Станислав Ермаков

Дмитрий Гаврилов

Священное опьянение

Языческие таинства Хмеля

Предисловие

«…Въ чистомъ поле красное солнце грееть и огреваетъ сыроматерую землю; отъ краснаго солнца сохнетъ и обсыхаетъ роса медвяная… Какъ красное солнце огреваетъ сыроматерую землю, щепитце и колитца и сохнетъ, какъ хмель вьетце и тянетце по сыроматерой земли…» – эти строки из стародавнего мужского (!) любовного заговора, записанные на Русском Севере в середине XIX в., составлены были неведомым нам русским мудрецом, который удивительно точно и живо воспринимал не только окружающий мир, а и саму, если угодно, сущность медового напитка[1].

Свидетельств широкой распространенности обычаев обрядового употребления тех или иных, чаще всего алкогольных, видов священных напитков у различных народов множество. Хорошо известно о бытовании подобных обычаев и у индоевропейцев, в том числе, конечно же, у восточных славян. И дело здесь, как мы полагаем, вовсе не в стремлении человека «напиться и забыться», отвлечься от тягостей повседневной непростой жизни.

Обычаи употребления хмельного восходят к глубокой древности. Многие из них сохранились по сей день в ежедневном быту или являются неотъемлемой частью различных гражданских ритуалов. Однако мифологическая сторона древнего обычая – а ее не могло не существовать уже потому, что он древний! – почти утрачена или мало изучена. Это справедливо, по крайней мере, если говорить о славянских народах, да и вообще о европейцах.

Нынешние же проблемы с избыточным и практически повсеместным употреблением алкоголя в России приводят к тому, что на место мифа в высоком смысле, Мифа с большой буквы, в массовое сознание проникает миф о «самой пьяной стране мира»… Да, это не так, во многих странах (пока?) пьют больше. Но проблема-то от осознания сего факта менее острой не становится. И… кто знает, может быть, это пьянство является следствием – следствием утраты Предания?

На протяжении сотен лет индоевропейские пращуры нынешних славян, германцев, греков, иранцев и индусов кочевали по бескрайним землям Евразии или обживали те или иные области огромного континента.

Эти области отличались условиями жизни, климатом и, естественно, животным и растительным мирами. Если принять в качестве рабочей известную гипотезу, что все индоевропейские народы так или иначе некогда «варились в едином котле», являются более или менее близкими родственниками, то не стоит удивляться тому, что после распада этой предполагаемой протообщности все они, а также их ближайшие соседи сохранили схожие культы и навыки, в том числе и связанные с приготовлением хмельных обрядовых напитков. Обычно сохраняется наиболее древнее и, как теперь говорят, «социально значимое». Время и климат наложили свой отпечаток на состав и способ изготовления напитков, их названия, вкус, но смысловое наполнение обычая и способы приготовления сохранялись.

Скорее всего, сегодня никто из тех, кто не прочь выпить на празднике (а нередко, увы, и вовсе безо всякого повода – было бы желание), не помнит, почему эти напитки заняли особое место в традиционной обрядности, почему принято пить за здоровье, иногда пить не чокаясь, молча и т. д.

Но если с бытовым пьянством все более или менее ясно, оно должно быть объектом внимания профильных специалистов, то с обрядовым опьянением дела обстоят отнюдь не так легко. А ведь это чрезвычайно важная сторона дела – как потому, что в обряде нет ничего случайного, так и потому, что ее понимание позволяет нам приблизиться к осознанию собственно глубинной основы миропонимания древних культур. Да и отношение к хмельным напиткам при этом невольно возникает другое.

Как мы постараемся показать далее, отнюдь не стремление к пьяному разгулу побуждало древних арьев, германцев, римлян, греков, кельтов, славян участвовать в шумных пирах и употреблять упомянутые «жидкости»…

* * *

Основа структуры любого традиционного (а зачастую и современного) обряда – миф, священное предание. Миф – уникальное явление человеческой культуры – объясняет мир образным языком и, соответственно, подсказывает, как и почему людям надлежит действовать именно так, а не иначе. В древнейшем обществе предание передается изустно и не подлежит изменению (хотя они, вне всякого сомнения происходят, не могут не происходить). Видимо, говорить о серьезном отступлении от этого правила приходится лишь тогда, когда обычай начинает передаваться по преимуществу письменно, а память о мифе переходит из живой в «законсервированную» или, если можно так сказать, «латентную» форму. Для нас, впрочем, важно другое.

Употребление опьяняющих напитков в ритуальных целях, вне всякого сомнения, восходит к древнейшим временам. Оно было и остается распространено у различных народов Евразии и не только Евразии. Можно предположить, что одной из причин такого распространения стала способность содержащихся в них химических веществ вводить человека в особые состояния сознания, что при соответственной подготовке и мировоззрении открывает ему «иное зрение». Современная медицина, с вероятностью девяносто девять процентов, сочтет все сопровождающие подобные состояния видения и откровения галлюцинациями, мы же, не будучи медиками, осторожно позволим себе допустить, что за этими видениями может скрываться и нечто еще. Нечто совершенно иное. Возможно, иная реальность.

Люди прошлого были убеждены, что напитки со столь таинственными свойствами имеют божественное происхождение. «Первейшим и основополагающим для всех рассмотренных здесь мифических мировоззрений надо считать то, что люди мыслили себе небесный огонь и небесный напиток возникшими… в облаках таким же образом, как и на земле; причем очевидно, что средоточием всего мировоззрения было получение огненной искры; лишь в дальнейшем к этому присоединилось и представление о напитке» (Kuhn, 1859, s. 253).

Действительно, священный напиток нередко сравнивали с небесным огнем или рассматривали как происходящий от него. Соответственно, его же предлагали богам как одну из частей жертвоприношений.

«Во всех религиях в жертву приносились едаи питье[2] (продукты собирательства, охоты, скотоводства или земледелия), поскольку люди верили, что охотничья удача, богатый урожай и хороший приплод скота посылаются свыше. «Пищевой» характер жертвоприношения отчетливо различим в русском языке: «жертва» – «жрец» – «пожирать».

С точки зрения религиозного сознания, любая трапеза – это вкушение определенной пищи с определенными людьми в определенное время и по определенным правилам, сочетающим запреты и обязательные предписания. Это обусловлено тем, что, если человек будет есть пищу высших или низших существ, он выпадет из отведенного ему ряда, либо претендуя на то, чего недостоин, либо опускаясь в среду «нелюдей» (Савельева, 2006, с. 15).

Как нам представляется, приведенное замечание справедливо, но отнести его следует в большей степени все же к повседневной обыденности, но не к праздничной поре. Дело в том, что праздничное время – то есть как раз время совершения основных ритуальных действий, время особое, традиционно «выведенное за рамки нормальной жизни» – отличается тем, что в ходе священных действ люди – участники обрядов уподоблялись божественным первопредкам, культурным героям, богам и, следовательно, могли себе позволить причаститься пищи или напитков, употребление которых в обычные дни было недопустимо. К их числу едва ли не в первую очередь следует отнести и обрядовые хмельные напитки.

Ритуал и хмель

Хотелось бы особо отметить, что на протяжении нашего исследования мы обращаемся в первую очередь к установлениям именно традиционного общества или такого, которое в достаточно полной мере сохраняет древнейшие родовые черты уклада и соответствующие обычаи (как, скажем, крестьянская община в России XIX и даже первой четверти XX века). Как мы уже писали, члены современного общества – вне зависимости от их убеждений и воззрений – в значительной степени утратили отношение к самому факту употребления опьяняющих напитков как к священнодействию, оно превратилось в привычку, в повседневную норму. Повторимся, что, по нашему мнению, забвение «ритуальной составляющей» в какой-то степени послужило обстоятельством, которое, наряду с другими социальными факторами, привело к росту алкоголизма (а может быть, и наркомании).

Традиционное общество также справедливо называть и ритуальным – что вполне объяснимо, если иметь в виду то огромное значение, которое имеют в нем предустановленные нормы поведения и соответствующая им обрядность. Что такое ритуал?

«Слово «ритуал» пришло к нам из санскрита, в котором есть корень «ар» – «приводить в движение, двигаться». Причастие от этого глагола «рита» как прилагательное означает «соответствующий, подходящий, правильный», как существительное – «закон», «порядок», «истина», «священный обряд» и «жертвоприношение». Впервые это слово встречается в древнеиндийских гимнах богам – Ригведе, которое, одновременно с упоминанием, выступает как совершенно отработанное социальное действие. То есть понятие «ритуал» чрезвычайно давно имело четкую структуру и характеристику. Исследователь Ригведы Т. Я. Елизаренкова так определяет значение слова рита (Rta-): «Это закон круговращения вселенной регулирует правильное функционирование космоса и жизнь. По закону рита восходит и заходит солнце; одно время года в установленном порядке следует за другим. Все повторяется, и, следуя закону рита, человек воспроизводит цикличность космических явлений в цикличности ритуала, поддерживая тем самым порядок в космосе и в человеческом обществе и создавая условия для нормальной и успешной жизни. Рита является одновременно и этическим законом в обществе. Хорошо и правильно то, что этому закону соответствует: почитание богов и принесение им жертв; награждение жрецов, совершающих жертвоприношение, и поэтов-риши, создающих молитвы. Все эти понятия с отрицательным знаком относятся к области анрита. То есть плохо и неправедно непочитание богов, непринесение им жертв, скупость в отношении жрецов и риши и т. д. Однокоренными с санскритским рита являются и такие индоевропейские слова, как английское rigyt «право», art «искусство», rite «обычай, обряд», русское «ряд», «обряд», «порядок». Современный научный термин «ритуал» происходит из латинского языка, в котором есть существительное ritus «обряд, служба» и образованное от него прилагательное ritualis («обрядовый»)» (Клопыжникова, 2008).

В.Н. Топоров уточняет смысл и значение индоевропейской корневой основы: «Универсальный принцип, определяющий статус ведийской вселенной, равно приложимый к богам и людям, физическому и духовному, – рита (rta), противопоставленный анрита (anrta), беспорядку, хаотичности, отсутствию истины» (Топоров, 1980, с. 220–226; Елизаренкова, Топоров, 1979).

Н.А. Умов (1846–1915) отмечал, что сущность не только людских отношений, но и отношений всего животного мира – выполнение разного рода обрядностей (Курган, 2007, с. 102). Это может служить серьезным свидетельством древности, если угодно, первичности именно ритуального поведения – и, соответственно, его значимости.

Регулирование поведенческих норм осуществляется с помощью ритуалов, которые в наиболее общем виде можно описать как вид обряда, исторически сложившуюся форму сложной символической деятельности, в своей основе восходящую к первобытной культуре. В мифологическом контексте ритуал можно понимать также и как комплекс обрядов, обеспечивающих возрождение космоса, переход от хаоса к порядку (см., напр., Ван Геннеп, 1999).

Приняв пока как данность положение о жестких ограничениях на употребление хмельного в обыденной жизни, мы приходим к выводу, что понять истоки распространенного обычая выпивать в праздники можно, только восстановив – пусть предположительно – некий миф, который объяснял бы необходимость таких действий, и осмыслив психофизиологическую сторону обычая, иначе говоря, осмыслить и понять, какой психический и физический опыт, переживаемый человеком, привел к его возникновению.

Для понимания причин употребления членами традиционных обществ различных галлюциногенов, в том числе и алкоголя (который также относится к слабым наркотическим веществам), следует уделить особое внимание такому явлению, как шаманизм. Непредвзятый исследователь обнаруживает следы шаманизма как в мифологии европейских народов (широко известны такие разыскания применительно, скажем, к Эддам), так и в позднейших восточнославянских знахарских представлениях и т. п. (см., например, Косарев, 2008). Нам представляется, что уже собрано достаточно оснований считать по меньшей мере часть общеиндоевропейских языческих религиозных практик шаманскими по своей природе и содержанию (например, мистерии Одина и др.). Это мнение постепенно набирает все больший вес в глазах науки, и вопрос, скорее, в том, что считать шаманским, что нет, а также в какой мере они сохранились, допустим, в этнографической бытности. Иначе говоря, уместно говорить о различиях в толковании понятий «шаман» и «шаманизм» в науке применительно к различным этносам и историческим периодам. Механический перенос черт современного или недавнего урало-сибирского шаманизма на индоевропейцев (даже лесной полосы Европы) эпохи хотя бы раннего Средневековья – удел людей, плохо знакомых с методологией исторических исследований.

Есть также смысл обратиться и к современным исследованиям в области трансперсональной психологии, в первую очередь к трудам ее основателя Станислава Грофа. Гроф указывает, что испытуемые на сеансах ЛСД-терапии переживали феномен группового сознания (Гроф, 1991). Нам остается сегодня лишь предполагать, насколько глубоки могли быть подобные переживания в группе, объединенной на основании родственных связей и соответствующего миропонимания[3].

В последние годы в историко-археологических кругах появились исследования, которые доказывают достаточно широкое распространение использования древним населением лесной полосы Европы (имеется в виду период раннего железного века) в обрядовых целях тех или иных галлюциногенов (например, грибов или растений). Речь не только и не столько о скандинавских берсерках, а именно о ритуальном употреблении подобных веществ на праздниках. К сожалению, пока мы не обладаем точными ссылками на источники, а только слухами – следовательно, не вправе всерьез рассматривать поднятый вопрос, но в данном случае совершенно справедливо, как кажется, сказать: «Если это и не так, то нечто подобное стоило бы придумать».

Вместе с тем совершенно точно известно, что арии, греки, скифы, германцы, кельты, славяне и т. д. приносили жертвы в том числе вином, пивом, медом и, возможно, другими подобными напитками – причем в зависимости от обстоятельств, нужно полагать, разными (ср.: «Ты сказал мне, воин:/ «Браги нету в доме»,/ Что ж тогда вы дисам/ В жертву приносили?!» (Сага об Эгиле, 1999)). Понятно также, что праздничное жертвоприношение обычно сопровождалось и употреблением таких напитков теми, кто и приносил жертву. Происходила совместная трапеза (возлияние) с богами и/или духами, к которым обращались в ходе ритуала. Соответственно, для любого здравомыслящего читателя вполне очевидно и что обрядовое «выпивание» не есть обыденное питие (пьянство)[4].

В этом отношении уместно привести слова В.Н. Топорова: «Архаическим культурам известно два типа священного безумия, связанного с употреблением возбуждающих О[пьяняющих]. н[апитков]. (или крови), – безумие радостного, светлого приобщения к божественному и творческому или безумие деструктивного типа, ведущее к разъединению, тьме, подавленности духа. Поэтому для целого ряда таких культур характерно особое внимание к ситуации порога, после которого священное и божественное опьянение (безумие) переходит в противоположное ему состояние, направляемое злыми силами. Соответственно вырабатывались особые средства контроля и даже специальная пенитенциарная система. Наконец, в ряде культур вообще проводилось очень четкое различие между О[пьяняющими]. н[апитками]. сакрального и возвышающего типа и О[пьяняющими]. н[апитками]. профанического типа, лишенными благодатного действия (ср. противопоставление сома – сура у древних индийцев, соответственно хаома – хура у древних иранцев или соотношение вино – сикер(а) в Библии)» (Мифы народов мира, т. 2, с. 257).

Мы склонны полагать, что в языческой Европе охмеляющие напитки занимали куда большее место, нежели галлюциногены. Последние также могли использоваться, но, скорее, их употребление было не очень распространено или не имело большого общественного значения и соответствующей огласки. Так, употребление мухоморов обычно связывают с берсерками, а античные пифии входили с помощью неких испарений в особые состояния сознания и уже во время этого транса занимались предсказаниями. Впрочем, последний пример – из средиземноморского региона, где возможны любые, в том числе и восточные влияния.

Можно допустить, что праздничное питие относится более к первому, говоря словами Топорова, «радостному» виду безумия.

Показательно, что сравнительно более поздние тантрические источники называют вино «каранавари» («вода причины») и «джнанамрита» («водой мудрости»). «Форма («рупа») Брахмана скрыта в теле. Вино может раскрыть ее, вот почему его употребляют йоги. Те, кто употребляет вино для собственного удовольствия, вместо познания Брахмана совершают грех и находятся на краю погибели» («Куларнава-тантра»).

Восточные славяне сохранили обычаи праздничного опьянения вплоть до наших дней – с тою поправкой, что ныне почти полностью утрачено понимание смысла действа и правила употребления хмельного. Однако этнологи, давшие себе труд заняться этими вопросами, доселе находят немало свидетельств сохранения древней памяти в народных обычаях.

«Для понимания специфики праздничного поведения ключевым понятием является опьянение, которое Т.А. Бернштам называет «едва ли не главным условием праздничного состояния»… Следует различать два этапа опьянения и, соответственно, два этапа праздничного застолья, которые принципиально отличаются друг от друга. Первая стадия – активная, когда пирующие поют песни, едят, пьют, веселятся, то есть проявляют повышенную активность. Вторая стадия – это «мертвецкое» опьянение, состояние подобное смерти (ср. пословицу «Пьяный не мертвый, когда-нибудь да проспится»)» (Алексеевский, 2003, с. 201). При этом «Пиво и вино пьют <…> дома только в храмовые праздники, во время свадеб, поминок, при заключении сделок» [2; 226], то есть в будни практически не пили. Таким образом, именно состояние опьянения отличало праздники от будней» (там же, с. 200).

Описанные жесткие ограничения времени, когда употребление алкоголя допустимо, и, несомненно, обрядовые истоки такого их употребления не только резко контрастируют с современностью, но и перекликаются с тем, что нам известно из сходных обычаев других народов.

Поэтому далее мы в меру сил и возможностей надеемся воздерживаться от очередного рассмотрения вопросов наподобие распространенного «что пили на Руси», поскольку они способны увести далеко в сторону от основного направления наших разысканий. Нас интересует лишь та сторона культуры, которая относится к области священного, к области мифа и сам этот миф – в меру возможностей его восстановления[5].

Когда и как складывается почитание хмельного?

«При всей своей неподвижности первобытный мир обладает своими собственными силами развития. Это, конечно, стихийные биологические силы: размножение, перенаселение, голод… Они вынуждают развитие, и оно совершается – в долгом ряду тысячелетий, с такой медлительностью, которая недоступна нашему воображению. Сначала это развитие имеет чисто количественный характер: поле опыта расширяется, сумма переживаний возрастает, – но «общество» остается комплексом однородных единиц, «человек» – существом цельным и стереотипным.

Это продолжается до известного предела, за которым изменения становятся качественными. Сумма коллективного опыта возрастает до таких размеров, что отдельный человек овладевает ею только в поздних стадиях своей жизни, да и то не каждый в полной мере. Так выделяется старший в роде, как носитель всего опыта группы, в противоположность остальным ее членам, располагающим лишь неполным опытом», – отмечал еще в 1904 г. классик социализма А.А. Богданов (Богданов, 1990).

Представляется, что примерно на этом историческом этапе развития первобытного общеста и происходит зарождение почитания хмельного напитка, способ получения которого (вполне вероятно, открытый случайно) мог быть тайной, сохраняемой старшим и передаваемой наиболее способному наследнику. Чудесным представлялось само превращение его составных частей в нечто новое, причем обладающее ни на что не похожим воздействием на человеческое сознание. На основе отношения к напитку, дающему необычные переживания, несравнимые с теми, которые дает простая вода, и дающего связь с богами, могли выстраиваться ступеньки социальной лестницы. Надо думать, не меньшую загадку представляло и самое его действие на человека – также не исключено совершенно случайно найденное, осмысленное определенным образом в рамках мифологического мировосприятия.

«Первоначальная однородность отношений внутри группы, – продолжает Богданов, – шаг за шагом исчезает. Один, опираясь на свой накопленный опыт, начинает указывать, остальные – следовать указаниям. Это различие в дальнейшем возрастает, потому что неоднородность жизненной роли людей сама обуславливает неоднородность последующего развития.

Чтобы в пределах своей психики охватить наибольшую сумму опыта, тот, кто указывает другим, все в большей мере суживает свою «физическую» активность: он реже и реже действует лично, чаще и чаще – через других; он превращается в распорядителя по преимуществу, в организатора групповой жизни. Остальные, напротив, сохраняют все меньше личной инициативы, привыкают подчиняться, становятся постоянными исполнителями чужих приказаний…» (Там же).

За квасом в жаркий день до сих пор выстраивается очередь. Также можно сделать фантастическое допущение, и за хмельным, точно за спасительным снадобьем, выстраивался народ. Только очередь была основана не на времени прихода к родителю, ведающему тайну особого напитка, а определялась той ролью, которую каждый «допущенный» играл в жизни семьи, селения, племени.

Древнее право испить (пригубить) имел каждый или почти каждый член сообщества, но ранее прочих пил (и усугублял) тот, кто умел такой напиток приготовлять и хранить. Затем те, кто был к нему ближе и «полезнее» справа или слева.

* * *

В ходе дальнейшего изложения мы позволили себе вольность, в рамках строгих источниковедческих подходов почти недопустимую. Мы рассматриваем гипотетический первоначальный миф и его вариации у разных народов индоевропейской группы и их соседей не в строгой последовательности исторического развития, поскольку предполагаем возможность того, что существуют некие основополагающие установки, которые относятся к сфере духовной культуры. Сейчас говорят о том, что даже архетипы могут меняться и меняются во времени, но их основа остается неизменной.

Если угодно, речь идет о Традиции. Впрочем, в отличие от многих любителей употреблять к месту и не к месту эту слово, в данном случае мы имеем в виду некоторые законы мироустройства, осмысленные людьми не столько в силу неких откровений, сколько в силу развития человека и общества. Естественно, проявления таких законов (вполне естественных по своему происхождению!) могут принимать иной облик, но их сущностное содержание остается неизменным. Именно поиск корневых, основополагающих мировоззренческих подходов позволяет, по нашему мнению, находить ключи к понимаю ряда утраченных составляющих нематериального культурного наследия прошлого. Их складывание обусловлено прежде всего совокупностью множества условий – географических, исторических и т. п. Такие условия достаточно хорошо изучены, но не очень часто принимаются во внимание.

Подобная «смена облика» известна и хорошо исследована для двоеверных представлений восточных славян. Ученые давно обосновали замену в народных представлениях древнейших богов христианскими святыми. Порою действительно чрезвычайно затруднительно понять, какая именно черта или атрибут святого является позднейшим народным осмыслением, а какие восходят к языческим верованиям. Если мы сумеем выделить (описать) «стержневую основу» древнейшего мифа, то вероятность того, что ответ на вопрос будет найден, возрастет.

Так вот, предполагая неизменность ряда жизненных установок и ценностей, мы выстраиваем дальнейший материал, следуя предложенному подходу. Мы отдаем себе отчет, что в рамках заявленной темы далеко не во всех случаях можно с уверенностью утверждать повсеместное преобладание, скажем, того или иного отношения к тем или иным хмельным напиткам, а также осознанность такового отношения. Вместе с тем глубинная сущность остается неизменной, и по мере восстановления древнейших форм такого отношения мы можем пробовать проследить их в более поздние времена и наоборот.

Обрядовые напитки родственных славянам народов

Арьи

Древнейшие письменные упоминания опьяняющего ритуального напитка у индоевропейцев мы обнаруживаем в священных текстах ариев – Ригведе (сома) и Авесте (хаома). Надо ли напоминать, что эти тексты и по сей день почитаются священными сотнями миллионов наследников соответствующих традиций в современных Индии и Иране?

IX мандала Ригведы полностью состоит из гимнов богу Соме. Как отмечают специалисты, все они в основном «связаны с ритуалом приготовления амриты – напитка бессмертия богов – из некой растительной жертвенной субстанции». Язык гимнов столь глубоко символичен, что бог Сома и сок-сома (опьяняющий напиток) иногда почти неразличимы. Смысл слова или имени «Сома» от гимна к гимну меняется. Это и древнее растение, и сок такого растения, и изготовленный из него крепкий опьяняющий напиток, которому приписывались чудодейственные свойства, а также Луна и божество Луны.

«Мы можем особенно ясно различить модель «луна – вода – растительность» в религиозной природе некоторых напитков божественного происхождения, таких как индийская сома и иранская хаома; они даже были возведены в божества – самостоятельные, хотя менее важные, чем главные боги индоиранского пантеона. И в этом божественном напитке, дарующем бессмертие всем, кто его отведает, мы можем узнать святость, которую он воспринял от Луны, воды и растительности. Эти напитки в высшей степени «божественны», ибо превращают жизнь в абсолютную реальность – или бессмертие. Амрита, амброзия, сома, хаома и остальные – все имеют небесный прототип, который пьют только боги и герои, но подобная же сила присуща и земным напиткам – соме, которую пили индийцы в ведические времена, вину дионисийских оргий. Более того, эти земные напитки обязаны силой своим соответствующим небесным прототипам. Священное опьянение позволяет приобщиться – пусть мимолетно и несовершенно – к божественному способу существования; оно фактически достигает парадокса – владеть одновременно полнотой существования и становлением; быть одновременно динамичным и статичным. Метафизическая роль Луны заключается в том, чтобы периодически умирать и все же оставаться бессмертной, претерпевать смерть как отдых и возрождение, а отнюдь не как финализм. Такую судьбу и пытается человек завоевать для себя во всех обрядах, символах и мифах, в которых, как мы видели, священные ценности Луны сосуществуют со священными ценностями воды и растительности – заимствуют ли эти последние свою святость у Луны или составляют самостоятельные иерофании. В любом случае перед нами – целостная реальность, источник силы и жизни, из которого либо из его сущности, либо в результате его благословения происходят все живые формы» (Элиаде, 1999).

Обрядовые опьяняющие напитки, таким образом, воспринимаются в ведической традиции как порождение небес и проявления неких божественных сил или сущностей.

«9-я ха (глава) «Ясны» [ «Хом-яшт»] – посвящена прославлению Хаомы (среднеперс. Хом). В Авесте Хаома – триединый образ: наркотический ритуальный напиток: растение, из которого его изготавливали; и божество – персонификация растения и напитка. В «Ясне» 9 Хаома формально выступает только как антропоморфное человекоподобное божество, однако фактически в разных фрагментах подразумеваются разные ипостаси Хаомы. Культ хаомы и обычай ее ритуального употребления восходит к эпохе индоиранской общности» (Рак, 1997).

Особо следует указать, что в обеих традициях – как и в йогических текстах – ритуальный опьяняющий напиток противопоставляется всем другим хмельным «альям, притупляющим разум», будящим в человеке «гнев и неистовство». По-видимому, воздействие напитка хаомы-сомы на организм человека было одновременно и тонизирующим, и раскрепощающим сознание – стимулирующим ассоциативно-образное восприятие действительности: в Ведах говорится, что «как наездник погоняет лошадь, так сома возбуждает песню» – т. е. вдохновляет на декламацию гимнов-молитв (канонических, но с элементами импровизации)» (Там же).

Отношение к почитанию напитка менялось в ходе религиозных реформ. После одной из них, связываемой с именем Заратустры и окончательно расколовшей индоиранцев, хаома-напиток стал «омерзительным» (Ясна, 48.10), что, однако, не привело к исчезновению древнего культа.

Имена в честь Хаомы и официальные ритуалы с хаомой засвидетельствованы в период правления Дария I (522–486 гг. до н. э.). В дальнейшем наступает расцвет: «Младшая Авеста» приписывает Заратуштре восхваление и воспевание Хаомы – растения, напитка и божества; Хаома именуется «прекрасной», «врачующей», «наилучшей из всего, что есть в телесном мире» (Рак, 1997).

«Последовательность приготовления сомы, реконструируемая по гимнам Ригведы, такова:

1) Предварительное замачивание, когда стебли сомы кладут в воду и держат их там, пока они не разбухнут;

2) Выжимание сока давильными камнями (не исключено, что в древнем ритуале могли также использоваться две давильные доски). При простом выжимании инструментами были ступка и пестик;

3) Пропускание выжатого сока через цедилку из овечьей шерсти, где он очищался от волокон – центральный момент ритуала – и стекал в специальные деревянные сосуды;

4) Смешивание выжатого сока с водой, что делало его вкус менее резким;

5) Смешивание выжатого сока с обычным или кислым молоком…» (РВ, IX–X, с. 355, комментарии).

Судя по древнеиранским текстам, растение хаому тоже сперва замачивали в воде, затем толкли в ступке, выжатый сок смешивали с молоком и ячменными зернами и – что существенно в рамках основной темы нашего исследования – оставляли выбраживать несколько дней.

Так выглядело культовое сооружение, в котором приготовляли хаому. Реконструкция по данным археологических раскопок

Источниковеды прослеживают истоки ритуала приготовления хаомы до утраченного в целостном виде древнейшего мифа о том, как боги убили бога Хаому-Сому, расчленили его тело и из растертых останков (или из его крови) изготовили напиток бессмертия. Отголоски этого мифа (или параллели к нему) обнаруживаются в скандинавской мифологии в связи с судьбой и гибелью мудреца Квасира.

У древних арийских племен племенной вождь, который был одновременно и главным жрецом при отправлении ритуалов и культов, назывался кави (кавай). В индоиранскую эпоху термин «кави, кавай» имел другое значение – «стихотворец-прорицатель». Такие люди относились к особому разряду жрецов. Пребывая в состоянии ритуального опьянения хаомой во время жертвоприношения, кави импровизировал молитвенный гимн, призывающий божество. Заметим, кстати, что авестийское «кави» этимологически родственно русскому «чуять» (Гаврилов, Елкин, 1997, с. 76). Так мы получаем некий дополнительный штрих как к пониманию социальной структуры общества арьев-кочевников, так и данные для осмысления роли изменяющих восприятие веществ на разных этапах развития такого общества.

В.Н. Топоров полагает, что «один из галлюциногенных эффектов хаомы состоял в изменении (или даже «перевернутости») восприятия пространственно-временных и субъектно-объектных отношений. На мифологическом уровне этому могли соответствовать такие парадоксы, как одновременное нахождение хаомы на небе и на земле и особенно совмещение в Хаоме ипостасей бога <…>, жреца, приносящего ему жертву, и самой жертвы» (Топоров, 1992, с. 579).

Вхождение в иную реальность посредством хмельного напитка было прерогативой не одного только жреческого сословия. По свидетельству М. Элиаде, «иранские тексты часто упоминают о «волках на двух ногах», о членах определенных «Mдnnerbunde»[6]. Там даже утверждается, что «волки на двух ногах вредоносней, чем волки на четырех». Тексты называют их «Keresa» – воры, бродяги, промышляющие по ночам. Особенно подчеркивается тот факт, что «они питаются трупами», при этом не исключается возможность настоящих каннибалических пиршеств. Однако в данном случае, похоже, речь идет о расхожем клише, используемом сторонниками Заратустры в полемике с членами этих «Mдnnerbunde», которые в угоду своим церемониалам терроризировали села и чей образ жизни полярно отличается от быта остальных иранских крестьян и пастухов. Во всяком случае, встречаются упоминания об этих экстатических оргиях, о некоем пьянящем напитке, облегчавшем превращение в зверя[7]. Среди прародителей Ахеменидов фигурировало семейство Saka haumavarka, чье имя трактуется специалистами как: «Те, кто превращаются в волков (varka), в момент экстаза, вызванного сомой (hauma)» (Элиаде, 1991).

Изготовление сомы сопровождалось декларированием стихотворных молитв. Ритуал жертвоприношения сомы – один из основных в Ригведе, с ним связано большое число входящих в нее гимнов. Вот один из них, где говорится об употреблении напитка самими богами.

1. Выпущены соки, как обычай велит,

На путь истины – дивные,

Знающие дорогу свою.

2. С потоком сладости мчит вперед,

Ныряет в воды великие,

Жертва из жертв, достойный хвалы.

3. Впереди запряженной речи мчит.

Бык в сосуде ревет[8] деревянном.

К сиденью мчит – истинный жертвенный дар.

4. Когда растекается провидец вокруг,

В силы рядясь, мужские и провидческие,

Победитель, он жаждет солнце завоевать.

5. Очищаясь, он берет в осаду врагов,

Как царь племена супротивные,

Когда жрецы дают движенье ему.

6. Любимый по овечьей цедилке кружит,

Пламенно-рыжий[9] в сосудах сел деревянных.

С молитвой соперничает певец.

7. К Вайю, Индре, Ашвинам идет

Он со своим опьянением,

С радостью – по законам его.

8. Волны сладости, очищаясь, несут

Митру с Варуной, Бхагу,

Всю его мощь сознав.

9. О два мира, подайте богатства нам,

Чтобы наградой сладости завладели мы!

Славу, сокровища завоюйте нам!

(РВ, IX, 7).

В более поздних классических текстах сохранился миф о пахтании (взбивании) молочного Океана (Млечного Пути) богами с помощью Мировой горы (Меру-Мандары) и Мирового Змея (Шешу) ради обретения амриты – напитка бессмертия. Здесь очевидна двойственность, одна из древнейших бинарных оппозиций, ибо в некое целое единое смешиваются нектар бессмертия Амрита и яд Калакута. Быть может, это происходит по той причине, что в пахтании принимают равное участие и асуры, и дэвы. Лишь вездесущий Шива, который одновременно является и создателем, и разрушителем мира, способен выпить неожиданно полученный яд и спасти свое творение:

Боги, пахтающие океан. Фрагмент барельефа из Ангкор-Вата, Индия

«90. Ядоглотатель, лучший сура, пьющий сому, владыка марутов (Рудра); Пьющий амриту, ты – преходящего мира великий бог, сонма богов властитель;

91. Пьющий огненный яд, пьющий смерть, пьющий молоко, пьющий сому; От стекающего меда ты первый испиваешь, ты ведь пьешь ранее блаженных…» (Махабхарата. Шивасахасранама).

Итак, особое право употребления опьяняющих напитков издревле приписывали высшим богам. Ведические арии и их наследники на протяжении долгого времени расценивали эту возможность как несомненное благо. Богат и удачлив тот смертный, кто отведает божественного напитка, ибо так он станет богоравным.

Ритуальные напитки эллинов

На Олимпе нектар и амброзию богам разливала Геба, супруга Геракла, богиня юности, способная возвращать ее даже старикам до самого их конца[10], то есть молодость, жизненные силы и новые временные возможности для свершений смертным, пирующим за одним столом с небожителями.

Справедливости ради следует оговориться, что в греческой мифологии амброзия – пища и благовонный состав для притирания богов Олимпа, а не напиток. Греки верили, что амброзия поддерживает бессмертие и вечную юность богов. Напитком богов изначально считали нектар, обладающий таким же действием. По описанию Гомера, нектар напоминал красное вино. Подобно амброзии, он имел сладостный аромат и давал бессмертие всем, кто его вкушал. Однако античные поэты, особенно позднего времени, случалось, меняли нектар и амброзию местами.

Вино же «сотворили бессмертные лучшим средством печали унять для людей, умиранью подвластных», – так выражают мнение древних греков Киклические поэмы VII в. до н. э. (Кипрские песни, 10(17), Эллинские поэты, 1999, с. 112).

Действительно, греки были убеждены, что гроздья винограда «дал людям Дионис к их ликованью и скорби» (Гесиод, Щит Геракла, 399–400). Согласно другому преданию, сладкое, благовонное, с запахом амброзии вино заструилось по палубе корабля, на котором Диониса держали в плену морские разбойники (Гомеровский гимн VII, «Дионис и разбойники», 35–43). Лозы обвили мачты того корабля и всюду повисли виноградные гроздья.

В.В. Вересаев в переводе Гомеровского гимна (Дионису, XXVI) употребляет сочетание «бог, хмелем и лавром венчанный». В исходном греческом тексте хмеля нет, а есть плющ. Тем не менее, поскольку виноград ветвится и вьется вокруг опоры, подобно и плющу, и хмелю, то принципиальную ошибку увидеть здесь трудно.

Отвлекаясь от основной темы и забегая чуть вперед, обратим внимание читателей, как в приведенном отрывке русский поэт и переводчик чуть ли не на подсознательном уровне привнес известный ему элемент приготовления хмельных напитков славянами в текст перевода с древнегреческого по аналогии. Здесь же уместно вспомнить, что некоего славянского языческого бога уподоблял греческому Дионису Стоглавый собор. На знаменитом Стоглаве было отмечено, что в народе русском издревле распространены обряды, связанные с приготовлением кваса, пива, вин. О том, что в 1551 г. в народе по-прежнему волхвуют при приготовлении хмельного и питии его, зажигая костры перед воротами и прыгая через них, говорится в главе «О еллинском бесновании и волховании и чародеянии»:

«93. Правило 61 и 62 святаго шестого собора святых отец возбраняет к волхвом ходити и запрещает православным християном поганских и еллинских обычаев и игор, и плясания, и плескания, и над делвами, сиречь над бочками, и корчагами квас призывающее, и грохочюще, и прочих неподобных дел творити. И о всем о том толк. 61 правило. Иже последуют поганским обычаем и к волхвом или ко обавником ходят, или в домы своя тех призывают, хотящий уведати от них некая неизреченная, такоже и кормящей и хранящей медведи или иная некая животная на глумление и на прелщение простейших человек, и иже в получай веруют и в родословие, рекше в рожданиы, и в обояния, и иже глаголются облаки гонящей, таковая творящим повеле святым собор 6 лет запрещения дали…<…> О том же еллинском бесовании тогоже правило 62. Каланты и вота, и врумалия еллински и греческим языком глаголется еже есть первые дние коегождо месяца, наипаче же марта месяца, празднование велие торжественно сотворяюще, и играния многая содевашеся по еллинскому обычаю. Се же собор всех сил и подобных сим играния творящих отметает и запрещает. Сице же и женская в народех плясания яко срамна суща и на смех и на блуд воставляющи многих. Такоже мужем и отроком женским одеянием не украшатися, ниже просто женская одеяния носити. Ни женам в мужеска одеяния облачатися, но комуждо подобная своя одеяния имети и от сего познаватися. Такоже неподобных одеяний и песней плясцов и скомрахов и всякого козлогласования и баснословия их не творити. Егда же вино топчют или егда вино в сосуды проливают, или иное кое питие сливают, гласование и вопль велий творят неразумнии по древнему обычаю еллинская прелести. Елиннскаго бога Диониса, пьянству учителя, призывают и, гласящи великим гласом, квас призывают, и вкус услажают, и пьянство величают». (Стоглав, 1862, с. 190–194, 179–180, 390–391, 399).

Сатиры из свиты Диониса отжимают виноград. Античный чернофигурный рисунок на амфоре. Аттика, 330 г. до н. э.

Последнее сопоставление, по-своему весьма забавное (так и видищь толпу вакханок в платочках и русских мужиков в вышитых рубашках в обличье эллинских сатиров), возвращает нас в античное Средиземье. Диониса также встречали хороводными плясками, надев свитые из плюща венки (Филодам, «Пеан Дионису» (Эллинские поэты, с. 392–394)).

А.Е. Наговицын предположил: если Дионис увит листьями винограда, из которого делают вино, то славянский Ярило (а именно его могли назвать Дионисом на Стоглавом соборе умудренные в эллинских текстах книжники), также бог всепобеждающей природы, украшен листьями хмеля, с помощью которого делают пиво (Наговицын, 2008). «Да умножит древесную поросль добрый Дионис, чистый светоч позднего лета…» («О богах», 153). (Пиндар, 1980). Виноградная лоза посвящалась Дионису Ленею, поскольку виноград давят в бочке (леносе)…

Несмотря на то, что уже во времена Платона было известно множество «книг Орфея», от огромной орфической литературы до нас дошли только два поздних памятника: сборник восьмидесяти семи «Гимнов Орфея» (Малая Азия, ок. 200 г.), составитель которого находился под влиянием стоицизма, Филона Александрийского и Платона, и «Орфические аргонавтики» (V в.). От прочих сочинений сохранились только фрагменты. Доступные нам пять гимнов Вакху-Дионису содержат все те же черты дионисейских мистерий, что и более ранние источники, поэтому рассматривать их отдельно нет необходимости.

«Зевс царит над всеми, а Вакх царит и над Зевсом», – сказал Прокл, толкуя один из Орфических гимнов.

В самом деле, Дионис не просто бог виноделия и плодородия – он податель вдохновения, необходимого и богам, источник религиозного экстаза. Кстати, Дифирамб – это одно из имен Диониса и одновременно хоровое высказывание, выкрикивание, предельно эмоциональная декларация строк в честь бога (большей частью это делал человек, переодетый в сатира на празднике сбора урожая).

Дж. Дж. Фрезер в «Золотой ветви» писал: «Мы знаем Диониса, или Вакха, как олицетворение винограда и веселья, вызываемого виноградным вином. Экстатический культ этого бога с неистовыми танцами, захватывающей музыкой и неумеренным пьянством зародился, видимо, у грубых фракийских племен, известных своим пристрастием к вину. Ясному уму и трезвому темпераменту греков эти мистические учения и сумасбродные обряды были по сути своей чужды. Но если принять во внимание свойственную большинству людей любовь ко всему таинственному и склонность к высвобождению дикого начала, то мы поймем, почему этот культ, подобно пожару, распространялся по всей Греции до тех пор, пока бог, которого Гомер едва удостоил упоминанием, не стал популярнейшим богом греческого пантеона…» (гл. ХLIII. Дионис).

8(16). Пей же, о гость, ибо есть и в питье самом

добродетель:

Тот из мужей, кто хмельного на пиршестве более

выпьет,

Верно, со знанием дела приказывать прочим

способен.

Муж ведь, который в бою и на пиршестве равно

проворен,

Выдержит скорбеобильную схватку, когда лишь

немногим

Храбрость дано проявить, устояв пред жестоким

Аресом…

9 (17). Первая доля – Харитам

и благомыслительным Орам,

С ними ж – шумливому богу – Вакху, что пир

созывают,

Доля вторая – опять Дионису с Кипридой:

Лучшее тут для мужей совершается виноиспитье.

Пусть же две доли испивший возвратно направится

к дому

С милого пира, дабы не случилось в дороге несчастья.

Если же кто устремится к той мере, что третья

есть доля,

Во питии безудержном, година Глумленья с Безумьем

Злая тогда наступает, несущая людям несчастья…

11 (19) Ибо для смертных вино – от богов

наилучший подарок.

Радостно, если оно согласуется с песнею всякой,

С пляскою всякой, а также со всякой любовной

усладой.

Всякую скорбь изгоняет оно из груди человеков,

В меру когда его пить, и становится злом – коль

сверх меры.

(Эллинские поэты, с. 123).

Это – отрывки из поэмы «Гераклия» Паниасида, дяди «Отца истории» Геродота, созданной в I половине V в. до н. э.

В рамках заявленного нами подхода к охмеляющим напиткам как средству связи с Иномирьем, уместно вспомнить и слова Алкея «вино – окошко в человеке» (Песни пирушки, Эллинские поэты, с. 351).

Любопытно, что и создание пива в I в. до н. э. также приписывали Дионису[11]. «Воспитанный нимфами в Нисе Дионис стал изобретателем вина и научил людей выращивать виноград. Обойдя почти всю обитаемую землю, во многих странах сделал жизнь более приятной и удостоился за это повсюду многих почестей. Он же изобрел напиток, изготовляемый из ячменя и называемый некоторыми «пиво», не намного уступающий благоуханию вина. Изготовлять этот напиток Дионис научил жителей тех стран, где не может произрастать виноград» (Диодор Сицилийский. Историческая библиотека IV 2,5). То есть (коли доверять Диодору, конечно, что вовсе не обязательно) в число «учеников» Диониса вполне могли попасть и скифы, и праславяне…

Эллинам издревле был известен и кикеон – хмельной напиток, приготовлявшийся по типу болтушки[12] из вина, лука, сыра и ячменной муки (зерна?) с прибавлением иногда меда и соли, кореньев и цветов, в том числе и мяты (Илиада, XI, 628–643, пер. Н. Гнедича).

Прежде сидящим поставила стол Гекамеда

прекрасный,

Ярко блестящий, с подножием черным; на нем

предложила

Медное блюдо со сладостным луком, в прикуску

напитка,

С медом новым и ячной мукою священной;

Кубок красивый поставила, из дому взятый Нелидом,

Окрест гвоздями златыми покрытый; на нем

рукояток

Было четыре высоких, и две голубицы на каждой

Будто клевали, златые; и был он внутри

двоедонный.

Тяжкий сей кубок иной не легко приподнял бы

с трапезы,

Полный вином; но легко подымал его старец

пилосский.

В нем Гекамеда, богиням подобная, им растворила

Смесь на вине прамнейском, натерла козьего сыра

Теркою медной и ячной присыпала белой мукою.

Так уготовя напиток составленный, пить

приказала.

Мужи, когда питием утолили палящую жажду,

Между собой говоря, наслаждались беседой

взаимной.

Почти тот же напиток – из сыра, зеленого меда, «ячной» муки, замешанных на вине, – сразил спутников Одиссея в жилище Цирцеи. Причем хотя она и подмешала путешественникам зелья, скорее они упились, подобно свиньям, в которых и были превращены чаровницей (Одиссея, X, 233–236.).

Поскольку ячменная «крупа» зачастую оказывалась поражена грибком, можно с известной – и очень большой долей! – осторожности предположить, что кикеон оказывал не только освежающее, но и, в ряде случаев, экстатическое (галлюциногенное) действие и мог употребляться с целью вызвать видения и явить богов.

Поскольку тоскующая по дочери Деметра, отведав подобного напитка, повеселела, можно допустить, что он содержал некий галлюциноген и, как нередко думают, был в ходу на Элевсинских мистериях. Да и сама Деметра, согласно гомеровскому гимну ей, не рекомендовала совершать возлияний в свою честь чистым вином.

Известный психолог-юнгианец К. Эстес в книге «Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях» проводит любопытную и не лишенную внутренней логики славянскую параллель с эллинскими обычаями использования ритуального опьяняющего напитка. В известном сказочном сюжете о падчерице Василисе, попавшей в услужение к Бабе-яге, та требует от девушки выполнения двух очень важных заданий:

Одиссей у Цирцеи. Прорисовка античного изображения

«…Василисе велено разделить четыре субстанции: отделить хорошее зерно от гнилого и маковые семена от грязи. Куколка-интуиция [так у К. Эстес, в историческом контексте же куколка, скорее всего, домашний идол, эвгемерический предок, помогающий Василисе. – Авт.] успешно справляется с этой работой… Здесь гнилое зерно – символ с двойным смыслом. Напиток, который готовят из пораженного гнилью зерна, может производить опьяняющее и целебное действие. Есть злаковая болезнь под названием головня – довольно странный черный грибок, который можно увидеть в гнилом зерне; говорят, что он вызывает галлюцинации. Многие ученые предполагают, что в древнегреческих элевсинских священных мистериях участники употребляли галлюциногены, для приготовления которых используется зерно пшеницы, ячменя, мака или кукурузы. Кроме того, перебирание зерна – задание, которое дает Василисе Баба-яга, – связано со сбором лекарственных трав; и поныне в Северной, Центральной и Южной Америке можно увидеть curanderas, старых знахарок-целительниц, занятых этим делом. И в маковом семени, с его снотворным и успокаивающим действием, и в грязи, которую с древних времен используют для припарок и ванн, а в некоторых случаях и внутрь, мы тоже видим намек на методы и средства древних целительниц.

Это одно из самых замечательных мест во всей сказке. Свежее зерно, гнилое зерно, маковое семя и грязь – все это остатки аптеки древних знахарей. Эти средства используют в бальзамах, мазях, примочках и припарках, чтобы удерживать на теле другие целебные вещества. В метафорическом смысле это еще и лекарства для души: одни насыщают, другие успокаивают, одни вызывают истому, другие бодрят. Все это – грани циклов Жизни-Смерти-Жизни» (Эстес, 2007, с. 58–59).

«Отец истории» Геродот и его свидетельства

О быте кочевых скифов Геродот помимо прочего сообщал, что они питаются главным образом кобыльим мясом и молоком. Пили они также и вино, которое покупали у греков.

Лучники-скифы и греческие гоплиты. Прорисовка античного изображения

Действительно, «в скифских погребениях постоянно находят греческие амфоры и всевозможные импортные сосуды для пития вина. Скифы познакомились с вином еще в VII в., во время двадцативосьмилетнего господства в Азии. Геродот слышал предание о роковой роли вина в судьбе скифских завоевателей. Их предводители на пиру у царя Киаксара сильно напились и были перебиты. После этого скифы потеряли власть в Азии и им пришлось возвратиться на родину» (Скржинская, 2001, с. 97–98).

В рассказе о несчастной судьбе спартанского царя Клеомена Геродот дважды сообщает в одном и том же отрывке с разницей в пару предложений: «Общаясь со скифами, он научился пить неразбавленное вино и от этого впал в безумие»; «Клеомен же, как говорят, когда скифы прибыли [в Спарту] для переговоров, слишком часто общался со скифами; общаясь же с ними больше, чем подобало, он научился у них пить неразбавленное вино. От этого-то, как думают, спартанский царь и впал в безумие. С тех пор спартанцы, когда хотят выпить хмельного вина, говорят: «Наливай по-скифски». Так рассказывают спартанцы о Клеомене» (Геродот, История VI, 84)[13].

Лидийский царь Крез, зная об обычае греков и стремясь умилостивить их оракула, отослал в Дельфы «две огромные чаши для смешивания вина – золотую и серебряную. Золотая чаша стояла в святилище как войдешь направо, а серебряная – налево. После пожара чаши были также переставлены на другое место. Золотая чаша стоит теперь в сокровищнице клазоменян (вес ее 81/2 талантов и 12 мин), а серебряная в углу в притворе храма. Вмещает она 600 амфор. Чашу эту дельфийцы наполняют вином с водой на празднике Феофаний» (Геродот, История I, 51).

Однако и сами скифы отдавали себе отчет в неоднозначности последствий употребления вина. Диоген Лаэртский приводит случаи и изречения из жизни скифского вождя Анахарсиса, одного из семи мудрецов[14]. Он говорил, что «лоза приносит три грозди: «гроздь наслаждения, гроздь опьянения и гроздь омерзения».

Скифская чаша. Из находок в курганах царских скифов

Разумеется, вино использовали и в обрядовых целях. Описывая жертвоприношение скифскому божеству, которого он называет Аресом, Геродот уточняет: «В каждой скифской области по округам воздвигнуты такие святилища Аресу: горы хвороста нагромождены одна на другую на пространстве длиной и шириной почти в 3 стадии, в высоту же меньше. Наверху устроена четырехугольная площадка; три стороны ее отвесны, а с четвертой есть доступ. От непогоды сооружение постоянно оседает, и потому приходится ежегодно наваливать сюда по полтораста возов хвороста. На каждом таком холме водружен древний железный меч. Это и есть кумир Ареса. Этому-то мечу ежегодно приносят в жертву коней и рогатый скот, и даже еще больше, чем прочим богам. Из каждой сотни пленников обрекают в жертву одного человека, но не тем способом, как скот, а по иному обряду. Головы пленников сначала окропляют вином, и жертвы закалываются над сосудом. Затем несут кровь на верх кучи хвороста и окропляют ею меч. Кровь они несут наверх, а внизу у святилища совершается такой обряд: у заколотых жертв отрубают правые плечи с руками и бросают их в воздух; затем, после заклания других животных, оканчивают обряд и удаляются…» (Геродот, История IV, 62).

Стоит обратить внимание на соседство вина с кровью, по сути – на их смешение в жертвенном сосуде, из которого, по представлениям скифов, видимо, пили сами боги.

Спустя более чем пятьсот лет после Геродота, в I в. н. э., римский автор Помпоний Мела в сочинении «Землеописание» пишет о скифах:

«(I.12) Внутри страны жители ведут более суровый образ жизни, и земля менее обработана. Они любят войны и резню… Даже при заключении договоров проливается кровь: договаривающиеся наносят себе раны, смешивают выступившую из них кровь и пьют ее; это считается у них самым крепким залогом сохранения верности. (I.13) Во время пиршества перечисление, кто сколько перебил врагов, является любимейшим и самым частым предметом беседы, причем те, которые перечисляли больше всех, пьют из двух чаш: это считается особенной почестью во время веселья. Чаши делают они из черепов злейших врагов… (I.14)» (Подосинов, 2002).

Здесь интересна в первую очередь традиция пить с обеих рук, которая неким образом перекликается с древним северным пожеланием, чтобы жизнь была полной чашей, за которое пили, также удерживая сосуд двумя руками… Следует ли придавать ей некое символическое значение или она существует только потому, что двумя руками большую чашу удобнее удерживать?

Скифские сосуды. IV век до н. э.

Обратите внимание: священный опьяняющий напиток выступает как заменитель жертвенной крови в приношениях богам и предкам. Чтобы понять сущностный смысл такой замены, необходимо отвлечься и уделить немного внимания собственно традиционным представлениям о крови. Обратимся для этого к древнерусским источникам, имея в виду значительное сходство их с представлениями других народов прошлого.

Итак, кровь (др. – русск. «руда»). В древности она понималась как средоточие жизни. Именно в ней, как считается, содержится жизненная сила, а по некоторым представлениям, в ней же пребывает и душа. Кровь связана с умножением, порождением, а также с понятиями рода и родства. Красный (рудый) цвет делает очевидной связь крови с Верхним миром, знаковым цветом которого у славян был красный.

Кровь широко использовали в магических и обрядовых целях – вопреки, кстати, утверждениям, что, мол, славяне не знали кровавых жертв, активно распространяемым теми, кто не склонен использовать историко-этнографический материал, а старательно подгоняет прошлое под свои представления и желания. Продолжительность бытования таких обычаев и их частота пока не очень ясны, но, если верить археологическим свидетельствам, редкостью они тоже не были (см. Русанова, Тимощук, 2007; Русанова, 2002).

Принято считать, что, покидая дом и оставив в нем капельку крови, человек оставляет и частицу души. По состоянию этой капли можно узнать судьбу человека. Жизненная сила, заключенная в крови, может вызвать к жизни волшебные растения. Кровь жертвенных животных служила средством магической защиты. Ею обрызгивали стены дома, успокаивали или изгоняли нечистую силу. Возможно, этот обычай сродни известному обычаю строительной жертвы, когда перед началом строительства под основание постройки закладывали жертвенные дары, в том числе специально убитых животных, а в некоторых случаях, видимо, и людей. Тогда этот обычай отсылает нас еще и к древнейшим космогоническим представлениям.

При этом у всех славянских народов бытовал обычай запрета на употребление крови в пищу, за исключением ритуальных случаев (например, питье первой крови при забое скота) (Гаврилов, Ермаков, 2008, с. 94–95). С этой точки зрения, кстати, интересно, что и вполне традиционная деревенская кровяная колбаса не содержит чистую кровь, а только пережаренную.

«Священники именем народа приносили жертвы и предсказывали будущее. В древнейшие времена Славяне заклали, в честь Богу невидимому, одних волов и других животных. Но после, омраченные суеверием идолопоклонства, обагряли свои требища кровию христиан, выбранных по жребию из пленников или купленных у морских разбойников. Жрецы думали, что идол увеселяется христианскою кровию, и к довершению ужаса, пили ее, воображая, что она сообщает дух пророчества» (Карамзин, 1997, с. 10).

«Ужасающий» на первый взгляд текст Николая Михайловича Карамзина на деле представляет собою пересказ неких источников человеком, крайне далеким от понимания языческого мировосприятия и вообще воззрений человека тех далеких времен. Он, скорее всего, не понял – да и не мог понять – главного: глубинного смысла использования крови (в том числе, возможно, и ее употребления) в обрядовых целях. Ратовать за подобные действия сегодня наивно, но понимать прошлое необходимо. Да и не была ли кровь символической? Теперь мы этого уже не узнаем.

Уподобление древними вина крови, а крови вину особенно четко прослеживается в эпизоде гибели персидского царя Кира. Вышло так, что Кир решил покорить грозных массагетов, также относимых к скифам. В числе пленников персов был и сын царицы Томирис, предводитель массагетов, по имени Спаргапис. По-видимому, он не избежал хмельного порока. Вновь сошлемся на Геродота:

«212. А царица Томирис, узнав об участи своего войска и сына, велела отправить вестника к Киру с такими словами: «Кровожадный Кир! Не кичись этим своим подвигом. Плодом виноградной лозы, которая и вас также лишает рассудка, когда вино бросается в голову и когда вы, персы, [напившись], начинаете извергать потоки недостойных речей, – вот этим-то зельем ты коварно и одолел моего сына, а не силой оружия в честном бою. Так вот, послушайся теперь моего доброго совета: выдай моего сына и уходи подобру-поздорову из моей земли, после того как тебе нагло удалось погубить третью часть войска массагетов. Если же ты этого не сделаешь, то клянусь тебе богом солнца, владыкой массагетов, я действительно напою тебя кровью, как бы ты ни был ненасытен».

213. Кир, однако, не обратил никакого внимания на слова глашатая. А сын царицы Томирис Спаргапис, когда хмель вышел у него из головы и он понял свое бедственное положение, попросил Кира освободить его от оков. Лишь только царевич был освобожден и мог владеть своими руками, он умертвил себя. Так он скончался.

214. Томирис же, узнав, что Кир не внял ее совету, со всем своим войском напала на персов. Эта битва, как я считаю, была самой жестокой из всех битв между варварами. О ходе ее я узнал, между прочим, вот что. Сначала, как передают, противники, стоя друг против друга, издали стреляли из луков. Затем исчерпав запас стрел, они бросились врукопашную с кинжалами и копьями. Долго бились противники, и никто не желал отступать. Наконец массагеты одолели. Почти все персидское войско пало на поле битвы, погиб и сам Кир. Царствовал же он полных 29 лет. А Томирис наполнила винный мех человеческой кровью и затем велела отыскать среди павших персов тело Кира. Когда труп Кира нашли, царица велела всунуть его голову в мех. Затем, издеваясь над покойником, она стала приговаривать так: «Ты все же погубил меня, хотя я осталась в живых и одолела тебя в битве, так как хитростью захватил моего сына. Поэтому-то вот теперь я, как и грозила тебе, напою тебя кровью». Из многих рассказов о кончине Кира этот мне кажется наиболее достоверным» (Геродот, История I, 133).

Любопытно Геродотово же свидетельство о применении вина в самой Персии: «Самым большим праздником у персов признается день рождения каждого человека. В этот день они считают нужным устраивать более обильное, чем в другие дни, угощение <…> Персы – большие любители вина. <…> Эти обычаи персы строго соблюдают. За вином они обычно обсуждают самые важные дела. Решение, принятое на таком совещании, на следующий день хозяин дома, где они находятся, еще раз предлагает [на утверждение] гостям уже в трезвом виде. Если они и трезвыми одобряют это решение, то выполняют. И наоборот: решение, принятое трезвыми, они еще раз обсуждают во хмелю» (История, I, 212–214).

Из этого можно заключить, что персы признавали вино средством раскрепощения сознания и при его посредстве столь оригинальным образом решали, как бы сейчас сказали, креативные задачи.

Пьянящие таинства кельтов

Миф о волшебном кубке Одрерир, чашах Тваштара и о волшебном напитке, «приводящем дух в движение», находит свое развитие и у древних кельтов. Речь идет о сосуде, ныне чаще всего называемом Чашей Грааля. Впрочем, если мы хотим сохранить «первичную идею», правильнее говорить о котле перерождений бога Дагды. Тема такой генетической связи мифологических образов уже не раз подробно рассмотрена в работах нашего коллеги А. В. Платова (см., напр, Платов, 2002) и других авторов, так что мы лишний раз останавливаться на ней не будем.

В упомянутой статье А. В. Платов обращается к сказаниям, связанным со валлийским бардом Талиесином[15]. Знаменитый Талиесин, скорее всего, вполне историческое лицо. Согласно «Истории Бриттов» – британской хронике, составленной около 830 г., он жил и писал в Британии во второй половине VI в., то есть во времена, следующие непосредственно сразу после правления короля Артура, который, как считают, также является исторической личностью. Талиесину, по мнению специалистов, могут принадлежать две великолепные поэмы: Cвd Goddeu (валл. «Битва деревьев») и Preiddeu Annwfn (валл. «Сокровища Аннуна») (Волшебные сказки и предания кельтов, 1996)[16].

Кельтское ведро с солярными знаками, использовавшееся в ритуальных целях

О Талиесине рассказывает известная поэма «Мабиногион» (Mabinogi, 1977). Справедливости ради стоит отметить, что повесть «История Талиесина» обычно не включают в состав «Мабиногион», хотя в английском издании 1995 г. она есть (Мабиногион, 1995).

Как пишет В. Эрлихман, «Mabinogion, буквально – «то, что должен знать рассказчик – ученик барда» – единственный дошедший до нас памятник древневаллийского прозаического эпоса. Он является компиляцией, составленной в XI – ХIII вв. из весьма разнообразного материала валлийскими бардами. Сборник содержит 12 легенд. В них отразились мифологические представления древних кельтов…» (там же). Эрлихман считает, что сюжет «Истории…» также «сложился в XIII в., то есть одновременно с сюжетами мабиноги… Пророческо-мифологическую часть «Книги Талиесина» представляет перевод пророчества «Судьба Британии» («Armes Prydein»), перекликающегося с пророчествами Мерлина из «Истории» Гальфрида Монмутского, а также перевод «Битвы деревьев» – одного из наиболее примечательных памятников валлийской мифопоэтической традиции» (там же).

В «Истории Талиесина» юный бард и вовсе отождествляется со знаменитым Мирддином-Мерлином, хотя обычно традиция разделяет их. Гальфрид Монмутский в «Жизни Мерлина» называет Талиесина (Тельгесина) учеником Мерлина.

Хоть сейчас я бард, чей хозяин Эльфин,

Hо родился я в небесных пределах;

Пророк Иоанн называл меня Мирддин,

А сегодня я зовусь Талиесин…

А.В. Платов приводит выдержки из русского перевода рассказа о том, как Талиесин стал самим собой. Он также обращает внимание и на мистериально-инициатический характер всей этой истории[17]:

«В далекие дни, когда начал править в Британии король Артур, жил в землях, что зовутся сейчас Пенллин, знатный человек по имени Тэдиг Фоэль. Наследственным владением его были воды, что зовутся Ллин Тэдиг.

И был он женат на женщине по имени Керидвена; она же была волшебница и владела тремя искусствами: магией, чарованием и прорицанием…»

Далее мы узнаем, что у чародейки был сын, именем Морвран (валл. Morwran, «Черный Ворон»), и был он «угрюм и ужасен видом, как сама тьма». Понимая, что с его внешностью и характером не сможет сын ее войти в общество благородных людей, владык и магов, решила Керидвена сделать его великим бардом: ведь для барда главное – его искусство, а не прочие качества». И можно было превратить любого человека в великого барда с помощью волшебного котла, <…> используя силу особых трав и человеческое умение. Вот что нужно было для этого сделать: найти и собрать определенные травы в определенный день и час, опустить их в котел с водой и поставить этот котел на огонь. И должен этот котел кипеть день и ночь в течение года и одного дня. В последний день выпрыгнут из котла три капли, хранящие все силы многих трав, и тот, на кого эти капли попадут, станет тотчас искушен во многих искусствах и наполнен духом пророчества. А варево, оставшееся после того в котле, будет самым сильным ядом, какой только может быть на земле. И от силы этого яда закричит и расколется котел, и прольется яд на землю…

…И вот Керидвена собрала нужные травы и сложила их в огромный котел. Когда собиралась она ставить его на огонь, оказался неподалеку старый слепой человек, которого за руку вел мальчишка. Недолго думая, Керидвена наняла их обоих: слепца – ворочать котел, а мальчика – чтобы в течение года и одного дня поддерживать под ним огонь. Сама же она мешала варево в котле и следила за тем, чтобы не выкипела из него вся вода.

Никто не знает, как звали того слепого человека и кем он был, – да это и неважно. Мальчика же звали Гвион Бах, что значит «Маленький Гвион».

Прошел год, и ни разу за это время не погас под котлом огонь, и ни разу не выкипела из него вся вода. Наконец, наступил последний день, когда три волшебные капли должны были выплеснуться из котла. Привела Керидвена Морврана, своего сына, к котлу и поставила его у огня, дабы попали на него те капли. Сама же волшебница прилегла в сторонке немножко отдохнуть.

И случилось так, что проспала она долгожданный момент. Выплеснулись из котла три волшебные капли, но упали не на Морврана, а на Гвиона, который нечаянно столкнул с места сына волшебницы, когда подкладывал в огонь свежие дрова. Котел громко вскрикнул и раскололся от силы оставшегося в нем страшного яда. Все варево пролилось на землю, и пропали долгие труды Керидвены.

Проснулась тогда Керидвена и, увидев, что котел разбился, обрадовалась, думая, что все случилось, как она хотела. И принялась она спрашивать о разном своего сына, чтобы проверить, насколько велика стала его мудрость.

Гвион же, как только коснулись его чудесные капли, ощутил в себе что-то необычное. И обнаружил он, что знает обо всем, что здесь произошло: и о том, что за травы варила Керидвена, и о волшебных свойствах попавших на него капель. И о том, что скоро поймет Керидвена, что к чему, и ужасна будет месть волшебницы за то, что отнял мальчик дар, предназначенный ее сыну…»

Даже если кто-то не читал ранее замечательных кельтских сказаний, то все равно уже понял, почему мы привели столь обширную цитату. Мальчик Гвион, претерпев злоключения, стал великим бардом по имени Талиесин.

А.В. Платов подчеркивает: «Главное сакральное содержание «Гвиона, или Истории о волшебных каплях» – это трансформация, Перерождение, которое претерпевает мальчик, превратившийся в великого барда в результате «столкновения» с волшебным котлом и его содержимым» (Платов, 2002, с. 16–18).

Далее главный герой отправляется выручать из заточения у короля Мэлгона[18] своего спасителя и покровителя Эльфина.

После того как на Гвиона Баха попали три капли волшебного зелья, чародейка Каридвен(а) приказала схватить юнца, посадить в мешок и бросить в реку. Эльфин же выловил тот мешок и спас мальчика.

Долг платежом красен. Чтобы победить противников-бардов, Талиесин вступает в стихотворное состязание. Надо оговориться, что, хотя стихи испытали сильнейшее христианское влияние, их изначальная языческая и более древняя направленность несомненна.

Между прочими там есть и такие строки:

Славлю тебя, Всевышний, Господин всех созданий,

Тот, кто воздвиг небеса, хлябь отделив от тверди;

Тот, кто воду нам дал и пищу для насыщенья;

Тот, кто каждую тварь благословил для жизни!

Даруй прощенья мед Мэлгону, что послушал

Совет, данный ему твоим слугой в назиданье.

Даруй ему урожай душистого свежего меда,

Что хлопотуньи пчелы в свои собирают ульи.

Выпьем же пенный мед, лучший из всех напитков,

Роги поднимем во славу Господа всей Вселенной!

Множество тварей в воде, и на земле, и в небе

Бог сотворил для людей, чтоб славили его имя:

И жестоких и кротких – всех равно возлюбил он,

И домашних и диких – всех равно сотворил он,

Чтобы часть их давала одежду для человека,

А другая чтоб стала питьем и пищей.

Славлю тебя, Всевышний, Господин мирозданья,

За то, что ты цепи снял с моего господина,

Который мне дал и мед, и вино, и пиво,

И пищу дал, и коня, что скоростью с ветром

сравнится.

Ты же, Господь, мне даровал все остальное —

Мудрость прошедших веков, и мир, и благоволенье.

Эльфин, Медовый Рыцарь, вернулась к тебе свобода,

Славь же со мною Бога, что дал нам освобожденье!

(Пер. В. Эрлихмана)

По мнению переводчика, именование здесь Эльфина Медовым Рыцарем (у vel marchauc) отражает связь его образа с освобожденным (воскрешенным) божеством плодородия[19]. А сама история не столько достоверно исторична, сколько символична – речь о возвращении урожая на землю.

Там же мы находим упоминание и о том, кто и для чего, в понимании авторов текста, приносил церковную десятину. Даже при не очень глубоком анализе понятно, что она, как в древние языческие времена, оказывается переосмыслением жертвы божеству плодородия, а приносится, в том числе, хмельными напитками:

…Был дан наказ Адаму

С его супругой вместе,

Чтоб он возделал землю,

Чтоб хлеб добыл трудами.

Чтоб белая пшеница

Давала всходы летом,

Чтобы людей питала

До святочных гуляний.

От Божьего престола

Спустился к Еве ангел,

Дал ей семян пшеницы,

Чтоб их могла посеять.

Hо Ева отказалась

Дать Богу десятину,

И урожай богатый

Стал тотчас серой пылью.

И белая пшеница

Сменилась черной рожью,

Чтобы узнали люди —

Бог не простит обмана.

Чтоб урожай богатый

С полей мы собирали —

Должны мы десятину

Платить без промедленья.

Должны нести мы пиво,

Что варят в свете солнца

И ночью новолунья;

Вино из белой грозди

И спелую пшеницу,

Что претворится в Тело,

И то вино, что красно,

Как кровь Господня Сына.

Хлеб – истинное Тело,

Вино же стало кровью

Иисуса, сына Альфы,

Что мир спасти явился.

Раз уж разговор коснулся волшебного сосуда, уместно будет привести и историю, изложенную А. Платовым в статье «Котел смерти…» (несмотря на то, что обсуждение самой темы еще впереди):

«В Оррисдале (остров Мэн), неподалеку от Керк Малев, есть большой округлый холм-курган, из тех, что скрывают обычно захоронения князей и знатных воинов. Согласно местному преданию, этот курган в давние времена был излюбленным местом эльфов: здесь они собирали свои пиры, во время которых пускали по кругу серебряную чашу с колдовским напитком.

Эта волшебная чаша долгое время хранилась в церкви Керк Малев, где оказалась она следующим образом.

Однажды ночью – это было во времена не столь уж отдаленные – некий путник проходил этими местами, и дорога его пролегла мимо кургана. И вот со страхом увидел путник эльфов, собравшихся на вершине. Эльфы тоже заметили его и окликнули. Тот человек не смог противиться эльфийским чарам и подошел к ним, и тогда эльфы предложили ему испить из их чаши. Но путник считал, что достаточно знает об эльфах нехорошего и, взяв чашу, предпочел потихоньку вылить питье на землю.

Ночь прошла, и эльфы исчезли, а вместе с ними – и все, что было на их пиру. Осталась лишь серебряная чаша, которую тот человек держал в руках. Так он и встретил рассвет – один, у холма, с волшебной чашей эльфов.

И когда поднялось солнце, отправился он к священнику Керк Малев, рассказал ему обо всем, что случилось ночью, и спросил, как поступить с чашей. Ответил ему священник, что лучше всего было бы пожертвовать чашу храму. Так и сделал тот путник, а священник освятил чашу по христианским обрядам. С тех пор чаша хранилась в храме и использовалась иногда местными священниками…

…Однако и после освящения волшебство чаши, как говорят местные старожилы, мог ощутить каждый, кто осмеливался ее коснуться. А в 1774 году Георг Вальдрон написал в своей «Истории Острова Мэн»: «Свидетельствуют разные люди об одной чаше в Керк Малев, будто перестали ее использовать, когда заметили, что все выпившие из нее становятся позднее помешанными…» (Платов, 2002).

Крайне велик соблазн предположить, что речь идет не столько о сумасшествии, сколько о том состоянии, которое переживает человек, участвующий в традиционном обрядовом действе, связанном с употреблением изменяющих обыденное сознание напитков… В таком случае в рамках нашего рассмотрения многое предстает в несколько ином свете.

Возвращаясь к теме хмельных напитков у кельтов, нельзя обойти и еще одно любопытное свидетельство. В хорошо известном «Сватовстве к Этайн»[20] приведен любопытный фрагмент посулов, с которыми герой Мидир приходит звать за себя красавицу Этайн-Бе Финд (кстати, замужнюю, причем при живом супруге, короле Эохайде!) (Предания и мифы средневековой Ирландии, 1991). И вот что он предлагает ей:

«…Хоть по душе тебе пиво с Инис Фаль,

больше пьянит пиво Тир Мар[21],

прекрасна страна, о которой пою,

до старости все там юны.

Сладчайшие теплые реки текут в том краю,

любые там вина и мед,

благородны там люди без всяких изъянов,

без похоти и без греха там зачатье.

Виден нам всякий в любой стороне.

Нас же не видит никто,

тьма деяния Адама

спасла нас от общего счета.

О женщина, если придешь в благородный мой край,

на чело тебе ляжет златая корона,

пиво, вино, молоко ты и мед

будешь вкушать там со мной, о Бе Финд!

И отвечала ему Этайн:

– Пойду я с тобой, если сумеешь заполучить меня у моего мужа, а если не сумеешь, то и не пойду».

Мидир похищает Этайн, и муж-король отправляется на ее поиски, которые приводят его к волшебным холмам – именно туда, куда, как вы поняли, Мидир звал Этайн и где находится описанный выше вход в Иной мир. Король принялся разрушать холмы, тогда к нему вышел Мидир и предложил компромиссное решение. Далее следует классический бродячий сюжет с узнаванием:

«Hа другой день утром увидели воины пятьдесят женщин, лицом и одеждой во всем схожих с Этайн. Замолчали воины, а стоявшая перед девушками грязная служанка сказала королю:

– Теперь отыщи свою жену или возьми любую из них, ибо пришло нам время отправляться домой.

– Что же нам делать? – спросил Эохайд ирландцев. – И как превозмочь сомнения?

– Hечего нам сказать тебе, – отвечали воины.

– Тогда слушайте, – сказал Эохайд, – во всей Ирландии никто не подает напитки искусней, чем моя жена. Так я и узнаю ее.

Тогда поставили они двадцать пять девушек с одной стороны дома и двадцать пять с другой, а между ними котел с напитком. По одной с каждой стороны подходили к нему девушки, но все никак не мог Эохайд узнать Этайн. Hаконец, осталось их всего две. Подошла первая из них к котлу, и тогда сказал Эохайд:

– Вот Этайн, да все же не она сама.

Стали тогда ирландцы переговариваться.

– Воистину она Этайн, хоть и не в обычае той так разливать напитки.

Довольный король увел мнимую Этайн, а ирландцы оказались-таки правы. То была не сама Этайн, а ее дочь от Мидира» (ведь на Том свете, в Иномирье, в Холмах Тир Маар, время течет иначе– Авт.).

Приведенные обширные цитаты позволяют достаточно ясно осознать, какое место занимали и опьяняющие напитки, и сосуд для их приготовления (подачи) в обычаях островных, а также, надо думать, континентальных кельтских народов. Не стоит забывать и то, сколь велико было влияние кельтской культуры на более поздние культуры Европы, в том числе, можно думать, и на славянскую.

Мед поэзии древних германцев и их наследников

«22. <…>. Беспробудно пить день и ночь ни для кого не постыдно. Частые ссоры, неизбежные среди предающихся пьянству, редко когда ограничиваются словесною перебранкой и чаще всего завершаются смертоубийством или нанесением ран. Но по большей части на пиршествах они толкуют и о примирении враждующих между собою, о заключении браков, о выдвижении вождей, наконец о мире и о войне, полагая, что ни в какое другое время душа не бывает столь же расположена к откровенности и никогда так не воспламеняется для помыслов о великом. Эти люди, от природы не хитрые и не коварные, в непринужденной обстановке подобного сборища открывают то, что доселе таили в глубине сердца. Таким образом, мысли и побуждения всех обнажаются и предстают без прикрас и покровов. На следующий день возобновляется обсуждение тех же вопросов, и то, что они в два приема занимаются ими, покоится на разумном основании: они обсуждают их, когда неспособны к притворству, и принимают решения, когда ничто не препятствует их здравомыслию.

23. Их напиток – ячменный или пшеничный отвар, превращенный посредством брожения в некое подобие вина; живущие близ реки покупают и вино. Пища у них простая: дикорастущие плоды, свежая дичина, свернувшееся молоко, и насыщаются они ею безо всяких затей и приправ. Что касается утоления жажды, то в этом они не отличаются такой же умеренностью. Потворствуя их страсти к бражничанью и доставляя им столько хмельного, сколько они пожелают, сломить их пороками было бы не трудней, чем оружием» (Тацит, «О происхождении германцев…»).

Только ли у нас напрашивается прямое сопоставление с описанными Геродотом обычаями персов, о которых шла речь выше? И случайно ли оно, как вы думаете?

Одна из частей «Младшей Эдды», «Язык поэзии», повествует об истории обретения и свойствах чудодейственного напитка. Он изготовлен из крови (!) мудрейшего во всем Мидгарде человека по имени Квасир. Рожденный из слюны примирившихся богов асов и ванов, которые на общем пиру по случаю примирения плюнули в одну чашу, Квасир был подло убит двумя карлами. Когда с его кровью смешали мед, «получилось медовое питье, да такое, что всякий, кто ни выпьет, станет скальдом или ученым» («Младшая Эдда»). Потому в древнескандинавских текстах поэзию часто называют «кровью Квасира», а напиток – «медом поэзии». Соответственно, поэтическое вдохновение именуют «чашей Игга» (Одина), «напитком Игга», а также «напитком карликов».

Историю обретения меда в Эдде рассказывает ас Браги, отвечая на вопрос морского колдуна Эгира «Откуда взялось то искусство, что зовется поэзией?».

А в «Речах Высокого» уже сам Один вспоминает о том, как он добывал волшебный мед у великана Суттунга, скрывавшего Одрерир (кубок с напитком, название которого дословно «приводящий дух в движение») внутри скалы (стр. 104–110). «Мед Суттунга Один отдал асам и тем людям, которые умеют слагать стихи. Поэтому мы и зовем поэзию «добычей или находкой Одина», его «питьем» и «даром», либо «питьем асов», в том числе и Лодура-Локи», рассказывает Браги. Именно этот мед пьют затем асы на пиру у Эгира, где происходит знаменитая «Перебранка Локи».

М.И. Стеблин-Каменский в примечаниях и комментариях к «Младшей Эдде» отмечает: «…В основе этого мотива лежит распространенный у первобытных народов способ приготовления растительного напитка при помощи забродившей слюны. Квасир – слово того же корня, что и русское «квас» (Младшая Эдда).

Эпизод похищения Одином меда поэзии. Сцены из исландского рунического манускрипта 1730-х годов

Cоcуд для бражничества асам добыл бог-громовник Тор. Огромный котел он забрал у инеистого великана Хюмира в отместку за то, что тот перерезал леску, на которую Громовержец уже почти поймал Мидгардского Змея. Об этом рассказывает эддическая «Песнь о Хюмире» (33–39). Хюмир усомнился в силе Тора. И тот унес от великана котел – «пива корабль»… на голове.

39. В собранье богов

воротился могучий,

принес котлище,

у Хюмира взятый,

и пили боги

Эгира пиво

до поры, пока лен

не созрел для страды[22].

М. Элиаде справедливо отмечает: «Вода обладает магической силой; котлы, котелки, чаши – суть вместилища этой магической силы, символом которой часто является какая-нибудь божественная жидкость, вроде амбросии или «живой воды». Они наделяют бессмертием или вечной молодостью или же преображают владельца в героя или бога и т. д.» (Элиаде, 1999).

Невозможно в очередной раз не подчеркнуть прямое смысловое и фонемическое сходство имени скандинавского бога Браги и русского «брага». «На том пиру я был, мед да брагу пил. По усам текло, а в рот не попало». «Бражники» означает не столько «собутыльники», сколько «веселые люди, поющие за выпивкой». И поэзия, мед скальдов, попадает, конечно, в уши, а не в рот. Пить мед и брагу (пиво) может также означать «слушать, раскрыв рот, складный героический рассказ, который в устах побывавшего на пиру станет затем сказкой» (Гаврилов, 1997, с. 195–201).

Эпизод похищения Одином меда поэзии. Сцены из исландского рунического манускрипта 1730-х годов

Кстати, об архаичности описанного мифа свидетельствует такое наблюдение Дж. Дж. Фрезера: «Возможность использовать плевки в магических целях делает слюну – вместе с кровью или обрезками ногтей – материалом, пригодным для скрепления соглашений: обмениваясь слюной, договаривающиеся стороны дают друг другу залог верности. Если одна из сторон впоследствии нарушит взятое на себя обязательство, другая может наказать ее за вероломство, магически воздействуя на слюну клятвопреступника, находящуюся в ее распоряжении» (Фрезер, 1980).

Cовместное распитие напитков из общего кубка, братины, рога, то есть «смешение слюны» всех сидящих за столом, в сущности, символически означает негласное заключение договора между ними. В этом смысле можно также вспомнить, что гость, разделивший пищу с хозяевами, в традиционной культуре обычно совершает своего рода переход из разряда «не вполне людей» в категорию «людей», и вообще обо всех связанных с гостеприимством обычаях.

Поскольку же в условиях праздничного ритуала жертвенную пищу и питье, как принято считать, разделяют с людьми и боги, то такая совместная трапеза и возлияние могут быть расценены как способ закрепления своего рода договора.

На пиру. Прорисовка средневекового германского изображения на камне. XI век

В разных песнях «Старшей Эдды» встречаются упоминания об употреблении меда разными богами:

Одна я была, когда старый Властитель

Богов стал мне гостем и в очи взглянул мне.

«Что спросить хочешь ты? Для чего испытуешь?

Известно мне, Один, где око твое».

Я знаю, что Одина око сокрыто

В источнике Мимира, мудростью славном.

И каждое утро пьет Мимир от ока

Властителя Ратей. – Поймете ль вы весть мою?

(«Прорицание провидицы», 28–29,

пер. С. Свириденко, цит. по: Эдда, 1917).

Ѓиминбйорг[23] место восьмое; Ѓеймдалльр[24]

Там построил хоромы свои;

В доме удобном, там с радостным духом

Пьет мед искрометный хранитель богов.

(«Речи Гримнира», 13,

пер. C. Cвириденко, цит. по: Эдда, 1917).

Меня [т. е. Одина]научил девяти заклинаньям

Сын Больторна, Бэстли отец.

И выпить я мог заповедного меда,

Одрэрир я осушил.

(«Изречения Высокого», 140,

пер. С. Свириденко, цит. по: Эдда, 1917).

«Есть среди обилищ много хороших и много дурных. Лучше всего жить в Гимле, на небесах. Добрые напитки достанутся и тем, кто вкушает блаженство в чертоге по прозванию Бримир. Он стоит на Окольнире», – повествует Снорри Стурлуссон в «Младшей Эдде» о посмертной судьбе «праведных» людей.

Заметим, что обе Эдды, свидетельствуя о божественном происхождении опьяняющих напитков, тем не менее, разделяют питие как священнодействие и пьянство.

В «Речах Высокого» от имени Одина неоднократно звучит предостережение тем, кто злоупотребляет хмельным напитком (пер. С. Свириденко):

11. Лучший запас на дорогу для странника —

Смысла запас и ума.

А всех хуже тот делает, кто, до ухода

Пива напившись, пустится в путь.

12. Пользы для смертных от пенного пива

Меньше, чем многие мнят;

Чем больше ты выпьешь, тем меньше ты можешь

Собственным духом владеть.

13. Птица забвенья парит над пирами:

Разум у пьющего крадет она.

Перья той птицы меня осеняли,

Когда я у Гуннлод сидел.

14. Был опьянен, отуманен был хмелем

В доме у мудрого Фйалара я.

Всех тот счастливей, кто с ясным рассудком

С пира прибудет к себе…

19. Мед пить ты можешь, но пей его в меру;

Молчи, или дельные речи веди.

Никто не сочтет тебя неучем, если

Рано отправишься спать.

136. Лоддфафнир, слушай, последуй совету!

Он прок принесет, если примешь его.

На пользу себе ты исполнишь его.

Если ты охмелел, исцеляйся землею.

От земли хмель минует, болезнь от огня…

Один, конечно же, знает, о чем говорит, ведь именно он – первейший добытчик и податель медов. Собственно, именно из речей Высокого мы и узнаем, как он вернул богам (то есть каким именно способом выкрал) мед у инеистых великанов – хтонических персонажей германо-скандинавской мифологии. Один пробуравил скалы крепости турсов и проник сквозь отверстие в облике змея, а после соблазнил хранительницу волшебного напитка, чем по своему обыкновению и похваляется. При этом он сумел поглотить весь напиток, а после принести его в образе орла в обитель богов:

105. Гуннлод в чертоге златом угостила

Медом заветным меня;

Деве воздал я недоброю долей

За преданность верной души,

За любовь и заботу ее.

106. Насладился напитком я, добытым

хитростью.

Мало тому недоступно, кто мудр!

Так Одрерир в Асгард от турсов попал,

В чертог Властелина земли.

107. Сомневаюсь, чтоб выбрался я невредимым

Из земли исполинов тогда

Без поддержки от Гуннлод, красавицы доброй,

Что лежала в объятьях моих.

Его – Одина – можно назвать и «повелителем меда». Вот отрывок из сравнительно редкого, хотя и позднего, скальдического источника «Предваряющая песнь, или Воронова ворожба Одина» (перевод Tradis – Надежда Топчий). В эддических песнях аналогов она не имеет:

9. Видрир велел

Бивреста стражу,

Гьяллара солнцу,

ответ получить,

о судьбе мировой

ведомо ль что-нибудь;

Браги и Лофт

слово несли.

Хеймдалль и два его провожатых отправляются в путь, двигаясь к вещей провидице из рода альвов дочери Ивальди, Идун(н). Содержание песни во многом туманно, и согласно одному из толкований, она сама встречает прибывших богов, соблюдая старинный обычай:

11. Мудрейшая тут

мед поднесла

потомку Велящих

и его спутникам;

небес и могил ей,

миров если ведомы

век и исток,

и жизни границы.

Согласно другим источникам, ей велит сделать это некий Мудрый (возможно, отец провидицы). По еще одному толкованию мы имеем дело с метафорой. Напоить пришедших гостей медом означает прибавить им мудрости, знания, ве дания:

11. Мудрый сказал

меду подать

потомку богов и

сотоварищам;

светила, пещеры,

хуторы знала,

знала рожденье,

жизни и гибель.

(Пер. Тьяльдра

Валиссона.)

Впрочем, вещая больше молчит, она не в силах сообщить богам о будущем, поскольку потрясена своим видением, так что каким именно образом Хеймдалль, Локи и Браги все-таки умудряются выполнить поручение Одина, не вполне понятно. Но едва они возвращаются, им тут же подносят уже на пиру у Всеотца:

… немедля к Иггу[25]

призвали асов

на пире пива.

18. Здрав будь, Хангатюр,

Из асов счастливейший;

сиденья высокие

заняли оба;

на пире благие

Боги сидят,

вечно им с Игом

хранить веселье.

19. Сели на скамьи

по воле Бельверка,

Обитель Сэхримнира

насытили Сильные;

Скегуль из Хникара

чана отмерила

в рога медовый

напиток Мимира.

Поскольку Один – властитель богов, то нам представляется странным, что он поит асов из своего чана напитком Мимира. Это не стоит понимать в буквальном смысле. Кому принадлежит чан, того и мед. Ту же строфу дадим опять в альтернативном переводеТьяльдра Валиссона:

19. Сидя на скамьях

Бельверка[26] после совета

Сэхримнира место[27]

насытили боги;

Скегуль за столом

из Хникара[28] чана

мед отмеряла

в Мимира рог.

Рог Мимира, доставшийся, как и вещая голова великана, Одину, служит асам и тем, кто сидит за их столом, «братиной». Мед из котла Одина разливает валькирия Скегуль. Ведь «коза по имени Хейдрун стоит в Вальгалле и щиплет иглы с ветвей того прославленного дерева, что зовется Лерад. А мед, что течет из ее вымени, каждый день наполняет большой жбан. Меду так много, что хватает напиться допьяну всем эйнхериям» («Видение Гюльви»). Обратите внимание, что кравчая – именно Скегуль, которая присуждает победу на поле брани. Хотя, как будет видно из дальнейшего, валькириям, проводницам в Мир Иной, свойственно также и поить героя, погружая его в иную реальность. Напомним, что Мимир – искушенный в таинствах сущего, в «оккультных» знаниях великан, источник которого находится в корнях Мирового древа. Это обстоятельство весьма важно для понимания потаенной священной сущности питейного меда.

Валькирия с рогом мёда встречает Одина, приезжающего на восьминогом коне Слейпнире. Рельеф на руническом камне с о. Готланд

Эйвинд Погубитель Скальдов сочинил песнь о смерти Хакона конунга и о том, как его встретили в Вальгалле. Эта песнь называется «Речи Хакона». И говорится в ней так (Сага о Хаконе Добром):

– Хермод и Браги,

Встречайте героя, —

Рек Хрофтатюр, —

Ведь конунг, видом

Подобный витязю,

Сюда путь держит.

Воитель молвил,

Он с битвы явился,

Весь покрытый кровью:

– Уж очень недобрым

Мнится нам Один,

Нам нрав его страшен.

– Ты здесь с эйнхериями

В мире пребудешь.

Мед от богов прими!

Ярлов недруг,

У нас обретешь

Восемь братьев, – рек Браги.

Здесь Браги – тот самый бог-поэт, чье имя, как и имя ведического Сомы, связано с названием хмельного напитка, причем не простого, а волшебного.

Валькирия Брюнхильда, наполняя кубок освободившему ее от Одинова заклятья Сигурду, молвит:

Вот кубок браги,

вождь бранного веча,

В нем смешана сила

с мощной славой,

Полон он песен,

письмен на пользу,

Разных заклятий

и радостных рун.

…

Руны браги ведай,

коль веришь чужой жене

И хитрой измены не хочешь.

На роге их режь

и на кисти рук,

И пометь на ногте «Науд».

Осени свой кубок,

хранись от козней

И брось в братину порей.

Ведомо мне,

что вовек ты не выпьешь

С черными чарами меду.

…

Все они[29] были соскоблены,

те, что были нарезаны;

В священный замешаны мед

И посланы в дальний путь:

Иные – к альвам,

иные – к асам,

Иные – к вещим ванам,

Иные – к людям людским.

(Сага о Вельсунгах)

Использование хмельных напитков в обрядовых целях у германцев сохраняется длительное время. По сообщению одного из знаменитых братьев Гримм, Якоба, в Скандинавии уже в христианские времена, обращаясь к Одину с мольбой о хорошей жатве, жнецы становились вокруг посвященного ему участка, закручивали колосистый хлеб, орошали его пивом, а потом, скинув шляпы и приподнявши вверх серпы, трижды возглашали громким голосом: «Воден, прими своему коню корм» (Торп, 2008, с. 176, 234–235, 310).

Об особом отношении к хмельным напиткам в традиционном древнегерманском обществе и об обычаях их употребления свидетельствуют и выдающиеся в своем роде памятники средневековой словесности, например, Сага о великом Эгиле Скаллагримссоне (Сага об Эгиле // «Исландские саги» под общей редакцией О. А. Смирницкой, СПб, 1999, т. 1. XLIV, LXXI, LXXII).

Но поскольку это произведение уже снискало внимание коллег, остановимся подробнее на другом. Ибо не менее интересен фрагмент из «Саги о Хаконе Добром» из «Круга Земного» Снорри Стурлуссона, содержащий ценнейшие сведения:

«XIV. Сигурд, хладирский ярл, был ревностным язычником, каким был и Хакон, его отец. Сигурд ярл давал все жертвенные пиры от лица конунга там в Трендалеге. По древнему обычаю, когда предстоял жертвенный пир, все бонды должны были собраться туда, где стояло капище, и принести припасы, которые нужны во время жертвенного пира. На этот пир все должны были принести также пива. Для пира закалывали всякого рода скот, а также лошадей. Вся кровь от жертв называлась жертвенной кровью, а чаши, в которых она стояла, – жертвенными чашами, а жертвенные веники были наподобие кропил. Ими окропляли все жертвенники, а также стены капища снаружи и внутри. Жертвенной кровью окропляли также людей. А мясо варили и вкушали на пиру. Посредине пиршественной палаты горели костры, а над ними были котлы. Полные кубки передавались над кострами, и тот, кто давал пир и был вождем, должен был освящать полные кубки и жертвенные яства. Первым был кубок Одина – его пили за победу и владычество своего конунга, потом шли кубок Ньерда и кубок Фрейра – их пили за урожайный год и мир. У многих было в обычае пить после этого Кубок Браги. Пили также кубок за своих родичей, которые уже были погребены. Этот кубок называли поминальным».

Сигурд ярл был очень щедрым человеком. Он совершил то, что доставило ему большую славу: он дал большой жертвенный пир в Хладире и взял на себя все затраты…»

Обратим пристальное внимание на это пояснение, когда обратимся к славянскому обычаю и пирам князя Владимира.

«XV. Хакон конунг приехал на Фростатинг, и туда собралось очень много бондов. Когда тинг начался, Хакон конунг стал держать речь и начал с того, что он обращается с просьбой к бондам и свободным хозяевам, могущественным и немогущественным, и вообще ко всему народу, к молодым и старым, богатым и бедным, женам и мужам, чтобы все они крестились и верили в одного бога, Христа сына Марии, и отступились от всех жертвоприношений и языческих богов, соблюдали святость седьмого дня и в него не совершали никакой работы и каждый седьмой день постились. Но как только конунг возвестил это народу, сразу же поднялся громкий ропот. Бонды роптали на то, что конунг хочет отнять у них их работы, и говорили, что тогда им нельзя будет хозяйствовать на земле. А батраки и рабы говорили, что, если они не будут есть, они не смогут работать. Есть такой изъян – говорили они – у Хакона конунга и его отца и всей его родни, что они скупы на еду, хотя и щедры на золото. Тут поднялся Асбьерн из Медальхуса в Гаулардале и так в ответ сказал на речь конунга.

– Мы, бонды, думали, Хакон конунг, когда ты созвал первый тинг здесь в Трандхейме и мы взяли тебя в конунги и получили от тебя обратно наши отчины, что мы схватили небеса руками, но теперь мы не знаем, что и думать: получили мы от тебя свою свободу или ты намереваешься превратить нас снова в рабов, делая нам странное предложение – оставить веру, которой придерживались до нас наши отцы и все наши предки еще в век сожжения и потом в век курганов. Они были гораздо могущественнее, чем мы, но ведь и нам эта вера была до сих пор впрок. Мы так полюбили тебя, что позволили распоряжаться всеми законами и правом в стране. И вот воля наша и решение бондов – держаться тех законов, которые ты сам дал нам здесь на Фростатинге и которые мы приняли. Мы будем все поддерживать тебя и признавать тебя конунгом, пока мы живы, каждый из бондов, кто здесь на тинге, если только ты, конунг, будешь соблюдать меру и желать от нас лишь того, что мы можем для тебя сделать и что выполнимо. Если же ты будешь настаивать на своем предложении с таким упорством, что применишь против нас силу, то тогда мы, бонды, решили все расстаться с тобой и взять себе другого правителя, такого, который позволит нам свободно держаться той веры, какой мы хотим. Выбирай, конунг, между этими двумя возможностями до того, как кончится тинг.

Когда эта речь была кончена, бонды шумно выразили свое одобрение, заявляя, что будет так, как сказал Асбьерн.

XVI.

Когда наступило молчание, Сигурд ярл ответил:

– Воля Хакона конунга жить с вами, бондами, в ладу и не допустить нарушения дружбы с вами.

Тогда бонды сказали: они хотят, чтобы Хакон конунг приносил жертвы богам за урожайный год и мир, как делал его отец. Ропот прекратился, и тинг кончился. Сигурд ярл сказал потом конунгу, что тот не должен начисто отказываться делать то, о чем его просили бонды. Он сказал, что отказываться не годится:

– Ибо это, конунг, как Вы сами могли слышать, воля и желание как вождей, так и всего народа. Надо, конунг, тут что-нибудь придумать.

И конунг и ярл договорились друг с другом.

XVII.

Осенью близко к зиме в Хладире справлялся жертвенный пир, и конунг отправился на него. Раньше у него было в обычае, когда он приходил на жертвенный пир, принимать пищу в небольшом доме вместе с немногими людьми. Но на этот раз бонды стали выражать недовольство тем, что он не сидит на своем престоле, когда пир в разгаре. Ярл сказал, что на этот раз он не должен уклоняться от того, чтобы сидеть на престоле. И конунг сел на свой престол. И когда первый кубок был налит, Сигурд ярл произнес пожелание и посвятил кубок Одину. Он испил из рога и передал его конунгу. Конунг принял рог и перекрестил его. Тогда Кар из Грютинга сказал:

– Почему конунг поступает так? Или он не хочет участвовать в жертвоприношении?

Сигурд ярл отвечает:

– Конунг поступает так, как все, кто верует в свою мощь и силу и посвящает свой кубок Тору. Он сделал знак молота над рогом, прежде чем испить.

В тот вечер все было спокойно. Но на следующий день, когда садились за столы, бонды насели на конунга, говоря, что он должен съесть конины. Конунг решительно отказался. Тогда они попросили его отпить варева из конины. Но он отказался. Тогда они попросили его съесть жира с этого варева. Но он отказался и от этого. Тут бонды стали теснить его. Но Сигурд ярл сказал, что он их помирит, и велел бондам успокоиться. Он попросил конунга разинуть рот над дужкой котла, на которой осел пар от варева из конины, так что дужка была жирная.

Тогда конунг подошел к котлу, положил платок на его дужку и разинул рот над ней. Затем он вернулся на свой престол. Но никто не остался доволен.

XVIII.

На следующий йоль конунгу готовили жертвенный пир в Мэрине.

Когда время приблизилось к йолю, восемь вождей, которые обычно заправляли жертвенными пирами в Трендалеге, договорились о встрече. Четверо из них были из Внешнего Трандхейма – Кар из Грютинга, Асбьерн из Медальхуса, Торберг из Варнеса и Орм из Льоксы, а остальные – из Внутреннего Трандхейма – Блотольв из Эльвисхауга, Нарви из Става в Верадале, Транд Подбородок из Эгга, Торир Борода из Хусабера в Эйин Идри. Эти восемь человек взяли на себя такие обязанности: четверо из Внешнего Трандхейма должны были покончить с христианством, а четверо из Внутреннего Трандхейма должны были понудить конунга к жертвоприношению.

Люди из Внешнего Трандхейма отправились на четырех кораблях на юг в Мер. Они убили там трех священников, сожгли три церкви и вернулись назад. Когда Хакон конунг и Сигурд ярл приехали в Мэрин со своими людьми, там уже собралось очень много бондов. В первый же день на пиру бонды стали теснить конунга и понуждать к жертвоприношению, и грозились применить силу. Сигурд ярл посредничал между конунгом и бондами. В конце концов, Хакон конунг съел несколько кусков конской печенки и выпил, не осеняя их крестом, все кубки, которые ему подносили бонды.

Как только пир кончился, конунг и ярл уехали в Хладир».

Представление о хмельных напитках как одном из символов запредельного «рая» и довольства перекочевывает и в народные немецкие баллады в переработке поэта Ганса Сакса 1530-х годов «Про страну Шларафию[30]» (БВЛ, т. XXIII), в которой живут одни лентяи:

Пирожным, пышкам – счету нет.

Не надо никаких монет —

Бесплатно все дается.

А если выпить захотел —

Вино в любом колодце…

…А летом – чудо из чудес! —

Не дождь, а мед бежит с небес

По всем холмам и склонам;

Что скажешь! Сладкое житье

В Шлараффии сластенам!

(Пер. Л. Гинсбурга)[31].

Выше мы уже приводили сходные представления кельтов Британских островов о стране Тир Маар. Но, оказывается, подобные же воззрения бытовали и у эллинов:

«Мифический певец Мусай упоминается в истории Платона, где сообщается, что вместе со своим сыном он был проведен Зевсом в Аид: там они увидели праведников, которые возлежали на ложах, пировали и пили вино – это простонародное изображение блаженства Платон снабжает ироничным комментарием: «Выходит, для них не существует высшего вознаграждения для добродетели, чем вечное пьянство» (Элиаде, 1991).

Не исключено, что древнейшие общеиндоевропейские представления о мирах блаженных, где из земли бьют не вода, а вино (пиво, мед), в существенно более поздних по времени записи русских волшебных сказках и заговорах превратились в знаменитые «молочные реки с кисельными берегами». Но в ряде случаев тем не менее сохраняется и более архаичный образ. Вот, например, заговор Олонецкой губернии: «…Въ чистомъ поле течетъ река медвяная, берега золотые; плыветъ по этой реке рыба, а имя ей щука…» (Виноградов, 1907–1909).

Если так, то это – еще один штрих к картине, живописующей сакральное пространство мифа о меде, в том числе у славян.

Из хмельной традиции Британии

Британские острова и запад Европы заселены родственными народами кельтской и германской языковых групп. Однако на удалении от континента сохранилась и память более древнего населения, а отличия мифологии в целом довольно существенны, что и побуждает нас рассматривать их отдельно.

Опьяняющие напитки прекрасно известны жителям Британских островов с древнейших времен. Различные народы, населявшие остров в различные времена, подобно жителям континента, использовали в обрядовых целях и в быту не только пиво. Но популярная музыка и писатели сделали свое дело: массовое сознание чаще считает именно пиво национальным напитком Британии или Ирландии.

Британские, валлийские, шотландские и ирландские источники сохранили сказания о борьбе людей за волшебный хмельной напиток и сосуд, в который он налит.

Вспомним, например, строки замечательной баллады Р.Л. Стивенсона в переводе С.Я. Маршака. Основой для ее сюжета послужили реальные исторические события, когда в начале 840-х годов предводитель скоттов Кеннет МакАлпин расправился с элитой пиктов, автохтонного населения Британии. (В отличие от завоевателей скоттов, пикты принадлежали к баскиберской языковой семье.)

Из вереска напиток

Забыт давным-давно.

А был он слаще меда,

Пьянее, чем вино.

В котлах его варили

И пили всей семьей

Малютки-медовары

В пещерах под землей.

Автор и переводчик, сами того, возможно, не подозревая, подметили: «вересковый мед» – родовой, семейный напиток. Королю во что бы то ни стало необходимо узнать секрет напитка по той причине, что, хотя он и истребил большинство пиктов, эта тайна пока ему не далась. Следовательно, он не может претендовать на власть священного происхождения над их родами. Овладев же тайной приготовления меда, он получит и право на духовную власть в стране:

Пришел король шотландский,

Безжалостный к врагам,

Погнал он бедных пиктов

К скалистым берегам.

На вересковом поле,

На поле боевом

Лежал живой на мертвом

И мертвый – на живом.

Лето в стране настало,

Вереск опять цветет,

Но некому готовить

Вересковый мед.

Здесь автор по праву поэта несколько переосмысливает ситуацию. В VI в. пиктам удалось объединиться, у них сложилось свое государство, которое успешно противостояло натиску англов. В битве при Нехтансмере 20 мая 685 г. король англов и почти вся его армия погибли. Последующие полтора века пикты успешно сражались и с англами, и со скоттами, пока элита пиктов не была перебита, а их земли со всеми выжившими в жестокой войне людьми не влились в будущее королевство – Шотландию.

Король глядит угрюмо:

«Опять в краю моем

Цветет медвяный вереск,

А меда мы не пьем!»

Шотландские хмелеводы используют ходули для подвязывания побегов хмеля. Фото первой четверти XX века. Возможно, использование ходулей в праздничной обрядности не случайно?

Любопытно, что сам «король шотландский» Кеннет МакАлпин, основатель этого государства, возможно, происходил по материнской линии от пиктов. Здесь (косвенным образом, конечно) при желании вполне реально усмотреть связь между священным напитком и «королевской кровью», образом, который играет довольно существенную роль в средневековой европейской мистике. Однако так мы совсем далеко уйдем от основной темы.

По-феодальному понятное стремление древнего властителя присвоить себе общественное достояние находит некоторые параллели и в русском фольклоре, когда складывающиеся в классовом обществе порядки и нормы входят в противоречие с родовыми устоями. Но об этом ниже.

Справедливости ради заметим, что греческий ученый Диоскорид в I в. н. э. сообщал об употреблении соседями пиктов ирландцами сбраживаемого напитка из осоложенного ячменя с травяными добавками, известного под названием curmi. Заменой хмелю служили цветы вереска, верхушки ракитника, полынь, ягоды лавра и плюща и т. п. А его современник римлянин Ворус указывал, что пить вересковое пиво – удовольствие, которое чувствовали души усопших героев в обществе богов. Возможно, в балладе также речь должна бы идти не о меде, а о пиве. Но ко времени ее написания пиво превратилось в напиток обыденный, тогда как мед сохранил часть своего статуса.

Хотя те же баллады о Робин Гуде записаны сравнительно поздно, в бытовых деталях они вполне достоверно отражают средневековый английский народный быт. Традиция, понимаете ли…

Robin Hood he would and to fair Nottingham,

With the general for to dine;

There was he were of fifteen forresters,

And a drinking bear, ale, and wine.

(«Robin Hood’s progress

to Nottingham»).

Собрался раз он в Ноттингам,

Идет в лесу, и вот

Пред ним пятнадцать лесников

Пьют пиво, эль и мед.

(«Робин Гуд и лесники»,

пер. Н. Гумилева).

Конечно, мед и вино (wine) напитки разные, но переводчик справедливо счел, что вино не по карману лесникам XII в. с Британских островов. Посему хотя в оригинале не так, перевод кажется уместным. Но баллада создана как законченное произведение в более позднем Средневековье, когда и простолюдины могли хлебать подешевевшее вино кувшинами. Другой вопрос, насколько оно было популярно (вспомните многочисленные реплики в литературных произведениях про «эту кислятину» во Франции и «горькую жижу» в Англии – в зависимости от того, кто что оценивает и кто автор).

Без сильного напитка не обходится и имянаречение Маленького Джона при его вступлении в вольную дружину Робин Гуда в одной из народных баллад о лесных стрелках («Robin Hood and Little John»).

They presently fetchd in a brace of fat does,

With humming strong liquorlikewise;

They lovd what was good; so, in the greenwood,

This pretty sweet babe they baptize.

Правда, Марина Цветаева в своем переложении не мудрствовала лукаво, объявив «напиток силы» (сильный ликер – буквально) пивом.

Притащили стрелки двух жирнух-оленух,

Пива выкатили – не испить!

Стали крепким пивцом под зеленым кустом

Джона в новую веру крестить.

В любом случае быт «благородных» разбойников в корне отличается от порядков, насаждаемых норманнской знатью. Робин Гуд, неважно, кем по национальности (шотландцем или саксом) представляет его баллада, – позднейшее переосмысление языческого Хозяина Леса, или Майского короля.

There are twelve months in all the year,

As I hear many men say,

But the merriest month in all the year

Is the merry month of May.

(«Robin Hood rescuing

three squires»).

Двенадцать месяцев в году,

Считай иль не считай.

Но самый радостный в году

Веселый месяц май.

(«Робин Гуд и Шериф»,

пер. С. Маршака).

Памятник Робин Гуду, поставленный в местах, где, согласно легендам, произошло большинство его приключений

Нравы в его зеленой (надо полагать не только из соображений маскировки) дружине восходят к древнейшей обрядности, сохранившейся и в поздние Средние века (великий Шекспир трижды упоминает молодца в своих пьесах, не считая соратников).

Достоверно известно, как «епископ Латимер (1485–1555) прибыл в сельскую церковь для проповеди. Он нашел церковные двери запертыми, и ему пришлось ожидать более часа, пока не явился какой-то человек и сказал ему: «Сэр, сегодня мы не можем вас слушать, потому что мы празднуем память Робин Гуда. Все жители села ушли далеко отсюда в лес». Епископу пришлось снять облачение и удалиться. «Нечего тут смеяться, друзья мои, – пишет Латимер, – плакать нужно, печалиться надо о том, что изгоняют проповедника ради Робин Гуда, вора и предателя» (Баллады о Робин Гуде // М.М. Морозов. Избранные статьи и переводы. М., ГИХЛ, 1954.)

Как тут не вспомнить и знаменитую балладу другого классика – Роберта Бернса, «Джон Ячменное Зерно», прославляющую ячменное пиво. Текст восходит к древнейшему представлению о напитке как о живой сущности. Из нижеследующего текста следует, что ячменный напиток уподобляется крови, отличной от Христовой, а сам Джон – первопредку шотландцев, чья плоть тленна, но дух – вечен.

Известно несколько замечательных поэтических переложений сей баллады, в том числе Т. Щепкиной-Куперник и С. Маршака. Мы же приведем здесь еще один вариант – Э. Багрицкого:

Три короля из трех сторон

Решили заодно:

– Ты должен сгинуть, юный Джон

Ячменное Зерно!

Погибни, Джон, – в дыму, в пыли,

Твоя судьба темна!..

И вот взрывают короли

Могилу для зерна…

Весенний дождь стучит в окно

В апрельском гуле гроз, —

И Джон Ячменное Зерно

Сквозь перегной пророс…

Весенним солнцем обожжен

Набухший перегной, —

И по ветру мотает Джон

Усатой головой…

Но душной осени дано

Свой выполнить урок, —

и Джон Ячменное Зерно

От груза занемог…

Он ржавчиной покрыт сухой,

Он – в полевой пыли.

– Теперь мы справимся с тобой! —

Ликуют короли…

Косою звонкой срезан он,

Сбит с ног, повергнут в прах,

И скрученный веревкой Джон

Трясется на возах…

Его цепами стали бить,

Кидали вверх и вниз

И, чтоб вернее погубить,

Подошвами прошлись…

Он в ямине с водой – и вот

Пошел на дно, на дно…

Теперь, конечно, пропадет

Ячменное Зерно!..

И плоть его сожгли сперва,

И дымом стала плоть.

И закружились жернова,

Чтоб сердце размолоть…

Готовьте благородный сок!

Ободьями скреплен

Бочонок, сбитый из досок, —

И в нем бунтует Джон…

Три короля из трех сторон

Собрались заодно, —

Пред ними в кружке ходит Джон

Ячменное Зерно…

Он брызжет силой дрожжевой,

Клокочет и поет,

Он ходит в чаше круговой,

Он пену на пол льет…

Пусть не осталось ничего

И твой развеян прах,

Но кровь из сердца твоего

Живет в людских сердцах!..

Кто, горьким хмелем упоен,

Увидел в чаше дно —

Кричи:

– Вовек прославлен Джон

Ячменное Зерно!

«John Barleycorn» – своеобразный пробный камень для переводчиков Бернса. Баллада была написана поэтом в 1782 г., а в ее основу положена старинная народная песня. Возможно, именно та, что издревле сопровождала процесс приготовления напитка. Зерно – один из самых могущественных магических символов, в Британии мистерии Последнего Снопа справляли в начале августа на Ламмас-Лугнасад.

Мистерия Джона Ячменное Зерно считается одной из основополагающих в языческой мифологии Западной Европы. Она понимается и как воплощение годового круга бытия Природы, и как проявление божественного цикла, и как образ жизненного пути человека[32].

«Джон Ячменное Зерно – физическая ипостась и дух зерна, смерть и воскресение которого позволяет существовать и нам. Жизнь Джона Ячменное Зерно – годовой круг… Он объявлен мертвым и погребен, однако весной он воскресает, растет в течение весны и лета и входит, словно мужчина, в пору зрелости, символом чего является его борода. Однако лето заканчивается, Джон Барлейкорн тоже начинает постепенно стареть и поникать. Тогда его срезают, и он проходит через шаманское расчленение и пытки двумя элементами – водой и огнем. Но в процессе своей второй смерти Джон Ячменное Зерно превращается в священный напиток – эль. Кроме того, будучи перемолото на мельнице, зерно под воздействием воды и огня «трансмутирует» в основу жизни – в хлеб» (Пенник, 2011, с. 377). Тот же автор, чье мнение хотя и небесспорное, можно считать достаточно компетентным, далее указывает:

«Выпеченный хлеб и эль – священные символы народной традиции. ALU – руническое слово, обозначающее эль, – состоит из трех рун: As, Lagu и Ur. Первая руна имеет значение «боги» или «божественная сила», вторая – «вода» или «поток», а третья – «изначальная сила». Таким образом, это кеннинг обладающей особой силой первичной воды богов, вполне подходящее поэтическое описание. Поедание хлеба и питие пива это мистерия превращения присутствующей в зерне энергии в форму, в которой она возрождается в наших физических телах. Зерно, персонифицируемое Джоном Ячменное Зерно, действительно обеспечивает наше выживание. <…> Пиво и хлеб есть священные проявления Джона Ячменное Зерно, таковым же является и его размолотое тело, мука. Во многих магических традициях мира муку или дробленое зерно используют как ритуальную субстанцию, которая уменьшает прочность преград, и приносят в жертву божеству или гению [места], чтобы получить разрешение на вход. Следовые узоры из муки – подходящая магическая защита на Ламмас.

Один из наиболее ценимых традиционных священных напитков – мед. Подобно пиву, мед – священный напиток с руническим кеннингом MEDU: Man, Eh, Dag и Ur (человек, лошадь, день, изначальная сила), что означает магию трансформации» (там же, с. 377–378).

Восточные славяне: «Веселие пити…»?

Возможно, первое упоминание о хмеле в древнерусских источниках встречается в Новгородской летописи малого извода:

«В лето 6493 [985]. Иде Володимиръ на Болгары съ Добрынею, уемъ своимъ, в лодьях, а Торкы берегомъ приведе на конехъ; и тако победи Болгары. И рече Добрыня к Володимеру: «соглядах колодникъ, и суть вси в сапозех; симъ намъ дани не даяти; поидеве искатъ лапотъникъ». И сътвори миръ Володимиръ с Болгары и роте заходиша межи собою; и реша Болгаре: «толи не будет мира межи нами, елико же камень начнеть плавати, а хмель грязнути»[33] (Новгородская первая летопись).

Почти крылатой стала фраза Владимира Святославича, донесенная до нас в Ипатьевском летописце под 6494 (986) годом. Согласно известному преданию, чтобы выбрать «наилучшую веру» для Руси, князь призывает к себе представителей разных религий, в том числе мусульман. Узнав, что ислам запрещает употребление вина, к тому времени хорошо известного в Киеве, он изрекает: «Руси весельє питьє. Не можемь безъ того быти» (Ипатьевская летопись).

Иные авторы на том летописную историю потребления напитков на Руси и заканчивают. Мы же позволим себе обратить внимание читателей на то, сколь много сведений можно почерпнуть из летописей (если, конечно, их читать и вообще давать себе труд работать с ними)…

Скажем, в древнейшем Новгородском летописце упомянут один из способов приготовления питейных медов (варка). Говорится и о цене меда, причем не объемной, а весовой доли, а также о поводе к употреблению медов. Вот выдержка из Синоидального списка Новгородской первой летописи старшего извода:

«В лето 6524 [1016]… И бяше Ярославу мужь въ приязнь у Святопълка; и посла к нему Ярославъ нощью отрокъ свои, рекъ к нему. И рекъ к нему: «оньси, что ты тому велиши творити; меду мало варено а дружины много». И рече ему мужь тъ: «рчи тако Ярославу: даче меду мало, а дружины много, да къ вечеру въдати…»

Въ лето 6678 [1170]. Бысть дорогъвь Новегороде: и купляху кадь ръжи по 4 гривне, а хлебъ по 2 ногате, а медъ по 10 кунъ пудъ…

Въ лето 6741 [1233]. Изгониша Изборьскъ Борисова чадь съ князьмь Ярославомь Володимирицемь и съ Немци. Пльсковици же, оступивше Изборьскъ, измаша и кънязя, и Немцинъ убиша Данилу, а ини побегоша; и даша я великому Ярославу; князь же, исковавъ, поточи я въ Переяслаль. Томь же лете преставися князь Феодоръ, сынъ Ярослаль вячьшии, июня въ 10, и положенъ бысть въ манастыри святого Георгия, и еще младъ. И кто не пожалуеть сего: сватба пристроена, меды изварены, невеста приведена, князи лозвани; и бысть въ веселия место длачь и сетование за грехы наша» (Новгородская первая летопись).

Ранее меды упомянуты в связи с жестоким ритуальным убийством княгиней Ольгой «лучших древлянских мужей». Этот летописный рассказ – при всей своей легендарности[34] – настолько информативен, что еще многим исследователям предстоит не раз обращаться к нему за новыми деталями, которые позволяют раскрыть те или иные грани древнего славянского язычества.

Древнерусская тризна. С картины В.М. Васнецова

Княгиня просит древлян готовить меды к моменту ее прибытия. Меды используются на тризне. Новгородская первая летопись младшего извода по Толстовскому списку гласит:

«В лето 6453 [945]… И пакы приложи к тому Олга послати къ Древляном, сице глаголющи имъ: «се уже иду к вамъ; да пристроите ми меды многы у града, идеже убисте мужа моего, да поплачюся надъ гробомъ его, и створю тризну мужеви своему». И они же то слышавше, свезоша мед многъ зело и извариша. А Олга же поимши мало дружины и легко идущи, прииде къ гробу его, и плакася по мужи своем плачемъ велиимъ зело. А людемъ въ время то повеле съсыпати могылу велику; и яко съсыпаша, и повеле трызну створити. И посемъ седоша пити Древляне; и повеле Олга отрокомъ своимъ служити пред ними. И реша Древляне къ Олзе: «где суть дружина наша, ихъ же послахомъ по тебе». Она же рече: «идуть по мне с дружиною мужа моего». И яко упишася Древляне, и повеле отроком своимъ пити на не, а сама отъиде кроме, и повеле дружине сечи Древляны; и исъсекоша ихъ 5 000. А Олга възратися в Киевъ, и пристрои вои на прокъ ихъ. (Новгородская первая летопись…)

В той же летописи указано, что мед (только неизвестно, сам мед или мед как напиток, но, похоже, и то, и другое) вообще являлся экспортным товаром Руси:

«В лето 6477. [969] И рече Святославъ къ матери своеи и къ бояромъ своимъ: «не любо ми есть жити въ Киеве, нь хощю жити въ Переяславци и в Дунаи, яко то есть среда земли моеи, яко ту вся благая сходятся: от Грекъ паволокы, злато и вино, овощеве различнии; а и-Щехъ и из Угровъ сребро и коне, а изъ Русе же скора и воскъ и мед и челядь…»

Что же касается князя Владимира, хорошо известен вошедший в ряд летописей эпизод о том, какой пир закатил князь, чудесным образом спасшийся от печенегов под мостом:

«По сихъ же приидоша Печенези к Василеву, и Володимеръ с малыми людми изыде противу, и не могъ Володимеръ стати противу имъ, подбегоста подъ мостомъ, одва укрыся отъ противныхъ. И тогда обещася Володимеръ поставити церковь в Василеве святаго Преображениа, бе бо в той день Преображение Господне, егда сиа бысть сеча. Избывь же Володимеръ сего, и постави церковь и сотвори праздникъ великъ, свари 300 берковскыхъ меду, созва боляры своа и посадникы и старейшины отъ всехъ градъ и люди многы и раздая убогымъ 300 гривенъ. И праздновавъ князь 8 дний и возвратися къ Кыеву на успение святей Богородици и ту сътвори праздникъ великъ, съзываа бесчисленое множество народа. Видяше людии хрестьаны суща, радовашеся душею и тьломъ. <…> повеле всякому нищему и убогому приходите на княжъ дворъ и взимати всяку потребу, питие и ядение и отъ скотникъ кунами. Устрои же се, рекъ, яко немощнии, болнии, иже не могуть дойти двора моего, повеле пристроити кола, и въскладаше на кола хлебы и мяса, рыбы и овощь разноличный, медъ в бочкахъ и квасъ, возяху по граду, впрашающе, гдь болнии нищий, не могущей ходити, и темъ раздаваху напотребу».

Отсюда, возможно, и пошла слава о былинных пирах князя Владимира. Мы приводим рассказ летописца, помещенный под 6504 г. (по Типографскому списку).

Впрочем, не все князья были ему под стать. Вот свидетельство того же списка летописи о владыке Великого Княжества Литовского и Русского Ольгерде:

«В лето 6849…Тое же зимы умре князь великый Литовскый Гедиманъ, и по немъ седе на великомъ княжении Литовскомъ сынъ его Олгердъ. Не един же бе сынъ у Гедимана, но мнози братиа ему быша, бяху бо сынове великаго князя Гедимана: Наримантъ, нареченный во крещении Глебъ, Олгердъ, Евнустий, Кестутий, Кориядъ, Любортъ, Мойтовитъ, въ всей же братьи своей Олгердъ превзыде властию и саномъ, понеже меду, ни вина, ни пива, ни квасу кислу не пиашеть, велико въздержание имяше, и оттого великумьство преобрете и крепку думу, отъ сего и много промыслъ притяжавъ и таковымъ коварствомъ многи страны и земли повоева и многы городы и княженья поима за себе и удръжа себе власть велику, темъ и множися княжение его». Это, кстати, и дополнительный штрих к уровню понимания русскими людьми того времени опасности бытового пьянства.

Важность меда в повседневной жизни древнерусского государства подчеркивают сохранившиеся правовые документы. Скажем, «Русская Правда» во всех редакциях упоминает о наказаниях за повреждение бортей, например:

«21. А кто <…> разломает борть или кто посечет древо на меже, то по верви искати татя в себе, а платити 12 гривен.

22. О посечении борти. Аще борть посечет кто, 3 гривны продажи, а за дерево полгривны.

23. Аже пчелы выдерет, 3 гривны же» («Русская правда» сокращенной редакции по Толстовскому IV списку, Памятники права Киевского государства, 1952, с. 199).

12 гривен за поврежденную борть – весьма существенная сумма по тем временам.

Различные редакции древнейшего сохранившегося закона Руси упоминают мед наравне с зерном и т. п., причем таким образом, что невольно подчеркивают его высокое значение. «Русская Правда» в некоторых списках содержит и экономические статьи, скажем, устанавливает также правила снабжения княжьих людей:

«42. А вот установление для вирника: вирнику (следует) взять в неделю 7 ведер солоду, а также барана или полтуши мяса или две ногаты; а в среду резану или сыры; также в пятницу, а хлеба и пшена (взять) сколько могут поесть; а кур (брать) по две в день; поставить 4 коня и кормить их досыта…» и т. д. («Русская правда» краткой редакции по Академическому списку, там же, с. 85).

Иногда в этой и подобных статьях «Правды росьской» видят указание на то, какое количество пива требовалось людям, состоявшим на княжеской службе, для личного пользования. Однако позволим отметить, что варка пива требует времени. К тому же несложно посчитать, сколько пива можно сварить из семи ведер солоду. Даже на небольшой отряд получится немало… Что же им, только и делать, что пить?

Солод использовали прежде всего для приготовления кулаги – кушанья из толокна, заваренного кипяченой водой, а также безалкогольного напитка, похожего на пиво, но пивом не являвшегося. Об этих полузабытых видах пищи сохранились пословицы «кулажка – не бражка, непьяна, ешь вволю» и «русский гостинец – кулага с саламатой». Шел солод и на приготовление кваса. Так что в каких целях вирник и спутники применяли такое количество солода – вопрос неоднозначный.

В любом случае большое значение меда и солода, обозначенное в том числе и в «Русской правде», не вызывает сомнений.

Мед, вино, пиво и квас (в старом смысле слова) и спустя три с половиной столетия остаются главными хмельными напитками Руси[35]. Не стоит забывать также о браге…

Итак, несколько слов о пиве у восточных славян.

Первоначально слово «пиво» относилось не к тому напитку, который мы называем так сегодня, а к тому, что пьют вообще – или к какой-то части напитков, преимущественно безалкогольных. А вот собственно пивом называли «квас» (что вполне понятно), а еще его один вид, довольно сложный в приготовлении, именовали «ол».

«В середине XIII века впервые появляется новый термин для обозначения еще одного алкогольного напитка – «ол», или «олус». Есть также данные, что в XII веке зафиксировано название «олуй», что, по всей видимости, означало то же самое, что и «ол». Судя по скупому описанию источников, под олом понимали напиток, подобный современному пиву, но только приготавливали это пиво-ол не просто из ячменя, а с добавлением хмеля и полыни, то есть трав, зелий. Поэтому иногда ол называли зелием, зельем. Имеются также указания на то, что ол варили (а не гнали, как сикеру или квас), и это еще более подтверждает, что ол был напитком, напоминающим современное пиво, но только сдобренное травами. Его наименование напоминает английский эль, также приготавливаемый из ячменя с травами (например, с добавлением цветов вереска). То, что позднее ол стали отождествлять с корчажным пивом, еще более подтверждает, что олом в XII–XIII вв. называли напиток, подобный пивному в современном понимании этого слова» (Похлебкин, 2005). Тем не менее, как мы видели на примере баллад о Робин Гуде, «ale» (эль) все же отличается от пива. Сейчас это различие проводят по способу брожения, верховому или низовому, но так ли это было восемь веков назад – вопрос дискуссионный.

Добывание же меда, бортничество (от «борть»; этим словом первоначально именовали природный улей, дупло) известно славянам, видимо, с ранних веков их истории. В глазах окружающих бортничество, а вслед за ним и пчеловодство, в силу качеств, которые приписывали меду и пчелам, делало человека, который занимается ими, близким к иному миру, наделяло его волшебными способностями.

Впрочем, о дате появления меда как напитка у исследователей однозначного мнения нет. Иногда пишут, что он получил распространение в X–XI вв., однако мы считаем, что говорить надо о первых письменных упоминаниях. Иное маловероятно по целому ряду оснований.

Во-первых, потому что мифология, связанная с медом, в том числе с напитками из него, – общая для индоевропейцев. Следовательно, в той или иной степени с питейным медом (или, на худой конец, чем-то подобным) ранние славяне не могли не быть знакомы.

Во-вторых, нет области более инертной и консервативной, чем область священного. Следовательно, вероятность того, что мед появляется в X в. и тут же заменяет некий неизвестный нам обрядовый напиток, чрезвычайно мала. Тем не менее в «Повести временных лет» меды упомянуты применительно к поминкам, то есть действию в высшей степени священному, по сей день сохраняющему множество древних черт (см. выше «И послала Ольга к древлянам…»).

Вот и значительно более поздние свидетельства: «По окончании погребения присутствующие располагаются около могилы умершего и в честь его начинается общее угощение, делают наверху могилы ямку, кладут в нее куски хлеба, мяса, льют вино и брагу» (Минх, 1890, с. 135).

«Вино или пиво, причем в изрядном количестве, было принадлежностью собраний возле покойника у карпатских горцев. Хмельные напитки составляли характерный элемент хорватских собраний. Рудименты обычая прослеживаются у украинцев, кашубов (угощение водкой на вечерних собраниях в доме покойника), а также у венгров и других европейских народов (пиршество с играми перед похоронами)» (Велецкая, 1983).

Употребляли меды, как мы уже знаем, и в праздники – вспомните князя Владимира и его пиры.

Обсуждая вопрос об употреблении хмельного как ритуальной составляющей праздничного действа нельзя, конечно же, не вспомнить и ставшие уже классикой тексты.

«…Когда жрец, по указанию гаданий, объявляет празднества в честь богов, собираются мужи и женщины с детьми и приносят богам своим жертвы волами и овцами, а многие и людьми – христианами, кровь которых, как уверяют они, доставляет особенное наслаждение их богам. После умерщвления жертвенного животного жрец отведывает его крови, чтобы стать более ревностным в получении божественных прорицаний. Ибо боги, как многие полагают, легче вызываются посредством крови. Совершив, согласно обычаю, жертвоприношения, народ предается пиршествам и веселью. Есть у славян удивительное заблуждение. А именно: во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом, не скажу благословения, а скорее заклинания от имени богов…» [Выделено нами. – Авт.] (Гельмолд, Славянская хроника, 52).

В известном тексте «Слово некоего христолюбца и ревнителя по правой вере», который существует аж в восемнадцати (!) списках[36], говорится: «I огневе Сварожичу молятся, i чесновитокъ – богомъ, же его творятъ – егда оу кого будетъ пир, тогда же кладутъ в ведра i иъ чаши, и пьютъ о iдолехъ своiхъ, веселяшись не хужьши суть еретиковъ»[37] (цит по: Гальковский, 1913, с. 36–48; также см. Аничков, 1914, с. 369–379).

Герберштейн изрядно позднее, нежели автор «Слова…», напишет: «Именитые либо богатые мужи чтут праздничные дни тем, что по окончании богослужения устрояют пиршества и пьянства и облекаются в более нарядное одеяние, а простой народ, слуги и рабы по большей части работают, говоря, что праздничать и воздерживаться от работы – дело господское. Граждане и ремесленники присутствуют на богослужении, по окончании которого возвращаются к работе, считая, что заняться работой более богоугодно, чем растрачивать достаток и время на питье, игру и тому подобные дела. Человеку простого звания воспрещены напитки: пиво и мед, но все же им позволено пить в некоторые особо торжественные дни, как, например, Рождество Господне, Масленица, праздник Пасхи, Пятидесятница и некоторые другие, в которые они воздерживаются от работы…» (Герберштейн, 1988).

Тем не менее, несмотря на большое число свидетельств знакомства с опьяняющми напитками и их несомненную сакральную ценность, целостное предание о волшебном напитке как таковом у славян не сохранилось. Собственно, считается утраченным в целостном виде и его общеиндоевропейский источник. Однако можно провесть весьма широкий ряд параллелей с мифами и обычаями родственных культур, которые побуждают нас считать, что нечто подобное должно было быть. Просто в силу великого множества исторических обстоятельств никому и в голову не пришло сохранить его, как не сохранено в целом виде огромное количество собственно древнейших славянских мифов. Если бы дело обстояло иначе, не было бы необходимости в мучительных поисках специалистов по мифологии, которым по крупицам приходится вылавливать древнейшие представления, изыскивать методы их реконструкции и порою вести споры о том, а была ли у славян «высшая мифология вообще» или ее придумали где-нибудь в послепетровские времена. Не имели бы мы также и ревнителей «трезвости народной», готовых лечь на плаху за свое невесть на чем основанное убеждение, будто славяне не пили ничего крепче компота или, на худой конец, сыты (разведенного водой меда)[38], а равно тех, кто склонен обвинять язычников в повальном пьянстве, а равно блуде, разврате и прочих прелестях. Но вернемся к теме.

В сохранившихся древнейших пластах представлений русских староверов мы также обнаруживаем следы архаического отождествления напитка с живущей в нем сущностью: «На небе у Бога были андели. Их было много. Жили ладом, хорошо. Потом о чем-то застырили промеж собя – это андели и Бог-то. Бог-то взял и спихнул их с неба. Ну, они полетели вниз, на землю. Кто куда упал, тот таким и доспелся. Новой упал в лес, доспелся лешим, новой в баню – так банник, а другой на дом – тот суседка; на мельницах живут мельники, на гумне и ригах – рижники. В воде опеть же водные черти. А один упал в чан с пивом, баба наживила, ну там хмельник живет» (Фольклор Приангарья, 2000, с. 48). Впрочем, эта очень распространенная легенда известна не только у старообрядцев.

Память о божественном происхождении меда можно проследить не только в фольклоре старообрядцев. Филолог И.С. Лутовинова цитирует повесть XVII в. «Сказание о роскошном житии и веселии». В ней «говорится о том, что в некоей прекрасной стране, где жизнь проходит в радости и приятности на пирах стоят «велики чаны меду» (Лутовинова, 1997, с. 218). А «в русских сказках герой, совершивший массу подвигов, спасший царевну, доставший молодильные яблоки, живую и мертвую воду, вернувшийся целым и невредимым в родное «царство, русское государство», вознаграждается пиром, на котором подают мед: «Я сам там был, мед и пиво пил…на душе пьяно и сытно стало», «На том пиру и я был, мед и пиво пил», «…а удалец на той царевне женился и раздиковинную пирушку сделал; я там обедал, мед пил», «…и приехали и стали жить-поживать, да медок попивать» (там же).

В старинных обрядовых песнях пелось, что «сам Бог меды сыциць, Илля пива вариць» (Новичкова, 1994). Народная традиция связывает мед с Николаем Угодником, как о том свидетельствует, например, новгородское предание, восходящее к XIV в. Святой юродивый, будучи оскорбленным на пиру боярами, одним мановением руки заставил исчезнуть хмельные напитки из кубков и бочек. После полученных извинений юродивый, оказавшийся св. Николаем Угодником, тотчас же вернул их назад (там же). В то же время в эпосе об Илье Муромце будущий богатырь получает чашу с пивом из рук самого Ильи-Пророка в Ильин день (есть и такой вариант!) и сразу же выздоравливает: «И от того часа встал, аки ни в чем не бывал» (Новичкова, 1994, с. 53).

И будетъ во новее-городе

У тово ли Николы Можаискова, —

Те мужики новогороцкие

Соходилися на братшину Николшину.

Начинаютъ пить канунъ, пива яшныя, —

И пришолъ тутъ к намъ удалой доброй молодецъ.

Удалой молодецъ былъ вол(ж)ской суръ,

Бъет челомъ, поклоняетца:

«А и гои вы еси мужики новогороцкие!

Примите меня во братшину Николшину, —

А и я вамъ сыпь плачу немалую!»

А и те мужики новогороцкие

Примали ево во братшину Николшину,

Далъ молодецъ имъ пятдесятъ рублевъ.

А и зачили пить пива яшныя —

Напивались молодцы уже допьяна,

А и с хмелю тутъ Садко захвастался…

(«Садко – богатой гость»

в: Древние стихотворения…,

1977, с. 302–304).

Похожий по смыслу отрывок присутствует в другой былине из того же сборника.

Послышел Васинка Буслаевичь

У мужиков новгородцкиех

Канун варен, пива яшныя, —

Пошол Василеи со дружинею,

Пришол во братшину в Николшину:

– Немалу мы тебе сыпь платим:

За всякова брата по пяти рублев! —

А за себе Василей дает пятьдесят рублев,

А й тот-та староста церковной

Принимал их во братшину в Николшину,

А й зачали оне тут канун варен пить,

А й те-та пива ячныя.

Молоды Василей сын Буслаевичь

Бросился на царев кабак

Со своею дружиною хорабраю,

Напилися оне тута зелена вина

И пришли во братшину в Николшину.

(По рукописи XVIII в. «Василий Буслаев

и мужики Новгородские», № 10).

«Канун» в данном случае – пиво или брага, сваренные накануне[39] праздника. «Сыпь (сып)» – доля в складчине.

Уместно отвлечься и провести параллель между обычаями древнего Новгорода и сохранившимися до наших дней, скорее всего, родственными им обычаями архангельских поморов. В 2004 г. руководитель национально-культурной поморской автономии П. Есипов, выступая с критикой думского законопроекта «Об ограничении розничной продажи и потребления в общественных местах пива и напитков, изготавливаемых на его основе» заявил, что неотъемлемой частью культуры поморов, одного из коренных народов России, является пивная церемония «Братчина». В основе этой древней культурной традиции поморов лежит употребление пива на праздниках, когда за большим длинным столом на улице, обязательно в гуще народа, собираются члены поморской общины: «Пивная братчина – неотъемлемая часть всех традиционных поморских праздников, в частности – древнего праздника встречи поморского нового года – Новолетия[40], который коренные поморы ежегодно отмечают 14 сентября. <…>…Этот законопроект откровенно нарушает конституционное право коренного народа поморов на сохранение своих культурных традиций. <…> Окончательная редакция закона должна учитывать обычаи и обрядовые особенности этнических праздников» (газета «Санкт-Петербургские ведомости», 30 сентября 2004 г.).

Архаический обычай мужской братчины как минимум – средневековый и повсеместный. Наверное, все помнят из студенческого фольклора XII–XIII вв., так сказать «поэзии вагантов» (БВЛ, т. XXIII):

…Верен богу наш союз

без богослужений,

с сердца сбрасывая груз

тьмы и унижений.

Хочешь к всенощной пойти,

чтоб спастись от скверны?

Но при этом, по пути,

не минуй таверны.

Свечи яркие горят,

дуют музыканты:

то свершают свой обряд

вольные ваганты.

Стены ходят ходуном,

пробки – вон из бочек!

Хорошо запить вином

лакомый кусочек!

Жизнь на свете хороша,

коль душа свободна,

а свободная душа господу угодна.

Не прогневайся, господь!

Это справедливо,

чтобы немощную плоть

укрепляло пиво….

(«Орден вагантов»,

пер. Л. Гинсбурга).

Переводчик, комментируя, пишет: «Само слово «ваганты» происходит от латинского «vagari» – бродяжничать. В литературе встречается и другой термин – «голиарды», производное от «Goliath» (здесь: дьявол) и от «gula» – глотка: бродячие дьяволы с широкой глоткой, горлопаны, выпивохи, обжоры, неугомонные проповедники мирских радостей… Лирика вагантов отнюдь не сводилась лишь к воспеванию кабацкого разгула и любовных утех, несмотря на всю школярскую браваду, заложенную во многих стихах. Те самые поэты, которые столь бесшабашно призывали отбросить «хлам пыльных книжек», вырваться из пыли библиотек и отказаться от учения во имя Венеры и Бахуса, были образованнейшими людьми своего времени, сохранившими живую связь с античностью и возросшими на новейших достижениях философской мысли. В своем творчестве ваганты касались серьезнейших нравственных, религиозных и политических проблем, подвергая дерзким нападкам государство и церковь, всевластие денег и попрание человеческого достоинства, догматизм и косность. Протест против существующего миропорядка, сопротивление авторитету церкви в равной мере предполагали отказ от обескровленной книжности, из которой выпарена, выхолощена живая жизнь, и радостное приятие жизни, озаренной светом знания».

Таким образом, обычай братчины (в данном случае связанный с окончанием некоего значимого периода – неважно, рабочего дня, сессии или полностью учебы в alma mater или сезона рыбной ловли) неотъемлем от употребления пива. Языческое происхождение этого обычая рассмотрено Д.К. Зелениным, который, помимо прочего, указывает также и что «…пиво варится или из продуктов, собранных в складчину, или же каждый варит у себя дома, но его приносят в церковь и здесь сливают в один общий сосуд, после чего его пьют» (Зеленин, 1926).

Знаменитый этнограф рассматривает братчины как отголоски древнейших празднеств в честь удачной охоты или сбора урожая, фактически продлевая возраст обрядовых пиршеств более чем на тысячу, а то и две лет. Не можем с этим не согласиться, подчеркнув одновременно два важных обстоятельства. Первое заключается в том, что такие обрядовые действа и в позднее время сохранили множество культовых черт, то есть фактически оставаясь религиозными священнодействиями языческих времен. Тут, кстати, вопреки неоязыческим действам, что во многом представляют собою кальку или зеркальное отражение христианских служб, по меньшей мере некоторая часть «аутентичных» праздничных ритуалов сводилась не столько к молениям («славлениям» – что еще более спорно), сколько к приношению благодарственных жертв и совместному, по представлению участников, их поеданию с богами и/или духами. Второе обстоятельство напрямую вытекает из первого и, с учетом направленности таких пиршеств, прослеженной Д.К. Зелениным, проясняет связь их с соответствующими божествами.

Как было показано выше, устная традиция соотносит хмельные напитки с Николой (в этом контексте воспринявшим многие черты древнейшего Велеса) и Ильей-пророком, в котором уверенно распознается громовник Перун. Это сопоставление, как нетрудно убедиться, вполне соответствует и тому, что мы видим в родственных мифологиях.

Со ссылками на множество независимых источников Б.А.Успенский[41] показывает, что обычай чествовать Николу на братчинах пивом объясняет, по-видимому, наименование Николы «пивным богом» – пьянство в Николин день имело повсеместный и ритуальный характер. Отсюда глагол николить в значении «пить, гулять, пьянствовать» – согласно Далю, а также наниколиться – «напиться пьяным, празднуя Николин день». Участие в братчинах имело вообще ярко выраженный религиозный характер: знаменательно, что в допетровской Руси отлучение от церкви лишало как права входа в церковь, так равно и права присутствовать на братчинах и пирах.

К слову, обычай отмечен и чужеземцами, путешествовавшими по средневековой Руси:

«Москвитяне исповедуют религию греческую. Они весьма суеверны в живописи и изображении святых; поклоняются одному святому Николаю, почти не упоминая о других Божьих угодниках; и празднуют день этого святителя, больше чем всякого другого. Надобно знать, что они весьма наклонны к пьянству, и даже до такой степени, что от этого происходит у них много соблазна, зажигательство домов и тому подобное. Обыкновенно Государь строго воспрещает им это; но чуть настал Николин день, – дается им две недели праздника и полной свободы, и в это время им только и дела, что пить день и ночь! По домам, по улицам, везде, только и встречаете, что пьяных от водки, которой пьют много, да от пива и напитка, приготовляемого из меда» (Путешествие Барберини, 1842).

Нельзя совсем исключить возможности, что напитки, посвящаемые богам, могли разниться в зависимости от представлений об их месте в Мироздании и происхождении напитка, хотя с течением времени, особенно в пору прихода христианства и при последующем двоеверии, разница сглаживалась и сходила на нет. Увы, прямые указания на бытование подобных правил у славян отсутствуют…

Вместе с тем, мы бы не осмелились вслед за А. Платовым рассматривать пиво и мед как мифологические противоположности. Он пишет: «Хотя это не зафиксировано никакими специальными мифами, мы все же склонны полагать, что мед и пиво образовывали в традиционном представлении наших предков своеобразную пару, параллельную паре мужского и женского начал, или паре Небо (Дух) – Земля (Материя)» (Платов, 1998, с. 7–8).

Подобное отношение «не зафиксировано» не только «специальными мифами», но даже обычаем, который, как известно, сохраняет мифологические образы и после полного забвения первоосновы. Нет ни указаний, на особенностей разделения меда (пива) по половому признаку, ни сведений о чем-либо еще в том же духе. Опьяняющий напиток на основе меда, скорее всего, старше пива. Он появляется в эпоху преобладания собирательского и охотничьего уклада. Первоначально источником меда становятся дикие пчелы, разводить их начинают позднее. А вот пиво – напиток, скорее, земледельцев, просто в силу используемой технологии.

Так что совокупность сведений о бытии древних обществ не дает, как нам кажется, основания для «бинарного» разделения. Более того, мы смеем думать, что смысловое значение пива и меда (или меда и пива – как угодно) одинаково. Разницу же, скорее, следует искать в способах их приготовления, стоимости готового напитка и прочих материально-исторических аспектах вопроса, а не в мифологическом дуализме.

Мед более тяготеет к Нижнему миру, его создают и хранят насекомые (которые сами считаются «нижними» существами), причем первоначально в бортях – дуплистых деревьях, также связанных с Нижним миром. Дуплистые деревья также обычно связаны с «низом» (см., напр., Беларуская мiфалогiя). Однако, если он «осуривается» (подвергается воздействию солнечных лучей?), то, возможно, становится частью мира Срединного. Медами могли возливать Велесу, воздавая тем же, что исходило от него.

Пиво – напиток, если можно так выразиться, более «светлый», поскольку он произошел от зерна и в силу присущей самому зерну символики связан с вечным круговоротм жизни. Пивом возливали Перуну. Дж. Дж. Фрезер в «Золотой ветви» пишет о нравах Великого Княжества Литовского и Русского: «Главным божеством литовцев был бог грома и молнии Перкунас или Перкунс, сходство которого с Зевсом и Юпитером часто отмечалось. Ему были посвящены дубовые деревья, и, когда христианские миссионеры вырубали их, местные жители открыто выражали недовольство тем, что подвергаются разрушению их лесные божества. В честь Перкунаса горели вечные огни, поддерживаемые древесиной определенных дубовых деревьев; если такой огонь угасал, его вновь зажигали путем трения кусков священного дерева. Чтобы урожай был хорошим, мужчины приносили жертвы дубам, а женщины – липам. Из этого можно заключить, что в дубах они видели существа мужского пола, а в липах – женского. Когда во время засухи литовцы нуждались в дожде, в лесной чаще богу молнии обычно приносили в жертву черную телку, черного козла и черного петуха. В таких случаях огромные толпы людей собирались со всей округи, пили, ели и взывали к Перкунасу. Они трижды обносили кубок с пивом вокруг огня, а затем выливали жидкость в пламя, молясь богу о ниспослании ливней» (Фрезер, 1980).

Известно, что хмельное питье – пиво, брагу, медовуху – каждая семья варила для себя самостоятельно. Однако также варили мирскую (то есть общественную) брагу и мирское же пиво для общественных нужд, совместных праздников. Правила при этом бывали самые разнообразные. Известны примеры, когда пиво варили, совместно закупая необходимые ингредиенты, когда каждый приносил их в равной доле; когда варили его все вместе, по очереди или поручая наиболее умелому пивовару. Так, иерей Е. Пуртов, рассказывая о братчинном обычае, свидетельствует, что в маленьких деревнях «обычно одна хозяйка брала на себя хлопоты по собиранию солода и хмеля со всех хозяев, участвовавших в ссыпках деревень и по приготовлению пива» (запись XIX в.)[42].

Особые славянские обычаи употребления хмельного

В ряде славянских земель Восточной Европы сохранились весьма древние обычаи, содержащие требования к приготовлению хмельных напитков – в первую очередь, пива. Пиво связывают со стихией огня (Беларуская мiфалогiя, с. 380) и наделяют его способностью тушить пожар, начавшийся от удара молнии (см. выше о связи его с Перуном), грубо говоря «утолять жажду». С отходом на второй план меда как исходного сырья для изготовления обрядового питья пиво начинает занимать в числе народных ритуальных напитков главное место. Возможно, это связано еще и с тем, что пиво готовят из солода, то есть, по сути, из зерна. Иначе говоря, символика меда ближе к символике, которая присуща обществу охотников и собирателей, а пива (зерна) – к обществу земледельческому[43].

Есть данные о половозрастной дифференциации тех, кто допускался к варке пива, понимавшейся как священнодействие (Баранов, 1996, с. 15–17; Новичкова, 1994, с. 52–54). Так, на Покров день (14 декабря) к варке допускали только девушек, а на Духов день (перед Тройцей) – напротив, исключительно замужних женщин. Это свидетельство тем более интересно, что Семик (Троица, Духов день) считается по преимуществу девичьим праздником, а Покров в символическом ряду народного календаря сопоставим скорее со зрелым возрастом (Ермаков, Гаврилов, 2009). Во время варки пели особо предназначенные для этого песни.

«Неподдельно русское веселье, когда варят пиво. Тогда бывает радость не только в семейном кругу, но и в целом околотке. Везде говорят: «Там варят пиво, там и веселье». Русское радушье: угощать и веселиться, причиною сочинения этой хороводной игры.

Кому не радостно позабавиться! И кто, как не русский, веселится от полноты души! Разгул сельской жизни открывается любимой забавою – пиво варить, и это бывает не одной осенней порою, но во всякое время, когда вздумается хороводу. В старое время велось обыкновение варить пиво осенью, перед бабьим летом. Молодые, наполнив кувшины брагою, выходили к воротам и потчевали старых, а потом молодых людей, и когда немножко все подгуляют или, как говорят, хмель разум зашибет, тогда принимались за хороводы, и плясал всяк, кто был крепок на ногах. Теперь осталась в воспоминании одна игра с песнею. Девушки и молодцы избирают из своей средины хороводицу, которая и зачинает:

Аи, на горе мы пиво варили,

Ладо, мое ладо, пиво варили!

Мы с этого пива все вокруг соберемся.

Ладо, мое ладо, все соберемся!

Хоровод, повторив пропетое, продолжает:

Мы с этого пива все разойдемся…

Расходятся в разные стороны.

Ладо, мое ладо, все разойдемся!

Мы с этого пива все присядем.

Приседают:

Ладо, мое ладо, все присядем!

Мы с этого пива спать ляжем (ложатся),

Ладо, мое ладо, спать ляжем!

Мы с этого пива опять встанем (встают).

Ладо, мое ладо, опять встанем!

Мы с этого пива в ладоши ударим (бьют

в ладоши),

Мы с этого пива все перепьемся.

Ладо, мое ладо, все перепьемся!

Мы с этого пива все передеремся,

Ладо, мое ладо, все передеремся!

Мы с этого пива домой уберемся

И до завтра не проснемся,

Ладо, мое ладо, не проснемся!

В других местах выносят к хороводу пиво и брагу. Случается, что от нее перепиваются и что назавтра встают с головной болью сами девушки, которые сначала отказывались от пива и браги. Обыкновенно их просят немножко откушать пива: они пьют сначала немножко, будто бы из вежливости, потом прихлебывают. Когда же порасчувствуются, тогда расстраивают свой хоровод и начинают плясать. На другой день собирается уже хоровод из насмешливых молодых людей, которые поют: «У воробушки головушка болела» и проч. Пусть говорят после этого, что у поселян нет своих язвительных выходок» (Терещенко, 1999).

Не менее существенно, что сама варка пива происходила в местах с высоким сакральным статусом: на горе (холме), около церкви – то есть в центре «своего» мира; либо на пограничье, которое символизировалось берегом реки или окраиной деревни.

Пиво сопровождало все значимые жизненные события – переезд в новый дом, свадьбы, крестины, поминки, годовые обрядовые действа и праздники и даже кризисные ситуации (пиво жертвовали в случае неурожая, эпидемии, падежа скота). В числе таких обрядов в Литве и Западной Белоруссии сохранился и обряд поливания земли пивом по окончании жатвы. Он почти полностью совпадает с упомянутым ранее со ссылкой на Я. Гримма обычаем немецких крестьян, которые жертвовали пиво Одину при завершении уборки урожая.

Святой Иван,

Что робишь?»

«Ах, мой боже,

Ляды полю».

«Святой Иван,

На что ляды?»

«А, мой боже,

Ячмень сеять».

«Святой Иван,

На что ячмень?»

«Ах, мой боже,

Пиво варить!

Пиво варить,

Сынов женить,

Дочек отдавать,

Пасаг[44] делить.

Известны попытки приурочить те или иные виды хмельных напитков к тому или иному празднику годового круга (Платов, 1998). Мы не рискнем опровергать их или высказываться в поддержку предлагаемых такими авторами построений. Степень достоверности большинства подобных реконструкций всегда сложно оценивать. Если исходить из современного уровня осмысления индоевропейской традиции и тонкостей заложенных в мифах глубин, то – да, нечто подобное могло быть. Однако более глубокое знакомство с этнографией и историей заставляет относиться к жесткому соотнесению «такой-то праздник (бог) – такие и только такие напитки» достаточно осторожно – по разным причинам. Отнюдь не факт, что и в пору расцвета дохристианской культуры лесной и лесостепной полосы Европы уровень абстрактного мышления ее обитателей был настолько высок. Да к тому же, в календарной обрядности изрядная часть местных обычаев сильно разнится в зависимости от природных особенностей региона. То же касается и условий хранения готового напитка или созревания тех или иных составных частей для него.

Иначе и быть не может – с чем согласятся все думающие читатели.

Сходным образом дело обстоит и с привязкой к определенному празднику столь «тонкого» атрибута, как обрядовый напиток. Получается, что, если не было именно такого, а не другого напитка или просто воды, люди не вправе были обращаться к тому или иному божеству? Как-то сомнительно.

Сезонными обрядовыми напитками в Европе были или могли быть:

– в областях, где развито виноделие, молодое вино;

– сидр[45] – он как раз созревает к концу октября – началу ноября;

– меды, которые первоначально, возможно, были более в ходу во время праздников урожая.

Последние – нельзя исключать – могли предпочтительно подбирать в соответствии с тем, какой именно был праздник, с учетом местночтимых богов и других особенностей.

Вообще любой пчеловод скажет вам, что «чисто» такого или такого меда не бывает. Существовали ли «симпатические» или прямые связи между добавками в напиток и связью его с соответствующими божествами, сказать трудно.

Так что утверждать с уверенностью существование исторической связи между различными сортами хмельных напитков и датами священного языческого календаря или богами представляется нам несколько рискованным. Другой вопрос, что сегодня такая связь может быть на символическом уровне прослежена.

Вопрос о привязке тех или иных напитков к определенному празднику с постепенным огосударствлением производства и складыванием рынка торговли алкоголем и по мере развития технологии хранения готового продукта отпадает.

Вино и водка у славян относились к предметам дарения в случае удачных родов (повивальным бабкам) или удачного сватовства, которое рассматривалось как благополучная торговая сделка.

Хмельное – непременная составляющая традиционных даров на славянской свадьбе (Бойко, 2009). Тому, кто отворил ворота для свадебного поезда, обязательно подносят чарку – в благодарность. Дружка «на особое блюдо для отца невесты ставит вино…» Он берет хмельной напиток, закуски, хлеб и монету (все из приданого невесты) и на блюде подносит отцу жениха. «Дружка при этом говорит: «Князь молодой новобрачный, ясный сокол и княгиня-молодица просят тебя сыр крояный покушать, стакан пива, стакан браги, рюмку пива испить, усы утереть златом-серебром, да рубль платить». Отец принимает дары, пьет вино, пиво, брагу, закусывает сыром и караваем, трет усы и бороду медною монетой и, поцеловав молодых, одаривает деньгами, которые кладет на блюдо» (Забылин, 1880, с. 143, 156).

«Древние россияне при брачных сочетаниях поступали следующим образом: перед поездом в церковь жених садился с невестою рядом или на соболи или на какой-нибудь другой мех; сваха чесала им головы, обмакивая гребень в меду или в инее, которое держал нарочный в ковше. Потом осыпали их осыпалом, то есть деньгами или хмелем, тут же зажигали брачныя свечи, которыя бывали с лишком по пуду, смотря по состоянию новобрачных, а для зажигания употребляли особую Богоявленскую свечку. В церковь возили с собою вино в стеклянице, и когда священник давал пить жениху и невесте, то при последнем разе жених разбивал стекляницу с оставшимся вином об пол и топтал бутылку ногою. Брачныя свечи скатывали потом вместе, ставили в кадку с пшеницею и оставляли на целый год в сеннике, у изголовья постели» (Бурцев, 1898).

Еще одним языческим элементом свадебных обрядов можно считать принятое посещение брачующимися могил предков. Первое свидетельство о таком обычае оставил Джильс Флетчер, который приехал в Россию в ноябре 1588 г. в качестве посланника английской королевы Елизаветы к царю Феодору Иоанновичу: «По окончании этих обрядов жених берет невесту за руку и вместе с ней и родными, которые за ними следуют, идет на паперть, где встречают их с кубками и чашами, наполненными медом и русским вином. Сперва жених берет полную чарку, или небольшую чашку, и выпивает ее за здоровье невесты, а за ним сама невеста, приподняв покрывало и поднося чарку к губам как можно ниже (чтобы видел ее жених), отвечает ему тем же» (Флетчер, 2002).

Михаил Забылин, видный знаток русской старины и собиратель славянских древностей уточняет о ходе свадебного пиршества: «У богатых за каждым кушаньем, бывает круговая подача вина всем застольникам, у людей среднего состояния через кушанье, а у бедных только три раза, в начале, в середине и в конце стола. Но пиво и брага непременно подаются дружками всем за каждым кушаньем. Вином всегда угощают сами молодые; для этого они за каждой круговой встают на ноги: молодой наливает рюмку вина из штофа, а молодая подносит ее на тарелке. За каждой новой круговой гости не пьют до тех пор, пока молодые не изопьют сами вина…» (Забылин, 1880, с. 153).

Подобное отмечено и у белорусов: «Мед быў абрадавай стравай при сватаўстве i вяселлi, тыя ж функыi ен выконваў i пры нараджэннi (iм частавалi жанчыну, якая станавiлася мацi)» (Цiтоў, 2001, с. 157).

Для поминовения же усопших в северной полосе зоны рискованного земледелия (то есть там, где невозможно выращивание винограда) издревле использовали крепкие (возможно, «горькие») напитки, в первую очередь «горелку» (украинск. горiлка). М. Фасмер справедливо возводит название напитка к «горению»: «Образовано аналогично польск. форме gorzaŧka, ср. чеш., слвц. pálenka от páliti; под влиянием нем. Branntwein «водка» от brennen «жечь» и Wein «вино», потому что этот напиток первонач. приготовлялся из вина». Относится ли название «горiлка» к способу приготовления, собственному горению напитка или к обжигающему действию на слизистую оболочку рта, однозначно сказать трудно.

Можно даже с известной долей риска допустить, что понимание Того Света как пекельного или огненного царства или прохождение тела и мертвеца в буквальном и переносном смысле чрез огонь (в период кремации или прижигания-припекания трупа) обусловили в конечном счете выбор в пользу данного горячительного (горького) напитка. Находящиеся на тризне, поминках, а затем на Деда́х, таким образом, как бы прикасались к потустороннему миру и его огню. Неудивительна в таком случае и этимологическая связь между словами «горе», «горечь» (утраты) и «горение». Опять же у Фасмера: «Го́ре. Укр. го́ре, ст. – слав. горе, сербохорв. го́ра «падучая болезнь», словен. gorjĕ «горе, плач», чеш. hoře – то же, др. – польск. gorze. K горе́ть. Ср. др. – инд. зṓkas «пламя, жар», также «мука, печаль, горе», нов. – перс. sōg «горе, печаль»… Менее вероятно сравнение с гот. kara «жалоба, скорбь».

Водка в погребальной обрядности служила ритуальным угощением не только родичам покойного, но и тем, кто принимал участие в подготовке похорон, включая самых бедных и неимущих членов сообщества. Обычай звать нищих для того, чтобы те обмыли труп, разные исследователи отмечают еще в начале XX в., в 1912–1915 гг. на Украине: «За это они получают от хозяина по чарке или по две горилки и закуску, которая состоит, как правило, из хлеба, соли, чеснока или лука». По трем коротким ударам колокола в селе узнавали, что кто-то умер. Любой из родни или знакомых при этом оставлял свои дела и шел в дом покойного человека, «потому что знал, что при этом выпьет чарку или две, а то и три горилки и что перекусит, – потому что так принято» (Лащенко, 2006, с. 19).

У старообрядцев (например, в восточном Подмосковье) эту роль в прошлом выполняли деревенские уставщики и начетчики – грамотеи и большие знатоки книжности, «старой веры, которые прежде контролировали духовную жизнь того или иного населенного пункта, выполняли ту часть треб и обрядов, которая не требовали обязательного участия священника» (Михайлов, 2006). Впрочем, это обстоятельство упомянуто нами по одной лишь причине: надо полагать, что в древности проводами усопших занимались люди языческого духовного сословия[46] (если таковое было выделено у данной группы славян) и тем паче был смысл передавать им в качестве своеобразной оплаты или для жертвования богам некую толику хмельного. То же обстоятельство, что большая часть жертвенных даров могла быть употребляема собственно служителями, скорее, выступает здесь дополнительным подтверждением сказанному.

«…Возле покойника сидят день и ночь. В это время говорится об умершем или о его покойных предках, про других покойников и поются песни про смерть и про Страшный Суд. Когда эта тема уже исчерпана, рассказывают небылицы, а парубки или старшие хозяева играют в карты (не на деньги). Время от времени гости угощаются горилкой. Когда читается Псалтырь, то горилку пьют и курят в сенях… Тема беседы, как правило, от серьезной переходит к легкой и даже… не исключены шутки», – свидетельствует Лащенко. Постепенно возбуждение охватывало всех присутствующих. Даже столь исключительный жанр народного творчества, как погребальные плачи, обретал при этом совершенно несвойственную ему ажитацию, то и дело «срываясь» в шуточные прибаутки и задорные припевки. Шуточные плачи могли проговариваться от имени вдовы (или вдовца). По свидетельству очевидцев, среди погребальных плачей, которые, собственно, и записаны в указанный период на Украине, «могли встречаться не только насмешливые, шуточные, но и охальные, с употреблением срамной лексики, пользовавшиеся особой популярностью у участников погребального обряда». Этим погребальный обряд больше походит на языческую тризну (Лащенко, с. 27–30, 39).

Архаичность обряда, надо полагать, не требует доказательств. Разумеется, горячительное в немалой степени способствовало также снятию барьеров и раскрепощению сознания. Это было необходимо, чтобы быть за одним столом с незримым покойным.

Такие же или весьма сходные обычаи зафиксированы и у других славян: на Смоленщине, у белорусов, сербов. На поминках после погребения (а также на Дедах) «водку», которая у разных славянских народов именуется по-своему, предлагают покойному и предкам, затем ее льют на скатерть, на поминальный стол или на пол, или даже на саму могилу, отливая от своей чарки или особо ставя отдельную (Славянские древности, 1995, т. 1, с. 393).

Осмысливая данные этнографии, исследователи начала прошлого века[47] отмечали: «…предки наши верили, что душа, по разлучении с телом, нуждается также в почестях и угощениях. В силу этого родственники и знакомые покойника старались всему этому удовлетворять не одними только молитвами и пожеланиями, но и вещественным выражением своих чувствований: так, в Литве и отчасти в Белоруссии (теперь) около так называемого поминального дня простолюдины заказывают обедню, собираются всем семейством в церковь, раздают милостыню бедным и потом отправляются на кладбище, где с полчаса все громко рыдают над могилами своих родственников, наконец возвращаются домой и вечером начинают поминать усопших, для этого тайком готовится пир в какой-нибудь часовне или в пустом доме близ кладбища. Там ставят блюда с разным кушаньем, напитками, овощами, вызывают души покойников, зажигая вино и лен, по цвету пламени судят о явлении душ, призываемых следующими словами: «Чего потребуешь, душечка, чтобы попасть на небо?» Если же поблизости нет кладбища, там пир устраивается в доме; по окончании этого стола хозяин берет утиральник и один конец его вывешивает за окно, а на другом ставит рюмку водки или стакан воды и кладет по частице всех кушаний, приготовленных для покойников. К утру, говорят, будто все пропадает, а что и остается, то раздают нищим…»

И в том же исследовании: «У жителей Олонецкого края обряд угощения покойников обыкновенно происходит так. Изготовив обед, выходят из избы как бы навстречу невидимым дорогим гостям. «Вы устали, родные, покушайте же чего-нибудь», – говорят им при входе, как бы вместе с ними, уже в саму избу. «Чай, зазябли, родные, – погрейтесь». И при этом уверены, будто умершие невидимо располагаются у домашнего очага, – живые же между тем усаживаются за стол. Перед последним кушаньем, киселем, поется «вечная память», хозяин выпускает из окна на улицу тот самый холст, при помощи которого покойники в свое время были опущены в могилу, и говорит им: «Теперь пора бы вам и домой, да ножки у вас устали, не близко ведь было идти – вот тут помягче – ступайте с Богом». При угощении покойников воображение простолюдина не исключает возможности угощать их даже вином и пивом; оно не может иначе и представить невидимого гостя или гостью, как только из плоти и крови, и не может иначе выразить к нему свое чувство уважения и любви, как в угощении. Это не только поэтический обряд, а действительное выражение самого понимания народа. В силу этого сирота-дочь, будучи уже невестой, прямо обращается к покойной матери с такими словами:

Родима моя матушка!

Наталья свет Ивановна!

Тебе добро принять, пожаловать,

Стакан да пива пьяного,

Чарку да зелена вина,

От меня от бедной сироты!

На здоровье тебе выкушать!

Все это обставляется известным обрядом: так, например, берут в руки стакан или чарку, наполненную вином или пивом, и потом делают вышеупомянутое обращение к невидимой гостье, которая в это время, по народному представлению, является и незаметным образом принимает участие в подносимой ей чаше».

Напиток свободы, жизни и смерти

Замахнувшись на реконструкцию «мифа о соме/хаоме», мы не вправе обойти стороной еще одну существенную составляющую обрядности, неразрывно связанной с хмельными напитками. Ранее мы уже указывали на обычай их употребления в особые дни годового круга. То же самое мы видим и применительно к кругу жизни человеческой. Особенно наглядно это прослеживается при рассмотрении переходных обрядов, к которым относится большинство.

Авторы допускают, что сокровенным смыслом пития меда, пива или вина в подобных случаях было стремление обозначить собственно переход из одного мира (иначе говоря, общественного статуса, с учетом их сущностного подобия) в другой. Скажем, персидский ученый первой половины X в. Абу-Али Ахмед ибн-Омар ибн-Доста (он же – Ибн Русте) в труде «ал-А’лак ан-нафиса» («Книга драгоценных») пишет о славянах: «Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда и вместе с ним кладут в ту могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету…» Он также свидетельствует, что «страна славян – равнинная и лесистая, и они живут в ней. У них нет ни виноградников, ни пашен. Есть у них подобие больших кувшинов, сделанных из дерева, и в них – улей для пчел и меда. Они называются улишдж (?) Из одного большого кувшина получается 10 кувшинов [меда]… Большая часть их посевов из проса. Во время жатвы они берут ковш с просяными зернами, поднимают к небу и говорят: «Господи, ты, который снабжал нас пищей, снабди и теперь нас ею в изобилии». У них есть разного рода лютни, гусли, свирели, и свирели длиной в два локтя, лютня же восьмиструнная. Их хмельной напиток из меда» (Калинина, 1994, с. 221–222).

Прорисовка ведийского изображения бога Сомы

Несколько ранее, описывая древнерусский обряд тризны, персидский книжник свидетельствует: «Когда умирает кто-либо из них, они сжигают труп его. Женщины их, когда случится у них покойник, царапают себе ножом руки и лица. На следующий день по сожжении покойника отправляются на место, где оно происходило, собирают пепел и кладут его в урну, которую ставят затем на холм. Через год по смерти покойника берут кувшинов двадцать меду, иногда несколько больше, иногда несколько меньше, и несут их на тот холм, где собирается семейство покойного, едят, пьют и затем расходятся…» (Гаркави, 1870, с. 264–270).

Современник ибн-Досты, не менее ценный очевидец, Ахмед ибн-Фодлан, рассказывая о своем странствии, повествует о погребальном обычае русов. В этом хорошо известном тексте он сообщает, что когда умер знатный рус, то в шатер, разбитый над лодьей, куда поместили мертвеца, принесли некий горячий напиток (в других переводах – крепкий), а также плоды и пахучие травы, хлеб, мясо и лук, и все это положили возле сидящего на ковре и подпертого подушками, словно на трапезе, покойника (там же, с. 98).

Обычно посмертные подношения вроде сосудов с напитками принято толковать как желание обеспечить усопшего питьем во время его пути на ту сторону или как подношения с целью умилостивления богов. Но, не исключено, в них можно усмотреть и более глубокий подтекст. Для понимания его функции интересно наблюдение В. Модрушича «Pie se to bes obzira…. kao da je pir» – «Пьем… как будто на пиру» (цит. по: Велецкая, 1983).

Иные «доброжелатели» непременно отыщут в этих словах нечто, позволяющее в очередной раз посчитать славян звероподобными существами, не различающими жизнь и смерть или готовыми надраться в хлам по любому поводу – привычно забывая, что древние обычаи всех народов ни при каких обстоятельствах нельзя мерить современными мерками. Все-таки древние общества регулировались совершенно другими, сильно отличными от привычных нам правилами поведения, оценками.

Пытаясь понимать прошлое, в том числе мифологию, даже честные исследователи, которые пытаются писать достаточно доступным языком, зачастую впадают в упомянутую крайность, совершая «перенос» прошлого в настоящее. Мы и в самом деле неоднократно подчеркивали то обстоятельство, что нельзя оценивать представления тысячелетней и более давности, а равно мотивы поступков людей (следовательно, и сами события) прошлого мерками наших дней. Это столь же нелепо, как если бы мы пытались понимать смысл и происхождение какого-то слова, перепутав корень и суффикс. Последнее, конечно, случается сплошь и рядом у авторов, метко окрещенных где-то в Интернете «лингвофриками». Отношение к ним у разумных людей – вне зависимости от убеждений – соответствующее. Хотелось бы, чтобы и к «фрикам историческим» отношение было такое же. Какую бы точку зрения – льстящую нашей истории или, напротив, вызывающую отторжение у общества – они ни выражали.

Одним из существенных обстоятельств, позволяющих понять некоторые ныне несколько подзабытые установления древних обществ, является их неоднородность (сословная и классовая). Пожалуй, главным ее показателем вне зависимости от «уровня социально-экономического развития» было понятие личной свободы. Большинству интересующихся историей, конечно же, хорошо известно, что понятие личной несвободы у славян резко отличалось от такового же у, скажем, римлян или греков. Но в любом случае оно было связано с частичным или полным поражением в гражданских правах, что выражалось в первую очередь в ряде накладываемых на несвободного ограничений.

Внимательное изучение сохранившихся остатков славянских мифов побуждает нас предполагать, что одним из прав свободного было в том числе и право на участие в обрядах и на доступ к обрядовым напиткам. Для пояснения этой мысли и ее содержания потребуется более развернутое пояснение, для которого нужно вновь обратиться к древнейшим известным источникам по индоевропейской мифологии.

За право вкушать подобный животворящий напиток и в реальном, и в мифическом (читай: идеологическом) пространстве с древнейших времен идет борьба[48].

Вспомним, что великий бог-кузнец ариев Тваштар изготовил для амриты, священного напитка богов, чаши[49]. Согласно Ригведе, громовержец Индра оттеснил своего отца Тваштара, именно овладев чашей с сомой:

«4. Грозный, одолевающий (даже) могучих, с силой превосходства,

Он создавал себе тело, как хотел.

По природе (своей) подчинив (себе) Тваштара,

Похитив сому, Индра пил (его) из чаш»

(РВ III, 48. «К Индре»).

Из Ригведы следует, что как раз обладание Индрой такими атрибутами, как ваджра[50] и чаша c сомой, и поставило его во главе пантеона. Право обладать ритуальным хмельным напитком, право испить его (у арьев, в сущности, =участвовать в обрядах) – это право свободного.

Не исключено, что имущество такого уровня, как ритуальный напиток (мед, а в русских былинах при поздней записи, видимо, «вино»), в силу своего особого сакрального (что в данном случае одно и то же) статуса в доклассовом архаическом обществе могло рассматриваться как общественное достояние. Особое положение занимал тот, кому общество доверяло сохранение обрядовых атрибутов, без которых немыслимо было, видимо, употребление этого напитка (напомним об особом значении котла у, например, кельтов). В этой связи вспоминается также похищение Одином меда поэзии у великанов и возвращение его как всеобщего достояния асам и их сторонникам (Гаврилов, 2006, с. 157). История и эпос Средних веков сохранили для нас немало свидетельств такой исключительной роли ритуального напитка…

На какие только преступления не идут в этих преданиях люди, лишь бы добыть волшебное вместилище, будь то рог, чаша или котел! Удивительно, но… эти действия рассказчиками никак не осуждаются, а то и подаются как христианская добродетель.

Гаруда, небесный вестник

Так, в английской сказке «Волшебный рог» повествуется, что в Глостере в лесу есть волшебный холм. Если в одиночку подняться на его вершину и сказать, «будто перед тобой кто-то стоит», «Хочу пить!», тотчас предстанет виночерпий со светлым челом и в богатой темно-красной одежде. «Он протянет тебе большой рог, украшенный золотом и самоцветами, – так в древности украшали рога наши предки. Рог будет полон до краев неведомым душистым напитком. Стоит лишь отведать его, как жажда и усталость покинут тебя, и ты снова сможешь отправиться в путь. А когда ты осушишь рог, виночерпий протянет тебе полотенце, чтобы отереть рот, и, не дожидаясь вопросов и благодарности, исчезнет», – гласит легенда. Еще она рассказывает о некоем алчном рыцаре, который выкрал чудесный рог у хозяина холма. Вскоре он поплатился за воровство: его убил граф Глостерский, но не вернул рог волшебному виночерпию, а подарил своему королю – Генриху Старшему. «И с тех пор вы можете хоть весь день простоять на волшебном холме и повторять «Хочу пить!» – вам уже не придется отведать из волшебного рога» (Сказки англов, бриттов, скоттов, 2008, с. 176–177).

А шотландская сказка «Паж и серебряный кубок» рассказывает о мальчике, который не послушал мудрого наказа: «Гулять гуляй, но держись подальше от Бугра Фей. Ведь с «маленьким народцем» надо держать ухо востро!» Паж проник внутрь Бугра и оказался в пиршественной зале. Хозяева, а их было великое множество – и феи, и эльфы, и гномы, – пили из великолепного и тяжелого серебряного кубка, богато разукрашенного снаружи и позолоченного изнутри. Из кубка пили по очереди. «Но сколько бы они ни пили, вино в кубке не убывало. Он все время оставался полным до краев, хотя никто его не доливал. А вино в кубке все время менялось как по волшебству. Каждый, кто сидел за столом, по очереди брал в руки кубок и говорил, какого вина ему хочется отведать. И кубок мгновенно наполнялся этим самым вином». Пажа заметили и пригласили к столу, ему даже позволили выпить из кубка. Тогда паж пожелал, чтобы кубок наполнился водой, ею он плеснул на свечи в зале и сбежал в наступившей темноте. Погоня столкнулась с неодолимым препятствием – воришка побежал по морскому берегу, песок которого был смочен солеными водами, а «феи не смеют тронуть человека, если он ступит на прибрежный мокрый песок» (там же, с. 336–339).

Знаменитый окованный серебром турий рог из Княжьей могилы с изображениями явно сакрального характера (ныне сохраняется в Государственном историческом музее)

В уже упоминавшемся «Мабиногионе» Исбаддаден, Повелитель великанов, дает герою Килоху, желающему получить дочь Исбаддадена Олвен в жены, в числе прочих и такое задание: «Если ты сделаешь это, есть то, чего ты не сможешь сделать. Потребуется котел Диурнаха Ирландца, который служит Одгару, сыну Аэдда, королю Ирландии, чтобы сварить еду для свадебного пира».

Речь идет об уже не раз упомянутом знаменитом «котле изобилия» ирландцев, который, как считается, принадлежал богу Дагде. Килоху покровительствует сам легендарный король Артур:

«После этого Артур отправил послание Одгару, сыну Аэдда, королю Ирландии, прося у него котел Диурнаха, его наместника. Одгар попросил у Диурнаха его котел, но тот сказал: «Видит Бог, любой, узнавший пользу этого котла, отказался бы отдать его». И посланцы Артура вернулись из Ирландии ни с чем. Тогда Артур сел на свой корабль Придвен с малым числом спутников, и прибыл в Ирландию, и вошел в дом Диурнаха. И когда они поели и попили, Артур потребовал у него котел. Диурнах сказал: «Если я и отдам его кому-нибудь, то только по просьбе Одгара, короля Ирландии». Услышав отказ, Бедуир встал, и взял котел, и взвалил его на спину Хигвидда, слуги Артура, который был братом по матери Какимри, другого слуги Артура, и обязанностью его было носить котел Артура и чистить его. А Лленлеауг Ирландец схватил меч Каледфолх, взмахнул им и убил Диурнаха и многих его людей. Воины Ирландии пытались завязать бой, но Артур и его спутники убили их всех и сели на корабль, унося с собой котел, полный ирландского золота».

А вот в подтверждение слов о значимости владения ритуальным напитком отрывки из предания об избрании лехитского (польского) короля по имени Пяст:

«Когда род Помпилиуша, прозванного Хотышко, был с корнем уничтожен, знатные люди (proceres regni) королевства, придя в вышеупомянутый город Крушвицу, слывший в те времена среди городов лехитов наиболее сильным и красивым, начали думать об избрании будущего правителя; хотя они и желали выбрать кого-либо из сыновей отравленных князей, однако, поскольку они предлагали разных, [то] не могли прийти к общему согласию, ставя овое благосостояние выше общественной пользы. В конце концов они решили избрать кого-либо простого и скромного происхождения, однако свободно рожденного и потомка лехитов. И был им некий бедный землепашец по имени Пяст, имя его жены было Репка, и жили они в упомянутом городе Крушвице. Предполагали, что они во времена Помпилиуша, или Хотышко, гостеприимно приняли двух чужеземцев, то ли ангелов, то ли, согласно мнению некоторых, мучеников Иоанна и Павла, которых привратники вышеупомянутого правителя (principis) Хотышко отогнали от входа в его дом. Эти два чужеземца пришли в жилище Пяста во время выборов, и чудесным образом вышеупомянутого Пяста избрали королем. А именно, когда для такого количества [людей], собравшихся избрать короля, не хватило пива и Пяст в своем жилище наварил только малость меда для себя и для своей семьи, медвяная жидкость, которая по-польски называется «мед», настолько увеличилась, что ее в изобилии хватило всем, и каждый мог пить столько, сколько хотел. Увидев это чудо, сотворенное божественной милостью, они единогласно избрали вышеупомянутого Пяста своим королем. Назывался он Пястом потому, что ростом был мал, но крепок телом и красивой наружности» (Великая хроника, 1987, с. 62– 63).

Собственно, многие из наших читателей, кто почему-либо не добирался до польских хроник, должны бы видеть превосходный фильм «Когда солнце было богом». Кинокартина, пусть и в достаточно вольной художественной форме, но все же повествует именно о тех полулегендарных временах. Галл Аноним[51] (конец XI – начало XII вв.) в «Хронике и деяниях князей и правителей польских» излагает легшую в ее основу легенду на свой лад и дополняя существенными для нас подробностями:

«I.1.Был в городе Гнезно, что по-славянски означает «гнездо», князь по имени Попель. Он имел двух сыновей и, по языческому обычаю, готовил к их пострижению большой пир, на который пригласил многих сановников и друзей. Случилось так, что, по тайному решению Бога, туда пришли два чужеземца, которых не только не пригласили на пир, но даже грубо отогнали от входа в город. Они, как только увидели невежество этих людей, спустились в пригород и по счастливой случайности пришли к домику пахаря вышеназванного князя, устраивавшего пир в честь своих сыновей. Этот радушный бедняк пригласил чужеземцев в свой домик и оказал им свое гостеприимство. А они, охотно приняв приглашение бедняка и войдя в гостеприимную хижину, сказали: «Пусть наш приход будет вам на радость, и вы получите от нас избыток благополучия, а в потомстве честь и славу».

I.2. Пяст, сын Котышко, и жена его, по имени Репка, отличались большим гостеприимством. Они с большим сердечным чувством, по мере своих возможностей, старались удовлетворить потребности гостей, а те, видя их благоразумие, были готовы помочь им своим советом осуществить их сокровенные пожелания. Когда чужеземцы, по обычаю несколько помедлив, поговорили о том о сем и попросили чего-нибудь выпить, гостеприимный пахарь ответил: «Есть у меня бочоночек перебродившего пива, которое я приготовил в честь пострижения моего единственного сына, но какая польза от такой малости? Если угодно – пейте…»[52] Этот бедный крестьянин решил приготовить кое-какое угощение в честь пострижения своего сына именно тогда же, когда и господин его, князь, готовил пир в честь сыновей, – ведь в другое время он не мог бы этого сделать вследствие своей чрезмерной бедности; он хотел пригласить несколько человек из друзей своих, таких же бедняков, как и он сам, но не к обеду, а к более скромной закуске, и откармливал поросенка, приберегая его специально для этого случая. Я намереваюсь рассказать вам о чуде, но кто может понять величие Бога? Или кто осмелится рассуждать о благодеяниях Бога, Который нередко возвышает бедняков в нашей бренной жизни и не отказывается вознаграждать гостеприимство даже язычников. Итак, гости спокойно приказывают хозяину налить пива, хорошо зная, что оно во время питья не будет убывать, а, наоборот, будет прибывать, и, как говорят, пиво прибывало до тех пор, пока не наполнились сосуды, взятые взаймы, а также и сосуды пирующего князя, которые чужеземцы нашли пустыми».

У Галла Анонима нет никаких выборов князя «де-юре», а «де-факто» есть вызов действующего монарха на соревнование: у кого больше хмельного напитка, у кого обильнее стол, кто оказывается хлебосольнее (а хлебосольство здесь приравнивается к гостеприимству). В сущности, спор идет о том, чья Удача больше. По совету и с одобрения своих гостей, земледелец Пяст приглашает хозяина своего, князя, и всех гостей его к себе:

«…И князь не отказывается снизойти до приглашения крестьянина. Еще не было столь могущественно княжество польское, и князь этой страны не кичился такой спесивой гордостью и, выступая, не был еще окружен столь многочисленной клиентелой. Когда по обычаю начался пир и всего оказалось в изобилии, эти чужеземцы совершили обряд пострижения мальчика (сына Пяста. – Авт.) и дали ему имя Земовит, согласно предсказаниям о будущем.

I.3. После того, как все это произошло, мальчик Земовит, сын Пяста, внук Котышко, рос, мужал и с каждым днем выказывал свое благородство до такой степени, что Царь царей и Князь князей ко всеобщей радости назначил его князем Польши и совершенно изгнал из королевства Попеля со всем его потомством. Глубокие старцы даже рассказывают, что этого самого Попеля, изгнанного из княжества, до такой степени преследовали мыши, что его сторонники отправили его на остров и поместили там в деревянной башне, где он долго оборонялся от этих отвратительных зверьков, последовавших за ним на остров. И, наконец, покинутый всеми из-за зловония, исходившего от убитых мышей, искусанный ими, он умер позорной смертью…» (Славянские хроники, 1996).

Символика смерти от мышей – уничтожителей урожая – очевидна, и едва ли стоит останавливаться на ней особо.

В Северной Традиции князь, конунг, глава рода вообще хотя и хранили хмельное в своих закромах, однако правом пить его на пиру обладал каждый свободнорожденный. По обилию меда (или вина – вспомните рог Свентовита) судили о грядущем урожае. Поскольку мед и был символом урожая, выпить в праздник как можно больше его означало призвать новый урожай, ничуть не меньший.

«Олав (Святой. – Авт.) приехал в Тунсберг весной перед пасхой и долго там оставался в ту весну. Тогда туда приходило много торговых кораблей. Там были корабли саксов и датчан, корабли с востока из Вика и с севера страны. В городе собралось много народу. Тот год был урожайным, и поэтому часто устраивались пиры. Однажды вечером Хререк конунг вернулся в свой покой поздно. Он много выпил и был очень весел. Потом пришел Финн Малыш и принес жбан с медом, настоянным на травах и очень крепким. Конунг поил всех, кто там был, пока они не уснули в своих постелях» (Круг Земной, Сага об Олафе Святом, LXXXIII, 1980).

Как мы уже показали, кормить и поить гостей для вождя означало делиться с ними своей Удачей, способностью обеспечить благоденствие возглавляемого им сообщества: «Олав конунг (Тихий. – Авт.) ввел такой придворный обычай, что перед его столом стояли два стольника и подносили чаши ему, а также всем знатным мужам, которые сидели за его столом. У него были также свечники, которые держали свечи у стола перед ним, а также перед всеми знатными мужами, сидевшими за столом. На особой скамье в стороне от большого стола сидели окольничьи и другие вельможи лицом к престолу конунга. У Харальда конунга и других конунгов до него было в обычае пить из рогов. Они протягивали рог с пивом над огнем и пили, за кого хотели…» (Сага об Олафе Тихом, III, там же).

При попытке отыскать перекликающиеся мотивы в русской эпической традиции нам попался и достаточно известный былинный сюжет «Илья Муромец и голь». Конечно, историческим его называть трудно, но эпос тем и ценен, что отражает даже более глубинные, еще «доисторические» черты обычая и миропонимания.

Согласно былине, приехав в Киев ко двору, Илья просит княжьих целовальников напоить его, путника, дорогим вином:

«Неведом я к вам пришел,

Пить вина безденежно,

А считать казну за Ильей Муромцем!»

Под предлогом того, что путник неплатежеспособен, княжьи целовальники отказывают и не проходят испытание на гостеприимство. Тогда Муромец просит голь сложиться по денежке и напоить его, что та охотно и делает. В свою очередь и богатырь отдаривает прошедшую испытание голь: вламывается в погреба князя Владимира, силой отнимает у целовальников три бочки вина и устраивает для «неимущих» братьев пир. Пирующие пьют вино, отнятое Ильей и им самим вроде бы не принадлежащее. Возлияния происходят открыто, всенародно, в них может принять участие любой желающий. Целовальники жалуются на Илью князю Владимиру, но Илью это нисколько не пугает. Думаем, он опирается на упомянутый выше обычай: хмельной напиток принадлежит всем, а князь лишь хранит его у себя. Представьте себе нахала Илью, который вламывается в погреба властвующего князя и похищает напиток, к коему обычаем сформировано столь священное отношение! Если рассмотреть его поведение еще и как поведение трикстера, то особенное значение действия становится даже более явственным (Гаврилов, 2006, с. 156).

Пример достаточно показателен, если пытаться рассмотреть его именно с точки зрения общественной значимости не богатыря, а напитка. И попробовать истолковать в предложенных рамках…

Если священное питье есть общественное достояние, то князь как его хранитель в большей степени обладает чертами священнослужителя, нежели воина. И тем самым в предании становится куда ближе к тому, чем первоначально и был – к старейшине, оберегающему обычай и закон.

Однако в описанных обстоятельствах наш главный «герой» – пьянящий напиток выступает уже отнюдь не в качестве спутника человека по пути к «точке перехода». Лишь свободным людям, равноправным членам общины доступен он, ибо высвобождает не столько тело, сколько дух, позволяет соединиться с предками – хранителями рода, общины, узреть иной мир.

То же и в случае с приходом гостей. Не налить гостю хмельного означало бы не признать его права на личную свободу, то есть, в сущности, отказать в праве на жизненную силу и возможность внимать небожителям.

Скандинавский Один также следует этому правилу.

«Не нужна ему (Одину) никакая еда. Вино – вот ему и еда и питье» (Младшая Эдда).

«Гери и Фреки кормит воинственный Ратей Отец; но вкушает он сам только вино, доспехами блещущий» (Старшая Эдда).

Вместе с тем в «Младшей Эдде»:

«О питье эйнхериев. Тогда спросил Ганглери: «А есть ли у эйнхериев такое питье, чтоб не уступало еде изобилием? Или пьют там просто воду?»

Высокий отвечает: «Странен мне твой вопрос! Будто станет Всеотец звать к себе конунгов и ярлов и других знатных мужей и предлагать им воду! И, верно, многим, попавшим в Вальгаллу, слишком дорогим питьем показалась бы та вода, если бы не сулила им Вальгалла лучшей награды за раны и смертные муки…» («Вопросы Ганглери»). Далее следуют новые вопросы Ганглери. И ему рассказывают о козе Лерад и меде из ее вымени, который стекает в большой жбан, откуда черпают силы эйнхерии.

Пир. Миниатюра Радзивилловской летописи

Хотя на подавляющей части славянских земель виноград и не растет, вино издревле завозили из южных стран к великокняжескому двору. Именно ввиду своей относительной редкости (в отличие от того же пива или меда), оно применялось на торжественных обрядах и в жертвоприношениях.

Прославленный кумир главного бога западных славян Свентовита в Арконском храме: «В правой руке он держал рог из различных металлов, который каждый год обыкновенно наполнялся вином из рук жреца для гадания о плодородии следующего года…» (Gesta Danorum, 1931; 1168 г., пер. Л.Н. Гумилева). Разумеется, на Южном берегу Балтийского моря собственного вина не производили, но, как видим из неопровержимого свидетельства очевидца, применяли в ритуальных целях на самом высоком уровне. И это еще одно указание на то, что некоторые хмельные напитки были весьма высоко ценимы. Лучшие из них предназначались богам.

Можно осторожно предположить также, что из права хранения и – кто знает? – обязанности справедливого распределения запасов (допустим, в дни годовых праздников) возник обычай княжьих пиров. Даже, точнее, обычай передачи чаши от князя тому или иному почетному гостю. Ведь таким образом гость приобщался достоинств рода, к которому принадлежал властитель, а также некоторым волшебным образом получал толику Удачи последнего. Иначе говоря, пир изначально является не пиром в сегодняшнем нашем понимании, то есть поводом, грубо говоря, наесться и напиться, но – прежде всего и в первую очередь! – обрядовым действом.

Уместно вспомнить для сравнения и разработанное по приказу норвежского короля Магнуса Исправителя Законов Государственное уложение – Ландслов (Landslov) (1262–1280), где описан ряд так называемого Вейцла-пира.

«Вейцла-пир в своей древней форме был, по-видимому, культовым действом, пиром в честь языческих богов, на котором предводитель выступал в качестве жреца, а по рукам пускали кубок – турий рог. В ранний период скандинавской истории короли не имели постоянной резиденции и непрерывно разъезжали по стране. Население было обязано устраивать для короля и его дружины пиры. Здесь же, на пирах, разбирались судебные дела и решались другие вопросы, касавшиеся данного региона. Некоторые богатые хевдинги и бонды устраивали пир для конунга у себя в усадьбе, а конунг наделял их за это особыми полномочиями в данном округе и делал, таким образом, своими служилыми людьми. Вейцлы-кормления с пожалованием доходов с определенного округа на время службы стали практиковаться норвежскими королями с XI века. В Скандинавских странах таким правом жаловались ярлы и лендрманны, затем, по мере укрепления королевской власти, и другие категории служилой знати. Вейцлы-кормления постепенно закреплялись в наследственное пользование», – указывает М.В. Панкратова в не изданном до сих пор русском переводе «Законов Гулатинга»[53].

В сочинении франкского поэта Эрмольда (лат. Ermoldus Nigellus; 790? – после (?) 838) «In honorem Hludowici Caesaris Augusti libri IV» – «Прославление Людовика, христианнейшего кесаря» идет речь о борьбе христианских проповедников Людовика с «дедовскими заблуждениями» современных ему датчан короля Харальда, верующих в Юпитера и Нептуна. Под латинскими именами могут скрываться, соответственно, древний бог неба Циу-Тиу-Тюр (или уже громовержец Донар-Тор) и покровитель путешественников и податель ветров Вотан-Один (а может быть, Хенир или Ньерд). В поэме от имени христианского правителя франков все еще языческому «датскому королю советуется пустить металлические изображения языческих богов на изготовление плугов и ножей, глиняные фигурки Юпитера – на горшки и чаши, которые так же любят огонь, как Юпитер, а статуи Нептуна – на кувшины для транспортировки жидкостей, чтобы тем самым воздать честь и славу воде. Потом Эрмольд описывает совместный пир императора (франков) и короля (данов), а также большую охоту, устроенную Людовиком на острове посреди Рейна…: на нее любуются радостные датчане. Вслед за охотой следует что-то вроде пикника, на котором франки и датчане съедают часть пойманной дичи и совершают винные возлияния, наконец все возвращаются во дворец, император делит добычу, так что немалая ее часть достается и клирикам…» (Рыбаков В., 2008, с. 53, 56, 60–61).

Характерно, что вначале все участники охоты и пиршества действуют дедовским образом, и лишь потом что-то достается служителям церкви.

В дошедших до нас сказаниях и былинах, повествующих о Киевской Руси, Новгородской республике, Владимиро-Суздальском и Московском княжествах, в летописях часто упоминается о богатых пирах, братчинах и игрищах, которыми князья и дружинники, да и народ посадский отмечали победы, удивляя иноземных послов обилием стола. Непременно происходили пиршества и после праздничных обрядов. Этот обычай – понятно, весьма изменившийся внешне, – сохранился до сих пор.

Пиром или веселой попойкой заканчивались всякие мирские дела, семейные события. По большому счету даже с постепенным почти полным забвением изначального глубинного смысла действа такие события, как постройка дома, выкапывание колодца (или иные, столь же значимые) продолжали восприниматься в контексте одной из важнейших мифологем древней языческой традиции. Ведь всякое настоящее деяние людей воспроизводит деяния богов. Дело только тогда будет завершено благополучно и плоды его будут добрыми, когда оно сделано в соответствии с теми правилами, которые заложили боги и предки, когда творили мир, строили первый дом, копали первый колодец и так далее…

Священный пир и священный напиток сопровождали человека по жизни, напоминая ему о сродстве с божественным миром. Возможно (как мы заметили выше), позволяя его непосредственно воспринимать, благодаря вхождению в особое состояние сознания. Не исключено и проявление ряда необычных способностей, которые связаны с таким состоянием. Если так, многое становится понятным пытливому человеку.

В любом случае дело не в состоянии опьянения, спровоцированного употреблением хмельного. Дело в символическом значении, в смысле такового опьянения. Более того, пресловутые пиры, на которых напивались допьяна, – либо редкость, либо преувеличение. Во всяком случае, на лекциях по наркологии в медицинских институтах еще в 1980—1990-х гг. как научный факт студентам сообщали, что допустимое число чаш, ходивших вкруговую на праздничных пирах, не превышало шести. Каждая из таких круговых чаш имела свое назначение, и вовсе не всякая была наполнена именно крепким медом или пивом. Безудержное же пьянство и всевозможные излишества проникли, как утверждалось, в Киевскую Русь вследствие византийского влияния, когда князья стали перенимать тамошние обычаи[54].

Итак, хмельной напиток сопровождает усопших в Иной мир. Он приводит людей в состояние, в котором они уподобляются умершим (лежат, будучи не в состоянии двигаться, засыпают, а сон тождествен смерти). Таким образом, он может быть истолкован как «напиток Смерти». Но хмельной напиток сопутствует людям в особые отрезки года, здесь уже меняя свое качество, становясь своего рода соком Жизни. Но – не только…

Мед, согласно свидетельствам немалого числа фольклорных источников, непосредственно связан сМировым древом (Афанасьев, т. 1, с. 189–190). С листьев Мирового древа капает медвяная (то есть, на современный лад, медовая) роса, у скандинавов hцningfal (д`Апремон, 1998). Ведические гимны именуют «богатыми медом» капли дождя.

«…Мы помним, что сома часто изображается в «Ригведе» как источник или поток, но так же как райское растение, которое тексты, особенно поздние ведические и постведические, помещают в вазу. Основания для такого разнообразия форм можно понять, если помнить все, что означает сома: она обеспечивает жизнь, плодородие, возрождение, – иными словами, как раз то, что означает водный символизм, а символизм растений утверждает в действительности. Кража сомы в «Махабхарате» свидетельствует о ее двойной природе – и жидкой, и растительной; хотя она и представлена как чудесный напиток, однако нам сообщают, что Гаруда «вырвал ее» (samutpatya), как если бы это было растение. Символизм «Упанишад» представляет ту же ассоциацию «вода – дерево», «вечная река» (виджара-нади: то, что возрождается) находится рядом с деревом, которое и поддерживает же. Оба мистических источника находятся на Небе, так же как на Небе мы находим если не подлинник, то, по крайней мере, прототип всех напитков, возрождающих и дарующих бессмертие, – белый хом, сома, божественный мед финнов и остальное» (Элиаде, 1999).

На юге с Мировым древом отождествляли финиковую пальму, но чаще виноград. Позднее, по мере проникновения южных влияний на Север, дерево познания и молодости «превратилось» в яблоню, слившись с эллинским мифом о саде Гесперид и кельтским об «острове яблонь» Аваллоне:

«…Виноградная лоза была растительным выражением бессмертия – точно так же, как вино оставалось символом юности и вечной жизни в первобытных традициях (ср. eau de vie, галльское uschabheagh, означающее буквально «вода жизни», персидское maie-shebab – «напиток юности», шумерийское gestin – «Дерево Жизни»). «Мишна» заявляет, что Дерево познания Добра и Зла из Библии было виноградной лозой[55]. Книга Еноха[56] помещает эту лозу, или Дерево познания Добра и Зла, между семью горами, как и эпос о Гильгамеше. Змея – Богиня Ханнат могла пробовать плоды этого дерева так же, как это позволялось Сидури и Калипсо. Виноград и вино продолжали символизировать мудрость до недавних пор. Первобытная концепция лозы – Космического дерева – Дерева познания и искупления необычайно последовательно сохранилась в мандеизме. В этом гностическом учении вино (gufna) – воплощение света, мудрости и чистоты. Архетип вина (gadmaia) находится в высшем, небесном мире. Архетипичная лоза – это скрытый смысл воды, листья ее сделаны из «духов света», а ее узлы – фрагменты света. Из нее текут потоки святой воды, предназначенной удовлетворять жажду людей; Бог света и мудрости, Искупитель (Mandв d’haiiк), тоже отождествляется с вином жизни (gufaв d’haiк), а лоза считается Космическим деревом, потому что распространяется по небесам, а ее ягоды – звезды» (там же).

Парсы по сей день используют для приготовления ритуального напитка типа «хаомы» эфедру – хвойный кустарник, растущий и на севере Индии, и в Иране.

Зная это, вспомним об известном и давнем споре: какой породы ясень или тис – был великий Иггдрасиль, в ветвях которого, вися вниз головой, познал Один тайный смысл рун.

Дело еще в и том, что в пехлевийских источниках говорится о похожем Мировом древе Хом – «Древе бессмертия», оно – «царь всех лекарственных трав», что растет оно на острове в океане Варкаш (авест. Ворукаша) или в мировой реке Pax (авест. Ранха) и охраняемо священной рыбой Кар (авест. Кара), созданной Ормаздом (по «Бундахишну», этих чудо-рыб десять); в начале творения в ствол этого Мирового древа была помещена душа будущего пророка Заратустры. Сравните его со славянским представлением о священном острове Буяне в Море-Океане, на котором растет Мировое древо, прародитель прочих деревьев, и в котором живет чудо-рыба Щука-Белорыбица!

Скорее все же в истории с обретением Одином рун речь идет именно о тисе, поскольку ясень не вечнозеленый, а Иггдрасиль «вечно зелен». Кроме того, вещества, выделяемые ветками тиса, содержат особые вещества, влияющие на психику человека «опьяняющим образом». И Один, висящий меж ветвей Мирового тиса, мог испытывать соответствующие галлюцинации. Именно такой опыт мог послужить поводом для подобной детализации сюжета, который сам по себе, конечно, неизмеримо больше спора о конкретной породе дерева.

Впрочем, Мировое древо есть прообраз всех деревьев вообще…

Не здесь ли, на стыке разных мифов и разных, в общем-то, традиций, следует искать ответ и на давний вопрос о составе священного напитка ведических ариев и прочих индоевропейцев?

О свойствах и качествах Древа, которыми наделяет его мифология не только индоевропейцев, можно говорить бесконечно, причем всегда будут оставаться еще какие-то нерассмотренные, неоткрытые стороны темы. Впрочем, сейчас нас будут интересовать лишь отдельные составляющие этого образа[57].

Один из ключей к пониманию мифологической связи именно медового напитка и Мирового древа, то есть и к реконструкции славянского варианта мифа о нем, – уже упоминавшийся нами образ пчелы. Обратимся в качестве примера к сведениям из белорусских народных представлений. Пчела связана с сюжетами, восходящими к соперничеству бога и черта при творении живых существ. Некогда бог сотворил шмелей, а черт – пчел. Как известно, от шмелей пользы никакой, а от пчел, напротив, польза очень большая. Бог предложил черту поменяться плодами их рук, однако черт не согласился. Тогда бог попросил у черта пчелу, которую тот ему и передал. Бог сделал из нее пчелиную матку, которая запела-зазвенела и увела всех прочих пчел у черта к богу (Беларуская мiфалогия, 2006, с. 399).

Эта история невольно возвращает нас к соперничеству двух творцов Вселенной, известному из ряда источников по древней славянской мифологии (Гаврилов, Ермаков, 2009, с. 72), и достойна весьма серьезного рассмотрения, правда, не в рамках данной темы. Здесь же пока принципиально важно, что мед косвенным образом (через пчелу, приносящую его) может соотноситься с темой творения и земного богатства. У Майкова также имеется родственный по смыслу заговор на торговлю: «(327) Как пчелы ярыя роятся да слетаются, так бы к тем торговым людям купцы сходились. Сказать на мед, и им намазаться» (Майков, 1998б).

Борти, прототипы ульев, делали из цельных колод дерева, первоначально воспроизводивших естественные дупла. На фото – архаичная борть из Белорусского музея народной культуры и быта в Озерищах

Кроме того, пчелу связывают с переходом времени года. У белорусов пчела предстает как служительница бога, который заснул [зимой] и которого только она может пробудить ото сна. Это пробуждение происходит перед наступлением нового солнечного года, в связи с чем, надо полагать, «валачобнiкi» (колядовщики) отождествляются с пчелиным роем: «Вот i пчолкi гудуць, / Валачобныя iдуць» (Беларуская мiфалогия, 2006, с. 399–400). Любопытно, что сходное представление известно у народа, тоже относимого к индоевропейцам (иногда даже к прародителям всех индоевропейцев) – у хеттов. Конечно, говорить о генетической преемственности таких мифологических представлений крайне смело, но если предположить, что мы наблюдаем некое сходство «способа мышления», тогда параллель кажется… скажем так, допустимой.

«Ты пчелынька, пчела ярая! Ты вылети с заморья, ты вынеси ключики, отомкни летичко, летичко теплое, лето хлебородное! Жаворонки, перепелушки, птички-ласточки! Прилетите к нам! Весну ясную, весну красную принесите нам! на жердочке, на бороздочке, и с сохой, и с бороной, и с кобылой вороной, с пряльцем, с донцем, с кривым веретенцем! Зима нам надоела, хлеб и сено поела, ручки-ножки познобила, скотинушку поморила!» (из заговоров Оренбургской губернии; Круглый год, 1991).

По устному сообщению Андрея Рыбина (запись А. Наговицына, 2002), в целом ряде его родных мест в Нижегородской области сохранилось представление о потустороннем мире, связанное с пчелой: «Есть пчельник небесный, и есть пчельник земной, а Бог это водитель пчел». По его же словам, считается, что гудение – вибрация небесного пчельника – образовало земной пчельник. Прародительница Богиня-Мать от «вибраций» Небесного пчельника породила людей. Мать Земля, в свою очередь, своими вибрациями порождает земной мир. Сообщество людей – тоже пчельник, имеющий свою собственную вибрацию, связанную с продолжением как жизни сообщества, так и отдельного человека. С вибрациями связан и уход человека из мира – смерть, которую называют «часование»[58].

Восточные славяне считали, что пчела обитает в Мировом древе, древо может располагаться в заморье на острове Буяне на море Океане. Пчела способна одновременно и вылетать из-под корней древа, из дупла – то есть откуда-то изнутри, из глубины, но и летать в его «кроне» – в части верхней, то есть на небесах.

В народных песнях говорится, что у «сосенушки» есть три «угодьица»; в них живут «яры пчелы» (олицетворение Нижнего мира и перехода из него), «бел горностай» (символ Срединного мира и, видимо, своеобразный «родственник» белки Рататоск, бегающей по скандинавскому Мировому древу Игграсиль), «весел сокол» (символ Вышнего мира, хищная птица на вершине Мирового Древа) (Виноградов, 1978, с. 153).

Белорусские исследователи связывают пчел с Перуном. «На это, в частности, может указывать поверье, согласно с которым, чтобы велись пчелы, необходимо из разбитого молнией дуба сделать крест и поставить его на пасеке» (Наговицын, 2005, с. 400). Может показаться, что это соображение противоречит нашему предположению о связи громовника скорее с пивом, но так дело обстоит лишь на первый взгляд. Во-первых, сама подобная связь сугубо гипотетична, во-вторых, в разные периоды все могло меняться, в-третьих… только упоминание дуба, даже громового, явно недостаточное основание для такого вывода. Не исключено, что пчела служила либо «Богу повыше, либо Богу поглубже», то есть либо богу-прародителю (таковым у финно-угров выступает Укко, а у славян, видимо, Стрибог), либо навьему богу, пастырю душ умерших – Велесу. Пчела может жалить – и это воспринимается как «кара божия», наказание за неверный поступок, а может и даровать благо. Вообще христианская символика пчелы во многом перекликается с более древними представлениями.

Если обратиться к эпосу ближайших соседей славян, финно-угров, то мы обнаружим такое предание. В «Калевале» мать Леминкайнена, чтобы оживить сына, просит помощи у верховного бога Укко и посылает пчелу в его кладовую за волшебным медом и лекарствами. Добытый из потустороннего мира предков мед на Этом Свете поднимает человека со смертного одра.

В XV Руне «Калевалы» пчела прилетает к Укко так:

Полетела в погреб к богу, к всемогущему в чуланы.

Там готовилося средство, там вываривались мази;

там в серебряных кувшинах, в золотых котлах

богатых

посредине мед варился, по бокам помягче мази…

…

Эта мазь, какой ждала я; вот таинственное

средство;

им сам бог великий мажет, утоляет боль создатель.

В числе некоторых других насекомых (например, бабочек) пчелы понимаются как души усопших, выполняют посреднические задачи между миром людей и иным миром. Напомним, что насекомые (муравьи и мухи, например) традиционно относятся к хтоническому миру (а в христианстве связываются с дьяволом).

В сохранившихся поверьях европейцев пчелу связывали не только с потусторонним миром, но и с похоронами, то есть с переходной обрядностью. Появление пчелиного роя могло считаться дурной приметой; пчеле приписывалась способность предсказывать грядущее (Клингер, 1911, с. 139–148).

О том же свидетельствует представление о служении пчелы и людям (которым она дает мед), и богу (которому достается воск на свечи), хотя не исключено, что мы имеем здесь дело с неким поздним осмыслением образа.

Таким образом, мы видим, что мед:

а) неким образом связан с хозяином потустороннего мира, для славянской традиции – с Велесом (который, как и скандинавский Один, вправе им наделять, отнимать и т. д.; ср. также: мед поэзии);

б) присутствует в Срединном мире, то есть в мире людей, где его создают пчелы, играющие роль посредников между мирами/душ;

в) связан с верхним миром и даже, не исключено, ведет оттуда свое происхождение. Во всяком случае, он неким образом связан с богом-громовником, который, вне всякого сомнения, есть обитатель Верхнего мира и, в известном смысле, хранитель небесных вод.

Мед или, что более точно, некий опьяняющий напиток на основе меда – напиток смерти, – опьяняющий и лишающий рассудка, но возносящий в божественное пространство, но одновременно он и напиток жизни – напиток бессмертия… Основу множественных символических ассоциаций, видимо, нужно искать в первую очередь в свойстве меда и напитка из зерна (его пары и в каком-то смысле аналога) бродить, а также в некоторых качествах исходных продуктов.

Если Мировое древо в какой-то из своих ипостасей не является медоносным, то в заговорах появляется новый компонент, который все равно дает основания связать его с опьяняющими жидкостями, например, так: «На море остров, на острове гора, на ней дерево, около него вьется хмель…»(текст «присушки» XVIII в. из Ярославской губернии; приводится по: Кляус, 1997).

Надо думать, именно сладкий медовый сок может быть понят как сок Мирового древа, тем самым давая нам и понимание места «производного», то есть опьяняющего напитка, в мифологической картине мира, празднично-обрядовой традиции и его значение для ритуального общества.

Царь яр-буен Хмель

Если образный строй зерна хорошо изучен и понятен большинству читателей, то символика хмеля у современного городского жителя обычно вызывает затруднения. Более того, его зачастую не могут и опознать, втретив дикорастущие побеги хмеля. Итак…

Хмель (Humulus lupulus L.) – двудомное вьющееся растение семейства коноплевых (выделено нами. – Авт.), с многолетним корневищем, произрастает до 15–20 лет и более. Стебли однолетние, вьющиеся, шестигранные, покрыты шипами, ежегодно вырастают из пробуждающихся почек корневища. При нормальном росте к началу цветения стебли достигают в высоту 6–7 м. Листья цельные или трех-пятилопастные, по краю пильчатые, супротивные, на длинных черешках. Стебли лучше растут по отвесным поддержкам (опорам), в наклонном положении рост их значительно ослабевает. Цветки однополые, пазушные или верхушечные. У женских растений соцветия представляют собой плотные шишки, собранные из 40– 60 цветков. В нижней части шишек в клетках эпидермиса образуются лупулиновые железы с горькими веществами, которые и представляют главную ценность растения. Плод – сплющенный односемянный орешек, покрытый при основании остающимся околоцветником. Цветет хмель в июле, на широте Москвы созревает обычно примерно в середине августа.

Хмель широко используется в народной медицине, где его применяют для очистки крови и как желчегонное средство, причем первые письменные свидетельства о таком его действии восходят к IX в.

Шишечки хмеля, используемые для приготовления опьяняющих напитков

«Симон Сиренский (1540–1611) в своем травнике (1613) рекомендовал шишки хмеля при болезнях кожи, а лупулин – при потливости ног. В своей книге о пиве он писал, что «хмельное пиво способно кровь человеческую хорошей сделать, и больному телу надежду на оздоровление дать… Пиво предотвращает появление камней в почках, почки и мочевые проходы очищает и мочу гонит» (Зузук, Куцик, 2004)[59].

Римляне использовали хмель, но, согласно Плинию, употребляли его шишечки в пищу. Для других народов Европы он, естественно, тоже не был чем-то экзотическим, однако в целом сегодня принято считать, что европейцев познакомили с хмелем как компонентом пива славянские или протославянские племена, а они, в свою очередь, заимствовали его у финно-угров. Во всяком случае, имеются свидетельства, что финны и балты использовали хмель для приготовления пива около полутора тысяч лет назад.

Изображения побегов и шишечек хмеля в мотивах традиционной украинской вышивки. Прорисовка

В то же время, «как указывают исторические документы, в частности письмо Пепика Малого к аббатству Св. Дениса (в 768 г.), а также некоторые документы эпохи Карла Великого (742–814), хмель в Европе культивировался уже в I в. н. э. В монастырях Германии и Франции хмель начали выращивать в VIII – ХIV вв. В уставе аббатства Корвей отмечено, что хмель применялся для производства пива с 822 г. Позже хмель начали использовать для пивоварения в Англии, на немецких землях, в Чехии, Швеции» (Там же).

Восточные славяне с древнейших времен высоко ценили хмель. Образ «дикого винограда», «винини» был издавна исполнен глубокого символизма.

Нельзя не отметить то обстоятельство, что общеславянское слово *chъmelь находится в этимологическом родстве с санскритским «сома» и индоиранским «хаома». Надо полагать, это наглядное свидетельство преемственности ряда мифологических идей, а также сохранение у славянских народов с незапамятной поры того же отношения, которое испытывали к священному растению древние арии. Можно ли говорить о том, что именно хмель и был тем самым загадочным священным растением, неизвестно – недостаточно данных. Но образно-символическое значение и, не исключено, некоторая культовая атрибутика явно сохранились с тех древнейших времен.

При желании можно даже усмотреть некоторую символическую связь хмеля со священным растением кельтов, омелой. Конечно, если такая связь существует, то весьма опосредованная, однако некоторое сродство, надо думать, есть.

В народном обычае хмель имеет много значений. Так, его связывают с областью любовных взаимоотношений. В обрядовых песнях хмель выступает как символ отваги, сватовства и т. д. В свадебной обрядности хмель обычно служит символом жениха – например: «Звiўся хмель з тычынаю, злюбiўся Палюська з Матрунаю» (Беларуская мiфалогiя, с. 535). Соответственно, он широко используется в любовной магии, приворотах.

Вот в тему записанная в Олонецкой губернии песня из собрания Рыбникова «Хмелюшка по выходам гуляет…»

Хмѣлюшка по выходамъ гуляетъ,

Самъ себя хмѣль выхваляетъ:

«Нѣту меня, хмѣлюшка, лучше!

Нѣту меня, хмѣля, веселѣе!

Меня государь, хмѣ ля, знаетъ;

Князья и бояра почитаютъ,

Монахи, патріярхи бласловляютъ;

Безъ хмѣлюшка свадебъ не играютъ;

А гдѣ бьются, гдѣ дерутся, всѣ во хмѣлѣ;

Безъ хмѣля не мирятся, – имъ помирятся.

Только лихъ на меня мужикъ садовникъ:

Онъ почасту въ зеленый садъ гуляетъ,

И глубокія борозды копаетъ,

А навозомъ и соломой застилаетъ.

Тутъ-то я, хмѣль, догадался:

По тычиночкѣвъ верхъ подавался,

Надъ богатымъ мужикомъ же насмѣялся:

Какъ ударилъ его въ тынъ головою,

Еще въ грязь широкой бородою!»

(Великорусские народные песни,

1895, с. 601–602).

Размышляя о хмеле как растении, сопровождающем или даже заменяющем Мировое древо, стоит отметить прослеживаемую, например, в белорусском фольклоре связь символа хмеля с мотивом инцеста, стало быть, не исключено, и с Купальской обрядностью: «Сарву я малада пiўну-вiнну ягаду,/С тэй мяне ягада пахмелiна разняла,/Схiнуся, зброшуся я к свекару на краваць» (там же).

На особое значение хмеля в летней праздничной обрядности может указывать и его связь с огнем: растение выступает как оберег от пожаров. Кроме того, имеется связь хмеля с получением знаний и с защитой от усопших. Также его плоды добавляли в воду для ритуального умывания и использовали для очистительных курений.

Осмелимся допустить, что сопоставление «хмель – знание» неким образом перекликается с воздействием хмелесодержащих (алкогольных) напитков на психику (ср. с тем, что сказано выше о скандинавском «меде поэзии»), а способность служить оберегом имеет отношение к меду (пиву) как к «напитку смерти».

Приведенные свидетельства прекрасно «вписывают» хмель в контекст показанных и реконструированных нами общеиндоевропейских представлений, связанных с опьяняющими напитками, с одной стороны, и позволяют более четко представить себе всю совокупность окружавших их мифопредставлений, с другой.

О сосудах земных и священных

Стоит несколько слов сказать об утвари для питья хмельных напитков, преимущественно русской. Из археологии известны как сосуды явно ритуального назначения, так и сделанные для вполне бытового использования, допустим, обычные глиняные стаканчики. Скорее всего, особых, исключительно для обрядовых целей предназначенных изделий не было, а если и были, то они довольно быстро перешли и в разряд утилитарных. Различия между предметом обыденным и священным скорее следует искать в уровне исполнения (естественно, последний делали более тщательно) и в характере нанесенных символов. Конечно, бытовая вещь, как показывает этнография, также нередко бывала украшена различными исполненными глубокого смысла знаками, но лишь в том случае, если она сама по себе считалась сакральной (скажем, прялки или кросны)[60]. Посуда же недолговечная (глина – хрупкий материал), как показывают археологические данные, орнаментировалась по большей части не очень обильно. Память о ее священном происхождении у восточных славян более связана с одним из вариантов мифа о творении человека из глины, о чем свидетельствуют названия различных частей сосудов – такие же, как названия частей человеческого тела (см., напр.: Бобринский, 1978).

Перечень дошедших до нас названий приспособлений для питья достаточно велик, причем часть из них явно восходит к весьма древним временам.

Общее название древнерусской посуды для напитков – сосуды питейные, или сосуды питьи, посуда распивочная. В целом ее делили по назначению: для хранения и подачи напитков на стол, а также для личного пользования. Нынешний читатель, который не интересовался этой темой специально, из всего разнообразия названий вспомнит разве что ковш да братину. Однако посуду различали по форме и размерам (кувшин, кунган, воронок, сулея и другие), материалу (скляница), целевому назначению (предназначенная для того или иного напитка). Часть слов, несомненно, заимствована. Кунган, например, вошло в русский язык из тюркских примерно в XVI в. и бытовало в формах кулган, кунган, кубган, куган, курган… Ендова (яндова́) пришло, скорее всего, из литовского и появляется в текстах с 1551 г.: «…Яндовка винная невелика лужена»; «…2 яндовы медяны по ведру, одна лужена, даны дьяку Семейке Головину для питья про немецких людей» (Судаков, 1989).

Исследователи истории материальной культуры полагают, что наиболее древним сосудом личного пользования на Руси была чаша. «Чашу принося кустам, помяни звавшаго на веселие» (Изборник Святослава, 1076 г.). «В древнерусской культуре чаша была символом священного сосуда, поэтому слово часто выступает в переносном, метафорическом значении: чаша горя, чаша смертная. В прямом значении чаша – «богатый сосуд для питья, используемый на торжественных трапезах». Назначение ее подчеркнуто и в пословице, известной еще в Древней Руси: «Иглою шьют, чашею пьют, а плетию бьют». Со словом «чаша» и в XVII в. связано выражение «чаша заздравная». Так, в пустозерском сборнике 1675 г., принадлежащем перу Аввакума и Епифания, «Проспались бедные с похмелья, голова кругом идеть со здоровных чаш» (там же).

Важно отметить, что встречающееся в источниках выражение «чаша государева заздравная» – в первую очередь название обряда испития чаши (чары, братины) за здоровье и благополучие государя – князя, царя. Так же называли и речь, которую произносили при поднятии чаши. Видимо, происхождение этого обычая достаточно древнее, языческих времен и берет начало в рассмотренном выше обычае собственно пира как обрядового действа.

Чара князя Владимира Давыдовича с благопожелательной надписью

Впрочем, благодаря археологическим раскопкам мы знаем, что славяне, подобно другим народам Европы, использовали для питья и рога животных. Прославлен роскошно орнаментированный серебром турий рог из Черной могилы. В музейных хранилищах имеются и другие находки, которые показывают, что бытовали и более простые по отделке питейные рога.

Еще одно распространенное старое слово – «кубок» – с середины XIV в. становится скорее обозначением драгоценного украшения, ценного предмета в казне, награды. Встретить кубок на столе в Московской Руси можно было лишь у весьма богатых людей.

Несколько отвлекаясь от темы, заметим, что ныне нередко используемое в иронически-приниженном значении, а также настойчиво вторгающееся в жизнь любителей реконструкции древних обычаев слово «чара» первоначально встречается в литературной речи и является книжным. В народный быт, видимо, примерно в XVI–XVII вв. проникают производные от него – «чарка» и «чарочка». Эти слова принадлежали обыденной речи. К этому времени восходят и присловья вроде «Пьяному бещестье – до чарки вина»; «Чарочки по столикам похаживали». Впрочем, широко известна и круговая серебряная чара черниговского князя Владимира Давыдовича (1139–1151) с надписью «А се чара кня[зя] Володимирова Давыдовича, кто из нее пь[ет] тому на здоровье, а хваля бога своего и осподаря великого князя».

Деревянный резной ковш-братина. Из археологических раскопок в Ростове Великом. Такие ковши использовались на братчинных пирах

Самый старый из сохранившихся металлических ковшей датируют XV в., а само слово впервые встречается под 1358 г. Сосуд напоминает своими очертаниями ладью с высоко поднятой ручкой. Сделан он из серебра. Ковши из драгоценных металлов в Средневековье использовали в качестве награды: его передавали, например, на пиру и обратно уже не забирали. В Оружейной палате сохраняется такой золоченый ковш, принадлежавший Ивану IV Грозному.

Сосуды под названием «оловяники» (видимо, по названию металла, из которого их чаще всего делали) имели крышки. «А столовые сосуды, оловяники и братины, всегды бы было чисто» («Домострой»).

Слово «кувшин» появляется в источниках XV в. и широко распространено.

Приходилось порою слышать, как не очень грамотные люди путают слова «братина» (сосуд) и «братчина» (товарищеский пир, чаще всего исключительно мужской, явно восходящий к совместным трапезам времен язычества[61]). Так вот, братина – сосуд в форме низкого горшка (слово встречается в памятниках письменности с XVI в.). О братине в Энциклопедии Брокгауза и Ефрона написано так: «Братина – сосуд для питья, предназначенный, как указывает и самое название, для братской, товарищеской попойки; Б. имела вид горшка с покрышкою; была медной или деревянной, и большею частью, величиною с полуведерную ендову. Маленькие братины назывались «братинками» и употреблялись даже прямо для питья из них, тогда как из больших пили, черпая ковшами, черпальцами и др. Иногда братины были золотые или серебряные, украшались драгоценными камнями (а также простыми узорами или травами) и употреблялись для даров, как весьма ценные подарки. Так, поднесенная окольничим Степаном Простеевым королю польскому, по случаю его бракосочетания, в 1637 г., братина была золотая с кровлею, с яхонтами, лалами и изумрудами с жемчугом – в 2000 рублей».

В зависимости от своих размеров братина могла служить для подачи напитков на стол, а могла быть личной. В Оружейной палате на братинах сохранились такие надписи: «Братина государя царя и великого князя Михаила Федоровича»; «Великаго государя царя и великаго князя Алексея Михайловича а в сию братину наливается святейшаго патриарха чаша».

Интересно, кстати, следует ли из приведенной цитаты, что говорить «выпей братину» – не совсем правильно? И что братину можно пустить по кругу, но все стоящие в кругу все равно выпьют «свою чашу»?

Ответов на эти вопросы пока нет. Мало данных.

Зато в связи с изложенным уместно вспомнить обычай старообрядцев Южного Урала, которые не только почитали воду, но и блюли ряд запретов по ее питью. В том числе не допускалось пить воду из ковша, ее следовало непременно налить в свой стакан или в чашку, за что их и прозвали «чашечниками». Можно предположить древнейшие ритуальные языческие истоки и этого обычая.

Ковш-братина «конюх». Тверская губерния. Мотив коня, скорее всего, отсылает нас к солярной символике

«Монахи Калязина монастыря в известной сатирической челобитной XVII в. жалуются: «Во братины бы наливали пиво мартовское подельное, а во братины квас наливают» (Судаков, 1989).

Перечень видов посуды можно было бы продолжать, но, поскольку в условиях ритуала она явно не имеет смысла вне того, что в нее следует наливать, хотелось бы сказать несколько слов о символике использования и украшения сосудов для употребления хмельных напитков.

С античных времен ритуальный сосуд для питья хмельных напитков понимается как священный (освященный) посредник между человеком и человеком внутри обрядового круга и между человеком и божеством. Скажем, еще Геродот упоминает о cвященном сосуде у причерноморских скифов (IV, 81). В сакральном центре Скифии (Эксампее), согласно Геродоту, находился огромных размеров медный котел, который отлили по приказу скифского царя Арианта из наконечников стрел подвластных ему скифов. Таким образом, котел воплощал в себе весь народ, следовательно, и обращение с его помощью к богам происходило от имени всего народа. Кстати, такая, как мы бы сказали сегодня, коллективность – до сих пор сохранившаяся, хотя в другом проявлении, черта традиционного общества. Вспомним обычаи собирать средства на строительство храмов, литье колоколов, постройку самолетов и танков в годы Великой Отечественной войны. Именно здесь они берут свое начало.

Первоначально подобное отношение к обрядовой утвари было свойственно всем народам индоевропейской группы и, видимо, многим другим.

Мифы помещают священный сосуд, как и божество, в Центр Мироздания. Пребывание чаши на горе или в некоем Центре возвращает нас и к образу Мирового древа, Мировой оси, оси симметрии Мироздания. Допустимо полагать, что и сам сосуд может быть истолкован как воплощение божества (например, ведического Сомы), однако это только предположение, не более. Потомки скифов осетины, по свидетельству академика А.М. Шегрена, совершали такое ритуальное действо с чашей:

«Придя к жертвеннику, дзуарлаг (жрец. – Авт.) наливает пиво в священную чашу и, поставя (ее) на самой вершине горы, ложится около чаши спать на целую ночь. По мнению горцев, в эту ночь Вацила спускается с неба и опрокидывает чашу: дзуарлаг поутру, в день праздника смотрит, в какую сторону пролито пиво, и, соображаясь с этим, делает свои предсказания об урожае и благополучии текущего года» (Шегрен, 1846).

Известны также варианты оставления чаши на священной горе. Ее наполняли новым пивом и оставляли на весь следующий год.

Священная осетинская чаша на Святой горе вызывает в памяти зороастрийского Хаому, который, как полагали, восседает на высочайшей из гор, чтобы голос его был слышен повсюду, даже в небесных сферах.

Сходным образом оставляли наполненный хмельным напитком ритуальный сосуд на год и балтийские славяне. Саксон Грамматик в «Деяниях данов» описывает обычай в Арконе: «Перед народом, собравшимся у врат святилища, жрец брал из руки идола рог, и если находил, что напитка в нем убыло, то предсказывал бесплодный год, а если напиток оставался как был, то предвещал урожай… Потом он выливал старый напиток к ногам идола, в возлияние ему; наполнял рог свежим и, почтив идола, как будто он должен был пить прежде жреца, просил торжественными словами счастья себе и отечеству и гражданам обогащения и побед. Окончивши эту мольбу, он осушал рог одним разом и, наполнивши опять, клал в руку идола».

Естественно, вспоминается и образ Грааля. В силу своей «раскрученности» он должен бы вспомниться первым, но куда интереснее проследить более древние его прототипы. Только гораздо позднее Грааль станут воспринимать как чашу с жертвенной кровью Христа и понимать метафорически. Однако же в нем, скорее всего, следует видеть память о том самом древнем общеиндоевропейском обрядовом сосуде, в котором собран напиток бессмертия – сок жизни и питье смерти. Этот сосуд, кстати, еще неким образом соотносится и с человеческой головой, образ которой играет немаловажную роль в романе «Мастер и Маргарита». Пожалуй, уместно будет обратиться к его тексту, ибо глубоко мистичный М.А. Булгаков, серьезно использовавший в знаменитой книге символизм, обращается к извечной идее о единстве и противоположности пития, жизненной и все превращающей силы, что «брызжет из жил» смертного в следующем эпизоде знаменитого романа о Великом Канцлере:

«…Барон стал бледнее, чем Абадонна, который был исключительно бледен по своей природе, а затем произошло что-то странное. Абадонна оказался перед бароном и на секунду снял свои очки. В тот же момент что-то сверкнуло в руках Азазелло, что-то негромко хлопнуло как в ладоши, барон стал падать навзничь, алая кровь брызнула у него из груди и залила крахмальную рубашку и жилет. Коровьев подставил чашу под бьющуюся струю и передал наполнившуюся чашу Воланду. Безжизненное тело барона в это время уже было на полу.

– Я пью ваше здоровье, господа, – негромко сказал Воланд и, подняв чашу, прикоснулся к ней губами.

Тогда произошла метаморфоза. Исчезла заплатанная рубаха и стоптанные туфли. Воланд оказался в какой-то черной хламиде со стальной шпагой на бедре. Он быстро приблизился к Маргарите, поднес ей чашу и повелительно сказал:

– Пей!

У Маргариты закружилась голова, ее шатнуло, но чаша оказалась уже у ее губ, и чьи-то голоса, а чьи – она не разобрала, шепнули в оба уха:

– Не бойтесь, королева… Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья[62].

Маргарита, не раскрывая глаз, сделала глоток, и сладкий ток пробежал по ее жилам, в ушах начался звон…»

Тут же пропели петухи, потусторонний мир Воланда стал на глазах меняться, поворачиваться, и Маргарита вернулась по свою сторону бытия, совершив переход через горизонт событий, Порог. Но потом, как вы помните, приняв вино из рук Азазелло, она навсегда покинет бренную действительность, шагнув в вечность вместе со своим Мастером.

* * *

Округлые очертания чаш и других ритуальных сосудов не раз уже сопоставляли с «виднокраем» – линией горизонта. Действительно, обрядовая чаша представляет собою своеобразную модель мира. Такое уподобление вообще характерно для людей с мифологическим мышлением, и, надо думать, славяне не являлись исключением.

Иранская мифология знает шаха Джамшида (поздний эпический вариант древнеиранского мифологического первочеловека Йимы). Он имел волшебную чашу, в которой отражалось все, что происходило в мире. Очертания чаши также воспроизводили строение Вселенной…

Первочеловек держит в руках священную чашу – модель Мироздания…

Волшебная чаша шаха Джамшида заключала в себе три уровня мироздания: небо, землю и нижний мир (Искусство стран Востока, 1986, с. 21, 30). Сходная по смыслу и, видимо, по истокам образа чаша для возлияний упоминается и в древнеиндийской Ригведе.

На обрядовые предметы могли наносить изображения, которые несли ту же нагрузку. Возможно, с подобной точки зрения, вопреки Б.А. Рыбакову следует пытаться понять и изображения на знаменитом роге из Черной могилы. Стилизованные шишечки хмеля там тоже изображены, кстати…

Рельефами с бесспорно культово-мифологическим содержанием украшен и знаменитый кельтский котел из Гундеструпа, найденный при раскопках круглого храма, относящийся к началу I в. н. э. в Ютландии (Дания).

Древнерусские изделия, дошедшие до нас в сравнительном малом количестве, обычно несут солнечную символику (кони, солярные знаки), растительные мотивы (которые, надо полагать, восходят к заклинаниям плодородия). Мы не углубляемся в подробный разбор изображений на них, поскольку провести полное толкование затруднительно, да и едва ли стоит ожидать выявления «унифицированных» орнаментальных мотивов с предзаданными правилами украшения. Традиция, если она и была, утрачена. Остался понятен лишь общий смысл.

Знаменитый кельтский ритуальный котел из Гундеструпа, серебряный сосуд, датируемый около I в. до н. э. Поздняя латенская культура

В завершение разговора о ритуальном сосуде для священного напитка обратим внимание на то, что в ряде случаев чаши имеют собственные имена, которые косвенно указывают не только на их мироподобное устроение, но и на возможное использование для магических целей, для ясновидения. Скажем, в нартском эпосе такая чаша именуется Nartamong (Narty-among), или Wac(y)-among, или просто Among. Ж. Дюмезиль делает из этого вывод, что волшебная чаша называется «выявительница» («выявительница Нартов») и прослеживает связь названия с понятием «счастья» или «удачи» (Дюмезиль, 1990). Однако атрибутика этой и других священных чаш, сведения о гадании с помощью котлов, в которые следует смотреть, дабы прозреть удаленные или грядущие события, побуждает нас вспомнить и русское блюдечко (зеркало), по краю которого катается яблочко.

Тот, кто пользуется таким «магическим устройством», способен охватить взором все мироздание. Несомненно, такой сказочный, казалось бы, предмет русских волшебных сказок восходит к тем самым древнейшим обрядовым чашам…

Чаша – подобие Вселенной.

Напиток – сок Мирового древа.

Именно его – сому-хаому-нектар-мед – пьют боги…

Напрашивается естественный вывод: говоря о священном напитке, мы говорим о воплощении воды «первичного Океана». Едва ли смертный может прикоснуться к нему «просто так»…

Вспомним также примечательные слова Нуаду – бога из Племен Богини Дану. Он считается их правителем, предком. От него, по одному из поверий, происходили все ирландцы (во всяком случае, по замечанию С. В. Шкунаева (Шкунаев, 1985), именно к нему в более поздние времена возводилось немало генеалогий, представлявших Нуаду в облике того или иного «исторического» персонажа-родоначальника). Кельты Уэльса почитали его под именем Нудд, в Британии известен Ноденс, связанный с культом воды и источников. Ж. Дюмезиль, а вслед за ним и другие связывали пару Нуаду – Балор с римскими и германскими мифологемами (одноглазый и однорукий боги – Тир и Один). Уместно вспомнить то обстоятельство, что во́ды – один из путей достижения Иного мира у всех народов европейской группы (а то и место нахождения самого этого мира). Это не только косвенная отсылка к образу «напитка смерти», но и отсылка к Велесу, которому, по высказанному выше предположению, «подчинен» напиток. Тогда славянский Велес оказывается «родственником» германскому Вотану/Одину еще и в этом отношении…

Фрагмент изображения на котле из Гундеструпа с изображением котла перерождений Дагды

Итак… «Спросил Hуаду у кравчего, в чем его могущество. И отвечал тот, что обратит против фоморов двенадцать великих ирландских озер, где уж не сыскать им тогда ни капли воды, как бы ни мучила их жажда. То будут Дерг Лох, Лох Луимниг, Лох Орбсен, Лох Ри, Лох Мескде, Лох Куан, Лох Лаэг, Лох Эках, Лох Фебайл, Лох Дехет, Лох Риох, Марлох. Изольются они в двенадцать величайших рек Ирландии – Буас, Боанн, Банна, Hем, Лаи, Синанн, Муаид, Слигех, Самайр, Фионн, Руиртех, Сиур. Будут сокрыты те реки, и воды не найти в них фоморам. Ирландцы же вволю получат питья, хотя бы случилось им сражаться до исхода семи лет» (Битва при Маг Туиред, 1985). Чрезвычайно любопытно и важно, что кравчий Нуаду, разливающий богам хмельные напитки на пиру, оказывается в то же время… повелителем вод земных как таковых. Питье богов уподоблено озерам и рекам Ирландии. Так что, когда нападают демонические фоморы, боги Племен Дану лишают их возможности напиться, хотя и сами, и те люди, которым они покровительствуют, продолжают пить вволю.

Чаша для испития священного напитка в рамках священного празднества, которые, думается, во многом и представляли собою не столько «славления» или «идолопоклонения», сколько именно обрядовые действия в рамках ритуальных застолий, позволяла создать, если можно так выразиться, своеобразную «силовую структуру», которая уподобляла участников празднования всему Мирозданию. Принимавший чашу, совершая глоток, соединялся с небом и землей. Так дерево, потомок и образ Мирового древа, принимает небесную и земную влагу. Человек также уподобляем Древу (Ермаков, 2008). Человек включается в единую цепь Мироздания. А пьянея, становится подобен богам – нет, никоимобразом не в том смысле, что боги постоянно пьянствуют! Надо думать, особое состояние сознания, возникавшее у человека при исключительно обрядовом употреблении соответствующих напитков, могло, как уже было сказано, порождать при соответствующем настрое (вернее даже, навыке) способности, подобные тем, которые возникают у шаманов при вхождении в транс и т. п.

Западнославянское рельефное изображение божества с рогом. (Предположительно, Свентовит). Ныне вделано в стену храма в Альтенкирхен (о. Рюген, Германия)

Мефистофель

Нам виноград лоза дала;

На лбу рога есть у козла;

Вино на древе рождено;

Стол деревянный даст вино.

В природу вникните верней:

Поверьте, чудо скрыто в ней!

Ну, пробки прочь – и пейте живо!

(Гёте, «Фауст»,

пер. с нем. Н. Холодковского).

И сам напиток, и сосуд для него вне соответствующего контекста могут восприниматься как нечто профанное, то есть так, как к ним относятся сейчас. Однако как только начинается осмысленное обрядовое действо, у его участников начинает преобладать ритуальное мышление и статус даже вполне обыденных предметов резко меняется, потому как в рамках мифа мир опирается на множество глубинных волшебных связей и отверстие в винной бочке, с точки зрения магии подобия, похоже на дупло в стволе Мирового древа.

«…Ритуальная» первовещь обладает особым статусом и престижем, особой имманентной ей силой. Она действует (и действует в большей степени, чем «используется») в особых «отмеченных» ситуациях, связанных с соответствующими заданиями или, точнее, сверхзаданиями. Обращение к таким ритуальным вещам просто так, по случаю, в рамках «профанического» греховно и запретно. Оно позволено лишь в тех случаях, когда другие средства исчерпаны и иного выхода уже нет. Собственно, таково и назначение ритуала: он – деяние, действие, дело по преимуществу, то дело, которое противостоит и слову и мысли, одновременно образуя с ними триаду мысль – слово – дело, имеющую непосредственное отношение и к проблеме «первовещи». Вещь как инструмент дела действия не может быть для носителей подобной системы ценностей отделена от ритуала и быть неритуальной. Космогоническое творение есть дело, серия дел, последовательность «работ». Ритуал как образ этого творения несет на себе его печать и следует его логике: чем вещь «сильнее», тем она ритуальнее, «действеннее»; сверхдело требует для своего завершения «сверхвещи» (Топоров, 1995, с. 11).

Уместны будут и мысли М. Элиаде, который как бы дополняет сказанное Топоровым: «…Так как миф рассказывает о деяниях сверхъестественных существ и о проявлении их могущества, он становится моделью для подражания при любом… проявлении человеческой активности» (Элиаде, 1996).

А вот хорошо известный пример из русских былин, возможно, связанный именно с ритуальным использованием напитка (во всяком случае, с магическим точно). Судя по употребленному в тексте былины выражению «пиво сладкое», скорее всего имеется в виду именно мед. И в любом случае хорошо известная былина имеет некий посвятительный смысл. Текст приводимого отрывка «Исцеление Ильи Муромца» заимствован из собрания былин А.В. Маркова:

Говорили калики перехожия:

– Ты как дай хошь нам напитьце пива сладкого. —

– Есть у батюшки-то пива все ведь боцьками, —

Не могу сойти со пецьки со кирпишною. —

Говорят-то все калики перехожия,

Перехожии калики, переброжии:

– Ты сойди, сойди, Илья,

со печки со кирпишьною. —

– Я сижу, братци, на пецьки не единой день, —

Не могу ходить на ножоцьках я тридцеть лет. —

Говорят ему калики перехожия:

– Росьтени-ко ты,

росправь свои-ти ножки резвыя,

Ты сойди теперь со пецьки – они понесут тебя,

Понесут тебя, удержат ножки резвыя. —

Он росправил на печки ножки резвыя, —

У ево ведь резвы ножоцьки все росьтенулисе;

Походил же он со печки со кирпичною, —

У ево ведь резвы ножоцьки – как век ходил.

Он пошол-то скоро сам за золотой казной,

Подават-то каликам перехожиим;

Говорят ему калики, все ответ держат:

– Не возьмем-то мы твоей все золотой казны;

Принеси ты нас напитьце пива сладкого. —

Нацидил, сходил на погреб, цяшу пива сладкого,

Подавает все каликам перехожиим,

Перехожим каликам, переброжим тут,

Подавает ведь он ото всей радосьти;

Он ведь кланеитце им все до сырой земли,

До сырой ли до земли, до ихных резвых ног.

Они попили-то тут да пива сладкого,

И немного они цяши оставляли тут,

Оставляли они цяши, подают ему:

– Ты возьми у нас исьпей, да ты Илья же свет;

Посьле нашого питья – да мы скажом тебе —

Топерь будь-ко ты, Илья, да ты по имени,

Ишше будь-то ты свет да Мурамець,

Илья Мурамець да свет Ивановиць.

Каково ты во собе слышишь здоровьице? —

– Я ведь слышу по собе – да теперь здрав совсим,

Теперь здрав-то совсем, все здоровешенек. —

– Мы скажом теперь про то, тебе поведаем:

Принеси-ко ты ище пива другу цяшу. —

Он все рад бежать за пивом Илья Мурамець,

Илья Мурамець бежать да сын Ивановиць,

Нацидил-то он другу да пива сладкого,

Он принес-то все каликам перехожиим.

Исьпивали калики во другойнакон

Оставляли ему да ту полцяши все:

– Пей-ко ты, Илья, да Илья Мурамець.

Потому мы тебя назвали, шьчо – Мурамець,

Мы по-вашому зовем да все по городу:

Ты живешь все во городи во Муроми. —

Выпивал-то Илья да все ись цяши тут.

Говорят ему калики перехожия,

Перехожи калики, переброжия:

– Ты ведь слышишь ли в собе теперь каку силу? —

Отвечает Илья, да Илья Мурамець,

Илья Мурамець, да сын Ивановиць:

– Я ведь слышу-ту силушку в собе великую;

Кабы было кольце в матушки в сырой-земли,

Я бы взял-то я сам бы единой рукой,

Поворотил бы всю матушку сыру-землю. —

Ишше тут-то калики говорят да промежу собой:

– Как мы ведь силы-то тебе много дали —

Ай не будет носить-то тебя матушка

сыра-земля. —

Говорят калики перехожия:

– Принеси-ко нам пива во третей након. —

Он принес-то сходил да во третей након.

Ай ведь попили они, немного этот раз оставили.

– Допивай, – ему сказали, – пиво сладкое. —

Он ведь допил у их да пиво сладкое;

Говорят они ему все таковы слова:

– Ты ведь много ли собе теперь имешь все силушки,

Ай ты слышишь по своим-то могучим плецям? —

– Я ведь цюю в себе, слышу силы в половиночку:

В половины у миня все силы сбавилось.

(Марков, 1901, № 42).

Не адаптированная под «массовое восприятие» русская сказка, известная по целому ряду сборников и переданная А.Н. Афанасьевым, вторит былине почти слово в слово: «И говорят ему калики перехожие: сходи-ка за пивом, да напой нас! И взял Илья братину великую, пошел в подвалы глубокие, наливал братину пивом крепким и подносил каликам перехожим. – Выпей-ка сам! – в ответ молвят калики перехожие. Хватил Илья братину зараз – только и видели пиво! И взял Илья братину больше прежнего, пошел в подвалы глубокие, опускался ниже того, наливал братину пивом крепким пуще того…» и далее по тексту (Афанасьев, 1995, т. 1, с. 154). Даже если замена в части сюжетов подвалов на колодезь не есть плод позднейшей переработки, «оприличивания» сказки (былины), суть повествования, его скрытое содержание от того едва ли изменятся. Мы имеем дело с образным (закодированным?) описанием посвятительного действа, вернее даже, с переложением некоего древнего мифа, который стал объяснением последовательности инициатических действий. По крайней мере, это толкование напрашивается.

Надо признать, что далеко не во всех записях былин о чудесном исцелении Ильи Муромца непременно присутствует пиво или иной хмельной напиток. Иногда Илье достаточно подать нищему милостыньку или самому принять кусок ковриги. В таких случаях он либо сам тут же встает, либо ему мажут ноги ковригой. Иногда все же поят, но водой, а чаще отправляют принести воды самого Илью.

Осмелимся все же предположить, что в наиболее древнем варианте сказания присутствовал именно хмельной напиток, то есть напиток жизни и смерти или его мифологический прототип:

Приходили калики перехожие,

Они крест кладут по-писаному,

Поклон ведут по-ученому,

Наливают чарочку питьица медвяного,

Подносят-то Илье Муромцу.

Как выпил-то чару питьица медвяного,

Богатырско его сердце разгорелося,

Его белое тело распотелося.

Воспроговорят калики таковы слова:

«Что чувствуешь в себе, Илья?»

Бил челом Илья, калик поздравствовал:

«Слышу в себе силушку великую».

(Исцеление Ильи Муромца,

1988, с. 104–107).

Илье дают пить сразу или поят в обмен на совершение им неких предварительных усилий, как бы испытывая, проверяя крепость желания исцелиться:

Да одне́жжа-однежжа как в жаркой день

А приходит под окошко где старой человек:

«А стань-ко, стань, да доброй молодець;

Ты подай-ко, подай да мне напитисе».

Говорыл где Илеюшка Муромець:

«Не могу я где встать дак и подвинуцьсе». —

«А стань-ко ты, стань, дак доброй молодець!»

И стал он ставать дак понатужылсэ;

А взял он где цяшецьку медную,

Наливает где квасу холодного,

А подает он где чяшу квасу старому.

А напилсэ старой, благодарствует:

«А напоил ты меня квасом холодныем;

А на-ко ты, выпей из моей бутылоцьки!»

А выпил Илеюшка из бутылочьки, —

А силушки у Илеюшки фтрое прыбыло:

Стал он ходить – дак не шатаицьсе,

Ище за углы он не запинаицьсе,

А пнет он о угол – да вот и угол прочь.

(Исцеление и первая поездка

Ильи Муромца, 2003, с. 471–476).

В прозаической записи часть древних мотивов, например, спуск Ильи за хмельным в подвалы (то есть в Нижний мир), остается, тогда как другая их часть претерпевает изменение. Так, вместо хмельного меда может называться вино, но все равно хмельной напиток он получает снизу, куда раньше, до прихода посредников-калик, не имел доступа:

«Говорят эти калики убогие: «Спустись-ко ты в ренские погреба глубокие, налей цяру зелена́ вина́ и принеси к нам сюда». Вот он спускался и вино им поднял, не велику цяру, не малую – ровнехонько полтора ведра. И калики и говорят: «Ну-ка, выпей, Илья Муромец, эту цярочку в полтора ведра на единый дух». Вот он и эту цярочку выпил на единый дух и не прикорчился. Вот он и подвыпил. А калики его и спросили: «Много ли чуствуешь силушки?» А он и ответил: «Во мне силушки много-множество». – «А ну-ко ещо, старой Илья Муромец, спустись в ренские погреба, подними цяру зелена вина, не малу, не велику, а в два ведра ровнехонько».

Вот он и спустился, опять налил вина виногранного два ведра и подал. Калики опять приказали выпить. Он и выпил. Они спросили: «Много ли чуствуешь могуты́-силы?» – «А во мне, говорит, силы стало много-множество. Было бы в матушки во сырой земли столб от земли до неба, а в столбу колечко золотое заверчено, поворотил бы нижний конец вверх, а верхний вниз». Эти калики говорят и в третий раз: «Спустись ты, Илья Муромец, в ренские погреба, налей цяру зелена вина, не малу, не велику – в три ведра ровнехонько». Вот он поднял третью цяру вина. А они и говорят: «Выпей-ко эту цяру в три ведра». Вот он эту цяру выпил, третию-то. А калики его на третий раз спрашивают: «Много ли чуствуешь могуты́-силы богатырской?» – «А во мне стало, говорит, силушки – половинушка» (Исцеление Ильи Муромца, 2001, с. 282–287.)

Для архаических сюжетов характерно, что напиток, которым излечивается Илья, отличен от воды, фигурирующей в пересказах для детей по вполне понятной причине, и это даже не квас да «пьяное пиво», а вино и водка. Кстати, и глубокий подвал, где хранится семейно-родовой напиток Ильи, не иначе как ледник (в крайнем случае колодезная холодная вода черпается им из глубокого колодца, из потустороннего мира):

Говорит сиротина убогая:

«Поди сходи во погребы глубокие,

Налей ты цару зелена́ вина,

Не ма́лу, не вели́ку – в полведра». —

«Уж ты гой еси, кали́ка перехожая!

Выпей-ко с того с уста́тоцку тяжелого,

Со той дорожецки со дальнией».

Говорит ему кали́ка перехожая:

«Не пью я зелена́ вина,

Не кушаю я сладкой водочки,

Уж ты выпей сам для здоровьица».

Взял едино́й рукой Илья Муромец,

Выпил он чару зелена́ вина.

Говорит кали́ка перехожая:

«Много ли ты силы чувствуешь?» —

«Чувствую, как изможе́нье есть».

Говорит сироти́на убогая:

«Сходи поди в по́гребы глубокие,

Налей-ка чару зелена́ вина,

Не малу, не велику – в полтора ведра». —

«Уж ты гой еси, кали́ка перехожая!

Уж ты выпей-ка зелена́ вина».

Отвечает калика перехожая:

«Я не пью зелена́ вина, выпей сам для здоровьица».

Выпил он полтора ведра.

Говорит калика перехожая:

«Много ли в себе силы чувствуешь?» —

«А чувствую силы в себе:

Была бы в матушке сырой земле кольчужина,

Поворотил бы мать сыру́ землю кругом».

(Исцеление Ильи Муромца,

2001, с. 301–307).

Наиболее интересны те варианты былины, в которых, чтобы исцелить Илью и наделить его силой, калики или стар-человечище используют хмельное, а вот чтобы убавить его непомерную силищу, заставляют Илью испить воды колодезной.

Вообще этот маленький фрагмент эпического предания содержит достаточно материала для защиты диссертации – словом, для отдельной книги…

Но раз уж в данный момент мы рассматриваем образ сосуда для священного напитка, стоит обратить внимание читателей и на скифскую версию легенды о происхождении чаши для священного напитка, сохраненную для нас Геродотом:

Праздничный рог для питья. Из археологических раскопок в Скандинавии

«По рассказам скифов, народ их – моложе всех. А произошел он таким образом. Первым жителем этой еще необитаемой тогда страны был человек по имени Таргитай. Родителями этого Таргитая, как говорят скифы, были Зевс и дочь реки Борисфена (я этому, конечно, не верю, несмотря на их утверждения). Такого рода был Таргитай, а у него было трое сыновей: Липоксаис, Арпоксаис и самый младший – Колаксаис. В их царствование на Скифскую землю с неба упали золотые предметы: плуг, ярмо, секира и чаша. Первым увидел эти вещи старший брат. Едва он подошел, чтобы поднять их, как золото запылало. Тогда он отступил, и приблизился второй брат, и опять золото было объято пламенем. Так жар пылающего золота отогнал обоих братьев, но, когда подошел третий, младший, брат, пламя погасло, и он отнес золото к себе в дом. Поэтому старшие братья согласились отдать царство младшему» (Геродот, История, IV.5).

Именно это сообщение позволило знаменитому фантасту Ю.А. Никитину в цикле «Трое из Леса» со свойственной большим писателям прозорливостью провести аналогию между чашей Грааля и наследием Таргитая. В романе «Трое и Дана» герой Таргитай на глазах своих спутников Олега и Мрака перековывает меч бога войны в чашу и дарует ее «волхвам» всех племен, отвечающим за связь смертных и богов, за сохранение обычая…

Миф о борьбе за медовый напиток как вариант «основного мифа»

Чаша, она же – «котел перерождений» является таким же мировым архетипом, как Мировое древо или Скала Времен (Мировая Гора).

Говоря современным языком, котел – образное представление о своего рода энергетическом центре (или центрах), о «котельной» Мироздания, воплощение Сердца Мира. Он представал либо в образе сосуда, как Чаша Грааля, либо в виде ключей и бурлящих источников и т. п. Надо думать, само слово «котел» здесь, скорее, метафора.

Представление о круговороте энергетических потоков было бы неполным и без такого уточнения: «Надо еще рассказать и об олене Эйктюрнире. Он стоит на Вальгалле и объедает ветви того дерева, а с рогов его каплет столько влаги, что стекает она вниз в поток Кипящий Котел, и берут оттуда начало реки… [перечисляются реки]. Они протекают через селенья асов…» (Младшая Эдда). Из тех потоков, соответственно, через корень Иггдрасиля, сила впитывается и поднимается к кроне.

Осмелимся допустить даже более или менее отдаленное сродство «пятого» оленя Эктюрнира с созвездием Большой Медведицы (которую считали в том числе и Небесной Лосихой/Лосем) и опять же с символикой священного центра (см. Ермаков, 2005; Ермаков, 2008; Ермаков, Гаврилов, 2009). Однако это обстоятельство для нас сейчас не столь важно.

«И сказал Равновысокий: «За многие века до создания земли уже был сделан Нифльхейм. В середине его есть поток, что зовется Кипящий Котел (на языке оригинала Hvergelmir heitir. – Авт.), и вытекают из него реки: Свель, Гуннтра, Фьерм, Фимбультуль, Слид и Хрид, Сюльг и Ульг, Вид, Лейфт. А река Гьелль течет у самых врат Хель» («Видение Гюльви», Младшая Эдда).

Более того, если рассматривать котел как воплощение центра Мироздания, он может быть понят как своего рода алтарь, даже отчасти соответствовать Алатырь-камню, из-под которого (sic!) текут реки, питающие весь мир[63]. Существенно и следующее космогоническое представление из той же Эдды:

«Три корня поддерживают дерево (Иггдрасиль), и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхегг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость. Мимиром зовут владетеля этого источника. Он исполнен мудрости, оттого что пьет воду этого источника из рога Гьяллархорн. Пришел туда раз Всеотец и попросил дать ему напиться из источника, но не получил он ни капли, пока не отдал в залог свой глаз».

Уж не стоит ли и реки, вытекающие из-под Алатыря, неким образом отождествлять с корнями Мирового Дуба-Ясеня-Тиса (которые образуют своего рода систему «кватернионов»[64] Мироздания)?

В 28–29 строфах «Прорицания вельвы», в сущности, сказано, что Мимир черпает своим рогом и пьет не воду, а мед, ведь его источник – медовый (хотя бы потому уже, что с кроны Мирового древа стекает медвяная роса). Таким образом Один просил у Мимира разрешения испить именно мед.

«Под тем корнем ясеня, что на небе, течет источник, почитаемый за самый священный, имя ему Урд», – говорится опять же в «Видении Гюльви». – «И рассказывают, что норны, живущие у источника Урд, каждый день черпают из него воду вместе с той грязью, что покрывает его берега, и поливают ясень, чтоб не засохли и не зачахли его ветви. И так священна эта вода, что все, что ни попадает в источник, становится белым, словно пленка, лежащая под скорлупой яйца[65]. Так здесь об этом сказано:

Ясень я знаю

по имени Иггдрасиль,

древо, омытое

влагой мутной,

росы от него

на долы нисходят;

над источником Урд

зеленеет он вечно.

Росу, выпадающую при этом на землю, люди называют медвяной, и ею кормятся пчелы».

Согласно Большой советской энциклопедии, «медвяная роса, выпот сахаристого сока главным образом на листьях некоторых лиственных деревьев и хвое ели. Выделяется ночью и утром. Образование М. р. усиливается при резких колебаниях температуры и влажности воздуха. Пчелы иногда собирают М. р. вместо цветочного нектара, с которым она сходна по составу, но в ней меньше перевариваемых пчелами сахаров…»

Как уже было отмечено, в рамках обычая первоначально важно не собственно опьянение, то есть утрата возможности контролировать себя, важно то состояние сознания, которое возникает при действии алкоголя на человека. Невзирая на затасканность сравнения, на ум приходит замечание незабвенного Дона Хуана, который, помнится, в третьей книге цикла объясняет своему не очень далекому ученику, что галлюциногены нужны были исключительно для того, чтобы тот понял: иная действительность существует и существует способ ее воспринять и описать.

В сущности, упомянутые выше «кватернионы» используются для описания поворотов Пространства-Времени, иными словами, невзирая на затасканность сравнения, – для «перехода в другое измерение». Выражаясь формальным языком, хмельной напиток – это оператор, под воздействием которого сознание наблюдателя смещается («поворачивается») настолько, что он способен заглянуть за горизонт обыденного восприятия. Поскольку по большому счету неважно, что именно и относительно чего поворачивается, то справедливо будет сказать, что и мир поворачивается к наблюдателю своей иной стороной.

Например, в представлении древних германцев Один, не вкушая пищи, но употребляя лишь питейный мед, оказывается способен на шаманское путешествие по всем девяти мирам, причем смещается туда не «механически», он разворачивает Мироздание к себе по собственному замыслу.

На нечто подобное способен разве что Хеймдалль, сын девяти матерей, «пьющий в довольстве свой добрый мед» (Гаврилов, 2000). Не потому ли Младшая Эдда указывает: «…Как ночью, так и днем видит он на сотни поприщ. И слышит он, как растет трава на земле, и шерсть на овце, и все, что можно услышать»?

Исследователи обычно считают, что Снорри Стурлуссон «не понял» трудного места в «Прорицании вельвы» (строфа 27) и предположил, что рог Хеймдалля Гьяллархорн, как и глаз Одина, скрыт в источнике Мимира. Велва вещает, что рог[66] Хеймдалля «скрыт», но не сказано, что он заложен: заложен глаз Одина («залог Владыки», «Одинов заклад»). Снорри ведь пишет, что Мимир пьет «из рога Гьяллархорн», то есть из магического сосуда подобного «рогу изобилия». Получается, что из знаменитого «музыкального» рога, в который протрубит белый ас в сужденный срок, когда наступят Сумерки Богов, можно пить. Таким образом, рог белого аса есть одновременно и то, и другое – и сосуд для питья, и музыкальный инструмент. Но одновременно он же есть нечто третье – поскольку рог намекает на зооморфизм божества (Гаврилов, 2006, с. 62–68).

Один сам заложил собственное око, чтобы получить сакральное знание, возможность видеть неявную сторону мира. Может, и Хеймдалль сам заложил до поры до времени[67] свой Гьяллархорн, чтобы получить необычайно острое зрение и слух, а после того, как ваны отрубили Мимиру голову, магический рог вернулся к Хеймдаллю или только тогда был ему передан?..

Естественно, пути раскрепощения сознания и обострения чувств различны. Исследователям и практикам известно немалое число способов, включая довольно экстремальные. В числе прочих, достаточно хорошо известных, есть и использование запахов.

Напомним, галлюциногенные выделения хвои и коры тиса (вечнозеленого воплощения скандинавского Мирового древа, на котором и висел вниз головой Один) издревле использовали для усиления магических способностей и вызывания видений (д’Апремон, 1998; Элиаде, 1999 и др.) – иначе говоря, для вхождения в особые состояния сознания.

Напрашивается параллель с перинатальным (дородовым) опытом, который переживали испытуемые и пациенты С. Грофа в его экспериментах с ЛСД. Ныне известно, что отнюдь не галлюциноген как таковой является ключевым условием возникновения таких переживаний, что они связаны с особенностями строения человеческого мозга. Подобный опыт переживали и древние мистики, например, йоги и, не исключено, шаманы. Сравните: «…Шаман дарит Эрлику многочисленные подношения и в заключение пьянящие напитки. Бог хмелеет, добреет, благословляет гостя, обещает ему изобилие и хороший приплод скота» (Элиаде, 2008, с. 40). Чтобы общаться с богом, нужно самому оказаться в состоянии шаманского транса или некоем ином, сходном с ним. Здесь разница между традициями, в сущности, стирается…

Трансперсональные видения вполне могут быть поняты как видения иного мира и т. п. Можно сказать, что эти состояния позволяют при должном навыке увидеть «другую сторону» реальности (обсуждение ее «физической» сущности выходит за рамки нашего исследования).

Особые состояния сознания и связанные с ним феномены почти не удается объяснить с позиций современных психологии или психофизиологии, особенно если их переживание связано с теми или иными религиозными аспектами человеческой жизни. Сложность еще и в том, что можно оценить биохимические изменения, те или иные особенности энцефалограмм, но все это не описывает собственно внутренний опыт людей, а ведь именно он и является в данном случае самым главным. Впрочем, в настоящей работе мы не ставим перед собою цель подробно рассматривать эту сторону проблемы.

* * *

Итак, что же получается?

Жидкость, воплощением которой является хмельной напиток (приготовляемый, в первую очередь, на основе меда), связана со смертью, рождением и центром Мироздания. По ряду свойств в ней можно видеть средство достижения (обеспечения) бессмертия или лучшего посмертного бытия (нового воплощения).

Полагаем уместным даже проведение связей между этой жидкостью (а также напитком) и живой и мертвой водой русских и не только русских сказок. Скажем, в «Калевале» чудесная пчела Мегиляйнен приносит мед жизни матери Лемлинкяйнена, дабы та воскресила с его помощью своего разрубленного на части сына (см. выше). Видимо, речь должна идти не столько о взаимных заимствованиях преданий, сколько об общих их истоках.

«Живая вода принимается за непременное условие освобождения от власти демонской: «там, говорится в одной сказке, висят на стене меч и фляга с живою водою; когда опрысканный этой водою сухой древесный пень даст молодые отпрыски и покроется зелеными листями – тогда настанет час избавления»… В замке тролля хранится и котел с чудесной кипучей водою; стоит только искупаться в ней – и тотчас станешь красивым, белым, румяным, словно кровь с молоком, и необычайно сильным, что согласно и с показаниями наших и других индоевропейских сказок… Сверх того живая вода исцеляет слепоту, возвращает зрение, т. е. пролившийся дождь проясняет небо и выводит из-за темных облаков и туманов всемирный глаз – солнце» (Афанасьев, 1995, т. 1, с. 186). В данном случае можно даже согласиться с многажды руганным за пристрастие к метеорологической теории А.Н. Афанасьевым, ибо да, эта чудесная вода есть – но тольков том числе – и вода дождевая, что изливается из небесных сосудов (в том числе или как вариант – из вымени небесных коров-туч).

Атхарваведа (VI.23–24) сохранила представление о «день и ночь струящихся божественных водах», несущих благо, исцеляющих, текущих со снежной (Мировой) горы до самого Инда, который именуют царственной «рекой рек».

«Живая вода» омолаживает и дарит вечную жизнь, и всякая вода через посредство процесса соединения – разложения, смысл которого прояснится в дальнейшем, являет свою действенность, плодотворность и целебность. Уже в наши дни в Корнуэлле больных младенцев троекратно погружали в колодец Святого Мандрона. Значительное число целебных источников и рек имеется во Франции. Существуют также источники, благотворно влияющие на любовь. Другие водные источники ценятся в народной медицине. В Индии болезни выбрасывают в воду. У финно-угорских народов некоторые болезни объясняются осквернением или нечистотой водных потоков. И в завершение этого краткого обзора чудесных свойств воды напомним о «новой воде», широко используемой для приготовления колдовских снадобий и народных лекарств. «Новая вода», т. е. вода из нового сосуда, не оскверненная использованием для повседневных нужд, несет в себе все те плодотворящие и творческие потенции, которыми обладали первобытные Воды. Она исцеляет, поскольку в некотором смысле воспроизводит Творение… В «новой воде» ищут средство магического исцеления от болезни через контакт с первобытной субстанцией; вода принимает в себя хворь в силу своей способности поглощения и растворения всех форм» (Элиаде, 1999).

Однако как двойственна вода (мертвая и живая), так же двойствен и мед (а также его аналоги). С одной стороны, хмельное, как мы уже говорили, вполне способно вызвать состояние, подобное смерти и, видимо, воспринимавшееся как «временная» смерть. С другой – мертвая вода в русских сказках помогает героям решить чрезвычайно важную в символическом смысле задачу: расчлененное тело срастается, становится целым. Наше современное толкование может оказаться весьма далеким от исторической правды образа, но не следует ли понимать это как указание, что лишь прохождение через смерть (скорее всего, надо говорить о посвятительной смерти) позволяет человеку обрести целостность? Да и представления о переселении душ, как мы понимаем сегодня, были на определенном этапе исторического развития все же присущи и европейцам, в том числе славянам, а не только индусам или вообще азиатским народам.

Двойственность напитка прослеживается и в его связи с божествами верхнего и нижнего миров. Жидкость наделяет силой громовника и позволяет ему одолеть врагов (Атхарваведа VI. 2. К Индре), пьянит и веселит грозного бога, отвлекая от мрачных дум. Надо признать, что при чтении многочисленных гимнов складывается впечатление, будто Индру поят нарочно, призывают опьянеть, что в подпитии он полезней для мира (или безопасней?). Например:

О Индра, приди! Опьяняйся напитком

Все дни приношения сомы,

Великий, превосходящий (всех) силой!

Напустите же его на выжатого (сому)

(Лейте) пьянящего опьяняющемуся Индре,

Действенного – деятельному во всем!

Опьяняйся, о прекрасногубый, пьянящими

Восхвалениями, о принадлежащий всем народам,

На этих выжиманиях (сомы)!

(Ригведа I. 9).

Так пей же, пей сому, о Индра-герой!

Да опьянят тебя пьянящие (соки)

выжатого (сомы)!

Наполняя тебе обе стороны живота,

да усилят они тебя!

Выжатый таким образом,

наполняющий (сок сомы) всегда помогал Индре.

(Ригведа II, 11. «К Индре»).

Божественным напитком из молока козы Амалфеи (уж не «двойника» ли скандинавской козы, которую доят в жбан для спаивания эйнхериев?) выкармливают нимфы громовержца Зевса. (Молоко той же козы пьет и Пан, во многом сопоставимый с Велесом.) Они молочные братья. Когда же Зевс воцарился, то вознес Амалфею на небо в виде созвездия Козерога. Он взял один из ее рогов, напоминавший по форме коровий. Этот рог и превратился в знаменитый Рог изобилия[68] (Гесиод. Теогония 477– 487; Гигин. Поэтическая астрономия 11.13; Арат. Небесные явления 156–163). Личным кравчим Зевса, а затем и богов, стал Ганимед, разливающий в чаши олимпийцев нектар (амброзию они, как было отмечено выше, изначально все же едят).

По словам Снорри Стурлуссона, весьма горазд выпить и Аса-Тор. В гостях у Утгарда-Локи он заявляет, что не прочь помериться с кем-нибудь силами по части пития. Великаны подсовывают Тору заколдованный рог с хмельным, который никак не может опустеть. В конце концов великан раскрывает Тору секрет:

«Когда ты пил из рога, казалось тебе, что ничего не получается. Но на самом деле чудо тогда свершилось, которое я никогда не счел бы возможным: ведь другой конец того рога был в море, а ты и не заметил. Выйдя к морю, ты теперь увидишь, сколько ты выпил в нем воды. Теперь это зовется отливом» (Младшая Эдда).

И здесь следует еще раз обратить внимание читателя на своеобразные «преобразования симметрии» напитка жизни и смерти, его инвариантность. Ведь Тор в сагах, конечно, не слишком блещет интеллектом, но и не настолько глуп, чтобы спутать хмельной великанский мед с соленой морской водой – кровью Имира!

Боги создали землю из Имира тела,

Шумящее море из крови его;

Из волос его лес, из костей его горы,

Из черепа – неба лучистую твердь.

(Речи Гримнира, 40;

пер. С. Свириденко).

Веками спустя эти старинные воззрения о родстве крови и океанской влаги перекочевали в оперу Н.А. Римского-Корсакова «Садко», в «Арию Варяжского гостя»: «От скал тех каменных у нас, варягов, кости, от той волны морской в нас кровь-руда пошла…»

Автор либретто подразумевал бродячий сюжет, сохраненный и русской традицией: в ряде списков стиха «Голубиной книги» (хотя и не во всех) на вопрос: «От чего кровь-руда наша?» – дается такое толкование: «Кровь-руда наша от черна моря».

«Плоть ее – суша, кости – ряды сгромоздившихся скал… связки – туфы; кровь ее – водные жилы; заключенное в сердце кровяное озеро – Океан; дыхание, приток и отток крови при биении пульса есть то же, что у Земли прилив и отлив моря, а теплота мировой души – огонь, разлитый в Земле», – писал уже Леонардо да Винчи о планете, повторяя по сути дела исконные воззрения многих культур о подобии мира и человеческого тела.

То есть морская вода – от крови Первосущества, а кровь людей – от воды морской. В жилах Земли и человека течет один и тот же напиток жизни и смерти. Все родственно всему.

«Вода, ты источник всех вещей и всякого бытия!» – сказано в одном индуистском тексте (Бхавишисттарапурана, 31, 14), обобщающем древнюю ведийскую традицию. Вода – первооснова и фундамент мира (Шатапатха-брахмана, VI, 8, 2, 2; XII, 5, 2, 14); принцип всякого произрастания (ibid., III, 6, 1, 7), эликсир бессмертия (ib., IV, 4, 3, 15), подобный амрите (ib., I, 9, 3, 7; XI, 5, 4, 5); она обеспечивает долголетие и порождающую способность, является принципом всякого исцеления (Ригведа, I, 23, 19 sq.; X, 19, 1 sq.)» (Элиаде, 1995, т. 1).

Мы не будем оригинальны, если напомним, что по своему составу морская вода очень схожа с соляным составом крови зверя и, разумеется, человека.

В 1897 г. Р. Квинтон предложил использовать морскую воду в качестве кровозамещающей жидкости, обосновав это схожестью соотношений и количеств ионов натрия, кальция и калия в крови млекопитающих и морской воде. Во времена Великой Отечественной войны русскими исследователями А. Бабкиным и В. Сосновским был предложен препарат морской воды для восполнения кровопотери раненых, который вошел в историю под названием раствора АМ-4 Бабского.

Давно известно также, что большинство эддических песен имеют магический, ритуальный характер и могут служить источником сведений о воззрении на мироустройство не только древних германцев, но и родственных им народов (пусть с известными дополнениями и оговорками).

О народившемся Хеймдалле сообщается так:

Взял силу земли он,

студеного моря

и силу кабаньей

жертвенной крови…

(«Песнь о Хюндле», 38;

пер. А. Корсуна).

Иначе говоря, Хеймдалля поили подобным удивительным напитком. По мнению комментатора М. И. Стеблин-Каменского, эта строфа содержит упоминание о типичном магическом обряде защиты от гибели с помощью земли, морской соли и крови вепря. Мы же допускаем, что «сила студеного моря» – это собственно его вода, подобная (родственная) крови. Действительно, если обратиться ко «Второй песне о Гудрун», то там написано следующее:

Гримхильд напиток

мне поднесла

терпкий, студеный,

чтоб горе забыла я:

сдобрен он был

силой земли,

холодной волной

и кровью вепря.

Были на роге

багряные руны —

что они значат,

прочесть не могла я:

вереска рыба,

Хаддинги края

несрезанный колос,

звериная пасть.

Были в той браге

многие беды,

листья и желудя

жженого пепел,

роса очага

и жертв требуха,

печень свиная,

свары гасящая.

(21–23; пер. А. Корсуна).

Итак, в брагу примешаны (в том числе) морская вода и кровь жертвенного животного. Они образуют целое, воссоединяясь в напитке жизни и смерти.

Но ведь это «дикие» скандинавы…

Однако, если верить свидетельству А. Фаминцына, славяне тоже не брезговали такого рода традиционными рецептами:

«…При разсмотренiи жертвенныхъ обрядовъ древнихъ славянъ, я указалъ на важное значенiе, которое приписывалось славянами-язычниками жертвенной крови. Болгары и ныне еще, когда колютъ барановъ въ Юрьевъ день, собираютъ истекающую изъ жертвеннаго животнаго кровь въ чашу и употребляютъ ее, какъ целительное средство. Жрецы балтiйскихъ славянъ пили жертвенную кровь, которая пробуждала въ нихъ даръ прорицанiя. На вкушенiе у русскихъ жертвенной крови намекаетъ митрополитъ Илларiонъ; кровью убитой на Рождество свиньи до сихъ поръ въ некоторыхъ местахъ Россiи брызгаютъ въ огонь, и ей приписывается способность изгонять нечистую силу изъ хлева. Такое же благотворное действiе приписывается и ныне еще крови петуха, закалываемаго латышами въ Усиньевъ день, изливаемой на овесъ или на косякъ двери въ конюшне. Съ такою же целью чехи въ страстной четвергъ (местами въ страстную пятницу или субботу) зарезываютъ двухъ молодыхъ голубей и кровь ихъ изливаютъ на приготовленныя для прочихъ голубей пшеничныя зерна. Голуби, поевшiе этихъ зеренъ, темъ предохраняются отъ всякихъ невзгодъ. У литовскихъ народовъ жрецъ (вуршкайтъ) возлагалъ руку на обреченное на закланiе жертвенное животное и, заколовъ его, собранную въ чашу кровь распрыскивалъ или окроплялъ ею присутствовавшихъ; остатокъ же крови последнiе делили между собой, и каждый окроплялъ ею у себя дома свою скотину» (Фаминцын, 1895, № 3. гл. 4).

Добавьте к этому уже изложенные выше представления о вине как о крови и о крови как о вине, которые, если дать себе труд изучить вопрос более внимательно, оказываются куда старше новозаветных преданий о Тайной Вечере. Выстраивается довольно логичная система координат мифического пространства, где «ортами» этого пространства являются: сок земли – ключевая (из-под земли бьющая) или морская влага, кровь-руда, струящаяся по жилам существа, и собственно хмельной напиток. С Этой стороны – напиток Жизни, а с Той стороны – напиток Смерти.

«И зеркало, и растопленный жир, масло, мед, и особенно вода в колодце представляют собой, согласно народным верованиям [сербов], границу между земным и потусторонним миром, этой и «той» жизнью, окно в иной мир» (Толстой, 2003, с. 457).

Подобно инъекции стволовых клеток человеку, продлевающий жизнь и омолаживающий организм божественный напиток (он же сок «запретного» плода с Древа Жизни) наполняет богов Силой.

Таким образом, напиток из меда или его аналог принадлежит одновременно и «верху», и «низу» или «то верху, то низу». Если громовник преимущественно поддерживает установленный в Мироздании порядок и следит за мерою справедливости, то обеспечивает этот порядок именно второй бог, подлинный владетель хмельного напитка – повелитель Иномирья. Право обладания напитком составляет предмет споров между богами. Напрашивается осторожное подозрение: уж не в этом ли сущность того спора, противоречия между Перуном и Велесом, в котором порою пытаются видеть «основной миф» славян?

В ранее опубликованных работах мы уже неоднократно высказывались в пользу той точки зрения, что основной миф должен «по факту» объяснять скорее космогонию, происхождение и устройство мира, а также причины появления и сущность человека. Согласитесь, предание о происхождении банального дождя, реконстрируемое в качестве упомянутой «грозовой основы» Ивановым и Топоровым, как-то не очень подходит на такую роль. Если же допустить, что спор идет о напитке жизни и смерти, «гаранте» бессмертия, то корни противоборства становятся куда более прозрачны. Спор из-за такого питья вполне достоен того, чтобы стать частью «основного мифа», не так ли?

Напомним: сохранившиеся у славян предания о появлении хмельного напитка чаще всего приписывают ему двойное происхождение – от апокрифических сотворцов Мира, то есть и от Бога, и от черта (в позднем варианте записи это горилка, секреты приготовления которой поведал людям черт, а Бог установил, что каждый сам выбирает меру, сколько пить). Это – дополнительное подтверждение нашим умозаключениям.

Священную жидкость похищают. В сущности, человек занимается тем же самым, таская мед у пчел (хотя едва ли стоит проводить прямые аналогии). Характерно, что медведь – «ведающий медом» зверь, по сути также его отбирающий у пчел, уносящий тела повешенных Яном Вышатичем волхвов с древа в Иной мир, отсылает нас к Лесному Хозяину, то есть навьему властителю Велесу (Гаврилов, Ермаков, 2009, с. 72—115).

Орел. Древнерусское изображение на роге из Княжьей могилы. Уж не «родственник» это орла из Эдды?

Можно размышлять, какое место в собственно предании при таком его прочтении займет некая божественная птица, будь то добывающий сому орел-Индра, Гаруда, что крадет амриту, Один, в обличье орла приносящий «мед поэзии», тот же Зевс, похищающий в образе орла виночерпия Ганимеда. Кстати, и Жар-птица русских сказок крадет молодильные яблоки из чудесного сада. В них можно, наверное, опознать далеких родственников греческих яблок из сада Гесперид. Яблок, даровавших бессмертие. Яблок, за которыми отправился сам Геракл (в некотором смысле «родственник» славянского Ярилы), совершая очередной подвиг.

Похищенную или иным способом добытую жидкость, которая, ко всему прочему, есть сок Мирового древа, используют для продления жизни, исцеления и достижения некоего особого состояния сознания, которое мы бы назвали экстатическим. Это состояние двойственно, на что указывает и возможность отравиться небесным медом. В том ли дело, что напиток богов не предназначен для людей? Однозначного ответа, увы, нет.

Допущенный к испитию священного напитка обретает бессмертие или второе рождение, мудрость и возможность прозревать сокрытое. Пить его можно лишь в строго определенных количествах и исключительно в рамках обряда, в ритуальных условиях, что и обеспечивало достойное посмертное бытие, скажем, у ариев. Само истасканное ныне «эзотериками» слово карма первоначально (в ведические времена) как раз и касалось только и исключительно сферы священного и лишь позднее было распространено на более широкую область (Элиаде, 2008).

Здесь следует вспомнить распространенное правило: если некий миф (предание, сказка) связан со смертью и возможностью нового рождения, то применительно к человеку он, скорее всего, каким-то образом будет описывать представления о переходной обрядности в широком смысле слова или детали соответствующих ритуальных действ (см. об этом, напр., ван Геннеп, 2002).

Вторая его «грань» неким образом будет отсылать нас к мифу о творении, ибо внутренний путь человека, рассматриваемый как цепочка посвящений (переходов), всегда возвращает нас к его рождению, а следовательно, к первоначальному моменту бытия Вселенной.

Уместно оговориться, что на значимость высказанной мысли указывает не только уже неоднократно упомянутый «котел перерождения»[69], который становится здесь в один ряд с котлами с кипящей водой и молоком русских сказок (где гибнет недостойный и преображается достойный). Многие довольно глубокие мистики позднего времени, такие, как, скажем, «последний алхимик» Р. Фулканелли (Фулканелли, 2008) или Ю. Эвола (Эвола, 2000), отмечали инициатический – то есть посвятительный – характер ряда алкогольных напитков (например, абсента).

Вопрос о переходной обрядности требует особого рассмотрения, а возможно, как таковой вообще не должен обсуждаться открыто – по крайней мере, в какой-то своей части. Тем более, когда речь касается столь деликатной темы, как путешествие Туда, в Иномирье, и Обратно.

Разрушение обычая

При Иване III в Московском княжестве право приготовления опьяняющих напитков полностью переходит в веденье казны. По княжескому указу корчмы открываются в городах только с ведома государева двора, а право на варку питейного меда остается только у монастырей. Монастырские меды, конечно, весьма славятся, в монастырях сохраняют древние способы их приготовления, но об обрядовом их предназначении уже говорить бессмысленно… Хотя сам факт передачи им такого права говорит, на наш взгляд, о многом. Начинается окончательное крушение древнего обычая.

Упомянутое только что слово «корчма», ныне безусловно связываемое с питейным заведением, общеславянское (вост. – слав. корчма, болг. кръчма, словен., чеш., слвц. krčma, польск. karczma, в. – луж. korčma, н. – луж. kjarcma и т. д.). Его первоначальное значение неясно. По мнению М. Фасмера, слово восходит к «промышлять мелочной торговлей, ростовщичеством». Кроме того, «Младенов (259) относит эти слова к болг. кръкам «шумно есть, пить», сербохорв. крчати «жужжать, ворчать», словен. – то же, чеш. krkati «отрыгивать» и сравнивает с образованием слова ведьма… Другие предполагают связь с корчага; ср. нем. Krug «кувшин» и «трактир» (Mi. EW 152; Брюкнер 220; KZ 48, 192). По мнению Потебни (РФВ 5, 143 и сл.), Желтова (ФЗ, 1876, вып. 2, стр. 67), Ягича (AfslPh 7, 484 и сл.), корчма, первонач. «хозяйство на раскорчеванном месте», от корч I. Желтов (там же) приводит выражение сидеть на корю (ср. корень)» (Фасмер).

Этимологическая справка приведена нами по той причине, что общеславянское распространение слова может подсказать два направления дальнейших поисков. Во-первых, оно дает пусть слабую, но надежду на прояснение того, когда происходит смена отношения к охмеляющим напиткам как к чему-то исключительно священному (невзирая на то, что, как мы видели ранее, собственно обычай сохранялся у русских крестьян до XX в.) и появляются общественные питейные заведения.

Во-вторых, возможно обратное. Если наши разыскания в области мифологии отчасти отражают истинное положение дел, – а мы осмеливаемся полагать, что так оно и есть на самом деле, – то понимание происхождения слова проливает свет на первоначальный статус такого заведения. Следовательно, дает новые штрихи к пониманию уклада жизни наших очень далеких предков.

С XVI–XVII вв. слово «корчма» в Московской Руси постепенно уходит из живого языка, его заменяет «кабак», происхождение которого тоже спорно, однако, по мнению большинства языковедов, нерусское. Кабак – питейное заведение, место казенной или откупной продажи спиртных напитков. Первый кабак появился в Москве в 50-х гг. XVI в., когда Иван IV Васильевич запретил продавать в Москве водку, а для опричников открыл это самое заведение. Все доходы от продажи хмельных напитков шли в казну. С 1555 г. кабаки стали появляться и в других городах, заменяя корчмы. В XVII в. было уже около тысячи. В 1746 г. они были переименованы в «питейные заведения», но название «кабак» приобрело нарицательное значение. В XIX в., после введения в 1863 г. государственной монополии на торговлю спиртным, словом «кабак» стали называть казенные винные лавки.

Главной причиной практически полного забвения обычая ритуальных пиров (по большому счету северорусские и вообще сельские братчины принимать во внимание бессмысленно – с учетом огромной территории всей страны) стала не борьба церкви с наследием язычества, но извечная проблема казны – нехватка средств. До этого времени, как свидетельствуют источники, пьянства у нас не знали…

В 1550 г., когда Ивану IV Васильевичу стукнуло 20 лет, его соседу, великому князю литовскому и королю польскому Сигизмунду II Августу, был подан трактат «О нравах татар, литовцев и москвитян». Автор Михалон Литвин свидетельствовал: «В Московии (Moscovia) же нигде нет кабаков. Посему если у какого-либо главы семьи найдут лишь каплю вина, то весь его дом разоряют, имущество изымают, семью и его соседей по деревне избивают, а его самого обрекают на пожизненное заключение. С соседями обходятся так сурово, поскольку [считается, что] они заражены этим общением и [являются] сообщниками страшного преступления. У нас же не столько власти (magistratus), сколько сама неумеренность или потасовка, возникшая во время пьянки, губят пьяниц. День [для них] начинается с питья огненной воды. «Вина, вина!» – кричат они еще в постели. Пьется потом эта вот отрава мужчинами, женщинами, юношами на улицах, площадях, по дорогам; а отравившись, они ничего после не могут делать, кроме как спать; а кто только пристрастился к этому злу, в том непрестанно растет желание пить. Ни иудеи (judaei), ни сарацины не допускают, чтобы кто-то из народа их погиб от бедности – такая любовь процветает среди них; ни один сарацин не смеет съесть ни кусочка пищи, прежде чем она не будет измельчена и смешана, чтобы каждому из присутствующих досталось равное ее количество. А так как москвитяне (Mosci) воздерживаются от пьянства, то города их славятся разными искусными мастерами; они, посылая нам деревянные ковши и посохи, помогающие при ходьбе немощным, старым, пьяным, [а также] чепраки, мечи, фалеры и разное вооружение, отбирают у нас золото…»(Литвин, 1994).

Увы, похоже, это – уже одно из последних свидетельств о выгодном отличии московитов от прочих народов по части злоупотребления алкоголем. 50-е годы XVI в. – это начало средневековой «эпохи перемен».

Былины сохранили еще одно слово, которое в ряде своих значений отсылает нас к древнейшим обычаям священной клятвы, «целовальник». Встречаемое в былинах, оно может указывать на время переработки первичного текста былин и закрепления его в том виде, как он дошел до нас[70]. Былинный содержатель кабака и продавец напитка целовали крест самому государю и обществу. Целование креста – христианское осмысление древних клятв на святилищах, на оружии и т. п., то есть с призыванием в свидетели чистоты своих намерений предметов с высоким сакральным статусом, а через них и богов.

К этому периоду нашей истории относится уже упоминавшийся «Стоглав»[71] – сборник постановлений церковно-земского собора, состоявшегося в 1551 г. в Москве. В самом же тексте памятника упоминаются и иные наименования: или «соборное уложение», или «царское» и «святительское уложение». Помимо митрополита и других иерархов церкви, руку к сборнику приложил сам Иван IV Васильевич (Емченко, 2000).

Текст «Стоглава» весьма интересен по многим причинам, а для нас сейчас важен тем, что, отталкиваясь от противного, то есть примечая все то, от чего предостерегает уложение, в тексте «Стоглава» можно найти множество недвусмысленных указаний на еще бытующую в народе вполне живую языческую традицию. Вот, например, свидетельство о том, что приносил народ в качестве треб по тому или иному жизненному поводу:

«Ответ о священном олтаре, ничтоже от брашен в жертвенник на не вносят. Глава 12. А в олтарь и в жертвенник по священным правилом пива и меду и квасу и браги и кутьи и хлеба и колачей и всякого брашна ни людских сокровищ не вносити, разве свещи и фимияна и служебного вина и просвиры и укропа и книг».

А вот очевидец перечисляет характерные как внутри монастырских стен, так и за их пределами напитки:

«Угощение гостя по старинному обычаю»: «По старине, когда на стол поставят есть, хозяюшка для прочищения глотки гостям по чарке водки, для лучшей кушать им охотки:» (лубок середины XVIII века)

«Глава 49… Братие, повинуйтесь наставником вашим и покоряйтесь, тии бо бдят о душах ваших, яко слово воздати хотяще, да с радостию cиe творят, а не воздыхающе. Такожде им духовным пастырем блюсти себе и всех о Христе братство от всякого зазора неподобного, наипачеже от пьянственнаго пития воздержатися. И во пьянство бы не упивалися, и горячего вина по монастырем не курити и не пити, и хмельного пития пив и медов не держати им. И пити квасы житные и медвяные, всякие кождо по своим обиходом, а от вин от фрянзских не возбраняются: нигде бо несть писано, что не пити вина, но токмо писано, не пити вина в пьянство. А еще где брящут фрязские вина, то в славу божию испиваю, а не в пиянство. Такоже и по особным монастырем и по девичим монастырем общим и особь сущим пьянственнаго хмельного пития не держати, а держати им квасы всякие по своим обиходом…»

Составители «Стоглава» сетуют:

«Вопрос 20. Да дети боярские и люди боярские и всякие бражники зернью играют и пропиваются. Ни службы служат, ни промышляют, и от них всякое зло чинится: крадут и разбивают и души губят. И то бы зло искоренити. И о том ответ. Благочестивому царю в царствующем граде Москве и по всем градом свою царскую заповедь учинити, чтобы дети боярские и люди боярские и всякие бражники зернью не играли и по корчмам не пили, и прочего зла не творили, и жили бы покрестьянски, и были бы довольни своими оброки».

В являющемся отчасти «восприемником» «Стоглава» Соборном уложении 1649 г. упоминаний о подобных языческих обычаях уже почти нет…

Рост производства и продажи напитков привел к распространению пьянства, и Иван IV Грозный под нажимом церкви принимает решение о запрещении продажи хмельных напитков, чтобы «не ключница водку бы делала».

Чугунную медаль «За пьянство», которую вручали пьяницам в знак общественного порицания, полагалось носить на шее (Государственный исторический музей)

Однако, как уже было сказано, для опричников и прочих служивых людей царь открывает особый дом на Балчуге, именуемый кабаком, где нередко в разгулах и попойках приближенных участвовал и сам Великий государь, «главный опричник» Всея Руси.

Доходы от кабака были внушительны, вследствие чего постоянно испытывавший нужду в деньгах царь принимает решение запретить крестьянам и посадским людям приготовлять домашнее хмельное питье и покупать напитки (в качестве «товара массового производства») только в царевых кабаках.

Иоганн Филипп Кильбургер оставил нам «Краткое известие о русской торговле, каким образом оная производилась чрез всю Руссию в 1674 году»:

«…О кабаках и ледниках. Все кабаки, винные, пивные и водочные кружала в пространном русском государстве принадлежат исключительно царю, и целовальники должны отдавать отчет приказу, называемым Большим приходом. От этого в кабаках редко находится хорошее пиво, и то продается дорого, хотя ячмень, солод и хмель дешевы. Но кабаков, как в Москве, так и в других городах и селениях, не слишком много.

Почти у всех, а особливо у крестьян, есть жидкий напиток, называемый квасом. Напиток сей, сколько мне известно, не варят, а мешают только ржаной солод с горячею водою; он всегда держится в открытой посуде, и вечером наливают в него опять столько, сколько выпито днем. Но ежели, наконец, он начнет делаться слишком жидким и слабым, то делают его снова и таким образом продолжают беспрестанно. Такой квас продается и в Москве на всех улицах.

Можно русских похвалить за то, что не токмо в кабаках, но и во всяком доме в городе есть ледники для прохлаждения напитков в летнее время. Это делается так: каждый год в марте месяце ледники набиваются льдом, после чего то место, где должно стоять питье, раскапывают надвое и льют воду, которая ночью замерзает, и место делается гладким и ровным. После чего на лед стелят солому, от чего он летом не так скоро тает, а бочки не так сильно портятся от сырости…» (Кильбургер, 1991, с. 361–362).

Собственно, с этого самого времени, когда, с одной стороны, происходит полное огосударствление производства хмельных напитков, а с другой – появляются способы надежного длительного хранения (и нарушается обычай календарного употребления) – питие как священная традиция в городских условиях (да и в большинстве сельских местностей) почти полностью утрачивает свой первоначальный смысл, превращаясь в пьянство, а доходы от налогов на алкоголь до сих пор составляют весьма существенную доходную статью государственного бюджета. Священный смысл хмельных напитков и искусство обращения с ними оказываются забыты…

О вреде пьянства

Борьба с избыточным употреблением спиртного велась не только на Руси издревле. Критически высказываются по этому поводу и античные авторы (Апулей), и средневековые хронисты. Неумеренное употребление алкоголя приводило к множеству бед.

Существенно любопытное обстоятельство: древнейшие сохранившиеся тексты, имеющие почти исключительно церковное происхождение, в общем-то, не несут резко христианских черт, за исключением минимально необходимых.

Скажем, «Слово о ХмелеКирилла, философа словенского» – древнерусские списки которого относятся к 70-м годам XV в. В нем пытливый читатель без особого труда может обнаружить характерное для древнейшего мифологического сознания отношение к Хмелю как к живому существу:

«Так говорит Хмель всякому человеку – и священникам, и князьям, и боярам, и слугам, и купцам, и богатым, и бедным, и женам также советует – не водитесь со мной, будете счастливы. Я же сильней всех плодов на земле, от корня сильного, от племени великого и многородного, мать же моя Богом создана. Ноги мои тонки, зато утроба ненасытна, руки же мои держат всю землю, а глава моя высокоумна – умом со мной никто не сравнится.

А кто подружится со мною и начнет любить меня, тотчас же того сделаю блудным, а Богу не молящимся, а в ночи не спящим, а на молитву не встающим. А как проснется он – стон и печаль ему наложу на сердце, а когда встанет он – с похмелья голова у него болит, а очи его света не видят, и ничто ему доброе на ум не идет, а есть не желает, жаждет и горит душа его, еще пить хочет. Да изопьет с похмелья чашу, и другую – а там и многие пьет, так напиваясь во все дни. И разбужу в нем похоти телесные, и потом ввергну его в бо€льшую погибель – град его или село опустошу, а самого по миру пущу, а детей его в рабство предам…» (Изборник, 1987, с. 248–249).

Является ли такое отношение просто литературным приемом, сказать затруднительно. Скорее всего, да, но чрезвычайно точно выбранным из многого числа с тем, чтобы соответствовать восприятию и представлениям будущих читателей «Слова…».

Кто будет с Хмелем водиться – станет опойцей. А опойцы в народном мифологическом сознании приравниваются к утопленникам, то есть тем, кто умер не своей смертью, по большому счету – к заложным покойникам, они обрекаются на скитания после смерти.

«Малорусы рассказывают следующую легенду [этнографическая запись 1869 года] о том, почему души опившихся вином поступают в полное распоряжение дьявола. Будто бы, когда Христос с апостолами ходил по земле, то они зашли в хату черта. Черт сейчас же стал их угощать горилкой, которой люди тогда еще совсем не знали. Апостолам Павлу и Петру понравилась горилка; когда черт подал им по две чарки, Павел сам попросил третью. Черт подал, а потом стал просить у апостола плату за третью чарку и взял шапку Павла. Денег ни у кого не оказалось. Тогда Христос сказал черту: «отдай шапку, а плата тебе будет другая: котори люди будут вмирати з горилки, тих души будут твои» (Зеленин, 1995, с. 47–48).

«Аз есть Хмель высокая голова более всех плодов земных» (лубок середины XVIII века)

Напомним, что, по представлению наших предков, покойники разделялись как бы на несколько «типов»:

– «родители» – «обычные» покойники, то есть люди, умершие естественной смертью в положенный срок и исполнившие в жизни все, что должны были исполнить;

– заложные покойники – люди, умершие насильственной смертью, раньше срока, или те, кто умер, имея какое-либо страстное, но не исполненное желание, а также «…нарушители норм общинной морали (изгои), или общавшиеся с нечистой силой (колдуны, знахари и т. д.), или иноверцы-иноплеменники». Позднее к таким покойникам стали относить умерших некрещеными. Также есть упоминания о том, что заложными покойниками становятся и старики, которые прожили на земле дольше, нежели положено, то есть «пережили свою душу».

Главное отличие заложных покойников от «родителей» в том, что первые остаются в близком людям мире или в «пограничном» мире на тот срок, который они изначально должны были прожить, то есть доживают свою «земную» жизнь (Бойко, 2008, с. 90—115).

Ссылаясь на этнографические записи 1880-х гг., Д.К. Зеленин пересказывает еще ряд поверий. Так, во Владимирской губернии верили, что «опойцы служат вместо лошадей чертям в их беспрестанных поездках по белу свету. В Шацком уезде Тамбовской губернии на том месте, где когда-то хоронили опойцев и удавленников, теперь видят какие-то горящие свечи. Там же видят «лукавых духов», со свистом ездящих ночью на опойцах и удавленниках, как на своих рабах… и т. д.[72] В Пензенской и Саратовской губерниях верили, что если на православных кладбищах бывают похоронены опойцы – это приводит к засухе, чтобы не гневить Землю, которая не принимает такого покойника – его надо вырыть и снести либо в лес, либо в болото. Для вызывания дождя могли и обливать могилы заложных покойников водой (что вызывает некоторые ассоциации с собственно реконструируемым мифом» (Зеленин, 1995, с. 55–56, 100, 113).

«Аз есть Хмель высокая голова более всех плодов земных» (лубок середины XVIII века). Фрагмент

Неудивительно, что издревле изыскивались всевозможные способы убережения человека от лап зеленого змия. В ход шло и лечение травами[73], и заклинанья с заговорами от запоя и похмелья, и самого предмета пития. Обратим внимание на то, что к вину и хмелю неведомые составители текстов вновь обращаются словно бы к живым существам:

«207. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. Хмель и вино, отступись от раба Божия (имя рек) в темные леса, где люди не ходят, и кони не бродят, и птица не летает. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа (дважды). Хмель и вино, выходи на быстру воду, по которой воды люди не ездят, от раба Божия (имя рек); хмель и вино, пойди на буйные ветры – которой ветер по дальности ходит. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа (дважды). Зайди это вино за холмы и горы. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Привяжись к лихому человеку, который на (имя рек) лихо думает, к тому привяжись, который добра не сделает, от меня вовеки отвяжись. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

208. Господине есть Хмель, буйная голова, не вейся вниз головою, вейся в посолонь по ***, а яз тебя не знаю, где ты живешь; поверх сыра древа влези к своему господину в медныя бочки и пивныя. Как не жить на огне, так на сем человеце лихия словеса (имя рек)! Аще изопъешь чашу сию, доколе мои словеса из меня сии изошли, из его раба Божия (имя рек), похмелье! Господине Хмель, как царь сядет на царствии своем, тако и ты сяди на месте своем, где родился» (Майков, 1998б).

24. Ты, небо, слышишь, ты, небо, видишь, что я хочу делать над телом раба, такого-то. Тело Маерена, печень тезе. Звезды вы ясные, сойдите в чашу брачную; а в моей чаше вода из загорного студенца. Месяц ты красный, сойди в мою клеть; а в моей клети ни дна, ни покрышки. Солнышко ты привольное, взойди на мой двор; а на моем дворе ни людей, ни зверей. Звезды, уймите раба такого-то от вина; месяц, отврати раба такого-то от вина; солнышко, усмири раба такого-то от вина. Слово мое крепко!» (Сахаров, 1885).

В анонимном бестселлере начала XX в. «Чародейство, волшебство, знахарство и все русские народные заговоры» можно отыскать еще пару-тройку образчиков магических текстов «от вина», сопровождаемых пошаговыми инструкциями по избавлению от алкогольной зависимости. Прежде чем произносить следующий заговор, пьющему предписывалось сходить в баню, переменить белье, несколько дней поститься, а потом произнести:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Вино и хмель! Отступитесь от меня, раба Божьего (имя), на все времена, до гробовой доски. Сгинь от меня, всякое желание к вину и ко всем спиртным напиткам. Уйди от меня, пьянство, в дремучий лес, где живут только лютые звери, да черные птицы. Возьми ты, ветер буйный, от меня желание и страсть пагубную к вину и отнеси ты ее за синее море, к злым людям и лихим человекам. Привяжись ты, моя страсть, к лихому человеку, который не делает людям добра, а приносит зло, как проклятое вино-зелье. Отвяжись и изыди от меня навсегда на все время моего живота. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь» (Чародейство. Волшебство…, 1998, с. 55–56).

Там же можно прочитать и весьма стародавний, судя по упомянутым персонажам, заговор:

«Заря-заряница, всем зорям царица, ясен месяц, светлые звезды, возьмите от меня (имя) бездремотницу и бессонницу и отнесите в море кипучее, в бездну шипящую, в смолу кипящую, в тьму преисподнюю. Явись ко мне, мирный сон, в виде красной девицы и ясного солнышка и возьми от меня силу страстную, желание пагубное, и дай мне, рабу (имя), просветление и отрезвление, и избави меня от пагубной привычки – пьянства.

К концу XIX – началу XX века проблема алкоголизма в обществе уже встает весьма остро. В стране ширилось общественное движение против пьянства, прекрасным образцом которого может служить вот такой сборник арифметических задач антиалкогольной направленности, плод совместных усилий врача и педагога (выпущен в 1914 году)

Вырви с корнем все это из сердца моего и брось на дно пропасти, а меня спаси, погибающего, от хмеля проклятого, зелья сатанинского. Я хочу, я желаю не пить больше ни вина, ни пива, ни всяких других пьяных напитков.

Сохраните и спасите меня от этого, духи светлые и разумные! Прошу, молю исполнить желание мое! Укрепите, духи добрые, мое сердце, дайте мне силу и волю бросить и растопить змея-горыныча, как самого мерзкого, противного, ненавистного, злющего, проклятого гада! Я раб, (имя), хочу исполнить завет предков: быть сильным и трезвым, трудолюбивым и прилежным отныне и до века (приписка: этот заговор арабский)».

«Во имя О. и С. и Св. Д. аминь. Хмель и вино отступись отъ раба б. N. въ темные леса, где люди не ходятъ и кони не бродятъ, и птица не летаетъ.

Во имя О. и С. и Св. Д. (дважды). Хмель и вино, выходи на быструю воду, на которой воды люди не ездятъ; отъ раба б. N. хмель и вино поди на буйные ветры, которой ветеръ по дальности ходитъ. Во имя О. и С. и Св. Д. (дважды), зайди это вино за холмы горы. Во имя О. и С. и Св. Д., привяжись къ лихому человеку, который на N. лихо думаетъ, къ тому привяжись, которой добра не сделаетъ, отъ меня во веки отвяжись. Во имя О. и С. и Св. Д. аминь. (Выписано изъ старинной рукописи въ с. Ворзогорахъ, Онежск. у. – От пьянства, № 82» (Ефименко, 1878, с. 215).

Естественно, пьянство имеет по большей части хорошо известные социальные корни, в первую очередь, общую неустроенность быта, неуверенность в завтрашнем дне и т. д. Они хорошо изучены. Совершенно очевидно также, что работающий, занятый делом человек в подавляющем большинстве случаев окажется неподвластен недугу алкоголизма, хотя бы просто потому, что ему некогда «расслабляться».

Алкогольная зависимость распространена гораздо шире, нежели порою думают. Ужасающее число людей, вполне умеренно выпивающих или по нынешним почти не пьющих, с медицинской точки зрения являются больными. Мы не ставим перед собою задачу подробно рассматривать этот вопрос, однако провели соответствующие консультации с профессиональными наркологами. Выводы достаточно грустные.

Для пьянства есть такие поводы:

Поминки, праздник, встреча, проводы,

Крестины, свадьбы и развод,

Мороз, охота, Новый год,

Выздоровленье, новоселье,

Печаль, раскаянье, веселье,

Успех, награда, новый чин,

И просто пьянство – без причин!

(Пер. С. Я. Маршака).

Подведение итогов

У различных народов место средства, облегчающего (обеспечивающего) общение с богами или духами, занимали разные природные вещества или психотехники. По неким причинам у индоевропейцев таким средством стали алкогольные напитки.

Алкоголь – и, соответственно, алкогольсодержащие напитки в разных своих воплощениях – первоначально являлся средством вхождения в измененные состояния сознания. Скорее всего, он был открыт довольно рано, ибо достаточно просто оставить на несколько дней, скажем, болтанку из зерен, чтобы началось брожение. Само брожение уподоблялось некоему таинственному превращению. Как и многим другим явлениям и процессам, ему были найдены символические подобия, описанные образным языком мифа.

Способность мифа описать через ряды подобий совершенно несвязанные, казалось бы, вещи и выявить скрытые связи между ними поразительна. Так произошло и с хмельным питьем.

Вполне естественно, что у разных родственных народов преимущество отдавалось разным исходным продуктам, однако мед и вьющееся растение (виноград, хмель) заняли в этом ряду особое место.

Почитание их восходит к достаточно древним временам и в доступных нам проявлениях сохраняет черты разных общественных укладов.

По мере забвения обычая он видоизменяется настолько, что его сокровенный смысл оказывается почти совершенно забытым, настолько, что исследователи индоевропейских древностей полагают предание полностью утраченным.

Скорее всего, полностью восстановить такой миф и в самом деле невозможно. Однако с высокой степенью достоверности можно выделить основные черты такого мифа:

Хмельной напиток есть земное воплощение той Первичной воды, которая была «до появления всего». Он содержит в себе качества живой и мертвой воды, каждая из которых способна к превращениям в свою противоположность. Он омывает мир, являясь соком Мирового древа. Он служит питьем (пищей) богов, и тот, кто владеет им, способен узреть невидимое и постигать неизвестное.

Именно совокупность перечисленных обстоятельств приводит к тому, что за обладание таким напитком идет непрерывная борьба между богами Нижнего мира, которые некогда и открыли этот напиток, и между богами Верхнего мира, которые неким образом стремятся сами получить право распределять его.

Сам напиток хранится в сосуде, который может быть понят как своеобразная «модель» Вселенной и на высшем уровне есть сама Вселенная. Сосуд может быть рассмотрен также как «идеальный» человек, или первочеловек. Поэтому в том числе сосуд (котел, чаша и т. п.) является сосудом перерождения, имеющим важное значение для посвятительных действий.

* * *

Однако это – идеал. Древнейший образ, восходящий к незапамятным временам.

Действительность куда печальнее. Предание утрачено, миф забыт. Алкоголь стал обыденностью, ядом. Он перестал быть средством, открывающим видение иных миров, – разве только в переносном значении. Если еще совсем недавно, что называется в этнографической бытности, люди продолжали помнить, что готовить его надлежит с соблюдением множества ритуальных правил, пить можно только в определенные дни, то сегодня выпивка «с устатку», «в честь получки» и «просто пьянство – без причин», увы, мало кого удивляют.

Наблюдения за людьми, которые считают себя последователями живой изначальной традиции, также зачастую не радуют. Они лишены многих подлинно традиционных черт и качеств, рассматривать которые сейчас нет нужды. Здесь стоит лишь заметить, что наиболее ярки две крайности.

Первая – непременное стремление напиться допьяна, при этом и праздник-то воспринимается не как священнодействие, которое необходимо для дальнейшего существования мира в целом (а это важнейшая черта собственно традиционных языческих праздников!), а как повод «потусоваться», похвастаться новыми нарядами и славно гульнуть. К нашему глубокому сожалению, такое приходилось видеть не раз и даже не два.

Другая крайность – опирающееся на слабое знание или сознательное искажение древнейших мифов утверждение, что и будни, и праздники должны проходить в неизбывной и непременной трезвости. Мол, древние славяно-арии (или еще как-нибудь в том же духе) были сплошными трезвенниками и, до кучи, вегетарианцами. А споили великих их наследников… понятно кто.

На деле и то, и другое глупость. Можно фальсифицировать один миф. Ну, два. Однако когда мы встречаем и в мифологии, и в фольклоре, и в письменных источниках множество свидетельств, которые при их сравнительном анализе заставляют сделать совершенно определенные выводы, обе крайности становятся не просто смешны. Они могут быть расценены лишь как искажения древнейшего, изначального обычая. Следовательно, не имеют с традицией ничего общего.

Традиция не в том, чтобы напиться допьяна, а выпить – в строго определенных случаях и совершенно определенного питья довольно много. Но не ради пьянства, а ради того, что этого требует предание. Обычай. Скажем, поминальные праздники славян требуют выпивать лишь строго определенное число стопок. И каждая из них исполнена глубокого смысла, даже если он не всегда нам сегодня ясен. То же касается всех прочих ситуаций. Значит ли это, что надо пить по любому поводу? Нет, ни в коем случае!

Пьянство чаще всего есть не что иное, как способ бегства. Бегства от собственной слабости… чтобы стать еще более слабым. И как ни посмотри, сколь бы оправданий из истории ни привлекай, таковым оно и останется. Неважно, сколь грамотно напившийся будет «лечиться» наутро.

Пытаясь рассматривать употребление спиртного с точки зрения традиции, мы даже рискнем высказать предположение, что напивание допьяна может иметь двоякую природу. Отчасти оно родственно, надо думать, перееданию после удачной охоты – неизвестно, когда еще удастся так поесть (а обжорство на праздники также имеет в первую очередь заклинательный смысл)… С другой стороны, избыточное употребление спиртного стоит расценивать как признак начала забвения обычая.

Приложение 1

Повесть о бражнике како вниде в рай (XVII в.)[74]

Устоявшийся взгляд на «Повесть о бражнике» таков: «В повести использован популярный сюжет о мельнике или крестьянине, который спорит со стражником у ворот Царства Небесного. По построению это типичная новелла, состоящая из ряда анекдотов, объединенных общим персонажем – бражником, «толкущимся» у врат рая. Анекдотически неожиданна концовка, в которой герой еще раз посрамил недалеких обитателей рая, «не умеющих говорить с бражником, не токмо что с трезвым».

Тема пьянства широко представлена в древнерусских обличениях, прозаических и стихотворных. «Пьяницы не наследят царства небесного» – лейтмотив церковных обличений. Повесть о бражнике в сатирической форме опровергает этот тезис, считая бражника менее греховным, чем апостолы, ветхозаветные цари Давид и Соломон и даже святой Николай, культ которого в Древней Руси был настолько распространен, что приезжие иноземцы иногда называли его «русским богом».

Мы же осмелимся предложить прочтение этого текста и как память об истинном предназначении хмельных напитков. В самом деле, с такой точки зрения текст можно понимать не просто как сатиру, скорее как скоморошину, спрятавшую в забавную притчу память о том, для чего на самом деле служило хмельное.

Бысть неки бражник, и зело много вина пил во вся дни живота своего, а всяким ковшом господа бога прославлял, и чясто в нощи богу молился. И повеле господь взять бражников душу, и постави ю у врат святаго рая божия, а сам ангел и прочь пошел.

Бражник же начя у врат рая толкатися, и приде ко вратам верховный апостол Петр, и вопроси: «Кто есть толкущися у врат рая?» Он же рече: «Аз есмь грешны человек бражник, хоп с вами в раю пребыти». Петр рече: «Бражником зде не входимо!» И рече бражник: «Кто ты еси тамо? Глас твой слышу, а имени твоего не ведаю». Он же рече: «Аз есть Петр апостол». Слышав сия, бражник рече: «А ты помниши ли, Петре, егда Христа взяли на распятие, и ты тогда трижды отрекся еси от Христа? О чем ты в раю живеши?» Петр же отъиде прочь посрамлен.

Бражник же начя еще у врат рая толкатися. И приде ко вратом Павел апостол, и рече: «Кто есть у врат рая толкаетца?» – «Аз есть бражник, хощу с вами в раю пребывати». Отвеща Павел: «Бражником зде не входимо!» Бражник рече: «Кто еси ты, господине? Глас твой слышу, а имени твоего не вем». – «Аз есть Павел апостол». Бражник рече: «Ты еси Павел! Помниш ли, егда ты первомученика Стефана камением побил? Аз, бражник, никово не убил!» И Павел апостол отъиде прочь.

Бражник же еще начя у врат толкатися. И приде ко вратом рая царь Давыд: «Кто есть у врат толкаетца?» – «Аз есть бражник, хощу с вами в раю пребыти». Давыд рече: «Бражником зде не входимо!» И рече бражник: «Господине, глас твой слышу, а в очи тебя не вижу, имени твоего не вем». – «Аз есть царь Давыд». И рече бражник: «Помниши ли ты, царь Давыд, егда слугу своего Урию послал на службу и веле ево убити, а жену ево взял к себе на постелю? И ты в раю живеши, а меня в рай не пущаеши!» И царь Давыд отъиде прочь посрамлен.

Бражник начя у врат рая толкатися. И приде ко вратом царь Соломон: «Кто есть толкаетца у врат рая?» – «Аз есть бражник, хощу с вами в раю быти». Рече царь: «Бражником зде не входимо!» Бражник рече: «Кто еси ты? Глас твой слышу, а имени твоего не вем». – «Аз есмь царь Соломон». Отвещав бражник: «Ты еси Соломон! Егда ты был во аде, и тебя хотел господь бог оставити во аде, и ты возопил: господи боже мой, да вознесетца рука твоя, не забуди убогих своих до конца! А се еще жены послушал, идолом поклонился, оставя бога жива, и четыредесятьлет работал еси им! А я, бражник, никому не поклонился, кроме господа бога своего. О чем ты в рай вшел?» И царь Соломон отъиде прочь посрамлен.

Бражник же начя у врат рая толкатися. И приде ко вратом святитель Никола: «Кто есть толкущися у врат рая?» – «Аз есть бражник, хощу с вами в раю во царствие внити». Рече Никола: «Бражником зде не входимо в рай! Им есть мука вечная и тартар неисповедим!» Бражник рече: «Зане глас твой слышу, а имени твоего не знаю, кто еси ты?» Рече Никола: «Аз есть Николай». Слышав сия бражник, рече: «Ты еси Николай! И помниш ли: егда святи отцы были на вселенском соборе и обличили еретиков, и ты тогда дерзнул рукою на Ария безумнаго? Святителем не подобает рукою дерзку быти. В законе пишет: не уби, а ты убил рукою Ария треклятаго!» Николай, сия слышав, отъиде прочь.

Бражник же еще начя у врат рая толкатися. И приде ко вратом Иоанн Богослов, друг Христов, и рече: «Кто у врат рая толкаетца?» – «Аз есть бражник, хощу с вами в раю быти». Отвещав Иоанн Богослов: «Бражником есть не наследимо царство небесное, но уготованна им мука вечная, что бражником отнюдь не входимо в рай!» Рече ему бражник: «Кто есть тамо? Зане глас твой слышу, а имени твоего не знаю». – «Аз есть Иоанн Богослов». Рече бражник: «А вы с Лукою написали во Евангели: друг друга любяй. А бог всех любит, а вы пришельца ненавидите, а вы меня ненавидите. Иоанне Богослове! Либо руки своея отпишись, либо слова отопрись!» Иоанн Богослов рече: «Ты еси наш человек, бражник! Вниди к нам в рай». И отверзе ему врата.

Бражник же вниде в рай и сел в лутчем месте. Святи отцы почяли глаголати: «Почто ты, бражник, вниде в рай и еще сел в лутчем месте? Мы к сему месту не мало приступити смели». Отвеща им бражник: «Святи отцы! Не умеете вы говорить з бражником, не токмо что с трезвым!»

И рекоша вси святии отцы: «Буди благословен ты, бражник, тем местом во веки веков». Аминь.

Приложение 2

Некоторые традиционные способы приготовления хмельного

Будет правильно начать описание ряда способов с фрагмента фундаментального труда Д. К. Зеленина «Восточнославянская этнография» (1991, C. 153–155)[75].

«52. Из напитков надо сказать в первую очередь о тех, которые дает сама природа. Мы имеем в виду не простую воду, а весенний березовый сок (березовицу, березовку). Добыча этого сока известна всем восточным славянам, причем пьют его не только свежим, но и кислым, в виде кваса. Севернорусские заквашивают такой березовый квас солодом (так называемое сусло), пивной гущей; украинцы – воском (сотами без меда), сушеным горохом или горячим ржаным хлебом; белорусы – тоже воском, солодом, проросшими бобами и дубовыми щепками…

<…> Самым распространенным повседневным напитком восточных славян является квас (рус. квас, суровец, сыровец; укр. квас, сирiвець; белорус. квас). Известны три вида хлебного кваса: из муки, из черствого хлеба и из солода. У севернорусских Вологодской губ. распространен особый напиток, называемый сулой, который делают из овсяной муки, смешанной с водой. Эта жидкая болтушка может остаться пресной, и это еще не квас. Если же такую болтушку из ячменной муки или ячменных отрубей заквасить тестом из квашни, то получается настоящий квас. Он беловатый, и русские иногда называют его белый квас, а также житный квас, суровец, сыровец.

Оба последних названия объясняют теперь тем, что такой мучной квас, в отличие от солодового, не варят. Этот старейший сорт кваса не только из ячменной, но и из овсяной и ржаной муки был известен всем восточным славянам, однако теперь его делают редко: его вытеснили лучшие, более вкусные и питательные сорта кваса. Русские же употребляют этот квас наряду с солодовым, поскольку солод не всегда есть в доме и его нельзя приготовить быстро, даже имея все необходимое для этого.

Способы приготовления кваса из сухарей не всегда одинаковы. В некоторых случаях сухари делают из пресного теста. Этот способ распространен у украинцев, которые пекут пресное тесто из ржаных отрубей и потом сушат из него сухари. Эти сухари заливают в бочке кипятком и в течение 6 часов солодят. Затем эту жидкость размешивают, нередко добавляют ржаную муку, заквашивают тестом из квашни и на 24 часа оставляют бродить. Когда такой сирiвець забродит, его разбавляют холодной водой и, прежде чем пить, дают ему некоторое время постоять. Однако этот напиток украинцы чаще употребляют для приготовления различных блюд, особенно борща летом, когда нет свекольного кваса. При другом способе приготовления сухарного кваса сухари делают из кислого или солодового теста. Хлебцы, из которых сушат эти сухари, имеют особое название – квасники. Такой квас на квасниках широко распространен у белорусов и южнорусских. Белорусы замешивают густое тесто из ржаной муки, оставляют его на два-три дня и затем пекут из него хлеб. Этот хлеб ломают на куски и сушат из них сухари. Сухари кладут в бочонок с холодной водой, иногда в мешке. Через неделю квас, сделанный из квасников, готов. Иногда в него добавляют мед или воск… Севернорусское население Сибири иногда варит из квасников пиво.

При изготовлении перечисленных сортов кваса солод как особый компонент еще не используется. Солодовый квас, который больше распространен у севернорусских, в сущности, не что иное, как жидкое пиво. Солод, иногда смешанный с мукой или ячменными отрубями, заливают горшком горячей воды, варят и затем ставят на ночь в вытопленную печь. Жидкость, полученную таким способом, севернорусские называют приголовок. Ее, нередко вместе с горшком, опускают в кадку с холодной водой, где он быстро начинает бродить. По окончании брожения квас процеживают через редкое сито, ставят в погреб и затем пьют.

Солод (севрус. роща) обычно делают из ячменя или ржи. Мешки с зерном погружают в реку или в озеро, где они мокнут в течение двух недель; иногда их замачивают в кадках. Вымоченное зерно рассыпают на соломе на гумне, в риге или же в сарае. Там, прикрытое соломой, оно начинает в темноте прорастать. Когда ростки достигают размеров «пчелиной лапки», зерно сгребают в большую кучу и кладут на нее различный груз – гнет.

После этого зерно сушат в доме на печи или даже в печи риги. Высушенное зерно мелят (не очень тонко), иногда добавляя высушенный овес.

Восточные славяне делают с солодом три разных напитка: уже описанный солодовый квас, пиво и брагу.

Последняя иногда отличается своим составом от других напитков. Севернорусские варят брагу из овсяной муки со сравнительно небольшим количеством солода, и напиток обычно белого цвета; поэтому его называют белая брага, бражка. Бражку часто пьют горячей, так как от холодной не так быстро хмелеют. Украинцы варят брагу из ячменного солода; ячменный солод ошпаривают кипятком, затем оставляют на 8 часов солодиться, разводят холодной водой и процеживают через сито. Кое-где брагой называют также обыкновенное пиво без хмеля.

В общем, три этих солодовых напитка отличаются друг от друга только более или менее сложным способом приготовления».

Точно так же и искусство варения медов, невзирая на ограничения и запреты, все же не кануло в безвестие. В поваренных книгах, например, XIX в. их приведено немало, что заставляет усомниться в полном исчезновении обычая медоварения в повседневном быту. Естественно, они становятся мирскими напитками, причем довольно редкими, но это уже другой вопрос.

Вот краткое описание процесса варки.

Он носил название «медостав». Так же именовали и людей, которые им занимались.

Сначала соты разводили теплой водой и процеживали для удаления остатков воска. В процеженную смесь добавляли хмель (полведра на пуд меда) и медленно упаривали (то есть доводили до кипения, но не кипятили) так, чтобы ушла половина влаги. Остаток переливали в медную посуду, остужали и бросали ржаной хлеб, смазанный патокой и дрожжами.

Здесь следует пояснить одну тонкость.

Большая советская энциклопедия указывает, что «патока – сахаристый продукт, получаемый осахариванием (гидролизом) крахмала (главным образом картофельного и маисового), разбавленными кислотами или ферментами с последующим фильтрованием и увариванием сиропа. П. – смесь растворенных в воде глюкозы, олигосахаров и декстринов (содержание сухих веществ около 80 %). Чистая П. почти прозрачна и бесцветна. П. обладает способностью повышать растворимость сахарозы – задерживать ее кристаллизацию, что обусловливает широкое применение ее в кондитерской промышленности, например при производстве карамели; в консервной промышленности – для приготовления варенья и джемов (с целью придания сиропу большей вязкости), а также для улучшения вкусовых качеств; в хлебопечении – для производства некоторых сортов хлеба, в том числе „орловского“».

Однако в словаре В.И. Даля патока «ж. полужидкость, отекающая с чего; медовая слеза или самотек, мед нетопленый, чистый, сам стекающий с сотов».

Осмелимся предположить, что именно медовую патоку, то есть незагустевший мед, а не «продукт осахаривания крахмала», и использовали для приготовления питейных медов.

В любом случае начавшую бродить смесь сливали в бочки, которые плотно укупоривали и спускали в ледник. В леднике мед выстаивался, иногда годами. Известно, что в меды добавляли пряности, ягодные соки, взвары…

«Великолепный и очень вкусный мед они варят из малины, ежевики, вишен и др. Малинный мед казался нам приятнее всех других по своему запаху и вкусу. Меня учили варить его следующим образом. Прежде всего спелая малина кладется в бочку, на нее наливают воды и оставляют в таком состоянии день или два, пока вкус и краска не перейдут с малины на воду, затем эту воду сливают с малины и примешивают к ней чистого, или отделенного от воска, пчелиного меду, считая на кувшин пчелиного меду 2 или 3 кувшина воды, смотря по тону, предпочитают ли сладкий или крепкий мед. Затем бросают сюда кусочек пожаренного хлеба, на который намазано нежных и верхних дрожжей, когда начнется брожение, хлеб вынимается, чтобы мед не получил его вкуса, а затем дают бродить еще 4 или 5 дней. Некоторые, желая придать меду вкус и запах пряностей, вешают в бочку завернутые в лоскутах материи гвоздику, кардамон и корицу» (Олеарий).

Оставлять мед в теплом месте дольше недели-полутора не стоит. Его следует сцедить, отделив от дрожжей сколь возможно тщательнее, а уже потом он «дойдет» сам.

Мед могли залить в осмоленные бочонки и закопать в землю. Такой ставленный мед получался особенно крепким.

Обычай различает три вида ставленных медов: простой, хмельный и поддельный. Первый делали без добавки хмеля, и он считался созревшим лишь после… пятнадцать лет выстаивания. Его выдерживали не менее восьми лет, но совсем правильным признавали примерно к сорока годам. Мед хмельный вызревал от трех («молодой») до десяти лет. Удивительное терпение, надо признать, было у предков! Авторам, признаться, хватало выдержки не более полутора лет…

Поддельным называли, вопреки современному смыслу слова, мед с добавкой пряностей, чаще всего – имбиря, корицы, гвоздики. Однако наибольшее распространение употребление вкусо-ароматических добавок получило с развитием медоварения.

Как уже было сказано, медоварение развивается, как полагают исследователи, примерно в конце XI в. Его появление вызвано именно доступностью, поскольку готовился такой напиток сравнительно быстро, был более экономичен. Такие меды получили название «вареных» или «сытных» (от «сыто»). А вот слово «медовуха» – как бы ни старались сейчас отдельные «национально ориентированные бизнесмены» убедить в обратном – в русском языке отсутствует. Оно появилось… только в советское время.

Сытные меды готовили уже с добавлением воды. Для этого вначале варили сыто: полуторное (на одну часть меда полчасти воды), двойное (мед пополам с водой), тройное (одна часть меда и две части воды) и так далее. Полученную смесь доводили до кипения, порою даже кипятили, добавляли пряности, фрукты, ягоды, иногда овощи (сельдерей). Когда сыто остывало, в него добавляли закваску. После окончания брожения, осветления и отстаивания сытный мед можно было пить сразу или после определенной выдержки.

Кипячение разбавленного водой меда ускоряло брожение и созревание напитка, а сырой мед, даже смешанный с соком, но неразведенный, бродил и вызревал очень медленно. Причиною тому – высокое содержание сахаров (60–80 %) и белковых веществ (до 1,5 %). Правда, и результат, надо признаться, получается удивительный.

Вот несколько не очень сложных рецептов вареных медов, собранных нами из разных источников и частично опробованных на собственном опыте.

Вареные меды быстрого приготовления

Мед литовский. К одной части меда добавляют 0,5 части воды. Во время варки на 100 л раствора всыпают 150 г можжевеловых ягод и 100 г цветков сирени.

Мед каштелянский. Мед и воду берут поровну. В конце варки на каждые 100 л напитка опускают в мешочках 100 г шишек хмеля, 3 стручка ванили, 2 крупных сельдерея. Сбраживают на пивных дрожжах.

Бернардинский мед. К одной части меда добавляют 2 части воды. Во время варки на каждые 100 л смеси потребуется 50 г хмеля, 50 г фиалкового корня, 2 капли розового масла или 50 г сушеных лепестков роз.

Вот один из несложных способов приготовления русского меда. Примерно килограмм с четвертью меда залить восемью литрами кипящей воды и оставить на сутки. Затем повторно довести до кипения и варить один час. Добавить горсть хмеля, вновь вскипятить, после чего не более получаса варить на медленном огне. После остывания слить в посуду с плотной крышкой и выбраживать не менее двух недель. При необходимости добавить дрожжи. По прошествии времени разлить в бутылки с плотными крышками и дать дозреть в холодном месте не менее трех месяцев.

Несколько быстрее зреет так называемый скандинавский мед (надо думать, бывший в ходу и на Руси). На килограмм меда нужно примерно две горсти хмеля и восемь литров воды. Мед и хмель добавляют в кипящую воду. Смесь вываривают на грани кипения примерно полчаса.

Затем остужают до комнатной температуры и процеживают. Добавляют дрожжи. На две недели оставляют в теплом месте, после чего разливают в тару и оставляют в холоде.

Вареные меды выбраживают около двух недель в тепле, после чего фильтруют и оставляют «доходить» в холодном месте.

При всей кажущейся простоте приготовления варка меда требует тщательности соблюдения пропорций и подбора исходного сырья. Ход первичного сбраживания меда сильно зависит от его качества. По нашему опыту, для вкусных «торжественных» напитков лучше всего использовать не абстрактные цветочные, а гречишный, донниковый или иные меды.

Минимальный срок выбраживания – один месяц.

При приобретении меда следите за его качеством. Сегодня можно найти немало сведений о способах проверки меда на «балованность». Добавлять сахар нельзя!

Если нужен изысканный мед, воду можно заменить соками. Как правило, соки используют вместо воды или, по крайней необходимости, разбавляют их водой в соотношении один к двум, не более. Внимание: сахаросодержащие соки для варки меда не подходят! Вы только испортите вкус напитка. Соотношение меда и сока несколько иное, чем меда и воды – приблизительно один к трем.

По возможности не используйте для варки алюминиевую посуду, дабы не испортить и мед, и кастрюлю. Лучше всего – керамическая, эмалированная или, на худой конец, стальная. В отличие от пива, с медом прекрасно сочетаются обычные хлебопекарные дрожжи.

Сырые меды быстрого приготовления

Медовуха (конечно, вещь отнюдь не традиционная, но…). На ведро кипяченой воды комнатной температуры берут 3–3,35 кг меда, 120–150 г хмеля, 200 г дрожжей. После сбраживания содержимое фильтруют, охлаждают и выдерживают 1,5–2 месяца. Хранят в прохладном месте.

Или… Один стакан меда (вместе с сотами) разводят 5 л охлажденной кипяченой воды и сливают в небольшой бочонок. Добавляют дрожжи, разведенные в теплой воде, хорошо перемешивают. Выдерживают в прохладном месте 6–8 дней.

Ныне можно без особых хлопот приобрести и домашние пивные заводы с сырьем, но все-таки… все-таки, когда делаешь сам, от начала до конца, и вкус другой, и ощущения иные. Посему предложим вам небольшую подборку способов приготовления, в основе своей традиционных, но приспособленных под современность.

Медово-яблочный сидр

8 л яблочной мезги или 6–7 л свежеотжатого сока (не «восстановленного» из магазина); яблоки лучше брать кислых или кисло-сладких сортов, спелые.

Мед – 6–8 кг, среднего по насыщенности окраса или темных сортов.

Вода фильтрованная (родниковая) – до 20 л.

Бак объемом примерно 40 л, можно из пищевого полиэтилена, с закручивающейся крышкой и уплотнительным вкладышем.

Дрожжи сухие —10 г.

Из яблочной мякоти удалить сердцевину и протереть (можно прокрутить в мясорубке). Если яблоки сладкие, а не кисловатые, можно добавить по вкусу лимонный сок.

Сложить в кастрюлю мед, мезгу яблок или сок, сок спелых лимонов (если яблоки не кисловатые), воду, плотно накрыть крышкой и нагреть примерно до 65 °C на водяной бане. Прекратить нагрев, остудить, на следующий день добавить дрожжи. Снять крышку, быстро засыпать дрожжи и не туго, но плотно закрыть крышку.

Если нет возможности использовать водяную баню, смесь можно залить более горячей водой (не кипятком!), однако в этом случае лучше использовать живые дрожжи.

Если нет емкостей для нагрева на водяной бане, сложите в бак мезгу, мед и залейте горячей водой с (примерно 75º) в один или два этапа, но в этом случае вам лучше использовать живые дрожжи.

Остывшее сусло с дрожжами нужно перенести в помещение с температурой воздуха не выше 20º. Сидр будет готов к переливу и фильтрации примерно через две – две с половиной недели.

Тщательно профильтрованный сидр разливают в бутылки из-под шампанского и закрывают корковыми пробками. Можно провести повторную фильтрацию, после чего добавить чайную ложку сахара на 1 бутылку, затем прикрутить пробку проволокой, немного встряхнуть, чтобы сахар лучше растворился. Хранить только в горизонтальном положении!

* * *

И какой праздник без застолья? Оно – неотъемлемая часть и традиционных, и мирских праздников. Праздничная трапеза в древности рассматривалась как священнодействие, как акт жертвоприношения. Но многим ли ведомо, что обычаи русского народа строго регламентировали – и организацию застолий, и правила их проведения? Поведаем вам о некоторых из них.

На застолье устраивали несколько столов: один – для взрослых женатых мужчин и женщин, другой – для стариков, третий – для детей. Вообще старшинство в обрядовых порядках уважали и блюли достаточно строго. Соблюдали это и в повседневности, когда еще во времена детства авторов не дозволялось приступать ранее родителей. Иногда молодежь накрывала отдельный стол где-нибудь в стороне. Интересно одно обстоятельство: в позднее время (XIX в.) обязательным условием было вкушение пищи за столом. Это считалось истинно христианским поведением, а скатерть, разложенную на земле, полагали языческой.

Не просто и столы размещали. Согласно белорусским этнографическим источникам, когда в братчинном пире принимали участие жители нескольких деревень, столы для гостей размещали так, как размещались друг относительно друга сами деревни. Получалась своего рода карта местности, и никому обидно не было. Мужчины и женщины сидели за разными столами или строго друг напротив друга по разные стороны одного стола. На особо почетное место – по правую руку от хозяина – сажали, естественно, наиболее уважаемого гостя.

Трапезничать начинали с раздачи гостям хлеба. Каждый принимал хлеб с почтением и благодарностью. Собственно еда включала обычно семь-двенадцать блюд (перемен). Их подавали поочередно, а между ними подавали напитки.

Основными блюдами были густые похлебки или супы: лапша с курицей, толстые (с крупой и мясом) щи, уха, готовили и непременную кашу, яичницы, холодцы… Пили в зависимости от обстоятельств пиво, квас, мед, которые наливали как в общие (скобкари), так и в индивидуальные (чаши, чары, кубки, чарочки) сосуды. По кругу пили их из большой чаши-братины. Гость, получивший братину от хозяина, делал несколько глотков, передавал соседу и далее по кругу.

Петь на пирах начинали мужчины – возможно, не только потому, что они считались главными, а еще и потому, что некогда скоморохами или сказителями были именно лица мужского пола.

Вообще непозволительным считалось забывать о том, ради чего, собственно говоря, люди собирались за столом. Застолья никогда не были чинными и благородными, порою они переходили в буйное веселье, но о поводе для сбора старались помнить во всех случаях.

Список литературы

Авеста, 1997 – Авеста в русских переводах (1861–1996) / Под. ред. И.В. Рака. – СПб. Журнал Нева – РХГИ, 1997. – 480 с.

Аничков, 1914 – Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. – СПб., 1914.

Архангельские былины и исторические песни, 2002 – Архангельские былины и исторические песни, собранные А.Д. Григорьевым. В 3 т. – СПб.: Тропа Троянова, 2002.

Афанасьев, 1982 – Афанасьев А.Н. Древо жизни. – М.: Современник, 1982. – 464 с.

Афанасьев, 1994 – Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: в 3 т. – М.: Индрик, 1994.

Афанасьев, 1995 – Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. В 3 т. – М.: Московский рабочий, 1995. – Т. 2.

Афанасьев, 1996 – Афанасьев А.Н. Языческие предания об острове Буян / Афанасьев А. Н. Происхождение мифа. Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. – М.: Индрик, 1996. – 640 с.

Баранов, 1996 – Баранов Д.А. Символика и ритуальные функции пива // Живая старина. – 1996. – № 3. – С. 15–17.

БВЛ, т. XXIII – Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов. – М.: Художественная литература (Библиотека всемирной литературы, «Европейская старинная литература», т. XXIII), 1974.

Беларуская мiфалогiя – Беларуская мiфалогiя: Энцаклапед. слоўн. / С. Санько [i iнш.]; склад. I. Клiмковiч. – 2-е выд., дап. – Мн.: Беларусь, 2006. – 599 с.

Березкин Ю.Е. Об универсалиях в мифологии // Теория и методология архаики: I. Стратиграфия культуры; II. Что такое архаика: Мат. теор. сем. / Под ред. Д. Г. Савинова, М. Л. Подольского. – СПб.: МАЭ РАН, СПбГУ, 2003. – Вып. 3. – С. 24–36.

Битва при Маг Туиред, 1985 – Битва при Маг Туиред / пер. С. В. Шкунаева // Похищение быка из Куальнге. – M.: Наука, 1985.

Бобринский, 1978 – Бобринский А.А. Гончарство Восточной Европы. Источники и методы изучения. – М.: Наука, 1978. – 272 с.

Богданов, 1990 – Богданов А.А. Новый мир: Собирание человека // Богданов А. А. Вопросы социализма: Работы разных лет. – М.: Политиздат, 1990. – 479 с.

Бойко, 2008 – Бойко А. О некоторых аспектах обрядности Троицо-Купальского цикла // Северная Традиция. Священный остров Руян: сборник // Сост. и общ. ред. Д. А. Гаврилов, С. Э. Ермаков. – М.: Социально-политическая мысль, НИО «Северный ветер», 2008. – С. 90—115.

Бойко, 2009 – Бойко А.С. Языческие корни русской свадьбы. – М.: Ганга, 2009.

Бонгард-Левин, Грантовский, 1983 – Бонгард-Левин Г. М., Грантовский Э.А. От Скифии до Индии. – М.: Мысль, 1983. – 124 с.

Бондаренко, 2007 – Бондаренко Г.В. Мифология пространства Древней Ирландии. – М.: Языки славянской культуры, 2003. – 416 с.

Бурцев, 1898 – Народный быт Великого Севера / Сост. А. Е. Бурцев. – СПб.: Типография П. Ефрона, 1898. – 370 c.

Былины Печоры и Зимнего берега, 1961 – Былины Печоры и Зимнего берега / отв. ред. А. М. Астахова. – М.-Л., 1961.

Былины, 1916 – Былины / Под. ред. М. Сперанского. – М., 1916. – Т. 1.

Валодзiна Т.В. Беларускi земляробчы каляндар: Саракi – Узвiжанне // Весцi АН Беларусi: Сер. гуман. навук. – 1996, № 3.

Ван Геннеп, 1999 – Ван Геннеп А. Обряды перехода. – М.: Восточная литература, 1999. – 198 с.

Ван Геннеп, 2002 – Ван Геннеп А. Обряды перехода: Систематическое изучение обрядов. – М.: Вост. лит., 2002. —198 с.

Велецкая, 1983 – Велецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. – К.: София, 2003. – 240 с.

Великая хроника, 1987 – Великая хроника о Польше, Руси и их соседях. – М.: Издательство МГУ, 1987. – С. 62–63.

Великорусские народные песни, 1895 – Великорусские народные песни. – Т. I. – СПб., 1895.

Виноградов, Громов, 2006 – Виноградов В.В., Громов Д.В. Представления о камнях-валунах в традиционной культуре русских // Этнографическое обозрение, 2006. – № 6. – С. 125–143.

Виноградов Н. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч.: по старинным рукописям и современным записям. [Вып. I. № 42] // Живая старина: Периодическое издание отделения Этнографии Имп. Русского Географического Общества / под ред. В. И. Ламанского. – СПб.: Тип. Мин-ва Путей Сообщения (Т-ва И. Н. Кушнерев и К°), 1907–1909. – Отд. оттиск.

Виноградов, 1978 – Виноградов Л.Н. Зимняя календарная поэзия западных и восточных славян. – М.: Наука, 1978.

Волшебные сказки и предания кельтов, 1996 – Волшебные сказки и предания кельтов. Кн. 1. Уэльс и Корнуолл: Сказания КрасногоДракона // Под. ред. А.В. Платова. – М.: Менеджер, 1996.

Гальковский, 1913 – Гальковский Н. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси, т. 2. – М., 1913. – Зап. Имп. моск. археол. ин-та, т. 18.

Гаркави, 1870 – Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. – СПб., 1870.

Герберштейн, 1988 – Герберштейн С. Записки о Московии. – М., 1988.

Гимн Соме. IX, 7 // Библиотека всемирной литературы. – М.: Художественная литература, 1973.

Гаврилов, 1997 – Гаврилов Д. Достался ли Локи мед поэзии / Мифы и магия индоевропейцев – М.: Менеджер, 1997. – Вып. 6. – С. 195–201.

Гаврилов, 2000 – Гаврилов Д.А. Хеймдалль. Белбог против Чернобога // Мифы и магия индоевропейцев. – К.: София, 2000. – Вып. 9. – С. 40—49

Гаврилов, 2006а – Гаврилов Д.А. НордХейм. Курс сравнительной мифологии древних германцев и славян. – М.: Социально-политическая мысль, 2006. – 272 с.

Гаврилов, 2006б – Гаврилов Д.А. Трикстер: лицедей в евроазиатском фольклоре. – М: Социально-политическая мысль, 2006. – 239 с.

Гаврилов, 2008 – Гаврилов Д.А. К образу острова Буяна и камня Алатыря в русских заговорах // Северная Традиция. Священный остров Руян: сборник / Сост. и общ. ред. Д. А. Гаврилов, С. Э. Ермаков. – М.: Социально-политическая мысль, НИО «Северный ветер», 2008. – С. 123–140.

Гаврилов, Елкин, 1997 – Гаврилов Д.А., Елкин С.В. Протоязык и традиционализм. Пути реконструкции. – М.: МГИФИ, 1997. – 98 с.

Гаврилов, Ермаков, 2008 – Гаврилов Д.А., Ермаков С.Э. Русское языческое мировоззрение: пространство смыслов. Опыт словаря с пояснениями. – М.: Ладога-100, 2008. – 208 с.

Гаврилов, Ермаков, 2009 – Гаврилов Д., Ермаков С. Боги славянского и русского язычества. Общие представления. – М.: Ганга, 2009. – 288 с.

Гельмольд, 1987 – Гельмольд. Славянская хроника // Хрестоматия по истории южных и западных славян: Учеб. пос. для вузов. В 3 т. Т. I. Эпоха феодализма / отв. ред. М. М. Фрейденберг. – Мн.: Университетское, 1987. – 272 с.

Генон, 2002 – Генон Р. Символы священной науки. – М.: Беловодье, 2002. – 496 с.

Гроф, 1991 – Гроф С. Области человеческого бессознательного. – М.: Изд-во Трансперсонального института, 1991.

д`Апремон, 1994 – д`Апремон А. Иггдрасиль – ось жизнь древних нордов // JRMIN. – 1994. – № 2–4.

д`Апремон, 1998 – д`Апремон А. Иггдрасиль – ось жизни древних нордов // Мифы и магия индоевропейцев. – М.: Менеджер, 1998. – Вып. 7. – С. 54–89.

Даль, 1985 – Даль В.И. Пословицы русского народа. В 2 т. – М., 1985. – Т. 2. – С. 348.

Деверо, 2008 – Деверо П. Древние святилища и великие мистерии прошлого. Загадки древних культовых сооружений. – М.: АСТ, Астрель. 2008. – 320 с.

Древние стихотворения…, 1977 – Древние Российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. – М.: Наука, 1977.

Дюмезиль, 1990 – Дюмезиль Ж. Скифы и нарты. – М.: Наука, 1990.

Елизаренкова Т.Я., Топоров В.Н. Древнеиндийская поэтика и ее индоевропейские истоки // Литература и культура древней и средневековой Индии. – М.: Восточная литература, 1979.

Емченко, 2000 – Емченко Е.Б. Стоглав: Исследование и текст. – М.: Индрик, 2000. – 504 с.

Ермаков, 2005 – Ермаков С.Э. Тропою забытого волшебства: очерки о геомантике. – М.: Издательство К. Кравчука, 2005. – 400 с.

Ермаков, 2008 – Ермаков С. Опора Мира. Мировое древо в представлениях восточных славян // Северная Традиция. Священный остров Руян / Сост. и общ. ред. Д.А. Гаврилов, С.Э. Ермаков. – М.: Социально-политическая мысль, НИО «Северный ветер», 2008. – С. 141–188.

Ермаков, Гаврилов, 2009а – Время богов и время людей. О славянском языческом календаре. – М.: Ганга, 2009. – 288 с.

Ермаков, Гаврилов, 2009. – Напиток Жизни и Смерти. Мистерия Меда и Хмеля. – М.: Ганга, 2009. – 288 с.

Ефименко, 1878 – «…Хмель и вино, выходи на быструю воду…») // Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии; собр. П.С. Ефименком. – М., 1878. – Ч. 2. Народная словесность.

Забылин, 1880 – Забылин М. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия, собранные М. Забылиным. – М., 1880. – 618 с.

Зеленин Д.К. Избранные труды. Статьи по духовной культуре 1934–1954. – М.: Индрик, 2004. – С. 145–175.

Зеленин, 1928 – Зеленин Д.К. Древнерусская братчина, как обрядовый праздник сбора урожая // Сб. статей в честь академика А. И. Соболевского. – Л., 1928. – С. 130—134

Зеленин, 1995 – Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии: умершие неестественной смертью и русалки // Избранные труды. – М.: Индрик, 1995. – 432 с.

Зенков, 1975 – Зенков Л.Р. Бессознательное и сознание в аспекте межполушарного взаимодействия // Бессознательное: природа, функции, методы исследования. – Тбилиси: Мецниереба, 1975. – Т. IV. – С. 224–236.

Зороастрийские тексты, 1997 – Зороастрийские тексты. Суждение Духа Разума. Сотворение основы и другие тексты. – М.: Восточная литература РАН, 1997. – 352 с.

Зузук, Куцик, 2004 – Зузук Б.М., Куцик Р.В. // Провизор. – 2004. – № 13–14.

Иванов Вяч. Вс., 1979 – Иванов Вяч. Вс. О последовательности животных в обрядовых фольклорных текстах // Проблемы славянской этнографии: (К 100-летию со дня рождения члена-корреспондента АН СССР Д.К.Зеленина). – Л., 1979.

Изборник, 1987 – Изборник: Повести Древней Руси. – М., 1987.

Ипатьевская летопись – ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. – СПб., 1908.

Искусство стран Востока, 1986 – Искусство стран Востока. – М.: Искусство, 1986.

Исцеление Ильи Муромца, 1988 – Исцеление Ильи Муромца // Былины. – М.: Сов. Россия, 1988. – (Б-ка русского фольклора; Т. 1). – С. 104–107.

Исцеление Ильи Муромца, № 41, 2001 – Исцеление Ильи Муромца [Былина] № 41 // Былины: В 25 т. / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). – СПб.: Наука; М.: Классика, 2001 (Свод рус. фольклора). Т. 1: Былины Печоры: Север Европейской России. – 2001. – С. 269–276.

Исцеление Ильи Муромца, № 43, 2001 – Исцеление Ильи Муромца: [Былина] № 43 // Былины: В 25 т. / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). – СПб.: Наука; М.: Классика, 2001. (Свод рус. фольклора). Т. 1: Былины Печоры: Север Европейской России. – 2001. – С. 282–287.

Исцеление Ильи Муромца, № 48 – Исцеление Ильи Муромца: [Былина] № 48 // Былины: В 25 т. / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). – СПб.: Наука; М.: Классика, 2001– (Свод рус. фольклора). Т. 1: Былины Печоры: Север Европейской России. – 2001. – С. 301–307.

Исцеление и первая поездка Ильи Муромца, 2003 – Исцеление и первая поездка Ильи Муромца: («…») / [Авдушев Яков Тихонович] // Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899–1901 гг. с напевами, записанными посредством фонографа: В 3 т. – СПб.: Тропа Троянова, 2002–2003. – Полное собрание русских былин; Т. 2. Т. III. Ч. 4: Мезень. – 2003. – С. 471–476.

Калинина, 1994 – Калинина Т.М. Арабские источники VIII–IX вв. о славянах // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. 1991 г. – М.: Восточная литература, 1994.

Карамзин, 1997 – Карамзин Н.М. // Блуд на Руси / сост. А. Манаков. – М.: Колокол-пресс, 1997. – С. 8—10.

Клингер, 1991 – Клингер Х. Животные в античном и современном суеверии. – К., 1911.

Клопыжникова, 2008 – Клопыжникова А. А. Ритуал как кодификация обряда // Аналитика культурологии, 2008. – № 2 (11). Электронное издание (http://www.analiculturolog.ru).

Кляус, 1997 – рукопись XVIII в., «присушка» Ярославской губернии) (Кляус В. Л. Сюжеты и сюжетные ситуации // Кляус В.Л. Указатель сюжетов и сюжетные ситуации заговорных текстов восточных и южных славян / РАН. Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького. – М.: Наследие, 1997. – С. 22–37.

Корни Иггдрасиля, 1997 – Корни Иггдрасиля. Эдда. Скальды. Саги // Под ред. О. Смирницкой. – М.: Терра, 1997.

Косарев, 2008 – Косарев М.Ф. Основы языческого миропонимания. По сибирским археолого-этнографическим материалам. – М.: ИЦ «Слава!», 2008.

Круг Земной, 1980 – Стурлусон С. Круг Земной. – М.: Наука, 1980.

Круглый год, 1991 – Круглый год – русский земледельческий календарь. – М. 1991. – С. 136.

Курган, 2007 – Курган С. Метафизика правления. – СПб., 2007. – 124 с.

Лащенко, 2006 – Лащенко С.К. Заклятие смехом. Опыт истолкования языческих ритуалов восточных славян. – М.: Ладомир, 2006. – 320 с.

Литвин, 1994 – Литвин М. О нравах татар, литовцев и москвитян. – М., 1994.

Лутовинова, 1997 – Лутовинова И.С. Слово о пище русской. – СПб.: Авалон, Азбука-классика, 1997. – 288 с.

Мабиногион, 1995 – Мабиногион. Волшебные легенды Уэльса / Пер., вст. ст., прим. В. Эрлихмана. – М: Ладомир, 1995.

Майков, 1998а – Из судебного дела 1639 г., извлечение И. Забелина // Великорусские заклинания / Сост. Л. Майков. – М.: Терра, 1998.

Майков, 1998б – Великорусские заклинания. Сб. состав. Л. Н. Майковым (по изданию 1869 г.)/ Чародейство. Волшебство. Знахарство. Заклинания. Заговоры. – М.: Терра-Книжный клуб, 1998. – 352 с. C.123–246.

Марков, 1901 – Беломорские былины. – М., 1901, № 42.

Мизин В. Ильеши: феномен, легенда, реальность? // Аномалия, 2009. – № 1. – С. 47–57.

Минх, 1890 – Минх А.Н. Народные обычаи, суеверия, предрассудки и обряды крестьян Саратовской губ. 1861–1888. – СПб., 1890.

Михайлов, 2006 – Михайлов С.С. Современное состояние похоронно-поминальной обрядности у старообрядцев Гуслиц и Гжели. – М., 2006.

Младшая Эдда – Младшая Эдда // Пер. О. А. Смирницкой, под ред. М. И. Стеблин-Каменского. – М.: Ладомир, 1994.

Наговицын, 2004 – Наговицын А.Е. Магия хеттов. – М.: Академический проект; Трикста, 2004. – 464 с.

Наговицын, 2005 – Наговицын А.Е. Древние цивилизации: общая теория мифа. – М.: Академический проект, 2005. – 656 с.

Народные русские сказки Афанасьева – Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. В 3 т. – М.: Наука, 1984–1985.

Новгородская первая летопись… – Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. – М.-Л., 1950.

Новичкова, 1994 – Новичкова Т.А. Хмель – всему голова: песня о хмеле и традиции пивных праздников // Живая старина. – 1994. – № 2. – С. 52–54.

Памятники права Киевского государства, 1952 – Памятники права Киевского государства / Сост. А.А. Зимин. – М.: Государственное издательство юридической литературы, 1952. – 288 с.

Пивоев, 1991 – Пивоев В.М. Мифологическое сознание как способ освоения мира. – Петрозаводск: Карелия, 1991. – 111 с.

Пиндар, 1980 – Пиндар. Вакхилид. Оды, фрагменты. – М.: Наука, 1980. – 504 с.

Платов, 1998 – Платов А. Ритуальные напитки древнего Севера // Мифы и магия индоевропейцев. – М.: Менеджер, 1998. – Вып. 7. – С. 6—25.

Платов, 2002 – Платов А. Котел смерти, или Несколько слов о месте рождения // Мифы и магия индоевропейцев. – М.: София, Гелиос, 2002. – Вып. 10. – С. 7—22.

Подосинов, 2002 – Подосинов А.В. Восточная Европа в римской картографической традиции: Тексты, перевод, комментарий. – М., 2002.

Похищение быка из Куальнге, 1985 – Похищение быка из Куальнге / Пер. и прим. С. В. Шкунаева. – M., 1985.

Предания и мифы средневековой Ирландии, 1991 – Предания и мифы средневековой Ирландии // Под ред. Г.К. Косикова; сост., пер., вступ. ст. и ком. С.В. Шкунаева. – М.: Издательство МГУ, 1991.

Путешествие Барберини – Путешествие в Московию Рафаэля Барберини в 1565 году // Сын отечества. – 1842. – Ч. III. – № 7.

Рак, 1997 – Рак И.В. Хаома // Авеста в русских переводах (1861–1996) / Сост. прим. и ред. И. В. Рака. – СПб., 1997, – 480 с.

Рак, 1998 – Рак И.В. Мифы Древнего и раннесредневекового Ирана (зороастризм). – СПб. – М.: Журнал «Нева»: «Летний Сад», 1998. – 560 с.

РВ – Ригведа. Мандалы IX–X. – М.: Наука, 1999.

Ригведа, IX, 112 // Древнеиндийская философия. Начальный период: переводы с санскрита / пер. В. А. Кочергиной; подг. текстов, вст. статья и ком. В. В. Бродова. – М.: Мысль, 1972.

Русанова, Тимощук, 2007 – Русанова И.П., Тимощук Б.А. Языческие святилища древних славян. – М.: Ладога-100, 2007. – 304 с.

Русанова, 2002 – Русанова И.П. Истоки славянского язычества. Культовые сооружения Центральной и Восточной Европы в I тыс. до н. э. – I тыс. н. э. / Институт археологии РАН, Буковинский центр археологических исследований при Черновицком национальном университете им. Юрия Федьковича. – Черновцы: Прут, 2002. – 172 с.

Рыбаков, 1951 – Рыбаков Б.А. Ремесло // История культуры Древней Руси. Домонгольский период. Т. I. Материальная культура. – М.-Л.: Издательство АН СССР, 1951.

Рыбаков В., 2008 – Рыбаков В.В. Хроника Адама Бременского и первые христианские миссионеры в Сканданавии. – М.: Языки славянских культур, 2008. – 336 с.

Савельева, 2006 – Савельева О.Г. Концепт «еда» как фрагмент языковой картины мира: лексико-семантический и когнитивно-прагматический аспекты (на материале русского и английского языков): автореф. дис. канд. фил. н. – Краснодар: КГУ, 2006. – 24 с.

Сага о Вельсунгах, 1997 // Корни Иггдрасиля. – М.: Терра, 1997.

Сага о Хаконе Добром – Сага о Хаконе Добром. XXXII // Снорри Стурлусон. Круг Земной. – М.: Наука, 1980.

Сага об Эгиле, 1999 – Сага об Эгиле Скаллагримсоне // Исландские саги / Под общ. ред. О.А. Смирницкой. – СПб, 1999. – Т. 1.

Сахаров, 1885 – Сказанiя русского народа, собранныя И.П. Сахаровымъ. СПб.: Изданiе А.С. Суворина, 1885.

Сахаров, 2000 – Сахаров И.П. Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым. – Тула: Приокское книжное издательство, 2000. – 480 с.

Сахаров, 2008 – Сахаров И.П. Русское чернокнижие. Заговоры русских знахарей… – М.: Эксмо, 2008. – 224 с.

Сепир, 1993 – Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. – М., 1993.

Сказки англов, бриттов, скоттов, 2008 – Сказки англов, бриттов, скоттов. – Екатеринбург: У-Фактория; М.: АСТ Москва: Хранитель, 2008. – 560 с.

Скандинавия, 1989 – Скандинавия. Вып. 1. – М.: Художественная литература, 1989.

Скржинская, 2001 – Скржинская М.В. Скифия глазами эллинов. – СПб.: Алетейя, 2001. – 304 с.

Славянская мифология – Славянская мифология. Энциклопедический словарь. Изд. 2-е. – М.: Международные отношения, 2002. – 512 с.

Славянские древности: Этнолингвистический словарь / Под ред. Н.И. Толстого. – М.: Международные отношения, 1995. – Т. 1.

Славянские хроники, 1996 – Славянские хроники. – СПб.: Глаголь, 1996.

Смерть Василия Буслаева // Былины: Сборник. – Л.: Сов. писатель, 1986.

Старшая Эдда // Корни Иггдрасиля (Эдда. Скальды. Саги); пер. В. Тихомирова; под ред. О. Смирницкой. – М.: Терра, 1997. – 637 с.

Старшая Эдда // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах; пер. А. Корсуна; под. ред. М. И. Стеблин-Каменского. – М.: Художественная литература, 1975. – С. 181–350.

Стоглав, 1862 – Стоглав. – Казань, 1862.

Судаков, 1989 – Судаков Г.В. Были о словах и вещах. – Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1989.

Терещенко, 1999 – Терещенко А.В. Быт русского народа. Ч. 4–5. – М.: Эксмо, 1999. – 450 с. Переиздание 1848.

Толстой, 2003 – Толстой Н.И. Предсказание смерти в колодце или сосуде / Толстой Н. И. Очерки славянского язычества. – М.: Индрик, 2003. – С. 454–457.

Топоров В.Н. Ведийская мифология // Мифы народов мира: Энциклопедия. – М., 1980. – Т. 1. – С. 220–226.

Топоров, 1992 – Топоров В.Н. Хаома // Мифы народов мира: Энциклопедия. В 2 т. / под ред. С. А. Токарева. – М., 1992. – Т. 2. – С. 579.

Топоров, 1995 – Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследование в области мифопоэтического. – М.: Наука, 1995.

Торп, 2008 – Торп Б. Нордическая мифология. – М.: Вече, 2008.

Фаминцын, 1895 – Фаминцын А.С. Древне-Арiйскiе и древне-Семитскiе элементы въ обычаяхъ, обpядaxъ, верованiяхъ и культахъ славянъ / Этнографическое обозренiе. Изданiе Этнографическаго Отдела Императорскаго Общества Любителей Естествознанiя, Антропологiи и Этнографiи, состоящаго при Московскомъ Университете. Подъ редакцiей Секретаря Этнографическаго Отдела Н. А. Янчука. – Москва. 1895. – № 3. – Гл. 4.

Фасмер – Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. В 4 т. / Пер. с нем. и доп. О.Н. Трубачева. – М.: Прогресс, 1986.

Флетчер, 2002 – Флетчер Дж. О государстве русском. – М.: Захаров, 2002.

Фольклор Приангарья, 2000 – Фольклор Приангарья / Пред. и публ. В. В. Запорожца // Живая старина. – 2000. – С. 48.

Фрагменты из Гераклита – Фрагменты ранних греческих философов: от эпических теокосмогоний до возникновения атомистики. Ч. 1. – М: Наука, 1989.

Фрезер, 1980 – Фрезер Дж. Золотая ветвь. – М.: Издательство политической литературы, 1980.

Фулканелли, 2008 – Фулканелли. Тайна соборов и эзотерическое толкование герметических символов Великого Делания. – М.: Энигма, 2008. – 384 с.

Цiтоў, 2001 – Цiтоў В. С. Этнаграфiчная спадчына: Беларусь: Традыцыйна-бытавая культура. – Мн.: Беларусь, 2001. – 207 с.

Чародейство, волшебство, знахарство и все русские народные заговоры, 1998 – Волшебство, Чародейство. Волшебство. Знахарство. Заклинания. Заговоры. – М.: Терра-Книжный клуб, 1998. – 352 с.

Шивасахасранама – Шивасахасранама. Тысяча имен Шивы в восхвалении Дакши / Махабхарата, XII (Мокшадхарма) // пер. с санскрита Б. Л. Смирнова. – Ашхабад: Издательство АН ТССР, 1961.

Шкунаев, 1985 – Похищение быка из Куальнге // Пер. и прим. С. В. Шкунаев. – M.: Наука, 1985.

Эвола, 2000 – Эвола Ю. Йога могущества (главы из книги) // Милый ангел. – 2000. – № 2.

Эдда, 1917 – Эдда. Скандинавскiй эпосъ / Пер., введ., пред. и ком. С. Свириденко. – М.: Изд. М. и С. Сабашниковыхъ, 1917.

Элиаде, 1991 – Элиаде М. От Залмоксиса до Чингиз-хана // Кодры. – 1991. – № 7.

Элиаде, 1995 – Элиаде М. Трактат по истории религий. В 2 т. – СПб.: Алетейя, 1995.

Элиаде, 1996 – Элиаде М. Аспекты мифа. – М.: Инвест-ППП, 1996. – 240 с.

Элиаде, 1998 – Элиаде М. Шаманизм. Архаические техники экстаза. – К.: София, 1998.

Элиаде, 1998б – Элиаде М. Мефистофель и Андрогин. – СПб.: Алетейя, 1998. – 384 с.

Элиаде, 1999 – Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения. – М.: Ладомир, 1999. – 488 с.

Элиаде, 1999а, т. 2 – Элиаде М. Трактат по истории религий. В 2 т. – СПб.: Алетейя, 1999. – Т. 2.

Элиаде, 1999б – Элиаде М. Тайные общества. Обряды инициации и посвящения. – М.-СПб., Университетская книга, 1999. – 356 с.

Элиаде, 2005 – Элиаде М. Аспекты мифа. – М.: Ладомир, 2005.

Элиаде, 2008 – Элиаде М. История веры и религиозных идей. В 3 т. – М.: Академический Проект, 2008.

Эллинские поэты, 1999 – Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегия, ямбы, мелика. – М.: Ладомир, 1999. – 515 с.

Юдин А.В. Русская народная духовная культура: Учеб. пособие для студентов вузов. – М.: Высш. шк., 1999. – 331 с.

Adam Bremensis, 1917 – Magistri Adam Bremensis gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum. Ed. B. Schmeidler, 3. Aufl. – Hannover, 1917. – S. 257–260.

Gerbordi, 1868 – Gerbordi dialogue de vita Ottonis. Scriptores rerum germanicarum. – Hannover, 1868.

Gesta Danorum, 1031 – Saxonis Gesta Danorum, et J. Olriic et H. Raeder, T. 1. – Haunal, 1931.

Kuhn A. Die Herabkunft des Feuers und des Gottertranks. – Вerlin, 1859. – S. 253. Цит. по: Токарев С. А. Символика огня в истории культуры // Природа, 1984. – № 9.

Mabinogi, 1977 – The Mabinogi and other Medieval Welsh Tales // Translated by P. K. Ford. – Los Angeles, London: Berkley, 1977.

Pennick, 1989 – Pennick N. Practical magic in Northern tradition. – Loughborough: Thoth publications, 1989.

Примечания

1

«Заговор присушать девок» (из книги «Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии, собр. П. С. Ефименком». – М.: 1878. – Ч. 2. Народная словесность. – С. 141–142).

2

Здесь и далее, если не оговорено иное, все подчеркивания в цитатах сделаны авторами.

3

Сказанное, конечно, никоим образом не может рассматриваться как призыв к употреблению каких бы то ни было галлюциногенов на традиционных праздниках и вообще где бы то ни было. Культура их использования давным-давно утрачена, и ее совершенно не стоит возрождать, ведь и общество, и люди, и их миропонимание сильно изменились.

4

Сравните с современным обычаем оставлять стопку, покрытую куском хлеба, на поминках. Ее оставляют для усопшего, душа которого, незримо присутствуя, также получает свою долю питья и пищи.

5

Справедливости ради заметим, что попытки исследования обычая использования хмельных напитков в языческой обрядности Европы предпринимались и до нас (например, широко известна работа А.В. Платова «Ритуальные напитки европейского Севера»), но целенаправленного осмысления как индоевропейского, так и сугубо славянского наследия в этом контексте нам неизвестно.

6

Mдnnerbunde – «мужские союзы» (нем.), древние тайные общества.

7

Древние германцы называли воинов-зверей berserkir, буквально – «воины в шкуре (serkr) медведя». Известны также ulfhedhnar «люди в волчьей шкуре» и др.

8

В специальном сосуде сому смешивают с водой. Соки сомы очищают, пропуская через цедилку или сито, непременно сделанные из овечьей шерсти.

9

Ритуальные тексты разрешают в качестве «заменителей» сомы применять зерна ячменя, некоторые сорта пахучих трав и т. д. (Бонгард-Левин, Грантовский, 1983, с. 116). Согласно Авесте и Ригведе, хаома-сома – золотистого или желтого цвета, имеет побеги, растет в горах. Однозначно отождествить хаому-сому с реальным растением не удается. Среди претендентов называют вереск, белену (Salvia Persepolitana), коноплю, ревень, молочай, уже упомянутую эфедру, особый сорт ячменя и даже мухоморы.

10

Ср.: «Индиец, принимающий и любящий жизнь, хотел не владеть ею без конца, а только иметь очень долгую юность. Бессмертие не искушало мудрецов или мистиков – они жаждали освобождения, а не вечного продолжения существования; они искали окончательного отделения от Космоса и приобретения полной духовной самостоятельности, а не простого продолжения во времени, даже бесконечного. То же мы находим у греков; они жаждали не бессмертия, но молодости и долгой жизни. В большинстве легенд, относящихся к Александру Великому, он не понимает, для чего нужно искать бессмертия… В «Письме Пресвитера Иоанна» (1160–1165) (О нравах индийцев. – Авт.) говорится, что Инд окружает рай и что в трех днях пути от него есть источник, который, если выпить из него три пригоршни воды, делает человека молодым, тридцатилетним до конца его дней» (Элиаде, 1999).

11

В этом случае Дионис еще и способствует колошению хлебов.

12

По словам Лукиана, Гераклит сравнивал вещный мир как раз с ритуальным напитком «кикеоном», который расслаивался на компоненты, если его постоянно не встряхивать (Фрагменты из Гераклита, 125).

13

Скорее всего, самому Геродоту обычай употребления неразбавленного вина также представлялся варварским.

14

Анахарсис (др. – греч. Ἀνάχαρσις, небесный глас; VI в. до н. э., ок. 605–545 гг.) – скиф, сын царя Гнура, брат царя Савлия и Кадуита. Прибыл во времена Солона в Афины, где встречался с Солоном, позже путешествовал по другим греческим городам. Семь мудрецов – особо чтимые древнегреческие философы и политики VII–VI вв. до н. э., авторы сентенций о мудрой и правильной жизни.

15

Taliesin в переводе с валлийского – «Сияющий Лоб».

16

Впрочем, в науке преобладает другое мнение: что тексты Талиесина более поздние и восходят к концу XIII в.

17

При цитировании сохранены авторские особенности написания имен.

18

Король Мэлгон Гвинедд, сын Касваллауна, правил Гвинеддом (Северный Уэльс) с 517 по 547 г. Известен как могущественный правитель, защитник бриттской независимости, покровитель бардов и ученых.

19

Видимо, тем самым, который ныне в Британии носит имя Джон Ячменное Зерно.

20

Под этим названием до нас дошли три ирландские саги, составленные в 1100-х гг.

21

Маг Фаль, как и Инис Фаль (Долина Фаль и Остров Фаль), – Ирландия. Маг Мар и Тир Мар (Великая Долина и Великая Земля) – названия счастливого потустороннего мира ирландцев (Прим. пер). В данном случае опьянение пивом иного мира может быть как метафорой неизбежной смерти, так и образным описанием того измененного состояния сознания, войдя в которое под воздействием соответствующего напитка человек мог общаться с иным миром.

22

Пер. В. Тихомирова, цит. по: Скандинавия, 1989.

23

В современной транскрипции: Химинбьерг.

24

В современной транскрипции: Хеймдалль.

25

Игг – имя Одина, по смыслу что-то вроде «ужасный в мощи».

26

Имя Одина («Злодей»), под которым он выкрал мед поэзии у великана Суттунга.

27

То есть желудка (это кеннинг, иносказательный поэтический образ в скальдической поэзии).

28

Еще одно имя Одина. Т. е. Хникар-Один поит из своих божественных запасов вернувшихся с задания посланников. Это – награда по традиции, по обычаю, по старине!

29

Т. е. руны. Здесь объясняется, каким образом Один поведал миру истинный смысл рун. А сделал он это, подмешав их в мед поэзии.

30

В немецких сказках Страну лентяев называют «Schlaraffenland», дословно – «страна ленивых обезьян», от sluraff – лентяй, affen – обезьяны и land – земля.

31

Есть здесь и другая сторона: мед в прошлом был основным источником сахара.

32

Многие мотивы индоевропейской Традиции или параллели им мы находим и в текстах песен «Калевалы», в XX руне которой, например, рассказывается о волшебном происхождении пива.

33

Для удобства чтения литера «ѣ» в цитируемых фрагментах заменена нами на «е».

34

О возрастных и прочих пертурбациях летописной Ольги, которая сама себе кем только не приходится и живет столько, сколько не снилось иным библейским патриархам (если верить ПВЛ, конечно), написано уже столько, что любой любопытствующий читатель без труда найдет эти материалы. Но даже легендарное свидетельство для нас в рамках выбранной темы имеет ценность.

35

Некоторые авторы считают, что первое упоминание о пиве у славян относится к V в., когда хроники говорят об антах и гуннах, поивших пивом византийских посланников. Также указывают, что в X–XI вв. на Новгородском вече обсуждались правила и требования в части качества пива. С такой точки зрения, вообще-то, уместен вопрос, насколько стоит германским пивоварам гордиться древностью своих законов о качестве пива, что появляются лишь пятьюстами годами позже, и не стоит ли нашим отечественным мастерам попробовать стать подлинными наследниками древних обычаев, а не просто производителями массового слабоалкогольного напитка.

36

Самые ранние – Златая чепь (кон. XIV – нач. XV в.) (ГБЛ, собр. Тр. – Серг. лавры, № 11) и Паисиевский сборник (ГПБ, Кир. – Белоз. собр., № 4/1081).

37

«…Сварожичу в огне молятся, его вспоминают, когда у кого будет пир, тогда же [льют вино] в ведра и чаши. Пьют рядом с идолами своими, веселясь не хуже самих еретиков».

38

Впрочем, с такой же яростью они готовы убеждать нас, что обитатели лесной полосы Европы (причем, возможно, коренные) были сплошь невинными вегетарианцами. А то нам самим, как и множеству тех, кому доводилось поработать на раскопках ранних славянских поселений, не доводилось килограммами вынимать из раскопов костей съеденных животных… Вот уж, воистину, «иная простота хуже воровства». Кого обманываем-то? Себя самих? Никто ведь не против ни трезвенничества, ни вегетарианства, тем паче все разумные люди отвергают пьянство или, скажем, обжорство. Но обманывать-то зачем?

39

О значении кануна – преддверия праздника и о возможном первоначальном смысле понятия, замененного этим эллинизмом, см.: Ермаков, Гаврилов, 2009, с. 57–58.

40

Это обстоятельство указывает на время закрепления обычая, примерно на XVII–XVIII вв., когда церковь пыталась ввести празднование Нового года в сентябре (индиктион). Сегодня церковный календарь так и ведет счет лет с 1 сентября (которое по старому стилю приходится как раз на 14 сентября).

41

Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей (Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского). – М.: Издательство Московского университета, 1982.

42

http://www.russned.ru/stats/442.

43

Ср.: драматург Тит Макций Плавт (254–184 гг. до н. э.) указывал, что в Риме пиво употребляли во время праздников в честь богини земледелия и плодородия Цереры. Отсюда название пива – Ceres (соответствует современным итальянскому Cervisia и испанскому Cerveza).

44

Пасаг – белорус. «приданое», «вено».

45

Сидр – слабоалкогольный напиток, чаще всего шампанизированный (то есть игристый). Его получают путем сбраживания яблочного сока без добавления дрожжей. Считается, что во Францию сидр завезли викинги примерно в XI в. Есть рецепты яблочного сидра и с добавлением меда.

46

Допускаем (хотя и без весомых документальных подтверждений), что «начетников» и «книжников» можно с высокой степенью вероятности считать прямыми наследниками славянских языческих волхвов или иных «духовных лиц» язычества, хотя их миропредставления и практика весьма своеобразны и, естественно, вполне христианизированы.

47

Генерозов Я.К. Русские народные представления о загробной жизни на основании заплачек, причитаний, духовных стихов / Соболев А.Н., свящ. Загробный мир по древнерусским представлениям: Литературно-исторический опыт исследования древнерусского народного миросозерцания. Сергиев Посад: М.С. Елов, 1913. – 212 с. Переиздание – СПб.: Лань, 1999.

48

Гаруда крадет амриту, Один, как мы уже упоминали, похищает мед у великанов. Правда, он делится им с богами и всеми остальными… Вообще-то еще в Средние века и вплоть до XIX в. молодые люди в Европе приносили на свои пирушки украденные или отнятые продукты, особенно горячительные напитки. Известны сходные обычаи и исследователям восточнославянской этнографии.

Одна из главнейших фигур нартского эпоса – Сосрыко (Сослан). Эпос о Сосрыко, по мнению специалистов, «отличается крайней архаичностью (особенно в адыгской и тем более в абхазской версиях)». Как те же Один или Вяйнемяйнен, Сосрыко совершает свои дела не столько благодаря физической силе, но с помощью магии. В том числе существует и древнее сказание о том, как Сосрыко похитил у богов чудесный напиток (сано) и передал его людям. Мелетинский Е.М. Предки Прометея (Культурный герой в мифе и эпосе)// Вестник истории мировой культуры. 1958, май – июнь. № 3(9). С. 114–132.

49

Сравните с уже упомянутым Одрериром – волшебным кубком из Эдды, хмельной напиток из которого «приводит дух в движение».

50

Отождествляемая с молнией-булавой, также выкованной Тваштаром.

51

Упоминание о Хронике Галла в перечне тех документов, которыми непосредственно пользовался создатель «Великопольской хроники», отсутствует.

52

Это место перекликается и с весьма характерным эпизодом в саге об Эгиле Скаллагримссоне (Сага об Эгиле, 1999), согласно которой сперва надо напоить гостя, а лишь потом расспрашивать. И горе тому хозяину, кто «зажмет» бражный напиток. Также родственный, видимо, обычай можно проследить и в русских волшебных сказках: вспомним хотя бы приход героя к Бабе-яге, от которой он требует вначале «накормить-напоить» гостя, а потом уже расспрашивать «о деле». Совместная трапеза налагала на хозяина и гостя обязательства взаимного непричинения вреда.

53

Прим. 129. From G. T. The Old Norwegian General Law of the Gulathing, according to Codex Gl. K. s. 1154 folio. Diplomatic Edition with Linguistic-paleographic Introduction and four Facsimile Pages. – Urbana, 1937. Взято с интернет-портала «Северная Слава» (http://norse.ulver.com), где можно найти немало достойных и ранее не публиковавшихся переводов.

54

Авторы благодарят коллегу по Обществу «Северный ветер» врача С.А. Павлова за представленные сведения. К сожалению, более точную информацию мы представить в настоящее время не в силах, но сочли необходимым привести хотя бы устное свидетельство в силу его большой важности. Даже если это своего рода «новодел», он весьма показателен.

55

В комментариях к Библии (в том числе в иудейской «Мишне») и многочисленных апокрифах запретный плод с Древа познания Добра и Зла отождествляется с виноградом, а источник зла усматривается в употреблении вина.

56

Енох, 24: 2 [прим. М. Э.]. Книга Еноха – один из ветхозаветных апокрифов начала новой эры.

57

Славянские представления о Мировом древе подробнее рассмотрены в другой работе авторов – Ермаков C.Э., Гаврилов Д.А. Опора Мироздания. Мировое Древо и Скала Времен в традиционной культуре. – М.: Ганга, 2009. – 288 с.

58

О соотнесении культа пчелы с культом Великой Богини у индоевропейцев подробнее см.: Наговицын, 2005.

59

Все же любителям пива стоит не брать на веру приведенные слова: нынешнее промышленное пиво имеет весьма мало общего с тем, настоящим.

60

Здесь надо иметь в виду, что этнографические материалы в целом достаточно поздние, поэтому слепо переносить полученные с их помощью данные на прошлое не следует.

61

Согласно «Энциклопедическому словарю» Брокгауза и Ефрона, братчина – «1) товарищество, братство, артель, с правом самосуда, которое удержалось за ней до конца XVII века. Во главе ее стоял выборный староста, ведавший хозяйство братчины и наблюдавший за порядком во время пированья. Впрочем, под конец дела уголовные были изъяты из ведения Б. 2) Складчина, ссыпщина, пир на общий счет, называемый иногда братовщиною и братовщинками; участники в ней назывались ссыпцами, вероятно, от того, что в старину каждый жертвовал на варение пива и браги зерном. Братчины собирались преимущественно между крестьянами и в праздники и потому назывались именами праздников: Б. Никольщина (на Николин день), Б. Покровщина, Б. Рождественская и др. На них участвовали также вместе с крестьянами и владельцы, и они сопровождались большими бесчинствами и драками, чем пиры частные, почему духовенство не советовало участвовать на них. Такие пиры происходят и теперь среди крестьян – на масляной, осенью, в храмовой праздник, и среди некоторых инородцев (мордвы)».

62

Подобного рода символику мы уже встречали выше в «Истории» Геродота, где царица Томирис напоила персидского властителя Кира кровью из виноградных мехов, уподобив одну сторону напитка другой его стороне.

63

Интересно, нет ли здесь связи с обычаем пить (сливать) воду со священных камней или делать в них выемки для воды (так называемые камни-чашечники)? Скорее всего есть, пусть и опосредованная.

64

Кватернионы – гиперкомплексные числа, обнаруженные и введенные ирландцем Уильямом Гамильтоном в 1842 г. на основе трех мнимых единиц i, j, k. С подачи англичанина Оливера Хевисайда с 1890-х гг. их используют в векторном анализе для описания изометрий трехмерного и четырехмерного Евклидовых пространств, а позднее – и в теории квантовой гравитации.

65

Уж не «молочная» ли река? Может, здесь тоже стоит поискать аналогии с «молочными реками» русских сказок, причем имеется в виду не столько собственно молоко, сколько молочный – белый цвет?

66

«Слух» в пер. Корсуна и Мелетинского; «звук» – в пер. Тихомирова и собственно «рог» в пер. Свириденко.

67

«Есть у него рог, что зовется Гьяллархорн, и когда трубит он, слышно по всем мирам…» (С. Стурлуссон о Хеймдалле).

68

См. выше также сравнение рога Хеймдалля (сканд.) и рога Свентовита (слав.).

69

Сравните с бочкой, которую принято носить на некоторых календарных обрядах славян, например, на Масленицу.

70

Целовальник – в Русском государстве XV–XVIII вв. должностное лицо, избиравшееся из посадских людей или черносошных крестьян для выполнения различных финансовых или судебных обязанностей; участвовал также в полицейском надзоре за населением. Вступая в должность, целовальник давал присягу (целовал крест). Впервые целовальники упоминаются в Судебнике 1497 г., затем в уставных новгородских грамотах Василия III. Впоследствии, начиная с XIX в., целовальниками называют продавцов в винных лавках. Продавцы клялись не разбавлять водку и в подтверждение клятвы целовали крест.

71

Название «Стоглав» утвердилось за этим сводом нормативных документов лишь в конце XVI в.

72

Согласитесь, очень похоже на описания «Дикой Охоты». Случайно ли это, если вспомнить, кто именно был хозяином хмельного напитка?

73

Надо заметить, в ряде случаев весьма действенное. Активно использовали, например, чабрец, а также копытень европейский, который из-за своего специфического действия при сочетании с алкоголем местами получил даже говорящее название «блевун-трава». Однако мы очень не советуем читателям прибегать к использованию этих растений без крайней нужды и навыка, а также без присмотра специалиста-фитотерапевта. Копытень, скажем, ядовит, и самодеятельность в данном случае чревата тяжелыми последствиями.

Как то ни покажется странным скептикам, но в ряде случаев мы лично наблюдали вполне действенное обращение к заговорному слову, сочетанное с другими методами воздействия. Но на такое способны, по нашим наблюдениям, лишь единицы людей из немалого числа тех, кто титулует себя громкими словами «знахарь», «народный целитель», «ворожея» и т. д.

74

Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси). – М.: Художественная литература, 1969. – С. 594–596, 779–780 (прим.) – Сер. «Библиотека всемирной литературы».

75

Воспроизводится по изданию: Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография // пер. с нем. К.Д. Цивиной. – М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991. – 511 с.

Content

Станислав Ермаков
Дмитрий Гаврилов
Священное опьянение
Языческие таинства Хмеля

Предисловие

Ритуал и хмель

Обрядовые напитки родственных славянам народов

Арьи

Ритуальные напитки эллинов

«Отец истории» Геродот и его свидетельства

Пьянящие таинства кельтов

Мед поэзии древних германцев и их наследников

Из хмельной традиции Британии

Восточные славяне: «Веселие пити…»?

Особые славянские обычаи употребления хмельного

Напиток свободы, жизни и смерти

Царь яр-буен Хмель

О сосудах земных и священных

Миф о борьбе за медовый напиток как вариант «основного мифа»

Разрушение обычая

О вреде пьянства

Подведение итогов

Приложение 1 Повесть о бражнике како вниде в рай (XVII в.)

Приложение 2 Некоторые традиционные способы приготовления хмельного

Вареные меды быстрого приготовления

Сырые меды быстрого приготовления

Медово-яблочный сидр

Список литературы

Примечания