Мулярчик Анджей

Катынь. Post mortem

Анджей Мулярчик

Катынь. Post mortem

Обращение Анджея Вайды

После многих проб и долгих размышлений я окончательно убедился, что [будущий тогда] фильм о Катыни не может ставить перед собой цель раскрыть всю правду об этом событии, ибо эта цель уже достигнута и в историческом, и в политическом аспекте.

Для сегодняшнего зрителя эти факты могут стать лишь фоном, фоном событий, а события – это человеческие судьбы, и только они, человеческие судьбы, представленные на экране, могут задеть зрителя за живое. А для изложения исторических фактов нашлось место в трудах, уже написанных по истории того времени.

Поэтому свой фильм о Катыни я вижу как рассказ о Семье, разлученной навсегда, как повествование о великих заблуждениях и жестокой правде катынского преступления. Словом, это фильм о страданиях каждой отдельной личности и возникающих в связи с этим образах, имеющих гораздо бо2льшую эмоциональную значимость, чем исторические факты.

Фильм о вызывающей боль чудовищной правде, где героями предстают не расстрелянные офицеры, а женщины, которые каждый день и час ждут их возвращения, испытывая тяжелейшие переживания. Преданные, стойкие и уверенные в том, что достаточно открыть дверь и на пороге появится он, их долгожданный мужчина. Трагедия Катыни касается и тех, кто живет сейчас, и тех, кто жил тогда.

Годы отделяют нас от катынской трагедии и от немецкой эксгумации в 1943 году. Несмотря на исследования, проведенные поляками в девяностых годах, и даже несмотря на открытие архивов, правда всего лишь частичное, мы по-прежнему слишком мало знаем, как выглядело катынское преступление, совершенное в апреле и мае 1940 года на основании решения, принятого Сталиным сотоварищи из Политбюро ВКП(б) в Москве 5 марта 1940 года.

Поэтому неудивительно, что на протяжении многих лет моя мать и я продолжали верить, что мой отец жив, хотя в катынском списке и появилась фамилия Вайды, но ведь с именем Кароль.

Мать почти до конца жизни верила в возвращение своего мужа и моего отца Якуба Вайды, участвовавшего в Первой мировой войне в составе 2-го уланского полка, а также принимавшего участие в польско-большевистской войне, участника Силезского восстания и сентябрьской кампании 1939 года, кавалера Серебряного креста ордена Virtuti Militari. [1]

Однако мне бы не хотелось, чтобы фильм стал моим личным поиском правды и моей символической лампадой, зажженной на могиле капитана Якуба Вайды.

Пусть этот фильм расскажет о страданиях и трагедии многих катынских семей. О той катынской лжи, которая продолжала торжествовать и после смерти Иосифа Виссарионовича Сталина и которая полвека заставляла тогдашних западных союзников СССР в войне с Гитлером замалчивать эту тему.

Я знаю, что молодое поколение совершенно сознательно и не без энтузиазма уходит все дальше и дальше от нашего прошлого. Занятое сегодняшними делами, оно забывает названия и даты, которые – хотим мы того или нет – формируют нас как нацию, со всеми нашими страхами и опасениями, которые выходят наружу по тому или иному политическому поводу.

Не так давно в одной из телевизионных программ наш гимназист на вопрос о том, с чем у него ассоциируется дата 17 сентября, ответил, что эта дата у него ассоциируется с каким-то церковным праздником. Так вот, может быть, благодаря нашему фильму Post Mortem какой-нибудь молодой человек на вопрос о Катыни сможет ответить немного подробнее, чем что это – название некой местности неподалеку от Смоленска.

Исповедь автора [2]

Это повесть об умении ждать. Рассказ о верности и надежде…

Три женщины и трое мужчин. Буся, Анна, Вероника: любовь как предопределение, любовь как выбор и любовь как утрата… Буся, которая живет надеждой на возвращение сына, Анна, которая верит в то, что человек дается нам судьбой на всю оставшуюся жизнь лишь один раз, и Ника, которая познает эту истину при драматических обстоятельствах. Анджей, Ярослав и Юр… Три женщины и трое мужчин. Разные поколения, разные судьбы, которые объединены историей в общем времени post mortem…

Я никогда не увлекался исследованием меандров истории. В своих книгах или фильмах я никогда не старался опираться на ее приговоры. История обычно разделяет людей и народы. Так что вовсе не история как таковая стала для меня инспирацией к написанию данной книги, но судьбы людей, которых история подвергла испытанию «на прочность», на судьбах которых она оставила свою печать. Полномочия для написания этой повести мне даны были не мифической Историей, ссылающейся на тысячи жертв, но живыми людьми. Судьбы семьи моего очень давнего друга нашли отражение в этой повести, которая послужила режиссеру Анджею Вайде основой для сценария к кинофильму «Катынь». Это – повесть об умении женщин ждать хоть какого-нибудь знака от Анджея, их сына, мужа и отца, и верить в то, что он жив. Наблюдая на протяжении многих лет за тем, как переносили они боль своей незаживающей раны, я понял, что смогу описать их полный страдания опыт о том, что не знать – это мучение, но знать – это несчастье, ибо трудно жить без погребения своих мертвых. Это – повесть о верности, которая неопровержимо свидетельствует о безусловном присутствии отсутствующих. Заканчивая писать эту книгу, я понял, что память временами может превратиться в проклятие, но беспамятство – это предательство…

Повесть эта говорит нам о том, что мы обязаны помнить, а также о том, что ложь извращает картину мира и мешает процессу заживления ран, ибо она лишает нас возможности договориться. Я верю, что в трагедии, которая произошла с моими героями, читатели услышат эхо трагедий, коснувшихся их близких, ведь то, что случилось с одним человеком, случилось и со всем миром. Судьба одной личности, которая оказалась втянутой в водоворот истории, это наш общий с вами опыт, независимо от того, на каком языке мы говорим и по какую сторону границы стоит наш дом…

В последней сцене книги Ника входит в тот лес, в котором ее отец остался навсегда. В этом лесу лежат в нем не только поляки. Лежат и русские…

Анджей Мулярчик

Post mortem

1

Суровое выражение лиц, застывших в камне. Лица воинов с высокими скулами неподвижны, как посмертные маски, но их открытые глаза смотрят куда-то вдаль из-под насупленных каменных бровей. Воины шагают уверенно, как на параде, не двигаясь при этом с места. Шеренга за шеренгой. Целая армия, извлеченная из-под земли. Пехотинцы, лучники, копьеносцы стоят в боевом порядке. Три тысячи двести десять терракотовых солдат…

– Мы с вами в двадцать первом веке. А эта армия марширует с третьего века до нашей эры. Если они такие разные – у каждого свое выражение лица, свой взгляд, то возможно, каждый из них был изваян по подобию кого-то живого? И что же потом сталось с этими живыми?

Луч света из проектора падает на прикрепленный к доске экран. В зале с зашторенными окнами проступают светлыми пятнами только лица слушателей. Женщина, демонстрирующая слайды, стоит к ним спиной. В отраженном от экрана свете различим лишь ореол седых, коротко стриженных волос вокруг ее головы. То, что она говорит, вовсе не похоже на лекцию, скорее это напоминает беседу с кем-то, кто может ответить лишь молчанием.

На экране сорок рядов терракотовых воинов армии императора Цинь Ши-хуанди. Все они выполнены в натуральную величину, стоят в длинной траншее в тяжелых доспехах, с копьями в руках, в вечной готовности к атаке или обороне. Они раскрашены как экзотические птицы: черные панцири с белыми заклепками, золотистые пуговицы, темно-синие штаны и зеленые плащи; у копьеносцев коричневые панцири с красными заклепками, оранжевые пуговицы и красные плащи. Следующий слайд – очередное лицо, непохожее на предыдущие. Они заполняют целиком маленький экран, бросается в глаза разноцветье их одежд, и их фигуры кажутся более реальными, чем силуэты людей, сидящих в глубине затемненного зала и рассматривающих их, как сквозь толстое стекло аквариума.

– Вся территория этого склепа занимает два квадратных километра. – По тому, как Вероника передает все детали, можно понять, что вовсе не они являются для нее самыми важными. – В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году был открыт очередной ров в форме прямоугольника, размером двести двадцать на шестьдесят метров. Но таких рвов еще три. Может быть, курган возле горы Ли, этот мавзолей императора Цинь Ши-хуанди, скрывает также останки настоящих моделей императорской терракотовой армии? Что нам откроется в очередных траншеях? Не таит ли биография человечества еще и перечень преступлений, упрятанных глубоко под землей?

Странная лекция. В ней больше вопросов, чем проясняющих ответов. Должна ли археология всегда быть обращена в прошлое, не является ли ее обязанностью делать выводы на будущее? И наконец, приближаясь к современности, можем ли мы говорить, что представление о смерти становится все более банальным? Можно ли ограничиваться открытием тайн прошлого, не усматривая в них предостережений на день сегодняшний и день грядущий? Такие вопросы Вероника поначалу задавала сама себе. Коллегам на факультете они представлялись маловажными. И вот теперь ее слушатели, сидящие перед ней в полумраке, еще не знают, к чему она ведет, почему вместо того, чтобы рассказывать о раскопках периода неолита в Свентокшистских горах, – а ведь она принимала в этих раскопках участие и даже написала кандидатскую диссертацию – она теперь пускается в рассуждения о разных видах смерти, говорит, что археология призвана открывать все, что скрыто, в назидание будущему, которое не должно повторять преступлений прошлого…

– Сегодня мы проследим, как на протяжении истории смерть постепенно утрачивала свой личностный аспект. Как способ увековечивания следов чьей-то жизни превращался в способ сокрытия тайно причиненной смерти, причем не единицам, а тысячам людей. Иначе умирали жертвы, принесенные богам, иначе умирали жители Помпеи, настигнутые вулканической лавой, и совсем иначе – правители, стремившиеся пережить свою смерть, пытавшиеся с помощью своих внушительных саркофагов заставить помнить о себе.

Сначала Вероника продемонстрировала слайды с раскопок, проводившихся недалеко от Пекина, где обнаруженные останки синантропа, жившего 500 тысяч лет назад, указывали на то, что он стал жертвой пира каннибалов. И, задержав на экране слайд с изображением этого захоронения, Вероника, как-то особенно подчеркивая слова, словно подготавливая слушателей к финалу своей лекции, сказала:

– Каннибализм сохраняется и по сей день, хотя в двадцатом веке он поменял свою форму. Теперь он выражается в том, что не отдельные люди, но целые народы пожирают другие народы и скрывают их останки под землей в надежде, что никто не найдет их прежде, чем пройдут тысячелетия…

Зал, погруженный в полумрак, рассекаемый лучом света, плывет словно ковчег в безграничном пространстве времени. Одним нажатием кнопки Вероника переносится из одной эпохи в другую. Тысячелетия пролетают как одно мгновение. А она, вместо того чтобы рассказывать о деталях раскопок, то и дело возвращается к мысли о том, что археология – это вечная, не имеющая конца повесть, ибо начинается она на заре истории, но вовсе не заканчивается сегодняшним днем. И по-прежнему ждет своего открытия то, что спрятано под землей, что история хотела бы скрыть, ссылаясь на некий односторонний контракт между убийцами и жертвами о том, что тайна будет сохранена обеими сторонами…

И вот тогда Вероника призвала красочные ряды воинов терракотовой армии китайского императора. На цветном слайде видно, как из сыпучего песка спустя тысячи лет вырастает очищенная наполовину фигура очередного воина тысячелетней давности. За ним появляется следующая фигура. На кустистых бровях осели песчинки. Песок осел на их терракотовых веках и губах. Вероника отворачивается от экрана. В серой паутине зала, лишенного дневного света, она видит светлые пятна лиц сидящих на скамьях слушателей. Она не видит ни глаз их, ни губ. Она лишь ощущает их присутствие.

– Императорская гвардия должна была охранять посмертный покой владыки. Перед смертью император решил уничтожить память о тех, кто жил до него и оставил хоть какой-либо след в истории. Все должно было с него начинаться и на нем заканчиваться. И он издал декрет о сожжении книг и объявил, что если у кого-либо будут тайно храниться книги, песни или трактаты разных мыслителей, то он будет приговорен к смерти вместе со всей семьей. Сколько раз тот приговор был приведен в исполнение? Этого нам узнать не дано.

Кладбище навечно застывших в боевом порядке воинов, снятых дальним планом, напоминает разноцветную толпу на большой площади современной метрополии. Одним нажатием кнопки Вероника отправляет армию императора Цинь Ши-хуанди из времени начала ХХI века в III век до нашей эры. Каменные лица исчезают с экрана. На их месте появляется черно-белая магма. Как будто светлые облака плывут на фоне хмурого неба. А может, это белые овцы пасутся на склоне горы?

Наступает полная ожидания тишина. Все присутствующие понимают: то, что они сейчас увидят, станет финалом лекции. И вот Вероника набирает в легкие воздуха, как пловец перед прыжком в глубокую воду.

– Есть армии бессмертные и армии умерщвленные. Есть армии, которым выпало охранять чей-то вечный покой, а есть армии, которые оказались приговоренными к вечному упокоению. Есть армия, также засыпанная песком, гораздо более многочисленная, чем та, из терракоты. В наше время смерть, лишенная каких бы то ни было символов, сброшенная в глубокий ров, погребенная под слоем песка, становится доказательством того, что и по сей день преступление – это один из способов заниматься политикой. При этом забывается, что кроме жертв, засыпанных песком, остаются еще те, другие, кто не похоронил своих мертвых и должен с этим жить…

Изображение на экране становится более резким, из черно-белой магмы постепенно проступает белеющий контур черепа. На экране появляется следующий снимок: чья-то рука вкладывает карандаш в дырку с рваными краями в затылке.

– Всего десять граммов свинца… – Вероника делает шаг назад и встает так, что яркий луч проектора оказывается над ее головой. Она вскидывает вверх руку. В ее пальцах зажат какой-то маленький предмет, который поблескивает в луче света. Слушатели переглядываются друг с другом. Звучит голос Вероники: – Это патронная гильза калибра 7.62 производства фирмы «Геко», такие использовались в пистолетах «вальтер» в Катыни.

Произнося эти слова, Вероника по-прежнему держит руку вытянутой вверх. Она слегка прищуривает глаза, поток яркого света бьет над ее головой в экран, просвечивая сквозь ее седые волосы. Какое-то мгновение гильза, зажатая в пальцах Вероники, сверкает, как перстень.

– Вы нашли ее там? – звучит вопрос из зала.

Вероника не видит того, кто его задал. Отрицательно качает головой и выходит из-под луча проектора, показывает на экране следующий слайд. В разрытом чреве земли обозначается дно глубокого рва. Земля, словно вскрытая рана, открывает какие-то тела. Все всматриваются в этот расплывчатый снимок. По краю рва более темным пятном проступает лес. Слушатели смотрят на изображение вместе с ней, но видят ли они то же, что видит она?

– Эта гильза, она оттуда? – спрашивает студент, которого ей с трудом удается разглядеть в темноте.

– Да, – отвечает она. – Это моя самая главная археологическая находка.

– Вы были там? – на этот раз спрашивает какая-то девушка.
– Нет. Только собираюсь туда.

2

Внезапное погружение в темноту. Туннель усиливает грохот мчащегося поезда…

Это путешествие началось вчера. А может, уже полвека тому назад? На чьи-то похороны можно ехать так долго, как долго длится жизнь, с юности до старости, и не опоздать. Все время находясь в этом путешествии, которое не кончается.

С грохотом мчится в темноте поезд. Штольня туннеля словно выключила ту реальную, пронизанную дождем картину мира, которая до сих пор была видна за окном вагона, как выключают экран телевизора. И тогда перед ее глазами возникли другие картины.

Вверху серое предвесеннее небо. А может, голубое? Может, солнце как раз пробилось сквозь серое полотно туч, разогнало мокрую завесу тумана? Лес, погруженный в тишину, окружает поляну. В глубине леса еще виден седой налет снега. У ближайших деревьев кое-где обнажены корни, из-под которых выбрали песок. Они повисли в воздухе над огромным рвом. Тихим ручейком песок осыпается между корнями. Накрывает муравьев, которые пытаются взобраться по стенкам траншеи.

Звучит выстрел. Как глухой хлопок ладоней. Потом следующий, потом несколько выстрелов подряд, один за другим. Птица срывается с ветки, исчезает в глубине редкого леса. И снова наступает тишина. Что-то скатывается с края траншеи, тянет за собой волну осыпающегося песка. В песок падает какой-то небольшой предмет. Вблизи можно разглядеть патронную гильзу калибра 7.62. Гильза падает на отвесную стенку траншеи и скользит вниз, пока не упирается в некую преграду, которая торчит из более глубоких слоев песка и похожа на переплетенные обрубки корней. Вблизи можно разглядеть человеческую руку, скрюченные пальцы которой как будто отчаянно пытаются за что-то ухватиться…

Снова наступает тишина. Тишина такая, что слышным становится даже шуршание осыпающегося песка. Но через мгновение оттуда, сверху, все отчетливее слышится тарахтение. Тарахтение переходит в грозное скрежетание, нарастающий грохот предвещает нечто неотвратимое, от чего невозможно скрыться.

Среди редких сосен появляется огромный бульдозер. В утренней дымке «сталинец» выглядит как таран на гусеницах. Его огромный, задранный кверху плуг-отвал приближается к траншее. Опускается. Чем ближе к краю рва, тем ниже опускается отвал, наконец он касается земли и ползет по ней, срезая лесную подстилку с пробивающейся первой зеленью травы, толкая перед собой груду развороченной земли. Редкая лесная трава и серо-бурая земля смешиваются с чистым песком, вынутым из траншеи. Нарастает ритмичный звук работающего двигателя. Груды песка и земли сыплются в ров. Тарахтение машины заглушает шуршание осыпающегося песка. Он льется вниз, как вода из-под поднятой плотины. Под песком исчезает патронная гильза калибра 7.62, исчезает торчащая из песка рука, за которую зацепилась гильза. Там, наверху, где над этой ямой идет какая-то жизнь, слышны голоса. На краю ямы видны собранные гармошкой голенища сапог, из которых тянутся вверх галифе военной формы. Снизу видна рука с зажатым в ней окурком папиросы. Щелчком пальцев кто-то сбрасывает этот окурок вниз. Он еще тлеет, синий дымок еще вьется, рисуя замысловатые арабески на желтом фоне песка, пока очередная лавина песка не погасит его навсегда…

Снова слышен нарастающий грохот «сталинца», который толкает перед собой груды земли. Песок обрушивается, скрывает очертания корней, заслоняет небо, серое или, может быть, голубое, если солнце как раз в этот момент пробилось сквозь завесу тумана. В этой темноте слышно только тарахтение машины… Наверное, это грохот мчащегося в туннеле поезда вызвал образ тарахтящего «сталинца». Вероника закрывает глаза и видит, словно глядя с самого дна траншеи, рваные края неба, может быть, серого, как это бывает в апреле, а может, голубого, как это бывает поздней весной; торчащие корни, наваливающиеся груды песка и в конце уже только темнота. Она видела много раскопок, не раз перед ее глазами возникало разверстое чрево земли, открывающей свои тайны, но только этот, засыпанный песком ров снится ей иногда по ночам. Но почему эта картина, бывает, является ей даже днем? И тогда она чувствует песок на веках, на груди, и ей приходится глубоко вздохнуть, чтобы вырваться из этого рва. Может быть, когда она наконец доберется до места, этот сон покинет ее, останется в той земле? Она хочет вернуть тем рвам то, что было оттуда взято: этот кусочек металла, который стал для нее самой ценной находкой, хотя и не ею обнаруженной. Гильза лежит у нее в сумочке. Завернутая в бумагу. Вероника давно решила, что место ее там, куда она упала, когда после выстрела ее выбросил затвор пистолета «вальтер». Когда-нибудь, возможно, археологи ее выкопают, и она станет экспонатом в музее смерти. Анна бы ей не позволила этого сделать. Она хранила бы гильзу в той деревянной шкатулке с гуцульскими узорами, вместе со всеми вещами, связанными с памятью об Анджее…

Именно из-за Анны это путешествие откладывалось. Когда наконец стало возможным отправиться за восточную границу, Анна заболела. «Я должна побывать на его могиле. Подожди, Ника, я поправлюсь. Мы поедем с тобой, как только ко мне вернутся силы»…

Теперь Вероника едет одна. Она везет с собой не только гильзу, но и проклятия памяти, заставляющие ее помнить также то, что хранила чужая память. Столько картин, столько обрывков, столько слов. Не впервые она ловит себя на мысли, что после нее уже больше ни к кому эта память не перейдет. Эстафета заканчивается. Она прекрасно знает, что память – это не факты, а прикосновение чьей-то руки, один взгляд, отрывок мелодии, а также мучительное ощущение чьего-то отсутствия.

Поезд со вздохом облегчения вырывается из челюстей туннеля. В купе проникает неясный свет хмурого дня. Поезд ускоряет свой бег, и поток воздуха размазывает по оконному стеклу капли дождя, свивает их в длинные косы, которые начинаются где-то в верхней части окна и наискосок сползают вниз, как раз к тому месту, где в стекле отражается лицо Вероники. Укутавшись в шаль, концы которой словно стекают на толстую шерстяную юбку, Вероника скользит взглядом по раскисшим полям, мелькающим за окном. Это взгляд человека, который находится сейчас совсем в другом времени и в другом месте.

В противоположном углу купе она замечает пассажира. Ноги в носках он удобно положил на сиденье напротив. Остатки волос на его голове зачесаны вперед. Низко нависшие светлые брови словно пытаются скрыть внимательный взгляд его серых глаз. В руках он держит газету, но не читает ее. Его глаза по-прежнему следят за этой седой женщиной, словно по ее виду и поведению он пытается угадать, кто она такая и куда едет. У нее все еще молодые глаза, хотя этой женщине, видимо, уже около шестидесяти. Может, меньше? А может, больше? Короткая стрижка. Плечи укутаны в черную длинную шаль. Пассажиру виден ее профиль на фоне залитого дождем окна. Он наблюдает, как женщина берет лежащую рядом с ней сумку, вынимает из нее фотоаппарат и кладет его на столик у окна. Потом вынимает довольно объемистую записную книжку с ежедневным рубрикатором, перелистывает странички. Книжка, должно быть, очень старая, вся в пятнах, исписана химическим карандашом, углы некоторых страничек загнуты. Вероника кладет книжку на колени, на минуту прикрывает ее ладонью, будто прикасается к чему-то живому. Когда она надевает очки и открывает книжку, ее губы, без единого следа помады, шевелятся, словно в беззвучной молитве. Вероника производит впечатление человека, мысленно ведущего какую-то нескончаемую беседу. Она будто ждет, что прозвучит некий голос, который раскроет тайну времени, давно минувшего, но все-таки так и оставшегося незавершенным…

Вероника поправляет очки и вглядывается в пожелтевшие странички с загнутыми уголками. Странички жесткие, словно долго лежали на морозе. Книжечка напоминает молитвенник, с которым кто-то не расставался долгие годы. И запах у нее такой же, как у старых вещей. Загнувшиеся уголки и рыжие потеки. Странички густо исписаны мельчайшим почерком. След от карандаша совсем бледный, как воспоминание. Это ежедневник на 1939 год. Вероника может на память повторить запись с каждой странички. Например, вот эту, от 16 ноября: Говорят, объявлена мобилизация в Финляндии и Бельгии. Кормежка все хуже, но хуже всего эта неопределенность. Что с нами здесь будет? И что с родными? Анна и Ника снятся мне каждую ночь. Как они там?

Вероника прикрывает глаза. Ей хочется вспомнить, что же происходило в ее жизни в тот день, 16 ноября? Кажется, они вместе с матерью ехали тогда на подводе; ночь, телега скрипит по проселочной дороге, Вероника закутана в одеяло, какие-то люди должны переправить их на ту сторону реки, ибо по эту сторону были большевики, а по ту сторону была бабушка Буся…

Пассажир из своего угла наблюдает за женщиной, которая, сняв очки, прикрывает глаза и как будто молится. Ему явно любопытно. Кто она такая? Куда едет?

Веронике не нужны очки, чтобы узнать, что написано на каждой из страничек с любой датой. Она помнит все наизусть. Закрывает глаза и видит запись на страничке с датой 23 ноября: Разрешили писать письма домой. Нам выдадут талоны на одно письмо в месяц. Смогу ли я вместить в него всю мою тоску по вас? Вы тут, вы всегда со мной, днем и ночью…

Вероника носит эту записную книжку в специальном саше. Эта хроника стала для нее доказательством того, что прошлое никогда не бывает окончательно минувшим и что можно узнать о чувствах, которые испытывал человек, даже если его уже не существует на свете. Даже post mortem. Теперь она снимает очки, ведь и следующую запись она помнит наизусть. Прикрывая глаза, она старается вспомнить звучание отцовского голоса: Мы живем надеждой, что союзники о нас не забудут. Какая ирония, нас держат в заброшенном монастыре. Здесь еще сохранились следы алтарей. Какой Бог о нас позаботится, если он отовсюду изгнан? У нас отобрали бритвы, лезвия. Я запустил бороду, как все. Смотримся мы как банда разбойников…

Вероника переносит взгляд за окно, но она вовсе не видит волнистой линии леса, мелькающей за окном. Она пытается представить себе, как отец выглядел с бородой. Интересно, смогла бы она узнать его на улице? Наверное, могла бы пройти мимо, даже не оглянувшись. И вдруг мысль о том, что он мог бы для нее оказаться неузнаваемым, подобным другим, пронизывает ее неожиданной болью. Как будто она таким образом утратила связь с этой последней частью его жизни, в которой он был совсем другим, так непохожим на себя самого. Она закрывает глаза и пытается распознать его в толпе среди нескольких сотен пленных, сгрудившихся на нарах в монастыре, из которого изгнали Бога. Может, это и лучше, что она не в состоянии представить его себе как одного из «банды разбойников»? Может, хорошо, что она будет помнить его в другом времени. В тот день у нее на голове был огромный белый бант, чтобы папочка издалека мог увидеть ее на трибуне. Тогда он помахал ей рукой…

Вероника смотрит в залитое дождем окно и вновь не видит проносящихся мимо маленьких станций. Потому что сейчас она в Пшемысле, стоит на трибуне, а оркестр играет и играет… Перед ее глазами то, что уже давно растворилось во мгле забвения, но это воспоминание все еще с ней. Ей не с кем разделить это воспоминание, ведь нет уже больше никого из тех, кто был там тогда, и никто уже не скажет ей, был ли это полковой праздник или парад по случаю Дня независимости… Ведь если это был полковой праздник, то она была бы в платьице, так как праздник этот проходил в конце июня, а если она была в пальтишке, то это значит, что она запомнила картинку праздника 11 ноября.

Приближается строй военных. Офицеры едут верхом. Издалека трудно различить лица верховых и масть коней. Все в цвете сепии, как на старых фотографиях, но ей все видится в том цвете, каким он был тогда, когда ей было девять лет. Слышен звук трубы, по лугу галопом скачут знаменосцы, кони вскидывают головы, хрустят мундштуками, земля стонет под копытами лошадей, величественно катятся орудия, во главе офицеры, во всей своей красе, при полном параде, цвета флажков и околышей яркие, как на открытке, даже орудия блестят на солнце, офицеры с невероятной грацией выполняют команду «на караул», а она смотрит на все это, словно видит фильм, и даже ощущает запах смолы и опилок. К полковому празднику построили трибуну из пахучих сосновых досок, они с матерью стоят на трибуне и видят, как отец подъезжает на своем Визире, поворачивает голову в сторону трибуны и выполняет команду «на караул», клинок блестит на солнце, его конь переставляет ноги как балерина, а за ним следует его орудийный расчет 10-го полка тяжелой артиллерии. Земля дрожит от конского топота, дрожит от грохота катящихся орудий. Приближается следующий орудийный расчет, во главе бравый офицер. Как же его звали? Нет, этого она не помнит, но видит размашистый зигзаг сабли, блеск клинка, о Боже, как прекрасно это войско, все они еще улыбаются, они еще не знают, что их ждет впереди. Кони переходят на рысь, перебирают ногами, словно танцуют, на солнце блестят трубы полкового оркестра. Майор Филипинский вновь проезжает перед трибуной, его Визирь вскидывает голову, отец – как сделал это только что – вновь выполняет «на караул», все повторяется, потому что ей хочется еще раз увидеть его таким, как на цветной открытке, отец снова взметнул саблю, чтобы еще раз отсалютовать, повернув голову в сторону трибуны; Вероника останавливает эту картинку, словно стоп-кадр фильма. И вот ее отец сидит в седле на гнедом коне, он смотрит в сторону трибуны, где стоит командир полка, полковник Бокшчанин, но она хорошо знает, что сейчас отец смотрит на нее. Смотрит и улыбается, наверное, сейчас скажет: «В каком магазине продают таких ангелочков?» – ибо он всегда так говорил, завидев ее…

Эту картину, напоминающую цветную открытку, не в состоянии смыть даже проливной дождь за окном вагона…

Пассажир шуршит газетой, которую он вовсе не читает, но очень хочет произвести впечатление человека, поглощенного своими мыслями. И все-таки ему любопытно, что же послужило причиной того, что лицо женщины у окна вдруг озарилось каким-то внутренним светом.

Вероника мысленно оставляет свой цветной фильм, уже столько раз виденный ею в памяти, надевает очки и возвращается в ноябрь 1939 года. Она низко склоняется над записной книжкой, ибо очередная запись не совсем разборчива: Почки выходят из строя. Вечный холод и эти поверки во дворе. Мочусь с кровью. Только бы выдержать. Выхожу ночью по нескольку раз. Счастье еще, что у меня есть этот полушубок…
Полушубок! Черный, ужасно длинный, на меху, от которого исходил запах пыли. Дедушка говорил, что полушубок этот на медвежьем меху. И по сей день Вероника помнит, что пахло от него мокрой собачьей шерстью. Отец иногда брал полушубок на охоту зимой или на осенние маневры. Укутывал им колени Анны, когда они отправлялись на повозке в усадьбу к семье дядюшки Чижевского, а Нику укрывал им, чтобы во время охоты она не видела, как падают подкошенные дробью зайцы. И каким-то странным образом она помнит, как при прощании, когда отец отправлялся на войну, из-за этого полушубка возник скандал. Анна хотела положить полушубок в его багаж, но отец повесил его обратно на вешалку в передней. Наконец наступил момент расставания. Вероника видит теперь его прощальный взгляд из-под козырька полевой фуражки. Могла ли она предположить, что больше никогда его не увидит, но она помнит этот охвативший ее пронзительный страх, как перед пасхальной исповедью. Отец пытается улыбнуться, но на его лице лежит какая-то тень. Какое-то странное напряжение сквозит во взгляде его глаз, в которых всегда светилась уверенность в себе. Он протягивает к ней руки, но в этой форме, с этим планшетом на боку он кажется ей каким-то неприступным. Вероника видит, как над воротником его полевого мундира нервно ходит кадык, словно отец отчаянно пытается проглотить семечко подсолнуха, застрявшее в горле. Она помнит запах этого мундира, запах одеяла, кожи и папирос «Египетские». Слышит его слова, которые должны бы звучать браво, но этому мешает сдерживаемое волнение: «Я скоро вернусь. Если у меня есть две такие девушки, как вы, то нельзя слишком надолго отлучаться из дома». За его спиной стоит ординарец, толстощекий весельчак Макар, всегда смеявшийся по любому поводу, и только когда Франтишка поручала ему отрубить голову предназначенной для бульона курице, он становился серьезным и осенял себя широким православным крестом. Да, она помнит, что Макар держал тогда в руках чемодан отца. И вот тут появилась бабушка Буся, неся в руках черный полушубок с каракулевым воротником. У Вероники этот полушубок ассоциируется с холодом, с зимой, а ведь сейчас август, дни стоят жаркие, вечера душные, так зачем нужен полушубок? Верно, папа прав, что не хочет его брать: «Я же на войну отправляюсь, а не на охоту». Его мать не обращает внимания на эти протесты. Она окликает ординарца. «Макар, положите это в багаж господина майора! – почти приказывает Буся, а затем, обращаясь к сыну, говорит: – Сентябрь может оказаться холодным, а у тебя, Ендрусь, слабые почки! – и снова произносит вслед удаляющемуся ординарцу: – Не потеряйте, Макар, этот полушубок!» Ординарец щелкает каблуками перед Бусей, как перед командиром, и бросает молодцевато: «Так точно! На войне все может пригодиться!»

И пригодился. Может быть, именно поэтому Буся потом повторяла, что войны ведут мужчины, но именно женщины лечат их раны.

Вероника переворачивает страничку. Там начало декабря. Тогда они уже покинули квартиру в казармах в Пикулицах и прятались в деревне у Франтишки. Туда дошли известия от Буси: дедушка Ники вместе с другими профессорами Ягеллонского университета был арестован немцами и отправлен в Заксенхаузен. Оттуда он не вернулся. А Ника с матерью ходили в сельский костел молиться за жизнь отца. Анна, поддавшись уговорам Франтишки, даже ходила к гадалке. От жены фельдшера она услышала, что над головой майора Филипинского пересеклись потоки недобрых сил, но он не из тех людей, которые сдаются. Может быть, это был как раз тот самый день, когда Анджей записал мелким почерком: Прошусь в лазарет. Мне надо выжить. Человек живет не только ради себя. На всякий случай я передал адрес Анны и мамы поручику С.

Поручик С. Да, когда Вероника с ним познакомилась, он был уже полковником С. Полковник Ярослав Селим. Вероника прикрывает глаза и видит лицо мужчины, опаленного войной. У Ярослава был настолько сосредоточенный взгляд, что казалось, будто именно в этот момент он готовится выстрелить из винтовки в какую-то цель. На любого человека он смотрел как на противника, будто размышлял, насколько тот сильнее его и успеет ли он попасть ему в лоб прежде, чем сам получит пулю. Да, это был взгляд снайпера, который оценивает, надо ли нажать на спуск сейчас или можно чуть повременить. Должно было пройти немало времени, прежде чем они – Анна, Буся и Вероника – поняли, что этот человек уцелел в аду, в который он не собирается возвращаться, и при этом должен еще расплатиться по своим долгам. Именно таким он явился к ним в Кракове в 1945 году. Она помнит эту первую встречу: он стоял на пороге их квартиры и прежде, чем что-либо сказать, внимательно изучал ее, глядя из-под козырька полевой фуражки с «вороной» над козырьком, как будто сравнивая ее лицо с тем образом, какой запечатлелся в его памяти: «Барышня Ника? Простите, Вероника… Вы стали взрослой и красивой девушкой». Прежде чем увидеть ее наяву, он увидел ее на фотографии. От него Вероника услышала, что говорил ее отец, о чем он думал, узнала, что он делал записи в своей записной книжке: «Господин майор все время беспокоился, как там его девушки. Все время о вас говорил, так что и мне спустя какое-то время стало казаться, что знаю и жену его, и дочь, словно я когда-то на самом деле вас видел».

Он явился посланцем из того времени, которое Анна навсегда для себя определила как время post mortem. Он был единственным человеком, кто мог им хоть что-то сказать об Анджее. О живом Анджее. Это именно ему майор Филипинский показал фотографии Анны и Вероники, это ему майор дал адрес своей матери в Кракове, ему оставил свой портсигар, когда собрался отправиться в лазарет. В записной книжке он фигурирует как поручик С. А в их жизни он появился как полковник Ярослав Селим. Посланец из тех мест, из которых живым никто не вернулся. Этот человек теперь тоже живет лишь в ее памяти. У Вероники нет даже его фотографии. Он вошел в жизнь трех женщин так же неожиданно, как и вышел из нее. Кроме памяти о нем, сохранился единственный след. Для нее ценный, как наконечник дротика тысячелетней давности, найденный в раскопках…

Пассажир видит, как женщина, отвернувшись от окна и как будто что-то неожиданно вспомнив, берет свою большую кожаную сумку с коваными накладками и из ее внутренних кармашков вынимает нечто, что может уместиться в ладони. Она разворачивает бумагу. Своими длинными пальцами она осторожно ставит этот таинственный предмет на столик рядом с фотоаппаратом. Пассажир внимательно вглядывается, но издалека ему трудно понять, что это за предмет. Какой-то кулон из латуни? Деталь фотоаппарата? Амулет?

Это гильза от патрона. Если взглянуть на ее основание, то вокруг капсюля, где осталось углубление от бойка пистолета «вальтер», можно увидеть фабричный знак: «Геко, калибр 7.62». Гильза стоит рядом с фотоаппаратом. Она слегка подрагивает в такт вибрации вагона поезда. Вероника какое-то время смотрит на гильзу, и вдруг из глубин ее памяти вновь всплывает лицо Ярослава. Он чем-то взволнован, с трудом берет себя в руки, после чего в поисках какого-то окончательного аргумента во время возникшей горячей дискуссии вынимает нечто из кармана мундира и держит на ладони. Это гильза. Та гильза, которая сейчас незаметно приближается к краю столика вместе с вздрагиваниями мчащегося поезда. «Стреляли из пистолета «вальтер», – говорит он тоном командира, который не приемлет никаких возражений. – Именно так выглядит гильза патрона от пистолета фирмы «Геко», калибр 7.62! Это боезаряд немецкого производства!» – «Откуда она у вас?» – в недоумении спрашивает мать, протягивая руку за гильзой, но он не ответил на вопрос, лишь положил гильзу на вытянутую ладонь Анны, скупым кивком головы поклонился и вышел из комнаты. И тогда мать сказала: «Странный человек». – «Что значит странный?» – спросила Вероника, а Анна, пожав плечами, как-то нерешительно ответила: «Он какой-то… двойной». Она тогда не смогла объяснить, что имела в виду, а Юр моментально этим воспользовался: «Да, как хорошо сказано – двойной, ведь этот полковник, думается мне, продался русским с потрохами».

Господи, никто из них тогда и знать не мог, что именно Юр станет тем, кто выдаст его, обрекая на смерть. И что это произойдет именно тогда, когда Ярослав наконец сбросит с себя ту скорлупу, в которой он поначалу пытался укрыться, и когда они поймут, что настоящий героизм заключается в том, чтобы победить врага, которого ты уже впустил внутрь себя.

Вероника смотрит в окно, но вновь она видит лишь то, что ей хочется помнить: как Ярослав смотрит на ее мать, как Анна старается не видеть в нем мужчину и как старается сделать все для того, чтобы мир забыл, что она – молодая женщина, и как однажды она, Вероника, поразила свою мать собственным открытием, что все усилия Анны, которая очень старалась относиться к Ярославу не как к мужчине, оказались тщетными: «Мама, да ведь он влюблен в тебя!»

Пассажир смотрит на отвернувшуюся к окну женщину. Что там можно увидеть? Почему сейчас она слегка кивает головой, как будто находит подтверждение чему-то или кого-то в чем-то хочет убедить? Она так погрузилась в бескрайнее пространство минувшего времени, что не замечает, как оставленная ею гильза в такт покачиванию вагона неуклонно приближается к краю столика. Пассажир смотрит как завороженный в ожидании того мгновения, когда гильза зашатается и упадет…

Вероника надевает очки, открывает записную книжку в самом начале, ибо конечно же то, что случилось в январе 1940 года, должно быть записано на январских страничках 1939 года, и, таким образом, более поздние события оказались словно вписаны в более раннее время, и то, что было пережито в предыдущем году, стало, следовательно, как бы отмененным. Она уже никогда не узнает, что пережил ее отец 6 апреля 1939 года, но хорошо знает, что случилось в этот день годом позже: Выехал очередной транспорт. Около 300 человек. Куда – неизвестно. А остальные, их тоже ожидает путь в неизвестность?

Колеса движущегося поезда подрагивают, передавая ему покачивание, которое подталкивает гильзу все ближе и ближе к краю столика. Пассажир по-прежнему держит в руках газету, которую он не читает. Он не спускает глаз с медленно перемещающейся гильзы. Осталось, быть может, каких-нибудь три сантиметра, и тогда она споткнется о металлическую кромку столика и упадет на пол. Пассажир ждет, заметит ли это женщина. Но она по-прежнему смотрит в окно.

Пассажир ждет. Еще минута-другая, и гильза упадет на пол. Непонятно, почему он следит за каждым ее подрагиванием. Возможно, это единственное событие, которое как-то разнообразит его поездку?

Вероника поправляет очки, читает запись, датированную 6 апреля: 3.30 утра выезд со станции Козельск в западном направлении. Нас везут в арестантских вагонах…

Поезд тормозит на небольшой станции, когда Вероника читает запись от 7 апреля: 9.45. Стоим на станции Ельня . Вероника пытается представить себе, что он тогда чувствовал. Что видел сквозь зарешеченное окошко вагона. Может быть, именно такие вот здания, какие она видит сейчас: пропитанные влагой стены станции цвета гнилой земляники?

Пассажир наблюдает за тем, как женщина поспешно кладет записную книжку на колени, берет фотоаппарат и делает снимок залитой дождем маленькой станции. Когда поезд снова трогается, неожиданный его рывок опрокидывает гильзу, та катится и, ударившись о металлическую кромку столика, падает на пол.

Пассажир спускает ноги в носках с противоположного сиденья, отбрасывает шуршащую газету и хочет поднять гильзу. Но у Вероники оказывается больше сноровки. Она молниеносно наклоняется и прикрывает гильзу ладонью. Пассажир не успевает завершить свой жест, на лице его застывает неловкая улыбка. Женщина смотрит в упор, прямо глядя ему в глаза, как будто хочет сказать: не тронь!

Она сжимает гильзу в руке как что-то очень ценное. Спрятав ее в сумку, она кладет туда же и записную книжку.

Пассажир по-прежнему наблюдает, но в его глазах к обычному любопытству теперь примешивается оттенок подозрительности. Он складывает газету. Придвигается ближе к окну, чтобы заглянуть в лицо этой женщине, и начинает разговор, который чем-то напоминает допрос.

–  Извините. Вы куда едете?

– В Смоленск. А потом в Козельск. А потом еще в Катынь.

–  Вы фотограф?

– Нет.

–  Извините, а кто вы по профессии?

– Археолог.

–  Вы турист?

Вероника отрицательно качает головой. Она знает: те слова, которые она скажет сейчас, не будут иметь для этого человека никакого смысла, однако все же произносит:

–  Нет, я дочь.

3

Когда Вероника открыла глаза, она не знала, который был час, не знала, в какое время она погружена. Все вокруг было затянуто муслиновой пеленой сна, полной полутеней и призрачного света.

Если бы кто-то спросил ее, где она сейчас находится, то, вероятно, она не смогла бы ответить, что она в Кракове, в квартире бабушки Буси, что сейчас апрель 1945 года и что утром она наконец пойдет в школу, пойдет самым обычным образом, с портфелем в руке, в настоящий лицей, а не так, как до сих пор, в подпольную школу. Ей стало жаль, что, открыв глаза, она потеряла сюжетную нить сна, в котором летела над солнечной долиной, не важно откуда и куда, для нее был важен лишь сам этот полет, важна была его легкость и ощущение, что все возможно и никакая тяжесть не прижимает ее к земле. Она могла бы опять закрыть глаза, попытаться догнать этот сон, но что-то мешает ей сделать это. Она чувствует, что в квартире что-то происходит. В ее неподвижной атмосфере присутствует какое-то движение.

По заполненной тенями, заставленной мебелью гостиной пробиралась маленькая фигурка старой женщины с протянутыми вперед, как у слепца, руками. Она плыла словно дух, в длинной ночной рубашке, поверх которой была накинута шерстяная ночная блуза. Свет фонаря, проникавший сквозь окно, превратил ее седые волосы в ореол…

Но этого Ника не могла видеть со своей постели, устроенной за шкафом. Этот огромный гданьский шкаф был как баррикада. Он отделял ее угол от остальной части гостиной, которая теперь превратилась в склад старой мебели. Когда милиционеры с бело-красными повязками на рукавах велели им пустить в одну из комнат семью железнодорожника Ставовяка из разрушенного советской артиллерией дома, им пришлось вынести всю мебель из спальни. Потом явилась какая-то комиссия, тоже с повязками на рукавах пальто, и опечатала дверь кабинета профессора Филипинского полоской бумаги с двумя большими красными печатями. Устное распоряжение представителей городских властей звучало так: «Комната реквизирована для служебного пользования». Не помогли никакие протесты, не могло быть никакого обжалования решения, ибо они действовали от имени военной комендатуры и в общественных интересах…

Ника не знала, как именно возникло у нее ощущение, что в этой завесе полумрака и полутишины что-то все же происходит. Она услышала, как скрипнула дверь их прежней спальни. Ника повернула голову и сквозь стеклянную дверь гостиной увидела осторожно передвигавшуюся тень. Это, верно, тот самый железнодорожник-машинист отправляется на работу. Обычно он старался быть совсем незаметным, как будто не хотел прослыть незваным гостем. Уходя до рассвета на работу, он до самой входной двери квартиры шел в носках, держа ботинки в руке. Он надевал их, вероятно, только за порогом, на лестничной клетке. Он старался быть незаметным, зато его большая, как скирда сена, жена заполняла собой всю кухню; у нее вечно было полно тайных претензий ко всей семье профессора Филипинского, которой, по ее мнению, всегда хорошо жилось, при всякой власти! «А лучше всего при немцах, – язвительно поддакивала Буся, – ведь мужа взяли на содержание в Заксенхаузен, откуда он уже не вернулся…» Жена Ставовяка отвечала, что это не повод подозревать ее семилетнюю дочку в том, что она таскает сахар из сахарницы хозяйки квартиры. Буся уже и не напоминала навязанным жильцам, что ради того, чтобы купить этот сахар, она продала на рыночной площади черную лису со стеклянными глазками, которую ей когда-то купил муж…

Теперь Ставовяк ушел, его жена и дочь спали, но Ника инстинктивно чувствовала, что там, за шкафом, где в гостиной громоздится мебель, собранная со всей квартиры, что-то происходит, идет какая-то жизнь, и что это вовсе не сон. Она лежала с открытыми глазами, вслушивалась в тишину темной комнаты. Отсюда, из-за этого шкафа, она мало что могла увидеть. Люстра, свисавшая с потолка, украшенного плафоном, отражала слабый отблеск далекого уличного фонаря, свет которого струился сквозь невидимые отсюда окна. Люстра была похожа на огромного черного паука, который притаился в ожидании жертвы. Ника закрыла глаза и на мгновение попыталась вновь вернуть тот полет, в котором она парила над незнакомыми лугами и реками. Нет, далеко ей не улететь, что-то мешает, что-то заставляет ее встать и проверить, почему она все время ощущает чье-то присутствие…

Через раздвинутые тяжелые портьеры в гостиную проникает слабый свет фонаря. Этот желтоватый отсвет ложится на поблескивающую фанеровку старой мебели; к боковой стенке орехового шкафа с зеркалом прижимается старый секретер в стиле Луи-Филиппа; в угол втиснут сервант, заполненный старыми чашками и серебром, хрустальными бокалами для вина, которыми не пользовались уже столько лет, что они стали чем-то вроде музейных экспонатов; к этому серванту, собственно, нельзя подойти, к нему придвинуто кресло с резными подлокотниками, увенчанными головами гривастых львов; рядом с широким ложем, перенесенным сюда из занятой навязанными жильцами спальни, втиснуты ночные столики, на которых стоят лампы с абажурами в стиле модерн; даже сами стены этой комнаты будто свидетельствуют, что теперь она представляет собой что-то вроде склада: на дверях висят пальто, которые не поместились в шкафу, на стенах в тесноте висят картины в золоченых рамах; при свете дня можно было бы полюбоваться цветовой гаммой пейзажей, красным платком на голове деревенской девушки, разглядеть пену на морде вздыбленного коня, на котором командир эскадрона в фуражке с белым околышем спешит броситься в атаку, вскинув вверх саблю; можно было бы увидеть, как мастерски изобразил художник тончайшую вышивку кружевного воротничка на портрете матери профессора Филипинского и благородную седину на портрете его отца, сидящего в кресле на фоне множества книг в прекрасных переплетах, ибо как куратор просвещения он всегда повторял, что власти меняются, а книги остаются; на килиме, висящем над кроватью, видны многочисленные старые семейные фотографии в черных овальных рамках; среди них есть и фотография профессора Яна Филипинского в жестком воротничке и бабочке, а рядом, что называется плечом к плечу, фотография его сына Анджея, в форме майора…

Серая, утомленная темень ночи еще борется со слабым светом дня, настойчиво пробивающимся сквозь шторы. Желтоватый отблеск плохо помогал различить силуэты, но все же позволял уловить некое движение в словно замершем в неподвижности воздухе. По комнате проплывала белая маленькая фигурка, в накинутой на плечи ночной блузе.

Ника опустилась на колени у шкафа. Но смотрела она не на Бусю, ее взгляд был устремлен в противоположную сторону, туда, где стояло вынесенное из спальни в гостиную двойное, супружеское ложе.

На смятой подушке покоилась голова женщины. Это Анна. Ее длинные каштановые волосы рассыпались по подушке. Казалось, ее уносит сейчас течением реки сна, ибо она вдруг глубоко вздохнула, и из груди ее вырвался какой-то хриплый звук, прозвучавший то ли как восклицание, то ли как мольба. Видимо, собственный голос разбудил ее, она открыла глаза, беспокойно вглядываясь в окутанные ночным мраком контуры мебели, как будто хотела убедиться, где она на самом деле находится. И тогда она заметила пробирающуюся сквозь лабиринт мебели фигуру женщины в ночной рубашке. Анна знает, что это мать Анджея, но смотрит так, как будто не уверена, то ли это фигура из прерванного сна, то ли из реальности. Анна видит, как филигранная фигура женщины почти на ощупь приближается к втиснутому в угол возле застекленных дверей секретеру. В ней самой есть что-то от этой сдвинутой в кучу мебели. Она – часть ее. Она корнями своими там, в том времени, откуда родом эта мебель.

Она старается открыть дверцы, но они заперты на ключ. И тогда прозвучали эти слова:

– Он сегодня приходил ко мне…

Буся резко повернулась, как воришка, пойманный на месте преступления. И увидела на фоне окна женщину в длинной шелковой рубашке, по плечам которой струился, спускаясь ниже лопаток, каскад каштановых волос. Буся не слышала, как Анна встала с постели, как подошла к окну и оказалась теперь рядом, она стоит с опущенными вдоль туловища руками, и безмолвно смотрит на нее как тот, кто и без слов знает, почему они обе встретились в этот ночной час и именно в этом месте.

Неизвестно почему, но Нике вдруг зримо представилось, что ее мать – в своей шелковой рубашке до пола, освещенная желтоватым светом уличного фонаря, – это персонаж театральной пьесы. Откуда взялась эта мысль, ведь до сих пор ей еще ни разу не приходилось бывать в театре. Да и когда ей было ходить в театр? Перед войной она была слишком мала, чтобы посещать «Фредреум» в замке Пшемысля, во время войны в театр не ходили, и вот только теперь было объявлено о первой премьере в Театре Словацкого.

Скорчившись в неудобной позе, стоя на коленках и опершись о край шкафа, который словно баррикада отделял ее от остальной части гостиной, она наблюдала за этими двумя женщинами, которые днем выглядели совсем иначе, чем теперь, среди этой темной ночи, таившей в себе какую-то невысказанную до сей поры тайну.

Они стояли молча, не говоря ни слова. Как будто каждая из них ожидала, что именно та, вторая должна сказать, что же их заставило встретиться именно этой ночью. Как всегда огромные, странно сонные глаза Анны словно замечают нечто большее, чем то, на что они в этот момент смотрят…

– Ты снова не спишь? – спрашивает полушепотом Буся, машинально бросая взгляд в сторону огромного гданьского шкафа, за которым стоит сейчас на коленках Ника. Но Анна не слышит слов старой женщины, не видит ее взгляда. Она смотрит перед собой и видит то, что только она может увидеть. Она с трудом выдавливает из себя слова, которые словно преодолевают какое-то сопротивление, она словно пытается воскресить в памяти фрагменты неких образов, пришедших к ней именно сегодня, этой ночью…

– Какой-то лес… Молодой лес… и он шел между деревьями…

– Я его тоже почувствовала, – в голосе Буси прозвучала нотка радости, что кто-то может подтвердить ее видение. – Я видела его. Кажется, он был в форме?

– Он шел ко мне… – Анна говорит, обращаясь скорее в пространство, чем к Бусе. – И одновременно как будто удалялся… Это странно: ведь он шел ко мне, но был все дальше и дальше… Становился все меньше. Его скрыли сосны. Там он исчез… Развеялся… как будто провалился куда-то.

В глубине квартиры слышится скрип дверей и чьи-то шаги. Наверное, жена Ставовяка идет в ванную комнату. Ника прикусила большой палец, она боится, что шум спугнет обеих женщин и странный этот разговор никогда не получит завершения. Но они вслушивались только в себя.

– Знаешь, почему он сегодня к нам пришел? – Буся придвинулась ближе к Анне и старалась заглянуть ей в лицо, словно темной рамой обрамленное ниспадавшими на плечи волосами. И теперь Ника увидела, как бабушка подошла ближе к Анне и обняла невестку, как человек, который боится потерять сознание, стоя на похоронах у могилы.

Ника тихонько выскользнула из-за шкафа, присела на корточки за креслом. Под рукой она ощущала резную львиную голову, украшавшую подлокотник.

– Сегодня его день рождения, – сказала Буся и подошла к стене, на которой висела фотография сына. Рукой, похожей на высохшую веточку, она погладила темную овальную раму, словно прикасаясь к чьему-то живому телу, а потом перевела взгляд на Анну: – Он родился именно в этот час, когда начинают петь птицы.

Ника почувствовала, как что-то сжимает ей горло – за окном как раз послышалось воркование голубей. Анна стояла неподвижно, как будто ожидала продолжения сна. Буся выдвинула ящик секретера и вынула из него кожаную папку в форме большого конверта.

Папка была с золотым замком, углы ее были слегка потерты.

– Зажги свет, – обратилась она вполголоса к невестке.

Анна стояла неподвижно, как будто все еще ожидала, что сон ее продолжится. Ника, не меняя позы, смотрела, как рука бабушки пытается вынуть из конверта какой-то завернутый в целлофан документ. Она взглянула на Анну, бросила взгляд в сторону шкафа, за которым была постель Вероники, и шепотом велела невестке зажечь свет.

– Не надо. – Голос Анны прозвучал очень мягко, как будто она обращалась к упрямому ребенку.

– Я хочу прочесть его последнее письмо.

– Я знаю его наизусть.

Анна встала напротив фотографии мужа, там, где только что стояла Буся. Ника сжалась в комок за креслом, опасаясь, что Анна ее заметит, но та видела лишь то, что связывало ее с сегодняшним сном. Она смотрела в полумраке на мужчину в форме майора. Она знала этот взгляд, спокойный и решительный. Жесткую линию щек слегка смягчала сеточка морщинок вокруг всегда улыбчивых глаз. Теперь Анна перевела свой сомнамбулический взгляд в сторону окна, за которым мерцал свет фонаря, и вдруг заговорила так, словно читала какую-то поэму или дневник:

– « Смоленская область, ящик 12. Козельск, 15 декабря 1939. Любимые мои Анечка и Никуся. Я интернирован. Чувствую себя в общем хорошо. Мы все тут друг друга поддерживаем…»

Прятавшаяся за креслом Ника теперь вновь укрылась за баррикадой шкафа, она судорожно сглатывала слюну, вслушиваясь в голос Анны, звучавший как литания.

– «Я тоскую ночью и днем. Повторяю тут все те слова любви, которые не успел в своей жизни высказать…»

Буся утвердительно кивала головой, подтверждая каждую фразу. Анна продолжала, вглядываясь в свет за окном, как будто оттуда приходили фразы этого единственного письма, полученного ими от него.

– «Надеюсь, что Ника стала теперь твоей опорой. Гланды ей вылечили? После войны пойдем вместе есть мороженое…»

Ника прижала ладонь к губам, подавляя внезапно подкатившее сухое рыдание.

Анна все продолжала стоять на фоне окна, как актриса в финальной сцене спектакля. Скрестив на груди руки.

Буся не отрывала от нее глаз и, шевеля губами, беззвучно повторяла заученный наизусть текст. Кивая головой, она словно подтверждала слова, которые Анна произносила сдавленным голосом:

–  «Каждую ночь я встречаюсь с вами во сне… И пусть я тоже приду к вам во сне, прежде чем мы встретимся наяву. Время встречи настанет. Где бы я ни был, я всегда с вами. Анна, пиши как можно чаще, ведь у нас талон только на одно письмо в месяц…»

– Три письма вернулись. – Буся произнесла это так, словно выполняла некий ритуал, которым всегда сопровождалось чтение этого письма.

Съежившаяся на своей постели Ника услышала слова Анны, так много раз повторявшиеся:

–  Адресата нет … И это все? Но что же потом?!

И вновь эти слова звучат не как вопрос, а скорее как полная боли печальная жалоба кому-то, от кого и так уже не ждут ответа.

– Бог нас не простит, если мы перестанем надеяться.

Буся снова встала рядом с Анной, обняла ее, и обе машинально повернулись к окну, за которым неспешно зарождался новый день.

– Бог от нас узнает о делах своих.

Слова Анны как будто не доходят до Буси. Она словно не слышит их, а может, не желает слышать?

– Он пришел к нам в свой день рождения, – сказала она убежденно. – И это знак, что он жив. Ведь Анджея видели в Таджикистане.

Рука Буси держала письмо из Козельска как реликвию. Анна осторожно вынула его из ее рук, спрятала в конверт и заперла в секретере.

Ника услышала скрип ключика, поворачиваемого в замке. Она лежала с открытыми глазами.

Сквозь шторы просачивался серый рассвет. За окном все громче ворковали голуби. А она лежала и размышляла над тем, почему ее не пригласили на эту ночную встречу с отцом. Может, они хотели уберечь ее от страдания, а может, они думали, что она не сможет вспоминать его вместе с ними, ибо не слишком хорошо его помнит? Она почувствовала себя лишенной права на общую память. Но ведь ей есть что помнить. Бывали такие минуты с отцом, которые может помнить только она, ибо только она и он были в том месте и в то время. Например, когда она была совершенно уверена, что наступил конец света. Очень странный конец света, потому что он наступил в знойный июньский полдень…

И теперь она закрыла глаза, и в памяти ее возник тот страх, который тогда придавил ее так, что она уже не в состоянии была плакать. Ника видит теперь тот лес, застывший в знойном мареве. Сосны, разогретые солнцем, выделяли запах смолы, от которого першило в горле. А она бежала по каким-то буреломам, зарослям папоротника, минуя какие-то странные поляны. Сначала она кричала, потом начала плакать, а вокруг стоял безмолвный лес, и она уже не понимала, в какой стороне искать бричку с запряженным в нее пони Ирисом, да и куда делась вся их детсадовская экскурсия. Пани Ванда запретила им отдаляться от полянки, но мотылек был такой красивый, такой разноцветный, что ей захотелось его догнать, нет, она вовсе не хотела его поймать, а только посмотреть, где находится его дом, ей всегда хотелось узнать, где живут мотыльки. Она бежала вслед за летящим, мелькающим в воздухе мотыльком, махала руками, повторяя движения его трепещущих крылышек, а когда застряла в кустах дикой ежевики, то почувствовала себя словно в западне: вокруг тишина, в безмолвии застыл пронизанный лучами июньского солнца лес, и она, с исцарапанными коленками, впервые оказалась один на один со всем миром.

Она хотела вернуться, но не знала дороги назад. Сначала она кричала, потом бежала вперед, потом села, чтобы высыпать из сандалий сухой песок, потом побежала дальше, пока не наткнулась на огромный забор. Это были вертикально поставленные железнодорожные шпалы. В воздухе висел горьковатый запах дегтя, смешанного со скипидаром. И тогда вдруг взорвалась эта ужасающая тишина леса.

В какой-то момент именно со стороны забора из старых железнодорожных шпал ее настиг тот жуткий стон, протяжный и многоголосный плач отчаяния, так ее напугавший. Неужели это уже конец света? Это было словно прикосновение чего-то неведомого. Ощущение, что существует какой-то иной мир, о котором она не знала и, может быть, знать не должна была. Какая-то грозная тень ночи пронеслась в блеске солнечного дня, насыщенного запахом разогретого зноем тимьяна. Она съежилась под забором, замерла, почти не дыша, вслушиваясь в этот ужасающий вопль. Может быть, уже настал Страшный суд? Об этом Суде говорила когда-то их домработница Франтишка, что он настигнет тех хулиганов, тех оборванцев, что украли из сарая пана майора старое седло, и придется им отвечать за содеянное на Страшном суде, и тогда их ждет плач, стон и скрежет зубовный. И вот теперь именно этот жуткий плач становился то громче, то тише, как будто за стеной стоял какой-то дирижер. Несмотря на жару, она дрожала всем телом. Она одна, о ней забыли. Это наказание за то, что она была непослушна, что не держалась рядом с экскурсией, а вчера вылила из кружки какао, которое ей дала на полдник Франтишка. Как всегда, она вынула его из пода печки, теплое какао было покрыто этой ужасной пенкой, и Ника вылила его в раковину, а маме сказала, что выпила, и за эту ложь она теперь попала на Суд, где уже никто за нее не вступится, никто не поймет, что можно ненавидеть пенки…

Она не знала, сколько времени она провела, вот так съежившись от страха, сколько времени плакала прежде, чем заснула в этом зное. И вдруг она ощутила, как что-то мокрое лизнуло ее по щеке, открыв глаза, она увидела морду собаки по кличке Азор и лицо отца. Он взял ее на руки, и она поняла, что конец света ей не угрожает, хотя этот напугавший ее стон по-прежнему доносился из-за толстых бревен забора. Ее колотила дрожь, и тогда она услышала успокаивающие слова отца: «Не плачь, Никуся. Никогда не следует бояться других людей. Это ведь никакие не духи так причитают. Там находится еврейское кладбище, а на еврейские похороны нанимают плакальщиц, потому что по каждому, с кем прощаются навсегда, полагается плакать».

Когда Ника снова проснулась, Буся была уже в фартуке, а Анна застилала свою двуспальную кровать, на которой она спала одна. Почему там не было места для нее? Почему ей приходилось стелить для себя постель за шкафом? Может, Анне хотелось таким образом убедить самое себя в том, что место рядом с ней никто не может занять, кроме Анджея? Даже дочь?

Ника уже застелила свою постель и, собирая учебники в портфель, сказала, что, верно, ночью ей что-то приснилось, потому что она слышала какие-то голоса, и как будто их кто-то посетил этой ночью, но ни мать, ни Буся эту тему не поддержали. Так, может, ей и в самом деле все это приснилось?

4

Ника вбежала в гостиную и, не выпуская из рук портфель, выпалила свой вопрос так, словно хотела оповестить весь мир о том, что в ее жизни впервые происходит нечто удивительное:

– В чем я пойду в театр?

– В театр? – Анна окинула ее сонным взглядом.

Она как раз натирала воском поверхность секретера, в котором были заперты на ключ все сокровища их памяти. Сейчас должен прийти господин Гинц, он осмотрит секретер и оценит его. Ему можно верить. Когда в декабре Ника заболела воспалением легких, и у них не было ни гроша на уголь, господин Гинц купил у них два бидермейеровских кресла по весьма приличной цене. Анна словно никак не могла поверить в то, что учительница польского языка, пани Фридрихова, объявила: весь первый класс лицея идет сегодня на премьеру пьесы Жеромского «Упорхнула моя перепелочка».

– Для всего класса будут входные билеты! – Ника снимала шарфик, рукавички, куртку и по своей привычке бросала все это на ходу, как попало. А теперь она направилась к зеркалу. Ей хотелось внимательней на себя взглянуть, чтобы решить, в чем она отправится в театр.

– Война еще не кончилась, а ты собираешься в театр?

Анна пожала плечами, наклонилась над секретером, чтобы дохнуть на его поверхность и тут же стереть тряпочкой напотевшее пятнышко. Может быть, господин Гинц не заметит царапины, оставленной небольшой статуэткой Пилсудского, стоявшей на этом месте многие годы.

Слова Анны подействовали на Нику так, как будто из нее выпустили вдруг всю радость, как воздух из проткнутого воздушного шарика. Она думала, что мать тоже обрадуется тому, что все наконец возвращается к норме, что уже можно ходить в театр, который на протяжении всей оккупации был запрещен, но она видит, что мать не хочет покидать свою скорлупу, что она не в состоянии хоть на минуту вспомнить, какой она была в свои почти восемнадцать лет, когда она тоже впервые собиралась на какую-то премьеру. Нике хотелось как-то разбудить Анну, вывести ее из оцепенелости прошлого времени навстречу тому, что ждет их сегодня и завтра. В их доме настоящее время иногда становилось временем прошлым. Все было воспоминанием: вспоминали дедушку Яна, жертву операции «Зондеракция» в Кракове, вспоминали ее отца, который словно существовал, не существуя, ибо, с одной стороны, его фамилия в 1943 году появилась в списке расстрелянных в Катыни, опубликованном в газете «Краковский курьер», но, с другой стороны, в фамилии была ошибка: вместо Филипинский было написано Филипский, хотя звание совпадало. С тех пор в глазах руководивших подпольной школой монахинь она считалась наполовину сиротой. Ника не раз задумывалась над тем, как, каким образом это выделяет ее среди других девочек, которые не потеряли никого. Должна ли она чувствовать, что она лучше других или хуже? Во всяком случае, ей иногда казалось, что она словно старше других девочек, хотя по возрасту они были равны. Но если в их глазах она наполовину сирота, то кроется ли в этом некий знак судьбы для нее? Пойдет ли ее жизнь по иному руслу из-за этого? Не случится ли так, что ее юность теперь навсегда будет отмечена смертью? И когда, собственно, заканчивается юность? Тот список появился, когда ей было пятнадцать лет. Значит, именно с того момента на нее легла тень той смерти? Но ведь и Буся, и Анна, хотя они без конца возвращались воспоминаниями к довоенному времени, жили так, словно уже завтра должна воплотиться их надежда на встречу с Анджеем. Буся каждый раз, молясь за душу своего мужа, утешала его тем, во что она сама верила: что их сын Анджей жив, что его видели где-то в глубине России, он наверняка придет с армией…

– А если больше не во что будет верить? – спросила как-то Ника, когда в сочельник ставила на стол дополнительную тарелку, предусмотренную для заплутавшего странника. Она никогда не забудет того остановившегося взгляда, которым мать тогда посмотрела на нее.

– Ничего не изменится, – голос Анны прозвучал как клятва, – ибо нельзя жить без погребения своих умерших. Когда-нибудь ты поймешь, что можно примириться с временным отсутствием живых, но мертвые становятся отсутствующими навсегда.

Так жив ли он был или мертв? Его продолжали ждать или все же оплакивали? И все они втроем – Буся, Анна и Ника – обманывали себя или же поддерживали друг друга? Сколько раз она задумывалась над этим, столько раз это заканчивалось ее странной тревогой – смогла бы она узнать его, встретив на улице? Временами ее буквально придавливало это ощущение неизбежного присутствия отсутствующих. И сейчас ей хотелось сказать что-то такое, что могло бы оправдать ее радость по поводу сегодняшнего посещения театра, напомнить, что Анна тоже когда-то впервые переживала нечто подобное. Но она не успела этого сказать, ибо в дверях появилась Буся и произнесла замогильным голосом, как человек, который должен сообщить нечто неотвратимое:

– Пришел господин Гинц.

В гостиную вошел мужчина со шляпой в руке. Затянутый в лоснящийся пиджак, он напоминал своим видом кусок ливерной колбасы в оболочке. Лавируя между предметами мебели, хаотично составленной в гостиной, он добрался до угла, где стояла Анна, небрежно поймал и поцеловал ее руку, при этом его цепкий взгляд внимательно изучал состояние секретера. В этом человеке еще сохранялось некое почтение к владельцам выставленных на продажу предметов, хотя при этом он словно давал понять, что не намерен с ними чересчур церемониться, выхода у них и так нет…

Когда Гинц проверял состояние секретера, выстукивал, оценивал и назначал день вывоза, Ника, встав перед зеркалом, внимательно в нем рассматривала себя. Волосы у нее от матери, но вот глаза, эти светлые глаза, в которых всегда таится готовность к улыбке, они у нее от отца. Ника искоса бросила взгляд на фотографию Анджея, висевшую в овальной раме на стене, и ей вдруг показалось, что он заговорщицки подмигнул ей, словно давая знак, что он рад, что его Никуся именно сегодня впервые в жизни пойдет на премьеру в театр…

А потом и все остальное происходило перед этим зеркалом. Именно зеркало должно было показать ей, как она будет выглядеть в глазах других. Она не хочет быть смешной и не хочет быть Золушкой. Она не хочет надевать это бархатное платье с вырезом, окаймленным кружевом, ей не нравится завязанный на бедрах шарф…

– Не хочу я выглядеть как старый пыльный манекен, – дерзко заявила она, и тогда Буся и мать обменялись красноречивыми взглядами: опять бунтует, опять хочет настоять на своем.

– Но послушай, Ника. – Рука бабушки погладила ее по спине. – В этом платье твоя мать произвела фурор на юбилее твоего дедушки.

– И еще в этом платье я была на премьере в театре. Тогда играл Остерва, – добавила Анна. – Мы приезжали сюда на Пасху в тридцать девятом.

Тот вечер Ника помнит очень даже хорошо. Помнит отца в гражданском костюме, помнит, что хотя до Театра Словацкого было всего сотни две шагов, но шел дождь, и горничная побежала за фиакром. Тогда она завидовала маме из-за этого выхода в театр, а теперь, наверное, Анна завидует ей. Ника подозревала, что для Анны сейчас важно не то, что она, ее дочь, впервые в жизни идет в театр, а важно прошлое, в котором Анна когда-то отправлялась вместе с мужем на премьеру именно в этом платье из бархата. Охотнее всего Ника пошла бы в обычной блузке и юбке, сшитой из перекрашенного покрывала, но ведь Буся тут же сурово заметит, что театр – это праздник, и хотя теперь процветает хамство, но для нас, интеллигенции, остаются незыблемыми некие правила, в соответствии с которыми в гости не ходят в плавках, а в костел – в декольте до пояса…

Ника смотрела теперь на себя с таким выражением на лице, как будто только что проглотила лимон: это бархатное платье было ей чуть широковато, но Анна никак не хотела уступать.

– Все будет хорошо, если на бедрах повязать шарф.

На секунду Анна замерла, всматриваясь в отражение Ники в зеркале, как будто она видела себя в этом бархатном платье. По привычке она машинально крутила обручальное кольцо на безымянном пальце. Затем она неожиданно направилась к старому комоду. Из-за этого своего постоянного погружения в прошлое она производила впечатление человека, который лишь по ошибке оказался в этом месте и в это время. С тех пор как она услышала сообщение о катынском преступлении, она стала одеваться в блеклые тона, желая, видимо, дать всем понять, что да, она женщина, но хотела бы об этом навсегда забыть. В ее движениях было что-то сомнамбулическое, ее жесты иногда неожиданно замирали, словно ей сначала мысленно надо было вспомнить, что именно она собиралась сделать сейчас. Даже когда она ретушировала снимки в фотоателье пана Филлера, ее кисточка временами тоже застывала без движения над корректируемой фотографией и лишь секунду или две спустя Анна глубоко вздыхала, вбирая воздух, как человек, который выныривает на поверхность из водных глубин и возвращается в сегодняшний день…

Ника вертелась перед зеркалом. На ней были фильдекосовые чулки, видневшиеся из-под краешка бархатного платья. Нет, лучше она пойдет в обычной блузке и юбке. Но Буся протестует: в театр не ходят как на базар. Сейчас она найдет что-то такое, что наверняка отвлечет внимание от этих ужасных башмаков Ники. И Буся проворно засеменила, чтобы принести серебряную камею, которая выглядела такой же хрупкой, как и она сама. Буся приподнялась на цыпочки, чтобы надеть камею на шею Ники, и внучка уловила кисловатый запах дыхания старой женщины. Буся пьет настои из разных трав, пьет воду с медом, которую берет у монахов цистерцианцев, и живет ожиданием возвращения сына. Даже сейчас, глядя на внучку, она видит ее его глазами.

– Если бы Анджей тебя сейчас увидел, то подумал бы, что это Анна. Когда он с тобой познакомился, – теперь она обращается к невестке, – тебе было столько же лет, сколько теперь Нике.

– Нет, – возражает Анна и щурится, словно пробудившись от глубокого сна. – Мне было на год больше. Нам пришлось ждать, чтобы получить разрешение на брак.

– Когда они обвенчались, – Буся смотрит на отраженное в зеркале лицо Ники, – то после мессы они прошли под скрещенными саблями.

– Интересно, куда подевалась та фотография? – Анна задумчиво крутит обручальное кольцо на пальце. – Наверное, осталась в Пшемысле.

Не впервые Ника почувствовала, что только нынешние ее дела и заботы препятствуют тому, чтобы в этом доме прошлое окончательно обрело власть над временем.

И значение имеет вовсе не то, что происходит сейчас, а то, что было раньше. Даже это бархатное платье является символом прошлого. Собственно говоря, кто идет на спектакль – она? Или на спектакль идет это платье, в котором когда-то отправлялась в театр ее мать? Она ощутила вдруг некий укол. Глядя сейчас в зеркало на Бусю и Анну, которые всматривались в ее фигуру в тяжелых башмаках, бархатном платье с этой старомодной бабушкиной камеей, свисавшей с ее шеи, словно солдатский жетон, Ника подумала, что если прошлое заглушает день сегодняшний, то когда же человек проживает свою собственную жизнь? И неужели она, почти восемнадцатилетняя, не получит права на свою повседневную жизнь?

Она закрыла за собой двери с потемневшей от времени латунной табличкой: «ПРОФ. ЯН ФИЛИПИНСКИЙ» и сбежала по лестнице вниз. Стены лестничной клетки облупились, слои краски отпадали вместе со штукатуркой. Ника остановилась на площадке между этажами, одним движением сняла с шеи цепочку с камеей и спрятала ее в карман куртки. Сейчас впервые в жизни она окажется в театре…
Анна из окна наблюдала за дочерью, переходившей улицу. Когда Ника исчезла из виду, Анна пробралась в полумраке апрельского вечера через заставленную мебелью гостиную к шкафу с огромным зеркалом. Она открыла дверцы и из гущи вещей, висевших в шкафу, вытянула рукав мундира. На погонах виднелись одна нашивка и две звездочки. Анна глубоко вздохнула, набирая в грудь воздух, как перед прыжком в воду, и прижалась щекой к мундиру, пропитанному уже почти выветрившимся запахом папирос «Египетские»…

5

Аплодисменты обрушились как внезапный ливень. Занавес поднялся, открывая вышедших на поклон актеров. Публика встала, аплодисменты перешли в овацию, когда на просцениуме появилась актриса, игравшая роль Смугоневой. Именно ей аплодировали больше всех, хотя в спектакле играли и Остерва, и Сольский, и Тштиньский. Ведь именно она – любимица Кракова. Сколько же лет пришлось ждать публике, чтобы вновь увидеть ее на сцене. Не важно, что для этой роли она, возможно, была уже несколько старовата, но именно на нее ходили в театр до войны, именно ее игра притягивала толпы зрителей. Теперь аплодируют не Смугоневой. В лице этой героини публика приветствует то довоенное время. Именно она внушает им надежду, что хорошее может вернуться…

Актриса низко кланяется, так что косы, уложенные короной вокруг головы, свободно падают, почти касаясь досок сцены.

– Интересно, это был парик или ее собственные волосы? – задавалась вопросом Ника, выходя из театра после спектакля. Ведь ей предстоит еще сегодня рассказывать дома, как выглядела Актриса, которую ее мать видела до войны, когда в том же бархатном платье она была на какой-то премьере.

– Откуда у нее могут взяться волосы пшеничного цвета? – По лицу толстощекой Барбары было заметно, что она всерьез задумалась над вопросом подруги. – Наверное, крашеные.

Они стояли у входа в театр, в вечерних сумерках, пропитанных сыростью, под желтым тусклым светом фонарей. И тогда к ним подошел парень в сапогах и в ветровке и со смущенной миной простака-приезжего спросил, не знают ли они, где находится театр Словацкого. Ника указала на вход за их спиной и в этот момент поняла, что парень дурачится, что он просто хочет заговорить с ними, ибо второй его вопрос звучал так: все ли девушки в Кракове такие хорошенькие?

– Хорошо еще, что они не такие глупые, как вы. – Ника фыркнула, словно рассерженная кошка, но парня это вовсе не смутило, и он спросил, где может с ней встретиться.

– Темной ночью в подземелье во время затемнения, – засмеявшись, парировала подруга Ники. – Ведь тогда вы ее и вовсе не узнаете.

А парень вдруг протянул палец к щеке Ники и указал на родинку, что была у нее под глазом.

– По ней я бы всегда ее узнал! Кисмет, что значит судьба.

Девушки прыснули и, взявшись под руки, быстро зашагали вперед.

Дома Ника рассказала о спектакле, об Актрисе, и ни словом не обмолвилась о парне в ветровке. Но, засыпая на постели за шкафом, она вспомнила, как он пытался заговорить с ними, вспоминала его вопрос, все ли девушки в Кракове такие хорошенькие. Это тоже случилось с ней впервые…

6

Юр приехал в тот день практически в полдень. Его документы были как будто в порядке, но при виде милицейского патруля он вышел из вагона на другую сторону путей. Доехал на трамвае до Раковицкого кладбища. Потом прошел еще немного пешком до домика с неоштукатуренными стенами. Там жила тетка Михалина. Но дверь ему открыла совсем чужая женщина. Она посмотрела на рюкзак, на сапоги, на истрепанную ветровку и висевшую на боку холщовую сумку. В дом она его не впустила. Позволила только оставить рюкзак и сумку. А если он назвался родственником, то, верно, знает, что Михалина работает в Театре Словацкого? Да, он об этом знал, знал, что она там работает постижером [3] и костюмершей.

Юр нашел тетку в театре, в котором царила предпремьерная суматоха. Тетку Михалину его визит застал врасплох, как и то, что он хочет у нее остановиться: сейчас у нее жила родственница мужа, которая укрывалась здесь после Варшавского восстания. А сам Юр, уж не пытается ли и он, случаем, спрятаться у нее от властей? Нет, заявлял он, ни от кого он прятаться не намерен. Он хочет наконец жить, собирается стать студентом. Ведь найдется же у тетки, наверное, хоть какая-нибудь конура для него?

Горбатая тетка Михалина с плоским, что твоя камбала, лицом, велела ему подождать у театрального входа: когда премьера закончится, они вместе пойдут к ней домой.

Именно тогда он и увидел среди выходившей из театра публики тех двух девушек. А когда спрашивал, все ли девушки в Кракове такие хорошенькие, то думал он в этот момент только об одной, о той единственной, у которой была родинка на щеке…

7

Воздух стал легче, чем еще день или два тому назад. Май набирал силу на бульварах – Плантах, зеленели газоны вокруг Вавеля, на стоянке для дрожек воробьи, весело чирикая, прыгали под ногами у лошадей, запряженных в дрожки, копались в конском навозе и своим неугомонным чириканьем возвещали о наступлении весны.

Ника остановилась на площади Марии Магдалины, с улыбкой наблюдая за стайкой голубей, рассевшихся на белых стенах костела Святых Петра и Павла на улице Гродзкой. Переступая с лапки на лапку, они смотрели со своей высоты на серо-бурых прохожих, спешивших внизу по улице один за другим, словно муравьи. Все торопились куда-то вперед, как будто хотели догнать кого-то или убежать от чего-то. Они несли свертки, рюкзаки, узелки и производили впечатление участников великого переселения, когда берут с собой все, что имеют. Весна обходила их стороной, она их не касалась. Они двигались вперед, сталкиваясь на тротуаре, уперев взгляд в свои ботинки, и при этом не намеренные никому уступать дорогу, как люди, которым удалось уцелеть и спасти свою жизнь во время войны и которые теперь не собираются ничему и никому подчиняться…

Это произошло неожиданно. Ника была уже возле Рыночной площади, когда с улицы Гроздкой на площадь въехал открытый грузовик марки «ЗиС» с портретом Сталина, укрепленным над шоферской кабиной, а сидящие на коробе кузова советские солдаты вспарывали воздух очередями из автоматов.

И вдруг толпа на мгновение замерла и тут же рассыпалась в испуге. Голуби с хлопаньем крыльев вырывались из-под ног людей, послышались крики, и люди, которых Ника только что видела вокруг, разбежались, как будто пытаясь найти хоть какое-то убежище. Но почему некоторые из людей бросаются обниматься? Что это, жест отчаяния или радости? И откуда раздаются эти звуки колоколов?

Она добежала до Мариацкого костела, успевая внимательно смотреть по сторонам. С улицы Флорианской на Рыночную площадь на огромной скорости въехал газик с советскими солдатами. Она увидела поднятые вверх автоматы. Видела, как на мостовую сыплются автоматные гильзы, напоминавшие золотые зерна кукурузы, когда их освобождают от шелухи. Нике хотелось бы услышать, что кричат люди, но в этом гвалте слова были подобны обрывкам бумаги, которые уносит ветер. Оказавшийся рядом с ней милиционер сорвал с плеча винтовку и открыл стрельбу поверх здания Сукенниц, передергивая затвор раз за разом. Люди сбивались в группки, махали руками, а она стояла посреди Рыночной площади, ничего не понимая и лишь ощущая тяжесть портфеля с учебниками для первого класса лицея.

И тогда раздался звон колоколов с башни Мариацкого костела. Поначалу колокола робко, как бы вполголоса охнули, но через минуту их густой, могучий звук разнесся над Рыночной площадью, разливаясь по всем улицам.

Этот колокольный звон, словно пытавшийся заглушить беспорядочный хор человеческих голосов, сумасшедшую стрельбу и хлопанье крыльев испуганных голубей – все, что творилось сейчас вокруг нее, было симфонией конца войны. Ее подхватил какой-то парень и начал кружить в сумасшедшем танце. Она ощущала на своих плечах его сильные руки, все вокруг вертелось в вихре, пока у нее вдруг не закружилась голова и она не выпустила из рук портфель. Ника, осев на колени, хотела его поднять, но парень оказался проворнее, он уже держал в руках ее портфель, и, когда их лица сблизились, он притянул Нику к себе и поцеловал прямо в губы. Ника оттолкнула его, в возмущении хотела вырвать свой портфель, крикнуть ему прямо в лицо, что это хамство, что это недопустимо, но не успела, так как парень улыбнулся ей как-то озорно и как будто даже чуть беспомощно.

– Конец войне! – когда Юр это произносит, он в самом деле взволнован. – Сегодня мы все вместе и все можно!

И вдруг она увидела, как блеснули его глаза, он поднес палец к самому ее лицу и сказал, будто действительно нашел свою судьбу:

– Да! Это вы! Я вас видел в театре. – Его палец потянулся к родинке на левой щеке Ники, и, пытаясь перекричать мощный звук колоколов, Юр признался ей, что когда-то цыганка ему нагадала, чтобы он, как король Попель, остерегался мышей. [4]

Мелькнула его белозубая улыбка, он хотел еще что-то сказать, но в эту минуту звучание колоколов перекрыл топот копыт. Прямо на них неслись дрожки, в которых сидели два пьяных советских солдата. Они взметнули вверх автоматы и пустили очередь. Ника от неожиданности съежилась, и тогда Юр, посмотрев на нее, произнес с забавным превосходством мужчины-партизана:

– Вижу, что вы барышня необстрелянная. Хуже нет бояться своего страха!

Ника вырвала портфель из его рук и бросилась бегом в сторону улицы Шпитальной. Звук колоколов буквально прижимал ее к земле.

8

Тоненькая, как иголка, кисточка погрузилась в бутылочку с тушью. Анна приложила к глазу увеличительное стекло и склонилась над старой фотографией. Она сидела сгорбившись за небольшим секретером, фанерованную поверхность которого защищал лист упаковочной бумаги, поверх этой бумаги лежала старая, порыжевшая от времени фотография. Размытый профиль мужчины, подбородок которого упирался в жесткий воротник мундира, увиденный в увеличительном стекле, сначала расплылся как в тумане, и только потом, когда Анна склонилась над ним еще ниже, изображение сделалось настолько резким, что можно было разглядеть на погонах мундира три звездочки. Острие кисточки сначала зависло над глазом капитана. Каких-то три едва заметных движения, и левый глаз стал более выразительным. Анна снова окунула кисточку в тушь и занялась бровью, а потом вторым глазом. Капитан теперь смотрел на нее как на кого-то знакомого.

В этом контакте с незнакомыми прежде лицами, которые в процессе ретуширования становились распознаваемыми, было для Анны нечто интимное. Словно завязывалось близкое знакомство с кем-то, о ком мы мало знаем. Ведь когда владелец фотоателье пан Филлер поручал ей ретушировать фотографии, он не всегда сообщал информацию о тех, кто был изображен на этих снимках. Поэтому Анна про себя, мысленно, называла их: «Пан капитан, который любил жирное» или «Поручик холостяк с голодными глазами»…

Сколько таких знакомств она уже завела, вглядываясь в снимки через увеличительное стекло! Иногда она знакомилась с их судьбами ближе, когда женщина, отдававшая фотографию на ретуширование, готова была рассказать историю всей своей жизни и любви, соединившей ее с этим человеком в военной форме. Ибо преимущественно это были фотографии военных.

Анна как раз прорисовывала кисточкой позумент на воротнике капитана, когда из-за окна до нее донесся звон колоколов. Бьют тревогу или звонят во славу кого-то. Анна осторожно отложила кисточку, чтобы не испачкать поверхность секретера, и открыла окно. В заставленное мебелью помещение вместе с ритмичным звуком колоколов ворвался теплый майский воздух. Анна оперлась о подоконник, закрыла глаза и позволила легкому ветерку расчесывать ее длинные каштановые волосы…

Когда раздались выстрелы, в дверях гостиной появилась взволнованная Буся, как обычно, в черном платье.

– Что там происходит? – спросила она, подходя к окну.

Теперь они стояли рядом, вслушиваясь в доносящийся издалека шум. За спиной они услышали грохот распахнувшейся двери. На пороге появилась тучная жена железнодорожника, все тело ее колыхалось, как у человека, оказавшегося на узеньком мостике, и тут же из глаз ее хлынули слезы.

– Господи Иисусе! Люди!!! – с этими словами она бросилась к Бусе и заключила ее в объятья. – Госпожа профессорша! Войне конец!!!

Следом за женой в гостиную протиснулся и сам Ставовяк в форме железнодорожника, преодолевая свою обычную робость, он схватил руку Анны и принялся ее целовать. В этот момент Буся, побелев как пергамент из-за охватившего ее волнения, опустилась в кресло. Анна бросилась за каплями, и, когда она отсчитывала положенные тридцать капель, прописанных доктором Кшижановским, в дверях появилась Ника.

– Выходите из дома! Война кончилась!

И тогда Буся ожила. Она проглотила капли и встала с кресла, словно почувствовав внезапный прилив сил.

– Идемте в костел, надо поблагодарить Бога! Анджей наконец вернется, – сказала она. – Теперь все отыщутся.

Ника посмотрела на мать, как будто ожидая, что та как-нибудь сумеет сдержать безосновательные иллюзии бабушки.

– Ты не хочешь сказать ей наконец правду? – спросила она вполголоса.

Анна повернулась и в упор посмотрела на Нику. Какое-то мгновение они смотрели друг другу прямо в глаза.

– А ты знаешь правду?

– Я ее боюсь.

– Я тоже.

Только теперь они обнялись.

9

Моросил мелкий дождик, когда военная машина «Газ-67» остановилась на улице Брацкой. Рядом с водителем сидел поручик, сзади двое полковников. Один из них выбрался из-под брезентовой крыши газика, в руке его была папироса, которую он старался прикрывать ладонью, поручик подал ему плащ-накидку, но тот решительным жестом отказался.

– Подождите меня.

Сидевший сзади полковник в фуражке с синим околышем и окантованным козырьком жестом указал на часы: уже опаздываем. Ярослав кивнул головой, подтверждая, что он в курсе.

– Я сейчас вернусь. – Он посмотрел на номер дома, одернул мундир военной полевой формы, поправил фуражку и, стуча каблуками кирзовых сапог, двинулся к воротам. Тут он глубоко затянулся папиросой, носом выпустил дым и, бросив окурок, вдавил его сапогом в грязь. Папиросы он курил так, словно каждая затяжка должна была спасти ему жизнь…

Он торопился. Шагал через две ступеньки, что не помешало ему внимательно разглядеть стены лестничной клетки с отвалившимися тут и там кусками штукатурки. Перед дверью с латунной табличкой «ПРОФ. ЯН ФИЛИПИНСКИЙ» он еще раз одернул мундир, поправил портупею, нажал на звонок и ожидал в явном напряжении. Он услышал шарканье шлепанцев, в дверях появилась тучная женщина с красными щеками. Она в недоумении смотрела на полковника, который, бросив взгляд в глубь коридора, заметил на белой двери полоску бумаги с красными печатями.

– Это квартира профессора Филипинского?

– Да… – Женщина неуверенно смотрела на гостя. – Но профессор погиб в Заксенхаузене.

– А с кем я говорю?

– Ставовяк Тереса. Мы тут по ордеру.

– А семья профессора?

В этот момент в глубине квартиры появилась Буся в длинном черном платье. Сквозь пелену катаракты она смотрела на мужчину, стоявшего в дверях. Приблизившись, она увидела военную форму и воздела вверх руки.

– Ендрусь! – Это восклицание вырвалось у нее даже не из горла, а откуда-то из самого чрева. – Вернулся! Я знала!

Ставовяк попятилась в глубь коридора и с порога кухни наблюдала за этим странным визитом. Ярослав деликатно удерживал разволновавшуюся от счастья женщину.

– Мне очень жаль, но я не тот, за кого вы меня приняли. – Он приложил пальцы к козырьку и представился: – Полковник Ярослав Селим. Я получил ваш адрес от пана майора.

– Вы от него?

Ярослав ощущал на себе взгляд внимательно наблюдавшей за ним Ставовяк. Он осторожно взял под руку женщину в черном и повел ее к дверям гостиной.

– Давайте поговорим.

Ставовяк смотрела на стеклянную дверь гостиной так, словно хотела взглядом проникнуть внутрь.

Ярослав подвел разволновавшуюся женщину к креслу. Буся машинально прикоснулась своей хрупкой рукой к рукаву мундира Ярослава. Цвет его был вроде бы тот же, но на ощупь он не был столь гладким, как тот, который носил Анджей. Здесь было ощущение жесткой, как будто только что расчесанной овечьей шерсти. Ярослав осмотрелся, обведя взглядом гостиную, ему достаточно было и одного взгляда, чтобы понять, что жильцы этого дома живут словно в условиях затянувшегося переезда.

– А жена господина майора? – Он говорил с легким львовским акцентом. – Его дочь? Они живы?

Буся кивнула головой. Что-то по-прежнему сжимало ей горло, не позволяя говорить. Она вновь протянула руку, ухватила пуговицу на рукаве мундира полковника и впилась взглядом в его глаза, смотревшие на нее из-под козырька полевой фуражки. Ярослав не снял фуражку, может, просто забыв, а может, для того, чтобы произвести впечатление человека, который лишь на короткий миг прервал свою поездку. И действительно, в этот момент прозвучал лающий звук клаксона. Ярослав подошел к окну, отодвинул штору и посмотрел вниз, на брезентовый верх ожидавшей его машины. Клаксон прозвучал еще раз, из-под намокшего брезента выглянул поручик, обвел взглядом окна дома.

Ярослав направился к дверям. Буся с трудом поднялась с кресла, вытянула руки, словно любой ценой хотела задержать гостя, но тот уже стоял в дверях гостиной.

– Прошу вас, передайте госпоже майорше, что я виделся с ее мужем.

– Значит, он жив! – Буся машинально сложила руки в молитвенном жесте, и лицо ее вдруг озарилось каким-то необычайным светом.

– Этого я не сказал, – заметил Ярослав и добавил, как будто хотел оправдать свой лаконичный ответ: – У меня приказ, мне надо ехать в Берлин. Явлюсь к госпоже майорше через несколько дней.

Он отсалютовал и направился к входной двери. Буся засеменила за ним, шаркая тапочками. Ей хотелось задержать неожиданного гостя, остановить, расспросить, но тот, уже закрывая за собой дверь, просунул голову в дверной проем и сказал нечто, что должно было служить предвестием того, что визит этот не был последним:

– Мне надо еще кое-что передать от господина майора.

– Так скажите, что это! Сейчас! Сию минуту!!

– Это некий предмет. Но сейчас его при мне нет.

10

– Он так сказал?

Анна, стоя перед зеркалом, как раз собиралась снять с головы бордовую шляпку-ток с вуалью, но рассказ Буси о визите какого-то полковника остановил ее жест на полпути. Два последних года она носила эту вуаль, словно желала скрыться от чужих взглядов, стараясь оставить свое лицо исключительно для себя, и теперь она смотрела на Бусю сквозь серую дымку. Буся была какой-то иной, чем сегодня утром, когда жаловалась на сердце. Теперь она стояла посреди загроможденной гостиной в черной шляпке из плетеной соломки и натягивала на руки черные шелковые перчатки. Она была сосредоточенна, словно после обряда причастия. В руках она сжимала молитвенник. Она торопилась, она спешила в костел, чтобы поблагодарить Бога за данный ей знак от сына. Но Анна хотела знать больше. Она схватила свекровь за руки и вынудила ее посмотреть сквозь сеточку вуали ей прямо в глаза.

– Кто это был?

– Полковник. Действительно, полковник. Я же разбираюсь: у него были три звездочки и две нашивки.

– Из какого полка?! Каких войск?!

– Теперешних.

– Мама, повторите еще раз по порядку: что он сказал?

– Я же сказала, Аннушка: он сказал, что виделся с Анджеем…

– Когда?! Где?!

Буся беспомощно покачала головой: нет, этого он не сказал, не успел, очень торопился, у него был приказ ехать в Берлин, но когда он вернется, то сейчас же сюда явится, ведь он сказал, что ему надо передать что-то от Анджея, какую-то вещь.

– Так почему он ее не оставил?

– У него не было этой вещи при себе. Ведь это знак, что Анджей жив. – Буся взглянула на Анну из-под полей черной шляпки. – Может, и ты по этому случаю пойдешь в костел?

В этом был скрыт упрек ей, что Анна до сих пор недостаточно настойчиво искала пути к Господу Богу, но одновременно и надежда, что знак, который они сегодня получили, как-то изменит ее отношение. Анна опустила вуаль и взяла Бусю под руку. Она и так собиралась сегодня пойти в костел Святого Марка. Сестра Анастасия из лицея Вероники обещала, что договорится относительно ее встречи с каноником Ясиньским. Только он мог что-то знать о тех документах, касавшихся Катыни, которые в свое время попали в Краков. Каноник Ясиньский должен был с ней встретиться тотчас после майского богослужения в честь Пресвятой Богородицы. Анна даже Бусе об этом не говорила, так как не следовало об этом говорить вслух…

11

В полумраке костела Буся сидела на первой скамье рядом с Анной, которая даже здесь не открывала своего лица и смотрела сквозь дымку вуали на ангелов, возносившихся к алтарным небесам. Она искала взглядом сестру Анастасию, которая должна была устроить встречу с каноником Ясиньским. Но ее не было в костеле. Может, она ждала где-то снаружи?

Проникавшие сквозь разноцветные витражи лучи майского солнца ложились на лица верующих, на серый костюм Анны. Она смотрела на алтарь, но ей казались лицемерными улыбки святых, как будто все эти персонажи, эти скульптуры с воздетыми к небу руками взирали сверху на толпу молящихся людей с некой иронией, будто сострадая их наивности. Анна не могла усидеть на скамье. Ей по-прежнему не давал покоя вопрос, что за офицер приходил к ним сегодня. И что ей поведает священник Ясиньский. Когда Анна встала со скамьи, Буся, поглощенная молитвой, даже не обратила на нее внимания.

Анна прогуливалась возле костела, с надеждой глядя по сторонам, не появится ли откуда-нибудь сестра Анастасия или хотя бы незнакомый священник, который должен был сюда явиться, но никого не заметила. Когда люди начали выходить из костела, Анна заглянула в ризницу. Министрант как раз помогал приходскому священнику освободиться от стихаря. При виде Анны священник Тваруг доброжелательно улыбнулся.

– Госпожа майорша! – загудел он басом. – Вы все же посетили наши пределы.

– Я сопровождала свекровь. – Анна оглянулась в надежде, не ждет ли ее где-то за шкафами с ризами каноник Ясиньский.

– А я-то думал, что конец войны внушит вам веру в то, что Бог милосерден и что возлагаемые на Него надежды в конце концов оправдаются.

Он вглядывался в лицо Анны, скрытое под вуалью, с одной стороны, доброжелательно, а с другой – словно осуждающе.

– Я разочарую вас, отче. – Анна теперь откинула вуаль, чтобы взглянуть священнику прямо в глаза. – Я пришла не молиться. Вот уже два года я спрашиваю Бога, как могло такое произойти, как могло свершиться такое преступление, но в ответ я получаю лишь молчание.

Ксендз Тваруг неуверенно оглянулся и посмотрел в сторону министранта, складывавшего стихарь. Он явно не желал, чтобы подобные бунтарские признания коснулись ушей его помощника. Ксендз вывел Анну из ризницы. На улице майское солнце бросало тени на старые стены костела и каменных домов вокруг. Он смотрел на нее с заботливым участием, а в голосе его звучало предостережение:

– Ты обижаешься на Бога, дочь моя, за то, что человек еще не достиг человечности?

– Я обижена, что Он молчал, когда творились такие вещи.

– Конец войне – вот ответ на наши мольбы.

Анна закивала головой, как человек, которого не устраивают слишком простые ответы. Ее раздражало, что отец Тваруг всегда имел наготове простые ответы, даже на еще незаданные вопросы. Анна помнила, как в годовщину смерти профессора Филипинского она пришла заказать поминальную службу, и тогда священник сказал ей, что смерть может быть разной, важной и менее важной и что смерть профессора Филипинского относится как раз к первому типу, ибо мученический ее характер возвышает достоинство его семьи, а сама его смерть становится частью страдания всего народа. Буся считала, что ксендз Тваруг нашел для этого прекрасные слова, но Анна уже тогда твердо высказала ему свое мнение, что не бывает смертей лучше и хуже и ни для одной семьи не может стать утешением мысль о том, что страдания близкого человека помогут предъявить обвинение преступникам. Это случилось за два года до того, как она узнала о судьбе своего мужа. Поэтому она и не желала принимать простой рецепт приходского священника, который считал, что конец войны служит ответом на мольбы верующих.

– Но когда же я услышу ответ, почему вообще могла произойти эта катастрофа? – Анна смотрела сквозь сеточку вуали на здоровый румянец на щеках священника. – Почему человечество оказалось столь бесчеловечным?

– Человечество не должно задавать Ему такие вопросы, оно само должно отвечать на Его вопросы.

Анна почувствовала, что потеряла интерес к этому словесному пинг-понгу, в котором священник всегда желал оставить последнюю подачу. Она оглянулась вокруг в надежде, что увидит незнакомого священника, который должен был здесь с ней сегодня встретиться.

– Не видели ли вы тут ксендза Ясиньского? Сестра Анастасия договаривалась с ним о нашей встрече.

– Сестра Анастасия? – Вопрос явно застал священника врасплох.

– Моя дочь учится в лицее у монахинь. Она передала, что ксендз Ясиньский будет сегодня здесь после майского богослужения.

– Здесь? – Ксендз Тваруг был явно озадачен этой информацией Анны и даже встревожен.

– Кажется, он живет недалеко отсюда. Он мог бы мне что-то сказать относительно тех ящиков с документами, которые вроде бы хранились в курии…

Ксендз Тваруг огляделся вокруг, после чего наклонился к Анне и, понизив свой бас до шепота, произнес:

– Ксендз каноник Ясиньский в Величке.

– Но что он там делает?

– Вопрос скорее в том, что с ним там делают. Его увезли на допрос, – прошептал священник.

– И это сейчас?

– Вернее… только сейчас. – Священник взял Анну под руку и проводил в ризницу. – Вы, наверное, не слышали, что доктором Робелем и другими членами той комиссии еще в марте заинтересовался НКВД?

– Они арестованы?

Священник кивнул головой, он наклонился почти к самому уху Анны, так что она почувствовала тепло его дыхания.

– Остальные где-то скрываются.

Он повернулся к шкафчику и спрятал в него потир и дискос. Он явно давал понять, что больше ему нечего добавить. За спиной он услышал шепот Анны:

– Говорят, что в курии спрятаны какие-то материалы той комиссии. Что с ними сталось?

Священник повернулся к ней, широко развел руками и уже в полный голос произнес, завершая разговор:

– Я ничего не знаю, госпожа майорша. Всё в руках Бога.

12

Острый как иголка кончик кисточки завис над выцветшей фотографией: лицо молодого поручика с усиками рядом со светившимся счастьем лицом пухлой блондинки.

Анна поднесла к глазу увеличительное стекло, и глаза блондинки стали еще выразительнее, так много было в них счастья. Анна очень осторожно поправила тушью очертание усиков.

– Вы не поверите, но он сделал мне предложение в цирке во время антракта. И вот с тех пор, как я стала вдовой, я обязательно отправляюсь на цирковое представление вместе с сыном, когда цирк сюда приезжает.

Эта вдова говорит без умолку. Она все время торчит возле Анны в фотоателье господина Филлера, наверное, хочет проконтролировать, чтобы это ретуширование, которое она заказала, не исказило на старой фотографии ни единой детали. Вообще-то ей важна не столько фотография, сколько то, чтобы кто-то ее выслушал, ведь всем хорошо известно, что госпожа Анна Филипинская тоже вдова, хотя до сих пор из-за тех самых ошибок, которые были в том списке, нет окончательной уверенности. Вдова, которой поручик сделал предложение в цирке во время антракта, точно знает, что ее муж не вернется.

– Он погиб под Брестом, когда их окружили большевики. – Она следит за тем, как кисточка Анны подводит брови поручика, своей щекой прижавшегося к ее щеке. – Это единственная уцелевшая фотография. Когда пришли большевики, шурин сжег военную форму мужа и все его снимки в военной форме, настолько он боялся, что их отправят в Сибирь. – Вдова покачивается на стуле, что стоит рядом со столиком Анны, как человек, попавший в такт движению поезда. – Но все равно это нисколько не помогло. Семьи офицеров вывозили из Львова в первую очередь.

– Мы с дочкой укрылись в деревне под Пшемыслем и там дождались вступления немцев, – сказала Анна.

– Нас пять недель везли до Казахстана. – Вдова продолжает свой рассказ, и таким образом их судьбы словно взаимно дополняются. – Там мне пришлось пройти через ад, но я все время думала, что он в плену.

– Последнее письмо от него пришло в декабре тридцать девятого. – Анна провела кисточкой по бровям поручика. – Когда он уходил на войну, мне было страшно, что он погибнет. Но он не погиб. Его расстреляли.

И только теперь обе женщины совсем близко увидели друг друга, как люди, которые внезапно в чужом человеке узнают кого-то из соседей. Откладывая кисточку, Анна сказала, обращаясь больше к себе, чем к вдове:

– Разве после того, что они там сотворили, можно и дальше нормально жить?

– Жить можно, – вдова смотрела на уцелевшую фотографию мужа, – но забыть невозможно.

Анна начала работать в фотоателье Хуберта Филлера на улице Гродзкой, потому что там можно было возвращать прошлое в настоящее, нечеткий снимок сделать таким, чтобы его можно было вставить в рамку под стеклом. В витрине фотоателье Филлера висели фотографии молодоженов, на которых они соприкасались головами, как на почтовых открытках. Были здесь и невесты в фате, и мужчины в костюмах, были звезды краковских театров, портреты профессоров, но не было фотографий, подобных тем, которые Анна ретушировала. Вместе с окончанием войны появилось множество людей, которым непременно хотелось спасти изображение своих умерших или убитых родственников для семейного архива. Анна должна была выполнить свою работу так, чтобы со снимков можно было сделать репродукцию. Случалось, что она просиживала целый день в фотоателье, а господин Филлер непрерывно подсовывал ей очередные отпечатки для ретуширования. Она была ему благодарна за то, что он сам, будучи знаком с профессором Филипинским, предложил ей эту работу.

Хуберт Филлер всегда приветствовал ее в своем ателье низким поклоном и целовал ее руку. Он не скрывал, что считает себя человеком светским. Человеком, перед объективом которого не раз оказывались знаменитые персонажи этого города, человеком, который после каждой театральной премьеры запечатлевал великих звезд в их сценических костюмах и даже профессорам мог указывать, чтобы они не морщились и смотрели прямо в объектив; ему не надо было объясняться по поводу того, что во время оккупации он делал портреты офицеров вермахта, ибо ведь любой человек из так называемого общества отлично знал, что он делал также отпечатки фотографий для фальшивых кенкарт [5] и фотокопии различных немецких документов. Но он, разумеется, предпочитал делать художественные снимки. Сам себя он считал артистом, поэтому старался одеваться так, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что, входя в его ателье, человек находится на пороге к искусству. Его длинные седые волосы спадали на бархатный воротник пиджака, а бабочка на шее служила свидетельством того, что здесь привержены традициям и правилам хорошего тона. Своей преувеличенной жестикуляцией он немного напоминал фокусника на сцене, особенно когда, стоя у своего фотоаппарата, он отсчитывал секунды, велев клиенту смотреть в объектив: сто двадцать один, сто двадцать два, сто двадцать три…

В дверях ателье внезапно показался советский солдат с автоматом, который тащил за руку раскрасневшуюся девушку, сопротивлявшуюся и смеявшуюся одновременно…

Филлер на секунду замер, после чего бросил взгляд в сторону сидевшей у окна Анны, склонившейся в этот момент над фотографиями, принесенными вдовой. Его взгляд, легкая гримаса и беспомощно раскинутые руки словно говорили о том, как далек может быть артист от тех обстоятельств, в которые ставит его жизнь…

13

– Прошу не касаться этого!

Буся стояла спиной к секретеру, собственным телом преграждая путь к нему двоим мужчинам. Посмотрев друг на друга, оба сделали шаг вперед. Буся вытянула вперед руки. Сделав еще хотя бы шаг, они могли встретить с ее стороны сопротивление. Оба мужчины вновь переглянулись, один из них покрутил пальцем у виска, явно намекая на то, что перед ними какая-то сумасшедшая. Ведь господин Гинц ясно сказал, что все оплачено и что они должны забрать этот секретер и доставить в его мастерскую.

– Вы не тронете его с места, пока я кое-что не выну из этого ящика!

– А что там такое? – спросил слегка заинтригованный грузчик.

– Письмо!

Грузчики снова посмотрели друг на друга, и тот, что крутил пальцем у виска, обращаясь к даме со всем уважением, предложил ей забрать какое-то там письмо.

– Но у меня нет ключа от ящика!

Услышав это заявление, один из мужчин взял со стоявшего рядом ночного столика изящный ножик для фруктов и попытался поддеть замок. Буся схватила мужчину за руку и решительно оттолкнула его от секретера. И тут раздался голос Ники:

– Что здесь происходит?

Ника с портфелем в руке стояла в дверях гостиной, готовая к выходу. При виде ее Буся с какой-то невероятной силой оттолкнула коренастого грузчика и крикнула, заслоняя своим телом секретер:

– Беги к Филлеру! Пусть Анна придет сюда! Немедленно!

В ее голосе звучала такая решимость, что Ника, больше ни о чем не спрашивая, резко развернулась и выбежала на улицу…

14

Анна отложила кисточку на столик рядом с увеличительным стеклом. До нее донеслось произнесенное вполголоса замечание вдовы:

– Победитель становится хозяином.

Обе смотрели теперь в глубь помещения фотоателье. На фоне ширмы с изображением озера и лебедей стояла мраморная колонна. Рядом с этой колонной господин Филлер усадил советского солдата в пилотке и румяную девушку. Перед этим солдат отложил автомат на старое вольтеровское кресло, в которое господин Филлер обычно усаживал для съемки отцов краковских семейств. Прежде чем нырнуть под черную ткань, накрывавшую фотоаппарат, он долго усаживал позировавших, чтобы затем начать отсчет секунд до вспышки.

Анна хотела вернуться к ретушированию фотографий, но заметила, что на ее столик легла чья-то тень.

За окном стоял светловолосый парень в ветровке и рассматривал вывешенные в витрине фотографии. Наконец он принял решение. Войдя в ателье, он огляделся. Перед его глазами оказался советский солдат в пилотке, который одной рукой обнимал девушку со вздернутым носиком, а другой рукой опирался на колонну. На вольтеровском кресле, в котором обычно восседали преисполненные достоинства горожане, теперь покоился автомат. Юр вынул руки из карманов, поклонился Анне и вдове, ожидая, пока из-под черной ткани не вынырнет господин Филлер.

– Я хотел бы сфотографироваться, – сказал Юр, поглаживая свои чуть длинноватые бачки. – На документы.

– Прошу вас, подождите немного. – Филлер указал ему на кресло, на котором лежал автомат.

Юр бросил взгляд на солдата, который неуклюже обхватил рукой бедро одетой в голубое платье девушки. Он подошел ближе, и, когда Филлер вновь скрылся под черной тканью, Юр закатал вверх рукав ветровки, обнажая запястье с блеснувшими на нем часами. Он посмотрел на солдата.

– Хочешь, одолжу для фотографии часы ?

Это прозвучало, как любезное предложение оказать услугу, но блеснувшая в его глазах ирония красноречиво свидетельствовала о том, что он на самом деле думает. Анна и вдова обменялись многозначительными взглядами.

Солдат в пилотке с красной звездой тоже закатал рукав гимнастерки и продемонстрировал две пары часов на своем запястье:

– У меня этого много.

И тогда рядом кто-то прыснул со смеху. Юр повернулся. В дверях стояла Ника, в одной руке она держала портфель, а другой прикрывала рот, чтобы удержаться от громкого смеха. Юр стоял как загипнотизированный, впившись глазами в Нику, напоминая всем своим видом человека, увидевшего наяву персонаж своих снов. Анна поднялась из-за своего столика.

– Что ты тут делаешь?

– Катастрофа! Дома бабушка защищает секретер, как Совинский – форт на Воле. Эти торговцы могут отказаться от покупки! Нужен ключ от ящика!

Еще минута, и господин Гинц отступит, а они останутся без денег. Анна отложила кисточку, надела ток с вуалью и выбежала, оставив Нику в обществе этого молодого парня, который хотел сфотографироваться. Филлер отработанным жестом указал на место перед фотоаппаратом: сейчас он зажжет лампы, ведь для снимка на документы требуется резкость. Но Юр не обращал внимания на фотографа. Он стоял перед Никой, указывая пальцем на ее щеку с видневшейся на ней коричневой родинкой.

– Я узнал бы вас даже на Страшном суде. – Ладони его рук сложились в жесте благодарения. – Кисмет, что значит судьба!

– Вы верите в судьбу? – Ника презрительно надула губы, давая ему понять, что такие банальные аргументы на нее не действуют.

– Раз наши пути снова пересеклись…

– Но это чистая случайность. – Ника пожала плечами и уже хотела было уйти, но Юр преградил ей путь.

– Случайность – это когда петух яйцо снесет, – в его глазах сверкали искорки радости, – но когда он снесет три яйца подряд, то тут петух становится уже курицей.

Он был забавным, да и сама ситуация его явно забавляла, но Ника не хотела принимать его игру.

– Давно мне никто не рассказывал сказок на ночь.

Она вышла из ателье. В этот момент господин Филлер закончил приготовления, зажег лампы и пригласил клиента в угол за портьерой. Но Юр только махнул в ответ рукой, крикнул на ходу, что извиняется, что зайдет чуть позже или завтра, и выбежал за девушкой. Догнав ее, он хотел было взять из ее руки портфель: дескать, он поможет ей донести, он всегда так делал, когда в начальной школе провожал домой одноклассниц. Ника лишь пожала плечами, по-прежнему не собираясь принимать его ухаживания, а когда он бросился вдруг к проходившему мимо священнику и спросил, не может ли он их обвенчать, она при виде оскорбленного лица священника хотела тут же бежать куда глаза глядят. Но спустя минуту, увидев полную раскаяния мину Юра, она буквально захлебнулась от смеха. Может быть, он сумасшедший или фанфарон, но в нем было столько взрывной радости, что ею вдруг завладело желание хоть немного этой радостью заразиться.

Ника и сама не знала, почему в этот день она не пошла в школу, почему она идет рядом с этим парнем по улицам, которые никуда их не приведут. А они все шли и разговаривали, как будто знакомы были давным-давно. Юр и в жестах своих, и в словах был непредсказуемым, своей необузданностью он был подобен только что вырвавшемуся из клетки молодому тигру, который осваивается в мире без решеток, которому хочется дать всему свои, новые названия, все попробовать на зуб, на вкус. В его поведении сквозило юношеское фанфаронство, но Ника инстинктивно почувствовала, что этот парень, такой непосредственный во всем, не притворяется. Он просто такой, какой есть…

– Жизнь – настоящая лотерея, – убеждал он ее, когда они шли по улице Каноничей. – Если бы мне не понадобилась фотография на документы для поступления в вуз, то я мог бы тебя не встретить.

– Куда вы собираетесь поступать?

Юр остановился и, словно изучая ее, окинул ее взглядом от растоптанных туфель до самых кончиков ее непокорных волос, отливавших золотистым цветом.

– Сколько тебе лет?

– Я сдаю экзамены на аттестат зрелости, – после некоторого колебания ответила Ника и, искоса бросив на него взгляд, добавила: – Если точно, то на будущий год. А где вы хотите учиться?

– Лишь бы не в Университете Батория.

– А что это? Где это?

– Вы не знаете, что такое Университет Батория? Госбезопасность.

Он выдержал этот искоса брошенный взгляд, полный иронии, которая на самом деле маскировала неуверенность.

– Что это вам пришло в голову? Вам есть чего бояться?

– Ну вот, почему «вы»? – Юр протянул руку и представился: – Юрек… Ежи Космаля. Но все зовут меня Юр. Такой у меня был псевдоним. Мне двадцать один год, аттестат свой я получил в подпольной школе, а теперь хочу учиться в вузе. Теперь наконец впереди у нас вся жизнь, разве не так? – Он легонько потянул ее за рукав блузки. – Идем, я покажу тебе замок, который я собираюсь завоевать.

Вместо того чтобы сидеть на уроке истории, Ника шагала теперь рядом с этим парнем, не спрашивая, куда, собственно, они идут. И неизвестно почему она снова почувствовала, что именно теперь, именно сегодня она идет навстречу чему-то, что ей предстоит пережить впервые и о чем Буся не раз говорила: «Это придет, Ника, придет однажды, и тогда ты сама почувствуешь, что именно этого ты ждала»…

15

Анна, входя в ворота их дома, заметила двухколесную тележку с дышлом, на которую уже был водружен стул от ее секретера, привязанный веревкой. Видимо, Буся не позволила тронуть секретер, пока она не принесет ключ от ящика.

В гостиной она увидела Бусю, стоявшую опершись на секретер. Один из грузчиков сидел в кресле с резными подлокотниками в виде львиных голов. Второй побежал за господином Гинцем, который, как известно, уже заранее заплатил за этот предмет, а пожилая дама не дает его вывезти.

– Наконец-то. – При виде Анны напряжение у Буси спало, и она спросила: – Где ключик?

– Ключики я уже отдала господину Гинцу.

– А письмо? Где письмо?!

– Не беспокойтесь, мама. – Анна обняла Бусю и осторожно отодвинула ее от секретера. Я уже давно перепрятала его в другое место.

В этот момент в коридоре что-то грохнуло, и в дверях гостиной появился возмущенный Гинц, а с ним второй грузчик. Гинц обвел взглядом гостиную.

– Что тут происходит? Ведь я заплатил за этот предмет, а вы почему-то не разрешаете его забрать? – Он потряс зажатым в его руке ключиком и отпер им ящик секретера. Ящик был пуст.

Когда секретер уже был вынесен, Анна сняла с головы шляпку-ток с вуалью и с упреком взглянула на покрывшееся нервным румянцем лицо Буси.

– Вы подумали, мама, что я забыла? Когда при большевиках мы с Никой бежали из Пикулиц к Франтишке в деревню, я не взяла даже свой аттестат зрелости, но то последнее письмо Анджея я всегда носила при себе, вот тут, – она показала на грудь, – в мешочке на шее.

Анна открыла дверцы шкафа, покопалась в глубине полки с бельем и вытащила деревянную шкатулку, украшенную гуцульскими узорами. Она была куплена в Ворохте во время последних проведенных вместе каникул. Кроме конверта с единственным письмом Анджея из Козельска, там хранились все его боевые и служебные награды: орден Virtuti Militari, Крест за доблесть и Золотой крест Заслуги. Буся покивала головой, вздохнула и, глядя в пустой угол, из которого вынесли секретер, сказала:

– Жаль мне этот секретер.

– А чем бы мы заплатили за уголь, за школу Ники, за свет?

В дверь резко постучали. Анна автоматически бросила конверт в шкатулку и спрятала ее в глубине шкафа.

На пороге появилась жена Ставовяка в фартуке.

– Уберите наконец свои кастрюли с плиты! – обратилась она к Бусе. – У нас, кажется, тоже есть право поесть чего-нибудь горячего. Железнодорожники теперь не хуже профессоров!

Когда Анна закрывала шкаф, взгляд ее упал на рукав мундира Анджея. С минуту она гладила его, а когда ноздри уловили слишком резкий запах нафталина, Анна вынула вешалку с мундиром из шкафа. Подойдя с ним к окну и приоткрыв обе створки оконной рамы, она вдруг ощутила, как волна теплого воздуха обрушилась на нее. Держа вешалку с мундиром в руках, Анна взобралась на стул, чтобы дотянуться до верхней перекладины оконной рамы. Она осторожно зацепила за нее вешалку. Спустившись на пол, Анна посмотрела вверх, туда, где под легкими дуновениями теплого ветерка покачивался мундир с майорскими знаками различия. Звездочки на погонах засверкали в лучах яркого солнца.

Анна стояла и смотрела, как парил в весеннем воздухе этот мундир, словно готовясь к полету…

16

За толстыми литыми прутьями ограждения видны были разные скульптурные работы, выполненные прежними поколениями студентов. За ограждением находился тот самый замок, который Юр собирался покорять. Он смотрел на здание, как боксер смотрит на противника.

– Почему ты выбрал именно Академию художеств?

– Кисмет, что значит судьба. Отец вытесывал часовенки. – Юр усмехнулся, увидев недоумение в глазах Ники.

– Все часовенки, которые есть в Мысленицком уезде, – это его работа. Люди посмеивались над ним, что, мол, меня он тоже вытесал топориком. В общем, мне тоже хочется заниматься ваянием. Правда, в камне. Только ни в коем случае не надгробия. Смерти вокруг меня было предостаточно. Мне хочется наконец жить.

– А до сих пор ты чем занимался?

– Нажимал. – Юр согнутым указательным пальцем правой руки нажал на несуществующий спуск и одновременно заговорщицки подмигнул.

– Ты был… был в лесу?

– По грибы ходил. – Его зубы как-то по-волчьи ощерились в кривой усмешке. – Вроде как должны амнистию объявить для грибников.

Ника больше ни о чем его не спрашивала. Он сам начал говорить, что жизнь их семьи – это кисмет, что значит судьба: трое их было, трое братьев, всех унесло войной, словно потопом, хотя судьба каждого из них сложилась по-иному. Самый старший, Бронек, попал в Освенцим. Была облава, и его забрали прямо с собственной свадьбы…

– Ужасно. – Нику поразил этот драматический рассказ, но вместе с тем она не переставала удивляться тому, что Юр рассказывал о постигших его семью несчастьях с типичной для него усмешкой, словно это был анекдот.

– Он пьян был вдребезги, как обычно жених на свадьбе. Схватили его летом, а вернулся он только в январе и был еще больше пьян, чем тогда, когда его взяли немцы. И мать, увидев его, только всплеснула руками: «Сынок, побойся Бога, ты что же, до сих пор не протрезвел?!» – Юр забавно подражал гуцульскому акценту матери. – А Бронек ей на это отвечает: «Ах, мамуля, да как же мне было протрезветь, ежели меня русский грузовик подвез!»

– А второй брат? – Непонятно почему, но Нике захотелось побольше узнать о семье Космалей. Юр с минуту колебался. Лицо его как будто застыло.

– Жизнь – это лотерея. Томека загребла Служба безопасности в Мысленицах. Не знаю, что с ним будет дальше. Но его могут… – Юр сделал секундную паузу, чтобы показать, как нажимают на спуск, – пустить в расход.

– За что?!

– Он чуть дольше ходил по грибы. – Юр хотел еще что-то сказать, но замолчал, так как рядом с ними прошли два милиционера. Он проводил их взглядом и закончил вполголоса свой рассказ о брате: – Томек приводил в исполнение приговоры, вынесенные тем, кто начал силой насаждать эту свободу…

Эта «свобода» прозвучала в его устах как проклятие. Все время он смотрел вслед милиционерам.

– Ненавижу всех этих в новой форме, – произнес он с каким-то детским ожесточением.

Его слова вызвали в Нике дух протеста. Она не раз протестовала против разных крайних суждений матери, которая все, что происходило во времена post mortem, заранее осуждала. Ника наперекор, а может, из-за естественного стремления юности отыскать в настоящем времени какие-то добрые стороны, не раз перечила матери и порой даже демонстративно поддерживала некоторые декларации новой власти. И теперь ей тоже хотелось продемонстрировать, что у нее есть собственное мнение.

– Люди все разные. Даже те, кто надел эти мундиры после освобождения, не обязательно должны быть просоветскими.

Юр пожал плечами и посмотрел на Нику, как на какую-то барышню из пансиона.

– Обычно ведь как получается – что на тебе снаружи, то у тебя и внутри. А свои всегда опаснее захватчиков, потому что они больше знают о своих соотечественниках. – Теперь Юр уже совсем перестал шутить, и его слова звучали как неотвратимый приговор. – Они видят центр мишени. А ты знаешь, где он расположен? – Он встал перед Никой и смотрел ей прямо в глаза, и, когда она отрицательно качнула головой, он ткнул ей пальцем в середину лба: – Вот здесь!

Ника на секунду замерла, словно ее сразила пуля, пущенная как раз в самую середину лба. Этот жест Юра ей о чем-то напомнил: снимки продырявленных пулями черепов, которые она видела два года тому назад в газетных сообщениях из Катыни. Юр заметил, каким неожиданно серьезным стало лицо девушки. Он протянул руку и коснулся родинки на ее щеке.

– По этой отметине я бы узнал тебя хоть на краю света.

Ника не знала, как реагировать, а он тоже был как будто немного смущен своей декларацией и начал теперь сам расспрашивать о семье Ники. Что касалось судьбы ее семьи, то обычная исповедь перед ним ей была не нужна, она сразу же поняла, что этому человеку может рассказать все о себе: отца вероятнее всего расстреляли в Катыни, а с того момента, как немцы открыли катынское преступление, в жизни ее матери наступило время post mortem. Ретушированием снимков в фотоателье господина Филлера мать занимается не так давно. Во время войны она спасалась тем, что бралась за любую работу: пекла торты для кафе на улице Гродзкой, потом вместе с одной своей знакомой занялась производством какого-то таинственного средства для роста волос, а когда клиенты начали предъявлять претензии, что после этого чудодейственного средства волосы лезут, как старый мех, она переключилась на производство мыла…

Ника и Юр шли по городу, и он рассказывал ей, как в лесу они охотились на слепней, досаждавших лошадям, благодаря чему у него выработался небывалый рефлекс – он может теперь ловить на лету хоть голубиный помет. Он позабавил ее рассказом о тетке Михалине, которая работает постижером и костюмершей в театре, и которая, принимая племянника на квартиру, заранее поставила условие, что он может жить у нее до тех пор, пока не будет вмешиваться в политику и держаться подальше от баб.

– Так что же мне остается? – Юр развел руками, демонстрируя комический жест бессилия. – Только кино.

– А я до сих пор ни разу не была в кино!

– Самое лучшее на свете кино – это жизнь. – Юр описал рукой круг, охвативший не только улицу, не только город, но как бы весь мир.

Но этот мир, который они могли охватить взглядом, несмотря на полуденное июньское солнце, был совсем серым, ибо серыми были старые стены с потеками, серой была и эта толпа, клубящаяся у дверей мясного магазина. Перед глазами Ники и Юра неожиданно проплыла свиная голова, бессильно свисавшая с плеча мясника в запачканном кровью фартуке. Затем им пересекли дорогу еще двое рабочих, которые перетаскивали полутуши с телеги мясника в магазин. Толпа напирала на двери, не обращая внимания на двух милиционеров с бело-красными повязками. Они как раз миновали толпу, и Юр громко сказал, провокационно глядя в сторону милиционеров:

– Теперь у нас наконец свобода и благосостояние!

Люди, стоявшие в очереди, исподлобья посматривали на человека, который так громко высказывает свое восхищение властью, но милиционеры почуяли в этом какую-то провокацию. Они бдительно наблюдали за мужчиной в сапогах и расстегнутой ветровке, который, глядя на свиную полутушу, которую нес мясник, восклицал с почти митинговым энтузиазмом:

– Пожалуйста! Теперь каждый гражданин получит от народной власти полсвиньи! – Эти слова он произносил с патетическим жестом, устремленным в сторону столпившейся у дверей мясного магазина небольшой группы людей. – А недовольные получат еще и по рылу! Власть позаботится о том, чтобы слова «вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов» не превратились в национальный гимн!

Некоторые смотрели со страхом, у некоторых даже появились на лицах улыбки, но эти улыбки тут же погасли, когда милиционеры потребовали документы у Юра и Ники. Юр сделал вид, что лезет во внутренний карман ветровки, но в следующий момент, неожиданно схватив Нику за руку, бросился бежать.

И вот они бегут вниз по улице, а за ними грохочут сапогами милиционеры. Слышатся их крики:

– Стой! Стой!

Юр ускоряет бег, тянет за собой девушку. Ника почти летит, не касаясь ногами земли. Неожиданный рывок, и ее бросает в какие-то ворота. Они пересекают двор, в котором сушится белье. Юр инстинктивно находит узкий проход, ведущий в следующий двор, где на солнышке греется подмастерье пекаря в белом халате. Они вбегают через черный ход в пекарню, бегут сквозь магазин и вновь оказываются на солнце. Только тут Ника споткнулась, из ее портфеля посыпались тетради, и она, собирая их с тротуара, произносит, обращаясь больше к себе, чем к Юру:

– Что же это я делаю?

– Ты хотела пойти в кино, – слышит она в ответ, – а что может быть лучше, чем вот это кино!

Жестом руки Юр показал на тумбу с плакатом фильма «Веселые ребята».

Домой она возвращалась удивительно легкой, словно ласточка, несомая потоками воздуха. Этот день вобрал в себя нечто такое, что случилось с ней впервые. Ей хотелось кому-нибудь рассказать о том, как это бывает, когда ты весь день вместо школы с кем-то бродишь по городу, открывая для себя, чью-то жизнь, которая иногда скрывает гораздо больше тайн, чем ты можешь предположить. Она бросила взгляд на окна квартиры на втором этаже и остановилась как вкопанная.

В окне гостиной на оконной раме висел мундир. Он слегка покачивался под дуновением июньского ветра. Но вдруг в какой-то миг он словно уплыл в глубь квартиры, и окно без него стало пустым.

Анна пронесла мундир через гостиную и открыла дверцы огромного, напоминающего танк шкафа. Она повесила мундир и неожиданно прижалась к нему щекой. На пороге появилась Ника. Анна быстро закрыла шкаф, как будто ей было что скрывать.

17

Пышные волосы Анны плавно струятся по ее плечам, когда она неподвижно замирает над фотографией с кисточкой в руке. Ее бледное лицо с выступающими скулами, из-за которых большие, темные как сливы ее глаза кажутся чуть раскосыми, эти ее каштановые волосы, принимающие на солнце медный оттенок, – весь ее облик напоминает портрет зрелой женщины, которая не каждому согласится открыть свои тайны. Сколько раз Хуберт Филлер предлагал ей позировать для художественного портрета, но всегда получал отказ. Она не желала, чтобы кто бы то ни было пытался открыть ее красоту, не хотела становиться объектом чьего-то внимания. Вероятно, она чувствовала, что фотограф хотел бы видеть в ней не только свою сотрудницу. Она ощущала это всякий раз, когда он, приветствуя ее, церемонно целовал ей руку. Она не раз ловила на себе его глубокий взгляд, когда невзначай поднимала голову от фотографий.

На сей раз он встал за ее спиной и наклонился так низко, чтобы можно было почувствовать запах ее волос. Анна выпрямилась, и тогда ухоженная рука Филлера положила перед ней большой снимок лысого мужчины в пенсне.

– Пани Анна, надо это срочно подретушировать. Этот снимок нужен для надгробия.

– Кто это?

– Доктор, полковник Зиглер.

Как только прозвучала эта фамилия, Анна сразу поняла, что речь идет о военном враче, который был в катынском списке, опубликованном в апреле 1943 года в газете «Краковский курьер»…

– Этого не может быть, пани Анна. – Филлер положил перед ней листок, прилагавшийся к предназначенной для надгробия фотографии.

Анна взглянула. Теперь у нее не осталось сомнений.

– Ну да! Это он. Густав Зиглер, полковник, доктор медицины! – Она снова перевела взгляд на лицо Филлера. – Он там погиб.

– Чудес не бывает, пани Анна. – Филлер посмотрел на нее, как на дитя, которое напрасно настаивает на своих фантазиях. – Полковник Зиглер умер в понедельник от аневризмы. – Он осторожно коснулся плеча Анны. – Это должно быть готово сегодня. Каменотес ждет.

– Когда похороны?

– Сегодня во второй половине дня.

Филлер в недоумении наблюдал, как Анна, сорвавшись с места, не глядя в зеркало, надевает шляпку и, опустив вуаль, поспешно выходит из ателье, словно до нее не дошел смысл его просьбы о том, что дело срочное и что каменотес ждет.

18

Для Ники появление матери было полной неожиданностью: откуда вдруг она взялась у ворот ее школы? Ника ожидала увидеть кого-то совсем другого. Анна производила впечатление человека, пытающегося догнать отъезжающий трамвай. В руках она держала сложенную газету.

– Я пришла за тобой. – Анна откинула вуаль, из-за которой в эту жару ей трудно было дышать. – Случилось нечто невероятное! Есть некто, кто оттуда спасся!

Она подсунула Нике газету, сложенную так, чтобы была видна страница с некрологами.

– Видишь некролог? – Анна пальцем указала на некролог «незабвенного Густава Зиглера». – Умер в понедельник. А он был в том списке! Так когда же он на самом деле умер? Я должна это выяснить. Я хочу, чтобы ты при этом присутствовала. Идем со мной!

– Сейчас? Куда? – Выражение лица и тон голоса Ники не оставляли сомнений, что ей эта затея не нравится. – Опять к гадалке?

– На кладбище. Ты должна быть там вместе со мной.

И тогда Ника солгала. Она наскоро придумала эту ложь. Только бы не утратить того, что было самым важным обещанием этого дня: они с Юром договорились пойти сегодня в кинотеатр «Свобода». Но ведь не могла же она прямо сказать Анне, что предпочитает пойти впервые в жизни в кино на советский фильм «Веселые ребята», чем сопровождать ее в этих бесконечных поисках истины, ведь это все равно ничего не вернет. Ника договорилась с Юром. Именно его она ждала и, чтобы не подвести его и не упустить шанс испытать свой очередной первый раз, она решилась на эту ложь.

– Я не могу. – Когда Ника произносила эти слова, она не могла смотреть Анне в глаза. – Сестра Анастасия попросила меня помочь ей перед окончанием учебного года привести в порядок библиотеку.

Анна, не говоря ни слова, опустила вуаль и пошла обратно вдоль стены, ощущая теплое дыхание горячих камней песчаника. Ника смотрела ей вслед. И тут как раз появился Юр. Ника боялась, что он узнает Анну, поздоровается с ней, и мать остановится, чтобы спросить его о чем-нибудь, и тогда все станет ясно. Но она увидела, как, поравнявшись с костелом Святой Екатерины, они прошли мимо друг друга, направляясь каждый в свою сторону.

19

Раковицкое кладбище словно тонуло в жарком воздухе июня. Тепло исходило от нагретых надгробных плит, послеполуденное солнце запуталось в листве деревьев, на ветках которых сидели уставшие от жары птицы. Издалека, со стороны часовни, доносились звуки церковного колокола.

Лицо Анны заслоняла вуаль, которая слегка колебалась от ее дыхания. Она стояла с букетом ирисов в конце группы тех, кто пришел проводить в последний путь профессора, доктора медицины Густава Зиглера. Анна узнала среди них и ту вдову, которая несколько дней тому назад рассказывала ей в ателье Филлера о том, как муж сделал ей предложение в антракте циркового представления.

Анна до самого конца держалась несколько в стороне. К вдове Густава Зиглера подходили с соболезнованиями разные люди, и женщина благодарила их коротким наклоном головы. Из-под черного шелкового платка выбивались пряди седых волос. Анна встала в конец процессии. Она рассчитывала услышать ответ на вопрос, который мучил ее с той самой минуты, как она увидела и прочла некролог. Она положила цветы на могилу, и, когда подошла к вдове, та окинула ее невидящим взглядом. И все же Анна задержала сухую как веточка руку женщины в своих ладонях и, наклонившись к ней, словно в опасении, что та может не услышать, произнесла:

– Ведь ваш муж был в списке катынских жертв.

Только теперь женщина в черном платке посмотрела на Анну осознанным взглядом. Какое-то время она стояла и смотрела на Анну как человек, который силится вспомнить, из какого времени и из каких мест появилась эта особа, пожелавшая слишком много знать. Высохшими словно палочки пальцами женщина прикоснулась к лицу Анны, слегка отогнув вуаль.

– Вы тоже потеряли мужа?

Анна кивнула и, придерживая вуаль так, чтобы женщина могла увидеть ее лицо, спросила сдавленным горлом:

– Простите, но как ваш муж мог умереть теперь, если он погиб в сороковом году?

20

– Умер от аневризмы?! – Буся, перегнувшись через стол, недоверчиво всматривалась в лицо Анны. – Вот так просто? Дома?

– Он был в катынском списке, а умер в понедельник.

– Каким чудом?

– Ему повезло родиться в Вене и там же закончить медицинский вуз.

На столе, в круге мягкого света, лежала газета с некрологом Густава Зиглера. Над столом горела лампа с абажуром. К шнуру лампы крепился электрический звонок в форме маленькой груши. Когда-то с его помощью вызывали прислугу, теперь это был всего лишь атрибут прежних времен, столь же бесполезный, как бальные платья Анны или библиотека в кабинете профессора Филипинского, доступ в который преграждала полоска бумаги с красными печатями.

Они сидели так у стола с того момента, как Анна вернулась с этой газетой в руке. Теперь Буся надела очки, чтобы прочесть некролог, посвященный тому, кто считался мертвым – и все же был жив. Да, действительно, ему повезло, что он родился в Вене. Осенью 1939 года немцы вытребовали из разных лагерей пленных офицеров, которые могли подтвердить свое немецкое происхождение. И когда стало точно известно, что Густав Зиглер покинет Козельск, он отдал больному поручику кавалерии свой свитер, с внутренней стороны которого был вшит кусочек материи с вышитой на нем его фамилией: Г. Зиглер. Во время эксгумации в 1943 году именно этот свитер послужил доказательством того, что это останки полковника доктора Густава Зиглера…

– А он тем временем пережил войну в Кракове…

– Вот видишь?! – Буся просияла, ибо это и ей внушало надежду. – Ендрусь отыщется.

– Мама, чудеса не случаются дважды.

Буся поверх очков сурово взглянула на невестку.

– Ты не веришь?

– Верю… – произнесла Анна после некоторого колебания. – Верю, что должна в это верить.

Когда Ника появилась в дверях, она сразу поняла, что обе женщины ждали ее. Видимо, вновь появилась какая-то информация, какие-то следы, ведущие куда-то в прошлое, но для нее все это было таким же далеким, как воспоминание о первых каникулах в Ворохте.

– Что случилось? – Ника стояла в полумраке, глядя на залитые мягким светом лампы лица Буси и Анны. Анна ответила вопросом на вопрос:

– Где ты была? – Красноречивым жестом она указала на старые часы на комоде. Пару секунд, а может, и меньше Ника колебалась, сказать им правду или воспользоваться первой попавшейся отговоркой, но в конце концов она призналась, что была в кино. Впервые в своей жизни она была сегодня в кино!

– Одна? – В голосе Анны прозвучала скорее нотка недоумения, чем любопытства.

– С Юром. – Видя, как брови матери поднимаются, превращаясь в два вопросительных знака, Ника быстро добавила: – Это тот самый парень, который в ателье господина Филлера хотел одолжить тому русскому солдату свои часы . Я тебе рассказывала, он такой забавный.

– А что у него за семья? – допытывалась Буся, ибо восторг, которым светилось лицо Ники, показался ей подозрительным. – Откуда он взялся?

– Из леса! – Ника села на стул, теперь и ее лицо оказалось в круге неяркого света лампы, и она уже не могла скрыть выражения своих глаз, когда рассказывала о Ежи Космале. – Он из-под Мыслениц. Хочет стать студентом. Он вообще-то замечательный парень. У него прекрасное чувство юмора, и думает он так же, как мы. Он меня пригласил в кино. Фильм был русский, но такой глуповато-смешной…

Ника прервала свою исповедь, так как поняла, что ее слова сейчас звучат как диссонанс в серьезном концерте. Она знала, что мать воспринимает ее поступок как предательство. Да, конечно, ей следовало пойти вместе с матерью на кладбище, но теперь ей приходилось делать вид, что она не очень понимает, в чем дело. Анна положила перед ней сложенную газету. Пальцем указала на некролог.

– Я уже это показывала тебе возле школы, но ты выбрала нечто более для себя важное, – сказала она с болью в голосе, глядя на Нику, как на ребенка, который, несмотря на свой возраст, скорее предпочтет играть в куклы, чем участвовать в жизни взрослых.

– Он был в катынском списке и уцелел! – Буся была оживленна, постоянно переводила взгляд с Анны на Нику. – Твой отец тоже жив! – Заметив брошенный искоса полный сомнений взгляд внучки, она быстро добавила: – Ведь его видели в Таджикистане! Об этом говорил тот вывезенный из Львова библиотекарь.

– И исчез, – бросила Ника, как будто решившись прекратить игру и больше не притворяться, что обе они верят в то, во что верит Буся. – Так же как тот таинственный полковник, который явился к бабушке и сказал, что у него есть какая-то вещь, которую он должен передать от отца. И что? Ни следа!

– Он поехал в Берлин…

– И не вернулся.

Буся перевела испуганный взгляд с внучки на невестку, отчаянно ожидая хоть какого-нибудь жеста в поддержку ее надежд. Анна положила руку на ладонь Буси и сказала:

– Мама, он будет жив, пока мы будем его ждать.

Она посмотрела осуждающе на дочь, и тогда Ника немедленно встала из-за стола и скрылась в своем углу за гданьским шкафом…

Чего они от нее хотят? Чтобы она вечно оглядывалась в прошлое? Чтобы искала смысл жизни на кладбищах во время чужих похорон? Нельзя превращать жизнь в погоню за тем, что миновало. Нельзя повернуть назад того, что, как смерть, необратимо. Анна превратила всю их жизнь в жизнь post mortem. Для нее существовало лишь то, что было прежде, представлялось настоящей жизнью, полной блеска. То, что было потом, ввергло их жизнь в состояние вечного ожидания какого-то чуда. Но ведь нельзя же превращать жизнь в зал ожидания! Это шизофрения!

– Это шизофрения, – именно так она сказала, встав за спиной матери, расчесывавшей свои длинные волосы перед зеркалом. – Ты знаешь, что сказал Шекспир? Что жизнь – это сон сумасшедшего! Ты тоже хочешь вот так провести всю жизнь во сне?!

Анна продолжала движения щеткой, медленные, сомнамбулические, как будто о каждом следующем движении ей надо было сначала мысленно вспомнить. Ника стояла с мокрыми волосами, в старом купальном халате своего дедушки. Ее пальцы нервно развязывали и снова завязывали порвавшийся поясок. Никогда еще не было в ней такой решимости, чтобы назвать своим именем то, что было по-прежнему между ними недосказано. Анна хорошо понимала настроение Ники, внимательно всматриваясь в лицо дочери, отражавшееся в зеркале, она произнесла слова, которые прозвучали как просьба о снисхождении.

– Но Буся продолжает верить в то, что он вернется, – сказала она вполголоса, прислушиваясь одновременно, не идет ли свекровь из кухни.

– Она-то верит, а ты что? По-прежнему ходишь к гадалке! – Ника как-то машинально положила руки на плечи матери, слегка массируя ее напряженные плечи. – А ведь папа был в списке жертв.

– Там есть ошибки! – Анна тряхнула головой и сбросила руки Ники. – Ты сама видишь, что Зиглер был в списке, а ему удалось дожить до конца войны.

– Похоже, ты обижена на него за это.

Ника наблюдала за отражавшимся в зеркале лицом матери с той иронической усмешкой, которая появлялась у нее всякий раз, когда она хотела продемонстрировать, что не согласна с чем-то и что у нее есть на это собственное мнение.

Только теперь Анна отвернулась от зеркала, бросила щетку на этажерку и слегка прищурила свои чуть раскосые глаза.

– Ты еще не знаешь, что человек дается нам судьбой на всю оставшуюся жизнь лишь один раз!

– Антигоной можно быть только в театре. – Ника пожала плечами, снова переходя на свой ироничный тон, который всегда так раздражал Анну. – Софокл предоставил ей жить на сцене. А мы существуем в повседневной жизни. Интересно, как долго Антигона могла бы оставаться верной своему решению, если бы ей пришлось отдавать гравюры в антикварный магазин на продажу.

– Я ничего не могу поделать с тем, что, так же как и для нее, для меня нет жизни без погребения своих мертвых.

В этот момент Анна словно выходит из образа медлительной женщины. Она реагирует быстро и резко. Ника чувствует, что теперь она должна переиграть ее, что сейчас ей надо сказать что-то такое, что оставило бы свой след, о чем Анна потом будет постоянно думать.

– Я слышала, что некоторым женщинам траур к лицу. – Ника подошла к комоду, на котором Анна оставила свою бордовую шляпку-ток с вуалью. Она надела ее и опустила вуаль. Сквозь густую сеточку Ника видела встревоженные огромные глаза Анны и какую-то болезненную гримасу на ее лице. Анна вглядывалась в лицо дочери, белеющее за паутинкой вуали. Теперь оно выглядело как маска. Зачем она надела эту шляпку – чтобы уподобиться ей или, наоборот, чтобы отстраниться от нее?

– Никуся, – отозвалась она с теплотой в голосе, называя ее так, как когда-то называл ее Анджей. – От чего ты хочешь защититься такой иронией?

– Неужели ты хочешь стать живой могилой? – вопросом на вопрос ответила Ника и сквозь пелену вуали заметила утвердительный кивок Анны.

– Да. Пока не узнаю правду. Пусть даже… – Мгновение поколебавшись, она продолжила: – Пусть даже окончательную.

Ника поняла, что не имеет смысла дальше продолжать разговор. Она сняла и отложила в сторону шляпку с вуалью и всей тяжестью своего тела рухнула навзничь на широкое ложе, так что даже застонали пружины. Глядя в потолок, на котором тени сплетались в таинственный узор, она повторила то, в чем призналась уже раньше: что именно сегодня у нее впервые в жизни было свидание с парнем, и что впервые она была в кино, и что они вдвоем смеялись. Ника не услышала никакого ответа, поэтому, приподнявшись и опершись на локте, она спросила с ноткой провокации в голосе:

– А ты знаешь, что это такое – кино? Знаешь ли ты, что такое смех? Может быть, ты уже забыла, что нечто подобное вообще существует?

Эти вопросы остались без ответа. Сейчас взгляд Анны был устремлен на фотографию в овальной раме, и Ника знала, что в такой момент до нее не доходят никакие слова.

21

Ночь приглушила шумы города, но не притушила блеск фонарей. Как обычно, их желтый свет проникал сквозь щели в портьерах, ложился пятнами на мебель, загромождавшую гостиную. Ника осторожно поднялась со своей постели за шкафом. Ей не хотелось никого будить, не хотелось, чтобы ее застали за тем, как она медленно открывает дверцы шкафа, просовывает внутрь руку и, нащупав холодные пуговицы, тянет к себе рукав мундира и прижимается к нему лицом. Она вдыхает далекий, почти забытый запах папирос «Египетские», и тогда перед ее глазами всплывает из памяти картина: она видит, как отец на своем Визире гарцует перед трибуной, как сверкает клинок его сабли, как за ним катятся орудия, а она стоит на трибуне, ощущая запах свежеструганых досок, и смотрит на все происходящее, испытывая чувство гордости оттого, что этот прекрасный офицер на коне, майор Филипинский, – ее папочка, которого она снова видит под прикрытыми веками, видит, как он подъезжает с правой стороны, оркестр играет, и она машет рукой, а в волосах у нее большой белый бант. Видит ли он ее?

Ника чувствует, как комок подступает к горлу. Она гладит рукав мундира и тихо, осторожно закрывает дверцы шкафа. Того шкафа, за которым она теперь живет и который уже давно прозвала склепом. И в этот момент она слышит за спиной голос Анны:

– Что ты тут делаешь?

Ника резко оборачивается.

В отблесках света от уличных фонарей, отражающегося в полировке сдвинутой в кучу мебели, она видит мать. Та стоит в длинной ночной рубашке, которая при таком освещении выглядит как изящное бальное платье. В руках у нее шкатулка, украшенная резьбой в гуцульском стиле. С тех пор как был продан секретер, в этой шкатулке хранится то самое письмо, ставшее чем-то вроде реликвии.

– Ты помнишь, как звали папиного коня? – Ника трогает пальцем родинку на щеке, как обычно когда она чем-то взволнована или расстроена. Кажется, Анну не удивил этот вопрос.

– Первым был Султан, а вторым Визирь. Ты испугалась, когда папа впервые посадил тебя на него.

Они обе стояли напротив фотографии Анджея. Хотя на нее падала тень, однако его глаза внимательно наблюдали за ними. Ника вздохнула по-детски:

– Он наверняка предпочел бы иметь сына.

– Для него ты была всем… Помнишь, что он тебе сказал, когда полк уже отправлялся на войну?

– Что скоро вернется. «Когда я вернусь, Никуся, у тебя уже должны быть вырезаны гланды, и тогда мы вместе пойдем есть мороженое». – Ника отрицательно покачала головой. – Он написал это в том письме. – Она прикоснулась пальцем к шкатулке. – Зачем ты ее вынула?

– Это свидетельство того, что он все время был с нами. Когда-нибудь ты поймешь, что верность – это более сильное чувство, чем порывы любви.

– Когда я это пойму?

– Когда возле тебя уже не будет того, кого ты полюбила.

Анна отложила шкатулку и внезапно обняла дочь, как будто в эту минуту хотела выразить ей свое сочувствие по поводу драмы, без которой все равно не обойдется ее жизнь.

22

Сидя на траве на склоне кургана Костюшки, Ника щурила глаза на ярком солнце. Голос Юра, напоминавший ей, чтобы она не закрывала глаза, иначе на рисунке выйдет спящей, звучал на фоне музыки пчелиного жужжания.

Они сидели на склоне кургана: она – на траве, а он – на камне, со своим альбомом для рисования. Ника слышала, как в нагретом воздухе, в котором пчелы исполняли свой монотонный концерт, скрипит по бумаге уголь. Юр набрасывал ее первый портрет. Он велел ей не вертеться, не менять положения, иначе его будущее пойдет прахом. Обещала ведь, что, когда закончится учебный год, она согласится быть его моделью.

Окончание года наступило вчера. Вчера она как примерная ученица, с волосами, аккуратно собранными на затылке, получала свое свидетельство об окончании учебы, а сегодня в расстегнутой на шее блузке, сидя на склоне кургана Костюшки, позирует человеку, от которого впервые в жизни услышала, что она – его судьба.

Ника слышит поскрипывание угля по бумаге. Вопреки запрету Юра она все же прикрывает глаза. Теперь она видит лицо сестры Анастасии, которая после вручения свидетельств отвела ее в сторону.

– Нас лишили права проводить экзамены на аттестат зрелости, тебе придется идти в другую школу. Помни, что там в документах тебе следует указать, что твой отец погиб на войне в тридцать девятом году.

– Мне что же, надо врать? – Ника смотрела прямо в глаза своей любимой монахини, лицо которой под козырьком монашеского головного убора казалось теперь суровым, неприступным.

– Ты должна выдержать. Время правды когда-нибудь наступит.

– Прежде чем это произойдет, все успеют забыть об преступлении.

– Все будет зависеть от тебя, Вероника. – Сестра Анастасия коснулась рукой ее плеча, и этот жест был как передача эстафетной палочки во время забега. – Археологи сумеют раскрыть правду даже по прошествии сотен лет…

Могла ли она тогда предположить, что эти слова сыграют решающую роль в том, чем ей предстояло заниматься в будущей жизни? А теперь ее жизнь состояла из ожидания очередной встречи с Юром. Она не могла бы признаться в этом вслух, но с некоторым беспокойством Ника отмечала для себя, что испытывает разочарование, когда не видит его, ждущего возле школы, когда не получается бродить с ним без определенной цели по улицам и рассказывать друг другу о том, что случилось когда-то, когда они еще не были знакомы. Ника рассказывала ему о том, о чем не рассказала бы никому другому: о том, как она, когда ей было пять лет, надела все мамины кольца и, играя в песочнице, потеряла их, как потом ординарец отца и Франтишка просеивали этот песок; рассказывала о том, какой она испытала страх, когда заблудилась в лесу, отбившись от экскурсии дошкольников, и как наткнулась после долгого блуждания по лесу на забор, из-за которого доносились ужасные стоны и причитания, и она боялась, что наступил конец света; а потом почувствовала на заплаканных щеках влажный язык пса Азора и увидела склонившегося над ней отца; Ника призналась, что когда-то обкусала облатку, чтобы проверить, не накажет ли ее Бог. И Юр тогда рассказал ей, как однажды лупил скалкой по голой бабской заднице, да так, что кровь брызгала на стену, но жалости он не испытывал, потому что делал это по приказу.

– Эта баба спала с немцами и брала у людей деньги, обещая, что будут освобождены те, кто был арестован гестаповцами и отправлен в концлагеря. В конце концов мы еще обрили ее наголо, чтобы даже немцы ею брезговали. Был вынесен приговор, а когда есть приговор, то, исходя из своих же интересов, лучше быть палачом, чем жертвой.

И тогда она его спросила, приходилось ли ему когда-либо приводить в исполнение смертный приговор. Юр затянулся папиросой, стряхнул пепел и, прежде чем дать ответ, сделал паузу, словно опытный режиссер, и лишь потом кивнул утвердительно головой. Ника судорожно сглотнула и сквозь стиснутое горло спросила, стрелял ли он в кого-либо. И как? Это был выстрел в сердце, в лоб или, может, в затылок? А он снова затянулся папиросой, задержал дым в легких и, выпустив его через нос, признался: – Это был топор.

Ника окаменела. А он вдруг рассмеялся, как мальчишка, которому удалось обмануть слушателя. Он на самом деле выполнил один приговор по просьбе тетки Михалины, у которой теперь снимает угол. Во дворике ее убогого домишки расхаживал петух, которому даже разрешалось заглядывать на кухню и клевать еду из миски кота. Однажды петух, видимо, просто спятил: тетка Михалина налила себе воды в лохань для купания, ведь в ее курятнике, естественно, ванной нет, сняла с шеи медальон, а петух неожиданно взял да и проглотил его вместе с цепочкой. А медальон был с изображением святого и освящен он был в Ясногорском монастыре. Этого, конечно, тетка Михалина петуху простить не могла. И тогда она предъявила Юру ультиматум: либо он убьет петуха, либо пусть убирается!

– Куда же мне было убираться? Был приказ, ну я и исполнил приговор. – Наклонившись к Нике, он с чрезвычайно серьезной миной шепотом спросил ее: – Но ты же меня не выдашь, а?

Он умел ее позабавить, а она чувствовала, что может быть с ним во всем откровенна, чувствовала, что Юр умеет поймать ее мысль, которую она еще даже не успела облечь в словесную форму. Она чувствовала, что между ними не существует никаких неясностей.

Юр закончил набросок и закрыл альбом. Ника запротестовала. Она хотела увидеть свой портрет. Хотела увидеть себя такой, какой видит ее он. На портрете она увидела девушку, смотревшую чуть искоса, к невинному ее взгляду примешивалась толика дьявольского коварства.

– Ты меня видишь такой?

– Тебе не нравится?

– Талант у тебя есть.

– Угу, – буркнул он, снова закуривая папиросу. – Я столь же талантлив, как и робок. И боюсь, что в академии моя робость не даст мне проявить свой талант.

Ника отняла у него альбом для рисования, чтобы показать эти рисунки дома.

– Но только с возвратом, – предупредил Юр. – Надо же мне что-то представить в вуз.

– Ты воспользуешься амнистией? Ведь в этом месяце уже. – Ника споткнулась на тропинке. Юр ее поддержал, и какое-то время они стояли, соприкасаясь плечами.

– Не могу. – В его глазах таилась усмешка, но слова звучали преувеличенно серьезно. – Сначала я должен испытать нечто, чего жду уже очень давно.

Он так проникновенно посмотрел ей в глаза, что Ника даже не знала, как реагировать. Она решила, что лучше, наверное, задать вопрос, чем притворяться, что ей не понятен его намек: о чем, собственно, он думает?!

– О том, чтобы выкупаться, – сказал он, воздев руки к солнцу. – О господи! Как давно я не лежал в ванне.

23

Он стоял у ворот на улице Брацкой, напротив того дома, в который вошла Ника. Стоял с папиросой, он был в сапогах, несмотря на жару, потому что другой обуви у него пока не было. Он смотрел на окна второго этажа. В какой-то момент он заметил, что дворник бросает на него подозрительные взгляды, и тогда Юр направился в сторону сапожной мастерской…

Тем временем Ника показывала матери набросок своего портрета, сделанный Юром. Анна посмотрела на рисунок, держа его на расстоянии вытянутой руки, и удовлетворенно кивнула головой. Ника с какой-то особенной теплотой в голосе рассказывала, что Юр хочет поступить в Академию художеств, что его отец был резчиком по дереву, он создавал изображения Христа для часовен, а сам Юр был в лесу, и теперь она его уговаривает воспользоваться амнистией.

– И ты его уговариваешь сделать это? – Анна вернула ей альбом с рисунками. Она смотрела на дочь с недоумением.

– Он колеблется, но я считаю, что пришло время забыть о войне. Лучше теперь сидеть в кино или на пляже, чем в лесу или за решеткой.

– Нет. – Анна так решительно замотала головой, что ее длинные волосы обвились вокруг шеи. – Он не должен вот так сдаваться! Нельзя давать им шанс уничтожить нас окончательно! Сколько людей погибло во время восстания, в Катыни, по лесам? Вся элита народа! Скоро интеллигент станет экспонатом в музее!

Анна смотрела на Нику с некоторым недоумением. Почему же она не отвергает ее аргументы? Почему она не пытается опровергнуть их своими какими-то вымышленными доводами о том, что любая новая власть заслуживает доверия, и лишь смотрит на нее с таким выражением на лице, будто она шестилетняя девочка, которая выпрашивает порцию мороженого во время прогулки на центральной площади в Пшемысле…

– Мама. Прежде чем идти сдаваться по амнистии, он просит добрых людей предоставить ему один шанс.

– Шанс? Какой шанс?

Ника сложила руки как для молитвы.

– Он просит разрешения выкупаться у нас.

– Выкупаться? – Анна не знала, что ответить. – Когда?

– Сейчас! – Ника показала на окно гостиной. – Он там ждет!

Он увидел ее в окне, Ника жестом руки звала его наверх. В раме окна она выглядела как персонаж какой-то картины. Юр затушил папиросу о стену и вступил в тень ворот.

Анна ожидала в дверях гостиной. Юр выпрямился, громко щелкнул каблуками.

– Госпожа майорша, подхорунжий Юр докладывает о своем прибытии.

Из кухни выглянула жена Ставяка, окинув гостя любопытным взглядом. Анна открыла перед ним двери гостиной, приглашая войти. Когда Юр потом закрылся в ванной, она посмотрела на Нику, как будто и в самом деле увидела ее впервые.

– Вы теперь совсем другие… – Она перевела взгляд на фотографию Анджея. – Твой отец, когда явился с визитом в мой дом, пришел, чтобы просить моей руки, а этот – чтобы выкупаться.

– Мама, ему надо как-то помочь. – Ника присела на подлокотник кресла, обняла Анну.

– Я же дала ему свежее полотенце.

– Не шути. Он ищет какую-нибудь работу. Ты говорила, что пан Филлер ищет помощника для работы в фотолаборатории.

На пороге гостиной появился Юр. Его мокрые волосы торчали как щетина.
– Наконец я почувствовал себя как дома.

24

На следующий день Юр стоял перед витриной фотоателье на улице Гродзкой. Так ему велела госпожа майорша Филипинская: быть поблизости и ждать результата ее переговоров с хозяином фотоателье.

В тот самый момент, когда господин Филлер со свойственным ему почтением целовал руку Анны, она, даже не сняв с головы шляпку с вуалью, спросила, нужен ли по-прежнему господину Хуберту помощник для проявки снимков. Филлер ответил утвердительно, заметив сразу, что это должен быть человек, знакомый с профессией фотографа. И тогда Анна подвела его к двери и жестом головы указала на стоявшего перед витриной фотоателье парня.

– У него душа артиста. Он будет учиться в Академии художеств.

– Вы в этом разбираетесь? – Этот вопрос Филлер задал сразу же, когда ему представили Юра как знакомого Вероники.

– Дядя был фотографом в Мехове.

– Как его фамилия?

– Как и у меня. Космаля.

– Совершенно точно. – Филлер кивнул головой, лицо его сделалось очень серьезным. – Я познакомился с ним, когда он устраивал выставку фотографий старых мельниц. Ведь мы оба увлечены красотой краковской земли.

Филлер сразу увлек Юра в фотолабораторию. И может быть, именно потому, что господина Филлера довольно долго не было, Анна узнала, что кто-то, оказывается, нашел способ, как добиться от властей информации о судьбе ее содержавшегося в Козельске мужа. Ведь если бы господин Филлер тогда сразу же занялся Актрисой, то, возможно, она бы и не подошла к столику, за которым Анна в тот момент ретушировала приготовленную им фотографию.

Актриса договорилась с господином Филлером о фотосессии. Она принесла с собой костюмы, в которых репетировала теперь спектакль. Уверенная в своей красоте и популярности, она проплыла по фотоателье словно фрегат под парусами. Актриса поздоровалась с Анной и прикоснулась к ее каштановым волосам, каскадом ниспадающим на плечи.

– Если бы у меня были такие волосы, то мне бы не пришлось играть роль Марии Стюарт в парике. – Она наклонилась над сидящей у столика Анной и вдохнула аромат ее волос, подняв голову, словно охотничий пес, поймавший ноздрями ветер. – Пахнут сиренью и молодыми яблоками… – Когда Анна остановила на ней недоуменный взгляд, Актриса добавила тоном особы, которая не привыкла ошибаться в своих суждениях: – Вам известно, что мужчины подобны легавым собакам? Выбирая женщину, они включают свой нюх. – Она снова с завистью прикоснулась к локонам Анны. – Если вам когда-нибудь понадобятся деньги, то наш постижерный цех заплатит вам за них как за золото.

Анна не знала, что ответить. Впрочем, Актриса всегда говорила так, словно она и не нуждалась в ответе. Важно было лишь то, что произносила она сама. Когда ее взгляд упал на лежавшую перед Анной фотографию, она вдруг оживилась, как при виде кого-то очень знакомого.

– О! Господин ротмистр Венде.

Она сказала «ротмистр», хотя мужчина на фотографии был в гражданском костюме. И спросила, знала ли Анна супругов Венде. Нет? Это странно. Она должна была их знать, ведь Анну с женой ротмистра, госпожой Ренатой Венде, объединяет общая драма. Ведь и майор Филипинский, и ротмистр Венде вместе находились в Козельске. Она знает от господина Хуберта Филлера, что Анна все еще надеется узнать о его судьбе, а госпожа Венде как будто бы нашла способ получить официальное подтверждение того, жив ее муж или нет.

– Каким образом она собирается получить его? – Анна встала из-за столика и смотрела теперь прямо в глаза Актрисы. – От кого?

– От нынешних властей. – Актриса взглянула сверху на снимок ротмистра. – Она говорила, что ей необходимо для этого подать какие-то документы и что надо приложить к ним фотографии мужа.

– Вы знаете адрес госпожи Венде?

Анна знала от Филлера, что госпожа Рената Венде должна прийти за своими отпечатками завтра. Но после того, что она услышала от Актрисы, для Анны было бы мучением ждать до завтра. Она сделает все, чтобы увидеть эту женщину уже сегодня. Она уже сегодня хочет знать, какой та нашла способ, чтобы узнать окончательную правду. Да, безусловно, она боялась этой правды, но продолжать жить в постоянной неопределенности у нее уже больше не было сил. Анна сама не раз говорила Нике, что не знать – это мучение, а знать – это несчастье. Но у нее нет выбора. Она готова принять любую правду.

Анна закончила ретушировать фотографию ротмистра, попросила Юра сделать отпечатки и отправилась по адресу, который узнала от Актрисы. От остановки трамвая, который привез ее в район Подгуже, ей пришлось еще около четверти часа идти пешком, прежде чем она оказалась у калитки, за которой виднелся небольшой дом, тщетно пытавшийся произвести впечатление загородной виллы: ступеньки, ведущие во внутренний двор, осыпались, тут и там был виден потрескавшийся цемент, под одной из водосточных труб стояла бочка, а балюстрада террасы совсем почернела, краска облупилась. Перед домом лет пяти мальчик пытался лопаткой закопать огромного жука, который отчаянно старался выбраться из ловушки. Мальчик с удивлением смотрел на женщину с опущенной на лицо вуалью. Наверное, она напоминала ему своим видом злых волшебниц из сказок, потому что он, как-то недоверчиво взглянув на нее, быстро направился в сторону дома.

– Скажи маме, что я принесла снимки от фотографа! – крикнула ему вслед Анна.

В дверях дома появилась загорелая блондинка в цветастом шелковом платье. С яркой губной помадой на губах она была похожа на даму, которая собирается отправиться на коктейль.

Сидя на диванчике в небольшой гостиной, Анна по-прежнему держала конверт с фотографиями ротмистра Венде в своей сумке. Ротмистр ша пошла на кухню заваривать чай, поэтому у Анны было время, чтобы осмотреться в современно обставленной комнате. Ее внимание привлек бюст маршала Пилсудского на полке с альбомами и мужской пиджак, висевший на спинке стула. Хозяйка дома внесла чай, пододвинула к Анне блюдечко с лимоном, нарезанным кружочками. Анна давно уже не пила столь ароматного чая, а лимоны видела лишь у торговцев на рынке.

Женщина придвинула к ней пачку сигарет «Кэмел». Анна отказалась: она не курит. За дверью, ведущей в соседнюю комнату, раздался страшный шум. Это мальчик тянул на шнурке деревянный грузовик, изображая его тарахтение. Ротмистрша вынула из карминного цвета уст стеклянный мундштук, грациозно выпустила дым и прокричала в сторону дверей, хотя знала, что ее приказ не будет выполнен:

– Войтусь, не шуми ты так!

– Буду шуметь! – Мальчик с размаху пнул ногой игрушку. – Потому что мне скучно!

Он закатил свой грузовичок прямо под ноги Анны, которой пришлось быстро убрать ноги под диван. Мальчик с явной неприязнью смотрел на эту странную женщину, лицо которой заслоняла вуаль. Мать вывела сопротивлявшегося ребенка за дверь и сказала вполголоса, как будто хотела оправдаться:

– Отца он даже не видел. Родился в апреле сорокового года. О таких говорили: родившийся post mortem.

– Мы все живем post mortem.

Ротмистрша плавным жестом положила стеклянный мундштук на край оловянной пепельницы и подошла к полкам. Оттуда она вынула конверт, а из него пожелтевший номер газеты «Краковский курьер» от 1943 года. Анна заметила, что внутри этого конверта были еще какие-то документы. Женщина осторожно развернула газету.

– Ваш муж был в этом списке? – спросила она.

Анна утвердительно кивнула головой: да, но в фамилии была ошибка. Вместо Филипинский там было Филипский, а имя Анджей было заменено на Адам…

Ротмистрша рассматривала Анну сквозь струйку дыма. Без вуали лицо Анны было словно обнаженным. На нем было нетрудно прочесть любую эмоцию.

– Вы по-прежнему надеетесь? – Было заметно, что хозяйка пытается узнать немного больше о своей гостье. Анна, ни секунды не колеблясь, ответила, что будет надеяться до тех пор, пока не узнает окончательной правды.

– У меня-то не может быть никаких сомнений, что его там убили.

Лакированным ноготком она указывает в газете то место, где значится фамилия Венде: Ротм. Венде Хенрик.

– А я все еще пытаюсь найти доказательства. – Анна надеется встретить понимание со стороны вдовы ротмистра, с которой она только что познакомилась. – Есть же где-то люди из этой комиссии польского Красного Креста. Я должна их найти.

– Боюсь, что кое-кто вас опередил. – Сквозь коричневатое стекло мундштука видна тоненькая струйка дыма, которую втягивает карминный рот. – Еще в конце прошлого года они схватили доктора Робеля и других, – продолжила она.

– Они здесь хозяева, – говорит Анна, и вдова ротмистра утвердительно кивает головой. Она рада тому, что обе они понимают, что стали очередными жертвами того преступления. Сначала убили их мужей, потом убили правду. Теперь Анна решилась задать вопрос, который ее сюда привел.

– Кажется, вам удалось найти способ получить подтверждение того, что случилось с нашими мужьями.

– Мне дал совет один человек, хорошо знающий законы.

– А что же в этом деле общего с законом?

– Учреждения должны делать вид, что они его соблюдают. Есть простой способ заставить их подтвердить непреложные факты. – Привычным движением женщина стряхивает пепел. – Мы ведь вдовы, не так ли?

Она произносит этот вопрос как человек, которому не нужен ответ, а нужна лишь констатация общего согласия. Но Анна вдруг отрицательно качает головой. На лице ротмистрши появилось выражение удивления. Она словно застыла на мгновение, поднося папиросу к накрашенным губам.

– Пока у меня не будет окончательных доказательств, я себя вдовой считать не могу. – Анна вынула из сумки принесенные отпечатки снимков ротмистра Венде. – Я по-прежнему жена.

Эти слова словно стерли с лица Ренаты Венде прежнее приветливое выражение. Она глубоко затянулась и, промахнувшись, стряхнула столбик пепла на столик рядом с пепельницей, потому что все время пристально наблюдала за гостьей из-под длинных ресниц. Наконец, слегка пожав плечами, она взяла конверт, в котором кроме старой газеты были еще какие-то документы.

– Я понимаю. Но доказательства они сами могут нам предоставить, – сказала она деловито. – Один адвокат подсказал мне, что как вдова пропавшего на войне я имею право обратиться в городской суд по поводу пенсии. И тогда им самим придется сообщить необходимые данные: когда он погиб и где. – Она взяла фотографии мужа и, не поглядев на отпечатки, сунула их как приложение в конверт. – К этому надо приложить документы и фотографии. Таким образом, они сами подтвердят то, что произошло.

Ротмистрша встала, чтобы положить конверт с газетой и документами обратно на полку. Ее движения были очень точными, но при этом несколько заученными, как у танцовщицы, разогревающейся перед выступлением. Прежде чем положить конверт на место, она подняла его вверх, словно меч, обнаженный перед сражением.

– Я отправляюсь с этим завтра. Пусть наконец власть подтвердит, что я вдова!

Анна уже поднималась с диванчика, уже опустила на лицо вуаль, когда на пороге комнаты появился высокий мужчина. На нем был светлый летний костюм, в руках он держал портфель. Мужчина слегка склонил лысеющую голову при виде Анны, но поздороваться не успел, так как в гостиную с радостным криком ворвался Войтусь:

– Папочка! Папочка пришел!

Он вырвал у мужчины из рук портфель и попытался его открыть.

– Что ты мне принес? Ты купил мне солдатиков?

Ротмистрша, увидев каменеющее лицо Анны, поняла, что с этого момента та видит в ней не вдову ротмистра Венде, а женщину, которая изменяет его памяти. Представляя Анне мужчину – адвокат Пёнтэк, – она понимала, что Анна видит в нем того, кто занял место ротмистра, и, вероятно, думает, что Ренате потому важно получить официальное подтверждение смерти мужа, что она уже хочет перестать быть вдовой. Анна уже знает, что юристом, который подсказал, каким образом выяснить ложь, является как раз этот человек, которого сын ротмистрши Венде считает своим отцом…

Анна сделала вид, что сквозь вуаль не заметила протянутой руки адвоката Пёнтэка, лишь кивнула головой и направилась к выходу. Ротмистрша опередила ее и всем телом преградила ей путь к двери. Она смотрела прямо в глаза Анны. В словах, которые она произнесла, ощущалась просьба понять ее.

– На нас лежит печать смерти, – она схватила Анну за локоть, – но разве наши дети должны жить на кладбище? Войтусь – ребенок трудный. У него должен быть отец. Он должен ощущать сильную руку.

Анна осторожно высвободила локоть из цепких пальцев Ренаты и, попрощавшись кивком головы, направилась к калитке. Вдогонку ей прозвучал возглас вдовы ротмистра:

– Но я не заплатила за отпечатки!

Анна не ответила, она даже не обернулась, лишь махнула рукой, дав понять, что такие вопросы не имеют значения.

25

Когда Анна вернулась домой, Ника бросилась ей на шею, чтобы поблагодарить от имени Юра: он получил работу у Филлера! Анна приняла этот жест довольно сдержанно, и Ника сразу поняла, что опять на нее навалилось нечто, касающееся времени post mortem. В таких случаях лицо Анны всегда выражало невероятное напряжение, еще заметнее выделялись скулы, а ее большие, темные глаза смотрели на все вокруг словно из другого времени…

Анна поначалу ничего не рассказывала о своем визите к вдове ротмистра Венде. Она сразу же начала собирать документы, которые намеревалась уже завтра отнести в городской суд. Лишь вечером, когда Буся, сидя у открытого окна, тасовала карты для пасьянса, Анна, – не скрывая своего возмущения, – рассказала, кто и при каких обстоятельствах подал ей мысль о том, что можно заставить официальное учреждение занять определенную позицию в вопросе о якобы «пропавшем майоре Анджее Филипинском».

– Ты должна быть ей благодарна за то, что она помогла тебе, – произнесла Буся. Она раскладывала на столе карты.

Анна нетерпеливо пожала плечами.

– Ей эти бумаги нужны только для того, – Анна постукивала ногтем по столу в такт произносимой ею фразы, – чтобы подтвердить, что она вдова, и иметь возможность соединиться с другим человеком.

Ника услышала в голосе Анны прокурорский тон. Она, как обычно, внутренне бунтовала против подобных безапелляционных приговоров.

– Ты осуждаешь ее за это? В конце концов, каждый нуждается в ком-то, кому он сам нужен.

Ника буквально физически ощутила тяжесть взгляда, которым мать смотрела на нее, она подумала тогда, что, верно, мать мысленно задает себе вопрос, не относится ли последняя фраза к ее дочери и тому знакомому парню. Анна, вероятно, хотела понять, что имела в виду Ника, поэтому на всякий случай Ника продолжила, говоря о ситуации вдовы ротмистра:

– Как долго человек обязан хранить верность отсутствующим? И вообще, обязан ли?

– Тем более хранить верность именно им.

Когда прозвучали эти слова Анны, Буся застыла с картой в руке. Она смотрела из-под очков, как внучка прореагирует на слова матери. Ника пожала плечами и встала из-за стола.

– Мне всегда казалось, что Антигона упивается своим несчастьем. И наша учительница, госпожа Фридрих, признала мою правоту, когда я написала так в своем сочинении. Ведь есть люди, которые обожают быть в отчаянии.

Ника думала, что Анна возвысит голос, что отругает ее за глупые замечания, но мать лишь сказала вполголоса, обращаясь скорее к себе, чем к кому бы то ни было:

– Если не это отчаяние, то может ли быть какое-то иное доказательство того, что я человек?

И тогда они услышали, как шлепнула карта о поверхность стола, и Буся взволнованно воскликнула:

– Вот! Смотрите! Рядом с королем червей лег туз! Это знак. Приближается тот, кто вернет все назад!

Он пришел уже на следующий день…

26

На следующий день Анна, получив у Филлера выходной, с папкой документов, касавшихся Анджея, отправилась в городской суд. Шел дождь, и Буся нервничала, что у Анны дырявый зонтик.

Около десяти утра позвонили в дверь. Ника была еще в старом растянутом банном халате, выйдя из ванной, она как раз вытирала полотенцем мокрые волосы.

На пороге стоял высокий мужчина с напряженным, каким-то волчьим выражением лица. На нем была плащ-накидка, с которой стекала вода. Он отдал честь, приложив два пальца к козырьку полевой фуражки.

– Полковник Ярослав Селим. Могу ли я видеть жену майора Филипинского?

– Она только что ушла.

– Надолго?

– Она пошла в городской суд. Может быть, вы подождете маму?

Нет, нет, он не может ждать. Ему надо кое-что передать госпоже майорше, а есть такие дела, которых не следует откладывать, так что будет лучше, если он поищет ее в суде.

– Вы ее знаете? – Ника была явно удивлена, когда полковник утвердительно кивнул в ответ.

– Я ее узна2ю, панна Ника. Простите, – поправился он, – панна Вероника.

Когда он говорил это, его измученное лицо смягчалось теплым взглядом светлых глаз. Он окинул взглядом всю фигурку девушки. Ника смутилась из-за своего вида. Машинально она коснулась родинки на щеке.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Вы выросли и стали красивой барышней.

Он козырнул, натянул капюшон брезентового плаща и стал спускаться по лестнице. Ника провожала его взглядом: кем был этот человек, который не только знал ее имя, но знал и ее уменьшительное имя, который к тому же утверждал, что узна2ет Анну? Что за дело, которое не терпит отлагательства, привело его сюда?

– Кто это был? – из коридора донесся голос Буси.

– Какой-то полковник.

– Это от Анджея! – В голосе Буси прозвучала непоколебимая уверенность. – В какой он был форме?

– С «вороной» на фуражке.

– Это он! – Буся схватила внучку за руки и стала их трясти. – Что он сказал?

– Он говорил со мной, называя меня «панна Ника». Откуда он меня знает?

В это время Ярослав Селим уже стоял в воротах дома на противоположной стороне улицы и, глядя на окна квартиры Филипинских, вынимал из кармана пачку папирос «Свобода». Закурив папиросу, он затянулся с жадностью тонущего человека, который пытается судорожно схватить глоток воздуха. Взглянув на часы, решительно зашагал, разбрызгивая лужи офицерскими сапогами.

27

Анна шла по узкому коридору, вдоль стен, вдоль грязных окон. Под мышкой она держала сумочку, в руке мокрый зонтик. Она старалась не вдыхать в легкие этот спертый воздух, в котором странно смешались запахи лежалой бумаги, мокрых тряпок и затхлой одежды. В узком коридоре ей приходилось протискиваться мимо группок людей, стоявших, обратившись лицом друг к другу, так близко, чтобы даже обрывки их разговоров не могли быть услышаны вне этого круга заинтересованных. Постоянно приходилось уступать дорогу чиновникам с кипами бумаг и со стеклянными взглядами, как будто им было велено не замечать просителей.

У Анны перехватило дыхание. Это здание произвело на нее ужасное впечатление еще прежде, чем она вошла сюда. И чем дальше она пробиралась по лестницам и коридорам, тем больше ощущала себя маленькой мышкой, попавшей в лабиринт. Из открытых дверей комнат, мимо которых она проходила, иногда доносилось стаккато пишущей машинки или звонок телефона. Анна читала одну за другой таблички на дверях, но содержание ни одной из них не соответствовало тому адресу, куда направил ее нелюбезный вахтер на входе в здание суда. Коридоры поворачивали под прямым углом. Анна надеялась, что дальше станет понятнее, что воздух не будет таким душным, но это была лишь иллюзия: за каждым очередным углом начинался следующий коридор, выкрашенный серой масляной краской, с зелеными панелями вдоль стен. Краска на стенах облупливалась.

Когда мимо нее прошел милицейский конвой, сопровождавший какого-то человека в зимнем пальто, Анна нечаянно прижалась к стене, и на рукаве ее серого костюма остался кусок краски, как некий штамп, свидетельствующий о том, что она явилась сюда в роли просителя. Анна почувствовала, что задыхается. Сколько еще коридоров ей придется преодолеть, чтобы добраться наконец до нужного ей юридического отдела? Сколько дверей еще предстоит миновать?

Прежде чем нажать на ручку двери, Анна откинула вуаль и набрала в легкие воздуха, как перед прыжком в глубокую воду. Она остановилась у высокого барьера для посетителей, но ни двое служащих в глубине помещения, ни чиновница с лошадиным лицом не обратили на нее никакого внимания. Вода, стекавшая с зонтика Анны, образовала лужицу. Чиновница осуждающе взглянула на Анну и сухо бросила:

– Подождите в коридоре.

– Нет! – В голосе Анны прозвучала такая решимость, что все присутствующие невольно обратили на нее свои взгляды. – Я и так жду слишком долго! Пятый год. С начала войны.

Они, вероятно, поняли, что Анна не позволит отмахнуться от себя, что она не удовлетворится очередной ложью, сопровождаемой беспомощным жестом рук, ибо чиновница велела ей поставить зонтик в угол и изложить суть своего дела.

Именно в это время полковник Селим остановился в воротах дома напротив здания, где размещались суды. Он закурил папиросу и внимательно осмотрел здание, проверяя количество выходов, словно готовился к какой-то военной операции.

На поверхности барьера для посетителей перед Анной появился бланк официальной анкеты.

– При подаче заявления относительно вдовьей пенсии прошу сообщить, когда и где пропал ваш муж.

– Он не пропал. – Анна произнесла это с нажимом. – Я же сказала, что он погиб. А точнее, был убит.

Оба служащих, которые до сих пор делали вид, что погружены в свои дела, одновременно посмотрели на Анну.

– Когда? – спросила чиновница, постукивая карандашом о поверхность стола.

– В тысяча девятьсот сороковом году.

– Где?

– В Катыни.

Хотя Анна все время говорила вполголоса, это прозвучало как гулкий выстрел в храме. Служащие как-то смущенно переглянулись между собой, словно просительница употребила неприличное слово.

Коренастый мужчина в зеленой рубашке медленно поднялся с места, надел висевший на спинке стула пиджак и подошел к барьеру, как будто желая поближе разглядеть Анну.

– На чем основаны ваши подозрения?

– Мой муж был в катынском списке. В том, сорок третьего года.

Мужчина обменялся коротким взглядом с товарищем, который немедленно склонился над какими-то бумагами, словно не желая быть даже свидетелем этого разговора.

– Это была немецкая пропаганда, – бросил мужчина, а чиновница усердно закивала головой, как бы подтверждая его слова.

Анна не намеревалась менять тактику, не собиралась уступать: ей полагается пенсия по смерти мужа. Когда суд будет проводить расследование в соответствии со своими процедурами, тогда он сможет проверить данные…

Чиновница велела ей написать заявление о пенсии, и тогда Анна почувствовала, что она выиграла, что сделала первый шаг к установлению какой-то официальной правды. Она была готова к тому, что они могут потребовать фотографии Анджея. У нее было с собой несколько отпечатков. Один из них она приложила к заявлению. Но чиновница требовала еще какой-нибудь документ, который мог бы засвидетельствовать, что муж Анны, майор Анджей Филипинский, был в плену. Анна, явно мешкая, вынула из сумочки то, что до сих пор хранила сначала в ящике секретера, а потом в шкатулке с гуцульскими узорами.

– У меня есть его последнее письмо от декабря тридцать девятого года.

– Откуда? – спросил служащий, сидевший у окна.

– Из Козельска.

Анна осторожно развернула письмо, написанное на шершавой бурой бумаге, и показала его издалека в надежде, что достаточно будет продемонстрировать это доказательство. Чиновница бесцеремонно взяла и разложила письмо на столе, склонилась над ним, чтобы разглядеть следы от печатей, и утвердительно покивала головой: письмо будет приложено к заявлению. Анна попыталась спасти эту семейную реликвию: это же последнее письмо от мужа! Чиновница, словно почувствовав, какое значение имеет для Анны эта реликвия, стала, явно смягчив тон, убеждать ее, что это приложение очень поможет, как в получении пенсии, так и для доказательства того, что мужа нет в живых.

– Речь идет не о пенсии, – бросила Анна, и в этот самый момент понимает, что зря она сказала эти слова.

– А о чем? – В глазах женщины вновь проступило чиновничье равнодушие.

– О правде.

Анна, видя, как единственное письмо от Анджея исчезает вместе с его фотографией внутри конторской папки-скоросшивателя, еще раз попыталась сломить равнодушие чиновницы: может быть, будет достаточно копии? Чиновница пожала плечами:

– Зачем копия? Оригинал всегда будет достовернее. – Она бросила папку-скоросшиватель в пропасть ящика. – Впрочем, вы получите его вместе с решением.

Теперь уже стекавшая с зонтика Анны вода образовала в углу помещения солидную лужу.

Анна снова шла по этим узким, вызывающим клаустрофобию коридорам, теперь она уже не была уверена в том, что правильно сделала, оставив это письмо. Ведь если чиновница не выполнит своего обещания и не вернет его вместе с решением, то Анна будет чувствовать себя так, словно сама себя обокрала, лишив себя самого ценного сокровища. Задумавшись, Анна не заметила торопливо идущую прямо ей навстречу женщину в элегантном костюме. Анна буквально столкнулась с блондинкой с ярко накрашенными губами, которая держала в руках сумочку из крокодиловой кожи. Лишь минуту спустя Анна поняла, что это Рената Венде. Вдова ротмистра сделала такой жест, как будто хотела остановить Анну, что-то у нее спросить или, может быть, что-то ей сказать. Но она сумела лишь невнятно выдавить из себя: «Госпожа майорша, я хочу вам кое-что объяснить», когда увидела, как Анна, бросив из-под вуали ледяной взгляд, быстро удаляется, ускоряя шаг…

Вдова ротмистра посмотрела ей вслед с явной досадой. Под мышкой у нее был тот самый конверт, который она вчера показывала Анне. Женщина пожала плечами и медленно направилась по коридору, которым только что прошла Анна.

Анна почти выбежала из тяжелых дверей здания суда, словно хотела скрыться от погони. Если бы не порыв ветра, чуть приподнявший ее вуаль, то Ярослав вряд ли бы догадался, что женщина в сером костюме – это и есть жена майора Филипинского.

Она пересекла мостовую, свернула в боковую спокойную улочку. Остановилась у витрины антикварного магазина. Окинув витрину внимательным взглядом и заметив расставленные среди книг гравюры Каналетто, она озабоченно покачала головой.

Бородатый антиквар в засаленной тужурке приветствовал ее с чисто краковской любезностью:

– Мое почтение, госпожа майорша, честь имею кланяться…

– Я вижу, что гравюры еще не продались.

– Для истинных ценителей время сейчас не самое подходящее. – Антиквар беспомощно развел руками. – Теперь люди заняты либо поиском своих близких, либо поиском места для ночевки, а вовсе не поиском произведений искусства.

Он заметил маячившую за стеклом витрины фигуру мужчины в военной форме, который жадно курил и всматривался в витрину его магазина.

– Такой наверняка тут ничего не купит.

Выйдя из магазина, Анна попыталась раскрыть зонтик, но тут кто-то внезапно преградил ей дорогу. Она подняла глаза. Перед ней стоял худощавый мужчина и взглядом своих светлых глаз пытался проникнуть сквозь дымку ее вуали.

– Госпожа Анна Филипинская, не правда ли? – Видя ее сдержанный кивок, он козырнул и сказал с явным облегчением: – Именно такой я вас и запомнил.

– Мы знакомы?

– Вы меня не знаете. Но я вас знаю. Я видел вас на фотографии.

– Где же вы могли меня видеть?

– В Козельске.

Теперь Анна всматривалась в лицо незнакомца, как будто пыталась поверить, что вот так наяву перед ней может возникнуть некий персонаж из сновидений.

– Вы… вы были там?

Какой-то момент он выдерживал ее полный недоверия взгляд и наконец кивнул головой.

– И вы живы?!
В этих ее словах смешались и недоверие, и некий оттенок претензии, что уцелел кто-то другой, но была и надежда, что раз он жив, то, может быть, живы и другие. Она выронила зонтик, и теперь капли дождя текли по ее щекам как слезы. Ярослав взял ее под руку, как старую знакомую, и повел вниз по улице.

28

На протяжении долгих тех лет, что прошли с момента получения от Анджея этого единственного письма из Козельска, Анна старалась с помощью своего воображения дополнить то, что было ей неведомо о его жизни в плену. Но теперь, после этого часового разговора, она поняла, что очень многого можно не знать о человеке, о котором хочется знать все.

Она не знала, что в лагере у Анджея выросла борода, что все там были бородачами, как сказочные разбойники…

– У нас отобрали бритвы и лезвия…

Она не знала, что жили они в пустом монастыре, что спали на составленных ярусами нарах; что в одном из шести ярусов нар было свое лежбище и у поручика Селима…

– Господин майор спал на первом ярусе, а я на самом верху…

Она не знала, что Анджей вел ежедневные записи в своем блокноте.

– Каждому человеку хочется оставить по себе какой-то след. Некоторые писали свои фамилии на стенах церкви, а господин майор каждый день вел свои записи.

Анна с трудом могла бы теперь сказать, где она больше ощущает свое присутствие: здесь ли, в этом кафе, где сновали с гордой осанкой официанты, а свет дождливого дня гасили тяжелые портьеры, или же внутри того монастыря, из которого изгнали Бога, где вдоль опустевших стен высились деревянные многоярусные нары. Из окна кафе Новорольского Анне хорошо был виден фрагмент костела Святого Войчеха, но на самом деле перед ее глазами стояла теперь совершенно иная картина: она видит лишенные икон и крестов стены монастыря, с нацарапанными на них то ли карандашом, то ли куском угля фамилиями и именами; она видит толпу бородатых, закутавшихся в одеяла фигур, которые серым зимним днем кружат среди голых стен, как туча воронов в зимних сумерках кружит над лесом, прежде чем устроиться среди ветвей на ночлег; она видит ряды офицеров с поднятыми воротниками шинелей, мокнущих под дождем во время многочасовых поверок, и охранников в ушанках, прохаживающихся перед этими рядами; видит вышки, а на вышках стрелков с нацеленными винтовками…

Анна не сразу перенеслась в тот мир, о котором она до сих пор, собственно, ничего не знала. Не зная никаких конкретных деталей, она не могла нарисовать в своем воображении картину повседневной жизни в лагере.

На протяжении стольких лет ей хотелось с помощью воображения представить себе то место, откуда пришло единственное письмо от Анджея, и вот теперь перед нею сидит тот, кто там был. Кто видел его. Кто хорошо его знал. Это он помог ей представить то место, из которого был только один выход. Как могло получиться, что тот, кто был там, теперь сидит напротив нее в кафе в Сукенницах? Ей хотелось немедленно услышать ответы на все свои вопросы, узнать, является ли этот человек в мундире полковника вестником надежды или посланцем смерти.

В кафе Новорольского, он выбрал небольшой зал в самом его конце. Рядом с ними не было ни одного столика. Ярослав поправил ремень с кобурой пистолета и уже было сел, но тут же вскочил, увидев, что Анна ждет, когда он отодвинет перед ней стул. В этот момент седовласый официант, наверное помнивший еще времена Франца-Иосифа, неодобрительно посмотрел на полковника армии имени Костюшко, как на парвеню, которого теперь, к сожалению, приходится терпеть даже в самом лучшем обществе.

Ярослав заказал кофе, предложил коньяк, но Анна, поблагодарив, отказалась. Она смотрела, как он закуривает папиросу и жадно затягивается, словно ученик, которому хочется быстро подымить в туалете, пока его не поймали. Стряхивая пепел, он смотрел на нее так, словно хотел взглядом проникнуть сквозь паутинку вуали, до половины закрывавшей лицо Анны. Он смотрел на нежный изгиб ее шеи, на каштановые волосы, выбивавшиеся из-под бордовой шляпки-тока, на ее длинные пальцы, нервно крутившие обручальное кольцо. Про себя он отметил, что обручальное кольцо она носила на безымянном пальце правой руки. Это означало, что она не считала себя вдовой.

Он внимательно вглядывался в Анну, словно сравнивал ее теперешнюю с той, которая была ему знакома годы назад.

Откуда же мог знать ее этот человек с рядами орденских планок над левым карманом мундира? За что получил он свои награды? Наверное, за Ленино, Нысу-Лужицкую, за Берлин. Лицо его было похоже на смятую, прочитанную газету. Жесткий взгляд его светлых глаз с особым прищуром напоминал взгляд снайпера, который держит палец на спусковом крючке винтовки, ожидая появления цели. Он производил впечатление человека, который уже давно забыл, что такое улыбка, но зато постоянно помнил, что обязан выполнять свой долг до конца и что именно теперь пришла пора это сделать… Как же так получилось, что он был совсем чужим для нее человеком, а она была ему настолько знакома, что он смог узнать ее на улице?

– Господин майор мне много о вас рассказывал, – начал Ярослав, заметив взгляд Анны, устремленный на орденские планки на его груди. – Он показывал мне фотографии, вашу и вашей дочери. Он жил мыслями о вас.

– Я получила лишь одно письмо от него. А мои три письма, которые я отправила по адресу: Смоленская область, ящик 12, вернулись с припиской: Адресата нет.

Анна рассчитывала, что теперь он ей объяснит, что случилось с ее мужем, но Ярослав в этот момент занялся прикуриванием очередной папиросы. Затем он наклонился над мраморным столиком, огляделся вокруг и начал говорить вполголоса, как во время исповеди. Фразы были короткими, так говорит человек, привыкший отдавать приказы.

– Я имел честь быть его учеником. Господин майор учил меня французскому. Он относился ко мне не как к младшему товарищу, а как к человеку, которому доверяешь. На всякий случай он сообщил мне ваш адрес в Пшемысле. И своей матери в Кракове. Я побывал на улице Брацкой. – Ярослав раздавил в пепельнице недокуренную папиросу, словно хотел этим жестом подавить некое волнение. – Она приняла меня за сына.

– Она по-прежнему верит.

– Тогда я вас дома не застал. Ждать я не мог. У меня был приказ ехать в Берлин.

– А мы тогда гадали, кто это был.

– Я к вам явился тут же по приезде. Я должен передать вам кое-что от мужа.

Анна не спросила, что именно. Она чувствовала, что пока не должна ни о чем спрашивать, что все, о чем она должна узнать, будет ей сказано. С большим трудом ему удалось начать свой рассказ, и это свидетельствовало о том, что на душе его лежит тяжелый груз. То, что он говорил, звучало не как сообщение, а скорее как исповедь. Ей надо было представить себе тот день, когда тысячи людей в зеленых офицерских шинелях входили в ворота лагеря, а потом увидеть заросшие лица тех шестисот пленных, которых поместили в монастыре, лишив всего, что было для них свято. Она хотела знать, о чем думали они тогда, на что рассчитывали, чего боялись. Ей не пришлось об этом спрашивать, ибо Ярослав, словно читая ее мысли, отвечал на еще не заданные ею вопросы.

– Там оказался цвет интеллигенции: профессора, врачи, инженеры, ученые. Все они были наивны как дети. Они верили, что мир станет бороться за нас. Что союзники выиграют. Что нас отдадут немцам. А потом и вовсе настроение упало. Ходили самые разные слухи. Говорили, что, когда станет не хватать провианта, нас отправят на работу в колхозы. Те, кто знал о большевиках хотя бы по войне двадцатого года, говорили, что всех нас ждет Сибирь и ГУЛАГ. Но в письмах об этом писать было нельзя. Нам полагался лишь один талон в месяц на письмо семье. Даже возможности помыться мы не имели. Санитарные условия, в которых нас содержали, были хуже, чем для скота. А лазарет – просто последняя остановка перед концом. Тогда мы попробовали сослаться на Женевскую конвенцию, на Красный Крест. И знаете, что мы услышали от начальника в ответ? Никакие конвенции, ни женевские, ни Красного Креста, нас не касаются…

Она представила себе этого начальника в фуражке с синим околышем, увидела эти ряды пленных на зимних поверках, эти вызовы на допросы к комбригу Зарубину. Смогла бы она узнать среди шестисот бородатых мужчин своего Анджея? Как переносил он эти дни и ночи? Слушая короткие фразы Ярослава, она видела перед своими глазами стены монастыря, испещренные сделанными карандашом или куском обуглившегося дерева именами и фамилиями офицеров, превращенных в огромную толпу, заполнившую какой-то гигантский зал ожидания.

– Это странно, но в каждом человеке живет потребность оставить по себе хоть какой-то след. Труднее всего человеку дается осознание того, что от него ничего больше не зависит. Мы были офицерами, а нас превратили в стадо, поголовье которого ежедневно пересчитывали наши надсмотрщики…

И тогда Анна услышала про записную книжку Анджея, в которой он вел ежедневные записи.

– Господин майор вел записи ежедневно. Обо всех важнейших событиях. Он записывал все: когда нам делали какие-то уколы от тифа, когда перед сочельником куда-то увезли наших капелланов, когда его вызывали на допрос. Он все доверял своей записной книжке. Я и сейчас вижу, как, скорчившись на своих нарах, он затачивает о стену остатки карандаша…

Теперь и она увидела его. В полумраке церкви, на нарах. Завернувшаяся в одеяло бородатая фигура. Этот еженедельник на 1939 год она купила ему в Кракове, когда они гостили у его родителей на Рождество. И вот теперь она слышит, что именно в нем он записывал те слова, которые хотел бы передать ей в письмах…

– Он показывал мне фотографии, вашу и вашей дочери. Беспокоился, как там справляется без него его семья. Говорил, что Нике предстоит операция по удалению гланд. Что у жены слабое здоровье…

Так что в каком-то смысле она была там вместе с Анджеем. Она и Вероника. Он думал о них. Но как получилось, что он, столь не любивший всякого рода откровения, рассказывал так много чужому человеку?

Ярослав словно почувствовал, что настал тот момент, когда следует рассказать об обстоятельствах, которые так их сблизили. Это были нары и общая лестница.

– Вдоль стен стояли нары. Шесть ярусов нар. Господин майор был на нижнем ярусе, а я как младший офицер был на самом верху. Потому что там, на верхнем ярусе, были клопы. Они были как саранча! Клопы там у них крупнее наших пчел. Очень трудно было заснуть, да еще возле наших нар по ночам выстраивалась целая очередь просителей…

– Каких просителей?

– Дело в том, что у господина майора ведь был полушубок на меху. И тот, кому надо было выйти в сортир, надевал этот его полушубок. Морозы там стояли такие, что глаза застывали.

Полушубок! При этих словах Ярослава перед глазами Анны ясно возникла та сцена, когда Анджей снаряжался, отправляясь на войну, и Буся велела ординарцу упаковать этот полушубок в его багаж. Теперь перед ее мысленным взором предстали, смешавшись, две картины: та, где ординарец Макар берет полушубок, приговаривая, что на войне пригодится все, и та, где зимней ночью в монастыре спускается по лесенке скорчившаяся фигура и, как тень в ночной темноте, разгоняемой лишь светом прожектора с вышки охраны, пробирается к нарам, на которых спит укрытый полушубком Анджей, будит его, трогая за плечо, и шепотом просит одолжить полушубок…

– Мы все благословляли этот полушубок господина майора.

– Мужу во время войны с большевиками пришлось переплыть ночью Сан. – Анна непрерывно крутит на пальце обручальное кольцо. – И с тех пор у него часто болели почки.

Анна увидела утвердительный кивок Ярослава.

– Он и там от этого очень страдал. В тех условиях легко было потерять здоровье.

Он сказал «здоровье». А жизнь?

Они сидели в кафе, в окне Анне был хорошо виден фрагмент стены костела Святого Войчеха, но на самом деле она сейчас была внутри того монастыря и размышляла, как же так получилось, что одни вышли оттуда живыми и делятся своими воспоминаниями, а другие уже сами превратились лишь в воспоминание? Она хочет об этом узнать. Но он, возможно, вовсе не намерен ей это объяснять? Может быть, он уже совсем не тот человек, которого Анджей учил французскому языку? Тогда он был поручиком. Теперь он полковник. Пришел вместе с советской армией. Анна не смотрит ему в глаза, когда повторяет то, что не раз приходилось слышать от разных катынских вдов.

– Я слышала, что они там освобождали из лагерей людей, которых считали своими.

Ярослав на секунду замер, затем жадно затянулся двойной порцией дыма, так, что огонек догоравшей папиросы едва не коснулся его пальцев. Пепел упал прямо в опустевшую чашку. Ярослав наклонился над столиком и сделал жест, как будто хотел взять ладонь Анны, но она убрала руку. Ярослав смотрел ей прямо в лицо.

– Я никогда не был коммунистом. В Козельске я был помощником священника. Я состоял в историческом кружке. Я солдат, и господин майор мне доверял. На всякий случай он сообщил мне адрес своей семьи. Я запомнил его наизусть. И нашел вас, потому что я должен передать вам нечто очень важное от вашего мужа.

Он сунул руку в карман мундира. Вынул завернутый в платок какой-то плоский предмет. Положил его возле сахарницы, отвернул уголок платка, обнажая серебряный портсигар.

Анна смотрела как загипнотизированная на знакомые ей буквы и эмблемы на крышке портсигара. Она сглотнула и медленно, осторожно потянулась рукой к портсигару, словно это была пугливая птица, которая в любой момент может вспорхнуть и, взмахнув крыльями, исчезнуть…

29

Висевшая над столом лампа бросала мягкий свет на портсигар. Он лежал в центре стола, и они втроем смотрели на него, как на редкий музейный экспонат невероятной ценности. Буся и Анна сидели друг напротив друга. Ника стояла на коленях на стуле.

Портсигар был сильно потерт, слой серебра сошел, кое-где проступили темные полоски. Поверхность крышки оказалась слегка вогнутой. В одном месте виднелся след от какой-то исчезнувшей эмблемы. Только Анна знала, что находилось на этом месте: здесь был маленький крестик из золота. Они получили его от крестных Вероники. Теперь Анна, протянув к портсигару руку, дотрагивалась поочередно до каждой эмблемы, словно прикасалась к кому-то живому, кого она давно не видела и уже не ожидала увидеть. В двух углах на крышке портсигара были заметны полустертые серебряные цифры «десять».

– Что означают эти две десятки? – спросила Ника, наклоняясь над столом.

– Вот эта десятка означает, что я подарила папе этот портсигар на десятую годовщину нашей свадьбы. – Анна кончиком пальца коснулась первой цифры.

– А вторая?

– Она означает Десятый полк тяжелой артиллерии.

– А эти две буквы? – Ника провела пальцем по связанным изящным вензелем двум буквам «А».

– Анджей и Анна. А буква «В» – это ты. Вероника. А это две миниатюрные копии орденов – Креста за доблесть и Ордена Virtuti Militari – за участие в войне с большевиками. Я узнала бы этот портсигар хоть на краю света. Второго такого нет!

Ника протянула руку, чтобы взять портсигар, но Анна прикрыла его ладонью. Да, она ревновала к любому знаку от него, к любому человеку, кто мог бы хоть что-то о нем рассказать. Теперь этот полковник был для нее самым важным. Только он мог связать то, что было для нее post mortem, с тем, что случилось перед этим преступлением. Вместе со своим рассказом он передал ей это важное свидетельство. Но откуда у него этот портсигар?

– У отца из-за больных почек появилась кровь в моче. – Анна не спускала глаз с портсигара, который Буся теперь с явным волнением рассматривала сквозь свое пенсне. – Когда его забирали в лазарет, он передал его господину Ярославу. Тот должен был хранить портсигар до его возвращения. Он боялся, что в лазарете русские его обчистят.

– И этот полковник ему его не отдал?

– Тогда он был поручиком. Поручиком шестого саперного полка из Бреста. И это его спасло. Он услышал: собирайтесь с вещами – и оказался за воротами.

– Его освободили из лагеря? – Буся недоверчиво покивала головой.

Анна отрицательно покачала головой: он был сапером, а им понадобились профессионалы.

Теперь Анне надо было повторить все, что она услышала от Ярослава: что сам он еще до конца не уверен, что, если бы не та женщина, для него все могло бы закончиться так же, как и для остальных. Там, в лагере, во время допроса он обратил внимание на женщину, которая вела протокол. Эта энкавэдэшница узнала его. Она была украинкой, из Львова, жила в том же доме на улице Пелчинской, что и семья Селима. Из их окон открывался один и тот же вид: на Цитадель. Иногда они встречались в воротах, проходя мимо друг друга. Последний раз он видел ее в июле 1939 года, когда приехал из Бреста в краткосрочный отпуск навестить семью. Он помнит, что тогда он поклонился ей. Она улыбнулась. Во время очередного допроса она его, видимо, узнала, но понял это Ярослав только по ее взгляду. Она на какой-то момент задержала на нем свой взгляд, как будто размышляла, какую судьбу ему определить. Потом шепнула что-то капитану НКВД, и тот спросил его, готов ли он сражаться с немцами. Но ведь вы не воюете с немцами, ответил Ярослав, и тогда во взгляде женщины он заметил нечто, что заставило его кивнуть. И вот однажды он услышал приказ: собирайтесь с вещами . Он думал, что его переводят из монастыря в скит, где когда-то обитали отшельники. Но его вывели за ворота лагеря и присоединили к группе людей в гражданском. Все они были уверены, что их ведут на расстрел. С собой у Ярослава был портсигар Анджея. И больше он с ним не расставался. Портсигар был с ним и на финско-русской границе, где он как сапер работал на строительстве укреплений. И когда он работал в совхозе, а потом попал в армию Берлинга. Теперь он какая-то шишка в интендантской службе военного округа…

– Это последний живой человек, который видел Анджея. – Этими словами Анна завершила рассказ о встрече с полковником Селимом.

Буся легонько поглаживала портсигар ладонью.

– Он направил его к нам, чтобы мы знали, что совсем скоро он сам позвонит в нашу дверь. Давайте помолимся за него. – Она окинула взглядом обеих сразу, Анну и Нику.

Ника опустила голову, и, пока Буся шептала молитву, она размышляла, насколько долго способен этот знак в виде портсигара поддерживать веру Буси и Анны в то, что их сын, муж и отец явится наконец к ним живым. Не заставит ли это Анну еще глубже уйти в то состояние, когда в ее жизни будет иметь значение только то, что уже случилось, а вовсе не то, что еще только должно произойти.

Буся решила, что портсигар следует положить в ту шкатулку, где хранятся награды Анджея и последнее письмо от него. Принесла ли его Анна обратно из суда?

– Оно осталось в суде в качестве доказательства местонахождения Анджея.

– Но как же ты могла его отдать? – Голос Буси задрожал. – Они тебе его никогда не вернут.

– Ведь вы и так помните его наизусть, – бросила Ника.

В ответ на это замечание Анна с Бусей переглянулись, и Буся сказала:

– Кто же будет его помнить, как не мы?

Услышав эти слова, Ника почувствовала себя словно человек, исключенный из круга этой обязательной памяти. Теперь она сидела в своем углу за шкафом и пыталась припомнить разные детали того разговора, который пересказывала им Анна: монастырь, бородатые офицеры на поверке, многоярусные нары, на одной из лежанок скорчившаяся фигура отца. Он что-то пишет в своей записной книжке. Можно ли с помощью чьей-то мысли многолетней давности приблизиться к тому, кто безвозвратно потерян?

И тогда она услышала произнесенный Анной вполголоса вопрос:

– Ты помнишь ту игру, в которую играл с тобой отец?

Анна в ночной рубашке сидела на своей кровати. Внутри круга теплого света ночной лампы стояла деревянная шкатулка с вырезанными на ней гуцульскими узорами, а рядом, на синем пледе, лежали разные предметы: перстень с печаткой Анджея, запонки на манжеты, боевые награды, мундштук из слоновой кости, и все это было разложено вокруг поблескивавшего отраженным светом портсигара. Анна, указывая пальцем, называла каждую из драгоценных реликвий.

– Надо было выбрать пять предметов, которые ты особенно любишь, и поочередно откладывать по одному из них, пока не останется всего один, от которого ты ни за что не захочешь отказаться. – Анна перевела взгляд на дочь. – Таким образом он учил тебя, что в жизни придется выбирать то, что является для нас самым важным.

– Я всегда выбирала безухого мишку.

– А когда он сам играл в эту игру, то всегда выбирал одно и то же. – Анна накрыла ладонью портсигар, и в этот момент в ней как будто что-то взорвалось, подобно взрыву гранаты. Не в состоянии удержаться от неожиданного спазма рыданий, Анна закусила палец и уронила голову лицом вниз на подушку. Ника стояла возле нее, не зная, что предпринять.

– Я уже не уверена, хорошо ли, что этот полковник явился к нам. Знаю одно, что любой знак от него превращается для тебя в страдание.

Прошло немало времени, прежде чем Анна успокоилась. Она смотрела на Нику и словно не видела ее, хотя обращалась к ней.

– О том, какие мы есть, говорит наше умение любить. Когда-нибудь ты это поймешь.

Ника пожала плечами, как будто ее эти слова не могли касаться.

– Тебя же убивает то, что ты живешь только воспоминаниями. Ты их все больше и больше приукрашиваешь.

Ника видит обращенный к ней взгляд матери, она смотрит на нее своим сомнамбулическим взглядом, в котором отражается вовсе не эта заставленная мебелью гостиная, а какие-то сцены из прошлого. Может, парад, а может, бал в офицерском собрании? А ведь тогдашняя их жизнь совсем не была сплошным праздником.

– Я помню, как вы ссорились.

– Ох, это случилось после полкового бала. – Анна встряхнула головой так, что копна ее густых волос волной взметнулась вокруг головы. – Я любила танцевать, а Анджей увел меня домой. Ах, как я любила танцевать…

– А я даже не успела научиться танцевать, – вставила Ника, но Анна даже не заметила ее замечания, по-прежнему мысленно погруженная в какие-то сцены из прошлого.

– Он ревновал меня, – сказала она теплым голосом.

– А ты?

– Я всегда была ему верна. – Анна взглянула теперь в глаза Ники совершенно осознанным взглядом. – И у буду верна впредь.

30

Юр стоял и ждал. Она увидела его издалека, он стоял опершись о ствол каштана, под мышкой он держал альбом для рисунков и смотрел поверх крепостной стены, в сторону Вислы. На нем уже были не те стоптанные сапоги, в которых он вышел в апреле из поезда на вокзале в Кракове. С тех пор как он начал работать лаборантом в фотоателье Хуберта Филлера, те сапоги сменились мокасинами ручной работы, а ветровка – купленной на базаре американской курткой военного образца с нашитой надписью Poland на рукаве.

Юр по-прежнему был убежден, что Вероника послана ему самой судьбой: если ему суждено поступить в художественную академию, то она должна ему позировать. Они виделись не часто. В летний сезон у Юра было столько работы в фотоателье, что для набросков ему приходилось буквально выкраивать время. Он рисовал, а она говорила. Не виделись они всего два дня, а сегодня ей уже столько надо было ему сказать. Сначала эта история с портсигаром и таинственным полковником. Он искал их, чтобы передать портсигар отца, а теперь этот портсигар начал действовать на ее мать и бабушку как наркотик. Обе они теперь еще больше живут прошлым. А она, Ника, больше не желает плыть против течения времени. Может быть, Юр воспринимает это как равнодушие с ее стороны? Как эгоизм и холодность?

Юр чувствовал, что на сей раз ему не удастся отделаться какой-нибудь шуткой или веселой прибауткой. Мгновение он смотрел на ее вскинутые в немом вопросе брови, а потом осторожно прикоснулся к родинке на ее щеке.

– Да нет, вовсе это не равнодушие и не эгоизм. Это твои восемнадцать лет.

– Наши восемнадцать лет.

Ника приподнялась на цыпочки и неожиданно для себя самой коснулась губами его щеки, словно благодарила его за то, что он нашел нужный ответ на эти мучившие ее самообвинения.

Со стороны ворот приближалась группа советских офицеров. Дымя папиросами, они показывали друг другу на колокол.

– В нашей истории эта ситуация никогда не изменится, – процедил сквозь зубы Юр, – тут русак, там прусак, а мы посередине…

– А как дела с амнистией? – Ника задала свой вопрос вполголоса. – Ты ходил?

Юр отрицательно мотнул головой. Заканчивая набросок, он чуть высунул кончик языка, как маленький мальчик, зашнуровывающий ботинок.

– Знаешь, я немного побаиваюсь. – Он бросил взгляд в сторону советских офицеров. – Мать говорит, чтобы сам я туда не лез. Моего брата они уже сцапали. И потом, я еще не уверен, будешь ли ты носить мне передачи в кутузку.

И он рассмеялся своей, как ему казалось, хорошей шутке, а Ника в этот момент подумала, что скверно то время, когда проверяют женскую верность таким способом.

– Ты знаешь, почему именно здесь я договариваюсь с тобой о встречах? – Ника обвела взглядом двор Вавельского замка. – Потому что здесь, под этим каштаном, мой отец сделал предложение моей маме. Это было девятнадцать лет назад.

31

Анна почувствовала запах орхидей, исходивший от наклонившейся к ней женщины. Потом она догадалась, почему от женщины пахло орхидеями: эти цветы она носила на могилу мужа.

– Вы меня не узнаете? – спросила женщина, остановившаяся возле ее столика в фотоателье Филлера. – Мы познакомились на похоронах моего мужа. – Она наклонилась и вполголоса напомнила Анне, что тогда она хотела от нее узнать, как это возможно, что ее муж, полковник доктор Густав Зиглер, был там , а умер здесь, в краковской больнице. Она пришла, так как у нее есть для Анны важное известие. Собственно говоря, она явилась сюда в роли посредника, ибо это вдова ротмистра Венде прислала ее к Анне по одному весьма секретному делу…

– Я не знаю, что между вами произошло, но госпожа Рената Венде опасается, что она будет вами встречена недоброжелательно. А поскольку ей необходимо сообщить вам нечто важное, то она попросила меня передать вам вот это.

Анна встала. Ее охватила скорее тревога, чем любопытство, ибо загадочность в выражении лица госпожи Зиглер говорила о том, что ей предстоит услышать некую тайну, о которой не следовало говорить вслух.

– В чем дело?

– Есть доказательства. – Госпожа Зиглер произнесла эти слова почти шепотом. Из своей черной сумки она вытянула краешек конверта и тут же быстро спрятала его обратно. Она бросила взгляд в сторону Филлера, но тот ничего не мог слышать, ибо его с головой накрывал большой кусок черной ткани – он как раз готовился фотографировать толстощекого мальчика лет семи. – Есть доказательства, что это сделали они.

Остальное Анна услышала в кафе «Фрегат». Госпожа Зиглер выбрала столик у окна, села спиной к входу и говорила шепотом, как на исповеди: то, что Анна сейчас услышит, предназначено только для доверенных лиц. У госпожи Ренаты Венде есть к ней большая просьба, но, опасаясь недоброжелательного отношения со стороны госпожи майорши, она попросила вдову полковника Зиглера быть посредником. Итак, из британской оккупационной зоны вернулся капитан Шведовский. Он был в лагере для пленных офицеров II C «Woldenberg». В сорок третьем году немцы собрали группу офицеров и привезли их на место преступления в Катыни. Немцам было важно как можно шире распространить информацию о судьбе польских офицеров, поэтому они разрешили этой группе делать снимки, встречаться и разговаривать с людьми. И именно капитан Шведовский фотографировал не только жертв, но и свидетелей. Местные мужики рассказывали, что там творилось три года тому назад. И у капитана Шведовского нет сомнений, что это сделали большевики, ибо немцы сделали бы это лучше…

– Лучше?

– Они бы не оставили рядом с телами убитых газет тех дней и записных книжек, записи в которых обрывались за час до смерти.

Глядя на желтое, почти восковое лицо вдовы полковника Зиглера, Анна почувствовала себя втянутой в странный круг людей, объединенных смертью. Эта старая женщина пришла как будто от имени вдовы ротмистра Венде, но ведь и она сама тоже чувствовала себя обязанной соблюдать эту странную конспирацию. В какой-то момент вдова украдкой передала Анне конверт. Она смотрела в скрытые за вуалью глаза Анны так, словно в эту минуту она принимала у нее присягу.

– Здесь негативы. – Сухие губы женщины шевелились почти беззвучно, как будто она читала молитву. – Вы работаете в фотоателье. Госпожа Венде рассчитывает, что благодаря этому можно будет сделать отпечатки. Только это должен быть человек, которому полностью можно доверять. Абсолютно надежный!

32

– Ты ему веришь?

Анна сидела возле Ники на ее постели, расстеленной за шкафом. В руке она держала белый конверт.

– Ты сама меня учила, что верить можно только мертвым. – Пожала плечами Ника.

Анна сейчас не была настроена на словесную перепалку с ней. Только не сейчас. Пусть Ника думает что хочет, но теперь от ее мнения о Юре зависит нечто очень важное. Анна прикрыла конверт ладонью.

– Об этом никто не должен знать. Даже господин Филлер.

С того момента, как мать вернулась домой, Ника почувствовала, что она вновь все глубже и глубже погружается в события времени post mortem. Снова более важным станет то, о чем говорят шепотом, а не то, о чем можно сказать вслух. Но рассказ о встрече с госпожой Зиглер не оставил ее равнодушной. Она взяла в руки конверт.

– Ты посмотрела эти негативы?

– Нет, мне страшно. – Анна опустила голову. – Но я знаю, что этого не избежать. А этот твой Юр надежный человек?

– Он их ненавидит так же, как и ты!

– Приведи его к нам. Но пока ничего ему не говори.

– Вечная конспирация. – Ника пожала плечами. – Юр не придет. Он говорит, что сегодня у него работы невпроворот. Из-за того, что много экскурсий, ему приходится торчать в темной лаборатории всю ночь.

– Тем лучше. – Анна вложила конверт в том «Истории Греции и Рима» и вручила его дочери. – Вечером, когда Филлер уйдет домой, отнесешь его Юру. Пусть сделает отпечатки и спрячет в моем столике. А негатив пусть он завтра же утром отнесет по этому адресу. – Анна открыла книгу и еще раз показала конверт с надписанным адресом. – Этот человек собирается завтра ехать в Варшаву. Он хочет показать это в Генеральной прокуратуре.

– Интересно, на что он там рассчитывает? – Ника покачала головой, в подобную наивность ей было трудно поверить.

Было уже поздно, когда она засобиралась, чтобы выйти из дома. Буся с удивлением наблюдала, как внучка, несколько раз сменив наряд, разглядывает себя в большом зеркале: сначала она сменила платье в цветочек на голубую блузку, надела коралловые бусы Анны, но затем, немного подумав, сняла их и заменила серебряным медальоном на цепочке.

– Куда это ты, Никуся, собралась в такое время? – Буся подозрительно вглядывалась в девушку. – У тебя свидание? В такой поздний час? – Увидев утверждающий жест Ники, она подошла поближе и спросила вполголоса, словно давая понять, что она на ее стороне:

– Мама знает об этом?

– Нет. – Ника приложила палец к губам и подмигнула бабушке, как школьной подружке. – Но ты ей ничего не говори!

Буся покивала головой, приложила палец к губам и прижала к себе Нику, как подружку. Ника взяла с полки толстый том со спрятанным в нем конвертом…

33

Лицо Юра в красном свете лампочки выглядело словно освещенное адским огнем. Наклонившись над кюветой с реактивами, он наблюдал, как на белой бумаге возникают из небытия контуры каких-то фигур. На него смотрели чьи-то глаза, а он давал возможность этим пятнам проступить более отчетливо, чтобы в конечном итоге они сложились в абрис чьего-то лица…

Юр услышал, как кто-то постучал в дверь, затем с шумом задергалась ручка двери. Он вышел из темноты лаборатории. Во всем помещении фотоателье горела лишь одна лампа. По углам притаились густые тени. За дверью он увидел лицо Ники. Они не договаривались о встрече. Юр забеспокоился, полагая, что она принесла какую-то дурную весть, но ее улыбка его успокоила. В этой голубой блузке она была похожа на ученицу, которая прогуливает уроки. В руке она держала толстую книгу.

– К утру ты должен сделать отпечатки с этого. – Она вынула вложенный между страницами белый конверт. – А негативы надо отнести рано утром по адресу, который указан на конверте.

Ника говорила как связная подпольной организации: пусть он сначала посмотрит эти негативы и скажет, успеет ли он управиться до утра и сделать отпечатки…

Задание это было довольно неожиданным, но Юр, не говоря ни слова, тут же закрылся в темной лаборатории.

А Ника тем временем отправилась бродить по фотоателье. Сначала она заглянула под черную ткань, висевшую рядом с установленным на штативе фотоаппаратом. В прямоугольнике зеркального объектива она увидела стоящее вверх ногами кресло, рядом с ним перевернутую колонну, увитую искусственной лианой. При ближайшем рассмотрении ателье напоминало склад рухляди. На стенах висели портреты женщин в фате и мужчин, которых заставляла подтянуться красовавшаяся на шее бабочка. Ника заглянула за тяжелую портьеру, пропитанную запахом пыли, дыма и старых духов. Потом с любопытством заглянула на полку с реквизитом господина Филлера. Там лежало несколько свадебных вуалей, шляпа с перьями и букет искусственных цветов, покрытых толстым слоем пыли, как сандалии странника.

Ника взяла трость с серебряным набалдашником, но отложила ее. Ее внимание привлекли белые перчатки длиной до локтя. Она их надела, потом машинально взяла фату, отороченную кружевом. Ника пристроила фату на голову и показала язык персонажам, взиравшим на нее с художественных фотографий, которыми так гордился господин Филлер. С портретов смотрели на нее толстые дамы в шляпах с вишенками, господа в сюртуках, какие-то молодые пары, прильнувшие друг к другу щеками, со счастливым блеском в подретушированных глазах. Ника встала перед зеркалом и увлеченно подражала этим застывшим взглядам, этим губам, расплывшимся в искусственных улыбках, этим светящимся от счастья глазам, неестественно расширившимся при свете фотовспышки…

Вдруг она увидела в зеркале отражение Юра. Он стоял в рубашке с засученными рукавами, смотрел на Нику в свадебной фате и как будто не замечал ее маскарада.

– Ты это видела?

Ника поняла, что он спрашивает про негативы. Она отрицательно покачала головой, и свадебный венок на ее голове съехал набок.

– А госпожа майорша? – Юр, заметив вновь отрицательный жест Ники, задумчиво добавил: – Может, оно и лучше. – Но вдруг в нем что-то как будто взорвалось, и он выкрикнул: – Бандиты! Палачи! Убийцы!

Застигнутая врасплох этим криком Ника смотрела на него из-под свадебной фаты. Она никогда еще не видела Юра в таком состоянии. В какой-то момент он взял ее за руку, желая увести в лабораторию. Но Ника уперлась в дверях. Она вырвала из его руки свою руку и побежала обратно за драпировочную штору. Он устремился за ней в этом полумраке, словно они играли в прятки. Юр откинул штору, и тогда Ника, которая едва сдерживалась от смеха, неожиданно нахлобучила ему на голову жесткий цилиндр, сдернув его с вешалки рядом.

– Ты выглядишь как граф Монте-Кристо!

Этот наряд невесты, эта ее готовность превратить все в шутку заставили Юра немного успокоиться и тоже включиться в ее игру: он поправил цилиндр на голове, подхватил тросточку с серебряным набалдашником. Ника прикрепила ему на шею изящную бабочку. Сама она в белых длинных перчатках и в переливающихся волнах муслиновой фаты выглядела настоящей невестой. Она протянула Юру руку, словно они отправлялись к алтарю, а он стал напевать марш Мендельсона. Они кружили по ателье, провожаемые взглядами с портретов, словно торжественно шествовали в костеле, где собралось множество приглашенных гостей. Лицо Юра приняло серьезное выражение, как у жениха, а Ника даже перестала хихикать, поняв, что для этой игры, чтобы она продолжала оставаться забавной, требуется некая серьезность. Юр подвел ее к креслу, усадил, приподнял свой цилиндр, после чего нырнул под черную ткань, которой был накрыт фотоаппарат. Он навел резкость и, установив автоспуск, подбежал к креслу и обнял Нику. И когда их щеки соприкоснулись, а губы их сблизились, так что вот-вот должны были слиться в поцелуе…

Тогда блеснула фотовспышка. Ника вскочила с кресла. Она сорвала с головы фату, стащила с рук белые перчатки и выбежала на улицу.

Юр вынул фотопластинку с их свадебным снимком и отнес ее в лабораторию. Сегодня ночью ему предстояло много работы…

34

Погруженные в реактивы отпечатки приобретали очертания, в свете красной лампочки из белой магмы возникали контуры черепов, приобретали резкость видневшиеся на затылках входные пулевые отверстия. Черные, с рваными краями дыры, казалось, кричали…

Этой ночью Юр мало спал. Закрывшись в лаборатории, он делал отпечатки, а потом спрятал их в ящичек столика, за которым Анна обычно ретушировала старые фотографии. Негативы вместе с одним комплектом отпечатков вложил в конверт и положил в свою сумку. Серый рассвет уже брезжил за витриной фотоателье, когда Юр наконец рухнул в кресло, в которое Хуберт Филлер обычно усаживал своих клиентов.

Юр очнулся лишь тогда, когда послышалось звяканье выставляемых у входных дверей бутылок с молоком. Он надел свою военную походную куртку и вышел на улицу, заперев двери фотоателье на ключ…

На улице было пустынно. Ясное утро предвещало очередной жаркий день. Юр сначала увидел черного кота, вышедшего из ворот, и лишь потом патруль. Два милиционера в фуражках с круглым верхом и окантованными козырьками, с повязками на рукавах, старались громким топаньем спугнуть кота, заставить его убраться назад, не пересекать им путь. Один из них, вложив пальцы в рот, пронзительно свистнул, а кот, вместо того чтобы дать задний ход, шмыгнул прямо перед ними и скрылся в воротах. Оба милиционера выругались. И в этот момент их внимание привлек парень в американской военной куртке.

– Куда путь держите, гражданин? – Этот вопрос прозвучал из-за спины Юра. С милиционерами был еще кто-то третий. Мужчина в пиджаке вышел из-за угла и теперь стоял в метре от Юра, изучая взглядом его одежду и висевшую через плечо холщовую сумку.

– На работу.

– Где работаете? – Милиционер обращался к Юру, но все время смотрел на того третьего, словно ждал от него какого-то знака. Услышав ответ, что Юр работает на предприятии «Сода» в районе Борек-Фаленцкий, он бросил взгляд на второго милиционера и сказал: – Любопытно. А ведь вы идете в противоположном направлении.

– Документы. – Второй милиционер уже протянул руку.

Юр, нарочно мешкая, медленно полез в сумку, и в этот момент кто-то сильно ударил его снизу по руке. Окрик Третьего был настолько громким, что эхо словно заметалось, ударяясь о стены домов:

– Это он! Сбежал из комендатуры в Мысленицах!

Милиционер срывает с плеча винтовку. Юр отрицательно качает головой. Лезет за пазуху, как будто хочет вынуть документы, но Третий опережает его. Он резко выхватывает пистолет и истерически кричит:

– Руки вверх!

Юр, оттолкнув милиционера в его сторону, мешает ему выстрелить. Тогда Третий опускается на колено и целится в спину убегающего Юра.

Юр бежит, не давая в себя прицелиться, петляя, как заяц, этому его учили в лесу. Но в лесу деревья, а здесь он бежит как по коридору меж каменных домов. Первый выстрел отколол осколок от стены, и тот скользнул по его виску и щеке. Он слышит топот тяжелых сапог преследующих его милиционеров, слышит их крики:

– Стой! Стой!!! – но он даже не оборачивается. Лишь бы добежать до угла, лишь бы завернуть за угол.

Третий прицелился, но фигуру бегущего ему заслоняют милиционеры. Перебежав на противоположный тротуар, он снова изготовился для выстрела. На сей раз выстрел попадает ниже. Пуля высекает искры прямо у подошв бегущего.

Юр вбегает в ворота, дергает за огромную железную ручку. Дверь даже не шелохнулась. Он срывает с плеча сумку и пытается пропихнуть ее сквозь щель между облупившимся нижним краем ворот и брусчаткой. Он бьет по сумке ногой, лишь бы та пролезла, лишь бы исчезла с глаз преследователей, но сумка застревает в щели ворот и торчит там как кость в горле. И тогда Юр видит направленные на него три дула: две винтовки и один пистолет ТТ.

– Попался! – тяжело дышит Третий. – Наконец-то мы тебя сцапали.

35

– В кого ты стрелял в последнее время?

Следователь занят тем, что проверяет, пуст ли патронник пистолета. Он вынул обойму и только тогда перевел взгляд на допрашиваемого.

– Ни в кого.

Юр сидит в разорванной на шее куртке, руки закинуты за спинку стула. Они не надели на него наручников, даже не связали руки веревкой, велели только держать их сзади. Спинка стула врезается ему под лопатки. Стул стоит на расстоянии двух метров от письменного стола, за которым сидит Следователь в форме капитана. Облупленные стены комнаты выкрашены серой масляной краской лишь до того уровня, куда может дотянуться рука, по верхнему краю краски криво проложена панель. Возле окна стоит массивный Блондин и все время чистит ногти перочинным ножиком, словно он оказался тут совершенно случайно. Здесь еще и тот, Третий. Он снял пиджак, повесил его на стул, стоящий у второго письменного стола, и все время ходит кругами по комнате, как охотничья собака, взявшая след. Теперь он оперся о металлический шкаф, выкрашенный зеленой краской, и смотрит на Юра с кривой усмешкой человека, убежденного, что никто на свете не в состоянии его перехитрить.

– Что ты делал в Кракове?

– Я приехал, чтобы легализоваться.

– Признавайся. – Следователь постучал вынутой из пистолета Юра обоймой о письменный стол. – Какое у тебя было задание?

– Я хотел после амнистии поступить в вуз.

– Не заливай! – Следователь подался вперед. – А кто отбил своих из комендатуры в Мысленицах?

– Я к этому не имею никакого отношения. – Юр пожимает плечами и машинально кладет руки на колени. Блондин, стоявший у окна, прекращает чистить ногти, грубо хватает Юра за запястья и выворачивает с такой силой, что тело Юра выгибается от боли.

– Ты попался, – слышит он голос Третьего, который положил холщовую сумку Юра на письменный стол и начал в ней рыться. Вытаскивает две пары носков из овечьей шерсти, которые мать связала Юру в дорогу, отправляя его в Краков. Юр видит, что тот отложил в сторону конверты с негативами и отпечатками.

– Точно, ты попался, – подтверждает Следователь, затягиваясь папиросой. – Получишь такой же приговор, как и твой брат.

– Что с Томеком? – Юр снова выпрямляется на стуле, но Блондин давит на его плечи сверху и усаживает в прежней позе.

– Тебе это так интересно? – Следователь ведет себя как кондуктор, которому надоело ездить по одному и тому же маршруту. – Узна2ешь, когда заговоришь. Ну, так какое задание ты должен был выполнить в Кракове?

– Я сказал… – Юр знал этот метод с повторением вопросов, чтобы в ответе на очередной из них проявился какой-нибудь след. – Я хотел воспользоваться амнистией.

– Это можно сделать везде. В Мысленицах тоже.

– Я хотел сдавать экзамены в вуз.

– Сдашь. – Следователь втиснул окурок в переполненную пепельницу. – Но через пятнадцать лет.

Юр видит, как Третий вытряхивает содержимое его сумки до последней крошки, а потом берется за конверты. Вытаскивает сначала негативы, подносит их к глазам и поворачивается к окну. Он явно удивлен тем, что видит на них. Теперь он вытаскивает из конверта отпечатки, бросает взгляд на них и сразу же кладет их на письменный стол перед Следователем.

– За это ему, пожалуй, побольше перепадет. – Он переводит взгляд на Юра. – Амнистии тебе захотелось?

Блондин загоготал. Следователь смотрит на отпечатки, затем переводит взгляд на Треть его. Тот лишь кивнул головой, показывая, что оба знают, в чем дело. Следователь ведет себя так, словно получил неожиданный подарок.

– Откуда это у тебя?

– Нашел.

– Где? – нажимает Третий.

– На улице.

Тут Блондин выбивает ногой стул из-под Юра. А затем подхватывает его под мышки и швыряет о стену. Над ним стоят Третий со Следователем. На голову Юра сыплются один за другим вопросы:

– Говори, сукин сын, кто тебя прислал? Где засели остальные? Кого ты должен был прикончить?! Где ты живешь?! На кого работаешь? Пароли?! Явки?! Кто отдает приказы?!

Каждый вопрос сопровождается метким ударом ноги Блондина. Он делает это бесстрастно, как дровосек рубит дерево. В какой-то момент он швыряет Юра головой о стену, и тот проваливается в темный коридор.

Когда Юр приходит в сознание, Следователь стоит у окна. Просматривает снимки из Катыни. Жестом он велит Блондину посадить Юра обратно на стул. Голова Юра повисла. По знаку Следователя Третий приподнимает его голову за подбородок и приказывает смотреть прямо.

– Откуда это у тебя? Говори! – Следователь трясет пачкой отпечатков.

– Нашел.

– Хочешь, чтобы твой брат остался жив? – Он подходит ближе и наклоняется над Юром, который спустя секунду кивает головой. – Так выкладывай! Только правду! Не то пожалеешь, что родился на этот свет!

36

Забранная проволочной сеткой лампочка светила над ним как заходящее в тумане солнце. Юр не знал, где он находится и как сюда попал. Он был жестоко избит. С трудом он повернулся на бок, чтобы взглядом отыскать двери. В этот момент он услышал лязг скобы, и выплеснутая ему в лицо вода на миг лишила его возможности дышать.

Теперь он знал точно, что матери его придется молиться за двоих сыновей…

37

Слышен неровный стрекот пишущей машинки.

Следователь стоит спиной к комнате. Он смотрит через высоко расположенное окно на голубей, кружащих в голубом небе. В руках у него негативы, время от времени он поднимает их и, держа в вытянутой руке, продолжает диктовать текст протокола:

– У задержанного имелось оружие, а также отягчающие вину фотоматериалы…

За письменным столом сидит Третий и колотит по клавишам пишущей машинки двумя негнущимися пальцами. В комнату входят двое мужчин в военной форме. Третий и Следователь вытягиваются перед ними. Шеф небрежно машет рукой, смотрит на Советника. Видно, что тот уже в курсе дела, ибо протягивает руку за материалами и говорит с явным акцентом:

– А ну-ка, покажите… – просматривает отпечатки, кивает головой, как будто в этот момент для него уже все ясно, и переводит взгляд на Следователя: – А негатив где?

– Пригодится для следствия. – Следователь положил руку на конверт с негативами.

–  Нет … Это не обязательно. – Советник делает отрицательный знак головой.

Он протягивает руку за конвертом. Следователь бросает быстрый взгляд на Шефа. Тот кивает головой. Следователь передает конверт Советнику.

Когда дверь за теми двумя закрылась, Следователь смотрит на Третьего.

– Получишь повышение, – говорит он и протягивает Третьему пачку папирос.

– Черт его знает. – Третий пожимает плечами. – Это же такое дело, что, может, и тех, которые кого-то поймали, тоже когда-нибудь поймают?

38

Стена подвала была вся в трещинах, с многочисленными щербинами, в пятнах и потеках. Лицом к стене стоял человек со связанными руками.

Такую картину увидел Юр, когда его втолкнули в этот подвал. Сначала Третий вместе с Блондином вели его длинными коридорами. Здесь веяло затхлостью. Юр едва смог спуститься по лестнице. Собственно говоря, те двое тащили его по ней, схватив под руки. Одна его рука беспомощно повисла. Еще сегодня утром он был привязан за эту руку к крюку в стене. Он висел так очень долго, и до его сознания наконец дошло, что для них он не человек, даже не подозреваемый и не враг. Он для них то, что для мясника добрая свиная полутуша…

Они прошли сквозь множество коридоров, долго спускались по лестнице, чтобы теперь показать ему этот подвал и этого человека, стоявшего возле щербатой стены спиной ко входу, со связанными за спиной руками. Возле входа стоял сержант в фуражке с синим околышем. В руках он держал пистолет. Третий толкнул Юра:

– Узнаешь?

– Томек?…

Стоявший у стены человек сделал движение, как будто хотел обернуться, но его остановил крик сержанта:

– Не оборачиваться! – Третий сбоку смотрит на Юра.

– Дадим ему жить?

– Это зависит от тебя, – добавляет стоящий рядом Блондин.

– Вспоминай все контакты. – Третий толкает Юра в спину. – Нужна хорошая память, если собираешься в вуз поступать.

Они выводят его из подвала и снова волокут по длинному коридору. Они были как раз на лестнице, когда за их спинами прозвучал выстрел, а через минуту еще один. Юр скорчился, затем рванулся, как будто хотел повернуть назад, побежать обратно, но те крепко держали его как в тисках. Теперь его тащат по коридору на первом этаже.

– Твой братишка жив. – Блондин произносит это как близкий приятель. – Мы держим слово. – Он произносит это у дверей какой-то камеры. Рука Третьего отодвигает заслонку глазка, Блондин подталкивает Юра к двери. Приникнув вплотную к глазку, Юр видит брата словно через дно бутылки. Это он, Томек…

– Это он? – Третий тут же оттаскивает его от дверей камеры.

– Он.

– Вот видишь. – Блондин похлопал его по плечу, как коллега по команде после удачного гола по воротам.

– Он сбежал из гестапо в Мысленицах, а вы его хотите угрохать?! – Юр судорожно сглатывает слюну.

Он переводит напряженный взгляд с Третьего на Блондина. Блондин снова похлопывает его по-приятельски по плечу.

– Оба будете жить. Но ты должен быть разговорчивым.

– Иначе – в расход! – Третий шепчет прямо в ухо Юра как заклинание: – В расход и тебя, и его. Понял?!

39

Анна не могла скрыть своего удивления, когда господин Филлер положил перед ней эту фотографию, которую он нашел в лаборатории. Юр оставил ее сохнуть прикрепленной прищепками на шнуре. А может, специально оставил ее на виду?

– Тут вам особенно ретушировать не придется. – Филлер сказал это с тонкой, но красноречивой усмешкой.

Он удалился, а она осталась с этой фотографией, на которой ее дочь в криво сидящей на голове свадебной фате позирует рядом с Юром для снимка, на котором они изображают новобрачных. Когда они это сделали? – спрашивает себя Анна. А может, это было специально предназначено для нее? Может, таким образом Ника пытается сказать ей то, о чем никогда до сих пор между ними не заходила речь? Да, конечно, это было дурачество, шутка с их стороны, но не было ли в этом одновременно сигнала, что у дочери ее есть своя собственная жизнь, которая становится все менее доступной для нее?

В этот момент она услышала слова Филлера:

– Вот, пожалуйста. Идет новобрачная!

На пороге появилась Ника. Она шумно дышала, как после длительного бега. Не отреагировав на вопрос Филлера:

– Что случилось, почему молодожен не явился на работу? – она бросилась к Анне, сияя как настоящая невеста:

– Мама! Идем! Быстрее! Произошло чудо!

Это чудо ожидало Анну дома. Собственно, перед самым ее домом. Там стоял военный грузовик, а в дверях подъезда появилась жена Ставовяка, тащившая завернутую в плед перину. За ней появились солдаты, которые выносили остальные пожитки семьи: кастрюли, каток для белья, чугунный утюг с вкладышем…

При виде Анны жена Ставовяка, обычно не склонная к проявлению дружеских чувств, вся расплылась в улыбке:

– Бог вас вознаградит, госпожа майорша! Спасибо вам за ваши хлопоты. Такое счастье! Мы получили на улице Червоных Косиньеров две комнаты с собственной кухней!

На лестнице появился Ставовяк. С помощью солдат он тащил со второго этажа свой велосипед. Он как-то подозрительно взглянул на Анну.

– Иди уже. Иди, – приструнил он жену. – Чтобы устроить себе такое, надо ой-ой какие связи иметь.

Наверху Анна заметила, что двери в кабинет профессора Филипинского, прежде опечатанные полоской бумаги с красными печатями, теперь были распахнуты настежь и солдаты под командованием Буси переносили туда мебель из гостиной. В глубине гостиной Анна увидела Ярослава. Он поторапливал солдат, которые как раз перетаскивали огромный шкаф в прежнюю спальню. На мгновение он растерялся, не зная, что делать с окурком папиросы, который держал в руке, а затем украдкой воткнул его в горшок с кактусом. Заметив взгляд Анны, он смутился и, извиняясь, буркнул, что на фронте, увы, человек становится хамоватым…

Анна отошла в сторону, освободив проход для двоих солдат, которые теперь пытались вытащить из гостиной ее большое ложе.

– Как мне это понимать? – обвела она рукой этот беспорядок.

– Как акт исторической справедливости. – Ярослав произнес эти слова с явной иронией. – Именно это обещает нам всем история.

– Теперь история у таких, как мы, хочет все отнять.

– Польская интеллигенция уже понесла такие потери, что теперь она должна быть под защитой. Позаботиться о вас было моей обязанностью. И впредь прошу вас помнить, что вы всегда можете на меня рассчитывать.

Он церемонно поцеловал Анне руку.

Буся дирижировала солдатами, как когда-то ординарцем Макаром, энергично отдавая распоряжения, куда именно они должны поставить мебель. Ника переносила книги в кабинет дедушки.

– Как вам удалось это сделать? – Анна не могла поверить, что к ним вновь вернулась вся площадь их квартиры. – Нам ведь грозило очередное уплотнение.

Ярослав посмотрел на нее как учитель, который должен преподать кому-то знание элементарных прав.

– В народной армии главные люди – это повара и квартирмейстеры. – Произнес он это с обычной усмешкой, которая отнюдь не означала, что он говорит с иронией, а скорее давала понять, что есть вещи, которых он не принимает и от которых дистанцируется. – К счастью, я отношусь к этим вторым. Я просто не мог смириться с тем, что семья господина майора живет словно не у себя дома.

И тогда он второй раз поцеловал ее руку, как человек, который скрепляет печатью подписанный договор.

Ника приводила в порядок книги в прежнем кабинете дедушки. Анна внесла в кабинет тяжелую статуэтку, изображавшую маршала Пилсудского на коне. И тут Ника заметила, что полковник смотрит на ее мать не как на вдову майора Филипинского, но как на привлекательную женщину. Может быть, это была всего лишь случайность, а может, он совершенно сознательно вынул с застекленной полки библиотеки не том Аристотеля, Сенеки, Паскаля или Шопенгауэра, а именно том Марка Аврелия, чтобы найти в нем цитату: «Следует любить все то, что с нами случается». Он перевел взгляд на Анну и сам прокомментировал эту фразу:

– Они, верно, никогда не бывали на войне. – Ярослав перелистнул несколько страниц и снова взглянул на Анну. – По Марку Аврелию выходит, что не может быть плохим то, что согласуется с природой.

– А убийство согласуется с человеческой природой? – Анна смотрела ему прямо в глаза, ожидая от него прямого ответа.

– Ни один поступок сам по себе не может быть ни хорошим, ни плохим. – Ярослав словно взвешивал находившуюся в его руке книгу. – Все зависит от мотивов.

– Значит, каждый может иметь какое-то оправдание?

– Это вопрос совести. Мой дядя был врачом во Львове. Большевики разыскивали его приятеля, поэтому, желая его как можно лучше спрятать, он поместил его в психиатрическую клинику. Сделал его сумасшедшим.

– И это его спасло? – вмешалась в разговор Ника.

Ярослав отрицательно покачал головой:

– Напротив, погубило. В сорок первом году пришли немцы и всех пациентов расстреляли. А дядю по сей день мучает совесть, что его приятель погиб по его вине.

Анна стояла у окна кабинета. В волосах ее играли лучи солнца, придавая прядям легкий медный оттенок. Глядя куда-то вдаль, на далекие крыши домов, она сказала, обращаясь больше к себе, чем к присутствующим в кабинете:

– Совесть… Правда… – Она пожала плечами. – После этой войны ничто уже не будет таким, каким было прежде. Все изменилось.

Ярослав смотрел на ее силуэт, освещенный солнцем.
– Остались еще женщины, которые умеют ждать.

40

Господин Филлер явился неожиданно. На шее его был искусно повязан фуляр, фотограф как-то торопливо прикоснулся губами к руке Анны, словно он хотел забыть о том особом отношении, которым он прежде всегда ее отличал.

– Я прошу прощения, но нам необходимо расстаться. – Он был явно смущен и бросил быстрый взгляд на Бусю, как будто даже ее присутствие было для него лишним. – У меня сегодня были.

– Кто?

– Вы не знаете? Спрашивали о каких-то снимках из Катыни, спрашивали о господине Юре. – Он заколебался, говорить ли дальше, но счел, что госпожа майорша Филипинская заслуживает того, чтобы знать то, что знает он. – Они просили информировать, кто крутится возле вас. Учитывая такую ситуацию, будет лучше, если мы расстанемся.

– Спасибо, что вы меня предупредили.

Филлер снова торопливо поцеловал руку Анны и только тогда вытащил из кармана пиджака конверт. Он незаметно положил его на комод. Когда Филлер ушел, Буся заглянула в конверт и сокрушенно покачала головой: этого не хватит даже на оплату квартиры и за электричество. А на что же покупать уголь на зиму?

– Может, этот полковник мог бы помочь нам с углем?

– Нет, мама. – Анна покачала головой. – Неудобно его просить.

– Так что же делать?

И именно тогда Анна увидела свое отражение в зеркале. Ее распущенные волосы струились темной волной по плечам и плавно ниспадали на спину. Она взглянула на себя так, как будто ей предстоит проститься с кем-то, кого очень хорошо знаешь. Она взяла шляпку с вуалью…

41

В лучах августовского солнца лицо Анны, скрытое под вуалью, казалось неузнаваемым. Может быть, поэтому Актриса ее не узнала. Они почти столкнулись у самого входа в Театр им. Словацкого. Актриса как раз выходила из театра после утренней репетиции, когда Анна оказалась у нее на пути.

– Вы как-то сказали, что можно тут продать волосы.

– Вот к чему вынуждают обстоятельства нашу интеллигенцию! – с ненатуральным пафосом выкрикнула Актриса. Она взяла Анну под руку, и они вошли в театр. Прошли за сценой, на которой в это время устанавливали декорации. Над головой Анны висели какие-то металлические конструкции, канаты и кабели. В воздухе ощущался запах машинного масла, пыли и клея. Они шли по узкому проходу, образовавшемуся между старыми декорациями.

В узком, кишкообразном помещении мастерской запах клея стал еще ощутимее, а к нему прибавился еще удушливый запах подпаленных волос. Толстая мастерица-постижер с помощью горячих щипцов завивала длинные пряди седых волос в локоны для парика в стиле Людовика XIV. На полках стояли деревянные головы с надетыми на них париками королей, пажей, вельмож и придворных дам. У окна сидела горбунья, пришивавшая разложенные на газете пучки волос к натянутому полотну. Именно к ней обратилась Актриса, представляя Анну.

– Помни, Михалинка, эти волосы предназначены для меня!

Минуту спустя Анна уже сидела на неудобном стуле и слушала щелканье ножниц, которыми срезали ее каштановые волосы. Мастерица решила, что пострижет Анну так, чтобы она выглядела как паж в «Гамлете». После каждого щелкающего движения ножниц пучки волос, скользя по полотенцу, падали на разложенную внизу газету.

– Как жаль срезать такие волосы, – сказала горбунья, сидевшая у окна. – А муж согласен?

– Как ушел на войну, так до сих пор и не вернулся, – сказала Анна.

– Может, еще вернется. – Толстуха-мастерица, собрав срезанные волосы, отдала их горбунье. – Вот тебе работа для нашей звезды.

– А вы знаете, что тому, кто надевает парик из чьих-то волос, достается и его судьба? – Горбунья намотала прядь волос Анны на толстый валик для раскатки теста.

– Я ей этого не желаю, – произнесла в ответ Анна.

Анна не ожидала, что благодаря этой реплике ей откроется неизвестный эпизод из жизни Актрисы. После слов Анны мастерица, по-прежнему перебирая пальцами ее волосы, как арфистка струны инструмента, сказала, что каждому выпадает своя судьба и только от него самого зависит, как он ею распорядится, согласуясь с божьими и человеческими законами или вопреки им. А по ее мнению, Актрисе надо бы три раза кряду исповедаться, учитывая, чем она занималась во время войны…

– Ведь она же не играла в театре для немцев. – Горбунья на минуту отвлеклась от своей работы с волосами и неприязненно смотрела на товарку, явно предчувствуя, к чему та ведет в их непрекращающемся споре.

– Михалинка будет ее защищать хоть в аду. – Постижер, держа в руках бритву, которой она подравнивала волосы Анны, встала теперь перед ней, чтобы видеть ее реакцию на свои рассуждения.

– Разве это правильно, когда замужняя женщина в отсутствие мужа спит в постели не одна? – продолжала она с явным раздражением. – Муж в лагере, а у жены романы!

– Но ведь она все время посылала ему передачи в лагерь! – Михалинка защищает Актрису, но это лишь еще больше раздражает постижера, лицо которой становится красным.

– Таковы актрисы. Если кто-то привык к поклонению на сцене, то и в жизни от этого не откажется. А ведь это стыдно – изменять мужу, который в лагере сидит.

Стоявшая перед Анной с бритвой в руке постижер явно рассчитывала на поддержку с ее стороны. И тогда высказалась горбунья:

– Ты злишься на нее, потому что тебя насильно выдали замуж за мясника, а он только деньги любил. Ты же не знаешь, что она мне в гримерке сказала.

– Ну, что? – Толстуха враждебно посмотрела на Михалинку.

То, о чем начала рассказывать горбунья, она больше адресовала Анне, чем товарке. И звучало это совсем не как известная всем сплетня, а скорее как откровение, которое должно было послужить оправданием для Актрисы. Да, у нее были романы, об этом знала даже ее свекровь, та самая, известная еще до войны, краковская гадалка. Именно она и сказала своей невестке, что если той необходимо мужское поклонение, то пусть она даже в это тяжелое время не отказывает себе в том, чтобы подтвердить самой себе, что она по-прежнему остается желанной для мужчин, иначе иссякнут в ней живые соки жизни, ибо ожидание – это есть медленное умирание, и после войны она станет как высохшая щепка, как дерево с подрубленными корнями, в котором весной перестают бродить соки, и тогда ее вернувшемуся мужу не с кем будет утешаться.

Михалинка говорила все это с большим чувством, не отводя глаз от Анны, словно ища у нее понимания для Актрисы. Постижерка фыркнула, как рассерженная кошка, и демонстративно пожала плечами.

– Михалинка за нее душу продаст.

– И что было дальше? – спросила Анна. – Муж вернулся?

– Вернулся, – подтвердила с удовлетворением горбунья, и теперь последние ее слова были адресованы постижерке. – А как вернулся, то аж удивился, что его жена еще прекраснее стала, чем была до войны.

Толстуха нетерпеливым жестом прервала Михалинку и обратилась к Анне, рассчитывая, что та встанет на ее сторону:

– А что вы скажете?

– Прошу вас, больше не срезайте, – сказала Анна.

В зеркале, которое подала ей мастерица, Анна увидела женщину, совершенно не похожую на ту, которую она знала всего лишь час назад. Ее глаза, казалось, стали еще больше, коротко остриженные волосы открыли щеки, подчеркнув выразительность губ. Она показалась себе гораздо моложе. Да, возможно, она теперь выглядела юнее, но на самом деле Анна чувствовала себя человеком, который, сменив кожу, неожиданно осознает, что не может перестать быть самим собой…

42

– Что ты наделала? – Буся ходила вокруг Анны, как вокруг афишной тумбы. – Анджей бы тебя не узнал!

Буся не скрывала своего возмущения: как Анна могла такое сотворить? Неужели это дань моде? Это же не в ее стиле! Тогда Анна вынула из сумочки заработанные деньги и вложила их в руку Буси. И только тут Буся обняла ее, она гладила ее короткие волосы, как будто хотела этим жестом поблагодарить ее за принесенную жертву.

Ярослав явился неожиданно, держа под мышкой большую картонную коробку. Он смотрел в недоумении на Анну, как будто перед ним был совсем другой человек, а не тот, которого он знал по фотографиям в лагере.

– Какое изменение! – сказал он, ставя коробку на стол.

Ника это изменение оценила по-своему:

– Ты выглядишь как во времена санации! – сказала она, подсовывая Ярославу альбом с семейными фотографиями. На одном из снимков Анна сидит верхом на лошади, а коротко стриженные волосы словно пейсы падают ей на щеки. Рядом с ней Анджей: он сидит на лошади и держит в руке жокейскую шапочку Анны. Он с нежностью смотрит на жену, которая триумфальным жестом поднимает над собой лисий хвост.

– Мама победила тогда на скачках в честь святого Хуберта. – Ника перевела взгляд с фотографии на Анну. – Она была тогда лучше всех!

– И такая красивая, – вздохнула Буся, склонившись над альбомом.

– В этом она не изменилась, – сказал Ярослав, внимательно глядя на Анну и словно ожидая ее реакции на это замечание. Он был всегда настороже, как спящий на солнце пес, готовый в любую минуту сорваться с места и броситься в погоню за котом. И в тот момент, когда он сравнивал теперешнюю Анну с той, которая была на старой фотографии, Анна вдруг ощутила, что за ней как будто подглядывают.

– Все изменилось, – сказала она как отрезала. – Все изменилось. Кроме воспоминаний.

– Воспоминания – это багаж. – Открывая принесенную посылку от ЮНРРА, [6] Ярослав исподлобья бросил быстрый взгляд на Анну. – А с тяжелым багажом далеко не уйти. У жизни свои права.

– Но есть и свои обязанности. – Анна сидела в кресле и крутила в задумчивости обручальное кольцо на пальце. – Во всяком случае, есть такая обязанность – быть верным чьей-то памяти.

– Но не все надо помнить, – сказал Ярослав, и Ника с готовностью поддакнула его словам. Она вынимала из коробки и раскладывала на блюде инжир, финики, шоколад…

– Скажите лучше, что не все позволено теперь помнить. – В голосе Анны почувствовалось раздражение.

Ярослав опустился в кресло, закурил папиросу, словно хотел выиграть время.

– Оставим это для истории. Пусть она все отфильтрует, отсеет важное от неважного.

Ярослав заслонился облаком дыма. Анна смотрела на него прищурившись, и Ника поняла, что она готовится к фронтальной атаке.

– Историю пишут победители. – Анна произнесла это так, словно бросала обвинение непосредственно этому человеку в военной форме.

– Хорошо, если победители приносят свободу, – заметил Ярослав.

Анна не спускала с него глаз, как тигр, готовящийся к нападению.

– Как могут принести свободу те, кто сам порабощен?

– История оценит, насколько цель оправдывает средства.

– Историю можно сфальсифицировать. Но истина одна.

Ярослав затянулся, как будто стараясь выиграть время перед тем, как дать ответ. Ника смотрела на мать и боялась, что та не перестанет давить на человека, который пришел к ним вообще-то не как противник. Все поведение Ярослава выдавало в нем желание избежать конфронтации в этой дискуссии. Но Анна уже перестала сдерживать себя, и из ее уст вырвались те слова, которые она столько лет держала внутри себя: что станется с истиной, если победят те, кто хочет ее скрыть? Примеры? Пожалуйста! Она была второй раз в городском суде, чтобы забрать единственное письмо Анджея из Козельска. Она хотела получить справку о том, где и когда погиб ее муж, но чиновница не вернула ей письмо, заявив, что документы якобы были переданы в Воеводскую прокуратуру, занимающуюся расследованием немецких военных преступлений. Когда она добралась наконец до прокурора, то задала ему вопрос, почему именно сюда попали ее документы. «Но ведь это же логично, – ответил он. – Мы здесь занимаемся расследованием немецких преступлений». – «Мой муж погиб в Катыни». На эти ее слова ответом прозвучал вопрос: «Откуда у вас такая уверенность?» – «Потому что последнее письмо я получила из Козельска в декабре тридцать девятого». – «А ваш муж был в том немецком списке?» – спросил прокурор, записывая что-то в документах. «Да, но там было много ошибок. Наверное, у вас есть какие-то документы? Ведь в Катыни вместе с Комиссией Польского Красного Креста были свидетели из Кракова. Были доктор Робель, Водзиньский, ксендз Ясиньский. Были даже польские офицеры из немецких лагерей для военнопленных офицеров!»

И тогда прокурор взял ручку и, держа ее над листом бумаги, спросил: «А конкретно? Вы можете назвать еще какие-нибудь фамилии? Адреса свидетелей? Что вы о них знаете?» «Только то, – ответила Анна сухо, – что их почему-то никак невозможно найти».

– Ведь я уже с апреля ищу возможность встретиться с ксендзом Ясиньским, – взволнованно говорит теперь Анна. – А он будто бы был арестован, его, кажется, допрашивали. Вот такая правда.

– Мама, разве правда спасет тебя? – Ника жадно вгрызалась в инжир. – Что она может изменить?

– Иногда лучше не знать. – Ярослав произносит эти слова словно намеренно, стремясь избежать очередной атаки со стороны Анны. – Ведь не знать – это лишь страдание. А знать – это несчастье.

Анна заметила утвердительный кивок Ники. Значит, она заняла его сторону, значит, она, как и он, считает, что амнезия – это лучшее лекарство для жизни.

– Жить, не зная правды? – Анна обвела взглядом их обоих, дочь и Ярослава. Ярослав посмотрел на Нику, давая тем самым понять, что первенство в ответе принадлежит ей, но Ника была занята тем, что пыталась распробовать шоколад из посылки ЮНРРА.

– Правды бывают разные. – Ярослав закурил очередную папиросу «Свобода», хотя в принесенной им посылке были сигареты «Кэмел». – Есть очевидные истины, а есть излишние.

– Это какие же?

– Те, которые выходят наружу в неподходящее время.

Анна старалась сквозь облачко дыма увидеть глаза Ярослава. Что он хотел этим сказать? Почему он так странно юлит и почему вместо ответов пытается отговориться общими словами, словно он на семинаре по философии? В конце концов, кем является этот человек, которому Анджей так доверял? С одной стороны, было очевидно, что он много знает, но вместе с тем все выглядело так, будто он предпочел бы забыть об этом знании. Фальшивил ли он или только старался быть осторожным?

– Для правды не бывает неподходящего времени.

Ярослав заметил раздражение Анны. Он встал, одернул мундир и церемонно поцеловал сначала руку Буси, затем Анны. После его ухода Ника вытащила из коробки ЮНРРА пачки сигарет «Кэмел» и спрятала в портфель.

– Ты куришь?

– Нет. Я беру их для Юра.

– Ведь он пропал и с той ночи больше не появлялся.

– Наверное, поехал домой. – Ника пожала плечами. – Одиссей тоже вернулся после долгого путешествия.

Анна непроизвольно прикоснулась к своим теперь коротким волосам и задумчиво произнесла:
– А Пенелопа все ждала…

43

Голова женщины была неестественно вывернута, словно она пыталась смотреть в окно, сидя к нему спиной. Обвислые груди плавно переходили в складки кожи на животе. Женщина оперлась локтем о колено, подпирая ладонью подбородок. Она сидела на табурете, поставленном на возвышении…

Ника стояла в проеме приоткрытых дверей, всматриваясь в позирующую женщину. Никто не обратил на нее внимания. Слышались лишь скрип грифелей по бумаге да тихий голос ассистента, который вполголоса делал свои замечания, прохаживаясь между мольбертами и на ходу поправляя рисунки.

Ника заглянула сюда на обратном пути из школы. Ей с трудом далось это решение – прийти в Академию художеств, чтобы поискать его здесь, среди студентов. С исчезновением Юра Ника почувствовала себя обманутой в том, во что она так искренне поверила – что встретила наконец человека, который мог ее понять и так хорошо слышать даже еще не высказанные ею слова. Как он хорошо говорил, что для жизни важно, где у человека находится центр тяжести, который помогает сохранить внутреннюю вертикаль. Так где же был его собственный центр тяжести? Ведь он исчез вместе с ним, а она осталась, как корабль, севший на мель…

Может быть, Ника и не решилась бы взять из дома две пачки сигарет «Кэмел» и прийти сюда, если бы не рассказ Анны о странной встрече: она шла по Флорианской улице и неожиданно увидела, как Юр соскочил с подножки трамвая, он был в своей военной куртке, одна рука его была на перевязи. Увидев ее, он даже не поклонился, а резко развернулся на пятке и скрылся за трамваем…

Ника долго боролась с собой прежде, чем решилась сюда заглянуть. Она дождалась перерыва и тогда увидела его: Юр вышел из-за мольбертов, находившихся в углу помещения. Увидев ее, от неожиданности он остановился как вкопанный. Ника отвернулась и вышла в коридор. Там он догнал ее, взял под руку и вывел в сад за зданием. Ника молчала. Она смотрела себе под ноги, шурша ботинками по первой осенней листве.

– Что ты тут делаешь? – Голос Юра звучал как-то тускло.

– Пришла наниматься в натурщицы, – сказала она с иронической гримаской. – Ведь эта старуха может и могильщика во сне напугать.

– Ты совсем не изменилась. – Юр смотрел на нее как на неожиданно отыскавшуюся потерю. – Я думал о тебе.

– Почему ты не появлялся? – Ника напирала со злостью, ибо его слова она восприняла как обычное вранье. – Что с тобой произошло?

– Кисмет, то есть судьба. – Юр поднял вверх забинтованную кисть. – Я играл в кости. А когда играешь в кости, надо быть очень внимательным, чтобы эти кости не оказались твоими.

Ника слушала эти полные бравады слова, видела эту бесшабашную мину на его лице, и при этом понимала, что это всего лишь притворство. Во всем его облике появилась какая-то надломленность, на него как будто воздействовал какой-то отравляющий чад, ибо все, что он говорил и делал в доказательство того, что якобы все в порядке, было похоже на попытку скрыть настоящую правду. Он рассказал о том, как ему не повезло: на следующее утро после их последней встречи в фотоателье Филлера его сшибла русская автомашина, он оказался в больнице, а когда его там «собрали», он поехал домой, чтобы прийти в себя. А теперь вот приехал к началу учебного года…

Ника, казалось, знала теперь все в подробностях, но оба они понимали, что кое-что осталось недосказанным.

– А что с негативами? – Ника смотрела, как Юр носком ботинка сгребает в кучу сухие листья клена. Рассказывая, он все время смотрел вниз, на газон.

– Я был без сознания. – Юр поднял вверх забинтованную руку. – А когда очнулся в больнице, то моей сумки уже не было. – Он пожал плечами. – Я не знаю, черт возьми, что с ней произошло.

– А этого офицера арестовали.

– Какого офицера? Этого полковника ?

– Нет. Того капитана, что был в немецком лагере для военнопленных офицеров.

– Они всех их переловят, как блох. – В его голосе слышалось рычание пса. – Сволочи!

Вдруг он взял ее под руку и вывел за ворота. Они шли по городу, но ни он, ни она не проронили ни слова, словно между ними существовала некая договоренность, что сначала они должны добраться до места. Ника не спрашивала, куда он ее ведет.

Высокая стена, покрытая лишаем потеков. На фоне погожего осеннего неба здание, находившееся за стеной, напоминало огромный трансатлантический лайнер с окнами, забранными решетками. Юр жестом головы указал на верхние окна тюрьмы на улице Монтелупих.

– За одним из этих окон сидит мой брат. Томек был очень веселым. Он даже над ними смеялся. – Юр говорил сквозь стиснутые зубы, головой указывая на тюрьму. – Только теперь вот ему не до смеха.

– Уже вынесли приговор?

– Пока еще нет.

Оба заметили, что с вышки за колючей проволокой за ними наблюдает охранник. Юр потянул Нику за руку.

– Могу ли я тут на что-то рассчитывать? – говорил он сдавленным голосом. – Ну, сама посуди!

– Ты всегда говорил, что жизнь – это лотерея. – Ника пыталась вернуть ему его прежние интонации, но Юр, прислонившись к стене, почти прокричал ей в ответ, что жизнь – это торговля, ибо в жизни всегда приходится что-то на что-то менять…

Он вытащил папиросы «Свобода», и тогда Ника вынула из портфеля пачки «Кэмела». Лицо его посветлело, на минуту его голос приобрел прежний тон:

– В этом заключается несправедливость, что у нас тут папиросы «Свобода», а у них там свобода и сигареты «Кэмел».
Ника спросила, не написать ли ему на гипсовой повязке на руке свой адрес, ведь он так давно у них не был, что, верно, забыл его. Тогда Юр закатал рукав рубашки, и Ника увидела в верхней части гипсовой повязки под изображением сердца, пронзенного стрелой, свое имя: Ника…

44

При виде военной шинели, висевшей на вешалке в передней, Юр в нерешительности сделал движение, словно хотел уйти, но Ника втащила его в переднюю. Она была явно оживлена.

– Сейчас увидишь, какое у нас есть чудо. – Ника привела его в гостиную, где на комоде стоял большой радиоприемник «Телефункен». Возле него возился Ярослав, показывая Бусе и Анне, как надо искать на шкале волну Варшавы.

– Трофейный, – бросил он в сторону Юра, окинув цепким взглядом его куртку с нашивкой Poland на рукаве.

– Выгодно быть победителем, – буркнул Юр. – Победители диктуют условия.

Ярослав смерил парня своим обычным снайперским взглядом, словно прикидывая, чем тот может быть опасен для него. А Юр явно искал повода для столкновения, потому что сказал, что там, где когда-то было гестапо, теперь находится госбезопасность, и те, кому повезло не погибнуть от рук немцев, теперь оказались в руках победителей. Анна поддержала Юра: вне всяких сомнений, и те и другие планировали уничтожение польской элиты.

– Эта элита уже лежит в земле, – мрачно сказал Юр. – Или скоро там будет.

Он явно ждал, что скажет на это Ярослав. Но тут вмешалась Ника: нельзя сравнивать немцев с Россией. У коммунистов, по крайней мере, нет лозунгов об уничтожении целых народов, и коммунизм, во всяком случае, провозглашает гуманные идеи…

– Ты, видимо, перепутала коммунию [7] с коммунизмом. – Юр смотрел на Нику как на маленькую девочку, которая любит сказки. – А история учит, что все идеи в конце концов превращаются в свою противоположность.

– Интеллигенции теперь нужно включиться в восстановление Польши. – Ника поглядывала в сторону Ярослава, ища у него поддержки. – Сейчас нужен каждый! Свободу не получают в подарок. Надо включаться!

– Это всего лишь лозунги. Некоторые коммунисты заключают брачный союз с Польшей только для того, чтобы эта свобода не оказалась в результате внебрачным ребенком. – Юр смотрел в сторону Ярослава, как будто адресуя эти слова именно ему. – Единственное преимущество коммунизма заключается в том, что при коммунизме никто не будет одинок, ибо каждый будет иметь своего ангела-хранителя. Запуганные всегда молчат. А им только этого и надо.

– Вот именно, – откликнулась Анна. – Ложью они называют правду. Как это происходит с Катынью. Вы согласны, господин полковник?

Этот вопрос повис в воздухе. Ника наблюдала за Ярославом, вынимающим из кармана пачку папирос. Может, мать права, что в этом человеке есть какая-то двойственность? Ведь он знает больше других. Он был там, откуда другие не вернулись. А теперь почему-то молчит, поглядывая исподлобья на Юра, словно в данном разговоре именно он – главный противник.

– Я очень хорошо помню тот апрель сорок третьего, – включилась в разговор Буся. – Немцы через громкоговорители и в своих газетенках сообщали о преступлении в Катыни.

Анна смотрела на Ярослава. Она ждала, что он скажет теперь, ибо в прошлый раз она услышала от него, что есть вопросы, которые следует оставить для истории.

– Для них это был удобный пропагандистский ход. – Ярослав хотел развить свою мысль, но Юр бесцеремонно его прервал:

– Пожалуй, ни у кого нет сомнений, что это сделали Советы! А что думаете о Катыни вы? Кто там стрелял?

Наступила тишина. Все теперь смотрели на Ярослава. А он поднес к губам чашку с чаем, поставил ее обратно, вынул пачку папирос, предложил Юру, но тот отказался. Он по-прежнему ждал ответа.

– Давайте лучше оставим это для истории…

– Это я уже от вас слышала. – Анна отреагировала весьма резко. – И что же, нам должно быть этого достаточно? Ведь в сорок третьем году протоколы подписала международная комиссия.

– Кому мы должны верить? – Чувствовалось, как внутри Юра растет напряжение. – Сталину или врачам из Женевы?

Ярослав стиснул зубы, скулы его напряглись. Он раздумывал, как человек, который дает показания для протокола.

– Профессор Марков из Болгарии и Гаек из Праги отказались от своих показаний. – Это прозвучало как официальное сообщение.

– А то вы не знаете, как у нас меняют взгляды? – Юр ладонью схватил себя за горло.

– Я слышал, что ксендз Ясиньский, который был в Катыни в качестве посланника кардинала Сапеги, в июне также изменил свое мнение. – Ярослав обращал эти слова к Анне.

Ее лицо покрылось нервным румянцем.

– Его заставили! – Она буквально выкрикнула эти слова. – Те, что пришли в такой же форме, как ваша!

– Это ошибка, видеть врага в каждом, кто носит эту форму. – В голосе Ярослава прозвучала нота сожаления, словно он хотел сказать, что не ожидал в этом доме встретиться с подобным афронтом. Но на этом нападки на него не прекратились.

– Вы что-то скрываете, – отозвался Юр. – Вы же были в Козельске!

Ярослав вопросительно посмотрел на Анну, потом на Нику, как будто ожидая ответа, откуда этот молодой человек так много знает о его жизни.

Ника призналась, что Юр узнал от нее, но при нем можно говорить обо всем, он человек проверенный.

– Скажите же все, что знаете. – Анна наклонилась вперед и сложила руки в умоляющем жесте. – Я хочу знать правду, от чьих рук они погибли.

Прежде чем Ярослав успел открыть рот, Юр вскочил с дивана и ткнул себя двумя пальцами в затылок.

– Это их способ. Выстрел из нагана в затылок.

– Нет, это не были наганы. – Ярослав смотрел теперь на Анну. – Это были пистолеты системы «вальтер».

– Значит, вы что-то знаете, – заметил Юр, усаживаясь снова на диван. Все смотрели на Ярослава, который порылся во внутреннем кармане мундира и вытащил какую-то вещицу, зажатую в кулаке. Он разжал ладонь. Все увидели что-то темное, издалека напоминающее те финики, которые лежали сейчас на блюде. Это была гильза от пистолетного патрона калибра 7.62. Ярослав говорил, что это немецкие патроны фирмы «Геко». И тогда все услышали дрожавший от напряжения, обвиняющий голос Анны:

– И вы, человек военный, не знаете, что эти патроны они захватили у финнов? Неужели же нам дано знать только то, что их убили немецкие пули? – Анна с минуту молчала, ожидая от Ярослава хоть какого-нибудь слова или жеста, но он лишь затянулся папиросой и не проронил ни слова. – В таком случае нам больше не о чем говорить…

Ярослав вложил гильзу в ладонь Анны, натянуто поклонился и вышел…

Вечером Ника застала мать перед зеркалом. На столике у зеркала стояла гильза от патрона калибра 7.62 фирмы «Геко». Рядом с ней она увидела деревянную шкатулку с гуцульскими узорами, в которой хранились все реликвии, связанные с отцом. И именно туда Анна положила гильзу, а потом, обращаясь к Нике, произнесла слова, которые та запомнила навсегда:

– Это странный человек…

– Что значит странный?

– В нем есть что-то такое… – Анна колебалась, она искала подходящее слово: – Двойственное. Как будто в нем живут два человека. Я больше не хочу его видеть здесь. Никогда!
– Это невозможно. – Ника покачала головой. – Он сюда вернется. Разве ты не замечаешь, что нравишься ему?

45

Дул ветер, и шел дождь.

Бездонные ямы словно вздымались в воздух вместе с колышущимся и лопочущим полотном. Разрытые могилы, казалось, разверзлись еще шире, открывая взору сложенные слоями тела. Обнаженные черепа кричали отверстиями глазниц, ноздрей, ртов и дыр в затылках. Руки в грубых резиновых перчатках поворачивают череп, демонстрируя входное отверстие пули, в которое кто-то втыкает карандаш…

Черно-белая земля открывала очередные свои тайны, сокрытые в ее недрах.

Уложенные друг на друге тела с открытыми в немом крике ртами. Немой крик. Ибо и фильм был немой.

Ярослав стоял с окаменевшим лицом в сумерках осеннего дня в воротах. Вокруг люди стояли небольшими группками. Ежась под порывами ветра, они то и дело отворачивали головы от экрана, на котором двигались фигуры в белых халатах, носили останки на деревянных носилках…

Ветер рвал и трепал экран передвижного кинотеатра. Лопотание полотна иногда заглушало слова комментария, звучавшего из высоко установленных громкоговорителей. Возле костела Святого Войчеха стоял военный грузовик. Это на нем установили экран полевого кинотеатра. Из-за сильных порывов ветра натянутое на деревянную раму полотно словно стремилось оторваться и улететь вверх вместе с этими ямами, трупами, вместе с этой комиссией, члены которой склонились над прозекторскими столами и диктуют что-то для протокола…

Ярослав держал во рту незажженную папиросу. Он смотрел на эти изображения как на картины из собственного сна. Он смотрел как человек, который видит это уже не впервые, но он не окончательно уверен, насколько реальна эта картина, если ее видит тот, кто сам должен был быть в этих могилах. Он смотрел на разрытые ямы, на распарываемые мундиры, на руки, проверяющие карманы. На столах, как на витрине ювелирного магазина, лежат часы, портсигары, обручальные кольца, блокноты, снимки, идентификационные жетоны…

Люди, стоявшие вокруг него, собирались в группы, словно в одиночку они не в состоянии были противостоять этим сценам. На полотне экрана, которое трепал ветер, видна фигура Бурденко, рядом с ним элегантная дама. Это тоже было необходимо для пропагандистских целей: вот шеф советской комиссии водит по кладбищу барышню Гарриман, дочь американского посла. С платочком, прижатым к лицу, она стоит над пропастью разрытых могил. Но тут же на экране появляется другая женщина: Ванда Василевская что-то говорит, обращаясь к солдатам в польских мундирах…

Ярослав помнил тот день. Помнил и звучавший дискантом голос, несшийся сейчас из громкоговорителей: «В третий раз открыты катынские могилы. На сей раз для того, чтобы объявить миру чудовищную правду, свидетельствующую еще об одном немецком преступлении, совершенном против польского народа…»

Ярослав выплюнул незажженную папиросу. Он не заметил, как изжевал ее всю зубами. Он смотрел и не чувствовал, как руки его сжались в кулаки.

На экране продолжался парад мертвых. Разложенные на песке и снегу останки ожидают последней поверки. А голос Василевской, прерываемый порывами ветра, разносился от Сукенниц до Мариацкого костела: «Пленных, беззащитных людей убивали хладнокровно, спокойно и систематически. Выстрелом в затылок…»

Именно эти слова услышала Анна, выходя из антикварного магазина, где целый час составляла список книг, которые антиквар готов был взять у нее на продажу. На пороге Анну почти сбили с ног сильные порывы ветра и эти слова, которые гулко звучали из громкоговорителей: «Их бросили в общие могилы. Профессиональных офицеров, инженеров, врачей, более десяти тысяч польских интеллигентов, которых война облачила в военную форму…»

На какое-то мгновение Анна перестала понимать, где она находится. Каким образом она вдруг оказалась внутри того кладбища? Сначала она застыла в неподвижности, подняв вверх вуаль, чтобы лучше видеть то движение, которое происходило на экране. И потом уже, когда она ясно поняла, что это то самое место, Анна словно сомнамбула пошла в сторону грузовика, на котором был укреплен экран. Тогда ее и увидел Ярослав. Он медленно начал пробираться сквозь толпу согнанных сюда людей. Анна шла по мостовой, вглядываясь в эти черно-белые изображения. Она смотрела на тела жертв, которые на колышущемся от ветра экране производили такое впечатление, будто они пытаются подняться, сорваться с места, куда-то бежать…

Сквозь этот сильный ветер и моросящий дождик доносился женский голос: «Взывает к нам кровь катынского леса голосом сильным. Зовет нас к мести беспощадной и неумолимой…»

Анна шла одна, миновав пустые в эту пору ларьки цветочниц, она была все ближе к грузовику с установленным на нем кинопроектором. Ярослав не спускал с нее глаз.

На экране возникли столы с найденными предметами. Голос, доносившийся из громкоговорителя, звучал патетически: «Ни на минуту мы не должны забывать о страшной смерти наших братьев, которых сбросили в общую яму и которых потом извлекли из могилы, как выволакивают мертвых шакалы и гиены…»

Анна шла вперед, не отрывая взгляда от прямоугольника освещенного экрана, на котором именно в этот момент видны были согнутые пополам останки трупа в военной форме. Чья-то рука в перчатке вынимает из кармана мундира какие-то мелочи, потом поднимает безжизненный череп и втыкает карандаш в отверстие с рваными краями в затылке. Отверстие зияет чернотой.

Анна хотела подойти ближе, сделала еще несколько шагов, но по непонятной для нее самой причине ноги вдруг отказались ей подчиняться, из-за этого зонтик выпал из ее рук, и, наклонившись, чтобы поднять его, она сама упала на мокрую мостовую. Она не знала, кто подал ей руку, кто обхватил ее за талию и помог подняться. Только когда она услышала: «Госпожа майорша, все, все уже в порядке», – до ее сознания дошло, что голос этот она уже слышала прежде и что теперь она может чувствовать себя в безопасности, ибо этого человека послал к ней Анджей.

Ярослав взял Анну под руку. За их спинами остался экран, на котором тем временем появились бело-красный флаг, а рядом с ним советский, оба трепещущие над развалинами Берлина. А из громкоговорителей над их головой вдогонку им звучал голос Василевской: «Когда вы идете на запад и сквозь стиснутые зубы говорите себе: за Варшаву, за Вестерплятте, за Кутно, не забудьте добавить и это: за Катынь!»

46

В окно кафе Новорольского было видно, как на Рыночной площади, погружавшейся в осенние сумерки, сворачивают передвижной кинотеатр. Солдаты демонтировали экран.

Во второй раз они оказались в этом месте. В первый раз именно здесь Ярослав передал ей портсигар. Тогда она была в шляпке с вуалью. Сегодня она оставила свою мокрую шляпку в гардеробе. Анна оперлась подбородком на руки и неподвижным взглядом смотрела перед собой так, словно хотела им объять всех отсутствующих. Она смотрела сквозь дым папиросы, которую курил Ярослав, сквозь лица других посетителей кафе, сквозь плотные шторы и видела то, что могла увидеть только она: прощание с Анджеем, который уходил на войну…

– Вам от этого станет лучше. – Ярослав пододвинул рюмку коньяку ближе к Анне. Она не отреагировала.

Только когда Ярослав коснулся рюмкой обручального кольца на ее пальце, она очнулась от этого легкого звука, оглянулась вокруг и залпом выпила коньяк. Ярослав жестом дал понять официанту, что повторяет заказ.

– Простите меня, – сказала Анна сквозь стиснутое горло.

– За что?

– Я думала, что после того, что мне пришлось пережить за эти годы, я смогу выдержать все. – Она машинально крутила обручальное кольцо на пальце. – Но нет! Видно, я недостаточно сильная. Мне будет это сниться до конца моих дней. Одно дело – представлять себе ад, и совсем другое – побывать в нем.

По ее лицу пробежала какая-то судорога, но она взяла себя в руки, взглянула на Ярослава уже вполне осознанно.

– Как вы там оказались? – Этот вопрос застал его врасплох, словно игрока в покер, пойманного за руку на игре краплеными картами. Что должно было означать это слово «там»? Неужели она догадалась?

Ярослав выпустил облако дыма, загасил папиросу, проглотил остатки коньяка. Казалось, он тянет время. Впечатление было такое, что ему прежде необходимо обдумать свой ответ, который будет для него совсем не легким, но Анна уже следующей своей фразой дала ему понять, что она спрашивала лишь о том, каким образом он оказался на Рыночной площади. Прежде чем он успел сказать что-то в ответ, Анна понимающе закивала головой и не без язвительности заметила, что ему, вероятно, там необходимо было быть, ведь он исполнял приказ, а офицер не может ослушаться.

– У господина полковника было задание обеспечить митинг. – Она смотрела на него холодно, и все же он предпочел бы именно этот ее взгляд, а не тот, который говорил, что она где-то совсем далеко, в другом времени и в другом месте.

– А если я там оказался потому, что предполагал, что и вы там будете?

– Я ничего не знала об этом митинге. – Анна пожала плечами. – Это была случайность.

– Иногда случайности могут оказаться решающими в вопросах жизни и смерти.

Несколько секунд она внимательно смотрела на него, слегка прищурившись, словно раздумывала, надо ли ей сейчас произносить то, что она собиралась сказать.

– У вас есть право так говорить, ибо вы живы.

Это прозвучало как обвинение. Анна сама почувствовала, как больно эти слова могли его ранить. Она начала говорить о том, что жизнь ее по-прежнему проходит во времени post mortem и что она по-прежнему не теряет надежду на то, что непоправимое не свершилось, ведь в том списке в фамилии Анджея была ошибка, хотя то, что она увидела сегодня, могло означать одно – это вход в те ворота, через которые уже нет хода обратно…

– Тот, кто там оказался, выйти оттуда живым уже не мог. – Ярослав наклонился и говорил вполголоса: – Это было путешествие в одну сторону.

Он хотел положить свою ладонь на руку Анны, но та в последний момент убрала ее, потянувшись за новой рюмкой коньяка.

– Но ведь вам удалось туда не доехать. – Уже произнося эту фразу, Анна почувствовала свою вину в том, что отнимает у этого человека право на жизнь. Она начала извиняться за то, что не в силах справиться с ощущением, что жизнь утратила для нее всякий смысл, но Ярослав неожиданно жестом руки остановил ее. На его лице появилась решимость, видимо, слова Анны задели в нем какую-то пружину, заставившую его сделать признание. Когда Анна, окончательно обессилев, опустила голову на руки, Ярослав снова наклонился над столиком и одной лишь фразой признался в том, чего до сих пор не говорил никому:

– Я это видел совсем близко.

Анна подняла голову и посмотрела на Ярослава как сквозь сон: не ослышалась ли она?

– Я там был. – Голос Ярослава звучал приглушенно, но для нее он звучал как крик. – Я был в Катыни.

Он откинулся на спинку стула так, что тот слегка покачнулся. И глубоко затянулся папиросой.

– И вы живы?

Этот вопрос повис между ними. Анна напряженно ждала ответа. Интуиция подсказывала ей, что этот человек ведет сейчас какую-то борьбу с самим собой. Она ждала, что еще он может сказать, но молчание затянулось. Собственно говоря, Анна могла встать и уйти, но она осталась, она ждала чего-то, что только он мог ей открыть.

Ярослав начал с трудом, как человек, который раскрывает самую важную тайну. Фразы были короткими. После каждой фразы он затягивался папиросой. Начал он со слов:

– Это был сорок третий год. После битвы под Ленином нас посадили в поезд…

– Нас? Кого?

– Десятка два офицеров Первой армии.

– Но как вы, собственно, туда попали?

– Мне не дано было попасть в армию Андерса. Там, где я находился, нельзя было получить никакой информации. – Он пожал плечами. – Если бы не это, я, возможно, был бы теперь в Англии.

– Но вы здесь. – Анна произнесла это твердо, прямо глядя ему в глаза. – Вы пришли с той стороны.

– У меня не было выбора. Ни раньше, ни потом. В эшелон – и поехали! Прямо в Катынь.

– На четыре года позже, чем они.

– Речь шла о пропагандистском эффекте. – Он снова, как будто защищаясь, затянулся папиросой. – Чтобы еще больше разжечь желание отомстить немцам. Вы слышали слова Ванды Василевской.

– И никогда их не забуду, – сказала Анна сквозь стиснутые зубы.

– Это был апрель сорок третьего, когда московское радио сообщило, что близ Гнездова произошло археологическое открытие…

– Археологическое? – Анне показалось, что она ослышалась.

Ярослав подтвердил:

– Да, эти ямы смерти, открытые немцами, они назвали археологическими раскопками.

Когда их привезли, уже работала комиссия Бурденко. Ярослав стоял над ямами, из которых доставали останки пленных из Козельска. Он смотрел на них и не мог понять, как могло так получиться, что он жив. Ведь он должен был быть там, внизу, вместе с ними…

Анна через столик протянула руку за рюмкой Ярослава и снова одним залпом выпила коньяк.

Только тогда она взяла сумочку и вынула из нее предмет, легко помещавшийся в ее маленькой руке. Она разжала ладонь. В глубине ее лежала гильза от пистолетного патрона калибра 7.62.

Анна подняла глаза на Ярослава:

– Это оттуда?

Он кивнул головой. Ярослав потянулся за гильзой, но Анна быстро сжала ладонь.

– Я нашел ее в песке. И спрятал. Носил все время с собой. Возможно, эта пуля предназначалась для меня? В конце концов я отдал эту гильзу вам…

– И что вам удалось там узнать? – Анна наклонилась к нему. – Что это было немецкое преступление, не так ли?

– К нам привели старосту из соседней деревни. – Ярослав прикрыл глаза, словно пытаясь еще раз вызвать в памяти образ этого человека. – Вы как свидетель, сказали ему, можете рассказать, как на самом деле все происходило. А он весь трясется от страха. Да, он слышал выстрелы…

– Когда? Когда он их слышал?

– Конечно, в сорок первом, когда пришли немцы.

– И вы в это поверили?

– Почти ни у кого из нас не было сомнений. Мы знали, что все основано на лжи. После возвращения мы должны были передать «правду» солдатам…

Напряженный взгляд Анны говорил о том, что разговор близится к концу. Ярослав ослабил застежки на воротнике мундира.

– И что вы им сказали? – Анна говорила громко, не обращая внимания на то, что сидевшие рядом посетители кафе поглядывают в их сторону. – Что это сделали немцы?

– А разве мы могли тогда сказать им что-то другое?

Анна, резко поднявшись из-за столика, шла по залу кафе, пошатываясь, как шла она недавно по Рыночной площади к этим ямам смерти. Она задела стул, наткнулась на официанта, который, ловко лавируя, направлялся с полным подносом к столику в глубине кафе. Официант с явным неодобрением взглянул на человека в военной форме, который смог довести даму до такого состояния. А Ярослав тем временем, продолжая сидеть за столиком с незажженной папиросой, поднял вверх пустую рюмку, давая понять официанту, что заказывает очередную порцию коньяка…

47

Как она могла забыть, что этот день принадлежит другому человеку?

В гостиной был включен радиоприемник «Телефункен». Анна штопала чулки, но ей достаточно было одного взгляда, чтобы заметить новую прическу Ники и ее нарумяненные щеки.

– Ты слышала? – Анна использовала любую возможность, чтобы убедить Нику в том, как сильно она ошибается, предоставляя новым властям какой бы то ни было кредит доверия. – По радио сообщили об аресте командования «СиН». [8] Они хотят всех, кто не красный, упрятать за решетку. А ты считаешь, что у них есть какие-то идеалы!

Ника знала, что ее открытость навстречу всему, что несет каждый день, ее стремление воспринимать повседневность как праздник для матери было чем-то вроде предательства. На сей раз она не поддержала дискуссию. Она собиралась одолжить у матери коралловые бусы и поэтому не хотела раздражать ее своими замечаниями относительно того, что любая власть поначалу заслуживает хотя бы некоторого доверия.

– Одолжи мне бусы.

– Ты куда-то собираешься?

– В оперетту.

Именно в этот момент в дверях гостиной появилась Буся. На ней было выходное платье, на шее висела та самая камея на серебряной цепочке, которую она когда-то одолжила Нике, когда та в первый раз в жизни отправлялась в театр. Анна кивнула на дочь:

– Представь себе, она в день именин своего отца собирается в оперетту.

Прежде день именин Анджея всегда был для них тем днем, когда, собравшись втроем, они вспоминали его, восполняя с помощью памяти его отсутствие. Как она могла забыть, что сегодня как раз тот день, когда отмечаются так называемые «анджейки»? Может, и не забыла вовсе, а просто не придала этому значения, ведь Юр ясно сказал, что у него есть билеты в оперетту как раз на вечер, посвященный этому именинному дню. И вот теперь она ловит устремленный на нее взгляд вечно слезящихся глаз Буси, которая не может поверить, что Ника собирается в этот вечер уйти из дома. Ведь этот вечер всегда принадлежал ему!

– Я испекла бисквитный торт. – Буся погладила внучку по плечу. – Твой отец обожал его. Мы посмотрим старые фотографии…

– Это ее все меньше и меньше интересует. – Анна критически смотрела на Нику, примерявшую перед зеркалом материнские бусы. – Почему ты именно сегодня куда-то уходишь?

– Юру достались льготные студенческие билеты.

– Значит, ты выбираешь его! – Анна опустилась на диван и жестом, полным отчаяния, указала на портрет Анджея на стене. – Твой отец не в счет!

Ника сорвала с шеи бусы и бросила их на колени матери. Она стояла перед ней, и слова, которые долго копились внутри нее, лавиной вырвались наружу: она не хочет жить прошлым, не хочет напоминать собой те выцветшие фотографии, которые хранятся в их семейном альбоме!

– Ты ревнуешь, что меня кто-то ждет. Ты просто ревнуешь к чьей-то любви! Почему ты не хочешь примириться с тем, что мне восемнадцать лет?! Мне что, всю жизнь искать могилу отца?! Я не археолог, чтобы копаться в прошлом!

Анна нервически прикрыла уши руками. Буся засеменила к Нике и сложила руки в умоляющем жесте, стараясь прервать поток этих ранящих Анну слов. Однако Ника уже не могла остановиться. Она должна была до конца высказать все, что накопилось у нее на душе, до последнего слова, иначе она бы просто задохнулась.

– Отец наверняка хотел бы, чтобы я радовалась жизни!

– Он хотел бы радоваться вместе с тобой, – тихо произнесла Анна и добавила: – Ну, иди же в свою оперетту, если в этом и есть твоя жизнь!

И это были последние слова, которыми они обменялись в тот день.

48

Последний день ноября выдался туманным, пропитанным влажностью, как губка. Фонари, казалось, плыли в воздухе как в море тумана. Ника медленно шла по бульварам, Плантам, шаркая ногами по опавшим листьям.

Мысленно она продолжала разговор с матерью. Сколько уже таких молчаливых разговоров состоялось у нее с матерью, и только сейчас она наконец поняла, что Анне просто необходимо это ощущение исключительного права на страдание, которое она так лелеет в себе, чтобы боль утраты могла стать единственным смыслом ее жизни. Лишенная надежды на возвращение своей единственной любви, желая быть верной ей до конца, она выбрала ненависть и обиду тех, кому удалось не стать жертвой.

Ника теперь говорила, обращаясь к Анне, словно та стояла рядом с ней возле мокрой скамейки:

– Я не забыла, что ты мне однажды сказала: мол, когда-нибудь и я пойму, что человек дается нам судьбой на всю оставшуюся жизнь только один раз. А если я именно это и поняла? Ты много раз говорила, что о нас можно судить по тому, как мы умеем любить. Ты ведь так говорила, правда? Так знай, что я, возможно, тоже встретила человека, который дан мне один раз и на всю жизнь…

Ника сама не понимала, как она попала сюда, оказавшись у входа в театр оперетты. Из витрины с фотографиями на нее смотрели лица танцовщиц с неживыми улыбками, с павлиньими перьями в волосах. Ника оглянулась вокруг. Было поздно, и никто ее не ждал. На улице слышны были шаги патруля. Милиционеры с винтовками через плечо остановились у театральной витрины и мечтательно разглядывали застывших в неподвижности танцовщиц.

49

Праздник приближался словно украдкой. Только очереди в рыбный магазин становились все длиннее. Ника не собиралась стоять здесь за карпом два часа под густо сыпавшим снегом. Купит она карпа у торговок возле Сукенниц. А пока она медленно брела сквозь рощицу зеленых елочек, выставленных на продажу у Сукенниц, вдыхая аромат леса. Она бродила среди елочек в поисках той, которую сможет донести до улицы Брацкой…

И именно здесь ее заметил Ярослав. Он велел остановить машину, пересек наискосок Рыночную площадь и углубился в елочную рощицу с другой стороны. Он вытягивал шею, высматривая Нику поверх верхушек елочек, словно проводивший облаву командир. Но Ники он там уже не нашел…

Ника шла через торговый пассаж Сукенниц и, проходя мимо лотков с гуральскими сувенирами, присматривала какой-нибудь подарок для Юра. Собственно говоря, Нике не надо было об этом думать, ведь Юр предупредил ее, что на праздник он поедет к родным: у матери трое сыновей, и коль скоро один из них сидит в кутузке, то пусть рядом с ней будут двое остальных…

Неожиданно высокий мужчина заступил ей дорогу. Ярослав улыбался как человек, совершенно не ожидавший этой встречи. Какое-то время они оба не знали, с чего начать разговор.

– Подарки под елку выбираете? – спросила первой Ника.

– У меня никого нет, – лаконично ответил он, словно это был самый краткий отчет о всей его жизни.

Ника не знала, как вести себя с человеком, который проявил столько заботы о ее семье. Она чувствовала даже некую обиду на мать, которая после одной из их встреч в кафе Новорольского не хотела даже слышать его фамилии. А ведь именно благодаря ему их семье была целиком возвращена квартира, они вновь обрели портсигар отца, они получали посылки от ЮНРРА, и у них появился радиоприемник. Ника должна была признаться самой себе, что присутствие Ярослава в их жизни давало ощущение определенной безопасности: теперь это был единственный мужчина, который заботился о них. Чем он так не угодил ее матери, что лишился права бывать в их доме?

– А как дела у вашей мамы?

– Ничего нового.

– Может, я могу в чем-то помочь? Трем одиноким женщинам сейчас нелегко. – Ярослав видел, как смущена их встречей Ника, как она машинально касается замерзшими пальцами родинки на своей щеке. – Я знаю, что ваша мама относится недоброжелательно ко мне, но я все время думаю о вас. Вспоминаю, что ваш отец рассказывал мне о вас. О вашей маме и о вас. – Она заметила, как невольно смягчилось суровое выражение лица Ярослава, как будто его слуха коснулась прекрасная музыка. – Он говорил, что до пяти лет вы слово «перепелка» выговаривали как «перепешка».

Тут Ника громко рассмеялась. Кивая головой, она повторяла:

– Да, да, перепешка, перепешка, я так говорила! – Ярослав тоже начал смеяться.

Впервые Ника увидела его широкую улыбку. До сих пор он не позволял себе этого, как будто боялся, что улыбка выдаст его слабость.

– Боже мой, – вздохнул он. – Как бы мне хотелось иметь такую дочку.

Ника знала, что это было сказано неспроста. Ярослав оставил ей листок с номером своего телефона:

– Если возникнут какие-то проблемы, прошу вас, дайте мне знать.

Ника решила сделать это на следующий день утром. Анна, сидя на корточках возле кафельной печки, выгребала совком золу. Видя, что Ника готовится уходить, она остановила ее вопросом, не условилась ли она вновь о встрече с ним.

– С кем?

– С этим твоим Юром.

– Он уехал в Мысленице.

– Так куда же ты уходишь? Надо помочь Бусе в подготовке к сочельнику! Ты слышишь?!

Она слышала, но была уже за дверью.

На почте было полно народу. Из переговорных кабин доносились громко выкрикиваемые в телефон пожелания, которыми обменивались чужие ей люди. Когда пришла ее очередь, Ника набрала номер. Ответила какая-то женщина. Ника попросила соединить ее с полковником Селимом.

– А кто говорит? – спросила женщина.

– Я звоню от майора Филипинского, – бросила Ника.

В трубке что-то заскрежетало, и ответил Ярослав:

– Полковник Селим. Я слушаю!

– Это я, – сказала Ника.

– Что-то случилось? – спросил он обеспокоенно.

– Я хочу пригласить вас к нам на сочельник.

– Меня? – В голосе Ярослава ощущалось безмерное удивление.

– Вы придете? – Ника закрыла второе ухо рукой, чтобы шумный разговор, доносящийся из соседней кабинки, не заглушил ответ Ярослава. На минуту в трубке наступила тишина. Нике даже показалось, что их разъединили, но он там был, по ту сторону, все время.

– А ваша мама знает об этом приглашении?

Ника думала недолго. Врать ей не хотелось, но и правду сказать она, конечно, не могла, поэтому она произнесла с нажимом:

– Приходите. Обязательно!

– Но кто меня приглашает? – допытывался он, явно тронутый этим звонком.

– Все! – Ника почти прокричала это и, не дожидаясь реакции Ярослава, быстро повесила трубку.

Потом она шла по засыпанному мокрым снегом городу, все время воображая, каково будет выражение лица Анны, когда она увидит стоящего в дверях Ярослава. Но придет ли он? Поверит ли, что он на самом деле нужен в их доме?

– Смотри, кто к нам приехал! – открывая ей дверь, воскликнула Анна, сияющая как человек, который неожиданно обнаружил давно утерянную, дорогую, хранимую в памяти вещь. Из кухни выкатилась кругленькая женщина с румяными щечками, с короной седых волос, сколотых на затылке черепаховым гребнем. Толстушка раскрыла свои объятия перед Никой, и та с разбегу бросилась в них, чуть не опрокинув ее.

– Франтишка! Франечка! Франуся!! – выкрикивала Ника, а женщина крепко прижимала ее к себе.

Буся и Анна растроганно наблюдали за этой сценой. Вот они снова вместе: они трое и Франтишка, которая столько лет управляла их домом в Пикулицах и которая потом, когда Пшемысль заняли большевики, забрала Анну и Нику к себе. Это Франтишка научила Анну лепить пельмени, а Нику – мять капусту в бочке и доить их единственную козу…

Они не виделись с сорок первого года, так как после того, как началась война между Германией и СССР, Анна с Никой переехали в Краков. Теперь Франтишка внесла в этот дом некую атмосферу их довоенной жизни: она тут же взялась разделывать карпа, варить очищенную пшеницу для кутьи…

В гостиной стоял пузатый, перевязанный веревкой чемодан Франтишки. На диване лежал свернутый в рулон и обвязанный шнурком их коврик из детской комнаты Вероники. Ника хотела его развернуть, но почувствовала, что внутри рулона находится что-то тяжелое.

– А что это Франтишка привезла?

Франтишка, не говоря ни слова, развязала шнурок, развернула коврик. Из ножен выступала рукоять сабли Анджея с декоративной кисточкой эфеса.

– Я подумала, что она обязательно должна быть у вас, госпожа майорша. – Франтишка, с раскрасневшимся лицом, рассказывала о своей поездке. – Я так боялась, что у меня ее отнимут по дороге, вот и завернула в коврик, который висел когда-то над кроватью нашей Веронички…

Для нее Ника всегда была Вероничкой. Франтишка забыла, что ее Вероничка в этом году получит аттестат. Она даже привезла ее мишку с оторванным ухом, которого Вероничка так любила прижимать к себе перед сном. Ника держала мишку, а Анна саблю. Она с явным волнением пытается вытащить клинок из ножен. Буся прикасается к сабле как к реликвии. Тем временем Франтишка, присев возле своего картонного чемодана, вытаскивает из него завернутые в газету и натянутые на сапожные колодки почти совсем новые сапоги. Анна присела рядом с Франтишкой. Погладила голенища как что-то живое.

– Эти сапоги шил сапожник по фамилии Испанский, – сказала она задумчиво. Наверное, ей вспомнилось то посещение Варшавы и их визит на улицу Хме2льную, где знаменитый сапожник Испанский снимал мерку с ноги Анджея. Ника взяла второй сапог, внимательно его осмотрела и даже приложила к своей ноге.

– Как раз подошли бы Юру. – Она посмотрела на мать. – Можно ему сделать подарок?
– Нет, – твердо сказала Анна, не допуская никакой дискуссии. Она взяла сапоги и вместе с колодками убрала их в шкаф, где висел мундир Анджея.

50

С каждым часом в ней росло внутреннее напряжение, как будто то, чего она ждала, в каком-то смысле должно было изменить ее жизнь. Ника наряжала елку, развешивая склеенные вручную цепи, которые Буся хранила в коробках – ведь еще маленький Ендрусь когда-то клеил их вместе с ней. Под присмотром возившейся на кухне Франтишки она трижды пропускала мак через мясорубку, в то время как сама Франтишка была занята украшением карпа. Она готовила облатки, искала колядки, крутя ручку радиоприемника, но, несмотря на все эти хлопоты, ее ничуть не покидало внутреннее напряжение. Она смотрела на Анну, расставлявшую тарелки на белоснежной, украшенной вышивкой скатерти. Возле пятой тарелки, предназначенной для нежданного гостя-странника, она положила портсигар Анджея. Что она скажет, если этим гостем окажется Ярослав?

Анна зажгла свечи в подсвечнике. Погасила свет. И именно в этот момент раздался звонок в дверь.

– Это он! – Буся застыла на месте. Она смотрела то на Анну, то на Франтишку, словно призывала их в свидетели, что в этот особенный день Бог о них не забыл.

Ника открыла дверь. Ярослав приподнял шляпу. Он неуверенно улыбался. Под мышкой он держал какой-то прямоугольный предмет, завернутый в оберточную бумагу и перевязанный шпагатом.

Анна холодно кивнула Ярославу, а потом перевела взгляд на Нику, давая тем самым понять, что у нее нет сомнений, кто был инициатором этого визита. В дверях гостиной появилась Франтишка, она поддерживала под руку Бусю.

– Ах, это вы! – Буся, побледневшая как белый лист бумаги, смотрела на Ярослава, взгляд ее выдавал разочарование, что явился не тот, кого все они ждали.

Франтишка проводила ее к креслу в гостиной и шепотом спросила вдову профессора, кто такой этот нежданный гость.

Ярослав вручил Анне завернутый в бумагу предмет. Бумага была слегка влажной.

– Спасибо за приглашение. – Он поцеловал ее руку.

– Сегодня двери открыты для каждого. – За этой общепринятой формулой она скрывала свое смущение.

Анна поставила на стол еще одну тарелку. Та, возле которой лежал портсигар Анджея, по-прежнему ждала его…

Ника принялась разворачивать принесенный Ярославом подарок, освобождая его от бумаги, и тут взору всех собравшихся предстало изображение приходского костела в Пшемысле. Франтишка, едва бросив взгляд на гравюру, сразу захлопала своими пухлыми ладошками и закричала:

– Это же наш приход в Пшемысле!

Анна кивком головы холодно поблагодарила гостя за подарок, но в ее взгляде был немой вопрос: почему именно такой выбор?

– Я знаю, что барышню Веронику там крестили.

– Ну как же! – воскликнула Франтишка, прижимая Нику к своей обширной груди. – А я ведь заранее знала, что ребенок не выдержит и описается, и припасла второй конверт, чтобы сменить!

И снова время потекло вспять, все смотрели на Нику как на пятимесячного младенца. Ярослав слегка улыбался, слушая эти рассказы, но Ника догадывалась, как он внутренне напряжен. Когда Анна раскрыла упаковку с облатками, он рассказал, как в Козельске готовили облатки для гостии в тот первый для пленников сочельник: гостию делали из муки, которую удавалось потихоньку выносить из кухни. Все было подготовлено, даже ясли с младенцем Иисусом, но они не предполагали, что перед праздником увезут всех священников.

– Господин майор записал в своем календаре: «С нами произошло нечто ужасное. Перед праздником увезли всех наших капелланов». Запись эта была последней в декабре тридцать девятого года.

Когда он рассказывал об этом сочельнике, Анна смотрела на него так, как будто перед ней был посланец от Анджея, но, когда пришло время делиться облаткой, она отвела взгляд в сторону. Ярослав хотел взять ее руку и склонился, чтобы ее поцеловать, но Анна отступила на шаг назад. Он прямо смотрел ей в глаза, когда решился сказать эти слова:

– Я не Иуда.

Анна отвернулась. Ей явно не хотелось возвращаться к той последней их встрече. Во время ужина Ярослав несколько раз бросал взгляд на лежавший возле пустой тарелки портсигар. Когда Ника нашла наконец исполнявшиеся по радио колядки, он решил, что пришло время перестать притворяться, что им нечего сказать друг другу.

– Я пришел, так как хотел бы поговорить с вами.

– Кажется, нам не о чем говорить. – Анна пожала плечами и посмотрела на него как на случайного встречного. – В этот вечер дела людские становятся менее важными.

– Я хотел бы вас поблагодарить. – Ярослав быстро схватил обе руки Анны и не отпускал их, всматриваясь в ее лицо как человек, умоляющий о помощи.

Ника ощущала, как между матерью и гостем растет напряжение. Анна пыталась вести себя как хорошо воспитанный человек: она говорила голосом, полным напускной вежливости, говорила, что это она должна благодарить Ярослава, ведь это именно благодаря ему они вновь получили в свое полное распоряжение квартиру, и это он передал им реликвию…

Чтобы высвободить свои руки из рук Ярослава, Анна потянулась к портсигару. Она гладила крышку, украшенную разными эмблемами и знаками. Ярослав тоже смотрел на портсигар и вдруг неожиданно обронил фразу, которая прозвучала как начало неожиданной исповеди:

– Для того чтобы я смог передать его вам, кое-кто лишился жизни.

– Кто?

– Так мы можем поговорить?

В его голосе, собственно, не было вопроса. В нем звучала уверенность, что у него есть право добиваться, чтобы его выслушали, прежде чем он уйдет из этого дома. Жестом он дал понять, что этот разговор должен состояться наедине. Анна, не выпуская из рук портсигара, направилась в сторону кабинета.

Ника проводила их взглядом. Теперь она была уверена, что сделала то, что должна была сделать.

Портсигар лежал на столике. Мягкий свет стоявшей на столике лампы сделал отчетливо видимыми все украшения на его вогнутой крышке. Портсигар лежал как доказательство, которое должно будет удостоверить правдивость слов свидетеля.

Ярослав стоял, опершись о библиотечный шкаф. Анна сидела в кресле, укутавшись в шаль. В кабинете было холодно. Ради экономии в нем не топили печь. Но Ярослав не ощущал холода. Он жадно закурил папиросу, перевел взгляд на золоченые корешки книг, стоявших рядами за стеклянными дверцами библиотеки. Анна еще не знала, что ей предстоит услышать, какая драма была связана с этим портсигаром Анджея, который лежал теперь между ними на столике, как пограничный камень.

– Я рассказывал вам о своем дяде, враче из Львова, который спрятал друга в больнице для душевнобольных.

Анна кивнула. Он говорил об этом во время их первого разговора здесь, в кабинете, когда Ярослав, обладая имевшейся у него властью, сорвал полоску бумаги с красными печатями.

– Да. Вы сказали тогда, что ни один поступок сам по себе не может быть ни хорош, ни плох…

– Ибо все зависит от мотивов. – Ярослав закончил ту свою прежнюю мысль.

Он продолжал наблюдать за Анной, словно раздумывая, настал ли уже тот самый момент, когда он может открыться перед ней. Он изучал ее этим взглядом, проверял, в состоянии ли она принять все то, что он носил в себе со времени их последней встречи.

– Всегда рано или поздно наступает момент, когда никакого алиби не достаточно. – Анна смотрела на него, подперев голову рукой.

Ярослав сел в кресло напротив. Их глаза встретились. Может быть, именно смысл этих ее слов о том, что в жизни каждого человека наступает момент, когда он должен предъявить счет самому себе, заставил Ярослава перестать медлить и не искать никаких философских формул. Он наклонился из кресла вперед, взял лежавший на письменном столе бронзовый нож для разрезания бумаги. На рукояти ножа виднелись искусно отлитые листья винограда. На лезвии была канавка. Лезвие Ярослав приложил к ладони. Оно выступало всего на два сантиметра. Он поднес нож к глазам Анны.

– Именно столько мне пришлось всадить ему в кишки, чтобы спасти это!

Он говорил о портсигаре. Анна не спускала глаз с его лица. Оно изменилось. Сейчас он был похож на голодного волка. Таков был его взгляд. Каждое его слово напоминало рычание.

– Когда? Где? – Анна качнула головой, словно не могла поверить, что этот портсигар Анджея имеет какую-то связь с преступлением.

– В лагере. – Он хотел взять портсигар, но Анна его опередила. Она держала портсигар в обеих руках, как возвращенное сокровище, которое у нее вновь собирались отнять. И так она держала его все то время, пока Ярослав короткими фразами возвращался к тем событиям, о которых так отчаянно пытался забыть. Он смотрел в сторону, словно изучая взглядом золоченые корешки ученых книг из собрания профессора Филипинского, но перед глазами его возникал барак со стоявшей посередине и топившейся железной печкой, он видел эти обмотанные соломой и тряпками ступни ног зэков, торчавшие с нар, слышал восклицания и проклятия игравших в карты урок.

Из-за дверей кабинета доносились голоса Буси, Ники и Франтишки, звучали колядки, передаваемые по радио, но ни он, ни Анна этого не слышали. Ярослав слышал иные голоса, видел свой ад, Анна – слушая его – переносилась вслед за ним во времена той страшной неволи. Он отрывисто произносил слова, с трудом связывая их во фразы, и она чувствовала, что так может говорить лишь тот, кто был там на самом деле, кто на самом деле участвовал в игре, где ставкой была жизнь…

– Я грелся у печки. Они в углу резались в карты. Играли на тряпье попа Федюшки. Поп ни о чем не подозревал, он молился на нарах, а они играли на его тряпье. Правила они соблюдали. Честно подождали, когда он закончит молитву, и тогда раздели его донага. Утром он был уже мертв. В бараке было минус восемнадцать. Позвали играть меня. Моей ставкой должно было стать вот это. – Ярослав пальцем указал на портсигар, который держала Анна. – Я выиграл. Но они тем не менее хотели, чтобы я им его отдал. Стоило им хоть один раз что-нибудь отдать, и в следующий раз они могли отнять у тебя твои четыреста граммов хлеба. «Кровавый Семка» протянул руку за портсигаром. – Ярослав с минуту молчал, потушил папиросу в пепельнице в форме кленового листа и снова поднял вверх нож для разрезания бумаги. – Нож вошел под ребра вот настолько.

Анна судорожно сглотнула слюну. Сжимая в руках портсигар, она смотрела на нож, который теперь вертел в руках Ярослав.

– И чем это закончилось?

– Начальство решило, что просто бандиты свели между собой счеты.

– Но как же попали туда вы?

– Что им было делать с таким человеком, как я? Лагерь в Козельске был уже к тому времени ликвидирован. С финского фронта, где я работал на строительстве укреплений, меня перевели в какой-то совхоз. Жрать было нечего. Все воровали. За мешок картошки бригадира и всю бригаду отправили в лагерь. А лагерь – это смертный приговор, только с отсроченным приведением в исполнение…

Ярослав снова смотрит куда-то в сторону, на золоченые корешки книг. Анна знает, что перед его глазами сейчас то, чего он уже, верно, никогда не забудет. Она чувствует: то, что слышит она сейчас, всего лишь вступление к какому-то очень важному признанию, которое привело его сюда. Так может говорить только человек, которого гнетет, придавила огромная тяжесть и которому необходимо наконец выпрямиться.

Монолог Ярослава подхватил Анну словно река с быстрым течением, мчавшим ее до самого конца, которого она не могла предвидеть. А он говорил, словно рвал на себе живое мясо. Он говорил с болью, но это не была боль тех унижений. Теперь он словно пытался отделить внутри самого себя то, что было ложью, от того, что уцелело, давая ему шанс остаться человеком.

– Знаете ли вы, что такое ад? Это значит, что выбор невелик: либо ты сожрешь кого-то, либо сожрут тебя самого. Там ты должен забыть, кем ты был. От тебя остается только шкура. Голая шкура. Даже вшам нет поживы. А вокруг ложь и страх. Там, за колючей проволокой, оставалось только небо. Если они могут все, то где же Бог? Смотришь в небо, а Он молчит. Тогда сам в конце концов находишь ответ…

– Какой?

– Бог – это они. Они всемогущи. Их правда является откровением.

И об этом он начал говорить, прерываясь лишь на очередную папиросу. Он говорил иначе, чем до сих пор. Это уже не были короткие фразы, звучащие как рапорт или приказ. Теперь он отрывочными, несвязными фразами рассказывал, как его постепенно засасывала та действительность, в которой на воле оставалось только небо.

– Я понял, что такое Восток. Мир руководствуется категорией времени, а Восток – это пространство. В их пейзажах отдельный человек исчезает, тает как воск свечи. И подобно тому как исчезают единицы, могут исчезать тысячи. Поэтому они считают, что любая цена за свободу, которую они нам принесли, слишком мала, ибо у нас людей много . Им даже в голову не приходит мысль, что они не принесли нам никакой свободы, так как сами они – рабы. Рабы страха.

Там правит страх, ибо, когда ты поймешь, что никакое сопротивление тебя не спасет от всевластия идеи и лжи, ты становишься его слугой. Сам начинаешь провозглашать лозунг счастья для всех, а ведь всем определенно достаются только три метра в земле в конце жизни. Но если хочешь выжить, ты должен бояться. Выбирай: притворяйся, что веришь, или тебе конец, прощай! А если ты соглашался жить вопреки своим убеждениям, то спустя какое-то время ты и думать начинал так же, как ты жил. Хуже всего то, что от этой болезни ты не мог убежать, ибо она сидела в тебе, внутри тебя, в самой твоей середке. Это росло как опухоль, разрасталось в мозгу, в сердце, под кожей. И ты ощущаешь, что проигрываешь, и не только потому, что ты окружен снаружи. Ты проигрываешь, ибо впустил врага внутрь. Он уже в тебе, в твоих кишках, в твоей душе! Ты становишься кем-то чужим для себя самого. И кем-то отвратительным. Зараженным страхом.

А они боялись только тех, кто их не боялся. Для таких у них было двадцать граммов свинца в затылок и яма. Чтобы туда не угодить, стараешься быть таким, как другие. Не веришь уже никому. Хочешь только выжить, ведь жизнь – она одна. А мужчина умирает, когда произносит то, во что не верит. И я так умирал много раз. Я сам себе объяснял, что если мне так назначено судьбой, то у меня есть право принять ее без особых условий. Я отучился философствовать. Зато научился молчать. Я понял, что молчание тоже может иногда быть достаточным доказательством сопротивления…

Он выкурил несколько папирос. В нем по-прежнему все кипело. Из этих хаотически набросанных сюжетов Анна поняла одно: этот человек хотел вернуться к себе такому, какого он давно в себе растоптал, и что он рассчитывает на понимание, на какую-то помощь.

– И когда же, в какой момент вы избрали в свою поддержку эту философию?

– Вы спрашиваете, когда я капитулировал? – Ярослав втиснул очередной окурок в совсем уже переполненную пепельницу. – Это было в Катыни. После битвы под Ленино нас отвезли туда. Я смотрел на эти ямы. И подумал, что я, собственно, тоже уже мертв. Ибо лежал бы я в этих ямах или стою теперь над ними, в сущности, для меня это одно и то же.

Анна отрицательно покачала головой, машинально поправила немного уже отросшие и касавшиеся плеч волосы.

– Вы знали правду.

Ярослав наклонился вперед. Он смотрел с близкого расстояния в лицо Анны с какой-то внутренней надеждой, что его поймут, что этот его монолог, в котором переплелись факты и признания, сделает свое дело и эта женщина вновь увидит в нем человека, которому когда-то доверился майор Филипинский.

– Это вы знаете правду, – сказал он с какой-то внутренней болью, что он должен объяснять столь понятные для него вещи. – Я знаю страх и бессилие. То, что я скажу, звучит ужасно, но именно там я понял, что правда перестала быть необходимой. Мир не хочет знать правду. А они сделают все, чтобы ее скрыть.

– Они нам никогда не простят того зла, которое они нам причинили. – Анна почувствовала, что портсигар в ее руках стал горячим, как нагретый солнцем камень. Ярослав смотрел на нее растроганно, но вместе с тем испытывая неуверенность – он не знал, как будет воспринят ею этот его часовой монолог. Он встал, поправил небрежно завязанный галстук.

– Я хотел бы вас поблагодарить.

– За что?

– За этот подарок судьбы, за то, что вы встретились на моем пути.

– Как мне вас понимать?

– Вам нужна была правда.

– Во что бы то ни стало.

– И это меня спасло. Я вновь поверил в то, что обязательства могут быть не только перед живыми. – Он наклонился над креслом Анны, ощутил запах ее волос. – Я хочу быть на вашей стороне. Я сделаю все, чтобы вам помочь.
В Анне как будто что-то оттаяло. Держа портсигар в одной руке, она протянула ему другую. Ярослав деликатно прикрыл ее руку своей ладонью. Анна заметила про себя, что на его лице проступила та сосредоточенность и мягкость, какая бывает у людей, принимающих причастие. Ярослав склонился и поцеловал ее руку…
Франтишка мыла на кухне посуду. Буся вытирала. Ника вбила гвоздь, на котором повесила принесенную Ярославом гравюру. Анна сидела перед зеркалом, расчесывая свои отросшие волосы. И тогда Ника встала за ее спиной. Она положила руки на плечи матери. Их глаза встретились в зеркале.

– Вы сидели в холодном кабинете целый час, – сказала она. – Это было какое-то признание?

– Он говорил о себе. – Анна посмотрела теперь на свое отражение. – Это странно, но…

– Но что?

– Но еще ни один мужчина так не открывался передо мной.

Ника пожала плечами. Выражение ее лица говорило, что перед ней у жизни нет никаких тайн.
– Разве ты не видишь, что он влюблен в тебя?

51

В тот момент, когда Анна услышала в передаче по «Голосу Америки», что краковский прокурор Мартини будет заниматься установлением виновников катынского преступления, она решила встретиться с ним. Она собралась с силами и позвонила Ярославу, чтобы попросить его о срочной встрече в кафе «Фрегат» на улице Гродзкой. Это место Анна выбрала не случайно: она слышала, что здесь чаще всего бывают адвокаты, судьи и прокуроры. Говорят, бывал тут и прокурор Мартини…

Ярослав пришел на встречу в обычном костюме. Анна про себя отметила, что, когда он не в военной форме, ей приходится как бы заново привыкать к нему. Сама она на сей раз не надела шляпку-ток с вуалью. Губы ее были слегка подчеркнуты помадой, брови подведены черным карандашом. Когда час назад Анна готовилась к выходу, Ника спросила ее, не на свидание ли она собирается, ведь она впервые видит, что у матери в ушах серьги, что она подводит карандашом брови и подкрашивает ресницы. Пытаясь скрыть смущение, Анна бросила замечание, что Нике вместо того, чтобы задавать глупые вопросы, следовало бы заняться подготовкой к экзаменам на аттестат зрелости. Это для нее не свидание. Она идет в надежде, что Ярослав поможет ей встретиться с тем прокурором, о котором сообщили по «Голосу Америки»…

– Вы знаете прокурора Мартини? – спросила Анна Ярослава, когда официантка поставила перед ними по чашке кофе.

– Я встретил его на каком-то совещании.

– Говорят, это его любимое кафе.

– Все правильно, – сказал Ярослав, чуть усмехнувшись. – Он ведь большой любитель женщин. И прекрасно знает, что тут бывают красивые женщины.

Взгляд, которым он окинул Анну, красноречиво подтверждал, что это замечание относится и к ней.

– Я бы хотела с ним познакомиться…

Ярослав был удивлен таким откровением. Анна, нервно вращая обручальное кольцо, сказала ему, какие надежды ей внушило сообщение по «Голосу Америки» о начавшемся следствии по катынскому делу.

– Если начато следствие, то, возможно, будет и процесс?

Ярослав смотрел на нее своим привычным взглядом снайпера. Ее наивность его явно озадачила.

– В Польше? Процесс? Против кого? Это абсурд! – Он говорил приглушенным голосом. – Вы же сами знаете, что здесь, в Кракове, допрашивают не виновников этого убийства, а тех, кто знал их. Всю техническую комиссию Польского Красного Креста вызывали на допросы…

– Может быть, Нюрнбергский процесс что-то изменит?…

– Я должен вас разочаровать. Добровольно они сами себе приговор не вынесут.

Ярославу хотелось остудить ее надежды. Он-то знает, что все это только игра, имеющая целью скрыть правду. Но, несмотря на это, Анна не хочет отказываться от знакомства с прокурором Мартини. Поэтому она договорилась о встрече с Ярославом здесь во «Фрегате». Она рассчитывала, что непременно и прокурор здесь будет. Если бы Ярослав лично представил ее прокурору Мартини, то, может быть, у нее появился бы шанс выяснить все обстоятельства, связанные со смертью Анджея…

– Вас будут допрашивать.

– Мне нечего скрывать.

– Вероника сдает экзамены на аттестат. Потом она собирается поступать в вуз. А это вряд ли облегчит ей жизнь.

Анна смотрела так, словно ее обманули: она помнила его признание, когда он сам обещал, что будет покончено с ложью, когда он прямо заявил ей, что займет ее сторону, а теперь он снова прячется в этот панцирь парализующего страха? Сейчас Анна не знала, кто сидит перед ней: то ли тот, кто хотел тайну смерти своих боевых товарищей оставить навсегда погребенной под землей, то ли тот, кто решил встать на сторону правды? Одно она знала наверняка, что эта встреча станет для человека, сидящего перед ней, окончательной проверкой.

И тогда Ярослав, загасив папиросу, огляделся вокруг и наклонился к ней:

– Будет лучше, если с прокурором Мартини встречусь я.

– Вы? И что вы им скажете?

– Что я хочу дать показания в качестве свидетеля работы комиссии Бурденко, который был там в январе сорок четвертого года. – Он медленно протянул руку и осторожно положил ее на ладонь Анны. – И заодно я постараюсь узнать что-нибудь по вашему делу. Ведь это и мое дело. – Он смотрел ей прямо в глаза, как тогда, когда начинал тот свой длинный монолог. Анна позволила его руке задержаться на ее ладони.

52

Это Юр принес известие, что прокурор Мартини убит.

Он явился ранним утром. От Ники он узнал, что ее мать рассчитывает на встречу с Мартини, что она ищет возможности встретиться с ним. Открыв дверь, Анна увидела Юра, он нервно тряс газетой, которую держал в руке.

– Прокурор Мартини убит в собственной квартире!

В дверях своей комнаты стояла Ника. Она смотрела, как Анна разворачивает газету, что-то читает.

– Да ведь это же prima aprilis! – воскликнула вдруг Ника. – Ведь сегодня первое апреля!

Но это произошло вовсе не на prima aprilis. Это случилось вчера. Мартини был убит самым жестоким образом в квартире на улице Крупничей. В газете приводились подробности: кляп во рту, полотенце, затянутое вокруг шеи, двенадцать ударов гаечным ключом, перерезанное горло…

Эту информацию подтвердил Ярослав. Он явился под вечер. На сей раз он был в военной форме.

– Я догадался, что известие о смерти вице-прокурора Мартини может стать для вас шоком. Я договорился с ним о встрече на послезавтра, но… – он беспомощно развел руками, – ничего не поделаешь.

– Уничтожат всех, кто к этому прикоснется. – Анна покачала головой, как человек, догадывающийся о мотивах этого преступления.

– Ты везде ищешь заговор. А это всего лишь сюжет дурного романа. – Ника как всегда не хотела соглашаться с логикой матери. – Юр слышал, что его убил из ревности любовник его семнадцатилетней любовницы.

– То, что господин прокурор не был аскетом, это факт. – Ярослав, скрипя сапогами, мерил шагами гостиную от окна к дверям и обратно. – Но факт также заключается в том, что в квартире его жены на улице Дитля ночью был обыск. Искали какие-то документы.

– В таких делах ничего случайного не бывает. – Анна нервно теребила обручальное кольцо на пальце.

– Ты даже в преступлении на почве ревности к любовнице видишь элемент заговора истории! – Ника взглянула на мать с выражением безграничной жалости. – Скоро ты будешь доверять только мертвым!

Она выбежала из гостиной. А ей вслед неслись обидные слова, которые выкрикивала Анна:

– Бессердечная! У тебя на уме лишь твои собственные романы!

Анна буквально упала на диван. Она закрыла ладонями лицо, ей казалось, что только теперь она поняла, сколь различны их с дочерью миры.

– Она так не думает. – Ярослав чуть прикоснулся к плечу охваченной отчаянием Анны. – Просто она нервничает перед экзаменами на аттестат зрелости. Надо ее понять.

– А почему она не хочет понять меня?!

В ней как будто что-то надломилось. Анна говорила сквозь душившие ее слезы, что вновь все оборачивается против нее, мало того что убит Мартини, а ведь она так надеялась хоть что-то узнать у него, так теперь еще и собственная дочь против нее…

Ярослав взял ее за руку и смотрел ей прямо в глаза. На мгновение она испугалась, что он сейчас скажет что-то такое, чего она вовсе не хотела бы слышать, что он отнесется к ней не как к вдове майора Филипинского, а как к женщине, которая слишком посвящена в его сокровенные тайны.

– Я пришел сюда не для разговора о Мартини, – произнес он, и глаза его подтверждали, что он собирается сообщить ей что-то очень важное. – Есть надежда. Вчера я встретил одного человека, который может нам помочь. Я договорился с ним на завтра…

Он сказал «нам». Значит, ее дело стало и его делом? Анна ждала, что еще он скажет. Кто этот человек, который может им помочь? Но Ярослав сказал лишь, чтобы послезавтра около пяти она ждала на Вавеле, возле большого каштана, что растет у входа в Пещеру Дракона.

Когда Ярослав вышел, в салон проскользнула Ника. Она стояла с опущенной головой, как девочка, которая хочет признаться, что разбила хрустальную вазу.

– Прости меня, – пробормотала она.

И тогда Анна обняла ее и сказала ей в самое ухо:

– Прости и ты меня, Никуся, что я родила тебя в такие времена…

53

Лампа с абажуром в виде металлической тарелки ярким светом освещала весь стол на кухне. На столе были аккуратно разложены какие-то бумаги, которые, казалось, были облиты кофе. Лежали здесь также какие-то записные книжки в переплетах, выгнутых, как изношенные подметки.

Над столом склонилась высокая женщина. В ее движениях сквозили внимательность и осторожность. Лицо ее было почти целиком закрыто, словно маской, белым платком. Поверх платка ее темные глаза искоса неотрывно наблюдали за Ярославом.

– Увидев военную форму, я очень испугалась. – Женщина произносит эти слова сквозь платок, и при каждом выдохе он вздувается волной, словно слова хотят вырваться на волю.

– Теперь военная форма – естественная защита. – Он как будто пытается оправдаться. – Я думал, что Адам вас предупредил.

Женщина отрицательно покачала головой и пожала плечами, как бы давая понять Ярославу, что он сам должен знать, какой человек ее муж.

Ярослав стоял сбоку, там, где начиналась тень, ибо висевшая над столом тарелка-абажур отграничивала свет сильной лампочки. Он смотрел, как женщина склоняется над столом и, прежде чем прикоснуться руками в резиновых перчатках к какому-либо предмету, берет его сначала пинцетом и переворачивает на клеенке, как мертвую мышь…

В кухне старой квартиры на улице Реторика было жарко. В кухонной плите горел огонь. Конфорки были сняты, чтобы нагретый воздух быстрее поднимался вверх. Над плитой была натянута длинная веревка, на которой висели разные документы, как выстиранные носки, развешенные для сушки. Эти покрытые потеками бумаги были прикреплены к веревке бельевыми прищепками. Свернувшиеся листочки записных книжек, корочки офицерских удостоверений в ржавых пятнах, фотографии женщин и детей…

Ярослав подошел к ящику, стоявшему на лавке возле печки. Он был полон каких-то конвертов, помеченных буквами и цифрами. Ярослав наклонился над ним и вдруг неожиданно отпрянул из-за ударившего в нос запаха. Он согнулся, едва удержавшись от рвоты. Ярослав лихорадочно выхватил из кармана мундира платок и прижал ко рту.

Женщина бросила взгляд на Ярослава, продолжая разделять с помощью пинцета слипшиеся друг с другом листочки.

– Нелегко привыкнуть к трупному запаху. – Эти слова она произнесла каким-то странно мелодичным голосом, который пробивался сквозь белую маску на ее лице. – Адам говорит, что даже водка не помогает.

– Я об этом кое-что знаю, – ответил Ярослав, по-прежнему прижимая платок ко рту. Он помнил тот сладковато-удушливый вкус воздуха, который поднимался над катынскими ямами. Тогда он тоже спасался тем, что прижимал платок ко рту. Некоторые смачивали платки водкой, чтобы перебить этот смрадный запах, который проникал не только в ноздри, но и в шинели, в одежду, оставался в волосах и даже застревал под ногтями…

– Собственно говоря, для такого дела, каким мы тут занимаемся, следовало бы иметь противогазы.

В кухне появился мужчина с пачкой каких-то документов в руках. У него были крупные черты лица, на носу очки в толстой оправе, мясистые ноздри кривились, когда он вдыхал этот отравленный смрадом воздух. Он был ровесником Ярослава, хотя волосы его уже были седыми.

– Да, сейчас бы пригодились те противогазы, которые были у нас в курсантском училище, – сказал он, глядя исподлобья на Ярослава, который старался держаться подальше от ящика.

– По тревоге к газовой атаке ты всегда надевал противогаз последним. – Ярослав похлопал его по плечу. – Уже тогда капрал Собота не уставал повторять тебе: «Вы, Фридман, годитесь только в профессора, а для армии вы слишком глупы!»

– И накаркал, – мирно согласился профессор. – Ты оказался достаточно умным, чтобы стать офицером, а мне оставался только университет.

Ярослав хотел что-то ответить, но с трудом справился с накатившей тошнотой. Он чувствовал себя неловко, ведь он находился здесь всего лишь полчаса. Что же говорить тогда этим людям, которые превратили свою квартиру в эту странную лабораторию документирования смерти?

– Я восхищаюсь своей женой, – сказал Фридман. – Это длится уже довольно долго. Ведь как только мы кончаем просматривать одну партию, я приношу следующую партию документов технической комиссии Польского Красного Креста. Правда, из тех нескольких ящиков, которые поступили из России в мае сорок третьего, осталась уже небольшая часть. Немцы летом сорок четвертого вывезли эти ящики, но Робель велел спрятать часть документов в Архиве Коллегиаты на улице Францисканской, 3. – А это, – он обвел рукой все пространство над плитой, на столе и в ящике, – лишь небольшая часть…

Он извлек из принесенного конверта все содержимое. На клеенке кухонного стола были разложены, как на распродаже, реквизиты чьей-то жизни. Запонки от рубашки, трубка с обкусанным мундштуком, выструганный из куска березы чубук, покрывшийся патиной перстень с печатью, споротые с мундира погоны с тремя звездочками, молитвенник с покоробившейся обложкой и вся в пятнах записная книжка – ежедневник на 1939 год. Все это было найдено вместе с телом жертвы. Ярослав смотрел на это кладбище реликвий, разложенное на столе в кухне супругов Фридман, и перед его глазами снова возник длинный, сколоченный из досок стол, на котором лежало тело в сгнившей военной форме, в сапогах, покрывшихся плесенью. Он вновь увидел ямы, над которыми тогда стоял и одна из которых могла стать его могилой. Наверное, тогда и его документы, его военный билет и его мундштук тоже лежали бы на этой клеенке, а его товарищ по службе в армии, о котором капрал Собота говорил, что он слишком глуп, чтобы быть офицером, обнаружил бы, что сам «умник» остался лежать там, в яме, вырытой в катынском лесу…

Ярослав смотрел, как руки женщины в плотных резиновых перчатках раскладывают на столе вынутые из конверта предметы, словно карты для пасьянса.

– Эти документы были упакованы комиссией в вощеную бумагу, – объяснил профессор.

– Но, несмотря на это, от них исходит сильный трупный запах. Мне приходится держать их закрытыми в архиве. Приношу лишь по нескольку конвертов. Их надо соответствующим образом обработать, обезжирить, очистить. – Он говорил деловым тоном, как на лекции. – Эти склеившиеся документы мы замачиваем в петролейном эфире, потом сушим на промокательной бумаге… Эта процедура занимает несколько часов.

– Иногда целый день. – Женщина говорила сквозь платок, который придавал ей таинственный вид. Ярослав даже не знал, как на самом деле выглядит лицо жены его товарища. С того самого момента, как она впустила его в помещение кухни, она не снимала платка и не снимала с рук резиновых перчаток. Он почувствовал себя как в морге. Профессор выкладывал на клеенку очередные предметы.

– После очистки, инвентаризации и проверки фамилий мы прячем их снова. – Он терпеливо объяснял Ярославу всю процедуру. – Этакая очередная эксгумация жертв.

– Когда-нибудь, когда можно будет предъявить эти документы, их ждет еще одна эксгумация, – сказала сквозь свою маску женщина.

Ярослав по-прежнему прижимал платок к носу и ко рту.

– Как вы можете выдерживать все это?

– Кто-то же должен заняться ими. – Женщина кивком указала на лежащие на столе предметы.

Вот все, что осталось от тех, с кем он делил нары, с кем вел дискуссии о судьбах мира и о том, что этим миром хотят завладеть две мощные силы: Германия и СССР. Он пришел сюда, так как его приятель, который был архивистом и которого ему удалось отыскать, обещал ему проверить данные о майоре Филипинском. Известно ли о нем что-то точно? Может, есть какие-то документы? В катынском списке его фамилия была с ошибкой…

– Идентифицировать было совсем не просто, – отметил профессор. – Мне сказал об этом доктор Робель еще в сорок третьем году, когда сам доставил в Краков девять ящиков.

Профессор рассказал о том, как перемещались эти документы: сначала их разместили в здании химического факультета, на улице Коперника, 7, где доктор Робель проверял содержимое части конвертов, привезенных из Катыни. Вместе с ассистентом они проводили механическую и химическую очистку документов, делали копии с найденных фотографий, на которых были изображены жены и дети расстрелянных. Потом немцы приказали перенести ящики из здания химического факультета в Институт судебной медицины и криминалистики на улице Гжегужецкой, 16. Там профессор Людвик Камыковский производил инвентаризацию документов, читал письма и дневниковые записи при помощи кварцевой лампы, а затем содержание писем перепечатывалось на машинке. Часть этих записей была спрятана на чердаке здания судебной экспертизы, часть оказалась в здании Митрополичьей курии на улице Францисканской, 3, часть – в Архиве древних актов города Кракова на улице Сенной…

– А остальные? – спросил Ярослав, по-прежнему не отнимая платка от лица.

Профессор развел руками:

– В сорок четвертом немцы вывезли из Кракова пятнадцать ящиков куда-то в направлении Вроцлава. В нашем распоряжении остались лишь какие-то фрагменты документов и свидетели той эксгумации. Только вот им теперь лучше не признаваться в том, что им известно.

– В прошлом году НКВД на протяжении нескольких месяцев допрашивал доктора Робеля, – сказала женщина, склонившаяся над столом. – А доктора Водзиньского объявили в розыск.

– Есть ли возможность что-то выяснить о майоре Филипинском?

Профессор просмотрел какой-то список: в документах, которые уже прошли через их руки, майора Филипинского не было. Нет его и в сегодняшней партии.

– Можно ли проверить где-нибудь еще, в другом месте?

– Не знаю, удастся ли. – Профессор подбросил угля из ведерка в топку кухонной плиты, над которой в легкой волне подогретого воздуха затрепетали подколотые к веревке документы, как сухие листья, стремящиеся оторваться от ветки. – То, что хранится у меня в Архиве древних актов, всего лишь часть. Я спрятал их среди тех дел, к которым доступ имеем только я и мой ассистент. Никто туда не попадет.

– Если только кого-нибудь не наведет этот страшный запах, – произнесла через платок женщина.

– Мы попробуем проверить, нет ли там этой папки. – Профессор смотрел на Ярослава, который по-прежнему прижимал к лицу платок. – Условимся встретиться там в понедельник, в девять…

– Утра?

– Вечера. Постучи вот так. – Профессор три раза постучал по столу согнутым пальцем, сделал короткую паузу и стукнул еще два раза. – Открою я или мой ассистент.

– Он выглядит довольно странно, – сказала женщина сквозь платок. – Но это свой.

Только в коридоре, направляясь к выходу, Ярослав убрал от лица платок. Он уже надел фуражку, когда из кухни вышла эта женщина. Она подошла к нему по узкому коридору, сняла с лица маску, и только теперь Ярослав увидел ее прекрасное лицо. Она не позволила поцеловать ей руку, поспешно отдернув ладонь в резиновой перчатке.

– До понедельника, Ярек, – сказал ему на прощание профессор, закрывая за ним дверь.

Ярослав сбежал по лестнице вниз и уже в воротах втянул в легкие свежий воздух, сделав глоток, как ныряльщик, вынырнувший на поверхность из глубины…

54

Ярослав решил, что не будет посвящать Анну в детали этого своего визита. Не скажет ей, как выглядят сушившиеся над кухонной плитой письма, фотографии, записные книжки. Не скажет, как трудно выдержать этот ужасный запах смерти. Он скажет ей только то, что приятель обещал ему проверить, нет ли в архивных делах какой-нибудь папки с документами майора Филипинского…

Сквозь нежную апрельскую листву каштана, под которым он ожидал Анну, пробивались лучи заходящего над Вислой солнца. Он договорился встретиться с ней во дворе Вавельского замка. Анна была удивлена, услышав, что именно тут он назначил ей встречу. Он выбрал это место, ибо не хотел, чтобы то, что он должен был ей сообщить, услышали посторонние. Хотя Ярослав ничего не имел против того студента, что приходил к Нике, но во время дискуссий между ними тот все время давал понять, что он относится к Ярославу как к противнику.

Ярослав наблюдал, стоя под каштаном, как группа советских солдат позирует на фоне Вавеля для снимка на память.

– Раньше тут был губернатор Франк, а теперь они. – Таковы были его первые слова.

На Анне был легкий весенний плащ, вокруг шеи повязан шелковый шарфик. Теперь это была уже не та женщина, которая скрывала лицо за сеточкой вуали. Она выжидающе смотрела на Ярослава, словно связная, пришедшая сюда за инструкциями. Он сказал ей только, что один профессор, его приятель по курсантскому училищу, обещал поискать то, что их интересует, среди тех документов, которые ему удалось спрятать.

– Я должен при этом присутствовать.

– Когда это произойдет?

– В понедельник ночью я должен быть в Архиве древних актов. – Ярослав взял Анну под локоть и сказал голосом человека, привыкшего отдавать приказы: – Прошу вас быть тут во вторник в это же время.

– Почему сегодня вы выбрали именно это место?

– Потому что у вас с этим местом связаны приятные воспоминания.

– Откуда такое предположение?

– Именно тут ваш будущий муж сделал вам предложение.

Изумленная Анна на какой-то момент застыла в неподвижности.

– Значит, и это он вам сказал…

До Анны дошло, что теперь оба они знают друг о друге не только то, что относится к их настоящему, но также то, что может быть известно лишь людям, которых объединяет какое-то общее прошлое. Довольно долго она внимательно смотрела на него. И взгляд ее напоминал взгляд человека, заплутавшего в лабиринте, который смотрит с надеждой на проводника. У Анны не было предощущения, что она видит его в последний раз…

55

–  Carpe diem, credula non postero,  – Ника ритмично повторяла фразу из Горация.

Юр наблюдал за девушкой исподлобья. Из-за этой подготовки к экзаменам на аттестат зрелости в доме Филипинских его принимали неохотно. Анна боялась, что он отвлекает дочь от учебы.

– Это можно сказать проще, – заметил он, затягиваясь папиросой. – Живи день за днем и забудь о том, что было.

– Какие же мужчины примитивные существа. – Ника пожала плечами. – Они упрощают мир, потому что для них важна лишь одержанная ими победа.

– Проигравшие всегда не правы. – Он произнес это с какой-то провокацией в голосе.

В последнее время их разговоры напоминали словесные поединки: он занимал позицию прагматика, она по-прежнему была идеалисткой, которой хотелось верить в лозунги и идеи. Юр утверждал, что в нынешней ситуации для таких людей, как он, есть три выхода: бороться, сбежать или примириться с действительностью. И вот эти последние окажутся победителями. Когда Ника начинала с ним спорить, он сразу прерывал разговор, как человек, аргументы которого неопровержимы, но только он не волен их озвучить. Да и вообще, Юр часто уходил в себя, стал неразговорчивым, как будто отсутствующим.

Услышав звук открывающейся входной двери, Юр сразу же потушил папиросу. С некоторых пор ему было запрещено курить в квартире Филипинских. У Ники иногда поднималась температура, рентген легких показывал не самый лучший результат, поэтому нельзя было ее отравлять папиросным дымом. Но Юр ощущал дискриминацию только в отношении себя, ибо ему почему-то запрещают, а когда появляется здесь этот полковник, то ему позволяют дымить, выкуривая одну папиросу за другой.

– Есть что-нибудь? – Ника выбежала в переднюю. Она знала, что мать была на встрече с Ярославом. Она очень надеялась, что тот наконец найдет какие-то документы, которые превратят сомнения в уверенность.

– Может, узнаем что-нибудь в понедельник.

– В понедельник?

– Ярослав должен в понедельник вечером встретиться с кем-то в Архиве древних актов. Там могут быть документы.

Понедельник… Встреча с кем-то в Архиве древних актов…

Все это донеслось до Юра через едва прикрытую дверь.

Когда Ника вернулась в комнату, Юр надевал свою американскую военную куртку.

– Господи, благодарю тебя. – Сложенные в молитвенном жесте руки Ника воздела к потолку и шепотом произнесла: – Может быть, в понедельник все окончательно прояснится. Пусть уже наступит конец этой шизофрении!

– Кисмет, все кисмет, то есть судьба, – буркнул Юр, собираясь к выходу.

– Куда ты так спешишь? – удивленно спросила Ника. – Мы же собирались пойти в кино.

– Будет время после экзаменов. Мне дают понять, что я тебе мешаю заниматься.

Когда он ушел, Ника открыла ящик стола и вынула из него тот снимок, на котором они были сфотографированы, прижавшись щеками друг к другу, а их глаза, в которых хотя и угадывалась шутливая веселость, смотрели в объектив, как во время настоящей клятвы. Тогда она была не в своей свадебной фате, а он – не в своей бабочке на шее. Они были смущены теми ролями, которые сами невольно сыграли в этой пародии на свадебную сцену. Блеснула вспышка, раздался щелчок аппарата, он тогда ее поцеловал, а она сорвалась и убежала в испуге, чуть не запутавшись в свадебной фате…

И вдруг ее охватило такое чувство, словно это было очень и очень давно…

56

Моросил весенний дождик. В свете фонарей мокрая брусчатка поблескивала как полированная. Цокот копыт разносился эхом по пустой улице. Сгорбившийся на козлах извозчик надвинул на голову капюшон. С натянутого верха пролетки стекали капли дождя. Извозчик повернулся и через плечо спросил своего пассажира, куда, в конце концов, ему ехать.

– Пока вперед, – бросил Ярослав.

Садясь в пролетку, он не сказал извозчику адреса. Он хотел добраться до улицы Сенной, но не хотел подъезжать прямо к дверям Архива древних актов. Из-под поднятого верха пролетки он смотрел на пустые улицы города. Извозчик на козлах совсем согнулся под тяжестью намокшего плаща. Вдруг Ярослав услышал треск кнута, конь рванулся вбок, послышалось мяуканье испуганного кота, сопровождаемое проклятиями извозчика. Ярослав увидел, как кот, распластавшись на бегу, скользнул в ворота старого дома.

Он тронул извозчика за плечо. Пролетка остановилась. Ярослав сошел и подождал, пока она не скроется за поворотом. Ярослав зашагал по пустой улице. Поля шляпы защищали лицо от дождя. Он был одет в габардиновый плащ и черные ботинки, которые ему были слегка малы. Перед выходом он размышлял, не следует ли ему надеть военную форму: с одной стороны, она давала ощущение безопасности, ибо человека в мундире полковника ни один патруль не остановит для проверки, однако верх взяло опасение, что на мундир может плохо прореагировать тот, кто должен стать его проводником.

Уже почти дойдя до Сенной, 16, Ярослав остановился под фонарем, чтобы проверить время: на часах было без пяти девять. Ярослав стоял возле тяжелой двери в намокшей обветшалой стене. Он уже был готов постучать – три коротких удара, пауза и еще два, – но тут неожиданно послышалось тарахтение машины. Ярослав заметил свет автомобильных фар, осветивших улицу за углом. Машина проехала мимо, и улица вновь погрузилась в сырую темноту. В этой части город выглядел совсем обезлюдевшим.

Ярослав постучал. Ждать пришлось добрую минуту, прежде чем дверь приоткрылась. Перед ним стоял человек высокий и худой как жердь, в старом фартуке, поверх которого был наброшен потертый меховой жилет. Он смотрел на Ярослава сквозь очки с очень толстыми, как дно бутылки, стеклами. Все совпадало: именно таким описывал профессор Фридман своего ассистента.

– Я от профессора.

Ассистент кивнул головой, закрыл дверь и задвинул засов. Он первым направился в сторону коридора с арочным потолком, а шедший за ним Ярослав с удивлением заметил, что у него, как у паломника, на ногах сандалии. Он вел его под сводами, которые освещались слабыми лампочками. В этом желтом свете толстые стены выглядели словно поросшие мхом.

– Приготовьтесь к самому худшему, – бросил ассистент, не оборачиваясь.

– Что нам угрожает? – Ярослав не знал, что значило это предостережение.

– У вас есть носовой платок? – спросил ассистент. Он обернулся и подождал, пока Ярослав не достал из кармана платок. Тогда он вынул из кармана фартука маленькую бутылочку, вытащил пробку. – Аммиак. – Ассистент велел развернуть платок и накапал в него несколько капель. – Легче выдержать. Только вот глаза могут слезиться. Но лучше не видеть, чем ощущать этот яд! Этого никакой нормальный человек вынести не может.

Он вынул из кармана жилета фланелевую маску на резинке и надел на лицо. И опять пошел впереди.

Они шли вдоль стеллажей, на которых лежали стопки дел. От них исходил запах плесени и влажного тряпья. Вот, значит, каков запах истории людей и домов, которую хранят эти дела? Ярослав в желтоватом свете скользил взглядом по корешкам оправленных в мраморную бумагу папок, скоросшивателей, книг. Они сворачивали в новые лабиринты. В какой-то момент ассистент поправил маску на лице, указал Ярославу на стеллаж в глубине и осветил его лампой на длинном шнуре, которую держал в руке. Ярослав почувствовал, как подкатывает тошнота. С той стороны пришла волна трупного запаха. Он быстро прижал носовой платок к носу. Аммиак перекрыл ему дыхание, защекотал в носу и выжал слезы.

Ассистент передал ему лампу и велел направить ее свет в самый угол этой ниши. Он подошел к полкам, отодвинул несколько больших папок с переплетом из мраморной бумаги, которая теперь из-за влажности выглядела как несвежее мясо, и полез в самую глубь полки. Он сбросил с ног сандалии, стопами в толстых носках из овечьей шерсти он опирался о нижние полки. Когда он вот так нырял под потолком, его спина в жилете была напряжена, как тетива. Он старался достать что-то, что было спрятано за рядами старых документов. Он постанывал от усилий. В какой-то момент он застыл неподвижно, после чего спрыгнул на пол и быстро всунул ноги в сандалии. Что-то заставило его забеспокоиться.

В глубине раздался треск выламываемых дверей, потом лай собаки и голос, отдающий приказы. Лай собаки приближался. Когда пес ткнулся в его колени, Ярослав понял, что он шел не по его следу, а на запах смерти, которым были пропитаны эти спрятанные в глубине документы…

– Руки вверх! – Несмотря на то что в лабиринте архива горели лампочки, кто-то слепил его светом фонарика.

Ярослав поднял руки. В одной из них был зажат носовой платок. Рядом стоял ассистент, его вытянутые вверх руки почти касались свода коридора.

– Добрый вечер, господин полковник Селим. – Следователь выключил фонарик, и тогда Ярослав увидел лицо человека, который разглядывал его, как командир разглядывает пойманного на дезертирстве солдата.

– Вы меня знаете?

Следователь подошел ближе, фонариком поднял вверх подбородок Ярослава и произнес сквозь стиснутые зубы:

– Я знаю всех врагов народной власти. Я знаю даже Господа Бога.

– А вы знаете, что незаконно задержали офицера Войска польского? – Он попытался достать из кармана документы, но тут двое людей бросились на него, пригнули к полу и заставили встать на колени. С полок, задетых во время этой борьбы, на плечи Ярослава посыпались толстые тома, прошитые бечевой дела, скрепленные металлическими скобками папки. Все это падало на него и засыпало, как на похоронах земля засыпает гроб.

– Больше тебе из этого не выбраться, – сказал Третий.

Заваленный делами, стоя в плаще на коленях, Ярослав искоса наблюдал, как овчарку притягивает трупный запах, как пес обнюхивает воздух в том месте, где ассистент начинал было искать спрятанные папки и конверты. Они уже виднелись в верхней нише, и Ярослав, по-прежнему стоя на коленях, увидел, как посыпались из одного из конвертов предметы: часы на сгнившем кожаном ремешке, пуговицы от мундира, корочки офицерского удостоверения и какие-то снимки с надписями. Реквизиты чьей-то жизни. Он видел их краешком глаза, стоя на коленях, но тут же они пропали из поля его зрения, ибо какой-то тип в гражданском сгреб их ботинком в кучу, а потом надел перчатки и побросал все это в джутовый мешок, подставленный другим гэбистом.

– Ищи, Аза, ищи. – Следователь науськивал овчарку, указывая на очередные полки. Но пес все время возвращался к джутовому мешку, который был уже наполовину заполнен.

– Ведь то, что ты искал, у тебя уже есть, – сказал Третий, поднимая Ярослава с колен за воротник плаща.

Когда его вели по лабиринтам архива, Ярослав подумал, что никогда теперь не узнает, насколько он был близок к той находке, на которую так рассчитывала Анна.

57

Как только часы в гостиной пробили девять, Анна начала вести себя как пассажир на перроне, ожидающий поезда, который опаздывает. Она не могла усидеть на месте. Ее все раздражало: и радио, восхвалявшее народную власть и защитника мира Иосифа Сталина, и бормотание Буси, которая раскладывала свои пасьянсы на возвращение Анджея. Даже то, что Ника, готовясь к экзаменам на аттестат зрелости, вслух повторяла тему позитивизма в литературе. Анна хотела остаться одна. Она стояла у окна и смотрела на мокрую от дождя улицу.

Чего она ждала? Почему она так рассчитывала, что именно этот день и этот час приблизят ее к правде? Может, она поверила, что только тот, кто принес послание от Анджея, кто передал его портсигар, способен сделать еще больше? И тогда она услышала вопрос Ники:

– Ты не спишь?

Анна и не заметила, что до полуночи осталось всего десять минут.

– Я жду, – сказала она, кутаясь в шаль.

– Думаешь о нем? – спросила Ника.

Анна не была уверена, спрашивает она об Анджее или о Ярославе.

– А ты почему не спишь? – ответила она вопросом на вопрос.

– Зубрю.

– Скажи, Никуся, – Анна назвала ее так, как когда-то называл ее отец, – куда ты хочешь поступать после получения аттестата?

– Офелия, ступай в монастырь. – Ника изобразила на лице патетическую мину, подражая актрисе в сцене из Шекспира.

– Помнишь, что тебе когда-то сказала сестра Анастасия?

– Археология хороша для зануд. – Ника пожала плечами, показывая всем своим видом, что это предложение не для нее.

– Отец хотел, чтобы ты стала балериной.

Ника опять пожала плечами и чуть выпятила губы.

– Может быть, потому, что он никогда не видел меня танцующей.

– Как так? – Анна смотрела теперь на Нику укоризненно, как контролер смотрит на пойманного пассажира-безбилетника. – Ты забыла, как он учил тебя танцевать? Тебе в то время было лет пять, наверное. Мы собирались в офицерский клуб на бал…

Анна ждала подтверждения, ибо ей хотелось расширить свое собственное воспоминание с помощью того, что запомнила дочь. Если бы у них обеих перед глазами была одна и та же картина, тогда, возможно, она оказалась бы более отчетливой и прочной и менее подверженной коррозии времени. Но Ника отрицательно покачала головой: нет, не помнит она ни как они собирались на бал, ни как папа учил ее танцевать.

Почему она так сказала, если перед ее глазами уже стояла эта картина: спальня, отец входит в парадном мундире, натягивая белые перчатки… Мать кружится перед зеркалом в шелестящем платье. Сейчас они пойдут на бал по случаю полкового праздника, а она останется дома и будет представлять себе, как они танцуют, ведь они были такой чудесной парой. Они будут танцевать под арочными сводами офицерского клуба. Ника начинает завидовать матери, она тоже хочет танцевать. Ника заводит патефон, а когда зазвучало танго «Осенние розы», она хватает отца за руки в белых перчатках и повторяет капризно: «Папа, научи меня танцевать». И он целует ей руку, как настоящей даме, приподнимает и ставит ее ноги на свои ботинки и, двигая ботинками по полу гостиной, ведет ее в танце, пока пластинка не начнет скрипеть и пока не завянут эти осенние розы. А потом, проводив ее в спальню, он серьезно сказал: «Я надеюсь, барышня Вероника, что нам удастся еще не раз потанцевать»…

Вдруг до Ники дошло, что потом она уже больше никогда не танцевала! Потом – это значит post mortem. Это мать так разделила время: время до и время после. Перед тем было с ним. Потом – без него.

– Собственно говоря, я еще никогда ни с кем не танцевала. – Ника признавалась в этом скорее себе, чем матери.

Напольные часы как раз пробили полночь.

– Он придет сюда?

– Нет. Он сказал, чтобы я пришла туда, где мы встречались прежде.

– Он относится к этому как к свиданиям, – констатировала Ника.

– Нет, Никуся. – Анна очень серьезно произнесла эти слова. – Он просто знает, что они ни с кого не спускают глаз.

– А он не спускает глаз с тебя. – Ника не стала дожидаться реакции матери и выскользнула из темной комнаты.
Анна снова встала у окна. В свете фонаря мокрый асфальт выглядел как глубокое черное озеро…

58

Ярослав не появился на условленном месте на Вавеле. Анна ждала полчаса, потом, выйдя через ворота, она спустилась вниз и снова вернулась. Во дворе его не было. Она стояла, прислонившись к каштану. Как тогда, когда Анджей сделал ей предложение.

И на Брацкую он тоже не пришел. Ни во вторник, ни в среду.

Ника, вернувшись из школы, вопрошающе взглянула на Анну, а та отрицательно покачала головой. Буся чувствовала, что у невестки с внучкой есть от нее какие-то тайны. Может, они знают что-то об Анджее, только не хотят ей сказать?

В четверг Анна попросила Нику пойти с ней на почту. Ника ждала на улице.

– Могу ли я поговорить с полковником Ярославом Селимом? – спросила Анна в трубку, когда на той стороне прозвучал женский голос. Ответа не последовало, повисла длинная пауза, а потом вдруг настойчивый мужской голос начал допытываться, кто говорит и по какому делу…

– Назовите свою фамилию и скажите, по какому делу, а я передам гражданину полковнику. Алло? Вы слышите меня?!

Анна поспешно бросила трубку, как будто та ее вдруг обожгла.

Ника по выражению лица матери догадалась, что у Анны плохие вести. Анна произнесла лишь одно слово: исчез.

– Исчез? – Ника недоверчиво покачала головой. – Он бы не мог тебя бросить.

– Он наверняка попался. – Анна остановилась и посмотрела прямо в глаза Ники, сама пораженная своим открытием. – Для него это означает высшую меру!

– Сначала должен быть суд.

– Никуся. – Анна посмотрела на дочь, как смотрят на наивного ребенка. – Ведь он офицер.

Когда на башне Мариацкого костела зазвучала труба, Анна машинально направилась к входу в костел. Ника догнала ее.

– Куда ты идешь?

– Помолиться…

– Ты? Но ведь ты со времени post mortem только и делаешь, что предъявляешь счет Господу Богу!

– Это я вовлекла его в это дело. Он, избежавший смерти там, из-за меня станет очередной жертвой.

Ника вслед за матерью вошла в костел. Проникавшее сквозь витражи солнце играло разноцветными пятнами на лицах немногочисленных прихожан. Ника видела, как Анна зажигает свечку и ставит ее перед боковым алтарем…

59

Буся удивилась, что Анна хочет пойти вместе с ней на майское богослужение в честь Пресвятой Богородицы. Обычно она ходила в костел одна. Каждый раз она молилась перед вмурованными в стену костела памятными досками, на которых были выписаны имена семьи Филипинских. На этот раз с ней пошла Анна. Кто-то ей сказал, что ксендз Тваруг знает адвоката, который имеет возможность узнать о судьбе тех, кто исчез без следа, как это было с Ярославом. Он исчез, как весной исчезает лед на реке.

При виде Анны ксендз Тваруг просветлел лицом.

– Я знал, что ваше сердце откроется, – сказал он, когда они оказались в помещении прихода.

Анна отрицательно покачала головой: она пришла сюда не как прихожанка, она пришла за помощью, ибо слышала, что священник знает какого-то адвоката, который может узнать о судьбе тех, кто внезапно исчезает.

– Вы по-прежнему надеетесь узнать о судьбе своего мужа?

– Нет… Мне нужно узнать об одном человеке, который хотел помочь мне в этом деле и пропал.

– Сейчас происходит много несправедливого. – Ксендз, как обычно, произносил общие слова, подкрепляя их вздохами.

– Я должна спасти этого человека.

– Это мужчина? – спросил ксендз, как будто это могло иметь какое-то значение.

Анна кивнула:

– Офицер. Как и мой муж. Он был вместе с ним в лагере. Он уцелел, а теперь из-за меня опять оказался среди жертв. Я спрашиваю Бога, как такое могло случиться?

– Бог никого не оставляет без ответа.

– Но я вместо ответа слышу молчание. А вокруг столько творится зла! Столько страданий вокруг!

Ксендз в замешательстве, не зная, что сказать, беспрерывно крутил пальцами «мельницу».

– Пустое это занятие обижаться на Бога за то, что человек не дорос еще до понимания общечеловеческих истин.

Ксендз откинулся на высокую спинку стула, обитого красным сукном, и начал говорить, как экскурсовод в музее, повторяющий заезженный до отвращения текст. Он говорил, что надо принимать во внимание, что страдания людей, вовлеченных во взаимную борьбу, могут быть выражением покаяния за проступки, содеянные предыдущими поколениями, что любое земное страдание можно трактовать как аванс в счет заслуг перед вечностью, ибо любое мучение или принесенная жертва облегчают хотя бы на грамм чашу несчастья и грамм этот переходит на чашу спасения…

– Это значит, отче, что мы должны отвечать за чьи-то грехи? – Анна впилась взглядом в мясистые губы священника, который ежеминутно облизывал их. – Почему я должна чувствовать себя виноватой за грехи человечества?

– Мир – это мы. Господь Бог отдал миру собственного Сына в жертву и не помешал Его смерти на кресте.

– И это должно служить утешением?

– Указанием пути. – Он наклонился и мягко сжал в своей пухлой руке руку Анны. – Мы должны жить в покорности и страдании, и за это нам будет награда на небесах.

– Я ищу помощи здесь, на земле. Вы не бойтесь. Я никому не выдам фамилию этого адвоката, которого вы знаете.

И тогда прозвучала фамилия Пёнтэк. Ведь Анне была знакома эта фамилия: именно так представился ей тот мужчина, которого в прошлом году она встретила у вдовы ротмистра Венде…

Майское богослужение закончилось, а Буся по-прежнему стояла у фамильной доски семьи Филипинских. Там оставалось еще немного места для новых надписей…

60

Сначала она часами простаивала в унылой очереди в магазин, в витрине которого красовалось полукругом выведенное слово «Мясо», а с облупленных кафельных плиток мясной лавки совсем рядом с бутафорскими розовыми сосисками из фаянса добродушно улыбался людям Великий Знаменосец Мира, Иосиф Сталин.

Потом она упаковывала в коробку с надписью ЮНРРА колбасу-мортаделу, хлеб, джем, лук; лук обязательно, в тюрьме лук очень важен, на лук можно было многое обменять – так говорили ей те женщины, с которыми она вместе стояла у ворот тюрьмы на улице Монтелупих.

Это адвокат Пёнтэк ей так посоветовал. Она пришла к нему в его бюро на площади Свободы. При виде ее он встал из-за стола и надел висевший на спинке стула пиджак. Анна сказала, что обратиться к нему ей посоветовал ксендз Тваруг. Он считает, что господин адвокат может сделать больше, чем другие. Адвокат довольно долго всматривался в лицо Анны, и она подумала, что он, вероятно, не может вспомнить, где они уже однажды виделись.

– Я Анна Филипинская.

– Вам не надо представляться, – сказал он, целуя ее руку, как тогда, когда они встретились впервые у вдовы ротмистра Венде.

Анна опасалась, что именно из-за тогдашнего ее отношения к госпоже Ренате адвокат будет не слишком к ней благосклонен. Начнет ставить условия, выдумывать трудности. Она готова понести любые расходы, лишь бы узнать, где находится Ярослав Селим, в чем его обвиняют и осужден ли он уже. Адвокат Пёнтэк, услышав, что речь идет о человеке военном, сказал:

– Туда, где вопрос касается компетенции военной прокуратуры, мне не дотянуться.

По его мнению, чтобы узнать, находится ли человек в тюрьме и в какой именно, лучше всего снарядить передачу и прийти с нею к воротам тюрьмы. Если передачу там примут, то это будет означать, что адресат находится там.

Анна стояла со своей передачей, которая то и дело норовила выскользнуть у нее из рук и становилась с каждым часом все тяжелее. Она стояла в очереди, единственная женщина в летнем костюме, в соломенной шляпке с лентой. Она отличалась в этой серой толпе от остальных женщин. Они смотрели на нее с недоверием, она им не соответствовала. Она не знала, как себя вести, не знала даже, что дежурному у ворот следовало сказать: «Уважаемый господин начальник, я с провиантом!»

И тогда он милостиво может принять передачу, и это будет означать, что адресат находится в данном заведении…

Вместе с другими Анна продвигалась по жаре вдоль мрачной стены, которая сплошь была заклеена плакатами, сообщавшими о предстоящем референдуме. Наконец она подошла к железным воротам, по цвету напоминавшим военный корабль, встала на цыпочки и протянула в окошко передачу:

– Для Ярослава Селима!

В напряжении Анна следила, как палец дежурного листает страницы толстой книги с загнутыми углами. Он нашел страницу с буквой «С», пробежался пальцем вдоль столбца с означенными в нем фамилиями и отрицательно мотнул головой. Анна ни о чем не спрашивала. Женщины, что стояли в очереди перед ней и за ней, научили ее, что тут не задают никаких вопросов. Если передачу примут, это означает, что она попала куда надо. А если не примут, то надо теперь от здания тюрьмы на улице Монтелупих отправляться к окружной тюрьме и там попытаться…

Анна поехала на трамвае, выкрашенном в желтый и голубой цвета. Она отстояла еще один час, прежде чем, поставив передачу на полку у окошка, услышала вопрос:

– От кого передача?

Ни секунды не колеблясь, Анна ответила:
– От семьи!
– Приняли! – Этим восклицанием Анна встретила вошедшую Нику, которая была одета в белую блузку и синюю плиссированную юбку. Волосы Ники были собраны на затылке.

– Ты что-нибудь узнала?

– Что он жив! – Анна давно не была в таком волнении. – Когда получит передачу, будет, по крайней мере, знать, что он не один.

– У каждого сегодня свой большой день, – сказала Ника, и только сейчас до Анны дошло, что ведь у дочери сегодня был устный экзамен по польскому языку.

– О боже! – Анна вскочила и прижала Нику к себе. – Я думала, что успею прийти к школе.

Она хотела извиниться, все объяснить, расспросить обо всем, но именно в этот момент явился Юр с букетом тюльпанов. И именно ему Ника предпочла рассказать все подробности сегодняшнего экзамена. Анна недоумевала, неужели это очередная демонстрация против нее? Может быть, Ника хотела таким образом дать матери понять, что, вовлекая Ярослава в свои лабиринты, в которых она искала правду о прошлом, она в каком-то смысле вынесла ему приговор?
Оставшись одна, Анна подошла к шкафу, вытащила рукав мундира Анджея и прижалась к нему щекой…

61

Ника ждала, что он придет к школе в тот день, когда ей вручали аттестат. Но его там не было. Может быть, его задержали на занятиях?

Она думала, что он явится потом к ним домой. Он не мог не прийти, ведь они обещали друг другу, что в день получения ею аттестата они отправятся вместе в кафе Новорольского и будут есть мороженое, а потом он поведет ее в дом к тетке Михалине и покажет свою картину маслом, на которой Ника представлена в образе полевого ангела. Да, полевого, ибо на картине она ступает по майскому лугу, а вернее, плывет по воздуху, а облака за ее спиной выглядят так, словно это ангельские крылья. Эта картина должна была стать наградой для нее за сданный экзамен на аттестат зрелости. Он так прекрасно описывал ее, как она должна выглядеть в виде полевого ангела, что не раз, засыпая, Ника представляла себе этот луг и себя в виде парящего над лугом ангела, легкого, словно пух одуванчика…

Что могло случиться, если Юр не появился у школы, не стал искать ее дома? А может, его арестовали? Может, он снова что-то там натворил, как три дня тому назад? Они шли, держась за руки, по улице Шевской. Перед ними расклейщик наклеивал на стену плакаты, призывавшие народ, во имя единства, сказать на референдуме «ТРИ РАЗА ДА». Двое милиционеров стояли в воротах, занятые разговором с дворником.

Юр едва слышно бросил ей:

– Готовься бежать, – и, проходя мимо расклейщика плакатов, как будто бы случайно зацепил ногой ведро с клеем, одновременно срывая только что приклеенный плакат. Милиционеры бросились в их сторону. Юр схватил Нику за руку и потянул за собой. Они бежали как тогда, когда впервые шли вместе по Кракову и возле мясного магазина Юр спровоцировал милиционеров замечанием о свином рыле…

Он мог сотворить еще какую-нибудь глупость. А что, если он арестован? Иначе они наверняка пошли бы вместе смотреть его полевого ангела…

Ника решила сама его поискать. В академии она проскользнула в зал, где проходили занятия по скульптуре. Ее заметил приятель Юра.

– Его нет? – спросила шепотом Ника.

– Он там. – Приятель показал пальцем в потолок. – Заперся на чердаке с рухлядью. С ним что-то происходит со вчерашнего вечера.

Ника застала Юра сидящим на полу в расстегнутой рубашке. Он сидел прислонившись спиной к стене в студии, превращенной в склад и заваленной вынесенными сюда неудачными скульптурами рабочих, головами цезарей и фигурками Богоматери из глины и гипса. Пол был усыпан щебнем, осколками гипса, повсюду стояли посудины с засохшим гипсом. В руке у Юра был зажат молоток скульптора, которым он тупо, но изо всех сил лупил по гипсовой голове солдата в шлеме, зажатую между коленями. Осколки гипса летели ему прямо в лицо. Рядом валялась пустая бутылка из-под водки. При каждом ударе молотка Юр повторял рефреном три слова:

– Что я наделал?! Что я наделал?!

Ника стояла в дверях, застигнутая врасплох его видом: единственная живая душа на кладбище гипсовых фигур:

– Я ждала тебя.

Юр посмотрел на нее остекленелым взглядом, затем отбросил в сторону гипсовую голову солдата и, скорчившись на полу, смотрел на Нику, как побитый щенок.

– Забудь, что ты когда-либо была со мной знакома! – Он был так пьян, что окончания слов расползались, не успев слететь с губ. – Забудь, что я вообще когда-либо существовал.

Ника присела на корточки рядом с ним, она хотела погладить его по голове, но он отбросил ее руку и пополз в угол, где была самая большая гора мусора из щебня, осколков и фрагментов разбитых форм для отливки. Заслоняя руками лицо, он повторял:

– Что я наделал?! Что я наделал?!

– Что случилось? – Ника склонилась над ним.

– Вот что! – Резким движением он выдернул из кармана брюк листок бумаги с печатью официального учреждения. – Прочти! «Томаш Космаля скончался в результате сердечного приступа»!

– Твой брат умер? – Ника держала в руках листок с печатью.

– Они дали мне это! – Он вырвал из рук Ники листок и продолжал беспорядочно выкрикивать одному ему понятные фразы, одновременно пиная ногами расставленные вдоль стен скульптуры. – А ведь он должен был остаться в живых! Они обещали: жизнь за жизнь! Обманули! Обвели вокруг пальца! А я дурак… – Он внезапно оборвал свой крик, как будто у него не хватало сил закончить мысль. Схватив с пола бутылку, он перевернул ее вверх дном, но из горлышка вытекло лишь несколько капель. – Ведь они сразу вынесли ему смертный приговор! А я, идиот, поверил им!

Слушая эти сумбурные выкрики, Ника пыталась понять, кого он обвиняет и в чем. Ему надо успокоиться, пусть он наконец скажет, что случилось.

– Его арестовали за организацию. – Ника прижала его плечи к стене. – Но ведь еще не было процесса.

– Процесс?! – Его лицо исказила саркастическая гримаса. – Против мертвых процесс не нужен. Для них есть смерть от сердечного приступа! А я хорошо знаю, как там умирают от сердечного приступа!

Пошатываясь, он схватил кусок доски, положил ее на спину гипсовой фигуры, представлявшей торс металлурга, и в каком-то исступлении ударил по ней несколько раз молотком. Доска подскакивала, а он в такт ударов выбрасывал из себя рваные фразы:

– Это сделал «метатель молота»! Я узнал!

– Какой метатель молота?!

– Они держат в тюрьме эсэсовца. Чемпион Европы в тяжелом весе. Это он устраивает «сердечные приступы». Доска на плечи, и бац девятикилограммовым молотом! – Его последний удар по доске развалил скульптуру пополам. – А потом родственники получают свидетельство о смерти. Как я мог поверить, что спасу брата?!

В этот момент до него словно дошло, что он сказал слишком много, а может, он подумал, что настал тот момент, когда ему следует свести счеты с самим собой. Он отколол горлышко бутылки о ребро батареи и острые, словно зубы акулы, концы стекла поднес к запястью. Ника бросилась к нему, между ними завязалась борьба: Ника понимала, что если она не найдет в себе достаточно сил, достаточно решимости, чтобы остановить его, то она потеряет его навсегда. Ника обхватила его руками, попыталась отклонить его тело назад, и тогда они вдруг оба оказались на усыпанном осколками полу, и, чтобы не дать ему вырваться, Ника прижала его своим телом, начала целовать его лицо, лоб, глаза и вдруг почувствовала, что тело его поддается, а руки обнимают ее бедра…

А потом, когда они лежали рядом друг с другом, Ника думала, что2 же именно из всего этого она запомнит. Может, этот потек на покатом перекрытии чердака? Или, может быть, она будет помнить этого паука, что спускался сейчас со стеклянного колпака белой лампы и висел на паутине прямо над их головами? А может, эту стремянку, заляпанную известкой? Но наверняка ей не захочется вспоминать ни эту пустую бутылку из-под водки с отбитым горлышком, ни эти повторяемые Юром в отчаянии слова: «Что я наделал?!»

Они лежали на запыленном, усыпанном кусками гипса полу, и Ника почему-то вовсе не думала о том, что все, что с ними произошло, должно было случиться на усеянном цветами лугу под усыпанным звездами небом. Она чувствовала, что это должно было случиться именно теперь, он должен был знать, что, когда ему тяжело справляться со своей драмой, он не один. Она гладила его по светлым коротким волосам, а он, уткнувшись лицом ей в грудь, просил у нее прощения, что все это должно было произойти совсем не так, что он хотел, чтобы это случилось в трезвом состоянии, красиво, это он все испортил, испортил, потому что он свинья и она должна в конце концов знать, что имеет дело со свиньей…

– Я сейчас тоже была немного пьяна, – пыталась оправдать его Ника, освободить от чувства вины, что это из-за него их первый раз был не таким, каким должен был быть.

Но он повторял без конца:

– Мне нельзя было с тобой этого делать… Я – свинья! Ведь ты ничего обо мне не знаешь…

Ника думала, что, может быть, его муки совести относятся не столько к ней, сколько к его брату. Томек погиб, а он здесь, с девушкой, как будто его смерть стоила лишь выпитой бутылки водки. Но во взгляде Юра было что-то другое, он как будто хотел именно у нее вымолить прощение за что-то.

Тогда она еще не могла знать, что в тот момент он испытывал такое ощущение, словно из его вспоротых жил вытекала кровь, ибо из-за содеянного им он утратил право на любовь. Ему оставалась лишь ненависть к тем, кто втянул его в эту заведомо безнадежную игру.

Он стоял над ней на коленях и ловил ртом воздух, как будто готовый исторгнуть из своей груди такой крик, который пробьется сквозь стены и крыши и возвестит миру, что вот свершилась одновременная казнь двух братьев: Томека и Юра. Глаза его смотрели на обнаженную грудь Ники, но словно не видели ее. Его глаза были мертвы, как глаза расстрелянных. Это неожиданно поразило Нику: только что они были вместе, рядом, а теперь он уже был где-то совсем далеко. Вдруг устыдившись, она инстинктивно прикрыла грудь блузкой. Она почувствовала, что тот, с кем они только что были единым целым, превратился в кого-то чужого, незнакомого. Ника схватила его бессильно повисшие руки, притянула к себе.

– Иди сюда… Обними меня.

– Ты не знаешь, что я сделал! – Он вскочил и, схватив молоток, поднял его над собой, словно хотел нанести кому-то смертельный удар. И вновь он кричал, как тогда, когда говорил ей о смерти брата. Несмотря на то что он был пьян, Юр выкрикивал при этом весьма осознанные фразы, как будто он заранее продумал их, подготовил, как будто много раз перед этим он прокручивал их в своей голове: – Я предал! Себя! Тебя! Я предал всех. Всех и всё! – Он лупил молотком в пол, как гробовщик, забивающий в гроб последний гвоздь. – Это я сдал того полковника!

– Ты бредишь?! – Ника стояла на коленях, придерживая блузку на груди.

– Я предал его! Я сдал его им, слышишь?! Я им сказал, что он придет тогда-то в Архив за теми катынскими документами!

– Но почему?! Почему, Юр?!

Он согнулся пополам, как будто что-то острое вонзилось ему в живот. Он обхватил голову руками и покачивался, стоя на коленях, то вперед, то назад.

– Они сказали, что за это Томек будет жить! Что он получит небольшой срок. – Юр поднял голову и смотрел на Нику, но словно сквозь нее. – А они его убили. Бандиты!!

Он поднялся с молотком в руке, стоял прямо, как будто весь алкоголь, который бродил в нем на протяжении нескольких часов, вдруг испарился.

– Ведь ты мне этого никогда не простишь. Что я наделал?! Что я наделал?!

Он бросился к двери. Ника крикнула ему вслед:

– Но куда же ты, Юр?! – До нее донесся лишь скрежет ключа в замке, потом она услышала топот ног сбегавшего по лестнице Юра…

Ника поспешно оделась, хотела бежать, догнать его, удержать от того, что он мог натворить, но дверь была заперта. Она оказалась узником этого чердака. Ника начала с шумом дергать ручку двери, звать на помощь, но прошло довольно много времени, прежде чем ее освободили из этой ловушки. Она спрашивала о Юре, но никто не мог ей сказать ничего определенного.

Кто-то будто бы видел, как он выбежал из ворот и начал срывать плакаты с призывом: «ТРИ РАЗА «ДА» – В ЭТОМ ПОЛЯКА СУДЬБА».

К нему подбежали милиционеры. Одного из них он как будто повалил и ударил молотком.

Второй, кажется, хотел стрелять, но Юр смешался с толпой, собравшейся перед трибуной на митинг.

Говорили, что он вскочил на трибуну и начал выкрикивать: «Не верьте им! Это бандиты! Они убили моего брата! Они продали Польшу!»

Тогда на него набросились, схватили, запихнули в газик и увезли…

62

Ника была самой младшей из стоявших в очереди к этим выкрашенным в серый цвет воротам. Шел дождь, волосы ее намокли и повисли над бровями, но она защищала от дождя только передачу. Когда она наконец подошла к окошку у ворот тюрьмы, охранник в круглой фуражке проверил что-то в списке и отодвинул передачу. От Анны Ника знала, что спрашивать больше не о чем. И тогда какая-то женщина в платке утешила ее, как кого-то очень близкого:

– Не отчаивайся, деточка. Это еще ничего не значит. Он, может быть, жив, но не здесь. Иди к тюрьме на улице Монтелупих. А если не там, так есть еще другие тюрьмы. Ведь человек не иголка, не может без следа пропасть…

И тогда Ника вспомнила, как Юр показывал ей окна тюрьмы. Где-то там должен был находиться его брат. Теперь Томек уже, верно, на кладбище. А где же его брат?

63

На сей раз они обе отправились в костел в надежде, что ксендз Тваруг им поможет. Мать и дочь. Именно адвокат Пёнтэк говорил, что есть еще один путь, которым можно воспользоваться при поиске следов своих близких. Но для этого нужно обращаться в костел.

Анна задержала священника под предлогом разговора о памятной доске, которую она хотела бы поместить в костеле, чтобы почтить память мужа.

– А у вас, уважаемая госпожа майорша, есть какие-нибудь документы, свидетельствующие о его смерти?

– Самым верным доказательством является то, что его нет.

– Прошу вас сначала подготовить текст надписи и показать его мне.

И тогда в разговор вступила Ника: у нее есть к нему горячая просьба. Ведь теперь уже они могут рассчитывать только на костел. Говорят, что во время приведения в исполнение смертных приговоров присутствует также тюремный капеллан. И они обе пришли просить, чтобы ксендз нашел какой-то путь к такому капеллану. Они многое знают – кто там сидит, какой вынесен приговор, жив ли осужденный.

Ника не называла ни имени, ни фамилии. И никто ее ни о чем не спрашивал. Ксендз Тваруг сказал, что, собственно говоря, нет у него никакой такой возможности, он не знаком с тюремными исповедниками, да и опасается, что власти вот-вот от них избавятся. – Но все же надо, чтобы сердце было открыто любви. – Он погладил Нику по щеке, как девочку, которую надо оберегать от зла, подстерегающего ее в этом мире.

– В моем сердце только ненависть. – Ника смотрела на румяные щеки священника. – Достаточно ли этого, чтобы договориться с Господом Богом?

– Бог слышит каждого.

– Услышит ли Он в конце концов и мой вопрос, какая участь постигла моего мужа? – спросила Анна.

Ксендз посмотрел на нее так, словно она допустила какую-то бестактность, и, подняв палец, устремил его к потолку:

– Там все записано. Бог выбирает лишь место и время.

64

Ника даже не поняла, как это случилось, что лето прошло мимо, вовсе ее не коснувшись. Акации уже отцвели, город опустел, дети разъехались на каникулы, а она все продолжала носить передачи на улицу Монтелупих. Это означало, что он жив, что, возможно, он смотрит в одно из этих зарешеченных окошек и в этот самый момент видит в фаянсово-голубом небе ту же картинку, что и она: машут белыми крыльями голуби, постоянно меняя траекторию своего полета…

Однажды передачу не приняли.

Теперь она стояла на столе в гостиной, а Ника сидела, рассматривая наброски со своим изображением, которые остались в большой папке. Там она была запечатлена в разных позах, но, когда Юр рисовал ее анфас, он никогда не забывал обозначить эту маленькую родинку на ее щеке пониже глаза. Она просматривала сделанные Юром наброски, всматривалась в ту фотографию, где они оба в свадебных нарядах позируют, сидя в кресле, в фотоателье господина Филлера…

Нике предстоял экзамен в университете. Но она предпочитала рассматривать эти наброски, как человек, который на самом деле считает только то, что уже было, тем временем, которое имеет для него значение.

Ника начала понимать Анну. Она еще не успела ей этого сказать, сказать, что для нее прошлое время тоже стало важнее, чем нынешнее. Если она столь тяжело переносит временное отсутствие живого человека, – а Ника считала, что Юр жив, – то как же Анна на протяжении стольких лет могла переносить отсутствие того, кто оказался в списке жертв? Только теперь, глядя на Анну, на Бусю, которая каждый свой день начинала с молитвы о возвращении Анджея, Ника поняла, каким трудным оказывается временное отсутствие живых, а ведь отсутствие умерших – безвозвратно. Она разговаривала с Юром, глядя, возможно, на ту же самую стайку голубей в небе. Анна разговаривала с Анджеем, а вернее, с его фотографией в овальной рамке…

Увидев оставленную на столе передачу, Анна села на диван рядом с Никой и обняла ее. Глядя на них, можно было сказать теперь, что это не мать и дочь, а две сестры.

– Это вовсе ничего не значит, – прошептала Анна прямо в ухо Нике, как во время урока откровенничают с подружкой. – Его могли перевести в другую тюрьму.

Ника положила голову Анне на колени.

– Теперь я знаю, что значит ждать, – тихо произнесла она.

Они сидели вот так довольно долго, каждая глубоко погрузившись в созерцание образов своей памяти. И вдруг Ника почувствовала необходимость отыскать в своей памяти то, что было далее всего отодвинуто в прошлое, что вместе с ней может помнить только ее мать, Анна. Только она может подтвердить, что образ отца, который она сейчас вызвала в памяти, верен и что сцена, которую она считает одной из первых, запомнившихся ей, – до того была лишь некая магма – выглядела именно так.

– А Визирь был каштановой масти?

– Нет. – Анне не показался удивительным этот вопрос, она как будто и сама была где-то рядом в том времени, когда Нике исполнилось три года. – Каштановой масти был Султан. А до него был гнедой. И это был как раз Визирь.

Так это был все-таки Визирь, конечно, он был гнедой. Гнедой со светлой гривой. Она это помнит. Мать держит ее за руку. Обе они стоят возле коня. Ее голова не достает даже до стремени. В этом стремени она видит блестящий сапог. Чувствует, как чьи-то руки берут ее под мышки. Это мама поднимает ее вверх, подносит к протянутым рукам отца, склонившегося из седла. Она видит руки в перчатках, а сразу за ними улыбающееся лицо отца. Ника чувствует, как он берет ее, как она плывет в его руках по воздуху, плывет высоко и приземляется лицом в конскую гриву. Отец сажает ее в седло перед собой, а она гладит гриву коня. Ощущает запах его шерсти, а еще легкий шлейф запаха папирос и кожи. Слышит хруст мундштука в зубах коня, когда отец подтягивает вожжи, слегка сжимает ногами бока гнедого, тот трогается и ленивой рысью бежит вокруг манежа. А мать стоит в своем длинном плаще, на голове ее берет, она машет Нике рукой, словно отправляет ее в далекое путешествие. Ника качается в седле, ощущает сзади себя отца, чувствует легкий аромат папирос, которым пропитан его мундир…

– Какие папиросы курил папа?

– «Египетские».

– А Ярослав курил эти вонючие папиросы «Свобода».

– Потому что других сейчас нет.

– Теперь я знаю, что можно испытывать боль памяти.

Именно в тот день они получили в свои руки то, что расширило их память, привнеся в нее то, что ранее им было неизвестно. Было уже довольно поздно, когда раздался звонок в дверь. Буся открыла. За дверью стояла высокая женщина в летнем плаще с плоским портфелем в руках. Она спросила Анну. Когда Анна подошла, женщина вытащила из портфеля большой толстый конверт.

– Вы искали вот это?

Анна заглянула внутрь конверта и вдруг почувствовала спазм. Она увидела внутри какие-то бумаги и предметы, обернутые в промасленную бумагу, но еще там был снимок – на нем была она с одиннадцатилетней Никой. Анна судорожно сглотнула и перевела взгляд на женщину. Должно быть, та знала об Анне все, но Анна не знала об этой женщине ничего. Она не могла узнать в ней жену профессора Фридмана, ведь она никогда ее не видела.

– Но откуда это?

– Прошу вас ни о чем не спрашивать. – Женщина резко повернулась и быстро стала спускаться по лестнице. Между этажами ее догнал следующий вопрос Анны:

– А Ярослав? Вы что-нибудь знаете о нем?
Женщина обернулась и только жестом дала понять, что тот, о ком Анна спрашивает, исчез. Потом она быстро сбежала по лестнице вниз, как партизан, который выполнил свое задание и хочет как можно скорее исчезнуть из поля зрения…
Вечером в кругу лампы, разложенные словно для аукциона, лежали на столе предметы: офицерское удостоверение, покрытое пятнами, смятый носовой платок с монограммой АФ, письмо от Анны, заплесневелый ремешок портупеи, выгнувшийся словно кусок сухой коры, фотография Анны в шляпе с вишенками, фотография одиннадцатилетней Ники, открывающей в улыбке отсутствие зуба, полковой значок 10-го полка тяжелой артиллерии, сложенная страница русской газеты с расплывшимися на пожелтелой бумаге потеками и мурашками кириллицы, записная книжка – ежедневник…

Важнее всего была эта записная книжка. Она так же, как и все остальное, была покрыта лишаями потеков и плесени, записная книжка – ежедневник на 1939 год. Записная книжка Анджея, в которую он записывал все события…

У стола сидели две женщины. Они ждали того момента, когда Буся после молитвы погасит свет в своей комнате. Теперь они склонились над этим вещественными воспоминаниями. Они разговаривали шепотом, как на конспиративной встрече. Буся не должна была об этом знать. Ей нельзя знать. Они смотрели теперь друг на друга, словно не могли решить, кто именно, Анна или Ника, первой возьмет записную книжку, о которой рассказывал им Ярослав. Там они найдут описание времени, остановленного последней записью.

Анна протянула руку, но спустя секунду убрала ее. Посмотрела на Нику.

– Я все знаю, но чего-то боюсь… – Они обменялись взглядами. – До какого дня он был с нами… До какого часа…

Страницы ежедневника слиплись. На них сохранилась какая-то засохшая рыжая субстанция, словно растекшаяся кровь, а может, лишь следы от разлитого чая. Строки, написанные острым карандашом, выпукло проступали на обратной стороне листка. Анна, прочтя вполголоса первую запись, как будто услышала голос Анджея: Первый праздник без Анны и Никуси. С нами произошло нечто ужасное. Перед праздником увезли всех наших капелланов…

И тогда они обе вспомнили, как на последнем сочельнике об этом рассказывал Ярослав. Пожалуй, благодаря именно ему они обе начали видеть монастырь изнутри, заполненный людьми в военной форме, священника, принимающего исповедь украдкой между нарами. Увезли капелланов, чтобы нас сломить, отнять у нас духовную поддержку. Но им это не удастся! В следующий праздник мы будем на Родине, рядом со своими близкими.

Тогда в деревне, в доме Франтишки, когда они делились облаткой, он был мысленно рядом с ними. И снова рассказ Ярослава помог им увидеть Анджея среди толпы бородатых мужчин. Сняв головные уборы, они поют хором «Бог родился, меркнут силы зла». Обеспокоенные охранники заглядывают внутрь монастыря, а они, всматриваясь в эти высокие стрельчатые окна, пытаются увидеть первую звезду, чтобы обменяться друг с другом пожеланиями…

Этой записью заканчивается в ежедневнике год 1939-й. То, что происходило в первые месяцы 1940 года, Анджей записывал на страничках января предыдущего года. Допрос у комбрига Зарубина. Умный, притворяется дипломатом. Они знают обо мне больше, чем я сам о себе знал. Они знают, за что в 20-м году я получил Virtuti. Они нам этого не простят…

Он написал: допрос. Если бы не Ярослав, они бы не знали, как выглядел такой допрос . Ведь Ярослав им рассказал о своем допросе, о том, что протокол вела украинка; она его узнала, они жили во Львове в одном и том же доме на улице Пелчинской. Узнала, но ни единым жестом не выдала, что помнит, как он ей поклонился, и что она знает о нем больше, чем он думает. До того как он сел напротив светящей прямо в глаза лампы, до того как допрашивающий вынул наган и положил его на стол рядом с документами Ярослава, она, верно, заранее что-то сказала допрашивающему, иначе почему он сразу начал с вопроса, готов ли лейтенант Селим сражаться с немцами? И месяц спустя он услышал:

–  Лейтенант Селим! Собирайтесь с вещами!

Когда это случилось, Анджей был в лазарете. В очередной записи они прочли: Отказывают почки. Вечный холод и эти поверки. Мочусь с кровью. Лишь бы выдержать. Ведь живешь не только для себя…

Он думал о них. Даже когда, отправляясь в лазарет, передал Ярославу свой портсигар и адреса Анны и матери: Прошусь в лазарет. На всякий случай я передал адреса Анны и мамы поручику С.

Поручик С. уцелел. Уцелел портсигар Анджея. И этот ежедневник…
С этого дня Анну и Нику еще больше сблизило то, что они должны были скрывать от Буси…

65

Она стояла в дверях, как обычно слишком вызывающе одетая, в ушах серьги, сумочка из крокодиловой кожи, синие туфли подобраны под цвет платья.

Анна смотрела на нее в недоумении. Она не ожидала визита вдовы ротмистра Венде. А та, неуверенно улыбаясь и как бы желая предупредить какой-нибудь недоброжелательный жест со стороны Анны, вынула из сумочки конверт.

– Я бы никогда не осмелилась докучать вам, если бы не это. – Она протянула через порог конверт со штемпелем официального учреждения. – Пришло сегодня из суда!

Женщина была очень взволнована. И пришла сюда, видимо, потому, что ей надо было немедленно поделиться этим известием с человеком, которого оно тоже касалось. Городской суд лаконично извещал, что установлена дата смерти ротмистра Хенрика Венде – 9 мая 1945 года.

– Вы тоже получили нечто подобное?

Анна вышла за порог и заглянула в почтовый ящик, прикрепленный к двери под табличкой с фамилией профессора Филипинского. Сквозь его отверстия был виден белый конверт…

Потом они сидели в гостиной, а перед ними на столе лежали два письма идентичного содержания. Женщины смотрели теперь друг на друга иначе, чем тогда, год назад, когда Анна демонстративно покинула виллу вдовы ротмистра Венде. Анне пришла в голову мысль, что, собственно говоря, Рената Венде должна быть довольна, получив этот лживый документ: ведь если ее признали вдовой, то она может выйти замуж за адвоката Пёнтэка. Но, увидев, как тряслись руки у Ренаты Венде, когда она вынимала из сумочки портсигар и зажигалку, Анна подумала, что им обеим предначертана одна и та же судьба, хотя каждая из них пыталась по-своему с ней справиться. За этот год столько всего произошло, что теперь Анна смотрела на эту женщину не как на человека, достойного осуждения, а скорее как на жертву их общей драмы. В конце концов, обе они были вдовами…

– Одна и та же дата? – В голосе Анны звучал не столько вопрос, сколько констатация очередной лжи.

– Выбрали себе девятое мая, словно они погибли в день окончания войны! – Рената трясущейся рукой поднесла пламя зажигалки к папиросе в стеклянном мундштуке. – Хотят превратить нашу трагедию в фарс? Кого они хотят этим обмануть?

– Я точно знаю, когда погиб мой муж.

Анна встала, вынула из ящика комода шкатулку с гуцульскими узорами и извлекла из нее записную книжку Анджея.

Под датой «3 апреля» она прочитала запись: Выехал очередной транспорт. Около 300 человек. Куда – неизвестно. А остальные, их тоже ожидает путь в неизвестность?

Рената Венде замерла, вслушиваясь в эти фразы, заканчивающиеся вопросом, на который теперь обе они знали ответ. На кончике папиросы собрался столбик пепла и вдруг упал на ее юбку. Она не обратила на это внимания. Рената теперь внимательно смотрела на Анну, которая читала следующую запись от 5 апреля. Настал и мой черед. Перечисление фамилий, приказ: «Собирайтесь с вещами». Перед выступлением был обыск, конвоиры отобрали предметы, представляющие собой хоть какую-то ценность. У меня отобрали вечное перо. Я заявил об этом капитану НКВД. В ответ мне было сказано: «Там, куда вы едете, оно вам больше не понадобится!» Не знаю, что нас ждет…

В тот же день Анна украдкой унесла из дома в антикварный магазин несколько томов энциклопедии Оргельбранда. Взяла аванс и поехала на Раковицкое кладбище, чтобы там заказать у каменотесов памятную доску с датой смерти Анджея. Не той, которую сообщали в письме из суда.

Вечером она сказала об этом дочери:

– Это будет его символическая могила. Ведь трудно обрести покой, пока не похоронил своих мертвых.

– А если в нашем костеле ее увидит Буся? Ведь бабушка по-прежнему верит, что он вернется.

– В конце концов и до нее дойдет, что смерть вовсе не означает, что человек перестал существовать.
В тот день они прочли в ежедневнике Анджея запись от 6 апреля: В 3.30 выезд со станции Козельск в западном направлении… Холодно. Я выдерживаю благодаря полушубку. Нас везут в тюремных вагонах. Сначала нас лишили свободы, потом достоинства…

66

Анна шла впереди, за ней громыхала по мостовой двухколесная тележка, колеса которой были забраны в железные обручи. Каменотес держал дышло, сзади тележку подталкивал рабочий в выцветшей куртке от немецкой военной формы. На тележке, обернутая тряпками, лежала доска.

Анну не покидало какое-то предчувствие. Когда они уже подъехали к ризнице, она не стала отдавать распоряжение, чтобы выгрузили доску. Анна нашла священника и попросила, чтобы ксендз Тваруг указал то место, куда можно будет вмуровать доску, увековечивающую дату смерти ее мужа.

– Но ведь у вас еще нет никаких для этого доказательств?

– Каких доказательств?

– Что господина майора нет в живых.

– Есть доказательства, – бросила Анна. – Есть неопровержимые доказательства. А эта доска будет служить доказательством и для других.

Ксендз был явно обеспокоен. Он с неохотой вышел на газон перед ризницей. Каменотес развернул тряпки, скрывавшие доску. Он был горд выполненной работой и внимательно следил за ксендзом, читавшим надпись: Майор Анджей Филипинский погиб мученической смертью в 1940 году в Катыни. Быстрым жестом ксендз велел каменотесу закрыть доску и, обращаясь к Анне, вполголоса произнес:

– Вы хотите это поместить в часовне?

– Ведь семья мужа вот уже сто лет считается благотворителем этого костела. Так что, я думаю, он достоин этого?

Ксендз, казалось, усердно поддакивал, но выражение его лица говорило Анне об обратном, ксендз давал понять, что просьба ее неприемлема.

– Во всяком случае, не в подобном виде. – Он в неуверенности потирал руки, словно его смущало то, что он был вынужден сейчас сказать. – Не теперь. И не должно быть ни даты, ни места. – Он наклонился к Анне и сказал, особенно подчеркивая: – Вы ведь не желаете, чтобы у храма были неприятности? Сейчас даже упоминание имен умерших во время поминальной службы требует согласия цензуры!

Он подошел к тележке, рывком сдернул тряпку с доски и сказал, обращаясь скорее к каменотесу, чем к Анне:

– Надпись должна заканчиваться словами «мученической смертью»!

Каменотес с пониманием поддакнул. Он посмотрел на Анну. Та отрицательно покачала головой, и каменотес закрыл доску тряпкой. Жестом Анна велела каменотесу взяться за дышло.

Тележка снова погромыхала по мостовой. Так они приехали на Брацкую. Анна сняла замок с двери подвала и велела туда внести доску. Не могла же она держать ее дома. Там Буся по-прежнему ждала известия, что Анджей нашелся. Ведь столько людей только сейчас возвращается после долгих скитаний…

В этот день они прочли очередную запись. Ежедневно они продвигались на одну страницу вперед, ибо по прочтении каждой следующей страницы им хотелось иметь время на то, чтобы представить себе те сцены, как их обыскивают, как везут на станцию. Этого им Ярослав уже не рассказывал, ведь его там не было. 7 апреля. 9.45. Стоим на станции Ельня.

Он видел тогда столько, сколько удалось увидеть в окно тюремного вагона. Они размышляли над тем, чем именно в этот день они сами были заняты. Где были? Был ли это тот день, когда Франтишка велела им пойти на реку и нарвать вербы для праздничного стола? А может, они тогда отправились на базар, чтобы продать шубу Анны? Но это мог быть и тот день, когда Франтишка заперла Анну и Нику на чердаке, так как по деревне шныряли какие-то машины с полицейскими, и те расспрашивали жителей, не скрываются ли тут польские офицерши…

Почему они не вели дневник? Ведь теперь они могли бы сравнить, как день за днем их жизнь расходилась с его жизнью, пока в конце концов они не узнали про те часы, которые стали для него последними. 8 апреля. 14.40. Стоим на запасном пути в Смоленске. Я спрятал обручальное кольцо в подкладке мундира.
Видимо, кольцо это они у него забрали. Или, может быть, не нашли его те, кто производил эксгумацию. Осталось лишь то обручальное кольцо, которое Анна носит на пальце.

67

Орган загудел маршем Мендельсона. Эти торжественные звуки, склоняющие к танцевальному шагу, вместе с лучами солнца, проникавшими сквозь витражи, наполнили костел францисканцев какой-то удивительно праздничной атмосферой.

Анна стоит совсем рядом с алтарем. Так близко к алтарю она стояла только в день собственного бракосочетания. Тогда при выходе из костела шлейф ее платья тянулся за ней по трем ступеням лестницы, а над их головами сияла арка из скрещенных сабель…

На Ренате Венде был костюм, адвокат Пёнтэк был в элегантной синей паре. Когда он надевал на палец Ренаты обручальное кольцо, Анна задумалась на секунду, будут ли с этого момента люди, говоря о госпоже Венде, по-прежнему называть ее «госпожа ротмистрша»? Могла ли она предположить, что когда-нибудь окажется свидетелем на ее свадьбе? Именно она?

Месяц тому назад вдова ротмистра Венде позвонила к ним в дверь. За руку она держала сына. Войтусь шаркнул ножкой, поклонился и с серьезной миной вручил Анне букет роз.

Сначала они разговаривали в гостиной о позоре Нюрнбергского процесса, об отсутствии каких-либо сведений о полковнике Ярославе Селиме, о том, что Анна, получив справку из суда, хотела поместить в костеле доску с датой смерти мужа, но все закончилось тем, что теперь она держит ее в подвале. Они выпили чаю, и Анна все пыталась догадаться, что, собственно, привело к ней вдову ротмистра. Госпожа Венде производила впечатление просителя, который побаивается изложить свое дело. В какой-то момент она потушила папиросу, привлекла сына к своим коленям.

– Я пришла попросить вас кое о чем, пани Анна. – Она положила ладонь на голову Войтуся. – В том числе и от его имени. Я бы хотела попросить вас быть свидетельницей.

– В суде?

– Нет. На бракосочетании.

– Меня?

– Вас. – Рената смотрела ей прямо в глаза. – Именно вас.

Она долго колебалась, имеет ли право обращаться к Анне с такой просьбой, но в конце концов пришла к выводу, что как бы то ни было у них общая судьба: в один и тот же момент их официально признали вдовами, ибо ложь суда обозначила общую дату смерти их мужей. Рената понимает, каково отношение к ней Анны, но знает, что теперь есть нечто такое, что больше их сближает, чем разъединяет, и что ее будущий муж, адвокат Пёнтэк, относится к Анне с чрезвычайным уважением…
Анна поднялась с кресла, испытывая неуверенность, она не знала, как ей реагировать на это неожиданное предложение. И в тот же миг поднялась и Рената. Они стояли друг против друга и вдруг в каком-то общем порыве обнялись…
А теперь Рената стояла перед алтарем в элегантной шляпке, Анна сидела в первом ряду скамей для почетных гостей. Сейчас свидетели поставят свои подписи под актом о бракосочетании. Еще звучал марш Мендельсона, когда Анна заметила за колонной движение какого-то знакомого силуэта. Сквозь цветные витражи сияло солнце, оно ослепляло ее, но этим удалявшимся высоким мужчиной мог быть только он! И этот шаг. Он шагал как офицер перед шеренгой солдат. Это мог быть только он! Сидевшие на скамьях люди недоуменно провожали взглядами женщину в шляпке с вуалью, которая почти бежала по боковому нефу, чтобы догнать какого-то человека. Он остановился возле нищего, примостившегося у входа в костел, полез в карман, и только теперь она убедилась, что это был не Ярослав…

68

Ежедневник Анджея Анна хранила в деревянной шкатулке, которая запиралась на ключ. Эта шкатулка была спрятана теперь в комоде, под стопкой белья. Там лежали награды Анджея, его портсигар, разные личные документы. Там же хранилась гильза от пистолетного патрона калибра 7.62. Ежедневник Анна вынимала только вечером, когда Буся ложилась спать, а Ника отрывалась от изучения учебника об открытиях эпохи неолита и их значении для европейской культуры. Они садились рядом на диван, прослеживая теперь уже не месяцы или дни, которые отделяли Анджея от смерти, а часы. 9 апреля: Стоим на станции Гнездово. Минут за пятнадцать до пяти утра побудка. Велели приготовиться к высадке…

Всего несколько фраз. Буквы все крупнее, все более неровные ряды слов. Анна вовсе не узнала бы его почерк. Видимо, очень нервничал. Приходилось спешить. Писал это как рапорт для потомков. Станет ли когда-нибудь этот рапорт открытым для них? Чувствуется в нем ускоренное дыхание: сейчас произойдет нечто неотвратимое…

Ника читала вполголоса, еле сдерживая рыдания: Мы должны куда-то ехать на машинах. Наши вещи забирают и бросают в грузовики. Видны тюремные машины. «Черные вороны». Что дальше?

Как выглядел этот черный ворон ? Что им сказали, когда они высадились на этой станции? Высадились или их штыками гнали из вагонов? Остались лишь надписи на стенках. Ведь Ярослав говорил, что в таких ситуациях каждый человек хочет оставить по себе хоть какой-то след. Пишет или выцарапывает свою фамилию, дату, час…

Они не заметили, что в дверях стоит Буся в халате. Она опять повторяет вопрос, которым вот уже полгода мучает Анну:

– Когда же наконец ты заберешь у них то письмо Анджея?

Она подходит ближе, любопытствуя, над чем это склонили головы ее невестки и внучки. И тогда Ника незаметно выдернула шнур торшера из розетки. Гостиная погрузилась в темноту, которую лишь слегка рассеивал проникавший сквозь шторы свет фонаря.

– Опять эти пробки, – вздохнула Буся и стала ощупью пробираться к дверям.

69

Анна смотрела на окна здания Ягеллонского университета. Вот уже час, как она гуляла по двору. На голове ее снова была бордовая шляпка-ток с вуалью. Анна ждала дочь, теперь у нее уже не было поводов ждать кого-то другого.

Ника уже ответила на все экзаменационные вопросы. Теперь все сидевшие за покрытым зеленым сукном столом смотрели в сторону блондина в сером пиджаке и зеленой рубашке. Представитель общественности просматривал бумаги. Профессор с засушенным лицом доброжелательно улыбался абитуриентке.

– Почему вы решили поступать на археологию?

– Когда-то мне один человек сказал очень важную вещь. – Ника на долю секунды представила себе лицо сестры Анастасии. – Что археология дает возможность даже столетия спустя раскрыть историческую правду.

Профессор, соглашаясь, покивал головой, но в этот момент вмешался общественник:

– Может, начнем с анкеты? – Он просматривал бумаги, подчеркивая что-то карандашом. – Ваше происхождение?

– Мать сейчас на пенсии, которую получает за отца, погибшего во время войны.

– При каких обстоятельствах он погиб? И где?

– В Катыни, в тысяча девятьсот сороковом году.
Мужчина в зеленой рубашке взглянул на Нику как на мошенницу, пойманную за руку. Члены комиссии переглянулись и склонились над своими заметками, словно в этот момент они совсем забыли, что абитуриентка, которая только что прекрасно сдала экзамен, все еще сидит перед ними…
Анне не пришлось спрашивать у Ники, как все прошло. Девушка еще издалека отрицательно покачала головой.

– На чем тебя срезали? – спросила Анна, беря дочь под руку.

– Спросили, где погиб отец.

– Ведь ты же приложила справку из суда.

– Там не было указано, где он погиб. Я им это сказала. Сказала, где и когда.

– Ну и зачем ты это сделала?

– Ты же никогда не мирилась с враньем в этом вопросе.
Анна резко остановилась и вдруг крепко обняла дочь, словно в благодарность за эти слова. – Когда-нибудь поступлю, – сказала Ника.

70

Ника смотрела на себя в зеркало и пыталась вспомнить, как она была одета в прошлом году в день именин своего отца Анджея. Кажется, она хотела попросить у матери коралловые бусы? Ведь она собиралась пойти в оперетту. Юр достал тогда два льготных билета. Она не пошла, так как Анна сочла это предательством: уйти из дома в день именин Анджея? Она выбрала оперетту, значит, предала память об отце! А Ника тогда выкрикнула ей прямо в лицо, что Анна завидует ее молодости, завидует тому, что у нее есть человек, который ее ждет, и что отец как раз желал бы, чтобы она, несмотря ни на что, жила как все ее ровесники, чтобы ходила на танцы… Тогда она выбежала из дома, но в оперетту не пошла. Она бродила по бульварам, был туман, кажется, моросил дождь, а она убеждала себя, что никто не вправе требовать от нее, чтобы и она жила в каком-то времени post mortem. Пусть наконец Анна перестанет быть для нее укором совести! Тогда ей еще не вполне были понятны слова Анны, что, может быть, когда-нибудь и она поймет значение того, что человек дается нам судьбой на всю оставшуюся жизнь только один раз…

Прошел всего лишь год, а она словно родилась во второй раз.

Буся, как всегда, приготовила на именины сына его любимый бисквитный торт…

Ника никуда не собиралась.

Анна положила на стол портсигар Анджея. В центре стола стоял торт. Было накрыто четыре прибора. Один – для нежданного гостя. Лежал альбом с фотографиями. За столом сидели три женщины. И Буся, как каждый год, положила свою ладонь на руку невестки и сказала:

– Он вернется, Анечка. Он будет с нами.

Анна накрыла ладонью высохшую как осенний листок руку Буси. И тогда Ника подумала, что смерть вовсе не означает небытие. Небытие – это отсутствие тех, кто помнит.

Она смотрела на бабушку и на мать и видела их как сквозь перевернутый бинокль, словно они отдалялись в пространстве, становились все меньше, все неслышнее. Несмотря на это, она услышала вопрос Буси, обращенный к Анне:

– А что с его последним письмом?

Буся смотрела на Анну как на ученицу, не выполнившую домашнего задания.

– Не отдали. Но это ничего. Я помню его наизусть.

Анна прикрыла глаза и начала повторять текст письма: Смоленская область, ящик 12. Козельск, 15 декабря 1939… Любимые мои Анечка и Никуся. Я интернирован. Чувствую себя в общем хорошо. Мы тут все друг друга поддерживаем…

Буся закрыла глаза, как во время молитвы. Ника беззвучно повторяла вслед за Анной каждое слово, как будто хотела выучить их наизусть: Я тоскую ночью и днем. Здесь я повторяю все те слова любви, которые не успел в своей жизни высказать. Надеюсь, что Никуся стала твоей опорой. Вылечила ли она гланды? После войны мы вместе пойдем есть мороженое…

71

Каждую ночь я встречаю вас во сне. И пусть я тоже приду к вам во сне, прежде чем мы встретимся наяву. Не волнуйтесь. Время встречи настанет. Где бы я ни был, я всегда с вами…

Вероника заканчивает мысленно этот текст, написанный в первой половине ХХ века. Теперь, спустя более полувека, уже только она может его помнить. Когда-то профессор сказал ей, что для археолога полвека значат столько, сколько для мотылька значит одна минута.

Она уже завершает свое путешествие, которое на самом деле не закончится никогда. Оно совершается в глубь времени, которое когда-то для столь многих остановилось в этом месте.

Она у ворот. Ворот куда? В лес? В вечность? В пустоту? Ей не надо заглядывать в записи отца. Она наизусть помнит две последние записи: Нас привезли в лес. Что-то вроде дачной местности…

Начинается лес. Стволы сосен рассеивают солнечный свет. Она минует православный крест. Здесь символическая могила в память о 500 убитых русских солдатах. Убитых, но кем? Об этом ни слова. Может, она спросит того священника, что стоит перед крестом и крестится широким жестом. Рыжие волосы опадают на черную рясу. Вероника вынимает фотоаппарат, делает снимок. Священник подозрительно посмотрел в ее сторону и продолжил молитву.

Она идет по дорожке, ведущей к поляне. Оглядывается вокруг. Это не тот лес, который увидел отец, когда его сюда привезли.

Как их сюда довезли? По сколько человек загружали в тюремные машины? Теперь она уже знает, что черный ворон выглядел именно так, как назывался: черная птица смерти. Их сгрудили, втиснули в клетки и так везли. Он был в том полушубке. До той самой минуты, которая запечатлена в его ежедневнике: З абрали мой полушубок. Обыск. Обручальное кольцо не нашли. У меня отобрали поясной ремень и часы. На часах было 6.30. Что дальше?

Это последняя запись в ежедневнике. Она уже знает, что было дальше. Знает что, но не знает, как это происходило. Мертвые ничего не подтвердят, а свидетелей нет. Теперь свидетель – она сама. Она – археолог самых новых могил. Когда она до них дойдет, то пройдет последний путь отца и таким образом восполнит запись, которой нет в ежедневнике. Она идет между деревьями. Это не те деревья, которые он мог видеть. С той поры посадили новые. Они успели стать старым лесом. Лесом, который вырос над теми ямами, в которые вместе с отцом попал и его ежедневник.

Она идет по залитой цементом дорожке, но под ногами она ощущает песок, ведь и он тогда шел по песку. Шел между конвоирующими его энкавэдэшниками. Говорили ли они что-нибудь? Спрашивал ли он о чем-нибудь?

Вероника хотела бы услышать теперь в этом лесу голоса птиц. Но в этом лесу птиц нет. В тишине из-за деревьев доносятся крики конвоя. Их разделяли, сначала выдергивали из ряда, затем тащили под руки. До ям всего десяток метров. Теперь там растет трава, но она видит вырытую яму. Двое людей выкручивают ему руки. Третий связывает их веревкой. Он пытается обернуться, что-то крикнуть, но веревка стискивает ему горло. Он должен был рваться. Он никогда не сдавался. Слышны выстрелы, щелканье заряжаемых пистолетов «вальтер».

Должно быть, выстрелы спугнули птиц. Наверное, их тут тогда не было. Но почему их нет сейчас? И лес был другим. И не было поставлено в память о жертвах преступления крестов, у которых теперь проходят богослужения. И границы ям не были обложены цементом. И для нее они по-прежнему открытая рана этой земли, именно такими они снятся ей с того самого момента, когда она вдруг ощутила себя брошенной на самое дно такой ямы и смотрящей оттуда вверх, на небо, которое то затягивается облаками, то принимает цвет незабудок… Итак, ям нет. Но она их видит. Ей не надо закрывать глаза, чтобы видеть, как чья-то рука тянется к его голове. Рука держит пистолет. Сейчас она нажмет на спуск. Слышит ли еще тогда человек этот звук? Что застыло последней картиной в его зрачках? Эти корни, срезанные отвалом бульдозера? Торчащая из песка рука кого-то застреленного чуть раньше? Куда упала гильза от патрона, который продырявил его череп?

Вероника вынимает из сумочки завернутую в платок гильзу. Эту гильзу от пистолетного патрона калибра 7.62 когда-то взял отсюда Ярослав. Он был тут зимой 1943 года и тогда осознал, что сам не понимает, как ему удалось избежать выстрела в затылок. Он забрал с собой эту гильзу на память о том, что уцелел. А может, для того, чтобы никогда не забыть, что за дарованную жизнь можно заплатить любую цену. Пусть даже это будет ложь. И вдруг к ней пришло осознание того, что Ярослав теперь живет только в ее воспоминаниях. Анна не может его помнить, ибо сама она живет только в памяти Вероники. А у нее нет даже ни одной фотографии Ярослава. От него осталась лишь эта гильза. Он показал ее тогда, когда еще пытался убедить всех, себя, Анну и весь свет, что иногда молчание может стать доказательством смелости и что тайну смерти его товарищей надо оставить для истории. А потом для истории осталась и тайна его собственной смерти…

Вероника вынимает гильзу из платка и кладет ее на оградку у креста, как другие оставляют монеты в фонтане, к которому хотят когда-нибудь вновь вернуться. Ей вспомнился тот пассажир, с которым она ехала вместе в купе до самого Смоленска.

–  Вы туристка?  – спросил он, а она, качая отрицательно головой, ответила:

–  Нет, я дочь…
Вероника переводит взгляд на лес, сквозь стволы деревьев просвечивают солнечные лучи. Она смотрит в глубь леса, словно ожидает увидеть фигуру в военной форме, с наброшенным на плечи черным полушубком с меховой подкладкой. Ведь таким его видела во сне Анна: он шел к ней через лес и одновременно словно отдалялся, становился все меньше, а потом и вовсе исчез, развеялся, словно провалился под землю…

Примечания

1

Польский орден за воинскую доблесть, учрежденный в 1792 г. и возрожденный польским парламентом в 1919 г. с тем же статутом и традициями после обретения Польшей независимости 11 ноября 1918 г.

2

Текст написан автором специально для русского издания

3

Мастерица по изготовлению париков.

4

Слово myszka (родинка – польск .) созвучно слову «мышка». Речь идет о мифическом короле Попеле, который был наказан за свою жестокость – его съели мыши.

5

Удостоверение личности на территориях, завоеванных гитлеровской Германией во время Второй мировой войны.

6

Администрация помощи и восстановления Объединенных наций (UNRRA). Международная гуманитарная организация, которая оказывала помощь странам Европы. Действовала с 1943 по 1947 г.

7

Коммуния – католический обряд причастия.

8

Подпольная военно-политическая организация «Свобода и независимость».

Content

Мулярчик Анджей Катынь. Post mortem

Анджей Мулярчик Катынь. Post mortem

Обращение Анджея Вайды

Исповедь автора

Post mortem

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71