Матвеева Анна

Есть!

Анна Матвеева

Есть!

…только писатели хорошо разбираются в кулинарном искусстве. Привыкнув к изысканности, они лучше других людей умеют ценить изысканности стола.

Александр Дюма

Часть первая

Первые примеры чревоугодия нам преподали две женщины: Ева, съевшая яблоко в раю, и Прозерпина, съевшая гранат в аду.

Александр Дюма

Глава первая,

которая, по логике вещей и событий, должна стать последней, однако в ней все только начинается. Здесь впервые появляется наша героиня и заводит речь о том, какие неожиданные (и ненужные) приобретения можно сделать в продуктовом магазине. Кроме того, в этой главе имеются одно телевизионное шоу, несколько свежих идей и целых четыре толстяка

Ресторан держат четыре брата. Старший, Массимо, сидючи, свисает со стула боками, а ходит, раскачиваясь и отсвистываясь, как резиновая утка, отслужившая банной игрушкой минимум пяти поколениям. Массимо в полном соответствии с именем – главный – команды подает с места: «Альфонсо! Устрицы на первый! Марио! Счет на восьмой!», и так же с места он орет на посетителей, если они вдруг заказали не то вино или пропустили первое.

Альфонсо – следующий брат – выглядит чуточку более подтянутым и даже запросто проходит в дверь – правда, поднос он всегда крепко держит обеими руками, и ноги у него явственно заплетаются. Мне с моего места видно, что Альфонсо каждый новый поход на кухню отмечает бокалом вина из припрятанной в шкафике бутылки.

Тем временем заляпанная разнокалиберными пятнами карта меню (будто карта мира, заляпанная материками) выскальзывает из волосатой ручищи Марио. Третьего брата можно даже назвать стройным при известном человеколюбии и на фоне старших парней. Марио весит не более ста пятнадцати килограммов, но зато ему не очень повезло с подбородками – подбородков у Марио несколько, и каждый имеет собственный размер, очертание, а возможно, и предназначение.

Я, пожалуй, слишком откровенно изучала удивительные подбородки Марио, потому что он вдруг смутился, сдвинув карты одной ручищей, пока другая, похожая на раскормленного бобра, ловко сгребла наши сервировочные тарелки и бокалы: мы с Екой хором отказались от вина. По этому поводу Марио укоризненно поцокал языком, но бокалы послушно унес, и вскоре к нашему столу подкатился веселым колобком четвертый толстяк, Джанлука, – эти четыре брата так подробно орали друг на друга, что не запомнить, как кого зовут, не смог бы только абсолютно глухой посетитель, каких в ресторане «Ла Белла Венеция» в тот вечер, по-моему, не было.

Ека разгладила складочку на скатерти, раскрыла меню – такое же заляпанное, как и у меня (разве что пятна-материки у нее были несколько более темными), и впилась взглядом в список «антипасти». Я смотрела на Еку и думала, что скоро настанет день, когда мне больше не надо будет на нее смотреть. «Господи! – взмолилась я, поднимая глаза к пыльной муранской люстре, свисавшей над головами посетителей. – Я согласна отдать что угодно, лишь бы этот день пришел скорее!» Я согласна стать такой же толстой, как Альфонсо, Массимо, Марио и Джанлука вместе взятые, лишь бы вернулось то славное время, когда никакой Еки не было ни в моей жизни, ни в моих кошмарах.
Хорошо бы, кто-нибудь рассказал эту историю от начала и до конца. Хорошо бы, этот кто-нибудь рассказал все честно, как на приеме у врача, более того – как врач врачу, отбросив ложный стыд и сомнения, этику и деонтологию, честь и совесть, – но, судя по всему, рассказывать придется мне самой. Что ж, ничего другого в мире все равно не осталось. Только эта история, я и Ека. А остальное – декорация и статисты. Даже «Ла Белла Венеция» с газетными вырезками и фотографиями, наклеенными прямо на стены, даже Массимо, выписывающий счет и с трудом удерживающий авторучку сарделечными пальцами.
Начать историю можно так:

«Геня всегда любила есть и радовалась тому, что это – есть.

Еда как способ насытиться, еда как наслаждение, еда как способ манипулировать людьми. Лучший и самый верный способ: куда уж там нейролингвистическому программированию. Хотите превратить бульдога в кролика? Вовремя покормите его. Хотите уютной семейной жизни? Готовьте сами. Хотите счастья? Ешьте по-настоящему вкусно! Ешьте, как Геня. Ешьте с Геней. Ешьте лучше Гени (если сможете). И не бойтесь растолстеть – набирают вес лишь те, кто не умеет есть вкусно. «Вкусная еда не бывает вредной» – так говорит Геня Гималаева – гений кулинарии, ведущая телепрограммы «Гениальная кухня» на канале «Есть!».

Или так:
«…Геня Гималаева любила готовить и любила кормить всех вокруг – особенно детей и несчастных влюбленных, потому что именно детей и несчастных влюбленных кормить сложнее всего».
…Джанлука склонился к нашему столику и громко, во всю плоть, закричал:

– Синьоры, а теперь расскажите мне все!

– Антипасто мисто, – тихо, будто пароль, произнесла Ека. – Первое я пропускаю ( Массимо в отдалении скрежещет зубами ), на второе – печень по-венециански с полентой. И те булочки с чесноком, которые были вчера.
– То же самое. – Я кивнула Джанлуке, и он покатился в кухню, где Альфонсо неверными движениями прятал опустевшую бутыль под стол.
…Меня назвали Евгенией, но я не люблю это имя вместе со всеми его жжено-женски-жеманными-жэковскими производными. Просто не любить – ничего страшного, но, как только дело дошло до публичности, пришлось выкручивать себе новое имя. Кстати, Еке (однако! она должна была появиться значительно позднее, но вылезла в первых строчках), так вот, Еке помогли найти новое имя коллеги, поскольку свое родное – Катя – она произносила с гадким таким присюсюком: «Каця». Это было даже хуже, чем Жека! Народ скинулся идеями и раскошелился на Еку , три первых буквы длинного имени, которое нравится мне ничуть не больше моего собственного.

Все, я постараюсь взять себя в руки и хотя бы несколько минут подряд не думать об этой… об этой… хотите, расскажу, как мы с нею встретились?

Я тогда была счастлива, как в песне: «Их дети сходят с ума оттого, что им нечего больше хотеть». У меня было несколько телепрограмм, был рой преданных поклонников, рубившихся за меня, как пчелы – за правду-матку, был несравненный и тогда еще неистовый П.Н., была моя чудесная кухня, в общем, все было именно так, как представляют себе наивные молодые люди в наивных молодых мечтах. Потом, по мере взросления, эти люди понимают, что за каждым успехом, как буксир на тросе, тянется штраф, и удивительно, если штраф этот опаздывает, – как правило, счета за удовольствие подают без малейшей задержки. Это вам не Массимо с братовьями из ресторана «Ла Белла Венеция» – вчера мы ждали счет больше сорока минут, после чего на полусогнутых явился Альфонсо с абсолютно пустым листком бумаги и сказал:

– Аллора, синьоры, давайте вместе вспоминать, чего вы тут наели.

Так вот, в доекатерининскую эпоху я честно не знала, о чем бы еще попросить провидение, ну разве только чтобы в гипермаркет «Сириус» завезли наконец свежие артишоки и стали их продавать не раз в полгода, а постоянно. Я помню, что думала именно об артишоках в тот день, когда катила по залу «Сириуса» громадную корзину.

То был осмотр владений: сразу, после того как у нас открыли «Сириус», я привыкла считать его своим домом. Кассирши здесь знают меня по имени, новенькие продавщицы берут автографы, а смелые покупательницы спрашивают, с чем что есть и как лучше готовить. И все они – кто искоса, кто явно – заглядывают в мою корзину, пытаясь запомнить, что именно купила сегодня в «Сириусе» Геня Гималаева.

Когда я была маленькой, именно так – Гималаева – выговаривала свою простую фамилию Ермолаева. Помните, я рассказывала об этом в интервью – журналисты всегда задают одни и те же вопросы.
В тот день у меня в корзине уже лежали две упаковки белейших крупных шампиньонов, тыква «баттернат», венгерский бекон (душистый, скользкий, но достаточно прочный для того, чтобы им можно было обмотать, как лентами, толстенькие эскалопы или куриные грудки), а еще там были индийский рис, морщинистый мягкий чернослив, груши «александри» и литовский пармезан, к которому я отношусь вполне дружески, хотя и не понимаю, почему он называется пармезаном. Я разминалась перед покупкой главного продукта и не могла решить, что буду сегодня готовить – нежное, как моцарелла, филе судака или баранину с чесноком: в «Сириусе» с утра хвалились свежими поступлениями…
…Геня Гималаева, кулинарная этуаль, подруга и личный повар главного городского гурмана, оценивающего блюда по шкале междометий от удивленного «М-м-м?» до страстного «О-о-о…», ловко рулила корзиной по лучшему городскому магазину снеди и вспоминала вчерашнюю премьеру «Сириус-шоу». Шоу снимали именно здесь, в гипермаркете «Сириус», уже пять лет бывшем гордым спонсором и основным подателем рекламы телеканала «Есть!». Покупательницы произвольно выбирали продукты, а затем рассказывали (и впоследствии – показывали) ведущей, какие прекрасные блюда будут готовить из купленного. Претенденток отлавливали в очереди, предлагали отдемонстрировать покупочки и поделиться рецептом с телезрителями. Двух тетенек Геня вчера подготовила сама – для того, чтобы слегка разукрасить серый фон хозяек «средней» корзины.

– …Знаете, как питаются русские люди? Я часто задаю себе этот вопрос, потому что хочу научить соотечественников любить еду и готовить ее с удовольствием. Поделюсь с вами секретом, – доверительно, как гинекологу, рассказывала видеокамере Геня. – Я очень люблю заглядывать в корзины покупателей «Сириуса» (первое упоминание) , но что я там вижу? Унылую копченую курицу, готовый салат, наструганный равнодушными руками незнакомого вам человека (здесь меня слегка занесло, но ничего, все перегибы вырежут при монтаже), полуфабрикатные перцы, кетчуп, майонез и торт под пластиковым колпаком. Прибавьте к этому три бутылки пива, нарезанный батон, шоколад и получите картину «Ужин по-русски»! Не знаю как вам, дорогие, а лично мне почему-то совсем не хочется делить такую трапезу даже с самыми лучшими друзьями. К счастью, сегодня нам это, кажется, не грозит. Давайте узнаем, что собирается приготовить на ужин наша гостья – Елена! Я вижу в корзине у Елены российский сыр, муку, яйца, куриные окорочка…

(Елена смущается так, будто Геня демонстрирует телезрителям ее собственные окорочка.)

…оливковое масло, бородинский хлеб, кинзу, творог, каперсы, горчицу с черной смородиной. Интересный набор!

(Елена – не подготовленная заранее тетенька, это стопроцентно натуральная покупательница. Она кусает губы, озирается по сторонам, словом, демонстрирует неуверенность в себе и в окружающих. Замороженные окорочка смотрятся жутко, но мы-то знаем, как могут воспарить эти птицы в умелых руках!)
– Я обжарю окорочка, – рассказывает Елена, – разморожу их, конечно, а потом намажу горчицей, посыплю тертым сыром с каперсами и запеку в духовке. А творог и яйца – это на утро: сырники сделаю.
Геня обожает сырники. Она готова их есть на каждый завтрак, но об этом даже П.Н. не знает. Они с Геней редко вместе завтракают – П.Н. приходит к ней, как в ресторан.

Геня все так же ловко управляет корзиной и с удовольствием вспоминает вчерашнее шоу. Удача, большая и зубастая, как рыба-меч… Геню почти все узнают – некоторые покупатели решительно сворачивают с ее пути и прячут корзины: стесняются! Боятся хорошего вкуса. «Расслабьтесь, я сегодня без камеры, – думает Геня. – Я здесь в частном порядке».

Геня решает – вяленые помидоры! Паркует корзину рядом с такой же точно чужой, машинально заглядывает в нее и видит там сон про двойника. Бекон, сливки, литовский пармезан, судак, тыква «баттернат», шампиньоны… И… баночка вяленых помидоров – увы, последняя в «Сириусе» ( второе упоминание ). Та самая баночка, вокруг которой сложилось сегодняшнее гениальное меню – теперь, потеряв опору, оно рассыпается на глазах…
Счастливая обладательница банки, гражданочка с очень короткими, но при этом пышными волосами (что само по себе не внушает доверия), равнодушно улыбнулась Гене и покатила корзину дальше.
…Я спряталась за стеллажом с маслом. Кстати, тыквенное масло! Отлично, берем. Бутылочка тихо звякнула о прутья корзины, воровка вяленых помидоров сделала отвлекающий внимание круг, пошла за мной и взяла с полки такую же бутылочку.

Заметно ниже меня – беляночка, и глаза очень светлые. Рот, как у рыбы-зубатки… Правда, рыбы столько не живут – ей не меньше тридцати пяти. Тыквенное масло! Она хоть знает, как с ним обращаться? Судя по всему, да – она берет с полки свежую рукколу. Если взять рукколу, добавить обжаренные кедровые орешки, сбрызнуть тыквенным маслом, будет нам и «М-м-м?» и «О-о-о…». А еще я, пожалуй, сделаю сегодня каприйскую закуску в собственной версии – красные и желтые помидоры, базилик, адыгейский сыр и моденский уксус. Свежий адыгейский сыр ничем не хуже моцареллы, остатки его я пущу на шахи панир – жаренный по-индийски сыр с пряностями… Обойдемся без вяленых помидоров.

Через полчаса мы с Зубаткой столкнулись у кассы, ее покупки уже ехали по ленте – и мало чем отличались от моих. Я тоскливо проводила глазами баночку с помидорами.
Между прочим, если отвлечься от скорби по ее поводу… вот бы залучить такую покупательницу в новое шоу! Жаль, что я не успела даже додумать до конца эту мысль, как Зубатка ловко сгребла покупки в пакеты и пропала из виду.

Глава вторая,

в которой Геня делает вид, что пишет книгу, П.Н. – что будет ужинать с мамой, а все остальные, включая нас самих, тоже делают какой-нибудь вид и, приглашая на сцену новых героев, не забывают старых

Если блюдо нужно готовить дольше двух часов, меня оно вряд ли заинтересует. Почти все по-настоящему вкусное готовится быстро, но только из самых свежих продуктов! П.Н. шутит, дескать, я прекрасно обхожусь без холодильника, как в старину: что купила на рынке, то и приготовила. И в Японии, кстати, меня понимают – у них приличные хозяйки ходят за продуктами трижды в день! А нашу бедную Россию так долго и последовательно отучали есть, что теперь народ не выманишь из привычной безвкусицы, как из берлоги: многие по-прежнему едят зимой пельмени, весной винегрет, а летом – шашлык на фоне леса. Как сказал бы Жан-Поль Сартр, тошнота… Муж одной из моих телезрительниц, когда она поставила пред ним прямоугольную (это важно!) тарелку с камбалой карри под мелким листопадом фисташковых лепестков, возопил: «А где картошка?!» К счастью, новая гастрономическая история России пишется в наши дни, и я по мере сил пытаюсь участвовать в процессе. Не зря ведь народ в последнее время помешался на еде: даже в книжных магазинах все сплошь о том, как есть, что есть и почему – есть!

…Примерно так будет начинаться моя книга. Что же касается рецептов… Дорогие мои читатели-телезрители, знали бы вы, как мало в природе оригинальных рецептов! В большинстве случаев речь идет о перепевах одних и тех же блюд. Еще и поэтому мне всегда жаль раскрывать секреты, и я отлично понимаю поваров типа венгра Добоша с его тортом, которые и на смертном одре не желают делиться с народом кулинарными открытиями. Я их понимаю, но при этом работаю на телевидении, а стало быть, хранить тайны не могу – зритель не поймет. Приходится каждый раз наступать на горло собственной жадности. Нет, это не жадность – это ревность! Я ведь и к продуктам могу ревновать, что уж говорить о готовых блюдах. Утешиться можно только вот чем – даже если блюдо готовится из одних и тех же продуктов, по исходному рецепту, но разными поварами, результат будет у каждого свой. Мы с П.Н. на заре творчества проводили эксперимент: пятеро участников готовили цыплят в вишневом соусе, используя базовую раскладку и строго выверенный набор продуктов. Трое сделали приблизительно схожие блюда, а у оставшейся пары получилось нечто особенное – я пробовала и не верила своим вкусовым бугоркам. В нашем деле все решают доли секунды, глазомер и чувство прекрасного.

…Бас П.Н. приветливо гремел в коридоре. И вот дверь распахнулась. Шеф радостно втолкнул в кабинет незнакомую девицу, с которой мы, впрочем, виделись совсем недавно. И не при самых приятных обстоятельствах. Зубатка протягивала руку и улыбалась, как принцесса Диана на встрече с простыми пиплами.

– Геня, познакомься, – торжественно сказал П.Н. – Это Катя… Екатерина Парусова. Она будет у нас вести кое-какие проекты.

Зубатка, она же Катя, видите ли, Парусова, улыбалась во все десны, изображая, что не помнит давешней встречи в «Сириусе», так бесславно для меня закончившейся.

– Я давно смотрю все ваши программы, – сказала она и еще сильнее растянула губы в стороны (мне страшно стало – вдруг они лопнут).

Я хотела было сказать, что для человека, давно смотрящего все мои программы, она не слишком наблюдательна, но вовремя прикусила язык. Много чести для тебя, Катя Парусова.

– Мы на минутку, – вскочил с места П.Н., – я обещал познакомить Катю с народом. Показать, что тут у нас к чему.

Он понесся к дверям, и Катя поспешила за ним следом, одарив меня на прощание еще одной улыбкой Гуинплена.

Рабочее настроение они мне сбили окончательно. Впрочем, мне и до того, если честно, не очень-то работалось. Бывают такие дни, когда самое лучшее – не выжимать из себя лентяя по капле, а взять да бросить то, что не получается. И забыть о его существовании хотя бы на несколько часов. Вот и я – послушалась сама себя, закрыла файл с книгой и отправилась привычным маршрутом – на интернет-форум канала «Есть!», где кучкуется стая моих самых преданных поклонников. Ах, как греют их трогательные признания:

– Геня, я вас обожаю, Геня, вы открыли мне мир настоящей Еды…

– Геня, ваш последний рецепт – настоящий прорыв!
Я машинально отвечаю поклонникам и думаю – пусть количество рецептов имеет предел (как запасы нефти), зато мы, русские, находимся в привилегированном положении по отношению к заевшимся иностранным гурманам. Уж слишком долго нас держали на пельменях и селедке под шубой. Только сейчас мы начинаем познавать великую мировую кухню и понимаем, что…
…мы понимаем, что в кабинет опять влетел П.Н. На этот раз один влетел, к счастью, если не считать великих мыслей, клубящихся вокруг него даже в самые деликатные моменты. Мне иногда мерещится, будто я вижу эти мысли – они похожи на очень активных упитанных сорокалетних тетенек, какие часто работают старшими менеджерами.

П.Н. – Павел Николаевич Дворянцев, главный гурман и самый известный медиамагнат нашего города и прилегающей области. Человек, открывший Геню Гималаеву и сделавший ее звездой, прошу прощения, экрана (из штампа слов не выкинешь). Убежденный – мамой, в далеком детстве, – холостяк. Мужчина, который становится краше с каждым годом, хотя, возможно, это у меня с каждым годом все ниже валится планка. П.Н. понравился мне в первую секунду знакомства, когда он точно так же влетел в кафе и его тогда еще длинные волосы фамильярно трепал сквозняк…

П.Н. давным-давно исполнилось сорок пять, но он столь трогательно скрывает сей безрадостный факт, что ни у меня, ни у других сотрудников не хватает духу признаться, будто мы о нем тоже знаем. Мы старательно делаем вид, что не замечаем ни морщин, ни седых волосков, коварно отсверкивающих в поредевшей шевелюре, ни брюшка, мило обрисованного темным джемпером. П.Н. хорошо улыбается, но часто – и громко, как оглохший прапорщик! – орет на провинившихся (эхо летит по этажам, и все здание прижимает уши), и еще он часто ужинает вместе со мной.

Ночевать он у меня не ночует: П.Н., мой босс и вдохновитель, так и не стал моим любовником. Тем не менее в трудовом коллективе лишь у меня имеется право говорить с П.Н. естественным тоном.

– Я доволен, – сказал П.Н. и плюхнулся в кресло, скинув на пол мою сумочку. Правда, тут же извинился и поднял.

– Я доволен! – настойчиво повторил мой гость (он же – мой хозяин, если называть вещи своими именами). Судя по всему, он ждал ответной реплики. Ну нате вам.

– И чем именно ты доволен? – забыла сказать, что я говорю П.Н. «ты» и до сих пор не могу к этому привыкнуть.

– Геня, ты бы посмотрела ее резюме – она училась в Лондоне, в Италии, работала в Каталонии. А какие рецепты! Я чуть картинки не сожрал!

Нет, он не издевался, мой П.Н. Он, как все прочие известные мне мужчины, не удосуживался взглянуть на ситуацию пристально, предпочитая планетарный масштаб. Вот сейчас он скажет: «В интересах канала…»

– В интересах канала, – не подвел П.Н., – мы просто обязаны взять эту девочку. Для начала я отдам ей «Сириус-шоу», а там посмотрим. Ну, Геня, друг мой, ты и так зашиваешься, тебе некогда творить по-настоящему. А помнишь, кое-кто книгу хотел написать?

– Я и так ее пишу, – сказала я. – Уже вступление готово и полторы главы.

– Кстати, Катя тоже собирается написать книгу, – сообщил П.Н. – Еще бы, молчать с таким опытом – грех.

Нет, он все же издевался.

– Ужинаем в восемь?

П.Н. свернул губы в цветочек – он всегда так делает, если ему что-то не нравится: соус, или рейтинг, или человек…

– Сегодня я обещал маме поужинать дома.

Дома? С мамой?! Берта Петровна, разумеется, милейшая старушка, но готовить она, по ее же собственному признанию, за долгую жизнь не научилась. Ах, как нахваливала Берта Петровна мой форшмак… Как плакала в телефонную трубку и благодарила, что я вернула ее в далекое одесское детство… «Кстати, Геничка, смогли бы вы сделать для меня при случае хотя бы баночку икры из синеньких?»

Нет, Берта Петровна здесь ни при чем. Под кодовой кличкой «мама» в сегодняшнюю ложь вовлечена другая особа.

П.Н., повторюсь, – мой босс и главный дегустатор моей кухни, но он мне не любовник и не муж. Стало быть, волен ужинать где и с кем угодно, а все мои планы и покупки не имеют значения.
Я почувствовала, как сильно устала сегодня. Не хотелось его уговаривать. Не хотелось даже готовить! П.Н. буркнул что-то ободряюще прощальное и закрыл за собой дверь.
…Я родилась в начале 70-х, когда в продуктовых магазинах царил гастрономический кризис: пустые витрины украшали пирамиды гнусных консервных банок с несъедобным содержимым, сгущенку и тушенку изредка давали по карточкам (эвфемистично названных талонами), а в молочный магазин задолго до рассвета выстраивалась драконоподобная очередь. Родители мои относились к еде по-спартански: «Когда мне хочется есть, я кидаю в себя что-нибудь, и привет», – говорит отец. Иное дело – чай с сигаретами. По этой части и мама, и папочка прежде были выдающимися специалистами. Сожалели, наверное, что ребенок был не в состоянии оценить прелесть такого рациона.

Мама, подозреваю, в молодости неплохо готовила, но с годами ее талант усох до навыка стремительного («Ай, да отвяжитесь!») приготовления двух-трех фирменных блюд. Почти все то же самое готовилось в домах моих подруг, соседей и большей части населения СССР: фирменное мясо по-французски, запеченное с сыром в духовке, фирменный винегрет и фирменный яблочный пирог «шарлотка». Папа порой вспоминал о молочных киселях и морковных пирогах бабушки, но вспоминал спокойно, без экзальтации. Он никогда не жаловался ни на жизнь, ни на спутников в этой жизни. Почти все они, включая маму, были инженерами. И до переезда в старообрядческую деревню Пенчурка папа вообще не судил людей и не лез к ним с проповедями.

Все же мама лет десять подряд выписывала журнал «Работница», где из номера в номер мелким красивым шрифтом печатались рецепты хитроумных блюд, выдуманных изобретательными работницами из Москвы и работницами из Свердловска, работницами из неведомого мне Комсомольска-на-Амуре и прочих мифических городов. Я читала эти рецепты, как стихи, – и заучивала наизусть, будто знала, как они пригодятся: торт «в клеточку» (от инженера, как сейчас помню, технолога Е.Демаковой), облепиха в сахаре от кулинара И.Грушевского… Где вы сейчас, И.Грушевский и Е.Демакова?..

Две случайно поселившиеся в доме кулинарные книги – «Домашнее приготовление тортов, пирожных, пряников, пирогов» и «Книга о вкусной и здоровой пище» – следовали в моем личном хит-параде сразу за «Мушкетерами» и «Холмсом», а ведь по-настоящему хорошо в моем детстве готовили лишь два человека – далекий узбекский гость дядя Рустам и родная бабушка Ксения Петровна, ба Ксеня.

Дядя Рустам приезжал в гости каждый год – и в первый же день отправлялся на базар за бараниной (тоненький длинный рис, желтая морковь и зира прибывали вместе с ним из Узбекистана). Родители заранее созывали гостей «на плов», дядя Рустам закрывался на кухне, молился и потом только начинал священнодействовать – всегда в одиночестве. Однажды он позвал на кухню меня.

Сейчас, взрослым умом, я понимаю, что дядя Рустам хотел передать мне – единственному человеку в нашем доме, питавшему искренний интерес к недуховной пище, – бесценный секрет приготовления настоящего узбекского «палова». Но тогда я, дурочка, растерялась и отговорилась. Не хотелось учиться готовить плов: намного интереснее было читать рецепты и воображать, как из-под моих рук появляются – сами собой – съедобные шедевры.

С тех пор дядя Рустам и не заикался о том, чтобы научить меня пловоделию. И я всю жизнь об этом жалею. И помню великий и славный момент, когда только что сотворенный плов вносился в комнату, как знамя победившего полка. Междометия гостей со всех волостей – самые сообразительные успевают нагрузить тарелки распаренными чалмами душистого чеснока, которого на всех никогда не хватает, и аромат плова летит по квартире, как гонец с прекрасным известием… Большинство нынешних знакомых – даже в кулинарной среде – готовят вместо плова рисовую кашу с мясом. Не могу простить себе (точнее, девочке, которой была, – у нас с ней нынче так мало общего, что я не могу всерьез считать ее собой), что не стала учиться тайнам узбекской кухни.

Вот почему за ба Ксеней – повзрослев – я старалась записывать. И самым первым был записан рецепт блинов – тоненьких и очень больших, таких я ни у кого не видела. Сейчас именно эти блины – мой главный козырь в мучных состязаниях, которые устраивают на Масленицу.
Вообще, соревнования, объединенные темой «Кто у нас здесь вкуснее всех готовит?», простегали нашу жизнь слева направо и с ног до головы красной нитью. Первое условие для тех, кто возжелает устроиться к нам на работу, – уметь готовить, и готовить вкусно! У нас даже компьютерщики способны накормить десять человек одной рыбой. А какие пончики жарит бухгалтерша! Единственный человек, не прикасающийся к продуктам и навеки застолбивший себе место «по ту сторону тарелки», – наш главный едок и директор П.Н.
…Ну вот, отвлеклась от детских воспоминаний, а ведь в книге все должно быть выстроено четко, чтобы читатель не сбивался на посторонние мысли автора и не натыкался на персонажей, как пьяные соседи, нежданно вваливающиеся в логически выстроенный эпизод. При чем тут компьютерщики и пончики?..

…Ба Ксеня всегда говорила: «Женечка, готовить нужно с любовью». И хотя сама она единолично властвовала на кухне, к продуктам, предназначенным на съедение, всегда прикасалась нежно. Эта ненаигранная нежность встречается лишь у самых лучших поваров. Даже если ба Ксеня не знала, что я подсматриваю, все равно она каждый раз так ласково бралась за тривиальную картошку, что картошка не имела морального права ответить ей иначе.

Мои первые кулинарные опыты… Наверное, с них будет лучше всего начать разговор о закусках. Что такое закуски, как не начало, зачин, пролог, увертюра, вступление к большой еде?
Впрочем, мои первые опыты – это абсолютный провал, килограммы варварски загубленных продуктов, черные дыры сгоревших сковородок и слава неумелой поварихи, которая носилась за мной, как бык с репейником в заднице – за ковбоем на родео. Опытные хозяйки и народные умелицы от души издевались над моими юношескими кулинарными экспериментами. Но мой день настал! Час пробил! И где теперь все эти хозяйки? Да вот они, родименькие, сидят у экранов и, сочась тоской (пополам с самой жгучей, что твоя аджика, завистью), записывают на полях телегазеты рецепты «Гениальной кухни».
– Геня, ты домой-то собираешься? – уборщица Светлана Аркадьевна (лучшие сырники по результатам прошлогоднего конкурса и второе место в состязании пельменщиков) вплыла бесшумно, как тень какого-нибудь отца Гамлета. Обняла швабру, будто березу, и вперилась в звезду эфира умиленным взором. Светлана Аркадьевна – как и другие мои поклонники – даже не догадывалась, что звезде эфира сегодня совершенно некому светить. И что звезда эфира уныло доползет до пустого дома, отправит в духовку кусок судака с козьим сыром и сухарями, а потом равнодушно проглотит ужин в одиночестве, не заметив ни вкуса его, ни цвета, ни запаха.

Глава третья,

из которой читатель сможет узнать множество подробностей о славном прошлом Гени Гималаевой и убедиться в том, что она абсолютно верно поступила, порвав с этим славным прошлым. Также читателю открываются некоторые личные странности ведущей «Гениальной кухни», кроме того, здесь впервые – и совсем ненадолго – появляются Иран, Ирак и популярный британский повар

Жизнь склеена из множества кадров – я почти каждое движение совершаю и отслеживаю, как подобает профессионалу: с подсветкой, озвучкой и авторскими двойными смыслами.

Столько лет на телевидении… спасибо, врач не нужен!

кадр первый

Геня Гималаева. Короткое пальто и берет придают облику героини французский аромат (такой, чтобы не бил по носу поленом, но деликатно пощипывал рецепторы). Геня – не так чтобы молодая, но уж точно не старая – закрепилась ровно посредине между показателями «худая» и «фигуристая». Несомненная брюнетка. Идеальные брови. Та самая Геня Гималаева, какую вы можете лицезреть в ежедневном режиме на кулинарном канале «Есть!», открывает входную дверь и вздыхает, набрав полную грудь родного воздуха. Горечь свежемолотого кофе и сладкий ладан книжной пыли. Как же она любит свой дом!

кадр второй

Кстати, о кадрах.

Гене пришлось помучиться с оператором, прежде чем он выучился правилам бережного обращения с ее лицом. Оператор еще важнее косметолога, это потенциальный киллер, запросто способный нейтрализовать все попытки выглядеть моложе и лучше (кажется, была?..) единственным метким движением камеры. (Контрольный выстрел в Генином случае – съемка лица снизу: «Как вы сказали вас зовут, мисс Пигги?»)

Мой Славочка, к счастью, давно лишен лицензии на убийство – я никогда не поменяю оператора.

и еще о кадрах

Ира Калугина и Николаева Ира, Ира К. и Ира Н., которых с моей нелегкой руки у нас все зовут просто Ирак и Иран. Две мои главные жизненные подпорки, редакторши, подруги, непромокаемые жилетки и крепчайшие плечи. Без них не взойдет солнце и не будет нового дня. Разумеется, на самом деле я и без Ирак с Иран спокойно обошлась бы, но тогда мне самой пришлось бы выполнять кучу неприятных и скучных дел: искать героев программы, записываться на коррекцию ногтей, собирать отзывы о новых проектах…

Ирак родом из Дагестана, Калугина она по мужу – теперь уже бывшему. Ирак легко пускает слезу и с такой же легкостью ее высушивает, принимаясь за повседневный телевизионный труд. Ирак будит меня по утрам телефонным звонком и, полусонной, рассказывает о том, что ждет нас в сегодняшнем дне, а кофе, который она варит, заслужил похвалу самого П.Н. Этот кофе – мое ежедневное топливо. Самое нелюбимое время в году для Ирак – это отпуск, в который я ее выпинываю: ведь кадры надо беречь. Увы, Ирак одинока, за исключением работы и сына ей не удалось обзавестись в жизни стойкой привязанностью.

Ира Николаева, Иран, – совсем другая страна. Мама Иран – моя давняя и преданная поклонница, сама же Иран пришла к нам три года назад – не могу поверить в то, что канал «Есть!» (и отдельно взятая телеведущая) мог когда-то без нее обходиться! Перерабатывать, впрочем, не в ее привычках, напротив, Иран умело выпрашивает у меня дополнительные дни отгулов и ловко пристегивает выходные дни к очередному отпуску. Собой она не хороша, ноги и руки у нее широкие, как ласты, – зато голос! Земляничное мороженое! Все сложные телефонные переговоры ведет Иран – ей никто не сможет отказать. Еще Иран у нас вегетарианка, и не по экологическим, а по совершенно иным соображениям. Против мяса убитых животных она чисто теоретически ничего не имеет, но утверждает: чтобы вырастить одну-единственную корову, человечеству приходится тратить уйму денег на корм и пастбище. А значит, коровы (свиньи, бараны и прочая скотинка) – непозволительная роскошь для человечества, и на всех мяса не хватит в любом случае. Вот почему Иран добровольно отказалась от своей доли в мировом животном наследстве и предпочла объедать этих самых коров, употребляя исключительно растительную пищу. Зато по части блюд индийской кухни Иран нет равных – у нее получается такая сочная раджма, какую и в Пенджабе не сготовят.

Девушки мои – Иран и Ирак – не то чтобы дружат, но вполне гармонично сочетаются в рабочем пространстве, образуя идеальный творческий фон. А чего еще можно требовать от кадров?

и вот он, кадр второй

Геня Гималаева вносит в кухню продукты и отработанными движениями распределяет по шкафчикам, холодильникам и полочкам. Кухня Гени Гималаевой – шедевр дизайнерской мысли, созданный, кстати, без дизайнера. Ни один дизайнер не только не пострадал в процессе работы над этой кухней, он вообще в ней не участвовал! Видите ли (и выделите это), все, что по-настоящему важно в жизни, я стараюсь делать самостоятельно. Лишь так можно угодить себе и сохранить хорошие отношения с окружающими. И не врать потом, что тебе в самом деле нравится реализованный проект какого-нибудь Васи с архитектурным дипломом: снести стены во всей квартире или объединить кухню с гостевым санузлом.

кадр третий

В кухне появляется кошка Гени Гималаевой по кличке Шарлеманя. Было дело, увлекалась. Кошки живут долго, не могу же я менять им клички только потому, что читаю теперь совсем другие книги? Крупный план Шарлемани. Вот кого не смогут изуродовать дурной ракурс и глупый оператор – Шарлеманя прекрасна в любое время года и суток: она жемчужно-серой масти, с черной буквой M на лбу, а хвост у моей кошки распушается так, что павлин от зависти сдохнет. Шарлеманя подходит к пустым пакетам и проводит ревизию, явно одобряя задержавшиеся в кухне запахи судака и сыра. Утонченный вкус моей кошки – тема для отдельной книги, которую я тоже, возможно, напишу.

По-моему, хотя бы одну книгу в своей жизни обязан написать каждый – ибо даже самое скромное бытие всегда выигрывает у литературы. Читать невыдуманный очерк живой жизни намного интереснее, чем погружаться в заводь писательской фантазии – как правило, до самого дна отравленной желанием разбогатеть, получить премию, прославиться и при этом – не изменив себе – вытащить наружу все свои страхи, страсти и комплексы. Жаль, что обычные люди (не писатели) крайне редко решаются на сей эксперимент, и, в общем, я их понимаю – зачем писать роман, если и так в нем живешь?

Я-то, впрочем, раньше всерьез писала книги – задолго до того, как обнаружила себя на кухне. Я даже подавала надежды (на подносах и блюдцах с каемками) – критикам, читателям, своим родителям, и эти надежды вместе с книгами стоят теперь на самой высокой полке в гостиной корешками к стенке (будто человек в депрессии отвернулся от всех и ушел в созерцание обойных рисунков). Мне совсем не хочется на них смотреть, но по законам жанра камера ползет немигающим взглядом именно в ту сторону. ( Затемнение.)

кадр четвертый. или пятый?

Зритель возвращается в недавнее прошлое Гени Гималаевой, которую тогда звали Женей Ермолаевой. На экране светится внутренним счастьем румяное существо в джинсовом жилетике. Это я. И сосед по кадру – Этот Человек. Сейчас я зову его иначе – Тот Человек, потому что мы не виделись ровно столько времени, сколько требуется для превращения Этого в Того.
Именно Тот Человек первым заметил, что я слишком часто играю – даже если на меня не смотрит никто, кроме Шарлемани. Тот Человек не верил, будто можно тщательно накрывать стол для одинокого обеда, пока не встретился со мной.
Замечание для режиссера, снимающего все это кино: можно не описывать нашу первую встречу, зритель способен сам быстренько придумать что-нибудь подходящее случаю. Достаточно сказать, что после знакомства с Тем Человеком я написала подряд четыре книги – а после расставания завязала с серьезным писательством. Бросила это дело, как сигареты.

И сейчас не понимаю, зачем было тратить громадный жизненный кусок на книги. У меня ведь нет ни тщеславия, ни каменной задницы, а самое главное – нет большого таланта, и все написанное мною почти сразу перестает устраивать даже меня саму. Ну вот как если бы я готовила утку, а она безбожно обгорела бы. Я что, стала бы совать эту утку гостям? Под покровом ночи я горестно вынесла бы сгоревшую жертву моей бездарности на помойку, стараясь не смотреть, как от нее с негодующим видом разбегаются в стороны голодные собаки и бомжи. Литературное творчество в этом как две капли походит на кулинарное: если роман не пропекся или подгорел, если получился невкусным и уродливым, надо избавиться от последствий, поставив книжку корешком к стене. Но книжки свои я все-таки не выкидываю, как сделала бы с горелой уткой.

Что касается Того Человека, то он считал меня именно писателем – прочее интересовало его значительно меньше. Отлично помню, как вечерами читала Тому Человеку написанные за день страницы. Как переставляла по ковру бокал с красным вином. Как на ковре оставались круглые следы от бокала.

Странно, я забыла практически всех людей из своей прошлой жизни, а Того Человека помню в мельчайших подробностях. Помню длинные – слишком длинные для немузыканта – пальцы. Помню, как смотрел на меня – будто пытался прочитать, словно книгу. Помню, что не разрешала перелистнуть первую страницу, а потом вдруг раскрылась так, что книга хрустнула и – пополам. Не успела понять, что произошло, как он дочитал до конца, хлопнул ладонью по корешку и поставил меня обратно на полку. А сам, разумеется, отправился за другой книгой – новенькой, в суперобложке. Белая бумага, пружина сюжета… Свежий, незахватанный корешок; на моем остались следы прекрасных длинных пальцев.

После этого я долго не могла ни писать книг, ни читать их. Честно сказать, мне вначале и жить расхотелось, но это, к счастью, прошло. Перетопталось, как говорит мой косметолог Вовочка. Но я и сейчас стараюсь не заходить без нужды в книжные магазины – боюсь встретиться нос к носу со своими книгами и увидеть те самые следы на корешках.

Спасла меня тогда – именно еда. И Доктор Время, и еще один доктор – прекрасный Дориан Грей, но вначале все равно была еда.

С Тем Человеком мы не ели вместе. Не знаю почему, он всячески избегал совместных приемов пищи и, даже когда я пыталась его угостить собственноручно приготовленными яствами, отказывался. Подчеркивал, что находится лишь на духовном вскармливании, но при этом регулярно жаловался на жену – малюсенькую, как лилипутка, но с неожиданно резким, тяжелым голосом (такой мог запросто уложить ее на спину, как жука) – что она не умеет готовить. Все это гармонично сочеталось в Том Человеке – и вечный голод, и страх проявить аппетит.

Прекрасный доктор Дориан Грей, к которому я хожу последние восемь лет и у которого точно припрятан заветный портрет, объяснил, что, судя по всему, Тот Человек ужасно боялся разрушить свой хрустальный образ (типа шара у гадалок). И потому Тот Человек никогда не ел со мной, не покидал меня ради туалетных насущных нужд и никогда не позволял себе недостойных физиологических проявлений (я даже представить себе не могу, чтобы он чавкнул или, к примеру, пукнул). Впрочем, образ так и так не устоял. Можно было разок и пукнуть.

Я часто напоминаю своим зрителям, что ужинать вместе для влюбленных так же важно, как вместе спать. Еда вдвоем – почти эротика.

кадр… двенадцатый?

Геня Гималаева отправляет судака в духовку и садится к столу, горемычно подперев ладонью подбородок. На Гене фартук с надписью «Genia – regina della cucina», подаренный знакомым поваром-итальянцем. Но вспоминает она не этого развеселого повара, а былых друзей-писателей, которые начали публиковаться одновременно с ней, однако сейчас унеслись на крыльях таланта кто в могилу, кто в столичный бомонд, кто в бытовое пьянство.

О этот дивный мир творцов: писателей, поэтов, критикесс! Как приятно бывает зайти в книжный магазин и увидеть известную писательницу: вот она, ловко заталкивает толстый том соперницы в задние ряды, подальше от бестселлеров! Как легко проступают сквозь пудру равнодушия вулканические прыщи зависти! Как трудно бывает признать чужой талант и – наивысший пилотаж! – признаться, что у тебя его нет и, увы, кажется, никогда не было. Мама, школьная учительница и душевный редактор из города Санкт-Петербурга: все они пали жертвами собственных заблуждений и слепоты. Но я вас никогда не забуду. Подвиг ваш бессмертен.

Писатель может смотреть на свои книги как на приготовленные блюда, а может – будто на рожденных детей. Лучшие из писателей видят вместо книг младенцев. А я – тарелки с пищей. Метафоры терроризируют меня даже сейчас, но одержимость метафорами – недостаточное оправдание творчества. Для настоящей литературы нужно что-то еще. Что-то главное.

финальные кадры
Геня Гималаева сгружает тарелку с вилкой в посудомоечную машину, снимает апеннинский фартук и уходит со своей прекрасной кухни в спальню – не менее, честно сказать, прекрасную. Там наша героиня пытается читать книгу, что преподнес ей П.Н. по случаю очередного рейтингового взлета программы «Гениальная кухня». Это книга остроумного британского кулинара, не зацикленного на правильном обращении с продуктами. Она бодрит и вдохновляет. В Гениных грезах воцаряются сочная, красная оленина и мучительно горький шоколад, и они же – оленина под шоколадным соусом – снятся ей почти до утра.

Глава четвертая,

в которой читателю наконец представится возможность выслушать другую сторону, узнать, почему Катя Парусова решила стать Екой Парусинской и какую роль сыграла в этом одна популярная телеведущая, а также выяснить, как далеко способны зайти девушки, сомневающиеся в том, что жизнь – это не сон, который снится всем одновременно

Как там говорится: «Не судите»?

Любой суд – пристрастен, да вот хотя бы суд Париса! Нам так никто и не рассказал за минувшие века: что же сделала Венера с вожделенным золотым яблоком, во имя которого полегло столько «мужей прекрасных и сильных»? Как она им распорядилась? Повесила на стену собственного храма? Подарила Амуру? Или хвасталась перед Юноной с Минервой-стервой?

Любой суд – пристрастен, но Катя Парусова держала эту пристрастность на самом коротком поводке, и – строгий ошейник, кляп ей в зубы, перо под ребро. Сама так заплыла однажды – ни один суд не устоял бы перед счастьем вкатить по полной.

Катя Парусова, подобно знакомой нам телеведущей, любила мыслить кадрами – но не телевизионными, а скорее кинематографическими. Сейчас, например, действие переносится на десять лет назад. Двадцативосьмилетняя Екатерина Игоревна Парусова, преподаватель латинского языка, доцент кафедры тра-ля-ля, принимает первый зачет на первом курсе.

Днем раньше ( черная отбивка ) Екатерина Игоревна впервые услышала за спиной «бесшумные шаги старости». Это потом она бабахает громко и неприятно, как чужие фейерверки, а поначалу подбирается на мягких лапах. Как и в любой жизни, первые строки читались медленно и долго, начальные годы казались бесконечными и доверху набитыми событиями, а потом – шу-у-ух, летят страницы. Конец. Кто читал – молодец. Тираж – 1 экземпляр, замечания можете присылать по адресу… здесь всегда неразборчиво.

Кажется, бабушка говорила, что молодость заканчивается в тот день, когда солдаты на улице покажутся не мужчинами, а детьми.

И Катя, девушка «с языками», как говорили о ней знакомые подруг и подруги знакомых, взяла и превратилась в тетю-преподавателя, вершащую над студентами быстрый суд Париса. Она так часто имеет дело с латынью, что и в жизни порой начинает думать: «Катя, женщина прекрасная и мудрая, в университет утром приходит и пальто свое на кафедре оставляет. Студенты Катю приветствуют, Екатериной Игоревной называют. Катя в аудитории появляется и экзамен у молодых принимает…»

«De belli Trojani causa». О причинах Троянской войны. Катя сидит за расшатанным столиком в 311-й – давно не ведавшей ремонта – аудитории. Студенты готовятся к бою – к Троянской войне. Вот Парис – нежный блондинец Сеня Абдулкин, уверенный в своих познаниях и готовый метнуть их в лицо экзаменаторше, будто яблоко – в Венеру. Вот Елена – Стася Морская (это фамилия, а не прозвище), дева тонкая, как грифель (Катя смотрит под стол и видит свои крепкие – ненавистные! – лыжные ноги, набеганные за долгие годы тренировок в ДЮСШ). Вот Гекуба – Марина Мартынова. Что он Гекубе, что ему Гекуба? Марина выглядит рядом со Стасей, как ее свекровь: толста, несвежа лицом, но, как водится в таких случаях, умная и старательная студентка. Помнится, сразу же разобралась с третьим склонением.

Первокурсники – что те самые солдаты – кажутся Екатерине Игоревне детьми. Но она продолжает игру, находит среди этих детей сумрачного Агамемнона, разозленного Менелая, сурового, сдержанного Гектора – Гектор, кстати, отправился отвечать первым. Прелестный еврейский мальчик Костя Фидельман. Ни одной ошибки. Qualis vir, talis oratio. Катя тоненько расписывается в зачетке.

К столу приближается Парис. Елена… Менелай… В группе все меньше героев, все больше воздуха, вот последний из греков высаживается из разбухшего конского чрева. Антон Курбатов, прекрасный, как Ахиллес, и глупый, как Мидас. Садится напротив Екатерины Игоревны и начинает колченогое чтение с бездарным переводом. Не успел списать, не выучил, не готов. Латинские слова – в обычное время холодные, тяжелые, как сталь, – плавятся в Катиной голове, но она не замечает ошибок. Она ловит дыхание Ахиллеса, она смотрит на его красиво задуманные брови, хочет провести по ним кончиком пальца и тут же наказывает себя, впиваясь ногтями в тот самый палец-искуситель. Как там советовали? Вырвать глаз, который тебя искушает? Или отрубить руку? Нет, Екатерина Игоревна, руку отрубали ворам – в восточных сказках. А у нас не восточная сказка, у нас – экзамен, ну хорошо, пусть не экзамен – зачет! Вы же, Екатерина Игоревна, как воровка – заритесь на мятные глаза в ограде пышных ресниц и на плечи, развернутые, словно у певца-пловца… Вырвите себе глаз, Екатерина Игоревна!

– Зачет, – говорит Екатерина Игоревна и с трудом удерживается, чтобы не погладить по голове студента, прекрасного и юного.

Он чуть-слегка-едва прихрамывает на выходе – у каждого Ахиллеса есть собственная причина беречь ноги. Стася Морская радостным взвизгом за дверью его встречает. В нарушение античного сюжета.

Екатерина Игоревна ведомость аккуратно складывает и в деканат ее относит. Вместе с заявлением об уходе. Ровно две недели ее уговаривали, еще две недели искали замену и наконец уволили. Через месяц Катя (снова – Катя!) была в Москве, на Литературных курсах.

Почему именно литература? Потому что старости не поспеть за писателями – им на нее плевать из форточки. Писатель имеет право быть возмутительно старым – ему простительно. А главное, он не обязан ежедневно видеть перед собой молодых красавиц Елен и эффектно прихрамывающих Ахиллов. Так думала Катя Парусова, подписывая первый рассказ псевдонимом Ека Парусинская. Впоследствии злые языки утверждали, будто имя ей придумали люди, у которых она украла свои лучшие рецепты. Неправда – это имя принесли с собой ветер и жертва Ифигении. И корабли греков отплыли наконец в Трою. И с латынью было покончено навсегда.

Лишь однажды Ека Парусинская видела своего Ахилла – годы спустя он снова сидел перед ней в аудитории. На этот раз Ахилл-Антон сам был частью телевизионной аудитории Ека-шоу : он сидел в первом ряду, пальцем указывал беременной жене на ведущую и скалился в том смысле что, помнишь, Алеша, дороги Смоленщины? Ека узнала его только в финале – для нее вся аудитория была большим бесцветным пятном.

Но до того дня еще надо было дожить. И – дожать.
«Меня – нет, – думает Ека Парусинская. – Настоящей меня – не было и нет. Я составлена из кусочков, украденных у других людей и скрепленных талантом подражания. Вначале я мечтала стать ученым, потом захотела писать книги… С книгами тоже не вышло. После рецензии литературного санитара – ядовитого, как рыба-фугу, – я поняла, что в литературе меня нет точно так же, как меня нигде нет».
…Катя Парусова плывет по запруженной людьми Москве, как утлая лодочка. Скукоженный парус. Пробоины в днище. Единственный матрос загулял в кабаке и не вышел в море. Катя тоже не вышла – замуж. Ей трижды гадали, и каждый раз выходило, что Катя рано умрет. Одесская цыганка обещала – в тридцать три года. Уральская бабка подарила тридцать пять. Московская экстрасенша накинула еще два годика. В любом случае заводить семью до сорока лет было бы безответственно. Так решила Катя. Сейчас ей – двадцать девять, она идет по безымянной столичной улице и плачет. Латинские слова летят рядом, крылатые выражения обгоняют и машут, понятно, крыльями.

Катя вспоминает слова из санитарной рецензии: «Вполне возможно, Е.Парусова – хороший человек, но сие, увы, не означает, что она при этом – писатель».

Писатель имеет право быть любым человеком. Хороший писатель – не всегда хороший человек, а хороший человек совершенно не обязательно – хороший писатель. Талант может достаться отпетой сволочи и записному цинику, его будут читать и ругать, ругать и… читать, а чистому душой графоману, доброй и светлой бездарности, лишенному способностей добряку поставят на лоб жирный штамп: «Профессионально непригоден». Добрый? Иди служить в детский дом, помогай сирым и убогим, но только не лезь в писатели, ведь легче верблюду пройти сквозь игольное ушко…

Из санитарно-гигиенической рецензии: «Рассказ Е.Парусовой – прекрасный пример того, как не надо писать». Arena sine calce.

«Нет, не надо мне больше писать, – думает Катя. – Этот санитар леса, то есть литературы, он же известный критик! Мне нельзя писать, от моих рассказов людям – никак. Потому что меня – нет. Значит, Карфаген должен быть разрушен».

Была еще одна рецензия. Лицо ее сочинительницы – белесой щепки с острыми, как стекольные осколки, глазами, критикессы и прозаика, Катя совсем недавно видела в газете, вполне символически брошенной в урну. Вначале Катя решила спасти газету, но потом побрезговала и прочла лишь ту часть интервью со щепкой, которая была видна. Прочла, склонившись над урной, – оттуда сочинительница хвалилась своими произведениями и цитировала незнакомых Кате людей: они уверенно обещали щепке славу лучшего писателя России.

Катину книжку будущая слава России распинала, как хулиган – беззащитного щенка, привязанного к дереву. Одного такого щенка маленькая Катя пыталась выходить, но он все равно умер. Да и книжка, можно сказать, тоже скончалась, не родившись: не вынесла побоев.

«Язык у Парусовой, конечно, не отнимешь, – сетовала щепка в последнем абзаце, – но этого мало для того, чтобы речь могла идти о настоящей прозе».

Катя поежилась – представила, как щепка отнимает у нее язык.

Так – пусть с языком (и даже с языками ), но уже без всяких героических планов – Ека Парусинская вернулась в родной город, оставив в чужой Москве диплом об успешном окончании Литературных курсов. Научить писательскому делу – нельзя, этот дар или выдают сразу, или забывают вложить при рождении. Еке однажды забыли вложить шоколадку в новогодний мешочек, и она ушла с той елки самым несчастным в мире ребенком.

Дома Ека первым делом включила телевизор и не выключала две недели – только ночью волшебный ящик отдыхал, но Ека просыпалась рано и смотрела все подряд. Она гадала на телевизоре, как ее прабабка в старину на книгах. Прабабка открывала наугад страницу и читала случайные строки с трепещущим сердцем, а Ека включала разные программы, не глядя на пульт. И примеряла на себя разные профессии вместе со спецодеждой и арго. Представляла, как поет на сцене, демонстрируя всей стране свои пломбы. Как играет в теннис, оргастически вскрикивая перед каждой подачей. Как беззастенчиво стендапится на фоне Стены Плача. Как оглашает новости, надевая скорбное лицо.

Новости, которые попадались Еке, всегда были плохими, а все телевизионные люди были чем-то похожи друг на друга – будто их спустили с одного конвейера. Будто некий телебог создал talking heads по своему образу и подобию.

«Я тоже так смогу», – поняла Ека, случайным подбором кнопок вызвав из вечерней пустоты кулинарное шоу «Гениальная кухня».
Кулинарное шоу, гастрономическая программа, дорогая передача – все они делаются по одним законам-канонам-шаблонам. Вот въедливая вежливость в адрес условно именитого посетителя. Вот неумолчный гимн кетчупам, майонезам и прочим химическим приправам, способным на корню изничтожить даже самую светлую кулинарную идею. Вот и ведущая – черные волосы, блестящий рот: «Разрешите пожать ваши талантливые руки!» Это она льстит гостю – итальянскому повару, что сдуру подписал контракт с далеким российским рестораном и теперь вынужден терпеливо обучать домохозяек готовить пасту с лисичками. И тирамису.
…Как вам нравятся эти алые ногти со стразами, что впиваются в беззащитно-нежное тесто?.. Эти актерки-неудачницы, всеми позабытые певцы и третьесортные писатели, которые делятся рецептами со всей страной? Эти звездные посиделки, кухонные поединки и прочие реалити-шоу, вытряхивающие на голову телезрителям ворохи чужого мусора, охотно вынесенного из дому?.. П.Н., о существовании которого Ека Парусинская пока и не догадывалась, в момент зарождения подобных – крамольных! – разговоров делает нарочито дружелюбное лицо и протягивает наглецу – ибо тот, кто замахнулся на святое, тот наглец! – «лентяйку». Волобуев, вот вам пульт! Зачем же еще он, спрашивается, нужен, если не для самостоятельного переключения каналов, – и, коли у вас имеется дистанционная «лентяйка», почему ж вы смотрите ненавистное шоу? Ась? На канале «Культура», к примеру, именно сейчас дают макароны! Пока еще неведомый Еке П.Н. загорается свекольным огнем, вырывает пульт из руки наглеца и швыряет его о стену. Ба-а-ах! – неистовствуют музыканты с канала «Культура». Жалкие электронные потроха и батарейки, как снаряды, летят по комнате, а наглец – духовный плебей! – жалобно ползет к выходу. П.Н. может убить за телевидение, но Ека этого еще не знает и думает о кулинарных шоу в свободной форме.

Ека – словно итальянский кинобухгалтер Фантоцци – переключает каналы в поисках новой судьбы и однажды впивается взглядом в Геню Гималаеву, звезду экрана, автора программы «Гениальная кухня» и обладательницу всех телевизионных наград, которые успели придумать в России.

Готовить Ека совсем не умеет.

– Не страшно, если вы не умеете готовить, – утешает ее с экрана Геня Гималаева. – Это так просто! Я вас обязательно научу.
Геня улыбается. А Катилина – у ворот.

Глава пятая,

где самым подробнейшим образом рассказывается о том, какие опасности подстерегают состоявшихся и успешных людей, связавших судьбу с телевидением. Здесь Геня будет вспоминать далекие дни и рассуждать о таком старомодном понятии, как «интеллигентность», и таком актуальном явлении, как джип, П.Н. потеряет аппетит, а Ека начнет карабкаться по первым ступеням карьерной лестницы

Меня, наверное, тысячу раз выручало важное жизненное правило – оно же «закон первой ночи». К первой брачной ночи, сразу скажу, закон этот отношения не имеет – тут дело в другом. В том, что, когда в жизни случается нечто в самом деле неприятное, опасное и гадкое, надо направить все силы на то, чтобы дожить до утра и не наделать за это время глупостей. Надо пережить первую, самую трудную ночь, а потом – как в песне – «станет легче поутру».

И все же в это утро мое волшебное правило не сработало. Может, потому, что я отвратительно спала, ворочаясь и вспоминая вчерашние новшества, без конца проверяла телефон и даже залезла глубокой ночью в Интернет, чтобы найти как можно больше информации про Екатерину Парусинскую? На первых страничках ничего интересного не было – Яндекс расщедрился только на чемпионку по бальным танцам среди юношества Ларису Парусинскую и владелицу собачьего клуба Парусинскую Яну, потом он гнал вообще откровенный бред о парусах и Екатерине Второй. Крепко я заснула лишь под утро. И если бы не вопли Шарлемани, возмущенной тем, что хозяйка манкирует обязанностями («заведут кошек, а потом не кормят»), наверняка проспала бы работу.
В кухне утром пахло рыбой – я забыла включить вытяжку.
Когда я говорю в начале каждой программы, что обязательно научу готовить своих телезрителей, я на самом деле думаю: «Зачем мне это нужно? Мой рецепт – мое открытие, и с какой стати я должна делать его достоянием ленивых и бездарных людей, у которых хватает сил только на то, чтобы включить телевизор в тот день и час, когда начинается моя программа?» Понимаю – слишком много личных притяжательных местоимений в одном предложении. К счастью, я больше не писатель и меня такие тонкости-подробности не волнуют. Как хочу, так и говорю – могу подпустить парочку слов-паразитов и не по тому слогу ударить, потому что меня сейчас заботят совершенно другие вещи.

Не для печати: если честно, другие вещи меня сегодня тоже не слишком заботят – ни рейтинги, ни новые рецепты. И подробного завтрака мне от себя сегодня не дождаться. В такие дни продукты вызывают у меня не вдохновение, а раздражение: как пульсирующий курсор на непочатом крае чистого поля, где ни разу не валялся конь. Хотите закрыть файл? Хотите убрать молоко в холодильник?..

Молоко, яйца, белый хлеб, корица и сахар – разобранный на доспехи «бедный рыцарь», так и не сразившийся с раскаленным маслом. Я многое могу рассказать о продуктах и специях. Даже в голодайские советские годы (о которых, впрочем, лучше забыть; если желаешь выглядеть моложе истинных лет, не стоит упоминать о том, что успела побывать не только октябренком, но и – позорище – комсомолкой) – даже тогда я примечала у продуктов множество чудесных, особенных свойств, которые, правда, порой мешают относиться к ним будто к продуктам. Да что там, мне до сих пор невыносимо смотреть, как люди бездуховно лопают какой-нибудь всесторонне прекрасный ало-розовый помидор – притом что в неумелых с кулинарной точки зрения руках этот помидор всегда будет выглядеть куда менее убедительно, нежели в первозданном виде. Настоящий повар, кстати, не мучается подобными размышлениями, а радуется отборному продукту, угодившему к нему на кухню. Но я не считаю себя настоящим поваром.

В детстве у меня был единственный знакомый повар – старшая сестра моей подруги. Студентка архитектурного института и подлинный художник. Сейчас эта Света рисует мультфильмы где-то в Европах, а тогда каждый день без перерывов и выходных готовила для своего семейства весьма изощренные – по тем временам – блюда.

Ленка, моя подруга, – крошечная брюнеточка без шеи, с вечно красными руками (при таких вводных она ни секунды не сомневалась в собственной красе и в итоге эту красу получила: к двадцати расцвела, к тридцати начала плодоносить, подозреваю, что и сейчас она выглядит значительно лучше многих из нас, как и подобает крошечным брюнеточкам), так вот, Ленка, всякий раз торжествуя, словно крестьянин, прописанный нам школьным курсом литературы, приподнимала крышку кастрюли. Глубокий колокольный бомм: суп с клецками. Звяк гусятницы: зажаренная до шоколадного цвета курица и к ней соус в кувшинчике – томатный сок с аджикой. Скрип духовки: сметанный торт с фигуркой лебедя, вырезанной из яблока так умело, как сможет не всякий выпускник модных нынче курсов по карвингу.

Я обожала ходить к Ленке в гости после школы – вечно голодная девица, способная в один прием слопать пачку «Шахматного» печенья (или – вариант – десяток пряников: каждый разрезан пополам и сдобрен пластиком подтаявшего масла). В этой кулинарной лаборатории я угощалась от всего сердца, не заморачиваясь взрослой мыслью о том, что меня здесь никто не имел в виду. Спасибо щедрой Ленке и ее терпеливой семье! Спасибо, что не пускались со мною в душе– и телоспасительные беседы (а тело, между прочим, молило о пощаде – над форменной синей юбкой к десятому классу висел рубенсовский животик, да и щеки у меня в семнадцать лет были не хуже, чем у свиньи в канун забоя), но каждый день заводили любимую песню – бомм, звяк, скрип…
Когда я вижу по-настоящему красивые продукты, то вспоминаю, каково это – быть писателем. Тонко нарезанные шампиньоны – будто ионические капители. Эротичные мидии – каждая так и просится на разворот журнала для взрослых. Савойская капуста, разобранная по листику, – лежачий лес летних деревьев. Лениво-тягучий башкирский мед. Фенхель, похожий на бледно-зеленое, анатомическое сердце. Яркие орские помидоры – будто надутые воздушные шарики. Свечной огарок или – если хотите – мутная пластмасса пармезана: впрочем, он похож и на светлый сладкий губительный шербет. А ядрышки грецких орехов – одновременно на крохотный мозг и на бабочкины крылья. Даже кусочки фольги, прилипшей к противню, напоминают силуэты сказочных драконов – рассматривать их можно так же долго, как облака.
Я часто говорю своим телезрителям, что время завтрака – лучшее за весь день. Хлебный пудинг, омлет из перепелиных яиц, блинчики с козьим сыром, грушевый сок и порция кофе смертельного объема с кардамоном, корицей или медом… Постояв с минуту перед раскрытыми дверцами шкафчика и пересчитав ножи, удобно развешанные на стенке, я с наслаждением представила эти ножи воткнутыми в шею новоявленной самородицы, давешней девы, Чингисханом ступившей в мой Хорезм. Не зря я недавно посмотрела длинный китайский телесериал о Тимуджине-воине – даже такие вещи замечательно расширяют кругозор. В итоге не стала я ничего готовить, а сварила самый обыкновенный кофе, да и тот не сумела выпить до конца.

Обычно я приезжаю на работу к десяти, но сегодня это случилось минут на тридцать позже. Ирак – я издали заметила ее на крыльце – тревожно выглядывала во дворе мою машину. И еще я заметила, что мое законное парковочное место занято вульгарным джипом с абсолютно незнакомыми номерами.

Вот что я думаю о джипах.

Это самый неуместный в городе транспорт, и предпочитают его, как правило, мужчины, тонущие в комплексах, и глупейшие дамочки, которые многорядный проспект перепутали с проселком. Джипы закрывают обзор, пожирают воздух и занимают много места на парковках. Кстати, я могла бы купить несколько джипов, но никогда не сделаю этого из уважения к моим телезрителям – и, разумеется, из уважения к обычным горожанам, которые еще не стали зрителями нашего канала (это вопрос времени).

Я не люблю громадные машины в городе точно так же, как малюсеньких собачек, – и те и другие воплощают бессмысленное и зловредное потакание человеческой глупости.

Да, в наше время немодно иметь принципы. Но у меня они есть!

И вот она я вместе со своими принципами стою, раскрыв рот, и смотрю на квадратного черного зверя, облепленного со всех сторон аляповатыми наклейками. На сиденье рядом с водительским местом валялась такая же книжка британского повара, какую я вчера пыталась читать на сон грядущий.
Ирак махнула рукой, указывая чудом уцелевшее свободное место у крыльца, а я начала догадываться, кому принадлежит жуткий колесный гроб.
В лифте, который вызвала Ирак, не прекращая преданно пялиться в самую мою душу, пахло парфюмерной ванилью – аромат, который я на дух не переношу! Я вообще не люблю духи – свежие специи пахнут куда вкуснее, но незадолго до меня в лифте явно проехался некто с совершенно иными вкусами.

– У нас сейчас представление, – сказала Ирак, пока я принюхивалась к запахам кабины.

– Представление? Цирковое, надеюсь?

Ирак послушно хихикнула.

– Да нет, представление новой ведущей. П.Н. будет знакомить эту вчерашнюю Катю со всеми нашими. Вчера не успели. А сейчас уже начали.

Начали? Без меня? Сперва она ужинает с П.Н., потом занимает мою парковку своим гробом на колесах, а после этого еще и знакомится со всеми без меня?

Ирак была смущена и явно собиралась сообщить следующую неприятную новость. А может, и две.

– Тут такое дело… П.Н. попросил тебе сказать, что Иран будет с сегодняшнего дня работать на Катю. Будет ее редактором.

Лифт затормозил на нашем, седьмом, этаже, мощно выстрелив кнопкой.

– Иран? Моя Иран будет работать с Катей? С какой стати?

– Ну понимаешь. – Ирак по-детски забежала вперед, заглядывая мне в глаза. – Иран готовила с тобой первый выпуск «Сириус-шоу», она в курсе всего, а у нас с тобой столько опыта, и рука набита, и…

Мы одновременно вошли в кабинет, правда, Ирак тут же вернулась в редакторский предбанник. С явным, как говорится, облегчением.
Я заметила, что с их общего стола исчезли и зеленый ноутбук Иран, и дурацкий кактус.
Наши совещания мало похожи на обычные телевизионные планерки, летучки, текучки – или как они там еще называются? С первых дней прорытия канала «Есть!» мы постановили собираться на кухне, одной из тех, что вы регулярно видите в моих программах. И, разумеется, во всех прочих программах телеканала. П.Н. считает, что для сотрудников кулинарных программ крайне важно все время быть в тонусе и ни на секунду не отвлекаться от главной задачи и темы. «Есть!» – гордое имя канала вышито на льняной скатерти стола, за которым собираются ведущие, промоутеры, редакторы, рекламщики и прочий телевизионный люд, без кого невозможно сделать достойную программу. Точнее, невозможно сделать никакую вообще.

Когда совещание проводится утром, на столе красуется обстоятельный завтрак, днем всех поджидает горячий обед, а к вечеру обязательно сервируется ужин. Одна из студийных кухонь, как правило, пуста, и здесь – по легкому взмаху руки П.Н. – за четверть часа накрывается такой стол – рестораторы обзавидуются.

Между прочим, многие мои зрители отмечают, что с тех пор, как я научила их готовить, они практически не ходят в рестораны. Если же они по какой-либо причине все-таки очутились в едальном заведении, то чувствуют раздражение – им не хочется платить за блюдо, которое они сами могут приготовить ничуть не хуже. Очень правильное чувство – я его сама часто испытываю, обедая в «Модене» или в «The Пирожке». Притом что «Модена» и «The Пирожок» – лучшие рестораны города, принадлежащие Юрику Карачаеву, главному другу и завистнику П.Н.

Юрик Карачаев догрызает мосластые остатки собственных локтей, размышляя, почему не ему первому пришла в голову светлая идея открыть кулинарный телеканал. Мама П.Н., милейшая Берта Петровна, и мать Юрика (не помню, к сожалению, ее ФИО) с юности были задушевными подругами, и одна у другой даже отбила жениха (не помню, кто у кого, но поставлю на Берту Петровну). Подобная закваска поддерживает дружбу на протяжении всей жизни. И пусть Юрик ненавидит П.Н. и завидует ему всеми фибрами и жабрами, внешне он старательно изображает нейтралитет. Беда Юрика в том, что он не умеет придумывать. Зато в умении доводить до совершенства чужие идеи и вовремя прятать сворованные куски в норе Карачаеву равных нет. Лишь только П.Н. почуял первую мощную волну, какой на россиян обрушился интерес к кулинарии, превращая ее из способа насыщения в удовольствие, Юрик тут же, подсуетившись, открыл в городе первый гурманский магазин «Трюфель». Лишь только П.Н. зарегистрировал телеканал «Есть!», Юрик замутил строительство итальянского ресторана «Модена» и пафосной русской закусочной «The Пирожок». Лишь только П.Н. объявил об открытии в городе первых непрофессиональных кулинарных курсов, Юрик отозвался глянцевым (и редкостно бестолковым!) журналом «Гурманство», по сей день безуспешно пытающимся оттяпать у канала «Есть!» хоть немного рекламных денег. Юрик Карачаев – живая тень П.Н.; он бредет след в след, подбирая крошки идей и не гнушаясь забракованными нашим боссом проектами (магазин, рестораны и журнал тоже значились в планах П.Н., но он решил сосредоточиться на телевидении и, как теперь ясно, не прогадал).
Юрик считается партнером П.Н. «по бизнесу», потому запросто является в студию и даже принимает иногда участие в совещаниях. Думаю, главная движущая сила, влекущая Карачаева к нам, – отличная кухня. Юрик жадно лопает все, что готовят дежурные повара, и поспешно запоминает рецепты – через неделю в «Модене» будут с важным видом поданы новые салаты и десерты. Меня это жутко возмущает – воровство и плагиат! А П.Н. смеется и машет рукой – ему не жаль поделиться с Юриком очередным открытием, он верит, что рецепты – неисчерпаемы. И тут он, редкий случай, заблуждается.
Сегодняшнее совещание, на которое я опоздала, оформлено в стиле «поздний завтрак». Вместо блокнотов перед сотрудниками – квадратные тарелки с томатными кексами и белыми велюровыми персиками. Корзинки с крошечными шоколадно-малиновыми пирожными и канапе с завитушками спаржевого крема. Пахнет свежим кофе, хотя П.Н. и Юрик пьют индийский чай «масала» с молоком и специями. Во главе стола восседает знакомая нам блондинка – яростная улыбка, как шрам на лице, и преувеличенно внимательный разворот в сторону главного режиссера канала – Аркадия Пушкина, о котором лет пять назад кто-то удачно пошутил: «Пушкин – это наше все!» П.Н., Юрик, предательница Иран, вообще все главные и неглавные деятели внимательно смотрят на блондинку. Ее тарелка чуть сдвинута в пользу раскрытого посредине альбома с фотографиями. Конечно же, это фотографии еды. Снимать еду – специальное искусство. Это вам не людей щелкать – сколько я знаю случаев, когда первоклассные фотографы превращали шедевры в размытые неаппетитные картинки.

…Совещание в разгаре. Юрик жует персик, сладкие дорожки сока текут из уголков рта, словно слюни, и между чавканьями он пытается участвовать в разговоре. Перед П.Н. белеет пустая тарелка – и она в любую секунду может стать летающей.

Если хочешь выглядеть естественно, говори как можно громче:

– Добрый день!

Сотрудники поворачиваются ко мне, кивают и вновь возвращаются к звезде совещания.

– Геня, присоединяйся, – велит П.Н. и щелкает пальцами, чтобы мне принесли стул и прибор. Изначально свободного стула и прибора для меня не было – потому что на моем месте сидит Зубатка Катя Парусинская.

– Ека, – робко говорит Иран. – Мне кажется, «Ека» звучит хорошо.

– Мне нравится, – сообщает Пушкин.

Юрик поспешно кладет волосатую персиковую косточку на скатерть (надо как можно больше нагадить любимому недругу – пусть по мелочи!) и вытирает пальцы салфеткой.

– Молодца, Иран! – П.Н. хмурит брови, представляя новое имя на экране. Ека Парусинская!

Брови П.Н. летят вверх, как пушистые птицы, и на лбу – будто нотный стан – прорисовываются четкие морщины. Лицевую азбуку П.Н. я знаю лучше всех в мире – перевожу: он доволен зпт но не готов пока признать это обстоятельство вслух тчк

Будущая Ека скромно улыбается:

– То, что надо!

Наконец П.Н. разворачивается всем своим мощным корпусом ко мне.

Дуб под ураганным ветром.

– Мы тут обсуждаем новое имя. Первый эфир – сегодня, времени нет, всем придется помогать. Кстати, Ека, – он перекатывает новое имя во рту, словно фасолину в чили-кон-карне, – покажи-ка Гене портфолио. Это нечто! Я даже есть не стал – так разволновался.

У П.Н. имеется удивительное свойство – когда он волнуется, напрочь теряет аппетит. Что ж, как и подобает непосредственному начальнику, П.Н. всегда ведет себя непосредственно.

Ека отправила в мою сторону тяжелый кожаный альбомище, а я покрепче приклеила улыбку к губам и вонзила ложечку в малиновое сердце пирожного – она вошла туда, словно игла в вену.

Улыбка все равно сползала, я пыталась ее зафиксировать, хотя так можно и нервный тик заработать.

Тем временем Ека отвечала на вопросы трудового коллектива.

Пушкин поинтересовался семьей, родившей на свет настолько потрясающую девушку.

– Семья у меня простая, интеллигентная, – вещала Ека.

А я сформулировала для себя определение интеллигентного человека: он никогда не произносит слова «интеллигентный», по этому признаку его и можно узнать. У меня есть знакомая, которая однажды всего за полчаса пять раз сказала слово «интеллигентный», явно противопоставляя его слову (а точнее, понятию) «нуворишеский». Нувориши – ха! Мы все, если задуматься, нувориши. Нас еще вчера упрекали в неумении пользоваться чашкой для полоскания рук, а в первом в своей жизни российском ресторане японской кухни я видела женщину, которая ожесточенно распиливала ни в чем не повинный ролл ножом. И ела рис вилкой.

Нет уж, если выбирать между «простыми интеллигентными людьми» и «нуворишами», я, наверное, выберу последних.
Впрочем, я и не обязана выбирать – моих телезрителей, например, я люблю именно за то, что это они меня выбирают. Даже тех идиотов, которые пишут всякие гадости про меня – в моем же форуме, на сайте канала. Я их тоже люблю: ибо смотрят, а все остальное – мелочи.
Я листала Екино портфолио, прикидывая, с какой замечательной отдачей можно бросить его прямо ей в личико, раскрасневшееся от удовольствия. Не хочу показаться предвзятой или завистливой – но я и впрямь не ожидала увидеть среди ее рецептов нечто интересное. Беда моих коллег, работающих в гастрономической журналистике, в том, что они порой перебарщивают – и отпугивают публику обильными цитатами из Брийя-Саварена и рецептами от Огюста Эскофье. С нашим народом так нельзя, все новое и непонятное нужно вводить гомеопатическими порциями.

Я думала, что и нашу новоявленную героиню непременно заденет чаша сия (краем по носу) – что в портфолио окажутся расфранченные и сложные рецепты, которыми можно всего лишь любоваться, словно произведениями искусства.
Я думала так, но я ошибалась.

Глава шестая,

посвященная курице, а также несправедливостям жизни, автоответчикам и чужим голосам

Моя кулинарная наставница (не подозревавшая о том, что она наставница) говаривала: «Курицу трудно испортить». На спор могу перечислить сотню способов общения-обращения с этой птицей – кого волнует, что она не умеет ни петь, ни летать? И, разумеется, Ека Парусинская назначила музой своего первого «Сириус-шоу» именно курицу.

Браво! Свежо! Оригинально! Между прочим, идея программы, рожденная мною в процессе приготовления салата «Южный крест» (рецепт Клода Террайля – ломтики рыжей папайи, мякоть авокадо, сладкий перец и лимонный сок с мятой), так вот, идея программы не допускала продуктовых ограничений – пусть и в пользу любезной народу курицы.

Курицу у нас в стране почти все приобретают в расчлененном виде – кому ближе ноги, кому – крылья. П.Н. обожает куриные сердечки с желудками, тушенные с шалотом и шампиньонами. Юрик предпочитает крылышки в крахмальном кляре и просит поваров не обрубать «пальцы» – по всем правилам их требуется убирать, а Юрику они исключительно нравятся.

Однако я вместе с курицей улетела далеко от темы.

Темой «Сириус-шоу» не может быть один-единственный продукт – и самая благодатная курица не способна угодить всем зрителям, тем более клиентам «Сириуса». Какое счастье, что у нас есть «Сириус» – его директорша и убежденная эвдемонистка Мара Михайловна вначале была страстной поклонницей всего канала «Есть!», а потом во всех смыслах переключилась и стала моей главной (пожалуй, самой ценной) фанаткой. Благодаря Маре Михайловне и ее душевному спонсорству я могу готовить все, что взбредет в голову.
И как же больно смотреть на мучения коллег, когда они воспевают в программах ядовитые кетчупы и бульонные кубики «Химия и жизнь», выдавливают из себя нужные рецепты, лишь бы заработать вожделенную денежку и творить с ее помощью все в том же духе и ключе. Вечный бесконечный самообман – надежда, что однажды ты сможешь заняться тем, что тебе и в самом деле интересно.
Мара Михайловна лет пятнадцать проработала товароведом в главном рыбном магазине, волна перестройки вначале накрыла ее с головой, но потом сжалилась и благополучно вынесла на берег новой жизни. Будучи «госпожой Сириус», Мара Михайловна подрастратила прежние ухватки: отучилась надменно взирать на покупателей, хамить беззащитным старушкам и скатеркой стелиться пред начальством. Эта круглая, веселая, вечно загорелая, словно круассан, женщина полюбила мини-юбки и фальшивые ногти, научилась искренне хохотать и вообще жить для собственного плезиру. Мы с ней отчасти дружим, и Мара Михайловна всерьез собиралась свести меня с младшим сынулей, но, к счастью, принц вовремя отбыл в Германию за вторым высшим.

«Сириус-шоу» – это был мой ответный дар, я придумала программу персонально для Мары Михайловны! Естественно, у меня нет недостатка в идеях и нехватки свежих мыслей – но все же запросто расстаться с одним из самых успешных своих проектов и смотреть, как эта скатерть-новобранка в первом же выпуске убьет саму идею программы?!

Ирак, которая принесла мне эту весть практически неостывшей, грустно пожимает плечами. Ека вместе с Иран и Пушкиным с утра сидят, закрывшись в студии, а П.Н. я не видела уже неделю – с того памятного собрания.

Кажется, он собирался в Париж, а потом – в Бретань, к морю.

П.Н., как дельфин, преданно любит море. Задолго до того как уйти в телевидение (а сюда люди уходят, как в бездну, и обычно не возвращаются), П.Н. был филологом. Указательный палец поправляет съехавшие очки. Первые просветления на макушке. Массовое обожание студенток, одичавших от мужского безрыбья и готовых кинуться на первого встречного преподавателя при условии, что он не делает макияж. Очень часто я думаю о том П.Н., еще не обросшем жирцом и миллионами, о том П.Н., что запросто курил на лестнице нашей общей альма-матер, не догадываясь, какие чудеса перевоплощения ждут его. Скорее всего, впрочем, я прошла бы мимо того скромного ученого, мечтательно цедящего дурную пахитоску и размышляющего о грядущей защите.

Темой диссертационного исследования П.Н., как он сам мне множество раз – и с удовольствием! – рассказывал, был «Концепт моря в русском языковом сознании». Будто усердный рыбак, П.Н. вылавливал из опять-таки моря писательских эпитетов удачные и не очень описания волн, прибоя, полночного бриза, лунной дорожки, соленого аромата, шторма, русалок, пиратов, китов и водорослей. Он даже у Теккерея отыскал неплохой морской абзац и до сих пор может прошпарить его по памяти. А Катаев?.. «Малахитовые доски прибоя, размашисто исписанные белыми зигзагами пены, с пушечным громом разбиваются о берег. Эхо звенит бронзой в оглушенном воздухе. Тонкий туман брызг висит кисеей во всю громадную высоту потрясенных обрывов».

– Не правда ли, хочется надеть штормовку? – радовался П.Н., расстреляв обойму очередных цитат, не вошедших, впрочем, в диссертацию – впрочем, не написанную.

Я говорила, что штормовку мне надевать не хочется. Зато как живые перед глазами встают картины Айвазовского. П.Н. хмурился – не любил Айвазовского, а над словом «маринист» издевался:

– Маринист – это художник, который рисует Марин.
Про море в литературе П.Н. однажды вещал мне целый час – насущные дела и проблемы словно вымыло из его памяти высокой прибойной волной. Как все начальники, П.Н. часто выпадает из реальности, и я далеко не сразу научилась возвращать его обратно. Сама я совершенно равнодушна и к художественным описаниям моря, и к его существованию. Помнится, подводные съемки Кусто и Рифеншталь, перед которыми П.Н. трясся от восторга, вызвали у меня вполне прозаический, хотя и бурный, приступ аппетита: какие же вкусные должны быть эти свежие осьминоги, эти толстенные рыбы, эти сочные моллюски! Разумеется, я не стала разрушать своей прозой экстаз начальника. Да, были времена, когда мы вместе смотрели кино, а не просто изучали новые эфиры.
…Уже неделя, как П.Н. не приходит ко мне ужинать. Конечно, я не унижаюсь до расспросов и звонков! Я верю себе и советую делать то же самое своим зрителям – наши предчувствия никогда нас не обманывают, идет речь о том, сколько соли класть в салат, или о том, любит ли вас коллега. Какое счастье, что на страдания у меня нет времени – пора забыть о Еке и «Сириус-шоу»! Сегодня мы пишем очередной блок выпусков «Гениальной кухни», а пока можно посидеть часок над книгой. Рецепты опробованы, команда в сборе, у меня все прекрасно!

«Гениальная кухня» выходит в эфир по будням, в прайм-тайм. В этот час мои телезрители отужинали и млеют по ту сторону экрана с раскрытыми блокнотами и ноутбуками: я строго-настрого им рекомендую не смотреть мою программу на голодный желудок (поход «в ночное» к холодильнику будет в таком случае практически неизбежен).

Три программы по шестьдесят минут и всего два рекламных блока (оба отданы «Сириусу»). В каждой программе – пять новых рецептов. Да, именно так – Пять Новых Рецептов. До сих пор не знаю, как мне удается, но каждый день из года в год я дарю зрителям пять новых способов превратить обыкновенные продукты в съедобные шедевры. К финалу каждого выпуска автоответчик программы и почтовый ящик переполнены восторженными откликами.

«Геня, я приготовила ваш малиновый чизкейк, и муж признался мне в любви! Спасибо!»

«Геня, мы с сестрой делали тыквенный суп – это что-то с чем-то!» (На самом деле это тыква с фисташками, молоком и капелькой зеленого табаско.)

«Геничка, я очень старый человек, ребенком пережила блокаду, и ваши блюда для меня – такая роскошь, но как все просто готовится и как вкусно! Спасибо! Спасибо! Спасибо!»

Под настроение я люблю прослушивать эти сообщения – они помогают мне верить в то, что я не зря потратила столько лет жизни. Мама, например, считает, что я их действительно потратила – дети одноклассниц уже школу оканчивают, а я по-прежнему «девушка, передайте, пожалуйста, на билетик». Ну и славно, я так и хотела. Я понимаю, что годы все равно проходят, как бы я ни пыталась их стреножить, и кое-какие признаки прожитых лет без труда прочитываются на лице – и все же пусть старость еще чуточку помедлит.

Собственный ребенок – это километровый как минимум прыжок в ее сторону. Тебя сдвигают к краю, вот и все.

Я вспомнила, как два месяца назад после эфира слушала голоса моих зрителей – подростковые и старческие, визгливые и мелодичные, звонкие, робкие, нахальные, хрустальные голоса. И ближе к концу, когда, размякнув и оттаяв, набравшись сил для новых ТП (Творческих Поисков), я собиралась выключить автоответчик, вдруг натолкнулась на неожиданное.

Голос был вкрадчивый, самую малость хриплый.

– Геня, я посмотрела вашу передачу…

(Ненавижу слово «передача», всегда говорю «программа».)

Тяжкий вздох. Кажется, вкрадчивой даме не хочется это говорить, но она все равно скажет – во имя справедливости и чтобы на душе полегчало.

– Вы меня простите, Геня, но многие ваши рецепты мелькали в других передачах. И банановое суфле, и котлеты с сюрпризом – все это было много раз, даже в журнале «Кухня», который, я так понимаю, вы читаете от корки до корки.

Еще один вздох. И она отключилась.

А я – дернулась, будто через меня пропустили немалый заряд тока. Будто влезла в работающий блендер вилкой, дабы оживить приунывшие кусочки фруктов – и вместо них оживилась сама.

Дело в том, что я никогда не ворую рецепты. И в том, что плагиат в любых проявлениях для меня категорически неприемлем. Но что поделать, если в природе существует всего один стопроцентно верный способ испечь меренги? Если самый точный путь к вкусному фаршу лежит через вбитое яйцо, измельченное яблоко и мелко порубленную зелень? Да, мои рецепты почти никогда не повторяются – но даже я не в силах избежать цитат! Я простая смертная, а не богиня с гастрономического олимпа.

Случай с тем сообщением на автоответчике – он был единственным в своем роде. То есть меня, конечно же, ругали и критиковали дорогие телезрители, но не так. И не за то. Поэтому я и запомнила звонок. И теперь, кажется, поняла, откуда у меня взялось это чувство – будто я уже слышала Еку. Еще до нашей первой встречи, до нашего знакомства.

Ирак заглянула в кабинет:
– Геня, Вовочка пришла.
Кого я всегда рада видеть – это косметолога Вовочку, ежедневный дар небес, даму веселую и ловкую, с бодрой такой матерщинкой. Она без конца травит байки, делится поучительными наблюдениями и рассказывает анекдоты, почему, собственно, и получила прозвище Вовочка.

Пока Вовочка окисляет мне лицо очередным пилингом или оформляет брови, я хохочу над ее историями. Каждая вторая начинается так: «У меня есть одна девочка…» Девочками у Вовочки зовутся все создания женского пола, угодившие к ней на кушетку и заработавшие таким образом путевку в вечность. Помнится, «одна девочка» пришла на процедуры с бодуна, так что Вовочке буквально выедало глаза, клиентка отрубалась на середине анекдота, бурно спала несколько минут, потом приходила в себя и спрашивала:

– А дальше что было?

И бедной Вовочке приходилось повторять анекдот, пока «одна девочка» снова не засыпала.

– Еще у меня есть другая девочка…

Вовочкины истории бесконечны, как Вселенная, и все мы в них – звезды и планеты, и я в них – очередная «девочка».

– Здравствуйте, Геня, – зажурчала Вовочка, раскладывая простыню на кушетке. – Почему такие грустные?

Вовочка – великий оптимист, способный углядеть божественный промысел в любой жизненной каверзе и выйти из нее без потерь. Когда ее сына забрали в милицию – парень коротал вечер в компании, где кого-то осенило помочиться из окна на голову прохожему! – и тогда Вовочка не пала духом, а крепко вдарила отпрыска по румяной щеке, так что даже милиционеры вступились за подростка.
Еще Вовочка исключительно религиозна – держит пост не реже двух раз в год:

– Все дело в том, Геня, что у меня накопилося столько просьб к Богу… Я должна предложить ему что-то взамен!

Но и Вовочке сегодня не под силу рассеять мою хандру: ее истории про «одну девочку» журчат в стороне, будто гул водопада сносит ветром. Ко всему прочему она решила сделать мне сегодня коллагеновую маску под названием «удар хлыстом»: под толстой влажной пленкой спрячется все лицо – и глаза, и рот. Без всякого на то желания я останусь наедине с собой, лишенная возможности отвлечься книгой, разговором или событиями на четырех вечно включенных маленьких экранах.

Безжалостная Вовочка при этом тарахтит, как свежезаправленный трактор. На ушах маски нет, и я поневоле слушаю.

– Геня, ко мне тут пришла одна девочка… Ну… Эта самая девочка, которая теперь будет вести у вас все новые программы. Интересный человечек, мне так показалося.

Я дергаюсь, как от электрошока, но не могу ответить – лицо стянуто маской. Кажется, у меня приступ клаустрофобии.

Ека в «Сириусе». Екин голос по телефону. Екин джип на моем парковочном месте. Ека и  моя Иран. Ека и  мое шоу. Ека… и  моя Вовочка?!

Вот наконец Вовочка бережно отлепляет застывшую маску и гордо поднимает вверх плотную розовую пленку с точным отпечатком черт лица. Щеки, нос, рот и глазные впадины. Посмертная маска гения.

Мне, впрочем, не до маски:

– Она пришла к вам, Вовочка? В салон? И случайно попала именно к вам?

Кажется, я обидела Вовочку. Она швыряет маску в урну – трехочковый!

– Геня, случайно ко мне никто не попадает.

Она права. Она тысячу раз права – Вовочка лучшая из лучших и потому может себе позволить абсолютную свободу выбора. Никаких случайных теть с рынка, никаких капризных бизнес-дамок и дерзких прыщавых девиц.

Я уже почти спросила Вовочку, кто прислал к ней Еку, но вовремя вспомнила плакат с женщиной в красной косынке. Не болтай, Геня! Тем более не болтай в присутствии Вовочки, которая при всех исключительных способностях не умеет держать язык в привычном для него месте – а именно за зубами.

Подушечками пальцев Вовочка аккуратно наносит крем на мое лицо и шею, а Ирак уже стучится в дверь – пришла парикмахерша Эля. Они с Вовочкой начинали в одном салоне – первом в нашем городе салоне красоты с европейскими замашками.

Пока Вовочка громко приветствует вялую, но незаменимую Элю, я усаживаюсь перед зеркалом, закрываю глаза и… вспоминаю давешнее портфолио с рецептами Еки.

Жаль, мне не дали посмотреть его толком – впрочем, я и сама не хотела демонстрировать излишний интерес к клеенчатой книге: по правилам игры следовало пролистать ее вежливо, но бесстрастно, что я и сделала. И чувствовала, что взгляды коллег лежат на мне, словно камни.

Вечно восторженный юноша Давид Колымажский – еще один ведущий канала «Есть!» и мой ученик, выкормленный из поклонника в полноценную творческую единицу, – преданно сопел рядом, пока я перелистывала страницы.

– Обрати внимание на перепелок, – прошептал он мне в ухо, пользуясь тем, что камни (то бишь взгляды коллег) на время переместились к П.Н.: он рассуждал о новом рецепте чаудера, перековавшем его отношение к этому скромному американскому супу.

В иное время я слушала бы шефа во все уши, пытаясь выяснить, где произошла историческая встреча с новым блюдом и как его, собственно, готовить, но сейчас мы с Додом склонились над рецептом соте из перепелок – и я не могу не признать, что рецепт и вправду хорош. При всей антипатии к перепелкам (есть продукты, которые я стараюсь привлекать как можно реже – и перепелки находятся в этом списке), похожим на ощипанных воробьев, блюдо это запросто смогло бы стать хитом в неплохом ресторане.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на Еку с уважением (еще чего!).

Но тут Дод пихает меня коленом под столом и опять лезет шептаться:

– Ничего не напоминает?

Усердно вглядываюсь в поступенчатый рецепт. И вправду, смутно знакомый подход… Где же я это видела, где?.. Память молчит, как русский турист за границей. Перелистываю страницу, и… ба, так вот же он – тот чаудер, что покорил сердце нашего генерального едока.

– Геня, передай! – кричит П.Н. по-футбольному.

Я покорно передаю ему пас, то есть портфолио, и П.Н. поднимает его вверх, словно школьный учитель, демонстрирующий классу особо ценное наглядное пособие.

– Великолепная штука, – П.Н. никак не угомонится.

А Дод Колымажский тем временем тихонько кашляет.

– Простыл? – шепчу я.

Дод качает головой, а потом крутит пальцами в воздухе, будто набирая телефонный номер. Странно, телефонов с крутящимися циферблатами в стране почти не осталось, а привычка изображать «звонок» таким способом – живее всех живых. Двадцатипятилетний Колымажский – представитель следующего за мной поколения; у парня большое будущее. Я ему доверяю. И звоню в первую же свободную минуту.

Мы встречаемся перед курилкой – я как недавно распростившаяся с пакостной привычкой не переступаю порога самой вонючей комнаты канала.

– Эти перепелки… – задыхается Дод. – …эти ее перепелки – это же твой рецепт, Геня! Из позапрошлогоднего эфира. Кажется, март, да точно – март! Посмотри в архиве. Она просто заменила фенхель цикорием. И добавила к соусу сушеные грибы.

У Дода феноменальная память – не зря он почти три года возглавлял мой фан-клуб. И, став ведущим, Дод сохранил ко мне настолько трепетное отношение, насколько это вообще возможно для человека, поднявшегося на качественно новый, как любит говорить наш Юрик, уровень.

Тут дверь курилки раскрылась, обдав нас с Додом зловонной волной, и навстречу вышли моя ( не моя, не моя – надо привыкнуть к тому, что она уже совсем даже не моя ) Иран и Юрик. Как в детском саду, парами, за ними следовали Ека и Пушкин.

Столкнувшись с нами, этот парный поезд резко затормозил, улыбки на лицах съехали набок, а слова испарились на полувздохе.

– Геня, здравствуй… – лепечет не моя Иран, пронзая взглядом ничем не замечательные боты Дода Колымажского.

– Привет, зайчик, – бодро отзываюсь я. Иран, надеюсь, помнит о том, что зайчиками я называю только самых лучших! (Тот Человек, кстати, всегда и всячески открещивался от моих «зайчиков», утверждая, что животное это – трусливое, мелко-дрожащее и немое – ему категорически неприятно). Меньше всего в жизни мне хочется показывать предательнице Иран со товарищи, будто я страдаю от ее отсутствия.

– Генечка, – это мне кланяется Юрик, опуская лысоватый черепок: древняя привычка хореографического детства.

Подобно всем высоким женщинам, я вижу много лишнего в жизни – пыль на верхних полках и чужие залысины. А Юрик, как все мужчины, в детстве занимавшиеся бальными танцами, на всю жизнь сохранил привычку осанисто держать спину, стучать каблучком и кланяться женщинам.
Пушкин без лишних слов целует меня в щеку, обдав мятно-табачным запахом, а Ека, не разжимая губ, улыбается.
– Геня, у нас три минуты, – в комнату врывается ураган Ирак.

Она нервничает, словно мы работаем в прямом эфире, а ведь на самом деле все выпуски программы «Гениальной кухни» – стопроцентная запись. Сейчас мы снимаем то, что вы увидите через месяц – пока вы смотрите отснятые нами кадры, я буду готовить новые выпуски.
– С вами Геня Гималаева и программа «Гениальная кухня». – Я искренне улыбаюсь внимательному глазу камеры. – Сегодняшний выпуск целиком посвящен нашей с вами любимой птице. Итак, пять новых блюд из курицы, которые вы скорее всего никогда не готовили. Полетели!

Глава седьмая,

в которой продолжается разговор о курице, а также заводится речь о стереотипности мышления, плагиате и воровстве

Если бы это не вы, а я читала книгу о самой себе, то меня, как, вероятно, и вас, беспокоил бы вполне законный вопрос: почему успешная и уверенная в себе телеведущая, опытный кулинар и взрослая женщина позволила самозванке-самобранке окопаться у себя под самым носом?

Эх, читатель… Какой смысл рассуждать об этом теперь, когда мы с Екой сидим в лучшем ресторане Местре и смотрим, как носятся по залу толстяки-официанты, отдуваясь под тяжестью подносов. Теперь, когда время упущено и выиграть я не смогу, даже если прыгну выше собственной головы и сорву в полете муранскую люстру… Да, я вела себя глупо и по-детски, и еще я жутко боялась показать окружающим, как сильно переживаю Екино вторжение – ведь если бы я стала явственно нервничать, все поняли бы, как сильно я зависела все это время от общественного мнения. Добавьте сюда проклятую интеллигентность, которая хочешь не хочешь в некотором количестве входит в состав моей крови, и поймете, почему в решающий момент я не смогла включить на полную мощность собственную стервозность, которая также имеется в крови.

Так и получилось, что я в те дни была не столько борцом, сколько «свидетелем умиленным» всего творившегося и с моей карьерой, и с моей судьбой.

Куриные бои – как их назвали позже с легкой руки Пушкина – не вызвали полноценного скандала только потому, что об этом позаботились специально озадаченные люди. Бои эти и без того наделали такого шума, что даже П.Н. вынужден был прервать лакомый устрично-блинный отпуск и вернуться в родные шпинаты. Такого прежде не случалось, П.Н. запросто покидал пульт управления, оставляя штурвал проверенным временем людям – прежде всего Пушкину и мне.

Да, еще у него есть правая рука (за которую, как утверждает П.Н., можно легко отдать и левую) – тихая Аллочка Рыбакова, покорно отзывающаяся на Эллочку, Анечку и даже Адочку. Эта нежная с виду особа на самом деле скроена из крепчайшего огнеупорного сплава, который не страдает ни от временного безденежья, ни от вынужденного одиночества, ни от вечных, почти метеорологических перепадов настроений руководства. Психологическая устойчивость Аллочки – одна из загадок, которые, я полагаю, человечество не в силах разгадать. А еще Аллочка готовит отменный борщ, это признает даже П.Н., известный борщевед. Борщ у Аллочки – пылающий и жаркий, как оголенное сердце, но сама она источает холод прямо-таки в промышленных масштабах. В отсутствие П.Н., любившего погонять по планете, Аллочка вместе с нами рулила каналом – мы с Пушкиным сверяли с ней свои планы и эфиры.
И все у нас было прекрасно, как в Аллочкином борще, покуда на сцене не появилась Ека со своими курицами. А я – со своими.
В тот роковой день мне, как всегда, ассистировали пятеро, не считая Ирак и Славочки со помощники. Место Иран вызывающе светилось пустотой. Пять новых рецептов, красиво отпечатанных на цветной бумаге, Ирак прижимала к груди обеими руками.

Фаршированные черносливом желудки, крылышки в маринаде из крыжовника с терияки, запеченная курица с кумкватами, рисом и кешью, прозрачный, как креветка, бульон с пирожками из куриных печенок и хрустящие чипсы из куриной кожи. Подготовленные продукты с тщательной небрежностью выложены на блюда и разделочные доски – два года назад я пригласила дизайнера по интерьерам, который каждые три месяца заново оформляет студию для съемок. Вначале пришлось с ним изрядно пободаться – дизайнер питал слабость к живым цветам и совал их повсюду (а я не люблю ни живые цветы, ни мертвые), но теперь мы вполне довольны как друг другом, так и нашей общей студией.
Я – в полосатом длинном фартуке – улыбаюсь моим дорогим телезрителям так искренне, чтобы они смогли ощутить живительное тепло моей улыбки, сохраненное волшебством Славочкиной камеры. Я еще не знаю, что эта программа никогда не выйдет в эфир…
Все блюда получились именно такими, как надо. Пирожки румяные и сочные, ни дать ни взять – деревенские девки, а еще манящие, словно грех. Бульон – слезно чист и ароматен, будто азиатский рынок, жареные крылышки блестят не хуже рыбы, вытащенной на берег, желудки просятся в желудок, запеченная курица готова лопнуть от гордости за собственный богатый внутренний мир. Славочка сглатывает вечно голодную слюну, а я прощаюсь с телезрителями, похрустывая чипсами в виде птичьих лапок. Я осознанно ем перед камерой – П.Н. лет семь назад отметил, что у меня это получается на редкость аппетитно.

Как всегда по средам, я должна подготовить еще и очередной эфир «Звездного меню». В этой программе блистают – по мере сил – городские персонажи различной степени звездности, которые, как им кажется, умеют готовить и претендуют по этой причине на полчаса ценного эфирного времени. Не люблю я «Звездное меню» – готовить его участники решительно не умеют, да и сами в большинстве случаев скучны, но куда деваться… По словам П.Н., «когда говорят деньги, высокому искусству лучше помолчать». И еще: «Самовыражаться будешь в «Гениальной кухне», а звезды нам тоже – увидишь! – пригодятся».
Что-что, а подходящие слова у П.Н. всегда наготове. Однажды он сказал мне, что потратил значительную часть жизни на то, чтобы найти людей, которые смогут ответить на его вопросы, а потом, к счастью, понял, что гораздо вернее прекратить поиски и самому стать таким человеком.
В программе «Звездное меню» обычно участвуют начинающие певички, забытые богом и людьми актеры, а также самые скучные в мире люди – городские и областные депутаты. Вот и сегодня мне предстояло встретиться с очередным депутатом – многообещающе толстеньким, но, увы, совершенно не приспособленным к кухонной деятельности дядечкой по фамилии Горликов. П.Н. утверждал, будто Эрик Горликов – перспективный политик, я, однако, заметила в нем только сальную лысину и ощутила прелый запах, который источал депутатский пиджачок.

Славочка с помощниками потирали руки за студийным столом, пока Ирак разделывала курицу, а мои ассистенты на ходу набивали рот фаршированными желудками. Обожаю свою работу – до чего же легко сделать людей счастливыми!

Славочка хрустнул чипсом у меня под ухом и восторженно застонал.

– Геня, у нас сорок минут, – сообщила Ирак. – Может, глянем, что делается в «Сириус-шоу»?
И то верно – сегодня Екин прогон. Сегодня у всех появилась прекрасная возможность сравнить наши таланты – курица здесь, курица там. Славочка добавил звук в телевизоре, Ирак цыкнула на громко чавкающих ассистентов. А я люблю, когда люди едят громко, – значит, им так вкусно, что на соблюдения приличий не остается сил. Китайцы со мной солидарны: у них громкие чавки и пятнистая скатерть – улики вкусной еды.
…Знакомые позывные, рекламный блок «Сириуса», логотип канала «Есть!»…

– Здравствуйте, с вами новая ведущая «Сириус-шоу» Ека Парусинская!

Когда я впервые увидела Еку в «Сириусе», то, помнится, назвала ее рыбой-зубаткой. Во весь голос звучала в ней эта скользкая и одновременно мучнистая нота. Женщинам при встрече с этакой рыбой приходит в голову, что она не представляет для них никакой опасности, ибо глупа, бледна, холодна и, следовательно, не способна посягнуть на чужие жизненные приобретения. Здесь – ошибочка! Рыба, подобная Еке, обладает врожденной способностью к перевоплощениям, и лицо ее, водянисто-невзрачное, может вдруг засверкать такими гранями и оттенками, что мужчины, карьерные свершения – или за что вы там беспокоитесь? – пойдут за ней в едином порыве птичьей стаи. Или рыбьего, что в нашем случае более уместно, косяка.

Визажист здорово потрудился над Екиной личностью, честно говоря, я эту личность поначалу и не признала. Никакой воды – концентрированная энергия! В людской внешности все решают не черты лица, а его выражение, важнее ничего нет, можете мне поверить. С годами на сыроватом, только начавшем схватываться девичьем личике рисуются все мысли, бродившие в голове, и отпечатываются все поступки, совершенные телом. Годам к тридцати мы утрачиваем прекрасную способность меняться, облик наш словно затвердевает, утверждается, крепнет. Мы получаем лицо, которое задумывалось создателем, но с ремарками, добавленными самостоятельно. Когда эти ремарки-помарки вступают в противоречие с замыслом, лицо становится уродливым – пусть изначально обладательница его и была прекрасной, как дочь Леды. Если же побеждает замысел, человеку достается высшая награда – способность по желанию становиться неузнаваемым и принимать все временные изменения как подарок, а не как испытание. От людей требуется много мужества, чтобы смириться с переменами, чтобы оправдать морщины, сутулость, седину, но смирение это придает лицам намного больше достоинства и красоты, чем звезда ботокса, горящая во лбу.

Странные мысли для телеведущей? Я, как все, думаю о том, что однажды постарею и не смогу появляться на экране. Но ведь у меня останется то главное, ради чего я живу, то, что у меня есть, – моя кухня и мои слова.

Косметолог-богослов Вовочка утверждает, ссылаясь на мудрецов, что старость – самое гуманное изобретение Бога, потому что постепенный выход из строя всех органов готовит нас к безгрешной небесной встрече. Представляете? Мы теряем зубы и не можем больше есть мясо. Наши тела слишком стары для секса, и вот, увы, мы не грешим. Мы плохо видим – и не позволяем себе вредных душе зрелищ… Если уж косметолог – косметолог, ежедневно возвращающий веру в себя десяткам обвисших теток! – столь покорно относится к извечному ходу времени, что остается нам?
…Занесло меня. Тем, кто работает с живым словом, подкинь тему, и они бросятся обсасывать ее со всех сторон, как П.Н. куриную косточку, до состояния раздетой сущности. Косточка превращается в крохотную рогатку, которой смог бы играть разве что гномик, а тема, напротив, обрастает весом лишних слов.
Итак, Ека хорошо смотрелась в кадре. В реальном мире ей не хватало росту, и голова ее была словно приставлена к чужому телу – во всяком случае, лепили их точно по отдельности. Тельце у самобранки было непропорциональным, с узкими бедрышками, длинной ровной талией и редкостно массивными икрами. В месте, где у женщин обыкновенно располагается грудь, Ека могла предъявить две плоские складочки на свитере. Если бы мне предложили, как в детской развивающей книжке, подобрать к этому телу подходящую голову, я в последнюю очередь взяла бы Екину – большую, с выпуклыми глазами, кривой линейкой рта, с короткой и пышной, как фонтан, прической. В жизни все это выглядело нелепо.

Но кто сказал, что телевидение имеет отношение к жизни? Сложенная из двух разнородных величин, новая ведущая «Сириус-шоу» выглядела в кадре монолитно и цельно, как кусок мрамора, не нуждающийся в том, чтобы от него отсекали лишнее. Она была хороша, это видели все. И – спасибо им всем – молчали.

Впрочем, внешней убедительности и чужой красоте я обычно не завидую. Восхищаюсь – да, но не завидую, понимая, что каждому дана внешность, которую он заслужил. Поэтому смотрю на красивого человека как на произведение искусства. А долгое и подробное общение с моими зрителями доказывает, что физическая красота интересует далеко не всех. Например, женщины средних лет скорее обидятся, если им сказать, что они плохо готовят, нежели – что они некрасивы.
Помните рекламу, кажется, лифчиков, где грудастая блондинка шепчет в камеру: «Я не умею готовить, но разве это важно?» Так и мои зрительницы, обладай они нужной раскованностью, могли бы, стоя с тарелками в руках, вымолвить: «Моя грудь давно утратила форму, но разве это важно?» А следующим кадром – ряд мужчин, потерявших сознание от ароматного дурмана какой-нибудь румяной рульки…
Тем временем на экране Ека трясла шевелюрой, представляя первую участницу шоу. Подстава! Слишком напомаженной была эта рыжая дамочка. И чересчур уверенно улыбалась.

– Знакомьтесь, наша первая участница – Анфиса. Мы поймали ее в отделе «Птица» – вот такая, дорогие телезрители, птичка попала нам в сети.

Птичка потупилась, а Ирак – по эту сторону экрана – хмыкнула, сложно сказать, с одобрением или нет.

Рядом со мной почти бесшумно уселся Аркадий Пушкин – от усталости и недосыпа под глазами у нашего режиссера набрякли темные мешочки: будто там хранился весь недодобранный им сон. Пушкин измученно улыбнулся экрану, и мешочки разъехались в стороны – словно занавес.
– Хорошо работает, уверенно держится, – тихо, как в бреду, пробормотал режиссер.
…Подсадная птичка Анфиса уверенно демонстрировала куриные крылышки, соус терияки, пакетик с глянцево-зелеными лаймами, оливковое масло и… банку крыжовенного мармелада!

Я вцепилась в руку Пушкина, и он тут же вскрикнул:

– Ай! Ты чего царапаешься?

– А ты не понимаешь?
Пушкин не понимал. Зато Славочка громко икнул, а Ирак машинально вытерла ему губы салфеткой, как ребенку.
…Анфиса уже открывала дверь своего дома перед Екой и оператором-невидимкой, и они ступали в маленькую, выскобленную до блеска кухоньку, по которой метался застигнутый врасплох рыжий кот – точно такой же рыжий, что и хозяйка. Мы все, практически не моргая, смотрели, как Анфиса и Ека разбирают покупки и под журчание необязательной беседы маринуют крылышки в соусе, нагретом мармеладе, масле и соке лайма. – Отлично! – сиял Пушкин. Он еще не понимал, счастливый, что на самом деле происходит.

Ека, бурно распрощавшись с Анфисой, представляла следующего героя программы – юного толстяка по имени Илья. Я, помнится, предлагала совсем иной монтаж – вначале знакомиться с тремя участниками в «Сириусе», а потом гостить в квартире у каждого поочередно: иначе покажется, что ведущая скачет по городу как бешеная блоха. Но Ека выбрала именно этот вариант. И в моем сегодняшнем рецепте, чудесным образом попавшем к ней в руки, она сделала всего одну замену – взяла вместо лимона лайм.

Толстенький Илья предъявил Еке тележку, забитую снедью: сверху, разумеется, лежал пакет с куриной кожей.

– Вы даже не догадываетесь, – ухмыльнулась Ека, – что будет готовить Илья из этого, скажем честно, не слишком популярного продукта.

(Была у нее в речи закниженность, как у филфаковки, – мы тогда еще не знали, что Ека именно оттуда есть пошла .)

Илья скромно улыбался, мучительно вспоминая вызубренный текст, словно студент перед зачетом:

– Это будут чипсы из куриной кожи! – выдохнул он наконец. Голос оказался неожиданно тоненьким. – То есть я хотел сказать, что приготовлю сегодня еще целую кучу всяких классных штук, но мой хит – чипсы из куриной кожи. Вредно, калорийно, но ужасно вкусно!
И кривая – такая искренняя – улыбка. Ека умиленно, будто за малышом, делающим первые шаги, наблюдала, как Илья расплатился с кассиршей № 13 и ушел – прямой дорогой к пятнадцатиминутной славе.
– Ну что я говорил? – ликовал Пушкин на фоне общего гробового молчания. – Да ее можно без всяких фокус-групп давать в прямой эфир! П.Н. велел тут же отзвониться, если все будет нормально.

– Пушкин! – Я чувствовала, как Ирак дрожит со мной рядом крупнокалиберной дрожью. – Пушкин, все не будет нормально. Все уже не нормально .

– А? – выныривая из сладостных мыслей, он не сразу оторвался от экрана. – Почему это? Что плохо?

– Ты посмотри мой новый выпуск – и все поймешь.

Пока заряжали запись, на экране Ека общалась с третьим участником шоу – мужчина вихлялся, как молодой Челентано, улыбался такой же обаятельно-обезьяньей улыбкой и всеми способами эксплуатировал свое с ним сходство. Я уже не удивилась, когда «Челентано» огласил свой «оригинальный рецепт» – это была запеченная курица, фаршированная рисом, кумкватами и фундуком.

– Кумкваты… Кумкваты… Кругом одни кумкваты… – потерянно лепетал Пушкин, смотревший параллельно две программы.

Ека эффектно тряхнула волосьями, пообещала телезрителям встретиться с ними «в следующую пятницу, в то же самое время» и скрылась под водопадом титров.

– Кто это сделал? – Пушкин наконец разгневался. Шторки под глазами налились грозной темнотой. Ирак и Славочка – ни дать ни взять пара омаров на выданье рыбаку – попятились к выходу.

– Карл у Клары украл кораллы? – спрашивал Пушкин и ощупывал при этом телефон, как любимую женщину, – в поисках нужной кнопки.

Далеко, в прохладной призрачной Бретани, меж зеленых утесов и зыбучих песков, бродил единственный человек, способный уберечь нас от позора в эфире. Впрочем, нет, не единственный! Мы совершенно напрасно забыли про Аллочку.
– Алла, пожалуйста, зайди к Гене и скажи Еке, что мы ее тоже ждем, – попросил у телефона Пушкин.
Ровно через три минуты, как всегда, незаметная, в чем-то сером, без украшений, Аллочка Рыбакова проскользнула в студию. Хотелось бы сказать, будто она внесла с собой глоток свежего воздуха, но это вранье – ничего она не внесла.

Пушкин готов был прикончить нас всех и непосредственно после этого наложить на себя руки, Славочка нервно доедал последний фаршированный желудок, фаршируя таким образом желудок свой собственный, ну а мы с Ирак отупело любовались, как он жует и сглатывает.

– Здравствуйте всем! – в студию влетела растрепанная Иран, а за ней – Ека. В черном жакетике, что был на ней в эфире.

Как только я увидела Еку, в животе у меня неприятно екнуло. Вот именно! Екнуло! Жили как сыры в масле, а потом – Екнуло.

Я хотела домой. Там Шарлеманя лежит на ковре, как дополнительный мягкий коврик с хвостом. Там тихо и пахнет родными вещами. Там никогда не екнет…

Пушкин тем временем почти взял себя в руки. Как все люди среднего возраста, в юности Пушкин всей душой принял советы Дейла Карнеги, популярного на заре 90-х, и в силу этого полагал, что способен справляться с любой ситуацией, оказывать влияние на людей и вообще перестать бояться и начать жить.

– Народ, – обратился к нам Пушкин, возреяв над разоренным столом, как великая идея – над умами. – Народ, мы столкнулись с очень неприятным и очень странным совпадением, которого у нас даже старики не припомнят. О горе, горе нам! Геня! Ека! Почему в ваших программах практически одинаковые рецепты?

Я поперхнулась воздухом. Он хочет сказать, что я – я, Геня Гималаева, звезда канала «Есть!», стащила рецепты у только что принятой на работу девицы?

– Пушкин, ты пошутил! – догадалась я. – Неужели ты серьезно думаешь, что я могла украсть у… у Еки? Да зачем мне это? Ты же знаешь, я каждый день сочиняю по сто новых рецептов!

– Минуточку, Евгения, – бесшумно, как хороший компьютер, включилась Аллочка (она единственная называет меня Евгенией, и только ей я это с большим усилием прощаю). – Давайте разберемся. Кто записывался первым?

– Я, – быстро ответила Ека и почти так же быстро исправилась: – Мы.

(Это очень важно, что она сказала «мы». В телевидении никаких «я» не существует, оно – коллективная секта.)

Аллочка милостиво кивнула. Сейчас начнет вещать.

И точно:

– Видите ли, Екатерина, у нас на канале естественным образом сложилась атмосфера редкого доверия, практически не свойственная другим телевизионным структурам. Павел Николаевич доверяет нам, а мы доверяем своим коллегам. И, знаете, я почему-то не думаю, что вы с Евгенией могли бы в один день сочинить три одинаковых рецепта… Екатерина, я хочу знать, когда вы придумали эти три блюда для «Сириус-шоу».

Аллочка изящно скрестила худые руки на груди и вонзила в Еку взгляд – как шампур.

Серые устричные глаза Еки подернулись перламутром, голос задрожал – ни дать ни взять моллюск в раковине.

– Я… я еще неделю назад решила, что мои гости будут готовить именно эти блюда, и я… я не знала, что мы так совпадем с «Гениальной кухней».

– Совпадете? – Пушкин возмущенно тряхнул волосами. – Да это не совпадение, а полный съем!

Ека молча подняла глаза на обидчика – из них синхронно, как гимнастки из-под купола цирка, двумя ровными дорожками стекали крупные многокаратные слезы. Девочки, которые вовремя научились красиво плакать, никогда не упустят возможности продемонстрировать этот навык публично – ведь зрители непременно откликнутся аплодисментами! Вот и Пушкин наш вздохнул и обернулся беспомощно к Аллочке, она же по-прежнему держала руки скрещенными на груди, словно удерживая себя от неосторожных поступков. «Аллочку – как Москву – слезами не размочишь», – подумала я и мысленно проводила было Еку на свалку телевизионной истории.

Вдруг раздался голос… нет, не голос – земляничное мороженое!

– Мы вообще никуда не выходили, – сказала Иран, отважно глядя в лицо Аллочке и стараясь при этом скосить взгляд в сторону Пушкина, чтобы охватить как можно больше собеседников. – Если что – я бы знала, правда…

Ека вытерла слезы и слегка откинула голову назад – будто заметила на противоположной стенке интереснейшую картину и теперь старалась запечатлеть ее в памяти. Заговорила она глухо, ни на кого не глядя – прямо как древняя старуха, обиженная на всех своих отпрысков разом.

– Я сама придумала эти рецепты. И я не ожидала, что они окажутся настолько банальными и что их скопируют даже… в другой программе. Обещаю, это не повторится.

Тут звонкой песней взорвался Аллочкин мобильник – неожиданно оптимистической мелодией с подвываниями и совсем уж несуразными «Йей-йей-йей». Воистину эта женщина – воплощенная загадка.

– Да, Павел Николаевич, – сказала Аллочка в трубку, по очереди метнув быстрый взгляд и в меня, и в Еку. – Да, у нас все нормально. Да, никаких проблем. Да, отличный прогон, через секунду отправлю вам копию. Да, у мамаши Пуляр раньше готовили отличный омлет. И не забудьте сапоги, если пойдете за устрицами. Всем передам. Все скажу. Отдыхайте спокойно. До встречи!

Отсалютовав трубкой невидимому П.Н., который, судя по всему, бродил в окрестностях Мон-Сен-Мишель, Аллочка неторопливо убрала мобильник в карман пиджачка и шлепнула ладошками по столу:

– В интересах канала, и, я думаю, вы все со мной согласитесь… Так вот, в интересах канала мы зарежем сегодня, Геня, твой выпуск. Видимо, это и вправду совпадение – удивительное совпадение. Но я вас обеих предупреждаю – чтобы больше таких чудес не было! У нас тут не церковь и не цирк, мне фокусы не нужны, ясно? Геня, тебе ничего не стоит быстренько переписать выпуск, вот давай сегодня после «Звездного меню» мы с тобой встретимся у меня в кабинете, и ты представишь мне новые рецепты. О’кей?

Аллочка встала. Следом за ней, как свита за королем, поднялись остальные.
Ека прошла мимо, не поднимая головы, а я все не могла оторваться от стула – будто меня прилепили к нему крыжовенным джемом.

Глава восьмая,

где последовательно появляются плохое настроение, Остап Бендер и устрицы

Бывают дни, когда все вокруг – от погоды до прохожих, от мыслей до собственных внутренних органов, будто сговорившись, вызывает самые отвратительные чувства. Что делать? Даже у оптимистов случаются жизненные затемнения, неотвратимые, как зима. Сегодня в зеркалах торгового центра, коварно расставленных буквально на каждом шагу, я видела не привычное, вполне миловидное лицо, а словно отдельные сегменты-фрагменты не самой удачной фотосъемки. Тонкие морщины на лбу и под глазами – эскизы будущей старости, которая пока примеривается к прыжку. Тусклые (не верьте своим телевизорам!) волосы – без присмотра мастера они тут же отбиваются от рук. И глаза, точнее, взгляд, лишенный всяческого выражения, – неудивительно, что даже случайно встреченные поклонники сегодня разбегаются на все четыре стороны.

Обычно мне нравится бродить по торговым центрам, которых в нашем городе настроили в таком количестве, что на каждого покупателя скоро будет приходиться по нескольку штук. Нравится не потому, что к этому настойчиво призывают глянцевые журналы, одержимые вопросом: «Существует ли жизнь после сорока лет?» (правильный ответ: «Нет»), а потому, что в магазинах мне удается полностью отключить вредоносные мысли. Когда я заставляю себя не делать ничего – и не занимать голову чтением или музыкой, то лучше всего это получается в процессе вегетарианского шопинга, абсолютно безвредного для психики и кошелька.

Увы, сегодня вегетарианский шопинг категорически не работал. Сегодня мне в каждом зеркале назойливо предъявляли усталую тетеньку, успешно перевалившую за ту самую грань, что отделяет «просто жизнь» от молодости. Тетенька испуганно моргала и отводила затравленный взгляд от одного зеркала – лишь для того, чтобы отразиться в следующем.

А раньше я считала, что первые признаки старения (как деликатно выражаются составители текстов для коробочек с дорогими кремами) – такое же незыблемое условие женской состоятельности, как наличие первой аварии в послужном списке начинающего автомобилиста. Пока не прочувствуешь сам, как это – внезапно врезаться в другую машину, не имеешь права считаться водителем. И пока на лице не прорисовалась первая морщина, не имеешь права называться женщиной. Повторюсь, это раньше я так считала, чтобы подбодрить себя и своих телезрительниц.
Я всегда и со всеми старалась быть доброжелательной и вообще светлой, как Снегурочка. А вот Юрик Карачаев недавно заявил в беседе с П.Н., что доброжелательность, корректность и оптимизм в творчестве – три главные беды нашего времени, которые сводят таланты в могилы или к нулю. П.Н. возмущенно пересказал мне слова Юрика, но я не стала негодовать с ним на пару, а задумалась: может, правда, хорош уже превращать лимоны в лимонад? От лимонада тем паче бурчит в желудке и хочется пи́сать.
В торговом центре, где я бродила с утра, невыгодно отражаясь в зеркалах и переваривая вчерашние события, имеется несколько туалетов, по-европейски красивых и даже снабженных автоматическим спусковым устройством для унитазов. Тем не менее грязь в этих туалетах отнюдь не европейского вида, а на дверях кабинок приклеены бумажки с убедительными просьбами «Не вставать на унитаз ногами». Умываю руки, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Попробуйте, убедитесь, что сделать это не так просто – особенно если речь идет о женщине, на протяжении многих прекрасных лет благосклонно относившейся к зеркалам.

…Сегодня из Парижа возвращается разъяренный П.Н.

Я позвонила ему поздно ночью, после записи еще одного выпуска программы «Гениальная кухня» (пять рецептов для детского праздника) и теплой, дружественной телевстречи с депутатом Горликовым, пытавшимся воплотить на кухне свои представления о прекрасном. Горликов отчаянно злоупотреблял выражениями вроде «потребительская корзина» и вообще сводил меня с ума. Не понимаю, кому пришло в голову выбрать такого в депутаты – лично у меня после полуторачасового общения с Горликовым возникло страстное желание стукнуть его по носу швейцарским молотком для отбивных. Разумеется, я сдержала порыв. Потому, что я – профессионал, и еще потому, что молоток жалко.

Горликов между тем остался всем доволен – мы с ним приготовили «Депутатскую закуску» из маслин, буженины и черри-томатов, сварили суп «Мечта народа» из форели с молоком и даже приготовили десерт – творожный крем «Дума».
Невидимые миру слезы текли исключительно по сю сторону камеры, и «Звездное меню» на этот раз понравилось даже Аллочке. Как обычно, скрестив руки на груди и мерно покачивая узенькой змеиной головкой, она присутствовала при записи программы, что называется, от и до. Новый выпуск «Гениальной кухни» таким же образом курировал Пушкин, забравший впоследствии домой циклопический кусок клубничного чизкейка – для дочки Сашечки. Так меня не контролировали со школьных времен, когда я, обливаясь слезами, делала математику, а мама нависала надо мной, будто крепостная стена.
Я вернулась домой часам к одиннадцати. Встревоженная Шарлеманя выписывала вокруг меня круги, как голодная акула. Не раздеваясь, я повалилась на пол рядом с кошкой и, уткнувшись в безотказный шерстяной бочок, заплакала. Плакала я долго – пластала от всей души , как выразилась бы Вовочка (волонтер-хранитель народных мудростей и диалектных слов), пока не услышала, что рядом еще кто-то подвывает в тон… или поет? О, как же давно не слышно было этого пения! Год назад я забила в телефон особый сигнал для звонков П.Н. – песню Остапа Бендера в мироновском исполнении: «Нет, я не плачу и не рыдаю, на все вопросы я открыто отвечаю…»

Остап пошел на второй куплет, когда я, проклиная все, нашла мобильник.

– Да, да, да, Павел Николаевич! – Крик мой насмерть перепугал бедную Шарлеманю.

Гнусавость голоса, так старательно наплаканную, скрыть было невозможно, да, впрочем, и не нужно – П.Н. никогда не обращал внимания на пустяки. Я слышала, как плещутся волны, – П.Н. ужинал на берегу залива… (То, что он ужинает, я тоже прекрасно слышала – зачем прерывать трапезу для такой мелочи, как телефонный звонок на родину?)

– Приятного аппетита, – не к месту пожелал П.Н.(на часы он, разумеется, не смотрел), и я его искренне поблагодарила. Шарлеманя тигриными шагами мерила кухню, подвывая не хуже, чем давеча мы с Остапом. – Слушай, я сейчас отсмотрел Екин эфир… ну что ты скажешь?

– Ничего не скажу, – угрюмо сообщила я.

Шарлеманя села рядом и гневно сощурила зеленые глаза, похожие на маленькие светофорные сигналы.

А у П.Н., там, в трубке, дерзко крикнула чайка. Мой ответ, судя по всему, тоже был слишком дерзким, потому что начальник смолк, погрузившись в долгую (и золотую, как вскоре докажут телефонные счета) паузу.

– Это я устрицу глотал! – доверчиво объяснил П.Н., шумно запив несчастную вином. В отношении вина и прочего алкоголя я веду себя, как скучнейший мормон, – и даже в рецепты без крайней необходимости не добавляю ничего, способного изменить сознание. П.Н. тоже не слишком увлечен спиртосодержащими напитками, но винцом порой балуется, особенно если сомелье попадется болтливый. – Мелковатые у них тут устрицы. Вот в Канкале… Помнишь, какие там были Змеи Горынычи?

Он еще и Канкаль зачем-то вспомнил.

Мы часто с ним путешествовали – гастротуры, фуд-фестивали, редкие рестораны. Канкаль… Ловушки для устриц на отмели, простецкие закусочные, бугристые раковины… Здоровенные бретонки лихо вскрывают эти раковины, режут пополам лимоны и льют до краев ледяное белое вино.

Шеф глотал устриц, я – слезы.

– Павел Николаевич, ты не думай ничего страшного, но у меня, кажется, легкое переутомление.

– Если оно легкое, значит, все не так страшно, – жизнерадостно откликнулся П.Н., но тут же придал голосу встревоженную интонацию: – Хочешь в отпуск? Прилетай! Ека сможет тебя подменять…

– Вот спасибо! Уже подменила. Сегодняшний эфир, если тебе интересно, она полностью слизала с «Гениальной кухни»: из трех ее рецептов два моих.

Трубка возмущенно раскашлялась, потом П.Н. попросил (не у меня, разумеется):

– Лядисьон, сильвупле, – и, пока официант бегал за счетом, спросил теперь совершенно другим голосом: – А почему об этом никто не сказал мне? Почему Аллочка даже не удосужилась мне позвонить? И Пушкин заявил, что все нормально?

– Наверное, они не хотели тебя тревожить, – предположила я, мысленно ругаясь энергичными словами. Вот ведь идиотина, наябедничала, как маленькая девочка, – и теперь весь канал и Ека, все будут знать, что я испортила П.Н. отпуск. Это Канкаль во всем виноват! Представила тамошнюю благодать, расслабилась и выпустила из-под контроля чувство реальности – вот оно, болтается под потолком, как воздушный шарик! Разве можно расслабляться в беседе с начальником – даже если он на расстоянии тысяч километров безмятежно поедает устриц?

– Мерси боку, – строго сказал П.Н., звякнув мелочью. Полная иллюзия, что он сидит рядом со мной. – Я прилечу завтра вечером. К ужину буду у тебя. Аллочке и Пушкину скажи, пусть начинают вешаться. И эта новенькая тоже, я не посмотрю, что она гений.
– Павел Николаевич! – взвыла я, но трубка уже отключилась, а когда я дрожащим пальцем нажала кнопку вызова, абонент был полностью недоступен. По крайней мере для меня.
…Брожу по крытым улицам торгового центра, бесцельно разглядываю безголовые манекены и оттягиваю момент, когда все-таки придется поехать в «Сириус» за продуктами. Я знаю – единственное, что мне сейчас поможет, – многочасовая вахта на кухне, бесконечное дежурство у мартена, после которого отваливаются ноги и темнеет в глазах. Трудно – сейчас кажется, что невозможно заставить себя это сделать, но в решающий момент я сама себя пинками загоню в «Сириус» и выберу там самую большую тележку.

В сумке страстно запел Оскар Бентон – этот телефонный сигнал предназначен для неблизких, но важных и нужных людей.

Звонила секретарша прекрасного доктора Дориана Грея:

– Евгения Александровна, вы помните, что у Дениса Григорьевича сегодня с вами встреча?

Бог ты мой, ну, разумеется, Евгения Александровна ничегошеньки не помнит!

Я помчалась на стоянку, не оглядываясь на зеркала и витрины, – срочно в «Сириус»! Потом на прием к специалисту: доктор Дориан Грей – как раз то, что требуется накануне ужина с П.Н.
А ужин приготовить я всегда успею.

Глава девятая,

где читателю наконец представится возможность познакомиться с прекрасным доктором Дорианом Греем, П.Н. – вкусно отужинать, а Гене – получить мешочек полезных подарков

Гоню тележку к прилавкам «Сириуса» – будто каравеллу к желанным берегам (или прочь от них, что в принципе одно и то же). Отличное филе семги, напоминающее розовый вымпел, я прошу разрезать пополам. Кунжутные семечки у меня есть, как и паста «мисо», но надо взять васаби в тюбике и дикий рис, похожий на семечную шелуху, – после французских изысков П.Н. непременно порадуется чему-нибудь восточному, острому. На закуску – профитроли двух видов, одни с оливадой, другие – с копченой скумбрией, хреном и взбитыми сливками. А на десерт подам что-нибудь простое и меткое – как стрела в глаз! – навроде жареной клубники с перцем. По дороге к кассам я нахватала еще много всего: нарезанные кругляшками оливки, кукурузные чипсы, три твердых, как Буратино, авокадо (к выходным они будут мягче масла), сушеный чеснок, горгонзола, шалот, картофель, бисквитное печенье для чизкейков… В итоге получилась полная корзина продуктов, и длинная лента чека лезла из кассового аппарата, извиваясь древним свитком.

– Геня! – Голос словно дуло в спину.

Кассирша с перепугу выронила монетки из ладони, а по движущейся ленте агрессивно поползли пакеты следующего покупателя – ползли они, как лазутчики. Мой знакомый повар Гриша Малодубов метко выбрасывал продукты из тележки. Любой баскетболист позавидует – ни одного промаха.

– Откуда телятина? Я тоже хочу такую!

Здороваться и соблюдать всякого рода официальности с Гришей не обязательно. Это личность самостоятельная и стихийная. Работать с ним на кухне легко было бы разве что персональному помощнику Гордона Рамзи. Многие уверены, что Гриша подражает Рамзи, да, боюсь, он так и не посмотрел ни разу знаменитую программу – я же говорю, он человек самостоятельный и стихийный.

А мясо Гриша и вправду выбрал отменное – хоть на рынке торгуй.

– Последнюю забрал! – объяснил Гриша, грозным взглядом отслеживая, как кассирша ведет счет покупкам. – Слушай, Геня, мне вчера звонила от вас одна дамочка, просит выступить в новой программе. Я удивился, почему ты сама не сообщилась. Разлюбила?

И придвинул ко мне белесое, частями румяное лицо, похожее на пятку. Я инстинктивно дернулась. Гриша – хороший повар, но в жизни – вахлак вахлаком. Не понимаю, как Нателла с ним уживается – она, помимо того что жена Малодубова, еще знаменитый в городе ресторанный критик. Эффектная штучка. И все же я дернулась не поэтому.

Интересно, если я без предупреждения нагряну к родителям, Ека что, будет пить с ними чай? Я так разозлилась, что даже Гриша – при его пониженной чуткости – понял, что лучше отпустить меня восвояси. Неслыханное дело! Рядовая встреча с Гришей обычно растягивается на целый час.
Я толкала тяжеленную тележку к парковке и думала о прекрасном докторе Дориане Грее. Если мне кто и сможет сейчас помочь, так только он.
Я честно верю в неслучайность случайностей и во всяком жизненном происшествии – пусть оно кажется невинным, будто дорожный знак, – пытаюсь увидеть предупреждение, шанс или запрет судьбы. Давным-давно, в самолете, мирно летевшем в Москву – к финалу литературной премии, мимо моего кресла прошла (как впоследствии и сама премия прошла мимо меня) очень яркая и странная девушка. Химически-красные волосы, сверкающие синие глаза – будто сапфиры выскользнули из оправы безутешной владелицы. Чересчур элегантный для раннего самолетного утра костюм. Я, как мужик, обернулась вслед красавице, она потопталась в очереди у туалета и скрылась в кабинке. Я проводила ее взглядом и на обратном пути. А потом, когда самолет приземлился и я вместе со всеми побежала к экспрессу до «Павелецкой», первым человеком, которого я увидела в вагоне, была именно сразившая меня попутчица.

Я тогда и не помышляла о телевидении, а честно собиралась вырастить из себя писателя. У меня был кое-какой успех – пара шорт-листов, пято́к книг и море разливанное предложений выступить в районных библиотеках. Вот и тогда я ехала в Москву не просто так, а для того, чтобы посидеть в зале, где дают престижную литературную премию, и по возможности высидеть себе награду. Мой удел – сейчас я это знаю наверняка – добраться до финала, предъявить себя и книгу надменным столичным литераторам, а потом убраться на малую родину, освободив дорогу более достойным претендентам на престол.

На сей раз кураторша состязания – курносая дама в белорусском трикотаже и деревянных бусиках на багряной шее – даже не внесла меня (участницу – как бы то ни было – шорт-листа) в список приглашенных лиц. Пришлось долго объяснять охранникам, кто я такая и чего мне тут надобно, старче.

Все же, повторюсь, тогда я еще собиралась стать писателем и потому всматривалась в окружающую действительность внимательно и цепко, как папа Карло – в полено. И странная девушка, упорно наблюдавшая березовый пейзаж за окном, в конце концов поймала мой взгляд и сказала что-то незначительно приятное, открывающее дорогу разговору.

Ее звали Агнесса – я чуть не свалилась с лавочки, – она работала адвокатом. Интуиция рванула с места вскачь – зачем мне может понадобиться адвокат? Все случайности – не случайны, значит, встречу с Агнессой судьба припасла с дальним умыслом. Вопрос: каким? Может, мне предстоит судебное разбирательство?

Дорога до Павелецкого занимает сорок пять минут – учебный час. Я изучала Агнессу – она полностью заняла время, рассказывая о семье, работе и жизненных принципах. Общительная девушка! В Москву она летела на собеседование; я спросила, на какое число у нее куплен обратный билет, и не удивилась, услышав, что на послезавтра. Этим рейсом собиралась вернуться и я.

В метро мы распрощались. Московская толпа быстро замазала яркую Агнессу темными штрихами, через полчаса я о ней и думать забыла. Быстро пришел вечер, и позорный финал – мне, впрочем, вручили эффектный букет и утешительный диплом. На фуршет оставаться сил не было, и, подметая букетом мостовую, я побрела было ночевать к троюродной тетке, как вдруг вспомнила, что обратный билет у меня с открытой датой. Сунула букет юноше, ждущему зазнобу у незнакомого мне памятника, поскакала на «Павелецкую» – и успела на последний, ночной рейс. Агнессы в самолете, разумеется, не оказалось – это было бы чересчур даже для бога случайностей.

Через месяц мы снова встретились в нашем городе – в бассейне. Точнее, в раздевалке бассейна – Агнесса ловко стягивала мешки-бахилы с туфель. Красные волосы, сапфировые глаза… Судьба настойчиво толкала нас друг к другу, но при этом не объясняла: зачем?

Агнесса рассмеялась, когда я спросила ее об этом. По ней – случайные встречи, и только! Но ведь город у нас пусть не Москва – все равно несколько миллионов жителей, и некоторых знакомцев я не встречаю десятилетиями! А тут пожалуйста – случайные встречи. Нет уж, теперь я ни за что не отпустила бы Агнессу просто так – мы обменялись телефонами. И вновь случайно встретились через полгода – я в ту пору читала депрессивные книжки и приставала к ближним с философическими вопросами, которые – по опыту знаю – дико раздражают людей, пребывающих в нормальном состоянии духа.

Агнесса была все с теми же красными волосами, а вот линзы успела сменить на зеленые, я бы даже сказала, зеленющие. Зимняя городская толпа раскрывалась перед русалкой Агнессой, как книга. А сама русалка немедленно позвала меня в кафе – душистый уютный зальчик, где готовят очень правильные десерты. Люблю правильные десерты и еще люблю легких на подъем людей – как они прекрасно смотрятся на мрачном фоне вечно занятых зануд, которые в декабре назначают встречи на февраль! Агнесса же запросто могла (и сейчас, я уверена, может) отменить важные – с общепринятой точки зрения – дела в пользу незначительных и мелких.

Мы заказали кофе, улыбнулись друг дружке, и тут в кофейню вошел бодрый мужчина в элегантном пальто и с порога рассиялся, завидев Агнессу.

– Вот, кстати, и человек, который может тебе помочь значительно лучше, чем я, – сказала Агнесса, представляя приятеля – психотерапевта Дениса Григорьевича, которого я быстро переименовала в Дориана Грея.
Дело в том, что он был избыточно красив, кроме того, внешность его явно не соответствовала прожитым годам. Годы мелькали только в серых глазах доктора Грея – как рыбки в аквариуме. Вопрос о припрятанном портрете возник у меня при первой встрече, которая состоялась благодаря Агнессе – судьба уж так старалась не провести меня мимо, что назначила им встречу в том самом месте, в тот самый день.
За каких-то полгода доктор Дориан Грей распутал все узлы, отучил меня от курения и надарил ворох бесценных идей. Главным же приобретением, сделанным в его приемной, оказалось знакомство с одиноким богатым гурманом, одержимым идеей создания в городе кулинарного телеканала. Павел Николаевич Дворянцев подарил мне новую жизнь и не особенно настаивал на том, чтобы я выдернула из книжки исписанные страницы – это я сделала по собственному почину.

Из неудачливой писательницы Евгении Ермолаевой я превратилась в популярную телеведущую Геню Гималаеву. П.Н. стал моим боссом и вдохновителем, доктор Дориан Грей – прочным костылем и тайной поддержкой, что же касается Агнессы, то она выполнила свою задачу и скромно удалилась. Однажды я видела ее на фуд-шоу в Москве – махала рукой, но она почему-то не подошла. Я думаю: что, если никакой Агнессы и не было? Вдруг это мое отравленное сочинительскими демонами воображение соткало ее из тяжелого бортового воздуха? А потом чудесное создание сопутствовало мне – как личный добрый дух?
Так или иначе, всякий раз, оказываясь в приемной Дориана Грея, заставленной венской (естественно!) мебелью, я вспоминаю моего красноволосого ангела.
Дверь открыла очередная секретарша Дориана – на сей день мини-блондинка в макси-юбке с разрезом, словно сделанным бритвой. На прежнюю девицу, служившую здесь еще в апреле (это был высокий и чернявый длинноволосый скелетик, будто наспех выложенный спичками), новенькая походила примерно так же, как походят друг на друга фильмы «Красотка» и «Ночи Кабирии». У Дориана слабость – окружаться молодыми, едва созревшими девицами, принадлежащими совершенно разным типам красоты. Общее у них – краткий срок пребывания на месте службы. Секретарши доктора, соберись они в одной комнате, с легкостью могли бы составить ядро образцового публичного дома.

Блондиночка, умеренно виляя задом, провела меня к кабинету Дориана и там замерла, прислушиваясь. Не знаю, что доктор делает со своими секретаршами, но они боятся его, как морщин на лице и растяжек на груди одновременно.

– Знаете, – шепнула блондиночка, – у Дениса Григорьевича внезапно случилась встреча… Я уже хотела позвонить вам, но Денис Григорьевич сказал, что успеет…

Что ж, накладки бывают у всех – и психоаналитик, даже такой, как Дориан Грей (он все делает не по правилам, и потому коллеги его страстно ненавидят), тоже имеет право по ошибке продать два билета на одно место. Я глянула на часы – минут тридцать могу и подождать. Семга готовится быстро, а рис вообще варится сам по себе.

– Хотите чаю или кофе? – предложила секретарша, и мне стало ее жалко.

Совсем молоденькая – в дочери она мне пока не сгодилась бы, но в младшие сестры или племянницы – запросто. Губы обкусаны, а на ручонках, голых до плеч, – гусиная кожа. Молодых девочек мне всегда ужасно жаль – никто не знает, что с ними станет и каких глупостей они натворят. С облегчением вспоминаю про свои тридцать шесть – не приведи бог вернуться в мои же двадцать.

Секретарша неприкаянно послонялась по комнате, потом все же уселась за компьютер и, воровато скашивая на меня глазки, застучала по клавишам. «Роман пишет», – почему-то решила я. Если так, то девчонку и в самом деле жаль.

Когда я писала свой первый роман, я относилась к этому труду так серьезно, будто от него зависела судьба минимум нескольких поколений. Еще помню, как Тот Человек присутствовал при рождении нескольких моих бумажных младенцев (других, небумажных, тем паче никто не дождался) и с бережным напором акушерки принимал многостраничных детей. Увы, младенцы оказались не из тех, которыми можно гордиться, а Тот Человек, как я уже рассказывала, где-то обронил интерес и ко мне, и к моему творчеству разом. Недавно я встретила его в «Сириусе», и он глянул – как выстрелил – мимо меня. Не узнал!

Надо бы рассказать об этом Дориану.

– Дашка! – очень вовремя крикнул из-за двери прекрасный доктор, и секретарша снялась с места без разбега.

Мне ужасно захотелось прочесть то, что скрывалось за щитом ноутбука. Я не успела встать, как дверь снова открылась и прямо на меня, улыбаясь, пошла новая звезда канала «Есть!» Ека Парусинская.

– Здравствуй, Геня! – приветливо сказала Ека и дружески коснулась моего плеча. Легонечко так прикоснулась, отработанным жестом. Не помню, кстати, чтобы мы переходили с ней на «ты».

– До свидания, Геня!

Ека удалилась, а Дориан выскочил из кабинета, мечтательно ковыряя зубочисткой в ухе. У прекрасного доктора такая степень уверенности в себе, что он демонстрирует не самые этикетные привычки. Никак не привыкну к тому, что он снимает ботинки во время консультаций и с наслаждением шевелит пальцами – во-первых, очень хочется сделать то же самое, во-вторых, это дико отвлекает от беседы. Не исключено, что Дориану это и нужно. И то и другое.

– Прошу прощения, – неискренне сказал доктор, увлекая меня в кабинет. Там пахло Екиным ванильно-вонючим парфюмом и немного едким зеленым мылом, которым, подозреваю, по старинке мыл голову Дориан.

Опять все повторилось, как в игрушке-симуляторе, где моя героиня постоянно попадается на удочку: я забыла, как красив Дориан, и смотрела на него раскрыв рот.

– Новая болящая?

– Геня, я не обсуждаю пациентов. Единственный болящий, которого я готов с вами обсуждать, – вы сами.

И пошел гордой поступью к столу, и уселся, демонстрируя тонкий профиль. Вот он – в буквальном смысле – тонкий психолог.

– А как вообще дела? – снизошел.

– Спасибо, что спросили! Потому что дела уже совсем не похожи на дела. Знаете, как бывает, когда вокруг все рушится.

Дориан весело хрюкнул. Когда я начинала к нему ходить, честно подозревала его в желании озолотиться, а вовсе не в стремлении помочь. Я ошибалась – эти два намерения в нем гармонично сочетались.

– Я не случайно спросила у вас про ванильную барышню. Это наша новая сотрудница, и она меня преследует.

– А если ей кажется, что все происходит в точности наоборот?

Я вскинулась:

– Она вам так сказала?

– Да она вообще меня не интересует, Геня! Меня интересуете вы!

Не получалось у нас сегодня контакта. Да что там контакт – не было и завалященького взаимопонимания. Дориан не желал обсуждать Еку, а я хотела поговорить именно о ней. Но поскольку время оплачено (Дашка или как там ее забрала деньги непосредственно на входе в святую обитель психоанализа), прощаться я как практичный человек не стала. Что ж, существует хороший старый способ отвлечься от мучительной проблемы – вовремя переключиться на другой нарыв, пусть даже он пребывает в относительно спокойном состоянии.

Я начала рассказывать Дориану про Того Человека. Про то, как я встретила его недавно в магазине, а он меня не узнал.

– Господи, ну а вы-то зачем его узнали? Вы что, все еще его помните? – удивился прекрасный доктор.

Именно доктор Дориан Грей помог мне избавиться от призрака неудачной любви (если бы она была пирогом, то внутри он оказался бы сырым, а снизу подгоревшим, с чернявенькой, как прежняя секретарша, корочкой). Агнесса вручила доктору мои жалкие – пусть и живые – останки, а он заново – играючи! – собрал из них нового, жизнеспособного человека.

В этом самом кабинете я рассказала Дориану то, что не решалась признавать. Тот Человек разлюбил меня быстро и резко, сосиски варятся дольше! Минуту назад, кажется, он был одержим мной, как бесом, но минута прошла, бес улетел, и на месте любви – отвращение. Тот Человек и сам не понял, что теперь у него вместо любви – отвращение, он по инерции продолжал обнимать меня, но уже не любил. Последние крошки любви еще, впрочем, сыпались, но их было вопиюще мало, даже колобок не слепишь. Зато отвращения становилось все больше. Я не могла поверить: это Тот самый Человек, который убил несколько лет на красивые рассказы о своей любви ко мне.

Отвращение к себе – совсем другое дело, но видеть, как тем же отвращением – возможно, даже крепче заваренным, пропитывается до краев единственно нужный тебе человек… Когда он целует тебя и ему противно, когда он звонит и ненавидит тебя за то, что ты существуешь…

Сейчас я ковыряюсь ножом в ране, но это помогает не думать о Еке.

– Вы тратите уйму времени на описания, – перебил меня тогда Дориан, – я бы сказал проще. Вы ему надоели, вот и все.

– Надоела? Я?! Смехотворно! Этого просто не может быть!

– Может, – сказал жестокий доктор. – Все друг другу надоедают. Рано или поздно.

Когда я наконец поняла, что имеет в виду Дориан, мне стало легче. И я пошла на поправку – с того самого дня. Собственно говоря, я продолжаю к ней идти – потому что окончательно избавиться от тени Того Человека пока не удалось, но я давно смотрю на это затемнение как на нечто весьма условно относящееся к моей жизни.

…Сегодня спасением и не пахло.
– Встретимся через месяц, Геня, – сказал Дориан, а я, поднимаясь с кушетки, вдруг заметила на его столе фотографию. Это был снимок девушки в сером платье – вот и все, что я могу сказать. Потому что Дориан нетипично для себя покраснел и спрятал фотографию. Все верно: он – мой врач, а я – не его конфидентка. И все же, думала я, навеки прощаясь с Дашкой (через месяц меня встретит здесь новая девушка), интересно узнать, кто это там, на фотографии? На ком так хорошо сидит серое платье?
Пока я была у Дориана, день скуксился. Вокруг моей машины лежали несколько собак в гордых позах уличных сфинксов, предлагающих разгадать какую-нибудь загадку. Например… загадку отсутствия в нашем городе достаточного количества помойных ящиков. Потрясающая чушь лезет в голову после визита к психотерапевту – пусть и бесполезного.

Я вспомнила беседу с Дорианом и подумала: надо было рассказать ему о том, что я никогда не любила мать Того Человека. Эта женщина вполне прилично готовила, но я не могла заставить себя попробовать ее кушанья. Помню, сидим мы с Тем Человеком за столом у его мамы и он – редкий случай, ведь он практически никогда не ел при мне! – с аппетитом нажевывает всякие вкуснящие штуки, а я гоняю по тарелке ни в чем не повинную куриную ножку… Вот и Екину стряпню я ни за что не стала бы пробовать – не смогла бы проглотить продукты, к которым она прикасалась.

Не могу я точно так же читать книги людей, которые мне противны или просто – неприятны. Не могу абстрагироваться от личности «создателя» – и спокойно вкушать сделанные им блюда. У меня есть знакомый писатель, исключительно способный ко всякого рода подлостям – раньше, до того как узнать об этом, я совершенно спокойно и с удовольствием его читала, но после – не смогла проглотить ни буквы.

К счастью, поваров и писателей в нашем мире – как недорезанных собак в корейской кухне. Проектировщики, например, встречаются в моей жизни значительно реже. И даже филологов, не поверите, в ней заметно поубавилось.
Кстати, о филологах, пусть и бывших. П.Н. уже через несколько часов постучит в мою дверь, а ужином там и не пахнет!
Впервые за минувшие сутки мне захотелось готовить – до судорог! И я готовила в тот вечер так, как делала бы это мать большого семейства накануне внезапного приезда ста двадцати четырех гостей. Вдавливала кунжутные семечки в сочную плоть семги, варила морковный суп и дикий рис, взбивала тесто для профитролей, которые распускались потом в духовке диковинными желтыми розами… Я не могла остановиться: напекла булочек с черникой, сделала гуакамоле, который был совсем не в тему ужина, и принялась было разделывать слоеный пирог с брынзой, шпинатом и тмином…

В дверь позвонили. Довольная Шарлеманя, слизывая с усов последнюю память о семге, побежала навстречу П.Н. – а у меня руки были в муке по локоть, словно бальные перчатки, так что я на секунду задержалась.

– Не пускаешь? – возмутился гость, с порога вручая мне громадный бумажный пакет.

Я заглянула туда, догадываясь, что увижу, и опасаясь, что неправильно догадываюсь. Зря боялась, П.Н. свое дело знает туго. В пакете нашлось все, чего нельзя купить в нашем городе: банка с нежной, как заря, тарамой, три блока качественного фуа-гра, миндальные лепестки, тюбик марципановой массы, очищенные несоленые фисташки, шафран, лавандовая соль, чай от Фушона и – на самом дне – большая порция надежды, которая у меня давно закончилась.

Ужин решили сервировать на кухне – так быстрее и уютнее.

На канале «Есть!» в это самое время шла рейтинговая программа Давида Колымажского – вечерний хит-парад кулинарных провалов «Фиаско». Сегодня первое место заняла домохозяйка из городка Нижний N, представившая на суд публики картофельное пюре омерзительно розового цвета и мини-пиццу из баранок.

Профитроли П.Н. уничтожал, как монстров в компьютерной игрушке, – последовательно и страстно, морковный суп смаковал, как долгожданную победу, а рыбу изучал подробно, как новый договор с перспективным, но хитрозадым партнером.

На булочках я не выдержала и спросила:

– Что будем делать, Павел Николаевич?

Я имела в виду Еку, себя и канал «Есть!», но П.Н. был настроен лирически, серьезных разговоров не захотел и пробурчал какую-то банальность вроде того, что утро вечера мудренее.

И что ночь мудрее обоих.

Глава десятая,

в которой Еке вновь удается перехватить микрофон

– Скажите, вы боитесь старости?

Журналистка лезет сразу и в лицо, и в душу – интересно, их этому обучают на факультете медийных наук или они приобретают такие свойства естественным путем?

Ека усмехнулась, задумавшись, и тут же прогнала видение.

В ее мечтах журналисты обычно были напористыми, но не наглыми, задавали только те вопросы, которые Ека успела всесторонне обдумать.

– Нет, – улыбнулась бы она, – я не боюсь старости. Моя работа не зависит от возраста – я не актриса.

Еще виртуальная журналистка спрашивала бы о том, какое у Еки любимое блюдо, кем она хотела стать в детстве и что у нее за планы на будущее. Вопросы журналистам всего мира раздают распечатанными в стомиллионном количестве экземпляров. Но Ека бы терпеливо отвечала. Планов – множество, она не станет ими делиться – из суеверия. В детстве метила в писательницы. Любимое блюдо – апельсины с корицей.

Журналистка невозможно разочарована апельсинами. Как-то уж очень просто это звучит, но Ека непреклонна – апельсины с корицей, точка.

От досады журналистка стреляет в упор:

– Скажите, Ека, вам не скучно быть второстепенной героиней?

Ека задыхается, скребет по одеялу скрюченными пальцами, насмерть пугая кошку, а потом… просыпается. Долго приходит в себя, разглядывая стопу кулинарных книжек на столике. Тут все, что нужно, – от Огюста Эскофье до Елены Молоховец, от Александра Дюма-отца до «Организации общественного питания». Сверху, обложкой вниз, валяется роман Евгении Ермолаевой «Больное».

На часах ночь-полночь. Кошка успокоилась и намерена спать до утра, свернувшись пушистым рулетом.

Ека отпускает дурной сон, взмывающий под потолок тяжелым облаком, и думает: не скучно ли ей быть второстепенной героиней?

Геня тоже могла бы стать второстепенной героиней романа – и в том, что мы взяли ее на главную роль, нет никакой логики, а есть сплошной авторский произвол.

– Я ничем не хуже! – говорит Ека и ребром ладони, будто каратист, сбивает верхнюю книжку.

Книжка жалко летит на пол и встает на мятые странички, как ребенок на слабые еще ножки. Или, напротив, как старик – на ослабевшие за долгую жизнь ноги. Не книжка – домик-шалашик для маленьких человечков.

Возмущенная кошка покидает нагретое место и скрывается в темноте ночного дома – кошка не выносит шума и зрелищам предпочитает хлеб.

Ека думает, что сможет вынести все и что препятствия, вырастающие на ее пути, будут падать одно за другим, словно кегли от умело закрученного удара.

Ека поднимает с пола книжку-шалашик и читает выстраданные Геней строки.

Страдание давным-давно испарилось, а строки остались и вызывают в памяти Екины сочинения шестилетней, кажется, давности. Под некоторыми Ека даже могла бы подписаться, но не будет, конечно же. Ей гораздо больше – и нестерпимо, если честно, – хочется расписать странички неприличными словами, но она и этого делать не станет. Книжка – не Екина. Под портретом молодой Гени (с косой – не в руках, а на голове, разумеется) – дарственная надпись: «Милой Светочке». Книжку на днях ей дала Иран, обещавшая найти этот роман и отобравшая его на время у милой Светочки.

Генину книгу Ека читает так, будто пьет горькое лекарство – сморщившись, через силу: не хочется – но надо. В книге Еку раздражает все: от игривой девичьей обложки до нарочито белой бумаги, от сюжета до языка, от заплетенных до состояния полной неразберихи слов до щедро рассыпанных по страницам знаков препинания (Гертруда Стайн в гробу бы перевернулась!). А больше всего Еку раздражает то, что книга вообще существует. Самой Еке не пришлось дождаться своей книги, если помните, последнюю щепку в костер, на котором сгорала надежда, подбросила ныне безымянная злая критикесса, сочинившая внутреннюю рецензию. И теперь Ека смотрит на книгу соперницы, как бездетная тетка на румяного наследника своей сестры. Этого наследника ей хочется покалечить, убить или же… тайком усыновить. Продвигаясь в глубь романа, расталкивая лишние слова, Ека чувствует страшное – на самом деле книга ей очень нравится. Ей нравится все – от милой девичьей обложки до безупречно белой бумаги, от сюжета до языка, от неожиданно встретившихся и обретших совместное счастье слов до вполне уместных знаков препинания (какое нам дело до Гертруды Стайн?). Больше всего Еке нравится то, что книга существует… но это неправильное, неверное, нечестное чувство! Поэтому Ека, как подобает стойкому борцу с неправильными чувствами, не умиляется, а шипит, как раскаленное масло, и этим в очередной раз вспугивает кошку, догадавшуюся наконец о том, что за адская выдалась нынче ночка.

Еке теперь – до утра не уснуть. Она задремывает, и в сон являются персонажи Гениной книжки и ее собственные, родные позабытые герои недописанных рассказов. Во сне и те и другие так прекрасно ладят друг с другом, что Еке – во сне – хочется рассказать об этом Гене, но она тут же в ужасе просыпается и поспешно вспоминает про свой план.

С трудом добытая книга Гени должна бы помочь ей с планом – приблизить, так сказать, его успешную реализацию, но на самом деле она только мешает. Ека вновь швыряет книжку, позабыв о «милой Светочке», которой придется разглаживать странички и, боже мой, подклеивать корешок.

Беда в том, что сходство с ведущей программы «Гениальная кухня», которое так волновало Еку у истоков нашего романа, – оно, это сходство, оказалось ловушкой. Геня притягивала Еку уже не как идеальная модель собственного будущего, а как единственно близкая душа на Земле. Такой разворот событий даже Ека с ее логикой и талантами не могла предусмотреть и потому отчаянно искала выход на светлую, первоначальную дорогу и уговаривала себя, что читает роман Гени исключительно из патографических побуждений.

Геня Гималаева и ее книжка (как естественное продолжение самой Гени) не должны нравиться Еке Парусинской! В противном случае, размышляла Ека, все задуманное потеряет смысл, а пройденный за семь лет долгий путь в тысячу миль окончится монолитной бетонной стеной, выросшей перед самым носом.

Бессонная ночь продолжалась – роман «Больное», как старый болтун после рюмки, открывал перед Екой новые и новые Генины секреты. Писатели, что с них взять, – все поголовно болтуны и сплетники (по крайней мере Ека теперь думала о них именно так).

Геня, эта надменная аккуратистка, эта веселая кумирка домохозяек, эта непревзойденная ( пока, непременно оговаривалась Ека) выдумщица простых и верных рецептов, она, как выяснилось, была на самом деле не уверенной ни в себе, ни в своем будущем женщиной и на все небесные предложения отвечала одинаково: «Пас». Она, эта Геня, была трусливой, как стадо овец, и, если верить книге, так обстоятельно сомневалась в каждом своем чувстве и каждой мысли, что обесценивала и то и другое.

Еще раньше, отсматривая километровые записи Гениных программ, Ека отмечала, как волнуется ведущая, демонстрируя зрителям (а точнее, операторам) готовое блюдо. Достаточно одного зернышка критики, будто кардамоновой крупинки, выскользнувшей из твердой зеленой коробочки, чтобы прорастить в Гениной душе росток неуверенности. А неуверенность способна на многое – кому как не Еке это знать? Пусть она сменила имя, пусть навсегда бросила латынь (как говаривала телевизионная благочестивая Терехова? «Латынь груба, латынь докучна, не оберешься с ней стыда»?), но от неуверенности, истерзавшей тысячи талантов в мелкие бесполезные клочья, так просто не избавишься.

Гималаеву давно никто не критиковал – если не считать блеяния неведомых сетевых зверушек на форуме канала «Есть!». Ека пыталась разжечь на этом (и прочих городских форумах) неприязнь к Гене, но огонек тут же заливали тоннами словесной воды. И потом слишком мелкотравчатой была такая идея, здесь требовалось орудие помощнее! И чтобы зрителей собралось не полторы сотни человек, как часто бывает в Сети, а минимум все взрослое население нашего города (и ближайших окрестностей, тоже в последние годы прильнувшее с блокнотами к экранам в урочный час).

Заснуть Еке удалось под самое утро – во сне она прижимала к себе Генину книжку крепко, как любимую игрушку.

Конечно, она проспала, и собиралась впопыхах, и успокоилась только дор о гой, сыграв несколько раз в игру «Обгони арию». Замечательная игра. Ека научилась ей в Италии, когда почти каждый день гоняла по Тоскане. Надо успеть доехать до намеченной цели быстрее, чем прозвучат последние аккорды любимого произведения – сегодня это баркарола Ричарда из оперы «Бал-маскарад».
Облюбованное Екой место на парковке было занято Гениной машинкой, но Ричард все еще пел во весь голос, когда в тесном ряду блестящих автомобилей нашлась свободная и подходящая для джипа прореха.
Всего семь лет назад Ека не умела ни готовить, ни водить автомобиль: а ведь героям – пусть даже второстепенным! – положено меняться быстрее, нежели реальным людям.

Благосклонно кивнув охранникам, героиня прошествовала к лифту и на входе в кабину опрыскала запястья духами с мучительным запахом ванили.
Геня не выносит парфюмерных ароматов, особенно сладких, ванильных. Геня не любит огромные машины и маленьких собачек. Ека знала о Гене столько всего – хватило бы на диссертацию. Лакун и белых пятен практически не осталось, за единственным исключением. Это исключение называлось «личная жизнь», и, судя по всему, никакой такой жизни у Гени Гималаевой – как и у Еки Парусинской – не было.

Часть вторая

– Что бог ни делает, все к лучшему, – с пафосом провозгласил патер, заслышав о кухне. – Порядочный человек и на кухне может сделать карьеру.

Ярослав Гашек

Глава одиннадцатая,

из которой станут известны кое-какие подробности личной жизни деловых людей ХХI века, озвученные голосом и вдохновленные судьбой Павла Николаевича Дворянцева, владельца телевизионного канала «Есть!»

Павлу Николаевичу Дворянцеву – или П.Н., как его запросто сокращали в трудовом коллективе (сам П.Н. даже в кризисную пору трудовой коллектив не сокращал), решительно не хватало времени на личную жизнь. Незамедлительно после прихода зрелости, вторым звонком, директор канала «Есть!» получил малоприятную весть – оказывается, сутки в связи с приходом этой зрелости будут теперь уменьшены на несколько часов. Кто и зачем отгрызает от суток ценное время, П.Н. так и не удосужились объяснить: его лишь поставили перед фактом, как мальчонку-школяра перед доской с математическими примерами.

Берта Петровна – мама П.Н. (некогда пышная красавица, а ныне бодрая, пусть и слегка подсохшая, как финский хлебец, старушка) часто рассказывала Павлику о том, что с годами у него будет все меньше и меньше времени.

– Я же вот, сыночка, тоже не могу привыкнуть, что мне семьдесят шесть, – злорадствовала Берта Петровна, глядя, как сыночка перед зеркалом пристраивает на макушке «локон страсти».

Локон должен был на манер горбатого моста пересекать простор водной глади, то есть, простите, никакой не глади, а умной и эпизодически облысевшей головы П.Н. К счастью, он был человеком высоким во всех отношениях, и потому добрая половина знакомых лысину с локоном не могла обозреть по причине малого роста, а другой – менее доброй – половине П.Н. это обозрение прощал. Без всяких дополнительных условий.

– Я же вот, сыночка, – продолжала Берта Петровна, – до сих пор чувствую себя от силы на тридцать восемь лет, а выгляжу – все говорят! – не больше, чем на пятьдесят с копеечкой.

П.Н. отвлекся от зеркала и глянул на маму с обожанием – как всегда, когда она начинала нести совсем дикую чушь. В холодный пот директора канала «Есть!» могли вогнать только две мысли – что его канал перестанет приносить деньги и что Берта Петровна однажды умрет. Конечно же, П.Н. знал, что второе событие он предотвратить не в силах, и мысль эта, обладавшая склонностью пьяного гуляки к праздным визитам, периодически вышибала у него почву из-под ног, превращая окружающий, вполне комфортный и удобный для проживания мир в адский зал ожидания.

Времени на личную жизнь П.Н. перестало хватать сравнительно недавно – лет пятнадцать назад, а прежде у него бывали и долгоиграющие романы, и случайные девицы, и пару раз с ним даже происходило нечто похожее на большую любовь. Во всяком случае, отсюда, из настоящего времени, П.Н. видел те свои страстные метания именно в таком ключе. А женатым человеком П.Н. себя так и не увидел, поскольку был вскормлен Бертой Петровной под непрерывную песнь о дамском вероломстве, которую мамочка исполняла для Павлика без выходных и перерывов. Наверное, если бы у Берты Петровны тогда, в неисчислимо далеком 19… году, родился не мальчик Павлик, а девочка Полина (о которой она, кстати, тайно грезила), то песнь, сопровождавшая счастливые годы детства, имела бы иное сюжетное наполнение, но тут уж, как говорится, кому что дали. Гулять с девочками подросшему Павлику, скрипя зубами и скрепя сердце, еще разрешали, а о женитьбе предпочитали даже не задумываться. Ну он и не задумывался – Берта Петровна была хоть и беспомощная хозяйка, всю жизнь питавшаяся от стола своей матушки, зато по-человечески превосходно понимала милого сыночку и никогда не посмела бы устроить ему сеансы пилинга, которыми так грешат иные жены, запиливая своих мужиков – почем зря.

Маман Берты Петровны, та была затейливой кулинаркой одесской закваски, к тому же порядочной язвой: рецепты для пораженных в самый желудок гостей переписывала в деталях, но всегда забывала упомянуть важный компонент, без которого блюдо не складывалось в дурманящую композицию. Зато непременно – и лицемерно! – писала последней строкой: «Желаю успехов!» Бедные хозяйки, разложив перед собой рецепт Павлушиной (для нее он был всегда и только – Павлуша) бабушки, пытались воссоздать шедевр, но не получали и бледной репродукции. Бабушка считала, что ее рецепты могут перейти исключительно по наследству, и в конце концов пусть несколько извилистым способом, но так оно, в общем-то, и случилось.

Порой бабушка вслух причитала, что выстраданные рецепты умрут вместе с ней – потому что Берта, сколько ни старалась маман придать ей хозяйственную сноровку, выросла неумехой, каких не пускают в кухню. Да и обожаемый Павлуша не оправдывал поначалу бабусиного доверия: в кухне-то хорошей он разбирался на «отлично», но сам и пошлой сардельки сварить не умел. Что касается Берты Петровны, то она учила студентов играть на арфе и по любому поводу демонстрировала свои пальцы – хрупкие орудия труда, использовать которые для чистки картофана или лепки котлет есть варварство. И вообще, на арабском скакуне воду не возят, повторяла Берта вслед за любимой писательницей, чья книжка сопровождала ее на протяжении жизни. «Воду-то не возят, – ворчала бабушка, – зато жрет этот арабский скакун за троих и не думает хотя бы посуду за собой обмыть!» Берта не обижалась на маман: чего еще ждать от некультурной старухи, выросшей на Молдаванке?

Павлуша был другого склада и честно старался помогать на кухне – да вот беда, был он к поварскому делу абсолютно не приспособлен. Бабуся на него сердилась, а потом махнула рукой – покамест жива, прокормит и его, и мать. Когда же она стала совсем непереносимо старенькой – и страна ее, и любимый внучек вдруг разом взбрыкнули. Страна корчилась в перестроечных муках, а Павлуша бросил аспирантуру и ушел работать на кабельное телевидение. Бабуся дожила до того, как в эфир вышли первые выпуски программы «Гениальная кухня», познакомилась с Геней Гималаевой и передала ей из теплых, как говорится, рук все свои лучшие рецепты – включая фирменный форшмак, на котором сломалось не одно поколение домохозяек.

Геня очаровала и бабусю, и даже Берту Петровну. К тому времени как П.Н. окончательно спровадил в прошлое и  Павлушу , и  Павлика , женщины его семьи убедились в том, что кормилец никогда не женится, а стало быть, можно проявить и кое-какие симпатии, не опасаясь за нарушение статус-кво и просто статуса. А ведь Геня на самом деле нравилась П.Н., но времени не хватало, видите ли, в чем дело, не хватало времени на личную жизнь!

Еще вот что – Геня была значительно моложе П.Н. Она родилась в 1972 году, когда Павлуша-Павлик самостоятельно фотографировался «на открытку» в ателье и совершал другие поступки, характерные для зрелого отрока. Да что говорить, П.Н. отлично помнил 1972 год, в котором помимо прочего прошла премьера «Крестного отца», Куба вступила в СЭВ, Фассбиндер снял «Горькие слезы Петры фон Кант», «АББА» записала People Need Love, поселок Нижневартовский стал городом Нижневартовском, а мюнхенская Олимпиада взорвалась терактом. Зимой 1972 года женщины носили пышные меховые шапки, а летом – расклешенные брючки, как у героинь провальной фильмы «Последний день Помпеи». В 1972 году скончались сразу два знаменитых авиаконструктора – Туполев и Сикорский, и родились сразу два будущих кумира нового тысячелетия – Зидан и Эминем, но самое главное, в 1972 году на свет появилась Евгения Александровна Ермолаева, Геня Гималаева, познакомившись с которой П.Н. наконец понял, чем хочет заниматься.

Именно Геня вдохнула жизнь в его проекты, и на протяжении долгих лет П.Н. отказывался верить в то, что где-то на свете существуют кулинарные таланты, способные встать с ней вровень. Ему даже бодрый весельчак Джейми Оливер в сравнении с Геней казался вторичным и невкусным, как разогретая свинина. Прочие ведущие канала «Есть!» составляли добротный однородный фон, на котором ярко светилась звезда Гени Гималаевой, и П.Н. искренне считал, что обстоятельство это устраивает не только его, но и всех прочих людей, имеющих отношение к кулинарии и телевидению, – коллег, рекламодателей, зрителей…

Лишь полгода назад, смакуя вместе с мамой закусочные пирожные из черного хлеба и копченого омуля, привезенного с Индигирки, П.Н. впервые тоскливо подумал о том, что звезда эта начала непременный для всякого светила путь к закату.

П.Н. не слишком доверял рейтингам – во всяком случае, в отечественном исполнении, он куда больше полагался на собственные вкус, интуицию и чутье. Тем более – вы что, не знаете, как у нас составляются эти самые рейтинги? Я вас умоляю, простонала бы здесь Берта Петровна, не будьте настолько наивными! Все же рейтинги Гениных программ (на тот момент жизнедеятельности их насчитывалось пять штук, не считая разовых выходов и обкатов новых проектов, которые Геня передавала другим ведущим, как жокей объезженную лошадь) были высоки и незыблемы. Рекламодатель тащил в Генины программы свою денежку, а от поклонников ей иногда приходилось отбиваться половником – не хуже рок-музыкантов прошлого века.

Геня оставалась совершенством, ее рецепты были все так же хороши, но П.Н., столуясь у нее вначале ежедневно, потом – дважды в неделю, а потом – и того реже, все-таки пресытился гениальной кухней. Вначале неосознанно, затем – пребывая в полном осознании происходящего, неблагодарный П.Н. алкал чего-то свежего и нового – выверенная, в меру смелая, в меру традиционная кухня Гени изрядно притомила его; так читателя утомляют пусть и добротные, но одинаковые и обрыдшие писания некогда любимого автора.
Разумеется, П.Н. даже не задумывался об увольнении или смещении Гени с трона главной ведущей канала «Есть!» – этого ему не простили бы ни зрители, ни рекламщики, ни Берта Петровна. Этого он и сам себе не простил бы! И не виноват был П.Н. в том, что неизбежно случается в жизни каждого, кто пустился на поиски добра от добра.
…Омуль с Индигирки был и вправду восхитительным! П.Н. припал к нему, как младенец к материнским персям, и не без внутренней борьбы согласился поделиться им с родными и близкими. Берта Петровна как истинная одесситка знала толк в рыбе – на гарнир к омулю она выдала кучу потрясенных словес и ушла спать только после того, как сгинуло последнее соленое пирожное.

П.Н. еще долго сидел над пустой тарелкой, наблюдая телевизионную улыбку Гени Гималаевой.

У П.Н. категорически не хватало времени не только на личную жизнь, но даже на то, чтобы задуматься об этом – вот почему в тот день, ровно шесть месяцев назад, доев копченого омуля, он позвонил по телефону и заказал билет на ближайший рейс до Вашингтона. Сказали – через день можно лететь.

Вашингтон П.Н. выбрал потому, что окрест него в ту пору проходил хороший гастрономический фестиваль, и еще потому, что П.Н. хотелось побыть одному и понять, что же его на самом деле ест. С аппетитом ест, как Исав чечевичную похлебку. На нашей планете, поверьте седому опыту П.Н., вкусно побыть одному можно исключительно в Америке, где так просто затеряться и так несложно гурманствовать. П.Н. терпеть не мог, когда всякие недотепы начинали ругать американскую или английскую кухню – что б вы понимали!
Плохо поесть в Америке – это надо, знаете ли, специально ставить перед собой такую цель или питаться исключительно в «Макдоналдсах» и «Тако Белл». Да и Великая Британия в последние годы в гастрономическом смысле здорово подросла – так что пересадку в Лондоне П.Н. воспринял как явление Божьего Промысла. Был у него в Хитроу любимый ресторанчик, в котором безошибочно готовили острые куриные крылышки именно так, как нравилось П.Н.
Из самолета директор телеканала «Есть!» вышел бледным и соловым, как всегда: он терпеть не мог перелеты и не находил утешения в бортовом питании. Перемороженную или перегретую пищу, выложенную на поднос, П.Н. разглядывал с таким лицом, с каким потомственный винодел из Бордо глядит на подкрашенное паленое пойло. И это дают в бизнес-классе! Страшно подумать, чем кормят пассажиров за шторкой…

П.Н. путешествовал без багажа, с крошечной сумкой – пуще, чем самолетную еду, он не любил засилье вещей. Единственное, что он покупал за границей, были гастрономические редкости, которые помещались в его хитрой сумке – она с легкостью превращалась в удобный переносной контейнер. Посадочный талон до Вашингтона выдали еще в родном аэропорту. Бледный директор прошествовал своей стремительной походкой мимо транзитных стоек и вскоре исчез в кипящем шуме Хитроу.

Впрочем, мы-то с вами не потеряли его из виду – высокий мужчина в синем джемпере уже сидит за столиком любимого ресторана спиной к летному полю. П.Н. не вдохновляет созерцание громадных металлических штук, готовых к взлету. Никакого сравнения с куриными крылышками, порцию которых он заказал официанточке. Еще минеральную воду, пожалуйста! Среднегазированную. Сенк ю вери мач, ю а велкам.

Время ожидания заказа – приятное и трепетное время, когда гурман готовится к встрече с прекрасным, источая желудочные соки и напрягая воображение. П.Н. скользил специально выработанным невидящим взором по окружающим и думал: давным-давно, до встречи с Геней Гималаевой, он знал по-английски всего несколько слов, и одно из них было – «чикен». В первой поездке в Англию тогда неискушенный едок Павлуша не мог заказать в ресторанах ничего, кроме этого самого «чикен», – других слов он попросту не знал. И ходил по этой причине в рестораны с картинками – где в меню гуманно вклеены фотографии. А Геня прилично знала английский с французским, и способный к языкам П.Н. за время совместных трапез вскоре выучил в подробностях и среднестатистическое, и вполне изощренное меню. Теперь, усмехался П.Н., он мог бы разобрать британского цыпленка по частям – ножки, крылышки, шейка.

– У вас свободно?

Специально выработанный невидящий взгляд П.Н. испуганно затормозил на молодой женщине – то была неяркая блондиночка с челкой, с прехорошенькой улыбкой. П.Н., как все россияне за границей, оскорблялся, когда его гражданство определяли столь легко, – и что за манера проситься за чужой столик? Свободных мест, впрочем, действительно не было. А что, если блондиночка узнала П.Н.? В конце концов он известный на весь город человек!

– Да мы летели одним рейсом! – засмеялась блондиночка, и разочарованный П.Н. придвинул ей стул.

– Катя, – между делом сообщила девушка. – Не знаете, умеют они тут готовить крылышки? Крылышки в аэропорту – в этом есть и логика, и стиль! Извините, я не расслышала, как вас зовут.

– Павел. Николаевич! – по частям представился П.Н., мучительно пытаясь вспомнить, сколько лет назад с ним по собственному почину знакомились женщины.
Катя тем временем открыла пудреницу с трогательной проплешиной и быстро мазнула пуховкой по носику.
…Когда принесли крылышки, ароматные, в кудрях жаркого пара, П.Н. уже успел позабыть о заказе. Он искоса, стараясь не смущать новую знакомую, разглядывал ее лицо: короткий кошачий нос, губы – розовые, как семга. П.Н. краснел от собственных мыслей и отводил взгляд – за соседним столиком медленно пережевывал пищу вялый мужчина с признаками вырождения на лице. Кадык перекатывался вверх-вниз, будто застрявший кусок в горле, – адамово яблоко, вспомнил П.Н. Адам проглотил кусок запретного фрукта, сорванного Евой, и тот застрял у него в горле, превратившись в перманентный признак.

Гостья милостиво согласилась отведать крылышко, деликатно похрустела косточками и вдруг махом, одним движением губ, сняла с него мясо.

– Очень неплохо, – похвалила. Жадно зыркнула в тарелку и, конечно, получила еще несколько кусочков.

Официантка прибежала на первый же взмах крыла и торопливо закивала, принимая заказ на дополнительную порцию.

П.Н. нравилось смотреть, как люди едят с аппетитом, – собственно, все последние годы он потратил во имя таких вот людей (хотя, если посмотреть с другой колокольни, люди с аппетитом служили источником благосостояния самого П.Н., наполняя его программы рекламой). Подобно тому как клирики отчаяннее всего гнобят не представителей других конфессий, а матерых атеистов и убежденных агностиков, П.Н. прощал зрителям недостаточно изысканный вкус, но зато на дух не переносил апостолов голодания, мосластых супермоделей и коварных диетологов.

– А я делаю крылышки в апельсиновом маринаде, – сказала Катя, изящно промокнув губы салфеткой.

П.Н. звякнул вилкой, официантка восприняла это как упрек и тут же умчалась на кухню. Официанты всех стран мира сразу распознавали в П.Н. Именно Того Гостя, ради которого и открываются на нашей грешной планете рестораны, закусочные и кафе. На сей раз официантка ошиблась – приборный звяк не имел к ней ровно никакого отношения. П.Н. внимательно слушал Катю.

– …Нагреваю апельсиновый джем с корочками, добавляю соевый соус, чеснок, оливковое масло и мариную крылышки часика три, а потом жарю – вуаля!

– Соус? – деловито переспросил П.Н.

И Катя, будто на экзамене, ответила:

– Печеный чеснок, с укропом и сливками. А вообще, крылья и без соуса хороши. Я иногда их по-другому делаю – в чесночно-имбирном кляре. Ум отъешь! Хотя мне лично никогда не нравилось это выражение.

За окном почти бесшумно взлетел очередной лайнер.

– Вы знали, кто я, – упрекнул Катю П.Н., и она вспыхнула, будто газовая горелка. Розовые щеки и пышные, белые, с едва заметной желтизной – один к одному, правильный бешамель – волосы. Ренуар! П.Н. пришел в возмущение от самого себя – он любовался женщиной, словно красивым блюдом. Ему хотелось попробовать ее! А он-то думал, все эти штуки – про женщин – в прошлом, потому что на личную жизнь не хватает времени. – Еще до того как подойти ко мне, вы знали, кто я. Куда летите из Лондона?

– В Вашингтон, – потупилась Катя. – На фестиваль.

«Такое не может быть подстроено, – убеждал себя П.Н., отсчитывая чаевые. – Это ж как надо было все рассчитать! И зачем ей? На работу хочет?»

Как все успешные люди, П.Н. подозревал судьбу и черта в каждодневных кознях. Но сейчас ему не хотелось убеждаться в собственной правоте – да ну ее в корягу.
– Однажды, – развлекательным тоном произнес директор телеканала «Есть!», – я долго не мог найти мотель рядом в Мэне и съехал к городку Джоппатаун. Я странный, не могу жить в заказанных гостиницах. Мне всегда нужно знать, что ночевать я буду в совершенно неожиданном месте…
…Катя слушала П.Н., улыбаясь всем лицом. Она слушала и слышала его – и одновременно, к счастью, слышала объявления о рейсах: иначе они пропустили бы самолет на Вашингтон.

Этим же рейсом в Вашингтон улетал мэр нашего города Андрей Алексеевич Рябчиков – он сидел в бизнес-классе, закинув руки за голову. Правая подмышка мэрского джемпера была сильно разорвана – Катя потом сказала, что Рябчиков, по всей видимости, специально надевает этот джемпер в путешествие. Чтобы горожане любили его и сочувствовали. П.Н. уселся позади дырявого мэра, пошушукался со стюардессой, и вскоре Катя сидела с ним рядом, блаженно развалившись в широком удобном кресле. Она как никто другой отлично чувствовала, что это такое – набирать высоту.

Глава двенадцатая,

целиком отданная девушке с голосом, как земляничное мороженое

Обычные девушки завидуют чужой красоте, деньгам и успехам, но Ира Николаева была девушкой необычной. Например, больничный запах камфары или жгучий аромат мяты нравились ей больше всяких там цветочных благоуханий. Розовому цвету она предпочитала самый грязный оттенок хаки, современную музыку терпеть не могла, а заезженные временем голоса Дорис Дэй и Элвиса слушала по кругу. К нарядам Ира была равнодушна, косметикой пользоваться не желала и в зеркало смотрела без всякого энтузиазма. Главным козырем Иры Николаевой, которым она запросто могла сорвать банк, как уже много раз говорилось, был голос – нежный, сочный и прохладный, будто земляничное мороженое. С таким голосом прямая дорога в рекламу или секс по телефону, но Ира Николаева, опасаясь всего предсказуемого, нашла себя, как любят выражаться биографы-поденщики, на политическом поприще. Лет десять назад заманить девушку (или юношу) на это самое политическое поприще было практически невозможно – всех влекли иные идеалы. Одежда из коммерческих магазинов, счета в швейцарских банках и сникерсы. Но вот свершился разворот – и одетая в суровые манатки молодежь гурьбой спешит на баррикады. Видимо, для того чтобы в обществе – как бутондамуры на подростковых лицах – созрели готовые для политической борьбы граждане, требуется длительное время варки в буржуазном бульоне. Не случайно именно бывших советских людей так раздражают восторженные европейские коммунисты, а европейских левых – зажравшийся класс богачей, кормящих кошек кавьяром.

Ира Николаева ухватила самый хвостик советского строя – этот зверь сбежал через полгода после того, как она появилась на божий свет. Родители Иры, как она считала, были оголтелыми мещанами – папа, одержимый новыми машинами, будто бесами, и мама, с утра до вечера пестовавшая стареющее (по мнению Иры) и – уж точно – бренное тело в салонах красоты и других соляриях. Злоупотребление гостеприимством соляриев превращало маму в точную копию копченой курицы из магазина «Сириус».

Пожрать, поспать, похвалиться перед соседями, посмотреть телик, снова пожрать, поспать, пусть всегда будет солнце, так замыкается круг… Ира презирала обоих предков, и они в целом платили ей тем же – во всяком случае, понять дочурку, начисто лишенную интереса к материально-потребительскому миру, они и не умели, и не желали. Дочь цвета хаки была категорически равнодушна к маминым любимым шопингу и пилингу и водить прекрасные папины автомобили угрюмо отказывалась. Ногти у Иры были сгрызены, докуда их можно сгрызть в принципе. «Я так мечтала о девочке, – жаловалась своему косметологу Ирина мама, – а сейчас поняла, что лучше бы у нас родился мальчик».

Ира больше всего на свете боялась стать похожей на родителей и посвятить бесценные дни жизни болтовне, накопительству и жратве. Нет, вот уж только не жратве! Мать с отцом, наголодавшиеся в студенчестве, ходили за продуктами как в церковь – почтительно, с волнением шагали среди полок, заставленных деликатесами, сперва брали робко и аккуратно, а затем, на глазах дурея, сметали в корзину пакеты, коробки и мешки с продуктами. Бόльшая часть купленного, как справедливо считала Ира, была родителям не нужна, обращаться с продуктами они не умели и покупали бесконечный хавчик с жадным остервенением лишь для того, чтобы через день безо всякого сожаления отправить в мусорное ведро и папайю, и устриц, и вонючий сыр «рокфор». Ира думала о голодающих в Африке тощих детках, о вечно озабоченных едой азиатских бедняках – и презирала родителей еще сильнее и назло им ела только то, что покупала и готовила сама. Самые простые рецепты, недорогие и свежие продукты отечественного производства – и никаких отходов, ничего выброшенного, испорченного, лишнего!

– Чем особенно хорош мой рецепт, – тараторила бойкая брюнетка из любимой маминой телепрограммы, – так это тем, что он позволит вам использовать остатки продуктов, завалявшиеся в шкафчиках и занимающие столько места в холодильнике.

– Ира, как раз для тебя! Записывай! – хихикала мать.
И чтобы не вступать, как в навозное пятно, в глупую бессмысленную ссору, дочь молча хлопала дверью.
Однажды, прогуляв две пары, вместе с десятком таких же, как она, хмурых молодых людей, Ира Николаева отправилась пикетировать телевизионный канал «Есть!».

Пикетным идеологом выступил студенческий приятель Иры, бесхозный в плане дамского внимания вьюнош с географической фамилией Пекин. Ударение на первый слог. Этот Пекин еще в несмышленом детстве начал вести борьбу с миром не на жизнь, а на смерть. Смерть, впрочем, приходить за Пекиным не спешила, и он вынужден был изобретать все новые и новые способы раздразнить человечество и поставить на место окружающий мир.
Ира и Пекин поступили на один факультет ракетно-космической техники с интервалом в два года, и, поскольку девчонок на такой экзотической специальности училось крайне мало, радикальный Пекин сразу обратил внимание на перспективную, как ему показалось, девицу. Подозрения в личных интересах Пекин бы с возмущением отверг, более того, даже сама мысль о том, что они с Ирой могут перейти к другому сорту отношений, вгоняла факультетского бунтаря в гнев и краску. Нынешние бунтари-революционеры ужасно стеснительны во всем, что касается интимных сторон жизни человека, – они даже собственные гениталии готовы не замечать, что уж говорить о чужих? А современные буржуа, напротив, так много говорят о сексе, что времени на секс попросту не остается… физически.
…Но вернемся к нашим пикетчикам, которые – слышите? – бодро и дробно шагают по обледеневшему мартовскому тротуару. Пекин, сознательно культивировавший сходство с юным Сталиным, хмуро смотрел вперед, а его куцая паства изо всех сил старалась не замечать ехидных взглядов прохожих.

– Ишь какие! – восхитилась продавщица из овощной палатки. Разглядывая пикетчиков, она обронила яркое зеленое яблоко, предназначенное для вершины фруктовой пирамиды. – И за чё боремся?
Пекин сглотнул злую молодую слюну и, не снижая шага, демонстративно качнул в воздухе плакатом: «Хватит обжираться за чужой счет!» У Иры был плакат со словами: «Пусть Гималаева научится сушить сухари и варить суп из топора!» Маму, наверное, хватит кондратий, когда она увидит в вечерних новостях дочурку, словесно бичующую обожаемую Геню. Ира очень на это надеялась – да, в общем, только ради этого самого кондратия она и подписалась участвовать в пикете.
Телеканал «Есть!» располагался в неприметно-сером офисном здании, каких в нашем городе намного больше, нежели разноцветных и приметных. Унылый, словом, такой домище с облезлым крылечком и тесно заставленной машинами дворовой парковкой. На крыльце скучно курил охранник в камуфляже – непонятно, от кого он пытался укрыться при помощи пятнистого костюма, ведь ближайшие деревья и кусты («зеленка», как говорят военные), произрастали в нескольких километрах от здания, и зелеными, по причине марта, еще не были.

Пикетчики протиснулись между машин, испачканных жирной весенней грязью, сталактитами свисавшей даже с самых новых и дорогих авто, – и выстроились на крыльце, взметнув плакаты в воздух. Охраннику делегация напомнила популярный в детских дошкольных учреждениях художественный номер – литмонтаж, когда самые прилежные и легкоуправляемые малыши выстраиваются в линию и по очереди читают строки растянутого на всех длинного стихотворения. Правда, эти, с плакатами, были совсем не малыши – во взгляде лидера, полного, взъерошенного юноши, охранник прочел несколько строк о личной неприязни к нему, охраннику, отдавшему несколько лет жизни любимой родине в обмен на «прошку» и презрение. В трудную минуту охранник вспоминал про армию, и воспоминания всегда обеспечивали правильный эффект.

Пикетчики же, покуда охранник приводил себя в нужную кондицию, начали нескладно и заунывно гундосить – что чаша терпения народа переполнена, что телеканал обжирания для богатых следует решительно закрыть. И больше не открывать.

– Они тратят наши деньги! – пищала маленькая с виду девочка в круглых очках, тогда как Пекин ломким баритоном – и скороговоркой, точно дьякон, – озвучивал программный текст: «Люди, которые делают культ из еды, так называемые гурманы, – позор России! Старики не могут купить себе буханку хлеба, а нувориши обжираются авокадами и сыром за тысячу рублей! На днях Геня Гималаева, звезда канала «Есть!», призывала зрителей не экономить на покупке оливкового масла и брать только первый отжим – от трех сотен за бутылочку! И это происходит в наше время, когда многие люди пухнут от голода и с трудом сводят концы с концами!»

Охранник скептически оглядел фактурную фигуру Пекина, потом пухленькие щечки девушки в очках… Что говорить, почти все участники пикета могли похвастаться тем или другим участком тела, подходящим под категорию «выдающийся». Разве что Ира Николаева была худой, как палочка из китайского ресторана, и чисто теоретически сумела бы спрятаться за широкой фанерной ногой плаката.

– Время выбрали неудачно, – сквозь зубы прошипел Пекин, убеждаясь, что других зрителей, кроме охранника, у пикета по-прежнему нет. И что с телевидения никто не приехал, а ведь по телефону, гады, обещали, что все снимут и покажут.

Пикетчики вяло выкрикивали лозунги и на глазах сами теряли к себе интерес.

Местные, с канала «Есть!», пробежали мимо горе-пикетчиков трижды. Длинный дядька в кудрях, девушка восточного вида и сразу за ней – элегантный мужчина с маленьким, будто детским портфелем. Пекин при виде мужчины с портфелем пришел в демоническое возбуждение и попытался ухватить его за рукав замшевой куртки – но тут в дело включился охранник, автоматически выставив вперед локоть. Локоть подрубил Пекина, как топор сосну, и вьюнош упал плашмя на крыльцо.

Мужчина же преспокойственно отряхнул рукав, отстранил портфельчиком охранника и вступил с лежащим Пекиным в оживленную дискуссию:

– Мы несем людям радость, – терпеливо объяснял он, пока Пекин вставал, неловко опираясь на древко плаката. Ира представила, как на ляжке Пекина, под грязным пятном, расплывшимся на брючине и напоминающим очертаниями Южную Америку, расцветает кошмарный синяк. – А вы что несете? Только эти свои глупые плакатики вы несете! Глупые плакатики с глупыми словами!

– А вы воруете народные деньги! – отбил Пекин. – Вы, Павел Николаевич Дворянцев, проедаете будущее нашей молодежи!

– Да! – звонко выкрикнула маленькая девушка и пальцем поправила съехавшие очки.

Павел Николаевич (Ира и не подозревала, что он выглядит так молодо) перевел взгляд с Пекина на девушку и обратно. Остальных он и этим не удостоил.

– Народные деньги и без нас давно украдены, мой милый, – сказал директор канала «Есть!» на прощание, и охранник облегченно вздохнул, пропуская его в дверь. Впрочем, Павел Николаевич снова – будто в фильме, следуя сценарию, – высунулся из дверей и торжествующе добавил: – А на пикет ваш никто не приехал! И не приедет!

Ира была уверена, что он и язык Пекину покажет, но Павла Николаевича что-то остановило или отвлекло.

Инцидент исчерпан – расстроенный Пекин ощупывал зашибленное бедро, девушка в очках повернула плакат лицом к себе и словно вчитывалась в черные буквы, а Ира вдруг явственно увидела, как все они смотрятся со стороны. У нее имелся дар – наблюдать себя на расстоянии, и почти каждый раз получалось кошмарное зрелище. Сейчас, например, ей было так стыдно, будто лично она затеяла этот дурацкий пикет! Объясняться с Пекиным и товарищами Ира не стала, а по-детски бросилась прочь. Наверняка с верхних этажей ее глупый бег наблюдали сотрудники кулинарного канала, но Ире было все равно – пусть над ней хохочет сама Геня Гималаева! Главное – убежать отсюда, хоть куда, в любом направлении. Она чуть не сбила с ног маленькую блондинку в зеленом пальто. Если бы Ира смотрела хорошее старое кино, она тут же поняла бы, на кого хочет походить блондинка вместе со своим пальто. На юную Катрин Денев из «Шербурских зонтиков».
– Все в порядке, – вежливо сказала «Катрин», когда Ира, на взводе и навзрыд, принялась перед ней извиняться. – Я видела вас на крыльце. Скажите, вы не любите весь канал «Есть!» или вам не симпатичен конкретный ведущий?
Вот так Ира познакомилась с Катрин – Катей Парусовой, Екой, которую вскоре ждало светлое телевизионное будущее на канале «Есть!». Катрин согрела заледеневшее сердце Иры Николаевой, научила ее правильно сосуществовать с родителями и даже подарила первую в жизни юбку. Родители Иры полюбили Катрин как еще одну свою дочь, и в день, когда Ира бросила ракетный факультет и устроилась на телеканал «Есть!», не ругали дочь, а ликовали.

Вначале Ира Николаева работала ассистентом Пушкина, потом стала личной помощницей Гени Гималаевой, ее незаменимой, ее бесценной Иран. И хотя с того мартовского пикета прошло несколько лет, Ира никак не решалась спросить у Еки, специально она ждала за углом в тот день или просто удачно распорядилась полученными от судьбы картами? Ира боялась узнать ответ, хотя подозревала, что на самом деле давно его знает.
В чем Иран не сомневалась, так это в том, что, задумай Катрин провести пикет канала «Есть!», у нее получилось бы намного убедительнее, чем у злосчастного Пекина. «Не надо торопиться, – говорила Ире Катрин и по-ленински веско добавляла: – Мы пойдем другим путем».

Глава тринадцатая,

посвященная власти имен, космосу, а также соперницам и отдельно взятой судьбе отдельно взятого человека

12 апреля 1961 года каждый житель планеты Земля занимался своим делом: летел в космос, впервые целовался, строил козни, умирал, рождался, врал родителям, покупал джинсы, брал взаймы, чинил машину – и никого из жителей этой планеты не волновала судьба двадцатисемилетней Марины Дмитриевны Карачаевой, доставленной в районный роддом нашего города в карете «скорой помощи». Скорый врач, еще нестарый, конопатый и рыже-розовый, как гриб-волнушка, всю дорогу залечивал роженицу скабрезными анекдотами, так что в приемный покой Марина Дмитриевна прибыла в абсолютно раздраенном – и физически, и душевно – состоянии. Дежурная акушерка тоже не стала изображать из себя ангела, а напустилась на бедную рожающую Марину Дмитриевну с адскими, раз уж у нас тут пошли такие аналогии, воплями. Причиной воплей стало, во-первых, то, что Марина Дмитриевна не взяла с собой карту беременной, а во-вторых, то, что акушерке не терпелось сдать дежурство сменщице и отметить с анестезиологами полет Гагарина, который сегодня переживали больница и весь мир.

Съежившись, словно под обстрелом, придерживая тугой и жесткий, будто в любую минуту готовый выстрелить живот, бедная Марина Дмитриевна понимала, что акушерке надо прокричаться, выпустив на волю накопившиеся слова. И лишь тогда можно будет закричать ей самой.

И, знаете, акушерка действительно прокричалась – последними словами ее стало философское: «Рожають, сами не знають, для чего и от кого». Увидев долгожданные слезы на ресницах роженицы, акушерка успокоилась, сдулась, как проколотая шина, и вздохнула:

– Ну ладно, что с тобой сделаешь… Сейчас доктор придеть. Эй, погоди, ты что, уже рожаешь? Что сразу-то не сказала?! Василь Святославыч! Василь Святославыч! Тут женщина уже это самое!..

Роженица тянула единственную ноту «ля-я-я-я», пропевая ее, впрочем, как «у-у-у-у-у-у».

Василь Святославыч, на ходу дожевывая пирожок с зеленым луком и яйцом, мчался в приемный покой, где почти явился на свет первый, и единственный, ребенок Марины Дмитриевны Карачаевой.

Он родился в приемнике, под бодрую ругань акушерки и ласковые пришепетывания врача: в передних зубах у врача застрял кусочек зеленого лука, который мучительно четко видела Марина Дмитриевна. Синий громкий младенец возопил за несколько минут до полуночи.

– Записываем двенадцатого, – сказала акушерка и строго глянула на потную Марину Дмитриевну. – Придумала, как назовешь?
– Чего думать? – влез веселый доктор. – В такой день родился – будет Юриком!
Много лет спустя, когда невестка Еленочка родила свою Лизу в новеньком, по последнему слову медицинской моды отделанном роддоме, Марина Дмитриевна вспомнила унизительные роды в приемнике, и то, как орала на нее дура-акушерка, и этот зеленый лук в зубах… Вспомнила и спустя столько лет ужасно разозлилась! Еленочка лежала в отдельной палате – с телевизором, душем и детской люлькой – и гордо кормила свою Лизу, а Марина Дмитриевна и радовалась внучке, и внутренне плакала злыми слезами. Вот если бы отмотать время назад, Марина Дмитриевна нашлась бы, что ответить и рыже-розовому доктору, и акушерке, и Святославычу, назвавшему ее единственного сына Юриком! Вежливо кивая в такт Еленочкиным словам, Марина Дмитриевна думала о том, что имя Юрий ей никогда не нравилось и что гагаринский полет в космос всего лишь совпал во времени с главным событием ее жизни.

Марине Дмитриевне нравилось совсем другое мужское имя – Евгений. В нем эргономно сочеталось все, к чему Марина Дмитриевна была неравнодушна, – в нем жили гениальность, благородство, великая русская литература и хитрые глаза артиста Евстигнеева в его лучших ролях.

Евгением звали единственную любовь Марины Дмитриевны, которую ей, впрочем, пришлось делить с ближайшей подругой и главной вражиной – Бертой Дворянцевой. Девушки вначале учились вместе в консе, а потом долго играли в одном оркестре – Берта оглаживала арфу, Марина дула в кларнет. Евгений сидел ровно между ними, с виолончелью, и косился то вправо, то влево.

Евгений был пришелец – из большого сибирского города, привыкший что к темноте, что к морозам. Желтые с коричневым ободом глаза и длинные, аккуратно выточенные пальцы – вот первое, что запомнила Марина в новом музыканте и о чем немедленно рассказала Берте.
Тем вечером на одной своей ладони Евгений записал синими чернилами телефон Марины, а на другой – номер Берты. О дружбе своей обе они тут же позабыли.
Берта Дворянцева вместе со своей одесской мамочкой появилась в городе накануне консерваторских экзаменов – яркие гражданочки с хорошей примесью южной крови. На Берту сворачивали шеи – и абитура, и студенты, и преподаватели, но маман гордо вышагивала рядом, охлаждала всех предостерегающим взглядом.

К Марине Карачаевой одесситки расположились сразу – общими данными маленькая кларнетисточка явно уступала Берте, правда, фигурку вырастила ладную, такая до пятидесяти лет служит верно, будто хороший диплом. Впрочем, Берта и маман великодушно простили Марине ее прекрасную фигуру и записали кларнетисточку в верные подруги. Марине ничего не оставалось делать, как согласиться на эту странную дружбу – и с Бертой, и с маман одновременно.

Маман всегда решала за Берту – с ней нужно было согласовывать жизненные вехи и получать дозволение на каждого нового человека. Марина потом узнала о счастливом школьном прошлом Берты – маман выкашивала все лишние, на ее взгляд, человеческие посевы, которым вздумалось расти рядом с дочкой. Одного слишком шустрого мальчика она таки выжила из класса, а возмутившаяся произволом училка быстро отправилась за ним следом. Наверное, думала Марина, после отъезда Дворянцевых Одесса вздохнула полной грудью!

В городе нашем маман сильно мерзла, ругала страшными словами климат, отвратительную рыбу из магазина «Море» и – особенно! – местные помидоры, даже у рыночных торговцев не способные налиться правильным цветом («Где ты, фонтанская помидора?»). Готовила она, как часто бывает с такими стервами, по собственной характеристике, божественно , дома у них всегда стоял густой ароматный туман, и вечно голодная кларнетисточка не раз и не два глотала слюну уже на слове «Здравствуйте!», пробираясь следом за Бертой в кухню.

Однако климат и помидоры не перевесили на общих весах славу нашей консерватории, ради которой маман Дворянцева бросила любимый город, – Берта обязана была получить диплом именно этого учебного заведения и сделать блестящую музыкальную карьеру. Возможно, Берте удалось бы и выйти замуж… При заведомо невыполнимом условии понравиться маман жених получил бы вместе с белой лапкой Берты еще и квартиру, и светло-голубенькую, убористым почерком исписанную сберкнижку, и теоретическую (готовую в любой момент обратиться практической) возможность назвать своим отечеством далекую – и совсем уже южную – страну. Но условие, как мы проговорились, было заведомо невыполнимым: маман не жаловала мужчин в принципе – как вид, род, класс и жанр. Чудо, что у нее родилась Берта – как правило, в науку таким женщинам Бог посылает сына с нелегким нравом и фанабериями.

Но родилась – Берта. Беспроблемный ребенок, каких обычно хвалят в детстве за покорность и послушание, а в зрелом возрасте ругают за то же самое, внезапно переставшее быть востребованным – теперь нужны агрессия, самостоятельность, напор!

Берта училась на «отлично» в двух школах: одной – с углубленным (надо полагать, до центра Земли) английским, другой – музыкальной. Берта слушалась маман, даже когда той дружно отказывали и чувство меры, и чувство реальности. И, как часто случается с такими девочками, выросла из нее не слишком умная, но легко приспосабливающая к обстоятельствам женщина, навеки обреченная стыдливому цветению в раскидистой маминой тени.

…Однажды Берта на полном серьезе попросила составить для нее список книг, которые должна прочесть каждая умная девушка. Самое смешное, что Марина его составила. А Берта, умора, послушно все по списку перечитала.

«Бедная, бедная Берта», – снисходительно думала о подруге юности успешная Марина Дмитриевна, принимая наконец внучку Лизу из рук Еленочки. Она так отчаянно нуждалась в примере для подражания, в шаблоне и модели для сборки, что принялась копировать Марину с первых дней их дружбы – как наскучавшийся без работы ксерокс: снимала с подруги манеру говорить, курить и улыбаться, шила такие же юбки (солнце! годе!) и упросила маму позволить ей выстричь каре, «как у Мариночки». Смех! Разве арфа похожа на кларнет? Скорее ворон – на письменный стол.

Ах, как раздражала Марину подругина привычка слизывать ее черты – она их именно что слизывала, как крем с торта, и самой Марине от них ничего не оставалось. В то же время угодливое копирование льстило кларнетисточке: видать, у нее все было на самом деле хорошо, раз Берте немедленно требовалась копия! А ведь Берта объективно была красивее подружки, но так ущерблена и обглодана со стороны души собственной мамой, что значения ее красота ровно никакого не имела – всего лишь шла комплектом.

До поры, разумеется, пока в оркестр не явился Евгений и не начал мрачно терзать свою виолончель и коситься в перерывах то на Арфу, то на Кларнет. Дирижер первым почуял сложность ситуации, обойдя в этом маман Дворянцеву – она, честно сказать, в последнее время несколько расслабилась, уверовав в славное будущее Берты. Консерваторию девочка окончила на сплошные «отлы», в оркестр ее взяли еще не остывшую от выпускных экзаменов, и впереди, грезила маман, у них обеих сверкает такое хрустальное будущее, что глазам, я вам честно скажу, больно глядеть.

А вот дирижер – проницательный и нервный, согласно кодексу своего ремесла, – молниеносно отозвался на перемены в «яме»: как будто это перемены погоды, незамедлительно включавшие у него боли в пояснице. Дирижер физически ощущал – словно током прошили! – сгущение невидимых полей и трепет чужих аур. По центру сиял начищенным аверсом виолончелист с ужасной (пусть и тысячу раз облагороженной в веках) фамилией Блудов, а на двух прочных нитях, протянутых сластолюбивым паучарой, бились молоденькие мушки-музыкантши – обе были дирижеру дороже собственных дочерей. Тем паче собственных дочерей у дирижера не имелось – имелся сын, далекий и от музыки, и от папы. Работал он в гараже… Диминуэндо. Здесь играть – медленно, печально.
Накануне концерта в филармонии дирижер подозвал Евгения и, отчаянно стараясь выглядеть настоящим мужчиной (а не деятелем искусств), спросил: что у него происходит с коллегами женского пола? Знает ли он, как важны в коллективе здоровая атмосфера и сотрудничество? Евгений ласково отщелкнул пушинку с дирижерского рукава – ему, правда-правда, не о чем волноваться. Да, у него завязался определенного сорта дуэт с Кларнетом, но Арфа тут – всего лишь общая подруга, так что Дирижер Дирижерыч может спать спокойно. Никаких треугольников не было и не будет! Дирижер Дирижерыч вздрогнул, представив, что в этот дружный коллектив вольется еще и треугольник – Альбина Длян, но вскоре понял, что Евгений имеет в виду не музыкальный инструмент, а любовную фигуру. И потому успокоился, как и советовал виолончелист, разве что подергал себя пару раз за тот самый рукав, на котором висела давешняя пушинка…
Марина сразу поняла, что Блудов выбрал ее и что бедная Берта выбрала его и теперь ей все равно придется кого-то потерять, потому что в таком неловком геометрическом виде они трое не удержатся на плаву. Кто-то потеряет равновесие и полетит вниз, обрушив хрупкую конструкцию.

Берта отказывалась верить, что подруга и виолончелист слились в дуэте, но потом прозрела и впервые в жизни стала несчастной. Горе – многотонное и многотомное – обрушилось на белые Берточкины плечи, лишь в некоторых местах скудно присыпанные веснушками – будто паприкой.

Как же так, спрашивала Берта у маман, почему она не предупредила дочушку, что будет больно… Маман, надо вновь отдать ей должное (ей вся страна, кстати, была по гроб жизни чем-нибудь обязана и кое-что должна), грустила недолго и быстро мобилизовала и себя, и Берту.

– Мужчина нам не нужен, – властно объясняла маман, но дочка впервые в жизни отстегнулась от множественного числа и сказала, что маман может решать за себя и дальше, а вот она, Берта, разберется сама. Говоря все это, Берта, как в детстве, грызла смоляной веничек косы, и мама шлепнула ее за это по губам – тоже как в детстве.

– Нужен – отбей! – веско сказала маман Дворянцева и так зыркнула на бедную Берту, что та моментом отбросила за спину обслюнявленную косу. Отбить – почему ей самой не пришло в голову? Подруга? Ну и что? Сколько таких случаев в литературе, в кинематографе!

Отбить – как кусок свинины – зверским молотком с деревянной ручкой.
Евгений будто ждал этого – топорно состроенные глазки Берты отозвались в виолончелисте такой эмоциональной бурей, что Марину вместе с ее кларнетом отнесло за дальнюю кулису. Она в то время была беременна Юриком – завитком-червячком с пальчиками тем не менее и с ушками. Имя червячку, правда, еще не придумали – это, как мы помним, сделали за Марину значительно позже чужие люди.
Сидя в роскошной палате с невесткой Еленочкой и ее Лизой, Марина Дмитриевна отчаянно старалась не вспоминать, как застала Берту с Евгением. Арфа и виолончель – громадные инструменты, а кларнет рядом с ними совершенно теряется. Высокая, статная («Жирная!» – мстительно думала теперь Марина Дмитриевна) Берта уместно смотрелась рядом с крупнокалиберным Евгением, а Марина была ему, если честно, слегка не по размеру. И Юрик родился фактурным мальчиком, в папочку. Вот он, Юрик, обнимает своих девочек – большую и маленькую в руках большой. И пусть прошло столько лет, все равно Марина Дмитриевна каждый раз удивлялась, как точно отпечатался Евгений в их сыне. Вечное фото на память, которое тебе будут показывать, не спрашивая – хочешь или нет.

Юрик Карачаев, хозяин ресторанов и гурманских магазинов, с детства накрепко усвоил: если хочешь добиться успеха, надо внимательно следить за Павлушей Дворянцевым и копировать его жизненные повороты. Марина Дмитриевна быстро поняла, что Юрик зачарован Бертиным сыном. А ведь тот был младше Юрика на целых полгода, но именно он первый научился разговаривать. «И до сих пор не может… замолчать», – с ненавистью думала Марина Дмитриевна.

Она терпеть не могла Павлушу – с первых беззубых улыбок возненавидела его, как мачеха из народной сказки. Это ж надо было прекратить женское и профессиональное соперничество, чтобы потом со всей силы рухнуть в материнское! Да, теперь Берта могла гордиться – пусть она не удержала при себе Блудова, зато как мать состоялась на двести процентов!

Удержать Евгения не удалось ни Арфе, ни Кларнету – отметившись в обоих случаях, он устал носить в себе сразу и чувство вины, и чувство досады. Еще и Берта вместе с маман напирали на него с южной силушкой: Женя, женись! «Дядя Женя всех поженит, переженит, выженит».

В одно туманное утро начавший от стресса поспешно седеть с висков и лысеть с затылка, дядя Женя написал сумбурное заявление и положил на стол Дирижер Дирижерыча. Дирижерыч заявление подписал – животика, которым с недавних пор обзавелась маленькая кларнетисточка, он попросту не заметил. Решил, что девушка немного растолстела – хорошо поела в театральном буфете. Если б заметил, думал потом Дирижерыч, можно было бы вызвать Блудова на товарищеский суд, но вообще Виолончель с Арфой и Кларнетом сами во всем виноваты. Дзеньг! – ударила в тарелки Альбина Длян.
Евгений Блудов перевелся в оркестр далекого города и женился там на ничем не приметной, но надежной, как будильник, бухгалтерше из Театра музыкальной комедии.
У нас же мчалась к финалу – летела на всех парах! – музыкальная трагедия. Сколько ни мечтала арфистка назвать своего сына и отпрыска Марины Карачаевой сводными братьями – на самом деле к Павлуше прекрасный виолончелист Блудов никакого отношения не имел. Берта даже маман не призналась, от кого забеременела, и та в конце концов, отскрипев положенное, сдалась, признав за «плодом великой страсти» право на существование. Берта никому не рассказала, кто был на самом деле отцом Павлуши, и мы не станем нарушать ее тайну. Как бы мы ни относились к нашей – ныне весьма преклонного возраста и сквернейшего характера – арфистке. (И царское отчество Николаевич ничего не подскажет – героев с именем Николай у нас нет).

Марина Дмитриевна долгое время считала, что Павлуша и Юрик – братья-погодки, и, как гаремная жена, высматривала у чужого дитяти врожденные грехи и недостатки. К несчастью Марины Дмитриевны, Павлуша с детства был чудо-мальчик, придираться к которому становилось труднее год от года. За глаза, впрочем, Марина Дмитриевна все равно называла Бертиного сына исключительно Павликом Морозовым, однако на людей современных ее злобные аллюзии по причине коллективного исторического склероза впечатления не производили. Юрик же прилип к Павлуше, как жвачка к волосам. Кстати, однажды он действительно засадил себе в шевелюру здоровенный шмат бабл-гама, и Марине Дмитриевне пришлось отстригать канцелярскими ножницами прядь за прядью. Юрик даже в школу согласился идти на год позже, почти восьми лет, лишь бы учиться в одном классе с Павлушей.

Вскоре Марина Дмитриевна окончательно убедилась в том, что сын ее не желает становиться Гагариным в высоком, космическом смысле этого имени, а предпочитает ступать по протоптанным первопроходцем Павликом следам. В третьем классе Дворянцев решил стать отличником, и Юрик немедленно взялся за учебу, сопел и почесывался над книгами, хотя на улице звенела теплая осень детских голосов. Павлуша начал учить немецкий язык, и Юрик попросил у мамы найти ему дойче репетиторшу. Павлуша влюбился в Еленочку Нестерову, и Юрик женился на ней, когда с Павлушей у них все расстроилось, – потому что не верил, будто у них все расстроилось окончательно. Пожалуй, лишь женитьба и рождение девочки Лизы стали отличием Юрикова пути от той дороги, которой следовал Павлик.

С Бертой – оплывшей с годами и теперь соперничающей габаритами со своей арфой – Марина Дмитриевна встречалась иногда на родительских собраниях, где все учителя искренне хвалили Павлушу и поневоле вынуждены были отдавать должное Юрику. Дамы кивали друг другу, усаживались в разных концах класса и вперивались глазами в училку.

Карьерный взлет Павлуши Дворянцева начался в тот день, когда он завязал с филологией – Марина Дмитриевна узнала, что он ушел из университета, от своей подруги, преподавательницы. Юрик быстро нагнал друга: деньги легко шли к нему и охотно оседали в карманах.

Честно говоря, Марине Дмитриевне не за что было ненавидеть Павлушу: сын перенимал от него только самое лучшее.

Маман Дворянцева умерла в глубоченной старости; толстая Берта в охотку давала уроки музыки, а Марина Дмитриевна проводила дни в путешествиях и прочих удовольствиях, недоступных в ее нищей юности. Особенно полюбилась Марине Италия.

Однажды в Модене бывшая кларнетисточка познакомилась с внимательной русской девушкой, которая обслуживала ее в ресторане, – подрабатывала в свободное от учебы время. Девушку звали Катя, она училась на повара. Катя так внимательно слушала Марину Дмитриевну, что та растаяла и рассказала девушке о сыне Юрике. Он тоже, с гордостью говорила Марина Дмитриевна, работает в гастрономической области, если вы захотите, я вас познакомлю! Катя прикладывала ладонь к груди и трогательно моргала. Конечно, она хочет! Очень хочет!

В тот день Марина Дмитриевна рассказывала о Юрике с особенным наслаждением, упиваясь тем, что ей не нужно упоминать про Павлушу Дворянцева. Она говорила о сыне так, словно он сам всего добился.

Катя слушала милую русскую даму и подливала ей в бокал животворное итальянское вино. «Сей белла квандо вуой…» – пел в магнитофоне вечно страстный Челентано, и Марина Дмитриевна чувствовала себя абсолютно счастливой.
И разве это было не так?

Глава четырнадцатая,

восточная

В Дагестане по сей день воруют невест, а вот Ира Калугина (в прошлой жизни – Шушунна Амирамова, в нынешней – Ирак) украла жениха. Лучше, конечно, ей об этом не напоминать. Впрочем, Ирак и так об этом прекрасно помнит, и еще об этом прекрасно помнят в Махачкале, откуда Ирак уехала в далеких теперь 90-х. Странно – годы проходят, обычно в таких случаях становится легче или – как вариант – наплевать, а Ире Калугиной все тяжелее и тяжелее нести на себе этот груз: будто каждый новый день ложится на спину весомым кирпичиком.

Фамилию свою сразу после переезда Шушунна поменяла на мужнюю, а имя взяла то, которое ей всегда отчаянно нравилось. Ириной Ивановной звали любимую учительницу из махачкалинской школы – она учила девочек ценить себя как целостную личность и потому мужчины из семьи Амирамовых ее недолюбливали. Все, кроме старшего брата Шушунны. Авшалум еще в десятом классе влюбился в молоденькую русскую училку, но женился, разумеется, не на перестарке, а на скромной девочке, которую ему выбрали родители.

Семья Шушунны – горские евреи, таты. Чужаков таты не жалуют, а своих берегут и охраняют, как русским и не снилось. Это только Шушунна всегда чувствовала, что она в своей семье – будто пришелец, слишком отличалась она от братьев, сестер и прочих родственников, которых было столько, что можно коллективный снимок составить с лежащими передними и стоящими задними рядами. И все – родственники. И все – как чужие люди.

В глянцевом журнале (Шушунна называла их гладкими), который попался ей значительно позже бесславного отъезда из Махачкалы, Шушунна прочла интервью с вечно любимым Идолом Гребенщиковым Б.Б. В интервью Идол рассказал корреспонденту, что в семье он всегда чувствовал себя чужим человеком и ничего общего не находил с родными. Он даже употребил по случаю какое-то прекрасное восточное слово («ранг-джунг», Шушунна! «ранг-джунг!»), обозначающее таких вот самопроизвольно возникающих пришельцев в семействе, но теперь Шушунна этого слова не помнила. Достаточно было, что она вспыхнула тогда от счастья и сходства и огнем тем вспыхнувшим обогревалась впоследствии много лет. Вот так – в своей семье родни не сыщешь, а с чужим человеком находится необыкновенное сходство!

Гребенщиков Б.Б. стал Идолом Шушунны в зеленые школьные времена – собственно, благодаря ему она и совершила главные поступки жизни: выбрала профессию, украла жениха и уехала из Дагестана.

Впервые Шушунна увидела Идола в программе «Музыкальный ринг» 1986 (страшно сказать!) года выпуска – и было так, как бывает в конце концов начала всех начал… Это ведь только сейчас вместо Идола по концертам ездит большой козлобородый дяденька в очках, а тогда на ринге музыкальном выступал совершенный опять-таки пришелец. Красивее Шушунна с тех пор никого и не видела – разве что американский артист Брэд Питт слеплен из подобного теста, но американское тесто вышло слишком приторным, да и петь нервным нежным голосом точные умные слова (никакой не бред!) Брэд Питт не умеет. А потому безжалостно сбрасывается со счетов.

Сначала Шушунна записывала гребенщиковские песни на прямоугольные кассеты TDK с двумя дырочками – дырочки смотрели на нее, вращаясь, как два инопланетных глаза. Потом Авшалум – единственный почти близкий человек в большой семье – привез из Москвы виниловую пластинку «Равноденствие». Это было громадное событие – примерно такое же, как окончание школы и развал страны СССР.
В памяти Шушунны Амирамовой и всех ее ровесников юность оказалась навеки соединена с большой переменой: не школьной, а жизненной. На детей в стране тогда ни у кого не хватало времени – одни пытались удержаться на плаву, другие поспешно тырили народные богатства, третьи впрыгивали в последний вагон разогнавшегося поезда. Большая семья Амирамовых готовилась к перелету всем журавлиным клином в другую, но тоже восточную страну.
– Денег-то хватит, даже если еще одну семью захотим вывезти, – грустно хвасталась Шушунна на выпускном вечере.

Они с Ириной Ивановной сидели в кабинете физики. Из актового зала неслись громкие барабанные выстрелы и многоногий топот. Эта музыка ничем не напоминала «Аквариум».

– А я бы на твоем месте радовалась, – сказала Ирина Ивановна. – Увидишь новую страну, начнешь совсем другую жизнь.

Шушунна смотрела на Ирину Ивановну, как в чужую тетрадь, где написано правильное решение задачи. Смотрела-смотрела и вдруг поняла, что учительница ее на самом деле не так уж молода, как им всем всегда казалось. На лбу – пять тонких морщин. Глаза – усталые и серые, словно мокрый пепел. И рука, которой Ирина Ивановна теребит бусики, лежащие на платье, словно камушки на еврейской могиле, совсем не похожа на руку молодой женщины.

– Я вот уже никогда, наверное, не смогу отсюда уехать, – продолжала Ирина Ивановна, оставив наконец в покое несчастные бусики. – Я ведь в Махачкалу из Питера уехала по принципу «Лишь бы прочь, а куда – все равно» и больше не хочу так.

– У вас в Питере была несчастная любовь? – обмирая, спросила Шушунна. Любовь – да еще в Ленинграде! – казалась ей абсолютным оправданием жизни. Пусть и трижды несчастная.

Учительница склонила голову набок. Конечно, была, зачем об этом спрашивать!

– Здесь, в Дагестане, я почти вылечилась – мне воздух помог и все вы. И ты, Шушунна, конечно, ты всегда была моей любимой ученицей. Если я уеду из Махачкалы, вся питерская боль вернется – будто она ждет меня там и никуда не делась. А здесь она до меня не доберется. Пойдем, Шушунна, – спохватилась Ирина Ивановна, – потеряют нас.
Шушунна неохотно вышла из класса. Выпускной бал гремел и, будто юность, даже и не думал заканчиваться. Живая роза, приколотая к платью, поникла и растеряла половину лепестков. «Как Ирина Ивановна», – подумала Шушунна.
Дома все только и делали, что собирались в дальний путь и занудно обсуждали, что брать с собой, а что (и кого) не брать. Например, старые бабушки – четыре с материнской стороны и шесть с отцовской – ехать категорически отказались, и Шушунниным отцу с мамой приходилось уговаривать их вместе и порознь. «Легче бревна катать!» – в сердцах говорила мать.

Шушунна бабушек понимала – ей самой ужасно не хотелось в Израиль – если бы ее спросили, она выбрала бы Ленинград. Поступила бы в педагогический и ходила бы на все концерты Идола.
Что еще надо человеку? Но человека Шушунну никто не спрашивал. Она промаялась все лето, присматривая за младшими сестрами.
Накануне 1 сентября и за месяц до назначенного отъезда Шушунна гуляла с подружками в парке и встретила Ирину Ивановну. Она тоже была не одна – с мужчиной. Шушунна поздоровалась с учительницей, потом перевела взгляд на ее спутника. И задохнулась – как рыба, выпавшая из аквариума, начала хватать ртом бесполезный невкусный воздух.

Сейчас, глядя за стекло аквариума в японском ресторане, безвозвратно взрослая Шушунна с улыбкой вспоминает себя, девочку-рыбу. В аквариуме плавает любопытная ржаво-красная рыбка с изумленно раскрытым ртом, и маленький сын Шушунны по-детски жестоко показывает рыбке недоеденный кусочек сасими: «Я хочу, чтобы ты знала свое будущее…» Шушунна о своем будущем не догадывалась, да и не было у нее шансов что-то изменить.

Спутник Ирины Ивановны оказался похожим на Идола Гребенщикова Б.Б., будто младший и любимый брат. И говорил – здоровался – так же, быстро-ласково, по-питерски. Шушунна помнила голос БГ по «Музыкальному рингу», и на записях некоторых он говорил, не пел: «…Это песня о любви. Не о любви между мальчиком и девочкой, а про более… глобальные вещи».

Вот у них с Ириной Ивановной, видно по лицам, были эти «глобальные вещи»: спутник равнодушно отсканировал Шушунну взглядом и вновь впился – руками, глазами, только что не зубами – в ненаглядную свою спутницу. Шушунна могла быть с ними рядом, а могла усвистеть на другой край города – никто бы этого не заметил.

Ирина Ивановна теребила на шее все те же бусы – однажды они порвутся, разозлилась вдруг Шушунна, и упадут в треугольный вырез платья…

Учительница и  будто бы брат – его звали Сергей – уходили прочь, а она смотрела вслед, и молча просила не оставлять ее, и любила обоих так, как никого в жизни полюбить не сумеет. И ненавидела, конечно, тоже. Это всегда вместе – как мясо и соль. Ну или как соль на раны .

Подруги дождались Шушунну, возобновили как по сигналу прерванный встречей щебеток – никто из них не увидел перемен в девочке, а ведь перемены свершились, ей показалось, с таким грохотом, так явно…

Интересно, она понравилась Сергею? Может быть, она выглядит слишком экзотической? Шушунна закрыла глаза, вспомнила свое лицо, улыбку в утреннем зеркале. Прежде ей было почти все равно, красива она или нет, – теперь стало страшно. Вдруг она – урод?
Красивой в строгом смысле слова Шушунна не была – но у нее имелось то, что зовут красотой дьявола: свежая прелесть, незатоптанность, готовность отражать свет. Мальчики, встречаясь с ней, нервно замолкали или демонстрировали запас тошнотворных приемов. Глупые шутки, пошлые романтические жесты – один засеял парту Шушунны лепестками роз, другой возжег в ее честь петарды, – все вызывало нестерпимый печеночный приступ неловкости; стыд, как за идиотские выходки младших братьев. Когда-то эти мальчики превратятся в тех самых мужчин, которым Шушунна была готова улыбаться уже сейчас, но все равно ни у кого не было шанса стать вровень с Идолом. Или хотя бы с Сергеем.
Рассвет следующего после встречи дня застукал Шушунну возле дома любимой учительницы. В окнах горел свет, за шторами суетились тени.

Через час Сергей вышел – один. Хлопнул дверью, закурил. Увидел – идет к нему по осенним листьям юная девочка Шушунна. Юная девочка Шушунна наблюдала, как разглаживается между бровей будто бы брата глубокая морщина несчастья.
Шушунна медленно шла к нему по листьям. « Такая никого не пожалеет» , – подумал Сергей. Подумал и почувствовал странное: с каждым шагом Шушунны утекала его перебродившая, дурная питерская любовь. Кровопускание, вскрытие нарыва, ловкий надрез – и все. И прохладные пальцы девочки – словно повязка.
Махачкала – город большой, но через неделю все знали, что девчонка Амирамовых опозорила семью и разбила сердце родителям. Бабушки, объединившись пред лицом семейного позора, согласились ехать в Израиль, сама же Шушунна, как овчарка, сжав челюсти, отправлялась с будущим мужем в Питер. Она ни за что не смогла бы от него отказаться – не смогла бы выпустить из зубов эту кость. Как ребенок в магазине игрушек, зажмурившись, вцепилась в ту самую куклу, жить без которой не имеет смысла. Лучше убейте! Ирина Ивановна, в миг утратившая блеск и превратившаяся из модели для подражания в старую дуру-училку, умудрилась доказать свои принципы даже в г о ре – подарила счастливой сопернице пресловутые каменные бусики с запиской «Победительнице-ученице от побежденной учительницы». Жуковский, покивала начитанная Шушунна, и выбросила бусики в окно, безжалостно расчленив по камешку. Точнее, это сначала она хотела их расчленить, а потом одним резким движением сбросила камни с лески, как мясо с шампура.

В Питере Шушунна вышла замуж, сменила имя, символически-язычески закрепив таким образом победу над учительницей, и поступила учиться на журналистку. В один слякотный день (ах, какая же здесь круглый год была слякоть!) она запросто увидела Кинчева в Гостином Дворе и отныне надеялась на другую важную встречу: ей обязательно нужно было взять интервью у Идола.

Верхний слой краски скоро стерся, и Сергей Калугин – как любая чужая мечта – превратился в постороннего, непонятно по какой причине очутившегося рядом с Ириной человека. У него была надоедливая мама-блокадница и полный набор дурных манер, разглядывать которые в Дагестане Ирине не приходило в голову. Она пыталась убедить себя в том, что манеры никого не сделали счастливым, но разве не то же самое мы всегда говорим о деньгах? И каждый раз при этом лжем?

К тому же она забеременела до обидного быстро.
Беременная студентка Ирина Калугина просыпалась бессонной белой ночью рядышком с украденным мужчиной – и жалела дитя, спавшее под сердцем: она знала, что ребеныш этот никогда не станет счастливым. Сбывшийся Петербург за окном был мрачным и холодным, как погреб, а БГ не появлялся ни в Гостином Дворе, ни в метро, ни в снах.
Желанное интервью случилось лишь через три года после кражи. Сын тогда ходил в садик, Сергей – к другой женщине (очередной Ирине, к которой в конце концов и ушел окончательно), а сама Шушунна-Ирина металась между двумя взаимоисключающими сценариями: уехать к смягчившимся родственникам в Израиль или окончить институт и развестись со всем прошлым.

В тот день Сергей сам забрал ребенка из сада – им предстояло плановое посещение бабушки-блокадницы, которая невестку не переносила на дух, как некоторые на дух не переносят восточную пищу. Ира простояла у плиты полдня – она с детства обожала готовить, и Авшалум в каждом письме вспоминал ее буркив, курзе и  хоегушт . Сегодня она приготовила как раз таки курзе и еще чуду из баранины и ругала при этом местную баранину от души – разве это баранина, э-э-э?

Ирина сама чувствовала, как при разлуке с родиной в ней обострились непохожесть на северных людей – смуглое лицо в бледнокожей толпе сверкало, как золотая монета в груде серебряной мелочи. Хриплый темный голос, с которым так удобно жить в горах, заглушал ласковую, но монотонную питерскую речь. И, конечно, еда, которую любила готовить и есть Ирина, ничем не походила на унылую здешнюю снедь.

Русский язык шагнул из школьных уроков в жизнь: как все в Дагестане, Ирина великолепно говорила по-русски, но здесь начала забывать нужные слова, на ходу ловила готовые сорваться с языка ненужные и спотыкалась на отчествах – ужасным испытанием становились для нее Георгиевичи, Григорьевны и почему-то Александровны с Александровичами.
Она тяжело сходилась с новыми знакомыми, тщательно вымеряла и упорно держала дистанцию с однокурсниками и до смерти боялась преподавателей. Она понимала, что глупо верить в такие вещи, – и все равно ждала наказания от кого-то из преподов, подозревала, что они знают: однажды эта дагестанская девочка смертельно ранила одну из учительского племени. Хорошо, что у нее было теперь другое имя – широкое и плотное, как занавес, оно укрывало преступницу от возмездия.
Платье Ирины насквозь пропиталось восточными ароматами, и все парадное мечтательно раздувало ноздри и поглаживало пустые животы.

На улице ее ждал тяжелый влажный ветер – вцепился в волосы, прилепил к ногам подол. Ирина шла вперед, как в поговорке, держа нос по ветру, очутилась на Пушкинской и опять же носом к носу (хотя нет! носы у них были на разной высоте) столкнулась со своим Идолом. Идол был живой, загорелый и настолько настоящий в сравнении со своим будто бы братом , что у Ирины-Шушунны хлынули слезы, как в комиксах, – салютом-фейерверком-фонтаном в разные стороны.

Чтобы выплакать все, что скопилось, Ирине понадобилось ровно восемь минут. Она рыдала, но была при этом абсолютно счастлива – потому что Идол не только пожалел ее, но и согласился дать абсолютно ненужное (ни ему, ни Ирине) интервью. Название махачкалинской газеты, для которой Ира якобы трудилась, было подлинным, а должность и фамилию рыдающая корреспондентка сочинила на ходу.

О чем они говорили во время интервью, Ирина ни тогда, ни теперь, спустя шестнадцать лет, не помнит. Как выглядел тогда БГ, тоже не помнит, как не помнит и обстановку репетиционной базы на Пушкинской – вообще от всего разговора, больше похожего на двустороннюю исповедь, у нее в памяти остался широкий, как от маяка, луч света, падающий из окна на стол. И мерный шелест диктофона, лежащего ровно посредине между Ирой и ее кумиром.

Кажется, она задавала такие глупые вопросы, каких он давно ни от кого не слышал. Кто-то громко хмыкнул у нее за спиной, а другой кто-то так же громко объ-явил, что принес пиво. Надо было прощаться – ее явно выпроваживали, а она не хотела уходить. В воздухе зазвучал голос специй, вдруг очнувшихся и рванувших на волю: Ира в ужасе принюхалась и поняла, что вся до последнего волоска пропахла пищей.

– Я тебя провожу. – Идол резво вскочил с места.

Они спускались по лестнице, Ирина вцепилась в теплую, живую, абсолютно человеческую руку – с кожей, пальцами, ногтями. Красивая рука.

Идол дружески приобнял Иру – даже самая ревнивая жена не углядела бы в этом объятии ничего подозрительного. Дверь парадного раскрылась, словно старинная книга, – и под ноги БГ кинулась стая юниц и молодчиков. Автографы – им нужны были автографы! А у Ирины в сумочке лежала целая кассета, записанная с обеих сторон – монотонное, почти желудочное бурчание вопросов, красивые развернутые ответы.

– Как мне выйти отсюда? – спросила Ира на прощание, и БГ ответил ей, как сказочной Алисе:

– Все зависит от того, куда ты хочешь попасть.

Конечно же, она говорила не о дороге домой. И сюжет этот – при желании – мог, наверное, развернуться в другую сторону, но для Ирины даже сегодняшнего события хватило с лихвой на всю жизнь. Она ни за что не стала бы делиться услышанным – их разговор должен остаться ее тайной.
Дома, на кухне, пропахшей настоявшейся, теперь по-настоящему вкусной едой, Ирина стерла запись бесценного интервью – и крепко уснула, зная, что не забудет ни слова. Проснулась она другим человеком, готовым и к тяжелому разговору, и к новому будущему.
Сергей отпустил ее легко. Восточная девочка забрала с собой лишь маленький кусочек души. Сына она временно оставляла в Питере.

Вначале Ирина уехала в Израиль. Пробыла там ровно столько, чтобы понять, что эта страна и этот образ жизни никогда не подойдут ей – как не подходят ей одежда и мечта с чужого плеча.
Вернувшись через год, Ирина забрала мальчика, развелась и навсегда пропала из жизни Сергея.
В новом своем мире, в другом городе, на канале «Есть!», Ирина заработала воинственное прозвище Ирак и очень быстро стала незаменимым для телекомпании человеком. Она обзавелась глубокой морщиной на лбу и не менее глубоким убеждением в том, что воровство не приносит счастья даже самым везучим и самым прекрасным людям. Отныне она не прощала этой привычки никому. И особенно ближним своим.

Глава пятнадцатая,

посвященная гипнозу, психоанализу и могущественному доктору с детским именем

Психотерапевт Денис Григорьевич Мертвецов ни секунды в жизни не сомневался в том, что его ненавидят коллеги. В лицо, впрочем, неприязнь демонстрировали разве только самые отчаянные, обиженные судьбой и пациентами – прочие сладко щерились, но сжимали камень в кармане, о да. Побелевшие костяшки, зубовный хруст, бессонные ночи. Денису Мертвецову досталось такое количество бесплатной антирекламы, о которой втайне грезит любая телезвезда, – поначалу коллеги по психоанализу ненавидели Дениса Григорьевича так рьяно, что запугивали им своих пациентов, как бабайкой и террористом в одном лице. Клиенты вели себя предсказуемо, по-человечески – шли проверять информацию на себе и, единожды попав на прием, навсегда оставались верными поклонниками удивительного доктора Мертвецова. И это при том, что Денис Григорьевич всегда был категорически против долговременных психотерапевтических отношений: ему неинтересно было доить несчастного человека, ему было интересно – помочь. Решить проблему, которая согнула плечи пациента и отправила за срочной психотерапевтической помощью. И, разрешите похвастаться, прежде не было еще проблем, c какими Денис Григорьевич не смог бы разобраться. Одни требовали больше времени, другие – меньше, но ни одна не ставила Мертвецова в тупик. Пока на горизонте не воссияла золотом волос пациентка Ека П., наш доктор не ведал поражений.

Специалист по лечению зависимостей – такое скромное самоназвание было у доктора Мертвецова.

Он с детства терпеть не мог три вещи – свое имя, рассказы Драгунского и зависимости, которыми обрастают слабые люди. Имя ему не нравилось решительно, хотя мама и всплескивала руками над портретом курносого гусара, все равно «Денис» для Мертвецова звучал как зеленые сопли пополам с манной кашей. То ли дело нормальные мужские имена – Сергей! Андрюха! Саня! А теперь скажите «Дениииис» и увидите мерзкую тонкую линию, выцарапанную на стекле гвоздем… Мертвецов с детских лет приучился прикрываться при знакомстве своей одиозной фамилией, а имя прятал, как шрам или срам. Только если совсем уж не удавалось отболтаться, ронял, как монету в траву, суровый первый слог. «Дэн» – куда ни шло.

Книжка Драгунского попала в черный список Мертвецова тоже из-за имени – благодаря этим рассказам нечуткие люди начинали звать будущего врача даже не Денисом, а Дениской! Мертвецов скрипел зубами не хуже нынешних коллег, осознавших очередной успех специалиста по зависимостям, но в отличие от них прекрасно понимал уже в детские свои годы, что книжка Драгунского со временем выпадет из контекста вместе с плоскими пластмассовыми солдатиками и гонками на ржавых велосипедах.

– Какой у вас мальчик… – в этом месте мамины знакомые замолкали, мучительно отыскивая в обедневшем с возрастом лексиконе подходящее определение, – необычный!

О да, разумеется, он был необычным, Денис Мертвецов, и взрослые люди за редчайшим исключением терялись при знакомстве с ним так, что почти никогда уже не находились. Внешне Денис был чистый херувим, но умиление застывало на взрослых губах, стоило мальчику произнести хоть слово. Не по годам разумное, это слово летело в нового знакомца, как стрела с отравленным наконечником, – и тот тушевался, застывая, с рукой, поднятой для ритуального поглаживания шелковистых волос.

– Я сама не понимаю, в кого он такой, – пожимала плечами мама-Мертвецова, – мы в его возрасте портвейн пили в подворотнях, а он то Ницше, то Шопенгауэра читает. То «Улисса» в подлиннике – а я его, знаете, и по-русски не дожевала.

Мама-Мертвецова как будто жаловалась на своего Дениску, но за этим поверхностным, тонким слоем недовольства просматривалась мощная кладка гордости за своего мальчика – куда там, право слово, вашим Саням и Андрюхам!

Папа-Мертвецов сыном тоже гордился, но… слишком уж нравным был мальчик. Запросто не подойдешь, на рыбалку не уговоришь.

Милые папиному сердцу простые радости Денис не понимал и не принимал: рыбалка означала для него мертвую рыбу, шашлыки – комаров и слепней, а нормальный мужской разговор – пустую трату времени недалеких и ограниченных людей.

– Да у тебя даже девушки нет! – серчал папа-Мертвецов, а Дэн ледяным тоном ответствовал:

– А зачем мне время терять на девушек? Надо будет, найду себе жену.
И, правда, нашел. Когда стало надо, папе и маме Мертвецовым без объявления войны представили нежного вида особу, влюбленную по самые ушки, но при этом не утратившую врожденной способности к размышлениям. Умненькая была девочка, звали Наташей. Мама-Мертвецова полюбила Наташу всеми своими свободными чувствами – с ней и поговорить было о чем, и помолчать. Да вот незадача – прожили молодые вместе недолго, через год после свадьбы развелись, и, как ни пытала мама-Мертвецова своего Дениску, так и не раскрыл он, отчего им с Наташей не пожилось.
А время шло суетное, странное, мама и папа Мертвецовы летели к пенсии, как шагаловская пара над городом, – вцепившись друг в друга и не замечая перемен в пейзаже. Денис поспешно оканчивал очередные – бессчетные! – психологические курсы и посещал крайне подозрительные, с точки зрения мамы-Мертвецовой, тренинги. Впрочем, с родителями Денис разговаривал мало и строго по делу – он с ранних лет вел себя с ними как чрезмерно загруженный работой отец семейства, не успевающий за короткое домашнее время расслабиться и сбросить с лица угрюмую маску ценного специалиста (такие люди обычно умирают на первом году пенсии – сломать привычный график для них все равно что сломать хребет).

В квартире, которую покупали вместе с Наташей, Денис сделал роскошный ремонт, но, когда мама с папой пришли полюбоваться сынулькиными жизненными достижениями, их неприятно удивила одна комната. Она их прямо-таки покоробила – затененная шторами, с письменным столом, кожаной кушеткой и венскими стульями, комната походила на приемную морально и физически устаревшего психотерапевта.

– Зачем это, милый? – нервно хихикнула мама-Мертвецова, а папа быстро все понял.

Дениска собрался вести прием психов на дому! Вот что означали комната и мебель.

– Они такие же психи, как мы, – сказал сын, – хотя, разумеется, мы тоже психи. Но не беспокойтесь, пожалуйста, у меня они задерживаться не станут. Пять сеансов – и человек начинает жить по-новому.

Мама-Мертвецова развеселилась:

– А если я к тебе запишусь, сынок, ты мне тоже поможешь?

– Конечно, – не дернувшись, ответил Денис, – но даже пробовать не буду. Уж прости, мама, пожалуйста.

– Меня все одно, ни гипноз, ни психоанализ не берет, – похвалилась мама-Мертвецова, – так что можем и рискнуть. Или боишься, сыночка?

Денис щелчком стряхнул пылинку с венского стула:

– Я ничего не боюсь. А гипноз берет всех. Если это, конечно, не эстрада, а настоящий гипноз.

Мама-Мертвецова вызвала из памяти далекий вечер в Доме культурных машиностроителей. Багровый занавес, черный костюм, спящие зрители, и она сама (тогда еще не мама и даже не Мертвецова, а девушка Лина Костарева – совершенно другой человек) торчит, словно пугало посреди затихшего зала.

Гипнотизер нехорошо улыбается ей и дергает усами, как нашкодивший кот:

– А вы у нас, барышня, значит, невосприимчивы к гипнозу… Занятно, да, занятно. Бывает, да, бывает.

– …Давай! – сказала мама-Мертвецова и тут же пала на диванчик, разметавшись на нем, будто комсомолка, решившая наконец оставить в прошлом постылое девство.

Папа же явственно испугался и принялся тянуть маму с диванчика за руку – круглую и розовую, как батон докторской колбасы:

– Алина, не надо, слышишь! Не надо, я тебе говорю! Есть в этом что-то античное и неприятное, прошу тебя, встань!

Напрасно папа напрягал ослабшие под властью времени мышцы плечевого пояса и голосовые связки – его Алина лежала на диванчике прочно и необратимо, как «Титаник» на дне океана. Спорить с женой, пришедшей в такую духоподъемность, было бесполезно – этому папу научили долгие радостные годы совместной жизни. Вот почему он символически плюнул в сторону, хрустнул позвонками и гордо понес свой радикулит на улицу – докуривать оставшееся здоровье.

Денис же, подняв виртуальную перчатку, готовился к сеансу и видел вместо матери чужого человека. Подрагивающие темные веки, густо намазанные тенями «голубое озеро». Ровная, почти не зарисованная морщинами кожа и руки, сложенные на груди, как у мертвеца.

Алина изо всех сил пыталась не рассмеяться – и некстати вспомнила, как маленький Дениска ел на кухне блины с вареньем. Густая сладкая жижица пролилась ему на штанишки и стекала на пол так, словно мальчик писал вареньем. Алина хохотала, а парень так обиделся на нее, что ни разу после этого не соглашался ни на блины, ни на варенье. Один… два… три… Варенье… варенье… Что-то он там говорит уютное – про состояние покоя, про сон… Теперь – про сигареты… Алина встрепенулась, хотела поднять руки, но они были накрепко приклеены к груди. И попа не отрывалась от дивана. И ноги лежали на нем тяжеленными болванками.
«Послушай, сын, хватит!» – попыталась сказать Алина, но язык ее тоже лежал во рту, будто стальной брусок, и, хуже того, сама она стремительно, как украденная девушка, завернутая в ковер, катилась с обрыва в пропасть. В сон.
– Когда я скажу «десять», ты откроешь глаза. – Голос Дениса вошел в комнату, словно человек.

Алина с трудом разлепила веки и оторвала ладони от груди. Тело вернулось в подчинение, серьезный сын сидел за письменным столом и внимательно смотрел на матушку. Смотрел без всякого злорадства, а с чем-то вроде сочувствия. Алина же в очередной раз удивилась тому, какой красивый мужчина – ее сын…

– Я что, наболтала лишнего? Почему ты так смотришь? – кокетливо спросила мать, поднимаясь с диванчика.

– Голова не кружится?

– Кружится.

– Ну так еще полежи…

– Нет, я к отцу, покурить…

– Курить ты, мамочка, больше не будешь. Надоело мне смотреть, как вы гробите свое здоровье.

Алина ахнула, но прекрасное лицо сына осталось неподвижным, будто на портрете.

Под дверью очень вовремя заскребся папа.

– Входи, отец, мы уже закончили. – Денис распахнул дверь, и за папой в комнату проследовал длинный, густой и… отвратительный табачный шлейф.

Алина даже не подозревала, что он настолько отвратительный!

– В чем дело, милая? – подозрительно спросил папа-Мертвецов. – Ты так странно ко мне принюхиваешься…
Мама-Мертвецова сжала шею пальцами и побежала в туалет, удобно расположенный рядом с приемной. В туалете ее бурно вырвало, после чего – хотите верьте, хотите сомневайтесь – курильщица с тридцатипятилетним стажем Алина Мертвецова стала убежденной печальницей здорового образа жизни. Такой убежденной, что в конце концов и мужа своего Григория Александровича вынудила бросить курить и пройти курс лечения гипнозом.
О да, теперь они оба безоговорочно верили и в гипноз, и в своего сына: Денис оброс клиентурой так стремительно, как заброшенный дом обрастает пылью и паутиной. Расслабленные коллеги Мертвецова поначалу неверно оценили новичка: вальяжный психотерапевт Игорь Маркович Шуман даже не удостоил его рукопожатием!

Вы, разумеется, знаете Игоря Марковича – чаще, чем он, на телеэкранах нашего многоканального города появляются, пожалуй, только мэр Андрей Алексеевич Рябчиков и кулинарная звезда Геня Гималаева. Да-да, вы правильно вспомнили – это тот самый Игорь Маркович, что любит складывать ладони домиком и сладострастно мычать в микрофон. Один час психолечения у Игоря Марковича стоит примерно столько же, сколько вы заплатите за месяц обучения ребенка в частной гимназии «Умница» (размер взноса не разглашается, как и стоимость консультации у Шумана).

А круглая, как луковица, язвительница и юнгианка Аделаида Бум поначалу начала строить Мертвецову куры. Помнится, когда он еще не избегал общих психотерапевтических сборищ и даже надеялся чему-нибудь там научиться, всех их вместе вывезли однажды на турбазу, километров за семьдесят от города. Называлось это «семинар по обмену опытом». За городом бушевала совсем было позабытая Денисом природа: белые полосы тумана над болотом, душистые сосны, кровавые капли костяники в траве и грибы, кокетливо прикрытые перегнившими листьями.

– Денис Григорьевич, посмотрите, какой прелестный мухоморище! – кричала пышная Аделаида Бум.

Ее резиновые сапоги мелькали впереди психотерапевтического отряда, как лопасти ветряной мельницы пред благородным идальго. В руке психологини и вправду алел мухомор – бесстыдный, будто грех, и яркий, точно воспоминание о нем.

– Бросьте его в травку, Аделаида Сергеевна, – флегматично посоветовал Игорь Маркович, закутанный от грехов подальше в прозрачный дождевик, – поздновато нам с вами грибками увлекаться…

Аделаида Бум вспыхнула, что ваш светофор, – ух, она не любила, когда напоминали о возрасте! Да еще в такой день, когда на ней была яркая красная ветровка в черную точечку (Аделаида Сергеевна одолжила ее у половозрелой дочери, и ни та ни другая ни разу не задумались о том, что в ветровке этой любая женщина средних лет будет выглядеть как Минни-Маус на пенсии)! В самый долгожданный день, когда красавец Мертвецов, явственно нуждавшийся в наставлениях опытной женщины и одаренного психолога, был к ней так близок – протяни руку и сорви… Надо же было старому жирному Шуману все испортить!

Мухомор полетел в траву, а Мертвецов прошел мимо, даже не заметив, что рядом со зловещим грохотом обрушились надежды Аделаиды Бум.

Честно говоря, он вообще не замечал в тот день ничего и никого, а думал – как удивительно, что природа долгие годы была на месте: и лес, и грибы, и деревья, и кровинки костяники… Как будто не было ни учебы, ни тренингов, ни бизнеса, поначалу буксующего на всех поворотах, – природе нет дела до того, чем занимается Денис Мертвецов и чего чает. Природа просто – была, и спасибо ей за это!

Аделаида Бум природу не любила – игры с мухоморами затевались исключительно для прекрасного Мертвецова. Но пухлую юнгианку в очередной раз не оценили по достоинству, и потому в лагере недоброжелателей Дениса прибавилось еще одной – весьма увесистой! – персоной. Денис не придал этому значения – он в те молодые дни и юные годы смотрел мимо людей, воспринимая их серым гудящим фоном: лишь у него в кабинете, на консультациях, человек отделялся от общей массы и начинал походить на самого себя.
Тем более не замечал он таких недостроенных личностей, какими, с его точки зрения, были и Шуман, и Аделаида Бум, и прочие психодеятели с менее эффектными именами. Женщины Денису нравились совсем другого типа, нежели те, что прорастали в психологической среде, а с мужчинами ему и вовсе было скучно, как бывает скучно с самоуверенными неврастениками.
Женщины Денису нравились разные, но всегда и только – молодые. Лучше бы девушки. Только-только оперившиеся – превратившиеся, значит, в  пери, – с блестящей кожей, мягкими ручками и шелковистыми коленями. Такие юные девушки, что трогательно не ценят своей молодости и таскают у мамаш тяжелые, точно ненависть, французские духи. Мамаши – те сами были готовы, подобно гражданке Бум, – упасть к дорогим штиблетам доктора Мертвецова, но к женщинам, перешагнувшим за тридцать, Денис Сергеевич относился совершенно иначе. Ибо они были уже не пери – они были пери зрелыми , а это совсем другое слово. И другое отношение.

– Если вдруг возникает такая ситуация – а она возникает намного чаще, чем вы подумали, – откровенничал доктор Мертвецов с любимой пациенткой Геней Г., – что даме нужно от доктора не только лечение… что ж, тогда нужно ей предоставить все в ассортименте. Это будет только на пользу делу.

Геня Г. кривила губы вправо, потом влево. Ей не пришло бы в голову соблазнять прекрасного психотерапевта – вдруг он перестанет быть прекрасным психотерапевтом? Кроме того, чтобы увлечь доктора на кожаную кушетку, надо было чувствовать себя уверенной в собственной женственности, а этим не могли похвастаться ни сама Геня Г., ни львиная доля дам, проникших на территорию Дениса Григорьевича.

Секретарши доктора Мертвецова, которых он менял со скоростью белья, открывали двери пациенткам и озаряли приемную сияющими лучами подлинной молодости. Секретарши могли быть некрасивы, но они всегда были молоды – и зрелые дамы мгновенно вяли на этом фоне: их плечи опускались под тяжестью дорогих манто, и сумки стоимостью чуть менее приличного автомобиля тянули к земле ухоженные руки. Очередная секретарша, выставив молодую веселую грудь, как великолепный щит, одним своим видом способный обратить противника в бегство, помогала стареющей богачке снять меха и вела в светлый кабинет Дениса Григорьевича, где он уже вставал из-за стола, тоже невозможно молодой, да еще и красивый, как новая мебель.

Разумеется, коллеги Дениса Григорьевича, до которых регулярно доносились мощные ветра новостей и сплетен, были в курсе, какой круговорот женщин происходит в кабинете дружно ненавидимого ими Мертвецова, и ненавидели его по этой причине еще сильнее.
Он ни секунды не сомневался в ненависти коллег – и по утрам, разглядывая свежую птичью отметину на ветровом стекле, всерьез думал о том, что она похожа на пулевое отверстие.
Зато пациентки и пациенты любили доктора Мертвецова с такой целенаправленной силой, что порой любовь мешала ему работать и оказывать этим же самым пациенткам и пациентам необходимую психологическую помощь. Даже когда человек приходил к нему с жалобой на воспаление третьего глаза, Мертвецов обещал решить проблему – и единственным вопросом, который вставал между болезнью и выздоровлением, был вопрос времени.

Больше всего, впрочем, Денису нравилось бороться с разного рода зависимостями – сам не зависящий в этой жизни почти ни от чего, Мертвецов бросал дурным привычкам решительнейший вызов, и редко какая привычка могла перед ним устоять. Потому и в приемной у него всегда была труба нетолченая и зависимые люди ожидали приема, мрачно разглядывая друг друга и гадая, кто чем страдает.

Проще всего было с обжорами и несчастными влюбленными, затем следовали алкоголики, замыкали ряд курильщики и наркоманы. Экзотические зависимости Мертвецов тоже врачевал – они лечились примерно одинаково, а частности зависели от больного. С умными людьми Денис Григорьевич подолгу беседовал, иногда не без удовольствия для себя. Дуракам выдавал четкие инструкции, а прочих запугивал и высмеивал.

Агнесса О. (курильщица, выпивоша, любительница крутить романы с абсолютно не подходящими ей мужчинами – все успешно и последовательно побеждено), бывшая пациенткой Мертвецова и его приятельницей, перенесла тяжелейший стресс в процессе четвертого визита к чудо-доктору. Этот стресс прилетел в лицо, как нокаут.

– Вы что же, Агнесса, вправду думаете, что очень хорошо выглядите?

Агнесса О. дернулась, словно кукла на веревочках (она, впрочем, и была в данный момент послушной куклой, просто ей об этом никто не сказал). Испуганно улыбнулась – ай, какой злой доктор, зачем он обижает хорошую девочку? Он, наверное, пошутил? В юности Агнесса О. была прекрасна, словно несбыточная мечта, и, если бы Денис Григорьевич проходил мимо в ее двадцать лет, он бы… он бы не прошел мимо! С годами внешность Агнессы О. изменилась – а привычка считать себя красоткой осталась. Так располневшая в талии матрона не может отказаться от облипающих платьиц, и жировые складки для нее – невидимки. Так женщина с пожелтевшими от возраста и сигарет зубами по-прежнему лучезарно скалится – словно не было последних двадцати лет и миллиона выкуренных палочек с фильтром (кстати, палочками называл сигареты не кто иной, как доктор Мертвецов: «Ну разнервничаетесь вы, закурите – и что, вам эти палочки помогут?»)

Но позвольте, расстроилась бы в этом самом месте Агнесса О., почему вы сравниваете меня с жирными матронами и беззубыми курилками? Я неплохо выгляжу!

– Вы, Агнесса, выглядите на свои тридцать восемь, – безжалостно сказал Денис Григорьевич и улыбнулся, будто поставил точку в конце своей диатрибы. – И те, кто делает вам комплименты, безбожно врут!

– Безбожно! – передразнила Агнесса О. – Да вы сами – безбожник! Вы же мне объясняли, что никакого Бога нет, а христианство – всего лишь затянувшаяся шутка.

– Не меняйте тему, – рассердился Мертвецов, – мы с вами замечательно общались, и Бога вправду нет, но речь не о том. Вам надо бросать курить, пить и влюбляться в неподходящих персонажей. И тогда вы будете лучше выглядеть, – ненамного, но лучше.

Агнесса О. ушла из кабинета Мертвецова в задумчивости – и вечером почти час стояла перед зеркалом в ванной. Вполне свежая мордочка. Две тонкие морщины под глазами и две – от носа к губам. Волосы – мечта парикмахера, фигура – хоть замуж выходи.

«Да он же специально! – осенило Агнессу О. – Это он специально наговорил мне гадостей, чтобы я взяла и тут же бросила ему и пить, и курить, и звонить Ваньке на домашний номер!»

Она швырнула в зеркало полотенцем, разревелась и пошла было в кухню за коньяком, но вдруг вернулась в ванную.

«А если он не врал?»

Агнесса О. так и не добилась от доктора Мертвецова правдивого ответа на этот вопрос, но в процессе лечения они стали хорошими друзьями. И видели бы вы, как она сейчас выглядит! Вначале Денис Григорьевич отучил пациентку О. выпивать, затем – звонить неподходящему Ваньке, потом они разбирались с курением, потом – с лишним весом, появившимся в процессе борьбы с курением. И лучшее, что могла сделать для своего друга-доктора благодарная Агнесса О., – привести в кабинет множество своих зависимых знакомых, среди которых воссияла теплым светом кулинарная телезвезда Геня Г.

Именно этому факту коллеги Мертвецова завидовали с особой обстоятельностью, обсасывали его, будто сахарные косточки, и жевали до полной безвкусицы, как гудрон в голодном советском детстве. Игорь Маркович Шуман, большой знаток хорошей кухни, удачно воплощавший в себе и гурмана, и обжору, неоднократно приглашался на кухню кудесницы Гени – готовил в программе «Звездное меню» ризотто с осьминогами и салат из арбуза с авокадо. Генечка ахала, вежливо восхищалась, но глазки у нее оставались холодными и блестели значительно меньше в сравнении с арбузными семечками. А ведь как Игорь Маркович хотел подружиться с Гималаевой – вы даже представить не можете, насколько далеко он был готов пойти ради ее гениальной кухни! Но нет – наивная Геня предпочла услугам опытнейшего специалиста кух о нный (Игорь Маркович любил произносить это слово с ударением на втором слоге – так получалось звучнее и созвучнее его вкусам) психоанализ Дениски Мертвецова, ничем, кроме своей вечной красоты, не примечательный!

Аделаида Бум, узнав о том, что Генька (юнгианка Бум называла известных в городе и стране людей, используя уничижительно-ласкательную форму имени) отдала душу негодяю Мертвецову, так всплеснула пухлыми руками, что чуть не выбила у дочери из рук тарелку с борщом. Они собирались мирно, по-воскресному пообедать, вдруг неожиданный звонок коллеги сбил все планы и погрузил Аделаиду в раздумья такой тяжести, каких этот крошечный мозг давно не переживал. Опасаясь перегрузок, Аделаида напрямую позвонила в студию Геньке, даже не подозревавшей, впрочем, о ее существовании, и посоветовала не доверять самозванцу Мертвецову – Лжедмитрию российской психотерапевтической школы!

– Да будет вам, – весело отмахнулась Геня, ошибочно приняв Аделаиду Бум за не в меру заботливую фанатку, – уж как-нибудь с доктором я сама разберусь. И не Лжедмитрий он, а Дориан Грей!
Геня давно переименовала Дениса Григорьевича в Дориана – и тот, как ни странно, отзывался. Мама-Мертвецова и папа-Мертвецов, узнав, что к сыну на прием приходит Королева Кухни, заняли низкий старт – Геня была не замужем, а годами почти равна Денису. Прекрасная партия, сынок, облизывались родители, но доктор отмахивался от маминых (она тут была главная) провокаций. Геня не смогла бы пройти ни внешний, ни, что намного важнее, возрастной контроль.
И точно так же ни возрастной, ни внешний контроль не смогла бы пройти очередная пациентка доктора Мертвецова – самая обыкновенная блондинка Катя П. Впервые распахивая перед ней дверь, доктор не догадывался, что именно благодаря ей он сам впервые в жизни испытает вскоре истинную и мучительную зависимость.

Любимая пациентка Геня Г., с которой доктор Грей обсуждал помимо прочего книжки, фильмы и смысл существования, ни за что на свете не поверила бы в такой сюжетный поворот и признала бы его неубедительным. Прочти она про сей финт в романе, запросто освистала бы автора: как же так, герой одержим юницами, а лапки складывает пред взрослой женщиной? Но жизнь, к счастью для всех нас, отличается от романа еще и тем, что не нуждается ни в логике, ни в оправданиях – все может быть. Все может быть, как угодно судьбе, и точка.

Денис и сам себя понять не мог – точнее, он прекрасно мог себя понять и даже мог прописать себе лечение, но ему впервые не хотелось бороться с зависимостями. Он начал понимать одержимость своих пациентов – Кате П. хватило месяца, чтобы стать для своего доктора не только клиенткой, но вдохновением и радостью.

Возможно, дело было в веснушках – мелких золоченых зернышках, присыпавших Катин нос, как пудрой. А может быть, в теплом запахе ее кожи – не то свежевыпеченный хлеб, не то горячее, из-под утюга, белье. Скорее же всего дело было в том, что Катя имела фатальное сходство с девочкой из пионерского лагеря «Салют», безответной любовью к которой юный Мертвецов промучился две смены подряд. Да что гадать! Коллеги Дениса Григорьевича могли злорадствовать и ликовать – доктор пал жертвой болезни и не собирался исцеляться сам.

Прохладным сентябрьским вечером они с Катей бродили по рынку, словно по лучшему из музеев. Ека покупала грибы-лисички – золотистые, как волосы тициановских женщин, гладила громадные головы тыкв, выбирала самые блестящие баклажаны и самые скрипучие, тугие початки кукурузы, завернутые в листья, как в пеленки. Доктор М. нес сумку, доверху набитую дарами природы, и думал, что природа и сама – дар. Как Катя. Как зависимость. Как любовь.

– Интересно, почему так получается, – сказала вдруг Катя, – только научаешься любить эту жизнь, тут же следуют перемены… Просто потому, что ты стал старше, или выросли дети, или нужно сменить работу, развестись, уехать…

– Интересно, что ты говоришь об этом почти теми же словами, что Геня Гималаева, – откликнулся Денис. – Был у нее об этом целый роман.

– Книга? – Катя опустила сумку на асфальт.

– Да, книга. Она ее выпустила еще до того, как…
Тут Денис Григорьевич прикусил язык, но Катя словно не обратила внимания на его оговорку (на самом деле не оговорка, а нарушение всех профессиональных норм и правил). Она подхватила сумку и пошла рядом с доктором-болтуном. Осенний ветерок услужливо приподнял им воротники и подтолкнул в спины – чтобы спешили навстречу прекрасному будущему.

Глава шестнадцатая,

рассказывающая историю домработницы, которая любила ездить в Париж

Ранним утром, когда первые зевающие трамваи выползают из депо, когда мальчишки досматривают сладкие рассветные сны, а собаки крадутся к дверям с поводками в зубах, ранним утром по нашему городу шагают сотни похожих друг на друга женщин. Далеко не каждая из них крашеная блондинка с ногами тридцать пятого размера, и одеты они по-разному, но все равно при этом похожи друг на друга чем-то неуловимым, окутывающим их, будто шлейф. Может быть, это едкий запах моющих средств, впитавшийся в поры и заменивший духи, может быть, вечная и неизлечимая усталость в покрасневших от малого сна глазах, а может быть, подозрительный взгляд, которым они рассматривают уличные лужи, неряшливые заборы и граффити на гаражах: непорядок, который им не под силу устранить. Эти женщины – домработницы, и на протяжении долгих восьми лет Аллочка Рыбакова была одной из них. Худенькая, молчаливая, до ледяной корочки вежливая со всеми, Аллочка никогда не рассказывала, почему взялась за такую работу – но мы сделаем это за нее. Возможно, это будет первый раз в жизни, когда кто-то возьмется сделать работу за Аллочку Рыбакову, привыкшую всегда и все делать собственными руками.

Когда в семью Аллочки (о которой и теперь мало что известно на канале «Есть!») пришли тяжелые времена, она не стала плакать и жаловаться на жизнь, но очень вовремя вспомнила бабушку.

– В конце концов я внучка Аллы Ивановны! – заявила Аллочка матери и через день нашла работу в богатом доме.

Там, в богатом доме, за страшные грехи уволили очередную домработницу: она поставила грязную обувь в шкаф, забыла помыть хозяйкины коврики для йоги и выстирала бельевые кружавки в машине.

Аллочка глубоко вдохнула, а потом выдохнула из себя всю спесь, брезгливость и уверенность в завтрашнем дне. Все, что мешает заниматься унылым повседневным трудом, вылетело из Аллочки вместе с мощным выдохом. Пожалуй, даже слишком мощным для такого хрупкого тельца.

– Какая-то вы тоненькая, – недовольно сказала хозяйка богатого дома, безуспешно сжигавшая мясные балконы, на манер гриба-чаги произраставшие на ее боках и животе.

Йога, тренажеры, потение в сауне, диета, таблетки – и все равно мерзкие балконы грозились перерасти в террасы, а потом подчинить себе всю площадь изобильного хозяйкиного тела. Аллочка смотрелась рядом с ней, как прутик на фоне собора, не прилагая к достижению прутиковости дополнительных усилий.
Хозяйка еще что-то недовольно пробурчала, глядя, как худышечная домработница уходит с ведром в руках в дальние комнаты. Когда же Аллочка окончательно скрылась из виду, обладательница балконов распахнула перед зеркалом халат и вновь начала изучать ненавистные пышные формы.
Аллочка методично отмывала чужую грязь со стенок унитаза, ползала по полу, сметая чужие волосы, и думала о бабушке. Интересно, откуда бабушка могла знать, что однажды Аллочке пригодятся ее уроки? Она и впрямь умела делать все и, что намного важнее, не боялась никакой работы. Она, впрочем, вообще ничего и никого боялась – и в этом они с Аллой Ивановной тоже были схожи.

Алла Ивановна, строгий и неподкупный товаровед серьезного, как гимн, торгового предприятия, была исключительной хозяйкой – настолько исключительной, что многие знакомые хотели бы исключить ее из числа своих знакомых. Проще говоря, хозяйственная одаренность Аллы Ивановны пускала их по тупиковому маршруту зависти, не способной переродиться ни во что вдохновляющее.

– Вчера приходили с работы, – заводила Алла Ивановна любимый монолог, как другие включают дорогую телепередачу, – и все, буквально все хором сказали: «Аллыванна, ну как же у вас всегда чисто! И как всегда вкусно!»

Эти вежливые хоровые «все», которые приходили с работы к Алле Ивановне даже после того, как она вышла на пенсию, – они представлялись маленькой Аллочке слипшимися боками и маленькими, словно шпроты из дефицитной баночки. Хотя для Аллы Ивановны шпроты были не дефицитом, а прозой жизни – и она очень страдала, что любимая внучка не ценит достигнутых бабушкой пищевых благ, а трескает бедняцкие продукты – черный хлеб с солью и твердые, как принципы советского человека, баранки. Загадочных «всех» Аллочка так ни разу и не увидела – для посещений они выбирали дни, когда девочки не было.

Аллочка любила сверкающую, как хрустальная шкатулка, бабушкину квартиру, набитую ценными вещами – их товароведу дарили по случаю и продавали в ответ на прямую просьбу. И, конечно, девочка очень хотела бы увидеть, как синхронно склоняются – будто в балете – головы вежливых «всех», как они восторженно складывают губы колесиком и прижимают к груди ладони с выпрямленными пальцами – словно пытаются остановить рвущийся на волю крик.

Бабушка терпеливо учила Аллочку всему, что умела делать сама. Как мыть окна, чтобы на них не оставалось разводов, как гладить рубашки, чтобы на рукавах не было складок, как сварить такой борщ, чтобы муж забыл шляться по друзьям и шел домой на запах, как собака на голос хозяина. Этот абстрактный муж в бабушкиных домашних лекциях был самым популярным персонажем, а живой и морщинистый, как старое яблоко, дедушка Володя упоминался редко – то ли не дотягивал до звания мужа, предпочитая ухоженным комнатам родного дома далекий замшелый гараж (и даже борщ не помогал!), то ли просто надоел Алле Ивановне за долгую совместную жизнь. Дедушка Володя сидел в гараже с мужиками почти каждый вечер – маленькой Аллочке гараж представлялся чем-то очень позорным, но когда она видела дедушку по возвращении, то каждый раз об этом забывала: дед лучился счастливыми морщинками и обязательно вручал карамельку с отбитыми боками.

Алла Ивановна не терпела всего две вещи в жизни, зато какие это были вещи! Первая – человеческая неопрятность в полной широте ее проявлений, с ней бабушка Аллочки вела непрекращающуюся войну по всем направлениям. Второй вещью были непонятные поступки, вылезающие за рамки, однажды установленные Аллой Ивановной и отныне не подлежащие отмене, как не подлежал отмене волосяной узел на макушке, придававший бабушке сходство со снежной бабой в ведре. Например, бабушка терпеть не могла людей, которые без повода ходят друг к другу в гости или, того хуже, путешествуют. «Вот ходят, ездят, Бог в помощь разносят!» – ворчала Алла Ивановна, сама, впрочем, любившая принимать у себя всех , но лишь по строго определенным дням и после долгой подготовки.

Взрослая Аллочка Рыбакова тоже не любила спонтанных гостей – и вообще все чаще слышала внутри себя бабушкин голос, бурчащий не самые приятные вещи. Включить или выключить в себе бабушку Аллочке становилось труднее от года к году. «Возможно, однажды я стану такой же точно, как она, – думала Аллочка. – Какой точно?..»

Алла Ивановна была из тех женщин, которые каждый день перепрыгивают от одного дела к другому – будто переходят болото по кочкам. Эти женщины очень мало спят, едят на ходу и презирают лентяев как класс. С годами усталость и самодовольство женщин такой породы приводят их сначала к депрессиям, а потом к психотерапевтам. Если повезет с врачом, аллу ивановну медленно переформатируют, разворачивая лицом к самой себе. Ее учат отдыхать и не хвататься судорожно за самые разные дела. Ее учат не мыть посуду по целому дню и равнодушно смотреть, как в корзине копится нестиранное белье. Если аллу ивановну удастся отправить одну на курорт – это совсем хорошо, но обычно алла ивановна совершает побег с курорта после первого же ужина в ресторане или ночевки в гостиничном номере, где все делают не так, как нужно.

Вычищая чужую раковину, развешивая чужие кофточки по чужим плечикам и опрастывая лоток за чужим – очень сильно линяющим котом, Аллочка думала о том, что она бабушкиной породы, но не во всем, нет, не во всем! Помните, как в детских книжках? Посмотри на рисунки, найти пять отличий.

Прежде всего Аллочка совершенно не нуждалась в благодарности – ей хватало зарплат и премий. Подарки от работодателей – просроченные помады, халявные шампуни и бонусные сумки – раздражали ее ничуть не меньше, чем подношения не в меру активных родителей в далекие годы школьного учительства. «Алла Витальевна, конфеточки к празднику», – лебезила мама очередной дурочки, выкладывая на стол прямоугольную коробку с надписью, как сейчас помнит Аллочка, «Искушение». Аллочка потом передарила эту коробку знакомому монаху – не без задней мысли.

Каким далеким казалось ей теперь это учительство. Работать в школе очень быстро стало роскошью, позволить себе которую могли только обеспеченные – Аллочке же опереться было не на кого, наоборот, это на ней со всех сторон висели родные и близкие… нет, пока еще не покойной, а деятельной и сильной женщины.

Папа и мама – советская версия Филемона с Бавкидой, трогательные и беспомощные, как зимние птички. Папа так и не отучился от слова «товарищи» и привычки каждый час смотреть новости, мама же в окружающей действительности безошибочно выделяла только то, что сохранилось неизменным со времен молодости, – прически ее, костюмы и мысли были такими же, как в 70-е. Не те, заграничные 70-е – кузница моды и музыки, а наши родные, унылые, будто пельменный дух в забегаловке.
Кроме Аллочки у мамы с папой была младшая дочка – вредный сестрень по имени Анька, особа въедливая и дотошная, как завуч (завучем она в конце концов и стала). На Аньку в смысле финансов никто особо не рассчитывал – она крайне неудачно выскочила замуж, родила мальчика и вернулась к родителям. И потом, сколько получают те завучи? Смешно, товарищи!
В общем, когда семью в очередной раз накрыла безденежная пелена – Аллочка узнавала ее по запаху, в доме вдруг начинало резко пахнуть бедностью, будто пылью в давно неубранном жилище, – в дом явилась еще одна беда. Заболел отец, заболел тихо, страшно и быстро. Мама, ничего до той поры вокруг не замечавшая и стоически принимавшая все, что выдавали сверху, заболела за ним следом – у одного рак, у другой инсульт. Денег на лечение надо было тратить столько, сколько Аллочка даже во сне увидеть не могла. И помочь некому – сестрень Анька прикрывалась сыном, как щитом, объясняла, что у нее нет возможности заниматься родителями и зарабатывать им на лекарства. Она сама мать, твою мать! Бездетная Аллочка играла желваками, как актер из фильма о трудной жизни английских джентльменов, но спорить с сестренью не спорила – мальчишка всегда был рядом с матерью, и у него такие круглые, такие карие глаза…

Вот тогда Аллочка Рыбакова и поняла, что в жизни ее не случится чуда. Никогда не обнимет ее теплыми руками заботливый человек и не откроет ей ни свою душу, ни тайну банковского вклада. Мечты закончились вместе с молодостью – ведь даже младшей сестрени Аньке исполнилось тридцать, и сын сказал ей в зоопарке: «Смотри, мама, бегемоту всего двадцать восемь, он моложе тебя!»
Отец ушел скоро, но в последние месяцы мучился не так, как мог бы, – все благодаря Аллочкиным деньгам. Отца Аллочка похоронила, а маму удалось выходить. Совсем старенькая и грустная, как все одинокие Бавкиды, мама сидела дома с кареглазым внуком, пока Аллочка бегала со шваброй по чужому дому, а сестрень Анька вразумляла в школе чужих детей.
Хозяйка квартиры, с ее мясистыми балконами, оказалась совсем неплохим человеком и, убедившись в Аллочкиной всесторонней чистоплотности (она великолепно драила квартиру, но даже не помышляла о том, чтобы отдраить заодно и балконного мужа – полненького депутата с чудным именем Эрик Горликов), догадалась наконец, какое ей досталось сокровище! Подружки Балконши только успевали увольнять прислугу. У Таньки домработница пришла однажды пьяной с раннего утра, да еще и с собой, видно, принесла и догонялась втихушку, пока Танька не унюхала подозрительное амбре. У Лизки няня оставила пятилетнюю Еву на детской площадке и закрылась в хозяйской спальне с мужиком. У Маринки… да что перечислять! Сами знаете, как сложно найти в наше время приличную няню и надежную домработницу – как сказала одна умная девушка, гораздо проще обзавестись новым мужем! А Балконше сокровище досталось практически даром – она не переплачивала Аллочке и поначалу не переживала о том, что домработница от нее убежит.

Больше всего в процессе работы Аллочку поражало вот что. Откуда в чистом доме при регулярной и старательной уборке берется столько грязи? И почему хозяйкины длинные волосы устилают равномерным ковром всю их немаленькую квартиру? Темные длинные волосины встречались и на кухне, и в ванной, и даже на лоджии, куда Балконша выходила совсем редко. Можно подумать, что хозяйка линяет – но нет, с гривой у нее было все в полном порядке, и она этим явно гордилась.

Однажды она вернулась после очередной поездки в Париж – они ездили туда с Лизкой и Танькой за тряпками – и подарила Аллочке шампунь для стареющих волос : Аллочка вспыхнула и забросила подарок подальше. Его откопала дотошная сестрень и провела полевые исследования моющего средства. Шампунь оказался отменным – сестрень так распушилась после него, что можно было идти на улицу без шапки, но Аллочке все равно было обидно. И еще ей было обидно за Париж. Разве можно ездить туда за шампунями и тряпками?

Аллочка была влюблена в Париж, как в мужчину, – но никогда не думала всерьез о том, что у этой любви есть хотя бы крошечный шанс стать счастливой. Та жизнь – с Парижами, с шоколадными обертываниями в салонах красоты, с ботильонами за пятьсот долларов – проходила далеко от Аллочки, настолько далеко, что она и не задумывалась о том, что имеет право туда заглядывать. Вот заглядывать в стульчак и хозяйскую кровать она имела полное право – и так привыкла следить за чистотой, что и у себя дома внезапной тигрицей кидалась на всяческий непорядок.

– Смотри, у тебя приход! – веселилась сестрень Анька, когда Аллочку в очередной раз скрутила на месте нервная судорога и она прервала обед, заметив на полу липкое пятнышко и кинувшись к нему, как грибник к боровику.

Такое повторялось регулярно: даже лежа в ванне, Аллочка углядывала вдруг непротертый кусок панели или чудом сохранившийся островок грязи на полу – и тут же вылезала с хлюпаньем из теплой душистой воды, принимаясь за работу. Однажды она яростно бросилась с тряпкой на солнечные полосы света, изрисовавшие лакированный хозяйский шкафчик, и далеко не сразу разобралась, почему они не отмываются.

А еще Аллочке ужасно хотелось вымыть, вычистить весь дом разом и… запретить пользоваться комнатами, покрыть чехлами мебель. Главное – не видеть, как все вновь упрямо покрывается жиром, грязью и пылью.

Приготовленную еду Аллочка жалела меньше – когда ее великолепный борщ исчезал за два дня вместо запланированных четырех, она ликовала. Хозяин квартиры, депутат Горликов, мурлыкал над ее блюдами, будто кошка над голубем, и часто заглядывал в кухню задолго до окончания готовки:

– Аллочка, ну так что там сегодня у нас?

Балконша, та предпочитала легкую диетическую кухню – во всяком случае, именно такими словами выражались ежедневные гастрономические грезы. И днем, молодца такая, она держалась изо всех сил – обходила кухню стороной и мазалась дорогой помадой, чтобы жаль было съесть во время еды. А ночью у Балконши истощались силы, она являлась на кухню, словно тень Дария, и пожирала остывшие Аллочкины деликатесы, как Сатурн своих детей.
Детей у Горликовых, к слову, не было – это сближало их с Аллочкой.
Гром грянул, как водится, не из тучи – Балконы вновь терзали парижские магазины, когда у Аллочки скоропостижно умерла мама. На пятый день сиротства бледная Аллочка привычно поднималась по ступенькам горликовского таунхауса. Обычно в этот час депутат еще спал, и Аллочка открывала дверь своими ключами – Горликовы так доверяли домработнице, что почти не имели от нее тайн. Но в то роковое сентябрьское утро свежий Эрик Горликов в шелковом халате поджидал Аллочку в прихожей и, не дав изумиться как следует, неумело набросился на нее. Не с ножом, а, разумеется, с ласками.

Картинка получалась, честно говоря, комическая. Представьте изнуренную тяжким физическим трудом женщину с педагогическим образованием, которая молча и, можно сказать, даже вежливо отбивается от пыхтящего краснощекого толстячка, запутавшегося в длинном халате с восточным узором.

Горликов, не будучи агрессором по природе, быстро сдулся, отступился от Аллочки и, упав на персидский ковер, вывезенный неугомонной Балконшей с какого-то туристического Востока, закрыл лицо руками. Аллочка перевела дух и мучительно пыталась сообразить, что теперь делать и как себя вести. Ковер покрывал толстый слой кошачьей шерсти, с кухни несло тяжким, как длань судьбы, сосисочным амбре, а лежащий на ковре толстенький хозяин смотрелся диванным валиком, по небрежности угодившим в прихожую.

«Что делать, что делать?» – одна и та же мысль, как сошедший с ума философ, билась Аллочке в висок, а Горликов тем временем выдавил из себя нечто среднее между голубиным клекотом и рыданием смертельно несчастного человека.

Думайте что хотите, но Аллочке Рыбаковой, незнакомой в те годы ни с выражением, ни даже с понятием «сексуальное домогательство», стало жаль депутата. Она села рядом с ним на ковер и машинально начала сгребать ребром ладони кошачью шерсть.

– Вы, Аллочка, не сердитесь на меня, – плакал депутат Горликов, – вы просто не представляете, какая у меня сейчас жизнь.

И, прерывисто, по-детски вздохнув, начал рассказывать домработнице обо всех своих страхах и крахах, о том, как замучили его вечные балконные претензии, а также глупые соратники, одышка и плохая погода за окном.

– Пожалуйста, только Наташе про это не говорите, – взмолился Горликов, почему-то показав при слове «это» на свой шелковый халат, нуждавшийся, как отметила Аллочка, в скорейшей стирке. – Я все для вас сделаю, все что хотите, – может быть, у вас есть какое-нибудь особенное желание? Премия? Поездка?

Он щелкнул пальцами, как волшебник, вызывающий из памяти нужное заклинание:
– Париж?..
Сестрень Анька была возмущена до глубины души – при условии, конечно, что у сестрени Аньки имелась душа. Скажем иначе – она была возмущена, как море в шторм, как народный разум, готовый идти в смертный бой! Слава богу, что Аллочка не успела выслушать всех ее речей.

– Зачем тебе в Париж? Даже я, работник школьной культуры, не была в Париже, а ты что там будешь делать? Пол мыть в гостинице? Лучше бы племянника в хороший санаторий отправила, а то… Пари-и-иж!

Аллочка отключила слух, как будто нажала нужную кнопку на пульте. Борща Горликовым она наварила вперед на неделю, а еще нажарила целую кастрюльку крохотных, как каштаны, котлеток, напекла стопку тонких блинов и даже успела сделать любимый творожный торт Эрика – «Ингрид». Рецептом торта с Аллочкой поделилась знакомая немка.

Балконы милостиво согласились отпустить Аллочку на десять дней в отпуск, но о том, что едет она в Париж, Горликов попросил не распространяться, Наташе это было знать ни к чему. Впрочем, депутат оплатил Аллочке только билеты и гостиницу, а визу и прожиточный минимум домработница решила взять на себя.

– Надеюсь, вы понимаете, что это простая благодарность, – заявил Горликов, вручая Аллочке пластиковый конверт с документами, но от Аллочки не ускользнуло, каким затравленным взглядом он скользнул по ее щеке: будто локтем по забору.

«Бедный хозяин, – подумала Аллочка, – зря он боится, что я буду его теперь неотступно шантажировать. Зря он смотрит так много плохих фильмов».
В аэропорту, вытаскивая чемодан из такси, Аллочка с удивлением обнаружила, что тащит его левой рукой – за время работы на благо семьи Горликовых левая рука у нее стала практически такой же сильной, как правая.
А потом был Париж – осенний, лучший, именно такой, какой придумала для себя девочка Аллочка, читая роман про трех мушкетеров. Страницы старой книги издательства «Жазушы» пахли в точности так же, как улицы Парижа. Утренний дух круассанов над мостовой. Ароматный туман ресторанной кухни на острове Сен-Луи. Запах оранжевого и душистого, как апельсин, листа в саду Тюильри…

Конечно, любить Париж – банально, но ведь и любить молодых хорошеньких женщин – такая же банальность, тем не менее никто не спешит признаваться в любви к пожилым курносым дамам.

Аллочка приходила в маленький отель только для того, чтобы переночевать, – и всегда оставляла горничной чаевые. Она знала, что будет приезжать в Париж еще много раз – возможно, каждый год. Она вправе – в конце концов ей не на кого сейчас тратить деньги, а сестрень может в кои-то веки сама позаботиться о себе и своем чаде. Чаду, впрочем, Аллочка купила французский подарок – плюшевого толстого Обеликса в полосатых штанах и с лицом Жерара Депардье. Она покупала его и думала, какая громадная разница между пухлым Депардье-Обеликсом и тем Депардье, что пакостил, тонкий и прекрасный, в «Вальсирующих». Такая же разница, как между Аллочкой-домработницей и парижской Аллочкой – обе носили тоненькие перчатки, но у одной они были резиновыми, а у другой – лайковыми.

Так хорошо было Аллочке в Париже, что домой возвращаться расхотелось совершенно – а ведь дома ее все очень ждали.

Депутат Горликов ждал испуганно, мучаясь вопросом: правильно ли он сделал или все же погорячился?

Сестрень ждала Аллочку, заготовив ушат ядовитых словечек.

Племянник ждал Аллочку искренне и страстно, как все зашуганные дети.

А что касается Натальи Горликовой с ее балконами, она ждала Аллочку исступленно, как периода зимних распродаж, и даже поделилась своими странными чувствами к домработнице с модным психотерапевтом Денисом Мертвецовым.

– Откровенничали? – улыбнулся модный врач в ответ на горликовскую исповедь. – Дружили? Подарочки дарили?

– Да нет, кажется, – заволновалась Горликова и начала копаться в памяти судорожно, будто в косметичке. За этим занятием она не заметила, как неприязненно косился Денис Григорьевич на ее знаменитые балконы, обтянутые сегодня бархатными брючками. – Ну, то есть я ей, конечно, дарю иногда что-то по мелочи, но ничего серьезного. И никакой дружбы, о чем вы?

– Молодец, – сказал Денис Мертвецов. – С домашними помощниками – никакой дружбы. Никаких отношений, кроме сугубо деловых.

Наталья нервно облизала губы.

– Тогда почему же я без нее так скучаю?

– Потому что она очень хороший работник.
«Непонятно, почему все в таком восторге от этого доктора, – возмущенно думала Балконша по пути домой, где без Аллочки густо колосилась грязь и давно не чесанный голодный кот сновал, как призрак, стараясь не встречаться в коридорах с таким же голодным хозяином. Увы, борщ, котлетки и торт «Ингрид» жили теперь только в воспоминаниях.
Аллочка же, к несчастью запаршивевших Горликовых, вообще о них не думала – у нее был Париж, и единственное, чего ей хотелось, это чтобы он был с ней всегда.

В последний парижский вечер Аллочка решилась – и открыла двери русского ресторана на улице с многообещающим названием «Дарю». Там было пусто, время ужина не настало, и хозяин расслаблялся в компании слегка клюкнувшего типа: на столе перед ними дымились тарелки с борщом. Аллочка потянула носом и сразу поняла: борщ сварен в нарушение всяческих канонов.

– У нас закрыто, – сказал хозяин, скользнув, впрочем, взглядом по худенькой фигурке гостьи.

– И еще у вас борщ неправильный, – отозвалась Аллочка, так что клюкнувший тип развернулся к ней полным корпусом:

– А вы можете сварить правильный?
– Могу, – не моргнув глазом сказала Алла Рыбакова, и хозяин бросил ей в руки фартук.
…Гостя звали Павел Николаевич Дворянцев, для своих – П.Н. Отведав Аллочкиного борща, он крякнул, свистнул и потребовал налить еще тарелку.

Подперев щеку ладонью, будто крестьянская девушка, Аллочка смотрела, как П.Н. задумчиво ест борщ, осмысляя каждый глоток.

– Борщ не так прост, как кажется, – изрек наконец П.Н., вытирая губы салфеткой. – Многие ломаются именно на борще.

– Павлик, не обобщай, – раздраженно сказал хозяин.
– Я вот тут задумал один проект, – не обращая на него внимания, продолжил П.Н., глядя Аллочке в глаза, – мне нужны талантливые люди. Вы, кстати, откуда родом?
Балконша и Горликов так и не дождались свою Аллочку. Каждый отреагировал в соответствии с собственным темпераментом – Наталья собственноручно выбросила Аллочкины тапки в мусорный контейнер и заказала в агентстве новую домработницу (она, как и следовало ожидать, пришла пьяной уже через месяц, но нас с вами эта история не касается).

А Горликов заказал благодарственный молебен в церкви и завел постоянную любовницу по имени Анжела – очень худенькую и светлую, как мир в душе.
Спустя полгода Горликов неожиданно получил анонимный почтовый перевод на смутно знакомую сумму – кажется, именно столько стоила давняя поездка в Париж его бывшей домработницы.
Аллочка быстро убедила П.Н. в том, что борщ – не единственный ее козырь, и с первых минут сотворения канала «Есть!» находилась рядом с демиургом. С годами ледяная корочка на ее душе становилась все толще, а карьерный замах все выше. Депутат Горликов, спустя несколько лет пришедший в студию канала «Есть!» для участия в шоу, не узнал Аллочку в суровой деловой даме, сдержанно кивнувшей самой Гене Гималаевой. Аллочка и сама бы себя не узнала: от прошлого в ней остались лишь вечная радость домашней работы и привычка каждый год ездить в Париж. И борщ, разумеется! Борщ тоже никто не отменял.

Глава семнадцатая,

где речь пойдет о дорогах, которые мы выбираем, и о дорогах, которые выбирают нас

Пребывая в тесной шкурке старшего школьника, Гриша Малодубов с удручающей регулярностью был вынужден вставать лицом к лицу с проблемой выбора. И для него это было все равно что стоять лицом к лицу с заклятым врагом. Родители Гриши, простые честные трудяги – шофер и кассирша, всегда все решали за сына сами. Выбирали ему и друзей, и одежду, и даже увлечения: Гриша, как и его папаня, каждые выходные обреченно проводил на Птичном рынке – покупал и продавал аквариумных рыбок.

Нехитрый бизнес совместно с трудовой деятельностью приносил Малодубовым хорошие деньги – одевали Гришаню тоже с рынка, прекрасной и жуткой «тучи», озарявшей слепящим светом заморского дефицита унылый мир 80-х. Вещи выбирала Грише мама – и хорошо выбирала! Дутая синяя куртка с надписью Parmalat, джинсы Lee, кроссовки Adidas, норковая шапка-формовка и мохеровый шарф с лейблой – все было у Гришани, но, к сожалению, даже самый правильный прикид тушевался перед внешними данными нашего юноши и, более того, вступал с ними в яростный диссонанс.

Гришаня родился альбиносом, волосы имел в точности такие белые, каких добивались миллионы землянок во главе с Мэрилин Монро, а кожные покровы, напротив, красные и к тому же усеянные действующими вулканами гнойных прыщей. Тут, сами понимаете, даже джинсы Lee не помогут! Девочки Гришани сторонились, а друганы им откровенно брезговали, вместе ржать и плеваться у гаражей не звали. Впрочем, самые хитрые из них сохраняли с Малодубовым приличные отношения: втайне от матери он давал друзьям потрепаться в джинсах или сфоткаться в формовке. Боже, какое дурное было время!

В общем, прилично Гриша смотрелся только зимой и в темноте – жалкий фонарный свет удачно ложился на сверкающую нефтяным блеском куртку и облизывал по волоску каждый сантиметр формовки. А летом, когда долгие солнечные дни случаются даже в далеком сибирском городе, где грустно произрастал Гриша, ему приходилось почти безвылазно сидеть дома. Дружная компания скисала при появлении Прыща, как окрестил его один из корешей, регулярно одалживающий по зиме заветный куртярик. А ведь как Гриша хотел с ним подружиться – с этим прекрасным коротконогим и властным юношей по имени Толян! Именно этот роскошный Толян прижимал к расписанной непристойностями ржавой стене гаража любимую девушку Малодубова – Жанусика Оглоедову.
– Ничего, Гришаня, будет и на твоей улице счастье, – утешали его родители, а он разглядывал их лица сквозь злые, будто луковые, слезы и думал, что белесую масть свою унаследовал от папани, а дурную кожу, конечно же, от мамани: у нее до сих пор на щеках рубцы – глубокие, как ямы от снарядов. И пусть люди они были, без сомнения, хорошие и щедрые, все равно Гриша Малодубов предпочел бы родителей более авантажной внешности. Простим ему, читатель! Страдающему отроку пока каких-то четырнадцать лет…
Счастье на Гришину улицу действительно явилось – с громадным, почти непростительным опозданием. Шикарный властолюбивый Толян к тому времени окончательно спился, Жанусик Оглоедова сделала неплохую карьеру в овощном отделе супермаркета, родители состарились, а прыщи на Гришином лице вполне пристойно заросли, оставив несколько героического вида отметин. Альбиносную свою сущность взрослый Гриша оттенял безжалостным искусственным загаром, а привычка одеваться в самое лучшее и самое дорогое начала работать теперь только на него одного.

Счастье царапнулось в двери Малодубова рано утром в четверг, сразу после негромкого свиста и кратковременного дождичка. Гриша открыл двери спросонок, подтягивая трусы к подмышкам, и увидел перед собой прекрасную девицу в распахнутом пальто.

– Решай немедленно – или ты впускаешь меня, или я ухожу навсегда! – выпалила девица, словно разрядила в Гришу обойму.

Выбирать не медленно и вообще выбирать Гриша, как известно, не умел. Он и сейчас с трудом отбирает нужные ему продукты в супермаркетах и с непонятным, вредным для повара упорством сторонится рынков: все потому, что не любит выбирать! Хотя если бы его спросили, хочет ли он очутиться вновь в позорном школьном прошлом, но прибыть туда с нынешним багажом, в вальяжном облике, с Нателлой под мышкой… никакой проблемы выбора вообще не возникло бы, вот!

– Меня зовут Нателла, – сообщила девица, покуда Гриша покорно сторонился, пропуская ее в дом. – Можешь звать Натой, можешь… можешь вообще никак не звать, только свари по-быстрому кофейку, а?

Как всегда, услышав конкретную просьбу (еще лучше – приказ), Гриша Малодубов радостно и споро бросился на ее выполнение. Кофеек тем более именно по его части! Для такого случая можно взять фушоновский, с лепестками роз – дар признательного клиента. Заваривая кофе для развалившейся на диване Нателлы и косенько, по-птичьи, поглядывая в ее сторону, Гриша Малодубов возвращался воспоминаниями в далекие школьные годы, в ненавистный и прыщавый восьмой класс:

– Прыщ, а ты куда собрался? – Толян развернулся вполоборота, глядя на Гришу в упор.

На парте перед Толяном синела свеженарисованная чернильная вагина, увидев которую и без того краснокожий Гриша окончательно побагровел. И жутким спазмом воли заставил себя ответить:

– Я… это… организация общественного питания.

– К хавчику поближе, – одобрил Толян.

Сам он вдумчиво записался в водители, Жанусик Оглоедова – в торговлю.
Учебно-производственный комбинат – обязательная для советских школьников профессиональная ориентация, под которую отводился целый рабочий день, разливалась в те годы широко и полно, как река в половодье.
– У нас такой выбор рабочих специальностей, что каждый школьник сможет найти себе занятие по душе! – сказала директриса УПК на встрече со старшими классами, и Гриша Малодубов от этого задора загрустил.

Лучше бы ему сказали, куда идти. Лучше бы отправили силой. Лучше бы решили все за него!

Лист, пущенный по рядам, уткнулся в Гришу, как перст судьбы – изрядно исчерканный перст. Одноклассники, похоже, ни в чем не сомневались и быстро расписывались в нужных колонках, а Гриша потел и ненавидел себя за это – только пота ему не хватало для ослепительной красоты!

Он грыз карандаш, чесал за ухом, пинал парту – все бесполезно. Он не мог сделать выбор и не видел рядом с собой никого, кто дал бы дельный совет. В графе «Основы медицинских знаний» – фамилии главных классных чуханов, Алексеева и Симонова, рядом с которыми даже Гриша чувствовал себя нормальным пацаном. Водителей записано уже такое количество, что будет явный перебор и ему, как всегда, не повезет. «Дошкольное воспитание, швейное дело и торговля – это для девиц», – подумал несчастный Гриша, проскользив влюбленным взглядом по синим буквам Жанусика Оглоедовой – как по синим волнам. В слесари и плотники идти почему-то не хотелось, новомодная информатика казалась скучной, как вечер в кругу семьи, и единственное, что осталось в итоге от широкого выбора профессий, – та самая организация общепита. Здесь было тоже всего две фамилии – в повара записались девушка Лена с кровавой фамилией Палач и юноша Олег Бурмистров, который нынче блистает на кухне знаменитого ресторана «The Пирожок». Прививка профессионализма, которую им влепили на УПК, оказалась куда более действенной, чем думали даже те, кто затеял это ориентирование.

Гриша зажмурился и поставил под витиеватой подписью Бурмистрова маленькую закорючку, похожую на покосившийся твердый знак.
Это был первый в его жизни самостоятельный выбор. Ангел-хранитель облегченно смахнул со лба золотистый локон, и Грише-Прыщу сполна отвесили удачи и везения.
– …А прыщи, мой милый, это молодость, – сказала ему Нателла, отхлебывая ароматный кофе, и деликатно выловила розовый лепесток из чашки.

– Фушон, – пискнул смущенный Гриша, раздосадованный к тому же тем, что не говорил, кажется, ни слова ни о каких прыщах. Впрочем, зачем говорить – вон они, проклятые бубоны, алеют в зеркале и видны аж за четыре метра!

Нателла шумно отхлебнула кофе и решительно дернула ворот блузки – так мужчины расслабляют узел надоевшего галстука. В Нателле была капля восточной крови, но именно эта капля определяла общее направление живого потока.

Гриша так и не решился спросить у нее в тот странный день, откуда она явилась и почему выбрала именно его дверной звонок: хватило того, что она явилась и выбрала. Лишь в первую годовщину брака, отменив по такому случаю железное правило не кашеварить дома, Гриша спросил у жены:

– А все-таки откуда ты тогда появилась?

Нателла торопливо обваливала куриные печенки в миндальной крошке и, не отрываясь от процесса, пробормотала:

– Мы поспорили с девчонками, что я зайду в любую квартиру и мне дадут там кофе.
Гриша замер на месте, как часовой. Нателла могла выбрать любую дверь в доме – но выбрала ту, за которой был он, Гриша. Они могли никогда не встретиться, но встретились и вместе готовят праздничный ужин: теплый салат с куриной печенью, суп-пюре из кинзы с картофелем, крученый шашлык с диким, но симпатичным рисом и шоколадный торт с малиной.
Гриша отлично помнил свое первое меню, сочиненное под строгим приглядом шефини – отставной заводской поварихи Галины Павловны, коротающей тягучие пенсионные дни в УПК.

– Это самое, дети, сегодня, мы будем готовить это самое, – первым делом сообщила она старшеклассникам, собранным со всего района.

Гриша обнаружил, что среди девочек есть вполне пристойные экземпляры. Один такой экземпляр, белокурый и худенький, громко хихикнул, и Галка-Палка, как ее предсказуемо прозвали упэкашники, тут же вскраснела и зазлилась:

– Я им, это самое, пришла учить готовить еду, а они, это самое, хихикают… Я может, не мастер говорить, но научить вас готовить это самое…

Тут она, бедная, окончательно запуталась и сама засмеялась заразительнее блондинистого экземпляра.

– Давай вот ты, – отсмеявшись и вытерев слезки, Галка-Палка поманила пальцем Гришу. – С тебя начнем. Будем, это самое, готовить омлет.

Гриша вышел вперед, к учебной плитке, и уткнулся носом в сиротский набор продуктов, выложенных на столике: яйца, молоко, маргарин.

– Берешь, это самое, яйцо, – поучала Галка-Палка, – и разбиваешь его о краешек, вот так…

Гриша покорно разбил яйца в мисочку, вылил туда же строго отмеренные четыре столовых ложки молока и принялся избивать смесь венчиком. Галка-Палка смотрела на него влюбленным взглядом юной девушки, класс замер, а Гриша лихо всыпал избитому омлету соль на рану, разогрел сковородку и вылил туда смесь таким эффектным движением, что Олег Бурмистров, кажется, даже присвистнул.

– Дома готовим, да? – обрадовалась Галка-Палка.

Нет, Гриша не готовил дома – мать подпускала их с отцом к кухне лишь тогда, когда там требовалась грубая и неквалифицированная мужская сила. Мать была неплохой стряпухой, но так ревностно относилась к делу приготовления пищи, что это все очень усложняло. Отец по молодости и незнанию хвалил чужие пироги и всякий раз получал после этого охлаждение что на кухне, что в спальне – впрочем, он быстро разобрался, что можно, а чего категорически нельзя говорить при Аннушке. Готовить для нее было – все равно что для других дамочек ходить по врачам: лечение! Все неприятности, от крошечной до всеохватной, Гришина маманя несла в кухню и там переплавляла в жаркое и пирожки, варила супы, размазывала кремом по торту – и никто никогда не догадался бы, из чего на самом деле приготовлены Аннушкины блюда. Может быть, лишь самый чуткий гость, каких, впрочем, у Малодубовых почти не водилось, уловил бы грустную горчинку в безупречном заливном или отметил бы явственный слезный привкус в соусе.

– Нет, – мотнул головой Гриша, – я вообще первый раз взял это самое в руки.

Он не хотел передразнивать Галку-Палку, шутка вырвалась у него совершенно случайно – как платок из рук на ветру, – но дело было сделано, аудитория зашлась в припадке хохота, а Галка-Палка зарделась таким краснознаменным колором, что Гриша отшатнулся от поварихи – вдруг чем огреет! Поварешки, шумовки, дуршлаги и прочий инструмент лежал в удобном недалеке от нее. Ленка Палач и Олег Бурмистров, утирая слезы, на глазах влюблялись в одноклассника – в конце концов прыщи у него когда-нибудь пройдут, подумала девушка Палач. Тут сам Гриша начал смеяться вместе со всеми, а следом за ним зашлась в стенобитном хохоте и Галка-Палка, добрая, как большинство толстух.

Дома он в первый же вечер попытался повторить эксперимент – и поначалу устроил на кухне сущую республику Чад: соседи прибежали узнать, что горит! Мамани с папаней, к счастью, не было дома, до их возвращения Гриша все отмыл, проветрил и победно водрузил на стол пышный, как кустодиевская купчиха, омлет. Он был воздушный, вроде пены морской, и при этом толстый, не хуже подушки; сверху Гриша любовно накидал мелко настриженный зеленый лук и несколько размолотых перчинок. Маманя тяжело двинула табурет и уселась к столу, как судья в кресло. Отец тем временем доел первую порцию и тянул тарелку за добавкой.

– Ну как? – волновался Гриша.

– Ничего, – осторожно сказала маманя, распробовав первый кусочек. – Вкусно даже, сын. С чего вдруг?

Гриша смущенно пожал плечами – как художник, впервые принявший у себя в гостях музу и теперь не знающий, что делать с остальным миром.

Потом он рассказал родителям про УПК и Галку-Палку, и маманя временно успокоилась. Папаня же и вовсе не переживал: омлет сын сварганил вкусный, не придраться. С корочкой, мягкий внутри, взбитый на сметане…
Вечером, засыпая, Гриша Малодубов поймал себя на том, что считает дни до следующего вторника – в школьном дневнике этот день был подписан аббревиатурой УПК. Вскоре вторники стали для него самыми любимыми днями – и даже сейчас шеф-повар ресторана «Модена» Григорий Малодубов предпочитает всем прочим дням недели скромный, милый вторник.
В один такой вторник, что поначалу тоже прикидывался скромным, Галка-Палка увлекла подопечных в настоящую кухню настоящей заводской столовой. Там командовали совсем другие поварихи – мясолицые бабоньки в крахмальных колпаках орали друг на друга с таким же пылом, с каким несся из-под гигантских крышек ароматный облачный пар. Однако они тут же расцвели при виде Галочки Павловны и ее великовозрастных учеников, наряженных в белые халаты (Гришины прыщи алели в первом ряду, Палач и Олег Бурмистров обрамляли друга по бокам).

– Я тут не для галочки, – объясняла бывшим товаркам взволнованная Галина Павловна. – Дети уж очень, это самое, толковые. Марья Петровна, я покажу им кухню?

Неразговорчивая, но гневливая, как это вскоре выяснилось, Марья Петровна кивнула Галке-Палке, не останавливая вечный двигатель лопатки, что крутила на дне кастрюли бесконечные восьмерки.

«Кухня – вот настоящий вечный двигатель! – внезапно прозрел Гриша. – Здесь никогда не прекращаются движение и жизнь!»

Не подозревавшая о высокопарных мыслях ученика, Галка-Палка вела группу в самое жерло, где рождались на свет знаменитые столовские щи, рыбные котлетки, твердые сочники с творогом и мутные, как утро алкаша, компоты из сухофруктов.

Сентиментальная Ленка Палач углядела синюю букву Щ, намалеванную краской на боку громадной кастрюли – сама Ленка поместилась бы в такой кастрюле без всяких ухищрений, лучше Жихарки. А Гриша только успевал головой вертеть – все его поражало в этом хорошо продуманном аду. И огромные посудины – в самый раз варить грешников, и циклопические чаны, и красно-белые поварихи – их чертовски громкий хохот и дьявольски мрачное молчание. Именно тогда Малодубов впервые заметил, как похожи друг на друга столовские работники – феи общепита, королевы вкусноты. Мужчин здесь, разумеется, не водилось – на Гришу и Бурмистрова феи поглядывали кокетливо, как парижанки, и пуще прежнего стучали ножичками по вечным огурцам и опускали руки в ледяную воду, где матово светились картофельные валуны.

Галка-Палка вела экскурсию подробно и неспешно, будто вокруг была не рядовая заводская кухня, какие тогда кипели по всему СССР, а минимум дом-музей великого русского писателя. Ученики надолго застывали перед вонючими ведрами и квадратными мойками, а Гришу нашего удивило, как много всего, оказывается, делается поварами заранее. Спустя годы, принимая хозяйство в культовом ресторане «Модена», шеф-повар Малодубов вспомнил ту первую, грандиозную и вместе с тем убогую кухню, где были совершены его самые важные открытия.

Там, в кислых облаках капустного пара, Григорий Малодубов понял, что будет поваром, только поваром и никем, кроме повара.

Продукты любили его, ножи ложились в руку так удобно, будто это была не человеческая ладонь, а ладно подогнанная выемка, ну а Гришины кулинарные сочинения в скромные советские времена гляделись открытием гастрономической Индии. И, бог с ней, даже Америки.

Галка-Палка до самой смерти жарко гордилась учеником. Кто бы еще смог из тесных декораций советской столовки выпорхнуть в дали заграничных рестораций и потом плавно осесть на главной должности в самом престижном заведении города?

В техникуме от Гриши разве что сияние не исходило: соученицы старались не смотреть на его прыщи, зато вовсю следили за руками – как скептики за фокусником. И все равно не могли раскрыть секрета – призвание поманило Гришу пальцем, пересохшим от постоянного мытья, изрезанным и обожженным, каковыми, собственно говоря, пальцы и должны быть у действующего повара. Вскоре Малодубов делал сам практически все, кроме хлеба и мороженого – да и этому научился.

Родители его привыкли и даже радовались – поначалу Гриша и дома готовил как одержимый, вытеснив маманю с кухни в спальню, где она теперь уютно отдыхала за детективами и сериалами. А сын очень вовремя подавал ей то чашечку кофе с ореховым тортом, то шоколадные блинчики, а то вдруг коньячный пудинг, какого Малодубовы отродясь не едали. Вот вы бы – не радовались?
И никогда в жизни гениальный повар Гриша Малодубов, у которого за все время кухонной славы не случилось ни единого серьезного провала, не поверил бы, что однажды призвание обернется к нему задом, а к лесу передом.
Гриша только начинал тогда трудиться су-шефом в «Эдельвейсе». Все силы в этом ресторане были ухнуты в пользу дизайна помещения и красивой одежды ганимедов: на собственно кухню у хозяев не хватило пороху. Сейчас об «Эдельвейсе» у нас в городе никто не помнит, но лет десять назад это было знаменитое место! В конце концов вкусно поесть можно дома или в узбекской забегаловке, но где вы встретите меню, вырезанные на деревянных дощечках? А клетчатые фартуки, которые там давали вместо салфеток? И живой, живее всех живых, огонь в камине, облизывающий дровишки, как кошка облизывает своих пока еще не утопленных котят…

На кухне между тем царили разор и катастрофа – и поддерживал все это в рабочем, так сказать, состоянии высокооплачиваемый столичный повар Анатолий Градовский. В столицах Градовский не удержался, сполз, как чулок по ноге небрежной дамы, к нам в провинцию – и пустил мощный корень в ресторане «Эдельвейс». Ганимеды сплетничали, что корень этот очень активно обихаживала жена хозяина лавочки Эльвина Куксенко, практически жившая в «Эдельвейсе» и коротавшая в ресторане замужние вечера.
Гриша не хотел слушать сплетен: ему претили разговоры про внебрачные амуры. Он и кино про супружеские измены не мог смотреть. Мучился, представляя Нателлу с чужим мужиком, и страдал страшно.
Уцененный повар Анатолий Градовский, знакомя Гришу с трудовым коллективом, брал каждого за шкирку, как напроказившего кота, и подталкивал вперед:

– Вот это наша Даша, фейнер, блин, кондитер.

– А это – Стелла-овощерезка.

Стелла походила скорее на стелу – плоская, высокая, с широкими плечами, она терпеливо сносила дурные манеры шефа, явно к тому же подсмотренные у кого-то уважаемого. В момент знакомства Стелла трудилась над салатами из редьки – и от тепловато-гнусного, зубного духа в комнатенке было нечем дышать.

Градовский очень вовремя увел Гришу к рыбной девушке Анжеле, а впрочем, у нее пахло еще пуще.

– Анжела, наша рыбка. Царица разделки, враг чешуи. Маша и Наташа – посудные принцессы.

Гриша старался не смотреть в глаза работницам, ему стыдно было за глупую грубость шефа – вот удивился бы он, подсмотрев в этих глазах не отвращение и ненависть к начальству, а самую что ни на есть искреннюю женскую симпатию!
Градовский умел нравиться дамам. Он не любил людей и не подозревал, что им бывает больно, а такие обычно нравятся. Зато как повар Градовский был середнячок. Голая техника – ни на одной струне, ни на двенадцати никогда не сыграет так, чтобы сердце зашлось. Это встречается у некоторых писателей – и метафоры на месте, и сюжет крепок, будто броня, и тема актуальная, а души – не хватает. Нетути! И все распадается без нее, без этой души, – все разваливается по страницам, словно в плохо склеенной книжке.
Начав работать су-шефом, Гриша сразу понял, что к чему в «Эдельвейсе». В кухне Градовский появлялся редко, капризничал зато часто и сам готовил в основном только то, что умел, а удавалось ему немногое. Ребра гриль, грибной суп, четыре тривиальных салата, яблочный пирог с мороженым, и тот, кстати, делала кондитер Даша под немигающим присмотром шефа. Детский сад!

– Рыбу я не люблю, – признавался шеф Грише, – да и какая у вас тут в Сибирях рыба?

Гриша кривил рот – ну и что? Ему тоже не все продукты нравятся, но для шефа такие вольности недопустимы. Тем паче что и в Сибирях при желании можно найти приличную рыбу – не все меряется лососями, хотя, спору нет, мерка эта очень удобная. Гриша мог за пять минут доказать Евгению, как тот не прав, но у него каждая дневная минута на счету. Надо было искоренять заведенные Градовским порядки, держать в тонусе трудовой коллектив, составленный из девушек и женщин сложной судьбы, наконец, надо было освежить опостылевшее всему городу меню «Эдельвейса». Люди привыкли ходить по ресторанам, и одних лишь дизайнерских изысков им уже явно не хватало.
Так что покуда расслабленный Градовский развлекал Эльвину Куксенко, влюбленную в него по самую свою макушку, осветленную в лучшем городском салоне красоты, Гриша Малодубов сочинял первое авторское меню, вдохновленное сияющим светом Италии.
– … Ах, Италия! – вздыхала Нателла, глядя на снежный сугроб, из которого им предстояло выкапывать машину. – Как хорошо там было, помнишь, Гриша?

Гриша помнил. До сих пор горло перехватывало от аромата моденского уксуса – коричневого, как шоколад. Влажное, будто рисовое поле, ризотто, мясистые ломтики белых грибов и желтая сочная полента. И флорентийский бифштекс! Когда его проносили мимо, Нателла буквально катапультировалась с места и ткнула пальцем в дымящуюся – чужую, между прочим, порцию: «Хочу!»

Меню свое Гриша назвал просто, но с горчинкой: «Сказки об Италии». Пасту он отлично делал сам, а для хорошего соуса, как известно, нужны только фантазия и стремление к утилизации завалявшихся продуктов. В Модене знакомый повар научил Гришу готовить соус с вялеными помидорами, и у Малодубовых с тех пор всегда водились душистые и морщинистые, как щека любимой бабушки, томаты. Ну а лук, чеснок и зеленушечка в России не проблема – вот вам и паста № 1, названная в честь Нателлы.

– Спагетти с нутеллой? – хмурился залетный итальяно веро , листая меню в «Эдельвейсе», а Ленка Палач, взятая по Гришиной протекции старшей официанткой, важно отвечала, что в виду имеется не шоколадная замазка, а женское имя и что спагетти, натуральменте, кон помодори секки. И пусть итальянцы воспринимают знание их чудесного языка чужестранцами как абсолютную норму жизни, этот все же присвистнул вслед Ленкиной попе, уходящей в дымящуюся, как поле боя, кухню, где властвовал великий су-шеф Малодубов.

«Су», впрочем, вскоре отпало – сошло легко и безболезненно, как кожица с запеченного перца.
Салат из разноцветных перцев с обжаренными кедровыми орешками и моденским уксусом Гриша назвал попросту – «Модена». Суп из белых грибов с фенхелем – «Тосканская мелодия». А флорентийский бифштекс (почти получился, почти правильно!) и тирамису повар никак называть не стал – они сами себе имена, вот имен-но! Еще несколько блюд – и можно представлять новое меню.
Единственный вопрос: как сказать об этом Градовскому? Разомлевший в хозяйкиных объятиях, как сытый кот, шеф давным-давно впал в творческую летаргию, но не зря внешностью Евгений напоминал крокодила – они тоже не двигаются многие часы, зато потом как прыгнут! Костей не соберешь.

Преданная Ленка Палач советовала пойти напрямую к Эльвинкиному мужу, но благородный (хотя с виду о нем такого и не скажешь) Гришаня никогда не смог бы начать сольную карьеру с подлостей. Нет! Благородный су-шеф Малодубов дождался, пока окончательно расслабившийся Градовский уехал с Эльвиной на курорт, и в их отсутствие опробовал меню на желудках трудового коллектива, Нателлы и ее знакомых журналисток, насколько прожорливых, настолько же и болтливых.
Это была прекрасная идея – позвать пишущих девиц на огонек и накормить под Челентано так, чтобы даже в животах у них урчало исключительно на итальянском языке! Нателла в то самое время пристреливалась к профессии гастрокритика – ей нравилось пробовать от всего помалу и оставлять еду на тарелке, что Гришу раздражало бы в любом другом человеке, но всегда прощалось восхитительной Н. Наталья Восхитина – такой псевдоним сочинила для себя Нателла, подписав им первую заметку о новом – на редкость удачном! – итальянском меню «Эдельвейса».
Благодарные девицы, удачно переварив дармовой ужин, разразились не менее восторженными сочинениями – и вот Гриша стоит пред разделочным столом, как у гильотины, выслушивая акающую ругань шефа.

– Как я посмел? – переспросил Гриша, глядя при этом глаза в глаза Эльвине Куксенко, раздувающей ноздри – не то от злости, не то от голода. – Да вот посмел, и все. Надоело позориться перед клиентами – второй год подаем одно и то же. Твои ребра всем поперек глотки стоят!

Обидеть художника, как известно, может каждый, но не каждый художник будет нести обиду, как крест, – красиво и смиренно. Анатолий Градовский с детства был приучен брутальным папой давать сдачи всякому, кто заслужил: и сейчас он налился кровью, схватил любимый нож и так нехорошо, гортанно вскрикнул, что Гриша отшатнулся в сторону. Гришин папа всегда учил сына решать проблемы мирно и желательно – словами.
Ленка Палач завизжала, как поросенок перед забоем, прочие работницы вторили ей по мере сил, и никто не знает, чем бы кончилось дело, если бы под руку Грише не скользнула гладкой муреной рука Эльвины Куксенко. Без всякого желания и, более того, с ужасом Гриша отметил, что рука эта нежна и однородна в своей нежности, как идеальное суфле.
– …Гриша умеет вкусненько, а Толька надоел, – томно объяснила Эльвина кадровые перестановки в «Эдельвейсе» мужу.

Анатолия Градовского сослали в ресторацию быстрого питания, а Гриша примерил наконец колпак шеф-повара – сел как влитой!

От Эльвинки он отделался с трудом, но «Эдельвейс», впрочем, все равно закрылся – не пережил 98-го года. Зато один из его клиентов, знаменитый городской деятель Юрий Карачаев, не забыл талантливого белобрысого повара и пригласил возглавить первый в городе ресторан итальянской кухни. Гриша предложил назвать ресторан «Модена», и Карачаев, пожевав с минутку губы, согласился.
Нателла к тому времени окончательно срослась с волчьей шкурой гастрономического критика – и хлестала рестораторов статьями, как перчаткой, – по щекам. «Модену» она, ясное дело, всерьез не задевала, а лишь изредка деликатно покусывала – будто заигравшаяся кошка.
Гриша правил и царствовал на кухне – там у него были сразу и восточная деспотия, и абсолютная монархия, и культ личности. С годами он обзавелся привычкой петь за работой, причем пел почти всегда одно и то же. Верная Ленка Палач, выведенная теперь Гришиными заботами в су-шефы, могла определить по первым же нотам, тихо, но аккуратно спетым Малодубовым, в каком он пребывает настроении и что именно делает. «Вдоль платанов смотревших листвой в небеса нас умчал комфортабельный ЗИС» – чем-то расстроен, но терпеливо глазирует морковь или режет – сам! немыслимо! – лук для пирога. «Отцвели уж давно хризантемы в саду» – проверяет, как поработал трудовой коллектив. «Я ехала домой» – ну это понятно. Еще в репертуаре Григория Алексеевича Малодубова значились один из венгерских танцев Брамса, Лав Ми Тендер, Бесаме Мучо и, любимейшая, челентановская Соли – ее Гриша исполнял всякий раз, смешивая соус для своих секретных спагетти «Челентано».

– … E’ inutile suonare qui non vi aprira’ nessuno-o-o… – вполне чистенько для повара пел Гриша, кидая в любимую сковородку свежий чеснок в шелухе.

Чеснок повозился в масле, разогреваясь, и начал отдавать будущему соусу свою ароматную сладость. Сейчас было крайне важно не упустить момент, вовремя добавить следующий ингредиент.

И Гриша обязательно добавил бы его, если бы в их любовь с соусом не вмешалась Палач:

– Гриша, тебя там спрашивают, говорят – от Нателлы.

Именем Нателлы в Гришиной жизни открывалось все. Жена воспитала в нем именно такого мужчину, которым он сам всегда хотел стать, и он ни в чем ей никогда не отказывал. Даже на балет ее обожаемый Гриша ходил покорно, как пес на веревочке. Героически терпел четыре действия и пытался не проваливаться в сон. Он, кстати, считал, что на балетах с операми зрители только делают вид, что в восторге, – разумеется, кроме его жены. На «Жизели», помнится, Нателла так восхищалась, что случайно обдала слюной левый Гришин глаз. Оросила! «Плюнь в глаза, скажет «божья роса», – вспомнил Гриша народную мудрость. От Нателлы всё – божья роса. Даже посетитель, прервавший работу, как коитус на самом интересном месте…

Гриша с тоской посмотрел на сковородушку и, вытирая на ходу руки, пошел в крошечный кабинетик, где еле помещались рабочий стол, компьютер и фото Нателлы в резной, как наличник, деревянной рамке.
Посетитель, впрочем, поместился в кабинетике запросто – потому что это была посетительница. Хрупкая дамочка лет тридцати. Нателла угадывала возраст с точностью до месяца рождения, она и знаки зодиака каким-то загадочным образом определяла, не глядя в паспорт. Но Нателлы здесь не было.
– Чем могу? – устало спросил Гриша. Дамочка его не впечатлила.

– Мне сказала ваша жена… я с ней знакома по университету, так вот… она сказала, вы можете научить меня готовить.

Гриша не поверил. Нателла? Зачем ей? Можно, конечно, позвонить и проверить, но неудобно делать это при гостье. И если она действительно пообещала…

– Катя. Парусова Катя.
«…пообещала Кате мою помощь, – думал Гриша, – значит, я должен хотя бы что-то для нее сделать».

– А вы хотя бы представление имеете о том, что такое кухня?

Катя вспыхнула:

– Конечно! Я хочу посмотреть, как все устроено у профессионального повара, и взять у вас пару уроков, можно?

– Переодевайтесь, – скомандовал Гриша. Конечно, он не откроет этой Кате своих лучших рецептов, но пару уроков… если Нателла просила… Почему бы и нет?

Изумленная Палач притащила в подсобку халат, а Гриша поспешил к своему соусу. Уроков ему давать не приходилось.

– Что вы умеете делать? – сурово спросил Гриша у девицы.

– Итальянский фасолевый суп.

Гриша пальцем показал, где все лежит, и бросился к «Челентано». К счастью для Кати, соус получился таким, как надо – густым, полнокровным, чуточку хриплым и страстным.

Через полчаса подобревший Гриша склонился над кастрюлей практикантки и тут же отпрянул – там плавало нечто вроде темных свинских помоев, по верху которых неслись в свободном плавании взбаламученные кусочки будто бы отходов.

Девчонки хихикали, Палач была красной, как карпаччо, – словно это она сварила такую мерзость. А Катя смотрела на шеф-повара Малодубова с вызовом. И шеф-повара Малодубова это зацепило.

– У меня есть знакомая, – откашлявшись, сказал Гриша, – с телевидения. С канала «Есть!». Так вот у них там выходит передача «Фиаско» – и они представляют коллекцию заваленных рецептов. Жуткое дело!

– Жуткое, – легко, как блин в полете, подхватила тему Ленка Палач, хотя ее никто не спрашивал. – Там была пицца из сушек – из таких мокрых, распаренных сушек с мясным фаршем. Еще картофельное пюре «Фиалка» цвета ядовитой жвачки и зразы с баночками из киндер-сюрпризов.

– И это… – Гриша щелкнул пальцами в поисках слова, – это вот изделие могло бы там блеснуть, честное слово!

Катя полоснула по нему взглядом – холодным, как лезвие.

– Я теоретик, – хмуро сказала она. – Практики почти не было. Но вы все же попробуйте.

Палач с девчонками расхохотались уже в полный голос. Да чтобы Гриша… Да чтобы это пойло… Но он – попробовал. Маленьким половничком брезгливо зачерпнул мутную жижу и поднес к своему опытному рту.

Катя ждала, опустив глаза долу, а Гриша прислушивался – пусть выскажутся вкусовые бугорки!

Бугорки сказали, что суп при всей гадкой внешности у Кати Парусовой получился отменным. В супе был тот дикий и прелестный вкус итальянской деревенской кухни, какой не сыщешь в больших городах. Любопытно, где эта дура раздобыла такой добротный рецепт?
– Хорошо, придешь завтра к восьми, поучимся, – махнул рукой Гриша, и Катя просияла, будто он пообещал ей полцарства и принца с белым конем.
…Поздно вечером, уже проваливаясь в крепкий и густой, как харчо, сон, Гриша все-таки вспомнил, что должен был спросить у Нателлы.

– Та девушка, Катя, которую ты прислала… – вяло пробормотал засыпающий шеф-повар, и жене пришлось его хорошенько встряхнуть, чтобы дождаться продолжения.

– Какая еще девушка? – дослушав сонную речь Гриши, возмутилась Нателла. – Не присылала я тебе никаких девушек, еще чего!

Малодубов удивился, но все равно заснул, а поутру, раздумавшись после трех чашек кофе, решил не рассказывать ни Нателле о том, что на самом деле произошло, ни Кате – о том, что ее обман раскрыт. Чем-то она заинтересовала его, да и рецепт ужасного фасолевого супа надо было выяснить.
Он велел по-быстрому оформить Катю на самую низшую ставку. Нателла, внимательно следившая за всем, что происходит в жизни мужа, тут дала промашку и ничего не заметила. А с Палач они были не настолько близки, чтобы Ленка побежала к супружнице шефа с докладом – Палач Нателлу недолюбливала. Но знали бы обе, что принесет в их мирную кухню новенькая скромница…
Катя росла, как сорняк, и Гриша только успевал подкидывать ей новые и новые задания. Ждал, когда она сломается, и гадал – на чем? Катя невозмутимо принимала брошенную в лицо одноразовую перчатку и готовила как одержимая – лазанью, оссобуко, конкильони, минестроне… Помойный фасолевый суп облагородился и занял почетное место в меню – а Катя метала в Гришу все новые и новые рецепты. Фейнер-кондитер Даша, ушедшая следом за Гришей из «Эдельвейса», надувала щеки от обиды: новенькая замахнулась на сладкое! Ее ореховый, легчайший и нежный, десерт, украшенный сахарными буквами «Я торт!» вырубил Дашу из рабочего настроения на целую неделю. А какие она делала миндальные кексы – Гриша от одного запаха сходил с ума! Впрочем, он и так сходил с ума – впервые с тех счастливых и ужасных детских лет перед ним во весь свой рост встала ненавистная проблема выбора. Стоит ли заниматься и дальше поварским делом, если случайная птичка творит на кухне такие чудеса?

– Знаешь, Гриша, – сказала однажды Катя Парусова, взбивая малиновый крем, – один поэт бросил писать стихи, когда прочел то, что сочинил его знакомый подросток. Это было так хорошо, что поэту показалось глупым тратить остаток жизни просто на то, чтобы его догнать…

– Ты к чему это? – насторожился Гриша.

Но Катя повела плечиком:

– Так просто, вспомнилось. Кулинария очень похожа на литературу. Когда ты выходишь в зал, к недовольным клиентам, ты говоришь им всегда одно и то же: «Моя кухня – это мое искусство. Если вам не нравится, можете поесть в другом месте!» И с книгами, Гриша, с ними точно так же.

Гриша не понял, зачем Катя вспомнила про книги, – да и некогда ему было об этом думать. Гришу ждали тогда срочный отчет и пара внезапных заказов, каждый персон на тридцать.
Он много раз потом вспоминал о том, как говорила с ним в последний день странного обучения загадочная Катя Парусова.
Они встретились через несколько лет. За эти несколько лет Гриша Малодубов окончательно разлюбил свою работу.

Глава восемнадцатая,

из которой мы узнаем о жизни одной необыкновенной женщины, а также прокатимся в Германию и обратно

Внук Ромочка залез на колени к Маре Михайловне, наерзал удобное место и попросил:

– Бабулечка, скажи: «Полотенце!»

Мара Михайловна послушалась:

– Полотенце.

– У тебя в носу два немца! – выпалил Ромочка, спрыгнул с удобных коленок и убежал в дивный мир детства.

А Мара Михайловна подумала: чуткий какой растет мальчишоночек. Все чувствует, надо же! Ведь у нее и впрямь – два немца, пусть не в носу, а в ближайшем будущем, зато без всяких сомнений. Виза открыта – настежь, как то самое окно в Европу, билеты до Франкфурта синеют на рабочем столе не хуже какого-нибудь небосвода, а Фридхельм и Анке ждут приезда дорогой гостьи.

Они не виделись восемь лет. Мара Михайловна подсчитывала.
– Приезжай, Мара, в гости, – тепло сказала Анке на прощание. – Это будет наш вклад в экономику России.
На самом деле ее звали – Тамара. Популярное советское женское имя, сравниться с которым могла только Галина (и родители не подвели, назвали Галей младшую сестру Мары, но мы о ней рассказывать не будем – у нас и так герои торчат отовсюду, как отросшие волосы).

Имя свое Мара не любила – и производную Тому тоже. Томок было вокруг, как теперь Сонь с Лизами. Вот сейчас Тамара могла бы почувствовать себя обладательницей редкого имени! А тогда, чтобы выделяться из Тамарок, Томок и Томусек, она придумала Мару.

– Мара-шмара! – дразнили мальчишки, а ей хоть бы что: подбородок вверх, плечи развернула – и вперед, к свершениям! Жизнь казалась Маре чем-то вроде задачника, какие были в детстве. На последних страницах напечатаны правильные ответы, но заглядывать туда вроде бы нечестно, потому что надо все решить самой.

И она решала. А правильные ответы собиралась подсмотреть в самом конце задачника – то есть в конце жизни, когда страничек остается так мало, что о честности и рассуждать глупо.
Кто же знал, что задачники будут выпускать вообще без ответов?
Мара Михайловна была замужем дважды, и дважды, как говорится, удачно. Правда, и в первом, и во втором случаях ей катастрофически не повезло со свекровями, зато мужья попались отборные, будто для нее выведенные. С первым, Кириллом, пришлось расстаться исключительно по той причине, что второй оказался еще лучше – а Мара Михайловна никогда не считала, что поговорку про журавлей в небе и синиц в руках придумал умный человек. Итак, она потянулась за журавлем, не выпуская синицу из рук, и синица, понятно, задохнулась. Муж обиделся и ушел сам, оставив о себе на память странноватое имя Томирида, которым звал иногда Мару Михайловну и которое она вспоминала всегда с недоумением и обидой.

– Вот и у Кира с Томиридой, – сказал на прощание Кирилл, – тоже ничего не получилось.

Мара Михайловна не стала уточнять, что имелось в виду. Муж кичился познаниями и совал их под нос Маре Михайловне, как плохо выстиранные носки или сгоревшие котлеты.

Котлеты Мара, кстати, и вправду частенько забывала на плите – они превращались в черные вонючие шайбы. Готовить Мара Михайловна не любила, а поесть или порассуждать о вкусном – было ее. Зато Кирилл с удовольствием кашеварил на всю семью, но даже это обстоятельство не удержало Томириду.

Второй муж ей все равно нравился больше, хотя готовить умел одну яичницу. Его звали Алексей, и от него на память Маре Михайловне остались сын Виктор и сын Андрей, а также привычка пить кофе по вечерам – второй муж утверждал, что от кофе крепче и вкуснее спится.

Мара Михайловна, впрочем, всю жизнь спала крепко и вкусно – бессонницы не случилось, даже когда ей отдали запущенный магазин «Море», где рыбы не нюхивал и трудовой коллектив, не говоря уже о замученных дефицитом покупателях. Мара включила свои связи, как краны – до отказа, и вскоре все сотрудники «Моря» ели осетрину и семгу, а покупателям безотказно взвешивали кильку, минтай и путассу, что тоже было в общем-то неплохо.

– Ваши пальцы пахнут воблою, – недовольно пел по вечерам Алексей, тоже претенциозный мужчина, к каким Мара Михайловна всю свою жизнь испытывала невозможную тягу. «Море Михайловна» – так называл теперь Алексей жену.

Когда Андрюшке исполнилось четыре года, Маре повстречался идеальный кандидат в третьи мужья – его звали Юрий, и от него на память вполне мог остаться третий сын. Но привычная схема дала сбой.

Прежде всего Юрий не поспешил жениться на Маре и даже от близкого общения с морской владычицей города обидно уклонился. Ответ «почему» Мара увидела однажды поутру в зеркале – вместо статной холеной брюнетки с крылатыми бровями там торчала полноватая, несвежая, лежалая тетя. Мара-шмара…

Что делать в случаях, когда от тебя внезапно, в несколько месяцев, уходят молодость и красота, Мара не знала – она так привыкла и к тому и к другому, что теперь надо было учиться ходить без них будто хромоножке без костылей.

А тут еще, как водится, общий фон сменился так резко, точно обиженный художник взял да и вынес декорации прочь, прямо во время спектакля. Или рассерженный повар – завернул тарелки в скатерть и покинул ресторан.
Только-только начала Мара привыкать к новой роли на скамье запасных (кому-то надо там сидеть и лелеять коллективные грезы), в стране задули свежие ветры: из директоров ее невежливо выперли. Ветрами в спину. Потом, правда, опомнились новые хозяева «Моря» и начали звать опытного специалиста Мару Михайловну Винтер вернуться и все простить… но она не спешила входить в ту же воду – изрядно провонявшую к тому же мертвой рыбой. По-немецки четкая и по-русски подозрительная, Мара Михайловна отлично знала себе цену, и вопрос, придут ли за ней успех и денежка, вообще не стоял. Вопрос стоял другой: когда?
«Денежка»… Слово мягкое и душистое, как «шанежка». Взрослый сын Виктор ласково говорит маме: «Оставь мне денежку, ладно?» Мара Михайловна воображает денежку – металлическую, круглую, а главное, единственную – и, тяжко вздохнув, выкладывает на стол очередной букет голубых тысячных незабудок.

Денежка пришла в тот нехороший год, когда от Мары Михайловны отказался муж Алексей – сказал тепло и задушевно (не муж, а бард!), что она ему больше не нужна. Если бы следом за этими словами раздался гитарный перебор, Мара не удивилась бы – а вообще, она, конечно, от него не ожидала. Она думала, что у них с Алексеем впереди полный набор драгоценных жизненных штампов – от сладкой смороды в саду до такого же сладкого внучачьего лепетания.
Но Алексей ушел, виноватясь и выгребая из углов позабытые вещи (в числе прочего мелькнули гитара с постаревшей переводной блондинкой и свитер, вязанный в «английскую резинку»), а вместо него к Маре Михайловне и двум ее сыновьям-подросткам пришла денежка.
Мара давно вычислила – просто так в жизни не дается ничего, только взамен. И еще: за этим следит специально обученный ангел – обмен совершается значительно позднее, чем требовалось.

Ангел, приставленный к гражданке Винтер Тамаре Михайловне, по специальности товароведу, русской немке, члену партии, матери двух непослушных пацанов, с трудом дождался, пока за Алексеем закроется дверь (гитара, холера такая, зацепилась грифом за вешалку, будто не хотела покидать родной чертог). И тут же выдал Маре такое богатство, что она поначалу ослепла, пытаясь различить за этим северным сиянием дальнейший жизненный путь.

Богатство посулил мужчина по имени Игорь Александрович. А все-все-все уже, Мара Михайловна, хватит играть в «просто Марию» – имена теперь надо учить в комплекте с отчествами и желательно не путать Александровичей с Анатольевичами, они почему-то на это страшно обижаются!

Игорь Саныч позвонил брошенной Маре Михайловне на следующее после бардовского отбытия утро и, захлебываясь радостным известием, пригласил на важное собеседование. Мара с трудом вспомнила этого Саныча – кажется, носил какие-то коробки в «Море», а может, работал реализатором. Разве упомнишь? В жизни со временем скапливается такое количество воспоминаний и людских физиономий, что лишнее волей-неволей надо отбрасывать, чтобы затора не случилось. Или засора. Вот и Саныча этого Мара пустила однажды в свободное плавание, а он, гляди ж ты, всплыл.
Веселый такой всплыл, лысенький, но с лица свежий, и волосиков в ушах не отрастил. Это Мара первым делом отметила: не любила, когда в ушах волосики.
– Проходите, Марочка Михайловна, проходите, – суетился Саныч, провожая крепко ступающую (Родина-мать зовет!) гостью в просторный кабинет.

– Твой? – уважительно качнула головой Мара, но Саныч в ужасе замахал ладошками – кабинет принадлежал тому самому загадочному типу, который назначил Маре судьбоносную встречу. А Саныч при них был вроде Гермеса.

Загадочный тип вбежал в кабинет с таким видом, будто разорвал финишную ленточку, и Мара Михайловна узнала в нем давнишнего мужа Кирилла, с которым не общалась много лет, даже во имя сладких воспоминаний о первой любви.

– Томирида! – обрадовался Кирилл, усаживаясь в мягонькое кресло и тут же, впрочем, вскакивая, будто там был гвоздик. – Как хорошо, что ты есть в этом мире!

– Хорошо, – согласилась гражданка Винтер и откинула назад смоляную гриву.

Кирилл мечтательно отследил дорогой его сердцу жест и потом развернул к Маре серебряную рамку с фотографией: там улыбались миленькая блондинка и две девчушки с косицами. Одна – в очках. Мара Михайловна поджала губы: как все мамы мальчиков, она слегка недолюбливала девочек.

– Моя семья, – гордо сказал Кирилл, как будто Мара не поняла, что это за личности. Улыбаются. В серебряной рамке! Кирилл почувствовал, что умиления снимок у первой жены не вызвал и резко добавил холодку:

– Давай к делу, Томирида. Помнишь гастроном «Юлия»? Он уж года два как на ремонте.

Гастроном «Юлия» Мара Михайловна помнила четко и неприязненно. В грустную минуту она прикупила в коммерческом магазине кофточку: такое славное букле в зеленовато-рыженьких тонах. И прямо с нераспакованной кофточкой пришла в «Юлию» за провиантом. Там Мару ждал сбывшийся кошмар всех женщин мира: кассирши «Юлии» сидели на своих местах в униформе, и униформой было то самое букле, которое купила злосчастная Мара.

Разумеется, она не стала рассказывать эту позорную историю Кириллу: Мара Михайловна была чересчур женщиной для такой некрасивой, пусть и забавной откровенности. Она просто сказала, что «Юлию» – помнит. А Кирилл в ответ заявил, что удачно перекупил по случаю этот гастроном со всеми его коварными кассиршами и планирует написать на обломках советского пищеторга имена новых деликатесных продуктов. То бишь открыть громадный, но гурманский магазин.

В нашем городе к тому времени был всего один магазин хорошей снеди – там продавали и маленькие пельмешки, и заморский фрукт, и Марины любимые горькие шоколадки. Но все это был не тот уровень для разбогатевшего Кирилла.

– Я вижу, – размахивал он руками, как ясновидец, – громадный зал с корзинами на колесиках (Мара затрепетала), с яркими упаковками, с вечно свежими бананами. И чтобы играла несложная классика, и нежные дамы выбирали нужный сорт…

– …картошки! – неудачно подсказала Мара, и Кирилл поморщился. Еще нарастил себе изысканности!

– Ну пусть даже картошки, – согласился бывший муж и продолжил живописание. В магазине его мечты будет целый отдел новомодных йогуртов, которые Мара тоже очень любила и покупала с рук у торгашки, возившей «Данон» из Москвы. Будет там и какой хочешь чай, и кофе в зернах, и сливки в крохотных баночках, и собственная пекарня, и гриль, и сыр любой, какой привидится: – А то, знаешь, Томирида, был я недавно в Швейцарии, зашел в обычную фромажерию, и так стало мне там плохо и обидно за нашу родину и наших людей!

Кирилл скорбно покачал головой, не подумав объяснить Маре, что такое «обычная фромажерия», – он, как некоторые писатели, предпочитал не давать ни сносок, ни комментариев: типа мы с вами знаем, о чем идет речь, а если не знаем… вам же хуже! Мара Михайловна и забыла, как угнетала ее эта снобская привычка, – но сейчас вдруг почувствовала, что не обижается. От аппетитных грез Кирилла ее начала мучить голодная алчба.

– Давай перекусим, чем Бог послал, – очень кстати предложил Кирилл и снял телефонную трубку.

В кабинете тут же появился Саныч, совмещающий в себе сразу несколько трудовых талантов, и умело накрыл посланный Богом стол. Голодным оком Мара отследила маленькие квадратные бутерброды с селедкой, модные крабовые палочки, крекеры и шоколад «Баунти», реклама которого набила синяки на ушах целого поколения. А Саныч несся к ним с чайником и с бутылкой коньяка!

– У тебя по-прежнему хороший аппетит, – заметил Кирилл, когда Мара закончила жевать последнюю шоколадку.

Вначале она возмутилась, решив, что бывший муженек намекает на ее полную фигуру, но потом перевела взгляд на фотографию нынешней супруги и поняла: супруга была худая, как виселица, и Кириллу в ней явно не хватало мягкости – нежной, подушечной женской мягкости, которая сопровождала Мару по жизни, нравилось это ей или нет.

Прощались бывшие муж и жена смущенно, будто не ели вместе, а занимались чем-то значительно менее пристойным. Кирилл сделал Маре официальное предложение занять пост директора «Юлии», а Мара, не ломаясь, согласилась. Она знала, что справится.

Потом, значительно позже, когда «Юлия» стала «Сириусом», а Мара разбогатела до такой степени, что всерьез не знала, куда тратить деньги, она не раз вспоминала ту встречу с Кириллом и спрашивала себя, а потом и ему решилась задать вопрос: как же его блондинистая виселица восприняла решение взять на работу бывшую жену? Кирилл, пожевав нижнюю губу, как конфету, признался: дома ему тогда попало по первое число. Пришлось выдержать и сцену ревности, и шантаж, и детские вопли, и угрозы… Сошлись на подкупе: Кирилл пообещал виселице новую машину и внеплановую поездку в Милан за шмотьем, и она успокоилась. Она была неглупой, эта виселица, и понимала, что Кирилл все равно будет находить себе каких-то теток, так пусть она хотя бы примерно знает, что это за тетки.
Виселица была неглупой, но разве можно сравнить ее с Марой? Первая любовь Кирилла, кругленькая и блестящая, как пятак, Томирида, умевшая превосходно считать любые деньги – от копеек до миллионов, и с лету отличавшая второсортный продукт… Да он открыл бы для нее не один, а сто магазинов!
Мара принялась возрождать «Юлию» с таким жаром, что временно выпустила из поля зрения детей – и это ей аукнулось. Вот внука Ромочку пообжегшаяся на молоке Мара Михайловна блюдет без перерывов и выходных. С детьми только так и надо! Переустраивая магазин, Мара выключилась из привычной жизни – и даже забыла, что подавала, оказывается, документы на выезд в Германию – имелась у нее такая идея. Время подошло, документы рассмотрели с немецкой педантичностью, и гражданке Винтер в отъезде на историческую родину не отказали. Другое дело, что сама гражданка Винтер потеряла к отъезду всякий интерес. У нее теперь было поле посеянных надежд, и Германии следовало потерпеть, пока Мара соберется к ней в гости.

Магазин решили назвать скромно – «Сириус». Были в этом названии, по мнению Кирилла, и звездность, и намек на любимую Марину сирень, и еще что-то – одновременно нездешнее и знакомое. Злопыхатели утверждали, что «Сириус» – название не для супермаркета, а для магазина электроники, но Кирилла не переспоришь. Привыкнете!

Накануне открытия Мара Михайловна лично проверяла боевую готовность: как полководец на театре военных действий, обходила с дозором каждый отдел. Ей хотелось, чтобы товар лежал на полках и в холодильниках осмысленно, удобно и красиво – такой подход был тогда в новинку. Особенно Мара гордилась рыбным отделом – у нее сладко подводило живот, стоило туда зайти. Креветки! Раковые шейки! Копченый угорь! Цены, конечно, сумасшедшие, но Мара верила в своего покупателя, а Кирилл верил в Мару.

Чем больше Мара Михайловна врастала сердцем в «Сириус», тем чаще ей казалось, что Кирилла интересуют не только доходы и успехи, но и она сама. Слишком уж часто он навещал ее в рабочее время, слишком резво шутил, слишком пристально глядел очами в очи. И даже провожать время от времени мастырился – старший сын Виктор застал их однажды не по-взрослому хохотавшими в подъезде.

Отматывать было некуда – спустя год после открытия «Сириус» стал самым популярным супермаркетом нашего города, а Мара стала любовницей Кирилла. Потом они открывали филиалы, потом Кирилл собрался было разводиться с виселицей, но Мара ему не позволила. С какой радости опять пускать в дом мужчину? Маре достаточно двух полезных для здоровья свиданий в неделю, а все прочее для Кирилла пусть делает виселица. Мара любила спать одна, курила в постели, и вообще, хватит с нее!
Дети подросли и очень рано, как всегда в переломный момент для страны, оперились – Витя поначалу удачно откосил от армии, но потом все же отбыл на службу, Андрей поступил в юридический. Мара была счастлива так, что желала только одного – чтобы ее зафиксировали в этом счастье, как муху в янтаре.
Ей ничего больше не хотелось – но вы же понимаете, что ничего вечного не бывает. А Мара этого как раз не понимала и долгое время не могла разобраться, что имеет в виду судьба, подсовывая ей всякие странные совпадения, приметы и знаки.

Однажды, например, Мара пришла без предупреждения, по-сестрински, к Гальке и та открыла ей дверь тоже запросто, в халате, с нулевым макияжем и со встрепанной, как у какого-нибудь поэта в молодые годы, головой.

– Галя! – ахнула Мара Михайловна. – Ты же совсем старая!

– А думаешь, ты молодая? – разозлилась Галька.

– Да я… Да мне мой косметолог сказала, что я по состоянию кожи на тридцать лет тяну! Она даже спрашивала, еврейка я или нет!

– Томка, Томка, – ласково, как с собакой, говорила Галька, зачекрыживая волосы и демонстрируя при этом обвисшие предплечья – не предплечья, а гамаки.

– Глупая Томка! Это же только ветераны не стареют, и то – душой! А косметологам отдельно платят за комплимент, понимаешь, в чем дело? Не тянешь ты на тридцать лет: все твои сорок пять, и все, что сверху накапало, все видать.

– Неправда! – возмутилась Мара. – Я слежу за собой, со мной недавно в лифте один мужчина хотел познакомиться, вот!

– Слепой, наверное, – предположила злая Галька. – Том, да ты что, правда, что ли, не понимаешь? Конец, сестра! С ярмарки едем!

«Галька потому такая злая, – думала Мара, выскочив из сестриной квартиры, – что ее муж бросил с дитем, а новый мужик не захотел жениться и просто приходил в гости, пока она его не выгнала. А мне Галька завидует – да, завидует, потому что сама не выглядит такой ухоженной. И симпатичной!»

Тут надо сказать, что Мара Михайловна вправду была ухоженной и косметолога посещала исправно, будто по часам. Кроме того, ей отдельно повезло с Кириллом – он принадлежал к редкому числу мужчин, которые в самом деле не замечают, как стареют и меняются их любимые женщины. Они словно не видят, а помнят их внешность такой, какой она была в самом своем буйном цветении. Обидно, что женщины таких мужчин, как правило, не ценят – вот и Мара никогда не слушала, как Кирилл ею восхищается: ей это было скучно и не ко времени. Болбочет, как радио, одно и то же, а она не может уловить сигнал, поймать волну и понять, что именно сообщает ей бывший муж, ныне любовник.
– Эх, Томирида, – сказал однажды с обидой Кирилл, – не ценишь ты меня совершенно, а я ведь ради тебя из семьи ухожу. Каждый день – ухожу!
Маре было не до страдальца, она исследовала вопрос – всесторонне, как привыкла и как умела. Вот до чего Мара додумалась однажды, по дороге на работу, разглядывая морщины в обзорном зеркале. Самое обидное не то, что она стареет, а то, что в молодости, когда имела основания не стесняться собственной красоты, она зачем-то прятала ее за пуленепробиваемыми стенами комплексов. Как и другие, собственно, делают. А когда стены удалось сдвинуть с места, выяснилось, что и красота исчезла вместе с ними. И осталась одна уверенность в себе, которая пусть и полезная вещь, но на все про все не годится.

«Сириус» процветал, а Мара мрачнела день ото дня. Ее не лечили ни работа, ни смешные идеи Кирилла – махнуть вдвоем на Мальдивы, обвенчаться, усыновить ребеночка. Она старела по-настоящему, как предупреждали народные мудрости с умными книжками, которых Мара не читала. Она почему-то думала, что будет молодой вечно.

Тут еще сыновья начали взбрыкивать, каждый по-своему. Андрей надумал жениться – в двадцать-то лет! Витька после армии так долго бездельничал, что привык к праздничному образу жизни и решил в нем задержаться настолько долго, как получится. Мать зарабатывала деньги вагонами, зачем ему-то напрягаться? Эх, не сразу Мара поняла, что надо бить в колокола: сынок спился прямо-таки с чемпионской скоростью, и она много месяцев уговаривала его пойти на лечение, а дальше вы знаете, как оно бывает. Несколько спокойных недель, потом – возвращение кошмара, больница, и по кругу. Мара находила у себя уже не отдельные седые волоски, а целые пряди – их приходилось закрашивать чуть не каждые две недели.

Вообще старела она на самом деле до обидного медленно и красиво – будто дерево, ни в какую не желающее облетать листочками, хотя вокруг все давным-давно голые и безжизненные.

– Томирида, никого нет прекраснее тебя, – шептал Кирилл, забыв, что она его не слышит. И не замечает, что он уходит ночевать домой все реже и реже.
Однажды Кирилл прожил у Винтеров целую неделю – Витька как раз был в больнице.
Мара не любила, когда сын дома – она и его самого давно не любила, просто волокла по привычке выданный сверху груз. Он же – крест.

Обычно Виктор пил тихо, не орал и не дрался. Единственное, что ему нравилось в таком состоянии делать, – без конца и края разговаривать. У Мары голова шла кругом от его болтовни: она смотрела на красного лысеющего дядьку, слушала заплетыкивающиеся речи и не понимала, что он делает на ее кухне. Куда девался милый кругляш Витяша, кудрявый мальчик, на которого, помнится, оборачивались в умилении прохожие? Как все это сложно, правда, Мара? Куда, интересно, деваются чувства к нашим детям, когда они вырастают и превращаются в самостоятельных чужих людей?

Кирилл терпеть Витькиных запоев не желал – это благодаря его усилиям наследничка отправляли то в клинику, то в санаторий, да все без толку, покуда сам Виктор наконец не набрал однажды милицейский номер и не «заминировал» по очень пьяной лавочке мамин магазин. Вот тогда Мара по-настоящему вздрогнула. И отправила Витьку, предварительно отмазав от суда и следствия, к чудесному доктору Денису Григорьевичу М., который, по слухам, любил браться за самые тяжелые случаи и, по собственному его признанию, трудился где-то на грани добра и зла.

Доктор М. занялся Витей прицельно, прописал ему для начала мешок витаминов и пообещал заминированной маме, что к новому, 20… году вылепит из алкаша полноценную человеческую единицу.

Мару смутил красивый фасад доктора. Особенно подозрительными казались его светлые, льдистые глаза, но она все равно решила ему довериться и, как выяснилось, не прогадала.

Витька выкарабкался из пропасти, хотя висел над обрывом на пальцах – как любят показывать в малобюджетных остросюжетных фильмах. Он был теперь толстый, бледный и без конца играл в компьютерные игры, но не пил, «Сириус» минировать больше не пытался, а потому Мару устраивало почти все. Она даже начала давать сыну денежку – понемногу. Потом – больше и больше. Пока не выплыло, что Витька стал игроманом.

– А как вы хотели? – философски спросил красивый доктор Мертвецов, когда Мара приперла его к стене кабинета. – Зависимости ходят по кругу, а человек, зависимый от пороков, меняет их один за другим. Как одежду по сезону.

– И что теперь делать? – разрыдалась обворованная в лучших ожиданиях Мара.

– Лечить игроманию, – ответствовал доктор и снова принялся за Витьку.
– Потом он, наверное, станет наркоманом, – предположил Кирилл. В порядке утешения.
Младшенький, Андрей, тоже не слишком радовал маму. В юридической учебе не блистал, шатался по клубам и без объявления войны вдруг собрался жениться.

Мара прекрасно помнила день, когда ей представили избранницу Андрея – они с Кириллом ходили на фестиваль современного танца. Этакий небалет под немузыку в некостюмах и без всяких декораций: зато было много спецэффектов и неожиданных предметов на сцене. Кирилл сказал, что чем меньше артисты владеют техникой, тем больше им требуется внешних средств. Как в кухне – хороший продукт и верно приготовленное блюдо не нуждаются в украшениях.

Мара зевала и мучилась необходимостью таращить глаза на сцену, где плясали юноши с пылесосами в руках и девушки с пыльными мешками на головах.

В антракте пошли бродить по фойе – чтобы проснуться, Мара изо всех сил терла ладонями уши и массировала специальную точку на руке, но все равно засыпала, просто проваливалась в сон при одной только мысли о втором отделении.
Бодрость пришла, откуда не ждали. Навстречу вышагивал Андрюша в чем-то красивом и новом, а на руке у него, как сумка, висела тощая девица в прямоугольных, как кирпичи, очках. Девица была настолько костлявая, что из нее хотелось сварить бульон.

– Мама? – удивился Андрей. Очкастая приветливо громыхнула костями.

– Лерочка? – не меньше Мары удивился Кирилл. – Познакомься, Томирида, с моей старшей дочерью.

– Других вариантов ты, конечно, не нашел, – ругала потом Андрея Мара Михайловна, как продюсеры ругают исписавшихся сценаристов. – Что, у нас в городе нет других девушек? Ох, – вспомнила она, – ты ведь говорил, что жениться хочешь. Это на ней?!

Напрасно Андрей убеждал маму, что Валерия – любовь всей его жизни. В ответ она сказала, что ни ноги ее, ни руки, ни соответственно кошелька на свадьбе не будет.

– Не будет, и не будет, – смирился сын, и на тему эту они больше не говорили.

Потом Маре, конечно же, стало совестно, и, вызнав у Кирилла, когда и где свершится безобразие, она явилась на свадьбу сына незваной гостьей.

Молодых ждали в накрытом для банкета зале, и нарядная Мара, скользнув мимо Кирилла с женой, попыталась усесться рядом с симпатичным молодым человеком, которого портил разве что густой несвежий запах изо рта.

– Ой, – по-девичьи взволновался юноша, – вы здесь, пожалуйста, не садитесь. Здесь сядем мы – молодежь!

Розы, которые Мара сжимала в руках, упали вниз одна за другой – как будто она не роняла их, а бросала – на сцену или могилу. Юнец тем временем рассаживал своих знакомых – Лерочкиных-Андрюшиных друзей, а в зал уже спешили молодые супруги, и подстреленная злым словом, как отравленной стрелой, Мара увидела, что невестка даже не попыталась скрыть свои кости при помощи пышного платья, а предпочла ему блестящий футляр короткого костюма. На сгибах рук отчетливо синели кавычки вен.
Андрей был счастлив, розы валялись под столом, и, если мама плачет на свадьбе сына, это вполне естественно, нихьт вар ?
Немецкие слова, слышанные в детстве от старенькой омы , все чаще возвращались к Маре, будто готовили ее к неизбежному. Мара отмахивалась от немецких слов, как от комаров, пока шла по любимому, до последнего миллиметра продуманному пространству «Сириуса». В рыбном отделе продавщица посыпала форель ледовой крошкой – в ее движениях была упоительная сосредоточенность дворника. Толстые цыганки с высокими, как торты, прическами кидали в корзины все самое лучшее и дорогое: итальянские конфеты, икру, осетров – их провожали ненавистными взглядами простые соотечественники, а Мара отводила глаза. Ей часто хотелось выгнать цыганок из магазина, но, увы, она была не страстным борцом за правду жизни, а всего лишь рядовым солдатом бизнеса.

Мара свернула к новому отделу – ее гордость! Кошерные продукты, с которыми столько возни и проблем, а не похоже, чтобы это было кому-нибудь нужно. У стенда с беспомощным видом стоит высокий пожилой господин в очках и держит в руках баночку с намоленным компотом.

– Помочь вам? – заискрилась улыбкой Мара. Рядом как назло ни одной продавщицы – бездельницы! Попадись они ей! А, вот, одна как раз выруливает из-за угла. Мара скосила близорукие глаза – на халатике бедж: «Ирина Васильевна». Господи, еще сопли не высохли, а туда же – Васильевна!

– Мнье нужно мет, – сказал господин в очках и улыбнулся заграничной улыбкой.

– Васильевна, ты где ходишь? – напустилась Мара на продавщицу, от страха позеленевшую, как патина. – Почему не помогаешь покупателю?

– Я помогаю! – заспорила Васильевна, – мы с ним уже полчаса бьемся. Мет ему нужен, а почем я знаю, что это?

Мара тряхнула плечом и отобрала у господина баночку с компотом. Это явно не мет, что бы ни имелось в виду.

– Майн готт, – привычно пробормотала Мара, и очки господина счастливо вспыхнули.

– Шпрехен зи дойч? О, вундербар!

И выдал дальше какую-то тираду на немецком, которую Мара с перепугу приняла за первые строки «Лорелеи». На самом деле господин вовсе не пытался читать стихи, а представлялся (Фридхельм Вальтер, аус Франкфурт) и делился своей бедой. Беда оказалась невеликой: загадочный мет, который срочно потребовался жене Фридхельма (Анке Вальтер, аус Франкфурт аух), оказался самым обычным мёдом, просто составители русско-немецкого разговорника Вальтеров, следуя модным тенденциям в орфографии, исключили из обихода букву Ё.

Счастливая Васильевна отбуксировала Фридхельма вместе с его жалкой (это вам не цыганские осетры!) корзинкой к стоечке с медом, где его продавали и жидким, и густым, и в сотах. Через пять минут благодарный Фридхельм нагнал Мару и вручил красивую визитку с готическими буквами и кренделями, а через неделю Мара ужинала у Вальтеров, которым один крупный завод снимал квартиру в небезопасном районе, но зато в чистом, недавно построенном доме.
Кирилл пойти в немецкие гости не захотел – он был в последнее время молчаливый и странный, но Мара, привыкшая к нему, как привыкают к удобной мебели, не слишком обращала на это внимания. А что такого? Вы разве обращаете внимание на то, в каком настроении пребывает ваше любимое кресло? Вот и Мара спокойно восприняла отказ. Кроме того, ей почему-то не слишком хотелось делить с окружающими своих новых знакомых.
Приняли ее запросто, но душевно. На стол Анке подала один салат: свеженькие листья корна, авокадо, черри-томаты и заправка с маком. Потом был тыквенный суп-пюре с самой чуточкой карри – сверху вся эта оранжевая красота была посыпана обжаренными тыквенными же семечками. Мара выхлебала мисочку с супом, как голодная дворняжка, и одобрительно облизнулась. Анке поставила на стол свинину с бананами, тушенными в нежных сливках, потом было тархуновое желе, кофе с ликерами и пресловутый «мет». Мара отдыхала за немецким столом всем своим толстеньким существом. Забытый язык подставлял ей, как ступеньки под ноги, темы для разговора – вскоре всем троим казалось, что они знакомы целую жизнь. И в прошлой жизни (если допустить, что она бывает) скорее всего общались тоже.

Фридхельм проводил Мару до машины, Анке душевно махала ей с балкона рукой.
Специально обученный ангел скрупулезно отвесил на самых точных в мире весах небольшую меру радости пролонгированного действия: ему нужно было подготовить гражданку Винтер Мару Михайловну к безрадостной полосе испытаний с препятствиями. Полоса была, несомненно, черного цвета – как нефть.
Открыли сезон неудач дорогие дети – Витька сбежал из клиники и уехал к давно забытому папе Алексею, который теперь бренчал на гитаре несколько раз в год на концертах, а в основное время жизни терзался ненавистной работой и многодетным браком. Жил Алексей где-то в области. Мара не помнила название города – что-то на «Красно…» Красноводкинск? Краснокитайск?

Вскоре после Витькиного побега от Алексея пришло подробное – и невероятно старомодное! – письмо: он не возражал приютить блудного сына, но хотел бы попросить у дорогой Томочки немного денег на пропитание. Мара выслала деньги и перевела дух в ожидании следующего удара.

Его нанесли молодожены, Андрей и очкастая смерть Лерочка. Они ждали ребенка, каковой самим фактом своего рождения должен был нанести и так павшей духом Маре последний удар: представляете себе бодрую и свежую Томириду бабушкой? Кирилл отреагировал на сообщение куда менее бурно, он в последнее время явно сменил орбиту: Мара часто хваталась рукой за пустой воздух и говорила с тишиной.

В один такой тихий вечер, когда невыполненные планы ровно гудели в голове, Маре позвонила законная супружница Кирилла и одновременно с этим ее собственная сватья. Мара решила, что разговор пойдет про общих детей и – брррр! – растущего в тощем Лерочкином чреве младенца, но сватья бурно зарыдала сразу же после того, как Мара сказала: «Алло».

– Алло, алло! – кричала Мара в трубку, с перепугу забыв, как зовут эту ее во всех смыслах странную родственницу-виселицу. Кажется, Аля? Или Валя?

– Это Валя, – подтвердила догадку сватья и тут же пошла на второй круг рыданий, будто назвать себя по имени означало признаться в страшном грехе.

– Валя, хорош плакать, – разозлилась Мара, – у меня в ушах гудит. Что случилось?

Она ожидала жалоб на Кирилла, плохих новостей про Лерочкино пузо, разборок с ней, Марой, – но все было мимо, а то, что понеслось из трубки, ее по-настоящему удивило.

У Кирилла, как выяснила Валя, завелась любовница. Вот это слово – «завелась» – Маре исключительно нравилось. Как мышь или вошь – от грязи и общей неухоженности. Что ж, грязь тут, может, и ни при чем, а ухода за Кириллом в последнее время и вправду не было: жена увлеклась ролью тещи, Мара считала морщины и переживала странные-иностранные знакомства, одновременно руководя «Сириусом», что тоже дорогого стоит.

Валя располагала подробностями. Девушка совсем молодая, без детей и мужа, зато с претензиями. Села она на Кирилла прочно, он спонсирует какие-то ее дикие проекты и безумно дорогие поездки – например, сейчас она уехала в Италию на целый месяц. Якобы учиться, хотя лично она, Валя, подозревает, что учеба тут ни при чем. Да, и еще – это важно! – девица каким-то образом связана с ресторанами и телевидением.

– Я все узнаю и перезвоню. Разберемся, что за птица, – сказала Мара, записывая под диктовку имя нахалки и чувствуя, как в ней поднимаются злые волны – от пяток к голове. Она и не думала, что рассвирепеет настолько – непонятно, кстати, от чего. Кресло взбесилось и начало самостоятельную жизнь, выбрав себе очередную хозяйку, – перекрестись, Мара, и живи дальше! Но так у людей не бывает. Людям всегда нужен именно тот предмет, который в настоящий момент недоступен, и обстоятельство это не перестает удивлять приставленных к нам ангелов.

Дрожа от ревности, Мара нервно поговорила с некстати позвонившей Анке, с милым акцентом пригласившей подругу в театр, и потом набрала номер любимой телеведущей, главной клиентки «Сириуса» Евгении Ермолаевой, которую Маре разрешалось звать Геней.

– Геня, ты знаешь такую девушку – Екатерину Парусову?
– Нет, Марочка Михайловна, не знаю! Даже не слышала про такую! – весело отозвалась гениальная кулинарка.
…Сейчас, тетешкая внука Ромочку, Мара Михайловна вспоминает время, когда ни она, ни Геня, ни сумрачный телегений П.Н. не слышали о Еке Парусовой – и могли запросто звонить друг другу. Страшно сказать, как все усложнилось!

Поговорив с Геней и в очередной раз пожалев вслух и про себя, что у нее никогда не будет такой прекрасной невестки, Мара Михайловна решила, что надо объясниться с Кириллом. Глянула в собственный телефон – и выяснила, что звонил он в последний раз неделю назад! А Мара и внимания на это не обратила.

– Кирюша, – ласково попросила она у автоответчика, ледяным голосом диктующего обращение, – мне очень нужно тебя увидеть. Приезжай, пожалуйста.

Кирилл – пожалуйста! – приехал в тот же вечер. Мара смотрела на него новым взглядом и удивлялась – он помолодел! Какие-то на нем узкие джинсы и продуманно мятая рубашка. Сама Мара в эту пору жизни находилась в фазе, когда «фигура еще позволяет» носить одежду для молоденьких, а лицо уже нет.

– Сзади так бы ручки и положи-и-ил… – дразнилась сестра Галька, к которой Мара заезжала иногда из милости и мазохизма.

Коварный изменщик привез крепкий и чуточку горький арабский кофе с кардамоном в исламски зеленой упаковке. Сам, как всегда, сварил его – и настаивал по всем правилам.

– Кирилл, у тебя, говорят, любовница? – ляпнула Мара, не задумываясь, как делала это всю жизнь.

– Почему сразу – любовница? С чего ты взяла, Томирида?

– Хватит звать меня Томиридой!

– Привык, – покаялся Кирилл. – Но если не хочешь… Мара… буду звать тебя Марой.

– Нет, лучше зови Томиридой! – заплакала вдруг Мара, как ребенок, у которого отобрали надоевшую, но родную игрушку!

Кирилл, наверное, чувствует себя такой игрушкой – осенит тут читателя, да кого угодно осенит, только не нашу Мару! Она запустила серию рыданий – слезы, скопившиеся в железной гражданке Винтер, наконец нашли выход из помещения и теперь лились свободно, как тропический ливень.

Разумеется, Кирилл тут же позабыл про свой прекрасный кофе и начал обнимать Мару и шептать в уши, мокрые от вездесущих слез, страстные глупости. Обещать, что никогда и ни за что! Говорить, что она самая-самая, несмотря на все и вопреки всему! Что Катя Парусова – лишь нищая девочка-филолог с феноменальным запасом внутренней энергии и желанием сделать одну свою мечту былью – а он лишь помогает ей. Вот ты, милая и единственная Томирида, пиаришь свою Гималаеву, а ему, может, тоже захотелось вдохнуть свои силы и деньги в еще молодую, но уже опытную и умненькую девушку. Которая вскоре станет либо великим поваром, либо гениальной телеведущей.

Лечебные слова Кирилла вначале звучали впустую – за рыданиями Мара их не слышала, но, когда слезы вылились до последней капли, сказанное до нее дошло. Валя-виселица зря нагнала ужасу – на самом деле у Кира с юной дамой если что общее и есть, так это нечто вроде: «Алло, мы ищем таланты!» А значит, не из-за чего городить ни огород, ни сыр, ни бор, и вообще, чего разревелась, дурища?
Мара оттолкнула заботливые руки Кирилла, умылась, высморкала распухший нос и незамедлительно начала жить по-прежнему. И даже не позвонила сватье, а ведь та мучительно ждала от нее вестей, и в конце концов набрала Марин номер сама, но была обрявкана, бедная. Так обрявкала ее Мара, что Валя не сдержалась, нажалобилась беременной дочери, и Андрей пришел к маме с воспитательной беседой, но как пришел, так и ушел.
Беременная Лера менялась на глазах – но не так, как происходит со всеми беременными женщинами. Она, ясен день, полнела и наливалась час от часа, но еще превращалась в другого человека. От костистости ее бульонной не осталось и воспоминания – и взгляд Андрюши грустнел с каждым днем. Громадный Лерочкин живот многих вводил в заблуждение – про двойню ее спрашивали постоянно, но ультразвук утверждал, что внутри всего один плод. Мальчик.

Мара расстроилась – опять мальчик! Сколько можно? Ей бы девочку-внучку, в перспективе такую же прекрасную, как Геня Гималаева, а тут опять пистолеты-брызгалки.

Незадолго до родов Мара прогуливалась с Андреем и Лерочкой по своему унылому микрорайону, единственной радостью которого был близкий лесопарк. Темнело быстро и тревожно, у Мары кончились сигареты, и она попросила сына сходить с ней к киоску.

– Идите, – тяжело махнула рукой Лера, – я тут подожду.

И осталась стоять скалой у входа в лесопарк.

Их не было десять минут, но, когда они вернулись с сигаретами, Лерочка пропала.

– Украли! – ахнула Мара, а сын подумал совсем другое – началось! Оба забегали по стемневшим кущам лесопарка, крича: «Лера! Лера!»

Беременная отыскалась в ближайших кустах. Она стояла на четвереньках так, что живот занавесом свисал до земли.
– Тсс! – умиленно сказала она Маре, первой обнаружившей пропажу. – Смотрите, здесь ежик! Пыхтит!
Мара отлично помнила себя молодой матерью – и ей не нравилось, какая она была с ребенком. Занудная тетка, в которую она превращалась, ее страшно раздражала: Мара думала, что и с внуком будет вести себя так же. Но внук – это оказалось совсем другое дело! Внук пришел к Маре так вовремя, будто его специально отправили из космоса поддержать ее в трудную минуту.

Лерочка, благополучно родившая на следующий после истории с ежиком день, быстро потеряла интерес к ребенку и занялась своей фигурой, походившей теперь на обрушенную палатку. Она потела в спортзале, голодала до зеленых чертей в глазах, в общем, пыталась соответствовать требованиям мужа и времени.

Потерянный интерес к ребенку, свеженародившемуся козявистому Ромочке, подхватили бабушки – Валя и Мара. Они приходили к молодым да ранним детям по очереди, но иногда Валя дожидалась Мару и нудно, трагически перечисляла, что она за сегодняшний день сделала на благо юной пары и младенца. Иногда Валя приводила и свою маму-учительницу – пенсионерку с редкозубым ртом, трогательно припорошенным с обеих сторон седеющими усиками. Эта мама носила красные длинные одежды, делающие ее похожей на кардинала. Пальто, платья, халаты, все красное и длинное. Еще мама-кардинал безмерно гордилась своими кулинарными экзерсисами и заявляла то невестке, то внучке, то сватье, что Ромочка-де ест только то, что она приготовила. А прочее отталкивает от себя в негодовании и даже зажимает ручонкой рот.

– Котлеточки мои подъел все до одной, а к твоей тыкве и не прикоснулся, – злорадствовала мама, добивая и так несчастную Валю.

Кирилл дома практически не показывался, жил то у Мары, то еще где-то – но семью не отменял и часто покупал – и сейчас покупает – Ромочке дорогие игрушки на вырост.

У Мары с рождением внука было связано главное, сильное впечатление: когда она увидела его, то вдохнула полную грудь воздуха, а выдохнуть обратно не смогла. Теперь Ромочка жил в ней. Он и был ее воздухом.
Мара так увлеклась взращиванием внука, что вполне спокойно откликалась на бабушку и мирилась с необходимостью ежемесячных денежных переводов в Краснокитайск, где Виктор пил и гулял с родным папой. Андрюша через год после рождения Ромочки развелся с Лерой (к печали нашей, не исхудавшей обратно) и уехал в Германию получать второе высшее образование, а Мара Михайловна неожиданно получила приглашение из Франкфурта. Который – на Майне.
…И вот теперь внук Ромочка, сидя у нее на коленях, щебечет что-то про немцев – ах да: «Скажи «полотенце», у тебя в носу два немца!»

Анке и Фридхельм вернулись к себе на родину восемь лет назад – у них закончился контракт, да и возраст подошел к пенсионному. Были вежливые письма, были трогательные самодельные открытки к праздникам, которые Мара крепила на дверцу холодильника, так что Ромочкиным рисункам приходилось потесниться.
Наконец пришло приглашение – и вспомнилась эта странная фраза о вкладе в экономику России. Анке и Фридхельм, видимо, забыли, что Мара Михайловна Винтер – не нуждающаяся в гуманитарной помощи беженка, а директриса крупнейшей сети городских супермаркетов.
Мара бродила по главному «Сириусу», отчитывая кассирш, недостаточно рьяно обслуживающих покупателей. Ромочка прилип к стойке с журналами – Мара не беспокоилась, сам он никогда ничего не возьмет. В отличие от детей, которым она разрешала делать все что угодно, внука гражданка Винтер держала в полезной и правильной строгости. Мара воспитывала охранников, строила продавцов и думала, что бы ей привезти немцам в подарок из России? Красную икру? Водку? Все это кажется таким банальным.

– … Ах, Мара, ну зачьем ты… – с удовольствием ворчала Анке, распаковывая подарки. Бочонок красной икры, лучшая в городе водка. Еще – сушеные белые грибы, кедровые орехи, которые, как помнила Мара, Анке с Фридхельмом очень любили, и нежный алтайский «мет». Фридхельм засмеялся – вспомнил! Мара привезла и неизбежных, как старость, матрешек, и оренбургский пуховый платок для Анке, и диск русских народных песен для Фридхельма, который очень любил такую музыку.

Дом у немцев оказался чудный – уютный, но очень простой. Здесь все было сделано для людей, которые в нем живут, а не для дизайнеров, которые его оформляли. В кресле-качалке лежала свернувшаяся кошкой шаль, под креслом – серая, как шаль, кошка. В саду были птичьи гнезда, в туалете на стенках – вырезанные из «Шпигеля» смешные карикатуры. Маре так хорошо стало в этом немецком доме, что она впервые за многие годы выдохнула и даже не стала звонить Лере, выяснять, как Ромочка сходил в садик.

Вальтеры, как показалось Маре, не состарились. В меру загорелые, легкие на подъем, вскормленные дисциплиной – вот лучший рацион для человека! По вечерам Анке переодевалась в длинные платья, всякий раз разные, но при этом похожие, как дети одних родителей. С утра Фридхельм заводил старый проигрыватель (Мара и не думала, что у кого-то сохранились такие), и взволнованная оперная дама сопровождала руладами их завтрак: на деревянных круглых подставках-тарелках – хлеб и булочки, в стеклянных банках – мед и джем.

«Я хочу здесь жить», – подумала Мара однажды утром после третьей булочки – когда оперная дама зашлась совсем уже не в академическом экстазе. Маре все здесь нравилось: и предсказуемые белые шторки на окнах, и длинные, «многокомнатные» немецкие слова, и рейнское вино, до которого Вальтеры были большие охотники. Городки и достопримечательности, которые Маре показывали хозяева, она не узнавала, а будто вспоминала – это была и вправду ее земля, ее страна, ее люди.

Вечерами Анке включала свет над круглым столом, и они подолгу смотрели тяжелые фотоальбомы. Мама Фридхельма в белом платье. Папа – в фашистской форме. Ой!

– Йа, йа, – кивал Фридхельм, – дер Криг. – И по-русски, для большей ясности: – Фойна.

Язык, на котором все трое общались, был составлен наполовину из немецких, наполовину из русских слов, иногда попадались английские, которые вырывались у Анке. Удивительный, между прочим, получился язык. Гармоничный.

Анке доставала свой альбом: мама в белом платье, а папа – опять в той самой форме. «Твой папа – фашист», – вспомнила Мара неожиданно строчку из песни, которую до армии часто крутил Витька на «Романтике-306».

– На йа, – приговаривала Анке, – дер Криг.
«Война – и есть один большой общий Крик, – думала Мара. – Но все в прошлом – и какое отношение мои милые и добрые немцы имеют к фашистам?» «Сын за отца не отвечает», – память подкинула Маре еще одну строчку, и альбомы они в общем и целом досмотрели без моральных потерь. Отцы и Фридхельма, и Анке прошли всю войну и умерли спустя много лет после 1945 года.
Вальтеры знакомили Мару с друзьями, соседями, родней, возили к Андрюше в университет, таскали ее по музеям, театрам и, естественно, по магазинам. Визит в главный продуктовый супермаркет земли Гессен Мару успокоил – «Сириус» превосходил его по всем статьям. На Рёмерплац Мара с Вальтерами ели салат с зеленым соусом и пили яблочное вино, в Драйахенхайне – теплый козий сыр, на ферме рядом с домом – свежую спаржу.

– Мара, мы хотим показать тебе еще одно удивительное место, – сказал Фридхельм незадолго до отъезда.

Ехали недолго, и пробок в этот день почти не было. Анке, как всегда, задремала на заднем сиденье – Мара завидовала людям, которые умеют так спать, в любую свободную минуту, в любых условиях. Фридхельм сосредоточенно вел машину, Мара заметила, что они поднимаются в гору. А потом опять спускаются.

– Хирше, хирше! – закричал вдруг Фридхельм, и Мара увидела за окном оленей – светло-коричневых, с бархатными рогами.

Фридхельм ехал медленно, чтобы русская гостья разглядела оленьи стадца, отдыхавшие у обочины. Совсем не пугливые твари. «Их бы в Россию», – подумала Мара. Кирилл однажды рассказывал ей, как один их общий знакомый выехал за город, случайно сбил оленя, выскочившего на трассу, – и ловко продал тушу в ближайшей деревне. Мара решила не рассказывать немцам историю, которая не ложилась в пейзаж.

Справа появился дорожный знак – жаба в белом, отороченном красным треугольнике.

– Нужно уступать дорогу жабам, – объяснила проснувшаяся Анке. – Они здесь часто переходят дорогу, и, чтобы их не раздавили, – знак.

– Там есть еще корзина, – сказал Фридхельм, – жабы можно положить в корзину и нести на другую сторону, куда им надо.

«Я хочу здесь жить, – опять подумала Мара, – если уж тут о жабах так заботятся, то и обо мне наверняка не забудут».

Машина Вальтеров, крепкая и ладная, как девушка, «Ауди», углубилась меж тем в совсем уже глубокий и старый лес. Смешанный – березы, буки, сосны. Фридхельм вырулил на небольшую расчищенную площадку. Рядом с «Ауди» стояло всего три машины, под ногами была настоящая лесная почва, и тишина била в уши, как звуки колокола.

Из ближайшего куста к замолчавшим Вальтерам и недоумевающей Маре вышел, похрюкивая, большой серый еж. «Там – ежик», – вспомнила Мара и будто снова увидела большой живот, мешком лежащий на земле. Еж потоптался рядом с людьми, недовольный знакомством, вернулся в свой куст.

– Пойдем, Мара, – сказала Анке, указывая тропинку. По ней навстречу шли несколько человек, впереди – крупная дама в бордовом палантине.

– Кристина! – жарко вскрикнула Анке и бросилась навстречу палантину.

Обе обнялись и заплакали, Фридхельм сочувственно топтался рядом.

Мара все еще не понимала, куда они приехали. Ближайший город – Михельштадт, лес называется Оденвальд, но зачем все это? Ни памятников, ни красивых зданий – ничего такого не видно.

– Мара, знакомься, это наша подруга Кристина, – по-немецки сказала Анке. – А это Мара, наша гостья из России.

Мара неловко кивнула. У Кристины были заплаканные глаза и запотевшие очки.

– Кристина только что похоронила брата, – объяснила Анке.

– Как это – похоронила? – изумилась Мара. – Здесь?

Вокруг стояли деревья. Одни только деревья, примерно схожие по возрасту. И никаких могил.

– Пойдем, Мара, мы хотим тебе кое-что показать, – сказал Фридхельм, уводя Мару в лес по тропинке. Анке шепталась о чем-то с Кристиной, которую понуро ждали у притихших авто друзья и родственники. – Это не просто лес. Это лес скорби – Фридвальд.

– Похоже на твое имя, – осторожно сказала Мара. Она озябла и растревожилась.

– На йа, похоже, – согласился Фридхельм. Анке догоняла их сзади быстрым шагом. – На самом деле больше похоже на Friedhof.

– Кладбище, – вспомнила Мара.

– Кладбище, – подтвердил Фридхельм. – Но не обычное кладбище, а лес. Фридвальд.

Он обвел рукой пространство, как гордый помещик:

– Здесь можно купить дерево, а потом, когда придет время, человека похоронят под корнями этого дерева и природа сама будет о нем заботиться. Никаких венков, имен, фотографий – здесь этого не разрешается.

Фридхельм легонько задел перчаткой тонкую овальную пластинку, висевшую на стволе. На ней была гравировка: «124».

– Можно только номер дерева. Или вот так, – он подвел Мару к соседнему дереву. – «Семья Баум».

– Здесь даже цветы не разрешают приносить, – сказала Анке. – Полностью экологическое захоронение, за всем смотрит природа и немного лесник.

– Мы тоже купили здесь дерево, Мара. Для меня и для Анке. Потом, возможно, для наших детей и родных. Мы покажем тебе это дерево.

Они уходили вдаль по тропинке, а толстенькая Мара семенила следом, испуганно озираясь. Она думала – это обычный лес, а не Фридвальд , где под каждым деревом лежат люди.

Наконец вышли на край леса – как на край света. Внизу расцветал первыми вечерними огнями город.

– Михельштадт, – сказала Анке. – Город нашей юности.

– Здесь мы учились пить вино, – сказал Фридхельм.

– Здесь родился наш сын.

– И вот это – наше дерево.

Немцы стояли, приобняв с двух сторон тонкий, но мощный ствол. Мара от волнения не поняла, какое это дерево, – не так уж сильны были ее познания в этой самой, как ее, дендрологии.

Пусть будет просто – дерево. № 1055.
Мара смотрела на немцев и думала: «Они уже знают, где будут лежать после смерти, а я… я этого не знаю и не хочу знать. Наверное, я стала настоящей русской».
Кирилл приехал в аэропорт вместе с Ромочкой – они встречали Мару Михайловну с цветами, торжественно, как приму-балерину. Мара понюхала вначале внукову мяконькую макушку, потом розы и решила, что внук пахнет лучше всего на свете. Даже лучше роз! Мара Михайловна больше не боялась старости: ее перевезли на другой берег в целости и сохранности.

Глава девятнадцатая,

свадебная и поэтическая

Знаете, как это бывает: встанешь ночью, пардон, по срочному делу и потом возвращаешься сонный к нагретому месту в кровати. А теперь представьте, что, когда вы вернулись, там, на вашем месте, лежит чужой человек. Лежит он себе, посапывает на вашей подушке, укрывшись вашим одеялом, положив, к примеру, ногу (это еще в лучшем случае!) на вашу жену. И вам – спящему, пижамному человеку – в этой кровати просто не осталось места.

Примерно такое ощущение от собственной жизни преследовало Аркадия Пушкина, главного режиссера канала «Есть!», мужа, отца и  цитателя .
Гражданином он мог и не становиться, а вот поэтом быть пришлось. По причине фамилии – военной, пушистой, мюнхгаузеновской, но прежде всего поэтической.
Маяться фамилией Пушкин начал с самого раннего детства.

– А Эс Пушкин? – еще в детском саду веселились воспитатели и воспитанники, счастливые носители простых фамилий типа Иванов, Матвеев и Кошкин.

Даже фамилия Горшков на фоне А.С.Пушкина смотрелась привлекательно, и втайне маленький Аркашон примерял ее, как мать семейства – прозрачный пеньюар. А что? Аркаша Горшков. Аркадий Степанович Горшков – во всяком случае, никто не станет глумливо смеяться и спрашивать: «Ужель тот самый?»

В школе глумление продолжилось – кучерявый гений на портрете стоял вполоборота, стараясь не смотреть на то, как хихикают над однофамильцем красивые девочки и злые мальчики.

«Дать бы вам всем под зад, и полетите вверх кармашками», – думал юный Пушкин, превратно представлявший себе понятие «тормашки». У него вообще было очень особенное – как и полагается поэту – отношение к словам. Некоторые он произносил и понимал совсем не так, как требовалось в диксионариях.

Например, телефонное «алло» он с младых ногтей превратил в «алоэ».
– Алоэ, – говорил Пушкин телефону, и собеседники против всякого своего желания воображали мясистое целебное растение. У которого отростки – словно крокодильи челюсти.
Это его «алоэ» чрезвычайно раздражало Юлию Дурову – избранницу Пушкина, местами забавно походившую на Наталию Гончарову. Особенно если иметь в виду портрет кисти Макарова: у Юлии тоже были красивый лоб, обиженное выражение лица и слегка поджатые, как будто удерживающие резкое слово губы. Дурова училась с Пушкиным в параллельном классе и тоже настрадалась от фамилии. Одноклассникам было плевать и на цирковую династию, и на женщину-гусара: симпатичную худенькую Юльку звали попросту Дурой.

Между тем дурой она вовсе не была – у Пушкина по сей день имеются шансы в этом убедиться.

Но мы забежали вперед, ведь пока у наших героев, Аркаши Пушкина и Юли Дуровой, – школьные годы чудесные, отравленные, впрочем, скучнейшей учебой. Юля на некоторых уроках спала, а Пушкин в это время прогуливал свои часы и томился под дверью класса, ожидая, когда Дурова выйдет и задумчиво проведет тоненькими пальчиками по черным бровям: словно проверяя, на месте ли они.

Мягкого, большого и нелепого Аркашу красавица Дурова не замечала – история умалчивает, специально или нет. Он же маячил в ее жизни последовательно – так что другие девочки, не освещенные мощным прожектором страсти, давно разобрались, в чем дело. И только смуглая Юлия уходила прочь, не глядя на Пушкина, ровно ставила мучительно прекрасные ноги на истерзанный школьный линолеум.

«Позволь душе моей открыться пред тобою», – однажды чуть было не крикнул Аркадий ей вслед и сам удивился нежданным словам, невесть откуда пришедшим в голову после урока литературы, изучали на котором – чтобы никто не сомневался – произведение «Разгром».

– «Позволь душе моей открыться пред тобою», – прошептал вслух напуганный Пушкин, и – чтобы самому не сомневаться! – записал эту строчку корявым мальчуковым почерком на парте.

Кудрявый поэт с портрета скосил глаза на мальчика, а литераторша Аида Исааковна возмутилась:

– Пушкин! Ты почему портишь школьное имущество? Хоть бы фамилии своей прекрасной постеснялся!

(Это была учительская, взрослая версия глумления над фамилией несчастного Аркадия – педагоги искренне считали, что он должен носить свою фамилию гордо и совершать под знаменем поэтического имени лишь благородные поступки. Будто он и вправду был потомком гения!)

Аида Исааковна нависла своим маленьким, жаждущим справедливости тельцем над бедным Пушкиным, безуспешно прикрывавшим хотя и крупными, но все еще детскими ладонями накарябанные слова. Наверняка бессовестный мальчишка прятал от ее глаз какую-то непотребность – пакостный рисунок или емкое слово.

– Приказываю тебе, – металлическим голосом сказала Аида Исааковна, – немедленно показать мне, что ты сделал со школьным имуществом.

Пушкин обреченно убрал руки: глазам училки открылись бессмертные строки:

– «Позволь душе моей открыться пред тобою», – изумленно прочла Аида Исааковна и продолжила по памяти, придав, впрочем, пушкинской фразе вопросительный смысл: – «И в дружбе сладостной отраду почерпнуть?!» Ну, Аркаша, я даже не знаю, что мне с тобой делать. Мы еще не проходили эту тему, а ты уже такие строки наизусть… записываешь… На парте, Аркаша, ты в следующий раз не пиши, ты, знаешь, ты иди домой… Последний урок ведь у вас, правда?
Пушкин сдернул портфель со скамейки и вылетел из класса, багровея ушами, а маленькая Аида Исааковна долго еще сидела за партой и смотрела на чернильную строчку. «Я мало жил, – печально думала Аида Исааковна, вздыхая всей душой, – и наслаждался мало!»
Пушкин между тем и не приступал к наслаждениям – жизнь его, как у любого школьника, складывалась сложно. Мать требовала идеальной учебы (при том, что сама-то окончила школу на троечки – Аркаша давным-давно нашел припрятанный в старых скатертях аттестат), отец – только дай повод! – наливался сизой краской, орал и высмеивал сына:

– Рано мы с тобой, мать, отпустили няньку – пусть бы дальше сидела с этим придурком.

«Придурок», «ублюдок», «чмошник» – такие слова Аркаша слышал от отца намного чаще собственного имени. Он привык к ним – дети вообще быстро привыкают и приспосабливаются к родительским неврозам. Это ему потом, во взрослом состоянии, растолковал один популярный психодоктор, к которому в нашем городе ходят все мало-мальски успешные люди.
Но что интересно, по поводу няньки Аркаша был с папой абсолютно солидарен. Как у всякого Пушкина, у него была няня – любимая и добрая Тая. Внешность она имела самую незаметную – разве что передние зубы привлекали внимание: изначально были немножечко кроличьими, и дантист внес свою лепту: то ли из лести, то ли не отыскав подходящего материала, он сделал их вставную версию белоснежной, резко выделявшейся на общем гниловатом фоне. Злые люди, глядя на Таечку, хихикали про себя, изнемогая от желания дать ей морковку – вот уж весело, должно быть, захрустит! Аркашу нянькины зубы не смущали – она его так любила, что и он всем детским сердечком отзывался на это чувство. И слушался няньку как никого в жизни, и по-настоящему, взросло, страдал, когда она ушла из их дома. Точнее, когда родители попросили ее наконец уйти.
– Мама, ты знаешь эту строчку? – пристал Пушкин вечером к матери. – «Позволь душе моей открыться пред тобою»?

Мать бросила в раковину грязный половник и заголосила-закричала, повышая тон на каждом новом слове:

– Да уж какая там душа, ты мне лучше дневник покажи! Пристают с всякими глупостями, будто у меня время есть читать!

Когда мать сердилась, она всегда говорила про Аркашу во множественном числе – не «пристает», а «пристают», не «ты», а «вы», так что ему всякий раз хотелось оглянуться и увидеть за спиной неведомого брата или сестру-привидение.

Правда, как хорошо, если был бы в их семье кто-нибудь еще!

Мать отмахивалась от таких мыслей, объясняла: «Я вообще детей не люблю».

Ни брата, ни, бог с ней, сестрички Аркаша не дождался – и некому было переложить на плечи – хотя бы на полчаса! – тяжеленный крест детства.

– Это она тебе все читала стихи, – подала голос мать, когда Аркаша отправился было за дневником. – Тая, говорю ей, хватит голос драть, а она читает и читает. И ты за ней следом повторял – неужели не помнишь?

Подпрыгивая от колотья в сердце, Аркаша набрал домашний номер Таи и мгновенно упал, как в водопад, в ее ликующий щебет. Она, оказывается, ждала несколько лет, что он позвонит, ее ненаглядный мальчик, ее прекрасный принчик.

– Аркашон! Как у тебя дела, мой милый, ты отличник? А девочка есть у тебя?

Аркаша с трудом дождался крошечной паузы, чтобы спросить о главном: какие стихи читала ему Тая в младенчестве? И знает ли она такую строчку?..

– Аркадий! – кокетливо возмутилась Тая, и Аркаша с легкостью представил себе, какое она при этом состроила лицо. – Это же Пушкин Александр Сергеевич! Мы только его и читали с тобой. Ты любил его просто до безумия.

И, в точности как мать, спросила:
– Неужели не помнишь?
Аркадий вспоминал – одну за другой – строки, строфы. Целые стихотворения и поэмы всплывали со дна детской памяти.

«Все это, видите ль, слова, слова, слова», – бормотал Пушкин, мысленно расписываясь в получении очередной припомненной строчки. Великий однофамилец будто предусмотрел все жизненные ситуации, все чувства, даже все мысли юного Аркашона – цитировать стихи можно было постоянно, и этим наш Пушкин занимался, вначале про себя, затем вслух.

В классе он с тех самых пор прослыл поэтом (хотя был никаким не поэтом и даже не читателем – а  цитателем ), а у Аиды Исааковны стал любимым учеником, которому прощались даже несданные вовремя сочинения – зато стихами пушкинскими Аркаша был набит до отказа.

– «Паситесь, мирные народы», – однажды бросил Пушкин одноклассникам, обедающим хлипким минтаем, воткнутым, словно стрела Чингачгука, в облако картофельного пюре. Набалованный домашними яствами, Пушкин индейским минтаем брезговал и покупал в буфете заплетенную, как девичья коса, слойку с творогом.

«Народы» в ответ на цитату зароптали, и кто-то запулил в умничающего Аркадия рыбьим хребтом. Только Юля Дурова весело расхохоталась. Понять, благодаря кому она расхохоталась – обоим Пушкиным или объеденному минтаю, было трудно.

Аркадий на всякий случай собрался с мыслями и сообщил стрелку лично:

– «Ты ужас мира, стыд природы, упрек ты Богу на земле!»

Юля глянула теперь уже серьезно, почесала совершенно по-мальчишески свой замечательный лоб и приказала:

– Пушкин, дождись после алгебры.

Алгебру, между прочим, Пушкин искренне любил и знал – мама его впоследствии многие годы сокрушалась, что Аркашон не пошел учиться в политехнический, как было принято среди юнцов их круга.

Но это отвлеченные рассуждения сторонних наблюдателей – понятно, что в тот момент герою нашему было не до каких-то десятых смыслов: Аркашон в ожидании «после» краснел и совершенно по-псиному вздрагивал. Что-то должно было случиться сегодня.

Ничего выдающегося не случилось, Юля всего лишь попросила Аркашу помочь ей придумать стихотворное поздравление по случаю свадьбы старшей сестры.

– Но я не поэт! – засмеялся Пушкин. – Я просто знаю много стихов!

Юля не поверила и рассердилась: он просто не хочет ей помочь! Не хочет – не надо, Валентин Оврагов из 10-го «Б» спит и видит выступить автором свадебных виршей!

При упоминании Оврагова Пушкин скиc – тот был в школе первый красавец и выскочка, который мистическим образом умудрялся совмещать по-модному разнузданный образ жизни с безукоризненной учебой. На памяти Пушкина повторить его опыт не смог никто. Помимо прочего Оврагов прогремел на всю школу и как поэт – а не какой-то там цитатель . Еще в первом классе Валентин довел до умиленных слез директрису поэмой «Мой папа – коммунист», а через несколько лет сумел удачно зарифмовать целый открытый урок «Круговорот воды в природе». Конечно, Пушкин с таким Валентином и рядом не леживал: папа его коммунистом никогда не был, а круговорот воды в природе вряд ли сподвиг бы Аркашона на нечто, кроме скупого пересказа параграфа.

Юля требовательно смотрела на бедного Пушкина, а он пугливо тасовал в уме цитаты, как нарочно не подходящие случаю: «Когда-нибудь монах трудолюбивый найдет мой труд усердный, безымянный…», «Беги, сокройся от очей!» и совсем уж неуместное: «Скорей! Пошел, пошел, Андрюшка!»

Конечно, он подписался к участию в «брачных сценах» – а вы как думали?
Страшная тень Валентина Оврагова и темные глаза Юли Дуровой не оставили ему выбора.
Сестра Юли Дуровой звалась Татьяна: одно из немногих имен, без каких-либо причин, а в силу звучания несимпатичных Аркашону. (Может быть, сыграла роль своего рода поэтическая интуиция, свойственная не только поэтам, но и  цитателям? ) Это была красивая бойкая девица мещанского замеса, готовая всю себя посвятить накоплению шикарного гардероба и прочих вещественных свидетельств счастливой судьбы.

За полгода до описываемых событий Татьяна трудилась продавцом в магазине дамской одежды, где и познакомилась со своим избранником – трогательным великаном Димочкой. Неловкий Димочка бился в дамских нарядах, гроздьями падавших с плечиков, как рыбка в сетях старца-подкаблучника. Димочка пытался выбрать подарок любимой маме, не зная толком ни ее размера, ни вкуса, ни предпочтений – во всяком случае, сообщить все это предложившей ему помощь Татьяне Димочка внятно не смог. Он лишь делал огромными руками волнообразные движения в воздухе и краснел так, что Татьяне стало жарко. Пришлось выпутывать Димочку из скрученных тряпок, а потом вместе выбирать подарок для неведомой ей женщины.

С задачей Таня справилась блестяще: отвела Димочку в соседний парфюмерный маркет и помогла купить французские духи.
Так поступают все девушки. Вначале они готовы горы свернуть ради потенциальной свекрови, ластятся к ней, задаривают и льстят почем зря, а когда дело сделано, выясняют, что мама мужа на самом деле противнейшая тетка, не достойная и глиняного сувенира к празднику Международных женских дел. Таня с годами тоже заметно разлюбила свою свекровь, но ведь и сама свекровь ненавидела Димочкину жену по-девичьи страстно, так что чувство их было взаимным, а стало быть, счастливым.
Свадьбу Татьяна и Дмитрий затеяли нестыдную, такую, чтобы гости не плевались, а унесли в сердцах восторг с элементами зависти.

Торжественно венчались в церкви – жаль, что процедура оказалась неожиданно долгой, непонятной и утомительной.

Наняли профессионального тамаду – он шутил, пел и даже мучил какой-то электронно-музыкальный инструмент, раскорячившийся на сцене ресторана. Договорились с родней и знакомыми насчет машин – и каждую изукрасили ленточками, кольцами, куклами. Водка лилась рекой, вино – ручьями, девушки, включая невесту, были красиво причесаны – явно одной и той же рукой, – в общем, все было так, как должно быть на свадьбе в ранних 90-х. Предполагалось, что Аркашон также внесет свою поэтическую лепту в образцово-показательное единение сердец. Кстати, это была первая свадьба, на которой Пушкин оказался, – а следующей стала его собственная, но мы опять забежали вперед.

И раз уж мы все равно туда забежали, заглянем одним глазком в будущее. Когда Аркадий Пушкин стал циничным телережиссером с темными подглазьями, он часто вспоминал о свадьбе старшей Дуровой. Какой милой и скромной выглядело на расстоянии лет то вычурное празднество! Бракосочетания современных женихов-невест служили, по мнению режиссера Пушкина, ожившим каталогом пошлостей. Звери-лимузины с длинными акульими телами. Карета, запряженная лошадками в яблоках. Бомбардировка рисом и розовыми лепестками. Белые голуби, которых невеста с женихом умильно выпускали в небо из рук, – одна из птиц не вынесла напряженности момента и какнула от всей души на кружевной свадебный рукав. Хозяин голубей, карауливший процесс в ближайших кустах, прокричал: «Это к счастью!»

Поистине сон Совка о Голливуде рождает чудовищ – Аркадий вздрагивал, вспоминая невесту с женихом, изламывающихся на газоне перед фотографом, трехъярусный белый торт с фигурками, жадные зубы, впивавшиеся в «хлеб-соль», и алые воздушные шары, улетавшие в небо под канонаду салюта.

На одной такой свадьбе режиссер Пушкин был вместе с женой – толпой нарядного народа руководил фотограф в свитере и грязных джинсах, и Юля послушно замирала с улыбкой на устах по первому же требованию. Пушкин на тех снимках вышел унылым и каким-то застиранным – не то что провинциальный родственник жениха, засветившийся буквально в каждом кадре! Родственник производил такое количество счастливой энергии, что ею можно было облучиться, но даже во время интимно-близких танцев с дамами не снимал с уха гарнитуру.

– Наверное, боится, чтобы не украли, – пошутил Пушкин, но получил в ответ ледяной взгляд Юли – как удар снежком в глаз.
Юля Пушкина, как всякая замужняя дама, очутившись на очередной свадьбе, вспоминала не только собственное брачевание, но и, разумеется, историческое венчание сестры Татьяны. К нему мы с вами и возвращаемся.
Был холодный, отменно зимний день. К ЗАГСу N-ского района подъехал свадебный кортеж – и разряженная нетерпеливая невеста с букетом в руках не стала ждать, пока Димочка откроет перед ней дверь окуклившейся и окольцованной «Волги», а самостоятельно вывалилась из теплого салона в сугроб. Взвизгивая, Таня поднялась и начала злобно стряхивать букетом снежинки с колен, пока закаменевший от ужаса Димочка двигался к ней медленно, словно в кошмарном сне.

– Ничего, – бодро сказала Татьяна, – вот когда я буду в следующий раз выходить замуж!..

И, не договорив, похромала к ЗАГСу, волоча за собой смущенных гостей и каменного Димочку с розой в петлице.

– Зачем она?.. – расстроился Пушкин, в ту пору нежный душой и чуткий к несправедливостям.

Сестра Юли, для которой он составил многоярусную, как торт, поздравительную инсценировку, не имела права вести себя так по-сволочному. Но и смеяться – подобно редким в этакую холодину прохожим – над невестой в сугробе он тоже не стал. Ему было всего лишь мучительно стыдно за происходящее.

В ЗАГСе, впрочем, все покатилось без скрипа – по наезженным за долгие годы рельсам. На служительнице было надето нечто вроде церемониальной мантии истошно сиреневого цвета, при виде которой Аркашона замутило, но он справился с собой. Он вообще выглядел в начале этой свадьбы достойно и привлекательно – как подобает милому юноше шестнадцати лет с поэтическими задатками и большим будущим.
А жених Димочка волновался – и даже уронил кольцо, которое надо было надеть Таньке на требовательно выставленный палец. Танька ахнула, кольцо своенравно покатилось под ноги гостям и, прокружившись на месте, остановилось прямо у ног Аркашона.
…Недавно режиссер Пушкин вспоминал эту историю – когда ехал на работу, а гаишник, пытавшийся остановить Аркашона, так неловко махнул палочкой, что она тоже укатилась – аккурат под колеса его «Тойоты короллы» (дочка Сашечка называет ее «Тойота корова»). Пушкину показалось, что он совершил – или, точнее, вот-вот совершит! – святотатство. Гаишник тоже смутился, полез под колеса, выловил палочку – состоящую, как судьба, из черных и белых полос – и махнул рукой, обиженно глядя куда-то вверх.

Тогда, в ЗАГСе, Пушкин тоже застыл и не знал, что делать. Поднять кольцо? Стоять столбом? Выбежать прочь из зала?

К счастью, рядом была Юля. Она отреагировала раньше и лучше его.

– Следующий, кричит заведующий! – Юля метко схватила колечко и, ткнув пунцового Пушкина в плечо, вернула потерю жениху.

Таня именно тогда впервые в жизни глянула на Юлькиного ухажера с интересом, который, впрочем, тут же растаял – сиреневая служительница объявила Димочку мужем, а ее, Татьяну, как следствие, женой.

Что было потом, в памяти Аркашона сохранилось плохо – так же плохо сохраняются у ленивых хозяек консервы.

Понемножку выпивать гости и новобрачные начали в ЗАГСе. Шампанское пузырилось, как слюна на младенческих губах, водка текла солидно и жирно, будто долгожданный дождь.

Глядя, как лихо Юля опрокинула бокал с шампанским, Аркашон принял из рук неопознанного краснолицего гостя (которым запросто мог оказаться приблудный бес) граненую стопочку с невинно-прозрачным напитком.

Водка лилась в горло Пушкина легко, будто делала это целую жизнь. Ему стало жарко и хорошо, словно после бани.

В машине, когда ехали в ресторан, наш Аркашон бойко цитировал Пушкина:

– «Что дружба? – таинственно спрашивал Аркадий у захмелевших девушек, прикрывающих капроновые коленки красными от холода руками. И сам тут же объяснял: – Легкий пыл похмелья, обиды вольный разговор, обмен тщеславия, безделья иль покровительства позор…»
– Ни фига себе шпарит, – уважила цитателя одна из девушек – Таниных соратниц по торговому делу. – Я бы так не смогла!
…Эти торговые девушки всегда и все измеряют лишь собственными возможностями и, консультируя в магазинах, говорят: « Мне это очень нравится». «При чем здесь вы?» – всегда хотел спросить Пушкин, но, разумеется, никогда не спрашивал…

Потом молодые позвали гостей в ресторан, спиртного заказали на тысячу (рублей, а не гостей), и подвыпившая румяная бабулька Дуровых произносила длинные тосты, выстраданные за целую жизнь. Димочкина мама сидела, сжав губы, иногда выдавая улыбку мученицы, что же касается школьника Аркашона, то он был по-настоящему – впервые в жизни – пьян, интимно шутил с торговками и не замечал, как мрачнеет прекрасная Юлия.

Александр Сергеевич не подвел Аркашона – мальчик вливал в себя вино и тут же вспоминал изобильные цитаты, которые отчаянно смешили девушек. Даже сам Аркадий, предатель, спьяну увидел в любимых стихах новую, смешную начинку.

Юля нервно заглядывала в блокнот, где у них с Пушкиным были расписаны все фазы стихотворного поздравления, оказавшегося ныне на грани срыва, – очередь приветствовать молодых неслась неотвратимо, как цунами.

– И вот, дорогие мои тварищи, — так живописно выговаривал тамада слово «товарищи», – поздравить молодоженов хочет младшая сестра нашей Танечки прекрасная наша Юлечка! Помогать Юлечке будет поэт и одноклассник Аркадий Степанович Пушкин.

Тварищи (как подходит им это обращение! – восхитился словесно чуткий Аркашон) послушно стихли. Замаслившийся от девичьих улыбок Пушкин с трудом поднялся с места и едва не упал прямиком на Юлю – она отреагировала четко, как в теннисе, и удержала пьяного цитателя от падения. Мама Дуровых вопросительно подняла красиво ощипанную бровь и ткнула локотком в папин бок. В смысле не спи, Дуров, может возникнуть проблема (папа Дуровых был большой начальник ныне преставившегося производственного объединения и умел решать проблемы на ходу, жонглируя ими, как в цирке булавами). Папа очнулся от приятной алкогольной дремы, в которую легко погружались в советские времена все мало-мальские начальники, и вперил грозный взгляд в пьяного юнца.

– Аркаша, соберись, – гневно шипела Юля, но Аркашону было попросту не из чего себя собирать: детали разбрелись по разным углам, и от бывшего некогда цельным Пушкина сохранилась только широкая улыбка.

Аркадий стоял, качаясь над столом, радостно смотрел в глаза гостей – соболезнующие, осуждающие, пустые, черно-серо-зелено-голубые – и смаковал гениально-пьяные мысли: вот интересно, почему глаза не бывают розовыми или желтыми? Отчего так скудна палитра небесного офтальмолога? И почему именно сейчас, пьяному, ему открылась удивительная возможность читать душу человека через его глаза? Эти глаза виделись пьяному Аркашону чем-то вроде выпуклых букв в книжках для слепых детей.

Ожидание затянулось преизрядно, тамада поглядывал на часы, Дуровы шушукались, а Юля страдала: ей очень хотелось прозвучать на свадьбе, и вот, пожалуйста, прозвучала! Первая реплика была Пушкина, в одиночестве все это поздравление ей было не вытянуть. Поэтому когда Аркаша наконец открыл рот, Юля обрадовалась.

– Лев Толстой, – сообщил Пушкин многоочитой аудитории – был глубоко прав. «Глаза – это зеркало души». А водка – ее топливо!

Юля ахнула и выскочила вон – как секунду назад выскочила последняя трезвая мысль из головы Аркадия. Столы на всем своем протяжении осуждающе загудели, но Аркаша был готов продолжить тему. Он лихо шагнул к сцене, взлетел на нее, запутавшись ногой в проводах и с трудом избежав падения, кивнул музыкантам – сейчас спою!

Музыканты испуганно заиграли нечто ожесточенно-свадебное, но Пушкин замотал головой так гневно, словно ему предложили продать родину за бесценок.

– «Наутилус Помпилиус», – веско объявил он в микрофон. – «Все, кто нес».

Голос Пушкина, понесшийся вслед за этим упреждением из динамиков, восхитил и напугал самого певца – впоследствии, испытав на себе радости медицинского наркоза, Пушкин нашел несомненное сходство с тем бесславным выступлением.

– «Я так торопился успеть к восходу, но я не донес, я все выпил до дна…» – выводил Пушкин под робкий клавишный перебор, пока тварищи хмуро смотрели из-за столов, пока несчастная – навеки опозоренная! – Юля рыдала в туалете под равнодушное журчание унитазов.

Жених – то есть, разумеется, уже никакой не жених, а законный супруг Димочка, сообразил наконец, что праздник развивается не туда, куда нужно, – и споро, в два шага, покрыл расстояние до сцены.

Пушкин сопротивления не выказал, правда, с микрофоном он расстаться не мог – и, будучи уносимым со сцены, поспешно допевал без всякой громкости заветные строки:

– «Ведь все, что нес, я не донес, значит, я ничего не принес…»

– Принес, принес, – утешал добрый Димочка, а Пушкин, сладко улыбаясь и по-детски пуская пузыри, хотел уснуть и одновременно с этим освободить желудок.

Едва Димочка успел вывести Аркашона из зала, как Пушкин, сложившись пополам, будто перочинный нож, облевал собственные ботинки и краешек парадной брючины жениха. То есть, конечно, не жениха, а мужа – согласитесь, к перемене статуса сразу и не привыкнешь.

– Наталья Павловна! – кинулся Димочка к выплывшей из зала теще, оштукатуренной и разукрашенной, как только что отреставрированный дворец. – Что с ним делать?

– «Ах, Наташа! – обрадовался Аркашон, жизнерадостно отплевывая кусочки блевотины и придвигаясь поближе к старшей Дуровой. – Помни вечно нежности, любви закон: если радостью сердечной юности горит огонь, то – не трать ни полминуты!..»

Наталья Павловна вспыхнула:

– Я тебе покажу Наташу! Юлия! Отправляй своего гостя домой, и чтобы духу его тут не было!

Дух остался – в красивом холле ресторане долго несло непереваренным алкоголем. Хозяина же этого духа бледная Юля с Димочкой запихнули в первую из круживших вокруг ресторана машин.

– «В твою светлицу, друг мой нежный, я прихожу в последний раз», – мстительно сообщил Пушкин Юле.

Тут же хлопнула дверца машины, а водитель посмотрел на пассажира с уважением и подумал, что, если бы за него не было заплачено заранее, он, возможно, и не взял бы с него денег.
Свадьба тем временем пела и плясала – что с ней будет? Выступление Аркадия Пушкина действительно стало гвоздем программы, пусть и не так, как мечталось Юле.
Герой дня, высаженный у ближнего к родному подъезду сугроба, быстро и жутко трезвел. В желтых, как сыр, окнах текла благополучная вечерняя жизнь. Аркашон набрал полную пригоршню снега и затолкал в рот так, что заломило зубы.

– Пушкин? – услышал он.

Осаживая крупную, шоколадной масти собаку, породу которой трудно осознать и на трезвую голову, перед ним стоял школьный король Валентин Оврагов.

– Здоруво, – просипел Пушкин, глотая снег. Собака отозвалась на его голос и зашлась обличающим лаем.

– Да ты пьян! – обрадовался Валентин. – Моя Грусть только на алкашей лает. Молчи, Грусть!

– Как ее зовут?

– Грусть, – гордо сказал Оврагов, подтягивая псину ближе к ноге. – Это мамаша придумала. Стильно, да? А ты где так набрался, чубзик?

– На свадьбе, – с трудом произнес Пушкин и упал в сугроб.

Грусть лаяла во все свои собачьи силы, но Аркашон не мог побороть себя и лишь болезненно жмурился.

Потом он с трудом вспоминал, как чьи-то цепкие и надоедливые пальцы тянули за куртку, а его выворачивало наизнанку, снова и снова, и он очень долго куда-то шел и без конца читал стихи, а снежная земля вставала перед ним стеной и давала со всей мочи в лоб, и собака уже не лаяла, а выла…

Очнулся бедолага Аркашон в чужой комнате, с мокрой тряпкой на лбу. Напротив сидела прекрасная незнакомка критического возраста и смотрела на Пушкина так скорбно, словно у него скончались в один день все родственники и друзья.

– Вы кто? – спросил Пушкин, в голове которого загнанными зайцами метались оборванные воспоминания.

– Я? – удивилась незнакомка. – Я Валечкина мама, Инна Иосифовна Оврагова-Дембицкая.
– А я Пушкин Александр Сергеевич, – сказал Аркашон, засыпая.
Валентин Оврагов растолкал его приблизительно в полночь. На подносе дымилась и гадко пахла чашка растворенного кофе.

– «Восстань, поэт, и виждь, и внемли!» – продекламировал Валентин. – Самое время вернуться домой, а то родители поднимут бучу. Не у всех же такие мамы, как моя! Да, Юлечке, – Пушкин ревниво вздрогнул, – я позвонил, она уже дома и почти не плачет. Ты там, конечно, наворотил, старик!

Аркашон поднялся на локте и взял чашку. Гадостный кофе и молодой крепкий организм на глазах побеждали похмелье. Валентин, скрестив на груди смуглые руки, разглядывал ночного гостя.

«Я дома у Оврагова!» – осознал Пушкин и внутренне возгордился: на его месте желали бы оказаться многие соученики и особенно соученицы. Но, как часто бывает в жизни, Аркашон не сумел насладиться выпавшим счастливым моментом: нужно было срочно лететь домой, иначе отец мог вспомнить детство и всыпать ему, как маленькому, ремнем.

Аркашон представил себе отца – недовольного, с поджатыми губами, с резкими морщинами на лбу. Подумал о маме – если бы с нее написали честный портрет, получилась бы карикатура на угнетенную домохозяйку. «А с Инны Иосифовны Овраговой-Дембицкой можно писать «Портрет дамы», – грустно решил Пушкин. Он понимал, что завидовать Валентину бессмысленно: в нем все было прекрасно – и лицо, и одежда, и душа, и мысли, и мама, и Чехов на полке – в темно-синих блестящих переплетах… А ведь Пушкин был в ту ночь не в себе и не мог по достоинству оценить уютную квартиру Овраговых – тем, кто попадал в это жилище, хотелось упасть в него, как в берлогу, и перезимовать, даже если на дворе стояло лето.

– Мы тебя проводим, – сказал Оврагов, с прежним вниманием художника наблюдая, как протрезвевший Аркашон пытается застегнуть молнии на тяжелых зимних ботинках.

Собака Грусть, заслышав заветное «мы», притащила в зубах длинный кожаный поводок и умильно глянула на хозяина.

– Только недолго, Валечка, – взмолилась Инна Иосифовна. – До свидания, Аркадий.
Пушкин неловко кивнул и закрыл за собой дверь. Валентин с Грустью догнали его на выходе из подъезда.

Двор был абсолютно незнакомый и не по-ночному светлый от мощного фонаря рядом с катком. Разумеется, во дворе у Овраговых имелся собственный каток. И фонарь.

– Ты мне вот что скажи, Пушкин. У тебя с Юлечкой серьезно?

Пушкин дернул плечом. Какое там «серьезно» после сегодняшнего? Дурова и смотреть теперь в его сторону не станет.

– Люди, как Юля Дурова, – сказал Валентин, – это мещанская кость, понимаешь? Они другие, чем мы. Им интересно только покупать и жрать, а потом, с годами, они начинают ругаться с соседями и жить с телевизором, как с мужчиной. Воспарять им – некуда!

– Ты-то откуда знаешь? – грубо спросил Аркашон.

Шоколадная Грусть послушно семенила у ноги прекрасного хозяина, а он вдруг остановился, достал сигареты и умело, по-взрослому, закурил.

– Дай мне тоже, – попросил Аркашон.

Он с детства был неравнодушен к курению и уже в начальной школе бесил отца, «раскуривая» в шутку карандаши и фломастеры. Валентин не глядя протянул ему разверстую, как врата ада, пачку сигарет.

Шел мелкий, словно просеянный через сито, снег.

Они курили всю недолгую дорогу до Аркашиного дома, где из комнаты в комнату бегал взбешенный отец, хватаясь то за ремень, то за голову. Мать молча, словно памятник, стояла у окна и равнодушно, как всякая смертельно уставшая женщина, вглядывалась в присыпанную снегом даль.

– Подонок! – закричал было отец, открывая дверь блудному сыну, но злоба его ударилась о смелый взгляд Валентина Оврагова и с шипением, как в мультфильме, испарилась.

Грусть профилактически зарычала.

– Степан Сергеевич, Марья Борисовна, – эффектно раскланялся Валентин с опешившими от такого обращения Пушкиными. – Позвольте представиться. Валентин Оврагов. Обучаюсь в одном заведении с вашим сыном. Извините, что так надолго задержал Аркадия – сие целиком на моей совести. Мне нужна была срочная консультация по литературе и искусствам, а лучшего знатока поэзии во всем районе не сыщешь.

Мать Пушкина вспыхнула от удовольствия и внезапно стала похожа на себя в юности – пылкую румяную девушку, выварившуюся нынче в унылую, точно постные щи, домохозяйку. Взгляд отца мечтательно затуманился – он примерил Валентина в сыновья и остался примеркой доволен. Как был бы доволен любой другой отец на его месте.

– Проходите, – умоляла мама Пушкина, непостижимым образом успевшая сменить зачуханный халат на длинное трикотажное одеяние, шедшее к ее глазам и волосам.

Но Валентин, сдав Пушкина на руки подтаявшим родственникам, ушел, отвесив полувоенный поклон папаше и на лету поймав мамину руку с шершавыми от вечной хозяйственной вахты пальчиками.

«Еще и с собачкой…» – вспоминала неожиданного ночного гостя, волнуясь, перед сном мама Пушкина, пока папа мечтал о том, как славно было бы съездить с Валентином Овраговым на зимнюю рыбалку.

Аркашон Пушкин тоже не спал в эту ночь, вместившую в себя столько новых переживаний – он знакомился с первой в своей жизни бессонницей, и дама эта ему решительно не нравилась.

В конце концов Пушкин вылез из кровати и отправился искать утешения на кухню – там нашлись сомлевшие котлетки и кастрюлька сиреневого, как платье из ЗАГСа, винегрета. Аркашон, воровато озираясь (отец любил подкрадываться к нему со спины и торжествующе орать в минуту истины, похожий на сторожевого пса), открыл холодильник и, выудив из ледяной банки с солеными огурцами кривой черно-зеленый плод, с наслаждением слопал его, давясь и обливаясь рассолом. Историческая память рукоплескала грехопадению.

– «…Целый день, как ни верчуся, лишь тобою занят я», – бормотал Пушкин, собираясь в школу: именно в этот день, в субботу, далекая от веры предков Аида Исааковна наметила итоговую контрольную по русскому.

И, конечно, как назло, первым человеком, которого Аркашон встретил в коридорах учебного заведения, стала Юля Дурова – свежая, будто и не плясавшая вчера на свадьбе у старшей сестры.

Пушкин вспыхнул и даже прикрылся единственной тетрадкой, с которой ходил на все уроки, как щитом или фиговым листком, но Юля и не думала сердиться.

Более того, она сама подошла к Аркашону и дружески взяла его за руку:

– Пойдешь на второй день?

Пушкин отчаянно замотал головой. Ему хватило и одного.

– Ты не сердишься?

– Со всяким может случиться, – вздохнула Юля. – Ты все равно понравился – и маме, и Таньке, и гостям. Только не пей больше, обещаешь?

Пушкин пообещал бы ей в ту минуту все сокровища мира! Конечно же, он не будет больше пить!

Залечил Юлину раненую душу не кто иной, как великан Димочка – неловко, путано, но при этом доступно он объяснил обманутой в лучших своих притязаниях девушке, что Пушкин вовсе не хотел никого расстроить или опозорить. Что все это у него – от смущения и любви. Что парень он на самом деле хороший – у Димочки на это и глаз, и рука набиты, а потому пусть Юлька простит своего героя-неудачника и даст ему второй шанс. А также по необходимости третий, четвертый и пятый – чем Юля и занималась на протяжении всего их с Пушкиным долгого жениховства.
Фигура Валентина Оврагова в свете этих ярких событий заметно уменьшилась в размерах и отошла на второй план – забыть его не смогли только родители Аркашона, часто вспоминавшие дивное полуночное явление.
Аркадий оперился и воспарил, увлекая за собой Юлю Дурову в мир взрослой скуки и ответственности, где всегда есть место бытовому подвигу и хозяйственному самопожертвованию. Они поженились через три года после окончания школы – а то, где в настоящий момент жизни пребывали Валентин Оврагов и его неземная мама, Пушкина более не интересовало.

Аркашон влюблялся в Юлю все сильнее год от года – его не охлаждали ни быт, ни возраст, ни матереющее с каждым днем мещанство жены. Ясновидец Оврагов верно предсказал будущее: вечно работающий телевизор стал третьим членом их семьи. Четвертой явилась дочка Сашечка. Пушкина умиляли крохотные ручки Сашечки и ее совершенно игрушечные одежки. Он сам купал малышку по вечерам, пока Юля переписывала из бесплатных газет анекдоты и кулинарные рецепты: она в равной степени любила и забывала то и другое.

«Владею днем моим, с порядком дружен ум», – думал Пушкин банными вечерами, любуясь Сашечкой. Жена была с дочкой терпелива, но холодна. Возможно, она, как мама Аркашона, просто не любила детей? Но разве можно не любить Сашечку – кудрявую толстенькую девочку с такими ясными, такими карими глазами?

И саму Юлю – разве можно было не любить? С каждым днем Пушкин открывал в жене новые черты, прежде не подмеченные и бесценные. Оказывается, она умеет стоять подолгу на одной ноге, поджав другую, словно цапля. Оказывается, она может включать и выключать свою красоту, будто кран с горячей водой, – счастливое свойство, ведь красота в беспредельности своей невыносима. Оказывается, по утрам Юля шутки ради соревнуется с соседкой – кто раньше вымоет и уложит волосы (жужжание фена в соседской ванной обычно раздавалось в половине восьмого, и слышно его было так, словно соседка вместе со своим феном сидит у них на головах). Юля не читала любимых книг Аркашона, почти не знала стихов и зевала, когда он пытался показать ей любимые фильмы – черно-белые, будто городская зима. Но у Юли были такие маленькие ручки – почти как у Сашечки. И она умела спать, в точности как балерина Дега – подняв руки над головой. Разве этого мало?

Экономная, расчетливая Юля любила передаривать подарки и следом за своими мамой и сестрой придерживалась правила: заплатили – будем пользоваться! Купили путевку на юг – будем купаться, даже если море ледяное. Пришли в ресторан – станем есть, даже если невкусно. В еде Юля совершенно не разбиралась, готовить не умела, и Пушкин в конце концов принял на себя руководство кухней.
– Папочка, что у нас сегодня на ужин? – спрашивала вечно голодная Сашечка, и Пушкин с готовностью отзывался:
– У нас «roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым».

Сашечка хлопала в ладошки – она обожала как мясо с кровью, так и Пушкина и засыпала только под «Сказку о царе Салтане» или в крайнем случае под «Евгения Онегина». – Прочти «Онегина», папа, он такой уютный , – сонно требовала дочка, и Пушкин, понижая голос до самого усыпительного тембра, читал, читал, читал…

В университете, на филфак которого Пушкин поступил по страстной рекомендации Аиды Исааковны, он тоже читал – и без труда прижился на кафедре русской литературы, где в то время восходила звезда восторженного моремана Дворянцева.

– «Так море, древний душегубец, воспламеняет гений твой?» – с пониманием спрашивал Аркашон у Павла Николаевича, и тот расплывался улыбкой, со слуха записывая цитату.

Проверять ее не было нужды – Аркадий знал Пушкина наизусть, не перевирая ни буквы. Маститые университетские пушкинисты злобно сопели, но терпели поражение в поединках цитат, которые одно время устраивались на кафедральных вечеринках.

– Сколько же ты успела прочесть мне стихов, Тая? – спрашивал Пушкин у любимой нянечки, которую принаняли теперь смотреть за Сашечкой.
Тая смущалась, радовалась и гордилась своим большим мальчиком, который так прекрасно успевает в жизни.
– «Прощай, свободная стихия!» – сказал однажды Павел Николаевич Дворянцев и пустился в плавание по волнам кабельного телевидения, бросив и недописанную докторскую диссертацию, и всю филологическую науку.

– «Он был, о море, твой певец», – грустно процитировал Аркадий Пушкин, но не сразу решился двинуться следом за другом и коллегой, а лишь когда нищета начала бить ему прямо в лицо, как та давняя морозная улица.

Аркашон поддался на уговоры П.Н. и служил вначале идейным соратником, а потом и главным режиссером первых программ Дворянцева. Рождение телеканала «Есть!» случилось на глазах и в присутствии Пушкина – как приглашенный папаша, он то бледнел, то терял сознание, то восхищенно плакал и навсегда после этого стал рабом телевидения. «Везде передо мной подвижные картины…»

Юля тоже времени зря не теряла – окончив Институт народного хозяйства, как было принято у них в семье, выучилась впоследствии на мастера ногтевого дизайна. Дни напролет жена пропадала в салоне красоты, обрабатывая чужие руки, ручки, ручонки и ручищи.

– По ночам снятся сплошные пальцы, – жаловалась Юля, – как опята на пеньке.

Таня с Димочкой к тому времени родили себе сына и, выдохнув, словно бегуны после удачного финиша, пустились каждый во все тяжкие.

Димочка сунулся было в мелкий бизнес, но, погорев дважды, отскочил на скромную роль шофера – возил по личным делам жену своего босса и его противных детей в школу. Татьяна устроилась продавцом в модный супермаркет «Сириус», но потом заболела спиной и перешла в кассиры. Аркашон, являясь в «Сириус» с деловым визитом к директрисе, мелкими шажками, пригнувшись, малодушно пробегал мимо кассы – чтобы Танька его не увидела.

В синем форменном халатике, обрюзгшая и бледная Танька отчитывала пытавшегося пролезть без очереди гражданина:

– Вы что, не видите, мужчина? Я уже бью другого клиента.

Аркаша отскакивал в сторону и удачно сталкивался носом к носу с веселой толстухой Марой – она шла навстречу, протягивая короткие колбасные ручки.

Пушкин быстро привык к непринужденному общению с богатыми тетями и бизнес-ледями – П.Н. открыл в нем это счастливое свойство и эксплуатировал его на полную катушку.

В зрелые свои годы Пушкин жил будто не своей жизнью – он словно играл роль приличного человека, устоявшегося семьянина и опытного режиссера, без которого на канале «Есть!» не совершалось ни одно действо, ни одно действие. Стихов Аркашон с каждым годом помнил все меньше, зато мешки под его глазами темнели и наливались, так что дочка Сашечка, прочитав вместе с Таей запретную книжку «Вий», заявила: «На картинке – папочка!» Пушкин смеялся, но внутри ему было безрадостно и больно. Он знал, что никакой он на самом деле не Вий – и что этот взрослый хмурый дяденька из зеркала, с мятыми серыми волосами, не имеет к настоящему Пушкину никакого отношения.

«Немеркнущим светом озарила жизнь Пьера поэтическая любовь к Наташе!» – объясняла на уроках Аида Исааковна, все еще работавшая в школе и пестующая теперь юную Сашечку Пушкину…
Жизнь Аркадия Пушкина была озарена немеркнущим светом любви к семье. И единственное, чего он не понимал в своей жене, это равнодушия к Сашечке.
«История нелюбви» – отличное название для телешоу, которое Пушкин обязательно бы запустил на другом, некулинарном канале. Нелюбовные истории захватывают куда сильнее романтических – в начале у всех все происходит примерно одинаково. Об этом, наверное, и говорил Лев Толстой. Лишь потом каждый получает по заслугам – и за то, что любил, и за то, чего желал. Пушкин уважал жену Юлю и считал ее выдающейся, умной женщиной. А то, что выдающаяся женщина пилит ногти в салоне, – так это ее волевое решение и свободный выбор. Он честно считал, что все живут в своих семьях примерно так же, как он, и как жил Лев Толстой, и как сотни тысяч других мужчин жили и будут жить после него. Это, кстати, очень утешительная мысль – будто у всех в жизни все происходит почти так же, как у нас. И если в первых пятнадцати главах о героине лишь вскользь упоминается, возможно, она и в самом деле главная…

Тогда был – Пушкин запомнил – День святого Валентина. Последнее напоминание о неприятном эпизоде из позднего отрочества переродилось в дурацкий праздник, который, впрочем, широко отмечали в Юлином салоне. Пушкин забрел сюда поздно вечером – в поисках загулявшей жены, с унылым розовым бутоном, не прельстившим бы даже гражданина Кейна.

В салоне оказалось весело, как в советском ресторане, – клиентки совершенно растворились среди мастеров (именно этим словом Юля научила Аркашона называть себя и своих коллег по цеху красоты). Разве что косметолог – немолодая, но натянутая, как тетива, женщина – продолжала работу: прижав вялую блонди к стене, она заботливо спрашивала:

– Ну как они?

«О прыщах волнуется, – не сразу догадался Пушкин, – как будто это люди».

Клиентки шли к выходу с растопыренными пальцами и свежевыкрашенными, благоухающими, как чистый санузел, головами. Юли видно не было, и Пушкин двинулся дальше.

Они сидели в пустом зале, друг против друга – Юля и какая-то белая мышь в сером пиджачонке. Со стороны казалось, будто они вызывают духов, взявшись за руки, или разглядывают друг у дружки ногти – что было абсолютно уместно, но у Аркашона нехорошо засосало под ложечкой.

Мышь обернулась на шаги, Юля отдернула руки.
– Это Катя, – сказала она, – моя очень хорошая знакомая.
На самом деле, думал Пушкин, вылезая ночью из нагретой постели и шлепая в ванную, где сохла икейская занавесочка, на самом деле Юля никогда не любила мужчин. Еще в детстве мальчики раздражали ее так, как они раздражают недалеких учительниц, – крикливые, неряшливые, готовые по любому поводу драться и кричать непотребные слова, но, увы, только из таких мальчиков и вырастают впоследствии настоящие мужчины.

Мальчик, который пишет буковка к буковке и послушно пляшет на хореографии в костюме василька, – услада и радость воспитателей, но Аркашон твердо знал, что никогда не пожелает своей Сашечке такого спутника жизни. Возможно, Юле требовался именно такой, великовозрастный послушный цветок? И она нашла его на другой, женской клумбе?
Сокрушительный удар, после которого любой, кроме Аркашона, мужчина, ни за что не оправился бы. Пушкин же, пробормотав ассистентам загадочную фразу: «…и братья пульт вам отдадут», записался на прием к лучшему специалисту по головным проблемам, замечательному доктору М.
Закинув ноги на стол и дожевывая зубочистку, специалист М. долго слушал Пушкина, а потом внезапно спросил:

– А что нужно вам? Новая жена или новая любовь? Потому что это совершенно разные вещи.

– Мне нужна Юля, – честно признался Аркашон и тут же сам себе поразился: зачем он сидит в этом кабинете и смотрит, как доктор М. жует зубочистку? Ясно, что надо делать! Давно ясно!

Пушкин вылетел из кабинета и помчался домой – там выходная Юля пила с  выходной Таней сливовое вино. Телефон орал в кармане, как будто свинью зарезали, но Пушкин ничего не слышал и не видел.

– Юля! – закричал он так громко и страшно, что у Таньки выскользнула из пальцев рюмка и облила сладкой гадостью ее лучшую кофту. – Юля! Где работает твоя Катя? Где она хотя бы живет?
Юля упиралась до последнего, но когда муж по-настоящему прижал ее к стенке (пьяная липкая Танька кричала так, будто зарезали еще одну свинью), выдала координаты своей возлюбленной, как инженер секретные чертежи.
– Чего тебе нужно? – спросил Пушкин, глядя темными жуткими глазами в насмешливое личико Кати.

– Что мне нужно? – переспросила она. – «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…»

– Страдать? – возмутился Пушкин. – Да что ты знаешь о страданиях? Это я страдаю, не ты…

– Это – Пушкин, – объяснила Катя. – Стыдно не помнить.

Аркашон и правда не вспомнил. «Элегия». 1830 год. «И может быть – на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной».
– Через несколько недель я начну работать на вашем канале. Мне очень потребуется твоя помощь. Всесторонняя поддержка. И, конечно же, дружба. Крепкая, на всю жизнь.

Глава двадцатая,

в которой много литературы и удручающе мало настоящей жизни

– Ты просто не тот человек, – сказала Евгения, прежде чем в сто тридцать шестой раз проститься с ним навсегда.

Он должен объяснить, почему ворвался в это повествование. Он думает, что у него есть право – назовем его Правом Не Того Человека – на особое место в истории.
Потому что если бы не он, этой истории не было бы вовсе.
Чем дольше живешь, тем реже встречаешь ни на кого не похожих людей. Те, что вокруг, – версии уже известных персон. Так в разных книгах одного автора герои почти всегда похожи друг на друга – будто в телесериале. Они топчутся вокруг одних и тех же зданий, ходят к одному и тому же парикмахеру и страдают от болезней-близнецов. Чем реже встречаются ни на кого не похожие люди, тем больше мы ими дорожим – это он знал как никто другой, потому что был знаком с Евгенией.

Он любил ее имя – породистое, выдержанное, хороших кровей. Зачем кромсать такие имена, как колбасу? Почему все любят дробить их на части – «Женя», «Геня», «Жека»? Он всегда называл ее только Евгения.
Ее звали Евгения. У нее не было ни единой родинки, и она писала книги. Она была ни на кого не похожа – это первое, что он подумал, когда они познакомились.
Его звали Владимир. Он всегда хотел быть писателем, может быть, только в юности мечта эта ненадолго оставляла его, и тогда он примерял другие призвания. Монах. Артист. Великий и немногословный путешественник. Что-то в этом роде, похожее, да не то. Писатель – вот это было да. Это было оно.

Но быть писателем и быть с писателем – разные вещи!

Владимир сочинял и стихи, и рассказы, и пьесы, но прятал их от Евгении и от всего мира впридачу. Он был – потайной писатель в маске фотографа. Он прятался за объективом – как рукопись в ящике, и не горел на работе, ведь рукописи не горят.

У Владимира была дорогая фотокамера – капризная, как избалованная красавица, – ее звали Фаина. Фаина капризничала, но потом подчинялась мастеровитому гению Владимира и покорно снимала скучные, хорошо оплачиваемые события. Газетные репортажи. Школьные утренники. Свадьбы.

Еще у Владимира была жена – маленькая, будто игрушечная, и звали ее по-кукольному – Света. В юности Владимиру нравилось играть с этой живой куклой, и однажды они, не покидая, так сказать, рамок игры, поженились. Света воспитывала чужих детей в школе – у нее был тяжелый цельнометаллический голос, увесистая ручка и кличка Молекула. Она преподавала химию.

– Иногда я бью детей, – рассказывала желающим Света. – Бывают такие дети, что не понимают другого языка.

Один татарчонок, вредный, как целая семья Чингисханов, довел Свету до того, что она крепко приложила ему перед всем классом. По щеке подростка скатилась слеза – та самая, достоевская. Но Свету так просто не разжалобишь.

– Тебя уволят! – испугался Владимир и был не прав.

Мама татарчонка – хорошенькая и бестолковая – косноязычно благодарила Молекулу:

– Вы ему, Светлана Олеговна, можете еще побить! Дневник открою – а там, как петух зарезал!

Школьные истории Светы развлекали Владимира, но вообще он, как все незрелые взрослые, детей не любил. Он любил прекрасное.

В Средние века, рассказывал Владимир послушно замиравшей при звуке его голоса Свете, мир детства считался малоприличным и недостойным упоминания. Детство было чем-то вроде болезни.

Своих детей у Владимира и Светы не было.
Зато однажды чуть не появился на свет чужой. Евгения усиленно мечтала о ребенке и чуть не уговорила Владимира – но он вовремя опомнился. Он не хотел сложностей. Сложности – не прекрасны.
Сколько помнил себя Владимир, ему хотелось стать писателем. Мама, филологическая женщина с большими глазами и такими же большими претензиями, с детства пичкала Владимира лучшими образцами литературы в надежде, что образцы непременно дадут однажды всходы. Которые впоследствии заколосятся и поднимут Владимира вверх, к сверкающим высям изящной словесности. «Набокова тоже звали Владимиром», – думала филологическая женщина и ставила очередную книжку на полку в комнате сына.

Книги она любила, как другие любят деньги, – безоглядно, а с людьми у нее отношения складывались сложнее. Свету она вообще не признавала, зато сразу пригрела Геню.

Гене, впрочем, тоже доставалось от мамы Владимира.

Шлепая на стол блюдо с цыпленком табака, она говорила:

– Конечно, Геня, ты много пишешь и много читаешь, но так работать с книгой , как мой Владимир, ты вряд ли научишься.

– «А что, если добавить сюда эстрагона?» – спрашивала она в другой раз будто бы у Гени, но на самом деле сама у себя, чтобы тут же с усмешкой сказать: – «Тогда уж надо и Владимира добавить!» – и косо взглядывала на любовницу сына: узнала она, откуда каламбур?
Геня узнавала откуда, послушно улыбалась, но молчала, замыкаясь в присутствии этой странной, до самого сердца пропитавшейся книжной пылью женщины.
Владимир не видел, как мама общается с Геней, его занимало другое. Он мечтал придумать интересную историю, книгу, которую ему самому хотелось бы прочитать.

В книгах он ценил не сюжет, не слог, не умствования, а то особенное, легкое и неуловимое настроение, которое по крупицам рассыпано в совершенно разных сочинениях. Владимир собирал это настроение по капле, торжествовал, наткнувшись на очередное грибное место в книге, и снимал пробу аккуратно, как ученый.

Так собирают бесценный шафран – вручную, бережно, по лепесточку. Нужное настроение почти всегда было связано с путешествиями – Владимир, как многие, истово верил, что все самое прекрасное надежно упрятано в чужих краях, но, даже если повезет, можно обнаружить лишь его следы. Печати птичьих лапок на песке, аромат жасмина в темном саду, память о давно отболевшем поцелуе.

Застав счастливую эпоху пресс-туров, Владимир с камерой Фаиной бесплатно ездили по миру – в компании таких же штатных гомеров они воспевали заранее одобренные маршруты, выставки и фирмы. Фаина послушно снимала нужные заказчикам виды и планы, но потом, отработав поездку, они пускались во все тяжкие, а на самом деле в легкие и чудесные приключения свободного дня.

Владимир, держа тяжелую Фаину на отлете, ловил те самые моменты, ради которых путешествовал и жил, а дома, притушив полыхавшее любопытство Молекулы духами из дьюти-фри, сортировал удачные кадры. Венеция – уставший мальчик в маске ангела. Париж – дым от жареных каштанов скрывает лицо продавца. Нью-Йорк – гитарист в трусах и шляпе на Таймс-сквер.

Владимир видел много стран, но, к сожалению, нагнать прекрасное ему почти никогда не удавалось – даже Фаина с ее мощной тягой к искренности была тут плохой помощницей.
Наверное, будь Владимир прирожденным поэтом, ему лучше всего удавались бы изящные миниатюры, прелестные пустячки из нескольких строк, похожие на подпись под фотографиями, – но, на беду, Владимир желал писать романы. Пьесы, стихи, рассказы – все это было как разминка для легкоатлета. Он готовился к самому главному забегу своей жизни – роману, после которого можно будет спокойно, с чувством «я сделал все что мог», умереть.
Мама Владимира мыла фрукты и пытала Геню очередной цитатой:

– «Повернула каску, и можешь себе представить, оттуда бух! груша, конфеты, два фунта конфет!..»

– «Анна Каренина», – бледно улыбалась Евгения. – Как похоже на нынешние фуршеты! Там тоже все набирают полные каски фруктов.

Мама была недовольна, что загадку так быстро разгадали, но она хотела быть справедливой, а потому протянула Евгении честно заслуженную мокрую и каменную базарную грушу.

Владимир шептался в комнате с Фаиной. Мама мыла – и не раму, и не Лару, а виноград. Ягоды зеленые, будто стеклянные… Мама мыла виноград и приговаривала:

– «Знаете, от чего я умру? От того что в один прекрасный день где-нибудь в открытом океане поем немытого винограда».

Эту цитату Евгения не опознала и выронила надкушенную грушу.

– Ага, попалась! – возликовала филологическая женщина. – «Трамвай «Желание»! Бланш Дюбуа!

– Давай уйдем, Владимир, – тихо попросила Евгения, – а то мне кажется, что я участвую в литературной викторине.

– Мы все в ней участвуем, – сказал Владимир. – Мама права, ты не умеешь работать с книгой.

Он всегда говорил Евгении все что вздумается – знал, что она, как луженый желудок, все переварит и вытерпит.

Малочисленные общие знакомые удивлялись (по мере воспитания кто вслух, кто про себя), чем мог привлечь такую прекрасную девушку этот фотограф, отягощенный к тому же мамой, женой и амбициями. Читателя, наверное, тоже смущает странный выбор Евгении. Но в нем нет ничего странного. Евгении нравилось, как от него пахнет. Нравились его тонкие пальцы и гладкий лоб. Нравился его голос – ведь вокруг мало приятных голосов. Люди лают, визжат, пришепетывают, и только некоторые голоса звучат и переливаются. Владимир раздражался, когда Евгения начинала говорить ему о том, какой у него удивительный голос, – он считал, что она издевается, и был не прав.

Наличие книжек Евгении, их присутствие в мире – ранили Владимира, ведь его рукописи (пьесы, стихи, рассказы) упрямо отвергались издательствами, которым он открыл наконец свою тайну. Владимир считал, что издательства к нему придираются, и снова был не прав.
Он упорно собирал материал для романа.
– Много героев в романе, – однажды сказала ему Евгения, – это как много ингредиентов в деликатесном блюде: одно обязательно выскочит вперед и начнет исполнять танец с одеялами, перетянутыми на себя!

– Вот если бы я начала писать сейчас новый роман, – добавила Евгения, – я прежде всего дала бы наконец высказаться второстепенным персонажам.

«Второстепенные персонажи… В самом деле, надо бы дать им наконец высказаться от души. Простые и скромные труженики полей, они растворяются в будущем так легко, как сахар в чае случайных попутчиков. Их почти никто и никогда не слушает! Потому что, если начать их слушать, выяснится, что у каждого из второстепенных есть своя собственная свита, свой подшерсток, свой собственный круг третьестепенных героев. И этих, третьих, тоже надо выслушать!» – поспешно и лихорадочно думал Владимир, провожая Евгению и записывая только что обретенные бесценные мысли.

В его романе всем героям – как в идеальном обществе! – будут выданы равные права. И пусть даже это делал уже кто-то великий или просто известный! – Владимир всегда с одобрением относился к «высокому списыванию» и как сочинитель (автор пьес, романов и стихов) не раз испытывал острые приступы криптомнезии.

– «Я беру свое добро, где нахожу его», – торжественно процитировала бы в этом месте филологическая мама Владимира.

Пред белым листом Владимир замирал, как школьник перед директором. Он чувствовал свой роман, знал, каким он должен стать, вот только начать его никак не получалось. Камера Фаина грустно молчала, ее черная спинка покрывалась пылью – Владимир отказывался от выгодных заказов и упрямо молчал пред листом.

«Вся моя жизнь – вставная новелла». – Он вдруг пугливо записал эту фразу, и лист больше не был белым.

Слова складывались в строки, абзацы, страницы. Владимир писал роман.
– «Писатель за свои грехи!» – сказал бы здесь, наверное, Пушкин.
– Если бы я стала писать сейчас новую книгу, – снова Евгения, – это была бы книга о призвании. О том, как человек выбирает себе жизнь и как жизнь потом долго и обстоятельно наказывает его за этот выбор. Он, этот человек, и рад бы изменить призванию, но маска приросла к лицу.

Владимир задумался над словами Евгении, а потом переспросил: она собирается писать новую книгу? «Призвание и наказание»? Евгения замахала руками – в ее жизни сейчас было столько прекрасного и подлинного, что литературных суррогатов не требовалось. Она любила – впервые в жизни любила – и каждую мысль свою хотела преломить, как хлеб, с любимым. С Тем Самым Человеком.

– Если бы я все-таки начала сейчас новую книгу, в ней столкнулись бы носом к носу два похожих персонажа – один настоящий, а другой фальшивый. И я обязательно написала бы о том, что происходит с интеллигентными женщинами, которые, на беду свою, вдруг становятся богатыми.

– А что с ними происходит? – спрашивал Владимир, напрягая все свое внимание и память. Божество Белого Листа требовало новых и новых жертв.
– Из них начинает лезть такая дрянь, которая и не приснится обычным нуворишкам!
Владимир не слишком любил есть – он забрасывал в себя какие-то случайные продукты, чтобы получить энергию. И фотографировать еду он не любил. Городской журнал «Гурман», почивший ныне в бозе, однажды предложил ему снять живописно разбросанные по столу овощи – для эссе популярной обозревательницы Натальи Восхитиной, но Владимир и Фаина отказались. Они всегда отказывались от неприятных заданий.

А ведь мама с детства воспитывала в юном Владимире не только литературный, но и гурманский вкус: по случаю покупала сыр с плесенью, смаковала его, давясь от отвращения, и заставляла сына разделить с ней эту радость.

Мама была утомительна в своих изысканных привычках – как пресловутая Бланш Дюбуа, по многу раз в день принимала ванну, и добрую половину детства Владимир провел под дверью закрытого санузла, ожидая, пока мама вернется к реальности.
Теперь, работая над романом, Владимир вообще перестал есть – жене Свете, тоже из породы малоежек, это было удобно: они почти не готовили и не покупали продуктов. Работал Владимир в основном у мамы, хотя и дома ему никто не мешал, но домой нельзя было приводить Евгению, а без нее работа тормозила, как строптивый конь.

Чем больше листов исписывал Владимир, тем страшнее ему становилось. Он старался как можно реже перечитывать готовые главы – там всюду была Евгения, ее мысли, слова и рассуждения. И не было самого главного – второй героини! Владимир искал эту героиню повсюду, но ничего похожего на правду не находилось, а сама Евгения теперь молчала о том, какую бы книгу она стала писать, если бы стала ее писать вообще.

Иногда Владимир сам заговаривал с ней об этом – так говорят о погоде или о скучном, но обязательном деле, но Евгения не хотела больше обсуждать ненаписанное. Она запиралась от Владимира, как магазин от докучного, но безденежного покупателя. Евгения ничего больше не рассказывала, и Владимир однажды понял: она начала писать новую книгу.

Они были у Евгении – уютный дом, похожий на небольшую библиотеку, где есть кровать, кухня и ванная. Владимиру было хорошо в этом доме. Единственное, что ему казалось здесь лишним, – кошка Шарлеманя, не взлюбившая Владимира с первых же минут. Шарлеманя мерзким голосом наорала на гостя, брезгливо обнюхала его ботинки, грязными кораблями застывшие в прихожей, а потом впилась мелкими зубьями ему в запястье, будто хотела перекусить вены.

Евгения извинилась за кошку, но бить ее, к возмущению Владимира, не стала. Шарлеманю выгнали с позором за дверь, где та мстительно напрудила огромную маслянистую лужу. С тех пор Шарлеманю всегда запирали на кухне, откуда она выкрикивала кошачьи ругательства, от которых вяли пушистые уши приличных котов и кошечек из соседних квартир.

В тот вечер Шарлеманя вела себя непривычно тихо, и ее пустили в комнату, и она уснула в кресле, печально свесив усы.

Евгении позвонили, кажется, родители, кажется, что-то важное – она ушла на кухню с трубкой, невежливо закрыв за собой дверь.

Владимир, скучая, приподнял с журнального столика толстую книгу Елены Молоховец – под Еленой обнаружился десяток скрепленных листков.

Он начал читать не раздумывая, но поглядывал опасливо на дверь, из-за которой могла в любой момент появиться Евгения. Шарлеманя открыла один глаз и укоризненно смотрела на Владимира.

Текст был превосходным – наверное, лучшим из всех. После такого текста можно не писать больше ничего и уснуть, свернувшись клубком, на лаврах. Владимир дрожал и злился. Его пальцы так сжали бумагу, что она захрустела, как чипсы, и Шарлеманя открыла второй глаз.

Владимир не успел дочитать до конца – под близкие шаги Евгении поспешно уложил листы на место, пришлепнув толстенькой пыльной Еленой.

– Все в порядке? – спросил он, дрожа от ярости.

– Мама паникует. Жизнь прошла стороной, а я совсем не думаю о будущем.

– Ты, правда, о нем не думаешь.

– Почему же? Еще как думаю. Я даже начала новую книгу. Хочешь прочесть начало?

Шарлеманя спрыгнула со стула и, задрав хвост, подошла к хозяйке. Хвост кошки напоминал дым из трубы, как на детских рисунках.

Евгения протягивала Владимиру стопку листов со скрепкой.

– Знаешь, мне тоже звонили. Мама. Ты не обидишься, если я сейчас уйду?..
Конечно, он ушел бы, даже если бы она обиделась.
Этим же вечером мама представила ему свою аспирантку – подающую надежды и чай на кафедре. Аспирантка Владимира не впечатлила – влажная, недопеченная блондинка, смутившаяся к тому же при встрече и, совсем как в прошлом веке, опустившая глаза долу. Владимир скрылся в кабинете и достал из тайника свою рукопись. Ему надо было перечесть ее и убедиться в том, что она не так уж плоха. Что на самом деле она хороша, что она превосходит то, что он успел воровато прочитать у Евгении. Эти ее дурацкие листы со скрепкой!

У Владимира было одно очень неприятное свойство (вообще их было много, но это свойство заметно выделялось на фоне прочих): он, как апостол Фома, всегда и всюду опаздывал. Бывало, целой свадьбой, с потеющей невестой и гневным тестем, ждали Владимира с Фаиной – а они брели себе к месту назначения медленно, как на казнь. Привычку опаздывать Владимир перенес из бытовой жизни в творческую – пока он неспешно раздумывал над темой рассказа или оттачивал сюжет пьесы, более расторопные коллеги выуживали идеи из воздуха (где они, как всем известно, носятся без всякого удержу) и отливали их в бронзе.

Так и с главной книгой, бесценным романом, Владимир мог бы просидеть до глубокой старости, когда, возможно, вообще все книги выйдут из моды и читающее человечество окончательно переселится в Интернет. Евгения тоже была не из породы быстрых перьев – на книгу у нее уходило не менее двух лет.

«Мне нужно торопиться», – думал Владимир. Как же он хотел, чтобы его текст оказался лучше!

При схожести замысла, при том что все выпорхнувшие у Евгении идеи были пойманы и зацементированы в его романе, присутствовало в писаниях Владимира кое-что свое – неподдельное, отчаянное, графоманское, искреннее (беспомощное, сказал бы литературный критик). Владимир читал текст, возросший из зависти и воровства, и грыз ноготь с таким пылом, с каким другие люди грызут куриные косточки. К пятой странице он увлекся и позабыл о том, что сам все это написал. К десятой – позабыл про Евгению и ее жалкие странички. «Я смог лучше!» – дочитав до конца, решил Владимир и откинулся на спинку кресла, тяжело дыша, словно пловец на финише.

Дверь в комнату тихо отворилась – на пороге укоризненным привидением стояла мама.

– Во-первых, тебе звонила Светочка, – сказала мама. Как ни презирала она невестку, называть ее каким-то другим именем у нее не получалось. Интеллигентная женщина!

– Во-вторых, иди пить чай. Катенька давно мечтала с тобой познакомиться, а ты так невежливо смылся.

Владимир спрятал черновик под коробку с негативами, которую будто охраняла молчаливая грозная Фаина. Пить чай ему совсем не хотелось, развлекать неведомую Катеньку – тоже, но спорить с мамой было делом зряшным. Это Владимир уяснил еще ребенком. С мамой можно было хитрить и жульничать по мелочам, и в этом мальчик преуспел.

– Заходи, Катенька! – радушно позвала аспирантку мама. – Посмотришь берлогу моего фотографа!

Катенька выросла на пороге – улыбнулась во весь рот, и Владимир поежился, увидев, сколько у нее зубов и какие они хищные. Зубы Катеньки вызвали у него в памяти очень неприятное воспоминание – он не сразу разобрался какое. Лишь спустя много лет он все же догадался, о ком напомнили ему страшные зубы, – была у него в юности приятельница с боевым именем Оля Кобура. Вот у этой Кобуры росли в точности такие зубы – изобильные, тесные, охотно по любому поводу вылезающие на белый свет, а еще, вспоминал Владимир, у нее были огромные руки и ноги, что при общей миловидности облика придавало ей несуразный и даже неопрятный вид. К счастью, Кобуру юный Владимир не слишком интересовал – отстреляв много лет вхолостую, к тридцати годам она вместе со своими зубами и конечностями осела в территориальных водах бывшего разбойника, а ныне приятного во всех отношениях джентльмена с депутатским мандатом. Фамилию свою Кобура оставила при себе – хотя джентльмен-разбойник неоднократно предлагал ей сменить документик. Все это, впрочем, не имеет отношения к нашему повествованию – это Катенькины зубы увели вначале Владимира, а затем и нас с вами в зыбкий мир прошлого.

Ослепив Владимира жуткой улыбищей, Катенька скользнула в кабинет и, как хирург, безошибочно сделала верное движение – подняла коробку с негативами. Фаина угрожающе закачалась, но не упала, а Катенька фальшиво вскрикнула.

– Осторожнее, Катенька, – пожурила ее мама, – здесь вся жизнь моего сына!

И, посмеиваясь в усы (которые, мы забыли сказать, у нее росли значительно бодрее, чем у Владимира), мама отбыла готовить очередную порцию чая.

Катенька держала в руке пухлую пачку листов, и Владимир потряс головой, чтобы стряхнуть наваждение: слишком уж напоминала эта сцена другую, ту, что разыгралась сегодня днем у Евгении. «Кругом плагиат», – досадливо подумал он.

– Вы пишете роман? Как интересно! Разрешите, я прочту хотя бы пару страниц! Я немного в этом разбираюсь и уже вижу, что это просто потрясающе!

Катенька поставила на столик чашку – Владимир брезгливо заметил, что там плавает набрякшая чайная подушечка.

Теперь гостья уже двумя руками накрепко вцепилась в рукопись.

– Почитайте, – смирился Владимир, не приученный отказывать женщинам.

Катенька взвизгнула и упала в кресло, закрывшись листками, будто веером. Она, как все филологини, читала быстро и в паузах успевала одобрительно взглядывать на Владимира, а он хрустел пальцами от волнения. «Это моя первая читательница», – дошло вдруг до него. И не такая уж она, право сказать, уродина, решил Владимир, наблюдая, как сосредоточенно Катенька употребляет его текст, как следит, чтобы ни одно словечко не пропало даром.

– Чай поспел! – крикнула мама, и Владимир с Катенькой оба вздрогнули, словно от электрического разряда.

– Почти гениально, – сказала Катенька.

«Вот она – моя вторая героиня!» – понял тогда Владимир.
С момента встречи с Катенькой роман понесся вскачь, как необъезженный конь, – Владимир иногда нагонял его и успевал буквально на ходу добавить нужные сюжетные ответвления, но вообще роман писался сам собой. Все, что требовалось от Владимира, это усадить себя за письменный стол. Единственное, что портило ему настроение, – сочинение Евгении, впрочем, он старался не думать больше о том, кто из них первый придумал историю о призвании и двух похожих друг на друга героях.
На сей раз Евгения писала значительно медленнее – когда Владимир штурмовал эпилог, она лишь сдвинула с места первую часть своей книги. Ей впервые в жизни было трудно писать, а потому очень хотелось, чтобы Владимир слушал ее, как раньше, и хвалил, и сопереживал услышанному – но он совсем иначе теперь относился к ее писательству.

Ему теперь словно не нравилось, что она – писатель. Его теперь как будто раздражало, что она тоже – пишет. Тоже! О том, что Евгения еще до встречи с ним успешно сочиняла, Владимир благополучно позабыл. Впрочем, его можно понять и пожалеть: ему теперь приходилось не только скрывать Евгению от Светы, но еще и прятать Катеньку от обеих! Катенька только начинала преподавательствовать и часто забегала за советом и утешением к филологической маме Владимира. Разумеется, она заглядывала в темную комнатку Владимира, где в спертом воздухе прел, поднимаясь и распухая, точно тесто, его великий роман.

Быстро же она освоилась с ними обоими – и с романом, и с Владимиром! Не прошло недели, а с ее розовых (слишком розовых – укоризненно думал Владимир) губ уже слетело короткое электрическое «ты». Рукопись Катенька теперь запросто сдергивала со стола и перелистывала грубо, словно инструкцию пожарной безопасности. Рукопись от такого непочтительного отношения съеживалась и отказывалась расти: муза все реже посещала Владимира. В отличие от маминой аспирантки.
И пятки у нее тоже какие-то слишком розовые, недовольно отметил Владимир утром, когда они впервые проснулись вместе.
Евгения с вечера одолевала его звонками – как всякая женщина (писательница или нет, тут не важно), она чувствовала, что Владимир больше не с ней, он больше – не ее. А Владимир жил теперь как зритель фильма, где субтитры опережают действие, – он всегда точно знал, что скажут окружающие и что они сделают. Все чаще он мечтал о том, чтобы бросить всех своих женщин и уйти не то робинзоном, не то робингудом в густой лес, к берегам пустынного острова.

Катенька между тем с каждым днем давала ему все больше творческих советов:

– Как-то мало у тебя сказано о прошлом этих дамочек! Про родителей, семью нет совершенно ничего. Будто они обе выпали из машины времени!

Владимир вынужденно соглашался и той же трудовой ночью подробно описывал прошлое героинь. У главной придумались прекрасные родичи – старообрядцы-неофиты из деревни Пенчурка. Второстепенной пришлось довольствоваться разведенными работягами, вяло допивающими свой век на заводской окраине.

В другой раз Катенька возмущалась отсутствием секса в романе – прямо как на первом советско-американском телемосте:

– Это даже неприлично – быть таким целомудренным!

И пихала его интимно розовой пяткой. Пришлось украшать текст постельными виньетками, до той поры в романе не предусмотренными.

Наконец, Катенька явилась на свидание к рукописи с таким торжествующим лицом, что Владимир заранее впал в отчаяние – что еще могла предъявить ему самозваная критикесса, которую он зачем-то слушал?

Катенька предъявила собственную рукопись – повесть, красиво распечатанную на цветной бумаге. Только Бог всемогущий знал, как не хотелось Владимиру читать эти цветные листочки, загаженные сотнями черных буквяных жуков. Но у него не было выбора.
– Твоя мама уже прочла, – сообщила Катенька, – сказала – чистый восторг!
Катенька была не без таланта. Не совсем то есть бездарная, но и недостаточно одаренная – ей отвесили способностей ровно столько, чтобы плодить вирши к школьным праздникам или заливать газетные подвалы проблемными статьями. И то и другое получается у таких людей на ура, а для всего остального нужно иное. Здесь требуется то, что было у Евгении, то, что, смел думать Владимир, есть у него самого. То, без чего не спасет самая прекрасная техника, самый острый глаз, самый отточенный язычок. То, что делает писателя – писателем, а не просто лауреатом литературных премий. То самое, за что Владимир особенно любил Евгению – и от чего отказался теперь из ревности и страха разоблачения.

– Мило, но не думаю, что это надо печатать, – сказал Владимир, возвращая цветную макулатуру Катеньке.

Она вспыхнула, разорвала неловко первый лист, потом, всхлипывая, второй. Так маленькая девочка неохотно рвет тетрадку для домашних работ, надеясь до последнего, что мама ее остановит.
Владимир не останавливал Катеньку – зачарованный, он смотрел, как его вторая героиня ревет и рвет листы.

Часть третья

Сейчас я сварю тебе такой супчик, который ты будешь помнить до конца своих дней!

Вильгельм Гауф

Глава двадцать первая,

в которой читателя наконец-то познакомят с правилами. И с родителями

Правила, по которым жизнедействует и плодоносит телевизионный канал «Есть!», много лет никто не трогал. И если вы полагаете, что телевидение должно меняться, как журналы мод, – от сезона к сезону, то вы просто не понимаете, что такое телевидение. Журналы мод, кстати, тоже не так переменчивы, как им хотелось бы казаться, – даже самые противные из глянцевых обозревательниц, ежемесячно призывающие нас выбросить то, что советовали купить в предыдущем номере, сами тайно прикапывают платьица из позапрошлогодних коллекций. Да что там журналы – жизнь вообще мало меняется, что бы ни думали о себе люди. Мы то ходим, то бегаем по кругу – а как мы при этом выглядим, на самом деле значения не имеет. Популярная телеведущая Геня Гималаева сразу всем сердцем приняла установленные на канале «Есть!» правила, и если она пыталась оспорить какое-нибудь не самое симпатичное положение, то делала это лишь в самом крайнем случае.

Если бы я писала не кулинарную книгу воспоминаний, думает Геня, а роман, то начала бы очередную главу именно такими словами. Или такими:

П.Н. не любил менять установленные порядки – ему, как ребенку, было важно знать, что основные столбы и вехи его жизни неприкосновенны. Он даже со старой одеждой расставался мучительно, как с живым человеком, – к досаде модницы Берты Петровны, годами ходил в одном и том же синем свитерке и несолидных джинсах. Все, что имело отношение к личности П.Н., все становилось ему родным, и оторвать от себя любимую авторучку, престарелый телевизор или выцветшую от частых моек тарелку было для него так же тяжело, как уволить старого и преданного сотрудника.

Правила телеканала «Есть!» не менялись по той же причине – однажды прозвучавшие в душе П.Н., как огненные буквы на стене, они навек воплотились в виде складной легенды, переходящей из уст в уста от главного режиссера к скромной уборщице.
Дод Колымажский, тяготевший в силу молодости к внеклассной деятельности, набрал в один прекрасный день эти правила готическим шрифтом и вывесил на дверце холодильника главной кухни-студии.

...

– Не курить в рабочих кабинетах! Табачный дым портит аппетит и вредит творческому процессу. Кто совсем зависимый, пусть идет травиться в резервацию на втором этаже.

– Не играть в компьютерные игры, приставки, PSP и прочие геймбои! Это пустая трата бесценного времени, которое и так с каждым годом летит все быстрее, так что даже не хватает на личную жизнь!

– Интернет использовать исключительно в мирных, рабочих целях.

– Кроссворды, семечки и бытовое пьянство – под категорическим запретом, с угрозой незамедлительного увольнения!

– Прежде чем озадачить просьбой или вопросом П.Н., Гималаеву Геню, Аллочку и Пушкина, спроси себя: не могу ли я справиться с проблемой самостоятельно? Представь, сколько забот несут на своих плечах вышеуказанные П.Н., Геня, Аллочка и Пушкин, и осознай это!

– Кормление членов семьи, дальних родственников и голодных приятелей на телевизионных кухнях допускается с личного разрешения персон, указанных в предыдущем пункте. Мы не жадные, мы – бережливые.

Список правил длился и длился, внимательный Колымажский не упустил ни одной подробности, и трудовой коллектив, помнится, ухохатывался в ожидании завтрака, зачитывая второе правило вслух и про себя.

Смеяться не стал только один человек – Аллочка Рыбакова:

– П.Н. это не понравится. Сними, Давид, пока он не увидел.

Дод испуганно протянул руку к списку правил, но было поздно: П.Н. вбегал на кухню, за ним шагала Ека с невообразимой прической. Волосы у нее были – будто опарыши. Или переваренные макароны.

– Что это за доширак? – шепнула Геня Гималаева в смуглое ухо Ирак.

П.Н. явно хотел сообщить сотрудникам нечто важное, но заметил листочек и, насупившись, приблизился. Оскорбил его не столько пародийный стиль, сколько готические буквы – он выставил нижнюю губу вперед и обиженно закряхтел:

– Вот так вы, значит, со мной, да? Гитлера делаете?

– Да бог с вами, Павел Николаевич, – запричитал Дод Колымажский, – это просто шутка.

– Не самая удачная, но шутка, – подтвердила Аллочка.

– В самом деле, – продолжал ворчать П.Н., усаживаясь к столу, где блестели масляными боками свежие мадленки, – пора обновить наши правила, все равно их никто даже и не пытается соблюдать. Дод! – крикнул он юноше, снимающему листок с дверцы, – ты почему вчера сидел на сайте знакомств?

Дод выронил листок, который полетел на пол, раскачиваясь, как другой листок – древесный, – на ветру.

Иран громко хмыкнула, а Ека победно тряхнула волосяным дошираком.

– А ты, Пушкин, – грозно сказал П.Н., не утишаясь и не утешаясь даже благоуханными печеньями, каких навалил на тарелку целую гору, – ты систематически куришь на рабочем месте. Аллочка на прошлой неделе играла в «Гильдию», операторы регулярно кормят в рабочее время своих детей, которые едят как взрослые, а ты, Геня, ты…

Тут П.Н. запнулся, но под ободряющим взглядом госпожи Доширак все же вывернул к заранее приготовленному тексту:

– Ты в последнее время слишком часто всем недовольна. И придираешься к ближним своим.

– Да, но в правилах об этом не сказано ни слова! – трогательно возмутилась Ирак.

На кухню стремительной птицей влетел Юрик Карачаев, за ним шли незваные гости – повар Малодубов и его жена-критикесса.

– Я ничего не пропустил? – взволнованно шепнул Юрик близко стоящему к нему оператору Славочке.

– Ждите ответа оператора, – ответил Славочка.

Он был явно не в себе, да и вообще вся обстановка на кухне-студии ничем не напоминала обычную. Красный яростный П.Н. в одиночестве сидел за накрытым столом, а его сотрудники застыли в немых позах, как участники детской игры «Море волнуется раз».

– Понял, кого она мне напоминает, – негромко сказал Гене Колымажский. – Вылитая Ева Браун!

– Ну ладно, – смягчился наконец П.Н. Мадленки он обнюхал, но есть не стал. – Какая сегодня тема?

– Скандинавская кухня, – сказал дежурный повар и поспешно унес печенье с глаз долой.

Юрик проводил мадленки тоскливым взглядом, а Пушкин пробормотал:

– «Властитель слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой, над нами царствовал тогда».

Плешь у П.Н. и вправду разрасталась с каждым днем – сейчас, когда он сидел, а все остальные стояли, можно было убедиться в этом лично, что называется, не сходя с места. П.Н. мрачно наблюдал, как на столе появлялись селедка в маринаде и лососина, сухие хлебцы и топленый жир в корзиночках из песочного теста. Мелкие, как любил Карлсон, фрикадельки подавались с долькой апельсина и свекольно-медовым соусом, семга была покрыта тонюсеньким слоем козьего сыра. Другой козий сыр – коричневый, который Геня не любила, присутствовал на столе из уважения к норвежской кухне.

Геня вспоминала Скандинавию: кислый кофе, шоколадные вафли «Квикк», стейки из кита на Бергенском рынке. Черепица местных домиков похожа на рыбью чешую.

Завтрак закончился мороженым с лакрицей и морошкой – все молча ели, и только Ева Доширак, она же Ека Парусинская, громко комментировала новые блюда, обмениваясь тонкими замечаниями с Юриком.

Наконец мучение завершилось – П.Н. не хуже Четырнадцатого Людовика восстал из-за стола, и сотрудники поспешно, как насекомые, поползли из кухни прочь.

– Ждите новых правил! – крикнул вслед П.Н., будто выстрелил в воздух.

– Что с ним? – ужасалась Ирак.

У Гени было окаменевшее, как у языческого идола, лицо. На полпути к кабинету они наткнулись на Аллочку Рыбакову, у которой впервые в жизни растрепалась прическа – и немудрено, потому что Аллочка бешено крутила локон вокруг пальца и дергала за него как утопающий за чужие волосы.

– Откуда они узнали про «Гильдию»? – спросила Аллочка. – Я никому… Я никогда… Но я же должна отдыхать, хотя бы так… Евгения, ты знаешь – я не курю, не пью, не встречаюсь с мужчинами, в свободное время я только сплю и моюсь.

Ирак сочувственно вздохнула. Вдруг ей вспомнилась жуткая история позапрошлогодней давности – когда с сыном вместе отдыхали на местном водоеме. На глазах у Ирак утонул молодой мужчина – она стояла на мостках, смотрела в воду и думала, что там кто-то очень надолго занырнул, но лицо пловца, бледное и уже совершенно потустороннее, не двигалось и застывшим взглядом, как когтями, вцепилось в Ирак. Она потом только догадалась, что жертва судороги умирала у нее на глазах, а Ирак тупо смотрела, как человек будто бы плавает. Лицо некогда железной Аллочки было похоже на лицо того несчастного – Ирак ужасно хотелось ей помочь, но, как именно и чем помогать, она снова не знала.

Геня вошла к себе в кабинет, Аллочка, наматывая локон на палец, сунулась было за ней, но потом буркнула что-то и прошуршала мимо.

«Блины нельзя делать в плохом расположении духа: они или пригорят, или прилипнут, – писала Геня. – Если вы принимаетесь за блины, а внутри у вас все кипит от злости или стынет от жалости к себе, будьте готовы к тому, что и первый, и десятый, и двадцатый блин выйдут комом».

– Да, да, – кивнула Ирак, читая через плечо с монитора. – Точно так же с тестом: прежде чем ставить тесто, надо взять себя в руки.

– Взять себя в руки не получается. Буду и без теста, и без блинов, и без новой книги. – Геня Гималаева зарыдала, да так горько, что у бедной доброй Ирак потемнело на сердце.

– Все было хорошо, пока не пришла эта бледная немочь, – плакала Геня, – ведь она совсем не умеет готовить, правда?

– Правда, – дипломатично отвечала Ирак, стараясь не думать об ароматных запахах, с самого раннего утра гулявших по Екиной кухне-студии.

Обитатели телеканала «Есть!» все чаще застывали под дверью, за которой творила Парусинская, и все реже замолкали, когда Геня начинала ругать ненавистную самобранку и утверждать, что нет у нее никакого таланта.

– Геня, тебе бы к родителям съездить! Отдохнуть! – посоветовала Ирак. – Если бы моя семья жила в ста километрах, неужели я бы их не навещала?

Геня вспомнила родительскую избушку в старообрядческой деревне Пенчурка, где мама и отец проводили весь год напролет, – там не было ни мобильной связи, ни телевизоров, ни прочих шайтанов. Два-три раза в сезон мама приезжала в город, останавливалась у старшей сводной сестры, Гениной тетки, и все недолгое время, которое она могла провести в «этом аду», бомбила Геню телефонными звонками и просьбами начать наконец нормальную жизнь.
Геня старалась встречаться с родительницей как можно реже, впрочем, это было нетрудно. В студию мама приходить отказывалась. Она была зрительницей первых выпусков «Гениальной кухни». Ей не понравилось. Точка.
…Старообрядческую деревню Пенчурка родители Гени обнаружили по чистой случайности – отправились в поход и никак не могли выбрать место для привала. Они в этом походе всё ссорились и ссорились – начали дома, и мама раз пятьсот кричала, что не пойдет с папой не то что в поход, но даже в соседний магазин! Папа выкурил недельный запас сигарет, маленькая Геня сгрызла хвостики своих косичек, а бабушка Ксения Петровна от нервности наготовила такое количество еды, что ее просто физически нельзя было съесть. Мама тиранила окружающих только потому, что смертельно любила их – от мертвой хватки этой любви еще никто не ушел без потерь. От времени мамина жуткая любовь не высыхала и не портилась, и с каждым годом звучало все больше лишних обидных слов.

На потолке над родительской кроватью висела фотография прищурившегося Алена Делона – мама говорила, что каждое утро, проснувшись, хочет видеть именно это прекрасное лицо. Папа слушал и молчал. Делон тоже молчал и с потолка бесстрастно взирал на чужую кровать. Мама говорила, что детей рожают только безответственные дуры, которые не представляют, что именно наши дети воплощают в себе нашу смерть.

Геня слушала, молчала – и запоминала; еще в щенячьей юности она впервые захотела остаться бездетной. Она соглашалась с мамой: дети – это очень сложно. Мы не знаем, для какой жизни их воспитываем, а потому дети – безвыигрышная лотерея! Как удивительно Гене было слушать ту же маму спустя десять лет! Теперь она громко мечтала о внуках, но Геня уже сдала в архив свой единственный шанс. Она хотела родить ребенка от Того Человека, вот почему шанс был единственный. А ведь можно было представить, что она родила бы, например, от Павла Николаевича. Это была бы скорее всего девочка – решительная и пухлая, с яркими, как у Берты Петровны, глазами в черной опушке ресниц. Но пухлой девочки Павловны – нет. Нет ни глаз, ни ресниц, ни решительности, и нет сил, нет желания обо всем этом думать.

А мама еще много чего говорила. Она говорила, что живет чужую жизнь – придуманную в юности – совершенно чужой, на теперешний взгляд, взбалмошной девицы из политеха. Девицу звали маминым именем, но цели! Вкусы! Образ жизни! Мужчина, что рядом, наконец! Между той, взбалмошной, и нынешней, выросшей из нее, мамой не было ничего общего. Та девица давным-давно исчезла, но именно ее мечты и устремления воплощала теперь уставшая Генина мама, тайно стремясь, как выяснилось, совершенно к другим идеалам.
Папа слушал и молчал. Он любил ту девицу из прошлого, которая лихо курила и носила двубортные брючные костюмы – и выглядела в них сногсшибательно. А теперь в них же изрядно смахивает на престарелую лесбиянку.
Ругаясь с папой в тот достопамятный день, мама припомнила ему все грехи человечества – папа, как крест, нес ответственность не только за себя самого, но и за каждого подлеца на Земле. Может, поэтому маленькая Геня, услышав однажды от бабушки про Иисуса, в своем воображении безотчетно придала ему отцовское лицо.

К родительскому дому тем временем подъехал блестящий автомобиль, похожий на громадный роскошный ботинок. Мама выглянула из окна и просияла не хуже фар, которыми ей подмигивал «ботинок»: лучший друг отца, автор великого плова, дядя Рустам прикупил автомобиль. Теперь машину следовало обкатать как положено – поэтому дядя Рустам в последние дни возил маму с папой по всем срочным и несрочным делам и, разумеется, обещал подбросить их к третьему повороту с Южного тракта, откуда традиционно стартовала летняя родительская походная активность.

– Больше всего я ценю в людях душевную щедрость, – говорила мама, выгружаясь из «ботинка». Она очаровательно улыбнулась дяде Рустаму на прощание и даже не поморщилась, когда «ботинок» окутал ее с ног до головы вонючим выхлопным облаком.

Любовь к походам мама с папой вынесли из собственной молодости – как из нее обычно выносят эстетические воззрения, дурные привычки и полезные навыки. На природе мама стремительно менялась, превращаясь в легкомысленную, лихую девицу, ради которой отец отказался в свое время от заграничной стажировки и от одногруппницы Софьи Колпаковой, влюбленной в него до самой своей последней веснушки. Хорошо, что отец так и не узнал, как счастлив бы он был с конопатой Колпаковой, каким она была веселым и заботливым существом… Задумавшие этот брак небесные ангелы до сих пор плачут, глядя сверху на печального мужчину, рубящего дрова в Пенчурке, и на одинокую вялую пенсионерку Колпакову, смысл жизни которой сжался до размеров любимой собаки. Единственное утешение ангелам – Евгения Ермолаева, прекрасная дочь своего папы, которая никогда не родилась бы у Софьи Колпаковой. И потому ангелы терпеливо отводят глаза от молодой Гениной мамы, что закуривает десятую с утра сигарету и стряхивает пепел в желтые лица ромашек.

– Красота-то какая! – выдыхает мама. – Благодать!

Папа молча улыбается. Поляна, цветочки, небо с ангелами, легкие рюкзаки – из-за чего ругались? Жизнь прекрасна! Родители переходят ромашковое поле, скрываются в черном, словно с детского рисунка, лесу и пропадают из вида.

Дядя Рустам должен приехать за друзьями в девять вечера. На нужном повороте он был пятнадцатью минутами раньше. Генины родители не появились ни в девять, ни в десять. В половине одиннадцатого «ботинок» зафырчал и уехал в город – пугать ба Ксеню и девочку Рустаму не хотелось, но друзья ни разу с ним так не поступали.

Он позвонил ба Ксене из автомата и осторожно сказал, что ребята скорее всего заплутали в лесу, но они опытные походники, так что, кроме клещей, опасаться нечего. Бабушка, конечно, заплакала, но Рустам уговорил ее продержаться до утра, сам же опять поехал к Южному тракту.

Родители стояли там – грязные, как из забоя, веселые и совершенно другие. Мама Гени мяла в руках незажженную сигарету и смотрела на нее так, будто впервые в жизни видела. Папа мечтательно глядел в звездное небо. Полем, под лунным небом, уходил к лесу незнакомый высокий человек.
Рустам так обрадовался, что не стал ни о чем расспрашивать. На обратном пути салон машины пропах землей и лесом.

– Рустик, мы нашли потрясающее место! – наконец сообщила мама.

Старообрядческая деревня Пенчурка была спрятана в чаще леса – хотя желающие могли ее найти без особого труда. Вот только автомобилем в Пенчурку не доехать – учителя, торговцы и врачи, навещающие пенчурцев, доезжают по проселку, пока дорога не закончится большой сосной, а потом идут несколько километров пешком. Мама с папой, поплутав в лесу и наглотавшись вдоволь свежего воздуха, вышли к той самой сосне с противоположной стороны и поняли, что совершенно не понимают, как тут оказались и как выбираться обратно.

Спасение пришло в виде молодой женщины с черным саквояжиком, бойко шагавшей по тропинке, – в лесу она выглядела так инородно, что мама приняла ее за привидение.

Оказалась не привидение – врач. Терапеут , как выговаривала ба Ксеня и как следом за ней привыкла говорить Генина мама.

Врачиха обрадовалась компании и, пока шли до деревни, поведала о Пенчурке и ее обитателях.

– Женщин вы там не увидите, – рассказывала врачиха, с интересом косясь на тонкий профиль Гениной мамы, которая только завистницам напоминала морскую свинку, а так была дамой утонченной. – Женщины в Пенчурке по улицам не шастают, а дома сидят.

– Старообрядцы, – понимающе сказал отец, – я сам из этой породы.

– Ты? – поразилась мама. – А почему ты мне об этом никогда не говорил?
Терапеут дипломатично кашлянула.
Старые, но крепкие, как вековые деревья, дома Пенчурки выросли перед горе-туристами, и бородатый хозяин, явно поджидавший врачиху, нахмурился при виде чужаков.

– Туристов они, сами понимаете, не очень любят. Туристы безобразничают часто. Детям плохой пример показывают. В Бога, – шепотом сказала врачиха, – не веруют.

Генин папа набрал полную грудь воздуха – он был здесь совершенно иной по составу, даже чище, чем в ближнем лесу. Ребятишки кололи дрова и смотрели на туристов с любопытством – может, ожидали, когда они начнут безобразничать.

Здесь, в Пенчурке, время было спрессовано и утрамбовано в брикеты – нестись, бежать или даже течь ему не давали возможности. Даже Генина мама почувствовала это свойство пенчуркинского времени – она притихла и раскраснелась.

– Тут много домов пустует, – болтала врачиха, успевшая поговорить с бородачом и попросить его вывести потом туристов к проселку. – Городские здесь не приживаются, но кое-кто пробует. С ними трудно. Они ведь даже, знаете, попить из своей посуды не дадут!

Генины мама и папа переглянулись. Разговорить бородача на обратном пути оказалось не просто, но когда вдалеке выросла та самая сосна, в бороде забрезжила первая улыбка, блестящая, словно лунный серп.

В машине родители – впервые за последнее время – не разругались, но даже взяли друг друга за руки, точно влюбленные дети.
Через год они переехали в Пенчурку, а Геня осталась жить с ба Ксеней. Мама изредка приезжала в город, Геня же старалась навещать родителей как можно реже: в старообрядческой деревне ей было не по себе ровно настолько же, насколько по себе было в ней маме и папе.
Теперь Геня ехала в Пенчурку сознательно – не предупредив, разумеется, поскольку не было в деревне ни мобильной, ни какой другой связи. Несколько блоков программы было сдано вперед, Аллочка не глядя подмахнула заявление об отпуске, а П.Н. опять отбыл на какую-то аппетитную заграничную вакацию. Пенчурка вырастала на горизонте, как сбывшийся жуткий сон.

Мобильник, с которым Геня Гималаева, подобно миллионам современных людей, срослась в единое целое, занервничал еще на лесной развилке. Как заблудившийся турист, как мама и папа сто лет назад, мобильник тщетно искал выход, сигнал, призрак сети, а потом все же сдался. Геня отключила его, бросила мертвую пластмассовую тушку в сумку и с ненавистью глянула на папку с ноутбуком – в Пенчурке нет электричества, а Интернет считают новым именем диавола. Зачем она потащила с собой ноутбук, никому не известно. Привычка. Зависимость.

– Дочушка! – закричала мама с порога, и Геня остолбенела: никогда прежде мама не позволяла себе таких нежностей.

И вообще, может, это не мама, а совсем чужая загорелая женщина в уютном платье? Или все-таки мама? А тот мужчина, с надежными морщинами у глаз, это отец? Как же давно Геня не видела своих родителей, как давно она не смотрела на них!

Маленьким, детским шагом Геня ступила на чисто выскобленное крыльцо, и рядом поспешно запели птицы, будто рояль в кустах, дожидавшиеся нужного момента.

Нам с вами, читатель, ничего не остается, как временно оставить героиню в заботливых родительских руках – пусть она отдыхает, отъедается и отсыпается на деревенском воздухе. Телеканал «Есть!», где тем временем происходит множество разных событий, отсюда будет казаться Гене далеким, словно планета Марс, – а ведь на канале «Есть!» сгущались краски, тучи и события. Там, как ягоды на кусте, созревали новые правила, и однажды кто-то первым произнес вслух слово «кризис».
Произнес так, будто увидел крысу.

Глава двадцать вторая,

в которой Ека припадает к античности

Когда Катя Парусова была маленькой, она узнавала новости от двух людей – соседки Фарогат и своей родной бабы Клавы Парусовой. Соседка Фарогат не случайно стоит здесь на первом месте – маленькая Катька видела ее в детстве чаще родной мамки. Улыбчивая узбечка с крошечными ногами и щедрым золотым запасом во рту, Фарогат забирала соседскую малышку с раннего утра к себе, чтобы дать мамке с папкой проспаться и потом заново напиться.

Катька ходила вместе с Фарогат и ее дочкой Лолой по соседским подъездам с уборкой – иногда их звали помыть квартиры и окна, и там Катька всегда не могла удержаться, чтобы не заглянуть в каждый уголок. Она страстно завидовала людям, которые живут так спокойно и чисто, что им нет нужды пригибаться от летящей бутылки и закрывать уши руками.

Иногда, в злые безалкогольные периоды, мамка пыталась разобраться, за каким это, извиняйте, лядом, Фарогат таскает за собой Катьку: от громового мамкиного крика «Фая!» развешанное на уличных турниках белье раскачивалось, будто шторы в ветреный день, а случайно попавший во двор иностранный легионер непременно решил бы, что дан приказ «Fire! Огонь!». Фарогат отзывалась и на Фаю, и на Фаню, и на Фиру, что бы ни предлагали ей вместо имени большие русские тетки, она спокойно все принимала.

«Фарогат» – значит «спокойствие».

– Зачем кричишь, Ираида? – Фарогат шла меж белых пододеяльников «словно по облакам» – восхищалась Катька. Золотые зубы сверкали, как свечи в деревенском храме, куда Катьку изредка водила бабушка Клава Парусова.

– Девка где?

Катька уже бежала к матери, обнимала ее широкую и твердую, как колонна в Доме культуры, ногу и тут же получала ладонью по носу. Или по губам.

Фарогат щелкала языком:

– Зачем бьешь, Ираида?

Но мать тащила Катьку в дом, где был вечный праздник, который всегда с тобой, – даже сейчас взрослая Екатерина Игоревна Парусова не может отделаться от памяти этого праздника. От детского ужаса, когда родной пьяный папа, бригадир Игорь Парусов, грозил ей нехорошо пальцем, а потом так же точно нехорошо – она знала, что нехорошо! – страстно чмокал ее ручку. От того, как мать валялась на полу – ни дать ни взять медвежья шкура: мертвые глаза, раскинутые лапы.

Спасение было одно – Фарогат. Она поила девочку крепким, как марганцовка, чаем и совала читать книжку про Ходжу Насреддина. Она пела незнакомые, но ласковые песни и учила Катьку новым вещам – арифметике, чтению и даже русскому языку. Почерк у Фарогат был красивым и стройным, буквы получались одинаковыми, как блинчики из школьной столовой, где они тоже дружно прибирались и где девчонок бесплатно кормили. Странно, что дочку Фарогат – Лолу – Катя помнила смутно, хотя они и по возрасту, и по ситуации должны были стать подругами. Но нет, спустя годы от Лолы в памяти остались только черные косички. Зато портрет Фарогат Катька могла бы написать по памяти – как любимое стихотворение. Катька всегда хорошо рисовала, и об этом «всегда» ей тоже впервые рассказала соседка.

Отца у Лолы не было. «Прочерк Иванович», – грустно смеялась Фарогат.

– Мамку в школе назвали «неработь», – сказала однажды Катька. – Что такое неработь, Фарогат?

– Когда не работают, – уклончиво ответила Фарогат. – Зачем такое спрашивать, Катя? Мамку любить надо, хоть какую.

Катька хмурила светлые брови, шевелила губами – усваивала новые вещи.

Когда подоспела пора идти в школу – ту самую, где они с узбечками скоблили и мыли ступеньки, папка по пьянке так забил мамку, что ему пришлось сесть в тюрьму, а мамку долго не выпускали из больницы. В школу Катьку собирали бабушка Клава Парусова, страдавшая оттого, что пришлось оставить в деревне дом, хозяйство и кроликов, и Фарогат, подарившая в честь 1 сентября расшитую бисером сказочную тюбетейку.

Первая учительница – толстая, как шкаф, Нина Витальевна – с жалостью смотрела на маленькую белобрысую Катьку: о том, что у нее папа в тюрьме, а мама – неработь, знала вся школа.

– Я тута жить не смогу, Фая, – плакала вечером бабушка Клава, – рази только в деревню взять? Тама у нас и школа-восьмилетка, и по хозяйству она поможет. Теперь, пока выпустят обоих, сколь времени пройдет? А у меня делов – косой десяток…

Фарогат молчала. Что у нее спрашивать? Будто она – суд.

– Я ведь тоже не могу ее у себя держать, – высказалась наконец соседка. – У меня дочка, требует внимания. У меня знакомый есть – Рустам, культурный человек, диссертацию пишет. Мы, может, скоро поженимся, Клавдия Ивановна. У меня тоже своя жизнь, свой ребенок.

– Да я понимаю, – бабушка махнула изрезанной морщинами ладонью, будто отогнала муху.

Катька сидела на подоконнике, прилепив нос к стеклу, и смотрела во двор, в любопытные мордочки анютиных глазок. Рядом с клумбой поздно вечером Катька выкопала ямку и похоронила там свое единственное сокровище – бисерную тюбетейку, смотреть на которую ей было теперь слишком больно.

Вскоре бабушка Клава увезла ее к себе в деревню, а Фарогат переехала – может, и правда вышла замуж за своего Рустама. Катька не виделась с ней долгие годы – уже и мать вернулась, и отец, и опять начали свои пьянки-гулянки, а Катька, доучившись в сельской школе, отличницей вернулась в город и лихо, в полпинка, открыла дверь в университет. Эти сельские девочки прищемят в дверях любых городских фифочек; может, они и ставят ударения в словах не там, где надо, но этому и научиться легко. Тем более Катя била знания, как уток, – влет.
На первом курсе она допоздна готовилась к экзаменам. Однажды вышла из библиотеки, когда стемнело. Вместе с ней университет покинула худенькая уборщица, пожилая, в дешевом, как у самой Кати, пальтишке с жалким меховым воротничком. Катя сразу узнала Фарогат – она не простила ее, как не прощала в жизни никогда и никого. Спрятала лицо в воротничок и зашагала к автобусной остановке, повторяя в памяти имена античных богов и героев.
Девочка с курса, Авдеева, хвасталась, что в детстве папа читал ей вслух мифы Древней Греции и потому она готова к экзамену по античке последние пятнадцать лет. На спор Авдеева пересказывала мифы и описывала подвиги Геракла – Кате же приходилось грызть мифологию как сухарь: античка никак не желала ей даваться.

Странно, что именно сейчас Ека Парусинская завспоминала грустное детство и трудную юность – сейчас, когда до родителей, все еще живых и все так же, как ни сложно в это поверить, пьющих, ей нет дела, точно так же, как нет ей дела до предавшей маленькую Катьку узбечки Фарогат – единственного человека в мире, которого она в самом деле любила. С бабушкой все было проще, как будто обе они, старая и малая, договорились однажды – не словами, а другим, более совершенным способом – не делать друг другу сложно и больно. Так, в относительном мире и равнодушии,они прожили долгие годы. Любви не было – была вымученная забота с одной стороны и вынужденная благодарность – с другой. Бабушка Клава умерла несколько лет назад, когда Ека проходила первую стажировку в Италии. На похороны внучка не приехала.

Сейчас, с высоты будней, Ека видела свое печальное детство чужим, как будто речь шла не о ней самой, а об очередном античном герое, так легко усваивавшемся безразмерной памятью Авдеевой. Греческие мифы и детство – это была одна и та же античность.
На днях, когда в студии отключили электричество за пять минут до эфира, Ека вместо того, чтобы нервничать со всеми, зачем-то принялась вспоминать собственную, деревенскую мифологию, слипшуюся в ее памяти с античной. И лишь только электричество наконец дали, ведущая «Ека-шоу» будто вынырнула из прошлого, стряхивая – как собака воду с шерсти – цепкие, приставучие воспоминания.
Когда Ека начинала учиться готовить, она, как всякий любослов, прежде всего пошла за помощью к книгам. Кулинарных увражей в магазине оказалось жуткое количество: здесь были отдельные книжки по всякой национальной кухне, по каждому блюду и продукту, были толстенные тома в разноцветных обложках, обещавшие лучшее меню на каждый день, и разудало изданные книжищи, написанные знаменитостями разного пошиба и масштаба. Ека подивилась знаменитостям: всё люди успевают, и даже готовят, и пишут об этом книги!

– Возьмите Ларису Ларисину, – интимно шепнула Еке продавщица. – Там очень эффектные рецепты.

Лариса Ларисина была типичной однодневной певицей-длинноножкой. Падая в черную дыру народного забытья, она отчаянно цеплялась за все, что могло бы удержать ее на краю пропасти (она же – вершина славы). В числе прочего Ларисе попалась под руку кулинария. На обложке певица была запечатлена с закопченным чугунком в руках и с мольбой в глазах.

Ека поставила Ларису обратно на полку.

– Мне бы что-то попроще и… поосновательнее, – сказала она скорее себе самой, нежели продавщице. И сразу увидела Большой кулинарный словарь Александра Дюма, романы которого заметно скрасили Еке трудные дни детства.

Большой кулинарный словарь имел эпохальный вид и стоил тоже немало – но Еке, как любому филологу, уже самый вид любого словаря внушал надежду и оптимизм.

– Изумительный выбор! – запищала продавщица, незаметно подталкивая Еку в сторону кассы. – Там тоже очень эффектные рецепты. Почти как у Ларисиной.
По пути в кассу Ека успела цапнуть еще и книгу агрессивного британского повара с лицом убивца.
Рецепты и вправду оказались эффектными. Ека узнала, что для правильного бисквита нужно взять шестнадцать свежих яиц (британский повар из другой книги уместно добавлял: «Это должны быть яйца от свободно пасшейся курицы»!). Дюма предлагал совершать немыслимые для начинающего кулинара вещи: «Возьмите пять живых голубей, забейте их и соберите кровь в сосуд, добавив лимонный сок, чтобы она не свернулась. Ощипите голубей, выпотрошите их, вставьте лапки внутрь, обдайте крутым кипятком и немного пропассеруйте в коровьем масле. Добавьте пучок пряных трав, ломтик окорока, телячью зобную железу, шампиньоны и трюфели. Залейте небольшим количеством бульона, приправьте по своему вкусу и поставьте вариться. Затем поставьте сосуд с кровью на огонь и постоянно помешивайте ее, не давая свернуться. Когда она хорошенько нагреется, но еще не закипит, составьте сосуд с огня. Пусть кровь остывает».

Кровь стыла в жилах нашей Еки, но она с научным упрямством продолжала кошмарное чтение: «Возьмите зайчонка, разделайте и выпотрошите его, добавив кровь к голубиной крови. Нарежьте мясо зайчонка на филе и порубите вместе с небольшим количеством сырого окорока…»

Ека закрыла толстый том Дюма и глаза одновременно – вспомнила бабушкину деревню. Крольчатник, где за рабичными ромбиками, среди осколков моркови и зверинского духа томились пушистые жертвы. Бабушка пестовала своих кролей как дорогих внуков: кормила, разговаривала с ними, заботилась, но в урочный день все равно тюкала по голове чем-нибудь тяжеленьким и делала кролику дыру в глазике. Чтобы выпустить кровь.

– Потому что главное, Катюшка, нам с тобой не повредить шкурочку, – ласково приговаривала бабушка, подвешивая свежеубиенного кроля под крышу. Снизу, пыхтя, стелила клееночку.

Маленькая Ека стояла рядом, выпятив живот, и, задумчиво сунув палец в рот, наблюдала, как стекает через глазик совсем недавно живого и теплого зверя долгая струя крови. Сам подвешенный зверь выглядел невозможно длинным и мало похожим на пока еще живых собратьев, распушившихся в клетках.
Кстати, гибрид зайца и кролика называется «лепорид» – эту ненужную информацию Еке торжественно сообщил П.Н. Он каждый день по многу раз забегал в Екину рабочую студию, чтобы держать ее в курсе мировых событий и собственных, больших и маленьких открытий. О странах мира, катастрофах и войнах П.Н. говорил запросто, как о соседях, – и, высказавшись, бежал прочь из кабинета в поисках новых событий.
Первый выпуск «Ека-шоу» не просто порвал рейтинги – он превратил их в мелкую труху, как делает многомощный профессиональный измельчитель, который на следующий после премьеры день предложили рекламировать Еке.

Справочно: за время царствования на канале «Есть!» Геня Гималаева рекламировала лишь хилый японский соус. Теперь и соус, и саму Геню поглотила пучина забвения – певица Лариса Ларисина прекрасно знает, как такое бывает. Только что ты отбивалась от вспышек фотокамеры, как от слепней в уральском саду, а теперь никому не нужная отзываешься на безличное: «Девушка!»
Геня еще не вернулась из скоропостижного отпуска, а Ека уже навела порядок на канале «Есть!» и в прилегающих к нему водах – вся жизнь здесь была разобрана по кирпичику и сложена заново, так, как хотелось блестящей ведущей, виртуозу кухни и единственному светилу телеканала Еке Парусинской.
– …Парусова? – рассмеялся молодой преподаватель антички, любитель древних авторов и юных дев. – Есть такая река, не правда ль?

О реке Катя думать не стала, вытащила первый попавшийся билет – с Гомером. И славно! Аэды и рапсоды, мифология как почва греческого искусства, киклические поэмы, историчность Гомера, стилистические особенности, боги и герои.

– Можно отвечать сразу?

– Без подготовки? – возмутился преподаватель. Поддернул под столом брюки, а очки, наоборот, спустил на самый кончик носа.

Катя усмехнулась и вывалила на него не только аэдов с рапсодами, но и такой ушат подробностей из жизни древнегреческих богов и героев, что бедный экзаменатор разалелся как маков цвет. Неловко обронил карандашик, вначале полез было за ним, потом передумал.
– Вы, Парусова, уж не исчезайте в тумане моря голубом! – попросил он, вручая Кате зачетку с красиво выписанным «отлично». – Загляните на кафедру, мы с вами посудачим.
Ека Парусинская, если бы ей сейчас сказали «посудачим», решила бы, что речь идет о том, чтобы зажарить судака. Немудреная, но вкусная рыбка! И преподаватель античной литературы был такой же породы – именно его круглая умная голова стала первой ступенькой (она же – кочка) Катиного подъема вверх, к научным высям, так грубо прерванного позабытым нами прекрасным студентом.

– Парус, порвали парус! – грустно напевал античный препод вскоре после Катиного окончания университета, встречая ее на кафедре в новом, преподавательском статусе.
Она же запросто выбросила его из головы – вместе с дипломной работой, вместе с недописанной диссертацией, вместе со всем, что было в ее жизни до телеканала «Есть!». Теплый, насиженный и уютный, как гнездо, трон царицы канала Ека заняла с наслаждением и по праву – так уставшая от бесконечной суеты домохозяйка валится к вечеру в любимое кресло, и поднять ее оттуда нельзя ни силой, ни хитростью.
Ека входила в студию, и зрители были счастливы уже только потому, что она живет с ними в одном городе. Среди зрителей были Фарогат и Лола, была выпускница филфака Авдеева с памятью размера XXL, был изрядно облезший с годами преподаватель античной литературы, была та самая продавщица из книжного магазина и спившаяся совсем к этой поре бедненькая Лариса Ларисина, но Еке Парусинской было до них не больше дела, чем до целиком взятой античности. – Не люблю готовить по старым рецептам, – откровенничала Ека в эфире, – долой древности! Да здравствует новая кухня!

Глава двадцать третья,

в которой Геня вспоминает цитаты, детство и давно утраченные книги

У Гени Гималаевой подруг не было – так уж сложилось.

Однажды Геня пошла в кино – одна, как водится; сзади сидела девушка – тоже одна. Девушка смеялась ровно в тех же сценах, что и Геня. И молчала в других, там, где надо было молчать. Геня оборачивалась и жалела, почему в их возрасте нельзя взять и запросто подойти друг к другу. Впрочем, Геня и в детстве не умела – взять и подойти.

Она всегда, сколько помнится, была одна. Завидовала ровесницам, которые смело называли свое имя, будто пароль, и тут же накрепко завязывали узел дружбы с совершенно незнакомыми девочками. Всего только раз к маленькой Гене, хихикая, подошла одна такая девочка с невозможным именем Злата. Компания Златы всегда играла в стороне от Гени, угрюмо сидевшей на лавке с книжкой. У Гени сердце затрепетало, как флажок на ветру, но Злата всего лишь выпалила скороговоркой:

– Почему у тебя всегда такие платья? Дурацкие!

И тут же убежала обратно к подружкам, что заливались громким смехом.

Геня так и не поняла, что было дурацкого в ее платьях – такие же, как у всех, стремные советские ткани, простейший фасон, самые обыкновенные пуговички и кантики. Не в платьях было дело, а в самой Гене – она отличалась от других девочек, скрывала свое одиночество, хотя и тяготилась им, и потому была нелюбима. Лишь маленькая Ленка с вечно красными руками и гениальной сестрой-поварихой однажды поделилась с Геней чем-то похожим на дружбу, но и с ней они перестали встречаться сразу же после того, как Ленку перевели в другую школу.
Взрослая Геня Гималаева, отбывая ссылку в Пенчурке, думала о том, что у нее нет и никогда не было подруг.
– … Мама, у тебя есть подруги? – спрашиваю я так внезапно и не в тему, что мама резко просыпается от дневного сна и машет руками. Напугала!

– Когда муж хороший, никаких подруг не надо, – говорит мама и снова засыпает.

Здесь, в Пенчурке, всегда хочется спать. Запах нагретого дерева убаюкивает не хуже японского детектива, который я вытащила с полки наугад. Это самая не захватывающая книга на свете, и главное усилие тратится не на то, чтобы отгадать преступника, а на то, чтобы запомнить имена и взаимоположение героев.

Детективы любит папа, он же – мамин хороший муж. В комнатке, которую папа важно зовет кабинетом, собраны и лучшие образцы жанра, и его наипозорнейшие представители. В свободное от сельскохозяйственных занятий время мой папа, обросший, как все местные жители, бородой, любит полежать на диванчике с детективом в руках. Я слышу – он взволнованно шелестит страницами и крякает от удовольствия. Сыщики, ведущие расследование в детективах из папиной библиотеки, обладают разнообразными способностями, интересами и профессиями – помимо всем известных скрипача-химика, любителя орхидей и старой девы, в компании значатся инвалид детства, больной синдромом Туррета, еврейская многодетная мать, монах-травник, искусствовед, пекарь и даже ландшафтный дизайнер.

Я зеваю над японской книжкой так, что челюсти мои скрипят, будто ставни в родительском доме. Все не относящееся к детективам чтение папа унес в сени и сложил красивыми ровными стопками под окном. Наверное, там есть и мои детские книжки, так странно и быстро исчезнувшие из взрослой жизни. Надеюсь, что там нет моих собственных, мною написанных книжек. У нас с родителями был на этот счет серьезный разговор. Они обещали.

В любом случае надо сделать над собой усилие и произвести раскопки в давно позабытых стопках, этих бумажных останцах, только и ждущих подходящего момента, чтобы обрушиться. Я с облегчением возвращаю японскую книжку в ее родную щель на полке (справа – язвительный британский детектив, слева – грустная итальянская повесть с пятью убийствами: соседи приветствуют вернувшегося собрата) и ухожу на розыски в сени. В «сенки», как говаривала ба Ксеня.

Вот интересно, что ба Ксеня сказала бы, увидев сейчас более чем просто пожилых дочь с зятем и уже вполне перезрелую внучерь?

Я всегда улыбалась, вспоминая неугомонную бабушку, готовившую по самым сложным рецептам и в принципе не признающую легких путей. У нее если уж были блины – то самые невероятные, с припеком и подскоком. Если пироги – то с такими непостижимыми начинками, что гости каменели от усилия, но все равно не разгадывали, «чего она туда натолкала». Ба Ксеня взошла на дрожжах Елены Молоховец – ни та ни другая ни за что не оценили бы прелестной современной кухни – легкой, как одуванчик.

Конечно, розыски в сенках первым же уловом принесли ту самую Молоховец с десятками пожелтевших закладок, каждая из которых была не просто бумажкой, а торопливо записанным рецептом. Бабушкины помидоры – сладкие, с чесноком и смородиновыми листьями! Сдобное печенье! Пирог с гвоздикой и корицей! Как жаль, что это сокровище не попалось мне раньше, когда мы с П.Н., будто антиквары-стервятники, разбирали записи почивших старушек – этим бабушкам мы обязаны множеством фирменных рецептов. Поискать вдохновения в родительском доме мне почему-то не приходило в голову – или я думала, что бабушкины рецепты ушли вместе с ней?
Молоховец бережно отложена в сторону – как радостный повод, дергающий изнутри за множество нервных ниточек. Я знаю, какое это счастье – не спеша пролистывать заляпанные страницы, отскребать присохшие к самым важным словам кусочки неизвестного происхождения и гадать, чей палец отпечатался вместе с соусом в оглавлении, которое у Молоховец составлено самым странным в мире образом. Лучшие рецепты – обязательно с жирными пятнами на волнистых набрякших страницах…
Количество счастья здесь, в Пенчурке, отрезанной от мира бородатыми раскольниками, крайне ограничено, потому я берегу его, как голодный путник резервную шоколадку.

Под Молоховец лежит светло-голубой том Сент-Экзюпери – открою где попало, прочту, и это будет про меня!

«Мне всегда была ненавистна роль наблюдателя. Что же я такое, если я не принимаю участия? Чтобы быть, я должен участвовать».

О, как это верно, дорогой и любимый писатель, Большой Принц, сгинувший в небесах и пропавший в море! Я тоже должна участвовать, чтобы быть, но и роль наблюдателя мне порой по нраву, более того, со словом «участвовать» у меня связана в памяти одна давнишняя история.
Проклятая Пенчурка особенно располагает к давнишним историям и эксгумации призраков.
…Это был пионерский лагерь с безликим названием, запомнить которое невозможно. «Березка»? «Космос»? «Юность»? Не знаю, кто придумывал эти имена, но сейчас их авторы явно специализируются на сочинении названий для голливудских фильмов. «Выкуп». «Отчаяние». «Тайна». Скупость мысли, бедность слов.

Пионерский лагерь для меня – кошмар летней жизни. Я ненавижу все, что нужно делать коллективно, и единственное коллективное дело, с которым мне удалось себя примирить, – телевидение. Далекое от меня сейчас, как Северный полюс и Южный Крест.

Родители считали, что я преувеличиваю, и каждый год упорно совали мне под нос путевку в очередную «Березку». Я упорно ревела, но потом все равно уезжала в туманный, зеленый и ненавистный мир, где очень рано поднимали по утрам и очень гнусно кормили на протяжении дня.

Но в то лето все было иначе. У нас был новый вожатый – Гера Иовлев. И ради этого вот Геры я готова была терпеть воспитательные перегибы, и вечный голод, и невозможное детское одиночество.

Вожатый Гера Иовлев стал моей первой настоящей любовью, навсегда задав высокую планку и образец для будущих отношений и мужчин. Он был тонкий и смуглый, как мужчины на картинах Эль Греко, но при этом сильный и выносливый. И еще Гера был умный и содержательный, как целая библиотека, – неудивительно, что я влюбилась в пионервожатого после первой же линейки и зачарованно следила за ним из окон и кустов.

На мысль признаться в чувствах меня натолкнула Татьяна Ларина – я как раз дочитывала «Онегина». Как лихо у них получилось! Страниц всего ничего, а результаты налицо.

Ночью, далеко после отбоя, когда даже самые говорливые девицы из нашего отряда уснули, разметавшись на пружинных койках, я пошла в вожатский домик. Сердце бухало так, словно внутри маршировал железный дровосек.

У вожатых было темно, но железный дровосек внутри меня дал команду – и кулак, сжатый из ледяных пальцев, постучал в окно.

Через секунду показалась прекрасная, экономно вылепленная голова Геры – я забыла сказать, что у него были редкостно кривые зубы, но меня, как д’Артаньяна на момент знакомства с Бонасье, «не смущали такие мелочи».

Лунный свет добросовестно обрисовал кривые зубы Геры и его глубокий зевок – вожатый спал. Скорее всего он уснул пьяным – потому что из окна напахивало густо и кисло.

– Чего тебе, девочка? – спросил Гера, не узнавший меня.

Железный дровосек угрюмо вымолвил заветное «Я тебя люблю». И тут же зажмурился, то есть мы вместе зажмурились от ужаса. Зря, потому что Гера растянул губы в лукавой улыбке, помахал пальцем в воздухе – «шалишь!» – и произнес ту самую фразу, ради которой я и вспомнила сейчас эту историю:

– Девочка, иди спать! Ты должна ночью спать, а завтра – участвовать!

Окно затворилось. Униженный дровосек обернулся девочкой. Я вернулась в свою палату и до рассвета не могла уснуть, а потом проспала общий подъем. И долгие годы потом не хотела даже слышать о любви.

« – Важную я вчера у Голопесова индейку ел! – здохнул помощник исправника Пружина-Пружинский. – Между прочим… вы были, господа, когда-нибудь в Варшаве? Там этак делают… Берут карасей обыкновенных, еще живых… животрепещущих, и в молоко… День в молоке они, сволочи, поплавают, и потом как их в сметане на скворчащей сковороде изжарят, так потом, братец ты мой, не надо твоих ананасов! Ей-богу… Особливо ежели рюмку выпьешь, другую. Ешь и не чувствуешь… в каком-то забытьи… от аромата одного умрешь!» Это Чехов. «Невидимые миру слезы». Я сама сейчас миру не видна, а из рассказов Чехова мама заставляла меня в детстве ежедневно списывать – по две страницы, чтобы я набиралась грамотности и  разрабатывала душу. Поэтому у меня с Антоном Павловичем долго не складывались отношения – я только лет в тридцать его по-настоящему прочитала.
А вот Гашек: «Интеллигентных людей нужно назначать именно на кухню для большего богатства комбинаций, ибо дело не в том, как варить, а в том, чтобы с любовью все комбинировать, приправу, скажем, и тому подобное. Возьмите, например, подливки. Человек интеллигентный, приготовляя подливку из лука, возьмет сначала всякой зелени понемногу, потушит ее в масле, затем прибавит кореньев, перцу, английского перцу, немного мускату, имбирю. Заурядный же, простой повар разварит луковицу, а потом бухнет туда муки, поджаренной на говяжьем сале, – и готово. Я хотел бы видеть вас в офицерской кухне. Человек некультурный терпим в быту, в любом обыкновенном роде занятий, но в поваренном деле без интеллигентности – пропадешь. Вчера вечером в Будейовицах, в Офицерском собрании, подали нам, между прочим, почки в мадере. Тот, кто смог их так приготовить, – да отпустит ему за это Господь Бог все прегрешения! – был интеллигент в полном смысле этого слова. Кстати, в тамошней офицерской кухне действительно служит какой-то учитель из Скутчи. А те же почки в мадере ел я однажды в офицерской столовой Шестьдесят четвертого запасного полка. Навалили туда тмину, – ну, словом, так, как готовят почки с перцем в простом трактире. А кто готовил? Кем, спрашивается, был ихний повар до войны? Скотником в имении!»

Все про кухню, про кухню… Как назло попадается именно то, чего мне лучше не читать: я и так с трудом сдерживаюсь, чтобы не готовить с утра до вечера. Мама не любит мою кухню, считает слишком вычурной, а папа так боится обидеть маму, что всегда ей поддакивает. Здесь, в Пенчурке, я отлучена от любимых продуктов и питаюсь так, как ни за что не станут есть мои телезрители.

«У плиты я чувствовала себя куда счастливее, нежели создавая так называемые легендарные «образы» – книжка о Марлен Дитрих. Не представляю ее у плиты.

Под книжкой Дитрих был толстый слой пушистой пыли, а там – о нет. Я меньше всего хотела найти эту книгу, но вот нашла – и теперь придется взять ее в руки.

…Подруг не было, зато у меня был Тот Человек. Он умел быть сразу и другом, и подругой, и мужем, и врачом, и коллегой, и читателем – вообще всем сразу. Это очень удобно и чрезвычайно волнует. Женщину подобное качество просто сбивает с ног. Сбитая с ног, я, как жук, трепыхалась и не могла встать, ушибленная чувством. Обезножела.

Тот Человек тянул к себе все ниточки, какие только были в моем распоряжении, – и они стали теперь в его распоряжении. Но в те дни я писала так же легко, как теперь готовлю, – я делала это с упоением.

Роман мой был уже почти закончен, но я не решалась показать его окружающим. Подруг, как все запомнили, у меня не было, а Тот Человек видел только самые первые страницы и ушел, прочитав их, как мне показалось, в смятении. Лицо у него было словно у несчастливого отца в роддоме, увидевшего личико третьей по счету дочери. Одно из двух – либо мое сочинение было ужасным, либо прекрасным. Жаль, что Тот Человек не уточнил, какое именно «либо» относится к моей будущей книге.

Я узнала это через год – когда мой роман благополучно прошел стадии первого знакомства с редактором и перешел на уровень хорошей дружбы с директором издательства. Художники рисовали обложку. Редакторша с сачком бегала по страницам, вылавливая последних блох. Мне даже выплатили гонорар – полностью, и я успела потратить почти половину на какие-то дико ненужные и потому восхитительные вещи.

Звонок Того Человека вызвал меня на улицу – я откликалась на его звонки, как слуга в английских книжках на колокольчик хозяина.

Был чудный майский день – а я очень люблю май, несмотря на то что из года в год именно в этом месяце ко мне приходят сразу и томление, и страх будущего, и ужас, что все прошло и больше не будет ничего такого, ради чего стоит жить. Не стану описывать клейкие листочки и голубые, голубые, голубые небеса – я лучше опишу Того Человека, каким он стоял передо мной в тот чудный майский день.

У него было чужое лицо.

Когда мне рассказывают что-то важное, я вдруг начинаю разглядывать рассказчика пристально до смущения, порой обоюдного. Звук отключается, зато зрение обострено до предела – и я вижу в собеседнике именно то, чего хотелось бы не видеть. У одного важного и горделивого писателя вдруг обнаружились до отвращения маленькие ручки с короткими и какими-то недоразвитыми бледными пальцами. У пожилой дамы-критикессы из декольте торчат прорвавшие лифчик «косточки» – как у дохлой рыбы. У П.Н. в ушах шевелятся волосики.

А у Того Человека было чужое лицо.

Я не слышала, что он говорил, – точнее, почти не слышала: звук его голоса то включался, то выключался.

– Вышла книга… Хотел тебе рассказать… Издательство… Премия… Переводы…

Тот Человек пытался пересказать мне все свои планы разом – он верил, что его книга, словно ключ, откроет все двери, а там, за дверями, – успех, счастье, деньги и вещи: только ждут, чтобы их выпустили наружу. Горделивый писатель с недоразвитыми ручками после успеха своей книжки начал томно поджимать губы на фотоснимках и наряжаться в итальянские дизайнерские шмотки типа «а ты не летчик, а я была так Prada»… Пожилая критикесса в рыбьем лифчике более всего интересовалась стратегией и тактикой перехода из одного сословия в другое. Тот Человек даже пустил слезу, рассказывая о том, какой успех ждет его первую книгу.

– Но ты должна знать, – Тот Человек наконец глянул мне в глаза, и вновь я то слышала его, то не слышала. – Там есть переклички… заимствования… я вдохновлялся… твой образ… муза…

Он вручил мне бумажный кирпичик и убежал – да-да, именно убежал вверх по майской улице. Птицы нещадно свистали.

И вот он вновь передо мной, этот кирпичик, – книга, не открывшая, как ни грезил об этом автор, ни одной важной двери. Пожелтевшая от старости, с выцветшими страницами. Страшно, когда твои книги желтеют от старости – это все равно что видеть, как седеют твои дети.

Сами писатели, впрочем, тоже изрядно желтеют и выцветают с годами, но при этом упорно верят в свое мастерство и обвиняют в неудачах окружающий мир, сплотившийся в противоборстве. Их, пожелтевших и выцветших писателей, не отрезвляют ни полное забвение, ни даже нищета. Их не смущают распродажные цены на старые книги и полное отсутствие новых.

– Старик, я такую вещь задумал! – кричат они друг другу при встрече. – Это будет бомба!

И оба, пожелтевшие и выцветшие, прекрасно знают, что не будет у них ни бомбы, ни вещи. Ничего не будет, кроме расписных воспоминаний о ярком дебюте и горького чувства обманутого ожидания.

Я даже не догадывалась, что Тот Человек тоже, оказывается, пишет. К моему сочинительству он всегда относился с трепетом, но я была слишком неопытна, чтобы почувствовать в этом трепете не одну, а множество составляющих. Тот Человек страстно желал славы – и не той, которую могла ему дать фотокамера Фаина, а другой, вскормленной материнской надеждой, мечтой об успехе писателя.

Однажды он сделал первый шаг – украл у меня идею и под покровом ночи вынес ее под рубашкой, близко к сердцу. Идея не замерзла на ветру, а пустила корешки, и вскоре из нее выросла книга, экземпляр которой я сейчас держу в руках в полуденном зное сонной Пенчурки. Из автора я стала героиней – какое это унизительное состояние! Тот Человек все написал обо мне, все! Это был полный справочник по Гене Гималаевой, перелистывая который я дергалась, будто ела сырой ревень без сахара.

Он написал о том, что в дни месячных я неосознанно выбираю красный цвет в еде или одежде. О том, что я не умею застегивать лифчик, как все девочки – на ощупь, сведя крылья за спиной, – а переворачиваю застежку на живот. О том, что шнурки я завязываю двумя ушками, и о том, что у меня нет ни одной родинки на теле. О том, как я сплю – обняв подушку и согнув ноги, будто бегу во сне – как атлет на греческом килике. Он вывернул наизнанку все мои мысли, препарировал слова и похитил чувства. Он надругался надо мной, вынув из меня все, что было мной. Он подарил это своей героине – еле живой, тепловатой кукле по имени Жанна Ермолова. Как ни исхищрялся Тот Человек, выписывая словесные кренделя и вставляя в рот глиняной Жанне таблички с приказами, кукла не спешила оживать, но топталась по страницам романа неуклюже, как заглючивший Голем. Она, эта кукла, и вытоптала все живые ростки, из которых – при надлежащем писательском уходе – могла бы взойти настоящая литература.

Другую героиню я не знала – и не узнавала. На жену Того Человека, маленькую и горластую Свету, она точно не походила: но это не был и фантом. Слишком живой – в отличие от куклы Жанны – получилась эта Кира.

Как все читатели, я наделяю персонажей (чужих или своих) внешностью и потому так не люблю смотреть фильмы, поставленные по любимым книжкам: редко когда вкусы режиссера совпадают с моими. Киру я вообразила худенькой белокурой девушкой в очках, похожей на пионервожатую из «Березки», – Гера Иовлев женихался с ней, на мое горе, всю июньскую смену. Я, будучи ребенком, не могла внятно оформить своих претензий к очкастой блондинке – но меня раздражало в ней все, особенно ее длинная клетчатая юбка в крупную складку. «Клетчатая» – так я ее называла.

Да, Кира у Того Человека вышла, что там говорить, на славу – «моя» Жанна смотрелась неуклюжей идиоткой, и Кира вышибала у нее на ходу все опоры, одну за другой. Нечто подобное происходило и в моем романе, который я так подробно обсуждала с Тем Человеком.

Конечно, у нас получились совершенно разные книги, думаю я теперь.

Можно было и не психовать так, и не пытаться – безуспешно! – забрать рукопись из издательства. Мы приготовили из одинаковых продуктов непохожие блюда – но это я думаю теперь: взрослая, опытная, успешная Геня Гималаева, давно поставившая черный крест – как на чумной двери – на отношениях с литературой.

Но дело было не только в этом! Меня убило не столько воровство, сколько предательство. Тот Человек предал меня всем желающим – на суд, съедение и смех. Я с моей любовью, работой, с моим лицом и судьбой, с моими родителями и всей жизнью была распята на каждой странице его книги – вместе с моим старым домом и кошкой Шарлеманей (названной в романе просто Маней).

И вот теперь эта книга – снова у меня в руках. Я листала ее, перечитывала отдельные пассажи про Голема-Жанну и думала – как хорошо, что старые улицы, на которые мы приходим за переживаниями прошлого, меняются. Меняются так, что в них порой не остается ничего прежнего.

Недавно я ходила к дому, где живет мама Того Человека, – хотела вспомнить прошлое и погрустить, но не узнала окрестностей. На месте пустыря – небоскребчик с развеселыми балконами. Первый этаж занят банком и гастрономом. В окнах дома, до сих пор помнящего мои несчастные взгляды, – стеклопакеты и жалюзи.

Как это правильно, как гуманно! Страшно подумать, что было бы, если бы все важное для нас застывало неизменным во времени.

Книга-убийца с пожелтевшими, а местами даже заплесневевшими страницами тоже изменилась от времени – не только внешне. Героини – Жанна Ермолова и Кира – походили теперь на старых бумажных кукол, которых взрослая девочка откопала на заброшенном чердаке.

Успеха роман Того Человека не имел – как не заслужила его и та моя книга, о которой не сказали, помнится, ни слова даже самые добрые ко мне люди. Воспитанный человек – он ведь никогда не подаст виду, если в компании вдруг кто-то шумно испортит воздух. Вот и та моя книга стала чем-то вроде громкого и неожиданного звука, замечать который критики и читатели посчитали неприличным.

С произведением Того Человека вышло еще хуже: поначалу его вроде приняли, прочли и приголубили, как часто бывает с новыми авторами. И всё на том! Проза его была одной крови с теми дешевыми фильмами, где герои ходят с настриженными на плечи бумажками, изображающими снег, – эти бумажки у них никак не тают. Тот Человек подмечал детали, давил из себя метафоры, но и только! «Он был похож, она казалась, он видел в ней». Наверняка Тот Человек читал словари, отмечая липкими бумажками понравившиеся редкие слова, таскал повсюду за собой диктофон и с десяток блокнотов было разбросано у него по всему дому. Сейчас я думаю о Том Человеке – как навахо про индейцев анасази: «Кто-то древний».

В общем, книжка его поплавала на поверхности читательского рынка, а потом утонула. И жуткая Жанна, в которой отпечатались, как в доисторическом камне, все мои черты, тоже пошла на дно – к великому облегчению.

С Тем Человеком мы больше не виделись: он меня резко и страшно разлюбил. Книги я писать перестала, а дальше вы знаете. Дальше было телевидение.
Которое тоже теперь становится от меня все дальше.
Я подскочила на месте, обрушив долго ждавшую того книжную пирамиду. Сколько можно сидеть в Пенчурке? Зачем я дала Ирак себя уговорить?

– Женя, чем ты там шумишь? – простонала мама. – Сходила бы лучше за грибами.

Грибы… Шиитаке, портобелло, королевские устричные… О чем бишь я? Здесь, в пенчурских лесах, совсем другой ассортимент: подосиновики, опята, мои любимые лисички. Сделать бы сегодня ризотто с лисичками – наверное, даже мама будет есть!

И не думать, не думать, не думать ни о чем!

Я схватила первую попавшуюся корзинку, набросила на плечи куртку и скачками понеслась к лесу.
Пенчурские ребятишки, с которых смело можно рисовать иллюстрации к детским рассказам Толстого, раскрыв рты, смотрели мне вслед.

Глава двадцать четвертая,

в которой Геня ищет грибы, а находит сигнал

Деревня Пенчурка, куда я сама себя сослала, ничем не похожа на Болдино или даже Шушенское. Хотя природа вокруг такая, что Пушкин на моем месте (Александр Сергеевич, а не Аркадий Степанович) изыскрился бы стихами. Леса здесь выросли в незапамятные времена, в основном из корабельных сосен. А еще есть тут березовые рощи, ельник, полянки – все как надо: на целое стадо поэтов хватит и художникам останется. Местные жители относятся к лесам нецивилизованно – уважительно и боязливо, а леса платят им за это ягодами, грибами и боровой дичью, которую пенчурские мужички понемногу стреляют в сезон.

Ни грязных салфеток в кустах, ни втоптанных в землю пластиковых пакетов с надписью «Ашан», ни даже размокших окурков в пенчурских угодьях не увидишь – это практически девственный лес. Даже комары тут летают такие здоровые и разленившиеся, что умудряются вызвать к себе нечто вроде симпатии: в самом деле, как можно сердиться на таких бестолковых тварей!

Очередной комар лениво вился у меня над головой, присматривая подходящее для укуса место, – вот и я, успокоившись, точно так же лениво выбирала, куда бы отправиться наполнять корзинку. Лисички – прямо как живые! – полностью заняли мои мысли: опрятные желтые зонтики, которые никогда не бывают червивыми и очень-очень легко готовятся. Разумеется, именно лисичек духи леса мне сегодня дарить не собирались – ни одной желтой грибной семейки я не встретила. Зато набрала почти полную корзину великолепных подосиновиков, ножки которых походят на кожу небритых мужчин. Вот интересно, прельстила бы Того Человека эта метафора (которую, кстати, задолго до нас обоих представил миру Лев Толстой)? У Того Человека была очень белая кожа, так что отросшие за несколько дней волоски превращали лицо именно в такую подосиновость, значительно менее мягкую на ощупь.

При мысли о подосиновых щеках рука моя сама потянулась за телефоном, давным-давно выключенным по причине отсутствия сигнала. Он, телефон, лежал мертвым ископаемым в кармане куртки, ожидая периода раскопок. Каким же маленьким и ненужным выглядит этот прямоугольный предметец в лесу – даже мухомор смотрится рядом с ним внушительным и важным!

Я положила телефон в грибную корзинку и пошла себе по тропинке, как Маша без медведя. Сосны уютно шумели над головой, тихо подвывали комары – и кто сказал, что я не люблю российскую природу? Настоящее лето бывает только здесь.

До конца отпуска осталось меньше недели, скоро возвращаться в город. Знаете, как это бывает? Уезжаешь куда-нибудь и грезишь наяву, как в твое отсутствие все твои близкие подружились с твоими врагами, объединились и наслаждаются чем-то особенно прекрасным. Именно сейчас, думаешь ты, в кино идут самые интересные фильмы, в магазинах устраиваются распродажи за гранью добра и зла, и вообще жизнь больше всего напоминает тот идеал, в соответствии с которым она должна быть задумана.

Может быть, Ека уже заняла место главного режиссера? Или ее вышвырнули с позором и я никогда больше не увижу этой гадкой улыбочки?

Сосны одобрительно шумели, комары демонстрировали редкостную коллегиальность. Я шла, повторюсь, с корзинкой в руках и путаными мыслями в голове – натуральман, Красная Шапочка! Только Серого Волка не хватало для полной идентичности. И грибов-лисичек.

Тут я очень вовремя посмотрела на наручные часики и обнаружила, что они, поганцы такие, остановились. Я тоже остановилась: на месте стой, раз-два. И выяснилось, что я не понимаю, где нахожусь.

Знаменитая телеведущая и малоизвестная писательница Гималаева заблудилась в трех соснах!

В оправдание могу сказать, что люди в пенчурских лесах теряются регулярно – примерно с той же скоростью, с какой в них произрастают ягоды-грибы. Даже мои собственные родители, как вы помните, начали знакомство со староверами именно с того, что решительно заблудились в местных лесах. Почти каждую неделю к Пенчурке выносит неудачливых грибников и невезучих любителей природы – всем оказываются скорая географическая помощь и теплый прием. Насколько он может быть теплым в деревне, где на всех людей – три фамилии: Никишины, Егоршины да Агаревы.

Папа много раз говорил мне, что в лесах близ Пенчурки нашли приют не только местные староверы, но и оставшиеся невостребованными языческие божки, которые и развлекаются таким вот нехитрым способом, сбивая людей с верного пути.

Ветерок прошелестел по траве, и в двух шагах от тропинки я увидела самую настоящую лису – с большими ушами, длинными тонкими лапами и пушистым хвостом. Шерсть у нее на спинке блестела так, будто ее глазировали абрикосовым джемом. Лиса повернула тонкую мордочку и облизнулась. Возможно, она хотела намекнуть таким образом, что без лисички я все-таки не осталась – пусть и не в нужном виде и числе.

Я села на траву и задумалась. Для размышлений лучше места не найти: кругом деревья, деликатные звери и грибные корни, растущие, как известно, под землей на многие сотни километров. Вот я сижу сейчас, пригорюнившись, как сказочная девочка, оставленная помирать в лесу, а прямо подо мной растет мицелий. И если сейчас пойдет дождь, грибы попрут из-под земли, как античные воины.
Я вспомнила, как уютно бывает слушать дождь в деревянном пенчурском доме – кажется, что десять аккуратных секретарей шелестят пальцами по компьютерным клавиатурам.
Интересно, который час?

Телефон, как ни странно, включился сразу – на часах светилось 17.56. Не зря продавец расхваливал мне эту модель – якобы она каким-то таинственным образом сохраняет остатки заряда на долгое время… Родители, наверное, с ума сходят – при условии, конечно, что мама проснулась, а папа вернулся с пасеки. В Пенчурке папа превратился в убежденного пчелофила – и мед у него, правда, невероятный. Особенный. Очень вкусный.

Комары, летевшие за моим теплом стаей преданных вассалов, облепили мобильник и запищали – обсуждали, наверное, между собой, что это за штука и как ее лучше съесть. Один особо настырный кровосос попытался впиться в мониторчик, но тот вдруг засветился. Телефон звенел и вибрировал, комара (с инфарктом, не иначе) отнесло в сторону, а я выронила трубку из рук.

Потом, конечно, подняла, но ответить не успела. Сработал определитель номера – это звонил Дод Колымажский.
Звонил сюда, в лес, где мой чудом включившийся телефон чудом изловил сигнал! Не иначе что-то случилось! А если с Шарлеманей? Я оставила ее именно Колымажскому – отвезла вместе с мисочкой и переносным туалетом.
Сосны угрожающе зашумели. Не двигаясь с места, чтобы сохранить драгоценный сигнал, я набрала номер Дода.

– Слушаю вас, – вежливо сказал он.

– Давид, что случилось?

– Геня? Наконец-то! Где ты? Все еще в этой бородатой деревне? Вы там вообще знаете, что в мире происходит?

Колымажский так орал в трубку, что, честное слово, даже природа притихла. А я, как любой человек после такого вступления, подумала о самом страшном – что началась война. А что? Люди моего поколения выросли под «угрозы американской военщины» и песни о японских журавликах. Я до сих пор помню, как нужно вести себя во время всеобщей эвакуации, и умею быстро надевать противогаз.

– Идиот, она решит, что война началась! – закричал в трубке далекий родной голос. Ирак! Как я по ней соскучилась!

– Геня, возвращайся скорее! – торопилась моя помощница. Она говорила так, будто озиралась по сторонам. И опасалась не успеть закончить разговор. – В стране экономический кризис, у нас кризис жанра – и вообще ужас. Приезжа…

Она отключилась на полуслове, связь пропала, на дисплее высветилась ровная надпись: «Нет сигнала». Это были финальные титры.
Я поднялась на ноги и рядом увидела живое грибное море лисичек, а вдали за соснами – коренастые домики Пенчурки.

Глава двадцать пятая,

переломная

Родители разворчались: «Сначала приехала без предупреждения, теперь так же резко уезжает…» Они явно перестарались с брюзжанием и недовольством: из-под вороха эмоций выглядывали облегчение и даже радость. А что? Я прекрасно понимала родителей – к маленькой Генечке, которую они тетешкали тридцать шесть лет назад, взрослая лохматая телеведущая отношения не имеет. Детям в такой ситуации значительно проще – родители спустя годы остаются взрослыми и знакомыми, а вот сами отпрыски мутируют в толстых дельцов, стервозных училок или телевизионных звезд на стадии заката.

Кстати, в Пенчурке – закаты дивной красы. Я несколько дней караулила, когда солнце исчезнет с горизонта – не смоется по-тихому, как у нас в городе, а уйдет со сцены торжественно и гордо, будто заслуженная артистка, получившая главную театральную премию.

Пока мы с папой шагали по лесу к автобусной остановке, солнце копило силы для очередного яркого прощания и так жахнуло напоследок по стеклам фырчащего «Богдана», что я, каюсь, пожалела о том, что уезжаю. Все-таки здесь красиво. И староверы не такие уж страшные, какими их малевало воображение: тетки тем более, как говорилось, у них по домам сидят, а от теток, знаю по своему горькому опыту, в жизни все главные беды.

– Приезжай, дочка, когда захочешь, – сказал папа, уколов меня на прощание бородой. – Мы с тобой на рыбалку сходим!

Бедный папа! Так и не привык, что у него нет сына.
Я, между прочим, тоже не представляю собственную дочку. Девочку воспитывать намного труднее, чем парня, – очень много сверхзадач, большая часть которых мне самой до конца не ясна.
Вызванивать Колымажского, Ирак и Аллочку с Пушкиным я начала сразу после того, как пенчурские леса сменились инопланетным пейзажем Гадова – заводского городка с насмерть замученной природой. Кто-то мне рассказывал, что в Гадове жители поголовно болеют раком – верится легко. Вместо деревьев близ Гадова торчат высохшие палки, а земля здесь каменная, мертвая. В самом городке вздымались кверху трубы завода, похожие на гребенку с выломанными зубцами. Страшная сказка.

Колымажский, Ирак и Аллочка с Пушкиным не отвечали на мои звонки – более того, телефоны у них были отключены, а городские номера предлагали длинные гудки, распиливающие воздух, или равнодушный бред автоответчиков.

«Абонент временно недостоин…», – послышалось в очередной раз вместо «недоступен», и я, разозлившись, отключилась. Прислонившись к окну, рядом дремала уютная бабулька в беретике – от нее пахло точно так же, как от моей ба Ксени. Странно: человека нет, а запах, точнее, память о запахе живет. Пахнет лежалыми карамельками, камфарой, огуречным лосьоном и самую малость булочками. Булочками с корицей и сахарной пудрой. Я придвинулась ближе к бабульке и тоже уснула.

Разбудил меня громкий голос Остапа Бендера.

– Ты вообще где? – кипел П.Н., вопли которого не умещались в крошечной трубочке телефона. Бабулька уважительно отодвинулась.

– В автобусе, – шепотом ответила я, опасаясь разбудить спящих пассажиров.

– Она в автобусе! – хохотнул П.Н., как будто я сморозила нечто настолько смешное, что у него сил нет придумать ответную реплику.

– Правда, в автобусе, Павел Николаевич! Зря смеешься!

Впервые я услышала, как странно звучит со стороны это полувыкающее обращение. Недотыкомка… Ведь так – на «вы» и по имени-отчеству, говорят друг с другом только простонародные старички со старушками. Я немедленно исправилась:

– Зря смеетесь, над собой смеетесь! Мчусь домой, проехали Гадов. Везу грибы.

Последние слова прозвучали таинственно, как пароль, – я заслушалась сама себя.

– Какие грибы?.. – заинтересовался П.Н. – Давно я не вкушал грибов!

Я случайно включила режим громкой связи:

– Лисички, подосиновики и белые сушеные.

– О-о-о, – простонала трубка. – Я бы прямо сегодня пришел ужинать, но, знаешь, мама просила провести с ней вечер. А ты, Геня, завтра же с утра на работу – и грибы приноси. Не представляешь, как мне нужно с тобой поговорить. И посоветоваться… На самом деле, – сказал он, перед тем как проститься, – все очень плохо. А будет еще хуже.

– Мужики, – с пониманием кивнула бабулька в беретике, выслушавшая, как и большая часть пассажиров, весь мой разговор с начальником. – Ты же понимаешь, что ни к какой маме он не пойдет!
– И пугает, главное, – вступила соседка сзади, – «будет еще хуже!».
В сравнении с тихой Пенчуркой город наш выглядел так, как шалава рядом с отличницей. Оказывается, человеку нужно совсем немного времени, чтобы отвыкнуть от городской жизни, – я пугливо озиралась по сторонам, пробираясь по улицам короткими перебежками, как собака через многорядный проспект. Машины смотрелись убийцами; люди же говорили так громко, что непонятно было, как они умудряются различать посторонние звуки. Вот хорошо-то было в лесу, с комарами!

И дом мой любимый не порадовал. Без Шарлемани в нем было тихо и печально, будто на кладбище. Хорошо, что грибы – как малые дети! – требовали немедленного внимания, так что я, едва переодевшись и вымыв руки, бросилась готовить. П.Н. только рад будет, что назавтра его встретит не сырой продукт, а полноценный обед. Заготовки для ризотто с лисичками, жюльена из подосиновиков и грибного супа я сделала за полчаса – вот как соскучилась! А ведь на кухне даже воздух застоялся, да и свежих продуктов не было – с утра придется заехать в «Сириус».
Впрочем, почему с утра?
От машины я тоже отвыкла – не сразу вывела ее с места на стоянке, и не то насмешила, не то перепугала охранников дергаными резкими движениями.

Телефоны Аллочки, Пушкина и Дода по-прежнему молчали, зато откликнулась Ирак:

– Ты в городе? Радость-то какая!

– Может, хотя бы в двух словах расскажешь, что происходит? – взмолилась я. – Чувствую себя как Робинзон Крузо в его худшую минуту. Ну или как «Я из лесу вышел, был сильный мороз».

– В двух словах не помещусь, – сказала Ирак, – а потом, у нас разговоры прослушивают. Только при личной встрече, Геня, прости. Приезжай завтра пораньше. Дод тебе шлет привет и обещает подкинуть к вечеру Шарманку. Пока!
Ирак почему-то не может выучить имя моей кошки и называет ее всякий раз по-новому. И как это понять – про разговоры? Кто их прослушивает?
Парковка «Сириуса» была сплошь заставлена машинами, несмотря на поздний час. Большей частью, разумеется, джипы. Мне пришлось ехать к самой крыше и романтически вставать там под самыми звездами.

Я волновалась – как всегда, перед встречей с продуктами. И с поклонниками.

Я была дома, но при этом чувствовала себя так, словно в лесу.
Отсюда, с парковки «Сириуса», Пенчурка увиделась мне прекрасной и просветленной, землей обетованной. С ужасом я отметила, что начинаю, кажется, понимать родителей. Быть может, это старость?
Если бы мне кто-нибудь сказал, что поздним вечером в «Сириусе» собирается такая толпа, я посоветовала бы этому кому-нибудь начать писать фантастические романы. А ведь это правда – море людей разливалось по магазину, и я далеко не сразу ухватила свободную корзинку. Точнее, у меня увели практически из рук несколько штук подряд, пока я не рассердилась и не повисла на очередной каталке всем своим телом.

– Девушке плохо! Девушке плохо! – закричала во весь голос объемистая тетка, которая сама же до этого и пыталась отнять у меня корзинку, а теперь орала и на глазах превращалась в хорошо известную мне и, без сомнения, вам гастрономическую критикессу Нателлу Малодубову (в миру – Наталья Восхитина).

Знаете, бывает смотришь и видишь, как из чужой человеческой особи стремительно прорастают знакомые черты. Может, и не знаете – это явление не из затрапезных. Не всем удается увидеть, как лопаются древесные почки, как гаснут городские фонари…

– Геня, ты? – завизжала Нателла, налетая на меня с такой страстью, будто она на диете, а я – шоколадный торт. Естественно, праздные покупатели тут же последовали ее примеру и начали со всех сторон окружать меня и мою каталку, толкая друг друга локтями.

Спасибо тебе, Нателла! Именно сегодня вечером – без косметики, в комариных укусах – я представляла собой самое аппетитное зрелище для своих поклонников! Впрочем, бывали случаи похуже: однажды поклонницы обложили меня в женском туалете супермаркета «Весенний», когда я выходила из кабинки под звук автоматического смывателя. А незабываемая сцена в Макдоналдсе? Меня всего лишь накрыло летним дождем, спряталась переждать его, но разве кто-то поверил, что пришла я сюда не за чизбургером?

Нателла бесцеремонно взяла меня под мышку – как куклу наследника Тутти – и потащила прочь – нас провожали возмущенные людские крики и тихий шелест мобильных фотокамер. Я исхитрилась помахать всем рукой на прощание – не люблю разочаровывать публику!

Мы вышли (точнее, Нателла вышла, а я покорно семенила рядом) из «Сириуса» на свежий воздух – темнота, как всегда летом, была словно ненастоящая. Как будто все договорились просто поиграть в ночь.

Я так устала, что возмущаться не было сил. Нателла – женщина крепкая как телом, так и духом, спорить с ней бессмысленно. Кстати, за долгие годы нашего знакомства она ни в чем, да и ни в ком, ни разу не ошиблась.

– Где ты бродишь, Генечка? – спросила Нателла и, спасибо ей, поставила меня наконец-то на пол. – Ты ничего не знаешь, по глазам вижу. У вас на канале творится такое, что даже мировая экономика отдыхает, хотя тоже, знаешь ли, всеобщий кризис. Упадок и депрессия. П.Н. собрался продавать канал по дешевке. Спроси, кому.

– Кому?

Нателла повела бровями, как другие женщины поводят плечами.

– Юрику! Гаденыш вовремя подсуетился. И пусть продает! Иначе по миру пойдете. – Но мы же всегда были… Мы приносили…

– Были, приносили! Геня, проехали. Есть еще одна новость – неприятная лично для тебя. Сгруппируйся, хотя я не верю, что это кому-то помогает.

Я тем не менее сгруппировалась. И начала дышать, как телевизионные актрисы дышат во время телевизионных родов.

– У вас там в последние месяцы окопалась одна редкостная… – Тут Нателла Малодубова употребила неприличное слово, заставившее проходящих мимо парнишек тревожного возраста уважительно присвистнуть. – Она работала у моего Гриши и полностью его обесточила. Выпила, понимаешь?

Я попыталась представить, как Ека пьет кровь бело-розового, лелистого повара Гриши, и, к удивлению своему, нашла эту картинку убедительной.

– Она талантливая, стерва, – вынужденно признала Нателла, – и хочет царствовать безраздельно. Юрик дает ей полный карт-бланш, а потому выступил перед П.Н. с удивительным предложением. Он, Юрик, сохраняет все ставки, программы и проекты, оставляет за П.Н. творческое руководство и директорство, но с телеканала «Есть!» должен уйти один человек.

И этот человек просидел последние две недели в каких-то мансийских лесах!
Нателла трясла меня за плечо со всей силы – а силы у нее о-го-го.

– Тебе надо срочно что-то делать, – сказала Нателла. – Я бы на твоем месте даже не ходила завтра на работу – это бессмысленно. Я говорила и с Пушкиным, и с Аллочкой, они все мне звонили и рыдали, как осиротевшие дети. Но они не будут спорить с П.Н.: терять работу по нынешним временам слишком большая роскошь.

Нателла явно хотела продолжить разговор, но вежливостью в тот вечер я не отличилась – пробормотала что-то и ушла, неблагодарная, обратно, в теплые объятия «Сириуса». Взяла, на сей раз без проблем, каталку и пошла по своим бывшим владениям, собирая продукты с полок, как фрукты с деревьев. Я могла думать только о блюдах, которые собиралась готовить нынче ночью, – вспоминала рецепты, радовалась ровненьким, как новые туфли, баклажанам и чудесным спелым артишокам. Но судьбе показалось, что на сегодня с меня не хватит. Свернув в мясной отдел, я столкнулась корзина в корзину с Тем Человеком.

Железо брякнуло, мы отскочили друг от друга, но тут же вспомнили, что оба – культурные люди. Выдавили по жалкой (у меня) и снисходительной (у него) улыбке. Я зачем-то начала разглядывать его покупки, живописно сваленные в корзину. Когда видишь у возлюбленного туалетную бумагу, махровые мочалки и, например, фасоль в собственном соку, это изрядно снижает романтический градус. Тот Человек безуспешно пытался отвести корзину в сторону от моего пронизывающего, как холодный ветер, взгляда, но не зря же я вела первые выпуски «Сириус-шоу»! Мороженая свиная шея, конфеты «Метелица», молоденький, едва оперившийся чеснок, прыщавые желтые яблоки.

В мясном отделе у Мары Михайловны – настоящий холодильник, что и требуется уже почившему мясу. Мы с Тем Человеком были еще живые – с виду по крайней мере – и потому явственно, на глазах, замерзали.

– Холодно здесь, – светски промолвила я.

И Тот Человек вежливо согласился:

– Как в холодильнике.

Настоящий писатель, не правда ли? Тут же нашел подходящее случаю, неизбитое сравнение.

– Что твоя мама?

Не знаю, зачем я спросила о маме. А не о жене Светочке, для которой – несомненно! – в корзине припасены две коробки зефира и шоколадный торт.

– Мама сильно болела, но сейчас тьфу-тьфу, спасибо.

Когда Тот Человек говорил это, он был очень похож на П.Н., рассказывающего о Берте. П.Н. невозможно любит свою мать, и ему плевать хотелось на ее странности. Мать избалована им, как маленький ребенок, – задаренная и закормленная старушка.

– Может, хочешь сегодня поужинать у меня? – Я спросила это, зажмурившись, и, разумеется, Тот Человек испуганно замотал головой и скорей-скорей повез свою корзину прочь из холодильника, на ходу прощаясь со мной и задевая локтем подложки с розовой, как пион, телятиной.

Чудная телятина! Хотела бы я сказать то же самое о своей жизни. Тот Человек уходил из нее, а я смотрела ему вслед с сожалением – мне часто бывает точно так же жаль второстепенных героев из любимых книг. Авторы избавляются от них с легкостью, как молодайка от нежеланных детей, а я тоскую и до самого финала мучаюсь разлукой.
В мясном отделе между тем становилось все холоднее – я промерзла до костей, с пониманием глядя на кроликов в состоянии трупного окоченения, и думала: как же они похожи на кошек! Знакомый мясник рассказывал мне, что кроликам специально оставляют меховые «носки» во время свежевания – дабы никто не заподозрил в них кошек.
Я покатила к выходу, печально разглядывая первых, вторых и сотых встречных – в такие минуты, как сейчас, я поменялась бы с каждым из них, не глядя на судьбу, в лицо и в душу.

Вот, например, уставшая женщина с тремя пареньками мал мала меньше – детям, по моему некомпетентному мнению, давно пора спать, но пареньки бодры и свежи: облепили мамину каталку со всех сторон, успевают стаскивать с полок коробки с хлопьями и еще какую-то яркую дребедень. Я с удовольствием махнусь судьбой с этой женщиной – вместо хлопьев я приготовила бы малышам такие блинчики! Такие гамбургеры – с каперсами, домашним томатным соусом, куриными котлетами! Я бы готовила им с утра до ночи, и, конечно, читала бы им книжки про каких-нибудь суперменов, и гуляла бы с ними в парке. А эта женщина пусть разбирается с моей жизнью!

Я чуть было не подошла к многодетной маме, но на пути удачно выросла очередь в кассу. И это в десять часов вечера! Зеленая от усталости, как та часть лука-порея, которую обычно не используют в рецептах, кассирша отбивала покупки, а женщина с тремя детьми пристроилась за мной.

– Мамочка, мамочка, – канючил один из мальчишек, – ты приготовишь нам прямо сегодня такие же драники, как у Еки Парусинской?

– И такой же шукрут, – пробасил второй.

– И такие же маффины, – запищал третий.

– Все приготовлю, но завтра, – сонным голосом пообещала мать, выкладывая покупки на ленту. И вдруг рявкнула, будто очнувшись: – Митя! Ваня! Алеша! Прекратите трясти тележку!

– Извините, – обратилась я к ней, дружелюбно протягивая табличку с надписью: «Следующий покупатель». Женщина без лишних благодарностей взяла табличку, глядя на меня совсем не так любезно, как предполагалось.

– Извините, – повторила я, – ваши дети так гладко выговаривают слова «шукрут» и «маффины»… Вы, наверное, очень ими гордитесь?

Я заискивающе улыбнулась одному из пареньков, конопатому, как перепелиное яйцо, но яйцо даже не подумало вернуть мне улыбку.

Мать, впрочем, смягчилась:

– Они без конца смотрят канал «Есть!». С тех пор как там появилась Ека Парусинская, просто сладу нет. Все, что она готовит, я должна немедленно подать на стол.

Счастливая мамаша доверительно наклонилась, так что на меня напахнуло ее дрянными духами:

– Наш папочка, между прочим, тоже большой поклонник этой Еки. Считает, что она спасла канал от разорения и, может быть, они не загнутся в кризис.

Я кивала и думала: эта женщина, с ее детьми и дух а ми, она что, не узнает меня?

– Девушка, вы платить будете или просто так здесь все разложили? – зеленая кассирша, подписанная в области кармана «Татьяной Дуровой», смотрела на меня сурово и устало, как ночной страж, поймавший наконец на рассвете мелкого хулигана и прижавший его к стенке. Тушь с ресниц кассирши ос ы палась и застряла в морщинах мелкими пятнами – будто маковые зернышки в складках сдобных булок.

Она меня не узнала, эта зеленая Татьяна, как не узнали меня многодетная мамаша и ее перепелиные дети – «большие поклонники канала «Есть!». Деньги полетели из моего кошелька шелестящим дождем. Ребенок сзади (Митя? Ваня? Алеша?) сказал: «Вау, круто!»

Они все забыли меня – не прошло и месяца, как мой город, моя работа и даже «Сириус» перестали обо мне вспоминать. У них была теперь Ека Парусинская, и ее было вполне достаточно. А на мобильные телефоны нас с Нателлой снимали просто потому, что выглядели мы обе уморительно.
– Мама, я вспомнил эту тетю! – взвыло наконец дитя-яйцо. – Она раньше вела передачу на канале «Есть!», но она не умеет готовить так, как Ека!

Глава двадцать шестая,

в которой Ека считает цыплят

Ека лежала на спине в позе покойника, положив голые ноги на спящую кошку. Зеркало отражало неподвижность, превращавшую Еку в статую старинной королевы, в надгробиях которым по обычаю подкладывали под ноги любимое животное. Собаку или, вот именно, кошку.

Умирать вопреки отражению Ека не собиралась. Надо быть совсем уж ненормальной, чтобы скончаться в час триумфа. В античности было дело – фанаты кричали великому атлету: «Умри, Диагор! Тебе нечего больше желать!» Диагору, может, и нечего было желать, а вот у Еки Парусинской оставались незаконченные дела. Последние штрихи. Ека любила, чтобы все было сделано красиво – этому научила ее в детстве бабушка.

Выглядела Ека так, словно позировала сразу восьми камерам. Не беда, что единственная зрительница кошачьего рода уснула крепким сном. У Екиной кошки не было имени, потому что в нем не было надобности. Зато у Еки теперь было имя, да какое!

Ека Парусинская лениво протянула руку к телефону – двадцать три пропущенных звонка от П.Н., десять от Иран, четырнадцать от Юрика. Семь сообщений от доктора Мертвецова, три – от Юли Дуровой-Пушкиной. Смотреть дальше Еке стало скучно: уж слишком все было предсказуемо, как в примитивном рецепте для начинающих. Сегодня вечером Ека не хотела общаться даже с П.Н., что говорить о какой-то Дуровой-Пушкиной! Сегодня ей хотелось побыть с собой наедине, прислушаться к своим чувствам и подготовиться к завтрашней встрече. Гималаева вернулась… Вернулась, милая, и даже не догадывается о том, какие руины ее поджидают.

Ека засмеялась, безымянная кошка недовольно мявкнула. Эта кошка никогда не мяукает, как другие, – она говорит что-то похожее на «мне-мне-мне».

– У тебя даже кошка необыкновенная, – сказал на прошлой неделе влюбленный доктор Дениска Мертвецов.

Доктор Дениска изрядно наскучил Еке, но избавляться от него было еще рано – хотя этот запах зеленого мыла, бррр, невыносимо! Красота, конечно, важная вещь, но Ека точно знала, есть кое-что более важное: молодость. Молодость свою Денис Григорьевич терял стремительно, на глазах, и с ней вместе уходило то единственное, что ей в нем по-настоящему нравилось, – умение метко и цинично шутить. Первая за всю жизнь влюбленность превратила доктора Мертвецова в скучнейшую персону, каких Ека навидалась и в университете, и за границей, во время учебы.

Милашка Павел Николаевич – совсем другое дело. Ека с детских лет была неравнодушна к «самым главным» – это в ней кричала во весь голос психология нищенки. Да-да, нищенки – Ека и сейчас с удовольствием экономит на мелочах, талантливо утилизует залежавшиеся продукты и триста раз подумает, прежде чем потратить личные деньги. Самый главный П.Н., хотя и вырос в скромном семействе, за долгие годы успеха привык жить совершенно иначе, но благодаря Екиной трогательной привычке экономить блазированный шеф словно вернулся в далекое детство.

Ека вообще много что заново вернула самому главному начальнику – он у нее на глазах распушался, как любимый кот в бездетном семействе. Ека протоптала дорожку в дом П.Н. – правда, она не слишком понравилась Берте Петровне, но старушка хотя бы сделала вид, что ничего не имеет против. Ека не знала, что в ее отсутствие Берта просто из себя выходит, ругая новую ставленницу забористым южным матом. «Как же ты, Павлуша, как же ты мог так поступить с моей Геничкой?» – кричала Берта Петровна, но П.Н. умело направлял тему: «В самом деле, мама, из-за чего сыр-бор? Геня в отпуске, она скоро вернется, никто ее не отстраняет и не увольняет. Сыграем партию в скребл, да?»
«Пока не увольняет», – уточнила бы Ека, случись она поблизости. Чаще она случалась близ бывшей подруги Берты, замечательной матушки Юрика Карачаева. С Мариной Дмитриевной Ека виделась регулярно, как с лечащим врачом, и советовалась с ней обстоятельно по всем важным и неважным поводам.
…Ека встала перед зеркалом, втянула щеки и живот. Красавицей она как раньше не была, так и теперь уж точно не стала. Лицо преобыкновеннейшее, таких сто штук на каждом переходе. Грудь – два дверных звонка. На шее ожерелье веснушек. Ноги короткие – где-то Ека читала, что женщины с короткими ногами устойчиво стоят на земле. Не в том смысле, что не падают, а в том, что изрядно преуспевают в жизни.

– У вас, девочка моя, такая молодая кожа, каких я даже у молодых давно не видела! – восхищалась недавно Вовочка, личный косметолог Гени Гималаевой.

У Гималаевой, по сообщению Вовочки, куча проблем с лицом – и если бы не усилия ее, Вовочки, Геня выглядела бы так же привлекательно, как утюг. Даже если поделить эти откровения на восемь, как обычно Ека и поступала с болтливыми людьми, все равно приятно было думать, что у Гималаевой есть и такие проблемы. Может, ей кто-нибудь подливает в кушанья аква-тофану?

Ека набросила халат – белый, как подобает птенцам святого Лаврентия. «Переверните жаркое, оно почти готово!»
Покровитель грешников, пожарных, библиотекарей и поваров святой Лаврентий был первым, кто встретил Еку в Риме. Ее вместе с прочими ученицами поселили в монашеском общежитии, в двух шагах от церкви Сан-Лоренцо-Фуори-ле-Мура.
Окраина громадного города, монашки-сореллы, строго глядящие за молодыми девицами в ожидании экзамена на кухарей нижней ступени. Ека была много старше всех, к тому же знала латынь, вот почему сореллы разговаривали с ней доверительно. Приравнивались. Перемигивались – мы-то с вами, с высоты возраста понимаем…

Ека думала лишь про экзамен – и не обижалась. Она всегда была мономанкой – отдаваясь единственной идее, не позволяла себе распыляться на мелочи. Вечером накануне экзамена в общежитии случился потоп – не Великий, конечно, но вполне выдающийся для того, чтобы сореллы пришли в ужас и одновременно с этим, разумеется, в экстаз. В общагу вызвали иудраулико – этим словом в Италии называют сантехнических слесарей.

Наверное, никто в мире так не боялся прихода иудраулико и так не ждал его, как укрытые от мира монашки и девицы со всего света, собравшиеся под одной крышей в ожидании экзамена. Ну он и пришел – в кудрях, с белейшими зубами, в узком комбинезоне. Сореллы мрачно сопровождали его: одна шла спереди, другая – сзади, дабы ничто не угрожало целомудрию самих сестер, а также вверенных им девиц. Только факелов не хватало – впрочем, не хуже факелов сверкали очи монашек.

Ека увидела иудраулико, и чувства ее, запертые в дальнюю комнату, тут же дали протечку. К тому же звали его Лоренцо – как святого покровителя поваров.
– Перевернись, жаркое! – пошутила Ека, когда они остались с  иудралико вдвоем. И передразнивали постные лица несчастных сорелл…
Ека любила вспоминать европейскую учебу, те счастливые дни в лучших городах мира. Она никогда не жалела о том, что выбрала кружной путь к успеху.

Как прекрасно было в Риме – аппетитном Вечном городе, где люди так много думают о еде! Даже старинные римские здания казались Еке съедобными, поджаристыми, словно миндальные печенья. Кладка старых стен напоминала нугу с орехами – в роли орехов выступали более поздние по времени кирпичики.
А Париж? Там даже воздух пропитан масляными бриошами да круассанами! Впрочем, в нашем городе – пусть он не Париж и не Рим – тоже много чего носится в воздухе, и это главное, Ека! Это самое важное и нужное. Париж и Рим никуда не сдвинутся с места, а здесь нынче так горячо, что самое время ковать.
С удовольствием оглядела Ека свою почти пустую комнату. По сравнению с ее квартирой дом П.Н. выглядел дачей, куда свозят ненужные вещи несколько поколений разных семей – например, стол Берты, заваленный бусиками всех цветов и размеров, напоминал лодку индейца, только что выгодно продавшего Манхэттен. Зато кухня у Еки устроена так, что ни один профессиональный повар не найдет к чему придраться – кухню можно запросто снимать в любой из программ канала «Есть!». Лучше всего, разумеется, в «Ека-шоу» – первом авторском проекте Еки Парусинской, самой популярной и рейтинговой ведущей за всю историю канала. Как вы сказали, «Гениальная кухня»? Не припомню такой. И зрители не припоминают!

Тихушница Аллочка, которую Еке не удалось ни очаровать, ни припугнуть, до последнего возражала против скоропалительного (ее словечко!) решения П.Н., но директор проявил наконец характер. И последовательность.

Ека замечательно помнила, как П.Н. впервые пришел к ней «с серьезным разговором» – этот необычнейший из всех директоров никогда не требовал от подчиненных явиться на ковер, но сам всегда врывался в кабинеты и орал с такой силой и душой, что собаки на улицах поджимали хвосты.

За обедом в тот день во весь голос звучала греческая тема. Славочка – малахольный оператор Гималаевой, которого Ека при первой же возможности вышвырнет с канала, после каждого нового блюда утомительно говорил: «Эвхаристо». Подавали: холодный душистый дзадзыки, фаршированные помидоры с особенной приправой, купить которую можно только на Крите, еще были осьминоги гриль.

Доду Колымажскому (второй малахольный) не повезло: ему достался осьминог с глазами, и глаза эти выпали прямо в тарелку. Дежурному повару тоже не повезло – от стыда он чуть не съел свой колпак. В мусаке, на тонкий Екин вкус, было слишком много корицы, зато десерты оказались безупречны – домашнее мороженое с медом и крохотные пирожные «кадаифи» из тестяных ниточек.

П.Н. к обеду опоздал, вырос над сотрудниками как живой укор и защелкал пальцами, вспоминая потерянную мысль. В поисках утраченных мыслей… К счастью, очередное удобство жизни большого начальника состоит в том, что ему нет нужды тратить силы для выражения всем понятных, еще в полете изловленных слов.

– Вы чем-то недовольны, Павел Николаевич? – спросила Ека. Смотрела она при этом в пустую тарелку шефа, поверх которой лежала десертная ложечка. Словно точки над буквой Ё. – Салфет вашей милости, – поклонилась вдруг Ека и протянула директору бело-синюю салфеточку.

– Красота вашей чести! – просиял П.Н. и неожиданно для трудового коллектива принял салфеточку, уселся рядом с Екой и кивком попросил трясущегося от страха дежурного принести ему порцию мусаки.

– Как было во Франции? – продолжала Ека.

– Ах да! – сказал П.Н. – Во Франции все было прекрасно, пока меня не убедили прервать отпуск. Оказывается, у нас тут происходят странные вещи и необъяснимые совпадения. Воровство рецептов, одинаковые меню, заваленные программы…

– Минуточку, Павел Николаевич, – вмешалась Аллочка. – Мне кажется, кое-кто решил сделать из кое-кого козла отпущения.

– Точнее, козу, – уточнил Дод Колымажский.

– Кое-кто, кое-кого, – поморщился П.Н. – Так хочется, дорогие мои, пройтись по вашей речи редакторским карандашиком. Например, считали ли вы, сколько у вас слов-паразитов?

– У меня слово-паразит – «зарплата», – натужно пошутил Колымажский, но никто даже из вежливости не улыбнулся. Запасы вежливости у всех были на исходе. Если не на нуле.

– Насчет козла отпущения могу сообщить следующее. – П.Н. с аппетитом ел мусаку. – Я в свое время приятно удивился, когда узнал, что с этим козлом все обстояло непросто. В иудаизме козлом отпущения называли особое животное, которое по случаю праздника Йом Киппур отпускали в пустыню после символического возложения на него грехов всего народа. Отпускали! А не сжигали, как другого, несчастного козла, на которого пал жребий. Впрочем, козлу отпущения повезло немногим больше: в пустыне его приводили к скале Азазель и все-таки сбрасывали оттуда в пропасть.

– Ну вот видите! – засмеялась Ека.

Аллочка, глаза которой леденели на глазах, как формочки с водой в морозилке, сказала:

– Павел Николаевич, если вас не устраивают эвфемизмы и местоимения, давайте говорить открыто. Я считаю, что на канале сознательно разжигается вражда, мешающая нашему общему успеху. Здесь нет Евгении, я не буду говорить об отсутствующих, но Екатерина могла бы…

– Я уже говорила об этом вчера, Павел Николаевич, – задрожала Ека, – и повторю еще раз, если вам требуется, Алла! Я не воровала рецептов у Гималаевой, мне это без надобности! Я могу придумывать рецепты каждый день, хоть по сто штук. Вот, кстати, приглашаю всех сегодня на презентацию моего нового меню. Придумала в свободную минутку!

– Что за меню? – П.Н. так резко развернулся к Еке, что локон страсти поднялся с его макушки и секунду дрожал на ветру.

– Все очень просто. Карри с курицей, перцем и шампиньонами. Салат с маковым соусом. Пирог с томатами. Новый чаудер с раковыми шейками, крабами и форелью. Польпетте. Кофейные кексы и физалис с жидким зефиром. А насчет того, кто у кого ворует, то… Иран, будет лучше, если ты сама расскажешь…

Прозелитка Иран взмахнула широкими ладонями. Руки этой девушке достались из другого комплекта (небесная шутка): узенькие запястья, крупные кисти и толстые мощные пальцы. Иран долго страдала из-за этих рук, втайне мысленно примеряла чужие, изящные, с тоненькими пальчиками, пока Ека не объяснила: изящных рук в мире пруд пруди, а у Иран ласты изготовлены по специальному проекту. Так и носи их с удовольствием! Ека даже подарила Иран стопку звонких браслетов, чтобы подчеркнуть необычие рук, но Иран носить браслеты пока стеснялась. Может, однажды, она все же осмелится и наденет их – от запястья до локтя будут сиять тоненькие блестящие наручники!

Итак, все смотрели на Иран, пока она, размахивая руками, рассказывала.

За день до первого эфира Еки Геня проникла к Парусинской в кабинет и подошла к ее компьютеру.

– На цыпочках подошла? – спросил Дод Колымажский. – Воровато озираясь? А ты где в это время сидела, Иран? В шкафу?

Аллочка преглупо хихикнула. Иран же, с достоинством обмахиваясь невероятными руками, словно пальмовыми ветвями, продолжала рассказывать, не глядя, впрочем, никому в глаза.

Шкафа в кабинете Парусинской нет, и это обстоятельство отлично известно как Доду, так и всем присутствующим. Шкафа нет, но есть большая тумба с телевизором, и так получилось, что Иран необходимо было поменять в телевизоре кое-какие настройки, и она сидела перед ним на корточках, а сзади кто-то очень промыслительно оставил большое вертящееся кресло. Так что Иран видно не было, а телевизор орал во весь голос, заглушая скрипы и шаги. Геню Иран заметила сразу: вначале она хотела встать и поздороваться, но Геня вела себя очень странно…

– …и ты решила понаблюдать за ней?! – возмутилась Ирак.

– Ну, в общем, это получилось само собой, – сказала Иран. – А ты бы, конечно, закричала во весь голос: «Привет, дорогая, зачем лезешь в чужой компьютер?»

– Кроме того, – деликатно заметила Ека, – она не просто залезла в мой компьютер. Она украла новые рецепты!

– И ушла, воровато озираясь! – Иран победно смотрела на Дода Колымажского.

– Так. – П.Н. отодвинул тарелку с недоеденной мусакой. – Лично мне все ясно. Я сам поговорю с Геней… или нет, Аллочка, ты поговоришь. Скажешь, что ей нужен отпуск. Всем остальным – не лезть сюда, ясно? Ирак, тебя особенно прошу – без мелодрам и откровений!

Ирак обиженно пожала плечами.

– Кстати, я давно просил сделать мне зеленый хоегушт . – П.Н. явно подлизывался к Ирак, и Ека взяла это на заметку. Восточная кухня была у нее не в козырях.

– А лично мне ничего не ясно, – ворчала Аллочка, покидая кухню. Дод и Пушкин послушно, как болваны, кивали. – Зачем Евгении эти рецепты? Она своими отлично обходится!
Ека вежливо улыбнулась Аллочке и хлопнула дверью прямо у нее перед носом.
Презентация меню прошла на ура – даже Ирак впечатлилась, а Юрик в открытую записывал рецепты на салфетке: «Польпетте» – плоские котлетки, на которые выкладываются помидорные дольки, моцарелла и анчоусные крестики».

…Сегодня Ека не собиралась готовить ничего выдающегося. Будет быстрый ужин на двоих. П.Н. заглянет через пару часов и с порога начнет раздувать ноздри. Но даже если он передумает и отменит визит, все равно Ека уже не способна обойтись простенькой закуской даже для себя самой – привыкла готовить и есть так, словно от качества еды зависит жизнь.

– Есть! – сказала Ека, как военный, откликаясь неизвестно на чей приказ, и покрепче завязала тесемки фартука.

Неиссякаемый источник многих познаний, П.Н. однажды поведал ей, что в русский язык слово «есть» в его военной ипостаси прибыло прямиком из английского. Что британское «йес» переродилось в славянском понимании в подходящее по звучанию, родное и съедобное «есть».

«Не помню, откуда я все это помню», – кокетничал П.Н, подбирая корочкой домашнего хлеба ароматнейший соус из томатов с базиликом (у итальянцев это называется, насколько известно Еке, «набивать башмачок»).

Вечер пришел прохладный, поэтому можно сделать сытный фасолевый суп – с красным перцем, сливками, табаско и колбасками пяти сортов. Фасоль, ясное дело, тоже трех сортов – белая и красная, приготовлена заранее, зеленую придется разморозить. Ека хлопнула дверцей гигантского морозильника (в плохих фильмах такие морозильники никогда не используются по прямому назначению). На закуску – холодные «пирожные» из слабосоленой семги, авокадо, очищенных томатов, сверху кокетливо присыпанные розовым перцем. Основное блюдо – камбала, ради которой Ека с утра ездила к секретному поставщику, – будет подано на троне из рукколы, с красной икрой и шалотом. Десерт – открытый песочный торт со сливочным кремом, абрикосами и фисташковой пылью.

Как жаль, что с людьми никогда не получается ладить так же легко и просто, как с продуктами! Например, Аллочка Рыбакова могла бы служить идеальным ингредиентом для кучи блюд – она замечательно сочетается с окружающими, но при этом сохраняет собственный вкус. Ирак, будто пряная приправа, украшает пресное общение, но не рвется солировать в блюде…
Увлекшись размышлениями о людях и продуктах, Ека готовила механически, не вдумываясь и не вглядываясь в то, что получалось. А ведь ее наставник, знаменитый итальянский шеф Эмилио без конца повторял: «Не отвлекайся во время готовки, Катарина! Хороший повар всегда помнит о том, что именно он сейчас делает, и потому отслеживает работу на всех ее этапах!»
Ах, уж эти дорогие коллеги… Прежде чем они стали дорогими коллегами, Ека изучила каждого вдоль и поперек! Она знала их лучше, чем самый близкий друг и самый пристрастный родственник. До появления Еки на телеканале «Есть!» все эти Аллочки, Пушкины, Ираны и Ираки сидели на своих местах крепко и ровно, как листы в новенькой тетрадке. Но вот явилась она и рванула страницы за угол! Так рвут их только ради срочной записки – и некоторые листы отходят ровно, а некоторые сидят так крепко, что отдирать их приходится по живому, оставляя под скобками бумажные ошметки. Пушкин, например, замечательно ненавидит Еку, но, будучи лицом всецело зависимым, исполняет все, что она попросит. Романтическая дура Иран и вовсе не представляет жизни без своей Катрин – все ждет и ждет революции на отдельно взятом телеканале! Вот только Ирак – тяжелый случай патологической верности – никак не желала сдавать позиций. Кроме того, в Екином списке были не определившиеся по сию пору персонажи. Бездарный повар Гришка Малодубов со своей ядовитой женой. Директриса «Сириуса» и вечная любовница Екиного спонсора, старая толстуха Мара. Про Аллочку сказано столько, что Ека даже думать о ней больше не хочет, по крайней мере сегодня. Зато в рукаве лежал козырный туз: вечная любовь Гени Гималаевой – завистливый сочинитель Владимир. Лежит и ждет указаний!

Ека так увлеклась своими мыслями, что чуть не упустила важный момент – когда томаты будут готовы к бланшировке. Неудачные томаты: кожица сходит с трудом, и мякоть слишком жесткая. Семга, которую Ека принялась рубить острым ножичком, слегка припахивала. Авокадо под кожурой оказалось сплошь покрытым мерзкими черными пятнами. Да что такое! Ека выбросила заготовки для «пирожных» в мусорку и постаралась успокоиться. От неудач на кухне у нее резко портилось настроение, а готовить без настроения нельзя. Этому ее тоже научил Эмилио.

Но вот она сняла крышку с суповой кастрюли – сливки свернулись, на поверхности аппетитного варева плавали мерзкие желто-белые сгустки. В духовке вместо обещанного гладкого абрикосового торта бугрился настоящий Забриски Пойнт!

«Будто черти колдуют!» – подумала Ека и кинулась к сковородке с камбалой. Рыбки не подвели: выглядели и пахли именно так, как требовалось, но, когда Ека перекладывала их на трон из рукколы, сковорода дрогнула в ее руках и готовая, нежная и душистая камбала превратилась в летающих рыб. Насколько прекрасно они смотрелись на сковороде, настолько ужасно выглядела на полу скользкая бесформенная масса. Кошка с интересом заглядывала на кухню, пока Ека, рыдая, бессмысленно посыпала массу фисташками.

Она рыдала, но одновременно решала загадку: кто именно приклеил вчера к ее рабочему монитору листочек со словом «втируша»?

Честное слово, это было очень обидное слово.
Как хорошо, что высокопоставленный столовник сегодня не явился на ужин.
Наш город давным-давно спал, когда Ека включила телевизор и поставила запись последнего эфира Гени Гималаевой – на лице ведущей «Гениальной кухни» явственно проступали гиппократовы черты. Чтобы уснуть следом за всем городом, Ека считала и пересчитывала мысленных слонов, но потом слоны ей надоели и она начала считать цыплят. Вначале – желтых, пушистых, беспомощных, потом – лысых, жареных, мертвых.

Глава двадцать седьмая,

в которой многих преследуют неудачи, а кое-кого – несомненный успех

В кулинарных книжках о фиаско на кухне пишут восторженно – из неудач, по мнению авторов, рождаются лишь оригинальные блюда. Две французские сестры по фамилии Татен случайно перевернули кверху дном яблочный пирог – и мир обогатился новым рецептом. Один бедный пастух забыл в пещере сыр – и на свет явился прародитель рокфора и бле д’овернь. Мне, к сожалению, похвастаться нечем – из провалов на моей кухне произрастают только неудачи. Да и что я могла бы сегодня приготовить? Салат из разбитого сердца? Тяжелые мысли под легким соусом?

Было уже поздно, и думать следовало не о том, чтобы «Есть!», а о том, чтобы «Спать…». И все же я включила на кухне свет и засучила рукава.

Что вам сказать, читатель? Большего количество прекрасных продуктов мне не приходилось напрасно тратить никогда. Шарлеманя укоризненно смотрела, как исчезает в помойном ведре одно испорченное блюдо за другим – были здесь и пригоревший грибной пудинг, и осевшее суфле, и жидкая комковатая смесь, предполагавшая стать паннакоттой. Да, я с легкостью могла бы стать звездой кулинарного шоу «Фиаско»!

Единственное, что получилось в этот проклятый вечер, – банальные жареные пирожки с грибами. «Ешь пирожки с грибами, держи язык за зубами», – сказала я Шарлемане, прежде чем уснуть. И через пять минут, как мне показалось, зазвонил телефон.

– «Пора, красавица, проснись!» – пророкотал знакомый голос. Пушкин! До чего же я рада была его слышать – как все герои Толстого, с ними хором кричала: «Я очень, очень рада!»

– Надеялся тебя разбудить, – заявил Аркадий. В трубке слышался привычный городской шум, каким он предстает автомобилисту: гудение сигналов, трамвайный звон, утренние матерки пешеходов. – Я уже, разумеется, еду на работу, как и подобает приличному режиссеру. А ты придешь ли, дева красоты? – строго спросил он. – Тут тебя все страстно ожидают. Некоторые даже ночей не спят – это я не про себя. Отключаюсь! Вижу П.Н. на перекрестке – зовет меня взглядом и криком своим…
Пушкин действительно отключился. Нового дня было не избежать.
Я собиралась на работу как на войну.

Всезнающий П.Н. однажды рассказал мне о трагической судьбе повара по фамилии Баландин – сей неумелый кухарь кормил зэков в Таганской тюрьме и к обязанностям своим относился без огонька. Супчики у Баландина получались жидкими, в котлетах катастрофически не хватало мяса. В общем, зэки однажды восстали против баландинской стряпни и сварили в котле самого повара. П.Н. утверждал, что именно от фамилии несчастного произошло словечко «баланда» – не знаю, правда это или нет, но я себя чувствовала тем утром непутевым Баландиным. Из которого вот-вот сварят суп.
Перед выходом из дома мне пришла в голову светлая, как Венеция, мысль проверить почту – срочно требовалось поднять самооценку! Пусть поклонники захвалят меня, пусть взволнованные моим отсутствием зрители окружат меня любовью и заботой! Увы, миг любви и заботы пришлось отложить – я забыла оплатить услуги компании, пускающей меня в Интернет.
Завтрак на кухне-студии еще не начинался. Дежурные повара торопливо накрывали на стол.

– Испания? – спросила я у незнакомого юноши в белом колпаке, пытаясь угадать тему.

– Португалия, – уточнил он.

На вид все это походило скорее на обед, чем на завтрак: утка, фаршированная сливами, гаспачо из дыни с мятой, тушеный козленок, миндальный пирог. Морковный и каштановый джемы. Сыр «серра» и «тетилья». Сласти из желтков «овуш молес». После такого завтрака можно неделю не есть!

Народ собирался стремительно, как тучи в грозу. Прицокала Аллочка, уселась рядом с хмурым Пушкиным – по телефону он не казался и вполовину таким хмурым. Ирак при виде меня вспыхнула и стала от этого почти хорошенькой, как любая смущенная смуглая девушка. Иран зато была ледяной, как сорбет, – раньше в ней не так звучала эта холодность.

Ждали только П.Н. и Еку, они начальственно задерживались. И еще одна персона отсутствовала – неизменный столовник Юрик. Который, впрочем, теперь не столовник, а полновластный хозяин канала.

Дод Колымажский сел рядом со мной и завел шепотливый рассказ про Шарлеманю, когда двери наконец распахнулись и явилось прекрасное трио. У меня заболел живот от злости, когда я увидела, как они выступали, – ну просто птица-тройка! Посредине тяжело шел П.Н., никого бы уже не сумевший обмануть своим возрастом, – незнакомая мне голубая рубашка и галстук, выбранный при явном женском участии, состарили шефа лет на десять.

– Он дней пять так ходит, – взволнованно прошептал Колымажский. – Все джинсы, говорят, повыбрасывал. А ведь они ему, наверное, пригодятся… в новых экономических условиях.

Я не ответила Доду, буравя глазами Еку, словно нефтеискатель почву в поисках заветного месторождения. Почва молчала и улыбалась загадочно, как Джоконда, Незнакомка и Дама с горностаем вместе взятые. Ека тоже была сегодня в голубом – в платье холодного и тяжелого, как айсберг, цвета.
Наконец – Юрик Карачаев. Или теперь надо говорить «Юрий Евгеньевич»? Юрий Евгеньевич торжествовал, как писатель, получивший главную литературную премию планеты в день собственных именин из рук влюбленной в него мисс мира. Жизнь Юрия Евгеньевича удалась. Телеканал «Есть!» лежал у его ног, и потому он мог позволить себе теплые взгляды и участливые похлопывания по спине, которых удостоились Колымажский, Пушкин и тот самый юноша в колпаке. Его звали Петя Петров, с ударением на первый слог. Простота – не наш стиль, правда, Петя Петров?
П.Н. грузно сел на привычное место, уворачиваясь от моего взгляда, придвинул к себе тарелку. Пироги я даже не стала доставать – они все равно не ложились в тему. Где вы видели грибы в Португалии?

– А где грибы? – спросил вдруг П.Н., не обращаясь ни к кому конкретно, так что глаза у доброй половины сотрудников испуганно забегали. Я наслаждалась, представляя ломаный ход мыслей Еки – о каких грибах идет речь? Кто их готовил? Где они могут быть?

И я промолчала – лично меня никто ни о чем не спрашивал. Наш эксцентричный начальник часто выкидывает коленца, так что странный вопрос его мог, повисев некоторое время в воздухе, растаять сам собой. Но тут мои пирожки с грибами повели себя непредсказуемым образом: они вдруг запахли во весь дух, как будто отозвавшись на вопрос П.Н. Запах был таким одуряюще вкусным, что Юрик (обойдется без отчества) сглотнул слюну, как лягушка муху, Аллочкины тонкие ноздри затрепетали, а П.Н. погрозил мне пальцем, будто нашкодившей соседской девочке, которую очень хочется выпороть. Но нельзя.

Я достала пакет с пирожками и молча протянула его П.Н.

– Вы не возражаете, Павлуша? – спросил Юрик, перехватил пакет и выудил пирожок.

Сотрудники телеканала изучали узоры на скатерти, П.Н. побледнел, и только лицо Еки оставалось таким же выразительным, как пустая тарелка.

– М-м-м… – Юрик откусил половину пирожка и снисходительно кивнул, словно мэтр, принимающий экзамен у юного дарования.

Дод Колымажский вцепился в мою руку, Ирак что-то громко шептала – казалось, она молится. И тут П.Н. вырвал у Юрика пакет с пирожками и перевернул его над своей тарелкой. Пирожки посыпались градом, отскакивая и ударяя по соседям – голубое платье Еки удостоилось сразу двух ударов, оставивших неровные жирные пятна. Ека преспокойно подняла пирожки брезгливыми пальцами и бросила на тарелку, как мертвых мышей.

– Кофе готов, – сияющий Петя П е тров появился на пороге с кофейником.

– Юрик! – взревел П.Н. – Это были мои пирожки! И это была моя телекомпания! И вот это, – он ткнул в меня пальцем, как на фреске Микеланджело Бог Отец в Адама, – это была моя любимая телеведущая. И она сделала замечательные пирожки!

– В которых мало соли, – вмешалась Ека.

– Да ты их не пробовала!

Петя Петров дрожащими руками пытался пристроить на столе кофейник. Уши его под колпаком горели, словно алые маки на тосканских полях.

– Необязательно читать всю книгу, чтобы составить о ней верное представление, – сказала Ека. – Мы с вами, Павел, как филологи отлично это знаем. Достаточно открыть книгу в двух-трех местах, чтобы понять, стоит ли она внимания. И с едой так же: я определяю качество блюда по запаху и внешнему виду.

– Ты определяешь по запаху и внешнему виду количество соли? – расхохоталась Аллочка.

Я ни разу до этого не видела, как она смеется: зрелище оказалось специфическим. Смеющаяся Аллочка – почти «плачущий большевик». П.Н., похоже, тоже впечатлился и развернул к ней стул:

– Аллочка, скажи, что мне делать? Распустить вас всех? Закрыться и проживать сэкономленные на завтраках деньги? В последние годы мы работали в убыток – взлет начался, когда пришла Ека. Да, Геня, нравится тебе это или нет, но Ека порвала все рейтинги. Рекламу дают нынче только под нее, все остальные программы – паразиты или благотворители.

– «Ека-шоу» – успешный проект, – признала Аллочка. – Более чем просто успешный, но почему мы должны расставаться с любимыми программами и… людьми?

– Слушайте, хватит говорить обо мне так, будто меня здесь нет, – вскипела и я. – Кто-нибудь объяснит мне, что такое «Ека-шоу»?

– В лесу его не показывают, – сказал Пушкин. – Ека сделала невозможное. Точнее, она делает невозможное каждый день.

– Кстати, Ека, мы опаздываем. – Иран постучала своими огромными пальцами по пустому запястью: она никогда не носила часов. – Тебе еще нужно переодеться. Эти пятна…

– Приятно было позавтракать с вами вместе, – улыбнулась Ека, отодвигая тарелку с пирожками. – Увидимся!

– Зайди после трех, – буркнул П.Н., глядя мне куда-то в ухо.

– Мне надо увидеть это шоу, – сказала я Пушкину.

Аркадий оживился:

– Да без проблем! Дод хоть сейчас проведет тебя в студию. Но приготовься быть изрядно фраппированной. Знаете, я все же выпью кофе. Вы как?
Аллочка уже разливала горячий душистый напиток по чашкам. Ирак, Колымажский и милый Славочка отважно хрустели пирожками.
Читателю, разумеется, известно, как отбирается публика для ток-шоу. Эта шатия-братия слоняется целыми днями по зданию телецентра или – в нашем случае – заруливает на канал «Есть!» специально. Часто это одни и те же лица, проверенные и узнаваемые, которых наш штатный визажист (рассказывала ли я вам про Эмму Буркину? Напомните, потом расскажу) бегло припудривает перед съемками. Студенты, личные знакомые сотрудников, поклонники, отобранные Колымажским, а также случайно пришедшие к нам в поисках смысла жизни пенсионеры, пионеры и домохозяйки.

Во всяком случае, когда я вела кулинарные ток-шоу и телесостязания поваров, все обстояло именно так.

В студии, которую спешно переоформили под «Ека-шоу» (а может, не спешно? Может, подготовка велась за моей спиной долгие месяцы?), сидело столько народу, что Дод не сразу нашел местечко для нас. Извиняясь, я втиснулась между пышным мужчиной в ромбовидном галстуке и ничем не приметной тетечкой.

– «Приветствую тебя, пустынный уголок», – пробурчал сверху голос Пушкина. Не голос, глас Божий! Впрочем, режиссер в студии так и так чувствует себя Богом.

Дод тем временем сдвинул пышного мужчину в сторону. Пышный, как все люди уходящего поколения, молниеносно уяснил статусную и начальственную информацию и спорить с Колымажским не стал. Скрестил толстые ножки и впился взглядом в подмостки, на которых красовалась самая фантастическая плита, какую только можно представить.
Студия была оформлена в излюбленных Екиных голубых тонах, которые, на мой взгляд, не стимулируют аппетит, а напрочь его отбивают.
Я нервничала – все время казалось, что народ вокруг меня узнает и шушукается, но на самом деле, видимо, пора привыкать к мысли, что узнавать меня больше никто не будет. За исключением родной матери. А ведь никто не предупреждал, что это окажется так больно! Всего пятнадцать минут назад я влезла в Интернет, уверенная в том, что мои верные поклонники не оставили свою Геню, – увы, все они теперь обсуждали великолепную Еку Парусинскую. Мой Живой Журнал превратился в Мертвый – там не было ни одного нового комментария. Я чувствовала себя будто невеста, украденная на свадьбе, – невеста, которую жених так и не стал искать.

Колымажский вздыхал и маялся: ему явно хотелось рассказать мне все, что случилось на телеканале «Есть!» в последний месяц, но каждый раз Дод останавливал себя на полузвуке.

В проходах подскакивали не в меру яростные Екины фанаты – совсем юные девочки и мальчики в голубых фартуках. На их фоне три лысых неподвижных головы, маячивших у нас перед носом, выглядели многозначительно, как заколдованные лесные валуны. Одна из этих голов приклеивала к себе взгляды складкой на загривке – на вид нежном и мягком, будто дорогой диван.

Через проход от нас сидела очень некрасивая толстая девочка в очках, ее держал за руку точно такой же некрасивый толстый папа.

– Работаем! – прокричал сверху режиссер, а моя соседка зааплодировала, высоко подняв руки – словно убивала на лету комара.

Аудитория примолкла, а потом дружно взвыла и тоже захлопала – под развеселую музыку на сцене появилась Ека Парусинская. В голубом фартуке, совершенно не подходящем для повара.

Некрасивая девочка в очках закричала:

– Ека! Ека!

Ека дружелюбно помахала девочке со сцены:

– Мои дорогие зрители, кажется, что мы не виделись целую неделю, а ведь прошел всего один день! Знаете, о чем я думала сегодня утром? Кулинария родилась в тот день, когда кто-то первым заметил, что половинки перцев похожи на лодки, а из бараньих ребрышек очень удобно делать корону. В литературе, если я не ошибаюсь, это называется метафорой.

Соседка моя зааплодировала еще яростнее.

– Но сегодня мы не будем говорить о литературе. – Ека сморщила носик так, словно к нему поднесли грязный носок, вымоченный в нашатыре. – Мы с вами продолжаем наш общий проект под названием «Ека-шоу»! Итак, вы готовы?

– Да! – без всякого понукания надсмотрщиков, которых сегодня было в студии четверо, рявкнули зрители.
Честное слово, на этот вопль явились бы сразу и Дедушка Мороз, и Санта-Клаус, и Человек-Паук – так слаженно и громко они орали. Тетечка слева, та просто тряслась в экстазе, и я инстинктивно придвинулась к Доду.
Идею «Ека-шоу» наш поэтичный режиссер рассказал еще по дороге в студию. За два часа до эфира телезрители отправляют Еке смс-сообщения, в которых содержится всего одно слово – название продукта. Пока ведущая тянет время и заговаривает всем зубы, ее команда (где всем рулит Иран) подсчитывает сообщения и выбирает двадцать самых редких (в смысле реже всего упомянутых) продуктов. Список этих «раритетов дня» торжественно зачитывается Екой, и она обещает публике приготовить из выбранных продуктов никогда ранее не существовавшие блюда. Разумеется, Ека придумывает для каждого блюда необыкновенное название, и фанаты на глазах теряют человеческий облик. Точнее, то, что от него осталось.

Я отчетливо поняла: я ненавижу Еку. Эти волосы цвета пшенной каши. Эти светлые, слишком светлые, недопеченные глаза. Эту всезнающую ухмылку, что появляется у нее на лице так же часто, как тире в нашем тексте. Да, читатель, я теперь могу точно сказать, какова она, ненависть. У нее вкус перепрелой слюны и запах прокисших духов, которыми мощно несет из соседнего кресла.

– Разве можно все это запомнить? – шепнула я на ухо Доду. – Слишком сложная задача для рядового телезрителя.

– Ека не ищет легких путей, – признал Дод.

Соседка бесцеремонно дернула меня за рукав.

– Знаете, – сказала она, счастливо сверкая очками, – я вначале тоже никак не могла разобраться: нужны ей редкие продукты или, наоборот, самые обычные. А потом поняла – Ека может приготовить все что угодно. Смотрите, объявляют список!

На гигантском экране засветились синие буквы. Растительный мир в сегодняшнем шоу представляли репа, инжир, белокочанная капуста, помидоры и базилик. Мясной–рыбный – острые колбаски, крольчатина, отварной язык, куриные сердца и анчоусы. Молочно-яичное – голубой сыр, сливки, перепелиные яйца и творог. Наконец, победители в сладкой номинации – белый шоколад, мед, орехи и чернослив. Муку, соль, сахар, масло, пряности и приправы она может использовать без ограничений.

– Хе! – будто голодный гость корейского ресторана, вскрикнула я. Не заботясь ни о каких приличиях, не опасаясь быть узнанной, вообще ни о чем не переживая. – Из таких продуктов вам любой дурак приготовит!

– Геня, – шептал Дод, – это, правда, случайный выбор! Вчера у нее были морская капуста, редька, свекла – все самое невыразительное, что только можно себе представить!

– И Ека блестяще справилась! Вы что, женщина, сомневаетесь? – Соседка подарила мне гневный взгляд.

Если бы у нас на канале «Есть!» имелся трон, Ека уселась бы на него не раздумывая. И болтала бы ножками.

Сейчас она, впрочем, болтала языком – и это тоже получалось у нее виртуозно. Ека говорила со всеми сразу и с каждым в отдельности, шутила и откровенничала, делилась опытом и развлекала. Она была великолепна. Я ее ненавидела.

– Цените гурманов – они с радостью пробуют незнакомые блюда! – говорила Ека и при этом мыла помидоры так нежно и тщательно, словно это были не помидоры, а пупки грудных младенцев.

– Не бойтесь повторяться, – убеждала Ека, – вспомните, ведь даже Лев Толстой хотел отправить под поезд не только Анну Каренину, но и Катюшу Маслову!

Ека готовила споро и резво – публика записывала рецепты, а дегустационное жюри (одна приглашенная знаменитость и два человека из зала) уже спешило на сцену. Знаменитостью сегодня был депутат Эрик Горликов, которого Ека приветствовала так возбужденно, словно это был ее потерянный и вновь обретенный возлюбленный.

(«Опять я ваш, о юные друзья!» – впоследствии именно так Пушкин прокомментировал явление Горликова, хотя я предпочла бы, чтобы он поглумился над Екой.)

– Мои милые, – сказала Ека, естественным движением снимая голубой фартук, – хорошее меню похоже на роман. Начало – закуска, развитие сюжета – основное блюдо, а эффектный финал станет нашим десертом! И пусть у нас будет много разных героев – или ингредиентов, важно, чтобы они хорошо сочетались друг с другом. Еще раз представляю вам наше сегодняшнее меню – я назвала его «Эмиграция». Салат «Русская Ницца» с картофелем, селедкой, репой и перепелиными яйцами. Салат «Родной язык» из отварного языка с орехами. Суп «Обретенный рай» – из куриных сердечек и острых колбасок с базиликом и сливками. Жаркое из кролика с помидорами «Ностальгия» и легкая версия бигоса с колбасками «Славянская песня». Десерт «Фигушка» – подпеченный инжир с творогом и медом. Домашние конфеты «Родина» из белого шоколада с черносливом и орехами. Наконец, пирог с голубым сыром и анчоусами «Новая страница» для тех, кто не любит заканчивать трапезу сладким.
Ека выдохнула и поклонилась залу в пол, как солистка ансамбля народного танца. Зал гремел аплодисментами и восторгался, жюри не дегустировало, а пожирало плоды Екиного труда, а я с трудом протиснулась между фанатами и, хотя меня не хотели выпускать, покинула студию.
П.Н. сидел в своем кабинете грустный и нахохлившийся, как птенец пингвина. Я видела однажды такого птенца в зоопарке – он меховой и коричневый, словно те детские шубы, которые мы носили в 80-х.

– Ека великолепна, – сказала я П.Н. – Она лучше, чем я. И все же я вызову ее на дуэль.

– Дуэль? – оживился птенец. – На чем будете драться?
– Мы не будем драться. Мы будем готовить!

Глава двадцать восьмая,

в которой происходит тщательно спланированный бунт

Посреди неведомой нам с вами, читатель, комнаты стоит овальный стол, окруженный разномастными стульями. Всего шесть стульев родные – палевые, мягкие, с изящно выгнутыми, как у балерины, ножками.

Прочие места для сидения подтащили будто со всех сторон света: были здесь и потемневшие от времени соломенные стулья, и дешевые пластиковые сидюшки, и толстые пуфики, и раскладные табуреты – в собрание затесались даже кресло на колесиках, барный стульчик и древняя банкетка, которую хочется назвать тетей Дусей.

И публика, собравшаяся в неведомой комнате, была разномастной, под стать сиденьям, и мало нам известной – после долгого мучительного вглядывания на некоторых лицах как будто проявлялись знакомые – на стадии нервного пощелкивания пальцами – черты.

На палевых стульях, к примеру, уютно расположилась спетая компания, не желающая уступать самозванцам нагретые места. Обратите внимание на трех удачно постаревших дам, скромную супружескую пару и пухлую особу с каракулевыми волосами! Это Берта Петровна Дворянцева, Марина Дмитриевна Карачаева и примкнувшая к ним филологическая мама Владимира. Позабыв о всяческих разногласиях, они попивают чай с родителями Гени Гималаевой и юнгианкой Аделаидой Бум. Генин папа смущенно поглаживает бородку, словно сам удивляется ее присутствию на лице, мама вежливо слушает бред Аделаиды Бум, а Берта с Мариной периодически склоняют друг к другу головы и хихикают, как девчонки.

– Семь педалей и сорок семь струн! – выкрикивает порой Берта Петровна, и все понимают, что она сейчас опять будет рассказывать, как сложно научиться играть на арфе.

Рядом с Бертой на деревянной табуреточке разместилась постаревшая узбекская женщина Фарогат – она вспыхивает яркими глазами, будто включает сразу два маяка. Взрослая томноокая Лола сидела бы рядом с матерью, но ей не хватило места, поэтому она стоит за плечом Фарогат и время от времени ласково гладит ее по этому плечу – так умеют делать только взрослые девочки. К Лоле и Фарогат с одобрением приглядывается уборщица Светлана Аркадьевна, которую, в свою очередь, с огромным интересом изучает пышная дама в атласном комбинезоне и очках со стразами – балконша Наталья Горликова. Наталья чувствует, что Светлана Аркадьевна – идеальный кандидат на прискорбно вакантное место уборщицы в ее роскошном доме, но пока не обдумывает, как заманить новую помощницу.

Тем временем мы с вами, читатель, продолжаем путешествие по периметру стола – и утыкаемся взглядом в интеллигентнейший союз! Худенькая учительница русского языка и литературы Аида Исааковна, счастливо поблескивая глазами, делится педагогическими находками с молодой училкой – Светланой Олеговной, Молекулой. Молекула-Светочка, впрочем, изнывает от желания смело перебить постылую Исааковну и рассказать о нынешних школьниках парочку анекдотов, отшлифованных от частого употребления не хуже камня, который треугольник Альбина Длян кладет в качестве пресса поверх ведра соленых грибов. Альбина снисходительно внимает учительским рассказам и переглядывается с Инной Иосифовной Овраговой-Дембицкой. Чудесная Инна Иосифовна чувствует себя в этой разношерстной компании не совсем уверенно, потому благодарно улыбается треугольнику за поддержку, но все равно ерзает на своем сиденье – почти пляжном шезлонге с рисунком в гнусный горошек.

Вот кто чувствует себя уверенно и за себя, и за Инну Иосифовну, и за всех прочих присутствующих в неведомой комнате – так это Эльвина Куксенко! Высветленные до полной смерти волос локоны блестят в электрическом свете, искрятся намазанные пурпурным блеском губы, длинные толстые ноги красиво переплетены под столом – жаль, что их никто не может увидеть! Разве что почувствовать – под столом Эльвина волнующе попинывает ботинок сидящего напротив эффектного мужчины Евгения Блудова. Удивительное дело – он совсем не постарел, думает о Блудове Дирижер Дирижерыч, мучительно стараясь не уснуть до того момента, когда им объяснят, для какой цели устроено это собрание. Не выдержав напряжения, Дирижерыч все-таки засыпает и видит во сне мелкие черные ноты, похожие на потемневшие капельки крови.

А вот первая участница телевизионного «Сириус-шоу» Елена (та самая, что смущалась при слове «окорочка») скорее всего не сможет заснуть сегодня вообще – такой она выглядит нервной. Мама-Мертвецова и папа-Мертвецов изо всех сил пытаются развлечь Елену шуточками, но улыбается этим шуточкам лишь Нателла Малодубова, сразу, впрочем, заявившая, что привыкла к своему псевдониму Наталья Восхитина. Нателла, как все толстые и до состояния «полный бак» заряженные оптимизмом женщины, выглядит значительно моложе, чем утверждает сплетник-паспорт. Косметолог Вовочка, сидящая напротив Нателлы, пристально разглядывает ее свежие щечки. Увы, подурневшая после родов Лерочка не может похвастаться затянувшимся периодом цветения – невестка Мары Михайловны давно плюнула на свои морщины, прыщики и жировые складки, которые, будто сговорившись, пришли к ней все вместе и решили остаться навсегда. Хорошо, что сынок Ромочка пока не понимает маминого уродства и льнет к ней так сладко, что в сердце Лерочки растекаются теплые масляные волны. Ромочка еще и потому так льнет к маме, что справа от него животрепещет совсем не подходящая ребенку компания – его родной дядя Витька, не смущаясь окружающих, разливает в пластиковые стаканчики прозрачную дрянь и, громко крякая, пьет вместе с дедушкой Алешей из Краснокитайска. Стаканчиками оделены и пара бомжистых стариков – у женщины такая темная кожа, что ее можно без грима снимать в индийских фильмах, а мужчину мы от греха подальше даже не станем описывать.

– Мы родители Еки, – гордо повторяет неописуемый мужчина, когда присутствующие один за другим испуганно смотрят на него.

Одесную Екиного папаши восседают сестры Дуровы – обрюзгшая, изверившаяся в человечестве кассирша Танька и милая нервная Юля. У Юли дерзкая стрижка и бирюзовые, красиво выпиленные ногти. Видели бы вы, с каким восторгом разглядывает Юлю Дурову белокурый блондин Абдулкин, давнишний выпускник филфака! Сеня Абдулкин пошел по голубой линии, и потому его отчаянно манят ухоженные девушки, отточившие до полного обострения свой личный стиль. У этих девушек Абдулкин черпает идеи и вдохновляется ими, как работами старых мастеров.

Косметолог Вовочка голубых чует на счет «раз» – они к ней часто захаживают ради особых процедур, описывать которые Вовочка не любит. Вообще настроение у Вовочки сегодня не из лучших, поэтому она старается держаться как можно дальше от соседей по столу – тоненького Сени и вполне увесистого, дурно пахнущего в области рта и ног доктора Василия Святославовича. Запахи Василия Святославовича безнаказанно окутывают его собеседницу – горемычную женщину по имени Валя, которая, кажется, перепутала докторскую специализацию соседа и зачем-то исповедуется ему в грехах своего мужа. Мама Вали – усатая старуха в красной накидке-болеро – иллюстрирует Валину речь и указывает пальцем на импозантного Кирилла, занявшего удобную диспозицию на противоположном конце стола. На самом деле Вале следовало бы смотреть в другую сторону и делиться душевными скорбями с прекрасным доктором Денисом Мертвецовым, который привел на нынешнюю встречу, кажется, всех своих секретарш. Этот девичий цветник отличается от цветника подлинного лишь тем, что цветы Мертвецова не умеют хранить тишину и радоваться пчелам – они щебечут и хохочут, усаживаются друг к другу на коленки и ласково снимают с плеч соседок нитки, пушинки, волоски и прочую постороннюю невесомость.

Доктора Мертвецова почти не видно – он скрылся в море девиц чуть ли не по самую макушку. Ах, как завистливо глядит на него депутат Эрик Горликов – смотрите, он почти насквозь прокусил нижнюю губу, пытаясь привести себя в чувство! Но и у Горликова есть собственный наблюдатель – Игорь, он же Гермес Александрович, отзывающийся на кличку Саныч. Мечта Саныча – протоптать тропку в исполнительную власть, впрочем, он согласен даже на законодательную, лишь бы тропка не обманула и вывела прямиком к заветному креслу. Пока же под спиной и попой Гермеса – всего лишь неудобное и ребристое, как тощая любовница, кресло на колесиках, которые, впрочем, не желают крутиться, а значит, использовать их по назначению невозможно.

Куда удобнее устроились соседи Гермеса по этому уже неприлично растянувшемуся застолью. А ведь эти соседи с трудом размещаются в обычных условиях и форматах – Альфонсо спит на особой, под заказ сделанной кровати, Массимо как можно реже выходит из дома, Марио же и Джанлука, будучи вынуждены путешествовать, заказывают дополнительные кресла в самолете. Сейчас итальянцы из «Ла Белла Венеция» чувствуют себя на самой высокой отметке по шкале комфортности – всем братовьям нашлось место на длинной и высокой скамье, покрытой к тому же мягкими подушечками. Слышите, как благожелательно рокочет Альфонсо, как покряхтывает Массимо, как блаженствуют после бесконечной беготни Джанлука и Марио? Стоп, здесь даже, кажется, присутствует заветная матовая бутыль – Альфонсо приставил ее к скамейкиной ноге как еще одну дополнительную ногу. Или же как костыль для себя лично, если выражаться афористически.
Иностранную компанию дополняют (и в то же время оттеняют) европейцы-антиподы – рафинированные Фридхельм и Анке Вальтер. Соседей своих Вальтеры изучают терпеливо и благожелательно, как учитель каракули первоклассника. А вот родители режиссера Пушкина явно жалеют, что не обучены иностранным языкам, – у мамы на языке скопилось много ядовитых словечек по поводу неудачного соседства, но перевести их на немецкий возможности нет, и Пушкина ерзает на колченогом стуле без всякого шанса выговориться.
Вы, читатель, разумеется, давным-давно поняли, что за компания собралась сегодня за этим странным столом. Поняли, но терпеливо ждете, пока автор выговорится до конца – в отличие от мамы Аркадия Пушкина у него такая возможность имеется. Автор упомянет и щепку-критикессу, воспевающую в собственных сочинениях собственные золотистые волосы, и повара-дисквалификанта Градовского, и Еленочку с Лизой, и всех Екиных студентов, и яркую личность Агнессу, и Димочку с его мамой… Автор не забудет усадить Ирак в строгом географическом соответствии с Иран, познакомит Дода Колымажского с Гениной подругой детства Ленкой, представит, как обещал, стилиста Эмму Буркину и даже, возможно, временно оживит давно почивших героев – ба Ксеню и бабушку Клаву. Автору так хотелось собрать в устроенной для этой цели комнате всех второстепенных героев, что он не пожалел времени – и, может быть, лично стаскивал сюда места для сидения. Автор вспомнил даже про второстепенную кошку Шарлеманю, которая – видите? – подсовывает шерстяную голову под знакомую руку Дода – точь-в-точь так, как машина въезжает под привычный шлагбаум. Устоявшийся равномерный гул, который всегда сопровождает людей, собравшихся в одной точке и ожидающих начала или развязки зрелища, внезапно стих. Величественно покашливая, во главе стола встал во весь рост молодой человек, обладающий настолько располагающей внешностью, что присутствующим немедленно захотелось доверить ему свои жизни, с их тайнами, сложностями и пин-кодами. Дамы хором вздохнули, мужчины уважительно насупились, старушки пустили слезу.

– Кто это? – шепотом спросил у Дода Колымажского пышный мужчина в ромбовидном галстуке.

– Не знаю, наверное, тоже из второстепенных, – предположил Дод. – Но держится будто главный!

– Друзья! – обратился молодой человек к присутствующим, одарив особо зорким взглядом болтливого Дода.

Голос у оратора был также располагающим и, можно даже сказать, манящим. Завораживающий баритон, направленное звучание, верные интонации. Эльвина Куксенко, прищурившись, строила план осады, Щепка строчила в блокноте, одновременно взбивая золотистые волосы свободной рукой. Аделаида Бум слушала молодого человека, прикрыв глаза, – будто она не на конгрессе второстепенных героев, а на абонементном концерте в филармонии.

– Разрешите представиться – вы не обязаны меня знать или даже помнить. Валентин Оврагов из девятнадцатой главы второй части.

– Шпарит как по писаному, – хихикнула Берта Петровна на ухо Марине Карачаевой.

– Собраться здесь, точнее, собрать здесь всех вас – моя идея, – продолжал Валентин. – Я уверен, что каждый из вас, включая совсем проходных персонажей вроде нашего дорогого друга в ромбовидном галстуке или вас, госпожа критикесса, испытывает дискомфорт, если не сказать хуже. Давайте в самом деле скажем хуже – это даже не дискомфорт, а полное морально-нравственное неудовлетворение!

Оврагов посмотрел на аудиторию в поисках одобрения и тут же нашел поддержку со стороны юноши по фамилии П е кин: политиканствующий студент сидел, обняв за древко плакатик, будто это было не древко, а шея любимой девушки. Валентин заметил, что поле плаката пустое – Пекин не определился с новым жанром деятельности. Вот почему он так одобрительно кивал оратору: в сонных глазах его просыпались и жажда жизни, и жажда испортить жизнь ближнему.

Воспрявший Валентин гнул свое:

– У меня накопились колоссальные претензии к автору. Или к так называемым авторам, если их, как нам тут пытаются внушить, несколько.

Второстепенные зашумели – те, кто мог это сделать, скрипели стульями, те, кому досталась беззвучная мебель, выражали эмоции иначе. Вовочка ругалась сквозь зубы, а бодрая толстушка Мара Винтер явно готовилась отобрать у Валентина слово. Но Валентин не сдавался:

– Вам, Мара Михайловна хотя бы дали целую главу! И даже в других нет-нет да упомянут. Как Пушкина, Ирак, Иран, как всю вашу компанию. А меня словно и не было! Валентин-Валентин, потом раз – и выгнали прочь. И ни разу никто не вспомнил.

– Почему же, Валентин? – грудным голосом сказала мама Пушкина. – Я вас, например, очень прекрасно помню.

– О чем вообще речь? – возмутился депутат Эрик Горликов. – Молодой человек, кто вы такой? Здесь даже депутат удостоился лишь крайне непрезентабельного описания и полного забвения спустя пару глав.

Валентин Оврагов надул губы, как часто делают носители французского языка:

– Видите ли, гражданин депутат, у меня в этом романе был блестящий старт! Я должен был взмыть ввысь, как ракета, но меня обошел даже Пушкин!

Аркадий вскочил с места:

– Мне нравится это «даже»! Между прочим, мне тоже могли дать больше места и решить мою проблему с женой.

– А мне, – включилась Юля, – надоели чужие ногти!

– А я не могу найти себе порядочную домработницу!

Внезапно все герои начали выкрикивать с места и перебивать друг друга, как невоспитанные школьники. Вели они себя, скажем честно, совсем не по-геройски. Марина перекрикивала Берту, филологическая мама Владимира и Пушкин устроили агрессивную битву цитат, Аделаида Бум схватила Гениного папу за бороду, а девицы Мертвецова визжали, как стадо молочных поросят.

Даже итальянцы включились в общий гул и крик, хотя мы почти уверены: братья не понимали, что вообще здесь происходит. Им мешал языковой барьер – такой же прочный, как пресловутая скамейка под братскими попами.

– Ке ко́за е? Ко́за че? – басит Марио, тогда как остальные братовья возмещают пробелы в языковом образовании при помощи генетического таланта к жестикуляции.

Анке и Фридхельм Вальтеры тоже не прочь включиться в общий бунт, но сдерживают себя при помощи исторических воспоминаний и уверенности в том, что немецкий язык не предназначен для громких выкриков.

Шоколадная собака Грусть и кошка Шарлеманя лают и мяукают во весь голос, Инна Иосифовна Оврагова-Дембицкая рыдает, Эльвина Куксенко падает в обморок, а точнее сказать, прямо в руки доктору Мертвецову – его девицы разлетаются в стороны, как морские брызги при нырянии кашалота.

Бунт второстепенных подходит к наивысшей точке, но вдруг бледного Валентина, застывшего в позе фанатика, смещает почти никому не знакомый тип с осанкой как у Пизанской башни. Попросту говоря, тип клонится вниз, то ли пытаясь таким образом преуменьшить свою роль в истории, то ли желая вызвать жалость. Черты лица у незнакомца – уточненные , как по ошибке сказал однажды наивный ребенок, имея в виду «утонченность». Хрящеватый нос, тонкие, будто у Моны Лизы, губы и безвольный подбородок – не лицо, мечта физиономиста.

– Послушайте! – взывает уточненный человек к разбушевавшейся банде второстепенных, и банда, что удивительно, внимает призыву. Только итальянцы все еще по инерции продолжают жестикулировать – как морально устаревший магнитофон вхолостую перематывает пустую пленку.

– Вы можете закидать меня стульями, но это я во всем виноват. Это я – автор! Тот самый Человек!

Тот Человек, потянув себя за ворот какой-то совсем первобытной водолазки, дурашливо раскланивается во все стороны. У Екиных родителей валится под стол очередная бутылка. Эльвина Куксенко вновь пытается упасть в обморок, но на нее никто не обращает внимания, а потому обморок временно откладывается.

– Я был автором, – продолжает исповедь Тот Человек, – но неожиданно для себя самого превратился в персонажа. Второстепенного! Я начал эту историю. Я лично знал и Геню Гималаеву, и Еку, но не собирался очутиться внутри этого романа! И на себе испытать, как безжалостно поступают с нами авторы. Да-да, с нами – ведь теперь я такой же бесправный участник событий, как и вы!

Тот Человек расплакался, и девушки Мертвецова следом за ним залились слезами отборной чистоты и прозрачности.

– Ну знаете ли! – возмутилась милейшая Аида Исааковна и поднялась с места, не много, впрочем, от этого выиграв в росте.

У педагога Аиды Исааковны имелась очаровательная привычка покусывать дужку очков, и она всегда к ней прибегала в минуты сильного волнения. Присутствующие были вынуждены обратить внимание на Аиду Исааковну, она же смотрела во все глаза на Того Человека. Глаза у Аиды Исааковны – раз увидишь, не забудешь. Круглые, голубые, с крохотными коричневыми пятнышками – не глаза, а миниатюрные глобусы с плавающими материками.

– Вы, молодой человек, очень напоминаете мне Володю 87-го года выпуска! Тот Володя тоже всегда хотел быть главным, во всем и сразу, – потому ничего толкового из него не получилось!

«Может, я и есть тот самый Володя?» – подумал отчаявшийся Тот Человек, позабывший о многих важных событиях детства и юности. Аиду Исааковну он, во всяком случае, видел явно не впервые.

– Мой дорогой мальчик, – продолжала Аида Исааковна, не обращая внимания на смятенный (и к тому же изрядно помятый) вид бывшего автора, – вы молоды и еще не осознаете, как важны в жизни второстепенные персонажи! Почти так же важны, как в литературе, и еще неизвестно, кем мы больше дорожим! С главными героями нашей жизни всегда куча проблем, а вот второстепенных можно безопасно задвинуть подальше. Сказать небрежно – мол, созвонимся, и позабыть об их существовании на несколько месяцев. Или до финальной главы!

Зато когда они наконец понадобятся – о, эти бесценные второстепенные герои! – как ловко можно свалить на их плечи все то, что главным делать не с руки…

Аида Исааковна раскраснелась, как девочка, и не желала покидать ораторское место: к счастью, у нее была еще одна трогательная привычка – пускать слезу в минуты сильного волнения, и, для того чтобы не зарыдать, испортив впечатление, учительница все же села на стульчик. Ей хлопали.

– Товарищи! – воскликнул депутат Эрик Горликов. – Я не имею права спорить с предыдущим оратором, более того, я с ним почти во всем согласен! Мы, второстепенные, должны объединиться и понять свою роль в истории!

– В  этой истории, – уточнила внимательная к словам депутатская жена Наталья.

Она, кстати сказать, заметно похудела с момента последнего появления в повествовании и, может быть, поэтому с каким-то вызовом глядела теперь на Аллочку, старательно не признававшую бывшую работодательницу.

– Мы с вами, товарищи, – продолжил Горликов, – отлично понимаем, что именно сейчас у них там, – он махнул рукой куда-то вверх, в сторону потолка, – решается судьба главных героев.

– А точнее, героинь, – поправила Наталья.

– Да, я тоже об этом думала, – включилась в разговор яркая женщина Агнесса. – Автор еще и сам не решил, кто получит главный приз – Ека или Геня?

– «Одна из них сейчас сошла с ума, другая же безумна от рождения», – продекламировала филологическая мама Владимира.

– Давайте поможем автору, – крикнул с места Кирилл. – Каждый может сказать свое слово и сделать то, что у него лучше всего получается! Я, например, готов стать спонсором – я им и так все время становлюсь. У меня всегда просят денег, я привык.

– Мы можем проголосовать! – воодушевился бледный вьюнош Пекин.

Второстепенные снова зашумели, Нателла Малодубова и Мара поспешно переводили сказанное на итальянский и немецкий. «Си, черто», – пропыхтели фрателли. «Йа, йа», – кивнули Вальтеры.

По столу откуда ни возьмись начала гулять бумага, в которой каждый ставил подпись – в одной или другой графе. Тот Человек написал свое имя дважды, а потом дважды зачеркнул.

– Пожалуйста, любезные господа, не готовьте из меня ничего! – прокричал он в отчаянии. – Я сам хорошо готовлю, я лучше готовлю, чем готовлюсь, вы понимаете, что я хочу сказать? Я вам сготовлю превосходный завтрак, если вы меня не приготовите на ужин.

Филологическая мама погрозила сыну пальцем, а потом захлопала в ладоши.

– Владимир! Ты думал, мы не узнаем Толкиена?

«Я бы хотел, чтобы меня никто не узнал», – подумал Тот Человек. Он перевернул лист бумаги лицом вниз, и второстепенные герои постепенно начали исчезать.

Некоторые пытались удержаться, кривили лица, как на картине «Крик», но всех в конце концов сорвало с места, а потом они исчезли, как исчезли и разномастные сиденья, и стол, и сама комната.

Глава двадцать девятая,

в которой все отправляются в путь

Мы с вами, дорогой читатель, знакомы долгое время – и можем говорить откровенно. Или почти откровенно: как в личных дневниках, рассчитанных на будущее прочтение. И публикацию. Обо мне, Гене Гималаевой, вы знаете так много всего нужного и ненужного, что я, кажется, имею право спросить кое-что и у вас.

Скажите, читатель, вы когда-нибудь видели женские дуэли? Или, выразимся проще, драки? Женское сумо, дамский бокс, на худой конец взаимные пинки в школьной раздевалке? Мне однажды пришлось забирать из школы чужого третьеклассника, не буду объяснять, кто он и почему мне пришлось этим заниматься, вы просто поверьте на слово: тот эпизод – такая же несомненная реальность, как все описанное в предыдущих главах.

Я не бывала в школах с собственного выпускного вечера и никогда не задумывалась, скучаю ли я по этой – самой уязвимой, за исключением разве что глубокой старости! – части жизни. Главная задача, которая стояла передо мной в первые дни освобождения от школьного рабства, – как можно скорее позабыть все, что со мной здесь происходило. И с задачей этой я справилась блестяще! Тем удивительнее оказалось, что на самом-то деле я отлично помню о том, что такое школа, – с ужасающей четкостью и таким нагромождением подробностей, которое уместно разве что в особо безвкусном архитектурном стиле.

Я помнила и столовский запах кислых тряпок, и куртки, висевшие на вешалках угрюмо, будто скинутые шкуры, – и вот эту властную женщину с волосяной фитюлькой на затылке я тоже отчего-то помнила, хотя не училась именно в этой школе ни единого дня. Женщина наверняка была завучем. Она шла мне навстречу решительно, как лыжник к финишу. Я вжалась в стену – тоже знакомую, крашеную и холодную, как покойник.

Завучиха милостиво кивнула каким-то девочкам (подхалимского вида) и скрылась за поворотом, а я двинулась – мелкими перебежками, как в кино про войну, – в тот класс, где меня должен был ждать пресловутый мальчик.

Это был даже не класс, а просторный закут, откуда вели двери в разные классы начальной школы. Я остановилась у шкафчиков, почитала фамилии с именами. Из шкафчика Васильевой Сони торчали изумительно грязные изначально белые носки. Артем Чугаев запихнул в свое отделение ком куртки, а сверху положил недоеденный и начавший разлагаться банан.

Нужный мне мальчик сидел в углу за шкафчиками и трясся мелкой, как соль, дрожью.

– Как хорошо, что ты пришла! – сказал он. – Я боюсь девчонок, они обещали с нами разобраться .

Мальчик указал пальцем в дальний класс. Оттуда на самом деле доносились ритмичные удары и вскрикивания – при желании их можно было принять за саундтрек к жестокому мультфильму.

Через секунду из класса вылетела девочка – в ярко-красной кофточке с кружевным воротничком, съехавшим набок, она напоминала передового воина инквизиции. Следом неслась самая настоящая кодла девиц разного размера, они пинали портфель – в воздухе мелькали ноги, как спицы гигантского колеса. Портфель был явно мальчиковый, и хозяин его шел за озверевшей шайкой, смирившись со своим горем и пытаясь из последних сил принять утрату с достоинством.

– Пошли скорее, – шептал мой третьеклассник, утягивая меня за руку в сторону раздевалки, но я не могла не вмешаться. Есть у меня такая особенность – не умею спокойно смотреть, как обижают беззащитных.

– Эй! – вежливо обратилась я к атаманше, которая лихо вытерла нос кружевным воротничком. – Чем он так провинился?

– Ничем, – сказала дерзкая девчонка. – Просто это Ляхов. Не понимаете, что ли?

У  просто Ляхова в этот момент закончилось терпение – из глаз мальчишки полились такие огромные слезы, каких не бывает у взрослых людей.

– Вера Петровна идет! – закричала одна из девочек, и все они тут же растворились в пространстве.

В закуте действительно появлялась та самая завучиха из коридора, которая давеча вжала меня в стену, – причем появлялась она по частям, как бес. Вначале мы услышали дробный рокот каблуков. Затем нас накрыл с головой тошнотворно-ванильный дух туалетной воды (я готова была поверить, что это и в самом деле вода из туалета). И наконец мы увидели саму Веру Петровну, надменной валькирией спустившуюся в грешный мир.

– Так-так. – Завуч неодобрительно глянула в мою сторону. – Опять 3-й «В». Бесчинствуем, да, Ляхов?

– Он не… – вякнула было я, но Ляхов поднял на меня темно-синие глаза, и я увидела в них просьбу: «Замолчи». Говорить было бесполезно.

Вера Петровна потребовала дневник, и Ляхов молча достал его из растерзанного портфеля. Я увидела этот дневник – с собачкой на обложке – и мельком яркий пенал, увидела веселые тетрадки, которые придуманы для мифических детей из телерекламы, не имеющих ничего общего с реальным детством. Я представила, как мама Ляхова покупала все эти милые канцелярские вещички для сына, как она складывала их в оскверненный теперь портфель, и мне стало больно, будто это меня пинала в живот злобная стая девчонок.

– Ненавижу девочек, – сказал мне мальчик на выходе из школы. – Они очень больно дерутся.

На выходе из школы компания девиц постарше мутузила одноклассницу, а какие-то парни весело снимали происходящее на телефон. Мутузили девчонку как бы в шутку, но по ходу дела увлеклись.

– Что здесь происходит? – возмутилась какая-то родительница, а я сказала мальчику:

– Пойдем побыстрее к машине. Так хочется вернуться в знакомый комфортный мир взрослых людей.

Может, именно в тот день я впервые подумала, что никогда не буду рожать?

Я и сейчас думаю, что дети – самая уязвимая наша часть, беспощадно отсеченная, отдельная от нас. Наверное, это невыносимо, когда твоему ребенку делают больно, – я вот, например, просто не готова взять на себя такую боль. И все эти умилительные пеналы, купленные мамой, все эти смешные попытки пап разобраться с обидчиками сына – все это кажется мне таким диким и жалким, жалким и диким…

Я не хотела рожать девочку, потому что боялась, что она станет такой же, как я.

И я не хотела рожать мальчика, потому что мне было бы страшно за него: ведь я знала, как больно умеют делать девочки.
Я-то понимаю, как это больно – жить.
Девочки и драки – да, читатель, здесь каждому найдется что вспомнить! Девочки растут, правила меняются, на смену пинкам и обзывалкам приходят самые настоящие дуэли. В основном из-за мальчиков, но порой – во имя принципов и тщеславия ради. Маркиза де Нель дралась на дуэли с графиней де Полиньяк, потому что обе (Неля и Полина) хотели получить одного мужчину – будущего герцога Ришелье.

А две аспирантки, с которыми я случайно попала в компанию, сражались при помощи знаний и талантов. Точнее, сражалась одна – некрасивая брюнетка с кривым ртом и потрясающей выносливостью печени: она могла пить днем вино, вечером водку, а утром как ни в чем не бывало шла на работу, свежая и бодрая, что твой первоклассник.

Соперница брюнетки даже и не подозревала о том, что она – соперница, все мирно сидели за столом, и разговор, я помню, шел про Англию и ее гостиницы.

– Ужасные у них гостиницы! Ужасные! – причитала некая барышня, для пущей убедительности закатывая глаза, что смотрелось почти неприлично. – Мы взяли «четыре звездочки» и сталкивались в номере лбами. И кормили ужасно, ужасно!

– Милая, – остановил барышню ее спутник, державшийся терпеливо и снисходительно, как наставник трудного ребенка, – я уже объяснял тебе – держава завоевала полмира именно потому, что пренебрегала бытом и изнеженностями!

– Пока все прочие сидели в биде, британцы шагали по планете, – хохотнул хозяин дома и процитировал уместный случаю стих.

Криворотая гостья, которая до того времени вполне индифферентно ковырялась в тарелке – словно выискивая сокровища между пирамидками салатов, встрепенулась и даже, мне показалось, приподняла правое ухо:

– Откуда это?

Хозяин и все мы не сразу поняли, к чему вопрос.

– Это? Ах, стихотворение? Сочинение Эммочки.

– Грешила в юные годы, – басом сказала Эммочка, не помню хоть убейте, как она выглядела, но бас слышу отчетливо. – Было дело.

Вдруг над всеми пролилась туча, до отказа набитая Эммочкиными стихами юных лет. Наверное, Эммочка лепила их ловко и быстро, как моя ба Ксеня фрикадельки, и, пусть не было в ее стихах ни глубины, ни высоты, непостижимым образом они оседали в памяти. Присутствующие выкрикивали с мест отдельные строки, Эммочка благодарно краснела.

Только я и криворотая ничего не выкрикивали – я просто не знала прежде Эммочку с ее творчеством, а у брюнетки была совсем другая причина.

– Я на минутку, – бросила она и вышла.

Вышла и вышла – может, в туалет захотелось человеку. Или нервно покурить на балконе – имеет право!

Стихи, как мороз, крепчали. Следом за Эммочкой народ начал читать кто Бодлера, кто Пастернака. Я сразу вспомнила свою знакомую Агнессу – когда она еще позволяла себе спиртной отдых, то всегда предупреждала окружающих:

– Бойтесь меня пьяную! Сигналом станут стихи: когда вы услышите строчки «Ты совсем, ты совсем снеговая, как ты странно и страшно бледна!», мне больше не наливать!

Мне от стихотворного изобилия всегда делается дурно. У меня был в настойчивых приятелях газетный мужчина – а у него, в свою очередь, была привычка мучить всех своими и чужими стихами, так что люди дергались, как под пытками.

И тогда, в гостях, заслышав очередное «Рубенс, море забвенья, бродилище плоти…» (покарай, Господи, разбогатевшую интеллигенцию!), я вышла следом за криворотой брюнеткой в прихожую, где она натягивала сапоги. После чего, загадочно улыбнувшись, закрыла за собой дверь.

Я думала, что брюнетка ушла восвояси, отравившись чужим успехом, но она всего лишь отправилась за дуэльным оружием. Через полчаса у подъезда взвизгнуло, притормозив, такси – дуэлянтка вернулась. Она шла к месту сражения, прижимая к груди толстую пачку стихов.

Она уезжала домой за стихами – собственного приготовления, а теперь готовилась вывалить их на гостей и посрамить Эммочку.

Я не буду подробно рассказывать о стихах дуэлянтки – достаточно упомянуть, что они были такими же кривыми, как ее рот. Эммочкины «фрикадельки» легко жевались и глотались, а брюнеткины вирши застревали в зубах и очень долго не могли перевариться. Но это была дуэль – настоящая женская битва, в которую Эммочка тоже в конце концов была вынуждена вступить, а потом уползала, раненная сразу и в душу, и в сердце, и в область самолюбия.
Вы верно все поняли, читатель, – я прячусь за воспоминаниями, ищу аналогии, размышляю о том, что было, лишь для того, чтобы не думать о том, что ждет меня завтра.
Я сижу в кресле самолета. Кресло вместе с самолетом и мной летит в Венецию. В последний момент П.Н. поддался на уговоры давнего спонсора Мары Михайловны и решил совместить нашу показательную дуэль с важным гастрофестивалем в Виченце. Я почти уверена, что спонсор Кирилл Сергеевич сделал ставку на Еку – очень уж плотоядно поглядывает он на меня из соседнего кресла. Так смотрят на еще не зажаренную, но уже ощипанную, приветливо раскинувшую жирненькие ножки цесарку.

Кирилл Сергеевич недавно похудел, и видно, как он этим отчаянно гордится. Прежде у него были румяные щеки, округлые, как у рубенсовских богинь, бедра и блестящий откормленный загривок. Сейчас – нет. Сейчас – тощие икры в узких джинсах, подростковая мятая рубашечка и лицо в глубоких злых складках. Увы, ошибаются те, кто думает, что худоба – из той же системы понятий, что молодость.

Я откидываю кресло, чтобы не видеть Кирилла Сергеевича, – теперь его заслоняет теплое дружеское плечо Ирак. Плечо укутано в вышитый мягкий палантин. Ирак делает вид, будто спит, но я знаю: она не спит, а в сотый раз прокручивает в голове новую роль секунданта.

Мы с Ирак поехали в Венецию за свой (точнее, за мой) счет – отказались от спонсорских сребреников Кирилла Сергеевича. В конце концов дуэль придумала я, и мне не важно, где будет сделан решающий выстрел. Венеция или, например, Пенчурка – в данном случае значения не имеет.

Ека, Ирак и П.Н. с Аллочкой летят другим рейсом: мы собрались в дорогу так стремительно, что мест в одном самолете обескураженные нашей прытью турагенты сыскать не сумели.

Я смотрю на часы – моя соперница должна приземлиться с минуты на минуту, нам же светит еще три часа в воздухе.

Приносят еду, на редкость приличную для самолета. У меня – на удивление приличный, учитывая мое состояние, аппетит.

– И все-таки я не понимаю, – говорит Ирак, – а как она будет происходить, эта дуэль? До первой крови? А судьи – кто?

Я объясняю – скорее самой себе, чем Ирак, – что назначенная на завтрашнее утро дуэль пройдет в ресторане рядом с церковью Санта-Корона. Этот ресторан – один из лучших в Виченце. Кухня оборудована на высочайшем уровне, и, что самое приятное, хозяин едальни – личный друг П.Н. Как прекрасно иметь столько личных и преданных друзей! Продукты для дуэлянток закажут с вечера. Мы с Екой не имеем права знать об этом наборе – контролировать его будут Аллочка с моей секунданткой Ирак и с Иран-Иудой. П.Н. и Кирилл Сергеевич весело умчатся на гастрономический фестиваль и пробудут там до поздней ночи. Нас же с Екой накануне дуэли предполагается запереть вдвоем в какой-то унылой ресторации в Местре. Я знаю только название – «Ла Белла Венеция».

А вот Ека, я уверена, знает больше – Италия для нее родная земля, она свободно щебечет на языке богов и, как утверждают очевидцы, готовит кассату и панцанеллу не хуже какой-нибудь толстой многодетной маммы .

Добрая Ирак пытается отвлечь меня от грустных мыслей, похоже, она тоже считает, что эта дуэль больше смахивает на самоубийство. Книжка, которую моя помощница взяла с собой в дорогу, делится сведениями о далекой антарктической экспедиции – вот уж не думала, что у Ирак такие разнообразные читательские интересы.

– Участники экспедиции, – говорит Ирак, – закупали продовольствие в лондонском «Хэрродсе»! Смотри, вот полный список: морковь, свекла, спаржа, цветная капуста, корица, имбирь…

Ирак вдохновенно озвучивает список закупок моряков, отплывших на корабле «Морнинг» в 1903 году, а передо мной, как в хороводе, шествуют все эти прекрасные продукты. Сельдерей в собственном соку. Луковая мука. Тапиока. Бекон, индейка, свиные отбивные, бычьи хвосты, бараньи котлетки… Утка с зеленым горошком и черная смородина. Я вижу утку и смородину гораздо лучше и четче, нежели размытую грязно-серую землю за иллюминатором, – вижу и придумываю рецепты, один за другим.

В конце концов я так долго была лучшей в своем деле! Так долго быть главной героиней и не привыкнуть ею быть – кто-нибудь на это способен?

– Поразительно, сколько всего можно было накупить в 1903 году на две тысячи фунтов! – восхищается Ирак. – Знаешь, те, кто покупал всю эту благодать, отправлялись спасать экспедицию Скотта.

– Спасли?

– Нет, – говорит Ирак, а стюардесса, одуревшая, по-моему, от собственной улыбки, резко задергивает шторки – они отделяют наш бизнес-класс от прочих пассажиров.

Кирилл Сергеевич дрожащими пальцами пристегивает ремень безопасности и, кажется, даже проверяет его на прочность.

– Наш самолет приступил к снижению, мы прибываем в аэропорт «Марко Поло», – будто страшную тайну сообщает нам стюардесса. И отбывает в экономический салон инструктировать пассажиров-помощников.
Вот вы, читатель, знаете, кто такие пассажиры-помощники?
…Случайная пухленькая знакомая, с которой мы коротали время в одной из поездок, перелетая, как птицы, из одного порта в другой, искренне пожаловалась мне, что ее всегда сажают в хвост самолета. Когда бы она ни явилась на регистрацию, каким бы ни был рейс и самолет, вердикт всегда один – хвост и только хвост!

– Почему? – недоумевала пухляшка.
Ей даже и в голову не приходило, что, возможно, причина единодушия работников воздушных служб – в лишнем весе пассажирочки. А меня в тех случаях, когда я не лечу бизнес-классом, обязательно усаживают у аварийного выхода – видимо, у меня очень ответственное лицо. Лицо ответственного человека, которого только и можно назначить в пассажиры-помощники: если случится, не дай бог, что – сидящие рядом с аварийным выходом граждане должны будут помочь прочим обитателям салона покинуть самолет. А пока им можно вольготно вытянуть ноги и наслаждаться своей особой ролью…
Самолет мягко, по-кошачьи, приземлился, Кирилл Сергеевич трижды осенил себя крестным знамением и отстегнул ремень безопасности, будто разорвал финишную ленту.

В аэропорту нас ждали две машины – первая забрала Кирилла Сергеевича и Ирак в Виченцу, во вторую сгрузили меня и мой чемоданчик.

– Первый раз в Венеции? – спросил водитель, улыбаясь не хуже профессионального гондольера. Английский у него был корявым, как пень.

– Бывала и раньше, – ответила я.

– И всегда в Местре?

Ха-ха. Буду молчать до самого отеля. А вот и он, наверное? Водитель решительно замигал поворотником, прицелившись к неприметному фасаду с бело-синей вывеской. Отель «Альберта». И рядом – торжественные волны букв «Ла Белла Венеция». Венецией тут разве что пахло – припахивало точнее. Водорослями и чем-то не то сгнившим, не то скисшим.

Водитель-остроумец сдулся на глазах – парковаться было категорически негде. Вход в «Венецию» закрывали тесно составленные машинки – они были словно бусины, нанизанные на нитку, а к отелю на наших глазах дерзко подскочила громадная фура и начала яростно крутить своим длинным телом, как отчаявшаяся заработать стриптизерша.

Водитель хлопнул дверью и выскочил из машины с такой прытью, что я ему даже позавидовала. Мне бы такой запас энергии, я, глядишь, тоже справилась бы со своей жизнью! Таксист подбежал к водителю фуры, наполовину вылезшему из своей громадины, и начал размахивать руками, описывая при помощи жестов всю свою боль. Из отеля тем временем выскочил симпатичный дядька с темными треугольными глазами и близкой улыбкой – он на ходу включился в беседу, тоже скорее при помощи рук, нежели при помощи речевого аппарата. Надо же, а говорят, что северные итальянцы – сдержанные люди!

Я смотрела на них через стекло мигающей машины, будто в экран телевизора. Итальянское кино. Неореализм.

Эти трое до чего-то дожестикулировались, мой водитель вернулся в машину победителем, и теперь мы прицеливались занять место покорно зарычавшей фуры. Отъезжать ей помогала целая команда – дядька с улыбкой, выбежавшая за ним следом растрепанная женщина и два невозможно жирных гиганта, куривших у черного хода в «Ла Белла Венецию». Каждый старался как мог – крутил в воздухе пальцами, изображая колесный ход, подманивал к себе машину звательными движениями и резко выставлял ладонь перед собой с криком: «Баста! Баста!»

Наконец фура вписалась в узенькую улицу, заняв ее целиком, как начинка из шпината с сыром трубочку каннелони. Я с трудом дождалась, пока такси займет ее место, и выскочила из машины. Дядька с треугольными глазами сдул со лба темную прядь и улыбнулся так, словно бы ждал меня целую жизнь.

– Давайте чемодан! – сказал он и тут же забрал его у таксиста.

Еще одна серия прощальных переговоров с частословием и агрессивной жестикуляцией, и мы наконец остались одни. Жирняки вперевалочку вернулись в ресторан, растрепанная женщина заняла место за конторкой – она была портье, а дядька, который нравился мне все больше, – хозяином отеля «Альберта». «Отель», впрочем, громко сказано: в нем было от силы пять комнат. В одной из них царило мировое зло.

– Ваша подруга обедает, – прочитал мои мысли хозяин. – А меня зовут Луиджи, – легкомысленно добавил он. И улыбнулся во все зубы.

Я втащила багаж в комнату, лениво отбиваясь от Луиджи, готового предложить к использованию сразу все: физическую силу, мужской пыл и веницейскую утонченность, которой у него, я из такси заметила, было хоть отбавляй. Редкий случай: Луиджи был именно в моем вкусе – но я, повторюсь, думала об этом лениво, как если бы увидела в витрине идеально подходящие, но в данный момент совсем не нужные мне туфли. Дверь комнаты захлопнулась.
За окном опять курили повара – или кто они? – из «Ла Белла Венеции». Парадный вход в ресторацию был у меня в полном обозрении – мечта снайпера. И эти толстяки тоже – его мечта.
Я не хотела обедать вместе с Екой, но, когда речь идет об итальянских ресторанах, надо помнить, что работают они – как, впрочем, и французские – в строгом соответствии c указанными часами. Через полчаса обеденное время, по мнению толстунов, закончится, ресторан закроют, и все, включая кухню, начнут готовиться к ужину. А я, несмотря на самолетное кормление, все эти пластиковые контейнеры и стаканчики, которые я вернула опустошенными, была нечеловечески голодна.

Луиджи метался из ресторана в отель со скоростью Фигаро, но успевал на ходу подмигнуть мне красивым треугольным глазом. Туфли, вы прекрасны, но у меня нет на вас ни времени, ни денег! И ходить в таких некуда. И вообще у меня завтра – решающий бой.

В ресторане оказалось тепло и накурено, как в районном отделении милиции. Столики все заняты. За самым удобным, разумеется, сидела Ека.

– Геня! – она замахала рукой с таким радостным видом, будто мы с ней не драться приехали, а разделить совместное счастливое будущее.

Что ж, читатель, мы с вами привыкли к удивительным манерам Еки и, даже бровью не поведя, можем занять собственное место под солнцем. То бишь за столиком.

Все же я поозиралась для очистки совести, но не увидела ни одного свободного стула. Заведение считалось самым изысканным рестораном в Местре – сюда приезжали даже из соседних городков, не брезговали им и венецианцы. Ека махала мне с такой яростью, словно всерьез думала, что я ее не вижу – с этими ее белыми червяками волос, в этой красной, как карпаччо, кофточке.

Карпаччо лежало и у Еки в тарелке – сквозь тонкие мясные лоскутки белел тарелочный фарфор. Я посмотрела на толстых братьев с уважением – точнее, на одного, который был сейчас в зале и сидел на возвышении, представлявшем собой нечто среднее между столом для кассы и конторкой.

Ека подцепила вилкой прозрачный лоскут мяса и отправила его в рот. Она жевала с таким наслаждением, что официант, ковыляющий мимо на толстых лапах, притормозил и полюбовался – как на картину, которую видишь каждый день, но иногда останавливаешься и задумываешься о том, насколько она прекрасна.

Раз уж все равно пришлось встать, толстяк подтолкнул меня к Екиному столику, и я, не удержавшись, шлепнулась на стул. Ека засмеялась, а ко мне тем временем летела раскрытая карта меню – более грязной и захватанной я в жизни не видела!

– Здесь все на итальянском, – добросердечно сказала Ека. – Я могу перевести.

– Да уж я как-нибудь сама справлюсь. Я французский знаю.

– Французы! – возмутилась Ека. Белые толстые локоны на ее голове угрожающе зашевелились. – Знаешь, что они сварили короля?

Я пыталась читать меню, но образ вареного короля сбил меня с толку.

– Мерлан, дикая утка с фасолью, ризотто с молодым горошком либо с цикорием, спагетти с чернилами каракатицы, конина, морские улитки, разварная ослятина, тефтельки из бычьих мозгов с сыром, потом – индейка в гранатовом соусе, артишоки с креветками, побеги хмеля с маслом и сырное ассорти. Сыр великолепный: «Азиаго», «Монте Веронезе», пьяный сыр и – меравильозо! – «Морлакко дель Граппа»! Пирожные с доломитовым медом и резентин. Граппа в чашке из-под кофе.

Ека с таким видом читала меню, будто сама его составляла, – с гордостью. Но меню вправду впечатляло. За исключением чернил каракатицы, которые я не воспринимаю ни на вкус, ни на вид, ни на запах.

Я заказала утку. Люблю утку! И ризотто с горошком. Люблю ризотто! И артишоки, и побеги хмеля заказала, разумеется, тоже, только я еще не знала, люблю я их или нет. Был у меня такой пробел в познаниях.

Толстячок, подкатившийся к столу, взял у меня карту меню и вытер ею пот со лба. Многообещающе!

– А что там было с королем? – спросила я.

Не то чтобы мне хотелось разговаривать с Екой и налаживать с ней отношения за счет этого несчастного вареного короля. Нет, все проще – я на самом деле хотела знать, почему французы его сварили.

– Король был правда английским. Генрих Пятый Ланкастер. Красавец мужчина. Отважный воин и видный полководец эпохи Столетней войны. Громил французов, как зайчиков, потом стал наследником их короля и получил руку его дочери Екатерины. Брат Екатерины договора не признал и начал воевать с Генрихом заново – и вот во время этой войны Генрих помер. От дизентерии, в Венсеннском замке. Чтобы довезти тело короля до Англии, пришлось его сварить – в котле дворцовой кухни!

На этом месте толстун принес мне побеги хмеля. Что сказать – оказывается, я их тоже люблю!

– Значит, варили его не французы, – сказала я. – Вполне возможно, сами англичане. Но лучше бы они его засолили – было бы надежнее. И не так шокировало бы мирных жителей. Скажи, а зачем тебе все это знать?

Ека скромно пожала плечиками:

– Я, как наш П.Н., интересуюсь самыми разными вещами. Кстати, тебе не звонили? Про завтра ничего не говорили?

Змея наконец вспомнила о том, что она – змея.

Мне ничего не говорили про завтра – более того, телефоны были выключены у всего десанта. П.Н. предавался счастью жизни на фестивале, это понятно. Но вот почему молчали Ирак? Пушкин? Аллочка?

– Иран недоступна уже больше двух часов! – сказала Ека, когда мы доедали десерт – сыры был восхитительны, как надежда, и нежны, будто воспоми-нания.

– Как думаешь, мы можем съездить в Венецию или будем сидеть на месте, как обещали?

– Конечно, будем сидеть и ждать. Мы ради этого приехали.

Ека вздохнула:

– Тоска! Что ж, пойду к себе в номер, может быть, удастся поспать…

– Тебе вовсе не обязательно рассказывать мне о том, чем ты будешь заниматься. Достаточно просто быть на месте. И все.

– Тогда увидимся здесь вечером. Не затруднит? – Она бросила на стол купюру и поднялась. – Кстати, мы живем на одном этаже.
Она уходила, а толстяки и клиенты смотрели ей вслед. Я почему-то вспомнила о том, что лисы всегда держат себя в форме и никогда не наедаются до отвала, даже если у них есть такая возможность. Вот и сытая Ека двигалась не как набитая до отвала едой тетка, а как полуголодная лисица.
«Странное заведение эта «Белла Венеция» вместе с «Альбертой», – думала я спустя полчаса, возвращаясь к себе в комнату. Если бы не первоклассная кухня толстяков, я первая написала бы письмо в муниципалитет Местре с жалобой на антисанитарию и полное отсутствие этики. Да еще и магнитный ключ никак не срабатывает, дверь не открывается…

Из соседнего со мной номера выскользнула изящная тень, повела по сторонам длинноволосой головой и, наткнувшись на меня взглядом, превратилась в Луиджи. Луиджи был явно смущен нашей встречей и смотрел опасливо, словно олененок, случайно вышедший на поляну к юным натуралистам.

«Расслабься, Луиджи, – подумала я. – Мне нет никакого дела до твоих половых злодеяний, даже если ты вышел из комнаты Еки. А быстро, однако, управились!»

– Позвольте, я помогу вам с ключом, – любезно предложил Луиджи, сверкая треугольными глазами.

Он одним махом открыл дверь, и меня вдруг с головой накрыло духом одиночества.
Как хорошо, что завтра все решится!

Глава тридцатая, и последняя,

в которой будут приготовлены и съедены все блюда

Ресторан держат четыре брата. Толстые, словно баки в советских столовых. У «баков» по чистой случайности выросли ноги, и они производят столько шума, что лично я никогда не решилась бы завтракать, обедать и ужинать в их ресторане, если бы не одно «но». Это «но» звучит так: здесь восхитительная кухня!

Я пытаюсь представить себе женщину, произведшую на свет этих четырех небритых пупсов с явной алкогольной зависимостью. Должно быть, женщина ими очень гордится – а, вот же она! Выглядывает из дверей кухни, руки в боки! Мамма миа! Вот кто на самом деле держит ресторан и всех четырех братьев – в ежовых рукавицах!

Мамма полна до краев силой жизни и собственной правоты. Она в клетчатом фартуке и черной кофте с дерзким декольте. Она поднимает над головой ополовиненную бутыль с вином и кричит:
– Альфонсо!
…Я переношусь на тридцать лет назад и вижу кудрявого карапуза, с виноватой мордочкой застывшего над кастрюлями. В одной кастрюле надо крутить ложкой, чтобы ризотто не пригорело, впитывая бульон. В другой кастрюльке готовится панакотта – карапузу строго наказано ложкой рисовать на дне восьмерки, причем делать это следует медленно, чтобы желатин растворился, а сливки – пер ин номе ди Дио! – не начали вдруг кипеть.

Карапузу плевать и на ризотто, и на панакотту – ему хочется с друзьями попинать мяч у старой церкви, но сегодня мать оставила кухню на сыновей. Она все время говорит, что разрывается на части, что живет на износ, что сил у нее осталось только дойти до могилы, – и делает при этом такой страшный вжик ладонью под горло, что у карапуза Альфонсо холодеет в животе.

Отец умер, когда младшему, Джанлуке, исполнилось три месяца, санта Аннунциата… В одиночку тянуть четырех пацанов и старую тратторию в Местре – мамма миа, вы считаете, что это вам тяжело приходится?

Аннунциата готовит целыми днями, чтобы в траттории был народ, чтобы были деньги, и ей нужны помощники: Альфонсо колдует над ризотто, Марио лепит равиоли, даже маленький Джанлука помогает – таскает тарелки из зала на кухню. Массимо получил длинный фартук официанта, он работает по-настоящему, как взрослый.

Альфонсо мечтает… Кухню заполняет едкий чад сгоревшего риса, а сливки возмущенно кипят…
– Альфонсо! – кричит разгневанная Аннунциата, открывая дверь на кухню. Карапуз поднимает на нее черные, полные горьких слез глаза…
…Синьора Аннунциата сует бутылку под нос взрослому сыну и потом устало лепит ему ладонью по затылку. Что с него взять? Обуза, но любимая. Аннунциата ловит мой любопытный взгляд и тут же отзывается гордой улыбкой. Четверо сыновей – и все такие толстяшки!

– Сколько нам еще здесь сидеть? – некстати спрашивает Геня и рвет в мелкие клочья бумажную салфетку с красно-бело-зеленым триколором.

Геня так долго была телезвездой на канале «Есть!» и главной героиней нашей истории, что совсем не чувствует – насколько не к месту она все делает. Мне так нравилось придумывать детство Альфонсо, а вместо этого надо возвращаться в реальность, увенчанную пыльной муранской люстрой, и думать, куда все пропали и почему так и не состоялась обещанная дуэль.

Мы живем в отеле «Альберта» четыре дня. Мы – это малоизвестная писательница Евгения Ермолаева, некогда светившаяся под инфантильным псевдонимом Геня Гималаева, и я, Ека Парусинская. Нет нужды объяснять, кто такая Ека Парусинская, – меня знают все, у кого есть телевизоры. Правда, телевизоры – те, которые смотрят все, у кого они есть, эти телевизоры вместе с моими бесценными зрителями остались в нашем городе, а я торчу в убогой гостиничке Местре и жду, пока нам объяснят, что происходит.

Телефоны П.Н., Аллочки, Юрика, моей верной дуры Иран и прочих болельщиков состязания (назначенного на позавчера!) по-прежнему находятся вне зоны обслуживания. В Россию мы дозвониться не можем и, что случилось, не понимаем. Разумеется, я объявила Гене временное перемирие, и она не нашла доводов против. В роли белого флага у нас выступила скатерть из ресторана братьев Кальцоне – время раскрыть инкогнито наших любимых толстяков.

Джанлука явно симпатизирует Гене. Что же касается меня, то я, подобно яблоку Эриды, стала причиной раздора Альфонсо и Марио. Кроме того, ко мне по вечерам заглядывает шустрый Луиджи, и я с трудом представляю, как буду разбираться со всем этим малинником, когда придет пора выложить козырную карту.

Собственно говоря, выкладывать эту карту я собиралась в день дуэли, чтобы окончательно вывести из себя Евгению Ермолаеву и убрать ее наконец с дороги, как убирают поваленную сосну. Но поскольку день дуэли все переносится и переносится, то пришлось упрятать моего туза в Венеции – в отельчике близ палаццо Пападополи. Я завидую тузику от всей души: с утра до вечера он бродит по Венеции, пока мы с Геней безвылазно торчим в отеле «Альберта», покидая его только ради трапез в ресторане толстяков. Таков уговор – мы сидим и ждем распоряжений! Однажды нам обязательно позвонят… Я уверена, что через несколько часов раздастся звонок и П.Н. закричит, почему мы до сих пор не в Виченце?!

А может быть, позвонит холодная рыба Аллочка и будет цедить слова одно за другим? С нетерпением я жду звонка от моей верной Иран. Но нам никто не звонит. Совсем.

Родные российские номера телеканала «Есть!» молчат – точнее, в ответ раздаются такие протяжные гудки, будто в трубке воет выдрессированный для этой цели волк.

То, что происходит с нами, все больше напоминает роман, автор которого утратил даже собственный интерес к сочинению и потому не может его закончить. Будто выдохшийся (или – как вариант – особо одаренный) любовник, он снова и снова подводит сюжет к финалу, но всякий раз оставляет заключительную главу неоконченной.

А мне, Еке Парусинской, очень важен финал: я потратила столько сил и слов, чтобы разговаривать с читателем на правах главной героини, – и вдруг у меня отбирают честно заслуженные лавры! Или, того хуже, бросают эти лавры в суп.

Совсем честно, я и сама теперь не верю, что все случившееся с нами происходило на самом деле. А что, если ничего этого не было? Не было долгих лет учебы, рабства на кухнях лучших ресторанов, не было моих прекрасных – практически рейдерских! – подвигов по захвату телеканала «Есть!».

– А вдруг нам только кажется, что все это – правда? – спрашивает Геня. Ей некого больше спрашивать, но и мне нечего ей ответить. – Вдруг мы обе сошли с ума и это не итальянская траттория в Местре, а психиатрическая клиника?

Что, если на самом деле нет и не было нашего великого босса П.Н., который в самолете жаловался мне на свою матушку? Рассказывал, что Берта Петровна впала в детство – и, самое ужасное, вместе с детством в ней пробудилось кокетство. С каким-то стариканом, по ошибке позвонившим ей в квартиру, Берта щебетала напропалую и сказала зачем-то, что ей шестьдесят один! Скинула годы, прямо как женщина бальзаковского возраста.

Вижу перед собой умное лицо П.Н. – но вдруг его никогда не было?

Вдруг все это было придумано, а мы увязли в чужой выдумке?

Откуда-то издалека ко мне прилетела цитата, произнесенная знакомым женским голосом, едким, как аммиак: «Правдиво только то, что все излагаемое мною – вымысел».

И я, Ека Парусинская, приняла решение. Я не буду сидеть и покорно ждать, пока у автора этой истории достанет времени и фантазии дописать ее. Я сама разберусь в том, что происходит с моей жизнью, пусть это и не реальная жизнь. Другой у меня все равно нет!

Сделать это можно единственным способом: пойти на кухню мамы Аннунциаты и предложить помощь. Потому что я теперь сомневалась во всем – даже в том, что на самом деле умею готовить.

– Послушай, – говорит Геня, – а может быть, они попали в какую-нибудь жуткую аварию? Или их всех похитили?

Теперь, читатель, вы понимаете, почему Гене пришлось покинуть место главной героини? Она не способна бороться с трудностями, потому что трудности подминают ее под себя. Таким людям, как Геня Гималаева, всю жизнь необходим костыль. Обходиться собственными силами они не смогут никогда.

Мама Аннунциата бланширует помидоры. В кастрюле варится паста, и мама Аннунциата каждые полминуты зыркает в эту кастрюлю бдительным взглядом. Странно, почему при виде толстой уютной поварихи с черными усиками в уголках все еще румяных губ я вспоминаю грехи телевидения, поминутные рейтинги и заседания продюсерского совета.

– «И ваши творческие думы в душевной зреют глубине», – декламирую я любимую пушкинскую строчку.

Мама Аннунциата поднимает глаза, и усики разъезжаются в стороны, будто ворота. Она давно присматривается ко мне – я стала бы такой славной невесткой!

Пришло время удивить маму Аннунциату и вернуть себе гордость, которая подрастерялась на ежедневной пятиметровой дороге из отеля «Альберта» в ресторан «Ла Белла Венеция». Надеюсь, что Геня стоит в дверях и наблюдает, бедняжка, мой триумф.

Я мою руки и стряхиваю с них воду, не дожидаясь, пока Джанлука прикосолапит ко мне с полотенцем. Аннунциата готовит пиццу с цветками цуккини и кивает в сторону холодильников.
– Аллора, Катарина, приготовь нам что-нибудь русское.
Я вытащила сетку с картофелем и вспомнила о драниках. Не самое утонченное блюдо, зато его все любят. Запеченная рулька с чесноком. На гарнир – вареная кукуруза с маслом – легкий американский акцент в нашем русском языке. На десерт – шаньги с творогом. Толстяки точно уснут после такого ужина!

Странно, что в пальцах нет привычного покалывания – и нет той страсти, которая всегда охватывает меня на кухне. Картофель – это лишь картофель, чистить его – нудная работа, от которой я отвыкла: телевидение не терпит нудных подробностей. Их безжалостно выбрасывают, как бесполезную картофельную кожуру.
Позвать Геню в помощницы? В дверях ее нет, за столиком – тоже. Зато на кухню прибежали все братья, кроме неподъемного Массимо, а с ними шустрый Луиджи. Все цокают языками, восхищаются – картофельная тесьма, слетающая из-под моего ножа, похожа на ожерелье. Ее, честное слово, будет жалко выбрасывать.
Геня выходит из вагона поезда на станции Венеция–Санта-Лючия.

Самый странный город на земле (а точнее, на воде) находился от нее в десяти минутах езды, но она несколько дней послушно сидела в дешевеньком отеле Местре.

В толпе туристов (они тоже цокают языками, восхищаются: лента канала похожа на проспект) Геня переходит по мосту. Дикий детский крик разрезает толпу – в разрезе стоит маленькая девочка и так сокрушительно плачет, что Геня Гималаева наклоняется к ней:

– Что случилось?

Девочка кричит еще сильнее, и тут на мосту появляется мама – рыжая, худая, злая. Она бросила девочку, чтобы проучить за капризы, – нечего цепляться к чужим детям. Мама русская – говорит: «Пойдем, Анжелика!» и уводит рыдающую девочку к другим ангелам Венеции.

«Все же почему у меня нет детей? – думает Геня. – И почему некоторые истории так сложно заканчивать?»

Венеция молчит. Лишь изредка вспоет шальным гондольером. «Санта-Лючия, Санта-Лючия…»

«К середине жизни, – думает Геня, – почти все люди впадают в самодовольство. Как сложно жить – и не хвалить себя! А если ты писатель, если всерьез почитаешь умение складывать слова за талант, – без самохвальства попросту умрешь. Чужие похвалы в хозяйстве тоже пригодятся, но разве можно их сравнить с высоким чувством любви к себе?»

«Между тем, – думает Геня, – иногда на целый роман приходится всего одна хорошая строчка: «Запретный поп сладок». По мне, этого достаточно, чтобы читать книгу, – раскопаешь лишнее, улыбнешься над верным словом и получишь то, что хотел».

В небе веницейском Геня видит инверсионный след самолета – белую лыжню в голубых воздушных снегах. Геня уходит все дальше и дальше от Местре, Еки Парусинской, от кухни и телевидения – это и есть благородное расстояние, соответствующее дуэльным правилам.

Аромат Венеции равен запаху тела престарелой красотки, все еще не изверившейся в своих силах. Лживые комплименты и умелые косметологи держат старушку на поверхности – лишь бы не утонуть в тухлой воде, куда, впрочем, так или иначе ведут все дороги. На дне грязных венецианских каналов горбятся старые кресла, киснут оброненные фотоаппараты и грустят потерянные кольца. Венеция пахнет напомаженной старостью, медлящей пред последней дверью, – но к этому запаху вдруг добавляется новый. Так пахнет чуточку залежавшийся шоколад.

У Гени – лисий нюх. Она чувствует запах за секунду до того, как он должен появиться. Стареющий шоколад, металлический привкус фольги, горькая память о сладком прошлом. Навстречу Гене идет Тот Самый Человек, переодевшийся в итальянца. В глаза бросаются длинный шарф, темные очки и чистые ботинки. А запах – прежний, и Гене он по-прежнему нравится.
Смешно смотреть, как Тот Человек проходит мимо, изображая, что не узнал свою Евгению. Однажды в пляжной библиотеке, куда ссылаются прочитанные тома со всего мира, Геня обнаружила свою собственную книгу с автографом. Похожее чувство! Все чувства в конце концов похожи.
Ека заканчивает готовить триумфальный русский обед – получилось все, кроме драников, в которые по какому-то жуткому недоразумению угодила горькая картошка. На вкус эти драники – как сок из гнилого зуба, к тому же чужого. Ека снова чистит картофель, кожурные тесемки гипнотизируют зрителей. Ека упорна и упряма, как Колумб, и она всегда будет лучшей. Именно Ека, можно сказать, победила в этой дуэли – не важно, состоялся поединок в реальности или все это только приснилось.

Геня Гималаева выходит к небольшой площади. Там – вечнозеленый памятник. Неизбежный мужик на коне, с живой чайкой на шляпе.

«Почему среди гениальных поваров так редко встречаются женщины?» – думает Геня.
Ей нечего делать в Венеции – старой и душной, как посторонняя бабушка.
Все готово. Ека ставит на стол тяжелое блюдо с золотистыми драниками. Соус из копченого угря, хрена и сливок. Слезливая рулька и лоснящаяся жаркая кукуруза. От шанежек идет такой аромат, что посетители начинают брать кухню штурмом. Ека одерживает сокрушительную победу и получает сразу четыре предложения руки и сердца от Марио, Джанлуки, Альфонсо и Луиджи. Массимо не смог вымолвить ни слова, и от его имени высказывается мама Аннунциата. Ека хохочет, но даже сквозь смех и слезы смотрит на часы и проверяет телефон.

Геня Гималаева забирает вещи из номера, оплачивает счет при помощи растрепанной помощницы Луиджи и садится в первый поезд до аэропорта.

Билет в один конец до Москвы – лучше, чем ничего. В Москве можно будет сделать кратковременный привал, сходить в музей или просто покрутиться в метро на кольцевой линии, просыпаясь от громких объявлений и резких торможений вагона.

В самолете Геня будет сидеть напротив воздушного выхода – и думать: «Это выход!» За окном аэропорта остывает приземлившийся самолет, похожий на усталую птицу. Это выход – в очередной раз начать новую жизнь или вернуться к старой. Перечитать такую любимую в детстве книгу.

Через пятнадцать минут начнется посадка в самолет, вылетающий рейсом до Москвы. В художественном фильме сейчас в зал непременно ворвался бы главный герой, чтобы найти потерянное счастье и отправиться вместе с ним к счастливому будущему. Геня жалеет, что она – не в фильме.

Мимо проходит темно-синяя стюардесса, юная со спины, но с безвозвратно погасшим лицом.

Рядом с Геней Гималаевой сидит приятная дама и смотрит на нее немым восхищенным взглядом.

Вообще-то Геня привыкла к таким взглядам – дебют восторга разыгрывается как по нотам у всех телезрителей одинаково (если вы все еще не верите в Бога, стоит задуматься о том, почему все наши эмоции так похожи). Дама, которая восхищается Геней, – шарман, шарман! Будь Геня мужчиной, она закатала бы ее в ковер (удостоверившись, впрочем, для начала, что ковер этот надлежащим образом вычищен и вообще шелковист) и увезла бы в далекую страну, где жители в состоянии оценивать красоту женщин, ковров и необычных поступков.

Но Геня, к счастью, не мужчина, а потому искоса смотрит на восхищенную даму – и сама восхищается ножками в чулках, пухлыми щечками, аккуратно выросшим носиком (а ведь у некоторых девочек вырастают такие шашнявы!) и губами, которые вырезаны как будто фигурными ножницами. Культурный, но злой человек обязательно заметил бы, что в милой внешности дамы есть что-то субреточье, белошвейкино. Даже если здесь не гуляли голубые крови, все равно дама получилась милой и особенной, как девичий портрет на бабушкиной шкатулке (папа, помнится, говорил маленькой Гене, что девочку со шкатулки зовут Верочкой).

– Вера Ивановна, – представляется дамочка, а Гене представляется, что шкатулка внезапно заговорила. У этой Верочки Ивановны завидно белые зубки. – Я хотела спросить, вы извините, что я так на вас таращусь…

– Да ладно, – машет рукой Геня, – я привыкла.

– Конечно, конечно, – Верочка Ивановна вспыхивает и становится похожа на розу. Глупо теперь спрашивать… Конечно же это вы – Евгения Ермолаева?

Геня Гималаева так редко слышит свое настоящее имя, что вначале хмурится, а потом изумляется. Оказывается, Верочка Ивановна не из компании телевизионных поклонниц, она по другому ведомству.

Словно для того чтобы подтвердить Генины мысли, Дама со шкатулки открывает стеганую (прелестную! прелестную!) сумочку и достает из нее вусмерть зачитанный роман «Больное». С задней странице обложки на Геню с вызовом смотрит фотография девушки, почти не умевшей готовить.

Верочка Ивановна с благоговением сличает портрет с оригиналом.

– Да, это вы! Это вы! Боже, как я счастлива!

Она смеется неожиданно гулким, не по формату, смехом и сует книжку Гене в руки:

– Пожалуйста, подпишите! Знаете, мне ваша книга жизнь спасла!

– Не вижу следа от пули, – обескураженно шутит Геня. И получает новый заряд гулкого смеха.

– Я ее наизусть знаю, – говорит Верочка Ивановна и начинает громко цитировать давным-давно написанные и забытые Геней строки.

Но еще громче звучит глас невидимой итальянской женщины, приглашающей пассажиров, вылетающих в Москву, пройти на посадку.

– Я живу в Москве, – щебечет Верочка Ивановна, поднимаясь с места и оказываясь значительно меньше ростом, чем предполагалось. – Я хочу спросить, почему вы больше не пишете? Где новые книги?

Верочка Ивановна смотрит на Геню Гималаеву с упреком, как будто это она прокатила ее со свиданием, обманула с жизненным счастьем и ограбила майской ночью в пустынном переулке. Верочка Ивановна смотрит на Геню так, что у Гени начинают подергиваться губы и вместо посадочного талона она вручает стюардессам свой так и не очнувшийся мобильный телефон.

К счастью, место Верочки Ивановны оказывается в хвосте самолета, а Геня сидит, как всегда, ближе к крылу. Она пристегивает ремень, выслушивает лекцию про кислородные маски и аварийно-спасательные выходы и откидывается в кресле, забыв о том, что нужно привести его спинку в вертикальное положение.

И когда самолет готов к взлету и ждет своей очереди на полосе, из сумки Гени Гималаевой доносится громкий и страшный вопль телефона. В сумке закрыт маленький Остап Бендер, он и поет оттуда свою вечную песню.

– Все электронные устройства должны быть выключены! – шипит Генина соседка по креслу, огненноволосая синеглазая женщина.

Геня не успевает подумать, на кого она так сильно похожа, она не успевает ответить на призыв Остапа, зато успевает отключить телефон и достать из сумки ветхий блокнот.

Она пишет красивым почерком отличницы первую строчку:

«Ресторан держат четыре брата».
Она пишет. Рыжая соседка мелко крестится – словно вышивает крестиком по лицу. Самолет летит в облаках.

Эпилог

Павел Николаевич Дворянцев сидел за столиком итальянского ресторана «Ла Белла Венеция» и осмыслял поданное ему блюдо. Это было очень простое блюдо – дорада с картофельным пюре. Блюдо было настолько простым, что над ним хотелось основательно подумать. Дорада была подана на стол без единой косточки – будто такой она и родилась, и плавала, и угодила на кухонный стол к поварам.

«Вот интересно, – подумал Павел Николаевич, – почему повара в детских сказках всегда выглядят злодеями? Толстые дядьки в огромных колпаках, с наточенными ножами и зверскими улыбками…» Павел Николаевич был начисто лишен популярного гурманского заблуждения считать лучшими поварами мужчин. Пускай среди великих кулинаров и в самом деле редко встречаются женские имена, на кухне, по мнению Павла Николаевича, половая принадлежность вообще никакой роли не играет.

Посмотрите на синьору Аннунциату – как это она с ее толстыми коряжистыми пальцами умудрилась вытащить из дорады все косточки до единой? Теперь этот сочный шмат – не пересушенный, но и не сырой, а совершенно верный, как единственно правильный ответ в таблице умножения, – теперь он лежит на подогретой тарелке Павла Николаевича. В сердцевине филе заметно приподнято и напоминает в силу этого палатку. Под сводами палатки – трепещите, Павел Николаевич! – греются три тонких артишоковых ломтика, выдержанных в оливковом масле и самую чуточку сдобренных медом.

Павел Николаевич говорит вначале «М-м-м», а затем «О-о-о», Павел Николаевич очарован и признателен, но вот к столу бежит толстый Джанлука с фарфоровой плошкой, доверху полной призрачно-нежным, как облако, картофельным пюре.

Напротив Павла Николаевича сидит Аллочка Рыбакова в сером пиджаке и громко читает вслух рецепты из итальянской книжки:

– Возьмите хорошую грудинку, надрежьте ее и раскройте кусок мяса, как книгу…

Павел Николаевич мурлычет и чавкает, чавкает и мурлычет. За соседним столиком деликатно едят панакотту Иран, Ирак и Кирилл Сергеевич.

– Удивительная панакотта, – восторгается Кирилл Сергеевич, – вкусная, но совсем не жирная! И как уместно с мороженым! Странно, что все эти парни при такой кухне выглядят как жертвы гамбургера.

– Наследственность, – вздыхает Ирак, а Иран угрюмо косится в сторону кухни.

– Если бы мне доверили закончить историю, – говорит Иран, – я бы сделала все, как прописано в жанре. В конце у меня была бы мощная кухонная схватка героинь, удары сковородами и падение в торт лицом. Потом победила бы дружба и страсть к профессии, а читатель испытал бы заслуженный множественный катарсис.

– А если б я была царица, – вмешивается Аркадий Пушкин, – я бы вообще не стала… то есть не стал бы, устраивать итальянское путешествие. Я бы разобрался с обеими тетками дома, в родных декорациях. Запросто!

– А я бы, – воодушевляется игрой Мара Михайловна, – я бы взяла в главные героини не Еку с Геней, а себя и Берту Петровну! Вот был бы всем финалам финал! Старая лошадь борозду не портит, и, если научить ее новым трюкам…

– Хороший финал – это как хороший десерт, – рассуждает Юрик Карачаев. Юрик ведет беседу будто только со своим визави – Денисом Григорьевичем Мертвецовым, непонятно каким ветром унесенным в «Ла Белла Венецию». Говорит Юрик слишком громко для одного только Мертвецова (он, бедный, морщится гармошкой), и его слышат все – и в ресторане, и на кухне. – Некоторые люди вообще не мастера по финалам. Не умеют они заканчивать – у них любой обед становится прерванным актом.

– Они пишут, как сказал бы мастер, регрессивные и разветвленные романы, – подхватывает тему Владимир, – и ссылают лишних героев на вечное поселение в забытые богом итальянские рестораны.

– Нас, правда, сослали! – говорит Мара Михайловна словно с обидой, но на самом деле глаза ее поблескивают довольством, как у сытой свинки. – Избавились как от просроченных ингредиентов!

– Еще ладно, место выбрали приличное, – язвит Пушкин и тут же вдохновенно декламирует: – «Вновь я посетил…»

С кухни выходит Ека в белоснежном халате и высоком шефском колпаке.

Она несет кремовый торт в виде женской головы.

– Саломея, – шутит образованная мама Владимира, – с головой Юдифи.

– Аллочка, – командует Ека, – помоги-ка мне разрезать торт.

– Может, еще и состирнуть по-быстрому? – сердится Аллочка, но покорно встает и закатывает до локтей рукава серого пиджачка.

– Нет, нам и правда повезло с местом, – уговаривает всех Берта Петровна. – И Венеция совсем рядом – с ума сошли жаловаться? Подождем, может быть, автор о нас однажды вспомнит…

– Жаль, что на роль автора брали только одного из нас, – говорит Ека, – и я до сих пор не понимаю, почему эту роль дали не мне. Из меня получился бы такой шикарный автор! Я бы ни за что не позволила таким людям, как вы, П.Н., сидеть в ожидании чуда. И готовлю я все-таки лучше, чем она!

– Готовить мы все умеем, – сообщает Гриша Малодубов, – а вот сочинять…

Павел Николаевич решительно стучит ножом по бокалу. Из кухни бегут четыре толстяка с мамой Аннунциатой.

– У меня родился тост, – говорит Павел Николаевич. Сейчас он еще пуще прежнего похож на человека, которому только что вкололи сыворотку правды. – Если у тебя есть дар, пусть даже это всего лишь дар есть, его нельзя скрывать, убивать и терять. Да будем есть!

– И будем ждать! – отзываются герои застольного труда.

Торт разрезан. Еке достался левый глаз кремовой женщины. Мара Михайловна отхватила себе сразу и нос, и губы.

За окном идут дождь и незнакомая фигура в длинном платье.

– Священник? – спрашивает Ека. – Запретный поп?

– Новая героиня! – утверждает Юрик.

– Новая книга, – хлопает в ладоши Берта Петровна.

Кремовый шоколадно-карий глаз оплывает в тарелке.

Сейчас незнакомка откроет дверь и стряхнет капли с зонта.

Content

Матвеева Анна Есть!

Анна Матвеева Есть!

Часть первая

Глава первая,

Глава вторая,

Глава третья,

Глава четвертая,

Глава пятая,

Глава шестая,

Глава седьмая,

Глава восьмая,

Глава девятая,

Глава десятая,

Часть вторая

Глава одиннадцатая,

Глава двенадцатая,

Глава тринадцатая,

Глава четырнадцатая,

Глава пятнадцатая,

Глава шестнадцатая,

Глава семнадцатая,

Глава восемнадцатая,

Глава девятнадцатая,

Глава двадцатая,

Часть третья

Глава двадцать первая,

Глава двадцать вторая,

Глава двадцать третья,

Глава двадцать четвертая,

Глава двадцать пятая,

Глава двадцать шестая,

Глава двадцать седьмая,

Глава двадцать восьмая,

Глава двадцать девятая,

Глава тридцатая, и последняя,

Эпилог