Айзек Азимов

Когда святые маршируют

Marching In (1976)

Перевод: И. Васильева

Раньше научную фантастику писали для научно-фантастических журналов. Джон Кэмпбелл как-то даже в шутку определил этот не поддающийся определению жанр следующим образом: «Научная фантастика есть то, что покупают издатели научной фантастики».

Но в наше время ее покупают все кому не лень, и я уже не удивляюсь предложениям, исходящим из самых неожиданных источников. Так, летом 1975 года журнал «Хай Фиделити» («Высокая точность») предложил мне написать научно-фантастический рассказ примерно в 2500 слов, действие которого происходило бы через двадцать пять лет и имело бы отношение к звукозаписи.

Меня заинтриговала узость предлагаемых рамок, весьма похожая на вызов. Я, естественно, объяснил редактору, что ничего не смыслю в музыке и звукозаписи, но он нетерпеливо отмахнулся, заявив, что это несущественно. Я начал писать рассказ восемнадцатого сентября 1975 года. Редактор предложил несколько поправок, ликвидирующих мою музыкальную безграмотность, и рассказ появился в апрельском выпуске журнала за 1976 год.

* * *

Джером Бишоп, композитор и тромбонист, никогда раньше не бывал в психиатрической больнице.

Он вполне готов был допустить, что может когда-нибудь попасть туда в качестве пациента (а кто не может?), но ему и в голову не приходило, что его пригласят как консультанта по вопросу о психическом расстройстве. Как консультанта!

Он сидел там в году 2001, когда мир был в ужасающем состоянии, хотя и (как утверждали) начинал понемногу оправляться, а потом встал, приветствуя вошедшую женщину средних лет. Волосы ее были тронуты сединой, и Бишоп с благодарностью подумал о собственной пышной и совершенно черной шевелюре.

- Вы мистер Бишоп? - спросила женщина.

- По крайней мере был с утра. Она протянула руку.

- Я доктор Крей.

Он пожал ей руку и пошел следом, стараясь не поддаваться унынию, навеваемому казенными бежевыми халатами, в которые были облачены все, кто встречался им на пути.

Доктор Крей поднесла к губам палец и указала композитору на кресло. Нажав на кнопку, она выключила свет. В темной комнате ярко осветилось окно, выходящее в соседнее помещение. Бишоп увидел в окошке женщину в кресле вроде зубоврачебного с откинутой назад спинкой. Уйма гибких проводов отходила от ее головы, а за ней от одной оконной рамы до другой тянулся узкий луч света, и чуть более широкая полоска бумаги ползла, раскручиваясь, вверх.

Свет в комнате зажегся снова; вид за окошком померк.

- Знаете, чем мы там занимаемся? - спросила доктор Крей.

- Записываете энцефалограмму. Это всего лишь догадка, конечно.

- Правильная догадка. Записываем. И это лазерная запись. Вы знаете, как работает лазер?

- мою музыку тоже записывает лазер, - сказал Бишоп, закинув ногу на ногу, - но это не означает, будто я знаю, как он работает. Такие вещи знают инженеры... Послушайте, док, если вы думаете, что я инженер, то вы ошибаетесь.

- Я вовсе так не думаю, - нетерпеливо прервала его доктор Крей. - Мы пригласили вас по другой причине. Позвольте мне объяснить. Понимаете, лазерный луч поддается очень точной настройке; мы можем изменять его гораздо быстрее и точнее, чем электрический ток или даже электронный луч. Это значит, что сверхсложные биоволны могут быть записаны значительно более подробно, нежели раньше. Микроскопически тонкий лазерный луч записывает волны, а потом мы изучаем их под микроскопом в таких подробностях, какие не увидишь невооруженным глазом и не запишешь никаким из прежних способов.

- Если вы хотели проконсультироваться со мной по этому поводу, тогда я могу сказать, что при записи музыки все эти подробности ничего не дают. Вы просто не в состоянии их услышать. Лазерную запись можно делать сколь угодно изощренной, но после определенного предела это лишь увеличивает затраты, не влияя на качество. Некоторые даже говорят, что появляется какой-то шум, заглушающий музыку. Сам я его не слышу, но могу вас уверить: если вам нужна высококачественная запись, лазерный луч не стоит сужать до бесконечности. Возможно, с энцефалограммами дело обстоит иначе, но я сказал вам все, что знаю, а потому позвольте откланяться. В счет включите только расходы на дорогу.

Он приподнялся, но доктор Крей энергично помотала головой.

- Сядьте, пожалуйста, мистер Бишоп. С записью энцефалограмм дело и правда обстоит иначе. Чем запись детальнее, тем лучше. Раньше нам удавалось записать лишь невнятные сигналы десяти миллиардов клеток головного мозга, и эти сигналы сливались в общий фон, заглушавший все оттенки, кроме самых выраженных тонов.

- Как будто десять миллионов пианистов играли каждый свою мелодию где-то вдали?

- Вот именно.

- И вы улавливали только шум?

- Не совсем. Кое-какую информацию мы получали - об эпилепсии, например. Но с лазерной техникой мы начали различать тончайшие оттенки; мы слышим отдельные мелодии, которые играют те самые пианисты; мы можем даже определить, какой из роялей расстроен.

Бишоп вздернул брови.

- Значит, вы можете сказать, в чем причина психического расстройства пациента?

- В каком-то смысле можем. Взгляните-ка сюда. - В другом углу комнаты осветился экран, и по нему побежала тонкая извилистая линия. - Видите, мистер Бишоп?

Доктор Крей нажала на кнопку индикатора, который держала в руках, и одна точка на линии покраснела. Линия двигалась от одного края экрана к другому, и периодически на ней вспыхивали красные точки.

- Это микроснимок, - сказала доктор Крей. - Красные вспышки невозможно увидеть невооруженным глазом и невозможно записать менее точной по сравнению с лазером аппаратурой. Они появляются только в тех случаях, когда у пациента начинается депрессия. Чем сильнее депрессия, тем ярче и заметнее красные точки.

Бишоп обдумал услышанное. А потом сказал:

- И вы можете как-то с ними бороться? Или просто констатируете таким образом наличие у пациента депрессии? Но ведь для этого достаточно просто выслушать больного.

- Все правильно, и тем не менее подробная запись помогает. Мы, например, можем преобразовывать биоволны мозга в слабо мерцающие световые волны и даже в эквивалентные звуковые волны. Мы пользуемся той же лазерной системой, что и вы при записи музыки, и получаем в результате некий смутный музыкальный фон, соответствующий мерцанию света. Я бы хотела, чтобы вы послушали его в наушниках.

- Музыку той самой пациентки, чьи биоволны отражаются этой линией?

- Да, и поскольку усиление звука невозможно без искажения деталей, я прошу вас надеть наушники.

- Я должен одновременно смотреть на мерцающий свет?

- Не обязательно. Вы можете закрыть глаза. Того мерцания, что проникнет сквозь веки, будет вполне достаточно для восприятия.

Бишоп закрыл глаза. Сквозь шум послышался еле уловимый грустный и сложный ритм - ритм, вобравший в себя все печали усталого старого мира. Бишоп слушал, смутно ощущая мигание света, бьющее по глазным яблокам в том же ритме.

И тут он почувствовал, что кто-то настойчиво дергает его за рукав:

- Мистер Бишоп... Мистер Бишоп... Он глубоко вздохнул.

- Спасибо, - сказал он с легкой дрожью. - Меня это раздражало, но я не мог оторваться.

- Вы слушали энцефалограмму депрессии и поддались ее воздействию. Ваши собственные биоволны подстраивались под ритм. Вы чувствовали себя подавленным, верно?

- Всю дорогу.

- Когда нам удается определить часть энцефалограммы, характерную для депрессивного состояния или любого другого психического расстройства, мы ее изымаем, а затем прокручиваем больному всю остальную запись, и его биоволны приходят в норму.

- Надолго?

- Увы, нет. После сеанса может пройти несколько дней. Максимум неделя. Потом приходится повторять все сначала.

- Это лучше, чем ничего.

- И все-таки этого недостаточно. Люди рождаются с теми или иными генами, которые определяют ту или иную потенциальную психическую структуру. Люди подвергаются определенным воздействиям окружающей среды. Такие вещи нелегко нейтрализовать, и мы в своей больнице пытаемся найти более эффективные и длительные схемы нейтрализации... Не исключено, что вы сможете нам помочь. Поэтому мы вас и пригласили.

- Но я в этом ничего не понимаю, док. Я даже не знал, что энцефалограммы записывают лазером. - Бишоп развел руками. - Боюсь, я не в силах помочь вам.

Доктор Крей нетерпеливо сунула руки в карманы халата и сказала:

- Вы говорили, что лазер записывает больше деталей, нежели ухо способно воспринять.

- Да, и могу это повторить.

- Я вам верю. Мой коллега прочел ваше интервью в декабрьском номере «Хай Фидели-ти» за 2000 год, в котором вы как раз об этом говорили. Потому-то мы и обратили на вас внимание. Ухо не воспринимает деталей лазерной записи, но глаз воспринимает. Энцефалограмму изменяет и приводит в норму именно мерцающий свет, а не звуковые ритмы. Звук сам по себе ничего изменить не в силах. Однако он может усилить эффект воздействия света.

- Тогда вам просто не на что жаловаться.

- К сожалению, есть на что. Мы не можем добиться стабильного усиления, поскольку тончайшие, бесконечно сложные вариации звука, записанные с помощью лазера, не воспринимаются на слух. Вариаций слишком много, и те из них, что способны усилить воздействие света, тонут в общем фоне.

- А что заставляет вас предполагать, что такие усиливающие вариации вообще существуют?

- Иногда, в основном случайно, нам удается достичь долговременного лечебного эффекта, но мы не понимаем каким образом. Нам нужен музыкант. Если вы прослушаете записи, сделанные до и после сеанса терапии, возможно, вам интуитивно удастся определить музыкальный ритм, соответствующий нормальной энцефалограмме. Мы записали бы его, и он мог бы усилить воздействие света и повысить эффективность лечения.

- Эй! - обеспокоено воскликнул Бишоп. - Это слишком большая ответственность. Когда я пишу музыку, я просто ласкаю слух и заставляю сокращаться мускулы. Я не пытаюсь лечить больные мозги.

- Все, о чем мы вас просим, это ласкать слух и заставлять сокращаться мускулы, но только в такт с музыкой нормальной энцефалограммы... Поверьте, вам не стоит бояться ответственности, мистер Бишоп. Крайне маловероятно, чтобы ваша музыка могла пойти во вред, зато она может принести большую пользу. Гонорар вы получите в любом случае, даже если ничего не выйдет.

- Что ж, - сказал Бишоп, - я попробую, хотя обещать ничего не могу.

Через два дня он вернулся. Доктор Крей, которую вытащили с совещания, посмотрела на него усталыми припухшими глазами.

- Как успехи?

- Есть кое-что. Думаю, должно получиться.

- Откуда вы знаете?

- Я не знаю. Просто чувствую... Я прослушал лазерные записи, которые вы мне дали: музыку энцефалограммы пациента в состоянии депрессии и в норме, то есть после сеанса. Вы были правы. Без мерцающего света ни та, ни другая запись на меня не подействовала. И тем не менее я вычленил вторую запись из первой, чтобы определить, в чем различие.

- У вас есть компьютер? - удивилась доктор Крей.

- Нет, компьютер тут бы не помог. Он выдал бы слишком избыточную информацию. Вы берете сложную лазерную запись, вычитаете из нее другую сложную запись и в результате получаете опять-таки довольно сложную запись. Нет, я вычленил ее мысленно, чтобы посмотреть, какой ритм останется. Этот ритм и будет ритмом депрессии, а стало быть, нужно заменить его контрритмом.

- Как вы могли проделать это мысленно? Бишоп небрежно пожал плечами.

- Не знаю. А как Бетховен держал в голове Девятую симфонию, прежде чем записал ее? Мозг - довольно-таки хороший компьютер, разве нет?

- Да, наверное, - согласилась, сдаваясь, доктор Крей. - Вам удалось подобрать контрритм?

- Надеюсь. Он записан у меня на обычной пленке, никакой особой техники тут не нужно. Звучит он примерно так: тататаТА-тататаТА-тататаТАТАТАтаТА - и так далее. Я наложил на него мелодию, и вы можете пустить ее через наушники, пока пациентка будет наблюдать за мерцанием света, соответствующим нормальным биоволнам. Если я не ошибся, звук усилит воздействие света.

- Вы уверены?

- Будь я уверен, вам не нужно было бы проверять, док. Или я не прав? Доктор Крей подумала немного и согласилась.

- Я договорюсь с пациенткой. А вы пока побудьте здесь.

- Если хотите. Это входит в обязанности консультанта, я полагаю.

- Вам нельзя будет находиться в комнате, где проходит лечение, но я хотела бы, чтобы вы подождали.

- Как скажете.

Пациентка выглядела измученной - глаза потуплены, голос еле слышный и невнятный.

Бишоп бросил на нее осторожный взгляд из угла, где он сидел тихо как мышка. Женщина вошла в соседнюю комнату. Он терпеливо ждал и думал: а вдруг получится? Почему бы тогда не сопровождать световые волны звуковым аккомпанементом, чтобы излечить обыкновенную хандру? Чтобы повысить жизненный тонус? Усилить любовь? Не только у больных людей, но и у здоровых; это могло бы стать заменителем алкоголя или наркотиков, которыми обычно накачиваются, чтобы привести в порядок чувства, - причем совершенно безопасным заменителем, основанным на биоволнах собственного мозга... И вот наконец, через сорок пять минут, она вышла.

Лицо ее стало безмятежным, угрюмые складки разгладились.

- я чувствую себя лучше, доктор Крей, - сказала она улыбаясь. - гораздо лучше.

- Так всегда бывало после сеансов, - спокойно отозвалась доктор Крей.

- Нет, не так, - возразила женщина. - Совсем не так. На сей раз все иначе. Раньше мне тоже становилось лучше после сеансов, но я всегда ощущала затаившуюся где-то в глубине депрессию, готовую вернуться в любую минуту. Теперь я ее не ощущаю - ее просто нет!

- Мы не можем быть уверены в том, что она не вернется, - сказала доктор Крей. - Вы придете ко мне на прием, скажем, недельки через две. Но если почувствуете что-то неладное раньше, сразу же позвоните, договорились? Скажите, как прошел сеанс? Как обычно?

Женщина задумалась.

- Нет, - сказала она нерешительно. И добавила: - Свет... Он мерцал как-то иначе. Более резко и отчетливо, что ли.

- Вы слышали что-нибудь?

- А я должна была что-то слышать? Доктор Крей встала:

- Все нормально. Не забудьте записаться у секретаря. Женщина задержалась в дверях, обернулась и сказала:

- Какое счастье чувствовать себя счастливой! После ее ухода доктор Крей заметила:

- Она ничего не слышала, мистер Бишоп. Очевидно, ваш контрритм вписался в нормальную энцефалограмму настолько естественно, что звук, так сказать, растворился в свете. Похоже, у вас получилось.

Она повернулась к Бишопу, глядя ему прямо в глаза.

- Мистер Бишоп, согласитесь ли вы проконсультировать нас по поводу других больных? Мы заплатим вам столько, сколько сможем, и, если методика окажется успешной, вся честь открытия будет принадлежать только вам.

- Я буду рад помочь, доктор, но все это не так сложно, как вы думаете. Работа, в сущности, уже сделана.

- Уже сделана?

- На Земле веками жили композиторы. Они ничего не знали об энцефалограммах, но они старались изо всех сил придумать такие мелодии и ритмы, чтобы люди непроизвольно притопывали ногами, чтобы мускулы у них сокращались, лица расплывались в улыбке, на глаза наворачивались слезы, а сердца бились сильнее. Эти мелодии ждут вас. Как только вы определите контрритм, вам останется лишь подобрать к нему подходящую мелодию.

- Именно так вы и поступили?

- Конечно. Что может вывести вас из депрессии лучше, чем гимн возрождения? Для того их и писали. Их ритмы заражают вас радостью и энергией. Возможно, это ненадолго, но если использовать их для усиления нормальных биоритмов мозга, эффект должен быть стократным.

- Гимн возрождения? - Доктор Крей смотрела на него во все глаза.

- Ну конечно. В данном случае я использовал самый лучший. Я прописал ей «Когда святые маршируют».

Он начал тихонько напевать, отбивая пальцами ритм; и с третьего такта доктор Крей подхватила аккомпанемент, постукивая по полу носком туфли.

Content

Айзек Азимов
Когда святые маршируют