Конечно, повезло девочке с мужем, ничего не скажешь».

Он сидел, привалившись каштановой головой к ее коленям, сняв камзол, чувствуя нежные пальцы, что гладили ему плечи. «Еще, — тихо попросил Питер и подумал: «Господи, и правда, — как только она меня трогает, сразу вся усталость уходит».

— Следующей субботой я Джона и Констанцу пригласил, — сказал он, позевывая. «Мы с ним, адмиралом и Мэри на охоту сходим, — Цезарь пошевелился, и Питер, рассмеявшись, добавил: «И тебя возьмем, старина».

— Хорошо, — Рэйчел, наклонившись, поцеловала его ухо, — надо тогда гонца к дяде Джованни отправить, пусть они к нам на обед приедут, с детьми. Генри и Джон вряд ли смогут, у них там последние работы по кораблю.

Питер потянулся за своей дорожной сумой испанской кожи: «А я тебе вот что привез».

«Алхимик», Бена Джонсона, я читал и хохотал в голос. Очень смешная пьеса, как те комедии мистера Шекспира, что тебе нравятся".

— Как детей отлучу, — вдруг сказала Рэйчел, — сводишь меня в театр? Ты же вернешься к тому времени из Индии?

— Конечно, — Питер поцеловал ее руку. «Им как раз полтора годика будет, как приеду. Я так рад, что двое, любовь моя. И матушка обещала до лета никуда не путешествовать, с тобой побыть».

— А что ты мне о конторе не рассказываешь? — забеспокоилась Рэйчел. «Ничего не случилось?»

— Все, как обычно, — Питер помотал головой. «А не рассказываю потому, что сначала хочу заняться кое-чем другим, — он усмехнулся и, встав на колени, потянул к себе жену: «Иди сюда».

— Так можно, да, — тихо, прерывисто, целуя его, сказала Рэйчел. «Я так тебя хочу!»

Он скинул с белых плеч бархатный халат и, подняв глаза, проговорил: «Ты такая красивая, что я даже не знаю, с чего начать. Нет, знаю, — девушка раздвинула ноги и, задыхаясь, велела: «Потом я!»

— Конечно, — удивился муж. «Ты ведь знаешь, что мне нравится».

Жена внезапно привлекла его к себе, кивнув, и что-то сказала на ухо. «И это тоже, — улыбнулся Питер, распуская ее волосы, упавшие рыжей волной на спинку кресла.

Над серой, тихой водой вставал тусклый рассвет. Марфа закуталась в соболью накидку, и, закрыв дверь каюты, поднялась по трапу на палубу. «Доброе утро, мадам, — поклонился вахтенный. «Если будет такой же ветер, скоро увидим дуврскую гавань. Послать мальчика на камбуз, чтобы вам кофе сварили?»

— Да, спасибо, — улыбнулась она и погладив ладонью влажный борт корабля. «Две чашки, пожалуйста, сейчас мой брат придет».

— Не спится? — услышала она за спиной смешок. «Я вот тоже, Марфа, с петухами стал подниматься, хотя раньше — до обеда, бывало, не вставал». Матвей принял из рук юнги серебряные чашки с горячим кофе и, кинув мальчику монету, задумчиво спросил: «А когда ты в Стамбуле жила, вам в гареме его давали, кофе?»

— Селим его не любил, — Марфа взяла свою чашку. «Вот скажи мне, Матвей — вроде Федя отца и не знал, а все равно — похожи они».

— Похожи, — мужчина тяжело вздохнул, и оправил на сестре мех. «Ветер холодный, не простудись. И не волнуйся так, найдут они Федора, Марья-то его, судя по всему — в тебя пошла, такая же разумная.

— Я балованная была, — проворчала Марфа, — а вовсе не разумная.

— И это тоже, — согласился Матвей. «Но все же — умна была не по годам, я, же помню. А Лизавета оправится, Машка-то моя, — он широко улыбнулся, — вон, видишь, как за три года расцвела, Михайло Данилович и не узнал ее».

— Михайло Данилович, да, — пробормотала Марфа.

В камине догорали обрывки какого-то письма. Марфа опустилась в большое кресло и бодро сказала: «Ну, мы вам с Марией столько еды наготовили, что еще недели на две хватит! Ты хоть и во дворце обедаешь, но все равно — пусть в кладовой лежит. И Степа поест, как от учителей будет приходить».

— Спасибо, Марфа Федоровна, — тихо ответил зять, запирая серебряную шкатулку.

Женщина коротко посмотрела на него и, поднявшись, подойдя к большому окну, что выходило на площадь Дофина, вгляделась в густую, зимнюю мглу. «Хорошо, что ты сюда переехал, на остров Ситэ, — сказала она, — очень изящная квартира, и просторная такая».

Кабинет был отделан серым шелком, на мраморной каминной доске стояла китайская ваза из темно-зеленого нефрита. Пахло кедром и — Марфа повела носом, — какими-то травами.

«Тростник, — вдруг вспомнила она озеро в подмосковной.

Волк развел руками: «Ну, сами понимаете, людей-то надо приглашать. Дом новый, всего три года назад построили, так что не стыдно». Он все стоял у огня, и Марфа, не поворачиваясь, попросила: «Рассказал бы ты мне, Михайло Данилович, что на душе у тебя, глядишь, и легче бы стало. Ты из-за того мучаешься, что Джон тебе велел не вмешиваться?»

Волк внезапно выругался сквозь зубы. «Марфа Федоровна, была бы моя воля — я бы об этом Равальяке уже давно позаботился, слава Богу, у меня есть, кому такие дела поручать.

Герцог д’Эпернон мне еще тем годом о нем проболтался, и о покушении — тоже. Нет, — он поворошил кочергой дрова в камине, — велено не мешать. Ну и не буду».

Марфа вернулась в кресло и хмыкнула: «Мне, дорогой зять, во время оно велели яд выпить — я выпила. Наше дело — подчиняться. И к тому же, Марией Медичи будет значительно легче вертеть».

— Это да, — признал Волк. Марфа взглянула на морщины вокруг голубых, ясных глаз, и тихо сказала: «Еще ведь что-то тебя гложет, да?»

— Что было — то прошло, — ответил зять, глядя на черные хлопья в камине. Марфа только потянулась и взяла его сильную, красивую, с длинными пальцами руку. «Так все еще случится, — она чуть улыбнулась. «Я вдовой тридцати трех лет осталась, и уж не чаяла, что встречу кого-то, а вот — Господь меня наградил и мужем, и сыном. И тебя наградит, Михайло Данилович».

— Женщинам не так…, - попытался сказать Волк и вдруг покраснел: «Да что это я, какая разница-то?»

— Никакой, — подытожила Марфа. «Петр Михайлович мой такой же был, как ты — к шлюхам не ходил, брезгливо ему было. Замужем она, что ли?»

Волк только кивнул, и устало закрыл глаза. Марфа помолчала и осторожно сказала: «Не надо бы этого, Михайло Данилович, сам же знаешь, что с матерью Лизы моей случилось».

Он все сидел с закрытыми глазами, а потом, чуть улыбнувшись, спросил: «А зачем это вам велели яд выпить, Марфа Федоровна?»

— Чтобы одного человека спасти, — рассмеялась женщина. «А я, Михайло Данилович, его любила очень — так что и не задумалась даже. И сейчас, то же самое бы сделала».

Мужчина закинул руки за голову, и, подумав, ответил: «Я бы ради нее — тоже. Да вот не нужен оказался».

— И сие бывает, — Марфа поднялась и поцеловала зятя в лоб. «Ну да встретишь еще ту, кто тебя одного любить будет, как Федосья моя любила».

— Скорей бы, — вдруг, с тоской, сказал Волк. «Скорей бы, Марфа Федоровна».

— Батюшка, тетя! — раздался сзади звонкий голос. «А я уже и сложила все!»

— Ты у меня молодец, — ласково сказал Матвей, оглядывая дочь. Маша поправила, берет, золотистого бархата, и чуть покраснела. «Какая красавица все-таки, — подумала Марфа, и, потянувшись, поцеловав племянницу в щеку, заметила: «Ну, вон уже и берег виден, белые утесы Дувра».

— Я знаю, — Маша рассмеялась и сощурила васильковые глаза, — поэтому «Альбион» и назвали. Батюшка, — она взяла у отца чашку, — давайте я на камбуз отнесу, а то матросы сейчас заняты будут.

Марфа проводила глазами стройную спину в лилово-синем шелке и тихо сказала: «Матвей, ты подумай, ей ведь двадцать восемь уже. Что ж ты девку от себя не отпускаешь, счастья ты ей не хочешь, что ли? Внуков увидеть не хочешь? Восьмой десяток тебе».

— Спасибо, что напомнила- желчно ответил брат, погладив ухоженную, золотисто-седую, пахнущую мускусом бородку. «Только Марья сама от меня никуда не пойдет, знаешь же. И потом — за Михайло Даниловича я бы хоть завтра ее отдал, он мужик взрослый, разумный, за ним она, как за каменной стеной будет, да только ты сама видела, — для него она все равно, что дочь, али сестра».

Марфа вздохнула: «Ну, смотри. Марья-то не перестарок еще, конечно, но все равно…, — женщина не закончила и пожала плечами.

— Красиво тут, — тихо сказал Маша, вернувшись, взяв отца за руку. «И зеленое все, какое, хоть и зима еще. И в Париже мне тоже понравилось, особенно лавки».

— Господи, — подумала Марфа, — бедная девочка. Немудрено, что Матвей ее так балует, она ни в чем отказа не знает — он же на дочь надышаться не может, да и Маша тоже — все время рядом с ним. А так выправилась, конечно, болтает бойко, книги читает. Ох, замуж бы ее, конечно, да только за кого? Кто с Матвеем-то уживется?

— А мы как в Кале? — спросила Маша. «На лодке поедем?».

— Нет, — ответил Матвей, — тут корабли прямо к причалу швартуются, гавань глубокая. Вон, и багаж наш уже на палубе. Сейчас перекусим, в том трактире, надеюсь, повар не сменился?

— Все тот же, — улыбнулась Марфа, — из гугенотов. Пирога из почек не подадут.

— Вот и славно, — пробурчал Матвей, и крикнул носильщикам: «Осторожней с этими ящиками, другого такого бургундского тут не найдешь!»

Спустили трап, и Марфа весело сказала племяннице: «Ну, ты первая!». Маша накинула меховую, короткую пелерину и рассмеялась: «Спасибо, тетя!».

Цезарь, громко залаял, ринувшись в Темзу, и адмирал одобрительно сказал: «Сразу двух сняла, Мэри. Все-таки ты удивительно метко стреляешь».

По равнине разливался нежный, холодный свет зимнего утра. Трава под ногами была чуть побита изморозью, и Питер, подышав на руки, улыбнулся: «Да и вы, адмирал — не забыли, как это делается».

Виллем поднял ружье и вдруг, проследив глазами за медленно летящей цаплей, улыбнулся:

«Вспомнил, как мы с его светлостью сегуном Токугавой в Японии охотились. Уж больно она красива, пусть себе живет дальше».

Цезарь положил к ногам Мэри уток, и, отряхнувшись, потерся головой о ее ладонь. «Десяток уже есть, — сказал Питер. «Может, вернемся, а то к завтраку опоздаем».

— Не опоздаем, — безмятежно отозвалась сестра, заряжая короткий мушкет. «Сегодня Энни его готовит, пока она накроет на семерых, мы еще постреляем».

— А где ты такой взяла? — заинтересовался адмирал. «Он с дробью?».

— Угу, — Мэри подозвала к себе собаку и велела: «Ищи!» Цезарь исчез в камышах и женщина, поправив капюшон короткого плаща, улыбнулась:

— На «Открытии» будет два десятка вот этих, — Мэри нежно погладила ствол и два десятка обычных мушкетов — ну да они для крупной дичи. А из них, — птица, хлопая крыльями, закружилась над камышами, и Мэри, даже не целясь, выстрелила, — как раз всякую мелочь хорошо бить. Ну и пистолеты, конечно, — она приняла утку от Цезаря, и, бодро сказала: «Ну, давайте, еще немного пройдемся!»

Она побежала вверх по берегу реки и Питер, смотря ей вслед, тихо сказал: «Адмирал, а там, ну, на севере, опасно?»

Виллем погладил бороду: «На морях везде опасно, мальчик мой, я знавал людей, которые в Индию и Африку плавали, а потом шли ко дну в виду голландских берегов. Море есть море.

Я же на север и не ходил никогда, ну, если не считать того раза, что мы с Матиасом за вами ездили».

Питер натянул черные, тонкой кожи перчатки и обернул вокруг шеи серый, грубошерстный шарф. «Холодно как, — пробормотал он. «Солнце взошло почти, а все равно — холодно. А там как, ну, куда Мэри и Генри плывут, всегда мороз?».

Виллем усмехнулся: «Там еще и полгода ночь, без просвета. Но все же, — он прервался и помахал рукой падчерице, — я уверен, что там есть открытое море. Это как с той землей на юге, где мы с Янсзоном высаживались — нас, помню, в лицо дураками называли, а мы наплевали на всех, и нашли ее. И Гийом покойный прав был — это не остров, а континент».

— Генри мне показывал карты, — задумчиво сказал Питер, — он настаивает на своем — ну, что Северо-Западный проход существует.

— Он был бы никчемным капитаном, если бы не умел настоять на своем, — Виллем помолчал.

«Хорошо, что Мэри с ним едет».

— Почему? — удивился Питер. «А, ну, впрочем, она лекарь, натуралист…»

— Не поэтому, — Виллем посмотрел на белокурые, короткие волосы падчерицы. Мэри, наклонившись, держа в руках утку, что-то ласково говорила Цезарю. «А потому, Питер, что на каждом корабле должен быть хотя бы один человек, которому капитан полностью доверяет. Взрослый человек, не дети».

— Но экипаж… — попытался сказать мужчина.

— Экипаж — это люди, дорогой мой, — вздохнул отчим, — а с людьми на морях разное случается.

Мне Ворон, во время оно, рассказывал, как у него на «Клариссе», ну, на первом его корабле, бунт поднялся. Он тогда мальчишкой совсем был.

— И что он сделал? — Питер стал убирать уток в охотничью сумку.

Виллем помолчал: «Сначала убил вожаков, а потом выстроил всю команду, вдоль борта и пристрелил каждого третьего».

Питер посмотрел на двух белых, изящных лебедей, что качались в заводи и сказал: «Да».

— И потом он сорок лет плавал, и у него ни одного бунта не было, — закончил адмирал. «Вот так-то, дорогой мой. Пошли, — он подтолкнул Питера, — я тоже что-то уже есть хочу, нагулялся.

На кухне вкусно пахло жареным беконом. Тео, стоя на дубовом стуле, вытерла руки о маленький фартучек и звонко сказала: «Энни, я хлеб нарезала!»

Девочка на мгновение отвернулась от железного противня и кивнула: «Да, неси его тогда на стол». Тео, пыхтя, сгребла куски на серебряное блюдо, и подхватив его обеими руками, вышла.

В столовой были зажжены оба камина. Рэйчел сидела в большом кресле, поставив ноги на бархатную скамеечку, и перелистывала страницы изящного, переплетенного в черную кожу томика.

— Давай, — мистрис Доусон наклонилась и приняла из рук девочки блюдо, — как там Энни, справляется?

Тео кивнула и громко попросила: «Тетя Рэйчел, а покажите мне арокуна! Энни мне о нем рассказывала, и Александр тоже».

Рэйчел нашла нужную страницу и восхищенно сказала: «Как Мэри хорошо рисует!»

— Хвост полосатый, — благоговейно проговорила Тео. «Вот бы папа мне такого зверька привез».

— Они в лесу живут, милая, — улыбнулась миссис Стэнли, оторвавшись от большой тетради, из которой она что-то переписывала. «Видишь, твоя тетя Мэри мне свои заметки дала, о травах, которые индейцы используют, тут много интересного есть».

— Тетя Рэйчел, — спросила Тео, забравшись на стул, раскладывая ложки с вилками, — а вы рады, что дядя Кеннет убил плохого пирата?

— Ну конечно, — улыбнулась девушка, и, чуть приподнявшись, сказала: «А, вот и наши охотники вернулись! Сейчас руки вымоют и сядем за стол».

— Пойду, помогу Энни, — сказала мистрис Доусон, — а ты, мышка, — она потрепала Тео по белокурым кудрям, — тоже поднимись в свою умывальную, так, на всякий случай.

Когда дверь за ними закрылась, миссис Стэнли отложила тетрадь и ласково сказала: «Вижу, хорошо спала. Поменьше толкались?»

— Поменьше, — кивнула Рэйчел. «Значит, скоро уже, я помню, вы говорили».

— Ну, недельку еще походишь, — отозвалась миссис Стэнли, и, поднявшись, погладила девушку по голове. «Ты не бойся, миссис Марта приедет, все хорошо будет. Родишь — и не заметишь, как».

Дэниел приподнялся в стременах и сказал: «Ну, вот мы и рядом. Устала?»

— Еще чего, — зевая, отозвалась сестра. «И правильно, что мы к Марте не поехали — ночь на дворе была, а у нее дети. А что это за церковь?»

— Наша, приходская, — сказал Дэниел. «Мама там похоронена, хочешь, зайдем сначала на кладбище? И леди Мэри, первая жена сэра Стивена, и первый муж бабушки — тоже. А потом домой, — он на мгновение закрыл глаза и подумал: «Эухения уже встала, наверное. Господи, как я соскучился. Возьмем Тео и пойдем на реку, — на весь день. А ночью…, - он почувствовал, что краснеет и Белла недоуменно спросила: «Что такое?»

— Так, — пробормотал Дэниел, — ничего.

Сестра потрогала медвежий клык, что висел у нее на шее и, кивнув, спросила: «А наш дедушка, ну, князь, о котором ты мне рассказывал — жив еще?»

— Тем годом, как адмирал из последнего плавания вернулся, — жив был, — ответил Дэниел, выезжая на тропинку, что вела к церкви. «Третий ребенок у него должен был родиться, ему сейчас, — мужчина задумался, — да, семьдесят лет».

Он спешились и Дэниел, привязывая лошадей к серой каменной изгороди, сказал: «Ты иди, калитка открыта».

Белла посмотрела на огромный дуб и шепнула: «Сколько же ему лет?»

— Он тут, наверное, еще во времена Вильгельма Завоевателя стоял, — рассмеялся брат у нее за спиной. Девушка увидела большой, красивый крест белого мрамора и вдруг повернулась:

«Дэниел!»

Он стоял, не отрывая взгляда от креста поменьше. «Белла, — проговорил мужчина, — нет, нет, я не верю, этого не может быть…

— Юджиния Вулф, возлюбленная жена Дэниела, мать Тео, — одними губами сказал брат.

«Господи, нет мне прощения». Он, не глядя на девушку, подошел к могиле, и, встав на колени, погладил крест.

— Девочка моя, — услышала Белла его тихий голос, — милая моя, ну как же мы теперь? Как мы без тебя проживем? Зачем, Господи, почему так?

— Я сейчас, — решительно сказала сестра, — сейчас, Дэниел. Сейчас вернусь.

Она выбежала на тропинку, и бросилась к открытым воротам усадьбы.

— Очень, очень вкусно, — улыбнулся адмирал. «Ты, внучка, большая молодец».

Энни покраснела и Мэри, взяв ее за руку, заметила: «А скоро нас ждет целый обед, который Энни тоже сама приготовит!».

— Я тогда после завтрака уток в кладовой повешу, — сказала ей мистрис Доусон, — это вы всех набили, миссис Мэри?

— Большую часть, — рассмеялся Питер и наклонил голову: «Стучит кто-то. Не вставайте, мистрис Доусон, я сам открою».

Он вытер руки салфеткой, и, по дороге поцеловав жену куда-то в затылок, прошел в переднюю. Тяжелая дверь заскрипела, и высокий, темноволосый подросток, что стоял на пороге, тяжело дыша, громко сказал: «Здравствуйте, я Белла Кроу, дочь сэра Стивена Кроу.

Дэниел сейчас на кладбище…

— Папа! — раздался отчаянный крик из столовой и маленькая, белокурая девочка, в одном домашнем платье, проскользнув между ними, выбежав во двор, рванулась к видневшемуся на холме шпилю церкви.

В окнах лондонского дома было видно яркое, синее, совсем не осеннее небо. Марфа спустилась вниз по дубовой лестнице и сказала зятю, что ждал с внуками в передней: «Вот, сейчас уже, идет Юджиния».

Женщина поправила кружевной чепец на изящной голове Марты и улыбнулась: «Видишь, как — теперь и ты крестной матерью стала».

Дэниел поднял глаза и застыл — жена стояла наверху, в шелковом, золотистом платье, держа на руках кружевной сверток.

— Спит, — благоговейно сказала Эухения, передавая дочь дедушке. Волк принял ее на руки и улыбнулся: «Красавица. Ну, пойдем, милая Тео, окрестим тебя».

Дэниел задержался на мгновение, и, наклонившись, коснувшись губами мягкой, белокурой пряди на виске, шепнул: «Я так тебя люблю, что даже сказать не могу».

Она вдруг привстала на цыпочки, и, тихо сказала: «Я так счастлива, Дэниел, так счастлива, спасибо тебе».

— Ну давайте, — велела Марфа, — а мы пока с Юджинией и мистрис Доусон на стол накрывать начнем.

Во дворе усадьбы Волк посмотрел на сына, и вдруг улыбнулся: «Сорока еще нет, а уже дедушкой стал».

— Папа, — Дэниел почувствовал, что краснеет.

— Ну что ты, — мягко сказал отец, бережно покачивая младенца, — это же счастье какое.

Пойдем, не дай Господь, простудится еще маленькая, все же осень на дворе.

— Любовь моя, — горько сказал Дэниел, так и не поднимаясь с колен, — прости меня, прости, пожалуйста, если сможешь, прости.

Тео прошмыгнула в калитку и сразу увидела человека, что нежно гладил крест матушки. Она почти и не помнила его, — только улыбку, красивые, голубовато-зеленые глаза, и то, как он утром говорил, беря ее на руки: «Пойдем, мышка, спустимся к завтраку, а мама пусть еще поспит». «Когда маму забирали ангелы, — вдруг подумала Тео, — она же мне сказала: «Папа тебя очень любит, и обязательно вернется. Это он, я знаю».

Девочка глубоко вздохнула, и, чуть поежившись от ветра с реки, звонко сказала: «Папа!»

— Там же холодно…, - пробормотал Питер. «Вы, ты…, ты заходи, Белла, пожалуйста. Меня зовут Питер Кроу, я твой дядя».

— У Дэниела плащ теплый, — сказала девушка и протянула изящную, но сильную руку. «Он о тебе рассказывал, ну Дэниел. Пусть он пока с дочкой побудет, сам, ладно? Не надо к ним туда ходить».

Она прошла в переднюю, а Питер подумал: «Господи, шпага, кинжал и два пистолета. Даже Мэри столько оружия одновременно не носит. И высокая она какая, ну да понятно — в кого.

Выше Мирьям, наверное. Сколько же ей лет. Пятнадцать в декабре было, точно. Совсем ребенок еще».

Белла окинула взглядом персидские ковры, кедровые, резные сундуки вдоль стен, изящные комоды итальянской работы, и, услышала низкий, обеспокоенный, мужской голос: «Питер, что там? Тео только услышала «Дэниел», и сразу убежала — ее не остановить было».

— А вы, — сказала Белла, подняв голову, — мой дедушка, адмирал де ла Марк. Вы дружили с моим отцом. А еще вы — глава морских гезов, мне капитан Питер Хейн рассказывал, я у него юнгой плавала. Я Белла Кроу, на морях меня Вороненком звали.

Виллем посмотрел на высокого, изящного подростка в темных бриджах, высоких сапогах, коротко стриженого, и вместо ответа, ласково сняв с нее плащ, сказал: «Добро пожаловать домой, Вороненок».

Белла прошла в столовую первой и протянула руку поднявшемуся ей навстречу, невысокому, белокурому мужчине: «Вы моя тетя, миссис Мэри Кроу. Я — Белла, дочь вашей сестры, Тео».

— Миссис Мэри Гудзон, — улыбаясь, поправила ее женщина. «Я замужем за капитаном Генри Гудзоном, он в северных морях ходил, вряд ли ты о нем слышала. А это твоя кузина, моя дочь, Энни — светловолосая девочка в простом, сером платье, крепко пожала руку Белле, и сказала: «Рада знакомству!»

— Моя жена, твоя тетя, Рэйчел, — Питер подтолкнул племянницу к столу и сказал: «Ты садись, мы только начали завтракать. А это наша домоправительница, мистрис Доусон, и акушерка, миссис Стэнли..

— Мне рожать скоро, — покраснев, сказала Рэйчел.

— Tú eres de España? — поинтересовалась Белла, устраиваясь за столом. «Хотя нет, слышу, из Нового Света».

— Yo soy de México, — радостно ответила Рэйчел. «Has estado en México?»

— En tres meses yo estaba cantando en una taberna en el puerto de Veracruz, — безмятежно отозвалась Белла, принимаясь за бекон и жареный хлеб.

— Тут не все знают испанский — со значением сказал Питер.

— Ой, простите, — Белла обвела глазами стол: «Я сказала, что три месяца пела в таверне, в Веракрусе, за стол и кров. Мне тогда девять лет было. А потом меня юнгой взяли, — она улыбнулась и мистрис Доусон, налив девушке сидра, проговорила: «Миссис Стэнли, как вам кажется, наверное, надо горшок с очага снимать?»

— Да, да, — торопливо поднялась акушерка, — пойдемте, помогу вам, он тяжелый.

— Что за горшок? — недоуменно пробормотала Энни и тут же спросила у кузины: «А куда ты плавала?»

— Вокруг Южной Америки, — Белла стала загибать пальцы, — в Африку, в Занзибар — меня там туземцы стрелой ранили, в Карибском море, и еще мы с Дэниелом и капитаном Энрикесом были на тех островах, где моя сестричка маленькая похоронена. Это далеко на юге.

— Энрикесом с барка «Виктория»? — недоуменно пробормотала Мэри. «Но его, же потопил Питер Лав!»

— Puta madre! — сочно выругалась Белла, и, поймав взгляд Виллема, сказала: «Простите!

Потопил, и даже хотел нас повесить. Дэниел его ранил, и мы сбежали, ну да там недалеко от земли было, доплыли. Но я с ним еще расквитаюсь, с Лавом, обещаю вам».

— Уже не надо, — ласково сказал Питер, накладывая племяннице сыра. «У тебя есть еще одна тетя, Полли…

— Мне Дэниел о ней рассказывал, да, — кивнула девушка.

— Так вот, — прервал пасынка адмирал, — ее муж, сэр Кеннет Маккензи, поймал этого Питера Лава и вздернул на виселице, в Эдинбурге.

— Надеюсь, он сгорит в аду, Питер Лав, — сладко сказала Белла и адмирал заметил: «А ты неплохо говоришь по-английски».

— Дэниел со мной занимался, — объяснила Белла, облизав длинные пальцы. Питер увидел сияние изумруда и невзначай спросил: «А где ваш багаж?»

— Нет никакого багажа, — вздохнула Белла, — все Лав себе прикарманил, и золото мое, и шкатулку. Только одежда у нас осталась и оружие. Ну и с тех островов мы кое-что привезли, разумеется, — он отпила сидра из серебряного стакана. «Прах моей сестры, — добавила Белла, оглядывая стол зелеными, спокойными глазами.

— Господи, — мистрис Доусон перекрестилась, — одно лицо ведь, миссис Стэнли. Как у Мирьям.

Только глаза как у миссис Тео покойницы — изумрудные.

— И не говорите, — акушерка посмотрела в чуть приоткрытую дверь кухни, — аж мурашки по коже. И волосы его, и повадки, ну да я его встретила, как ему за тридцать было, а вы-то его молодым помните.

— А как же, — мистрис Доусон покачала одетой в шерстяной чепец головой. «Ну да он всегда красавец был, сэр Стивен, я-то его видела, когда ему чуть за двадцать было. Господи, глаз ведь не отвести, какая хорошенькая, миссис Стэнли. И языки знает, и смотрите, пистолеты у нее, как у миссис Мэри. Жаль вот только мальчики-то сестру уже не увидят, и оба ведь бездетными умерли, — женщина перекрестилась, и миссис Стэнли ласково сказала: «Ну, мистрис Доусон, они теперь мисс Беллу никуда от себя не отпустят, помяните мое слово».

Серые глаза экономки внезапно усмехнулись: «Эх, миссис Стэнли, да разве ее отец когда-нибудь, у кого-нибудь разрешения спрашивал — что ему делать? Так же и мисс Белла, вот увидите».

Дэниел поднял ее на руки и закутал в плащ, прижав к себе. «Маленькая, какая она маленькая, как сердце-то стучит, Господи, — подумал мужчина. Тео приникла к нему, свернувшись в клубочек, и, протянув ручку, стерев слезы с его лица, велела: «Не плачь.

Когда мама уходила на небо, она мне обещала, что ты вернешься. Я верила и ждала тебя, папа. А ты больше не уедешь?»

Он постоял просто так, целуя ее растрепанные волосы, глядя на небольшой, белый крест.

Поднялся ветер, тронутые морозом, сухие листья дуба, закружились наверху, падая на землю. «Я никогда и никуда больше не уеду, дочка, — наконец, сказал Дэниел. «Я всегда буду с тобой».

— Хорошо, — блаженно сказала девочка, прижавшись щекой к его теплому камзолу. «Как уютно, — подумала Тео. «Сейчас придем домой, я папе покажу все свои игрушки, а он мне расскажет о Новом Свете».

— А ты видел арокуна? — спросила дочь, обнимая его за шею. Дэниел посадил ее удобнее и улыбнулся: «Много раз, счастье мое».

Он закрыл за собой калитку кладбища, и, отвязав лошадей, повел их за собой к воротам усадьбы, так и держа девочку одной рукой, слушая ее спокойное дыхание.

Белла сидела с ногами на кушетке, обитой серым бархатом. «Это старая детская моей мамы и тети Полли, — сказала Энни, отпирая небольшой сундучок. «Смотри, вот мой пистолет, мне его мама подарила».

— Очень хороший, — Белла взвесила на руке оружие. «А почему на рукоятке инициалы А.П? — она полюбовалась искусной гравировкой на серебряной вставке.

— Я же не дочь Генри, — рассмеялась Энни, устраиваясь на ковре. «Ну, то, есть он мне как отец, конечно, но моего отца звали сэр Роберт Пули, его убили, на Москве, когда он защищал законного царя. Меня и маму сослали в монастырь, но мы оттуда бежали. Потом жили в Новом Свете, а сейчас отплываем искать Северо-Западный проход. Ты не смотри, — добавила Энни, встряхнув льняными волосами, — я постригу их скоро. Я уже юнгой плавала, у капитана Смита, и у Генри тоже.

— Как интересно! — Белла задумалась. «Я тоже из монастыря сбежала, ну, маленькой еще. Так жалко, что донья Эухения умерла, она ведь меня музыке учила. Тео маленькая на нее очень похожа. А расскажи еще о наших кузенах».

— Так, — Энни стала деловито загибать пальцы, — первым делом, у тебя брат есть младший, Этьенн, ну, то есть Стивен, он с мистером Майклом в Париже живет, бабушка сейчас там, и скоро приедет. И два племянника, дети Марты. Потом у дяди Теодора трое, они на Москве, но младшая, Мария, пропала, вместе с мамой…

— Как пропала? — забеспокоилась Белла.

— Их нашли уже и везут в Москву, — важно сказала Энни. «Тоже родственник наш. У тети Полли есть сын, Александр, он в школе сейчас, мы с ним в Новом Свете еще подружились, и у дяди Джованни двое, Пьетро и Анита, они нам не родственники, но как будто бы. И у Генри есть сын, Джон, ему пятнадцать лет, они сейчас на верфях, «Открытие» наше укрепляют, — девочка вдруг покраснела.

— Ага, — торжествующе сказала кузина. «Я вижу». Она потянулась за глобусом и добавила: «Я слышала о Северо-Западном проходе, мой брат его искал, ну маленький Ник. Он пропал на морях, мы его так и не нашли. А мой второй брат, Майкл, как умер, а то мне Дэниел рассказал, что вы в Джеймстауне были, когда это случилось?

— Отравился, — сухо сказала Энни, холодно блеснув глазами. «Ну да то дело давнее. А дядя Николас мне нравился, с ним интересно было. Еще у тебя есть дядя Уильям, ну, сын адмирала, он в Индии сейчас».

Белла вдруг сказала: «Ты такая счастливая, что в море опять идешь! Меня же теперь, и не отпустят, наверное…, Бабушка Марта строгая?

Энни улыбнулась. «Вообще да, но с ней так интересно! Представляешь, — девочка понизила голос, — она жила в Стамбуле, в гареме, и дядя Теодор — сын султана!»

Порывшись в сундучке, Энни сказала: «Смотри, это моя индейская одежда».

— Жалко, что тут такое нельзя носить, — восхищенно вздохнула Белла, разглядывая кожаную юбку с безрукавкой. «А кольца твои где?»

— Я, как мама, — махнула рукой Энни, — не люблю украшения. Но у тебя перстни красивые.

Белла вытянула длинные пальцы. «Только два и осталось, — вздохнула она. «Дэниел мне сказал, что по завещанию отца мне переходит много денег, только надо выйти замуж и чтобы дети появились, — девушка скривила губы. «А Рэйчел всего семнадцать, такая молодая, и уже замужем».

— Ну, так за дядю Питера можно с закрытыми глазами замуж выходить, — рассудительно ответила Энни. «Он очень хороший. Так смешно, когда мы были в Новом Свете, на Рэйчел хотел жениться индейский вождь, а дядя Питер сказал, что она — его невеста. Их по индейским обычаям повенчали, очень красиво, она мне рассказывала. А ты не хочешь замуж?»

— Я в море хочу, — вздохнула Белла. В дверь постучали и Энни крикнула: «Открыто!»

— Нашли верджинел, — улыбнулся Питер. «В кладовой лежал, на нем же только матушка твоя покойная, Юджиния и Марта играли, а у Марты своей есть».

— Ой, как хорошо! — Белла вскочила с кушетки. «Он же маленький, да? Ты тогда отнеси его к Рэйчел, я ей обещала испанские песни поиграть». Девушка повернулась к Энни: «Пойдем, я и французские тоже знаю, послушаешь».

— А на чем ты еще играешь? — спросила Энни, когда они спускались вниз из детского крыла.

— На виуэле, она со струнами. Интересно, тут такие есть? — озабоченно спросила Белла у дяди.

— Найдем, — уверил ее мужчина и Белла, вдохнув теплый, пряный аромат в опочивальне, весело сказала: «Как у тебя тут красиво, Ракель, как во дворце!»

— А это Цезарь, — ласково сказала ей тетя, что сидела у огня, поставив ноги в атласных туфлях на рыжую спину собаки. «Его из Нового Света привезли».

— Какой славный, — Белла наклонилась и пес лизнул ей руку. Она повернулась и ахнула:

«Господи, я и не видела такого никогда!»

Питер поставил верджинел на изящный ореховый стол, и откинул крышку. Белла открыла рот. На внутренней стороне яркими красками, была написана пышная процессия дам и кавалеров, под двойной клавиатурой из слоновой кости виднелись золотые буквы: «Scientia non habet inimicum nisi ignorantem».

— У знания нет других врагов, кроме невежества, — перевела Белла и дядя удивился: «Ты знаешь латынь?».

— Ну, — племянница села на обитый бархатом стульчик, — я ведь жила в монастыре. А почему две клавиатуры?

— Это матушка в Нижних Землях заказала, — Питер погладил изукрашенную перламутром крышку, — для твоей мамы и Марты, чтобы они вдвоем играли.

— Если ты меня научишь, — внезапно сказала Рэйчел, — мы сможем с тобой вместе играть. Я хорошо пою.

— Вот сейчас, — серьезно ответила Белла, пробежавшись пальцами по клавишам, — и начнем.

Адмирал разлил вино по бокалам, и, передав один Дэниелу, улыбнулся: «Спит маленькая?»

— Да, — мужчина тяжело вздохнул и выпил. «Мы с ней на реке набегались, Питер, — он кивнул на дядю, что, стоя у стола, просматривал какие-то бумаги, покусывая перо, — когда верджинел искал, еще и воздушный змей нашел, что вы когда-то из Японии привозили, так мы с Тео его запустили, она от радости прыгала даже».

Виллем посмотрел на усталое лицо внука и вдруг сказал: «У тебя морщины уже, видел?»

Дэниел потер лицо руками: «Нас, в общем, помотало изрядно. Обидно, конечно, что с «Викторией» все мое золото уплыло из рук».

Питер подвел черту под вычислениями и положил бумагу рядом с бокалом племянника.

«Вот, это то, что есть на сегодняшний день. Там во втором столбце примерный прогноз по доходности на пять ближайших лет. Если хочешь, мы можем внести поправки в завещание, ну, вдруг Тео останется…

— Тео не «останется», — холодно сказал мужчина и допил бокал — залпом. «Я не собираюсь больше ходить в море — даже в Кале. У меня ребенок на руках, я не могу рисковать».

Питер помолчал и пробормотал: «Матушка может поговорить с Джоном, у тебя же отличный испанский…»

— Тем более нет, я обещал Тео никуда не ездить, и не поеду, — Дэниел взглянул на деда. Тот все смотрел на огонь, и, наконец, почесав седую, пахнущую сандалом бороду, сказал: «Ну, на верфях тебе всегда найдется работа. А в субботу будешь приезжать сюда, с Питером. И не волнуйся, за Тео мы как присматривали, так и будем присматривать».

— Ты бы мог, — заметил Питер, наливая себе вина, — жить на доходы. Вам с Тео хватит.

— Мне надо оплачивать учителей и дать ей приданое, — Дэниел опять вздохнул. «Да и потом…, - мужчина не закончил и поднялся. «Ладно, пойду, хоть посплю немного, а то с ног валюсь».

— И вообще, — Питер сел на его место, — ты ведь еще и жениться, можешь, не забывай.

Дэниел смерил дядю взглядом, и, ничего не ответив, вышел.

Виллем усмехнулся: «Вот сейчас ты сглупил».

— Да я и сам уже понял, — расстроено сказал Питер. «Ладно, попрошу у него прощения, как ужинать будем. Давайте, я там достал отчеты индийские, надо начинать работать».

В карете было тепло — в медной жаровне, что стояла между обитыми шелком сиденьями, тлели кедровые поленья. Мария отложила «Троила и Крессиду» Шекспира, и, выглянув в окно, сказала: «Тетя, а можно будет съездить в Лондон? У нас в Копенгагене нет таких лавок, как здесь, батюшка мне рассказывал».

— Ну конечно, — улыбнулась Марфа. «Кстати, — она повернулась к брату, что читал какие-то бумаги, — ты бы поговорил с Питером насчет вложений твоего дохода от сдачи тех комнат, что на Стрэнде. Там немаленькая сумма уже накопилась».

— Поговорю, — рассеянно сказал Матвей и показал ей кусок письма. «Врут ведь, и не стесняются, посмотри».

Женщина вздохнула: «А что ты хочешь, если этот брак состоится, наши друзья, — она иронически усмехнулась, — из Пфальца получат немалое количество денег. Только все равно — лучшего жениха для принцессы Элизабет не найти, сам же видел».

— Учитывая то, что он возглавляет Протестантскую Унию — разумеется, — Матвей поджал и без того тонкие губы.

— У нас, кстати, — внезапно сказала Марфа, поигрывая кольцами, — собака появилась.

Охотничий пес, хороший, Питер из Нового Света привез.

— Представляю, что там за собака, — Матвей аж закашлялся, — какое-нибудь дикое создание.

Ну да ладно, — он улыбнулся, — и не с такими справлялись.

— Мэри с ним на уток ходит, и Виллем тоже, — обиженно ответила сестра, — да и я выбиралась.

Отличный пес, ну да конечно, — она вздернула бронзовую бровь, — со сворой короля Генриха не сравнить. Жаль только, что Генриху недолго жить осталось.

— Да, — Матвей оправил свой бархатный, на соболях плащ, — вот так и чувствуешь себя стариком, Марфа. Жаль будет Генриха, все же я с ним давно знаком. Ну да так для всех лучше.

— Лучше, да, — тихо отозвалась Марфа, сцепив тонкие, ухоженные пальцы.

В аллее, обсаженной шелковицами, было тихо, только издалека, от манежа доносился стук копыт и голос учителя.

Марфа прищурилась: «Степа твой отлично в седле держится, ну да понятно — в кого. И с математикой у него хорошо, я смотрю, — она потрепала зятя по рукаву камзола, — ты его потихоньку в дело вводишь».

— Он мальчик умный, — нежно сказал Волк. «Я с ним еще тем годом говорил, как восемь ему было. А с математикой — Констанца здесь была, с Джоном, она с ним занималась. И учитель у него отличный, по ее рекомендации взяли».

— Констанца, — пробормотала Марфа, и, поглядев на мраморный бассейн с фонтаном, улыбнулась: «Я смотрю, король Генрих много на этот парк потратил.

— Клод Молле очень хороший садовник, — Волк посмотрел на обсаженные самшитом клумбы.

«Летом тут вообще рай, Марфа Федоровна».

— Так что, — женщина сняла отороченные мехом перчатки тонкой итальянской кожи, и взяла руку зятя, — ты у нас теперь рыцарь?

На безымянном пальце левой руки играл тусклым светом золотой перстень с печаткой.

— Ну не отказываться же мне было, — Волк пожал плечами. «Так для всех удобнее».

— Красиво, — сказала Марфа, рассматривая поднявшегося на задние лапы волка.

— Она ведь тоже меня за руку взяла тогда, — вдруг вспомнил мужчина.

— Да, здесь же. Прошлым месяцем, ветер был сильный, у нее прядь волос из-под чепца выбилась. Каштановая. Еще солнце заходило, у нее в глазах были искорки золотистые. А потом сказала: «Мистер Майкл, я уезжаю. Домой, в Амстердам. Я ваше письмо прочитала, вот ответ, — и протянула мне конверт. «Вы сейчас не раскрывайте только, хорошо? Спасибо вам, за все». А я сказал: «Простите меня, не стоило мне ничего говорить, и писать тоже — не стоило».

— Это вы меня простите, — вздохнула она. И ушла, не оборачиваясь.

Теща отпустила его руку и тихо сказала: «Я знаю, как это бывает, Михайло Данилович.

Думаешь, мне одиноко не было — еще как! И отказывали мне тоже. Подожди, — она ласково потрепала зятя по щеке. «Когда полюбят тебя — все изменится».

— Когда полюбят, — тихо повторил Волк и, улыбнувшись, сказал: «Хоть вы нам и наготовили полную кладовую еды, однако я вас не отпущу без того, чтобы вы моей стряпни не попробовали!»

Когда они уже шли на конюшни, Марфа внезапно остановилась: «Ты вот что, если Данила не вернется, — всякое может быть, — за Тео не беспокойся. Питер и Рэйчел ее воспитают. Сюда-то ее не след привозить, она мала еще».

Красивые губы мужчины чуть дернулись и он твердо ответил: «Вернется, на то он и мой сын, Марфа Федоровна».

Марфа услышала знакомый голос, что строго спрашивал у возницы: «Кто такие?», и, открыв дверцу кареты, подобрав бархатные, темно-зеленые юбки, спрыгнув на землю, весело крикнула: «Открывайте, мистрис Доусон, за нами еще три возка с поклажей едут!»

— Я, батюшка, — вдруг сказала Мария, — еще ни разу не видела, чтобы так лавки скупали, как тетя Марта это делает. Ей достаточно только взглянуть на торговца, и все суетиться начинают.

— Твоя тетя, — отозвался Матвей, складывая бумаги в большой, с золотым тиснением конверт испанской кожи, — деньги считает лучше нас всех, вместе взятых. Тот сундук кружев, что мы везем, тут бы в три раза дороже стоил. А семья у нас большая, она подарки всем приготовила, ну да сейчас и познакомишься с родней, — он вышел из кареты и подал дочери руку.

— Как миссис Рэйчел? — озабоченно спросила Марфа у экономки. «Хорошо себя чувствует?

— Конечно, — мистрис Доусон улыбнулась. «Миссис Марта, мистер Дэниел вернулся и мисс Беллу привез, дочь сэра Стивена! Она такая хорошенькая, мисс Белла, на испанском языке говорит, и с двумя пистолетами ходит! — экономка улыбнулась и добавила. «Девочки сейчас у миссис Рэйчел, мисс Белла им на верджинеле играет. А мистер Дэниел отдыхать пошел, с дочкой, они с мисс Беллой полночи из Лондона ехали, усадьба закрыта ведь. Здравствуйте, мистер Мэтью! — ахнула экономка. «Да вы помолодели!»

— Скажете тоже, — сварливо отозвался Матвей и взял дочь за руку. «А это моя дочка, мистрис Доусон, мисс Мария, познакомьтесь».

Экономка посмотрела на хрупкую, невысокую, девушку с золотистыми волосами и улыбнулась: «Она на вас похожа, мистер Мэтью. А комнаты ваши готовы, я сейчас распоряжусь, чтобы багаж туда несли».

— Вы вот что, мистрис Доусон, — распорядилась Марфа, оглядывая ухоженный, зеленый двор, — накройте нам что-нибудь перекусить. Мистер Питер сегодня после ужина в Лондон едет, как обычно? — поинтересовалась женщина.

— Конечно, а следующей неделей, он говорил, у нас мистер Джон с сестрой гостить будут, — ответила экономка.

— Вот и хорошо, — Марфа потерла нос и обернулась к брату. «Вы потом спускайтесь в столовую, я повидаюсь со всеми, и поедим».

Мария посмотрела вслед ее стройной, в соболях спине, и шепотом спросила у отца: «А кто такой мистер Джон?»

— Увидишь, — усмехнулся Матвей и обернувшись к экономке, сказал: «Десять ящиков вина сейчас привезут, и я вам там заказал еще пять сотен бутылок — до Пасхи как раз получите».

Возки стали заезжать во двор и мистрис Доусон заметила: «Ну, миссис Марта никого без подарков не оставила!»

— А как же, — рассмеялся Матвей и открыл дочери парадную дверь дома.

— Смотрите, — сказала Белла, и, оглянувшись на дверь, распустила завязки у ворота льняной рубашки. Девушка сняла ее через голову и показала Рэйчел и Энни круглый, розовый шрам на белом плече. «Это от стрелы».

Энни зачарованно посмотрела на него и спросила: «Больно было?»

— Да, — признала Белла, и тут же добавила: «Но я не плакала! Мне тогда, — она сморщила высокий лоб, — да, почти одиннадцать уже было. Туземцы атаковали нас, на берегу, и я троих застрелила».

— Если бы у меня был пистолет тогда, ну, когда этот мерзавец нас захватил, — внезапно, жестко, сказала Рэйчел, — я бы его убила! Меня Питер учил стрелять, ну, в Новом Свете.

Она вскинула аквамариновые глаза и посмотрела на Беллу: «Давай, как дети родятся, я с тобой еще позанимаюсь. Мы надо уметь их защитить, Питер ведь летом в Индию уплывает, на год».

Белла кивнула и, усмехнувшись, достала из кожаного мешочка, что висел на груди, колоду карт: «Сейчас перетасую и поиграем». Она натянула рубашку, раздала карты и добавила:

«Ну, адмирал ведь остается, и ты говорила, бабушка Марта хорошо стреляет».

— Очень, — вздохнула Рэйчел, — только ведь она тебя в Амстердам повезет, ну, тебе же надо с Мирьям познакомиться, и чтобы сестричку твою похоронили, с ее мамой.

— Капитан Энрикес как раз в Амстердаме, сейчас — Белла почесала короткие кудри. «Ну что, дамы, — она улыбнулась, и выложила свои карты, — я вас побила, сейчас будете отвечать на мои вопросы, и честно! Такие правила. Вы когда-нибудь целовались?

Рэйчел посмотрела на свой живот и звонко рассмеялась. «До этого, — закатила глаза Белла.

«До венчания».

— Только с Питером, — покраснела девушка. Белла искоса взглянула на Энни и заметила румянец на ее щеках.

— Ага! — вскричала девушка. «Но в щеку не считается».

— Я не в щеку, — сладким голосом ответила кузина и забрала колоду. «А ты?»

— Даже в щеку ни разу, — вздохнула Белла. «Ну да куда мне, все же думали, что я мальчик. А это приятно?»

— Очень! — в один голос ответили девушки и Рэйчел, повернувшись к двери, сказала:

«Открыто!» Белла посмотрела туда, и, вскочив, поклонилась: «Здравствуйте, бабушка!»

Марфа внезапно подумала: «Глаза-то у нее материнские. А так — ну совсем Степан, я же его таким помню, подростком, на Москве еще. И она высокая, пять футов десять дюймов, наверное. Ну, хоть пистолеты, я смотрю, в опочивальне у себя оставила».

— Бабушка, — сказала Белла, подходя к ней, — мне вам отдать кое-что надо.

Она, было, стала снимать клык, что висел на кожаном шнурке рядом с крестом, но Марфа ласково коснулась ее руки: «Пойдем ко мне, девочки пусть поиграют тут, вижу, ты карты им принесла…

— Я заберу сейчас, если нельзя! — торопливо ответила Белла.

— Это почему это нельзя, — бабушка пожала плечами, — очень даже можно. Пошли, — она повернулась, и Белла, вдохнув запах жасмина, одними губами проговорила: «Сколько же ей лет?»

— Шестьдесят летом будет, — так же тихо ответила кузина. «Правда, никогда в жизни не подумаешь?»

— Она мне снилась, — тихо пробормотала Белла и, закрыв дверь, пошла по устланному персидскими коврами коридору вслед за бабушкой.

В отделанной золотистым шелком опочивальне пахло жасмином. Марфа открыла серебряный поставец и, достав бутылку бургундского вина, улыбнулась: «Тебе на донышке».

Белла приняла бокал и сказала: «Этот клык мне мама дала, еще в Японии, сказала — это дедушки моего».

Марфа посмотрела на медвежий клык, что лежал на ее узкой ладони, и на мгновение закрыла глаза: «Господи, я же его тогда губами коснулась и спросила: «Откуда?». А Тайбохтой сказал: «От первого медведя моего, мне двенадцать тогда было». Мы же у костра лежали, под шкурами, и вода в озере была тихая, розовая, как раз солнце вставало. А потом заснули, долго спали, до полудня, а как поднялись — купаться пошли».

Женщина нежно погладила клык и тихо ответила: «Да, дедушки. Ну, я потом тебе расскажу еще о нем. А его, — она поманила Беллу к себе и надела ей на шею кожаный шнурок, — себе оставь. Пусть у тебя будет, внучка».

— Дэниел еще шпагу моего отца привез, — Белла выпила и повертела в руках кубок. «Ну, как мой брат Николас погиб, от него осталась. А он погиб, бабушка, как вы думаете?»

— Был бы жив, — вздохнула Марфа, — уже бы объявился. Мы же и вас уже похоронили, внучка, — она ласково погладила Беллу по коротким кудрям. «Да вот, видишь — вернулись вы, слава Богу. Так что мы с тобой после Пасхи, как Рэйчел родит, в Амстердам съездим, познакомишься с сестрой своей, Мирьям, и мужем ее».

Белла посмотрела на огонь в мраморном камине и тихо проговорила: «Мы на тех островах были, где моя сестричка маленькая похоронена. Мне говорили, в Порт-Рояле, что донья Эстер еврейка была, и папа мой — тоже».

— Стал, да, — улыбнулась Марфа.

— Ну так вот, мой капитан, Мозес Энрикес — он тоже еврей, — решительно сказала Белла, — он мне говорил, что надо сестричку мою вместе с мамой ее похоронить. Мы прах ее привезли, бабушка.

Марфа взяла изящную руку девушки и, помолчав, сказала: «Жалко, что твой отец не дожил, Белла. И матушка твоя — тоже. Они бы тобой гордились».

Белла помолчала и, сглотнув, ответила: «Я, бабушка, ныряла в Картахене, в порту, думала — может быть, увижу папин корабль, и его самого. Да там глубоко очень, — она внезапно шмыгнула носом и пробормотала: «Простите, я не…»

Марфа присела на ручку ее кресла и, обняв девушку, шепнула: «Это ничего, милая. Ты поплачь. Я никому не скажу. У меня в умывальной все есть, что надо, а потом, — она нежно поцеловала мокрую щеку, — пойдем, у тебя еще один дедушка есть, брат мой, мистер Мэтью, и тетя, дочь его, Мария. Познакомишься с ними».

— Так хорошо дома, — дрожащим голосом сказала Белла и вытерла лицо рукавом рубашки.

«Только в море хочется. И можно не ходить в платье, бабушка, а то я не привыкла….»

— Не ходи, — Марфа пожала плечами. «Вон, тетя Мэри не ходит, и ничего страшного. Да и я сама на охоту в мужском наряде хожу. А в море, — она рассмеялась, — мы с тобой в Амстердам поплывем, и в Грейт-Ярмуте у нас бот стоит. Летом поедем туда, как твой дядя Уильям из Индии вернется, и хоть каждый день будем в море выходить. Я и сама, — женщина нежно улыбнулась, — море люблю.

Белла зашла в просторную умывальную, и, открыв рот, сказала: «Это ванна? Я о них только слышала!»

Марфа коротко взглянула на серебряную, отделанную агатом ванну и рассмеялась: «Она самая. Это мне тем летом из Парижа привезли, отчим твой заказывал, мистер Майкл. Мы потом из Амстердама к нему заедем, с братом своим младшим увидишься».

— Ну, — Марфа указала на золоченые флаконы, что стояли на мраморном столике, у большого, в человеческий рост, венецианского зеркала, — есть жасмин, вербена, лаванда, роза…

— Роза, — твердо ответила Белла. «Я помню, от мамы так пахло». Марфа полила девушке из кувшина, и, протянув шелковую салфетку, усмехнулась: «Тогда забирай этот флакон себе, потом в Лондоне тебе еще купим».

В столовой было шумно, и адмирал, подняв бокал, громко сказал: «Ну, за встречу, дорогие мои!»

Матвей выпил и, наклонившись к сестре, тихо сказал: «Одно лицо со Степаном, конечно. Так, говоришь, у них с Мирьям денег много?»

— Как близнецы умерли, — Марфа взяла серебряную вилку, — так еще больше стало. Но это если только замуж выйдут и дети появятся. Ну да, — она подняла бровь, — Хосе сейчас из Падуи вернется, думаю, следующей весной Мирьям и родит. И Белла тоже — ну да ей пятнадцать только исполнилось, можно с замужеством не торопиться. А вот…, - женщина отрезала себе паштета и, не закончив, со значением посмотрела на племянницу.

— Вот же ты, — в сердцах пробормотал Матвей, — упрямая, Марфа. Заладила одно и то же, еще с Копенгагена я это слышу.

Он дал Цезарю, что сидел у его кресла, кусок холодного фазана и рассмеялся: «Он у вас попрошайка, конечно. Попрошайка, да? — Матвей потрепал собаку по рыжей голове и добавил: «Ну, ничего, вот в следующее воскресенье и посмотрим — что из тебя за охотник».

— Хороший охотник — ласково сказал дяде Питер. «Мэри чуть ли не два десятка уток каждый раз приносит».

— А ты, я смотрю — Матвей улыбнулся, — как в Новый Свет съездил, так теперь путешествовать потянуло?

Питер взглянул на жену, которая о чем-то говорила с Марией и вздохнул: «Все же, дядя, с Великим Моголом надо лично повстречаться. Нельзя, чтобы португальцы, или голландцы нас опережали. Да и потом, я же не один еду, еще послы от Его Величества…»

Матвей хмыкнул: «Вот я в карете читал бумаги, что послы Его Величества кое-где понаписали — так я тебе скажу, племянник, что они для одного хороши, послы эти — кланяться и на обедах сидеть. Так что отправляйся, кроме тебя, там умных людей не будет, — он обгрыз крепкими зубами крыло фазана и одобрительно добавил, вполголоса: «А жена твоя — ох и хороша, молодец».

Питер обеспокоенно сказал: «Все равно, дядя, волнуюсь я — двойня все-таки, да и Рэйчел молодая еще, как она тут без меня справляться будет?»

— Твоя мать с дитем на руках через горы ехала, — спокойно ответил Матвей, — как раз чуть старше Рэйчел твоей была. И твоя справится, — он внезапно поманил к себе мужчину и шепнул ему что-то.

— Да вряд ли, — Питер чуть покраснел.

— А вот увидишь, — потрепал его по плечу Матвей и громко сказал: «Та ветчина, что вон там стоит — передайте-ка ее нам».

— Я так рада, что приехала, — Мария посмотрела на отца и улыбнулась: «Батюшка сказал, что пора мне уже — и Лондон, и Париж посмотреть. Тетя Марта сказала, что возьмет меня в город — по лавкам пройтись. А вы тоже в город собираетесь, кузина Мэри?»

— Да, — женщина рассмеялась, — мне тоже надо в лавки, только в другие — мы же отплываем в конце месяца, надо снадобий купить, инструменты хирургические, книги кое-какие, по медицине. Хорошо, что наша компания и Виргинская совместно экспедицию оплачивают — можно себе позволить эти траты.

Мария открыла томик, что лежал рядом с ней и, посмотрев на карту в начале книги, вдруг сказала: «Там, наверное, очень интересно — ну, в Новом Свете. И красиво тоже».

— Очень, — Дэниел, что сидел напротив, взглянул на тарелку Тео и сказал: «Ну, если наелась, то скажи молитву и беги в детскую, играй, я потом поднимусь, почитаю тебе».

Девочка быстро прошептала что-то себе под нос, и, на мгновение, прижавшись щекой к руке отца, сказала: «Большое спасибо, мистрис Доусон, все очень вкусно».

— И тарелку свою на кухню отнеси, мышка, — Дэниел потрепал ее по белокурой голове. «А в Новом Свете, кузина Мария, — он улыбнулся, — мне очень нравится. Там совсем не похоже на Европу».

— А вы на Москве были, кузен Дэниел? — спросила Мария.

— Ни разу, — он рассмеялся. «Хоть я и в Сибири родился, как муж Марты, Николас. В Японии — жил, в Новом Свете — тоже, а на Москву еще не ездил. Но я русский знаю, отец всегда с нами говорил по-русски».

— Да, — васильковые глаза Марии чуть погрустнели, — мы с Михайло Даниловичем тоже по-русски говорили. Он меня и не узнал сначала.

— Да как тут узнать! — Мэри ласково взяла руку девушки. «Ты же такая красавица стала, Машенька, я тоже сначала думала — что это за девушка с дядей Матвеем?».

— И Аннушка так выросла, — восхищенно сказала Мария, разглядывая девушку, что говорила с Беллой. «Она с вами тоже плывет, кузина Мэри?»

— Конечно, — женщина нежно посмотрела на дочь. «Я ей предлагала фрейлиной остаться у принцессы Элизабет — не хочет. Ну да ничего, вернемся — как раз ей лет пятнадцать будет, отправится ко двору».

— Я вам и о Японии расскажу, кузина Мария, — Дэниел поднялся. «Ну, прошу меня простить, дочка ждет».

— Так жалко его, — вдруг подумала Мэри, провожая глазами племянника, — еще двадцати четырех нет, а вдовец, и Тео на руках. Говорил, что на верфи пойдет работать, плотником, — Мэри вздохнула и весело сказала: «Ну, милые дамы, пойдемте разбирать сундуки, что матушка привезла!»

В кабинете пахло сандалом и розами. Марфа разожгла кальян, и, приняв от Дэниела шпагу, провела рукой по эфесу с золочеными наядами и кентаврами.

— Я ее последний раз видела, как сэр Стивен в Картахену отправлялся, — вздохнула женщина и передала клинок мужу. Виллем поднялся и сказал: «Вот сюда, над камином повесим, может, кому из внуков и пригодится».

— Разве что детям Беллы, — усмехнулся Питер. «Навряд ли Хосе своих сыновей в море отпустит».

— Ну, — Марфа затянулась и выдохнула дым, — у них тоже капитаны есть, вон, тот же Энрикес, да, Дэниел?»

Мужчина раскурил трубку и усмехнулся: «Он сам говорил, что еврей он — плохой. А вот моряк он — добавил Дэниел, затягиваясь, — отменный. Так что посмотрим».

— С верфями, — Марфа зорко взглянула на внука, — это ты погоди. Питер, расскажи ему, ну, о чем мы еще той осенью говорили.

Сын развернул большую, переплетенную в кожу книгу. «Мы сейчас платим пенсию семидесяти вдовам, и, — он прищурился, — тридцати четырем сиротам. Ну, как положено, — после двух лет работы на компанию семья каждого, кто погиб в плавании, или умер на суше, получает право на содержание. Вдовы — пока не выйдут замуж, сироты — мальчики до четырнадцати лет, девочки — тоже до замужества. Еще есть круглые сироты — шесть мальчиков в школе Мерчант Тэйлор, мы за них тоже платим, и четыре девочки — те у родственников, мы на них пособие выдаем».

— И? — непонимающе спросил Дэниел.

— Мы тут школу для сирот задумали открыть, — сказала Марфа. «В Дептфорде, там много семей наших моряков живет. Матери-то, если дети с утра пристроены будут, хоть смогут денег заработать. Там, рядом с новым домом Марты участок есть, мы уже и купчую оформили, сейчас, весной, надо строить начинать, чтобы к осени уже дети занимались.

— Возьмем пока двадцать сирот, утром у них математика будет, английский, закон Божий, у старших — навигация и языки. Ну, на Темзе будем их морскому делу учить, а Николас, на верфях — плотницкому ремеслу. Потом будем кормить горячим обедом — и по домам. Все за счет компании, разумеется».

— Только мальчиков? — спросил Дэниел.

— Отчего же? — удивилась Марфа. «Десять мальчиков и десять девочек, ну, да тем Марта преподавать будет — рукоделие, музыку, старшим — тоже языки. С священником мы договорились уже, из церкви святого Николая будет приходить. А вот учителя думали искать.

— Да молод я еще, — краснея, пробормотал Дэниел.

— Ну, навигатор ты отменный, — Виллем тоже потянулся за трубкой. «И с математикой у тебя хорошо, да и с французским языком — тоже. Латынь-то им ни к чему, на ней сейчас вон — только книги пишут, да и то — не все».

Дэниел внезапно улыбнулся. «Мне нравится. И морским делом я тоже смогу с ними заниматься. Каждый день школа будет?»

— Да, — Питер кивнул. «Ну, кроме субботы и воскресенья. Так что сможешь с Тео больше бывать. Ну, так как?»

— Согласен, — рассмеялся Дэниел, и взглянув на Марту, добавил: «Спасибо, бабушка».

— А после Пасхи бери ребенка и поезжай в Париж, — распорядилась женщина. «А то отец твой, как окрестили внучку, так ее и не видел. Заодно проводишь брата моего с дочкой, мы-то с Беллой отсюда — сразу в Амстердам».

— Вот и хорошо, — заключил Виллем, и, потянувшись, сказал: «Ну, дорогие мои, вы как хотите, а мы с женой — на покой, да?»

Уже в коридоре Марфа, оглянувшись на дверь кабинета, тихо рассмеялась: «Покой?»

— Ну, — ответил Виллем, чуть шлепнув ее, — не смущать же молодежь. Пошли, пошли, завтра только к обеду спустимся.

Мэри сделала выпад и клинки, скрестившись, застыли над головами дерущихся. «Неплохо, — пробормотал Матвей и вдруг, усмехнувшись, вынул свою шпагу из ножен.

— Матвей, — Марфа предостерегающе дернула его за рукав рубашки. «Забыл, сколько тебе лет?»

— Очень хорошо помню, — брат расстегнул потрепанный камзол и, сняв его, повесил на деревянную калитку конюшни. «Ты вон иди, с Марьей своей занимайся, а я эту погоняю. А ну-ка, внучка, — он коснулся шпагой клинка Беллы, — мы еще не закончили».

Белла посмотрела на него сверху вниз и осторожно сказала: «Дедушка, может быть, не стоит…

— Очень даже стоит, — лениво отозвался Матвей, и — не успела девушка опомниться, — выбил шпагу из ее руки.

— Ну что рот открыла, — сварливо сказал мужчина, встряхнув длинными, золотисто-седыми волосами, — взялась драться, так дерись.

Белла широко улыбнулась и, подняв клинок, ответила мгновенным выпадом исподтишка.

Мэри, фехтуя с матерью, тихо спросила: «А дядю Мэтью тоже дедушка мой учил?»

Марфа кивнула, и, добавила: «И отца твоего. Ну да за тебя я спокойна, — она быстро отклонилась в сторону, — впрочем, куда вы плывете, там и клинка, наверное, вытаскивать не придется».

— В общем, — сказал Матвей, в третий раз выбив клинок из руки Беллы, — неплохо, внучка.

Только поворотливей надо быть, да, впрочем, ты в отца высокая такая, он, хоть отлично оружием владел, но не быстрее меня был.

— А вы дрались с моим отцом, дедушка? — изумленно, тяжело дыша, спросила Белла.

— А как же, — Матвей полил себе на руки из ведра, и, стал застегивать камзол. «Один раз он меня кинжалом в бок ударил, — ну, да мы тогда еще юнцами были, а другой — шпагой к двери приколол. Ну да я его тоже ранил тогда.

— А за что? — робко поинтересовалась Белла.

— За дело, — ну, он меня, — хохотнул Матвей, и, ласково погладив по холке гнедого жеребца, сказал: «Все же хороши у вас лошади, сестра».

Конь тихо, нежно заржал и Матвей вдруг подумал: «Соскучился я по лошадям. Дома-то их держать негде, город, разве что иногда в деревню выберешься, на прогулку. Дом бы свой, вот такой, у реки, как у Марфы. Правильно она говорила: «Внуков увидеть» Да увижу ли, вон, восьмой десяток идет? Если бы Машке хоть кто по сердцу пришелся бы — разве бы я противился? А коли не хочет она — как девку отдавать, не силой же под венец тащить?».

— Пошли, — сказал он вслух, — еще перед обедом помыться надо, тебе ж уезжать, Марья, да и нам тоже, — В лондонском доме переночуем, — выйдя на двор, Марфа зорко посмотрела на искрящуюся под ярким, уже почти весенним солнцем, реку, и добавила: «А что купите, — так можно прямо в Копенгаген отправить, агенты наши в порту договорятся. Потом заберем Генри с Джоном и все вместе домой вернемся».

Белла вдохнула свежий ветер с запада и весело проговорила: «Вы, бабушка, не волнуйтесь, мы с Дэниелом тут за всем присмотрим, а с Рэйчел и Тео я музыкой заниматься буду. Тео очень способная, и голос у нее красивый.

— В мать, — тяжело вздохнула Марфа. «Ну да Юджиния тебя учила, ты же помнишь, у нее тоже голос был — как у ангела. Лютню я тебе привезу, и ноты — тоже, так что поиграешь нам потом».

— А ты бы, внучка, как мы из Лондона приедем, — попросил Матвей, — c Марией моей тоже позанималась, она петь любить, может, заодно играть научится, пока мы здесь.

— Конечно, — улыбнулась Белла, и, сладко потянувшись, добавила: «Тетя Мэри, а когда вы в море отправитесь — с кем я фехтовать буду?»

— Да вот с бабушкой и будешь, — рассмеялась Мэри и, помахав рукой дочери, что вышла на крыльцо, сказала: «Ну, посмотрим, какой там, у Энни обед получился!»

Камыши мягко шуршали под нежным, теплым ветром. «И вот, кузина Мария, — Дэниел опустил весла, — так мы и попали в Японию. Ну а потом матушка моя и отец встретились, и уже не расставались больше. Ну, пока…, - он бросил взгляд в сторону церкви и чуть вздохнул.

Мария подоткнула меховую полость — заснувшая Тео лежала у нее на коленях, — и тихо ответила: «Я ведь отца своего и не помнила, кузен Дэниел. Он меня видел один раз, как мне двух лет еще не было, а потом нас в монастырь заключили. А мама мне о нем не рассказывала, ну, да вы знаете, наверное, что со мной было, вам мистер Майкл говорил….»

Мужчина посмотрел в ясные, васильковые, большие глаза и кивнул. «Самое главное, — сказал он, — что это все прошло и более не вернется, кузина Мария».

Женщина погладила укрытую кашемировым чепцом голову девочки. Тео что-то пробормотала, и, зевнув, свернулась клубочком.

— Вы, смотрите, не простудитесь, — Дэниел потянулся и озабоченно поправил соболью накидку у нее на плечах, — хоть и солнце, но все равно — холодно на реке.

— Солнце, — задумчиво проговорила Мария. «Знаете, кузен Дэниел, я ведь почти всю жизнь его и не видела — солнца, нас под землей держали. Когда батюшка меня в Копенгаген привез, мы с ним сначала просто гулять ходили, в гавань, и я помню — стою на солнце, чаек кормлю и плачу. Не верила я, что такое счастье бывает».

Она обвела глазами тихую, зеленоватую воду Темзы, и вдруг добавила: «Смотрите, лебеди.

Какие красивые!»

— Лебеди, — сонно сказала Тео и заворочалась: «Есть хочу!»

Дэниел улыбнулся и, взявшись за весла, посмотрел на Марию. Одна золотистая коса падала ей на плечо, волосы были прикрыты коричневым, отделанным бронзовым кружевом, беретом.

Она опустила руку в воду и рассмеялась: «Еще холодная. У нас в Копенгагене море тоже холодное, но я все равно люблю по нему шлепать, босиком. А в Джеймстауне теплый океан, кузен Дэниел?»

— Океан — да, — он привязал лодку к пристани и сказал: «Давайте, я возьму Тео, вам так удобнее будет».

— Да она совсем маленькая, я справлюсь- Мария ласково посмотрела на зевающую девочку и протянула ему руку.

— Так вот, — продолжил Дэниел, когда они уже шли по тропинке к дому, — а реки там тоже холодные, в горах. И быстрые очень.

— Я сама! — потребовала Тео и, очутившись на земле, вприпрыжку бросилась к Энни, которая подхватила ее на руки.

— Кузен Дэниел, — внезапно сказала Мария, — мне так жаль. Вам, наверное, тяжело, — она коротко взглянула на него, — вы ведь здесь с вашей женой жили.

— Спасибо, — мужчина помолчал, глядя на дочь. «Тяжело, да, кузина Мария, ну, с осени я в Дептфорд перееду, при школе буду жить, а сюда — в конце недели приезжать. Потом, как Тео подрастет…, - он не закончил и улыбнулся: «Ну, до этого долго еще. Пойдемте, а то вы тоже, наверное, проголодались».

— Я батюшку подожду, — женщина посмотрела ему вслед, и, взяв за руку подошедшего к ней отца, сказала: «Так хорошо тут, на реке, как в сказке».

— Ну, вот вернемся из Лондона, — Матвей поцеловал дочь в щеку, — и катайтесь, хоть каждый день. Все, — он повернулся к женщинам, — мыться и за стол, я хочу к вечеру уже в Лондоне оказаться.

Уже в передней упоительно пахло жареным мясом, и Рэйчел, что спускалась по лестнице, сказала, завидев их в дверях: «Суп из форели, оленина на вертеле и миндальное печенье, как у нас в Мехико его делают!»

Мэри и Белла побежали наверх, а Матвей, проводив глазами Рэйчел, что пошла в столовую, тихо спросил у сестры: «Это, у тебя какие внуки?»

Марфа посчитала на пальцах: «Девятый и десятый, ну, с Полли вместе. И трое правнуков».

— Да, — только и сказал Матвей. «Ну, посмотрим, кого я успею увидеть».

Марфа тонко улыбнулась: «Коли не тянуть с венчанием — так каждый год крестить будете, уж поверь мне».

Брат только вздохнул, и, ничего не ответив, пошел в умывальную.

Дверь кабинета приоткрылась и Виллем усмехнулся: «Что-то вы там засиделись».

Матвей опустился в кресло и, налив себе вина, ответил: «Сестра моя и Джованни еще с ним, и не похоже, чтобы закончили. С его отцом так же было — сидишь, думаешь, ну сейчас пообедаем, а потом делами займемся, а он является, заказывает себе какой-нибудь требухи и начинает тебя допрашивать».

Виллем раскурил трубку и поинтересовался: «И ребенком он таким же был?»

— А как же, — Матвей покосился в сторону кальяна, что стоял рядом, на столике орехового дерева и попросил: «Разожги-ка мне, адмирал. Трубки ваши — гадость, а от него хоть пахнет приятно. А ребенком, — Матвей на мгновение закрыл глаза, — да. Уже, бывало, и дремлет, а все равно просит: «Синьор Маттео, вы расскажите, чем все закончилось, а то я не усну».

— Но, знаешь, — Матвей принял наконечник кальяна и затянулся, — он ребенком очень добрый был. Каких-то зверей больных в дом таскал, жалел всех…

— Сейчас не такой, — вздохнул адмирал. «Ну да ты сам знаешь, что с ним на Москве было».

— Такой, — уверил его Матвей. «Другой бы на Москву, — он чуть улыбнулся, — не поехал. Он просто как отец, — внутри все носит, не говорит никому. А так, если в глаза посмотреть, — тот же мальчик, каким я его знал. Жену бы ему хорошую, вот что, — заключил мужчина.

— Скажи мне, — адмирал помолчал, — трудно с Марией было?

Матвей приоткрыл один ореховый глаз. «Нелегко, — ответил он. «Ну, вначале. Я с ней каждый день занимался, а еще хозяйство, а еще работа — хоть и спокойная, но все-таки. Помогали мне, конечно, — он внезапно поджал губы, будто стараясь скрыть улыбку.

— Кто? — адмирал разлил еще вина.

Матвей все-таки улыбнулся. «Помнишь, постоялый двор, где мы в Бергене жили, когда сестру мою из Углича увезли? Хозяйка там была, Ингрид?»

— Высокая такая, — Виллем почесал бороду. «Помню, конечно».

— Ну, — безмятежно сказал Матвей, — мы же с ней в Бергене, пока вы там женились, пару раз за бутылкой вина посидели. Вдвоем, так сказать, — он рассмеялся.

— Ах ты, — адмирал тоже улыбнулся. «И что, ты ее в Копенгагене встретил?»

— На рынке, — Матвей кивнул. «Она постоялый двор семье среднего сына оставила, а сама в Копенгаген переехала, к старшему мальчику, он у нее капитан был. Ну, слово за слово…, — мужчина пожал плечами. «Конечно, если бы не Ингрид, вряд ли Мария так быстро оправилась. Я ведь, Виллем, даже хотел предложение сделать ей, хоть и глупо, на старости лет…»

— Вовсе не глупо, — адмирал посмотрел в ореховые, красивые глаза и осторожно спросил:

«Умерла она, Матиас?»

— Тем летом, — Матвей помолчал. «Года до семидесяти ей не было». Он помолчал и вдруг сказал: «Вот так оно и случается, Виллем. А ты что тут один сидел?»

Мужчина тяжело, долго молчал и, наконец, сказал: «С Беллой задачи по навигации решали, ну, как все еще спать не пошли, и она у меня спросила: «Дедушка, а как вы думаете, почему мои братья такие разные были?»

— А она что, — Матвей забеспокоился, — знает про всю эту историю с Майклом? Дэниел ей разболтал уже?

— Ну так, — адмирал замялся, — она знает, что Майкл ранил Николаса и забрал у него шпагу.

Что Майкл отравился — тоже знает. А про остальное — нет.

— И не надо, — жестко сказал Матвей. «А что она в Амстердам едет — так Мирьям тоже ей ничего не говорить, не будет, ну, о том деле давнем, за это можно не волноваться. И что ты ей ответил?

— Промямлил что-то, — адмирал вдруг зло, вполголоса, выругался. «Я тебе сейчас расскажу, только Марте не говори, а то, — он сцепил длинные, красивые пальцы, — я хоть и холостяком тогда был, а все же…»

Матвей слушал и, наконец, выпустив дым, вздохнул: «Да. А что дальше было?»

— Не знаю, — Виллем потер лицо руками. «Эти две уехали, за ними на закате шлюпка пришла, я тоже — пошел на корабль ночевать, а на рассвете — с якоря снялся. Понимаешь, ребенку десять лет было, не след ему такое видеть-то».

— А он что, — осторожно спросил Матвей, — все видел? И отца своего — тоже?

— Да уж чего там только не было, — Виллем опять выругался. «Кто ж его знает, сколько он там в углу стоял, сам понимаешь, нам не до этого было».

— А что Ворон? — поинтересовался Матвей. «Ну, как заметил его?»

— Пинком из комнаты выбросил, дверь на засов закрыл и сказал: «Ну, с этим щенком я еще разберусь», — устало проговорил Виллем. «Я вот сидел и думал, — ну что мне стоило на день задержаться, Господь один ведает, что он с ребенком сделал потом».

Матвей хмыкнул. «Меня, хоть отец и бил, но за дело, надо сказать. А тут, — он пожал плечами, — не мучайся ты так, думаешь, Ворон сыновей никогда до этого пальцем не трогал?

Они же с шести лет на «Святой Марии» плавали, думаю, и плети у него отведали, и кулака.

— Все равно, — Виллем поворошил дрова в камине, — вот сейчас сказал тебе, и легче стало. И Марте потом расскажу.

— Ты ж не хотел, — удивился Матвей, допивая вино. «Да и умерли они оба, чего зря вспоминать».

— Все равно, — адмирал упрямо, исподлобья посмотрел на него. «Вон, о Полли сколько не говорили, и Хосе тоже — Джованни мне сказал, что не знает он ничего о Лиме. Ну, что Ворон его отца убил».

— И Мирьям не знает, — тихо сказал Матвей. «Да это вообще — дело давнее, и не узнают они никогда».

— А вот и мы! — раздался с порога веселый голос сестры. «Все, с делами закончили, можно и выпить».

Она опустилась в кресло рядом с мужем и Джованни, садясь напротив, улыбнулся: «А Джон еще за бумагами сидит. И так позже всех приехал, Констанца-то уже спит, наверное».

— Да все спят, — отозвалась Марфа, принимая от мужа бокал с вином. «Ты же сам видел, девочки с детьми так набегались, что уже за ужином носом клевали».

— И как вы еще завтра на охоту пойдете? Джованни покрутил головой. «Я и Мияко собираемся позавтракать в постели, — он допил вино и, поднявшись, улыбнулся: «Ну, спокойной ночи, дорогие мои, хорошей вам охоты».

Белла распахнула ставни и, вглядевшись в еле заметную полоску восхода на востоке, за рекой, бодро спросила: «Энни, ты встаешь?»

Девочка зевнула, и, поворочавшись, натянув на себя меховое одеяло, сонно ответила: «Еще чего не хватало, у меня ноги гудят после вчерашнего, Анита и Пьетро кого хочешь, загоняют.

И закрой окно, холодно же».

— И эта неженка собирается искать Северо-Западный проход, — пробормотала Белла. В умывальной она скинула холщовую, короткую рубашку, и, встав в медную ванну, вылила на себя кувшин ледяной воды.

— Хорошо, — сказала Белла, чихая, стуча зубами, растираясь льняным полотенцем. Она оделась, и, взяв короткий мушкет, что лежал на ковре у ее кровати, тихо выскользнула в коридор. Дом спал, и она, пройдя на цыпочках к опочивальне дяди, коротко постучала.

Приблизив губы к замочной скважине, Белла сказала: «Дядя Питер, вы идете?»

— Нет, — раздался из-за двери томный голос. «Я Цезаря вечером выпустил, он на кухне.

Удачно вам пострелять».

Питер сладко зевнул, и, нырнув обратно под меховое одеяло, положил голову на теплое плечо жены. «Куда тебя звали? — сквозь сон спросила Рэйчел, подставляя ему губы.

— На охоту, — он поцеловал жену и поежился: «Нет уж, я лучше тут, с тобой, — Питер положил ладони на ее большой живот, — полежу. А потом завтрак принесу, тут поедим. И в церковь я тебя свожу, прогуляемся».

— Хорошо, — нежно сказала Рэйчел, и, устроившись на его руке, — крепко заснула.

Белла прошла дальше по персидскому ковру, и, постучавшись в следующую дверь, тихо позвала: «Тетя Мэри!»

Женщина подняла растрепанную голову от подушки и прислушалась: «Это Белла, мы же на охоту хотели пойти…»

— Ну нет, — она почувствовала между ног ловкие пальцы мужа и, прикусив зубами кружево, сдержала стон, — никуда я тебя не пущу, миссис Гудзон. Я тебя месяц не видел, — тихо смеясь, переворачивая ее на спину, добавил Генри, — так что ты долго с этой кровати не встанешь. Ну, — он наклонился и поцеловал жену, — встанешь, но из опочивальни не выйдешь.

— Хорошо, — еле слышно, не отрываясь от его губ, обнимая его, сказала Мэри и громко добавила: «Белла, я посплю еще, идите сами!»

Девушка скривила губы и, вздохнув, буркнув себе под нос: «Сони!», спустилась по широкой лестнице на кухню. Там было тепло, и от разожженного очага приятно пахло жареным беконом.

Невысокий мужчина, в поношенном, зашитом, в пятнах камзоле и простой рубашке стоял с медной лопаткой в руках над противнем.

Цезарь, что лежал под столом приподнял одно ухо и заурчал.

— Не буду я тебя кормить, — ворчливо сказал мужчина, переворачивая куски бекона. «Сначала утки, а потом — еда».

Он обернулся, и Белла увидела седину в темных волосах и резкие, глубокие морщины на высоком лбу. Мужчина внезапно, ласково улыбнулся и сказал: «Вы, должно быть, мисс Белла. Если вы нарежете хлеб, то мы как раз успеем все приготовить. Возьмем с собой, на охоте всегда хочется есть. Меня зовут мистер Джон».

Белла окинула взглядом его затрепанные, порванные по шву сапоги, и спросила: «А вы слуга? Я вас не видела раньше».

— Я вчера поздно приехал, из Лондона, — объяснил мужчина, складывая бекон на оловянную тарелку, и снимая ухватом противень с огня. Его светло-голубые глаза вдруг заиграли смешливыми искорками: «Пожалуй, что так, мисс Белла. Правильно, слуга. Ну, так поможете мне?».

— Конечно, — она положила мушкет на стол и, принеся из кладовой хлеб, стала резать его на куски кинжалом.

— Там ножи есть, — заметил Джон, пристраивая противень в медной лохани и заливая его водой. «Ими удобнее».

— Мне, — сказала Белла свысока, наблюдая за тем, как он, засучив рукава, трет противень грубой щеткой, — удобнее так. Из вас бы вышел неплохой кок, — заметила она.

— Я запомню, — пообещал мужчина, и, вытерев руки полотенцем, поставил противень сушиться. «Ну, несите салфетки, будем собирать еду, — он поставил на стол старую суму испанской кожи.

Цезарь залаял и на пороге раздался звонкий женский голос: «Пойдемте, адмирал и Мэтью уже во дворе, а то сейчас эта собака всех перебудит».

— Мы сейчас, миссис Марта, — рассмеялся мужчина. «А то потом проголодаемся, а перекусить нечего будет».

Марфа — в темных бриджах, коротком, шерстяном плаще, с волосами, убранными под черную шляпу с высокой тульей, зашла на кухню. Оглядевшись, поправив мушкет, что висел у нее за спиной, она сказала: «А, вижу, познакомились уже. Ну, догоняй нас, Джон».

Белла забрала свое оружие и тихо спросила у бабушки, когда та открывала парадную дверь усадьбы: «А это слуга из лондонского дома, что ли?»

— Это его светлость лорд Джон Холланд, герцог Экзетер, — рассмеялась Марфа. «Один из самых богатых людей Англии, правая рука его Величества».

Белла застыла с раскрытым ртом на каменных ступенях, и, наконец, ответила: «А он мне сказал, что слуга».

— Правильно, — отозвалась Марфа. «Слуга страны, слуга короля. Ну, как и мы все».

Она пошла через двор к открытым воротам, а Белла, повернувшись, увидев перед собой мужчину, отчаянно покраснев, выдавила из себя: «Простите, ваша светлость, я не думала…

— Мистер Джон, пожалуйста, — попросил он. Потрепав по голове Цезаря, Джон улыбнулся.

«Будто солнце, — подумала Белла. «Я и не знала, что можно так красиво улыбаться».

— Я слышал, вы в Занзибаре были? — спросил он, выходя из ворот усадьбы «Расскажете мне?»

— Конечно, — сглотнув, примеряясь к его шагу, ответила Белла. «Конечно, ваша светлость, ой, то есть, простите, мистер Джон…

— Ну, вот и славно, — улыбнулся он. «Пойдемте, а то Цезарь, мне кажется, уже нас заждался».

Белла взглянула на его прямую спину в шерстяной, матросской куртке, и, подышав на руки, сняла с плеча мушкет. «Вот и постреляем, — сказала она тихо. «Увидите, что я меткая. Я вам пригожусь, мистер Джон, обязательно».

Мистрис Доусон зажгла высокие, бронзовые канделябры вдоль стен гостиной, и, устроившись в кресле рядом с миссис Стэнли, шепнула: «Как девочки-то хорошо играют, в четыре руки, прямо вспоминаешь миссис Тео покойную и Марту. А не опасно для миссис Рэйчел играть?»

— Что ж тут опасного? — рассмеялась акушерка, отпив кофе из серебряной, изящной чашки.

«Как раз хорошо, видите, она и гуляет, и музыкой занимается, даже из лука сегодня стреляли…

Девушки закончили играть, и Констанца, первой захлопав в ладоши, сказала: «Очень, очень красиво. И ты, Рэйчел, всего за неделю так научилась?»

Белла взяла тетю за руку, и, поднявшись, чуть поклонившись, сказала: «Рэйчел очень способная. И кузина Мария, — она улыбнулась, — тоже, так, что дедушка Мэтью, вам надо купить верджинел, обязательно!»

— Купим, купим, — усмехнулся Матвей, что сидел, откинувшись на спинку кресла, держа в руках бокал с вином.

Мияко взглянула на лютню, что лежала рядом с верджинелом и вдруг шепнула мужу:

«Сэнсей, а ведь я в детстве училась на биве играть, и меня хвалили. Я, наверное, уже и забыла все, но, если попробовать…

Джованни ласково коснулся губами маленькой, пахнущей вишней руки. Он тихо сказал: «Я следующей неделей тебе привезу такую, любовь моя. И Аниту тогда сможешь научить, Белла сегодня с ней занималась, сказала, — у нее хорошо получается».

Он посмотрел в темные, играющие золотыми искрами в огнях свечей глаза жены, и добавил:

«Ты самая красивая женщина на свете, ну, да ты и сама это знаешь». Мияко чуть покраснела и вздохнула: «Если бы вам еще не надо было ездить, сенсей…»

— До осени никуда не поеду, — пообещал Джованни. «Буду сидеть дома, переводить, подстригать розы, а ты мне будешь носить чай».

Мияко только улыбнулась и на одно мгновение, быстро, незаметно, прижалась губами к его щеке.

Белла села в кресло, и, взяв лютню, пробежавшись пальцами по струнам, решительно сказала: «Я вам спою одну песню, испанскую. Рэйчел ее тоже знает. Называется: «Цветущая роза», — она склонила коротко стриженую, каштановую голову и добавила: «Я ее выучила в таверне, когда за крышу и еду пела. А потом, в Порт-Рояле, когда я ее играла, все плакали».

Девушка на мгновение прикрыла изумрудные глаза и добавила: «Там такие слова. Роза цветет в мае, а моя душа томится, страдая от любви к тебе».

Рэйчел потянулась губами к уху мужа, что сидел рядом с ней на кушетке, и сказала: «Я там, в Новом Свете, смотрела на тебя, и об этой песне думала».

— Я тебя люблю, — нежно ответил ей Питер и, взглянув на племянницу, подумал: «Как глаза у нее блестят. Слезы там, что ли? Да нет, с чего бы?»

Белла глубоко вздохнула и стала играть.

Сидя в кабинете, он услышал через приоткрытую дверь нежный, высокий голос, что доносился из гостиной:

La rosa enflorese

En el mes de mai

Mi alma s'escurese

Sufriendo del amor,

— пела девушка.

Джон, отложив бумаги, и поднялся. В полутьме ее глаза сверкали чистым изумрудом, и Белла, вдруг, подняв голову от лютни, посмотрела на него — прямо. Он чуть улыбнулся, и, закрыв дверь, подойдя к окну, долго стоял, просто любуясь огненным, холодным закатом над равниной, что уходила вдаль — без конца и края.

С реки доносился плеск воды и восторженные крики детей. Констанца поднялась вверх по склону, и, отдышавшись, сказала: «Все, теперь пусть Джон и Энни с ними возятся, а то они завтра отплывают. Ты едешь их провожать?»

Белла кивнула. Она сидела на расстеленной по сухой траве шали, глядя на реку. Констанца опустилась рядом и усмехнулась: «Я смотрю, уже который день одни и те же люди на лодке катаются».

Девушка мимолетно улыбнулась, положив голову на колени. «Мне Энни рассказывала, какая Мария раньше была. Ну, еще четыре года назад, как мой отчим и дедушка Мэтью их из монастыря спасли».

— Да, — Констанца приставила ладонь к глазам и посмотрела на реку, — мой отец ведь тоже — в тюрьме сидел. Но взрослым человеком, ему там и писать можно было, и людей он видел, дядю Джованни, он тогда еще священником был. А с Марией, — девушка поежилась, — даже не представляю себе, как это — всю жизнь под землей.

— Зато сейчас у нее отец есть, — тихо ответила Белла, и Констанца, забеспокоившись, обняла ее: «Ну что ты. Я ведь тебе говорила — я тоже папу не знала, мы только писали друг другу…

И Мирьям…

— Вы писали, — Белла глубоко, тяжело вздохнула. «И Мирьям до семи лет с ним жила. И с мамой своей. А я только и помню, что у мамы были зеленые глаза, и от нее розами пахло. И кимоно свое помню, с бабочками. А потом — все».

Констанца нашла ее изящную, с жесткой ладонью руку и крепко сжала. «Я знаю, — сказала Констанца. «Знаю, как это. Я ведь и сама, — губы девушки искривились, — хоть лучше папы Джона отца не найти было, все равно — тоскую. И это навсегда. А матери я и не знала, она умерла, как я родилась, сразу же. Папа Джон мне говорил, что она красавица была».

Внизу, в зеленоватой, тихой воде, медленно плыл кораблик, и девушки услышали веселый голос Джона Гудзона: «А сейчас он натолкнется на айсберг, но мы его спасем!»

— Айсберги, — вдруг подумала Белла. «И полгода кромешная тьма, холод, дикие звери. Только все равно — Энни с родителями будет, тогда ничего не страшно».

Она посмотрела на тонкие, нежные пальцы Констанцы и тихо сказала: «А ты любила кого-нибудь?»

— Любила, — Констанца откинула на спину рыжие косы и посмотрела вдаль. «А он меня — нет.

И все, — тонкие губы решительно сжались, — больше не буду. Понятно, что я никому не нужна.

Ну да ладно, — она вздохнула, — можно и одной прожить, тем более, что мы с Джоном уже давно так — одни, с той поры, как отец умер».

Белла взглянула на темные, стройные очертания ив. Послеполуденное солнце освещало воду, и она казалась совсем зеленой. На берегу залаял Цезарь, с лодки был слышен заливистый смех Тео.

— И твой брат тоже, — осторожно спросила Белла, — не любил никого?

— Любил, — вздохнула Констанца, — да то дело давнее. Умерла она. А ты, — она внезапно, нежно погладила девушку по руке, — ты красивая, Белла. Не то, что я.

Белла подумала и вдруг улыбнулась: «Все это ерунда, Констанца. Мне бабушка вчера рассказывала про синьору Веронику, и как ее ваш отец любил. И тебя полюбят, обязательно».

Темные глаза Констанцы вдруг заиграли смехом: «Пошли-ка, — она решительно поднялась, — математикой заниматься. А то все о любви, да о любви, а задания, ты, наверное, не сделала».

— Отчего же, — обиженно сказала Белла, вскочив на ноги, — утром встала рано и все сделала.

Позвать Энни с Джоном?

Она внезапно прервалась и посмотрела на тропинку, что вела к усадьбе. «Смотри, — пробормотала Белла, — твой брат».

Джон подошел к ним, и, присвистнув, посмотрев на берег, сказал: «Да у них там целое морское сражение. Идите, я за детьми присмотрю».

Он легко сбежал вниз, и Белла услышала ласковый голос: «Так, Анита, мы с тобой будем оборонять крепость с берега, а Пьетро будет нас атаковать!»

— Дядя Джон, — раздался сладкий голос девочки, — а где ваша шпага?

— Дома оставил, — рассмеялся мужчина.

Энни и Джон Гудзон вскарабкались на обрыв и Констанца скомандовала: «Так, сейчас все занимаются, и потом уже складываться надо, скоро уезжаем».

Уже во дворе усадьбы она вдруг обернулась к Белле и сказала: «А мы с тобой, как ты с континента вернешься, обязательно должны продолжать. У тебя хорошая голова, — Констанца улыбнулась.

— Мне нравится математика, — Белла помялась. «И навигация тоже, Дэниел со мной задачи решал, как мы на корабле плыли».

— Я миссис Марте сказала, — Констанца потянула на себя тяжелую парадную дверь, — что если там у них, в школе, будут способные девочки, я им буду отдельно преподавать, приезжать.

— А почему мальчикам нельзя? — недоуменно спросила Белла, заходя в переднюю. «Ты же Джону преподаешь, и с Генри вы тоже занимались».

— Они семья, — Констанца сняла шерстяной плащ и оправила свое простое, темное платье. «И никому не скажут. А в школе я мальчиков учить не могу, — девушка вздохнула, — не в наше время, дорогая моя».

С кухни потянуло выпечкой, и Рэйчел, переваливаясь, выйдя к ним, весело сказала: «Я вам пирог нарежу и принесу, и кофе тоже».

— Еще чего, — Констанца ласково обняла ее. «Не карабкайся по лестницам, Джона пошлю, или Энни».

Белла побежала наверх, а Рэйчел, проводив ее глазами, что-то сказала Констанце на ухо.

Та тихо рассмеялась и ответила: «Ну, вот и занимайся этим, вместо того, чтобы ходить по лестницам».

— Я занимаюсь, — Рэйчел хихикнула. «Только одно другому не мешает, я еще пол на кухне сегодня вымою, ну, когда мистрис Доусон спать ляжет».

Констанца положила ладони на ее живот и строго сказала: «А вам я тоже буду преподавать математику, прямо с рождения, слышите, дорогие наследники торгового дома «Клюге и Кроу»?»

— Там, может, девочки еще, — грустно заметила Рэйчел.

Констанца поцеловала ее в щеку: «Мальчики, девочки, — твоему мужу, поверь мне, будет все равно. Я его таким счастливым давно не видела, и никто не видел».

Марфа проводила глазами двух всадников, — дочь и Генри, что скакали рядом с каретой и бодро сказала: «Так, ты, Дэниел, бери дедушку Мэтью, Марию, Тео, и пусть они едут в следующей».

Мияко оглянулась на детей, что сидели в карете, и взяла за руку Марию: «А вы, когда вернетесь из Дептфорда, приезжайте к нам с батюшкой погостить. И Дэниела с Тео мы тоже пригласили».

Мария чуть покраснела и кивнула: «Большое вам спасибо, мы с удовольствием».

Матвей, что стоял на крыльце, вдруг потянулся губами к уху сестры и пробормотал: «Вот же хитрая ты, Марфа!»

Женщина качнула головой, увенчанной бархатным беретом, и, невинно глядя на брата зелеными глазами, ответила: «Сам же потом меня благодарить будешь».

— А ты не волнуйся, — Матвей поцеловал ее в пахнущую жасмином щеку. «Вернется Марья, и Северо-Западный проход они тоже найдут. Может, заодно еще и внука тебе привезет, еще одного, или внучку, она ж молодая, тридцать два только исполнилось».

— Все равно, — Марфа вздохнула, глядя на мужчин, что выводили лошадей из конюшни, — ну как это, Матвей, только она приехала, и опять — уезжает.

— Твоя дочь, — мужчина улыбнулся, и, взяв на руки Тео, что выбежала на крыльцо, серьезно спросил: «Поедешь с дедушкой?»

— Ага, — кивнула девочка, и Матвей про себя усмехнулся: «Глаза-то у нее — ну в точности, как у меня. Федосья Даниловна, значит. Ну, посмотрим, как оно получится».

Дэниел помог Марии сесть в карету, и, улыбнувшись, сказал: «Дедушка Мэтью, давайте я Тео у вас возьму, она ведь тяжелая».

Матвей вскинул бровь и рассмеялся: «Ну, дети тяжелыми не бывают, дорогой внук».

— Мы тогда с Беллой поедем, — услышала она сзади голос мужа. Джованни помахал им рукой, кареты выкатились со двора и Марфа кивнула: «Да, и Констанца с нами. А Джон с Питером верхами, опять об Индии говорить будут. Пойду, с Рэйчел попрощаюсь, — она вздохнула и Виллем ласково сказал: «Да не переживай ты так, мы послезавтра и вернемся уже».

— Бабушка, — Белла выскочила на крыльцо и вдруг покраснела: «Дедушка, простите…»

— Тети Полли твоей, — одобрительно сказала Марфа, оглядывая гранатовое, шелковое платье.

Короткие волосы девушки были прикрыты кружевным чепцом, отделанным золоченой лентой.

— Очень красиво, — похвалил Виллем. «Ну, идемте, девочки, — он указал на карету, — уже и отправляться пора».

Джон вышел на крыльцо и вдруг улыбнулся: «Полли такая была в ее возрасте, да. Надо же, я это платье помню. Как раз тогда ей пятнадцать было, и Фрэнсис в имение приехал, на охоту. Они тогда еще в саду гуляли, часа три, не останавливаясь, и о поэзии говорили».

Он проводил глазами девушек, что, идя за Виллемом, о чем-то шептались, и, вздохнув, потрепав Цезаря за ушами, пошел на конюшню.

Питер оторвался от губ жены и сказал: «И сразу, сразу посылайте гонца, слышишь?

Немедленно. Я тут же приеду».

— Да, может, до следующей субботы и не случится ничего, — вздохнула Рэйчел. «И перекрести Мэри с семьей от меня еще раз, ладно? Так, на всякий случай».

От нее пахло ванилью и какими-то травами. «Господи, — подумал Питер, — я прошу тебя, пожалуйста, пусть все будет хорошо. С ней, с детьми. Пусть все будет хорошо».

Рэйчел чуть привстала и поцеловала сначала один, а потом второй лазоревый глаз: «Я люблю тебя, — сказала она. «Езжай, работай. Не волнуйся, милый».

Он обнял ее, и, осторожно прижав к себе, просто постоял так, — чувствуя, как бьется под теплым шелком платья ее сердце, как где-то там, в глубине ее тела, чуть ворочаются дети, уже готовые появиться на свет.

— Вот, — сказал Николас, указывая на поросший сухой травой участок, — тут и будем строить.

После Пасхи как раз начнем, и к августу все будет готово.

Дэниел широко улыбнулся. «А если я к вам перееду на это время? Согласны будете? Все равно, Тео в деревне остается, а я хоть помогу. Ну, как мы с ней от отца вернемся».

— Ну конечно, — Николас похлопал его по плечу. «Дом большой, места много, мы только рады, ты же знаешь. А потом и Грегори с Томасом в эту школу пойдут, я бабушке сразу сказал — мы за них платить будем. Сейчас пока сирот возьмем, а потом, — мы с Мартой поговорили, — и остальных детей тоже».

— Тогда сразу просторно надо строить, — отозвался Дэниел. «Чтобы всем места хватило».

— Так и будем, — Николас еще раз оглядел участок, и, засучив рукава рубашки, заметил: «Не поверишь, так давно домов не строил, что прямо сейчас начать хочется».

— Ну пошли, — Дэниел поглядел на утреннее солнце, — сейчас все с того берега и приедут уже.

А что вы с «Открытием» сделали?

— Ха! — мастер даже приостановился. «Четыре дюйма сосны, шесть дюймов вяза и пять дюймов отличного английского дуба. Я тебе скажу, что если кто-то пройдет сквозь льды, так это она. Хорошее судно — верткое, легкое, мы еще Генри трюмы немного перестроили, больше места для провизии стало.

— Они охотиться собираются, — сказал Дэниел, когда мужчины вышли на широкую, ведущую к Темзе улицу. «Тетя Мэри говорила, что от цинги нет ничего лучше свежего мяса».

— Ну, — Николас погладил русую, аккуратно подстриженную бороду, — у них еще лимонного сока чуть ли не полсотни бочек. И ром, конечно, — мастер подмигнул, и, заметив доску, что валялась на дороге, нагнувшись, оттащил ее на обочину.

— Хорошо у вас тут, — вдруг сказал Дэниел, оглядывая чистые, под черепичными крышами дома и шпиль церкви Святого Николая. «Я смотрю, таверн поменьше стало».

Николас поморщился. «Раньше, сам знаешь, тут народ не просыхал. А сейчас, — он усмехнулся, — работы столько, что не до выпивки им. На верфях Адмиралтейства в три смены строят, да и мы тоже, бывает, по ночам задерживаемся».

Мужчины вышли на пристань и Дэниел рассмеялся: «Наших уже столько, что в одну лодку не помещаются, смотри».

Николас внимательно взглянул на шурина и спросил: «Насчет того дела, с Виргинской компанией, уверен ты? Говорил с бабушкой и Питером? Ведь если там, в Джеймстауне, землю покупать — это почти все твои сбережения».

Дэниел помахал рукой сидящим в лодках и помолчав, ответил: «Ну, я сейчас за год еще заработаю. А Тео лучше жить там, я и так, — мужчина вздохнул, — сюда Юджинию привез, и видишь, что получилось».

— А где твоя шпага? — вдруг нахмурился Николас.

Дэниел рассмеялся. «Я, дорогой зять, учитель, зачем она мне? Дома лежит, может быть, потом…, - он прервался, и, приняв канат от лодочника, подал руку Марфе.

— Как там Мэри и Генри? — спросила она, оправляя шелковые, темно-зеленые юбки. «У вас переночевали, Николас, или на корабле?»

— Да разве Генри дома удержишь! — рассмеялся мастер, целуя бабушку. «Они и так на «Открытии» с Джоном спали, а сейчас — тем более».

Виллем пожал руку Николасу и смешливо спросил: «А как там девочки?»

— Со вчерашнего дня плачут, — мастер улыбнулся. «Как друг друга увидели, так сидят, за руки держатся и носами хлюпают. Ну да они на верфь сами придут, с детьми. Пойдемте, кареты ждут уже».

Марфа взяла под руку и Дэниела и, чуть отстав, тихо сказала: «А ты не грусти. Сейчас к дяде Джованни съездите, потом ты их до Дувра проводишь — все будет хорошо».

Дэниел вздохнул, и посмотрел на стройную спину в темно-синем шелке впереди них.

Золотистые, как сено, пышные волосы, были уложены в сложную, украшенную гребнем с драгоценными камнями, прическу.

— Я в Новый Свет хочу поехать, бабушка, — внезапно сказал мужчина. «Тео там лучше будет.

А это, — он чуть усмехнулся, — ну зачем ей какой-то учитель, сами подумайте».

— И поедешь, — ничуть не удивившись, сказала Марфа. «Но не один. И глупостей не говори, как Юджиния покойница за тебя замуж выходила, ты тоже, дорогой, — не герцог был. И отец твой — тоже не на ступенях трона родился. Если женщина тебя любит — так это ей все равно».

— Она к такой жизни не привыкла, — пробормотал Дэниел. «Там тяжело, в колониях…»

— Наверное, в монастырской тюрьме ей легко было, — проворчала Марфа.

Дэниел покраснел и вздохнул. «Да и младше я, бабушка».

— Еще одна глупость, — отрезала женщина. «Я же тебе говорила — если женщина любит, ей все равно. Она хоть на край света за тобой поедет. А что ты небогат — так это тем более не препятствие. Ты поговори с дедушкой Мэтью, поговори. И с отцом твоим — тоже».

Дэниел открыл дверцу кареты, и, помогая женщине подняться на ступеньку, вдруг подумал:

«Нет, я сначала с Марией поговорю. Зачем все это, если я ей не нужен? А нужен, окажусь — Господи, да я все, что угодно ради нее сделаю».

Он улыбнулся и, поцеловав бабушке руку, — кивнул головой.

Белла умылась над медным тазом, и, вытерев лицо, твердо сказала: «Все, не буду больше плакать. Правда, не буду».

Марта обняла сестру и тихо рассмеялась: «Все равно ты у нас — самая красивая. Так смешно, ты же в детстве толстенькая была, а сейчас — как вытянулась. Ну да мама высокая, и твой отец — тоже, бабушка Марта говорила».

— Толстенькая? — недоуменно спросила Белла, оглаживая свое платье.

— Как булочка, — сестра пощекотала ее. «Все время сладости потихоньку жевала».

— У меня глаза не распухли? — озабоченно спросила Белла, поправляя кружевной воротник на платье. «А впрочем, — она внезапно вздохнула, — все равно, какая разница?»

— Не распухли, — Марта стала заплетать свои длинные, темные косы. Она искоса посмотрела на сестру и подумала: «Господи, бедная девочка. Ну, ничего, сейчас под бабушкиным крылом будет, оправится. Десять лет без семьи, без родни».

Белла оглядела красивую, отделанную резным дубом опочивальню и восторженно спросила:

«И это вы все с Николасом сами сделали?»

— Конечно, — Марта пожала плечами, и, открыв большой, темного кедра, гардероб, стала переодеваться. «Зачем деньги тратить? Николас всю мебель в доме делает, а я и занавеси сшила, и белье постельное. И одежду тоже сама шью».

Она вдруг позвала Беллу: «Смотри, вот в этом я венчалась. У меня был венок из осенних листьев на голове и ожерелье, из птичьих перьев».

Девушка открыла рот и восхищенно сказала, разглядывая платье коричневого шелка:

«Очень, очень красивое. А ты в Николаса сразу влюбилась?»

— Конечно, — Марта подставила спину и Белла стала зашнуровывать ей корсет. «И он в меня — тоже. Ну да мы почти год еще сюда, в Лондон плыли, уже и дождаться свадьбы не могли».

Женщина оправила золотистое, красивое платье и вдруг рассмеялась: «Сейчас иногда просыпаюсь с утра, смотрю на него, и думаю — Господи, какая же я счастливая!»

— И цветет у тебя все, — Белла посмотрела вниз, на ухоженный, с зеленой лужайкой сад.

«Февраль, а у тебя — будто весна на дворе».

— У меня, — со значением сказала Марта, надевая чепец, — всегда весна. А сейчас еще и школа начнется, совсем весело будет.

Белла покраснела и, покрутив в руках завязки чепца, сказала: «Я бы тоже хотела научиться.

Ну, готовить. В монастыре мы только печенье пекли. Рэйчел и Энни так хорошо готовят, мне даже стыдно было».

— Вот бабушка, — Марта чуть шлепнула сестру, — тебя и научит. Она-то лучше нас, всех вместе взятых готовит, поверь мне. Приедете с континента, и попроси ее.

В дверь постучали, и Грегори звонко сказал: «Мама, все умылись, оделись, мы готовы».

Марта улыбнулась: «Ну, пошли, сестричка. Ты у нас останешься потом, погостишь немного, сама же видела — дети тебя отпускать не хотят».

Белла взяла за руки племянников, и, нагнувшись, поцеловав две русые и одну белокурую голову, таинственным голосом проговорила: «А по дороге я расскажу вам об одном волшебном острове, который лежит далеко-далеко на юге!»

Марта посмотрела им вслед, и, усмехнувшись, вдохнув запах роз, притворила калитку дома.

Марфа прижала к себе дочь и шепнула ей на ухо: «Вы там осторожней, не лезьте на рожон, ладно? И возвращайтесь, если ничего не найдете».

Мэри обняла мать, и так же тихо ответила: «Найдем, вот увидите, матушка».

Большие, лазоревые, обрамленные чуть заметными морщинками глаза женщины заиграли смехом и она весело, повысив голос, сказала: «А ну никому не плакать! Мы еще даже в море не вышли, а уже тут целые лужи соленой воды».

«Открытие» покачивалось у ворот верфи, на пристань был переброшен деревянный трап.

Виллем пожал руку капитану Гудзону и сказал: «Следи там за всеми, ладно, Генри? За детьми — особенно».

Капитан посмотрел в сторону падчерицы и сына — Энни и Джон, в матросских куртках, коротко стриженые, были окружены детьми. Констанца обернулась и рассмеялась: «Не волнуйтесь, капитан Гудзон, с вашей подзорной трубой ничего не случится, я слежу».

Виллем порылся в кармане камзола и передал Гудзону запечатанное письмо: «Возьми. Это на всякий случай, от Джона. Надеюсь, оно и тебе и не понадобится».

— А что там? — Генри нахмурился.

— Откуда я знаю? — Виллем пожал плечами. «Сам видишь, печать его Величества. Джон сказал: «Вскрыть только в крайнем случае».

— Гм, — Генри поскреб в бороде. «Ну, будем надеяться, до этого не дойдет».

— Идите-ка сюда, Мэри, — позвал Питер сестру. Она взяла мужа за руку и мужчина, перекрестив их, сказал: «Это от Рэйчел, а ты, Мэри, должна привезти новую книгу. Понятно, мой дорогой мистер М.Г? — мужчина поцеловал сестру.

— Между прочим, — Джованни тоже перекрестил их, — еще пять сотен экземпляров допечатывают. Издатель мне говорил — французы себе локти кусают, они уже долго сидят в Акадии, и ничего не написали. Так что, Мэри, ждем твои наблюдения о северной флоре и фауне!

Женщина поправила короткую шпагу и усмехнулась: «Да я и сама, дядя Джованни — уже хочу Гренландию увидеть».

— Ну, — озабоченно сказал Питер, — с оружием у вас все в порядке, с провизией тоже, меха есть — так что с Богом.

— Поднять паруса! — низким, глубоким голосом крикнул Генри.

— Мы на марс! — весело сказала Энни, дернув за руку Джона. «До свидания, дорогие, следующей осенью встретимся».

Белла вскинула голову, наблюдая за тем, как кузина ловко карабкается по снастям и чуть вздохнула. Констанца взяла ее за руку и тихо сказала: «Знаешь, ты ведь всегда потом сможешь завести бот и выходить в море. Тетя Мэри так делала».

— Я тоже буду, — твердо сказала Белла. «Обязательно».

— Ну все, — Виллем подогнал детей, — спускаемся, сейчас отдадут швартовы, и мы им помашем с берега.

Марта взяла за руки сыновей и заметила маленькую, изящную чайку, что села на мачту «Открытия».

— Спасибо, — подумала про себя женщина. «Ты не оставляй их, ладно?»

Птица коротко крикнула что-то и, сложив крылья, плотнее устроилась на своем месте.

— Так, — сказала Марфа, стоя под руку с мужем на пристани, следя за медленно уходящим вниз по Темзе кораблем, — вот и все.

Виллем наклонился и вытер прозрачную, маленькую слезу под зеленым глазом жены. «Мы их еще увидим, — прошептал он. Марфа всхлипнула и строго сказала: «Дети, ну не прыгайте вы так, если свалитесь в Темзу, никто вас ловить не будет!»

— Брр, там холодно, — поежилась маленькая Тео и Матвей, подхватив ее на руки, ворчливо заметил: «И вообще, ветер вон, какой поднялся, для парусов — хорошо, а для детей — не очень. Пора и к Марте, что вы там наготовили, внучка? — обернулся он к женщине.

— Баранья нога с устрицами, пироги с дичью и печенье имбирное, его Белла делала, — рассмеялась Марта. «Пойдемте, — она прищурилась, — вон, только мачты их и видны уже.

У ворот верфи послышался стук копыт и Николас, махнув рукой, всаднику, крикнул: «Что такое? У нас на сегодня уже закрыто, если от Виргинской компании распоряжения — в понедельник, в шесть утра привозите».

— Нет, — гонец спрыгнул на землю, — из Мейденхеда, из усадьбы Кроу, мистеру Питеру Кроу, лично в руки. Тут он?

— Тут, — сглотнув, сказал мужчина и принял письмо. Прочитав, он побледнел и повернулся к матери.

— Ты езжай, — сказала Марфа. «Вот сейчас садись в лодку и езжай. Николас тебя перевезет.

Конь твой дома, через два часа и там уже будешь. И не волнуйся, за это время ничего не случится. Мы к вечеру вернемся».

Николас прыгнул в шлюпку, и Питер, спустившись туда, бросив канат отчиму, сказал:

«Матушка…»

— Все будет хорошо, — Марфа перекрестила сына. «Езжай, и будь с ней, слышишь?»

Николас взглянул на обеспокоенное лицо мужчины и сказал: «Садись-ка ты на весла, дорогой мой будущий отец. А то у себя в конторе, с личным лодочником, уже и забыл, как грести, наверное».

— Ничего я не забыл, — отозвался Питер, и лодка, чуть наклонившись под ветром, быстро пошла к северному берегу Темзы.

Ворота усадьбы отворились, и Питер, спрыгнув на землю, тяжело дыша, держа в руках поводья, спросил: «Ну что там, мистрис Доусон?»

Экономка перекрестилась: «Да на рассвете еще началось, мистер Питер. Вы идите, я там вам одежду чистую приготовила, в кабинете вашем, а то с дороги вон, весь камзол в пыли.

Лошадь я поставлю на конюшню, идите».

Питер поднялся на крыльцо и вдруг обернулся. «Мистрис Доусон, — сказал он тихо, — а если что не так будет?»

Экономка посмотрела на него и подумала: «Господи, да на нем лица нет. А миссис Рэйчел, бедненькая, еще и кричала так, хоть сейчас вроде и легче ей».

Она взяла мужчину за руку и тихо проговорила: «Ты иди, миленький. Иди, она у вас в опочивальне. Даст Бог, к ночи уже и отцом станешь».

Питер вдруг, на мгновение, прижался губами к ее морщинистой, пахнущей свежим хлебом щеке, и сказал: «Спасибо вам, мистрис Доусон».

Он быстро поднялся на второй этаж, и замер — из-за высокой двери опочивальни неслись отчаянные, сильные стоны. «Это старая матушкина комната, да, — вдруг вспомнил Питер. «А матушка, как ее нам отдала, в спальню леди Мэри покойной переехала. Господи, — он перекрестился, — девочка моя, ей же больно сейчас».

Мужчина постучал и услышал уверенный голос миссис Стэнли: «Вот видишь, и муж твой приехал. А ты боялась. Сейчас он переоденется и придет».

— Больно! — крикнула Рэйчел. «Очень больно!»

Питер схватился похолодевшими пальцами за ручку двери и громко сказал: «Милая, ты потерпи, я сейчас».

Он увидел перед собой спокойное лицо акушерки, и, взглянув в серые, обрамленные морщинами глаза, спросил: «Что там, миссис Стэнли?»

— К ночи и родит уже, — хмыкнула акушерка. «Да вы не волнуйтесь, все хорошо».

— Она кричит…, - пробормотал Питер.

— Так все кричат, — миссис Стэнли пожала плечами. «Идите, умойтесь, переоденьтесь, времени еще много».

Питер спустился к себе, и, стоя над серебряным тазом в умывальной, вдруг подумал: «Отец.

Господи, как же это. А если я не справлюсь, если не получится у меня? Вон Дэниел — мог бы в море пойти, у него гораздо больше денег было бы, но отказался — ради Тео. Он хороший отец, а я, каким буду?» Мужчина тяжело вздохнул, и стал тщательно намыливать руки.

Переодевшись, он посмотрел на свой рабочий стол. «Так, — пробормотал Питер, — еще надо посидеть с донесениями об этом Великом Моголе, и с данными о китайских товарах». Он, было, потянулся за пером, но остановил себя: «Потом, все потом».

Взяв с книжной полки Библию, Питер быстро нашел нужную страницу и тихо прочитал:

«Поднимаю взор к горам: откуда придет помощь? Помощь Господня, создателя неба и земли? Пусть Господь будет стражем твоим, пусть Он тенью следует по правую руку от тебя.

Господь убережет тебя от всякой беды, убережет душу твою».

— Убережет от всякой беды, — твердо повторил он и вышел из кабинета.

В опочивальне пахло какими-то травами. Рэйчел, с распущенными по плечам, рыжими волосами, полусидела на кровати.

Питер остановился на пороге и подумал: «Господи, любимая моя, лицо как осунулось. А глаза — светятся».

— Вы побудьте с ней, — приказала миссис Стэнли. «Я вниз спущусь, быстро».

— Ты как? — тихо спросил Питер, садясь рядом, беря ее нежную руку. Рыжие, длинные ресницы задрожали и девушка ответила: «Теперь хорошо, теперь ты рядом и все будет хорошо».

Она внезапно напряглась и сжала его ладонь, часто, мелко дыша, застонав сквозь зубы. «Ты кричи, — сказал Питер, целуя ее пальцы. «Кричи, пожалуйста, я прошу тебя, любовь моя».

Жена заплакала и простонала: «Так больно, так больно! Питер, помоги мне, я встану, легче будет. Я уже ходила, мне так лучше».

Он осторожно снял ее с постели и, поставив на ноги, сказал: «Ты не бойся. Я тут, я с тобой, и матушка уже в дороге, наверное. Все хорошо будет, счастье мое».

— А где все? — тяжело дыша, держась за поясницу, спросила Рэйчел. Она наклонилась, и, взяв его руки в свои, закричала — низко, страдающе.

Питер оглянулся, и, взяв шелковую салфетку, стер пот с ее лба. Жена была в короткой, кружевной рубашке, и он подумал: “Господи, хоть бы скорее уже, миссис Стэнли же говорила, что дети небольшие должны быть».

Рэйчел все плакала — крупными, большими слезами. «Ты подыши, — сказал Питер, целуя ее в ухо. «Подыши и держи меня за руки, вот так. Мэри отплыла, она велела тебе передать, чтобы ты не волновалась. Белла у Марты осталась, погостить, а остальные в усадьбу к дяде Джованни поедут. Джон с Констанцей домой вернулись. А я тут».

— Хорошо, — измученно проговорила Рэйчел, все еще плача. «Больно! — опять закричала она и тут миссис Стэнли, зайдя в опочивальню, сказала: «Вы спуститесь, мистер Кроу, поешьте что-нибудь, там стол накрыт. Тут еще нескоро все случится, — она улыбнулась и погладила Рэйчел по голове. «Но миссис Рэйчел отлично справляется!»

— Иди, — велела жена, все еще не отпуская его руки. «Иди, правда, — она согнулась и, хватая ртом воздух, стала кричать.

— Ну-ну, — ласково обняла ее за спину миссис Стэнли, — это схватка, ты ведь уже знаешь.

Ничего страшного.

Питер поцеловал ее рыжий затылок, и, выйдя из опочивальни, прислонившись спиной к дубовой панели на стене, — сполз на персидский ковер, закрыв глаза, шепча про себя:

«Убережет от всякой беды, убережет от всякой беды…»

Марфа посмотрела на вечернее, холодное, зеленоватое небо, и, соскочив с лошади, — была она в бриджах и коротком плаще, — обернулась к мужу: «Правильно, что ворота открыли. И парадная дверь тоже открыта».

Виллем спешился, и, поцеловав ее в лоб, мягко ответил: «Ты иди. Я сам тут всем займусь.

Иди к девочке».

Марфа стянула плащ и, сняв шляпу, бросив их на сундук, встряхнула косами. «Что там, мистрис Доусон? — спросила она у экономки, что вышла в переднюю.

— На рассвете началось, — вздохнула та. «Мистер Питер так и сидит там, у опочивальни, я ему бокал вина теплого принесла, и бисквиты».

Марфа быстро вымыла руки в кабинете у сына и увидела на столе открытую Библию.

— Поднимаю глаза свои к горам, — тихо сказала женщина, — откуда придет мне помощь? От Господа, создателя неба и земли».

Она перекрестилась, и, взяв подсвечник, — уже вечерело, — пошла наверх.

Сын сидел у двери опочивальни, вертя в руках пустой бокал. Марфа присела и, обняв его, сказала: «Ты не плачь, милый, не надо. Посидите там с Виллемом, я тебя позову».

Питер, как в детстве, вытер лицо об ее руку. «Рэйчел так кричит, матушка, так кричит. А я ничего не могу сделать. Почему так? — он тяжело вздохнул и Марфа ласково проговорила:

«Так только Господь один, может, сыночек. А ты пока вот пройдись, посмотри, — все ли везде открыто, может, мистрис Доусон, забыла что-то».

— Хорошо, матушка, — он сглотнул и поднялся. Марфа проводила сына глазами и подумала:

«Ничего она не забыла, ну мальчик хоть при деле будет».

Она услышала из-за двери страшный, звериный крик, и, перекрестившись, подняв свечу, — зашла в опочивальню.

— Ты выпей, — сказал ласково Виллем пасынку. «Я, как мать твоя Уильяма рожала, тоже выпил — для храбрости. Вы-то все тогда здесь были, в деревне».

Нюрнбергские часы пробили девять вечера, и Питер, приняв бокал, помолчав, ответил: «Уже пятнадцать часов, адмирал, как все началось, ну нельзя же столько мучиться».

Виллем раскурил трубку: «Да, твоя мать как раз тогда у отца мистера Джона была, пришла домой, как раз вечером — уже со схватками. А к полуночи Уильям и появился».

— Ну вот видите, — вздохнул пасынок.

— Да, — усмехнулся адмирал, — ты не забывай, это у нее пятый ребенок был. И у Рэйчел в следующий раз легче все пройдет. Ты мне скажи, что там Дэниел затевает, ну, с землей в Новом Свете — прибыльно это?

Питер вдруг широко улыбнулся и кивнул на клуб дыма. «Сами же курите, адмирал. Сейчас я вам все распишу».

Он взял перо и Виллем облегченно вздохнул: «Господи, ну, успокоился вроде. Хотя что это я — у меня самого руки тогда тряслись, а мне пятьдесят почти исполнилось».

— Вот, — Питер показал ему ровные столбики цифр, — двести процентов доходности, даже учитывая затраты на обработку и перевозку. А цена за фунт табака только поднимается.

Только, — он замялся и, наконец, решительно продолжил, — все равно, адмирал, я тут говорил с кое-кем из Виргинской компании, — они все о рабах думают, ну для обработки земли.

Адмирал сочно выругался, и добавил: «Ну, Дэниел не такой человек, чтобы рабами владеть, уж ты мне поверь. Кстати, — он усмехнулся, — мать твоя, сейчас, как Беллу в Амстердам повезет, заодно, рукопись мою захватит. Ну, — Виллем закинул руки за голову, и потянулся, — сначала все-таки пусть дома издадут. Там и святой отец руку приложил, о Японии, в основном».

Питер вдруг улыбнулся: «А трудно это, адмирал, — отцом быть?»

Виллем встал, и, погладив его по голове, выбив трубку в камин, ответил: «Да нелегко, мальчик мой. Но ты справишься, — он, было, потянулся за табаком, как с порога раздался женский голос: «Сыночек!»

— Иди, — адмирал перекрестил пасынка и подтолкнул его к двери. «Иди, Питер Кроу, вот сейчас отцом и станешь».

— Все хорошо, — сказала мать, быстро поднимаясь по лестнице. «Так и не переоделась, — подумал Питер, увидев засученные рукава ее рубашки. Он вдохнул запах жасмина и решительно толкнул дверь опочивальни.

Внутри было почти светло — вдоль стены были зажжены свечи. Питер увидел открытые крышки сундуков, выдвинутые ящики изящного, лакового бюро китайской работы и, услышав крик, взяв ее за плечи, — она сидела на краю кровати, раздвинув ноги, — твердо сказал:

«Ничего не бойся, милая, я тут, я с тобой».

Она кивнула, не прекращая кричать, и, миссис Стэнли, что стояла на коленях, подняла голову: «Еще немножко девочка, ну, постарайся».

— Я тут, — шепнул Питер, удерживая жену сзади, — я тут, я люблю тебя.

— Головка, — улыбнулась Марта. «Темненькая, доченька, давай, милая, совсем чуть-чуть осталось».

Рэйчел схватила его за руку, и, откинувшись назад, громко застонав, выдохнула. Питер еще не понял, что случилось, как в опочивальне уже раздался другой крик — обиженный, громкий, негодующий.

Миссис Стэнли перерезала пуповину и рассмеялась: «Первенец, мистер Кроу, — мальчик!

Держите внука, миссис Марта. Сейчас легче будет, милая, — она ласково стерла пот со лба Рэйчел и опять наклонилась.

Сын кричал, широко открыв рот, и Питер, протянув руки, приняв его, укачивая мальчика, сказал: «Здравствуй, мой хороший! Здравствуй, пойдем, к маме тебя отнесу».

Рэйчел, плача, устроила сына у груди. «Ты же мой славный, — она всхлипнула. «Мой сладкий мальчик». Ребенок повертел головой. Успокоившись, зевнув, вдохнув запах матери, он засопел.

Девушка вдруг напряглась и сказала: «Миссис Стэнли, опять!»

— Давай его сюда, — Марфа нежно взяла внука. «Пошли, Питер, там — она указала на стол в углу комнаты, — уже приготовлено все, помоем его. Помоем, да? — сын опять закричал, и Питер изумленно спросил: «Теперь он всегда кричать будет?»

— Первый год, — Марфа стала поливать мальчика теплой водой из кувшина, — да. И потом тоже, — она вытерла ребенка, и, ловко запеленав его, сказала: «Иди, сейчас второго увидишь, я этого пока поношу, а потом обоих к груди приложим».

Рэйчел схватила его руку, и, тяжело дыша, сказала: «Все хорошо, уже не так больно, не так!».

Миссис Стэнли подставила пеленку и рассмеялась: «А вот сейчас рыжий будет, в маму!»

Ребенок — поменьше первого, — выскользнул в руки акушерки, и Марфа, бросив один взгляд туда, расхохоталась: «Рыжая! И крикливая же, миссис Стэнли!»

— В бабушку, — акушерка завернула девочку и дала ее Рэйчел. Та плакала, и Питер, взяв сына, уложив его рядом с дочкой, на руке жены, шепнул ей: «Я тебя люблю. Смотри, их двое и они все наши. А теперь бери их, ложись, и отдыхайте. Вы мое счастье».

Дети кричали и Марфа, погладив по голове невестку, сказала: «Молодец, доченька. А ты иди, иди, — она улыбнулась сыну, — мы с миссис Стэнли потом спустимся».

Он поцеловал Рэйчел в заплаканный глаз, и, еще раз повторив: «Я тебя люблю», выйдя в коридор, выдохнув — сел на ступеньку лестницы.

— Что там, мистер Питер? — раздался снизу озабоченный голос экономки.

Мужчина поднял голову и увидел, в свете свечей, отчима и мистрис Доусон. Цезарь вышел из кухни, и, повертевшись, чуть слышно, гавкнув, улегся у ног адмирала. Собака посмотрела на него янтарными, добрыми глазами и Питер, рассмеявшись, ответил: «Мальчик и девочка, вот».

Цезарь одобрительно заурчал и мужчина вдруг покраснел: «Я бы поел что-нибудь, мистрис Доусон, можно?»

— Пойдем, — позвал его отчим. «Я тут в погреб винный уже сходил, так, что и выпьем заодно».

Питер вскочил на ноги и вдруг подумал: «Шесть миллионов, мы же делали проверку с Констанцей перед Рождеством. Ну, так к тридцати годам у меня будет десять, теперь есть — ради кого».

Он широко улыбнулся и стал спускаться вниз.

В опочивальне все еще пахло жасмином. Он вошел на цыпочках, и огляделся — было полутемно, лучи рассветного солнца едва пробивались сквозь щели в ставнях. «И тихо, старина, — сказал Питер собаке.

Цезарь укоризненно взглянул на него, и, улегшись под колыбелью, уткнув нос в лапы — опустил уши. Питер наклонился — дети спали, прижавшись друг к другу, едва видные под пеной кружев.

— Майкл и Юджиния, — донесся с кровати сонный голос жены. «Моего отца тоже звали Мигуэль, как дедушку твоего. А у нее синие глаза, и она очень бойкая. Майкл спокойнее».

— Правильно, он мальчик, и старше ее, так и надо, — Питер открыл бюро и, достав оттуда что-то, приладил над колыбелью.

Твой сын, Арокун, — смешливо сказала жена, глядя на украшение из меха и перьев. «Иди сюда, — Рэйчел откинула одеяло.

— Твоя дочь, Осенний Лист, — Питер поцеловал ее в белую шею и подумал: «Господи, как я их люблю, спасибо тебе, Господи».

— Там я тебе кое-что принес, — он потерся щекой о плечо жены. «Подарки. Потом посмотрим».

— Угу, — она потянулась, и, поерзав, устроила голову на его руке. «Спасибо тебе, — шепнула Рэйчел.

— Ты спи, — Питер обнял ее. «Я их тебе подам, сразу же, когда есть захотят. А ты спи».

Жена поцеловала его, — крепко, и Питер, баюкая ее, слыша едва уловимое дыхание детей, и сам задремал. Цезарь лежал, чуть позевывая, одним глазом следя за тем, как колыхается наверху украшение, и, наконец, тоже заснул — шевеля носом и подергивая лапами.

Интерлюдия

Амстердам, апрель 1610 года

Эй топорщился под сильным ветром с востока. Мелкий дождь поливал булыжники набережной, влажные брусья пристани, рыбацкие лодки, что стояли у причала.

Женщина, — высокая, стройная, в темном шерстяном плаще, — надвинула пониже мокрый капюшон, и, вздохнув, посмотрев на туманный горизонт, — отвернулась.

— Да не волнуйтесь вы так, донья Мирьям, — раздался веселый голос сзади. «Видите, ветер, какой? Наверняка, их к западу отнесло, ну да ничего, завтра уже и тут будут».

Она окинула взглядом мужчину — его черные, кудрявые волосы были мокрыми от дождя, белые зубы блестели на смуглом лице, и, вздохнув, спросила: «А как ваш корабль, капитан Энрикес? Готов?»

— Меня зовут Мозес, донья Мирьям. Моше, если вам так будет угодно, — он рассмеялся. «Ну да вы помните. А корабль, — он встряхнул влажной головой, — уже и доделывают, справлю Песах, как положено хорошему еврею, и уйду в Новый Свет.

— Через две недели, да, — подумала Мирьям. «Хосе же написал, что как раз к этому времени вернется. Как я скучаю, как скучаю. Хоть бы тетя Марта с Беллой быстрее сюда добрались».

— Так что скоро вы увидите свою сестру, донья Мирьям, — Энрикес свистнул лодочнику на канале, и, бросив ему монету, сказал: «А когда мы с вами встретимся?».

— Вы же знаете, капитан Энрикес, сегодня вечером, — вздохнув, подобрав подол платья, сказала девушка, — у дона Исаака и доньи Ханы. И я могла бы сама заплатить, кстати.

— Ну, мне приятно, — Энрикес поднял бровь, наблюдая за тем, как она садится в лодку. «Ваша сестра — замечательная девочка, донья Мирьям. Куда вы торопитесь, давайте еще погуляем, раз уж мы увиделись?»

— К пациенткам, — сухо сказала женщина. «До вечера, капитан».

Лодка медленно скользила по Зингелю, и Мирьям, ежась под холодным ветерком, обернулась, — он стоял, глядя ей вслед, улыбаясь, засунув руки в карманы холщовой матросской куртки, и его вороные, длинные волосы были чуть растрепаны ветром.

В детской было жарко натоплено. Мирьям ловко распеленала ребенка, и, осмотрев мальчика, разогнулась: «Вот видите, госпожа де Йонг, сыпь прошла. Это от пеленок, так бывает, — девушка почесала ребенка под пухлым подбородком и тот беззубо, широко, улыбнулся. Мирьям взглянула на складочки и сказала: «Вытирайте хорошо после купания, и держите голеньким. А потом мажьте тем снадобьем, что я вам дала».

Молоденькая девушка в холщовом чепце кивнула и вдруг сказала: «Ваша матушка, госпожа Мендес, моего мужа принимала, мне свекровь говорила. А вы — нашего сына, видите, как получилось».

— Да, — Мирьям вспомнила жаркий, душный день, зеркальную, стоячую воду канала и пятна крови на юбке матери. «Да, я тот день помню, — повторила она и, вздохнув, улыбнувшись, сказала: «Ну, госпожа де Йонг, снимайте корсет».

— Вот, видите, — Мирьям рассмеялась, — и трещины у вас зажили. Мальчик у нас крупный, сильный, — она пощекотала ребенка, и тот захихикал, — так что, конечно, сначала больно было. Но теперь все хорошо, — она помогла женщине одеться и та, взяв ее за руку, проговорила: «Не знаю, чтобы я без вас делала, госпожа Мендес. Свекровь, — женщина понизила голос и оглянулась, — она у меня хорошая, но, сами знаете, она пятерых родила, и все говорила мне, что, мол, и так все пройдет, незачем вас звать».

— И очень правильно, что позвали, — Мирьям поменяла влажную пеленку под мальчиком и сказала: «И не держите его в мокрых пеленках, госпожа де Йонг — ничего, лучше постирать, но пусть всегда чистенький будет. Что бы вам там свекровь ни говорила, — Мирьям подмигнула девушке, и они обе рассмеялись.

Выйдя на улицу, женщина постояла, глядя на воду Зингеля. Дождь все шел — надоедливый, холодный, и Мирьям, запахнув плащ, засунув руки в тонких перчатках в карманы, подумала:

«Да, вот тут мама и упала. А я стояла и кричала: «Моей маме плохо, помогите, помогите кто-нибудь!» И сейчас, — она вздрогнула, — если со мной такое будет, никто не спасет. Даже Хосе».

Она обернула вокруг шеи кашемировую шаль и, достав из кожаной сумки маленький блокнот, сверившись с записями — пошла дальше.

Дома было пусто и зябко. Мирьям выглянула в окно, и увидела на противоположной стороне Зингеля, через мост — свет в окнах.

— Как сумрачно, — подумала она, разжигая камин, раскладывая на столе папки с записями.

«Начало апреля, весна уже — а все равно, четыре часа дня, и уже свечи нужны, вон, дон Исаак и донья Хана уже зажгли. Она, наверное, на кухне, а дон Исаак сидит, письма читает.

Что он там говорил — так и не слышно ничего, не вернулся мой кузен Элияху с Москвы пока, и вестей от них нет. Только бы все хорошо было.

Девушка покусала перо и, подвинув к себе папку госпожи де Йонг, стала писать, — мелким, аккуратным почерком: «3 апреля 1610 года. Ребенку 2 месяца, вес — тринадцать фунтов, рост — двадцать четыре дюйма…"

Закончив, Мирьям расставила папки по местам, и, просмотрев свое расписание на следующий день, подсчитав и спрятав в железный шкап серебро из кошелька, повесила на ручку входной двери медную, гравированную табличку: «Акушерка в доме напротив, перейдите через мост, пожалуйста».

Она, было, стала подниматься наверх — переодеваться к обеду. Застыв на пороге, Мирьям посмотрела на резную, черного дерева, шкатулку, что стояла, между высокими, тяжелыми подсвечниками на мраморной полке камина.

Мирьям сняла маленький ключ со своего браслета, и, достав нужное письмо, опустившись в кресло, потрогала бумагу пальцами — длинными, красивыми, с коротко постриженными ногтями.

Женщина прикусила алую губу и, развернув бумагу — с изящным, серебряным обрезом, — закрыла глаза.

В парке было холодно, северный ветер закручивал сухие листья на мерзлой, коричневой траве. «Не надо, мистер Майкл, — сказала она тихо, отвернувшись, глядя на тусклое, зимнее небо. «Не надо, я люблю своего мужа и всегда буду ему верна».

Он помолчал и вдруг усмехнулся: «Когда-то давно, мадам, я сказал одному человеку: «Грех изменять жене своей юности». А сейчас, как видите, сам — не могу справиться».

— Это одиночество, — она все не смотрела в его сторону. «Я знаю, у меня тоже так было. Когда, кажется, что уже никогда, ничего не случится».

Мирьям вдохнула его запах — кедр и какие-то травы, свежие, чистые, — и решительно продолжила: «Только не надо, мистер Майкл. Если бы вы меня любили, и я вас — тогда все было бы по-другому. А так, — она увидела его руку на эфесе шпаги и подавила в себе желание коснуться его ладони, — так, — не надо».

— Я вам письмо принес, — сказал он. «Если вдруг, мадам, вы что-то, хоть что-то…, - он не закончил и, тряхнув белокурой, непокрытой головой, добавил: «Простите меня».

— Да, — подумала Мирьям, глядя в его голубые, сверкающие, обрамленные морщинами глаза, — это был он. Ну, о ком Констанца мне говорила. Теперь я понимаю. Он ведь меня уже видел — когда миссис Тео умирала. Тогда он и не замечал меня. А теперь, — она заправила под чепец выбившуюся каштановую прядь, — теперь все иначе.

Мужчина все смотрел на нее, — чуть сверху, и Мирьям вдруг представила себе широкую, огромную постель, жаркий огонь камина и его — совсем рядом. «Нет, нет, — она сжала зубы, — нет, нельзя, не смей».

— Я напишу ответ, — сказала она, приняв маленький конверт. «До встречи, мистер Майкл».

Мирьям положила письмо в бархатный мешочек, и, не оборачиваясь, пошла по аллее, обсаженной голыми, облетевшими шелковицами.

Женщина скомкала бумагу, и, бросив ее в камин, взяв кочергу, — затолкала подальше, к мраморной, покрытой копотью задней стенке.

На овальном столе орехового дерева горели серебряные подсвечники.

— Ешьте пироги, — озабоченно сказала донья Хана. «Я хочу всю муку извести, каждый день пеку».

Мирьям отрезала себе кусок пирога с курицей и сказала: «Я вам помогу убраться, донья Хана, уже на следующей неделе начинать надо».

— А там уже Иосиф вернется, как раз к празднику, — весело сказал дон Исаак, откидываясь на спинку большого кресла. «Представляешь, Моше, его докторскую диссертацию уже издали в Италии и будут переводить на французский, немецкий и английский».

— Жаль, Давид до этого не дожил, — вздохнула донья Хана. «Вы пейте вино, пейте, половина ящика осталась из тех, что на Хануку со Святой Земли прислали. Тоже все допить надо».

— Очень вкусное, — похвалил Энрикес. «Донья Мирьям, хотите еще?»

— Спасибо, — вежливо сказала она, указав глазами на свой бокал.

Донья Хана посмотрела на лицо девушки и нежно заметила: «Да не волнуйся ты так, милая, правильно Моше говорит, — как ветер спадет, они и причалят. Конечно, ты сестру и не видела вовсе — понятно, что переживаешь».

— Прекрасная девушка донья Белла, — заметил капитан. «И смелая очень. Жаль, конечно, что женщинам нельзя морским делом заниматься — из нее бы вышел отличный капитан. А как там донья Ракель? — спросил он, накладывая себе еще мяса.

Дон Исаак улыбнулся: «Двойню родила, мальчика и девочку».

— А следующим годом — донья Хана лукаво посмотрела на Мирьям, — и мы праздновать будем, да, внучка?

— На все воля Божья, бабушка, — улыбнулась она, и, выпив вина, поймала взгляд Энрикеса — жадный, настойчивый.

В дверь постучали, и Мирьям, поднявшись, развела руками: «Прошу прощения, наверняка, это вызов».

— Я провожу донью Мирьям, — капитан тоже встал. «Провожу и тут же вернусь».

На пороге мялся человек с фонарем в руках. «Я сейчас, — сказала ему Мирьям, и, закрыв дверь, потянувшись за своим плащом, — сдавленно ахнула.

Он обнял ее — сильно, грубо, — и прижав к стене, целуя, сказал: «Я подожду, когда ты вернешься, и приду к тебе ночью».

Мирьям попыталась оттолкнуть его и шепнула сквозь зубы: «Оставьте меня, это грех, я замужем, оставьте немедленно!»

Она почувствовала руку Энрикеса на своей груди и услышала сверху озабоченный голос дона Исаака: «Все в порядке, внучка?»

— Да, — спокойно отозвался капитан, — донья Мирьям уронила свои записи, но мы их уже нашли.

— Пустите! — она, наконец, высвободилась, и, накинув плащ, распахнув дверь, подхватив свою сумку — выбежала в темную, дождливую ночь.

Энрикес постоял на пороге, глядя, как она садится в лодку. «Грех, — усмехнулся капитан. «Ну, донья Мирьям, я знаю, как вас добиться. Не хотите по-хорошему, будет по-другому».

Он встряхнул головой и, улыбаясь, пошел в столовую.

Белла взбежала на палубу и сразу увидела бабушку — та стояла у борта корабля, вглядываясь в плоские земли по обе стороны канала.

Вокруг был только влажный, белесый туман, слышно было, как где-то вдалеке мычат коровы. Белла прищурилась, и увидела длинную, узкую лодку, что ждала у выхода из маленького канала. Голландец, сидевший на носу, с шестом в руках, подождал, пока пройдет корабль, и, оттолкнувшись, снялся с места.

Впереди, — Белла увидела, — было еще одно пространство воды. «Это все еще море? — спросила она, подойдя к бабушке.

Та улыбнулась, поправив, шерстяной берет на голове девушки. Отросшие, по плечи, каштановые волосы падали на темный, короткий плащ Беллы.

— Это Эй, — ответила Марфа, — кутаясь в накидку — цвета старой меди, отороченную рыжей лисой, — залив. Там, на берегу, Амстердам и стоит. Тебе понравится, — женщина улыбнулась.

Бронзовые птичьи перья на ее берете, задрожали под легким ветром и Белла вдруг спросила: «А какая она, моя сестра?»

— Очень красивая, — ответила Марфа. «Тоже высокая, как ты, и волосы такие же — ну да они у вас у всех такие, в отца. А глаза у нее карие. И муж у нее — прекрасный человек, врач, очень способный, он воспитанник дяди Джованни, в Новом Свете родился, в Лиме».

— Я по кузенам уже скучаю, — нежно проговорила Белла, — Майкл такой серьезный, спокойный, а Юджиния все время улыбается. Бабушка…, - продолжила она, но вдруг осеклась.

— Что, — зорко взглянула на нее Марфа, но девушка, покраснев, пробормотала: «Да так, ничего, я уже и забыла, что сказать хотела».

Дэниел расстелил свой плащ, и, устроив на коленях Тео, посмотрев на сверкающий под весенним солнцем пролив, — вздохнул.

— Ну, и почему ты ей ничего не сказал? — сердито спросила Белла. «А теперь они уплыли в Копенгаген. Ты ведь даже с дедушкой Мэтью не поговорил».

— Я с отцом поговорю, — неохотно отозвался мужчина, погладив выбившуюся из-под чепца девочки белокурую, мягкую прядь. «Мария же была у него, в Париже, и на Москве он ее видел. Отец мне плохого, не посоветует».

— Бабушка тоже, — сердито сказала Белла, и, потянувшись, взяв у него Тео, стала напевать испанскую колыбельную. «Мы же с тобой плавали, Дэниел, ты смелый человек. И Марта мне рассказывала, как ты того мерзавца, который на нее в джунглях напал, — убил. Чего ты боишься? Ты ведь нравишься Марии, и она тебе».

Дэниел потер лицо руками. «Если бы все было так просто, Белла. А Тео, что она скажет?

Она ведь помнит Эухению, она большая девочка».

— Тео еще четырех нет, — сухо проговорила Белла. «Она уже сирота, а ты хочешь, чтобы у нее вообще матери не было. Как у меня. Она тебе только благодарна будет потом, поверь мне. И потом, — Белла взяла брата за руку, — это же Мария! Она хорошая, добрая женщина, и никогда не обидит Тео. И дедушка Мэтью — тоже.

Дэниел помолчал и вдруг, усмехнувшись, спросил: «А о чем это ты с Констанцей так долго на дворе шепталась, ну, когда мы из Лондона уезжали?»

— О разном, — коротко ответила Белла и, отвернувшись, покачав племянницу, — замолчала.

«Вот у Марты все просто, — горько подумала девушка. «Николас ее любит, она его — тоже, и дети у них замечательные. И тетя Мэри — сразу видно, что капитан Гудзон на нее насмотреться не может. И Питер с Рэйчел. А я ему не нужна, она на меня и внимания не обращает, так, девчонка какая-то».

Корабль вошел в Эй и Марфа, взяв внучку за руку, сказала:

— Так. Мне надо съездить в Гаагу, встретиться со штатгальтером, и в Лейден, в университет — передать рукопись твоего деда издателю, и заодно поработать кое с кем. Так что, как похороним прах, я сразу туда и отправлюсь. Тут недалеко, за неделю обернусь. А потом с Хосе увидимся, и сразу в Париж.

— А что вы сейчас пишете, бабушка? — улыбнулась Белла.

— Кое-что, — усмехнулась Марфа. «О законах военного времени, ну да это дело долгое, вряд ли даже за год управимся».

Она прищурилась и помахала рукой кому-то на пристани. «А вот и Мирьям, — сказала женщина. «Дон Исаак и донья Хана дома ждут, да им, впрочем, за семьдесят уже».

— Дедушке Мэтью тоже за семьдесят, а он фехтует лучше меня, — озорно заметила Белла.

— Дедушка Мэтью на коня сел, как ходить научился, и тогда же — оружие в руки взял, — Марфа вскинула бровь. «А дон Исаак всю жизнь специями торговал».

Корабль мягко причалил к деревянной пристани и Белла взвизгнула: «Бабушка, смотрите, там капитан Энрикес, ну, я же вам рассказывала, я с ним плавала, на барке «Виктория»!»

Марфа взглянула на высокого, широкоплечего мужчину, что махал рукой внучке и подумала:

«Ну и хорошо. Оставлю Беллу тут, под присмотром, а сама передам письма его Величества штатгальтеру. Можно не волноваться, тут и Мирьям, и Кардозо и этот капитан ее, Белла же говорила, он знакомец дона Исаака и доньи Ханы».

Девушка сбежала вниз по трапу и, остановившись, сказала: «Здравствуйте! Я — Белла Кроу, ваша сестра».

Мирьям распахнула объятья, и, вдохнув запах соли, свежего ветра, всхлипнула: «Наконец-то!».

Когда девушки оторвались друг от друга, Белла, подала руку Энрикесу: «Рада вас видеть, капитан. Дэниел передает привет, а это моя бабушка, миссис де ла Марк, жена адмирала Виллема. Познакомьтесь».

Энрикес прикоснулся губами к маленькой, нежной, отягощенной перстнями руке, и, подняв голову, вздрогнул. «Как лед, — подумал мужчина. «У Вороненка не такие глаза, у нее доверчивые. А у этой — словно она сквозь тебя смотрит и все видит, до самого дна».

— Рада встрече, капитан, — тонкие губы улыбнулись, и он увидел глубокие морщины в углах красивого рта. «Дэниел много о вас рассказывал. Уверена, вы будете рады узнать, что капитана Питера Лава повесили в Эдинбурге».

— Далеко же его занесло, — присвистнул Энрикес. «И кому я должен быть благодарным, мадам?»

— Сэру Кеннету Маккензи, члену Тайного Совета Шотландии, и моему зятю, — отчеканила женщина. Она посмотрела на корабль и сказала: «Ну что, багаж наш к тебе доставят, Мирьям, так что пойдемте, Кардозо уже, заждались, наверное».

Уже сидя в лодке, Белла взяла Мирьям за руку и сказала: «Мы прах привезли, сестричка. Ну, оттуда, с островов, с юга, куда папу и донью Эстер выбросило».

Мирьям вытерла карие глаза, и, поцеловав сестру в щеку, шепнула: «Спасибо тебе. И Дэниелу спасибо».

— И капитану Энрикесу тоже, — добавила Белла, разглядывая изящные, кирпичные дома, по обе стороны канала. На темно-красных, черепичных крышах сидели чайки, распогодилось, и в мелких переплетах окон играло заходящее солнце. «Это ведь он мне рассказал о донье Эстер».

Марфа оторвалась от писем, что она просматривала, и внимательно, зорко посмотрела на Энрикеса.

Тот обернулся и весело сказал: «Ну, вот мы и на месте! Жду вас у дона Исаака и доньи Ханы, милые дамы, они напротив, живут, тут рядом».

Мужчина помог Марфе выйти из лодки и та спросила: «А вы давно их знаете, капитан? Ну, Кардозо».

— Всю мою жизнь, — рассмеялся тот. «Я ведь сам из Лиссабона, миссис де ла Марк, мой дед и дон Исаак еще там дружили, мальчишками. Потом старый Кардозо сюда семью увез, а мой дедушка — в Новый Свет. А, как я стал капитаном — он протянул руку Мирьям, — так сразу их тут нашел, в Амстердаме. Вам Белла, говорила, наверное, я ведь, по мере сил своих, наших людей там, — Энрикес махнул рукой на запад, — спасаю. И буду продолжать, конечно.

Он поклонился и, взбежав на мост, опираясь о перила, помахал им рукой.

— Вот мы и дома, — радостно сказала Мирьям, отпирая парадную дверь. «Жалко только, весна сейчас, а то бы вы посмотрели, как у меня розы цветут. Их еще папа сажал».

Белла переступила порог и зачарованно прошептала: «Вот тут мой отец и жил, да?»

— Шесть лет, с тех пор, как из Святой Земли вернулся, — Мирьям подтолкнула ее. «Пойдем, покажу тебе все».

Марфа сняла, берет, и, положив его на крышку сундука, замерла — Энрикес все стоял, глядя на дом, засунув руки в карманы матросской куртки. Вода в канале казалась расплавленным золотом, и где-то вдали, размеренно, били колокола Аудекерк. Женщина вскинула голову и увидела чаек, что кружились, над Зингелем, что-то клекоча.

Энрикес бросил им крошек, и, развернувшись, пошел через мост на ту сторону канала.

Белла сидела в большом кресле, поджав под себя ноги, наблюдая за тем, как Мирьям разбирает сундуки.

— Бабушка сказала, что, пока у меня волосы не отрастут, лучше в мужском ходить, — девушка глядела на шелковые платья Марфы, что сестра аккуратно развешивала в большом гардеробе. «Мирьям, а ты помнишь папу? — Белла накрутила на палец каштановую прядь. «И братьев наших?»

— Конечно, — сестра присела на пол, и положила укрытую беретом голову Белле на колени.

«Папа был очень, очень добрый, и никогда меня не ругал. Он со мной занимался, учил читать и писать, на лодке катал, — Мирьям хихикнула, — у меня тогда морская болезнь была, ну, да сейчас прошла уже. И Ник тоже — всегда со мной возился, мы воздушного змея запускали, и когда мама умирала, Ник со мной сидел».

— А Майкл? — тихо спросила Белла. «Мне Дэниел сказал, что они с Ником поссорились, ну там, в Новом Свете, и Майкл Николаса ранил. А потом отравился. Из-за чего?

— Не знаю, — Мирьям помолчала. «Я Майкла в детстве не видела, да и потом, — она взяла руку сестры, — тоже. У тебя кольца красивые, — улыбнулась Мирьям.

— Только два и осталось, — вздохнула Белла. «Остальное все этот Питер Лав себе забрал.

Бабушка сказала, что мы с тобой очень богатые, доли Николаса и Майкла тоже нам отошли.

Только надо замуж и чтобы дети родились, — девушка грустно посмотрела в окно.

— Вот сейчас Хосе приедет, — про себя усмехнулась Мирьям, перебирая пальцы сестры, — и займемся. Травы я с зимы уже не пью, так что все у нас получится.

— Ну и выйдешь, — сказала Мирьям вслух, — встретишь того, кто тебе по сердцу придется, и — выйдешь. Ты подожди, — сестра нежно улыбнулась, — я вон, Хосе четыре года ждала, зато сейчас мы с ним — самые счастливые.

— А ты в него сразу влюбилась? — Белла взяла руки Мирьям в свои. «Как увидела?»

— Угу, — старшая сестра кивнула. «Как будто дыхание у меня перехватило, и все время хотелось только с ним быть, я больше никого вокруг и не замечала. А потом он пришел со мной медициной заниматься, и рассказывал о червях…»

— Каких червях? — непонимающе спросила Белла.

— На Востоке такие есть, они живут у человека в теле, из-за этого распухают ноги, я тебе покажу рисунок сейчас, — Мирьям вскочила на ноги.

— Нет, нет, — Белла замахала руками, — я тебе верю. И что потом было? — спросила она, подперев подбородок кулаком.

— Ну, мы говорили о червях, а потом — поцеловались, — смеясь, ответила Мирьям. «А потом — еще. И еще».

— Я никогда не целовалась, даже в щеку, — грустно заметила Белла. «Это, должно быть, приятно».

— Очень, — уверила ее сестра.

Марфа постучала и, просунув голову в дверь, сказала: «Пойдемте, девочки. Сундук мой уже в Гаагу едет, карета завтра прямо на кладбище меня будет ждать. Бейт-Хаим же называется, да, Мирьям?

— Да, — сестра подала Белле руку и вытащила ее из кресла. «Да не стесняйся ты так, дон Исаак и донья Хана, прекрасные люди, они меня воспитали, ну, когда папа погиб. Они мне как родители».

Белла вздохнула, и, тряхнув каштановыми волосами, оправив камзол, — стала спускаться вниз.

Донья Хана наклонилась к Марфе и тихо шепнула: «Одно лицо с Авраамом ведь, миссис Марта, ну, как и у Мирьям. А глаза ваши. Какая девочка хорошая, вы, должно быть, рады очень».

— Конечно, — Марфа попробовала вино, и спросила: «А что, донья Хана, на празднике вашем — изюмное пить будем?»

— Как раз на этой неделе поставила, — женщина положила Марфе на тарелку кусок пирога и сказала: «Вот это вы обязательно должны попробовать, тут цукаты, изюм и орехи, а тесто — слоеное».

— Вкусно, — сказала Белла, вытирая пальцы шелковой салфеткой. «А можно еще?»

— Ешь сколько угодно, внучка, — удивился дон Исаак. «Ничего, что я тебя так называю, ты все-таки нам тоже семья?»

Белла покраснела и, посмотрев на седую, ухоженную бороду старика, улыбнулась:

«Конечно, дедушка Исаак».

— Ну вот и славно, — Кардозо взглянул на девушек и вздохнул про себя: «Жалко, Авраам не дожил. Какие красавицы обе, и похожи друг на друга. Ну, сейчас Иосиф вернется, и уж следующим годом правнук у нас родится, или правнучка. Только вот Давид, внуков своих не увидит, упокой Господь его душу».

Белла обвела глазами уютную столовую, с выложенным дельфтскими изразцами камином, с большими, в мелких переплетах стекол, окнами, и спросила: «А вы тут всегда жили, да?».

— Да, — донья Хана рассмеялась. «Тут и сыновья все мои родились, а как мы в Лондон уехали — дом сдавали. Теперь вот уже никуда отсюда не сдвинемся. Вот тут донья Эстер за нашего Давида замуж и выходила, в гостиной, и дедушка ваш тут был, миссис Марта, и жена его, и все дети».

— Да, — Марфа налила себе кофе из серебряного кофейника, — я ту зиму помню. Тридцать три года назад. Очень холодная была, каналы замерзли. Я тогда в Дельфте жила, у штатгальтера покойного.

— А с раввином, дон Исаак, я договорился, — Энрикес наклонил кофейник над чашкой Мирьям, — завтра с утра будет нас на кладбище ждать.

— Что бы мы без тебя делали, Моше, — донья Хана ласково посмотрела на мужчину. «Он ведь нам тоже как внук, миссис Марта».

Мирьям почувствовала мужскую руку у себя на колене, и попыталась ее стряхнуть.

— Ну что вы, капитан даже удивился, — я хоть и плохой еврей, донья Хана, но все-таки еврей.

Так что это моя обязанность, ну, устроить все с похоронами».

Марфа посмотрела на легкий румянец на белых щеках Мирьям, и коротко сказала: «Мы вам очень благодарны, капитан Энрикес».

Мирьям сжала зубы, — его рука все поглаживала колено, а потом стала пробираться дальше.

— Ну, — сказала девушка, внезапно поднимаясь, — поздно уже, дорогие бабушка и дедушка, спокойной вам ночи, завтра увидимся. Доброй ночи, капитан Энрикес.

— А ты, Моше, у нас переночуй, — распорядился дон Исаак, — чего ради тебе на верфи возвращаться, отсюда до кладбища ближе.

— Спасибо, — рассмеялся он, и Мирьям вздрогнула, — его рука на мгновение коснулась ее запястья, — быстро, мимолетно.

— Вот завтра все ей и скажу, — подумал Энрикес, смотря вслед стройной, в темном шерстяном платье, спине. «Она что угодно сделает, только бы правда не открылась. И в Новый Свет со мной тоже уедет. Завтра ночью станет моей женой, а потом отплывем — ничего, корабль уже готов, а отделку по дороге можно завершить. Напишет записку, мол, уезжаю, не ищите меня, и все. А выбора у нее нет, — он чуть не улыбнулся, — нет выбора у доньи Мирьям. А почему? А потому что я похож на ее покойного отца. Я держу уши открытыми, ну а рот — закрываю. До поры, до времени».

— Сыграем партию в шахматы, Моше? — Кардозо стал расставлять на доске слоновой кости и черного дерева фигуры. «В это раз ты меня не побьешь».

— С удовольствием, дон Исаак, — Энрикес набил трубку и, закурив, выпустив клуб дыма, повертел в длинных пальцах белую королеву. «Она похожа на донью Мирьям, — хмыкнул он про себя. «Вон, косы, какие".

Он опустил королеву на доску, и, сделав ход пешкой, улыбнулся: «Я еще ни разу не проигрывал, дон Исаак, и сейчас — не собираюсь».

Марфа чуть подняла подол платья и ступила на выложенную гравием дорожку. Мелкий дождь поливал траву, пузырился в маленьком канале, что огибал кладбище. Рядом с надгробием белого мрамора было вырыто небольшое углубление.

— Мы потом отдельный камень поставим, как Хосе вернется, — наклонилась к ней Мирьям.

«Белла мне сказала, что там было написано, на том памятнике, что на острове стоял. То же самое и тут будет.

— И вложу в вас дух Мой, и оживете, и помещу вас на земле вашей, и узнаете, что Я, — Господь, — прошептала Марфа. «Да, правильно. А что у матери твоей, прочти мне? — она посмотрела на изящные подсвечники, высеченные на белом мраморе, по обе стороны от черных, извилистых букв.

— Эстер Кроу, дочь Авраама, — тихо сказала племянница. «Кто найдет добродетельную жену?

Цена ее выше жемчугов. А внизу, так у всех высечено — «Да будет душа ее завязана в узел жизни у Господа Бога».

Шкатулку, обернутую в шелковую салфетку, опустили в землю, и Марфа, склонив голову, слушая незнакомые, мелодичные слова, вдруг подумала: «Вот, и девочка успокоилась, под крылом матери своей. А Степан в море, ну, да он другой смерти, и не мог себе представить, наверное. И Николас там же, храни Господь душу его».

— А зачем камни кладут? — тихо спросила Белла у доньи Ханы.

— Это заповедь, — женщина передала ей маленький камешек, — похоронить человека. Так что видишь, — донья Хана внезапно улыбнулась и погладила девушку по щеке, — ты свою сестричку домой привезла, исполнила заповедь. Спасибо тебе, милая».

Белла шмыгнула носом, и, прикоснувшись к мокрой, тяжелой земле, положив камень, сказала: «Спи спокойно, пусть тебе тут будет хорошо».

За оградой, вытерев мокрые руки салфеткой, Марфа сказала: «Ну, вон и карета моя. Вы не волнуйтесь, я следующей неделей уже вернусь».

Донья Хана отставила медный кувшин и женщины обнялись. «Вы там Беллу готовить поучите, донья Хана, — попросила Марфа, — и вообще, Мирьям на вызовы ходит, так что приглядывайте там за девочкой».

— Конечно, — та похлопала Марфу по руке. «Езжайте, и ни о чем не волнуйтесь».

Мирьям помахала рукой карете, и, взглянув на небо, подумала: «Опять дождь. И когда уже кончится только, скорей бы настоящая весна. Возьмем с Хосе лодку и поедем в деревню.

Будем лежать на лугу, смотреть в небо, и он мне все расскажет — и об Италии, и о диссертации своей. И книги новые он, наверняка, привезет. Надо будет следующей неделей его одежду пересмотреть, что тут осталась, в порядок привести. Ну да Белла мне поможет».

Она взглянула на сестру, что шла между Кардозо, что-то внимательно слушая, и услышала сзади голос Энрикеса: «Дон Исаак и донья Хана обещали Вороненку, ну, то есть Белле об ее отце рассказать. Хотите, я вам тоже кое-что о нем расскажу, донья Мирьям?»

Женщина повернулась, и, избегая его карих, смотрящих на нее сверху глаз, холодно ответила: «Я знаю все о моем отце, капитан Энрикес».

— О нет, — улыбнулся мужчина, — далеко не все, моя милая, дорогая донья Мирьям. Далеко не все.

Они медленно шли по набережной Зингеля. Дон Исаак обернулся, и, подождав их, улыбнулся: «Я смотрю, вы совсем заговорились».

— Донья Мирьям мне рассказывает о снадобьях, — Энрикес рассмеялся, — и даже обещала дать немного лекарств с собой, да, донья Мирьям?

Девушка вздрогнула, и, не поднимая головы, сглотнув, ответила: «Да. Пусть тогда Белла к вам зайдет, дон Исаак, я дверь оставлю открытой, соберу все, что нужно, для капитана, и сразу вернусь».

— Конечно, внучка, — ласково сказал дон Исаак и добавил, оглядев Энрикеса: «А ты, Моше, когда приедешь в следующий раз, мы тебе невесту подберем. Сам же знаешь: «Нехорошо человеку быть одному».

— Спасибо, дон Исаак, — Энрикес усмехнулся. «Только вот вряд ли кто-то согласится за меня замуж пойти, я же бродяга, без моря не могу».

— Ну и будешь плавать, — дон Исаак поднял седую бровь. «Тут, у нас, в Германию, в Данию.

Ну, не буду вам мешать, — Кардозо взглянул на каштановые волосы Беллы и вдруг подумал:

«Вот бы хорошая невеста для Моше была. Да только не еврейка, и уж, не станет, наверное.

Ничего, найдем мальчику кого-нибудь».

Мирьям проводила глазами его спину, в черном плаще, и подумала: «Седой уже весь.

Семьдесят шесть ему летом будет. А донье Хане — семьдесят четыре. Господи, они же не переживут, нет».

— Не переживут, — будто услышав ее, мягко согласился Энрикес. «Шутка ли, столько лет воспитывать дочь убийцы их сына. Да и ваш муж тоже, донья Мирьям, — он легко, неслышно рассмеялся, — вряд ли порадуется».

— Я вам не верю, — сказала женщина сухими губами. «Мой отец не мог так поступить, нет. И никто вам не поверит, капитан Энрикес».

— У моего стряпчего, — лениво ответил Энрикес, рассматривая серую воду Зингеля, — здесь, в Амстердаме, хранится пакет. Там показания трех участников экспедиции вашего отца в Лиму, с их личными подписями, удостоверенными священником в Порт-Рояле. И все, донья Мирьям, говорят одно и то же — что ваш отец лично застрелил Давида Мендеса де Кардозо.

Не так много времени прошло, всего двадцать шесть лет, — он еле слышно рассмеялся.

«Вашего отца в Новом Свете знали многие».

— Но зачем? — измучено спросила Мирьям, сжав зубы, прерывисто дыша. «Зачем мой отец убил его?»

— Чтобы жениться на донье Эстер, разумеется, — удивился Энрикес. «Ворон всегда брал себе все, что хотел. И кстати, — он на мгновение прикоснулся пальцами к ее запястью, — не вздумайте дурить. Если со мной что-то случится, здесь, в Амстердаме — дон Исаак и донья Хана уже на следующий день будут читать эти бумаги».

— Как холодно, — безразлично подумала Мирьям. «Если бы вышло солнце, хоть на мгновение.

Хосе должен будет со мной развестись после такого. А не говорить ему нельзя, нет, я не смогу, не смогу».

— Зачем? — тихо спросила она. «Зачем вы это делаете, капитан? Для чего вам эти бумаги?»

— Я, — Энрикес даже приостановился, — собираю всякие интересные сведения, донья Мирьям.

У меня там, — он сдержал улыбку, — немаленькая коллекция накопилась. Иногда я ее пускаю в дело.

— Я вам заплачу, — горячо сказала женщина, — золотом, пожалуйста, капитан Энрикес. Я прошу вас, не надо, не надо этого!

Мужчина посмотрел на Кардозо и Беллу, что шли впереди, и почти нежно стер слезу со щеки Мирьям: «Мне не нужно золото, моя милая донья Мирьям. Мне нужны вы — сегодня, в моей постели. Скажете, что уехали на вызов в деревню. Знаете таверну у верфей?»

Она покорно кивнула.

Энрикес посмотрел на длинные, черные ресницы и подумал: «Вот и славно. А завтра утром я ей еще кое-что скажу. Она босиком за мной побежит, только бы спасти Кардозо».

— Я вас буду там ждать с шести вечера, — он улыбнулся. «Не придете — пеняйте на себя, праздник у вас будет омрачен похоронами».

— Я приду, — Мирьям сжала зубы. «И тогда вы мне отдадите эти показания?»

— Конечно, — хмыкнул Энрикес. «Завтра утром и отдам. И не волнуйтесь, я человек чести, и держу свое слово».

— Вы грязный, мерзкий шантажист, — вскинув голову, проговорила Мирьям. «Был бы жив мой отец — вздернул бы вас на рее».

— Весьма возможно, — лениво согласился Энрикес. «Только вот он давно покоится в гавани Картахены, моя милая. И называй меня по имени, я люблю ласковых женщин, понятно? Вот прямо сейчас и скажи: «Моше».

— Моше, — послушно повторила женщина. «Ничего, — подумал Энрикес, глядя на жемчужную, чуть влажную от мелкого дождя, изящную руку женщины, — за шантажиста я ее заставлю рассчитаться, и вообще — надо с собой плеть захватить, моя жена должна быть покорной.

Она меня не любит, конечно. Но полюбит».

Он улыбнулся, и, весело сказал: «Не плачьте, донья Мирьям. Вам понравится, обещаю».

Завидев впереди мост на Зингеле, дон Исаак обернулся и сказал: «Ты отдай Моше снадобья, внучка, и приходи. Такая сырость, донья Хана сейчас кофе заварит, посидим у огня, поболтаем».

— Хорошо, дедушка, — кивнула женщина, и, отперев дверь, оглянувшись, тихо спросила: «Что вам еще надо?»

Энрикес подождал, пока Кардозо войдут в свой дом, и, шагнув в переднюю, прижав Мирьям к стене, поцеловал, — глубоко и жадно. «Кровь, — подумал он, почувствовав солоноватый привкус на своих губах.

— Нравится, — удовлетворенно кивнул он, глядя на женщину, что стояла с закрытыми глазами, тяжело дыша. «Ну, это так, милая Мирьям, — обещание».

Она услышала удаляющийся звук его шагов, и, достав из рукава платья платок, вытерев губы, — спрятала лицо в ладонях.

— Так, — сказала Мирьям, избегая взгляда сестры, — гулять ходи только с доном Исааком и доньей Ханой, тут хоть и безопасно, но все равно. Я завтра вернусь.

Белла прислонилась к двери и, посмотрев на бледное лицо сестры, спросила: «Куда ты идешь?»

— На вызов, в деревню, ты же слышала. Дай мне сумку, — Мирьям протянула руку. Белла наклонилась к сундуку и одним легким, молниеносным движением сбросила сумку вниз. Она раскрылась и на плитки пола выпал какой-то сверток — в холщовой салфетке.

Белла наклонилась, и, положив его на ладонь, холодно сказала: «А где твои инструменты?

Где снадобья? И это что такое? — девушка посмотрела на аккуратно скрученные тряпки, что лежали в салфетке. Резко запахло травами.

— Куда ты идешь? — медленно, раздельно повторила Белла. «Скажи мне все, и немедленно».

Мирьям подняла сумку, и, тут же ее, уронив, сев на пол, обняв колени руками, — горько, отчаянно зарыдала.

Белла опустилась на колени, и, прижав к себе сестру, потребовала: «Говори!».

Она слушала, затаив дыхание, а потом, яростно выругавшись по-испански, — вскочила. «Нет, — крикнула Белла, — нет, я не верю! Отец не мог бы так поступить, никогда!»

Девушка рванулась к двери, и, обернувшись, застыв, глядя на Мирьям, сказала: «Сиди здесь и никуда не ходи, поняла! Не смей никуда ходить!»

— Белла, — сестра подняла покрытое слезами лицо, — его нельзя убивать! Ты же слышала, если с ним что-то случится, то его стряпчий отправит бумаги дону Исааку и донье Хане, сразу же!

— Я, — Белла нацепила на голову валявшийся на сундуке берет, — и не собираюсь его убивать.

Я собираюсь ему предложить что-то, от чего он не сможет отказаться.

— Ему не нужны деньги, — Мирьям поднялась и попыталась остановить сестру.

— Не деньги! — Белла вывернулась, и, сбежав с крыльца на набережную, свистнув лодочнику, — прыгнула через борт.

— Белла! — крикнула Мирьям, схватившись за кованые перила, смотря ей вслед.

Лодка удалялась вниз по Зингелю, и вскоре, в дождливом, мелком тумане, что окутывал канал, уже ничего не было видно. Мирьям, вздохнув, сжав губы, накинула плащ, и, положив в карман свернутую холщовую салфетку, заперев дверь дома, повесила на нее табличку:

«Акушерка на вызове, ближайшая — на площади, у дома стражи».

Женщина надвинула на голову капюшон и быстрым шагом пошла к верфям.

Энрикес обвел глазами комнату и усмехнулся: «Ну, все отлично. Придется ей выпить французского вина, моей дорогой. Ну да впрочем, ей теперь уже все равно, — он опустился в кресло и повертел в руках кожаную, изящную плетку.

— А это, — Энрикес почесал рукоятью плети короткую бороду, — я непременно пущу в дело. Она не шлюха, это те — подлаживаются под покупателя. А донья Мирьям у нас порядочная, ее учить надо будет. Оно и хорошо, я таких женщин больше всего люблю — чистых и покорных.

Отвезу ее в Новый Свет, — он отложил плеть и сцепил смуглые пальцы, — и появится у меня хорошая жена, такая, как надо, и дети — тоже.

Энрикес откупорил бутылку с вином, и, глядя на жаркие языки пламени в камине, вытянув ноги, спросил у себя: «Придет?»

— Непременно придет, — рассмеялся он, и выпил: «Ну, твое здоровье, Моше, из всех твоих дел, это, несомненно, — самое удачное».

Дверь затрещала, едва не слетев с петель, и высокий подросток в темном берете и плаще, что стоял на пороге, тяжело дыша, сказал: «Я согласна!»

Энрикес поднял глаза и рассмеялся: «Ты что тут делаешь, Вороненок?»

Девушка прошла в комнату, и, схватив бутылку вина, отпив из горлышка, повторила: «Я согласна, капитан. Ну, стать вашей женой. Только не трогайте Мирьям, пожалуйста, я прошу вас!»

Энрикес поднялся и Белла, глядя на большую, пышную, застеленную меховым покрывалом постель, вдруг покраснела. «Вот сейчас, тут, все и будет, — вдруг подумала она. «Но как, же это, я ведь его не люблю. И он еврей, значит, мне тоже придется. Все равно, все равно — только бы Мирьям не мучилась, сестричка моя, ведь у меня никого, кроме нее, нет. И дон Исаак с доньей Ханой — они такие хорошие, пусть они ничего не узнают».

Капитан забрал у нее бутылку и холодно велел: «Пошла вон отсюда, девчонка».

— Но вы же сами хотели, — непонимающе сказала Белла. «Вы сами предлагали, там, на корабле…

— Предлагал, — Энрикес усмехнулся. «Пока не встретил твою сестру. Мне нужна женщина, а не мальчишка. Вырастешь — приходи, — он звонко, весело расхохотался. «Да и потом, я не твой отец — не люблю возиться с малолетками».

— Что? — Белла отступила на шаг. «Нет, нет, я не верю, вы врете! Мой отец не мог…, И то, что вы говорили, о Лиме — он тоже не мог….»

Полено в камине громко треснуло и пламя взвилось еще выше.

— Твой отец, — Энрикес презрительно посмотрел на нее, — предпочитал двенадцатилетних, дорогая моя. Ты, правда, немного старше, но, думаю, если бы он дожил — он бы и тобой не побрезговал.

Белла внезапно бросилась на него, но Энрикес, ударив девушку, отбросив ее на пол, достал кинжал. «Пошла вон отсюда, я сказал, — мужчина пнул ее сапогом. «У меня свидание, ты мне мешаешь».

— Я вас ненавижу, — Белла отняла ладонь от окровавленного носа. «Вы не человек чести, слышите?»

— Твой отец тоже таким не был, — Энрикес грубо поднял ее и толкнул к выходу.

— Мой отец, — было, начала Белла, но тут на пороге раздался тихий, женский голос: «Иди домой, милая, пожалуйста».

Мирьям шагнула в комнату и, обняв сестру, вытерев кровь с ее лица, шепнула: «Иди. Я завтра вернусь. Я прошу тебя, не надо, не надо».

Белла сглотнула и, кивнув, оказавшись в коридоре, с ненавистью посмотрела на закрывшуюся дверь. Она сочно выругалась, и, нащупав в кармане мешочек с серебром, спустилась вниз, в прокуренный зал таверны.

— Стакан вашего женевера, какой-нибудь кинжал, и коня, — приказала она кабатчику, высыпая на стойку монеты. «И покажи мне, какая дорога ведет в Гаагу».

В большой, изысканно отделанной резными панелями комнате, в мраморном камине, языки пламени лизали кедровые бревна. От кальяна, стоявшего на выложенном изразцами столике, тонко, неуловимо пахло розами.

Штатгальтер Мориц Оранский, — высокий, с чуть побитой сединой рыжей бородой, рассмеялся, раскуривая трубку: «Вы должны благодарить моего друга, мадам де ла Марк, господин Аль-Хаджари, это она привезла и кальян, и табак, должно быть, вы по ним соскучились в Европе.

Мужчина, что сидел напротив Морица, — он был в тканом золотом, парчовом халате, с непокрытыми, угольно-черными, волосами, улыбнулся, и сказал на хорошем испанском языке: «Я очень вам благодарен, госпожа. Разумеется, я его верну».

— Эда хей хедья, вали-саид Аль-Хаджари, — красивые губы улыбнулись, и Марфа обернулась к штатгальтеру: «Я буду польщена, если господин Аль-Хаджари примет этот маленький подарок, как знак наших добрых намерений и надежды на дружбу с султаном Марокко».

— Вы говорите по-арабски? — удивился Аль-Хаджари.

— Совсем немного, — рассмеялась Марфа. «Было бы невежливо ехать на встречу с посланцем его султанского величества, и не выучить хотя бы несколько фраз».

— У меня есть друг, — медленно сказал араб, откинувшись на спинку кресла, — в Париже. Я сейчас у него останавливался. Мы познакомились, когда он ездил с торговой миссией от его величества французского короля к моему султану. Господин Девлет, мы его называли. Волк, — Аль-Хаджари усмехнулся.

— Очень, очень умный человек, и тоже — стал говорить по-арабски. Немного, но нам, госпожа, — в черных глазах заметался смех, — приятно, когда европейцы учат наш язык.

— Итак, — штатгальтер взглянул на документы, что лежали перед ним, — мадам де ла Марк передаст письма его султанского величества королю Якову, господин Аль-Хаджари, и, думаю, вскоре вы сможете ожидать посланцев английского двора.

Марфа отпила вина из серебряного бокала, и, положила маленькую, унизанную кольцами руку, на карту: «Буду с вами откровенна, господин Аль-Хаджари. Его светлость штатгальтер — хороший друг Англии, нет смысла скрывать от него наши намерения».

Мориц Оранский выбил трубку в фарфоровую, расписанную нежными, диковинными цветами пепельницу, и рассмеялся: «Как и нам, мадам де ла Марк, как и нам. Мы слишком долго знаем друг друга, чтобы играть в игры».

— Нас, господин Аль-Хаджари, — отполированный ноготь уперся в карту, — интересует все-Марфа прервалась и нежно улыбнулась. «Все, что вы можете рассказать об Африке. И прежде всего, — торговые пути, которые ведут с побережья вглубь суши».

Аль-Хаджари затянулся, и погладив смоляную бороду, поиграв перстнями на длинных пальцах, задумчиво сказал: «Торговля, госпожа, может быть очень опасной».

Штатгальтер рассмеялся: «Мы знаем, дорогой господин Аль-Хаджари, мы знаем. Берберские пираты…

— Это не наших рук дело, — резко ответил араб. «Тунис…

— Оставим, — примирительно махнула рукой Марфа. «Золото, — она стала загибать пальцы, — алмазы, слоновая кость, черное дерево, — вот, что нам нужно. «Не забывайте, господин Аль-Хаджари, ни английским, ни голландским кораблям не надо заходить в Средиземное море, чтобы привезти эти товары домой».

Араб окунул перо в чернильницу, и, положив карту так, чтобы ее было видно всем — стал делать на ней пометки.

Белла привязала лошадь к ограде, и, вскинув голову, посмотрела на башни, что возвышались перед ней. У парадного входа во дворец прохаживались солдаты, озеро, вокруг которого был разбит ухоженный парк, чуть золотилось под заходящим солнцем.

— Тридцать миль, а дождя тут нет, — пробормотала Белла, отряхивая свой влажный, в пятнах грязи плащ. Она сняла, берет, и, пригладив мокрые волосы, водрузив его обратно на голову, крикнула: ««Эй!»

— Что надо? — донесся до нее ленивый голос.

— Мне надо видеть мадам де ла Марк, она гость его светлости штатгальтера, — терпеливо сказала Белла огромному солдату, что смотрел на нее через решетку, свысока. «Я ее внук, у меня срочное дело, пропустите меня».

— Его светлость на переговорах, и его не приказано беспокоить, — солдат взглянул на Беллу и добавил: «Тем более всяким мальчишкам».

— А ну открой ворота! — потребовала Белла. «Немедленно! Дай мне зайти!»

Солдат вздохнул, и, поднимая засов, заметил: «Жди в передней, доложат».

Белла оттолкнула его и со всех ног понеслась к парадной двери дворца. «А ну стой! — крикнул солдат, наводя на нее пистолет.

— Итак, — заключил Аль-Хаджари, — если у нас появится преимущественное право на торговлю, скажем, слоновой костью, то его величество султан будет склонен подумать о том, чтобы предоставить английским и голландским купцам возможность отправиться сюда, — араб указал на карту, — в сторону юга.

— Слоновая кость есть и в Индии, — задумчиво заметила Марфа.

— Индия дальше, госпожа — сладко улыбнулся араб. «К тому же, у нас есть и другие богатства….

— Что там за шум? — нахмурился штатгальтер.

— Не трогай меня, жирный боров! — раздался звонкий голос из-за двери, и высокий мальчишка, в порванном плаще и съехавшем на бок берете, тяжело дыша, ворвался в комнату.

Морис Оранский посмотрел на пятна грязи, что оставили сапоги мальчишки на драгоценном паркете и покраснел: «Что за…

— Меня зовут Белла Кроу, ваша светлость, — изящно поклонился подросток, — дочь сэра Стивена Кроу. Простите за вторжение, но я должна немедленно поговорить со своей бабушкой, мадам де ла Марк. По неотложному семейному делу, — добавила Белла, снимая, берет, еще раз кланяясь.

В комнате повисло молчание и Марфа, поднявшись, — мужчины тут же встали, — сказала:

«Прошу меня извинить, ваша светлость, господин Аль-Хаджари. Мы вернемся к нашему разговору через несколько дней, когда я приеду из Амстердама.

— Ваш отец, мадемуазель Белла, — заметил штатгальтер, разглядывая девушку, — был большим другом нашей провинции. Собственно, — Мориц Оранский рассмеялся, — на его деньги тут много, что делалось.

— Мне рассказывал капитан Питер Хейн, да, — краснея, сказала Белла. «Я у него юнгой плавала».

— Адмирал Питер Хейн, командующий нашим военным флотом, — поправил ее штатгальтер и склонился над рукой девушки. «Рад встрече, мадемуазель Белла, уверен — ваш отец бы гордился вами».

Белла увидела ледяные, прозрачные глаза бабушки, что пристально смотрели на нее, и услышала гортанный голос второго мужчины — смуглого, с глубоко посаженными, темными глазами.

— Моя внучка знает испанский, господин Аль-Хаджари, — улыбнулась Марфа — одними губами.

— Не желает ли молодая госпожа стать женой моего господина, султана Марокко? — спросил араб. «Его величество ценит в женщинах красоту и смелость. Такую прекрасную госпожу, несомненно, назвали бы Аль-Анмар — посол улыбнулся.

— Пантера, — усмехнулась Марфа. «Благодарим за честь, господин Аль-Хаджари, но моя внучка еще очень молода, — женщина чуть поклонилась.

— Счастлив будет тот мужчина, которому достанется столь драгоценное сокровище, — вздохнул Аль-Хаджари, — темная пантера, с зелеными, как изумруды, глазами.

Марфа еще раз поклонилась, и, взяв Беллу железными пальцами за руку, — вывела в устланный коврами, освещенный, высокими канделябрами коридор.

— Бабушка, — дрожащим голосом сказала девушка, — простите, там Мирьям, капитан Энрикес, он, он…

— По дороге расскажешь, — Марфа открыла дверь своих комнат. «Помоги мне переодеться, быстро. Конь твой здесь?»

Белла кивнула и, расшнуровывая бабушке корсет, спросила: «А что это был за язык?»

— Арабский, — пышные, шелковые юбки упали к ногам женщины. Марфа скинула атласные туфли на высоком, изогнутом каблуке и велела: «Открой сундук, дай мне сапоги, бриджи, камзол и рубашку. Шляпа и плащ в передней, принеси».

— А откуда вы знаете арабский? — Белла стояла с одеждой в руках.

— Я же тебе рассказывала, — закатила глаза бабушка, убирая волосы под шляпу. «Еще со Стамбула».

— Там же турецкий, — непонимающе сказала девушка.

— И арабский тоже, — Марфа отперла шкатулку и достала оттуда изящный пистолет, и мешочек с порохом. «Все, — повернулась она к Белле, — незачем терять время, поехали».

В щель между ставнями пробивался серый, туманный рассвет. «Так, — Энрикес закинул руки за голову, и улыбнулся, — ты поняла, дорогая моя. Пишешь записку, собираешь вещи, — много не тащи, я тебе все куплю, — и приходишь после полудня в порт».

— Вы же обещали, — услышал он, и, повернувшись, взяв ее за подбородок, глубоко поцеловав, сказал:

— Я солгал, милая моя. Я так часто делаю. Тот пакет, что ты сожгла, — так красиво и достойно, у меня даже слезы на глазах появились, — так вот, — его рука раздвинула ноги женщины, — у моего стряпчего есть еще две копии. Тоже заверенные. Не придешь в порт — они отправятся в дом Кардозо. А сейчас ложись на спину, обними меня, и скажи, как ты меня любишь.

— Вот так, — он одобрительно рассмеялся, разглядывая ее сверху, — правильно, моя милая. А потом я тебя поставлю на четвереньки, я знаю, тебе так нравится. Мне тоже.

Мирьям почувствовала его в себе и застонала, краснея, отворачивая лицо, ощущая слезы на глазах.

— Незачем стесняться, — Энрикес медленно, нежно поцеловал ее щиколотку, что лежала у него на плече. «Я уже все слышал, моя дорогая, — и то, как ты кричала, и то, как плакала, и кусала подушку. Я же говорил, тебе понравится».

Кровать заскрипела, и она, выдохнув, сжав пальцы, — приказала себе молчать.

— Мне надо помыться, — сказала Мирьям, вставая, не глядя на него. «Я пойду домой, а потом, — приду в порт».

— Моше, — он поймал женщину за руку. «Я приду в порт, Моше. Научись меня называть по имени, жена».

Она на мгновение раздула красиво вырезанные ноздри и кивнула: «Я приду в порт, Моше».

— Мойся, — он махнул рукой в сторону чулана. Мирьям закрыла дверь, и, стараясь не плакать, расставив ноги, — встала над медным тазом. Закончив, она присела на корточки, и потянулась за холщовой салфеткой.

По обнаженной спине ударило холодом, и она услышала голос сзади: «Что это у тебя?»

— Салфетка, — сказала Мирьям, вставая, убирая руку за спину. «Вытереться».

Энрикес рванул ее к себе, и на пол упали аккуратно свернутые тряпки. «Шлюхи таким пробавляются, — рассмеялся капитан, — я у них видел. А ты не шлюха, — он нагнул Мирьям и прижал лицом к дощатому столу, — ты моя жена, и будешь рожать. Чтобы больше таким не занималась, понятно? — он отстранился, и, подняв тряпки, — выбросил их в полураскрытое окно.

Она так и стояла, не двигаясь, и Энрикес, полюбовавшись следами от плети на жемчужной, нежной коже, ласково сказал, целуя ее лопатки: «А сейчас ты у меня еще потерпишь, я знаю, что больно, но уж такой я уродился, — он хмыкнул, — привыкай».

Мирьям вонзила ногти в грубые доски стола и закрыла глаза.

— После обеда, — напомнил он потом, набрасывая на нее плащ, зевая. «Завтра утром увидим французские берега, а потом, — он пощекотал ее белую, в красных отметинах шею, — в Новый Свет, милая. Там мы всегда будем вместе.

Она, спустилась, покачиваясь, по узкой, заплеванной деревянной лестнице. Толкнув дверь, Мирьям ощутила на горящем лице влажный, холодный утренний воздух. Женщина несколько раз открыла рот, и болезненно кривясь, рухнув на колени в грязь и навоз заднего двора — заплакала.

— Мирьям, — услышала она знакомый голос, и сильная рука подняла ее на ноги. «Не надо, девочка, не надо, пойдем домой, милая».

— Тетя, — зарыдала Мирьям, уткнувшись ей в плечо, — тетя, он сказал, сказал…

Запахло жасмином, и Марфа, поцеловав ее, ответила: «Я знаю. Пойдем домой. Белла в лодке ждет, скажем, что она с тобой на вызов ездила. А ты простудилась в деревне и лежишь теперь. Пойдем, — тетя обняла ее, — я дома все сделаю, что надо.

— Поздно, — вдруг подумала Мирьям, спотыкаясь на мокрой траве. «Уже поздно».

В опочивальне пахло травами. Марфа выжала салфетку, и, вытерев прохладным шелком лоб племянницы, сказала: «А теперь спи. Белла здесь, все будет хорошо».

— Тетя, — заплаканные, карие глаза открылись, — тетя, мне надо в порт.

Марфа вздохнула и погладила каштановые, заплетенные в косы волосы: «Тебе не надо в порт. В порт надо мне. Отдыхай, пожалуйста».

Женщина поднялась, подхватив фарфоровую миску, и услышала: «Тетя, скажите, что это неправда…

Марфа помолчала и ответила: «Это только часть правды, девочка. Я вернусь и расскажу вам все, обещаю».

Мирьям измучено вздохнула, и, подтянув к себе кружевную подушку, уткнулась в нее лицом.

Марфа вышла, и, прикрыв за собой дверь, строго сказала внучке: «Из дома — ни ногой, иди вон, я там одежду Хосе достала, садись, приведи в порядок там, что надо. Шьешь ты неплохо, — Марфа оглядела обрезанный и подрубленный подол шерстяного платья Мирьям, что было надето на ней.

Белла шмыгнула носом и пробормотала: «Бабушка, он такие ужасные вещи говорил, ну, про отца моего…

Марфа спустилась на кухню, и, зарядив пистолет, ответила: «А ты не слушай этого подонка.

Что мать твоя была троюродной племянницей сэра Стивена, о том я тебе рассказывала. И помолвлены они были. А все остальное, — женщина поморщилась, — то ложь».

— А про Лиму? — не отставала Белла. «Про то, что он убил отца Хосе, чтобы жениться на донье Эстер?».

— Вернусь, и все услышите, — Марфа сунула пистолет в кобуру, что висела под плащом, и, открыв дверь, подумала: «Не ложь, конечно. Ах, Степан, Степан, не стоило бы девочке об этом знать. Ну да ладно, не поверила она, и, слава Богу».

Женщина сбежала вниз по ступеням, и вскоре ее черный плащ пропал в сыром, белесом тумане. Белла еще постояла немного на пороге, и услышала с той стороны канала озабоченный, старческий голос: «Как там Мирьям, внучка? Жар у нее?»

— Уже спадает, дон Исаак, — крикнула Белла. «Она заснула, вы не волнуйтесь, я за ней ухаживаю. А бабушка за снадобьями пошла».

— Ну, хорошо, — вздохнул старик, и девушка, закрыв дверь, привалившись к ней спиной, сказала: «Господи, ну пусть только с моей сестричкой ничего не случилось, пожалуйста».

Белла тихо зашла в опочивальню, и, взяв руку Мирьям, шепнула: «Я тут».

— Полежи со мной немножко, — попросила сестра глухо, так и не поднимая лица от подушки.

Белла устроилась рядом, и, обняв ее, положив голову на плечо, — закрыла глаза.

— Селедка! Селедка! Свежая селедка! — с причала раздавался резкий, с простонародным акцентом голос. «Свежая селедка, недорого!»

— Эй, тетушка, — лениво крикнул кок, перегнувшись через борт, — неси на камбуз, всю корзину.

— Дай Бог тебе здоровья, милый, — перекрестилась женщина, и, подобрав подол темного платья, стала подниматься вверх, по деревянному трапу.

— Как раз хорошая, — подумал кок, роясь в серебристых тушках рыбы. «Засолю, тут на половину бочонка хватит».

На камбузе Марфа высыпала рыбу в подставленную коком деревянную лохань, и, приняв медные монеты, присев, выскользнула в дверь.

На корабле было тихо, пахло свежим деревом и откуда-то сверху доносились голоса плотников, что, торопясь, заканчивали обшивать борта.

— Спешит, — холодно подумала Марфа, и, прижавшись к переборке, подняв юбку — достала пистолет из-за шерстяной ленты, что удерживала чулок. Она повела носом — откуда-то пахло хорошим табаком. Марфа усмехнулась, и, добравшись до нужной каюты, — неслышно, легко отворила дверь.

Он сидел за столом, и что-то писал в судовом журнале. Большая, чистая каюта была убрана, на полу лежал потрепанный, персидский ковер, высокая, узкая койка была застелена шелковым, новым покрывалом.

Марфа скользнула к столу, уперев пистолет в черные, кудрявые волосы, и холодно сказала:

«Возьмите лист бумаги, капитан Энрикес, и не вздумайте дергаться — я вам голову в клочья разнесу».

Он сглотнул и медленно ответил: «Если вы меня убьете, мой стряпчий…

— Я знаю, — услышал Энрикес ледяной голос сзади. «Поменьше болтовни, капитан. Берите бумагу и пишите».

Марфа увидела, как его левая рука поползла к стопке документов, что лежала на столе, и, не отрывая пистолета от головы Энрикеса, — ударила его кулаком по локтю.

— Больно, — он выругался сквозь зубы. «Я и не собирался…

— Хватит трепать языком, — ответила Марфа. «Пишите». Закончив, он размашисто расписался и Марфа велела: «Теперь печать. Свечу я вам подержу, не утруждайтесь».

Она вынула свечу из фонаря, что висел на переборке, и, накапав на бумагу воском, подождав, пока Энрикес приложит свою личную печать, — забрала документ, и спрятав его под платье, — ткнула горящей свечой ему в ухо.

— Тихо, — сказала Марфа, засовывая ему в рот свою шаль, — тихо, капитан Энрикес.

Он грязно выругался, тяжело дыша. «Сучка, — сказал Энрикес, плача от боли, — это была страсть…

— Страсть, — задумчиво повторила Марфа и ударила его между ног носком потрепанной, грубой туфли. Капитан взвыл и стал кататься по полу.

— Думаю, вам теперь нескоро захочется ей предаваться, — Марфа навела на него пистолет.

«Убирайтесь вон, и если я узнаю, что вы хоть одной ногой ступили на землю Старого Света, с вами случится то же, что и с покойным Питером Лавом. Помните это». Она еще раз ударила его между ног, — хлестко, сильно, — и вышла.

Белла открыла дверь и ахнула: «Бабушка, что это?».

— Маленькая коллекция капитана Энрикеса, — Марфа втащила в переднюю корзину с бумагами, от которых резко пахло рыбой. «Я сейчас все сожгу, и поднимусь к вам».

— Но тут…, - Белла непонимающе посмотрела на женщину, — тут так много…

— Я забрала у его стряпчего все, — спокойно ответила Марфа, проходя на кухню. «Так, на всякий случай». Она бросила пожелтевшие, исписанные листы в очаг, пламя взвилось вверх, и Белла взглянув на черные хлопья, что кружились в воздухе, тихо проговорила: «Спасибо, бабушка. А…

Марфа взяла кочергу и подбросила в очаг еще бумаг. «Он больше не появится в Старом Свете. Сбегай к донье Хане, возьми у нее бутылку их вина, я согрею немножко для Мирьям.

Ты одежду Хосе привела в порядок?»

Белла кивнула и бабушка, усмехнувшись, вдохнув запах гари, распахнула ставни шире.

Мелкий дождь поливал ухоженный сад, с кустами роз и крохотной клумбой.

— Скамейку надо поставить, — пробормотала Марфа. «Летом тут хорошо будет. Ну, что стоишь, иди, нам еще потом убирать все».

Белла повернулась и тут в дверь постучали. Марфа отодвинула ее, и, приняв от гонца письмо, отпустила его с медной монетой.

Она пробежала глазами записку, и вдруг улыбнулась: «Неси вино и поднимайся в опочивальню».

— Милая, — услышала Мирьям нежный голос, — все хорошо. Мы больше никогда его не увидим, — женщина почувствовала ласковую руку у себя на лбу. «И вот, Хосе записку прислал, он заехал в Лейден — сделать доклад в университете, — и завтра к вечеру будет здесь. А мы с Беллой сегодня убираться начнем».

— Тетя, — женщина нашла ее пальцы и вытерла ими свое заплаканное лицо, — тетя, Хосе теперь со мной развестись надо будет, иначе нельзя…

Марфа вздохнула, и, приподняв племянницу, устроила ее удобнее. «Хосе твой больше жизни тебя любит, — тихо сказала она, гладя каштановые косы. «И никогда, никогда тебя не бросит. Сейчас Белла вина принесет, вашего, и я все расскажу».

Девушки слушали, сидя на постели, и, Мирьям, наконец, сказала: «Как же это получается?

Папа спас маму от костра не потому, что он ее любил? А в песне…

Марфа закатила глаза: «На то и песня, дорогая моя. А отец твой, — она внезапно, мимолетно улыбнулась, — не такой человек был, чтобы позволить кого-то за веру жечь».

— Да он и на Москве, — Марфа взяла руку племянницы, — тоже, человека, хорошего человека из монастырской тюрьмы спас, вместе с отцом моим. Тоже его там — за веру держали. А уж потом только, — женщина рассмеялась, — мама твоя на «Святую Марию» нанялась.

Мирьям взглянула в большое венецианское зеркало, что стояло напротив кровати, и, увидев свои большие, заплаканные, распухшие глаза, вдруг подумала: «Все равно. Скажу Хосе, а там — все равно».

— И дядя Джованни все это подтвердит, — добавила Марфа. «Он ведь тоже там был, и тоже — твою маму спасал. И не волнуйтесь, — она посмотрела на девушек, — дон Исаак и донья Хана, как не знали ничего, так и не узнают».

— А Хосе? — вдруг спросила Белла. «Он же сын Мендеса, бабушка, и он тоже — ничего не знает?»

Марфа встала, и, глядя на девушек, сказала: «Нет. Дядя Джованни ему не все сказал, решил, что не надо мальчику такое слышать».

— Теперь надо, — Мирьям нашла руку сестры и прижала ее к щеке. «Только, бабушка, я сама с ним поговорю, ладно?».

Женщина посмотрела на заходящее солнце в окне и поднялась с кровати, — в одной длинной, холщовой рубашке. «Белла, — попросила она, — согрей мне воды, надо помыться. Я потом схожу кое-куда, ну, когда стемнеет».

Сестра, было, открыла рот, но, поймав взгляд бабушки, кивнув головой, — выскользнула в коридор.

— Я Беллу завтра в Гаагу отвезу, — Марфа обняла племянницу, — и к празднику вашему вернемся. Помни, — она поцеловала белую, мягкую щеку, — твой муж все поймет.

Мирьям вдруг присела на кровать, и, сцепив длинные пальцы, сказала: «Тетя, а ведь Хосе — ему очень тяжело будет, ну, о Мендесе узнать».

— То сын, а то отец, — проворчала Марфа, убираясь. «Знает же Хосе, что Мендес и его мать вместе жили — знает. Вот и это тоже, — она приостановилась с платьем Мирьям в руках, — узнает. Хочешь, я ему скажу?

— Нет, — Мирьям взяла платье и разложила его на кровати, — я сама, тетя. Я смогу.

Марфа открыла окно пошире, впустив в комнату свежий, вечерний воздух и замерла — дождь прекратился, по Зингелю медленно плыла какая-то лодка, и она увидела, как, с порога дома Кардозо, машет ей рукой донья Хана.

— Уже лучше, — крикнула Марфа. «Завтра на вызовы пойдет!»

Она обернулась на племянницу, что, опустив ноги в медный таз с теплой водой, аккуратно, серебряными маленькими ножницами, подстригала ногти, и твердо повторила: «Уже лучше».

Мирьям оглядела выскобленную кухню, и, взяв плетеную корзину, стала складывать в нее фаянсовые тарелки. «Так, — подумала она, — еще стеклянную посуду сходить, окунуть, а серебро — прокипятить. И донье Хане надо помочь, хоть на празднике нас всего шестеро будет, а все равно — не надо ей самой на кухне стоять».

Она, было, подхватила корзину, но услышала в открытые ставни кухни веселый, знакомый голос с канала: «Вот тут и швартуйтесь, да, сейчас разгружать будем!»

Женщина опустила тарелки, и, глубоко вздохнув, спрятав под чепец не прикрытые по-домашнему волосы, — вышла на крыльцо.

Он выскочил на поросший нежной, молодой травой берег Зингеля, и, взбежав наверх, взяв ее руки в свои, наклонившись, — прижался к ним губами.

— Дома, — подумал Хосе. «От нее свежестью пахнет. Счастье мое, девочка моя, как я по ней скучал. Все, больше никуда и никогда один не уеду — буду брать ее с собой, и детей тоже. Как я ее люблю, как люблю».

Он поднял темные глаза и рассмеялся: «Не надо плакать, все, все, я тут, я с тобой. Смотри, — он потянулся, и стер слезу со щеки, — я привез нам новых книг, и тебе — инструменты хорошие, зеркала, кюретки, ножи…

Мирьям все стояла, глядя на него, а потом, взяла мужа за руку: «Хосе, мне тебе надо что-то сказать. Пойдем».

— Хорошо, — хмыкнул он, и, увидев ее побледневшее лицо, обеспокоенно подумал: «Да что случилось? Я ее осматривал перед отъездом, и бабушку с дедушкой тоже, все здоровы был. Пациентка умерла, или ребенок? У нее умирали уже, ну, что тут делать, мы же не всесильны. Или, — он даже приостановился на мгновение, — папа? Нет, нет, только не это, Анита с Пьетро еще маленькие совсем. Но Мирьям бы мне написала…»

Мирьям закрыла дверь опочивальни и тяжело, глубоко вздохнула, посмотрев на мужа:

«Похудел. Ну конечно, он хоть и хорошо готовит, да времени у него там не было, ел кое-как».

— Иди-ка сюда, — решительно сказал Хосе, потянув ее к большому креслу. Он усадил жену к себе на колени, и, поцеловав, велел: «Рассказывай».

Он слушал, а потом, прервав ее, сбросив чепец с головы, прижал к своему плечу. «Тебе надо со мной развестись, — услышал он сдавленный всхлип. «После такого. Ты не волнуйся, я уеду».

— Редкостная глупость, — коротко ответил Хосе, слыша, как стучит ее сердце — коротко, прерывисто.

— Но раввины говорят, — она вытерла нос о его камзол. «Что нельзя… А я не могла, не могла иначе, бабушка и дедушка не пережили бы…

— Я знаю, что говорят раввины, — терпеливо сказал он. — Я четыре года учился. А еще я знаю, что никто за меня не будет решать — что мне делать, и как поступать. Это дело только моей совести, Мирьям.

Хосе посмотрел на закрытую дверь и вдруг похолодел.

— Папа! — услышал он далекий, детский голос. Маленькие кулачки отчаянно стучали в прочную, толстую дверь. — Папа! — Ребенок кричал, а потом, устав, всхлипывая, свернулся в клубочек на дощатом полу.

Хосе почувствовал мягкую, ласковую ладонь на своем лбу, и откуда-то издалека донесся нежный голос: «Пойдем, сыночек. Возьми немножко игрушек, и пойдем».

Мирьям оторвала лицо от его плеча и неслышно спросила: «Ты плачешь? Что, что такое?»

— Я вспомнил, — Хосе все смотрел на дверь. — Он нас выгнал из дома, с мамой. Сказал, чтобы мы уходили, а сам заперся. Я так кричал, так просил его выйти…

— А потом, — мужчина помолчал, — нам некуда было деться, и мы ночевали в поле, на окраине города. Я ходил и подбирал отбросы, — чтобы мама поела, она ведь носила дитя, — а мама их мне отдавала, я ведь был голоден… Так что, — он едва слышно выругался сквозь зубы, — правильно твой отец сделал, что его убил, я должен быть благодарен.

В наступившем молчании было слышно, как ветер шелестит листьями деревьев на канале.

— Я его сын, — вдруг сказал Хосе. — Мирьям, почему, почему так? Значит, и я тоже — могу быть таким?

Женщина взяла его лицо в ладони, и твердо сказала:

— Нет, Хосе. Ты никогда, никогда таким не будешь. Я знаю. Иначе бы я тебя не любила.

— Пойдем, — он потянул ее за руку. «Я больше не могу, Мирьям, я тебя так давно не видел.

Пожалуйста, — он поцеловал ее, — глубоко, нежно, сильно. Она вдруг, заплакав, сказала: «Я не хочу, не хочу больше расставаться с тобой, — никогда».

— Не расстанемся, я обещаю тебе, — Хосе распустил ее косы. Каштановые, мягкие волосы упали волной на его руки, запахло травами, и Мирьям сказала, пряча лицо: «Может быть, не надо… Ну, пока. Ведь мы не знаем, Хосе. А если что, — я выпью потом снадобье…»

— Ничего ты пить не будешь, — неожиданно жестко сказал он. — Хватит. Не позволю тебе себя калечить, и так уже… — он посмотрел на заплаканное лицо жены. Мирьям пробормотала: «Но как, это ведь будет….»

Хосе вдруг улыбнулся, и обнял ее — сильно, ласково.

— Твоя мама учила меня читать, — сказал он тихо, — и, когда мы пришли навестить ее в тюрьме, отдала мне мешочек печенья — чтобы я поел. А ведь подумай, Мирьям, я не был ее ребенком, совсем нет. Отец меня воспитал и выучил — а кто я был для него? Сирота, полукровка, без рода, без племени? Тетя Марта вырастила мою сестру, Полли — как свою дочь. Так что же я буду за человек, что за мужчина, если не сделаю того же самого?

— Ты будешь его ненавидеть, — Мирьям всхлипнула. — И я тоже. Я не смогу, не смогу. И мы не будем знать, чей это ребенок.

— Не говори ерунды, — он поцеловал белую, нежную шею и стал медленно расшнуровывать ее корсет. — Сейчас я тебя уложу в постель, и это будет наш ребенок. Мальчик. Или девочка, — спохватившись, добавил Хосе, целуя ее карие глаза. — В общем, все равно, конечно. И мы будем его любить, как же иначе?

В его руках она вся была — как жемчуг, самый нежный, самый теплый. «Как хорошо, — подумала Мирьям. «Господи, как хорошо, спасибо тебе».

Хосе на мгновение прервался и усмехнувшись, добавил:

— А если этот мерзавец и вправду появится в Старом Свете — то его здесь же и зароют в землю, обещаю тебе. Иди ко мне, — мужчина поднял ее на руки, — иди, любовь моя.

Она кричала, — освобождено, счастливо, — а потом, обнимая его, не в силах отпустить, сказала: «Надо сундуки разобрать».

— Не надо, — Хосе повернул ее к себе спиной и провел губами по выступающей дорожке позвоночника. — И посуду кипятить не надо. Вообще, — он рассмеялся, целуя ее бедро, нежно раздвигая ноги, — надо потом только принести мне какой-нибудь еды, и все. Но ни в коем случае не одеваться, слышишь?

— Да, — простонала женщина. — Не буду, нет…

— А завтра, — Хосе зарылся лицом в ее волосы, — пойдем к бабушке и дедушке. Потом разберем сундуки. Потом я поработаю, и ты тоже. Потом окажемся здесь, — он провел рукой по шелковой простыне, — и так будет всегда. А теперь дай мне заняться тем, о чем я мечтал одинокими ночами в Италии, — он рассмеялся и Мирьям, плача от радости, спросила: «Часто мечтал?»

— Каждую ночь, — сквозь зубы сказал Хосе и Мирьям, вцепившись пальцами в шелк простыни, комкая его, шепнула: «Я люблю тебя!»

На белоснежной, льняной, отделанной кружевом скатерти, в массивных серебряных канделябрах, горели высокие свечи.

Белла отломила кусок от круглой, чуть подгоревшей лепешки и сказала: «Очень вкусно! А в Гааге мне понравилось, сейчас еще в Лейден с бабушкой поедем, а потом — в Париж».

— А следующей зимой опять к нам, — донья Хана внесла серебряное блюдо с мясом и со значением посмотрела на Мирьям. Та чуть покраснела, и, пожала маленькую руку Марфы, что лежала на подлокотнике кресла.

Женщина поправила шелковую подушку у себя за спиной, и рассмеялась: «Все-таки, дон Исаак, отлично вы это придумали — возлежать на трапезе».

— Как свободные люди, миссис Марта, — старик отпил из бокала, и, сказал: «Все-таки нет ничего лучше домашнего вина. И вы подумайте, — он на мгновение прикрыл глаза, — Эфраим сейчас в Лондоне празднует, Двора, его старшая — в Ливорно, Моше — в Антверпене…»

Хосе взял его за руку: «На Святой Земле, дедушка, в Кракове…»

— На Москве, — вдруг, тихо, сказала Мирьям, глядя на темную воду Зингеля за окном. «Кузен мой, Элияху — на Москве, сейчас, наверное. Только бы все было хорошо, тетя Марта».

— Будет, — уверенно сказала женщина, и улыбнувшись, подмигнула Белле: «Ну, ты тут самая младшая, дон Исаак, донья Хана, можно? Она всю неделю слова учила, что ей Мирьям с собой дала. Ну, про ночь, что отличается от всех других ночей».

— Ну отчего же нельзя? — донья Хана присела рядом с мужем, и, Белла, покраснев, вскинув зеленые глаза, запела, — нежным, высоким голосом: «Ма ништана ха-лайла ха-зе ми-коль ха-лейлот…»

Теплый, весенний ветер чуть шевелил огоньки свечей, и Марфа, слушая внучку, откинувшись на спинку кресла, — едва заметно, мимолетно улыбнулась.

Эпилог

Калуга, стан Тушинского вора, апрель 1610 года

В избу вползал серый, неверный, холодный рассвет. Юноша, что лежал на лавке, заворочался, неслышно зевнул, и, поднявшись на локте, оглядел еще темную горницу.

Пахло вчерашними щами, потом, на дощатом полу грудой была навалена влажная, непросохшая одежда.

— Степы, жаль, нет, — Петя Воронцов-Вельяминов потянулся и закинул руки за голову. «Он бы тут быстро все вычистил, он у нас брезгливый, как кошка, грязь за версту видит. Блинов бы испек, а то который день — пустыми щами пробавляемся. Да ладно, пусть себе в Нижнем Новгороде сидит, там, в Благовещенском монастыре, безопаснее».

Армяк, под которым лежал человек, зашевелился, и Петя, увидев белокурую, растрепанную голову, сварливо сказал: «Спал бы ты, еще, Михайло, вон, батюшка и не вернулся пока».

— Ехать надо, — Скопин-Шуйский зевнул, и потер голубые, усталые глаза. «И так, Петя, покуда до Москвы доберусь, — дня три пройдет, а Василий Иванович самолично меня видеть хочет, читал же ты грамоту от него».

Петя поднялся, и, нырнув рыжей головой в грязную, кое-как зашитую рубаху, сказал: «Я тогда хоша чего тебе в дорогу соберу, перекусишь».

Дверь сеней заскрипела, и в горницу шагнул огромный, словно медведь, одетый в невидный кафтан, рыжий мужик.

— Выдь, Михайло, — коротко велел Федор Воронцов-Вельяминов, — разговор у меня до тебя есть. Петька, ты щей хоть подогрей, я всю ночь в грязи ползал, хоша и пустые, а все равно — поем.

На заброшенном дворе, у покосившегося забора валялись кучи гнилой стружки, в тени еще лежали плоские сугробы оплывающего, ноздреватого снега.

— Так, — Федор опустился на бревно, — ты там скажи, кому надо, в Москве, что их тут как бы ни тысячи две. Поляки кишмя кишат, и татарская стража — тако же. А куда они дальше двинуться хотят — это я, Михайло, выведаю, обещаю тебе.

Юноша сел рядом, и Федор, посмотрев на упрямый очерк его подбородка, подумал:

«Двадцать четыре, а столько успел уже. Коли б не Михайло, не сидел бы сейчас Василий Иванович в Кремле, так бы и топтался под Москвой».

— Поляки его бросят, самозванца, Федор Петрович, вот помяните мое слово, — задорно сказал Скопин-Шуйский, подняв какую-то палочку, стругая ее кинжалом. «И тогда уже тут, — он повел рукой в сторону Калуги, — никого не останется, бери их голыми руками».

— Вот когда бросят, тогда и поговорим, — угрюмо заметил Федор. «А пока что гетман Жолкевский и его восемь тысяч гусар стоят под Смоленском, нас ждут. А в обозах при войске еще наемники, король Сигизмунд спит и видит, как бы своего сына Владислава на престол наш возвести».

Наверху с курлыканьем проплыли какие-то птицы, и Скопин-Шуйский вдруг сказал: «Федор Петрович, может, найдется еще жена ваша? И дочка тоже».

Федор посмотрел на полосу рассвета, что поднималась над темной полоской леса вдали, и вздохнул: «Да я их уже и отпел, Михайло, в Благовещенском монастыре, где сын мой средний — поминают их». Он махнул рукой, и Скопин-Шуйский тихо добавил: «И Михайло Никитич Татищев — тако же пропал, с той осени о нем ничего не слышно».

— Пропал, да, — пробормотал Федор и неохотно сказал: «Не ездил бы ты на Москву, Михайло, а? Я ж тебе говорил, знакомец мой, воевода в Зарайске, князь Пожарский — смелый человек, и войско у него там — хорошее. Заглянул бы туда сначала, он бы тебе охрану дал».

— Да зачем мне охрана, Федор Петрович? — удивился Скопин-Шуйский. «На Москве безопасно сейчас, доложу Василию Ивановичу, что тут, в Калуге, творится, и под Смоленск отправлюсь, — юноша расхохотался, блеснув белыми зубами, — гетман Жолкевский пожалеет, что на свет родился».

— Все готово! — Петя высунул голову из сеней. «Хлеб только черствый, не обессудьте».

— Лучше черствый, чем гнилой, — хохотнул Федор, поднимаясь, поводя мощными плечами.

«Ладно, Михайло, к Троице и мы в Москве появимся, будем вместе поляков бить».

Уже выводя своего белого жеребца из крохотной, с проваленной крышей, конюшни, Скопин-Шуйский вдруг остановился и сказал: «Вы тут осторожней, Федор Петрович, ладно? И ты, Петька, — юноши обнялись, — тако же».

Воронцов-Вельяминов перекрестил стройную фигуру всадника, и, зевая, сказал: «Пойду, посплю, ино полночи от этой Калуги добирался, гори она огнем. И вечером опять туда возвращаться».

Петя проводил глазами отца и присел на сломанную ступеньку. «Господи, — он вдруг опустил голову в руки, — ну что же делать? Она там, в Калуге, батюшка говорил же. Пойду и заберу ее, — юноша почувствовал, что краснеет. «Все равно, этот самозванец — не муж ей, не венчались они, как была вдовой, так и осталась. А мне все равно, все равно — только бы ее увидеть».

Он вспомнил еще теплую, осеннюю ночь, чуть колыхающийся полог шатра и ее шепот: «Вот так, да, Господи, пан, как хорошо!».

— А я — повенчаюсь, — твердо сказал себе Петя, поднимаясь. «Батюшка поймет, я ему объясню. И для царя Василия Ивановича это хорошо будет — коли пани Марина замуж выйдет здесь, на Москве. Так и сделаю, — Петя взглянул на двор, и улыбнулся, — утреннее, несмелое солнце освещало землю, и он увидел между сугробами свежую, молодую, еще невысокую траву.

— Весна, — он все стоял, любуясь темно-голубым, высоким небом, а потом, вернувшись в избу, отдернув пестрядинную занавеску, посмотрел на отца, — тот спал, раскинувшись на двух лавках, уткнувшись лицом в рукав армяка, и что-то измучено бормотал.

Петя перекрестил отца, и, накинув на него полушубок, вздохнув, шепнул себе: «Так тому и быть».

Ему снилась Ксения. Она лежала растрепанной, черноволосой головой на его плече, и Федор, погладив ее по тяжелым локонам, что закрывали нежную спину, вздохнув, сказал:

«Ну не плачь так, девочка. Еще год, и обвенчаемся, сама же знаешь, нельзя сейчас».

Ксения всхлипнула и пробормотала: «Так дитя жалко, Федор Петрович. Я бы к Пасхе и родила, мне ведь двадцать семь уже. Отвезли бы меня хоша куда, на Волгу, в деревню, я бы вас там с ребенком ждала. А так…, - она не закончила и тяжело вздохнула. «Может, опосля снадобья этого и я не понесу теперь».

— Понесешь, — он перевернул ее на спину и нежно поцеловал высокую, девичью грудь.

«Обещаю тебе, как обвенчаемся, так и понесешь. Ну, куда я тебя заберу, милая? — он посмотрел в темные, прозрачные глаза. «Сама же знаешь, я воюю, мало ли что случится, кто за тобой присмотрит? Потерпи еще немного».

Ксения обняла его — всем телом, сильно, не отпуская от себя, — и тихо сказала: «Ежели случится, что с вами, Федор Петрович, дак я тут останусь, в инокинях. Никого мне не надо, кроме вас, никого».

Он услышал ее задыхающийся, нежный шепот: «Я так вас люблю, так люблю!», и, улыбнувшись, прижав ее к себе, вздохнул: «Я знаю, девочка. Ничего, еще год остался, а потом я тебя увезу. За год мы поляков разобьем, я буду строить, а ты — детей пестовать. Все будет хорошо».

Ксения покорно кивнула, и, взяв ее лицо в ладони, любуясь ей, Федор подумал: «И сразу на Мурано поедем. Там песок белый, напишу ее Навзикаей, как хотел, — у края лагуны. Господи, скорей бы».

Мужчина потянулся и, не открывая глаз, подумал: «С Рождества я ее не видел, да. Долго. В Новодевичьем монастыре спокойно, вот пусть там и остается. Как вернусь на Москву, дак встретимся. А осенью следующей и венчаться можно». Федор зевнул, и, встряхнув головой, позвал: «Петька!»

В избе было пусто, сквозь щели в ставях пробивались золотистые лучи послеполуденного солнца. На столе Федор увидел кувшин с молоком, ломти черствого хлеба и грамотцу.

Вскочив, развернув ее, Федор почесал в рыжей бороде и сочно, долго выматерился. «Сказал же я ему, — мужчина стал быстро одеваться, — в Калугу ни ногой. Вот же, никогда я их не порол, а сейчас — хочется. Семнадцатый год парню, куда он лезет? Что он ростом почти с меня, и кулаки у него пудовые — дак там две тысячи головорезов у этого самозванца в стане».

Федор плеснул себе в лицо нагревшейся на солнце водой, что стояла в деревянной бадье на крыльце, и, накинув грязный, прожженный углями от костра, армяк быстрым шагом пошел по разъезженной, в лужах дороге, что вела на юг.

Петя закинул голову и посмотрел на прозрачное, высокое небо. Наверху вился жаворонок, солнце пригревало, и юноша, скинув заячью, потрепанную шапку, поведя плечами, сказал:

«Хорошо!»

Вдали уже виднелись берега Оки, деревянные стены кремля и шатры, что усеивали пологий склон, спускавшийся к реке. Петя вдруг покраснел и подумал: «Надо будет сразу на Москву поехать, обвенчаться. А потом, — он даже приостановился, — ну, батюшка, наверное, скажет, что пани Марину надо на Волгу отправить. Придется, — юноша тяжело вздохнул и, оглянувшись, подумал: «Жалко, цветов еще нет, так бы я собрал для нее».

Петя засунул руки в карманы кафтана и вдруг улыбнулся: «Дети родятся. Батюшка как раз говорил, что, как поляков разобьем, он хочет Степу забрать, и в Италию его отвезти. А мы с Мариной тут останемся, — юноша вдохнул свежий, вечерний воздух, и услышал сзади холодный голос: «Ты куда собрался?»

Петя сглотнул, и, зардевшись, обернувшись, ответил: «В Калугу, батюшка».

— Вижу, что не на Москву, — отец смерил его взглядом с головы до ног. «В Калугу тебе зачем?

И что ты там написал, — он вынул из кармана армяка грамотцу, — «вернусь и все объясню».

— Вы же сами говорили, батюшка, — робко ответил Петя, — надо узнать, куда самозванец далее собирается.

— Вот я, — отец поднял рыжую бровь, — и узнаю. А ты сиди в избе, тебе семнадцати еще не было.

— Я воевал! — отчаянно, прикусив губу, сказал Петя. «И там, в Лавре, помните же, я уже был в польском стане…, - юноша внезапно прервался и подумал: «Зачем я это сказал, он ведь сейчас все поймет, все…»

Федор взглянул в серые, прозрачные, обрамленные рыжими ресницами, глаза сына. «Какой я дурак был тогда, в Несвиже, — вздохнул про себя мужчина, — я же мог лишиться его — навсегда. Господи, ну прости ты меня, и Лизавета, — пусть тоже простит. О матери-то Петьке говорить не след, да и не увидит он ее никогда».

Он взял сына за руку и кивнул: «Вон там перелесок, сухой вроде. Пойдем, и расскажешь мне все».

— Вы меня ругать будете, батюшка, — мрачно сказал Петя, спускаясь вслед за отцом на луг.

Федор хохотнул: «Коли найдется за что, дак буду. Меня, Петька, тоже ругали — и матушка, и Федор Савельевич покойный, так что ничего, — он на мгновение привлек сына к себе, — поругаю, тако же и посоветую, на то я отец».

Они сидели рядом на подгнившем бревне, и, Федор, глядя на медленно темнеющее небо, сказал: «Эх, Петька, коли б там другая какая девка была, хоша полячка, хоша кто — разве же я тебе хоть слово поперек сказал бы? Нет. Иди, венчайся, деток рожай, я тоже, — мужчина потянулся, — девятнадцати лет обвенчался, чуть старше тебя был. А эта, — Федор со вкусом выматерился, — как была курвой, дак оной и осталась, уж поверь мне. Под первого самозванца из-за денег да почестей легла, теперь второго ей нашли, и с атаманом Заруцким она тоже живет, говорят, — мужчина зло усмехнулся.

— Батюшка, но зачем же тогда, там, в Лавре…, - Петя отвернулся и вытер лицо рукавом армяка.

— Затем, зачем она с мерзавцем Болотниковым развлекалась, — жестко сказал Федор. «Сию бабу только тюрьма монастырская утихомирит, говорил же я Василию Ивановичу, надо было ее в Каргополь отправить, и там, в яме держать».

Сын помолчал и тихо, грустно проговорил: «Пойду, вернусь в избу. Вы простите меня, батюшка».

Федор потянулся, и, обняв сына, гладя по трясущимся плечам, шепнул: «Ничего, милый, ничего. Ты не убивайся так, бывает сие. Встретишь девицу хорошую, обвенчаетесь, внуки у меня родятся. Ну, — он поцеловал сына в рыжие вихри надо лбом, — давай, дуй домой, свари там харчей каких-нибудь, а я к утру и вернусь».

Сын кивнул, и, пожав огромную, жесткую руку отца, сказал: «Спасибо вам, батюшка. Вы поосторожней там, — он указал в сторону Оки.

— Да я так, поговорю с ихними ратниками, — отмахнулся отец, — сие безопасно. Ну, иди, — он подтолкнул юношу к дороге, и, проводив его глазами, вздохнул: «Тяжело, конечно. Ну да ничего, отойдет».

Федор нахлобучил шапку и пошел к деревянному, наплавному мосту через Оку, за которым лежала Калуга.

На дворе Кремля было шумно, визжали колеса телег, и Федор, поймав за рукав какого-то поляка, умильно спросил: «С места, что ли, снимаетесь, милый?»

— Какое там, — отмахнулся солдат. «Его величество царь Димитрий Иоаннович на охоту завтра собирается, велено из крепости выехать, шатры у леса разбить».

— На охоту, — холодно подумал Федор. «Ох, перевешать бы тут всех, а самозванца — на кол посадить».

Он подобрался поближе к горящему костру, — поляки, сидевшие вокруг, передавали друг другу флягу, — и услышал чей-то недовольный говорок: «Да бросать надо этого мерзавца, иди к Смоленску, там гетман Жолкевский ждет. Разобьем московитов, и королевич Владислав у них царем станет».

— Это кто тут такой смелый, к Жолкевскому собрался? — раздался из сумерек низкий, угрожающий голос и Федор, застыв, скользнул за какую-то телегу. «Заруцкий, — подумал он.

«А вот это плохо, у них, наверняка, мое описание есть».

Казацкий атаман Иван Мартынович Заруцкий, — в роскошном, отороченном мехом соболя, черном бархатном кунтуше, блестя алмазами на рукояти меча, — подошел к костру.

Смуглое, обрамленное темной бородой лицо презрительно улыбнулось. «Законный царь московский, Димитрий Иоаннович, платит вам золотом, дармоеды, — жестко сказал Заруцкий.

«Посему всякий, кто попытается перебежать на сторону противника — будет завтра лежать на плахе».

Шавка, что пряталась под телегой, почуяв Федора, подняв голову, — звонко залаяла. «Ничего, — подумал мужчина, — Заруцкий меня никогда в жизни не видел, самозванец этот — тако же, а описание — что описание? У нас на Москве рыжих вдосталь».

Иван Мартынович взглянул на рыжего мужика, что комкал в огромных, красных руках шапку и спросил ледяным голосом: «Кто таков?»

— Да уж какую неделю ходит! — крикнули от костра. «Плотник это, Иван Мартынович, в селе живет, неподалеку, Василием кличут. Он тут нам стены поправил, тако же — избы».

— Плотник, ваша милость, — испуганно согласился мужик. «Дак в деревнях сейчас работы нет, разор, сами знаете, а тут хоша немного — но платят. Вдовец я, и сын на руках, дак есть-то надо».

— Плотник, — протянул Заруцкий, и, щелкнув грязными, унизанными перстями пальцами, крикнул: «Эй, сюда, в башню его!»

— Да за что, ваша милость, — потрясенно забормотал мужик, — я же тут всем знаком….

— Вот сейчас и узнаем, — что ты за плотник, — прошипел Заруцкий, и вынув меч, подтолкнув Федора в спину, велел: «Иди, иди!»

В устланном потертыми коврами, круглом зале башни, горела переносная печурка. Ставни были раскрыты, и Федор, с высоты своего роста, увидел огоньки рыбацких лодок на Оке и темную, мрачную равнину за ней.

— Коли со мной что случится, — вдруг подумал мужчина, — дак Петька до Москвы сам доберется, бояться нечего. Вот что я не попрощаюсь с ними — дак это плохо. Ну да что делать», — он подавил вздох, и почувствовал сильный запах перегара, что висел в зале.

— Государь, — громко сказал Заруцкий, — вот, посмотрите, мужика поймали, что в стане нашем отирался, по описанию — на этого мерзавца Воронцова-Вельяминова похож, посмотрите, он ли?

Невысокий, коренастый, мужчина икнул. Поднявшись, качаясь, уставившись в лицо Федору, он пожал плечами: «Вроде да, Иван Мартынович, а вроде — и нет, я ж его давно видел, не упомню».

— Бородавок у этого больше, — усмехнулся про себя Федор, и заискивающим голосом проговорил: «Да плотник я, государь, тут, в деревне, неподалеку. Не извольте гневаться, вот, хожу, работать-то надо».

— А мы сейчас пани Марину позовем, — лениво протянул Заруцкий, — она вас точно узнает, Федор Петрович. Кол для себя сами тесать будете, раз вы плотник.

— Государыня! — крикнул атаман громким голосом и Федор, прикусив губу, подумал: «Вот и все».

Она была в русском платье — сером, бархатном, потрепанном опашене, с тусклыми, ткаными серебром узорами, и поношенной кике. Белую шею обвивали нитки дешевых, мелких жемчугов.

Федор услышал, как трещат дрова в печурке, и сопит прикорнувший в кресле, пьяный самозванец.

— Вот, государыня, — поклонился Заруцкий, — мужика тут поймали, вроде на этого Воронцова-Вельяминова похож, кого государь к смерти приговорил. Вы ж видели его на Москве, посмотрите — он ли?

У нее были серые, темные, будто грозовая туча глаза. Марина подошла ближе и Федор подумал: «Смотри-ка, морщины уже. Маленькие, а все равно. Ей же двадцать два всего.

Господи, да о чем это я?»

От нее пахло чем-то свежим. «Или это ветер с реки? — подумал Федор, глядя в красивое, чуть нахмурившееся лицо женщины.

Марина усмехнулась, и, обнажив острые, мелкие, белые зубы, сказала: «Вы, Иван Мартынович, что — теперь всех рыжих, кои на дороге попадутся, сюда таскать будете? Сей мужик на Воронцова-Вельяминова ничуть не похож, и, — Марина повела носом, — пусть убирается отсюда, от него потом воняет, и вши, наверняка, есть».

— Ну, — грубо сказал Заруцкий, — не слышал, что ли? Иди себе, работай далее.

Он подтолкнул Федора к деревянной, обветшалой двери, что вела на узкую, заплеванную лестницу. Мужчина еще успел поклониться, и что-то пробормотать, и Заруцкий, бросив ему какую-то медь, велел: «Иди, иди, воняет от тебя, государыня к такому не привыкла».

Во дворе Кремля Федор прислонился к деревянным, толстым кольям стены, и, перекрестившись, подумал: «Господи, спасибо тебе. Вернусь в Москву, свечку поставлю Федору Стратилату, моему заступнику небесному».

Вокруг было еще шумно, у костров были слышны пьяные голоса, лай собак, на реке кто-то визжал, и Федор не сразу услышал тихий голос сзади: «Пан Теодор…»

Она стояла, смотря в землю, часто, прерывисто дыша.

— Идите, пан Теодор, — маленькие руки комкали, рвали застиранный кружевной платок, — там Заруцкий и он, — голос женщины на мгновение прервался, — пить засели, это на всю ночь.

Идите, пожалуйста.

Федор, не понимая, что делает, взял ее за нежное запястье и жестко, коротко сказал:

«Перейди мост, там, в перелеске, изба есть заброшенная».

Марина кивнула, так и не поднимая глаз, и Федор, развернувшись, пошел к воротам Кремля.

«Хочу и возьму, — подумал он грубо, наклоняясь, забирая у спящего солдата оловянную флягу. «Плевать на все». Он поднял валявшуюся в пыли плеть, и, оглянулся, — женщина все стояла, глядя ему вслед. В свете факелов ее глаза казались темными, бездонными — будто пропасть.

Дрова медленно, нехотя разгорались, пламя играло синими языками, лизало влажную кору и Федор, откинувшись к стене, отпив из фляги, повертел в руках плеть.

— Не надо бы, — вдруг тяжело, горько подумал мужчина. «Сим ты Лизавету не вернешь, Федор Петрович, спит она где-то, в земле сырой, и теперь уж только на небесах с ней встретишься.

Не обманывай себя».

Он закрыл глаза и вспомнил костер, что жарко горел в сложенном из озерных камней очаге, и ее обнаженное, мерцающее белизной тело — на медвежьей шкуре, что покрывало ложе.

«Еще? — шепнул он, прижимая жену к лавке, чуть щекоча рукояткой плети у нее между ногами.

Лиза повернула каштановую, растрепанную голову и прижалась губами к его руке. «Как хорошо! — крикнула она, — как хорошо, Федя, еще, еще, пожалуйста!»

Он поцеловал теплую, гладкую спину, и усмехнулся: «Как на Москву вернетесь, я тебя в мыльню заберу, поняла? На всю ночь».

— Да! — она развела ноги еще шире, и выгнулась, впуская его, резко вдохнув, почувствовав в себе рукоять плети.

— И сие тоже захвачу, — Федор пригнул ее голову к лавке и велел: «Лежи тихо, ежели угодишь мне — потом побалую тебя, сама знаешь чем».

— Угожу, — простонала Лиза, вытянув руки вперед, задыхаясь, не смея пошевелиться. «Угожу, Федя».

Мужчина тяжело вздохнул и подбросил в костер еще дров. «Может, и с дитем она была, как пропала, — Федор выпил еще. «Ну да о сем теперь только Господь Бог ведает. Как я устал, как устал. Не надо бы этого, но я не могу — хоть бы еще раз Лизу увидеть, пусть так, все равно».

Пламя взметнулось вверх, к проваленной крыше, и он услышал в лесу чьи-то осторожные шаги.

Она перешагнула порог и замерла — в проваленном полу, на волглой, сырой земле горел костер. Покосившиеся ставни были закрыты, и Марина увидела, как он поднимается с лавки — медленно, не сводя с нее тяжелого, холодного взгляда.

— Пан Теодор, — пробормотала она, опускаясь на колени, — пожалуйста, я прошу вас, не мучайте меня, пожалуйста.

Он захлопнул дверь, и, подперев ее поленом, сорвал с головы женщины простой платок.

Черные, длинные косы упали на спину. Мужчина отхлебнул из фляги, возвышаясь над ней, и Марина почувствовала, как дрожат у нее руки.

Федор наклонился, и, взяв ее сильными пальцами за подбородок, приказал: «Пей». Она подчинилась, и, ощутив, как водка обжигает горло, закашлялась. Он почти нежно распустил ей косы, и стал медленно расстегивать маленькие пуговицы на опашене. Ее кожа, — тонкая, белая, — обжигала, как огонь.

Марина потянулась, и, прижавшись губами к его руке, зарыдала: «Спасибо, спасибо вам!»

— Встань, — велел он, раздевая ее, задирая вверх рубашку. Она широко расставила ноги и почувствовала рукоять плети, что ласкала ее — медленно, настойчиво. «Теперь ртом, — усмехнулся он, слыша ее стон. «Иди сюда». Она подползла на коленях к лавке и покорно развела губы.

— Попробовала? — Федор хлестнул женщину по щеке. «Ну, так ты сейчас до утра ног не сомкнешь, поняла?»

Она только мелко, часто закивала, и глаза ее расширились. Федор посмотрел вниз и рассмеялся, прижимая ее голову к себе: «Глубже, пани Марина. Вот так, — он с удовольствием услышал сдавленный кашель. «И медленно, медленно, я сказал! Ну ничего, — мужчина откинулся к бревенчатой стене и закрыл глаза, — до рассвета я вас научу — как надо».

Потом он развернул ее к себе спиной, и, полюбовавшись стройными ногами, подняв плеть, подумал: «Вот так бы и написать ее, с распущенными волосами, обнаженную». Она закричала, раздвигая ноги, яростно скребя ногтями по грязному полу, мотая головой.

— Это только начало, — рассмеялся Федор, резко рванув ее за волосы, вцепившись зубами в стройную шею. Он вдохнул запах мускуса и шепнул ей на ухо: «А ну не двигайся!». Он загнал в нее рукоять плети и добавил: «Вот, пани Марина, так и будет. А теперь, — Федор подвигал рукой и она зарыдала, — теперь я вами как следует, натешусь».

Она потеряла счет времени, крича, плача от счастья, и вдруг ощутила спиной неровные доски пола. «А теперь так, — приказал Федор, кладя ее ноги себе на плечи, накрывая ее своим телом. «Да, да, пожалуйста, — покорно шепнула она, — делайте со мной все, что хотите, я вся ваша, вся, пан Теодор!

— Знаю, — мужчина взял ее длинными, сильными пальцами за горло. Марина задергалась, что-то неразборчиво крича, и Федор едва не добавил: «Знаю, Лизавета».

— С Ксенией не так, — потом подумал он, ставя женщину лицом к стене, замахиваясь плетью.

Она вздрогнула, и Федор, посмотрев на красные, вздувшиеся следы от ударов на ее спине, лаская ее грудь, рассмеялся: «Задницу подставляй, ты такого еще никогда не пробовала, сучка».

Она едва не сомлела, тяжело, дыша. Потом, лежа под ним, целуя его руки, она сказала:

«Еще, еще, пожалуйста!»

— Сколько угодно, — Федор опрокинул ее на спину, и Марина, разметав волосы по полу, отдаваясь ему, ощутила внутри себя горячий, бесконечный, поток. Мужчина на мгновение остановился и, целуя, кусая ее губы, хохотнул: «Сие, пани Марина, мне продолжать, никогда не мешало. А ну на колени, сейчас будете делать то, что мне нравится — и долго».

Она подчинилась, не стирая слез с лица, что-то счастливо, неразборчиво бормоча.

В щели между ставнями уже пробивался тусклый рассвет. Федор с сожалением подумал:

«Пора», и, прижимая женщину к лавке, не давая ей пошевелиться, опустил руку вниз.

Марина сжала пальцы, цепляясь за края лавки, обессилено закрыв глаза, разомкнув распухшие, искусанные губы. Он услышал слабый стон, и улыбнулся про себя: «Ну, еще раз, а потом, и, правда, идти надо».

Потом он одевался, а Марина, обнаженная, плачущая, цеплялась за его ноги: «Пан Теодор, пожалуйста, возьмите меня с собой, я вам слугой буду, рабой, — кем хотите! Пожалуйста!»

— Не бывать этому, — коротко ответил он. «Прощайте, пани Марина».

Дверь хлопнула, и женщина, набросив на себя сарафан, босиком выбежала вслед за ним — в осевший, ноздреватый снег лесной опушки. «Пан Теодор, — крикнула она, переступая ногами в ледяной воде лужи, — пан Теодор, пожалуйста!»

Он, молча, не оборачиваясь, уходил. Наверху, в кроне сосны, запела какая-то ранняя птица, и Марина, плача, кусая пальцы, еще хранящие его запах, рухнула лицом в холодную, стылую весеннюю грязь.

Часть одиннадцатая

Москва, июль 1610 года

В чистой, играющей серебром, быстрой реке, в прозрачной воде толкались крупные рыбины.

Высокий, широкоплечий подросток в потрепанной, валяной шапке, ловко подсек одну, и выбросил на берег.

— Хватит, пожалуй, — пробормотал он, оглядывая расстеленный по земле армяк, где уже лежали три форели.

— Я все узнала, — раздался сзади звонкий голос. Изящная, словно куколка, девчонка, стояла, почесывая одной босой ножкой другую. Она оправила синий, бедный, но аккуратный сарафан, и, встряхнув толстой, рыже-каштановой косой, зачастила:

— Слобода называется Потылиха, а эта река Сетунь, надо идти вниз по ее течению, она в Москву впадает, там переправимся на другой берег, к Новодевичьему монастырю, а там и до Кремля недолго. А в Кремле мой отец, — девчонка помолчала и добавила «Наверное».

Она протянула подростку туесок и сказала: «Ягод я собрала, орехов — тако же. Ты поешь, Элияху».

— Илья, — хмуро сказал подросток. «Вот же и упрямая ты, Марья».

— Да тут нет никого, — Марья вздернула каштановую бровь. «Мне так больше нравится просто.

Я пойду, маму разбужу, и в костер дров подброшу. Приходи потом».

Элияху Горовиц посмотрел ей вслед и пробормотал: «Нет, лучше десять младших братьев, чем одна младшая сестра».

Костер едва тлел. Марья, опустившись на колени, достала из-под сарафана кинжал, и, настругав сухих щепок от бревна, подбросила их в огонь.

Девочка срезала несколько веток с куста, и, сняв с них кору, опустила в маленький ручеек, что журчал рядом. «Это для рыбы, — пробормотала она, и, посмотрев на мать, вздохнула. Та лежала на боку, открыв пустые, синие глаза, смотря куда-то вдаль.

Марья подобралась к ней поближе, и, взяв прохладную, вялую руку, громко сказала: «Скоро дома будем, матушка! На Москве! Батюшку найдем, Федора. И братьев моих — тако же, ты ведь помнишь их? — девочка потормошила мать. «Помнишь?»

Женщина так и смотрела мимо нее и Марья, вздохнув, приложив на мгновение руку матери к своей щеке, сказала: «Вставай, пойдем, умоемся, и все остальное тоже сделаем».

Элияху посмотрел на женщину и девочку, что сидели у костра, и подумал: «Ну вот, немного совсем осталось. Сейчас найдем этого Воронцова-Вельяминова, и я домой отправлюсь. До Смоленска тут недалеко, а там уже Польша, там легче. Хорошо, что мы оттуда вовремя ушли — вон, говорят, поляки с московитами большое сражение затевают, брат царя туда войска повел. А если Федор этот тоже там? — подросток на мгновение приостановился и тряхнул головой. «Ничего, братья у Марьи есть, взрослые уже вроде, присмотрят за ними.

Жалко пани Эльжбету, теперь уж и не оправится».

Форель, насаженная на палочки, весело потрескивала над костром. «Соль у нас заканчивается, — озабоченно сказала девочка, роясь в холщовой, старой, но чистой суме, расстилая на земле ручник. «А хлеб есть еще, ты возьми, не зачерствел».

— Скоро уж и в Москву придем, там соли вдоволь — рассмеялся Элияху, снимая рыбу с огня.

«Ешьте, пани Эльжбета, — сказал он ласково. «Сейчас остынет и ешьте».

— Вот, — Марья облизала пальцы, — ты меня ругаешь, а сам матушку по-польски зовешь. Ты же помнишь, твоя мама говорила — Лизавета Петровна.

— Так нет же вокруг никого, — Элияху подмигнул девчонке, и они рассмеялись.

— Молитву скажи, — строго велела Марья, убираясь. «И я тоже скажу, я уже научилась». Она вдруг широко улыбнулась и добавила: «Жалко, что поляки с нами воюют, так бы можно было потом в гости приехать».

— Ну, посмотрим, — Элияху усмехнулся. «Еще до Москвы дойти надо».

Потом он затоптал костер, и, вскинув на плечо суму, взяв Марью за руку, велел: «Пошли. И помни — Илья Никитич Судаков, и никак иначе. Незачем рисковать. И кинжал свой никому не показывай, ну, да ты разумная девочка, не будешь».

Марья со вздохом повертела в руках блестящий тусклым золотом кинжал, и, спрятав его под сарафан, подтолкнула мать: «Идем!»

Девочка вскинула голову, и, посмотрев на свежее, утреннее небо, что виделось между высокими соснами, прислушалась. Где-то вдалеке звенели, перекликались колокола.

— Марья! — услышала она потрясенный голос. «Иди сюда, быстро!»

Девочка потащила мать за собой, и, раздвинув густые кусты, пошатнулась — в лицо ей ударил теплый, сильный ветер. Элияху стоял на обрыве, молча оглядывая противоположный берег реки.

Марья вдруг вспомнила сказки, что рассказывали нищие. Она посмотрела на широкую, медленную реку, что текла под обрывом, на зеленые луга, среди которых возвышался монастырь, на золото куполов, и, — в отдалении, — огромные, белокаменные, стены с башнями. Били, били колокола, — от монастыря дальше, к сотням церквей и церквушек, метались над рекой чайки и Марья, отчего-то заробев, спросила: «Что это?»

— Москва, — тихо ответил подросток. «Это Москва, Марья».

Он помолчал немного и, повернувшись к девочке и женщине, улыбнувшись, сказал: «Вот вы и дома».

В открытые ставни палат вливался томный, уже горячий воздух. «Хорошее лето в этом году, сухое — царь Василий Иванович Шуйский осмотрел стол, и, разливая греческое вино, усмехнулся: «Так что войско в грязи не застрянет».

Сидящий напротив мужчина — невысокий, с неприметным лицом и серыми, холодными глазами, приняв серебряный, тяжелый бокал, пригубил и отозвался: «Да там, под Смоленском, и воевать долго не придется, государь, поляки, как силы наши завидят, дак побегут, сверкая пятками».

Царь зорко взглянул на него и сказал: «Со Скопиным-Шуйским хорошо получилось, это ты молодец, Михайло Никитович».

— Красиво, — Татищев намазал на ломоть свежеиспеченного хлеба толстый слой икры, — сами же видели, Василий Иванович, вся Москва рыдала, как его в Архангельском соборе хоронили. Отличный яд был, — он откусил и, прожевав, добавил: «И никто ничего не заподозрил, а теперь у вас одним соперником меньше. Песню-то слышали?

— Что за песню? — нахмурился царь.

— Сложить уже успели, — рассмеялся Татищев. «Я вчера на Китай-городе, по делам был, дак там нищие поют». Мужчина на мгновение прикрыл глаза, и запел — приятным, высоким голосом.

— Ино что у нас в Москве учинилося: с полуночи у нас в колокол звонили.

А расплачутся гости москвичи:

«А теперь наши головы загибли, Что не стало у нас воеводы, Васильевича князя Михаила!

— Ну и дальше там, — прибавил Татищев, наливая себе еще вина. «Аж слезы на глаза наворачиваются, Василий Иванович, так жалобно».

— А где ты яд-то взял? — поинтересовался Шуйский.

— В одном забавном месте, у давних друзей своих, — Татищев откинулся на спинку кресла и, сцепив изящные, бледные пальцы, подумал: «Постарел царь Василий Иванович, постарел. А наследников нет, две девки родилось, и обе — умерли. Ну, пора кончать с ним, засиделся царь на престоле».

— Воронцов-Вельяминов, — со значением сказал Шуйский, принимаясь за пироги с рыбой.

— А, — его собеседник рассмеялся. «Ну, тут все просто было, даже клещи не пришлось в ход пускать». Он порылся в старой, истертой кожи переметной суме, что висела на ручке резного, высокого кресла, и протянул царю какие-то бумаги. «Не смотрите, что рука моя, Василий Иванович, бабы-то безграмотные, что одна, что другая. Так что я за ними записывал. Сие показания прислужницы инокини Ольги, ну, Ксении Борисовны, и травницы, некоей Агафьи, из села Дорогомилова».

— На Москве травницы, что ли, перевелись? — хмыкнул Шуйский, принимая записи.

— Это они так следы заметали, Василий Иванович, — Татищев оглядел стол и придвинул к себе блюдо с вареными осетрами. «Только все равно неосторожно, Дорогомилово на Смоленской дороге стоит, чуть выше монастыря, понятно, что тамошняя травница не только своих, деревенских, лечит, но и столичных, ну, кому надо, чтобы все в тайности было, — Татищев рассмеялся.

— Покровом, значит, инокиня Ольга младенца извела, — Шуйский вчитывался в аккуратные строки. «Ну, а где у нас нынче Федор Петрович? В Зарайске все еще, у князя Пожарского али на Волгу отправился?»

— В Нижнем Новгороде, вроде, сына своего, Степана, навещает, он там в Благовещенском монастыре у богомазов учится, — Татищев погладил короткую, светлую бородку и улыбнулся:

«Что, и мне туда наведаться, Василий Иванович?»

— Попозже, как от Смоленска вести о победе войска нашего придут, — Шуйский перебросил Татищеву бумаги и задумчиво сказал: «А как с Федором Петровичем покончим, инокиню Ольгу бить кнутом, урезать язык и отправить в Каргополь. Ну, или в Пустозерск. Подальше, в общем. И Агафью эту тако же — сжечь в срубе, ну, да она травница, этих всегда найдется — за что».

Татищев кивнул и, улыбаясь, сказал: «Очень разумно, государь, очень разумно. С вашего позволения, пойду, у меня дела еще кое-какие есть, надо город подготовить к радостным вестям о победе над поляками, а то еще спьяну Немецкую слободу жечь зачнут, а нам сего не надобно, сами понимаете».

— А скажи мне, — Шуйский отодвинул свое кресло, и, пройдясь по палатам, застыл у окна, — что там Боярская дума, не замышляет ли чего? Ну, супротив меня.

Серые глаза Татищева заиграли смешливыми искорками: «Государь, никогда еще московский престол не видел столь разумного правителя, и Боярская дума — тако же, покорна вашему слову».

— Ну ты смотри там за ними, — велел Шуйский, — сам знаешь, там ровно и не Рюриковичи с Гедиминовичами сидят, а девки срамные — кто им более золота и поместий предложит, под того и лягут».

В палатах повисло молчание и Татищев, тонко, мимолетно улыбнувшись, сказал: «А царица все еще в Лавре, о наследнике молится? Да, государь?»

Шуйский кивнул и усмехнулся: «Ты только смотри, чтобы никто ничего не заметил. Никифор Григорьевич болтать не будет?»

Татищев надел невидный, суконный, темный кафтан и, устроив на плече суму, коротко ответил: «Не с руки ему это, государь. Так что опосля вечерни приведу вам кого надо, а с утра — выведу, не беспокойтесь».

Шуйский внезапно стянул с длинного пальца перстень с рубином и, глянув на Татищева, сказал: «Впрочем, что это я? Ты же у нас, Михайло Никитович, мужик скромный, золотом не обвешиваешься. Ну ладно, как с поляками и Федором Петровичем покончено будет — дак посидим, поговорим, как наградить тебя».

— Не за почести я служу, Василий Иванович, — Татищев земно поклонился и проскользнул в низкую, золоченую дверь, — будто и не было его.

На Красной площади было шумно, били к обедне колокола Троицкой церкви и кремлевских соборов, визжали мальчишки, торговавшие с лотков пирогами и квасом.

Татищев, чему-то усмехнувшись, бросил на лоток медную полушку, и, жуя пироги с подгнившей, с душком соленой рыбой, сдвинув на затылок шапку, пошел к Ильинке — легкой походкой, что-то напевая себе под нос.

В большой, богато обставленной келье, на персидском ковре, что закрывал пол, лежал луч полуденного солнца.

В изящных пяльцах, у растворенного на двор окна, висела начатая напрестольная пелена.

Ксения воткнула иголку в шитье, и, склонив укрытую черным апостольником голову, перекрестившись, вздохнула, взглянув на щегла, что беззаботно прыгал в клетке.

— Вот и вернулась я сюда, — подумала девушка. «Пять лет прошло, а ничего не изменилось. Ирининские палаты те же, игуменья — тако же, а где Марья Петровна с Аннушкой, где Машенька блаженная — один Господь ведает».

Она, было, взялась за иголку, как дверь кельи чуть скрипнула, и на пороге появилась невзрачная девушка в скромном, сером платке и таком же сарафане.

— Все хорошо, Ксения Борисовна, — сказала она шепотом, накладывая на дверь засов, вытаскивая из-под сарафана холщовый мешочек. — Агафья Егоровна сказала, что сего вам до Покрова должно хватить, а потом я к ней опять сбегаю. А настой я сделаю, сегодня, опосля вечерни.

— Спасибо, милая, — улыбнулась Ксения, и, поднявшись, сказала: — Пойду, полежу, голова что-то разболелась, жарко на дворе. Ты приберись тут, и стукни мне, как к обедне звонить будут.

Прислужница поклонилась и Ксения, пройдя в боковую, маленькую, чисто выбеленную келью, плотно закрыв дверь — бросилась на лавку, закусив зубами рукав рясы.

— До Покрова, — горько подумала она. — Вот тут все и было, да. На Успение он приехал, а потом… — девушка засунула в рот пальцы и сжалась на лавке. «Четыре месяца сейчас дитю было бы, он бы уж и улыбался, и ручки ко мне протягивал… — Ксения тихо, беззвучно зарыдала. — Господи, да простишь ли ты меня когда-нибудь? Такой грех, такой грех».

Девушка перекрестилась, и, стерев слезы с лица, наклонившись над медным тазом, вздохнула: «Скорей бы Федор Петрович приехал. Сказал — следующей осенью обвенчаемся, совсем недолго ждать осталось. Ну, хоша травы теперь пью, и помогают они, а то, — она на мгновение вздрогнула, вспомнив страшную, скручивающую боль внизу живота и потеки крови в тазу, — то отмолим».

Ксения встала на лавку и, оглянувшись, пошарив за иконой Смоленской Божьей Матери, что висела в красном углу, открыла маленький тайник, что был устроен в окладе. Рисунок был сложен в несколько раз, и уже истрепался на сгибах. Ксения нежно, бережно развернула бумагу — высокая, тонкая, девушка стояла по щиколотку в воде, собрав край падающего полотна, прикрывая тело. Волна черных, густых волос падала на обнаженное плечо, и она смотрела на кого-то — нежно, робко, опустив темные, большие глаза.

Она все смотрела на рисунок, а потом, подперев щеку рукой, чувствуя, теплые, быстрые слезы у себя на щеках, — запела, — тихо, едва слышно:

Плачет, мала птичка, белая перепелка:

«Ох-те мне молодой горевати!

Хотят сырой дуб зажигати,

мое гнездышко разорити,

мои малыи дети побити,

меня перепелку поимати».

Элияху покосился на играющие золотом купола Смоленского собора, на белые, мощные стены монастыря, и, сняв на мгновение шапку, почесав светлые кудри, хмуро сказал: «Я бы вас с собой взял, но мало ли что, тут все, же спокойней. Я до этой Красной площади, ну, о которой лодочник говорил, и сразу же обратно. Поспрашиваю там, где усадьба твоего отца».

Марья закатила синие глаза, и, приказав матери: «Нагнись!», — оправила платок на ее голове.

— Никуда не уйдем, — пообещала она. — Не в первый раз ведь, тут и будем стоять, с нищими, — она указала рукой в сторону монастырских ворот.

Элияху вздохнул и, оглядев их, еще раз сказал: «Я быстро, ждите меня».

Марья кивнула и, перекрестившись на большую фреску Спаса, написанную над входом в монастырь — повела мать к толпе нищих. Подросток посмотрел им вслед и пробурчал себе под нос: «А взял бы их с собой — до вечера бы тащились, Марья бы рот на все вокруг раскрывала». Он встрянул головой, и, взглянув на слободу, что окружала монастырь, усмехнулся: «Хоть бы улицы замостили, что ли, а то вон — навоз прямо на дороге валяется».

Он оглянулся — но женщина с девочкой уже пропали в толпе. Забили колокола, и Элияху, вздрогнув, быстрым шагом пошел прочь.

— Вот тут и будем стоять, — Марья устроила мать у монастырской стены, и услышала злобный шепот сзади: «Ишь ты, какая нашлась, а ну, дуй отсюда, покуда жива, а то ноги тебе переломают».

Девочка подняла голову, и, глядя в злое, морщинистое, старушечье лицо, отчеканила: «Где волю, там и стехляю, фурая смурачина».

Старуха фыркнула, и, пробормотав: «Журжа харуза!» — отошла в сторону. Нищие заволновались и Марья, вытянув голову, увидела высокую, стройную инокиню, что, стоя на паперти собора, раздавала милостыню. Серебро заиграло в солнечном свете, и девочка, потащив за собой мать, стала пробиваться к ступеням.

— Кчон сие? — спросила она коротко у сидящего на земле, мелко трясущегося человека.

Юродивый задергался и пробормотал: «Ольга инокиня, Годунова усопшего дочь».

Марья пробилась сквозь толпу и, умильно сказала: «Храни Господь душу, батюшки вашего, честная мать, а мы молиться за него будем, тако же и за вас».

Ксения опустила глаза и, улыбнувшись, подала маленькой, изящной девочке монету:

«Спасибо, милая. Зовут-то как тебя?»

— Марьей крестили, — девочка на мгновение прижалась губами к холодным, длинным пальцам и Ксения подумала: «И у Федора Петровича дочь Марьей звали. Господи, упокой души их».

Девушка вздохнула, и, потянувшись в мешочек за милостыней, заметила пустой, блуждающий взгляд нищей, что стояла поодаль. Та вдруг, смотря прямо перед собой, поднялась на паперть, — толпа ахнула и расступилась, — и, прикоснувшись к ладони Ксении, шепнула: «Сын был».

— Инокине плохо! — раздался отчаянный женский голос, и Ксения, покачнувшись, упала на руки монахинь, что стояли сзади.

Марья отдышалась, и, прижавшись к стене избы, сердито дернув мать за руку, спросила:

— Что ты там ей наговорила?

Лиза стояла, опустив руки по бокам, смотря поверх головы дочери.

— Ладно, — девочка высунула голову из-за угла избы, — там вроде успокоилось все. Пошли обратно, — она повела мать на зеленый, в сочной траве луг, что лежал вокруг монастыря, — сейчас Элияху должен вернуться. Илья, то есть, — поправилась Марья, обернувшись.

Вокруг жужжали пчелы, среди кустов черемухи поблескивала Москва-река, и Марья, зевнув, разнежившись, не сразу услышала сзади чьи-то шаги. Только подойдя к воротам, она почувствовала руку у себя на плече, и, дернув им, грубо сказала: «Чно наскербе?»

Давешняя старуха усмехнулась и шепнула: «Ежели со мной пойдешь, дак отведу вас в то место, где не серебро будешь зарабатывать, а золото, каждый день».

Марья взглянула на ворота монастыря и подумала: «Мало ли, может, отца и на Москве нет. А деньги нужны, Элияху кормить надо, и мать — тако же».

— Мне брата подождать надо, — упрямо сказала девочка. — Он сейчас вернуться должен, Илья его зовут.

— Чон масов? — спросила старуха.

Марья кивнула, и та, подойдя к нищим, пошептавшись, рассмеялась: «Скажут ему, куда идти».

— Хорошо, — тряхнула головой Марья, и, развернувшись, ведя за собой мать, стала взбираться по склону холма наверх, в слободу.

— Девка красивая, — подумала старуха, исподтишка оглядывая ее. — Она бойкая, такие девчонки быстро понимают — что к чему. Никифор Григорьевич мне за нее золотом отвалит. И блаженную пристроим, тоже баба видная, и тихая, — старуха едва слышно рассмеялась, — слова поперек не скажет.

— Вы откуда? — спросила старуха, когда они миновали слободу и впереди показались какие-то купола.

— Из Смоленска, — коротко ответила Марья. — А куда мы идем?

— На Чертольскую улицу, — старуха поясно поклонилась в сторону золоченых крестов, и Марья, вскинув голову, глядя на птиц, что кружились в небе, шепнула матери: «Все будет хорошо, слышишь?».

В церкви Всех Святых, что в Кулишках, закончилась обедня. Татищев пробрался сквозь толпу, что гомонила у ворот, и, пройдя на зады, толкнув калитку, осмотрелся. «Ежели не знать, что эта изба тут, дак и не заметишь, — подумал он. На дворе было запущено, покосившаяся дверь сеней была чуть приоткрыта. Татищев прислушался — из горницы доносились взбудораженные мужские голоса.

— Орут, как на базаре, — поморщился он. «Вот уж истинно — ни одного умного человека в стране не осталось, окромя Федора Петровича и меня».

Татищев шагнул в избу, и тут же чихнул — в солнечном воздухе плавали клубы пыли.

— Здравы будьте, бояре, — холодно сказал он, оглядывая тех, кто сидел за столом. «Зачем ставни раскрыли, сказал же я — сие разговор в тайности».

Глава Боярской Думы, сухой, седоволосый князь Мстиславский, брезгливо посмотрел на кипы бумаг и чертежей, что лежали вдоль стен, и, закашлявшись, ответил: «Охота же тебе, Михайло Никитович, по всяким задворкам нас таскать, как будто в усадьбе у кого-нибудь нельзя было встретиться?»

— Можно было бы, — согласился Татищев, доставая из переметной сумы оловянную флягу с водкой. «Если кому-то здесь охота завтра на дыбе висеть, Федор Иванович, — то можно и в усадьбе. Не побрезгуйте, бояре — он указал на флягу, — стаканов только не захватил».

Воевода Михаил Салтыков — невысокий, холеный красавец в польском кунтуше, — усмехнулся, и, пригубив водки, спросил: «Что сие за бумаги-то?».

— Тут зодчий жил, Федор Конь, что Белый город строил, — Татищев придвинул к столу лавку и уселся, — от него осталось. Ну что, бояре, — серые глаза весело засверкали, — через три дня на Лобном месте встречаемся?

— А ежели под Смоленском наше войско победит, Михайло Никитович? — осторожно спросил боярин Романов.

Татищев смерил его взглядом с головы до ног и отчеканил:

— Вы, Иван Никитович, гусар короля Сигизмунда не видели, а я — видел. Тако же, — мужчина холодно усмехнулся, — войско наше видел, как оно под Смоленск отправлялось. Был бы жив Михайло Васильевич Скопин-Шуйский, — Татищев вздохнул, — может, и получилось бы что-то.

Упокой Господь его душу, — мужчина перекрестился на маленькую, запыленную икону, что висела в красном углу, и подумал: «Странно, вроде и Богородица, а без плата. Волосы, какие красивые, бронзовые».

— Опять же, — Татищев порылся в суме и выложил на стол холщовый ручник с пирогами, — Воронцов-Вельяминов тоже — не с войском, а без него там ни укреплений не построят, и в артиллерии лучше его на Москве никто не разбирается. Ешьте, бояре, — он кивнул на пироги, — хоша и не с царского стола, а все равно — вкусные.

— Я с ним говорил, — князь Мстиславский осторожно откусил от пирога, — как он на Москве был, Троицей. Предлагал к нам присоединиться. Он меня…

— Матом обложил, — Михайло Салтыков прожевал пирог и облизал пальцы. «Он и мне сказал — мол, никакого царя, окромя законного, не признаю, и признавать не буду. Смелый человек у нас Федор Петрович, ничего не скажешь».

— Был бы смелый, — резко заметил боярин Романов, — дак не сидел бы на Волге сейчас, а под Смоленск отправился.

Татищев широко улыбнулся: «Ну, то ополчение, что они с Пожарским собирать задумали, Иван Никитович, — как только королевич Владислав взойдет на московский престол, мы их быстро к порядку призовем».

— И Воронцова-Вельяминова на плаху надо положить, — сердито велел князь Мстиславский.

«А то уж больно народ его любит, опасно сие».

— Положим, — легко согласился Татищев. «А что патриарх Филарет, брат ваш, Иван Никитович? — он зорко посмотрел на Романова.

— Всецело на нашей стороне, — закивал тот, — и благословит королевича Владислава, как только тот взойдет на московский престол. А вот Гермоген…

— Гермоген пущай в застенке сдохнет, — зло сказал Мстиславский, — раз голоса разума услышать не желает.

Воевода Салтыков посмотрел в окно, на стены заброшенных изб, что стояли вокруг, и вздохнул:

— Самозванец-то, говорят, из Калуги на Москву двинулся, Михайло Никитович. Сами знаете, Ляпунов, Захарий Петрович, — ну, тот, что со своими людьми на Лобном месте должен все начать, — он на самозванца стороне».

Татищев коротко ответил: «Вот когда Василия Ивановича в монахи пострижем, тогда и будем со всем остальным разбираться, Михайло Глебович. Как в Кремле гарнизон гетмана Жолкевского встанет, дак самозванец не только в Калугу убежит, а и подалее куда».

— Слухи ходят, — князь Мстиславский пожевал губами, — что Маринка, курва, непраздна. Они там, в Калуге в честь этого из пушек били, из пищалей — тако же».

Татищев отмахнулся: «Федор Иванович, она там с ними двоими как бы ни вместе живет — с Заруцким и самозванцем, неужели вы думаете, что какой-то ублюдок Маринкин нам помешает?»

— Повесить потом надо, ублюдка сего, — жестко сказал Салтыков. «Ну, ежели сам не сдохнет».

— И повесим, — рассмеялся Татищев. «Ну, поели, так что к делу, бояре — обсудим еще раз, как начинать будем. А ежели, — мужчина ласково улыбнулся, — до этого времени вести из-под Смоленска придут, дак оно нам и на руку».

Он вышел на двор, когда уже вечерело, и, спустив в колодец старое, рассохшееся ведро, с наслаждением выпил стылой, ломящей зубы воды. Над Москвой играл яркий, багровый закат, с улицы были слышны крики мальчишек, в медленно остывающем воздухе с писком метались стрижи. Татищев посмотрел на стены Белого города, возвышающиеся поодаль, и, присев на прогнившую ступеньку крыльца, подумал:

— И вправду — одна она такая, Москва. Ах, дураки, безумцы, страну свою, честь свою — продавать, будто на базаре. Ничего, пусть Владиславу присягают, да пусть хоша Сигизмунду самому. А потом мы с Федором Петровичем и князем Пожарским с ополчением вернемся.

Вот тут-то и станет ясно — кто на самом деле о земле русской радеет. А Ксения Борисовна плодна, значит, — Татищев почувствовал, что улыбается, — вот и славно. Пущай Федор Петрович на престол садится, пущай дети у них родятся. Народ его любит, хороший царь будет, справедливый. А я при нем — так, за троном буду стоять, более мне ничего не надо.

— А что не хочет он, — Татищев поднялся и сладко, томно потянулся, — дак Федор Петрович у нас мужик совестный, ежели народ его попросит, на коленях, будет царствовать. Надо будет в Нижнем Новгороде найти кого-нибудь простого, из слободских, чтобы людей поднимал. А то все бояре, да бояре, а ради кого все это? Как это мне Федор Петрович говорил: «Да будет благо граждан высшим законом». Воистину так.

Он закрыл дверь избы, и, подперев ее поленом, взбросив на плечо переметную суму, выйдя на берег реки, еще раз посмотрел на просторное, высокое небо. Закат догорал, и в его свете вода казалась, алой — будто кровь текла мимо, свежая, чуть поблескивающая, теплая кровь.

Элияху раздвинул кусты черемухи, что росли по берегу ручья и присвистнул: «Вот это да!».

Два деревянных, резных, с башенками здания, что стояли друг напротив друга, соединялись изящной галереей. На одной из башен лениво крутился флюгер — тонко вырезанный и расписанный уже потускневшими красками волк.

Подросток нашел глазами дверь — низенькую, неприметную, и, толкнув ее, спустился в прохладный, полутемный зал. Внутри было пусто, старые, тяжелые столы были сдвинуты к бревенчатым стенам, и какой-то парень — ростом с Элияху, в потрепанном суконном кафтане, посыпал дощатый пол свежими опилками.

Парень искоса взглянул на него и сказал: «Закрыто, вечером приходи».

— Мас збран Марьи, — коротко ответил Элияху.

— Корь за Марья? — удивился парень.

— Карючанок ласилькой, корь от оклюги прихляла, — объяснил Элияху.

— А, — парень расплылся в улыбке и подал ему руку. «Григорий Никифорович я, а тебя как величать?»

— Илья Никитич, — Элияху пожал сильную не по годам, — парень, по виду, был ему ровесником, — руку, и подумал: «Хорошо, что Марья меня нищенскому языку научила».

— Наверху они, — парень кивнул на узкую лестницу за пестрядинной занавеской, — третья каморка справа, отдыхают. Я им кваса отнес, пирогов — тако же. А синяк ты уже, где заработал? — весело спросил парень, оглядывая подбитый серый глаз.

Элияху посмотрел на ссадины, что украшали костяшки его пальцев, и хмуро ответил:

«Подрался. Ну да тот, — он коротко махнул головой в сторону Красной площади, — зубов теперь недосчитается. А синяк пройдет, примочку сделаю и приложу.

— За знакомство, — Гриша разлил по оловянным стаканчикам водку. «А ты, что, лечить умеешь? — заинтересованно спросил парень.

— Немного, — Элияху выпил залпом и рассмеялся. «Как мы в Смоленске жили, я там подручным у лекаря был, на рынке городском. Зуб вырвать могу, рану почистить и зашить, лубок наложить.

— Ты иди, Илюха, отдыхай тоже, — велел Гриша. «Отец мой, что всем этим владеет, — парень обвел рукой кабак, — по делам уехал, опосля завтра и вернуться должен. Там решим, куда вас пристроить».

— Да я бы помог, — запротестовал Элияху, увидев, как парень берется за мешок с опилками.

— Иди, иди, — Гриша добродушно подтолкнул его к лестнице, подумав: «Вот и хорошо. Люди с дела, бывает, все в крови являются, а в бани идти, али еще куда, — опасно, лучше у нас, тут в подполе отлежаться. Парень-то, видно, хороший, не продаст».

Элияху прошел по узкому коридору, — со всех сторон был слышен храп, кто-то, просыпаясь, уже зевал, в одной из каморок был слышен плеск воды, и, отдернув занавеску, увидел Марью.

Девочка сидела, жуя пирог, держа мать за руку. Она вскинула синие глаза и шепотом сказала: «Спит. Ну что там?»

Элияху устроился рядом, и Марья подвинула к нему глиняную тарелку: «Ты с рыбой не будешь, я тебе с капустой оставила и с луком зеленым. А что с глазом?»

— Подрался, — подросток махнул рукой и, откусив от сочного, румяного пирога, запив квасом, понял — как он проголодался. «Усадьбу отца твоего я нашел, улица Воздвиженка называется, — он прожевал и добавил, — только там пусто, заперто, даже спросить не у кого. А на площади Красной я слышал, что он, мол, под Смоленском, ну, с войском».

— Я тут никому не говорила, ну, про отца, — Марья покосилась на Лизу. «И кинжал не показывала».

— Молодец, — похвалил ее Элияху, и, подумав, добавил: «Дай-ка его мне. Так, на всякий случай».

Марья вздохнула, и, отвернувшись, приподняв подол сарафана, — протянула ему клинок.

«Потом верну, — подросток погладил ее по голове, и сказал: «Сейчас дождемся этого Никифора Григорьевича, который тут всем владеет, и спросим у него — может, хоть он знает, где твой отец. Ну, или братья».

— Хорошо, — Марья широко, отчаянно зевнула, и, привалившись к его боку, сонно сказала:

«Смотри, в окне, какие тут звезды крупные».

Элияху нашел глазами кувшин с водой и велел: «Давай-ка умываться, и спать, поздно уже».

Девочка быстро задремала, устроив голову у него на коленях, а Элияху, слушая журчание ручья, шелест листьев на деревьях, голоса, что доносились снизу — и сам заснул, привалившись к стене, укрывшись армяком.

Он и не пошевелился, когда женщина, спавшая на противоположной лавке, приподняла голову, и, озираясь, встала. Лиза вышла из комнаты, — тихо, легко, будто кошка, и, посмотрев пустыми глазами на сумрачный, узкий коридор, — стала медленно спускаться вниз.

Татищев оглянулся, и, осторожно нажав на заднюю дверь, склонив голову, — шагнул внутрь. В боковой светелке горела единая свеча, из кабака доносились громкие, пьяные голоса и какая-то песня.

— А где Никифор Григорьевич? — спросил он у старухи, что сидя у свечи, прилепленной к деревянному столу, раскладывала столбиками монеты — серебряные и медные.

— Не будет его до опосля завтра, — коротко ответила та, не поднимая головы. «А Гриша на деле, в Замоскворечье, подождете?»

— Девка нужна, — коротко сказал Татищев, со значением повертев в руках золотой перстень.

«Утром верну».

Глаза старухи чуть блеснули, и она, усмехнувшись, кивнула головой в темноту: «Дак новенькую возьми, блаженная она, безъязыкая. А баба красивая. Дети при ней, те спят уже, умаялись».

Татищев взял свечу, — старуха что-то пробормотала, — и оглядел маленькую, изящную, синеглазую женщину, что сидела на лавке. Из-под скромного платка были видны каштановые косы. Мужчина поморщился: «Нет уж, ты лучше эту, Василису разбуди, ну, черноволосую, что я в прошлый раз брал».

Старуха со значением посмотрела на перстень и потерла нос: «Четырнадцати годов девка, сие дороже будет стоить, сами знаете».

— Иди, иди, я тут ждать буду, — коротко велел Татищев, и старуха, вздохнув, поднявшись, взяла блаженную за руку: «Пойдем, к чадам тебя отведу. И не шныряй тут более, еще кто не разберется, испортит тебя, потом и денег не заработаешь».

Блаженная повиновалась, и старуха, проходя мимо Татищева, нажала на какой-то выступ в стене — невидимая дверь поддалась, из подпола пахнуло сыростью и мужчина, держа в руках свечу, подумал: «Что там Федор Петрович говорил? Со времен царя Ивана Васильевича тут ход этот вырыт? И прямо к Неглинке ведет, а там, в Кутафье башне, еще один — в кремлевские подвалы, тот Алевиз Фрязин строил.

Ну, да там столько тайников всяких, в Кремле, что вовек не разобраться. Надо бы, кстати, либерею царя Ивана перепрятать, самозванец ее не нашел, и полякам она не надобна, а то еще с собой захватят, когда побегут из Москвы».

Запахло какими-то цветами, и высокая, стройная девушка, зевнув, на ходу заплетая, вороные косы, весело сказала: «Я только просыпаться собралась, а тут вы!»

Татищев поднял свечу, и, пропустив девушку вперед, стал спускаться по склизким, крутым ступенькам в бездонную тьму подземелья.

Элияху почувствовал, как кто-то трясет его за плечо, и, приоткрыв глаза, зевнул: «Что такое?» В светелке было прохладно, в раскрытом окне было видно серое, предрассветное небо. Марья спокойно сопела под армяком, Лиза, — Элияху бросил взгляд на лавку поодаль, — лежала на боку, закрыв глаза.

Гриша наклонился над ним, держа в руках оплывшую свечу, и коротко велел: «Пойдем!».

Подросток натянул сапоги и, спустившись вниз — в зале уже было прибрано, с кухни пахло пекущимися пирогами, — увидел открытую дверь подпола.

— Сюда, — позвал его Гриша, спускаясь вниз. В полутьме, на какой-то бочке, сидел маленький, крепкий, матерящийся сквозь зубы парень. При свече пятна крови на дощатом полу казались черными.

— Руку убери, — велел Элияху, опускаясь на колени, принимая от Гриши свечу. «Чем это его так? — хмыкнул он, осмотрев рану.

— Кинжалом, — хмуро отозвался Гриша. «Уходили уже, и тут хозяин амбаров возьми да и проснись. С этой смутой теперь мало кто по городу без оружия ходит, тем более, ночью».

— Принеси мне воды, водки, иголку с нитками и тряпок, — велел Элияху.

— Больно будет? — испуганно спросил парень, глядя на свои окровавленные пальцы.

— Не больнее, чем сейчас — уверил его подросток.

Гриша, державший свечу, одобрительно сказал, глядя на ловкие, длинные пальцы: «Хорошо это у тебя получается, Илюха, тебе бы кошельки резать, или по карманам шарить, хотя сие дело детское».

— Нет уж, — расхохотался Элияху, — я лучше вон, таким заниматься буду. Все, — он разогнулся, — теперь стакан водки выпей, и спать. И никуда не ходи, лежи, — он потрепал парня по плечу.

«Скоро все заживет».

Уже наверху, вдохнув запах пирогов, Элияху сказал: «Что-то я и проголодался уже».

— Сейчас пожуем, — уверил его Гриша. «Я тоже, опосля дела, всегда есть хочу. А Егорке, — он кивнул на подпол, — я потом отнесу, как проснется он».

Подросток вышел из кухни с мисой, и, присев, сказал:

— Сейчас уже и мальчишки приходить зачнут, ну, разносчики наши. Два десятка с лотков торгует, а еще на Каретный Двор надо отнести, стрельцам — тако же, в лавки, что вокруг. И на обеде то же самое, да еще и сюда, в кабак, народ прет, — он разломил свежий, горячий пирог с визигой и добавил: «Опосля поста скоромные будем печь. Когда царь Борис Федорович Годунов жив был, за курником и кулебякой из Кремля присылали, да и сейчас тоже, — Гриша облизнулся, — царь до наших пирогов большой охотник.

Элияху вдруг спросил: «А ты как думаешь, победит войско под Смоленском, али нет?»

Гриша усмехнулся: «Вряд ли, видел я, то войско. Я тебе так скажу, как самозванец на Москве царствовал, тут столько поляков было, что у нас двери не закрывались. И золотом платили.

Наши-то, из Немецкой слободы, что тут живут — уже ученые, торгуются, да и кошелек у них просто так не срежешь — рот по сторонам не разевают.

— Однако, — подросток серьезно взглянул на Элияху, — надоела уже эта смута. А коли сейчас, под Смоленском, поляки наше войско разобьют, она опять начнется. Ладно, пойду, посплю, всю ночь в этом Замоскворечье отирались.

Элияху проводил его глазами, и, закинув руки за голову, подумал: «А если и вправду отец Марьи там? Как его искать-то теперь? Пойду, схожу еще раз на площадь Красную, послушаю, что народ говорит».

На Воскресенском мосту было шумно, под каменными колоннами раскладывались торговцы, было слышно ржание коней и чей-то заливистый мат. «Ну, тут хоть замостили, — подумал Элияху, глядя на тихую, зеленую реку, что текла под высокими, красного кирпича стенами Кремля. «И на площади тоже — бревна под ногами лежат. Хорошо, что сухо сейчас, осенью, тут, наверное, все в грязи тонет».

Он вскинул голову и посмотрел на Троицкую церковь — разноцветные, изукрашенные золотом купола, переливались, сверкали в утреннем солнце. «Идолопоклонники, — вздохнул подросток. «Еще и крест приходится носить, и шапку снимать, и в церкви тоже — захожу. Ну да папа мне рассказывал, что евреи в Испании так делали. Ничего, недолго потерпеть осталось».

Элияху прошел мимо пушечных раскатов и, наклонив голову, полюбовался огромным, мощным орудием, что стояло у возвышения. «Лобное место, да, — вспомнил подросток. На другой стороне площади, напротив Кремля, распахнулись двери больших, каменных торговых рядов и толпа хлынула внутрь.

— Как у нас в Кракове, — одобрительно подумал Элияху, и купив за полушку румяный калач, кусая его, присел на ступеньки у входа. «Смотри-ка, — удивился он, — тут тоже кабак есть. Ну да закрыто еще, конечно».

Он взглянул в сторону Воздвиженки и пробормотал: «Еще раз туда сходить? Так я вчера все обошел, пусто, никого нет».

С Воскресенского моста донеслись чьи-то отчаянные крики, и всадник, на тяжело дышащей, загнанной лошади, пронесся сквозь площадь, сшибая лотки, и скрылся во Фроловских воротах Кремля.

— Что, что такое? — торговцы кричали, поднимая свой товар.

Какой-то мальчишка забрался на деревянную крышу моста, и закричал: «Поляки разгромили наше войско при Клушине! Брат царя бежал с поля боя! Гетман Жолкевский идет на Москву!»

— Трус! Изменник! — раздался с Лобного места низкий мужской голос. «Закрылся в Кремле, вместо того, чтобы воевать! Не нужен нам такой царь!»

Мальчишки, разносившие квас и пироги, побросали свои лотки, и стали оглядываться в поисках булыжников. «Бросай свой калач! — какой-то парень толкнул Элияху в плечо.

«Пошли, сейчас по Фроловским воротам лупить будем, разобьем тут все!»

Подросток быстро прожевал, и, приняв предложенный ему булыжник, искоса взглянув на Лобное место, — увидел за спинами людей маленького, неприметного мужчину в темном, суконном кафтане. Тот стоял, засунув руки в карманы, слушая возбужденные крики и мат.

— Ты нам больше не царь! — завизжал кто-то, и мощные створки Фроловских ворот затрещали под ударами камней.

Мужчина улыбнулся, и, погладив светлую бородку, спрыгнув вниз, — исчез в толпе, где уже передавали из рук в руки вилы и колья.

Татищев оглядел тех, кто в избе и коротко сказал: «Так. Ты, Михайло Глебович, — обратился он к Салтыкову, — иди на Лобное место, там Ляпунов уже со своими людьми кричит.

Присмотри, чтобы они супротив поляков ничего не говорили, ну, или поменьше хоша бы».

— Может, Шуйского, это… — князь Мстиславский испытующе посмотрел на Татищева. «Ну, как самозванца первого».

— Ну нет, — резко ответил мужчина. «Для чего новому царю свое правление с крови начинать, Федор Иванович? Царь добровольно примет монашеские обеты, тако же и царица. Вы, Иван Никитич, — он чуть поклонился боярину Романову, — отправьте людей в Лавру, — пусть проследят, чтобы она никуда оттуда не двинулась».

Мстиславский огладил бороду и поднялся:

— Пущай Ляпунов сотоварищи себя Земским собором объявляют, а мы там появимся, и скажем, мол, мы народа верные слуги, решили не возводить на престол царя из бояр, не множить смуту, а присягнуть Владиславу, как и договорено было. И пошлите кого-нибудь навстречу полякам, предупредить их, что мы ворота откроем. А вы куда, Михаил Никитович? — обеспокоенно спросил он, увидев, как Татищев надевает кафтан.

— В Кремль, — хохотнул тот, — с бывшим царем напоследок повидаться.

Татищев посмотрел на обеспокоенное лицо Милославского и рассмеялся: «Дельце там у меня одно осталось, а потом я — сразу в Нижний Новгород, Воронцовым-Вельяминовым займусь, как и обещал. Ну, — он пожал Мстиславскому руку, — как Владислава венчать на царство будут, дак и встретимся, бояре.

— А как вы в Кремль-то пройдете, Михайло Никитович? — озабоченно спросил его Салтыков.

«Там вон, толпа такая, камни уже кидают. Наемники, что в Кремле, неровен, час, стрелять начнут».

Татищев легко улыбнулся: «Наемники людям Ляпунова ворота откроют, — он подмигнул и похлопал по своему карману, — а как я пройду? Да уж как-нибудь, — он поднял бровь, и, затворив за собой дверь, легко сбежал по прогнившим ступеням крыльца вниз, во двор.

В низком, вызолоченном коридоре было тихо. Татищев прислушался и, оглянувшись, толкнув маленькую, вровень со стеной, дверь — оказался в темных сенях. Из-за стены доносился томный девичий смех и размеренный скрип кровати.

Он постучал — три раза, коротко, и, прислонившись к стене, стал ждать. Василиса высунула в сени растрепанную голову и спросила: «Что, уже?»

— Скоро к утрене звонить будут, — хмуро сказал Татищев. "Подожди меня тут». Девушка кивнула, и, вскоре, накинув сарафан, чуть позевывая, вышла в сени.

Татищев, наклонив голову, шагнул в опочивальню, и окинул взглядом пышные, сбитые подушки и шелковые простыни, свисавшие на пол, устланный толстым персидским ковром.

— Огонь-девка, — благодушно сказал Шуйский, потягиваясь, забросив руки за голову. «А что там кричат, Михайло Никитович?», — он кивнул в сторону закрытых ставень.

— Так, — улыбнулся Татищев, — народ ждет вестей из-под Смоленска, волнуется. Ничего страшного, Василий Иванович, — он почувствовал тяжелый запах пота и вина, и заставил себя не морщиться.

— А, — махнул рукой Шуйский, — ну да я посплю еще.

Татищев земно поклонился, и, закрыв дверь, угрюмо взглянув на девушку, велел: «Пошли, и скажи там всем, чтобы по городу сегодня не болтались, опасно это».

Василиса, на ходу заплетая косы, вдруг рассмеялась: «Который раз меня к нему водите, а сами не хотите? Будто и не мужик вы».

— Молчала бы, — оборвал ее Татищев, снимая со стены коридора факел, открывая неприметную дверь. Он пропустил Василису вперед и подумал:

— Как Федор Петрович на престол взойдет, тогда и женюсь. Сейчас-то не стоит делать сего, вон, в смуте кто только близких людей не потерял. Господи, скорей бы тут все успокоилось.

А все почему — потому что Борису Федоровичу уж очень на трон царей московских сесть хотелось. Так хотелось, что из-за этого он грех на душу взял, невинного ребенка смерти предал.

— Видит Бог, — он внезапно перекрестился, — я бы на такое никогда не пошел. Да и вообще — ну какой из меня, али Милославского царь? А с Федором Петровичем Москва совсем другой станет, он человек умный. Флот начнем строить, мануфактуры закладывать, может, и выход к морю еще один отвоюем. Да хоша бы улицы замостить, и то хорошо было бы.

Он чуть не рассмеялся вслух и сердито сказал Василисе: «Ну, давай быстрее, у меня дела еще есть».

Марья посадила мать на лавку, и, поставив перед ней тарелку с окрошкой на квасе, дав в руки ложку, велела: «Ешь».

Лиза послушно поднесла ложку к губам, и, девочка дернула Элияху за рукав кафтана: «Ты тоже ешь, это я готовила, я, как проснулась, на кухню пошла помогать. И рассказывай».

— Очень вкусно, — похвалил подросток. «Ну что рассказывать, — он взял большой ломоть свежего, мягкого ржаного хлеба, — бросил пару камней и ушел оттуда. Там уже из мушкетов стали палить, не дурак я, чтобы под выстрелами стоять, у меня, — подросток внезапно, нежно улыбнулся, — вы обе на руках, мне за вами присматривать надо».

Марья оглянулась на мать, что сидела над полупустой тарелкой, и, вздохнув, потормошив ее, сказала: «Ешь еще!»

Лиза повиновалась, а девочка, осмотрев кафтан Элияху, строго сказала: «Ты вот что. Я на кухне спросила, тут раз в неделю стирают, как раз сегодня. Посидишь пока в светелке нашей, сейчас тепло, рубаха и шаровары быстро высохнут. А потом я нашу с ней, — девочка кивнула на мать, — одежу постираю.

Элияху только успел кивнуть, как с порога раздался смешливый голос: «Никак, у нас постояльцы новые?»

Невысокий, легкий мужичок шагнул в зал, и, прищурив карие, быстрые глаза, оглядев вскочившего с лавки подростка, сказал: «Видел я, как ты Егорку заштопал. Ровненько, аж залюбовался».

— Кого ты там штопал? — шепотом спросила Марья.

— Потом, — отмахнулся Элияху и посмотрев на полуседую бороду мужчины, вежливо сказал:

«Судаков я, Илья Никитич, из Смоленска. А сие моя мать, Лизавета, блаженная она, и сестра — Марья».

Мужик пожал ему руку и, зорко взглянув на стол, ответил: «А я — Никифор Григорьевич, хозяин всего этого, — он обвел рукой зал. Глаза мужчины остановились на бесстрастном лице Лизы, — она сидела, уставившись куда-то вдаль, — и Никифор Григорьевич присвистнул: «Вот оно как, значит. Ну, что сие мать твоя, это ты, Илья Никитич, брешешь. Тако же и девочка тебе не сестра».

Элияху покраснел и твердо сказал: «Правду говорю».

— Гриша! — неожиданно громовым голосом крикнул Никифор Григорьевич. Парень отдернул занавеску, и отец приказал: «Принеси из моей горницы ту шкатулку, что Федор Петрович оставил».

Марья сидела, молча, притихнув, держа Лизу за руку, исподлобья смотря на мужчину.

Никифор Григорьевич поставил на стол простой, деревянный, с медными накладками ларец, и, порывшись в нем, достав кипу пожелтевшей бумаги, стал раскладывать на столе листы.

Марья ахнула и потянулась за одним из рисунков. Маленькая, пухлая девочка в сарафане стояла, засунув пальчик в рот, держа за ногу тряпичную куклу. Она все смотрела на чуть стершиеся линии, а потом, подняв глаза, подтащила к себе еще один лист. Женщина в большом берете с перьями, лукаво улыбалась, глядя через плечо, подняв бровь.

— Мама! — потрясенно сказала Марья. «Это же мама! А это я — она указала на девочку, — только маленькая еще. Я эту куклу помню, немножко».

— Сие твой отец рисовал, — Никифор Григорьевич погладил ее по голове, — как во времена самозванца у меня прятался. Каждый день, бывало. Ну, а как воевать уехал, — дак оставил.

— Я вам расскажу, — Элияху все не мог отвести взгляда от рисунков. «Красота, какая, — вдруг подумал он. «Хоть и нельзя этого нам, а все равно — красота».

Никифор Григорьевич выслушал подростка и вздохнул: «Дак кто его знает, где теперь Федор Петрович? Правильно тебе сказали — под Смоленском, наверное, и сын его старший, Петя, — тако же. Степа-то у него богомаз, иконы рисует, вряд ли воевать отправился».

— А под Смоленском войско разгромили, — пробормотал Элияху. «Я, как был у Кремля, утром еще, гонец оттуда вернулся».

— Что с отцом? — внезапно, жестко спросила девочка. «Что с братом моим?». Лиза все сидела, не двигаясь, и Никифор Григорьевич осторожно сказал: «Ты не бойся, милая. Ждать надо.

Смута вон, опять, на площади супротив царя кричат. А мать твоя, — он замялся, — давно она такая?»

— Я ее другой и не помню, — грустно ответила Марья, и, взяв Элияху за руку, едва слышно сказала: «Ты только не бросай нас, ладно?»

— Сдурела никак, — буркнул подросток. «Куда я вас брошу, нет, пока мы твоего отца, или братьев не найдем, никуда я вас не отпущу».

Дверь кабака заскрипела, и кто-то весело сказал с порога: «А, Никифор Григорьевич, вот и вернулись вы! Ну, покормите меня на дорожку, и с собой чего-нибудь дайте, опосля ваших пирогов других харчей и не хочется».

— Михайло Никитич! — обрадовался мужчина. «Давненько вас не видел. Радость-то, какая Федору Петровичу, смотрите, и жена его нашлась, и дочка».

Татищев посмотрел на маленькую, изящную, в скромном сарафане женщину, что сидела, уставившись на бревенчатые стены кабака, на девочку — синеглазую, с толстой, рыже-каштановой косой, и холодно подумал: «А сие мне совсем некстати. Хорошо, что я ее Василию Ивановичу не отвел, тот бы сразу свою бывшую невесту признал. Девчонка-то ладно, она не помеха, а вот жена…»

— Это Татищев, Михайло Никитович, — радушно сказал хозяин кабака. «Самолучший друг Федора Петровича, тако же у меня жил, как они супротив самозванца боролись. Вот и Лизавета Петровна, и Марьюшка, а сие Илья Никитич, он из…

— Смоленска, — прервал его подросток. «Из Смоленска я, присматриваю за ними». Элияху пожал маленькую, крепкую руку Татищева, и, поймав на себе взгляд холодных, серых глаз, подумал: «А ведь я его уже видел. На Красной площади, да. Он за спинами тех, кто на Лобном месте кричал, отирался».

— Этот еще откуда взялся? — зло сказал себе Татищев, осматривая парня. «Нет, сей Илья Никитич тут совсем не к месту, избавляться от него надо. А парень, высокий, какой, и в плечах вон — косая сажень. Ну да ладно, с ним я справлюсь».

— Это мой брат, — вдруг, звонко, сказала девочка. «Троюродный. А что с отцом моим, знаете вы?»

Татищев присел на лавку, и, вздохнув, перекрестился: «Я только что в Кремле был, там еще один гонец из-под Смоленска вернулся. Погиб Федор Петрович, на поле боя, и брат твой старший, Петр — тако же. Упокой Господь души их».

— Сейчас она кричать зачнет, — Татищев усмехнулся про себя, — плакать. Ну и славно. Больше шума — меньше выспрашивать будут, — что и как. А как в Нижний Новгород ее привезу — скажу, мол, ошибка вышла, она и порадуется только.

Девочка посидела, молча, несколько мгновение. Потом, взяв мать за руку, сглотнув, она сказала, глядя на Татищева большими, синими глазами: «У меня еще один брат есть, Степа.

Никифор Григорьевич сказал, что он богомаз, на войну не ездил. Где он?»

— Да кто ж знает, — развел руками Татищев, — с этой смутой всех по стране разметало. Был в Андрониковом монастыре, здесь, на Москве, а потом, — мужчина пожал плечами, — один Господь ведает, где он сейчас.

Элияху потянулся за кафтаном, что лежал на лавке, и спокойно надевая его, сказал: «Где этот монастырь? Пойду, поспрашиваю, может, они там знают, что со Степаном случилось».

— Не надо бы этого, Илюша, — озабоченно сказал Татищев, — вон, смута какая в городе, Земский собор кричит, что, мол, царя в монахи постричь надо, да и самозванец тут неподалеку, говорят, в Коломенском уже. Мало ли что. Вы лучше тут сегодня посидите.

Завтра я вас в свою подмосковную усадьбу отвезу, там места глухие, безопасно. А оттуда уже и дальше двинемся, Степу мы найдем, обещаю.

Марья кивнула, и, взяв мать за руку, велела: «Вставай!». Та повиновалась и девочка, глядя на Элияху, блестящими глазами, сказала: «Я ее сейчас наверх отведу, в светелку.

Присмотришь за ней, пока я стирать пойду?»

— Да, — тихо ответил подросток, глядя на прямую, жесткую — только плечи чуть дрожали, — спину ребенка.

В открытое окно светелки были слышны далекие, слабые выстрелы и чьи-то крики. Лиза сидела на скамье, привалившись к стене, глядя на бесконечное, голубое, жаркое небо.

Марья лежала головой у него на коленях, и Элияху, гладя ее по косам, тихо сказал: «Ну не плачь, милая. Пожалуйста, не плачь. У тебя еще брат остался».

Девочка подняла мокрое лицо, и, задыхаясь, сказала: «Ты не понимаешь. Я ведь отца помню

, - немножко. Он был рыжий, большой очень, и у него руки такие были — она помолчала, — добрые. А теперь я сирота, совсем сирота! — она опять разрыдалась и подросток вздохнул:

«Ну, может и оправится мама твоя…»

— Не оправится, — мрачно сказала Марья, вытирая лицо рукавом рубашки. «Да сие неважно, это ж мать моя, какая бы она ни была, я всю жизнь за ней ходить буду. Только не оставляй нас, — она внезапно прижалась к Элияху. «Пожалуйста. Как Степу найдем, уже и не страшно, возвращайся домой, а сейчас…., - она прервалась и замолкла.

— Я же тебе сказал, — подросток крепко обнял ее, — я никуда от вас не уеду. Как тут все успокоится, — он обвел рукой светелку, — как вы с братом встретитесь, — только тогда.

— Расскажи мне еще о царе Соломоне, — шмыгнув носом, попросила Марья. «Я потом стирать пойду, ну вещи твои. До вечера высохнут, а утром, Михайло Никитич сказал, мы уж и уедем, ну, в усадьбу к нему.

— Да не стирала бы, — озабоченно отозвался Элияху, — вон, стреляют на улице, опасно же.

— Сюда, на ручей, не сунутся, — отмахнулась Марья, — смута смутой, а в грязном ходить нельзя, сам же говорил. А там, в усадьбе, наверное, баня есть, — она мечтательно закатила глаза, — а то я со Смоленска в ней не была. Ну, так расскажи, — она взяла большую, теплую руку подростка и прижалась к ней щекой.

Никифор Григорьевич остановился у занавески, и, услышав ласковый голос, подумал:

«Господи, бедные. И Федора Петровича как жалко, он совсем молодой еще, сорока не было, а Пете — семнадцать. Что же эта смута с нами сделала, вон, вся страна в разоре лежит, то поляки, то шведы, то самозванцы какие-то? При Борисе Федоровиче хоть и головы рубили, направо и налево, а все ж больше порядка было, хотя нам, конечно, — мужчина чуть усмехнулся, — сия смута только на руку. Эх, приехал бы Михайло Данилович, вот он быстро бы тут порядок навел».

Никифор Григорьевич осторожно покашлял и сказал, не отдергивая занавески: «Михайло Никтитич велел передать, что завтра на рассвете вас разбудит, он вместе с возком приедет.

Так что спите спокойно».

— Хорошо, — отозвалась Марья и мужчина вздохнул: «Господи, бедное дитя, и мать умом тронулась, и отца с братом потеряла. Пошлю Гришу в Крестовоздвиженский монастырь, с деньгами, пущай Федора Петровича и Петю поминают, души-то их устроить надо».

Он еще раз перекрестился, и, неслышно ступая, пошел к себе в горницу.

Над рекой едва виделись лучи восходящего солнца, когда невидный возок остановился на чисто выметенном, выходящем на Чертольскую улицу, дворе кабака. Татищев спрыгнул с коня, и велел вознице — такому же неприметному, невысокому мужчине: «Жди!», провел пальцами по рукояти кинжала.

— А Василий Иванович, — усмехнулся он про себя, — уже и в усадьбе своей городской, под охраной, пострижения ждет. Что он там кричал? Предатели, обманщики, головы вам отрубить? Поздно, поздно. Из лагеря самозванца Сапега гонца прислал — все поляки, кои под его командой, Владиславу присягнут. Вот и славно. Мы потом их всех одним махом из Москвы выбьем, далеко покатятся, пожалеют, что сюда сунулись. Мальчишку жалко, конечно, тако же и Лизавету Петровну, но чего ради страны не сделаешь? Потом мне спасибо скажут, как мир и покой тут воцарится.

Он неслышно приоткрыл дверь кабака и стал подниматься наверх.

Отдернув занавеску, Татищев несколько мгновений всматривался в лица спящих, а потом, быстрым движением скомкав лежавший на лавке ручник, прижав его ко рту парня — ударил его кинжалом в живот. Тот едва слышно захрипел, и мужчина, затолкав холст подальше, вынув клинок — вытер его о простыню.

— И руки почти не испачкал, — подумал он, не обращая внимания на приглушенные стоны мальчишки. Татищев поднял крепко спящую Марью — та даже не пошевелилась, только пробормотала что-то, и застыл — Лиза лежала на лавке, с открытыми глазами, смотря на пятно крови, что расплывалось на потрепанном одеяле.

— Пойдем, — Татищев подал ей руку. Она послушно встала и замерла. Мужчина вздохнул, и, оглянувшись на парня — у того уже посинели губы, однако он упрямо хрипел что-то, — велел:

«Иди!»

Он вздрогнул — рука женщины была холодной, ровно лед. На дворе Татищев усадил ее в возок, и, пристроив на сиденье спящую Марью, сказал: «Держи!»

Лиза послушно положила руку на плечи дочери. Мужчина вскочил в седло, и приказал вознице: «А теперь — гони что есть духу!»

Возок вывернул на еще спящую Чертольскую улицу, и, в облаках пыли, распугивая дремлющих на дороге бродячих псов, полетел вдоль реки на север.

Мальчишки, придерживая лотки с пирогами, врассыпную дунули из ворот кабака — вниз по Чертольской улице, на Красную площадь, и к наплавному мосту, что вел в Замоскворечье, направо — к слободам и Новодевичьему монастырю, вверх по ручью — к Неглинке, и Воздвиженке.

— А вот смотрите, батюшка, — сказал задумчиво Гриша, глядя им вслед, — нам же все равно, кто в Кремле сидит. Хоша царь, хоша самозванец, хоша поляки, али шведы — пироги-то всегда народ покупает, тако же и кошельки люди носят, в амбарах товар лежит, а в подполах, али тайниках — золото.

— Так-то оно так, — Никифор Григорьевич потрепал сына по затылку, — однако же, Гриша, Данило Волк покойный, знаешь, как мне говорил: «Следите за порядком, коли не будет его, дак и у нас скоро работы не станет». Это ты молодой еще, думаешь, — у пары поляков кошельки срезал, и гулять можно, а для нашего дела важно, чтобы страна процветала, чтобы торговля была, а то откуда у людей деньги появятся?

Гриша вздохнул, и, засунув руки в карманы кафтана, вдруг хмыкнул: «Ловко вы это с возком догадались, батюшка».

— Да что тут догадываться, — удивился Никифор Григорьевич, — зашел в кабак один человек, вышло — двое. Хорошо, что я с утра пораньше проснулся, не успели следы затоптать. А Марью он на руках нес, понятное дело.

— Вот же сука, — пробормотал Гриша, — и зачем сие ему надо было?

— А о сем, боюсь я, мы уже никогда не узнаем, — вздохнул Никифор Григорьевич. «Видишь, как, Гриша — были Воронцовы-Вельяминовы, и не осталось их — Степа, коли жив, останется, наверняка в монахи пойдет. Шуйского вон, — мужчина усмехнулся, — насильно в Чудовом монастыре постригли, не хотел сам обеты говорить.

— Слухи ходят, — Гриша подставил лицо жаркому, июльскому солнцу, — что как поляки сюда придут, дак они всех Шуйских к себе отправят, ну, в Польшу. От греха подальше.

— Как поляки сюда придут, — усмехнулся Никифор Григорьевич, — Илюха и оправится уже, зря я, что ли этому лекарю-немцу золотом плачу. У него ж польский, как родной, сей парень нам ой как пригодится.

— Полвершка — удивленно протянул Гриша. «На полвершка этот Татищев промахнулся, батюшка, — подросток раздвинул пальцы и присвистнул. «А так — прямо бы в печенку Илюхе угодил, и он бы кровью истек».

— Ладно, — строго велел Никифор Григорьевич, — заболтались мы с тобой, иди в кладовые, там ребята ночью принесли кое-чего, займись.

Он посмотрел вслед сыну и вздохнул:

— Да, полвершка. А вот Дарье моей как раз ровно в печенку и ударили. Говорил я ей — пьяной за нож не хватайся, не лезь в драку. Горячая баба, была, конечно, хорошо, что Гриша в меня — тихий да разумный. А он мать и не помнит, два годика ему было, — мужчина перекрестился и услышал из окошка, что было распахнуто в башенке, нежный, девичий голос: «Проснулся он, Никифор Григорьевич!»

В маленькой, чистой светелке приятно пахло травами. Никифор Григорьевич присел на широкую лавку и, кивнул девушке: «Ты выдь, Василиса, займись там, девки белье полощут.

Я тебя позову потом».

Высокая, черноволосая девушка в синем сарафане поклонилась и выскользнула за дверь.

Никифор Григорьевич посмотрел в серые, большие, обрамленные длинными, темными ресницами глаза и улыбнулся: «Ну, Илюха, теперь лежи, отдыхай, Василиса за тобой ухаживать будет, а лекарь сказал, что опасности нет более. Парень ты молодой, здоровый, ешь, как следует и все будет хорошо».

На бледных щеках появился чуть заметный румянец и Элияху, погладив пальцами золотую рысь на рукояти кинжала, грустно сказал: «Клинок ведь у меня под рукой был, Никифор Григорьевич, ну как я не проснулся? Не прощу себе».

— То бывает, ты себя не вини, — мужчина потрепал его по плечу. «И вот еще что, — Никифор Григорьевич на мгновение замялся, — лекарь мне сказал кое-что, но ты не бойся, у нас тут, сам понимаешь, люди не болтливые».

Элияху покраснел еще сильнее и сказал: «Я из Смоленска».

— А кто спорит? — полуседая бровь взлетела вверх. «Из Смоленска, конечно, Судаков Илья Никитич, всем нам известен».

Подросток слабо улыбнулся и спросил: «А что колокола-то звонят, Никифор Григорьевич, или праздник какой?»

— Праздник, — мужчина тихо выматерился. «Князь Милославский и Боярская дума навстречу гетману Жолкевскому поехали, договор с ним подписывать. Теперь у нас польский царь будет, Владислав, сын вашего Сигизмунда».

— Я их найду, — Элияху лежал на спине, глядя в низкий, дощатый потолок светелки. «Как встану, так и найду, Никифор Григорьевич. И Татищева этого — тоже. Мне Марье надо кинжал ее вернуть, я ведь обещал.

— Найдешь, конечно, — твердо ответил мужчина. «Ежели хочешь, я Василисе велю тебе рисунки Федора Петровича принести, хоша посмотришь, пока лежишь. Эту галерею, — Никифор Григорьевич указал за окно, — он ведь мне строил, ни у кого на Москве такой нет. И башня есть семиверхая в Белом городе — тако же по его чертежам сделана, упокой Господь его душу».

— Спасибо, — Элияху быстро пожал ему руку и Никифор Григорьевич подумал: «Оправится.

Вон, какие пальцы сильные. Оправится мальчик».

У нее был ловкие, нежные руки, и Элияху изо всех сил старался не смотреть в ее сторону — оттуда пахло цветами — сладкими, кружащими голову.

— Вот и все, — девушка внезапно, лукаво улыбнулась. «Я смотрю, кое с чем у тебя уже все в порядке».

Подросток отчаянно покраснел и, что-то пробурчав, натянул на себя холщовую простыню — повыше.

— Ежели помощь потребуется — алые, полные губы чуть приоткрылись, — зови, Илья Никитич.

Я так все сделаю, что тебе и пошевелиться не придется, — она едва слышно рассмеялась и подмигнула ему.

— Спасибо, — сцепив зубы, ответил Элияху, — не сейчас. Дай мне ту шкатулку, пожалуйста.

Она чуть вздохнула, и, поставив ларец на лавку, вышла, унося грязные тряпки.

Подросток посмотрел на рисунок женщины в берете с перьями — Лиза смотрела на него через плечо, ласково, нежно, будто хотела что-то сказать. Элияху помедлил, и, собрав силы, взглянул на следующий лист — уже пожелтевший.

Маленькая, пухлая девочка стояла, держа за ногу куклу, засунув пальчик в рот, вскинув серьезные глаза.

— Я обещал, — Элияху нашел пальцами кинжал и сжал его рукоять, — я ведь обещал. Ты не бойся, Марья, — сказал он ласково девочке, — я тебя найду.

Он закрыл глаза и откинулся на холщовую подушку, слушая веселый, заливистый звон московских колоколов — от Чертольской улицы до Воздвиженки, от Новодевичьего монастыря до Китай-города, — плыл он над городом, над площадями, слободами, избами, — плыл, и терялся где-то вдалеке, над рекой, там, где уже громоздились на горизонте тяжелые, набухшие летней грозой тучи.

Интерлюдия

Амстердам, декабрь 1610 года

Над шпилями Аудекерк кружились чайки. Высокая девушка в собольей шапке и бархатном платье, в короткой шубке медленно, осторожно кружилась на коньках по замерзшему Зингелю.

— У тебя очень хорошо получается, — одобрительно сказала Мирьям, перегнувшись через перила моста.

— У тебя все равно лучше, — пробормотала Белла и, выписав восьмерку, наклонила голову:

«Не плачет он?»

Мирьям посмотрела на открытую дверь дома и улыбнулась: «Не плачет. А что у меня хорошо получается — так я тут почти всю жизнь живу, меня папа на коньки поставил, как мне три года было».

— И папа катался? — удивленно спросила сестра, и, присев на заснеженный берег, стала снимать коньки, привязанные кожаными шнурками к подошвам ее сапожек.

— А как же, — Мирьям рассмеялась. «И очень хорошо, ну, да он моряк был, они все отменно катаются. А ты где научилась? — она спустилась вниз и подала руку Белле.

— У нас тоже зима суровая, у дяди Джованни в усадьбе есть пруд маленький, он замерз, ну, мы с Тео и Анитой и попросили, чтобы нам из Лондона коньки привезли, — Белла зашла вслед за сестрой в дом, и, снимая шубку, наклонилась над колыбелью, в которой спал младенец, плотно укрытый меховым одеялом.

— Не холодно ему? — озабоченно спросила Белла, закрывая дверь.

— Да он весь закутан, — Мирьям сняла перчатки, и, пройдя в жарко натопленную кухню, уперев руки в бока, сказала: «Донья Хана мне запретила даже помогать ей, они там, — женщина махнула головой в сторону канала, — второй день с женщинами готовят. Пять десятков человек завтра на обрезание придет, шутка ли. А донья Хана мне велела лежать и кормить».

— А ты не лежишь, — строго отозвалась сестра. «Мы на второй день приехали, как ты родила, а ты уже — бегала».

— Так все быстро было, — Мирьям стала накрывать на стол. «Хосе же принимал, а у него руки — золотые, на рассвете схватки начались, а к обеду мальчик уже и появился. Почти десять фунтов, — гордо сказала женщина, обернувшись на спокойно сопящего ребенка.

— Ты теперь год и практиковать на сможешь, — Белла поставила на железную треногу в очаге оловянный кофейник. «Ну, с ребенком».

Мирьям подперла щеку рукой и накрутила на палец кончик каштановой, косы, что лежал у нее на груди. «Почему? Пациентки сюда приходить будут, а кого дома надо осматривать, — тех Хосе на себя взял, и роды тоже. Вот как сейчас. А как мальчика отлучу, донья Хана за ним присматривать будет».

— Мальчика, — Белла рассмеялась и, разлив кофе в фаянсовые чашки, приоткрыв на мгновение окно, сняла с веревки медный бидон с молоком, и наклонила его над кружкой сестры. «Как его зовут-то?»

— Не положено говорить пока, — расхохоталась Мирьям. «Завтра утром, на обрезании, и узнаешь».

— А ты знаешь? — Белла захрустела имбирным печеньем.

— Я — да, — тонкая бровь поднялась вверх. «И Хосе — тоже, конечно». Мирьям прислушалась и сказала: «А вот теперь точно — проснулся».

Белла благоговейно смотрела на то, как сестра меняет пеленки, и, когда ребенок уже уткнулся в грудь, спросила: «А трудно это?»

— Ничуть, — Мирьям ласково оправила холщовый чепчик и наклонившись, поцеловала черную, кудрявую прядку на смуглом лбу. «Как у тебя родится, так ты тоже — сразу поймешь что делать надо».

— Рэйчел тоже — Белла чуть улыбнулась, — так ловко с ними справляется. Как мы уезжали, Юджиния и пошла уже, она вообще такая — быстрая, вертится, лезет везде. А Майкл пока только у стенки стоит, опасается. Ну да он вообще — осторожный, как Питер, — сестры тихо рассмеялись и Белла добавила: «Как Питер из Индии вернется, они уже и лепетать будут».

— Констанца обещала весной приехать, — Мирьям покачала засыпающего ребенка, — у нас побудет, с мастерами здешними поработает, а потом — в Париж. Понравилось тебе там?

— Очень, — восторженно ответила Белла. «Этьенн, ну, Стивен, младший брат мой — такой умный мальчик, отлично математику знает, и фехтует прекрасно. Я хоть позанималась вдоволь, и на лошадях мы с ним каждый день катались. А Масато-сан, ну, мистер Майкл — он в Африке был, в Тунисе и Марокко, так интересно рассказывал. Он туда летом опять едет, в посольстве от регентского совета при Марии Медичи. И Стивена с собой берет, — Белла тяжело вздохнула и добавила: «Все ездят, одна я дома сижу».

Мирьям передала ей младенца и стала убирать со стола.

Мальчик открыл большие, карие глаза и, зевнув, опять задремал. «Он на Хосе похож, — нежно сказала Белла, разглядывая смуглое, хорошенькое личико ребенка. «Только волосы кудрявые. А глаза — твои».

Девушка, укачивая ребенка, добавила: «Ужасно сонный. Майкл с Юджинией тоже такие — стоит их на руки взять, сразу хочется лечь и закрыть глаза. Александр и Пьетро летом ездили в Шотландию, к тете Полли, она же тоже мальчика родила, Колином назвали, — так они говорили, что Колин — такой же».

— Они все такие, — Мирьям наклонилась и поцеловала каштановые волосы сестры. «Это сколько у тети Марты внуков теперь?»

Белла посчитала на пальцах: «Если вместе с Колином — то двенадцать. Только бабушка беспокоится, ну, ты помнишь, говорила она, что поляки в Москву вошли, как бы там с дядей Теодором и его детьми ничего не случилось. Писем-то оттуда не дождаться теперь».

— Да, — Мирьям вздохнула, — и тетя моя из Кракова пишет, что не вернулся пока ее сын с Москвы.

— А что Дэниел? — Мирьям все смотрела на ребенка. Мальчик спокойно спал, и его длинные, черные реснички чуть дрожали. «Как я его люблю, — вдруг подумала женщина. «И тихий такой, Хосе сразу сказал — ну, этот мальчик на меня похож — он теперь только есть и спать будет. Счастье мое, сыночек мой».

— Ой, — Белла улыбнулась, — мальчики в школе его так любят, хвостом за ним ходят. И ему тоже — нравится учителем быть, он их осенью в Грейт-Ярмут возил, ну, чтобы уже не на Темзе морское дело преподавать, а прямо в море. И мы с бабушкой потом туда ездили, на три дня, — Мирьям почувствовала, что сестра вздохнула, и, обняв ее за стройные плечи, сказала: «Ну, вот замуж выйдешь, муж тебе бот и подарит».

Белла стиснула зубы, и нарочито спокойно, не поворачиваясь, ответила: «Конечно. Пойдем спать уже, а то завтра вставать рано. Бабушка из Гааги прямо к дону Исааку и донье Хане приедет».

Мирьям проводила взглядом ее стройную, в темно-зеленом бархате спину, и чуть нахмурившись, подумала: «Все в себе держит, как отец наш. И ведь спрашивала я ее — молчит. Завтра с тетей Мартой поговорю, пусть она попробует узнать — что случилось».

Она покачала сына и ласково шепнула в смуглое ушко: «А я знаю, как тебя зовут, сладкий мой, знаю».

Из открывшейся двери пахнуло морозным, ночным воздухом и Хосе, улыбаясь, снимая плащ, сказал: «Ты была права, мальчик оказался. Семь фунтов. Все хорошо прошло. А как наше счастье?»

— Поел и спит, — Мирьям посмотрела на мужа, и он тихо проговорил: «Я тебя люблю. Ты иди, отдыхай, я с мальчиком побуду, и потом принесу его тебе. Сейчас только руки помою».

Хосе принял ребенка и, присев к столу, всматриваясь в милое, нежное личико, почти неслышно запел:

— Durme, durme, mi alma donzel a

Durme durme, sin ansia y dolor.

— Без горя и несчастий, — твердо сказал он потом сыну. «Слышишь, внук Ворона — без горя и несчастий».

Мальчик сонно, медленно вытащил из пеленок маленькую ручку и Хосе, усмехнувшись, погладил ее. Сын взял его за палец — крепко, и, зевнув, повертев головой, — прижался к отцу.

Белла взяла свечу и, подойдя к окну, увидела сквозь разводы мороза на стекле тонкий, острый шпиль Аудекерк и крупные, холодные звезды над каналом. Он прикусила губу, и, встав на колени, достала из-под кровати сундучок. Открыв крышку, она долго смотрела на мужскую одежду, ножницы и кинжал, что лежали сверху. Повертев в длинных пальцах мешочек с монетами, Белла тихо сказала себе: «Этого хватит, чтобы туда добраться. А потом — будь что будет. Уеду в Новый Свет, и все, и никогда его больше не увижу».

Она поставила подсвечник на пол и, уронив голову в колени, заплакала — тихо, почти беззвучно.

Мирьям выглянула в окно и сказала: «Вон, Хосе уже рукой машет. Пора». Она посмотрела на сына — мальчик лежал на большом серебряном блюде, окруженный сладостями, и дремал.

Женщина вдруг всхлипнула: «Бабушка, тетя, ну как же это будет? Он такой маленький, ему же больно».

— Твой муж, — сказала Марфа, любуясь ребенком, — уже много раз такое делал. И руки у него отличные, малыш и не заметит ничего. А потом ему вина дадут, да, донья Хана?

— Конечно, — женщина нагнулась и погладила кружевной чепчик. «Так что не волнуйся, внучка, все будет хорошо. Пусть Белла его тогда вниз принесет, а там уже мы его возьмем».

Девушка подождала, пока дверь закроется, и ласково подтыкая меховое одеяло на мальчике, сказала сестре: «И правда, это же быстро».

— Быстро, — согласилась Мирьям, стирая слезы со щек. «Только все равно — он же такая кроха.

Ну, — женщина вздохнула, — бери его, а то еще проснется сейчас».

Она посмотрела на женщин, что осторожно несли блюдо через мост и вдруг улыбнулась:

— Донья Хана говорила же, что здесь, в этом доме, всех ее сыновей обрезали. И правда, лучше Хосе никто этого не сделает, что я волнуюсь?

Мирьям посмотрела на кровать и вспомнила, как муж, подняв голову, держа на пеленке большого, крепкого, громко кричащего мальчика, посмотрев на нее, сказал: «Сын. Господи, Мирьям, как я счастлив, спасибо, спасибо тебе».

— А потом он сидел, смотрел, как я кормлю и вдруг проговорил: «Я и не знал, что можно так любить, Мирьям. Я думал — зачем я кому-то, ну, папа, это другое дело, а так — я ведь никто был, незаконнорожденный, я думал — ну кто меня полюбит? — женщина посмотрела на дом Кардозо и увидела, как Марфа и донья Хана зашли внутрь.

— Я тогда шмыгнула носом и ответила: «Знаешь, я всегда хотела так полюбить, как моя мать любила моего отца. И полюбила, и никого другого мне, кроме тебя, не надо. А теперь и мальчик родился, — Мирьям ласково улыбнулась и вздохнула: «Скорей бы уже этот месяц прошел, я и соскучиться по Хосе успела».

В гостиной дома Кардозо жарко горел камин, и Хосе, взглянув на сына, что лежал на коленях у дона Исаака, и, просыпаясь, оглядывал карими глазами незнакомые лица вокруг, вдруг подумал: «Бедненький. Ну да я мгновенно все сделаю, а потом дадим ему вина, и к Мирьям отнесем».

Мужчина покосился на изящный отделанный слоновой костью, футляр, что лежал на столе и одернул себя: «А ну хватит. Ты уже за сотню обрезаний сделал, здесь и в Италии, инструменты отличные, все будет хорошо».

Дон Исаак глазами поманил внука к себе, и, рассматривая мальчика, что сладко потягивался, тихо сказал: «Ты не волнуйся только. Думал ли я, что от Давида внука увижу — не думал. Тем более — правнука. А вот он лежит, красавец наш, — старик на мгновение прервался и, наклонившись к ребенку, что-то ласково, неслышно прошептал.

Хосе посмотрел на высокое, резное кресло, в котором сидел дед, на кружевные пеленки сына, и, глубоко вздохнув, налив в серебряный бокал вина, сказал: «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, освятивший нас Своими заповедями и повелевший нам совершать обрезание!»

По комнате пронеслось «Амен!» и он, берясь за нож, вспомнил, как ребенок вечером держал его за палец. «Ты не бойся, — Хосе взглянул в карие глаза сына, — не бойся, мой хороший.

Твой дедушка не боялся, и я тоже. Ты же у нас смелый мальчик».

Он сделал все, что нужно, — быстро и уверенно, мальчик обиженно, громко закричал, и дон Исаак, приняв бокал с вином, опустив в него палец — дал его ребенку. Тот тут же притих, и старик, улыбаясь, протянув руку, вытер слезы с лица Хосе.

— Теперь имя, — ласково напомнил дед.

Хосе поднялся, и, улыбаясь, громко проговорил: «Бог наш и Бог наших отцов! Сохрани этого ребенка для отца его и матери, и да наречется имя его в Израиле Авраам, сын Иосифа. Да возрадуется отец сыну своему и мать — плоду чрева своего!»

Хосе наклонился над мальчиком, и, коснувшись его щеки, сказал: «Ну, все, Авраам. Теперь — к маме, сыночек».

Белла вылила в лохань горячей воды из горшка и стала перетирать серебряную посуду.

«Столько людей, — восторженно сказала девушка. «Смотрите, бабушка, за полночь уже, а только недавно разошлись. Дон Исаак и донья Хана спят уже, наверное».

— Конечно, — усмехнулась Марфа, расставляя тарелки на полках большого, открытого буфета орехового дерева. «Они пожилые люди, утомились, да и Мирьям с Авраамом тоже — давно уже сны видят».

— Авраам, — девушка улыбнулась. «Моего отца так звали, да, ну, когда он евреем стал?»

— Угу, — Марфа отряхнула руки, и, вытерев их о холщовый передник, что закрывал ее платье, подумала: "Да что же с девочкой такое? Как вернулись из Парижа весной — сама не своя.

Плачет по ночам, я же слышу. Рэйчел ничего не знает, Мирьям — тоже, уж, не случилось ли чего, Господи? Да как — я же ее от себя не отпускаю, а если не я — то Виллем, кто-то всегда рядом есть».

— А как штатгальтер, бабушка? — улыбнулась Белла, вынимая посуду из лохани.

— Поклон тебе передавал, — усмехнулась Марфа, потрепав внучку по уложенным на затылке косам. Белла увидела крупный, окруженный бриллиантами голубовато-зеленый камень. «От султана Марокко, — Марфа рассмеялась. «Это бирюза. В следующем году султан принимает миссию от его Величества, так что, — она хмыкнула, — твой дядя Питер будет доволен, с Африкой мы тоже будем торговать».

— И книжку вы Хосе привезли, этого врача из Марокко…. — Белла наморщила лоб.

— Абу-Касим аль-Гассани, — помогла бабушка. «Да, Хосе же со времен, как в Каире работал, знает арабский, так что этот «Сад Цветов, или объяснение применения трав», ему пригодится. Ты давай, иди, — она подтолкнула внучку к лестнице, — сама уже зеваешь. Я тут все закончу и Хосе подожду, рано или поздно он от пациента вернется.

— Даже в такой день его вызвали, — вздохнула Белла.

— На то он и врач, — развела руками бабушка. «Ну, спокойной ночи, милая».

— Спокойной ночи, — Белла коснулась губами пахнущей жасмином щеки и горько подумала:

«Ну как же так? А иначе нельзя, я не могу, не могу так жить. Увижу его, все скажу и уеду, куда глаза глядят. Наймусь на первый попавшийся корабль, все равно».

Белла подняла голову с подушки и прислушалась — в доме было тихо. За окном, в свете луны, блестел лед на канале. «До порта тут недалеко, не замерзну, — подумала девушка, вставая, скидывая длинную рубашку, — а там таверна, она всю ночь открыта». Она чуть поежилась, и, опустившись на колени, достав из сундучка ножницы, стала стричь волосы — кое-как, второпях.

Прибравшись, Белла оделась, и, положив в карман плаща мешочек с деньгами и кинжал, натянув сапоги, стала неслышно спускаться вниз. Она поправила, берет и застыла — дверь на кухню была чуть приоткрыта, в щель был виден неверный, мерцающий огонь свечи..

— Хосе забыл, или бабушка, — подумала Белла. «Надо погасить».

Она толкнула дверь и встретилась с холодным взглядом зеленых глаз. На столе были разложены какие-то бумаги. Марфа сняла очки в тонкой, золотой оправе, и, подняв подсвечник, осмотрев внучку, поинтересовалась: «Куда?»

— В порт, — пробормотала Белла, чувствуя, как ползут горячие слезы у нее по щекам. Она вздохнула и, опустившись на пол, привалившись к двери, сказала: «Простите меня, бабушка».

Рядом запахло жасмином, и Марфа, положив ее голову себе на плечо, велела:

«Рассказывай все».

Выслушав, глядя на медленно оплывающую свечу, женщина задумчиво спросила: «А бежать зачем было?»

— Потому что иначе нельзя — упрямо ответила Белла. «Я сама хочу, понимаете? Сама хочу ему все сказать и уехать. И все. Мне так будет легче».

— Тебе, — Марфа хмыкнула «А ему?»

— Он на меня и не смотрит, — глухо сказала Белла. «Я ему не нужна. А дальше так жить — я не могу».

Марфа сняла с внучки берет и потрепала ее по неровно остриженным кудрям.

— Завтра я твою голову приведу в порядок, — женщина чему-то улыбнулась, — а всем скажем, что ты хочешь, пока мы тут, в море выйти, а с короткими волосами это удобнее. Ну и в море, конечно, тоже отправимся — вдвоем. Поговорим, о том, о сем. Все устроится.

Белла взяла маленькую руку бабушки и тихо спросила: «А если нет?»

Марфа пожала плечами: «На все воля Божья, милая моя. Я тебе кое-что о нем расскажу, а там уже — справляйся сама, раз так решила. Ну, я тебе, конечно, помогу немножко, — Марфа, не выдержав, рассмеялась.

Девушка прильнула к твердому плечу, и, кивнув, — закрыла глаза. В покрытое морозными узорами, в мелком переплете рам, окно пробивался холодный, яркий свет луны, и Марфа подумала:

— Вот и выросли твои девочки, Степа. И внук, у тебя есть — и какой внук! Так что спи, там, на краю океана, рядом со своим кораблем. Как это ты любил повторять, из Псалмов:

«Выходящие на кораблях в море, работники на водах великих — радовались они покою, тому, что привел Он их к цели желанной». Радуйся, и никак иначе.

Женщина вздохнула, и, обняв внучку покрепче, шепнула ей: «И твой отец был бы рад».

— Я знаю, — сказала Белла серьезно, дрогнув ресницами. «И мама моя — так же поступила. И мама Мирьям — тоже».

Марфа что-то шепнула ей на ухо, и Белла, отстранившись на мгновение, ахнула: «Да не может быть!»

— Может, — ворчливо ответила бабушка. «Вот завтра все и узнаешь». Девушка улыбнулась, и, поерзав, сказала: «Спать хочу».

— А еще в порт собиралась, — ехидно заметила Марфа, поднимаясь. «Иди, ложись, я тебе завтра рано разбужу, а впрочем, — она прислушалась, — Авраам — тот еще раньше проснется, думаю».

Белла рассмеялась и быстро взбежала наверх, в свою спальню. Марфа посмотрела на разложенные по столу бумаги и, надевая очки, усмехнулась: «Ну, у этой — точно получится».

Она откинула крышку серебряной чернильницы, и, открыв тетрадь в кожаном переплете — вернулась к работе.

Эпилог

Лондон, февраль 1611 года

Маленькие, ухоженные руки девушек порхали над верджинелом. Мелодия закончилась, и, Марфа, захлопав, сказала: «Очень, очень красиво. А как называется?»

— «Первоцвет», — улыбнулась Белла. «Она совсем новая, мистер Пирсон только на прошлой неделе ее со мной разучил, а Рэйчел подхватила».

Джованни, усмехнувшись, наклонился к Марфе: «Я смотрю, ты для внучки в наставники взяла органиста из собора Святого Павла?»

— Как раз Рождеством начали заниматься, — ответила та, и громко попросила: «Ну, а теперь — Анита и Тео».

Высокая, с чуть раскосыми глазами девочка уверенно взяла лютню, и, присев, расправив шелковое, темно-красное, с бронзовыми кружевами платье, сказала: «Мы вам сыграем японскую песню, это меня мама научила, — она прервалась и ласково посмотрела на Мияко-сан, что сидела с вышиванием в руках, — ее поют дети, зимой, когда хотят, чтобы пошел снег».

— Тео, — Анита кивнула, и младшая девочка, встряхнув белокурыми волосами, поудобнее усевшись на бархатном стульчике — заиграла вступление.

— Господи, — подумал Джованни, взглянув на смуглые пальцы дочери, что ловко перебирали струны, — уже и восемь лет им, и Пьетро в школе, — как время летит. И еще два внука у меня появилось, — он погладил темную, с заметной сединой, бороду и услышал ласковый голос Марфы: «Они быстро растут, да. Ты в Германию через Нижние Земли поедешь?»

— Да уж не премину, — отозвался Джованни. «Джон меня попросил Констанцу в Амстердам привезти, ну и на Авраама посмотрю, конечно».

— Красавец, — сказала Марфа нежно. «Тоже, как Колин — большой, крепкий мальчик. Кеннет-то счастлив, наверное?»

Джованни усмехнулся: «Они там игры устроили в честь того, что у главы клана сын родился, бревнами кидались, боролись, бегали. Ну, Александр и Пьетро, конечно, рады были — в шатрах ночевали, на земле, вместе со всеми».

Девочки закончили и Марфа с Мияко, похлопав, в один голос сказали: «А теперь спать!»

— Бабушка! — жалобно сказала Тео, уткнув голову в шелковые, пышные юбки Марфы. «Еще немножко, мы хотим с тетей Рэйчел и тетей Беллой в карты поиграть!»

Рэйчел отложила колоду, и, качнув рыжей, в чепце брюссельского кружева, головой, улыбнулась: «Майкл и Юджиния уже давно в постели, пора и вам, милые».

— Они дети, — Анита закатила темные глаза и, вздохнув, шепнула Тео: «Пойдем, еще в кроватях поболтаем».

— Завтра отец твой приедет, и дедушка Виллем, — весело сказала Марфа, целуя внучку в лоб.

«На лодке вас покатают, с Цезарем погуляете».

— Я их уложу, — Мияко улыбнулась, и чуть коснувшись плеча мужа, — взяв девочек за руки, — вышла из гостиной.

Марфа посмотрела на Джованни и проговорила: «Иди-ка ты тоже — отдыхай».

— Но бумаги, — запротестовал мужчина.

— Завтра, — уверила его Марфа. «Все гулять пойдут, а мы с тобой — сядем, поработаем. Иди, ты той неделей уезжаешь, совсем скоро».

Он внезапно поднес маленькую, нежную руку к губам и, поцеловав, сказал: «Ты, должно быть, на меня обижена была, там, во Флоренции».

— Была, — согласилась Марфа и улыбнулась: «Но недолго, я отходчивая. А потом я Виллема встретила, — и, — она подняла бровь, — уж прости, о тебе и думать забыла».

— Ну конечно, — смешливо пробормотал Джованни, и, поднявшись, сказал: «Девочки, спокойной ночи».

Марфа, проводив его глазами, потянулась, и, достав из лакового китайского шкафчика какое-то письмо, — углубилась в чтение.

— Пики козыри, — сказала Рэйчел, тасуя карты. «Юджиния сегодня так лепетала — целый день.

А Майкл молчит пока».

— Твой муж тоже молчал, лет до двух, а то и больше, — рассеянно отозвалась Марфа из кресла. «Несколько слов всего говорил. И Уильям тоже. А потом как начали — их уже и не остановить было. Так же и с Майклом будет, поверь мне».

Белла выложила свои карты и рассмеялась: «Юджиния на бедном Цезаре катается, а он — терпит. Еще и руку ему в пасть засовывает».

— Опять ты выиграла, — Рэйчел собрала колоду, и, зевнув, сказала: «Пойду и я спать, а то ведь наверняка — кто-то из них ночью есть захочет».

Марфа, привстав, поцеловала ее в щеку. Дождавшись, пока высокая, резная дверь закроется, повернувшись к внучке, женщина сказала: «Той неделей».

Белла взглянула на бронзовые, уложенные в пышную прическу, непокрытые волосы и вдруг спросила: «А что, если не получится?»

Бабушка присела напротив нее и хмыкнула, взяв карты: «И у меня, бывало, не получалось.

Но попробовать-то надо, а, то иначе потом — как жить? Вон, мать твоя, покойница, как в одиннадцать лет что решила — так того и добилась потом. А не добилась — тебя бы на свете не было». Марфа перетасовала колоду и добавила: «Давай, я тебя обыграю, тебе это сейчас не помешает».

Она подмигнула девушке и с облегчением увидела, что та — улыбается.

Дэниел спешился, и дед похлопал его по плечу: «Я лошадей отведу на конюшню, иди, вон Тео уже бежит».

— Папа! Папа! — услышал он звонкий голосок, и, подхватив девочку на руки, поцеловав холодную щечку, спросил: «А как моя малышка?»

— Хорошо, — Тео стала загибать пальчики. «Я научилась играть японскую песню, с Анитой, а с бабушкой мы сделали книжечку, ну, чтобы я писала, я тебе покажу, как у меня хорошо получается. Я уже слова умею писать, и читаю каждый день». Она прижалась к отцу, и, закинув ему руки на шею, тихо сказала: «Я так скучаю, папочка, так скучаю. А за Куэрво я ухаживаю, каждый день, он меня любит. А еще мы с мистрис Доусон вчера печенье испекли, я сама тесто месила. С имбирем и корицей. Попробуешь?», — она выдохнула и прижалась к отцу — сильно.

— Ну конечно, доченька, — Дэниел покачал ее подумал: «Ну как, как ее без матери оставлять?

Но ведь она помнит Эухению, мы с ней на кладбище ходим, и в церкви молимся за ее душу.

Как ей будет с кем-то другим, она же привыкла ко мне?»

— Пошли, — потормошила его девочка, — я тебе покажу, как Юджиния на Цезаре катается.

Девушки стояли на крыльце, в коротких шубках, и Дэниел, наклонившись, поцеловав Рэйчел и Беллу, весело сказал: «Кузены мои с каждым днем растут».

— Абака, — гордо проговорила Юджиния, — в маленьком, бархатном платьице, и меховой шапочке на рыжих кудрях. «Абака!»

Цезарь лизнул Дэниелу руку, и, посмотрев на девочку янтарными глазами, — покорно лег на каменные плиты. «Так!», — Юджиния бойко подошла к нему и устроилась на спине. «Уда! — позвала она, протягивая руку.

Майкл, — в таком же платьице, темноволосый, — опасливо посмотрел на пса аквамариновыми, большими глазами, и помотал головой.

Юджиния вздохнула и велела: «Ди!»

Белла придержала кузину за плечи и Цезарь, поднявшись, сделал несколько шагов.

— Пони им надо будет купить, — хмыкнула Марфа, помогая мужу расседлывать лошадей. «Уже года через два можно».

— Года через два, — хохотнул Виллем, убирая седла, обнимая жену, — у Питера еще двое родятся.

— Почему двое? — удивилась Марфа, подставляя ему губы.

— Когда Матиас тут был, с Марией, — муж нежно погладил ее пониже спины, — он Питеру сказал — мол, в следующий раз тоже двойня будет. Питер ему не поверил, конечно, а я, — рука Виллема медленно приподняла бархат платья, — я верю.

— Ты что делаешь? — поинтересовалась Марфа, глядя на двор — Анита и Тео, взяв двойняшек за руки, водили их по заснеженным дорожкам.

— Оправляю юбки, помялись, — невинно ответил адмирал. «А скажи мне, дорогая жена, как насчет ванны сегодня вечером — а то на верфях, сама понимаешь, не до этого, а у Марты двое детей, тоже в покое не посидишь».

— И твоя эссенция сандала еще осталась, — задумчиво сказал Марфа. «Ну конечно. Мы с вами, кстати, в Лондон вернемся, я и Белла, надо по лавкам пройтись, Джованни проводить с Констанцей. А потом нас заберете, как сюда поедете».

— В Макао, — сказал ей шепотом адмирал, — я ходил в одно интересное место, там отлично умели снимать усталость. Рассказать тебе, как?

Марфа чуть повернулась и блеснула зеленым глазом: «Думаю, я сама смогла бы их кое-чему поучить, там, в Макао. Вот сегодня вечером и увидишь. Покатаете с Дэниелом их на лодках? — Марфа кивнула на двор. «Мне с Джованни надо посидеть, поработать».

— Ревную, — задумчиво проговорил адмирал, и, поцеловав теплые, бронзовые волосы, — рассмеялся.

В опочивальне жарко горел камин. «Как хорошо, когда ты дома, папа, — сонно сказала Тео, сидя у него на коленях. «Я так люблю, когда ты меня спать укладываешь. А можно еще сказку?»

— Ну конечно, — Дэниел поцеловал мягкие кудряшки и начал, таинственным голосом: «Давным-давно, в одной далекой стране, злой король решил заточить маленькую девочку в подземелье…

Дочь внимательно слушала, а потом рассмеялась: «Это же о мисс Марии, дочери дедушки Мэтью, мне бабушка рассказывала. Но мне нравится, хорошая сказка, — она взяла большую руку отца, и, погладив пальцы, спросила: «Не больно тебе больше?»

— Нет, конечно, — улыбнулся Дэниел. «Рана же давно зажила, мышка. Пойдем, помолишься, и в постель?»

Тео кивнула, и, встав на коленки, сложив руки, быстро что-то пробормотав — нырнула под меховое одеяло. Дэниел присел на кровать, и, поцеловав ее в лоб, сказал: «Доброй ночи, доченька».

— Папа, — вдруг спросила Тео, глядя на него каштановыми глазами, — а у меня когда-нибудь будет еще мама? Ну, что бы печь печенье и обниматься.

Дэниел вздохнул, и, подоткнув одеяло, перекрестив девочку, ответил: «На все воля Божья, счастье мое. Спи спокойно, завтра с утра в церковь сходим, а потом на лошади со мной покатаешься, хочешь?»

— Ну конечно, — зевнула Тео, темные ресницы задрожали, и она, повернувшись на бок, — тихонько засопела.

Дэниел осторожно сел в кресло, и, протянув ноги к огню, достал из кармана камзола письмо.

— Дорогой кузен Дэниел, — читал он изящные, тонко выписанные буквы, — спасибо, что пишете о своих мальчиках, мне очень интересно. Я рада, что вам нравиться учительствовать. У нас с батюшкой все хорошо, говорят, правда, Дания будет воевать со Швецией — из-за проливов, но нас это не коснется, так что не волнуйтесь. Посылаю вам ноты для Тео, я ей написала народный танец, очень красивая мелодия, а вторая — это я сама сочинила, называется: «На берегу моря». Я преподаю музыку двум девочкам, и сама начала немного писать, как видите.

Батюшка посылает вам поклон, будьте здоровы, — вы и Тео, и, надеюсь, мы с вами еще увидимся.

Ваша кузина Мария».

Мужчина посмотрел на кровать, — Тео спокойно спала, и, повертев в руках письмо, поднявшись, положил его в шкатулку черного дерева, что стояла на каминной доске.

— Новый Свет, — подумал Дэниел, закинув руки за голову, глядя на огонь. «С Виргинской компанией я договорюсь, они и сами хотят там, в Джеймстауне, школу открывать. На землю и дом мне хватит. Но ведь я не хочу, не хочу оставаться один. И Тео мать нужна. Как это мне отец сказал: «Поверь, нет ничего хуже одиночества. Я-то знаю, я уже шесть лет один, и, наверное, до конца жизни так будет. Но я-то уже на пятый десяток перевалил, а ты — молод совсем. Так что не бойся».

Дэниел еще раз перекрестил дочь, и, спустившись вниз, постучал в кабинет Питера. Бабушка сидела за большим столом орехового дерева, окруженная торговыми книгами.

— В Лондон с вами поеду, — сказала она, подняв глаза, кусая перо, — хоть там и само все делается, а все равно — хозяйский глаз нужен. Ты что пришел?

Дэниел присел на край стола, и, встряхнув головой, сказал: «Я хочу сделать предложение Марии».

— Собрался, наконец, — проворчала Марфа, снимая очки. «Давно пора, вот только, — она задумалась, — отец твой весной в Африку уезжает, вместе со Стивеном. Ну, как вернется, все вместе в Копенгаген и отправимся, в сентябре, скажем, — темно-розовые, окруженные чуть заметными морщинками губы, улыбнулись».

— Вот только дедушка Мэтью, — замявшись, пробормотал мужчина, — я же, бабушка, вы знаете, ну с Виргинской компанией договариваться буду, насчет земли, там, в Джеймстауне. А дедушка Мэтью — пожилой человек…

— Мой брат, — отрезала Марфа, вставая, — со дочкой своей куда угодно поедет, хоть в Новый Свет, хоть в ту землю, что Виллем открыл. И вообще, — она задержалась на пороге, — ты за него не бойся, мальчик, он еще и в Джеймстауне вам пригодится, поверь мне.

Дэниел широко улыбнулся и спросил: «А вы куда, бабушка?»

— С мужем своим побыть, дорогой мой, — она подхватила шелковые юбки и Дэниел увидел изогнутый, высокий каблук атласных туфель.

— А если бы ты не терял времени, милый внук, — Марфа сладко улыбнулась, — мог бы и той зимой предложение сделать. А этой — уже бы дитя пестовали. А теперь жди, — она развела руками и мужчина, рассмеявшись, ответил: «Да уж я понял, бабушка. Ничего, — Дэниел помолчал, — потерплю, недолго осталось».

Марфа, вернувшись, поцеловала внука в щеку: «А за Тео ты не бойся, мы ее с собой в Копенгаген возьмем, и брата твоего младшего — тоже. Им там весело будет. Ты отцу напиши, и дедушке Мэтью».

— А если он не согласится? — озабоченно спросил Дэниел.

Марфа вздохнула, и, взявшись за ручку двери, ответила: «Согласится. Вот прямо сейчас садись, и пиши. И Марии тоже».

Дэниел кивнул, и, собрав торговые книги, взяв чистый лист бумаги, украшенный серебряным вензелем: «Торговый Дом «Клюге и Кроу. Anno Domini 1230”, окунув перо в чернильницу, решительно написал: «Дорогой дедушка Мэтью!»

В изящном, увешанном выцветшими шпалерами кабинете потрескивал камин. «Какая суровая зима, — сказал мужчина, стоявший у большого, выходящего на заснеженную лужайку, окна. «Впрочем, она тебе не помешала выйти в пролив и лично перехватить этот корабль».

Джон смешливо потер нос, и, наклонившись над большим столом, собрав бумаги в папку испанской кожи, протянул ее собеседнику: «Я, Ваше Величество, кажется, сейчас только и занимаюсь тем, что исправляю чужие ошибки. Вот — протоколы допросов леди Стюарт, то есть, простите, леди Сеймур, — Джон поднял бровь и добавил: «Все же лучше, когда внутренними и внешними делами занимаются одни и те же люди, Ваше Величество, это поможет нам в дальнейшем избежать таких, — мужчина поискал слово, — конфузов».

— Не справишься, — хмыкнул Яков, просматривая документы, поглаживая короткую, с проседью золотистую бородку. «Посмотри на себя, ты меня на десять лет младше, а уже вон — виски тоже седые».

— Справлюсь, — дерзко сказал Джон, взглянув на короля. «Отец мой — справлялся, и я тоже. По крайней мере, вот этого злосчастного брака леди Арабеллы я бы точно не допустил».

Яков вернул ему бумаги и раздраженно заметил: «Слава Богу, ты ее вовремя нагнал. Еще чего не хватало — позволять венчаться четвертой в линии наследования престола и шестому в той же линии. Да еще и на континент задумали бежать. А где сейчас Сеймур?

— В Остенде, — Джон наклонился и погрел руки над огнем. «Если хотите, Ваше Величество, я сейчас отправляю человека в Германию, ну, окончательно договариваться о браке принцессы Элизабет, он едет через Нижние Земли и может навестить Остенде. И лорда Сеймура, — мужчина холодно рассмеялся.

— Этот щенок пусть живет, — отмахнулся Яков. «Как это меня там убеждали они оба — это брак по любви, Ваше Величество. Она его на тринадцать лет старше, какая любовь! А что леди Арабелла, уже в Тауэре?

— Разумеется, — Джон разогнулся. «Прикажете ее отправить куда-нибудь подальше, в провинцию?»

Яков оправил пышный, кружевной воротник рубашки и помолчал, глядя на Джона. Тот увидел отблеск огня в карих глазах и кивнул: «Будет сделано, Ваше Величество. Останется там, где она сейчас, только я ее переведу в более, как это сказать, уединенные условия», — Джон рассмеялся.

— И пусть она сдохнет там, в каменном мешке, — сочно сказал Яков. «Никаких писем, никаких посетителей, и особо там ее не балуйте с едой, может, хоть похудеет, хотя, — верхняя губа поднялась, обнажив белые, сверкающие зубы, — ей больше своего мужа не увидеть, так что пусть умирает такой же толстухой, как жила.

— Разумеется, — Джон коротко поклонился.

— Пошли, — король потянулся, — я велел пажам принести мячи и ракетки, хоть в теннис поиграем. И ладно, — Яков рассмеялся, — бери на себя все, так и вправду, спокойней.

Джон привел в порядок рабочий стол, и, аккуратно разложив перья по ранжиру, ответил: «Вы останетесь довольны, а если нет — моя голова к вашим услугам».

— Я бы предпочел, — проворчал Яков, — чтобы твоя голова оставалась на плечах, впрочем, это уже как дело пойдет, сам знаешь.

Уже когда мужчины выходили из кабинета, Яков вдруг сказал: «Насчет твоей сестры».

— Да? — Джон поднял голову — король был много выше его. Яков положил тяжелую руку ему на плечо: «Сам понимаешь, я тебе доверяю. И леди Констанца пусть куда хочет, туда и ездит.

Только вот, — Яков усмехнулся, — мне бы, скажем так, не понравилось, если бы она предпочла Англии — другую страну.

— Ваше Величество, — Джон откашлялся, — моя сестра и не представляет себе жизни где-то еще.

— О, — Яков свистом позвал охотничьих собак, что дремали у двери, — это пока, дорогой мой герцог, это пока. Я был бы очень недоволен, если бы таланты твоей сестры стал использовать Мориц Оранский, или Мария Медичи, ну, да, впрочем, эта дура только и умеет, что в карты играть, тут можно не беспокоиться.

Король оглядел уходящий вдаль, блистающий паркетом коридор Уайтхолла и добавил: «Так что будь любезен, постарайся, чтобы леди Констанца возвращалась из своих путешествий, дорогой Джон».

Мужчина потрепал шелковистые уши гончей и, чуть улыбнувшись, сказал: «Это вопрос решенный, Ваше Величество».

В передней было пусто и Джон, оглянувшись, позвал: «Что, сундуки твои увезли уже?».

Констанца, в холщовом фартуке, выглянула из кухни и сказала: «С утра еще, а миссис Марта гонца прислала — они завтра с дядей Джованни приезжают».

— Ну и отлично, — Джон снял плащ, и, отстегнув шпагу, рассмеялся: «Думал, что не захочу есть, а с его величеством поиграл в теннис, потом пешком шел от Уайтхолла — и проголодался».

— Заячий паштет, устрицы и жареная камбала, — со значением сказала Констанца. «И в кладовой еще много всего, сейчас холодно, так, что тебе надолго хватит. Только руки помой».

— А когда все съем, — Джон поцеловал сестру в теплую щеку, — то сам встану к очагу или буду столоваться у миссис Марты. Хотя у них городской дом на зиму закрыт. Ну, на Биллинсгейт схожу, не пропаду, в общем».

Он прошел в умывальную, и, полив себе из серебряного кувшина, вдруг, тихо сказал: «И, правда, уже виски все седые. Тридцать пять всего лишь».

Мужчина вытер руки и замер, глядя на свое отражение в зеркале. «Надо жениться, — подумал он. «Может, его величество кого-нибудь посоветует. Отвезу ее в деревню и буду навещать —.

Питер же так делает. Ничего страшного. А наследник нужен, не пропадать же титулу. Ничего, что не по любви, — в конце концов, понятно, что по любви у меня не получается, и не получится».

Уже за столом, открывая бутылку вина, Джон нехотя сказал, глядя на сестру — та ела, не глядя, одной рукой, второй — записывая что-то в большой тетради: «Послушай…

— Угу, — пробормотала Констанца с набитым ртом, — нет, это ты послушай. Помнишь, я тебе говорила о карте Луны, что мы составляли? Так вот теперь, раз мы обнаружили пятна на солнце, мы можем сделать такую же карту нашего светила.

— А что, — невольно заинтересовался Джон, — на солнце тоже могут быть моря?

Сестра откинула рыжую прядь со лба и посмотрела на него — с жалостью. «А вроде умный человек, — заметила Констанца. «Солнце — это раскаленная звезда, ни одно вещество не может там находиться в жидком состоянии. Однако у меня есть предположение, что эти темные участки — области более низких температур. Я все это, разумеется, еще буду обсуждать с герром Фабрицусом в Нижних Землях, ну, я тебе о нем говорила. И синьору Галилею напишу, конечно».

— Хорошо, — терпеливо сказал Джон. «Послушай…»

— Шифры готовы, — Констанца оглядела стол и подвинула к себе блюдо с рыбой. «У тебя в кабинете, в шкапе, как обычно. Почту, которая будет мне приходить — пересылай сначала Мирьям, а потом — в наше посольство в Париже. У мистера Майкла я тоже заберу все, что надо, я помню. Ты что-то сказать хотел? — девушка вскинула темные глаза.

Джон налил себе вина и улыбнулся: «Я хотел сказать, что те инструменты акушерские, что ты для Мирьям заказала — готовы. Только ты уверена, что это хороший подарок на рождение ребенка?»

— Ну разумеется, — удивилась сестра. «Когда у меня родится ребенок, подари мне хороший телескоп, я буду только рада».

— Я там еще кое-что от себя добавил, — вздохнул Джон, накладывая ей рыбу, — подсвечники серебряные.

— Зачем ребенку подсвечники? — рассеянно спросила Констанца, листая какую-то книгу. «А, вот этот кусок, с которым я не согласна».

Джон откашлялся и громко сказал: «Его Величество хочет, чтобы ты работала в Англии».

— А я где работаю? — Констанца взяла перо: «Редкостная чушь, и сейчас я ее опровергну».

— Он волнуется, что ты можешь выйти замуж и остаться на континенте! — еще более громко проговорил мужчина.

Констанца поперхнулась, и, закашлявшись, отхлебнув вина, подняла бровь: «Я тебя много раз просила сказать его величеству, что я не верю в Бога, не буду венчаться и никогда не выйду замуж, так что ему бояться нечего».

— Думаю, он еще не готов услышать твои взгляды в их, так сказать, полноте, — заметил Джон, открывая устрицы, выжимая на них лимон.

Констанца отложила тетрадь и, взяв серебряную вилку, изящно наколов на нее устрицу, ответила: «Не моя вина, что у людей такие косные убеждения, дорогой брат».

Она прожевала и, рассмеявшись, добавила: «Не ешь весь паштет, сегодня будет отличная погода для наблюдений, принесешь мне в мастерскую».

Джон вдруг поинтересовался: «А как ты собираешься рожать ребенка без брака? Ну, ты же говорила…

— Как это делают тысячи женщин вокруг, — сладко улыбнулась Констанца, — принести тебе атлас Везалия, напомнить, как это происходит?

Она увидела глаза брата и добавила: «Шучу, шучу. Мне вполне хватает многочисленного потомства миссис Марты и девочек в школе. Кэтрин Гринелл, — ну я тебе о ней рассказывала, — отлично справляется с уравнениями, когда я вернусь, я начну заниматься с ней дробями».

— Не пугай меня так больше, — сердито заметил Джон, вытирая руки салфеткой.

— А вот тебе, — Констанца выпятила нежную губу и осмотрела его, — и вправду, — пора жениться, дорогой мой герцог Экзетер. Ну, — она поднялась и собрав свои заметки, подхватила книгу под мышку, — пойду громить этого болвана. Приятного аппетита.

Девушка похлопала по переплету тяжелого тома, и, улыбнувшись, — закрыла за собой дверь.

— Жениться, — хмыкнул Джон, принимаясь за жареную рыбу. «Не родилась еще, дорогая сестра, та женщина, что будет терпеть меня, и тот мужчина — что уживется с тобой. Вот так-то, — он оглянулся на дверь, и, пробормотав: «Так вкуснее», отложив вилку — засучил рукава рубашки.

В опочивальне было темно, только едва тлел огонь в камине, и за окном виднелись крупные, яркие звезды. Белла встряхнула отросшими по плечи волосами и, вздохнув, посмотрев на разложенную по кровати одежду — сняла платье.

— И все равно, — подумала она упрямо, завязывая шнурки у ворота рубашки, — все равно. Я должна ему это сказать. Даже если он надо мной посмеется. Только как ему потом в глаза смотреть? Бабушка говорила — мол, ничего страшного, все пройдет, но это, же так трудно.

Она застыла, натягивая сапоги, и зло проговорила, вслух: «Так ты трудностей боишься? Вот уж не думала».

Белла нахлобучила на голову, берет, и, взяв пистолет, накинув плащ, — спустилась вниз.

Бабушка, стоя, облокотившись на голову бога Ганеши, со свечой в руках просматривала какие-то документы. «Ну, всех и проводили, слава Богу, — сказала она, откладывая бумаги, разглядывая Беллу. «А что тебе за тетрадь Констанца дала?»

— Задачи математические, чтобы я решала — девушка чуть улыбнулась и Марфа строго проговорила: «Да не волнуйся ты так, я тебя постою, подожду».

— Не замерзнете? — обеспокоенно спросила Белла, подавая женщине толстый, шерстяной плащ.

Марфа хмыкнула и надвинула на лицо капюшон. «Ну, он дома должен быть — так что думаю, вы быстро обернетесь. Возьми, — она протянула внучке моток веревки. «Ставни кинжалом подденешь, а окно там легко открывается, вовнутрь».

Они вышли на крыльцо усадьбы и Белла ахнула: «Смотрите, луна, какая красивая!».

Бабушка заперла ворота и, вскинув голову, ответила: «И верно». В призрачном, белесом свете ее глаза казались мерцающими. «Как у рыси, — подумала Белла.

Большой, полный диск висел над крышами, было морозно, и Белла, обернувшись, увидела в темноте очертания шпиля Святой Елены. В Сити было тихо, только откуда-то издалека был слышен отзвук шагов, скрипели колеса припозднившейся кареты, и лаяла собака.

Остановившись перед домом, Белла оглянулась, — бабушка помахала ей рукой, и, — девушка улыбнулась, — перекрестила. Белла сняла перчатки, и, подышав на руки, завязав на веревке петлю, — легко метнула ее вверх, на трубу дымохода.

— А здесь холодней, — подумала она, неслышно раскрывая ставни, ныряя внутрь. «Ветер с Темзы, какой сильный, восточный».

Она запахнула окно и огляделась — в комнате было сумрачно, и прохладно, камин, видимо, разожгли только недавно. На стене висели пистолеты и шпаги, стол — большой, орехового дерева, был покрыт кипами аккуратно разложенных папок.

Белла опустилась в глубокое, обитое потрепанной кожей кресло перед камином и стала ждать.

Джон потянулся, и, закрыв бутылку вина серебряной пробкой, взяв подсвечник, сказал себе:

«Немного поработаю, и спать. Право слово, хоть изредка надо ложиться до полуночи».

Закрыв дверь столовой, поднимаясь наверх, он застыл — оттуда явственно тянуло холодком.

— Вот оно, значит, как, — едва слышно пробормотал мужчина, и, неслышно сбежав в переднюю, откинув крышку шкатулки, достал заряженный пистолет.

— Навряд ли лорд Сеймур лично явился из Остенде, чтобы мне отомстить, — подумал Джон.

«Значит, либо грабители, которые не знают, на кого нарвались, либо меня решил навестить кто-то с континента, посмотреть, что за документы я держу дома. Вот только кто, интересно?

Ну, сейчас и узнаем.

Он резко распахнул дверь и услышал знакомый, нежный голос: «Не надо стрелять, мистер Джон».

Высокая, стройная девушка в коротком плаще поднялась, и, наведя на него пистолет, сказала: «Добрый вечер».

Со стороны окна потянуло ветерком и Джон, спрятав оружие, как следует, закрыв ставни, чиркнул кресалом. Огоньки свечей чуть затрепетали, и он сердито спросил: «Ты что тут делаешь?»

— Я вас люблю, — сказала девушка, так и не опуская пистолета.

— А ну дай сюда, — Джон подошел к Белле, и потянул к себе оружие.

— Сейчас выстрелит, — пробормотала она.

— Не выстрелит, — усмехнулся мужчина. «Не такой я дурак, чтобы в кабинете заряженные пистолеты держать».

— Это мой, — дерзко ответила Белла, разглядывая его зелеными, большими глазами.

— Ты хоть знаешь, сколько мне лет? — он чуть усмехнулся, и Белла подумала: «Господи, вот я это и сказала. Как легко теперь, как легко. Пусть, он меня не любит, но я не могла, не могла иначе».

— Вам тридцать четыре осенью было, вы родились в Венеции, ваша мать — поэтесса, когда вам было два года, вас украли, а мой дедушка Мэтью убил вашего похитителя, и вернул вас родителям. Вам тогда было девять, — девушка выпалила все это на одном дыхании и опустила длинные ресницы.

— Я смотрю, тебе бабушка многое успела рассказать, — Джон указал ей на кресло. Белла покраснела, и, спрятав пистолет, — опустилась обратно.

— Ну, так вот, — он все еще стоял, прислонившись к спинке другого кресла — тоже высокого, обитого потрепанным бархатом. «Это у тебя, — Джон помедлил, — детское. Оно пройдет».

Зеленые, мерцающие, колдовские глаза разъяренно уставились на него. «Это уже не рысь, — вдруг усмехнулся про себя Джон, — это, пожалуй, пантера».

Она была вся высокая, гибкая, с молочной белизны, пылающими смущением щеками.

Темные локоны падали на прямые, укрытые плащом плечи, а один спускался на нежный лоб.

Белла сердито сдула его и сказала: «Я не ребенок, и я вас люблю».

— У меня много работы, — сухо сказал он. «Сейчас я отведу тебя домой, и сдам бабушке».

— Она в Дептфорде, у Марты, — ядовито сказала девушка.

— Ну, кому-нибудь сдам, — пробормотал Джон.

— Дома никого нет, — отмахнулась Белла, и, вдруг поднявшись, — встала совсем рядом.

— Я вам не нравлюсь? — спросила она, едва дыша, смотря куда-то в сторону. На нежной шее, рядом с золотым крестом висел медвежий клык.

— Дело не в этом, — Джон отвел от нее глаза. От нее пахло розами — почти незаметно, едва уловимо. Он откашлялся и сказал: «Во-первых, я тебя намного старше, а во-вторых, у меня такая работа, что лучше не заводить семью».

— Ну, у вашего отца была семья, — резонно заметила Белла. «И он был старше вашей матери больше, чем на двадцать лет. А мой отец — был на тридцать лет старше. И ничего».

— Но как я могу тебе нравиться? — растерянно сказал Джон. «Зачем я тебе?»

— А вот зачем, — Белла неловко приложилась губами к его щеке и тут же отпрянула. «Точно пантера», — подумал Джон. «Только юная очень». Щеки девушки запылали.

— Вот что, — ворчливо сказал Джон, — ты еще молода, и ничего не видела. Ты меньше года в Лондоне. Поживешь, осмотришься, встретишь кого-нибудь, кто тебе по душе придется…

По гладкой щеке скатилась прозрачная слеза, и Белла, вздернув голову, сказала: «Очень хорошо. Тогда прощайте».

Она повернулась, и, прошагав к двери, открыв ее, — вышла. Джон услышал шаги вниз по лестнице, и, потирая лицо руками, растерянно сказал: «Ну, значит, так тому и быть».

Джон посмотрел на огонь в камине, и вспомнил огромную, уходящую вверх, увешанную шпалерами опочивальню. Отец поправил меховое одеяло на коленях и сухо, дробно рассмеялся:

— Ну, дорогой мой — если женщина тебя не любит, то полюбить ее ты уже не заставишь. Так что подожди, случится и у тебя, как у меня, представляешь, — стоит этакое прелестное создание, двадцати шести лет, смотрит на меня оленьими глазами, и еле дыша, говорит: «Я вас люблю». А мне в ту пору уже к пятидесяти было, и красавцем я не был, уж поверь».

— И что ты сделал? — сын наклонился, и поворошил дрова.

— Развернулся и ушел, — старик поджал тонкие, бледные губы. «А, как только дверь за мной захлопнулась — понял, что сглупил. Ну, для приличия походил по улице немного, и вернулся.

А она рыдает, носом хлюпает, и говорит: «Если вы это из жалости, то лучше не надо, идите прочь».

— А дальше что было? — поинтересовался сын и тут же покраснел.

— Думаю, ты и сам знаешь, уже за двадцать тебе, не мальчик, — отец смешливо взглянул на него. «Так что, Джон — ты моих ошибок не повторяй. И тоже — пять лет я потерял, все, дурак, думал, — венчаться, или нет. Если ты женщину любишь, и она тебя тоже — незачем думать, надо делать».

— Надо делать, — тихо сказал Джон и, как был — без плаща, в одной рубашке, быстро сбежал вниз. Парадная дверь была открыта, и в лицо ему ударило холодным, ночным воздухом.

— Белла! — закричал он, увидев ее стройную спину, удаляющуюся к Бишопсгейту. «Белла, подожди, пожалуйста!»

Булыжники мостовой были скользкими от изморози. Он остановился рядом, и, отдышавшись, сказал: «Прости меня. Я был дурак. Иди сюда, я прошу тебя».

Прямые плечи дрогнули и она, не поворачиваясь, ответила: «Вы уже все сказали».

— Я сказал неправильно, — сжав зубы, отозвался Джон. «Прости меня. Я испугался, — мужчина чуть улыбнулся, — даже со мной такое бывает».

Он увидел, как ее длинные, красивые пальцы чуть дрожат, и, решительно поднес их к губам.

Ее рука была маленькой, но сильной, а от мягкого, нежного запястья пахло розами.

— Не надо бояться, — девушка откинула капюшон плаща и посмотрела на него — прямо. «Если вы хотите, я всегда буду с вами, и вам уже никогда не будет страшно».

Джон вспомнил глухое, лесное озеро, крик филина где-то в лесу, и белокурые волосы, что лежали у него на плече. «Эва так говорила, — подумал он с привычной болью. «Господи, ну за что мне опять такое счастье?»

— Прости меня, — глухо сказал мужчина. «Иди сюда, пожалуйста, Белла, — попросил он тихо.

«Иди ко мне».

Она было будто вся сделана из меда — сладкая, мягкая, и Джон вдруг заметил, как отчаянно быстро бьется тонкая жилка у нее на шее. Он прикоснулся губами к ней и подумал: «Как будто сердце ее целую».

— Господи, — прошептала девушка, — господи, как я вас люблю…

Они стояли на углу Бишопсгейта, обнявшись, не в силах оторваться друг от друга, и Джон, наконец, на мгновение, прервав поцелуй, сказал: «Завтра бабушка дома будет?»

Белла чуть вздрогнула, и посмотрев на высокий забор какой-то усадьбы неподалеку, ответила: «А? Да, дома, конечно».

— Ну, вот я и приду, — он приник губами к белой шее. «После завтрака и приду. А сейчас я тебя провожу домой».

— Прямо сейчас? — тяжело дыша, закрыв глаза, спросила Белла.

— Нет, — он почувствовал под плащом маленькую, высокую грудь, и целуя ее губы, еще раз — повторил: «Нет, Белла. Не сейчас».

— Так хорошо, — ее голос задрожал. «Так хорошо, мистер Джон…

— Не «мистер», — серьезно поправил ее мужчина. «Пожалуйста, счастье мое, моя Белла».

— Джон, — сказала она одним дыханием. «Джон, я не и думала, что так бывает. Тебе ведь холодно, — она посмотрела на его рубашку и расстегнула плащ. «Иди сюда».

Они шли, укрывшись одним плащом, по Бишопсгейту — долго, медленно, каждое мгновение, останавливаясь, и Марфа, чуть выглянув из-за ворот усадьбы Кроу, перекрестившись, шепнула себе под нос: «Ну вот, я же говорила — получится».

Женщина оставила парадную дверь дома открытой и поднялась наверх, в свою опочивальню.

Доведя Беллу до усадьбы, Джон вдруг, озабоченно, сказал: «Ты ворота не заперла, когда уходила, смотри».

— Торопилась, — едва слышно сказала ему Белла. «Я так торопилась тебе все сказать. Возьми плащ, — она обняла его, и услышала, как бьется сердце мужчины — глухо, часто, — а то замерзнешь, когда возвращаться будешь».

— Я завтра его верну, — пообещал Джон. «Жди меня».

— Я буду, — Белла в последний раз прижалась к его губам, ворота заскрипели, и мужчина, накинув плащ, посмотрев на низкую, большую, золотистую луну, что висела над крышами, вдруг улыбнулся: «Дочь Ворона. Ты был прав, папа — надо делать».

В опочивальне бабушки жарко горел камин. Марфа сидела с ногами в кресле, закутавшись в халат на меху, поднеся к губам наконечник кальяна.

Белла молча прошла в комнату и, сев на ковер, привалилась головой к коленям бабушки.

— Он завтра придет делать предложение, — наконец, сказала Белла. Девушка подняла голову и встретилась со спокойным взглядом зеленых глаз. «Бабушка, но как, же это будет?»

Марфа затянулась, и, выпустив пахнущий розами дым, ответила, положив руку на каштановые, густые локоны: «Не скажу, что легко, девочка моя. Ну да он сам тебе все расскажет, я не буду. Но ты справишься, на то, ты и дочь Ворона».

Белла нашла теплую ладонь, и, прижавшись к ней щекой, кивнула: «Да, справлюсь».

В большое, в мелком переплете, окно кухни били яркие, утренние лучи солнца. Белла, — в простом, темном шерстяном платье, в холщовом переднике, перевернула бекон на противне, что висел над очагом, и, напевая, сняла со второго очага — оловянный кофейник.

Пахло жареным хлебом и кофе, и Джон, остановившись на пороге, подумал: «Господи, какая она красивая. Только я должен, должен, все ей рассказать. Иначе нельзя. Только бы она поняла».

— Ты вчера парадную дверь не закрыла, — сказал он тихо, снимая плащ. «Ты прости, я не мог ждать так долго».

Медная лопатка упала на каменные плиты пола, и Белла, обернувшись, распахнув глаза, спросила: «Что случилось?».

Джон набросил ее плащ на высокую спинку стула и попросил: «Иди сюда».

Мужчина взял ее руки в свои, и, наклонившись, прижавшись к ним губами, шепнул: «Я тебе должен сказать кое-что. Надо было вчера, но…, - он не закончил и замолчал.

Белла поцеловала темные, с чуть заметной сединой волосы, и, оглянувшись, присев на край стола, тихо ответила: «Конечно, любимый».

Он поднял светло-голубые глаза и Белла подумала: «Какой бледный. Господи, что бы там ни было, я все пойму, все. Я ведь совсем, совсем не могу без него жить».

— Обними меня, — попросила девушка. «Обними, и рассказывай, пожалуйста, Джон».

Белла слушала тихо, почти не дыша, а потом сказала: «Мне так жаль, так жаль, любимый. А что ты о Мирьям говорил — я все понимаю. Я знаю, как это — когда одиноко, — девушка потерлась головой о его плечо. «Все хорошо, любовь моя, — она быстро поцеловала его, и Джон жалобно попросил: «Еще, пожалуйста».

— Сколько угодно, — выдохнула Белла и оказалась в его объятьях — вся, пахнущая теплом и свежестью, с засученными рукавами платья, легко, прерывисто дышащая.

— Из меня бы вышел неплохой кок, — вдруг усмехнулся Джон, прижавшись губами к ее уху.

— Ты помнишь? — удивилась девушка.

— Ну конечно, как мне такое забыть, — он счастливо рассмеялся. «Входит этакая девчонка, оглядывает меня с головы до ног, и ставит на место».

— А где это место? — она откинула голову назад и подставила ему белую, мягкую шею.

— Вот тут, — вдруг, серьезно ответил мужчина и опустился на колени. «Белла, любимая, я был бы так счастлив, если…

— Да, — она спрыгнула на пол. Наклонившись, целуя его, она ответила: «Да, конечно, Джон!»

Марфа, что стояла в дверях, вдохнула запах горелого бекона, и, тихо рассмеявшись, повернувшись, — распахнула настежь парадную дверь дома.

Сити просыпалось — скрипели телеги, что ехали на Биллинсгейт, переругивались возницы, с реки доносились крики лодочников, и Марфа, накинув короткую, соболью шубку, что лежала на сундуке — вышла во двор.

На заснеженной дорожке сидел большой, черный ворон.

Женщина усмехнулась, и, наклонив голову, сказала: «Да все хорошо. Лети, дорогой мой».

Птица покружила над крышей усадьбы Кроу, и, встав на крыло, — исчезла в сиянии морозного, алого рассвета.

Джон прошел по влажным доскам, что лежали посреди верфи, и, остановившись, подняв голову, присвистнул.

Николас Смолл перегнулся через пахнущий свежим деревом борт бота и, широко улыбаясь, сказал: «Руки не подаю, мы тут все в смоле. Но она готова, — мастер ласково погладил обшивку.

— Мы с Дэниелом ее сейчас приведем на тот берег и пришвартуем, а дальше уж — вы сами, — Николас почесал в русой бороде и вдруг подмигнул Джону: «Ну да ты не бойся, твоя невеста многих моряков, что я знаю, за пояс заткнет».

— Я вовсе не боюсь, — счастливо отозвался Джон, поднимаясь на стапеля, осматривая бот. «В пролив, конечно, на ней ходить нельзя, — задумчиво сказал мужчина, — да нам в пролив и не надо. Так, у берегов».

— Ну, — Николас наклонился над бортом, промазывая швы смолой, — у берегов она себя ведет отлично. Вы в Саутенд на медовый месяц?»

— На неделю, — хмыкнул Джон. «Работы много, и так — наверняка и туда какой-нибудь гонец доберется. Вы только название холстом закройте, завтра мы сами снимем».

— Ну конечно, — ответил Дэниел, проверявший снасти. «Нам, кстати, мальчики мои из школы помогали строить, а девочки — паруса шили. Ну, тут их и немного, парусов, вдвоем вы как раз управитесь. Внизу каюта с умывальной и камбуз».

Джон спустился по узкому, крутому трапу, и толкнув дверь каюты, встал на пороге. Высокая койка была застелена собольим одеялом, на полу лежал толстый, мягкий персидский ковер, в открытом рундуке поблескивали бутылки вина.

— Жалко, что Мирьям и Хосе не приедут, — подумал Джон, оглядывая небольшую, уютную умывальную. «Ну, да у них дитя еще маленькое совсем. А как это там Констанца написала? — он невольно усмехнулся.

— Поскольку в церковь я все равно не хожу, то, когда я вернусь, мы все вместе отправимся по Темзе — на свадебную прогулку. Пока я тут, в Амстердаме, сделаю Белле хорошую подзорную трубу и привезу подарки от мистера Майкла. Передавай ей мою любовь, и скажи, что я очень жду племянников — чтобы преподавать им математику, — Джон рассмеялся и, посмотревшись в простое, в дубовой раме, зеркало, сказал себе: «Ну, вот и все, дорогой мой. Тихая гавань».

— Ну, я рад, — сказал король, вытирая разгоряченный лоб шелковой салфеткой. «Хорошая семья, только скажи мне, почему они так упрямо не хотят титул? Моя тетка им предлагала, я — тоже, а они все отказываются. Были бы эсквайрами, земли бы получили».

Джон отдал пажу ракетку и задумчиво сказал: «Они — Кроу, ваше величество».

— Ты прав, — хмыкнул Яков, принимая серебряный бокал с холодным вином. Он выпил и вдруг усмехнулся: «Хорошо, что Ворон погиб до того, как я взошел на престол. Я бы его непременно повесил, не знаю, как моя тетка терпела все его выкрутасы».

— Терпела, — тихо сказал Джон. «И сыновья его тоже — их уже нет в живых, ну, да я говорил вам, Ваше Величество, о «Независимости», корабле Николаса Кроу, уже который год ничего не слышно».

— А ты молодец, — Яков потрепал его по плечу, — Ворон, наверняка после себя немаленькое наследство оставил, ну, да впрочем, ты у нас и сам — не беден. А ты что хочешь в подарок? — озабоченно спросил король. «Третий титул тебе, наверное, не нужен?»

— Не нужен, — согласился Джон, снимая пропотевшую рубашку.

— Маленький, но крепкий, — одобрительно сказал король. «Такие, как ты — лучше на поле боя, поворотливей и быстрее".

— Я, Ваше Величество, — ответил Джон, вытираясь, — посвятил свою жизнь тому, чтобы в моей стране воцарился мир. И, пока я жив, так оно и будет, обещаю вам. А в подарок, — он рассмеялся, и стал натягивать свежую рубашку, — дайте мне неделю отпуска.

— В Лондоне — утвердительно сказал Яков.

Джон только вскинул бровь.

— Не дальше сорока миль, — король вздернул голову и подождал, пока ему застегнут камзол, — чтобы гонец за один день успел обернуться.

Джон вздохнул, глядя на веселое, уже почти весеннее солнце за большими окнами теннисного зала.

— Так, — Марфа зашнуровала на внучке корсет, и, отступив на шаг, осмотрела ее, — мистрис Доусон, давайте диадему.

Экономка всхлипнула и бережно, едва касаясь, сняла с бархатной подушки, что лежала на комоде, играющую изумрудами и бриллиантами диадему.

Белла наклонила голову, — каштановые, распущенные волосы упали на прикрытые нежным, жемчужного цвета шелком, плечи и Марфа, полюбовавшись внучкой, шепнула: «Клык-то где?»

— В том карманчике, что к платью изнутри пришили, — так же тихо ответила Белла. «Потом надену». Шея девушки была украшена каскадом сверкающих изумрудов.

Мистрис Доусон вытерла глаза платком и вздохнула: «Родители твои, милая, смотрят сейчас с небес и радуются. Счастье, какое. Ну, я пойду, Рэйчел и Марту потороплю, дети с Дэниелом тебя внизу ждать будут».

Когда дверь закрылась, Белла посмотрела на крупный, цвета свежей травы камень у себя на пальце, и вдруг сказала: «Бабушка, я боюсь».

Марфа вздохнула и обняла внучку: «И совершенно незачем, ты тут, за углом, будешь жить, раз в деревню отказалась ехать, так что — прибежишь, если что».

— Отказалась, да, — тихо повторила Белла, оправляя шлейф из брюссельских кружев, что спускался вниз, на ковер.

— Я никуда не поеду, Джон, — сказала она упрямо, не поворачиваясь к нему, рассматривая из окна кабинета, как Рэйчел и Тео водят двойняшек по дорожке, что шла от ворот к дому. «Я хочу жить с тобой, здесь, в Лондоне».

— Милая, — он подошел и нежно поцеловал ее в ухо, — я рано ухожу и поздно возвращаюсь, бывает — ночую во дворце, бывает — езжу на континент. Тебе будет скучно одной. А там, в имении — полсотни слуг, которым все равно нечем заняться. Будешь ездить на охоту, читать…

Девушка помолчала и ответила: «Я скребла грязные миски на камбузе, стояла на марсе в шторм, и мыла палубу. Мне не нужны полсотни слуг, мне нужен ты, и больше — никто. Тем более, Констанца вернется к лету, будет веселее».

— Рэйчел живет в деревне, — Джон вздохнул и увидел, как маленький Майкл, раскрыв руки, уверенно и спокойно идет к матери. «На Питера как похож, — вдруг подумал мужчина.

— Рэйчел живет в деревне, потому что у нее дети, — отрезала Белла. «Как только…, - она вдруг покраснела, смешалась и замолчала. «Я не могу, — наконец, продолжила она, — не могу быть далеко от тебя, Джон. Сам знаешь, моя мать плавала с моим отцом, и я никогда, никогда не смогу иначе".

— Хорошо, — он прикоснулся губами к теплому виску. «Просто я не всегда буду рядом с тобой, сама понимаешь».

— Тогда я буду ждать, — просто ответила Белла. «Вот и все, и не о чем больше спорить».

Девушка, осторожно подобрав платье, села на огромную кровать, и грустно сказала: «Я не этого боюсь, бабушка».

Марфа устроилась рядом и положила голову внучки себе на плечо: «Ты, главное, помни, — шепнула женщина, — не надо молчать. Ты говори, один раз сказала, не побоялась и потом тоже — говори. А он хороший человек, взрослый, терпеливый, он поймет».

— Надо идти, — тихо проговорила Белла, комкая край шлейфа, поднимаясь. Она вдруг всхлипнула и прижалась к Марфе: «Бабушка, я вас так люблю, спасибо, спасибо вам!»

— Правнуков мне роди, — велела Марфа коротко, пройдя в умывальную, намочив шелковую салфетку. «И отцу своему — внуков, один у него есть уже, а надо — больше». Она вытерла лицо девушке и ласково сказала: «Пошли, милая. Адмирал уже в церкви, так что там увидимся».

— Какая тетя Белла красавица, — восторженно сказала Анита, задрав голову, следя за тем, как стройная, высокая, окутанная шелком девушка спускается вниз. Марта и Рэйчел подхватили двойняшек, и Тео велела кузенам: «Грегори, ты напротив Аниты бери шлейф, а ты, Томас — напротив меня».

— Давайте, — подогнала Марфа собравшихся и Белла, проводив глазами бронзовые, увенчанные бархатным беретом волосы, — неслышно вздохнула.

Дэниел поцеловал ее в лоб и весело сказал: «Ну вот, хоть теперь буду знать, как водят к алтарю, так что когда Тео замуж выходить будет — не оплошаю».

Белла рассмеялась, и, взяв брата под руку, оглянувшись, сказала: «Молодцы, главное — не споткнитесь».

Дети расхохотались, и Белла прошла в широко распахнутые, парадные двери усадьбы.

Джон открыл дверь дома и пропустил жену вперед. Белла увидела какой-то сундук, что стоял в передней и, недоуменно оглянувшись, спросила: «Что это?»

Он потянулся и провел губами по чуть открытой кружевным воротником шее. На ней была короткая шубка и платье пурпурного шелка, на каштановых волосах — берет. «А ты посмотри, — тихо сказал мужчина, зажигая свечу.

Белла наклонилась и ахнула: «Вся моя одежда мужская, и сапоги, и пистолеты, и шпага моя.

И квадрант Дэйвиса! А это что? — она вытащила какую-то карту и нахмурилась. «Темза и Северное море? Но зачем, Джон?»

— Увидишь, — тихо сказал он, вдыхая запах роз. «Вот завтра и увидишь, мой Вороненок.

Пойдем, — он поцеловал блистающую кольцами руку и смешливо подумал, вспоминая свадебный стол: «Как там папа говорил? Мы с ними — одна семья. Так и есть, да. Наши дети буду внуками миссис Марты и Ворона. Кто бы мог подумать. Отец и мама были бы счастливы, конечно».

Он вдруг поднял голову и сказал: «Летом я тебя повезу в Венецию, счастье мое. Надолго не обещаю, но месяц, наверное, удастся там провести. Будем сидеть на том балконе, где я учился ходить, и смотреть на собор Святого Марка».

Нежное запястье чуть задрожало, и Белла тихо сказала: «Джон, я…

— Я знаю, — он обнял ее, — сильно, ласково. «Я знаю, любовь моя. Я тут, я с тобой — не надо ничего бояться. Я тебе все расскажу».

— Только расскажешь? — невольно рассмеялась Белла.

Муж подумал и хмыкнул: «Ну, это уже — как тебе самой захочется».

— Мне бабушка говорила, — жарко покраснев, сказала Белла. «Так что я все знаю. Наверное».

— То бабушка, — ворчливо сказал Джон, поднимая ее на руки, — а то — муж. Впрочем, — он понес ее вверх по лестнице, — я с удовольствием погляжу — что ты там знаешь.

Джон перегнулся вниз и, порывшись в горке шелка, что лежала на полу, радостно сказал: «А, я знал, что тут еще и вторая бутылка есть! Давай бокал».

Белла томно потянулась, не сдвигая ног и, чуть покраснев, сказала: «Но я уже пила».

Муж поднял бровь: «А кто сказал, что нельзя еще? Это из запасов моего отца, еще прошлого века. Из подвалов короля Генриха, не того, которого убили прошлым годом, а предыдущего».

Девушка закрыла глаза, ощущая на языке вкус фруктов и еще чего-то — сладкого, неуловимого. «Ваниль!» — вздохнула она, вспомнив, как пахло иногда в кабинете дяди Питера.

— Можно? — он выпил и ласково поцеловал ее. «Как сладко, — подумала Белла, — слаще всего на свете».

— И вправду, ваниль — Джон улыбнулся и, окунув пальцы в жаркое, влажное, тихо спросил:

«Понравилось?»

Вместо ответа она допила вино и, прижавшись к нему всем телом, шепнула на ухо: «Хочу еще. Много раз хочу. Только сначала давай я».

— А что ты будешь делать? — поинтересовался Джон, целуя гладкое, будто шелк бедро, опять пробуя ее на вкус. «А? — он поднял голову и улыбнулся.

— Сейчас вот и узнаешь, — Белла отбросила бокал и скользнула вниз. «Можешь, — она вскинула мерцающие глаза, — продолжать мне рассказывать, пока я тут занята".

— Пантера, — застонал Джон. «Я-то расскажу, но ты не останавливайся, прошу тебя».

— Я вся внимание, — серьезно сказала жена. Он погладил мягкие, шелковистые, темные волосы и, улыбаясь, закинув руки за голову, подумал: «Дочь Ворона, любимая моя».

Потом она кричала, прижимая его голову к себе, и выдохнув, обессилено раскинув руки, спросила: «Но ведь это еще не все?»

— Вот так, — Джон поцеловал ее, — медленно, нежно, — просто обними меня, и все. И скажи, если будет больно, пожалуйста.

Белла кивнула, и, — Джон увидел, — испуганно прикусила губу.

— Все будет хорошо, — пообещал он, взяв ее лицо в ладони, — все будет хорошо, счастье мое, мой вороненок.

Белла подалась вперед, и, коротко застонав, почувствовала, как из ее глаз брызнули слезы.

«Все, — тихо сказал муж, — все, я очень, очень осторожно, милая моя».

Она ждала того же, что было совсем недавно, и, услышав его шепот: «Все в порядке?», отчаянно, закрыв глаза, помотала головой. «Не так, — сказала Белла, чуть не плача. «Почему не так, Джон?»

— Все еще будет, — пообещал муж, и Белла ждала, — пока, наконец, все не закончилось, и он, уронив ей голову на плечо, не сказал: «Прости, пожалуйста. Потом будет лучше, я обещаю».

— Это я виновата, — вдруг подумала Белла, — я же ничего не умею. Но ведь я его так люблю, почему, почему я ничего не чувствую?

— Было хорошо, — наконец, выдавила она, гладя его по голове, и внезапно, — всем телом, — покраснела.

Джон приподнялся на локте, и, поцеловав ее, серьезно сказал: «Нет. Но я сделаю все, чтобы стало так, как надо. А теперь, — он внезапно улыбнулся, — ложись, и я займусь тем, что тебе так нравится. Долго, — со значением добавил он.

— О да, — простонала девушка, опираясь на локти, разводя ноги в стороны. «Пожалуйста, я прошу тебя, еще, еще!»

— Счастье мое, — еще успел подумать Джон. «Сладкая, сладкая моя девочка».

Белла проснулась от запаха кофе и жареного бекона, и, открыв глаза, увидела перед собой серебряный поднос. Джон, уже одетый, сидел на постели. Наклонившись, поцеловав ее, он сказал: «Доброе утро, любовь моя. Ешь, пей, делай все, что надо. Сундук давешний я сюда принес, — он рассмеялся. «Будешь готова, — забери меня из кабинета».

— Из кабинета? — удивилась Белла.

— На рассвете привезли срочную почту, — он еще раз поцеловал ее поднялся. «Ты спала, я не хотел тебя будить».

— Так еще… — сказала девушка, глядя в окно опочивальни — крыши еле золотились под слабым, еле видным солнцем.

— Ночью, — усмехнулся муж, и, наклонившись, поцеловав ей руку, — вышел.

— Ночью, — грустно повторила Белла, наливая себе кофе, и, взглянув на закрывшуюся дверь — вздохнула.

— А зачем нам квадрант и карты? — спросила она, когда Джон, поставив на крыльцо потрепанную суму испанской кожи, запирал дверь.

— Увидишь, — он шлепнул ее пониже спины и поправив берет на свернутых в узел волосах, велел: «Пошли к реке».

Белла вышла на пристань, и, оглянувшись, спросила: «Нас лодка заберет?»

— Заберет, — согласился Джон, поворачивая ее за плечи, указывая на небольшой, стройный бот. «Вот эта. Твоя, дорогая моя герцогиня Экзетер. Это подарок».

Белла ахнула, и, сунув мужу квадрант, взбежала по трапу на палубу. «Отлично, просто отлично, — сказала она, поворачиваясь, и вдруг рассмеялась: «Иди сюда».

Джон вгляделся и чуть покраснел: «Клянусь, это они сами, я тут не при, чем. Ее Николас и твой брат строили».

Белла наклонила голову и полюбовалась изящной гравировкой на медной пластине, прикрученной к борту: «Белла Кроу. Джон Холланд. 21 февраля 1611 года. Fide et amor".

— В верности и любви, — тихо сказала девушка, и улыбнувшись, спросила: «А как ее зовут?»

— Так, как тебя, — просто ответил Джон, снимая холст с носа лодки. Белла увидела написанное золотом имя, и, обняв мужа, закинув руки ему на шею, лукаво спросила: «А кто капитан?»

— Вы, ваша светлость, — удивился Джон, сбрасывая плащ, закатывая рукава рубашки. «Я так, — простой матрос».

— Поднять якорь, отдать швартовы, поднять паруса, — велела Белла и, развернув карту Темзы, указывая на устье, спросила: «Сюда? В Саутенд?»

— Угу, — кивнул Джон, вытравливая якорную цепь.

— Детская прогулка, — хмыкнула Белла, следя за парусами, осторожно поворачивая румпель.

Лодка вышла на середину реки и девушка, ахнув, увидела перед собой огненный, пылающий рассвет. Дул мягкий, ровный ветер с запада, и бот, наклонившись, заскользил вниз по течению.

Белла посмотрела на чаек, что кружились над темно-синей водой, и спросила: «А что в Саутенде?»

Джон обнял ее сзади и поцеловал в пахнущую розами шею, почувствовав под пальцами медвежий клык. «Я там дом купил с причалом, — сказал он, и торопливо добавил:

«Небольшой. Это ближе, чем Грейт-Ярмут, можно чаще ездить. А потом оставим там «Беллу» и домой на лошадях вернемся».

— Я тебя люблю, — сказала девушка, взяв его руку, поднеся ее губам. Она поцеловала сильные пальцы, и, помолчав, сказала: «Правильно они написали — верность и любовь. Всегда, на всю жизнь, Джон».

— Конечно, — он ощутил ее тепло, услышал легкое, нежное дыхание, и шепнул: «Я тоже, счастье мое — люблю тебя».

Лодка шла на восток — в бескрайный, плоский простор устья, туда, где на горизонте вставало яркое, уже теплое солнце.

Пролог

Арктика, июль 1611 года

Он опустил голову в свежую, прохладную воду ручья и пил — долго, пока его не вырвало.

Мужчина встал на колени и, обессилено упершись руками в теплый, нагретый солнцем мох, подумал: «Не дойду».

Вокруг была тундра, — без конца и края, болотистая, с редкими россыпями камней, на горизонте блестело море — низкое, открытое, свободное ото льда. Он поднялся, и, покачавшись, увидел в воде ручья серебристые спинки рыбы.

— Три дня, — вспомнил мужчина. «Да, там же лежал этот скелет волка. Я разбил кости камнем, и высосал их. Если я сегодня не поем, я упаду прямо здесь. Все равно, — он зло помотал головой, — буду ползти. Мне нельзя умирать».

Он наклонился и, подняв дрожащими пальцами камень, — швырнул его в воду. Рыба бросилась врассыпную, и, он, заставив себя не плакать, чуть слышно выругавшись, — пошел дальше.

Нога болела — он даже не хотел снимать потрепанный, кое-как зашитый по шву сапог, и разматывать грязные тряпки. «Два пальца, — холодно подумал мужчина, вспоминая перевернувшуюся, наскочившую на обломок айсберга лодку. «Может быть, и три. Если я не встречу местных, — быстро, — я умру».

Он с усилием поднял голову — на холме, в отдалении, виднелось что-то. «Труп, — с надеждой сказал себе мужчина. «Господи, неужели?». Он медленно, тяжело, с усилием, вскарабкался по влажному, волглому мху и увидел остатки разделанной туши оленя.

— Люди, — еще успел подумать он, опуская голову к пахнущим свежей кровью костям, рыча от голода, разрывая зубами хрящи.

Наевшись, он заснул, укрываясь своим разодранным, сшитым из волчьих шкур, одеялом, чуть вздрагивая, бормоча что- то во сне, готовый в любое мгновение защитить свою еду. К вечеру похолодало, и, проснувшись, обсасывая кость, он ощутил, какая тяжелая и горячая у него голова.

— А ведь я не болел, — подумал мужчина. «Даже тогда, в апреле, когда все погибли, и я отморозил пальцы — не болел. И сейчас не буду, — он с трудом поднялся, покачиваясь.

Собрав кости в старый, из кожи тюленя мешок, он обернулся, — над тундрой играл чудный, багровый с золотом, закат.

— На восток, — прохрипел он. «На восток, слышишь?»

Он сжал распухшие, покрасневшие, потрескавшиеся руки на эфесе шпаги, и медленно, еле двигаясь, пошел туда, где небо было окрашено в глубокий, темно-синий цвет, где уже были видны бледные, едва заметные звезды.

Мужчина подумал: «Надо еще поспать. Я не могу, не могу, я так устал. Нельзя спать ночью, даже сейчас, летом — холодно, и звери чуют тех, кто слабее. Днем их нет, днем тепло — я буду идти до рассвета, а потом посплю».

Море чуть поблескивало в лучах заходящего солнца, и он вздохнул: «Жалко корабль. Но еще одной зимовки во льдах она бы просто не вынесла. Девочка моя, прости меня, что мы тебя там бросили, одну. И людей жалко, — он вспомнил одинокие, увенчанные камнями холмики на их пути, или просто — уложенные в ледяные расселины трупы, скорчившиеся, заледеневшие.

— Остался один, — прошептал он. «Если бы не тот айсберг, мы бы выжили, наверное, все пятеро. Пятеро из семидесяти. А теперь — один».

Подул резкий, внезапный, северный ветер. Дрожа, стуча зубами, мужчина подумал: «Если я лягу здесь, у этого камня, звери меня не найдут. Лягу и посплю, а утром поднимусь, и пойду дальше. Обещаю».

Он погладил свое одеяло и вдруг одернул себя: «Нельзя! Надо идти, слышишь?»

Мужчина шел, согнувшись, пересиливая боль в ноге, взбираясь на маленькие, с плоскими вершинами, холмы, спускаясь в распадки, слыша за собой вой ветра и, — вдалеке, — зов какого-то зверя.

— Звезда, — пробормотал он. «Почему так низко?». Звезда приближалась, двигалась, и он, кашляя, выплевывая мокроту, шепнул себе: «Я полежу. Просто полежу немного и все».

Мужчина опустился на мокрый, холодный мох и пополз, стиснув зубы, приказав себе:

«Нельзя! Нельзя лежать! Надо идти, тебя ждут там, тебе нельзя умирать!»

Свет внезапно оказался совсем рядом, и он, закрывшись рукой, вцепившись пальцами в землю, борясь с тяжестью в голове, — потерял сознание.

— Тепло, — подумал он, не открывая глаз, — господи, как тепло, сколько лет мне уже не было так тепло — не помню.

Мужчина с трудом поднял веки и осмотрелся — он лежал в чистой, уютной палатке из шкур.

Совсем близко — руку протяни, — жарко горел костер, над которым, в оловянном котелке, что-то побулькивало. Приятно, легко пахло травами.

Он провел рукой по телу, — одежды не было, — и, почувствовав, что краснеет, потянул на себя меховое одеяло. «Это не мое, — еще успел подумать он, проваливаясь в сон, — глубокий, бесконечный, темный, как вода океана.

Мужчина проснулся от чьего-то ласкового прикосновения. Он поднял ресницы и ощутил свежесть воды у себя на лбу.

— Тише, — сказал нежный голос. «Сейчас я дам вам поесть, и спите. У вас был жар, и вы очень исхудали. Когда немного оправитесь, — займемся вашими пальцами. Все будет хорошо».

— Ангел, — подумал мужчина, жадно глотая воду из оловянной кружки. «Это ангел». У ангела были большие, лазоревые глаза и коротко стриженые, белокурые волосы.

— Здравствуйте, кузен Ник, — ангел ловко и аккуратно подоткнул вокруг него меховое одеяло.

«Я рада, что вы живы».

Мэри зачерпнула оловянной ложкой бульон, и поднесла его к губам Ника. «Вкусно, — сказал он, потянувшись за еще одной. «Кузина Мэри, но как….

— Потом все узнаете, — она улыбнулась. Женщина была в бриджах и матросской куртке, вокруг шеи был повязан грубый, серый шерсти шарф. «Вас нашла моя Энни, помните же ее? — женщина потянулась за холщовой салфеткой, и вытерла его темную бороду. «Они с Джоном, это мой пасынок, как раз на охоту шли, с фонарем, бить тюленей».

Мэри отставила пустой котелок, и весело сказала, развернув кусок тюленьей кожи: «А теперь — ворвань! И не надо кривиться, кузен Ник, у меня никто еще не болел цингой и не будет».

— Капитан, — какой-то заросший бородой до глаз мужчина просунул голову в палатку, — мы закончили чинить лодку, взглянете?

Ник, было, приподнялся, но Мэри, усмехнувшись тонкими губами, сказала: «Лежите спокойно. Капитан — это я».

Он внезапно покраснел и пробормотал: «Мне надо…»

— Не то, что бы я там чему-то удивилась, — Мэри поднялась, — ну да ладно. Мистер Браун, — обратилась она к мужчине, — помогите, пожалуйста, капитану Кроу. Я посмотрю, что там с лодкой. А вы потом спите, кузен, — она улыбнулась, и, откинув полог, вышла из палатки.

— Она — капитан? — изумленно пробормотал Ник.

— Да уж получше многих, кого я знал, — пробормотал Браун, потянувшись за оловянной миской, подсовывая ее под одеяло.

Мэри нагнулась и оглядела аккуратно заделанную пробоину. «Отлично, господа, — улыбнулась женщина. «Теперь мы сможем охотиться и с воды, только прошу вас, оставайтесь в виду берегов».

— Навряд ли нам захочется соваться дальше, капитан, — рассмеялся кто-то из матросов. «Это пока, — подняла бровь Мэри. «Мы здесь для того, чтобы найти Северо-Западный проход, мистер Джобсон, и мы его найдем. Не этим годом, так следующим».

Она взглянула на низкую, тихую, серебристую воду моря и громко сказала: «Так, тюлени разделаны, за что спасибо мистеру Гудзону, и мисс Пули, теперь нам надо начинать шить из шкур одежду и все-таки попробовать сделать одну их тех лодок, что мы видели в Гренландии. Три человека отправляются со мной, а все остальные — берите снасти, и на рыбалку, нам надо заготовить как можно больше припасов к зиме. Идите, — велела она матросам, — я за вами».

Женщина заглянула в маленькую палатку и, встав на колени, нагнувшись, ласково шепнула:

«У нас гости, ни за что не поверишь — кто. И лодку уже починили».

Генри открыл один глаз и чуть улыбнулся: «Это хорошо. Нога уже меньше болит. А что за гости?»

— Мой кузен Николас, капитан Кроу, — женщина нежно размотала тряпки и осмотрела культю.

«Заживает отлично, — она поцеловала мужа, — а боли, я читала, при ампутации неизбежны.

Надо потерпеть, потом будет лучше. Я отложила тебе хороший кусок дерева на протез и костыль, а ремни сделаем из оленьей кожи».

— Полежи со мной, — попросил Генри, потянув ее за руку. «Ночью ты рядом, а днем я скучаю».

— Я тоже, — Мэри устроилась рядом с ним, и, положив голову на плечо мужу, сказала: «Если все так и будет идти, то к сентябрю ты у меня встанешь, капитан Гудзон».

Он поцеловал стройную шею, — от Мэри пахло солью и травами, и вдруг приподнялся на локте: «А что, маленький Ник с кораблем?»

— Один, — вздохнула жена, прижав его ладонь к щеке. «У него был жар, он бредил, шептал, что они оставили «Независимость» во льдах, и шли пешком. Он потерял весь экипаж. Вы потом поговорите, как он оправится, хорошо? Только…, - Мэри замялась.

— Что такое? — озабоченно спросил он.

— Не пугайся его лица, — Мэри помолчала. «К нему надо привыкнуть. Дети до сих пор — не могут, особенно Энни, она же его помнит таким, как он был раньше, а сейчас…, - женщина вздохнула, и, помолчав, добавила: «Давай, я тут приберусь, и мне надо идти, тюленями заниматься».

— Приноси мне одежду, как раскроите, — попросил Генри. «Я хоть и медленно шью, но, сама знаешь, — он улыбнулся в бороду, — теперь уже крепко».

— Я тебя в субботу помою, — Мэри, поднявшись, наклонилась над мужем и поцеловала его в губы. «Вообще, теперь все моются раз в неделю, в горячей воде, я приказала. Постригу тебя, и ты будешь совсем, красивый, — она ласково пожала его руку, и выскользнула из палатки.

Гудзон посмотрел ей вслед и, перевернувшись на бок, потянувшись за пером и чернильницей, открыл судовой журнал. На развороте переплета была нарисована карта.

— Это не океан, — сказал он тихо. «Я был дураком, конечно. Это залив — огромный, как море.

Даже вода у берегов почти пресная — он мелкий и в него впадает много рек. Значит, — он, сам не ожидая того, улыбнулся, — надо идти дальше, на запад. Он на мгновение закрыл глаза и услышал грубые голоса — совсем рядом.

— Это Тихий океан, — сказал Гудзон, стоя у румпеля, наблюдая за тем, как «Открытие» медленно прокладывает себе путь среди чистой, бирюзовой воды. В отдалении, на горизонте блистали, переливались вершины айсбергов. «Еще одна зимовка, и мы выйдем в теплые воды, я вам обещаю».

— Не будет больше никаких зимовок! — крикнули из толпы, что собралась на юте. «Мы поворачиваем на восток, в Англию. Мы хотим домой!»

Гудзон сжал руку на эфесе шпаги и нарочито спокойно ответил: «Каждый из вас подписал контракт на три года. Прошло чуть больше одного. Я здесь капитан, и я решаю, — куда пойдет «Открытие».

Матросы зашумели, и внезапно, — Генри даже не увидел лица стрелявшего, — пуля ударила ему в плечо. Он выпустил румпель, схватившись за рану и толпа хлынула на нос корабля.

— Папа! — раздался отчаянный голос сверху. «У него нет пистолета, — подумал Генри, поднимаясь, превозмогая боль. «Не надо, милый мой, мальчик мой, не надо».

Джон рванулся к нему, и капитан, заслонив сына своим телом, почувствовал резкую боль в колене. На доски палубы брызнула темная, свежая кровь. «А ведь тепло, — подумал Генри, чувствуя руки сына, что поддерживали его. «Теплая весна, вон, кровь даже не дымится на воздухе. Жалко терять такую хорошую погоду — мы бы могли продвинуться далеко на запад».

Чьи-то руки отбросили Джона, и Гудзон услышал треск кости — на его ногу опустился топор.

«Теперь ты никогда не сможешь ходить, — расхохотался один из матросов и тут же упал — пуля разнесла ему затылок.

— Мэри, — он увидел, теряя сознание, как жена, с пистолетом в руках, поднимается по трапу на ют. «Следующий, кто тронет капитана, получит пулю в лицо, — спокойно сказала женщина.

Легкий восточный ветер ерошил короткие, белокурые волосы. «Дайте мне пройти», — она навела пистолет на толпу, что сгрудилась вокруг румпеля.

— Мэри, не надо! — крикнул Джон, которого удерживали матросы. Гудзон увидел, как за спиной у жены стоит падчерица — со связанными за спиной руками. К виску Энни было прижато дуло пистолета.

Жена обернулась, — на мгновение, — и, раздув ноздри, сказала: «Отпустите девочку».

— Отпустим, — ухмыльнулся матрос. «Если вы сейчас сядете в шлюпку и не будете нам мешать».

— Это смерть, — Генри вспомнил пустынные, низкие, заболоченные берега. «Пусть бы уж лучше убили».

Мэри убрала пистолет и спокойно сказала: «Снаряжайте шлюпку и будьте вы прокляты. Тут есть кто-то, кто еще верен капитану? — повысив голос, спросила женщина.

Несколько человек выступило из толпы.

— Хорошо, — кивнула Мэри. «Пойдемте в трюмы, господа, — нам надо взять порох, оружие, и припасы».

— Ничего вы не возьмете! — крикнул от румпеля какой-то матрос.

Мэри достала пистолет, и, почти не целясь, выстрелила в него. Мужчина упал с разорванным пулей горлом.

— Снаряжайте шлюпку. Джон, перевяжи отцу ногу, — велела женщина и, не оборачиваясь, сбежала по трапу вниз.

Энни подсекла, лосося и тихо сказала: «Ты просто не видел капитана Кроу раньше, Джон. А я видела — в Джеймстауне. Он был очень красивый, а теперь…, - девочка поежилась.

Джон посмотрел на широкую, медленную реку, на берегу которой сидели рыбаки, и вдруг подумал: «Как тут красиво. Только одиноко очень, нас так мало. Мэри говорила, что рано или поздно обязательно должны появиться местные. Они, наверное, тут такие же, как в Гренландии, — он — почувствовал, что улыбается.

— Ты что? — подозрительно спросила Энни, насаживая на согнутый гвоздь кусочек тюленьего мяса.

— Вспомнил, как мы с тобой в Гренландии на собаках катались, — Джон рассмеялся.

— Когда мы полдороги упряжь распутывали, а полдороги — пытались понять, как их заставить повернуть. Вот бы нам сюда собак, все веселее было бы. А капитан Кроу, — он взял руку девочки и поднес ее к губам, — ну ничего страшного, можно привыкнуть. Я уже привык, — он обернулся и, посчитав лососей, весело сказал: «Они тут просто на гвоздь клюют, непуганые».

— Пошли, — поднялась Энни, — надо их потрошить и развешивать. Как раз тепло, быстро высохнут.

Джон собрал рыбу в мешок из тюленьей кожи, и, подростки, взявшись за руки, стали подниматься на холм, за которым, в распадке у ручья, лежал лагерь.

Николас Кроу открыл глаза и увидел свою одежду — выстиранную и вычищенную, что лежала рядом. «Сапоги не надевайте, — сказала Мэри, наклонившись над костром, отвернувшись от него. «Я кипячу инструменты, вы пройдитесь, прогуляйтесь, и будем начинать».

Он вздрогнул, и женщина мимолетно улыбнулась: «Ром у нас выдается порциями, но для вас я сделаю исключение, кузен Ник. Не бойтесь, это быстро, вы же не хотите, чтобы гангрена распространилась дальше».

— Не хочу, — он помотал головой. «Спасибо, кузина Мэри. Можно без рома, я потерплю».

— Немножко я вам дам, не спорьте, — она разложила на покрытом шкурами полу палатки кусок оленьей кожи и подцепив котелок, сняла его с огня.

Одевшись, он обернулся, и, глядя на стриженый, белокурый затылок, сказал: «Кузина Мэри, я должен…»

— Все потом, — ласково отозвалась женщина. «Идите, кузен, там такое солнце — даже припекает».

Он откинул полог и пошатнулся — воздух был чистым, сладким, сухой мох пружинил под ногами. Ник посмотрел на яркое, голубое небо и услышал крики чаек. Мужчина поднял голову — на вкопанном в землю шесте, что стоял посреди лагеря, развевался флаг.

Ник посмотрел на холщовое полотнище с алым крестом святого Георгия и услышал рядом гордый голос одного из матросов: «Капитан сама сшила. А красное — это оленья кровь.

Добро пожаловать на землю Англии, капитан Кроу».

— Спасибо, — сказал Ник, все еще глядя на флаг. Он бился на теплом, чуть заметном ветру, и капитан все смотрел на него, — пока не услышал сзади, из палатки, веселый голос: «Все готово, кузен, выпейте свою порцию рома, и садитесь».

Он перекрестился, и, глубоко вздохнув, сказал: «Я готов, да».

Николас, прихрамывая, спустился к морю, и присел на теплые, нагретые солнцем камни.

Вдалеке, в заливе, виднелась лодки. Он прищурился и присвистнул: «Надо же, сумели!»

Джон Гудзон, ловко орудуя веслом, подплыл ближе и улыбнулся: «Мы с Энни еще в Гренландии научились с ними управляться».

— Как вы себя чувствуете, капитан? — девочка вытащила каяк на берег. Энни и Джон были в штанах из тюленьей кожи и матросских куртках. Она взглянула в изуродованное шрамом, — от угла рта к виску, — лицо и заставила себя улыбнуться.

— Гораздо лучше, спасибо твоей маме, — ответил Ник, рассматривая лодки.

— Мы такую вам с собой дадим, — Джон погладил свой каяк. «Я видел в Гренландии — их можно складывать. Раму я сделаю из дерева, она легкая, а шкуры свернете. Заодно накрываться ими будете. Мало ли, — мальчик прищурился и взглянул на восток, — вдруг там, впереди, большие реки.

Николас посмотрел туда же и подумал: «Правильно Генри говорил, — на восточном побережье можно встретить китобойные суда. Доберусь до Акадии, и сделаю то, что должен сделать. А потом — в Лондон».

— Пошли, — подогнала Энни Джона, — нам еще гарпуны надо наточить.

Она взглянула на Николаса и рассмеялась: «Хотите нам помочь, капитан?»

— Ну конечно, — он протянул руку и девочка взяла его за ладонь. «Мне ваша мама велела больше ходить, чтобы разрабатывать ногу, — добавил Ник.

Джон Гудзон почесал русые, густые волосы и сказал, глядя куда-то вдаль, на бесконечное, сверкающее под летним солнцем пространство воды: «Папа тоже будет ходить, обязательно. Всего ведь месяц, как…, - подросток вздохнул и не закончил.

— Будет, конечно, — ответил Ник. «А я вернусь из Лондона с двумя кораблями, и мы пойдем дальше на запад, обещаю. И твой отец тоже».

— Если вернусь, — добавил про себя капитан Кроу.

В палатке вкусно пахло жареным мясом. Гудзон потянулся, и, сняв с костра оленину, разложив ее по тарелкам, рассмеялся: «Я тут на досуге и коком стал, и швеей. Как твоя нога? — он покосился на Ника.

— Двух пальцев больше нет, — вздохнул капитан. «Впрочем, по сравнению с тобой, — это мелочи, — он посмотрел на обмотанную холщовыми тряпками культю.

Генри откусил хороший кусок: «Удалось сохранить колено, Мэри достала пулю, когда мы были еще в лодке. А вот остальное, — он пожал плечами, — мне разрубили ногу топором, оставалось только одно — ампутация».

— Очень жаль, — Ник взглянул на аккуратно подстриженную, темно-рыжую бороду Гудзона.

Каре-зеленые глаза улыбнулись и Генри сказал: «Ничего, по прошлой зимовке я знаю, что лед тут встает только в октябре, так, что я еще успею порыбачить, маленький Ник. Точно не хочешь с нами остаться?»

Ник помолчал, и, прожевав, облизывая пальцы, ответил: «Незачем оттягивать, Генри. Если уж мне придется пройти через трибунал — то надо это сделать. Я ведь так и не выкупил у Адмиралтейства «Независимость», а теперь она погибла, и экипаж — тоже. Так что…, - он не закончил и вдруг добавил: «Ну, этих мерзавцев, которые подняли бунт на «Открытии» — их совершенно точно повесят».

— Нет, — Генри потянулся и закинул руки за голову. «Они нас высадили в виду берегов, летом — это не бунт, дорогой Ник, суд будет это рассматривать, как покушение на убийство».

— Все равно, — упрямо сказал капитан Кроу.

Генри хмыкнул. «Не так уж много в Англии моряков, которые знают эти воды. А они — знают.

Любой суд решит, что неразумно разбрасываться такими людьми».

Николас тихо выругался, и, вытерев пальцы, развернув судовой журнал, сказал: «Сейчас я нарисую карту, ты смотри, — если я вернусь, мы с тобой пойдем дальше на запад, а если нет…»

— Никаких — нет, — спокойно ответил Генри. «У Мэри есть одно письмо, она его тебе прочтет.

Вот и действуй так, как там приказано, капитан Кроу. Мы — действовали, и видишь, — он обвел рукой чистую, подметенную палатку, — все хорошо. Ты, кстати, видел там, на севере местных? — поинтересовался Генри.

— Я с ними четыре зимы провел, — хохотнул Ник. «Так что давай, пока я здесь — научу вас немного языку, все легче будет».

— Далеко же ты продвинулся, — заметил Гудзон, разглядывая карту. «Все-таки я прав — большие корабли тут ни к чему, надо идти вдоль берега, в мелкой воде, там лед вскрывается раньше, а замерзает — позже».

— Ну, вот и пойдем, — Ник похлопал себя по карману куртки. «Я покажу в Адмиралтействе свои записи — даже если меня повесят, — он горько, мгновенно улыбнулся, — сюда обязательно кого-то пришлют».

Мэри просунула голову в палатку и сказала: «Пойдемте, кузен Ник, Джон закончил вашу лодку, сейчас покажет вам — как ее собирать».

Капитан Кроу вышел, а женщина, встав на колени рядом с мужем, поцеловав его, сказала:

«Он все-таки отправляется в Англию?».

— Он должен, — вздохнул Гудзон, и, найдя руку жены, крепко ее пожал.

Тихие, медленные волны с шуршанием накатывались на берег. «Вот так же мы с Полли сидели, — горько подумал Ник, — там, в Акадии. Господи, да простит ли она меня, когда-нибудь?»

Мэри молчала, а потом, искоса взглянув на его лицо, сказала: «Не надо, кузен Ник. Тогда, — она глубоко вздохнула, — в Джеймстауне, мы думали, что вы утонули. А Майкл выжил, его на берег выбросило. Ну да что с ним случилось потом — я вам говорила».

Ник вспомнил холодную воду реки и боль — обжигающую, раздирающую боль в лице. «Я доплыл до «Независимости», — тихо проговорил он. «Я не знал, как дальше жить, после того, что я услышал о Полли. Вы ведь знаете, что..».

— Знаю, — тихо ответила женщина. «И матушка наша знает, а более — никто, кузен Ник. И никогда не узнают».

— Полли была… — он все еще смотрел на горизонт, туда, где на темно-синем небе были видны силуэты птиц.

— Дитя не жило, — коротко ответила женщина. «Не мучьте себя, кузен Ник, пожалуйста».

Он глубоко вздохнул. «Я был трусом, кузина Мэри. Был бы жив мой отец — он бы меня пристрелил, и был бы прав. Еще давно…, - он дернул изуродованной щекой и не закончил.

«Я не жду, что вы меня простите».

Мэри взяла его руку — большую, с загрубевшими пальцами. «Я вас простила, кузен Ник. И Полли тоже. Она замужем, за прекрасным человеком, лордом Маккензи, он член Тайного Совета Шотландии. Александр в школе, учится. И Мирьям замужем, за врачом, воспитанником дяди Джованни. Ну да вы никого не видели, вот, приедете домой и познакомитесь. И Белла жива, мой племянник Дэниел нашел ее и привез домой».

Женщина достала из кармана куртки холщовый платок, и, поднявшись, стерев слезы с лица Ника, прижала его голову к себе.

— Ну, ну, — Мэри погладила жесткие, просоленные, в седине волосы, — не надо, капитан Кроу.

Я вам прочту что-то, послушайте.

Женщина порылась в кожаном мешочке на шее, — Ник увидел, как блеснул на солнце крохотный, детский золотой крестик, — и достала истрепанный конверт. Ник заметил сломанную королевскую печать.

— Это нам дали, — сказала Мэри, — когда мы уходили из Англии. Приказано было — вскрыть в случае крайней опасности. Я прочла его там, в лодке, — она указала на море, — вслух.

Ветер шевелил ее белокурые волосы. Она опустила лазоревые глаза к изящным строкам:

«Англичане! — звонко проговорила Мэри. «Помните, что даже в час смертельной беды, вы должны остаться верными приказам короля. Не роняйте честь вашей страны, не опускайте руки, и никогда не сдавайтесь. Да послужит ваша жизнь примером тем, кто пойдет по вашим следам».

— Вот, — просто сказала Мэри, свернув письмо, глядя на флаг, что бился по ветру, в отдалении

, -так мы и поступили, кузен Ник. И так будет дальше, пока я жива, — женщина посмотрела на болотистую равнину вокруг и добавила: «Я вам дам с собой мои арктические заметки, передадите их дяде Джованни, он знает, что с ними сделать. И письма для семьи — тоже отдам».

— Хорошо, — он кивнул, и, сжав кулаки, поднялся. «Спасибо вам, кузина Мэри. Только я сначала в Акадию поеду, в Порт-Рояль».

— Да, — ответила женщина, зорко посмотрев на него, — поезжайте, кузен Ник. Это правильно.

Мэри протянула ему руку, и они пошли к лагерю.

Николас обернулся и помахал рукой маленькой кучке людей, что стояла на холме. Он услышал звонкий голос Энни, что кричала, приставив ладони ко рту: «Будем вас ждать, дядя Николас!», и замедлив шаг, крикнул в ответ: «Я вернусь с кораблями, обязательно!».

Он перекрестился и, устроив удобнее свернутые шкуры, что лежали на плече, связку дерева и мешок из оленьей кожи — с припасами и порохом, взглянул на бесконечную равнину, что лежала впереди. «Пистолет, шпага, кинжал, — подумал Ник. «Сколько здесь до океана, Генри говорил? Миль восемьсот, а то и больше. К сентябрю дойду».

Мэри проводила глазами черную точку, что удалялась на восток, и, перекрестив ее, почувствовала чью-то руку у себя на плече.

— Капитан, — тихо сказал Браун. «Посмотрите».

Она обернулась и увидела вдалеке, у шеста с флагом, каких-то людей — в легких парках из оленьей кожи.

— Убрать оружие, — велела Мэри. «И стойте здесь, я вас позову».

Женщина сбежала вниз, с холма, по дороге сдернув с рамы пару сушеных рыбин. Их было больше десятка — мужчины и женщины, с бесстрастными, смуглыми лицами, с раскосыми, темными глазами.

Мэри остановилась поодаль, и, поклонившись, положив рыбу на мох, протянула к ним руки, — с распахнутыми, пустыми ладонями.

Самый старый, — низкий, коренастый человек с гарпуном в руке, выступил вперед. Мэри увидела седую голову и глубокие, резкие морщины у глаз. Еще раз поклонившись, она указала на рыбу. Мужчина коротко улыбнулся, и, обведя рукой палатки, склад припасов, ровные связки плавника, выстиранную одежду, спросил: «Уна илвич?»

— Мое, — вскинув голову, ответила Мэри.

— Нанук, — уважительно протянул мужчина, и она вспомнила: «Белая медведица, да».

Он приложил руку к груди: «Каскьяк».

— Тюлень, — подумала Мэри. Она помахала рукой оставшимся на холме, и, повернувшись к гостям, сказала: «Милости просим, мы вам очень рады. А теперь, — она подняла рыбу, и поднесла ее ко рту, — все за стол!».

Интерлюдия

Копенгаген, сентябрь 1611 года

Над гаванью кружились стаи чаек. Мария поставила пустую корзинку на камни, и, достав из кармана холщового передника ломоть хлеба, разломив его, — бросила птицам.

Море сверкало под мягким, теплым солнцем и женщина, ласково посмотрев на чаек, что толкались у ее ног, вздохнула: «Скоро уедем от вас, дорогие мои, ну, да кто-нибудь другой вас кормить будет, не пропадете».

— И там чайки есть, Дэниел писал, — Мария подняла корзинку и, стиснув ее изящными пальцами, вдруг подумала: «Господи, как далеко. Батюшка же мне показывал, на карте.

Сначала в Англию поплывем, а потом — туда. И как это будет? — она почувствовала, что краснеет. «Была бы фрау Ингрид жива, храни Господь ее душу, — тоже бы отправилась, а так — и женщины рядом не будет, чтобы поговорить. Хорошо, что Марфа Федоровна у нас погостит».

Женщина посмотрела на волны и напела какую-то мелодию. Так было всегда — она помнила то время, когда, не понимая речи, слышала только звуки — высокие и низкие, резкие и мягкие. Она помнила, как стучала капель по весеннему, волглому снегу, как шумел ветер в листьях деревьев, как пел щегол, как шуршали подошвы по каменным плитам.

— Приду домой и запишу, — пообещала себе Мария, и, улыбаясь, приставив руку к глазам, посмотрела на гавань — какой-то корабль, на половинных парусах, наклонившись, скользил по волнам.

На рынке было шумно, отливали серебром спинки селедки, в корзинах были навалены розовые, шевелящиеся креветки, покупательницы взвешивали на руке крупных лососей.

— Суп сварю, — подумала женщина, рассчитываясь, убирая в корзинку рыбу. «Окорок вчерашний остался еще, сделаю пюре из турнепса, как батюшке нравится».

Она подхватила корзинку, и, чуть приподняв подол синего шерстяного платья, огибая лужи на мостовой, — ночью шел дождь, — вышла на старую рыночную площадь. Полюбовавшись Фонтаном Милосердия, — по краю медной чаши барахтались воробьи, — Мария зашла в пекарню, и, услышав бой часов на ратуше, зажав свежий хлеб под мышкой — заторопилась домой.

Дэниел поднял голову, и, взглянув на снасти, усмехнулся: «Не поверишь, папа — до сих пор хочется к румпелю или на паруса».

Волк засунул руки в карманы изящного, синего бархата камзола и рассудительно ответил:

«Ну, вот приедете в Джеймстаун, и построишь бот, будешь Марию катать, и детей. Марфа Федоровна говорила, ты с Николасом отличную лодку для Беллы сделал, так что справишься, — он похлопал сына по плечу и крикнул: «Дети, идите сюда!»

Стивен и Тео, что стояли на носу, обернулись, и мальчик, помахав рукой, ответил: «Лучше вы к нам, батюшка, тут очень красиво!»

— Пойдем, — Волк позвал сына, и взглянув на лицо Дэниела, тихо добавил: «Да не волнуйся ты так. Все будет хорошо. Поживете немного тут, соберетесь, Матвей Федорович дела передаст, и поедете в Лондон. А потом, — Волк улыбнулся, — в Новый Свет».

— Так далеко, — сказал сын, отвернувшись. «От вас далеко, батюшка, от семьи».

— Ну, — присвистнул Волк, — ты уже не мальчик. Я, как в Сибирь поехал, младше тебя был. А потом до океана дошел, — ну, да там твоя мать рядом была, упокой Господь ее душу. И в Японии один был. А у тебя — Мария, Тео и еще дети появятся, дай Бог. И Матвей Федорович, — голубые глаза отца молодо, весело блеснули.

— А ведь он совсем один, — подумал Дэниел, глядя на то, как отец, наклонившись к детям, внимательно их слушает. «Шесть лет прошло, как матушка умерла. Я бы так не смог, конечно. И прав батюшка — надо своей семьей жить. Ну, — мужчина вскинул голову, — мы справимся».

— Папа, на ручки! — услышал он звонкий голосок дочери.

— Совсем большая девочка, — улыбнулся Дэниел, — пять лет скоро. Ну, давай, — он присел, и, подняв дочь, сказал: «Пойдем к дедушке и Стивену, я вам все расскажу — что тут на берегу есть, мне же Мария писала о Копенгагене».

Стивен, — высокий, с белокурыми, отцовскими волосами, зеленоглазый, — обернулся.

Подергав Тео за руку, он сказал: «А мы с тобой будем ходить гулять в королевский парк, это как у нас, в Париже, сады Тюильри, тебе же там нравилось».

Тео посмотрела на красные, черепичные крыши, на шпили церквей, на мощные, коричневые камни крепостной стены и весело сказала: «Тут хорошо! Папа, а в Новом Свете — такие же города?»

— Построим, дочка, — уверил ее Дэниел, и, глядя в доверчивые, каштановые глаза, подумал:

«И вправду — построим. Нечего бояться — руки у меня отличные, голова — тоже, мы с Марией любим, друг друга, — все будет хорошо. Вот только дедушка Мэтью, — он смешливо покрутил головой, и, прищурившись, сказал: «Смотрите, а вон и Матвей Федорович, с причала нам машет».

Марфа, поднявшись на палубу, постояла несколько мгновений на юте, и, обернувшись к матросам, что выносили из кают сундуки, велела: «Вон там мой брат, герр Матиас его зовут, он вам скажет, куда все доставить».

— Не надо было бы мне уезжать, — вдруг подумала Марфа, глядя на тонкую, легкую фигуру брата — золотистые, длинные, полуседые волосы развевались на теплом ветру, — но ведь тут и так — ни одной женщины нет, надо же кому-то с Марией поговорить. Да и обещала я. Но все равно — мало ли что.

Лужайка за домом была вся покрыта сочной, густой, зеленой травой. Неподалеку журчал ручей, блестела Темза, — из лодки доносился смех Тео и веселый голос Дэниела.

Белла взглянула на Питера и Рэйчел, что, лежа на шелковом одеяле, держась за руки, о чем-то тихо говорили. Двойняшки ползали по ним, и Питер, поймав Майкла, держа его над собой, строго сказал: «А вот ты меня кусаешь, а я ведь тоже могу укусить!»

— Лев! — счастливо крикнул Майкл, дергая отца за волосы. «Абака! — запротестовала Юджиния, и Рэйчел, приподнявшись на локте, улыбнувшись, поцеловала мужа в висок: «Они никогда не могут договориться».

— Он меня не любит, бабушка, — тихо сказала Белла, комкая в руках кружевной платок. «Он говорит, что любит, но ведь это не так, я знаю, я чувствую. Его никогда нет дома, если бы не Констанца — совсем пусто было бы… — девушка уткнула подбородок в колени, и, помолчав, добавила: «Питер, хоть и в Индию ездил, и в Марокко зимой поедет — все равно, каждое свободное мгновение с Рэйчел, сами же видите. А он…, - девушка махнула рукой. «Он никогда мне ничего не говорит, а Питер — все Рэйчел рассказывает».

Марфа взяла маленькую руку внучки и, перебирая пальцы, осторожно ответила: «Девочка моя, ну не все говорить-то можно. Я тоже, — она улыбнулась, — бывает, дедушке чего-то не рассказываю, и дядя Джованни — миссис Мияко. Работа у твоего мужа такая».

— Я все понимаю, — сказала тихо Белла. «Ну, если бы хоть что-то, бабушка. А так — он меня целует, гладит по голове, как будто я ребенок, а потом встает и уходит в кабинет. А я засыпаю одна, — Марфа увидела, как девушка сжала тонкие, унизанные кольцами пальцы и ласково попросила: «Ну ты подожди, все еще изменится».

— Не изменится, — мрачно сказала Белла, поднимаясь. «Простите, бабушка».

Она пошла к задним дверям дома, и Марфа, потрепав лежащего рядом Цезаря по голове, — последовала за ней.

Внучка сидела, поджав ноги, на бархатной кушетке в ее опочивальне и горько, отчаянно плакала. «Ну что ты, милая, — Марфа устроилась рядом, и обняла ее, — ну расскажи мне, что случилось».

— Я его так люблю, так люблю, — Белла вытерла лицо платком и тут же опять расплакалась, — и все равно — у меня ничего не получается!

Марфа слушала, а потом, прижав внучку к себе, спросила: «А ему ты говорила?»

— Конечно, — Белла кивнула. «Ну, вот полгода уже прошло, а все по-прежнему. И с детьми тоже…, - она покраснела.

— С детьми, — протянула Марфа. «Ну, милая моя, не у всех сразу бывает-то, подождать надо.

И с этим тоже, — она поцеловала мокрую щеку, — подождать. Ты еще молодая девочка, оно придет».

— Если бы он меня любил, — горько сказала Белла, — все было бы по-другому. Питер с Рэйчел смотрят друг на друга, и видно — они от счастья светятся. Сами знаете — как Питер приезжает, так они только к обеду встают. А у нас…, - девушка махнула рукой, и застыла, сгорбившись, спрятав заплаканное лицо.

— Ну, — Матвей распахнул объятья, — добро пожаловать в Копенгаген, дорогие мои. О сундуках не беспокойтесь, я распоряжусь.

Он поцеловал сестру в щеку и хмыкнул: «Все молодеешь».

— Да и ты тоже, — Марфа окинула взглядом камзол орехового бархата, белоснежную льняную рубашку, и красивую, с золоченым эфесом, шпагу брата.

— Месяц до отставки, — Матвей поднял бровь и погладил изящную бородку. «Очень бодро себя чувствую, знаете ли. И ты, Михайло Данилович, — он усмехнулся, — бросай это дело, езжай в деревню, а то вон — морщины какие, а тебе пятый десяток всего лишь».

— Попозже, Матвей Федорович, — улыбнулся Волк и, взяв тещу под руку, потрепал детей по головам: «Бегите с Дэниелом вперед, а мы — за вами».

— Выйдете на площадь, мимо фонтана, а там — второй поворот направо, — крикнул им вслед Матвей. «Дом на углу».

Марфа вдохнула свежий, соленый воздух и улыбнулась: «Хорошо у вас тут, Матвей».

— А как же, — брат вдруг раскинул руки, — не зря я этот город еще во время оно приметил. Ну да в Новом Свете, думаю, не хуже, — он подтолкнул Марфу и добавил: «А то вы все там были, а я — еще нет. Давайте, — он подогнал их, — не след к обеду опаздывать.

Марфа оглянулась на корабль и почувствовала, как щемит у нее в сердце: «Побуду, недели две и уеду, — пообещала себе женщина. «А как вернусь, — сразу с Джоном поговорю, по душам. Не след так жить-то».

Она подобрала подол шелкового платья, и, вздохнув, сказала: «Ну, пойдемте».

Мария услышала в распахнутое окно голоса с улицы, и, побледнев, вытерев руки холщовым полотенцем, подумала: «Вот и все. Господи, помоги мне, только бы все хорошо было. И Тео, она ведь помнит мать, немного, но помнит. А я, какой матерью буду?»

Женщина перекрестилась, и, распахнув дверь, подняв голову, увидела его глаза — зеленовато-голубые, в темных ресницах. Дэниел смотрел на нее так, как будто вокруг, — в аккуратной, застеленной персидским ковром передней, — больше никого не было.

— Наконец-то, — подумал мужчина. «Какая же она красивая, как я ее люблю, Господи».

— Мария! — Тео выскочила из-за его спины и бросилась к женщине. «Я так скучала! Спасибо вам за ноты, я всему выучилась и вам поиграю. И мы вам новые ноты привезли, вам Белла передала, от ее наставника.

Женщина присела, и, прижав к себе ребенка, целуя белокурые, мягкие волосы, серьезно сказала: «Я так рада, милая, что ты здесь. У меня есть имбирь, и корица, сделаем завтра с тобой печенье, для всех?»

— Конечно, — кивнула Тео, и, оправив бархатное, золотистое платьице, церемонно сказала: «А это мой дядя, Стивен, он в Париже живет. Позвольте вам представить».

— Рад встрече, сестрица, — высокий, белокурый, мальчик склонился над ее рукой. Дэниел все глядел на женщину, а потом весело сказал: «Стивен, мышка, похозяйничаете тут? А мы с Марией прогуляемся немного».

Дэниел подал ей руку, и, когда дверь закрылась, наклонившись, шепнул: «Я просто так давно вас не видел, Мария, письма — это ведь другое, хотя я их все храню».

— Я тоже, — она подняла васильковые, доверчивые глаза и вдруг улыбнулась: «Дэниел, вы только знайте — вы мне можете все рассказать, всегда, и я выслушаю. Ну, и посоветую, если смогу, конечно».

— А как же иначе? — удивился он, взяв ее маленькую, с загрубевшими кончиками пальцев, ладонь. «Я ведь вас люблю, Мария, мы же семья — конечно, я вам буду все рассказывать».

Женщина вдруг, на мгновение, закрыла глаза и подумала: «Конечно. И будет гореть камин, и я буду сидеть с вязанием, а дети — делать уроки. А он будет рядом, всегда, так, что можно будет взять его руку, и даже просто молчать, — но вместе».

Дэниел, будто услышав ее, проговорил: «Да, Мария, так и будет». Он внезапно рассмеялся:

«Только мы еще Куэрво с собой заберем, помните его?»

— А как же, — лукаво ответила женщина. «Я даже знаю, куда мы его клетку поставим».

Дэниел посмотрел на прядь золотистых волос, что выбивалась из-под чепца, и подумал: «А ведь когда-то, даст Бог, и место для колыбели искать будем. Как хорошо, что я решился, как хорошо».

— Давайте, — сказал он вслух, весело, — я вам про своих мальчиков расскажу. Там уже нового учителя взяли, тоже нашего, из компании, капитана в отставке, но я им обещал, что, как в Лондоне буду, — прокачу их по Темзе. Поедете с нами?

— Обязательно, милый, — вдруг сказала Мария, и еще раз повторила: «Обязательно».

Стивен выглянул в окно и вздохнул: «Уже и не видно их, за угол завернули. Ты такая счастливая, Тео, у тебя теперь мама будет». Мальчик присел на подоконник и Тео робко спросила: «А ты бабушку мою совсем не помнишь? Ну, маму свою».

— Помню, но я тогда еще совсем малыш был — как она умерла, — Стивен поднялся и, скинув камзол, засучив рукава рубашки, сказал: «Давай-ка, мышка, накрывать на стол, дедушку Мэтью не надо голодным держать, да и папу моего — тоже».

— И как ты всему научился? — восхитилась Тео — мальчик ловко расставлял тарелки на столе.

Стивен рассмеялся: «Мы же с папой все время вдвоем, так что я все могу. Папа говорит, что мужчина должен уметь обходиться без слуг».

— Пойдем, мышка, — позвал ее мальчик. — я суп принесу, а ты хлеб нарежешь.

— А ты расскажешь мне еще о Марокко? — спросила девочка, берясь за нож.

— Конечно, — успел ответить Стивен, и в дверях раздался веселый голос Волка: «А вот и мы, очень голодные!»

На круглом столе орехового дерева горели свечи. Матвей, с колодой карт в руках, прошел к окну, что выходило в маленький, ухоженный сад, и выглянув наружу, строго сказал: «Марья, шаль надень, холодно уже».

— Да не холодно, батюшка, — Марфа услышала счастливый голос женщины и улыбнулась.

— С вами двоими лучше играть и не садиться, — проворчал Матвей, тасуя колоду. «Говорил я с твоим Данилой Михайловичем, — он взглянул на Волка.

Тот молчал, поглаживая белокурую бородку, разглядывая свои карты.

— Сказал ему, — Матвей отпил вина, — может, у кого-нибудь детей с десяток человек, а Марья у меня — одна. Дитя седых волос, как от Писания сказано. Посему если вздумает он ее обижать…

— Данила на нее надышаться не может, — примирительно сказала Марфа, выкладывая карту.

«За ним, что за отцом его — как за стеной каменной, не волнуйся, Матвей».

Волк хмыкнул и, сделав свой ход, сказал: «Спасибо, Марфа Федоровна. А еще от Писания сказано: «Оставь всякий человек отца своего и мать свою, и прилепись к жене своей». И Данила у меня такой же, Матвей Федорович, это ведь жена, Богом данная, кровь и плоть твоя, как ее обижать можно?»

— А ты — то сам? — зорко глянул на него Матвей. «Я-то Писание наизусть знаю, сказано «Нехорошо человеку быть одному». Сосватай ему кого-нибудь, Марфа».

— Так все замужем, — женщина добавила себе карт. «Полли второго мальчика родила, в августе, Джеймсом крестили, в честь его величества».

— Я смотрю, — Матвей тихо расхохотался, — в Шотландии и вправду — нечем заняться.

— Кстати, — Марфа потянулась за бархатным мешочком, что висел на ручке кресла, — держи.

Личное приглашение тебе от его величества, вы как раз к ноябрю уже в Лондоне будете.

Матвей распечатал конверт и чуть присвистнул: «И во дворце уже его пьесы играют!

Молодец мой друг Шекспир, ничего не скажешь. «Буря», — он потер бородку. «Новая, какая-то».

— Этого года, — ответила Марфа. «Как Питер из Индии вернулся, нас тоже приглашали, ну да там его старую комедию представляли, из итальянской жизни, «Укрощение строптивой».

Очень хорошая».

— Эту я видел, в Лондоне еще. А у вас Михайло Данилович, театра нет, — грустно сказал Матвей, — только читать и остается.

— Читать тоже хорошо, — Волк выложил свои карты и рассмеялся: «Кажется, все».

Матвей взглянул на стол. Зевнув, перекрестив рот, он добавил: «Говорил же я — проиграю.

Ну ладно, пора и спать, а то завтра с утра домик надо в порядок привести, что я им снял. Тут рядом, на побережье. Неделю там побудут, и вернутся».

— Карету заказать надо, — озабоченно сказала Марфа. «Ну, для Марии и Дэниела, после венчания, чтобы они туда поехали, на море».

Матвей сладко потянулся: «Тут четверть часа пешком, это же не Лондон, не забывай».

— Вы идите, — Волк улыбнулся, — я еще немного посижу в кабинете вашем, Матвей Федорович, поработаю.

Матвей только неодобрительно покрутил головой, но, ничего не сказав — закрыл дверь.

Волк присел у камина, и, поворошив дрова кочергой, взглянул на золотистое, горячее пламя.

Снизу, из сада, донесся легкий смех и голос сына: «Ну вот, счастье мое, а участок для дома я хороший купил, большой, там и для конюшен места хватит. И землю для плантации купил, будем табак сажать, это очень выгодно».

Мария что-то тихо ответила — Волк не расслышал, только увидел, как они сидят на скамейке — держась за руки, голова женщины лежала на плече Дэниела и она улыбалась.

Он закрыл окно и, вернувшись к столу, посмотрев на аккуратно разложенные бумаги, чуть вздохнул: «Да что уж тут, Михайло Данилович. Трое внуков у тебя, сын еще маленький — не думай об этом. Был один, и один останешься. Но как тоскливо, Господи. Хоть бы за руку кого-то взять».

Он окунул перо в чернильницу, и, подвинув к себе чистые листы бумаги, разложив вокруг документы, начал писать — изящным, тонким почерком: «Колония Квебек, основанная Сэмуэлем де Шампленом в 1608 году, сейчас насчитывает более ста поселенцев. Что касается дальнейших планов французов, то….»

Он оторвался от работы, только когда часы пробили полночь. В саду уже никого не было, дул прохладный, резкий ветерок с моря, и Волк, налив, себе вина, выйдя на крыльцо, долго стоял, глядя на темный горизонт.

— Каждая лодка на реке, — будто звезда в небе, — вспомнил он. «Они идут своим курсом, повинуясь воле человека, а нам, тем, кто стоит на берегу, остается только следить за ними».

— На берегу, да, — вздохнул Волк, и, осушив бокал, — поднялся наверх.

Марфа отложила серебряный гребень, и, отступив на шаг, сказала: «Какая ты у нас красавица!». Длинные, золотистые волосы женщины спускались на стройную спину, платье — лилового шелка, было отделано тонким кружевом. Мария взяла букет фиалок и, улыбнувшись, сказала: «Спасибо вам, тетя. Все будет хорошо».

— Ну конечно, — Марфа перекрестила ее. «Дэниел на тебя насмотреться не может, сама знаешь. К ноябрю приедете в Лондон, у нас поживете, а весной — и в Новый Свет двинетесь».

— А Мэри еще два года плавать, — подумала женщина, когда они с племянницей спускались вниз. «Может, и вправду — в Тихий океан выйдут».

Она посмотрела на брата, что ждал внизу, с детьми, и рассмеялась: «Ну, вот и наша невеста. Я — в церковь, ждем вас».

Матвей оправил на дочери кружевной шлейф и вздохнул про себя: «Господи, теперь бы внука увидеть, али внучку. Да все равно. Марья-то моя — праправнучка Ивана Великого, и вот — за кого замуж выходит. Да, впрочем, они тоже — на Москве со времен незапамятных, наши, коренные. Оно и хорошо».

Он перекрестил дочь и сердито сказал детям: «Ну, Степан Михайлович, Федосья Даниловна — пойдемте».

— А папа с тобой по-русски говорит? — шепнул Стивен Тео, когда они спускались с крыльца.

— Всегда, — удивилась девочка. «И бабушка — тоже».

— И со мной папа по-русски говорит, — рассмеялся мальчик, поправляя маленькую шпагу. «Ну, когда мы одни, понятное дело».

Дэниел, что стоял у алтаря, услышал ласковый голос отца: «Ну, вот и они. Кольцо ты красивое выбрал, молодец, — Волк полюбовался небольшим, окруженным бриллиантами, аметистом.

— Это Питер, — рассмеялся мужчина. «Как вернулся из Индии, так сразу меня к ювелиру, мистеру Кардозо отвел. А камень тоже — из Нового Света, из Бразилии».

Матвей в последний раз перекрестил дочь, и, встав рядом с Марфой, не глядя, взял у сестры шелковый платок.

— У меня еще один есть, — мягко сказала женщина. «Так, на всякий случай».

— А я уже в Новом Свете венчаться буду, наверное, — подумала Тео, опустившись на колени, расправив бархатное платьице. «Папа сказал, там, в Джеймстауне, и церковь есть. Хорошо, что мы Куэрво с собой берем, и еще надо будет у папы и Марии собаку попросить, такую, как Цезарь. Александр говорил, — их там много».

Девочка закрыла глаза, и, представив себе мягкие, голубые очертания гор, широкую реку, о которой ей рассказывал отец — улыбнулась.

На серой, булыжной мостовой лежали золотистые листья. «Знаешь, — тихо сказал Дэниел, ведя жену под руку, — там, в Новом Свете, тоже есть осень. Как в Японии, и как здесь».

Мария вдруг вспомнила высокое, нежное, северное небо, желтые листья берез и белые стены монастыря.

— Как нас на Шексну привезли, с Марьей Петровной и Аннушкой, — она нашла руку мужа и пожала ее, — я еще говорить не умела. Только слушала. И вот, бывало, выйду во двор, подниму голову, а там — птицы летят, на юг. Перекликаются, кричат. И так хотелось тоже — обернуться птицей и с ними отправиться. Думала ли я тогда…, - она прервалась и, помолчав, добавила: «Вот, видишь, как оно все случилось».

Дэниел остановился у домика — маленького, беленого, с окнами на море. Увидев в свете луны, как блестят ее глаза, он серьезно сказал: «Я всегда буду рядом, любовь моя. Я так счастлив, так счастлив, что ты согласилась».

Она внезапно потянулась, встав на цыпочки, и, обняв его, прижавшись к нему всем телом, ответила: «Ну как я могла не согласиться, Дэниел? Я ведь тебя люблю».

— Как нежно, — подумала Мария, отвечая на его поцелуй. «Морем пахнет, солью, — как будто идешь босиком по мелководью, и набегает волна. Как нежно».

— Надо дверь открыть, — наконец, рассмеявшись, сказал Дэниел. «Пойдем, счастье мое».

Ставни маленькой опочивальни были распахнуты, и он услышал, зажигая свечу, шуршание моря — совсем рядом.

Мария скинула чепец, и, распустив косы, — оказалась в его руках, — маленькая, изящная, пахнущая цветами. Она шептала что-то, целуя его, тихо смеясь, и Дэниел вспомнил простую комнату в Картахене и то, как шелестели пальмы под жарким, томным ветром.

— Ты моя любовь, — он оторвался на мгновение от ее губ, и увидел глаза Марии — большие, доверчивые, — ничего не было в них, кроме счастья. «Господи, — подумала женщина, обнимая его, — как просто. Как музыка. Как будто я всегда это знала, как хорошо, Господи».

Она даже не поняла, когда это случилось, — все стало так, как надо, и они были вместе. «Как я счастлива, — сказала потом Мария, лежа на его груди, рассыпав вокруг золотистые косы. «И так будет всегда?»

— Всегда, — Дэниел притянул ее к себе поближе. «Вот прямо сейчас опять и будет, любимая.

Вот так, — он рассмеялся, почувствовав ее прикосновение, и устроил жену удобнее. «Не больно было?»

— Больно? — недоуменно спросила жена. «Нет, конечно, — она подняла лукавые глаза, — хотя я все ждала, тетя мне говорила…

— Тетя ей говорила…, - проворчал Дэниел, счастливо закрыв глаза, лаская ее волосы. «Вот так, — сказала Мария, на мгновение, прервавшись, полюбовавшись. «Мне очень нравится. А что с ним дальше делать, расскажешь?»

— Покажу, — он уложил жену на бок, и, поцеловав нежную шею, острые лопатки, добавил: «И потом еще кое-что сделаю, тебе понравится». Мария почувствовала его пальцы, и, застонав, раздвинув ноги, шепнула: «Еще, еще, пожалуйста!»

На рассвете, зевая, приподнявшись, целуя мужа, она сказала: «А теперь что?». Дэниел взял ее лицо в ладони и улыбнулся: «А теперь я тебя обниму, — всю, укрою одеялом, и ты будешь спать — долго. И я тоже. И буду держать тебя за руку. Только сначала…, - он легко усадил Марию на себя, — еще немного того, что я так люблю».

Она вся была — сладкая и мягкая, вся — его, и потом, слыша ее крик, ее прерывистое дыхание, стирая слезы с ее лица, он наклонил жену к себе. Целуя маленькую, снежно-белую грудь, он шепнул: «Нет, все-таки подождем со сном».

Мария оглянулась и подняла бровь: «Пожалуй, ты прав, я вижу что-то, что давно не пробовала».

— Давно, — согласился Дэниел, укладывая ее на спину, слыша в распахнутое окно шорох моря.

Он поцеловал ее ногу — от круглого, изящного колена, все выше, и, сквозь зубы сказал: «Нет сил, терпеть».

— А ты не терпи, — она закинула голову назад и скомкала пальцами простыню, выгибаясь, отвечая на каждое его движение, горячая, обжигающая, покорная. Потом она вцепилась сильными пальцами в его плечи и крикнула: «Люблю тебя!».

Они засыпали, держа друг друга за руки, и Дэниел, придвигая ее к себе, уткнувшись лицом в теплые волосы, тихо сказал: «Потом поедим, сходим на море, и вернемся сюда».

— Угу, — она поерзала, и Дэниел, найдя пальцами то, что ему было нужно, рассмеялся: «Вот, так и буду спать. Никуда тебя не отпущу».

— И не надо, — Мария свободной рукой натянула на них одеяло, и, заснула — прижавшись головой к его груди.

На кухне вкусно пахло кофе. Марфа сняла с очага котелок, и, разлив в кружки детей теплое молоко, весело сказала: «А сегодня поедем в деревню, будем кататься на лошадях».

— Хорошо, когда каникулы, — шепнул Стивен Тео, — только все равно — бабушка сказала, что с нами заниматься будет. И папа тоже».

— А мне надо играть, — озабоченно отозвалась девочка, разворачивая на коленях салфетку.

«Дедушка Майкл, — позвала она, — ешьте печенье!»

Волк отложил тетрадь с какими-то записями, и, улыбнувшись внучке, ответил: «С удовольствием!»

Парадная дверь стукнула и Матвей, вытирая ноги, сказал: «Свежие булочки и почта, пока мы вчера за свадебным обедом сидели, барк из Лондона пришел».

Он передал сестре вкусно пахнущий сверток и, посмотрев на письма, сказал: «Мне, тебе, Михайло Данилович, и тебе, Марфа, тоже».

Женщина посмотрела на печать с королевским гербом, и, решительно взломав ее, пробежала глазами записку.

Матвей увидел, как похолодели зеленые глаза, и подогнал детей: «Бегите, одевайтесь, сейчас уже и выходим».

Мерно тикали часы в гостиной. Марфа положила письмо на деревянный стол и тихо сказала: «Открытие» вернулось в Плимут».

— Мэри? — приподнялся Волк, положив свою руку на тонкие пальцы женщины.

— Они высадили Мэри, Генри и детей в шлюпку, — Марфа раздула ноздри и добавила, — и оставили в виду неизведанных берегов. Никто не знает — где.

Матвей перекрестился и тихо проговорил: «Может, и найдутся еще, Марфа, это же Мэри. На все воля Божья».

— Найдем, — поправила его сестра, и, вздернув острый подбородок, вздохнув, — вышла из кухни. Матвей услышал ее веселый голос: «Все готовы? А то лошади заждались!», и, взглянув на Волка, подумал: «Как это он так смотреть умеет? Будто лед, право слово.

Степан покойник так смотрел, бывало».

— Вот ты только, Михайло Данилович, — осторожно сказал Матвей, — туда отправляться не вздумай, ладно?

— А сие, — коротко ответил Волк, поднимаясь, — я сам решу.

Матвей проводил глазами его белокурую голову и, вздохнув, потянувшись за кофейником, пробормотал: «Вот же упрямец, прости Господи».

Часть двенадцатая

Нижний Новгород, осень 1611 года

Петя Воронцов-Вельяминов спешился и, привязав лошадь к желтеющей березе, вышел на откос Волги. «Красиво», — юноша застыл, засунув руки в карманы кафтана. Волга текла на юг, — широкая, ленивая, и Петя, прищурившись, увидел на холме каменные стены кремля, а чуть подальше, на берегу Оки — золотые купола Благовещенского монастыря.

— Ничего, — юноша встряхнул рыжей головой, — сейчас с батюшкой съездим в Ярославль, соберем там ополчение, вернемся, а там уже, Великим Постом, и на Москву выступать будем. А Степа нас тут подождет, все безопасней.

Он оглянулся на мощный, высокий забор усадьбы у себя за спиной и, внезапно улыбнувшись, решительно подошел поближе.

За оградой раздался какой-то шорох и Петя позвал: «Марья!»

— Я тут, — услышал он девичий шепот. «Матушка на поварне, сейчас не выглянет. Уезжаешь ты? — нежный голос погрустнел.

— Сегодня, с батюшкой, — Петя сел на сухую траву, и, достав кинжал, просунув его в щель между бревнами, чуть пошевелил лезвием. Щель расширилась и он, увидев кончик белого, маленького мизинца, робко коснулся его. Девушка за оградой глубоко, прерывисто вздохнула.

— Как вернемся, сватов зашлю, — решительно сказал Петя, все не отпуская ее пальца.

«Слышишь, Марья?»

— Но мой батюшка…, - отчаянно, грустно прошептала она. «Федор Петрович тебе не разрешит, Петя, никогда!»

— То батюшка, а то — ты, — зло ответил юноша. «Мне девятнадцатый год идет, могу и сам жениться, Марья».

Он оглянулся, и, погладив ее мизинец, на мгновение прижался к нему губами. Сердце отчаянно заколотилось, и он услышал ласковый, прерывистый шепот: «Я ждать буду, Петя, ты только возвращайся!»

— Вернусь, — сказал он, вдыхая ветер с Волги, и влажный, сладкий запах осени. Петя потянулся, и, подобрав рыжий лист, что лежал на траве, осторожно просунул его в щель.

— Под подушку положу, — пообещала Марья, и, ахнув: «Матушка!», еще успела шепнуть:

«Милый мой!»

Петя услышал резкий, недовольный голос Ульяны Федоровны Романовой, и, усмехнувшись, покрутив головой, — вскочил в седло своего гнедого жеребца.

В Михайло-Архангельском соборе служили обедню. Петя, стоя за мощной спиной отца — рядом с ним были князь Пожарский, Минин и Татищев, — скосил глаза. Напротив, через проход, он увидел толстые, спускавшиеся на стройную спину белокурые косы, и нежный профиль какой-то девушки — в скромном сарафане. Петя заметил, как дрогнули длинные, темные ресницы и услышал слева шепот: «Дырку-то в ней не прогляди, Петруша».

Степка, — в черном кафтане послушника, — ухмылялся красивыми, алыми губами. Петя, было, потянулся дать ему подзатыльника, но тут запел хор, иереи двинулись вниз, толпа расступилась, и он увидел глаза девушки — синие, будто летнее небо.

В келарне вкусно пахло блинами. Степа снял с треноги в очаге железную сковороду, и, полив стопку теплым маслом, подвинул брату: «Ешь, а то я знаю, как вы там с батюшкой снедаете, с ополчением этим. Все всухомятку. И квас пей, я сам ставил».

Степа свернул блин, и, окунув его в сметану, облизываясь, сказал:

— Сие Марья Ивановна Романова, дочка известного тебе Ивана Никитича, того, что из Москвы грамоты рассылает, о присяге Владиславу королевичу. Ну, и патриарха, — Степа хохотнул, — Филарета племянница. Хотя тут у нас Филарет не в чести, сам понимаешь. Тако же Иван Никитич — не любят его. Ну, боярин Романов в Кремле, польскому коменданту кланяется, а семья его — тут. Батюшка не велел их трогать, мол, сие баба с детьми.

Петя жарко покраснел и младший брат, зорко глянув на него, небрежно сказал: «Могу грамотцу передать, мы там у них крышу сейчас кроем, в усадьбе. Ну, — Степа лениво улыбнулся, — не я, конечно, — он поднял изящные, холеные, красивые руки, — но — могу и я туда сходить.

— Да какой из тебя плотник? — усмехнулся Петя.

— Уж получше некоторых, — Степа вздернул рыжую бровь. «А впрочем, — не хочешь, — как хочешь». Он, было, потянулся еще за одним блином, но Петя умоляюще сказал:

«Пожалуйста…»

В синих глазах брата заметался смех. «Томишься, — утвердительно сказал Степан, наклонив голову набок. «Ну да ничего, Петруша, сие дело поправимое».

Петя сунул руку под кафтан, и нашел тайный карман, что Степа пришил изнутри. «Все грамотцы ее там, — ласково подумал юноша. «Вот, как раз, читать и буду. И с батюшкой поговорю, разрешит он, ну, покричит, может, но потом все равно — разрешит. Он же хороший, добрый, — Петя вдруг вспомнил влажный лес под Калугой и ласковую, большую руку отца у себя на плечах.

Юноша пришпорил гнедого и поехал к Тайницкой башне. Он оставил коня у входа в Кремль, и, спустившись в овраг, где был устроен пороховой двор и водяная мельница, сразу увидел отца.

— Вот, так и делайте, — раздался его низкий голос, — и чтобы к моему приезду тут недостатка не было. Огня сюда заносить не позволяйте, иначе от Кремля ничего не останется, — отец усмехнулся, — а сего нам не надобно, все же Петр Фрязин строил.

Отец вышел, пригнув голову, из деревянных ворот, и, отряхивая испачканные руки, снимая холщовый фартук, сказал: «Беги, собирайся, на закате уже и лодья наша готова будет. Тут недалеко, триста верст, быстро обернемся. Там, в Ярославле тако же надо — оружейный двор закладывать, а ты пока с ополченцами позанимаешься».

— Вот в Ярославле с ним и поговорю, — пообещал себе Петя. «Сейчас не повенчают нас, все же на Москву идем, а как с поляками покончим — дак сразу же. Все будет хорошо».

Он кивнул и спросил: «А вы, батюшка, тут будете?»

— А куда я денусь, — Федор сладко, широко потянулся и достал из кармана маленькую тетрадь в кожаном переплете и серебряный карандаш. «Посижу тут еще, порисую, потом с Михайло Никитичем и остальными словом перекинусь — и поедем. Поесть чего сложи, ладно?»

Петя кивнул и стал взбираться по склону оврага вверх. Федор проводил его глазами и, опустившись на траву, почесав карандашом в рыжих, пахнущих порохом, волосах, — погрыз кончик карандаша и стал быстро, аккуратно, набрасывать очертания башни, что возвышалась над ним.

В земской избе было людно, и Федор, сняв шапку, перекрестившись на образа, сразу услышал умоляющий голос писца: «Заминка у нас тут, Федор Петрович, не поможете?»

Мужчина наклонился над столом и ехидно сказал: «Заминка. Математике, что ли, никто вас не учил? Коли служилых людей первой статьи у нас шесть сотен человек, и содержания им положено пять десятков рублей в год — сколько мы на них за год потратим?»

Писец забормотал что-то и схватился за перо. Федор посмотрел на цифру, и, тихо выматерившись, перечеркнул ее. «Тридцать тысяч рублей, — сказал он, и, подтянув к себе лавку, сев, добавил: «Давай сюда бумагу, объясню вам умножение».

Закончив, он глянул на тех, кто собрался, вокруг и ворчливо заметил: «Ничего сложного, сами видите».

— Лихо вы это, Федор Петрович, — пробормотал кто-то.

— Я сии задачи в четыре года решал, — сочно заметил Федор, отдергивая пестрядинную занавеску, что отделяла чистую половину избы.

Татищев сидел за деревянным, чисто выскобленным столом, покусывая перо. «Вот, — подвинул он лист Федору, — почитай.

— Быть нам всем, православным христианам, в любви и в соединении и прежнего междоусобства не чинить, и Московское государство от врагов наших очищать неослабно до смерти своей, и грабежей и налогу православному христианству отнюдь не делать, и своим произволом на Московское государство государя без совету всей земли не выбирать.

— Молодец, — одобрительно сказал Федор. «Это куда?»

— В Соль Вычегодскую и Вологду, — ответил Татищев. «С тем же караваном пошлю, что тебя и Петра везет, они потом дальше, на север идут».

— Бояре, — князь Пожарский, — высокий, с чуть подернутой сединой русой бородой, шагнул в горницу.

— Все мы тут с этой смутой постарели, — подумал Федор. «Вон, Дмитрию Михайловичу тридцать три, Кузьме Семеновичу Минину — едва тридцать исполнилось, — а тоже, виски седые. А у Михайлы, — он искоса взглянул на Татищева, — вон, морщины у глаз, а ему тоже — чуть за тридцать. А мне, — сорок следующим годом, — и незаметно, ни одного седого волоса».

— Так, — сказал Пожарский, садясь, отпивая кваса. «Монастырский, — одобрительно заметил он.

— Степан мой принес, — рассмеялся Федор. «Коли б не он — померли бы с голоду. Ты вот что, Дмитрий Михайлович, следи там одним глазом за двором оружейным, пока меня нет.

Мастера хорошие, как на подбор, но все, же надзор нужен. Сколько у нас сейчас ополченцев?

— Три тысячи, — сказал Пожарский, подвигая к себе перо и бумагу. «Это без тех, что той неделей пришли — из Коломны и Рязани, тех мы еще на довольствие не поставили».

— Я займусь, — раздался высокий, веселый голос из-за перегородки и нижегородский земский староста, Кузьма Семенович Минин, зашел в избу с черного хода.

— Все несут и несут, — сказал Минин, садясь за стол. «Уж чего только в амбарах нет, можно хоша десять лет воевать».

— Десять нам не надобно, — покачал головой Татищев, и, как всегда, подумал: «Господи, как хорошо, что я этого Минина нашел. Умный мужик, простой, и соображает — лучше бояр многих. Тако же и народ к нам потянулся».

— Федор Петрович, — Минин тоже выпил квасу, — нам до вечера еще с деньгами разобраться надо, подсчитать, сколько нам до Великого поста потребуется. Не поверите — с медными полушками люди приходят, последнее отдают.

— Разберемся, — кивнул Федор, — ну, да я и вернусь уже скоро. А что отдают, — дак, Кузьма Семенович, — на святое дело наш народ ничего не пожалеет. Как князя Дмитрия Ивановича всем миром собирали — супротив татар идти, — тако же и нас.

Солнечный луч лежал на янтарных, чистых досках пола. В раскрытые ставни, с кремлевского двора, слышался юношеский голос: «А сейчас все строятся, идут к Волге, там мишени поставлены, будем стрелять учиться!»

— Петька, — нежно подумал Федор. «Хороший из него воин вышел, конечно. Теперь повенчать бы, девятнадцатый год уже парню. Спрошу в Ярославле, может, кто по душе ему пришелся из девушек здешних».

— А ведь мать князя Димитрия Ивановича Вельяминова была, Федор Петрович, — невзначай заметил Кузьма Минин.

— Сие дело давнее, — коротко ответил Федор, почесав в бороде.

— Все же, — Пожарский сомкнул длинные, сильные пальцы, — вы в седьмом колене Ивану Васильевичу покойному сродственник, ближе вас никого не осталось. Годуновы, — Пожарский отмахнулся, — то по жене родство, Романовы — тако же, а вы, — он помолчал, — крови государевой.

— Я тоже по жене, — неохотно заметил Федор, — тем более, Дмитрий Михайлович, ну какой из меня царь? Нет, нет, и оставим этот разговор, — он поднял огромные, загрубевшие, в несмываемых пятнах руки. «Я строитель, мастер, куда мне — на троне московском сидеть?».

В горнице повисло молчание и Минин, наконец, сказал: «Как раз вам и сидеть, Федор Петрович. Сами же знаете, — как вас народ любит. Ежели Земский Собор вас выберет — что, откажетесь неужто? А что вы руками работаете — оно и лучше, хоша страну в порядок приведем, — Минин взглянул на чистый, ухоженный кремлевский двор за окном, и рассмеялся: «Вот как здесь, в Нижнем Новгороде».

— Сначала надо поляков из Москвы выбить, а там уж решать будем, — угрюмо сказал Федор и Татищев, заметив легкий румянец на его щеках, улыбнулся про себя: «Согласится. Говорил же я — совестный мужик Федор Петрович, народу отказать не сможет. Истинно сказано — глас народа, он ровно глас Божий».

— Насчет коломенских, — Татищев зорко глянул вокруг, — говорил я с ними. Маринка-то в Коломне, с атаманом Заруцким и ублюдком своим.

— Ну да, — рассмеялся Пожарский, — как второго самозванца прикончили, да гореть ему в аду вечно, так Маринка под Заруцкого легла. А чей, сей ублюдок, года ж ему нет еще?

— В декабре год будет, — Татищев выпятил губу. «А чей, Дмитрий Михайлович — кто ж знает?

Сия блядь с кем только не жила, не удивлюсь, ежели со всем Тушинским лагерем развлекалась.

Федор, вдруг, на мгновение, всем телом, вспомнил талый, волглый снег, запах сосен и жар костра. «Господи, — подумал он мимолетно, — прости меня, но я не мог, не мог иначе. Хоть на одну ночь, но я ее увидел, мою Лизавету. Хоть так, все равно. Попрощался».

Он посмотрел на спокойное лицо Татищева и сказал: «Ну, как под Москвой будем, дак Коломну и навестим, Михайло Никитич. Заруцкого — на кол, Маринку — в Пустозерск, а сего ублюдка — в реку кинем. Али в прорубь, — Федор нехорошо рассмеялся.

— Тянуть-то не надо, Федор Петрович, — возразил Пожарский. «Еще повенчаются они, Маринка своего пащенка царем вздумает объявить, сами же знаете, как первое ополчение на Москву пошло, там Ляпунов покойный за самозванца народ мутил».

Минин внезапно, громко выматерился, и стукнул кулаком по столу — так, что вздрогнули глиняные стаканы. «Сего допустить нельзя, слышите, бояре? Прирезать этого сосунка, и дело с концом, — Кузьма Семенович откинул светлые волосы с загорелого лба и добавил:

«Не для того народ нам медные деньги несет, чтобы еще одна смута затеялась».

— Я бы мог в Коломну наведаться, — задумчиво сказал Татищев, поглаживая ухоженную бородку. «Заруцкий меня и не помнит уже, да и я вообще — сморгни, и не заметишь, — он легко, красиво улыбнулся. «Сие дело недолгое — младенца в колыбели придушить».

— Опасно, — Федор посмотрел в серые, холодные глаза. «Не рисковал бы ты так, Михайло Никитич».

— Тебя, Федор Петрович, провожу и поеду, — Татищев усмехнулся. «Пани Марина, конечно, еще понести может, ну да следующего ублюдка она уже за царскую кровь не выдаст».

— Ходят слухи, что самозванец-то, ну, второй — жидом был, тако же и первый, — сказал Минин.

«Вы первого видели, Федор Петрович, правда, сие?»

— Сие пани Марина знает, — расхохотался Федор. «Это она у нас — всех на своем веку попробовала. Ладно, бояре, — он томно потянулся, затрещав поношенным кафтаном, — давайте делом займемся, сиречь — счетами нашими».

Пожарский помолчал и, взглянув на Татищева, тихо сказал: «Вы все же подумайте, Федор Петрович, ну, о чем говорили мы».

— Подумаю, — мужчина рассмеялся, — только все равно, Дмитрий Михайлович, пока поляки в Кремле сидят, — все это разговоры. Пойдемте, Кузьма Семенович, — он поднялся и князь Пожарский, проводив глазами огромные, широкие плечи и рыжую голову, обернулся к Татищеву: «Все же лучше бы, ежели бы он до похода на Москву повенчался. Сам знаешь.

Михайло Никитич, народ-то за царем идет, не за боярами».

— Повенчается, — успокоил его Татищев. «Покровом, князь, беспременно, повенчается, не такой у нас человек Федор Петрович, чтобы народу отказывать».

Он улыбнулся тонкими губами и тоже встал: «Пойдемте, там послания законного патриарха Гермогена привезли, из Чудова монастыря, надо на площади зачитать, и писцам отдать — чтобы в каждый город сия грамота отправилась».

Уже выходя на кишащий людьми и телегами двор, Татищев поднял голову вверх, и, перекрестившись на купола Михайло-Архангельского собора, подумал: «Сие не грех, а дело достойное — Маринкиного пащенка жизни лишить. Господь меня наградит за сие».

Степа перекрестил отца и брата, — они были много выше его, и коротко велел: «Все сразу не ешьте, а то я вас знаю. И спать вовремя ложитесь, за полночь не сидите, особливо вы, батюшка».

Федор усмехнулся и, поцеловав рыжие кудри сына, подумал: «Ну, Степке уж и шестнадцать скоро, и сам может далее учиться, без меня. Тем более — мы флот морской начнем строить, иноземных мастеров приглашать — скоро страну и не узнают».

Петя со значением посмотрел на младшего брата, и тот чуть дрогнул темными ресницами.

«Ну, он с Марьей поговорит, — подумал юноша, — чтобы не скучала она».

Степа помахал рукой лодье, что разворачивала паруса на широкой, темной волжской волне, и Федор, стоявший на носу, вдруг раскинул руки в стороны.

— Хорошо, Петька, — тихо сказал он, глядя на удаляющиеся стены кремля, на чудный, золотисто-лиловый закат, что играл над правым, гористым берегом Волги, на дальние, бескрайние леса у горизонта. «Красиво у нас, сын».

— Да, — Петр нашел большую, жесткую ладонь и крепко пожал ее. «Красиво, батюшка».

Лодья шла на север — быстро, чуть наклонившись под прохладным, ночным ветерком.

Высокий, широкоплечий, сероглазый юноша оправил темный кафтан, и, скинув валяную шапку, шагнул в деревянный, жарко натопленный предбанник.

Бани стояли на берегу Оки, прямо напротив золоченых куполов Благовещенского монастыря, и юноша, пригладив светлые волосы, на мгновение, обернувшись, прошептал: «Ну, значит, здесь».

— Закрыто! — раздался недовольный, дребезжащий голос. «С утра приходить надо, опосля обедни убираемся мы».

— Я от Никифора Григорьевича, из Москвы, — сказал юноша, распарывая ногтем подкладку шапки. «Вот, грамотцу он вам велел передать».

Низкорослый, морщинистый старик подозрительно оглядел подростка с головы до ног и требовательно протянул руку.

— Илья Никитич, — хмыкнул он, почесав влажные, редкие, седые волосы. «Молод ты для лекаря-то».

Элияху широко улыбнулся: «Могу зубы вырывать, банки ставить, нарывы вскрывать, раны тоже лечу, кости правлю. На Москве, как супротив поляков весной поднялись — помогал нашим ополченцам».

— Пойдем, — зашаркал старик, приподнимая холщовую занавеску. «Вот, тут у меня как раз каморка свободная есть. Стол, кров, два рубля серебром в год, ну, и парься, сколь захочешь, — старик мелко, дробно рассмеялся.

Элияху взглянул на чистую, маленькую светелку — кроме лавки и стола, в ней ничего не было, и, тряхнув головой, пожал руку старику: «Спасибо!»

— Савелий Иванович меня зовут, — ворчливо отозвался тот, — ну, подпол у меня тоже имеется, ежели там надо будет, кому помочь — позову. Хотя, — мохнатая бровь поднялась вверх, — сейчас дела-то все побросали, в ополчение пошли. Ты, наверное, тоже побежишь, годов-то сколько тебе?

— Шестнадцать на Успение было, — пробурчал Элияху, раскладываясь.

— Вымахал, — присвистнул Савелий. «Иди, попарься с дороги, один будешь, а опосля — я пирогов тебе принесу, свежие».

Когда занавеска задернулась, Элияху посмотрел на холщовые мешочки с травами, что стояли на столе, на свои инструменты, — и вдруг, устало закрыв глаза, лег на лавку.

— Ты на Волгу отправляйся, — сказал Никифор Григорьевич, запечатывая грамотцу. «В Андрониковом монастыре сказали же тебе — мол, Федор Петрович покойный туда Степу увез. Оставь, не ищи Татищева — сия змея с кем угодно может быть, хоша с поляками, хоша со шведами».

Элияху выглянул в окно светелки — кабак, что стоял в зарослях кустов, у ручья, пожар не тронул. Он вдохнул запах гари — вокруг лежала сожженная Москва, небо было серым, угрюмым, и он вспомнил, как, перевезя раненых ополченцев из отряда Бутурлина через реку, — вернулся к Яузским воротам. Китай-город пылал, и Элияху увидел, как поляки расстреливают обезоруженных людей, что стояли у стены Белого города.

Никифор Петрович подошел к нему и положил руку на плечо. «Тако же и для Степы я тебе грамотцу дам, — тихо сказал мужчина. «Он тут бывал, помнит меня. Мой тебе совет, Илюха — ты Степана найди, скажи ему, что с матерью и сестрой его случилось, и поезжай домой. У тебя ведь тоже семья есть».

— Есть, — согласился подросток. «Только, Никифор Григорьевич, — он повернулся, и мужчина увидел холодные, цвета грозовой тучи, глаза, — раз уж второе ополчение собирают, там, на Волге, я лучше с ним сюда вернусь».

Никифор Григорьевич вздохнул, и, потрепав юношу по светлым кудрям, подумал: «А что делать? Гришу я на Волгу не пустил, другого сына у меня нет, а Илюху, хоша он мне как сын — не могу удерживать. Как выросли они, Господи, а все одно — дети еще».

Элияху, не открывая глаз, нашел пальцами рукоять кинжала. Он весь умещался на ладони — маленький, ладный, холодно блестящий серой, драгоценной сталью. Рысь глядела на него крохотным, изумрудным глазом.

— Вот и посмотрим, что тут за ополчение, — пробормотал Элияху, и, легко встав с лавки, плеснув в лицо речной водой, крикнул копошившемуся в банях Савелию: «Я пойду, прогуляюсь до базара!»

— Иди, — отозвался старик, и Элияху, кусая на ходу пирог с капустой, вышел на берег Оки.

Кремль возвышался у слияния рек, неподалеку, и юноша, сдвинув шапку на затылок, слушая дальнее ржание коней и едва слышные выстрелы, пробормотал: «Но сначала — туда».

Элияху подождал, пока из ворот выедут пустые телеги, и, подойдя к ополченцам, что охраняли вход, открыв свою холщовую суму, сказал: «Там, на базаре, говорили, вроде лекаря у вас тут нет?»

— Молод ты еще, лекарем быть, — хмыкнул один из мужчин, оглядывая юношу. «Хотя ладно, — он отступил в сторону, — проходи, может, и занадобишься кому».

Элияху осмотрел чисто выметенный, аккуратный двор — огромные, в три человеческих роста, двери амбаров были открыты, и он краем глаза увидел мешки с припасами. Чей-то высокий, веселый голос объяснял:

— Нет, нет, совсем не так надо делать! Вот, смотри, я тебе написал — сколько у нас сейчас воинов, и сколько мы в день на пропитание выделяем. А вот тут — сколько у нас к Великому Посту будет, ну, ежели все удачно пойдет. Вот и посчитай мне, чтобы я знал — хватит нам денег, али еще у народа просить.

Быстрый, маленького роста, загорелый, светловолосый человек в простом, но чистом кафтане, вышел на двор, отряхивая испачканные в муке руки.

— Кто таков? — резко спросил он, увидев Элияху. «Почему без оружия, сказали же всем — пойти, получить, пока есть, иначе как учить-то вас?»

— Лекарь я, — краснея, сказал юноша. «Илья, Судаков по прозванию. Может, болеет, кто?»

Мужчина расхохотался, показывая крепкие, белые зубы. «Нам болеть не с руки, милый мой, мы воевать идем. Кузьма Семенов Минин, земский староста, хозяйством тут заведую».

Он хмыкнул, и, почесав нос, сказал: «А впрочем, пойдем, тут есть такие, у кого зубы ноют, а до базара, али бань добежать — не всегда время есть. Посажу тебя в избу нашу земскую, там боковая горница есть, и занимайся. Только, — Минин на мгновение приостановился, — платить нам нечем, сразу говорю».

— Да я не из-за денег, — запротестовал Элияху и увидел, как Минин широко улыбается.

«Может, тут знают, где Татищев, — подумал юноша, идя вслед за старостой к большой, крепко срубленной избе, что стояла у кремлевской стены. «Спрашивать-то не след, мало ли что еще подумают. Ежели найду его — дак он мне скажет, куда Лизавету Петровну и Марью дел, беспременно скажет».

Юноша вдруг, на мгновение, приостановился и подумал: «Но как, же это — человека жизни лишать? Я ведь лечить хочу, не убивать».

Элияху тряхнул головой и зло сказал себе: «Все равно. Он ребенка похитил, и женщину, у коей разума нет. Такое не прощают».

Минин провел его в избу с черного хода, и, растворив низенькую дверь в светелку, сказал:

«Вот тут и раскладывайся, сейчас народ к тебе пойдет».

Элияху намочил холщовую тряпку водкой и, протерев щипцы с ножом, сказал ополченцам, что сгрудились вокруг лавки: «Вы его только за руки держите, а то ежели он меня кулаком ударит, — то никому уже зубы не выдеру».

Раздался звонкий смех, и высокий, мощный ратник, жалобно попросил: «Водочки бы. Ну, для храбрости».

— Выпейте, — легко согласился юноша, придвинув ему глиняный стаканчик. «Выпейте и рот открытым держите. Будет быстро».

Ополченец, бледнея, опрокинул стакан, и, перекрестившись, сказал: «Давай!»

— А ведь мы совсем не умеем зубы лечить, — подумал Элияху, аккуратно подрезая десну, вдыхая запах лука и водки. «Рвать — умеем, но ведь хорошо бы не доводить до этого.

Сколько я всего не знаю еще, — он внезапно, про себя усмехнулся. «Еще в Падую хотел ехать. Где он, тот университет? Живым бы с этой Москвы выбраться».

Он подставил деревянную миску, и, когда мужчина сплюнул кровь, сказал: «Ну, теперь немного потерпеть осталось».

Медленно раскачивая гнилой, коренной зуб, он вдруг услышал из-за перегородки холодный, вкрадчивый голос: «Сегодня вечером и отправлюсь, Кузьма Семенович. Я быстро обернусь, до Покрова, тут меньше четырех ста верст. Заодно и послушаю там, — куда атаман Заруцкий далее собирается».

— Тако же бы и его прирезать, Михайло Никитич, — раздался веселый говорок Минина.

— Ну, — слышно было, что Татищев улыбается, — нет. Иван Мартынович у нас на кол сядет, а пани Марина — смотреть на казнь будет. Так что скоро увидимся, — Элияху медленно, аккуратно потянул, ополченец выматерился и Татищев спросил: «Что это у нас там за базар, Кузьма Семенович?».

— Лекарь зубы рвет, — объяснил Минин.

— А, — мужчина широко зевнул, — ну, сие мне не надобно. Обнимемся, на дорожку-то.

— Вот и все, — сказал Элияху, выбрасывая вырванный зуб в миску. «Рот водкой пополощите».

— Я уж лучше опять выпью, — пробормотал ополченец, вытирая пот со лба.

Он увидел спину Татищева, когда тот уже выходил из крепостных ворот. В Михайло-Архангельском монастыре били к вечерне, в Кремль валила толпа, и Элияху, опустив голову, следя за мужчиной, — смешался с ней.

Татищев спустился по откосу к деревянному мосту через Почайну, и, миновав пороховой двор, стал взбираться наверх — к церкви Ильи Пророка.

— Хорошо, что народу много, — подумал Элияху, пробираясь среди телег. «Только бы он не оглянулся, — он сразу меня заметит, я ведь высокий».

Выйдя на Ильинскую улицу, — широкую, чисто выметенную, с лавками и мастерскими, юноша увидел, как Татищев свернул в какой-то неприметный тупик.

Элияху нащупал в кармане кафтана кинжал, и, пристроив удобнее свою суму — последовал за ним. В избах уже вздували огни, с Волги тянуло свежим, речным ветерком, и юноша, подняв голову — увидел, как в чистом, вечернем небе, медленно плывут на юг какие-то птицы.

— Скоро Новый Год, — вдруг подумал Элияху. «Потом День Искупления, и Суккот. Дома шалаш будут строить, на весь двор, большой. Меир с малышами за ветками пойдет, для крыши, мама будет готовить, на всех гостей, не меньше трех десятков всегда приходит. У Элишевы, наверное, уже и дети родились, я теперь дядя».

Он вздохнул, и, заставив себя не вспоминать красные, черепичные крыши Казимежа, запах свежего хлеба по утрам, и то, как они с отцом шли на молитву — по узким, предрассветным улочкам, — осторожно нажал на дверь сеней. Та, даже не заскрипев, открылась, и Элияху проскользнул внутрь.

Татищев стоял к нему спиной, наклонившись над столом, записывая что-то. «Так, ну Кузьма Семенович завтра ко мне зайдет, заберет грамоты, — пробормотал мужчина. «Хорошо, что патриарх Гермоген в темнице — жалко старика, конечно, но так еще больше народу к нам тянется».

Татищев внезапно замер, и Элияху заметил, как его левая рука ползет в карман.

— Не надо, — холодно сказал он, уперев кинжал в шею мужчины. Элияху внезапно вспомнил атлас Везалия, который ему показывал лекарь-немец на Москве. «Позвонки, — подумал он.

«Один удар — только точный, — и смерть. Точно я могу, у меня рука верная».

— Отпусти, — сказал Татищев, не двигаясь. «Я тебе покажу, где тайник с золотом».

— Он меня не узнал, — подумал Элияху. «Ну да, год прошел, даже больше».

— Не нужно мне твое золото, — грубо сказал юноша. «Ты с Лизаветой Петровной и Марьей что сделал, где они?»

Татищев сделал одно легкое, неуловимое движение, и, мгновенно повернувшись, схватил Элияху за руку — твердыми, железными пальцами.

— Жив, — сказал он утвердительно.

— Жив, — сквозь зубы, пересилив боль, ответил юноша, и вырвав руку — резанул Татищева кинжалом по горлу.

Тот отступил, держась за рану, и Элияху, увидев алую, медленно сочащуюся между пальцами кровь, подумал: «Правильно. От этого он не умрет, так, царапина».

Он толкнул мужчину к столу, и, ударив его в лицо, — кость захрустела, и Татищев взвыл, сказал: «Тихо! Где они?»

Татищев выматерился вполголоса, и, шумно вдохнув, дернулся — раздался звук выстрела, запахло порохом, и Элияху, выбив из его руки пищаль, наступив на нее ногой, повторил:

«Где?»

— Дурак, — злобно сказал Татищев, хватая ртом воздух, — какой же ты дурак. Так лучше…, для всех, для страны…

— Где? — Элияху нажал на его горло клинком.

— Прирезал обеих — торжествующе улыбнулся Татищев. «Бабу, и девчонку с ней».

Юноша вспомнил каштаново-рыжую косу, синие, большие глаза и ее мягкую, детскую ладошку. «Еще сказку!» — услышал он капризный, нежный голос и, сцепив, зубы, — ударил Татищева кинжалом. Лезвие вошло в шею до рукоятки, кровь брызнула мгновенной сильной струей, и мужчина, цепляясь за его ноги, хрипя — сполз на чистые, свежие, золотистые половицы.

Элияху вынул кинжал, и, глядя в мертвое, с расширенными, остановившимися серыми глазами, лицо, — застыл, стоя на коленях. Кровь уже не била, — она лилась, скапливаясь в темную, вязкую лужу на полу.

Золотая рысь была забрызгана. Юноша безучастно стер свежие пятна рукавом кафтана и подумал: «До темноты тут посижу, и пойду в бани. Там река рядом, искупаюсь ночью, одежду выстираю. Найду Степана, все ему расскажу и вернусь с ополчением на Москву. А потом — домой».

Дверь сеней стукнула, и с порога раздался веселый, знакомый голос: «А я тут в церкви Ильи Пророка с народом говорил, Михайло Никитич, и думаю — давай сегодня за грамотцами зайду, раз уж по соседству оказался. А вы не уехали еще, я смотрю?»

Элияху, было, спрятав кинжал, рванулся к окну, но было поздно — Минин шагнул в горницу, и его голубые глаза недоуменно расширились.

— Что за…., - выматерился он, и, побледнев, кивнул двум ополченцам, что стояли сзади: «А ну, скрутить его!»

— Ах ты сука, — сказал высокий, мощный мужик, и Элияху подумал: «Это же он, я ему зуб сегодня вырывал».

— Пока не бить, он нам с Дмитрием Михайловичем в сознании нужен, — холодно сказал Минин, глядя за тем, как двое ратников удерживают юношу.

Минин опустился на колени, и, посмотрев на труп, покачал головой: «Говорил же я тебе, Михайло Никитович, — возьми охрану. А ты все отмахивался — мол, не для того мы у народа медные деньги собираем, чтобы на себя их тратить, — Минин перекрестился и, прошептав:

«Храни тебя Господь, — закрыл Татищеву глаза.

— Лекарь, — протянул он, поднявшись, разглядывая — снизу вверх, — хмурое лицо Элияху.

— Он мне не поверит, — горько подумал юноша. «Был бы здесь Никифор Григорьевич, если бы я Степу нашел — поверили бы, наверное. А так…»

— Из Коломны, должно быть, — издевательски, склонив голову набок, продолжил Минин. «От пани Марины и атамана Заруцкого явился. Умно, ничего не скажешь. Скольких тебе еще убить велели, а? Всех нас? — он помолчал и, раздув ноздри, сказал: «На улице малолюдно уже, ведите его в Кремль, в подвал. Завтра князь Дмитрий Михайлович со стрельбища вернется, и мы с лекарем поговорим — по душам».

— Пожарский, — Элияху на мгновение похолодел.

Избы на Устретенской улице горели, в стене Белого города были видны дымящиеся выбоины. «Воды, — прохрипел лежавший на кафтане мужчина — с закопченным, окровавленным лицом. Элияху поднес к его губам оловянную флягу и подумал: «C этим пожаром даже вода горячая». Юноша аккуратно ощупал раздробленное пулей плечо, — мужчина коротко, сдерживаясь, застонал, и, обернувшись, сказал: «Вывозить его отсюда надо, и быстро, сейчас я перевяжу, и гоните телегу к реке, под сено его спрячьте. Там лодки наши стоят». «Стояли» — подумал Элияху.

Он быстро и ловко почистил рану, — обрамленное русой бородой лицо мужчины смертно побледнело, и, махнул рукой: «Поднимайте, только осторожно».

Гнедой, взмыленный жеребец промчался по улице — у Сретенского монастыря был виден завал бревен и камней, за которым сидели, отстреливаясь, ополченцы, и ратник, перегнувшись в седле, закричал: «Поляки отрезали улицы, что к Яузе ведут. Китай-город горит, там тоже не пробраться».

— В Лавру его везите, — велел Элияху. «Тут дорога прямая, быстро доберетесь. Кто это хоть?»

— Князь Дмитрий Михайлович Пожарский, — ополченец укрыл раненого сеном, и, подстегнув лошадей, погнал телегу к видневшемуся вдали выезду из города.

— Он меня и не узнает, — вдруг подумал юноша. «Он же почти без сознания был, он и не помнит меня».

— Отпустите его, — велел Минин. «А ты одежду скинь, — добавил староста. «Мало ли, вдруг ты там, что еще прячешь».

Элияху снял промокший от крови кафтан, и, вывернув карманы, протянул Минину кинжал.

— Красивая штучка, — тот раздул ноздри, рассматривая сверкающую изумрудами фигурку рыси. «Вроде — игрушка детская, а бьет, — он обернулся на труп Татищева, — смертно. Ну, да не увидишь ты ее более, лекарь, — Минин спрятал кинжал и приказал: «Все снимай! Мало ли, что у тебя под рубахой, али в сапоге, мы теперь люди ученые».

Элияху стиснул зубы, и, отвернувшись, краснея — разделся.

— Татарин, — усмехнулся Минин, разглядывая юношу. «Али жид. Ну да у самозванца и тех, и тех достанет, впрочем, на виселице — все одинаково дергаются».

— Не похож он на татарина-то, Кузьма Семенович, — хмуро сказал высокий ополченец. «Тако же — на жида».

— А то ты много жидов у себя в Завольжье видел, — ядовито отозвался Минин, и, встряхнув, ощупав шаровары и рубашку, — швырнул их юноше. «Жид, али не жид — нам сие без разницы, для убийцы пощады не будет».

Элияху, молча, натянул одежду, и, нахлобучив на голову валяную шапку, подумал: «А грамотца Степе от Никифора Григорьевича — там еще, в подкладке. Ну да что теперь, где Степу искать? Пусть, будь что будет, зато я сделал то, что должно — отомстил».

Он почувствовал, как врезается в запястья толстая веревка, и, вскинув голову, получив тычок в спину, не обернувшись на труп, — вышел во двор.

На мосту через Почайну уже никого не было, над Кремлем висел тонкий, бледный серпик луны, в камышах щелкала какая-то птица, и Элияху, искоса посмотрев на тонкую, огненную полоску заката над далеким волжским берегом, подумал: «Может, все-таки сказать им? Да нет, они и слушать не будут».

— Он Михайлу Никитича ножом зарезал, сука, его атаман Заруцкий подослал, — сказал один из ополченцев охране, что стояла у ворот. «Завтра на глазах у всех его вздернем, чтобы неповадно было».

Ратники заматерились и Элияху услышал жадный, захлебывающийся голос: «Да нам его отдайте, мы его до кишок разорвем, еще веревку на него тратить!»

— Кузьма Семенович не велел, — оборвал их ополченец. «Иди, иди, жидовня проклятая, — он подтолкнул Элияху.

— На кол его! — крикнул кто-то. «Чтобы помучился, как следует, кровопийца! Еще лекарем притворялся!»

Низкие, железные двери подпола со скрипом отворились, и юноша, все еще со связанными руками — полетел по узкой, сырой лестнице — в темную, непроницаемую, молчаливую глубину.

Степа Воронцов-Вельяминов разогнулся, и, вытерев пот со лба, усмехнулся про себя: «Надо будет потом руки медвежьим жиром смазать, мозоль на мозоли. Но чего ради брата не сделаешь».

Усадьба Романовых стояла на холме. Подросток, отложив топор, залюбовался видом, что открывался сверху. Мощная, широкая Волга и медленная, зеленая, Ока — поуже, сливались где-то в отдалении, у холма, на котором возвышался Кремль, поблескивала тихая, заросшая камышами Почайна.

— Написать бы сие, — подумал Степа. «Не на иконе, а на холсте, как батюшка рассказывал. Он же говорил, этот архитектор итальянский, Брунеллески, изучал прямую перспективу.

Батюшка мне рисовал собор Санта Мария дель Фьоре, там Брунеллески купол делал.

Только бы одним глазом посмотреть на Флоренцию, это же красота какая. А вот — тоже красота, ее-то мне и надо, — он тихо рассмеялся и, отложив топор, быстро спустился по приставной лестнице во двор.

— Марья Ивановна, — тихо, оглянувшись, позвал он.

— Степа, — девушка ахнула, прижав к груди деревянную миску с мукой. «Крышу же закончили класть».

Подросток ухмыльнулся. «Я вашей матушке сказал, что проверить хочу, — все ли ладно, а то еще дожди пойдут, — он посмотрел в чистое, ясное небо и легко улыбнулся. «Держите, от Петра Федоровича, как уезжал, велел вам передать, — Степа вытащил из мешочка, что висел рядом с нательным крестом грамотцу. «А вы, Марья Ивановна, ежели хотите что написать — я ему все отнесу, как он вернется».

Девушка спрятала записку в рукав льняной рубашки, и, зарумянившись, отвернувшись, прошептала: «Беспременно».

— Вот как такие волосы писать? — вдруг подумал Степа. «Они же белокурые, и золотистого цвета немножко есть, там, где солнце отсвечивает. Вернется батюшка, надо будет у него спросить. А вообще хорошо бы ее вот так и нарисовать, с миской, ну да вернусь в монастырь — займусь, хорошо еще, что бумаги у меня много».

— Ты что? — Марья искоса посмотрела на подростка, — он стоял с открытым ртом, глядя куда-то вдаль.

Степа встряхнул рыжими, мягкими, отросшими по плечи кудрями и рассмеялся: «Задумался, Марья Ивановна, сие со мной бывает».

Девушка прислушалась и грустно сказала: «Сейчас матушка меня искать будет. А когда Петр Федорович возвращается?».

— Да той неделей, — успокоил ее Степа, и, взбираясь по лестнице, добавил: «А я к вам еще раза, два приду, крыша-то большая, — он подхватил топор и помахал девушке рукой.

Марья посмотрела на миску муки у себя в руках, и, внезапно всхлипнув, подумала: «Не повенчают нас. И так уже, как на чумных смотрят, а все из-за батюшки и дяди, что на сторону поляков переметнулись. Не разрешит Федор Петрович сватов заслать».

Девушка вспомнила серые, прозрачные глаза, его ласковый шепот с той стороны ограды:

«Никого, окромя тебя мне не надобно, Марья, слышишь, никого!»

— И волосы, — как лист осенний, — подумала Марья. «Господи, еще и война эта, Великим Постом на Москву идут, а ежели убьют его? В инокини постригусь тогда, мне тоже — без Пети не жизнь».

Она посмотрела на влажные следы от слез, что красовались на муке, и, вытерев щеки рукавом, подумала: «Убежать можно. Повенчаемся в деревне, нас там и не знает никто.

Только бы он вернулся быстрее, — Марья посмотрела на Волгу, и твердо велела себе: «Жди.

Все будет хорошо».

В чистой половине земской избы было тихо. Пожарский, — все еще в кольчуге, пахнущий порохом, повертел в руках кинжал, что лежал на столе, и жестко сказал: «Так, Кузьма Семенович, давай-ка, собирайся, переезжай сюда, в Кремль. И без охраны более никто в город не выходит — ни ты, ни я, ни Федор Петрович, как вернется он».

Минин тяжело вздохнул, почесав затылок: «Своими руками змею пригрели, Дмитрий Михайлович, ну что мне стоило его обыскать, как зашел он сюда».

— Ну, обыскал бы, — угрюмо отозвался Пожарский. «Он же лекарем притворялся, понятно, что ножи у него были. Ну, ничего, — князь поднялся, — со дня сегодняшнего никого чужого сюда пускать не будут, коли дело у людей какое — лучше мы к ним, за ворота, выйдем».

— Сие хорошо, — Минин горько усмехнулся. «Там хоша людей достанет, не убьют на глазах у всех. Надо нам кольчуги тоже всем надеть, Дмитрий Михайлович, а то из пищали — тако же выстрелить могут.

— Дорогой клинок-то, — заметил Пожарский. «Дамасской стали, ножны золотые, с алмазами, изумрудами. Особливо под детскую руку делался, сразу видно. Рукоять, — он прищурился, — похоже на Федора Петровича саблю, там тоже насечка такая, искусная. Украл, что ли, его этот жид?».

— Да какая разница, — горько махнул рукой Минин. «Михайло Никитича-то не вернуть уже.

Ладно, пойду, посмотрю, как там виселица — готова ли. Вы, Дмитрий Михайлович, пока, может, поговорите с ним? Хоша бы понять, — один он тут, али много их Заруцкий подослал».

— Поговорю, — усмехнулся Пожарский, засучивая рукав кафтана. «По душам поговорю, Кузьма Семенович».

Степа стукнул в перегородку и весело сказал: «Бояре, я вам кваса принес, соленых огурцов — тако же, и хлеба свежего, — я сам пек!»

Не дождавшись ответа, подросток, подхватив ведра с квасом и огурцами, зажав под мышкой хлеб, — отворил дверь ногой.

— Сначала жалуются, что голодные, а потом и не найдешь их, — хмыкнул Степа, и, застыл, выронив хлеб, — на столе, прямо в его середине, тускло блестело что-то золотое.

Он увидел, не веря своим глазам, голову рыси, и тихо прошептал: «Матушка…»

— Марья с ним играть любила, — подросток вспомнил пухлую девочку и то, как она, гладя пальчиками ножны, лепетала: «Ысь! Моя ысь!»

— Иди, иди, — раздался грубый голос от черного хода. «Сейчас телегу подгонят — на базар поедешь, сука. Навозом тебя забросают по дороге, а потом вздернут без жалости всякой».

Степа, потянувшись, забрал кинжал. Вскинув глаза, он увидел высокого, широкоплечего юношу. Тот, опустив голову, утирая рукавом разорванной рубахи разбитый нос, — переступил порог.

— Что Петька тут делает? — внезапно подумал Степа. «Он же в Ярославле, с батюшкой.

Господи, да это не Петька, парень-то светловолосый. Он же братом Петьке мог быть, так похож».

— Дмитрий Михайлович! — звонко позвал Степа, завидев Пожарского. «Откуда тут этот кинжал?»

— Убийцу наемного к нам Заруцкий подослал, — Пожарский хотел было, выругаться, но сдержался. «У него нашли, сей мерзавец им Михайло Никитича зарезал».

— Это моей матери кинжал, — сказал Степа тихо. «Лизаветы Петровны покойной».

Пожарский побледнел и, обернувшись к парню — тот все стоял, рассматривая Степу, — угрожающе сказал: «А ну, сука, где ты этот кинжал взял, признавайся!».

— Мне его Марья дала, тем летом, — тихо ответил Элияху, не сводя глаз с лица подростка.

«Сестра твоя, покойная. Ты же Степа, Воронцов-Вельяминов, правильно?».

— Врет и не краснеет, — сочно заметил Пожарский, засучивая рукав кафтана.

— Стойте! — велел Степа. «Погодите, ну откуда он знает про Марью, значит, видел он ее!»

— Видел, — угрюмо сказал Элияху. «Тако же и Лизавету Петровну видел, последний раз — год назад, на Москве, как весть пришла, что Федор Петрович и сын его старший при Клушино погибли.

Степа недоуменно вскинул бровь. «Никто не погибал. Батюшка мой жив, Петр — тако же, они сейчас в Ярославле, ополчение сбирают, скоро и вернуться должны. И при Клушино их не было».

Пожарский прислонился к печи, и, завидев голову, просунувшуюся в горницу, махнул рукой:

«Иди, не до тебя сейчас».

— Дак телега готова, — сказал какой-то ополченец. «Ну, жида этого на виселицу везти. Это он, что ли? — ратник шагнул через порог, и, увидев Элияху, застыл.

— Дмитрий Михайлович, — сказал мужчина осторожно, — это же Илюха, ну, да вы его не помните, вы тогда, как вас ранило, на Устретенской улице, без сознания были. Он вас перевязал, сей парень нам тогда, весной, как мы супротив поляков на Москве бились — ой как помогал.

Элияху внезапно снял шапку, и, надорвав ногтем подкладку — протянул Степе грамотцу. «Раз мне не верят, так хоша, может, Никифору Григорьевичу поверят, — хмуро проговорил юноша.

«Это друг Федора Петровича, он кабак на Чертольской улице держит».

— Сей кабак нам известен, — протянул Пожарский, садясь к столу. «Там в подполе, раненых держали, и выводили их оттуда — по ходам подземным».

Из сеней раздался высокий голос Минина: «Ну, что тянем-то, Дмитрий Михайлович?

Вздернуть его, чтобы другим неповадно было, и дело с концом!»

— Погоди, Кузьма Семенович, — угрюмо велел князь, — сие дело запутанное, в нем разобраться надо — кто тут прав, а кто — виноват.

Минин, зайдя в горницу, тяжело вздохнул: «Ну что вы брехню его слушаете…»

— Я ему верю, — сказал Степа, дочитав до конца, передавая грамоту Пожарскому. Подросток вскинул синие, большие глаза, и Элияху подумал: «Он на Лизавету Петровну похож. Только волосы рыжие». Степа внезапно встал, — невысокий, легкий, изящный, и, засунув руки в карманы темного, монашеского покроя, кафтана, подошел к окну избы.

— Вы почитайте, Дмитрий Михайлович, — попросил он, не оборачиваясь. «Сие рука Никифора Григорьевича, я ее много раз видел. Татищев сказал, что батюшка мой и Петя под Смоленском оба убиты, и увез мать мою, и Марью — тако же. Никто не знает куда. А Илью, — он кивнул на юношу, — кинжалом ударил, он едва кровью не истек.

В горнице было тихо, и, Элияху, наконец, сказал: «Я хотел, чтобы он признался — куда он их запрятал. А он…, - юноша с шумом вдохнул воздух, — он сказал, что убил их, обоих. Марье ведь только семь лет, семь!». Он посмотрел на свои руки, что лежали на столе, и тихо добавил: «Я ведь лекарем хочу стать, я знаю — грех человека жизни лишать, но за такое…»

Пожарский передал грамотцу Минину и почесал в бороде: «Вот оно, значит как. Только зачем ему сие надо было — женщину с ребенком убивать?»

Он внезапно поймал взгляд Минина — холодный, спокойный, и сказал: «Вы вот что, парни, идите-ка. Погуляйте, поговорите. Можем тебя, Илья, тут поселить, в Кремле, коли хочешь».

— Спасибо, — юноша поднялся. «Я же работаю, в банях, что на Оке стоят, лекарем. Меня хозяин уж ищет, наверное. Я туда пойду».

— Я провожу его, — Степа взял со стола кинжал и, посмотрев на Пожарского, вдруг сказал:

«Коли батюшка мой знал бы об этом — он сам бы Татищева убил, и не задумался».

— Да, — тихо ответил Пожарский, провожая глазами подростков.

Когда дверь закрылась, Минин, все еще держа в руках грамотцу, вдруг сказал: «Сие нам только на руку, Дмитрий Михайлович, хотя грех так говорить, конечно».

Пожарский сомкнул сильные пальцы и вздохнул: «Народу скажем, что сие ошибка была — мол, Татищев его за наемного убийцу принял, сам на него напал, а парень этот, Илья — защищался».

— Да не Илья он вовсе, — хмыкнул Минин.

— Да все равно, — устало отозвался Пожарский. «Мальчишка-то хороший, мы в его годы тоже такими были — горячими. А с Федором Петровичем надо по душам поговорить, как вернется.

Пущай забирает Ксению Борисовну из монастыря и венчается — все равно эти постриги, что под самозванцем сделаны были — грош им цена. А с Земским Собором я затруднений не предвижу».

— Да уж какие затруднения, — Минин отдал ему грамотцу. «Спрячьте, как Федор Петрович приедет — пущай прочтет. Кровный родственник царю Ивану покойному, на дочери Годунова женат — что нам еще надо? И сыновья у него вон — сильные да здоровые, не налюбоваться.

Сорока не было еще, даст Бог, — Минин перекрестился, — следующим годом, как поляков из Москвы выбьем, у нас уже и наследник трона появится».

Пожарский посмотрел в окно, на прибранный, блистающий чистотой двор, и улыбнулся: «С таким царем, Кузьма Семенович — скоро страну и не узнать будет, поверьте мне».

Легкий, еще теплый ветер ворошил траву на холме у Оки.

Степа поглядел на Кремль и тихо сказал: «Понимаешь, Илюха, мы ведь и похоронили их уже. Отпели, вона, у меня в монастыре, Благовещенском, Псалтырь по ним читают. Пять лет ведь прошло».

— А ты помнишь их? — осторожно спросил юноша.

Степа усмехнулся: «Мне девять лет было, как они пропали. Помню, конечно. Марья толстая была, и молоком от нее пахло, а матушка…, - он прервался, и, найдя руку Элияху, пожал ее, — ласковей матушки никого на свете не было. Она хорошая была, такая хорошая…, Батюшка тоже, — добавил подросток.

— Ему с нами двоими тяжело, конечно, ну, да что уж теперь — Петр женится скоро, а мы с батюшкой, как все это закончится, в Италию поедем. Я же там родился, — Степа мимолетно улыбнулся.

Элияху открыл рот.

— В Венеции, — смешливо добавил Степа. «Мы там жили, как из Польши уехали, из Несвижа.

Петя — тот в Несвиже родился, ну, как и ты. Он Венецию помнит, а я — нет, я маленький был, — грустно добавил подросток.

— Так ты там в монахи пострижешься? — спросил Элияху.

Алые, красиво вырезанные губы, улыбнулись: «Еще чего не хватало, Илья Никитич. Я в монастыре живу, потому что там богомазы хорошие, я ведь учусь еще».

— А так, — Степа потянулся, — ну какой из меня монах? Я картины хочу рисовать и дворцы строить, не терема, как тут, — он сморщил нос, — а настоящие, мне батюшка рассказывал. А ты на Петра похож, — склонив голову, добавил Степа, — он рыжий только. Ну да у нас все рыжие.

— Даже Марья немножко была, — Элияху все смотрел на широкую, медленную Волгу. «Ну как это так, зачем он это, Степа? Зачем он их убил?»

Подросток положил голову на колени и тихо ответил: «Да уж и не узнаем никогда теперь, Илюша. И не узнаем — почему матушка такой стала, ну, как ты говорил. А ты мне о Кракове расскажешь?»

— Обязательно, — Элияху поднялся. «Пошли, Савелий Иванович уже меня обыскался, наверное».

Из предбанника на них пахнуло паром и вениками, и старик сварливо сказал: «Ты, ежели работать нанялся, дак работай, а не бегай там, абы где. Ох, молодежь!»

— Хочешь, помоги мне, — предложил Элияху, глядя на очередь, что собралась у боковой горницы. «Тут, наверное, все с зубами, рвать их придется».

— Ни за что, — Степа поднял ладони, — я уж лучше рисовать буду. Опосля вечерни приходи, у нас хоша и постно готовят, но вкусно, ты таких грибов, как я делаю, нигде не попробуешь.

— Постно, — это как раз хорошо, — улыбнулся Элияху. Уже пройдя в горницу, доставая свои инструменты, он вдруг подумал: «Приеду домой, схожу, помолюсь за них. Ну и что, что не евреи, какая разница. Господи, упокой их в присутствии своем».

— Чирей замучил, — угрюмо сказал стоящий в дверях мужик, показывая на кое-как замотанную тряпками ногу в грязном лапте.

— Садитесь и показывайте, — велел Элияху, вымыв руки, берясь за нож.

Лодья, осторожно двигаясь в мелкой воде, подходила к пристани, и Федор, положив руку на плечо сыну, сказал: «Смотри, вон, Степан, рукой нам машет. А это кто рядом с ним? — мужчина прищурился.

— Так я с батюшкой и не поговорил, — горько подумал Петя. «Да как — вон, в Ярославле, только и слышно было — мол, предатели, страну полякам продали. Как зайдем в Москву — так всем им головы отрубим — и Милославскому, и Романову, и Салтыкову».

Юноша взглянул на Кремль, и, искоса разглядывая лицо отца, вздохнул: «А я ведь обещался Марье. Может, уходом повенчаться? Она согласится, мы ведь любим друг друга. А война как же? Вдруг убьют меня — что с ней тогда станет?»

Петя вспомнил белокурые, чуть тронутые золотом волосы, синие глаза и вдруг разозлился:

«На все воля Божья. А так — может, дитя родится, у батюшки внук будет. Не могу, не могу я без нее!»

Федор спустился вниз по деревянному трапу и вдруг замер — рядом с младшим сыном стоял высокий, широкоплечий юноша в валяной шапке и простом кафтане. «Глаза, — подумал мужчина. «Ее глаза, Господи, ни у кого я более их не видел. У Пети такие же глаза — ровно небо северное. Откуда он здесь взялся?»

— Батюшка, — тихо сказал Степан, подняв голову, — сие Илья, ну, Элияху Горовиц, он из Польши, вести у него есть — про матушку и Марью. Вы послушайте его, пожалуйста.

Элияху посмотрел на огромного, мощного, — будто медведь, — мужчину, — в старом, прожженном, испачканном кафтане и заметил сзади юношу — вершков двенадцати, тоже рыжеволосого, с прозрачными, большими, серыми глазами.

— Будто брат мне, — подумал Элияху, — только волосы рыжие. Я и не знал, что люди так похожи бывают.

— Я сын пани Горовиц, — сказал он, глядя в голубые, с золотистыми искорками, глаза мужчины. — Она мне говорила, что с женой вашей, пани Эльжбетой, дружила, как вы в Несвиже жили.

Петя взглянул на юношу — у того были вьющиеся, светлые волосы и серьезное, еще совсем молодое лицо. «Мы со Степаном и то — меньше похожи, — усмехнулся Петя и протянул Элияху руку: «А я Петр, сын Федора Петровича, старший».

— Рассказывай, — коротко велел мужчина, глядя куда-то вдаль, поверх головы Элияху.

«Увидеть бы ее, хоша на единое мгновение, — вдруг, с тоской, подумал Федор. — Да что там, и не думай о сем».

Выслушав юношу, он тяжело вздохнул, и, перекрестившись, сказал: «Спасибо тебе. Уж и отпели мы их, а видишь, как получилось». Федор, на мгновение, прервался, и, обернувшись к старшему сыну, велел: «Петька, возьми Илюху к нам, в избу, а ты Степан, пойти с ними, приберись там, еды какой приготовь».

— Да я в банях… — запротестовал Элияху, глядя на хмурое, будто вырубленное из камня, лицо. «Даже не дрогнул, — подумал юноша. — Господи, да как он так может?»

— Ну и будешь ходить в свои бани, — коротко ответил Федор. — А жить — у нас будешь, все же, — угол красивого рта чуть искривился, — мне тебя твоей матери надо вернуть живым и невредимым. Так что я присматривать за тобой буду, Илья Никитич, ты уж не обессудь. Идите, — он махнул рукой, — я скоро.

— Куда он? — тихо спросил Элияху, глядя вслед Федору, что поднимался на откос холма.

— Он всегда так, — вздохнул Петя. — Не любит с людьми говорить, ему надо одному побыть. Батюшка мне рассказывал — как отчим его умирал, на Москве, молодым еще, дак батюшка из дома ушел, и у Троицкой церкви стоял.

Элияху вспомнил чудные, разноцветные купола, и всю ее — легкую, стройную, упирающуюся в облака и, помолчав, ответил: «Я понимаю, да».

Федор скинул кафтан, и, устроившись на траве, положив тетрадь в кожаном переплете на колено — стал рисовать. Она сидела, держа на коленях девочку, положив округлый подбородок на тонкую, изящную кисть, чуть улыбаясь. Волосы — густые, мягкие, — были прикрыты большим беретом, низко вырезанное платье открывало начало груди. Марья, прижимая к себе куклу — тоже улыбалась, глядя прямо на него, большими, материнскими глазами.

Он медленно, нежно прорисовал кружево на платье дочери и подумал: «Надо же, вроде порохом сейчас занимаюсь, артиллерией, а все равно — рука-то у меня точная осталась, и всегда такая будет».

— Папа! — услышал он капризный голос. — Заплети!

— Как раз я их с Шексны забрал и в подмосковную привез, — подумал Федор, — два года ей было. И уже болтала как бойко. Сидела у меня на коленях, и я ей косы заплетал. Лиза пришла, посмотрела, рядом на лавке устроилась, и голову мне на плечо положила. Я ей еще шепнул тогда: «Вечером в сторожку собирайся». Господи, — он посмотрел на рисунок, — упокой души их, пожалуйста. Ведь не страдали же они? — Федор взглянул на чистое, голубое небо, на медленно парящую над Волгой чайку и шепнул: «Я знаю, не страдали».

Он разорвал рисунок на мелкие клочки, и, пустив их по ветру, поднявшись — пошел в Кремль.

— Каша с грибами белыми и луком, — сказал Степан, доставая из печи горшок. — Давайте, садитесь.

Петя посмотрел на Элияху и шепотом сказал: «Ты только ему не говори, ну, насчет Болотникова, ни к чему Степке такое знать».

— Не буду, конечно, — так же тихо ответил юноша.

— О чем это вы там? — подозрительно спросил Степа, разливая квас. — Хоша избу в порядок привел, — он тонко улыбнулся, — уже не так запущено. Вот же Петя, что ты, что батюшка — дай вам волю, в грязи по уши сидеть будете.

— Да мы тут ночуем только, — отмахнулся Петя, садясь за стол. — Тако же и Илюха будет. А мы, — он на мгновение замялся, — о Марье, вот о ком.

— Ты с батюшкой поговорил? — Степа выпятил нежную губу и внимательно посмотрел на брата.

— Да какое там, — горько ответил Петя. — Они отца Марьи на плаху отправить собираются, разве он мне разрешит на ней жениться? А я ведь обещался, — значит, надо.

— Что за Марья? — недоуменно спросил Элияху и улыбнулся: — Ты, Степа, так вкусно готовишь, — как мама моя.

— Вот он нам рыбы еще сделает, — со значением сказал Петя. — Завтра сходит на базар, и сделает. Тельное и карасей в сметане.

— Меня готовить матушка учила, — вздохнул Степа, — как я еще маленький был. А Марья — он усмехнулся, — Петруша тут у нас жениться затеял, да не ту боярышню выбрал, — подросток развел руками и тут же получил деревянной ложкой в лоб, — легонько.

— Очень даже ту, — Петя отрезал себе ломоть свежего, ржаного хлеба. — Только, парни, сие все в тайности обделать надо. Ты послушай, Илюха.

Выслушав, Элияху прожевал, и, накладывая себе еще каши, хмыкнул: «Сие, конечно, дело нетрудное — девку выкрасть и до деревни довезти, однако же, что Федор Петрович скажет?»

— А мы подождем, пока он на стрельбище уедет, и тогда все сделаем, — твердо ответил Петя. — Ну, покричит потом, но не убьет же. Ну что, поможете? — он посмотрел на подростков.

— Ну конечно, — в один голос ответили они, и Элияху добавил: — То отец, а то — дочь. И вправду, ежели обещал чего — дак делать надо.

В открытое окно избы бил косой, яркий луч заходящего солнца, и Петя подумал: «Завтра со Степаном грамотцу Марье передам, ну, чтобы она мне кольцо и ленту прислала. А потом подождем, как батюшки в городе не будет — и повенчаемся. Как раз пост закончился, Третий Спас уж две недели, как прошел».

Он вздохнул, и, перекрестившись, сказал: «Ну, Бог нам в помощь, парни».

Федор поднял голову от счетных книг и хмуро сказал: «Ну, ежели мы так и дальше будем деньги собирать, то к Великому Посту у нас тысяч десять ополченцев на Москву двинутся.

Его, — Федор коротко дернул головой в сторону кремлевского двора, — зарыли уже?».

— Третьего дня, — коротко ответил Пожарский. «Федор Петрович, да, может, солгал он, может, живы, ваша жена с дочкой?»

Мужчина обвел глазами избу, и хмуро сцепив загрубевшие пальцы, бросив их на стол, — сочно выматерился. «Ежели вы с ублюдком этим заодно были…, - процедил Федор, глядя куда-то в сторону, — дак лучше сразу скажите».

— Федор Петрович! — Минин испуганно перекрестился. «Ни о чем этом мы не ведали, сами же знаете, тем летом мы все тут, в Нижнем Новгороде, пребывали, и вы с нами — тако же. А Дмитрий Михайлович в усадьбе своей жил, ну, опосля ранения, в деревне».

Пожарский молчал, смотря в окно на то, как строились посреди двора ополченцы. «Господи, — вдруг подумал князь, — какое лицо-то у него — вроде и заплакать хочет, а не может. Только все одно — надо с ним говорить, и, чем быстрее, тем лучше».

Забили колокола Михайло-Архангельского собора, и Федор, перекрестившись, поднялся:

«Пойду на пороховой двор, потом — к оружейникам, посмотрю, как они без меня справлялись».

Пожарский взглянул на синий, холодный блеск сапфиров, что украшали рукоять сабли, и осторожно сказал: «Ежели бы мы на Москву под знаменами царя пошли, дак оно бы лучше было, Федор Петрович».

— И народ этого хочет, — добавил Минин. «Мы ведь Земский Собор и тут созвать можем, все равно — половина страны под поляками, оттуда людей ждать не приходится».

Федор вздохнул и потер лицо руками. «Сколько раз повторять вам, — не для меня трон царский, не хочу я на нем сидеть».

Минин внезапно стукнул кулаком по столу:

— А что благо страны превыше собственного должно ставить — не вы ли мне говорили, Федор Петрович? Я ведь тоже, — мужчина усмехнулся, — остался бы старостой земским, и горя себе не знал. Зачем я тогда на площади клич бросил, сами же слышали, — его голос, — высокий, взволнованный, — зазвенел на всю горницу.

— Захотим помочь московскому государству, так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жён и детей закладывать, бить челом тому, кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником, — Минин помолчал, тяжело дыша, и добавил: «Вам, Федор Петрович, и более никому».

Пожарский подошел к столу, и, глядя прямо на Федора, проговорил:

— Ежели народ вас, на коленях, просить будет — неужто откажетесь? Вы ведь в Европе жили, вы для России столько сделать сможете, сколько ни один царь не сделал еще! Нам ведь мир надо заключать с поляками, со шведами, торговлю надо устраивать, ремесла, в Сибирь далее идти, — кто, как не вы, все это на плечи свои возьмет? А не хотите, — Пожарский внезапно, горько, усмехнулся — дак бегите, как уже много народу убежало.

Федор вдруг подумал: «Правы они. Но что, же это получается — на крови Лизаветы я царем стану? А ты ведь сам так хотел, — одернул себя мужчина, — и не стыдно тебе теперь в глаза им смотреть? Хотел, чтобы родами умерла. Господи, ну знаешь ты, как бить — без промаха же сие делаешь».

Он вздохнул и, засунув руки в карманы, сказал:

— Хорошо. Пусть сходится Земский Собор, а я пока, той неделей, во Владимир съезжу, заберу Ксению Борисовну из Княгинина монастыря. Тут и повенчаемся, в Нижнем Новгороде. Хоша улицы замостим заради этого, — Федор сжал зубы, и, не глядя на них, уже выходя в сени, бросил: «Я на пороховом дворе буду, коли занадоблюсь».

Минин посмотрел ему вслед, и попросил: «Дмитрий Михайлович, у меня там, в сундуке, с книгами счетными — бутылка лежит. Налейте по стаканчику, пожалуйста».

Пожарский выпил, и, захрустев соленым огурцом, вытерев пот со лба, — облегченно сказал:

«Ну, Кузьма Семенович, сие дело решенное. Господь нас благословит, как мы с новым царем воевать отправимся.

Петя Воронцов-Вельяминов достал сверток, что лежал у него за пазухой, и, оглянувшись, поцеловав простенькое, с бирюзой колечко, и ленту — приник губами к щели в заборе.

С Волги дул теплый ветер, шелестели еще зеленые листья деревьев, — только березы стояли, уже украшенные золотом, и Петя вспомнил, как играли на солнце белокурые волосы Марьи. Он закрыл глаза и услышал тихий голос: «Я тут, милый мой!»

— Марьюшка, — сказал он ласково. «Наконец-то. Я так скучал, так скучал в этом Ярославле. Ну все, той неделей и повенчаемся уже».

— А батюшка твой? — испуганно спросила девушка.

— Он во Владимир уезжает, дела у него там какие-то, с ополчением, — Петя вспомнил усталое лицо отца и его жесткий голос: «Нет, ты тут останешься, Илюха — тако же. Нечего вам туда-сюда разъезжать, вон, ты, Петр, новыми ополченцами займись, а у Илюхи — тоже работа есть. Ничего, не заскучаете, тут две сотни верст, я быстро обернусь».

— Хорошо, — Марья выдохнула и быстро сказала: «Степа мне грамотцу твою передал, я все сделаю, как надо».

— Ты не бойся, — нежно сказал юноша. «Тут до Балахны недалеко, а в Балахне, Илюха, ну, друг мой, увидишь ты его, — со священником Никольской церкви договорится. Деньги у нас есть, поживем там немного опосля венчания, и сюда вернемся».

— Я не боюсь, — услышал он из-за ограды. «Чего мне бояться, Петруша, я ведь с тобой».

— Да, — он внезапно улыбнулся и, увидев очертания маленького пальца — прикоснулся к нему губами. «И я с тобой, Марьюшка, и так всегда будет — сколь я жив».

Девушка чуть всхлипнула и неразборчиво проговорила: «А ежели убьют тебя, ну, на войне этой?».

— Не убьют, — твердо, серьезно ответил Петя, все не в силах оторваться от ее мягкой руки.

Пахло влажной травой, немного — грибами, и Петя подумал: «Как будто по лесу идешь.

Господи, скоро и увижу ее — всю. Какое счастье».

— Не убьют, — повторил он и замолк — сверху, в голубом небе, шелестя крыльями, перекликаясь — плыла стая журавлей.

Маленькая, изящная девочка порылась в мешочке, что висел у нее на шее, рядом с деревянным, простым крестом, и, протянув лодочнику медь, велела: «На тот берег!»

Марья оглянулась — мать стояла, закинув голову, укрытую серым платком, вверх, чему-то слабо улыбаясь. «Пошли! — сердито велела дочь, устраивая женщину в лодке.

— Разума нет, — заметил лодочник, берясь за весла.

Девочка расправила старенький, заношенный, но опрятный сарафан, и, взглянув на золотые купола монастыря, на мощные стены Кремля, поднимавшиеся ввысь, ответила: «Блаженная она, безъязыкая, ровно ангел небесный. Так что ты ее не обижай — грех сие».

Лодочник посмотрел в большие, синие, глаза ребенка, и подумал: «Вроде дитя, а говорит-то как разумно. И глядит — словно взрослая, даже стыдно становится».

— Да я и не думал, — буркнул он, выводя лодку на простор реки.

Марья взяла мать за руку, — та даже не пошевелилась, и, вздохнув, опустила ладошку в зеленую, прозрачную воду — прохладную, свежую. «Волга, — вдруг шепнула она. «Господи, неужели дошли?»

— Я вам спеть могу, — услышал лодочник звонкий голос. «Ну, так еще красивей будет, — девочка оглянулась вокруг и нежно, протяжно запела:

— Отврати лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои.

Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня.

Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отними от меня.

Возврати мне радость спасения Твоего и Духом владычественным утверди меня.

— Это царь Давид пел, — сказала девочка, закончив — как согрешил он.

Лодочник посмотрел на красивое, спокойное лицо блаженной и тихо спросил: «А вы откуда?»

— В Лавре жили, — Марья все держала руку матери, — оттуда — дальше пошли. «Нищие мы, — добавила девочка, — во славу Божью. Эту псальму я в Лавре петь выучилась, — она тихо вздохнула и замолчала.

Возок остановился, и Марья, осторожно выглянув из окошка, увидела скопление телег и коней. На постоялом дворе было шумно, кто-то истошно кричал: «Да я тебя за сие в землю по плечи вобью! Как это — страну полякам продать! На Волгу надо идти, там ополчение сбирается!»

Его не было, — Марья на мгновение раздула ноздри и вспомнила его вкрадчивый, тихий голос: «Илюша решил в Москве остаться, Никифору Григорьевичу помочь, потом к нам приедет. Ты не бойся, все будет хорошо, милая».

Она посмотрела в холодные, серые глаза и коротко кивнула. «Как у змеи, — подумала Марья.

«Мы, когда через горы в Краков шли, я их видела — они днем лежат на солнце, не двигаются, а ночью — убивают. Так же и этот».

Возницы тоже не было — кони были распряжены и, привязанные к изгороди, жевали сено.

Марья дернула мать за руку и велела: «Пошли!»

Лес начинался сразу за околицей села — Марья даже не остановилась, чтобы спросить его название. Только утром, когда, переночевав у какого-то ручья, они вышли к деревне, Марья, стукнув в ставни, подняв голову, проговорила: «Где тут Волга?»

Старик, что высунулся на двор, расхохотался: «Эх, милая, там, где солнце встает. Далеко».

— А мы где? — не отставала от него Марья.

— Лавра в десятке верст, — показал рукой старик.

— Спасибо, — ответила девочка, и, взяв за руку мать, посмотрев на восходящее, нежное солнце, твердо сказала: «Значит — сначала в Лавру».

— А там я Богородицу увидела, с лицом матушкиным, — грустно подумала девочка, выбираясь на берег. «И сказали, что это брат мой писал, как в Лавре жил. А потом — в Каргополь уехал, и там, как мы зимовали, — я тоже такую икону видела. Господи, только бы Степа жив был».

Она ласково подтолкнула мать: «Пошли, вон там церковь есть, постоим, соберем милостыню, а потом — по монастырям отправимся, может, знают — где Степа, раз он из Каргополя на Волгу собирался».

Марья вздохнула, и, оправив на матери рубашку, убрав ей, волосы под платок, — стала взбираться на высокий берег. Звенели, переливались колокола церквей, и, она, поймав за руку какую-то старуху, спросила: «Вроде не праздник, что в колокола-то бьют?»

— Молебен во всех церквях городских служили, — набожно перекрестилась старуха, — за победу оружия нашего, над ворогами. Сегодня как раз новые ратники учиться идут, на стрельбище.

— Вон там, — она показала на паперть церкви Ильи Пророка, — земский староста, Кузьма Семенович Минин, деньги собирает — на ополчение.

Марья протолкалась сквозь толпу, ведя за собой мать, и, найдя деревянный, крепкий стол, за которым сидел невысокий, голубоглазый мужичок, сказала: «Желаю пожертвовать».

Кузьма Минин вскинул глаза и улыбнулся: «Ну, давай, девица-красавица».

Марья нашла в мешочке серебряную монету, и, чуть вздохнув, тряхнув головой — протянула ее Минину. Тот сделал отметку в книге и велел: «А ну, забирайся сюда, как зовут-то тебя?»

— Марья, — девочка оглянулась на мать и приказала: «Стой тут!».

Минин поднял ее повыше и крикнул: «Вот, православные, дитя невинное, — последнюю копейку отдает заради страны нашей! Так не жалейте и вы, заради ополчения, заради веры православной, чтобы был у нас царь исконный, Земским Собором, всем народом нашим избранный!»

— Не жалейте! — звонко крикнула Марья и вдруг застыла — мать стояла, закинув лицо в небо, что-то шепча. Снежно-белый голубь, покружив над куполами церкви, сел ей на плечо. Мать, протянув руки, — толпа, ахнув, расступилась, — запела:

Со креста узрев, сын божий,

Плачущую мати,

Услыхав ее рыданья,

Тако проглаголал:

"Не рыдай, мене, о мати,

И отри ток слезный,

Веселися ты надеждой —

Я воскресну, царем буду

Над землей и небом…

Я тогда тебя прославлю;

И со славой вознесу тех,

Кто тя возвеличит!..

— Утрите слезы, — тихо, ласково сказала Лиза. — «Ибо с вами Сын Божий, ведет Он рать к победе, и благословляет нас».

Толпа, крестясь, стала опускаться на колени, и Минин услышал рыдающие голоса:

«Знамение! Знамение!»

Марья слезла со стола, и, подойдя к матери, обернувшись к Минину, сказала: «Господь вам в помощь».

Женщина и девочка шли к воротам Кремля, и Минин, посмотрев им вслед, перевел взгляд на стол, — заваленный серебром.

— Так, — сказал Федор, натягивая кафтан, проверяя пистолеты. — Пусть эти двое делом тут занимаются, а не гуляют, понял? Присматривай за ними, Степан.

Младший сын, что укладывал в седельную суму свертки с едой, распрямился, и, чуть улыбаясь, ответил: «А как же, батюшка, беспременно буду».

— А что это ты ухмыляешься? — подозрительно спросил Федор и подумал: «Правильно, что я им сейчас не стал говорить. Привезу Ксению, и тогда уже все объясню. Господи, хоша бы поскорее этих поляков из Москвы выбить, и делом заняться. Вон, в Англии — при Елизавете не воевали, сейчас тако же — со всеми в мире, и нам сие не помешает. Хоть страну в порядок приведем, перед людьми стыдно не будет».

— Я? — Степа вскинул бровь «Да вовсе я не ухмыляюсь, что вы».

— Ну-ну, — проворчал Федор, глядя в синие, ласковые глаза сына. Он внезапно привлек мальчика к себе и ворчливо проговорил: «Ты подожди. Как с поляками разберемся, отправлю вас вдвоем с Илюхой — он домой, к матушке своей поедет, а ты — в Италию».

— Скорей бы уж, — сочно проговорил Степа, и отец, улыбнувшись, поцеловал его в рыжие кудри.

— Лошади готовы, батюшка, — всунулся со двора Петя. «Илюха пришел, проводить нас».

Федор потрепал по холке огромного, вороного жеребца, и строго сказал Элияху: «Ты тако же — не слоняйся, а работай, а то знаю я вас».

Отец вскочил в седло, и Степа одними губами спросил у Элияху: «Завтра в Балахну?»

Тот кивнул, и, посмотрев на Петю, что уже сидел на своем гнедом, так же неслышно ответил:

«Опосля завтра Петька со стрельбища вернется, все и обделаем. Марья, ты говорил, маленькая, с тебя ростом — в твою одежу переоденем. Насчет лошадей я договорюсь».

Степа прикрыл глаза длинными ресницами, и, увидев озабоченное лицо старшего брата — быстро ему подмигнул.

— Ну, с Богом, — Федор тронул своего жеребца и обернувшись к мальчишкам, что стояли на крыльце избы — помахал им рукой.

Марья взглянула на закрытые, мощные деревянные ворота крепости, и, вздохнув, проговорила: «Ну, сейчас на ополчение посмотрим, и по монастырям пройдем, Степу поищем».

— А ну давай, — улыбнулся мужик, что стоял рядом, — на плечи мне залезай, выше будешь. За мать свою не бойся, она тут, рядом.

Марья устроилась на плече и, приложив ладошку к глазам, спросила: «А много их, ну, воинов?»

— Да уж тысяч семь, говорят, — хмыкнул мужик, — я бы и сам пошел, кабы не жена с детками.

Ворота медленно растворились, и Марья открыла рот: «Ничего себе!»

Они все шли и шли, блестело оружие, откуда-то издалека все звонили колокола, пахло порохом и свежим ветром с Волги, а потом Марья увидела всадников, что выезжали из Кремля вслед за ополчением.

— А сие кто? — спросила она мужика.

— Князь Дмитрий Михайлович Пожарский, что ополчением командует, и Федор Петрович Воронцов-Вельяминов — гордо ответил мужик. «Он оружием занимается, тако же — строит, я у него на пороховом дворе тут работаю, умнее человека и не найдешь нигде, хоша сколько ищи».

Марья похолодела. Она вспомнила ласковые, огромные руки, рыжую бороду и его смешливый голос: «Вот так, Марья Федоровна, а теперь сама — бери ложку и ешь, большая уже, два годика тебе».

— Батюшка! — отчаянно, сильно закричала Марья. «Батюшка, милый, мы тут!»

Федор вздрогнул и посмотрел на толпу, что теснилась по обе стороны дороги — сбегающей с холма, уходящей на мост через Почайну.

— Батюшка! — услышал он, и остановил коня. Маленькая девчонка, с каштаново-рыжими косами, скатилась вниз, исчезнув в толпе, и он, спешившись, не видя ничего вокруг, — протянул руки.

Дочь оказалась в них — легкая, синеглазая, и, обняв его за шею, плача, сказала: «Батюшка, милый мой, ты жив, мы и не чаяли уже!»

— Марья, — потрясенно проговорил Петя сзади. «Сестричка!»

— Матушка тако же — жива, со мной, тут, тут она, — всхлипывая, сказала девочка, потянув Федора за руку. «Батюшка, пойдемте!»

Он увидел жену — Лиза стояла, опустив руки, глядя куда-то вдаль, туда, где метались, крича, чайки над Волгой. «Как будто вчера ее потерял, — подумал Федор, и, не обращая внимания на шум толпы вокруг, обняв ее — нежно, осторожно, — прикоснувшись губами к теплому, белому лбу, тихо сказал: «Здравствуй, Лизавета!»

— Матушка! — Петя прижался щекой к ее руке. «Матушка, милая!»

Женщина молчала. Синие, пустые глаза все смотрели мимо них, — на просторное, огромное, прозрачное небо осени.

Марья Романова прижалась щекой к высокой ограде усадьбы и тихо сказала: «Ну, что уж делать, Петруша, раз матушка твоя нашлась, и батюшка никуда не уезжает — дак подождать надо. Я сколько надо, столько и буду ждать! — горячо добавила девушка и, помолчав, спросила: «А как Лизавета Петровна-то?»

Петя вздохнул, растирая меж пальцев какой-то сухой лист: «Без разума она, Марьюшка, и не оправится уже. Никого не узнает, — ни батюшку, ни нас».

— Господи, — Марья перекрестилась и шепнула: «Молиться надо, Петя, неустанно, может, и, оправится она».

— Молятся, — юноша вздохнул. «Вон, Степан все службы выстаивает, — он на мгновение прервался и вспомнил трясущиеся плечи младшего брата и его глухой, полный слез голос:

«Петруша, но как, же это? Скажи, что с матушкой все будет хорошо, пожалуйста, скажи!»

Отец заглянул в горницу и указал Пете глазами на дверь. Тот вышел и еще успел услышать ласковый, мягкий голос: «Ну что ты, сыночек, ну не надо. Иди сюда, милый мой, иди, вот так, — отец тяжело, глубоко вздохнул и замолчал.

— Господи, — раздался из-за ограды шепот Марьи, — пошли исцеление душевное и телесное рабе божией Елисавете, прошу тебя.

— Аминь — отозвался Петя, и, вздохнув, добавил: «Марьюшка, милая, ты не грусти — мы беспременно повенчаемся, ты ведь знаешь — без тебя мне жизни нет».

— И мне без тебя, Петруша, — вздохнула она. Из-за ограды донесся резкий голос Ульяны Федоровны Романовой: «И стоит, и стоит у забора, будто ей там медом помазано! Иди, тесто месить будем!»

— Даже попрощаться не успели, — подумал Петя, поднимаясь, вглядываясь в откос холма, где виднелась знакомая голова в валяной шапке.

— Три десятка человек сегодня пришло, — пожаловался Элияху, встав с ним рядом. «Уже Савелий и бани закрывал — а все равно, — во дворе стояли. Ну да, конечно, лекари-то на базаре только одно знают — лаяться матерно, а я все же, — юноша усмехнулся, — помягче буду».

— Слушай, — спросил Петя, когда они уже шли к мосту через Почайну, — а почему матушка, — юноша замялся, — такая?

Элияху пожал плечами. «Дак батюшка твой рассказывал же нам — она видела, как Болотников человеку глаза выжег. Тут кто угодно умом тронется».

— Я людей вешал, и ничего, — угрюмо сказал юноша. «Мне тогда двенадцать годов было, Степана младше».

— Ты себя с другими не равняй, — Элияху остановился и прищурился: «Смотри, Марья с базара идет».

Девочка поравнялась с ними, и сразу, молча, протянула Элияху ладошку. Тот забрал у Марьи корзинку и подумал: «Господи, она от меня и не отходит, как нашлись они с Лизаветой Петровной. И кинжал сразу же забрала, — он усмехнулся и Марья, подняв голову, обиженно, сказала: «А ты не смейся, он у меня в кармане, что к сарафану пришит. Я его теперь нигде не оставляю».

— И очень правильно, — похвалил ее Петя, и подтолкнул Элияху: «Давай мне корзинку».

— Мы со Степой пирогов напечем, — сказала девочка, шагая между ними, держа их за руки, — блинов нажарим, икры вон в кладовой цельная кадушка стоит.

— Степа с матушкой сейчас? — спросил Петя у сестры.

— Ага, — кивнула Марья и они втроем зашли в кремлевские ворота.

Окно земской избы было распахнуто и Федор, прислушавшись, чуть улыбнулся — со двора доносился нежный голос младшего сына.

— Вот так, матушка, — сказал Степа, — вы зерна кидайте, голуби и прилетят. Правильно, видите, как их много?

— Господи, бедное дитя, — подумал Федор. «Как плакал-то он, что, мол, матушка не узнает никого. И я его утешал, и Марья с Илюхой, ну, вроде прошло у него».

Минин взглянул на хмурое лицо мужчины и чуть не выругался вслух: «Голуби! Навязали блаженную на нашу голову, ну что бы ей стоило сдохнуть, по дороге где-нибудь, вона, — здоровые мужики с этой смутой погибают, а она — жива и невредима. Дочка бы ладно, сие не препятствие, а вот юродивая эта…»

— Федор Петрович, — устало сказал князь Пожарский, — хоша к любому иерею пойдите, хоша к патриарху Гермогену, дак он вам скажет — ежели супруг разумом помутился, святая церковь второбрачие разрешает. Лизавету Петровну пострижем — здесь же, в Зачатьевском монастыре, и венчайтесь с Ксенией Борисовной. Ну, хотите, в Лавру съездим, к архимандриту Дионисию, хоша и опасно это, все же, — пусть он вам личное разрешение на венчание выпишет, раз Гермоген в темнице.

Федор все молчал, глядя из окошка на жену, — она сидела на ступенях крыльца, в новом, красивом шелковом сарафане, в синем, расшитом серебряными узорами платочке, и, подставив спокойное лицо осеннему солнцу, — улыбалась. Голуби — белые, серые, — толпились у ее ног — в сафьяновых, маленьких, расшитых бирюзой туфлях.

Степа сидел рядом с мешочком зерна и что-то тихо говорил матери, держа ее за руку.

— Ну какая она мать, какая жена, Федор Петрович? — вздохнул Минин. «Сами же видите — нет в ней разума, и не вернется более…»

Мужчина поднялся, задевая рыжей головой потолок избы, и, коротко взглянув на Минина, сказав: «А сие только Господу Богу решать, Кузьма Семенович, — хлопнул дверью так, что затрещала притолока.

— Кузьма Семенович, — Пожарский повертел пальцами, — вы ведь человек местный, знаете тут, кого надо.

— Знаю, — согласился Минин, и, зорко взглянув на князя, шепнул, оглянувшись на дверь:

«Однако сие ж грех, Дмитрий Михайлович».

Пожарский погладил русую бороду и улыбнулся: «А мы все так обделаем, Кузьма Семенович, что, окромя нее, — он кивнул на двор, — никого и не тронем. В конце концов, — он вздохнул, — это же все равно, что котенка утопить, — ни разума в ней нет, ничего. Господь нас простит, — Пожарский перекрестился, — не заради себя ведь стараемся, заради народа нашего.

— Я тогда поговорю кое с кем, — Минин откинулся к бревенчатой стене, — люди надежные, свои.

Сии снадобья, конечно, золота стоят, однако, — он поиграл бровями, — на такое я и своей мошны не пожалею, Дмитрий Михайлович.

— Я — тако же, — сказал Пожарский и пожал ему руку.

Федор застегнул на шее жены нитку жемчуга, и, осторожно повернув ее, полюбовавшись, сказал: «Петя, помоги матери в возок сесть, я сейчас».

Старший сын вывел Лизу из светелки, а Федор, похлопав себя по карманам, пробормотал:

«Ну, вроде ничего не забыл».

— Так, — сказал он, выйдя в крестовую горницу, оглядывая детей, — мы скоро вернемся. Без меня тут не баловать, Петька с ополчением, ты, Степан — рисуешь, Илюха — в банях, а Марья — на хозяйстве. Поняли? По городу без дела не болтайтесь.

— Хорошо, батюшка, — робко сказала Марья и, чуть покраснев, спросила: «А куда вы с матушкой едете?»

— По делам, — коротко ответил Федор, выходя на крыльцо, проверяя упряжь невидного возка, запряженного буланым, невысоким коньком. «Все в седле и в седле, — вдруг подумал он, — заодно хоша вспомню, как с возком управляться».

Он заглянул внутрь — Лиза спокойно сидела, глядя впереди себя, сложив руки на коленях.

«Господи, помоги, — подумал мужчина, и, поцеловав детей, перекрестив их — сел на козлы.

Степа проводил глазами удаляющийся возок, и тихо сказал старшему брату: «Сейчас бы и обделать то дело, с Балахной, раз батюшка уехал».

— Нет, — покачал головой Петя, — не могу я так. Я, как на лицо его смотрю, — не могу, Степа. У него и так боли сейчас — через край сердца переливается, незачем к ней еще добавлять.

Пойду, — он положил руку на свою саблю, — с ратниками позанимаюсь.

Степа посмотрел ему вслед, и, повернувшись к Элияху и Марье, велел: «А ну пошли, сейчас я вас вдвоем нарисую, хоша память останется, как ты, Илюха, уедешь».

Марья опустила синие глаза, и, ковыряя носком туфли ступеньку, спросила: «А когда ты в Краков? Скоро?»

Элияху рассмеялся и потрепал ее по густым косам: «Не бойся, раньше, чем у вас тут мир не настанет — твой батюшка меня не отпустит».

Девочка накрутила на тонкий пальчик кончик косы, и, ничего не ответив, — вздохнула.

Возок проехал по Ильинской улице, и, свернув на разбитую, широкую дорогу, что вела на восток — затерялся среди полей. Вдалеке, над бескрайним, темным лесом уже поднимались слабые, звезды, над сжатой, сухой травой порхали птицы. Федор, оглянувшись, увидел, как заходит солнце над Волгой — огненным, пылающим шаром.

Он подстегнул коня и возок, въехав на лесную тропинку — исчез меж высоких елей. Где-то поблизости, с болот, тоскливо, протяжно кричала выпь.

Федор подбросил в каменку еще дров и улыбнулся — жар был ровным, закопченные стены черной бани, стоявшей на берегу лесного озера, пылали теплом. «Еще тем годом мы ее с Петькой срубили, да, — мужчина потянулся и, выйдя в предбанник, открыв дверь, встал на пороге.

Закат лежал над верхушками деревьев алой полосой, лес — начинавшийся совсем рядом, за крепкой изгородью, — просыпался, какие-то птицы шуршали крыльями, было слышно, как ухает филин, в темной воде озера изредка плескала рыба.

Он сел на крепкий порог и вдруг подумал:

— А ежели не получится? Тогда что? И вправду, как Пожарский сказал — в монастырь? Нет, нет, не могу я так. Пусть кого-нибудь другого в цари выбирают, вон, у Филарета патриарха сын, Михайло Романов — молодой парень, — пущай он на престол и садится, все же сродственник жене Ивана Васильевича покойной. А я — Петра женю, заберу Лизу с детьми и уеду. Пусть хоша какая, но будет с нами.

Федор посмотрел на свои огромные, крепкие руки и зло сказал, вполголоса: «Получится, али нет — сего ты сейчас знать не можешь, Федор Петрович. Ну, так иди, и делай».

Он шагнул в предбанник, где играло пламя в маленькой, сложенной из валунов печи, и, чиркнув кресалом, — зажег свечу.

Жена сидела на лавке, опустив руки, глядя на бревенчатую стену перед собой.

Федор наклонился и, сняв с нее платок, нежно распустил косы. Каштаново-рыжая волна упала на спину, и он, на мгновение, погрузив руки в ее волосы, погладил их — медленно, очень медленно. Встав на колени, он снял ей туфли и полюбовался маленькими пальцами, с розовыми, будто жемчужными ноготками. Под одеждой она была та же — белая теплой, сливочной белизной, с мягкой, так знакомой ему грудью.

Он отвел взгляд от пустых, синих глаз и ласково сказал: «Ложись, Лизавета, я тебя порисую». Нитка жемчуга на стройной шее играла золотистыми отсветами.

Федор устроил ее на лавке, и, пробормотав: «Ну да, как у синьора Тициана», — присев, напротив, у стены, — положил тетрадь на колено.

Он рисовал, изредка глядя на нее из-под рыжих ресниц. «Да я бы и с закрытыми глазами это сделал, — вдруг улыбнулся Федор. «Я ж ее с пятнадцати лет знаю, всю, до самого последнего уголка. И рисовал я ее — как бы ни тысячу раз».

Лиза лежала, опираясь на локоть. Он опустил голову и стал аккуратно прорисовывать волосы — тяжелые, закрывающие ее плечи. В огне каменки они светились нездешним, волшебным светом.

— Что-то похудел он, — озабоченно подумала женщина, следя за движениями его рук. «Ну конечно, что они там на этой Москве ели, без меня. Что за баня-то? А, — она чуть улыбнулась, — Федя, наверняка, не вытерпел, и навстречу нам поехал. Марья спит уже, поздно, тако же — и пан Ян с Дуней. Странно, а я и не помню, как Федю увидела — только помню, что возок остановился. Наверное, то и был он».

— Посмотри, — услышала она ласковый голос мужа.

Лиза взглянула на рисунок и рассмеялась: «Опять сжигать будешь?»

Он застыл, — на мгновение, — и, сглотнув, побледнев, ответил: «А как же, Лизавета».

— Жалко, — она томно потянулась, и, встав на колени, прижавшись головой к его груди, спросила: «А дети где?»

— Все хорошо, — глухо сказал муж, раздеваясь. «Все хорошо, Лизавета. Иди сюда».

Женщина откинулась к бревенчатой стене, широко раздвинув ноги, и Федор, взяв ее за подбородок, протянув руку, достал из-под лавки оловянную флягу.

— Захмелею, — лукаво сказала Лиза, отпив, глядя на то, как горит в каменке рисунок.

— И очень хорошо, — он провел губами по нежному, гладкому бедру. Выше все уже было горячим, влажным, и Лиза, запустив пальцы в его волосы, простонала: «Да! Да! Еще!»

— Ничего не хочу знать, — подумал Федор, и усмехнулся — почувствовав его пальцы, она задрожала, закусив нежную руку, и низко, призывно попросила: «Пожалуйста!»

— Терпи, — коротко ответил мужчина. «Ничего не хочу помнить, — сказал он себе. «Ничего не было, кроме нас двоих — и ничего не будет». От Лизы пахло жаром, травами, раскаленными камнями и Федор, услышав ее крик, ощутив на губах ее сладость, велел: «А ну на колени, и не торопись — мы тут на всю ночь».

— И даже больше, — подумал он, прижимая жену к себе. У нее были мягкие, умелые губы, покорные, ловкие. Он, выдохнув, закрыв глаза, едва слышно прошептал: «Спасибо тебе, Господи».

Потом, когда Лиза стояла на четвереньках, крича, опустив голову к лавке, царапая ногтями дерево, он, наклонившись, взял ее зубами за шею, и тихо сказал: «Достать то, что тебе так нравится?»

— Да, — она схватила его руку и поцеловала. «Да, да, пожалуйста, накажи меня, я так люблю тебя, так люблю!»

— Я знаю, — он подхватил с пола плеть и провел рукояткой по ее соскам — нежно, едва касаясь.

— Хорошо, что тут на версты никого вокруг нет, — потом подумал он, накрывая ее своим телом, слушая, тяжелое дыхание. Она приподнялась и шепнула ему на ухо: «Хочу, хочу тебя, пожалуйста, еще, еще!»

— Хорошо, что лавка крепкая, — он увидел, как расширились глаза жены, и, укусив нежную шею, сказал: «А я ведь только начал, Лизавета, сейчас ты у меня всего отведаешь — и лежа, и стоя, и плетью тебя еще поласкаю — вдоволь”.

Она была маленькая, гибкая, горячая, и Федор внезапно подумал: «Господи, такая же, как два десятка лет назад, там, у Федора Савельевича в избе. Такая же».

Потом, целуя искусанные, алые губы, он смешливо сказал: «Пошли, попарю тебя как следует, опосля — в озере искупаю, и сюда вернемся, — до утра подо мной пролежишь».

— Да, — выдохнула она, так и не смыкая ног, блаженно, счастливо улыбаясь, глядя ему в глаза.

«Да, Федя!»

В чуть приоткрытую дверь предбанника вползал серый, прохладный, предрассветный туман.

Федор, едва касаясь, поцеловал синие, сонные, припухшие глаза, Натянув на ее плечи кафтан, он сказал: «А ну спи. Долго, я присмотрю, чтоб ты не вскакивала».

— Дак поесть тебе надо, — томно отозвалась Лиза, и тут же, выгнувшись, шепнула: «Что, еще?»

— А как же, — он ласково развернул ее к себе спиной, не отрывая руки. «Вот так и заснешь, поняла? — Федор рассмеялся. «Так что уже никуда не денешься. А поесть, — он опустил голову и зарылся лицом в ее волосы, — уж я позабочусь, тут и рыба есть, и зверья достаточно».

Она чуть слышно стонала, а потом, повернувшись, подставив ему губы, шепнула: «Я так тебя люблю, так люблю, Федя!»

Лиза заснула, свернувшись в его руках, и Федор, взглянув на ее усталое, счастливое лицо, глубоко выдохнув, — и сам задремал — слыша, как мерно, спокойно бьется ее сердце.

Во дворе бани горел костер. Лиза, свернув мокрые волосы узлом, потянувшись, присела к нему на колени и вдруг, озабоченно, сказала: «Весна такая теплая была, а тут вдруг холодно, вода в озере зябкая. И листья почему-то желтые».

Федор поворошил дрова, и, достав запеченного в глине рябчика, вздохнул: «Ты ешь, Лизавета, и слушай».

Она слушала — тихо, едва дыша, прижавшись к нему, и потом, сказала:

— Господи, бедная Дуняша. Я ведь только помню, как возок остановился, Федя, и все. Потом — ничего. А потом я увидела, как ты меня рисуешь. А пан Ян?

— С ним все хорошо, в Лондоне он, — Федор разорвал птицу и стал кормить жену.

— А у нас тут, — он вдруг рассмеялся, — поляки в Кремле сидят, ну, да мы их выбьем, следующим годом. Тебя и Марью сюда, на Москву, Илья привез, ну, Элияху, сын, — мужчина чуть помедлил, — Мирьям. Они с Петей, словно братья, похожи, Илюха светловолосый только.

— Они и есть братья, — тихо сказала Лиза. «Не надо им ничего говорить, Федя, пусть все будет, как было. Господи, пять лет минуло, Пете уж девятнадцатый год идет, взрослый мальчик совсем. Не пришелся ему по душе кто, ну, из девиц?»

Федор хмыкнул. «Спрашивал я его, как в Ярославле были, дак покраснел и ничего не сказал».

— Я с ним поговорю, по-матерински, — ласково ответила Лиза. «А потом что? — она подперла подбородок кулаком и посмотрела в голубые глаза мужа.

Тот улыбнулся и, прижав ее к себе, шепнул:

— Как тут царь, народом избранный будет, как Петька женится, — я ему все оставлю, и вас в Италию увезу. В Венеции будем жить. Степе дальше учиться надо, уж на что я — мужик способный, дак он меня — на голову выше будет, хоша, он, конечно, — архитектор и живописец, это я — Федор показал жене руки, — оружием стал заниматься. Ну да надо, кому-то, — он чуть шлепнул Лизу пониже спины, и, отобрав у нее рябчика, сказал: «А ну пошли, ты, пока купалась, я баню заново истопил, там сейчас как раз хорошо».

Лиза закинула ему руки на шею и улыбнулась: «Дак мне и одеваться не надо?»

— Зачем это? — удивился Федор, взяв губами розовый сосок. «Как поедем в Нижний Новгород, дак оденешься, — он чуть укусил ее, и, услышав тихий стон, добавил: «А пока так ходи, коли мне захочется тебе ноги раздвинуть, сразу сие и сделаю. Вот как сейчас, — он рассмеялся, опуская ее на теплую от костра, сухую траву.

Минин опустил засов на двери в чистую половину земской избы и тихо сказал: «Готово все, Дмитрий Михайлович. Вот».

Пожарский покрутил в пальцах холщовый мешочек и недоверчиво спросил: «А как обделать-то сие, Кузьма Семенович? Куда, кстати, Федор Петрович ее увез, не знаете вы?»

— К иконе какой-то чудотворной, — Минин усмехнулся, — только, Дмитрий Михайлович, — без пользы сие, как я думаю. Федор Петрович, коли б знал — поблагодарил бы нас.

Пожарский огладил бороду: «Кузьма Семенович, не дай Господь, ежели прознает он — тогда и меня, и вас на погост тем же днем снесут. Не такой человек Федор Петрович, чтобы сие прощать, уж поверьте мне. Посему в тайности наше дело хранить надо».

— Да это понятно, — Минин кивнул на закрытые ставни. «А как обделать — ну, вот вернутся они, я выберу время, как никого в избе не будет, и дам ей сего снадобья выпить. Никто меня и не увидит, а она, — староста усмехнулся, — уж точно ничего не расскажет».

— Думаете? — Пожарский хмыкнул. «Вы ж говорили, что у церкви Ильи Пророка она там пела что-то, мол, Господь наше воинство благословит».

— Все знают, что юродивая она, Дмитрий Михайлович, — Минин аж привстал с лавки, — никто и слушать ее не будет, — что она там болтает.

Половицы за перегородкой заскрипели, и они услышали веселый, низкий мужской голос: «А бояре у нас прячутся, Лизавета Петровна. Ну да ничего, сейчас мы их найдем, поздороваться-то надо!»

Минин едва успел спрятать холщовый мешочек, как в дверь постучали.

— Федор Петрович! — сказал князь Пожарский, пропуская его в горницу. «Быстро же вы обернулись!»

— Да, — Федор усмехнулся, — ну вот, бояре, жена моя, Лизавета Петровна, прошу любить и жаловать. Ну да видели вы ее уже.

Маленькая, изящная женщина в шелковом сарафане, весело блеснув жемчужными, ровными зубами, поклонилась и сказала: «Князь Дмитрий Михайлович, Кузьма Семенович, милости прошу к нам сегодня вечером. Федор Петрович поохотился по дороге, мы уж вас угостим — по-царски».

В горнице наступило молчание, и Пожарский, наконец, ответил: «Спасибо, Лизавета Петровна, мы с радостью. А что за чудотворная икона была, ну, к коей ездили вы?»

— О, — каштановая бровь поднялась вверх, — далеко сей скит, в лесах, Дмитрий Михайлович, так запросто — и не найдешь. Но Федор Петрович знает, — женщина чуть улыбнулась алыми, красивыми губами.

— Ну все, — Федор рассмеялся, — я сейчас Лизавету Петровну к деткам провожу, а нам с вами посидеть надо, бояре, подумать — в кои города еще грамотцы посылать, и каким путем ополчение на Москву пойдет. Да я и вернусь сейчас, — он пропустил жену вперед, и Пожарский, посмотрев им вслед, подождав, пока дверь закроется, хмуро сказал: «Убрал сие? Вот пойди теперь, и выброси в Почайну, с глаз долой».

Минин вздохнул, и, покрутив головой, пробормотал: «И что там за скит такой, всю жизнь в Заволжье живу, — и не слышал о нем. Что с царем теперь делать будем, Дмитрий Михайлович? Разве что только сын Филарета патриарха, мальчишка этот?»

— Оно и хорошо, что мальчишка, — хохотнул Пожарский. «Что, думаете, Кузьма Семенович, — коли Федор Петрович на престол бы сел — им бы вертеть удалось?»

Минин на мгновение представил себе огромные, сильные руки, холодные, голубые глаза и тихо ответил: «Нет, конечно».

— Ну вот, — заключил Пожарский, — может, оно и к лучшему — что так все сложилось, Кузьма Семенович.

— Марья, не вертись! — сказал Степа строго, пристроив на колено лист бумаги. «Сиди ровно!»

— Скучно же, — пожаловалась девочка, возя по крыльцу какой-то палочкой.

— Вот читать научишься, — Степа стал прорисовывать простой, синий сарафан, — и сразу веселее станет. Как закончу, пойдем, первую кафизму Псалтыря у тебя спрошу, и за вторую уже садиться надо. Ты бойкая, вон, азбуку как быстро выучила. Ну да ты поешь хорошо, и вон, сказок, сколько знаешь — тебе легко будет.

Марья вдруг выронила палочку. Она изумленно проговорила: «Степа! Смотри! Батюшка от земской избы идет, и матушка с ним. Они разговаривают!»

Степан отложил бумагу и вдруг, закричав: «Матушка! Милая! — со всех ног рванулся через кремлевский двор. Марья побежала вслед за ним.

— Матушка! — Степа влетел в ее объятья — от матери пахло лесом, травами и еще чем-то, — спокойным, сладким, как в детстве, когда она крестила детей на ночь и подкладывала под щеку Степы свою ладонь. Он так и засыпал — уткнувшись в нее губами, чуть причмокивая.

— Матушка! — Марья обнимала ее, и Лиза, присев, смеясь, захватив руками обеих детей, сказала сквозь слезы: «Все хорошо, милые мои, все хорошо. Господи, да как вы выросли!

Марьюшка, надо тебе будет сарафанов пошить, вон, этот уже и короткий».

— Да я сама могу, — Марья нежилась под рукой матери. «Я все умею, матушка — и шить, и готовить тако же».

— Умеешь, — Лиза пощекотала ее и подумала: «Господи, я ж ее совсем дитятей помню, молоком еще от нее пахло, а тут — и девочка уже. На меня похожа, как Степушка — оба роста небольшого будут».

— Только все равно, — сказала Лиза вслух, — я же мама твоя, мне только в радость за вами ухаживать, детки мои милые. Ну, пойдемте, — она обернулась к Федору, — а батюшка из возка птицы принесет, уже и готовить надо начинать, а то у нас гости сегодня. А мы потом, — она погладила детей по головам, — на базар сходим, и по дороге к Пете на стрельбище заглянем, и к Илюше — в бани.

— Принесу, — тихо сказал Федор, чуть касаясь руки жены. «Сейчас все принесу, милые мои, вы идите».

Он проводил глазами стройную спину жены, головы детей, и, взойдя на паперть Михайло-Архангельского собора, вдохнув запах воска и ладана — зашел в полутемную, прохладную церковь.

Она висела в боковом притворе — закрытая серебряным, изукрашенным каменьям окладом.

Федор зажег свечу, и, встав на колени, глядя на тонкое лицо жены, с опущенными долу, большими глазами, шепнул: «Спасибо тебе. Убереги нас от всякой беды, Владычица, прошу тебя. Чтобы дети наши не знали ни горя, ни невзгод».

Петя услышал из-за перегородки ласковый голос матери:

— Котик-котик, коток, котик, серенький хвосток, — Приди, котик, ночевать, нашу Марьюшку качать, — и улыбнувшись, сказал Элияху: «Господи, ну неужели — бывает такое?»

Юноша потянулся и, закинув руки за голову, ответил: «У нас история есть, про человека, который заснул на семьдесят лет, а потом проснулся, и никто ему не верил, что это он. Ну, он походил, походил, увидел, что никто его не знает, и попросил у Всевышнего — забрать его на небеса. Ну, и умер».

Петя отложил кинжал, который он чистил, и, полюбовавшись головой рыси, усмехнулся: «Ну, нет, мы теперь матушку никуда не отпустим. Сам же знаешь, — дороже матери никого на свете нет. А пани Мирьям, ну, мама твоя — хорошая?»

— Строгая, — Элияху рассмеялся. «Ну конечно, нас одиннадцать мальчиков в семье, сестра — то моя старшая, Элишева, — уже замуж вышла, наверное, и дети у нее есть. Так что у моей мамы — не побалуешь. А отец у меня очень добрый, — Элияху нежно улыбнулся, — ну да он человек мягкий, все нам позволяет».

— Домой хочешь, — утвердительно сказал Петя, глядя на него.

— Хочу, — признался Элияху. «Да только я с вами на Москву пойду, с ополчением, лекарем — отец твой разрешил. А Лизавета Петровна с младшими пусть тут остается, тут безопасно.

Говорил ты с ней, ну, о Марье своей? — юноша испытующе посмотрел на Петю.

— Да все хочу, — Петя замялся.

— Ну вот и поговори, — Элияху перегнулся через стол и подтолкнул его. «Это же мама, она поймет. Моя поняла бы».

— И вправду, как похожи, — подумала Лиза, стоя у косяка двери. «Глаза у них обоих, как у пани Мирьям, и высокие какие. Господи, коли увижу ее — на колени встану, спасибо скажу, ведь они мальчика своего, кровь и плоть свою, сюда отправили. Да и кто мы им были — нищенка безумная с ребенком. Храни их Господь, праведников, — Лиза перекрестилась, и, улыбнувшись, позвала: «Мальчики, поесть больше ничего не хотите?»

— Лизавета Петровна, — раздался умоляющий голос Элияху, — и так не знаю, как завтра до бань дойду, после этих пирогов.

— А ты бы спать ложился, Илюша, — нежно сказала женщина, — тебе ж на рассвете вставать. Я тебе на кухне оставила перекусить, а обедать домой приходи. Как ты у нас постишься все время, — Лиза мимолетно рассмеялась, — я завтра щуку тебе сделаю, по вашему, меня мама твоя еще в Несвиже научила.

— А чего это только ему щуку? — обиженно спросил Петя и Лиза согласилась: «Ну, и всем тоже. Петруша, сыночек, ты выдь на крыльцо, на минутку, дело у меня до тебя есть».

Элияху, зевая, подтолкнул его и шепотом велел: «Вот и скажи сейчас, не бойся».

Над Кремлем висели крупные, яркие звезды, с реки дуло свежим ветром, на Почайне квакали лягушки и Петя подумал, взяв маленькую руку матери:

— А батюшка все равно — хоша и поздно, но к оружейникам пошел. Ну да, они орудия с ядрами лить начали, там присмотр нужен. Надо будет, как снег ляжет, крепость построить, чтобы дружинников учить. Ну да Степка мне поможет. Господи, ну как ей сказать-то?

— А что это ты краснеешь, сыночек? — услышал он лукавый голос матери, и, озлившись на себя — начал говорить.

Лиза внимательно слушала, а потом, пожав его пальцы, спросила: «А сколько годов Марьюшке твоей?»

— Шестнадцать на Троицу было, — вздохнул Петя. «Матушка, она такая хорошая, такая хорошая, она вам беспременно понравится. Вот только батюшка…, - юноша не закончил и отвернулся. Лиза, потянувшись, погладила его по голове, и спросила: «Вы ж, небось, и уходом венчаться хотели?»

— Откуда вы…, - Петя зарделся.

— Ну, — протянула Лиза, — я сама от Шуйского князя, царя нашего бывшего, — она усмехнулась, — пятнадцати годов от роду к батюшке твоему убежала, так что знаю я, Петенька, как сие бывает. А ты спать иди, сыночек, с батюшкой я сама поговорю.

— Но ведь, — Петя замялся.

— Все будет хорошо, — уверенно ответила Лиза, и подтолкнула его к сеням. «Иди, иди, тебе тако же — рано подниматься».

Федор еще издали, от кремлевских ворот, увидел, как горит свеча на его крыльце. Лиза сидела, подперев щеку рукой, глядя куда-то вдаль.

Он устроился рядом, и, положив тяжелую руку ей на плечи, сказал: «Ну вот, с Божьей помощью, первое орудие уже и готово. Теперь легче будет. А как на Москву пойдем — у нас, думаю, за две сотни оных появится».

— То ж по Белому Городу стрелять придется, — задумчиво проговорила Лиза. «По башне твоей, Федя, помнишь же, как ты ее рисовал?».

— Помню, — он рассмеялся. «Ничего, — Федор поцеловал жену в мягкую, теплую щеку, — отстроим, Лизавета. А ты что тут сидишь, пошли-ка, — он привлек ее к себе поближе, — сию избу я сам рубил, и лавки в ней тоже этими руками делал, они тут надежные».

— Да я насчет Петруши хотела, — Лиза взяла руку мужа, и повела носом — пахло порохом и теплом. «Говорили мы тут с ним, Федя…»

Муж выслушал, и, сладко зевнув, рассмеялся: «Ну, Лизавета, пущай женятся. Что отец у сей Марьи таков, — дак Петру не с ее отцом жить, а с ней самой. Пошли, завтра, опосля обеда, поговорим с этой Ульяной Федоровной, и на Марью саму посмотрим, ну, да, впрочем, Петька плохую девку не выберет, — он пощекотал жену, и добавил: «Да и я — тако же».

— Сватов надо, — озабоченно сказала Лиза.

Федор хохотнул. «Вот как поляков разобьем — будут сваты. А пока, — он посадил жену к себе на колени, — ты за меня, Лизавета, тоже — не со сватами замуж выходила».

— Звезды — как в Венеции, — задумчиво сказала Лиза. «Помнишь, мы на Мурано ездили, мальчишки набегались, спать легли, а мы на песке сидели?»

— Помню, — он снял платок и поцеловал мягкие косы, подумав: «А во Владимир все равно — надо отправиться. Иначе нельзя». «И песню ту помню».

— Ла Мантована, — Лиза неслышно, шепотом запела:

— Da ad anima del e gioie messaggiera per primeravera tu sei del 'anno la giovinezza tu del mondo sei la vaghezza.

— Весна, — вспомнил Федор, — радость души моей, вся молодость и красота, что только есть на земле. Да, все так, и ничего другого мне более не надо.

Он обнял Лизу и тихо сказал: «Спасибо тебе, любимая».

Федор помог жене выйти из возка, и Лиза, поманив его к себе, сказала: «Ты только Ивана Никитича поменьше ругай, все же тесть Пете будущий, ежели все хорошо пойдет».

Мужчина оправил кафтан, и, встряхнув рыжей головой, рассмеялся: «Да уж не буду, Лизавета, какое-никакое, — а сватовство, не след-то отца невесты при ней самой хаять».

— Красиво тут, — Лиза повернулась и подошла к откосу холма. Волга и Ока сливались под кремлевским холмом, по широкой реке шла какая-то лодья, золотые, рыжие, бронзовые листья усеивали сухую, чуть колеблющуюся под ветром траву.

— Нечего тянуть, — услышала она ворчливый голос мужа и чуть улыбнулась. Федор решительно застучал рукоятью плети в ворота, они медленно, со скрипом растворились, и Лиза, подобрав подол темно-синего, вышитого летника — вошла вслед за мужем на чисто прибранный двор.

— А руки мужской все равно нет, — мимолетно подумала она, поднимаясь на крыльцо терема.

«Крышу, Степа говорил, починили им, а ступеньки, вон, просели. Ну, конечно, баба с детишками одна, все маленькие еще, Марья старшая у них».

Ульяна Федоровна, — высокая, худощавая, с красными, от волнения щеками, встречала их в крестовой горнице.

Поклонившись, она жалобно сказала: «Федор Петрович, ну как мне с детьми-то с места сниматься? Уж не выгоняйте нас, прошу, и так уже, — женщина вздохнула, сжав длинные пальцы, — из Москвы в Ярославль приехали, потом — сюда, тяжело-то вот так, с места на место скитаться».

— Да никто вас выгонять не будет, — усмехнулся Федор, садясь на лавку. «Что там Иван Никитич на Москве делает — сие вас не касается, живите себе спокойно. Мы с Лизаветой Петровной по иному делу к вам пришли».

Лиза поклонилась женщине и подумала: «Господи, бедная, дышит-то как прерывисто. Ну да Федя, конечно — кого хочешь, испугает, ежели не знать его».

— Перекусить-то, — спохватилась боярыня Романова, и, высунувшись за дверь, прошептала что-то.

Она опустилась на лавку, и, комкая край плата, неуверенно сказала: «А вы, Лизавета Петровна, говорят, болели?»

— Болела, — легко согласилась Лиза, — да, милостью Божией оправилась». Она перекрестилась и взглянула на дверь, — маленькая, стройная, девушка, с толстыми, белокурыми косами вошла в горницу с деревянным подносом в руках.

— Сие дочка моя старшая, Марья, — сказала Ульяна Федоровна, расставляя на столе заедки и кувшин с медом.

Девушка низко поклонилась, и Федор увидел, как она покраснела, — до нежной, украшенной только простой ниткой жемчугов, шеи. «Хороша, — смешливо подумал мужчина, — ну да говорил же я — Петька плохой не выберет».

Марья выскользнула за дверь и Федор, выпив, сказал: «Вот, что, Ульяна Федоровна, коли б время другое, было, мы бы по-старинному поступили, как отцами нашими заповедовано, как положено, разговор завели…»

— Сватать приехали, — испуганно подумала боярыня Романова. «Господи, да за кого? Уж не за князя ли Пожарского? Тот-то, Минин, женат вроде бы, Татьяной у него жену зовут. Господи, все с этой смутой перепуталось, но не стал бы Федор Петрович сватовством у простолюдина заниматься, сам, же он кровей древних, понимает — тако же и мы. Господи, спаси и сохрани, даже с Иваном Никитичем не посоветоваться, как же девку без отца замуж выдавать? А коли убьют Ивана? Хоша, говорят, новым царем сын Филарета патриарха будет, сродственник наш, а вдруг нет? Еще сошлют в Пустозерск какой-нибудь, девка там зачахнет, умрет, али за совсем худородного замуж выйдет, пьяницу какого-нибудь. Ох, Господи, грехи наши».

— Ульяна Федоровна, — осторожно сказала Лиза. «Вы Федора Петровича послушайте, что говорит он».

— А, да, да, — закивала боярыня Романова.

Федор терпеливо повторил: «Дак вот, Ульяна Федоровна, сын мой старший, Петр — по душе ему ваша Марья пришлась».

— Как? — забормотала Романова. «А как же, Федор Петрович, ну, с Иваном Никитичем, ну, что он…, - женщина не закончила и густо покраснела.

— То отец, — рассудительно ответил Федор, — а то-дочь. Петр наш, ежели все сложится, с Марьей жить станет, а не с Иваном Никитичем, — боярыня Романова посмотрела на едва заметную улыбку мужчины, и чуть не охнула вслух: «Господи, честь, какая. Кровные родственники Ивана Васильевича покойного, на ступенях трона рождены, да и богат Федор Петрович — даже со смутой этой, вона, сколько вотчин у него тут, на Волге одной. А Петра — то я видела этого — красавец, в родителей, и высокий какой. Господи, еще Марья упрямиться начнет, ну да ей, дуре, объясню, что по нынешним временам за такое сватовство руки им целовать надо».

— Может, — ласково предложила Лиза, — вы, Ульяна Федоровна, Марьюшку позовете? Все ж прошли те времена, как девушек, не спросивши, замуж выдавали. Ежели не по душе ей Петя, мы ее неволить не будем, грех это.

— Да, да, — закивала Романова, и Лиза, подождав, пока она выйдет, шепнула мужу: «Совсем обомлела, бедная».

— Конечно, — вполголоса ответил Федор, — она ведь сидит тут и ждет, — когда ее в Каргополь сошлют, ну, за Ивана Никитича дела. А тут мы, — он рассмеялся и, закинув руки за голову, потянулся, — со сватовством сим.

— Иди, иди, — раздался из-за двери голос Ульяны Федоровны.

Марья Романова робко вошла в крестовую палату и, низко поклонившись, подумала:

«Господи, какая матушка у Пети красивая. Видать, помогли молитвы-то, оправилась она».

Девушка почувствовала, что краснеет, и, сжав руки, подумала: «Да не может быть такого, Господи, чтобы они меня за Петю сватать приехали».

— Вот, — добродушно сказал Федор, — Марья Ивановна, сын наш, Петр Федорович, спрашивает — не согласитесь ли за него замуж пойти? Вы уж простите, что заместо сватов мы сами к вам явились, — мужчина развел руками, — да время такое.

Лиза увидела слезы в синих, укрытых длинными, темными, ресницами глазах, и девушка сказала, — нежно, тихо, едва дыша: «Вы передайте, пожалуйста, Петру Федоровичу, что сие честь для меня великая, и что я согласна, конечно, согласна!»

Ульяна Федоровна подозрительно посмотрела на дочь: «Ну да, конечно, сего Петра попробуй не заметь — двенадцати вершков, косая сажень в плечах. И хорошо, что молодой, зачем Марье со стариком жить».

— Ну все, — она повернула дочь к двери, — сказала, что взамуж за него пойдешь, и хватит, неча тебе тут со взрослыми сидеть».

Марья еще раз поклонилась, и Лиза ласково подумала: «Ну да хорошая девица, сразу видно.

Господи, спасибо тебе».

— А что, сватья, — Федор оглядел стол, — может, водочки все же выпьем? Обед прошел уже, можно, немножечко.

— Сейчас, сейчас, Федор Петрович, — засуетилась Романова и Лиза едва слышно, укоризненно, сказала: «Федя!»

— А что? — муж поднял бровь. «Ты порядков старых не рушь, Лизавета, предки наши по стаканчику пили на сватовстве, и нам, — тако же надо».

Когда они вышли из ворот усадьбы, Лиза посмотрела на сына, — тот стоял на откосе холма, засунув руки в карманы кафтана, рыжие волосы ерошил ветер, — и тихо проговорила:

«Может, стоило бы их Покровом этим повенчать, Федя? Что ждать-то?»

— Дак Лизавета, — муж взял ее за руку, — война же. Я, конечно, за Петькой присмотрю, однако знаешь ты, — не такой я человек, чтобы сына прятать, когда народ наш, весь, на врага поднялся. А случись что с ним — Марья вдовой останется, да еще, может, и с чадом на руках.

Девке семнадцати еще не было, тяжело сие. Пусть подождут, как поляков разобьем, как царь у нас будет — пусть и женятся.

— А ведь Федя тако же — может с войны не вернуться, — пронеслось в голове у Лизы. «Господи, нет, только не это!».

Сын подошел к ним, и Федор, глядя на обеспокоенное, еще совсем молодое лицо, рассмеялся: «Да иди, Петька, женихайся. Там, правда, Ульяна Федоровна в палате крестовой сидит, ну, да, может, выйдет, по хозяйству, хоша на ненадолго, — Федор со значением посмотрел на сына.

— Уже не через забор, — смеясь, добавила Лиза. «А как война закончится — и повенчаетесь, Петруша».

— Спасибо вам, — Петя покраснел и вдруг, глядя куда-то вдаль, сказал: «И как мне вас благодарить-то, матушка, батюшка?»

— Внуков нам родить, как тут царь законный на престоле будет, — ворчливо сказал отец, подталкивая его к воротам усадьбы. «Иди к невесте своей, а мы с матерью тут посидим, вон, хоша и осень, а солнце жаркое еще».

Лиза расправила подол летника, и, устроившись в руках у мужа, глядя на Волгу, спросила:

«Дак этот, сын патриарха Филарета, царем будет?»

— Ну, — Федор зевнул, — я — за него, Лизавета. Уж лучше, чем этот Владислав, или сын короля шведского, как его там, Карл. Что поляки, что шведы — все одно, им бы не страну поднимать, а карманы свои набить. А тут, хоша Михайло Федорович и юноша еще, а вроде, говорят, разумный, и мать у него — такая же. Только все равно…, - он махнул рукой.

— Что такое? — озабоченно спросила Лиза.

— Да пани Марина, старая наша знакомая — тако же, сына родила, — зло ответил муж, то ли от самозванца второго, то ли от Заруцкого — она вроде с ним сейчас живет. Поймать бы их, да на виселицу, — только с ними еще новой смуты не хватало.

Лиза вспомнила тяжелые, черные волосы, дымно-серые глаза, и тихо сказала: «Жалко ее, Федя. Она ж совсем девочкой была, как ее за этого самозванца выдали».

Муж погладил ее по прикрытой платком голове: «Ты — тако же, Лизавета, как с Шуйским тебя обвенчать собирались. Однако ж — ко мне сбежала».

— Я, Федя, — рассмеялась жена, — любила тебя — более жизни, и всегда любить буду. А пани Марина, — Лиза пожала плечами, — видно, и не любила никого, никогда.

— Да, — сказал муж, прижавшись щекой к ее мягкому плечу, вдыхая запах свежего хлеба, и про себя добавил: «Нет».

— А ты быстро из Владимира вернешься? — Лиза улыбнулась, перебирая его сильные пальцы.

— Быстро, — ответил Федор, помолчав. «Быстро, Лизавета». Золотистый лист березы, кружась, упал ей на колени, и Лиза, смеясь, приложила его к щеке — сухой, напоенный полуденным теплом.

Ксения бросила щеглу зерен и, просунув палец сквозь медные прутья клетки, ласково сказала: «Скоро и уедем отсюда, милый мой. На воле будем жить. Хочешь на волю?»

Птица наклонила голову набок и засвистела.

— Все хотят, — рассмеялась Ксения, подойдя к окну кельи. «Какая осень хорошая, — подумала женщина. «Вот бы на Покров еще тепло было, после венчания можно в лес пойти, там грибами пахнет, листвой палой, сесть у ручейка и просто за руки держаться».

Она вспомнила веселый, еще зеленый лес у Троице-Сергиевой лавры и прохладу воды у себя под ногами. «Как там, да, — Ксения чуть покраснела. «Господи, скорей бы Федор Петрович приехал. Обвенчаемся на Волге, и я там останусь. Еще и война эта, вон, из-за поляков пришлось сюда из Москвы бежать. Ну да закончится все, и он меня увезет».

Ксения распахнула ставни и присела на белокаменный, широкий подоконник. «И листья вон, — нежно подумала девушка, — золотые какие, по всему двору лежат».

Мерно, гулко забил колокол, женщина перекрестилась и вздрогнула — деревянные, высокие ворота монастыря со скрипом раскрывались.

Всадник на вороном коне спешился, и, поклонившись настоятельнице, что-то коротко сказал, указывая на кельи.

Ксения быстро задышала, и, закрыв окно, прислонилась к стене. Сердце застучало, и она, подняв руки, невольно оправила черный апостольник.

— Засов опущу, — подумала женщина, глядя на боковую келью — крохотную, с широкой, аккуратно застеленной лавкой. «Никто и не заметит. Ничего, что быстро. Господи, как я скучала, как скучала, с Успения же не виделись».

Она, на мгновение, приложила ладонь к животу. «Как повенчаемся, сразу травы брошу пить, — твердо сказала себе Ксения. «Деток буду рожать — много, — она улыбнулась и тут же ахнула — дверь в келью отворилась.

— Здравствуй, Ксеньюшка, — сказал тихо Федор, глядя на нее. «Господи, — он прикрыл на мгновение глаза, — помоги мне. Но нельзя, нельзя иначе. Вон, и морщинки у нее уже.

Тридцать лет следующим годом, да».

— Федор Петрович, — она робко, нежно, улыбнулась. «Будто рябь на воде речной, — подумал мужчина, — и глаза эти, Господи, ну хоша бы она не смотрела так».

Он вспомнил испуганный, растерянный голос: «Федор Петрович, может, не надо…, То ведь дитя, Богом данное, да и люблю я вас — больше жизни самой, знаете вы».

— Я тогда присел на лавку, — он все еще стоял на пороге, — и погладил ее по голове: «Ну не надо, девочка, не убивайся, так. Кто тебя с ребенком защитит, коли со мной что случится?

Будут у нас еще, дети, будут». А она приподнялась, головой к моей груди припала и плачет:

«Господи, то ведь грех какой, да и боюсь я».

— Заберет, — подумала Ксения, отрываясь от стены, вдыхая его запах — железо, порох, дым костра. «Вот прямо сейчас и заберет. Господи, да я босая за ним пойду — хоша куда угодно.

Даже и венчаться не надо — пусть хоша как, только бы с ним быть».

— Ксеньюшка, — он, наконец, шагнул в келью и опустил засов. «Жена моя нашлась, Лизавета Петровна, и дочка — тако же. Живы они, и здоровы. Я попрощаться приехал, девочка».

Она пошатнулась, и Федор подумал: «Господи, да что же я делаю?»

— Федор Петрович, — женщина упала на колени, — я прошу вас, пожалуйста! Я кем угодно для вас буду, кем хотите, только заберите меня!»

— Нет, — подумала Ксения, закусив рукав рясы, глухо рыдая, раскачиваясь из стороны в сторону, — нет, я не верю. Это все сон, морок. Сейчас я открою глаза, и все будет по-старому.

— Не надо, девочка, — Федор, было протянул к ней руку, но опустил ее. «Не надо. Прости меня, пожалуйста. Спасибо тебе».

Апостольник сбился на сторону, темные косы упали ей на спину, и, она, подняв заплаканное лицо, шепотом сказала: «Федор Петрович, ну хоша один раз, пожалуйста, не уходите так, я не могу, не могу без вас жить».

— Нельзя, девочка, — коротко ответил он. «Прощай».

Засов поднялся, дверь заскрипела, и Ксения упала на каменный пол кельи. Федор посмотрел на дергающиеся плечи, и, сжав зубы, выйдя в пустой, прохладный коридор, — прислонился к стене, закрыв лицо руками.

— Как это там Пожарский мне сказал? — он чуть дернул щекой. «Пущай теперь Ксения Борисовна до смерти из монастыря не выйдет, она еще баба молодая, рожать может, еще чего не хватало, чтобы женился на ней кто-то. Нам и Маринкиного ублюдка достаточно, нечего страну в смуту опять ввергать».

— Да не выйдет, — Федор вздохнул и посмотрел на тяжелую, мощную дверь кельи. Услышав глухие, горькие рыдания, он, на мгновение, поморщился, как от боли, и медленно пошел к выходу — в сияющий, теплый осенний полдень.

Ксения заставила себя подняться и вдруг охнула, — резкая, острая боль скрутила низ живота.

Она едва слышно застонала, и, пошарив за иконой Богоматери, что висела в красном углу, — осторожно, бережно достала истрепанный рисунок.

Высокая, темноволосая девушка стояла, чуть обернувшись, едва заметно улыбаясь. «Федя, — сказала Ксения, прижав тонкую бумагу к щеке, — Федя, любимый мой, ну как же так? Как мне жить-то теперь, без тебя?»

В щель ставен было видно, как он садится на коня. Ксения посмотрела вслед его рыжей голове, и, скорчившись на лавке, кусая губы, не отводя глаз от рисунка, вдруг шепнула:

«Отомщу».

Пролог

Нижние Земли, май 1612 года

Мирьям приподняла подол бархатного платья, и, открыв калитку, огибая лужи, подошла к двери чистенького, небольшого домика. Деревянные ставни были закрыты, дождь, — бесконечный, мелкий, холодный, — поливал траву во дворе, пузырился на воде узкого, серого канала. К мокрой, крохотной пристани была привязана раскачивающаяся под ветром с моря лодка.

— Как зябко, — подумала Мирьям, снимая перчатки, дыша на пальцы. «Что за год — как прошлой осенью дожди начались, так и не прекращаются. Зима, конечно, мягкая была, детки не болели почти, но как промозгло, как промозгло».

Она посмотрела на гнущиеся, мотающиеся ветви деревьев, и, вздохнув — решительно повернула медную ручку двери.

В маленькой кухне жарко горел очаг. Мирьям взглянула на новые пеленки, развешанные по спинкам стульев, и позвала: «Я тут!»

— Слышу! — отозвался женский голос из соседней комнаты. «Все хорошо, болит, но не сильно.

Я сейчас допишу кое-что и буду ходить, обещаю. Просто я тут подумала…, - голос прервался и Мирьям, сложив пеленки, сняла с очага медный котел, и вылила горячую воду в миску.

— Ты обещала больше ничего не писать, — сказала она сердито, толкнув дверь комнаты ногой.

— Жаль терять время, — отозвалась женщина, что стояла, в одной короткой, холщовой рубашке, наклонившись над столом.

Мирьям перегнулась через ее плечо и прочла: «Таким образом, после открытия синьором Галилеем и герром Марием лун Юпитера мы можем считать доказанным тот факт, что они обращаются вокруг своей материнской планеты, а та, в свою очередь, — вращается вокруг нашего Солнца.

Однако, при всем уважении к покойному герру Тихо Браге, я не могу признать созданную им геоцентрическую модель нашей солнечной системы — правильной. Наша планета является не центром мира, а таким же спутником Солнца, как и другие, уже известные нам небесные тела.

Более того, как доказали мои наблюдения, то, что описал ас-Суфи в своей «Книге неподвижных звезд», как «небольшую туманность», на самом деле явялется огромной звездной системой. Мне удалось вычислить ее диаметр, а также рассчитать время обращения спутников Юпитера вокруг этой планеты.

Перейдем к математическим выкладкам…, - Мирьям вынула перо из руки женщины и ворчливо сказала: «Вот родим, и сразу перейдем».

— Я могу тебе диктовать, — сквозь зубы, тяжело дыша, отозвалась Констанца. «Хотя нет, там сложно, лучше я сама, потом». Она посмотрела вниз и спросила: «Долго еще?»

Мирьям подала ей руку и одновременно — ловко ощупала живот. «Да нет, — она хмыкнула, — головка внизу, еще хорошо, что дитя маленькое — в тебя, а то у тебя бедра — вон какие узкие.

А схватки сильные, сама видишь, скоро уже и потуги начнутся».

Констанца, с сожалением, оглянувшись на стол, расхаживая по комнате, хмыкнула: «Как раз такие хорошие идеи в голове, — она вдруг рассмеялась, хватая ртом воздух, — как назло».

— Кормилицу я нашла, — нежно сказала Мирьям, гладя ее по рыжим, распущенным волосам.

«Женщина добрая, чистоплотная, у нее своих детей четверо — за ребеночка можно не волноваться. Только ты уверена?

— Уверена, — Констанца положила руки на поясницу и нагнулась, мотая головой. «Он его заберет следующим летом. Или ее, — женщина вдруг улыбнулась. «Вернется оттуда, — Констанца кивнула в сторону моря, — и заберет».

— А если не вернется? — Мирьям стала разминать ей спину.

— Такие, как он, — Констанца чуть слышно застонала, — всегда возвращаются, ты же сама его знаешь.

— Знаю, — тихо сказала акушерка. «Ты покричи, не бойся, тут на мили вокруг никого нет. Тут пациент Хосе жил, старик бездетный, он умер зимой, и нам этот домик завещал. С детьми будем приезжать, когда тут нет дождя, — Мирьям рассмеялась, — тут хорошо. И море близко».

— Да, — Констанца широко открыла рот, и, подышала несколько мгновений. «Кроме Хосе, никто ничего не должен знать».

— Не узнают, — твердо ответила Мирьям и распахнула ставни. «Так хоть и прохладней, — она улыбнулась, — но воздуха больше. А кто еще знает?»

Констанца остановилась у стены. «Миссис Марта и миссис Стэнли, ну, да они не проговорятся. Она сглотнула, но, справившись с собой, договорила: «И он знает, конечно.

Главное, чтобы Джон не узнал».

— Почему? — Мирьям опустилась на колени, осматривая Констанцу.

— У моего брата, — Констанца уцепилась за ее плечо, — старомодные представления о чести.

Он его вызовет на дуэль.

— Какие у тебя пальцы железные, — одобрительно сказала Мирьям.

— Я, — Констанца сдержала стон, — мастер, я не только в телескопы смотрю, но и сама их строю.

— Ну вот, — Мирьям поднялась, — сейчас потуг ждать будем. Пойдем, еще погуляем.

Она взглянула на бледное, покрытое потом лицо подруги, и осторожно проговорила: «Ты ведь можешь потом жить здесь, в Амстердаме, и забрать дитя».

— Не могу, — Констанца коротко, сильно вскрикнула и тут же умолкла. «Ты не понимаешь. Я слишком много знаю, чтобы король позволил мне уехать из Англии. А если я просто исчезну — Джона положат на плаху за государственную измену, Яков ему это много раз обещал».

— Может, он так шутил, — неуверенно сказала Мирьям.

Темные, наполненные болью, глаза взглянули на нее. «Яков, — часто дыша, ответила Констанца, — никогда не шутит. И хватит об этом, отец позаботится о ребенке, и все будет хорошо».

— Но так, же нельзя, — Мирьям ласково вытерла ее лицо салфеткой — ведь у тебя, с ним, было что-то…

Констанца посмотрела на серое, низкое, набухшее тучами небо в окне, и, сдерживая крик, схватив руку Мирьям, ответила: «Ничего не было. Это был просто шторм».

Серые, мощные валы разбивались о камни набережной. Горизонт был затянут туманом, в воздухе висела бесконечная пелена дождя — мелкого, назойливого. Облетевшие листья, — золотые, рыжие, — плавали в темных лужах.

— Мадам, — комендант порта Кале терпеливо взглянул на Констанцу, — ну вы же сами видите.

В проливе шторм, ни одно судно дальше гавани просто не выйдет. Даже за государственную казну Франции, уверяю вас. Никто не хочет терять корабль, экипаж и собственную жизнь.

Девушка фыркнула и, накинув на рыжую голову капюшон плаща, сказала: «Море, месье, для того и существует, чтобы по нему плавали. Вон, — она прищурилась и сладко улыбнулась, — виден какой-то корабль. Ваш пресловутый шторм не помешал какому-то смельчаку.

— Скорее, сумасшедшему, — вздохнул капитан, и, взяв подзорную трубу, присвистнул: «Да вы сами посмотрите, мадам — у него все паруса в дырках, и он подозрительно кренится. Дай Бог, чтобы прямо у причала ко дну не пошел. Так что, — вздохнул комендант, — кто бы этим смельчаком ни был, — стоять ему на ремонте.

Констанца вздернула нос, и, выйдя на причал, отворачиваясь от холодных брызг, пригляделась к носу барка. «Королева Анна Катарина. Копенгаген».

За кормой висел флаг, — мокрый, поникший даннеброг.

Корабль осторожно подошел к причалу, и паруса, будто выдохнув, опустились. «Бедный, — вдруг подумала Констанца, — и вправду, будто прихрамывает. На скалы, наверное, наскочил».

С набережной на борт корабля подняли деревянный трап и девушка, уже повернувшись, чтобы идти на постоялый двор, услышала звонкий, мальчишеский голос: «Тетя Констанца, это вы?»

Высокий мальчик, с мокрыми, белокурыми волосами, шмыгая носом, сбежал вниз и рассмеялся: «А вы тоже приехали?»

— Уезжаю, Этьенн, — Констанца поцеловала его в щеку, — да вот, — все никак уехать не могу. А что твой брат?

— Они все прямо в Лондон отправились, — махнул рукой Этьенн, — Дэниел, Мария, Тео, дедушка Мэтью и бабушка Марта. Их, наверное, и шторм не тронул, а нас, — мальчик поежился, — от самого Амстердама трепало. Папа сейчас выйдет, он переодевается.

— Да особо не во что, — раздался сзади веселый голос. Он стоял, засунув руки в карманы матросской куртки. Констанца посмотрела в голубые, окруженные морщинами глаза, и он добавил: «Три ночи в трюме воду откачивали, а все равно — сундуки затопило. Ну да Господь с ними, — Волк махнул рукой и рассмеялся, — помните, я вам говорил, что вообще-то — не люблю плавать?»

— Помню, мистер Майкл, — Констанца тоже улыбнулась.

— Месье Мишель, — красивая бровь поднялась вверх. «Да ну хотя, — Волк оглянулся, — тут и нет никого. Беги, Этьенн, в «Три лилии», — Волк кинул сыну мешочек серебра, — скажи там месье Жан-Полю, что нам нужны комнаты.

— Вы не сразу в Париж? — удивилась Констанца. «А город переполнен, все ждут, пока шторм стихнет, уже пятый день ни один корабль из гавани не выходит».

Он взял ее под руку и, наклонившись, сказал: «Во-первых, Жан-Поль найдет мне комнаты, даже если сюда приедет королева Мария и весь двор, а во-вторых — не могу же я уехать, пока не посажу вас на корабль до Дувра».

— Может быть, я только приплыла, — заносчиво ответила Констанца и тут же улыбнулась.

«Хотя нет, во-первых, шторм, а во-вторых — зачем это бы я стала сидеть в Кале?»

— Вот именно, — одобрительно сказал мужчина. «Пойдемте, шторм, не шторм, а устрицы у них наверняка найдутся. И куропатки с бутылкой белого бордо».

В небольшой, просто обставленной комнате жарко горел камин.

— Этьенн, бедный, сразу заснул, — Констанца покосилась на деревянную дверь, — устал очень.

Он тоже воду откачивал?

— Наравне со всеми, — Волк разлил вино. «Ну да он у меня крепкий мальчик, десять лет — а по виду, все тринадцать или четырнадцать. Вино хорошее, — он попробовал, — ну да в «Трех лилиях» плохих бутылок не держат. Как ваша поездка в Италию?»

— Прекрасная, — Констанца стала раскрывать устрицы. «Мы с синьором Галилеем не отрывались от телескопа, погода для наблюдений была просто отличной».

Он закинул руки за голову, и вдруг спросил: «Скажите, а в северных широтах — там, наверное, лучше видно звездное небо?»

— Разумеется, — удивилась Констанца. «Особенно зимой, там очень чистый и ясный воздух.

Все-таки в городах, — она подвинула Волку блюдо с устрицами, — вечный дым, чад, в одном Лондоне вон — уже двести пятьдесят тысяч человек живет, и в Париже — почти столько же. И все жгут мусор на улицах».

— Я не жгу, — обиженно сказал Волк, вытирая руки салфеткой и Констанца, откинув на спину рыжие косы — рассмеялась.

— А почему вы спрашиваете о высоких широтах? — она стала разрезать куропатку.

— Я туда еду, — просто ответил Волк. «Ну, если до следующего лета ничего не изменится».

Констанца опустила нож и потребовала: «Рассказывайте все».

Выслушав, девушка потянулась за вином, и, допив бокал, повертев его в руках, спросила: «А почему вы?»

Волк хмыкнул. «У Питера жена и дети, у Кеннета — тоже, и у моего Дэниела. А у меня только Этьенн, ну, да он уже большой. Уильям — единственный сын у адмирала, да и молод он еще, девятнадцать лет мальчику. А по мне, — мужчина чуть усмехнулся, — особо плакать некому. А там — Мэри, Генри, их семья — нельзя же их бросать просто так».

— А что там…, - Констанца не договорила и махнула головой на юг.

— Семейные дела — таинственно сказал Волк, — в Новом Свете. Растянутся на год. Даже королева не сможет этому противиться. Я и подтверждающими бумагами уже озаботился, на всякий случай. Отвезу Этьенна в Лондон и отправлюсь в Гренландию, а оттуда — дальше.

— Но вы ведь вернетесь? — тихо спросила Констанца.

— Ну, разумеется, — удивленно ответил Волк, поднимаясь. «Не было такого, чтобы я не возвращался. Смотрите, — сказал он, подходя к раскрытым на шумящее море ставням, — ни одного огонька на море, так грустно».

Констанца встала рядом, и, вдыхая запах соли, мокрых водорослей, кедра, взглянула в бесконечный, бушующий простор.

— Мне миссис Марта, давно, кое-что прочла, — он, на мгновение, закрыл глаза: «Каждая лодка на реке, — будто звезда в небе, — услышала Констанца. «Они идут своим курсом, повинуясь воле человека, а нам, тем, кто стоит на берегу, остается только следить за ними».

— В море, — тихо поправила она. «Каждая лодка в море. Мой отец написал это, вспоминая монастырь в Неаполе, где он был послушником. Окна его кельи выходили на залив. Вам тоже кажется, что вы стоите на берегу, мистер Майкл?»

— Часто, — сказал он задумчиво. «Но не сейчас, Констанца».

Порыв ветра захлопнул ставни, и он, целуя ее, распуская ей косы, шепнул: «Забери меня в море, Констанца, я прошу тебя!»

Она лежала на узкой кровати, чувствуя, — все телом, — его, — рядом, так, что казалось, — никого больше не было в мире, кроме них двоих. «Как хорошо, — наконец, сказала Констанца, не поворачиваясь, слушая рев бури за окном, — как спокойно».

— Теперь нам надо обвенчаться, — она ощутила его теплое дыхание, и ответила: «Нет, не надо».

— Не надо, — он глубоко, тяжело вздохнул, и, поцеловав смуглое плечо, взяв ее руку, попросил:

«Расскажи мне о небе, Констанца».

Она говорила, а Волк, целуя маленькие, в пятнах чернил пальцы, вдруг рассмеялся:

«Знаешь, я до девятнадцати лет не умел ни читать, ни писать».

— Как? — Констанца удивленно приподнялась.

— Так, — он ласково уложил ее на место. «Миссис Тео меня научила, как мы встретились. И об океанах мне рассказала, а ты, — он нежно коснулся губами длинных, темных ресниц, — о небе.

Констанца, — он взял ее лицо в ладони, — подумай, пожалуйста. Не говори сразу «нет».

— Ты меня не любишь, — она смотрела на него пристальными глазами и Волк, вдруг вспомнив, такие же темные, покорные глаза — покраснел.

— Я могу…,- начал он. Констанца потянулась и приложила палец к его губам. «Не надо. Я все помню. Не надо, — она обняла его, — сильно, привлекая к себе, и шепнула: «Твоя лодка еще придет, и моя — тоже. Но не сейчас, не здесь».

Через три дня, на рассвете, она проснулась от неожиданной тишины вокруг.

Высвободившись из его объятий, Констанца оделась и распахнула ставни — море было нежным, спокойным, над его серой, бесконечной гладью едва вставало солнце.

— Ну конечно, — вдруг подумала девушка, глядя на белые, поднимающиеся по мачтам паруса кораблей. «В пространстве нет ветра, нет штормов. Когда человек полетит к звездам, это будет легче, чем нам сейчас — пересечь пролив».

Она вздохнула и, написав на клочке бумаги два слова, присев на кровать — легко, едва касаясь, поцеловала его в лоб. Констанца оставила записку рядом с его рукой, и, спустившись по лестнице вниз, — в свежее, тихое утро — пошла в порт.

— А что ты ему написала? — поинтересовалась Мирьям, усаживая Констанцу на край кровати.

«Теперь просто надо ждать, ты дыши и доверься мне».

Та попыталась улыбнуться. «Поблагодарила его. Я же не думала…, - Констанца указала глазами на свой живот и откинулась на спину. Комкая пальцами простыню, закусив губы, она добавила: «Миссис Стэнли предлагала мне выпить снадобье, но это, — женщина сдержала крик, — бесчестно. Меня не насиловали, я взрослый человек, знала, на что шла. Дитя не виновато, что мы…, не любим друг друга».

Мирьям погладила ее руку: «Он же предложил тебе обвенчаться, да?»

— Раза три, — Констанца широко раздвинула ноги и застучала кулаком по кровати. «А вот теперь, — сказала она, — действительно больно. Но ничего, — она стала глубоко дышать, — терпеть можно. А он, — темные глаза блеснули, — он человек чести, Мирьям. Но я не могу, не могу…, - она замолчала, и, наконец, продолжила: «Не могу участвовать в этом фарсе, — ее губы презрительно искривились, — в церкви. Мой отец умер из-за своих убеждений, как я могу предать его память?»

Мирьям вымыла руки, и, вытирая их, осторожно спросила: «А если бы можно было без церкви? Ну, просто жить вместе? Ты бы жила с ним?»

— Гипотеза, — хмыкнула Констанца, — без фактов, ее подтверждающих, — просто сотрясение воздуха. А факты, — она застонала, — факты… я каждый день вижу у себя дома, в Лондоне.

Там один человек любит, а другой — нет. Это очень грустно, Мирьям. Тем более, — Констанца раскинула руки, и, подышав, тихо сказала: «Тем более — и я его не люблю».

— Бедная Белла, — Мирьям пожала руку Констанцы и стала ласково ее осматривать. «Ну вот, совсем немного осталось, скоро и узнаем, — кто это». Женщина улыбнулась, и роженица, серьезно посмотрев на нее, вдруг сказала: «Ты мой лучший друг, и всегда им останешься, Мирьям. Ну, да ты это знаешь…»

— Знаю, — Мирьям нагнулась и поцеловала женщину в щеку. «Ты тоже, Констанца. Давай, потерпи еще немного, все идет отлично».

— Я стараюсь, — Констанца села, и, взяв руки Мирьям, простонала: «А Белла…, Все это хорошо не закончится».

— Я тебе поесть принесла, — раздался робкий голос у двери.

— Заходи, конечно, — Констанца подняла голову от стола и рассмеялась: «Холодный ростбиф, как хорошо. Спасибо большое».

— А можно я тут посижу? — спросила Белла, ставя тарелку на стол. «Я тихо, мешать не буду, дай мне мою тетрадь с задачами».

— Шла бы ты спать, полночь уже, — ворчливо сказала Констанца, протягивая ей тетрадь.

Белла расправила подол шелкового платья, и тихо сказала, устраиваясь на скамеечке:

«Джон еще не вернулся. Я его подождать хочу».

Констанца посмотрела на склоненную, темноволосую голову, и, вздохнув, ничего не сказала.

Глубокой ночью она приподнялась на локте, и, взяв свечу, пройдя по коридору, остановилась — из-под двери кабинета была видна полоска света, из спальни брата доносились какие-то звуки — едва слышные, приглушенные.

Белла лежала, уткнув голову в кружевную подушку. Констанца присела на большую, под балдахином кровать, и, взяв ее за руку, сказала: «Ну, не надо, милая моя, девочка моя — не надо».

Девушка подняла заплаканные, изумрудные глаза. «Я урод, — сказала она твердо. «Я ничего не чувствую, и даже дитя — и то родить не могу. А он, — Белла мотнула головой в сторону коридора, — он…, - девушка согнулась в рыданиях.

— Не надо, — ласково велела Констанца. «Ну, не мог же он тебя обидеть».

Белла вытерла лицо рукавом шелковой рубашки и горько сказала: «Нет. Тяжело обидеть, когда не разговариваешь. Он приходит, и все это молча, молча, даже слова не скажет…., — она уронила лицо в колени и добавила: «Прости. Все хорошо, правда, прости меня».

Констанца обняла девушку и, прижав ее к себе, спросила: «Хочешь, я с ним поговорю?»

Белла испуганно помотала головой: «Бабушка пыталась, он ей сказал, что ни с кем не будет обсуждать свою жизнь с женой. Даже с ней. Можно, — она нашла руку Констанцы, — я с тобой посплю? Он в кабинете будет, как обычно».

— Можно, конечно, — вздохнула Констанца, поцеловав мягкие, пахнущие розами волосы.

— Жжет, — пожаловалась Констанца. «Сильно очень!»

— Это головка, — улыбнулась Мирьям, что стояла на коленях. «Темненькая».

— У моего отца, — Констанца чуть слышно, сдерживаясь, застонала, — были…темные волосы…

Мирьям подставила пеленку и дитя, — небольшое, изящное, — оказалось у нее в руках.

Мальчик раскрыл рот и весело, вертя головой из стороны в сторону, — закричал.

— Какой он хорошенький! — ласково сказала Мирьям, вытирая ребенка. «Вот — она взвесила его на руке, — шесть фунтов, наверное, но здоровенький, сразу видно. Давай грудь, — она подала ребенка Констанце.

Та вдруг усмехнулась, нежно смотря на припавшего к соску ребенка: «А глаза, как у него — синие. Он на отца похож». Констанца поцеловала мальчика в лоб и спросила: «Мне сейчас еще что-то надо делать?»

— Да нет, — Мирьям хмыкнула, — оно тут все само дальше случится, я послежу. Ты лежи, молока нет еще, но ему, — она кивнула на ребенка, — полезно».

— Угу, — рассеянно сказала Констанца, с тоской глядя на стол. «А когда мне можно будет писать?»

— Да скоро, потерпи, — рассмеялась Мирьям.

— Тогда я тебе расскажу, — Констанца улыбнулась сыну, — а ты ешь и слушай.

— Мы наблюдали четыре луны Юпитера, — раздался в опочивальне нежный голос, — каждая из которых двигается по своей орбите. Расчеты показали, что соотношение времени движения этих спутников может быть выражено формулой 4:2:1, где «1» — время, которое требуется самому близкому из них к Юпитеру для того, чтобы его обогнуть…

Мирьям накинула плащ, и, взяв спящего ребенка, поцеловала Констанцу в лоб. «Я быстро, тут недалеко. Неделю поносишь повязку, как у нас будешь гостить, и будешь пить настойку шалфея — каждый день. И с собой я тебе ее дам. Все будет хорошо».

Женщина отложила перо, и, посмотрев на темные волосы мальчика, что виднелись из-под чепчика, улыбнулась: «Пусть назовут Пьером, он просил. Ну, Питером, пока дитя тут, в Нижних Землях».

— Его крестить будут, — осторожно заметила Мирьям, покачивая ребенка.

Констанца пожала плечами. «Ну, тут я уже ничего не могу сделать. Отец меня не крестил, я вообще — незаконнорожденная, а он, — женщина улыбнулась, — он его будет усыновлять, как положено. Так что пусть крестят».

— А про тебя, — тихо спросила Мирьям, присев на ручку кресла, — про тебя он будет знать, маленький Пьер?

Констанца взглянула в окно — дождь прекратился, тучи рассеялись, и на горизонте было видно сверкающая, синяя полоска моря.

— Конечно, — она повернулась к подруге. «Просто он будет жить с отцом, вот и все. Когда-нибудь, — задумчиво сказала Констанца, любуясь спокойным личиком мальчика, — я встречу человека, которого полюблю. И у меня появятся еще дети. А Пьер, — она ласково поправила одеяло на мальчике, — у него хороший отец. Такой, как надо. Ну, все, идите, а то он еще проснется. Я тут соберусь пока».

Констанца поцеловала ребенка на пороге, и, глядя вслед Мирьям, вдыхая свежий, соленый ветер с моря, вдруг сказала себе: «Только сначала я поработаю».

Она вернулась к столу, и, раскрыв тетрадь, покусав перо, начала писать: «Вернемся к вопросу математического расчета долготы. Метод Америго Веспуччи, основанный на том, что Марс будет находиться в том же прямом восхождении, что и Луна, требует использования астрономических таблиц, знания точного времени и нахождения на стабильной поверхности, что, разумеется, невозможно в морских путешествиях. Герр Фризиус, еще в прошлом веке, предложил использовать для определения долготы точные часы. Мне удалось создать прибор, который может аккуратно и быстро измерить координаты корабля…

Констанца, на мгновение, отложила перо и, подперев подбородок кулаком, шепнула: «А ведь Яков не зря волнуется. Я бы на его месте — тоже волновалась, за этот прибор меня бы испанцы или голландцы в золоте искупали. Ну да ладно, сначала его еще опробовать надо».

Она встряхнула рыжей головой и продолжила писать.

Часть тринадцатая

Англия, август 1612 года

В «Золотом Вороне» было шумно, и мистер Берри, завидев двоих мужчин, — высоких, широкоплечих, — что спускались по лестнице из комнат, — потянулся за связкой ключей, что висела у него на поясе.

— Лорд Кеннет, мистер Майкл, — Берри достал из ящика под стойкой запыленную бутылку бургундского. «Я сейчас вам открою отдельный кабинет, для джентльменов, нечего таким людям, как вы, с всякими пьяницами завтракать».

— Мне бы эля, мистер Берри, — попросил Кеннет. «Не люблю я вино, знаете ведь».

Волк усмехнулся и, забрав у кабатчика бутылку, велел: «Давайте паштет какой-нибудь, сыра, ну, и, — он задумался, — камбалы зажарьте, только свежей. Так, перекусим».

— Для зятьев миссис Марты, — уважительно сказал Берри, — все самое лучшее. А как там миссис Рэйчел, если мне позволено будет спросить?

— Хорошо, — рассмеялся Волк. «Детям два года уже, а мистер Питер осенью в Африку едет, так что увидите его».

В кабинете он похлопал Кеннета по плечу и сказал: «Бокал ты выпьешь, мой дорогой, ты до октября в Лондоне, а твой тесть в вине не хуже меня разбирается. Так что привыкай».

Ставни были распахнуты на залив, и Волк, присев на подоконник, подставив лицо утреннему, уже жаркому солнцу, взглянул на гавань. «Послезавтра в Гренландию, — подумал он. «Ну, к октябрю доберемся, а там — уже сам. Ничего, справлюсь. Мне ведь есть — ради кого возвращаться. Есть, — он почувствовал, что улыбается. «Этьенн и маленький Пьер».

В Ричмонд-парке, в густых, пышных кронах деревьев, щебетали птицы. Он спешился, и, улыбнувшись, сказал оленю, что робко выглядывал на лужайку: «Ты не бойся, мы тебя не тронем».

Констанца стояла, держа свою лошадь в поводу, рассматривая в маленькую, изящную подзорную трубу далекую панораму Лондона.

Заслышав его шаги, она повернулась и протянула конверт: «Вот, тут все написано. Ну и Мирьям — знает, где это. Очень хороший мальчик, его окрестят Пьером, как ты просил. Он темненький, в моего отца, а глаза — синие».

Волк все стоял, глядя на нее, и Констанца нежно сказала: «Не надо, Майкл. Ты вернешься, заберешь его, и все будет хорошо. Не плачь».

— Я не поэтому, — Волк, глубоко вздохнул и женщина, порывшись в бархатном мешочке, вложила ему в руку пахнущий апельсином, — горько, волнующе, — платок.

— Я от счастья, — он внезапно улыбнулся. «Спасибо тебе, Констанца. Я очень хочу, чтобы ты…

— Я еще буду счастлива, — она усмехнулась, и, забрав платок, отдала ему подзорную трубу.

«И ты тоже. А это — подарок, другой такой — она ласково погладила бронзу, — ты нигде не найдешь. Посмотри, — она отступила.

— Не могу поверить, — пробормотал он. «Как ты это делаешь?»

— Хорошие линзы, — отмахнулась Констанца. «Я бы тебе еще кое-что дала, для плавания, но этот прибор еще не проверен. А теперь поехали, Джон хочет с тобой посидеть над картами, ну, теми, что составлены на основе показаний моряков, — губы женщины презрительно искривились, — с «Открытия».

— Кислятина, — пробормотал Кеннет, и Волк, попробовав бургундское вино, кивнул: «Согласен.

Ну, да у твоего тестя, сам знаешь, — отличный погреб.

Берри поставил на стол блюда с паштетом и сыром, и, нарезая свежий хлеб, сказал: «Ну, скоро и камбала появится. Я к ней сделаю соус на манер, Нижних Земль, меня миссис Марта научила, как они тут с адмиралом жили».

Когда дверь за кабатчиком закрылась, Кеннет жалобно сказал: «Тещи у меня хорошие.

Славные тещи, что одна, что другая. И адмирал — отличный человек. А вот тесть…, — мужчина покрутил черноволосой головой и вздохнул.

— И дядя Джованни — замечательный, — примирительно сказал Волк, придвигая к себе блюдо с сыром. «К нему надо просто привыкнуть».

Кеннет пробормотал что-то и вдруг рассмеялся: «Представляешь, я ему предложил приехать к нам следующей весной, со всей семьей, провести лето, — и он согласился. Я даже опешил».

— Ну, вот видишь, — рассудительно заметил Волк. «Все хорошо. И не волнуйся ты так, я послезавтра отплыву, и вернешься к Полли».

— Вдруг что случится еще, она ведь на сносях, — мрачно сказал Кеннет. «Я и так — когда Колин на свет появился, — я на охоте был, а Джеймс когда родился — в Эдинбурге, в суде заседал.

Хотя, — он вдруг улыбнулся, — на этот раз девочка будет, я уверен».

— Это еще почему? — поинтересовался Волк.

— Я пяльцы под перину подкладывал, — расхохотался шотландец. «И не говори мне ничего — с кинжалом оба раза помогло, и с пяльцами — поможет. Питер тоже, — он все еще улыбался, — просто так в эту свою Африку не уедет, уж поверь мне, следующей весной миссис Марте опять внуков ждать.

— Да и у меня уже скоро, — Волк потянулся, — четвертый появится, или четвертая. Думаю, там, в Джеймстауне, Дэниел, тоже — времени не теряет. Хорошо с Африкой сложилось, конечно, теперь я хоть за мальчика спокоен буду — Питер, и Уильям за ним присмотрят. Да Стивен мой и знает Марокко, я его два раза туда возил.

Берри внес камбалу, и Кеннет сказал, вдохнув запах соуса: «А что я миссис Марте свою мистрис Мак-Дугал передал — так всем на руку. Мне домоправительница не нужна, у меня Полли есть, — он ласково рассмеялся, — а мистрис Стэнли пусть в деревне живет, детей нянчит».

— Да, — Волк выпил еще вина, — она у тебя, сразу видно, — человек надежный.

— Наша шотландка, — протянул Кеннет, — с гор. Говоря о надежных людях — почему этих мерзавцев, с «Открытия», не повесили? Его величество ведь хотел.

— Джон его отговорил, — неохотно сказал Волк, избегая голубых глаз Кеннета.

Шотландец почесал в черной, с проседью бороде. «Хоть вы все его светлость много лет знаете, я тебе так скажу, Майкл — не нравится мне он. Я понимаю, — Кеннет поднял большую ладонь, — мало кто знает те воды, то да се, мне это уже адмирал говорил. Но поднять бунт, высадить детей на шлюпку, — Кеннет сочно выругался, — за такое казнят.

— Ставь благо страны превыше собственного блага, — тихо ответил Волк.

— Да, — Кеннет внезапно, прямо, посмотрел на него. «Только нет никакого блага в том, что зло — осталось безнаказанным. Вот так, дорогой свояк, — он поднялся и велел: «Пошли, надо уже и на корабль тебе перебираться».

В большом зале гомонила толпа, и Волк, пробившись к стойке, сказал Берри: «Мы к ужину вернемся, там птицу какую-нибудь зажарьте, хорошо?»

— Конечно, мистер Майкл, — кивнул кабатчик, вытирая тяжелый графин.

— Несу, несу ваш эль! — крикнул он кому-то поверх людских голов.

Дверь отворилась, и, в зал, нагнув голову, шагнул высокий, мощный мужчина в обтрепанной матросской куртке, грязной рубашке и старых бриджах.

Берри бросил один взгляд на уродливое, искаженное большим шрамом лицо, и, прошептав:

«Господи, спаси и помилуй!» — выпустил графин из рук.

В мгновенно наступившей тишине послышался звон стекла, люди стали подниматься со своих мест, и Берри, сглотнув, сказал: «Здравствуй, маленький Ник».

— Берри, — подумал капитан Кроу, глядя на седоватую голову. «Господи, Берри. Я его почти двадцать лет не видел, с тех пор, как мы с папой отсюда отплывали».

Он вдруг вспомнил «Святую Марию», темный чулан у камбуза и ласковый голос кока: «Ну, ничего страшного, маленький Ник. Ну, наказал тебя отец, так ведь за дело, с кем не бывает».

— За дело, — всхлипнул Ник, что лежал на тюфяке, свернувшись клубочком. «Простите, мистер Берри, я сейчас, сейчас встану».

Берри помолчал, и сказал, уходя: «Ничего, я сам пока справлюсь, вы тут побудьте».

Майкл, что сидел рядом с братом, взяв его руку, подождал, пока дверь закроется и тихо проговорил: «Спасибо тебе».

— Ну что ты, — Ник вытер нос рукавом рубашки. «Ты же мой брат, ты бы то же самое для меня сделал. А тебя он вчера уже бил, хватит, нельзя же так, два дня подряд».

— А мама нас различала, — Ник почувствовал слезы в голосе брата, и вздохнул: «Да. Зато так удобнее, — он внезапно рассмеялся, — и почерк у нас одинаковый, так что — я сегодня сделаю математику за двоих, а ты — испанский».

Майкл кивнул и шепнул: «Хочу домой».

Ник прислушался к реву валов за бортом корабля, — «Святая Мария» шла у берегов Кубы, и хмыкнул: «Другого дома у нас нет, милый братик. И не будет уже, наверное».

— У меня будет, — упрямо сказал Майкл и Ник только сжал его руку — крепко.

— Капитан Кроу, — услышал он тот же, ласковый голос. «Вы побледнели что-то. Вот, выпейте».

Ник, не глядя, взял оловянный стаканчик с бренди, и сказал: «Простите, мистер Берри.

Много времени прошло, сами понимаете».

Он сел за освободившийся стол, и обвел глазами таверну. Моряки стояли, глядя на него, и Ник подумал: «Ну конечно, они меня тут и похоронили уже все, давно».

— «Независимость» погибла во льдах, — сглотнув, проговорил Ник, — и экипаж тоже. Вечная им память.

Капитан Кроу поднялся, и, выпив, отдав Берри стакан, едва слышно попросил: «Мистер Берри, мне нужно добраться до Лондона. Я везу, — Ник замялся, — важный груз. Только вот, — мужчина почувствовал, что краснеет, — денег у меня немного. Я ведь сюда с Ньюфаундленда матросом плыл».

Берри взял его за руку и твердо сказал: «Чтобы я больше ничего этого — о деньгах, — не слышал, маленький Ник. Пошли, — он взглянул в сторону стойки, — я тебя кое-кому представлю».

Волк разлил вино по бокалам, искоса посмотрев на капитана Кроу. «Господи, — подумал мужчина, — ну и шрам. Правильно, Полли же рассказывала, как Майкл его в лодке ранил, там, в Джеймстауне. А шпага эта, Ворона, в кабинете у Марфы Федоровны висит, над камином.

Надо будет ему отдать».

Кеннет выпил полную кружку эля, — залпом, — и, положив на стол большие руки, твердо сказал: «Вот что, дорогой шурин, давай, рассказывай все — от начала до конца».

Ник потянулся за бумагой и пером, что лежали на столе, и, рисуя карту, — начал говорить.

— Они живы, — подумал Волк, слушая его. «Господи, спасибо тебе. И Мэри, и Генри, и дети.

Нет, нет, надо немедленно туда ехать, за ними, как я и хотел».

— Вот, — закончив, вздохнул Ник. «Если меня не повесят, то я туда вернусь. Построю корабль и вернусь».

— Вернемся, — поправил его Волк. «Вы не думайте, капитан Кроу, я от своих планов не отказываюсь, если я уж что-то обещал, — так я это делаю».

Он сидел на подоконнике, вглядываясь в синий, чуть волнующийся залив, и Ник внезапно вспомнил голос кузины: «А моя сестра Тео, покойная, была замужем за мистером Майклом, он тоже — с Москвы. Михайло Данилович его зовут, если по-русски. Они друг друга потеряли, а потом встретились, в Японии, и уже не расставались. Он очень смелый человек, кузен Ник, они ведь с дядей Мэтью меня из монастыря спасли, давно, на Москве еще. И дочку дяди Мэтью, Марию — тоже».

— Просто Николас, пожалуйста — попросил капитан. «И вы тоже, сэр Кеннет….

— Кеннет, — шотландец внимательно посмотрел на капитана. «Ну, насчет корабля, — у тебя, мой дорогой, денег много, сейчас твоя доля между сестрами разделена, ну, да они ее тебе отдадут, конечно. А что это за чушь о «повесят?»

— Я ведь потерял «Независимость», — Ник набил трубку и затянулся. «Это был корабль Адмиралтейства, так что теперь я должен, — он пожал плечами, — идти под трибунал».

Кеннет выругался. «Ну, если этих мерзавцев с «Открытия» не повесили, то тебя — точно не тронут. Тем более, твоя сестра Белла, — он ухмыльнулся, — замужем за его светлостью герцогом Экзетером, правой рукой его величества. Так что все будет хорошо».

Волк молчал, засунув руки в карманы, так и не отводя глаз от кораблей, что стояли на плимутском рейде.

Белла отвернулась и, наклонившись, стала перебирать ноты, что лежали на крышке верджинела.

— Давайте я вам сыграю, дядя Майкл, — бодрым голосом сказала девушка. «Мы с Мартой это в четыре руки играем, но так — тоже можно».

Он посмотрел на Беллу и вспомнил голос дочери: «Папа, она несчастлива. Вы послушайте меня, — Марта пристроила Томаса на коленях, и Волк улыбнулся: «Давай его сюда».

— Дедушка, — спросил Томас, — а вы мне привезете медвежий клык, как у тети Беллы?

— Обязательно, милый, — Волк погладил его по голове. «Беги, помоги папе и Грегори в мастерской». Он поцеловал внука в русые локоны, и, подождав, пока за ним закроется дверь, спросил: «Что там такое, дочка?»

Марта стала нарезать пирог. «Она приезжает, занимается с девочками в школе музыкой, ну, вместе со мной, и молчит, все время молчит. Папа — женщина вздохнула, — вы сами посмотрите — на меня, на Рэйчел, на тетю Полли, — видно же, когда все хорошо. А у Беллы глаза — женщина поежилась, — пустые. Я помню, — внезапно сказала Марта, — у мамы такие были, когда она с ним, — губы женщины чуть дернулись, — жила. Пустые и холодные. Папа, нельзя же так, ей же всего семнадцать лет!»

— Потом, — сказал Волк, беря Беллу за руку. «Девочка, — он погладил неприкрытые по-домашнему, темные волосы, — я тебе так скажу. Твоя мама долго жила с нелюбимым человеком, — ради Дэниела и Марты, — но тебе, зачем это делать?».

— Вы не понимаете, — Белла выпрямилась и посмотрела на него изумрудными, большими глазами. «Я его люблю, очень люблю. Я за него жизнь отдам. А он, — девушка вздохнула, — я ему не нужна. Так, — она пожала плечами, — ради наследника. Только я ни на что не гожусь, даже ребенка — и того нет, — девушка отвернулась, и быстро вышла из комнаты.

— Да, — наконец, сказал Волк. «Ты не волнуйся, Николас. Правда, — все будет хорошо. Я с тобой поеду, заберем их всех, и привезем домой».

— Может, тебе не стоит, Майкл, — неуверенно сказал капитан Кроу. «Кузина Мэри мне говорила, у тебя же дети, двое….»

— Трое, — усмехнулся про себя Волк.

В кабинете были распахнуты окна, и Волк услышал голос сына с лужайки: «Александр, смотри, как хорошо Джеймс уже ходит!»

— Джеймс большой, — гордо крикнул Колин. «А я — старше!»

— Старше, старше, — рассмеялся Александр и добавил: «Хорошо, что Майкл и Юджиния в деревне, с тетей Рэйчел, иначе мы с тобой, Стивен, тут бы со всеми не управились».

— Ну что я тебе скажу, Михайло Данилович, — Марфа чуть улыбнулась, — повезло тебе. Трое сыновей здоровых, а что Констанца тебе отказала, — так иначе быть не могло, она своего отца дочь, а я его, — Марфа рассмеялась, — очень хорошо помню.

— Да ты и сам знаешь — нельзя с нелюбимым жить. И с нелюбимой женщиной — тоже, — она налила вина и, подвинув ему бокал, тихо сказала: «Расскажу тебе кое-что».

Он слушал, а потом вздохнул: «Так вы Федора Савельевича любили, и он вас. Это другое».

— Другое дело, — согласилась Марфа. «Однако ж ты сам наш, московский, понимаешь — никогда бы мы повенчаться не смогли. Что Федосья покойница за Ивана замуж вышла, — Иван вольный человек был. А Федор Савельевич, упокой Господь его душу, — Марфа перекрестилась, — хоша и великий зодчий был, а все равно — холоп монастырский. И со мной бы он никогда не уехал, он бы страну свою не бросил. Да вот не дал Господь дитяти нашему родиться. А твоему — дал. И за сие благодарным надо быть».

— Тяжело без матери-то дитя растить, — вздохнул мужчина.

— Будет у него мать, — Марфа потянулась и погладила зятя по голове. «Я же тебе во время оно еще сказала, в Париже — ты жди, и встретишь ту, что станет тебе всего на свете дороже.

И ты ей — тоже. Торопиться-то не надо, — она сцепила нежные, в блеске драгоценностей, пальцы, и вдруг, озорно, улыбнулась: «Петр Михайлович, значит. И волосы у него темные».

— А глаза синие, — гордо сказал Волк.

— Ты ему крестик-то свой потом отдай, — ласково велела Марфа. «С таким дедом, отцом таким, матерью такой — ты им только гордиться будешь, Михайло Данилович».

— Буду, — он посмотрел в зеленые глаза. «Спасибо вам, Марфа Федоровна. И Мэри с Генри я найду, не волнуйтесь».

— Знаю, — женщина поднялась. «Ты, Михайло Данилович, — своему слову верен. Пошли, — она кивнула, — сейчас все уже приезжать начнут, — Марфа рассмеялась — со складов да верфей, побудь с мальчиками, пока мы с Полли детей покормим».

Волк посмотрел на карту и сказал: «Ну, они у меня и большие уже, сыновья. Так, Николас — по ней, — он показал на стол, — мы их в два счета найдем. Ты тогда поезжай в Лондон, мы тут с кораблем разберемся, на котором я плыть должен был, и тоже — вернемся. Месяца же хватит, чтобы новое судно построить?»

— Даже меньше, — кивнул Ник, — надо, конечно, будет укреплять днище и борта, но все равно, — она, же небольшая будет. Громоздкие корабли там ни к чему, прибрежные воды мельче, теплее и дольше не замерзают. Только вот…, - он замялся и посмотрел на Кеннета. «Насчет моей сестры, ну, жены твоей, Кеннет…

— Что такое? — непонимающе спросил шотландец.

— Я был в Акадии, в Порт-Рояле, — Ник смотрел куда-то в сторону. «Я привез тело ее покойного мужа, графа Ноттингема. Ну, чтобы похоронить тут, в Англии, на кладбище родовом».

В открытые ставни залетел порыв теплого ветра, и зашуршал бумагами на столе. Кеннет поставил на карту чернильницу и сказал:

— Поэтому ты и поедешь первым, шурин. Александр сейчас на каникулах, отправитесь с ним в Оксфордшир и сделаете все, что надо. Спасибо тебе, — шотландец пожал ему руку и Ник подумал: «Господи, помоги мне. Мне же надо будет ей в глаза взглянуть, Господи».

В большой опочивальне были раскрыты окна, и Рэйчел, взглянув на медленную, коричневую Темзу, вдруг улыбнулась: «Скоро и Питер приедет, пообедаем, и все вместе в деревню отправимся».

— Так, — раздался с кровати голос Полли, — Рэйчел, ты только Колина с Джеймсом сразу папе отправь, пусть Питер с мальчиками их до усадьбы нашей довезет.

— Да я бы могла…, - рассмеялась Рэйчел, поворачиваясь, ласково глядя на Полли. Та лежала, опираясь на кружевные подушки, темные, пышные локоны были распущены по смуглым плечам. Дитя, что заснуло у груди, поворочалось, что-то пропищало и опять — схватило сосок.

— Сильная девочка, — усмехнулась Полли, нежно погладив дочь по голове. «А что ты могла бы — сама видишь, — женщина кивнула в сторону двери, — когда их четверо, они что угодно до основания разнесут. Пусть к папе едут, вместе с Александром и Стивеном. Да и вообще, — она поманила Рэйчел к себе, — Питер следующим месяцем отплывает, вам подольше надо вместе быть, а не за детьми бегать».

Рэйчел присела на кровать, и хихикнула: «Сколько раз, ты говоришь, тебе после уборки пяльцы служанки приносили?»

— Раз пять, — гранатовые губы улыбнулись, — а потом я сказала: «Да пусть лежат, никому ведь не мешают».

Полли оправила шелковую рубашку, и, передав спящую девочку Рэйчел, зевнула: «Надо и вставать уже, а то я разленилась — второй день лежу».

Невестка опустила младенца в колыбель, и, подоткнув одеяло, вздохнула: «Как быстро-то у тебя вышло — три часа, и все — уже девочка. И она большая, какая, восемь фунтов».

— У тебя в следующий раз тоже быстро будет, — заверила ее Полли, накидывая домашнее, просторное платье темно-красного шелка, отделанное мелким кружевом. Она присела на кушетку и Рэйчел, берясь за гребень слоновой кости, расчесывая волосы невестке, спросила: «А ты когда к папе?»

— Да через неделю, думаю, — Полли взглянула на колыбель. «Сейчас Кеннет вернется, узнает, что в очередной раз опоздал к рождению ребенка…., - женщины тихо рассмеялись, и Полли продолжила, — и поедем в усадьбу. Крестить там будем, в нашей церкви, деревенской, Александр — крестным будет, а миссис Мияко — крестной.

— Мораг, — Рэйчел заколола косы на затылке Полли, и отступила назад: «Чепец-то можно не надевать, никого чужого дома нет. Красивое имя — Мораг. Так первую жену Кеннета звали, да?»

Полли кивнула и вдруг сказала: «Какой Майкл-то у тебя замечательный! Спокойный, серьезный, не то, что мои, — женщина усмехнулась, — шотландские разбойники».

— Папин сын, — ласково ответила Рэйчел, поправляя свою прическу. В дверь постучали и нежный голос сказал: «Девочки, милые, вы спускайтесь вниз, там детей кормить надо. С Мораг я побуду, не беспокойтесь».

Дверь приоткрылась, и Марфа, передав Рэйчел папку испанской кожи, велела: «Положи на стол, я хоть поработаю в тишине. Идите, — она кивнула на колыбель, — если она есть захочет, я тебе ее принесу, Полли».

Женщины вышли, а Марфа, разложив бумаги, наклонившись над внучкой, сказала: «Какая ты у нас хорошенькая — вся в родителей!». Мораг почмокала нежными губками, и, подложив кулачок под щеку, поворочавшись, — заснула еще крепче.

Во всех четырех очагах был разведен огонь. Мистрис Мак-Дугал поправила чепец, закрывающий черные волосы и сказала: «Вот, мистрис Доусон, берете баранью требуху, мелко режете, добавляете овсянку, лук, жир, специи, набиваете желудок, и варите на маленьком огне три часа. А подавать можно с пюре из брюквы. Очень вкусно».

— И дети это едят? — недоверчиво спросила экономка, записывая рецепт в большую тетрадь.

— Мастера Колина — за уши не оттащить, — рассмеялась шотландка. «Так, вы мне про тот пирог еще расскажите — ну, с говядиной и почками, что мистер Питер любит».

— Обязательно, — мистрис Доусон поднялась и помешала кашу. «Хорошо, что вы столько овсянки привезли, я смотрю, детям по душе она, особенно если со сливками и медом готовить».

— У нас, — со значением ответила шотландка, — ее на ключевой воде варят, мистрис Доусон, у нас коров-то — нет, овцы одни».

— Ну да, — экономка хмыкнула, и стала накрывать на стол, — у вас там, в горах, их и кормить нечем, коров. Нам с вами еще по лавкам надо будет пройтись, я вас с поставщиками познакомлю, все — таки четыре десятка лет у одних и тех же людей провизию берем.

Александр заглянул на кухню и весело сказал: «А мы сейчас всех приведем, они набегались, голодные очень!»

— Ведите, — вздохнула мистрис Доусон, и шепнула шотландке: «Хорошо, хоть мальчики уже взрослые, что его светлость граф, что Стивен — хоть с детьми помогают. Ну, ничего, мистрис Мак-Дугал, сейчас осенью все разъедутся, я в деревне буду, с миссис Рэйчел, вам легче станет».

Дверь открылась и рыжеволосая, изящная девочка в шелковом платьице, громко проговорила: «Мы есть хотим!»

— Да заходите, — раздался сзади веселый голос Полли, и мистрис Мак-Дугал сердито сказала:

«Опять бегаете, леди Кинтейл, хоть бы полежали».

— Да сколько можно лежать, — Полли села в большое кресло, пристроив на коленях Джеймса.

Тот засунул палец в рот и, посмотрев большими, голубыми глазами на стол, потребовал:

«Мяса!»

— Будет, — расхохоталась мистрис Доусон и, обведя глазами детей, строго спросила: «Руки мыли?»

— Все вымыли, — кивнула Рэйчел, наливая себе вина. «Давайте, детки, пообедаем, и надо спать ложиться».

— Не люблю спать, — заметил Колин. Мальчик зевнул, положив черноволосую голову на ручку кресла, и женщины рассмеялись.

Александр и Стивен пристроились на углу стола и старший мальчик сказал: «После обеда, когда все эти, — Александр кивнул на детей, — заснут, ты мне расскажешь о Марокко. Какой ты счастливый! С дядей Питером и дядей Уильямом едешь!»

— Я там уже был, в Африке, два раза, — Стивен мимолетно вздохнул. «С папой. А, когда мы вернемся, папа уже и приедет». Мальчик помолчал и добавил: «Наверное».

Александр взглянул в зеленые глаза и твердо ответил: «Никаких «наверное». Твой папа сделает все, что надо, он у тебя замечательный. А я тебе расскажу о Джеймстауне, и об индейцах. А ты был в пустыне?

— Я даже на верблюде ездил, — гордо сказал Стивен, разрезая мясо. «А тебе в школе нравится?»

— Очень! — горячо ответил мальчик. «Мы на латыни учимся, ну, да я ее хорошо знаю, мне ее папа еще преподавал, когда мы в Риме жили. И Пьетро тоже — его дедушка Джованни научил. А у вас, в Париже, нет таких школ?»

Стивен помотал белокурой головой. «Я к учителям хожу, — мальчик стал загибать пальцы, — языки, латынь, математика, фехтование, верховая езда. Я хочу, — Стивен понизил голос и наклонился к Александру, — служить в королевской гвардии, ну, когда вырасту. А ты кем будешь?

— Моряком мне нельзя, — вздохнул Александр, — так что буду при дворе, лет в шестнадцать меня возьмут пажом к принцу Чарльзу, мы с ним ровесники, только я, — мальчик рассмеялся, — на два дня старше.

Прочли молитву, и Рэйчел ласково потормошила сына: «Пойдем, милый, Юджиния вон, спит уже».

— Не хочу спать, — Майкл потер кулачками глаза. «Хочу папу!»

— Ты проснешься, и папа уже приедет, — Рэйчел подхватила двойняшек на руки, и спросила Полли: «Ты идешь?»

— Да, — женщина поднялась и позвала сыновей: «Хотите с Цезарем на дворе побегать? А потом — спать!»

— Очень! — Колин слез с кресла и подергал Александра за руку: «Цезаря гулять!»

— Он в Шотландии, — смешливо шепнул мальчик Стивену, — с волкодавами спит, наш маленький Колин. Прямо на земле.

Цезарь, что грелся на солнышке, лежа на каменных ступенях парадного крыльца, поднял рыжую голову, и, зевая, клацнул зубами.

— Совсем разленился, — сердито сказал ему Александр. «Пошли, побегаем, а скоро поедем в деревню, — там мы с тобой и Стивеном будем на охоту ходить, рано утром, понял? Ты же хорошо стреляешь? — обернулся он к кузену.

Стивен рассмеялся: «С моим папой плохо не получится, — он с покойным королем Генрихом охотился, и сейчас мы с ним тоже — каждую осень на кабанов ходим, и на оленей. А в Марокко мы были на султанской охоте, с ловчими птицами и гепардами!»

Александр открыл рот и присев рядом с Цезарем, потребовал: «Расскажи!»

В ворота застучали и Полли, подхватив сыновей, сказала: «Я открою, это, наверное, провизию привезли».

Николас услышал, как открывается створка больших, в три человеческих роста, деревянных ворот, и успел шепнуть: «Господи, помоги».

Высокая, смуглая женщина в темно-красном платье, с уложенными на затылке, пышными косами, сказала: «Колин, ты не цепляйся за мой подол, пожалуйста».

Капитан Кроу увидел толстенького, черноволосого, голубоглазого ребенка в бархатном платьице. Тот похлопал длинными ресницами и звонко проговорил: «Почему лицо такое?»

Второе дитя, — поменьше, — дремало на руках у женщины. Она сглотнула и Ник подумал:

«Господи, я и не знал, что можно так побледнеть».

— Полли, — он склонил каштановую, побитую сединой голову. «Здравствуй, Полли».

Лодка причалила к пристани у складов «Клюге и Кроу», и Питер, ловко в нее спустившись, услышав, как чихает брат — расхохотался.

— Как будто ты купался в перце, — Уильям еще раз чихнул, и адмирал велел пасынку: «Давай, садись на весла, я от самого Дептфорда гребу, а я, — он поднял бровь, — уже не мальчик».

Питер сбросил камзол, и, засучив рукава, принялся грести.

— Вот и не скажешь, что ты — торговец, — одобрительно протянул адмирал, рассматривая смуглые, мускулистые руки мужчины.

— Я, адмирал, — Питер сдул со лба каштановый локон, — бывает, сам баржи разгружаю. Ну и в Индии, — Питер усмехнулся, — мы с Уильямом тоже — не только кальяны курили, и на тигров охотились, но и сами товары на себе таскали. Зато Великий Могол остался доволен.

Виллем улыбнулся: «Помню, помню, что он его величеству написал. «Я даю свое разрешение всем землям и портам моего государства принимать английских торговцев, ваших, моего венценосного друга, подданных, и в любом месте, которое они выберут для проживания, они будут пользоваться всеми свободами и привилегиями для того, чтобы покупать, продавать и перевозить любые товары в Англию».

— Португальцы, — сказал Уильям, жмурясь от яркого, полуденного солнца, — нам больше не помеха. Ну и конечно, — юноша поднял бровь, — у нас сейчас в южных морях значительно больше кораблей. Так что если они даже сунутся восстанавливать свои потери — получат по зубам.

— Ты сначала капитаном стань, — сварливо заметил Виллем, потрепав сына по бронзовым кудрям, — а потом — рассуждай.

— И станет, — Питер подвел лодку к личной пристани усадьбы Кроу. «Не сейчас, а когда мы из Африки вернемся. Совет директоров за него проголосует, уж поверьте. Так что, адмирал, — мужчина подал отчиму руку, — к следующей осени готовьте новый корабль, для капитана де ла Марка, — он улыбнулся младшему брату, и Виллем подумал: «Господи, вот и мой сын будет капитаном. Кто бы сказал мне это, тогда, в Нижних Землях — не поверил бы».

— Мы с твоей матерью в октябре в Нижние Земли поедем, навестим Мирьям, — сказал Виллем Питеру, когда они уже шли к усадьбе, — и я все-таки хочу замок начать восстанавливать.

Пусть в семье будет. Ну, мало ли, — он кивнул на сына, — его детям пригодится.

— Папа! — Уильям закатил карие глаза. «Мне двадцать лет едва исполнилось, какие дети!»

— Мальчики, — рассмеялся Виллем, открывая калитку, что вела на двор. «И девочки, дорогой мой».

— Что-то тихо, — заметил Питер, оглядывая ухоженные, зеленые лужайки, мраморный фонтан, подметенные булыжники у ворот. «И парадная дверь открыта».

— Так спят все, — хмыкнул Уильям, поднимаясь по ступеням. Цезарь, что лежал в тени на крыльце, вдруг поднял голову и завыл — тихо, едва слышно.

Питер подозвал его и ласково спросил: «Ты что, старина? Что случилось?»

— Питер, — донесся до него женский голос.

В передней было прохладно, Полли стояла, облокотившись на голову бога Ганеши. Дитя спокойно дремало у нее на руках, завернутое в шаль.

— Что случилось? — адмирал поцеловал падчерицу в щеку. «Дети? Заболел кто-то?»

Полли подняла заплаканные, темные глаза и помотала головой. «Все хорошо, папа. Все хорошо. Мой брат вернулся, Ник вернулся. Он нашел Мэри, Генри и детей. Они все живы, все!»

Женщина тихо разрыдалась и Мораг, проснувшись — тоже заплакала. «Ну, ну — нежно сказал Виллем. «Иди и отдыхай с ребенком. Где Николас?»

— В кабинете, с матушкой, — Полли все укачивала Мораг и Питер, вздохнув, сказал: «Уильям, проводи Полли наверх и проследи, чтобы она легла. Пусть мистрис Мак-Дугал ей принесет что-нибудь попить, молока согреет. Пойдемте, адмирал».

Мужчина на мгновение обвел взглядом переднюю, — с драгоценными шпалерами, с открытыми шкафами орехового дерева, где были выставлены китайские вазы, вперемешку с индийским серебром, персидские ковры на мраморном полу, и, зачем-то потрогав бронзовую голову Ганеши, вздохнув, — перекрестился.

Мистрис Доусон сняла с очага медный котелок, и вылила молоко в фаянсовую кружку.

— Да не плачьте вы так, — ласково сказала мистрис Мак-Дугал. «Я сейчас леди Кинтейл попить отнесу, и этого вашего чая заварю, — говорили же вы мне, что он успокаивает».

Экономка вытерла слезы салфеткой: «Так, мистрис Мак-Дугал, я же, сколько лет Ника не видела, мы его и похоронили уже, бедного мальчика. Господи, вы бы видели, какой он красавец был, как отец его покойный, а теперь — страшно взглянуть. И ни жены, ни детей, а ведь ему той осенью сорок лет было».

Шотландка подхватила кружку и спокойно сказала: «С лица не воду пить, мистрис Доусон.

Мой отец покойный, как юношей был, — попал в плен к Мак-Леодам, те его связали, смолой обмазали, и подожгли — уж больно он им насолил, — женщина усмехнулась.

— Ну да он выжил, в озеро бросился. Так у него, мистрис Доусон, не то, что один шрам — все лицо в них было. И ничего, женился, нас шестерых родил. Сами знаете, — мистрис Мак-Дугал остановилась у двери, — детей-то не лицом делают, а кое-чем другим. Так что все хорошо будет у капитана Кроу, уж поверьте мне.

Мистрис Доусон высморкалась, рассмеялась и ответила: «Ладно, уж, чай я сама сделаю, приходите, поболтаем, пока они там, в кабинете сидят».

Николас поднялся и покраснел, отводя взгляд. «Я его последний раз на Санта-Ане видел, — подумал капитан Кроу. «А он почти не изменился, только седой уже весь».

Адмирал пожал ему руку и взглянул на жену — та, сидя за столом Питера, что-то быстро писала.

Марфа посыпала чернила песком, и, запечатав конверт, сказала: «Это твои кузены, Питер Кроу, владелец «Клюге и Кроу», член правления Британской Ост-Индской компании, и Уильям де ла Марк, первый помощник капитана на «Марфе и Марии», он в Индию ходит.

Познакомься».

— Господи, — подумал Уильям, — я таких нищих в Гоа видел, они у собора милостыню просят.

Ему, кажется, этот шрам вообще не зашивали, половина лица изуродована.

Ник протянул ему руку и усмехнулся: «Зашивали. Да только плохо, как сами видите, а потом, — мужчина пожал плечами, — уже не до того было. С непривычки тяжело смотреть, я знаю.

Уильям покраснел — густо, — и сказал: «Я вовсе не…, Простите, капитан».

Питер взглянул на кузена и улыбнулся: «У меня тут, — он подошел к поставцу орехового дерева, — есть кое-какие бутылки, Майкл из Парижа привез. Белое или красное?»

— Красное вино, — сказал Николас и Марфа рассмеялась: «Как отец твой». Она села в кресло, и, приняв бокал, протянула Уильяму конверт: «Ты потом сбегай в контору, у тебя ноги быстрые, это надо срочно в Амстердам отправить, ответ за наш счет. Чтобы сегодня вечером уже туда плыло».

— Мирьям и Хосе написала, насчет его доли, — она приняла бокал и кивнула на племянника.

— Формальность, дорогой кузен, — Питер попробовал вино и одобрительно заметил:

«Отличный букет. Ты пей, Николас, это из урожая, что еще при покойной королеве Елизавете собирали. Ну, так вот, — мужчина откинулся в кресле, — поскольку все думали, что ты мертв, то ваши с Майклом доли разделили между Мирьям и Беллой. Теперь просто надо получить согласие их мужей, на возвращение одной трети тебе. Ну, тут я затруднений не предвижу.

— А хотя нет, — он потянулся и налил себе еще вина, — у Мирьям, там другие законы. Хосе вообще не имеет права на тот капитал, что ей достался по наследству, он может только пользоваться прибылью от него. Так что тут — решение за твоей сестрой.

— Да уж понятно, какое оно будет, — адмирал усмехнулся. «А к Белле — ты сам сходи, завтра с утра, они тут недалеко живут, тетя тебя проводит. А теперь, — Виллем поднял голову и посмотрел на фигуры наяд и кентавров, что блестели тусклым золотом на эфесе шпаги Ворона, — рассказывай нам о Мэри и Генри».

Выслушав, Марфа спросила: «Виллем, у нас сейчас есть свободные стапеля? Надо закладывать корабль, чтобы в конце августа они с Майклом уже отплыли».

— Завтра после обеда отвезу тебя в Дептфорд, на наши верфи, — сказал адмирал капитану Кроу, — объяснишь там, что тебе надо, и мастера начнут работать.

Николас покраснел, и, выпив, сказал: «Но у меня, же пока нет денег, пока Мирьям и Белла не..

Марфа вздохнула и обвела рукой кабинет: «Ну, неужели ты думаешь, что мы не построим корабль, чтобы привезти Мэри и ее семью домой?»

— А трибунал? — спросил Ник. «Я ведь должен прийти в Адмиралтейство».

— И придешь, — отозвался Виллем. «Тебя два десятка лет в Англии не было, днем раньше, днем позже — значения не имеет. И не волнуйся ты так, выплатишь им стоимость «Независимости», и плыви с Богом на все четыре стороны — не ты первый, не ты последний».

Уильям допил вино и поднялся: «Пойдем, Питер, перехватим какого-нибудь мяса холодного, и я — в контору».

Марфа подождала, пока за сыновьями закроется дверь и ласково велела: «А ты к Полли поднимись, Ник. Посиди с ней, с Александром, побудьте вместе. Насчет гроба не беспокойся, — раз Кеннет его в Оксфордшир отправил, то он вас там ждать и будет, в усадьбе».

Николас поднялся, и, склонившись над нежной рукой, поцеловав ее, сказал: «Спасибо вам, тетя».

— Ты плачешь, — изумленно сказал Виллем, слушая, как Ник поднимается вверх по лестнице.

Марфа достала шелковый платок и, вытерев угол глаза, сказала: «Помнишь, от Павла сказано. «Как непостижимы судьбы Его и неисповедимы пути Его!»

— Да, — тихо ответил адмирал, и, потянув жену за руку, усадил ее к себе на колени. Поцеловав теплый, бронзовый висок, вдыхая запах жасмина, он добавил: «Видишь, — дети возвращаются домой».

Марфа привалилась головой к его плечу, и, взяв бокал, шепнула: «Ну, даст Бог — всех еще увидим» Виллем погладил ее по косам и, набив трубку, чиркнув кресалом, твердо сказал: «Увидим, любовь моя».

Питер покачал сына, и, поцеловав его в лоб, глядя в большие, аквамариновые глаза, сказал:

«Ну что делать, старина. Папе надо остаться в Лондоне, ненадолго, но я скоро приеду. А ты пока, — он погладил каштановые локоны, — присматривай за мамой и Юджинией».

Мальчик вздохнул и ответил: «Папа ехать с нами!»

— Обещаю, — Питер прижался щекой к мягкой щеке ребенка, — той неделей приеду и буду с вами долго-долго. Зато с вами Цезарь отправится!

— Цезарь собака, — сказал Майкл разочарованно, — хочу тигра!

Питер рассмеялся и передал сына мистрис Доусон, что сидела в возке. Юджиния спокойно дремала на бархатном сиденье. Мужчина оглянулся и взял руки Рэйчел:

— Ты прости, пожалуйста, — шепнул он жене, — мне надо остаться. Пока все это, — Питер коротко кивнул на дом, — не разрешится, с трибуналом, с наследством, — я должен быть тут, на всякий случай.

— Ну что ты, — Рэйчел пожала его пальцы, — я все понимаю. И Полли пусть не волнуется, я Стивена и мальчиков довезу до усадьбы дяди Джованни, а потом уже к нам поеду.

Питер быстро поцеловал ее в щеку и что-то тихо сказал. Рэйчел рассмеялась и ответила — так же неслышно. «Правильно, что взяла, — одобрительно заметил Питер, — только детям в эту шкатулку лазить не позволяй, рано им еще».

Жена рассмеялась и Питер, перекрестив возок, проводив его глазами, обернулся к Александру. Мальчик стоял, засунув руки в карманы, вздернув подбородок, и мужчина устало потрепал его по голове: «А ты бы тоже — поехал, со Стивеном бы вместе …»

— Стивен бабушке и дедушке поможет, ну, с детьми, — Александр все смотрел куда-то вдаль.

«А я буду здесь, во-первых, — это мой дядя, а во-вторых, пока Кеннет не вернулся, я отвечаю за маму. Все, — мальчик исчез в парадных дверях, и Питер, хмыкнув, присев на теплые, каменные ступеньки, тихо сказал: «Он прав, конечно».

В опочивальне было сумрачно, и Полли, сидя на кушетке, посмотрела на Темзу — на лодках уже зажигали фонари. «А все равно, — подумала она, — вечер уже, и как тепло. Даже душно.

Ну, ничего, Кеннет сейчас приедет, закончится этот трибунал, и все будет хорошо».

Она наклонилась и погладила брата по голове. Ник поцеловал ее руку и тихо сказал: «Мэри говорила, что ты простила меня, но все равно, Полли, я не знаю, как….»

— Не надо, милый, — отозвалась она. «Что было — то прошло, правда. Ты потом съезди к маме на могилу, помолись, хорошо?»

Николас кивнул и едва слышно спросил: «Ты хочешь, чтобы я отвез Александра туда, — он махнул рукой в сторону окна, — на похороны?»

— Ну конечно, — удивилась Полли, — ты ведь его дядя, кому, как не тебе, это делать. И спасибо, — она прикоснулась губами ко лбу брата, — спасибо тебе, за то, что ты привез Фрэнсиса домой.

Мораг захныкала в колыбели, и Полли попросила: «Дай мне ее».

— Я не знаю, как…, - растерянно сказал Ник, поднимаясь.

— Руками, — улыбнулась Полли. «Не бойся, младенцы — они крепкие».

Мужчина наклонился над ребенком, и Мораг, почувствовав незнакомый запах, — затихла.

«Она ведь еще меня не боится, — горько подумал Ник, осторожно, едва дыша, взяв дитя.

Племянница посмотрела на него голубыми глазами, и, открыв ротик, зевнула, поворочавшись в кружевных пеленках.

Полли приложила дочь к груди и вдруг вспомнила ту, другую девочку. «Господи, прости нас, — она нашла руку брата и пожала ее. «Прости, пожалуйста. И упокой душу девочки, я прошу тебя».

— Полли, — Ник опустился на ковер, — Мэри мне говорила, что….

— Не надо, — повторила женщина. «Я не хочу об этом вспоминать. И никто, никогда, не узнает, поверь мне».

Ник вздохнул, и, подняв глаза, сказал: «Мораг очень хорошенькая. А у меня уж и не будет детей, — он усмехнулся и показал на шрам. «Кому я такой нужен?»

Полли внезапно улыбнулась и потрепала его по густым волосам. «Все еще будет, милый брат, поверь мне. Думала ли я, что Кеннета встречу? Нет. А видишь, как получилось, — Полли поправила чепчик на дочери. «Трое детей, и, наверное, — она рассмеялась, еще появятся.

Папа, правда, сначала не рад был».

Ник посмотрел на лукавую улыбку, что играла на гранатовых губах. «Почему? — спросил он.

— Ну, все-таки, мы далеко живем, — Полли зевнула, — да и потом, я же тебе говорила, Кеннет меня украл сначала, и папа долго ворчал, мол, что за варварские обычаи. Но ничего, — она зевнула еще раз, — следующим летом они все у нас гостить будут. И ты тоже потом — приезжай, как вы оттуда, изо льдов вернетесь.

— Я потом опять туда поплыву, Полли, — неохотно сказал Ник. «Я теперь знаю, что Генри открыл огромный залив. Надо исследовать его берега, а потом — идти дальше на запад, чтобы оказаться в Тихом океане.

— Поплывешь, конечно, — согласилась Полли, и смешливо добавила: «Сын Ворона».

— Надо сказать, — велел себе Ник. «Нельзя, нельзя так, это ведь был мой единственный брат.

И адмирал, Господи, он ведь тогда отплыл и ничего не знает — что было потом. Но я не могу, не могу сейчас. После трибунала. Если меня казнят — просто напишу письмо. Надо, чтобы знали».

— Ты что? — озабоченно спросила Полли. «О севере думаешь?»

Николас кивнул и ласково помог ей встать с кушетки. «Вы ложитесь, — сказал он, — ложитесь и спите спокойно, а я еще с Александром побуду, я ему обещал рассказать про свои зимовки.

Двор усадьбы купался в расплавленном золоте заходящего солнца. Александр привалился к боку дяди: «Мне дедушка Джованни рассказал про мою бабушку, леди Мэри, жену Ворона.

Они с дедушкой очень любили друг друга, а потом она родила маму и умерла. А вы ее помните, дядя Николас?»

— Ну конечно, — капитан Кроу затянулся трубкой. «Она умерла, когда нам с Майклом чуть больше шести лет было. А потом папа увез нас на Карибы, мы на его корабле плавали, «Святой Марии». А мама, — он улыбнулся, — мама у нас была добрая, очень добрая. Мы ее с Майклом любили».

Александр помолчал и тихо спросил: «Дядя Николас, а если вы с дядей Майклом вместе росли, и вы — близнецы, то почему вы, — мальчик замялся, — такие разные были?»

— Не знаю, милый мой, — Николас посмотрел на тихий двор и про себя добавил: «Знаю».

— Ну, так вот, — он обнял мальчика, — слушай дальше. Мы поднялись на айсберг…

— Как? — восторженно спросил Александр.

— Крючья забили, веревки забросили, и поднялись, — объяснил капитан Кроу. «Разбили там тент и переночевали».

— На вершине айсберга? — серые глаза мальчика заблестели восхищением.

— На самой, — рассмеялся Николас. «А утром мы увидели вдалеке, на западе, полосу открытой воды. Но к ней надо было еще пробиться, через льды, и вот что мы сделали….

— Я очень рад, — вдруг сказал Александр, — что вы живы, дядя. И спасибо, — он сглотнул, — за папу. Вы со мной поедете туда, в Оксфордшир, на кладбище?

— Ну конечно, — Николас улыбнулся. «Сейчас закончу дела с этим трибуналом, заложим на верфи корабль, и поедем».

— А как будет называться, ну, корабль? — спросил мальчик.

— «Ворон», — ответил капитан Кроу. «Он будет называться «Ворон».

Джон вышел из своего кабинета в Уайтхолле, и, заперев дверь, взяв папку, — посмотрел на бесконечный, с блестящим, драгоценным паркетом, увешанный шпалерами коридор.

— Я не могу, — подумал он, — не могу ему не сказать. Я же его знаю, — он недоверчив, и, наверняка, у него есть еще какие-то осведомители. Если я от него это скрою, он решит, что я ставлю благо семьи выше государственных интересов, и тогда, — Джон усмехнулся тонкими губами, — мне уже точно — не миновать плахи.

Он вздохнул, и посмотрел в окно — на ухоженный, пустынный парк. «Закат сегодня, как кровь, — подумал Джон. «Наверняка, завтра будет ветрено. Ладно, Николас Кроу, скорее всего, уже в Лондоне, завтра приду к миссис Марте, и все ей спокойно объясню. Не дай Бог, конечно, если они его уже успели переправить в Нижние Земли, или еще куда-нибудь — тогда не только мне придется несладко. Но вряд ли — миссис Марта на такое не пойдет, у нее голова на плечах есть, в отличие от покойного Ворона и его сыночка».

Он постучал в золоченую, высокую дверь и нажал на бронзовую ручку.

Окна опочивальни были раскрыты, Яков, сидя за ореховым столом, раскладывал пасьянс.

— Опять не сходится, — усмехнулся он, погладив светлую бородку.

Джон наклонился над плечом короля и переложил три карты. Яков потрепал его по плечу:

«Математик. Твой отец покойный тоже — отлично с ними, — он кивнул на колоду, — управлялся. Садись, — король кивнул на кресло напротив, — рассказывай.

Джон достал из папки книгу и протянул Якову: «Только что с печатного пресса, вам понравится. Я его, — он кивнул на томик, — на испанском языке читал, а это — первый английский перевод. Рыцарский роман, но, — мужчина поднял бровь, — необычный.

— Чудесная история остроумного рыцаря Дон Кихота, — Яков полюбовался изданием. «В переводе Томаса Шелтона, хорошо, что мы его не повесили, — король рассмеялся. «Хотя было за что, все эти его дела с Испанией, и служба доверенным курьером у этого мерзавца Мак-Карти, — за такое казнят. Как, кстати, Мак-Карти, не сдох еще в Тауэре?

— Пишет историю Ирландии, — ответил Джон. «Вы же разрешили ему и книги, и перо с бумагой».

— Ну, пусть пишет, — Яков потянулся. «Его книга будет отличным надгробием для его страны.

Чтобы я такого слова — «Ирландия» — больше не слышал. Чем больше мы туда отправим наших протестантов, тем скорее сдохнет вся эта католическая шваль. Земли в Ольстере, надеюсь, уже распределили между колонистами?»

Джон посмотрел в свои записи: «Да, три тысячи акров каждому, при условии, что они поселят в своих владениях как минимум двадцать семей из Англии или Шотландии. Уже около семи тысяч человек переехало. Ветеранов войны, тех, у кого недостаточно денег на обработку владений, поддерживают лондонские торговые компании, я с ними договорился».

Мужчина на мгновение закрыл глаза и вспомнил ядовитый голос Питера Кроу: «Конечно, наш совет директоров выделит фонды для этой авантюры…

— Выбирай выражения, — предостерегающе сказал Джон, — это приказ короля.

Питер наклонился и погрел руки у камина: «Какая промозглая весна…, - пробормотал он, и, распрямившись, добавил: «Я и его величеству то же самое скажу, буде представится возможность. Хотите, чтобы у нас на пороге вечно тлел очаг недовольства — переселяйте туда колонистов. Я лично, — он пожал плечами, — предпочитаю финансировать плантации табака в Джеймстауне, хоть прибыль от этого есть, в отличие от ольстерских болот».

— Посмотрим, как ты запоешь, — сказал Джон, допивая вино, — когда твой любимый племянник Дэниел станет рабовладельцем. А это непременно случится, потому что там, — в Новом Свете, — кому-то надо обрабатывать землю. Индейцы этого делать не будут, а у наших колонистов — руки слишком холеные.

Лазоревые глаза блеснули холодом, и Питер коротко сказал: «В моей семье никто не будет пачкаться о такое. Все, — он подошел к столу, и отметил что-то в личном дневнике, — через неделю заседание правления, приходи за своими деньгами и удачи вам, — Питер криво усмехнулся.

— Очень хорошо, — Яков закинул руки за голову. «Я хочу туда, в Ольстер, послать лорда Кинтейла — не сейчас, пока он мне нужен в Шотландии, а года через три. Кеннет человек безжалостный, при нем ирландцы будут знать свое место. Ну, да мы с тобой еще поговорим об этом».

Король погладил мягкий кожаный переплет книги и отложил ее. «Говоря о книгах, я велел выплатить премию переводчикам Библии — очень удачно получилось, ты их отлично подобрал. Особенно Песнь Песней, — Яков опустил веки и проговорил:

— Behold, thou art faire, my loue: behold, thou art faire, thou hast doues eyes.

— Это как раз дядя Джованни переводил, — вспомнил Джон и улыбнулся.

Яков открыл один голубой глаз и спросил: «Сколько ведьм повесили?»

— Пятеро в Норхемптоне и десять в Ланкашире, — ответил Джон. «Ланкаширских ведьм пока не казнили, там еще суд идет».

— Суд, — фыркнул Яков. «Ну, впрочем, да, инквизиторы — и то писали какие-то протоколы, как положено. Следи за этим, еретика Уайтмана, отрицавшего божественность Иисуса, сожгли, — за что тебе большое спасибо, — и так будет с любым, кто покушается на основы нашей церкви. Не зря, — король зевнул, — меня называют «Защитником веры».

— И ведь я ничего не могу сделать, — вздохнул про себя Джон. «Бесполезно с ним разговаривать, — одной рукой он дает деньги на телескопы и строительство корабля, который будет плавать под водой, а другой — посылает на смерть этих бедных женщин».

— И в колониях тоже, в Джеймстауне, — велел Яков, — пусть не закрывают глаз на проявления ереси или колдовства, храни нас от него Господь, — король набожно перекрестился.

— Конечно, — спокойно сказал Джон. «Ваше величество, тут еще сообщают из Плимута — капитан Николас Кроу появился в Англии».

— Без корабля, конечно, — сочно сказал Яков.

— Вот, — Джон протянул ему бумагу, — двое моих осведомителей доносят, они оба были в той таверне, «Золотой Ворон».

— А Берри отказался, — подумал Джон. «Как это мой человек в Плимуте написал: «Означенный Сэмуэль Берри, владелец таверны «Золотой Ворон», на предложение сообщать о подозрительных посетителях, а также их разговорах, ответил словами, которые я не могу передать вашей светлости без того, чтобы не оскорбить ваш слух. Также Берри добавил, что его покойный капитан, сэр Стивен Кроу, распарывал шпионам живот, и заставлял их, есть собственные кишки, что он, Берри, считает правильным. Прилагаю счет от портового хирурга за перевязку сломанного носа». Молодец Берри».

— «Независимость» погибла во льдах, и весь экипаж — тоже. Вечная им память, — прочел Яков, и Джон увидел, как лицо короля медленно краснеет.

— Мерзавец, — тихо сказал Яков. «Загубить военный фрегат и сто двадцать человек экипажа.

Кто ему вообще разрешил соваться во льды? Если он так хотел искать Северо-Западный проход, пусть бы делал это на свои деньги, они — не бедная семья. И еще наглости хватает являться в Англию, я бы на его месте — застрелился. Почему он не привел судно в Плимут после перемирия с Испанией, кажется, с тех пор уже восемь лет прошло?»

Джон пожал плечами: «Не посчитал нужным, ваше Величество, вы же знаете, его отец…

— Такой же авантюрист, — Яков выругался, и, скомкав бумагу, швырнул ее Джону. «Из-под земли достань этого Николаса Кроу, и чтобы следующей неделей он болтался на виселице.

Это послужит примером всем остальным — приказам короля надо подчиняться».

— Ну, — заметил Джон примирительно, разглаживая документ, — если уж он вернулся в Англию, вряд ли он будет уклоняться от трибунала, ваше Величество.

— Если я услышу, — угрожающе сказал Яков, — что бывший капитан Кроу отправился куда-то еще, кроме Тауэра, его место в тюрьме займешь ты. Хотя тебе, — король внезапно улыбнулся, — я отрублю голову, ты все-таки дворянин.

— Завтра он будет арестован, — Джон стал собирать бумаги. «Спокойной ночи, ваше величество».

— Молодец, — сказал Яков, провожая его глазами. «Это ведь брат твоей жены. Молодец, Джон, я всегда знал, что ты мне верен».

— Ставь благо страны превыше собственного блага, — отозвался Джон. «У меня нет другой цели в жизни, ваше Величество».

Он тихо закрыл дверь, и, на мгновение, сжав папку, — до боли в пальцах, — пошел в свой кабинет.

Дома было темно, и, — Джон прислушался, — тихо. «Констанца уже спит, наверное, — подумал Джон, снимая камзол. «Господи, только бы Белла тоже спала, я не смогу смотреть ей в глаза, не смогу».

Он услышал легкие шаги, и нежный голос сказал: «Принести тебе, поесть? Там пирог с фазаном и рыба жареная».

— Я в Уайтхолле поужинал, — он увидел в свете свечи большие, зеленые глаза и попросил:

«Иди спать, Белла. У меня много работы».

— Ты не придешь? — она покраснела, и Джон увидел, как она комкает пышный, кружевной воротник домашнего платья.

— Нет, — он попытался улыбнуться. «Спокойной ночи, милая». Он поднялся по лестнице, заставив себя не слышать, как жена, глубоко, прерывисто вздохнув, что-то прошептала. Уже у двери своей комнаты он оглянулся — Белла сидела на кедровом сундуке, уронив голову в ладони. Джон увидел, как подрагивают ее плечи, и запер за собой дверь.

В окне, над крышами Сити, висела большая, полная, яркая луна. Он сел за стол, и, потерев руками лицо, прошептал:

— А что ты хотел? Ты ведь уже старик, ты даже не можешь сделать так, чтобы твоей жене было хорошо. Ты ничего не можешь, Джон, так и не трогай ее. Больше года, и ничего — как было ей с тобой плохо, так и есть. И ребенка нет. Это все твоя вина, твоя, — он поднялся и налив себе женевера, выпил сразу половину бокала, — залпом. «Жги еретиков, суди ведьм, а теперь еще — повесь ее брата. Ставь благо страны превыше своего, в общем».

Он допил, и, повертев бокал в пальцах, нарочито спокойно поставив его на стол, медленно очинив перо, присел и стал писать: «Именем его величества Якова Первого, короля Англии, Шотландии и Ирландии. Приказ об аресте и заключении под стражу капитана Николаса Кроу».

Марфа приподняла подол шелкового платья и, увернувшись от телеги, сказала: «Народу в городе все больше и больше. Четверть миллиона уже, говорят. А я помню, — она усмехнулась, — когда тут, на Биллинсгейте, все друг друга в лицо знали. Господи, почти тридцать пять лет прошло, как я сюда приехала, еще, как твой дядя Питер покойный жив был».

— А усадьбу перестроили, — одобрительно сказал Ник, поддерживая женщину за локоть.

«Очень красиво получилось, тетя Марта, и коллекции у вас прекрасные. Я вам с севера что-нибудь тоже привезу, обязательно».

— Белого медведя шкуру, — велела Марфа. «Дети рады будут. А ремонт — это Теодор планы делал, он тогда в Польше жил. Хотели еще за деревенский дом приняться, да Теодор с семьей на Москву уехал, а потом…, - женщина глубоко вздохнула и Ник осторожно спросил:

«Не знаете, что с ними стало?»

— У Лизы рассудок помутился, — коротко ответила женщина. «Мирьям, тетя моя, — она усмехнулась, — нашла их с дочерью в Кракове и на Москву отправила, под присмотром сына своего. И вот, — Ник увидел глубокие, резкие морщины в углах рта женщины, — уже три года ничего о них не слышно. А Теодор, — Джон, муж Беллы, сестры твоей, на Москву ездил, как там самозванца свергали, тогда Лиза и пропала. Джон с ним виделся тогда, — женщина помолчала и добавила: «Вот с тех пор я о сыне своем и не знаю ничего, Ник. Шесть лет уже прошло, трое детей у него тогда было, да со смутой этой…, - она замолчала и посмотрела куда-то вдаль.

Ник вспомнил рыжеволосого, мощного, широкоплечего мальчика и вдруг сказал: «Теодор же тогда водяную мельницу в усадьбе построил, на ручье, и работала она».

— Да, — Марфа нежно улыбнулась, — у него руки хорошие, у Теодора, он же в Венеции архитектором у дожа был, и на Москве тоже строил, и в Польше. Жил бы себе в Италии…, — Марфа не закончила и сказала:

— Ну да ладно. Так, — она осмотрела племянника, — хорошо, что вы с Кеннетом похожи, а то Виллем — тебя стройней все-таки. В новой одежде ты отлично выглядишь, — она потянулась и погладила мужчину по щеке. «И молодец, что к цирюльнику с утра сходил, шрам — шрамом, а волосы тебе надо было в порядок привести».

Николас посмотрел на темно-синюю дверь трехэтажного, под красной черепичной крышей, каменного дома, — по бокам крыльца стояли кадки с цветущими розами, — и жалобно попросил: «Тетя, может быть, вы все-таки со мной пойдете? Я Беллу последний раз видел, когда ей два месяца было. Она ведь думает, что я умер…

— Так все думали, — усмехнулась Марфа. «Мы еще четыре года назад, дорогой мой, получили бумагу из Адмиралтейства о том, что ты мертв. Семь лет они ждали, как положено, после того, как ты Сент-Огастен атаковал. А потом Полли вернулась из Джеймстауна, сказала, что ты утонул, и тогда уже мы твои и Майкла деньги между девочками поделили. Иди, иди, — она подтолкнула племянника к двери, — мужа ее нет дома, наверное, он на рассвете уже уходит, а Белла и золовка ее, леди Констанца, — там.

Николас тяжело вздохнул и, обернувшись к Марфе, — она помахала ему рукой, и, подняв корзинку, показала на рыбные ряды Биллинсгейта, — поднял бронзовый молоток и постучал в дверь.

— Я открою, — крикнула Констанца, что, засучив рукава, месила тесто. «Это почта, наверняка, ты играй!»

Из гостиной доносились нежные звуки лютни. Констанца кое-как вытерла руки салфеткой и распахнула дверь.

— Господи, — подумал Николас, — какие волосы — как огонь.

Она была много ниже — не доходила ему и до плеча, пышные, уложенные на затылке косы были не прикрыты, и пахло от нее — чем-то горьким, острым. «Апельсин, да, — вспомнил капитан Кроу. Он посмотрел на хрупкую руку, что держала дверь, и, покраснев, не поднимая взгляда, проговорил: «Простите. Меня зовут капитан Николас Кроу. Я бы хотел видеть свою сестру, леди Беллу Холланд».

— Нет, — сказала себе Констанца, — нет, невозможно. Он же мертв. Какие у него глаза — как лазурь небесная. И голос — я такого голоса в жизни не слышала, он словно мед». От мужчины, — огромного, больше шести футов ростом, пахло солью и чем-то свежим. «Как ветер на море, — Констанца сглотнула и твердо сказала: «Милости прошу, капитан. Меня зовут леди Констанца Холланд, я золовка Беллы. Проходите, пожалуйста».

Он шагнул в изящную переднюю, нагнув голову, и чуть не пошатнулся, — девушка была совсем рядом, так, что было видно начало смуглой, нежной шеи, чуть приоткрытой воротником простого платья. «Я сейчас упаду, — подумала Констанца. «Господи, да что это со мной, меня ноги не держат».

Она глубоко вздохнула и приказала голосу не дрожать: «Белла в гостиной, капитан Кроу».

— А глаза, — как темная ночь, — подумал Николас. «И эти веснушки, господи, какие милые».

— А? — спохватился он, еле оторвав взгляд от ее груди — маленькой, девичьей. «Простите, что вы сказали?»

— Белла в гостиной, — повторила она. «Это тут, — она повернулась и пошла по увешанному картинами коридору. «Какая худенькая, — подумал Николас, — как птичка. Господи, ну и красавица. Да что это ты, не думай даже, зачем ты ей нужен, урод, она тебя младше лет на двадцать, она на тебя и не посмотрит».

— Ты что так покраснела? — озабоченно спросила Белла, откладывая лютню, поднимаясь с кушетки. «Что случилось, Констанца?»

— Приехал твой брат, — женщина глубоко вздохнула, — капитан Николас Кроу. Я..я на кухне буду, приходите потом, перекусить.

Белла счастливо взвизгнула, и бросилась на шею мужчине, что зашел в гостиную: «Братик, ты жив!»

Констанца быстро вернулась на кухню и, опустив засов на двери, привалившись к ней всем телом, горько сказала себе: «Даже не думай. Капитан Кроу не для тебя, дорогая моя, это сразу видно. Ему нужна примерная жена, с которой можно обвенчаться, а не, — она усмехнулась, — такая, как ты».

Она сжала зубы и стала месить тесто, — раздув ноздри, тяжело, прерывисто дыша.

Белла отпустила руку брата и сказала: «Ну конечно, с деньгами, ты не волнуйся, сейчас Джон придет к обеду, и обо всем договоримся. А что на этом трибунале будет? — она нахмурилась и Ник ласково ответил: «Да ничего страшного, сестренка, это формальность, выплачу им стоимость «Независимости», и все. А потом привезу Мэри и Генри домой, и детей тоже.

— А как Энни? — Белла все смотрела на брата, и, заметив, что он покраснел, горячо добавила:

«Тебя шрам совсем не портит, правда! И волосы очень красиво подстрижены, и борода. Мне не нравится, когда она длинная, — так гораздо лучше».

— У папы такая была, — Ник погладил себя по щеке. «Это тот же цирюльник, куда папа ходил, мне его Виллем порекомендовал. И эссенция сандала у него та же, ничего не меняется.

Папа всегда ей пользовался. А Энни хорошо, — Ник улыбнулся, — на тюленей охотится».

— Счастливая! — вздохнула Белла. «Там, наверное, очень красиво, на севере, Констанца мне говорила, что там лучше наблюдать звездное небо, воздух яснее. Пойдем, — она потянула Николаса за руку, — покажу тебе ее мастерскую.

— Мастерскую? — удивился брат.

— Констанца, — гордо сказала Белла, — приемная сестра моего Джона. Ее отец, — Джордано Бруно, — слышал же ты о нем?

Николас открыл рот и потрясенно сказал: «Конечно, слышал. Она тоже ученый?»

— Астроном, математик, оптик и механик, — отчеканила Белла. «Ну, она под псевдонимом печатается, сам понимаешь, как тетя Мэри».

— Я привез ее арктические записки, — рассмеялся Николас, — читал по дороге. Очень интересно, и она отлично рисует животных и растения.

— Пошли, — Белла открыла дверь кухни и спросила: «Констанца, можно я Николасу твою мастерскую покажу? Или, хочешь, ты сама, а я присмотрю за очагом».

— Я сама, спасибо тебе, — раздался нежный голос, и капитан Кроу приказал себе не смотреть в ее сторону.

— Это наверху, капитан, — совсем рядом запахло апельсином, и она добавила: «Вы ведь не боитесь высоты?»

— Не боюсь, — он заставил себя поднять глаза и увидел рыжие, огненные, косы. «Не боюсь, леди Холланд».

В большой, уютной мансарде приятно пахло свежим деревом.

— Я на досуге, — сказала Констанца, положив руку на маленький токарный станок, — игрушки для детей делаю. У Питера двое, у Полли — трое уже, у Марты, вашей кузины, что в Дептфорде живет, — тоже двое, так что, — женщина улыбнулась, — есть, кому подарки дарить.

Это я сама строила, — она погладила станок рукой.

— А вот мой телескоп, это тоже, — она рассмеялась, — творение моих рук. Другого такого в Англии вы не найдете. Жалко, сейчас утро, мы бы с вами посмотрели на звезды. А вот, — она сняла с браслета ключ, и распахнула кедровый шкаф, — подзорные трубы. Я вам подарю одну, когда вы отплывать будете, у мистера Майкла, ну вы с ним в Плимуте встречались, — тоже подзорная труба моей работы. Вот тут, — она повела рукой в сторону длинного, хорошо освещенного стола у окна, — я шлифую линзы.

— Да, — наконец, выдавил из себя Николас, — Майкл мне показывал, вы просто…, просто волшебник. Я такой точности и не видел никогда.

— У меня аккуратные руки, — рассмеялась Констанца. «А вот это, — она показала ему закрытую шкатулку, — прибор, который определяет точные координаты корабля, мне надо его опробовать в море перед тем, как передавать в Адмиралтейство. Ну да мы с Беллой — пойдем в Саутенд на ее боте, и там все опробуем. Вы же знаете, что Белла шесть лет плавала юнгой?»

— Знаю, — Николас внезапно улыбнулся. «Я о ней слышал там, на морях, только думал, что это мальчик — Вороненок и Вороненок. Но ведь, леди Холланд, невозможно определить долготу — метод Веспуччи на корабле не применить, он очень неудобный, а других пока нет.

— Есть, капитан, — тонкая бровь поднялась вверх. «Если испытания этого, — Констанца кивнула на шкатулку, — пройдут удачно, я вам дам с собой образец, на севере он пригодится».

— На севере, — вспомнил Николас. «Да, я ведь должен уезжать. Да что это я — она никогда, никогда на меня посмотрит. Кто я рядом с ней? Простой моряк, у меня даже дома нет, нечего ей предложить».

Белла просунула голову в дверь и сказала: «Спускайтесь, я накрываю на стол, Джон наверняка, — девушка чуть вздохнула, — у его величества обедает, или еще где-нибудь».

На кухне вкусно пахло свежим хлебом, и Констанца велела: «Садитесь, капитан Кроу, сейчас я вам супа налью. Это ямайский рецепт, меня Белла научила его готовить. Только он очень острый, не страшно?»

— Как раз очень хорошо, — ответил Николас. «Господи, какие руки красивые, — подумал он, — и пятна на них — от чернил. И на губе пятнышко, она перья грызет, как тетя Марта».

Из передней раздался скрип двери, и Белла весело сказала: «А вот и Джон, сейчас познакомитесь! Джон, ты посмотри, кто приехал, мой старший брат, капитан Николас Кроу, он жив!»

Николас поднялся и посмотрел на невысокого, изящного мужчину, в безукоризненном черном камзоле, что стоял на пороге кухни. «А он много старше Беллы, — подумал капитан, — виски седые, морщины, и бледный какой».

Светло-голубые глаза спокойно оглядели кухню, и Джон коротко поклонился: «Рад встрече, капитан. Меня зовут лорд Джон Холланд, герцог Экзетер. Не откажите в любезности, мне надо вам кое-что сказать наедине».

— Разумеется, — непонимающе ответил Николас.

Джон закрыл дверь кухни и достав из кармана камзола свернутую бумагу, велел:

«Ознакомьтесь. Вашу шпагу, пожалуйста».

Николас пробежал глазами приказ, посмотрел на королевскую печать и вскинул глаза: «Я и так собирался прийти в Адмиралтейство».

— Однако пришли сюда, — Джон протянул руку. «Шпагу, капитан Кроу».

— Это моя сестра, — жестко ответил Николас, передавая ему клинок. «Может быть, ваша светлость, вы не будете опускаться до того, чтобы арестовывать человека на глазах у его сестры, вашей жены, кстати? Дайте мне выйти на улицу, и я спокойно отправлюсь в Адмиралтейство».

— В Тауэр, — поправил его Джон.

Дверь кухни отворилась, и Белла робко спросила: «Джон, что такое? Зачем тебе шпага Николаса? Что случилось?».

— Он отправляется в тюрьму за должностное преступление, которое карается смертью, — коротко ответил ей муж. «Иди на кухню, тут тебе делать нечего».

— Джон, — Белла всхлипнула, — пожалуйста, не надо, я прошу тебя, это ведь мой единственный брат, пожалуйста, сделай что-нибудь…

— Я ничего не могу сделать, — Джон отвернулся. «Это приказ его Величества. Пойдемте, капитан Кроу».

— Джон — Белла сползла на ковер и опустилась на колени, — пожалуйста. Он меня семнадцать лет не видел, Джон! Зачем ты так?

— Я выполняю свой долг, — Николас внезапно шагнул к Белле и Джон предостерегающе сказал: «Капитан Кроу…»

Мужчина презрительно на него посмотрел, и, подняв Беллу, вытерев ей слезы, шепнул: «Не надо, сестренка. Все будет хорошо, я тебе обещаю». Он поцеловал Беллу в лоб и, повернувшись к Джону, вздохнул: «Я готов».

— Капитан Кроу! — услышал он холодный, звонкий голос. Она стояла в дверях кухни, чуть откинувшись назад, держась тонкими пальцами за косяк. «Удачи вам, капитан, — твердо сказала Констанца.

— Спасибо, леди Холланд, — поклонился он, и, вдохнув горьковатый запах, подумал: «Счастья ей».

Парадная дверь захлопнулась, и, Белла, кусая пальцы, зарыдала: «Констанца, ну как же так, как он мог…»

— Собирайся! — Констанца встряхнула ее за плечи. Белла посмотрела на девушку — ее темные глаза горели злым, непримиримым огнем. «Вымой лицо и собирайся», — повторила Констанца. «Мы идем к миссис Марте».

Мужчины склонились над колыбелью и Волк подумал: «Девочка. А у меня, наверное, уж больше и не будет детей, хотя Марфа Федоровна права, за Пьера мне Бога благодарить надо, в мои-то годы. А хочется еще, хотя, — он посмотрел на Кеннета, — куда мне еще, холостяку, этих бы двоих вырастить».

— Очень хорошенькая у тебя дочка, — улыбнулся Волк. «Она на тебя похожа, Кеннет».

— А к родам я опять опоздал, — грустно сказал шотландец. «Хорошо, хоть Полли у меня не обиделась, понимает».

Мораг открыла глаза и Кеннет, осторожно взяв ее на руки, шепнул: «Ну, здравствуй, доченька, здравствуй, моя милая. Папа тут, он приехал. Скоро уже и домой отправимся, на север».

Он застыл, покачивая девочку, и Волк, тихо открыв дверь в коридор, услышал, как Полли, выходя из умывальной, сказала: «Господи, Кеннет, как хорошо, что ты здесь, мы так скучали, так скучали».

Волк еще успел увидеть, как женщина положила темноволосую голову на плечо мужу, и тот обнял ее, — ласково, нежно.

Он вздохнул и спустился вниз, на кухню, где уже пахло жареным мясом и Питер, сидя рядом с адмиралом, весело сказал: «Ник, я смотрю, совсем с Беллой заболтался, у них, наверное, пообедает».

— А! — Виллем поднял бровь, — ростбиф с картошкой. Мистрис Мак-Дугал, ну признайте, — он подмигнул шотландке, — картошка вкуснее брюквы, правда?

— Из Нового Света, — недоверчиво протянула домоправительница, ставя на стол серебряное блюдо с большими кусками мяса. «Ну, посмотрим, как она — приживется тут, или нет».

— Я картошку, — адмирал стал разрезать ростбиф, — ел, как вот этот юноша, — он указал на Уильяма, — еще и на свет не появился, дорогая мистрис Мак-Дугал. Тогда — то ее клубнями покупали, а сейчас — у каждого второго зеленщика она лежит, мешками.

Марфа вошла, неся в руках кожаную папку, и махнула рукой: «Не вставайте». Она опустилась в кресло, и, приняв бокал, сочно сказала: «Когда принцесса Элизабет, наконец, обвенчается, я подам в отставку, обещаю».

Адмирал хохотнул: «Вот в феврале и посмотрим, дорогая жена». Он налил Марфе вина и прислушался: «В дверь стучат, мистрис Мак-Дугал, откройте, пожалуйста».

Из передней донесся взволнованный голос и Марфа, нахмурившись, сказала: «Что это Белла тут делает?»

— Я вам говорю, я ее внучка! — Марфа приподнялась и крикнула: «Внучка, внучка, мистрис Мак-Дугал, пускайте, не бойтесь».

Белла влетела в столовую, и, тяжело дыша, поправила шелковый берет: «Бабушка, Ника арестовали! Джон…

Марфа увидела темные, твердые глаза Констанцы и сказала: «Белла, ты сядь, поешь, а мы с Констанцей пока поговорим. Пойдем, девочка».

Констанца прислонилась к закрытой двери кабинета, и спокойно сказала: «Джон забрал у капитана Кроу шпагу и отправил его в Тауэр, миссис Марта. За должностное преступление, которое карается смертью».

— Это он о «Независимости», — пробормотала Марфа. «Ну, о корабле, что Ник потерял во льдах. Он показывал Нику какой-нибудь приказ, ты видела?»

— Мы на кухне были, с Беллой, — Констанца тряхнула косами, — но бумага шуршала, я слышала. Миссис Марта, я могу пойти к его величеству…

Марфа взглянула на жаркий румянец, что играл на щеках Констанцы. «И будешь сидеть в соседней с капитаном Кроу камере, — хмыкнула она, — впрочем, ты, кажется, от этого бы не отказалась».

— Миссис Марта! — потрясенно сказала Констанца. «Дело совсем не в этом…»

— Не в этом, — усмехнулась женщина, — ну, слава Богу, наконец, у тебя кровь заиграла, а то с ним, — Марфа кивнула в сторону кухни, — у вас же так, от одиночества все случилось, не более. Когда с Николасом будешь жить, сына-то забери, дорогая моя, пусть с матерью растет, — Марфа улыбнулась и поцеловала девушку в щеку.

Констанца опустилась в кресло и горько сказала: «Да о чем вы, миссис Марта, его же повесят сейчас, да и зачем я ему такая нужна…, - он не договорила и застыла, глядя куда-то вдаль.

— Такая, — Марфа присела на ручку кресла и прижала к себе голову девушки, — как раз ему и нужна, девочка. А теперь иди, поешь, и позови сюда мужчин, они уж, и закончили, наверное.

Потом отправляйтесь с Беллой домой, если что, мы кого-нибудь пришлем, с запиской.

— Но ведь трибунал… — Констанца поднялась и вдруг вздернула острый подбородок: «Мой папа Джон спас вашего мужа покойного из замка святого Ангела, он мне рассказывал. И отец мой там был».

Марфа кивнула и положила нежную руку поверх пальцев Констанцы: «До этого дело не дойдет, поверь мне. Будет трибунал, так положено, и все разрешится. Джон, конечно, зря его на глазах у Беллы арестовал, но тут уж ничего не попишешь, приказ короля».

— Тауэр выходит на реку, — загадочно сказала Констанца, вставая.

— Даже и не думай, — строго велела Марфа. «Во-первых, скоро Николаса выпустят, а во-вторых — там все просматривается, бот сразу заметят».

— Бот, — еще более таинственно проговорила девушка, выходя из кабинета. «Бот — да, а кое-что другое — нет».

Марфа только вздохнула и покачала головой.

— Так, — сказала Марфа, откидываясь в кресле, сцепив пальцы, — ты, Виллем, сходи в Адмиралтейство, разузнай, когда трибунал. А ты, Уильям, — она взяла за руку младшего сына, — скачи в усадьбу к дяде Джованни, привези его сюда.

— А дядя Джованни тут зачем? — удивился Питер.

— Пригодится, — вздохнула Марфа. «Я бы, конечно, и Александра туда отправила…»

— Александр никуда не поедет, — упрямо сказал стоящий в дверях мальчик. «Александр останется здесь».

— Кто куда не поедет? — раздался за ним удивленный голос Кеннета. «Что случилось, миссис Марта, мы с Полли обедать пришли, а на кухне нет никого?»

— Иди сюда, — велела Марфа зятю. Выслушав ее, Кеннет, растерянно сказал: «Но я тоже могу пойти к его Величеству…»

— Нет, — Волк, что молчал до этого, разлил вино по бокалам. «Понятно же, дорогой свояк, что о возвращении Николаса король узнал первым, и, заметь, не от тебя, и не от меня. Кто-то был в «Золотом Вороне», и этот человек, а, скорее, люди, — он поднял бровь, — и отправили сведения в Лондон. А что нас с тобой не упомянули — так это только потому, что у нас хватило ума не разговаривать с Николасом на глазах у всех.

— Я не доносчик, — покраснев, сказал Кеннет, — и уж тем более, не собираюсь сообщать что-то там о членах своей семьи. Николас ни в чем не виноват, я уверен. А к его величеству я все равно пойду.

— У тебя дочь только родилась, — злым шепотом сказала Марфа, — у тебя сыновья маленькие, не смей этого делать, Кеннет, ты же знаешь, как быстро из любимцев можно попасть в опалу.

— Кеннет, — Полли стояла на пороге, комкая шаль. «Что случилось, о чем вы говорите?»

— Ты только не волнуйся, милая, — шотландец поднялся. «Ты ведь кормишь….»

— Твой брат в Тауэре, по обвинению в должностном преступлении, — Марфа тоже встала. Волк посмотрел на стройную, в темно-зеленом шелке, спину тещи, и вдруг подумал: «Господи, ей ведь седьмой десяток идет, а сзади — как девочка».

— И его могут повесить, — добавила Марфа. «Но не повесят, разумеется».

Полли кивнула, и, сняв с шеи простой, медный крестик, протянула его Марфе: «Если можно будет передать Николасу, матушка…, На всякий случай, это мамы нашей».

Марфа задержала ее руку в своей, и шепнула: «Все будет хорошо, доченька».

— Я знаю, — так же тихо ответила Полли. «Спасибо вам».

Марфа спрятала крестик за корсет, и, повернувшись к мужчинам, сказала: «Я по делам отлучусь, ненадолго».

— Я тебя провожу, — Виллем поднялся и усмехнулся: «Все равно нам по дороге».

Они вышли, и Кеннет удивленно спросил: «А куда миссис Марта собралась?»

— В Тауэр, конечно, — пожал плечами Питер. «Уильям, седлай лошадь, а мне, — он посмотрел на забитые книгами и папками полки, — надо поработать. Ты, Майкл, останься, поможешь».

Когда дверь закрылась, Питер достал толстую папку тисненой кожи и бросил ее на стол. «Со времен Генри осталась, — хмыкнул он. «Тут все о Северо-Западном проходе. Конечно, дневники Николаса нам бы очень помогли, но я не могу рыться в его вещах, пока матушка не вернется из Тауэра, — Питер стал очинять перья, и Волк поинтересовался: «А что мы будем делать?».

Питер хмыкнул: «Доказывать, на языке цифр, что капитан Кроу полезен Англии живым, а не мертвым. Яков, — он на мгновение прервался и усмехнулся, — склонен слушать голос разума, а я, — Питер постучал себя по лбу, — он и есть. Ты тоже, кстати. Попроси мистрис Доусон заварить нам кофе, — полный кофейник, — и давай начинать».

Марфа посмотрела на невидный домик в тени собора Святого Павла и сказала мужу: «Ты иди. Я потом сама домой вернусь. Все будет в порядке».

Виллем вздохнул, и, быстро взяв жену за руку, подумал: «А я ведь ей так и не рассказал о Санта-Ане. Стыдно было. Вдруг еще не удастся Николаса спасти, не дай Господь. Он-то знает, что там потом случилось, с Майклом. Ладно, сегодня вечером и поговорю с ней.

Трудно, а надо».

Он наклонился, и, поцеловав жену в гладкий, белый лоб, шепнул: «Я тебя люблю. Ты скажи ему, — Виллем кивнул на дом, — о Мэри и Генри, Николас же, наверняка, посчитал ниже своего достоинства вымаливать снисхождение».

— Достоинства, — хмыкнула Марфа. «Ну конечно, отец его — такой же был, умер бы, а за себя не попросил. Ну, иди, милый, — она пожала Виллему руку, — вечером встретимся.

Она проводила мужа глазами, и, постучав в дверь домика, потянувшись к открывшейся прорези, — что-то тихо сказала.

Джон поднял глаза от бумаг, — запахло жасмином, зашуршали шелковые юбки, и женщина, качнув перьями на берете, сухо проговорила: «Надеюсь, мне можно увидеть моего племянника и передать вот это. Крест его матери».

Джон взглянул на медный крестик, что лежал на нежной, узкой ладони, и пробормотал:

«Миссис Марта…

— Миссис Марта! — передразнила его женщина. «Не хочу тебе напоминать, дорогой мой, но придется — если бы, ни мой муж покойный, и не мой брат, дай ему Господь долгих лет, — ты бы своих родителей никогда в жизни не увидел, и посейчас бы оставался, — Марфа зло усмехнулась, — герцогом Орсини. Впрочем, я смотрю, его воспитание даром не пропало!»

— Миссис Марта! — он поднялся и отложил перо. «Ну, поймите и вы меня тоже — я получил приказ….

— Твой отец, — она вскинула голову, — получил приказ отравить моего нынешнего мужа, также.

— Марфа вдруг улыбнулась, — пусть живет он и здравствует. А потом увидел нас, вдвоем, на дороге, как мы из Мон-Сен-Мартена в Дельфт возвращались, к штатгальтеру. И что ты, думаешь, он сделал?

— Попросил королеву отменить ее приказ. Это другое, — упрямо сказал Джон. «Я не мог, не мог отпустить капитана Кроу, миссис Марта».

— Ну и не отпускал бы, — согласилась женщина. «Вывел бы на улицу и там арестовал, Ник не собирался никуда бежать. Зачем это было делать на глазах у девочки?»

— Я хотел к вам пойти, — хмуро сказал Джон, застегивая камзол, беря шпагу. «Потом были срочные дела, я вернулся домой пообедать и увидел Николаса. Давайте, я провожу вас в Тауэр».

— Я и сама доберусь, записку только напиши, — велела Марфа.

— Мне все равно туда надо, — вздохнул Джон, распахивая перед ней дверь. «Простите, пожалуйста».

Марфа молчала, и, только когда они подошли к реке, повернувшись, заметила: «Я-то ладно, я многих на своем веку простила, а вот жена твоя…, Что раз треснуло, то склеить потом трудно, Джон, ты это помни. И, надеюсь, мне дадут увидеться с моим племянником наедине».

Джон замялся: «Миссис Марта, правила…

— Плевать на правила, — сочно отозвалась женщина. «Или ты думаешь, что у меня под юбками и корсетом десяток пистолетов, и я собираюсь его освободить?»

— А почему бы и нет? — подумал Джон, искоса глядя на женщину.

— Можешь меня обыскать, — Марфа откинула увенчанную беретом голову и добавила: «Раз ты мне не доверяешь».

— Я доверяю, — тихо сказал Джон. «Простите». Огромные, железные, зарешеченные двери распахнулись, и они вошли в тихий, залитый солнцем двор.

— Это там, — показал Джон на башню. «Хорошая камера, сухая и вид на реку есть. Идите, я предупрежу охранников. Мне туда, — он мотнул головой в сторону входа, что вел вниз. Из подземелья пахнуло сырым, речным холодком и Джон, обернувшись, засунув руки в карманы, вдруг подумал: «Да и раньше, — не склеить было».

Марфа взглянула на большого, черного ворона, что стоял на зеленой лужайке, склонив красивую голову. Птица каркнула, и женщина тихо сказала: «Все будет хорошо, Степа, не волнуйся за мальчика».

Ворон похлопал крыльями, и, взлетев, стал кружиться над башнями Тауэра.

— Так, — сказала Констанца, сворачивая волосы в узел, закалывая их шпильками, — ты следи за веревкой, начнет дергаться — поднимай меня. Я вешу сто пятнадцать фунтов, а конструкция — она ласково погладила деревянный цилиндр с прорезями, из которых торчали два весла, — еще шестьдесят, так что справишься.

— Это и есть аппарат, ну, который вы с Дреббелем строили? — недоверчиво спросила Белла.

«А ты уверена, что это безопасно?»

— Абсолютно, — хмыкнула Констанца и добавила: «Это прототип, на одного человека, хорошо, что я его Дреббелю пока не отправляла. Заодно и проверим его в действии. Мы-то, — она рассмеялась, — хотим сделать большую подводную лодку, для военных целей».

— А Джон не заметит, что ты взяла его одежду? — Белла взглянула на темные стены Тауэра, что возвышались на северном берегу реки. «Насчет бота не беспокойся, якорь я бросила, паруса свернула, если что, — Белла кивнула на удочку, пристроенную у кормы, — рыбачу».

— У Джона, — отозвалась Констанца, залезая в цилиндр, — этих рубашек с бриджами, — сотни две, а в сапоги я тряпок подложила. Все, — она махнула рукой, — заворачивай крышку и сбрасывай меня, Ворота Изменников тут прямо по курсу, попробую к ним подплыть, а там, за ними — есть бассейн, Джон рассказывал».

Белла завернула крышку цилиндра, и, привязав канат, постучала по верху.

— Отлично! — донесся до нее приглушенный голос Констанцы. «Тут внутри защелка, можно самой открыть. Давай!»

Девушка сбросила аппарат в темно-синюю, играющую легкой волной воду, и оглянулась — вокруг никого не было, только поодаль, у южного берега, видны были лодки перевозчиков.

— Там ведь даже не взглянуть, — куда плывешь, — Белла поежилась и посмотрела на канат, — он спокойно разматывался. «Какая она смелая все-таки, Констанца».

— В общем, неплохо, — Марфа оглядела солнечную, чистую камеру. «Уж лучше той тюрьмы в Акапулько, о которой мне Тео покойная рассказывала. И писать тебе разрешили, я смотрю, — она кивнула на деревянный стол с чернильницей.

— Да, — Николас улыбнулся, — ну, пригодится, тетя, если вдруг…

— Никаких «вдруг», — Марфа села на узкую койку и похлопала рукой по холщовой подушке.

«Иди сюда, мальчик».

Она погладила племянника по голове и улыбнулась: «Полли тебе крестик матери вашей передала, вот».

Николас поднес к губам простой, медный крест и вздохнул: «Я его надену, тетя, спасибо, спасибо ей большое. Тетя, — он поцеловал руку женщины, — там, в усадьбе, в моей комнате, заметки кузины Мэри, — их надо дяде Джованни передать и мой дневник — его в Адмиралтейство отправьте, он пригодится тем, — капитан вздохнул, — кто потом отправится моей дорогой».

— Сам и пойдешь, — сварливо отозвалась Марфа, поднимаясь. «Твой отец никогда не сдавался — так же и ты, капитан Кроу. Смотри-ка, — она прищурилась, — бот на реке, стоит, и не двигается. Иди-ка сюда, — она позвала мужчину.

Николас встал рядом и прищурился. «Жаль, подзорной трубы нету, — пробормотал он.

«Хороший бот, сразу видно, — знающие люди строили. А это что? — он пригляделся к воде Темзы.

Белла поплевала на руки, и, вытравив канат, отвинтила крышку цилиндра. «Так, — сказала Констанца, вылезая, — там охранниками все кишит, но ночью — их будет меньше. Я не стала выбираться наружу, это опасно, даже из бассейна были слышны голоса — много. И весла, — она в сердцах пнула цилиндр, — никуда не годятся, надо что-то другое».

Девушка вдруг застыла и зло проговорила: «Черт, черт, черт! Ну, где бумага и перо, когда они так нужны? Хоть на песке рисуй, как Архимед, но тут и его нет. Я знаю, что надо сделать, — она похлопала Беллу по плечу, — поднимай якорь, мы идем домой».

— Погоди, — Белла пригляделась к башням Тауэра и потянулась за подзорной трубой.

«Николас!» — тихо сказала она. «Смотри, там Николас!»

— Дай мне, — потребовала Констанца, и застыла, поднеся подзорную трубу к глазам. Она вдруг потянулась и, вынув шпильки, распустила волосы. Летнее солнце заиграло в них — золотым, огненным светом, и Николас тихо сказал: «Тетя, это же леди Констанца, и Белла. Зачем они там?»

— Да уж не знаю, дорогой мой, — лукаво улыбнулась Марфа. «Смотри, они флажок выбросили сигнальный, на мачте. Синий квадрат, а внутри — белое. Что это значит?»

— Всему экипажу явиться на борт, судно готово к отплытию, — тихо ответил Николас. Флаг играл, бился на ветру, парус взлетел на мачту и бот, наклонившись, пошел вверх по Темзе.

— Так-то, — ласково сказала Марфа. «Тебя ждут, там, — она кивнула на реку, — ты уж не подведи».

— Не подведу, — усмехнулся Николас. «Спасибо вам, тетя».

Ржавая решетка, загрохотав, поднялась вверх, и Джон, поежившись, велел охраннику.

«Дайте мне плащ. Вы ее не переводили?»

— Нет, конечно, вы же не велели, мистер Джон, — солдат подал ему плащ и Джон, взяв факел, пошел по узкому, сырому каменному коридору.

— А я ведь даже не знаю, кто эти люди, — вдруг подумал он, услышав чье-то хриплое дыхание в темноте. «Когда королева умерла, сожгли, половину архивов, не читая. Опасно это — читать, можно узнать то, что никому знать не надо. А они тут уже разум потеряли, половина, а то и больше».

— Какой сейчас год? — услышал он шепот. «Господом заклинаю, какой год? Передайте ее величеству, что я всегда, всегда был ей верен, меня оболгали…

Джон не ответил, и, нащупав в полутьме сырой деревянный табурет, отбросив сапогом пискнувшую крысу, — опустился на него.

— Здравствуйте, леди Арабелла, — тихо сказал он. «Его величество интересуется вашим здоровьем».

— Передайте его величеству, чтобы он сдох в аду, — раздался из-за решетки сухой, ненавидящий голос. «И убирайтесь отсюда, верный пес короны, чтобы я вас больше не видела».

Джон взглянул на седые волосы женщины и подумал: «А ей всего тридцать семь, на год старше меня. Интересно, если я закончу свою жизнь на этом этаже — насколько меня хватит?»

— Вы очень похудели, — заметил Джон. «Зачем вы отказываетесь от пищи?»

Леди Арабелла Стюарт злобно рассмеялась. «Есть вы меня, не заставите, ваша светлость герцог. Если я хочу умереть — вы мне в этом помешать, не вольны. Хоть в этом у меня есть свобода».

— Я велю вам принести Библию и разрешу свечи, — спокойно сказал Джон, поднимаясь.

«Может быть, читая слово Божье, вы раскаетесь в своем неправедном решении».

Женщина подняла тонкую губу, обнажив черные, сгнившие зубы и прошипела: «И ты тоже, герцог Экзетер — раскаешься, поверь мне. Только будет уже поздно. Уходи отсюда вон, мерзавец! — Арабелла отвернулась и Джон, подняв факел, вздохнув, — пошел к выходу.

В кабинете пахло кофе и Марфа, снимая замшевые, темно-зеленые перчатки, сказала: «Так, Виллем еще не вернулся, я смотрю, и Джованни тоже нет. Майкл, сходи наверх, в комнату Николаса, принеси сюда его дневник, и арктические заметки Мэри. Покажите мне, что вы уже сделали, и будем работать дальше».

Марфа откинулась в кресле, и, просматривая исписанные листы бумаги, заметила: «Тут нужны карты. Позовите Полли, она с документами хорошо обращается. Пусть возьмет все, что есть — у Николаса, и в бумагах Мэри, и сделает одну, сводную. Обязательно надо отметить там маршруты всех прошлых экспедиций».

Волк положил на стол кое-как перевязанную бечевкой кипу бумаг и осторожно сказал: «Тут работы на всю ночь, а у нее ребенок…

— А еще у нее брат, — сухо ответила Марфа, кусая перо. «Посидит в опочивальне, ничего страшного. Кеннет последит за Мораг. Александр пусть сюда придет, — она быстро написала записку.

— Как дядя Николас, бабушка? — мальчик просунул темноволосую голову в дверь.

— Держится, — хмыкнула Марфа. «На, отнесешь Белле, только смотри, — Марфа криво улыбнулась, — передай в руки ей или Констанце, больше никому. Да впрочем, — она вздохнула, — Джона, и дома еще нет, наверное».

Дверь заскрипела и Виллем, садясь в кресло, устало сказал, набивая трубку: «Послезавтра трибунал, но, по-моему, все Адмиралтейство его уже похоронило».

— Это пока, — отозвалась Марфа. «Питер, я смотрю, вы не принимали во внимание прибыли от торговли мехами и оружием».

— По сравнению с московским рынком…, - начал Питер.

— Московский рынок, — ядовито отозвалась мать, — уже который год на ладан дышит, с этой смутой. Даже если они в будущем выбьют поляков из Москвы и выберут царя — пройдет какое-то время, прежде чем торговля восстановится.

— А кому там нужно оружие, во льдах? — удивился сын.

— Оружие, — сказала Марфа, поднимаясь, — нужно всем. Мы с мистрис Мак-Дугал накроем холодный ужин, приходите.

В опочивальне горели свечи, и Марфа, опустившись на кушетку, расчесывая волосы, сказала: «Ну, хорошо, что Джованни приехал, он официальные бумаги лучше всех нас пишет».

Виллем услышал хныканье ребенка за стеной и голос Полли: «Кеннет, дай ее мне, только осторожно, тут чернила еще не просохли».

— Карта будет хорошая, — он взял из рук жены серебряный гребень. «А Майкл сейчас сидит, сводит данные о планах французов в Акадии, для того, чтобы доказать — нам надо быть там первыми».

— И будем, — ответила Марфа. «Ты же слышал, что Николас рассказывал — Мэри сшила флаг и выкрасила его оленьей кровью. Так что там уже — земля Англии».

— Думаешь, — осторожно спросил Виллем, заплетая ей косы, — Мэри и Генри согласятся вернуться домой?

— У Генри половины ноги нет, — горько сказала Марфа, — а Мэри его никогда не бросит, куда он, туда — и она. Тем более дети у них. Вернутся, конечно, будут жить спокойно.

— Спокойно, — сказал Виллем, откладывая гребень, — это не про Мэри, сама ведь знаешь. Она вся в тебя, — он, на мгновение, прижался щекой к пахнущим жасмином волосам, и твердо проговорил: «Послушай меня. Это, правда, три десятка лет назад было, но все равно…»

Марфа тихо слушала, а потом, взяв его руку, спросила: «А что ты мне раньше этого не рассказывал?». Она помолчала и добавила: «Хотя нет, не отвечай, я знаю. Ну что же делать, — женщина вздохнула, — разные вещи мой брат творил, и не только хорошие. Николас, знает, наверное, что потом случилось. Выйдет на свободу и все станет понятно».

— Выйдет? — Виллем все стоял, гладя ее по голове.

— Это сын Ворона, — ответила Марфа. «Я не дам ему умереть, никогда».

Джон расстегнул камзол и прошел на кухню. Внутри было темно и прохладно, очаги — потушены, посреди стола, под фаянсовой тарелкой с мясом лежала записка: «Работаю. Не беспокой».

— Даже есть не хочется, — вздохнул он, и, взяв из поставца бутылку вина, — пошел наверх. Из-под двери мансарды виднелась полоска света.

— Констанца, — постучал он. «Констанца, это я».

— Что? — она подняла засов и встала на пороге. Джон увидел из-за ее плеча заваленный бумагами стол. Губы сестры были в пятнах чернил. «Перья грызла, — вдруг, нежно подумал мужчина, — она так всегда делала, еще маленькой девочкой».

— А что ты чертишь? спросил Джон.

— Вещи, — коротко ответила Констанца. «Извини, это на всю ночь».

Дверь захлопнулась, и Джон, грустно повторив: «На всю ночь», — пошел в опочивальню.

Белла сидела на кровати, скрестив ноги, и что-то писала при свете свечи.

Он помялся, и, поставив бутылку на маленький стол орехового дерева, сказал: «Белла, я пришел извиниться. Прости, я не должен был…»

— Поздно, — холодно ответила жена. «И выйди отсюда, от тебя на милю несет тюрьмой.

Оставь меня в покое».

— Белла, ты не можешь…, - он подошел к постели и взял ее за плечо. Жена вывернулась, и, подхватив письмо, спрыгнув с кровати, встала у двери гардеробной.

— Хочу и могу, — коротко сказала она. «Я буду спать там, — она мотнула головой в сторону гардеробной, — на кушетке.

— Ты не можешь мне отказывать, — спокойно проговорил Джон. «Я твой муж, ты мне принадлежишь по закону. Вернись в постель».

— Лучше я умру, — выплюнула Белла и, сладко улыбнувшись, добавила: «Ну что стоишь, давай, опустись до насилия над женщиной».

— Это не насилие, — медленно сказал мужчина. «Ты моя жена, я имею право…»

— У тебя больше нет прав на меня, — услышал он, раздался звук ключа, поворачиваемого в замке, и Белла, прислонившись к двери, тяжело дыша, прошептала: «Я ведь все равно — люблю его, все равно. Но я не могла иначе».

Джон посмотрел на дверь, и, взяв вино, тихо выругавшись, — пошел в свой кабинет.

Полли присела на кровать, и, взяв руку Марфы, сказала: «Матушка, а почему вам туда нельзя, ну, в Адмиралтейство? Ужасно, когда тут сидишь, и ждешь».

Марфа вздохнула и, поцеловав женщину в щеку, ответила: «Женщин туда не пускают, милая, что уж делать. Ну да посмотрим, может, быть, и правда — все обойдется, и отпустят Николаса».

Она поднялась, и, наклонившись над колыбелью, тихо рассмеялась: «Какие щеки она у тебя наела!»

— У меня всегда молока много было, — махнула рукой Полли. «Матушка, а если Николаса…, ну…»

— Не повесят его, — твердо сказала Марфа. «Доклад Питера готов, карты твои — тоже, если что — Питер завтра поедет в Уайтхолл».

— Его, может, король и не примет, — Полли тоже встала и посмотрела на Темзу. «Папа сказал — просто так, без доклада, к нему только Джон входит, больше никто. Это же такой риск, матушка».

Марфа закрыла глаза и вспомнила голос сына: «В Адмиралтействе мне делать совершенно нечего. Дядя Джованни пусть едет к издателю, договаривается насчет заметок Мэри, а я останусь тут — я хочу, чтобы к завтрашнему дню все было готово».

Из-за двери донесся голос Александра: «Бабушка, мама, я записку от кузины Беллы принес.

И тетя Констанца вам письмо передала, бабушка».

Марфа взяла конверты, и, сказала Полли: «Пусть Александр тебе почитает что-нибудь, а ты ложись с Мораг и отдыхай. Правда, все будет хорошо».

Гранатовые губы женщины только чуть искривились и она тяжело вздохнула.

Марфа, выходя, поцеловала внука в затылок и шепнула: «Побудь с мамой, милый, ей сейчас тяжело очень».

Пройдя в свой кабинет, она распечатала конверты, и, пробежав глазами записки, хмыкнула:

— Дома не ночевал, ну-ну. Господи, — Марфа вдруг перекрестилась, — ну вразуми ты мальчика, не видит он, что ли — Белла его любит, и всегда любить будет, ну зачем он так с ней? А все почему, — она опустилась в кресло, — потому что боится он, видите ли. Любить боится. Не доверяет. Ну, впрочем, — она вдруг хмыкнула, — его отец только на шестом десятке этому научился. А что Констанца пишет? — она просмотрела изящные строки, и, задумавшись, потянулась за пером.

— Нет, — Марфа написала что-то и тут же перечеркнула, — нельзя этого сейчас делать. Не след ему из-под стражи бежать, тогда не только Джон на плаху ляжет, но и все мы — Яков такого не прощает.

Она спустилась вниз и сказала, постучавшись в кабинет к сыну: «Я прогуляюсь, пойду, ненадолго. Как ты там, заканчиваешь?»

— С мехами — это вы правы были, матушка, — донесся приглушенный голос Питера. «Хватит уже французской монополии, и они будут значительно дешевле, чем то, что возят из Москвы».

— Ну а я что говорила, — пробормотала Марфа. Зайдя на кухню, уже в парчовой, уличной накидке и берете, она обвела глазами очаги и распорядилась: «Как мужчины из Адмиралтейства вернутся, мистрис Мак-Дугал, так сразу на стол накрывайте. Что у нас сегодня?»

— Рыбный суп и запеканка с бараниной, — мистрис-Мак-Дугал распрямилась, с деревянной ложкой в руке и вдруг сказала: «Не думала я, что сассенахи так за своих стоять умеют, миссис Марта».

— Умеют, если надо, — Марфа улыбнулась, и, натянув шелковые перчатки, — вышла на улицу.

Белла открыла дверь и всхлипнула: «Это я виновата, бабушка. Он вчера пришел просить прощения, а я его выгнала. Я на кушетке ночевала, в гардеробной, а он ушел, я не знаю — куда. Но я не могла, не могла, бабушка, после того, что он с Николасом сделал…

Марфа вздохнула, и велела: «Нагнись». Она погладила внучку по голове и шепнула: «Ты не плачь. Он неправильно поступил, он это знает, и тяжело ему было. И сейчас тяжело. Но все выправится».

— Я его люблю, — Белла села на сундук в передней. «Я все равно его люблю, бабушка».

— Да я знаю, — Марфа на мгновение прижала внучку к себе. «А что выгнала ты его — так это у тебя кровь Ворона, кровь матери твоей, деда твоего — они все гордые были люди, резкие, сначала делали — а потом — думали. Ну да ничего, все срастется еще у вас. А Констанца где?

— В мастерской, она даже не выходила еще, — Белла взяла бабушку за руку и спросила: «А что там, в Адмиралтействе, как Николас?»

— Пока не возвращались они, — ответила Марфа, поднимаясь по лестнице.

Констанца подняла засов, и женщина, увидев ее красные глаза, хмыкнула: «Всю ночь сидела».

Девушка отряхнула руки о холщовый фартук и зло ответила: «Да все без толку. Что вместо весел нужны винты — это я еще под водой поняла, и начертила их сразу, как мы домой пришли, но — Констанца показала на токарный станок, — не получается. Нужна более тонкая древесина, а лучше — жесть».

Марфа посмотрела на чертеж и хмыкнула: «А тот, кто будет сидеть внутри, — будет их вращать».

— Ну да, на стержнях, — Констанца встряхнула кое-как заколотыми рыжими волосами. Марфа потянулась и сняла у нее с уха завиток древесной стружки.

— Все равно, девочка, — она на мгновение привлекла к себе Констанцу, — нельзя так рисковать.

Даже если тебе это, — она кивнула на токарный станок, — удалось бы, твой брат бы на плаху лег — наверняка.

Темные глаза Констанцы заблестели. «Нельзя, — сказала она тихо, — быть таким жестоким, как Джон. В науке, — она показала рукой на забитые книгами полки, — я согласна, не следует идти на компромисс, а тут…»

Марфа присела на верстак и покачала изящной ногой в атласной туфле. «Ну, ты ведь и сама, девочка — тверда в своих убеждениях, — медленно сказала Марфа. «За что тебе честь и хвала. И Джон такой же, вас один человек воспитывал. Дай ему время, и он поймет, что был неправ».

Констанца устроилась рядом и грустно сказала: «Жаль, что я не знала леди Веронику. Она ведь поэтесса была?»

— Поэтесса, — согласилась Марфа. «И, — она шепнула что-то на ухо девушке.

Констанца подумала и спросила: «А Джон знает, ну, это?»

— Знает, — Марфа спрыгнула на пол. «Старый герцог никогда это от него не скрывал, да и она свое ремесло бросила, как Джон родился, даже раньше еще».

Констанца вдруг покраснела и спросила: «Миссис Марта, а вы тоже, ну…»

Женщина рассмеялась: «Нет, хотя и предлагали мне. Гарема, знаешь ли, мне хватило.

Ладно, — она поцеловала Констанцу в лоб, — ты вот что сделай — собери все свои проекты, те, что король не видел еще — в один альбом, с объяснениями, с пометками, чтобы все, как надо было».

— Зачем? — пожала плечами Констанца.

— Отступное, — коротко усмехнулась Марфа и добавила: «Так, на всякий случай. Может, и, пригодится».

Констанца зарделась, и, взяв метлу, стала убирать с пола стружки.

— Господи, — подумал Уильям, — август, на улице жарко, а тут — как в склепе. Ну и лица у этих лордов Адмиралтейства, как у сфинкса того, в Каире, о котором мне папа рассказывал.

Жалко, что мы из Марокко в Египет не успеем, хотелось бы посмотреть на пирамиды.

— Торговые моряки все же как-то приятней выглядят, — тихо заметил Кеннет, наклоняясь к Волку. «У этих — будто глаза из свинца отлиты».

— Скажите спасибо, что нас вообще сюда пустили, — шикнул на них адмирал, — пара-тройка человек в трибунале в свое время воевала в Нижних Землях, ну, еще когда все старики живы были, и меня помнит.

— А я ведь тоже старик, — вдруг понял Виллем. «Семьдесят лет весной было. Хотя, что это я —.

Уильяму вон, двадцать только, да и Марта меня на восемь лет младше. Вовремя, я, конечно, в торговый флот ушел, спасибо Марте, что меня из Нижних Земель скитаться погнала. Не ушел — вряд ли бы тут сидел, закончил бы, как Ворон и Фрэнсис Дрейк — на дне морском. А Уолтер Рэли — опять гниет в Тауэре, уже который год. Государственная измена. Да, Яков шутить не любит».

— Всем встать! — раздался голос офицера.

Виллем поднялся и посмотрел на Николаса — тот стоял, откинув голову, положив на деревянный барьер запястья, скованные наручниками.

— Лорды Адмиралтейства, — раздался скрипучий, старческий голос, — вы достигли решения по предъявленным капитану Николасу Кроу обвинениям?

— Да, ваша светлость, — донеслось до Виллема.

— Кто этот старикашка? — едва слышно спросил его сын.

— Верховный адмирал Англии, Чарльз Говард, граф Ноттингем, из старших Ноттингемов.

Александр — из младших, они дальние родственники, — вздохнул Виллем, — но с ним даже говорить было бесполезно, он снял очки и сказал мне: «Мой юный голландец, со своими капитанами я как-нибудь сам разберусь».

— Юный голландец, — фыркнул Уильям. «А ему-то самому сколько лет?»

— Семьдесят шесть, — ответил ему отец. «Он, как ты помнишь, победил испанскую Армаду, а еще, — не удержавшись, добавил Виллем, — его жене, Маргарет, — двадцать один, и она недавно родила второго ребенка. Не считая тех пяти, что у него уже есть, от первого брака».

Уильям открыл рот, и тут, кто-то из трибунала, поднявшись, зашуршал бумагами: «По обвинению в неповиновении приказам Его Величества — виновен, по обвинению в намеренном причинении вреда и потере, вследствие этого, военного корабля — виновен, по обвинению в намеренном риске жизнями экипажа, и вследствие этого, потере последнего — виновен».

Виллем посмотрел на Николаса — тот стоял, выпрямившись, не отводя взгляда от лица адмирала Говарда.

— А почему они не упоминают о Генри? — шепнул Кеннет. «Николас ведь их нашел».

— Это не может служить оправданием, — почти не размыкая губ, ответил Волк. «Он же военный моряк, и это военный суд, их не интересуют торговые экспедиции».

Шотландец что-то зло пробормотал.

Адмирал Говард сомкнул бледные, морщинистые пальцы.

— Я знал вашего отца, — наконец, сказал он. «Сэр Стивен был смелым человеком, может быть, самым смелым из тех, кто когда-либо плавал под флагом короны».

— Вы тоже, капитан Кроу, — старик вздохнул, — смелый человек. Однако смелость и безрассудство — две разные вещи. Ваше безрассудство привело к потере государственного имущества и смерти невинных людей, ваших моряков, за которых вы, капитан, несли полную ответственность. Посему, как председатель верховного трибунала флота его Величества, я приговариваю вас к смерти.

— Вы будете доставлены из Тауэра на место казни, в Тайберне, где вас повесят за шею, до тех пор, пока вы не умрете. И да поможет вам Бог. Вы хотите что-то сказать, капитан Кроу? — адмирал взглянул на Николаса.

— Нет, — ответил тот. «Нет, ваша светлость».

Теннисный корт был залит вечерним, ярким солнцем. Яков опустил ракетку и усмехнулся:

«Это же у вас, в Париже, Фурбе составил первое руководство по правилам тенниса, да?».

Волк подбросил в воздух мяч — пробковый, обтянутый холстом и ответил: «Я учился у Фурбе, ваше Величество, и да, — стараюсь играть каждую неделю».

— Обычно такие высокие люди, как мы с вами, — Яков подошел к сопернику, и хмыкнул, — ну да, мы оба шесть футов один дюйм, — менее поворотливы в игре. Но вы — исключение.

— Вы тоже, — Волк чуть улыбнулся и добавил: «Спасибо за то, что согласились меня принять — я знаю, это редкий случай».

Яков потер бороду. «Ну, не мог же я отказать своему любимому переводчику Библии».

— Джованни мне говорил, — Яков разлил воду из серебряного кувшина по бокалам, — вы больше десяти лет жили в Японии. Скажите, только откровенно, — имеет смысл нам посылать туда торговые корабли, или после того, как Токугава запретил христианство — это опасно?

Волк отпил из бокала и посмотрел на зеленый, пустынный парк. «Я не могу не быть с вами откровенным, — вы мой король».

— Все так говорят, — пробурчал Яков, и потянулся за камзолом, что лежал на скамейке.

— Позвольте, я помогу вам, — Волк внезапно усмехнулся, и сказал: «Я, ваше величество, в юношеские годы занимался, скажем, так, разными делами. И у нас тоже были правила, мне их отец покойный объяснил, как мне шестой год пошел. Одно из них — если тот, то старше, тебя о чем-то спрашивает, надо говорить только правду. У самураев, — это рыцари, японские, — точно так же».

Яков потрепал его по плечу: «Из таких людей, как вы, получаются самые преданные слуги — у вас подчинение — в крови».

— Так вот о Японии, — Волк подобрал мечи с ракетками. «Сегун Токугава хотел меня казнить, но, как видите — я жив. Спас меня один юноша, мой ровесник, — мужчина хмыкнул, — который умел смотреть далеко вперед. Потом мы с ним вместе сражались, были лучшими друзьями, а потом…, - Волк махнул рукой. «Ну да ладно. Япония — сложная страна, ваше Величество, древняя и, — Волк помолчал, — она никогда никому не подчинится».

— Смотреть вперед, — Яков приостановился. «Это вы в Японии, мистер Майкл, научились говорить о главном в самом конце беседы? Потому что вон там, за кустами, — он прищурился, — я вижу еще одного человека, который умеет смотреть вперед. Это вы его пригласили, без моего разрешения?».

— Взял на себя смелость, — согласился Волк.

Король окинул его взглядом и заметил: «Если бы вам не пожаловал дворянство покойный король Генрих, это бы сделал я. Видна порода. Сколько лет вашей семье?»

— Не так много, — пожал плечами Волк. «Два столетия с лишним».

Питер поклонился и сказал: «Ваше величество, простите мне такое вторжение, но я просто не мог не поделиться с вами этими сведениями — речь идет о безопасности наших колоний в Новом Свете и об увеличении прибыли, которую мы можем оттуда получить».

— Ваша прибыль и так растет, как на дрожжах, — сочно заметил король, — хорошо еще, что вы понимаете — мои проекты тоже требуют денег. Тот же Ольстер. Присядем, — он указал на скамейку и щелкнул пальцами.

Появившийся из-за кустов паж молча, с поклоном, забрал ракетки и мячи, и король велел:

«Накрывайте ужин в моем кабинете, на троих, мы скоро подойдем».

Питер искоса посмотрел на Якова и вспомнил усталый голос Джованни.

— Конечно, я схожу к нему, — мужчина отпил вина. «Это же сын Марии, брат моей Полли. Яков меня любит, — Джованни усмехнулся, — мы с ним говорим о книгах и живописи, а не о том, сколько ведьм надо еще повесить. Только вот…, - он посмотрел на Марфу.

— Ты ему Майкла представь, — велела та. «Джона просить бесполезно — он сразу поймет, что мы затеваем, а Майкл умеет обращаться с венценосными особами».

— Умею, — согласился Волк. «Вы, миссис Марта, сделали бы хорошую карьеру при японском дворе, — там любят такие хитрые интриги. А я уже — приведу с собой Питера.

— Их при всех дворах любят, — проворчала Марфа. «И не слова о Северо-Западном проходе, пока он не упрет палец в карту и не спросит: «Что это?». И, ради Бога, молчи об Ольстере — иначе он вообще вас слушать не будет, ты же знаешь, это сейчас — его любимое начинание».

— Авантюра, — вздохнул Питер и поднял ладони: «Буду молчать, обещаю».

— Хорошо, — Яков обгрыз кости от зайца и выплюнул их в серебряную тарелку. «Предположим, пушнина действительно так выгодна. Но в этой Акадии, как я помню, сидят французы, и держат монополию на торговлю с местными дикарями.

Волк обвел глазами шелковые панели кабинета, увешанные картинами в золоченых рамах, и вдруг, на мгновение опустил ресницы: «Как же тогда журчал этот ручей, в горах, у этой хижины, где мы прятались с Дате Масамунэ. И старик, отшельник, что готовил чай в посуде, которой было уже три сотни лет. Ну, да, впрочем, Яков бы и его дикарем назвал, конечно».

— Акадия, — Волк налил вина королю, — ваше Величество, или вернее, наши там интересы, — это моя первейшая забота. Я обещаю вам, если этот план будет принят, — мужчина кивнул в сторону папки испанской кожи, что лежала на бархатной скатерти, — я через три года окажусь в этой новой французской колонии, Квебеке. Понятно, — Волк тонко улыбнулся, — что для нас такое назначение — очень выгодно.

— И поеду, — смешливо подумал Волк, глядя на то, как Питер чуть поднял бровь. «Мальчиков возьму и поеду. Справимся».

— Однако Квебеком дело не ограничивается, — Питер развернул карту. «Вот, ваше величество, посмотрите».

— Что это? — алмаз на перстне короля заиграл радужными бликами, и Питер спокойно ответил: «Это наша новая колония, ваше величество. Называется — Мыс Надежды.

Позвольте, я вам прочту, — он развернул лист бумаги.

«Я увидел в центре лагеря шест с поднятым на нем английским флагом. Жена капитана Гудзона, Мэри Гудзон, сама сшила его из холста и раскрасила кровью оленей. Когда я спросил у этих людей — что поддерживало их в мгновения отчаяния, Мэри Гудзон ответила:

«Письмо его величества короля Якова, в котором он говорил, что англичане никогда не сдаются. Сколь будем мы живы — мы всегда будем поступать так, как это пристало подданным английской короны».

— Это из записей человека, который там был, — Питер кивнул на карту, — на мысе Надежды, и разговаривал с капитаном Гудзоном и его женой.

— Я помню это письмо, — медленно сказал Яков. «Но Гудзон, же пропал, там был бунт, на корабле. Его жена, она в молодости была фрейлиной у моей жены, когда мы еще в Эдинбурге жили. Смелая девушка, прекрасная охотница. Она потом вышла замуж за этого, из Нортумберленда, — Яков пощелкал пальцами.

— Сэра Роберта Пули, — помог Питер. «Это моя сестра, старшая, ваше величество, Мэри Гудзон».

— Так, значит, они живы…, - Яков помолчал и хмыкнул. «Оленья кровь. А кто этот человек, ну, что их нашел? Надо его наградить».

— Ваше величество, — осторожно сказал Волк. «У нас тут есть еще кое-какие данные, — он развернул большую карту. «Вот отметки о путях экспедиций в эти края, с указанием годов плавания».

— Кто это так далеко на запад забрался? — прищурился Яков. «Поневоле начинаешь верить в то, что Северо-Западный проход — существует».

— Мы могли бы, — сказал Питер, — кладя руку на карту, — основать еще одну торговую компанию.

Закрытое общество, разумеется, — он тонко улыбнулся, — нет смысла кричать на весь мир о том, что мы начали осваивать северные широты. Используя Мыс Надежды в качестве нашей базы, мы будем двигаться дальше. И, разумеется, — он взглянул на короля, — ваше величество будет держателем половины доли акций.

— У него вечно не хватает денег, — подумал Питер, — герцог Бэкингем и его развлечения — дорого стоят.

— Семидесяти долей, — Яков потрепал его по щеке. «Не мелочись, Кроу, ты отсюда, — он указал на карту, — меха будешь караванами судов вывозить. Ладно, — король сцепил пальцы, — приступайте. Молодцы, отличное дело предлагаете. А кто тот смельчак, что нашел Гудзона? — поинтересовался король.

— Тот же, кто зимовал вот здесь, — Волк положил ладонь на искусно вычерченные очертания берегов. «Дальше всех к западу. Он назвал эту землю вашим именем».

— Надеюсь, он в Англии? — спросил Яков. «Я бы хотел его увидеть».

— В Лондоне, ваше величество, — ответил Питер и, мысленно перекрестившись, добавил: «Это капитан Николас Кроу».

В наступившем молчании было слышно, как охотничьи собаки под столом хрустят костями.

Яков позвонил в серебряный колокольчик и сказал появившемуся на пороге пажу: «Найдите мне герцога Экзетера. И быстро».

Ему снилась река. Медленная, широкая, она текла среди плоских берегов, между поросшими густым лесом островами.

— Отличная гавань, — подумал Николас, стоя на корме, разглядывая чаек, что кружились над серой водой. «А если вон на том острове, маленьком, крепость поставить, — сюда вообще никто не сунется».

— Шестидесятый градус северной широты, — раздался сзади смешливый голос. Запахло апельсином, рыжие, теплые волосы легли ему на плечо, и капитан, не глядя, поцеловал ее куда-то за ухо. «Во льдах, — хмыкнул он, — на такой широте, в это время года — уже надо вставать на зимовку».

— Тут море мелкое, — она потянулась и взглянула на запад. «И река с сильным течением. Вряд ли этот залив вообще замерзает».

Николас посмотрел на флаг, что бился под влажным, сильным ветром и удивленно подумал:

«Я такого и не видел никогда, с голубым крестом святого Андрея».

Она привстала на цыпочки, нежные губы коснулись его уха и капитан услышал: «А если проверить — может быть, тут, на островах, есть какая-то дичь? Пополнить запасы, так сказать».

— Пополним, — согласился он, улыбаясь, обнимая ее, не в силах отпустить. «А то давно этим не занимались».

Он проснулся, и, не открывая глаз, почувствовал свежий ветер с Темзы, что доносился из открытых ставен камеры.

— Завтра, — подумал Николас, забрасывая руки за голову. «Конечно, можно и бежать — башня выходит прямо на реку, решетку можно выломать.

Они услышат всплеск, но я под водой могу долго продержаться. Спрячусь на южном берегу, доберусь до Дувра, а там…, Не хочется, — он выругался сквозь зубы.

— Всю оставшуюся жизнь прожить в изгнании и прятаться от наемных убийц его светлости герцога Экзетера? Угораздило же Беллу выйти замуж за самого неприятного человека в Англии. А убийцы будут — уж слишком я много знаю о северных водах, те же французы меня примут с распростертыми объятьями. И с тетей Мартой нельзя так поступать, король ей не простит моего побега.

Мужчина поднялся и, прислонившись к стене, посмотрел на Темзу. Вдали, на южном берегу, мерцали слабые огоньки. «Какая ночь звездная, — подумал Николас. «И ясно так. Она, наверняка, за телескопом сидит. Да что это я — сны снами, а я ее больше никогда не увижу.

Жалко, — он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Ну что ж, раз уж я проснулся, надо садиться и писать. Полли, Мирьям, Белле, и, — Николас потер лицо руками, — о Майкле. Вряд ли ко мне кого-то еще пустят перед казнью, кроме священника. Передам записки этому Экзетеру, ну не такая же он скотина, чтобы не выполнить предсмертную волю человека.

Он встряхнул головой и услышал скрип двери.

— Пойдемте, капитан Кроу, — спокойно сказал Джон. Николас посмотрел на него и усмехнулся:

«Выглядит так, как будто это он проводит ночи в тюрьме. Бледный, как призрак, а глаза — красные».

— Что, — сказал Николас, — садясь на койку, натягивая сапоги, — теперь в Тайберне и по ночам вешают? Надеюсь, вы привезли достаточно факелов, добрая лондонская публика вам не простит, если не будет видно, как я дергаюсь в петле.

— Не говорите чуши, — устало отозвался Джон. «Нас ждут, быстрее».

— У меня, — Николас встал и посмотрел на него сверху вниз, — нет двух пальцев на ноге, прострелено колено, и еще есть ран пять. Или шесть. Так что простите, если я не поспеваю за человеком, который всю жизнь провел, разбирая бумаги.

Джон покраснел и Николас усмехнулся: «А шпага моя вам зачем? Я не герцог, она у меня простая, без позолоты».

Мужчина ничего не ответил и распахнул перед ним дверь камеры.

— Не знал, — заметил Николас, садясь в седло, — что к месту казни можно ехать с такими удобствами. Я рассчитывал на телегу, ваша светлость. Не боитесь, что я сбегу?

— Не боюсь, — хмуро ответил Джон, трогая своего коня.

— Кофе, — сказал Яков, поднося к губам серебряную чашку, — напиток будущего. И чай — тоже.

Не зря, — король усмехнулся, — вы за него дерете такие деньги, Кроу. Расскажите мне о Марокко, кстати, что нам за прибыль от вашей поездки?

Питер сложил смуглые, изящные пальцы и кивнул в сторону Волка.

— Майкл был там, два раза. Меня, собственно, не Марокко интересует, ваше величество, а весь африканский континент. Торговые пути вглубь материка.

Яков отставил чашку и потер нос. «Гм, я слышал, что прибрежные области, по крайней мере, те, что на западе — уже опустошены работорговцами, им приходится заключать союзы с местными дикарскими вождями, чтобы те им доставляли товар откуда-нибудь подальше».

— Я не занимаюсь торговлей людьми, — Питер на мгновение вскинул голову. «Я о другом товаре, ваше величество. Корабли Ост-Индской компании сейчас огибают Африку с юга, не делая там остановки. Однако если бы у нас там был торговый пост, фактория, как в Индии — мы могли бы оттуда пойти на север».

— А что на севере? — заинтересовался король.

— Алмазы, — просто ответил Волк. «Сейчас европейский рынок получает драгоценные камни из Нового Света и Индии. С Новым Светом все понятно, — он хмыкнул, — тут пока мы не можем соперничать ни с испанцами, ни с португальцами…»

— А Индия, — Питер потер подбородок, — вы сами знаете, ваше величество, мы закупаем камни у местных торговцев, у нас нет доступа к местам их добычи. А в Африке мы сможем сами заложить рудники — столько, сколько нам надо.

— Приходите ко мне, как вернетесь из Марокко, — велел Яков, — об этом надо говорить серьезно.

Дверь отворилась и холодный голос сказал: «Капитан Николас Кроу, ваше величество».

Мужчина обвел глазами стол, на котором горели свечи в золотых канделябрах, и подумал:

«А ведь это моя карта, я ее узнаю. Господи, да о чем они тут разговаривают, уже за полночь».

Он поклонился и Яков, осматривая его, хмыкнул: «Разукрасили вас удачно, капитан. Мне говорили, что у вашего отца не было глаза, хорошо еще, что вы после такой раны остались с двумя. Садитесь, на ужин вы опоздали, но кофе еще остался. И ты, Джон, садись. Не спал, что ли?»

— Много работы, ваше величество, — Джон бросил один взгляд на спокойное лицо Питера и подумал: «С другой стороны, они правы. Николас Кроу полезней Англии живым, а не мертвым. Не знал, что Питер может так рисковать, если бы Яков был в плохом настроении — не сносить бы им обоим головы».

— Я тебя, Джон, — сказал король, откидываясь в кресле, — хочу поблагодарить. Ты отлично подбираешь людей, мистер Майкл, — он кивнул на Волка, — знает свое дело. А что, — Яков усмехнулся, — все-таки Квебек не похож на Париж, не скучно вам там будет?

— Думаю, — Волк налил себе еще кофе, — там некогда будет скучать, ваше величество.

— Ну, — Яков потянулся за картами, — рассказывайте, капитан Кроу. Я не хотел вас вешать, — король рассмеялся, — без того, чтобы не услышать самому о северных широтах.

В щели между ставнями было слышно, как поют птицы в парке — еще тихо, несмело, чуть щебеча. Яков поднялся, — мужчины тут же встали, — и, распахнув окна, сказал:

— Смотрите, какой туман. Днем еще жарко, а на рассвете — видно, что скоро осень. В Ричмонд — парке будет очень красиво, нам с тобой, Джон, надо непременно поохотиться вдвоем — я люблю такое раннее утро, когда идешь с мушкетом, собакой и ждешь, пока вылетит птица из-под ног. Когда вы будете на мысе Надежды, капитан Кроу?

— Если я отплыву в конце месяца, ваше величество, то к октябрю окажусь там, — ответил Ник.

«Перезимую, и весной привезу Гудзонов назад».

— А дальше? — усмехнулся Яков.

— Дальше, — ответил Ник, вскидывая голову, — обратно в Арктику, и на запад, ваше величество.

Пока я не увижу прямо по курсу воды Тихого океана.

— Все разъезжаются, — Яков вздохнул. «Мы с вами господа, сегодня ночью пару десятков свечей сожгли, давно я так хорошо не ужинал. Останемся мы с тобой, Джон, — он потрепал мужчину по плечу, — и будем заниматься всякой ерундой. Я даже немного, — он кивнул на мужчин, — им завидую. Ваш старший сын ведь в Джеймстауне, мистер Майкл? — спросил Яков.

— Да, — кивнул Волк, — сразу после Рождества отплыл, с семьей.

— Так и надо, — одобрительно сказал король, кладя руку на карту, — с семьями, с детьми. Так, чтобы навсегда. И в Индии, — он повернулся к Питеру, — тоже. И на севере. И в Африке, буде нам это удастся. Только вот, капитан Кроу, — голубые глаза Якова заиграли смехом, — стоимость фрегата вы, пожалуйста, выплатите. Мы пока еще не так богаты, чтобы разбрасываться военными кораблями. Двух фрегатов, — добавил Яков.

— Конечно, ваше величество, — кивнул Николас и подумал: «Ну ладно, надеюсь, что денег хватит. Еще ведь «Ворона» строить надо. Сейчас вернусь в усадьбу и расскажу о Санта-Ане тете Марте и Виллему. Я ведь обещал».

— Дай его шпагу, — велел король Джону. «На колени, капитан Кроу».

Николас еще успел подумать: «Господи, нет, не верю, этого быть не может», а потом он почувствовал прикосновение шпаги к плечу и услышал голос Якова: «Встаньте, сэр Николас Кроу».

— Моя тетка, — сказал Яков смешливо, рассматривая потрясенное лицо Николаса, протягивая ему шпагу, — давала рыцарские звания за серебро и золото. Я, — король указал на стол, — даю их за карты. Это более, — Яков погладил бороду, — дальновидно.

— Ваше величество, — Николас поклонился, — я и не мог подумать…

— Строй свой корабль, и делай то, что нужно Англии, — приказал Яков. «Мистер Майкл, — он взял в руки папку, — тут же есть сведения об Акадии?»

— Разумеется, ваше величество, — ответил Волк.

— Сейчас нам накроют завтрак, — Яков потянулся, — и мы с Джоном и вами еще их обсудим.

Долго и обстоятельно.

По мостовой, мимо дворца, ехали телеги фермеров. Ник посмотрел на голубое, золотящееся рассветом, небо, и пробормотал: «Все равно я не верю».

— Положи руку на эфес шпаги и поверь, — Питер развернул его и подтолкнул. «Пошли, я хочу принять ванну и лечь в постель, мы к Якову в пять вечера приехали, а сейчас — семь утра».

— А потом что? — Ник все стоял на месте.

— А потом, — Питер сладко зевнул, — ты поедешь с Виллемом на верфи, закладывать «Ворона», а я, мой дорогой, отправлюсь в деревню, — он подмигнул, — к жене и детям. Ну, что стоишь, король нас к завтраку не пригласил, надеюсь, у мистрис Мак-Дугал найдется жареный бекон.

Питер засунул руки в карманы, и легко наклонившись, подобрав яблоко, что упало с телеги, подкинув его вверх — рассмеялся и пошел вверх по Уайтхоллу — туда, где над крышами Сити уже поднималось солнце.

Мистрис Доусон внесла блюдо с цыплятами и присев, всхлипнув, спросила: «Что, его величество прямо так и сказал: «Встаньте, сэр Николас Кроу?»

— Угу, — кивнул Питер, вытирая руки салфеткой. «Кеннет, дай-ка мне ножку, и не одну, а несколько, — мужчина рассмеялся.

Экономка покачала головой: «Господи, видел бы сэр Стивен сына своего, порадовался бы. И что, он теперь обратно туда, на север, сэр Николас?».

— Как только корабль закончат, — ответил Питер. «Он и мистер Майкл, — Питер прожевал, и, обведя взглядом кухню, сказал: «Кеннет, ты завтра Стивена сюда отправь, я его потом в Лондон отвезу, отец хочет, чтобы он на верфях до отплытия нашего поработал, они в Дептфорде будут жить».

— Конечно, — кивнул шотландец, и, забросив руки за голову, улыбнулся: «Скорей бы домой, так скучаю уже по Шотландии».

— Тебе же в Ольстер через три года, — заметил Питер. «Ну, надеюсь, ты один туда поедешь, без семьи?»

— Это еще почему? — удивился Кеннет. «Там совершенно безопасно, у меня будет замок, охрана — все, как положено. Нет, дорогой мой, я без Полли и детей — никуда не отправлюсь.

Александр, мистрис Доусон, привет передает, — шотландец улыбнулся, — он с мистером Джованни и Николасом в Оксфордшир поедет, на похороны, а потом уже — к нам вернется».

Мистрис Доусон шмыгнула носом и перекрестилась: «Господи, и леди Мэри покойница, — как бы счастлива за ее мальчика была».

— Николас сюда приедет потом, — ласково отозвался Питер, — на могилу матери, вы уж поухаживайте за ним, мистрис Доусон, хорошо?

— Ну конечно, мистер Питер, — захлопотала экономка, — конечно.

Полли просунула голову в дверь и сказала: «Кеннет, поехали, пока она спит, а твои дети — сестра подмигнула Питеру, — уже в лохани сидят, поднимайся».

Мистрис Доусон перекрестила возок, и, взглянув на шпиль церкви, что возвышался на холме, вздохнула. В лучах вечернего солнца листья далекого дуба казались изумрудными.

— Сейчас уберусь на кухне, — подумала женщина, — и схожу на кладбище. Леди Мэри, мистер Питер-старший, миссис Тео, миссис Юджиния. А маленькая Тео в Новом Свете, там и повенчается, должно быть. Господи, только бы больше никого не хоронили, да и вообще — ни разу они тут, в деревне, не венчались, все в городе и городе. А летом тут красиво, можно столы прямо на дворе поставить. Да и кому венчаться-то? Мистер Майкл разве что только, да он, наверное, уже и не женится. Сэр Николас моряк, вряд ли за него кто-то замуж пойдет, а Уильям молод еще. А как хорошо было бы, — она еще полюбовалась просторной равниной, медленной рекой, красными, черепичными крышами деревни, и, погладив розы, что цвели в каменных вазах у парадного входа — зашла в дом.

В умывальной пахло мылом и счастьем. Рэйчел стояла на коленях, засучив рукава, и обливала детей теплой водой.

— Папа к нам! — потребовал Майкл, смеясь. «Сюда папа! — поддержала его Юджиния.

— Милые мои, — рассмеялся Питер, опускаясь на выложенный камнем пол, рядом с женой, — да я не помещусь. А это у вас корабли? — он опустил руку в медную лохань и достал искусно вырезанную игрушку. «Морское сражение?»

— Нет, — сын помотал каштановыми кудрями. «Я — Индия, Юджи — Африка, мы торгуем».

— Хорошая мысль, — Питер погладил ребенка по голове.

— Давай их вытаскивать, — Рэйчел потянулась за шелковыми полотенцами и шепнула мужу на ухо: «Ужин я накрою, в опочивальне. Куропатки и пирог со сливами, как ты любишь. И белое бордо».

— И шкатулка, — едва слышно велел ей Питер, вытирая сына, надевая на него длинную рубашку. «Я их сам уложу, — он распрямился и, подхватив детей, улыбнулся: «Про слонов вам рассказать, или про тигров?»

— Про тигров! — приказал Майкл. «Нет, про слонов, — не согласилась сестра.

— И про тех, и про других, — Питер прижал к себе детей, и, поцеловав жену в рыжую макушку, тихо сказал: «Я тебя люблю. Так, что даже не знаю — как еще это сказать».

— Просто возвращайся ко мне, — Рэйчел вскинула аквамариновые глаза, — вот и все.

— Всегда, — твердо ответил он, и понес малышей в детскую.

— Дорогая тетя Марта! — прочла Марфа, и, сдвинув на мгновение очки, посмотрела на Николаса. Тот сидел, откинувшись в кресле, закрыв глаза.

— Тогда цвели розы, — вспомнил мужчина. «Жаркое лето было, очень жаркое. Мы с ней сидели в саду, она приникла ко мне, всхлипнула и сказала: «Ник, ну почему так? Почему мама умирает? Я не хочу, не хочу!» А потом вышел отец, — Господи, какое у него лицо было, как будто он так хотел заплакать, и не мог, не умел, — и попросил: «Пойдем, доченька, мама тебя хочет увидеть».

— Дорогая тетя Марта! — услышал Николас. «Не понимаю — зачем вы спрашиваете? Конечно, это деньги Николаса, отдайте ему половину моей доли. Хосе передает, что он тут вообще не имеет права голоса, по нашим законам, но, на всякий случай — он, конечно, тоже согласен.

Если можно, пусть Николас зайдет в Амстердам, хотя бы на один день, повидаться с нами и племянником. Авраам уже хорошо говорит, он очень спокойный мальчик — весь в отца, и мы каждый день радуемся, глядя на него. Дон Исаак и донья Хана передают поклон, ждем вас с адмиралом осенью в гости».

— Ну, вот видишь, — сказала Марфа, опуская письмо. «И сомневаться даже не стоило. С Беллой тоже затруднений не будет, плати за свои фрегаты, строй корабль и отправляйся.

Дай-ка мне, — женщина показала глазам на шпагу Ворона, что висела над камином. «Пусть она у тебя будет».

Николас поднялся, и, посмотрев на зеленые лужайки двора, ответил: «Подождите, тетя.

Пусть, — он сглотнул, и, справившись с собой, продолжил, — пусть адмирал сюда придет. Мне вам надо что-то рассказать».

— О Санта-Ане? — тихо спросила Марфа, оказавшись рядом. «Не надо, милый, я знаю все — от Виллема».

— Не все, — Николас повернул голову, и она увидела слезы в лазоревых глазах. «Не все, тетя».

— Я знаю, что Майкл зашел к ним в комнату, — вздохнула Марфа. «И все увидел».

— Это был не Майкл, — Николас все глядел в окно. «Это был я, тетя».

Виллем открыл бутылку вина, и, погладив мужчину по голове, сказал: «Ну не надо, не надо, мальчик. Тридцать лет назад это было, не плачь так».

— Это я виноват, — Ник взял бокал, и повертел его в руках. «А Майкл мне, потом, никогда об этом не напоминал. Отец же нас всегда путал». Он выпил и горько сказал: «Вы тогда отплыли, адмирал, они, — Ник чуть дернул изуродованной щекой, — тоже, а отец пришел и сказал Майклу: «Если ты так хочешь быть мужчиной, то собирайся и поехали, мужчина не смотрит, а делает».

— А я, — Ник вздохнул, — стоял, молчал и ничего не говорил. Я ведь думал, тетя, — он помолчал, — что отец кого-то из нас просто изобьет, так часто бывало, мы привыкли. Майкл ответил: «Я никуда не поеду». Отец его ударил, — сильно, до крови, — и посадил в шлюпку. Они уехали в Порт-Рояль, и через три дня вернулись. Майкл — он стал другим, совсем другим, после этого.

Я его спрашивал, что случилось, а он, — Ник пожал плечами, — молчал. А потом отец отвез нас в школу, сюда, в Лондон, ну, дальше вы сами знаете…, - он допил вино и, поставив бокал на стол. «Если бы я тогда не струсил, тетя, Майкл бы таким не стал».

— Да кто ж знает, милый мой, — Марфа пожала плечами. «Что с нами станет, или не станет — то одному Господу Богу ведомо. Ты же знаешь, говорила я тебе о брате своем, — каким он был. И отец твой — тоже был разным. И Майкл, и ты».

Виллем снял с ковра шпагу и вложил ее в руку Николаса: «Возьми, мальчик. Она твоя по праву».

Мужчина посмотрел на золоченых наяд и кентавров и вспомнил резкий, соленый ветер с запада, бирюзовую воду моря и веселый голос отца: «Ну что, капитан Кроу — мы с тобой дошли до Кариб, а теперь — будем сражаться!»

— Да, — сказал Николас, почувствовав такую знакомую тяжесть клинка. «Да, тетя, спасибо вам». Он наклонился и поцеловал маленькую, в блеске колец, руку.

Теплый, южный ветер вздувал стружки на дворе верфи. Николас Смолл почесал в русой бороде, и, развернув чертежи, пристроив их на верстаке, рассмеялся: «Ну, такие корабли мы за неделю строим, адмирал, дело знакомое, я еще когда «Открытие укреплял, понял, как это надо делать. Сколько экипажа будет? — спросил он у Ника.

— Человек пятнадцать, не больше, — ответил капитан Кроу и помахал рукой мужчине, что спускался со стапелей.

Волк, в грязной, пропотевшей льняной рубашке, сладко потянулся, и, забросив на плечо топор, почесав белокурые волосы, сказал: «Господи, как хорошо-то руками поработать, а то все за карточным столом, уже и забыл, как доски стругают».

— Ну, вот и вспомните, — рассмеялся мастер. «Так что, дорогой сэр Николас Кроу, — он похлопал мужчину по плечу, — дней через десять принимай корабль. Потом отделка, паруса, такелаж — в море будете в конце августа.

— И правда, — подумал Николас, — надо будет зайти в Амстердам, на один день, подарки Мирьям и ее мужу привезти, с племянником познакомиться.

— Так что, — заключил мастер, складывая бумаги, — отправляйся, к поставщикам, занимайся провизией, экипажем — а мы тут все сделаем.

Ник вышел на пристань, и, оглянувшись, прочел большие золоченые буквы на деревянных, высоких воротах: «Британская Ост-Индская компания». Он прищурился и увидел бот, что, наклонившись под ветром, шел к южному берегу Темзы.

— Эй, на пристани, канат примите! — раздался веселый голос. Ник, вздрогнув, поднял глаза — сестра, в темных бриджах, рубашке и камзоле, стояла на носу лодки. Волосы девушки были свернуты в узел и убраны под шляпу с высокой тульей.

Белла выскочила на пристань, и, обняв Николаса, горячо проговорила: «Мы так рады, так рады! Нам тетя Марта все рассказала, поздравляю тебя, братик. И папина шпага, — Белла ласково погладила золоченый эфес, — у тебя, это правильно».

— Видите, сэр Николас, — раздался нежный голос, — я вам не зря пожелала удачи.

— Спасибо, леди Констанца, — он, наконец, набрался смелости и взглянул на девушку. Она сидела на борту лодки, закинув ногу на ногу, из-под темного, большого берета на стройную спину спускались рыжие косы.

— Как ей хорошо в мужском наряде, — подумал капитан.

— И спасибо за флаг на Темзе, — помолчав, добавил он, — мне это очень помогло, там, в Тауэре.

Констанца улыбнулась, — мимолетно, легко, — и сказала: «Мы с Беллой идем в Саутенд, испытывать мой прибор для определения координат».

Сестра внезапно посмотрела на Николаса и рассмеялась: «Может быть, ты сможешь меня заменить, ну, с парусом? Мне надо с Джоном поговорить, насчет твоих денег. Вы меня только высадите на пристани в усадьбе, — Белла махнула рукой в сторону северного берега, — и выходите в море».

Николас вдохнул горьковатый, острый запах апельсина, и увидел, как нежные пальцы Констанцы гладят борт лодки.

— Конечно, — сказал он, отвязывая канат, шагая в бот. «Конечно, я все сделаю».

— Спасибо вам, сэр Николас, — она все еще улыбалась. «Заодно, если все пройдет удачно, я вас научу пользоваться этим механизмом, возьмете с собой, в экспедицию».

Капитан оттолкнул лодку от пристани, и, увидев, как бьются по ветру ее косы, ответил: «Я буду вам обязан, леди Констанца».

Николас посмотрел на пустынное, темно-синее море. Вдали, на берегу, виднелась деревенька, — с десяток домов под черепичными крышами.

— Это Саутенд, — сказала Констанца. «Там у Джона есть дом, небольшой, и причал — для бота.

Вы не бросайте якорь, сэр Николас, я хочу показать вам, как прибор работает на двигающемся корабле».

— Ветер легкий, — Ник закрепил парус, — так что если нас и отнесет немного в сторону — не страшно.

Девушка открыла маленьким ключом шкатулку красного дерева.

— Все очень просто, — победно улыбнулась Констанца. «Достаточно принять некую долготу, — скажем, лондонскую, за нулевую точку отсчета и определить точное время на этой долготе.

После чего надо вычислить разницу между этим временем и временем, что показывают корабельные часы. Поскольку Земля делает оборот вокруг своей оси за определенный промежуток времени, то используя сферическую тригонометрию, — ее знают даже дети, — можно узнать положение судна по отношению к этой самой нулевой долготе».

Николас поднял ладонь: «Все это очень хорошо, леди Констанца, но нет таких часов, которые бы точно работали на кораблях. Они все с маятником, а маятник при качке, — капитан усмехнулся, — разбалтывается, и прекращает работать».

— А! — Констанца устроилась на палубе, нагретой летним солнцем, и велела:

«Присаживайтесь рядом, капитан Кроу, посмотрите».

Он опустился поодаль. Завязки ее белой, льняной рубашки были распущены, и он увидел смуглую, стройную шею — без ожерелья, без креста.

Констанца показала ему пару оправленных в медь часов, что лежали в шкатулке. «Эти, — она указала на левые, — показывают лондонское время, а эти — местное. Как видите, три минуты разницы».

— Такая точность невозможна, — упрямо сказал капитан Кроу. «Не бывает…

— Бывает, — тонкие губы, с пятнышками от чернил, улыбнулись. «Здесь используется колесико и пружина, сэр Николас, только, — она помолчала, — с маленьким нововведением. Вы же знаете, что металлам свойственно изменять свой объем при нагревании? Ну да это все знают, — Констанца махнула рукой.

— Поэтому колесико сделано из стали и бронзы. Чем выше температура, тем меньше становится его размер короче — момент инерции и быстрее — движение, что избавляет нас от ошибок, в том случае, когда за бортом корабля резко меняется погода. Вот и все, — она порылась в своей кожаной суме и протянула ему бумагу, вместе с изящной серебряной чернильницей. «Вычисляйте, капитан Кроу».

— Сорок минут долготы к востоку от Лондона, — наконец, пробормотал Николас. «Я не верю, это просто…»

— Главное, — усмехнулась девушка, — не забывайте их заводить, каждый день. Ну, отлично, — она захлопнула крышку шкатулки, — Адмиралтейство будет радо.

Николас все смотрел на нее, а потом тихо спросил: «И вы сами это сделали, леди Констанца? Своими руками?»

— Я же говорила, сэр Николас, — в темных глазах играл смех, — у меня очень аккуратные руки.

Вот, — она протянула ему маленькую, изящную кисть, — посмотрите.

Пальцы, — тонкие, нежные, — были испачканы чернилами. «Поцеловать каждое пятнышко, — подумал Николас. «А потом, — губы, там, где она перья грызет».

— Господи, — подумала девушка, — ну нельзя же так страдать. Качки нет, — а все равно, палуба из-под ног уходит.

От ее запястья, с едва видными, синими жилками, — пахло апельсином. «Леди Констанца…, - наконец, сказал капитан. «Не надо…»

— Что не надо, сэр Николас? — она опять улыбалась.

— Не надо меня мучить, — он резко выдохнул, и, отвернувшись, добавил: «Ветер меняется, надо поворачивать бот».

— Я бы могла вам сказать то же самое, — раздался сзади хрупкий, будто лед, голос. «То же самое, сэр Николас».

Девушка стояла, засунув руки в карманы камзола, вскинув подбородок. «Я хотела вас освободить из Тауэра, — Констанца все смотрела ему в глаза. «Потому что непредусмотрительно вешать такого человека, как вы, капитан».

— Ну да, — Николас хмыкнул. «Вы тоже заботитесь о благе Англии, я понял, леди Констанца».

Рыжие косы вились, трепетали на ветру. «Нет, — она помотала головой, — я забочусь о своем благе, сэр Николас».

— Но зачем? — он стоял, держа в руках канат. «Я бродяга и урод, — он показал на шрам, — зачем я вам?»

Констанца внезапно протянула руку и нежно, едва касаясь, погладила его по щеке. «Когда я увидела вас, — она кивнула головой на запад, — там, в Лондоне, — меня ноги едва держали. И посейчас, — она все не опускала пальцев, — не держат. И так будет всегда, капитан Николас Кроу».

Он внезапно притянул Констанцу к себе и сказал, целуя узкую, с пятнами чернил, ладонь:

«Слава Богу, я знаю, как этому помочь».

— Как? — темный берет, упал на палубу, и он поднял ее на руки. «Вот так, — ответил Николас, и подумал: «Господи, какая она легкая. Нет, нет, все равно я не верю».

Ее губы были совсем рядом и Констанца шепнула: «А если я захочу встать на ноги, ну, когда-нибудь, потом?»

— Все, — ответил Николас, целуя ее, — будет так, как ты захочешь. Сейчас и всегда, пока я жив.

— Это другое, — сказала себе Констанца. «Это ветер, и свежесть, и льды, и свобода. Так, наверное, человек и оторвется от земли. Надо потом посидеть, вспомнить машины Леонардо. Но нет, там нужна сила одного человека, это неправильно. Чтобы полететь, нужна помощь извне. Вот как у меня сейчас».

Она на мгновение отстранилась, и сказала, глядя ему в глаза: «Ты должен знать. У меня есть ребенок».

В открытые окна кухни было слышно, как скрипят колеса телег по булыжной мостовой — рынок разъезжался. Белла скомкала шелковую салфетку, и осторожно взглянув на мужа, проговорила: «Ты выглядишь очень усталым».

Он, ничего не ответив, отставил тарелку, и, вытерев руки, поднялся. «Спасибо, — сказал Джон, и, не поворачиваясь, вышел из кухни.

Девушка что-то пробормотала, и, поднявшись наверх, постучала в дверь кабинета.

— Что еще? — раздраженно спросил муж. Он стоял у стола, собирая документы в папку.

— Насчет моего брата, — Белла тяжело вздохнула. «Надо вернуть Николасу его долю наследства, Джон».

Он коротко посмотрел на темные, уложенные на затылке, локоны, на медвежий клык, что висел рядом с крестом, и ответил: «Нет».

Белла отступила, схватившись за косяк двери. «Как — нет, Джон? Что это значит?»

— Это значит, — сухо сказал мужчина, — что у тебя нет своих денег, они все принадлежат мне. И я, как твой муж, решаю, что с ними делать. Таков закон, Белла.

— Но Мирьям, — робко проговорила девушка. «Бабушка мне показывала ее письмо, Джон. Она согласна, и Хосе тоже, они отдают Николасу его долю».

— Мирьям, — он завязал папку, — может делать все, что ей заблагорассудится. У нас другие законы, как ты сама отлично знаешь. Я не должен давать деньги на безумные предприятия твоего брата, хватит и того, что я спас его из тюрьмы. Все, мне надо идти, переночую в Уайтхолле.

Алые губы девушки дернулись. «Это низко, Джон, — сквозь зубы сказала Белла. «Если ты мне так мстишь, — это низко и подло».

Он усмехнулся, и подошел к жене. «Мера за меру, как сказал мистер Шекспир, а до него — Писание. Если ты не выполняешь обязанности жены, не ожидай, что ты будешь пользоваться ее правами, Белла. У меня тоже, — он склонил голову набок, и осмотрел ее, — с ног до головы, — есть терпение, и чаша его переполнилась».

Белла встряхнула головой, и, отступив от него, глядя в светло-голубые, холодные глаза, сказала: «Я поняла. Всего хорошего, Джон».

Дверь передней хлопнула, и она, измученно выдохнув, опустившись на ковер, спрятала лицо в руках. «Пусть, — внезапно подумала Белла. «У него много денег, заплатит, кому надо, и парламент издаст любое постановление. И Яков будет согласен, Джон его любимец. Пусть разводится со мной, — она стерла слезы с лица. «Я его люблю, все равно люблю, что бы он ни делал. Но нельзя так жить».

Она прошла в свою опочивальню, и, достав из гардеробной старую, потрепанную суму, — ту, что привезла с морей, — стала собираться.

Констанца подняла голову с плеча Николаса, и, томно улыбнувшись, спросила: «А нас не унесет в Голландию, или еще куда-нибудь?»

— Еще куда-нибудь, — повторил мужчина, закрыв глаза, проведя пальцами по ее позвоночнику, — вниз, туда, где его рука задержалась, и Констанца строго сказала: «Николас! Я серьезно!»

Он открыл один лазоревый глаз и улыбнулся: «Я успел бросить якорь, несмотря на то, — он помолчал, — что был занят, другим».

— Ты и сейчас этим занят, — Констанца закусила губу, сдерживаясь, и вдруг подумала: «Да, сейчас совсем не так. Тогда это было…спокойно. Хорошо, но не так, не так, как будто отрываешься от земли». Она наклонилась, и, поцеловав Николаса, шепнула: «Мне надо сделать мастерскую, на «Вороне». Чтобы было место для телескопа, для моих книг, ну и с детьми я буду там заниматься».

— Я же тебе сказал, — он положил руки на маленькую, едва заметную грудь, — ты приказываешь, а я — исполняю. Хочешь, — Николас полюбовался румянцем на ее щеках, — я с Майклом сам поговорю, ну, насчет Питера, чтобы мы его забрали, когда вернемся? Ему уже больше года будет, — Николас нежно улыбнулся и вдруг подумал: «Господи, а что король? Он ведь может не отпустить Констанцу, нет, нет, вот этого я точно — не позволю, пусть, что хотят со мной, то и делают».

— Я сама, — она помотала головой. «Майкл хороший человек, он поймет, и потом, — Констанца улыбнулась, и потянулась за бутылкой с вином, — мы же будем приезжать, туда, в Акадию.

Ты говорил, по реке Святого Лаврентия можно подняться до Квебека?

— Совершенно спокойно, — Николас взял у нее вино и выпил. «Там и подниматься не надо, порт в самом устье реки стоит, очень удобно. Будем там швартоваться, отдыхать, брать на борт провизию, а Майкл пусть забирает маленького Пьера на это время, — Николас ласково рассмеялся и прижал девушку к себе — близко, так близко, что было слышно, как бьется ее сердце. «Так что собирайся, я пока съезжу с Александром на похороны, и будем отплывать».

Бот чуть покачивало, в раскрытые ставни каюты был слышен легкий плеск воды и крики чаек. Констанца натянула на них меховое одеяло и свернулась в его руках. «Я тебя полюбил, — Николас медленно поцеловал теплую, смуглую шею — каждую косточку, — как только увидел. Там, в передней».

— У меня уши, — Констанца рассмеялась.

— Самые красивые уши на свете, — Николас отодвинул прядь рыжих волос и поцеловал нежную мочку. «Иди сюда, счастье мое, — он почувствовал под рукой влажное, горячее, сладкое. Устроившись удобнее, он сказал: «Очень хочется еще, Констанца. Хочется, — шепнул он, — оторваться от земли».

— У тебя так же? — девушка застонала, скребя пальцами по деревянному полу каюты.

— Ты же помнишь, все было очень громко, — Николас вдохнул свежий, горьковатый запах ее волос. «Как будто ветер, и море, и свобода, и никого больше нет, кроме нас двоих».

— Потом, — потребовала Констанца, спрятавшись в его руках, кусая губы, — ты мне расскажешь про льды.

— Да! — сжав зубы, ответил Николас и услышал ее крик: «Да!». Чайки за бортом заклекотали, и, встав на крыло, стали кружиться над мерно качающимся на легкой волне ботом. Над едва видным устьем Темзы садилось огромное, еще жаркое, летнее солнце.

— Как тут красиво, — подумал Александр. Маленькая церковь стояла на невысоком, округлом холме, вдали, на горизонте, извивалась Темза, и вокруг, — мальчик вдохнул, — пахло жаркими, летними цветами.

Он послушал жужжание пчел и сказал, подняв голову: «Дедушка, дядя, я зайду в церковь, помолюсь за папу, хорошо?»

— Конечно, — Джованни проводил его глазами и посмотрел на свежий холмик, рядом с тремя мраморными надгробиями.

— Здесь и прадед Александра похоронен, и прапрадед, — он кивнул на старые, серые камни поодаль. «Так что спасибо тебе, Николас, что ты привез гроб — человек должен лежать со своими предками».

— Когда я был там, в Акадии, — капитан Кроу открыл калитку в ограде, — я подумал: «А ведь в Новом Свете тоже будут — родовые кладбища».

— Будут, — мягко согласился Джованни. «Но Фрэнсису, — лучше здесь. Я знал его, мы вместе в Риме работали, — мужчина погладил почти седую бороду, — только, — Джованни вдруг улыбнулся, — я и представить себе не мог, что он — мой зять, конечно. Он был очень хороший человек, — смелый, и честный».

Мужчины медленно пошли по дорожке к видневшейся вдали крыше усадьбы. «Тут, конечно, все запущено, — заметил Джованни, — ну да ничего, Александр приведет ее в порядок, когда вырастет и женится».

Ник нагнулся и сорвал какой-то поздний цветок. «Спасибо вам, — он покраснел и посмотрел куда-то в сторону, на теплое небо полудня. «За то, что вы пошли к королю. Я вас, — он рассмеялся, — помню, мистер Джованни. Вы нам с Майклом покупали сладости, у Лондонского моста».

Мужчина подошел к привязанным у ограды лошадям и потрепал своего коня по холке. «Ну что ты, мальчик — ласково ответил Джованни, — ты сын женщины, которую я любил более жизни своей, ты брат моей дочери — как я этого мог не сделать? Да и твой отец, — Джованни хмыкнул, — он, конечно непростой человек был, но все же — один такой на свете».

— А я не такой, — вдруг, горько проговорил капитан Кроу. «Отец никогда, ничего не боялся, а я…

— Так все мы разные, — вздохнул Джованни. «Я тоже, дорогой мой, — когда мы с твоей матерью встретились, побоялся ее сразу увезти, а надо было. И потом, много позже, из-за меня женщина умерла, которую я очень любил — я до сих пор об этом вспоминаю, и виню себя, и до смерти винить буду».

Николас закрыл глаза и ответил: «Ну, надеюсь, хоть в этот раз я не буду трусом».

— Нет, — сказала Констанца, заплетая косы, сидя, скрестив ноги, на меховом одеяле. Мы не будем венчаться. Я не верю в бога, меня не крестили, и я не буду участвовать в бессмысленной церемонии. Я твоя жена, ты — мой муж, и так будет всегда. Больше здесь говорить не о чем.

Николас подтянул девушку к себе: «Констанца, — он положил голову ей на плечо, — ты пойми, это очень опасная экспедиция. Могут быть разные инциденты…»

— Мэри не побоялась, — она высвободилась из его рук. «Если надо будет стрелять — я буду стрелять, не волнуйся. И какая тебе разница, — ее темные глаза заблестели, — неужели ты не считаешь меня своей женой?»

— Считаю, конечно, — вздохнул Николас. «И буду защищать тебя, и наших детей — всегда, что бы ни случилось. Просто, — он помолчал, — так принято, Констанца».

— Если бы я делала так, как принято, Николас, — ее голос зазвенел, — у меня не было бы сына.

Я бы выпила снадобье, и все, — так ведь принято, — она передразнила его. «Однако я не буду поступать бесчестно — никогда. Ни с тобой, ни с отцом моего ребенка, ни с кем-то другим».

Констанца взяла его большую руку и приложила к щеке. «Николас, — она поцеловала его ладонь, — моя мать знала моего отца два дня. А потом ушла к нему в одном платье, бросила богатого мужа, и скиталась вместе с ним десять лет. И никогда, ни разу об этом не пожалела. Так же и я, — она все смотрела на него, и Николас ласково попросил:

— Иди ко мне.

Она легла рядом, и, устроив голову на его груди, улыбнулась: «Ну что тут такого? Я совершеннолетняя, у меня свои деньги — папа Джон оставил, — все будет хорошо. И Яков согласится— ты англичанин, и корабль у тебя английский».

Он поцеловал рыжие волосы на виске и шепнул: «Ты права, любовь моя. Даже если будет трудно — мы справимся».

Констанца потянулась за своей рубашкой и рассмеялась: «Поднимайте якорь, капитан, мы идем вверх по реке».

Она устроилась у мачты, привалившись к ней спиной, положив бумагу на колено, и Николас, заглянув ей через плечо, спросил: «Что это?»

— Сила пара, — рассеянно ответила Констанца, — может творить чудеса. Потом покажу, — она покусала перо и стала быстро что-то писать. Она на мгновение отложила перо, и спросила:

«Когда ты вернешься из Оксфордшира?»

— Дня через два, — ответил Николас, поднимая якорную цепь.

— Я свои вещи отправлю к Марте, ну, те, что на корабль возьму, — он присел и, поцеловав Констанцу за ухом, сказал: «Хорошо. Но ты уверена, что твой брат…»

— Джон, — ответила девушка, что-то чертя, — разумный человек, поверь мне.

Он открыл парадную дверь дома и прислушался — вокруг было тихо. Джон расстегнул камзол, и устало позвал: «Я дома!»

— Нет никого? — он наклонил голову и прошел в гостиную. Большие часы, с бронзовым маятником, мерно тикали. «А ведь папа их купил, когда мама еще жива была, — подумал Джон. «Мама, мама, как же тебя не хватает, — он посмотрел на мраморную каминную полку, где стояла оправленная в золото миниатюра на слоновой кости. Женщина с перевитыми жемчугом волосами, и темными, как жженый сахар, глазами, держала за руку мальчика лет десяти.

— Художник не стал писать шрамы, — вдруг вспомнил Джон. «Мама не захотела, и правильно».

Он оглянулся — верджинел стоял на месте, а лютни не было.

Поднявшись в опочивальню, он прошел в гардеробную жены и встал на пороге — шелковые, бархатные, отделанные кружевом и вышивкой платья висели в кедровых шкафах вдоль стен.

— Да куда она делась, упрямица? — сердито пробормотал Джон, и, подойдя к лаковому поставцу, открыл его — все драгоценности были на месте. Он поднял крышку большого сундука и замер — не было ее старой, истрепанной матросской сумы и мужской одежды.

— Белла, — сказал Джон, болезненно вздохнув, — ну зачем ты так?

Он постоял еще несколько мгновений, вдыхая запах роз, и поднялся наверх, в мастерскую сестры.

Констанца сидела спиной к нему, и что-то писала. «Дорогой мистер Непер, — услышал Джон, — я уезжаю в морскую экспедицию, поэтому заранее посылаю вам мои заметки касательно логарифмических таблиц, а также размышления по тому проекту портативной счетной машины, что вы мне прислали…»

Джон обвел глазами комнату и заметил связанные бечевкой стопки книг. Столы были прибраны, сундуки — закрыты.

— Вы можете мне писать по этим адресам в Лондоне и Амстердаме, так что мы всегда будем знать о том, над, чем мы оба работаем. С глубоким уважением, К.Х.

Констанца запечатала письмо, и, пристроив его наверху горы конвертов, весело сказала сама себе: «Четыре десятка и это было последнее!».

— Куда это ты собираешься? — сглотнув, спросил Джон.

— А, — Констанца повернулась и встала с крутящегося табурета. «Редкий гость, ты уже, я смотрю, переселился в Уайтхолл. Белла просила передать, что она поехала в деревню, в усадьбу миссис Марты — побыть с племянниками».

— А, — холодно отозвался мужчина, и увидел две кожаные, истрепанные сумы у ног сестры.

«Это же Беллы», — сказал он, показывая на большую суму.

Констанца взяла девушку за руку и сказала: «Белла, я тебя прошу. Не надо этого делать. Он придет в себя, обещаю. Я сейчас уеду, ему и так будет тяжело. Останься с ним».

Белла яростно помотала растрепанной головой: «После всего, всего того, что он сделал с Николасом, он еще смеет отказывать ему в деньгах! Это не его деньги, это деньги нашего отца!»

Она вздрогнула и, подняв глаза, спросила: «А куда ты уезжаешь?»

— Как раз с Николасом, — Констанца счастливо, легко улыбнулась: «Сначала на север, а потом — дальше. На всю жизнь, Белла, на всю нашу жизнь».

Девушка обняла ее, и, прижавшись холодным носом к щеке, сказала: «Я так за вас счастлива, там счастлива. Ты и мой брат, — Белла отступила на мгновение и покрутила головой, — Господи, как хорошо. Я тебе перешью свои вещи, мужские, и отдам эту суму, она удобная, — Белла ласково погладила темную, в царапинах кожу. «Пошли, помогу тебе собраться».

Констанца задержала ее у порога: «Белла, — сказала она, глядя в изумрудные, большие глаза, — ты же его любишь, и будешь любить всегда».

Девушка обреченно кивнула и, вздохнув, ответила: «Я думала, ему будет лучше без меня, Констанца. Зачем я ему нужна?»

— Леди Вероника, — Констанца улыбнулась, — пять лет любила его отца. Любила и ждала. Они все такие — Холланды. И потом, — она помолчала, — ты же знаешь, что раньше было с Джоном. Он мало кому верит, такой уж он стал человек. А ты, — ты, Белла, ему нужна. Не бросай его».

Девушка покрутила в длинных пальцах медвежий клык и робко спросила: «А тебя отпустят, ну, с Николасом?»

— А кто меня должен отпускать? — удивилась Констанца. «Я взрослая женщина, я уезжаю на английском корабле и буду работать во благо Англии. Ничего особенного. Пошли, — она подогнала Беллу, — надо паковать книги».

Констанца оправила простое платье синей шерсти и деловито сказала: «Так, запоминай.

Токарный станок и шлифовальные инструменты я отправила в Дептфорд, к Марте, ее муж будет учить мальчиков в школе делать линзы. Подзорные трубы и другие механизмы заберет Адмиралтейство, я им написала.

— Мой телескоп, вещи и книги, — уже на верфях, эти — она указала на стопки, — я оставила тебе, отбери, что нужно по работе, для шифров, остальное я могу передать миссис Марте, в их библиотеку. Теперь о письмах, что будут для меня приходить…

— Погоди, — Джон поднял руку и посмотрел на сестру. Ее глаза блестели, щеки — играли легким румянцем, волосы были чуть растрепаны. Констанца заправила рыжую прядку за ухо и сердито проговорила: «Что?»

— Куда ты, я спрашиваю? — Джон засунул руки в карманы бриджей.

— Я уезжаю с капитаном Николасом Кроу, на «Вороне». В северные широты, — добавила Констанца, откинув изящную голову. «Разумеется, я буду возвращаться, печататься, вести переписку со своими корреспондентами и так далее. Как обычно. Передай его величеству этот альбом, — Констанца сняла с верстака большую, пухлую тетрадь в кожаной обложке, — тут все мои проекты, ну, незавершенные. Мастерам пригодится».

— В качестве кого ты собралась уезжать? — Констанца взглянула в светло-голубые, словно лед, глаза и спокойно ответила: «В качестве его жены, разумеется».

— И когда венчание? — ядовито спросил Джон. «Или он еще придет ко мне просить твоей руки, этот урод?»

Констанца раздула тонкие ноздри. «Не смей его так называть. И ты прекрасно знаешь, что я никогда не буду венчаться».

— В качестве его жены, — зло повторил Джон, и, взорвавшись, пнул носком сапога ее суму.

Констанца нагнулась и вынула серебряный, черненый флакон.

— Еще не хватало, чтобы ты разлил мою ароматическую эссенцию, — заметила она.

— В качестве его шлюхи! — заорал Джон. «Ты не знаешь о его отце, а я — знаю! Он переспал с половиной женщин в Европе и Новом Свете, и его сынок — такой же».

— Ты, — мирно заметила Констанца, прибираясь на столе, засовывая конверты в суму, — кажется, завидуешь, дорогой брат.

— Он выбросит тебя на берег в порту Кале, беременную, и ты пойдешь в бордель, зарабатывать себе на хлеб, — сквозь зубы проговорил Джон. «Или заразит тебя французской болезнью».

— Не хочется тебе об этом напоминать, — Констанца почесала пятнышко чернил на носу, — но по завещанию отца я сама распоряжаюсь своими деньгами. Они вложены и приносят доход — уже два года прошло.

— За моей спиной…, - процедил Джон.

— Ты был на континенте, — ответила сестра, — а я уже была совершеннолетней. Извини, — она пожала плечами. «Так что в бордель я не попаду, а французской болезни у него нет, в этом ты можешь быть уверен.

— Что? — Джон покраснел. «Да как он смел, этот мерзавец! Он тебя соблазнил!»

— Я, — сказала Констанца, берясь за суму, — не стала бы делать поспешных выводов, Джон. Все было не так. Пропусти меня, пожалуйста.

— Ты никуда отсюда не выйдешь, — голубые и темные глаза схлестнулись, и Констанца рассмеялась: «Что ты сделаешь? Посадишь меня в Тауэр? Пропусти, мне надо идти».

— Торопишься раздвинуть ноги для этого развратника? — Джон все загораживал ей дорогу.

«Шлюха!»

Констанца хлестко ударила его по щеке. «Помни, — сказала она, проходя мимо него, не оборачиваясь, — кем была твоя мать».

Сестра захлопнула за собой дверь, и Джон услышал ее шаги по лестнице. Он выругался, и, подойдя к выходящему на крыши Сити полукруглому, большому окну, посмотрел на собор святого Павла.

— Ну, только вернитесь в Лондон, сэр Николас Кроу, — тихо сказал мужчина. «Только вернитесь».

Белла положила лютню на колени, и грустно сказала: «Бабушка, но что, же делать? Я не понимаю, не понимаю — что с Джоном случилось?»

— Да ничего не случилось, — хмыкнула Марфа. «Ревнует, дорогая моя».

Девушка ярко, отчаянно покраснела: «Бабушка, я никогда…».

Марфа отложила тетрадь, и, закрыв резную, серебряную чернильницу, ласково ответила:

— Да понятно, что ты нет. Не об этом речь. Вот посмотри, — она похлопала по ручке кресла, и внучка, расправив шелковые юбки, присела рядом. «У тебя, — сказала Марфа, — хоть мать с отцом и умерли, но сама, знаешь — какая, семья большая. Сестра есть, брат нашелся. А у мужа твоего — только Констанца и была. А теперь и она уезжает. Тяжело, милая моя, одному-то оставаться, да еще и с его работой.

— А я? — прикусив губу, спросила Белла. «Бабушка, ну неужели он не видит, как я его люблю, не понимает этого?»

— Он видит и понимает, что тебе с ним плохо, — жестко ответила Марфа. «Ты подумай, сама, девочка, он тебя на два десятка лет почти старше, конечно, он думает, что это его вина.

— Ну да ничего, — Марфа посмотрела на внучку, — наладится все у вас. А про Николаса деньги — так это он сгоряча сказал, чтобы тебя обидеть. Мужчины, — Марфа вздохнула, — они такие, даже муж твой, — вроде голова холодная, а все равно — вспылил».

— Бабушка, — Белла положила голову ей на плечо, — я боюсь. Как вы думаете, Джон — он Констанцу отпустит, ну, с Николасом? Они ведь любят друг друга, как их можно разлучать?

— Отпустит, — Марфа усмехнулась и потянулась за очками. «Сначала они силой померяются — ну, так у них принято, у мужчин, тут уж ничего не поделаешь, а потом — отпустит. Пошли, — она потрепала девушку по голове, — сейчас адмирал приедет с верфей, Уильям — обед накроем».

— А Питер все еще в деревне? — спросила Белла, поднимаясь. «Отдыхает?»

Марфа расхохоталась: «Питеру, дорогая моя, к следующей неделе надо проект новой торговой компании его Величеству представить, так что да, — отдыхает, в кабинете у себя, — она, все еще улыбаясь, подтолкнула внучку к двери.

Уже у входа в кухню она остановила Беллу и строго велела: «А ты записку напиши, я туда, — Марфа мотнула головой в сторону улицы, — к собору Святого Павла иду сегодня, по делам, — так отнесу. Не след так от мужа убегать-то».

— А что писать? — вздохнула Белла.

Марфа улыбнулась, в нежном ухе закачалась тяжелая, изумрудная сережка, и она, привстав, шепнула: «Ласковое что-нибудь. Я знаю, девочка, ты думаешь — недостоин он этого, но все равно — напиши. Так лучше будет».

Белла вздохнула и кивнула головой.

На палубе пахло свежим деревом. Констанца заглянула вниз, и, приняв руку Николаса, спустилась по трапу.

— Так, — сказал капитан, наклоняя голову, — мне-то нагибаться надо, а для тебя эта дверь — как раз. Вот, тут мы будем жить, мастерам, — он улыбнулся, — пришлось кое-что переделать, однако они быстро справились.

Констанца оглядела большую, светлую, просторную каюту на корме корабля и, вдруг, оглянувшись, привстав на цыпочки, спросила: «А кровать?»

— Койка, — Николас вдохнул ее запах и подумал: «Я хочу ее прямо здесь, Господи, прямо сейчас. Пожалуйста, дай мне дотерпеть до отплытия». «Койка, — сказал он вслух, откашлявшись, — будет широкая».

— Очень хорошо, — она задела рыжими, уложенными на затылке волосами, его щеку, и Николас вздрогнул. «А здесь мастерская? — Констанца заглянула в соседнюю каюту и улыбнулась: «Отлично, телескоп и книги уже на месте».

— Дней через пять, — сказал Николас, не глядя в ее сторону, — все будет готово к отплытию.

Она внезапно оказалась рядом и взяла его за руку. «Нет сил, терпеть, — подумал мужчина.

— Джон, — сказала Констанца медленно, — мы с ним поссорились, из-за тебя. Ты знай, он, наверное, что-то затевает. Поэтому — девушка хмыкнула и потерла подбородок, — нам надо быть вместе. Так, на всякий случай.

— Ну не убьет же меня твой брат, — сердито отозвался капитан Кроу. «На корабле жить пока нельзя, — сама видишь, тут не обустроено, — он повел рукой, а где-то еще…, - мужчина замялся и покраснел.

— Знаю, знаю, — вздохнула Констанца, — Джон, прежде всего и пойдет сюда, к Смоллам, или к миссис Марте. Но, — девушка победно вскинула голову, — я знаю, что надо сделать.

И, не успел Николас опомниться, как она приподняла платье и взбежала вверх, на палубу, бросив через плечо: «Погоди немного, ладно? Я тебя позову».

Волк стоял, закинув руки за голову, любуясь, синей, сверкающей Темзой. «Надо же, — подумал мужчина, — и сокол прилетел, не думал я, что их в городе можно увидеть». Он вспомнил цветущий сад вокруг дома Смоллов, и улыбнулся: «Да, у Марты всегда так — даже сухая земля плоды приносит. А внуки у меня хорошие, славные внуки. Как обустроимся в Квебеке, надо будет на юг съездить, ну, тихо, незаметно. С Дэниелом повидаться, с Матвеем Федоровичем. До Москвы уж теперь и не доберусь, да какая там Москва. А жаль, — мужчина потянулся, — хотелось бы напоследок по Красной площади пройти».

— Я тебя без обеда оставила, — раздался сзади нежный голос.

— Мне Стивен принесет, — мужчина махнул рукой и повернулся. На ее щеках играл счастливый румянец. Констанца вскинула глаза и сказала: «Я хочу, чтобы ты знал — мы с Николасом любим, друг друга, и я тоже отплываю на север. На «Вороне», — Констанца кивнула в сторону стапелей.

Волк помолчал и мягко сказал: «Вот, видишь, и твоя лодка пришла».

— Твоя тоже придет! — горячо сказала девушка. «Обязательно, Майкл!»

Он нагнулся, и аккуратно сложил брошенный канат. «Ты, наверное, — сказал Волк, так и не глядя на нее, — захочешь, чтобы маленький жил с вами. Ты мать, да, так правильно».

— Майкл! — ее голос зазвенел. «Майкл, я бы никогда не посмела лишать тебя сына. Просто, — Констанца вдруг покраснела, — это ведь и мое дитя, тоже».

— Приезжайте, — просто сказал Волк. «Сначала — в Париж, потом — в Квебек. В конце концов, — он поднес ее руку к губам, — я знаю, что мы втроем воспитаем его, как надо».

— Вчетвером, — лукаво заметила Констанца.

— А, — мужчина махнул рукой, и усмехнулся, — я уж и думать про это оставил.

— Ну-ну, — Констанца окинула его взглядом и, повернувшись, помахав рукой, крикнула:

«Николас! Иди к нам!»

— А я и забыл уже, что можно так смотреть, — вдруг, горько подумал Волк. «Будто, кроме нее, никого и на свете нет».

Ветер растрепал ее косы, и Констанца, взяв капитана за руку, сказала: «Все хорошо, милый.

Мы же зайдем по дороге на пару дней в Амстердам, повидаться с Мирьям?»

— Обязательно, — кивнул капитан Кроу, и, посмотрев на Волка, добавил: «И маленького — тоже увидим, Майкл. А потом, — мужчина улыбнулся, — мы будем каждый год заходить в устье реки Святого Лаврентия, на месяц, а то и больше».

— Надо сказать Джону, — вдруг подумала Констанца. «Это же его племянник. Вот и скажу, когда будем отплывать, к тому времени он образумится».

— Николас, — Волк улыбнулся, — а большая она, эта река?

— Огромная, как море, — ответил капитан Кроу. «Ты не волнуйся, пожалуйста, раз уж так все вышло, я тебе обещаю…

— Не надо, — мягко сказал Волк. «Я знаю, что все будет хорошо». «Так вот что я видел во сне, — подумал он. «Река — медленная, широкая, и холмы, и та женщина — я так и не узнал, кто она.

И дитя в колыбели. Ну вот, — он чуть не рассмеялся вслух, — спасибо тебе, Господи, кое-что все-таки исполнится».

— И вот еще что, — деловито сказала Констанца, — нам нужна твоя помощь.

Выслушав ее, Николас присвистнул: «Умно. Только как, — он обеспокоенно взглянул на Волка, — это устроить? Ты же никого их них, ну этих…, - мужчина замялся.

— Воров, — смешливо подсказал Волк. «Ты хочешь сказать, что я никого не знаю в Лондоне?

— Ну да, — согласился Николас.

Волк лукаво, красиво усмехнулся, и, подняв на плечо ящик с инструментами, ответил: «Зато я очень хорошо знаю всех, кого нужно знать, в Париже. К вечеру мы все решим», Ворота верфи распахнулись, забил колокол, и Стивен, что бежал впереди толпы рабочих, крикнул: «Папа! Марта тебе передала обед, я все принес».

— Пойду, — подмигнул им Волк, — перекушу, и займемся обшивкой нашего «Ворона».

Констанца нашла руку Николаса, и, застыв на теплом, свежем, речном ветру, сказала: «А я пока помогу Марте с парусами, и заодно позанимаюсь с ее мальчиками, научу их шлифовать, хотя бы простые вещи».

— Я тебя люблю, — внезапно сказал Николас, и, поймав кончик рыжей косы, поднеся его к губам, повторил: «Люблю, Констанца».

Раскрытая, пухлая тетрадь лежала на круглом столе орехового дерева. «Слава Богу, — ворчливо сказал Яков, — мне пока не нужны очки, хотя почерк у леди Констанцы и разборчивый, но уж больно мелкий. Что это она тут пишет? — король прищурился.

— Она проводила испытания этого прибора для измерения долготы, в Саутенде, — помог Джон.

«Все работает, так что Адмиралтейство его уже забрало. Понятно, — мужчина чуть улыбнулся, — тех, кто знает об этом механизме, можно пересчитать по пальцам.

— И чтобы так и осталось, — велел Яков. «У кого-нибудь, кроме Адмиралтейства, есть образец прибора?»

Джон почувствовал, что краснеет. «На «Вороне», — неохотно сказал он, — у сэра Николаса Кроу».

— А, так вот с кем уезжает леди Констанца, — рассмеялся Яков. «Ну, что я тебе могу сказать — они друг друга достойны, дурнушка и калека. И чтобы торговые компании, — приказал король, — не узнали об этом приборе, я не доверяю морякам, которые сегодня плавают под английским флагом, а завтра — под голландским, или еще каким-то. Даже твои, — Яков внимательно посмотрел на Джона, — родственники по жене не должны его заполучить».

— Разумеется, — Джон собрал документы и посмотрел на томные сумерки за окном.

«Спокойной ночи, ваше величество».

— Ты, я смотрю, стал моим соседом, в кабинете у себя ночуешь — Яков поднялся, и, зевая, похлопал мужчину по плечу. «У тебя жене восемнадцати лет еще нет, смотри, нельзя такую красавицу одну надолго оставлять, а то мало ли что случится».

— Я сегодня как раз уезжаю из дворца, — спокойно ответил Джон. «У меня дела, в городе, так что, с вашего разрешения… — он поклонился.

— Выспись, — велел король. «А то на тебе лица нет. И завтра раньше обеда не появляйся».

Мужчина только улыбнулся, — легко, незаметно, — и выскользнул в большие, золоченые двери.

— И вправду, — подумал Джон, выходя на Уайтхолл, — какая ночь теплая, можно в одной рубашке идти. И не поверишь, что скоро осень.

Он остановился, прислушиваясь — в Сити уже было тихо, только где-то вдалеке скрипели тележные колеса, и лениво, сонно, взлаивали собаки. «Сейчас бы в постель, — с тоской подумал мужчина, — и не одному. Белла, Белла, ну как же без тебя тоскливо. Поехать в деревню, попросить прощения — а я ведь просил уже, и что?

— Нет, — он вздохнул, — что треснуло, того не склеить. Заплачу денег, и пусть будет свободна.

Зачем девочку мучить, видно же, что ей со мной плохо. Но сначала, — Джон холодно улыбнулся, — сделаю еще кое-что. А этого мерзавца я просто так не отпущу, пусть расплачивается за свою подлость.

Дома было темно, пустынно и совсем чуть-чуть пахло розами. Он сжал зубы, и, переодевшись в своей гардеробной, — взял кинжал и заряженный пистолет. «Бот не нужен, — подумал Джон, спускаясь к пристани, — слишком уж он заметен. Хорошо, что я для таких случаев лодку держу». Он вывел невидную, простую посудину на середину Темзы и усмехнулся: «У миссис Марты их нет, в Дептфорде — тоже, ну так я сейчас узнаю, куда они делись. Сэр Николас Кроу от меня не уйдет».

В Боро было шумно, на мостовой стояла пробка из карет — в театрах закончилось представление. Кучера переругивались, расцепляя колеса, щелкали кнуты, ржали лошади, навстречу Джону — к перевозу на северный берег реки, — валила толпа. Пахло пивом, табаком, под ногами валялись апельсиновые корки. С площадки для травли медведей доносились возбужденные крики. «А тут ничего не меняется, — подумал Джон, толкая тяжелую дверь «Белого Оленя».

Он пробился к стойке и поймал взгляд хозяина. Тот едва заметно кивнул и указал глазами куда-то вбок. В каморке было темно, и Джон, опустившись на скамью, чиркнул кресалом.

Кабатчик вошел, неся за горлышко пыльную бутылку вина.

— Бордо, — сказал он, присаживаясь. «Не поверишь, той неделей проверял винный погреб и нашел. Это еще со времен Ворона осталось, когда он тут кулачными боями пробавлялся.

Как-то выиграл и сказал, стоя на ринге: «Так, дружище, посылай на тот берег, всем ставлю по бутылке. А вокруг — как бы ни три сотни человек было. Так вот, — мужчина нежно погладил бутылку, — это еще с той поры. Донесения твои готовы, только — кабатчик на мгновение прервался, — что это ты сам приехал? Случилось что-то?

— Надо найти людей, — спокойно сказал Джон. «Они тут, на южном берегу, скорее всего. Ты поспрашивай там, — мужчина махнул головой на улицу, — может, приходили, просили приютить двоих — мужчину и женщину. Женщина рыжеволосая, у мужчины — большой шрам на лице».

— Что это он со шрамом в шпионы подался? — хмыкнул кабатчик. «Неразумно. Французы, или испанцы?»

— Англичане, — Джон на мгновение задумался. «Но могут сказать, что они с континента — чтобы запутать следы».

— Ты же обычно воров и мошенников не ловишь, — удивился кабатчик. «Ты у нас птица высокого полета, как отец твой покойный, храни Господь его душу, — мужчина перекрестился.

— Тут случай особый, — коротко ответил Джон, кладя на стол потрепанную, кожаную папку.

«Давай, — он кивнул на бутылку, — выпьем, и принеси мне еще свечей, ну, и чернильницу с пером — я поработаю».

Кабатчик открыл бутылку, и, разливая вино в грубые, оловянные стаканы, осторожно сказал:

«Ты уж прости меня, мальчик, сам знаешь, я с твоим отцом, — он показал сцепленные пальцы, — вот так был, не разлей вода. Так старый Джон тоже, — мужчина вздохнул, — бывало, ночами тут сидел. А потом, как на матери твоей женился — так как отрезало, — приедет, поговорим мы с ним, и он торопится — мол, к ужину не след опаздывать, жена ждет. И тебе так же надо».

Джон вскинул прозрачные, холодные глаза, и, ничего не ответив — осушил свой стакан.

В предрассветном, густом тумане были слышны осторожные шаги по мостовой.

— Мистер, — робко сказал мальчишка, — вы только меня не выдавайте. Хозяин мой, ну, Черный Джек, сказал, что, мол, он мне и уши и нос отрежет, если что-то наружу выйдет.

— А что за человек-то к твоему хозяину приходил? — устало спросил Джон, засунув руки в тонких, кожаных перчатках в карманы бриджей. Он взглянул вверх — над кронами деревьев кружились, каркая, вороны. Один из них — большой, красивый, — вырвался из стаи, и, нырнув в туман, хрипло что-то закричал. Джон поежился и подумал: «Все это ерунда. Я должен, это моя честь, честь моей семьи. Отец бы сделал то же самое».

— Не знаю, — паренек шмыгнул носом. «Черный Джек меня вызвал и сказал: «Отведешь этих двоих в «Иголку и Стог Сена», и чтобы было тихо, понял? Иначе не только твоя голова полетит, но и моя, тут такие люди просят, что им не отказывают».

— Не отказывают, — тихо повторил Джон.

— А дама милая, — мальчишка выпятил губу. «От нее пахло, вкусно, как в театре, нам разрешают после представления огрызки с пола подбирать, ну апельсинов. Я ей сказал, мол, — от вас так же пахнет, мисс, а она улыбнулась и купила мне целый фунт, у зеленщика.

Так сладко было, — мальчик закатил глаза и озабоченно добавил: «Я с приятелями поделился, вы не думайте, мистер, я не крысятничаю».

— Ну что ты, — Джон потрепал его по немытой, светловолосой голове. «Там у задней двери никого не будет? — указал он на таверну.

— Да все спят еще, — мальчишка глубоко, отчаянно зевнул. Джон протянул ему серебряную монету и ласково сказал: «Беги, и ты ложись».

— Матери отнесу, — благоговейно сказал мальчишка, пробуя монету на зуб. «Как отец спьяну в реке утонул, она сами знаете, чем заниматься стала, — мальчик на мгновение отвернулся, — да у нее еще трое младших на руках, много не заработаешь, за ними смотреть надо. Ну да я помогаю, конечно».

— Сколько тебе лет-то? — вдруг спросил Джон.

— Восемь, — отозвался мальчик и, помявшись, спросил: «Мистер, а вы слышали, говорят, в Дептфорде школа для сирот есть? У меня друг был, Саймон, его туда взяли, у него отец в Индию плавал и умер там, от лихорадки. Там, в школе, говорят, каждый день горячим кормят, — мальчик восторженно вздохнул и тут же, угрюмо, добавил: «Врут, должно быть».

— Не врут, — серьезно сказал Джон. «Ты вот что, — он задумался, — я тебе в «Белом Олене» записку оставлю, возьмешь и отнесешь ее в Дептфорд, на верфь Британской Ост-Индской компании. А там уже они обо всем позаботятся. Запомнил?»

— Не дурак же я, — оскорблено сказал мальчишка. «Вы, — он вдруг поднял голову, — не обманете, мистер, у вас глаза такие, как надо. Спасибо, — он протянул маленькую, грязную, с обгрызенными ногтями руку.

— Не обману, — ответил Джон, пожимая ее. Он проводил глазами затрепанную рубашку, и, вздохнув, подумал: «Сын, да. Ну, ведь всегда можно взять сироту. Выращу, ничего страшного. Меня, конечно, судить будут, — он усмехнулся, — Звездная Палата, ну да указ против дуэлей мы только готовим, король его еще не подписывал. Штраф заплачу, и все. Это если он меня не убьет, конечно. А вот если убьет, — Джон даже приостановился, — ляжет на плаху, Яков ему такого не простит».

Он поднялся по узкой, дурно пахнущей лестнице, и, остановившись в низком, темном коридоре, повел носом. «Не обманул мальчик, — подумал Джон. Из-за тонкой, рассохшейся двери пахло апельсином — горьковато, волнующе.

Он услышал скрип кровати и томный, задыхающийся смех. «А теперь вот так, — сказал низкий, ласковый мужской голос.

— О да, — Констанца тихо расхохоталась, — тебе это нравится, я уже поняла. Впрочем, — она застонала, — мне тоже, да, Николас, да, еще! Я люблю тебя!

Джон прислонился к стене и закрыл глаза. «Белла мне это тоже говорила, — вспомнил он, — сначала. А я — молчал, а потом вставал и уходил работать, и она оставалась одна, в этой огромной кровати. Господи, я уж и забыл, как это — спать с кем-то в одной постели. Потом она тоже стала молчать, — просто лежала, и ждала, пока все закончится. Обязанность, да, — он тяжело, как от боли, вздохнул.

— Пусть идет, я ей отдам деньги, она все равно не будет со мной жить, если я убью ее брата.

А если он убьет меня — она останется богатой вдовой. Николаса казнят, конечно. Ну, так тому и быть.

Мужчина открыл глаза. Из-за двери донесся строгий голос Констанцы: «Посмотри, это просто. Леонардо, в своей летательной машине, использует тягу лопастей. Я тебе рассказывала о прототипе подводной лодки, — на испытаниях я поняла, что нужны не весла, а винты. Если такой винт прикрепить на корму корабля…Николас, я черчу!

— Прости, — сказал виновато мужчина. «Я один раз поцелую, и все, больше не буду. Ну, пока, — они оба рассмеялись, и Джон, стиснув зубы, — высадил хлипкую дверь ногой.

Констанца, обнаженная, лежала на кровати, подперев острый подбородок кулаком, быстро что-то рисуя серебряным карандашом в тетради. Она повернула голову, и, встряхнув распущенными волосами, отведя с лица рыжую прядь, холодно сказала: «Я знала, что ты любитель следить за людьми, но не в такой мере, Джон. У тебя есть своя постель, в ней и занимайся, чем хочешь, а нас оставь в покое.

Он увидел, как большая рука Николаса ложится ей на плечи. Шпага — с золоченым эфесом, — лежала на горке одежды, что была брошена рядом с кроватью.

— Ты, — поморщился Джон, — в этом притоне…

Констанца покусала карандаш и рассеянно ответила: «Я родилась в подвале, на сломанной кровати, и до двух лет делилась хлебом с крысами, что жили у нас, в Каннареджо. Так что я справлюсь».

Он покраснел, и, не глядя в лазоревые, холодные глаза капитана Кроу, сказал: «Я жду вас внизу, сэр Николас».

На дворе дул прохладный ветерок с Темзы, шелестели листья деревьев, едва слышно ржали лошади в покосившейся, старой конюшне.

Джон услышал тяжелые шаги по лестнице и стянул перчатку с правой руки. Он, было, хотел, бросить ее на утоптанную землю, но Николас усмехнулся: «Не утруждайтесь». Он выхватил перчатку и, повертев ее, хмыкнул: «Пишите завещание, ваша светлость. Пистолеты или шпаги?»

— Шпаги, — коротко ответил Джон. «Завтра на рассвете, в Ричмонд-парке, там есть сторожка у ручья. Без секундантов».

— До встречи, — Николас поклонился, все еще улыбаясь.

— А la outrance, — добавил Джон, вскинув голову, и, развернувшись, не оборачиваясь, — пошел вдоль узкой, еще пустынной дорожки к перевозу на Темзе.

Питер расседлал коня и сказал адмиралу, что встречал его на ступенях: «Там мистрис Доусон кое-какой провизии передала, пусть мистрис Мак-Дугал примет».

— Дети как? — спросил Виллем, забирая у него уздечку. «Не плакали?»

— Майкл просил привезти верблюда, хотя бы маленького, — рассмеялся мужчина. Виллем заглянул в окошко возка и сурово спросил: «А это еще что такое?»

Он открыл дверцу, и рыжий, толстый щенок, выскочив во двор, заплясал вокруг копыт лошади. «Э, — усмехнулся адмирал, — ты осторожней, дружище!»

Виллем наклонился и, подобрав щенка на руки, усмехнулся: «То-то я помню, Цезарь в начале лета сбежал, дня два его не было. Привел, что ли?»

— Да, — Питер кивнул. «Из деревни. Кобелек, я думал — Николасу на корабль отдать».

— У отца его кот был, ну, давно еще, как он молодым на Карибах плавал, — рассмеялся адмирал. «Ну, а у сына, — он ласково погладил щенка, — пусть собака живет, тоже хорошо.

Матушка твоя заперлась, с Николасом и Майклом, у себя в кабинете, — Виллем хмыкнул, — велела не беспокоить.

— Пошли, — он завел лошадь на конюшню, — Белла нам накроет перекусить что-нибудь, она тут гостит. Уильям на верфях остался, ждет нас. Поедим и обратно отправимся, посмотришь на трюмы «Марфы и Марии» — хватает ли там места. Переночуем у Марты, и оттуда прямо в контору поедешь.

— И тебе кость перепадет, песик- адмирал поставил щенка на землю и строго сказал: «Сиди тут, в дом не заходи, скоро тебе мистрис Мак-Дугал поесть вынесет».

Марфа стояла у окна, глядя на широкую, спокойную, золотящуюся под вечерним солнцем Темзу. «На рассвете, значит, — хмыкнула женщина. Волк посмотрел на завитки бронзовых волос, что спускались на кружевной воротник домашнего, аметистового шелка платья, и твердо ответил: «На рассвете, и туда пойду я».

— Вызывали меня, — хмуро сказал Николас, — мне и идти. Я холостяк, по мне никто плакать не будет, а у тебя — дети.

— Трое детей, — безразлично произнесла женщина, все еще не поворачиваясь.

Волк покраснел. «Да знаю я все, — устало сказала Марфа, и отпила вина из серебряного бокала, что стоял рядом с ее рукой. «А Констанца где?»

— В Дептфорде осталась, — Николас повертел в руках шпагу. «Она хотела поговорить с Джоном, но тот, — мужчина усмехнулся, — вряд с кем-то будет сейчас встречаться».

— Ну да, ну да, — рассеянно сказала женщина, барабаня нежными пальцами по мраморному подоконнику. «Закат сегодня красивый, — добавила она, — только все равно — осень скоро, туман уже по утрам ложится».

— Если бы он знал, — упрямо сказал Волк, — он бы вызвал меня. Вот завтра я ему все и скажу, и будем драться. Тебе, Николас, еще Мэри и Генри домой привезти надо, ты один знаешь — где они, тебе нельзя умирать».

— Вы вино-то пейте, — велела Марфа, — я красное не люблю, это из тех, Майкл, что ты привез.

Она вдруг повернулась и пристально посмотрела на Николаса: «Ладно, утро вечера мудреней. Встанете пораньше, и решите — что делать».

— Если кто-то убьет Джона, то король…, - начал Николас.

Марфа закатила глаза, и, оторвавшись от подоконника, разлила остатки вина: «Вот когда убьет, тогда и будем это обсуждать. А пока, — она посмотрела на мужчин, — спать идите, прямо сейчас. Хоть у адмирала спросите, он на своем веку много раз на дуэлях дрался — надо хорошо отдохнуть».

Волк потер руками лицо: «И вправду, я зеваю уже. Ну вот, — он потрепал Николаса по плечу, — завтра поднимемся и все решим. Можем и вместе туда, в Ричмонд-парк поехать».

— Он сказал, без секундантов, — Николас тоже зевнул. «Ну да ладно, на месте разберемся».

— Вы спите спокойно, — ласково сказала Марфа, провожая мужчин глазами. Повернувшись к окну, она увидела, как от пристани усадьбы отходит лодка. «Вот и славно, — шепнула Марфа, и, услышав легкое шуршание, повернула ключ в двери, что вела в опочивальню.

— Дядя Питер и адмирал уехали. Бабушка, — испуганно спросила Белла, — а вдруг не получится?

— А почему должно не получиться? — удивилась Марфа и прищурилась: «Что это там за щенок бегает, по двору?»

— Питер привез, — вздохнула девушка. «Он от Цезаря, на корабль Николасу. Бабушка, а если Джон…»

— Никаких «если», — ворчливо отозвалась Марфа. «Садись, — она отодвинула изящный, золоченый стул, — в карты поиграем, незачем тут стоять, и болтать. Как решили, так и сделаем. Вина себе налей, — она указала на полупустую бутылку белого бордо.

— А красное вино допили, — Белла стала тасовать колоду.

— Вот и хорошо, что допили, — Марфа встряхнула бронзовой головой и, чуть улыбнувшись, приняла свои карты.

Марфа проснулась еще до рассвета, и, взглянув на серый туман за окном, быстро одевшись в мужской костюм, свернула волосы в узел. Осторожно нажав на ручку двери, она зашла в соседнюю опочивальню и неслышно взяла шпагу с золоченым эфесом, что лежала на персидском ковре у кровати. Николас даже не пошевелился. Марфа посмотрела на племянника и одними губами сказала: «Все будет хорошо».

— Мистрис Мак-Дугал спит еще, — Белла, тоже в бриджах и камзоле, стояла, облокотившись на голову бога Ганеши.

— Да все спят, — отозвалась Марфа и передала внучке шпагу. «Не тяжелая она тебе будет?»

Белла взвесила клинок на руке и помотала головой: «В самый раз, я же высокая. Бабушка, а почему все спят?»

— Потому, что рано, — недоуменно пожала плечами Марфа, открывая парадные двери. На дворе было зябко, и она, закутавшись в короткий плащ, вывела лошадей из конюшни.

Белла вскочила в седло и два всадника, выехав из ворот усадьбы Кроу, погнали быстрой рысью на запад. Солнце еще не вставало, и Белла вдруг подумала: «Правильно. Нельзя, чтобы Николас дрался. И вообще, они с Констанцей любят друг друга, разве Джон этого не понимает? Николас мой брат, если бы я была мужчиной, никто бы и слова не сказал, если бы я захотела драться на дуэли вместо него».

— Я тебя тут, на холме подожду, — сказала Марфа, когда они уже подъезжали к входу в Ричмонд-парк. «Если что, ты не волнуйся, я обратно сама доберусь».

— Джон меня не убьет, — девушка спешилась и твердо сжала губы.

— Не убьет, — согласилась Марфа, привязывая лошадей к дереву. Белла подозрительно посмотрела на легкую улыбку женщины. Изумрудные, прозрачные глаза взглянули на нее, и Марфа подтолкнула внучку: «Иди, иди, слышишь — копыта стучат. Это твой муж уже приехал, с той стороны.

Джон потрепал по холке своего жеребца и велел: «Жди!». «Такой туман, не зги не видно, — пробормотал мужчина, идя к сторожке. Вокруг было пустынно, мокрая, в росе, зеленая трава, шуршала под ногами. «Даже птицы еще не начали петь, — подумал он, сбрасывая плащ.

«Зябко как, — он подышал на руки и остановился — высокий человек, в темном камзоле и белой рубашке, едва виднеясь в серой дымке, быстро спускался к ручью.

— Это не капитан Кроу, — подумал Джон. «Тот выше и плечи у него гораздо шире. Это…»

Человек остановился поодаль и, встряхнув головой, скинул большой, берет. Темные косы упали на спину и Джон, стиснув зубы, сказал: «Ты что тут делаешь?»

— Я пришла с тобой драться, — сказала жена, поднимая шпагу. «Я сестра Николаса, я имею полное право его заменить, как это принято».

— Я не буду с тобой драться, — он посмотрел в зеленые, разъяренные глаза. На белых щеках девушки играл легкий румянец. «Езжай домой, — он отвернулся, и услышал холодный голос:

«Трус! Ты сам боишься, любви и другим не позволяешь любить! Дважды трус!»

— Ах, ты! — он, сам не понимая, что делает, потянулся за своей шпагой. Клинки скрестились, и Белла высокомерно улыбнулась: «Тебе со мной не равняться, герцог Экзетер!»

Они закружились на поляне и Джон подумал: «Она и вправду — отлично фехтует. Смотри-ка, шпагу Ворона взяла. Какая она красавица все-таки. Она меня сейчас загоняет — она младше и выше. Ничего, — он сделал выпад и вдруг услышал что-то далекое, давнее, из детства.

Золотоволосый, изящный мужчина потрепал его по голове: «Отлично, Джованни. И помни — это хорошо, что ты маленького роста. Маленькие — они в бою быстрее и поворотливей, пока твой противник поймет, что намерен делать, ты уже раза три его проткнешь шпагой».

— Вы так искусно фехтуете, синьор Маттео, — восторженно сказал мальчик, умываясь.

Ореховые, красивые глаза телохранителя вдруг погрустнели: «Меня отец мой покойный учил, Джованни. А он — таким воином был, каких сейчас и не встретишь. Помнишь, мы с тобой о римлянах читали, когда они осадили крепость в Святой Земле, и ее защитники решили умереть, но не сдаться в рабство?

— Да, — сказал мальчик, подняв темноволосую голову, — они убили своих жен и детей, а потом — и самих себя, чтобы умереть свободными. Таким был ваш отец, синьор Маттео?

— Да, — тихо ответил мужчина. «Да, Джованни».

— Кто, — тяжело дыша, спросила Белла, — тебя учил этому выпаду?

Клинки зазвенели, и Джон ответил: «Твой дедушка Мэтью, он был моим телохранителем в детстве. А его учил отец».

— Меня тоже, — Белла стиснув зубы, парировала его удары, — учил дедушка Мэтью. Мы с тобой в этом похожи, Джон.

Она и не заметила, как шпага мужа, метнувшись вбок, чиркнула по ее руке. «Господи, — Джон опустил свое оружие, — я тебя ранил, Белла, господи, прости меня, пожалуйста».

— Это царапина, — отмахнулась она, и, велела: «Ну, что стоишь! Продолжай!».

— Упрямица, — пробормотал Джон, и, едва успев взять свой клинок, охнул — шпага Беллы вонзилась ему в плечо.

— Я не хотела, — растерянно пробормотала она. «Джон, я не хотела, я случайно….»

— Случайно, — он опустил шпагу, и, сделав шаг к жене, взял ее за руку, повторив: «Случайно».

— У тебя кровь, — она вся дрожала. «Надо перевязать, Джон».

— Царапина, — лениво сказал он, и, отбросил свою шпагу на траву. Он подтянул жену ближе, и поцеловал ее — долго, глубоко, так, что она едва успела простонать: «Господи, Джон, что….»

— Вот это, — он скинул с нее камзол, и, взявшись за ворот рубашки, разорвал ее. «И еще вот это, — он приник губами к высокой, маленькой, девичьей груди. Под одеждой она была горячей, — обжигающей, — и пахло от нее — розами, едва уловимо, еле заметно. Джон взял губами медвежий клык, что висел в начале стройной шеи, и, наклонив голову, поцеловал царапину на белой руке.

— Джон, — она потянулась снять с него рубашку, — у тебя же кровь, дай мне, — она прижалась губами к его плечу, и мужчина застонал, расплетая ей косы. «Пожалуйста, Белла, пожалуйста, не надо меня мучить, — они опустились на траву. Белла, откинув голову, задрожав ресницами, шепнула: «Нет, это ты — не мучай меня, Джон».

— Господи, да что это? — успела подумать девушка, а потом не было ничего, — кроме его голоса, его рук, его дыхания, и она, успев услышать: «Я так люблю тебя, Белла, так люблю! — закричала — громко, освобождено.

— Я люблю тебя, — повторял Джон, — слышишь, люблю, больше всего на свете, больше жизни!

Белла, пожалуйста, никогда, никогда, не покидай меня!

— Не покину, — она тяжело, со всхлипами дышала, обнимая его. «Господи, Джон, да что же это, что это такое!»

Она внезапно раскинула руки, выгнувшись, крича, вырывая траву, кусая губы. «Да! — крикнула Белла. «Да, я люблю тебя, еще, еще, пожалуйста, хочу еще!»

— Будет, — Джон поднял ее на руки и понес в сторожку. «Будет столько, сколько ты захочешь, любимая». Даже не оглянувшись на шпаги, что валялись в траве, он опустил засов на двери, и, не видя ничего вокруг, прижал ее к стене, срывая одежду.

— Теперь я, — приказала Белла, целуя его, опускаясь на колени. Он и сам закричал, прижимая к себе темноволосую, растрепанную голову, а потом, укладывая ее на сухое, пахнущее летом и цветами сено, целуя ее ноги, — от тонкой щиколотки до белой, нежной кожи повыше, сказал: «Никуда тебя не отпущу, поняла, дочь Ворона? Никуда и никогда».

— Я и не собираюсь, — она подняла длинную ногу на его плечо и вдруг охнула: «У тебя там рана».

— Я потерплю, — усмехнулся Джон, и Белла, почувствовав его, томно застонав, сказала:

«Теперь все так, как надо, так хорошо, так хорошо».

— Теперь, — Джон наклонился и прижал ее к сену, — так будет всегда. А сейчас лежи, я сам все сделаю, — он взялся зубами за стройную шею, и жена, задрожав, широко раздвинув ноги, спросила: «А потом?»

— А потом будет еще кое-что, — он закрыл ей рот поцелуем, и Белла, обняв его, вдруг ощутила свежий ветер, что бил ей в лицо, и увидела ревущие, тяжелые валы океана. «На марсе, да, — подумала она, раскинув руки, сладко крича. «Так было на марсе, в шторм. Свобода, и счастье, и вся жизнь впереди».

Марфа подобрала шпаги, и, неслышно скользнув к сторожке, усмехнувшись, положила клинок Джона на пороге. Вскочив в седло своего коня, она наклонилась к лошади внучки и развела руками: «А ты жди, дорогая моя. Уж не знаю, — сколько». Женщина улыбнулась, и, развернувшись, выехала на лондонскую дорогу.

Она проскользнула в парадные двери усадьбы — солнце уже встало, слышен был скрип телег, и крики торговцев с Биллинсгейта, и, быстро взбежав наверх, оставив шпагу рядом с кроватью Николаса, — мужчина все еще спал, — переоделась в домашнее.

На кухне пахло кофе и жареным беконом.

— Мужчины, я смотрю, не вставали еще, — заметила мистрис Мак-Дугал, наливая ей кофе в серебряную чашку. Щенок сидел у черного хода, умильно наклонив голову.

— Потом остатки получишь, — пообещала Марфа собаке, устраиваясь удобнее. «Нет, мистрис Мак-Дугал, спят».

— И ее светлость герцогиня тоже? — поинтересовалась шотландка, разбивая яйца на противень, что висел над очагом.

— Ее светлость герцогиню, — Марфа подняла бровь, и потянулась за булочкой, — муж забрал, на рассвете еще. Они в деревню поехали, на несколько дней. А, Николас, — она увидела племянника на пороге кухни, — садись, завтрак готов.

— Мы не опоздали? — недоуменно спросил Николас, глядя на солнце, что било в мелкие переплеты кухонного окна.

— Опоздали, — согласилась Марфа, отставив руку, любуясь отполированными, розовыми ногтями. «Джон передает свои искренние извинения, и приглашает вас с Констанцей на обед. Ну, — Марфа усмехнулась, — не сейчас, а так, дня через три, когда они с женой из поместья вернутся».

— Что это с ним случилось? — удивился Николас, отрезая себе свежего хлеба.

— Да уж не знаю, — искренне сказала Марфа. «А, Майкл, ты тоже проснулся».

— Проснулся, — согласился Волк, садясь за стол. В его голубых глазах метался смех. «Что, отменили дуэль?».

— Угу, — кивнула Марта и, подозвав к себе щенка, сказала: «Вот, Николас, Питер привез тебе из деревни, на корабль. Это нашего Цезаря сын, — она рассмеялась. «Возьмешь?»

— Ну как же не взять, — улыбнулся мужчина, потрепав рыжую голову собаки. «Назовем, — он задумался, — Тунерк, это «подарок», на языке местных, что там, на севере живут.

— Хороший пес, — Волк принялся за еду: «Надо будет там, в Квебеке, тоже собаку завести, для охоты. Ну и Стивен давно просит. Нам с тобой, Николас, еще над картами надо посидеть, вот после завтрака этим и займемся».

Уже когда Марфа выходила из кухни, она услышала сзади веселый шепот зятя: «Марфа Федоровна, — укоризненно, скрывая улыбку, сказал Волк, — ну можно было бы как-то по-другому…, А если бы что-то случилось?»

— Да ничего бы с вами, здоровыми мужиками, не случилось, — ответила Марфа, почти не размыкая губ. «Не первый раз это делаю, слава Богу. Зато выспались оба».

— То-то я вчера удивился, — Волк едва не рассмеялся вслух, — что это вы красное вино не пьете.

— Не люблю, — сладко улыбнулась женщина, и, свистнула щенку: «Пошли, Тунерк, погуляем с тобой».

Яков отставил руку подальше и полюбовался карманными часами — изящными, оправленными в золото.

— Тут такой же механизм, как в приборе, что измеряет долготу, ваше Величество, — объяснил Николас. «Это самые точные часы в Европе, других таких ни у кого нет».

— И не будет, — усмехнулся король, погладив искусно отшлифованное стекло. «Ну, сэр Николас, поблагодарите от меня леди Констанцу и осторожней там, — он кивнул головой, — на севере, не потеряйте ее, другой такой, — Яков расхохотался, — не будет».

— Я знаю, — тихо ответил Николас. «Не потеряю, ваше Величество».

— Теперь к нашим планам, — Питер стал развязывать папку с бумагами, но тут король остановил его: «Погоди. Я не хочу обсуждать это без Экзетера, он сейчас должен прийти, гонец от него утром был, из поместья».

Николас наклонился к Волку и едва слышно, одними губами шепнул: «Смотри-ка, целую неделю в деревне был, Констанца мне говорила, что он обычно там и дня не выдерживает».

— Его светлость граф Хантингтон, герцог Экзетер, ваше величество, — раздалось от золоченых дверей.

Джон поклонился и, король, усмехнувшись, сказал: «Я тебе велел появиться к обеду, а не к ужину. И это было неделю назад, ну да, впрочем, я не сержусь, ты все-таки предупредил».

— Я прошу прощения, — Джон опустился в кресло и Николас, искоса посмотрев на него, подумал: «Господи, ни разу не видел, чтобы человек так изменился за неделю».

— Выглядишь отдохнувшим, — заметил король, рассматривая покрытое легким загаром лицо мужчины. «Вон, даже румянец на щеках появился».

Джон поднял на него ласковые, чуть сонные глаза и рассмеялся: «Ну, ваше величество, я для того и ездил в деревню — отдыхать».

— Начнем, — велел Яков, и капитан Кроу услышал шепот Джона: «Ты приходи к нам завтра на обед, с Констанцей, там же и денежные дела закончим». Николас увидел усмешку в светло-голубых глазах и сам — улыбнулся.

Во дворе Уайтхолла было шумно, скрипели колеса карет, — придворные собирались к ужину, лаяли собаки, и Джон, найдя свою карету, шепнув что-то кучеру, открыл дверцу и шагнул внутрь. Шторки были закрыты, Белла спала на бархатном сиденье, свернувшись в клубочек, умостив щеку на мадридском издании «Дон Кихота».

Джон улыбнулся, и, опустившись на колени, убрав книгу, поцеловал ее в губы.

— Мы где? — чуть зевнув, приподняв ресницы, спросила Белла.

— Выезжаем из дворца, — его рука погладила нежную, чуть прикрытую кружевами шею, и стала двигаться дальше — медленно.

— Мы же рядом с домом, — ужаснулась Белла. «Сейчас уже в Сити окажемся».

— Это, — сказал Джон, ласково откидывая ее юбки, — смотря какой дорогой ехать, дорогая жена. Мы ведь, — он расшнуровал ей кое-как затянутый корсет, — в большом городе живем.

Опять же, вечер, сейчас в пробку встанем, на Лондонском мосту, например…

— А зачем, — Белла раздвинула ноги и тихо застонала, — нам на Лондонский мост?

— Просто так, — Джон наклонился и, прижавшись к ней губами, велел: «Так и лежи. Очень красивый вид, — пробормотал он.

— С моста? — осведомилась Белла.

— И оттуда тоже, — он услышал, как жена прерывисто, глубоко дышит и рассмеялся: «Сейчас доедем до дома, и там продолжим, любовь моя. Завтра на обед к нам твой брат и моя сестра придут, вот, к тому времени и проснемся».

— Надо же на рынок…, - озабоченно приподнялась Белла и тут же, закусив губу, крикнула:

«Еще!»

— Сыра им нарежем, — ответил Джон, на мгновение прервавшись. «И бутылку вина достанем».

Белла рассмеялась, и, откинув голову, обняв мужа, — притянула его к себе.

«Ворон», развернув паруса, вышел на середину Темзы, и капитан Кроу, прищурившись, сказал: «Отлично. Бот тогда за ней, — он кивнул на корабль, — пойдет, а потом пересядем».

— Ну, — Питер протянул ему руку, — попутного вам ветра, Николас. Зимовать в Гренландии будете?

— Да, — кивнул мужчина. «Ну, а к марту, как лед таять начнет, — пойдем на запад. Так что следующей осенью ждите нас, и Гудзонов».

Яркое солнце блеснуло, переливаясь, на золоченом эфесе шпаги, и Марфа, взяв мужа под руку, тихо сказала: «Отличный корабль ему построили, Виллем. Какие вы молодцы все-таки.

«Марфа и Мария», тоже, я смотрю, — она обернулась на стапеля, — преобразилась».

— Подлатали, — улыбнулся Николас Смолл. «Трюмы переделали, так что, — он похлопал по плечу Уильяма, — хватит места для всех ваших товаров из Африки».

— Ну, все, девочки, — Марфа позвала, — давайте, уже и отплывать надо.

— Так, — строго сказала Констанца. Она была в мужском костюме, с волосами, убранными под, берет. «Я тебе, Марта, написала — у каких девочек хорошо с математикой. Белла, — она подтолкнула золовку, — будет теперь не только музыкой заниматься, но и меня заменит тоже, у нее голова хорошая.

Марта кивнула и, взяв Констанцу за руку, велела: «Вы там за папой моим смотрите, с Николасом, хорошо? Папа хоть и много путешествовал, но все же, — она взглянула в сторону мужчины и мальчика, что стояли у самой кромки воды, — в те широты в первый раз едет».

— Конечно, будем, — Констанца поцеловала девушку в щеку. «Привезем мистера Майкла обратно, не волнуйся».

— А волосы решила не стричь? — едва слышно спросила ее Марта.

— Ну что ты, — так же тихо ответила Констанца, — Николас чуть ли не на коленях просил — этого не делать. Ничего, — она улыбнулась, — буду мыть, эссенцию я взяла, а там — придумаю что-нибудь.

— Пора! — крикнула Марфа зятю.

Волк взял сына за руку и сказал: «Следующей осенью увидимся, милый мой. Ты только не волнуйся, пожалуйста. Все будет хорошо».

Стивен кивнул, и Волк, присев, обняв его, глядя в зеленые, материнские глаза, добавил: «А ты слушайся дядю Питера и дядю Уильяма, и помогай им, ты ведь уже два раза в Марокко был, старожил».

— Буду, папа, — сын, вдруг, на мгновение прижался к нему, и шепнул: «Ты только возвращайся, ладно?»

— Ну, куда же я денусь, — Волк улыбнулся, и, так и, держа сына за ладонь, пошел к пристани.

Марфа перекрестила его и сказала: «За Стивеном мы присмотрим. А ты, — она посмотрела в глаза зятя, — ты не лезь там, на рожон, как говорится».

Волк коснулся губами ее руки и проговорил: «Спасибо вам, Марфа Федоровна. За все спасибо».

— Возвращайся, — повторила женщина. «И всех привези, слышишь, Михайло Данилович?»

Он кивнул и шагнул в покачивающийся у пристани бот. Джон сидел на борту, засунув руки в карманы холщовой, потрепанной куртки, подставив лицо солнцу.

— Я бы хотел, — сказал мужчина, открыв один светло-голубой глаз, — увидеть своего племянника, Майкл. Ну, следующей осенью.

Волк почувствовал, что краснеет, и посмотрел на большого, черного ворона, что вился над Темзой. «Конечно, — он вдруг увидел, что Джон улыбается.

— Просто, — сказал герцог, глядя на стройную спину сестры, что прощалась с адмиралом, — это же Констанца. Она пришла ко мне и все рассказала, еще той неделей, что мы из поместья вернулись. И, — Джон все еще продолжал улыбаться, — знаешь, я понял. Я сам, — он помолчал, — помню, что такое одиночество.

— Да, — тихо ответил Волк, принимая от Николаса канат, — я все время, Джон — так и живу.

Теперь уж, наверное, ничего другого у меня и не будет.

— А этого, — заметил мужчина, подавая руку жене, — ты не говори, мой дорогой Майкл. Это — в руке Божьей.

Со середины Темзы донесся отчаянный собачий лай, и Белла, устраиваясь рядом с мужем, расхохоталась: «Морской болезни у него нет, мы его два дня подряд по Темзе катали».

— Ну, все, — Николас поднялся и помахал рукой Марфе, — с Богом!

Женщина перекрестила уходящий вниз по реке бот, и привлекла к себе внука, поцеловав его в белокурый затылок: «А следующей неделей и вы отплываете, дорогой мой, все разъезжаются, останемся мы с дедушкой Виллемом одни».

— Вы ведь тоже, бабушка, — звонко сказал Стивен, — в Нижние Земли поедете, уже осенью.

— Не сидится нам на месте, — согласилась Марфа и громко позвала: «Ну, а теперь все идем к Марте — обедать!»

Джон поднял якорную цепь, и, глядя на удаляющуюся корму «Ворона», твердо сказал: «У них все получится, я уверен».

— Конечно, — кивнула Белла, и, поднеся руку мужа к губам, добавила: «Констанца с Николасом просто светятся от счастья, я за них так рада, так рада».

— Еще племянников нам привезут, — усмехнулся Джон, закрепляя парус. Бот стал разворачиваться, и Белла недоуменно спросила: «Мы разве не в Лондон?»

Джон потянул ее за руку: «Видишь, вон там, на берегу, дома? Это Саутенд».

— Я знаю, — удивленно отозвалась Белла, и, глядя на то, как довольно улыбается муж, ахнула:

«Джон! А как же король?»

— Я обещал посылать гонца в Лондон каждый день, и буду, — муж поцеловал ее, — медленно и глубоко. «С Испанией у нас перемирие, в Нижних Землях не воюют, королева Мария Медичи играет в карты, а поляков вот-вот выбьют из Москвы. Даже папа римский сейчас занят строительством собора Святого Петра, а не очередными интригами против нас. Так что, — он указал на черепичные крыши, — я могу позволить себе пару недель отдыха на море, мой дорогой капитан нашего бота».

— Курс на Саутенд! — приказала Белла, нежась в его руках, — и счастливо рассмеялась.

Интерлюдия

Амстердам, сентябрь 1612

Пышные, отцветающие осенние розы окружали деревянную скамейку. «Тут мы с тобой и сидели, — Николас взял Мирьям за руку и посмотрел на племянника. Авраам, длинноволосый, толстенький, в бархатном платьице, подошел к ним, и серьезно сказал, протягивая деревянную куклу: «Он болеет, я лечу».

— Как папа, — рассмеялась Мирьям и подхватила сына на колени, поцеловав черные, вьющиеся кудри. Авраам похлопал большими, карими глазами, и, прижавшись к матери, укачивая куклу, зевнул. «Сейчас Хосе вернется от пациента, и поедем, — Мирьям улыбнулась. «Знаешь, я так рада, так рада, что вы с Констанцей теперь вместе, она такая хорошая».

— Я знаю, — вздохнул Николас, взглянув на окна опочивальни. «Только вот зачем она затеяла с утра все это писать? Я ей всю дорогу от Лондона говорил — ничего с нами на севере не случится, тем более с ней — я же рядом».

— Это ее сын, — просто сказала Мирьям. «Когда у вас будет ребенок, ты поймешь, Николас.

Она хочет оставить для него письмо, так, ну вдруг…».

Капитан Кроу недовольно покрутил головой: «Не будет никакого «вдруг», ты уж мне поверь.

Вернемся следующей осенью и заберем маленького. Какой он?»

Мирьям улыбнулась: «Он здоровенький, улыбается уже, и зубы скоро начнут резаться. Ну, сейчас увидим. А что тебе Хосе насчет шрама сказал? — осторожно спросила она брата.

«Можно что-то сделать?»

— Поздно уже, — махнул рукой Николас. «Да я и привык, и Констанце не мешает».

— Не мешает, — раздался сзади веселый голос, и Констанца, поцеловав мужа в щеку, присела на поручень скамейки. Она погладила дремлющего Авраама по голове и сказала: «Все готово, передашь тогда Джону, если он маленького забирать будет. Ну, это если никто из нас не вернется. А если я не вернусь — тогда Майкл его воспитывать будет, ему отдашь».

Мирьям только закатила глаза и, недовольно что-то пробормотав, поднялась со скамейки.

«Пойду, донье Хане его отнесу, — она улыбнулась, — и не смей думать о плохом, слышишь!»

Услышав скрип калитки, Констанца устроилась на коленях у мужа, и, сказала: «Ну не обижайся, ты же сам говорил — это опасная экспедиция».

Николас вдохнул горьковатый запах рыжих волос, и, усадив ее удобнее, шепнул: «Я понимаю, любовь моя. Но, правда, — я сам умру, а тебя защищу, бояться нечего. А где Майкл?»

— К ювелиру пошел, он же свой крестик тут оставляет, малышу, — Констанца обняла Николаса и вдруг подумала: «Ну, за маленького я спокойна. Джон и Белла его воспитают, если что, все будет хорошо».

— Ну что мне еще сделать, чтобы ты об этом не думала? — услышала она шепот мужа.

— Просто будь со мной — Констанца рассмеялась и, спрыгнув на еще зеленую траву, потянула мужа за руку: «Пошли, вон, дверь парадная хлопнула, Хосе уже вернулся».

— Подожди, — Николас поднялся, и, поцеловав уложенные на затылке косы, серьезно сказал:

«Я всегда буду с тобой, Констанца. Я же тебе говорил, еще там, в Лондоне — ты приказываешь, а я — исполняю».

— Я тебя люблю, — она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. «До самой смерти, капитан Кроу».

— Очень надеюсь, — проворчал Николас, шлепнув ее, — что это будет нескоро.

Он вдохнул запах роз и спокойно подумал: «А вот этого, конечно, мы знать не можем».

Лодка остановилась у деревянной, ухоженной пристани и Мирьям указала на большой, уютный дом под черепичной крышей, что стоял прямо у канала.

— Это там, вы идите, я госпожу ван Леер предупредила, гонцом. А мы пока с Хосе к нам в домик поедем, уберемся там после лета.

Волк посмотрел в карие, красивые глаза женщины и тихо ответил, провожая взглядом Констанцу и Николаса: «Спасибо вам. Большое спасибо».

— Ну что вы, — Хосе пожал ему руку. «Любой на нашем месте поступил бы точно так же. И могли бы не отдавать нам деньги за кормилицу — маленький Питер нам все равно, что племянник».

Волк вышел на пристань, и, достав из кармана камзола бархатный мешочек, взглянул на крохотный, золотой, играющий алмазами крестик.

— Вот как получилось, — он улыбнулся и помахал рукой Хосе и Мирьям, — теперь он тоже — у Петра Михайловича будет. Господи, — мужчина глубоко вздохнул и перекрестился, — ну дай ты мне сил детей своих вырастить, прошу тебя.

Он обернулся и услышал голос Николаса: «Майкл, мы ждем!»

Волк еще раз вздохнул, и, убрав крестик, пошел по узкой, обсаженной цветами дорожке к аккуратной калитке дома кормилицы.

Хосе вдруг опустил весла и сказал, взяв руку жены: «Знаешь, мне папа еще давно, в Гоа, сказал: «Не надо торопиться, надо ждать, и любовь придет».

— Я знаю, — Мирьям потянулась и быстро поцеловала мужа. «Только все равно — мне жаль Майкла, миссис Тео семь лет назад умерла, он с тех пор все время один. Ты же знаешь, я тебе говорила, там, в Париже…

Хосе усмехнулся и усадил жену рядом. «Ну, и кто бы в тебя не влюбился? — сказал он, заправляя за нежное ухо выбившийся из-под берета каштановый локон. Жемчужная сережка закачалась, и он, вдохнув запах влажной травы, ветер с близкого моря, добавил: «Вот на меня посмотри — с первого взгляда и на всю жизнь».

Мирьям положила голову ему на плечо и вдруг, лукаво сказала: «А в домике мы совсем одни будем».

— А ты думаешь, — Хосе взялся за весла, — зачем я туда еду? Ты с доньей Ханой там давно все вычистила до блеска, убирать не надо.

Женщина поправила, берет и тихо рассмеялась. Взглянув на медленно крутящуюся ветряную мельницу, на черно-белые спины коров, что паслись на лугу, Мирьям шепнула:

«Ну, так давай я тебе помогу грести, а то скоро и возвращаться надо».

В большой комнате, с выложенной изразцами печью, приятно пахло травами. Госпожа ван Леер взглянула на часы и сказала: «Сейчас младшие мои из школы вернутся, а вы маленького забирайте, погуляйте с ним немножко, а потом его и кормить надо будет. Очень хороший мальчик, — она улыбнулась, — спокойный, смеется уже — все, как надо. Пока только переворачивается, но скоро уже и садиться начнет. Он на вас похож, — добавила женщина, — взглянув на Волка, — только волосы каштановые».

Констанца взяла руку Николаса и тот шепнул: «Не волнуйся, любовь моя, пожалуйста, не надо».

Кормилица посмотрела на чуть побледневшее лицо женщины, и Констанца, сглотнув, сказала: «Госпожа ван Леер, если с нами что-то случится, — то малыша мой брат заберет, в Лондон. А так, — она глубоко вздохнула, — если я не вернусь, то он у мистера Майкла будет жить».

Волк внезапно, сердито сказал: «Все вернутся, и не о чем тут больше разговаривать.

Госпожа ван Леер, вот, — он достал конверт, — тут заверенное моим стряпчим в Париже заявление, о том, что я усыновляю ребенка и даю ему свою фамилию. Мать тут не указана, — он взглянул на Констанцу, — ну, понятно, почему. Крестили же его?»

— Конечно, — кивнула кормилица. «В июне еще, как положено. Пастор у нас хороший, понимающий, я ему бумаги эти, — она кивнула на конверт, — отнесу, — он пока свидетельство о крещении не выписывал, так теперь уже, — она взглянула на документ, — мальчик с фамилией будет, законнорожденный».

Из-за стены донеслось хныканье, и голландка поднялась. «Проснулись оба. Дочка моя самая маленькая, — она вашему мальчику молочная сестра, на две недели раньше его родилась.

Сейчас покормлю Питера, одену, и вынесу вам».

— Я помогу, — Констанца поднялась и Николас, увидев ее глаза, подумал: «Господи, счастье мое, бедная моя девочка. Она не будет плакать, она не такая, но все равно — вдруг и действительно, она больше не увидит сына?»

— Я тоже могу его больше не увидеть, — хмуро сказал Волк, взглянув на Николаса.

— Хватит, — капитан Кроу встал и подошел к большому, начисто вымытому окну, что выходило в сад, — нельзя с таким настроением в экспедицию уходить. Одна завещания пишет, другой, — он обернулся и посмотрел на Волка, — тоже прощаться вздумал. Поставлю тебя сегодня на ночную вахту, из тебя, конечно, моряк никакой, но хоть занят будешь.

Волк широко улыбнулся: «Вот когда у тебя и Констанцы дитя родится, — поймешь. Ну да впрочем, — он встряхнул белокурой головой, — ты прав. Вернемся, и все будет хорошо».

— Вот, — раздался от дверей нежный голос, — вот, это Питер.

— Одно лицо, да, — подумал Волк. «Будто на себя смотрю». Мальчик обвел комнату лазоревыми, большими глазами и весело сказал: «У!».

Констанца погладила вьющиеся, темного каштана волосы и тихо шепнула: «Это твой отец, милый. А это Николас. Сейчас чепчик наденем и пойдем, погуляем, да?».

— У! — согласился Питер, и, подпрыгнув на руках матери, вытянув ручку из пеленок, ухватил ее за подбородок.

— Сильный, — рассмеялась Констанца, поцеловав его пальчики. «Маленький, а сильный».

Волк на мгновение отвернулся и тихо попросил: «Можно его мне? Крестик…, - он вытащил бархатный мешочек.

Констанца вдруг улыбнулась. «Это первого мужа миссис Марты крест, она мне рассказывала. Они еще детьми поменялись. Конечно, — она протянула ребенка Волку.

— И, правда, — подумал мужчина, принимая дитя, — какой толстенький. От сына пахло молоком.

Тот затих, разглядывая мужчину, а потом, поводив ручкой, нашел палец Волка и ухватился за него. «Давай, — сказал Николас, — я помогу».

Он застегнул тоненькую золотую цепочку на пухлой шее, и Питер приник каштановой головой к плечу отца. Полуденное солнце заиграло в крохотных алмазах и Волк, чуть покачивая сына, подумал: «Будет счастлив».

— Так, — раздался деловитый голос Констанцы, — вот чепчик, вот шапочка, вот одеяльце, отнесем его на берег, там воздух хороший, потом крепче спать будет.

Когда они уже шли к морю, Николас, глядя на рыжие волосы жены, вдруг, тихо сказал: «Ты счастливый человек. Майкл, у тебя трое сыновей, дочь, внуки. А у меня, — капитан не закончил и только махнул рукой.

— Во-первых, — рассудительно ответил Волк, — у тебя и Констанцы еще будут дети, поверь мне.

А во-вторых, — он рассмеялся, — Питер же будет с вами плавать, а я — он похлопал Николаса по плечу, — тебе доверяю. Так что — он помолчал, — ты тоже ему отец, дорогой мой, уж не подведи меня.

— Не бойся, — Николас увидел, что Констанца, сняв туфли и чулки, шлепает по мелководью, держа в руках сына. Рыжие косы упали ей на спину, до него донесся счастливый смех ребенка и капитан повторил про себя: «Не подведу».

Констанца наклонилась над белым песком, и, взяв какую-то палочку, сказала: «Смотри, Питер, это просто. Герон Александрийский, — я потом тебе о нем расскажу, — построил машину, в которой шар вращается силой пара, появляющегося над кипящей водой. Ибн Маруф, арабский математик и механик, ее усовершенствовал. Если мы совместим несколько таких механизмов и оборудуем корабль гребными винтами — то судно сможет достичь такой скорости, которой невозможно добиться от парусов».

— У, — сказал Питер, указывая ручкой на чертеж.

— Правильно, — Констанца покачала сына, и, задумавшись, сказала: «Только надо рассчитать силу давления пара, необходимую для того, чтобы вращать винты». Женщина стала быстро писать, а ребенок, уткнувшись в ее плечо, следил засыпающими глазами за цифрами, что появлялись на песке.

— Давай, — услышала Констанца мягкий голос Волка, — я его отнесу кормилице, он и дремлет уже.

— Угу, — рассеянно согласилась женщина, и, поцеловав ребенка в лоб, добавила: «Жаль, что я не взяла с собой тетрадь, ну да ничего, я запомню».

Николас подобрал с песка ее чулки и туфли, и, нагнувшись, глядя на уравнения, попросил:

«Объяснишь потом?»

— Ну конечно, — Констанца села на песок, и подобрав шерстяную юбку, глядя на плоское, блистающее под солнцем море, сказала: «Северные широты можно победить только силой пара, я уверена. Сейчас парусные корабли, такие, как наш, вынуждены вставать на зимовку, а потом они будет просто разбивать льды, и все».

— Дерево, любовь моя, — Николас опустился на колени и поцеловал ее смуглые, маленькие, испачканные в песке ступни, — никогда не сможет разбить лед.

— О, — ответила Констанца, и рассмеялась, — Николас стал натягивать ей чулки, — тонкой шерсти, отделанные кружевом, — не дерево, дорогой мой капитан. Железо.

— Железо, — Николас подал ей руку, — тонет в воде.

— Это, смотря какое, — улыбнувшись, заметила женщина.

Когда они уже подходили к пристани, Николас остановился и сказал: «Пообещай мне кое-что, Констанца. Если я не вернусь оттуда, — он махнул рукой в сторону моря, — выходи замуж за Майкла. Он — отец твоего ребенка, так правильно».

Женщина помолчала. Тонкие губы сжались в твердую линию. «Я никогда не буду венчаться, Николас, — наконец, сказала, она, — и ты это знаешь. Хватит говорить об этом, с тобой, — она потянулась и поцеловала мужа в седоватый висок, — все будет хорошо. Пошли, вон лодка Хосе и Мирьям, уже ждет нас».

В окне опочивальни виднелся золотой, тихий закат, что вставал над Зингелем. Констанца прислушалась — снизу доносился веселый голос Авраама: «Еще! Еще!»

— Они там за ним по всему дому гоняются, — рассмеялась Мирьям, и, потянувшись за шелковой салфеткой, сказала: «Вот и все. Держи зеркало, смотри».

Констанца приняла маленькое, оправленное в серебро ручное зеркальце и сказала: «Ну и ну! Я о таком только слышала. Очень необычно».

— В Египте все так делают, — Мирьям стала собирать шкатулку. «Тут я тебе столько трав положила, что на два года хватит, а эту пасту делать просто, ты сама видела. Один раз в месяц вполне хватит».

— Интересно, — Констанца все разглядывала себя в зеркало, — Николасу понравится?

— Да уж не сомневайся, — Мирьям вскинула бровь, и, наклонившись, что-то шепнула подруге.

— Ах вот как, — Констанца, усмехнувшись, отложила зеркальце, и стала одеваться. «Тебе снадобье с собой дать, — спросила Мирьям, захлопывая крышку шкатулки, — или ты уже пьешь?»

Девушка натянула платье, и загадочно улыбнувшись, ничего не ответив, — поцеловала подругу в щеку.

— Пойдем, — сказала Мирьям, внимательно глядя на нее, — мы с доньей Ханой столько всего наготовили, что вы это до самой Ирландии есть будете.

— Мы вам шкуру белого медведя привезем, — Констанца, спускаясь вниз, подхватила маленького Авраама, и, подняв его на руки, сказала: «Чтобы ты, мой славный, на ней играл!»

Мальчик обхватил ее за шею и горячо шепнул: «Хочу медведя!»

— Будет, мой дорогой, — Николас подал Констанце руку, и они пошли в столовую.

Волк посмотрел на далекую, тусклую полосу заката, и, положив ладонь на румпель, услышал голос капитана: «Вот, так и стой. Ребята на парусах опытные, помогут, если что. Ветер хороший, скоро будем в проливе, а там уже Ирландия близко».

— Думаешь, мы не сможем до зимы к ним добраться? — спросил Волк, все еще глядя вдаль.

Николас вздохнул. «Вышли бы мы в мае — уже бы везли их обратно. Ну да я в мае еще в Акадии сидел, сам знаешь. А так — в октябре будем у южной оконечности Гренландии, а дальше, на севере, все уже будет во льдах. Придется ждать весны».

— Скажи, — Волк повернулся к нему, — а как ты дошел до океана, один?

— А как ты там, в Сибири, — Николас положил руку на шпагу, — дошел один до тех южных гор и обратно? Помнишь, ты мне рассказывал?

— Мне было куда возвращаться, — Волк поправил кашемировый шарф на шее и рассмеялся:

«Дочка связала. Я Марте говорил — зачем такой, я же в плавание иду, можно что-нибудь проще, а она на своем настояла».

— Вот и мне было куда, — Николас положил ему руку на плечо. «Я хотел, чтобы у меня был дом».

— Теперь есть, — улыбнулся Волк и подтолкнул его: «Иди, отдыхай. Все будет в порядке. Я, конечно, моряк никакой, но зато все остальные тут — хорошие».

Николас спустился к себе в каюту — Констанца, качая ногой в изящной туфле, что-то писала при свете фонаря, висевшего на переборке. «Это расчеты? — заглянул он ей через плечо.

— Расчеты я уже начала делать, потом тебе расскажу, — она покусала перо и сказала: «Вот, послушай».

— Для того, чтобы человек преодолел оковы пространства, — прочитала женщина, — необходимо не подчиняться природе, а изменять ее. Парусное судно зависит от воли ветра и течений, корабль же, оборудованный паровой машиной и винтами, сможет не быть игрушкой стихий, а истинным властелином моря, ведомым уверенной рукой человека. Ибо только он, человек, способен быть настолько дерзким, чтобы не устрашиться думать и создавать новое».

Николас устроился рядом, и, поднеся ее руку к губам, сказал: «Это прекрасно, Констанца, правда — прекрасно».

— Думать и создавать новое, — пробормотала она, и, отложив перо, повернувшись к мужу, улыбнулась: «У нас будет дитя, Николас».

Он посмотрел в темные, большие глаза, и, обняв ее всю, устроив у себя в руках, долго молчал. За бортом «Ворона» бились, играли волны, чуть поскрипывала обшивка, корабль шел на запад, — туда, где медленно угасал закат.

— Спасибо, — сказал Николас, взяв ее лицо в ладони, прикоснувшись губами к длинным ресницам, вдыхая горьковатый, свежий запах. «Господи, ну как мне тебя благодарить, — подумал он, и, опустившись на колени, прижавшись к ней, чувствуя ее дыхание, повторил:

«Спасибо, любовь моя».

Эпилог

Москва, осень 1612 года

Пушки дали залп и ядра, по косой уйдя в дымное небо, пробили черепичную крышу глухой, круглой, белокаменной башни.

Федор усмехнулся, и, оглянувшись, подумал: «Вот тут, в Яузе мы и купались, когда мальчишкой я еще был. Видел бы Федор Савельевич, что мы с его творением сделали — от моей башни, семиверхой, одни руины остались. Вот же упрямые эти поляки, — каждую улицу с кровью отвоевываем».

Он крикнул: «Обливайте стволы и давайте следующий залп!». Сверху, со стен, стали постреливать из пищалей, и Федор, уклоняясь от пуль, пошел к деревянным, мощным, наглухо закрытым воротам башни.

— Порох готов, батюшка, — Петя вытер потное, испачканное лицо и весело блеснул белыми зубами. «Сейчас тут все на воздух взлетит».

— Половину мешков уберите, — велел ему отец. «Нам, судя по всему, еще неделю до Кремля добираться, а оного пороха у нас не так много. Ворота тут и так треснут, не бойся».

Ополченцы засуетись, относя мешки обратно к телегам, и Федор услышал сзади юношеский голос:

— Так, ну, кои в строю стоять не могли, тех я, Федор Петрович, на тот берег реки переправил, в Андроников монастырь, Гриша лодок еще пригнал. Остальных перевязал и они в бою уже».

— А ты бы кольчугу надел, Илюха, — не оборачиваясь, велел Федор. «Хватит и того, что тебя один раз ранило, когда мы войско Ходкевича отсюда гнали».

— То царапина была, — отмахнулся Элияху. «Федор Петрович, — юноша взглянул на стены Белого города, — а долго еще?»

Мужчина расхохотался. «А это уж как пойдет, Илюха. Ну, вот сейчас ворота подорвем, с князем Пожарским соединимся и на Кремль двинемся».

— Всем отойти! — велел Федор, и, нагнувшись — поджег веревку, что вела к мешкам.

— Еще хорошо, что дождя нет, — подумал он. «Сухая осень, красивая. Как поляки сдадутся, надо будет Лизавету из Лавры привезти, пусть хозяйство в порядок приводит. До Покрова вряд ли Петька повенчаться успеет, там пост, потом Собор Земский — ну, вот опосля него, перед Масленицей, пусть и женятся с Марьей».

Раздался взрыв, ворота задрожали, осколки дерева полетели на землю, и ополченцы хлынули за стены Белого Города.

— Петька впереди, конечно, — Федор усмехнулся и, подойдя к пушкарям, велел: «Так, сейчас мы эти, — он выругался — ворота, снимем. стволы и ядра, еще, может, по Кремлю бить придется.

— Не хотелось бы, Федор Петрович, — робко сказал кто-то. «И так половину Москвы уже разнесли, а что не разнесли — то пылает».

— А ты думаешь, мне хотелось бы? — Федор выругался и, подняв ведро с теплой, пропахшей гарью, речной водой, жадно выпил. «Я, знаешь, этими руками тут все — он указал на стену, — строил. Однако — ежели для того, чтобы поляков выгнать, надо будет соборы кремлевские разбить — разобьем. Все, поехали! — он засучил рукава грязного кафтана и взялся за еще горячий пушечный ствол.

— Федор Петрович, тут телега не проходит! — крикнули от ворот.

Мужчина выругался, и, подойдя к разбитой створке, одним резким движением оторвал ее.

— Вот теперь все проходит, — усмехнулся Федор, и, закинув руки за голову, потянувшись, подумал: «Сорок лет весной было, а все равно — здоровый я мужик, ничего не скажешь».

Телеги потянулись за ополченцами, туда, где поблескивали купола церкви Всех Святых, что на Кулишках. Федор, прищурившись, увидел, что у разбитых каменных амбаров Соляного двора улицу перегораживает завал кирпичей и бревен. «Только бы Петька туда очертя голову не бросался, — озабоченно подумал мужчина. «В сем дворе Соляном такие подвалы, что в них можно неделями обороняться. Ладно, порох еще остался, сейчас мы там полякам выход наружу и завалим».

Он подождал, пока проедет последняя телега и сказал Элияху. «Пошли, я тебе одно место хорошее покажу, — ежели та изба не сгорела, то раненых туда сносить можно. Место на отшибе, тихое».

— Тихое место, как же — усмехнулся юноша и прислушался — от Соляного двора доносилась беспорядочная стрельба, где-то вдалеке гремели пушки.

— Это на Мясницкой, — сказал Федор, заходя в ворота. Он вскинул голову и подумал: «А вот Ивановскую горку надо взять, и немедля. Польские пушки, ежели они там стоят, от нас сейчас мокрого места не оставят, мы в низине, пали по нам, сколько хочешь».

Сын подбежал к нему, и тяжело продышал: «Батюшка, я половину людей на горку послал, там тако же — в Ивановском монастыре все разбито, мальчишки прибегали, говорили — поляков там много».

— Много, — буркнул Федор и крикнул: «Все это — он указал на завал, — разбирайте, и без меня в подвалы не суйтесь, я сейчас».

— Пошли, — он свернул вниз, к Васильевскому лугу. Все вокруг было выжжено, и Элияху тихо сказал: «Я помню, Федор Петрович, тут еще той весной сражались. Ничего же не осталось».

— А вот и нет, — Федор приостановился. «Цела сия изба, как сами видишь. Она ж почти на заднем дворе церкви стоит, а вокруг — луг. Храм каменный, его огонь не тронул, ну и, — он пригнул голову и шагнул внутрь, — пожар сюда не дошел.

— Да, — сказал Элияху, оглядывая запыленные, сломанные лавки, разбросанную по полу, затоптанную бумагу, — тут хорошо будет. Колодец во дворе есть, я все в порядок приведу, выброшу…, - он наклонился и вдруг замер: «Федор Петрович, что это?»

Мужчина посмотрел на выцветший, искусный чертеж и тихо сказал: «Ничего тут выбрасывать нельзя. Собери, что осталось и береги, как зеницу ока. Сие учителя моего, Федора Савельевича, того, что Белый Город строил — рука».

Федор заглянул в соседнюю горницу и на мгновение закрыл глаза: «Двадцать лет прошло, Господи, а я ту ночь помню — как будто сие вчера было». В красном углу, высоко, висела какая-то маленькая, запыленная иконка. «Странно, — подумал Федор, — Богородица, а без плата».

— Ну, все, — он подогнал Элияху. «Сейчас подвалы чистить от поляков будем, тебе работы перепадет, — только поворачивайся».

Завал на площади был уже растащен и Федор увидел, как сын сидит на какой-то бочке, зажимая правой рукой плечо.

— Ерунда, — отмахнулся Петя. «Пулей чиркнуло. С Ивановской горки начали стрелять, батюшка, у них там пушки, оказывается. Один залп уже дали».

— Мы тут как на ладони, — зло сказал Федор, вытаскивая свою пищаль. «И от стволов наших пользы нет, — не долетят туда, — он вскинул голову, и посмотрел на дымящиеся развалины Ивановского монастыря — ядра. Перевяжи его, Илюха, и будем в подвалы спускаться — перебьем там всех, а потом горкой займемся».

Сын скинул окровавленный кафтан, и Элияху, быстро плеснув на рану водки, достал из своей сумы чистый холст.

Петя, стиснув зубы, закрыл глаза и подумал: «Господи, выжить бы. Как умирать-то не хочется, совсем немного до Кремля осталось, верста какая-то. И так каждую сажень кровью поливаем».

Сверху раздался гул залпа, что-то засвистело, и Федор, успев подумать: «Мальчик же без кольчуги, нельзя, нельзя так», — толкнул обоих юношей на землю.

Ядро вонзилось в белокаменную стену Соляного Двора и Петя, закрыв уши руками, шепнул Элияху: «Лежи, не дергайся, они сейчас еще несколько выпустят». Площадь была окутана пылью, пахло порохом и дымом, и Элияху, во внезапно наступившей тишине, услышал, как Федор матерится сквозь зубы.

Он вылез из-под тяжелого тела, и, протерев глаза, опустившись на колени, замер — кольчуга была залита темной, тяжелой, липкой кровью.

— Осколок, — Федор попытался приподняться и опять выругался. «В спине…, посмотри».

— Он меня защищал, — подумал Элияху. «Своим телом. Это же я должен был сейчас тут лежать».

— Батюшка, — Петя коснулся медленно бледнеющей щеки. «Батюшка, ну как же это…

— Ничего, сынок, — едва слышно сказал Федор, и, опустив голову на булыжники площади, — потерял сознание.

Элияху поднялся и, встряхнув Петю, велел: «Быстро сюда телегу и двоих человек покрепче, ну!»

— Я сам, — Петя все стоял, глядя на огромное, мощное тело отца.

— Ты, — сказал Элияху, — делай то, что должно тебе, понял? Юноша оглянулся и махнул рукой ополченцам: «Сюда гоните, сейчас перевезем Федора Петровича».

Петя наклонился, и, взяв пищаль, что лежала рядом с рукой отца, посмотрев на блистающую сапфирами и алмазами рукоять его сабли, велел: «Всем уйти в подвалы, пока они следующий залп не дали!»

Он обернулся, и, взглянув на телегу, что медленно ехала к церкви Всех Святых, вытерев рукавом потной, прожженной рубахи слезы с лица, — стал спускаться по узкой, скользкой лестнице, что вела вглубь Соляного Двора.

— Федор Петрович! — услышал он озабоченный, юношеский голос и с трудом, тяжело дыша, открыл глаза.

— Больно, — Федор стиснул зубы и увидел сына, что сидел у лавки, положив на нее рыжую, грязную голову. В избе пахло порохом, кровью и водкой, откуда-то издалека доносились залпы орудий.

— Что там? — Федор с трудом пошевелил пальцами, и Петя, прижавшись к ним горячей щекой, всхлипнув, сказал: «Подвалы мы очистили, батюшка, сейчас на Ивановской горке бой идет.

От князя Пожарского гонец добрался, — они уже к Неглинной подошли.

— Хорошо, — услышал Петя тихий голос. Федор с облегчением закрыл глаза и подумал: «Как больно. Не застонать бы, мальчик испугается, а ему еще в бой вернуться надо».

Он дрогнул ресницами и Петя, наклонившись, спросил: «Что, батюшка?»

— Иди, — красивые, искусанные в кровь губы отца разомкнулись, — воюй, сынок. Саблю мою…, потом забери».

— Нет, — зло сказал Петя, опускаясь на колени, — нет, не позволю! Не надо, батюшка, пожалуйста!

— Иди, — огромная, испачканная порохом рука отца чуть махнула в сторону сеней. «Ночью вернись…, попрощаемся».

Петя сглотнул и, встав, прикоснулся губами к высокому, холодному лбу. Рыжие, длинные ресницы отца чуть дрогнули, и он вытянулся на лавке.

В сенях были разбросаны окровавленные холсты. Элияху сидел, привалившись к стене, закрыв лицо руками.

Он поднял на Петю серые, уставшие, покрасневшие глаза и сказал: «Всех, кого мог, я отправил уже. Ты скажи там, — юноша махнул рукой в сторону церкви, — я сейчас подойду, перевяжу раненых».

Петя опустился рядом и заплакал, уткнувшись в плечо юноши.

— Я не могу его трогать с места, — Элияху все смотрел на бревенчатую, покосившуюся стену сеней. «Кровотечение я остановил, но осколок все еще в спине, если Федора Петровича сдвинуть — он может сразу умереть».

— Так достань осколок! — зло велел Петя, сжав зубы. «Достань, и все будет хорошо».

Элияху помолчал и ответил: «Там позвоночник в полувершке, Петя. Если я ошибусь…, — юноша не закончил и помотал головой. «И это больно, очень больно, я вообще не знаю, — Элияху понизил голос, — как он терпит. Я ему водки стакан дал, но если осколок вынимать…, это хуже во много раз».

— А если не вынимать, батюшка и так умрет! — злым шепотом ответил Петр. «Приготовь все, что надо, ночью сделаешь, как я вернусь».

Элияху поднялся и хмуро сказал: «Пусть Федор Петрович мне сам велит делать. Я лекарь, я не могу за него решать, раз он в памяти, не имею права. Пошли, — он подхватил свою суму, — он заснул вроде, я быстро — до площади и обратно.

Петя посмотрел на мертвенно-бледное лицо отца и подумал: «Господи, и матушку из Лавры не привезти, и Степа с Марьей — попрощаться не успеют».

У церкви Всех Святых крутился гонец на взмыленной, гнедой лошади. «Поляки отступают, Петр Федорович, — закричал он, — князь Пожарский на Красную площадь ворвался!».

— Так! — закричал Петя ополченцам. «Кто на Ивановской горке — пусть там остается, с поляками здесь мы быстро покончим, а остальные — на подмогу Пожарскому идите, Варварка пустая, оттуда уже в Кремль сбежали. Пушкари тако же — езжайте туда, может, по стенам бить придется!»

— Как Федор Петрович? — крикнули от телег, где в сене лежали стволы и ядра.

Петя, ничего не ответив, сжав зубы, вскочил в седло своего вороного коня и коротко сказал:

«Я — на Ивановскую горку, посмотрю, что там с боем и вернусь».

Элияху заглянул в прохладный, полутемный притвор церкви, где лежали раненые, и, услышав чей-то шепот: «Воды!», достал из сумы оловянную флягу.

— Все будет хорошо, — сказал он ласково, перебинтовывая искалеченную, с оторванными ядром пальцами, руку. «Скоро все закончится, ты потерпи, миленький».

Он вытер пот с заросшего бородой лица, и, наклонившись над следующим ополченцем, подумал: «А ведь Федор Петрович меня спас, ценой жизни своей. Если у меня не получится, с осколком, — он умрет. Господи, — он вдруг вспомнил немца-лекаря, что выхаживал его в кабаке, после ранения, — как это он говорил, про ту клятву, что врачи приносят:

«Воздерживаться от причинения всякого вреда».

Элияху глубоко вздохнул и, заставив себя не думать о застрявшем в ране осколке, весело сказал: «Ну, тебя парень — слегка задело, сейчас перевяжу, и догоняй своих ратников, а то не увидишь, как поляки сдаются».

Лагуна была покрыта густым, жемчужным туманом. «Какая вода тихая, — подумал Федор, любуясь бирюзовой гладью. «И вокруг никого, ни одной гондолы, ну да утро еще, совсем ранее». Он почувствовал, как нос лодки упирается в мраморные ступени набережной, и, поднявшись, не оборачиваясь, ступил на сушу.

Федор на мгновение оглянулся. «Четверо, — подумал он, и чуть улыбнулся. «Господи, прощения бы у них попросить, у всех, да не успею, вон, гондола и отплывает уже, не видно их почти». Он прищурился и увидел детей, что сидели в лодке — уже едва заметных в светящейся, белесой дымке. «И этих четверо, — он, на мгновение, нахмурился. «Почему?».

Но потом гондола пропала из виду, и он остался один — на огромной, пустой площади, рядом с громадой поднимающегося ввысь собора. «Даже птиц нет, — хмыкнул Федор. «Как безлюдно». Он знал, куда идти — наискосок, по узкому проходу, минуя каналы, — к мосту Риальто.

Как всегда, поднимаясь на него, Федор погладил каменные перила: «Жалко, что не я строил.

Ну да, впрочем, мой мост, у Дворца Дожей, — тоже хороший, не стыдно за него». Он остановился, любуясь окутанным в туман Большим Каналом. Гондолы стояли, привязанные к черным шестам. «Даже ветра нет, — подумал Федор. «И ни одного человека, кроме меня».

Он перешел на другую сторону канала, в Сан-Поло и, увидев распахнутую дверь, поднялся по высокой, гулкой лестнице.

Комнаты были светлыми и просторными, в самой большой, вдоль стен были аккуратно сложены холсты. Федор взглянул на мольберт, что стоял у выходящего на канал окна. «Свет отличный, — он, даже не глядя, взял чистый передник, что висел на крючке и засучил рукава рубахи.

На убранном шелками и бархатом возвышении стояло кресло. «Ну, это потом, — пробормотал Федор, и, взяв с деревянной полки альбом, достав из кармана передника серебряный карандаш — устроился у окна.

Купол Сан-Марко плыл в перламутровом сиянии, вокруг было благословенная, сладкая тишина, и, Федор, глубоко вдохнув — вдруг поморщился.

Элияху поднес свечу к лицу мужчины: «Федор Петрович!»

Голубые, наполненные болью глаза открылись, и Федор тихо позвал: «Петька!». Сын склонился над ним и мужчина вдруг подумал: «Братья, да. Зачем говорить? Не надо, все равно он мать никогда уже не увидит. Как пить хочется».

Элияху поднес к его губам флягу. «Федор Петрович, — юноша помолчал, — у вас осколок в пояснице, его вынуть надо».

— Да ладно, — голос мужчины был прерывистым, еле слышным. «Оставь, мальчик, пусть. Не хочу больше мучиться. Петя, иди сюда».

Сын встал на колени и поцеловал тяжелую, горячую руку.

— Ну? — едва слышно спросил Федор.

— Поляков всех в Кремль загнали, батюшка, Китай-город очистили, князь Пожарский с войском на Красной площади стоит, — сын все не отрывался от его руки.

— Молодцы, — услышал Петя слабый голос.

— Так, — Федор чуть пошевелился и закусил губу, — боль была огромной, горячей, обжигающей.

«Петька, ты за матерью и младшими присмотри. Отправь их, — он, было, хотел пошевелить пальцами, но не смог. «А ну терпи, — велел себе Федор. «Немного осталось».

— Туда, — продолжил он, задыхаясь. «Илюха тако же — пусть домой едет. А вы…, живите с Марьей. Чертежи, — он чуть двинул рукой, — что тут лежат, — собери, для Степана. Саблю мою возьми».

— Батюшка, — он почувствовал слезы сына на руке и сказал: «Ну, все, милые мои, все. Икону мне дай, Петя. Там, наверху».

В темноте раздался шорох и Федор, с усилием подняв веки, увидел перед собой лик Богородицы. Она смотрела прямо на него — зелеными, прозрачными, твердыми глазами.

Бронзовая голова была чуть наклонена к младенцу, что прижимался к женщине.

— Это же матушка, — успел подумать Федор. «Господи, спасибо тебе, матушка, милая моя». Он еще успел попросить: «Рядом, рядом положи», и, ощутив у себя под щекой теплое дерево, улыбнувшись, выдохнув, — затих.

Он рисовал, глядя в окно и вдруг, замерев, насторожился — сзади раздался шорох шелков, запахло жасмином, и знакомый, требовательный голос спросил: «Чем это ты, Феденька, тут занимаешься?»

Федор почувствовал, что краснеет: «Рисую, матушка».

— Нашел время, — нежная, унизанная кольцами рука протянулась из-за его плеча и захлопнула альбом.

— Матушка, — обиженно сказал Федор, — вы останьтесь, я тут уже для вас все приготовил, для портрета.

Она закатила изумрудные глаза и вздохнула: «Не сейчас, милый мой. Пошли, пошли, — она привстала на цыпочки и сняла с него передник, — нечего тут сидеть».

— Какая она маленькая, — вдруг подумал Федор, глядя на бронзовые, уложенные в сложную прическу, увенчанные перьями волосы. «Мне до локтя, не достает».

Ее дзокколи застучали по лестнице и Федор, в последний раз взглянув на купол собора — спустился вниз. Мать раскинулась на бархатных подушках, что лежали на корме гондолы.

— Ну, не забыл еще? — она кивнула на весло.

— Не забыл, матушка, — усмехнулся мужчина, выводя гондолу на простор Большого Канала.

— А куда мы? — осторожно спросил Федор.

Бронзовая бровь взлетела вверх. «Обратно, Феденька, куда ж еще?»

Федор увидел перед собой чистое, ясное, голубое, небо и, улыбнувшись, почувствовав на лице свежий, соленый ветер, ответил: «Спасибо вам, матушка».

— Ну что ты, сыночек, — ласково ответила она, и, засмеявшись, брызнула на него чистой, прохладной водой — как в детстве, когда они ездили на Мурано.

Он разомкнул губы и попросил: «Воды!»

— Господи, — прошептал Петя, — Илюха, он жив еще. Очнулся! Батюшка, милый! — Федор ощутил на губах стылую, колодезную воду и, чуть усмехнувшись, сказал: «А теперь водки.

Стакан. Нет, — он поправил себя, — лучше два. И дай мне деревяшку какую-нибудь, Петька, в зубы».

— А ты, — он пошевелил пальцами и Элияху наклонился к нему, — делай, что надо, мальчик. Не бойся, я вынесу.

— Вынесу, — велел себе мужчина и, проглотив водку, закашлявшись, закусил зубами дерево — сильно, отчаянно. «Видела бы Лизавета, что со мной на сей лавке делают, — смешливо подумал Федор, — уж то, что она делала, два десятка лет назад, — слаще было». Он почувствовал страшную, раздирающую боль в спине, а потом уже ничего не осталось вокруг — только темнота и страдание.

— Вот так и держи свечу, — велел Элияху. «Осторожно, осторожно, — приказал себе юноша.

«Господи, как он терпит, это же невозможно».

Он нащупал лезвием ножа осколок — маленький, не больше ореха, с острыми, злыми, рваными краями. Элияху, едва дыша, зажав рукоять ножа во рту, сказал: «Петька, щипцы дай, там, на холсте. Хорошо, что ты крови не боишься».

— Потом зашью все, — Элияху вздохнул, и, подцепив щипцами осколок, вытянул его наружу.

«Какой крохотный, — изумленно сказал Петя.

— Ты пойди, — выдохнув, сказал Элияху, — проверь, как там Федор Петрович. Я пока рану промою.

Он плеснул водки на спину мужчины и услышал голос Пети: «Дышит батюшка».

— Возвращайся, — Элияху стер окровавленным холстом пот со лба, — сейчас я шить буду.

Только свечу держи ровно, не капай мне воском на пальцы, а то рука сорвется.

Закончив, он сказал: «Так, теперь давай, перевяжем, и пусть на боку лежит».

— Федор Петрович! — Элияху нагнулся над раненым и шепнул: «Федор Петрович, все, осколок я вынул, пошевелите рукой, если слышите меня».

— Спать, — подумал Федор. «Долго, очень долго. И зачем он так кричит?».

Юноша увидел, как сильные, длинные, с обломанными ногтями пальцы поползли к его руке, и мужчина сказал, не открывая глаз: «Ты тоже…, отдохни, сынок».

— Батюшка, — раздался над ним голос сына. «Батюшка, милый…»

— Саблю возьми, — рыжие ресницы отца дрогнули. «Пусть…у тебя будет».

— А как же вы? — Петя ласково, нежно коснулся щеки отца.

— Тихо, — подумал Федор. «Как тихо. Не стреляют больше. Господи, спасибо тебе».

— Мне, — выдохнул он, — уже не пригодится, милый. Спите, — Федор чуть приподнял руку с лавки. «Спите, мальчики».

В раскрытые ставни был слышен звон колоколов, пахло гарью, на дощатых, старых половицах лежали золотые лучи заходящего солнца.

Федор, зевнул, просыпаясь, и пошевелился — спина болела, но не сильно. Он услышал мужской голос из сеней: «Вы стойте тут, в горницу не ходите, все же тело его там. Федора Петровича, вечная ему память, мы в Архангельском соборе похороним».

— Сие, — сказал Федор смешливо, — конечно, честь великая, князь Дмитрий Михайлович, однако же я, пожалуй, с этим бы погодил.

Пожарский, снимая шлем, шагнул в горницу и остановился — юноши спали вповалку, на сдвинутых к стене лавках. Князь посмотрел на рыжую и светлую головы, и недоуменно сказал: «Гонец был, Федор Петрович, говорил, мол, кончаетесь вы».

— Сие, — Федор вдруг вспомнил кукушку в лесу у Лавры, — еще нескоро случится, Дмитрий Михайлович. Ну, надеюсь, я. Что там, — спросил Федор, — на площади Красной?

Пожарский присел на лавку и улыбнулся: «Польский гарнизон подписал капитуляцию, складывают оружие и выходят из Кремля».

— Дожили, — подумал Федор. «Господи, я и не верил».

— Дожили, — кивнул Пожарский. «Сейчас царя выберем, Федор Петрович, и заживем, как в былые годы. Ну, — он улыбнулся, — отдыхайте, и ни о чем не волнуйтесь, Лизавете Петровне я гонца отправлю, что все с вами хорошо».

Князь посмотрел на икону, что так и лежала рядом с рыжей головой мужчины и подумал:

«Какая красавица. Богородица, а без плата. Ну, видно — помогла она Федору Петровичу».

— Дмитрий Михайлович, — вдруг попросил мужчина, — там чертежи лежат, под лавкой, дайте их мне, пожалуйста. Хоша посмотрю, пока эти, — он кивнул на юношей, — спят.

Пожарский нагнулся, и, положив стопку бумаги подле огромной руки, сказал: «Только ведь, Федор Петрович, Заруцкий еще где-то бродит, дружки его — тако же, воевать еще придется».

— Сим, — Федор чуть улыбнулся, — пущай вон, Петька мой занимается.

— А вы? — Пожарский помялся на пороге сеней.

— А я, — ответил Федор, не отрывая глаз от чертежа, — буду строить.

Он услышал чьи-то недоверчивые голоса в сенях и подумал: «Есть хочется. Подожду, пока мальчишки встанут, пущай хоша корку хлеба принесут. Жалко, что двигаться еще больно — я бы, конечно, порисовал сейчас. Ну да ничего, успею».

Колокола затихли, и Федор, слушая тишину, вглядываясь в четкие, выцветшие линии чертежа, пробормотал: «Построим, Федор Савельевич».

Элияху оглядел избу и присвистнул: «Быстро вы!»

— Да что тут, — смущенно пробормотал Петя, — Степан вымыл все, а я — лавки и стол поправил.

Теперь хоть не стыдно в горницу заходить. Ты тогда тут, в большой комнате — принимать будешь, а в маленькой — спать.

— Угу, — юноша провел рукой по гладко обструганному столу. В избе было тепло — ровно, жарко горела печь. За чуть раздвинутыми ставнями сеял мелкий, еще слабый снежок.

— Степан все с чертежами этими разбирается, — Петя присел на лавку. «В горнице своей заперся, рисует целыми днями. А к Никифору Григорьевичу ты ходить будешь? — Петя подмигнул Элияху.

— Два раза в неделю, — рассмеялся тот. «Ты мне лучше скажи, когда ты Марью с Волги-то сюда привезешь?»

— Да вот, Собор Земский закончится, и сразу туда отправлюсь, — счастливо улыбаясь, ответил Петя. «Надо же до Масленицы успеть повенчаться. Ты, конечно, дружкой будешь, отказываться даже, и не думай».

Элияху устроился рядом и строго ответил: «Буду, конечно, вот только в церковь…»

— Да знаю я все, — Петя потрепал его по плечу.

— Даже ногой не ступишь, не бойся. А весной уже и домой поедешь, ну да, — он блеснул белыми зубами, — я вас до Польши провожу, раз мы теперь перемирие с ними заключаем, так меня туда наверняка пошлют, я по-польски, — как по-русски говорю. Ну, где там Марья? — он обернулся.

Дверь стукнула, и девочка, втащив в горницу холщовый мешок, сказала: «Все окунула, и горшки, и мисы, и ножи, и ложки».

Она скинула бархатную, на соболях шубку, и велела: «Петя, ты домой иди, я пироги в печь поставлю — и за тобой. Илья меня проводит, не бойся».

— Только не опаздывай, — старший брат поднялся, — как батюшка из Кремля вернется, мы сразу в монастырь Новодевичий поедем.

Юноши пожали друг другу руки, и Элияху, отдернув пестрядинную занавеску, что отгораживала угол у печи, спросил: «А что это вы в монастырь собрались?»

Марья, засучив рукава, месила тесто. Девочка сморщила изящный носик и вздохнула:

— Батюшка им икону дарит, большую, в окладе червонного золота, Марфы и Марии, ну, ту, что они со Степой написали. И вклад дает, за свое исцеление». Она взглянула в пустой красный угол и добавила: «А та икона, что тут была, ну, с бабушкой моей, — она теперь у батюшки всегда, он и не расстается с ней».

— Твоя бабушка очень красивая, — вздохнул Элияху. «Ну, да ведь вы с ней увидитесь скоро, раз туда, — он махнул рукой на запад, — поедете».

Марья помолчала, и, достав из мисы рыбу, стала мелко рубить ее ножом — не поднимая глаз от доски.

— А ты в Кракове останешься? — наконец, спросила девочка.

— Это еще зачем? — Элияху усмехнулся. «Побуду, дома и соберусь в Амстердам, как и хотел.

Там у нас родственник есть, Иосиф Мендес де Кардозо, муж маминой племянницы, он очень хороший врач, я у него учиться буду. А потом, — он откинул голову назад, — в Падую, в университет. Давай, — он скинул кафтан, — я тебе помогу, а то еще на Воздвиженку тебя отвести надо.

Марья подвинула ему луковицы и вдруг, покраснев, спросила: «А можно я к тебе буду приходить? Ну, с больными помогать? Я крови не боюсь, и руки у меня — ловкие».

— Конечно — согласился Элияху, глядя на то, как она укладывает начинку на тесто. «Приходи, — он посмотрел на толстые, каштаново-рыжие косы, и вдруг подумал: «А я ведь ее больше никогда не увижу, наверное. Хотя нет, Федор Петрович говорил, что они в Венецию собираются, а Падуя там рядом. Да все равно, — он подавил вздох, — даже и думать об этом не смей, нельзя, нельзя».

— Ты что это? — подозрительно спросила Марья, поднимая ухватом противень с пирогами, устраивая его на треноге в печи.

— Так, — юноша натянул полушубок, — я с этой войной все праздники наши пропустил, вот, вспомнил их.

Они вышли на прибранный двор, и Марья, поправив соболью шапочку, глядя на купола церкви Всех Святых, вдруг, тихо сказала: «Если бы не батюшка с матушкой, я бы никогда в этот монастырь не поехала. Ненавижу все это».

— Что? — спросил Элияху, когда они миновали стену Китай-Города и вышли на Варварку.

Вокруг было шумно, кричали разносчики сбитня и пирогов, пахло печным дымом, распиленным, свежим деревом, и Элияху подумал: «И вправду, как Федор Петрович говорил — к весне и город отстроят».

— Это, — Марья повела рукой в сторону кремлевских соборов. В низком, сером, уже зимнем небе метались, голосили галки. «Я же — она дернула губами, — с двух лет по всем этим монастырям и церквям бродила, с матушкой. Снаружи там одно, а внутри…, - девочка тяжело вздохнула и вдруг сказала постным, смиренным голосом: «Благотворящий милостыню дает взаймы Господу». Кинут тебе медную монету, а сами бегут, руки у богачей целуют. Ну, их! — она махнула рукой, и подняв темно-синие, большие глаза, спросила: «А у вас нищие есть?»

— Дай мне руку, — сказал Элияху, — тут, на площади, толкотня такая, что не пробиться. Пряник хочешь?

— Угу, — кивнула Марья, и, вгрызаясь крепкими зубами в коврижку, рассмеялась: «Знаю, что нет. Мы же с мамой долго по Польше ходили, я видела, как вы живете. По-другому».

— Да, — тихо ответил Элияху, когда они уже миновали мост через Неглинную. «По-другому, Марья. У нас — юноша помолчал, — община людям помогает. Сирот учат бесплатно, девушек, у кого приданого нет, замуж выдают. И вообще, — он вздохнул, — написано, что даже если ты сам — на подаяние живешь, все равно, обязан, делиться с теми, кому хуже».

Он внезапно ощутил, как девочка пожимает его ладонь, — сильно, уверенно. «Вот, — весело сказал Элияху, остановившись перед крепкими, высокими, новыми воротами усадьбы Вельяминовых, — ты и дома!»

Марья прожевала пряник и мрачно отозвалась: «Дома, да».

В Смоленском соборе Новодевичьего монастыря было людно, и Ксения, сдвинув пониже креповую наметку, перебирая лестовку, подумала: «Говорили, что ранен был Федор Петрович, и тяжело, а вон, смотри-ка, совсем оправился. И сыновья его как выросли, красавцы, что один, что другой. Старший мальчик на сродственнице царя будущего женится».

Она метнула быстрый взгляд в сторону притвора, где на стене, закрытая блестящим, изукрашенным драгоценными камнями окладом, висела новая икона — праведных сестер Марфы и Марии с Иисусом.

Ксения перекрестилась и шепнула себе: «Господи, хоша бы один раз он на меня посмотрел, мне больше и не надо ничего».

Она подняла голову и столкнулась с его взглядом. Мужчина сразу же отвел глаза, и, наклонившись к маленькой, изящной женщине, что-то ей прошептал.

— Жена, — подумала Ксения, чуть раздув тонкие ноздри. «Так вот она какая». Инокиня взглянула на соболью душегрею, на опашень, расшитый золотом, на ожерелья, что украшали стройную шею, и увидела сзади девочку — лет восьми. У той были темно-синие, серьезные, совсем не детские глаза.

— Ну конечно, езжайте с Петей, — ответила Лиза едва слышно, — раз вам в Кремль надо. Степа меня с Марьей домой привезет.

Федор ласково коснулся руки жены, и, поманив за собой старшего сына, перекрестившись, вышел из душного собора, в прохладный, уже начинающий клониться к закату московский день.

— А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем, — вспомнил Федор, и, не оборачиваясь, сказал сыну: «Поехали, князь Пожарский нас ждет».

Марья проводила взглядом отца и, увидела глаза инокини напротив — темные, большие, прозрачные. «Я ее помню, — подумала девочка. «Мы ее здесь и видели, в Новодевичьем, как на Москву пришли. Матушка ей сказала что-то, а она и сомлела».

— Матушка! — Марья подергала мать за рукав душегреи, — смотри, вон инокиня Ольга, дочь Годунова, Бориса Федоровича.

Лиза, перекрестившись, слушая пение хора, посмотрела на ряды монахинь, и вдруг чуть пошатнулась. — Боль, — подумала она. «Да, я же больше ничего не помню. Только глаза эти, и боль у нее внутри, будто там все огнем выжгли. Бедная, бедная женщина — ребеночка потеряла, Господи, упаси меня и Федю от сей беды, мы же знаем, что это такое — когда дитя любимое, что носишь — умирает».

Служба закончилась, и Лиза услышала рядом шелестящий голос неприметной девушки в облачении послушницы: «Боярыня-матушка, инокиня Ольга велела передать, что молиться за вас будет, и за семью вашу».

Лиза перекрестилась и тихо сказала Марье: «Иди, доченька, погуляй со Степой во дворе, я сейчас».

В жарко натопленной келье, в медной, большой клетке прыгал, щебетал щегол. Ксения бросила птице семян и спокойно сказала: «Я ведь Федора Петровича помню, Лизавета Петровна, как батюшка еще жив был, он из-под Кром с донесением приехал, с поля боя.

Говорили, ранен он был сейчас, как поляков из Москвы гнали?»

Лиза попробовала душистый, ароматный, теплый сбитень, и улыбнулась: «Очень вкусно, Ксения Борисовна, спасибо вам. А Федор Петрович, да — осколком его в спину ударило, но, благодарение Господу, выздоровел».

Ксения посмотрела на каштановые волосы, что выбивались из-под изукрашенной жемчугами кики и улыбнулась: «И детки, у вас какие, прекрасные, Лизавета Петровна, чтобы не сглазить. Ну да не волнуйтесь, у меня глаз легкий, хороший».

Лиза вдруг коснулась красивой, сухой, с длинными пальцами руки инокини и тихо проговорила: «Ксения Борисовна, а я ведь вас помню. Как я еще без разума была, мы тут с дочкой милостыню просили, у собора Смоленского».

— Да, — медленно сказала Ксения. «Я вас — тако же помню, Лизавета Петровна. Ну, как все у нас теперь на Москве спокойно стало, так вам еще деток завести надо, — тонкие губы улыбнулись. «Теперь-то не страшно».

Боярыня вздохнула. «Ах, Ксения Борисовна, так мне весной уже тридцать шесть было, все же не молода я. Не получается пока, — синие глаза погрустнели.

— Травница у меня есть, — Ксения погладила маленькие, нежные пальцы женщины, — Агафья Егоровна, в селе Дорогомилове, за рекой. Чудеса творит, Лизавета Петровна, к ней неплодные женщины со всей Москвы едут. Матушка моя покойная тако же — чрез ее помощь брата моего родила, невинно убиенного царевича Федора, — инокиня перекрестилась и добавила: «Агафья Егоровна незнакомцев не принимает, однако я вам могу грамотцу к ней дать».

Лиза чуть покраснела, и, отведя глаза, шепнула: «»Уж не знаю, как и благодарить вас, Ксения Борисовна».

— Ну что вы, Лизавета Петровна, — инокиня взялась за перо, — сие долг христианский — страждущим людям помогать.

Проводив боярыню, Ксения отсчитала золотые монеты, и, быстро запечатав еще одну грамотцу, позвонила в колокольчик.

— Агафье Егоровне отнесешь, — сказала она прислужнице, передавая ей атласный, тяжелый мешочек. «Сие в тайности». Девушка понимающе кивнула.

Ксения подошла к окну кельи, и оперлась длинными пальцами о холодный подоконник. На дворе мела легкая поземка.

— Покров, — она усмехнулась. «Девушкам главу покроет. Тако же и Лизавете Петровне — не сейчас, не сразу. К Троице, например. Покроют ее землей сырой, и поминай, как звали. А я, — она обернулась и посмотрела на прикорнувшего в углу клетки щегла, — иночество тогда и скину. Ему мать нужна будет для детей, жена на ложе — вот и повенчаемся».

Она вздохнула, и, перекрестившись, вышла из кельи — били к вечерне.

Лиза остановила возок и сказала холопу: «Жди меня тут, я быстро». В чистой, уютной избе приятно пахло травами. Женщина — высокая, седоволосая, в простом черном опашене, и таком же платке, встретила ее в сенях, и, улыбаясь, сказала: «Знаю, знаю, Ксения Борисовна мне тако же — грамотцу прислала. Я вам уже сбор и приготовила, боярыня, а как закончится — приезжайте еще. Впрочем, — травница рассмеялась, — тут вам на год хватит, а через год вы уж и непраздны будете, ежели не раньше.

Лиза развязала мешочек, и, посмотрев на сухие травы, покраснев, сказала: «Агафья Егоровна, да как мне вас благодарить-то?».

— Ну что вы, — травница приняла от женщины мешочек с монетами, — не за деньги же стараюсь, Лизавета Петровна. А снадобье проверенное, от матерей наших, со времен старинных. Заваривайте и пейте по ложке в день». Травница наклонилась к уху Лизы и что-то спросила — шепотом.

Боярыня зарделась и тихо ответила: «Да каждый день, Агафья Егоровна, а, то и…, — женщина не закончила и смутилась.

— Ну, так, тем более, — травница помогла ей надеть соболью шубку. «К лету все и случится, не волнуйтесь, боярыня-матушка. Ну и заступнице, Богородице, молитесь, конечно».

Женщина посмотрела вслед возку, что удалялся по разъезженной дороге к перевозу через реку и усмехнулась:

— К лету. К лету ее отпоют уже. Ну да, впрочем, не в первый раз — уж кого только мои травы в могилу не свели, еще Борис Федорович за ними посылал, и Василий Иванович — тако же.

Новому царю я тоже занадоблюсь — она погладила белую, ухоженную кошку, что ластилась к ее ноге, и сказала: «Да, милая моя, занадоблюсь, ты уж не сомневайся».

Агафья поежилась от северного, острого, холодного ветерка и захлопнула дверь сеней.

Часть четырнадцатая

Шотландия, апрель 1613 года

Лошади медленно ступали по узкой, лесной тропе.

— Уже скоро, — обернулся один из шотландцев к Джованни. — Вы простите, ваша милость, что дорога такая, сами видите, — горы. Ну да за перевалом легче будет.

Мужчина усмехнулся и, остановив лошадь, наклонился к окну возка: «Как вы тут?»

Мияко взглянула на дочь, что спала на бархатном сиденье в обнимку с толстым, рыжим щенком, и, ласково прикоснувшись к руке мужа, ответила: «Сначала читали, потом в карты играли, а теперь, сам видишь, — она кивнула на спокойное личико девочки, — тут воздух не такой, как в Лондоне».

— Да, — Джованни посмотрел вокруг. «На Японию похоже, любовь моя. Помнишь, ту хижину, где мы с тобой переводили, у водопада?»

Мияко кивнула и, покраснев, тихо сказала: «Я так рада, что мы будем все лето вместе, сэнсей. Вы же больше никуда не поедете, ну, сейчас?»

— Принцесса Элизабет, слава Богу, повенчалась, — задумчиво ответил Джованни, поднеся к губам ее руку, — а вот наследный принц Генри умер, и остался у нас один Чарльз. Теперь надо о его браке думать.

— Он же ровесник Александра! — удивилась Мияко. «Еще тринадцати лет не было».

Джованни вздохнул. «Дорогая моя, как раз в ближайшие десять лет мы и будем заниматься его сватовством, поверь мне».

— Папа! Дедушка! — услышал он, и, поцеловав пальцы жены, подумал: «Десять лет, да.

Александру будет двадцать три, двойняшкам — двадцать. Дожить бы». Он пришпорил коня, и остановился рядом с мальчиками.

— А я тебе говорил, — Александр подтолкнул Пьетро. «Что ты вот так будешь стоять, открыв рот. Я тоже — подросток рассмеялся, — так же стоял».

Среди серых, высоких скал падал вниз мощный водопад. Долина лежала перед ними — просторная, с округлыми, мягкими очертаниями лесистых холмов, обрамленная заснеженными вершинами гор. Залив — огромный, уходящий вдаль, переливался, сиял под нежным, весенним солнцем. Пахло хвоей и солью, и Александр услышал сзади тихий голос одного из шотландцев: «А там, — он протянул руку, — на западе, — море».

— А это что? — Пьетро указал на остров в заливе, где среди каменных стен поднималась в небо неприступная башня.

— Это и есть Эйлин-Донан, — ответил ему Александр. «Родовое гнездо Кеннета. Туда, к замку, мост ведет, ну да впрочем, — мальчик рассмеялся, — он сейчас поднят, конечно, нас ведь ждут.

Когда лошади медленно пошли вниз, по каменистой дороге, Пьетро вдруг, оглянувшись на отца, сказал: «Счастливый ты! Еще три года в школе и все, будешь у принца Чарльза пажом.

А мне еще, — мальчик вздохнул, — шесть лет осталось. Ну да зато я потом в Оксфорд поеду, как твой отец».

— Я тоже буду в Оксфорде, — Александр наклонился и сорвал какой-то ранний цветок. «Пажом — ведь это так, потому что у меня титул есть. Вообще, я хочу быть как дедушка, — он улыбнулся, — ну потом, когда вырасту.

— А я стану издателем, — Пьетро улыбнулся. «Папа обещал, что следующим летом мне можно будет уже в типографии помогать, там, где книгу дедушки Виллема выпустили, и записки тети Мэри. Ты, кстати, закончил эту книгу, сэра Энтони Ширли, о Персии?»

— Очень интересно, да, — Александр вдруг рассмеялся. «Вот бы еще об Африке почитать, Стивен так много о Марокко рассказывал».

— Стивену везет, — мрачно отозвался младший мальчик. «Он еще в Новый Свет поедет, и ты — тоже там был, а я, как привязанный, — то дома, то в школе, хорошо еще, папа попросил и нас раньше на каникулы отпустили».

— Ничего, — Александр перегнулся в седле и потрепал дядю по плечу, — помнишь, мы с тобой договорились, — как только тебе исполняется восемнадцать, едем в Италию. Ты же наполовину итальянец, и я — подросток усмехнулся, — в Риме родился. Побродим по Тоскане, отправимся в Венецию, — так что не грусти.

— Аниту только брать не будем, — Пьетро оглянулся на возок, — иначе вместо картин мы только лавки и увидим. И не книжные лавки, — он улыбнулся, — а с кружевами и другим девчачьим хламом.

Александр привстал в стременах и помахал рукой: «А вон и мама, с младшими, на мосту нас встречает».

Джованни спешился и протянул руки к детям.

— Дедушка! — Колин и Джеймс, — высокие, крепкие мальчики, в маленьких килтах, — бросились к нему. Маленькая Мораг, что сидела на руках у Полли, капризно сказала: «Деда хочу!», и Полли, обняв отца, глядя на то, как он целует внуков, подумала: «Господи, а ведь еще в этот Ольстер ехать, через два года. Так далеко, так далеко».

— Ну, ну, — сказал Джованни, привлекая к себе дочь. «Не плачь, девочка, мы тут до августа пробудем, успеем тебе надоесть».

Полли всхлипнула и, посмотрев на то, как дети, окружив возок, тискают щенка, спросила: «От Цезаря, что ли?»

— Да, — смешливо кивнул Джованни. «Кобелька, что он тем годом привел — на корабль брату твоему отдали, а этим годом — я сказал, что вам увезу, пусть здесь охотится».

Колин подошел к ним. Подергав деда за край плаща, мальчик поднял черноволосую голову:

«Он будет с нами спать, можно? Мы его Элрой назовем, это значит: «рыжий».

— Ну конечно, — Полли рассмеялась. «А теперь бегите, покажите бабушке Мияко и все остальным замок».

Анита взяла на руки Мораг, и, пощекотав ее, сказала: «Ну вот, мы с тобой тут две девочки, милая моя племянница, так, что пусть мальчишки что хотят, то и делают, а я тебе буду косы заплетать. Сестричка, — она потерлась головой о тартановую, сине-зеленую юбку Полли, — а можно мне такое платье, шотландское, как у тебя?

— Сошьем, конечно, — Полли проводила глазами мачеху и детей и услышала ласковый голос отца: «А где дикарь?»

— Папа! — возмущенно сказала Полли. «Кеннет закончил, университет Абердина, он знает латынь…

— Он ходит в юбке, — подытожил отец, и, наклонившись через каменные перила моста, вдохнув соленый ветер с моря, повернулся к дочери: «Да шучу я, милая, шучу».

— На охоте, уж и приедет скоро, — Полли взяла отца за руку, и внезапно улыбнулась: «А вы, папа, будете рады — те переводы, что вы мне на Рождество прислали, я уже сделала, так что заберете в Лондон». Она чуть покраснела, и Джованни спросил: «Что такое?»

— Я тут Библию стала переводить, из Нового Завета, на шотландский язык, — смущенно сказала Полли. «Так, немножко, на досуге. Кеннет мне помогает».

Джованни остановился и привлек ее к себе: «Мы так же с Мияко познакомились, она мне тоже с переводами помогала, там, в Японии. Я очень рад, милая моя, ну да впрочем, ты же моя дочь, а у меня всегда с языками хорошо было».

Когда они уже входили на замковый двор, Полли спросила: «Папа, а от Николаса ничего не слышно?»

Джованни вздохнул: «Ну, если все идет удачно, — то они уже должны быть там, на мысе Надежды. Осенью узнаем».

— Как все долго, — озабоченно ответила Полли и про себя подумала: «Господи, только бы с моей сестрой все хорошо было, только бы они все вернулись домой».

Кеннет разлил вино по бокалам и, попробовав, хмыкнул: «А знаете, неплохо. Я уж и привыкать к нему стал».

— Неплохо, — сварливо отозвался тесть. «Лучшее бургундское, какое только было в Эдинбурге». Джованни откинулся в кресле и протянул ноги к камину. «И все равно — сыро, — подумал он. «Ну конечно, вода вокруг».

Кеннет все стоял у большого, выходящего на залив окна.

— Я очень надеюсь, — прервал молчание Джованни, — что в Ольстере ты будешь следить за семьей. Сам знаешь, ирландцы….

Голубые глаза мужчины сверкнули и он ответил: «Во-первых, там у нас будет замок, совершенно неприступный, как и здесь. Во-вторых, я для того туда и еду, чтобы привести их к покорности, ваша милость».

— Да называй ты меня по имени, — отмахнулся тесть, и задумчиво продолжил: «К покорности.

Вот, мы с тобой оба — хорошие протестанты, хоть я больше двух десятков лет трудился на благо папы римского, — а все равно, — мужчина отставил бокал, — не нравится мне это, Кеннет.

Не будете же вы сбрасывать католиков в море».

— Будем, — Кеннет отставил руку и полюбовался алмазным перстнем. «Подарок его величества, — гордо сказал он. «Если понадобится, Джованни, то будем и топить, и жечь, и вешать. Нет больше такой страны — Ирландия. Есть Ольстер, и я буду отвечать за его колонизацию».

Джованни погладил седую, короткую бороду и вдруг усмехнулся: «Знаешь, я в Новом Свете видел такое — огнем и мечом. В Индии мы все же ведем себя разумней».

— Это пока, — Кеннет допил бокал. «Поверьте мне, и там, и в наших колониях в Новом Свете — надо действовать безжалостно, иначе мы никогда не добьемся подчинения».

Джованни взглянул на огонь в камине и вздохнул: «Не могу сказать, что я с тобой согласен.

Но, — мужчина поднял бровь, — поэтому я и не будущий наместник короны в Ольстере. Что нас сегодня ждет на обед?»

— О, — Кеннет рассмеялся, — три оленя, рыба, свежие лепешки, и много виски.

— В последнем я и не сомневался, — Джованни похлопал зятя по плечу: «Ну, пойдем, а то мы и вправду — проголодались».

Уже когда они выходили из кабинета, Джованни замедлил шаг, и тихо проговорил: «Очень надеюсь, что ты понимаешь — не стоит рисковать и заводить еще детей, пока вы в Ольстере.

Мало ли что там может случиться».

Кеннет помрачнел, и, вздохнув, ответил: «Мы понимаем, да».

Когда слуги убрали посуду с длинного, стоявшего на возвышении стола, и уходящий ввысь зал осветился десятками свечей, что горели в массивных, бронзовых канделябрах, Джованни наклонился к младшей дочери и шепнул: «Ну, теперь можно и поиграть, милая».

Мияко передала ей лютню и ласково сказала: «У тебя отлично получается, Анита, не стесняйся».

— Стесняться, — это не о нашей девочке, — тихо рассмеялся Джованни и, вдохнув запах вишни, подумал: «Господи, как я ее люблю. А все равно — когда-то придется расстаться. Подольше бы, Господи».

Анита расправила гранатовое, бархатное платье и звонко сказала: «Я вам спою шотландскую песню, а вы, — она подмигнула собравшимся за столом, — помогайте, я уверена, что вы ее знаете».

Она уселась в кресло и, пробежав пальцами по струнам, склонив, изящную голову, запела:

Dheannain sùgradh ris a nighean duibh

N' deidh dhomh eirigh as a 'mhadainn

— Я видел темноволосую деву, что стояла на рассвете, глядя в море, — Полли улыбнулась и услышала голоса вокруг себя:

— Ged a bhiodh e crùn an óirleach

Dh'fheumadh pòrsan dheith thigh 'nn dhachaidh.

— Я предлагал ей корону чистого золота, однако она отказалась от моего подарка, — вспомнила женщина, и, покачивая Мораг на коленях — стала подпевать.

Когда Анита, раскрасневшись, отложила лютню, Кеннет, опустившись на колено перед девочкой, сказал:

— Милая свояченица, спасибо вам большое, нельзя было спеть эту песню прекрасней. А теперь, — он обернулся к шотландцам, — дайте мне арфу, и принесите еще виски — я хочу, чтобы сегодня здесь звучала музыка нашей земли.

Джованни отложил «Дон Кихота», которого читал вслух жене и погладил ее по голове: «Они там, кажется, собрались всю ночь танцевать, ну, да, впрочем, за детьми присмотрят, уложат их в постель».

— Это если они под столом раньше не заснут, — Мияко поцеловала его в щеку. «Как хорошо, что мы сюда приехали, сэнсей, я хоть Полли с малышами помогу, служанки — это одно, а родная рука — совсем другое».

Джованни устроил ее у себя на плече, и, прижав к себе ее всю — мягкую, теплую, знакомую до последнего уголка, сказал: «Ты отдыхай. Завтра Кеннет мальчиков на охоту везет, Анита с Полли будет, а мы с тобой — только к обеду спустимся. А потом пойдем гулять, — долго, как там, в Японии, у водопада».

Мияко подняла на него черные, ласковые глаза и он шепнул жене то, что шептал всегда, каждую ночь, уже десять лет: «Εcce tu pulchra es amica mea, ecce tu pulchra oculi tui columbarum».

— Как ты прекрасна, подруга моя, — подумал он, слыша далекий, приглушенный рокот моря, и затихающую музыку внизу, — как ты прекрасна.

Он вздохнул, и, перекрестив мирно дремлющую жену, — задул свечи.

Джеймстаун, Виргиния

Белокурая девочка, подобрав юбку, держа в одной руке башмаки, спрыгнула в воду, и звонко сказала: «Спасибо, Чарли!».

— Да не за что, Тео, беги, — улыбнулся Чарли Уильямс, — уже и обедать пора. Он вытащил лодку на песчаный берег и обернулся — старый Джеймстаун, что стоял на острове посреди реки, был виден отсюда, как на ладони.

— Жалко, что отец мой не дожил, — вздохнул Чарли, аккуратно сложив весла. «Видел бы он, сколько тут всего построили, и на северном берегу, и на южном. И что его понесло в этот поход на индейцев?».

Он наклонился, чтобы смотать канат и тут же рассмеялся — прохладные, нежные ладошки закрыли ему глаза.

— Миссис Маргарет Уильямс, — утвердительно сказал юноша, целуя пальцы жены, — да вы, никак, соскучились?

Сзади послышался девичий смех, и Маргарет, так и не отрывая рук, шепнула: «И очень сильно, дорогой муж». Он еще раз поцеловал простое серебряное колечко на пальце, и, обняв девушку, сказал: «Ну, сегодня же суббота, после обеда работать грех, так что, — Чарли наклонился и поцеловал каштановый, прикрытый чепцом затылок, — я весь твой, любимая».

— Смотри, — Маргарет взяла его за руку, — я намереваюсь этим воспользоваться, и сегодня, и завтра. Они рассмеялись и стали подниматься по деревянной, узкой лестнице на откос холма.

Тео стояла, засунув руки под передник, глядя на маленькое кладбище старого Джеймстауна.

«Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царствие Небесное, — шепнула она и перекрестилась, вспомнив маленькую, ухоженную могилу. Рядом было еще одно надгробие, большое, и Тео всегда, вздохнув, забирала у Николаса один цветок и опустив его на серый камень, шептала: «Спите спокойно, дядя Майкл».

— А ты что тут стоишь? — Чарли потрепал девочку по голове. «Папа и дедушка сейчас приедут, они на совете, но к обеду опаздывать не будут, обещали».

— Красиво, — восторженно сказала Тео, глядя на огромную, темную реку, на корабли в гавани, на далекие, голубые вершины гор. «Папа там был, на западе, — подумала она, беря Чарли и Маргарет за руки, идя между ними к дому — большому, красивому, с крепким, высоким входом, с конюшнями и амбарами. С заднего двора было слышно кудахтанье кур.

— Как далеко, — Тео все оглядывалась на горы. «А за ними еще земля, и еще, а потом — океан.

Папа там жил, когда был маленький, с тетей Мартой и бабушкой Тео. Покахонтас рассказывала, что на севере тоже много земли, и Большая Вода. Вот бы до нее добраться, хоть когда-нибудь, так интересно!».

Они поднялись на крыльцо — из открытой, высокой двери вкусно пахло свежим хлебом и печеным мясом, — и зашли в дом.

Матвей посмотрел на карту, что лежала на длинном, чисто выструганном столе, и сварливо сказал: «Вот что, господа. Раз уж мы заключили мир с Вахунсонакоком, и его дочь у нас в заложницах — нечего даже и думать, чтобы посылать туда, — он показал — куда, — военную экспедицию. Хватит, и так мы достаточно людей потеряли, тем летом».

— Тем более, говорят, он откочевал, далеко на запад, в горы, — сказал молодой Джон Рольф.

Дэниел поймал взгляд приятеля, и, чуть улыбнувшись, подумал: «Все же дедушка из этих стариков самый разумный, все остальные привыкли, как в былые времена, — жечь и убивать.

Хватит, надоело».

Он откашлялся, и осторожно заметил: «Господа, вы же сами знаете, — у нас десяток новых плантаций заложено, нам сейчас каждые руки дороги, мы просто не можем позволить себе войну. Это слишком, — Дэниел рассмеялся, — накладно».

— Привезти сюда черных и пусть они выращивают табак, — раздался кислый голос. Мужчина выбил трубку, и, закурив, затянувшись, добавил: «Эта работа не для белых людей».

— Вот когда Виргинская компания даст вам, мистер Брамли, разрешение на торговлю рабами, — сочно ответил Дэниел, — тогда и будем это обсуждать. А пока, господа, — Дэниел увидел, как Джон Рольф едва заметно кивнул, — если вы хотите, чтобы трюмы кораблей в порту были забиты табаком до отказа, — надо не воевать, а работать.

— Тем более, — Матвей прошел к окну, и, распахнув ставни, заметил: «Господа, ну ведь договаривались же, — курить в перерывах и на крыльце, — так вот, — он обернулся к совету, — у вас ни у кого нет маленьких детей. А у меня, — мужчина погладил золотисто-седую бороду, — есть. Младенец. И я хочу, чтобы он жил в мире».

— Ловко вы их, дедушка, — едва слышно, одобрительно заметил Дэниел, когда они выходили на площадь перед зданием совета.

— А, — Матвей отмахнулся, — ты же сам знаешь, это их всегда затыкает. У них-то, — мужчина усмехнулся, — пороха на молодую жену не хватит, а тем более — он поднял бровь, — на ребенка.

Джон нагнал их и жалобно сказал: «Мистер Бенджамин-Вулф, так что там насчет обеда…

— Приходи, конечно, — улыбнулся Матвей. «Ты говорил, там у тебя какое-то испанское вино есть — неси. Ну и, — мужчина рассмеялся, — она тоже там будет, так что увидитесь».

— Я сейчас, — пообещал Джон, счастливо улыбаясь, — сейчас, домой забегу и сразу к вам.

Дэниел посмотрел вслед светловолосой голове приятеля и спросил: «Дедушка Мэтью, как думаете — поженятся они с Покахонтас?»

— А чего бы и не пожениться? — Матвей расхохотался, и направился к пристани. «Парень красивый, молодой, ровесник твой, богатый, — тоже, как у тебя, земли много. А что она не крестилась пока, так окрестится, поверь мне».

Мимо них пронеслась стайка мальчишек. «Мистер Дэниел, мы на рыбалку, уроки уже все сделали! — крикнул кто-то из них.

— Ну, молодцы, — Дэниел отвязал лодку, и взглянув на бревенчатые стены старого Джеймстауна, подумал: «Сорок детей уже в школе, и все прибавляются. Господи, ну только бы у Марии все хорошо прошло, — он подал деду руку и услышал ворчливый голос: «Да не волнуйся ты так, родит, и будете сына пестовать».

— Может, там девочка еще, — невольно улыбнулся Дэниел. Он вспомнил ее золотистые, прикрытые чепцом волосы, большие, васильковые глаза. Жена, приподнявшись на локте, целуя его, сказала: «Езжай на совет, и ни о чем не беспокойся. Сегодня не рожу».

— И откуда ты знаешь? — хмыкнул Дэниел, одеваясь. Он присел на кровать, и, устроив жену удобнее, попросил: «Если что — я сразу вернусь, любовь моя».

Мария потянулась за пером и бумагой, и, напевая что-то себе под нос, ответила: «Вот когда услышу музыку — значит, началось. А пока, — она рассмеялась, — все спокойно».

— Девочка — тоже хорошо, — Матвей опустил руку в прохладную воду и, глядя на вершины гор, подумал: «На Волге тоже так — красиво. Господи, думал ли я? Ну, теперь уже в эту землю зароют. А что, — он вдруг, озорно, улыбнулся, — тоже хорошая земля, легкая. Вот оно как получилось, Матвей Федорович».

С холма были видны ровные квадратики табачных плантаций. «Отлично всходят, — подумал Дэниел. «Конечно, работы много — сначала за рассадой надо ухаживать, потом пересаживать, после того, как собрали урожай — сушить, но ведь и выгодно же».

Уже когда они подходили к дому, Матвей вдруг усмехнулся: «Ты вот что, внук, помни — если сюда и вправду рабов начнут привозить, надо будет с места сниматься, руки о такое пачкать не след».

— Конечно, дедушка, — удивился Дэниел, присев на ступеньки, набивая трубку. «На север переедем, там, хоть и денег меньше заработаешь, зато, — мужчина чиркнул кресалом и закурил, — свободней будет».

— На север, — Матвей, засунул руки в карманы простого, изящного, черного камзола. «Для табака там холодно, придется что-то другое выращивать».

— Вырастим, — твердо ответил Дэниел и, прищурившись, рассмеялся: «А вот и Джон, со своим вином. Ну, — мужчина потянулся, — там с утра что-то о жареной индейке говорили, дедушка, пойдемте, попробуем».

Из окон были слышны звуки верджинела и голос попугая: «Куэрво! Куэрво!»

— Вот, — сказал Матвей, принимая от Рольфа бутылку хереса, — все в сборе, пора и за стол.

Женщины сидели, растянув между собой лоскутное одеяльце, делая аккуратные стежки.

Мария оглянулась на дверь опочивальни, — из гостиной была слышна нежная музыка, и детский голос, что пел колыбельную, — и сердито сказала: «Ну, зачем ты мучаешь Джона, Покахонтас? Он и так уже почти полгода по тебе вздыхает. Или ты креститься не хочешь?»

Индианка вздохнула, и, перекинув на грудь толстую, темную косу, ответила: «Хочу, Мария.

Сама же знаешь — если бы я тогда, с капитаном Смитом, — красивые губы скривились, — обвенчалась, он бы меня не бросил. Наверное, — хмуро рассмеявшись, добавила Покахонтас.

— Джон не такой, — Мария воткнула иголку в одеяльце и положила свою маленькую, белую руку поверх смуглых пальцев девушки. «Он — как мой Дэниел, как его дядя, Питер, ну, которого ты Арокуном называешь, — он никогда, никогда тебя не оставит, и всегда будет любить».

— Любить, — хмыкнула Покахонтас, оглядывая опочивальню — с большой, под балдахином, кроватью, застеленной белым, отделанным простым кружевом, покрывалом, с кедровыми сундуками и шкапом, с маленькой колыбелью, что стояла рядом их креслами.

Мария вдруг покраснела и твердо сказала: «Да, любить. И ты его тоже».

— Я любила Смита, — Покахонтас принялась за шитье. «Очень любила, а теперь, — она помолчала, — уже и не знаю, смогу ли жить еще с кем-то».

Мария рассмеялась. «Я тебе расскажу. Я в мужа своего только после свадьбы влюбилась.

До венчания — ну, — женщина потянулась и положила ладонь на большой, низкий живот, — мне с ним интересно было, а потом, как там оказались, — Мария кивнула на кровать, — так сразу и влюбилась. И у тебя так будет».

— Это потому что ты до мужа никого не знала, — мрачно отозвалась Покахонтас, оправив скромное, темной шерсти платье.

— А меня, как Смит в Англию уехал, отец отсюда забрал и за вождя, своего союзника, замуж выдал. Потом убили его, а потом, — она вздохнула, — когда стойбище разорили, отец в горы ушел, далеко, не вернется больше. Меня сюда отправил и ушел.

— Да, — Мария чуть охнула, и поерзала на месте, — я помню, той весной как раз, что мы приехали.

— Болит? — озабоченно спросила Покахонтас, откладывая одеяло. «Позвать Джоан?»

Миссис Бенджамин-Вулф всунула в опочивальню укрытую чепцом голову и облегченно сказала: «Ну, заснул, наконец. Тео ему играла, играла, и задремал. Отец с ним отдохнуть пошел. Как ты, девочка?»

Мария поморщилась и, подышав, ответила: «Кажется, началось».

— Господи, — перекрестилась Джоан, — сейчас Маргарет позову, пусть сундуки и ящики открывает. Покахонтас, ты поможешь?

Девушка кивнула и услышала тихий голос Марии: «Я бы так хотела, чтобы ты у нас была крестной, Покахонтас. Ты же моя подруга, самая лучшая».

— Посмотрим, — хмыкнула девушка, аккуратно поднимая Марию с кресла. «Ты роди сначала, а потом — поговорим».

Мужчины медленно шли по дороге. Тео убежала далеко вперед, и Дэниел услышал ее звонкий голос: «Чарли, Маргарет, давайте играть в прятки!».

— Да не переживай ты так, — Джон Рольф похлопал друга по плечу. «Это же у тебя не первый ребенок, все будет хорошо».

— У Марии первый, — Дэниел наклонился и сорвал нежный, молодой табачный лист, размяв его в длинных пальцах. «Но не последний, — мужчина внезапно улыбнулся, — это я тебе обещаю».

Рольф помялся и сказал, глядя куда-то вдаль, на бесконечные ряды зеленеющих растений:

«Может, жена твоя потом поговорит с мисс Покахонтас, ну, когда ребенок родится. Не могу я так, Дэниел, не могу, — Джон вздохнул, — она же и не смотрит на меня, ну да, — мужчина набил трубку и закурил, — зачем я ей нужен?»

— Поговорит, конечно, — Дэниел посмотрел на опушку леса и сказал: «Пошли-ка, друг, вместо того, чтобы грустить, — половим рыбу, пока дети играют».

— Эти дети, — рассмеялся Рольф, — уже женаты.

— А, — Дэниел тоже улыбнулся, — я-то их помню, как им четырнадцать и двенадцать было. Мы вместе с Чарли строили дом для Вахунсонакока, ну, в старом его стойбище, что тем годом разорили, а Маргарет нам еду готовила. Ну, а потом старик Уильямс приехал, и миссис Джоан. Да и сколько они женаты, — Дэниел расхохотался, — вторую неделю.

— Чарли уже свой дом стал закладывать, — заметил Рольф, — и землю купил. Молодец, ничего не скажешь. Впрочем, — он вскинул на плечо удочку, — нам с тобой, Дэниел, еще тридцати не было, мы тоже — не старики.

Дэниел свистом подозвал большого, рыжего пса, что трусил за ними по дороге, и обернулся к Рольфу: «Ну, раз ты не старик — то давай — наперегонки с нами, к ручью!»

Матвей взглянул на разворот книги и улыбнулся: «Моему дорогому другу, месье Матье, с искренним уважением. Уильям Шекспир».

— Да, — подумал он, — как раз после представления «Бури» он мне его и подарил. Где же мы сидели? В «Белом Олене», правильно. А тут, — он поднялся и взглянул за окно на просторную, широкую реку, — тут театров не заведено. Ну, да это пока. И театры будут, и университет, и типографский пресс поставим. Надо, кстати, на совете об этом поговорить, а то Виргинская компания за каждую книгу дерет столько, будто они из золота сделаны. И учебники нужны, для детей, — он почувствовал сзади какое-то движение и обернулся.

— Нет, спит, — Матвей наклонился над колыбелью и полюбовался спокойным личиком мальчика. Из-под чепчика выбивались черные, как смоль волосы, но дитя было белокожее — в мать. Длинные, загнутые ресницы чуть подрагивали. Глаза у мальчика были красивые, ореховые.

— Растет, — Матвей полюбовался сыном. «И крупный он какой, семь месяцев, уже и ползает.

Осенью и пойдет, наверное. Господи, ну дай ты мне еще, — Матвей вдруг улыбнулся, — ну хоть полтора десятка лет еще. Никита Григорьевич чуть до сотни не дотянул, может, и у меня получится.

Дэвид зевнул и, покрутив головой, опять задремал. «На Митьку похож, — вдруг подумал Матвей. «Жалко, что так не назвать было. Но все равно — в честь царя Давида, помяни Господь кротость его, тоже хорошо. Мария-то с Дэниелом своего Теодором окрестят. Или Мартой, если девочка. Ах, Марфа, Марфа, — он, едва дыша, осторожно, поправил на ребенке одеяльце, — увидишь ли ты своего Федю? Поляков-то выгнали из Москвы, новый царь там теперь будет, мальчишка, а о Федоре и Лизе так и не слышно ничего. Ну да, торговли нет, корабли не ходят, не с кем письма посылать».

Дверь чуть скрипнула, и Матвей услышал озабоченный голос жены: «Как вы тут?»

— Справляемся, — хохотнул Матвей, и спросил: «Что там Мария?»

— Да все хорошо, — Джоан оглядела опочивальню и, взбив подушки, разогнувшись, добавила:

«Уже скоро внука увидим. Ну, или внучку. Там Покахонтас пока с ней».

— Иди-ка сюда, — ласково велел Матвей, и посмотрев на сына, сказал: «Спит, ровно ангел».

Джоан взяла руку мужа и поднесла к своей мягкой, теплой щеке. «А вот сейчас проснется, — Матвей тихо рассмеялся, — и есть запросит».

— Спасибо, — вдруг сказала Джоан, так и не выпуская его руки. «Спасибо, Мэтью».

— Заладила, — проворчал мужчина и подтолкнул ее к двери. «Сейчас не только он проголодается, — Матвей кивнул на младенца, — но и все остальные с прогулки вернутся, за стол сядут, пусть там Покахонтас приготовить что-нибудь, перекусить».

Жена внезапно рассмеялась и поцеловала его в седой, пахнущий мускусом висок: «Дэниел мне говорил, ты на совете опять ребенком хвастался?»

— Не хвастался, — наставительно ответил Матвей, — а просто сказал, что не след войну продолжать, раз у нас тут дети маленькие. Ну, Дэвид, к примеру. А потом, — он полюбовался просыпающимся сыном, — ну как таким красавцем не похвастаться, а? Ну все, корми его, я пока к Марии схожу.

Он взял сына — ловко, умело, и тот, улыбнувшись, потянулся к матери.

Матвей на мгновение, нежно, прикоснулся к отделанному кружевами чепцу жены и вышел.

— Господи, — подумала Джоан, глядя на то, как сын жадно, сильно сосет грудь, — ну как мне тебя благодарить, Господи? А ведь хотела руки на себя наложить, в реку броситься. И вот, — она погладила Дэвида по пухлой щечке, — вот как все обернулось.

Дверь внизу стукнула и озабоченный голос Дэниела спросил: «Все хорошо?»

Джоан вышла на лестницу и сказала: «Ты иди к ней, милый. Отец сейчас там. Я докормлю и сменю его».

Покахонтас, что-то напевая, нарезала хлеб. Джоан оглядела большую, ухоженную, чистую кухню, и протянув девушке сына, улыбнулась: «Возьмешь Дэвида во двор? Он поел только что. Там мистер Рольф, — женщина выглянула в окно, — с детьми».

Черные, большие глаза Покахонтас чуть улыбнулись. «Ну конечно, миссис Джоан, — она приняла ребенка, и восторженно сказала: «Ну, Дэвид, ты у нас с каждым днем все толще».

Джон Рольф стоял, прислонившись к столбику крыльца, глядя на закат, что спускался над вершинами гор.

Покахонтас вдохнула свежий, вечерний воздух, и, Тео, увидев ее в дверях, подбежав, рассмеялась: «Мы с Маргарет за ним присмотрим, и Чарли тоже тут, он корм лошадям задает. А вы прогуляйтесь с Джоном».

Девушка почувствовала, что краснеет, и, взглянув в серые глаза Рольфа, ответила: «Ну, разве что только до реки, мистеру Рольфу домой надо».

Джон откашлялся и проговорил, смотря куда-то в сторону: «Я был бы очень рад, мисс Покахонтас».

Они пошли к воротам, а Маргарет, наклонившись, взяв у Тео ребенка, пощекотав его, хмыкнула: «Ох, и хитрая ты, дорогая моя».

Тео подняла невинные, каштановые глаза и ответила: «Ну что ты, они всего лишь дойдут до пристани, и все».

Джоан стерла пот со лба Марии и сказала: «Ты покричи, дома нет никого, все во дворе. Не стесняйся, покричи».

— Да мне, — Мария, тяжело дыша, уцепилась за руку мужа, — не больно. Ты…только не уходи…, Дэниел.

Он придержал жену за плечи и твердо прошептал ей в ухо: «Я всегда буду с тобой. Потерпи, совсем немножко осталось».

Мария откинула голову с распущенными, золотистыми косами и громко, жалобно застонала.

«Вот так, — Джоан опустилась на колени и подставила чистый холст, — вот так, девочка.

Волосы-то ваши, золотистые. Еще немножко, постарайся».

Дэниел тихо сказал ей: «Я люблю тебя, слышишь, люблю!», и Мария, плача, широко раскрыв рот, откинулась назад, прямо в его объятья.

Ребенок кричал — громко, настойчиво, и Джоан, вытерев его, передав отцу, улыбнулась: «Вот ваш Теодор, большой и здоровенький».

Дэниел покачал дитя, и вложив его в протянутые руки Марии, устроился рядом. «Мальчик, — сказала она, всхлипнув. «Наш мальчик, Дэниел. Наш сын. Папа! — она подняла глаза. «Папа, милый, у вас внук».

Матвей увидел золотистые, как сено волосы и осторожно, нежно коснулся завернутой в пеленку головы ребенка. Тот открыл младенческие, туманные, синие глаза, и поискав грудь матери, приник к ней.

— Царя Ивана Великого, — вдруг подумал Матвей, — наследник. Теодор Бенджамин-Вулф.

Господи, да кто бы мог подумать?»

Он посмотрел на дочь и зятя, — Мария положила голову на плечо Дэниелу, тот ласково обнимал жену, что-то тихо говоря, гладя ее по щеке, и услышал голос Джоан: «Я сейчас тут приберу все, и надо воды согреть, искупать мальчика. А потом и поедим».

— Да я сам согрею, — усмехнулся Матвей. «Слава Богу, с очагом пока умею управляться». Он наклонился над Марией, и, поцеловав дочь в лоб, ворчливо велел: «Чтобы не последний, слышите?»

— Обещаем, дедушка, — Дэниел посмотрел в большие, васильковые глаза жены и подумал:

«Господи, как я счастлив».

Тео поскреблась в дверь и робко спросила: «Мама Мария, а ребеночек уже родился?»

— А как же, доченька, — отозвалась та. «Иди, посмотришь на братика своего».

— Давай, мышка, — Дэниел посадил дочь к себе на колени. Матвей взглянул на них и сказал жене: «Ну, пошли, пусть семьей побудут».

Он оглянулся на пороге, и, незаметно перекрестив их — тихо закрыл дверь.

— Дорогая бабушка Марта! — Тео погрызла перо и посмотрела во двор. Дэвид сидел на расстеленном по земле лоскутном одеяле, возясь с деревянной тележкой. Джоан кормила кур. Откуда-то сверху доносился женский голос — Мария пела колыбельную.

— Дорогая бабушка Марта! У вас есть новый правнук — Теодор. Неделю назад мы его окрестили, дедушка Мэтью был крестным отцом, а я — крестной матерью, — Тео улыбнулась и продолжила писать. «Мисс Покахонтас передает большой привет тете Полли, тете Рэйчел и дяде Питеру. У нас все хорошо, я учусь, мама Мария со мной занимается музыкой, а дедушка Мэтью — французским. Как там тетя Мэри, вернулись ли они из своего плавания?

— Вот моя рука — Тео взяла чистый лист и обвела свою ладошку, а ручки Дэвида и Теодора — внизу письма. Дорогая бабушка, целую вас и дедушку Виллема, дедушку Майкла, тетю Марту и ее семью, и моего дядю Стивена. Мне тут нравится, Джеймстаун очень красивый, и, как вы и просили, мы с мамой Марией присматриваем за надгробиями. Пожалуйста, помолитесь на могиле мамы Юджинии и бабушки Тео. Мы вам посылаем табак для дедушки Виллема, и меха. Приезжайте к нам в гости, мы вас очень ждем!

Ваша любящая внучка Тео Бенджамин-Вулф.

Девочка полюбовалась изящными строчками, и, взяв чистый листок, начала:

— Моя милая подружка Анита….

В дверь постучали, и Тео услышала веселый голос отца: «Ну вот, милая, корабль разгрузили, я нам целый ящик писем принес, а бабушкины подарки в одну лодку не уместились, сейчас мы с Чарли вытащим все на берег и поедем за тем, что осталось в трюмах!».

— И мне ноты прислали? — ахнула Тео.

— А как же, — Дэниел наклонился и поцеловал белокурый затылок. «Целую папку, мышка. Беги к реке, — он улыбнулся, — ты же, наверное, посмотреть хочешь, что там бабушка передала?

— Очень! — Тео, подскакивая на ходу, помчалась к пристани, а Дэниел, поднявшись наверх, услышав из-за двери опочивальни ласковый шепот жены, на мгновение закрыл глаза и улыбнулся: «И еще дети родятся, — подумал он, и, открыв дверь, рассмеялся. Дитя лежало на кровати, сонно помаргивая глазами, а жена, подперев рукой подбородок, смотрела на него — пристально.

— Это мы сделали, — Дэниел усмехнулся и поцеловал видневшуюся под скромным кружевом воротника белую шею.

— Все никак привыкнуть не могу, — зачарованно сказала Мария, и, поднявшись, подойдя к окну, что выходило на реку и низкий, спокойный простор океана. Она почувствовала, что муж обнимает ее сзади и тихо проговорила, прижавшись головой к его груди: «Я и подумать не могла, Дэниел, там, — женщина махнула рукой на восток, — что все так случится».

— Я тоже, — он вдохнул легкий, прохладный морской ветер и шепнул: «Скорей бы уже тебя в постель уложить, вот что».

Она потерлась щекой о его большую руку и, лукаво улыбнувшись, ответила: «Потерпи, потом слаще будет».

— Да уж куда слаще, — Дэниел повернул ее к себе, и стал целовать. «Смотри, — сказала Мария, выглянув из-под его руки, — Теодор заснул».

Мальчик лежал, спокойно дыша, и Дэниел, подумал, глядя на сына: «Будет счастлив».

Большой, рыжий пес вылез из реки, и, от души отряхнувшись, залаяв, побежал вверх, на откос холма, к дому.

Джон Рольф посмотрел ему вслед и вдруг сказал: «Я бы тоже хотел тут жить, мисс Покахонтас, на северном берегу. Все же до плантаций отсюда ближе, не надо каждый день через реку переправляться. Да и тесно там, — он кивнул на остров, — в старом Джеймстауне, уже больше трехсот человек в колонии. Вот Дэниел молодец, — он одобрительно кивнул в сторону холма, — первым начал тут строиться.

— Так и вы постройтесь, мистер Рольф, — девушка стояла, глядя на закат над дальними горами. Джон посмотрел на темные косы, и, сглотнув, ответил: «Ну, зачем мне одному такой большой дом, мисс Покахонтас?»

Она повернулась, и Джон увидел на смуглых щеках легкий румянец. «Я знаю, — сказала Покахонтас, — мне Мария рассказывала. Вы ведь потеряли жену и ребенка, когда сюда плыли, четыре года назад?»

— Да, — Рольф вздохнул. «Нас выбросило штормом на Бермуды, жена моя родила девочку, там, на острове, и потом они обе умерли, мисс Покахонтас. Там и лежат, — он обернулся к востоку, — в одной могиле».

— Мне очень жаль, мистер Рольф, — девушка посмотрела на него — прямо. «А еще мне рассказывали, что вы построили из двух кораблей, что были разбиты штормом — один, чтобы добраться сюда. Там, на Бермудах».

Джон встряхнул светловолосой головой. «Я просто не привык сдаваться, мисс Покахонтас, ну, да я думаю, — вы это уже поняли».

— Поняла, — темно-красные губы чуть улыбнулись. «Я тогда завтра схожу к отцу Александру, мистер Рольф. Ну, в церковь».

Он стоял, не в силах что-то сказать, и только потом, осмелившись взять ее за руку, — едва касаясь, чуть дыша, вдруг рассмеялся: «Так можно, мисс Покахонтас, я перееду? Сюда, на северный берег, тут у меня как раз земля, по соседству с Дэниелом?».

— Можно, — она пожала его пальцы. «К следующему году, — Покахонтас кивнула, — можно будет и дом закончить, мистер Рольф».

— Не верю, — подумал он, все еще держа ее длинные, смуглые пальцы. «Неужели это правда?».

Темные глаза девушки заиграли смехом. «Я обещала Марии, что, раз не смогла быть у них крестной, то пусть она у меня крестной станет».

Джон глубоко, облегченно, выдохнул и сказал: «Рано еще, мисс Покахонтас, ужинать, пока не зовут. Хотите, немного по реке погуляем?»

— Очень, мистер Рольф- она перекинула на грудь перевитые красными лентами косы. На высокой шее виднелось простое, серебряное ожерелье, и Джон подумал: «Надо завтра же сходить к Чарли, пусть кольцо мне сделает. У него руки хорошие, хоть он и плотник, а сумеет».

— Спасибо вам, мисс Покахонтас, — Джон покраснел. «Я очень, очень счастлив, что вы согласились».

— Погулять? — она лукаво подняла тонкую бровь.

— И это тоже, — Джон твердо, уверенно взял ее под руку, и они пошли вверх по течению реки — туда, где над горами играл яркий, золотой закат.

В опочивальне горела единая свеча.

Матвей отложил письма, и, зевнув, прислушался — сын спал, размеренно дыша, жена лежала на боку, свернувшись в клубочек, уткнувшись в подушку.

— Как тут тихо-то, — вдруг улыбнулся мужчина. «Вроде в Копенгагене тоже — народу мало, а все равно — город. Про Лондон уж я и не говорю. Поехал, значит, Михайло Данилович за Марьей. Ну, он мужик надежный, — что обещал, то и делает, так что привезет их обратно.

Жену бы ему, конечно, хорошую, жалко, сколько лет уже вдовеет. Вот, как у меня, скажем, — он наклонился и поцеловал каштановые, теплые волосы.

— И все равно, — Матвей закинул руки за голову, — долго плыть сюда. Письма-то вон, после Рождества написали, а сейчас мы их получили только. И Николас нашелся, если б Степан жив был — порадовался бы. И тоже — с Констанцей уплыл, повезло ему, конечно, что тут говорить.

— Без жены-то тяжело, вон, я, сколько лет один жил, а сейчас, — он потянулся — на старости лет и жена, и ребенок, и дочка с зятем, и внуков двое. Да и у падчерицы тоже — родятся дети, тоже мне внуки будут. Не одной Марфе в большой семье жить.

Он погладил жену по мягкому плечу и смешливо подумал:

— Баба-то хорошая. Добрая, хозяйственная, тихая. Вовремя, я конечно, тогда с ней посидел, по душам поговорил — еще бы и правда, не приведи Господь, топиться вздумала. Конечно, эти как раз отправились стойбище Вахунсонакока разорять, куда ей было деваться, вдове, с его дитем в чреве? Наши-то тоже, — хоть со времен преподобного отца Майкла много воды утекло, а все равно — не пожалели бы ее. А так — ну дитя не через девять месяцев после венчания родилось, а через семь — так это бывает».

Услышав из колыбели хныканье, он поднялся, и, осторожно взяв сына, покачав его, сказал:

«И когда уже ты, Дэвид, научишься всю ночь спать, а?»

Мальчик сонно улыбнулся и Матвей, вернувшись в постель, пристроив его на плече, сказал жене: «Опять есть хочет».

Он смотрел на то, как ребенок, лежа у груди, вертит черноволосой головой, а потом, ласково шепнул: «Иди-ка сюда».

Жена покраснела, и Матвей ворчливо заметил: «Вот скажи мне, ты с первым мужем пятнадцать лет прожила, потом с индейцем своим — еще три, а все равно — стесняешься».

Джоан что-то пробормотала, и он, целуя ее, добавил: «И рубашку сними, я тебе сколько раз говорил — только мешает».

Потом она сразу заснула, прижавшись к нему, посапывая, а Матвей, задув свечу, слушая шум деревьев за окном, плеск реки — еще долго лежал, обнимая ее за плечи, любуясь призрачным, лунным светом, что лежал на деревянных половицах спальни.

Дептфорд

В большой мастерской вкусно пахло свежим, распиленным деревом. «Как у тебя ловко получается! — мальчик лет девяти наклонился над плечом приятеля. «Я, сколько не пробовал шлифовать, только стекло порчу».

— А это потому, Саймон, — наставительно ответил мальчишка, — что ты никогда по карманам не шарил. У меня-то руки быстрые.

Он отложил готовую линзу и улыбнулся: «Вырасту — поеду в Нижние Земли, дальше буду учиться. Я хочу настоящим мастером стать».

— А я моряком, как отец, — Саймон стал снимать холщовый передник и вдруг рассмеялся: «А что, Гарри, ты же раньше говорил, что вором будешь?»

— Дурак был потому что, — буркнул Гарри, покраснев. «Не для того за меня его светлость герцог платит, чтобы я по скользкой дорожке пошел. Нет, я с этими делами завязал».

Во дворе раздался звон корабельного колокола и Гарри добавил: «Пошли, сегодня рагу из баранины, уже на весь Дептфорд пахнет».

На чистом, выметенном дворе школы цвели кусты белых роз. Гарри прищурился и сказал приятелю: «Смотри, чайка какая-то, незнакомая. Та, — он указал на изящную птицу, что сидела на заборе, — каждый день прилетает, а эта — новая».

Мальчики услышали сверху карканье — большой, черный ворон пролетел над бревенчатым зданием школы, и чайки, встрепенувшись, встав на крыло — ушли вслед за ним. С верфей тянуло смолой, и Гарри, вдохнув ветер с Темзы, подставив лицо весеннему солнцу, сказал:

«Хорошо!»

— А что это вы тут стоите? — раздался голос с крыльца, и мальчики рассмеялись: «Адмирал Виллем!»

— Вот, — сказал мужчина, оглаживая седую бороду, — решил с вами пообедать, вышел с верфи и подумал: «Уж больно вкусно в школе кормят».

— Так это миссис Смолл с девочками готовит, — Саймон вытер ноги у крепкой двери, распахнутой в обеденную комнату. «У них всегда вкусно. А корабль для вашего сына построили уже?»

— Как раз к осени закончим, как он из Африки вернется, — Виллем потрепал мальчиков по головам и подумал: «Вернется, и сразу в Индию уйдет. А что ты хотел — твой сын моряк, так всегда будет».

Они зашли в прибранную, чистую комнату, где за столами уже гомонили дети, и Виллем, поймав взгляд внучки, что выглядывала из кухни — улыбнулся.

Марта оглядела чистые горшки и сказала: «Ну, все, девочки, молодцы! Помоем руки, снимем передники и не забудем в понедельник принести рабочие шкатулки. До каникул нам надо научиться, как следует кроить и шить, чтобы у каждой было к лету новое платье».

— А ткань? — грустно сказала маленькая, рыженькая девочка, что вытирала ножи. «Разве что только старое переделывать».

— Нет, милые, это будет подарок от компании — вам платья, а мальчикам — бриджи и рубашки, — рассмеялась женщина.

— Ура! Ура! — запрыгали девочки, и кто-то робко спросил: «Миссис Марта, а почему ее светлость герцогиня с нами больше не занимается?»

— Да она рожает на днях, — улыбнулась женщина. «Вот родит — и мы с вами пошлем ей письмо, вы же все теперь хорошо писать умеете. Письмо и цветы, из нашего сада. Ну, бегите, милые, — она перекрестила девочек, — на следующей неделе увидимся.

Она вышла на крыльцо, и, запирая двери школы, услышала голос деда: «Не устаешь ты тут с ними?»

— Да мне только в радость, — Марта опустила ключи в бархатный мешочек и насторожилась, подняв голову. «Нет, — подумала она, — послышалось».

— Николас мальчиков на верфь забрал? — она взяла деда под руку.

— Да, — Виллем открыл перед ней ворота школы, — ну, мы к ужину и вернемся уже, ты говорила — пирог с устрицами сделаешь?

— И селедка копченая у меня есть, — Марта подмигнула деду. «С той, что мы в Амстердаме ели, она не сравнится, конечно, но все равно — вкусная».

— Понравилось вам в Голландии-то? — спросил ее Виллем, когда они медленно пошли по широкой улице к верфям.

— Очень, — Марта услышала сзади карканье — черный, массивный ворон парил высоко в прозрачном, небе.

— Зачем ты здесь? — подумала женщина. «Белла там, ты туда лети, в усадьбу».

— Мирьям нас в деревню отвезла, — продолжила женщина, — где посуду делают, там все очень дешево, так, что мы целых два сундука купили.

— И еще кое-что привезли, — смешливо подумала она, мимолетно прикоснувшись к своему, еще плоскому животу. «А мальчики на коньках накатались, зима холодная была, все каналы замерзли».

— Ну и славно, — Виллем улыбнулся. «Вы потом, как отец твой вернется, в Париж тоже съездите, мальчикам там понравится. Ну что, — он посмотрел на ворота верфи, — переночую у тебя, заберу Хосе, и в деревню отправимся.

— Он его Величество лечит, — заворожено сказала Марта. «Ну и ну. Хотя, он там, в Нижних Землях, самый известный врач, конечно, сам штатгальтер у него в пациентах. Дедушка, а с Беллой все хорошо будет?»

— Ну, там бабушка, миссис Стэнли, Мирьям, — Виллем наклонился и поцеловал внучку в смуглую щеку, — да и Джон должен скоро с континента вернуться. Тем более, Хосе я привезу, не волнуйся, все пройдет отлично.

— Все-таки двойня, — сказала Марта, озабоченно, покрутив в руках кончик темной косы. «Хотя у Рэйчел тоже, — она вдруг рассмеялась, — Мэтью и Мартин родились. Как Питер вернется, они уже и ползать будут. Различаете вы их, дедушка?»

— Да им три недели, — Виллем расхохотался. «Оба темненькие и синеглазые, вылитый отец.

Путать будем, ты уж поверь».

— Ну, идите, — Марта отчего-то вздохнула и подняв голову, увидела чаек, что, перекликаясь, парили над верфью. «И от папы ничего не было, — подумала женщина, — они сейчас уже должны в то место прийти, где тетя Мэри. Господи, как далеко, дальше, чем Джеймстаун, и льды там. Только бы все хорошо было, — она перекрестилась и, помахав деду, пошла домой.

— Пива по дороге взять, — напомнила себе Марта, и вдруг, улыбнувшись, увидела сокола, что сидел на высоком, уже зеленеющем дереве поодаль. «Да все хорошо, папа, — она наклонила изящную голову укрытую простым чепцом. «Девочка, — Марта положила руку себе на живот.

Она была другая, — Марта знала это уже сейчас. Мальчики были такие, как все — любимые, милые, но обычные. Марта на мгновение приостановилась и прошептала: «Другая, да».

Ворон сел на дорогу, прямо перед ней, и что-то прокаркал. Марта выдохнула, и, сжав пальцы — до боли, велела: «Так ты туда лети, слышишь? Лети!»

Птица покружилась над ее головой и, все еще хрипло крича, исчезла в небе. Марта проследила глазами за черной, удаляющейся точкой, и, решительно развернувшись, пошла к воротам верфи.

Виллем оглянулся и увидел внучку, что, тяжело дыша, подбегала к нему.

— Что, милая? — озабоченно спросил он. «Забыла что-то?»

— Дедушка, — Марта повертела в пальцах изящный, золотой крестик, — пожалуйста, прямо сейчас забирайте Хосе и езжайте в усадьбу. Так надо, просто поверьте мне.

— Хорошо, — Виллем посмотрел в темные, миндалевидные глаза. «Конечно, девочка. Ты не волнуйся только, — он поцеловал ее в лоб.

— Господи, — прошептала одними губами Марта, глядя на то, как дед идет к пристани, — помоги ей. Пожалуйста, я прошу тебя — помоги.

Она закинула голову назад и увидела стаю птиц, что летела над Темзой — вверх по течению, на запад. — И вы, — Марта все держала в руках свой крест, — вы тоже, — не оставьте мою сестру.

Птицы закрыли собой все небо, и на мгновение ей показалось, что это туча встает над рекой — грозовая, тяжелая, черная туча.

Лондон

Ворота усадьбы открылись, и Марфа, соскочив с коня, спросила: «Ну, как тут дела, мистрис Доусон?»

— Бабушка, бабушка! — Майкл и Юджиния бросились к ней с крыльца. «Мы маме уже сказали «до свидания», а близнецы все еще только спят и едят, с ними неинтересно, — Юджиния подсунула рыжую голову под руку женщины.

— С ними играть нельзя, — Майкл насупился. «Скучные».

Марфа наклонилась и поцеловала темные кудри внука. «Зато потом станет весело, — пообещала она. «Ну, все, мистрис Доусон, возок готов, на дороге ждет, показывайте — какие сундуки грузить».

— Цезарь тоже с вами поедет, — она пощекотала детей. «Поживете с мистрис Доусон в усадьбе, у дяди Джованни, а потом вернетесь. И Авраам с вами будет, вы же так подружились».

Высокий, черноволосый, кудрявый мальчик в бархатном платьице, подошел к Марфе и, задрав голову, восторженно сказал: «На лодке будем кататься!»

— А как же, моя радость, — Марфа помахала рукой Мирьям и крикнула: «Ну, все готово, можно отправлять их».

— А ее светлость герцогиня хорошо, — сказала мистрис Доусон, — на лугу из лука стреляет, я ей достала старые мишени, что от мистера Питера остались.

— Ее светлость герцогиня, — хмыкнула Марфа, стягивая замшевые перчатки, отделанные кружевом. «Как там Рэйчел? — спросила она у племянницы, что усаживала детей в возок.

— Спит, — рассмеялась та. «Лежит, кормит и спит. Или читает эту новую пьесу, что вы из Лондона привезли, «Трагедия Мирьям». Очень хорошая книга, мне тоже понравилась».

— Наконец-то женщину под ее именем издали, — Марфа вздохнула. «Молодец леди Кэри, тридцати еще нет, а уже напечаталась. Ну, может, когда-нибудь и ты книгу напишешь, — она зорко взглянула на племянницу, — я же читала твои дневники из Святой Земли, очень интересно».

— Мама! — Авраам протянул к ней ручки из окна кареты. «А папа приедет?»

— Ну конечно, мой хороший, — Мирьям потерлась носом о его щечку. «Приготовит его величеству лекарство и сразу вернется к нам».

— Я, — важно сказал Авраам, ерзая на бархатном сиденье кареты, — буду врачом. Как папа.

Майкл посмотрел на него серьезными, аквамариновыми глазами и ответил: «А я буду торговать, тоже как папа. Юджи выйдет замуж…»

Девочка вздернула острый подбородок: «Это я еще подумаю».

Марфа расхохоталась и, перекрестив детей, шепнула мистрис Доусон: «Я там обо всем договорилась, из деревни молочница будет приходить, кладовая полна, так, что езжайте спокойно. Мы гонца пришлем, как тут все закончится».

Экономка кивнула, Цезарь весело залаял и карета, раскачиваясь, тронулась по сухой, широкой дороге, среди зеленеющих полей — вверх по реке.

Мирьям вдруг улыбнулась: «Ну, Цезарь там себе новую любовь найдет, все же пять миль отсюда. За Беллу вы не волнуйтесь, бабушка, ей еще неделя, если не больше».

— И все равно, — Марфа провожала глазами карету, — нечего детям под ногами путаться.

Близнецы совсем, крохотные, ты тоже — носишь, — она взглянула на чуть выдающийся под шелковым, аметистового цвета платьем, живот.

— Мне еще четыре месяца, — отмахнулась Мирьям. «Пойдемте, вы же, наверное, проголодались, тетя, еще на рассвете уехали».

Марфа похлопала кнутиком по голенищу высокого сапога черной, мягкой кожи. «Сейчас лошадь расседлаю, Беллу заберу и приду. Накрывайте там пока, с мистрис Мак-Дугал».

Она подняла голову и увидела в окне опочивальни рыжие, прикрытые чепцом, волосы. «Они заснули, — сказала Рэйчел, высунувшись наружу. «Только все равно — сейчас опять кричать будут».

— Мирьям тебе поднос принесет, — ответила Марфа, и, порывшись в седельной сумке, достала пачку книг: «У дяди Джованни в библиотеке взяла, ты же тут за месяц уже все перечитала».

Невестка послала ей воздушный поцелуй и вдруг закатила глаза — из-за ее спины раздался громкий плач.

— И вправду, бойкие они, какие, — улыбнулась Марфа, и, оставив сумку на каменных ступенях, — пошла на луг.

Стрела, затрепетав, вонзилась в яблочко, и Марфа, рассмеявшись, сказала: «Видишь, седьмой десяток мне идет, а глаз все равно — верный, хоть и очки иногда нужны».

Женщина опустила лук и подумала: «Да, вот так же мы и с Петей стреляли, тогда, на Москве, как он к батюшке в усадьбу приехал. А потом на озеро отправились, — она почувствовала, что улыбается. «Господи, почти пять десятков лет прошло. И Матвей тогда из Александровой Слободы вернулся, сказал, что Иван Васильевич меня в жены взять хочет. Кто ж знал, что все так обернется?»

Белла натянула тетиву и сердито сказала: «Миссис Стэнли мне запретила из пистолета стрелять».

— И очень правильно, — сочно отозвалась Марфа, разглядывая большой, выдающийся вперед живот. «Еще чего не хватало — у младенцев над ухом палить, они же слышат все».

Стрела Беллы легла рядом и внучка повернулась к женщине: «Бабушка, а если Джон не успеет?»

— Ну, милая, — проворчала Марфа, — знала, с кем у алтаря стояла. Бывает, и не успевают они — тоже ничего страшного. Вернется, ты ему детей и покажешь. Все же с континента путь долгий, да штормить в проливе может. Все будет хорошо, — она на мгновение привлекла к себе девушку. «Ворочаются они?».

— Они тихие уже, — вздохнула Белла. «Скоро, значит».

Марфа посмотрела на румянец, что залил лицо девушки и ласково сказала: «Не переживай.

Вон, Рэйчел как быстро родила, ты же сама видела. На рассвете началось, а к обеду уже два новых внука у меня появились. А теперь правнуков жду, — она погладила Беллу по щеке.

Та подошла к мишени и выдернула из нее стрелы. «И не переваливается совсем, — подумала Марфа. «Ну да она хорошо носит, девочка молодая, волноваться нечего».

— А у дедушки Мэтью сын, — восторженно сказала Белла, когда они, с луками на плече, уже завернули за угол дома. «Ему же семьдесят восемь в этом году».

— Моему деду семьдесят пять было, — заметила Марфа, — как у него последний ребенок родился, тетка моя, госпожа Горовиц, что в Кракове живет.

Она обернулась, и, посмотрев на весело журчащий, разлившийся по лугу ручей, подумала с привычной болью в сердце: «Вот тут Федя водяную мельницу и строил. Господи, да увижу ли я сына своего, Лизу увижу ли? Вроде тихо на Москве стало, пусть хоть бы письмо прислали».

Марфа открыла внучке тяжелую парадную дверь и, бросив шляпу на кедровый сундук, посмотревшись в круглое зеркало в причудливой, серебряной оправе, услышала веселый голос племянницы: «Brochet au Four, как ее в Париже делают, и пирожное с марципаном.

Мойте руки!»

— Вот, — сказала миссис Стэнли одобрительно, когда Белла устроилась на краю стола, — больше гулять тебе надо, девочка. А сейчас поешь, и спать ложись.

Белла выразительно закатила глаза, и, накладывая себе рыбу, ответила: «Миссис Стэнли, только старики спят после обеда».

— Я не старик, — Марфа окунула свежий хлеб в соус и отпила белого вина из серебряного бокала, — а все равно — сплю. Так что не спорь, — она подмигнула внучке и подумала: «Ну, вот и славно. Как все в опочивальни разойдутся, можно будет, поработать, наконец. А Джон приедет, мы с ним обсудим — как лучше на Москву весточку послать».

Она засучила рукава белой, льняной рубашки и одобрительно заметила: «Такую щуку и его Величеству не стыдно на стол подать. Мистрис Мак-Дугал, вы мне потом кофе в кабинет принесите, хорошо?»

Шотландка кивнула, и Марфа услышала сладкий голос Беллы: «Вы же собирались спать, бабушка».

— Вот как кофе выпью, так сразу и засну, — пообещала женщина и все за столом — расхохотались.

Хосе ощупал красное, воспаленное, распухшее колено и сказал: «Ну, все понятно, ваше величество. Штатгальтер страдает той же болезнью, поэтому снадобье, — он обернулся и подал Якову хрустальный, закрытый серебряный пробкой флакон, — уже проверено».

Яков посмотрел на темную жидкость и недоверчиво спросил: «Что это?»

— Настойка безвременника осеннего, — Хосе стал ловко забинтовывать колено шелком. «Так лечили подагру еще египтяне, я научился ее делать, когда жил в Каире. Также этот лекарственный сбор рекомендуют Диоскорид в De Materia Medica, ибн Сина и Амбруаз Паре. Три раза в день, после еды, — Хосе стал мыть руки в фарфоровом тазу.

— И все? — Яков повертел флакон.

— Нет, ваше величество, — вздохнул Хосе, надевая простой, черной шерсти камзол. «Я придерживаюсь того мнения, что многие болезни человеческого организма могут быть вылечены просто изменением образа жизни».

— Мне больно ездить на лошади, — ворчливо сказал Яков. «И в теннис я не играл, с тех пор, как…, - он показал на перевязанную ногу.

— Разумеется, больно, — согласился Хосе. «Однако, если вы последуете моим советам, то воспаление больше не вернется, обещаю вам. Вы сможете охотиться, и заниматься верховой ездой. Речь идет о еде».

— Я слышал, — усмехнулся король. «Ваш соплеменник, этот месье Монтальто, что лечит Марию Медичи, запретил ей пирожные и булки. Она теперь не задыхается на каждом шагу, и может сама подняться из кресла».

— Королеве Марии Медичи, — Хосе улыбнулся, — нет сорока, она молодая женщина. А вы, — он оглядел Якова, — не достигли пятидесяти. При соблюдении моих рекомендаций вы еще тридцать лет проживете, ваше величество.

— Я и так не люблю сладкое, — заметил Яков, отхлебнув вина из золотого кубка.

Хосе отобрал у него бокал. «Умерить употребление вина, мяса и рыбы, ваше величество, — и через год вы себя не узнаете».

— Что же мне есть? — обиженно спросил Яков.

— Овощи, — Хосе рассмеялся. «И простой, ржаной хлеб. Подагру, как известно, называют «болезнью богачей», и верное, ваше величество, я не видел еще ни одного крестьянина, который бы ей страдал».

— Вы лечите крестьян? — заинтересовался Яков.

— Разумеется, — Хосе стал собирать свою сумку. «Я врач, я давал клятву лечить всех, ваше величество. Я сейчас еду в деревню, в усадьбу де ла Марков, но, если что — сразу отправляйте гонца, я немедленно вернусь».

— Да, — Яков поднялся, и, прихрамывая, подошел к окну, что выходило в парк, — Экзетер мне говорил, что его жена должна родить. «Смотрите, — он повернулся и погрозил Хосе пальцем, — чтобы получился мальчик, его светлости нужен наследник, а лучше — двое. Вон, у этого Питера Кроу, вы мне говорили, — тридцать лет ему этим годом, а уже трое сыновей. Так и надо. И у вас, кажется, сын?

— Да, — улыбнулся Хосе уже у двери, — ему два в декабре исполнилось, ваше величество.

Он поклонился и вышел, а Яков, тяжело вздохнув, подумал: «А у меня один Чарльз остался.

Ну, хоть выправился мальчик, этот мистер Джозеф его осматривал, сказал — совершенно здоров. А что роста маленького — это ничего, еще вытянется, тринадцати лет не было. Ну ладно, сейчас Экзетер вернется, — и будем о сватовстве разговаривать».

Он позвонил в колокольчик и сказал: «Позовите герцога Корнуольского. И если герцог Экзетер приедет — немедленно ко мне».

Яков все еще стоял у окна, когда сзади раздался робкий голос: «Вы себя лучше чувствуете, батюшка?»

— А и, правда, — подумал король, — поговорил с этим мистером Джозефом и легче стало.

Хороший он лекарь, конечно, ну да я подумаю — как его наградить».

Он обернулся и, улыбаясь, ответил: «С Божьей помощью, Чарли, осенью с тобой на охоту поедем». Невысокий, красивый, изящный мальчик, темноволосый, в шитом серебром камзоле, поклонился. Он, покраснев, сказал: «Да я подожду, батюшка, вы, главное — выздоравливайте».

— Выздоровею, — хохотнул отец и, потрепав Чарльза по голове, велел: «Расставляй шахматы, а то мы с тобой давно не играли. Заодно расскажешь мне — чем ты там сейчас занимаешься, с учителями».

— О рыцаре дон Кихоте читаем, — Чарльз потянулся за шахматной доской черного дерева и слоновой кости. «Это с учителем испанского языка, батюшка».

— Да, — Яков откинулся в кресле, — правильно мы с Экзетером решили — Испания. Инфанта Мария Анна, дочь Филиппа. Шесть лет ей сейчас. Ну, через десять лет и повенчать их можно. Дожить бы, — он усмехнулся и, быстро что-то написав, передал бумагу появившемуся слуге.

— И чтобы выполняли беспрекословно, — велел он. «Остальные пусть едят, что хотят, а мне ни мяса, ни рыбы не подавать».

— А что же вы будете есть, батюшка? — удивился Чарли, двигая вперед белую пешку.

— Овощи, — Яков рассмеялся, и, посмотрев на доску, ответив на ход сына, сказал: «Сыграем с тобой испанскую партию, Чарли».

Хосе вышел во двор и сразу увидел адмирала.

— Ты прости, что я тебя так с места сорвал, — хмыкнул Виллем, принимая от слуги лошадей, — но Марта очень волновалась, я и решил — лучше сейчас тебя в усадьбу отвезти.

Хосе пристроил сумку на седле, и, наклонившись, потрепав коня по холке, ответил: «Ну что вы, адмирал, понятно, что мне с пациенткой надо быть. Там хоть и две акушерки опытных, а все равно — иногда бывает так, что без врача не обойтись».

— Но лучше бы так не было, — подумал Хосе, уже, когда она выехали на Уайтхолл и повернули к западу. Он посмотрел на широкую, сверкающую под солнцем реку, и увидел птиц, что парили над ней — десятки чаек, кричащих, мечущихся в голубом, ярком небе.

— Все будет хорошо, — твердо сказал он себе и вдруг подумал: «Но ведь, правда — пока мы не сможем заглянуть внутрь человеческого тела, все наши снадобья и уменья тратятся впустую. Но как? Невозможно, совершенно невозможно. Жаль, что Констанца уехала — она же мне говорила, в Амстердаме, что можно создать очень точные линзы для того, чтобы изучать кровь и другие выделения организма. Но у Беллы все в порядке, дети лежат правильно, не крупные — все обойдется».

— Как король? — прервал молчание Виллем.

— Король, — Хосе улыбнулся, — если прекратит пить и наслаждаться жареной дичью — всех нас переживет. Ну, вы же сами были в Индии, адмирал, видели тамошних стариков — они на девятом десятке выглядят пятидесятилетними. Вот, как вы, например.

Виллем покрутил головой и недовольно ответил: «Все бы хорошо, но вот седею я быстро.

Жена-то моя, сам видел — не меняется, а вот я… — он вздохнул и провел рукой по серебристым кудрям, падавшим на воротник камзола.

— Ну, — Хосе отпустил поводья и развел руками, — тут, адмирал, кроме краски, ничего не придумали. Грецкий орех…

— Это пусть Бэкингем красится, — сочно заметил Виллем, оглядываясь на королевский дворец.

«Все остальное, — он подмигнул Хосе, — у меня в полном порядке, так что грех жаловаться».

Хосе приподнялся в стременах и посмотрел на всадника, что во весь опор мчался по Лондонскому мосту. Красивый, белый андалузский жеребец повернул к Уайтхоллу — клубы пыли из-под копыт взлетели вверх, — и пропал из виду.

— Лошадь хороша у него, — заметил Виллем и подогнал Хосе: «Поехали, я все-таки хочу к ужину успеть, раз уж в таверне пришлось обедать».

Белла наклонилась над колыбелью и тихо, благоговейно сказала: «Какие славные!».

Мальчики зачмокали губками и девушка, отпрянув, повернувшись к Рэйчел, что, сидя за ореховым бюро, быстро ела, проговорила: «Ой, прости, я не хотела их будить».

— Все равно, — Рэйчел вытерла губы шелковой салфеткой, — сейчас проснутся.

Близнецы захныкали, и, Рэйчел, отставив поднос, вздохнув, спустила со стройных, усыпанных веснушками плеч, рубашку.

— Давай, — велела она. Белла взяла того, что справа и спросила: «Это кто?».

Рэчел пристально посмотрела на ребенка, и, приподняв пеленки, ответила: «Мэтью». Белла взглянула на красную шерстяную ниточку на ручке ребенка и рассмеялась: «Так правильно, да».

— Моя мама покойная была одна из двойни, — Рэйчел положила на вторую руку Мартина и стала кормить детей. «Брат ее еще ребенком умер, — женщина вздохнула, и, покачав мальчиков, рассмеялась: «А вы с каждым днем толстеете!»

— Много молока? — спросила Белла, забирая поднос со стола. «У меня всегда много, — Рэйчел зевнула, — да и что я делаю — только сплю, ем и читаю. И у тебя так же будет».

Она повернулась и, поглядев на бледное лицо Беллы, озабоченно спросила: «Болит что-то?»

Девушка внезапно охнула, и, выпустив из рук поднос, согнувшись, широко открыв рот, ответила: «Да!»

Увидев пятно крови, что расплывалось по домашнему, просторному, светлому платью Беллы, женщина громко крикнула: «Матушка! Миссис Стэнли! Кто-нибудь!».

Близнецы недовольно заревели и Белла, кусая губы, схватившись рукой за столбик кровати — тоже заплакала.

Джон наклонился над серебряным тазом, и, умывшись, вытирая лицо, хмыкнул: «Все-таки хорошо в Испании. Даже в марте уже тепло было, вон, как я загорел. Ну, сейчас доложу все его величеству, и к Белле поеду, — он потянулся за чистой рубашкой, и, надевая ее, посчитал на пальцах. «Правильно, со дня на день. Господи, бедная девочка, как она там без меня?».

Принимая из рук слуги камзол, он подумал: «Багаж из Дувра сразу к миссис Марте повезли.

Уж чего я только не купил, — Джон почувствовал, что улыбается, — и для сына, и для дочери — любому по душе придется».

Мужчина оглядел себя в зеркале и подумал: «Три года до сорока. Ну, ничего, папа долго прожил, и я — столько же собираюсь». Он погладил эфес шпаги — черненого серебра, украшенный алмазами, и, проведя рукой волосам, — темным, побитым сединой, — оглянулся на свой кабинет.

— Даже и не поверишь, что во дворце, — он посмотрел на простое, сосновое, закрытое на замок бюро, на деревянный табурет и медную чернильницу, что стояла на нем. «Ну да впрочем, — Джон улыбнулся, — это все от папы осталось, эта мебель еще короля Генриха помнит, а сделано на совесть, крепко, менять незачем».

Яков сидел за шахматной доской.

— Поиграл с Чарли, — король улыбнулся. «Врач твой был, и уехал, в деревню, к жене твоей.

Отличный лекарь, так что, — Яков погладил золотистую бороду, — ты там мне говорил о его соплеменниках тут, у нас, в Лондоне?»

Джон опустился в кресло напротив и спокойно сказал: «Вы же знаете, ваше величество, покойная королева Елизавета разрешала, — за особые заслуги, — оставаться кое-кому из них на нашей земле постоянно. А остальные живут временно, проездом, так сказать».

— Проездом, — хмыкнул Яков. «У тех, кто здесь проездом, слышал я, уже внуки рождаются. Все же указа короля Эдуарда никто не отменял».

Джон сомкнул кончики пальцев и спокойно ответил: «Триста лет прошло, ваше величество.

Нижние Земли…

— Штатгальтер пусть что хочет, то и делает, — отмахнулся Яков, — евреи — как крысы на корабле, — сначала заселяют трюмы, а потом, в случае опасности, первыми покидают судно.

Так что он с ними еще наплачется, помяни мое слово. Нет, нет, — Яков раздраженно повертел в руках пустой бокал и спросил: «И что мне теперь пить, раз вина нельзя?»

— Ячменную воду, ваше величество, — чуть улыбнулся Джон.

— Ржаной хлеб, ячменная вода, овощи, — сварливо отозвался Яков. «Скоро мне останется только отправиться в деревню и выращивать там капусту, как император Диоклетиан. Эти дармоеды из Парламента будут только рады».

— Ваше величество, — Джон потер подбородок, — не стоит ссориться с Парламентом. Хотя бы сейчас, когда нам предстоит обсуждение испанского сватовства. Сами знаете, инфанта католичка, это многим не понравится…

— Если бы ты нашел для Чарли протестантскую принцессу, которая бы принесла в приданое полмиллиона фунтов, все были бы рады, — буркнул король. «Однако таких нет. Они там все мало того, что похожи на лошадей, так еще и бедны, как церковные крысы. Ты сам видел эту немецкую родню Фридриха, на венчании моей дочери. Клянусь, они приехали в дырявых платьях. Так что, — король сладко потянулся, — Испания не будет вмешиваться в наши ирландские планы, инфанта привезет с собой золото, а мы…

— Наведем порядок в Карибском море, — тихо сказал Джон. «Они там, в Мадриде недовольны тем, что мы делаем в Новом Свете, ваше величество».

— Вы делаете, — холодно сказал король. «Перемирие заключено, вот и следи за его выполнением».

— Нам нужен остров там, на Карибах, — Джон махнул рукой на запад. «Колония, на юге, поблизости от испанских владений, откуда мы могли бы посылать корабли на охоту за этими, — мужчина поискал нужное слово, — пиратами. Я посижу с картой и потом доложу вам свои мысли».

— Очень хорошо, — Яков потянулся за дубовой, с ручкой слонового дерева, тростью, и Джон тут же поднялся. «Времена Ворона и его дружков прошли, — усмехнулся король, — мне нужен мир с Испанией, а не постоянные склоки. Светленькая эта девочка, ну, будущая невеста Чарли?

Джон достал из кармана камзола медальон и протянул королю. «В общем, ничего особенного, — хмыкнул Яков, рассматривая миниатюру, — хотя ей только шесть, может, и похорошеет еще. Главное, чтобы не подурнела, — он рассмеялся и добавил: «У нее плодовитая мать, эта австриячка, еще нет тридцати, а восьмерых родила. Ну и славно, — он похлопал Джона по плечу, и, уже у двери, сказал:

— Эдикт короля Эдуарда я отменять не буду, не пришло еще время. Но трогать их — тоже не буду, в конце концов, — Яков обнажил красивые, ровные зубы, — один из них меня лечит, и хорошо лечит.

— А ведь тот, кто отменит этот проклятый эдикт, — подумал Джон, проходя в распахнутые перед ними двери столовой, — окажет Англии огромную услугу. Ну да не в наше время, конечно, — он чуть вздохнул и услышал веселый голос короля:

— Пообедаешь со мной, и езжай к жене, разрешаю. И чтобы мальчик родился, — Яков погрозил ему пальцем и с отвращением спросил, глядя на серебряную миску: «Это еще что такое?»

— Тушеная капуста с ягодами можжевельника, ваше величество, — прошелестел слуга. «Вы же сами велели…

— Боже, какая гадость, — Яков взглянул на Джона. Тот отодвинул жареную куропатку и улыбнулся: «Я с удовольствием разделю вашу трапезу, государь».

— Умен, — одобрительно сказал Яков. «Ну да твой отец — такой же был. Уберите со стола вино, — велел король, — и принесите нам ячменной воды».

Миссис Стэнли ласково погладила Беллу по распущенным, темным волосам. «Совершенно ничего страшного, милая. А что больно было — так это просто схватка, тело готовится к родам. Видишь, крови больше нет, можешь и не лежать. Вставай, ходи, жди пока воды отойдут».

Белла недоверчиво посмотрела на акушерку и шмыгнула носом: «Даже когда меня стрелой ранили, так больно не было. Бабушка, и как вы пятерых детей родили?»

— Просто, — хмыкнула Марфа, поднимаясь с кровати. «И у тебя так же случится».

— Тут неубрано, — вдруг сказала Белла, оглядывая блистающую чистотой опочивальню. «И окна помыть надо».

Женщины рассмеялись, и Марфа нежно взяла внучку за руку: «Мистрис Мак-Дугал перед Пасхой мыла, неделю назад. Ну, значит точно — скоро родишь, раз убираться тянет».

Белла вдруг всхлипнула и жалобно сказала: «А если Джон не успеет? Я не хочу, не хочу без него рожать, бабушка! И вдруг там не мальчики, он на меня разозлится тогда!»

Девушка разрыдалась, и Марфа смешливо сказала: «Ну вот, и голова набекрень. Еще чего придумала, разозлится, — Марфа покачала головой, — он же тебе написал, из Мадрида, что подарки и для мальчика и для девочки везет. Так что ему все равно».

— А я попрошу Мирьям тебе одежду для младенцев принести, — сказала миссис Стэнли, поднимаясь, — хоть руки будут заняты, раз тебя так работать тянет.

Белла посмотрела вслед прямой, совсем не старческой спине акушерки, и, вздохнув, найдя руку бабушки, положила ее на свой живот.

— Все будет хорошо, — улыбнулась Марфа и, охнув, заметила: «А говорила, что тихие.

Толкаются, и еще как».

Она обняла внучку, и, прижав к себе, твердо сказала: «Ты не бойся. Я тут, я с тобой, и сестра твоя рядом, и Хосе скоро приедет. Все вместе и родим».

Белла вдохнула запах жасмина, и, положив голову на стройное, крепкое плечо, шепнула:

«Спасибо вам, бабушка».

Хосе спешился и адмирал сказал: «Вон, жена твоя, рукой машет. Ты иди, мальчик, я сам лошадей на конюшню поставлю».

Мужчина взглянул на озабоченное лицо Мирьям, что стояла на каменных ступенях крыльца, и подумал: «Господи, как я ее люблю. Уже к осени, и второе дитя родится, и Авраам — здоровый, крепкий мальчик. Думал ли я, что все так сложится?».

— Авраам с двойняшками в усадьбу к твоему папе поехал, — Мирьям наклонилась и поцеловала мужа в висок. «Ты пойди, руки помой и поднимись к Белле, — у нее схватки начались».

— Ну да, — Хосе на мгновение приостановился, — с близнецами так часто бывает. Ну, ничего, волноваться нет причин, неделя большого значения не имеет. Хорошие схватки?

Мирьям помялась и вздохнула: «Хорошие. Только она боится очень, мы уж в самую дальнюю опочивальню ее отправили, а то так кричит, что страшно становится. Там тетя с ней, пытается образумить. И вроде сильная девочка, а вот…, - жена развела руками.

Хосе вздохнул. «Муж бы ее приехал, вот кто сейчас нужен. Ну да ладно, и так справимся, — он скинул камзол и засучил рукава рубашки. «Иди, я сейчас».

На кухне пахло выпечкой. Мистрис Мак-Дугал налила ему в медный таз горячей воды, и спокойно сказала: «Все, что закрыто было, я открыла, мистер Джозеф. Вот, возьмите — она потянулась и сняла с беленой стены ветку сушеной рябины, — миссис Рэйчел помогло и ее светлости поможет. У нас в горах так делают, положите ей в постель».

— Не помешает, — вздохнул про себя Хосе, и, стал подниматься наверх. Из двери высунулась рыжая голова Рэйчел и она шепнула: «Иди сюда!»

Хосе посмотрел на серебряный бокал, и устало спросил: «Это что еще такое?»

— Так индейцы делают, у нас, в Новом Свете, — Рэйчел застыла и прислушалась. «Вообще надо было, чтобы ее свекровь окунула в воду большой палец ноги…

— Ее свекровь двадцать лет, как мертва, — Хосе все-таки взял бокал.

— Ну да, — Рэйчел закивала, — но можно, чтобы недавно родившая женщина окунула. Пусть выпьет.

— Выпьет, — Хосе невольно улыбнулся. «Мальчики как?».

— Едят и спят, что им еще делать, — Рэйчел перекрестила его и ахнула: «Ой, прости!»

— Ничего, — он подхватил свою сумку, и толкнул ногой дверь дальней опочивальни.

— Нет, нет, нет! — услышал он крик из угла. «Не трогайте меня, отойдите, все отойдите!»

— Вот Хосе приехал, — мягко сказала миссис Стэнли, — сейчас он тебя посмотрит, и все будет хорошо.

Мужчина вдохнул запах крови и страха, и, наклонившись к стоявшей на четвереньках Белле, протянул ей бокал: «Это поможет, выпей залпом, это очень хорошее лекарство».

Та откинула с потного лица растрепанные, сбившиеся волосы, и, застонала: «Я сейчас умру, убейте меня, нет, нет, я больше не могу!»

Хосе опустился на колени, и заставил ее проглотить воду. «Вот так, — сказал он ласково, ощупывая живот. «А теперь пойдем, присядем, и видишь, — он показал девушке сухую рябину, — это тоже поможет».

— Очень больно! — Белла попыталась приподняться и рухнула ему на руки. «Миссис Стэнли, — Хосе обернулся к акушерке, — дайте мне слуховую трубку, пожалуйста».

Он устроил девушку на краю кровати, и, вложив ей в руку рябину, сказал: «Сжимай что есть силы, и дыши. Все идет отлично, осталось совсем немного. Ты молодец».

Марфа придержала внучку за плечи и шепнула ей: «Милая, скоро все закончится».

— Хочу умереть! — злобно закричала Белла, откинув голову. «Больно, очень больно!»

Хосе отвел миссис Стэнли в сторону и тихо сказал: «Очень сильные схватки, не нравится мне, когда все так стремительно происходит. Я бы мог поставить иглы, но…, - мужчина не закончил и посмотрел в сторону роженицы, что билась на кровати.

— Белла, — Мирьям удерживала сестру, — Белла, не надо, это плохо для детей. Просто дыши, и все.

— Я тебя ненавижу! — закричала девушка. «Сделай что-нибудь, иначе ты мне не сестра!».

— Просто за руку меня возьми, — попросила Мирьям, — а бабушка — подержит за вторую.

— Да уж, какие иглы, — пожала плечами миссис Стэнли, — она же, — как змея извивается. Что там с сердцами у детей?

— Сильно бьются, хорошо, — Хосе посмотрел на постель и добавил: «Кажется, уже и потуги начались, миссис Стэнли, пойдемте».

— Нет, нет, нет! — закричала Белла, откинувшись назад. «Нет, я не хочу, не могу, надо подождать».

Акушерка наклонилась над ней, и, вытирая пот и слезы с лица, нежно сказала: «Да уже никак, девочка, сейчас и первое дитя на свет появится, все хорошо, не бойся».

Марфа услышала низкий, звериный крик, и, перекрестив внучку, положила руку на медвежий клык, что висел на стройной шее. «Ылента-Кота, — вспомнила она что-то давнее, далекое.

«Твоей же крови девочка, Тайбохтой, твоего рода, внучка твоя — так пусть и она ей поможет».

Она повернула голову и увидела черного, большого ворона, что вился над оградой усадьбы.

Тот взмахнул крыльями, и, хрипло что-то прокаркав — исчез из виду. «На крышу сел, — подумала Марфа.

Белла подтянула к себе простыню и вцепилась в нее зубами. Сестра высвободила ткань из зубов девушки и громко проговорила: «Не надо, милая, просто дыши, мы тут, мы с тобой».

— Нож? — спросила миссис Стэнли, глядя на ловкие руки Хосе. «Нет, — ответил он, — головка небольшая, обойдемся. Еще немного, милая, — он поднял взгляд и увидел остановившиеся, огромные, зеленые глаза.

— Нет! — Белла попыталась вырваться из рук женщин. «Миссис Стэнли, давайте холст, — Хосе осторожно выводил ребенка на свет.

В опочивальне раздался звонкий, обиженный крик и акушерка улыбнулась: «Девочка!

Маленькая, хорошенькая. Возьмите правнучку, миссис Марта, я вас сменю».

Марфа приняла ребенка и, обливая его теплой водой из кувшина, обернулась — Белла лежала, тяжело дыша. Вдруг, приподнявшись, она крикнула: «Нет, нет, это неправда!

Должен был родиться сын, вы его подменили!»

Хосе едва слышно сказал миссис Стэнли: «Первый раз вижу, чтобы это начиналось еще во время родов».

— У меня была такая пациентка, — акушерка одной рукой ощупала живот девушки. «Тоже с двойней. Схватила мой нож и на меня же бросилась. На следующий день все прошло».

Мирьям погладила Беллу по щеке и сказала: «Ну, еще немножко, сестричка, сейчас второй родится, и отдохнешь».

Хосе увидел темные волосы и улыбнулся: «Все, все, уже заканчивается».

Марфа покачала кричащего младенца и, стала ходить с ним по комнате. Она полюбовалась девочкой — темноволосой, с туманными, голубыми глазами, и ласково что-то запела, прижав ребенка к себе.

— Господи, — вдруг подумала Марфа, — ну не оставь ты нас, пусть все хорошо будет.

Она встрепенулась — от кровати донесся плач. «И вторая девочка, — улыбнулась миссис Стэнли. «Просто куколки, ваша светлость, такие красавицы».

Белла вырвалась из рук сестры и, оскалившись, оглядываясь, зарычала: «Где мои дети!»

— Уберите от нее ребенка, миссис Стэнли, — велел Хосе. «Прямо сейчас. Мирьям, последи там с тетей. Белла, — он взял ее за плечи, — а ну ложись. Тебе нельзя вставать, это опасно».

Девушка внезапно обмякла, и Хосе увидел, как льется на персидский ковер кровь — тяжелая, черная, тягучая. Родильница побледнела, и, потеряв сознание, опрокинулась на постель.

Девочки — вымытые, завернутые в пеленки, сопели у груди матери. «Как они там? — спросил Хосе у Марфы. «Сосут, — вздохнула та и осторожно похлопала Беллу по щекам. Длинные, темные ресницы даже не дрогнули.

— Это потому, что все так быстро случилось, — Хосе принял от миссис Стэнли ложку резко пахнущей, сухой травы и посмотрел на жену. Та подняла голову и развела руками: «Пока ничего, но я стараюсь».

— Мистер Джозеф, — тихо сказала акушерка, — кровь-то так и не остановилась. Уже и массируем, сами видите, но если пастушья сумка не поможет… — она едва слышно вздохнула.

— Поможет, — злобно сказал Хосе, и, открыв девушке рот, вложив под язык траву, подумал:

«Господи, восемнадцать лет всего лишь. Ну почему, почему мы ничего не умеем?»

Он подождал, и, обернувшись, спросил: «Ну что там?»

— Течет, — миссис Стэнли разогнулась. «Меньше, но все равно — течет».

Хосе увидел изумрудные глаза Марты и твердо сказал: «Вы не волнуйтесь, тетя, она придет в себя. Обязательно».

— Если кровотечение будет продолжаться, — подумал Хосе, глядя на то, как жена массирует живот Беллы, — то она умрет». Мужчина взглянул на розовый, играющий светом закат за окном: «Через час, не позже».

— Миссис Марта, — попросил он, — унесите девочек к Рэйчел, пусть она за ними последит, покормит пока». Женщина вздохнула, и, подхватив хныкающих младенцев, уже у двери, сказала: «Я сейчас вернусь».

Марфа вышла из опочивальни и увидела мужа — он стоял, прислонившись к гобелену.

«Девочки, — ласково сказала она. «Такие хорошенькие, Виллем, посмотри».

— Что там с Беллой? — он взял жену за руку.

Марфа помолчала и, передав ему детей, велела: «Пусть Рэйчел за ними присмотрит, а ты приходи сюда. Хосе что-то придумал, я вижу, глаза у него такие».

Виллем принял малышек, и, покачав их, перекрестив, сказал: «Все, что надо — мы сделаем».

— Да, — кивнула Марта и толкнула дверь опочивальни. Хосе показывал миссис Стэнли какую-то страницу из своей тетради.

— Я видел, как это делается в Индии, — сказал он, обернувшись к Марфе. «Один раз. Роженица выжила».

Марфа взглянула на рисунок и спросила: «А тот, у кого брали кровь?»

Хосе помялся: «Умер. Но этого не случится, тетя, я вам обещаю».

— Хорошо, — Марфа взглянула на мертвенно-бледное, спокойное лицо Беллы. «Готовь, все что надо, я отдам ей кровь».

— Нельзя, тетя, — Хосе покачал головой. «Вам седьмой десяток идет, нужен здоровый, молодой человек. В Индии это был брат роженицы. Рэйчел кормит, а Мирьям… — он взглянул на жену.

— Я готова, — тихо сказала та, целуя Беллу в лоб. «Это же моя сестра, у нас должна быть похожая кровь».

— Нет, — Хосе стал доставать из своей сумки большие, медные шприцы с иглами. «Ты носишь дитя, Мирьям. Нет».

Она внезапно оказалась рядом и дернула его за руку: «Иди сюда!»

В коридоре было тихо, только, — Хосе прислушался, — из спальни Рэйчел доносился плач детей.

— Ничего, — подумал Хосе, — там совсем недолго их покормить надо. Сейчас все сделаем, Белла придет в себя и заберет девочек. А если не придет? — он внезапно поежился, как от холода. «Разум — такая хрупкая вещь, тетя же говорила о миссис Лизе, — как у нее внезапно угасло сознание. Господи, только бы не это, Белла ведь может не оправиться».

— Если бы это был Авраам, — злым шепотом сказала жена, положив руку на живот, — ты бы мне разрешил дать кровь. Я знаю, знаю, что ты думаешь — ты каждый день смотришь на него, и видишь, что это — не твое дитя!

Хосе поморщился и встряхнул жену за плечи — легонько. «Какая чушь, — зло сказал он, — ты же помнишь, Мирьям, primum non nocere, — прежде всего не навреди. Я не имею права позволять тебе рисковать своей жизнью и жизнью будущего ребенка, вот и все.

— Но как, же тогда…, - растерянно спросила жена.

— Миссис Стэнли мне поможет, — устало ответил Хосе. «У нее хорошие руки. И тетя. А ты иди, — он махнул рукой, — посиди с Рэйчел и детьми, все-таки четверо младенцев — это много».

— Хосе, — она все стояла, держа его за смуглые, твердые пальцы, — Хосе…

— Я должен, — он внезапно улыбнулся и поцеловал ее в губы — крепко. «Я же врач».

Дверь заскрипела и Марфа сказала: «Мы все разложили и вымыли». Хосе прошел внутрь, а женщина, взглянув на лицо Мирьям, вздохнула: «Иди к детям. Ты же, наверное, какой-то ерунды ему наговорила, про этого ребенка, — она показала на живот Мирьям, — и Авраама?»

Женщина, всхлипнув, кивнула.

Марфа обняла ее, — коротко, — и шепнула: «Да твой муж на Авраама насмотреться не может, и ты это знаешь. Не придумывай глупостей».

— Тетя, — Мирьям скомкала в пальцах край холщового передника, — Хосе никогда не видел, ну, его — по углам красивого рта залегли две резкие морщины, — а вы видели. И Авраама видели.

— И это ваш сын, — Марфа чуть подтолкнула ее. «Ваш, и ничей другой. Все, иди к Рэйчел, помоги ей».

— Вот так, да — Хосе посмотрел на подушки, что были уложены на кровати. «Я должен лежать выше, тогда кровь сама потечет». Он скинул рубашку, и, вымыв руки, хмыкнул про себя: «Как это там Маймонид писал? Да, правильно: «Вот я готовлюсь заниматься работой в моей вере». Ну, даже если не получится, я все равно — попытался».

Миссис Стэнли крепко перевязала ему руку повыше локтя, и, протерев смуглую кожу, сказала: «Сосуды хорошие, и у родильницы — тоже. Ложитесь, мистер Джозеф, мы с миссис Мартой последим за тем, как будет идти кровь. Выдержит эта трубка? — она показала на привязанную к большой игле тонко выделанную кишку.

— Должна выдержать, — хмыкнул Хосе и подумал: «Господи, этого никогда еще никто не делал тут, в Европе».

— Когда мы закончим процедуру, — сказал он вслух, — я поставлю ей иглы. Есть точки, воздействуя на которые, можно остановить кровотечение.

Дверь опочивальни открылась, и с порога раздался знакомый, спокойный голос: «Что тут происходит?».

— Идите к детям, ваша светлость, — Хосе взглянул в светло-голубые глаза. «У вас дочери, близнецы, они сейчас с миссис Рэйчел и моей женой. Они родились чуть раньше срока, но все хорошо».

Джон посмотрел на Беллу, и, наклонившись, проведя рукой по холодной щеке, спросил: «Что с моей женой?»

Миссис Стэнли вздохнула: «У ее светлости кровотечение, сильное, мы пока не можем его остановить. Мистер Джозеф хочет применить операцию, которую делают на Востоке, отдать ее светлости свою кровь».

Джон сжал зубы, и, глядя в темные глаза Хосе, велел: «Выйдем».

Как только они оказались в коридоре, Джон сказал: «Не смей ничего делать с моей женой, мерзавец, и тем более — испытывать на ней какие-то шарлатанские методы. Я знаю — ты мне всегда хотел отомстить, за Мирьям, за то, что она досталась тебе не девственницей. Так вот — оставь Беллу в покое».

Хосе помолчал, и, развязав холст на руке, бросил его на блестящий, натертый, выложенный драгоценным деревом пол.

— Очень хорошо, — ответил он. «Меньше, чем через час вы станете вдовцом, ваша светлость».

Джон откинул голову, и вдруг схватился за щеку. Марфа опустила руку, и, подув на нее, жестко сказала: «Да ты, никак, с ума сошел, мальчик. Если кто-то и может спасти Беллу, то это только Хосе. Иди, — она взяла Джона за плечи и развернула, — иди к своим дочерям. Дай врачу заниматься тем, что должно ему».

Джон наклонился, поднял холст, и тихо ответил: «Нет. Если кому и рисковать, то это мне. Я отдам Белле кровь».

Хосе посмотрел на него и вдруг, положив руку Джону на плечо, вздохнул: «Это опасно».

Джон сглотнул, и, проведя рукой по волосам, оглянувшись на дверь — Марфы уже не было рядом, — помявшись, проговорил: «Прости…, Я не хотел, я сам не знаю, что на меня нашло…»

— Да я все понимаю, — Хосе чуть улыбнулся и пропустил его вперед. «Мистер Джозеф, — акушерка подняла голову, — кровотечение замедлилось, если мы дадим ей еще пастушьей сумки, и сделаем процедуру, — думаю, все будет хорошо».

— Снимай рубашку и ложись, — Хосе указал на подушки. Джон почувствовал прикосновение холста, и, чуть повернув голову, посмотрел на лицо Беллы. «Я тут, любимая, — шепнул он одними губами, и, ощутив, как игла входит ему в руку, — закрыл глаза.

— Дети, — подумала она. «Что с детьми, где они? Господи, — Белла попыталась приподняться и услышала ласковый голос: «Тихо, любовь моя, не надо, не надо. Я рядом», Она пошевелила рукой и нашла его пальцы — крепкие, такие знакомые. «Джон, — она чуть подняла веки, — что, что случилось, где дети? Я ничего не помню, только боль, а потом — темнота».

— У нас две девочки, — он устроил Беллу на подушках и положил ее голову, с заплетенными косами себе на плечо. «Две красавицы, такие же, как ты. Я так счастлив, так счастлив, любовь моя».

— Ты не сердишься? — Белла прикусила губу. «Ты же хотел мальчика, и вот…

Джон наклонился и нежно поцеловал ее в щеку. «Я хотел, чтобы у нас было дитя — здоровое и крепкое. А теперь у меня вас трое, — он подышал в маленькое ухо, и Белла рассмеялась, — и я намерен вас совсем избаловать.

— Мальчик еще будет, — твердо сказала Белла, и, приподнявшись на локте, ахнула: «Джон, у тебя рука перевязана! Тебя ранили?»

— Не вскакивай, — велел он. «Ты сейчас будешь лежать, кормить, а я тебе буду читать вслух.

А я, — мужчина вдруг улыбнулся, — отдал тебе свою кровь, чтобы ты жила. И так будет всегда.

Она прижалась к нему, — вся, такая знакомая, и Джон, гладя ее по щеке, вдруг подумал:

«Правильно. «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть». И одна кровь».

— Поспи, — сказал он, целуя ее. «Рэйчел пока кормит девочек. Потом, когда проснешься, я их принесу».

Белла задремала, еще успев пробормотать: «Я тебя люблю», а он, услышал стук в дверь, улыбнулся: «Да все в порядке, Хосе, я бы и встал уже».

Мужчина присел на кровать, и, хмыкнув, посмотрев на загорелое лицо Джона, сказал: «Ну, нет, дорогой герцог, сначала я принесу тебе бульона и красного вина, ты поешь, а потом — я разрешу тебе подняться. За дочерей не волнуйся, они накормлены, и спят».

— Белла очнулась, — Джон посмотрел куда-то в сторону. «Она себя хорошо чувствует. Хосе, я не знаю, как…»

Темные глаза усмехнулись. «Я же врач, Джон, это то, что я делаю — каждый день».

Джон помолчал и сказал: «Я говорил с его величеством, ну, насчет отмены эдикта короля Эдуарда о вашем изгнании. Яков пока оставил его в силе, но тех, кто тут живет — трогать не будут».

Хосе забросил руки за голову и потянулся: «Ну, лучшей награды от короля нельзя было и придумать. Спасибо тебе, — он рассмеялся и, поднявшись, открыл Марфе дверь.

Та устроилась на кровати с подносом и строго сказала: «Фазаний бульон, сухари и херес, Виллем достал те бутылки, что ее отец, — она кивнула на спящую Беллу, — с Кариб привозил.

Им четыре десятка лет уже. А потом — спать, — она повязала шелковую салфетку и поднесла к губам Джона серебряную ложку.

— Миссис Марта! — он покраснел, — да я бы сам…

— Нечего, — ворчливо ответила женщина, — мы с твоей матушкой лучшими подругами были, так что — молчи, я за тобой поухаживаю.

Потом Марфа накрыла их легким, меховым одеялом, и, взяв Хосе за руку, сказала: «Пошли, там мистрис Мак-Дугал форель вам приготовила, по-шотландски, ты такой и не ел никогда».

Хосе оглянулся на Джона с Беллой. Он внезапно улыбнулся: «Нет, не буду об этом писать, тетя. Все равно — никто не поверит. Сейчас Белла отдохнет, и можно будет ей девочек отдать, пусть лежит и кормит».

Они вышли в коридор, и Марфа, прислушавшись, сказала: «Вот, видишь, как оно получилось — двое внуков, две правнучки. Ну, не плачут вроде. Как эти, — она кивнула на опочивальню, — насчет имен договорятся, я их в свою Библию запишу».

— Сколько у вас сейчас? — спросил Хосе, когда они уже спускались на кухню.

Женщина приостановилась, и, посчитав на пальцах, рассмеялась: «Шестнадцать внуков, пятеро правнуков. Ну, это с Полли, конечно».

С кухни тянуло жареной рыбой, и адмирал, выглянув, сказал: «За стол, за стол, а то все остынет».

Белла подняла глаза и ахнула — Джон стоял, с девочками на руках, ласково улыбаясь. «Они спят пока, — тихо сказал муж. «Пойдем, я тебе покажу что-то».

Он устроил двойняшек удобнее и помог жене подняться: «Тебе уже можно вставать». Белла увидела большое, обитое бархатом кресло у окна и скамеечку для ног. Рядом стояла колыбель с гербами.

— Я велел из поместья привезти, — рассмеялся Джон, — раз мы пока тут остаемся. Мне в ней полежать не удалось, а папа — лежал. Пойдем, — он распахнул двери в гостиную.

Белла ахнула. На паркете стоял трехэтажный кукольный домик. «Им, наверное, рано еще, — смущенно сказал Джон, глядя на дочерей, — но я, как его увидел, не смог удержаться».

Белла присела, и, заглянув внутрь, осторожно провела рукой по кружевному покрывальцу на крохотной кровати. «У меня был кукольный домик, — она подперла щеку рукой, — там, в Новом Свете».

— Я помню, — Джон наклонился и поцеловал темные, пахнущие розами волосы. «Я все помню, любовь моя».

Девочки захныкали, и Белла протянула руки: «Дай, дай мне малышек».

Джон устроил жену в кресле, и, глядя на то, как она кормит, положив ей голову на колени, счастливо сказал: «Девчонки. Мои девчонки».

Белла посмотрела на красную шерстяную ниточку на запястье той девочки, что лежала справа и восторженно шепнула: «У них, наверное, будут голубые глаза, как у тебя. Это Вероника, — она поцеловала дочь в лоб. «Леди Вероника Холланд. А это? — левая девочка на мгновение оторвалась от груди и зевнула.

— Джозефина, — муж улыбнулся. «Если бы не Хосе — я бы тебя потерял, любовь моя».

— Леди Джозефина Холланд, — Белла полюбовалась младенцем.

— Мы, — Джон прикоснулся губами к щечке дочери, — будем звать ее Джо.

Девочки сыто засопели, и Джон, поднявшись, обнимая укрытые шелковым халатом плечи жены, подумал: «Истинно, благ Господь к нам, и нечего нам больше желать».

Арктика

Светловолосая, коротко стриженая девушка откинула капюшон лисьей парки, и, сжав зубы, тяжело дыша, посмотрела на тушу тюленя, что лежала перед ней. Лед в заливе уже был тонким, солнце отражалось в темно-синей, сверкающей, открытой воде — мили за две от берега.

— Вот и зима закончилась, — подумала Энни, вертя в руках короткий, острый костяной нож.

Рукоятка была украшена искусной резьбой.

Она взглянула на спокойную, влажную, темную мордочку тюленя, и, открыв рот, вдохнув свежий, морской ветер, сказала: «Ну, давай, просто сделай это».

Нож вошел в мягкое брюхо, и Энни, что стояла на коленях, подложив под них кусок оленьей шкуры, — отодвинулась. Темная кровь, пульсируя, полилась на лед, она повела нож дальше, и отпрянула — снежно-белый, размером с кулак, зародыш вывалился к ее ногам.

Энни отбросила нож и, и ее вырвало — прямо на тушу.

Девушка стерла пот со лба и оглянулась — даже отсюда был виден английский флаг, что развевался над мысом Надежды.

Она заставила себя встать, и, потащив тюленя к ближайшей полынье — вымыла его, отбросив зародыша подальше. Подтянув к себе кожаный мешок, она разделала тушу, и, поднявшись, вскинув набитый мешок на плечо, пошатнулась — на мгновение ей показалось, что лед вокруг стал раскачиваться под ее ногами.

— Соберись, — велела себе Энни, и, привязав сплетенную из сухожилий веревку к окровавленному скелету тюленя, — потащила его к лагерю.

— Энни! — услышала она голос сзади. Джон Гудзон, тоже в парке, ловко сложил каяк, и, похлопав по такому же, как у девушки, мешку, рассмеялся: «Рыбой все так и кишит, чуть ли не в лодку запрыгивают».

Он увидел огорченное лицо девушки и, стянув рукавицу из тюленьей кожи, взяв ее за руку, спросил: «Опять?».

— Третий раз за сегодня, — губы Энни задрожали. «Я даже смотреть не могу на сырое мясо, Джон, а тем более — есть его».

Юноша взглянул на темные круги под серыми, большими глазами и твердо проговорил:

«Значит, надо пойти и сказать, Энни. Ну что тут плохого, мы же любим, друг друга, мы хотим пожениться, и я никогда, никогда — он наклонился и поцеловал маленькие, загрубевшие от работы пальцы, — тебя не оставлю».

Розовые губы девушки задрожали. «Джон, но ведь всего один раз…, Неужели так бывает?

Ведь всего один раз…»

Он вздохнул, и, опустив на лед мешок с рыбой, обнял ее. «Энни, — он провел губами по теплой щеке, — пожалуйста, не бойся. Все будет хорошо, твой дядя Николас вернется, и мы поедем домой, в Англию».

Девушка отстранилась, и, глядя в голубовато-серые глаза Джона, помотала головой. «А если нет? Если так никто и не появится, Джон? Что с нами будет?»

Энни почувствовала, как сильные пальцы пожимают ее руку, и услышала тихий голос Джона:

«Значит, мы останемся тут, на мысе Надежды, Энни. Тут, — юноша оглянулся на небольшой, переливающийся на солнце айсберг, что был виден вдали, в открытой воде, — тут ведь не так плохо. Дай мне свой мешок, — он взвалил их на плечо, и, так и не выпуская руки Энни, сказал:

— Каяк можно тут оставить, все равно завтра я с мужчинами поплыву туда, — Джон показал рукой в сторону севера, — Амарок вчера, когда у нас ночевал, сказал — он там белых медведей видел.

— Ты только осторожней, — озабоченно велела Энни, и, оглянувшись на скелет тюленя, вздохнула: «Еще вываривать его надо, я хочу сделать раму для одежды. Такая гадость, — она поморщилась, и, открыв рот, чуть подышала.

На главной улице мыса Надежды, — здесь, на плоском берегу, между холмами, снег уже сошел, — стояли недавно возведенные палатки из шкур.

— А когда это случилось, — Энни вдруг почувствовала, что краснеет, — мы еще в иглу жили. Ну да, в феврале. Господи, одна ночь, всего только одна…

Собаки — мощные, с голубыми и желтыми глазами, — грелись на полуденном солнце. Энни помахала рукой женщине, что кормила ребенка, сидя у входа в палатку, и крикнула: «Как маленький Джейми, миссис Браун?»

— Хорошо, спасибо, Нанертак- медленно, подбирая слова, ответила эскимоска.

— Медвежонок, — хмыкнул Джон, когда они прошли мимо, и остановились у большого очага, сложенного из камней. Энни взяла котелок и, уперев руки в бока, глядя на скелет, сказала:

«Придется по одной вываривать, и потом сухожилиями соединять. Ну да, Медвежонок, а ты, — она оглянулась и потрепала Джона по густым, русым волосам, — Акиак, «смелый».

— Был бы я смелый, — зло подумал юноша, помогая Энни, ловко орудуя ножом, — упросил бы ее пойти, и признаться. Нельзя так, нельзя.

Заметно, беременная женщина, вышла из палатки, и присев рядом с кормящей эскимоской, погладив младенца по темненькой голове, сказала, посмотрев на Энни и Джона: «Нанертак нутаралак».

Вторая женщина кивнула, и, укачивая ребенка, ответила: «Нанук такутийок».

— Нанук — ангийок атанерк, — вздохнула беременная.

Они замолчали, глядя в сторону юноши и девушки, что, укладывая кости тюленя в котелок, изредка соприкасались руками.

Большой каяк спускался вниз по быстрой, широкой реке. Мэри скинула на спину капюшон парки, и, чувствуя, как теплый ветер ерошит белокурые, короткие волосы, усмехнулась: «Да не торопитесь вы так, мистер Браун, мистер Смитфилд, не хотелось бы перевернуться по дороге домой».

— Так жена ждет, капитан, — жалобно отозвался Смитфилд, орудуя веслом. «А у этого, — он кивнул на Брауна, — не только жена, но и сын. Дорога-то известная, — он улыбнулся, — можно и быстрее двигаться».

Мэри посмотрела на заваленную оленьими шкурами и мешками с мясом корму каяка и весело сказала: «Ну, господа, этого нам до лета хватит, хотя ворвань вы у меня все равно будете есть!».

Сзади, из меховой перевязи раздался плач, и Мэри, пристроив дитя у груди, погладив ее по бронзовым волосам, зажмурилась — солнце играло на крохотном, золотом, с изумрудами, крестике, что висел на шее у ребенка.

— Марта, не кусайся! — строго сказала женщина. «Хоть у тебя и два зуба уже, а все равно — не надо их на мне пробовать. У Джейми, мистер Браун, — она улыбнулась, — тоже скоро зубы полезут, так что ждите».

— Парнишка-то смешной, — ласково пробормотал моряк, и, оглянувшись на капитана, вздохнул, — женщина сидела, подперев острый подбородок кулаком, и смотрела куда-то вдаль, на бесконечную, едва освободившуюся от снега тундру.

Дочь поморгала изумрудными, в темных ресницах глазами, и Мэри, покачав ее в перевязи, зевнув, сказала: «Скоро и домой приедем, милая, до заката доберемся».

— А эти индейцы, на юге, хорошо нас приняли, — подумал Браун, ловко ведя лодку между камнями.

— Ну конечно, сама Нанук приехала, с подарками, как положено. Воевать не будем, будем жить рядом, в дружбе, вон, у меня ребенок родился, и у других тоже — дети будут. Даже если вернется этот кузен капитана из Англии — никуда не поеду, тут останусь. Тут хорошо, — он наклонился и выпил чистой, ломящей зубы воды. «И капитан не поедет, она следующим годом, как Марта подрастет, хочет на запад отправиться, вдоль берега, все-таки найти проход, что в Тихий океан ведет».

Мэри посмотрела на заснувшую дочь, и, наклонившись, сняв перевязь, пристроила Марту на корме, среди шкур.

— Давайте весло, мистер Браун, — велела женщина, — отдохните немного.

Она опустилась на колени, и, обернувшись, взглянула на запад, — солнце стояло высоко, но уже потянуло вечерним, пронзительным холодком. «Индейцы, да, — Мэри хмыкнула про себя, — ну, все прошло отлично, теперь можно не опасаться, что нас атакуют. С теми, что на западе — мы тоже дружим, да и вообще — зимой от гостей отбоя не было. Все-таки странно — зимой такой мороз, вечная ночь, а местные только и делают, что ездят. Ну конечно, летом времени нет, охотиться надо, пока дни длинные».

В прозрачной воде реки играла, металась рыба. Мэри гребла, изредка посматривая на девочку — та спокойно, ровно дышала, на пухлых щечках играл легкий румянец.

— На матушку похожа, — улыбнулась Мэри. «И волосы, как у нее, и глаза тоже. Генри, как она родилась, сразу сказал: «Ну, это Марта, даже думать не о чем». И толстая она, какая, шесть месяцев, а уже фунтов двадцать весит. Надо уже мясо начинать ей давать, вот вернусь и займемся».

Женщина попросила: «Мистер Браун, вы укройте Марту, а то ветер поднялся». Каяк чуть наклонился, и Мэри, вытирая брызги воды с лица, прищурившись, увидела на холме английский флаг.

— Вот мы и дома, — она улыбнулась. «Ну, господа, надо еще разгрузить каяк, не след все это мясо тут оставлять, еще волки ночью появятся».

— У нас такие собаки, капитан, — Смитфилд подвел лодку к берегу, — что волки нас за милю обходят, сами знаете.

Он помахал рукой людям, что спускались к реке и подмигнул Брауну: «Твоя-то миссис вон, впереди всех бежит, соскучилась, должно быть. И сынишку вашего несет».

Моряк покраснел и, выбравшись на берег, приняв ребенка, наклонившись, что-то ласково сказал жене. Та едва слышно рассмеялась, и Мэри, глядя на них, вздохнув, положив Марту в перевязь, громко сказала: «Все прошло удачно, господа, мы заключили вечный мир с индейцами, и вот, — она указала на каяк, — их подарки. Так что давайте перенесем все это в наши кладовые».

Она поискала глазами дочь и спросила: «А где Энни и Джон?»

— Рыбачить ушли, капитан, — ответил кто-то из моряков. «Сразу после обеда, туда, на лед.

Солнце-то все позже садится, для охоты это хорошо. Мушкет они с собой взяли, я проследил».

— И очень правильно, спасибо вам, мистер Литтл, — проворчала Мэри, сворачивая оленьи шкуры. «Каждый, кто выходит из поселения поодиночке, или вдвоем — должен быть с оружием».

Она взвалила связку на плечо и улыбнулась: «Завтра утром подойдите в кладовые, господа, каждая семья получит по пять шкур для своей палатки».

— А не семья? — рассмеялись сзади.

— Разумеется, тоже по пять шкур, — Мэри подняла бровь и стала подниматься на холм.

Литтл посмотрел ей вслед и похлопал моряка по плечу: «А ты бы тоже, Сэмми — женился бы, вас всего двое холостых осталось. С женой-то лучше, — он сладко потянулся и озабоченно добавил: «Вон, моя к родителям уехала, казалось бы, на неделю всего, а я уже скучаю».

— Я бы и женился, — вздохнул Сэмми, собирая мешки, — да теперь до осени придется ждать, как у нас гости появятся.

В кладовой было чисто и Мэри, поправив перевязь, сложив шкуры на земляной пол, подумала: «Ну, с припасами у нас все хорошо, можно не беспокоиться. Тем более, сейчас лето придет, поохотимся вволю».

— Капитан, — раздался сзади голос Литтла, — тут Амарок у нас гостил, сказал — на севере белых медведей видел. Мы завтра с мужчинами собираемся туда сплавать, вы с нами?»

— Ну конечно, — удивилась Мэри, — вы же знаете, мистер Литтл, я не могу такое пропустить.

Там, на юге, — она махнула рукой, — мы на оленей ходили, с индейцами, но это совсем другое». Она взглянула на земляные полки и вздохнула: «Вот только порох у нас заканчивается, к осени и не останется уже».

— Порох-то ладно, — моряк поскреб в черной бороде, — слава Богу, уже научились у местных гарпунами и пиками охотиться, а вот табак…, - он вздохнул.

— Ну, мистер Литтл, — Мэри развела руками, — тут уже ничего не поделаешь, разве что только до Акадии добраться, у французов он наверняка есть.

— Это год туда идти, и год — обратно, — рассмеялся Литтл. «Ладно, капитан, видно, придется без него обойтись».

— Ну, — Мэри закрыла сделанную из плавника дверь кладовой, — может быть, мой кузен, капитан Кроу, все-таки вернется, у него на корабле наверняка будут и табак, и ром, мистер Литтл. Так что подождем».

Марта проснулась, и, поворочавшись в перевязи, усевшись удобнее, сказала: «У!»

— Пойдем, — Мэри прижала к себе дочь, — пойдем к папе, милая.

Она миновала распадок, и, перейдя через ручей, поднявшись на небольшой холм, встала у красивого, сделанного из китовых костей, резного креста.

— Капитан Генри-Теодор Гудзон, — Мэри наклонилась и прижалась щекой к буквам. «1570–1612».

Марта поерзала, и, протянув ручки, — девочка была в крохотной, меховой парке, — схватилась за шею матери. «Ну, хоть месяц отец с тобой был, — тихо, горько сказала Мэри. «Так мало, милая, так мало. В ноябре ты родилась, а в декабре…, - она сильно, коротко вдохнула и застыла, покачивая дочь.

Она стояла, глядя на сверкающий под вечерним солнцем лед залива, на дальний каяк, что покачивался на открытой воде. «Это Джон и Энни, — подумала Мэри. «Пусть бы уже возвращались, скоро и стемнеет».

— У! — сказала Марта, сопя ей в шею.

Мэри прижала к себе дочь, и, сглотнув, покачав ее, застыла — слушая, как бьется маленькое сердце девочки.

Энни сидела, скрестив ноги, под костяной, наполненной тюленьим жиром лампой, что висела на раме, сделанной из вываренных и высушенных ребер. В оловянном котелке варился бульон, пахло молоком и немного — травами.

К своду палатки была привешена колыбель. Энни прислушалась — сестра дышала спокойно и ровно. Девушка вздохнула, и, воткнув иглу в тонко выделанную оленью кожу, оглянувшись на вход в палатку, положила руку себе на живот.

— В октябре, — подумала Энни. «Как раз лед уже встанет. Господи, ну кто же мог подумать. И ведь я знала все, знала, мне мама еще тем годом рассказала, когда мы с ней вместе охотились. Сказать маме? Нет, она же кормит, нельзя ее волновать, у нее и так забот много».

Энни бросила взгляд на земляное, покрытое шкурами возвышение и покраснела.

— Да, вот тут наше иглу и стояло. Мы тогда поздно с охоты вернулись, я не хотела маму будить, ну и пошла к Джону, ночевать. А потом проснулась, потому, что он плакал. Горько, как будто он ребенок совсем. Я тогда присела рядом и просто обняла его, сказала: «Ничего, ничего, я тут, я с тобой». Генри три месяца, как умер, конечно, ему тяжело было. Ну, а потом…, - девушка встрепенулась, и, стерев со щеки, слезу, услышав шаги матери, — вернулась к шитью.

Мэри устроилась напротив, и, отряхнув испачканные в порохе руки, весело сказала: «Ну вот, все готово. Завтра на рассвете мы отплываем, за Джона не беспокойся, я за ним присмотрю».

— А что это я должна за Джона беспокоиться? — пробормотала Энни, не поднимая головы.

— Ну, так, — Мэри хмыкнула, и, встав на колени, попробовала бульон, — мало ли. Она улыбнулась и добавила: «Соли мы тоже привезли, пять мешков, и я на карте отметила — где можно ее найти. Тут недалеко, месяц пути на юг, не больше».

— Ой, как хорошо, — Энни облегченно вздохнула. «Надоело морскую воду выпаривать. Тогда я завтра начну рыбу солить, мамочка, и мясо — тоже. Погреб мы вырыли, пока вас не было, там все отлично уляжется, до следующей зимы».

— До следующей зимы, — хмыкнула Мэри, и, достав костяную ложку, сказала: «Я тебе больше оставлю, а то вон — что-то ты похудела, и бледная такая. Ты как себя чувствуешь?»

— Хорошо, — обреченно ответила Энни, сглотнув, избегая взгляда матери. Большие, лазоревые глаза пристально посмотрели на нее, и Мэри, ничего не говоря — принялась есть.

Она лежала, баюкая младшую дочь, подперев голову рукой. Энни спала, и Мэри, наклонившись, едва коснувшись губами ее щеки, прошептала: «Ну, что ты, доченька? Что с тобой, милая?».

Девушка вздохнула, и, заворочавшись, натянула на себя медвежью шкуру. В палатке было тепло, даже жарко, и Мэри, устроив Марту под боком, в который раз подумала:

— А если Николас не вернется? Энни и Джон сами не дойдут до океана, да и не отпущу я их, опасно это. Пожениться бы им, конечно, но заставлять, же не будешь, нельзя так, а к Энни вон — зимой уже свататься приезжали, с запада. Ну да я отказала, мол, отец у девочки только недавно умер, не положено так, по нашим обычаям, но все равно, — Мэри сжала зубы, — нельзя ее тут оставлять. Пусть едет в Англию, к бабушке под крыло. Там усадьба, земли — пусть девочка дома живет.

Она взглянула в ночную, пронизанную слабым огнем тьму, и прошептала: «Генри, Генри, ну зачем, зачем ты так? Я же просила тебя, умоляла — не надо уходить во льды одному, это опасно».

— Совершенно ничего опасного, — буркнул муж, одеваясь, натягивая парку. «Хватит со мной возиться, как с больным, я давно стою на ногах».

— На ноге, — не удержалась Мэри. Она лежала на сделанном из снега возвышении, в уютном гнездышке из шкур, и, позевывая, кормила дочь.

— На ноге, — смешливо согласился Генри, и, присев рядом, поцеловав ее в губы, сказал:

«Тебе же нельзя пока на охоту, милая, там такой мороз, что дух захватывает, не след Марте там быть, даже и под паркой. Не волнуйся, пожалуйста, я — до полыньи и обратно, принесу пару тюленей, а потом заберусь сюда, — он похлопал рукой по шкурам, — обниму вас обеих и будем спать».

Марта зашевелилась и Генри, осторожно, едва дыша, коснулся ее ручки. «Папа скоро вернется, доченька, — ласково сказал капитан, — ему надо принести маме мяса, чтобы она ела и тебя кормила! И сама, — он провел рукой пониже спины Мэри, — хоть немного поправилась.

— Не надейся, — расхохоталась Мэри, и, помахав мужу рукой, перекрестив его, подумала: «Ну, он там не один будет, с мужчинами. И протез хороший, не подведет, не в первый раз Генри на лед выходит».

Она проводила глазами мужа, что выбирался наружу по снежному коридору, и, почувствовав порыв ледяного воздуха, забралась глубже под шкуры. Прижав к себе дочь, Мэри спокойно задремала.

— Мэри! — услышала она чей-то знакомый голос и подняла голову. Пасынок стоял, сжимая в руках гарпун. «Мамочка! — Энни откинула шкуру, что прикрывала выход наружу и повторила:

«Мамочка, ты только не волнуйся, там Генри…

— Джон, выйди, и присмотри, чтобы с отцом все было в порядке, пусть ведут его сюда, — спокойно сказала Мэри. «Энни, положи Марту в колыбель, последи за ней».

— Несут, — сказал юноша, и Мэри увидела слезы, что стояли в голубовато-серых глазах.

«Мэри, это я виноват, я не усмотрел за папой, я просил, чтобы он не уходил один, но папа сказал, что волноваться нечего, и он сейчас вернется.

— Иди, милый, — попросила Мэри. «Будь с отцом, пожалуйста».

— Он упал в полынью, — отвернувшись, сказал Джон. «Поскользнулся и упал. Мэри, — голос юноши задрожал, — я никогда не прощу себе, никогда…»

Мэри посмотрела на Марту, и вспомнила тихий, едва слышный голос: «Холодно, как холодно, Мэри. Обними меня, вот так…, Прости, я… — Генри замолчал. Она, прижимая его к себе, что есть силы, согревая своим телом, прошипела: «А ну хватит, ты не умрешь, я не позволю!»

— Я хотел доказать, что могу…, - прошептал муж, и, закрыв глаза, добавил: «Спать…».

— Сирота, — горько сказала женщина, глядя на дочь. «Господи, ну сделай так, чтобы она была счастлива».

Мэри укрыла их обеих шкурой и, устроившись на боку, глядя на неверный огонек лампы, — задремала.

Ей снилась река — огромная, широкая, и Мэри подумала: «Она на Двину похожа, и лес вокруг такой же». Дом стоял на откосе холма — большой, крепкий, и Мэри, приглядевшись, увидела серые, каменные стены крепости, что поднимались вверх — совсем рядом. Пахло распиленным деревом и соленым, свежим ветром. Из распахнутых окон донесся плач младенца и девочка, — с заплетенными, бронзовыми косами, зеленоглазая, высунувшись во двор, весело сказала: «Проснулся, мамочка!».

Каяки медленно двигались в тихой, бирюзовой воде. «Вон там, — показал Литтл. «Амарок говорил, что видел одного, самца, но другие наверняка тоже рядом».

Мэри взглянула на плоский, еще заснеженный берег. «Ну, — она почесала подбородок рукоятью кинжала, — как мы знаем, медведи недавно стали покидать убежища, весна в этом году теплая, так что наверняка там и самки с детенышами есть».

— Мясо-то у них невкусное, — пробормотал кто-то из моряков. «Уж лучше оленина, или то, что местные с запада привозили, на говядину похоже».

— В нашем положении, — присвистнула Мэри, — нам любое мясо пригодится. Тем более шкуры, — так что, — она приподнялась, и, достав подзорную трубу, осмотрела берег, — выходим на сушу, господа. И осторожней, без моей команды не стрелять. Особенно тебе, Джон, — она со значением посмотрела на пасынка и тот чуть покраснел.

— Хорошо, что миссис Браун на два месяца позже меня родила, — подумала Мэри, проверяя мушкет. «Теперь хоть на день можно Марту с ней оставить, покормит, не брать же младенца сюда, к медведям, — она усмехнулась, и, как делала каждый день, — взглянула в пустую, бесконечную гладь залива.

На горизонте виднелись снежно-белые вершины айсбергов, сотни, тысячи птиц метались над водой, вдали Мэри заметила тюленей, что нежились под солнцем на краю большой льдины.

Она, на мгновение, застыла, и, опустив подзорную трубу, сказала: «Парус, господа».

Капитан проснулся, почувствовав, что корабль замедлил ход. В каюте было тепло, и он, еще не открывая глаз, подумал: «Уже рассвет». Николас, на мгновение, прижался щекой к рыжим, пахнущим апельсином волосам, и тихо сказал: «Пойду, проверю, что там, ветер не менялся, но мы почему-то останавливаемся».

Констанца сонно кивнула, и, повернувшись, подставила ему губы. Николас коснулся ладонью большого живота и тихо сказал то же самое, что говорил ей каждый день: «Я люблю тебя».

— Я тоже, — она была совсем рядом, и капитан, с сожалением вздохнув, обняв ее еще раз, — стал одеваться. В дверь каюты уже стучали.

Он пристегнул шпагу и вышел в узкий коридор. «Каяки, — сказал Волк, что стоял, прислонившись к переборке. «Три каяка с людьми, судя по одежде — местные».

Николас хмыкнул и потер короткую, темную бороду. «Твоя же вахта сейчас, да? Координаты определил?»

Голубые глаза Волка заискрились смехом. «Ты меня учил, Констанца меня учила — так что, да, все отметил на карте. Пойдем, — он кивнул на трап.

На палубе пахло тающим льдом и весной. Николас поднял голову и посмотрел на птиц, что вились над мачтами «Ворона».

— Вот, — сказал Волк, подзывая его к борту корабля. Николас принял от него подзорную трубу и пробормотал:

— Слишком далеко, ничего не увидеть толком, но да, — судя по всему, местные. Где мы сейчас? — он взглянул на карту и покачал головой: «Это не мыс Надежды, мы сейчас севернее, сам видишь, — он показал на далекий, заснеженный берег, — тут еще холодно».

— А открытая вода уже есть, — возразил Волк.

— Это нам просто повезло, — вздохнул Николас, — и то, ты же сам помнишь, я говорил тебе — мы удачно проскочили в залив, могли бы упереться во льды и стоять тут до мая, а то и позже».

— Погоди-ка, — Волк замер, и, помолчав, спросил: «Слышишь?»

Николас насторожился — вдали раздался слабый звук одиночного выстрела.

— На их поселение могли напасть, — медленно сказал Николас и, повернувшись к первому помощнику, велел: «Мистер Хантер, заряжайте орудия, дадим предупредительный залп».

— Вот и пушки пригодились, — рассмеялся Волк, — хотя их у тебя всего две.

— А здесь больше и не надо, — отмахнулся Николас и увидел жену, что поднималась на палубу.

Тунерк выбежал вслед за ней, и, поставив лапы на борт, — звонко залаял.

— Вы уже с ядрами на белых медведей охотитесь? — Констанца, в просторной меховой парке, посмотрела на горизонт, и, вздохнув, достала короткую, изящную подзорную трубу.

Приглядевшись к горизонту, женщина сказала: «Это Мэри, вон, в каяке стоит, рукой машет».

— Но как? — удивленно пробормотал Николас. «Мы же не смогли…, - он повернулся к Волку.

— Моя труба лучше, — сладко улыбнулась ему жена. «Так бывает, иногда какие-то линзы получаются сильнее».

— Ну-ну, — проворчал капитан и жалобно попросил: «Можно?».

Он прищурился и, так и, не опуская подзорной трубы, сказал: «Прибавьте парусов, мистер Хантер, мы идем к ним».

Николас наклонился к уху жены и шепнул: «И все же тебе стоило остаться в Гренландии, подождать нас. Сколько еще осталось? — он взглянул на виднеющийся под паркой живот.

— Неделя, — спокойно улыбаясь, ответила Констанца. «Ну, может дней десять. И чтобы я не слышала больше такого, Николас — ты же знаешь, я никогда тебя не оставлю. Ни я, ни дети».

— Там, наверное, девочка, — он, оглянувшись, нежно коснулся губами рыжих волос на виске.

— О нет, — Констанца усмехнулась, — там мальчик, мой дорогой капитан. Там Джордан.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил мужчина.

— Да уж поверь мне, — хмыкнула Констанца, и, забрав у него трубу, добавила: «Фальшфейеры зажигать не надо, они и так нас видят».

— И как ты их только сделала, — вздохнул Николас, — никогда не слышал о таком чуде.

— Это не чудо, а химическая реакция, — рассеянно отозвалась Констанца, поглаживая рыжую голову собаки, — Майкл рассказывал, что в Китае порохом начиняют ракеты, и обстреливают ими позиции противника, при военных действиях. Так что это просто.

— Ну да, как артиллерия, — Николас посмотрел на мачты и крикнул: «Ложитесь в галфвинд, ветер хороший, сейчас мы будем рядом».

Жена вздохнула.

— Нет, не как артиллерия. Когда-нибудь такие летающие ракеты, несущие заряды, будут пересекать огромные расстояния. Война будет вестись не на суше, или море, а вот тут, — она постучала пальцем по смуглому лбу, — это будет состязание умов, а не грубой силы.

— Что, они сами по себе будут летать? — спросил подошедший к ним Волк. «Но это, же невозможно».

— Человеческий разум, — отрезала Констанца, — не приемлет такого слова. Она прервалась, и, приставив ладони ко рту, крикнула: «Мэри! Это мы!»

Тунерк опять залаял и Волк подумал: «Ну, слава Богу. Побудем здесь, пока Констанца не родит, заберем их всех и двинемся домой».

Он внезапно сунул руку в карман парки и вытащил переплетенный в черную кожу томик:

«Некоторые наблюдения о флоре и фауне Акадии, с приложением рисунков наиболее распространенных растений и животных». Волк посмотрел на выцветшие, тисненые золотом буквы и улыбнулся: «Как приедем, уже и арктические заметки издадут, надо будет с собой в Париж их взять».

«Ворон» был совсем близко от каяков и Волк подумал: «Мэри, мальчик какой-то, сын Гудзона, наверное, и шестеро мужчин. Кто-то у них погиб, Марфа Федоровна же говорила — там был Гудзон и шесть матросов. Интересно, кто из них капитан?»

— Спускайте трап, — услышал он голос Николаса.

Маленькая, изящная женщина с мушкетом в руках выбралась на лед и быстро пошла к «Ворону».

Волк увидел, как играет солнце в коротко стриженых, белокурых волосах. «Семь лет я ее не видел, — понял мужчина. «Совсем не изменилась Марья Петровна, как была на девочку похожа, такой и осталась. Красавица она все-таки, повезло капитану Гудзону, ничего не скажешь».

Он наклонился, и, подав ей руку, смешливо сказал, по-русски: «Опять я вам куда-то взбираться помогаю, Марья Петровна».

Огромные, лазоревые глаза взглянули на него, и женщина, побледнев, сглотнув, ответила:

«Господи, Михайло Данилович! Вот уж не чаяла вас тут увидеть».

— Ну не мог же я, — он легко подхватил ее и поставил на палубу, — бросить вас в беде. Так не положено, не по-мужски это. Давайте, — Волк забрал у нее мушкет и Мэри, ахнула, раскрыв объятья: «Констанца! И ты здесь!»

— Моя жена, — Николас наклонился, и поцеловав Мэри, улыбнулся: «Складывайте свои каяки и поднимайтесь на борт, мы вас доставим прямо к мысу Надежды».

— Ваш муж тоже тут, миссис Мэри? — спросил Волк, глядя на то, как мужчины несут лодки к «Ворону».

Мэри отпустила руку Констанцы и ответила, отвернувшись, чуть прикусив губу: «Капитан Гудзон умер пять месяцев назад, в декабре прошлого года. Вечная ему память».

Женщина перекрестилась, и, перегнувшись через борт, крикнула: «Мистер Браун! Сейчас спустят сеть, кладите туда каяки, а сами — забирайтесь на палубу, домой поплывем с удобствами».

— Мы, — Мэри усмехнулась, — на белых медведей приехали охотиться, ну да придется отложить пока, раз у нас гости.

— На белых медведей, — подумал Волк, глядя на тонкие, красивые руки женщины. «Она ведь ниже Констанцы, — вдруг подумал мужчина. «Господи, на белых медведей».

Констанца что-то шепнула Мэри и та рассмеялась: «Ну, дорогая моя, у меня этих предрассудков нет. Палатку мы вам поставим, а мистер Майкл с холостыми мужчинами поживет. Родишь, погостите у нас немного и отправитесь обратно».

— А как же…, - хотел спросить Волк, но тут Николас похлопал его по плечу: «А вот и белые медведи, ну, впрочем, в Гренландии ты их уже видел».

— Видел, да, — пробормотал Волк. Огромный самец, что появился на заснеженном берегу, легко спустился на лед, и, взглянув на корабль, застыл — провожая его пристальными, черными, маленькими глазами.

Энни подняла голову от мешка, где лежала засыпанная солью, рыба и ахнула — на горизонте виднелся корабль.

— Смотрите, миссис Браун, — сказала девушка, — медленно, разборчиво, — это, должно быть кузен моей мамы, капитан Кроу, он вернулся, чтобы забрать нас домой.

Узкие глаза эскимоски на мгновение похолодели, и она, поглядев на сына, что лежал у нее в перевязи, повторила: «Домой, да». Энни оглянулась на сестру — Марта сидела на шкурах, возясь с какими-то костями. Собака, что лежала рядом, насторожилась и зарычала.

Марта, даже не отодвинувшись, весело проговорила: «У!». Пес залаял, и, подбежав к Энни, уцепившись зубами за край ее парки, потянул девушку в сторону шкур.

— Медведи, — спокойно сказала миссис Браун. «Чует». Она отчего-то вздохнула, и добавила:

«Большая лодка, красивая».

Энни подхватила сестру и помахала рукой шлюпкам, что медленно шли к берегу, по узкой промоине во льду.

Джон Гудзон посмотрел на девушку, что стояла на берегу, и, на мгновение, закрыв глаза, подумал:

— Господи, в октябре. Поверить не могу, что у нас будет дочка. Вот как Марта. Или сын. Все, хватит. Завтра же пойду к Мэри и все ей расскажу. Мы же с Энни любим друг друга, что тут плохого? А повенчаться в Англии можно, вот, как приедем, сразу и обвенчаемся. Был бы жив папа, было бы легче, конечно, я бы с ним поговорил, — юноша вздохнул и вдруг заметил пристальный взгляд внимательных, голубых глаз.

— Ну, тут понятно все, — Волк усмехнулся про себя, увидев лицо юноши, и, подождав, пока шлюпка достигнет мелководья, сказал: «А ну-ка, дорогой капитан Кроу, не станем же мы позволять женщинам выходить на лед, он тут слишком тонкий».

— Да я бы сама, Майкл, — запротестовала Мэри, — не в первый раз ведь.

— Мне, — ответил Волк, выбравшись из шлюпки, поднимая ее на руки, — будет приятно, миссис Мэри.

— Просто «Мэри», — сказала она тихо, и, лукаво добавила, вполголоса: «Михайло Данилович».

А сапоги у вас хорошие, из тюленьих шкур, не промокнут».

Мужчина поставил Мэри на землю и рассмеялся: «Энни! Какая ты большая стала! А это сестра твоя?

Мэри взяла дочку на руки и спросила: «А как вы увидели, что это девочка, Майкл?»

— А я, Мэри, — мужчина наклонился и поцеловал Энни, — сразу понял. Глаза-то у нее, — он ласково погладил Марту по щечке, — как у ее бабушки, других таких на свете нет». Он убрал со лба младенца бронзовую, выбившуюся из-под капюшона прядку, и добавил: «Вот, и волосы такие же. Мартой зовут?»

— Конечно, — улыбнулась женщина и громко крикнула: «Господа, нам надо отнести каяки в кладовую и поставить палатку для капитана Кроу и его жены, пойдемте!»

— Энни, — Констанца обняла ее, — Энни, милая, как я рада тебя видеть!

Девушка благоговейно положила ладони на живот Констанцы и сказала: «И как ты не побоялась к нам плыть! Скоро ведь уже?»

— Через неделю, — безмятежно отозвалась женщина и, улыбнувшись, добавила: «Ну, я же с Николасом, чего мне бояться?». Она помахала рукой мужу, что, вместе с матросами, разгружал шлюпки, и, вдруг, пристально посмотрев на Энни, погладила по голове подбежавшего пса: «А это Тунерк. Он сначала с вашими собаками подерется, а потом найдет тут свою любовь. Ну, или несколько. Как в Гренландии было. Пошли, — Констанца кивнула на берег, — прогуляемся».

Энни испытующе посмотрела на нее, и, ничего не ответив, вскинув голову, засунув руки в карманы парки, — кивнула.

Браун вытащил на берег бочонок с ромом, и, отерев пот со лба, увидев жену, что стояла на серых камнях у ручья, смотря куда-то вдаль, подумал: «Ну вот, теперь и выпивка есть, и табак — следующая зима не страшна».

Эскимоска вдруг повернулась, и, поправив перевязь, медленно, неуверенно сказала:

«Большая лодка уйдет, и мы уйдем. Туда, — она показала рукой на запад, — к нашим людям».

— Сдурела, никак, — пробормотал себе под нос Браун. Подойдя к жене, повернув ее к себе, наклонившись, раздельно, внятно он ответил: «Большая лодка уйдет, а мы — останемся.

Будем жить тут».

— Там твой народ, — упрямо сказала женщина. Ребенок захныкал и Браун, положив руку на голову сына, вздохнул:

— Сколько раз тебе говорить, Салли. Ты — мой народ, и Джейми, — он обнял их, вместе, и рассмеялся, — тоже. А тут, — Браун поднял глаза к высокому, прозрачному небу, в котором развевался флаг, — тут земля Англии, наша земля. Наш дом. И так будет всегда».

Жена помолчала и обиженно сказала: «Не Салли. Сиалук».

— Капелька дождя, — вспомнил Браун. «А маленького Уналак зовут. Западный ветер».

— Это все равно, — он поцеловал маленькое, смуглое ухо, что виднелось из-под мехового капюшона парки. «Пойдем, — он взвалил на плечо бочонок, — там такой еды привезли, что ты и не пробовала никогда. Бекон, например. И сыр тоже».

— Сыр? — жена подняла бровь.

— Из молока делают, — объяснил Браун.

Сиалук в ужасе помотала головой: «Это нельзя, взрослым нельзя молоко, только детям».

— Ну, немножко можно, — рассмеялся Браун, и они, рука об руку, стали подниматься наверх, на холм.

Энни посмотрела им вслед, и, повернувшись к Констанце, изумленно спросила: «Но как ты поняла?»

— Рыбак рыбака видит издалека, — темные глаза женщины заиграли смехом. Она подняла какой-то камешек, и, бросив его в прозрачную, быструю воду ручья, улыбнулась: «У меня такие же круги, были, темные. Тошнит тебя?»

Энни подышала и сердито ответила: «От сырого мяса. А тут его каждый день видишь. Два месяца уже, — она опустилась на берег ручья, и уронила светловолосую голову в колени.

— Пойди и скажи маме, — Констанца присела рядом, и, обняв девушку, побаюкав ее, проговорила:

— Тебе так повезло, Энни, у тебя есть мать. Я ведь без нее росла. Папа Джон, конечно, все для меня делал, и миссис Марта — тоже, но все равно…, - она вздохнула и добавила: «Это ведь мама. Она поймет. Вы же с Джоном любите друг друга, чего тут бояться».

Энни высморкалась, и, вымыв пальцы в ручье, найдя руку Констанцы, проговорила: «Любим, да. Только я не хочу маму бросать, и уезжать отсюда, ей одной с Мартой будет тяжело. Вот если бы нам можно было остаться!

— А твоя мама разве не собирается в Англию? — удивилась Констанца.

— Нет, конечно, — покачала головой Энни. «Она сейчас на юг ездила, к индейцам, теперь у нас с ними вечный мир, и с теми, кто на западе живет — тоже. Маму тут зовут Нанук, ну, белая медведица, ее другие вожди признали, ей нельзя бросать поселение. Тем более, она следующим летом, как Марта подрастет, в экспедицию пойдет — исследовать берег, который дальше лежит, наносить его на карту».

— Ну, это и Николас может сделать — заметила Констанца, поднимаясь, помогая Энни встать.

«Так что отправляйся к маме, все ей скажи, и венчайся со своим Джоном».

— А ты? — вдруг спросила Энни, глядя на живот женщины. «Я же помню, ты не хотела венчаться? А как же дети, они ведь будут незаконнорожденными».

— Ничего, — Констанца усмехнулась, и свистом подозвала Тунерка, что лаял на тюленей, — я тоже была незаконнорожденной. А потом стала леди Холланд. Так что с нашими детьми все будет хорошо.

Пес сел на задние лапы, и подняв глаза к небу, зарычав, оскалившись — провыл что-то.

— Медведи, — подумала Энни, идя вслед за Констанцей к лагерю. «Собаки сегодня целый день беспокоились».

— А, вот и палатку поставили, — заметила женщина, приложив ладонь к глазам. «Ну, теперь надо обустраиваться, хоть и ненадолго мы здесь, а все равно — колыбель понадобится, да и на корабль ее потом взять можно».

— А вы мальчика хотите, или девочку? — вдруг спросила Энни, когда они уже подошли к палатке. «Наверное, мальчика, это же у тебя первое дитя».

— Второе, — подумала про себя Констанца, и, откинув полог из оленьей шкуры, твердо ответила: «Будет мальчик».

Волк подошел к откосу холма. Вокруг — сколько хватало взора, простиралась плоская, едва освободившаяся от снега тундра, в бирюзовом, пустынном море были видны белые вершины айсбергов, сверху, из прозрачного, наполненного полуденным солнцем неба доносились клики птиц.

— Я ведь тогда, в Сибири, так и не добрался на север, — подумал он. «Тайбохтой рассказывал — там только льды и льды, но тоже люди живут. Ничего, — он вдруг усмехнулся, — зато я горы видел, со снежными вершинами. А здесь хорошо, — он вспомнил огромную, широкую реку своего сна, лесистую равнину, и ласковый голос женщины.

— Так и не увидел ее лица, — он встряхнул белокурой головой.

— А вы все не седеете, Михайло Данилович. Как матушка, — сказала женщина.

— Зато у меня морщины, — он повернулся и увидел Мэри, что стояла, держа на руках дочь.

— У меня тоже, — женщина подняла голову и он улыбнулся: «Да вы, Марья Петровна, какой были семь лет назад — такой и остались».

— У меня разное ведь было, Михайло Данилович, — она вздохнула. «Сыночек мой умер, там, в Джеймстауне, годовалым…

— Я знаю, — он, на мгновение, коснулся маленькой руки. «Дэниел мой туда поехал, он ведь женился на Машеньке, дочери Матвея Федоровича, они будут за могилой ухаживать, так что не волнуйтесь. А Генри, — Волк кивнул на крест, — что с ним случилось?

— На охоте ушел во льды, один, и в полынью упал, — жесткие, резкие морщины залегли по углам тонких губ. «Я ему говорила, просила его…, - Мэри вздохнула, — у него ведь половины ноги не было, Михайло Данилович, протез мы ему сделали. Хотел доказать, что сам может охотиться, и вот…, - она не закончила, и, взглянув в сторону лагеря, сказала: «Пора мне, припасы, что вы привезли, порох, оружие — все описать надо. А потом за стол, у нас отличная оленина, вы такой нигде не попробуете, и рыба соленая».

— Как в Сибири, — подумал Волк, и попросил: «Вы мне Марфу Федоровну-то маленькую оставьте, Марья Петровна, как проснется — я вам сразу ее принесу. А мы пока с ней погуляем, тут, на солнышке.

— Марфа Федоровна, — женщина улыбнулась, и, передав Волку девочку, озабоченно сказала:

«Вы же, наверное, забыли, Михайло Данилович, как с младенцами обращаться…»

— Ничего я не забыл, — Волк устроил ребенка в руках и вспомнил каштановую голову сына у себя на плече. «Крестик, я смотрю, — он покачал девочку, — вы ей свой надели. То есть матушки вашей».

— Да, — Мэри посмотрела на него и спросила: «А моего батюшки крестик — у вас все еще, Михайло Данилович?».

— У моего сына, — он чуть покраснел, и, погладив белокурую бороду, велел: «Ну, идите, вон, вас зовут уже, капитан Гудзон».

Она легко сбежала вниз, в распадок, и Волк хмыкнул, глядя на спокойно спящую девочку:

«Петр Михайлович-то у нас есть уже, вот видишь, как вышло, дорогая Марфа Федоровна».

Дитя зевнуло, и, посопев, прижалось к его руке. Волк посмотрел на ясную, покрытую льдинами, воду залива и услышал сзади чье-то тяжелое, взволнованное дыхание.

Мэри сняла оленину с костра, и, разложив по оловянным тарелкам, сказала, облизывая пальцы:

— Когда нас высадили в шлюпку, я заставила этих мерзавцев, под угрозой пистолета, снабдить нас всем необходимым».

Николас принял мясо и вздохнул: «К сожалению, их не повесили. Правда, из тринадцати до Плимута добралось только восемь — цинга».

Мэри усадила дочь удобнее, и, дав ей кусочек сырой оленины, усмехнулась: «Ну, у меня как тем годом цинги не было, так и этим не будет. Ворвань и маттак помогают — ну, ты знаешь, кожа китов. А что их не повесили, — Мэри посмотрела на Марту и рассмеялась — та, причмокивая, сосала мясо, — так это понятно, они, хоть и не знали навигации, но сюда мало кто забирался до нас, воды-то далекие. Ну где там все? — она нахмурилась и выглянула наружу.

Волк и Джон Гудзон стояли у большого очага, и Мэри увидела ласковую улыбку на лице мужчины. Он положил руку на плечо юноше и что-то ему шепнул. Джон кивнул головой, и посмотрев на английский флаг, указал в сторону палаток.

— А, — сказала Мэри, — вон и твоя жена с Энни идут, они, наверное, колыбель делали.

— Наверное, — услышала она сзади хмурый голос. Николас проследил глазами за Констанцей, и, сжав зубы, положив руку на эфес шпаги, встряхнул головой. «А Белла вышла замуж за брата Констанцы, Джона», — добавил он.

— Ну, наконец-то! — Мэри облегченно перекрестилась. «Она хорошая девочка, повезло Джону, да и ей тоже. Я же еще его отца помню, старого герцога, это он меня и Полли на работу, — женщина рассмеялась, — нанимал. Такого человека, как он — еще поискать было. А у сестрички моей уже трое детей, ну, да я всегда знала, — Мэри покачала засыпающую дочь, — что у них с Кеннетом все сложится. А что с Теодором и Лизой, слышно что-нибудь?

— Нет, — коротко ответил Николас, все, не отводя взгляда от Констанцы — она, подняв голову, слушала Волка, и вдруг весело рассмеялась.

— Господи, бедная матушка, — Мэри аккуратно устроила дочь среди шкур, на возвышении, — она Теодора не видела с тех пор, как мы из Углича бежали. Письма, конечно, ну да что письма, — она помолчала и вдруг улыбнулась: «А у Питера двойня, он хороший отец, это всегда понятно было. И муж тоже. Николас, ты что?

— Ничего, — буркнул он, сжав пальцами клинок. «Нам надо еще посидеть, поговорить о торговле с местными, ну, да Майкл, — губы Николаса чуть искривились, — тебе все расскажет.

Тут будет фактория новой компании, завтра разгрузим дерево из моих трюмов и начнем строить.

— Майкл хороший плотник, — безмятежно отозвалась Мэри, отрезая еще себе мяса. «И мистер Браун тоже, он у нас плотником на «Открытии» был. Так что все сделаем, его Величество будет доволен. Николас, да ты меня слушаешь?

— Слушаю, — он заставил себя снять руку с оружия. Констанца просунула голову в палатку и шепотом сказала: «Пойдемте, поедим на воздухе, раз тут маленькая спит».

Николас посмотрел на рыжие косы, что спускались на меховой воротник — Констанца шла впереди него, о чем-то говоря с Мэри, и, вдруг, повернувшись, пробормотав что-то — спустился к берегу моря.

— Да что это с ним? — удивилась Мэри, глядя вслед капитану.

Констанца сжала губы, и, ничего не ответив, потянула ее вперед. Только когда они уже подошли к очагу, женщина обернулась — Николас стоял, глядя на стройный силуэт «Ворона», поглаживая по спине Тунерка, а потом, свистнув ему, пошел куда-то вдаль — на запад, туда, где в залив впадала еле видная с холма, широкая река.

Джон Гудзон уселся рядом с Энни, и едва слышно сказал: «Все, вот сейчас пообедаем и пойдем к твоей маме».

— Джон! — ахнула девушка, покраснев, искоса взглянув в сторону взрослых, что сидя на расстеленной у очага оленьей шкуре, о чем-то тихо говорили.

Юноша на мгновение коснулся ее руки и улыбнулся: «Все будет хорошо, Энни. Просто не надо бояться. Мэри очень хорошая, она поймет, ты же сама знаешь».

Энни подперла подбородок кулаком и вдруг покраснела еще сильнее. «Можно будет уехать туда, в Нортумберленд, в усадьбу, — подумала девушка. «Джон будет ходить в море, а я — растить детей. Господи, неужели все так и случится? И мы всегда, до самой смерти проживем вместе?»

— До самой смерти, — услышала она тихий голос Джона и, подняв серые глаза, серьезно проговорила: «Хорошо, да. Я готова».

Он быстро поднес пальцы девушки к губам и поймал взгляд Волка — тот подмигнул ему и юноша подумал: «Господи, как хорошо, что я смелости набрался. Как странно — чужой человек, я его сегодня в первый раз увидел, а как будто с отцом говорил».

— Мистер Майкл, — услышал он взволнованный, юношеский голос. «Можно мне с вами посоветоваться? Ну, вы же старше меня, мне, правда, очень, очень надо».

Волк обернулся и взглянул в голубовато-серые глаза. Джон откинул назад русоволосую голову и мужчина подумал: «Хороший мальчик. Дэниел у меня такой».

— Ну отчего же нельзя, — хмыкнул Волк, и, посмотрев на спящую Марту, добавил: «Только пойдем, вниз спустимся, а то ветрено тут, еще сестренка твоя простудится».

— Я просто решил кое-что сделать, — вздохнул Джон, когда они подошли к ручью, — только не знаю, — правильно ли это. Мне Мэри, ну, то есть капитан, сказала, что у вас двое сыновей, вы меня поймете».

Волк улыбнулся и подумал: «Господи, а я ведь помню, как к батюшке люди приходили.

Шести лет мне не было тогда. Он меня усаживал рядом на лавку, и смеялся: «Ну, слушай, Михайло Данилович, запоминай — как в разум войдешь, и ежели меня не станет — к тебе за советом потянутся. Весь город я под собой держу, сие не шутка — когда и похвалить надо, когда и наказать, да так, чтобы другим неповадно было».

— Пойму, — он пристроил Марту удобнее и еще раз повторил: «Пойму».

Мальчик говорил, глядя на быструю воду ручья, запинаясь, и, Волк, наконец, легонько рассмеялся:

— Ты бы не мне это все говорил, дорогой, а теще своей, вон, ее и отсюда видно, — Волк прищурился, — она там с женщинами оленину режет, у очага.

— Я скажу! — горячо ответил Джон. «Сегодня же. Только мне стыдно, мистер Майкл, — он опустил голову, — папа мне говорил, что мужчина так не должен себя вести, это недостойно, то, что я сделал».

Волк помолчал и ответил: «Ну, зато ты сейчас пойдешь, и все исправишь. И помни — теперь ты не один, у тебя жена, дитя родится, — ты теперь за них до конца дней отвечать должен.

Так что, — он улыбнулся, — раз взялся, так и делай.

— Я все сделаю, — мальчик помолчал. «Я Энни так люблю, мистер Майкл, мы ведь четыре года уже рядом. И я никогда, никогда ее не обижу».

Марта проснулась, и, почувствовав незнакомый запах, недоуменно сказала: «У!».

— Сейчас к маме пойдем, — успокоил ее Волк, и, добавил, глядя на Джона: «Мой сын старший, Дэниел, твоих лет был, как обвенчался. Дитя у него тоже — родилось, ему и двадцати не было. И у меня так же случилось. Ничего страшного, — он обнял мальчика и тот улыбнулся:

«Спасибо вам, мистер Майкл. Я все сделаю, как надо».

Тунерк принес палку и посмотрел на хозяина преданными, янтарными глазами. «Да отдохни, старина, — рассмеялся Николас. Пес присел рядом и, положив нос ему на колено, вдруг тихо, протяжно завыл.

— А медведи тут близко, — еще успел подумать Николас, как сзади раздался шорох, запахло апельсином, и нежный голос сказал: «Ну что случилось?»

— Ничего, — он все глядел на залив. «Ничего, Констанца».

Она одним быстрым, неуловимым движением оказалась рядом, и, положив голову ему на плечо, отбросив свой капюшон на спину, вздохнула: «Ну, я же вижу».

— Я тебе не нужен, — горько ответил мужчина и вдруг почувствовал, как рядом с его боком что-то ворочается.

— Ребенок, — подумал Николас. «Господи, ну как же так? Она ведь от меня уйдет, мы не венчались, и я больше никогда ее не увижу, и детей — тоже. Как тогда жить?»

— Придумал, — Констанца прижалась к нему, — какую-то чушь, и веришь в нее. Обними меня.

Крохотные, слабые волны набегали на плоский берег. Он повиновался, и, глядя вдаль, шепотом сказал: «Но как ты можешь? Он меня красивей, он — отец твоего ребенка, стоит тебе только захотеть…

— А я, — безмятежно ответила Констанца, чуть поерзав, дыша ему куда-то в шею, — не хочу. Что было, то прошло, Николас. Ты — мой муж, и никого другого мне не надо — никогда. Я знаю, ты думаешь, — раз мы не венчаны, то я свободна, и могу уйти.

Он кивнул.

Констанца внезапно, резко, поднялась, и, чуть охнув, сказала: «Могу. И ты можешь. Как могли мои родители, они ведь тоже — не венчались. Только вот моя мать мыла полы и чинила одежду — чтобы мой отец мог писать. Так же и я, — она вскинула острый подбородок и замолчала.

— Какая она красивая, — подумал Николас. «Господи, сколько буду жив — не насмотрюсь на нее».

Он наклонился, и, поцеловав прохладный, высокий лоб, вздохнул: «Прости. Сам не знаю, что на меня нашло».

— Когда я рожу, — сказала Констанца, беря его за руку, — у тебя просто не будет времени о таком думать, обещаю. А тем более — когда мы заберем маленького Питера и отправимся дальше. Я тебя люблю, и так будет всегда, — она улыбнулась и вдруг поежилась от порыва резкого ветра.

— Колыбель, — вдруг вспомнил Николас. «Уже готова». Он посмотрел на лед в заливе, и заметил несколько белых точек, что двигались к берегу.

— Ну, днем они не подойдут, — подумал капитан. «Тут же местные живут, медведи приучены опасаться человека.

Он привлек жену к себе и сказал: «Пойдем в палатку, тут холодно уже. Заодно ты мне колыбель покажешь».

— Очень теплые шкуры, — Констанца со значением посмотрела на него. «Тебе понравится, там очень уютно».

— Мне нравится там, где ты, — просто ответил Николас. Когда они уже были на холме, капитан оглянулся — медведи исчезли в бесконечной, пустынной тундре.

В распадке между холмами пахло свежераспиленным деревом. Волк отошел, и, посмотрев на бревенчатые стены, крикнул: «Мистер Браун, давайте уже сегодня крышу начнем, раз так хорошо дело пошло».

Плотник свесил голову вниз и рассмеялся: «Можем, мистер Майкл, после обеда доски наверх поднимем и займемся».

Джон Гудзон посмотрел на меховую парку Волка, что лежала у ручья и жалобно спросил: «А вы не простудитесь, мистер Майкл? Хоть и солнце сейчас, а все равно — в апреле еще бураны могут начаться, местные рассказывали”.

Мужчина потянулся, поведя широкими плечами, и, взявшись за пилу, ответил: «Ты же с отцом на Свальбарде зимовал, да?»

— Угу, — кивнул Джон, придерживая доску.

— Так вот, — Волк посмотрел на него, — там, дальше, на востоке есть страна такая, Сибирь называется. Я там жил, юношей еще, из конца в конец всю ее прошел. Так что с морозами я, мальчик, знаком. И в буране тоже был, — он поднял голову и посмотрел на ярко-голубое, огромное небо.

На склоне холма, покрытом мхом, показались женщины с котелками и Волк подумал:

«Хорошо, что я отговорил Питера продавать местным порох. Ножи ладно, ножи у них и так есть, а другое оружие им пока ни к чему, пусть живут, как жили. Учил же нас Ермак Тимофеевич — нельзя на доброту злом отвечать, надо жить в мире, всем вместе».

Он услышал смех ребенка и посмотрел на Брауна — тот, спустившись с крыши, присев на шкуру, пощекотал сына и гордо сказал: «Вот, улыбаться уже начал, и меня узнает».

— Узнает, — Волк обернулся и, подняв парку, одевшись, вздохнул: «Ты поешь, Джон, а я не голоден что-то. Пойду, к морю прогуляюсь».

Джон посмотрел вслед белокурой голове и услышал рядом голос Энни: «Оленину я сама жарила, садись».

— Как мама? — он наклонился и поцеловал ее руку.

Девушка покраснела и рассмеялась: «Со вчерашнего вечера только и делает, что спрашивает, как я себя чувствую, — будто я из стекла сделана и могу разбиться».

Джон оглянулся, — за углом сарая никого не было, и, быстро обняв девушку, поцеловав ее, сказал: «Как приедем в Лондон, сразу и обвенчаемся. У меня деньги там есть, от папы, на свой корабль хватит, пусть и маленький».

Энни разрезала оленину, и, тихо, не поднимая глаз, ответила: «Ну да, оттуда, из Бервика, можно в Норвегию ходить, или в Данию».

Джон потянул ее к себе, и, устроив светловолосую голову на своем плече, привалившись к бревенчатой, теплой стене фактории, хмыкнул: «Ни в какую Норвегию, или Данию я не собираюсь, любовь моя. Я собираюсь ловить рыбу и каждый вечер обедать с тобой и детьми. А потом укладывать их спать и рассказывать про Свальбард и Новый Свет».

Энни взяла его руку, и, прижав к своей щеке, тихо проговорила: «Спасибо тебе, Джон».

Мэри сидела на камне, покачивая младшую дочь в перевязи. Она поправила на Марте капюшон и вздохнула: «Вот, видишь, как случилась, милая — еще года тебе не будет, а уже тетей станешь. А я — бабушкой».

— Матушка порадуется, — подумала Мэри, поднимаясь, подходя к самой кромке воды. «Пусть дети едут в Лондон, там дитя родится, а потом в Нортумберленд его отвезут. Джон хочет судно купить, рыболовецкое, обоснуются в усадьбе и будут жить спокойно. А мы с Мартой тут останемся. Жалко, конечно, что я внука не увижу, или внучку — но что тут поделаешь».

Она достала из кармана парки тетрадь в кожаном переплете и посмотрела на изящный, ровный почерк брата. «Корабли из Лондона будут приходить раз в год, в начале лета — забирать меха и оставлять вам товары для торговли с местными жителями. Не забывайте аккуратно вести учетные книги, с теми же кораблями их надо будет посылать в Лондон — для проверки».

— Пошлем, — хмыкнула Мэри, и, закрыв тетрадь, услышала сзади чьи-то шаги.

— Тоже не обедаете, Марья Петровна? — спросил он смешливо, наклонившись, заглянув в перевязь. «Какая она хорошенькая, — подумал Волк, любуясь девочкой. «Ну да, и бабушка, и мать — красавицы».

— Я поела, — она вздохнула и Волк улыбнулся: «Это, конечно, дело не мое, Марья Петровна, но слышал я, вы тут остаться хотите, а дочку с зятем в Лондон отправить?»

Женщина нежно покраснела. «Будто заря утренняя, — подумал Волк. «Как это там, у Гомера — ранорожденная вышла из тьмы розовоперстая Эос».

— Джон со мной говорил, вчера, — он все смотрел на белокурые, коротко стриженые волосы, позолоченные полуденным солнцем.

Тонкие губы улыбнулись. «Видите как, Михайло Данилович, тридцать пять мне этим годом было, а я бабушкой стану. Ну да, — Мэри вздохнула, — Джон мальчик хороший, он в Энни души не чает, и она в нем — тоже».

— Я дедушкой стал, как мне сорока не исполнилось, — ворчливо отозвался Волк, — это, Марья Петровна, бывает. А вот Марфу Федоровну бы вашей матушке показать, порадовать ее внучкой еще одной, — он ласково посмотрел на длинные, темные ресницы спящей девочки.

— Тут тоже кому-то жить надо, — твердо ответила Мэри. «Тут английская земля, тут мои люди — не могу я их просто так бросать, Михайло Данилович. Пойду, — она вдруг улыбнулась, — посмотрю, что там Констанца с Энни для ребенка приготовили, и скажу Николасу, чтобы корабль укрепил».

— Зачем? — удивился Волк.

Мэри указала на залив. «Вы не смотрите, что сейчас так тепло, Михайло Данилович. К вечеру буран поднимется».

Он взглянул на темную полоску туч над горизонтом и вдруг заметил какое-то движение среди льдин. «Трое, — посчитал Волк, — и крупные какие».

— Я завтра на рассвете Марту с миссис Браун оставлю, — услышал он спокойный голос Мэри, — и пойду, — она кивнула на лес ледяных зубцов и трещин, — отгоню их подальше. Они после выстрелов больше не появятся, стали оружия бояться, ученые. Опять же, — она нагнулась и подобрала свои рукавицы, — мясо нам пригодится, и шкуры вы сможете взять с собой, в Лондон.

— Позвольте мне, — вдруг сказал Волк и тихо, едва касаясь, помог ей надеть рукавицы.

Женщина тяжело, глубоко вздохнула и сказала: «Вон, Джон вам машет с холма, обед закончился».

Она ушла, а Волк, постояв немного, направился к будущей фактории — все еще чувствуя рукой прикосновение ее тонких, нежных пальцев.

Мужчина вдруг приостановился и крикнул ей вслед: «Марья Петровна! Я завтра с вами пойду, туда — он кивнул головой на залив.

Мэри повернулась и, подойдя к нему, вскинув голову, спросила: «Вы на медведей когда-нибудь охотились, Михайло Данилович?»

— Много раз, — ворчливо ответил Волк, и, усмехнувшись, добавил: «Я в Сибири жил, не забывайте».

Мэри недоверчиво окинула его взглядом — с головы до ног, и коротко сказала: «Хорошо».

Над серым, туманным горизонтом едва виднелась тусклая полоска рассвета. «И, правда, — подумал Волк, — как много снега выпало, ветер всю ночь завывал. Так резко похолодало.

Хорошо, что у Николаса паруса были свернуты, наверняка ведь порвало бы. Но открытая вода все равно осталась, не замерзла».

— Теперь уже не замерзнет, — будто услышав его, сказала Мэри. Она шла впереди — неслышно, легко двигаясь. Наклонившись, замерев, она шепнула: «Они уже здесь, следы свежие. Трое. Нам надо разделиться, Михайло Данилович, так мы больше возьмем. Знаете, куда стрелять?»

Он кивнул и так же тихо сказал: «В шею, или в грудь».

Мэри быстро, мгновенно улыбнулась, и, пожав ему руку, скользнула за ледяной зубец. Волк подождал, пока ее шаги затихнут и пробормотал: «Это тебе не на оленей охотиться». Он проверил мушкет и застыл, вспомнив слова Тайбохтоя: «Чем больше ты шумишь, тем меньше зверя добудешь, они тебя стороной начнут обходить».

Мэри вышла на заснеженный берег маленького острова и, поднявшись наверх, оглянулась — вокруг не было ничего, кроме беловато-серого, ледяного пространства. Силуэт «Ворона» пропал в густом тумане, и она, посмотрев на небо, чуть поежилась. Оно было еще темным, беззвездным, дул резкий, холодный северный ветер.

Она насторожилась — снег на склоне холма осыпался, Мэри увидела какое-то движение и подняла мушкет.

Медведица — худая, с пожелтевшим мехом, выбралась наружу, и, беспокойно завозившись, стала раскапывать берлогу.

Мэри мгновенно прильнула к земле, и, едва дыша, увидела, как двое медвежат — толстенькие, беленькие, — карабкаются к матери.

Та ласково что-то прорычала, и, подтолкнув их ко льду, оглянулась вокруг. Медвежата неуверенно, робко ступали по земле.

Мэри опустила глаза и посмотрела на свой мушкет, вспомнив тихий, прерывистый голос Энни: «Мамочка, ты не сердишься? Ты прости, что так получилось, прости, пожалуйста!».

Дочь расплакалась и Мэри, прижав ее к себе, в неровном свете лампы, шепнула: «Ну что ты, милая? Как я могу на тебя сердиться, ты же моя доченька, любимая моя. Вы с Джоном поженитесь, и у меня родится внук. Или внучка».

Медвежата что-то заурчали и мать, взяв одного зубами за холку, отнесла его к маленькой полынье. «Сейчас будет учить, как рыбу ловить, — улыбнулась Мэри. Она посмотрела на обтрепанный мех медведицы, на детей — они носились друг за другом по краю полыньи, и, вздохнув, сняла руку с мушкета.

— Не могу, — подумала Мэри, отползая вниз, в маленький распадок. «Не могу».

Она присела и замерла — в каких-то пяти футах от нее поднималась из снега мощная, белая спина. Огромный самец зарычал, распрямляясь, Мэри схватила мушкет и, глядя в его черные, маленькие, холодные глаза, — услышала выстрелы сзади.

Мех на груди медведя покраснел, Мэри увидела, как он покачнулся и, рухнув вперед — затих.

Она обернулась и, тяжело дыша, сказала: «Вы меня во второй раз спасаете, Михайло Данилович. А что…

— Убежали, — он стоял с мушкетом в руке. «И они, и мать. Во второй раз спасаю, — задумчиво повторил он, и, подойдя совсем близко, наклонившись, шепнул: «Вот только в первый раз, Марья Петровна, я сие дело не закончил, моя вина была».

— А сейчас? — ее глаза распахнулись, — широко, так, что ничего вокруг не оставалось, кроме их небесной, глубокой лазури.

— А сейчас — я сделаю все, как надо, — ответил Волк и поцеловал ее.

Николас остановился на пороге своей палатки и поежился: «Конечно, так всегда в этих широтах. Сначала обманная весна, а потом бураны начинаются. Однако «Ворона» вчера укрепили, да и открытая вода не замерзнет, уж больно ее много».

Он посмотрел на серый, туманный рассвет вокруг. Английский флаг висел на шесте, едва колышась, лагерь еще спал, и Николас, почувствовав тепло из-за полога, подумал: «Можно и отдохнуть. На «Вороне» все в порядке, Майкл и Мэри охотиться ушли, торопиться некуда».

Констанца лежала, опираясь на локоть, и быстро писала что-то в тетради. Рыжие волосы были распущены по шкуре белого медведя, и, Николас, наклонившись над ее плечом, тихо спросил: «Не замерзла?».

— Если рассматривать натуральный логарифм как вещественную функцию действительной переменной, то она является обратной функцией к экспоненциальной функции, что приводит к следующим тождествам…, - прочел Николас и зажмурился — все остальное пространство листа было покрыто вязью математических символов.

— К возвращению в Лондон я это закончу, — рассеянно сказала Констанца, — и опубликую.

Непер будет рад, теперь можно приниматься за составление настоящих логарифмических таблиц. А? — она обернулась.

Николас разделся, и, устроившись рядом с ней, терпеливо повторил: «Не холодно?»

Констанца вдруг отложила тетрадь с чернильницей, и, скользнув в его руки, ласково сказала:

«Ну, ты же рядом, как может быть холодно? Что там с «Вороном»?

— Все хорошо, — он поцеловал смуглую шею и тихо сказал: «Можно? Пожалуйста, Констанца, так хочется…»

— Тебе всегда хочется, — жена улыбнулась, и, — не успел он опомниться, — подняла шкуры. Он застонал и вдруг подумал: «Господи, ну как сделать так, чтобы это было вечно?»

— Вечно, — услышал он веселый голос снизу, — не получится, человеческое тело…

— А ну иди сюда, — велел Николас, и, уложив ее на бок, целуя плечи, усмехнулся: «Вечно — ты права, не выйдет, но выйдет — очень долго».

— Обещаешь? — она опустила руку вниз и натолкнувшись на его пальцы — рассмеялась.

— Обещаю, — ответил Николас и, вдохнув горьковатый запах апельсина, найдя ее ухо, шепнул:

«Я тебя люблю!»

Потом она лежала, томно, прерывисто дыша, и вдруг сказала: «Дитя тихое уже, наверное, и рожу не сегодня-завтра». Николас положил ладони ей на живот и улыбнулся: «Скоро увидим маленького Джордана».

— Думаю, — вдруг сказала Констанца, гладя мужа по руке, — что будет быстро, как и в тот раз, с маленьким Питером. И хорошо, очень неудобно, что во время родов нельзя писать, хотя, я, конечно, не забываю, о чем думала.

— О логарифмах? — поинтересовался Николас. «Или о спутниках Юпитера, как в первый раз было?».

— О логарифмах, — зевая, ответила Констанца и, прижавшись к нему поближе, велела: «Ты тоже поспи, все-таки еще до рассвета поднялся. Я тебя люблю, капитан Кроу».

Они заснули, обнявшись, слушая непрестанный, ровный шум ветра и шорох снега снаружи.

Волк наклонился над тушей медведя и присвистнул: «Слишком уж далеко они друг от друга лежат, никак не дотащить будет. Вы, Марья Петровна, сходите за мужчинами, я пока этого буду свежевать, а потом займусь тем, которого вы убили, — он показал рукой в сторону льда на заливе.

— Михайло Данилович, — она все стояла, сжимая в руке мушкет, — я же вам сказала, я не могу…

Волк достал кинжал, и, примерившись, вспорол медведю брюхо. «Я с оружием, — терпеливо ответил он, — ничего со мной не случится, тем более, уже светает. Какие тут еще и остались медведи — так они, Марья Петровна, уже, наверное, в Гренландию бегут, от греха, подальше».

Мэри не выдержала и хихикнула.

— Я не про это, — справившись со смехом, продолжила женщина.

Волк поднявшись, быстро поцеловав ее, ворчливо сказал: «Мне это еще семь лет назад надо было сделать, Марья Петровна, ну да, впрочем, я наверстаю, вы не бойтесь».

— Но как же, — она сглотнула, и, вдруг подумала, глядя в его голубые, веселые глаза:

«Господи, мне же не пятнадцать лет, что это я краснею?»

— Вот так, — Волк еще раз поцеловал ее, и, полюбовавшись нежным румянцем на щеках, усмехнулся:

— Я же тебе говорил — возьмешь Марту, сядешь на корабль и поедешь со мной в Лондон. А потом — в Париж. А потом, — он, на мгновение, закрыв глаза, вдохнул запах пороха и свежего снега, — мы вернемся сюда, на реку Святого Лаврентия, в Квебек.

— Так что никого мы тут не бросим, я в Акадию еду как раз за тем, чтобы все это, — Волк прервался и обвел рукой белую пустыню, — было землей Англии. Ну, не сейчас, конечно, — он на мгновение, нежно, коснулся ее руки, — но когда-нибудь станет, я тебе обещаю.

Мэри помолчала и вдруг, откинув голову, улыбнувшись, сказала: «Тебе одному будет тяжело, да. Я знаю, как это — когда никого нет рядом. Ты хочешь, чтобы я тебе помогала?»

— Хочу, — согласился Волк. «Помогала, была бы со мной, любила меня и заботилась бы — до конца наших дней. Ну а я, — он еще раз поцеловал эти розовые, сладкие, холодные губы, — буду делать все, чтобы ты была счастлива, мадам, — он рассмеялся, — Мари. А теперь беги, и приводи сюда своих людей, как-никак тут фунтов пятьсот мяса, мы с тобой вдвоем не справимся».

— Хорошо, — она кивнула. Волк проводил глазами ее маленькую, легкую фигурку и улыбнулся:

— Семь лет назад, да. Ну, дурак я был, подумал тогда — может, не нравлюсь я ей, может, еще что-нибудь. Надо было не оставлять ее на попечение Федора Петровича, а брать и везти с собой в Копенгаген и дальше. Энни бы с отцом росла, Стивен — с матерью. А так — промедлил ты, и девочка бедная на его преподобие нарвалась. Вернется — я ей о маленьком Питере расскажу, ну, да поймет она, конечно, — Волк вырезал печень и, отбросив ее подальше, повернувшись, посмотрел на горизонт.

— Вроде нет бурана, — он стал снимать шкуру с медведя. «Закончу с этим, и пойду к тому, что на льду лежит. Мэри отлично стреляет, конечно, ну да она, — Волк почувствовал, что улыбается, — вообще молодец, моя мадам Мари».

Констанца проснулась и, полежав немного, стиснув зубы, тихо сказала: «Николас!»

— Да, — пробормотал муж, уткнувшись ей в плечо.

— Николас, началось, — спокойно проговорила женщина. «Сходи к Мэри, она должна была уже вернуться. Надо воду согреть, я пока оденусь и похожу немного».

Констанца услышала завывание ветра снаружи и смешливо подумала: «Бедный Джордан.

Нет, чтобы родиться, когда солнце светило. В самый мороз появится».

— Тебе больно? — озабоченно спросил Николас, нагнувшись к ней, натягивая парку.

— Это естественная боль, — спокойно ответила Констанца, — ничего страшного в ней нет. Тем более, — она улыбнулась, — я уже рожала, во второй раз должно пройти быстрее. Дай мне тетрадь и карандаш, я немного поработаю.

— Может, не стоит, — он все мялся на пороге палатки.

— Николас, — Констанца вздохнула и погрызла кончик карандаша, — я не учу тебя навигации…

— Учишь, — рассмеялся он.

— И верно, — согласилась Констанца. «В общем, иди, не беспокойся, все будет хорошо».

Он украдкой перекрестил жену, — та только закатила темные глаза, — и, откинув полог, вышел в бесконечную, слепящую пелену снега.

В палатке у Мэри было тихо, и Николас позвал: «Есть кто-нибудь?». С возвышения, из шкур поднялась светловолосая голова, и Энни, отчего-то покраснев, спросила: «Дядя Николас, что такое? Констанца?»

— Началось, да, — он недоуменно оглядел палатку. «А где мама твоя?»

— Еще не вернулась с охоты, — Энни покраснела сильнее, и сказала: “Я сейчас приду, дядя Николас, вы не волнуйтесь, я маме с Мартой помогала, все знаю. И воды согрею».

— Ну, хорошо, — он вышел, и Энни, приподняв шкуру, шепнула: «Джон! А если бы это была мама? Все, — она подтолкнула юношу, — одевайся, сейчас мама и дядя Майкл наверняка появятся, надо будет им с добычей помогать».

Джон улыбнулся, и, поймав ее в объятья, ответил: «Ну, дай мне только до дома добраться, дорогая жена, до кровати — там уже нам ни медведи не помешают, и вообще — никто другой».

— Иди, иди, — Энни быстро, крепко поцеловала его и стала натягивать штаны из оленьей шкуры. Едва Джон выскользнул наружу, как девушка услышала голос матери: «А что это ты тут делаешь?».

— Приходил узнать, пойдет ли Энни сегодня на рыбалку — раздался бодрый голос Джона. «Как охота ваша?».

— Зубы мне не заговаривай, — ворчливо отозвалась Мэри, и добавила: «Какая рыбалка — в пяти футах ничего не видно. Двух медведей убили, иди, мужчины там ждут уже, надо сейчас мясо в кладовые перенести».

Энни мгновенно расправила шкуры на возвышении. Когда мать вошла в палатку, девушка уже надевала сапоги.

— Ну-ну, — хмыкнула Мэри, оглядев дочь. «А ты куда собралась?»

— Дядя Николас приходил, сказал, что у Констанцы началось, — Энни взглянула на мать и удивленно спросила: «Мамочка, а почему ты покраснела?».

— Мороз на улице, почему еще, — недоуменно ответила Мэри. «Хорошо, я закончу с медведями и сменю тебя».

Она вышла, и Энни, облегченно вздохнув, шепнула: «Ну, кажется, ничего не заметила».

Маленький отряд остановился у аккуратно сложенных кусков мяса.

— Мистер Смитфилд, — распорядилась Мэри, — давайте сюда нарты, и не забудьте шкуру. А мы с вами, мистер Браун, Джон — она поправила мушкет за плечом, — пойдем дальше, мистер Майкл сказал, что будет заниматься вторым медведем, он на льду, в заливе.

— Такой буран, капитан, — покачал головой Браун, — как мы дальше-то проберемся?

— Я вешки хорошие ставила, — ответила Мэри, — высокие, их не должно было еще снегом занести.

Они шли след в след, двигаясь вдоль появляющихся из морозного тумана вешек, как вдруг Мэри, что ступала первой, крикнула: «Стойте!»

Впереди них расстилалось пространство темной, непрозрачной воды.

— Трещина, капитан, — тихо сказал Браун. «Свежая. Без каяка тут никак, сорок футов до края льда, или даже больше».

— Может, обойти? — робко спросил Джон — и поглядел в обе стороны — трещина терялась в метели, уходя куда-то за горизонт.

Мэри сняла с плеча мушкет и выстрелила. Они застыли, прислушиваясь, и, наконец, Браун вздохнул: «Тут так ветер воет, что ничего не разберешь. И потом…, - он не закончил и настороженно взглянул на Мэри.

— Несите каяк, мистер Браун, — распорядилась она. «Я вас тут подожду».

— Капитан…, - он коснулся ее плеча.

— Выполняйте распоряжение, — велела Мэри, и, не оборачиваясь, застыла у края трещины.

Отойдя на несколько шагов, Джон обернулся — женщины уже не было видно в бесконечной, непроглядной снежной буре.

Она вытащила каяк на лед и оглянулась — сквозь метель уже ничего не было видно. «А ведь может быть еще одна трещина, — подумала Мэри, — и тогда нам уже не выбраться, без лодки.

Еще неизвестно, — она посмотрела вдаль, — что там впереди, если эту льдину оторвало, то нас может унести в открытую воду».

Женщина вздохнула и, ставя вешки, медленно пошла по занесенному снегом льду. «Такой туман, — она вытащила компас, и, прищурившись, постояв немного, вскинула голову. «Тогда мы шли на северо-запад, — хмыкнула Мэри, — потом я убила второго медведя и мы вернулись к островку. Все правильно».

Она взяла в руку мушкет и, осторожно ступая, вдруг, едва слышно рассмеялась: «Вот оно, значит, как. Семь лет. Видела я, конечно, что Михайло Данилович на меня смотрит, да подумала — он только овдовел, другие у него заботы, да и не любит он, чтобы за него решали — это сразу видно. Так и разошлись, слова друг другу, не сказав. Ну, ничего, зато теперь все хорошо будет».

— Это, конечно, — прозвучал холодный, чужой голос в голове Мэри, — если ты его живым найдешь.

Она стиснула зубы и упрямо, громко проговорила: «Он выберется, не такой Михайло Данилович человек, чтобы пропадать».

— Не такой, — раздался из тумана смешливый голос.

Мэри ахнула и, сделав шаг к нему, строго сказала: «А ну немедленно за мной, у меня там каяк, у трещины. Ты в воду упал?»

— Упал, — он рассмеялся. «Как раз подо мной лед и начал проламываться. До второго медведя мы, боюсь, не дойдем, мадам Мари».

— У тебя зубы стучат, — Мэри подтолкнула его. «Не разговаривай, пожалуйста, сейчас надо быстро добраться до дома».

— Когда я в последний раз заблудился, — сказал Волк, чихая, идя вслед за ней, — там, в Сибири, моя невеста вышла замуж за другого человека. Я, знаешь, не хотел, чтобы это повторилось.

Мэри невольно рассмеялась, и, столкнув каяк в воду, велела: «Забирайся, и ложись на дно.

Дома я тебя раздену, выпьешь горячего рома, и будешь спать. Хорошо еще, что апрель на дворе, а не декабрь, — она чуть помрачнела, и Волк, приподнявшись, приложив ее руку к губам, тихо сказал: «Прости меня, пожалуйста».

Она, на мгновение, наклонилась, и, поцеловав горячий лоб, озабоченно проговорила: «У тебя жар, закрой глаза и молчи. Скоро будем в лагере».

Женщина ловко взмахнула веслом и каяк, медленно скользя по тихой, темной воде промоины, исчез в густой, морозной пелене.

— Как холодно, — подумал Волк. «Вроде и костер горит, и под шкурами лежу, а все равно — холодно». Он почувствовал ловкие, нежные женские руки, что раздевали его, и, закашлявшись, сказал: «Я, конечно, мечтал об этом, но не думал, что все будет так скоро».

Она умело растирала его, и вдруг рассмеявшись, отвела глаза куда-то в сторону. «А, — подумал Волк, — увидела все, что надо. Ну, ничего, я же ей говорил, что наверстаю — так оно и будет». Мэри ласково приподняла его голову и велела: «Выпей рома, и спи. Сейчас тебе станет теплее. Я пойду к Констанце, она рожает».

— Надо сказать, — подумал мужчина, и, взяв Мэри за руку, остановил ее: «Послушай, — он с усилием поднял веки, — ты должна знать…, У меня есть сын, маленький Питер. Подожди, — он увидел, что Мэри открыла рот, — ему сейчас как раз год, следующим месяцем. Констанца — его мать».

— Но как…, - растерянно пробормотала женщина. «Как же это?».

— Так, — он устало выдохнул. «Он. будет жить с ней и Николасом».

— Ты спи, — Мэри коснулась губами его руки. «Спи, пожалуйста. Я все понимаю, — она вдруг улыбнулась, — месье Мишель».

— Мадам Мари, — прошептали красивые, обветренные губы. «Вернись потом…, ко мне».

— Вернусь, — она перекрестила Волка и, устроив его под шкурами, уже на пороге палатки, оглянулась. Он спал, чуть вздрагивая, и Мэри вдруг, едва слышно сказала: «Господи, ну позаботься ты о нем, пожалуйста. Сделай так, чтобы он был счастлив».

— Вот когда ты вернешься, — услышала она слабую усмешку, — я и буду счастлив.

— Я тоже, — сказала Мэри, и, откинув полог, шагнула в метель.

Николас стоял у входа в палатку, переминаясь с ноги на ногу.

— Да все будет хорошо, — Мэри потянулась и, на мгновение, коснулась его плеча. «Ты иди, факторию сегодня не достроить, раз буран такой, иди в кладовые, там Браун товары описывает, что вы привезли, помоги ему. Я к тебе Энни пришлю».

— Можно мне? — Николас кивнул на шкуру, закрывающую вход. «Я быстро, пожалуйста, Мэри.

Как ваша охота?»

Женщина улыбнулась. «Лед треснул, Майкл в воду упал, но все будет хорошо, он спит сейчас. Можно, конечно, — она, нагнув голову, шагнула в тепло палатки и услышала размеренный голос Констанцы. «Натуральный логарифм может быть определён для любого положительного вещественного числа a как площадь под кривой. оставь место для формулы, я потом сама ее впишу».

— А что такое «площадь под кривой»? — спросила Энни, которая сидела, скрестив ноги, на возвышении, положив на колено тетрадь.

Констанца, расхаживающая по палатке, на мгновение остановилась и уперла руки в поясницу. «Аль-Хазен, арабский математик, тот, что написал «Книгу об оптике», в своем трактате «Об измерении параболического тела» проводит вычисления, которые мы сейчас называем интегральными. Пиши дальше, я еще объясню».

Николас покашлял и Констанца, отбросив с лица рыжие волосы, улыбнулась: «Все хорошо идет, не волнуйся, милый. Скоро возьмем сына на руки».

Он наклонился и, поцеловав ее, едва слышно сказал: «Ты только помни — я тебя люблю, я тобой горжусь, и так будет всегда».

— Угу, — Констанца наклонилась и застонала. «Все, — твердо сказала Мэри, — хватит диктовать.

Николас, иди в кладовые, Энни, посмотри, как там Марта, у миссис Браун, и загляни к нам в палатку — там мистер Майкл спит, он в воду упал».

— С ним все хорошо? — озабоченно спросила Энни, натягивая уличную парку.

— Да, — Мэри чуть покраснела, и Констанца посмотрела на нее — пристально.

Когда все ушли, женщина вымыла руки, и, опустившись на колени, осмотрев Констанцу, весело сказала: «Ну, ты тут так нагулялась, что родишь уже скоро».

Констанца внезапно вцепилась сильными пальцами в плечи Мэри, и, часто дыша, ответила:

«Не рожу, пока не скажу тебе кое-что. Майкл и я…»

— Я знаю, — Мэри поднялась и нежно отерла пот с ее лба. «Он мне говорил, Констанца. Все будет хорошо, не думай сейчас об этом». Мэри подставила ей руку и подтолкнула к возвышению: «Пойдем, а то Джордан уже близко. Почему ты так уверена, что мальчик?

Какая-то математика?»

— Я, — сказала Констанца, опускаясь на тюленью шкуру, раздвигая ноги, — гадала, Мэри. Ну, с кольцом».

Женщина расхохоталась, и, поцеловав Констанцу в щеку, заметила: «Ну, значит, и точно — сын у вас будет».

Энни просунула голову в палатку и ахнула: «Мамочка! Позвать дядю Николаса?». Констанца сидела на возвышении, держа в руках сверток из шкур. Оттуда доносилось сердитое, настойчивое попискивание. «Какой красавец, — Мэри наклонилась над плечом женщины.

Констанца приложила сына к груди и задумчиво сказала: «Папа Джон мне рассказывал о моем отце. И дядя Джованни — тоже. Ну, вот приедем в Лондон и покажем Джордана — и ему, и миссис Марте, посмотрим, что они скажут. Потому что мне кажется, — она поцеловала темную голову новорожденного, — что Джордан напоминает своего дедушку».

Констанца застыла, улыбаясь, поглаживая маленькую ручку, что цеплялась за ее грудь, а Мэри шепнула дочери: «Пусть дядя Николас придет, да. Тут уже все закончилось, да впрочем, это у нее, — она понизила голос и оглянулась на Констанцу, — и четверти часа не заняло, всем бы так».

— Мэри, — услышала она деловитый голос, — подай мне тетрадь и карандаш, пожалуйста, мне надо вписать формулы в предыдущую диктовку.

— Ну, приведи Николаса, — Мэри подтолкнула дочь, и, оглянувшись на Констанцу, сказала: «Я к себе пойду, если что».

— Угу, — женщина покачала ребенка. «Спасибо тебе Мэри, — она подняла голову, — спасибо большое. И помни, я всегда…»

— Я знаю, — Мэри обняла ее и еще раз шепнула: «Я знаю, Констанца. Я тоже, — она полюбовалась мальчиком и строго сказала: «Ну вот, ты у нас помылся, сейчас папа придет, и ложитесь спать, все вместе. Пока все равно метель, нам не скоро отплыть удастся».

Джордан выпустил грудь и важно ответил: «А!». Мэри рассмеялась и, пощекотав его, услышала спокойный голос Констанцы: «А ведь рыбу-то половить можно, хоть и метель. В ручье, он же тут рядом. Пусть Энни с Джоном туда отправятся, а ты с Мартой — тоже поспишь, устала ведь».

Мэри ярко покраснела и, ничего не ответив, — вышла из палатки.

Николас скинул уличную, тяжелую, заснеженную парку и, повесив ее на раму для одежды, благоговейно спросил: «Можно?»

— Иди сюда, — Констанца поманила его. «Посмотри на Джордана, я ему о логарифмах рассказываю, а он — слушает».

Николас устроился рядом и, обняв жену за плечи, шепнул: «Сыночек?»

Джордан открыл один темный глаз и внимательно оглядел отца. Николас улыбнулся и, целуя жену куда-то в ухо, сказал: «Одно лицо с тобой, одно лицо, любовь моя. Такой же красавец».

— У него уши, — смешливо отозвалась Констанца. «Большие. И торчат. И нос длинный. И рот большой».

— Язык, — хмыкнул муж, привлекая их обоих к себе, — наверняка, тоже длинный. Как у мамы, и дедушки. И у второго дедушки тоже, кстати».

— Это, — сказала Констанца, отложив тетрадь, устраиваясь под шкурами рядом с мужем, — мы еще посмотрим.

Джордан недовольно сказал: «А!» и Николас, укладывая их у себя в руках, ответил: «Ну, вот видишь. Наш сын уже не согласен».

Сквозь сон он почувствовал прохладную, мягкую ладонь на своем лбу. «Вот видишь, — сказала Мэри, — жар спал. Только тебе надо еще отдохнуть. А у Констанцы и Николаса родился мальчик».

— Джордан, — Волк, не открывая глаз, рассмеялся. «Иди сюда, — он потянул Мэри к себе и поднял ресницы. Она сидела рядом, устроив Марту в перевязи, и вдруг, подперев подбородок кулачком, озорно спросила: «А что это вы, Михайло Данилович, семь лет назад все это, — Мэри махнула головой куда-то в сторону залива, — мне не сказали?».

Он потянулся и забросил руки за голову. «Ну как же, Марья Петровна — Волк рассмеялся, — я на вас смотрел, сами же видели, наверное».

— Видела, — согласилась женщина. «Ну, да я подумала — вы не из тех, кто торопится».

— А надо было, — Волк улыбнулся, — поторопиться, сие мне, Марья Петровна, урок на будущее.

Ну, да, впрочем, больше, надеюсь, я, не понадобится.

— Я тоже надеюсь, — она все не отводила от него глаз, и Волк подумал: «Так же смотрит, да.

Как мать ее».

— Вот, — Мэри поднялась и ласково положила спящую Марту в колыбель, — я и вернулась. Как мы оба, — она встряхнула белокурыми волосами, — хотели. А что сейчас?

— А сейчас, — он устроился, полусидя, на возвышении, — иди сюда, положи мне голову на плечо, и я тебе буду рассказывать о Париже, и о том, что надо будет сделать в Квебеке.

— Тебе? — она все стояла, засунув руки в карманы парки.

— Нам, — Волк улыбнулся. «Нам, мадам Мари». Она скинула парку: «Я говорила с мистером Брауном, с факторией все будет хорошо. Так что Питер получит свои меха, а новая компания — этот форпост. Ну и местные, — Мэри устроилась у него под боком, — будут довольны, все-таки никто, кроме нас, сюда товары возить не будет, еще долго».

— Компания Гудзонова залива, — задумчиво протянул Волк и поцеловал ее в теплую щеку.

«Генри был бы рад. Ну, дай мне руку, и слушай меня».

Потом Мэри сказала: «Хорошо. Я тебе еще кое-какие вопросы задам, потом, когда все обдумаю. Можно ведь?»

Волк наклонился и провел губами по нежному, белее молока запястью. «Да что это со мной? — подумала Мэри, — я уже и забыла, это ведь голова кружится, да».

— Ты, — он поднял голубые глаза, — теперь до конца жизни можешь задавать мне какие угодно вопросы, мадам Мари». Волк помедлил, и, вдыхая ее запах, — тепла и трав, — добавил: «Или ты хочешь что-то спросить прямо сейчас, а?»

— Хочу, — выдохнула женщина. Ее губы были совсем рядом и Волк медленно, глубоко, нежно поцеловав ее, хмыкнул: «Ну, так спрашивай».

Лазоревые глаза взглянули на него, и он услышал шепот: «Ты приехал сюда, на край света, во льды, просто для того, чтобы увезти нас домой?»

— Вы были в беде, — просто сказал Волк и стал медленно развязывать кожаные шнурки на вороте ее тонкой рубашки из оленьей шкуры — А еще, — его пальцы на мгновение остановились, и Мэри шепнула: «Пожалуйста…», — так вот еще, — он рассмеялся, — я хотел увидеть ту, что снилась мне все эти семь лет. Мне кажется, этого вполне достаточно, чтобы отправиться на край света, а, мадам Мари?»

— К нам не придут, — шепнула она Волку на ухо. «Энни и Джон рыбачат. Только надо тихо…, — она ахнула и, откинув голову назад, закусила губу.

— Там такой ветер, — он все не отрывался от стройной, белее снега, шеи, — что можно и громко.

А я, — мужчина усмехнулся, — как раз люблю громко, мадам Мари. Вот только Марта…, - он обернулся на колыбель.

— Она очень крепко спит, — задыхаясь, проговорила Мэри. «Очень».

— Я рад, — смешливо заметил Волк, касаясь губами розового, маленького соска. «Как сладко, — сказал он вслух, — как сладко, любовь моя, мое счастье».

Она была вся маленькая и легкая, как птичка, и, проведя пальцами по стройной спине, усадив ее на себя, он рассмеялся: «Сейчас губы обожгу, вот уж не думал, что во льдах такое бывает».

— Бывает, — Мэри почувствовала под пальцами его мягкие волосы, и, откинувшись назад, задыхаясь, сказала: «Давай…, я тоже».

— Нет, — ответил он, — только я. Сейчас — только я, Нанук. Я слишком долго этого ждал, моя белая — он положил ей руки на грудь, — медведица».

Уже потом Мэри, устроившись на спине, обнимая его, — всем телом, нежась под его поцелуями, шепнула: «Было очень громко, мой Волк. Я даже не знала, что так бывает».

Он повернул голову и поцеловал белую, изящную щиколотку. «На то и буран, — сказал Волк, наклоняясь, прижимая ее к шкурам, слыша протяжный, долгий стон. «А как только мы доберемся до дома, будет еще громче, это я тебе обещаю, Нанук». Она раскинула руки и, почувствовав в себе жаркую, обжигающую тяжесть, сжав зубы, проговорила: «Я вся твоя, и так будет всегда».

— О, — Волк взял ее лицо в ладони, — это я — весь твой. До последнего моего дня, до последнего мгновения, любовь моя.

Сквозь сладкую, томную дрему, прижимаясь головой к его груди, Мэри услышала плач дочери. «Сейчас покормлю, — она приподнялась, — и вернусь».

— Неси ее сюда, — Волк погладил Мэри по голове. «Пусть Марфа Федоровна поест, а потом спит с родителями, как положено». Он обнял Мэри, и, смотря, как она дает девочке грудь, протянул ей палец — Марта взглянула на него изумрудными глазами, и, улыбнувшись, схватилась за него ручкой — крепко.

— Волк! — Мэри подвигалась. «Что это?».

— Мне кажется, — задумчиво сказал он, целуя белое плечо, — что пока пусть Марфа Федоровна вернется в колыбель. Так удобней будет. А то я — он поцеловал нежные, острые лопатки, — долго не вытерплю, мадам Мари.

Девочка ощутила знакомое, размеренное колыхание, и, вытянув ручки из тонкой шкуры, вертя ими у себя перед носом — засмеялась. Она услышала такой же смех — ласковый, счастливый, и подумала: «Вот, всем хорошо». Марта подложила маленькую ручку под щеку, и, повозившись, затихла — так и слушая смех и шепот, что наполняли палатку.

— Поднять паруса! — крикнул Николас матросам. «Мистер Хантер, — он принял от помощника подзорную трубу и оглядел горизонт, — ну, больших айсбергов у нас в пределах видимости нет, а эти куски мы легко обойдем».

Констанца поглядела на бирюзовую, прозрачную воду, на стаи птиц, что метались над берегом, и услышала печальный лай от деревянного здания фактории. Тунерк поставил лапы на борт и тоже залаял, смотря в сторону берега.

— Да встретитесь вы еще, — рассмеялась Констанца, гладя собаку по голове, — приедешь в следующий раз, тут твои щенки уже подрастут.

Тунерк грустно клацнул зубами и улегся у ног Волка. Тот наклонился, и, поцеловав стриженый затылок Мэри, тихо сказал: «Королева Мария Медичи расплачется, когда узнает, что я тебя спас изо льдов, дорогая моя Нанук. Ее величество обожает такие истории, — как в рыцарских романах. Так что готовься — тебе придется рассказывать об этом всем придворным, мадам де Лу».

Энни с Джоном поднялись на палубу и девушка улыбнулась: «Они спят пока оба, и Джордан, и Марта, так что можно постоять, попрощаться с севером.

— Ну, — Николас подошел к ним и обнял жену за плечи, — мы не прощаемся. Да и вы, — он взглянул на Волка, — тоже, да?

Тот усмехнулся, и, помахав рукой людям, что стояли на берегу, ответил: «Ни в коем случае, капитан Кроу. Мы сюда еще вернемся».

Волк помолчал, и, чувствуя рядом спокойное дыхание Мэри, закрыв глаза, ощутил на лице лучи уже теплого солнца. Над «Вороном» вились, клекотали чайки, и он, посмотрев на английский флаг, что развевался над мысом Надежды, добавил: «Вернемся домой».

Москва

На поварне городской усадьбы Вельяминовых вкусно пахло свежими пирогами. Лиза оглядела стол, и, посчитав на пальцах, строго сказала ключнице: «Федор Петрович голодным приедет, они же с Петром Федоровичем вперед царского поезда скачут, сама знаешь, как в этих кабаках, что на дороге, кормят. Так что десятка мало будет, еще сделайте. И щи достань мне, попробую».

Лиза наклонилась над горшком, и, прикоснувшись губами к деревянной ложке, кивнула: «В самый раз».

— Со смутой этой, — подумала она, выходя из поварни, поднимаясь в женские горницы, — и еду нечем заправлять стало. Торговли нет, у кого из Немецкой слободы еще пряности и остались, припрятанные, дак втридорога за них дерут.

— Ну, ничего, — она на мгновение приостановилась и, схватившись за новую, пахнущую смолой бревенчатую стену, чуть подышала, — сейчас царь Михаил Федорович до Москвы доберется, мы и уедем. В Краков сначала, хоша с пани Мирьям повидаемся, а потом — дальше.

В светлице у невестки было прибрано, маленькое окно — распахнуто на купола Крестовоздвиженского монастыря. Лиза посмотрела на стрижей, что метались в голубом небе, и услышала ласковый голос: «Матушка, Лизавета Петровна, посмотрите — правильно я делаю?»

Лиза наклонилась над большими пяльцами и улыбнулась: «Да все хорошо, Марьюшка, и аккуратно как у тебя получается, молодец».

Она увидела, как девушка сжала нежные пальцы и, присев, вздохнув, взяла ее за руку: «Да вернется скоро Петр Федорович, милая, не скучай ты так. Сама знаешь — никак нельзя им было в Кострому не поехать, все бояре там».

— А потом в Польшу уедет, — Марья Ивановна вздохнула и утерла маленькую слезинку, что выкатилась на белую, будто жемчужную щеку.

— Так он на службе государевой, Марьюшка, — Лиза потянулась и поцеловала невестку. «И в Польшу поедет, а потом — в Астрахань, ты же слышала, туда Заруцкий этот с пани Мариной убежали. Что ж теперь делать, привыкай».

— Лизавета Петровна, — девушка зарделась, и, оглянувшись на дверь, понизила голос, — а когда у меня уже…». Она вздохнула и опустила изящную, в лазоревой, шелковой кике, голову.

Лиза рассмеялась. «Да вы третий месяц, как повенчались, милая, не всегда сие сразу-то бывает. Подожди немного, и все случится. Пойдем, — она встала, и Марья, увидев, как чуть покачнулась свекровь, озабоченно спросила: «Что такое, Лизавета Петровна?».

— Голова чуть закружилась, — рассеянно ответила Лиза, спускаясь по лестнице в крестовую горницу. «Давай, милая, я книги-то достала все, сейчас будем разбираться, что у нас с припасами. Хорошо, что ты и писать, и читать умеешь, — Лиза усмехнулась, — редко, кто из бояр дочерей оному учит».

— Понесла, — грустно подумала Марья, усаживаясь за покрытый бархатом стол напротив свекрови. «Вон, бледная какая, похудела, и тошнит ее, почти каждый день, и не только утром, слышу же я. Тридцать семь скоро будет, а понесла. А мне семнадцать…, - девушка, было, прикусила губу, но тут, же твердо сказала себе: «А ну не смей! Правильно Лизавета Петровна говорит, ждать надо, и Богу молиться».

— Ну, — Лиза подвинула ей книгу, — ты читай, а я отмечать буду — чего в кладовых недостает, чтобы грамотцу потом в подмосковную послать.

— Икры соленой — пять десятков бочек, — раздался размеренный голос Марьи. Лиза, улыбнувшись, незаметно положила руку на живот. Она вздохнула про себя: «Хоша бы у них с Петей все хорошо было».

Марья Воронцова-Вельяминова наложила засов на дверь, и, опустившись на живот, пошарила под лавкой. Она вытащила на свет маленький сундучок, и, встав на колени, откинула крышку. «Кинжал, — девочка погладила золотую, изящную голову рыси, — деньги, — она взвесила на руке кожаный мешочек, — надо будет еще рубаху и шаровары с кафтаном у Степы взять, и перешить потихоньку. Хорошо, что я умелая, быстро все сделаю».

Девочка внезапно села, привалившись спиной к лавке, и горько подумала: «Но ведь так нельзя, нельзя. Как батюшку и матушку бросать, не дело это, грех». Она взглянула на стол, и, поднявшись, открыв Писание, тихо прочитала: «И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе».

— Он не боялся, — Марья все смотрела на черные буквы, что покрывали страницу. «Господь его вел, и он — не боялся. Так же и я, — она наклонилась, и, быстро поцеловав книгу, подумала: «Ее тоже с собой возьму. Только, может не стоит, может, подождать, матушка же говорила — мы в Краков поедем, к пани Мирьям и мужу ее. Они хорошие, я помню, выслушают меня, подскажут что-нибудь».

Девочка задвинула сундучок обратно под лавку, и, подперев щеку рукой, забралась с ногами на постель. «Никто тебя и слушать не будет, — горько сказала себе она, — ты же дитя еще, помни. Надо самой».

Марья закрыла глаза: «Отсюда в Киев, потом — в земли валашские, потом — в Стамбул. А там как? Там ведь турки. Батюшка в Стамбуле родился, только он не помнит ничего, маленький был еще. Элияху говорил — из Стамбула можно до Святой Земли добраться, по морю. Там, в Иерусалиме, наши родные живут, дедушки Никиты сыновья. Как там окажусь — так весточку и пошлю, чтобы батюшка с матушкой знали, где я.

— А там уж, — Марья перевернулась на живот и поболтала ногами в воздухе, — там легко будет.

Работы я не боюсь, — девочка улыбнулась, — с голоду не умру. Вот только Элияху…, - она посмотрела на бревенчатую стену горницы, и вдруг тихо, безысходно расплакалась, уткнув голову в шелковую подушку.

Высморкавшись, вымыв лицо в нужном чулане, Марья мрачно вскинула голову: «Ты помни, что Господь Аврааму говорил, вот и все. И ни о чем больше не думай».

Она быстро заплела косы и крикнула, — в дверь уже стучали, — «Иду, матушка!».

Целовальник поставил на выскобленный деревянный стол блюдо с запеченным поросенком и подмигнул: «Водочки еще бутылочку принести?»

— Хватит и одной, — усмехнулся Федор, — ты нам лучше, мил человек, кваса еще налей, уж больно он у тебя хорош.

— Единым мигом все будет, бояре, — целовальник отдернул стираную, холщовую занавеску, что отделяла чистую половину кабака.

Федор достал кинжал и, разрезая мясо, посмотрел на сына. Петя сидел, уставившись в раскрытые ставни избы, за которыми было слышно ржание коней и щебет птиц.

— Весна, какая хорошая, — подумал Федор. «Дружная, сухая, вон, и жарко уже на дворе. Ехать как раз удобно будет».

— Да не томись ты так, — улыбнулся он, подвинув сыну половину поросенка. «Завтра и обнимешь свою Марью. Еще скажи спасибо, что с царским поездом не пришлось тащиться.

Так бы только к Троице до Москвы доехали.

— Больно долго, — жалобно сказал Петя, принимаясь за еду, — больше месяца я ее не видел, батюшка. И потом еще в Польшу отправляться, сразу, как Михаила Федоровича на царство повенчают, да?

— Угу, — Федор принял от целовальника корец с квасом, и, разлив его по глиняным стаканам, хохотнул: «Вот в начале лета и двинемся. А ты, Петька, не горюй, как ты теперь царю родственник, — Федор рассмеялся, — у трона дневать и ночевать будешь. Вотчины — сие дело нехитрое, управляющие везде надежные, а вот что тебя, в таких молодых годах, в Посольский приказ уже определили — сие тебе нелегко будет. Ну, да справишься».

Петя посмотрел на красивое лицо отца и тихо сказал: «Справлюсь, конечно. Только в Астрахань я все равно поеду, батюшка».

— Охота пуще неволи, — хмыкнул Федор. «Ну, гоняйся за атаманом Заруцким и женой его, — Федор скривился, — хоша зачем тебе сие нужно, понять не могу. Казаки сами их в Москву привезут, даже если они с Волги убегут еще куда-нибудь. Заруцкого — на кол посадим, пани Марине язык урежем, и в подземелье сгноим, а Воренок ихний в петле болтаться будет.

Отец выплюнул на пол кость и крикнул: «Эй, там!»

— Бегу, бегу, — раздался озабоченный голос, и Федор велел целовальнику: «Еще одного, а то, — он улыбнулся, мне и сыну сей поросенок — на один укус».

Петя вздохнул. Приняв от отца миску, юноша подумал: «Сказать ему? Нет, нет, не смей, нельзя, это же отец твой, молчи. А как молчать? Если это правда, то батюшка знать должен.

Уже полтора года сейчас мальчику».

Он вспомнил сырой, тающий снег под ногами и тихий голос князя Пожарского: «Воренок-то этот, говорят, рыжий, будто огонь, вряд ли он Заруцкого сын, али самозванца покойного, гореть ему в аду. Ну да пани Марина для кого только ноги не раздвигала, такой бляди — поискать еще. Но все равно, Петр Федорович, государь желает, чтобы покончили с этим семенем — раз и навсегда, другой смуты нам не надобно».

— И я тогда кивнул: «Покончим, князь Дмитрий Михайлович, я самолично туда, в Астрахань отправлюсь».

Петя выпил кваса, искоса взглянув на отца — тот рисовал что-то, изредка посматривая в окно.

— Венеция, — хмыкнул Федор, оторвавшись от тетради, улыбнувшись. «Жаль, Петька, что вы с нами не едете, ну да тут, на Москве, тоже кто-то остаться должен, да и вы с Польшей сейчас мир заключите, так, что видеться будем». Он, на мгновение, привстал и коротко поцеловал сына в рыжие, мягкие волосы над высоким лбом.

— В декабре у Марины сын родился, — отчаянно подумал Петя. «А в апреле мы там были, под Калугой, я тогда к ней собирался пойти, а батюшка меня отговорил. И его всю ночь не было потом. Господи, помоги мне, — он тяжело, глубоко вздохнул и робко сказал: «Батюшка, тут о ребенке пани Марины, ну, об Иване этом я поговорить хотел…».

Отец слушал, молча, отложив тетрадь, а потом, потянувшись за седельной сумой, жестко сказал: «Ничего знать даже не хочу. Сказано — вздернуть, значит — вздернуть, и все тут».

— Батюшка! — тихо ответил Петя. «Но ведь, может быть…

Отец внезапно поднялся, задевая рыжей головой потолок избы. «Тебе, Петька, видать, ее, — Федор сочно выругался, — до сих пор глаза застилает. Оставь сию бабу, велено же тебе было. У тебя жена есть, венчанная, в честном браке живи, детей рожай, а про пани Марину и думать забудь».

Петя тоже встал — он был лишь немногим ниже отца, и злым шепотом проговорил: «Я не из-за этого, батюшка. Вы подумайте, это ведь ваш сын…»

— Али кого другого сын. Али третьего, — отец дернул щекой. «Все, и хватит об этом более.

Поехали, — он повернулся, и, не говоря ни слова, вышел из горницы.

Петя положил руку на свою саблю, и, опустив глаза вниз, посмотрев на холодный, лазоревый блеск сапфиров, упрямо шепнул: «Все равно, я этого так не оставлю. Может, письмо написать? Бабушке Марфе Федоровне. Она с отцом поговорит, батюшка ее послушает, не может не послушать. Так и сделаю — напишу и с Марьей передам. Марья осторожная, не потеряет, не то, что Степа, — он невольно рассмеялся и встряхнул головой: «Так и сделаю».

Петя, на мгновение, закрыл глаза, и, слушая голоса птиц со двора, улыбнулся: «Ну вот, совсем немного осталось, скоро и Марьюшку увижу».

Отец уже сидел на своем огромном, вороном жеребце. Петя принял от холопа уздцы гнедого, и, вскакивая в седло, пробормотал: «Простите, батюшка».

— То-то же, — сказал Федор, и два всадника выехали на широкую, обрамленную зеленеющими полями, ярославскую дорогу.

Степа Воронцов-Вельяминов вышел из прохладного, сумрачного Спасского собора, и, потянувшись, скинув испачканный красками передник, сказал: «Хорошо!»

На дворе Андроникова монастыря было тихо, из келарни тянуло, — Степа повел носом, — блинами. Юноша сел на бревно у аккуратно сложенной поленницы, и, подставив лицо весеннему солнцу — улыбнулся. «Господи, — подумал Степа, — неужели и вправду, скоро в Италию? Не верю, поверить не могу. Сразу во Флоренцию надо поехать, батюшка сказал — отпустит меня. Наймусь подручным в мастерскую, хоть краски растирать, хоть пол мести, мне все равно. И буду рисовать — не успокоюсь, пока весь город не нарисую».

Из окна келарни высунулась каштановая голова и веселый голос сказал: «Степа, блины горячие, со сметаной, и рыба свежая, сегодня отец келарь велел бочонок открыть».

Юноша облизнулся, и, смеясь, ответил: «Знаешь ты, Вася, чем меня порадовать».

Степан встал, и, оглядев себя, отряхнув рубашку, провел рукой по рыжим, переливающимся золотом на солнце кудрям. Он подошел к колодцу, — невысокий, легкий, изящный, и, тщательно вымыв руки, полюбовался отполированными ногтями.

— И никаких строек, — пробормотал Степа. «Батюшка же рассказывал, что есть архитекторы, которые сады планируют, или отделкой занимаются — вот, сие мне по нраву. Пусть батюшка с кирпичами возится, — он усмехнулся, и, спустившись по каменным, истертым ступеням келарни, сказал: «Ну, и где сии блины, Василий? Давай их сюда».

Юноши сидели друг напротив друга за длинным столом.

Вася вдруг вздохнул, и, глядя на Степана красивыми, карими глазами, помявшись, спросил:

«Значит, уезжаете все-таки?».

Степа посмотрел на него, и тихо ответил: «Летом, да».

— Я тебе икону написал, — на смуглых щеках появился легкий румянец. «Ну да я не такой мастер, как ты, но все равно…, Стефана Первомученика, небесного покровителя твоего, — Вася опять вздохнул и, не глядя на Степу, добавил: «Маленькая, удобно в дорогу брать».

Степан сглотнул, и попросил: «Можно?».

Он, едва дыша, принял иконку, и взглянул на архидиакона Стефана. Тот стоял, — невысокий, легкий, с прямой спиной, откинув рыжеволосую, кудрявую голову, держа в изящной руке пальмовую ветвь. Лазоревые глаза великомученика смотрели прямо на Степу и тот, наконец, сказал: «Господи, Вася, красота, какая. Спасибо, спасибо тебе».

На келарне было тихо, и Степа, вдруг, погладив икону, посмотрев на приятеля, рассмеялся:

«У тебя сметана, дай-ка».

Он подошел ближе, и, подняв руку, стерев с нежной щеки белый след, вздрогнул и, не отнимая пальцев, сказал: «Вася…»

— Прости, — карие глаза наполнились слезами и юноша отстранился. «Я не буду, не буду, я не знаю, что это на меня нашло…

— То же, что и на меня, — твердо ответил Степа. Он, наклонившись, поцеловал темно-красные, сладкие губы — долго, медленно.

— Господи, как сердце колотится, — подумал юноша. «Господи, как хорошо, так вот оно, вот, как бывает…, Какое счастье».

— У меня еще никогда…, - услышал Степа робкий, прерывающийся голос, и, устроившись рядом, прижавшись горящей щекой к его руке, ответил: «У меня тоже, милый. Теперь ты меня поцелуй, ладно?»

Вася улыбнулся, и, погладив его пальцы, прикоснувшись к ним губами, выдохнул: «Да!»

Лиза вышла на крыльцо, и, окинув хозяйским взглядом двор, сказала: «Ну, коли батюшка, и Петя не сегодня-завтра возвращаются, надо нам с вами уже и сборами заняться».

Она внезапно подняла руку, и, отерев холодный пот со лба, неразборчиво проговорила:

«Голова…, болит. И кружится сильно…»

— Матушка! — испуганно сказала Марья. «Матушка, пойдемте в горницы, вам лечь надо».

Лиза внезапно закашлялась, и, упав на колени, дергая спиной, выплюнула на деревянные ступени крыльца сгусток крови.

— Лизавета Петровна! — невестка опустилась рядом, — Лизавета Петровна, руку мою возьмите, я помогу вам. А ты, Марья, — она обернулась к девочке, — беги что есть духу на Чертольскую улицу, Илюша там сегодня, приведи его сюда!

Марья кивнула, и, перекинув на грудь толстую, каштаново-рыжую косу, поцеловала мать в щеку: «Сейчас Илюша вам поможет, матушка, а вы отдыхайте, пожалуйста!»

Лиза кивнула головой и часто, болезненно задышала.

Марья бросила один взгляд на мертвенно-белое лицо матери, и, проскользнув в открытые холопами ворота — бросилась вниз по шумной, многолюдной Воздвиженке.

Элияху зевнул, и, закинув руки за голову, открыв глаза, подумал: «Все же хорошо здесь, у Никифора Григорьевича на харчах. И выспаться можно, вся работа по ночам. Однако, — он повернул голову и посмотрел на полуденное солнце в окошке светелки, — надо и вставать, в избу-то опосля обеда народ приходить начнет».

Он поднялся, и, быстро умывшись, потянувшись, высунулся в окно. «Опять же — Элияху посмотрел на быстро бегущий, разлившийся по-весеннему ручей, — и баня тут своя, в городские все же ходить опасно, мало ли что».

Дверь стукнула и томный голос сказал: «Квасу вам принесла, Илья Никитич, и пирогов тако же — с луком зеленым. У всех мясоед, а вы опять поститесь, или что отмолить хотите?»

Он взглянул на черные, заплетенные в толстые косы волосы, на синие, огромные глаза и хмуро сказал: «Спасибо, Василиса Ивановна».

Алые губы улыбнулись. «Одним спасибом сыт не будешь, Илья Никитич, хоша бы приголубили разок, али не нравлюсь я вам?».

От нее пахло свежеиспеченным хлебом. Василиса пристроила пироги на простом столе и подошла к нему.

— Я же вам который раз говорю, Илья Никитич, — девушка отставила руку в сторону и полюбовалась сапфировым перстнем, — сие прихоть моя, ничего вам стоить не будет, и Никифор Григорьевич не рассердится, коли узнает, зря вы, что ли ему помогаете?

— От князя Пожарского, — кивнула она на перстень и, обнажив белоснежные зубы, рассмеялась: «Вот он — пущай платит, и другие бояре — тако же, а я — она внезапно закинула руку ему на шею, и рукав шелковой сорочки спустился до локтя, — я, Илья Никитич, и сердцем любить умею, коли меня любят.

— Василиса Ивановна, — пробормотал он, — я прошу вас, не надо…

— Не надо, — задумчиво повторила девушка и, прижавшись к нему острой, высокой грудью, опустив руку вниз, усмехнулась: «Вижу, вижу, Илья Никитич, не надо».

За пестрядинной занавеской раздались легкие шаги и мужской голос позвал: «Илюша, ты встал уже?»

Василиса мгновенно шмыгнула в соседнюю горницу, а Элияху, стиснув зубы, плеснув ледяной водой в пылающее лицо, ответил: «Да, Никифор Григорьевич».

Марья стояла в дверях кабака, и, бросившись к нему, схватив его за руку, выдохнула:

«Матушке плохо, пойдем, пойдем скорее!»

Он взял нежную, сильную, маленькую ладошку и спокойно ответил: «Ты только не волнуйся.

Я тут, и все будет хорошо».

— Я знаю, — ответила Марья, когда они уже шли вверх по ручью, к Воздвиженке. «Я знаю, Элияху».

Юноша посмотрел сверху вниз в большие, синие, доверчивые глаза девочки и подумал: «Как я мог? Ведь это грех, великий грех. А если бы Марья не прибежала…»

Он помотал головой и услышал подозрительный голос: «А что это ты покраснел?»

— Так, — угрюмо ответил Элияху, — задумался. Что с Лизаветой Петровной?

— Голова у нее кружилась, и кровь выплюнула, — Марья, на мгновение, приостановилась: «А если матушка умрет?», — пронеслось у нее в голове. «Нет, нет, даже думать об этом нельзя, Элияху здесь, он поможет. Я с ним поговорю, вот. В тайности, он меня не выдаст».

Девочка облегченно вздохнула, и, остановившись перед высокими, мощными воротами усадьбы, — постучала в наглухо запертую дверь с узкой прорезью.

Лиза подняла голову с подушки и слабо улыбнулась: «Илюша…, Да мне лучше уже, я вставать собиралась».

Элияху оглядел красивую, прибранную опочивальню, с персидскими коврами на полу, и большой, под шелковым пологом кроватью. Невестка сидела, держа руку свекрови, и юноша, посмотрев на бледное, с темными кругами под глазами, лицо Лизы, подумал: «А ведь и вправду — больной выглядит. Что же с ней случилось такое?»

— Даже и не думайте, Лизавета Петровна, — юноша сбросил кафтан, и, засучив рукава рубашки, вымыв руки в принесенном Марьей тазу, велел: «А ну ложитесь, пусть Марья Ивановна тут останется, а вы — он повернулся к Степе и Марье, — в свои горницы идите, надо будет — позовем вас».

Девочка закатила глаза и дернула брата за руку: «Ну, что стоишь?».

Степан посмотрел на купола Крестовоздвиженского монастыря, что виднелись в окне, и, вздохнув, поцеловав мать в лоб — вышел.

— Я к себе, работать, — хмуро сказал он сестре, и, опустив засов на дверь горницы, прижавшись к ней спиной, подумал: «Господи, все равно — сердце колотится. Но как хорошо, как хорошо…, - Степа опустил горящее лицо в ладони и вспомнил нежный, тихий шепот: «Я по тебе скучать буду, милый…».

Юноша, не глядя, потянулся за альбомом, и, опустившись на деревянный пол, стал набрасывать его лицо — по памяти.

Элияху вышел из опочивальни, и, прислонившись к бревенчатой стене, подумал: «Да что же такое с Лизаветой Петровной? Жара нет, даже наоборот — вся в поту холодном, тошнит ее и голова кружится. Говорит, что ела, как обычно — а все остальные здоровы. Может, того лекаря из Немецкой слободы позвать, что меня выхаживал?»

Он, уже, было стал натягивать валяную шапку, как дверь скрипнула, и юноша услышал свистящий шепот Марьюшки: «Илья Никитич! Она травы пьет!»

— Что за травы? — насторожился юноша.

— Не знаю, — Марьюшка помотала красивой головой, убранной расшитой жемчугами кикой. «Я видела, как она их заваривала, утром рано. Я думаю, — девушка густо покраснела, и, оглянувшись, привстав на цыпочки, что-то зашептала Элияху на ухо.

— Спит Лизавета Петровна сейчас? — коротко спросил Элияху, выслушав Марью. Та кивнула и добавила: «Они, наверное, в ее шкатулке лежат, принести?».

Элияху взвесил на руке атласный мешочек, и, раскрыв его, вдохнув горький, щекочущий ноздри запах, сказал: «Так, Марья Ивановна, мне кое-куда отлучиться надо. Лизавете Петровне есть, ничего не давайте, водой выпаивайте, как я и велел. Тошнить будет — ничего страшного».

Марьюшка кивнула, и, все еще зардевшись, спросила: «А что это за травы-то?».

— Так, — хмуро сказал Элияху, попробовав на зуб горьковатый порошок, — разные травы. Я скоро буду.

Он, было, стал спускаться вниз, по узкой деревянной лестнице, как увидел каштаново-рыжий затылок. Марья сидела, привалившись к стене, держа на коленях раскрытое Писание.

Юноша устроился рядом, и, скосив глаза на страницу, прочитал: «Откуда придет мне помощь? Помощь мне — от Господа, создавшего небо и землю».

Элияху внезапно вспомнил прохладную, каменную синагогу в Казимеже, предутренний туман на улицах, и тихий голос отца: «Господь сохранит тебя от любого зла, сбережет твою душу.

Господь хранить тебя будет на выходе и при возвращении, — отныне и вовеки».

— Сохранит от любого зла, — твердо сказал он, беря руку Марьи. «Не бойся, пожалуйста».

Она наклонилась, и, поцеловав черные буквы на пожелтевшей бумаге, вздохнула: «Ты меня выслушай, Элияху. Я быстро».

Федор выехал на Воздвиженку, и, прищурившись, сказал сыну: «Смотри-ка, Илюха у ворот наших стоит. Уж не заболел ли кто, не приведи Господь? — он перекрестился на купола монастыря. Заходящее солнце окрасило их огненным, расплавленным золотом, в зеленовато-лиловом, нежном небе кружили птицы, сзади скрипели телеги, и Федор, подгоняя коня, вдруг подумал:

— А ежели и вправду — то мое дитя? Как же ты можешь, пусть не хотел ты его, пусть не знал, — он на мгновение поморщился, как от боли, — но все равно, дитя на смерть обрекать? Оно-то в чем виновато? Даже если и не мой сын — нельзя так.

Он вздохнул и, бросив поводья, потерев лицо руками, сжал зубы, чтобы не выругаться.

— Ты иди, — сказал Федор сыну, спешиваясь неподалеку от ворот усадьбы. «Илюха, видно, давно ждет, вон, лицо, какое усталое. Сейчас поговорю с ним, и догоню тебя».

Петя взял под уздцы лошадей и, обернувшись, посмотрел на отца. «Зачем я ему это сказал? — горько вздохнул юноша. «Знал ведь, какой батюшка. Он накричит сначала, а потом мучиться будет, вон, глаза, у него какие, видно же, что больно ему. А все равно, — Петя, на мгновение, раздул ноздри, — все равно, я не мог иначе».

Элияху подал ему руку и чуть улыбнулся: «Матушка ваша заболела, но все хорошо будет.

Иди, — он улыбнулся, — вон, жена твоя уже навстречу бежит».

Петя отдал коней холопам и подумал: «Господи, как я ее люблю, Господи, наконец-то».

Марья остановилась рядом и, опустив лазоревые глаза, едва дыша, смотря куда-то в сторону, спросила: «Как съездили вы, Петруша?»

— Плохо, — муж наклонился к ее уху. «Потому что тебя со мной не было, Марьюшка».

— Баня истоплена, — она все перебирала нежными пальцами жемчужные ожерелья на шее. «А Лизавета Петровна спит, ну, да ей лучше уже, немного, Илья Никитич сказал — оправится. Я так скучала, так скучала, — девушка, наконец, взглянула на него. Покраснев, она добавила:

«Стыдно сие говорить, простите, пожалуйста».

— А уж как я скучал, — Петя улыбнулся, и, оглянувшись, взял ее за руку. «Пойдем, ты мне сейчас все расскажешь, и я тебе — тоже».

Федор проводил их глазами и услышал спокойный, юношеский голос: «Федор Петрович!»

Мальчик стоял, засунув руки в карманы кафтана, выпрямив спину, подняв на него серые, большие глаза. «Как на мать свою похож, — с привычной болью в сердце, подумал Федор. «И Петя тоже, только рыжий. Ну, хоть до Кракова с нами поедет, увидит Мирьям свое дитя, пусть хоша так».

— Федор Петрович! — сглотнув, повторил Элияху. «Вашу жену отравить хотели». Федор, было, хотел что-то ответить, но замер — колокола Крестовоздвиженского монастыря забили к вечерне и птицы, что сидели на куполах, снялись, уйдя в огромное, просторное московское небо.

Он вздохнул, глядя на черную стаю, и велел: «Говори».

Сквозь дрему Лиза почувствовала чье-то движение рядом, и, вдохнув его запах, чуть улыбнулась: «В баню ходили. Вон, вениками как тянет, дубовыми. Федя приехал, а я и не встретила его, стыд какой».

Лиза попыталась приподняться и услышала ласковый, низкий голос: «Лежи тихо. Вот так».

Федор устроил ее голову у себя на плече, и, поцеловав прохладный, белый лоб, добавил:

«Все хорошо, Марьюшка нас накормила, Илюха тут ночевать остался, на всякий случай.

Травы твои я выкинул, и чтобы больше сего не было, Лизавета».

Она почувствовала, что краснеет, и шепнула: «Так еще дитя хочется, Федя. Раз уезжаем мы, будем спокойно жить, можно уже. Марье-то вон — десятый год идет, взрослая девочка совсем».

— Дитя, — проворчал муж и поднес к губам ее руку. «Не такой ценой же, Лизавета. Кто тебе сии травы дал?»

— Знахарка, в Дорогомилове, там, за рекой, — вздохнула Лиза. «Агафьей Егоровной кличут. Как мы в Новодевичьем монастыре молились, инокиня Ольга, ну, Ксения Борисовна, Годунова дочь, мне про нее рассказала, что, мол, женщинам она помогает. Травы-то хорошие, это у меня, видно, не так что-то, — голос Лизы задрожал и Федор, прижав ее к себе, сказал:

— Ну, ну. Все у тебя так, — он усмехнулся, и погладил мягкую, такую знакомую грудь, — лежи, выздоравливай». Он наклонился и поцеловал ее в губы: «А потом я тебя в подмосковную отвезу. На прощание, в сторожке побываем».

— Ты же соскучился, наверное, — Лиза повернулась и, обняв его, потерлась головой о рыжую, пахнущую свежестью и лесом, бороду.

— Соскучился, — согласился Федор. «Ну да ничего, потерплю, — его рука подняла подол шелковой сорочки, и Лиза, глубоко вздохнув, закусив губу, сказала: «Федя…

— Потерплю, — улыбнулся он, поглаживая ее пониже спины, — зато потом тебя долго от себя не отпущу, Лизавета. А ну спи, — он прикоснулся губами к нежным, белым векам, к длинным ресницам, и Лиза, зевнув, согласилась: «И вправду, надо».

Он лежал, слушая ее спокойное, тихое дыхание, открыв глаза, смотря в хорошо обструганный потолок опочивальни. «Что там Илюха сказал, — холодно подумал Федор, — сии травы за год в могилу человека сводят, а то и менее. Ну-ну, — он едва заметно повернул голову и посмотрел на крупные, яркие звезды, висевшие в ночном небе. На дворе усадьбы лениво лаяли собаки. «Подожду, — Федор накрыл жену меховой полостью и закинул руки за голову.

— Завтра Ксению Борисовну навещу, еще перед заутреней, заодно передам ей икону, что инокиня Марфа, мать государя, для нее послала. Ну, опосля того передам, как дела свои с ней закончу, конечно. А потом и в Дорогомилово наведаюсь, к полуночи, — он усмехнулся и, поднявшись, неслышно выйдя из горницы, постучал в светлицу к младшему сыну.

— Знал, что не спишь, — Федор наклонился и поцеловал рыжие кудри. «Дай-ка мне Федора Савельевича чертежи, тот альбом, что ты сделал».

Он принял от сына большую тетрадь в кожаном переплете, и, взглянув в красный угол, заметил: «А, Стефана Великомученика написал? Молодец, отлично получилось».

— Это не я, — краснея, ответил Степан. «Это мне…, подарок, батюшка».

— Хорошая рука, — одобрительно заметил Федор, и, присев на лавку, сказал: «Вот, посмотри, какой купол у этой церкви, помнишь, ты у меня о Дуомо спрашивал? Очень похожий».

Степа погрыз серебряный карандаш, и, потянувшись за чистым листом, набрасывая очертания здания, вдруг сказал, не поднимая головы: «Батюшка, а вы меня ругать не будете?»

— Это, смотря за что, — хохотнул Федор, и, наклонившись над плечом сына, присвистнул: «А колокольню эту, ты что, с Венеции помнишь? Ты же дитя малое был, как мы уехали оттуда.

Что ты там натворил еще?»

— Помню, — Степа наклонил голову и принялся за ступени у входа в собор. «Я, батюшка, — он глубоко, тяжело вздохнул, — даже и не знаю, как сказать вам…»

Федор полюбовался нежным, красивым лицом юноши. «Как же этого ученика синьора Леонардо звали? Больтраффио, да. Святой Себастьян его — одно лицо со Степой, и волосы такие же, рыже-золотые».

— А ты не говори, — Федор улыбнулся. «Ты парень большой, шестнадцати годов, сам разберешься — что к чему. Как приедем в Италию — сам жить будешь, ну, там и поймешь — что тебе по душе-то».

— Я уже понял, — тихо ответил сын, и Федор, взглянув в его лазоревые глаза, ответил: «Ну и хорошо, Степа».

Марья сидела на постели, скрестив ноги, теребя косу. «Ты меня не ругай, — сказала она хмуро, избегая взгляда Элияху. «Я думала, так лучше будет, я еще с того года серебро откладываю».

— Лучше, — он посмотрел на смущенное лицо девочки, и, поднявшись, пройдясь по горнице, повторил: «Лучше. А то, что батюшка и матушка тебя бы лишились — это как?»

— А то, что Аврааму Господь заповедовал из дома родителей уйти — это как? — дерзко спросила Марья.

— Язык свой прикуси, — посоветовал ей юноша. «Сказано: «Почитай отца своего и мать свою, дабы продлились дни твои на земле». И вообще, — Элияху вздохнул, и устало потянулся, — тебе девять лет, это у тебя, — он помедлил, — пройдет.

— Ничего у меня не пройдет, — зло, шипяще отозвалась Марья. «Твой же дедушка, Никита Судаков — у него не прошло! И ты мне сам говорил про мужа твоей тети, ну, Эстер — что он тоже стал евреем».

— Ему за пятьдесят было, — Элияху присел на скамеечку у кровати и велел: «А ну не хлюпай носом. Бежать — никуда ты не убежишь, я за этим присмотрю, а в Кракове, — он пожал плечами, — ну, поговори с моим отцом, только он тебе, то же самое скажет, что и я — не для тебя это».

Марья вскочила с кровати, и, выпрямившись, как струна, вскинув голову, ответила: «А сие не тебе решать, Элияху Горовиц, и не отцу твоему, а только лишь Богу Единому. И все, хватит об этом, — она со значением взглянула в сторону двери. «Ночь на дворе, спать пора».

— Марья, — он помялся, — я ведь не хотел тебя обидеть…Просто тебе тяжело будет, совсем одной, вот и все.

— Справлюсь, — она сморщила изящный носик. «Я что решила, то и делаю, Элияху. А ты, — алые губы улыбнулись, — езжай в свою Падую, может быть, и встретимся когда-нибудь. Я все равно, — синие глаза заблестели холодом, — как вырасту, так в Святую Землю отправлюсь, сего тогда мне никто запретить не сможет. Вот, — она отвернулась к окну, и Элияху, окинув взглядом горницу, подумал: «Смотри-ка, иконы даже убрала. Только Писание на столе, и все. И крест, наверняка, не носит».

— Ношу, — услышал он холодный, звонкий голос. «А то матушка спрашивать будет. Ты и сам, — она рассмеялась, — носишь».

— Это тут, — юноша понял, что покраснел. «Как приеду в Краков — сразу сниму».

— Вот и я тоже, — она все стояла, глядя на купола Крестовоздвиженского монастыря.

«Спокойной ночи, Элияху».

— Спокойной ночи, Марья, — вздохнул он и неслышно закрыл дверь.

Федор налил себе и сыну кваса и сказал, бросив большие руки на бархатную скатерть, что покрывала стол в крестовой палате: «Ты же, Петька, наверное, думаешь — сердца у меня нет?»

Юноша смешался и что-то пробормотал. «Хорошо, что я письмо бабушке не начал еще, — подумал Петя, — а так бы пришлось ему говорить, не дело это — такие вещи от батюшки скрывать».

— Так вот, — Федор выпил кваса, — есть оно у меня. Только вот… — он оглянулся на закрытую дверь. Усадьба спала, на дворе перекликались сторожа и Петя, посмотрев на отца, — палата была освещена единой свечой, сказал: «Вы не беспокойтесь, батюшка, я Марьюшке ничего не говорил, не знает она…»

— А придется, — мрачно отозвался отец. «Ну да Марья Ивановна у тебя девка умная, поймет.

Так что, — Федор чуть улыбнулся, — все сие дело на вас, Петя, сваливается. Справитесь?»

Юноша вспомнил лазоревые глаза жены, и ее ласковый шепот: «Да я все понимаю, Петруша, ты езжай, куда государь посылает, а я тут ждать буду, так сладко, когда ты возвращаешься…»

— Петька! — резко сказал отец. «А ну слушай меня!».

Петя густо покраснел и торопливо ответил: «Мы все, что надо — сделаем, батюшка, и в тайности, не волнуйтесь, только вот как это обставить…».

— Как обставить, — Федор потянулся мощным телом, — это я тебе расскажу. Сие дело дерзкое и опасное, но, ежели удастся, — он откинулся на отчаянно заскрипевшую спинку большого кресла, — то сего мальчика мы спасем. Иван, говоришь?

— Иван, — кивнул Петя.

Мужчина на мгновение закрыл глаза: «Мне же снился он, да. Колыбель с шапкой Мономаха, пустая, и младенец на виселице. Иван Федорович. Ну, нет, не бывать этому».

— Слушай, и не перебивай, — наконец, сказал Федор, и, выпив еще кваса — стал говорить.

Во дворе Новодевичьего монастыря было тихо, белые, мощные стены едва золотились под рассветным солнцем.

Федор отдал коня трудникам и, перекрестившись, сказал игуменье, что встречала его у ворот: «Мать государя Михаила Федоровича, инокиня Марфа, грамотцу для инокини Ольги прислала, и также икону — святых Бориса и Глеба. Встала уже инокиня Ольга-то?»

— Она у нас ранняя пташка, Федор Петрович, — улыбнулась монахиня. «Спасибо, что стены-то нам восстановили, а то с этой смутой, то Заруцкий нас осаждал, то поляки, хорошо хоть, не разграбили еще обитель-то».

— Ну, — сказал Федор, проходя вслед за игуменьей во внутренние ворота, на чистый, выметенный двор, — зато сейчас только богатеть будете, царь Михаил Федорович, как до Москвы доберется, он непременно к вам, на богомолье приедет, обещался. Вы там посмотрите, чтобы никто не мешал нам, хорошо, мне еще грамотцы для инокини Ольги передать надо, от государя и матери его, — обернулся он к игуменье.

— Ну конечно, Федор Петрович, — ахнула та. «Как вы наш вкладчик, человек благочестивый, богобоязненный, — идите, конечно, я сама прослежу».

— Вот и славно, — подумал Федор, шагая в каменный, прохладный коридор. Он, на мгновение, приостановился, вдохнув запах ладана, и вспомнил тихий, зеленый лес, журчание ручья и ее темные, прозрачные глаза.

Он положил руку на кинжал, и, нагнув голову, шагнул в просторную, светлую келью, затворив за собой дверь, наложив на нее засов.

— Умерла, — подумала Ксения, опустив руки, отложив атласный мешочек с кормом для щегла.

Федор посмотрел на длинные, сухие пальцы, что уцепились за медные прутья клетки, и, засунув руки в карманы кафтана, прислонился спиной к двери.

— Господи, дай ей покой вечный, — Ксения посмотрела в его глаза. «Как смотрит-то Федор Петрович, будто заплакать хочет, и не может. Ну, ничего, я его приласкаю, утешу, — она, на мгновение, бросила взгляд в сторону боковой кельи, где стояла аккуратно прибранная лавка с постелью.

Он все молчал, и Ксения, неуверенно сказала: «Федор Петрович…, Случилось что?»

Федор, так и не отводя от нее глаз, достал бархатный мешочек. «Инокиня Марфа вам посылает, Ксения Борисовна, — он погладил рыжую бороду, — сие икона Бориса и Глеба, для киота вашего».

— Спасибо, — Ксения приняла маленькую, в серебряном окладе икону, и, перекрестившись, спросила: «Вы писали, Федор Петрович?»

— А? — будто очнулся он, — нет, не я. Дайте-ка». Он забралу женщины икону, и, пройдя в красный угол, сказал: «Вот здесь хорошо будет повесить, как раз место свободное». Ксения увидела, как он пошарил за иконой Смоленской Божьей матери.

Федор повернулся, и, разгладив рисунок, любуясь им, хмыкнул: «До сих пор храните, Ксения Борисовна».

— Ну а как же, — тихо, опустив укрытую черным апостольником голову, ответила женщина. «И до конца дней моих буду хранить, Федор Петрович».

— До конца дней, — задумчиво повторил он, и, опустив рисунок на укрытый холщовой скатертью стол, шагнул к ней.

В кладовой усадьбы Вельяминовых было прохладно и тихо, и Элияху, оглянувшись, увидев сундуки с открытыми крышками, позвал: «Марья!»

Она распрямилась и юноша рассмеялся: «Вот ты где!»

— И не хохочи, — обиженно сказала девочка, вылезая из большого сундука. «Так удобнее. Как матушка там?»

— Хорошо, — ответил Элияху. «С ней Степа сейчас, раз Марьюшка спит еще».

— Спит, — Марья понимающе улыбнулась. «Как Петя дома, так они до обедни спят, а то и позже. Устают, видать, — она подняла тонкую, каштановую бровь, и, обернувшись на сундуки, сказала: «Хорошо, что мы все тут оставляем, только одежду с собой берем, и то, — девочка подергала шелковый, темно-синий сарафан, — в этом разве что до Кракова доехать, там, батюшка сказал, новое сошьем. Ты чего пришел? — недоуменно спросила она, подняв голову, вглядываясь в лицо Элияху.

— Надо сказать, — подумал юноша. «Нельзя, нельзя так. Может, и вправду — друг друга больше не увидим. Но ведь она ребенок. Да что это ты — какой ребенок, взрослей многих будет».

— Марья, — он откашлялся. «Ты же знаешь, я сначала в Амстердам еду, учиться у родственника своего, ну, Иосифа, он врач, а потом — в Падую».

— Да уж слышала сие много раз, — сочно отозвалась Марья, и, наклонившись над сундуком, стала вполголоса считать скатерти.

— Так вот, — Элияху смотрел на ее каштановый затылок, — если ты и вправду еврейкой хочешь стать, ты бы могла в Амстердаме остаться. Жить у моей кузины Мирьям, например.

Она повернулась, держа в руках стопку бархата, и Элияху подумал: «Господи, как побледнела. А глаза — сияют».

Марья помолчала и тихо сказала: «Они, может, меня не захотят брать еще, Элияху. Это же долго жить надо, да?».

— Лет до пятнадцати, — кивнул юноша, и сам не зная почему, добавил: «Шесть лет. А потом нам с тобой можно пожениться. Ну, если ты хочешь, конечно».

Ткань упала на дощатый пол кладовой и Марья, подняв голову, раздув ноздри, ответила:

«Если ты думаешь, что я для тебя это делаю, то ошибаешься ты, Элияху Горовиц. Я тебе расскажу, — она сглотнула, и продолжила: «Я таких людей, как вы, ну, до Кракова, и не встречала никогда. Говорить все могут, — губы девочки искривились, — мол, вдовам и сиротам помогать надо, так Писание нас учит, только вот делать — никто не торопится. А вы — сделали. Вот и все, — она замолчала.

— Не для меня, — согласился Элияху. «И в пятнадцать лет ты мне можешь сказать — мол, разные у нас дороги, и тогда мы распрощаемся. Но я, — он посмотрел в синие, большие глаза, — был бы счастлив, если бы такого не случилось.

— Посмотрим, — коротко ответила Марья, и, нагнувшись, кинув в сундук скатерти, вдруг рассмеялась: «Еще батюшке с матушкой сказать надо, ну, да я сначала с твоим отцом поговорю. А что, — она вдруг приостановилась, — я помню, сестра твоя двоюродная — повитуха?»

— Угу, — кивнул Элияху.

— Я у нее учиться смогу, — рассеянно сказала Марья, захлопнув крышку сундука. «Ну, пошли, — она обернулась к юноше, — покормлю вас со Степаном, и отправляйтесь по делам своим, я с матушкой посижу, почитаю ей».

Они вышли на двор и Элияху, посмотрев на ее прямую, изящную спину, вдруг хмыкнул вполголоса: «Посмотрим. Ну и язык у сей девочки — длиннее и не бывает».

— У Степы такой же язык, — она обернулась, и, лукаво усмехнувшись, добавила: «Один Петенька у нас добрый, ну, да впрочем, этим вы с ним похожи».

Марья подобрала подол сарафана, и, легко взбежав по деревянным ступенькам резного крыльца, добавила, толкнув дверь: «Каши вам дам, с луком жареным, она вкусная, крупу мы с матушкой в печи сушили».

Юноша улыбнулся и зашел вслед за ней в терем.

— Федор Петрович! — ее голос дрожал и Ксения, посмотрев на рисунок, помотала головой:

«Нет, нет, я не могу, не надо, не надо!»

— Я сказал, — Федор чуть надавил на острие клинка, что было приставлено к ее шее. «Коли мог бы — я б тебя убил, сучка, — он помолчал, и, стиснув зубы, добавил: «Ежели с моей женой что случится, храни ее Господь от всякой беды, — вернусь и убью, поняла?».

Она внезапно дернулась, и, кинжал, сорвавшись, оцарапал белую, нежную кожу. «А то, что вы меня заставили дитя жизни лишить, — это как? — зло спросила женщина. «Я же любила вас, Федор Петрович, и люблю, более жизни самой! У нее, — губы Ксении дернулись, — дети, семья, а у меня что? Ошметки кровавые? Вы же говорили мне, обещали — поженимся, мол.

Как же вы можете….

— Могу и буду, — он посмотрел на нее сверху вниз, и, положив на стол кинжал, взяв ее руку — сломал палец, поморщившись от резкого хруста кости. Ксения взвыла, уронив голову на рисунок, сдавленно рыдая.

— Ну, — Федор прижал ее лицом к ветхой, потрепанной бумаге. «Бери и рви, или ты хочешь, чтобы я остальные пальцы тебе переломал? Калекой остаться хочешь? Я сие сделаю, ежели надо будет».

Ксения, раскачиваясь, широко открыв рот от боли, хватая воздух, скомкала рисунок и стала рвать его, — правой, здоровой рукой.

— Вот так, — он посмотрел на остатки, и, собрав их, — мокрые от слез, — засунул ей в рот.

«Прощай, и ежели я узнаю, мол, что-то еще ты супротив моей семьи задумала — труп твой в Москве-реке плавать будет».

Дверь хлопнула, и Ксения, сползя на ковер, корчась от боли, выплевывая искусанными в кровь губами бумагу — зарыдала в голос.

В избе было прибрано и пахло сушеными травами. Белая кошка, что лежала на печи, изящно потянулась, и спрыгнула на дощатые половицы. Высокая, пожилая женщина в черном опашене и таком же черном платке, наклонившись, погладила ее и недовольно сказала:

«Ночью, зачем приезжать, боярин? Изба у меня на отшибе стоит, страшно».

— А вы не бойтесь, Агафья Егоровна, — он улыбнулся и знахарка подумала: «Вот же вымахал, прости Господи. Вершков пятнадцать, ладони — ровно лопаты, кулаки — с голову человеческую. Однако и такому яд занадобился, как я посмотрю».

— Когда мог, тогда и приехал, — боярин почесал в рыжей бороде. «Опять же, сие дело тайное».

— У меня других не бывает, — буркнула травница. «Однако, сей сбор, что просите вы — это дорого стоить будет, травы-то редкие, боярин».

Он поднялся, и, наклонившись, одним неуловимым движением приставил ей к спине кинжал.

«Я ведь знаю, Агафья Егоровна, — услышала она спокойный голос, — что вы и невинных людей вашими снадобьями пользуете, да так, что их в сыру землю вскорости зарывают. Так что ежели не хотите жизни лишиться, — давайте мне то, что прошу я, и быстрее».

Белая кошка озабоченно мяукнула, и Агафья тихо сказала: «Коли дам вам то, что нужно — отпустите?»

— А как же, — лениво согласился боярин. «Отпущу, и более вы меня не увидите. И я вас, — он усмехнулся, — тако же. Давайте, начинайте, — он подтолкнул ее кинжалом в спину.

— Взрослому али дитю давать будете? — деловито спросила Агафья, разложив перед собой холщовые мешочки. «Ежели дитю, три ложки, хватит, чтобы заснул и не просыпался более, никогда, а с двух ложек — сутки проспит, а то и больше. А взрослому — флягу небольшую».

— Да, — вспомнил Федор, — дядя Матвей же мне рассказывал, как ему в Разбойный Приказ питье принесли, перед казнью. Да такое хорошее, что он только на третьи сутки и очнулся, уже в кладовой, в усадьбе нашей. Ах, матушка, матушка — была б ты рядом, все легче было бы.

— Вот и все, — сказала травница, подвигая ему мешок. «Идите, боярин, дай Бог, не свидимся более».

— Не свидимся, — согласился Федор, и, спрятав травы, пригнув ее голову к столу — женщина даже не успела закричать, — вонзил кинжал ей в шею. Кровь хлынула густой, черной в свете свечи струей, и, кошка, брезгливо отряхнувшись, — выскользнула в сени.

Федор подождал, пока травница затихнет, и, достав из седельной сумы мешок с порохом — щедро посыпал им выметенный пол. Он взял свечу, и, выйдя в сени, — бросил ее в горницу.

Порох занялся сразу, и мужчина, усмехнувшись, увидел, как белая кошка, взобравшись на забор, следит расширенными, огромными глазами за пылающей избой.

Уже сталкивая лодку в реку, он обернулся — зарево видно было даже отсюда. Федор опустил руки в темную, прохладную воду, и, смыв с них кровь, перекрестившись, подумал: «Вот и все».

Эпилог

Краков, Царство Польское, август 1613 года

— Вы покричите, пани Мирьям, — ласково попросила акушерка. «И ложитесь уже, хватит вам расхаживать».

— Так легче, — женщина встряхнула замотанным шелковым платком головой, и, наклонившись над столом, упираясь в него руками, позвала: «Хаим!»

— Я тут, милая, — донеслось из-за двери. «Меир за детьми присматривает, не волнуйся.

Младшие спят уже. Может быть, воды тебе принести, я тут, за дверью, кувшин оставлю.

Жарко ведь».

Акушерка стерла пот с высокого, белого, без единой морщины лба, и сказала: «Принесите, пожалуйста, рав Горовиц, такая духота, даже вечером».

Она выскользнула за дверь, и, глядя в обеспокоенные, темные глаза, улыбнулась: «Да все хорошо идет, не волнуйтесь, все-таки семнадцатый ребенок, будет быстро».

— Быстро, — пробормотал Хаим Горовиц и вздохнул: «Все равно, я велел детям Псалмы читать, ну, на всякий случай».

— Не помешает, — согласилась акушерка и сказала: «Вы зайдите, трогать ее вам нельзя уже, но хоть так — ей легче будет. Я сама на кухню спущусь».

Он остановился у двери, и, как всегда, подумал: «Господи, какая она красавица. Как я ее люблю».

— Что там, — тяжело дыша, сказала Мирьям, — со сватами нашими? Договорились вы о приданом? Так неудобно, что у меня схватки за столом начались, я, конечно, извинилась, но все равно…

— Договорились, конечно, — кивнул Хаим. «Тот дом, что они за Ривкой дают — рав Шмуэль сказал, что как раз после праздников его отделывать закончат, можно будет туда мебель перевозить, белье постельное, серебро…, А на Хануку пусть венчаются».

— Хорошо, — Мирьям все стояла, опираясь на стол. «Хаим… — она закусила губу, — оттуда, — женщина махнула рукой в сторону окна, — ничего не было?»

Он покачал головой и ответил: «Нет. Уже и не надо ждать, Мирьям».

Жена стукнула кулаком по столу, — сильно, — и рав Горовиц вздрогнул. «Это, — четко, раздельно сказала Мирьям, — мой сын, Хаим. Я буду его ждать столько, сколько надо. Хоть, — она прервалась и застонала, прижавшись щекой к столу, — всю жизнь».

— Конечно, конечно, милая, — торопливо сказал муж. «Ты только не волнуйся, пожалуйста, ты же рожаешь».

Акушерка занесла в опочивальню серебряный кувшин с водой и вздохнула: «Идите, рав Горовиц. Прогуляйтесь, что ли, вон, светло еще на дворе».

Он посмотрел в темно-серые, как грозовая туча, глаза жены и торопливо сказал: «Дети сейчас позанимаются, и будут ложиться. Только бы все хорошо было…

— Будет, — сквозь зубы ответила жена и ласково улыбнулась.

Он прикрыл за собой дверь и зашел в спальню к младшим. Самый маленький, годовалый Арье, спал, раскинув пухлые ручки, чмокая губами. Длинные, кудрявые, темные волосы разметались по подушке. Рав Горовиц оглядел большую опочивальню и посчитал на пальцах:

— Тут пятеро, семеро с Меиром и Элияху. Господи, мальчик мой, уж и не узнаем, что с ним случилось, сгинул, пропал на этой Москве. Как войско возвращаться стало — так спрашивали у них, однако никто не слышал ничего. А теперь царь там, новый, русский. Мир заключать с ними будем, говорят. А нашего мальчика и не вернуть уже», — он снял нагар со свечи, и, прикоснувшись к мезузе, вздохнув, подумал: «А у Элишевы трое уже и тоже — мальчики все.

И у Мирьям, наверное, опять мальчик будет».

Он спустился вниз, и, взяв свою шляпу с сундука в передней, позвал: «Меир!»

Сын высунул светловолосую голову из столовой и улыбнулся: «Как там мама?»

— С Божьей помощью, — рав Горовиц оглянулся, и, подняв крышку сундука, пробормотал: «На всякий случай. Я схожу, прогуляюсь немного».

— Конечно, папа, — ласково ответил юноша, и рав Горовиц, взглянув в серые глаза, подумал:

«Как он на брата старшего похож. Ну, семнадцать лет, как раз и под хупу вставать можно.

Господи, два десятка лет мы с Мирьям живем, а будто — только вчера обвенчались. Только бы все хорошо было, дай Бог, дай Бог».

Меир вышел из столовой, и, нежно взяв отца за плечи — он был выше ростом, — сказал:

«Папа, ты только не волнуйся».

— Вот женишься, — пробурчал рав Хаим, — я на тебя посмотрю.

Он вздохнул, и, открыв тяжелые ворота — вышел на залитую закатным, медным сиянием, узкую улицу. От Мариацкого костела доносились тяжелые, гулкие удары колокола.

Рав Горовиц рассеянно с кем-то поздоровался, и, засунув руки в карманы, пошел на восток — к деревянному мосту через Вислу. Он посмотрел на темную, широкую реку, и, подняв голову, глядя на бесконечную, с редкими огоньками, равнину на том берегу, вдруг прошептал:

«Убережет от всякого зла. Господи, ну забрал ты нашего мальчика, так пусть хоть он бы не страдал. И пани Эльжбета с Марией тоже — не страдали. Можешь же ты».

Над рекой, в уже сумрачном, душном, жарком небе кружились изящные, светлые чайки.

«Убереги от всякого зла, — твердо повторил рав Хаим, и подумал: «Надо вернуться. У детей уроки проверить, уложить их, помолиться. А потом с Меиром позанимаюсь, у него голова светлая, хорошая голова, когда-нибудь меня заменит. Господи, дожить бы, уже сорок лет мне этим годом».

Он глубоко вдохнул — воздух был горячим, почти раскаленным, и, не поднимая глаз, смотря на истертые булыжники, — пошел домой.

У ворот, — рав Хаим прищурился, — кто-то стоял. «Высокий какой, — подумал мужчина. И плечи широкие. Наверное, ночлег ему нужен, из синагоги ко мне послали. Ну, найдем, найдем.

Только сначала пусть поест, ну да Мирьям успела впрок наготовить, еще, как сватам обед давали».

— Вы ко мне? — спросил рав Горовиц мужчину в потрепанном, польском кафтане. Тот обернулся и Хаим отступил.

— Папа, — сказал он. «Папа, милый, здравствуй. Я тут, я вернулся».

— Элияху, — он протянул руку и погладил его по щеке. «Сыночек, сыночек мой, ты жив».

Юноша склонил голову и коснулся губами ладони отца. «И сказал Израиль Иосифу — увидеть твое лицо не думал я — прошептал рав Хаим.

Элияху обнял его, и, поцеловав седоватый висок, тихо продолжил: «И покажет тебе Господь даже потомство мое. Папа, папа, все, не плачь, я дома, я с вами. Пойдем, — он подтолкнул отца в сторону дома.

Рав Хаим вытер лицо рукавом капоты, и, схватившись за руку сына, сказал: «Подожди. Дай мне на тебя посмотреть, милый. Четыре года, Господи, четыре года, мы ведь и не чаяли уже, Элияху. А мама хорошо, — мужчина смущенно улыбнулся, — рожает».

— Ничего не меняется, — Элияху прижался щекой к его щеке. «Папа, папа, как я о вас скучал».

Дверь, прорезанная в воротах, открылась, и Меир, вылетев на улицу, даже не посмотрев в сторону брата, крикнул: «Папа! Ты никогда не поверишь! Там девочка, девочка!»

— Пани Эльжбета, — вдруг вспомнил рав Горовиц. «Права она была — трое сыновей с тех пор родилось, и теперь — дочь».

— Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его, — твердо сказал рав Горовиц, и, взяв Элияху за руку, велел: «Пойдемте домой, дети».

— Моэль расстроился, — смешливо сказал рав Горовиц, наклонившись над женой. Мирьям сидела в большом кресле у окна, поставив ноги на скамеечку. Девочка — черные, как смоль волосы, выбивались из-под чепчика, — спокойно дыша, спала.

— Она на тебя похожа, — нежно сказал Хаим. «Глазки, наверное, тоже серые будут. А моэль подумал, что я шучу, не поверил мне». Он протянул руку и едва дыша, коснулся белой, мягкой щечки дочери. «Завтра и назовем ее, — улыбнулся рав Хаим. «Как раз Шабат».

— Элияху спит еще? — тихо спросила жена. «Господи, Хаим, я до сих пор — привыкнуть не могу. И как он вырос, наш сыночек. Пусть, как проснется, ко мне зайдет, хорошо?»

— А я уже проснулся, — раздался веселый голос из дверей.

— Поесть, — спохватился рав Горовиц. «Там мясо, сыночек, и курица, все есть. Ты поешь, пожалуйста».

— Вот сейчас поздороваюсь с мамой, — Элияху наклонился и поцеловал мать в лоб, — сестренку увижу, и пойду на кухню.

— В столовую, — строго велела Мирьям. «Еще чего не хватало, — чтобы мой старший сын ел на кухне». Она покачала просыпающуюся дочь — та открыла туманные, голубовато-серые глазки, и, посмотрев на склонившихся над ней мужчин, — захныкала.

— Я сейчас ее покормлю, — сказала Мирьям, — и спущусь. Готовить надо, раз у нас гости сегодня.

— Да там, в кладовой…, - попытался сказать рав Хаим.

— Отправь Меира к мяснику, — распорядилась Мирьям, — а хлеб я сама испеку. Как это — гостям остатки подавать, тем более — таким. Все, — она стала расстегивать платье, — идите, я скоро.

Дверь закрылась, и Мирьям, дав дочери грудь, глядя в окно, на красные, черепичные крыши Казимежа, одними губами прошептала: «Господи, велика милость твоя. Сына своего увижу — хоть так, ненадолго. Элияху сказал — и женился он уже. Господи, двадцать лет ему, как раз, сейчас».

Она застыла, чуть покачиваясь, гладя девочку по голове. «И пан Теодор здесь, — подумала Мирьям. «Господи, дай мне сил на него посмотреть — в последний раз. А пани Эльжбета оправилась, — женщина глубоко вздохнула, и, уложив дочь в колыбель, что стояла у кровати, грустно сказала:

— Все равно — Элияху сказал, что сразу в Амстердам поедет, чтобы до праздников успеть. Ну, ничего, это недалеко, и писать можно. Да и в семье мальчик будет жить, у родственников. Не страшно, — Мирьям поправила бумажные амулеты, что были привязаны к колыбели, и, плотнее завязав платок — быстро спустилась на кухню.

Он стоял, закинув голову назад, открыв рот. Огромный алтарь золоченого дерева возвышался перед ним, своды собора уходили далеко вверх, и юноша, наконец, перекрестившись, преклонив колени, прошептал: «Не верю, нет, такого не бывает».

— Троицкая церковь, — вспомнил Степа. «Господи, думал ли я, что такая красота есть еще на свете. Невозможно, невозможно, — он порылся в кармане кафтана и, достав маленькую тетрадь, оглянувшись вокруг, стал набрасывать фигуру Иисуса, что была в центре алтаря.

— Какой мастер, — подумал Степа. «Господи, да мне до сего — еще шагать и шагать. Батюшка говорил — он, когда во Флоренцию приезжал, целыми днями статуи рисовал. Вот и я так же буду. Только мы сначала в Амстердам поедем, Элияху до его родственников проводим, и оттуда уже — письмо бабушке отправим. Батюшка мне хочет этот замок показать, где он ребенком жил, он там, недалеко от Амстердама».

Он, прищурившись, рисовал терновый венец на голове Иисуса, когда услышал сзади мягкий голос: «Вы простите, пан, что я подглядываю, но вы такой искусный живописец…

Степа покраснел и подумал: «Хорошо, что я польский вспомнил, да и матушка с нами занимается — французским языком и итальянским».

— Ну что вы, — ответил он, — что вы, пан, я только ученик…

— Я тоже, — Степа поднялся с колен и протянул руку говорившему — юноше чуть старше его, высокому, в запачканном красками кафтане. «Пан Вольдемар, — тот зарделся, и, встряхнув русоволосой головой, сказал: «Вы, наверное, недавно в Кракове…, Сейчас много людей с Москвы приехало, я слышу, что вы оттуда».

— Оттуда, — смешливо согласился Степа. «Пан Стефан меня зовут. А вы тоже художник, пан Вольдемар?»

— Ученик, — тот махнул рукой. «Я у отца своего занимаюсь, ну, да, впрочем, он скоро обещал меня в Вену отправить, там у него знакомые при дворе. А вы, пан Стефан, надолго в Кракове?»

— Проездом, — Степан спрятал свою тетрадь с карандашом, и вдруг рассмеялся: «Пан Вольдемар, а вы мне не покажете город? Матушка моя тут была, и сестра тоже, ну, да они не помнят ничего. Мне еще нескоро на постоялый двор возвращаться, — юноша взглянул на утреннее солнце за окном.

Поляк нежно покраснел и пробормотал: «Я с удовольствием, пан Стефан…»

Когда они вышли на Рыночную площадь, Степа порылся в кармане, и, бросив голубям зерен, подставил нежную, изящную ладонь. Белый голубь взлетел на его руку, и юноша, обернувшись к Вольдемару, подняв тонкую, темную бровь, — лукаво улыбнулся.

— Я бы вас так написал, пан Стефан, — отчаянно сказал поляк. «Вот так, с голубем, и чтобы солнце в волосах играло, как огонь».

Птица, затрепетав крыльями, ушла в наполненное теплом, небо, и Степа, следя за ней глазами, спросил: «А у вас же, пан Вольдемар, наверняка и своя мастерская есть, вы ведь старше меня, мне и семнадцати не было».

— Мне девятнадцать, — юноша все смотрел на него, и, потом, спохватившись, сказал: «Да, есть, конечно, пан Стефан…

— Ну, — Степа отряхнул руки, все еще улыбаясь, — так я вам потом смогу позировать, пан Вольдемар. Ну, после того, как мы с вами прогуляемся. Пойдемте, — он кивнул на Суконные ряды, — будете моим проводником.

— Конечно, — ответил поляк, все еще не сводя с него глаз. «Конечно, пан Стефан».

На блестящем, отполированном паркете валялись обрезки атласа. Лиза посмотрела на ткани, что были разложены перед ней, и сказала портнихе: «Вот этот шелк, сапфировый, и к нему — кружево, темного золота. Сейчас же корсеты с глубоким вырезом шьют, да?

Портниха кивнула и умильно добавила: «С такой грудью, как у пани, да будет мне позволено сказать, грех закрывать вырез кружевами. Пустим по краю, а воротник я отдельный выкрою.

И рукава узкие сделаем, как положено. Подол разрежем, посередине, чтобы кружево на нижних юбках было видно. И чепцы я вам тоже сделаю, кружевные. А что с шубкой?

— Вот этот бархат, — Лиза показала на медный отрез. «И соболями подбейте, мы отсюда в Амстердам поедем, там хоть и не холодно, но сыро. И берет, к ней сделайте, с перьями».

Стукнула дверь, и дочь, появившись на пороге, сказала: «Там обувщик пришел, мерку снимать, кружевница с бельем, и еще одна дама — с притираниями и ароматическими эссенциями».

— Вы тогда, пани, — обернулась Лиза к портнихе, — пока измерьте пани Марию, — она указала на девочку, — ткани для нее мы потом выберем.

В боковой комнате, на большом столе черного дерева уже были расставлены серебряные флаконы и коробочки.

— Все итальянское, пани, — подняла бровь высокая, изящная женщина. «Прямо из Флоренции к нам везут».

Лиза нагнулась, и, вдыхая запахи цветов и трав, вдруг подумала: «Господи, все кончилось.

Спасибо тебе, Господи. Надо для пани Мирьям еще подарок выбрать, хотя то, что они для нас сделали — сие ничем не измеришь. Ну, все равно, — она закрыла глаза, чувствуя, как сладко кружится голова, — надо».

— Эссенцию вербены, — твердо сказала Лиза, — мыло миндальное, пасту миндальную для рук и еще, — она указала на флакон, — эссенцию лаванды. Это в подарок, для подруги моей, она тут, в Кракове живет. И еще, — женщина задумалась, и шепнула что-то торговке на ухо.

— Есть, конечно, — ответила та, потянувшись за отделанной эмалью коробочкой. «Бальзам отличный, у меня его все больше дам берет, — женщина улыбнулась. «Знаете, турки хоть и нехристи, но у них в гаремах, говорят, женщины очень ухожены, ну, да у нас теперь тоже, — торговка вздохнула, — и мыться стали, а не только себя духами поливать, как во времена родителей наших».

— Вы тогда запакуйте все и отправьте на постоялый двор пана Анджея, что у аббатства братьев-доминиканцев, — распорядилась Лиза. «Пан Теодор Корвино и семья, — она потянулась за бархатным мешочком с золотом и расплатилась с торговкой.

Опустив руки по запястье в тонкие, брюссельские кружева, Лиза глубоко, счастливо вздохнула и сказала: «Две длинные сорочки, и три — короткие. Ну и носовые платки, конечно».

Когда она вышла в переднюю, Марья сидела в кресле, поставив ногу на деревянную скамеечку. «Пани, — обувщик поднял голову, — вас-то мы и ждали. Туфли на каблуке сделаем, как сейчас носят, и украсим розами из кружев».

Лиза опустилась рядом с дочерью, и, шепнула ей: «Ты что такая хмурая?»

Марья скосила на мать синие, большие глаза и вдруг улыбнулась: «Ничего я не хмурая, просто волнуюсь, все-таки четыре года пани Мирьям и ее мужа не видела. А где батюшка?»

— Оставил Степу в Мариацком костеле, а сам с Петей пошел серебро выбирать, в подарок Горовицам, — тихо ответила мать. «Хочешь, потом в книжную лавку зайдем, я у Суконных рядов видела большую».

— Угу, — кивнула Марья, и, улыбнувшись, поцеловав мать в щеку, твердо сказала себе: «Вот сегодня с равом Хаимом и поговорю. А потом с батюшкой и матушкой. Они хорошие, поймут».

Федор разлил по стаканам водку и усмехнулся: «А, вот и бигос. Ты ешь, Петька, все-таки нагулялись мы с тобой по лавкам порядочно».

— Очень красивые подсвечники, — Петя подвинул себе тарелку, и вдруг сказал, подняв серые глаза: «А мне же отсюда — прямо в Варшаву батюшка, ко двору этого Сигизмунда Вазы.

Боюсь, не заключим мы сейчас перемирие».

— Не заключите, — согласился Федор. «Уж больно много поляки хотят, — Смоленск, Чернигов и Северск. Но хотя бы пусть тело Василия Ивановича вернут, не дело это — человеку на чужбине лежать».

Петя помолчал и тихо спросил: «А вы, батюшка?»

— Ах, Петька, Петька, — отец потрепал его по рыжим кудрям, — кабы у нас, на Москве, можно было, как здесь строить, кабы Степану можно было не только иконы рисовать — разве бы я уехал? А ты не грусти, как то дело, — отец поднял бровь, — закончите с Марьей, то в Новых Холмогорах и свидимся. Внука мне покажешь, ну, — отец усмехнулся, — или внучку».

Петя, на мгновение, взял огромную, жесткую руку отца и прижался к ней щекой. Когда они уже выходили на улицу, Федор, остановив сына, тихо сказал: «И помни — то, что мы с матерью твоей в сторожке оставили, то — на день черный, ну, да будем надеяться, не настанет он».

Петя посмотрел на яркое, полуденное солнце, на голубей, что толкались по булыжникам Рыночной площади, и, положив руку на саблю, кивнул: «Не настанет, батюшка».

— Давай, — подогнал его отец, — нам еще к портному надо, и помыться я хочу, хоть и нету тут бань, а все равно, — Федор потянулся, — эти ванные — тоже хорошо. И ты, — он потрепал сына по плечу, — Марьюшке не забудь привезти кружев там всяких, ожерелий, тканей. Жену баловать надо, — мужчина ласково улыбнулся, и, засунув руки в карманы бархатного, отделанного серебряным шитьем кафтана — постоял несколько мгновений, любуясь башнями Мариацкого костела, слушая нежные голоса птиц.

— Какая хорошенькая, пани Мирьям, — Лиза склонилась над колыбелью. «Завтра ее называть будете, я же помню, как Элишева родилась — в синагоге вы это делаете, да?»

Мирьям кивнула и, взяв Лизу за руку, оглянувшись на дверь, шепнула: «А что за жена у пана Петра, пани Эльжбета?»

— Очень славная, Мария ее зовут. Двоюродная сестра государя нашего. Семнадцать лет ей, — Лиза вдруг раскрыла объятья и Мирьям, нырнув в них, вдохнув запах вербены, тихо сказала:

«Да как мне благодарить-то вас, пани Эльжбета? Господи, какой мальчик красивый, и взрослый уже совсем».

Лиза покачала женщину и мягко ответила: «А мне вас как благодарить, что вы Элияху с нами отправили, плоть и кровь свою? Он же пана Теодора спас, на Москве, как ранили его. Не надо, не надо, пани Мирьям, — она стерла слезу с белой щеки, — давайте, девочку покормим, и за стол уже нас зовите».

Женщины устроились рядом в большом кресле и Мирьям рассмеялась: «Двадцать лет прошло, пани Эльжбета, а мы с вами все такие же — худенькие».

Лиза ласково прикоснулась к голове девочки и ответила: «А мы с вами друг другу писать будем, пани Мирьям, как раньше. Из Амстердама вам напишу, а потом — из Венеции. Может, и в гости к нам когда-нибудь приедете, или мы — к вам».

Мирьям взяла ее руку и женщины, слушая дыхание ребенка, обнявшись, взглянули в окно — туда, где на крыше соседнего дома устраивались на ночлег освещенные закатным солнцем, белые голуби.

В дверь тихонько постучали и юношеский голос спросил: «Мама, накрывать на стол? Отец повел пана Теодора синагоги наши посмотреть, скоро вернуться должны».

— Конечно, Элияху, — отозвалась Мирьям, а Лиза добавила: «Пусть Степа с Марьей тебе помогут, можно же им?».

— И остальные тоже, — строго велела Мирьям. «Пусть Меир проследит, чтобы все переоделись, я сейчас спущусь и свечи зажгу». Она повернулась к Лизе и вдруг улыбнулась:

«Помните, как я вас щуку учила делать, пани Эльжбета?»

— Я ее до сих пор готовлю, — Лиза взяла заснувшую девочку и, положив ее в колыбель, посмотрев на милое, спокойное личико, сказала про себя: «Будь счастлива».

Марья смотрела на огоньки свечей и вдруг, обведя глазами стол, подумала: «Господи, у меня двое старших братьев, а тут — четырнадцать. Когда я вырасту, у меня тоже будет много детей. Так хорошо, так спокойно, — она поймала взгляд матери и, улыбнувшись, посадив себе на колени маленького Арье, сказала: «Сейчас я тебе мясо разрежу и покормлю тебя».

— Шабат, — сказал Арье, протянув ручку, указывая на массивные серебряные подсвечники, посреди стола. Ребенок прожевал мясо, и, прижавшись темноволосой головой к плечу Марьи, — зевнул.

— Пойдем, — усмехнулся Степа. «Пани Мирьям, давайте мы с Марией ваших младших уложим, — сказал он, поднимаясь, — сказки же им можно рассказывать?»

— Сказку! — потребовал кто-то из мальчиков. «Сказку хочу».

— Конечно, дети, — ласково сказал рав Хаим, — идите, идите. Он наклонился к Федору и сказал:

«Пан Теодор, я уж и не знаю, как благодарить вас, что вы бесплатно нам ремонт сделаете».

— Рав Горовиц, — отмахнулся Федор, — все равно мы тут еще две недели проведем, ожидая Элияху, не сидеть же мне без дела, я к этому не привык. Праздники же ваши скоро, как раз главная синагога к этому времени в порядке будет».

— Помните, — тихо сказал рав Горовиц, и подумал: «Господи, какой мальчик у них старший красивый. На Элияху похож, только рыжий. Ну да, отец-то Мирьям пану Теодору прадедом доводится. Одна кровь, одна кровь».

— Помню, — так же тихо ответил Федор, не отрывая глаз от Мирьям. «Какая она красавица все-таки, — вздохнул про себя мужчина. «Как статуя, из тех, что я во Флоренции видел.

Семнадцать детей, а она такая, же, как тогда, в Несвиже. Волосы убраны, а я ведь помню их — вороные, тяжелые, я в них лицом зарывался, и пахло от них — лесом, и свежестью.

Господи, — он сцепил длинные, сильные пальцы, — ну хоть так она на сына своего посмотрела, хоть так».

— А вы, пан Петр, — улыбнулась Мирьям, — если еще в Польшу приедете, то знайте — тут ваш дом, мы вам всегда рады. И я вам с собой подарков дам, для жены вашей.

— Спасибо, пани Мирьям, — он чуть покраснел и подумал: «Какие люди хорошие-то. Вот бы Марьюшку сюда привезти, ей бы понравилось. Да что это я, — Петя вздохнул, — царь Михаил Федорович никогда в жизни ее из Москвы не отпустит, даже ненадолго, все-таки сродственница. Ну да ничего, на Москве люди тоже живут, а сейчас воевать закончим, и страну обустраивать будем, торговля начнется, мастеров иноземных пригласим».

Он наклонился к Элияху и велел: «А ты нам пиши. Долго, конечно, через Новые Холмогоры почта идти будет — но пиши все равно. Потому что и Степа мне брат, и ты — тоже, — он пожал руку юноши и тот ответил: «Конечно, буду, Петя». Элияху погладил светлую, короткую бородку и вдруг рассмеялся: «Четыре года, да. Господи, я и не верю, что все закончилось».

— И родителей моих навещай, — велел Петя, — ты же там недалеко от них будешь. Когда ты закончишь учиться-то?

— Да лет через шесть, — Элияху, вдруг, посмотрев на лестницу, что вела наверх, вздохнул про себя: «А если через шесть лет она мне скажет — не по пути нам с тобой, Элияху Горовиц? И голову этак откинет, как она умеет».

— А ты жениться-то не собираешься? — спросил у него Петя, разливая вино. «А то вон, брат твой младший, уже зимой венчается».

— Собираюсь, — едва слышно ответил Элияху, и осушил свой бокал. «Вот как раз через шесть лет».

Рав Горовиц отворил ворота и сказал: «Значит, завтра прямо с утра ждем вас, а за пани Эльжбету и Марию не беспокойтесь, они в той же комнате переночуют, что тогда, четыре года назад».

— Спасибо, — Федор подал ему руку и вдруг улыбнулся: «А что, рав Горовиц, завтра после синагоги, значит, опять за стол?»

— А как же, — удивился мужчина. «Девочке же имя давать будем, иначе нельзя, пан Теодор.

Идите, — он улыбнулся, — я тут постою, посмотрю, хоть у нас и безопасно».

Петя обернулся, и, помахав рукой мужчине, посмотрев на младшего брата, рассмеялся: «Что это ты, Степа, на месте подпрыгиваешь? Торопишься куда-то?»

— Батюшка, — Степа поднял искренние, лазоревые глаза, — а можно я в Мариацкий костел еще зайду? Я хотел посмотреть, как алтарь при свечах выглядит, все-таки, наверное, не так, как днем.

— Не так, — смешливо согласился Федор, и, дав сыну легкий подзатыльник, велел: «Иди, да за полночь не возвращайся, слышишь?»

— Не буду, — крикнул Степа уже из-за угла. Он бежал, и, только выскочив на Рыночную площадь, остановившись, отдышавшись, увидев его, — встряхнул кудрявой головой и неспешной походкой направился к входу в костел.

— Добрый вечер, пан Вольдемар, — улыбнулся юноша. «Вы простите, что я опоздал немного».

— Ничего, ничего, пан Стефан, — торопливо ответил поляк. «Хотите еще погулять? Краков очень красив вечером».

— С удовольствием, — Степа рассмеялся и добавил: «Пойдемте на реку, там у вас очень уединенно, даже и не скажешь, что город рядом. А потом можем к вам в мастерскую заглянуть, ну да впрочем, — юноша провел рукой по рыже-золотистым, длинным локонам, — мы тут еще две недели, так что, пан Вольдемар, вы еще успеете написать мой портрет. Ну, если вы не раздумали, — добавил юноша.

— Нет, конечно, пан Стефан, — тихо, серьезно ответил юноша. «Я был бы очень рад. С реки очень хороший вид на Вавель, наш замок, там когда-то жил король Генрих, ну, француз, что нами правил. Это давно было, еще во времена родителей наших».

— Вы мне должны все рассказать, — велел Степа и юноши, свернув в узкую, освещенную факелами улицу, — пошли к реке.

Рав Горовиц услышал чье-то дыхание у двери, и, не поднимая головы от раскрытого тома, удивленно сказал: «Меир? Мы же с тобой закончили заниматься, да и все спят уже. Ты тоже ложись, мальчик, а то завтра с утра рано в синагогу идти, еще маме с младшими помочь надо».

— Это не Меир, — раздался холодный, звонкий голос.

Она стояла в дверях — в шелковом, отделанном кружевами платье цвета старой бронзы. Рав Хаим посмотрел на каштаново-рыжие, чуть вьющиеся волосы, что спускались ей на плечи и растерянно пробормотал: «Мария…»

— Можно сесть? — она все смотрела на него синими, большими, серьезными глазами.

— Конечно, — кивнул рав Горовиц.

Девочка устроилась в большом кресле, и, расправив подол платья, сложив руки на коленях, сказала: «Я хочу стать еврейкой».

— Деточка, — изумленно сказал рав Горовиц, — ты же еще ребенок, не стоит сейчас об этом говорить…

— Очень даже стоит, — Мария взглянула прямо ему в глаза. «Вы не думайте, рав Горовиц, — она вздернула изящный подбородок, — я знаю, что это долго. Вот я и хочу начать — прямо сейчас».

Он поднялся, и, пройдясь по кабинету, остановившись у серебряного, с горящими свечами канделябра, подумал: «Да что это у них, в крови, что ли? Прадед ее, сколько таился, Мирьям мне говорила? Почти в шестьдесят лет в Святую Землю поехал».

— Деточка, — рав Хаим повернулся к ней, — зачем тебе это, милая? Ты христианка, крещеная, вот и оставайся такой.

Мария тяжело вздохнула, и, накрутив на палец каштаново-рыжий локон, ответила: «А зачем праотец Авраам поверил в Единого Бога, рав Горовиц? Я решила, и я это сделаю — если и не сейчас, — она чуть раздула ноздри, — так позже, когда вырасту. Но спасибо, что выслушали, — она поднялась, и рав Горовиц вспомнил: «Тяжелы для Израиля геры, словно чесотка».

— Ох, верно, — усмехнулся он про себя, и, улыбнувшись, сказал: «Ты подожди, деточка, присядь».

Девочка послушно опустилась в кресло, и, внезапно, страстно, сказала: «Я читала, рав Горовиц. От Писания, про Руфь-праведницу. Она же сказала: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, твой народ будет моим народом, а твой Бог — моим Богом». Так же и я, — она сглотнула и добавила: «Вот. Вы не думайте, я не отступлюсь».

Рав Горовиц почесал бороду и сказал: «Вот что, деточка. У тебя отец есть, мать, ты все-таки еще дитя, — он поднял руку, увидев, как Мария открыла рот, — и тебе надо будет в семье жить, не одной».

— У вас же есть родственники в Амстердаме, — отозвалась Мария. «Это и наши родственники тоже, мне Элияху рассказывал. Госпожа Мирьям, ну акушерка, она — кузина моей мамы».

— Да, да, — пробормотал рав Хаим, вздохнув, и, поднявшись, развел руками: «Но ведь это, же долго, деточка, лет шесть, не меньше. Ты, по нашим законам, только в двенадцать станешь совершеннолетней».

— Я, — сказала Мария, тоже встав, — не тороплюсь, рав Горовиц. А вы, как шабат закончится, напишите мне записку к раввину в Амстердаме, знаете же вы его?

— Как чесотка, — вспомнил рав Горовиц, и, обреченно ответил: «Знаю».

Федор проснулся, и, еще не открывая глаз, пошарив рукой рядом, вспомнил: «Да, Лиза с Марьей же у Горовицей ночевать остались».

От шелковой подушки пахло вербеной, и он, подняв веки, потянувшись, зажег еще свечей.

Альбом лежал на персидском ковре рядом с кроватью. Постоялый двор спал, и Федор, прислушавшись, улыбнулся, — из полуоткрытой двери комнаты сыновей доносилось спокойное, ровное, дыхание мальчиков.

Он взглянул в раскрытое окно — ночь была жаркой, томной, в кромешной тьме кое-где мерцали огоньки факелов, и, пристроив тетрадь удобнее, стал рисовать.

Женщина стояла, выпрямившись, — высокая, с узкими бедрами, и маленькой, острой грудью, на стройные плечи падала волна вороных, тяжелых волос.

— Се, еси добра, искренняя моя, се, еси добра, очи твои голубиные, — вспомнил Федор. На мгновение, закрыв глаза, он шепнул: «Прощай».

Он вырвал лист, и, поднеся его к пламени свечи, сдув с рук легкий, серый пепел, застыл, глядя на крупные, яркие звезды исхода лета.

Мирьям отложила книгу, и, поднявшись, наклонившись над колыбелью, услышала скрип двери. Муж подошел, и, не касаясь ее, улыбнувшись, глядя на девочку, спросил: «Ну, ведь она не последняя, да?»

— Как Бог даст, Хаим — женщина вздернула черную бровь и не выдержала — тихонько рассмеялась.

— Я с тобой посоветоваться хотел, — рав Горовиц помялся и сел на свою кровать.

Мирьям зорко взглянула на него, и, забравшись под шелковое одеяло, поправив платок на голове, велела: «Говори».

Она внимательно слушала, подперев острый подбородок кулачком, а потом сказала: «И ничего тут трудного нет, Хаим. Напишешь письмо амстердамскому раввину, и пусть ребенок там останется. А насчет ее родителей можно не беспокоиться — Мирьям улыбнулась, — они поймут».

— Но как же, — недоуменно сказал муж, — у твоей племянницы маленький сын, и Элияху там будет жить, неудобно же…

— А она не будет жить у моей племянницы, — Мирьям взбила подушку, — она будет жить у Кардозо. Дон Исаак и донья Хана только порадуются, поверь мне. Так что завтра вечером, после шабата, садись и пиши.

— Хорошо, хорошо, — торопливо согласился муж, раздеваясь, и вдруг, грустно, сказал: «Я так по тебе скучаю, милая».

— Ничего, — Мирьям улыбнулась, скользнув под одеяло, зевая, взбивая подушку, — мне кажется, Хаим, что следующим годом эта колыбель опять закачается, а?

— На все воля Божья, — напомнил ей муж, и они оба рассмеялись.

Мирьям подождала, пока он заснет, а потом, неслышно встав, подойдя к раскрытым ставням, прислонилась виском к нагретому за день дереву.

— Такой же, как и был, — неслышно сказала она. Женщина сжала длинные, ухоженные пальцы, — до боли, до хруста, и одними губами шепнула: «Прощай».

В кабинете рава Горовица были раскрыты окна, и Федор, услышав крики мальчиков со двора, вдруг улыбнулся: «Хорошо тут, и Петру, и Степе, все-таки они оба — совсем юнцы еще. Вон, в мяч играть задумали».

— Пан Теодор, — услышал он голос раввина, — вы понимаете, это, как бы сказать, не очень обычная вещь…

— Понимаю, — согласился Федор, и принял от него письма. «Ну что я вам могу сказать, рав Горовиц — если дочь наша так решила, то мы с женой ей преград ставить не будем».

Он оглянулся на Лизу, и, та, вздохнув, незаметно вытерев слезу, сказала: «Все-таки госпожа Мирьям — моя кузина, дочь дяди моего, семья. Я за Марию спокойна буду. Ну что делать, — женщина покачала головой, — раз уж все так сложилось».

— Делать нечего, — согласился Федор и вдруг подумал: «Надо Лизе о мальчике сказать. Но не сейчас, не сейчас, сначала я матушку увижу, посоветуюсь с ней. А вдруг у Петьки не получится? Самому бы, конечно, все сделать, но опасно мне на Москву возвращаться — сейчас дали уехать, пока неразбериха эта, с регентским советом, а потом, как царь сам править начнет — могут и не выпустить».

— Но мы, же ее сможем видеть, рав Горовиц? — осторожно спросила Лиза.

— Ну конечно, — тот даже удивился. «Это же ваша дочь, как была, так и будет. Просто, — он усмехнулся в мягкую, каштановую бороду, — ваши внуки будут евреями».

Федор почесал рыжие кудри и тоже улыбнулся: «Главное, чтобы они людьми были, настоящими, рав Горовиц, а остальное — он махнул рукой, — неважно. Я тоже — наследником престола был, ну, да еще совсем ребенком, а видите, как получилось. Пойдемте, — он поднялся, — я велел рабочим к синагоге прийти, покажу вам, что мы делать будем».

Уже в передней Лиза вдруг замедлила шаг и, лукаво улыбнувшись, сказала мужу на ухо: «А другая моя кузина — королева Франции».

— Я помню, — Федор чуть шлепнул ее пониже спины, — ваше высочество.

Она вышла на крыльцо, и, провожая мужа глазами, увидела, как он, отбив тряпичный мяч, усмехнулся: «Если кто хочет немного руками поработать, чтобы ваша синагога еще красивее стала — так пошли!».

Мальчишки ринулись за ним, и Лиза, почувствовав сзади кого-то, не глядя, обняла дочь.

— Вы на меня не сердитесь? — раздался тихий, взволнованный голос.

— Главное, — Лиза наклонилась и поцеловала теплый, каштановый затылок, — чтобы ты была счастлива.

Марья оправила шелковое, темно-синее платье, и, прижавшись головой к боку матери, сказала:

— Пойдем, посмотрим на маленькую Хану. Так свекровь пани Мирьям звали, покойную, она мне сказала. А Элияху учится, весь книгами обложился, — девочка весело рассмеялась.

— Пойдем, — Лиза протянула дочери руку, и они зашли в дом.

Интерлюдия

Лондон, октябрь 1613 года

Питер Кроу стоял на пристани усадьбы, и, вглядываясь в широкую, сверкающую под еще теплым, осенним солнцем, Темзу — улыбался.

— Четверо, — тихо рассмеялся он, засунув руки в карманы скромного, черного камзола.

«Господи, разве я мог подумать? Тридцать лет, и уже четверо детей».

Он, прищурившись, посмотрел на здания складов «Клюге и Кроу» на противоположном берегу Темзы и опять улыбнулся. «И в Марокко мы отлично съездили, — подумал Питер.

«Конечно, надо ставить факторию в Африке, на том южном мысе, и оттуда — идти дальше. И в Сурат кого-то посылать, постоянным представителем от компании. Правильно его величество сказал — пока на индийской земле не начнут рождаться наши дети, нечего и думать о том, чтобы Индия стала нашей».

— Любуешься? — раздался сзади тихий голос.

Питер, не оборачиваясь, протянул руку и спросил: «Как там наши жены?»

— Все хорошо, — Джон потянулся, и, закинув руки за голову, добавил: «Миссис Мияко с Анитой приехали погостить, все-таки шестеро детей — не шутка, помогают. Что, нет еще миссис Марты?»

— Там адмирал наверняка Стивена за руль посадил, — усмехнулся Питер, — и сейчас рассказывает ему, как правильно держать лодку в галфвинде. Насчет твоих планов, об этом острове на Карибах..

— Это мы с тобой вечером посидим, — Джон наклонился, и, окунув руку в прохладную воду Темзы, спросил: «Уильям этой неделей отплыл?»

— Да, — Питер внимательно посмотрел на собеседника и сказал: «Джон…»

Тот, выпрямившись, положив руку на шпагу, вздохнул: «Сейчас октябрь, Питер, они давно должны были вернуться».

— Начало октября, — упрямо заметил мужчина. «И ты же сам слышал, лето было плохое, ветреное, со штормами».

Джон ничего не ответил, и, поднимаясь по каменной лестнице к дому, сказал: «Я с Джованни сейчас поработаю, он тоже — скоро на континент отправляется, а потом — к вам на обед придем».

Он посмотрел сверху на каштановую голову Питера, и, вздохнув, выйдя на двор усадьбы Кроу, подумал: «Надо самому съездить в Амстердам, привезти маленького сюда. Полтора года ему уже, пусть в семье растет».

Джон помахал рукой мистрис Мак-Дугал, что стояла на каменных ступенях крыльца, и крикнул: «Я слышал, у вас ветчина сегодня, с каштанами и яблоками?»

— И сидр свежий, мистер Джон, — отозвалась та. «Не опаздывайте!»

— Ни в коем случае, — ответил тот, и, открыв ворота, выйдя в полуденную толпу на Бишопсгейт — повернул к собору Святого Павла.

Питер подал матери руку, и та, подобрав пышные, темно-зеленые, шелковые юбки, рассмеялась: «Ну, все в порядке, окрестили новую мисс Смолл. Хорошенькая девочка, на маму похожа. И волосы темные, и глазки. Маленькая, но, миссис Стэнли говорит, крепкая.

Тессой назвали».

— Дядя Питер, — племянник выбрался на пристань, — вы ни за что не поверите, птиц столько на церковной крыше собралось, что священник сказал — никогда в жизни еще такого не видел. А одна чайка летела за нами прямо до дома, пока мы Тессу несли, и потом тоже — в саду сидела.

— Ну отчего же, поверю, — Питер помог отчиму привязать лодку и улыбнулся: «Ну, беги, Стивен, раз ты у нас теперь крестный отец, то тебе мистрис Мак-Дугал отдельный десерт приготовила, по тому рецепту марокканскому».

— Я уже не маленький, — пробурчал Стивен, и Марфа, поцеловав белокурые волосы, согласилась: «Не маленький. Поэтому отдашь мне половину».

— Бабушка! — возмущенно сказал мальчик, и они, рассмеявшись, пошли к дому.

Виллем вздохнул, и, положив руку на плечо пасынку, сказал: «Ты подожди, Питер. Может, и вернутся они еще».

— Понимаете, — горько сказал мужчина, — я Стивену в глаза не могу смотреть. Получается, ребенок теперь круглый сирота. Мы, конечно, его выучим, вырастим, но все равно, все равно, — Питер покачал головой и отчим жестко сказал: «Знаешь, Майкл поступил так, как должен был поступить мужчина. Он отправился на помощь тем, кто в беде. И вообще, — адмирал обернулся и посмотрел на Темзу, — хоть и все вы — мои дети, ты думаешь, у меня за Уильяма сердце не болит, каждый раз, когда он в море уходит?»

— Насчет Уильяма, — Питер взял отчима под руку, — я давно с вами хотел кое-что обсудить, вот, как раз перед обедом время есть.

Когда они уже шли к высоким, парадным дверям, адмирал остановился, и, встряхнув серебристо-белыми волосами, сказал: «Ты, мальчик мой, помни — опытнее Николаса мало капитанов найдется, а смелее Майкла — мало людей. И Констанца с ними — а у той ума столько, сколько у нас всех, вместе взятых — нет. Вернутся они».

— От бури, — сказал сердито Питер, проходя в переднюю, на ходу касаясь головы бога Ганеши, — ни смелость, ни ум не помогут. И опытность — тоже.

— Говорит тот, кто всю жизнь плавал пассажиром, — в сердцах отозвался адмирал, и, взглянув на прямую, изящную спину мужчины — только развел руками.

На большом столе была развернута карта Карибского моря. «Вот этот остров — сказал Джон, уперев палец в карту.

Виллем прищурился и хмыкнул: «Знаю я его. Испанцы с португальцами туда свиней завезли, а так — больше там никто и не живет. Но расположен он отлично, на востоке, и гавань там удобная».

— И очень хорошо, — Питер погладил подбородок, и, подумав, заметил: «Знаешь, если уж и основывать там колонию, то надо обрабатывать плантации. Табак, имбирь, сахарный тростник. Но, — он откинулся в кресле и выпил вина, — в этом я тебе не помощник, я не вкладываю деньги в предприятия, где трудятся рабы.

— Никто не говорит о рабах, — отозвался Джон, сворачивая карту. «Колонисты, отсюда, из Англии, будут подписывать контракт на пять лет, как мы это сейчас делаем в Джеймстауне.

Бесплатный проезд, крыша над головой, еда — все это мы предоставим. А потом они получают землю, семена и вольны основывать свои фермы».

— Ну, тогда еще ладно, — хмыкнул Питер, и, зевнув, добавил: «Тогда я заинтересован.

Давайте, — он кивнул отчиму, — допьем бутылку, и пора уже спать. А где матушка? — спросил он у Джона.

— С Джованни в кабинете заперлась, — тот рассмеялся. «Он ведь днями уезжает».

Марфа присела на мраморный подоконник, и, посмотрев на широкую, уже темную реку, сказала: «А ты уверен, что это безопасно?»

— А что тут опасного? — Джованни улыбнулся, и, устроившись рядом, вдохнул запах жасмина.

«Меня посылают ко двору короля Сигизмунда Вазы, с официальными письмами от его величества. А уж что и у кого я там буду еще спрашивать — это дело личное. Не бойся, ты же знаешь, я очень осторожен».

— И что бы им стоило написать, — мрачно сказала женщина, качая изящной ногой в атласной туфле, сплетя тонкие пальцы. «Ну да Московская компания только следующим летом первый корабль туда отправляет, какие письма».

— Ладно, — она поднялась, — пойдем, почитаем, что доносят об этом Сигизмунде.

Джованни задержался у распахнутых ставень. Посмотрев на далекие, белеющие в сумраке, паруса, он подумал: «Нет, не верю. «Ворон» вернется, не может не вернуться». Он закрыл окно, и, чиркнув кресалом — стал зажигать свечи в массивном, бронзовом канделябре.

— Капитан, — услышал он сквозь сон тихий голос из-за двери, — Саутенд по правому борту.

— Спасибо, мистер Хантер, — Николас осторожно поднялся и стал одеваться, — иду.

В каюте пахло молоком, и немного — чем-то горьковатым, волнующим. «К маме, — раздался нежный, зевающий голос, и Николас, наклонившись над маленькой, наскоро сделанной койкой, улыбнулся: «Ну конечно, мой хороший».

Питер протянул ручки, и поморгав лазоревыми глазами, прижавшись каштановой головой к его плечу, спросил: «Дома?»

— Скоро будем, — капитан осторожно уложил его под бок к матери. Констанца дремала, прижав к себе Джордана, и Николас, увидев, как дрожат ее длинные, темные ресницы, — перекрестил их всех и вышел из каюты.

Мальчик вдохнул запах, матери и, улыбнувшись, подумал: «Как хорошо!». Он покрутился, и, зевая, погружаясь в сон, все еще улыбаясь, — тихонько засопел.

— Только так и удается, когда спит она, — смешливо подумал Николас, выходя на палубу. «Ну, хоть Джордана окрестили там, в Амстердаме, тут она согласна была. Надо будет усыновить его, официально, когда до Лондона доберемся».

Он достал подзорную трубу и сказал помощнику: «Река пустая, но вы все равно — держитесь фарватера, мало ли, кому в голову придет рано утром на рыбалку отправиться».

— Наконец-то, — услышал он сзади голос Волка.

— А ты, я смотрю, сияешь, — хмыкнул Николас, — когда мы туда, — он махнул рукой в сторону севера, — плыли, ты хуже выглядел.

Волк поднял бровь и лениво ответил: «Сплю, знаешь ли, хорошо. Давно я так не спал, дорогой капитан. И самое приятное — теперь так будет всегда. А вы что вскочили? — он обернулся к трапу.

— Ходить желаем, — улыбнулась Мэри, — а в каюте места мало. Она была в шелковом, лазоревом платье, отросшие, белокурые волосы — прикрыты большим беретом. «Шубку надень, — велел Волк, — тут ветер. Подожди, я тебе принесу».

Он спустился вниз, а Марта, цепляясь за руку матери, бойко подошла к румпелю. Николас посмотрел на бронзовые косички и сказал, улыбаясь: «Ну, скоро бабушку свою увидишь».

— Баба! — согласилась девочка, и спросила у матери: «Питер?»

— Да спит еще, — рассмеялась Мэри, и, почувствовав на своих плечах подбитую соболем, бархатную шубку, едва слышно сказала: «Спасибо».

Волк чуть заметно, быстро прикоснулся губами к белокурому виску и подумал: «Господи, как я ее люблю». «Пойдем, — он подал руку девочке, — погуляем с тобой, доченька, расскажу тебе — что тут на берегу».

Мэри проводила их глазами, и, прислонившись к борту «Ворона», вздохнув, подумала:

«Правильно все-таки, что не стали мы Энни с Джоном там, в Амстердаме венчать. Еще три недели ждать бы пришлось, и то — там сначала в ратушу надо идти, и уж потом — в церковь.

И так уже, наверное, матушка себе места не находит».

— Купят лицензию, и через неделю обвенчаются, — прервал молчание Николас. «Не они первые, не они последние».

— Это если она завтра рожать не начнет, — вздохнула Мэри. «Хотя Мирьям сказала, что все в порядке, но мало ли, — женщина пожала плечами и вдруг рассмеялась: «А ты у нас опять дядя, хорошенькая какая девочка у них родилась, на Мирьям похожа».

— Эстер, — нежно сказал Николас, — в честь мамы ее. Я ее хорошо помню, донью Эстер, — он посмотрел на паруса и крикнул: «Давайте прибавим, мистер Хантер, хочется уже быстрее на якорь встать».

— Смотри, — сказал Волк, держа на руках Марту, — вот Дептфорд. Там твоя тетя живет, и дядя Николас, и дети их, мальчики, двое. А мы тут немного побудем и в Париж поедем. Тебе там понравится, — он покачал девочку и подумал: «Нам с Мэри тоже обвенчаться надо. Ну, тихо, понятное дело. Громко, — он почувствовал, что улыбается, — это уже в Париже. Квартиру-то можно не менять, в этой места много, детскую только надо сделать».

Марта поерзала и велела: «Сама!»

— Сама, конечно, — согласился Волк и поставил ее на палубу.

— Питер, — радостно закричала девочка, увидев каштановую голову ребенка. «Питер!». Она вырвала ладошку и побежала к трапу.

— Одиннадцать месяцев, — смешливо подумал Волк, — а вон, сама уже бегает. Ничего эта девочка не боится.

— Пусть их гуляют, — Мэри подошла к Волку, и, вглядевшись в берега, сказала Констанце:

«Господи, как я по Лондону соскучилась, три года ведь прошло».

— А я, — Констанца держала на руках Джордана, который недоверчиво вертел головой, — не поверите, уже хочу обратно. Все-таки высокие широты — значительно лучше для астрономических наблюдений.

— Это когда бурана нет, — усмехнулся Волк, и, обернувшись, спросил у Джона Гудзона: «Что там Энни?»

— Я ее попросил пока не вставать, — Джон махнул рукой. «И так, — юноша вздохнул, — еле-еле сюда доплыли, а ведь еще венчаться».

— Ты вот что, — велел Волк, отводя его в сторону, — сразу езжай за лицензией, как отцовские деньги получишь. Ну, впрочем, они у твоего дяди Питера лежат, тут затруднений не будет. И через неделю венчайтесь.

— Я слышал, мистер Майкл, есть особая лицензия, — юноша помялся, — она хоть и дорогая, но по ней можно сразу обвенчаться, чуть ли не в тот, же день, и в любой церкви.

— Это только для членов парламента и пэров Англии, — вздохнул Волк, — ее архиепископ Кентерберийский выписывает, ну, его канцелярия в Лондоне. А мы с тобой, — он усмехнулся, — к ним не относимся. Смотри, — он перегнулся через борт, — якорь бросают. Иди, помоги Энни одеться, и сразу в лодку.

— Так, — сказала Мэри Констанце, — ты бери Джордана, а я этих — она кивнула на Питера и Марту, что медленно, держась за руки, ходили по палубе, — посажу. Багаж потом выгрузят, сейчас главное — женщина усмехнулась, — детей и тех, кто на сносях, в лодке устроить.

— Мамочка, — раздался нежный голос. Мэри обернулась, и, посмотрев на Энни, про себя вздохнула: «Господи, ну хоть бы еще неделю походила, а то потом хлопот не оберешься — дитя незаконнорожденное получится».

Девушка была в просторном, серого бархата платье. Мэри ласково поцеловала ее в лоб и сказала: «Спускайся осторожно, доченька, мы тебе тут поможем, и в лодке сразу на корму садись».

Энни неуклюже пошла к трапу, а Мэри, подхватив обоих детей на руки, глядя на панораму Лондона, весело улыбнулась: «Ну, вот мы и дома!»

— Дома! Дома! — закричали Питер и Марта, и Волк, наклонившись, забирая у нее Питера, ласково спросил: «А ты, мой дорогой, хочешь к папе?»

— Папа! — восторженно ответил мальчик, и Николас, глядя на них, тихонько вздохнул:

«Господи, да смогу ли я Питеру отца заменить? Они, конечно, будут видеться, но все равно…

— Сможешь, — твердо сказала Констанца откуда-то из-под его руки. Он поцеловал рыжий затылок и усмехнулся: «Я потом вернусь, отведу «Ворона» в Дептфорд, в сухой док. До рождества тут побудем, починимся, и отправимся дальше.

— С тобой, капитан Кроу, — она, на мгновение, поднесла к губам большую руку, — куда угодно.

Джордан протянул к нему ручки, и капитан, взяв сына, смотря в его темные, материнские глаза, рассмеялся: «А тебе, Джордан Кроу, нравится в Лондоне?»

— А! — важно сказал Джордан, широко улыбаясь, и Констанца, кивнув, глядя на шпили и крыши Сити, по правому борту корабля, согласилась: «Нравится».

Мистрис Мак-Дугал вышла на крыльцо и, крикнув: «Да зачем так стучать, все спят еще!», — заторопилась к воротам.

Тяжелые створки распахнулись и шотландка ахнула: «Капитан Кроу, мистер Майкл — вы живы!»

— Очень даже живы, — согласился Волк, и, подтолкнув вперед Мэри, улыбнулся: «А вот эту даму, мистрис Мак-Дугал, вы и не видели никогда. Как раз за ней мы во льды и ездили, и за дочкой ее — тоже».

— Вам надо лечь, — сказала озабоченно домоправительница, глядя на бледное лицо Энни.

«Вы, глядишь, тут и родите, миссис…

— Гудзон. Миссис Гудзон, — сказал Джон. «Это моя жена». Он тихонько коснулся руки Энни и сказал: «И правда, отправляйся в постель, завтрак я тебе принесу, хорошо?»

— И детей сколько, — ахнула домоправительница и спохватилась: «Да что же мы стоим, идемте, идемте, миссис де ла Марк спит еще, но я ее разбужу».

— Не надо, — раздался звонкий голос, и Марфа, подхватив широкое, утреннее платье светлого бархата, побежала к воротам.

— Шестьдесят три, — вдруг подумала Мэри, и шепнула дочери: «Это бабушка твоя, Марта».

— Баба! — девочка заворочалась на руках у Мэри и потребовала: «Сама!»

— Ты же моя сладкая, — Марфа опустилась на колени и раскрыла объятья. «Ну, иди, иди к бабушке, счастье мое».

Девочка быстро заковыляла к ней, и Марфа, оправив на ней бархатное платьице, на мгновенье застыла, прижавшись щекой к мягкой щечке ребенка.

— И верно, — Волк шепнул Мэри, — одно лицо, матушка твоя в детстве, наверное, такая же была.

Тунерк вдруг звонко залаял и от высоких, парадных дверей раздался недовольный голос:

«Что там за собака у нас появилась, мистрис Мак-Дугал? Вечером не было».

— Питер, — Мэри улыбнулась. «Братик! Мы вернулись!»

Он рассмеялся и сказал: «Да уж весь дом услышал, дорогие мои. Ну, не надо тут мерзнуть, на кухне уже очаги горят, я как раз завтракать собирался».

— Пять утра, — подумал Волк. «Ну да, впрочем, он ведь в шесть — уже на складах».

— Идите, идите, — махнула рукой Марфа, подняв внучку, — мы за вами. Она взяла дочь за руку, и, задержав ее, спросила: «Когда?».

— Тем декабрем, — Мэри помрачнела, и погладила дочь по голове. «Марте месяц как раз исполнился».

— А ты, я смотрю, в платье, — Марфа зорко взглянула на дочь и чуть улыбнулась.

— И ничего особенного, — сердито отозвалась Мэри, забирая ребенка. «Я и раньше платья носила, помните же».

Марфа поцеловала дочь в щеку: «Это тебе особенно идет, вот и все».

Женщина покраснела, и, пробормотав что-то — поднялась по ступенькам.

Марфа увидела, как Волк, наклонившись, что-то говорит Мэри, и, оказавшись рядом с ним, поднявшись на цыпочки, шепнула: «Ты, пока плавал, у тебя еще двое внуков родилось — у Дэниела сын, а у Марты дочка. Поздравляю, дедушка».

— С вами, — распахивая перед ней дверь, ответил Волк, — мне все равно не тягаться, Марфа Федоровна. Он оглядел увешанные шпалерами стены, и сказал: «Мы вам три шкуры белых медведей привезли, бивень нарвала, и еще всякую резьбу по кости, адмиралу понравится. А я смотрю, — он коснулся медного, чеканного блюда, — это из Марокко».

— Мы там, на охоту ездили, в пустыню, с гепардами, — раздался детский голос сверху. «Папа, милый, ты вернулся!»

Стивен, — босиком, в одной рубашке и бриджах, сбежал по лестнице и бросившись к отцу, прижавшись к нему, шепнул: «Я так скучал, так скучал!. Пойдем, — он потянул отца за руку, — я тебе все расскажу, а ты мне — про север.

— Только сначала поднимись в детскую и надень сапоги, — строго сказала Марфа, — пол на кухне каменный, холодный.

— Я сейчас, — горячо пообещал подросток, и Волк, проводив его глазами, вздохнул:

«Вытянулся-то как».

— Так есть в кого, — Марфа качнула головой и вдруг сказала: «Ты с ним поговори-то, насчет Мэри, он мальчик хороший, поймет».

— Марфа Федоровна! — изумленно сказал Волк. «Как вы…»

— Мне очки нужны, чтобы бумаги читать, — усмехнулась женщина, — а лица людские, Михайло Данилович, — это я и без очков разбираю. Опять же, — она подняла бровь, — платье на ней.

— А что платье? — мужчина почувствовал, что краснеет.

— Ничего, — пожала плечами Марфа, заворачивая под лестницу, — красивое платье, видно — кто его выбирал, тот изящные вещи любит, со вкусом человек.

— Мэри и сама…, - пробурчал Волк и пошел вслед за ней на кухню, откуда уже тянуло жареным беконом и кофе.

Джон Гудзон взял поднос и сказал: «Я тогда Энни его отнесу, посижу с ней, а потом к акушерке пойду, бабушка, сейчас же рано еще?»

— Рано, — согласилась Марфа, — и за лицензией — тоже рано ехать, канцелярия епископа в десять открывается, а то и позже. Но ты не волнуйся, — она подмигнула Волку, — мистер Майкл с тобой туда отправится, да?

Волк взял под столом маленькую, сильную руку Мэри, и ответил, глядя в изумрудные глаза тещи: «Конечно».

— А вообще, — вмешался Питер, дожевывая бекон, вытирая губы шелковой салфеткой, — раз у нас пэр Англии в родственниках, можно было бы его попросить устроить особую лицензию, он все равно уже встал, наверняка, а если еще спит — то Констанца его скоро разбудит.

— Пэр Англии? — недоуменно спросил юноша.

— Кузина твоей Энни, леди Белла Холланд, — объяснил Питер, — замужем за герцогом Экзетером. У них кстати, — он повернулся к сидящим за столом, — тоже двойня родилась.

Только девочки, — Питер лукаво улыбнулся, — у меня-то мальчики.

— Да кто бы сомневался, — смешливо сказал Николас на ухо Констанце, и громко заметил: «Но ведь он уже женат, Питер».

— Это ничему не мешает, лицензию ему выпишут, — мужчина встал, и, допивая на ходу кофе, попросил: «Матушка, вы тогда займитесь деньгами Джона, мне надо бежать, у меня три контракта сегодня обсуждаются».

— Хорошо, милый, — Марфа вздохнула. Она погладила по голове прикорнувшего на плече у отца Джордана, и сказала: «Одно лицо, милая, как будто на отца твоего смотрю».

Констанца улыбнулась, и, покачала на коленях старшего сына: «А это Питер. Питер Вулф».

— Да уж могла бы не говорить, — проворчала Марфа, опускаясь на колени, взяв маленькую ручку мальчика. «Тоже — одно лицо». Она увидела на шее у ребенка играющий алмазами, крохотный, золотой крестик, и, обернувшись к Волку, кивнула: «Правильно».

— А ваш — у Марты, матушка, — девочка зевнула и Питер, прижавшись к матери, сказал:

«Марта спать! Со мной!»

— Ах, вот как, — Марфа вздернула бровь. «Ну-ка, дорогие мои, укладывайте детей, а ты, — она повернулась к Николасу, — отгони «Ворона» на верфи, и возьми собой Майкла со Стивеном, — пусть он хоть внучку повидает, да и побудет вместе с сыном. А Джон потом за миссис Стэнли сходит, чтобы она Энни осмотрела».

— А как же лицензия? — удивился Волк.

— Об этом, — сказала Марфа, наливая себе еще кофе, — не беспокойтесь.

Уже в передней Волк повернулся к Николасу и вдруг сказал: «Интересно, она когда-нибудь опускает руки?».

— Только для того, чтобы достать кинжал, — хмыкнул капитан, и Волк, потрепав по голове спустившегося вниз сына, заметил: «Ну, как положено — в сапогах и камзоле, и даже плащ взял. Сейчас капитан Кроу нас на «Вороне» прокатит. Но, если честно, — он рассмеялся, — я, кажется, на всю оставшуюся жизнь наплавался».

— А как же Квебек, папа? — озабоченно спросил Стивен, когда они уже спустились к пристани.

«Мы же собирались туда поехать».

— И поедем, — ответил Волк, отвязывая лодку. «Но попозже, — он вскинул глаза и, увидев Мэри, что стояла у окна опочивальни, — широко, счастливо улыбнулся.

— Спит уже маленькая, — сказала Мэри, заходя в комнату к дочери, присаживаясь на кровать.

«Ты как, милая?»

— Да все хорошо, — Марфа забрала у внучки поднос. «Пусть просто полежит, устала ведь».

Она взглянула на Джона, что держал руку девушки и подумала: «Ну, он согласен будет, видно же — хороший мальчик, и любит ее».

— Я вот о чем с вами посоветоваться хотела, — Марфа вздохнула и начала говорить.

Выслушав ее, Джон горячо отозвался: «Ну конечно, бабушка! Я просто не думал, что такое возможно. Конечно, — он наклонился и поцеловал Энни в щеку, — я был бы только рад».

— Да, — Энни приподнялась и села удобнее, — но как это сделать, бабушка?

— На то, — ответила Марфа загадочно, — есть свои пути. Ну, — она поднялась, — отдыхайте, дорогие мои. Мэри, — женщина кивнула дочери, — пойдем.

— Все так же, — подумала Мэри, заходя в кабинет, — жасмином пахнет, и все бумаги убраны, ну да, впрочем, она ничего никогда на столе не оставляет.

— Адмирал спит еще, — Марфа понизила голос и кивнула на дверь, что вела в опочивальню, — они вчера с Джоном и Питером сидели долго, новые колонии обсуждали, не хочу его будить.

Она порылась в изящном, орехового дерева книжном шкафу и протянула дочери переплетенный в черную кожу томик.

— Некоторые наблюдения за природой северных широт, с приложением эскизов наиболее распространенных животных и птиц, — прочитала Мэри и подняла глаза: «Матушка!»

— Поздравляю, дорогой мистер М.Г., - мать поцеловала Мэри в щеку и вдруг сказала: «Ну, продолжение тебе уже в Париже придется выпускать».

— Мама! — Мэри прижала книгу к груди. «Откуда вы…»

— Да все видно, — Марфа открыла искусно встроенный в стену гардероб и велела: «Помоги мне переодеться».

— А маленький Питер с Констанцей и Николасом будет жить? — спросила Марфа, когда дочь зашнуровывала ей корсет.

— Угу, — кивнула Мэри и, зевнув, добавила: «Констанца сказала, — как проснется, пойдет домой — у нее там, наверняка, гора писем. Я за детьми присмотрю, я же Марту кормлю еще».

— У нее не только гора писем, у нее две брошюры вышло — Марфа надела уличные, мягкой кожи туфли, и, приняв из рук дочери парчовую накидку, обняв ее, шепнула: «Я за тебя очень, очень счастлива, доченька».

Мэри постояла, вдыхая знакомый запах, чувствуя щекой, крепкое плечо матери и улыбнулась: «Пойду, лягу и буду читать о белых медведях».

— Сколько убила-то? — спросила Марфа, запирая двери кабинета.

Дочь посчитала на пальцах и рассмеялась: «Как раз десяток, матушка». Марфа проводила глазами белокурую голову, и, шепнув: «Сияет-то как, — постучала в дверь соседней опочивальни.

— Еще даже семи нет! — раздался возмущенный, сонный голос Джованни.

— Я тебя жду внизу, — тихо сказала Марфа, приблизив губы к замочной скважине. «И шпагу не забудь».

Она пила кофе, стоя, когда Джованни, зайдя на кухню, приняв от мистрис Мак-Дугал серебряную чашку, ворчливо сказал: «Обычно в Лондоне я ношу шпагу только в одном месте».

— Вот туда, — Марфа натянула отделанные кружевами перчатки, — мы и едем, дорогой мистер ди Амальфи.

В саду дома Смоллов еще цвели розы. Марта, укачивая дочь, сидя на ступеньках крыльца, вдруг, грустно сказала: «Папа, так жалко, что вы уедете».

— Ну, не скоро еще, — Волк ласково коснулся укрытой меховым одеяльцем девочки. «Не раньше, как вы у нас в Париже погостите, милая. Вот весной и ждем вас, Тесса уже к тому времени подрастет, легче будет, — он посмотрел на чайку, что сидела на заборе и улыбнулся: «Не улетает?»

— И не улетит, — отозвалась Марта, прижавшись щекой к его руке. «Да, приедем, папа, я ведь следующей осенью уже в школу вернусь, скучаю я без девочек».

— Ты у меня молодец, — серьезно сказал Волк. Маленькая Тесса открыла темные, неожиданно ясные глаза, и Волк проследил за ее взглядом — девочка смотрела на поникший, сухой цветок, что рос у крыльца.

Лепестки стали медленно подниматься вверх, и Марта, чуть улыбнувшись, вздохнула: «Как ей с этим жить, папа?»

— Так же, как и тебе, — Волк потянулся и поцеловал смуглый, высокий лоб. «Так, чтобы вокруг все цвело, дочка».

Марта посмотрела на птиц, что, перекликаясь, плыли в осеннем небе. «Да. Ну, я помогу ей, папа. Вы, — она помолчала, — поговорите со Стивеном, как Николас их с верфей приведет. Я за вас очень, очень рада, — она легонько улыбнулась, — я ведь знаю, папа, что такое одиночество.

— Ну, — Волк рассмеялся и взял ее руку, — ты тогда совсем девочкой была, милая. И я знаю, — он чуть пожал длинные, ловкие пальцы, — что ты ради нас готова была собой пожертвовать.

Слава Богу, — он перекрестился, — что все по-другому сложилось. Я тебя очень люблю, дочка, — внезапно добавил он.

— Я тоже, папа, — женщина прижалась укрытой бархатным чепцом головой к его плечу и они, так и, держась за руки, улыбаясь, смотрели, как дитя, чуть позевывая, дрожа ресницами — засыпает.

Они медленно шли по берегу Темзы. Стивен посмотрел на отца и вдруг спросил: «Папа, а ты маму всегда любил?»

— А как же, — Волк усмехнулся, — с первого взгляда, ну, да я рассказывал тебе, как мы с ней на лошадях катались, там, в Сибири. А потом я ее стрелять учил.

— Ну, — присвистнул подросток, — тетю Мэри не надо учить стрелять, она сама — кого угодно научит. Надо было тебе на ней жениться еще тогда, — он махнул рукой в сторону реки, — как ты на Москву ездил.

— Надо было, — согласился Волк, и, сняв плащ, расстелив его на берегу, сказал: «Садись-ка.

Видишь, сглупил я тогда, со мной тоже такое бывает».

Стивен подпер подбородок кулаком и вдруг, радостно сказал: «Значит, теперь можно самому не готовить. Не то, что бы я не любил готовить… — спохватился мальчик.

— Отчего же, — возразил Волк, — Мэри тоже будет при дворе, у нее не всегда будет время заниматься хозяйством, дорогой мой. Так что, — он поцеловал белокурую голову, — можешь продолжать делать свои завтраки, они у тебя отлично получаются.

— Значит, теперь у меня есть маленькая сестра. Это здорово, — Стивен улыбнулся, — еще одна Марта.

— Надо сказать, — подумал Волк, искоса взглянув на сына. «Он уже большой мальчик, поймет».

Мужчина поднял какую-то палочку, и, бросив ее в Темзу, глубоко вздохнул: «У тебя и маленький брат есть».

Стивен, молча, слушал, а потом спросил: «Но как, же так, папа? Я думал, — мальчик покраснел, — что, ну, надо жениться…

— Надо, — согласился Волк, — и я, конечно, женился бы, — он развел руками, — если бы мать Питера этого захотела. Просто, — он помолчал, — я тебе этого еще не говорил, но сейчас скажу — мы оба сделали ошибку, но ребенок, — Волк улыбнулся, — Питер — он, ни в чем не виноват. И он каждый год будет с нами, следующим летом — в Париже, а потом — его будут привозить в Квебек. Так бывает, — он посмотрел в зеленые глаза сына и осторожно сказал:

«Я не горжусь тем, что случилось, сыночек, но Питер — он такой, же ребенок мне, как и ты.

Как Дэниел. Как вы все, — он указал в сторону черепичных крыш Дептфорда.

— Да, — Стивен взял его руку, — я понимаю, папа. Ну, — мальчик улыбнулся, — значит и младший брат, и младшая сестра. Хорошо.

— Иди-ка сюда, — Волк обнял его, и Стивен вдруг спросил: «Папа, а там, на севере — красиво?»

— Очень, — он закрыл глаза, вспоминая темно-синюю воду и белые, блестящие, режущие глаз айсберги.

— Я бы хотел, — серьезно сказал мальчик, — открывать новые земли.

— О, — Волк похлопал его по плечу, — тогда мы едем в нужное место, сыночек. Потому что там, — мужчина потянулся, — перед тобой будет целый континент. Как Сибирь, — добавил он, и внезапно увидел перед собой уходящие ввысь, могучие горы со снежными вершинами.

— Где я только с тех пор не был, — подумал Волк, — а их — никогда не забуду. И Москву тоже, жаль, конечно, что уже не вернуться туда.

Он чуть слышно вздохнул и услышал голос сына: «Тогда я буду тем, кто пойдет дальше, папа».

— Ну, уж нет, — Волк поднялся и подал ему руку, — это мы с тобой вместе сделаем, мой дорогой. Пошли, — он улыбнулся, — пора нам обедать, Марта, наверное, уже и на стол накрыла.

— Рошадка! — мальчик застыл на пороге комнаты и страстно повторил: «Рошадка!»

— Иди, конечно, дорогой, — Джон подтолкнул племянника. Констанца оглядела свою бывшую студию и улыбнулась: «Даже невозможно представить, что тут когда-то стоял телескоп».

— Телескоп я им поставлю, — Джон взял у нее второго сына. «Попозже, когда подрастут.

Видишь, — он указал на детскую, — глобус уже есть, это твой, старый».

Женщина посмотрела на большой глобус на дубовом постаменте и вспомнила ласковый голос: «Правильно, милая. Это Англия, а вот Италия. А это — Рим».

— В Риме мой папа, — сказала маленькая, рыженькая девочка и, добавив: «В тюрьме», — прижалась щекой к сухой, сильной, совсем не стариковской руке.

— Скучаю по отцу, — вдруг сказала Констанца и чуть вздохнула. Ноги утопали в персидском ковре, маленькие, резного дерева кроватки под кружевными балдахинами стояли рядом, в кедровых сундуках — Констанца приподняла крышку, — лежали деревянные куклы. «И домик тоже есть, — она улыбнулась и присев, заглянула в полукруглое окно под крышей кукольного домика. «Джон, — удивилась женщина, — это же моя студия. И я тоже там».

— Ну конечно, — мужчина погладил племянника по голове. «А ты качайся, Питер, сколько угодно».

— Ага, — тот рассмеялся и продолжил. «А это «Ворон», — Констанца прикоснулась к модели корабля, что стояла на полке. «И на палубе мы с Николасом, и Тунерк, — она погладила рыжую шерсть маленькой собаки.

— Это чтобы твои племянницы знали — где вы, — просто сказал Джон и, принюхавшись, добавил: «Пойдем, дорогой Джордан, помоемся и переоденемся».

— Да я сама, — запротестовала Констанца, но брат уже открывал дверь в умывальную — выложенную мрамором, с серебряными тазами, шелковыми салфетками и рядом хрустальных флаконов на изящном столе.

— Я, — обернулся он, — отец двоих детей, дорогая сестра, так что доверься мне, — он стал ловко разворачивать сверток с Джорданом. «Чистые пеленки там, — он кивнул на расписанный картинками диковинных животных итальянский комод. «А присыпка там, — он указал на эмалевую шкатулку. «Миссис Стэнли в переписке с какой-то итальянской акушеркой, та рекомендует тальк, и правда, — он стал мыть Джордана, — очень удобно».

— Джон, — сказала Констанца, рассматривая флаконы, — зачем Веронике и Джо ароматические эссенции? Им семь месяцев!»

— Пригодятся когда-нибудь, — он запеленал Джордана и протянул сестре. «Пошли, поедим, я Питера покормлю, а ты, — он кивнул на смуглое личико племянника, что не сводил с него темных, пытливых глаз, — вот этого».

— Я хочу написать учебник, — сказала Констанца, придерживая на коленях заснувшего сына, одной рукой орудуя серебряной вилкой. «Мы тут до Рождества, потом пойдем в Амстердам, мне надо поработать с тамошними мастерами. Как раз время есть. Для детей, по математике. Я, еще, когда в школе преподавала, поняла — нужен простой, а то все эти руководства, что сейчас есть, — женщина махнула рукой, — неинтересные. С задачами, которые будут понятны детям».

— Вот и напиши, — Джон поглядел на племянника и заметил: «Правильно, старина, вот так и едят ложкой, а мясо я тебе разрежу. Напиши, и мы его издадим. Да, и вот еще, — он порылся в кожаной папке, что лежала рядом, и протянул Констанце какую-то бумагу: «Читай».

Она пробежала глазами ровные строки и подняла на брата глаза: «Джон…»

— Николас, я думаю, будет согласен, — он усмехнулся, — в конце концов, вот это, — он указал на документ, — избавляет вас от бумажной волокиты.

— Потомственное дворянство, — Констанца откашлялась. «Всем детям сэра Николаса Кроу и леди Констанцы Холланд».

— У этого мальчика, — Джон погладил Питера по каштановым кудрям, — уже есть французское, а у этого, — он наклонился и нежно коснулся щечки спящего Джордана, — теперь есть английское. Сэр Джордан Кроу.

— Но как? — все не унималась Констанца.

— Фу! — громко сказал Питер и отставил тарелку. «Это фу!»

— А я съем, — Джон забрал у него кусочек мяса, и добавил: «Твоя мама тоже — терпеть не могла печенку, старина. Как? — светло-голубые глаза усмехнулись. «Видишь ли, Яков скряга в отношении денег или земли, а титулы, — мужчина пожал плечами, — это проще. Ну и потом, за твои инструменты и спасение экспедиции Гудзона, — это весьма малая цена».

Он прожевал и добавил, вытирая губы салфеткой: «Может быть, ты хочешь в поместье поехать, пока вы здесь? Там тихо, как раз удобно писать».

Констанца разрезала яблочный пирог и улыбнулась: «От мистрис Доусон, узнаю. Она в него корицу добавляет. Нет, — она положила брату кусок, — я тут побуду, пока Энни не родит, а потом Николас хочет меня в усадьбу отвезти. Там Рэйчел, Белла, дети — Питеру, — она кивнула на сына, — веселее будет. А пишу я и так, — женщина улыбнулась, — по ночам, когда все спят. И ты, — она вдруг, ласково, взглянула на брата, — навещать нас будешь, Джон».

— А как же, — он потянулся и закинул руки за голову. «Восемь детей, разве вы там справитесь, без меня?»

— И действительно, — задумчиво ответила Констанца, — кто еще их будет подмывать?

Он взял смуглую, сильную руку сестры и, поцеловав ее, сказал: «Спасибо. Так хорошо, когда все вы тут».

Констанца поднялась, и, удерживая сына, одной рукой обняв брата за плечи, ответила: «Мне тоже».

— Что, мистер Вулф, — священник церкви Святой Елены отложил лицензии, подняв на него глаза, — вам оптом дешевле вышло?

— Да не сказал бы, святой отец, — рассмеялся Волк. «Вы простите, что мы так внезапно…»

— Что, — преподобный отец окинул взглядом Джона Гудзона, — вы, может быть, еще и венчаться вместе будете?

— Нет, нет, — торопливо ответил Волк, я и моя невеста, — он почувствовал, что краснеет, — можем и попозже обвенчаться, а вот мистер Гудзон… — он указал на юношу.

Священник недовольно покрутил головой и встал: «Вы не торопитесь, а я тороплюсь, раз уж озаботились особыми лицензиями, так венчайтесь в тот же день, незачем меня еще раз с места срывать». Он поднял бумагу и прочитал: «Мистер Джон Гудзон и леди Анна Пули. Вот вы и будете первыми. Кольцо есть у вас или тоже — преподобный усмехнулся, — одно на двоих?

Джон покраснел и сердито ответил: «У меня свое, святой отец, конечно же».

— А Дэниела другой священник венчал, — подумал Волк, выходя из ризницы. Он поймал взгляд Мэри, что стояла рядом с дочерью у алтаря, и, незаметно подняв руку, указал на свой палец.

Лазоревые глаза женщины засверкали смехом и Волк, разведя руками, тихо сказал священнику: «Ваше преподобие, может, обряд быстрее провести, ну, раз мы тут одни, только вы и причетник».

— Проведу, как положено, — буркнул священник, и, взглянув на Энни, усмехнувшись, подумал:

«Ну, надеюсь, акушерку не придется звать».

— Мамочка, болит, — испуганно шепнула девушка на ухо Мэри.

— Ну, потерпи, пожалуйста, — Мэри сжала ее руку и вздохнула про себя: «Господи, скорей бы уже все закончилось, бедная девочка проснулась от схваток. Хорошо еще, миссис Стэнли не на вызове была, сразу пришла».

Джон взял за руку Энни и помог ей опуститься на бархатную подушку перед алтарем.

— Я тебя люблю, — еле слышно шепнул он, глядя на бледную, покрытую испариной щеку. Энни глубоко вздохнула, и, попытавшись улыбнуться, ответила: «Я тоже, милый. Только будь со мной, — она скосила глаза на живот.

— От начала и до конца, — твердо ответил Джон.

— Уже, — розовые губы внезапно, широко, улыбнулись, — все началось, Джон Гудзон. Еще на рассвете, — серые глаза ласково посмотрели на него, и Джон подумал: «Все будет хорошо».

— Мы следующие, — шепнул Волк Мэри, слушая знакомые слова. «Да, — подумал мужчина, — глядя на беленые, простые стены, на деревянное распятие, — Марта тут венчалась, потом — Дэниел, Тео тут крестили. А Юджинию в деревне отпевали. Надо бы кому-нибудь в той церкви, в Мейденхеде повенчаться, а то все могилы и могилы. И Мэри тут венчалась, два раза. Господи, думал ли я…

— Я тоже не думала, — шепнула женщина. «Констанца сказала — покормит детей, если я задержусь».

— А с чего это ты вдруг должна была задержаться? — хмыкнул Волк.

Мэри потянулась к его уху и ответила: «Это новый священник, матушка говорила, он все по правилам делает».

— Смотри, — Волк указал в сторону алтаря, — Джон уже ей кольцо надевает. Хорошо, что я тоже его с собой взял, — он подмигнул Мэри, и та потребовала: «Покажи».

— Ну, уж нет, — поднял бровь Волк, — только там. Вон, поднимаются. Беги, зови матушку, — Мэри выскочила на крыльцо, а мужчина, поцеловав Энни в лоб, сказал: «Ну, поздравляю, миссис Анна Гудзон».

— Спасибо, мистер Майкл, — измучено прошептала девушка и Волк, пожав руку Джона, добавил: «Веди ее скорее домой, бабушка во дворе церкви ждет».

Он подал руку вернувшейся Мэри и усмехнулся: «Ну, я же тебе еще во льдах говорил, мадам Мари — не ожидал я, что все так скоро случится».

— Я тебя люблю, — просто сказала женщина, оглянувшись, на мгновение, прижавшись щекой к его ладони. «Люблю и пойду за тобой куда угодно. Ну, или, — на ее губах заиграла улыбка, — ты за мной».

Он взглянул на тонкие морщинки вокруг больших, лазоревых глаз и серьезно ответил, кивая на алтарь: «Пойдем вместе».

Джон посмотрел на закрытую дверь опочивальни, и, прислонившись к стене, сжав руки, вдруг услышал мягкий голос: «Пойдем».

Питер стоял, чуть усмехаясь, и, положив руку ему на плечо, велел: «Давай, давай, я там, в кабинете все тебе подготовил, посчитаем твои деньги, и адмирал ждет, — он тебе посоветует насчет корабля».

— Как он может, — подумал юноша, спускаясь вниз, глядя на прямую спину дяди. «Там же Энни, ей больно, я должен быть с ней…»

— И будешь, — не поворачивая головы, проговорил Питер. «Я тоже так стоял, — он усмехнулся, — с первыми своими. А их двое сразу было, а у тебя — один. Или одна. Как придет время, матушка тебя позовет, или Мэри. Не волнуйся».

— Дядя Питер, — робко спросил юноша, когда они уже остановились перед кабинетом, — а как миссис Марте вообще удалось получить этот указ? Ну, насчет титула нашему старшему сыну?

— Видишь ли, — мужчина улыбнулся, — это у его Величества больное место. После смерти принца Генри остался у нас один Чарльз в наследниках престола, ну и, конечно, сыновья принцессы Элизабет, если, — дядя поднял бровь, — они родятся. Не зря мы с французами сто лет из-за этого воевали, — чтобы наследование не только по мужской линии шло, — Питер вздохнул и заключил:

— Так что король не мог отказать, да и фамилия древняя, известная, со времен короля Ричарда они в Нортумберленде обосновались. Главное, — что земли уже есть, — он поднял голову и сказал: «Кто-то по лестнице бежит, слышишь?»

Марфа перегнулась через перила и крикнула: «Джон! А ну быстрей сюда! А то не успеешь!

— Иди, иди, — подтолкнул его Питер, — и помни, — если дочка, то мальчик у вас еще будет, обязательно!

Джон перекрестился, и, поспешив вслед за Марфой, на ходу спросил: «Бабушка, а почему так внезапно?»

— Дети не спрашивают, дорогой мой, — бросила через плечо женщина. «Но все хорошо, все хорошо, не волнуйся».

Он толкнул дверь и, увидев распущенные по спине, светлые волосы, бросился к ней. «Ты тут, — выдохнула Энни, и, вцепившись в его руку, — до боли, — простонала: «Матушка!»

— Ну, еще чуть-чуть, милая, — Мэри подняла голову и Джон подумал: «Вместо свадебного обеда вот что получилось».

— Я здесь, я с тобой, — шептал он жене, обнимая ее, держа за плечи, зажмурив глаза.

Энни закричала, — отчаянно, протяжно и он услышал какой-то другой голос — жадный, захлебывающийся, сильный.

— Молодец, — миссис Стэнли завернула ребенка в салфетку. «Ну, откройте глаза-то, муж с женой, посмотрите, кто у вас родился».

— Мальчик, — сказала Энни, плача. «Сэр Роберт Пули. Бабушка, мама — мальчик». Джон, едва дыша, принял сына — он был светловолосый, красненький, со сморщенным, недовольным лицом. Мальчик поерзал, и, оказавшись в руках у матери, еще покричав — вдруг успокоился».

— Иди, милый, — Мэри обняла его. «Иди, Джон Гудзон, у вас сын — здоровый и крепкий». Он поцеловал жену в щеку, шепнув: «Я люблю тебя», и, не видя, куда идет, шатаясь, — нажал на бронзовую ручку двери.

— Выпей-ка, — раздался голос дяди. Джон взял серебряный бокал, и, выпив залпом обжигающую жидкость, закашлявшись, спросил: «Это что?»

— Женевер, от адмирала, — Питер подтолкнул его к лестнице. «Пошли, там дядя Джованни из дворца вернулся — расскажет тебе, как они с матушкой титул для вашего сына получили. И вообще, — он посмотрел на Джона, — мы там бутылку бургундского распиваем, так что — милости прошу, капитан Джон».

— Я еще не капитан, — смущенно сказал юноша.

— Ну, значит, скоро будешь, — отозвался Питер, легко сбегая вниз по лестнице.

Марфа приняла поднос из рук миссис Стэнли и тихо спросила: «Как они там?»

— Джон ее бульоном с ложечки кормит, — так же тихо отозвалась акушерка. «А Роберт лежит на кровати, спит, и они все время повторяют: «Какой хорошенький!»

— Ну, пусть одни пока побудут, — рассмеялась Марфа, и, отдав поднос домоправительнице, попросила: «Майкл, открой-ка еще бутылку, а то две свадьбы и роды, и все в один и тот же день — даже для меня многовато».

— Какой это правнук, матушка? — рассмеялась Мэри. Виллем потянулся за лежащей на столе Библией и ответил: «Вот, записали только что. Восьмой. А внуков — он прищурился, — семнадцать».

— Чтобы восемнадцатый был следующим летом, — шепнула Марфа на ухо дочери. Та только покраснела, и, накладывая себе устриц, сказала: «Так хорошо, когда дети спят. А дядя Джованни, когда Констанцу и Николаса в усадьбу отвезет — сразу на корабль после этого?»

— Да, в Данциг, а оттуда — в Варшаву, ко двору короля Сигизмунда, — ответила мать, вздохнув.

«Может, хоть что-то о Теодоре с Лизой узнать удастся».

— Ну, как мой новый внучатый племянник? — раздался из передней голос Питера. «Не ешьте все устрицы, я сейчас помою руки и сяду ужинать».

— Так тут две сотни, мистер Питер, — отозвалась мистрис Мак-Дугал, — на всех хватит. Белого вам налить?

— А как же, — мужчина зашел в столовую, и, вытирая руки шелковой салфеткой, достал из-за камзола письмо: «Вам, матушка, сегодня в контору пришло, из Амстердама. Только рука не Мирьям, незнакомая какая-то, — он нахмурился. «Не от штатгальтера ли?»

— Штатгальтер, — ядовито сказала Марфа, потянувшись за конвертом, — вряд ли станет слать почту в контору «Клюге и Кроу», дорогой мой. У нас с ним другие способы переписки.

Она бросила один взгляд на конверт и, распечатав его, не глядя, положила руку поверх руки Виллема. «Я ее один раз такой видел, — вспомнил адмирал, — там, в Угличе, ночью, когда она в меня из пистолета целилась. Господи, какая она бледная».

Марфа отложила листок и тихо сказала, вскинув прозрачные, зеленые глаза: «Теодор и Лиза в Амстердаме, с детьми. Господи, — женщина перекрестилась, — спасибо тебе».

За столом повисло молчание, и Питер вдруг подумал: «Он меня на санках катал, там в Угличе. И снежную крепость со мной и Митенькой строил».

Он поднялся и сказал: «Я тогда вернусь в контору, велю, чтобы вам оставили каюты на первом завтрашнем корабле, матушка. Вы и Виллем?»

— Мы тоже поедем, — Волк допил вино. «Все равно — уже в Париж надо. Мэри, ты тогда собирайся, — сказал он жене. Та кивнула и попросила: «Питер, ты тут тогда за Джоном и Энни присмотри, пусть после Рождества, как дитя подрастет, в Нортумберленд едут».

Виллем посмотрел на жену, и, поднеся ее руку к губам, тихо сказал: «Видишь, я же говорил тебе — дети возвращаются домой. Все закончилось».

— О нет, — Марфа взглянула на сумрачное, серое, осеннее небо Лондона. «Все только начинается, Виллем, поверь мне».

Пролог

Мон-Сен-Мартен, ноябрь 1613 года

Карета прогромыхала по каменному мосту через быструю, горную реку и остановилась на выметенном дворе таверны. Федор спешился и сказал сыну: «Ну, вот мы и приехали». Он бросил поводья слуге и спросил: «Что, хозяин здесь?»

— А как же, месье! — раздался голос из дверей. «Чего изволите? Комнаты, обед?»

— И то, и другое, — хохотнул Федор, и, сладко потянувшись, добавил: «Я смотрю, дороги у вас тут лучше стали».

— Месье бывал в наших краях? — подобострастно спросил трактирщик, про себя подумав:

«Вот кого надо Арденнским вепрем называть, не человек, а гора какая-то, таким кулаком можно запросто голову разбить».

— А как же, — согласился Федор. «Больше, чем три десятка лет назад, ну, да я тогда еще мальчишкой был. Там у меня дамы в карете, — он отдернул бархатную шторку и ласково сказал: «Просыпайтесь, мы уже тут».

Марья подняла растрепанную, каштановую голову с шелковой подушки, и, зевнув, потерев глаза, закуталась в соболью шубку: «Холодно как».

— Во всех комнатах камины растоплены, — торопливо сказал трактирщик. «Сами понимаете, горы, да и осень нынче зябкая, сырая».

— А тогда снег лежал, — вспомнил Федор, подав руку жене, помогая ей выйти из кареты. «Мы с матушкой под медвежьей шкурой спали, очень холодная зима была».

Лиза посмотрела на рыжую, золотую листву деревьев, на низкое, серое небо и тихо спросила мужа: «Так это вон, тот замок, на холме?»

Тот кивнул и повернулся к трактирщику: «А что, в Мон-Сен-Мартене не живет никто?»

— Да что вы! — махнул рукой мужчина, помогая вознице снять сундуки, притороченные к запяткам кареты. «Хозяин, адмирал де ла Марк, давно в Англию переехал, сын у него моряком стал, так что, — трактирщик поудобнее подхватил багаж, — замок разваливается потихоньку. А жаль, — он вздохнул, — де ла Марки нашими сеньорами с незапамятных времен были. Ну да вы, если хотите, прогуляйтесь потом, посмотрите, он, хоть и безлюдный сейчас, но все равно — величественный».

— Да, — тихо ответил Федор, — я вижу. Вы вот что, — велел он Лизе, — сейчас пообедаем, примите ванну, и спать отправляйтесь, устали ведь, да и вечереет.

— Конечно, — Лиза улыбнулась и подогнала Марью: «Пойдем, доченька, еще вещи разложить надо, все ведь помялось».

— Как будто тут есть перед кем щеголять, — пробурчала себе под нос девочка, — десяток домов и церковь, не Амстердам ведь.

Лиза рассмеялась, и, поцеловав дочь в затылок, велела трактирщику: «Потом в комнаты нам горячей воды принесите. А что на обед?»

— Свинью третьего дня закололи, мадам, — поспешил ответить мужчина, — колбаски и окорок, с пюре из овощей».

— Я, — Мария вздернула подбородок, и прошагала в открытые двери таверны, — буду только пюре.

Лиза рассмеялась и, подхватив бархатные юбки, подумала: «Хорошо, что дождей уже нет, да и подмораживает по ночам, хоть в грязи не тонули по дороге сюда».

— Батюшка, — Степа вдруг покраснел, — можно я пока прогуляюсь, а то из седла ничего не разглядишь?

— Ну, прогуляйся, — разрешил Федор, — хотя тут и смотреть-то не на что, деревня как деревня.

Он вдруг подумал: «Да что это я? Парень каменные дома, — не церкви, не Кремль, — дома каменные, только в Польше и увидел. И Марья тоже — стояла в Амстердаме, рот открыв, а потом спросила: «Батюшка, это не сказка? Так правда бывает? В Амстердаме…, - он поморщился, как от боли, и, проводив глазами рыжую голову сына, велел трактирщику:

— Вы вот что, пока обеда ждем, дайте мне бутылку красного и перекусить что-нибудь. Ну, там, половину зайца, что найдете. Держите, — он бросил ему мешочек с золотом, и, опустившись в большое, заскрипевшее кресло, устало улыбнулся: «Вы не бойтесь, я с юношеских лет, какую мебель ломаю, так сам ее и чиню».

— Ну что вы, что вы, — захлопотал трактирщик. «Сейчас принесу вам вина, — он подмигнул, — у меня еще со времен, как испанцы тут хозяйничали, осталось кое-какое, старое».

— Рады вы, что выгнали их? — вдруг спросил Федор.

— Ну как выгнали, — трактирщик пожал плечами, — в Брюсселе, сами знаете, двор, у нас свой штатгальтер, Альбрехт Австрийский, и жена у него — дочь короля Филиппа, но все же, — он приостановился, — хоть мы тут тоже — католики, но лучше уж своей головой думать, чем ждать, пока испанцы за нас все решат. Сейчас все будет готово, месье.

— Альбрехт Австрийский, да, — Федор протянул ноги к огню. «Надо будет Степу отсюда в Антверпен отвезти, там же его придворный живописец, этот Рубенс. Хвалили его. Пусть зиму у него позанимается, пока я тут с замком вожусь. Марья обратно в Амстердам поедет, а Лиза пусть при мне будет, — он чуть улыбнулся, и, приняв от трактирщика бокал, почувствовав на губах терпкий запах дуба и солнечное, летнее тепло — закрыл глаза.

Она оторвалась от его губ, и, прислонившись к стене, тяжело дыша, чуть не плача, шепнула:

«Господи, что же я делаю…»

— То, чего мы оба хотим, — он нежно, осторожно снял с нее, берет, и, распустив каштановые косы, расстегивая маленькие, бархатные пуговицы на скромном воротнике платья, попросил, наклонившись к ее уху: «Пожалуйста…»

— Какая шея, — подумал он, увидев в неверном, туманном свете раннего утра, — все еще спали, — жемчужное, ослепляющее сияние. Он отодвинул прядь мягких волос и, чуть коснувшись губами этого белого, нежного, шепнул: «Не бойся».

— Нет, нет, — изнеможенно сказала она, и внезапно оказалась вся в его руках. Он услышал, как бьется ее сердце, — беспорядочно, растерянно. Наверху заплакал ребенок, и Мирьям, высвободившись, не оборачиваясь, — побежала по узкой, деревянной лестнице.

Он повертел бокал, казавшийся в его руке игрушкой, и, усмехнувшись, глядя на темное золото пламени в камине, тихо сказал себе: «Будет моей».

Степа остановился на мосту через реку и присвистнул: «Никогда такой воды бурной не видел, ну да, — он поднял голову, — тут же горы. Красиво как, батюшка рассказывал об Альпах, следующим летом и увижу их уже, когда в Италию поедем».

Он подышал на руки, и, вынув из кармана короткого, тонкой шерсти, изящного плаща, альбом, пристроившись на перилах, стал рисовать, изредка поглядывая в сторону башни серого камня, что возвышалась на холме.

Юноша вдруг прервался, и, откинув назад рыжеволосую, красивую голову, усмехнулся:

«Студия господина Рубенса, значит. То-то Бальтазар так расстроился, когда я ему об этом сказал». Степа пожал плечами: «Значит, там, в Антверпене, весело, учеников много. Вот и хорошо, — красивые, алые губы чуть улыбнулись.

— А как можно заставить их позировать? — Степа склонился над медной клеткой с ящерицами.

«Они же расползутся все».

— Я и не заставляю, — хмыкнул Бальтазар ван дер Аст. «Сижу у клетки и рисую, бывает, целыми днями, чтобы набить руку. У них же совсем другая анатомия, — старший юноша рассмеялся. «А потом, когда пишу картину — просматриваю свои эскизы».

— Они очень красивые, — восхищенно сказал Степа, разглядывая ящериц — коричневых, темно-зеленых, поблескивающих на осеннем солнце.

Окна студии Бальтазара выходили на Зингель, и Степа, подойдя к распахнутым ставням, устроившись на подоконнике, взял нежными пальцами одну из ракушек, что лежали в серебряной шкатулке.

— И эти тоже, — он полюбовался изгибами — красивые. Тебе их из южных стран привозят?

Моряки?

— Бывает, — Бальтазар отложил кисть и присел рядом с ним, — а бывает, я их сам на море собираю, тут же недалеко.

Степа посмотрел на влажное, низкое небо, на серую воду канала, и услышал его тихий голос: «У тебя волосы — как будто осенние листья, Стефан. Такая красота…

Юноша лукаво улыбнулся и, отложив ракушку, посмотрев на натюрморты, что стояли у стен мастерской, спросил: «А почему ты никогда не рисуешь людей?»

— Я, — серьезно ответил Бальтазар, откинув со лба каштановый локон, подперев подбородок кулаком, с зажатой в нем кистью, — просто еще не встречал человека, которого бы хотел написать. А теперь встретил, Стефан.

Юноша посмотрел в серые, большие глаза и вдруг рассмеялся: «Возьми меня с собой, когда в следующий раз поедешь на море, Бальтазар. Я бы тоже хотел, — Степа помолчал, и взглянул на ракушки, — увидеть красоту.

Художник наклонился и, проведя губами по белой, пахнущей красками ладони, ответил:

«Тебе достаточно просто посмотреться в зеркало, Стефан».

Степа посмотрел на рисунок и пробормотал: «Неплохо, очень неплохо, не стыдно батюшке показать. Хотя, конечно, лица интереснее. Надо будет бабушку нарисовать, как она приедет, на той иконе, что руки Федора Савельевича — такая красавица, что я и не видел никогда».

— Ты что тут сидишь? — раздался звонкий девичий голос. Марья показала ему букет осенних листьев и рассмеялась: «В комнату поставим, красиво будет».

— Рисовал, — Степа соскочил с перил и вдруг сказал, усмехнувшись, глядя в синие глаза сестры: «Уже обратно в Амстердам хочется?»

Марья посмотрела на шпиль церкви и презрительно сморщила нос: «Такая глушь! Ты же сам слышал, дядя Иосиф рассказывал о Лондоне, и о Японии. Вот туда я бы хотела поехать, — мечтательно сказала Марья, подбрасывая носком туфли камешек. «Или в Новый Свет».

— Вот выйдешь замуж за Элияху, — Степа усмехнулся, — и уезжайте, он мне говорил, что в этих новых колониях, на севере Нового Света, евреям можно свободно жить. А врачи везде нужны, и акушерки — тоже.

Марья густо покраснела и пробормотала: «С чего ты взял, что выйду, и вообще — до этого долго еще».

— Ну, — брат забрал у нее букет и пожал плечами, — не так уж, время-то быстро летит. Ты, главное, — он подмигнул сестре, — меня не забудь пригласить, или нельзя будет?

— Ерунду не говори, — сердито велела Марья, и вдруг, рассмеявшись, закрыла глаза.

Девочка сидела в большом кресле, сложив руки на коленях, откинув голову с заплетенными, каштановыми косами, глядя на троих мужчин напротив.

— Случай, конечно, редкостный, — наконец, сказал тот, что сидел посередине. Он отложил письмо. «У меня нет причин не доверять раву Горовицу, он все-таки опытный человек, мудрый, но…»

— Исаак, скажи им, — услышала Марья шепот сзади. Дон Исаак откашлялся и произнес: «Мы, разумеется, согласны, уважаемые раввины. В общем, как я понимаю, — он посмотрел в сторону стола, — пока достаточно, чтобы дитя жило в еврейской семье».

Кто-то из раввинов вздохнул, и, обратившись к Марье, сказал: «Вот только зачем это тебе, деточка?»

— Затем же, зачем и праотцу нашему, Аврааму, — отрезала она и добавила: «Вы не бойтесь, я никому ничего не скажу. Меня рав Хаим еще там, в Кракове, предупредил, что надо держать язык за зубами».

— Ну, — начал мужчина, и Марья прервала его: «А я с нищими и ворами жила, так что порядки эти знаю».

— Хорошо, хорошо, деточка, — раввин закивал головой. «Ну, идите, — он поднялся, — больше у нас вопросов нет. Через три года встретимся, деточка, когда тебе двенадцать исполнится».

Марья с достоинством сказала: «Спасибо», и, взяв руку доньи Ханы — пошла к двери.

— Деточка, — услышала она голос сзади, — а рав Авраам, покойный отец госпожи Мендес де Кардозо — он кем тебе приходится?

— Троюродный брат моей бабушки, — гордо ответила Марья, и кто-то из раввинов, глядя на захлопнувшуюся дверь, вздохнул: «Ну, хорошо, что хоть пистолет не вытащила, а то мне рассказывали там, на Святой Земле, об этом раве Аврааме».

Федор посмотрел на жену, что сидела с книгой в кресле напротив и ласково спросил: «Рада, что Петрарку купили?»

— Очень, — Лиза полистала маленький, изящный томик. «Федя, — она вдруг вздохнула, — вот и разлетелись наши дети-то».

— Да оба вон, — рассмеялся муж, — спят без задних ног.

Лиза положила книгу на колени и, вздохнув, ответила: «Петенька на Москве, Марья в Амстердаме останется, а Степа отдельно жить будет, он уже совсем юноша. Вот и получается, Феденька, что мы с тобой старость вдвоем встретим».

— Сказать бы, — тоскливо подумал Федор, глядя в синие, доверчивые глаза жены. «Нет, нет, нельзя, сначала с матушкой посоветоваться, а уж потом…»

Он поднялся, и, потянувшись, наклонившись над креслом жены, провел губами по рыже-каштановым завиткам, что спускались на прикрытую брюссельским кружевом шею. «Не знаю, как ты, Лизавета, а вот этот старик, — он расхохотался, и, стал медленно расшнуровывать ее корсет, — только об одном сейчас и думает».

— Ты же в седле был, устал, — Лиза почувствовала его руки на своей груди, и, подняв лицо, подставив ему губы, еще успела услышать: «Вот сейчас и увидишь, — как я устал».

Потом он отнес ее в постель, и, накрыв меховым одеялом, опираясь на локоть, сказал:

«Красивей тебя никого на свете нет, Лизавета. Спи спокойно».

Жена задремала, прижавшись головой к его плечу, а Федор, лежа без сна, смотря на мерцающие огни свечей, слушал, как шумит холодный, горный ветер за ставнями.

— Виллем, — Марфа на мгновение приостановила лошадь, — ну как же это будет?

Он взглянул на бледное лицо жены и, вздохнув, перегнувшись в седле, взяв ее руку, сказал:

«Ты же говорила с Хосе и Мирьям. И с Кардозо — тоже. Все хорошо. Не волнуйся так, пожалуйста».

Он вскинул голову, и, посмотрев на далекие очертания замка, подумал: «Давно я тут не был.

Да, с тех пор, как мы Уильяма сюда возили. Господи, двадцать один год мальчику. А внуков от него уже и не увижу, должно быть».

— Этого ты знать не можешь, — услышал он ласковый голос жены. Она перекрестилась, и, поправив черную, с алмазной пряжкой шляпу, вздохнула: «Ну, двинулись, милый мой».

— А девочка у Мирьям славная родилась, — женщина взглянула на еще золотой лес вдоль дороги. «Да, вот тут мы и ехали, той зимой, когда Виллем меня с детьми в Дельфт вез. Надо же, война, сколько лет шла, — а ничего не изменилось».

Адмирал вдруг хмыкнул и легонько рассмеялся: «Интересно, теперь, наверное, так и будет всегда — северные провинции сами по себе, и южные — тоже. Как мы и хотели».

— Вы еще хотели всех католиков в море сбросить, — съязвила Марфа, указывая на шпиль церкви.

— Молодые были, — протянул Виллем, — горячие. Хотя, — он почесал в седой бороде, — жаль, конечно, мы все-таки один народ, на одном языке говорим.

Они проехали через деревню, и адмирал, спешившись у таверны, заглянув в раскрытые двери, спросил: «Месье Теодор у вас живет?»

Марфа, удерживая его лошадь, ласково усмехнулась: «Он только тут, дома, так говорит. По-деревенски. Вроде и французский, а все равно — другой язык. И в Амстердаме тоже — как начнет с Кардозо болтать, я и не поспеваю. Как это мне Джон покойный внушал: «Нет такого языка — голландский, это диалект немецкого. Слышал бы его Виллем — обиделся бы, наверняка».

— Тут, — адмирал легко поставил ее на землю и Марфа запротестовала: «Я бы и сама могла!»

— А мне, — Виллем сказал ей на ухо, — приятно. Они гулять пошли, к замку. Я велел, чтобы нам в комнату горячей воды принесли, с дороги помоемся, а вечером — ванна будет.

— Ванна, — Марфа испытующе посмотрела на мужа.

— И бургундское, у него, — Виллем кивнул на таверну, — хорошее есть. Испанское, тоже, но я велел его не подавать.

— Вот же упрямец, — нежно пробормотала себе под нос Марфа, отдавая лошадей слуге. Она посмотрела вслед мужу, и, вдруг нахмурилась.

Мирьям положила дочь в колыбель и сказала: «Да все в порядке, тетя. Месье Теодор замечательный, и жена его — тоже, и дети у них прекрасные, Стефан и Мария. Да с Элияху поговорите, он вам расскажет все, он же долго с ними на Москве жил».

— Поговорю, конечно, — Марфа взглянула на племянницу. Та приложила ладони к покрасневшим щекам и, отвернувшись, сказала: «Наклонилась, вот и кровь прилила. А Мария, дочка их, у Кардозо жить будет».

— Угу, — Марфа все смотрела на женщину, а потом, ласково взяв ее за руку, шепнула: «Ну что ты, милая. Все еще об Аврааме беспокоишься? Да Хосе в нем души не чает, лучшего отца и представить себе нельзя».

— Да, — рассеянно сказала Мирьям, — нельзя. Она поправила одеяльце на дочери и улыбнулась: «А Эстер тоже — легко родилась, ну да она в отца, — невысокая будет».

— Очень хорошенькая, — Марфа полюбовалась нежной, жемчужной кожей девочки, и длинными, черными ресничками. «И она толстенькая, три месяца ей, а как будто — полгода».

— Тетя…, - вдруг повернулась к ней Мирьям и Марфа увидела, как, на одно мгновение, наполнились слезами, заблестели большие, карие глаза.

— Что, милая? — нежно спросила женщина.

— Да так, — Мирьям опустила голову, — ничего. Скучаю по работе, вот и все.

— Ну, — Марфа поцеловала племянницу, — это же у тебя не в первый раз. Через год вернешься к своим пациенткам, тем более, раз моя внучка при тебе будет, — все легче. Пусть и за Эстер присматривает, когда надо, ничего страшного.

— Да, — Мирьям поправила, берет на голове. «Ну, пойдемте, тетя, пора и за стол уже».

Марфа проводила глазами стройную, в простом, шерстяном платье, спину и, обернувшись на спящую девочку, шепнула: «Да что с твоей мамой такое, а?»

— Смотри, — сказала Марфа тихо, когда они с мужем поднимались по выложенной старым, побитым камнем, крутой дороге к замку. «Виллем, смотри».

— Ты иди, — ласково сказал ей муж. «Иди, видишь, он там один. Потом сюда вернетесь. Побудь с сыном, Марта».

Он посмотрел на огромного, рыжеволосого, мужчину, что стоял к ним спиной, вскинув голову, рассматривая стены замка, и подумал: «А я ведь помню, как мы с ним наверх забирались. И в библиотеке сидели, я ему сказки рассказывал, о рыцарях. Господи, больше трех десятков лет прошло».

— Подержи, — Марфа сунула ему шляпу, и встряхнула сколотыми на затылке косами.

— Холодно же, — еще успел сказать адмирал, но она уже шла дальше — маленькая, стройная, в черном, коротком плаще, что развевался на легком ветру.

— Феденька, — сказала Марфа, остановившись сзади. «Феденька, сыночек, здравствуй».

Он обернулся и подумал: «Господи, она такая, же. Морщин только больше стало. Мама, мамочка моя».

— Матушка, — он все стоял, а потом, чуть слышно всхлипнув, повторил: «Матушка, милая моя».

— Феденька, — она потянулась, и погладила его по плечу. «Дальше не достает, — Федор, вдруг опустившись на колени, прижался к ней, и Марфа, поцеловав рыжие волосы, обняв его, шепнула: «Все, все, сыночек, все, я тут, я с тобой».

Она закрыла глаза и вспомнила большого, крупного мальчика, что жадно сосал ее грудь и засыпал у нее, под боком, блаженно сопя. «Кася тогда все хотела его унести, — усмехнулась про себя Марфа, — говорила, мол, зачем его султанское величество велел пяти нянькам за ребенком глядеть, если вы все равно его от себя не отпускаете? А я ответила: «И не отпущу, пока жива». А вот пришлось, — она глубоко вздохнула и тихо спросила: «Лиза-то где, с детьми?»

— В лесу гуляют, — сын все не отрывался от нее. «Сейчас пойдем к ним, матушка, просто….

— Ничего, ничего, Феденька, — она прижалась щекой к его волосам. «Ничего, мальчик, мой. Ты вернулся, и все будет хорошо».

Федор нашел ее руку, и, поцеловав маленькую кисть, вдохнув запах жасмина, глухо сказал:

«Господи, ну как мне тебя благодарить-то?»

— Не надо, — мать покачала его, как в детстве, — не надо, мой хороший. Ты поплачь, милый мой, не видит же никто, только я и Господь Бог, а мы никому не скажем».

Она все гладила его по голове, а он плакал — тихо, еле слышно, не отпуская ее руки. Потом он поднялся, и, вытерев лицо, рукавом плаща, глядя в зеленые, прозрачные глаза, твердо сказал: «Мне поговорить надо с вами, матушка».

— И поговоришь, — согласилась она, закинув изящную голову. «Ох, и вымахал же ты, Феденька, — мать улыбнулась, и подтолкнула его: «Пошли, с хозяином этого замка поздороваешься, его-то ты еще дольше не видел».

Федор незаметно перекрестился, и, взяв мать за руку, сжав зубы, сказал себе: «Господи, помоги мне».

Он увидел высокого, широкоплечего, седоголового мужчину, что, стоя внизу, махал им рукой.

Спускаясь вслед за матерью, Федор вдруг подумал: «Вот я бы так и написал ее — в мужском наряде, только голова пусть не прикрыта будет. Какая она красавица все-таки, совсем не изменилась, даже волосы не поседели».

— А вон и Лиза, — Марфа прищурилась и обернулась к нему, посмотрев снизу вверх в голубые, с золотистыми искорками глаза.

— Что, матушка? — пробормотал Федор, чувствуя, как к лицу приливает краска.

— На отца ты стал похож, — коротко заметила мать. «Как юношей был — так не очень, а сейчас — одно лицо. Ну да ты повыше его, конечно, хотя, — она мимолетно улыбнулась, — куда уж выше, кажется».

Она рассмеялась и легко побежала вниз. Федор тяжело, глубоко вздохнул и, сглотнув, повторив: «Господи, помоги, — последовал за ней.

— Еще чуть-чуть голову поверните, бабушка, — Степа, присев напротив большого, обитого бархатом кресла, быстро рисовал в альбоме. «Я сейчас эскизы сделаю, а потом, когда в Антверпене, у господина Рубенса в студии буду — маслом напишу, и отправлю вам в Лондон».

Она сидела, вполоборота, закинув ногу за ногу, сцепив тонкие, унизанные перстнями пальцы на стройном колене. Степа посмотрел на прямую спину в черном кожаном камзоле, на бронзовые волосы, свернутые узлом на затылке, и, опустив голову к бумаге, подумал:

«Какой мастер все-таки Федор Савельевич был, храни Господь душу его. Сразу все увидел.

И глаза такие же, как на иконе — смотрит, будто насквозь».

— Красавец мальчик, какой, — нежно, незаметно улыбнулась Марфа. «Я Матвея таким помню, молодым. И тоже — невысокий, изящный. Ну да это он в Лизу, конечно».

— Степа, — она чуть рассмеялась. «Дедушка у тебя есть, Матвей Федорович, он в Новом Свете живет. Брат мой единокровный, знаешь же ты о нем?»

— Которого казнили, да, — Степан поднял голову и добавил: «Ну, а вы его спасли».

Марфа внимательно посмотрела в лазоревые глаза внука и спокойно сказала: «Ты, Степа, только помни — хоть твоего толка люди особенные, а все равно — с честью все делать надо, тут разницы нет».

Юноша жарко покраснел и пробормотал: «Да я еще не…»

— Матвей Федорович мне письмо оставил, — задумчиво заметила женщина, — я тебе в Антверпен его перешлю, как вернусь. Ты почитай, он плохого ничего не посоветует.

Степа вдруг улыбнулся и тряхнул рыжей головой: «Спасибо, бабушка. Вы потерпите, недолго осталось». Марья поскреблась в дверь и сказала: «К обеду зовут. Бабушка, а почему батюшка с матушкой не на постоялом дворе жить будут, а в городе? Батюшке же сюда, в замок ездить надо, ну, на стройку».

— Потому, дорогая моя, — Марфа взглянула на неожиданное яркое, голубое, осеннее небо в распахнутых ставнях, — что родители твои тут до весны, дешевле будет в городе комнаты снять, чем здесь оставаться. А дороги сюда — пять миль, рядом совсем.

— Бабушка, — Степа прищурился и потянувшись за хлебным мякишем, стал что-то стирать, — а вы нас в Антверпен отвезете?

— Тебя — в Антверпен, а сестру твою — в Амстердам, обратно к дону Исааку и донье Хане, — Марфа увидела, как покраснела девочка и незаметно ей подмигнула. «А весной, как отец ваш работы по замку закончит — и встретитесь».

— Все, — разрешил Степа, — вставайте, бабушка. Он повел носом и спросил: «А что на обед, Марья? Рыба, что ли?

— Матушку щуку сделала, как пани Мирьям ее учила, — ответила сестра и добавила: «Тут такой и не пробовали никогда, хотя хозяин сказал, что во Франции есть эти…, - девочка наморщила лоб.

— Quenel es de brochet, — помогла Марфа, вставая. «Ну, — она улыбнулась, — пойдемте».

Посмотрев вслед внуку, что легко сбежал вниз, в трактир, она повернулась к Марье и сказала: «Видела я жениха твоего, такого и шесть лет подождать можно».

— Я, может, и не выйду за него замуж, — Марья вскинула голову. «Точно Изабелла, — вдруг подумала женщина. «Только глаза синие, а так — она похожа на нее, очень».

— Ну и сглупишь, — подытожила женщина и увидела, как Марья широко улыбается.

— Словно, как в подмосковной, — Федор, на мгновение остановился, и почувствовал запах леса — свежий, чуть горьковатый. Он взглянул на вечернее небо, проследив глазами за стаей птиц, что плыла в нем, — высоко, так что их почти не было видно, — и повернулся к матери.

Она шла рядом, сухая, чуть прихваченная холодом трава, едва слышно шуршала под ее ногами. Подол бархатного, цвета старой меди платья, волочился по земле.

— Комнаты хорошие сняли, — Федор все не смотрел ей в глаза. «И со строителями я договорился, той неделей начинаем. Внутри тоже все починим, так что к весне замок будет — как новый».

Мать застегнула серебряную пуговицу на воротнике собольей, короткой шубы и ответила:

«Ты ведь не о сем со мной хотел поговорить, Феденька».

Он тяжело вздохнул, и, оглянувшись, присел на камень, сжав огромные руки, опустив голову.

«Покраснел-то как, — подумала Марфа. «Да, впрочем, так всегда было — он мне никогда врать не умел. Остальным — сколько угодно, а мне нет. И Пете тоже. И Федору Савельевичу. Ну, значит, мне все и выслушать остается. Ах, Федя, Федя».

— Матушка, — вдруг спросил Федор, — а икону вам отдать, ну, показывал я вам — руки Федора Савельевича? Она ведь меня тогда, на Москве спасла, когда ранен я был. Вы спасли, — сын, наконец, посмотрел на нее, и Марфа увидела слезы в его глазах.

— Да нет, Феденька, — вздохнула она, — пусть у тебя остается. А кинжал мой — у Марьи твоей, в хорошие руки попал, — темно-розовые, в мелких морщинках губы чуть улыбнулись и она повторила: «Ты, Феденька, скажи мне — что гложет тебя? Я ведь пойму, — она наклонилась и легко, нежно поцеловала его в лоб.

Мужчина вздохнул, и, глядя куда-то в сторону, на золотые, рыжие склоны холмов, на огненный закат, что висел над ними — начал говорить.

Марфа слушала, засунув руки в карманы шубки, а потом сказала: «Молодец ты, Феденька.

Мальчику двадцати одного года сие поручил. А если голову вашему Петру снесут за это, и Марье его — тако же? Ты об этом подумал?».

— Не снесут, — упрямо ответил сын и подышал на руки. «Я Петру все рассказал, матушка, он справится».

— Справится, — передразнила его Марфа, и, вздохнув, буркнув себе что-то под нос, спросила:

«А Лиза что говорит?».

Сын жарко, мгновенно покраснел.

— Что? — угрожающе спросила Марфа. «Твоя жена, венчанная, плоть от плоти твоей, — и ты до сих пор ей сказать не удосужился, что дитя на стороне нагулял? Молчи, — она подняла ладонь, — знаю, что ты думаешь, Лиза, мол, и сама…, Так твой отчим Изабеллу любил более жизни своей, а ты… — Марфа поморщилась, — скотства своего сдержать не мог, так что ты себя с Петром Михайловичем не равняй, Феденька».

— Она меня спасла, — упрямо пробормотал Федор. «Ну, пани Марина…, Не мог же я…»

— Отблагодарил, — Марфа уперла руки в бока. «Так отблагодарил, что бедная баба с дитем на руках осталась, и за сим дитем половина войска московского гоняется. А кабы не Петр ваш? — ядовито поинтересовалась Марфа. «Кабы сын твой тебя, отца, в блуд твой носом не ткнул, так ты бы, Феденька, что — позволил бы ребенка на виселицу отправить? Откуда в тебе сие? — мать вздохнула и добавила: «Ну, Ивана твоего я привезу, сама на Москву отправлюсь, а Лизе ты скажи — сегодня же».

Он поворошил ногой палые, влажные листья и подумал: «Все надо говорить, без утайки.

Иначе не стоит».

— Это еще не все, матушка, — Федор стиснул зубы. «Вы дальше послушайте».

Он говорил, смотря куда-то вниз, и только потом, услышав слабый стон, испуганно взглянул на мать. Марфа стояла, держась кончиками тонких пальцев за виски.

— Господи, — вздохнула она, присаживаясь на замшелое бревно, — Федя, ну что ты за человек такой? Откуда в тебе блядство сие, ведь не тому тебя отчим учил, не тому — Федор Савельевич покойный.

— Федор Савельевич и сам — не зря икону-то нарисовал, — зло пробормотал Федор, опустившись рядом, и схватился за щеку. «Какая у нее рука тяжелая, — подумал мужчина.

— Язык свой поганый прикуси, блудник, — жестко сказала мать. «Не судьба была нам с Федором Савельевичем повенчаться, вот и все. Я вдова был, он — мужик холостой, не тебе, прелюбодею, судить-то нас. А ты, — Марфа скривилась, — будто и не сын мне, мерзко и смотреть на тебя. Ты перед Лизой теперь всю жизнь должен на коленях стоять, понял? И чтобы даже не смел куда-то еще, смотреть, ну да я послежу за этим, — она презрительно посмотрела на сына и добавила: «И сие ей тоже расскажи, про блуд твой с Годунова дочерью».

— Да зачем? — попытался спросить Федор. «Сие ведь не повторится, матушка».

— Не повторится, коли тебе стыдно будет, — отрезала мать. «Стыдно, что жена твоя, мать детей твоих, чуть жизни не лишилась чрез то, что ты, взрослый мужик…, - Марфа вздохнула. Повернувшись, мягко ступая по тропинке, она добавила: «И на глаза мне не смей являться, покуда Лиза все знать не будет, вот как сейчас ты мне это говорил, так и ей скажи».

Она ушла вниз, к деревне, а Федор, уронив голову в руки, прошептав: «Господи, нет, я не смогу, не смогу, — застыл, не двигаясь. Потом он перекрестился, и, поднявшись, увидев еще слабые, звезды в темно-синем, уже морозном небе — стал медленно спускаться с холма.

В опочивальне жарко горел камин. Лиза приподнялась на локте, и, отложив книгу, улыбнулась: «Заговорились вы с матушкой. А нам Виллем об Индии рассказывал, так интересно. Степа его рисовал, тоже потом, как с матушкой — хочет портрет маслом сделать.

А я вот, — она показала на Петрарку — все его читаю, никак начитаться не могу. Вот, послушай, — она потянула к себе томик.

Коль души влюблены,

Им нет пространств; земные перемены

Что значат им? Они, как ветр, вольны,

— медленно прочитала Лиза, и, вскинув синие глаза, улыбнулась: — Это обо мне и тебе, Федя.

«Им нет пространств, — повторила она, и, взяв его руку, спросила: «Случилось что-то, милый?»

— Да, — Федор присел на кровать, и, посмотрев на распущенные по холщовой подушке, каштаново-рыжие волосы, повторил: «Да, Лиза».

Она тихо, почти не дыша, слушала его. Потом, поднявшись, закутавшись в бархатный, на меху, халат, забрав книгу, жена сказала: «Я у Марьи переночую».

— Лиза! — он попытался поймать ее за руку. «Лиза, ну прости меня, прости…»

— Прощу, когда сына своего спасешь, — коротко ответила женщина и закрыла за собой тяжелую, деревянную дверь.

Федор схватил со стола оловянный бокал, и, занеся руку, выругавшись, — вдруг опустил его.

«Господи, — горько сказал он, — ну как хочешь меня накажи, только Лизавета пусть вернется.

Прошу тебя, прошу». Он взял со стола икону, и, глядя в зеленые, твердые глаза матери, прижавшись к ней щекой — опустился на потертый ковер, чуть раскачиваясь, что-то шепча.

В комнате было темно, и Лиза не сразу увидела бронзовые волосы, что блестели в свете единой свечи. «Иди сюда, доченька, — позвала ее Марфа. Лиза устроилась рядом с ней в кресле, и Марфа, обняв ее, вытерев ей слезы, нежно сказала: «Ну, прости, прости меня, это ведь мой сын».

— Я его все равно люблю, — женщина прижала к груди книгу, и, найдя одной рукой пальцы матери, сжала их — крепко.

— Любишь, — согласилась Марфа. «Только пусть его один поживет, подумает кое о чем. Сие моему сыну только на пользу пойдет, доченька. А как вернется с Москвы он — и решишь, что делать тебе далее».

— Но почему? — едва слышно спросила Лиза. «Почему он мне не сказал, матушка? Я же его тогда, в Несвиже, простила, и потом бы тоже…, Зачем он так?»

— Боялся, — вздохнула мать. «Ты тогда еще младенцем была, не помнишь, так я тебе скажу — мы с отцом твоим, как встретились после разлуки — тоже вместе не жили. Я же с двумя детьми к нему пришла, сие ему трудно было. Тоже, — Марфа чуть вздохнула, — боялся».

Лиза потянулась, и, поворошив угли в камине, сказала: «Наверное, мне с вами в Лондон стоит поехать, матушка. Или в Амстердам, ну, у кузины Мирьям погостить, да и Марья там будет».

— У тебя другая кузина есть, — Лиза услышала усмешку в голосе матери. «И тоже тут, недалеко. И сестра твоя там, и зять, и дети их. Они только рады будут, Лизонька. Вот отвезем детей и поедем с тобой туда. По лавкам походим, с Марьей и Михайло Даниловичем поохотимся, племянников своих увидишь. Ты в Париже-то последний раз была, как тебе год от роду исполнился, должно, соскучилась».

— Соскучилась, — согласилась Лиза и вдруг, озорно, спросила: «А кузину-то мою можно увидеть будет, хоть издали? Я, матушка, обещаю — ни слова ей не скажу о том, что мы родственницы».

— Отчего же нельзя? — улыбнулась Марфа. «Михайло Данилович устроит».

— Вот и хорошо, — Лиза поерзала в кресле, и, поджав ноги, приникнув к матери — поцеловала ее в мягкую, пахнущую жасмином щеку.

Часть пятнадцатая

Париж, май 1614 года

В полураскрытые ставни была видна нежная, бледно-розовая заря. «Как птицы поют, — подумала Лиза. «Ну да, зимой их не было, а сады Тюильри тут совсем рядом, рукой подать».

— Бубны козыри, господа, — сказала она, перетасовав колоду, раздавая карты. «И это последняя партия, мне кажется, — она наклонила изящную голову, увенчанную сложной, перевитой жемчугами, прической, — что добрые крестьяне уже везут молоко на рынок».

— Мадам Изабелла, — сказал мужчина, что сидел рядом с ней, — вам был очень пошел крестьянский наряд. Так и представляю вас, где-то на зеленых холмах, пастушкой, среди стада овец, а где-то вдалеке журчит, переливается ручей.

— А вы, месье д’Юрфе, наверняка бродите рядом, играя на свирели, — съязвил кто-то из мужчин.

— Ах, месье, — улыбнулся его собеседник. «Вы же знаете, в «Астрее», я как раз пишу о пастухах и пастушках. И, если мадам Изабелла будет согласна — он поклонился, — я с удовольствием сделаю ее одной из героинь.

Женщина чуть рассмеялась: «Месье Оноре, вы окажете мне честь. А потом, — она подперла нежной рукой подбородок, — когда «Астрею» издадут, я рассчитываю на посвящение, — Лиза посмотрела в свои карты и добавила: «Ваш ход, месье Оноре. И кстати, — она подняла синие глаза, — я была бы не против, выпить молока, все-таки уже утро».

— Что совершенно не мешает насладиться еще одной бутылкой бургундского вина, — пробормотал кто-то из за столом и щелкнул пальцами. Слуга неслышно отделился от стены, и Лиза, прикрыв свой бокал рукой, лукаво усмехнулась: «Нет, нет, я же сказала — молоко».

— Хотите, — неслышно сказал ей на ухо д’Юрфе, — я провожу вас домой и по дороге зайдем на рынок, мадам Изабелла? За молоком, — он улыбнулся.

— Меня провожает месье де Лу, — ответила Лиза, и, выложив свои карты, поднявшись, — мужчины тут же встали, — весело сказала: «Ну, господа, хоть мы играли на интерес, но победа всегда приятна. Желаю вам хорошо отдохнуть, — она вышла в распахнутые, раззолоченные двери, и кто-то спросил, смотря на д’Юрфе: «Месье Оноре, вы видели ее мужа?»

— Какого еще мужа? — непонимающе спросил писатель, не отрывая глаз от увешанного шпалерами коридора. Женщина шла, чуть покачивая станом, шурша пышными, шелковыми, темно-синими юбками. «Боже, какая спина, — подумал он. «В жизни не поверишь, что она младше королевы всего на год. Та, несмотря на всех своих врачей, — все равно толстуха, а эта…, Господи, и я ведь, кажется, ей нравлюсь. Ну, по крайней мере, она хотя бы не отталкивает меня, как других».

Он сел, и выпив залпом сразу полбокала вина, встряхнув темноволосой, чуть седеющей головой, повторил: «Что еще за, муж?»

— Ах, месье Оноре, — усмехнулся кто-то из придворных, — вы простите, что мы разбиваем ваши надежды. Но мадам Изабелла замужем, ее муж, месье Теодор, архитектор, он как раз днями приехал из Нижних Земель. Меня ему представил месье де Броссе, ну, тот, что будет возводить новый дворец для ее Величества. Месье Теодор ему помогает».

— Но это пока, — добавил кто-то из мужчин, собирая разбросанные по столу карты. «Месье де Лу говорил мне, что скоро отправится вместе с этим месье Теодором в Польшу, там у них какие-то семейные дела, по наследству».

— Она же полька, да, — вспомнил д’Юрфе, — она мне рассказывала об этом их городе, Кракове.

— Ну, так, — он подставил бокал слуге и кивнул: «Наливайте, наливайте», — тогда ее муж мне совершенно не помешает, господа. Раз мадам Изабелла опять остается одна.

— Милый мой Оноре, — вздохнул кто-то из мужчин, — вот вы писатель, вы же знаете о таком герое — Геркулесе?

— Ну конечно, — ответил д’Юрфе, — а при, чем тут греческий герой?

— А при, том, — рассмеялся придворный, тасуя карты, — что если бы Геркулес был сейчас жив, он бы не устоял и мгновения против этого месье Теодора. Такие люди на арене в Риме выступали, во времена цезарей, у него кулак больше, чем ваша голова. Я бы, — мужчина поднял бровь, — не рисковал.

— Ну, так он будет в Польше, — упрямо сказал писатель, — а мадам Изабелла — тут. И я тоже, — д’Юрфе расхохотался и добавил: «Так что не надо меня пугать героями мифов, господа».

— Но ведь мадам Изабелла тоже уезжает, — раздался тихий, нежный голос. Чернокудрый, в изящном, сером камзоле, юноша, лет восемнадцати, покраснел и откашлялся: «Она увозит своего сына, Стефана, в Италию. Он мне говорил, скоро уже».

— Ах да, шевалье, — вмешался кто-то, — вы же ему позируете, для портрета. Удивительно талантливый юноша месье Стефан, я слышал, господин Рубенс считает его одним из своих лучших учеников».

— Ну, если и уезжает, то не скоро, — отмахнулся д’Юрфе и подумал: «Может быть, тоже поехать в Италию? Рукопись возьму с собой, там поработаю. Давно я не был во Флоренции, да и в Венеции — тоже. Ей говорить не буду, конечно, но вызнаю — где они там остановятся. В путешествии такие вещи случаются сами собой. Будем гулять, разговаривать, обедать вместе. Да, так и сделаю».

Он вдохнул запах вина и догорающих, трещащих свечей и спросил: «А что это вы заскучали, маркиз?»

Мужчина напротив, открыл один серый глаз и сварливо ответил: «Задремал, как только вы ударились в обсуждение греческих героев, д’Юрфе. Тем более, мадам де Лу, — он тяжело вздохнул, — еще не скоро сядет на коня, а без нее при дворе не с кем говорить об охоте, вы же сейчас все предпочитаете, — он усмехнулся, — эту вашу прозу, или поэзию».

— У нас ведь правит королева, — тонко улыбнулся чернокудрый юноша. «Ее Величеству, как и всем женщинам, по душе изящные развлечения».

Маркиз выпил вина и тяжело ответил:

— Не надо мне рассказывать обо всех женщинах, шевалье. Тем ноябрем мадам де Лу на моих глазах взяла кабана — не стреляя, кинжалом, и при ней было всего лишь две собаки. Вы бы, если бы там оказались…, - он махнул рукой и добавил: «Поневоле вспоминаешь покойного короля, вот при нем двор был похож на двор, а не на сборище бездельников, треплющих языками о музыке и живописи».

— Ну, маркиз, — д’Юрфе раздал карты, — вы же знаете, мадам де Лу скоро отплывает в Новый Свет, ее муж вместе с де Шампленом будет управлять нашей колонией, Квебеком. Так что вам придется расстаться с вашим верным оруженосцем, это я мадам де Лу имею в виду, — писатель поднял бровь.

Маркиз рассмеялся:

— Скорее, это я ее оруженосец, месье д’Юрфе. Очень жаль, конечно, но — мужчина посчитал на пальцах, — к сентябрю ребенку будет уже пять месяцев, так что мадам де Лу все-таки застанет начало следующего охотничьего сезона. Она обещала прислать мне из Акадии шкуру медведя, — добавил мужчина. «Вряд ли в мои года, я доеду до Польши или Швеции.

Только там их и можно пострелять».

— Да, — вздохнул кто-то, — со времен Филиппа Красивого во Франции медведей не осталось.

Д’Юрфе посмотрел на медленно разгорающееся, утреннее солнце, и заметил: «Ну что, господа? Королева еще не спит, так, что и нам не положено. Ваш ход, маркиз».

В большой, темной опочивальне резко пахло мускусом. «Месье Жозеф, — полное, миловидное лицо женщины расплылось в улыбке, — вы удивительно плохой картежник».

— Я хороший врач, ваше Величество, — вздохнул Хосе, ровняя колоду. «Человек не может преуспевать сразу в нескольких областях. Давайте, я вам помогу, — он наклонился и, засучив рукав просторного, шелкового платья, прижал пальцы к запястью.

— Кровь ей, что ли пустить? — подумал Хосе, считая пульс. «Правильно сеньор Монтальто меня предупреждал — у нее нет никакой силы воли. Объедается за ужином, а потом вызывает врача».

— Ну, все неплохо, — улыбнулся он. «Только, ваше Величество, я же просил — надо соблюдать умеренность в еде, — он кинул взгляд на стол, посреди которого красовалось серебряное блюдо с уже подсохшими пирожными.

— Руки так сами и тянутся, — пробормотала Мария Медичи. «Но вот странно — мы с вами поговорили, поиграли в карты, и мне уже легче».

— Мушек перед глазами у вас нет? — Хосе порылся в своей сумке и достал слуховую трубку.

«Давайте, подышим немного».

— Нет, — королева глубоко вздохнула и тут же закашлялась. «Только вот ходить далеко не могу, а ведь раньше…, - она скорчила гримасу, — раньше я была тоненькой и резвой, месье Жозеф. Ну да, пятеро детей, — она махнула ухоженной, белой, в ямочках, рукой.

— Она задыхается от того, что у нее легкие жиром заплыли, — вспомнил Хосе слова придворного врача. «Ты не стесняйся, Иосиф, будь с ней строже, если церемониться, она и до пятидесяти не дотянет».

— Как хорошо, что месье Монтальто мне вас порекомендовал, — сказала королева. «Очень жаль, конечно, что ему пришлось уехать в Амстердам, но вы тоже, месье Жозеф, очень искусный врач. И я так рада, что вы женаты на мадам Мирьям, она же у меня роды принимала, мою младшую. Бедная Генриетта, потеряла отца, как ей и года не исполнилась, да хранит Господь душу Генриха, — королева набожно перекрестилась.

— Ну, — Хосе убрал трубку, — месье Монтальто осенью вернется, и я смогу вас покинуть, ваше Величество. Обещаю, к тому времени вы себя гораздо лучше почувствуете. Только надо неукоснительно выполнять мои рекомендации, — Хосе покосился на пустую бутылку вина, что стояла под столом.

— Я слышала, — Мария Медичи скривилась, — вы лечили Якова овощами и ячменной водой. Я не буду грызть капусту, месье Мендес, даже и не пытайтесь!

— Зато король Яков теперь охотится, ездит в седле и вообще — он здоровый человек, — пожал плечами Хосе. «А вы, ваше Величество, молодая женщина, вам год до сорока, у вас еще вся жизнь впереди. Дед моей жены умер, чуть не дотянув до ста лет, а еще один ее родственник — у него в семьдесят восемь сын родился».

— Мужчинам легче, — мстительно проговорила королева. «Ну, так, а что же мне пить, если не вино? Лимонад? — она усмехнулась.

— Несладкий, — велел Хосе. «Мадам Мирьям вам будет его делать, и вообще — она отлично разбирается в кухне, так что я попрошу ее составить для ваших поваров подробные рекомендации».

— У вас прелестные дети, — вдруг сказала королева. «Старший сын, наверное, будет врачом, как и вы?»

— Да, — нежно ответил Хосе, — он этого хочет, мой мальчик. Мой отец тоже был врачом, там, в Новом Свете. Значит, договорились, ваше величество — прогулки, диета и больше никаких бессонных ночей, я, хоть и рад разделить ваш досуг, но все равно, — мужчина улыбнулся, — вам надо высыпаться».

— Я очень одинока, — месье Жозеф, — внезапно, горько сказала женщина, накрутив на палец русый, вьющийся локон. «И я плохо сплю с тех пор, как убили бедного Генриха, ведь я одна, совсем одна там, — она махнула рукой в сторону огромной, неприбранной кровати под бархатным балдахином. «А почему месье Эли с вами не пришел? — поинтересовалась она.

«Он ведь ваш помощник».

— Ему девятнадцать лет, — Хосе улыбнулся. «В его возрасте, ваше Величество, тоже — надо больше спать».

— Очень, очень милый юноша — серые глаза Марии Медичи чуть затуманились. «Возьмите его с собой в следующий раз, месье Жозеф».

— Непременно, — поклонился Хосе и спросил: «Позвать вам придворных дам?»

— Да, да, — кивнула королева и посмотрела в сторону кровати, усмехнувшись: «Пора всходить на вдовье ложе. Ко мне днем придут архитекторы, с планами нового дворца, надо отдохнуть».

— Вот и славно, — ласково сказал Хосе, подумав: «Седьмой час утра, а меня она в полночь вызвала. И так через день. Скорей бы уже Монтальто приехал, что ли».

Он поклонился, и, выйдя в передние покои, сказал сидевшим за картами женщинам: «С ее Величеством все хорошо, нет причин волноваться. Только, пожалуйста, проветрите ее опочивальню, там очень душно, ей будет тяжело спать».

Хосе оправил черный, простой камзол, и, ступив в узкий коридор, втянув запах пота, духов и мочи, горько подумал: «Тут весь Тюильри надо проветривать, впрочем, что толку? То-то она хочет в новый дворец переселиться».

Незаметная, вровень со стеной, дверь открылась и холодный мужской голос сказал:

«Буквально на одно мгновение, месье Жозеф, мы вас не задержим».

Хосе повернул голову, и, увидев знакомые, темные, чуть поблескивающие глаза, вежливо поклонился: «Разумеется, ваше преосвященство». Епископ люсонский, Арман дю Плесси де Ришелье, отступил в сторону и Хосе, нагнувшись, — дверь была низкой даже для него, — шагнул в крохотную, освещенную единой свечой, каморку.

— Как здоровье ее Величества? — раздался шелестящий, сухой голос.

Хосе посмотрел на невысокого, бледного мужчину в сером, монашеском облачении, и, повернувшись к Ришелье, заметил: «Ваше преосвященство, я не имею права…

— Это отец Жозеф, — епископ устроился на простом деревянном табурете, и, кивнув, велел:

«Садитесь, месье Мендес. Отец Жозеф, ваш тезка, — тонкие губы Ришелье усмехнулись, — и мое доверенное лицо, так что вы можете говорить с нами откровенно».

— Ее величество ничем не страдает, — сухо ответил Хосе. «И я бы хотел покинуть дворец, ваше преосвященство, я всю ночь не спал, а мне еще к пациентам идти».

— Она здорова, — будто не слыша его, повторил монах и погладил чисто выбритый подбородок. «То есть ей не требуется никаких снадобий, месье Мендес? — он внезапно, пронзительно посмотрел на врача.

— Нет, — жестко сказал Хосе. «Немного ограничений в еде, прогулки, и крепкий сон — к осени вы ее не узнаете».

— Гм, — Ришелье откинулся к дощатой, щелястой стене. «Никогда не знал, что тут есть эта комната, — подумал Хосе. «Впрочем, дворец при Екатерине Медичи строили, а та, по слухам, — обожала всякие тайные закоулки».

— Месье Мендес, — задумчиво сказал отец Жозеф, — я слышал, вы в Падуе учились. То есть тоже — жили в Италии. Как и многие любимцы ее Величества, — усмехнулся он. «Неужели у нас нет хороших французских врачей? — он взглянул на Ришелье. «Почему мы должны доверять здоровье королевы очередному иноземцу?»

Хосе пожал плечами, и, поднимаясь, ответил: «Меня порекомендовал ее Величеству месье Монтальто. Почему он решил не оставлять вместо себя французского врача — спросите у него, когда он вернется из Амстердама».

Отец Жозеф сбил невидимую пылинку со своего облачения и зло сказал: «Рука руку моет, месье Мендес, вот почему. И так вы уже все собой заполонили, что в Италии, что в Нижних Землях, продохнуть невозможно. Еще не хватало, чтобы в Париже поселились, ну да мы позаботимся о том, чтобы вас тут не было, издадим эдикт на этот счет, — он повернулся к Ришелье.

Тот молчал, глядя в темные глаза Хосе. «Бесполезно, — подумал епископ, — я таких людей знаю. Человек чести, хотя странно, конечно, так говорить о еврее. Ничего он ей давать не будет, да еще и сочтет своим долгом доложить об этом разговоре. Нельзя рисковать, она согласилась на то, чтобы созвать Генеральные Штаты. Вот соберутся они, а там посмотрим».

Епископ сомкнул кончики длинных, красивых пальцев и почти нежно сказал: «Спасибо, месье Мендес. Мы рады, что ее величество хорошо себя чувствует, а все остальное, — он усмехнулся, — это внутренние дела Франции, которые вам, подданному штатгальтера, — неинтересны. Всего хорошего, — он указал Хосе на дверь.

Тот, не поклонившись, вышел, и отец Жозеф пробормотал: «Арман…»

Ришелье вздохнул и заметил: «Мне еще тридцати не было, дорогой мой, я — самый молодой епископ Франции, депутат Генеральных Штатов, — я не хочу лежать на плахе».

— Но Людовику в сентябре исполняется тринадцать! — прошипел монах. «Он уже может править, он совершеннолетний, а эта итальянская сучка, — он сочно выругался, — будет тут трясти своими юбками, пока не сдохнет!»

— Людовик заикается, и у него зубы растут в два ряда, — заметил епископ. «Правда, этот юноша, месье Эли, помощник месье Жозефа, — он кивнул на дверь, — постепенно приводит его рот в порядок. Между прочим, — он взглянул на монаха, — ты бы тоже к нему сходил, вместо того, чтобы лечить свои гнилушки святой водой. У него отличные руки, — Ришелье улыбнулся, обнажив крепкие, белые зубы.

— Он тоже еврей, — отец Жозеф выпятил губу. «Его святейшество…»

— Его святейшество и сам, — Ришелье поднял бровь, — как я слышал, заботится о своем здоровье. А король из Людовика пока никакой, надо ждать, дорогой Жозеф и не восстанавливать против себя ее Величество. Ты куда? — он остановил монаха. «У нас тут еще одна встреча, сиди, сиди, работа, — епископ усмехнулся, — только начинается».

Хосе остановился у скромной, невидной двери в дальнем, заброшенном коридоре дворца, и, коротко постучав костяшками пальцев, сказал: «Это я». Он услышал звук ключа, поворачивающегося в замке, и, взглянув в голубые, обрамленные морщинами глаза, заметил: «Тоже — всю ночь не спал».

— Де Шамплен прислал из Сен-Мало уставы новых торговых компаний, которые будут работать в Акадии, — Волк кивнул на бумаги, что были аккуратно разложены на дубовом столе, — разбирался с ними. Что ее Величество?»

— Да все хорошо, — Хосе отмахнулся, и, опустившись в обитое бархатом кресло, сказал: «Я сейчас имел удовольствие, — он жестко усмехнулся, — говорить с епископом люсонским. Ты отложи перо, — он потер лицо, — послушай».

Волк слушал, сцепив длинные пальцы, а потом сказал: «Ну что ж, это ты очень вовремя на них наткнулся, спасибо. Я, конечно, знал, что отец Жозеф мерзавец, но — мужчина скривился, — не предполагал, что они готовы пойти на крайние меры. Ну, ничего, — он взглянул на изящные, бронзовые часы, что стояли на мраморной каминной доске, — я тут жду кое-кого, мы все это обсудим. Так что, — он рассмеялся, — придется тебе провожать мадам Изабеллу домой, она там, — Волк махнул рукой в сторону двора, — в саду гуляет, по утреннему холодку».

— Провожу, конечно, — Хосе глубоко, неудержимо зевнул, — тем более она и так — у нас живет, — мужчины рассмеялись, и Волк поинтересовался: «А Теодор? Не с вами? Он же третьего дня приехал».

— Сразу туда, на стройку отправился, — махнул рукой Хосе. «Сказал, что если он в Мон-Сен-Мартене зиму пережил, то весной в Париже можно и в палатке устроиться. Там же чуть ли не тысяча человек сейчас, весь участок ими кишит. Скоро фундамент класть будут. А у тебя тут уютно, — он оглядел комнату, — казалось бы, такой закоулок, а мебель — не стыдно и в парадные покои поставить. И потом не пахнет, — он вдохнул аромат кедра.

— Мне в Марокко рассказывали легенду, — Волк откинулся на спинку кресла, — о пещере, которую сразу и не разглядишь, а войдя в нее — обнаруживаешь несметные сокровища…

— Что за сокровища? — раздался громкий голос из передней. «Вы опять, барон, считаете барыши, которые мы получим от Акадии?»

Волк поднялся, и, подмигнув Хосе, сказал: «А как же, ваша светлость. Заходите, рад вас видеть. Позвольте представить вам месье Мендеса, врача ее Величества».

— Слышал, слышал, — принц де Конде, генерал-губернатор французских колоний в Новом Свете, подал руку Хосе. Тот пожал ее и подумал: «Ах, вот как. Еще один ненавистник Марии Медичи. Когда Майкл уедет, они тут все глотки друг другу перегрызут».

— У меня ноет зуб, — внезапно, жалобно сказал принц. «Третий день уже, месье Мендес. Я полоскал святой водой…

Хосе вздохнул про себя и сказал, оглядывая высокого, широкоплечего мужчину: «Ваша светлость, я бы рекомендовал вам прийти ко мне, в любой день, после обеда. Мой помощник, месье Эли, вас осмотрит и полечит, он отлично управляется с зубами».

— Будет больно, — испуганно сказал Конде.

— Ни в коем случае — заверил его Волк. «У юноши золотые руки, он ведь лечит его величество дофина Людовика. Я провожу месье Мендеса, ваша светлость, мне надо перемолвиться с ним словом о здоровье моей жены, и сразу же вернусь.

— Конечно, конечно, — разрешил Конде, усаживаясь в кресло. «А когда срок мадам Мари?»

— Со дня на день, — улыбнулся Волк и закрыл за собой дверь.

— С твоей женой все хорошо, — недоуменно сказал Хосе, — мы вчера у вас были, с Мирьям.

— Спасибо, что мне сказал, — усмехнулся Волк, — а то я тут, — он обвел рукой переднюю, — третий день ночую. Ты зайди ко мне, предупреди, что я поздно вернусь, извинись.

— Опять епископ люсонский? — шепнул ему Хосе.

— И он тоже, — Волк тихо рассмеялся, и добавил, одними губами. «Свояк твой приехал».

— Я его не видел во дворце, — недоуменно сказал Хосе.

— А он, — Волк потянулся, и, взяв из лакового поставца бутылку вина, пробормотал: «А лучше две, зная принца Конде», — так вот он, — продолжил мужчина, — не во дворце, дорогой врач.

Все, иди, а то на тебе лица нет, — он подтолкнул Хосе к двери, что вела в коридор.

— А где же…, - недоуменно спросил Хосе, и развел руками — в передней уже никого не было.

Он услышал, как на дверь опускают засов, и, вдохнув запах кедра, зевнув, подумал:

«Сейчас бы прямо тут и заснуть. Мирьям детей с утра гулять поведет, Элияху заниматься будет, а я лягу. Хоть два часа, а мои».

Хосе подхватил свою потрепанную сумку, и, еще раз взглянув на дверь, из-за которой уже доносился спокойный голос Волка: «Нет, ваша светлость, не стоит собирать армию дворян и атаковать Париж, давайте подождем, пока начнут заседать Генеральные Штаты», — вышел.

В низкой, большой, с чисто выметенным, каменным полом кухне горели оба очага. Из вделанной в стену печи вкусно тянуло мясом, и Джон, заглянув в комнату, жалобно спросил:

«Ну, когда уже?»

— Суп уже можешь снимать, — разрешила маленькая, изящная женщина в простом холщовом чепце и таком же платье. Бронзовые косы спускались на стройную спину. Она заглянула в печь и пробормотала: «Да и утка готова. А что, — Марфа повернулась, — этот, как его, Большой Луи — не появился еще?».

Джон наклонился над чуть кипящим горшком и пробормотал: «Еще и с сыром, как я люблю.

Нет, — он вздохнул, — мы там втроем пока сидим, дядя Джованни о польском дворе рассказывает. И вашего зятя пока не было».

— Для воровского убежища тут удивительно пристойно, — одобрительно заметила женщина, вытаскивая румяную утку из печи. «Соус не доварен пока, — она оглядела стол, — так что — ждем этих двоих или садимся?»

— Все-таки хозяин, — вздохнул Джон, — неудобно без него обедать. А что чисто — так вы же сами видели, — он указал на деревянную дверь, — вход тут подземный, а наверху — обычный кабак, кому не надо знать, тот и не догадается, никогда в жизни.

— Отец тут твой обретался, во время оно, — сказала Марфа, облизывая ложку, — при нашем короле Генрихе. Он мне рассказывал. У них тут и комнаты есть, ну, — женщина подмигнула, — для, своих, конечно.

Из передней донесся шум, и Джон, хмыкнул: «А, вот и Большой Луи явился. Сейчас позову его, — он высунул голову в дверь и сказал высокому, крепкому мужчине, что стоял спиной к нему, держа в руках две бутылки вина: «Там у мадам Марты затруднение с соусом, Луи».

Мужчина повернулся и, усмехнувшись, ответил: «Англичан вообще нельзя допускать до кухни, Жан. Держи, — он сунул Джону вино, и, повесив на спинку стула потрепанный камзол, засучив рукава рубашки, — шагнул на кухню. «Mon Dieu! — услышал Джон. «Этим можно только колеса смазывать, мадам Марта! Выливайте и начнем все заново».

— Открой, — Джон передал бутылку вина невысокому, красивому юноше, что сидел за столом рядом с Джованни. «И дай месье ди Амальфи попробовать, он получше нас всех в бургундском разбирается».

— А это повар? — юноша кивнул в сторону кухни.

— Нет, — Джон принялся за вторую бутылку. «Это Большой Луи, он будет тобой заниматься, пока месье Мишель не вернется, до осени. Он вор и убийца, — Джон вытащил пробку и, увидев, как кивнул Джованни — стал разливать вино по оловянным стаканам.

— А мне тоже надо будет…, - озабоченно начал юноша.

— Нет, — Джон отпил глоток и блаженно закрыл глаза. «Твоя казнь на Гревской площади не входит в наши планы, дорогой мой граф. Сиди тут, — он обвел рукой комнату, — Большой Луи тебя приставит к тихому делу, гуляй по городу, учи все закоулки…

— И язык тоже, — сказал Джованни, не поднимая головы от какого-то письма.

— Я его знаю, — обиженно сказал юноша. «Мы ведь по-французски говорим сейчас, месье ди Амальфи».

— Толкайся на рынках, — Джованни все читал, — торгуйся, приставай к девушкам, ругайся с возницами, можешь подраться пару раз. Только тогда, — темные глаза мужчины заблестели смехом, — ты и выучишь язык. Ну, и Ронсара своего не оставляй, конечно, — он кивнул на переплетенный в кожу томик, что лежал на столе. «Читай его, — Джованни отложил письмо, — какой-нибудь хорошенькой девчонке, месье Антуан, по ночам».

Юноша покраснел и что-то пробормотал, принимая стакан с вином. «Двадцать четыре года, — подумал Джон. «Господи, я в его возрасте еще в Венеции жил, хотел поэтом быть. Жалко, что мадам Изабеллу не увижу, но нельзя мне в городе появляться, еще узнает кто-нибудь.

Прямо отсюда в Амстердам отправлюсь, повидаемся с Констанцей, встречусь со штатгальтером — и домой. К Белле, — он почувствовал, что улыбается и ворчливо сказал: «Ты не красней, а слушай и запоминай».

Дверь кухни открылась, и Большой Луи гордо сказал: «Ну вот, соус теперь такой, как надо. За стол, за стол! — он принял из рук Марфы блюдо с уткой.

— А меня, значит, и не ждут теперь, — раздался смешливый голос с лестницы. «Ну, значит, паштет, который я вам несу, — с дворцовой кухни, между прочим, — я сам и съем».

— Господи, — подумала Марфа, увидев зятя, — в обносках, а все равно — красавец. Ну да, он же мне говорил, он тут неподалеку, в трущобах, каморку держит безопасную, там переодевается и шпагу оставляет, когда сюда идет».

Она обняла Волка и усмехнулась: «Как там жена твоя?»

— Три дня назад, — ответил зять, — была хорошо, мадам Марта, я же тут в Тюильри ночую, но сегодня приду домой, обязательно. Что, — он понизил голос и кивнул на Джованни, — новости из Польши?

— Едем, да, — Марфа отвела его в сторону и еще тише сказала, по-русски: «Внук мой пишет, что везут их с Яика в Москву, Марину, Заруцкого и мальчика. Как раз к июлю и привезут, а мы в июле уже и сами — там будем».

Волк кивнул. «Ворон» в Амстердаме, Марфа Федоровна, готов отплыть в любое мгновение.

Так что сейчас дождемся родов и поедем, Федор Петрович здесь уже, закончили они все с замком, говорит — можно хоть завтра въезжать».

— Ну, хорошо, — Марфа отчего-то вздохнула. «Как дети, Лиза как?».

— Все в порядке, — Волк улыбнулся и добавил: «Но вы, же не будете тут оставаться, Марфа Федоровна?» — он обвел рукой комнату.

— Нет, конечно, — усмехнулась Марфа. «Пообедаем, вы сядете работать, а я к тебе пойду.

Багаж мой я прямо в Амстердам отправила, отсюда-то в мужском костюме поеду. Письма у Джона — она кивнула на стол, — целая пачка, а Джованни ваши возьмет, он отсюда — прямо в Кале».

— Письма, — подумал Волк. «А оттуда, из Квебека, придется кружным путем посылать — сначала в Париж, а уж потом — в Англию. Ну, мальчик этот, видно, хороший, — он взглянул на темноволосого юношу, — справится».

— Как вы туда приедете, дак там уже и морозы будут, — вдруг, задумчиво сказала ему теща, и, встряхнув головой, лукаво рассмеялась: «Ну да вы оба с Марьей — московские, не пропадете».

— Не пропадем, — согласился Волк, и, вдохнув запах расплавленного сыра, жареной утки, свежего хлеба, улыбнулся: «Есть хочу, Марфа Федоровна, я ведь не позавтракал даже, не успел».

— Ну, вот и садись, — ответила женщина, подталкивая его к столу.

— Как девочки? — спросил Волк, наливая себе вина. «Пошли уже?»

Джон широко, счастливо улыбнулся. «За руку еще, но уже сами хотят. Они бойкие, уже и лепечут что-то. «Папа» говорят, — гордо добавил он. «Но я их не путаю, — он рассмеялся, — а вот Питера мальчиков — так и не могу различить. Там вам кто только не написал, — он протянул Волку стопку конвертов, перевязанную лентой, — из Джеймстауна, из Шотландии, из Нортумберленда, из Дептфорда, адмирал, жена моя, Питер и Рэйчел, — все, в общем».

— Спасибо, — Волк убрал письма и спросил Джованни: «А вам тоже — нельзя на улицу выходить?»

— Отчего это мне нельзя, — Джованни потянулся за хлебом, и заметил: «Все равно у нас суп лучше варят, Луи, и не спорь даже».

— Ваши повара у наших мастеров, учились, месье Амальфи — ответил француз, хлебая из глиняного горшка. За столом рассмеялись и Джованни добавил: «Я тоже — поем, и к сыну пойду, остановлюсь у них на недельку, с внуками повожусь, а потом — домой. Летом всю семью в Оксфордшир везу, к Александру в усадьбу, будем там все в порядок приводить».

— Александр следующей осенью уже пажом будет, — Джон отрезал себе хороший кусок паштета и, понюхав, сказал: «Вот почему, почему у нас такой не делают?».

— Еще сыры, — предупредил Большой Луи, раскладывая утку по тарелкам. «Я опекаю, — мужчина тонко усмехнулся, — одного лавочника, такого бри вы даже во дворце не найдете, ну да Мишель знает».

— Прямо из Мо, — подтвердил Волк. «Там его со времен Шарлеманя делают. Ну, — он поднял бокал, — за встречу, и чтобы месье Антуан стал настоящим парижанином, я-то уже, — он улыбнулся, — одной ногой в Новом Свете».

— А ведь он мог бы не ехать на Москву, — подумала Марфа, искоса глядя на зятя. «И все равно — сказал, что у него там тоже — дела есть. Господи, ну хоть внука своего увижу, и правнука тоже, Петя же написал — в декабре у него сын родился, тем годом. Федором крестили, и он рыжий, тоже. Спасибо Селиму, — она чуть усмехнулась, — теперь они все рыжие будут.

Господи, только бы все получилось, — она чуть вздохнула и услышала ласковый голос Джованни:

— Получится, с таким внуком, как у тебя — не может, не получится. Да и вы тоже — поможете.

— Поможем, — согласилась Марфа, вытирая тарелку куском хлеба, и про себя добавила:

«Господи, а ведь мы дитя от матери отрываем. Но не выжить пани Марине, нет. А ее забирать нельзя — иначе мы все в Разбойный приказ угодим. Нет, нет, — она застыла, — даже и думать об этом не стоит. И тоже — Матвей взрослый мужик был, а тут — ребенок, мало ли что случится. Четыре года ему еще не исполнилось, Аврааму ровесник».

— Ты Петеньку-то с собой берешь? — спросила она у Волка, едва слышно. «Только на Москву его не вези, ни к чему это».

— Нет, конечно, — одними губами ответил Волк. «В Новых Холмогорах побудет, на корабле».

— А что у тебя за дела-то, на Москве? — поинтересовалась Марфа.

— Чести, — коротко ответил Волк, и женщина, хмыкнув, поднявшись, сказала: «Ну, дорогие мои, вы принимайтесь за дела, а мы с месье ди Амальфи отправимся по домам».

Лиза расстелила шелковое покрывало на поросшем зеленой, мягкой травой берегу реки, и весело сказала: «Ну, Эстер, сейчас ты поползаешь, вволю».

— Мама! — Авраам дернул Мирьям за подол, — к реке! И Пьер хочет, и Марта!

— А тебя, значит, послом отправили, — усмехнулась Мирьям, и опустив дочь — в бархатном платьице, — на покрывало, ласково погладила ее по укрытой маленьким чепчиком, каштановой голове. Толстенькая девочка улыбнулась, и, поерзав, потянувшись, сорвала какой-то ранний цветок.

— Тетя Мирьям, я за ними присмотрю, не волнуйтесь, — Мария подала Аврааму руку, и, оглянувшись, велела: «А вы за другую руку хватайтесь, оба. Мама, а можно нам по воде пошлепать? — спросила девочка.

— Ну конечно, милая, — Лиза села рядом с Мирьям, и, глядя на то, как дочь, усадив детей у перевернутой лодки, снимает им чулки, тихо сказала: «Хорошо ей с вами. А почему два имени?»

— Ну, — Мирьям пощекотала дочь. «Положено женщин называть — Сара, а мужчин — Авраам. В честь прародителей наших. А Сара-Мирьям — ну, это она уже на своем настояла. Она умеет, — ласково добавила женщина, и, на мгновение, закрыв глаза, почувствовала, что краснеет.

С юга дул свежий, теплый ветер, пахло цветущими лугами, Сена искрилась под мягким солнцем, и Мирьям, оправив утреннее, простое платье, подумала: «Господи, как я могу? Это ведь кузина моя. А он на меня и не посмотрел даже, ну да, Лиза там была, Хосе, — как смотреть? Хоть бы один раз…, - она стиснула зубы, и, посмотрев искоса на гладкую, белую щеку Лизы, сказала: «А ты когда в Италию?»

— Когда месье де Броссе и мой муж, — усмехнулась женщина, — наконец, решат, что им нужно привезти из Флоренции. Ее величество хочет построить дворец по образцу Палаццо Питти, так что Стефана отправляют в тамошние архивы — искать чертежи.

— Теодор мне говорил, что они все спорят, — Лиза зевнула, — брать ли только планы этого здания, или другие тоже прихватить, на всякий случай. И друг Стефана, Франсуа, с нами едет, будет ему помогать, он же работает в королевской библиотеке, под началом месье де Ту, и хорошо разбирается в старых документах.

— А ты потом в Венецию? — спросила Мирьям, забирая дочь на колени. Она оглянулась, и Лиза ласково сказала: «Да ты корми, я тебя шалью прикрою, а дети заняты — она указала на реку, откуда доносился смех и веселый голос дочери: «Раз Авраам не хочет быть капитаном, им будет Пьер!»

— Я буду врачом, — независимо сказал Авраам, — и сяду здесь. А вы ко мне приходите, когда вас ранят.

— У него даже голос на Хосе похож, — подумала Мирьям, покачивая девочку. «Голос — да, а вот лицо. И высокий, какой, крепкий. Может и правда, я все придумала себе. Может быть, он в меня — высокий. И морская болезнь у него, — женщина чуть улыбнулась, — у меня тоже была, в детстве. Тетя права — Хосе его больше жизни любит. Господи, что же я делаю…».

— Да, — Лиза потянулась, — мы же с Теодором к стряпчему ходили, он мне доверенность выписал, так что надо комнаты покупать, а к осени, как он вернется — и переедем.

— Я — капитан! — услышали они звонкий голос и Мирьям усмехнулась: «Дочь капитана, сразу понятно. Смотри-ка, еще двух нет — а говорит как хорошо».

— Да там они все, — Лиза махнула рукой. «Этьенн же в Клермонском коллеже учится, так он мне говорил — он там лучший по математике. А Пьер уже начал складывать и вычитать, а ему тоже — только два исполнилось».

Мирьям помолчала и тихо спросила: «Лиза, но ведь это, же не твой сын…, Как ты будешь…»

— Так же, как наша матушка меня и Полли воспитала, а дядя Джованни — мужа твоего — неожиданно жестко отрезала женщина.

— Знаю, что ты мне сказать хочешь — мол, то другое. Однако ж ты помни — Теодор тогда думал, что меня в живых нет, как и отец мой, упокой Господь его душу, — женщина перекрестилась, — думал о матушке. Так что я за человек буду, если позволю дитя невинное убить? Я ведь тоже, Мирьям, — женщина погладила по голове Эстер, что спала на руках у матери, — когда без разума была, со мной что угодно сотворить могли. Думаешь, Теодор бы мое дитя не принял?

— Принял бы? — тихо спросила ее кузина.

Лиза помолчала и сказала: «Это он снаружи такой, Мирьям. А я его отсюда, — Лиза приложила ладонь к сердцу, — знаю. Принял бы, конечно. Смотри, — она приподнялась и замахала рукой, — матушка и дядя Джованни! Приехали, наконец, им, наверное, ваша привратница сказала, что мы здесь.

— Тетя Марта опять меня будет спрашивать, что со мной, — горько подумала Мирьям, вставая.

«Она же все видит. Один раз, один только раз, а потом они уедут, и все. Он же меня целовал, там, в Амстердаме, Господи, я чуть сознание тогда не потеряла.

— Отправлю ему записку, — женщина подхватила дочь удобнее, — а Хосе скажу, что за покупками пошла. Там, рядом со стройкой постоялый двор есть, — вот там и буду его ждать.

Господи, помоги, — она улыбнулась и сказала: «А вот и ваша новая внучка, дядя Джованни!»

Мирьям и Джованни шли впереди, с детьми, а Марфа, взяв под руку Лизу, усмехнулась: «Ты мужу-то отправь записку, порадуй его, что вы теперь дедушка с бабушкой. Петя пишет, — хороший мальчик, большой, здоровенький, и все легко прошло. Видела ты Федю?»

— Да, — вздохнула Лиза, — мы же с ним к стряпчему ходили, за доверенностью. Степа там каждый день, на стройке, и Федя с Марьей приходит побыть. Так что вижу, да».

Они проходили мимо Собора Парижской Богоматери, и Марфа, перекрестившись на башни, сказала: «Ты не бойся. Пете, чей он сын, знать не нужно, тяжело это мальчику будет. А ты потом, — она испытующе посмотрела на дочь, — в Венеции останешься, Федю ждать?»

— Да, — кивнула Лиза и улыбнулась, — поживу одна, буду читать, гулять по кампо Сан-Марко и смотреть на лагуну.

— Тоже хорошо, — женщина хмыкнула и тихо спросила: «Что с твоей кузиной-то?»

— Да я сама не знаю, матушка, — пожала плечами Лиза, — она места себе не находит, с тех пор как они приехали, после Пасхи их. А Хосе, — она улыбнулась, — он, хоть и устает с пациентами, а все равно — с детьми возится, Авраама читать учит. Ну, Элияху с Марьей, конечно, помогают.

— Места себе не находит, — пробормотала Марфа, и сказала: «Погоди тут, я детей возьму, я же потом — сразу к Мэри. Как она?»

— Бегает, — Лиза улыбнулась, — ну да она, как вы — всегда резвой останется. В феврале еще на охоту ездила, мы тогда в именье принца Конде гостили. Оленей стреляла».

— Ну, хоть не медведей, — сочно сказала Марфа, и, нагнав Мирьям, велела: «Давайте мне малышей, Лиза меня проводит. А вечером к вам приду, посидим вместе, к тому времени и Хосе проснется, — она рассмеялась.

— Бабушка, бабушка, — маленькая Марта протянула к ней ручки, и Марфа, поцеловав бронзовый затылок девочки, не разгибаясь, зорко взглянула на Мирьям. Та покраснела и сказала: «Конечно, тетя Марта».

— Детям-то вы не говорили? — спросила Марфа, вернувшись, передавая девочку Лизе. «Ну, про то… — она указала рукой на восток.

— Как привезет его Федя, так скажем, конечно, — спокойно ответила женщина, и Марфа, вдруг, поманив ее к себе, что-то шепнула.

— Я знаю, — алые губы улыбнулись. «Посмотрим, матушка — как оно сложится».

— Тебе сие только на пользу пойдет, — усмехнулась Марфа и, наклонившись к внуку, спросила:

«Два яблока и два яблока…

— Четыре, — Пьер закатил лазоревые глаза и для верности показал на пальцах. «Абак, — сказал он. «Мама мне сделала».

— Да кто бы сомневался, — рассмеялась Марфа и, потрепав мальчика по каштановым локонам, велела: «А ну пошли домой, буду вас кормить и спать укладывать, а то вон — набегались и зеваете».

— Загорели даже немножко, — нежно сказала Лиза, разглядывая маленькую Марту. Та повертелась у нее на руках и, прижавшись нежной щечкой к шелку платья — задремала.

Волк поднялся по широкой, каменной лестнице на второй этаж, и, зевая, подумал: «Завтра буду в постели до обеда, а потом возьму детей — и на реку. Ну, это если кто-нибудь из дворца за мной не пришлет. Господи, вон, и темнеет уже».

Он отпер дверь и постоял в передней, вдыхая запах кедра. Тихо, на цыпочках, пройдя в детскую, он взял подсвечник и пригляделся — Питер и Марта спали, она — подложив ручку под щеку, он — разметавшись, раскинув ручки. Волк укрыл сына и, перекрестив обоих детей, постучался в комнату к Стивену.

— Папа, — мальчик улыбнулся, оторвавшись от тетради, — я сейчас, математику доделаю, и ложусь. Бабушка Марта пошла к тете Мирьям, сказала, чтобы не волновались — ее проводят.

А ванна тебе готова, иди, там Мэри уже ждет.

Волк поцеловал его в лоб и сказал: «Вот и правильно, что ложишься, у тебя урок фехтования в семь утра, не проспи».

— И как ты все помнишь? — вдруг хмыкнул Стивен.

Волк расстегнул камзол и ворчливо сказал: «Вы же все мои дети, хорош бы я был отец, если бы не помнил. Я там письма принес, от Дэниела и Марты тоже есть, завтра почитаем».

Стивен посмотрел на свою тетрадь и грустно сказал: «А в Квебеке школы не будет, да?»

— Еще чего не хватало, — отец зевнул. «И школа будет, и университет, не горюй. Ты все еще хочешь к индейцам отправиться?»

— Конечно, — горячо сказал мальчик. «Если я с ними поживу, научусь их языку — нам будет гораздо легче с ними дружить, папа. Ты не бойся, — он ласково улыбнулся, — я справлюсь».

— В семнадцать лет, — велел Волк. «И не торгуйся со мной, а то, — он похлопал Стивена по плечу, — я тебя знаю. Ну, доброй ночи, — он еще раз поцеловал мальчика и сын, глядя куда-то в сторону, сказал: «Если ты с Москвы не вернешься, я обо всех позабочусь, ты не волнуйся.

И о Мэри и о детях».

— Не было такого, чтобы я не возвращался, — усмехнулся Волк, и, подняв подсвечник, — пошел к себе.

В умывальной было жарко, и он, прислонившись к двери, посмотрев на прозрачную воду в медной ванне, подумал: «Сейчас прямо там и засну».

— А ну раздевайся, — раздался строгий голос. Мэри вошла, держа в руках стопку шелковых полотенец, и он, наклонившись, поцеловав ее в губы, спросил: «Как?».

Жена посмотрела на небольшой, аккуратный живот под просторным платьем голубого шелка и рассмеялась: «Затих, значит, скоро уже».

— Я еще не забыл, — он улыбнулся, и, почувствовав ее нежные пальцы на воротнике рубашки, нагнув голову, прижавшись щекой к ее руке, спросил: «А матушка что?»

— Говорит, что мальчик будет, — хмыкнула Мэри и подтолкнула его к ванне: «Быстро в воду, я тебе сейчас эссенции туда налью, и плечи разотру, а то ведь три дня над бумагами горбился, наверняка. И голову тоже вымою».

Он сидел, вдыхая аромат кедра и трав, чувствуя ее маленькие, сильные руки у себя на плечах, а потом, вдруг, усмехнувшись, сказал: «Если бы я осенью знал, что там дитя, в жизни бы тебя на кабанов охотиться не отпустил».

— Я поэтому тебе и не сказала, — Мэри потянулась за миндальным мылом и велела: «Глаза закрой». «В Акадии их нет, кабанов, — смешливо добавила она, — хотелось в последний раз поохотиться, хотя я потом поняла, что еще этой осенью успею, мы же только в ноябре отплываем».

— Я тебя люблю, — он нашел ее пальцы и, поцеловал их — один, за одним. «Хосе и Мирьям тут все лето проведут, так, что будут тебе помогать с ребенком. Ты прости, что я уезжаю…, - он не закончил, и Мэри, поднимаясь, сказала:

— Даже и не думай об этом, я ведь тоже — она приостановилась на пороге, — знаю, что такое долг. Погоди, не вставай, — она остановила его, — я, сейчас чистой воды принесу, вытру тебя — и в постель. А завтра ты мне все расскажешь, — что там во дворце».

Волк принял от нее бокал с вином и улыбнулся: «Все, ложись рядом со мной, и больше никуда не бегай. А есть я не хочу, — мы у Большого Луи и пообедали, и поужинали. Он привет передает, и Джон — тоже.

— А как новый мальчик? — Мэри развязала полы шелкового халата, и, сбросив его на ковер, усевшись на край кровати, обнаженная, потянулась за серебряным гребнем.

— Дай-ка мне, — он выпил и одобрительно сказал: «То белое, от маркиза. Очень, очень хорошее. Умеют эти старики ухаживать, ничего не скажешь».

— Он не ухаживал, — Мэри расплела косы и белокурые, отросшие волосы хлынули на нежную спину.

— Десять ящиков лучшего бордо, — пробормотал Волк, расчесывая ей косы. «Не знаю, не знаю, как по мне — так ухаживал. Впрочем, — он рассмеялся, — я, не в обиде, вино действительно — отменное, вот что значит — человек прошлого века. А мальчик, — он помолчал, — хорошо, месье Антуан его зовут. Он сейчас за лето оботрется тут, под крылом у Большого Луи, а я вернусь и представлю его кому надо».

Мэри подняла руку и полюбовалась большим, изящно ограненным алмазом в кольце.

«Теперь я понимаю, — вдруг сказала она, — почему ты мне его только у алтаря показал. Я таких камней и не видела раньше».

— Никто не видел, — сказал Волк, глядя на небесную лазурь камня. «Он такой один на земле.

Как и ты, конечно. Его из Индии привезли, из Голконды. Иди сюда, — он отложил гребень и потянул жену к себе.

Мэри наклонилась над ним, и он, отведя в сторону мягкие волосы, устроив ее на себе, шепнул: «Твоя матушка сказала — завтра с утра с детьми побудет. Так что, — он почувствовал ее руку, и, застонав, попросил: «Еще!».

Она скользнула вниз, и, подняв голову, спросила: «Так что?».

— Я тебя люблю, вот что, — он глубоко вздохнул, и, закинув руки за голову, улыбаясь — закрыл глаза.

Принц Конде опустился в большое, обитое бархатом кресло, и, недоверчиво обведя глазами комнату, сказал: «Будет больно».

— Обещаю, что нет, ваша светлость, — Элияху вытер руки салфеткой, и, обернувшись, попросил: «Ваша светлость, там сзади подголовник, давайте я вам помогу.

Он устроил пациента удобнее, и, прикрыв камзол шелковой салфеткой, улыбнувшись, потянулся к серебряному подносу, на котором были разложены инструменты.

— Вот, — юноша поднял маленькое зеркальце, — сейчас вы откроете рот, ваша светлость, и я просто посмотрю — что у вас там. Где болит?

— Слева и снизу, — пробормотал Конде и подумал: «Интересно, а где у него клещи? Так, крючки всякие разложены. Ну, крючков можно не бояться». Он глубоко вздохнул и открыл рот.

— Господи, — Элияху внимательно осматривал зубы, — ну как их научить следить за собой? А его светлость мясом пообедал, сразу видно. А, вот и то, что мне нужно. Ну, не страшно, все могло быть и хуже.

Он убрал зеркальце и сказал: «Все очень хорошо, ваша светлость. Сейчас я там немного почищу, залатаю дырку, и зуб вас больше не обеспокоит. Вы даже и не почувствуете — что я там делаю».

— А чем будете латать? — поинтересовался Конде, принимая стакан. «Прополощите и сплюньте, — Элияху подставил ему фаянсовую миску. «Латать, ваша светлость, — он стал ловко сворачивать кусочки шелка, — я буду особым составом, очень прочным — ртуть, серебро, медь.

Он вдруг вспомнил веселый голос женщины: «Все очень просто, — сказала Констанца, стоявшая с засученными рукавами над рабочим столом. «Ртуть растворяет другие металлы, так что смотри, — она подозвала Элияху, — получается паста, которая потом медленно твердеет, на воздухе. И она крепкая, долго продержится, — Констанца подняла отшлифованное стеклышко и показала ему чуть поблескивающий комочек.

— А зачем вы кладете салфетки мне в рот? — поинтересовался Конде.

— Как это дядя Иосиф меня учит? — хмыкнул про себя Элияху. «Страх пациента — твой противник, так что делай все, чтобы больной чувствовал себя в безопасности. Некоторым хватает простого разговора, чтобы они уже не боялись».

— Даже у принцев крови есть слюна, — позволил себе пошутить юноша, — а, когда человек сидит с открытым ртом, он не может ее сглотнуть. Так что, — Элияху улыбнулся, — просто доверьтесь мне.

Закончив, он вытер пот со лба мужчины и сказал: «Ну вот, видите, ваша светлость, все прошло отлично. Я бы вам все-таки рекомендовал пользоваться зубной щеткой и вощеной нитью, я сейчас покажу вам — как это делать. И еще, — он открыл ореховый комод и показал принцу ряд хрустальных флаконов, — это полоскание для зубов, на травах, никто, кроме нас не знает этого рецепта. Очень полезное».

Конде хмыкнул и потянулся за кошельком.

Проводив пациента, Элияху заглянул в детскую и улыбнулся — Мария сидела, держа на коленях Авраама. Ребенок водил пальчиком по странице и нараспев, медленно читал.

— Мы с ним вместе учимся, — обернулась девочка. «Ну что, купил он эликсир?»

— А как же, — Элияху прислонился к двери, и подумал: «Я ведь осенью уже в Падую должен ехать. Ну, ничего, вернусь в Амстердам следующим годом. И вообще недолго осталось — каких-то пять лет».

— Сумка твоя готова, — Мария ссадила мальчика на пол и сказала: «Сейчас я Элияху провожу, и еще позанимаемся, да?»

Авраам кивнул, и, почесав черные, длинные кудри, ответил: «Тоже хочу во дворец».

— Вот вырастешь, — Элияху присел и поцеловал смуглую щеку, — станешь врачом, и будешь лечить королей и королев.

— Как папа, — восторженно вздохнул мальчик, и, подойдя к колыбели, взглянув на спящую сестру, добавил: «И как мама».

В большой передней, обитой голубым, расшитым серебром шелком, резко пахло мускусом.

Федор посмотрел вокруг и чуть улыбнулся: «Неудивительно, что она хочет построить новый дворец, тут вон, трещины по потолку идут, и… — он принюхался. «Плесень, месье Теодор — мрачно сказал придворный архитектор, месье де Броссе.

— Тут вообще сырое место, река рядом, — он вздохнул. «Новый участок хоть суше будет, ну, да вы сами видели».

— Суше, — Федор усмехнулся. «Не мы ли с вами, месье де Броссе, тем днем из котлована воду откачивали? Да и тут не только плесень, тут, наверняка, еще и сухая гниль есть».

— Есть, — признал де Броссе, — ну да что вы хотите, полвека ничего не ремонтировали. Вы только помните, месье Теодор, не надо ей прекословить. Она из Флоренции, и считает, что лучше палаццо Питти еще никто ничего не возводил.

— Ее величество вас ждет, — раздался голос придворной дамы. Архитекторы, поклонившись, зашли в кабинет, и Федор, посмотрев сверху вниз на полную, затянутую в траурное платье, женщину, подумал: «Знаю я таких заказчиков. Вобьют себе что-то в голову, и упрямятся».

— Ну что, месье де Броссе, — сказала королева, чуть задыхаясь, — чем вы меня порадуете?

— Сейчас, сейчас, ваше величество, — он, с помощью Федора, расстелил планы вдоль длинного, красного дерева стола. Федор искоса оглядел мебель и подумал: «Хорошо, что не приглашают сесть, а то тут все такое хлипкое, что даже прикасаться страшно».

— Позвольте представить вам, — де Броссе взялся за большую, в кожаном переплете, тетрадь со своими заметками, — месье Теодора, он недавно приехал из Нижних Земель, очень, очень талантливый архитектор.

— Ну, так мы вас никуда не отпустим, — капризно сказала королева и протянула белую, ухоженную, в ямочках руку.

Федор наклонился над ней, — пахло мускусом и чем-то сладким, удушливым, — и вдруг подумал: «А она похожа на Лизу. Ну, если бы Лиза весила не три пуда с четвертью, а шесть.

Нет, даже семь, — он скрыл улыбку и сказал: «Рад буду помочь, ваше величество. Позвольте, месье де Броссе вам объяснит наши наброски».

Королева слушала, чуть позевывая, а потом сказала: «Но ведь я просила, — построить точно такое, же здание, как палаццо Питти. И вы, месье де Броссе, даже собирались кого-то отправлять за планами, во Флоренцию…

— Моего сына, месье Стефана, — помог ей Федор. «И отправим, ваше величество, просто Флоренция — не похожа на Париж, и нет смысла копировать здесь итальянскую архитектуру, какой бы прекрасной она ни была».

— Почему не похожа? — Мария Медичи сморщила покрытый комочками пудры лоб. «Тут река, и там река, все одно и то же».

Федор поймал умоляющий взгляд придворного архитектора и зло сказал себе: «А теперь объясняй этой квашне принципы градостроительства, можешь начать с Витрувия».

— И вообще, — королева ткнула пухлым пальцем в план, — неужели вы считаете, что французский архитектор может быть талантливее итальянского? Еще никому не удалось затмить гений синьора Амманати».

— Ну, предположим, многим, — вздохнул про себя Федор и осторожно сказал: «Разумеется, Бартоломео Амманати великий зодчий, и палаццо Питти — замечательный образец его работы. Мы просто просим вашего разрешения на то, чтобы привезти из Флоренции планы и других зданий. Может быть, что-то из них привлечет ваше внимание».

Королева надула губы, и, накрутив на палец русый локон, что спускался из-под вдовьей, черной наколки, — прошлась по кабинету. Подол шелкового платья волочился по выцветшему, старому ковру. «Лиза так на сносях не переваливалась, — усмехнулся Федор.

Запахло мускусом и королева, вытащив платок, отерев пот с лица, махнула рукой: «Ну, хорошо. Я просто хочу увидеть в Париже уголок моей любимой Италии, частичку города своего детства, уважаемые месье».

— Увидите, ваше величество, — уверил ее месье де Броссе. «Итак, тогда мы привозим из Флоренции разные планы, для того, чтобы у вас был выбор».

Архитекторы переглянулись и Федор, чуть заметно двинув бровью, подумал: «Ну и отлично.

Де Броссе и вправду — отменный зодчий, а планы — это так, для отвода глаз. Все равно построим так, как он хочет. А мне до отъезда надо с фундаментом разобраться».

— А сады? — услышал он требовательный голос королевы. «Я непременно хочу, чтобы были сады, месье де Броссе, врачи мне предписали прогулки».

— Месье Клод Молле уже работает над планами, ваше величество, — поклонился де Броссе, — а сын месье Теодора, Стефан, ему помогает. Думаю, к нашей следующей встрече все будет готово. Если вы позволите…, - он стал сворачивать чертежи.

— Вы идите, месье де Броссе, — королева махнула рукой, — а у меня есть еще вещи, которые я хочу обсудить с месье Теодором.

Она подождала, пока дверь за архитектором закроется, и сказала, комкая в руках кружевной платок: «Месье Теодор, как вы считаете, какую мебель надо будет ставить в новом дворце?».

Федор пожал плечами: «Ваше величество, внутреннюю отделку покоев, а тем более — мебель, надо обсуждать только после того, как будет возведено здание. Мы сейчас пока даже не знаем — какое оно будет».

— Но все равно, — упрямо сказала королева, — вот, например, это кресло, — она присела на выцветший шелк, и погладила его рукой, — такое стоит заказывать еще раз? Вы не стесняйтесь, месье Теодор, — она лукаво улыбнулась, — потрогайте ткань.

Федор прикоснулся пальцами к скользкой обивке и, чуть вздрогнув, почувствовал ее руку, — маленькую, потную, — поверх своей. «Так что вы скажете, месье Теодор? — королева стала поглаживать его ладонь.

— Скажу, что у вас тут моль, — Федор убрал свои пальцы и указал на порхающее насекомое. «В новом дворце велите сделать кедровые гардеробы, ваше величество, — моль боится этого запаха. Прошу прощения, — он склонил рыжую голову, — меня ждут на стройке.

Раззолоченные двери закрылись, и королева, прижав ко рту платок, несколько раз тяжело, болезненно вздохнув — неслышно, шмыгая носом, заплакала.

Марфа намазала свежее, янтарно-желтое масло на булочки и строго сказала: «Не забываем вытирать руки, и не о скатерть, а о салфетки!»

— Гулять, — ответил маленький Питер, с набитым ртом. Он покосился на Марту, что сидела в высоком, обитом холстом креслице, и, потянувшись, дал ей булку.

— А потом погуляем, — Марфа взяла серебряный молочник, и, заслышав скрип двери, сказала:

«Прости, что пришлось тебя поднять, гонец сказал — это срочное».

Она налила зятю кофе, и, подождав, пока тот раскроет конверт с печатью принца Конде, спросила: «Все в порядке?».

— Оно срочное, — хмыкнул Волк, и, обведя глазами стол, радостно сказал: «Малиновый джем, от мистрис Доусон! Марфа Федоровна, но вы, же налегке ехали».

— Ну, баночку, отчего не взять, — подняла бровь женщина. «Так что в письме-то?».

Волк зевнул и, отхлебнув кофе, рассмеялся: «Я порекомендовал его светлости полечить больной зуб, он остался доволен, вот, — мужчина помахал письмом, — сегодня обедаю у него.

Так, — он оглядел детей, — сейчас папа позавтракает, а вы пока умывайтесь, и пойдем на реку.

Пьер, — он встал и помог девочке выбраться из креслица, — последи за Мартой. И не будите маму, она отдыхает, — велел Волк, провожая их глазами.

Дети ушли, держась за руки и Марта, подвинув ему банку с джемом, сказала: «И вправду — не разлучить их. Ну, крестами еще не менялись, конечно».

— Поменяются, Марфа Федоровна, — уверил ее зять. «А что вы спрашивали насчет титула — он рассмеялся, — так я его не просил, разумеется. Королева прошлым годом пригласила к себе и говорит: «Месье де Лу, вы оказали столько услуг моему покойному Генриху, вы сами вызвались отправиться в Квебек — я не могу вас не наградить. Так и стал бароном, — Волк зевнул и добавил: «А вообще я — личный помощник генерал-губернатора наших колоний, принца Конде, ну, до осени. А потом — вице-губернатор Квебека».

Марфа оглядела его и сказала: «Ты, главное, Михайло Данилович, как на Москву поедем — на рожон там не лезь. Ну, да, впрочем, я за тобой и за Федором присмотрю».

— Уж в чем, а в этом — никогда замечен не был, — улыбнулся Волк и, засучив рукава льняной, белоснежной рубашки, сказал: «Я смотрю, вы и сыр достали. Это тоже — от Большого Луи, балует он нас».

— Конечно, — пожала плечами Марфа, — можно было месье Антуана и осенью сюда привезти.

Но не хотелось времени терять, ты уж извини, что Джон так решил».

— Ничего страшного, — отмахнулся Волк, отрезая себе хороший кусок сыра, — я Большому Луи доверяю, как самому себе, шесть лет с ним работаю.

— Хорошо ты с людьми сходишься, — задумчиво сказала теща, — ну да сие у тебя — с детства, наверное.

— От матушки моей, — Волк поднялся и отодвинув стул для жены, укоризненно заметил:

«Разбудили они тебя все-таки. Пей молоко, свежее совсем».

Мэри запахнула халат, и, зевнув, нагнувшись, поцеловала мать в щеку: «Да я бы и сама уже встала, еще документы осталось обработать, кое-какие. Ты с детьми погулять сходи, а я займусь».

— Я тебе помогу, — пообещала Марфа, искоса разглядывая спокойное, свежее лицо женщины.

Белокурые косы были уложены на затылке и заколоты серебряными шпильками, на белых щеках играл чуть заметный румянец.

— Выспались вы оба, — одобрительно заметила Марфа и подумала: «Господи, никогда Мэри я такой счастливой не видела. Только бы с родами все хорошо прошло, все же не девочка она».

Мэри подперла щеку маленькой, унизанной кольцами рукой, и, заметив взгляд мужа, сказала, одними губами: «Я тебя люблю».

Он поднялся, и, наклонившись к ней, едва слышно шепнул: «Я тебя тоже».

Федор прошел мимо Нового моста, и, хмыкнув, осмотрел гранитный пьедестал, окруженный деревянным забором. «Вот тут и поставят памятник Генриху, — подумал он. «Конный, бронзовый. Не жалеет ее величество денег».

Он обернулся и, взглянув на остров Сен-Луи, что остался позади, сжав зубы, велел себе:

«Нельзя. Вчера я там был, с Марьей гулял, а Лизы не застал. В лавках была, наверное.

Господи, как я скучаю. С той осени…, И еще неизвестно, когда с Москвы вернемся. А молодец этот месье Мари, набережные в порядок привел, укрепил тут все».

Федор вздохнул, и, перекрестившись, пошел дальше — к площади Дофина. Трехэтажный дом, под темно-красной, черепичной крышей, стоял прямо на углу. Он поднял голову и увидел сестру, что, стоя у большого окна, махала ему рукой.

— Все-таки молодец Михайло Данилович, — подумал Федор, оказавшись в изящной, обитой темно-серым шелком передней. На каминной доске стояли бронзовые часы, пахло кедром, и он, наклонившись, поцеловав сестру в лоб, спросил: «Ну, как вы тут?»

— Да скоро уже, — Мэри улыбнулась. «Проходи, поешь что-нибудь, мы со стола еще не убрали».

— Да я ненадолго, к мужу твоему, — отмахнулся Федор. «Дома же он?»

— Пока да, — Волк вышел в переднюю, — но вот скоро с детьми на реку пойду. И Марфа Федоровна тоже — поднялась давно.

Женщина поманила его к себе, и Федор, улыбнувшись, поцеловал пахнущую жасмином руку.

«Вы, матушка, если хотите, приводите завтра детей на стройку, — сказал он, — там у нас из котлована воду выкачивают, им интересно будет. И Марью с Авраамом — тоже берите».

— Ну вот после завтрака и появимся, Феденька, — ответила мать, и Волк, указав глазами на дверь кабинета, велел: «Пойдем».

— Всем бы такой вкус, — про себя вздохнул Федор, оглядывая шелковые, цвета слоновой кости обои, и мебель — темного ореха. Нюрнбергские часы медленно пробили полдень, и он вдруг спросил: «А ты сам отделку заказывал, или декоратор постарался?»

Волк прислонился к столу, и, усмехнувшись, ответил: «Сам, конечно, я не зря столько лет в Японии прожил — там начинаешь понимать, что такое красота. Так что там у вас случилось?»

Он слушал, а потом рассмеялся: «Не обращай внимания, со мной, то же самое было, года два, что ли назад. Да, в общем, — Волк пожал плечами, — почти со всеми, кто хоть как-то заметен при дворе. Она вообще женщина безобидная, не мстительная. Так что занимайся своим фундаментом, и не думай об этом».

— Она не мстительная — подумал про себя Федор, вспомнив, на мгновение, прозрачные, темные глаза, а вслух сказал: «Думаешь, успеем мы на Москву?».

— Да их только на Пасху поймали, — голубые глаза Волка вдруг посерьезнели и он сказал: «Ты не волнуйся, Федор Петрович. Петя же написал — он возвращается с Варшавы на Москву и будет там, сколь долго возможно, все это оттягивать, поляки же хотят пани Марину домой вернуть. Переговоры, то, се — время и пройдет».

— Да не отдаст ее царь полякам, — буркнул Федор. «Разве что только за земли, а Сигизмунд Ваза оными ради пани Марины не пожертвует».

— Ну, вот и будут ругаться — пожал плечами Волк, — как раз до приезда нашего. Мы за три недели от Амстердама до Новых Холмогор дойдем, лучше Николаса я еще капитана не видел. И там тоже — он посчитал на пальцах, — неделя до Москвы, не больше, лето же.

Федор помолчал и вдруг сказал: «А твоего сына тоже — чужой человек воспитывает».

— Ну, какой же он чужой, — Волк подошел к большому, начисто вымытому окну и посмотрел на реку. «Николас — такой же ему отец, как и я, и разве я мог, — он повернулся, — дитя у матери забирать?»

— А я — забираю, — хмуро проговорил Федор, и, не успел Волк что-то сказать — закрыл за собой резную дверь.

Волк услышал из передней детские голоса: «Дядя Теодор!» и смех мужчины: «Завтра придете ко мне, увидите, как большие машины работают!»

— Я тоже, — важно сказал маленький Питер, — буду делать машины. Как мама.

Волк улыбнулся, и, пройдя через боковую дверь в свою опочивальню, — стал одеваться.

Узкая, застроенная каменными домами улица еще не была освещена солнцем — оно медленно вставало над крышами, над башнями собора Парижской Богоматери, еле видное в предрассветном, еще холодном тумане.

Деревянные ставни в опочивальне были распахнуты. Черноволосый юноша, подняв голову с подушки, поежившись, забрал с пола меховое покрывало и набросил его на постель.

— Вставать, да? — раздался нежный голос. Степа зевнул, и, опираясь на локоть, посмотрев за окно, помотал рыжей головой: «Нет, рано еще».

— Спи, ради Бога, — попросил Франсуа. «И так вчера — до полуночи с этими планами сидел».

— Месье Клод Молле, — Степа отчаянно, широко зевнул, — не успокоится, пока не выбьет из меня всю эту живописную придурь, — это он так сказал. Юноша поднял нежный, с отполированным ногтем палец и смешно передразнил королевского садовника: «Тут вам не студия господина Рубенса, месье Стефан, тут не машут кисточкой, тут надо свои красивые ручки пачкать в земле!»

Франсуа посмотрел на почти законченный портрет, что стоял на мольберте — красивый, черноволосый, кареглазый юноша в простом, черном камзоле, смотрел прямо, чуть улыбаясь, облокотившись на стол, где были разложены какие-то старые, пожелтевшие карты.

— Твоя матушка, — Степа потянулся и поцеловал его в щеку, — будет рада. Мне кажется, ей — юноша кивнул на портрет, — понравится.

— Когда вернемся из Флоренции, — Франсуа вздохнул и положил голову ему на плечо, — можно будет поехать ко мне в имение. Там совсем просто, я же тебе говорил, это у моего старшего брата — много земли, ну, да у него дети. А у меня — домик над Сеной, и яблоневые сады вокруг. Там хорошо, очень тихо, и можно кататься на лодке.

— Я тебя люблю, — вдруг сказал Степа, гладя его по щеке, целуя высокий, белый лоб. «Так странно — он рассмеялся, — я совсем не думал, что так быстро кого-то встречу, кого-то с кем не хочется расставаться. А ты еще ревновал».

— Ну конечно, — Франсуа нашел его руку и поднес к своей щеке, — ты же мне говорил, у тебя никого еще не было, и у меня — он вдруг покраснел, — тоже. А ты так много знал, вот я и удивился…

— Это письмо, — Степа рассмеялся, и стал целовать юношу, — медленно, ласково. «Я же тебе давал его читать — там десять листов, чуть ли не целое руководство. Спасибо моему, — он помедлил, — родственнику.

— Очень красивый язык, — вздохнул Франсуа. «Я-то в этом разбираюсь, я каждый день в архиве сижу. Так мой дед писал, и вообще — старики, которые при короле Генрихе жили, еще в том веке. Это сейчас мы все торопимся, а тогда — обстоятельно писали, медленно».

— Я тоже люблю, — Степан обнял юношу, — все делать обстоятельно. Ну, да ты уже знаешь, — он застонал и, прижавшись губами к его шее, попросил: «Еще, еще, пожалуйста!»

— Сколько угодно, — Франсуа откинул покрывало и рассмеялся. «Я смотрю, ты уже совсем проснулся».

— Да, — томно протянул Степа, гладя черные, мягкие кудри. «Да, милый, господи, как хорошо…»

Потом, задыхаясь, целуя его нежную спину, он сказал: «Во Флоренции…, надо найти кровать покрепче, а то мы эту доломали уже, счастье мое».

— Еще стол остался, — услышал он смешливый голос, и, закрыв глаза, приникнув к его уху, шепнул: «Я тебя люблю!»

— А теперь — спать, — Франсуа умостился у него под боком и, зевая, сказал: «Я сегодня, как пойду из библиотеки, загляну на рынок, научу тебя готовить курицу по-нормандски, сидр у нас есть».

— Угу, — Степа прижал его к себе. «А я за сыром зайду, в ту лавку, которую ты мне показал».

Он поцеловал карие глаза, и вдруг, бросив взгляд на часы, что стояли на мраморной, заваленной чертежами каминной полке, застыл: «Молле меня убьет, я через четверть часа должен быть на стройке! Черт, черт!»

— Бегом, — велел Франсуа, бросая ему рубашку.

Степа мгновенно оделся, и, плеснув в лицо ледяной водой, выбежав из умывальной, ринулся к столу. «Да где же они!»

— Вот, — Франсуа вручил ему свернутые чертежи и сунул в руку булочку. «По дороге съешь».

— Я тебя люблю, — Степа быстро поцеловал его в губы, и, пробежав через неприбранную, большую студию, быстро спустился по узкой лестнице на улицу.

Франсуа высунулся из окна, и, оглянувшись, послав ему воздушный поцелуй, улыбнулся: «Я тебя тоже!»

Степа помахал ему рукой и ринулся к Новому мосту, над которым уже сияло теплое майское солнце.

Месье Клод Молле — невысокий, с заметной сединой, коренастый, с загорелым уже в мае лицом, наклонился над чертежами будущего сада, и, потерев острый нос, сварливо спросил:

«А вот тут — ты, что собираешься сажать?»

— Розы, — с готовностью ответил Степа и распахнув альбом, показал ему рисунок акварелью.

«Вот, месье Молле, как это все будет выглядеть, ну, когда они зацветут».

Молле посмотрел на тонкое переплетение белого и красного и подумал: «Господи, вот уж верно — если человек талантлив, — то во всем. Ну да отец его — такой же».

— Ну, молодец, — усмехнулся он и велел, указав на складной стол: «А теперь садись и рассчитывай — сколько нам для этой клумбы понадобится цветов. Не забудь прибавить возможные потери, ну, как я учил тебя». Молле перелистал альбом и улыбнулся: «А это еще что такое?»

Юноша жарко покраснел: «Простите, это не по саду. Помните, вы мне акварели господина Дюрера показывали, ну вот, я и скопировал, по памяти. Заяц очень красивый, — добавил он.

— Да, — тихо сказал Молле, разглядывая коричневую шерсть и длинные уши животного.

«Очень хорошо у тебя получилось. Ты, когда во Флоренции будешь, не забудь сходить в сады Боболи, я тебе записку дам, тебя пропустят. Зарисуй там все, непременно. Хоть они по старой моде сделаны, но все равно — тебе полезно будет».

— Конечно, месье Молле, — Степа потянулся за тетрадью с расчетами и тут же встал — в шатер вошел отец.

— Месье Молле, — Федор чуть поклонился, — я у вас заберу сына, буквально на несколько мгновений. Он улыбнулся и, подтолкнув Степу к выходу, шепнул ему: «Вот видишь, не зря я с тобой математикой занимался, хоть и розы — но все равно считаешь».

Он вышли в теплое сияние солнца, и Федор, взглянув в сторону котлована, сказал: «Сегодня после обеда уже сваи начнем вбивать. Ты вот что — собирайтесь там с Франсуа, я карету на следующую неделю заказал, вы же не верхами поедете?»

Сын только закатил лазоревые глаза и Федор усмехнулся: «Ну да, ну да. Ни почитать, ни порисовать. Мать за вами присмотрит — как вы там обустроились, и дальше отправится — в Венецию. А список чертежей, кои де Броссе нужны — вот он, — отец вытащил из кармана камзола свернутый лист бумаги.

— Я из Польши, — он подмигнул сыну, — прямо в Венецию, так что уже в Италии увидимся.

Чертежи эти можешь с гонцом послать, а сам в Рим потом езжай, — Федор погладил рыжую бороду, — де Броссе тебе даст письмо к синьору Мадерна, тому, что собор святого Петра достраивал. Поучишься у него.

— Батюшка! — Степа открыл рот. «Спасибо вам!»

— Спасибо скажешь, — Федор поцеловал мягкие волосы на затылке юноши, — как тут все, — он обвел рукой огромный, заставленный шатрами участок, — в зелени купаться будет, а посреди — дворец стоять. Все, иди, считай свои цветочки, это тебе — Федор посмотрел на свои испачканные грязью руки, — не водокачку чинить.

Степа улыбнулся, И, на мгновение, прижавшись головой куда-то к локтю отца — забежал обратно в шатер.

— Ну, вот мы и тут, — Марфа забрала у племянницы девочку, и, покачав ее, сказала: «Ты не бойся, иди к портнихе, Эстер у нас сытая, долго спать будет. Тут же и встретимся Мирьям взглянула на огромное, заставленное шатрами поле, и, про себя вздохнув, подумала: «Завтра с утра, да. Всего пару часов, молока я Хосе оставлю, он Эстер покормит.

Господи, что же я делаю? Но я не могу, не могу, хотя бы один только раз…

— Мама, — Авраам поднял черноволосую, кудрявую голову, — пойдем с нами, там машины!

— В следующий раз, милый, — улыбнулась Мирьям, и, помахав им рукой, быстрым шагом направилась к Сене. Завернув за угол какого-то дома, она подозвала босоногого мальчишку, что играл в камушки на мостовой, и сказала: «Беги на стройку, вот тебе записка, отдашь ее месье Теодору, архитектору, тебе сразу его покажут. Вот, — она протянула мальчишке серебряную монетку, и тот, улыбнувшись, сказал: «Почту за честь, мадам, не волнуйтесь, все будет в порядке».

Мирьям обернулась, — мальчишки уже не было видно, и, вздохнув, постучала медным молотком в дверь с вывеской: «Мадам Оливье».

— Как у вас тут чисто, батюшка, — одобрительно сказала Мария, держа за руку Авраама. «Я думала, на стройке — всегда грязно».

— Если не убирать, — хохотнул Степа, что шел впереди, — то, конечно, грязно будет. А у нас тут, — он улыбнулся, — если кто мусор на землю бросает, тому месье де Броссе из жалования вычитает. Вон, — он указал рукой, — видите, ящики стоят, — только туда все кидаем.

Они шли по мосткам к котловану, и маленький Питер, побежав вперед, сказал: «Я сам!»

— Э, нет, милый мой, — Федор нежно взял его за руку, и, обернувшись, сказал: «Матушка, давайте мне и Марту тоже, я за ними послежу».

Маленькая девочка поерзала у него на руках, и, приникнув головой к груди, проговорила:

«Большой! Дядя большой!»

— Очень, — усмехнулся Федор, и, войдя на деревянный помост, построенный над котлованом, сказал: «Ну, вот видите — это поршневые насосы, их еще древнегреческий инженер придумал, Ктесибий. Сегодня мы тут все осушим и начнем вбивать сваи, для фундамента.

— А вы же не знаете еще, какой дворец будет? — недоуменно спросила Марья. «Как же его возводить?»

— А мы не возводим, — Федор на мгновение отпустил руку Питера и погладил каштановые косы дочери. «Мы только котлован вырыли и сделаем сваи, а к середине лета, как тут все окончательно просохнет — тогда уже строить начнут.

— Машины, — благоговейно сказал маленький Питер, открыв рот. Он прижался к деревянному ограждению, и кто-то из рабочих, заметив их, крикнул: «Большая у вас семья, месье Теодор!

Все работает, не извольте беспокоиться».

— Качает, — Питер указал Марте на спускающиеся вниз рукава из просмоленного холста. «Воду качает. Я нарисую — как».

— Очень красиво, — Авраам посмотрел на суету людей в котловане и спросил: «А сколько тут рабочих?»

— Чуть меньше, тысячи — ответил Теодор и обернулся: «Что там еще?»

Он прочитал записку, что передал ему босоногий мальчишка, и, нахмурившись, сунув ее в карман, сказал: «Ну, пойдемте, я вам еще наши сваи покажу, — мы их как раз сейчас в котлован спускать будем.

Марфа чуть отстала и, увидев, как сын незаметно выбросил записку, нагнувшись, — накрыла носком атласной туфли скомканную бумагу.

— Что такое, бабушка? — обернулся Степа.

— Сейчас ленты на туфле завяжу, и сразу за вами, — пообещала Марфа, одним быстрым, мгновенным движением сунув записку в бархатный мешочек, что висел у нее на запястье.

Элияху наклонился над большим креслом и сказал худощавому, темноволосому подростку:

«Все очень хорошо, ваше Величество. Позвольте, я затяну потуже проволоку, и все — на этом закончим».

Людовик шмыгнул заложенным носом и, вытерев его об рукав камзола, заикаясь, спросил:

«Е-еще д-долго?»

— К осени все будет готово, — Элияху мягко улыбнулся. «Получатся отличные, ровные зубы».

— В-вы очень х-хорошо лечите, — дофин вздохнул и открыл рот. Элияху размотал аккуратно затянутую серебряную проволоку и подумал: «Ну вот, еще два зуба вырвать осталось, и все». Он стал медленно, осторожно заматывать концы проволоки.

— За счет того, что она сжимает зубы, — сказал юноша Людовику, — они теснее прилегают друг к другу, не будет таких промежутков.

— Вы уже закончили, месье Эли? — раздался женский голос с порога?

— Да, ваше величество, — он поклонился, и Мария Медичи сказала сыну: «Ну, бегите, дофин, вас уже ждут учителя».

Мальчик улыбнулся и, еще раз шмыгнув носом, — исчез за пыльной, гобеленовой портьерой.

«Интересно, — подумал Элияху, — почему у него все время насморк? И смотри-ка — чем теплее, чем больше растений расцветает — тем чаще он чихает. Сенная лихорадка, конечно, но я спрашивал — у него и зимой нос заложен».

Он вытер руки салфеткой и обернулся — женщина уже сидела в кресле. «Как идет лечение? — спросила она, склонив голову на бок, чуть улыбаясь.

— К осени все закончим, — уверил ее юноша. «Его величество дофин очень смелый подросток — совсем не боится процедур».

— Это он в отца, — вздохнула Мария и попросила, сложив ухоженные, блестящие кольцами, руки на коленях: «Посмотрите и меня, месье Эли, раз уж я тут, перед вами».

Она открыла рот, блеснув мелкими, жемчужными зубами, и юноша, наклонившись, вдохнул запах мускуса. Королева внезапно взяла его руку, и, положив ее на большую, пышную, грудь, прикрытую черным, траурным кружевом, лукаво спросила: «Все в порядке, месье Эли?»

Джованни повернулся, и, вытирая руки о холщовый фартук, сказал: «Сделал вам артишоки, как у нас в Риме готовят, очень вкусные. Хорошо погуляли? — он присел и поцеловал Авраама в щеку.

— Машины видел, дедушка, — мальчик потерся о его руку и спросил: «А рыба?»

— Проголодался мой внучек, — Джованни пощекотал его. «Потушил вам карпа, он свежий, совсем. Идите, — он подтолкнул Мирьям к двери, — разложите покупки и маленькую, — он погладил Эстер по голове, — отправьте спать, а мы пока с Авраамом руки помоем, да?»

— А Элияху не приходил, дедушка Джованни? — спросила Мария, оглядывая кухню.

— Нет, милая, — пожал плечами тот. «Как с утра отправился во дворец, так больше и не появлялся. И Хосе тоже — ну, да тот к пациентам пошел. А что там твой отец строит?

Мария улыбнулась: «Там пока только котлован вырыли, для будущего дворца. Дедушка Джованни, а вы видели моего отца, как он ребенком был?»

— Видел, — Джованни вспомнил перезвон колоколов, запах цветущего луга и маленькую женщину с прозрачными, зелеными глазами. «Ну да милая, он уже тогда — большой был.

Они с твоей тетей Тео покойной у реки играли, но сначала он мне все рассказал о мосте, на котором мы встречались. Ну, кто его построил».

Мария чуть вздохнула и сказала: «Пойдем, Авраам, умоемся с тобой. Тетя Мирьям, давайте мне Эстер, я ее уложу».

Она вышла, держа мальчика за руку, и Джованни, взглянув на женщину, спросил: «Что с тобой, милая? Ты побледнела вся».

— И его дочь, — горько, отчаянно подумала Мирьям. «Как мне в глаза ей смотреть после этого?

И Хосе — если он узнает, то разведется со мной. И Лиза, Господи, что же я делаю?»

— Ничего, дядя Джованни, — попыталась улыбнуться она, встряхнув каштановыми локонами, что спускались из-под шелкового, расшитого кружевами берета. «Просто душно немного на улице. А Лиза где? Тоже во дворце?»

— Пошла погулять, сказала, что вернется скоро, — Джованни наклонил голову. «А вот, и она».

Дверь передней стукнула и Мирьям услышала веселый голос: «Дядя Джованни, как вкусно пахнет! Прямо сейчас хочется за стол».

Мирьям посмотрела на кузину — женщина стояла на пороге, часто, прерывисто дыша, на ее белых щеках играл нежный румянец. «Так хорошо на улице, — Лиза держала в руках букет фиалок, — так бы и домой не возвращалась. Ну да мы уезжаем уже с мальчиками, Теодор записку прислал, следующей неделей, завтра собираться начнем».

Женщина поправила измятое кружево воротника и лукаво улыбнулась: «Пойду, в домашнее переоденусь. Мирьям проводила ее глазами, и, заслышав плач из детской, торопливо сказала: «Простите, дядя Джованни».

Она зашла в умывальную, и, плеснув себе в лицо водой из фаянсового кувшина, твердо повторила, прислонившись к стене: «Один раз. И все, и он уедет, и Лиза тоже. Один раз Господи, — Мирьям закрыла глаза и уцепилась рукой за холодный мрамор столешницы, — как он меня целовал…»

Женщина сползла на каменные плиты пола, и, вонзив ногти в ладони, тихо сказала:

«Завтра».

Они медленно шли по Новому мосту. Хосе искоса посмотрел на юношу и подумал: «Бедный мальчик. Ладно, я, взрослый мужчина, да и были у меня уже такие пациентки, знаю, как с ними обращаться, а тут — все-таки королева, неудивительно, что он растерялся».

Элияху пригладил светлые, вьющиеся волосы, и, прислонившись к перилам моста, покраснев, сказал: «Вы простите, что я так прибежал, дядя Йосеф, я просто не знал…,куда еще…

— Ты все правильно сделал, — он посмотрел на башни собора Парижской Богоматери и вдруг подумал:

— Скорей бы домой. Платят тут, конечно, отлично, но не люблю я придворную жизнь. И книгу надо дописать, на половине бросил. Говорят, тот врач, что у жены короля Якова роды принимал, Чемберлен, какой-то инструмент придумал, для того, чтобы извлекать застрявших младенцев, и никому его не показывает, хранит секрет. Ну ладно, — он почувствовал, что улыбается, — а я тайны из своих рецептов не делаю. Тот же самый зубной эликсир, раз испытания прошли удачно».

— Так вот, — продолжил Хосе, устроив свою сумку удобнее, — все хорошо. Я ей скажу, что тебе пришлось уехать обратно в Краков, а сам отправишься в Падую, как раз есть — кому за тобой присмотреть по дороге. Иначе она тебя в покое не оставит.

Элияху покраснел и сказал, глядя на темную воду Сены: «Но ведь занятия в университете только осенью начинаются».

— Я тебе дам письмо к своему соученику, — Хосе улыбнулся, — он там преподает, пока будешь ему помогать, с пациентами. А с зубами у дофина — я закончу, не беспокойся. Ну, пошли, — он похлопал юношу по плечу, — не знаю, как ты, а я проголодался.

Уже когда они вышли на деревянный мост Святого Людовика, Элияху спросил: «Дядя Иосиф, вы меня простите…, А вас, ну…

Хосе рассмеялся: «Да когда я еще первый раз ее осматривал. И она уже знала, что я женат, и что жена моя у нее роды принимала, ну, давно еще, и все равно…, - он вдруг остановил юношу и серьезно сказал: «Ты, верно, поступил, молодец. Ну да это у тебя не в последний раз, — врач вдруг вздохнул, — такая уж у нас работа».

— Дядя, — уже, когда они подошли к дому, Элияху повернулся к нему, и вдруг, зардевшись, твердо сказал: «Я там, во дворце, вспомнил, как Иосиф в Египте, ну, с женой Потифара, увидел лицо своего отца. Вот и я тоже…, - он замолчал и, уже поднимаясь по лестнице, сказал себе: «Тоже увидел. Ее лицо. Как тогда, на Москве».

Мария открыла им дверь и подозрительно сказала: «Что-то вы долго, тут же недалеко».

— Заболтались, — легко ответил Хосе и подумал: «Да, так правильно будет. Только с Мирьям еще посоветуюсь — может, лучше ей это сделать. Все-таки королева ей доверяет».

В маленькой, чисто прибранной, комнате было светло — окна выходили прямо на Сену.

Мария прислушалась и сказала: «Как быстро Авраам заснул, — ну, да он нагулялся сегодня, и обед был замечательный. Я, кстати, рецепты все записываю, — она достала из сундучка большую тетрадь, — и твоей мамы, и моей, и тети Мирьям, и бабушки Ханы. И даже дедушки Джованни, — она улыбнулась.

— Это хорошо, — Элияху прислонился к столу и нежно посмотрел на нее. Она стояла, выпрямившись, маленькая, изящная, в летнем, шелковом, голубовато-зеленом платье.

Каштаново-рыжие косы падали на кружевной воротник и пахло от нее — травами и чем-то свежим, будто ветром с реки.

— Хорошо, — продолжил он, — потому, что я следующим летом приеду в Амстердам, и ты мне будешь все это готовить.

— Я и тут могу, — Мария выпятила губу, — это сейчас дедушка Джованни никого к очагу не подпускает, а той неделей и он уезжает, и мама.

— Я тоже, — серые глаза взглянули на нее. «Тоже еду, в Падую».

Она сглотнула, и, наконец, спросила: «Почему, ты же осенью хотел…

Элияху вздохнул, подумав: «Нет, нельзя ей ничего говорить. Сейчас нельзя».

— Я там поработаю немного, — он вдруг увидел, как из синего глаза выползает едва заметная, маленькая слезинка.

— Ничего, — сказала Мария, вскинув голову, — я тем летом уже учиться буду, у тети Мирьям, так что, Элияху Горовиц, — она оглядела его с ног до головы, — ты приезжай, а найдется ли у меня время — с тобой его проводить, — там посмотрим.

Элияху широко, счастливо улыбнулся, и, оглянувшись на дверь, сказал: «А ну дай руку».

— Нельзя, — ужаснулась Марья. «Донья Хана и так — ворчала, мол, не след нам с тобой под одной крышей жить, ну да разрешила, потому что мама моя тут. А уж трогать меня — тем более не след».

— Пожалуйста, — жалобно попросил юноша. «Только прикоснуться».

— Странно, — подумал Элияху, — я ведь сколько раз брал ее за руку, там, на Москве. Я ее ладошку наизусть помню. И все равно — все другое, совсем другое».

— Спасибо, — наконец, сказал он, и, прижав пальцы к белоснежному запястью, улыбнулся: «У тебя сердце колотится».

— У тебя тоже, — услышал юноша независимый голос. Марья рассмеялась, и он, с сожалением выпустив ее руку, опустив глаза, увидел, как поблескивает в открытом сундучке старое, тяжелое золото. Рысь на рукояти кинжала, поднимала голову, чуть оскалившись, и Элияху подумал: «Так же и она, да».

— И не смотри на меня, — сердито велела девочка. Она потянулась и, достав из сундучка книгу, устроившись в кресле, сказала Элияху: «Ты только поправляй меня, если неправильно».

Он слушал ее звонкий голос, читающий знакомые ему с детства молитвы и вдруг подумал, глядя на солнце, что медленно садилось над рекой: «И служил Яаков за Рахиль семь лет, и они показались ему — как несколько дней, потому что он любил ее».

Джованни протянул ноги к огню и сказал, наливая себе вина: «Видишь, мальчик мой, — он повертел в руках серебряный бокал, — у Майкла и Мэри взял, им же и верну, как буду уезжать. Так что вашу посуду не трогаю, — он улыбнулся.

Хосе поворошил дрова в камине и отец, глядя на него, спросил: «Скажи мне, у тебя и Мирьям — все хорошо?».

Мужчина вздохнул, и, откинувшись в кресле, увидев темные, пытливые глаза, ответил: «Ну, ты же знаешь, папа, я говорил тебе — она все еще мучается, из-за Авраама. Вбила себе в голову, что он сын, — он помолчал, — того мерзавца».

Джованни потянулся и взял смуглую, сильную руку мужчины. «А ты, мальчик мой, — сказал он тихо, — ты подумай. Она ведь кормит, не работает, а Мирьям из тех женщин, которые, в общем, — он усмехнулся, — не для домашней жизни созданы. Ну, как мать ее, донья Эстер.

Вот и получается — не занята она, и всякие мысли в голову лезут. А ты что? — он испытующе взглянул на сына.

Хосе улыбнулся. «Да я их всех, папа, — мужчина махнул рукой в сторону опочивальни, — больше жизни люблю. И Мирьям это видит. Ну да недолго осталось, — как в Амстердам вернемся, — так она опять практиковать начнет. Уже и домой хочется.

— Домой, да, — Джованни закрыл глаза и подумал: «Господи, в феврале я в Данциг поехал. И мальчик этот, внук Марты — тоже сказал, что как сын у него родился — так он в Польшу и отправился. Нет, в усадьбу, в Оксфордшир, и все лето там просидеть. Ремонт надо сделать, сад в порядок привести. А следующим летом Полли и Кеннет уже в Ольстер отплывают, ну, да написали — у нас погостят сначала. Вот и хорошо».

— И все равно, — он выпил вина, — ты с ней будь ласковей, мальчик мой. Оставьте детей на меня и Марию, хоть ненадолго, а сами сходите куда-нибудь, на лодке покатайтесь, просто, — он улыбнулся, — за руки подержитесь. А то вы, наверное, все о работе и детях говорите, да?

Хосе кивнул и вдруг, подойдя к окну — ставни были распахнуты, золотой закат играл над Сеной, — присел на каменный подоконник. «Конечно, папа, — тихо сказал он. «Мирьям завтра с утра по лавкам идет, а потом мы с ней и погулять можем, мне только вечером во дворец, они же все тут — мужчина зевнул, — до обеда спят, а ночью — едят и в карты играют. Совершенно невозможный распорядок дня.

Джованни рассмеялся и, встав рядом с сыном, обнял его за плечи: «И ты тоже, мальчик, — иди в постель. Отдохни, устаешь ведь».

— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросил Хосе, прикладывая пальцы к его запястью. Сердце билось спокойно и ровно, и мужчина подумал: «Ну, ничего. Папа еще успеет и правнуков увидеть, наверное».

Джованни усмехнулся и подтолкнул сына: «Да хорошо я себя чувствую, милый мой. Иди, зеваешь уже».

Хосе прошел по коридору, и, заглянув в опочивальню, улыбнулся — жена спала, прижимая к себе девочку. «Милые мои, — подумал он, на мгновение, коснувшись нежной щечки младенца. У него в спальне было прибрано, пахло травами и немножко — молоком. Авраам заворочался в своей маленькой кроватке и сонно сказал: «Папа…»

— Я тут, мое счастье, — Хосе присел рядом и взял его на руки. «Песню, — потребовал мальчик, поерзав, прижавшись к нему.

Durme, durme mi alma donzel a, Durme, durme sin ansia y dolor, — ласково запел мужчина и услышал, как сын, обхватив его шею руками, шепчет: «Люблю».

— Я тебя тоже, сыночек, — Хосе покачал его, и застыл, — мальчик зевнул и заснул — мгновенно, положив голову ему на плечо.

Мирьям оглянулась — утро было солнечным, свежим, с реки дул легкий, ласковый ветерок.

Она вздохнула и, толкнув дверь постоялого двора, сказала: «Добрый день, месье. Комнату по часам, пожалуйста».

Мужчина принял серебро и, подмигнув, спросил: «Желаете, мадам, я вино принесу наверх.

Хорошее, бургундское».

— Красавица, какая, — подумал хозяин, искоса рассматривая женщину. «Ну, посмотрим, кто сюда явится. Бледная, конечно, ну да это она волнуется, дышит-то вон как. И высокая, мне вровень будет».

— Нет, спасибо, — рассеянно сказала Мирьям, поправляя, берет. «Вы только проследите, месье, чтобы нас никто не беспокоил».

— Не извольте волноваться, мадам, — с готовностью ответил хозяин. «Поднимитесь на второй этаж, первая комната направо. Там все убрано, чисто».

Мирьям прислонилась спиной к хлипкой, деревянной двери и оглядела каморку с рассохшейся, застланной дырявыми простынями кроватью. «Господи, что я делаю, — подумала она, и, сняв, берет, бросив его на покосившийся стол, — встряхнула каштановыми локонами.

— Но я не могу, не могу иначе, — женщина подошла к окну. Стройка была видна, как на ладони и Мирьям почувствовала, как бешено, быстро, прерывисто колотится ее сердце. «Один раз, — сказала она твердо. «И все, и никто ничего не узнает. И последствий не будет — я об этом позабочусь. Господи, — она схватилась длинными, нежными пальцами за край стола, — это же наваждение какое-то, я о нем всю зиму думала, только о нем…»

— Вот, так и сидите, — велел мужчина. «Я знаю, — он усмехнулся и раскрыл альбом, — вам нельзя рисунки с картинами дома держать, — но это я так, — он взялся за карандаш, — для себя.

Мирьям подперла подбородок рукой и вдруг спросила: «Почему?»

— Потому что, — он на мгновение поднял рыжую голову, — я каждый день что-то рисую, иначе нельзя, и потому, что — голубые глаза заблестели искорками огня, — вы очень красивая женщина, кузина. Вы на своего отца похожи, ну, да вы, наверное, знаете.

— А вы его помните? — Мирьям все смотрела на огромные руки. «Как он это делает? — вдруг подумала женщина. «Такими руками камни таскать, а он — кружево рисует, и так тонко».

— Помню, конечно, — он рассмеялся. «Ваш отец о Новом Свете нам рассказывал. Нас тогда много детей в усадьбе жило, — ваши братья, Николас и Майкл, сестра моя покойная, Тео, жена моя, ну, она тогда еще младенцем была. А Полли и Мэри еще не родились. Ну, а потом — отец ваш близнецов забрал, и в Новый Свет уехал.

— Вот, — он встал и показал ей альбом, — посмотрите, смотреть-то можно вам.

— Можно, — едва слышно сказала Мирьям, глядя на рисунок. Женщина смотрела на нее, — прямо и твердо, не отводя глаз, и она вдруг сказала: «Как вы сумели…»

— Ваш отец так смотрел, я помню, — Мирьям вскинула голову и подумала: «Господи, какой он огромный, всю комнату собой занимает».

— И еще, — он отложил альбом, — ваш отец, кузина — он никогда ничего не боялся.

Мирьям поднялась, и, не отнимая пальцев от ручки кресла, чувствуя, как стучит ее сердце, сказала: «Я тоже, кузен. Не боюсь».

— Вот и хорошо, — он нагнулся и поцеловал ее в губы — долго, медленно, притягивая ее к себе, не отпуская, взяв за руки.

В дверь постучали и Мирьям слабо, чувствуя, как перехватило у нее горло, сказала:

«Открыто!»

Мэри зевнула и, подняв голову от подушки, прислушалась — в комнатах было тихо, только откуда-то доносились веселые голоса детей.

Питер просунул каштановую голову в дверь опочивальни и важно сказал: «Папа во дворце, а мы играем. Можно ребеночка?»

— Можно, конечно, милый, — улыбнулась Мэри. Дочь появилась на пороге вслед за Питером и потребовала: «Я тоже!»

— Ну, вот и забирайтесь на кровать, — рассмеялась женщина.

— Там братик, — Питер прижал ладонь к ее животу. «Как Джордан. Я к маме поеду, на корабль, — он повернулся к Марте.

Та оторвала ухо от кружевной рубашки и, поправив бронзовые волосы, вздохнула: «А я?»

— А ты, — Мэри пощекотала дочь, глядя в изумрудные, прозрачные глаза, — отправишься в Новый Свет, и следующим летом вы встретитесь.

Питер вдруг взял маленькую ладошку Марты и серьезно сказал: «Жди». Он взглянул на лицо Мэри, и, слезая с кровати, добавил: «Бабушки нет».

— Мама! — испуганно проговорила Марта, увидев, как искривились губы женщины.

— Ничего, милая, — Мэри чуть улыбнулась. «Вы пойдите, позовите Стивена. Все будет хорошо».

Пасынок зашел в опочивальню и сказал: «Мэри, я быстро. Отведу их к дяде Хосе. Бабушка ушла, с утра еще, сказала — по делам. Вы потерпите?».

— Потерплю, — она потянулась за халатом и подумала: «Как сильно. Сейчас дети уйдут, и я покричу, пугать-то не надо их».

Дверь закрылась и Мэри, прикусив губу, поднявшись, тяжело дыша, — стала расхаживать по персидскому ковру. «Я потом — сказал из-за двери подросток, — сразу к папе побегу. Вы только не волнуйтесь, все хорошо будет».

— Спасибо, — она часто, неглубоко задышала, и, подождав, пока захлопнется дверь, еще успела помахать детям рукой. А потом она застонала, опираясь об изящный, с бронзовыми ручками комод.

Элияху вышел на улицу и сразу увидел высокого, белокурого подростка в темно-зеленом, бархатном камзоле, который вел за руку темноволосого мальчика.

— Что случилось? — озабоченно спросил юноша. «Тетя Мэри?»

Стивен кивнул и, спустив Марту на землю, вздохнул: «Как прошли собор Парижской Богоматери, сразу потребовала: «Ручки!»

— Ручки! — подтвердила девочка, вскинув бронзовую голову. «Сейчас, — подхватил ее Элияху, и сказал: «Давай, поднимемся, только никого дома нет».

— Как — нет? — Стивен побледнел. «Я тете Мэри обещал….

— Да все хорошо будет, — примирительно сказал Элияху, идя по широкой, каменной лестнице на второй этаж. «Тетя Мирьям за покупками пошла, а дядя Иосиф — за детьми следит. И Мария — здесь. А тетя Лиза — с утра ее не видно, гуляет, наверное, или тоже — в лавках».

Хосе открыл дверь, и, бросив один взгляд на лицо Стивена, велел: «Элияху, собирай сумку, будешь мне помогать. А ты, — сказал он подростку, — беги, отца своего приведи. Дети тут побудут, ничего страшного, да и Мирьям скоро вернется».

Мария вышла из детской и сказала: «А кто это тут грустит, и надул губы? Мы с Авраамом играем в доктора, давайте с нами!»

Дети ринулись по широкому, застеленному ковром коридору и Хосе, приняв от юноши, сумку, заглянул в кабинет: «Папа, вы покормите Эстер тогда, как она проснется. Мэри рожает».

— Иди, и занимайся своим делом, — раздался смешливый голос Джованни. «Тут все будет в порядке».

Они спустились вниз, и Хосе подтолкнул Стивена: «Ну, все, отправляйся во дворец, там твоего отца найти — тоже дело небыстрое».

Уже когда они шли через мост Святого Людовика, Элияху, помявшись, сказал: «Дядя Иосиф, я еще никогда не принимал роды».

— Ну, — рассудительно заметил мужчина, — надо же когда-нибудь начинать. Он улыбнулся и, лавируя между повозок торговцев, что чередой тянулись по мосту — пошел к площади Дофин.

В садах Тюильри было тихо, только откуда-то издалека, из-за мощных стволов шелковиц доносился мерный стук копыт — королевские конюхи прогуливали лошадей.

— Джон ведь тоже, — подумала Лиза, глядя на тетрадь, что лежала на каменной скамье, — давал мне свои рукописи читать. А потом все сжег. Господи, а ведь он меня любил тогда, уехать мне предлагал. Все по-другому было бы, наверное. Жила бы спокойно в деревне, воспитывала бы детей. Ну да впрочем, — она чуть вздохнула, — как сложилось, так и сложилось. Хорошо, что он счастлив, матушка говорила — две девочки у них».

— Это очень хорошо, месье Оноре, — она наклонилась и подала ему тетрадь. «Очень, очень хорошо. И эта синеглазая пастушка, с каштановыми волосами…, - Лиза рассмеялась и добавила: «Только она очень жестока, ваша Лидия. Меландр так страстно объясняется ей в любви, а Лидия — просто уходит, пожав плечами, и даже единым словом его не обнадеживает».

Легкий ветер чуть ерошил его темные, с проседью волосы. Д’Юрфе посмотрел на нее сверху вниз и ласково сказал: «Ну, мадам Изабелла, написать Лидию иначе — было бы погрешить против истины, ведь вы же сами…»

Она посмотрела на букет фиалок у себя в руке и вдруг улыбнулась: «Я той неделей уезжаю в Италию, месье Оноре. Через Флоренцию и Падую — в Венецию».

— Я знаю, — мужчина помолчал и вдруг, зло, подумал: «Мы же не дети, зачем я буду от нее это скрывать? Уж если я признался ей в любви, то и это могу сказать. Ну, промолчит, пожмет плечами».

— Я тоже, мадам Изабелла — карие глаза посмотрели на нее, — беру рукопись и еду в Италию.

Мне кажется, — хмыкнул д’Юрфе, — Меландр еще недостаточно страдает.

Она вдруг подняла бровь. «А мне кажется, месье Оноре, что Лидия может и передумать. Ну, — Лиза вдохнула запах фиалок, — если она встретит Меландра где-то в другом месте.

Случайно, сама того не ожидая. Например, — она помолчала, — на берегу лагуны, под сенью купола беломраморной церкви. Лидия ведь уже там жила, — женщина вздохнула, — когда-то.

— И любила? — спросил он, глядя в синие, большие глаза.

Каштановые ресницы дрогнули. «И любит, месье Оноре, — поправила его Лиза. «Потому что Лидия, — женщина повернулась, и он почувствовал запах вербены, — вовсе не жестока. Если Меландр ее увидит — она ему это докажет. Мне кажется, — алые губы улыбнулись, — так будет лучше. Впрочем, писатель вы, а не я.

Он помолчал и сказал: «Я вам принес подарок в дорогу. Ронсара. Вот, — д’Юрфе протянул ей изящный томик.

— Закладка, — она коснулась нежным пальцем расшитого мелким жемчугом шелка.

«Позвольте, — он раскрыл книгу.

— Я это помню, — вдруг подумала Лиза. «Джон мне это читал, там, давно, на площади Сан-Марко, осенью, когда вода лагуны казалась темно-серой, и вокруг свистел холодный ветер.

Когда одна, от шума в стороне, Бог весть, о чем рассеянно мечтая, Задумчиво сидишь ты, всем чужая, Склонив лицо как будто в полусне, Хочу тебя окликнуть в тишине, Твою печаль развеять, дорогая, Иду к тебе, от страха замирая, Но голос, дрогнув, изменяет мне, — Его низкий, красивый голос чуть дрогнул, и Лиза, на мгновение, коснувшись его руки, продолжила:

Лучистый взор твой встретить я не смею,

Я пред тобой безмолвен, я немею,

В моей душе смятение царит,

Лишь тихий вздох, прорвавшийся случайно,

Лишь грусть моя, лишь бледность говорит,

Как я люблю, как я терзаюсь тайно.

— Вы помните, — наконец, сказал д’ Юрфе, смотря куда-то вдаль, туда, где над кронами шелковиц вились птицы.

— Помню, — Лиза подала ему руку. Мужчина склонился над белой, маленькой кистью, и услышал нежный голос: «И Лидия тоже — помнит все, что ей говорил Меландр. До скорой встречи, месье Оноре».

Она ушла, чуть шурша шелковыми, бронзовыми юбками, не оборачиваясь, и мужчина, опустившись на край скамьи, посмотрев на тетрадь с рукописью, — блаженно, счастливо закрыл глаза.

Мирьям посмотрела на того, кто стоял в дверях, и, отшатнувшись, комкая в руках, берет, спросила: «Но как?»

— Вот так! — Марфа прошагала к ней, и, не успела Мирьям что-то добавить, — отвесила ей звонкую пощечину.

— Тетя! — женщина почувствовала, как закипают слезы у нее в глазах, и вдруг спросила: «Это он… вас послал…»

— Совсем разум потеряла, — вздохнула Марфа и дернула племянницу за руку: — А ну садись и рассказывай мне — для чего ты, как шлюха последняя, в этот притон явилась.

— Он сейчас придет, — испуганно, отчаянно прошептала Мирьям. — Придет, и что я ему скажу? Вы же здесь…

Марфа оправила юбки цвета свежей травы, и, поиграв кольцами на пальцах, вздохнула: «Не придет. Он твою записку выбросил, а я — подобрала. Ты уж прости меня, девочка».

Она ласково, нежно погладила племянницу по каштановым локонам. Мирьям уронила лицо в ладони и расплакалась: «Он меня целовал, тетя, там, в Амстердаме, той осенью, как приехали они. И я не могла сказать «нет», мне нравилось, так нравилось, и потом тоже — я о нем все время думала…»

— Ох, Федя, — мрачно хмыкнула про себя Марфа, — а сего ты мне не говорил. Ну да ладно, видно, все же образумился мужик, коли сюда не пришел, да и пора уже — пятый десяток.

— Вот ты скажи мне, — Марфа взяла нежную, жемчужную кисть и чуть ее пожала, — ты же мне все равно, что внучка, милая. Я понимаю, когда плохо жене с мужем, и сама — знала женщин таких. Или бывает — не по любви замуж выходишь. Но ты-то? — она взглянула в карие, покрасневшие от слез глаза, — Хосе тебя больше жизни любит, все для тебя делает, да и ты, — она усмехнулась, — помню, как на него смотрела.

— Не знаю, — она все плакала. «Это наваждение какое-то, тетя, и ведь было уже так, тут же, в Париже, но я устояла тогда, — Мирьям вздрогнула и покраснела: «Господи, да что я говорю…

— Да знаю я все, — Марфа поднялась и, посмотрела на стройку. «И верно, сваи забивают, — прищурилась она. «Догадалась, милая моя. Да сие у него — от одиночества было, сама же знаешь, что это такое. А тут, — женщина поморщилась, и махнула рукой. «Да ладно, что говорить».

Мирьям встала, и, умывшись из глиняного кувшина, вытерев лицо кружевным платком, вдруг сказала: «Спасибо вам, тетя».

— Пошли, — Марфа подтолкнула ее к двери и вдруг усмехнулась: «Хозяин здешний, как меня увидел, так опешил. Наверняка, не ожидал такого».

Когда они уже завернули за угол, к темной, волнующейся под ветром Сене, Марфа взяла ее за руку и твердо сказала: «Все у тебя хорошо с Хосе и дети у вас — любой позавидует. Ты ведь любишь его, девочка».

— Люблю, тетя, — Мирьям оперлась рукой о каменные перила. Марфа посмотрела на каштановые локоны, что спускались на стройные плечи и тихо проговорила:

— Твой отец, он тоже — часто делал сначала, а потом — думал. Это от него у тебя. Не только хорошие вещи мы от своих родителей берем, дурные — тоже. Ну, так и не надо, милая, — зачем людям-то страдать из-за этого? Хосе, детям вашим. Как твой отец твою мать встретил — так поменялся он, сама знаешь. Вот и бери в этом с него пример.

Мирьям взяла маленькую, сильную руку и поднесла к своей щеке. «Тетя…

— Пошли, — подтолкнула ее Марфа, — у нас посидишь немного, кофе попьем, раз уж из дома сбежала, от младенца грудного, так хоть не торопись туда сразу».

Мирьям покраснела, и, так и не отпуская руки женщины — кивнула.

Волк поднялся вверх по лестнице и остановился — парадная дверь была распахнута, в передней валялась раскрытая, пустая, потрепанная сумка Хосе.

— Господи, — он перекрестился и услышал взволнованный, юношеский голос: «Месье Мишель, вы не пугайтесь, все хорошо идет. Там с женой вашей дядя Иосиф, и тетя Мирьям, и бабушка».

Волк посмотрел в серые, словно грозовая туча, глаза, и вдруг рассмеявшись, ответил по-русски: «А ты что, Илья Никитич, на Москве так роды и не удосужился принять, все больше воров штопал?»

Юноша отчаянно покраснел: «Мне Никифор Григорьевич о вас рассказывал, да. Говорил, мол, жаль Михайлы Даниловича нету — он бы тут быстро порядок навел».

Волк скинул камзол, и, засучив рукава льняной рубашки, прислушавшись — из-за двери опочивальни доносился низкий, страдальческий стон, ответил: «Засим на Москву и еду, Илья Никитич, а то непорядок получается — надо дела по-людски завершить».

— Ну, где же он? — донесся до него измученный голос жены, и Волк, еще раз перекрестившись, шагнув в комнату, сказал: «Тут, тут. Все, я вернулся, я с тобой».

Марфа подняла голову и улыбнулась: «Мы тут с Мирьям шли кофе попить, а пришли — к самым схваткам».

— Ну и пейте, — велел Волк, обнимая жену за плечи. «И Хосе с собой забирайте, а мы тут вдвоем побудем».

Врач хмыкнул: «Ну, все идет как надо, поэтому и правда — можно их оставить пока».

— Все идет отлично, милая, — Мирьям наклонилась над Мэри, что сидела на краю кровати.

«Если что — муж твой позовет нас».

Та закивала белокурой головой, и, схватила Волка за руку — крепко. Когда дверь закрылась, Мэри, тяжело дыша, сказала: «Я тут, пока их ждала, все отперла и ящики выдвинула. Как хорошо, что ты пришел».

— И никуда не уйду, — сказал Волк, поднимая ее с постели. «Пойдем, погуляем, тебе легче будет». Мэри вдруг замерла, и, застонав, нагнувшись, сказала: «Нет…, не попить им кофе…, Зови!»

Он едва успел усадить ее обратно, как Мэри крикнула: «Быстрей!»

Вернувшийся Хосе осмотрел ее и, взглянув на Волка, улыбнулся: «Вот сейчас и увидим, кто это. Иди, — он кивнул, — подержи ее сзади».

Волк положил ладонь на высокий, белый лоб и шепнул: «Еще чуть-чуть, вот, все здесь, и матушка твоя — тоже. Я люблю тебя, я так тебя люблю».

Мэри застонала, и он услышал откуда-то снизу сильный, жадный младенческий крик. Хосе вытер ребенка, и, перерезав пуповину, усмехнулся: «Держи. Четвертый сын».

Мальчик был небольшой, изящный, с белокурой, еще влажной головой. Он поморгал синими, туманными глазками, и Волк, положив его в руки жены, ласково коснувшись светлых завитков на маленьком затылке, шепнул: «Я вас люблю. Ну, маленький Анри, — он улыбнулся, — вот, ты и дома».

На кухне пахло кофе. Марфа потрогала серебряный кофейник и хмыкнула: «Так быстро, что еще не остыл. Я смотрю, Михайло Данилович, — она подвинула ему чашку, — от тебя одни мальчики получаются».

Он рассмеялся, и, потянувшись, закинув руки за голову, ответил: «Четыре сына, три падчерицы, внуков шестеро. Я вас догоняю, Марфа Федоровна. А что вы насчет мальчиков говорили, — он красиво, легко улыбнулся, — это мы с Марьей Петровной проверим еще, обещаю вам».

— Вам сие занятие по вкусу пришлось, я смотрю, — теща отпила кофе и они оба — рассмеялись.

Розовые лепестки чуть кружились на легком ветру. Лодка покачивалась у берега, в томном, жарком сиянии майского полдня. Жужжали пчелы и где-то за кронами яблонь, на реке, были слышны голоса птиц.

— Как тут хорошо, — Мирьям посмотрела на дочь, что ползала по шелковому покрывалу, расстеленному по земле. «Я даже не знала, что на Сене есть этот остров».

— Гранд-Жатт, — Хосе приподнялся на локте и сказал дочери: «Смотри, Эстер, жук. Да еще и с рогами».

— У! — восторженно сказал ребенок, протягивая руку. Жук развернулся и быстро исчез в сочной траве.

Мужчина расхохотался и потянул девочку к себе. Перевернувшись на спину, устроив ее у себя на груди, он добавил: «Тут же Булонский лес рядом, король Генрих покойный там пятнадцать тысяч шелковичных деревьев высадил, ну, заодно и на этом острове — тоже.

— И яблони, — Мирьям вдохнула нежный, тонкий запах. «Даже не верится, что тут меньше десяти миль от города». Она зевнула, и Хосе, потянув ее за руку, велел: «Ложись. Что ты там полночи писала-то?»

— Для Элияху, — женщина скинула, берет и Хосе погладил каштановые волосы, что рассыпались у него по плечу. «Там, в Падуе, очень хорошая акушерка живет, мне миссис Стэнли о ней говорила, ну, — Мирьям улыбнулась, — ей письмо, и еще письмо к той семье, что нам раввин в Амстердаме рекомендовал, ты помнишь, они за Элияху присматривать будут».

— За мной, — Хосе погладил зевающую дочь по голове, — никто не присматривал, а я раньше его в университете учиться начал. Хотя, — он усмехнулся, — четыре года на Москве, судя по тому, что мне Майкл рассказывал — там каждый год за два считается.

— Ну вот, — Мирьям поцеловала его в щеку, — а еще для Констанцы письмо, они же все уезжают завтра — и Лиза с мальчиками, и миссис Марта. Есть она не хочет? — женщина озабоченно посмотрела на дочь.

— Она спит уже — улыбнулся Хосе, и, положив дочь на край покрывала, оправив на ней бархатное платьице, ласково сказал: «А если спит, то…

— Какая я была дура, — подумала Мирьям, откинув голову назад, прижавшись к его губам.

«Господи, своими же руками все разрушить могла. Правильно тетя меня образумила…

Хосе, на мгновение, оторвался от поцелуя и смешливо шепнул: «А вот когда вернемся в Амстердам, и ты маленькую отлучишь, — я тебя в наш домик увезу, возьмем отпуск, — оба, и будем гулять там по берегу моря. А сейчас…, - он опустил руку вниз.

— Еще! — потребовала Мирьям, поднимая юбки, привлекая его к себе. «Еще хочу, пожалуйста!».

Он устроился между раздвинутыми ногами и рассмеялся: «Мы тут на целый день, ты меня только покорми потом, не зря же ты корзинку с собой взяла».

— Покормлю, — едва слышно простонала она, ощущая на лице жар полуденного солнца. «Я люблю тебя, я так тебя люблю!»

— Я тоже, — сквозь зубы сказал он и подумал: «Господи, как хорошо. Спасибо тебе, Господи».

Потом она лежала на боку, так и не поправив платье, и Хосе сказал, поглаживая нежную, жемчужную кожу: «Я тебя хотел попросить…, Осмотри королеву, пожалуйста, ну, она же доверяет тебе».

— Ты же и сам можешь, — удивилась Мирьям, повернувшись, подставляя ему губы для поцелуя. «Могу, — согласился он, подняв бровь. «Просто тебе будет удобнее порекомендовать ей, ну, средства для стимуляции некоторых мышц. Внутренних, — добавил Хосе.

Жена тихо расхохоталась и озабоченно сказала: «Но не буду, же я ей наш отдавать».

— Нет, конечно, — Хосе стал расшнуровывать ей корсет. «Я заказал новый, тут они тоже продаются, просто надо знать — где».

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросила Мирьям. Он перевернул ее, и, полюбовавшись нежной, высокой грудью, едва слышно рассмеялся: «У парижан спросил.

Вернее, у одного, знакомого нам обоим, парижанина».

Мирьям, улыбнувшись, сбросила юбки, и, встряхнув распущенными волосами, устроившись на нем, задумчиво сказала: «Вот сейчас и проверим — какие у меня там мышцы».

— Они очень, очень хорошие, — он притянул жену к себе, и велел: «Только сначала — я».

Федор заглянул в карету и строго сказал: «Так. Багаж ваш на месте, книгами уже все завалить успели, конечно. Элияху, ты там проверяй — чем вас на постоялых дворах кормить будут, чтобы животами потом не страдали».

Юноша кивнул, и он услышал тихий голос сына: «Батюшка, а с вами все хорошо будет?»

— А как же, — хохотнул Федор и посмотрел на башни собора Парижской Богоматери. Утро было уже теплым, и он подумал: «Ну и славно. Все просохло, недели через две уже и до Флоренции доберутся. Вексель Лиза с собой взяла, в Венеции по нему деньги получит, и начнет обустраиваться. А там и я вернусь. Наверное. Ну, Ванечку-то матушка увезет, даже если со мной что-то случится».

— А почему вы едете? — все не отставал Степа.

— По делам, — коротко ответил Федор и рассмеялся: «Внука посмотреть хочу, племянника твоего, дорогой мой. Письма передам, и твои, и Марьи».

— А икону вы с собой возьмете? — озабоченно спросил сын.

— Уже взял, — Федор поцеловал мягкие, рыжие волосы и ласково сказал: «Все будет хорошо, милый мой».

— А ты, — он присел и обнял Марью, — ты веди себя хорошо, доченька, а потом в Венецию к нам приедешь, на лето, Кардозо тебе найдут — у кого жить.

Марья улыбнулась, и, прижавшись щекой к рыжей бороде, вдруг шепнула: «Я знаю, батюшка, — все будет, так как надо».

— Ты у меня молодец, — Федор поцеловал ее и сказал: «Ну, с матушкой ты уже попрощалась, сейчас я с ней словом перемолвлюсь, помашем им вслед и к Михайле Даниловичу пойдем».

Он зашел за карету и, взглянув на букет фиалок в руках жены, тихо сказал: «Лиза…»

— Наклонись-ка, — велела она. Жена перекрестила его и шепнула: «Ты возвращайся с мальчиком, Федя. Потом посмотрим — как все это устроится».

— Да, — сказал он, вдыхая запах вербены. «Ну, ежели не вернусь — вырасти сына моего, Лизавета. И замуж выходи».

— Конечно, — она кивнула и Федор, увидев легкую улыбку на алых губах. «Нашего сына, Федя, — поправила она, и, подхватив шелковые, пышные юбки, чуть качнув каштановой, прикрытой большим беретом головой, — села в карету.

Федор перекрестил их напоследок и услышал ехидный голос снизу: «Там Элияху, батюшка, вы забыли, что ли?»

— Не помешает, — усмехнулся он, и сказал: «А что, Марья Федоровна, может, желаешь на плече у меня проехаться, как в детстве?».

— Давайте, — потребовала девочка, и, устроившись удобнее, вскинув голову к теплому, голубому небу, рассмеялась: «Хорошо-то как!»

Дети наклонились над красивой, вырезанной из красного дерева колыбелью. «Братик, — благоговейно сказал маленький Питер. «И на корабле братик. Джордан. Я маме расскажу».

Марта взяла его за руку, и, поднеся ладошку к щеке, вздохнула. «Летом, — твердо сказал Питер, и, обернувшись, указав на младенца, проговорил: «Анри спит».

— Ну и славно, — Марфа, в темном шерстяном камзоле и белой рубашке, с убранными под шляпу волосами, взяла детей за руки. «Пойдемте, милые, — улыбнулась она, — там уже ждут нас, и дядя Теодор, и брат ваш старший».

— Я сейчас, — тихо сказал Волк, что тоже — вглядывался в милое, спокойное личико новорожденного. Когда дверь закрылась, он взял руку жены и сказал: «Я бы, конечно, Марту попросил сюда приехать, тебе помочь, но Тесса еще маленькая, да и гостили они у нас, недавно».

— Да ты не волнуйся, — Мэри потянулась и обняла его. «Мирьям тут, Хосе, — мы справимся. А ты возвращайся быстрее».

Он вдохнул запах молока, и, поцеловав упрямую складку на высоком лбу, шепнул: «Если со мной что-то случится, — езжай в Квебек, как и договорились. Де Шамплен тебе поможет обустроиться».

— Поеду, — Мэри, на, мгновение, прижалась головой к его груди. «Все, пошли в переднюю, вон, лошади ваши уже застоялись, — она кивнула на двор. «Питера по очереди везите — так ему веселее будет».

Волк поцеловал старшего сына и велел: «Присматривай тут за всеми. Ну, все, — он обернулся к Марфе, — а где наш маленький?»

— Тут! — сказал весело мальчик, что сидел на руках у Федора. «С дядей!»

— Все, — Марфа подогнала мужчин, — спускайтесь. Она взяла седельную суму, и, проверив пистолеты, взглянув на детей, строго сказала: «Не балуйтесь тут».

— Не будем, — в один голос ответили они, и маленькая Марта, потянувшись к ней, грустно сказала: «Баба…»

Женщина подхватила ее на руки, и, поцеловав изумрудные глаза, улыбнулась: «Скоро и вернемся». Она передала внучку Мэри, и, быстро сбежала по лестнице.

— Стремя подержать, Марфа Федоровна? — спросил зять, указывая на красивую, рыжую кобылу.

— В масть подобрал, — хмыкнула Марфа, и, усевшись в седло, обернувшись, — помахала рукой дочери и внукам, что стояли у окна.

— Ну, — она перекрестилась, — с Богом, дорогие мои. Женщина первой выехала из ворот двора на набережную Сены. Посмотрев вперед, подстегнув лошадь, она сказала: «А теперь — в Амстердам».

Мэри проводила глазами маленький отряд, и, когда он завернул за угол площади Дофин, весело сказала детям: «Ну, а теперь я покормлю Анри и все вместе пойдем гулять!»

— Питер, — вдруг, грустно, проговорила дочь. Мэри стерла крохотную слезинку с нежной щечки и, посмотрев на играющий изумрудами крестик, прижав к себе Марту, шепнула: «Жди».

Интерлюдия

Москва, июль 1614 года

Петр Воронцов-Вельяминов вышел из Фроловских ворот Кремля и, перекрестившись на купола Троицкой церкви, посмотрев на воронов, что кружились в жарком, прозрачном небе, — вздохнул. «Как это Михаил Федорович сказал: «Раз поляки нам ничего возвращать не желают, то и мы им не вернем. Пущай виселицу строят».

Петя засунул руки в карманы простого, суконного кафтана, и, оглянувшись на Кремль, сказал себе под нос: «Ну, где же они? И так уже — никого к пани Марине не пускают, не знаю, удастся ли мне пройти».

Он миновал ряды деревянных лотков на Красной площади, и, положив руку на саблю, почувствовав под пальцами холод сапфиров, усмехнулся: «А синьор ди Амальфи удивился, когда я с ним по-итальянски заговорил. Конечно, окромя меня, в Посольском приказе, его никто не знает. На польском языке — половина Москвы уже болтает, опосля смуты тут кого только не осталось. Совсем другой город стал, ну и хорошо».

— На хлебушек, боярин, копеечку, — жалостно попросил замурзанный мальчишка с подбитым глазом, что вынырнул из толпы прямо под носом у Пети. «А я за вас молиться буду! — ребенок шмыгнул носом.

Петя закатил серые глаза и, потянувшись за кошелем, застыл, нащупав обрезанный шнурок.

— Ворон-то не лови, боярин, — раздался тихий, смешливый голос сзади. «И за саблю не хватайся. Приходи в избу, что у церкви Всех Святых, на Кулишках, знаешь ты ее. Там свое серебро и получишь».

Петя мгновенно обернулся и какой-то заросший бородой мужик сердито сказал: «По ногам-то не ходи, мил человек!»

— Где кошель мой? — Петя схватил его за руку.

Мужик посмотрел на обрезанный шнурок и усмехнулся: «Да уж пропивают твое серебро, должно быть. Сам знаешь, милый — сие Москва, зазеваешься — разденут и разуют».

Петя выматерился сквозь зубы, и, стал проталкиваться через толпу к Варварке.

Он зашел за церковь Всех Святых и остановился — калитка в заборе была приоткрыта, из печной трубы шел легкий дымок.

Петя осторожно, на цыпочках прошел в сени и прислушался — веселый голос, с наглой, московской развальцей говорил: «Сие просто было, с оного парня не то, что кошелек — кафтан бы снял, он и не заметил».

— Вот же суки, — пробормотал Петя и рванул на себя дверь горницы. На него пахнуло свежеиспеченными блинами, и высокий, белокурый мужик, что сидел на лавке, привалившись к стене, усмехнулся: «А вот и боярин Воронцов-Вельяминов, его мы и ждали».

Петя посмотрел на свой кошель, что валялся на краю стола — уставленного мисками, и, вынимая саблю, сказал сквозь зубы: «Ты кто такой?»

Мужик поднялся и Петя подумал: «Господи, а ведь он не московский. Глаза у него другие».

Глаза были — словно весеннее, свободное, высокое небо. Он улыбнулся, и, повернувшись в сторону печного закута, позвал: «Марфа Федоровна!»

Петя отступил на шаг. Изящная, маленькая женщина в темном сарафане вошла в горницу, и, поправив платок, из-под которого выбивалась бронзовая прядь, сказала: «Ну, здравствуй, внук. А сие дядя твой, муж Марьи Петровны — Волк, Михайло Данилович».

— Господи, — подумал Петя, — это она. Одно лицо ведь с той иконой, что батюшку спасла.

— Ты прости, — сказал Волк, протягивая ему руку, — что так познакомились, — он рассмеялся.

«Мы ночью приехали, сам понимаешь, не след нам на Воздвиженку являться было».

— Да, да, — потрясенно кивнул головой Петя, и, сглотнув, спросил: «А батюшка? С вами он?».

— С ними, — раздался знакомый голос из сеней. «Ты прости, Петр Федорович, мы тут у тебя кошель потрясли немного. Как ты есть наследник Воронцовых-Вельяминовых, так на водку для родни не обеднеешь, думаю».

— Все такой же, — нежно подумал Петя, обнимая отца, что стоял, подпирая рыжей головой притолоку, держа в руках оловянную флягу.

— Вырос еще, — хмыкнул отец, и подогнал его: «Ну, за стол, за стол».

— А все равно, Михайло Данилович, — Федор стал разливать водку, — воруют. Целовальник, сука, водой ее разбавляет. Я на пробу велел стакан налить, и говорю: «Нет, милый человек, ты это кому-нибудь другому подавай, а мне нацеди той, что без обмана».

— Москва, — кисло заметила Марфа, вытаскивая из печи горшок со щами. «Рыба тако же — нюхай, он мне говорит, али в бочку полезь — все одно, у меня без изъяна. Ну, я и полезла, сверху свежей наложил, а внизу — гниль одна».

— Нас, Марфа Федоровна, на Шексне ваш сын сей рыбой кормил, — расхохотался Волк, очищая луковицу. «С душком была, Федор Петрович».

— Вот игуменье бы и пожаловался, — Федор поднял стакан и сказал: «Ну, за встречу. Мы тебя, сейчас, Петька, покормим, и дуй к своей Марье. Дворня новая на Остоженке? Сколько их там?»

— Полтора десятка, — с готовностью ответил Петя. «Новые все, да, сами понимаете, — юноша развел руками, — опосля смуты…, Бабушка, — он поднял голову, — какие щи-то вкусные, словно у матушки».

— Так я ее учила, Петенька, — улыбнулась Марфа. «Мы тебе письма привезли — от матушки, Степа написал, Марья тако же, Илья Никитич, так что возьмешь потом». Она посмотрела на внука и подумала: «Одно лицо с Элияху, да. На Никиту Григорьевича оба похожи, и глаза его».

— Дворню в подмосковную отправь, — велел ему отец. «Не след, чтобы они нас видели. У вас хоша там, в Новых Холмогорах и беспорядок еще, а все одно — нас корабль в уединенном месте высадил, там же потом и встретимся. Так что завтра жди нас, до рассвета еще».

— Хорошо, — кивнул Петя и осторожно сказал: «Той неделей казнить их будут, сегодня Михаил Федорович велел — раз Сигизмунд не хочет землями поступаться, то не вернут полякам пани Марину».

— Ну, — Волк закинул руки за голову, — затем мы и приехали, Петр Федорович — чтобы казнь сия пошла так, как надобно нам. Все, — он поднялся, — пошли, я тебя провожу, а то я смотрю, у вас тут на Москве кошельки режут, как во время оно — ловко».

Петя посмотрел на красивую, легкую улыбку мужчины, и, уже выходя из сеней, спросил:

«Михайло Данилович, а вы откуда?»

Тот помолчал и ответил: «В избе на Яузе родился, Петр Федорович. Тако же и предки мои до царя Ивана Калиты — московские все. Пошли, — он похлопал юношу по плечу, — вона, уже к вечерне звонят, там, куда я иду — самая работа сейчас будет».

— Тот же голос, — вдруг понял Петя, и, нагнав Волка, спросил: «Это вы были, там, на площади Красной? Ну, — юноша покраснел, — с кошелем моим».

— Никогда еще серебро мне так легко не доставалось, — Волк рассмеялся и добавил: «Сразу видно, боярин, ты на коне приобык ездить». Он засунул руки в карманы потрепанного кафтана и пошел вверх, к Варварке — вскинув белокурую, золотящуюся в лучах заката, непокрытую голову.

Петя поднялся по широкой деревянной лестнице и прислушался — из-за двери детской горницы доносился нежный смех. «Вот так, мой хороший, — говорила жена, — ты не бойся, дай мне ручку».

Он приоткрыл дверь и замер на пороге — большой, крупный рыжеволосый мальчик, стоял, держась за стену. Марьюшка, присев рядом, улыбаясь, сказала: «Молодец, Феденька, раз вставать начал, то и пойдешь уже скоро».

— А к батюшке хочешь? — Петя наклонился и распахнул руки.

Сын взглянул на него серыми, большими глазами и, помотав головой, выпятил губу. «Ну, — Марьюшка подхватила его на руки, — значит, в следующий раз». Федя указал пальцем на деревянного, расписного коня, и Марьюшка, усадив его в седло, придерживая за спину, тихо спросила: «Ну что там, Петруша?»

Он закрыл дверь, и, встав рядом, взяв сына за плечо, так же тихо ответил: «Дворне в подмосковную велел ехать. Утром гости у нас будут, рано».

Марья кивнула, и, увидев, как зевает сын, сказала: «Ну, пора нам и в постель, милый». Петя помолчал и проговорил: «Как они уедут, мне тоже собираться надо будет. Ты же знаешь, там, — он махнул рукой на север, — казаки все со шведами воюют, а государь сегодня твердо сказал — Новгород нашим должен быть, и никак иначе. Так что, — он вздохнул, — встретимся там с послами от короля Густава и будем готовить мирное соглашение».

Марья покачала Федю и вдруг, тихо, рассмеялась. «То-то ты прошлой осенью шведский учил, я все думала — зачем».

— Затем, — Петя нагнулся и поцеловал дремлющего сына в лоб, — что с поляками я говорить могу, однако же, окромя западной границы, у нас еще и северная есть, и с теми соседями тако же — на их языке надо переговоры вести».

Марья осторожно уложила ребенка в колыбель и подошла к большой, в резной раме, искусно вычерченной, многоцветной карте, что висела на стене.

— Моря-то нам не отдадут, — грустно сказала она. «Воевали, воевали Ливонию, сколько людей положили, и все — без толку».

Петя взглянул на очертания мысов и заливов, на небесную лазурь моря, и твердо ответил:

«Отдадут, коли не сейчас, так сыновьям нашим, али внукам». Он наклонился, и, поцеловав мягкую, белую щеку, попросил: «Ты там приготовь все, что занадобится, ладно? Батюшка мой и дядя, — увидишь ты их завтра, — они, наверное, не здесь ночевать будут. А бабушка — тут».

Он увидел, как маленькая, нежная рука перебирает тяжелые, жемчужные ожерелья на шее и улыбнулся: «Да не бойся ты так, Марьюшка, она хорошая, очень хорошая. И не затем бабушка сюда приехала, чтобы твое хозяйство смотреть».

— Петя, — она взяла его за руки, — а что мальчик, видел ты его?

Он посмотрел в лазоревые, большие глаза и тихо вздохнул: «Заруцкий в Разбойном приказе, а пани Марина и Ванечка в Кремле, в подземной келье монастырской. Говорил я с казаками, что их на Москву везли — мальчик рыжий, словно огонь. И большой, крепкий».

— Три года с половиной, — Марьюшка присела на широкую, устланную шелковыми покрывалами лавку. «Петруша, но как, же так, это дитя ведь, в чем Ванечка виноват? Только в том, что у матери своей родился? Как же можно ребенка вешать, да еще и у нее на глазах?»

Он опустился на пол и положил голову ей на колени. «Так вот для оного они и приехали, Марьюшка, — ответил Петя. «Чтобы Ванечку спасти».

— А пани Марина? — жена все смотрела на него — твердо, требовательно и Петя вспомнил тихий голос Михаила Федоровича.

Царь прошелся по палатам, и, остановившись у окна, усмехнувшись, сказал: «Коли Сигизмунд не желает земли отдавать, то не получит он ее, понятно, Петр Федорович? И убери сии грамоты, — царь указал на золоченый стол и поморщился, — с глаз долой. Мало мы поляков от Москвы до Смоленска гнали, видно. Коли наглеть будут, так и до Варшавы дойдем».

— Ты-то не гнал, — холодно подумал Петя, рассматривая с высоты своего роста легкого, изящного юношу. «Ты на Волге сидел, ну да что ему напоминать об этом. Смотри-ка, год царствует, двадцать лет ему всего лишь, а заговорил уже как. И с кем он собирается до Варшавы доходить, от войска дай Бог, если десятая часть осталась».

— Король Сигизмунд, — осторожно проговорил Петя, — согласен вернуть тело государя Василия Ивановича покойного. И вашего батюшку, патриарха Филарета из плена отпустить — в обмен на пани Марину.

Царь повернулся, и Петя увидел, как он улыбается — холодно, одними губами. Михаил Федорович погладил аккуратную, золотистую бородку, и, прислонившись к резной ставне, сказал: «Мне, Петр Федорович, кости не нужны. Мне нужны земли. Чем меньше мы оных полякам отдадим, тем лучше».

— Но ваш батюшка, — попытался сказать Петя.

— Я по нему не скучаю, — легко отозвался царь. «Тако же и держава — вон, как Гермоген, храни Господи его душу, — Михаил Федорович перекрестился, — скончался, живем же без патриарха.

И дальше проживем, Петр Федорович. Попов на свете много, а Смоленск — один. Так что пусть виселицу строят».

Петя помотал головой, и, чувствуя ласковые пальцы жены у себя на щеке, глухо сказал:

«Нет, о сем даже и думать не стоит, Марьюшка. Иначе все мы на плаху отправимся, уж больно опасно сие».

— Так что, — Марья все гладила его, — государь ее тоже повесить распорядился?

Петя долго молчал, а потом, сглотнув, поднявшись, сказал: «Нет, не повесить. Я к себе пойду, у меня там бумаги еще, — он глубоко вздохнул, — поработаю».

Марья кивнула, и, взяв его за руку, едва слышно проговорила: «В подполе готово все, сюда же принесут его?»

— Если все удачно пройдет, — жена увидела, как он чуть дернул щекой, и, встав, прижавшись к нему, потянувшись, встряхнула за плечи.

— А никак иначе и не получится, Петя, — сказала она. «Это же твой брат. Он будет жить».

Петя посмотрел на рыжие волосы сына, что спокойно спал в чуть покачивающейся колыбели, и, сдвинув ее шелковый платок, поцеловав белокурую, мягкую прядь, ответил:

«Да».

Волк остановился на берегу ручья и присвистнул: «Вот это да! Говорил мне Федор Петрович, что сию галерею срубил, но ведь красота какая!»

Деревянные, резные, раскрашенные здания соединялись легким переходом, флюгеры вертелись под ветром с реки, чуть шелестели листья ив, и Волк, присев, вымыв руки в ручье, подумал: «Тридцать лет, Господи. Да я же, как раз тут ночевал, после того, как обоз на Смоленской дороге взял. А потом на Красную площадь пошел, ну, там уже…, - он усмехнулся, и, поднявшись, посмотрел на маленькие окошки светелок.

— А ночевал я с кем? — он все улыбался. «Да, с этой, Настасьей. Волосы у нее красивые были, черные, как крыло вороново, а глаза — голубые. До обеда помню, с ней проспали тогда».

Он встряхнул головой, и, толкнув низкую дверь, спустившись по каменным, вытертым ступенькам, огляделся.

Вокруг было шумно, чадили свечи, и Волк подумал: «Как всегда. На улице благодать такая, липой пахнет, тепло — а эти в подполе сидят».

Он облокотился о вытертую, старого дерева стойку: «А ведь я все тут помню. Ничего не меняется». Крепкий юноша обернулся и, внимательно посмотрев на Волка, налив водки в оловянный стаканчик, подвинул ему.

— Пироги свежие, — Гриша указал на глиняное блюдо и присвистнул про себя: «Непростой человек, сразу видно. Должно, к батюшке».

Волк выпив, и откусив от пирога с капустой, блаженно закрыл глаза. «Господи, — вздохнул он про себя, — они такие же вкусные».

— Вы пройдите, — вежливо сказал юноша, и замялся.

— Да я знаю, куда, — хохотнул Волк, и, быстро посмотрев по сторонам, нырнул в неприметную, сливающуюся с бревенчатой стеной дверь.

В кромешной тьме, откуда-то снизу, он увидел мерцающий огонек свечи. Седобородый мужчина сидел за столом, раскладывая в стопки серебро и медь.

Волк прожевал пирог, и, отряхнув руки, переступив через порог, смешливо сказал: «Ну, здравствуй, Никифор Григорьевич!»

Мужчина поднял голову и, всматриваясь в лицо Волка, удивленно сказал: «Господи Иисусе!

Вернулся!»

— А как же, — Волк наклонился, и, обняв его, присев к столу, добавил: «Не было такого, Никифор, чтобы я не возвращался. А сейчас пущай принесут нам чего-нибудь, разговор у меня до тебя есть».

Дверь подпола чуть приоткрылась и высокая, стройная девушка сказала нежным голосом:

«Никифор Григорьевич, я принесла все».

Волк посмотрел на черные косы, на огромные, голубые глаза, и, откинувшись к стене, глядя на то, как девушка расставляет по столу миски, подумал: «Вот и Настасья такая же была.

Пятнадцати лет я ее последний раз видел. А мне — семнадцать как раз исполнилось».

На него пахнуло ароматом цветов, и, девушка, распрямившись, опустив глаза, сказала:

«Ежели друг ваш переночевать желает, Никифор Григорьевич, у меня гостей нет еще, я могу в зал не спускаться, подожду его».

Волк усмехнулся и ответил: «Не желает. Спасибо, милая, за хлеб, за соль, однако у нас разговор долгий, на всю ночь. Иди с Богом».

Девушка чуть слышно вздохнула, и, поклонившись, шурша шелковым сарафаном, — закрыла за собой дверь.

— Настасьи дочка, — коротко сказал Никифор, разливая водку. «Восемнадцатый год пошел, хорошая девка, золота ровно как мать ее приносит. А кто отец ее, — он усмехнулся, — сие неведомо. А Настасья померла, тем летом, как первого самозванца отсюда погнали. Горячка у нее была. Ну, — он поднял стакан, — за встречу, Михайло Данилович. А то смотри, — он кивнул на лестницу, — переночуй, ты же тут хозяин.

— Хозяин тут ты, — поправил его Волк, выпив. «А я, Никифор Григорьевич, человек семейный, у меня жена вон весной только четвертого сына принесла. Да и внуков уже шесть душ, — так что, — он потянулся за пирогом, — мы сейчас решим с тобой все, и я пойду, по ночной прохладе».

— Четвертого сына, — Никифор покрутил головой. «Молодец ты, Михайло Данилович, ничего не скажешь. А деньги-то, — он пытливо посмотрел на Волка, — барыши? Ну, хорошо, тут, у нас, ты не останешься, — Никифор коротко вздохнул, — так хоть золото возьми, три десятка лет я его для тебя копил.

Волк махнул рукой. «Души родителей моих покойных устроены, жены первой, — он перекрестился, — тако же, по ней в Крестовоздвиженском монастыре будут негасимую свечу стоять, я этим озабочусь. Так что — он налил себе еще водки, — ты мне только людей собери, к завтрему, скажу им кое-чего, и все. Остался, кто живой-то? — поинтересовался Волк.

— Немного, но есть, — Никифор стал резать мясо. «Сам понимаешь, со смутой этой — кто с поляками ушел, кто в земле сырой лежит, кто дело наше бросил. Но соберу, конечно. Вот, — он положил Волку хороший кусок, — Петровки той неделей миновали, убоина свежая, сам для кабака брал. Так чем тебе помочь-то?»

Волк прожевал, и, выпив меда, стал говорить.

Выслушав его, Никифор вздохнул, и, погладив бороду, сказал:

— Труп мы тебе к той неделе подберем, сие дело простое, — рыжего мальчишку лет пяти найти.

Тако же и с палачами договоримся, в бумажке им кое-чего отнесем, не в первый раз, — он подмигнул Волку и посерьезнел. «Однако ж ты скажи мне, Михайло Данилович, сие ж не кол, о коем ты говорил — сие виселица. Кто парнишке этому будет зелье сонное давать, и, главное самое, — он поднял палец, — кто его подменять-то будет? Там же все на виду, пол-Москвы на сию казнь смотреть будет, ты же наших людей знаешь, — Никифор скривился, как от зубной боли.

— Там не простой помост выстроят, — Волк положил себе еще кусок мяса и заметил: «Сочное, ты его что, в уксусе держишь?»

— С можжевеловыми ягодами, — Никифор помедлил, и, наконец, улыбнулся: «Ах, вот оно как.

Плотника с собой привез, знакомца нашего?»

— Плотник сам приехал, — Волк отодвинул тарелку и сказал: «Давно я так хорошо не трапезовал, спасибо тебе, Никифор. А что толпа там, у Троицкой церкви будет, сие нам только на руку — вона, помнишь же ты, как сей плотник Шуйского покойного с плахи спас? Вот так же и здесь».

Никифор налил им еще меда и задумался. «Михайло Данилович, — наконец, проговорил он, — так знакомец наш общий в сей тайник не поместится, уж больно он человек видный».

— А не он там лежать будет, — Волк поднялся, и, пожав руку Никифору, напомнил: «Ты народ-то собери, я завтра опосля вечерни появлюсь».

Уже поднимаясь по лестнице, он почувствовал сладкое дуновение цветов — девушка стояла, прислонившись к косяку двери, покраснев, комкая в длинных, белых пальцах кончик косы.

— Как тебя зовут-то, дочка? — ласково спросил Волк.

— Василисой, — она подняла глаза и Волк, улыбнувшись, сказал: «Я твою матушку знавал, покойницу. Ты ровно она — красавица. Доброй ночи тебе, дочка».

— И вам — тако же, — закрасневшись, прошептала девушка.

Он вышел в серый, предрассветный туман, и, склонив голову, тихо присвистнул. Волк услышал тяжелые шаги и чуть слышно рассмеялся: «Издалека тебя видно, Федор Петрович.

Ну что там, у Троицкой церкви?»

Федор сплюнул в ручей и сочно сказал: «Набрали безруких, топора в жизни не видели.

Десятник, как посмотрел на меня, так перекрестился, слава тебе, Господи, говорит, хоша один работать может, и то хорошо».

Они медленно пошли рядом вверх, по течению ручья. «Не узнают тебя? — наконец, спросил Волк. «Ты ведь мужик у нас заметный, Федор Петрович».

— Князь Пожарский со свитой вечером мимо проехал, — Федор холодно рассмеялся, — весь соболями обвешан, с головы до ног, и в шлеме с каменьями драгоценными. Смотрел, смотрел, да и дальше направился. Кто ж на Москве холопов-то замечает, Михайло Данилович?

Волк вдохнул свежий, прохладный воздух раннего утра, и, зевнув, сказал: «Сие верно, Федор Петрович».

— Ладно, — Федор потянулся, разведя огромные руки, — пошли в гнездо мое родовое, матушка, небось, там уже, Марью учит щи варить.

— Вряд ли щи, — задумчиво ответил Волк, и они исчезли в густой, белесой дымке, что висела над Чертольским оврагом.

Он стоял на берегу огромной, величественной реки. Низкие берега заросли лесом, и Федор, посмотрев вокруг, присвистнул: «Вот на том острове, маленьком, и надо крепость ставить — тогда сюда никто не сунется. Набережные, — он присел на какое-то бревно и достал альбом с карандашом, — каменные, вон там — он прищурился, — верфь сделать, Арсенал, как в Венеции.

Он начал набрасывать план будущего города. «Три улицы, да, — пробормотал Федор. «Пусть ведут от реки на юг, а там еще речушки есть, их тоже — в камень оденем. Получится, как в Амстердаме.

— А верфь, — он задумался и посмотрел вокруг, — тут надо что-то высокое строить, чтобы с реки сразу видно было. Со шпилем. И на той стороне, в замке, собор поставить, только не с куполами. Тут все другое должно быть, — он улыбнулся, и, поднявшись, зачерпнув воды из реки, выпил. «Сладкая какая, — подумал Федор, и выпрямился — с недалекого моря дул свежий, легкий ветер, пахло солью и он, раскинув руки, оглянувшись на рисунок, сказал:

«Хорошо!»

— Хорошо, — пробормотал Федор, и, не открывая глаз, потянулся за тетрадью. Закончив рисунок, он хмыкнул и улыбнулся: «Я, как Федор Савельевич покойный стал — что думаю, то и черчу. Господь его знает, где то место, кое я во сне видел, может, и нет его. А все равно, — он полюбовался планом, — красиво».

В дверь тихонько постучали и Федор, зевая, одеваясь, сказал: «Сейчас, сейчас».

Он принял внука от Марьюшки, и, поцеловав мальчика, вдохнув сладкий, младенческий запах, сказал: «Я с ним побуду, сытый же он?»

Девушка кивнула, и шепнула, поднявшись на цыпочки: «Петруша в Кремле уже, с утра самого, а Михайло Данилович спит еще. Марфа Федоровна велела мне в поварню спускаться, мы с ней готовить будем».

— Ну, готовьте, — усмехнулся Федор, — а мы с тезкой тут порисуем. Порисуем, да? — он оглянулся, — спал он в бывшей горнице младшего сына. «Тут у нас и краски есть, Федор Петрович, — сказал он, усадив мальчика на пол. «Сейчас доску возьмем, и повозимся с ними.

Измажешься весь, правда, — Федор стал раскладывать перед ребенком баночки с красками, — ну да матушка тебя помоет потом».

На поварне пахло травами. Марфа обернулась и велела: «Ты садись, я вон чернила с пером принесла, бери свою тетрадь и записывай. Не болел же Феденька у тебя, храни его Господь? — женщина перекрестилась.

— Один раз, еще перед Пасхой, — вздохнула Марьюшка. «Простыл, должно, али продуло его, солнце-то пригревало, а ветер — еще холодный был. Жар был у маленького, три дня, так жалко было его. Плакал, все заснуть не мог, — она потянула к себе тетрадку и добавила:

«Уксусом его обтирала, разведенным, правильно же, бабушка?»

— Все верно, — Марфа присела, и, подперев щеку рукой, вглядываясь в лазоревые глаза девушки, улыбнулась: «Повезло внуку моему с тобой, Марьюшка».

— Я за Петю жизнь отдам, — просто сказала девушка, и вдруг рассмеялась: «Мы же с ним уходом венчаться хотели, там, на Волге еще, да вот — не занадобилось. Марфа Федоровна, — она вдруг погрустнела, — а что вы делать хотите, сие же опасно очень».

Марфа поднялась, и, помешав отвар, вздохнула: «Никому, кроме меня туда не забраться, милая».

Она обернулась и, заметив взгляд девушки, отрезала: «Даже и не думай. Ты мать, ты кормишь еще, сиди тут и жди нас».

— Я тоже — маленькая, — девушка оправила подол шелкового, синего, расшитого жемчугом летника.

Марфа присела, и, взяв нежную руку, тихо сказала: «Все хорошо будет. Мы с Федором Петровичем сегодня ночью к Троицкой церкви сходим, посмотрим — как я в тайник умещаюсь. А следующей неделей и сделаем все. Ну, пиши, — она погладила Марьюшку по щеке.

Та вдруг задержала ее пальцы и сказала: «Марфа Федоровна, Петю же потом и в Европу могут послать, с посольством. Ну, как он в Польшу ездит. Так что он увидеться с вами сможет. А я — Марьюшка вздохнула, — нет. Государь меня из Москвы не отпустит».

— Так всегда было, — тихо ответила женщина. «Батюшке моему покойному государь Иван Васильевич предлагал послом в Англию поехать, ко двору королевы Марии, той, что до Елизаветы правила. А он отказался — потому что матушка со мной бы тут осталась».

Она обвела взглядом чистую, выскобленную поварню, ряды горшков, что стояли на деревянных полках, и рассмеялась: «Хозяйка ты тако же — отменная, ну да ты еще Лизавету Петровну застала, а она тоже — стряпуха, каких поискать. Ты письма-то потом напиши, для них для всех, — ласково добавила Марфа, и, поднявшись, сняв с печи горшок, сказала:

— Вот, сей отвар долго хранить можно, коли им потницу протирать, так исчезнет без следа.

Кора дуба тут, череда и еще кое-какие травы — записывай.

Она наклонилась над плечом девушки и, глядя на ровные строки, усмехнулась: «А завтра мужики баню истопят, пойдем с тобой по первому пару, еще кое-чего расскажу, уже не про детей».

Марьюшка отложила перо и, обернувшись, увидела, как искрятся зеленые, прозрачные глаза. «Да я знаю все, — смущенно пробормотала девушка, — мне и матушка, и Лизавета Петровна…

— Я тоже, — Марфа взяла оловянную флягу и стала переливать в нее остывающий отвар, — как в Стамбул меня привезли, думала — все знаю. А оказалось, — она подмигнула Марьюшке, — что нет.

Она устроилась рядом и ворчливо сказала: «Пиши, пиши далее, мы только начали, а еще тот настой варить, что Петя с собой возьмет. Сие дело тонкое, все же не здоровому мужику давать, а ребенку малому».

Марьюшка чуть вздохнула и Марфа, обняв стройные плечи, шепнула: «Все будет хорошо, милая».

Волк посмотрел на стройный силуэт Троицкой церкви, видневшийся вдали, в темном золоте садящегося над Москвой-рекой солнца, и, засунув руки в карманы кафтана, хмыкнул: «И, правда, Михайло Данилович — удалось по Красной площади пройти. А моста этого, чрез Неглинку, не было — красивый он, однако. И ряды торговые, каменные построили, — он взглянул налево. Молодцы, ничего не скажешь».

Он прошел рядом с помостом, где стояли пушки. Площадь была уже пуста, деревянные ставни торговых лотков — закрыты и заперты на замки. Он вскинул голову и, перекрестившись на образ Спаса, что висел над Фроловскими воротами, услышал мерный бой курантов.

— Fecit et statuit Petrus Antonius Solarius Mediolanensis, — услышал он тихий голос сзади. Федор указал на мраморную доску, что висела у входа в Кремль. «Делал Петр Антоний от града Медиолана, — мужчина усмехнулся.

— Видишь, — добавил Федор, — как итальянский зодчий, так написали, для потомства. У меня, кстати, в Венеции тоже такие таблички есть — три, али четыре. А как наши мастера строили, — он указал на купола Троицкой церкви, — так зачем писать, пущай себе помрут в безвестности.

— Белый город-то восстанавливают, — сказал Волк, когда они уже шли вниз, к реке.

— Да все равно, — Федор почесал бороду, — воюют-то по другому теперь, Михайло Данилович.

Вон, когда мы сюда плыли, слышал же ты, как мы с Констанцей кричали друг на друга. Она мне не верила, что шар мой воздушный летал, — мужчина рассмеялся.

— А его пять тысяч человек видело, тут, на площади Красной. Вот я ей и сказал — коли в такие воздушные шары людей с оружием посадить, да на поле боя выпустить — если в армию еще и сверху стрелять, ничего от нее не останется.

— Ракеты, — вдруг сказал Волк. «Я, когда в Японии жил, слышал о них. Ракеты, начиненные порохом».

— Да, — кисло отозвался Федор, — однако и тем и тем управлять надо, а у нас на кораблях до сих пор — румпель. Я Констанце сказал, что винт к такому судну приделывать — все равно, что пахать на дорогом жеребце, кровном. Ну, слово за слово, и поругались, — он прищурился и сказал: «Вон и матушка, Марьюшка из кладовой одежу старую достала, от Степана моего осталась».

Волк посмотрел на парнишку, что стоял к ним спиной, разглядывая почти законченную виселицу, и тихо спросил: «А кол?»

— А кол, — Федор повернулся к нему, — сие, знаешь ли, дело самое простое. Так, матушка, — он наклонился к женщине, — пойдемте.

— Чуть больше десяти вершков отделение потайное, — подумал Волк, — все- таки золотые руки у Федора Петровича, нипочем не заметишь.

Они взошли на помост, и Федор сказал, указывая на доски: «Вот здесь я все и устрою. Я уже рассчитал — сколько толщина должна быть, чтобы сразу проломилось, от его веса. И поправку на ветер сделал, мало ли. Палачу пусть скажут, чтобы не ступал сюда. А как его вынут оттуда — Федор указал вниз, — то уже другое дитя будет, то, что с матушкой положим.

— Сие быстро должно быть, — заметил Волк, и, наклонившись, шепнул: «Марфа Федоровна, дышать там есть чем?»

— Тут же щели, Михайло Данилович, — раздался приглушенный, смешливый голос. «Я все слышу. Ты, главное, ворам своим скажи, чтобы, как только веревка оборвется — шум устроили, сколь возможно большой».

— Сделаем, — заверил ее Волк, и, разогнувшись, посмотрел в сторону Неглинки. «Пора мне, — он соскочил с помоста, и, вдруг, понизив голос, сказал: «Не знаю, слышал ли ты, Федор Петрович, что насчет пани Марины говорят…

— Слышал, — мрачно ответил мужчина. «Ну, так Ванечка сонный будет, не запомнит сего. И что с Заруцким делать будут — тако же».

Волк оглянулся на высокую, чуть скрипящую под легким ветром, виселицу, и, вздохнув, пожав руку Федору, — пошел к Воскресенскому мосту.

В подполе было темно, и Волк, обведя глазами собравшихся, — было их пятеро, подумал:

«Господи, я же помню — при батюшке десятка три человек приходило. Выкосила всех смута эта».

Он разлил мед по оловянным стаканам и тихо сказал:

— Вот что. Заместо меня Никифор Григорьевич будет, а опосля него — это уж как он решит. Я что хотел сказать…, - Волк откинулся к бревенчатой стене. Трещала, капала свеча, мужчины молчали, и он продолжил: «Наворотили тут всякого немало, однако теперь, благодарение Богу, — он перекрестился, — вроде спокойно жить будете. Ну, как всегда — Волк помолчал, — царь в Кремле, а мы, — он обвел рукой подпол, — тут. Там власть своя, и порядки свои, а наши — вы знаете, повторять, нужды нет. Ну, вот и берегите их, жить по нашим понятиям надо».

— Может, останетесь, Михайло Данилович, — наконец, сказал кто-то. «Все же, сколько лет семья ваша…

Он усмехнулся и ответил: «Нет уж, мужики. Мне к своей семье вернуться надо. Ну, — он пожал всем руки, — с Богом. Москву на вас оставляю».

— Сейчас гуся принесу, — поднялся Никифор, — и поговорим о сем деле, у церкви Троицкой.

Волк улыбнулся, и, на мгновение, закрыв глаза, сказал себе: «Все получится. Не может не получиться».

Царь Михаил Федорович заканчивал обедать. Уже перестелили жирные, забросанные костями парчовые скатерти и стольники, неслышно двигаясь, стали разливать в золотые бокалы холодное греческое вино. Принесли блюда с пряниками, медовыми сотами, марципаном и леденцами, и выложенные шелком решета с лесными ягодами.

— Петр Федорович, — государь откинулся на спинку своего кресла, и, полюбовавшись игрой летнего солнца в прозрачном, белом вине, чуть отпив, продолжил: «Ты бы сходил к пани Марине, все ж ты у нас с отцом ее виделся в Польше, перед тем, как умер он. Передал бы ей благословение батюшкино, отеческие наставления, — царь не выдержал и расхохотался.

Петя подождал, пока за столом стихнет смех и спокойно кивнул: «Хорошо, государь. А все же, если мне будет позволено сказать — Воренка бы от нее отсадить надо, пусть отдельно побудет».

— Все же дитя, — услышал он чей-то голос, — четырех лет нет еще, как его от матери отрывать…

Государь помолчал, играя большим, алмазным перстнем. «Как от суки щенят отымут, — тихо сказал он, — так воет она, мечется, по углам тычется. Правильно Петр Федорович говорит — пусть Воренка отсаживают, сие для пани Марины больно будет, все ж какая-никакая, а мать.

— А я хочу, — розовые, тонкие губы улыбнулись, — чтобы страдала она. Посему и там, — государь махнул ухоженной рукой в сторону Троицкой церкви, — сначала Заруцкого казним, опосля сего — Воренка, а потом уже и с пани Мариной разберемся.

— Так его вести на помост надо будет, — хмуро сказал князь Пожарский. «То ж дитя, кто на себя сие возложит?»

— Я и возложу, — Петя посмотрел в голубые, холодные глаза Михаила Федоровича. «Опять же, государь, ежели Воренок ко мне приобыкнет, он спокойно на помост пойдет. А не то кричать будет, плакать, — нам сего не надобно, мало ли в толпе жалостливых баб найдется».

— Дело говорит, — царь с хрустом разгрыз леденец. «Молодец, Петр Федорович, хитрый ты у нас, ровно лиса».

— Со шведами бы сия хитрость пригодилась, — буркнул кто-то из бояр, — на переговорах, а не для того, чтобы ребенка на глазах у матери вешать.

Михаил Федорович помолчал и внезапно, хлопнув холеными ладонями, крикнул: «Стрельцов сюда!»

Толстый, бородатый боярин сполз с лавки и, уткнувшись головой в персидский ковер, пробормотал: «Не подумав, сказал, государь, вырвалось…»

— Вырвалось, — Михаил Федорович отпихнул его ногой в изукрашенном каменьями сафьяновом сапоге, и сказал стрельцам: «Нож мне дайте и держите его, он сейчас тоже — вырываться будет».

Стрельцы навалились на плечи рыдающего человека, и Петя безучастно посмотрел на то, как царь, подцепив кончиком кинжала ноздрю, рвет ее — с хрустом. Боярин истошно завопил, брызнула кровь, и Михаил Федорович, ударив его с размаха кулаком в рот, отряхивая руку, сказал: «И чтобы передо мной не появлялся больше, я люблю людей, кои сначала думают — а потом говорят. Да и уродом ты стал, — он легко, весело рассмеялся и, вымыв руки в принесенном стольником серебряном тазу, велел: «Пойдем, Петр Федорович, напишу тебе грамотцу к стрельцам, что пани Марину охраняют».

Царь задержался на пороге палат, и, поморщившись, глядя на пятно крови, расплывавшееся по ковру, бросил: «Прибрать тут все!»

Петя наклонил голову, и, шагнув вслед за стрельцом в сырой, подземный, освещенный редкими факелами коридор, поежился: «Июль на дворе, а тут — как в склепе. Господи, бедное дитя, второй месяц солнца не видел».

— Мы пока келью подходящую найдем, — сказал стрелец, остановившись у мощной, деревянной двери. «Ну да впрочем, недолго ему там быть, — мужчина рассмеялся, дохнув на Петю запахом водки и лука. «Сие хорошо, боярин, что государь решил дитя перевести. Там у них есть свеча, но держите, — он снял факел со стены и протянул Пете.

— Почему хорошо? — Петя отбросил сапогом пробегавшую мимо крысу, глядя на то, как стрелец открывает дверь.

— Так, — темные глаза похолодели, — хорошо. Идите, — он кивнул, — мы позовем вас, как готово все будет.

Петя незаметно перекрестился и, подняв факел, шагнул внутрь.

Он огляделся и замер на пороге — беленые стены кельи были изрисованы углем. Высокий, крепкий рыжеволосый мальчик в потрепанном кафтанчике обернулся, и, побледнев, испуганно сказал: «Я не буду!»

Петя посмотрел на голубые, играющие золотыми искорками глаза, и услышал усталый, тихий голос: «Иди сюда, Янушка, милый мой».

— Это ничего, — проговорил застывшими губами Петя. «Господи, одно лицо с батюшкой, — подумал он. «А что ты рисуешь? — спросил он у мальчика.

— Замки, — вздохнул ребенок. «Матушка мне рассказывает, а я — рисую. Я буду их строить.

Потом, — добавил он, и, отложив уголек, подбежав к матери, спрятал голову у нее в коленях.

Она сидела у рассохшегося стола, в простом, сером сарафане, с непокрытой головой. Петя посмотрел на седину в черных косах, на резкие морщины вокруг красивого рта. «Двадцать шесть лет ей, Господи, — прошептал про себя Петя.

Он вдруг, всем телом, вспомнил сентябрьскую, теплую ночь в Лавре, и ее ласковый шепот:

«Да, пан, милый, вот так, еще, еще, как хорошо!».

— Пани Марина, — он откашлялся, — меня зовут пан Петр, государь Михаил Федорович приказал вашего сына в отдельную келью перевести. Но вы не волнуйтесь, я за ним присматривать буду».

Она отложила Писание и подняла глаза — цвета дымного неба, грозовых туч, огромные, обрамленные черными ресницами глаза.

— Te sunt eius filius, — сказала она, по латыни.

Петя кивнул и повторил: «Все будет хорошо, пани Марина».

— Янушка, — она поцеловала мальчика в лоб, — ты иди с паном Петром, пожалуйста. Слушайся его, и мы скоро увидимся. Не бойся, милый мой.

Мальчик обнял ее, и, прижавшись к плечу, помотал рыжей головой: «Нет, нет, я с вами! С вами!»

— Пожалуйста, Янушка, — она нежно покачала ребенка. «Мама тебя просит, счастье мое. Иди, мой мальчик хороший».

Петя почувствовал прикосновение ладошки мальчика и вдруг сказал: «Пани Марина…»

— Тот же голос, да, — поняла она и тихо, едва слышно спросила: «То вы были пан Петр, тогда, давно, в Лавре?»

Он опустил рыжие ресницы, и, наклонившись, прижался губами к жесткой, потрескавшейся, маленькой руке.

На пороге Петя обернулся — Марина перекрестила их, и Ванечка, вдруг, вывернувшись, бросившись к ней, закричал: «Матушка!»

— Иди, милый, — она опустилась на колени, и подтолкнула его к выходу. «Иди, мальчик мой, мой Янушка…, - Марина протянула к нему руки, и Петя, подняв ребенка, сказал ему: «Я с тобой побуду, Янушка, расскажу тебе про замки, как мама это делала».

Уже заходя в маленькую келью, он взглянул назад, — трое стрельцов закрывали за собой дверь камеры, где осталась Марина.

— А что матушка? — озабоченно спросил мальчик, осматривая белые стены. «Тут везде можно рисовать, пан Петр? — спросил он.

Петя прислушался — низкий, злобный женский крик: «Нет, нет, оставьте меня, нет!» сменился чьим-то смехом. Потом все затихло, и он, сжав зубы, заставив себя не думать о женщине, что стоя на коленях, благословляла сына, ответил: «Я тебе что-то принес, Янушка».

— Бумага, — зачарованно сказал мальчик, чуть касаясь белого разворота маленькой тетради.

«Как у матушки в Писании. Но там рисовать нельзя, — озабоченно добавил он. «Матушка не разрешает!»

— А тут — можно, — Петя устроился на каменном выступе, и улыбнулся: «Иди сюда».

Ванечка привалился к его боку, и, все еще гладя тетрадь, спросил: «Тоже углем рисовать?»

Петя достал из кармана кафтана серебряный карандаш и увидел, как засветились счастьем глаза брата. «Расскажите, пан, — попросил Ваня, проводя линию, — твердо, уверенно. «О замках. А я нарисую».

— Я тебе лучше расскажу, — Петя поцеловал мягкие, кудрявые, как у херувима, волосы. «О городе, который весь на воде, Янушка».

— Сказка, — улыбнулся мальчик, набрасывая очертания морского залива с лодками на нем.

— Нет, — тихо ответил Петя, чуть не добавив: «Скоро увидишь».

Он говорил, изредка поглядывая в тетрадь, узнавая купола церквей, и набережную лагуны, а потом Янушка зевнул, и, положив щеку на рисунок, устроившись у него на коленях, попросил:

«Я посплю, а вы еще расскажите, пан».

— Конечно, — Петя прижал его к себе и долго сидел, говоря, слушая спокойное, ровное дыхание брата, гладя его рыжую, словно солнце, голову.

Марьюшка приоткрыла дверь горницы и долго смотрела на спящего мужа. За распахнутыми ставнями было еще серо и туманно, солнце едва всходило и купола Крестовоздвиженского монастыря были окутаны белой дымкой.

— Даже птицы еще не пели, — Марьюшка выглянула во двор. Ворота были уже закрыты, и она, прищурившись, еще успела увидеть трех человек, что шли вниз по Воздвиженке — двое были высокими, крепкими, а парнишка между ними — маленьким и легким.

— Воду Марфа Федоровна взяла с собой, на груди спрятала, — подумала Марьюшка. «Господи, ей же там цельный день лежать, до ночи, с Ванечкой. А если очнется он, раньше, чем надо?

А если заметит кто-то?»

Девушка перекрестилась, и, присев на кровать, взяв большую руку мужа, поднесла ее к щеке. «Пора тебе, Петруша, — сказала она тихо, потянувшись, поцеловав его в губы.

Он, не открывая глаз, прижал ее к себе и полежал просто так, вдыхая запах свежего хлеба и трав. «Да, — сказал Петя, целуя белый, нежный висок. «Да, я сейчас. Ты собери мне что-нибудь, для Ванечки, пряников каких-нибудь, питье же горькое».

— Петя, — едва слышно сказала девушка, так и не отрываясь от него, — тебя же опосля этого вся Москва ненавидеть будет.

Юноша невесело усмехнулся: «А что делать, Марьюшка — иначе нельзя. Я Ванечку вызвался на помост вести — значит, мне и надо. Он такой мальчик хороший, — Петя вдруг, ласково улыбнулся, — и рисует — даже лучше, чем Степа в детстве. Я ему о Венеции рассказываю».

Марьюшка вздохнула, и, гладя его по щеке, сказала: «Ну, спускайся вниз, на поварню».

Он умылся, и, одевшись, уже взяв саблю, почувствовав под пальцами холодные грани сапфиров на рукояти, наклонился над колыбелью сына. Феденька спал, пристроив рыжую голову на руке, спокойно дыша. Петя перекрестил его и шепнул: «Без горя и несчастий, слышишь, Федор Петрович? Без горя и несчастий».

Ребенок зашевелился, и, еще не открывая глаз — улыбнулся, — нежно, мимолетно.

Марфа проскользнула в тайник, и, устроившись на животе, положив голову на руки, тихо сказала: «Давай дитя, Михайло Данилович».

Волк, на мгновение, обернулся — громада Кремля уходила вверх, высокие стены терялись в дымке, вокруг было тихо, так тихо, что он услышал плеск воды внизу, у берега реки.

Наплавной мост, что вел в Замоскворечье, затянуло туманом.

Он нагнулся, и, развязав мешок, посмотрел на тело ребенка. «Хорошо, что Петя сказал, во что Ванечка одет, — подумал Волк. «И кафтан похожий подобрали, и шаровары. Господи, и не похоронят ведь мальчика по-христиански, зароют в общей яме где-нибудь. Никто по нему, конечно, плакать не будет — сирота, Никифор Григорьевич сказал, баловался с мальчишками на реке и утонул, а все равно — Волк перекрестил рыжую, кудрявую голову, — зайду по дороге в монастырь, пущай и по нему Псалтырь читают. Тоже Иваном звали, упокой Господь душу младенца».

Он, вздохнув, посмотрел на Федора. Тот стоял, не отрывая глаз от виселицы, что чуть поскрипывала на ветру.

— Снилось мне все это, — хмуро сказал мужчина, и, нагнувшись, велел: «Значит, как только слышите, что доски проломились — начинайте, матушка. Погоди, — он остановил Волка, и, нагнувшись, подняв какой-то камень, с размаха ударил им труп в лицо.

— Спасибо, — Волк чуть дернул щекой, и подумал: «Да, правильно, он же лицом на землю упадет, Федор Петрович там разрыхлил все, мягко будет, но так лучше. А я бы не смог, наверное».

Федор положил тело рядом с Марфой и услышал строгий голос: «А ты иди домой, Феденька, неча тебе тут болтаться. Еще, не дай Господь, начнут того плотника искать, что так плохо помост сделал».

— Верно, — Волк положил ему руку на плечо. «Не надо тебе сие видеть, Федор Петрович, ни к чему это. Да и узнать тебя могут, не приведи Господь. Пойдем, — он кивнул, — проводишь меня до Неглинки.

— Закрывайте тут все, — велела женщина и Федор, озабоченно спросил: «Матушка, а с вами все хорошо будет?».

— Вода у меня есть, — ответила женщина, — а более ничего и не надо. Ночью меня Михайло Данилович выведет отсюда, вместе с Ванечкой. Все, идите, — приказала она.

Федор привел помост в порядок, и, отойдя на несколько шагов, хмыкнул: «Хорошо получилось, конечно, коли не знать, что тут тайник — ни в жизнь не догадаешься».

Когда они уже шли по пустому, с закрытыми лотками мосту, Федор сказал, глядя прямо перед собой:

— Нарисую Ване кое-что. Хоть тут ни холста, ни красок подходящих — ничего, на доске тоже получится. Как, — он вдруг рассмеялся, — синьор Леонардо это делал. Видел же ты в Париже ту его картину, что король Франциск покойный купил, еще в том веке? — спросил он у Волка.

Тот вспомнил смуглое, спокойное лицо женщины, легкую улыбку на тонких губах, мирно сложенные руки. «Да, — тихо ответил Волк, — я и не знал, что такая красота на свете бывает, Федор Петрович».

Мужчина вдруг остановился и сказал, засунув руки в карманы: «Когда-нибудь, Михайло Данилович, ее весь мир увидит, эту синьору, поверь моему слову. Ну, все, — он пожал ему руку, — ночью встретимся. Спасибо тебе, — добавил Федор, и, не оборачиваясь, пошел вверх, к усадьбе.

Петя встал навстречу вошедшим в келью стрельцам и сказал: «Все, он готов».

— Еще не проснулся, — хохотнул кто-то из мужчин, рассматривая сонное личико ребенка, что лежал на руках у Пети. «Ну да ничего, как петлю ему на горло накинут — так быстро глаза откроет».

— Ты, главное, ничего не бойся, Янушка, — вспомнил Петя свой спокойный, уверенный голос.

«Ты выпей вот это, пряником заешь…

— Пряники! — восторженно перебил его ребенок. «Я их только один раз ел, пан Петр! Такие вкусные!»

— Ну, вот сейчас еще раз попробуешь, — Петя стал осторожно наполнять деревянную пробку фляги темным настоем. «Так вот, выпьешь и заснешь, а потом — проснешься. И не пугайся, я тут, я с тобой».

Мальчик кивнул и вдруг спросил, задержав его руку: «Пан Петр, а что с моей матушкой будет?»

Петя ничего не ответил, только погладив брата по рыжей голове. Он почувствовал горячие слезы у себя на руке и шепнул: «Не надо, Янушка, не надо, милый мой. Просто выпей, и все».

— Какой день сегодня хороший, — подумал Петя, выходя вслед за стрельцами из Фроловских ворот. Две шеренги солдат сдерживали толпу, и, спускаясь вниз, к помосту, он услышал чей-то звонкий голос сзади: «Сие доблесть великая — ребенка вешать, сразу видно — смельчак у нас боярин, ничего не боится!»

Толпа заволновалась, загудела, кто-то стал всхлипывать, и Петя, сжав зубы, подхватив брата удобнее, — пошел к помосту.

— Был бы твой отец рядом — голову бы тебе снес, — все не унимались в толпе. «Эх, вот кого царем выбирать надо было — Федора Петровича!».

Но тут Петя услышал вой, улюлюканье и, чуть повернув голову, заметил Заруцкого, которого двое стрельцов волокли по булыжнику. Изуродованные ноги атамана оставляли после себя кровавый след на серых камнях. «Да, — безучастно подумал Петя, — восходя на помост, — его же пытали там, в приказе Разбойном». Он передал брата высокому, мощному палачу. Тот одними губами сказал: «Все будет, как надо», и Петя, опустив рыжие ресницы, сбежав вниз, — принял от холопа поводья своего гнедого жеребца.

Михаил Федорович уже был в седле — окруженный ближними боярами. «Молодец, Петр Федорович, — царь похлопал его по плечу. «Это ты, верно, придумал, — Заруцкого с Мариной опосля ребенка вывести. Они уж о Воренке и забыли, вона, — царь кивнул, — навозом их закидывают. Ну, — он махнул унизанной перстнями рукой, — начинаем.

Дьяки, развернув грамоты, стали выкрикивать, царский указ. Петя посмотрел на Марину — она стояла, привязанная к столбу, с непокрытой головой, ветер шевелил черные, с проседью, локоны.

— Шлюха! — заорали из толпы. «Блядь польская, подстилка!»

Михаил Федорович поманил его к себе и усмехнулся: «Сия Марина, я смотрю, истаскалась вся, за те три дня, что мы от нее Воренка отсадили, там как бы ни сотня стрельцов ее келью навестило. Ну да впрочем, она и раньше — не первой молодости была».

Палачи раздели Заруцкого, и, приподняв его, стали насаживать на кол. «Когда он тонкий, — царь внимательно следил за лицом атамана, — сие лучше, дольше мучаются. И правильно, что дощечку прибили, пусть, — Михаил Федорович рассмеялся, — отдохнет».

Заруцкий, почувствовав боль, стал вырываться и кричать — отчаянно, пронзительно. Петя посмотрел на спокойное лицо женщины — она стояла, смотря куда-то вдаль, поверх темноволосой, окровавленной головы атамана. «Так близко от нее кол, — подумал Петя, — она же рукой до него дотронуться может».

Безумный, безутешный вой пронесся над площадью, брызнула кровь, и Петя увидел, как обмякло на колу тело мужчины. Ему на голову вылили ведро воды, и толпа, заволновавшись, засвистела: «Предатель, сука, наймит польский!»

— А теперь, — Михаил Федорович поиграл перстнем, улыбаясь, — сына ее вздернем, а она пусть смотрит. Раз Заруцкий на колу ее не разжалобил, может, хоть тут слезу прольет.

Петя увидел серые, спокойные глаза женщины и вдруг вспомнил другие — синие, такие же пустые, без выражения, глаза своей матери. «Разум угас, — подумал он горько, — может, так оно и лучше».

Палач, придерживая клонящегося на бок ребенка, надел ему петлю на нежную, белую шею.

«Смотри-ка, — хмыкнул царь, — так и не проснулся». Деревянная подставка полетела куда-то вбок, ребенок закачался на веревке, и тут же — толпа ахнула, — она оборвалась. Доски помоста проломились, мальчик полетел вниз, и Петя услышал сильный, красивый голос, что кричал откуда-то сверху, от Троицкой церкви: «Пощады!»

— Михайло Данилович, — понял он. «Пощады! Пощады!», — заорала толпа, и тут же кто-то истошно завизжал: «А ну не лезь в кошель ко мне, сука! Держи вора!».

Царь поморщился, кивнув стрельцам, и шепнул Пете: «Ничего сделать не могут, безрукие, веревка крепкую и то — не нашли. Сходи на помост, Петр Федорович, глянь, что там с Воренком. Пусть достают его и вздергивают обратно».

Палач уже вылезал из дыры с телом мальчика на руках. «Разбился, ваша милость, — сказал он хмуро. «Царь велел — все одно вешать, — махнул рукой Петя и добавил: «Только веревку поменяйте». Маленький труп вздернули вверх и Петя, наклонившись, посмотрев в серые, пустые глаза женщины, шепнул:

— Est vivere.

— Bene, — он увидел, как разомкнулись искусанные, запекшиеся губы. Петя сошел с помоста, и, вскочив на коня, наклонился к уху царя: «Сказал ей, что жив Воренок».

— Ну, я же говорю, — рассмеялся Михаил Федорович, — хитрый, как лиса. Молодец, ну, — царь благочестиво перекрестился, — теперь и за пани Марину примемся.

Помост был залит кровью — тяжелой, поблескивающей под жарким, летним солнцем. «Тут уже не понять, — где Заруцкого, а где — ее, — подумал Петя, глядя на то, как палач отбрасывает в сторону вырванный язык женщины. Она даже не закричала, — только бессильно склонила растрепанную голову вниз, на грудь, и палач, приподняв ей подбородок, взяв у подручного раскаленный прут — выжег серые, большие глаза.

Кровь закапала на утоптанную копытами землю, и толпа за цепью стрельцов, зашевелившись, заволновавшись, крикнула: «Так ей и надо!».

Петя поднял голову и увидел, как кружится воронье в жарком, раскаленном небе. Серая голубка вдруг пронеслась среди стаи черных птиц, и, развернув крылья, ушла в бесконечный, синий простор над Москвой-рекой.

— Господи, дай ей покой вечный, — горько подумал Петя и услышал веселый голос царя:

«Заруцкий тако же — к вечеру сдохнет, тогда пусть их всех увезут отсюда, и зароют, с отбросами какими-нибудь. Поехали, бояре, я проголодался уже».

Михаил Федорович пришпорил белого жеребца и тихо сказал Пете: «Молодец ты сегодня был, держи, — царь стянул с пальца перстень с рубином, и направил своего коня к Фроловским воротам.

Кровь капала через щели в досках, и Марфа, притянув к себе Ванечку, укрыв его своим кафтаном, приложила пальцы к запястью мальчика — сердце билось ровно и размеренно, и женщина, перекрестив его, обняв, — застыла, — слушая шум расходящейся толпы, скрип виселицы и карканье воронья, что уже спускалось на помост.

Федор озабоченно посмотрел на лавку, и, присев рядом, взял маленькую ладошку сына.

«Господи, ночью его принесли, утро сейчас, а до сих пор — не проснулся. Но дышит, хорошо, глубоко. И матушка спит, ну да, устала она, конечно».

В подполе были зажжены свечи и Федор, посмотрев на доску, улыбнулся — замок, — серый, мощный, стоял на холме, среди золота осенних лесов. Наверху, в небе, парили журавли.

Янушка заворочался, дрогнул рыжими ресницами и сонно сказал: «Пан Петр…

— Тихо, — услышал он мужской, незнакомый голос, — я тут, я тут, мой хороший.

Мальчик открыл глаза и улыбнулся — он был точно такой же, как рассказывала ему матушка, — огромный, рыжеволосый, с голубыми, искрящимися глазами.

— Батюшка, — тихо сказал мальчик, потянувшись к нему. «Батюшка, это вы? Я знаю, мне мама говорила…

Федор обнял его и, прижав к себе, целуя рыжие кудри, глубоко вздохнув, ответил: «Да, Янушка. Все кончилось, сыночек, я тут, я с тобой».

Мальчик взглянул на доску и зачарованно сказал: «Замок…Можно посмотреть, батюшка?».

— Конечно, — Федор снял картину с мольберта, и, устроив сына рядом, слушая его дыхание, улыбнулся: «Я все тебе расскажу, милый. А скоро ты его увидишь».

— Мама, — вдруг подумал мальчик, и Федор, увидев его взгляд, взял ребенка на руки. Мальчик плакал, спрятав лицо у него на плече, а потом, так и не поднимая головы, глухо спросил:

«Батюшка, а вы надолго со мной?»

— Навсегда, — ответил Федор, гладя его по голове. «Навсегда, Янушка».

Эпилог

Новые Холмогоры, август 1614 года

Николас привстал, и, подав руку жене, обернувшись, строго сказал мальчикам: «А ну не раскачиваем шлюпку, сейчас причалим к берегу и там — прыгайте, сколько хотите».

Маленький Питер дернул за руку брата: «Садись!». Джордан вздохнул, и, блеснув хитрыми, темными глазами, сказал: «Вода!»

— Вот сейчас приедем, — Констанца устроила младшего сына на коленях, — я с вас башмаки сниму, и шлепайте, сколько хотите.

Джордан захлопал в ладоши, а Питер, прижавшись к боку матери, взяв ее за руку, сказал:

«Люблю».

Констанца наклонилась, и, поцеловав каштановые локоны, ответила: «Я тоже, милый мой.

Последишь за Джорданом?».

Николас посмотрел на жену и подумал: «Господи, какая же она красавица». Констанца сидела, обняв одной рукой младшего сына, держа за ладошку старшего, рыжие, пышные косы, были сколоты на затылке и прикрыты вязаной, матросской шапкой.

Она вдруг рассмеялась и, бросив взгляд в сторону мужа, одними губами сказала:

«Подожди».

— Очень трудно, — проворчал капитан, работая веслами.

— К папе! — велел Джордан, крутясь в руках матери. «Сейчас, милый, — Николас выпрыгнул в мелкую воду, и протянул руки. Мальчики, — оба, — уместились у него в объятьях и, смеясь, полезли куда-то на шею. Он устроил их на белом песке, и, обернувшись, укоризненно сказал:

«Ну, я бы тебя вынес».

Констанца скинула башмаки, и, засучив холщовые, промокшие брюки до колена, сунув шапку в карман грубой куртки, встряхнула головой. Рыжие косы упали на спину, и она, улыбаясь, сказала: «А я, капитан Кроу, хотела быстрее. Вот лодку — ты можешь вытащить».

Она опустилась на колени, и, сняв с детей обувь, кивнула на серую, прозрачную воду:

«Догоняйте!»

Николас привалился спиной к лодке и подумал: «Высадим Теодора и Майкла в Амстердаме, потом в Лондон зайдем, повидаемся с семьей, и дальше, — на север. К октябрю дойдем до мыса Надежды, там перезимуем, а потом…, - он закрыл глаза и вспомнил белое пространство на карте. «Потом туда. Пока не увидим прямо по курсу Тихий океан».

Он почувствовал горьковатый запах апельсина и жена, присев рядом, пристроив на колене маленькую тетрадь, кивнула на детей: «Твоя очередь, капитан Кроу. А я займусь логарифмами».

Николас взял ее руку и, поцеловав пятнышки от чернил на пальцах, шепнул: «Я люблю тебя.

Они ведь заснут скоро, набегаются, а тут такая глушь…

Тонкие губы улыбнулись: «А я еще, капитан, — Констанца похлопала по кожаному мешку, — взяла галеты, солонину и фляжку водки. Экипажу, она, кстати, нравится».

— Ну, еще бы, — Николас подмигнул ей. «Не зря я в Новых Холмогорах наши запасы пополнил.

Еще и поохотимся перед отплытием».

— Николас! — звонко крикнул Питер. «Смотри!»

— Морская звезда, — сказал он детям, наклонившись, взяв их за руки. «А теперь я попробую вас поймать, так что убегайте!»

Констанца услышала счастливый смех детей, и, положив щеку на тетрадь, посмотрев вдаль, туда, где чуть покачивался на горизонте «Ворон», подумала: «И так будет всегда. Потом дети вырастут, а мы с Николасом купим дом на берегу, и будем сидеть у камина. Ну, не сейчас, — женщина невольно усмехнулась, — лет через сорок. А что Теодор говорил о своем воздушном шаре — зря я ему тогда не поверила. Будет летать, конечно. Только он прав — мы и кораблями еще как следует, управлять не умеем, румпеля и колдерштока недостаточно».

— Мы очень голодные, — жалобно сказал Николас откуда-то сверху, и Констанца, рассмеявшись, закончив писать какую-то формулу, ответила: «Ну, если голодные — то садитесь».

Дети спали в обнимку, укрытые холщовыми куртками. Констанца поворошила плавник в костре, и, прижавшись к мужу, оглянувшись на темный, тихий лес, сказала: «Надо учить мальчиков русскому».

Николас закашлялся: «Это зачем еще?»

— Ты все равно его знаешь, — она положила острый, смуглый подбородок на колено, и взяла руку мужа. — Помнишь же, что Теодор рассказывал о новом царе тут, на Москве. Поверь мне, Николас, скоро эту страну, — Констанца махнула рукой в сторону леса, — будет не узнать.

Может быть, не сейчас, — она задумалась, — не сразу, но потом им понадобятся капитаны, мастера, инженеры…, В общем, — женщина улыбнулась, — работы тут на всех хватит».

— Ну, хорошо, — Николас усмехнулся и притянул ее к себе поближе, — научу, конечно. Впрочем, Джордан, кажется, считать уже умеет, а вот говорить — еще нет.

— Он говорит, — обиженно заметила Констанца. «Просто мало пока. Питер — тот, как я, Джон рассказывал, что я в два года уже бойко болтала».

— До сих пор, — Николас поцеловал ее в губы, — долго, медленно, — не останавливаешься, любовь моя. Иди сюда, — он оглянулся на мальчиков, и стал развязывать шнурки у ворота ее льняной рубашки.

— Не замерзнем? — томно спросила Констанца, и он тихо рассмеялся, целуя ее шею:

«Обещаю, что будет жарко». Она вдруг насторожилась и прислушалась: «Николас, всадники».

Капитан поднялся, и, доставая пистолет, закрывая ее своей спиной, велел: «Если что — сразу садись в лодку, с детьми».

Он посмотрел на невидных лошадей, что выходили на берег, и вдруг рассмеялся:

«Вернулись. И мальчик там, вон, перед Теодором сидит. Буди малышей, сейчас снимемся с якоря».

Федор спрыгнул на землю, и, помогая сыну спуститься, сказал по-польски: «Вон там твой дядя, Николас, он капитан корабля, видишь, в заливе стоит?»

Янушка обернулся, и, открыв рот, восторженно проговорил: «Это море? Я его никогда не видел. Ну, только рисовал».

— Сейчас по нему поплывем, — Федор взял мальчика за руку и Марфа, поманив к себе Волка, вздохнула: «Что, Михайло Данилович, все равно грустишь?»

Мужчина помолчал: «Нет, Марфа Федоровна, что не вернусь я сюда более — я это знал, просто…, - он взял лошадей под уздцы и, наклонившись, сорвал какой-то блеклый, северный цветок.

— Пойдем, — сказала Марфа, положив ему руку на плечо, — лошадей к той деревне отведем, что мы рядом видели, не след их тут оставлять. Она повернулась, и, помахав рукой Николасу, крикнула: «Мы скоро!»

Он шел по узкой тропинке, вдыхая запах трав, смотря на ее стройную спину в старом кафтане. Из-под валяной шапки выбился один бронзовый локон. Марфа вдруг усмехнулась и сказала, все еще идя вперед, переступая через корни сосен: «Ты думаешь, мне сие легко, Михайло Данилович, землю эту покидать?»

Он вытер слезы с лица и, вскинув голову вверх, увидев птицу, что кружилась над лесом, ответил: «Нет, Марфа Федоровна. Нет».

— Пойдем, — Питер дернул Янушку за руку. «Покажу тебе все. Возьми Джордана». Мальчик посмотрел на младшего ребенка — он был смуглый, невысокий, лопоухий, с длинным носом и внимательными темными глазами, и вдруг рассмеялся: «Он на маму вашу похож».

— Угу, — Питер ловко сбежал вниз по трапу. «А я — на папу, ну, Майкла». Янушка помолчал, идя вслед за Питером по корабельному коридору, и тихо сказал: «Я тоже — на папу. А мама моя умерла».

Питер приостановился и взял его за руку. Мальчики постояли рядом, и Джордан, непонимающе подняв голову, потребовал: «Считать!»

— Ты считать умеешь? — Питер толкнул дверь каюты и Янушка, застыв на пороге, смущенно пробормотал: «До пяти. Что это?»

— Это наша каюта, — гордо сказал Питер. «И мы тут учимся». Джордан вывернулся, и, пройдя к сундучку, что стоял на персидском ковре, открыв крышку, достал оттуда счетные палочки.

Усевшись рядом, он стал раскладывать их вокруг себя.

Питер усмехнулся и, отложив пять палочек, спросил брата: «Сколько?»

Тот поднял растопыренную ладонь, и, улыбнувшись, — хитро, лукаво, — сказал: «Просто!»

Янушка посмотрел на деревянные, искусно вырезанные игрушки, на большой глобус, и карту мира, что висела на переборке, и Питер, потянувшись, сняв с полки тетрадь в кожаном переплете, сказал: «Учебник. Мама написала, а твой папа — рисунки сделал. Как мы плыли сюда».

— А можно, — тихо спросил Янушка, — я сюда свои краски и альбомы принесу?

— Ну конечно, — Питер порылся в сундучке и, достав деревянные корабли, разложив их на ковре, сказал: «Можно поиграть, хочешь?»

— Очень! — Янушка улыбнулся и, на мгновение, закрыв глаза, вдохнув запах свежего дерева и соли, тихо сказал: «Как хорошо!»

Над чуть волнующимся морем сияла белая ночь. Федор поднялся по трапу наверх и огляделся — Волк стоял у румпеля.

— Спит уже? — спросил мужчина, когда Федор подошел к нему.

— Давно, — Федор ласково улыбнулся. «Ну, да он набегался с мальчиками, по кораблю. И Николас с Констанцей тоже — спать пошли. Капитан сказал — если будет такой ветер, дня через три Норвегию увидим, а там уже и до дома недалеко».

— Это кому как, — рассмеялся Волк, и, обернувшись, посмотрел на темную, плоскую полоску берега. «Мне, Федор Петрович, скоро — океан переплывать. Ну да впрочем, бояться нечего, с такой женой, как у меня, можно хоша во льды отправиться — ничего не страшно».

— Вы там и были, во льдах, — усмехнулся Федор и вдруг подумал: «Господи, только бы Лиза меня простила. Я ведь не могу без нее, совсем не могу. А не простит, — он тихо вздохнул, — будем жить с Янушкой вместе. Господи, ну как мне благодарить-то тебя?»

— Спасибо тебе, Михайло Данилович, — тихо сказал он. «Я не знаю, как…»

— Ты бы то же самое для меня сделал, — Волк все смотрел на удаляющуюся землю. Наверху, в жемчужном сиянии ночи бились, трепетали паруса «Ворона».

Запахло жасмином, и они услышали нежный голос: «Попрощаться надо». Женщина прошла на корму, маленькая, стройная, и, взявшись пальцами за борт корабля, глядя на тающую вдали землю, шепнула: «Ну, вот и все».

«Ворон» уходил на север, туда, где над морем уже всходили слабые, едва заметные, тусклые звезды.

Пролог

Италия, май 1615 года

Бирюзовая вода Большого Канала блестела под утренним, мягким солнцем. Федор наклонился, и, махнув рукой рабочим, велел: «Поднимайте!»

Дощатая платформа с уложенными на ней связками плитки медленно поплыла вверх и синьор Скамоцци, похлопав его по плечу, сказал:

— Отличное получилось крыло и этот сад во дворе — ты просто самого себя превзошел, Теодор.

— Это не я, — рассмеялся Федор, снимая с платформы мозаичную плитку, — сад все-таки Стефан планировал, вы же сами привезли из Рима чертежи.

— Мадерна его очень хвалит, твоего Стефана, — Скамоцци задумчиво потер черную, полуседую бороду. «Даже не хотел отпускать, когда я с ним говорил. А я, — архитектор рассмеялся, — не хочу, чтобы ты уезжал. Хорошая плитка, — одобрительно сказал он, опустившись на колени, рассматривая мозаику.

— Я ненадолго, — Федор подошел к плану этажа, начерченному на грубой бумаге. «Я ее в Мурано купил, мы с Джованни как раз туда той неделей ездили, я ему показывал, как стекло делают. А в Англию, — он аккуратно приколол к большой доске еще один лист бумаги, — я всего на год, синьор Скамоцци, так, что к моему возвращению тут, — он обвел рукой высокие, светлые комнаты палаццо Калерджи, — еще в самом разгаре все будет.

— Сманил тебя этот синьор Иниго Джонс, — недовольно пробормотал Скамоцци, и, взяв с мраморного подоконника рулетку, стал измерять пол.

— Все-таки дворец для королевы, — усмехнулся Федор, и, взглянув на плитку, потянувшись за переносной чернильницей, сказал:

— Тесселяцию для всех комнат я рассчитаю, так что не волнуйтесь. Раз уж я в Париже только котлован вырыл и сваи вбил — так хоть в Лондоне хочу довести дело до конца. А Стефан мой — в Париж возвращается, будет там новым парком заниматься. Да, и, — он погладил рыжую бороду, и усмехнулся, — для родни моей надо загородную усадьбу перестроить.

— Хорошо, что ты вернулся из этой своей Польши, — пробурчал Скамоцци, рисуя план комнаты. «Без тебя тут много построили всего, ну, да ты видел».

— И я немало еще успею, синьор Скамоцци, — рассмеялся Федор и принялся за расчеты.

Когда они спустились вниз, Иниго Джонс уже ждал их, засунув руки в карманы, склонив голову, рассматривая наполовину вымощенный мрамором внутренний двор палаццо.

— Я вам фонтан начертил, как обещал, — сказал он вместо приветствия, вынимая из-под мышки свернутый лист бумаги.

Скамоцци хмыкнул, и, приняв рисунок, обернулся к Федору: «Как там обед? Подождет еще?

А то бы сразу с этим, — он указал на чертеж, — и решили бы».

— Сейчас Джованни домой отправлю, предупредить, — Федор всмотрелся в деревянные леса и крикнул: «Джованни!»

— Высоты он у вас не боится, — одобрительно сказал англичанин, смотря на большого, крепкого, рыжеволосого мальчика в холщовом переднике, что ловко спускался вниз по узким лестницам. «Не рано ему на стройке-то работать, синьор Теодор?»

— Я сам все это, — Федор указал на леса, — восьми лет от роду начал, кирпичи подносил. Да и вы, синьор Скамоцци, мне говорили — сколько вам лет было, как вас отец покойный в подручные взял?

— Пять, — рассмеялся тот, — я тоже, как Джованни твой — большой был, мне все десять лет давали.

Федор наклонился и, поцеловав рыжие кудри, велел: «Беги домой, сыночек, скажи, что мы задержимся немного».

— Хорошо, батюшка, — тот улыбнулся, и, сняв передник, аккуратно свернув его, — выбежал в арку, что вела со двора к Большому Каналу.

— И руки помой! — крикнул ему вслед Федор, и, как всегда, подумал, провожая глазами его голову: «Господи, спасибо тебе».

Джованни прыгнул в гондолу, что ходила между берегами Большого Канала, и, обернувшись, замер — белый, мраморный фасад палаццо Калерджи уходил ввысь, среди колонн и арок, под окном, виделась выбитая надпись: «Non Nobis Domine».

Мальчик опустил руку в прозрачную, теплую воду, и, услышав клики чаек, что парили над Каннареджо, шепнул: «Город, весь на воде. А я не верил».

Он до сих пор, иногда, просыпаясь рано утром, подходил к окну своей детской. Внизу чуть плескался канал Сан-Поло, вдали, над крышами, был виден купол собора и Джованни стоял просто так, несколько мгновений, глядя в нежное сияние рассвета. Красная, охряная черепица крыш начинала сиять под лучами солнца, с канала был слышен скрип уключин, с кухни чуть тянуло кофе и свежевыпеченным хлебом, — а он все стоял, смотря на город, боясь, что он закроет глаза — и тот исчезнет.

Джованни быстро взбежал по широкой, каменной лестнице на второй этаж, и улыбнулся — у их двери стояло блюдечко с молоком.

Большой полосатый кот, с достоинством подняв голову, посторонился и Джованни крикнул с порога: «Мама Лиза!»

— Что, мой хороший? — Лиза, вытирая руки холщовым полотенцем, выглянула в переднюю.

«Папа просил передать, что они чуть позже будут, — Джованни вдохнул запахи еды, и, облизнувшись, спросил: «А можно хлеба с маслом? А то я проголодался».

— Ну конечно, Джованни, — Лиза выглянула на лестницу и строго сказала коту: «И все на сегодня, завтра приходи».

— Он придет, — Джованни посмотрел на свои руки, испачканные известкой. «Я сейчас умоюсь, мама Лиза. А что на обед? — он улыбнулся, и Лиза, закрывая дверь, рассмеялась: «Ризотто с креветками, жареные сардины, и рагу из говядины. И пирожные твои любимые, с миндалем».

— Вкусно, — сказал Джованни и подумал, чуть вздохнув: «Пирожное мама Лиза не даст сейчас, конечно, нечего и просить. Ну да ладно, зато, наверняка, мне потом больше останется, взрослые сладкое не любят».

— Я сейчас, — пообещал он, и, зайдя в свою детскую, — большую, светлую, выходящую окнами в сторону лагуны, — остановился на пороге. Ноги тонули в персидском ковре, игрушки были аккуратно разложены по сундучкам, в углу, рядом с маленьким столом и креслом, которые ему сделал отец, стоял мольберт.

Джованни взял тетрадь, и, развернув ее, хмыкнул: «А по арифметике задания я все уже сделал, батюшка доволен будет. Только французский язык остался, ну да это после обеда».

На стене висела маленькая картина в золоченой раме — черноволосая, стройная женщина, сидела, подперев щеку рукой, глядя на серую голубку, что клевала зерна рядом с ней.

Мальчик, на мгновение, погрустнел и вспомнил тихий голос отца: «Вот, видишь, я написал твою маму, чтобы ты всегда ее помнил. У меня тоже, — он указал на маленькую икону, что стояла на его рабочем столе, — твоя бабушка перед глазами».

Джованни шепнул: «Все хорошо, мама», и, пройдя в умывальную, рассмотрев поближе свои руки, подумал: «Под ногтями мыть не буду, все равно никто не заметит».

Лиза взглянула в окно кухни и замерла — над Венецией играл чудный, темно-красный, пронизанный золотом закат. Она вдохнула свежий, соленый ветер с лагуны, и вдруг вспомнила летнюю, жаркую, томную ночь, распахнутые в тишину спящего города ставни и голос мужчины рядом — чуть дрожащий, прерывающийся, молящий.

Она улыбнулась, и, пройдя по коридору, постучала в кабинет к мужу. «Очень хорошая книга, — Федор отложил «Идею универсальной архитектуры» Скамоцци, и повернулся к ней, — надо будет ее с собой взять, в Лондон».

Лиза присела на ручку его кресла, и, взглянув в голубые, искрящиеся золотом глаза, сказала:

— Сундуки я уже отправила, так что, как только вы готовы будете, можно выезжать. В Падую, потом во Флоренцию, а оттуда — в Париж и Амстердам.

— Спасибо, — он кивнул, и подумал, смотря на каштаново-рыжие, светящиеся медью локоны, вдыхая запах вербены, горько подумал: «Господи, ну виноват я, знаю, ну сделай так, чтобы она меня простила. Пожалуйста».

Лиза вдруг прикоснулась к его щеке, — он вздрогнул, — и шепнула: «Пойдем спать, Федя. И правда, поздно, Янушка который сон уже видит».

Федор молчал, не смея поверить, а потом, взяв ее руку, поднеся к губам, шепнул: «Спасибо тебе». В ее спальне пахло вербеной, и он, подняв ее на руки, прижав к себе, целуя стройную, чуть приоткрытую кружевом воротника шею, сказал: «Я люблю тебя, я так тебя люблю».

— Я знаю, — ее губы, — алые, мягкие, — были совсем рядом. «Иди сюда, милый мой, иди ко мне».

Под платьем она вся была — как будто белый, теплый мрамор, и Федор, усадив ее на кровать, опустившись на колени перед ней, улыбнулся:

— Завтра никуда не пойду. Сделаю тебе завтрак, а потом возьмем Джованни и поедем на Мурано, на целый день. Лиза, Господи, я уже и не верил…, - он прикоснулся губами к жаркому, обжигающему огню внутри нее. Услышав ее стон, почувствовав прикосновение ее пальцев, — ласковое, нежное, — он подумал: «Нечего мне больше желать, Господи».

— Федя, — она обняла его, — всего, — и, откинув растрепанную голову на шелковые подушки, потянула его ближе, — Федя, как хорошо…

— Два года почти, — вдруг подумал Федор, и, на мгновение, остановившись, взял ее лицо в ладони. Прижавшись губами, к синим, глубоким, бездонным глазам, он едва слышно, попросил: «Только ты всегда будь со мной, Лиза, пожалуйста, любовь моя».

— Буду, — услышал он ее шепот, и, прижав Лизу к себе, ответил, не выпуская ее из рук: «И я тоже — всегда».

Полуденное солнце лежало яркой полосой на каменном, сером полу анатомического театра Университета Падуи. Элияху вскинул голову вверх и прочел латинскую надпись, что вилась под большим, начисто вымытым окном: «Свобода Падуи, одна и для всех».

— Не отвлекайся, — услышал он старческий, усмехающийся голос. Глава кафедры анатомии, профессор Фабриций, погладил аккуратную, седую бороду и взял нож. «Семьдесят семь лет, — подумал Элияху, глядя на ловкие, аккуратные руки наставника. «Интересно, сколько он трупов анатомировал за это время?»

— Я не считал, — сварливо сказал Фабриций, делая вертикальный разрез от горла до пупка беременной женщины, что лежала перед ними, на мраморном столе. «Доктор Гарвей, — обернулся он, — вынимайте плод».

— Я, видишь ли, — усмехнулся старик, — начинал в те времена, когда мы еще трупы с виселиц воровали. Тогда святая церковь еще не поняла, — он подождал, пока Гарвей уложит плод в медный таз, и продолжил, — что без вскрытий медицина никуда не продвинется. А так, — Фабриций хмыкнул, — я еще Давида Мендеса де Кардозо, отца твоего дяди Иосифа, учил.

Блестящие врачи, что он, что его сын».

— Практики, — пробормотал Гарвей, и, подозвав Элияху к себе, велел: «Мозг и внутренние органы. Этот эмбрион восьмимесячный, взвесь все, зарисуй и потом покажи мне».

— А ты у нас, Уильям, — Фабриций стал вынимать печень у женщины, — тоже — не теоретик. Не ты ли примчался в Падую, чтобы похвастаться своим назначением в смотрители вашей Коллегии Врачей? Так и до придворного лекаря недалеко, — старик мелко рассмеялся, — будешь ставить клизмы королю Якову. А ну иди сюда, — велел Фабриций, и показал Элияху тонкий срез печени, — что это у нас? Лупу возьми.

— Она пила при жизни, — сказал юноша, — от этого и умерла, наверное.

— Умерла она от того, что пьяной поскользнулась в луже навоза и разбила себе затылок о булыжники, — сварливо сказал старик, — но, в общем, ты недалек от истины. Когда будешь вскрывать эмбрион, не забудь сверяться с моим трудом De formato foetu. Пойдем, Уильям, — он вымыл руки в тазу, — нам там обед накрыли, у меня в кабинете.

— Я, — сказал Гарвей старику, почти неслышно, когда они уже выходили из высоких дверей зала, — всегда придерживался того мнения, что женатый врач никогда не сможет стать истинным ученым. А у них, — он махнул рукой в сторону анатомического театра, — неженатых не бывает. Вот посмотрите на себя, на меня…

— На тебя, — Фабриций остановился и усмехнулся, вздернув изящную, седую голову вверх, — мне смотреть нечего, тебе тридцать шесть, ты юнец еще. А я, — он толкнул дверь кабинета с медной, искусной гравировки табличкой: «Dr Hieronymi Fabricius» — сейчас допишу: «Opera chirurgicа», и уйду в отставку. Адриан меня сменит, ван ден Шпигель. А этот, — он вздохнул и осмотрел накрытый стол, — у него невеста есть, в Амстердаме. Через четыре года женятся.

— Двадцать три ему будет, — хмыкнул Гарвей, отодвигая кресло для своего наставника. «Хотя Иосиф Мендес де Кардозо и выпустил книгу, но все равно — он усмехнулся, — это практический труд. Что еще от него ожидать, он принимает роды и лечит колики у младенцев? И этот тоже — станет обычным врачом».

Старик разлил рубиновое вино в серебряные бокалы, и, взяв свой в крепкую, уверенную руку, сказал: «Медицина, дорогой мой Уильям, как раз и держится — на обычных врачах. А мальчик этот, — Фабриций вдруг нежно, ласково улыбнулся, — у него столько за спиной, что я бы ему и сейчас диплом выдал, да не могу. Ну, давай, — он кивнул на большое блюдо с мясом, — после обеда займемся трахеотомией, я тут кое-что новое придумал.

Гарвей вдруг замер и сказал: «Я тоже. Помните, то письмо о системе кровообращения, что я вам посылал?»

— Наши косные и тупологовые ученые, — Фабриций точными, изящными движениями резал мясо, — тебя распнут, Уильям. Гален же сказал — кровь образуется в печени из пищи и движется по венам в органы. А кто ты такой, — старик лукаво улыбнулся, — чтобы спорить с Галеном?

— Гарвей, — сказал англичанин, вскинув упрямый, твердый подбородок, — Уильям Гарвей.

— Овцу я тебе дам, — после долгого молчания заметил старик. «Живую. Покажешь мне все. И возьмем юношу Горовица в подручные, он умеет держать язык за зубами, не зря, — старик расхохотался, — он лекарем при бандитах состоял. Он уезжает сегодня, так что ешь быстрее и пойдем».

— Я только начал, — подумал Гарвей и улыбнулся — Фабриций сидел, прикрыв морщинистые веки, постукивая длинными пальцами по столу, и, вдруг, сорвавшись с места, принеся тетрадь и чернильницу, пробормотал: «Ненавижу терять время».

Он начертил, — Гарвей искоса взглянул на лист, — схему вертикальной трахеотомии, и, захлопнув тетрадь, поторопил его: «Все, тебе еще практиковаться в этом надо, никто, кроме меня, в Европе такого делать не умеет».

Элияху поднял голову от своих записей, и, чуть покраснев, сказал: «Я все разложил и зарисовал, вот».

— Иди, поешь, — велел Фабриций, — а потом приведи сюда живую овцу, рынок еще не разъехался. Деньги у меня в кабинете лежат, ты знаешь, где.

— Овцу? — непонимающе спросил Элияху, вытирая руки.

— Животное, — сочно сказал Фабриций, берясь за тончайший стальной нож. «С копытами, и шерстью. Оно блеет. Сторожам скажешь, что я разрешил. И быстро, за тобой же на закате родня заезжает, теперь только в сентябре увидимся».

— Конечно, — закивал юноша, и, сняв передник, — выбежал из театра.

— Бери эмбрион, — скомандовал Фабриций, зажав в зубах серебряную трубочку, — с детьми — всегда сложнее.

Гарвей уложил выпотрошенный трупик удобнее, и, не отрывая глаз от рук учителя, вдруг подумал: «Я все ему докажу. Докажу, что кровь в теле постоянно циркулирует по сосудам. И пусть потом смеются. Я знаю, что я прав».

Элияху сидел у мраморного пьедестала статуи кондотьера Гаттамелатты. В базилике Иль Санто били к вечерне, над площадью разливались лучи заходящего солнца. Он подпер подбородок кулаком, и, глядя на заполненную студентами площадь, вдруг подумал:

«Хорошо, что Фабриций разрешил рассказать дяде Иосифу об этом опыте с овцой. Значит, Гален был неправ, и Аристотель тоже».

Юноша порылся в своей старой, потрепанной кожаной суме, и, достав пачку конвертов, перетянутых бечевкой, развернул письмо.

Она заговорила с ним — маленькая, прямая, с гордо откинутой назад головой.

— Здравствуй, Элияху Горовиц, — читал он ровные, изящные строки, — занятия у меня идут хорошо, тетя Мирьям меня хвалит, говорит, что у меня руки ловкие и аккуратные, ну, да ты и сам это знаешь. Авраам уже бойко читает, и дядя Иосиф его учит писать. Эстер уже стала разговаривать, ее пока не остановить — все время лепечет. Дедушка и бабушка Кардозо вздыхают, что ты, наверное, там похудел, обедая у чужих людей, и собираются тебя все лето откармливать. А я, — он вдруг увидел, как девочка улыбается, — собираюсь с тобой покататься на лодке, хотя бы один раз. Отдельно пишу список того, что нам надо привезти из Италии, так что по книжным лавкам тебе тоже придется побегать.

Элияху усмехнулся, и взглянул на стопку томиков рядом с ним. «Четыре года, — подумал он.

«Ну, совсем немного осталось».

Он услышал скрип колес и поднял голову. «Илья Никитич, — огромный, рыжеволосый мужчина спешился, и, улыбнувшись, сказал: «Ну, вот и мы. Багажа у тебя, я смотрю, совсем нет».

Элияху пожал ему руку, и, вскинув на плечо суму, рассмеялся: «Я ведь еду домой, Федор Петрович. Спят они уже? — юноша кивнул на карету.

Джованни высунул кудрявую голову из окна и шепотом сказал: «Мама Лиза спит. А зубы я чищу, утром и вечером».

— Ты вообще, — Элияху устроился на бархатной скамье, и взял его на колени, — у нас молодец, Джованни. Расскажешь мне, что вы с отцом строили?

Мальчик кивнул, и Федор, сев в седло, велел: «Трогаем!». Карета покатилась на запад, туда, где над крышами Падуи висела низкая, огненная полоса заката.

Лиза прошла мимо палаццо Спини, и, полюбовавшись изящной, гранитной колонной, что украшала улицу, остановилась напротив постоялого двора.

Темно-синий шелк платья шуршал по булыжникам улицы, было жарко, с полей, из-за реки Арно, тянуло сладким, нежным ароматом цветов. «Вот тут мама и родилась», — вдруг подумала женщина. «Только виллы, где она умерла, больше нет, перестроили. И того дома, о котором мне дядя Джованни рассказывал, где родители мои встречались — тоже. А правит здесь мой кузен, — он почувствовала, что улыбается, — великий герцог Козимо Медичи».

Ставни постоялого двора была раскрыты, и Лиза, найдя глазами угловую комнату, вдруг вспомнила запах фиалок, и, на мгновение закрыла глаза.

— Да, в начале лета я сюда мальчиков привезла, — он все стояла, и, наконец, поправив, берет, встряхнув локонами, — пошла к реке. «Потом с Элияху в Падую поехала, а он остался здесь.

Я еще тогда сказала — не знаю, вернусь ли, месье Оноре. А потом взяла комнату на этом же постоялом дворе, и постучала в его дверь».

Лиза облокотилась на каменные перила и посмотрела в сторону Понте Веккьо. «А я как раз на том мосту стою, где дядя Джованни с матушкой встречался, — поняла она. «Постучалась, да. Господи, какие у него глаза были — смотрел на меня, и не верил. И все равно, — она поиграла браслетом на изящной, белой, прикрытой кружевами руке, — все было хорошо, но не так, не так, как надо».

Она взглянула на башню Палаццо Веккьо, что возвышалась над черепичными крышами города. «Федя там сейчас, на площади, рисует с мальчиками. Как хорошо, что я его простила, — Лиза почувствовала, что чуть краснеет. «Я ведь скучала, так скучала по нему. И то — Янушку он осенью привез, и всю зиму жили, как чужие люди. Ну и все, и хватит, — она, было, подхватила подол платья, но услышала сзади веселый голос: «Мадам Изабелла, я все купил, что вы просили, и нам со Стефаном — тоже».

Лиза окинула взглядом юношу и усмехнулась: «А тебе, Франсуа, поездка в Рим только на пользу пошла — вырос и загорел».

Они пошли под руку к площади Синьории и Франсуа ответил: «Конечно, мы же по Тибру на лодке катались, в горы ездили — охотиться, да и погода там лучше, чем в Париже. А я занимался в архивах его Святейшества, изучал документы по французской истории, я ведь хочу книгу написать, — он зарделся, и Лиза ласково сказала: «И напишешь, конечно. А потом, следующей весной, непременно приезжайте в Лондон, погостите, и отправимся все вместе обратно, на континент».

— Я очень счастлив, — вдруг сказал Франсуа, уже, когда они выходили на площадь. «Я даже не знал, что так бывает, мадам Изабелла…

— И Степа тоже — весь светится, — подумала Лиза, глядя на младшего сына. Тот уже шел к ним, и, улыбнувшись, взяв юношу за руку, подтолкнул его в сторону Лоджии Ланци. «Тот Персей, работы синьора Челлини, который тебе так нравится — я его зарисовал».

Федор посмотрел на идущую к нему через площадь жену и сказал себе: «Вот такой я ее и видел да. Вечная весна, вечная радость. Господи, как хорошо, что она меня простила».

— Мальчики за Янушкой присмотрят, — сказал он, наклоняясь к ее уху. «А Элияху по лавкам пошел, за подарками. Может, хочешь проверить, как там с обедом, на нашем постоялом дворе?»

— А как там с обедом? — Лиза подняла бровь.

Он обернулся и посмотрел на Янушку — тот сидел на теплой брусчатке площади, набрасывая очертания башни палаццо, солнце играло в рыжих волосах, и Федор вдруг рассмеялся:

«Когда мы с матушкой тут жили, я тоже — часами на этой площади рисовал. А с обедом, — он захлопнул свой альбом, — ну, не знаю, я бы тоже — прогулялся, посмотрел. Все равно — только на закате уезжаем».

Рыжие ресницы дрогнули, он сдержал улыбку и Лиза, приподнявшись на цыпочках, тихо сказала: «Ну, хорошо».

Федор внезапно взял ее руку — мягкую, маленькую, и склонился над ней, прикоснувшись губами к запястью. Лиза вздрогнула и едва слышно сказала: «Люди же вокруг».

— Ну, так, — он поднял голубые глаза, — пойдем туда, где нет никого. Пожалуйста.

В распахнутые ставни комнаты было слышно, как били колокола флорентийских церквей. От шелковых простынь пахло вербеной. Лиза пошевелилась, и, приняв от него серебряный, запотевший бокал с холодным вином, поднявшись на локте, спросила: «Что это ты так смотришь?»

— Я не знаю, — сказал Федор, протянув руку, заправив за ухо прядь каштаново-рыжих волос, — как мне тебя благодарить, Лиза. Я тебя люблю, и буду любить — сколь мы живы.

Она выпила, и, отставив бокал, наклонившись над ним, шепнула: «Попробуй». Вино пахло солнцем, нежностью, цветущим лугом, ее губами.

Федор закрыл глаза, и, устроив ее на себе, обнимая, гладя по голове, шепнул: «Теперь мы оба дома, любовь моя».

— Навсегда, — Лиза положила голову ему на плечо, и, вдохнув запах краски, свежего дерева, прижав к щеке его огромную руку, повторила: «Навсегда».

Часть шестнадцатая

Лондон, июнь 1615 года

В изящном, отделанном шелковыми, темно-зелеными панелями, кабинете, было тихо. Чуть слышно тикали бронзовые часы на мраморной каминной доске, в открытом окне поблескивала Темза — широкая, мощная, коричневая.

Два портрета в золоченых рамах висели совсем рядом — стройная, в черном камзоле женщина сидела вполоборота, чуть улыбаясь, закинув ногу на ногу. Бронзовые волосы были свернуты узлом на затылке. На соседней картине седоволосый, высокий мужчина в белоснежной, распахнутой на шее рубашке, стоял, облокотившись о камин, положив руку на эфес шпаги. Карие глаза чуть усмехались.

— Хорошо получилось, — подумала Марфа, на мгновение, подняв голову от писем, разложенных перед ней. «А Федя теперь Питера и Рэйчел пишет, с детьми, к осени и закончит уже».

Она отложила перо и посмотрела на лаковый, китайский поставец, что стоял на бюро.

Маленькие ящички были помечены ярлыками: «Москва», «Амстердам», «Париж», «Венеция», «Нортумберленд», «Джеймстаун», «Шотландия».

Марфа вытащила последний ярлычок, и, отрезав серебряными ножницами полоску бумаги, написала своим четким почерком: «Ольстер». Поменяв ярлычки, она чуть вздохнула, и, улыбнувшись, бросив взгляд на письмо, что лежало сверху, отрезала еще одну полоску.

«Квебек», — написала женщина, и, надев тонкие, в золотой оправе очки, начала читать.

— Милая, дорогая матушка! У нас все хорошо, дом стоит прямо над рекой Святого Лаврентия, и здесь, как и на Москве — куда ни глянь, все леса и леса. Зимой мы ездили охотиться на медведей, Стивен сам убил одного, а ему ведь всего четырнадцать. Дети растут и радуют нас, Марта души не чает в своем младшем брате. Михайло Данилович очень занят, да и я тоже — лечу индейцев, езжу к ним в стойбища и, как всегда, пишу свои заметки. Посылаем всем привет, и, милая матушка, надеемся, что мы еще увидимся. Ваши любящие дети, семья де Лу.

На отдельном листе был приложен изящный рисунок пером — бревенчатый, двухэтажный дом, что стоял на берегу величественной реки. Марфа посмотрела на детские ладошки снизу и улыбнулась — под ними было подписано «Марта и Анри».

Она положила письмо в еще пустой ящичек и взяла следующее:

— Дорогая бабушка Марфа Федоровна! Посылаем вам поклон с Москвы. У нас все по-прежнему, Феденька растет, и уже бойко разговаривает. Петя посадил его на коня, маленькому очень нравится. Как всегда, вы можете передавать письма через Краков, Петя, когда ездит в Польшу, непременно навещает пани Горовиц и ее семью. Остаемся ваши преданные внуки, Петр и Марья Воронцовы-Вельяминовы.

— Милая, любимая бабушка! Ваш правнук, сэр Роберт Пули передает вам привет, и говорит, что подарки ему очень понравились, — Марфа усмехнулась. «У нас все по-прежнему, Джон купил еще несколько судов, и дела идут отлично. Мы привели в порядок усадьбу, так что, когда приедете к нам в гости, вы ее и не узнаете. Ждем вас следующей осенью с дедушкой Виллемом, на охоту. Ваши любящие внуки, Энни и Джон Гудзон».

— Дорогая бабушка! Мы обязательно приедем следующей весной, хотя мой наставник, месье Клод Молле, ворчит, и не хочет меня отпускать больше, чем на две недели. Ну да ничего, — Марфа, на мгновение, закрыла глаза и представила себе улыбку внука, — все равно мы вас повидаем. Планы садов для вас и дяди Джованни я уже делаю, и пошлю их батюшке. Насчет сыров и вина не волнуйтесь — с этим письмом мы вам кое-что передаем, и так будет дальше.

Ждем вас в Париже и обещаем накормить таким обедом, какой вы вряд ли получите на той стороне пролива. Тысяча поцелуев, ваши внуки Стефан и Франсуа.

— Милая бабушка! Тетя Мирьям и дядя Хосе вам пишут отдельно, а у меня все хорошо. Я занимаюсь, присматриваю за Авраамом и Эстер, и много читаю. Батюшка и матушка останавливались у нас, когда ехали в Лондон с Янушкой, мы с ним очень подружились, и договорились, что следующим летом будем все втроем — я, он и Элияху, — кататься на лодке.

Передаю вам поклон от дона Исаака и доньи Ханы, они не болеют, ну, да, впрочем, я, конечно, за ними присматриваю. Ваша любящая внучка, Сара-Мирьям.

Марфа аккуратно разложила письма по ящичкам и взялась за последнее.

— Дорогая сестрица! Ждем вас осенью, проведете у нас зиму, а обратно поплывете с Покахонтас, то есть прости, Ребеккой Рольф, ее семьей и другими индейцами, раз уж его Величество поручил вам с Виллемом за ними присматривать, пока они в Англии. Наша Мария была крестной матерью Покахонтас, а Дэниел — крестным отцом ее сына, Томаса Рольфа. Дети растут и радуют нас, мой Дэвид и Теодор — лучшие друзья. Тео преуспевает в музыке, посылаем вам новые ноты, что она написала, вместе с Марией. Твой любящий брат Мэтью Бенджамин-Вулф.

Марфа убрала письмо, и, повернувшись к двери, что вела в опочивальню, улыбнулась: «Я тут!»

Она привстала, и, поцеловав мужа в щеку, спросила: «Ну что?»

Виллем рассмеялся и, опустившись в большое кресло у камина, усадил ее на колени:

«Встану к румпелю в последний раз, и даже не спорь».

— Не буду, — Марфа поболтала ногами, и, скинув маленькие атласные туфли на паркет, добавила: «Я и не сомневалась, что ты не преминешь сам вести корабль в Новый Свет».

— Мастер Николас Смолл обещал, что к августу все будет готово, — Виллем потянулся за открытой, заткнутой серебряной, фигурной пробкой бутылкой вина, что стояла рядом.

Передав жене бокал, он добавил: «Так что в августе туда, а в мае, вместе со всеми этими индейцами — обратно».

— Мэтью написал, — усмехнулась Марфа, выпив, — с нами их шаман будет ехать, Томокомо его зовут. И еще десяток человек.

— Ну, — заметил Виллем, — может, с шаманом на борту и доплывем быстрее.

Он, на мгновение, помрачнел, и Марфа мягко сказала: «Да вернется скоро Уильям, со дня на день, не переживай ты так. Это же его последний рейс, на ближайшие два года».

Муж тяжело вздохнул и, погладив бронзовые, стянутые в узел волосы, спросил: «Думаешь, у него получится управлять факторией?»

— Питер его очень хвалил, — серьезно ответила Марфа. «Они же вместе были и в Марокко, и в Индии. Ты же сам слышал, что говорили на заседании правления компании — нам нужна постоянная миссия в Сурате, человек, которому бы доверял Великий Могол. Иначе нам не продвинуться дальше, так и будем, — она поморщилась, — только покупать и перепродавать. А надо, чтобы Индия была нашей, — она внезапно стукнула кулаком по ручке кресла, — с нашими плантациями и нашими шахтами. Как Сибирь, как Новый Свет!

— Из тебя, — смешливо сказал Виллем, — получился бы отличный губернатор.

— Не в наше время, — вздохнула Марфа. «А Уильям — год поучится у Питера, год — Джон берет его к себе, под крыло, будет наставлять в административных премудростях, и потом — вернется в Индию. Все же двадцать пять ему будет, не мальчик».

— А после этого — на Барбадос, — тихо сказал Виллем, разглядывая искусно вычерченную карту, что висела чуть ниже их портретов.

— Это когда еще будет, — махнула рукой Марфа, — мы и не доживем, наверное.

— Жениться бы ему, — вдруг проговорил адмирал, разливая остатки вина. «Знаешь, в таком месте тяжело одному. Мало ли что еще случится, лучше с семьей туда ехать».

— Так на ком? — вздохнула Марфа. «Одна Анита, а она еще ребенок, и вряд ли Джованни отпустит ее в Индию. И так вон, — она махнула рукой за окно, — Полли опять за море уплывает, тяжело ему это, конечно».

— Ну, знаешь, — Виллем пощекотал ее, — Ольстер все-таки не Джеймстаун, не так уж далеко.

Пошли, — он потянул жену за руку, — мистрис Мак-Дугал уже все накрыла, как я внизу был, сейчас Питер приедет со складов, и сядем обедать.

Марфа поднялась, и, подойдя к окну, весело сказала: «А, вон и его лодка! Все же хорошо, что Теодор наши усадьбы по очереди перестраивает — есть, у кого пожить. Хотя детей там сейчас, конечно, — она рассмеялась, и посчитала на пальцах, — десять человек, — их вон и кормят уже отдельно».

— Ну, ничего, — адмирал оглядел себя в венецианском зеркале и подал жене руку, — Александру полезно последнее лето на свободе провести, в Уайтхолле ему уже так привольно не будет, при дворе принца Чарли. Да и Пьетро с Анитой взрослые, помогают.

Они сошли по широкой, дубовой лестнице в переднюю, и Питер, поцеловав мать, засучив рукава рубашки, рассмеялся: «Знаю, знаю, от меня так пахнет пряностями, что в еду их можно не класть». Адмирал чихнул, и, кивнув, распахнул перед женой дверь в столовую.

Рыжий пес, лежащий на большом, чисто выметенном дворе поднял голову, и гавкнул.

Маленькая, хрупкая девочка, в бархатном платьице, что возилась на крыльце с деревянными куклами, взглянула на собаку темными, миндалевидными глазами, и сказала: «Это с моря».

Кто-то постучал в ворота, и миссис Марта Смолл, выйдя из кухни, подхватив дочь, рассмеялась: «А ты откуда знаешь, что с моря?».

Тесса подняла голову и, указав на чаек, кто кружились над черепичной крышей дома, нежно улыбнулась: «Ты тоже — знаешь».

Марта распахнула ворота и недоуменно сказала: «Это какая-то ошибка».

— Никакой ошибки, — посыльный помахал перед ее носом запиской. «Усадьба Смоллов, Дептфорд. Принимайте сундуки, миссис».

— А ну-ка, дайте сюда, — скомандовала Марта и, просмотрев ровные строки, ахнула: «Тесса!

Это от дяди Уильяма! А где он сам? Где капитан де ла Марк? — требовательно спросила женщина у посыльного.

— Не могу знать, миссис, — пожал тот плечами. «Сундуки в контору порта доставили, тут не только для вас, кое-какие — в Оксфордшир поехали, а остальные — сегодня с утра в Новый Свет уплыли. Куда нести-то? — поинтересовался мужчина.

— У крыльца ставьте, — рассеянно сказала Марта и увидела, как дочь смотрит на пса. Тот поднялся, отряхнулся, и, залаяв, выскользнув в открытые ворота — побежал к верфям.

— Как это у вас все цветет, — восхищенно сказал посыльный, обводя глазами пышные, вьющиеся по резным столбикам крыльца розы. «Слово, наверное, какое-то знаете, миссис?»

Марта усмехнулась: «Знаю». Посмотрев на сундуки, отпустив посыльного с медной монетой, она сказала дочери: «Сейчас папа вернется, с мальчиками и посмотрим, да?».

— Это от дедушки, — безмятежно сказала Тесса, указывая на красивого, стройного сокола, что, раскинув крылья, парил над домом. «От дедушки, издалека».

Грегори и Томас вбежали во двор, и Николас, захлопывая ворота, спросил: «Что случилось, милая?»

Марта указала на сундуки, и муж велел старшему сыну: «Принеси-ка нож из мастерской, Грегори».

Николас открыл замок, и, раскрыв крышку, ахнул — на шкуре тигра лежало свернутое письмо.

Он проглядел первые строки и обернулся к жене: «От батюшки с матушкой, Уильям к ним заходил, оказывается. И от князя, — он улыбнулся и погладил рукой полосатую, рыже-черную шкуру, — тоже».

— От дедушки, — повторила Тесса, и, попросившись к отцу на руки, заглянув в сундук, восхищенно сказала: «Красиво!»

— Очень, — Николас погладил ее по голове и тихо попросил: «Марта, иди сюда». Он приподнял шкуру, и женщина застыла, увидев блеск золота, что лежало на дне сундука.

Серая, каменная терраса спускалась к цветущему саду. Вдали, на горизонте поблескивала серебристая лента Темзы. Белла вышла из высоких, резных дверей, и, закрыв глаза, подставив лицо теплому, полуденному солнцу, улыбнувшись, услышала сзади детские голоса.

— Мой пистолет, — сказала маленькая девочка, — изящная, темноволосая, со светло-голубыми, прозрачными глазами.

Вторая, похожая на нее, как две капли воды, молча, стала вырывать деревянный пистолет из руки сестры.

— Джо, — Белла обернулась, — у тебя свой есть, пойдем, поднимемся в детскую, заберем его, и постреляем. Как будто бы, — добавила она, рассмеявшись.

— Хочу по-настоящему, — надула губы девочка, и тут же, дернув мать за руку, сказала: «Папа?»

Белла наклонила неприкрытую, по-домашнему, голову, и, услышав скрип колес кареты, улыбнулась: «Нет, папа же верхом приедет, вечером. Это, должно быть, привезли что-то из Лондона».

— Ворон, — Вероника подняла вверх глаза, и, все еще прижимая к груди игрушку, указала на красивую, черную птицу, что вилась над садом.

Ворота открылись и слуга, подойдя к Белле, поклонившись, сказал: «Это от вашего дяди, капитана де ла Марка, ваша светлость. Куда прикажете нести?»

— В переднюю, — Белла повернулась к дочерям и весело сказала, подхватив подол домашнего платья сине-зеленого шелка: «Подарки!»

— И Джону тоже? — невинно спросила Джо, с интересом смотря на сундуки, что снимали с кареты. «Он ведь маленький, два месяца».

— Как кукла, — сладко улыбнулась Вероника. «Только куклы не кричат». Из распахнутых окон второго этажа донеслось хныканье ребенка.

— Ваша светлость, — няня высунула голову наружу, — лорд Джон проснулся, вы подниметесь?

— Сейчас, — Белла расстегнула ремни, что перетягивали верхний сундук. Она увидела лежащее сверху письмо и ахнула: «Это от вашего прадедушки, милые, от князя. Того, что живет далеко-далеко. Поиграйте тут пока, — она обвела сундуки рукой, — я покормлю вашего братика, и вернусь, посмотрим — что там».

Девочки проводили взглядом стройную фигуру матери, что поднималась по широкой, каменной, украшенной вазами лестнице, и оглянулись — слуги ушли.

— Сейчас, — пыхтя, сказала Джо. Она залезла в открытый сундук, и, поднявшись на ноги, велела: «Давай!»

Сестра оказалась рядом и восторженно распахнула глаза: «Красиво!»

Джо погладила рукой полосатую шкуру и серьезно проговорила: «Я тоже такого убью. Когда вырасту. Давай пистолет».

Вероника, вздохнув, протянула ей игрушку и вдруг улыбнулась: «По очереди. Стрелять по очереди».

— Угу, — Джо почесала темные кудри дулом пистолета, и, высунувшись из сундука, сказала:

«Ба-бах!»

Белла рассмеялась, и, подняла руки: «Сдаюсь! Давайте-ка посмотрим, что ваш дедушка прислал».

Она стала разбирать сундуки, и, раскладывая вокруг себя шкуры и меха, смотря за тем, как девочки играют с драгоценными камнями, вдруг подумала: «Уильям туда заходил, к родителям Николаса. Но где, же он сам?».

Корабль чуть покачивался на волнах Темзы. Уильям де ла Марк провел рукой по бронзовым, вьющимся волосам, и, оправив темный камзол, положив руку на шпагу, перегнулся через борт.

— Лодка ваша готова, капитан, — мягко сказал сзади первый помощник. «А багаж еще вчера отправили, как вы и велели. В усадьбу Смоллов и в имение его светлости герцога Экзетера.

И в Джеймстаун, на рассвете сегодня судно ушло».

— Хорошо, — Уильям попытался улыбнуться. «Вы начинайте разгружаться, — он указал на склады «Клюге и Кроу», что виднелись на южном берегу Темзы. Завтра, уже, наверное, и баржи пришлют оттуда».

Он засунул руку в карман камзола, — письма были на месте. Уильям вздохнул, и, стиснув зубы, сказал себе: «Я не мальчик, мне двадцать три года, я капитан, в конце концов. Мы ничего плохого не сделали, совсем наоборот».

Уильям быстро сбежал вниз по трапу, и, постучав в дверь каюты, — рядом с капитанской, — сказал: «Все, поехали».

— Хорошо, — раздался обреченный голос с порога и Уильям, наклонившись, — он был много выше, — взяв ее тонкую руку, попросил: «И не бойся так, пожалуйста».

— Не буду, — она чуть не плакала, и капитан де ла Марк, поцеловав высокий, красивый лоб, добавил: «Все будет хорошо, обещаю».

Лодка остановилась у пристани, и, девушка, подняв голову, ахнула: «Это что?»

— Собор святого Павла, — Уильям подал ей руку, и помог выбраться на берег. «Наша усадьба тут совеем рядом, пешком дойдем».

Серо-зеленые, как море в непогоду, большие глаза, глядели на город вокруг нее — на кареты, носильщиков, телеги, на полуденную толкотню людей в Сити.

Уильям обернулся, и, приостановившись, ласково шепнул ей: «Ну, ты что, Анушка? Что случилось?»

— На меня все смотрят, — испуганно, так же тихо ответила девушка, — маленькая, с каштановыми, спускающимися на плечи волосами, с нежной кожей цвета корицы. «И еще вот это, — она приложила ладонь к шелковому, зашнурованному корсету. «Очень неудобно».

Уильям посмотрел с высоты своего роста на большую, прикрытую кружевами грудь и сказал:

«Как только обвенчаемся, дома носи свои сари сколько угодно, мне так даже больше нравится. Просто на улице, — он вздохнул, — так принято. А что на тебя все смотрят, — так это потому, что красивей тебя никого нет».

Темные, длинные ресницы задрожали и Анушка, почувствовав его большую, надежную ладонь — растерянно улыбнулась. «Пойдем, — сказал Уильям, кивнув в сторону шпиля Святой Елены, — чем быстрее мы с этим покончим, тем лучше».

— Я им не понравлюсь, твоим родителям, — Анушка поспешила за ним. Он взглянул на то, как покачиваются широкие бедра, как корсет обтягивает тонкую талию девушки, и решительно ответил: «Я тебя люблю, ты меня — тоже, и не о чем больше разговаривать. Ты им понравишься».

— У меня нет денег, — раздалось откуда-то из-под его локтя. «А твоя семья — богатая, ты сам говорил».

— Во-первых, — терпеливо заметил Уильям, — у тебя есть деньги, бабушка Амрита оставила. А во-вторых, — он приостановился, и, оглянувшись, поцеловал теплые, нагретые весенним солнцем волосы, — я же тебе рассказывал — мой старший брат женился на девушке, у которой за душой было одно платье, и, то — рваное. Все это не имеет никакого значения, любовь моя.

— Мне надо подарить свекрови золото, — не унималась Анушка. «Без этого нельзя. И в кокосовом молоке искупаться, ну, ты же знаешь».

Уильям взял ее за плечи, — он стояли перед самыми воротами усадьбы, и вздохнул:

«Кокосовый орех я привез, ты же сама видела. Так что не бойся, разобьют его перед свадебным обедом, как положено. Искупаться не хватит, но все равно — будет. И оставь ты про свое золото, — он наклонился и поцеловал смуглую, маленькую руку. Анушка испуганно перекрестилась, и, стоя за женихом, разглядывая мощные каменные ворота усадьбы, подумала: «Не по душе придусь, зачем я им, туземка, сирота, без рода, без племени?».

— Вот, — сказал комендант порта Гоа, — видите, сеньорита, корабль? Это Британской Ост-Индской Компании, из Китая идет. Так что садитесь на него, и даже не думайте — незачем вам с пересадками плыть, он вас прямо до Лондона довезет.

Анушка повертела в руках шелковый, вышитый мешочек с письмами и вздохнула про себя:

«А если нет никого в живых — ни сеньора Виллема, ни сеньора Джованни? Что тогда? Куда мне в Лондоне идти?»

Она обернулась и, взглянув на белые, под черепичными крышами, домики, на башни собора, вздохнула: «Так бабушка хотела, перед смертью. Нельзя ее волю нарушать. Она меня трех лет от роду подобрала, вырастила, выучила — я ей всем обязана. И они хорошие люди, бабушка ведь говорила».

На корме было золотом написано: «Марфа и Мария». Корабль, искусно лавируя, подходил к берегу, и комендант, усмехнувшись, сказал: «Вот видите, его капитан даже испанский знает, так что объяснитесь, с грехом пополам».

Анушка потеребила кайму своего сари и тихо спросила: «А почему сюда пускают английские корабли, они ведь, я слышала, на севере торгуют, в Сурате?»

— Не такие дураки местные купцы, чтобы отказываться от китайских товаров, — отрезал комендант. «Морем-то дешевле их везти, по суше до Китая добираться опасно, сами знаете».

На каменную набережную спустили трап, и Анушка услышала веселый голос: «Дон Альвизо, я вам кое-что привез из Макао, как обещал!»

Высокий, широкоплечий, молодой мужчина сбежал вниз, и Анушка увидела, как играет солнце в его бронзовых волосах.

— Дон Альвизо, — он поклонился и вдруг замер, искоса посмотрев на Анушку. У него были карие, в темных ресницах, глаза, и россыпь маленьких веснушек на щеках.

— Солнце, — сказал капитан, краснея. «Шесть лет уже хожу в этих морях, а все равно…, - он не закончил и махнул рукой. «Уильям де ла Марк, к вашим услугам, сеньорита».

— Сеньорите Анушке надо добраться до Лондона, — встрял комендант. «Доберетесь, сеньорита, — уверенно ответил Уильям. «Не будь я капитан «Марфы и Марии». Она все молчала, опустив глаза, а когда комендант порта ушел, тихо сказала: «У меня письмо…к адмиралу Виллему де ла Марку. Вы, наверное, однофамильцы, сеньор?».

— Отчего же, — рассмеялся Уильям. «Это мой отец, сеньорита Анушка. И, конечно, я вас бесплатно доставлю до Лондона, никак иначе. Где ваш багаж?

— В нашем домике, бывшем, — она прерывисто, часто дышала, избегая его взгляда. «Мы там раньше с бабушкой жили, Амритой, она умерла, она мне приемная бабушка, а вообще я сирота, маму свою не помню, она танцовщицей была…

— Вы мне все по дороге расскажете, благо до Лондона плыть еще долго, — улыбнулся Уильям.

«Сейчас я пошлю матросов за вашими сундуками, а вы всходите по трапу, и устраивайтесь, — каюта рядом с моей каютой, она пустует».

— Да я бы в трюме…, - попыталась возразить Анушка, и увидела его ласковую, нежную улыбку:

— Ну что вы, сеньорита, — он опять поклонился, — если бы у нас не было места, я бы уступил вам капитанскую каюту. Вот и все, и не о чем тут больше говорить.

Девушка покраснела, и, запинаясь, сказала: «Спасибо вам, сеньор Уильям».

— В Лондоне спасибо скажете, — рассмеялся мужчина и подумал: «А ведь отец мне рассказывал о сеньоре Амрите. Умерла, значит. Надо будет перед отплытием сходить на кладбище, цветов положить на ее могилу».

Он увидел, как девушка все еще стоит перед трапом, и, обругав себя, подал ей руку: «Прошу вас, сеньорита. Обещаю — это совсем не страшно».

— Я еще никогда не плавала на корабле, — восхищенно сказала Анушка, оглядывая бирюзовую воду гавани, рыбацкие лодок, парусники — португальские, испанские, французские. Дул жаркий, томный ветер и вдали, над городом, голубая дымка окутывала вершины гор.

— Ну, — сказал капитан де ла Марк, засучив рукава белой, потрепанной рубашки, расстегнув камзол, — вот и начнете, сеньорита. Рассказывайте, где ваш домик, сейчас мы с ребятами туда сходим.

— Вы же капитан! — ужаснулась Анушка. «Вам нельзя!»

— Я потому и стал капитаном, — красивые губы усмехнулись, — чтобы самому решать, что мне нельзя, а что можно.

Ворота открылись, и Анушка увидела высокую, рыжеволосую женщину в простом холщовом чепце. «Уильям же говорил, что его матушка маленькая ростом, как я, — вспомнила девушка.

— Капитан де ла Марк, — радушно сказала та, — а дома одна только миссис де ла Марк, отец ваш по делам уехал, в Уайтхолл, а мистер Питер — на складах.

— Мистрис Мак-Дугал, — Уильям подтолкнул девушку вперед, — это моя невеста, мисс Анна.

— Так проходите, — та указала в сторону дома, — проходите, пожалуйста, я сейчас миссис де ла Марк позову.

Анушка вскинула голову, и, оглядев шпалеры на стенах, шкуру белого медведя, что была брошена на дубовый паркет рядом с персидским ковром, серебро и фарфор в открытых шкафах, — схватилась за руку Уильяма.

Повеяло жасмином, и она услышала радостный голос: «Мальчик мой, наконец-то, а мы тебя и заждались уже!»

Анушка подняла глаза — по лестнице спускалась невысокая, изящная женщина, в платье медного шелка. Бронзовые волосы были сколоты в узел золотыми шпильками с изумрудами.

За корсет женщины были засунуты очки. «Проверку счетных книг делаю, — усмехнулась она, — для Питера».

Уильям сглотнул, и сказал, глядя в зеленые глаза матери: «Матушка, позвольте вам представить — моя невеста».

Марфа свернула письмо и долго сидела, вглядываясь в утреннюю Темзу за окном. «Ну, хорошо, — подумала она ласково, — все у них идет, как надо. Семьдесят пять Тайбохтою сейчас, да, ну, Уильям говорит, что он еще на охоту ходит. Трое детей у него, два мальчика и девочка, — она выдвинула ящичек в поставце и положила туда записку. «И у родителей Николаса все в порядке».

— Миссис Марта, — раздался робкий голос с порога.

— Матушка, — улыбнулась та, и, поднявшись, сказала: «А ты что вскочила? Я же сказала — спите, и ты, и Уильям, устали ведь».

— Я не привыкла, так долго, — Анушка покраснела, — у нас ведь на рассвете встают, днем жарко. Тут тоже тепло, а я думала, что мерзнуть буду.

— Ну, — Марфа улыбнулась, и, взяв девушку за руку, усадила на обитую бархатом кушетку, — зимой, конечно, по-другому, но у нас камины — так что будет не холодно.

— Я могу с завтраком помочь, — озабоченно сказала Анушка, — как вчера, с обедом.

Марфа вспомнила огненный, обжигающий вкус специй и улыбнулась: «Вот обвенчаетесь, и будешь готовить. А пока ты невеста — так что отдыхай. Адмирал с дядей Джованни тебя сегодня в усадьбу нашу отвезут, а Уильям пока тут поживет, до свадьбы».

Серо-зеленые глаза чуть погрустнели и Марфа рассмеялась: «Три недели всего, не волнуйся. Не след жениху-то с невестой под одной крышей оставаться. А в усадьбе весело, детей много, мой сын, Теодор, как раз дом дяди Джованни перестраивает, так что его семья сейчас у нас живет».

Она помолчала и, взяв маленькую, нежную руку девушки, спросила: «Не страшно тебе будет, в Сурат возвращаться, с Уильямом?».

Анушка помотала каштановой головой: «Там, конечно, не такие люди, как у нас, на юге, не христиане, но все равно — это тоже Индия. Я смогу Уильяму помочь, с делами, вы не думайте, бабушка Амрита меня и читать, и писать научила».

— А потом — на Барбадос, — подумала Марфа, глядя на упрямый очерк подбородка.

«Правильно Уильям жену выбрал, с такой куда угодно можно».

Девушка зарделась, почувствовав ее взгляд, и Марфа улыбнулась: «Красивая ты очень, Анушка, вот и смотрю».

— Я не похожа, — едва слышно пробормотала та, — ну, на женщин здесь. Я темная…

— Черна я, но прекрасна, дочери Иерусалима, как шатры Кейдара, как занавесы Соломона, — рассмеялась Марфа.

Анушка совсем покраснела — до начала пышной, едва умещающейся в корсет груди, и тихо, комкая в руках шелк платья, глядя куда-то в сторону, сказала: «Мы только один раз поцеловались, и все, миссис Марта, ну, когда мне Уильям сказал, что любит меня. И все, — она отчаянно помотала головой, — больше ничего не было, ничего. Ну, там ведь дальше, в Писании, о винограднике…

Марфа погладила ее по руке и серьезно ответила: «А никак иначе и быть не могло, милая.

Мой сын — он ведь рыцарь, он никогда бы себе не позволил чего-то дурного. И ты тоже, — она вдруг прижала к себе девушку, — я хоть твою бабушку и не знала, но Виллем и Джованни говорили, что она человек чести была, благородная женщина. И ты — ее воспитания, сразу видно».

— У бабушки Амриты родители были брамины, — вздохнула Анушка, — это как священники, у христиан. Они отказались креститься, давно еще, ну, их и убили. Как ее внучку, бабушка меня в честь нее назвала. А я свою маму и не помню почти, а отца, — девушка прервалась, и, махнув рукой, замолчала.

Вытерев глаза, она добавила: «Бабушка говорила, он, наверное, из Европы был, раз у меня глаза такие светлые».

— Очень красивые, — Марфа потянулась и поцеловала влажные, смуглые щеки. «Пойдем, — она погладила Анушку по голове, — позавтракаем, а потом в лавки отправимся, и к портнихе моей. Платье-то тебе, где это шили? — спросила она, разглядывая серый шелк.

— В Бордо, как корабль там стоял, — грустно сказала Анушка, поерзав. «Оно тесное очень».

— Вот и сошьем тебе все, как надо, — уверила Марфа. «И на свадебное платье ткань выберем.

Ну и вообще, — она улыбнулась, — туфли закажем, белье, и сари твои — тоже. Дома-то ходи в них, сколько угодно, незачем в корсет затягиваться».

Спускаясь вслед за Марфой по лестнице, Анушка вспомнила ласковый голос адмирала: «Ну, пока вы до Лондона плыли, ты уже совсем, хорошо английскому научилась, молодец. И запомни, — Виллем встал, и, наклонившись, поцеловал каштановые волосы, — как Уильям мне сын, так ты мне дочка. И так будет всегда. Ты же знаешь, — карие глаза на мгновение погрустнели, — тезка твоя, Амриты внучка, что умерла, — она моей дочерью была».

— Да, — робко сказала девушка, — мне бабушка говорила. Она взглянула на Джованни — тот сидел, застыв, держа в руке бокал с вином, смотря куда-то вдаль, поверх ее головы. «Ты на нее очень похожа, милая, — наконец, сказал мужчина. «На ту Анушку». Его темные глаза чуть заблестели и Джованни улыбнулся. «Так что, если позволишь, я тебя к алтарю поведу — мы с твоей бабушкой были большие друзья».

— Я буду только рада, мистер Джованни, — тихо сказала Анушка, и он поправил ее: «Только дядя. Дядя Джованни. И помни — моя семья, — ну да ты с ними познакомишься скоро, — это и твоя семья тоже».

Когда дверь за девушкой закрылась, Джованни повертел в руках письмо и тихо сказал Виллему: «Тут еще приписка есть, для Джона. Вернее, для отца его, Амрита же не знала, что старый Джон умер. Схожу к собору святого Павла, передам ему».

Виллем хмыкнул: «К восьмидесяти ей было, а все равно — не ушла без того, чтобы замену себе не оставить».

— Да, — сказал Джованни, поднимаясь, — ну да, впрочем, таких, как Амрита — и нет уже. Вечная ей память, — он перекрестился, и, задержавшись на пороге, вдруг улыбнулся: «Помнишь, ты меня спрашивал, какая твоя дочь была? Вот, — он повел рукой в сторону коридора, — это она и есть. Ну, помладше, конечно, восемнадцати лет».

Виллем вздохнул: «Все равно — через два года уедут они, Джованни, обратно в Индию, ты же знаешь. Не откажется же Уильям от этого поста в Сурате, раз уже согласился».

— Следующим летом, — рассмеялся Джованни, — ты уже внука увидишь, или внучку, поверь моему слову. Эти, — он погладил почти седую бороду, — времени терять не будут».

В лавке было полутемно и Марфа, потянувшись к Анушке, тихо сказала: «Кружево не любит света».

— Миссис де ла Марк, — благоговейно поклонился приказчик. «И мисс…, - он взглянул на Анушку.

— Мисс Анна, тоже, — Марфа повела рукой, — будущая миссис де ла Марк. Невеста капитана Уильяма.

— Очень, очень рады, — мужчина усадил их у большого стола с образцами кружев. «На шлейф кружева, миссис де ла Марк? — поинтересовался он. «Венчание у Святой Елены будет, как обычно?»

— Нет, — лукаво усмехнулась Марфа, — лето же, решили деревенскую свадьбу устроить, в нашей усадьбе, в Мейденхеде, там же и венчаться они будут. Но шлейф все равно сделаем, как, же иначе? И на белье кружева тоже у вас выберем. Покажи шелк, что на платье пойдет, Анушка, — попросила женщина.

Анушка вспомнила рулоны драгоценных тканей и ласковый голос свекрови: «Мы сейчас тут все выберем — и для уличных платьев, и для твоих домашних сари, чтобы тебе удобно было».

— Сари можно из хлопка, — попыталась сказать Анушка.

— Нет уж, — улыбнулась Марфа, положив руку на рулон флорентийского шелка — цвета осенних листьев, с бронзовой каймой, — мне адмирал рассказывал — у вас там лучшие сари через кольцо должны проходить, такие они тонкие?

— Да, — кивнула Анушка.

— Ну, вот и у тебя такие будут, — подытожила свекровь.

Анушка вытащила образчик шелка — цвета темных сливок, и приказчик улыбнулся: «Очень, очень вам пойдет, мисс Анна. Отличный выбор. Если позволите…, - он взял у нее ткань и задумался, наклонив голову.

— Вот это, — наконец, сказал, торговец. «Правда, — он взглянул на Марфу, — это французское, из Алансона, его называют «королевой кружев», оно недешевое, миссис де ла Марк, даже с вашей скидкой».

Анушка закусила губу и погладила — едва дыша, — тончайшее, блестящее старым, тусклым золотом кружево.

— Мы возьмем двенадцать футов, — спокойно сказал Марфа, и, увидев глаза девушки, шепотом, сердито добавила: «У тебя шесть подружек, короче шлейфа не сошьешь!»

Федор спешился, и, отведя лошадь на конюшню, наклонившись, поцеловал жену, что стояла на каменной террасе.

— Как смешно, — вдруг сказала Лиза, оглядывая зеленую лужайку, — вот тут мы с близнецами играли. Я и не помню ничего, только помню розы, и как мы с тобой, — она усмехнулась, — в первый раз увиделись. У королевы, с ее благословения, так сказать.

— Ты мне на шею тогда села, — Федор наклонился и потерся щекой о пахнущие вербеной волосы. «А у дяди Джованни через месяц уже и готово будет, так что я за все это, — он обвел рукой двор, — примусь. Завтра поеду в Лондон, Иниго Джонс меня королю будет представлять, поговорим о дворце. Что там дети? — он улыбнулся.

— Ждут последнего урока, — Лиза рассмеялась. «Мы тут с Полли целую школу устроили, хоть и каникулы. Матушка записку прислала — вечером сегодня невеста Уильяма приезжает, через три недели свадьба. Ты только детям сейчас не говори, а то они совсем заниматься прекратят».

— Не буду, конечно, — он еще раз поцеловал алые губы, и подумал, поднимаясь по лестнице:

«Математика. И с Янушкой рисованием позаниматься, ну да это вечером. И посидеть с планами, что Иниго Джонс прислал, подготовиться к разговору с королем».

— Мистер Теодор! — услышал он шепот сзади. Мистрис Доусон стояла с фаянсовой тарелкой в руках.

— Проголодались ведь уже, поешьте, — ласково сказала женщина, указывая на кусок пирога.

«Это как на Москве делают, меня миссис Лиза научила».

Федор улыбнулся, и, надкусив пирог с рыбой, вдохнув знакомый запах, сказал: «Спасибо вам».

Прожевав, он толкнул дверь детской и услышал веселые голоса: «Дядя Теодор!»

— Так, — сказал он, оглядывая темные и рыжие головы, — Александр, Пьетро и Анита занимаются отдельно, по заданиям, которые я сейчас напишу, — а с вами, — он взглянул на сына и остальных детей, — мы сейчас пойдем дальше, по таблице умножения.

Старшие дети устроились вокруг круглого, орехового дерева столика. Пьетро усмехнулся, заглянув в тетрадь к сестре: «Портниха купила рулон шелка, длиной шестьдесят футов и шириной четыре фута. На каждое платье требуется десять квадратных футов ткани. Сколько она сможет сшить платьев и сколько шелка у нее останется?», — прочитал мальчик задачу, и Анита, покусывая перо, еле слышно сказала: «Не мешай, это очень интересно!»

— Тише там, — велел Федор, и сказал, достав кусочек мела, посмотрев на доску темного сланца: «Ну вот, сегодня мы займемся цифрой пять».

— Пятью пять — двадцать пять, — услышал он звонкий голосок и смешливо согласился:

«Правильно, Юджиния. А сколько будет пятью шесть?»

В детской повисло молчание, и Майкл Кроу спокойно ответил: «Тридцать, дядя Теодор. Не обращайте внимания, она всегда вперед лезет».

— Это мы знаем, — рассмеялся Федор и стал писать на доске примеры.

Анита расправила темно-золотистый, кружевной шлейф невесты и обернулась к девочкам:

«Так, несем осторожно, друг другу на ноги не наступаем».

— Тесса! — вдруг, в один голос сказали Вероника и Джо. «Где Тесса! У нас розы…, - нижняя губа одной из девочек задрожала и она указала на цветок, что был приколот к ее шелковому платью — лепестки его чуть увяли и смотрели вниз.

— Я тут, — темноволосая девочка посмотрела на цветок и улыбнулась, увидев мгновенно распустившийся бутон: «Вот, теперь все в порядке». Джо восхищенно вздохнула и прошептала: «Спасибо!»

— Девочки, — подогнала их Анита, — встаем, я с Юджинией, вы — она указала на двойняшек, — напротив друг друга, а Тесса — с Мораг. Папа, — обернулась она к Джованни, — мы готовы.

Тот подал руку невесте и шепнул, наклонившись к смуглому, с жемчужной сережкой уху:

«Вот видишь, какая погода сегодня хорошая, а ты боялась, что дождь пойдет. И эти кремовые розы, — он взглянул на букет, что Анушка держала в руках, — тебе очень к лицу. Все будет хорошо.

Анушка обернулась, и, посмотрев на высокое, голубое, жаркое небо, перекрестившись, — решительно кивнула головой.

Двери распахнулись, девушка услышала звуки верджинела, и, улыбнувшись, подумала:

«Рэйчел с Мартой играют, уговорили все-таки священника».

— Какая она красивая, — подумал Уильям, обернувшись, следя за тем, как медленно идет невеста по проходу. «А мама плачет, вон, миссис Мияко ей платок дала».

— Ну что вы так, миссис Марта, — шепнула женщина, — они ведь остаются пока в Англии, не уезжают. Не переживайте так.

Марфа помотала головой и вытерла щеки нежным шелком: «Первая свадьба здесь, первая.

Так-то, — она тяжело вздохнула, — мы только хоронили тут».

— Вот здесь Петя и молился, когда мы на Москву уезжали, — подумала она, оглядывая серые, каменные плиты пола. «И Михайло Данилович тут сидел, с детьми, когда Федосья умирала.

Господи, — Марфа перекрестилась, — и отпевали тут всех — и Машу покойницу, и Федосью, и Юджинию. Только Петю на Москве. Четыре могилы тут, дай Господь, чтобы не было больше».

— Так это и наш приход, — ласково сказала Мияко, оглядывая наполненную людьми церковь.

«Анита тут повенчается, должно быть, и Пьетро — тоже. Не расстраивайтесь».

Марфа посмотрела на мужа, что стоял рядом с Уильямом, и, поймав его взгляд, невольно улыбнулась, — Виллем едва заметно подмигнул ей.

Жених с невестой опустились на колени перед алтарем, и Полли смешливо шепнула мужу:

«А все-таки кокосовый орех будут разбивать у входа в шатер, она сказала — иначе нельзя».

— Конечно, — удивился Кеннет, на мгновение, взяв ее руку, поднеся к губам, — ты ведь тоже — через горшок прыгала, любовь моя. Ну, хоть потанцуем вволю, музыканты же из Лондона приезжают. Анна мне говорила, у них там, в Индии, свадеб без танцев не бывает.

— А следующим месяцем уже и в Ольстер, — подумала Полли, и поближе прижала к себе младшую дочь, шепнув ей: «Ты была молодец, Мораг, очень хорошо несла шлейф».

— Тут так красиво, — едва слышно шепнула девочка, оглядывая убранную цветами церковь. «У меня тоже — красиво будет».

— Обязательно, — тихо ответила Полли, про себя вздохнув: «Господь один знает, как там все сложится, в этом Ольстере. Только бы с детьми все хорошо было, об одном прошу».

— А мы с тобой, когда венчались, — наклонился Федор к жене, — они стояли в следующем ряду, — нам на головы каменная пыль сыпалась, помнишь? Двадцать пять лет в следующем году, — он посмотрел на лукавую улыбку жены и озабоченно спросил: «Что такое?»

Лиза поманила его к себе и шепнула что-то на ухо. «Хотела попозже сказать, — она все улыбалась, — ну да ладно. В январе, в начале года, как раз подарок нам получится».

— Я тебя люблю, — он опустил руку вниз и погладил нежные, тонкие пальцы. «Спасибо, — он все не отрывался от ее руки, — спасибо тебе».

— Вот так, — ласково подумала Лиза, глядя на пасынка, что стоял с другими мальчиками по ту сторону прохода. «И у Янушки брат будет, или сестра, все веселее. Господи, я уж и не думала, десять лет прошло, даже больше, а вот — как помирились мы с Федей, так все и случилось. Ну и хорошо, — она тихо вздохнула и услышала сзади голос младшего брата: «Не плачь пока, вот Уильям ей кольцо наденет, и заплачешь».

Лиза не удержалась, и, повернувшись, тихо рассмеялась: «Больше матушки наплакать все равно — не удастся».

Лазоревые глаза Питера заблестели, и тот подтолкнул Джона, что стоял рядом с ним: «Ты запоминай все, запоминай, потом Белле расскажешь, а то, она, бедная, вместо того, чтобы на венчание прийти — на кухне помогает».

— Так маленький же, — улыбнулся тот. «Куда его, в церковь нести». Джон погладил по головам дочерей и добавил: «А вы у меня такие красавицы, мои хорошие, я на вас смотрел и радовался».

Джо и Вероника потерлись темноволосыми головами об его руку, и Джон подумал: «Господи, как же я счастлив, спасибо, спасибо тебе».

Он увидел, как Уильям осторожно надевает на палец жены играющее алмазами кольцо, и тихо рассмеялся: «Вот, теперь можно и плакать. Бегите, милые, — он подтолкнул дочерей, — вам еще молодых до усадьбы провожать».

Уильям все не выпускал руки жены и Анушка, подняв глаза, улыбнувшись, сказала: «Ну вот.

Теперь ведь навсегда, да?»

— Пока не разлучит нас смерть, — едва слышно ответил ей муж, и, вдохнув запах роз, добавил:

«Я люблю тебя, Анушка».

— Я тоже, — она шла, подняв голову, по проходу, и адмирал, провожая пару глазами, наклонился к жене: «А вот теперь я у тебя попрошу платок, Марта».

В голубом, полуденном небе заливался бесконечной песней жаворонок. Янушка оглянулся на двор усадьбы, где был разбит большой, шелковый шатер, и тихо сказал мальчикам:

«Пойдемте, покажу что-то?».

— Я знаю, что это, — шепнул Майкл остальным. «Я видел, из окна детской, как он там ее строил».

— Кого — ее? — спросил Колин, держа за руку младшего брата. Они прошли по тропинке в густой, зеленой траве, что вела к ручью и Янушка гордо сказал: «Вот».

Дети ахнула. Маленькая, деревянная водяная мельница бойко вертелась, на ручье была устроена аккуратная запруда, и Янушка улыбнулся: «Я пробовал, она зерно мелет, как положено».

Томас Смолл дернул старшего брата за руку и грустно заметил: «Вот бы и нам это построить!»

— Построим, — уверил его Грегори, и, присев, стал внимательно рассматривать мельницу.

— Ты молодец, — в один голос сказали темноволосые, синеглазые близнецы Кроу. «И все сам!»

— Мне бабушка рассказывала, — Янушка стал рвать цветы, — что мой отец, когда был маленький, такую же мельницу тут построил, с дядей Майклом, который умер, и дядей Николасом, который капитан.

— А кому ты цветы рвешь? — заинтересовался Майкл Кроу. «У Анны их много, полный шатер».

— Бабушке, — тихо ответил Янушка. «Пусть поставит себе в комнату». Он улыбнулся, и, тряхнув рыжей, кудрявой головой, позвал: «Пошли, я с утра видел, будет ванильный крем, пирожные и пироги с ягодами!»

Дети побежали к высокому, серого камня, под черепичной крышей, дому, и Янушка вдруг подумал: «Хорошо, что батюшка мне и здесь разрешил помогать. А осенью они с мистером Джонсом уже дворец для королевы начинают строить».

Мальчики заглянули в шатер, и Янушка, подбежав к столу, протянул Марфе цветы: «Это вам, бабушка!»

— Спасибо! — Марфа поцеловала его в лоб. «Иди, потанцуй, а то девочки уже заждались».

— Танцевать, — темноволосая девочка со светло-голубыми глазами потянула его за руку.

Вторая, подбежав, тоже уцепилась за его ладонь.

— Хорошо, — примирительно сказал Янушка, — с обеими вместе.

Марфа вдохнула запах полевых цветов, и, потянувшись к уху Виллема, сказала: «Пойду тоже — потанцую, только что-то не с кем, ни Джона, ни Питера не видно, они же у нас лучшие».

— Миссис Марта, — раздался обиженный голос Кеннета, — я тоже хорош, сами знаете.

Шотландец подал ей руку и женщина рассмеялась: «Ты уже со всеми по очереди перетанцевал, даже с мистрис Доусон и миссис Стэнли!».

Музыканты заиграли что-то веселое, и Марфа, подхватив одной рукой подол платья бронзового шелка, поклонившись Кеннету — встала напротив него.

Джон осторожно нажал на медную ручку двери и сказал: «Я тебе пирожных принес и вина бутылку, чуть-чуть, пригубить. Очень хорошее бордо, белое».

Белла приподнялась на локте и тихо рассмеялась: «Смотри, что наследный герцог Экзетер делает».

Джон наклонился над сыном и, сказал: «Да, старина, это руки! Очень они у тебя пухлые, да ты и сам у нас, — он пощекотал мальчика, — толстяк!»

Наследный герцог блаженно, широко улыбнулся и, повертел у себя перед носом ручками.

— Он сытый, — лукаво усмехнувшись, сказала Белла. «И я его переодела».

— Раз так, — Джон осторожно переложил сына в колыбель, — ты уж уступи мне место рядом с мамой, старина.

Он разлил вино и, устроившись рядом с женой, выпив, сказал: «За девочками там присмотрят, так что…

— Что? — Белла откусила от пирожного и пробормотала: «А, это наше с Рэйчел, миндальное, по монастырскому рецепту, как в Новом Свете делают».

— Монахиня, — Джон погладил ее пониже спины, и, поцеловав белую шею под кружевным воротником, жалобно попросил: «Можно? Я так скучал, так скучал, весь день тебя не видел».

Белла прижалась к нему, и, поерзав, ответила: «Я чувствую, дорогой герцог Экзетер, что вам требуется помощь».

— Немедленная помощь, — Джон рассмеялся и стал нежно поднимать ее юбки. В распахнутые ставни была слышна музыка, и Белла томно сказала: «Следующим годом, как наследного герцога отлучу, как следует, потанцую. А ты с кем, — она на мгновение прервалась, и подставила ему губы, — танцевал?

— Да со всеми, — рассмеялся Джон, целуя ее. «С миссис Мартой, с Полли, с Лизой, с Рэйчел, с Анушкой, с миссис Смолл, с девчонками нашими…., А сейчас, — он прижал жену поближе, — я устал и хочу отдохнуть.

— Вот и отдохнешь, — Белла уложила его на подушки, и, встав на колени, встряхнув темными локонами, посмотрела в сторону колыбели. «Спит уже, — шепнула она, и, наклонившись над мужем, услышала его шепот: «Я так тебя люблю, так люблю!»

Мальчик и вправду засыпал, — улыбаясь, слушая далекие звуки музыки, знакомые, ласковые голоса родителей, вдыхая свежий, вечерний ветер с реки.

Питер велел Цезарю: «А ты лежи тут, старина, и никого не пускай!»

Он открыл дверь своего кабинета, и, прижав Рэйчел к стене, велел: «Прямо тут!»

— Могли бы, — задыхаясь, целуя его, ответила жена, — подняться наверх…

— Не могли бы, — он оглянулся, и, подняв ее на руки, — уложил посреди персидского ковра. «Что это? — Рэйчел скосила глаза на пол.

— С детьми, — Питер наклонился и вынул шпильки из рыжих волос, — утром, географией занимался. Он стал целовать жену и Рэйчел озабоченно сказала: «Надо убрать…карту».

— Не надо, — Питер опустился на нее, и, услышав нежный стон, рассмеялся: «Ты очень правильно устроилась, на Африке, любовь моя».

Ее руки были раскинуты по сторонам света, правая — Питер посмотрел, — накрывала Джеймстаун, левая — лежала на Индии.

— Вот, верно, — он потянул ее к себе и усмехнулся: «Как раз то, что мне надо!»

— Фактория на юге Африки? — Рэйчел поцеловала его, — глубоко, долго. «Это потом, — он почувствовал горячий, обжигающий жар ее тела, и добавил: «А пока мне нужна ты, и прямо сейчас. Хочу еще двоих».

— Шестеро детей, — ее голова была закинута назад, карта шуршала, и она, комкая бумагу нежными пальцами, шепнула: «Ты знаешь, чего хочешь, Питер Кроу».

Питер закрыл ей рот поцелуем, и, услышав сдавленный крик, не останавливаясь, ответил:

«Знаю. И так будет всегда, любимая».

Летний закат играл над Темзой — золотом, багрянцем, алыми лучами заходящего солнца.

Марфа замедлила шаг, и, держа невестку под руку, тихо сказала: «Ну, ты все знаешь. И все у вас хорошо будет, милая».

Анушка, на мгновение, поднесла маленькую руку свекрови к щеке и ответила: «Спасибо вам, матушка».

— Поживете сами в городской усадьбе, — Марфа улыбнулась, — кладовая там полна, а мы через неделю и вернемся уже, как Питер отдыхать закончит.

Лодка — с бархатным балдахином, убранная цветами, — покачивалась у пристани. «Ну, с Богом, — Виллем перекрестил молодых, — через час уже и в Лондоне будете, твой муж хорошо гребет, я его сам учил».

— Иди-ка сюда, — Марфа поманила сына к себе и что-то ему шепнула. Уильям чуть покраснел и ответил ей на ухо: «Ну что вы, матушка, не мальчик же я, потерплю».

— А то вас в Северное море унесет, — усмехнулась мать, и, полюбовавшись невесткой — Анушка переоделась в шелковое сари темной меди, каштановые волосы были распущены по плечам, и украшены венком из роз, — поцеловала смуглую, мягкую щеку.

— Ну, все, скоро увидимся, милые мои, — она помахала вслед лодке и Виллем смешливо сказал: «Пожалуй, рано еще миссис Стэнли в отставку уходить, хотя она все грозится».

— Конечно, рано, — согласилась Марфа, и, расстелив шаль на траве, улыбнулась: «Посидим?».

— А ты все с букетом от Яна, — адмирал опустился рядом и обнял ее за стройные плечи.

«Конечно, — Марфа поднесла цветы к щеке, — уж как мне этот внук достался, Виллем, — так ни один не доставался».

Он положил бронзовую голову к себе на плечо, и ласково сказал: «Отдохни, любовь моя.

Смотри, закат, какой красивый, сегодня».

Марфа посмотрела на играющее огнем небо над Темзой, и, взяв его за руку, прижавшись к ней губами, улыбнулась: «Ветер будет, Виллем».

Эпилог

Арктика, сентябрь 1615 года

Капитан Николас Кроу проснулся еще до рассвета. В каюте было тепло, и, он, не открывая глаз, потянувшись, вдохнув горьковатый запах апельсина, спокойно подумал: «Если мы этой неделей не увидим открытой воды, придется вставать на зимовку. И так уже — четвертый месяц вдоль побережья ползем».

Он поцеловал рыжие, мягкие волосы Констанцы, и, одевшись, взяв шпагу, заглянул в соседнюю каюту — к сыновьям. Питер спал, разметавшись на спине, в кулачке мальчика был зажат маленький, деревянный, искусно выточенный корабль. Джордан, что лежал на нижней койке, спокойно сопел, уткнувшись в подушку, свернувшись в клубочек.

Капитан перекрестил детей, и, вздохнув, надев меховую парку, — ночи были уже холодными, — поднялся вверх по трапу.

— Что там у нас? — спросил он первого помощника, глядя на тусклую, еле заметную багровую полоску, висевшую у них за спиной, на востоке. «Какой лед был ночью?»

— Пока тот, что мы разбиваем, — вздохнул тот, — но, сами знаете, капитан, — моряк пожал плечами, — еще неделя, и «Ворон» встанет.

Николас погладил по голове Тунерка, что лежал у румпеля, и посмотрел вокруг. «Ворон» шел в узком, тихом проходе среди льдов, по левому борту, в сумраке, была видна темная полоска земли. «Даже белых медведей уже месяц, как не видели, — хмыкнул про себя Николас. «Только тюленей, и тех, — изредка. Не говоря уже о людях».

— Да тут и не живет никто, — глухо сказал первый помощник из-под мехового капюшона парки.

«Ад, капитан, вот что это такое. Ледяной ад».

— Ну что за суеверия, — поморщился Николас, и, вскинув голову, крикнул: «Эй, на марсе, что там впереди?»

— Льды, капитан, и больше ничего, — раздался усталый голос матроса сверху. «Ворон» чуть поскрипывал под легким западным ветром, и Николас, взяв подзорную трубу, подумал:

«Если мы сейчас упремся в ледяное поле, надо будет послать партию охотников на землю.

Местные, наверняка, живут где-то рядом, просто немного дальше к югу».

— Дети еще спят, — раздался сзади тихий голос Констанцы. Николас повернулся, и чуть отодвинув ее капюшон, ласково поцеловал смуглый, высокий лоб. «Наверное, придется этой неделей встать, — тяжело вздохнул капитан и, посмотрев на серо-белые, бесконечные льды вокруг, добавил: «Не хотелось бы тут, конечно, но больше негде».

Констанца молчала. Николас увидел, как блестят ее темные глаза и торопливо, тихо сказал:

«Ну что ты, любовь моя, все будет хорошо. Припасы у нас есть, порох тоже — не пропадем».

Жена вдруг взяла у него подзорную трубу, и, не говоря ни слова, прошла на нос корабля.

Она долго вглядывалась в горизонт, а потом попросила: «Иди сюда, Николас».

Он увидел темную полоску неба над ледяной пустыней и, обернувшись к первому помощнику, велел: «Даже если промоина, по которой мы идем, закроется, я сам с киркой в руках первым спущусь на лед, и буду его разбивать. На западе открытая вода».

— Полынья, — пробормотал моряк, но прекословить не стал.

— Моя вахта, — Николас встал к румпелю и осторожно направил «Ворона» вперед — по узкой полоске воды. Констанца осталась на носу, и вдруг, повернувшись к мужу, сказала:

«Чувствуешь?».

Николас вдохнул легкий запах соли, и тихо ответил: «Да».

Над головой закричали, забили крыльями чайки, и он увидел очистившееся от туч, темно-синее небо. Ворон входил в огромное пространство воды, — без конца, чуть волнующееся, бьющее белыми гребнями волн о борт корабля.

— На запад, — стиснув зубы, приказал капитан Кроу.

— Нет, — внезапно приказала Констанца. «На юг. Следи за берегом, — она махнула рукой в сторону далекой, освещенной розовыми лучами солнца земли. «Мы огибаем мыс, — добавила жена.

Ветер задул сильнее, «Ворон» накренился, и капитан Кроу услышал сзади потрясенные голоса: «Что это?».

Корабль миновал землю, — Николас разглядел в подзорную трубу какие-то постройки из китовых костей, — и прямо по курсу капитан Кроу увидел простирающееся во все стороны море.

— Папа, — раздался снизу любопытный голосок Джордана, — что это?

Констанца взяла детей на руки, и, тряхнув головой, скинув капюшон парки, — рыжие косы забились на крепком, северном ветру, ответила: «Это Тихий океан, милые».

Питер оглядел лазоревыми глазами стаи чаек, темную, без единой льдины воду, и, положив руку на маленький, играющий алмазами крест, вдруг сказал: «Нам надо на восток. К Марте».

Николас наклонился, и, поцеловав мальчика в лоб, улыбнулся: «Обязательно, Питер.

Сначала пойдем на юг, а потом — дальше».

— Дальше, — повторил ребенок, и, вывернувшись из рук матери, уцепившись за борт «Ворона», еще раз шепнул, слушая крики птиц: «На восток».

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ

Content

Нелли Шульман
Вельяминовы. Начало пути
Книга третья

Часть первая Москва, весна-лето 1605 года

Интерлюдия Рим, лето 1605 года

Часть вторая Лондон, осень 1605 года

Эпилог Картахена, февраль 1606 года

Часть третья Северная Россия, весна 1606 года

Эпилог Тромсе, апрель 1606 года

Часть четвертая Москва, весна-лето 1606 года

Эпилог Путивль, август 1606 года

Пролог Джеймстаун, Виргиния, 21 июня 1607 года

Часть пятая Порт-Рояль, Акадия, июнь 1607 года

Эпилог Тула, 9-10 октября 1607 года

Часть шестая Джеймстаун, Виргиния, февраль 1608 года

Интерлюдия Троице-Сергиева Лавра, 3–5 сентября 1608 года

Эпилог Лондон, осень 1608 года

Пролог Каргополь, 18 октября 1608 года

Часть седьмая Виргиния, январь-февраль 1609 года

Эпилог Порт-Рояль, весна 1609 года

Часть восьмая Англия, июнь 1609 года

Эпилог Краков, царство Польское, август 1609 года

Пролог Берег Северной Америки, 3–5 сентября 1609 года

Часть девятая Англия, осень 1609 года

Эпилог Эдинбург, ноябрь 1609 года

Часть десятая Лондон, февраль 1610 года

Интерлюдия Амстердам, апрель 1610 года

Эпилог Калуга, стан Тушинского вора, апрель 1610 года

Часть одиннадцатая Москва, июль 1610 года

Интерлюдия Амстердам, декабрь 1610 года

Эпилог Лондон, февраль 1611 года

Пролог Арктика, июль 1611 года

Интерлюдия Копенгаген, сентябрь 1611 года

Часть двенадцатая Нижний Новгород, осень 1611 года

Пролог Нижние Земли, май 1612 года

Часть тринадцатая Англия, август 1612 года

Интерлюдия Амстердам, сентябрь 1612

Эпилог Москва, осень 1612 года

Часть четырнадцатая Шотландия, апрель 1613 года

Джеймстаун, Виргиния

Дептфорд

Лондон

Арктика

Москва

Эпилог Краков, Царство Польское, август 1613 года

Интерлюдия Лондон, октябрь 1613 года

Пролог Мон-Сен-Мартен, ноябрь 1613 года

Часть пятнадцатая Париж, май 1614 года

Интерлюдия Москва, июль 1614 года

Эпилог Новые Холмогоры, август 1614 года

Пролог Италия, май 1615 года

Часть шестнадцатая Лондон, июнь 1615 года

Эпилог Арктика, сентябрь 1615 года