А. Логачев, Г. Инчес

Колумбийская балалайка

Пролог

— Принес?

— Ну, принес. Вот она. — Лопес осторожно, словно ребенка или мину, опустил на легкий столик террасы маленький чемоданчик, похожий на «ноутбук». Потом уселся напротив Диего, достал окурок сигары из нагрудного кармана, сунул в рот. Поежился от утренней прохлады, обняв себя за плечи. — Бр-р-р… Что за беготня, Диего? Кому понадобилась эта игрушка, да еще в такую рань?

— Маэстро понадобилась. — Диего Марсиа, тоже в камуфляжной форме, выглядел бодрым, словно спать и не ложился. Хотя кто его разберет — может, и вправду не ложился. — И застегни куртку, Лопес.

— Маэстро? Дела-а… — Лопес зевнул и закурил сигару, щелкнув серебристой бензиновой зажигалкой, после чего с показной неторопливостью застегнул две верхние пуговицы камуфляжной куртки с закатанными до локтей рукавами.

Небо над Андами уже серело, возвещая о скором наступлении нового дня.

— Ты еще больше удивишься, когда узнаешь, что нам разрешили использовать оба изделия, — сообщил Диего. — Если промажем с первой попытки.

— Ого! — Лопес потер костяшками пальцев глаза, прогоняя остатки сна, и с уважением посмотрел на чемоданчик. — Что, настолько серьезно?

— Очень на то похоже. Я и сам до конца не знаю. Известно только, что цель морская. Какой-то корабль.

Диего придвинулся к столу вместе со стулом, едва ли не с нежностью огладил металлическую окантовку створок чемоданчика и выставил на кодовом замке набор из пяти цифр. Раздался щелчок.

— До сих пор код помнишь? — Лопес, с интересом наблюдая за его манипуляциями, выпустил вверх струйку дыма. — Или заглянул в сейф, в бумаги?

Дым обнял горящую над столом стоваттную лампочку в металлической оплетке и распугал кружащую вокруг нее мошкару.

— Представь себе, помню. Хотя год к этой штуковине не притрагивался. С тех пор как получили и изучили. — Диего раскрыл чемоданчик. Изнутри он тоже походил на «ноутбук». Только клавиатура отличалась, да экран располагался в левом верхнем углу на той же, что и клавиши, панели и уступал размером «ноутбуковскому» — был где-то с карманного формата книжицу. — А у тебя что, все вылетело из головы?

— Э! — Лопес прихлопнул на шее москита и вытер ладонь о край столешницы. Еще раз зевнул. — Ты же знаешь, у меня на цифры всегда была плохая память. С остальным, кроме цифр, вроде порядок. Да там управление не сложнее, чем в компьютерной игре. Даже Нуньес справится.

— Ну и отлично. Нуньес останется на кухне, а ехать придется тебе. Скорее всего, тебе. Потому что Маэстро, — Диего показал на спутниковый телефон «Моторолла», лежащий на столе рядом с открытым чемоданчиком, — может, еще и переиграет. Но пока так: я остаюсь, ты едешь на берег. И очень скоро.

— Я? Значит, и стрелять я?.. Дьявольщина! — Лопес щелчком выбросил окурок в темноту за террасой. Красный огонек прочертил в воздухе дугу и рассыпался на искорки. Диего Марсиа поморщился: он не любил беспорядок на территории лагеря. Но промолчал. А Лопес сделал вид, что не заметил его недовольства. — И охота поработать с таким чудом, и страшновато. Уж больно дорогая игрушка. Это тебе не из автомата садить. Сотней патронов больше, сотней меньше — кто их считает, кто за них спросит. А такая дрянь, как этот «Бис-кай», тянет, наверное, не на один «феррари». За кем охотимся, Диего? За Биллом Гейтсом?

— Узнаешь, все узнаешь. Сейчас позвонит Маэстро, и я сам до конца со всем разберусь. О!

Телефон мелодично запиликал.

— Маэстро, как Господь, слышит нас. — Диего взял трубку. — Третий звонок за полчаса. — Нажал кнопку соединения. — Да, слушаю вас, дон Мигель. — Помолчал. Потом отозвался: — Передо мной. Да, да, готово. Грузовик ждет, ребята на месте. «Бискай» погружен. Да, конечно, обе. Да. Помню. Буэно, набираю.

Далеко в лесу, на пределе слышимости, завыл какой-то ночной зверь. Должно быть, ничего не поймал за ночь и ругался на быстро разгорающийся день. Утренний туман лениво сползал с гор, путаясь в кронах деревьев.

База, размещенная в небольшой долинке посреди гор и со всех сторон окруженная лесом, была погружена во мрак. Свет горел только на террасе офицерского коттеджа, где сидели Диего и Лопес, да в окошке караульной по другую сторону посадочной площадки мерцал желтоватый огонек — ночная стража наверняка режется в карты. Луна пряталась за легкими облачками. Возле невидимого в темноте гаража фырчал мотор грузовика — бойцы терпеливо ждали отправки.

Диего пробежался пальцами по клавишам. Зажегся экран. Еще несколько нажатий — и на нем появился силуэт судна, примитивный синий контур. Словно маринист сделал первый набросок будущей картины.

— Работает старушка, — доложил Диего в микрофон спутникового. — Готов вводить.

— Тогда вводи, — приказал напряженный голос в трубке. — Так, так… Морской туристский катер типа «Эксплорадор». Имя на борту — «Виктория». Построен на верфи… ну, неважно. В общем, старая калоша. Ага, вот. Набирай. Длины: наибольшая — восемнадцать и двадцать пять сотых метра, по ватерлинии — шестнадцать и семьдесят пять сотых. Ввел? Ширина — три и восемь десятых метра. Осадка — метр пятнадцать. Высота борта — два и восемь. Водоизмещение — четырнадцать и восемь кубов. Что там у тебя?

— Все о’кей, дон Мигель, толковая машинка, — похвалил Диего компьютер, который после нажатия «ввод» быстро обозначил ватерлинию, сделал разметку, а также вывел на экран вдобавок к имеющейся проекцию «вид сверху».

— Тогда дальше. Так. Погоди. — В трубке зашуршало. — Эти чертовы чертежи мне только сейчас принесли, разбираюсь на ходу…

— Быстро сработали. — Марсиа позволил себе заполнить возникшую паузу.

Лопес задумчиво смотрел на лампу, вокруг которой снова начала свой танец ночная мошкара, и насвистывал что-то себе под нос. К разговору он особо не прислушивался — все равно слышны были только реплики Диего. Впрочем, и из них становилось ясно, что Маэстро настроен весьма решительно.

— Когда нужно, Падре умеет просить так, что заминок не возникает, — с ноткой назидательности прозвучало в трубке. — Я же говорил, что это дело первостепенной важности. Слушай дальше. Нас интересует машинное отделение. Ага, вот оно. Значит, отступи по ватерлинии слева семь восемьдесят. Метров, конечно. Справа… так. Шесть ноль пять справа. Участок посередине между отметками — машинное отделение. Выдели его. К сведению, расположено под рубкой. Его длина всего два девяносто. От ватерлинии на выделенном участке отступай полметра ровно. Ну, ввел? Отлично. Образованный прямоугольник — это зона поражения. Только она! Ясно? Промахнуться нельзя ни в коем случае. Исключается любой риск для пассажиров этой лоханки.

— Ну, это вопрос к «Бискаю», а не ко мне. Я только ввожу целеуказание. Дон Мигель, компьютер спрашивает, из какого материала изготовлен корпус цели.

Прервав посвист, Лопес посмотрел на часы. Половина седьмого. Через полчаса подъем. А ведь еще целых тридцать минут он мог нежиться на своей койке. И что Маэстро не спится? Он вздохнул и закурил новую сигару. Плохо вот — побриться не успел, щетина колется и неприятно шуршит о воротник.

— Так, так. Корпус из легкого металла, — говорил тем временем абонент Диего Марсиа. — Стоят два дизеля «Перкинс» мощностью по триста лошадей. Что еще?

— Вроде все. Надеюсь, достаточно, чтоб потопить этот «Титаник». Если «Бискай» действительно так хорош, как его расписывали.

— Диего, — воззвала к вниманию трубка, — заряд кумулятивный, минимальной мощности. Только чтобы лоханка остановилась, в крайнем случае — затонула. Разносить ее в клочья нам ни к чему. Даже опасно. Никто из пассажиров пострадать не должен. Это приказ. Действуй, как договаривались. Катер пройдет мимо вас часа через три — три с половиной… если не изменит курс. Так что времени подготовиться достаточно.

— А если изменит?

— Тогда отбой. Пусть Лопес возвращается в лагерь и ждет дальнейших указаний. Где он?

— Рядом. Хотите поговорить?

— Нет. Пусть не задерживается. Навел ракету — выстрелил — подобрал пассажиров — вернулся с ними в лагерь. Все, дальше ждете меня.

— Понял, босс. — Диего отключил спутниковый телефон, положил трубку на стол и поднял глаза на Лопеса. — Что ты там насвистывал?

Выпустив причудливое кольцо сигарного дыма, Лопес ответил:

— Топить такую посудину «Бискаем» — все равно что бить мух из «Стингера».

— Ты не понял, — глядя на экран, спокойно ответил Диего. — Катер не обязательно топить. Его надо остановить — но так, чтобы с голов пассажиров ни один волос не упал. Потому и выбрали «Бискай».

— Пассажиров не трогать — а катер «Бискаем» останавливать? Ну ничего себе!.. Кто на нем плывет, Фидель Кастро или Марадона?

Диего закончил ввод данных цели, откинулся на спинку и улыбнулся:

— Ты не поверишь. Какие-то русские. Теперь слушай, что ты должен будешь сделать.

* * *

…Изделие шло красиво. Оно напоминало барракуду — длиной и хищной устремленностью к цели. Но было несколько потолще «морской щуки», в поперечном разрезе идеально круглое, нашпигованное электроникой. Может, и следовало назвать его «Барракуда». Но создатели решили по-другому, дав ему имя «Бискай».

Оно неслось по безукоризненной прямой в трехстах миллиметрах от поверхности воды, над зеленовато-прозрачными прибрежными волнами, едва не задевая беспенные гребни матовым брюхом. И «морская щука» могла бы позавидовать его скорости.

Зато изделие было начисто лишено самостоятельности, полностью подчинено чужой воле. Сейчас судьба «Биская» находилась в руках человека, сжимающего в зубах потухшую сигару. Палец этого человека завис над кнопкой со стрелкой, направленной вниз, глаза сквозь стекла солнцезащитных очков-«капелек» следили за маленьким экраном в левом верхнем углу портативного пульта управления. На электронном контуре корабля под отмеченной пунктиром ватерлинией пульсировал синий крестик. В верхней части экрана изменялись цифры, показывающие, сколько метров осталось до цели. Встроенный в «Бискай» радиолокатор вымерял это расстояние с точностью до миллиметра. Мельтешение на дисплее не интересовало человека. Его взгляд был направлен чуть левее и, когда дистанция до цели сократилась до двадцати метров, нажал кнопку со стрелкой, смотрящей вниз.

Синхронизированный с пультом управления бортовой компьютер «Биская» продублировал команду. Электронная начинка приборного отсека пропустила ее через себя, переходя на новый режим и приводя в движение механическую часть изделия.

Дорогая и опасная «сигара» снизилась, вошла в толщу воды и опустилась на пятьдесят сантиметров. Начавшее полет как ракета, изделие теперь продолжило движение в воде, как торпеда. Головной обтекатель и стабилизаторы рассекали теперь не воздух, а воду и медуз. До поражения объекта оставались сотые доли секунды.

Терция первая

Пики

Аккорд первый Дым над водой

Владимир Михношин

Спасибо, что я к тому времени вообще проснулся. Хотя «проснулся» тут не подходит — очухался. Откупорил глаза, выплывая из мрака.

Ну конечно! Опять. Любимая формула подъема. В голове гудеж и полные непонятки: где я, чего я, что вчера было и где мой багаж. Было оно, так-растак вашу, видать, неплохо. Лежу бревном, а раскачивает, как этого… как дерьмо на гибкой палочке. Начинаю потихоньку разворачивать башню, шевелить корпусом, включаю локаторы ушей — короче, приступаю к познанию мира, как только вылупившийся младенец. И что ж я узнаю? Что я в каюте, что в иллюминаторе волнуется море, что эта лоханка куда-то плывет, где-то гудит мотор, что подо мной еще чья-то койка, что кругом разбросаны вещи — и все не мои, что нигде нет ни капли HO. Более серьезные соединения (типа CHOH) меня сейчас не влекут. Даже пиво, уж я себя знаю, замучаешься заливать в баки — все будет выплевывать измученный организм. А с чего он такой измученный, кстати? Опять, видать, мешал. Или просто перебрал? Ладно, время воспоминаний еще придет. Сейчас — на палубу, под ветер, и пить воду. Холодную, безалкогольную воду.

Каким сполз с верхней полки — кроссовки, шорты, футболка — таким и выполз из каюты. Растянулся в коридоре, хорошо — на клевом коврике, не убился. Идти можно было вперед, и никуда больше. Туда я и пошел. Мимо каких-то пижонских дверей, отвратно блестящих ручек, до лесенки и по ней… ну, по трапу, по трапу… наверх, на запах свежего воздуха.

Под ветром и брызгами чуть отпустило. Теперь можно было и вслушаться в монологи образовавшегося рядом раскормленного типа. Знакомая морда. Да вон еще парочка, и тоже вроде видел их когда-то. Все вспомню, мне бы только залить трубы холодной водой, потом вылить на себя ведро-другое, заглотить лимончик, высосать чашку чая с сахаром, после царапнуть по пивку калибра ноль тридцать три — и готово. Задвигаются приводные ремни соображения, застучат клапаны памяти — короче, машина тогда покатится под горку.

А, мордатый как раз и сватает мне пивко. Говорит по-русски, харя тоже русская — это радует. Очень уж в лом объяснять каким-нибудь неврубающимся туземцам тонкости своего состояния и что тебе в сей момент позарез нужно.

— Брат, — вырывается из меня хрип (таким говорят комические урки в наших фильмах), — воды хочу, холодной. Согласен на дистиллированную.

Он мне: иди туда-то и туда-то. Не, отвечаю, сам не дойду, собьюсь с верного пути. Он ржет, как лошадюга, хлопает меня по спине, идиот, от чего тянет блевануть — и не просто так, а ему на трусы с пальмами и корабликами.

Наконец повел за собой. И все что-то говорит, размахивая рукой с банкой джин-тоника. Сознание, как мух на лету, ловит отдельные словечки: вчера, молодец, текила, водка с кальвадосом, пиво в бассейне. Его тоже, видать, заносит после вчерашнего. Какое может быть пиво в бассейне, где такие бассейны водятся?

Кстати, я разобрался, на какой посудине меня катают. На катере, вот, на очень большом и навороченном. Но не на торпедном. Это я не для смеха говорю. Очухайся я на торпедном, тоже не удивился бы. Ничего, скоро все прояснится. Чувствую, разгадка близка.

Мы протиснулись куда-то и натолкнулись, как на айсберг, на холодильник. Мой приятель протянул к чуду техники руку, ко мне повернул лыбящуюся физиономию, что-то проговорил. Наверное, представлял нас с холодильником друг другу, не иначе, потому что сразу и оставил нас наедине.

— Я тебя люблю, холодильник, — воскликнул я, когда распахнул дверцу и меня обнял морозец, а с нижних полок предложили себя доступные, запотевшие бутылки «кока-колы».

Посекундно легчало. Я сидел на полу, прижавшись спиной к холодным полкам, употреблял уже вторую бутылку «колы» и грыз шоколадку. Жизнь возвращалась.

Вот на этом месте мой интим с холодильником обломали. К нам впорхнула деваха, и притом симпатичная. Притом в таком невесомом платьишке, что будь я в форме. Ничего, скоро буду, ждите.

— Миши нет? — спросила она после того, как оглядела все округ и убедилась, что в этой кандейке я единственный.

Ох, как бы я сострил, будь на коне, а не под конем. А так.

— Миши? — переспрашиваю. — Какого Миши?

И нет девочки, упорхнула. А может, и не было? Впрочем, была, и до этого я ее тоже как-то видел. А может, не просто видел? Ну, погодите у меня, еще чуть-чуть, и я вас всех вспомню. Все вы у меня припомнитесь. Уже восстанавливаетесь. Правда, кусками, обрывками, но скоро они сложатся в ленту с кадриками, и я пойму, с кем и куда плыву. И зачем, главное, — я ведь не на катере должен быть, а на… на. блин, где ж я быть-то должен.

Захватив пластиковую поллитровку «спрайта», я пошел искать палубу. Ведро, веревка, забортная вода — вот что поможет мне окатиться. Потом покурю, вылакаю «спрайт», поговорю с людьми, попью пивка (не больше банки, хватит, надо ограничивать) и во всем разберусь.

Таков план.

Из него осуществилась только палуба. Выбрался по знакомому трапу наружу, вздохнул глубоко, углядел берег в виде леса метрах в пятистах от нас (деревья знакомые, не нашенские, стало быть, мы по-прежнему в Южной Америке), увидел на корме мужика и бабу в шезлонгах, пошел к ним стрельнуть папироску.

Вот тут как раз и вжарило.

Где-то под ногами грохотнуло, меня словно подняли за ручки и — о-па! — подкинули. Дернулись катер, море и палубные доски, помчались куда-то, краем глаза зацепил прыгнувшую береговую зелень — и я животом врезаюсь в ограждение катера. И тут же вспоминаю, как оно правильно называется. Фальшборт, так его разэдак. Спасибо детским книжкам, лично Стивенсону и Джеку Лондону. Бутылка «спрайта» вырывается из моих рук, точно жизнелюбивая рыбешка, и бросается в волны. Как я не последовал тогда за «спрайтушкой» — ума не приложу. Впрочем, скоро выяснится, что это лишь временная отсрочка. А пока я повис на фальшборте, и мне было плохо. Из меня полились в открытое море «спрайт» и «кока-кола». Очень своевременно, разве не так?

А с нашим пароходом и впрямь случилось что-то неладное. Его перекосило, откуда-то повалил вряд ли технологически предусмотренный дым, вокруг завопили и завизжали мои товарищи по этому бреду. Я вцепился в перила, чтобы крены и толчки не увлекли куда-нибудь, куда я совсем не захочу. Над палубой пролетел и плюхнулся в воду ярко-оранжевый тюк. Кто-то из сопалубников «ласточкой» сиганул в пучину. Кто-то выскакивал по знакомому трапу наружу, и даже с вещичками, а — ты смотри — кто-то внутрь. Мать моя женщина, подумалось, куда я попал?

Мордатый в трусах с пальмами ломанулся вниз — забыл, видать, чего-то. Штаны, может. А мне есть что спасать, кроме себя, любимого? Тогда чего ж я жду? Посудина явно тонет, во, водичка все ближе и ближе. Пора?

Я приподнялся и оглядел просторы. Берег недалече. Не знаю, как там в милях и кабельтовых, а по-русски говоря, метров пятьсот. Вода, конечно, теплая. Ну, это еще хорошо мы тонем.

В море уже покачивался оранжевый спасательный плот, человек на десять пассажироизмещением, на нем грудились вещи. Кто-то из попрыгавших людей забрался на плот к вещам, кто-то плавал вокруг. Ну, пора мне или не пора?

И тут я совершил подвиг. Вернее, мной его совершили. Неведомые могущественные силы. Они повлекли меня в подпалубные помещения. Да-да, в те, откуда валил дым. У трапа внизу я столкнулся с мордатым, услышал от него «мудила», вырвался из его захвата и продолжил подвиг. Силы протащили меня сквозь едкую завесу до холодильника, заставили нащупать в нем на верхней полке упаковку пива, замеченную во время употребления лимонада, и спасти ее.

Я был быстр и ловок и потому не задохнулся. Выскочил на палубу со спасенным пивом.

И тут сзади бабахнуло. Потом очевидцы рассказывали про столб огня, а я могу рассказать только про славный подброс вверх сродни могучему пинку. Про полет и приводнение живым и невредимым. И даже не уронившим пива, чести и достоинства.

Я зашвырнул упаковку на плотик. Зашвыривая, подумал, захватил ли кто-нибудь сигареты. (Овладела тревога: вдруг никто?) Ну, теперь уже ничего не поделаешь. Руку дайте, ироды, потону же. Или акулы закусают. А вода была действительно теплая. Вот только пересоленная. Да уж, это не родненькое Черное море. Океан, однако, ед-рить его.

На десятиместном плотике оказались лишние места. Семеро счастливчиков, включая меня, спасшихся после кораблекрушения, дрожали, рассевшись на натянутых между бортами резиновых лентах, которые, очевидно, исполняли роль лавок. (Как это по-морскому? Банки, во как.) Дрожали, обсыхали и ошарашенно озирали морские просторы. А вот интересно, сколько ж нас всего было на катере, царство ему небесное? Не помню. А вдруг погиб кто?..

Все, с меня лично хватит. Вот выберусь на берег, хлопну пивка, грохнусь спать и проснусь уже на какой-нибудь более подходящей койке.

Однако выбраться на берег нам не дали.

2003 г., 09.19 утра. Температура воздуха + 27 °C, температура воды в береговой зоне + 25 °C, ветер умеренный, до 7 м/с. Территориальные воды Республики Колумбии, примерно 50 км от границы с Республикой Панамой.

Точка на карте и дата в календаре ничем примечательным не отмечены, хотя именно здесь и именно в это время затонул дизельный катер «Виктория». Десять минут назад воздух еще полнился испуганными криками, треском горящей надстройки, глухими разрывами где-то во внутренностях тонущего судна, океанская гладь кипела вокруг него, короткие пластиковые весла спасающихся в оранжевой надувной лодке вспенивали мутную зеленую воду, насквозь простреливаемую солнечными лучами. Сизый, словно от исполинской сигары, низко стелющийся дым лизал соленый Тихий океан.

Люди перестали грести.

«Виктория» встала по-титаниковски вертикально, бесстыдно обнажив оба винта и пошкрябанное бордовое брюхо, и задрала корму к безоблачному, почти белому небу, едва тронутому голубизной. С днища текло ручьем. Потом во внутренностях катера шваркнуло как-то по-особенному гадко, и сцену кораблекрушения заволокло непроглядным черным дымом. «Виктория», тяжело вздохнув, начала заваливаться на правый борт и вдруг стремительно провалилась под воду, как под лед, — точно ее кто-то дернул за нос.

На том месте, где несколько минут назад сиял высокими бортами прогулочный катер, с утробным урчанием вспух сноп белых пузырей, вытолкнул на свет божий несколько никчемных обломков, исчез, и — все стихло. Дым медленно струился над водой, таял, растворялся в солнечном сиянии. Неподалеку, метрах в пятистах, слышится монотонный шорох наползающих на песчаный берег волн; лодка вяло покачивается; под днищем раздаются тихие бульки. Солнечные блики скользят по воде, играют на смурных лицах семерых уцелевших.

Словно и не было никогда бодро бороздящего океанский простор катера под гордым именем «Виктория».

— Ой, блин… ой, блин… ой, блин. — тупо повторял Мишаня, обхватив волосатыми ручищами свою коротко стриженную головенку и раскачиваясь на банке. Его переживаниям больше бы подошли черные траурные одежды, а уж никак не игривые трусы с пальмами и кораблями и курортная фиолетовая маечка с плейбоевским кроликом.

Владимир, последним забравшийся в лодку, малость очухался за время вынужденного купания и теперь зачем-то пытался стащить с ног промокшие кроссовки. Не получилось: руки дрожали, как перепуганные зайцы. Тогда он покосился на две упаковки с пивом у себя под ногами, решил с этим делом повременить, сдул со лба прядь волос, с которых капало, и пробормотал, неизвестно к кому обращаясь:

— Дурак ты, боцман, и шутки у тебя. Народ, а че это было?

— Хотелось бы понять, — тихо то ли ответил на вопрос, то ли произнес вслух то, о чем подумал, старик в коричневых вельветовых брюках и серой рубашке с короткими рукавами. Он неторопливо, демонстративно спокойно стащил с головы кепку и выжал ее за борт.

Последив за его действиями, растрепанная рыжеволосая женщина на корме, очевидно только что выйдя из ступора, вдруг начала подвывать в тон Михаилу. Видно было, что еще немного — и ее прорвет по-серьезному. Пальцы судорожно сцепленных между колен рук побелели от напряжения, словно она искупалась не в теплой водичке, а по крайней мере в проруби.

— Так, ну-ка хватит тут истерить, бляха-муха! — крикнул высокий крепыш и в сердцах пнул чей-то спасенный баул на дне лодки. В бауле звякнуло, из незастегнутого кармашка вывалилась пудреница, а лодка от крика заходила ходуном. Был он небрит, но в спортивные штанцы и футболку с надписью «Рыбфлот» одет чистые, хоть и насквозь промокшие.

— Алешенька. — растерянно выдохнула растрепанная женщина, на которой из одежды был лишь темно-синий закрытый купальник, и посмотрела на названного мужчину безумным коровьим взглядом.

Однако «Рыбфлот» кричал не на нее:

— Тихо, Любка. Мишаня, это я к тебе обращаюсь!

— Че такое?.. — Михаил поднял голову. На левом запястье весело блеснули часы «роллекс». Судя по всему, только они радовались ситуации.

— А ниче такое! Берись за весла! До берега рукой подать, там разбираться будем!

— Разбираться? Это ты мне про разборки говоришь?! — Миша угрожающе приподнялся с банки, а потом вдруг круто развернулся к седому усачу в темно-синем парусиновом костюмчике, стилизованном под морскую форму: — Че за херня, а? Я за это, что ли, бабки платил?! — Он обвел рукой океанские просторы — пустынные и бескрайние, подернутые на горизонте сероватой дымкой. — Танька, ну-ка переведи ему: я за это, что ли, бабки платил?!

Но переводить не понадобилось: до сих пор подавленно молчавший капитан «Виктории» Энрике вдруг ухватил Татьяну за голый локоток и, попеременно тыча пальцем то в горизонт, то в сторону берега, принялся громко лопотать по-своему. Но даже без знания испанского спасшиеся кое-что из сказанного поняли прекрасно:

— Базука!.. Эсте а базука!.. Бандитос а терра!..

Усач быстро выдохся и теперь лишь шумно дышал, хлюпая длинным крючковатым носом и выпучив глаза.

— Чего? — на всякий случай переспросил Мишаня у Татьяны.

И Татьяна подтвердила то, что уже уяснили все остальные: катер не просто затонул — «Виктория» была подорвана бандитской ракетой, пущенной с берега. Дескать, он, Энрике, прекрасно видел дымный след.

В оранжевой спасательной лодке поднялся галдеж. До берега метров пятьсот, но на берег, в лапы неизвестных злыдней с ракетной установкой, уже никто не рвался — Миша предлагал ждать панамских пограничников, дескать, граница-то с Колумбией вроде как совсем рядом, должны же были там услышать взрыв. На это Энрике, тряся своими роскошными седыми усами, возражал, что граница между Панамой и Колумбией в этих местах — чисто символическая, никаких пограничников тут отродясь не было; а кроме того… А кроме того, ночью катер, судя по радиомаяку, благополучно эту границу пересек, и теперь они находятся в колумбийских территориальных водах. Как пересек?! Очень просто — шел вперед, шел и пересек! Он, Энрике, перед тем, как… гхм. отправиться спать, прекрасно слышал, как Мигуил после «Баллантайна» решил поиграть в пиратов и встал к рулю. А ты, значит, спать пошел, старый пердун?! А он, Энрике, честно предупреждал Мигуила, что с океаном шутки плохи, но разве кто-нибудь слушает старого опытного моряка? Даже мой тупоголовый брат Агустино слушает старого опытного моряка!..

— Ой, я не могу, не могу, не могу. — стонала Люба.

— Ребята, — жалобно протянул не принимающий участия в гвалте Вова. — Какая Колумбия? Какая Панама? Вы о чем, а?..

— О том, что мы из Панамы попали в Колумбию! — гаркнул Миша. — Протрезвел, алкоголик?

Володя помотал головой, рассыпая вокруг брызги с мокрых волос, и еще более жалобно спросил:

— А в Панаме мы как оказались?..

— Тихо! — вдруг подал голос старик. — Слушайте!

И как раз в этот момент в хор голосов вклинилось тихое, едва слышное жужжание. Из-за мыска по правому борту лодки показались две моторки бледно-зеленого цвета. Оставляя в кильватере белопенные «усы», они развернулись и уверенно двинулись к спасшимся.

Агент «Неваляшка»

Как это ни прискорбно, но в этой истории я выгляжу как полное чмо. Нет бы сразу догадаться, что взрыв на катере неслучаен, что нас пасли с самого начала — профессионально пасли, кстати говоря… а потом, когда выпал удобный случай, решили, видимо, перейти к активной фазе. А я? Мне нужно было не в оранжевое корыто это спасательное сигать, а, наоборот, — с другого борта, да в морскую синь, да проплыть тайком до берега, да выбраться незаметно, да поглядеть, кто и почему, и спокойненько разработать план действий в условиях непредвиденной ситуации.

Ладно, тут мы лопухнулись. Но ведь уже в корыте, когда прозвучали слова «базука» и «бандитос», можно было понять, что катер примитивнейшим образом расстреляли с берега? Можно было. И нужно. И по тому, с какой скоростью он затонул, ежу понятно, что попали в машинное отделение. Или же случайно, или специально целились. При нашей работе предполагать надо худшее: значит, целились специально. Дальше. Из простой базуки засандалить гранату с подобной точностью невозможно. Значит, ребята серьезные, с серьезным ракетным комплексом и нешуточными намерениями — не просто заложников взять и выкуп потребовать.

Да уж, подвели меня рефлексы агента влияния. И вместо того, чтобы тупо таращиться на опекаемую «персону» (здесь ли, не утопла ли, не ранена ли), надо было тут же смекнуть, что обстрел гражданского катера на границе с Колумбией — это не хухры-мухры, что за атакой последуют захват пассажиров и, не приведи Бог, зачистка. И надо было, опять же, мягонько перевалиться через борт спасательного корыта и драпать к берегу. Потому что привычка у меня такая — в одиночку работать. И когда Энрике с простреленной головой повалился в бутылочно-зеленую воду, когда резиновое корыто с проколотыми армейским ножом секциями отправилось на дно, в компанию к «Виктории», стало окончательно ясно, что добром эта катавасия не закончится. Эх, товарищ генерал-майор Ермакин, Григорий свет-Салтанович, отец родной, по головке не погладит. Ну да что толку после драки кулаками махать.

А началась катавасия так. Дислоцируюсь возле кормы, поправляю здоровье лекарством под названием «отвертка» (пятьдесят водки на двести апельсинового джюса — и именно в такой пропорции, иначе это уже не лекарство. Иначе это уже не «отвертка», а форменный «штопор»). И чинно беседую кое с кем из спутников на тему того, что как это хорошо, что сезон дождей еще не начался, хотя уже пора бы, и, кстати, был ли вчера метеоритный дождь — потому как в здешних местах метеоритные дожди явление нередкое. Я-то никаких дождей, ни метеоритных, ни обычных, вчера не помню, недосуг мне было на небо смотреть, за «персоной» уследить бы.

В общем, беседую светски и по сторонам не забываю поглядывать. Идем вдоль берега — узла три-четыре, не больше. Мотор работает ровно, умиротворенно. Ветерок подмышки приятно обдувает, «отвертка» прохладная манит из запотевшего бокала. Хотя «отвертка» с утра — не самое хорошее начало трудового дня, но после вчерашней оргии более чем полезное. В рубке усатый Энрике показания каких-то приборов на пульте управления катером изучает. Репу чешет озадаченно. Лепота.

И тут.

Краем уха улавливаю едва слышный плеск. По левому борту. Нарастающий. И вроде бы тень какая-то в воде проскользнула — то ли акула, то ли торпеда. Вдруг ни с того ни с сего: ХЕ-Р-РАК! Палуба буквально встает на дыбы, я отлетаю к леерам правого борта, тент с надписью «Marlboro» упархивает в море, початый бокал с «отверткой» разбивается вдребезги. Грохот такой, что аж в глазах потемнело. И вроде бы заорал кто-то. Озираюсь. Крен катера на левый борт — градусов двадцать; и — увеличивается, зараза. Откуда-то со стороны левого борта дым валит, уже и языки пламени появились. Пассажиры кто в чем за борт сигают.

Вот тут-то мне б поумнее пассажиров быть. Рюхнуть бы, что это не просто движок взорвался. Что это — акция, и вряд ли дружественная. Но рефлексы оказались сильней. Главное было — не потерять из зоны видимости «персону». Как только она вновь нарисовалась и тут же исчезла за бортом, я следом за ней. «Солдатиком». В воду. Плюнув на вещи в каюте. Плюнув на оружие, рацию и кое-какие джеймс-бондовские причиндалы.

Кретинизм, конечно.

Ну и что? Ну, живы и я, и моя подопечная персона класса «А». А толку? Быстренько пересчитываю людей в корыте — все ли семеро спаслись. Все мы тут: новый русский Миша, его секретарша Татьяна, похмельный Вова, морячок Алексей, старик по отчеству то ли Михалыч, то ли Борисыч, растрепанная Люба и бравый капитан Энрике. Сидим, на море тупо глядим. В шоке. Обсыхаем. Кто в чем. Главным образом в несерьезных шортиках, сандаликах и футболочках. Вещей почти ни у кого. Скверно, очень скверно.

Мне становится жарко, и не столько от солнца, сколько от осознания того, что мы влипли по-крупному. И по-делать-то я ничего не могу, кроме как тупо продолжать игру по легенде и ждать, пока обстановка прояснится.

— Это пограничники? — неуверенно произнесла растрепанная рыжеволосая женщина на корме.

Никто ей не ответил.

— Правда ведь? — Она обхватила себя за плечи и впилась ногтями в кожу. — Скажите, что это пограничники!

Голос ее сорвался.

— Кто бы то ни был. — Старик в кепке напряженно вглядывался в приближающиеся моторки. — Так, быстро, хорошие мои, документы есть у кого?

— Документы?.. — тупо переспросил Миша и вдруг опять схватился за голову. — Ой, блин! Барсетка в каюте! Кредитки, мобильник!..

— Ясно. — Старик выудил из нагрудного кармана книжицу темно-зеленого цвета в пластиковой обложке, отряхнул от воды, открыл.

— У меня есть. Паспорт моряка, — сообщил «Рыбфлот» и запустил руки в груду вещей на дне.

— Подмок малость. — Старик разглядывал вытащенный документ. — Но не расплылся.

— А у меня в отеле остался. — Рыжеволосая Любка оглядела свой нехитрый наряд с таким видом, будто только сейчас заметила, что на ней всего лишь купальник.

— Михалыч, а что, это действительно пограничники? — Татьяна не отрываясь смотрела на моторки.

— Борисыч, — поправил старик.

— Да?.. А мне почему-то казалось.

До лодок оставалось метров сорок, и уже можно было разглядеть сидящих в них людей. В форме. Вооруженных.

— Черт их разберет. Но, Танюша, — вдруг сказал Борисыч и крепко взял девушку за локоть, — мне кажется, пока не стоит выдавать им, что вы хаблаете по-эспаньольски. Сделайте вид, что ничего не понимаете. Пусть Энрике общается.

— Это еще почему? — спросил Михаил.

— Ну просто на всякий случай.

Наблюдая за приближением гостей, Вова нащупал упаковку с пивом, отработанным движением разорвал, достал украшенную надписями и коронами жестянку, вскрыл ее и опрокинул в рот.

Метрах в десяти гости одновременно заглушили моторы, и оставшееся расстояние лодки бледно-зеленого цвета проделали по инерции. Первая несильно стукнулась о лодку русских, и один из сидящих в ней людей ухватился за оранжевый борт, чтобы не проскочить мимо. Вторая обогнула с другой стороны и замерла, покачиваясь на волне, чуть впереди.

В моторках сидели солдаты — по четыре в каждой. Латиносы, в камуфляжной форме с закатанными рукавами и множеством карманов, смуглолицые, коротко стриженные. Вооруженные лоснящимися на солнце, с рожковым магазином и пистолетной рукоятью, черными короткоствольными автоматами. Похожими на «Хек-лер-Кох». Никто в русских не целился, и это обнадеживало. Но на потерпевших кораблекрушение солдаты смотрели равнодушно, без всякого выражения. Как на неодушевленные предметы. И это было очень неприятно. До зуда под ложечкой.

Сразу стало ясно, что главный у них — вон тот жилистый крепыш в солнцезащитных очках-«каплях» на горбатом носу, нависающим над щеточкой коротких усиков. Уперев приклад автомата в колено и направив ствол в зенит, он лениво жевал тонкими губами разлохмаченный окурок сигары. В очках отражалось море.

Когда моторки остановились, взяв оранжевую лодку в клещи, главный латинос выплюнул окурок в воду и вполне дружелюбно произнес:

— Пор фаворе, транспассэ эста навиа!

— Чего ему надо? — напряженным голосом поинтересовался Михаил у Татьяны, забыв о просьбе старика.

Та наклонилась к своему шефу и негромко ответила:

— Чтобы мы перебрались в его лодку.

Борисыч в ответ на приглашение молча протянул вооруженному гостю свои документы. Тот охотно принял их и тут же сунул в задний карман брюк. Даже не открыв. Даже не посмотрев на обложку.

— Это пограничники? — встряла лохматая. — Спросите у него, они пограничники?

— И скажите, что мы хотим видеть русского консула, — хмуро добавил моряк Алексей. Значит, личности в оранжевой лодке латиносов не интересуют. Поняв это, он непроизвольно гулко сглотнул и прекратил копаться в вещах.

Татьяна отмахнулась от моряка и с вызовом о чем-то спросила у человека в темных очках. Тот усмехнулся, ответил односложно и сделал приглашающий жест рукой.

— Ну? — нетерпеливо пихнул секретаршу под локоть Миша.

— Он сказал, что… — начала было Татьяна переводить, и тут в беседу вклинился Энрике.

Потрясая запорожскими усами и брызгая слюной, он начал гневную, весьма эмоциональную речь, обращенную непосредственно к командиру латиносов. Он размахивал руками, попеременно указывал то на северо-запад, в сторону Панамы, то на зеленеющий берег, то почему-то на небо. Он ругался — это было очевидно для всех. Он чего-то требовал.

Жилистый тип в зеленой лодке слушал Энрике очень внимательно, склонив голову набок. Потом лениво направил ствол автомата в лицо капитану погибшей «Виктории» и нажал на спусковой крючок.

Все случилось так быстро, так буднично, что поначалу никто не понял — а что, собственно, происходит.

Очень громко треснул одиночный выстрел. В воздухе остро запахло порохом. Рыбкой блеснула на солнце и булькнулась в воду отработанная гильза.

А Энрике как куклу смело за борт — с такой силой, что фуражка слетела с макушки. Он рухнул спиной в воду, подняв тучу брызг, и закачался с раскинутыми руками. Вокруг головы быстро расплывалось розовое облако. Разлетевшиеся полы морского кителя заколыхались, потом, намокнув, мягко потянули тело вглубь.

Вова, успевший к тому времени опорожнить две банки с пивом, выронил третью из рук, так и не открыв. А потом растрепанная женщина завизжала.

Аккорд второй

Особенности колумбийского плена

Татьяна Симохина

Через две недели я возненавидела эту Панаму и ее панамцев. Жара, духота, везде грязь, немытые и небритые мужики, ничуть не похожие на Антонио Бандераса ни ростом, ни лицом, ни сексапильностью, а напоминающие скорее наших рыночных айзеров; женщины все — просто совсем не Марии, развязные, растрепанные, неухоженные и крикливые. А после того как однажды одна, без Миши, вышла в город, я дала себе слово покидать отель только в случае самой крайней необходимости. Миша пропал куда-то, и, совершенно заскучав в отеле, я поехала в центр — походить по магазинам. В маленькой лавочке под трескотню толстого, беззубого, да еще и старого панамца я копалась в пыльных кучах вещей и нашла одну премилую штучку. Брошку, сделанную из раковины с жемчужинкой внутри. Сама носить я ее не собиралась, подарю, думаю, Лариске, она любит всякие экзотические мелочи, и ей есть с чем ее надеть. Стоила она, как и все в этой стране, невероятно дешево. Местных денег, бальбоа зовутся, на тот момент у меня не было, и я предложила хозяину взятую из отеля самую мелкую купюру из тех, что хранились в номере: сто долларов. Лавочник перепугался, увидев ее, замахал руками, закричал, что у него нет сдачи, он не может разменять такие деньги, у него и в лучшие дни столько к вечеру не набирается. И посоветовал поменять купюру в обменном пункте через дорогу напротив. Что делать? Пошла. Но и в меняльной лавке, меняла, который, казалось, не мылся год, не наскреб такой прорвы бальбоа, равной долларовому стольнику. Я только хотела спросить, куда же мне идти на сей раз, как какой-то крутившийся в лавке оборванец (а такое слово подходит к большинству панамцев) выхватил у меня деньги и убежал. Меняла не мог сдержаться и хохотал как полоумный. После этой прогулки я почувствовала, что окончательно и бесповоротно устала от местной экзотики и решила до самого отъезда домой не выходить из отеля. Разве только если Мише понадобится, чтобы я его сопровождала.

После двухдневного отсутствия Миша наконец появился. И не один.

Мише тоже надоело здесь. Он рассчитывал закончить все дела в Ла-Пальма дней за пять-шесть, а потом закатиться со мной на недельку в Штаты; но какой-то местный чиновник застрял в столице, а без него подписать контракт оказалось невозможным. И мы попали в вынужденное заточение в этом скучном городишке. Даже на море уже не тянуло. Искупаться лучше в бассейне, на который выходят окна нашего номера, за три первых дня я загорела до нужного цвета и, если вновь захочется солнечных ванн, — просто выйду на балкон. А что еще делать на этом море-акияне?

Миша от скуки стал пить. Конечно, без пива и джин-тоника у него и так не обходится ни один день, но меня это нисколько не волнует — я ему не жена и никогда ею не буду. Даже если он и сделает предложение. (А у него, кажется, вызревает такая мысль. Уже несколько раз заводил какие-то странные разговоры об одиночестве, о том, что никто его не понимает, а я, как он полагает, в состоянии его понять. Дозревает мужик, но мне он совсем не нужен — несмотря на все его богатство.)

Миша может считаться богатым человеком не только по панамским меркам. Оптовые поставки продуктов из латиноамериканских стран в Санкт-Петербург, Ленинградскую, Новгородскую и Псковскую области; он один из совладельцев фирмы. Не трудно догадаться, что мужик денежный, это я знаю наверняка. О таком доходе, что он имеет, рядовой бизнесмен в порядочной стране может только мечтать.

Но я могу выдерживать Мишу недолго — лишь столько, сколько длятся наши с ним, слава Богу, нечастые поездки по странам Центральной и Южной Америки. Да разве еще вытерпеть раз в неделю свидание в родном Санкт-Петербурге. Если наше общение с ним затягивается — я начинаю нервничать. Хотя он мужик неплохой, не злой, не жадный, не хам. Но — очень простой. Неотесанный. А простота, как известно.

Может быть, я даже скоро порву с ним. Насовсем. Да и рвать-то особо нечего. Что нас связывает? Моя работа выездной переводчицей в испаноязычные страны с совмещением профессии гетеры да редкие свидания в Питере. Кое-какой капиталец я уже накопила, чтобы иметь возможность не спать с мужчиной исключительно ради новой командировки в Латинскую Америку и получаемого за это вознаграждения, пускай и приличного. Противно чувствовать себя шлюхой. А иногда нет-нет да и накатит такое чувство. Тем более в постели Миши. Нет, все в порядке, но, наверное, он не тот мужчина, с которым мне будет по-настоящему хорошо. Миша может славно, очень так по-мужицки, трахнуть. Сильно, напористо, подавляя полностью, растаптывая, насыщаясь жадно, безудержно. Каждой женщине приятно, когда ее так неистово желают и берут. Иногда хочется отдаться именно так. Но потом, насытившись, в следующих своих попытках Миша уже однообразен и скучен. Унылая смена позиций, словно выполняется какая-то обязательная программа, и монотонное, нудное совокупление. Фантазии ноль, нежности ноль, предварительной любовной игре, сколько я ни пыталась, мы научиться не можем. Правы те, что говорят: чем выше интеллект, тем интереснее мужчина как любовник. Впрочем, все это ерунда. Главное, нет и неоткуда появиться между мной и Мишей того чувства, что примиряет все.

Да, я говорила, что Миша от скуки стал пить. Крепкие напитки и помногу. Слава Богу, ничего страшного с ним не происходит, когда он напивается. Не буянит, не распускает руки, но все же, все же, все же… неприятное зрелище для трезвого человека. А я, разумеется, не составляла ему компании в неумеренном питии. Поэтому он стал пропадать из отеля на полдня, на день, потом на два. Уверена — шлялся по местным шалманам. Еще, я думаю, не преминул посетить здешних шлюх, попробовать панамской клубнички. Да и пусть, мне плевать. Не волнуюсь я и из-за того, что он может меня чем-то заразить. Слава Богу, Миша настолько боится СПИДа и сифилиса, просто панически, что в самом бесчувственном состоянии на автопилоте достанет презерватив.

Последний раз, пропав на два дня, Миша вернулся в отель не один. С ним пришли еще двое. Разумеется, никто из них не был трезв. Тот, которого, как выяснилось, зовут Вова, вообще с трудом держался на ногах. Впрочем, он и не стал на них держаться, а сразу обвалился в кресло и задрал ноги на подлокотники. Казалось, у этого Вовы оба глаза стеклянные — хотелось узнать, сколько же он выпил и почему не закусывал, но совсем не хотелось заговаривать с ним. Это напившиеся мужчины представляются себе неотразимыми орлами, когда на самом деле трезвой женщине они омерзительны. Вдобавок от этого Вовы несло потом, как от козла, волосы, конечно, немыты-не-чесаны-нестрижены лет двести, а шорты и футболка измяты, будто он в них ходит не снимая с самого рождения. В общем, того еще типа приволок Мишаня. Наверное, соскучившись по отечественным бомжам.

Хорошо хоть второй гостюшка был поприятнее. Очень даже ничего мужчина. Высокий, загорелый, как серфингист, мускулистый. Лицо у него хорошее, женщинам нравятся такие, без всякой смазливости. Крепкий мужской подбородок, втянутые щеки. Правда, нос сломан, ну так это, можно сказать, лишний намек на мужественность. Глаза хоть и пьяные, а симпатичные. Серые, с лукавыми морщинками вокруг, как у Ленина, главное, не близко посаженные, как у крысы. Ненавижу мужчин, напоминающих крыс. Звали второго нашего приятеля Ле-хой. Он сам так представился, пожав мне по-мужски руку. Лехина ладонь — живого места нет — вся в мозолях, половина ногтей черные, прищемленные или отбитые. За последнее время я привыкла к ладоням пухлым и гладким.

— Танюха! Иди за телефон! — Вошедший и тотчас исчезнувший в направлении туалета Миша снова объявился, энергичный как всегда, и плюхнулся на пуфик около телефонного аппарата. — Сейчас гулянку конкретно устраиваем. Насчет выпивки подскажу, чего говорить. Закуси побольше заказывай, ну там, сообразишь сама, чего надо. Мы еще эту бабу позвали, ну, со второго этажа. Припрется сейчас. Гульнем по-русски. Видишь, Танюха, я уж думал, никого тут нет, а откопал и в этой заднице наших людей. Давай звони папуасам.

Я позвонила в гостиничный ресторан и сделала заказ. Они там, полагаю, решили, что мы сегодня в нашем номере будем кормить, более того, поить весь отель.

Едва я повесила трубку, Миша взялся рассказывать, где же он подобрал таких замечательных русских парней. Само по себе это действительно было любопытно, поскольку, кроме женщины Любы со второго этажа, ни на кого из соотечественников в городе мы прежде не натыкались. Плохо в Ла-Пальма с русскими людьми.

Сперва Миша отыскал Вовика. Тот в каком-то кабаке трескал спозаранку водку, почему Мишаня и заподозрил в нем русского человека. Подозрения оправдались. Они подружились за допиванием водки, потом отправились в другой кабак, громко разговаривая на родном языке. Русскую речь в их исполнении услышал прогуливающийся по улицам Леха и подрулил к ним. Те, понятно, взяли его в компанию. Одним словом, для россиян сегодня выдался благоприятный день. Его-то наши ребята и решили завершить достойно — славной попойкой в нашем номере.

Я не знала, радоваться мне этому или нет. С одной стороны — разнообразие, общение с соотечественниками. С другой — много я не выпью, а разговоры с пьяными людьми во мне всегда вызывают раздражение.

— Леха, — тем временем пояснил Миша, для пущей ясности показав пальцем на расположившегося на диване Леху, — он, блин, моряк. Отстал от парохода. Ну типа чего-то там в организме сломал.

— Аппендицит у меня был, — раздалось с дивана. — В день отплытия прихватило.

— Во. Пока валялся в госпитале, его пароход тю-тю. Ждет следующего.

— На той неделе придет «Михаил Светлов», он возьмет.

— Во, клево! А этот лох, — Мишин палец с золотой печаткой указал на Вовика, — ваще хрен знает кто и чего тут делает. Я так и не прорюхал. Несет какую-то ботву. Но, главное, по-русски несет. По-нашему, блин. Сечешь?

Я секла.

Пленных, после убийства старого Энрике безропотно перебравшихся в моторку похитителей и доставленных на берег, обыскали. Даже женщин обхлопали — не стесняясь, но и без похабщины. Деловито, быстро и умело. Никто из солдат посягать на женскую честь не собирался. И эта деловитость навевала очень нехорошие предчувствия. Уж лучше бы лапали, хохотали и отпускали сальные шуточки. Женщины не сопротивлялись, даже Любка, которая поначалу попыталась было съездить лиходею по морде, когда тот ухватил ее за локоть, высаживая из лодки. Солдат Любкину руку перехватил и толчком послал на берег. Не злясь, не угрожая, не ответив затрещиной. Командир стоял в сторонке и, сторожко поглядывая на пленных, преспокойно раскуривал новую сигару.

Неразговорчивые люди в камуфляже забрали все спасенные с «Виктории» вещи, даже оставшееся пиво (Володя проводил упаковку тоскливым взором, но ничего не сказал), сняли с Мишки «роллекс» и печатку, сняли золотой браслетик с Татьяны, и на том мародерство закончилось — Любины серьги и часики за драгоценности не сошли.

— Это не погранцы, — шепнул Алексей Борисычу.

— «Золотого теленка» читал? — шепотом же возразил старик. — Там, помнится, румыны тоже не очень-то…

Один из солдат заглянул в полиэтиленовый мешок нового русского, который тот прижимал к животу, обнаружил там скомканные, вряд ли свежайшие трусы и носки и брезгливо сунул его обратно хозяину в руки.

Мишка сносил унижение стоически — только скулы его побелели от ярости. Старик то и дело оглядывался по сторонам, но молчал. Шоковое состояние овладело всеми.

Закончив досмотр, солдаты повели пленных по неприметной тропинке в глубь прибрежных кустов — больших, густо-зеленых, похожих на составленные в пирамиды лопухи. Один из латиносов, раньше остальных скрывшийся в зарослях, теперь встречал конвой и этапируемых на тропинке. И был не один. С ним рядом стоял еще один камуфляжный солдат, а на земле возле их нагуталиненных ботинок придавливал траву здоровенный железный ящик. Они пропустили колонну и вместе с еще двумя замыкавшими движение бойцами деловито подхватили ящик с четырех сторон за ручки. Четверо и их зеленая железная ноша составили арьергард процессии.

— Михаил, — спросил оказавшийся рядом Алексей, — ты что-нибудь понимаешь?

— Ни хрена, — так же тихо ответил новый русский. — Типа террористы, подпольщики, пес их разберет. Дай мне добраться до цивилизации…

— Драпать надо, вот что, — убежденно проговорил Лешка. — Вещи забрали, значит, считают, что нам уже не понадобятся.

— Трусы мне оставили. С носками, — криво усмехнулся Михаил и зачем-то подмигнул Алексею.

— Выкуп будут требовать? — предположил шедший за их спинами Борисыч.

— Черт их знает. — откликнулся Алексей. — У кого? У посольства русского, что ли? Или среди нас Рокфеллер затесался? Не-ет, ребята, вы как хотите, а я делаю ноги. Вон туда, в кусты, там, похоже, овражек, не достанут.

Однако воплотить этот план в жизнь он не успел: тропа вывела их к заброшенной проселочной дороге, где стоял, весь в выцветших камуфляжных пятнах, видавший виды армейский грузовой «мерседес» с крытым брезентом кузовом. Еще один латинос — водитель — высунулся из кабины и крикнул очкастому главарю:

— Ке паса?

— Классико! — ответил главарь, и водитель исчез в кабине. Через секунду заурчал двигатель, и сизый дым заклубился у выхлопной трубы.

Михаил вопросительно глянул на Таню, хотя и без перевода все было ясно.

— Тот говорит: все ли нормально прошло? А этот: все, дескать, отлично, — передернула плечами Татьяна. — Ребята, мне страшно…

Двое солдат споро откинули заднюю стенку кузова и раздвинули брезент. Усатый приглашающе махнул рукой: мол, полезайте.

— Не хочу, не хочу! — вдруг закричала Люба и ломанулась куда-то вбок от грузовика.

И вот тут стало окончательно ясно, что заложники пока нужны похитителям живыми: один из солдат скинул с плеча автомат, но главарь резко ударил по стволу и заорал на стрелка. Другой бросился Любе наперерез, сделал подсечку и навалился сверху.

С помощью товарищей ему удалось утихомирить беглянку. Ей помогли подняться с земли, галантно подав ручку, вернули полотенце. Большое, если не сказать — огромное махровое полотенце, которое Люба повязала вокруг пояса, соорудив подобие юбки, когда они были высажены на берег, и которое слетело во время рывка. Поняв, что попытка к бегству пресечена, главарь повернулся к Татьяне и внятно произнес несколько слов.

— Он говорит, что мы не должны делать глупостей, и тогда никто не пострадает, — перевела Татьяна. — Если все будет хорошо, скоро нас отпустят.

— Раз сразу стрелять не начали, значит, мы им для чего-то нужны. Уже неплохо, — сообщил Алексей. — Значит, еще повоюем…

Сначала в кузов забрались двое солдат, приняли наверху странный ящик, оттащили его в глубь кузова. Достаточно вежливо пленным помогли подняться в кузов и рассадили на деревянных лавках вдоль бортов — троих на одной стороне, троих на другой. Четверо солдат залезли следом.

Кузов слегка качнулся, когда усатый занял место пассажира в кабине.

Но, против ожиданий, грузовик не тронулся тут же с места, мотор продолжал работать на холостом ходу. Спустя некоторое время со стороны кабины послышались голоса, после чего в кузов залезли еще двое солдат. Заняли места у заднего борта. Двое забравшихся первыми сидели на ящике. Остальные — на лавках по обеим сторонам от пленников. Никто из них не проронил ни слова.

И только тогда наконец грузовик дернулся, зафырчал и двинулся в неизвестном направлении. Люба то и дело всхлипывала, положив голову на плечо Алексею.

Татьяна Симохина

Этой бы Любе на базаре стоять и торговать кониной, а не по заграницам странствовать. Конечно же, она приперлась раньше напитков и закусок из ресторана. Конечно же, вульгарно одетая. Раскраска, разумеется, самая боевая. Понятно, в бой она пошла сразу же, с порога. И ясно как день, кого выбрала себе в жертву. Кого ж еще! Для Миши она полная старуха, да и за Мишу надо со мной конкурировать. Вовик даже ей не нужен. Остается Алексей. Причем неплохо остается — всего лет на пять ее моложе, симпатичный; я вне игры из-за Миши; других женщин не ожидается. А когда она узнала, что Леша моряк, то есть профессионально скучающий по женщинам, к тому же в «лирическом состоянии», да еще собирающийся усугублять «лиризм», ее глаза полыхнули триумфальным огнем. Куда, дескать, он денется от женщины, хотя и не первой свежести, зато которая сама на шею вешается. Конечно, от таких перспектив у нее захватило дух, и она без разгона начала действовать.

А я отчего-то почему-то набралась в тот вечер. Выпила, наверное, раза в четыре больше нормы для приличной женщины на вечеринке. Причем позволила себе напиться очень быстро, со скоростью дамы полусвета. Зачем-то запивала текилу пивом, хотя никто не заставлял. Мужчины подливали и подливали. В них, надо полагать, наряду с другими такими же дурными развит инстинкт спаивания. Надо — не надо, а будут спаивать. И вот результат: если начало засидки помню отчетливо, то где-то с середины вечера идут провалы. В памяти сохранился один балкон — то ли из-за того, что голова ненадолго прояснялась только на нем, под действием свежего ветра, то ли из-за того, что я как вышла на балкон, так всю вторую половину вечеринки и не покидала его. В памяти осели лишь узловые моменты.

Как Любка меня оттесняла от Алексея, стоило мне с ним о чем-то заговорить.

Как Миша вбегал-убегал, и в руке у него непременно что-то было: то баночка, то бокальчик.

Как пели, обнявшись, про цветущую в поле у ручья рябину.

Как рядом образовался Вова, которого все считали вырубившимся, и попытался перелезть через балконные перила. Как со смехом все его от перил отрывали, а потом Миша влил в него бокал чего-то желтоватого и увел в номер.

Как Любка на фоне темнеющего неба прижала к себе Алексея и впилась с азартом вампирши в его губы, при этом обстоятельно и старательно терлась своими прелестями о его мужественные выступы, а потом куда-то исчезла.

Как Миша ворвался с воплями: «На море, блин, на море! Ща забабахаем круиз вокруг Панамы!» И стал всех выталкивать с балкона. Уяснив, в чем дело, я, помню, очень обрадовалась. Полагаю, в тот момент я пребывала в романтическом угаре.

Как в непонятной спешке кидала в сумочку и пакет то, что считала в ту минуту необходимым взять с собой.

Как выпила до дна «на ход ноги» то, что поднесли, уж и не помню, какого вкуса и крепости.

Как после обнаружила себя выходящей из машины уже в порту, а мужчины доставали из багажника позвякивающие коробки.

Потом мы купались, ныряя в воду прямо с пирса, а вокруг покачивались лодки и катера. Любка, помню, сначала требовала немедленно отправляться в «круиз», а потом, разгоревшись, предлагала всем плавать голышом, но ее никто не поддержал, тогда и она сама передумала демонстрировать самые сокровенные свои части, разумеется жутко соблазнительные, перед которыми, уж конечно, никто не устоит, и обиженно осталась на пирсе. Так что не плескались только она, Вовка, да еще Миша. Наш Вовик мирно похрапывал, свернувшись калачиком на мокрых досках рядом с Любой. А Миша куда-то уехал на арендованной машине, но скоро (а может, и не скоро?) вернулся в обнимку с каким-то счастливым панамцем при усах до ключиц. Нет, наверное, он все-таки вернулся скоро, потому что когда Миша чего-то хочет и начинает действовать, то в нем пробуждается вулкан энергии. Тогда он сметает преграды и не потерпит и полмига проволочки. И мало кто может в такие минуты устоять перед его напором и уверенностью.

Потом мы взошли на большой белоснежный катер. Любка все хваталась за Алексея, а Миша куда-то опять подевался. Мы даже стали скандировать с палубы: «Миша! Миша!» Наконец он появился. И опять же не один. Опять же в компании с русским. Старичком лет ста. Которого он, конечно, силой затолкал на катер. Откуда дед взялся, я узнала позже. Тогда меня ничего почему-то не удивляло, я все воспринимала как должное. И вообще я пошла в каюту — осмотреться, положить вещи и переодеться. Каюта оказалась до ужаса милой и уютной. Я сняла мокрый купальник, прилегла отдохнуть и под качку уснула.

После сорока минут езды по ухабистой дороге грузовик наконец остановился. Солдаты выпрыгнули из кузова, откинули брезент. В кузов проникли яркие лучи чужого солнца.

Пленных провели краем огромного поля, подстриженной травой напоминающего футбольное. Но чтобы на нем все-таки играли именно в футбол, при всей распространенности этой игры в Колумбии, было непохоже. Где ворота, где разметка? Да и размерами поле превосходило футбольное: раза в два по ширине, раза в три-четыре по длине. Предназначение этой травяной пустоши опытный глаз определил бы без труда — посадочная полоса для приема легких самолетов и вертолетов.

— Мишка, ты же катер нанимал, — негромко напомнил Алексей, исподтишка озираясь по сторонам. Никто из конвоиров на неразрешенную реплику не отреагировал. — Может, он в угоне числится?..

Татьяна наступила босой ногой на торчащий из земли сучок, пошатнулась и едва не упала. Один из солдат предупредительно поддержал ее за локоток. Таня испуганно вырвала руку. И вдруг громко всхлипнула.

— Хрен знает, — сквозь зубы бросил Михаил. При каждом шаге несерьезные его пляжные сандалики звонко шлепали по пяткам хозяина и поднимали облачка пыли. — Но если мы через границу ломанули, тут вилы могут случиться конкретные…

На полуденном солнце нехитрая одежка пленных высохла моментально. День обещал быть жарким. Во всех смыслах.

У края, противоположного тому, с которого начался их путь вдоль огромной поляны, и куда их, судя по всему, и вели молчаливые солдаты, находилась группа исключительно прямоугольных строений. Г лядящему издалека могло прийти в голову сравнение — будто кто-то все это собрал из гигантского «лего». Вблизи, всматриваясь в детали и подробности, никто не обнаружил бы ничего любопытного: одно большое здание, каменное, видимо жилое, а вокруг прилепились многочисленные постройки помельче, деревянные, видимо хозяйственного назначения. Одна из построек, как пень опятами, была облеплена разнокалиберными «тарелками» и усами антенн. Между ними миниатюрной Эйфелевой башней возвышалась решетчатая конструкция, знакомая по фильмам про тюрьмы и концлагеря, — наблюдательная вышка. Хотя заграждений из колючей проволоки нигде не наблюдалось.

Доставивший их грузовой «мерседес» обогнал процессию и, фырча, скрылся между строениями.

То и дело встречались на пути пленников люди в камуфляже и при оружии.

Бетонное сооружение, своими габаритами, обшарпанностью и единственным узеньким оконцем под самой крышей напоминающее российский привокзальный сортир в провинции, стояло чуть в стороне от прочих домов и домиков. Его окружал забор из «колючки», впрочем, не только его, но и посыпанную песком площадку.

В тенечке под брезентовым тентом, неподалеку от одноэтажного кирпичного здания с широкими дощатыми воротами, куда, судя по всему, заехал грузовик, отдыхал старенький джип.

О том, что перед ними здешняя тюрьма, никому не составило труда догадаться. Последние сомнения отпали, когда их втолкнули внутрь, за железную дверь, оборудованную примитивным «глазком», а иначе говоря, просверленной насквозь дыркой. Дверь моментально закрыли, едва последний пленник перешагнул порог.

Их встретили духота, полутьма и тот аромат, который сильнее прочего роднил это здание с отечественным сортиром. Было жарко: полуденное солнце со всей дури лупило в жестяную крышу неказистого строения.

Когда глаза привыкли к плохой освещенности, во всей красе предстало внутреннее убранство их нового номера-люкс: разбросанные по полу циновки да железный невысокий бак с крышкой для отправления естественных надобностей. Проще говоря, «параша». Еще камера четыре на пять метров могла похвастать разве только зарешеченным окошком под потолком, в которое можно было протолкнуть, и то с трудом, худосочную кошку.

— А чего, очень мило, мне нравится, — нарушил молчание Вовин голос.

— Хватит идиотничать! — истерически взвизгнула Люба и бросилась к Михаилу. — Сволочь! Ты, ты! Ты завез! Гад! — Она кулачками замолотила по его груди, он попытался схватить разошедшуюся бабу за руки. В общем, завязалась глупая борьба с криками и руганью.

— Любка! Тихо! — гаркнул Алексей, который, отделившись от группы, прогуливался по камере, с интересом разглядывая стены.

Любка не утихла. Алексей вдруг оказался перед ней и влепил сильную и звонкую затрещину. В незамедлительно наступившей тишине, казалось, был слышен отзвук сочной оплеухи. Люба тут же обмякла. Истерика прекратилась. Но полились слезы. Женщина отошла в угол, села на циновку… и тихо, с подвываниями заплакала. Цветастое махровое полотенце, обернутое вокруг ее бедер, размоталось, бесстыдно обнажив крепкие ноги. Ничей взгляд на них не задержался.

— Я ни хера не понимаю, а тут еще эта больная кипеж поднимает. — Миша со злобы пнул «парашу». Та, грохнув подскочившей крышкой, опасно закачалась, но устояла.

— Пустая, — констатировала Татьяна за спиной своего начальника.

Михаил обернулся. Встретив недоуменный взгляд шефа, девушка пожала плечами, улыбнулась и отвернулась. Неизвестно зачем огладила невесомое платьице. Потом чересчур легкомысленной для их положения походкой прошлась по камере.

— Курево никто не заныкал? — Вова с надеждой обвел взглядом соотечественников, но увидел лишь жесты отрицания. — Э-хе-хе, вот облом-то. Может, у меня самого что завалялось.

И он принялся прилежно исследовать содержимое карманов вытертых джинсовых шорт.

Тем временем Люба вскочила, сделала несколько шагов по камере, остановилась у двери их темницы и бессильно прислонилась к ней.

Старик Борисыч, как до того Алексей, рассматривал стены:

— А мы здесь не первые посетители.

— И что с того? — подошел к старику Алексей.

— А то, что похищать проезжающих и проплывающих, вероятно, обыкновенное занятие этих людей. Может быть, одна из статей их дохода.

— Ну и?

— Что «ну и»?

— Какой нам с того прок?

— Не знаю, — пожал костлявыми плечами Борисыч, — я вообще ничего не знаю. Знаю, что очень хочу убраться отсюда. Ясно, что это не пограничная застава, не таможенный пункт и не, к счастью, местная тюряга. Значит, убраться можно.

Рядом оказался Михаил:

— Что за жопа, Леха? Откуда Колумбия? Что это за клоуны нас повязали?

— А я что, доктор? — Алексей продолжил обход и внимательное разглядывание стен. Миша пошел за ним.

— Ты оставался в рубке. С этой вот шалавой. — Шедший за ним по пятам Михаил показал большим пальцем в сторону Любки.

— Ну и что?

— Что ты долбишь дятлом — «ну и что»! Достал! — вдруг взорвался Миша и, ухватив Алексея за футболку, рванул на себя. Но тут же понял, что делает глупость.

— Не надо, — попросил Леха, — маечку порвешь. — Он сжал пальцы на Мишином запястье. Подержал так и отпустил. — Не в офисах.

Арендатора утонувшего катера скрутило буквой «зю», плейбоевский зайчик на майке испуганно запрядал ушами. Раздалось сдавленное Мишкино «у-йо-о-о» и следом разные нехорошие слова.

— Облом, товарищи, — напомнил о себе с циновок Вовик. — Махорки нет, пиво отобрали. Скука в окопах.

Он пригорюнился.

Алексей продолжал разглядывать стены. Борисыч занимался почти тем же самым, но еще и щупал их, отколупывал мелкие кусочки, крутил в руках, изучая, не иначе, состав цемента, пошедшего на постройку.

— Леха, ты бы, падла, упражнялся на этих урюках с «калашами». — примирительно выдавил Михаил, по-прежнему держась одной рукой за другую.

— У наших гостеприимных хозяев были не «калаши», — счел своим долгом уточнить Борисыч.

— Да какая, к херам, разница! — опять перешел на крик Михаил. — Как мы сюда загремели, кто ответку держать будет, а?! Че мы тут делаем? Откуда Колумбия?

— Последнее как раз наименее удивительно. — Борисыч оказался единственным, кто пожелал отвечать на вопросы бывшего спонсора компании. — От Ла-Пальма до колумбийского берега морем — чуть более ста километров. Не так уж много для быстроходного катера, шедшего всю ночь.

— Да кто шел-то, ядрен батон?! Просто катались себе по морю, как белые люди.

— Форшманулись, — подал голос Вовик. — Славный форшмачок вышел.

— Помолчи, а? Вот ты только помолчи! — отскочила от двери Любка. Глаза у нее были красные, но слезы уже высохли. Она яростно затянула узел на полотенце вокруг талии. — Ладно, если так хотите. Мы с Лешей были там вдвоем. Не так уж долго. Пока мы там… были, Леша зажал как-то штурвал, чтоб лодка плыла по прямой. Ну и что? Потом мы ушли, и он выключил мотор, ведь так? Панамца этого уродливого нигде не было, и он выключил. Так ведь, Леша?

— Не знаю. — Алексей уже оторвался от созерцания стен.

— Что ты не знаешь, что? — опять начала набирать истерические обороты Любовь. Грудь под синим купальником вздымалась, как океанские волны в шторм. — Выключил или нет?

— Вроде выключал, — сказал Леха.

— Я не могу больше, — обхватила лицо руками ночная любовница моряка. Опять послышались всхлипы. Вдруг она опустила руки и расширившимися глазами посмотрела на секретаршу Михаила: — Там двое местных! Таня, ты же понимаешь по-испански! Надо подслушать!..

— Кто где был ночью?! Каждый рассказывает, где был ночью! — не унимался Михаил, в такт словам с силой хлопая ладонью по бетонной стене.

— Может, перестанете орать? Хотя бы в виде разнообразия. Люба права. Я здесь одна, кто может занимать — ся делом. Нужным, общественно-полезным. И все мне мешают. — Покинув свой пост у двери, Татьяна приблизилась к сбившимся в группу соотечественникам.

— Ты о чем это, лапа? — обратился к ней не кто-нибудь, а Михаил. По праву личного обладания.

— О том, лапусенок, что кто, кроме меня, владеет испанским? Никто? Тогда я вот что вам скажу. Нас сторожат два башибузука. Сидят на крыльце с той стороны, прислонившись к двери. Над дверью короткий козырек — говорю для тех, кто не разглядел, — и им, негодяям, не хочется на солнце.

— Думаешь, они нас подслушают? — хохотнул Миша и, улыбаясь, оглядел присутствующих.

— Милый, — проворковала Таня, — я думаю совсем о другом. О том, что я их могу подслушать. И я пыталась слушать, но из-за ваших воплей толком ничего не разобрать.

— Да зачем они нам?

— Барышня абсолютно права, — вмешался Борисыч. Он сдвинул кепочку на затылок и почесал залысину. — В нашем положении любая крупица информации лишней не окажется.

— Тогда валяй! — распорядился Миша. — Иди подслушивай!

— Спасибо, дорогой. Только вы уж потише, вполголоса как-нибудь.

Слегка пританцовывающей походкой самая молодая из заключенных направилась к двери.

— Леха, — осторожным голосом обратился к спутнику Михаил, — вырубил ты мотор или нет?

Алексей сморщился, как от лимона:

— Тебе не надоело? Завел шарманку — «кто да кто», «вырубил — не вырубил». Теперь-то чего. Приплыли. Вчера ужрались все. А ты панамца напоил.

— Слушай! — Вовик вдруг как ужаленный кинулся со своего сидячего места к Михаилу. — Ты ж не глядел в своем пакете! — Он поднял с бетонного пола и поднес к носу нового русского пластиковую сумку. — Может, там курево! Нехай рассыпанный табак. Замастрячим косячину…

Накопившийся грозовой разряд нашел громоотвод. Бывший благодетель вцепился в тощие плечи Вовика, протащив через камеру, вжал в стену. Плейбоевская майка угрожающе затрещала на Мишкиных плечах. Стиснув Вовику толстыми пальцами челюсть, Михаил испустил свой самый пронзительный за сегодняшнее утро крик:

— Прибью, пидарюга! Укатал ты меня, понял?! Козляра дешевый!

Борисыч проворно кинулся к сцепке, повис на плечах нового русского, попытался оттащить. Кепка слетела с его головы и упорхнула в угол, обнаружив под собой жиденькие растрепанные волосы мышиного цвета. Любка не то чтобы громко, но заверещала, Алексей отвернулся и сплюнул. Вовик, не противясь насилию, таращился на взбесившегося земляка и сипло дышал.

— Из-за таких, как ты! — не унимался Михаил, безуспешно отталкивая от себя цепкого Борисыча. Отчаявшись оттащить, старик втиснулся меж конфликтующими, встал живой перегородкой. — Макака! Говнюк! Урою! — сотрясало камеру.

— Хватит, хватит, — заклинал Борисыч, сдерживая напор.

Отодвинулась, скрипнув, заслонка дверного «глазка», и в дырке показался человеческий глаз. Зрачок пометался туда-сюда, потом дырку заполнили губы и что-то прогавкали — отрывистое и нерусское, обнажая желтые зубы.

Послышался смех, и явления с воли закончились опустившейся заслонкой. Впрочем, смех слышали только Татьяна да Люба, чьи головы располагались рядом с «глазком». Таня стояла, опираясь о дверь и скрестив руки на груди; прищурясь, наблюдала за возней вокруг шефа дефис любовника.

Борисыч с неутомимостью первой ракетки мира отбивал пухлые загорелые руки, пытавшиеся таки достать Вовика. На том, собственно, противостояние и закончилось. Нападающий неожиданно сник и, бормоча ругательства, плюхнулся на циновки. Сел, уперев локти в пальмы и кораблики на шортах, уронил лицо на сложенные «замком» кисти.

— Как вы достали, мудилы, — отчетливо услышали все.

Любка тем временем отошла от «глазка» и что-то нашептывала Алексею на ухо.

— Да ладно тебе, — вяло отмахивался тот, — с ума совсем сошла.

— Чего это он? Крышка отвинтилась? — отойдя от потрясения, спросил своего защитника Вова.

— Все мы взвинчены по вполне понятным причинам, — разъяснил Борисыч. Он пошарил глазами по камере, отыскал потерянную кепку и водрузил на прежнее место на макушке. Снова сдернул.

В камере настало затишье. Миша бормотал что-то себе под нос, мотая головой, упертой в кулаки, Вова растянулся на циновках и закрыл глаза, Любка шепталась с Алексеем, прижавшись к нему и поглаживая его руку, Борисыч мерил неспешными шагами темницу, о чем-то задумавшись. Сквозь неполноценное окошко вливался размеренным потоком свет, рассеивая тьму, доводя ее до состояния полутьмы или даже трех четвертей тьмы.

Михаил Сукнов

Придурка Вовика я подобрал в борделе. Ну не рассказывать же про это Таньке! Начнутся всякие глупости, понты, типа — значит, я тебе не нравлюсь. Расхнычется еще, баба ж; бизнес бизнесом, а может, влюбилась в меня, дура, надеется. Ну, по-любому ей не в кайф будет узнать, что я по шлюхам хожу. Да я бы, может, и не шастал, сдались мне эти шлюхи, уж давно все пробовано-перепробовано. Короче, были б дела, я б вообще по этому сраному городишку только туда и обратно. Но дела встали, скучно, блин. Сидишь, как дурик, в отеле, ждешь какого-то хмыреныша из столицы, суку панамскую, и охреневаешь поминутно. Тут хоть чем бы разогнаться. Хоть грязными панамками, мулатками шоколадного отлива. Я никак отмазываюсь, что ли?

Короче, захожу я в бордель и вижу этого придурка. Комната с баром, стулья, диванчики, мухи кругом, бабы полуголые, жирный вышибала в майке — обычные дела. А в углу на двух стульях лежит чувак, не похожий на местных папуасов, в шортах, ноги-руки свисают. Ну, думаю, захорошело какому-то туристу до отключки. Затрахали мулатки. И никто, что интересно, на него внимания не обращает, ходят мимо. Взял я стакан с пивом, сосу, к бабам приглядываюсь. А они вокруг вьются, лопочут, сеньор то-то, сеньор это. Думаю, выберу вон ту, толстожопую, шоколадную. Маленькая, плотненькая, главное — сразу видно, энергичная. Тут, наблюдаю, к чуваку на стульях подходит одна из шлюх, брезгливо так шлепает ладошкой по плечу, типа, ну что, очнулся ты, педрила, или как. И тот издает в ответ мычание. Шлюха обрадовалась, закричала, зовет вышибалу. Тот подошел, рыгая и пердя на ходу, и они давай вдвоем тормошить мужика, трясти и щипать. Ага, думаю, ясно. Клиент реально отъехал, они его добудиться не смогли, плюнули, пускай, дескать, поваляется, отойдет. Выносить на улицу, как хлам, не захотели — наверное, что-нибудь типа чести заведения взыграло. А сейчас видят, он подает сигналы жизни, и давай дожимать его побудкой. Ладно, мне-то что, думаю. Отворачиваюсь, подмигиваю моей толстожопой, мол, иди сюда, базар есть, и тут вдруг слышу здоровый русский матерок. Грамотно так посылают всех подальше. Оказывается, это чучело в шортах — наш человек! И вышибала со шлюхой уже подняли его на ноги и под ручки волокут к выходу. Тут меня что-то дергает: это наш ведь, русский мужик! Хоть поговорить можно. Я быстро плачу за теплое пойло, кидаю сверху столько же их фантиков — типа за моральный облом, топаю на выход. Бабы никуда не денутся.

Чувак в шортах торчит уже на улице, ошалело оглядывается. В дверях красуется, почесываясь, вышибала, чтобы, значит, перекрыть доступ назад. Я подгребаю к чуваку: «Пива хочешь, братан?» На «пиве» он включается. Давай, выдавливает, выпьем. Ну, пошли, сели под зонтики на улице. Я взял холодный «Туборг» в банках. И хорошо хоть, как зовут, спросил его до первой банки, а то и того бы точняк не узнал. Вовиком его зовут. Еще из дельного он успел сказать, как ему херово. Потом высосал три банки, не отрываясь. После чего его развезло, что тебя с литрухи «Пятизвездочной». И он такое понес. Ну, типа, спрашиваю его: «Ты, братан, из какого города сам?», а он лепит в ответ что-то типа: «Городок наш ничего, населенье таково. Эх, Самара-городок, незамужняя я, пожалей ты меня. Пей, друг, пока зелень из носа не закапает. Атомы с молекулами разберутся сами, куда на что разлагать».

Плюнул бы я да ушел, на фиг мне дурдом такой, но тут нарисовался Леха. Подсаживается за столик мужик. Ребята, говорит, вы чего, в натуре русские?

Ну, разговорились, то, се. Про Леху я Таньке всю правду выдал, тут-то чего темнить. Леха — вообще-то правильный пацан, мареман. Байки всякие морские травил.

Тут я и подумал, что надо продолжить. У нас в номере, а то сил нет папуасов этих видеть. Устроить конкретный банкет с полным отрывом. Понятно, только одни русские… только они одни, блин. Может, и Вовка очухается. Ну, бросать его стопудово западло, с ходу загребут в ментовку панамскую, а он свой ведь, хоть и шизик.

— Ну потише вы там, не слышно ж ничего, — громко произнесла Любовь и снова прижалась ухом к двери.

— Да ты-то что в испанском понимаешь. — хмыкнул Борисыч. — Володя, а ты как тут оказался?..

Вова не отреагировал — как лежал, так и продолжал лежать. Миша пробурчал из-под кулаков что-то вроде: «Да пошли вы все…»

— Что там? — тихо спросил Леха у Татьяны, кивнув на дверь. Девушка недовольно нахмурилась и предостерегающе поднесла палец к губам.

— Я, между прочим, в Панаме уже полгода, кое-что понимаю, — неизвестно к кому обращаясь, буркнула Любка.

— Так! Идите все сюда! — Татьяна быстро отошла от двери к самому дальнему от «глазка» углу камеры. — Быстро!

Интонация заставила остальных сокамерников без вопросов и торможений собраться вокруг девушки. Один Вова не покинул циновку. Его грудь равномерно вздымалась, рот был приоткрыт — парень спал. По крайней мере, выглядел спящим. Не требуя обязательного присутствия Вовика, Татьяна начала, то и дело судорожно проводя пальцами по растрепанным черным волосам:

— Только не сбивайте меня вопросами, хорошо? Попытаюсь восстановить их разговор. Не перебивайте, я умоляю. В общем, сначала они говорили о пустяках, то есть только о своем, то есть ничего не касалось нас. Я половины не понимала вообще. Сплошные имена, клички, жаргон. Вот после того, как вы здесь разорались и они взглянули на вас в «глазок», разговор перешел на нас. Сперва всякие идиотские шутки. Потом один спрашивает у другого: а чего нам по два часа торчать, когда их, то есть нас, продержат самое большее до вечера. Сделали бы смену по часу. Дескать, всяко Маэстро прилетит к вечеру. Он что, их всех с собой заберет, спрашивает второй. Нет, говорит первый, я слышал. В общем, где-то он там подслушал, что Маэстро нужен всего один из нас. Кто-то очень крутой. Остальные — мусор.

Так и сказал — мусор, а мусору место на помойке. Тут другой возражает, что если Маэстро нужен этот крутой, то он его заберет, а этих оставит. Ты что, очумел, говорит первый, чтоб Маэстро следы оставлял, свидетелей? Полная химчистка. И что мы с ними делать будем? — добавляет. А вдруг кто сбежит? А у Маэстро, раз сам прилетает, большой интерес, значит, к тому одному. Вот тут, — Татьяна сглотнула, — один другого спрашивает, а кто из этих, из нас то есть, Маэстро понадобился? Ха, смеется другой, про то знают только Маэстро да сам Падре, как его по имени… то ли Изебара или Эскобара, я не разобрала. Больше никто. Здесь они переключились на этого Эскобара, стали его обсуждать. Потом заговорили о. Не о нас. К нам больше не возвращались. Да разве этого мало! Любка, правда?

Последнюю фразу Татьяна почти прокричала.

— А я вообще ничего не поняла, у них акцент какой-то не такой. — хлюпнула носом Люба. — Да и какая разница, а?!

Татьяна пожала плечами и промолчала. Остальные тоже безмолвствовали.

— Что за поядрень! — взорвался наконец Миша. — Что это значит?!.

Аккорд третий

Должен остаться только один

Любовь Варыгина

Значит, так.

Не люблю таких. Молодая, а наглая, как змея. Подавай ей прямо сейчас все и сразу. Только и научилась, что передком работать, а кто этого, спрашивается, не умеет? Ну чего ей надо еще, шалашовке? Отхватила денежного кобеля, разъезжает за его счет по курортным странам, ест-пьет от пуза, чемоданы тряпками набивает — о такой жизни девки только и мечтают. А эта получила ее, считай, сразу после школы. Ей, малолетке, привалила такая лафа, когда другие в обносках ходят и помоями питаются. Радуйся этому, будь добрее, людям помогай. Так нет же!

С жиру бесится, мерзавка. Соплячка! Подстилка такая! Ей, профуре, еще и Лешка понадобился. Заскучала, видишь ли, многостаночница, захотела чары свои проверить. А дружок ейный — лапоть лаптем, что ли? Или он из-за бутылки уже ничего не видит? Не видит, как его секретутка хвостом перед чужим морячком вертит?

Чего в ней находят, не пойму. Килька тощая. Ни задницы толковой, ни передницы. А пить так совсем не умеет. Развезло с каких-то граммов. При такой канареечной комплекции не удивительно. Хотя на ткацкой фабрике, где я ишачила в молодости, была у нас такая, Зинка по кличке Вертолет. Так вот она весила, ну, сорок кило, не боле, маленькая, худенькая, но, кстати, грудастая. И перепивала всех наших мужиков. А хлебали мы тогда, между прочим, исключительно спирт. Заводской, гидролизный, протирочный.

Ну и хорошо, что Танька эта пить не умеет. На катере она наконец отрубилась, уклюкавшаяся, и мы с Лешкой остались наедине. В той будке, где штурвал.

Но до того они все, кроме Таньки и Вовчика, снесенного мужиками в койку, еще долго не могли угомониться. Ходили туда-сюда по моторке, пили, закусывали, веселились, здоровенной удочкой ловили в темноте акул. Лешка таскался с ними со всеми, и мне никак не удавалось хоть на минуту оттеснить его на разговор тет-а-тет. А оттеснить надо было. Потом мы все набились в будку, где штурвал. Там еще торчал панамец, молчаливый, потому что по-русски не тянул, и угрюмый, потому что не пил. А ему предлагали: хочешь водочку, хочешь пивко, джин-тоника или ихней текиловки. Энрике этот мотал башкой, твердил как заведенный «ноу, ноу» и еще крепче держался за «баранку». И разозлил своим упрямством Танькиного Мишку: «Да чтоб я какого-то папуаса не напоил! Падлой буду, он у меня водку щас трескать начнет, только подноси!»

Молодец Михаил — сказал «напою» и напоил ведь. Он этому панамцу за каждый стакан водяры отстегивал по десять баксов, а за стакан пива — по пять. А для здешних десятка «зеленых» — огромные деньги, многим за них месяц погорбатиться в радость в этой Панаме.

Недопитая водка разлилась лужицей по полу, стакан успел на лету ловко так подхватить Лешка, а рубанувшегося панамца — под мышки — Михаил.

— Последний чирик не твой, парень. И так почти на стошку меня опустил, ха-ха. — Танькин хахаль выдрал десятку из кулака Энрике и утащил его на воздух. Отсыпаться.

— Я тоже, пожалуй, пойду сосну, — сказал этот непонятный дед, обнаружившийся на катере.

Значит, дед ушел, но вдвоем мы с Лешкой пока еще не остались. Так как Михаил отволок панамца и вернулся. На мои намеки, чтоб он пошел проведать свою ненаглядную, буржуй наш никак не реагировал. Ему, видишь ли, приспичило порулить. И у Лешки, моряка хренова, тоже проснулась тоска по штурвалам. Ну, они и давай рулить, песни моряцкие горланить. Как пацаны голозадые, честное слово.

Я походила по моторке, постояла на корме, глядя на бурунчик, слазила на кухню, сделала два бутерброда и съела их. Заглянула к нашим. Спят. И Вовчик дрыхнет. Короче, поубивала я время и вернулась. Нет, Леха, не уйти тебе от меня. И вообще, хватит дурака валять, надо дело делать.

Вхожу в будку, где штурвал, и решительно говорю Михаилу:

— Иди, твоя там внизу ревет на весь пароход: «Где Миша, где Миша, Мишу хочу, прямо умираю!» Давай, давай, торопись!

И почти выталкиваю его из будки.

И вот так мы с Лешкой наконец остались наедине. Кто на кого набросился, я так и не поняла. Факт, что меня сжали железные ручищи, я подлетела и очутилась сидящей на какой-то панели с приборами. Одна нога моя легла на штурвал. И завертелась карусель.

По-своему качался катер, а я качалась по-своему. И укачало меня все это на славу. Аж дух перехватило. Надо признаться, первый раз на море сексом занималась. Что-то в этом есть. А может, и не в море дело.

Недаром мне Лешка сразу понравился. Не зря за него билась. Мужик! Здоровущий, обожмет так, что сок течет. Сразу делаешься бескостной, перинной — самое то для этого занятия. Остается только визжать от удовольствия. Впрочем, и про дело я не забывала.

Почти до самого рассвета мы с моим миленочком проторчали в этой будке. Целовались, обжимались, а потом по новой трах-тарарах. В общем, двух зайцев я убила. Наповал.

Измученные, спать мы пошли к нему на койку. Ему отвели место в купе, где еще Вовка был. А мне, кстати, сватали спать в купе с Мишкиной Танькой. Ну и правильно, что не сосватали. Вовка не проснулся от нашего прихода. Спал как сурок. Ну да мне это и лучше. Не проснулся он и утром, когда мы поднялись и пошлепали на палубу.

Посеревшее лицо Борисыча было каменным, мертвым, похожим на маску. Наконец старик справился с собой, откашлялся и преспокойно подытожил:

— Итак, бандитам нужен один из нас. Причем какой-то крутой. Других отправят в расход. Так надо понимать. — Он резко повернулся к Татьяниному патрону и почти весело поинтересовался: — Мишка, ты, что ли, крутой у нас?

— Ты ничего не напутала? — ухватил Алексей Татьяну за прозрачный рукав платья.

— Как я могла напутать, ну как?.. — Татьяна внимательно наблюдала за реакцией Борисыча. Потом перевела вопросительный взгляд на шефа. Шеф недоуменно посмотрел на переводчицу и вдруг хлопнул себя по лбу:

— Ну ясный хрен, я им нужен! Влипалово! Натуральное влипалово! Какой я лох! — Миша заметался по камере. — Как лоха развели. Дешево как. Упаковать и выколотить. «Крутой». Суки! Козлы! Бараны! — Он с размаху вмазал ногой по стене. Шлепанец с ноги слетел и упорхнул в угол.

— Зачем ты им? — Вопрос Любы содержал примесь презрения.

— Зачем?! Ты!.. Ты не догоняешь — зачем? Расписать тебе по-белому — зачем? — Миша яростно тыкал босой ногой в сбежавший шлепанец. И не попадал. — Рассказать, каков оборот фирмы? А сумма панамского контракта? Думаешь, они не знают? Обтрясти фирму на бабки, вот что им нужно! Взять на шару несколько лимонов!

— Да кто за тебя заплатит.

— Вот именно! Ни хрена они не рубят! Они думают, я совладелец и миллионер, у меня бабки есть. А собери мои наличку, хазу, тачку, дачу, катер — что выкатится? Хрен под горку выкатится, даже лимона не наберется! Даже то мое, что в фирме шелестит, — херня, да никто и не отдаст. Они вбились, что я миллионер. Е-мое, так влипнуть. — Он наконец сумел надеть шлепанец и теперь мерил узилище шагами, задевая сокамерников покатыми плечами.

— А если предположить, что им нужен не Михаил, — сказал Борисыч, взяв себя в руки, — есть еще среди нас человек, кем могли бы заинтересоваться мафиозные структуры?

Все посмотрели друг на друга.

— А с наркотой никто не повязан? Ну-ка разбудите этого типа. — Алексей показал на Вовика.

Михаил, оказавшийся ближе других к Вове, пнул его. Пнул легко и безрезультатно.

— Тоже мне — «крутой», — мрачно прокомментировал Михаил.

— Он мог быть перевозчиком, — предположил Алексей.

— Вряд ли, — тихо возразила Татьяна. — Он говорил вроде, что будто бы химик какой-то. Или биолог, что ли.

— А биологи курьерами не бывают? — пожал плечами Алексей. — Или химики? А если химик, может, он какую новую наркоту изобрел.

— Химик, блин, — сквозь зубы прорычал Михаил. — Биолог. Ну я щас этого ботаника.

— Миша, остынь, — устало бросил Борисыч и принялся обмахивать потное лицо кепочкой. — Перевозчиком мог быть любой.

— Ой, — вдруг пискнула Люба и прикрыла рот руками. — Может, я. — ее глаза округлились, — я им нужна? Слушайте, о Господи! Ты сказала — Эскобара?

— Выкладывай, ну, живо! — взял ее за плечи Алексей и придвинул к себе. — Тихо и внятно. И без воплей мне.

— Я вот что подумал. Не о том мы говорим. — встрял Борисыч.

— Погоди, отец, — остановил его Алексей и снова повернулся к Любе: — Ну?

— Я, это… я, Леша, жила в Панаме с одним мужчиной.

— Сколько ты уже торчишь в Панаме?

— Пятый месяц. Три дня в Ла-Пальме. А до того в Читре.

— Зачем ты вообще сюда приехала?

— К Габриэлю.

— Что за хрен?

— Ну-у. Панамец один. А может, и колумбиец.

— Ты что, не знаешь?

— Черный и черный. Говорит по-ихнему. Я в Свердловске в одном «ночнике» танцевала. Там и познакомились. Ну, пообщались недельку… Потом он меня вызвал в Панаму. Чего еще?

— Ты что ж, по-испански сечешь?

— Ничего я не секу.

— Он по-русски, что ли, сек?!

— Нет! — взвизгнула Люба. — И не надо повышать голос, я тебе не жена!

— Оставь свои бабские штучки. Здесь вопрос жизни и смерти. Отвечай коротко и четко.

— По-английски! По-английски мы говорили! Я так… немного в училище, потом курсы, в тот «ночник» без знания языков не брали… перед поездкой немного подучила еще. А он не лучше моего. Короче, понимали друг друга. — И с вызовом закончила: — Да и не очень мы с ним болтали, все больше делом занимались.

— Уф, ну и духотища тут у них, — невпопад выдохнул Леха. — Кто он? Чем занимался?

— Пустышку тянешь, — вмешался Михаил, который бросил возиться с Вовой, едва завязался этот интересный разговор.

— Не лезь! Кто он?

— Говорил — по бизнесу. Не проверяла. Богатый, по местным меркам. Квартиру недешевую мне снял. Целыми днями пропадал, приходил вечером или только на ночь. Однажды летал в Колумбию. Точно! Говорил, что там часто бывает. Вообще похож на мафиозного. Таинственный.

— Так бандит или нет?

— Да не знаю я, не знаю! Пистолета не видала.

— Ну и на хрен ты нам все это рассказываешь, не пойму!

— Сбежала я от него, понимаешь ты?! Вот в чем дело. Об этом и рассказываю. Сбежала от него… в Ла-Пальму.

— Сбежала? Натурально? — удивился Михаил.

— Да.

Леха, едва сдерживаясь:

— Деньги, бумаги, вещи его не брала?

Люба:

— За кого ты меня принимаешь?!

Леха, все еще сдерживаясь:

— За труп. В который скоро превратишься. И мы вместе с тобой. Отвечай, овца, брала или нет?

Люба, не вполне твердо:

— Ничего не брала.

Леха, взревев:

— Говори, коза!

Люба, чуть не плача:

— Только деньги, которые он мне дал. Когда я приехала, он пачку выдал. На, говорит, трать, развлекайся. Их и взяла.

— Сколько?

— Там оставалось пятьсот. Долларов.

— Ха! — воскликнул Михаил и с улыбкой оглядел стоящих рядом. — Пробили, из-за чего разборки-то начались!

— Ты его не знаешь. — Люба повернулась к Мише. — На деньги ему начхать. Из ревности мог свою мафию поднять.

— Так, мне все ясно. — Леша отошел от своей ночной возлюбленной и нервно заходил по камере, засунув руки в карманы обвислых тренировочных штанов.

— Зачем от него срыла-то? — поинтересовался Миша.

— Надоел, — то ли объяснила, то ли отмахнулась женщина.

— Не о том мы говорим, — снова взял слово Борисыч. — Если их интересует один из нас, а других они собираются пустить в расход, то какая нам, в сущности, разница, кто этот один? Допустим, Михаил. Или пускай некий перевозчик наркотиков. А что делать пятерым непричастным? Умереть? Я, как человек из этой пятерки, обеспокоен своей судьбой, а не какого-то избранника мафии.

— Миха, да разбуди ты его наконец! — вдруг прекратил расхаживать Алексей и вытянул руку по направлению к Вовику.

— Сам буди, — огрызнулся Миха. — Будильник нашел.

— Я вот подумала сейчас, — сказала Татьяна, — те, за дверью, — люди из низшего звена. Они слышали звон, но поняли его по-своему. Может быть, дела обстоят не так. И мы обыкновенные заложники обыкновенных террористов. Как в фильмах. Чем нас больше, тем террористам лучше. Будут держать нас взаперти и что-то у кого-то требовать.

— Ты же сама говорила. — развел руки Михаил.

— Я ничего не утверждала, я передала то, что слышала.

Опять вступил Борисыч:

— Хорошо бы так. Хотя тоже ничего хорошего. Но мы, мне сдается, должны исходить из худшего. Иначе может быть поздно что-либо поправить.

— Что ты предлагаешь? Бежать? — оказался рядом со стариком Алексей, бросив заниматься Вовой. Бросил, впрочем, уже добившись успеха. Леха поднимал его, тряс, ставил к стене, отпускал, опять ставил, и — Вова проснулся. А проснувшись, тут же заявил о себе:

— Мужики, у меня в черепе туман, растолкуйте.

— Во, ты хотел его разбудить! — обрадованно вскричал Миша. — Вот он!

— Всем тихо! — скомандовал Леха. — Сбежать было бы неплохо, отец, но как?

— Мужики, — снова затянул Вова, — а, мужики…

— Слушай, иди. — Леша подумал. — Иди посмотри в пакете, может, курево найдешь. Ты соображаешь, отец, у них у каждого по стволу! Как бежать?

Миша хотел было взбрыкнуть по поводу того, что кого-то откомандировывают копаться в его пакете, но потом махнул рукой.

— А если взаправду им нужен один? Других перестреляют, — сказала Люба, и в ее глазах опять заблестели слезы.

— Народ, гля, че я надыбал! — страшным голосом вдруг заорал Вовик.

Агент «Неваляшка»

Мне виделось, что морская прогулка — чуть ли не счастливая случайность, дававшая отсрочку неизбежной развязке или даже снимавшая ее неизбежность, что на катере я уведу «персону» из плотного, сужающегося кольца… Колумбия-то рядом, точка изъятия — в двух шагах. Оказалось, все не так. Оказалось, что прогулка была умело сконструирована. Очень умело. И финал ее застал меня врасплох. Времени не хватило отправить донесение, и это самое скверное в создавшейся ситуации. Хотя одно положительное обстоятельство все же имеет место быть: «персона» подконтрольна, я рядом с ней. Отпускать ее от себя никак нельзя. А надо изо всех сил играть залегендированную личину. И носа из-под нее не казать. Быть именно тем человеком, за кого я себя выдаю. Поступать как этот человек. Говорить как этот человек. Даже думать. Чтоб ни у кого не возникло и тени сомнения. И вот почему.

Как неведомый противник сумел так лихо подчинить себе «форс-мажор»? Пьянка — материя капризная, может повернуть в любую сторону. Хорошо, пускай катер и панамец были нам подсунуты. Но ведь вторую половину ночи и до десяти утра Энрике в рубке не было! Катер вели пьяные люди, по своей вроде как прихоти поворачивая штурвал. И выйти точно к месту атаки не могли. Такого не бывает. Значит, напрашивается вывод: все-таки катер оказался там не случайно. Кто-то доложил на берег о курсе «Виктории». Выходит, кто-то из нашей компании? Кто? Вот почему его сразу не отделили от нас, я понимаю. В лицо его знают, как говорили охранники, только двое: дон Мигель, он же Маэстро, и дон Эскобара, он же Падре.

И еще одно. По крайней мере, вопрос о том, из какой хреновины подбили «Викторию», можно считать отпавшим. Подозрительный железный ящик, который солдатня погрузила в грузовик вместе с нами, очень сильно смахивал на родимый ракетный комплекс «Тритон-210», предназначенный для точечного поражения целей любого масштаба. И если у моего противника имеются такие возможности.

Ладно. Назовем определение мистера Икса задачей номер два. Именно поэтому мне сейчас нельзя раскрываться. Пока у меня есть фора: он (или она?) понятия не имеет о моем существовании. А задача номер один — прежняя: «персона», ее сохранность, подконтрольность и спасение.

Кто-то сидел на циновках, кто-то стоял, наклонившись, но все рассматривали находку Вовика. То, что он обнаружил в пакете.

Доллары. Увесистая пачка, завернутая в мокрые Мишкины плавки. Мишка шумно поскреб пятерней бритую голову и смущенно хихикнул:

— Штука там. Точняк. Я и забыл, как сунул. Хе, надо же! Подмокли, зелененькие…

— Ну что вы делаете? — рыдающим голосом спросила Люба. — О чем вы говорите? Надо же что-то делать, мужики вы или тряпки?! Ну придумайте что-нибудь! Нас же убьют! Бежать надо!..

— Может, подкупить охрану? Здесь это большие деньги, — не обращая на ночную подругу внимания, предложила Татьяна.

— Хрена, — отрезал Мишка, — они бабки чисто себе заберут.

— Татьяна, ты бы не отвлекалась, слушала, о чем они там говорят. — всхлипнула Люба.

Татьяна молча отошла от тесной группки соотечественников.

— Правильно, — одобрил Борисыч, — не помешает. Что все-таки делать будем?

— Кормить и выгуливать нас не станут, — задумчиво протянул Алексей. — До приезда ихнего пахана дверь не отопрут. На фига? Значит, надо, чтобы они открыли дверь. Эти двое.

— Нет, я так больше не могу, не могу. — вновь заплакала Люба.

— Ты хочешь сказать — напасть и обезоружить. — Борисыч снова нацепил кепку на голову. В глазах его замерцал непонятный огонек.

— Это что, тюряга? Во засада. Какое сегодня число, а, ребята? — вдруг обеспокоился Вовик.

— Увянь, ботаник, бля! — гавкнул на него Михаил. — Вы че, мужики, в натуре свинитить отсюда собрались?

Алексей ответил:

— А чего гадать — «стрельнут, не стрельнут»? Эх, как бы их дверь заставить открыть.

— Ты занимался чем или на силу надеешься? — спросил Борисыч у Лешки.

— Мордобоем в Мурманске занимался по малолетке. Ну вообще-то на корабле ребята показывали кой-чего. Боцман у нас самбист был. Учил помалу, от не фиг делать. А сила. Чего сила? Не обижен вроде. — И, подумав, добавил: — Двоих вырублю. С виду они тут все хлипковаты.

Вернулась Татьяна.

— Молчат, будто уснули. Побег задумываете, слышу.

— Какое сегодня число? — опять влез Вовик.

Но на Вовика теперь внимания обращали не больше, чем обращают, скажем, на радиоточку, которая гнусаво мямлит что-то в углу на кухне.

— Ребят, вы серьезно? — Теперь этот вопрос поступил от Любы.

Агент «Неваляшка»

Другого выхода пока нет: необходимо убедить их бежать, потому что я знаю: боевикам действительно нужен только один из нас. И не сомневаюсь, кто именно: моя обожаемая «персона». Потому что это уже перебор — заваривать такую кашу из-за кого-то еще. Другие — лишь опасные свидетели в игре на большие ставки, и жалость в ее правила не входит. Меня и еще четверых расстреляют (пардон, может, всего лишь троих, так как один (или одна) предположительно из команды соперников). Поэтому если и суждено умереть — впрочем, моя работа предусматривает постоянную готовность к такому исходу, — то прежде надо использовать все шансы выжить. Я вижу на данный момент единственный шанс: побег до прилета Маэстро на базу.

Необходимо убедить остальных. Но инициатива должна исходить не от меня. Или не только от меня. Если в команде имеется засланный казачок, то нельзя обращать его внимание на себя. Он наверняка раскроется, если попытается помешать побегу. И тогда я его увижу. И упредительно зайду со спины.

— Это, Леша, глупости из фильмов — все эти заболевшие животы и доллары за глоток воды, — говорил Борисыч. — Не сработает. Не идиоты же нас пасут. Надо иначе действовать. Конечно, стопроцентный план мы не изобретем, но с высокой вероятностью удачи, думаю, придумать в состоянии.

— Чего-то придумал? — быстро спросил Мишка.

— Да, забрезжила одна идейка. Так, пока только эскиз.

— Ну, говори, говори, — подбодрил Алексей.

— Скажу, конечно. Представим себе этих людей, что поставлены нас охранять. Психологию часовых, так сказать.

— Отец, давай сразу по делу, а? — Лешка притопнул ногой в замшевой туфле.

— Не всегда нужна спешка, Леша, не всегда, — размеренным менторским тоном ответил Борисыч. Будто время тянул. — Итак, они не боятся нас, безоружных и с виду бестолковых, зато очень боятся своих главарей. Это банда, и законы у них суровые, расправа быстрая.

— Батя, а ты не из тамбовских пацанов будешь? — хохотнул Михаил.

— Часовым наверняка дано строгое предписание не открывать камеру, — пропустил его слова мимо ушей старик. — По крайней мере, без разводящего. Без, так сказать, начальника караула. Старшего, иными словами. Или, возможно, открывать только в присутствии имеющегося на данный момент главаря. Или по прибытии так называемого Маэстро.

Алексей демонстративно тяжело вздохнул, но промолчал.

— И даже сотня долларов за стакан воды, что ты предлагал, не заставит их отпереть дверь. Потому что, узнай об их проступке старший, они могут потерять гораздо больше.

— Смотри главу о суровых расправах в банде, — вставила Татьяна.

Борисыч с укоризной бросил взгляд на девушку и продолжил:

— Однако мы можем использовать то обстоятельство, что, по их мнению, этого загадочного Маэстро интересует только один из нас и они не знают, кто именно. Но они уверены, что этот неизвестный представляет для Маэстро огромную ценность.

— Ну и что, что? — прорвалось у Алексея нетерпение.

— А теперь я перехожу собственно к плану…

Аккорд четвертый

Искусство убегать

Легкий двухмоторный спортивного класса самолет поднялся с аэродрома в пригороде Медельина. Его пассажир бросил взгляд на удаляющееся летное поле аэроклуба «Новая Гранада», принадлежащего семье дона Асприлья — семье, близкой его собственной не только общими интересами и делами, но с недавних пор и кровно. Месяц назад они породнились. Свадьба его сына Антонио и Хуаниты, дочери дона Асприлья, прогремев оркестрами и фейерверками, отшумев фонтанами вина и заздравных криков, упрочила давний деловой союз семей.

Пассажир самолета всегда ценил хитрого и удачливого Асприлья-старшего, умевшего балансировать на тонкой ниточке между законом и тем, что законом преследуется, умудрявшегося приятельствовать с официальной властью и властью подлинной и наживать на этой дружбе капитал. И балансировал он столь ловко, что нет-нет да и возникнет подозрение: а уж не заключил ли старый прохвост контракт с самим Дьяволом?..

Пассажир, он же Мигель Испартеро, тот, кого некоторые называют Маэстро, отвернулся от иллюминатора. В следующий раз он посмотрит на землю уже на подлете к базе Диего Марсиа.

Кроме пилота, с доном Мигелем летели двое телохранителей. Он мог бы обойтись без охраны в этом простом путешествии, но сегодня секьюрити должны будут сопровождать еще одного человека, ради которого, собственно, путешествие и было затеяно. И не только путешествие. Он мог бы не лететь сам, а послать любое доверенное лицо, того же Антонио например, которому пора заканчивать с медовым месяцем и возвращаться к делам. Однако Мигелю позвонил сам дон Эскобара, тот, кого некоторые называют Падре, и попросил все сделать лично.

Заинтересованность Падре в этой русской особе возрастала с каждым днем. Мигель, один из немногих достоверно знающих, для чего она понадобилась боссам, был, разумеется, польщен, что его берут в новое, сулящее хорошие перспективы дело, но с другой стороны — из подвала тянуло холодком. Да, из того мрачного подвала его сознания, где притаились предчувствия, предрассудки, необъяснимые страхи и память о том, чего никогда не было, отчетливо веяло холодом. Дон Мигель ощущал этот холод с тех пор, как его втянули в это предприятие. А ведь раньше всякий раз, когда накатывало это леденящее покалывание в теле, впереди непременно поджидали неприятности. Незаурядной интуицией, видимо, наградила его бабка, которая однажды предсказала землетрясение в родном Бунавентуре и тем спасла жизнь себе, близким и поверившим ей соседям. Так гласит семейное предание. Дон Мигель тоже привык доверять своей интуиции. Но… Его втянули в дело с русскими, и отказаться он не мог. А если б и мог… то все равно бы не смог. Потому что банк в случае удачи можно сорвать преизрядный, и он никогда себе не простит, что упустил такую возможность.

Дон Мигель вылетел на два часа раньше запланированного, отменив в высшей степени важную встречу с одной шишкой — членом правительства. Поступать столь опрометчиво, может быть, и не следовало, но он захотел поскорее покончить с русскими, сбросить с себя ответственность, перестать думать об этом и избавиться от неприятных, давящих ощущений.

— …..Я не перебивала, пока вы обсуждали, но вот вы сказали… Вы не оговорились, назвав это, — Татьяна взмахнула руками, — гауптвахтой?

— Я думаю, — кивнул козырьком Борисыч, — что здание строилось как гауптвахта, а не как тюрьма. Если б, Танечка, планировалась тюрьма, дверь не поставили бы столь непродуманно. Вы заметили, что она открывается внутрь? Рискованно для острога, не находите? А для «губы» сойдет. Далее…

— Да погодите вы с беседами, е-мое, — возмутился Алексей. — Никак все обговорили? А если у меня что сорвется, на кого надеяться? На Мишку? Мишка, ты можешь чего?

Михаила заметно коробило от «Мишки», но он решил до поры задвинуть эту тему. А на вопрос ответил, что, мол, не спецназ, но в шар могу закатать реально. И с нажимом добавил: «Кой-кому».

— М-да, — покачал головой Алексей.

— Я тебя подстрахую, — вдруг вызвался Борисыч. — Хотя гарантировать ничего не могу: возраст.

— А ты что, дедуля, часовых снимал? — К этому времени в разговоре участвовал и Вовик, и к нему теперь даже иногда прислушивались.

Борисыч смущенно крякнул, потер пальцами губы, повел головой:

— Снимать не довелось. Самого меня снимали как часового — это да, было. Спасибо, живым оставили.

— В войну, что ли? — обалдел Вовик.

— Именно что в войну, — усмехнулся Борисыч.

— Так сколько ж тебе лет, батя? — изумленно вскинулся Михаил.

— Так много. По молодости меня снимали… а на закате сам вот собрался. По кругу ходим, едрить ее в кольцо…

— Стойте! — вскрикнула Любка. — Сколько прошло? — И сама посмотрела на часы, которые только у нее и имелись. — Полтора часа. Через два, ну, то есть уже через полчаса, наших часовых сменят. Понимаете?

И она замолчала, закусив костяшки больших пальцев.

— Она права, — посерьезнев, поднялся с циновки Борисыч. Аккуратно, а на самом деле нервно отряхнул брюки и рубашку от налипшего мусора. — Новые могут и не быть уверены, что Маэстро нужен лишь один из нас. Начинаем!

Настала тишина, будто, дернув рубильник, выключили все звуки. Тишину нарушила Татьяна:

— Мне вдруг в голову пришло… Мы не подумали вот о чем… Если нас ждали здесь, значит, нас завезли сюда… А кто завез? Энрике? Но почему тогда его убили?

Любовь открыла было рот, чтобы ответить, но передумала.

— Вот потому и убили, что свидетелей мочат. Отработал свое — и привет, — охотно поддержал беседу Михаил — не исключено, чтобы оттянуть время их смертельно опасной затеи. — Как и у нас. Панамец, сука, и пил небось, чтоб мы фишку не прорубили.

— Ребята, — заканючила Люба, — время…

— Все, конец базарам, — твердо сказал Алексей. — По местам.

Хорхе поглядывал попеременно то на часы, то на клюющего носом Пабло. Хорхе не знал, кто их меняет, и молил Бога, чтобы не Хосе с Раулем, эти недоноски, которые любят составлять пару. Которым самое место на банановой плантации, а не в боевом подразделении. Они, эти два идиота, без приказа свои грязные задницы не поднимут. А если вовремя им не прикажут, так Хорхе и Пабло проторчат на этой вонючей ступеньке вонючего крыльца дьявол знает сколько. Прости, Господи, что поминаю нечистого всуе. Но мы и так опоздали на первый тайм, а играют на кубок Либертадорас «Сан-Паоло» и «Бока Хуниорс», — вчера не посмотрели впрямую, так хоть в записи бы увидеть…

Хорхе в очередной раз расстроился из-за того, что не додумался запрограммировать видео на запись матча. Какая промашка…

Он не в первый раз поднялся с единственной, но высокой деревянной ступеньки, добрел до угла гауптвахты, выглянул. Никого. Никто не двигался к их посту. Самое пекло, все сидят в казарме, в холодке. Сиеста.

Он собрался продолжить замысловатое ругательство, но вовремя вспомнил про обет, который наложил сам на себя после излечения от очередного триппера, — не сквернословить два месяца. Горестно вздохнув, Хорхе вернулся под козырек, вновь опустился на ступеньку, прислонился спиной к двери. Пабло будить не стал, пускай подремлет. В последнее время напарник из-за головных болей мучается бессонницей. Сказывается та вылазка в городок… как его там?.. Когда они вместе с ребятами из Ревармии захватили его и удерживали несколько дней, пока их не выбили правительственные войска. Что там стряслось, Пабло не рассказывал. Не ранили и не контузили — это факт, но головные боли он заполучил нешуточные — это тоже факт.

За дверью раздались скрежет, громкие голоса. Потом изнутри донесся истошный, протяжный вопль. И сразу же в дверь ударили с такой силой, что Хорхе вскочил со своего места. Пабло открыл глаза. В дверь забарабанили. Потом послышались крики, возня какая-то, опять крики, женский визг.

— Беспокойные эти русские, — повернулся Хорхе к Пабло.

Пабло встал, открыл «глазок», заглянул внутрь.

— Хорхе! — изумленно выпалил он. — Святая Мария, что они делают!

Хорхе плечом отодвинул Пабло и посмотрел сам.

Единственное окошко гауптвахты располагалось как раз напротив двери. К окошку русские подтащили железный бак для дерьма, перевернули его. К решетке окна приладили чей-то ремень, свободный конец которого свисал петлей. И в эту вот петлю, с трудом умещаясь на дне бачка, ставшего его верхом, двое русских мужчин просовывали голову третьего. Тот мотал головой, исступленно кричал, вилял всем телом. Руки и ноги его, судя по всему, были связаны. Все шло к тому, что вот-вот его голова окажется в петле.

— Вешают! — с непонятной интонацией выдохнул Хорхе.

— Того самого, — убежденно поддакнул Пабло, — про кого я говорил. Точно. Мстят. Из-за него они все сюда попали.

— Нас потом самих повесят! Надо вмешаться!

— Выведем его! Потом ты постережешь его, а я сбегаю за Диего. — Пабло сорвал автомат с плеча.

— Давай так. Я захожу внутрь, ты стоишь у порога. Стреляй в крайнем случае. Сначала в потолок. В самом крайнем — по ногам.

— Вмажь им прикладом, Хорхе, хорошо вмажь!

— Разберусь…

Хорхе еще раз глянул в глазок. Голова приговоренного сокамерниками проскользнула в петлю. Один из вешателей затягивал ее потуже. После чего им оставалось только спрыгнуть и выбить бак. Медлить было нельзя.

Хорхе отодвинул засов и распахнул дверь.

— Держи его. — Перепоручив Вову Михаилу, Алексей спрыгнул с параши. Спрыгнул, едва услышал шевеление запора.

Три шага по прямой. Раздался резкий короткий лязг — удар ограничителя о фиксирующую скобу. Засов отодвинут. Сейчас будут открывать дверь. Поэтому — немедля вбок, под прикрытие двери.

Женщины стояли посреди камеры, но так, чтобы не заслонять обзор из глазка на страшную сцену повешения. Они ревели, визжали, кричали Михаилу, чтобы тот отпустил Вовика. Работали с перебором — кричать можно было что угодно, важно, чтоб по-русски, хоть «Слава КПСС». А вот сейчас им предстоит главное. Как только отворится дверь и покажется часовой, они должны отвлечь его на себя.

Борисыч, заняв позицию в полуметре от дверного проема, сидел на корточках. «Если старик подкачает, — подумал Алексей, — все может накрыться».

Дверь отскочила, распахнутая толчком. Женщины взревели, простерли руки навстречу пока невидимому Алексею часовому, переместились вперед и вбок, как и было задумано, перекрыв караульному обзор. «Молодец Борисыч, — проскочила у Алексея похвальная мысль, — дело придумал. То, что одного у окна не хватает, насторожило бы гадов».

Из-за края двери выглянуло автоматное дуло. Оно ходило вверх-вниз под крики на испанском. Алексей следил за этими покачиваниями, как завороженный. Понимал, что пора начинать, но был не в силах сдвинуть себя с места. «Амба, фраер! На абордаж!» — подхлестнул он себя.

И начал.

Шаг вперед, рука летит к стволу, пальцы обхватывают нагретый солнцем металл. И — рывок на себя. Не очень сильный. С тем чтобы вторая рука подхватила автомат под магазин. И — теперь уже изо всех сил.

Алексей вложился в рывок. Вложил всю злобу и силу. Рванул так, будто за тот конец автомата держался человек из чугуна, а не из мяса и костей.

Кряжистая фигура в пятнистом камуфляже сотрясла плечом дверь и вылетела на Алексея вслед за автоматом. Мелькнули перекошенная физиономия и отделившийся от общей массы кусок грязно-зеленой материи, оказавшийся кепкой с длинным козырьком.

Человек в хаки валился Алексею в ноги, увлекая за собой и автомат, ремень которого, выпущенный на всю длину, висел у того на плече.

Алексей не мог выпустить ухваченное оружие и упал вслед за часовым, прямо на него. Караульный обрушился на пол боком, но, придавленный сверху, очутился на спине. Автомат, издав несерьезное звяканье об бетонный пол, лег рядышком со своим владельцем.

Хорхе ничего не понял. Потому что не ожидал подвоха. Хоть и не был расслаблен. Мир перекосило, оружие вырвалось из рук, плечо приняло удар, мир в глазах закружился. Едва он успел осознать, что лежит на полу, как темное пятно накрыло сверху, а живот и колени приняли на себя чужую тяжесть. Хорхе не был готов к столь коварному нападению русских, казавшихся полными олухами. Но он был готов к борьбе как таковой. Хорхе даже не думал, что ему делать, — пальцы сами вцепились в автомат, ствол которого упирался ему в подмышку. Автомат сейчас означает жизнь, а грязная вонючая гауптвахта ясно виделась Хорхе распутьем судьбы, откуда отходят три дороги: в рай, в ад и на базу, ко второму тайму футбольного матча. Где же Пабло, дьявол его забери.

Алексей перехватил у запястья метнувшуюся к оружию руку испанца («Или ты у нас колумбиец? Да по барабану»…). Сразу же прижал локоть второй руки к полу. Не дать завладеть автоматом. Это главное. Прозвучит выстрел — и все станет совсем плохо. И так хорошего мало. Борьба затягивается. Спина и затылок Алексея в любой момент ждали приклада или выстрела. Но он ничем не мог спасти себя от угрозы сзади. Пока не управится с этим, на полу.

Колумбиец выгнулся, стремясь перевернуться и сбросить с себя русского. Алексею пришлось почти лечь на маленького, но жилистого латиноса, прижимая того к полу. Внезапно Лешка выпрямился, одновременно освобождая и приподнимая правую руку. И с короткого замаха направил кулак в украшенную короткой бородкой челюсть.

С боксерской реакцией колумбиец дернул головой, и кулак, лишь скользнув по щеке, врезался в бетон пола. Костяшки пальцев пробила боль. Алексей отдернул руку, встряхивая кисть, и увидел пальцы боевика уже в районе приклада. Каким-то неимоверным акробатическим перемещением всего тела он опустил колено на выглядывающую из камуфляжа ладонь, перекрывая ей доступ к спусковому крючку. И тут же почувствовал, что солдат выскальзывает из-под него. Борьба не просто затянулась, а немыслимо, погибельно затянулась.

Алексей не сразу понял, что произошло. Чужие пальцы накрыли искаженное натугой лицо колумбийца, скрючились, длинными ногтями впиваясь в глаза. И истошный визг, который тут же дополнился криком часового на полу: «Убей его!» — визг этот перешел в вопль.

Вопила Любка, чьи пальцы раздирали глаза солдата. Алексей освободил руки врага, которые тут же метнулись к лицу — спасать глаза, отвел правое плечо назад и уже с полноценного размаха всадил онемевший кулак в подбородок часового. И еще раз. Еще, еще. Бил до тех пор, пока тело под ним не перестало извиваться, а голова латиноса не легла бесчувственно щекой на бетонный пол.

— К Борисычу, быстро, быстро, быстро… — хрипел Алексей, стаскивая автомат с нокаутированного часового. Стаскивая и бормоча как заклинание свое «быстро», он поймал себя на мысли, что выстрелов-то никаких не слышал. Будто все в порядке?

Пленники исходили из того, что Алексею сразу удастся завладеть оружием часового и нейтрализовать того прикладом или кулаком. А затем он переключится на второго. В задачу Борисыча входило не дать второму выстрелить даже в воздух. Если не Леха, то другие мужики должны были немедля прийти на помощь именно Борисычу. Предполагалось, что последние, едва каша заварится, бросают свой спектакль к чертовой матери и мчатся к двери…

Но вышло не так. Получилось все очень странно и глупо.

Михаил продолжал изображать из себя вешателя до тех пор, пока от двери не послышались вскрики и шум борьбы.

— Понеслась, — подсказал Вовик, чья голова красовалась в ременной петле.

— Давай за мной, — бросил ему Михаил, соскакивая с параши. И в спешке наступая на край железного бака.

Бак перевернулся и откатился. А Михаил упал, растянувшись на смердящих кислятиной циновках. Пропала секунда — одна из тех, на которые шел сейчас счет в помещении гауптвахты. Вскакивая, он услышал сдавленно-хриплое: «Урод!.. Спасите!..» — и агоническое шарканье по стене.

Обернувшись, Михаил увидел, как Вовик, схватившись обеими руками за короткий поводок ремня, подтягивает себя вверх, перебирая ногами по стене.

Секунда ушла на осмысление того, что делать, куда бежать. За эту секунду лицо Вовика заметно побагровело.

— Танька, дура! — заорал Михаил дурным голосом на бегу. — Вытаскивай этого мудилу! Бак кати под ноги!

Татьяна стояла как вкопанная, полные ужаса глаза ее были устремлены на возившихся на полу Алексея и колумбийца. Девушка, похоже, не услышала своего начальника и бой-френда.

— Вовка!!! — совсем уж диким голосом прокричал Михаил в лицо подруге, подскочив к ней и толкнув к окну. После чего уже без задержек рванул на улицу, где должен был находиться Борисыч. Впрочем, и той задержки, что состоялась, могло хватить на что угодно…

В камеру зашел всего один часовой, второй остался за порогом, и его Борисыч не видел. Как далеко этот второй от двери? Нет, далеко он быть никак не может. И решится ли Алексей? Борисыч знал, что в такие мгновения, когда твои поступки сопряжены со смертельным риском, человека парализует и вырваться из паралича не многим удается — несмотря на понимание того, что действовать надо, что иначе нельзя.

Алексей провел атаку молниеносно. Теперь и ему нельзя было медлить. Борисыч пружиной вышел из сидячего положения и выпрыгнул на улицу.

Если б он не прокручивал в мозгу свои действия, то мог бы и растеряться. Ему было неизвестно ни положение противника, ни его габариты, ни то, как и в какой готовности тот держит оружие. Но Борисыч настроил себя — что бы ни было, даже если дуло смотрит в его сторону, он летит на автомат. Сам часовой его интересовать не должен.

Чего Борисыч не знал, так это того, насколько сильно болит у Пабло голова. Снотворные таблетки ночью спасали от бессонницы, но днем — от жары, что ли? — голова раскалывалась. Будто левую половину черепа кто-то отколупывал изнутри. Каждую ночь Пабло держался до последнего, надеясь, что сон придет сам собой, но потом не выдерживал и глотал чертовы пилюли. Все из-за старой монахини, которую он, видит Бог, случайно застрелил в том чертовом городишке. Первым ворвавшись в тот чертов дом, откуда раздавались одиночные, но очень досаждавшие воякам выстрелы из какого-то допотопного ружья, он стал палить по всем силуэтам без разбору. Кто ж виноват, что среди них оказалась монахиня. Виноват старый идиот, который от наводнившей город пальбы окончательно рехнулся и сорвал со стены охотничью одностволку.

Успокоиться Пабло с тех пор не мог. Он никогда никому не признавался, как боится попасть в ад. Раньше он надеялся, что ему простится пролитая кровь — как воину, делающему свое дело, которое кто-то должен делать в этом мире, и как примерному прихожанину, не скупящемуся на пожертвования. А кто простит ему служительницу Господа? Как ему вымолить прощение, какими приношениями откупиться? С того самого дня монахиня, прошитая автоматной очередью, являлась каждую ночь, и ночи превратились в кошмар, а дни — в головную боль.

Не знал Борисыч, вылетая из дверей гаутвахты, что Пабло успел бы выстрелить, если б не проклятая головная боль, замедлившая рефлексы.

Старик увидел второго часового сразу за порогом. В точно такой же камуфляжной форме, что и первый. Автомат в опущенных руках, у бедер, ствол повернут в сторону от дверного проема, палец на спуске. Борисыч прыгнул, обрушиваясь всем весом на поднимающееся оружие. И умудрился испытать краткое и явно досрочное ощущение победы, когда понял, что ему удалось выбить автомат из рук.

Борисыч упал на песок, накрыв собой оружие часового. И часовой от столкновения тоже повалился на землю. Но проворно вскочил, оказался на ногах первым, выхватил из ножен на поясе нож с широким лезвием и изогнутым острием. И незамедлительно атаковал. Единственное, что успел Борисыч, — это перевернуться на спину. Успел до того, как блеснувший в лучах клинок понесся ему в грудь. Его рука вылетела навстречу, согнулась в локте и подставилась под падающую руку с ножом.

И еще что удалось Борисычу и что тоже произошло неосознанно — он согнул ногу в колене. Иначе ему пришлось бы принимать рукой вес всего тела противника, а это вряд ли можно сделать одной рукой. А так, огибая выставленное колено, противник, чтобы не терять темпа, вынужден был сам упасть коленями на песок и из этого положения продолжать атаку.

Удар он смягчил, но не избежал его вовсе. Острие ножа дошло до груди и распороло наискосок рубашку, когда старик отводил руку с ножом. Тело, к счастью, не задело.

— Теперь мы еще посмотрим, чья возьмет, — сквозь стиснутые зубы выдавил Борисыч, ухватив руку колумбийца с зажатой в ней рукоятью ножа. И попытался выкрутить ее.

Почувствовал — горло будто сдавило клещами. Вторая рука, которая нашаривала уже под спиной автомат, метнулась к шее отдирать чужие пальцы.

Вывернуть руку с ножом Борисычу не удалось, солдат оказался нешуточно силен. И старику снова пришлось сдерживать опускающийся нож. Лезвие то плясало перед самыми глазами, то его удавалось отодвинуть, то оно возвращалось, то колумбиец делал попытку вырвать руку с ножом из захвата, и этого тоже нельзя было ему позволить.

Он продолжал удерживать нож и отдирать пальцы от горла. Силы таяли. Охранник был все-таки намного моложе.

«Где же остальные?» — одна мысль пульсировала в мозгу Борисыча.

«Где там Хорхе?» — думал в это время Пабло.

И вдруг поднялась песчаная буря. Песок засыпал глаза, веки рефлекторно закрылись. Песок попал и в рот, заскрипел на зубах. И продолжал сыпаться. Борисыч попытался открыть глаза, но резь и хлынувшие слезы заставили веки вновь сомкнуться. «Конец», — сердце сжалось комком.

Выскочив за порог на песочную поляну перед тюрягой, Михаил остановился, наткнувшись на пыхтящую внизу парочку. Бросил взгляд под ноги, затем кругом. Где же автомат?

— Сейчас, батя, сейчас… — Михаил продолжал озираться, не понимая, куда подевалось оружие. — Чем же огреть тебя, морда?

Внизу опасно отсвечивал металлом нож, и им владел не Борисыч. Тормозить больше было нельзя.

И Михаил сделал то, что первым пришло на ум. Загреб, сложив ладони ковшиком, песку и швырнул в лицо латиносу.

Что все без толку, Миша понял по тому, как вовремя дернул головой и закрыл при этом глаза проклятый папуас. Тогда он запустил вторую порцию песка и третью и, наконец оценив бессмысленность своей «артподготовки», набравшись злости и решимости, заехал ногой в камуфляжную спину. И тут же отскочил. С ударной ноги слетел пляжный шлепанец. Вторую атаку Михаил провел босой пяткой.

Именно этот его выпад чуть не прикончил Борисыча.

Рука колумбийца с ножом, получив дополнительный толчок извне, продавила слабеющее сопротивление руки Борисыча, и заостренный металл вошел по самую рукоятку… Он вошел в то, что было под ним. Будь там человеческая плоть — вонзился бы в нее. Но, пройдя в миллиметрах от щеки старика, клинок погрузился в песок.

— Папуас! Чурка! Чмо! — заводил сам себя Михаил, в такт выплевываемым словам осыпая камуфляжную спину ударами. Раз часовой предпринял попытку повернуть корпус и поймать ногу в захват, но это ему не удалось, что еще больше раззадорило Михаила. Он осмелел настолько, что, подобравшись ближе, врезал уже рукой — в ухо.

Но колумбиец пока держался в борьбе на два фронта, не оставляя попыток достать ножом хотя бы старика.

Михаил увидел выскочившего на порог Алексея с автоматом.

— Леха, братан! — Миша аж подпрыгнул от радости. — Гаси его!

Алексей деловито примерился. Колумбиец, разглядев опасность, предпринял отчаянную попытку вскочить, но, удерживаемый за обе руки Борисычем, лишь отклонился. Что его не спасло. Приклад опустился на прикрытую кепкой голову. Он обмяк, повалившись на старика.

— Выгорело, Леха! Наша взяла! — развеселился Михаил.

Алексей вытер пот со лба, устало присел на корточки:

— Не вопи, давай лучше в темпе раздевай этого. — Леха кивнул в сторону часового на песке, из-под которого выбирался Борисыч.

— На фига? — не понял Миша.

— Да погоди ты… — Моряк оттолкнул бросившуюся с поцелуями Любку. — Ты по лесам голышом и босиком побежишь? Давай раздевай, короче. И забирай все что есть. Все сгодится. — Алексей поднялся с корточек: — Борисыч, ты как? Живой?

— Не знаю. — Старик осматривал порез на рубашке. — Крови нет. Вроде не задел…

— Любка, глянь, что там у него, и помоги Мишке, — бросил Алексей уже с порога гауптвахты.

В камере, на полу у параши, прислонившись к ней, сидел Вовик и растирал шею. В чем ему помогала стоящая рядом на коленях Татьяна.

— Кончайте с ерундой, — раздраженно приказал Алексей, подходя к первому часовому, живому ли, мертво — му — неизвестно, но пребывающему в той же позе, что и после серии ударов кулаком. Наклонился над ним. Принялся расстегивать ремень. — Оба сюда. Быстро раздеть этого.

— Догола? — взлетели брови Татьяны.

— Трусы можешь оставить! — по-боцмански рявкнул моряк. — Надоели, ядрить вашу! Живо сюда!

Алексей сорвал с тела ремень с ножом в ножнах и подсумком с запасным магазином и вновь выскочил на улицу, опоясываясь на ходу трофеем.

Миша уже торопливо напяливал камуфляжные брюки на трусы с пальмами. На голове красовалась зеленая армейская кепка.

— Трофей, — страшно оскалился он, не попадая языком ремня в пряжку. — Солнце тут реальное.

Не удостоив богатея ответом, Алексей в два прыжка достиг угла гауптвахты и осторожно выглянул из-за него.

— Ну? — раздался за спиной голос старика.

— Да как будто тихо, посмотри сам. — Моряк уступил место Борисычу, на плече которого тоже висел автомат, а из кармана брюк торчал запасной рожок.

Тот посмотрел:

— Казармы далеко. Никто ничего, кажется, не слышал. Хотя покричали мы изрядно…

— Сейчас та смена придет, если Танька права.

— Джип видел?

— Ну. И что? На нем?..

— Вот думаю. На пути к нему никого. Рискнуть?..

— Не знаю. Давай к остальным…

Михаил поводил плечами в тесной ему камуфляжной куртке. Плейбоевский зайчик испуганно спрятался под полой.

— Берись, — сказал ему подошедший Алексей, ухватив часового за одну ногу. — Затаскиваем в камеру.

Тело в одних трусах и зеленой майке оставляло за собой на песке широкий, похожий на колею след.

— Все? — спросила Татьяна, застыв посреди камеры с грудой одежды в руках. Вовик рядом кашлял, ругался и по-прежнему потирал шею.

— Все, уходим, запираем, живо. — Алексей двинулся на выход.

— Стоп, стоп, «грины» мои! — Михаил бросился к циновке, на которой белел целлофановый пакет.

Дождавшись самого богатого из компании, они задвинули засов. И почувствовали себя на свободе. Согласно предварительной договоренности, пленники намеревались скрыться в джунглях, до которых было от тюрьмы не более полуста метров, продраться по ним к побережью и двигаться далее в сторону Панамы по берегу. До первой деревушки или даже рыбачьей лодки. Тысяча долларов вселяла уверенность, что они смогут нанять не только лодку, но, подвернись, и самолет.

— Там, — махнул рукой Алексей, — под навесом джип. Метров двести. Пока рядом никого. Что делаем?

— А если ключей нет? — спросила Татьяна.

— Как нет? — яростным шепотом воскликнул Михаил. — На хера им забирать ключи? Да я и без них заведу. За минуту заведу, отвечаю! У самого «джипарь», елки! Рвем!

— На машине шансов уйти больше, — согласился Борисыч. Поглядел на Татьяну и добавил: — Куртку наденьте, барышня, ботинки и штаны. Незачем в руках держать. Или Любе отдайте.

— Секонд-хенд… — поморщилась Татьяна.

А Борисыч уже повернулся к владельцу долларов:

— Миша, ты хотя бы куртку уступил дамам.

— На джипе мы быстро умотаем отсюда, — высказался Вовик.

— Я не знаю, я боюсь, но ехать-то надо… Леша? — Люба не сводила глаз с моряка.

— Рискуем, — подытожил Алексей и направился к углу здания гауптвахты. Остальные двинулись следом. — Пока никого. С одежкой разбирайтесь шустрее.

Любовь продевала руки в рукава куртки, которую отдал Михаил со словами: «Без нее лучше, бляха, а то не пошевелиться». С Татьяниных плеч уже свисала великоватая для нее куртка, теперь она задумчиво рассматривала ботинки.

— Не в магазине, бабоньки, шустрее! — одновременно зло и умоляюще воззвал Алексей и взял руководство на себя. — Штаны — Любке, но полотенце не забудь. Любка, скидавай тапки, отдай Таньке, сама надевай ботинки, у тебя нога больше.

— Нормальная нога, тридцать восьмой, — обиделась Любовь, забирая ботинки.

Борисыч опять выглянул за угол и сообщил Алексею:

— Никого. На площадку, по которой нам бежать, выходит одно окно, обратил внимание? На нем жалюзи. Даже если нас увидят, какое-то время есть. Если Миша не подведет…

— Плюс два автомата, — напомнил Алексей. — Ну, наконец! Готовы? Значит, так. Мишка, бежишь первым, бабы и Вовка за ним. Мы с Борисычем прикрываем. Чтоб бежали как на стадионе. Ну? Дернули!

Аккорд пятый

Салочки на свежем воздухе

Иногда и двести метров — марафонская дистанция. Особенно когда сердце допрыгивает до подбородка, и не только от бега, но и от страха. Когда так медленно сокращается расстояние. Когда нет уверенности — туда ли ты бежишь, не прямиком ли к своей смерти?

Со стороны группа беглецов, должно быть, смотрелась комично. Впереди пыхтит коротко стриженный бодрячок, фигурой похожий на завязавшего спортсмена, в кепке с длинным козырьком и камуфляжных штанах, явно подобранных не по размеру. Следом несется молодая девушка в коротеньком невесомом платьице и накинутой на плечи пятнистой куртке; длинные черные волосы развеваются за спиной, обнаженные ноги сверкают на солнце. За ней поспевают лохматая рыжеволосая женщина, тоже в форме, с полощущимся на плече цветастым полотенцем, и худощавый парнишка в драных шортах, грязной футболке, с давно не чесанными космами. Двое замыкающих шествие вооружены автоматами, но тоже ни в малейшей степени не производят впечатления людей военных — высокий костлявый старик в распоротой на груди рубашке, мятых вельветовых брючках и вельветовой же кепке и небритый крепыш, помимо автомата вооруженный еще и трофейным кинжалом в ножнах. Оружие беглецам мешало.

Бегущему в авангарде Михаилу вдобавок досаждали жмущие трофейные ботинки. А еще — пот, одышка и резь в правом боку, прибавившиеся на второй половине дистанции. Его бег утратил стартовые скорость и грациозность.

Не испытывавшая всех этих проблем Татьяна (разве что противоположные — Любкины тапки болтались на ступнях, пришлось остановиться, сдернуть их и бежать босиком) обогнала Михаила и первой добралась до джипа — открытого, с грязно-зелеными бортами, подозрительно напоминающего американский «виллис» времен Второй мировой. Мирно ждущего под брезентовым тентом.

Кормой джип стоял к белой кирпичной стене одноэтажного строения без окон. Значит, с той стороны беглецов не видно. Однако перед носом машины возвышалась группа зданий из того же силикатного кирпича — явно обитаемых. Явно полных людей.

Татьяна остановилась перед машиной, сунула ноги в тапки и вскочила на подножку. Может быть, под тентом было прохладнее, чем на открытом солнце, но она этого не заметила.

Ухватившись ладонью за обшарпанную кромку лобового стекла, девушка перегнулась через дверцу, нависла, разглядывая приборную доску сквозь бахрому упавших на лицо волос. Затем мелькнули ножки, способом «ножницы» переносимые над автомобильным бортом. С пассажирского сиденья, на которое Татьяна опустилась, она без паузы переместилась на соседнее, водительское. Оправив под собой платье, сдув с глаз мешающие кудри, утвердив ступни на педалях, взялась за оставленные таки в замке ключи зажигания.

— Уйди… дай… я… — С водительской стороны появился Михаил. С трудом выпихнув из себя три слова, он открыл дверцу и повалился на Татьяну. Если бы она не перепрыгнула обратно на пассажирское сиденье, то была бы придавлена массой своего шефа и любовника. Рессоры истерично взвизгнули.

— Ключи на месте, — сообщила девушка. Встав коленями на коричневую кожу кресла, вытертую бандитскими задницами до лоска, дотянулась и открыла заднюю дверцу — через которую тут же влезли в джип финишировавшие одновременно Любовь Варыгина и Владимир Михношин.

— Е-пэ-рэ-сэ-тэ… — Вовик жадно хватал ртом пропахший кожей и бензином воздух. — В гробу я видел такие скачки…

— А где Леша? Леша где?! — Люба завертелась на тесном сиденье, рукой откидывая с глаз непослушные волосы.

— Вон он, твой ненаглядный, — кивком указала Татьяна на приближающихся морячка и старика.

Алексей слышал за спиной размеренное, правильно поставленное дыхание Борисыча. За четыре шага вдох, за четыре — выдох. «Не иначе, старикан по утрам трусцой бегает…» — подумалось морячку.

От леса, над которым нависали серо-белые зигзаги гор, отделились две фигуры в камуфляже, ступили на кромку огромного поля. Они двигались неторопливо. То ли пока не засекли беглецов, то ли понять не могли, что происходит. В любом случае пока все хорошо.

Алексей бежал не выкладываясь, берег силенки. Ни к чему надрываться. Михаил только что добрался до джипа: пока его заведет, как раз они с Борисычем подоспеют…

Водительское кресло обиженно скрипнуло под принятой тяжестью, пакет стоимостью в тысячу баксов полетел под ноги. Михаил, опершись рукой о захватанный чужими ладонями руль, свесился к приборной доске. Трясущейся от напряжения рукой нащупал замок зажигания с торчащим из него ключом. На ключе качался брелок в виде позолоченной статуи Свободы.

— Заметили, козлы! — выдохнул на бегу моряк.

— Вижу, Леша, — откликнулся Борисыч. Приклад автомата, закинутого за спину, при каждом шаге хлопал его по ягодице. — Ну-ка, поднажмем…

И они поднажали.

Двое солдат на кромке поля остановились. Постояли, вглядываясь. Последовала мимолетная оживленная жестикуляция — и вот они уже рвут оружие с плеч.

— Да заводи ж ты! — не выдержал Алексей за десяток метров от машины.

Михаил наконец выпрямился. Оглянулся:

— Ну, чего? Все?

— Заводи давай! — рявкнул Алексей.

Он упал грудью на борт машины, держа автомат за цевье, и оглянулся. Его взгляд скользнул по полю и обратно к дому. Вокруг никого. Пока.

В следующую секунду спокойствие военно-бандитской базы нарушили выстрелы — палила в воздух, подавая сигнал тревоги, парочка на поле.

Борисыч распахнул дверцу со стороны Татьяны, сдавленно проговорил:

— Извольте, Танечка, назад. Так надо.

— И здесь покоя нет, — бросила девушка и тем не менее скользнула между кресел на заднее сиденье, втиснулась между Любой и Вовой. На ее место плюхнулся Борисыч. Джип испуганно качнулся.

Мотор затарахтел, демонстрируя совершенное техническое здоровье и готовность к езде.

— Куда ехать-то? — рявкнул Миша, утирая пот с лица.

— А хрен его знает! — Алексей запрыгнул в джип и бесцеремонно уселся на колени Вовы — больше на заднем сиденье места не было. Похмельный Вова лишний вес стоически стерпел. — Гони отсюда!

Двое на поле, продолжая расстреливать воздух, мелкими неуверенными перебежками продвигались в их сторону.

Мотор, работающий на максимальных оборотах, взревел быком. Миша пробуксовал сцеплением, и колеса бешено завертелись в поисках сцепки с грунтом, колумбийский дерн полетел из-под них, а потом джип, едва не сорвав синхронизаторы, взял старт со второй скорости.

На лихом повороте обогнув угол здания, беглецы обнаружили, что переполох начался нешуточный и без пуль в лицо проскочить вряд ли удастся.

— На пол! — Алексей схватил Татьяну за плечо и силой заставил сползти с сиденья, опуститься на днище. Слез с Вовиных колен и, с трудом удерживая равновесие в безнадежно тесном, мотыляющемся из стороны в сторону джипе, передернул затвор автомата. — Любка, Вовка, живо на пол!

Те просто пригнулись — на пол сползти уже не было никакой возможности.

— Переводи на одиночные, Леша! Экономь! — обернулся Борисыч. И сам передвинул рычажок предохранителя на стрельбу одиночными. — Разберешься с этой игрушкой?

— Не учи отца… — процедил сквозь зубы Леша. Рычажок оставил как было, в положении стрельбы очередями, и крикнул Борисычу в ответ: — Держи спереди и по правому борту. Я — сзади и слева!

Сзади и по бокам опасности не прослеживалось, зато впереди — в полный рост. Здание, за угол которого повернул и вдоль которого почти впритирку гнал Михаил, оканчивалось метров через полтораста бетонным крыльцом с навесом. И с этого крыльца сбегали люди в камуфляже, на ходу разворачивая стволы автоматов и карабинов в сторону летящего на них автомобиля. Но пока противник не стрелял, пальба доносилась только со стороны поля. Выскакивающим на крыльцо необходимо было время — разобраться, что к чему и как действовать. А совсем было бы хорошо, если б кто-нибудь из начальства подал команду.

Джип несся прямо на «камуфляжников». Вдоль здания, опаленного колумбийским солнцем. С заросшим пучками пожухлой травы фундаментом. Михаил резко крутанул руль вправо, не отпуская газ и лишь слегка, чтобы не заблокировать колеса, касаясь тормоза. Но машину занесло, протащило боком, накренило, едва не перевернуло. После чего колеса вновь вцепились в грунт и понесли джип в новом направлении. К начинающемуся слева металлическому полукруглому ангару.

— Правильная тачка, едреныть…

Мало кто из пассажиров услышал его слова. От резкого поворота все трое соседей Вовы, сидящего с краю, повалились на него. Плохо закрытая дверца под давлением массы тел распахнулась, и Володя вывалился бы, если бы Люба не ухватила его за футболку, перегнувшись через свернувшуюся калачиком Татьяну.

— Держись, кретин! — рявкнула она.

Джип вильнул еще раз, пассажиров швырнуло в другую сторону. Дверца с хищным клацаньем захлопнулась, едва не оттяпав Володе пальцы. Володя шепотом сказал: «Ой, мамочка…»

Алексея, по наитию успевшего в последний миг ухватиться за спинку переднего сиденья, только поэтому не вынесло из машины. Но прицелом собственного автомата по губе он получил и губу рассек. Что-то прокричал, потонувшее в надрывном реве двигателя, что-то короткое, заканчивающееся на «дак».

Владимира второй лихой вираж бросил между сиденьями, на Татьяну, заставил зарыться лицом в ее, вернее, в ставшую ее куртку цвета хаки.

— Сказали же, держись! — рассерженно оттолкнула его попутчица, инстинктивно пытаясь натянуть куртку на голые колени.

Вовик поднял сияющее лицо. Ноздри его возбужденно раздувались.

— По карманам! Посмотри по карманам! Сигареты, понимаешь? Куртка твоя провоняла табачищем, красавица ты моя! Точняк!

Машину вновь развернуло, и теперь Алексей рухнул на Вову. Вова сдавленно пискнул.

Джип, промчавшись мимо торца ангара, залетел за угол и ушел под защиту металлического сооружения, идущего параллельно зданию с крыльцом. Борисыч что-то громко советовал водителю, даже показывал свободной от автомата рукой, когда ненадолго отпускал скобу на «торпеде». Но тут же хватался за нее вновь. Только Татьяна, доведись ей сейчас не быть втиснутой между сиденьями и бросить взгляд на шефа, поняла бы, что не удастся достучаться до Михаила ни Борисычу, ни кому другому. Ни криком, ни хватанием за рукав, ни более радикальными методами. Губы его были плотно сжаты, глаза прищурены, на лицо наползло отрешенно-возбужденное выражение. Это значило, что Михаил ушел в гонку по самую макушку. Прямо как где-нибудь на выборгской трассе. А гонка его пьянила не хуже коньяка с шампанским.

— Смотри, смотри, — заклинал выбравшийся из-под Алексея Вовик и, не в силах более сдерживать себя, охлопывал карманы Таниной куртки.

На такой скорости джип реагировал подскоками на все изъяны вполне ровной с виду почвы. А тут еще Михаил, преодолевший две трети длины ангара, одновременно предупреждающе прокричал: «Держись, братва!» — вывернул руль и надавил на тормоз, полностью блокируя колеса, — короче, совершая то, что называют «полицейским разворотом».

Теперь ушиб достался Борисычу — хорошо еще нос не расквасил о приклеенную к приборной доске картинку с подмигивающей азиаточкой. Судя по разлохмаченным краям, картинку неоднократно пытались отодрать. Безуспешно.

А джип уже летел в диаметрально противоположную сторону.

— Что ты творишь! — возмутился Алексей. И оглянулся.

На том конце ангара, до которого они так и не добрались, показались знакомые фигуры в камуфляже. И вот уже раздались первые прицельные выстрелы. Но стрельба запоздала — джип снова юркнул за угол, возвращаясь по собственным следам, и помчался к месту старта.

Вовка, невзирая на удары по рукам и бытовые неудобства, с прямо-таки фундаменталистским фанатизмом ощупывал карманы чужой «камуфляжки».

— Есть!!! — Таким и только таким воплем золотоискатели где-нибудь на Аляске встречали после долгого рытья и множества лишений первые крупинки золотого песка.

Ни болтанка, ни пальба не помешали Вове довершить начатое. Он овладел-таки пачкой и лежавшей вместе с ней в кармане зажигалкой. И незамедлительно закурил, непостижимым образом совладав с тряской.

Первая затяжка — и сладострастный стон:

— Балдеж…

Вновь накренился джип, возвращаясь к месту недавней швартовки, по левому борту в двухстах метрах замаячила гауптвахта, а прямо по курсу — те двое, что подняли тревогу. Проворная парочка уже почти пересекла поле, почти добралась до здания. Машина неслась на них. Алексей обернулся — сзади никого. И приготовился стрелять.

Но его опередил Борисыч. Набегающий поток воздуха сорвал кепку с его макушки, волосы, тщательно зачесанные на косой пробор, разметались, и стало бесстыдно видно, что таким манером он пытается стыдливо прикрыть прогрессирующую лысину. Борисыч выставил автомат за лобовое стекло, положил его на зеркальце заднего вида, нажал на спуск. Грохнул одиночный выстрел. Пуля, пущенная приблизительно в нужную сторону, боевиков напугала, но в бегство не обратила. Наоборот. Один растянулся по земле, принимая классическую позу «стрельба в положении лежа», другой опустился на колени и поднял, целясь, карабин.

Михаил сгорбился над рулем. Алексей вдавил спусковой крючок. Ударила очередь, прошла высоко над головами противника, застучали о борт с внешней стороны раскаленные гильзы. Попасть, когда и тебя, и оружие кидает вверх-вниз и вправо-влево, конечно, можно, но только случайно. Еще одну пулю «для испуга» выпустил Борисыч и тотчас низко пригнулся.

Как оказалось, не зря.

Начавшим стрелять по машине было несложно выцелить такую крупную мишень. И лобовое стекло, приняв на себя очередь, разлетелось вдребезги. На капот и внутрь джипа полетело крошево. Несколько пуль выбили звон из металла, срекошетив от радиатора. Вдребезги разлетелось и зеркало заднего вида со стороны водителя.

— Ну, суки, я вас сделаю! — Не отворачивая ни на градус от выбранного курса и не отпуская педаль газа, Михаил плавно выжал сцепление (двигатель протестующе взвыл на повышенных оборотах) и со второй скорости переключился на третью. Джип, выдавая максимально возможную на этой дороге и на этой дистанции скорость, бросился на боевиков.

Сухой автоматный треск, ничуть не похожий на киношный, заглушал рев мотора, барабанил по макушке, ввинчивался в уши. В сиянии дня мечущееся на срезе ствола яростное пламя почти не было видно; пороховые газы сносило набегающим потоком воздуха и сизым шлейфом тянуло следом за джипом. Алексей безостановочно давил на курок, высунувшись из машины и рискуя вывалиться. И еще рискуя жизнью Миши-водителя, о чем даже не думал. Дернись ствол вправо по чуть большой амплитуде, не удержи его Алексей в безопасном секторе — под пулями оказались бы затылок и спина Михаила.

Автомат вдруг замолк: нещадно опустошаемый магазин иссяк. Ни один выстрел цели не достиг. Свинцовые снарядики разлетелись кто куда по всему полю. Алексей откинулся на лихорадочно докуривающего сигаретку Вовика, рука метнулась к подсумку с запасным рожком.

Татьяна сидела на подножном коврике, упершись голыми ногами в железный ящик под водительским креслом, спиной вдавившись в заднее сиденье. И молилась. Впервые в жизни. Если можно было назвать молитвой бессвязное бормотание, мешанину из «спаси», «помилуй», «Господи», «мама», междометий и всхлипов. Она не вслушивалась в то, что говорит, а произносила то, что выбрасывали на язык страх, желание жить и подернутое туманом сознание. Она не очень понимала — сон ли, явь ли, с нею ли это происходит.

Один из камуфляжной парочки не выдержал и побежал к скоплению приземистых, крытых жестью зданий на краю поля. Джип летел на второго, продолжавшего лежать и стрелять.

«Откатиться хочешь, гад? Я тебя урою, козел. Понтовщик, блин…» — шептал Михаил. Лежащего боевика заслонил капот машины.

Боевик, побежавший с пути тяжелой машины по направлению к базе, остановился, видя, что громада на колесах проскочила мимо. И вскинул карабин.

Одновременно с ним, развернувшись в его сторону всем телом, подняв автомат на уровень глаз, надавил на спусковой крючок жилистый старик с переднего сиденья джипа, переведший свое оружие на стрельбу очередями. Изрыгающее пули автоматное дуло вычерчивало, направляемое крепкими жилистыми руками, зигзаги, словно рисовало в воздухе замысловатый иероглиф.

Так и не сработавший в последний раз карабин колумбийца упал на землю. Упал вместе с боевиком, грудь которого вспороли автоматные пули.

— А помнят руки-то! — не без самодовольства крикнул Борисыч, плюхаясь обратно на сиденье, опуская автомат, поспешно хватаясь за скобу и дверную ручку и чуть оборотившись в сторону Алексея, но, в общем, не надеясь, что его услышат.

Его и не услышали. Леша возился с запасным рожком — тот никак не желал вставать на место выщелкнутого. В этот миг машину так тряхнуло, что Алексей влетел головой в сиденье впереди и рожок выронил.

Джип не перевернулся. Хотя мог. Как только лежащий боец в «камуфляже» скрылся из поля зрения, Михаил ударил по тормозам. Живое пятнистое тело мелькнуло где-то слева — Миша ждал этого и готовился. Он повис на руле, выворачивая его влево и втапливая до упора педаль газа. Взвыл мотор. Машину опять занесло. Михаил бросил джип на оказавшегося прямо перед колесами боевика.

Второй раз колумбийский парень — Борисыч успел заметить молодое лицо с бородой а-ля юный Фидель — увернуться не смог.

Толчок.

Людей в машине подбросило. Сквозь рев мотора пробился жуткий, нутряной крик.

— Аста ла виста, бэби, — пробормотал под нос Михаил, не снимая ногу с педали газа. А впереди наградой за все испытания маячил лес. — Эх, тормознуться бы, пушку забрать…

Сверху на него упал Алексей, бросивший пока к чертовой матери и рожок, и автомат. Он сжал плечи Михаила и заорал в самое ухо:

— Через поле к той дороге, слышишь?! По которой нас сюда! Везли! Понял, ты? Расстреляют к хренам! Разворачивайся, твою мать!..

— Сеньор!

Дон Мигель оторвал взгляд от спортивных колонок «Колумбиа репортс», перевел его на пилота, просунувшего голову в дверь, что вела из кабины в салон.

— Сеньор, внизу что-то странное. Посмотрите сами, сеньор. Я не знаю, садиться или нет.

«Проклятье…» Дурное предчувствие не обмануло. Дон Мигель отбросил газету, встал, прошел вдоль салона, хватаясь за спинки, полки, ручки, и опустился в соседнее с пилотом кресло.

— Захожу снова! — доложил пилот. Излишне громко из-за надетых наушников.

Дон Мигель кивнул.

Небо, лес и горы покачнулись — самолет совершал разворот. Показалось похожее на вырезанный гигантскими ножницами в зеленом лесном полотне прямоугольник хозяйство Диего Марсиа. Уже были видны антенна, приемная вышка, крыша самого высокого строения — двухэтажного коттеджа, где жил Диего и располагались гостевые комнаты и аппаратная. Различались крыши и других зданий. Самолет сбросил высоту — и на короткое время база пропала из виду, словно вновь втянулась в лесной провал. Торчала только верхушка трубчатой вышки с «рогами» и «ушами» антенн на фоне серых равнодушных гор со снежными шапками. Лес стал ближе, и в сплошной, однообразной ранее зелени сделалось возможным разглядеть отдельные кроны, коричневые жилы ветвей. Вышка сдвинулась вправо — машина разворачивалась, чтобы пройти над летным полем базы. Впереди и не так далеко сливалась с горизонтом дымчато-серая полоса океана.

Лес внизу оборвался. Серо-желтым скоплением замелькали сбоку строения. Под самолетом развернулся знакомый бледно-зеленый ковер аэродрома местного масштаба.

По диагонали, а не по периметру, где была проложена дорога, аэродром пересекал армейский джип — из-за скорости самолета трудно было оценить, насколько быстро. В джипе — люди, одними своими костюмами вызывающие ощущение какой-то неправильности. Не привычная военная униформа, а гражданский цветовой разно — бой.

Дон Мигель поворачивал голову, цепляясь взглядом за картинку базы, которая вот-вот пропадет из виду. Что еще? Так, два человека, распластавшиеся на траве. Между зданиями мечутся люди Диего. Впечатление: на улицу высыпали все его люди. Суть их перемещений не понять. Либо бегут на поле, либо убегают с него. Последнее, что захватил взгляд, — из гаража выползает грузовик. Вокруг него фигурки в зеленом.

Всё, они опять над лесом. Жестом дон Мигель приказал пилоту повторить заход. Самолет пошел на третий круг.

Босс нагнулся к пилоту. Пилот, чтобы лучше слышать, сдвинул с уха наушник.

— Запроси базу.

Тот кивнул, поправил гарнитуру, щелкнул тумблером, его губы стали вбрасывать в микрофон позывные: «„Акрил“, „Акрил“»… Сразу не ответили. Дон Мигель вздохнул: значит, ответят нескоро. Переполох согнал всех со своих мест. Его так рано не ждали, он не предупредил о досрочном вылете.

Да, собственно говоря, и не нужен ему этот радиоответ.

Самолет завершал новый круг, готовясь замкнуть его над летным полем базы.

Снова тот же обрыв лесного массива, и опять выскакивает беззвучная картинка: поле, дома, джип. А машина с беглецами (именно с беглецами, у дона Мигеля не осталось на этот счет сомнений: оценка увиденного, наложенная на предчувствие) уже добралась до угла поля, вот уже выезжает на дорогу, ведущую к берегу, сейчас скроется под деревьями. От базы вдогонку джипу мчится, подскакивая на ходу и грозя вот-вот перевернуться, грузовик с людьми Диего. Не через поле, конечно, а по объездной дороге. Почему так поздно? И где, дьяволова жизнь, второй джип?!

Самолет опять ушел от базы. Дон Мигель повернулся к пилоту — тот выжидающе смотрел на хозяина. Мигель Испартеро ладонью с плотно сложенными пальцами изобразил плавное движение вниз.

Пилот кивнул. Садимся.

По лобовому стеклу наотмашь хлестнула низко повисшая ветка неизвестного дерева — с крупными лапчатыми листьями, со свечками бледно-желтых соцветий. Кадрами ускоренной киносъемки по лицам беглецов замелькали тени; джип ворвался в лес, распугивая лесных обитателей грохотом и вонью перегретого металла. Яркое небо решетчато загородили кроны деревьев. Все звуки остались позади, теперь только надрывный рокот мотора сопровождал беглецов, петлял среди толстых мшистых стволов и тряс ветви диких кустов вдоль дороги.

«Дорога» — это, конечно, сильно сказано, скорее уж — две извилистые колеи с редкими пучками травы между ними, сплошь колдобины, лужи и выбоины, болотистый лес с обеих сторон сжимает узкую стезю, тянет к ездокам корявые разлапистые ветви, сует под колеса неожиданно вылезшие из земли корни…

Протрясясь километр на максимально возможной для такой дороги скорости, Михаил резко съехал на обочину, заглушил мотор и, сорвав с макушки зеленую кепку, несколько раз остервенело стегнул ею руль. Потом обернулся к соотечественникам, открыл рот… и ничего не сказал. Не смог. В его широко распахнутых светлых глазах по-прежнему плясали черти, лицо блестело от пота.

Тишина навалилась на них, как гигантское пуховое одеяло. Аж в ушах зазвенело.

Пассажиры на заднем сиденье заворочались, выбираясь из кучи-малы. Борисыч опустил автомат между ног и с силой потер ладонью лоб.

— Неужели ушли? — неизвестно у кого поинтересовался Алексей, обернувшись назад.

Вова с вытаращенными глазами на зеленом лице перегнулся через борт и издал характерный звук. Но опорожнить желудок не получилось, потому как было нечем.

— Щас тебе — «ушли», — прохрипел Михаил, снова водрузил кепку на голову и зло отхаркнул за борт джипа. — Вот же хрень какая! Что у них, одна-единственная тачка в гараже, что ли?

— Там самолет был, самолет, вы видели? — подала голос Люба. Голос у нее был тихим и бесцветным.

— Верно, жужжало что-то такое в небе, — согласился Алексей. Никого за кормой не углядел и снова повернулся вперед.

Вова попытался вторично, едва не выворачиваясь наизнанку, но опять безрезультатно. Тогда он измученно откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Растрясло, болезного, — вздохнул Борисыч. Непонятно было, серьезно он говорит или издевается.

— Да, пожрать бы не мешало, — согласился Алексей, подобрал с пола магазин, вставил в автомат. Передернул затвор. — Ну, партизаны, ваши предложения? — Клацанье затвора получилось неприятно громким. — Все живы? Никого не зацепило? Тань, ты чего там? Вылезай. Кино закончилось.

Из-под сиденья выбралась Татьяна, сердито ткнула в бок Вовика, сгоняя с места, обалдело фыркнула и огляделась.

— До сих пор перед глазами все прыгает… — Глупо хихикнула: — Ниче денек выдался, а?..

Вовик нехотя подвинулся, не поднимая век, вжался в угол. И вдруг оглушительно икнул. Прижал ладонь ко рту.

— Неплохо водишь, — похвалил водителя Борисыч. — В «Формуле один» участвовал?

— Участвовал, — криво усмехнулся Михаил. — Лет десять назад. Под Зеленогорском. С кавказцами в догонялки играли. Я на «чероки», а они на двух «лэндроверах», с «калашами» и «мухами». Беспредел, в общем, полный… — Он перегнулся через спинку и требовательно протянул к Вове руку: — Эй, ботаник, как там тебя… Вован, курево давай сюда. — Черти в его глазах выстроились боевым порядком.

— Чего давай? — Вова с трудом разлепил глаза. И еще раз икнул.

— Сигареты гони, чего-чего! — повысил голос Михаил и нетерпеливо пошевелил толстыми пальцами.

Володя безропотно протянул мятую пачку «Кэмела» и зажигалку. Михаил нехорошо посмотрел в глаза Вове (Вова отвел взгляд), буркнул: «Вояка, твою маму…», прикурил, нервно выпустил длинную струю дыма, запрокинув голову к небу, перекинул сигарету в уголок рта. Протянул пачку сначала Борисычу, потом и остальным. Черти в его глазах устроились на кратковременный привал.

От сигарет все молча отказались. Михаил бросил пачку с зажигалкой на приборный щиток и побарабанил пальцами по рулю. Спокойствие его оказалось напускным: пальцы сильно дрожали.

— Ребят, — Вова помассировал виски, — ну пожалуйста, ну объясните наконец, какого хрена тут… ик…

— Отходняк, — глядя на него, как нарколог на бомжа, констатировала Люба. — Или это на нервной почве? — И неожиданно задрожала всем телом, уткнулась лицом в Лехин бок. — Что ж это делается, а, ребята?..

Внешняя безмятежность ничего не значащего трепа была нарушена. У Татьяны затряслись губы, она испуганно прикрыла их тыльной стороной руки; на глазах выступили слезы.

— Так, ладно! — жестко сказал Миша, не давая панике распространиться и на него. Завел мотор, выжал сцепление и со скрежетом врубил первую передачу. — Двинулись дальше, по ходу дела кумекать будем. Леха, паси тылы.

Джип вырулил на середину тропы и рванул вперед. Пассажиров вдавило в спинки. Миша переключился на вторую, затем на третью скорость. Ветер засвистел в расколотом лобовом стекле. Позади не переставая икал Володя. Алексей развернулся по ходу движения и замер в позе Анки-пулеметчицы, положив цевье автомата на черную бугристую резину запаски, привешенной снаружи к заднему борту джипа. Деревья и кусты по сторонам дороги опять слились в сплошную коричнево-зеленую маскировочную сетку.

— Хреново будет, если дорога тут только одна… — Борисыч деловито поднял свой автомат, зачем-то выщелкнул рожок, посмотрел на верхний патрон и вставил магазин обратно. Глубоко вздохнул, потер левую сторону груди. — Вот черт, а здоровьишко-то уже не то. Сердечко-то бастует…

Он отыскал на полу сорванную ветром кепку, смял и сунул в карман.

— Пока фора у нас есть, — не очень уверенно ответил Михаил, выплюнув окурок. — А джип, бляха-муха, — тачка реальная, верняк. На грузовике так быстро не нагонят.

— Ага. Выедем к морю, и там, на бережку, нас тепленькими и возьмут. Еще вертолеты поднимут… Самолет, опять же. — Ветер трепал его седые редкие волосы. Прочие пассажиры молчали. — В грузовике нас везли где-то минут сорок, да?

— Типа того, — кивнул Михаил. — Так что берег километров через десять нарисуется… Есть идеи?

— Пока нема, звиняйте, хлопци, — сказал Борисыч. — Алексей… Леха, блин, да оставь ты свою берданку в покое! Противника в пределах прямой видимости нет. Посмотри лучше, что у нас там в багажнике интересного имеется.

Морячок нехотя передал автомат Татьяне и перегнулся через спинку.

Задний борт не вплотную примыкал к сиденьям — между ними имелся зазор сантиметров в сорок, образующий нечто сродни ящику. Алексей откинул свернутую в рулон маскировочную сетку и принялся перечислять:

— Так. Домкрат — одна штука… автомобильный фонарь… электронасос… лопата типа туристической… бухта металлического тро… Ах ты, ё!..

Левым передним колесом джип провалился в глубокую лужу, коварно замаскированную пленкой ряски, и седоков кинуло вперед. Алексей спиной влепился в водительское кресло, скрежетнул зубами. Мотор взвыл на повышенных оборотах, в сторону полетели комья грязи. Качнувшись на рессорах, машина с трудом выбралась на ровный участок.

— Шумахер хренов, — проворчал моряк. — Борисыч, больше ни фига там нет. Ни гранатометов, ни ракетных установок.

— С дороги надо уходить, пока совсем не увязли, вот что, — сказал старик. — Огородами. Все, что под рукой, с собой берем, машину бросаем, и — в лес. Тут такие джунгли, что год можно искать. — Он открыл «бардачок» и выгреб на колени его содержимое: драную промасленную ветошь, несколько грязных гаечных ключей, отвертку…

— А также год можно плутать, — сказала сзади Люба.

— Во-во, — добавила Татьяна. — А я, между прочим, в сандаликах нашей очаровательной Любаши, и они мне, между прочим, велики.

— Тридцать седьмой ношу, между прочим, — не замедлила с ответом сидящая рядом Любаша. — А ты что, в «Детском мире» обувку покупаешь?

— Ну-ка цыц! — повернулся к ним Леша. — Девочки, не ссорьтесь. Люба права, в лес нам соваться нельзя. Карты нет, колумбийских джунглей никто не знает… Ведь никто не знает?

Никто не знал.

Борисыч включил найденный в «бардачке» цилиндрический карманный фонарик. Фонарик работал. Старик хозяйственно сунул его в левый карман рубашки — правый уже оттопыривали перекочевавшие к Борисычу гаечные ключи и отвертка. Потом снова запустил руку во внутренности «бардачка». Как акуле в пасть.

— Ох, е-мое… — Вова наконец перестал икать и теперь озирался по сторонам, будто лишь сейчас понял, что едет не по Большой Тверской. — Мужики, так это что, действительно Колумбия? — В голосе сквозило такое страдание, что казалось, он вот-вот заплачет.

— Колумбия, Колумбия, успокойся, — устало проговорила Татьяна. — Только не спрашивай, как мы тут оказались.

— Вы прекратите му-му трахать, а?! — в сердцах гаркнул Михаил. — Думать надо, что дальше делать! В лес нельзя, на берег нельзя! По воздуху, что ли, дальше драпать?!

— Ох, е-мое… Е-мое!..

Борисыч в это время листал потрепанную записную книжку, также обнаруженную в «бардачке». На страницах только имена и телефоны. Имена, судя по окончаниям, сплошь женские. Решив, что не пригодится, он выкинул ее придорожные кусты.

— Я знаю место, где нас точно не ждут, — задумчиво сказал Алексей. — И где полно оружия. И откуда, возможно, удастся связаться с властями… Ведь нас не правительственные войска захватили, согласны?

— Предлагаешь искать вэ-чэ правительственных войск? — хмыкнул Миша.

— Осторожно! — взвизгнула Татьяна.

Михаил крутанул баранку, и джип на полной скорости вписался в поворот, в миллиметре разойдясь с толстым мшистым стволом какого-то дерева, подозрительно напоминающего секвойю. Комья грязи из-под колес очередью прошили придорожные кусты. Водитель выругался.

— Предлагаю вернуться на базу этих педрил, — ответил Алексей. — Они-то думают, что мы улепетываем во все лопатки, и будут прочесывать округу, а мы тем временем…

— Ты это серьезно? — испуганно спросила Люба.

— Толково, но нереально, — возразил Борисыч, вертя в руках выуженный из «бардачка» моток тонкой капроновой веревки. — Как возвращаться? Пешком через лес? Или на машине обратно по дороге — навстречу погоне? Хотя… — Прищурившись, он посмотрел на проносящиеся мимо деревья. — Если джип загнать в заросли, пропустить грузовик.

— Ребята! — вдруг подалась вперед Люба и схватила Мишу за плечо. — Нас же сюда на лодках привезли!..

Тяжело, как неповоротливый жук, старенький «мерседес» перевалил через пригорок, с которого двадцать минут назад спустились беглецы, и вновь углубился в лес. Брезентовые борты царапали низко нависшие ветви, солдат в кузове нещадно швыряло из стороны в сторону. Мотор надрывался в борьбе с неровностями дороги. Не был грузовик приспособлен к погоне по пересеченной местности.

Сержант Лопес на пассажирском сиденье мусолил губами погасший окурок сигары и сумрачно смотрел в лобовое стекло. Он физически ощущал, как песком сквозь пальцы уходит драгоценное время. Но ничего с этим поделать не мог. Приказывать было бессмысленно: шофер делал все возможное, чтобы удержать машину на узкой дороге, не увязнуть, не потерять скорость. Понимал, что сбежавших пленников надо догнать. Любой ценой. Маэстро оплошностей не прощает.

«А побриться я так и не успел…»

— Ничего, сержант, догоним, — позволил себе обращение не по форме шофер, не отрывая напряженного взгляда от дороги. Будто прочитал мысли командира. Официально он тоже был сержантом, однако устав уставом, а в реальной жизни армия диктует свои собственные правила, поэтому Лопес в негласной служебной иерархии обитателей базы С-117 занимал положение ступенькой выше. — Деться им некуда. Не в лесу, так на берегу накроем…

— За дорогой смотри, — неоправданно зло оборвал шофера Лопес.

Он и сам понимал, что далеко иностранцы не уйдут, что у безоружных гражданских кишка тонка играть в салочки с отборными бойцами Медельинского Картеля, а недоволен был по другой причине.

Ведь сегодня он уже проезжал этой дорогой — на этом же грузовике и с той же целью: взять в плен нескольких русских туристов, неизвестно зачем понадобившихся Маэстро. Хотя зачем они понадобились Маэстро, это не его, Лопеса, дело. Взять-то он их взял, а вот этот кретино, Диего Марсиа, их упустил. Так почему теперь он, Лопес, должен опять ловить русских? Делать дважды одну и ту же работу сержант был не приучен. «Против судьбы не попрешь», — учит катехизис колумбийского солдата. И еще: «Возвращаться — плохая примета». Не то что бы это настораживало сержанта Лопеса, но злило неимоверно.

Нет, но как лихо русские сдернули из каземата, а? Джип угнали, пальбу учинили, наверняка кого-то походя убили — а ведь Марсиа клялся, что они простые туристы. Врал? Или сам не знал, что, может быть, это никакие не туристы, а знаменитые русские «морские ежи» — по крайней мере, один из туристов? Иначе зачем тогда он, этот один, понадобился Маэстро? Очень возможно, очень…

Самолет развернулся на том конце поля, куда завело его приземление, и взял курс на коттедж. Напротив коттеджа он остановился, моторы смолкли, тут же распахнулась дверь, на которой красовалась эмблема аэроклуба — золотокрылый кондор, выдвинулся трап.

А по полю уже бежал человек в защитного цвета штанах, заправленных в высокие ботинки на шнуровке, и черной рубашке. Длинные черные волосы бегущего были стянуты на затылке в «конский хвост», он прижимал рукой бьющую по бедру кобуру. Подоспел к самолету, когда от него двинулась процессия — седоволосый господин в дорогом костюме и по обе стороны от него двое молодцов в свободных куртках. Черноволосый обменялся с седовласым рукопожатием, с ребятами в куртках — кивками.

Все четверо скорым шагом направились к коттеджу. Человек в черной рубашке говорил, сопровождая каждое слово каким-нибудь жестом, показывая то в одну, то в другую сторону, «конский хвост» метался по спине. Седоволосый молча слушал. Не произносил пока ни звука.

Они приблизились к коттеджу, и обладатель черной рубашки после кивка владельца дорогого костюма снова перешел с ходьбы на бег. Помчался по краю летного поля. А седоволосый подошел к коттеджу, остановился у двери в ожидании, когда один из сопровождающих распахнет ее перед ним.

Дон Мигель вышел на террасу, держа в руке бокал «Харпа», позаимствованного из холодильника Диего. Плебейскую манеру пить из горлышка он не переносил и поэтому предпочел лично сполоснуть бокал (после того как повертел его на свету), прищурив один глаз, чем вовсе от него отказаться. Охранников дон Мигель оставил в гостиной на первом этаже.

С террасы открывался замечательный вид и на его аэроплан, возле которого копошился пилот, и на весь взлетно-посадочный плацдарм в целом. Проводись на летном поле зрелищные мероприятия, лучшего места для зрителя, чем терраса коттеджа, не придумаешь.

Ожидание несчастья всегда страшнее самого несчастья. Поэтому, узнав, что случилось, дон Мигель успокоился. Что ж, в который раз наследственная интуиция не подвела. Она предупредила, сделала свое дело, уползла (где она там прячется?), забрав с собой всякие щемящие ощущения. Теперь опасность определена, беда уже здесь, не надо ждать ее из-за каждого угла, бояться теней и призраков. Теперь предстоит заняться знакомой работой: кто-то напортачил, а ты выправляй. И этот крест, думается, навсегда.

Правда, от Диего он не ожидал столь детского прокола. Чтобы с базы, из-под носа у сорока великолепно вооруженных бойцов, которые только и должны были, что два часа продержать под присмотром шестерых безоружных пленников, так вот, чтобы эти самые пленники удрали, захватили джип, автоматы и, похоже, даже убили кого-то!.. Бред. Позор. М-да, видимо, пересидел Диего в лесу. Не всем идет на пользу тишь и гладь глухомани. Некоторые засыпают…

Дон Мигель, сделав несколько глотков, поставил бокал на плетеный столик, подошел к перилам террасы, облокотился о них.

В этой позе и застал босса Диего Марсиа, фугасным снарядом ворвавшийся на террасу.

— Трое мертвы. Один жив, но свернута челюсть.

Дон Мигель повернулся:

— Рассказать смог?

— Рассказал. Мигель, среди них профессионал, я тебе точно говорю.

Проходя мимо стола, он бросил на него сложенную карту, едва не сбив бокал с пивом.

— Диего, меня сейчас интересует другое: как это произошло?

— Как, как… — Марсиа пнул легкий плетеный стул, и тот покатился по террасе. — Глупо, вот как.

И Диего принялся пересказывать услышанное от Пабло.

— Стоп, — спустя некоторое время прервал его рассказ дон Мигель. — Не понимаю. Откуда твоим людям стало известно, что нас интересует только один из русских? Я сказал об этом тебе. Ты что, Диего, обсуждал это с твоими людьми?

— Боже, конечно, нет. Пабло утверждает, что стоял рядом, когда я говорил с тобой по телефону. Вот и услышал…

— Диего, Диего, почему ты не отошел с трубкой в сторону! Почему вообще не говоришь из аппаратной? Она для того и предназначена, чтоб никто ничего не услышал!

Марсиа сотряс кулаком верхний, поперечный брус перил.

— Откуда я мог знать, Мигель!

— Так, подожди. Ты же слушал, только слушал и отвечал «да-нет». Как же до твоего Пабло дошла информация? Он что, разбирал на расстоянии мой голос в трубке? Какой же у него тогда слух?

Диего сделал несколько нервных шагов по террасе, остановился напротив босса, всплеснул руками:

— Не спросил, Мигель! Хочешь, пошлю за ним? Или хочешь, схожу сам и выясню, как и что.

— Диего, Диего… — Дон Мигель вплотную приблизился к Марсиа, положил руки на плечи и слегка встряхнул его. — Что с тобой? Я тебя не узнаю. Ты не можешь вспомнить, как переспрашивал меня из-за плохой слышимости, как произнес вслух: «Значит, только один нужен, Мигель?», «Ты прилетишь, Мигель, и сам с ним разберешься, да?» Это и подслушал твой Пабло и правильно сообразил, о чем идет речь… Ладно, Диего, рассказывай, что было дальше с твоими часовыми.

И Диего Марсиа передал до конца то, что узнал от Пабло. Дослушав, дон Мигель спросил:

— Кого именно они вешали, как его описал твой Пабло?

— Он только то и разглядел, что это был молодой парень.

— Понятно. То есть ничего не понятно. Неужели, Диего, русским стало известно, что нам нужен только один из них? Пабло подслушал наш разговор, а русские подслушали разговор охранников?

— Не обязательно. Не думаю, Мигель. Просто состряпали на скорую руку ловушку. Простой расчет на то, что караул вмешается, увидев, как заключенные затевают казнь. Но человек, уверенный, что управится с двумя, и подбивающий на это других, — профессионал, Мигель.

— Тогда должно быть два профессионала, потому что двух бойцов уложили одновременно, если я правильно понял твой рассказ. — Увидев, что Диего собирается возразить в ответ, дон Мигель поспешил опередить его: — Оставим количество профессионалов. Мне надо звонить Падре. Прикинь, Диего, все ли я выяснил для разговора с Падре?

— Мигель, может, не надо ему звонить прямо сейчас? Подожди хотя бы, пока поступит сообщение от Лопеса. Может быть, их уже взяли… или вот-вот возьмут.

Дон Мигель Испартеро задумался.

— Ты уверен, — наконец заговорил он вновь, — что твои не станут стрелять на поражение?

— Боже, Мигель, я же сразу тебе об этом сказал. Я только тем и занимался, как началась эта заваруха, что бегал и орал, срывая глотку: «Брать живыми! Лично пристрелю того, кто застрелит кого-нибудь из русских!»

Дон Мигель вдруг вспомнил о пиве, подошел к столу, взял бокал, сделал глоток.

— А сколько ждать, Диего? — Он снова поставил бокал на стол. — Десять минут, час? Если Падре узнает, что я не поставил его в известность сразу же, то наше и без того скверное положение ухудшится до необратимо скверного.

— Давай подождем первого сообщения от Лопеса. Он уточнит хотя бы, где беглецы находятся. Если Лопес их не возьмет, то тогда ты попросишь у Падре людей, вертолеты, машины… да и поточнее укажешь их координаты.

Босс пристально посмотрел на подчиненного.

— Пожалуй, ты прав, Диего. Вижу, приходишь в форму. О’кей, ждем сообщения от Лопеса. Запрашивай его сам.

Диего вытащил из чехла рацию.

— Послушай, Мигель, мне вот что пришло в голову. Может быть, ты дашь приметы нужного тебе русского? Чтобы ребятам было проще. Остальных же можно ликвидировать.

— Нет, Диего, — покачал головой Испартеро. — Не могу по двум причинам. Первая: твои снайперы в горячке сразу положат того, кто нужен. Вторая: без санкции Падре я не могу назвать приметы этого человека.

— Такое серьезное дело?

— Очень серьезное, Диего.

Аккорд шестой

Русские партизаны в тропических лесах

— Какие лодки? — не понял Миша.

— Ну, нас же на берег на лодке привезли, такой резиновой, с мотором. Их две было, помните?

— Ну помню, и что? Ну, уплыли куда-то…

Старик хлопнул себя по тощему колену, обтянутому грязной брючиной.

— Ах, дьявол, как же я не догадался! Лодки!

— Не понял, — оторвался от своего дозора Алексей. — Лодки тут при чем?

— А при том, что черта лысого они уплыли! — радостно выкрикнул Борисыч. — Латиносов в моторках восемь душ было, так? Плюс еще один, что ждал на берегу, а потом все девять сели в машину вместе с нами! Некому уплывать было! На берегу, когда нас обыскивали, двое солдат возились с вытащенными лодками. Я вам скажу, что они делали, — отсоединяли моторы.

— Сарай! — догадалась теперь и Татьяна. — У них на берегу сарай есть! Где они лодки свои держат!

— Точно! Молодец, Любка! Тебе на родине памятник надо поставить! Гони, Миха!

— Так, стоп, — осадил водитель, — в тему не въезжаю. Ты хочешь найти моторку и на ней в море рвануть?

— Опять в море?.. — застонал Вова.

— Именно! Я ведь еще тогда обратил внимание: нас обыскали, в кузов загнали, но машина еще какое-то время стояла, ждала чего-то. А потом подошли двое солдат, и мы поехали. Они же лодки прятали!

— Дед, разуй глаза, а? — Миша стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. — У нас на заднице рота отморозков висит! С волынами! Пока этот сарай гребаный найдешь, пока лодки до воды дотащишь, нас три раза в дуршлаги издырявят!

— А ты что-нибудь другое предложить можешь?! — гаркнул Борисыч.

— Старик дело говорит, — встрял Алексей. — Моторки — это наш шанс. Единственный! Поэтому солдат надо задержать. Хотя бы минут на десять.

— Десять мало, — возразил старик. — Не меньше двадцати.

— Как — задержать? — Люба сделала большие глаза.

— Засада, — коротко ответил Алексей. — Кто-то должен остаться на дороге и встретить грузовик. Патронов хватит…

— Леш, да ты что!..

— Типа подъезжаем, — скучным голосом доложил Миша. — Уже море виднеется. Так что решайтесь быстрее.

— И кто должен остаться? — тихо спросила Татьяна.

— Никто нигде оставаться не будет! — отрезал Борисыч. — Совсем сдурели, матросовы хреновы?! С голой пяткой против танков, едрить вас в кольцо… Значит, делаем так. Сейчас Татьяна, Люба, Володя — Вовка, не спать! — и Леха выгружаются на землю, а мы с Михаилом на тачке немного вернемся назад и приготовим торжественную встречу для наших друзей. Усекли?

— Нет, не усекли! — заявил Алексей. — Ты что задумал?

— Нет времени объяснять, Лешенька! Христом Богом вас молю, найдите лодку и постарайтесь оттащить ее к берегу. Мы мигом обернемся…

— Но я могу хотя бы знать…

— Не можешь! Выполнять приказ!.. Мишка, узнаешь места?

— Ну дык… Вот там грузовик стоял, а вон оттуда нас привели, суки смугложопые…

Джип вырулил на небольшую полянку, окруженную высоким кустарником, за которым начинался непроходимый лес, и резко остановился посередине. На мягком грунте отчетливо виднелись следы широких протекторов недавно стоявшего здесь грузовика, и в воздухе, казалось, еще пахло угрозой, распространяемой людьми в камуфляже. Меж кустов в сторону океана вела широкая тропа.

Мишка заглушил двигатель и бессильно уронил руки.

— Все, мужики. Бобик сдох…

— Ну, чего сидите? Из машины, живо! — приказал старик. — Миха, заводи!

— Сейчас, Борисыч, сейчас… Погоди…

Вместе с попутчиками Мишка вывалился из джипа, с хрустом потянулся, шагнул вперед… и едва не упал.

— Ах ты ж!..

— Что еще?! — Борисыч из машины не выходил, нетерпеливо подпрыгивая на сиденье. Выдохнул обреченно: — Ранен?!!

— Ботинки, ч-черт!.. — поморщился водитель. — Жмут, заразы… Ладно, фигня, на педали давить могу. Поехали.

Штаны ему тоже оказались малы — по щиколотки, а ремень он с трудом застегнул на последнюю дырку под самым пузом. И теперь внушительный живот не по-уставному нависал над ремнем. Мишка вознамерился было вернуться за руль, но Борисыч остановил его:

— А бежать сможешь?

— Куда еще бежать?! — опешил тот.

— Понятно. С твоей-то дыхалкой… Леха! Водить умеешь?

— Да в армии шоферил вроде…

— Сойдет. Давай за руль, и ходу!

— Э, э! — Миша ухватился за дверцу. — Не понял! А я?

— А ты найди лодку, очень тебя прошу, — ласково сказал старик и вдруг, перегнувшись через сиденье, сдернул кепку с Мишкиной головы. Добавил скороговоркой: — Давай, дружок, времени не остается, печенкой чую, скоро фашисты нас нагонят, после спорить будем, ладно?.. Лешка!

Пожав плечами, морячок мягко отодвинул нового русского от машины и занял его место за рулем.

— Автомат оставь, — приказал Борисыч. — Нам одного хватит, а им, если что, может пригодиться. Ну все, все, все! Едем!

Безропотно отдав оружие Михаилу, Алексей завел двигатель и врубил заднюю передачу. Джип дернулся, юзом откатился к краю поляны и развернулся. Выплюнул на прощание облако синего дыма и исчез за поворотом.

— Стой, а сигареты?! — запоздало спохватился Вовик. Сигареты остались на приборном щитке джипа.

— Усохни, — сквозь зубы проговорил Михаил.

Вова поглядел на автомат в его лапах и сник.

— Что значит — «пригодится»? — нервно спросила Татьяна у поредевшей группы соотечественников. — Что значит — «если что»?! Куда они, а?..

— Хрен их разберет. Дед какую-то подставу папуасам замыслил. — Мишка сплюнул. — Бляха-муха, все «грины» отдам за банку «колы»…

Татьяна, прищурившись, посмотрела на спутницу, открыла было рот, чтобы что-то спросить, но передумала. Перехватив ее взгляд, Люба заканючила:

— Давайте сарай искать. Давайте уедем отсюда. Мне страшно…

— Ну! — Мишка закинул автомат на плечо. — Хватит сопли на кулак наматывать. Короче, доходим по тропе до пляжа. Опосля я и Танька шерстим слева от тропы, а ты с Вованом — с другой стороны. Сарай этот где-то рядом, отвечаю. Смотрите, где трава примята или кусты поломаны, что ли…

К рокоту мотора присоединился новый звук — мелодичное пиликанье из нагрудного кармана. Лопес расстегнул застежку и достал плоскую черную коробочку с короткой антенной — портативную рацию «Кенвуд 46 АТ». Поднес к ко рту.

— «Либра» на связи.

— «Акрил» на связи, — сообщили из коробочки. — Доложите обстановку.

Лопес поморщился. Марсиа вызывал его уже в третий раз.

— Обстановка стабильная, — в третий раз ответил он. — Продолжаем движение. Через двадцать минут будет результат.

Несмотря на то что переговоры велись на закрытой частоте четыреста сорок мегагерц и сигнал был кодированным — без дешифратора не подслушаешь, — Лопес предпочитал не называть вещи своими именами. Береженого Бог бережет…

— «Либра», понял вас, — сказал Марсиа. — О результате доложить немедленно.

— Есть. Готовьтесь к встрече гостей.

Последнюю фразу он сказал зря. Когда началась заварушка с побегом заключенных, Лопес заметил в небе самолет Маэстро. Так что сейчас дон Мигель уже наверняка в курсе событий и слушает разговор. Но сержант не мог удержаться от шпильки в адрес профукавшего «гостей» лейтенанта. Напутствовал на прощание.

— «Либра», конец связи, — недовольно пробурчал Марсиа.

— Понял вас, «Акрил». Конец связи.

Если откровенно, то не похожи беглецы на крутых. Совершенно не похожи. Впервые Лопес надел военную форму, когда ему было четырнадцать, и с тех пор с ней не расставался. И за два с половиной десятка лет, проведенных в армии, научился с одного взгляда отличать военного человека от гражданского. Как ни переодевайся, как ни маскируйся и какую личину на себя ни напяливай, армейскую выправку не скроешь. А из этих русских ни один не тянет даже на солдата-первогодка, не говоря уж о профессиональном бойце… Разве что крепыш в футболке с непонятной надписью чужими буквами… Но один он, конечно, не мог организовать побег.

Значит, просто прошляпили. Расслабились. Решили, что гражданским пленникам с военной базы никуда не деться. В принципе, так и есть — только иногда случается, что и трусливая крыса, загнанная в угол, бросается на своего преследователя.

У беглецов не так уж много вариантов. Пока их гонит вперед страх, но скоро до них дойдет, что дорога только одна, что впереди — океан… И как они поступят?

Лопес попытался поставить себя на их место. Вероятнее всего — бросят машину и попытаются уйти от погони лесом. Разделятся? Вряд ли. Им слишком страшно — в чужой-то стране. Так что будут держаться вместе. И петлять, запутывая следы.

Что ж, это наиболее разумный для них выход. И ситуация сложится патовая: с одним отделением Лопесу беглецов не найти, тут батальон понадобится, не меньше, чтобы прочесать многогектарье леса, но и русские сами себя загонят в ловушку — без карты, босиком, не зная местности, да еще с бабами — заблудятся. Ноги переломают. Подохнут.

Будь среди них Лопес, он бы организовал засаду. С двумя автоматами, если, конечно, не все патроны сдуру расстреляли, он бы рискнул. Дорога узкая, по краям густые заросли. Один почти в упор расстреливает водителя и командира, второй лупит по кузову и по выпрыгивающим солдатам. Грузовик в этот момент — мишень идеальная… Только ведь нет с ними Лопеса. Не должно быть и профессионала. Иначе Маэстро предупредил бы. Возможно, они так и будут драпать в панике до самого океана…

Почему не вызывают вертолет? Тогда охота на русских закончилась бы через пять минут…

Лопес раздраженно выбросил давно потухший окурок в окно. И тут же закурил новую сигару.

До побережья оставалось не больше пяти километров. Расстояние между грузовиком и джипом сокращалось.

— Сюда! Сюда! Нашли!

«Сарай» отыскали Любка с Вовой. Точнее, одна Люба, поскольку Вова неприкаянно брел за ней по пятам и в поиске участие принимал пассивное.

Маскировочная сетка, увешанная кусками материи цвета хаки и пучками пластмассовой травы, прикрывала часть пологого холмика столь искусно, что забреди в эти места какие-нибудь колумбийские грибники, они прошли бы мимо и ничего не заметили.

Под сеткой обнаружилась тяжелая двустворчатая дверь, ведущая в глубь холма, и тут же стало ясно, что никакой это не холм, а рукотворное сооружение типа землянки с заросшей кустарником крышей.

— Ну, че тут у вас? — Шнурки тесной обувки, развязанные для облегчения, волочились по траве за Михаилом. Татьяна едва поспевала следом.

— Замок, — показал пальцем на дверь Вова.

— Я тропинку заметила, по которой они лодки волочили, — объяснила Люба. — И вот…

— В кайф! А замок — фигня. Ну-ка, расступись…

В два удара сбив прикладом навесной замок, Михаил дернул дверь на себя. Створа распахнулась без скрипа, приминая невысокую траву, и на четверку следопытов дохнуло легким запахом бензина, свежих досок и машинного масла.

Свет в землянку проникал только через вход, но и его было достаточно, чтобы разглядеть аккуратно составленные вдоль одной стены тюки в половину человеческого роста, большие, аэродинамических форм лодочные моторы вдоль другой и полки с разнообразным инструментом. В глубине склада поблескивали выстроенные рядком канистры, а в правом углу на деревянном верстаке темнел какой-то агрегат, похожий на топливный движок. Каковым он, скорее всего, и являлся.

— Вот где у них тут малина… — пробормотал Мишка, первым заходя внутрь. — Ну, я им тут устрою!

— А где же лодки? — потерянно прошептала Татьяна, когда они вошли внутрь. — Лодок-то нет!

— Бляха, они ж надувные! — Михаил со злостью пнул ближайший резиновый тюк. — Их еще накачивать, а времени!..

— А как накачивать-то? — Вова с интересом озирался по сторонам. — Насоса-то нет…

— Все есть, — пробурчал новый русский и скомандовал: — Вовка, бери с девчонками эту херопупию, — повторный пинок по тюку, — и на улицу. Я пока агрегат заведу.

— Ты что, плавал? — недоуменно поинтересовалась Люба.

— Эка невидаль — «резинка», — буднично ответил Мишка, подходя к аппарату на верстаке, над которым на стену был приляпан плакат с голой девицей. — На рыбалки еще с папашей ездил. Со всяких лодок рыбачил.

— А теперь у него катер. Большой, — вставила Татьяна, подхватывая вместе с Любкой и Вовиком резиновый тюк.

— Не «Виктория», конечно. Но тоже ниче… В темпе давайте!

Две женщины за один край и мужчина за другой выволокли из сарая источающую густой резиновый запах ношу. Положили на траву перед дверью.

— Эй, там! Разворачивайте! — догнал их Мишкин голос, вслед за которым послышались грохот и звон чего-то падающего на пол и рассыпающегося и короткие, выразительные замечания Михаила по этому поводу.

— Пойду отолью, — поставил в известность Вовик и скрылся в кустах.

— Далеко не уходи, — напутствовала Люба.

— Странно, — сказала Таня, пятясь раком и раскручивая таким образом резиновый сверток, — я думала, что, прежде чем сдувать, лодку высушить надо — иначе резина слипнется или там сгниет, что ли…

Люба встала на колени и принялась расправлять лодочные складки.

— Они спешили. И потом, для них это казенное имущество, сгниет — новое выпишут. У нас в армии по-другому разве?

— Не в курсе. Не служила. — Таня, взявшись руками за поясницу, наклонялась вперед-назад, разминала спину.

— Эй, хоре трепаться! — крикнул, выходя из сарая, Мишка. Из его кулака торчал конец шланга с металлической насадкой. — Где Вовка?

— Здесь я, — раздвинулись кусты, и показался «ботаник».

— Все сюда. Короче, объясняю. — Миша, бросив шланг на землю, как недавно Любка, встал на колени и принялся копаться в бледно-зеленой резине лодки. — Ищите клапаны. Во, глядите!

Он высвободил из складок фаллического вида отросток, ухватил его двумя пальцами и потряс.

— Клапан, блин. Вставляю в него переходник. — Миша засунул металлический набалдашник шланга в отросток. — И пошел врубать компрессор. Пока надувается секция, вы, короче…

— Что надувается? — перебила Татьяна.

— Секция, ядрен батон. Лодка поделена на секции…

— Ясно, — встряла Любка. — Дальше.

— Вы ищете остальные клапаны. Сколько секций, не знаю, разберетесь. Короче, как секция надуется, перегибаете отросток, чтоб воздух не выходил, вот так, и затыкаете пробкой, вот она…

Пробка была присоединена к основанию отростка короткой капроновой веревкой.

— …И вставляете шланг в другой клапан. Ясно? Только не перепутайте, а то вставите не туда.

Хохотнув над собственной шуткой, Михаил вернулся в сарай.

— Думаешь, получится? — Татьяна посмотрела на Любу. Та пожала плечами. — Миша вообще-то в резиновых лодках должен разбираться. Все уши прожужжал своей рыбалкой.

В сарае затарахтело. Женщины вздрогнули от неожиданно громкого звука, Вовик заулыбался. Шланг, уходивший от лодки в мрачную глубину сарая, изогнулся, принимая необходимую ему кривизну. После чего на глазах людей стало совершаться чудо. Резина «задышала». Зашевелилась, будто оживая, начала вздыматься пузырями.

— Давайте найдем другие клапаны. Вова, не стой! — Любка первой оторвалась от гипнотизирующей картины «воскрешения» лодки и принялась выполнять наказ Михаила — искать клапаны других секций. Татьяна и Вова присоединились к ней.

Из сарая выбежал Мишка.

— Ну как? Пашет? Ага, зашибись!

— А не лопнет? — поинтересовался Вова, с тревогой глядя на стремительно вспухающий борт.

— А ты здесь на что? Ексель-моксель, Вовка, айда за мной! — И рванул опять в хранилище лодок и компрессора.

Владимир не торопясь двинулся за ним.

— Все же надо было Лешке остаться, — вздохнул Миша, входя в сарай. — Моряк все ж таки…

— Миша, а скажи… это действительно Колумбия?

— Нет, блин, Сестрорецк! Задолбал уже! — Миша что-то подкручивал у трясущегося на верстаке агрегата. — Бери бак с бензином! Вот они, напротив компрессора. Тащи к воде! А ты где хотел оказаться, в Венесуэле?

— Ну да, — серьезно ответил Вовка. — В этом, как его, в Каракасе… Я ж туда специально из Москвы прилетел…

— А как в Панаму попал? — не оглядываясь на Вовика, поинтересовался Михаил. Он почти лег головой на верстак, залез толстыми пальцами под основание компрессора, что-то там ими проделывая. Вова, подойдя поближе, понял что: подкручивал гайку. От тряски гайка сползала с резьбы. Техника импортная, а проблемы интернациональные.

— Да… как попал… — Вова остановился перед баками, удивительно похожими на канистры, потряс один, потряс другой. — Не знаю… Я раньше группы прилетел, в отеле ждал. Потом в бар спустился и… и… Господи, у меня ж сегодня доклад!..

— Ломоносов, твою мать! — выругался Михаил. — Ботаник хренов!

— Я не ботаник…

— Одна херня! Волоки бак!

С улицы донесся характерный звук, а вслед за ним визг.

— Так и знал, твою об забор! — Михаил бросил гайку и понесся к выходу, проорав на ходу диким голосом: — Тащи давай, загашу на фиг!

Снаружи Михаил увидел надутый лодочный нос, удачно заткнутый пробкой (хоть с чем-то справились!), прячущуюся за ним Любку, Татьяну, отбежавшую к кустам, за которыми начинался пляж, и шланг, который не удержал кто-то из женщин. Словно перерубленная змея, шланг шипел, извивался, стегал землю, перелетал с места на место. Михаилу ничего не оставалось, как ловить его…

— Где же Леша с Борисычем?.. — услышал он голос секретарши, когда наконец придавил коленом строптивую резиновую трубку.

Следуя изгибу дороги, шофер повернул руль и тут же ударил по тормозам — настолько неожиданно, что Лопес едва не приложился губой о приборный щиток. Грузовик метра два протащило по инерции, корму занесло вправо. В кузове раздались невнятные проклятия, загромыхал по полу уроненный кем-то из солдат карабин.

— Какого дьявола!.. — рявкнул было Лопес на шофера — и сам увидел причину экстренной остановки.

Метрах в десяти от грузовика, сильно накренясь на правый борт, стоял поперек дороги джип. Тот самый.

Засада.

Значит, все-таки решились!..

Водитель-сержант рванул рукоятку передач и втопил педаль газа. Грузовик дернуло назад. Одно страшное мгновенье задние ведущие колеса буксовали, в моторе что-то заскрежетало, по днищу заколотили мелкие камушки. «Мерседес» рванулся назад и вбок.

— К бою! — заорал Лопес, на ходу вываливаясь из кабины. Упал на плечо, кувырком перекатился под прикрытие дерева у обочины. Вжался спиной в колюче-волосатый ствол, замер на корточках, подняв ствол автомата вертикально вверх.

«Мерседес» стоял метрах в семи, у поворота, наискосок перегораживая дорогу, задним бортом вломившись в заросли акации. Невидимые за этими кустами солдаты споро высыпались из кузова и заняли боевые позиции по обе стороны машины. Быстро и слаженно.

«Молодец сержант, — мельком похвалил шофера Лопес, отметив грамотное положение грузовика. — Вражеский прицел сбил и ребят под пули не подставил… Ну и? Почему не стреляют?»

Ни звука. Тишина и с той, и с этой стороны. Солдаты ждут команды.

А вот чего ждут русские?

Лопес осторожно выглянул из-за из своего укрытия. Отсюда ему был виден только передний край джипа — радиатор, фара, беспомощно повисшее в воздухе левое колесо и измазанная засохшей грязью передняя подвеска. Джип стоял, градусов на тридцать завалившись на правый борт. Не иначе, на домкрате подняли. Значит, баррикада. Толково, но огонь надо было сразу открывать. А так — фактор неожиданности вы, гринго, потеряли…

— Капрал! — негромко позвал Лопес.

«Шурх-шурх-шурх», — едва слышно прошелестело в кустах, и возле сержанта из зарослей шиповника нарисовался капрал Ринальдо. Молчаливый. Исполнительный. Готовый ко всему.

— Двоих в обход, — приказал Лопес. — Ты и еще один — вдоль дороги фронтом. Двое прикрывают. Стрелять на поражение запрещаю… в крайнем случае только по ногам или рукам. Ясно? Выполняйте.

И он стал ждать, когда заговорят стволы.

Когда до джипа оставалось меньше десяти метров, рядовой Карлос Вальдерама, двигающийся вдоль обочины, замер, не сделав следующий шаг, и осторожно поставил ногу на прежнее место. На миг в его мозгу вспыхнула картинка — что бы случилось, сделай он этот шаг… и по спине пробежались мурашки.

Карлос опустился на корточки и огляделся, водя стволом автомата из стороны в сторону. Все спокойно. Тогда он вернул внимание к тому, что его остановило.

На уровне щиколоток дорогу ему пересекала тонкая, струной натянутая нитка. В переплетении теней и веток Вальдерама, возможно, ее бы и не заметил, если б не случайно зацепившийся за нее листок…

Вальдерама осторожно двинулся вдоль нитки в глубь леса и вскоре обнаружил ее конец — нитка крепилась к чему-то, далеко упрятанному между корней поваленной березы. Что именно там было спрятано, рядовой решил не выяснять. Он хорошо знал такие штучки: заденешь нитку — и чека вырвется. Сработает запал. Граната взорвется. И — прощай, солдат Карлос Вальдерама.

Второй конец нитки уходил за дорогу и исчезал в зарослях на другой стороне. Где, согласно приказу, двигался капрал Ринальдо. И если тот «растяжку» не заметит…

Вальдерама поспешил вернуться к ожидающему сержанту Лопесу, чтобы доложить о находке.

— «Растяжка»? — недоуменно переспросил Лопес. — Ты уверен?

— Так точно, сеньор сержант…

Этого еще не хватало! Откуда у беглецов гранаты?!. Впрочем, размышлять над этим будем потом. И не мы.

Лопес трижды коротко свистнул — сигнал к немедленному отступлению. И пока бойцы возвращались к своему командиру, он, прищурившись, внимательно огляделся. Попытался поставить себя на место противника, просчитать ход его мыслей.

Ничего не получалось.

С толку сбивал заваленный набок джип. Если б за ним ждал отряд вооруженных до зубов беглецов, это было бы понятно, это было бы привычно. Однако за джипом не было никого. На что они рассчитывали? Что он, Лопес, пошлет кого-то убрать мешающий проехать автомобиль, посланные не заметят «растяжки» и…

Вернулись солдаты, сгрудились вокруг командира. Никого, ни следа «туристов». Разве что рядовой Гонзалес нашел на придорожном кустике форменную кепку — такую же, как у боевиков Картеля. Кепка была набита чем-то мягким и висела на капроновой нитке. Ты ее трогал, рядовой? Никак нет, сеньор сержант. Но никаких проводков, ниток и прочих «секреток» от нее не ведет…

Лопес на миг прикрыл глаза. Ему все стало ясно.

Взрывчатка.

Беглецы где-то раздобыли взрывчатку. Много взрывчатки. Какая-то ее часть пошла на «растяжку» — вдруг кто не заметит. Еще каким-то количеством русские набили кепку — вдруг кто неопытный снимет ее с веточки… Но основная масса взрывчатого вещества была запрятана в джипе. Джип не объехать, придется его либо таранить, либо стаскивать с дороги вручную — при любом варианте взрыв неизбежен, воронка останется такая, что грузовику не проехать…

Черт подери этих гребаных русских и этих долбаных боссов, откуда у беглецов столько взрывчатки?!!

— Ринальдо! — громче необходимого крикнул Лопес.

— Здесь, сеньор сержант!

— Ты, кажется, был сапером в тренировочном лагере?

— Так точно!

— Ну так вот для тебя задание: этот джип заминирован. Требуется в кратчайшие сроки обезвредить бомбу. Выполняйте.

«Ничего, — успокаивал себя Лопес. — На берегу мы их прижмем, некуда им деваться с берега…»

Спустя семь бесконечных минут голова Ринальдо показалась над бортом джипа.

— Сеньор сержант, — закричал он, — тут какая-то ошибка! Машина чиста!

Лопес мысленно выругался. Просчет. Но тогда ради чего все это?..

— Тут какой-то сверток к днищу привязан, — продолжал доклад Ринальдо, — но это наверняка не…

Лопес не успел предупредить его. Беззвучная вспышка света, яркая даже в свете дня! Короткий вопль! Шум упавшего тела!

Сержант метнулся под защиту акации, бойцы слаженно пригнулись, непрестанно поводя стволами автоматов и выцеливая возможную опасность.

— Все… все в порядке, сеньор сержант… — услышал Лопес голос Ринальдо — судя по всему, живого и невредимого. — Это я виноват… — Капрал смущенно поднялся на ноги, потирая глаза, пнул зачем-то колесо джипа. — Там обыкновенный фонарь к днищу был присобачен, мощный, когда я его коснулся, он включился, ослепил… падла… «Обманка» это, сеньор сержант…

В этот момент мир в глазах Лопеса разом перевернулся, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Обманка»! Дьявол и дьявол!!! Элементарнейшая «обманка» — просто чтобы задержать, притормозить, выиграть время!..

— В машину! — заорал Лопес. — Быстро, сволочи! Если через десять секунд кого-то не будет в машине, лично пристрелю!..

Еще через восемь секунд грузовик, взревев, ударом бампера сбросил джип с дороги и помчался к океану.

Мишка вдруг бросил свой край до звона надутой лодки, которую они приготовились перетаскивать к воде, и круто развернулся, одновременно скидывая с плеча автомат: к сараю кто-то бежал. От толчка Вова, успевший отнести бензобак, вернуться и даже помочь управиться со шлангами, секциями и клапанами, кулем повалился на упругий борт.

— Нихт шиссен! — донеслось до них. — Свои!

— Леша! — воскликнула Люба и тоже отпустила свой край.

В одиночку Татьяна удержать плавсредство не сумела, и лодка глухо стукнулась днищем о землю. Поднявшийся было Вовик опять повалился на покатый борт.

— Фу, черти, я ж вас чуть не завалил!.. — Михаил снова закинул автомат на спину. — Эй, а где мой джип?

— Нет больше твоего джипа, Мишка! — закричал Алексей, задыхаясь от бега, но радостно размахивая похожей на саперную лопаткой. Он был похож на марафонца у финальной черты: лицо даже не бледное — синюшное, слипшиеся от пота волосы всклокочены, под мышками и на брюхе темнеют малоприятные пятна. — Борисыч… гений.

Ничтоже сумняшеся он обхватил Михаила за плечи и тяжело повис на нем, отдуваясь.

— Сигареты взяли? — с беспокойством спросил Вова.

— Как вы тут? — На Борисыча и вовсе было страшно смотреть. Казалось, еще немного — и старика хватит удар. Однако он не снижал темпа, пока не добежал до своих, и только возле лодки остановился, массируя левую сторону груди. И откуда только силы берутся… — Не стой, Лешенька, не стой, походить надо, а то сердечко сорвешь…

— Путем! — похвастался Мишка. — Во, посудина! Осталось до воды дотащить. Борисыч, ты живой?

— Ох, не знаю… Посмотрим, когда будем в море…

— А сигареты?

— Надо быстрее. — Алексей наконец отлип от нового русского и бросил свой автомат в лодку. — Эти, наверное… уже просекли, в чем дело… Ну-ка, взялись все вместе!

— Сигареты, спрашиваю, взяли?!

— Вовка, если ты сей момент не заткнешь свою пасть!..

— Да сами потом курить захотите!!!

— Взяли, чучело, взяли!

— Давай сюда зажигалку. — Это уже Михаил.

— А потом покурить нельзя? — Алексей.

— Потом нельзя!

Борисыч:

— Ребята…

Алексей:

— Да на, подавись! Только работай, бандюган лысый!

Мишка оскорбление проглотил и спрятал зажигалку в карман:

— Давайте-ка пока без меня! Я за мотором! — Он бросился обратно к сараю.

С максимально возможной скоростью оставшиеся беглецы понесли лодку, взявшись за леера. Против ожидания, оказалась она не такой уж тяжелой — скорее громоздкой. С поляны перед сараем через невысокий бугорок, поросший травой по колено, и вниз — на прибрежный песок.

— А бак-то где?! — спохватился вдруг Алексей.

— Да вон, у воды. Я его уже оттащил, — доложил Вова.

— Полный?

— А то! — гордо буркнул Вовка. — Тяжеленный, падла…

— Поднажмем! — призвал всех Алексей.

Когда лодка была уже рядом с бензобаком, у самого океана, показался Михаил с мотором на плече. С трудом ковыляя в тесных ботинках, увязая в песке, он припустил к товарищам.

— Шварцнеггер, — высказалась Татьяна — то ли одобрительно, то ли насмешливо.

Ветер с океана остудил разгоряченные тела, но ослепительно-белый, мелкий, как соль «Экстра», песок жег даже сквозь подошвы. Ленивые волны нехотя лизали берег, окаймленный полоской высохших черных водорослей.

Шум двигателя послышался, когда нос лодки уже погрузился в соленую воду Тихого океана.

— Грузовик! — прошептала Любка.

— Не успели! — стиснул зубы Алексей и накинулся на подбежавшего Михаила: — Где тебя черти носили! Чего так долго! Живо мотор на место!

— Уф… — Мишка свалил ношу с плеча.

— Ну не на песок же, идиот! К лодке подноси! Откручивай давай «барашки»!

— Что? — не врубился Михаил.

Вместо объяснения Алексей стал лихорадочно свинчивать с длинных толстых болтов, отходивших от пластины на моторе под поворотным рулем, винты с двумя крылышками, приделанными для удобства откручивания. Сообразив, что требуется, Михаил взял на себя второй «барашек».

— Лодку на воду! Подальше! — не отрываясь от своего занятия, скомандовал Алексей.

Когда они с Михаилом закончили крутить, «резинка» уже покачивалась на волнах прибоя — метрах в пяти от линии наползания этих самых волн на берег. Две женщины и столько же мужчин, стоя по колено в океане, придерживали лодку, чтоб ее не выкинуло обратно на песок.

— Беремся! — Он подхватил мотор с одной стороны, Михаил — с другой, и они вбежали в теплую воду Тихого океана.

Из леса донеслись гортанные выкрики преследователей.

Алексей с Михаилом поднесли мотор к «резинке», вставить болты в отверстия в деревянной панели на корме заняло секунд десять. Чуть больше ушло на завинчивание все тех же крепежных «барашков». Наконец, кривя рты от натуги, сначала Алексей, потом Михаил вдавили последним оборотом винты в дерево панели. Все, мотор был закреплен.

Люди полезли внутрь, переваливаясь через высокие борта.

— Осторожней, перевернете же! — крикнул Алексей. Он один остался за бортом — толкал лодку подальше в море. — Миха, заводи!

— А весла-то не взяли! — вдруг дошло до Мишки. — Они ж там, в сарае, я видел!

На берегу неожиданно бабахнуло, и над зарослями поднялся черный гриб-дымовик. Гулкое эхо прокатилось по берегу.

— Это что еще? — лежа на дне моторки, прошептал Борисыч — говорить он не мог.

— Джип рванул, — ничуть не удивился Алексей. Вода уже доходила ему до груди. Он напоследок оглянулся и, выжавшись на руках, перевалился через борт. И в сторону берега, оставшегося метрах в двадцати, больше не смотрел: теперь все внимание было сосредоточено на подвесном моторе, над которым колдовал новый русский.

— Хрен тебе — джип, — хмуро ответил Михаил. — Это я бензин в сарае поджег. Чтоб понятие имели, сучары, на кого наезжать…

— Ну, долго возиться будешь?! — не выдержал Леха.

— Сейчас, сейчас… — Мишка наконец разобрался, что к чему, нашел шнур стартера и рванул его на себя. Мотор недоуменно кудахтнул и заглох.

На берегу показались солдаты — двое… трое… шестеро. Добежали до кромки воды. Остановились…

Вокруг лодки забулькали фонтанчики, и спустя миг донесся отзвук выстрелов.

— А если попадут в лодку? Сдуется же… — прошептала Таня, инстинктивно пригибаясь.

— Да заводись ты, гнида! — плачущим голосом крикнул Михаил и еще раз дернул шнур стартера.

И в ответ мотор победно взревел, вспенил воду за кормой и бросил лодку в открытый океан. Нос задрался к небу, люди попадали друг на друга. Поднялся ветер.

Фигурки солдат на берегу быстро уменьшались.

— А сигареты не намочили? — озабоченно спросил Вовик.

На океане все было по-прежнему: едва заметный ветерок и мелкая волна. Серфингистам бы не понравилось, серфингисты бы ругались. А резиновая моторка без встречной и боковой волн шла хорошо.

И чем дальше во времени отступали выстрелы вдогон, тем быстрее спадало оцепенение, поначалу охватившее всех. Пассажиры десятиместной «резинки» начинали оживать.

— Налево давай, — скомандовала Люба, вглядываясь в горизонт.

— С каких это щей? — не понял Михаил. — Панама справа!

— До Панамы нам не добраться, не дадут, — азартно сказала Люба. — И на «Виктории» мы мимо городов не проплывали. Значит, все поселения там, слева…

Татьяна легла грудью на борт-баллон, опуская в воду руку, поднимая тучи брызг, летевших, как она и хотела, на нее.

— Сейчас бы купнуться, — помечтала она вслух.

— Во, Танька права. Леха! — увидев, какое занятие нашла себе секретарша, перекричал мотор Миша. — Леха, подержи «баранку», я хоть рубашку намочу.

Рокировка не состоялась.

— Погоди ты, дай отдышаться! — крикнул в ответ Алексей и стянул с потного тела футболку «Рыбфлот».

После чего намочил ее в теплой приколумбийской воде и, кряхтя от удовольствия, принялся обтирать торс.

Мелькнула татуировка на мускулистом плече — выскакивающая из бурных волн рыбина и какая-то надпись по кругу. Потихоньку и другие стали заниматься тем же самым. Вован, выкурив подряд две сигареты, сунул в воду буйну головушку, перегнувшись через борт и удерживаясь за леера. Он вытащил голову из теплой воды, отплевываясь и отфыркиваясь, выкрикнул: «Кайфец, трудящиеся!» — и снова окунул ее. Люба, скинув камуфляжные штанцы, пропахшие чужим мужчиной, опустила в соленую забортную воду ноги. Не отрывая напряженного взгляда из-под ладони от горизонта прямо по курсу.

— Аккуратней там, перевернемся! — не очень строго прикрикнул Алексей.

Михаил свободной от управления лодки рукой расшнуровал ботинки и не без усилия стащил их с ног.

— Фу ты, хорошо! — Он пошевелил пальцами: носки часового взять побрезговал.

Не останавливаясь на достигнутом удовольствии, стянул с себя камуфляжные брюки, под которыми томились намокшие от пота изначальные трусы с пальмами и корабликами.

Борисыч же в водной феерии не участвовал — он оглядывал берег и горизонт. Потом перебрался на скамью к Алексею.

— Плохо, Леша, — сказал он.

— А чего? — Алексей отжимал за борт футболку «Рыбфлот». — Чего плохого-то?

— Не отстанут они, вот чего. Раз уж кто-то из нас им так понадобился…

— Интересно узнать — кто, — пробормотал моряк.

— Согласен, Леша, согласен, но сейчас не до того. Куда мы плывем?

— В какой-нибудь город на берегу, Любка права. Должны же у них быть города на берегу? Или деревни… Где есть телефон.

— Если так, то велика вероятность, что нас будут ждать. Может, они там держат отряд. Или окажутся там раньше нас.

— Как у них выйдет раньше?

— По дороге, на машинах.

— Да ты что, отец, мы жарим узлов под двадцать — двадцать пять! Плывем по прямой! Ни корней, ни колдобин. Не, на машинах нас не обойти.

— Сколько, говоришь, мы жарим? — Борисыч зачерпнул ладонью воду, увлажнил лицо и шею.

— Узлов двадцать. Умножай на два. Сорок километров, по-вашему. По такой воде разгонимся, думаю, и до тридцати.

— А если они на вертолете?

— А ты видел его? Будь у них вертолет, давно бы жужжал над головой… Не, отец, не то. Вот ероплан ихний, что кружил над полем, — этот да, должен привалить. Кстати, запаздывает что-то… — Алексей натянул на тело мокрую футболку. При жаре сохнуть ей — минуту.

— Самолет тебя не пугает?

— А тебя? — Алексей провел ладонью по небритому подбородку и сморщился от неудовольствия. — Чем он нам страшен? Стрелять не будут, раз кто-то из нас им живым нужен. Увидит сверху? Так они и так в курсе, куда мы чешем. Те, из грузовика, видели, куда мы отчалили. Сообразят, что мы пойдем вдоль берега.

— Но если и так знают, чего им лететь?

— Убедиться. А ну как мы мористее ломанулись! Любка, ты чего там выглядываешь?

— Может, корабль какой… Тут места судоходные, может, подберут.

— А…

Борисыч намочил также свою кепку, мокрую надел, но нельзя было сказать, что жара угнетает его, мучает, не дает жизни. Нет, с виду он переносил пекло спокойно.

— Самое худшее с этими поселениями, Леша, что они могли дать знать не только туда, а по всей округе. И обязали ловить нас всех крестьян, рыбаков, местную полицию.

— Скажешь тоже, Борисыч! Ага, объявили аврал по всей Колумбии… Ладно, доплывем — придумаем.

— Вот так живешь, — говорила тем временем Татьяна больше себе, чем кому-то еще, наклонившись над водой, — сдаешь экзамены, ходишь в театры, ведешь умные разговоры. И все оказывается ненужным — для того чтобы просто иметь возможность эту жизнь физиологически продолжать. Причем вляпываешься не потому, что авантюристка или дура, а так… случайно, с бала — да в полымя. И выходит, заниматься надо было другим. Прыгать, бегать, не вылезать из тиров, посещать секцию айкидо…

Пока Татьяна произносила монолог, Вова перебрался с носа на скамейку, сел рядом с девушкой.

— Красавицам унывать нельзя. — Он явно приходил в себя. — Пускай страшненькие унывают.

— Ой, смотрите! Все думала, что там шуршит в куртке. Глядите-ка, шоколадка. — Любка покачивала на ладони, словно взвешивая, плитку в желтой обертке с разноцветными надписями. — Давайте поделим. Есть охота — страсть. Вскрытая, правда, уже…

Она оторвала пустотелую часть обертки, сдвинула «серебрянку» — обнажился обкусанный край.

— И так пить хочется, от сладкого будет совсем невмоготу. — Татьяна, сложив ладони лодочкой, набирала в них воду, сколько поместится, и выливала на себя.

— Во рту — Сахара, северяне! Какие уж тут сладкие парочки, «остановись-сникерсни». — Вова приглаживал мокрые пряди. — Эти бандюганы — прямо как дети, с конфетами ходят. Нет чтоб таскать с собой пузырь с пивом… или что у них тут в почете? Ром небось. А чего, сто пятьдесят рому я б сейчас царапнул.

— Как хотите, я с мужчинами поделю. Леш, — Люба дотянулась до колена моряка, погладила его и повысила голос, чтобы просьба пробилась сквозь тарахтение мотора: — Дай нож! А то не отломать — мягкая, растаяла, зараза.

— На, банкуй, на меня не надо. — Алексей потянулся за ножом.

— Самолет, — вдруг сказал Борисыч.

— Что? — Рука моряка остановилась на полпути к ножнам.

— Самолет.

— Слышишь что-то?

— Кажется, да.

— Какой самолет? — Глаза Любы округлились от ужаса.

— Сейчас увидим какой. Если наш Борисыч не ошибается…

— Я под ковровым бомбометанием был, такое не забудешь… Да вот он! — Указывая, старик вытянул руку, как памятник Ленина.

Из-за деревьев, с той стороны, куда они направлялись, опережая их появление, белокрылой железной птицей вырвался самолет. Оказавшись над океаном, сразу лег на крыло — летчик увидел моторку.

Борисыч одним махом перебрался с Лешиного сиденья на свое, рядом с которым, втиснутый между днищем и бортом, лежал автомат.

— Если над нами пойдет — попробую. — Старик осмотрел оружие, даже проверил, на месте ли пенал с приспособлениями для чистки. — Однажды, помнится, на моих глазах подбили из дедушкиного кольта почтовый кукурузник…

Аккорд седьмой

Между Сциллой и Харибдой

Ничего про это не знал пилот спортивного самолета, собственности аэроклуба «Новая Гранада», на принадлежность к которому указывали золотые кондоры на крыльях, дверце и кабине. Конечно, его предупредили о том, что беглецы вооружены автоматами, а значит, могут и пальнуть, если дистанция позволит. Но не было нужды снижаться, проходить над головами. Ему предписали только обнаружить, следить и быть на связи.

— «Акрил», это «Кондор». Я их вижу.

— Где они? — отозвались наушники.

— Они идут на юг-восток, вдоль береговой границы, сеньор, метров в семистах от берега. Сейчас точно определюсь по месту.

— Отлично, давай.

Головы пассажиров резиновой моторки синхронно поворачивались, следуя за самолетом. А летательный аппарат описал круг, центром которого являлась их «резинка», и снова скрылся за верхушками деревьев тропического леса — чтобы через несколько минут вернуться и сделать новый круг, а потом уйти вперед и пролететь над водами, по которым их моторке только еще предстояло проплыть.

— Прилип, теперь не отвяжется… — Поняв тщетность своих ожиданий, Борисыч отложил автомат.

В лодке установилось тяжелое молчание. Каждому вдруг стало понятно, что еще не конец, что за них взялись крепко. Разговоры как-то сразу стали лишними, все и так было понятно, — что тут обсуждать, перекрикивать мотор…

Вова вернулся на нос, сел, вытянув худые ноги, на ребристое резиновое днище и закрыл глаза. Остальные тоже погрузились в собственные мысли, но настороженно провожали взглядами самолет, когда тот возвращался и описывал дежурный круг. Впрочем, к его навязчивому присутствию над головой вскоре привыкли — все, кроме Любы, которая упорно искала корабль на горизонте, — тем более что пилот по-прежнему не делал попыток приблизиться к лодке. Просто отслеживал на расстоянии.

А по берегу бессменно и бессмысленно тянулся лес. Лишь однажды Борисычу, чаще прочих бросавшему взгляды в ту сторону, удалось разглядеть что-то другое, а именно — впадение в море неширокой реки. Они плыли полчаса или около того. Никто не интересовался временем…

Монотонный гул подвесного мотора, дополнявший движение, исчез, впустив в уши тишину и отдаленное гудение самолета. Прошло несколько секунд, и движок вновь затарахтел, но как-то натужно, то и дело сбиваясь с ритма. Потом кашлянул два раза и окончательно заглох. «Резинка», быстро теряя скорость, без помощи винта недолго скользила в заданном направлении. Михаил рванул шнур стартера — двигатель отозвался холостым кряхтением. Попытка за попыткой завести — и то же самое.

— Чего там?

Не дождавшись ответа, Алексей перебрался на корму. Поднял бензобак, тряхнул, криво усмехнулся, развернул бак боковой стороной к себе, на что-то внимательно посмотрел и положил его на колени.

— Кто мне сказал, что он полный, а? — Теперь не было необходимости кричать, Алексей говорил тихо. Очень тихо.

— Вовик. Он его тащил, — сказал Миша.

— А ты куда смотрел? Сюда надо было смотреть! Видишь, на баке окошко с этой стороны? В нем болтается поплавок и показывает, сколько в этой херовине бензина. Или просто потряс бак — и все ясно.

— Он был тяжелый, — попытался оправдаться Вова. — Кто знал, что его еще трясти надо, как грушу? Или про наворот с поплавком…

— А ты сам! — Михаил постучал по бензобаку на коленях Алексея. — Ты ж моряк, блин, фигли не проверил?

«Рыбфлот» не ответил.

Любка вдруг, неожиданно для всех, заковыристо, по-мужски выматерилась, бросила вглядываться в океан и село на дно, обхватив голову руками.

Алексей выдернул шланг бензопровода и швырнул пустой бак за борт. После чего вернулся на свою банку. И попросил Вовика:

— Дай посмолить.

— Ты ж не куришь, — напомнил владелец сигарет, без особой охоты доставая пачку.

— Захотел. — Алексей прикурил, затянулся. Сигарета оказалась без фильтра, притом крепчайшего табака. Хватило одной затяжки, чтобы зайтись в кашле.

— Стой! — вскрикнул Вова, но опоздал — запущенная щелчком сигарета отправилась в океан.

— Может, теперь захватим самолет? — предложила Татьяна. Лицо ее при этом выражало усталую грусть.

— Ладно тебе острить, острячка. — Люба раздражалась. — Что теперь?

— К берегу, куда еще! Чего ждем? Поплыли! — призвал Михаил.

— Вплавь, что ли, хочешь? — язвительно спросила Люба.

— На хрена, руками погребем.

— Руками ни к чему. Значит… Вот гадость-то… — Алексей сплюнул табачную горечь. — Ядерные.

— Как кубинские, что у нас в начале перестройки продавались. «Лигерос», «Партагос» — классные штуки. У нас «Балтийские» такие же были, — предался воспоминаниям Вовик.

— Значит, так. Вытаскивай банки. Сиденья то есть. Как я делай. — Алексей, упершись шеей и плечами в надувной борт, вдавил подошвы замшевых тапочек в противоположный борт рядом с креплением из толстой резины, в которое уходила деревянная поперечина сиденья. Обхватив руками доску, он потянул ее вверх — от натуги вздулись жилы, побагровело лицо. Сиденье, плотно сжатое с обеих сторон надувными баллонами, никак не желало покидать резиновых пазов.

— Помогай, чего сидишь! — Это предназначалось Любке, находящейся по другую сторону сиденья.

Та поспешно встала на колени, обвила руками, прижав к груди, зеленую, с облупившейся кое-где краской, доску.

— Тварь, давай же, давай, выходи, тварь… — бормотал сквозь зубы моряк.

С чмоком, какой издает пробка, выдергиваемая из сливного отверстия ванны, один конец сиденья выскочил из крепления на борту и упал вместе с Любой, прижимавшей его к себе, на ноги моряка. Алексей поморщился. Потом развернулся и, подождав, когда женщина отпустит доску и выпрямится, легко высвободил из паза второй конец доски.

— Херней занимаемся. — Моряк вытащил нож. — Пусти. — Он подвинул Любу и перебрался к следующему сиденью по направлению к носу. — И надо было мучиться, — сказал он сам себе, когда добротно отточенным лезвием трофейного ножа легко расправился с резиной креплений, срезав ее на одном и другом бортах под основание. После чего легко выбил сиденье из остатков резинового зажима ударом ладони снизу вверх. То же самое Алексей проделал и с третьей поперечиной, ближайшей к носу.

— Передай на корму. — Он протянул нож Татьяне и обернулся к Мише и Борисычу: — Эй, там! Выковыривай последнюю! Только борт не продырявьте!.. Значит, так, слушай все сюда!

Алексей взял доску бывшего сиденья в руки и постучал по ней кулаком.

— По левому борту гребут Мишка и Любка. По правому — Борисыч и Вовка. Танюха, сразу перебирайся на нос, будешь давать отсчет.

— Что буду?

— Считать. Ритм задавать. И-раз, и-два. Понятно?

— А-а… Да, это у меня должно получиться.

— Смотри сюда. Показываю, как гребем. Значит, садишься на борт рожей к носу. Ищешь упор для ног. Чтобы жопой не скользить. Тут удобные ребра на днище. Для одной ноги упор чуть впереди, для другой — сзади. Вот так. Одной рукой обхватываешь торец доски, другой берешь сбоку посередине.

— Гр-ребля на байдарках и прочих каноэ, — долетела от заглохшего мотора реплика Михаила.

— Гребете так. Показываю. Наклон корпуса вперед, весло в воду. Потом как бы отталкиваетесь от воды. Вот так. Распрямляетесь. Основную нагрузку не на руки, а то сдохнете в два счета, нагрузку на корпус. Делать все синхронно, не то завертит. Все, поехали. Я на корму, отвинчиваю эту балду, тогда пойдем быстрее. Будем меняться. Ясно?

— Прямо галера. А ты нас плеткой бить будешь, шкипер? — подал голос Вовик, уступивший место на носу Татьяне и проползавший как раз мимо Алексея.

— Еще раз: ясно?

— Движок я и сам откручу, — сказал Миша. И это было отнюдь не предложение, это был вызов. — А ты пока погреби. Капитан Грант, блин…

— Бунт на корабле. И то правда — какой же корабль без бунта, — откомментировал Вова и зевнул.

Лодка, превратившаяся в плот, покачивалась на мелкой ряби. Покачивались вместе с ней и пассажиры.

Леша потер переносицу, усмехнулся, тряхнув головой.

— Ладно, — сказал он наконец. — Борисыч с Вовкой, давай на тот борт. Люба, садись на мое место, я сяду ближе к корме.

Им бы хвалить да хвалить глазастость и сообразительность Вовика. Перемещаться в резиновой лодке, наступая на надувное дно, гораздо удобнее, чем по простой резиновой прослойке, которая гуляла бы под ногами и ощущение было б такое, будто ходишь прямо по волнам — что им и светило, кабы не Вова. Но даже по надувному днищу они перебирались на полусогнутых, опираясь на плечи сидящих, на борта (для чего приходилось почти приседать), раскачивая «резинку».

— Нож верни!

— Что? — не понял Михаил.

— Нож верни, — повторил Алексей.

— А, нож… — Миша покрутил головой, наморщил лоб, вспоминая, куда он его дел. И нашел воткнутым в вертикальную деревянную вставку, к которой крепился мотор. — А не жирно? — Он передал находку через Борисыча. — У тебя пушка, у тебя финкарь. А мне чем отмахиваться? Дубиналом вот этим, каким грести будем?

Алексей поднял автомат, лежавший между ним и Борисычем, бросил его Михаилу. И отвернулся, даже не посмотрев, поймал ли тот его. А тот поймал, остановив полет стрелкового оружия перед самой грудью.

— Все. По местам. Гребем. — Алексей уперся ногами в резиновые ребра.

— Да, сеньор, я не ошибся. Они остановились. Предположения? Не знаю, сеньор. Сейчас зайду снова… «Акрил»! Это «Кондор».

— На связи.

— Сеньор, они идут на веслах.

— Ты уверен?

— Да, сеньор. Идут к берегу. На веслах…

Дон Мигель щелкнул тумблером и повернулся к Диего Марсиа:

— Твой Лопес, кажется, утверждал, что весла они не взяли.

— Да, он так сказал.

— Диего, что происходит?! Что происходит с твоими людьми — и с тобой, кстати, тоже? Вы не можете справиться с элементарными заданиями. Допускаете детские ошибки. И это называется специально обученные люди?

Из динамика послышался запрос:

— «Акрил», это «Кондор».

— Слушаю, «Кондор». — Дон Мигель опять перевел тумблер в положение «вкл».

— Они избавились от мотора, сеньор…

Дон Мигель и Диего Марсиа переглянулись.

Миша открутил второй зажим. Болты легко вышли из отверстий в деревянной панели, Михаил приподнял мотор, наклонил его в лодку, зафиксировал в равновесии на верхнем краю панели. С гребного винта стекали крупные морские капли.

— Чего с ним делать? — спросил бывший рулевой.

— Выкидывай на фиг! — ответил Алексей.

— Дорогая вещь, хороших денег стоит, как-никак «Сузуки», — то ли с искренним, то ли с наигранным сочувствием сказал Борисыч.

— Так выкидывать или нет?

— Избавляйся, Мишенька, конечно, избавляйся. Поплывем быстрее.

Раздалось звучное «бултых».

— Много шикарных предметов мы сегодня уже потопили, — подал голос Вова.

И его голос насторожил Алексея: больно невнятно тот произнес свою фразу, плохо проговаривая звуки, будто пребывал под хорошим градусом.

— Вовка, ну-ка повернись!

Владимир повернулся. В общем, Алексей это и ожидал увидеть: побледневшее лицо, посиневшие губы, мутные глаза. Один из гребцов был на грани обморока.

— Тряпку ему на голову! Быстро! Любка, где твое полотенце? Да намочи его! Хреново, а молчит!

— Мне весь день хреново, — раздалось из-под полотенца.

— Ползи на корму, — распорядился Алексей. — Миха, давай на его место!

Вову придерживали все, мимо кого он пробирался.

— Чего это он? — спросил Миша у Борисыча, уступая свое место.

— Тепловой удар, я думаю. Кстати, я бы всем посоветовал что-нибудь на голову накинуть.

— Ну, у меня череп привычный. Такие удары выде…

Миша замолк на полуслове и застыл в полупозиции, упершись взглядом во что-то на море.

— Да садись ты! — не выдержал Леха.

— Акула, братан! Глядите! Вона! — И бывший рулевой вытянул вперед палец.

Метрах в тридцати от резиновой лодки резал волну треугольный плавник. То опускаясь под воду, то поднимаясь над поверхностью, он продвигался в их сторону. Продвигался плавно, не торопясь, зигзагообразно, но — расстояние сокращалось. Они завороженно следили за перемещениями плавника. Знакомый исключительно по книгам и кинокартинкам, этот темный треугольник, знак кровавых трагедий, ворвался в реальность, и требовалось время, чтобы это понять. Его бесшумное, затаенно-страшное присутствие вблизи гипнотизировало. И пока длились секунды созерцания, плавник приблизился к их «резинке» еще метров на пять. Первым опомнился Михаил. Он схватил автомат, сел на борт. Сдвинул предохранитель и прицелился. Послышались женский взвизг и мужская приглушенная ругань.

— Не стреляй! — предостерегающе поднял руку Алексей.

— А чего ждать? — не отрываясь от прицела, огрызнулся Михаил. В это время Борисыч дотянулся до своего автомата и положил его на колени.

— А чего пулять зазря? Патронов и так с гулькин хрен. Может, это и не акула. А если акула, то, может, мимо пройдет…

Рассудительный тон Алексея подействовал. Михаил, пробормотав что-то неразборчивое, тем не менее автомат опустил, поместив его, по примеру Борисыча, на колени. Повлияло и то, что плавник повернулся к ним боком и теперь удалялся от недвижно покачивающейся на воде лодки. Его обладатель не торопился устраивать кровавое пиршество. Или не голоден, или вовсе не питается человечиной, брезгует ею.

— Гребем, гребем! — призвал Алексей. — Бросьте автоматы, положите рядом! Борисыч! Да очнись хоть ты! Танька, хватит скулить!

Моряк тормошил экипаж — до берега им оставалось метров четыреста, при скорости, какую они показывали греблей на досках, плыть еще и плыть. А что, откуда и когда могло появиться так же, как давеча самолет из-за леса, — пес его знает. Жди сюрпризов. Тем более что их местоположение известно. Без мотора они великолепный объект для захвата, лучше не придумаешь. Не уплыть, не убежать. Худо дело, короче. Только на берегу у них еще имелись шансы. Поэтому надо было торопиться.

Наконец четверка гребцов снова взялась за «весла». Вова в наброшенном на голову полотенце, из-под которого он угрюмо следил за перемещениями плавника, походил на измученного несчастиями бедуина, жертву пустыни. Плавник обогнал лодку, пересек ее курс метрах в двадцати пяти и исчез под водой.

Несмотря на то что Татьяна продолжала задавать ритм, механическим голосом произнося «и-раз, и-два», слаженность в действиях гребцов пропала. А когда темный треугольник ушел под воду, они бросили грести. Алексей и Борисыч, продолжая работать досками, убеждали Любу и Михаила не останавливаться… Но и им передалась общая тревога. Все пересели с бортов на днище и оттуда, приподнявшись, насколько позволяла неустойчивая «почва» их суденышка, напряженно озирались. В руках Михаила вновь появился автомат. Борисыч ограничился тем, что придвинул оружие поближе и положил ладонь на приклад.

— Хоть бы не нырял, сучара, — процедил Алексей.

На самолет, продолжавший эскортировать их с воздуха, по-прежнему выдерживая безопасное расстояние, никто уже не обращал внимания.

— Нет, сеньор, не добрались. Они вроде бросили грести. Вроде стоят на месте. Сейчас уже плохо видно. На новом заходе постараюсь разглядеть точнее.

Пилот развернул машину, чтобы снова пронестись над зеленой точкой в океане, которая при приближении оборачивалась лодкой с людьми, и в течение нескольких секунд можно было даже углядеть, чем те занимаются. А потом — опять на новый круг. Пилоту изрядно надоела эта карусель, эти лодки и эти русские. Утешиться можно было тем, что топливные баки не бездонны, а дозаправлять его в воздухе никто не будет (не операция «Буря в заливе» у них, а у него не «Фантом»). И еще тем, что переработку ему оплатят. Правда, никто ничего не обещал (Маэстро сказал: «Лети», — он и полетел, без капризов и торговли), но дон Мигель слыл человеком порядочным в оплате труда тех, кто на него работал. И не первый раз он, в конце концов, имеет дело с Маэстро, чтобы сомневаться в получении сверхурочных.

— «Акрил», это «Кондор». Я над ними. Да, я не ошибся, стоят на месте… Выдохлись, наверное.

— Сколько до берега?

— Полкилометра, может, чуть меньше.

— Отлично, «Кондор». Корабль уже вышел. Так, смотришь, мы еще в море их прихватим…

…Он появился снова в двух десятках метрах слева и двигался параллельным курсом. Маленький треугольник на глазах вырастал, выходя из волн. Плавник невыясненной рыбы. Он поднялся настолько, что показался бугор спины. И опять рыбина погрузилась в среду обитания, оставив на поверхности едва заметное острие плавника.

— Может, поплывем, мальчики? Не могу я тут больше! На землю хочу скорей, — взмолилась Люба.

— Ну, и сколько будем таращиться? — подхватил тему Алексей. — Пускай крутится, хрен с ней!

Алексей не исключал, что ими заинтересовалась именно акула. Хотя и не факт. Плавник вроде такой, какой он видел у акул. И круги наматывать — это, он слышал, как раз из акульих повадок. Ну и что, с другой-то стороны? Надо же ей где-то плавать, вокруг чего-то. Зачем обязательно нападать? И не припоминает он что-то достоверных историй, когда акулы атаковали бы лодки. Пловцов — да, понятно, можно сказать, святое дело. А вот плавсредства?.. Всякие байки не в счет. Это от киношников. С их «Челюстями» и прочим. Где рыбы величиной с самосвал перетягивают катер с не меньше чем в четыреста лошадей мотором. Надо же напугать зрителя. И потом: разновидностей этих акул — до дуриков. Среди них людоедов — раз-два и обчелся, основная масса не опасна для человека, жрет себе рыбешку и о большем не мечтает. И поди определи по одному плавнику, из какого эта дура вида. Даже какого размера, неизвестно. Так чего, спрашивается, бояться?..

Однако даже свой собственный страх он не мог задавить вроде бы здравыми рассуждениями. Низ живота холодел, а позвоночник превращался в негнущийся железный стержень всякий раз, когда плавник начинал двигаться в их сторону… Но долее торчать на одном месте было никак невозможно.

— Пускай крутится, — повторил Алексей. — Гребем.

Раньше, чем они успели вновь взяться за доски, темный треугольник, похожий на парус крупной модели корабля, повернулся к ним ребром и пошел курсом на лодку — уверенно по прямой, не сворачивая. Им показалось — понесся на них.

Акула была тупа. Как и все ее сородичи. Желудок с зубами. Убогий мозг делил мир на две части: еда и не-еда. Еда была меньше акулы, темнее, чем мир вокруг, и по-особому двигалась. Еда иногда пахла заранее, издалека. О, этот запах — лучшее, что встречалось в мире. Он говорил: перед тобой еда. Запах слышался тогда, когда от еды отделялись темные пятна. Иногда всего лишь точечки, сразу сливающиеся с миром, иногда огромные разводы, толчками выходящие из еды и тянущиеся за ней следом. И всегда еда пахла так, когда попадала в пасть… Остальное в мире — нееда.

Вся акулья жизнь сводилась к тому, чтобы отличить еду от нееды. И, отличив, еду сожрать. В мире имелся один запрет: заглатывать нееду нельзя. Почему и отчего — акулу не интересовало. Еду — можно, нееду — нельзя. И все. Но чтобы разобраться, чтобы не ошибиться, приходилось подолгу кружить. Хорошо, когда еда пахла. Тогда можно было заглатывать сразу, ошибок не бывало. Если не пахла, то надо было ждать и кружить. Потому что иногда то, что не пахло и вело себя как нееда, вдруг оказывалось едой.

Акула не знала вкуса. Еда «человек» не отличалась для нее от другой еды. Она чувствовала только пустоту в брюхе и изредка не чувствовала ее. Пустота в брюхе — плохо, брюхо полное — хорошо. А сейчас было пусто и плохо.

То, находящееся на самом верху, было темнее, чем мир, и двигалось. Но двигалось не как еда. И оно было большим. Встречалась в мире и такая большая еда. Еще случалось, от большой нееды отделялась еда. Надо кружить и ждать. Сейчас, издали, запах не ощущался. Надо кружить и ждать. Но запах можно учуять вблизи. Так уже было. Иногда дотронешься до нееды, и, о чудо, появляется запах…

* * *

Завершив очередной сеанс радиосвязи, Дон Мигель переключил тумблер в положение «выкл».

— Любопытно, любопытно… — Его пальцы забарабанили по столу. — А, Диего? Почему они вдруг бросили грести, как думаешь? Внутренние разногласия?

Диего Марсиа подошел к столу, сбил пепел с сигареты в пластмассовую пепельницу с надписью «Эйр-Франс».

— Думаю, просто устали.

— Один устал, другой выдохся, но не все же! Их шестеро. Странное поведение… — Дон Мигель взял в руку бокал с пивом, который перенес в аппаратную с террасы и все никак не мог допить. — Охватило общее уныние? Поняли безнадежность своего положения?.. И вообще, Диего, странная компания, весьма странная…

— Но не настолько странная, Мигель, чтобы морить себя из-за них голодом. Пойду скажу Нуньесу, чтобы принес что-нибудь. Не возражаешь?

Он не вглядывался с орлиным усердием, стараясь разобрать, чем именно развлекают себя эти русские в лодке. Зачем ему? Бросил взгляд — на месте? на месте! стоят? стоят! — ну и достаточно, пора на новый круг. Левый поворот сегодня, чувствуется, он отшлифует до идеала, до стойкой ненависти к левым поворотам, до ночных кошмаров с участием левых поворотов. Ну, Маэстро, спасибо, подбросил работенку.

Пилот уже отвел взгляд, уже смотрел на медлительную стрелку, показывающую расход горючего, когда сообразил, что внизу, рядом с треклятой лодкой, промелькнул посторонний предмет, которого там раньше не было.

Вроде бы русские его даже вылавливали? Или показалось? Могло, конечно, и померещиться от скуки и однообразия.

Что ж, раз так, придется вглядеться внимательнее. В следующий заход. Можно даже будет один раз взять пониже и поближе.

Там, где выступал из воды острый плавник, сквозь прозрачную зелень воды стали проступать размытые очертания чего-то темного, большого, движущегося. И каждый ощутил в этот момент, насколько ненадежна их лодчонка. Небольшой кусок заполненной воздухом резины в океане, неустойчивый и уязвимый. Они смотрели, не моргая, тела словно сковал паралич. У всех. Прочие страхи и иные проблемы сейчас отшвырнуло на задворки. Взгляды проецировали заклинания — мимо, отверни, не будь акулой…

Очертания под водой приобретали четкость, словно кто-то медленно подкручивал рукоять настройки. Вытянутое, сужающееся к хвостовой оконечности туловище рыбы, вертикальный хвостовой плавник, плавно отклоняющийся влево-вправо… Стали различимы крылышки боковых плавников…

То, что надвигалось, становилось все больше с каждым метром и мгновением…

— Держитесь, хватайтесь крепче за что угодно, — прошептал Алексей, испугавшись говорить громко. Подавая пример, осел, почти лег на днище, вдавился в него. Остальные не двинулись, боясь пошевелиться и тем самым спровоцировать эту огромную подводную мразь на нападение.

Рыба подходила к лодке под углом. Плавник оставлял за собой вспененный след. Увеличенное толщей воды (хотя кто вспомнил сейчас об этой физике!) туловище рыбы протягивалось к корме. Оно казалось людям огромным.

Уже у самой лодки, словно решив снять последние вопросы, рыба вильнула, меняя направление. Поворачиваясь, показала себя до белого брюха. Глаза людей зафиксировали: жабры, как разрезы, дуговой изгиб приоткрытой пасти — жуткая плотоядная улыбка, широко расставленные выпученные глаза.

— Акула, — выговорил кто-то.

Акула заходила под нос лодки. Плавник приблизился к вздернутому надувному баллону. Раздалось мерзкое шуршание. Нос приподнялся.

— Ой, мама! — вскрикнула Татьяна, поднимаясь вместе с лодкой. Вместе с лодкой она и опустилась. Остро — угольный плавник парусом выплыл из-под резины с другой стороны.

Рыба отплыла на десяток метров, развернулась и вновь принялась описывать круг — с лодкой в центре. Михаил, взглядом и стволом проводив акулу, так и не нажал на спуск. Стрелять маленькими пульками в такую тушу ему показалось бессмысленным. А Борисыч свой автомат даже не поднял с колен.

Откуда-то издали долетал самолетный гул.

— Может, швырнуть ей сотку баксов — отвяжется? — из-под полотенца слабым голосом предложил Вова.

— Идиот, — с шумом выдохнув воздух, сказал Михаил.

И вздрогнул.

Вздрогнул еще раз — могло показаться, кашлянул.

А потом затрясся, не в силах сдержаться. Его переломило пополам от приступа смеха, переросшего в гогот.

Он повалился трясущейся головой на баллон, прижав автомат к животу.

Татьяна тоже фыркнула, прыснула, закрыла лицо ладонями и, не выдержав, зашлась. Она заливалась, хлопая себя по коленкам, всхлипывала: «Ой, мама! Ой, дурак-то!» — и утирала слезы.

Пароксизм смеха с быстротой саранчи перекинулся на остальных. Ржали в полный голос Любка и Алексей. Борисыч тряс головой, что-то бормотал, плечи его подрагивали от сухих, похожих на карканье смешков.

Сам Вова съехал с кормовой скамьи на днище, и из-под полотенца, полностью закрывшего лицо, разносился булькающий, с присвистами хохот.

Паника, истерика, нервное напряжение выходили смехом.

…Под давлением воздуха волокна лопались в том месте, где по ним прошлась и надорвала их жесткая, как наждак, кожа.

— Плывем, плывем, ребята! — Алексей успокоился первым. У него еще покалывало в груди от смеховой трясучки. — Поглядываем и плывем. Приблизится — ну и чего, остановимся, пережд…

Сперва был свист. Потом раздался взрыв, переменивший все.

Нееда… Она совсем не пахла, даже вблизи, она не двигалась.

Но акула не ушла, она только отплыла. Она еще ждала. Будь акула чуть умней, попытайся она разобраться, что ее держит, то она определила бы этот предмет наверху как нееда-с-надеждой. Акула (это была крупная белая акула, о чем она сама, ввиду своей тупости, естественно, и не подозревала) продолжила кружение.

Рядом вилась верная, неразлучная рыбка-лоцман, которую почему-то нельзя считать едой. Другой еды, на которую можно переключиться, поблизости не чувствовалось. Акула не успела закончить круг, когда То-Са-мое-Наверху заходило ходуном. Сотрясение толкнуло акулу в бок. Звук, От-Которого-Надо-Держаться-Подаль-ше. Она метнулась прочь, забирая вниз. Туда, Где-Темнее-и-Тише. Но толчки не повторились. Вместо этого… Да, да, да! Так могла двигаться только еда! Еда! Вот она — отделилась от большой нееды!

Акула стремительно понеслась наверх, подчиненная одной цели — сожрать, заполнить брюхо…

На передутых баллонах они могли протянуть еще долго. Резиновая ткань этой лодки была толще и прочнее тех, из которых изготавливали лодки обыкновенные, не предназначенные для военных нужд и морских прогулок с мотором.

Воздух внутри бортов и днища, нагреваемый солнцем, увеличивал давление на стенки. Теплое водное окружение плохо остужало раскаленную резину. Баллоны, стоило к ним притронуться, гулко звенели. Но ткань держала напор.

И могла удерживать натянутые, как струна, волокна от разрыва и дальше, если бы… Если бы акулья кожа не была жесткой и шершавой. Ею акула содрала верхний слой резиновой ткани носовой секции. И ослабленный участок баллона стал поддаваться натиску рвущегося наружу воздуха. Ткань расходилась, образуя микроскопические дырочки. Волокна рвались одно за другим. И резина сдалась. В отверстие с булавочную головку устремилось все наполнение секции, разрывая края прорехи. С оглушительным хлопком воздух вырвался наружу через дыру размером с кулак. Носовая секция резиновой лодки сдулась за секунду.

Татьяна ничего не успела понять. Спина и руки ее за мгновение потеряли опору. Она опрокинулась назад и почувствовала, что вокруг вода. Перед глазами — тоже. Теплая и соленая жидкость хлынула в рот и в ноздри. Инстинкт заставил руки и ноги работать, выталкивая тело наверх.

Воздушная струя сработала как двигатель — столкнула лодку с места, отдалив ее от барахтающейся в воде женщины.

Хлопок, похожий на взрыв, заставил людей в лодке рефлекторно пригнуть головы. Лишь несколько секунд спустя к ним начало приходить понимание того, что произошло и что происходит.

Автомат упал на надувное днище, подпрыгнул, перевернулся, ударился о борт.

С криком: «Танька, дура!» — Михаил оттолкнулся от ребристого днища, которое продавилось, качнулось под ним. Потеряв равновесие, он полетел головой вперед, животом обрушился на ребра дна, между которыми гуляла попавшая в лодку вода. Проскользив по воде, он очутился на носовой секции, превратившейся в бесформенный кусок резины, частично погрузившейся в воду, частично возвышающейся пузырями над поверхностью. Вцепившись в эту резину, он удержался на месте. Его руки и грудь неглубоко ушли под воду.

— Руку давай! — вздернув голову как можно выше, прокричал Михаил. И тут же ему пришлось отползти немного назад — под его тяжестью сдутая резина стала погружаться.

— Вытаскивай! — закричал не своим голосом Алексей, подхватил брошенный Михаилом автомат и последовал примеру Борисыча, который, приставив приклад к плечу, напряженно вглядывался в воду. Там, где они последний раз видели плавник, теперь не было ничего, кроме легкой ряби.

Любка, захватив камуфляжную куртку, переползала к сдувшемуся краю.

Татьяна вынырнула — с длинных мокрых волос струйки и капли устремились назад, в свою стихию. Кашель выбросил из легких попавшую туда тошнотворную соленую жидкость. По-собачьи двигая руками, она удерживала голову над водой, отплевывалась и дышала.

— Руку давай, коза! — надрывался Михаил. — Твою мать, руку!

Вова скинул с головы дурацкое полотенце и отыскал отброшенную Борисычем доску.

Сверху их накрыла тень. Гудение самолетных моторов не было еще таким громким и близким, как в этот раз. Но никто не поднял головы.

— Вот она, паскуда, — сказал Борисыч.

Темный продолговатый предмет торпедой несся из глубины к поверхности.

— Дон Мигель, дон Мигель, — пилот отбросил игру в позывные, — на них напала акула!

— Что?! Что ты несешь?! — Мигель Испартеро подумал было, что пилот рехнулся от жары и затянувшейся работы.

— Я пролетел прямо над ними. В прошлый раз я заметил что-то… Большая, здоровенная, сеньор! Она прокусила лодку. Эти… там кто-то из них в воде. Акула у самой лодки! Лодка сдувается, сеньор! Сеньор!

— Ты не ошибаешься? Ты не мог напутать? — Маэстро никак не мог поверить в реальность происходящего.

В дверях застыл только что вернувшийся Диего Марсиа.

— Я пролетел прямо над ними, сеньор!

Бокал с недопитым пивом вдребезги разбился о стену аппаратной.

— Проклятье! — взревел дон Мигель. — Что теперь, Диего?!

Диего давно уже не видел шефа в такой ярости.

— Сеньор! — запросил динамик.

— Разворачивайся, заходи снова! Живее!

Дон Мигель отбросив микрофон, повернулся к Диего.

— Если этих идиотов сожрет акула, нас сожрет Падре со всеми потрохами. Ты это понимаешь?! Думай, чтоб тебя!

— У нас есть самолет… — сказал Марсиа.

— Спортивный! На нем нет вооружения!!!

Дон Мигель вскочил и заходил по комнате.

— А у твоего пилота не может там быть чего-то…

— Чего?!

— Гранат, на худой конец петард, сигнальных ракет.

— Слушай, Диего, — Мигель Испартеро бросился к столу, схватил микрофон, чуть не выдернув шнур из гнезда, — а если сбросить в воду что-то тяжелое, скажем, ящик? Может, и отпугнет, а? «Кондор»!

— Я, сеньор. Я разворачиваюсь.

— У тебя есть что-нибудь… взрывающееся? Что можно бросить в воду?

— Нет, сеньор, — после небольшого раздумья произнес пилот.

— А тяжелое? Что можно сбросить рядом с лодкой и напугать акулу? Ящик, груз…

На этот раз пилот взял паузу побольше.

— Напугать акулу? — переспросил он.

— Да! — взревел дон Мигель.

— Сеньор, спасательный жилет. В его комплект входит средство от акул.

— Какое средство?

— Порошок какой-то. Давно изучали, виноват, не помню какой.

Диего подскочил к столу, ударил дона Мигеля по плечу.

— Точно, есть такой, Мигель! Пускай швыряет его, только рядом с лодкой… Хорошая идея, Мигель!

— Слышишь меня, «Кондор»! Пролетишь над ними и сбросишь порошок рядом с лодкой. Если кинешь далеко — убью. Действуй! Не забудь прежде разорвать пакет! Понял?..

* * *

Борисыч нажал на спуск, и почти миг в миг с ним — Алексей. Пули прошивали воду, поднимая маленькие фонтанчики. Подрагивающие стволы поворачивались, следуя за подлетавшей к лодке подводной тушей.

Если свинец и попадал в акулу, то на ее поведении это никак не сказывалось. Гильзы катались по днищу «резинки», отскакивали от бортов, падали в море.

Вова, перегнувшись через борт, молотил доской по воде.

Гребок, еще гребок. Подняла голову: вдохнула-выдохнула, посмотрела. Еще чуть-чуть, вот она, совсем рядом — зеленая надувная конструкция, что-то кричит Михаил, его вытянутая рука, его бьющая по воде ладонь. Начавшаяся автоматная пальба. В глазах потемнело от черного, предельного страха. Пальцы Татьяны наткнулись на скользкую, складчатую преграду.

— Еще, ну! Каплю! — Михаил потянулся навстречу. Его пальцы коснулись Татьяниных и ухватили их. Вдруг он ощутил, что сам соскальзывает вниз по залитой водой резине. Мимо пролетела пятнистая тряпка и шлепнулась рядом с барахтающейся в море Татьяной.

Татьяна, умудрившись вцепиться в эти склизкие складки, помогала вытягивать себя. И вдруг увидела, что Михаил медленно надвигается на нее, и почувствовала, что он уже ее не тащит. Из-за спины Михаила вылетела камуфляжная куртка, нелепо махнув рукавами, упала на воду.

Миша сучил ногами, пытаясь зацепиться ими за что-нибудь, но мокрые ступни соскальзывали с бортов. Не выпуская Татьяну, второй рукой он попытался ухватиться за что-нибудь, но не удавалось нащупать ничего, кроме плотно надутой резины. Он продолжал сползать — медленно, но верно…

Любка пропустила пальцы в пустующую уключину, сунула пальцы под резинку Мишкиных трусов с пальмами. Получилась растяжка. Ногами обвила его поясницу, взяла ее в борцовский захват, вонзив ступни в жировые отложения Мишкиного живота. Это все, что она могла сейчас сделать… и она сделала это. Чуть раньше она кинула куртку, рассчитывая, что ею воспользуются для вытягивания девушки из воды. Но куртка не понадобилась.

Акулу не могли отвлечь толчки, слабые удары в бок. Она видела еду, она чувствовала пустоту в брюхе. Она торопилась. Уже совсем близко. Это, несомненно, двигалась еда.

Сначала он почувствовал, как врезается в кожу резинка трусов. Потом его крепко обхватили чужие ноги. Скольжение прекратилось. Он рванул Татьяну на себя. И ему удалось подтянуть девушку. Выбросив вперед вторую руку, Михаил запустил ее в гущу темно-коричневых волос любовницы. Намотал на кисть мокрые пряди и, не заботясь о причиняемой боли, потянул изо всех сил…

Автомат Алексея замолк в тот момент, когда акулья голова зашла под резиновый борт. Морячок отбросил его («Надо было раньше, терял время, что ей пули!») и, перебирая руками по борту, бросился на нос — вложить свои усилия в спасение Татьяны. Уже понимая, что помощь его запаздывает. Что все решится без него.

С кормы, поднявшись во весь рост, Вова запустил доску в показавший над водой плавник. Промахнулся.

Борисыч, невероятным образом изогнувшись, склонившись к воде, безостановочно посылал пули в уходящий под лодку силуэт.

…Он перехватился рукой, той, что держала кисть девушки, запустил ее под мышку, обхватил плечо. Вот так-то удобнее, бляха-муха! Выпрямил спину, одновременно перебрасывая через себя мокрое женское тело. Перебрасывал или набрасывал — как ни назови тот сложнозакрученный акробатический этюд, что получился у Михаила, — но он выдернул Таньку из воды, забросил в лодку.

Ее босые ступни выскочили из-под самого акульего носа.

Акулья пасть сомкнулась на камуфляжной куртке, не успевшей намокнуть и тихо затонуть. Рыба уволокла собственность часового Пабло под воду.

Подоспевший Алексей подхватил Татьяну, потянул на себя, споткнулся о Любкину ногу, упал. Получилась куча-мала: Леха, Мишка, Таня и Люба. Но это происходило уже в лодке.

От нагромождения событий мысли в голове пилота путались. «Зря сказал про акулу. А не скажи, потом такое мне устроили б… Может, не извращаться с порошком? Скажу, бросил, но не сработало…» Несмотря на путаницу в мыслях, он действовал. Жилет лежал, где ему и положено — в верхнем ящике стеллажа за креслом пилота. До жилета он не дотрагивался года два. Хотя раз в год их положено проверять, так, кажется?

Достал, сел обратно в кресло. Самолет на малой высоте двигался к лодке. Океан был настолько близко, что в него хотелось прыгнуть «солдатиком», чтоб освежиться.

Аккуратно сложенный жилет напоминал стопку оранжевых упаковочных пакетов. Сбоку болтался баллончик — вроде тех, из которых старухи выпускают слезоточивый газ в лица насильников. Только в этом — сжатый воздух, который надует жилет, пикнуть не успеешь. Если сработает, конечно. Но проверять сейчас ни к чему. Сейчас нужно вспомнить, где тот карман. Их на жилете несколько. Пилот разворачивал спасательное средство. Под очередной откинутой складкой обнаружилась «молния». Замок не заело, что пилота удивило — обычно эти «молнии» заедает. Он предпочитал липучки.

Запустив пальцы внутрь, выудил два серебристых похрустывающих в руках пакетика. Что там написано? Так, так: «…на основе уксуснокислой меди… средство для отпугивания акул… способ применения…» То самое! Ну, способ применения понятен. Простой способ. Сыпь — и жди, что поможет.

Лодка стремительно приближалась. Успеет он или нет до прохода над лодкой?

Он прикинул — у него секунд двадцать. Должно хватить. Одной рукой управляя штурвалом, он подкорректировал курс. Надо пройти так, чтобы лодка оказалась слева, точно под элероном крыла. Другой рукой он подносил поочередно пакетики ко рту, раздирал их зубами («Как дикарь, честное слово») и осторожно, чтоб не просыпать, укладывал на колени. Разрывал их не только сверху, но и надрывал с боков, чтобы лучше сыпалось. «Самому б не лизнуть отраву, вот будет номер… Господи, чем я занимаюсь?»

Он положил ладонь на ручку дверцы. Прокрутил в мозгу предстоящие действия: открыть дверь на подходе к цели, высунуться, примериться, кинуть. Особенно близко к лодке попадать не обязательно — радиус этой быстрорастворимой дряни метров пятнадцать. Или даже больше? Ну, кажется, пора…

Акула отплывала, теребя добычу. Но та не пахла, не раскусывалась и не заглатывалась. Это была нееда. И она мешала. С трудом, раскрывая пасть и мотая башкой, акула наконец избавилась от нееды.

Она была слишком примитивна, чтобы испытывать разочарование. Нееда — значит, нееда. Будет и еда. Если заглотить еще раз То-Наверху, оно может стать едой. Оно же двигалось как еда. И оно пробудило спазмы пустого брюха. Когда пустое брюхо требовало еды, акула могла хватать все подряд. Чтобы только утолить голод. Что-нибудь да окажется едой… Акула вновь повернула к Тому-Наверху…

Михаил подтащил Татьяну, находящуюся в состоянии шока, почти к самой корме, то есть как можно дальше от сдутой секции, которая нынче представляла из себя вход-выход в море. Прислонил к борту, отпустил ее. Поднял голову и увидел пикирующий на них самолет.

— Да это ж полный беспредел! — взревел он и рванул из рук Борисыча автомат. Но старик не выпустил оружие.

— Дай, отец! — то ли взмолился, то ли прикрикнул Миша. Борисыч разжал пальцы.

Самолет поравнялся с лодкой.

— Падла! — не выцеливая, от живота полоснул Михаил по закрывшей от них небо машине. — Еще ты тут будешь!..

Выдав короткую очередь, автомат заглох. Михаил послал вдогонку уходящему аэроплану еще несколько пустых щелчков, после чего злобно бросил оружие на дно.

— Успокоился? — спросил его Борисыч.

— Да пошел ты… — утомленно огрызнулся стрелок.

— Ну-ну. — Старик поднял автомат, вытащил из кармана запасной рожок и перезарядил его.

— Глядите, северяне, летун чего-то кинул. — Вова показал на пакетики, планировавшие к поверхности воды.

— Ой, точно. Что это такое? — воскликнула Люба, тоже перебравшаяся на корму.

— Травануть, сука, хочет, — увидел пакеты Миша. — Падла! Прилетит еще — точно изрешечу… А вдруг эта херня растворяет резину?

Самолет в этот момент скрывался за лесными верхушками.

Пилот захлопнул дверцу, опустился в кресло. Посмотреть вниз, на свою рубашку, он боялся. Он лелеял последнюю кроху надежды — вдруг то, что ударило его в бок, просто какой-нибудь внутренний процесс, выходка организма, ну, неловко повернулся он, пускай хоть грыжа, аппендикс или… Боль слизнула последнюю каплю надежды — невыносимая! такой не бывает! — заставила руку прижаться к боку, а глаза опуститься. Белоснежная рубашка (летчицкий шик — всегда свежая, без намека на пятнышко сорочка) прилипла к телу в том месте, где проступало и расплывалось по ней алое пятно.

Пилот откинулся в кресле и закрыл глаза. Может, все это сон, он распахнет веки и увидит себя в кровати, а за окном рассвет…

Гранулы растворялись в морской воде. Благодаря добавленному в их состав красителю зарождались, увеличивались и расползались во все стороны фиолетовые, наводящие на мысли о марганцовке пятна.

— Что это за пакость? — еще раз спросила Таня.

— Кажется, я догадываюсь, — усталым голосом ответил Алексей, всматриваясь в окружающее их водное пространство. — Слыхал про такое. У «импорта» есть такая фигня. В наборах для спасения на море. — Алексей делал большие паузы между предложениями. — Порошок, отпугивающий акул. Нашим морякам не полагается. Очень надеюсь, что это он.

— Думаешь, Леша, акула ушла? — негромко спросила Люба.

— Не знаю. Не видно. Если что, тебе, Борисыч, шмалять придется, у меня пусто, патроны йок.

— Да заметил, — вздохнул старик. — Так что, выходит, нас облагодетельствовали?

— Огромная чернильная клякса, — почти восхищенно подметил Вова. — В два счета. Любопытно, что за краситель? Не иначе…

— Ребята, а как мы теперь поплывем, без носа? — перебила его Люба. Она пересела к Татьяне, прижала ее голову к своей груди, успокаивающе поглаживая по волосам. Татьяна вздрагивала всем телом, зубы ее стучали, как от сильного холода…

Акула взяла в сторону, надеясь обогнуть мерзкий запах. То, что попало в ноздри, пахло омерзительно. И вызывало щекотку. Но запах был повсюду — снизу, сверху, сбоку. Как и эта темная масса, похожая на выплески осьминога. Акула еще немного покрутилась, но запах стал невыносимым, заставил даже уняться пустое брюхо. Описав последний, широкий круг, акула поплыла прочь. Мир огромен, она найдет еду в другом месте.

— Дон Мигель, сеньор, я ранен. Они попали в меня… Я могу не дотянуть…

— Как ранен, «Кондор»? «Кондор!» Где ты?

— Возвращаюсь. Болит… Попали…

— Куда?!

— Я сбросил… пакеты… выстрелы…

Дон Мигель рывком поднялся с кресла.

— Диего, садись.

Он ухватил Марсиа за рукав черной рубашки, подтолкнул к столу с микрофоном.

— Ты разбираешься в ранениях. Объясняй ему, что делать. У него же есть аптечка!

Последние слова Мигель Испартеро выкрикнул. Потом быстро вышел из аппаратной в соседнюю с нею гостиную, на ходу срывая галстук с шеи. Он уже не мог выносить всего этого абсурда. За дверью он почти столкнулся с маленьким худощавым человечком, державшим в руках поднос, над которым поднимался ароматный дымок. Повар Нуньес, не без труда припомнил дон Мигель.

— Паштейги, сеньор, — промямлил Нуньес, глядя собачьими глазами снизу вверх на Маэстро.

Мигелю Испартеро жутко захотелось двинуть ногой по этому подносу, дать выход переполнявшему его гневу. Сдержался. И так он чересчур разнервничался, давно с ним такого не было…

— Поставь на стол, — Мигель показал пальцем, куда именно, — и иди.

Нуньес отличался крайней безмозглостью, был из-за этого притчей во языцех, и если б задал сейчас один из своих дурацких вопросов, то дон Мигель сорвался бы. Но Нуньес на этот раз все понял с первого раза и тем спас себя от гнева Маэстро.

Дон Мигель принялся вышагивать по гостиной. Требовалось успокоиться и принимать решения с холодной головой. Творилось что-то невообразимое. Не укладывающееся ни в какие схемы и представления. А хуже всего то, что эти безумные события могли закончиться для него лично огромными неприятностями.

Дон Мигель ничего не обдумывал. Собственно, сейчас обдумывать было нечего. Необходимо было просто побыть одному, прийти в себя, успокоиться, чтобы потом отыскать решение… Если уже не поздно…

В глазах пилота темнело. Как в кинематографе, когда свет постепенно гаснет…

А слабость нарастала, опутывала, усыпляла, что-то нашептывая в наушники.

Слабость уняла боль, и это было хорошо.

Красный, как габаритные огоньки, сигнал тревоги еще бился в засыпающем мозгу, но и его пульсации становились тише. Мир раскачивало, как люльку с младенцем.

Глаза пилота сами собой раскрылись. Как близко деревья…

Развернув лодку кормой, они подгребали к Вовкиной доске, покачивающейся на спокойной воде, когда со стороны леса прогремел взрыв. Высоко над деревьями взвился столб черного дыма.

— Это еще что? — удивился Михаил.

— Далеко, в глубине джунглей, — оценил расстояние Борисыч. — Слушай, молодец, а не твой ли самолет это?

— Точняк! — Миша хлопнул в ладоши и поднял большой палец. — Я его уделал. В натуре, братва! Ха-ха, во ништяк! Полный атас! Я самолет сбил! Пацанам расскажу — не поверят!

Ни у кого не нашлось сил радоваться вместе с Михаилом. Все остальные отнеслись к победе над самолетом с усталым равнодушием…

Они гребли молча, остервенело. Приходилось продвигаться кормой вперед, что не прибавляло скорости. Ритм друг другу они уже не задавали, работали досками как придется. От гребли освободили Вову и Татьяну. Медленно, но берег приближался — куда ему деться…

Никто не выскочил из лодки, когда они вышли на мелководье и можно было уже разглядеть песчаное дно. Они дождались, пока днище заскребет по песку и лодка остановится. Лес начинался метрах в пятидесяти от полосы прибоя.

— Хватайся за леера. Тащим лодку под деревья.

Никто не стал спрашивать Алексея: а зачем, почему не бросить ее прямо здесь, у воды? Все взялись и потащили. Благо без мотора и все же в основном надутая.

Едва оказавшись в тени буйной, ветвистой зелени, они в изнеможении повалились кто на что. Сил ни у кого из них не осталось.

* * *

Дон Мигель вошел в аппаратную, когда почувствовал, что к нему вернулось хладнокровие. Диего сидел за столом и курил сигару.

— Что? — спросил его, закрывая за собой дверь, дон Мигель Испартеро.

— Он разбился. Наверняка. Перестал понимать меня раньше, чем я смог сказать ему про аптечку. И про что-нибудь еще. Понес какую-то ахинею. Бессвязное бормотание. Отдельные слова. Потом замолчал, ну а рация его продолжала работать на прием. Кончилось все жутким треском из динамика. И все. Так и молчит. Мертво молчит.

Дон Мигель придвинул свободный стул к столу, сел, помассировал плечо.

— Неудачное время для большой охоты, Диего. Старая рана говорит мне, что на носу сезон дождей. Если мы не найдем их сейчас, то не найдем уже никогда. Даже их трупы. Надо торопиться.

— Предвестника еще не было, Мигель, — успокаивающе напомнил Марсиа. — Когда он придет, тогда и можно будет паниковать.

Предвестником в этих краях называли странное природное явление — за несколько суток до того, как на колумбийскую землю обрушатся ежегодные ливневые потоки, поливать будет в течение суток-двух, потом наступит затишье на несколько дней, лишь потом хлынет по-настоящему.

— Никто и не паникует. — Маэстро развернул карту. — Давай исходить из того, что русские все-таки отделались от акулы, пока живы и находятся где-то в этом, — босс ткнул пальцем рядом с воткнутой в карту булавкой с красной головкой, — участке. Итак, они высаживаются на берег… и что? И поворачивают в сторону границы с Панамой? Разумно. Значит, перекрываем побережье здесь и здесь.

— А если они еще более разумны, — возразил Марсиа, — то поймут, что мы должны их ждать как раз таки на границе. И…

— И?

— И пойдут либо в глубь территории, либо вдоль берега — до ближайшего прибрежного населенного пункта. Второе вероятнее — ночью в лесу не очень-то сладко…

— Согласен. А ближайший береговой населенный пункт у нас… — он наклонился вперед, — вот, Сан-Катарино, пять сотен километров по прямой. Однако!

— Постой, Мигель. — Диего тоже склонился над картой. — Смотри, а это что? Дорога? Ну да, дорога от побережья к городу… к городу Текесси. И до Текесси этого километров сто пятьдесят, если по дороге. А прямиком и того меньше, где-то шестьдесят-семьдесят. Интересно, Мигель, зачем здесь дорога?

— Ну, не знаю. Может, на берегу погранзастава, маяк, какое-нибудь село — слишком маленькое, чтобы быть отмеченным на карте.

— Но наши друзья, если мы правильно угадали их маршрут, эту дорогу пересекут, верно?

— Молодец, Диего. Значит, распорядись поставить посты вдоль дороги. На побережье, вот тут, вот здесь, на развилке, и отправь людей в этот Текесси.

— Извини, Мигель, — развел руками Диего. — Не могу. Перекрыть путь к границе и эту дорогу — еще куда ни шло, но чтобы занять все подступы к городу у меня просто не хватит людей.

Маэстро секунду подумал и изрек:

— Ладно, занимайся дорогой и границей. Я пока свяжусь с Падре и нижайше попрошу подкрепления. Заодно попрошу катер у пограничников — пусть вдоль берега покрутятся, может, и найдут какие-нибудь следы. А потом мы с тобой сами переместимся в этот Текесси. И если… — Он запнулся, помолчал. — Молю Бога, чтобы мы не ошиблись, Диего, чтобы мы правильно все рассчитали, иначе… Прикажи подготовить мне машину с шофером: у меня больше нет самолета. Твой Нуньес принес паштейги. Они на столе в гостиной. После сходи, а то остынут…

— А ты?

— А я лучше напьюсь крови этих треклятых русских.

— В таком случае, Мигель, желаю тебе не помереть с голоду, — улыбнулся Марсиа.

Маэстро посмотрел на него так, что Диего мигом стер улыбку с лица.

— Не советую тебе так шутить, Диего, — тихо сказал он. И вышел.

Агент «Неваляшка»

Мы все выдохлись. Даже я, человек вроде бы тренированный. Мне тоже необходимо время на восстановление. Может, чуть меньше, чем остальным. Однозначно — без воды и еды мы долго не протянем. Люди начнут падать, и поднять их будет невозможно. Падать… Чтобы еще раз упасть, им надо сейчас подняться, после «морских приключений». В чем нет сомнений — сейчас пойдут истерики. Истерики и разбор полетов — кто виноват в нашем бедственном теперешнем положении. Придется участвовать… Хорошо, если истерика случится с кем-то одним. А если со всеми? Истерика даже одного из них может закончиться всеобщей сварой. Может. Их психические резервы на пределе. Или: все закончится всеобщей апатией. Они уже на пороге такого состояния, когда все равно, что с тобой будет, лишь бы сейчас не трогали, не заставляли куда-то идти, что-то делать. Дескать, нет сил, дескать, настолько плохо. Иногда человека в таком состоянии и под дулом не поднимешь. Мне от «персоны» уходить нельзя. Но вот только «персону» с собой не уведешь. Варианты? Придумаем на ходу. Но раньше, чем минут через пятнадцать, никто даже и бровью не шевельнет от усталости. А вот мне необходимо себя заставить и шевелиться, шевелиться, не сидеть сиднем…

Первым пошевелился Вовик. Минут через десять. Он, до этого лежавший мертвым поленом, вдруг встрепенулся, поспешно полез в карман шорт и вытащил сигаретную пачку. Выглядела она жалко: смятый верх, промятые края. Первая выуженная сигарета была надорвана посередине. Разломив ее до конца, большую часть Вова сунул в рот, меньшую запихнул обратно в пачку. Закурил. После второй затяжки сморщился, как от зубной боли, и выплюнул сигарету. По тому, как он положил руку на лоб, любой мог бы сделать верное предположение, что у парня заболела голова. Но никто на парня не смотрел.

Вова прилег совсем ненадолго, потом вскочил, подкинутый с земли новой идеей. Схватившись за не слишком толстый ствол некоего деревца с длинными, тонкими листьями, он затряс его, как Мишка Квакин — яблони. Вот тут уже на парня обратили внимание.

— Что ты херней маешься? — оторвал голову от резинового борта Алексей.

Повернув голову влево-вправо, он осмотрелся.

Они вломились в прибрежные заросли, углубились в них метров на десять. Океан проглядывался за тонкими стволами и листвой, за лапами папоротников и за гигантскими лопухами.

Интересно, видно их с воды? Лодка и их тела утопали в траве. Траве насквозь чужой. Совершенно неузнаваемых, диковинных форм (всплыли со дна памяти какие-то детские экскурсии в Ботанический сад), гуще и выше той, что растет на родных просторах. Деревца вокруг и рядом произрастали в основном жиденькие, размерами (и только ими) напоминающие наши молодые осинки.

— Думал, может, там вода скопилась в листьях, — объяснил Вовик. — Пасть рвет от сухоты.

— Ксанф, выпей море, — донесся тихий голос Татьяны. И никак он не мог быть громким. Сознание девушки заволок туман, как если бы она на ринге пропустила нокаутирующий удар. Сквозь стелющуюся под закрытыми глазами муть проступали разрозненные образы: глумливая акулья пасть, ведро с колодезной водой, улыбающаяся стюардесса, объявляющая посадку, крыльцо университетского филфака. — Боже мой, где-то на свете есть античная литература…

— Хренатура! — с трудом приподнялся на локтях Михаил. — Я очень хочу знать, из-за какой падлы я тут помираю. Кто в этой долбаной Колумбии меня ракетами вздумал плющить!

— Ты же говорил — из-за тебя весь шухер? — вяло произнес Алексей. В этот момент к нему перебралась Люба и возложила голову на мужскую грудь. Мужская рука в ответ опустилась на ее спину, погладила.

— Говорил, — легко согласился Миша. — Один я выворачивался. Ну, еще Любка лепила про свои дела. А вы все темните… Ну что ты на меня шары выкатил?!

— А то, Мишаня, — ответил Алексей, спокойно глядя на спонсора увеселительной поездки, — что давно я за тобой наблюдаю. И думаю, что никакой ты, Мишаня, не бизнесмен из Питера.

— Че? А кто я?!

— А ниче. Ты больше смахиваешь на обыкновенного бритоголового отморозка — из тех, что на «мерсах» да на пальцах… Да и то, Мишаня, на ненастоящего, из анекдотов. Из народного фольклора. «Гайки», цепи, баксы в пакете с грязными носками, выраженьица все эти твои — «вилы конкретные», «ракетами плющить»… Лубок, в общем. А ведь сегодня таких бизнесменов в России уже нет. Повывелись. Турецкие кожанки на чесучовые галстучки от «Гуччи» сменили… Не знал, Мишаня? — Он вдруг резко усадил Любу и вскочил на ноги, навис над Мишей. — Ты кто на самом деле, тварь?!

— Началось, — вполголоса прокомментировал происходящее Борисыч, наблюдая за спектаклем.

— Да я… — Кажется, впервые за все время их приключений Миша не нашелся, что возразить. — Да я… — повторил он и принялся гневно открывать и закрывать рот, как вытащенная на берег рыба.

— Леша… — начала было Люба, но закончить ей не дали.

— Так, а ну-ка охладись, ты, «Рыбфлот»!!!

Это нашла в себе силы выйти на сцену Таня, трогательно загородив патрона плечиком:

— Мозги совсем просолились? Тебе-то откуда известно, какие бывают бизнесмены, а какие не бывают?! Плавай на своих корытах и помалкивай, в бизнес не лезь!.. А я с Мишкой сколько лет работаю — и, уж поверь, знаю, бизнесмен он или нет!

Миша обрел почву под ногами и заорал:

— А кто тебя, урода, на «джипаре» из кутузки увез? Кто самолет сбил?! А ты только командовать!.. — Впору было рвать на груди рубаху…

Двойная атака произвела впечатление. Леша смешался, попытался перейти в контрнаступление:

— А может, вы оба не за тех себя выдаете…

Но контрнаступление было смято Татьяной и противник разбит на голову:

— А ты за кого себя выдаешь? Где твои документы, а?!

Крыть было нечем. Леха подумал-подумал, хмуро сплюнул и, потупившись, выдавил из себя:

— Ну, не знаю… Ладно, Мишка, извини. Наверное, был не прав… Но из-за кого тогда весь кипеж?!

— «Извини», «извини»… — без злобы пробурчал арендатор катера и благодарно погладил переводчицу по плечу. — Да за такие предъявы ответку реальную держат… Или, — добавил он язвительно, — обвинения, не подкрепленные доказательствами, юридической силы не имеют, так тебе понятнее?

— Ребята, — встряла Люба, — вот только ссориться в нашем положении…

Таня без сил опустилась обратно на влажную землю и привалилась к лодке.

— Не, в самом деле, давайте разберемся, — опять начал раскаляться Мишка. — На первый раз, морячок, я тебя извиняю. Но кто-то же виноват, а?.. Я с Танькой отпадаем, отвечаю, ты вроде тоже не при делах, если не гонишь. Ботаник — мудак, Любка — дура, а им нужен кто-то другой. Кто остается?

Все непроизвольно посмотрели на хранившего скорбное молчание старика.

— Я?! Ну вы даете! — Борисыч приподнялся. До этого он лежал, втиснувшись между кореньев единственного в округе толстоствольного дерева, и лениво наблюдал за перепалкой. — Разве не ты, друг мой Миша, меня силком тащил на этот катер?

— Да не помню я! — Михаил уже сидел, поглаживая ладонями колени. — Бухой был. А чего ты подписался? На кой фиг тебе прогулки с молодежью?

— Кабы знать, что молодежь такая беспокойная, — ни в жисть бы… А — как ты говоришь? — подписался из-за того, что с нормальными русскими людьми пообщаться, вишь, захотелось. В смысле — не с эмигрантами.

— А ты эмигрант? — удивился Михаил.

— Есть такое дело…

— Господи, ну и банда собралась… — почти простонала Люба.

А Михаила охватил дознавательский азарт:

— А в Ла-Пальме тогда чего ошивался? Ну, давай колись, старикан!

— Ты бы свою прыть на лес приберег, сопляк… — Борисыч оторвал спину от кореньев. — Так будешь в Питере со своими «шестерками» бакланить, а не со мной говорить, понял?

Таким старика они еще не видели. В нем почувствовалась готовая разжаться стальная пружина. На лице Михаила отразилось удивление, он ничего не говорил, только переводил взгляд с Борисыча на автомат в траве у его ног с единственным боевым рожком в их арсенале. Остальные тоже выжидательно молчали. Новый русский почесал затылок, развел руки в стороны. И наконец выговорил:

— Лады, отец. Я тоже был не прав. И тоже извиняюсь… Но согласись, хочется разобраться с непонятками.

— И откуда только силы берутся — ругаться еще… — вздохнула Таня.

— А ты спроси по-человечески, — пружина ослабла, Борисыч смягчился, стал таким, к какому они привыкли за их недолгое знакомство, — и получишь человеческий ответ. Тем более что никаких мафиозных историй за всем этим не кроется. Кстати, давай сюда твой магазин, — старик лукаво прищурился, — патроны поровну делить будем.

Автомат с пустым рожком, то ли Лехин, то ли Мишкин, валялся в лодке. Михаил с кряхтеньем перевалился через борт, взял его, передал к Борисычу. Борисыч проговорил очень медленно, тщательно подбирая слова:

— В Ла-Пальма я должен был встретиться с одной моей боевой подругой… Она нерусская, француженка, но работает в Боготе, мы воевали вместе…

Он закончил отсчитывать патроны, выдавливая их из магазина себе на ладонь и по пять штук передавая Михаилу.

— А на шиша, батя, забивать стрелку в такой дыре, как Ла-Пальма? Получше мест нет?

— Да ничего странного. — Борисыч вручил Мишане последний, шестнадцатый, патрон и приступил к неспешному ответу: — Неподалеку от Ла-Пальма живет наш общий знакомый, у него рак, его мы и собирались проведать, встретившись до этого в Ла-Пальма.

— С другом тоже вместе воевали?

— Ну.

— Где?

— На войне.

— Много ж у тебя корешей, отец, — заметил Алексей. Люба вновь положила голову ему на грудь, тихонько всхлипнула.

— С каждым годом все меньше и меньше, сынок. — Борисыч замолчал, принялся, страдальчески морщась, массировать икры ног. — В моем возрасте друзей только теряют. Вот и торопимся встретиться напоследок.

— Борисыч, — осторожно обратилась к старику теперь уже Люба, — а чего ж ты с нами поплыл, когда у тебя встреча с подругой?

— Во! — обрадовался Михаил и зачем-то показал пальцем на Любу. — Не мне одному непонятно.

— Эх… — тяжко вздохнул старик. — Ишь как вас обуял интерес к моей скромной персоне… Ну, ладно. Я приехал на два дня раньше, так уж вышло. Остановился в мотеле, не таком шикарном, как ваша гостиница, денег у меня лишних нет…

— Название? — по-оперски перебил Миша.

— «Сьете Калинос». Устраивает?

Мишка нехотя кивнул:

— Да, был такой рядом с нами — дыра дырой…

— Ну вот. Пошел прогуляться вечерком на море. Тут слышу, как по-русски кричат-надрываются на всю Панаму. Любопытно стало. Пошел на русские крики. Наткнулся на этого молодца, чего-то спросил у него. А он разошелся: «Русский! Наш! Айда с нами на катер! Завтра к утру вернемся!» Делать-то мне нечего, скучно, соотечественники опять же, да из нынешний, незнакомой России. Вот, дурак, и согласился на свою голову…

— Посмотри, — постучала в этот момент Люба пальчиком по груди Алексея. — Наш Вовик опять в джунгли намылился. С ним точно что-нибудь приключится. По меньшей мере потеряется. Бегай потом, ищи его.

— Да и хрен с ним, — не пошевелился Алексей. — Вовик с возу, бригаде легче.

— А обо мне ты тоже когда-нибудь так скажешь? — Любка оторвала голову от его груди. — Если я идти быстро не смогу или ногу подверну…

— О Боже… — Алексей выпрямил спину. — Прорвало вас на берегу на разборки… — И, набрав в легкие побольше воздуху, гаркнул: — Вовка, стоять, ядрен батон! Дуть обратно! Эй, слышь!

Ветка, отпущенная Вовиком, с шумом вернулась в гущу таких же веток. Все невольно посмотрели в ту сторону.

— Никто не знает, что за фрукт? — Добытчик, переступая через ноги, подошел к лодке, сел на борт, положил рядом с собой зеленый, похожий на каштан плод. — Он съедобный?

— А ты съешь, и узнаем, — зло предложил Алексей.

— Ты ж ученый, ядрить твою, должен сам рухать… — добавил Михаил. И вдруг оживился в очередной раз. Права Татьяна: и откуда только силы берутся… — О! Ботаник! Ну-ка иди сюда! Быстро колись, это из-за тебя мы в полной жопе оказались? Что ты мне там про Венесуэлу плел, какой такой доклад? Короче, давай всю автобиографию выкладывай: кто такой, откуда, чем занимаешься, какого ляда в Венесуэле делал и как сюда…

— Слушайте, ну, может, хватит, а?! — В голосе Любы опять прорезались истеричные нотки. — Хватит! Достали! Вы еще передеритесь все! Ночь скоро! Нам выбираться надо из этих джунглей, а они тут «следствие ведут знатоки» устроили!.. Кто, где, когда!!! — Она вдруг обмякла и снова опустила голову на грудь Алексея. — Я домой хочу…

— Она права, — после паузы негромко выдохнул Алексей. — После выясним, за кем охотятся…

— Кстати, — поднял голову Михаил, — Борисыч, — я не наезжаю, упаси Бог, — но ты-то чего молчишь? Если ты эмигрант, то, считай, местный, должен разбираться — можно эту киви Вовкину жрать или нет… — Он подозрительно прищурился: — Слушай, кстати, а чего ж ты прикидывался, что по ихней фене не базаришь?

Борисыч, рассматривавший запекшуюся царапину на груди, отвлекся от своего занятия и ответил:

— Я, Мишенька, эмигрант, да не из здешних. Живу в Канаде. Что касается языков, то изволь, могу удовлетворить твое любопытство. Английским владею сносно, французским более-менее. Родной язык русский. Довольны, сыщики?

— Они довольны, — ответил за всех Алексей, бережно снял с груди голову Любы и поднялся. — В самом деле, скоро стемнеет. После воевать друг с другом будем. Идти надо.

Аккорд восьмой

По долинам и по взгорьям

— …Идти надо, — сказал Алексей.

Послышался стон. Голова Татьяны покоилась на баллоне, ноги в траве. Судя по стону, идти ей никуда не хотелось. Это она подтвердила и словами:

— Еще полчасика… Сил нет…

— А оставайся, — легко согласился Алексей. — Мишку бери — и оставайся. За полчасика они точно сюда доберутся. А мы пойдем.

— Куда идти? — срывающимся голосом выкрикнула Татьяна. — Ты знаешь, куда идти?

— Как в лодке решили, помните? — сказала Люба. — По берегу, в глубь этой трахнутой Колумбии. Должны же здесь быть какие-нибудь деревни, города…

Татьяна пристально посмотрела на нее, но промолчала.

— В общем-то логично, — откликнулся Борисыч.

— Голосовать будем? — спросил Алексей.

Не дожидаясь ответа, принялся собирать их имущество, разбросанное по лодке, выкладывая на середину днища. Туда легли четыре доски для сиденья и гребли и лопатка. Любкино полотенце и Мишкины ботинки он выставил на борт.

— В такой обувке, как у нас, по лесу далеко не уйти. — Борисыч задумчиво — брать или не брать — вертел в руке гаечный ключ.

— Другой нет, — пробурчал Алексей, оглядывая их скудный скарб.

Босой Михаил подскочил к лодке, схватил ботинки по одному в руку, затряс ими. Шнурки, как возмущенные змейки, забились о кожаные борта.

— Да я в этих говнодавах через километр подохну!

— Ты хочешь, чтобы я тебе свои отдал? — Алексей мрачно сплюнул. — Оставайся! Все оставайтесь, кому охота посвиданькаться с этими мордоворотами.

— Погодите, чего зря надрываться… — Борисыч, засунув все-таки гаечный ключ в карман, подошел к Михаилу, взял у него ботинки. — Идти надо. Идти придется в том, что есть.

— Может, из этого сандалеты соорудить? — неожиданно спокойно предложил Леха. — Носок если обрезать, всяко легче будет.

— Ага, клоуна из меня сделать. Мать твою ети, штука баксов на кармане, а ходи в рванине, как помойный бомж… А, — вдруг махнул рукой новый русский, — режь! Слышь, матрос, я не умею, разрежь ты. Эй, Вовик!

Вовик закуривал под деревом обломок сигареты.

— Ботаник! — приблизился к нему Михаил. — Покупаю твои «кроссы» за двести баков, идет?

— Отстань от человека, — сказала Татьяна.

— А чего? Предлагаю нормальную сделку. Шанс навариться.

Вова, выпустив струю едкого дыма, опять сморщился, выкинул окурок после первой же затяжки и сменил тему:

— Может, к аэроплану почапаем? Майкл Дуглас и Кэтрин Тернер в одной кинохе тоже шастают по колумбийской чаще. И натыкаются на подбитый самолет, а в нем находят фуфырь с виски. И по кайфу оттягиваются в какой-то землянке.

— «Кроссы» отдаешь за двести зеленых?

— Лодку закопаем? — спросила в это время Люба у Алексея. Она уже влезла в камуфляжные штаны, теперь надевала ботинки.

— Да смысла большого нет, — пожал плечами Леха. — Спустим да зашвырнем подальше.

Татьяна наконец села, подогнув под себя ноги, натянула, насколько получилось, платье на колени.

— Между прочим! — вдруг подняла голову Люба. — Когда мы плыли сюда на моторке, я видела реку.

— Я тоже, — вставил Борисыч.

— Мы в другую сторону идем, забыли? — сказал Алексей, похлопав подругу по голени, и посмотрел на Татьяну. — Жаль, газету нашей испаноговорящей барышне не нашли. На ноги взамен портянок. Чего другое, может, приспособить? Лопух там какой или кусок резины…

— Ты не понимаешь, — сказал Борисыч. — Была одна река, может встретиться и другая. Как переправимся?

Татьяна застонала, вновь сползла на траву и улеглась в прежней позе.

— Да какие тут реки, не Волги же, переплывем. Плавать, думаю, все умеют.

— А крокодилы, Леша, пиявки? — Любу передернуло от омерзения. — Анаконды!

Алексей не успел достойно ответить. Так, чтобы у баб пропала охота вести глупые разговоры, а появилось стремление активно готовиться к переходу.

— Пираньи! — снова поднимаясь, воскликнула Татьяна. Так, как будто пираньи были уже на подходе.

Теперь, похоже, моряк всерьез прислушался к словам женщин:

— Да, пираньи могут быть…

— А также тварь, пираньи покруче, — будничным голосом добавил Борисыч, закончив отрезать нос у одного из Мишкиных ботинок. — Зовется «чертова шпора», маленькая такая рыбка, как змейка, с шипами, загнутыми к хвосту. Очень она, понимаешь ли, любит забираться в естественные отверстия купальщиков, и вытащить ее оттуда можно только с помощью скальпеля.

— Так, я никуда не иду, — сказала Татьяна и снова легла.

— А ты откуда знаешь, эмигрант? — живо повернулся к старику Алексей. — Ты же вроде в Канаде обретался…

— А я вообще много знаю, матросик, — ухмыльнулся Борисыч. — Потому как пожил и книжки читать люблю… Слушай, договорились же: оставляем разборки до лучших времен.

— Ч-черт… — Алексей яростно почесал в затылке. — Верно, тварей тут до дури.

К ним подошел Михаил, устав беседовать с Вовиком. Ботаник то ли придуривался, то ли в самом деле не понимал, о чем его спрашивают, но вместо ответа насчет продажи кроссовок пересказывал сценки из виденных им фильмов про Колумбию. Миша почувствовал, что если еще чуток послушает эту галиматью, то не выдержит и даст «ботанику» в рыло. Он переместился к лодке, встал рядом, вникая в суть обсуждения. Говорил Борисыч:

— Сколько, думаешь, спущенная лодка может весить? Килограммов пятнадцать?

— Такая? — Леша продолжал чесать затылок. — Не, больше. Двадцать, двадцать пять.

— Если понесем вдвоем, привязав к палке, чередуясь, то это не так уж и страшно. Других грузов, считай, и нет. А и вправду, случись река, быстрее и безопаснее будет на лодке.

— Быстрее не получится, надувать ртом придется. Безопаснее… да, тут не поспоришь.

— Надували ртом, бывало, — встрял в разговор Михаил. — Мутатень, в натуре. Измудохаешься, как папа Карло. Но надуть можно. А нам не обязательно до упора, лишь бы на воде держала. А чего, в шесть хлебальни-ков реально. Тем более днем, в жару-то, воздух разопрет, расширится до нужной упругости.

Где-то протяжно завопил какой-то зверь — то ли обезьяна-ревун, то ли кто еще из голосистых обитателей здешних лесов. Все вздрогнули.

— Уговорили, берем «резинку» с собой, — сказал Алексей. — Тогда выпускаем воздух. Вытаскивайте пробки из всех клапанов, сразу смотрите, чтоб пробки были привязаны на нитках. Непривязанные — по карманам. И быстрее! Отдыхать и помирать будем потом!

Сборы не заняли много времени. Прямо по пословице: нищему собраться — только подпоясаться.

Лодку скатали, положив внутрь доски, обвязали остатками капроновой веревки, найденной Борисычем в «бардачке» джипа и большей частью пущенной на «обманку» на дороге. Срезали деревце подходящей толщины, освободили от сучков, пропустили под веревку. Резиновый тюк теперь можно было нести, положив концы палки на плечи.

Нож вернулся к Борисычу, и тот доделал начатое: отрезал и у второго ботинка нос до подошвы. Отдал изделие хозяину. Мишка выдрал шнурки из гнезд, скатал их в ладони, изготовился зашвырнуть подальше, но его запястье было перехвачено жилистой рукой старика Борисыча.

— В карман сунь. Г лядишь, сгодится на что.

Мишка хмыкнул, но спрятал шнурки в карман. Потом надел обнову — сандалеты. Из-под волнистых краев толстой черной кожи высунулись поросшие темными волосками пальцы. Они зашевелились — на той ноге, которую выставил вперед, поворачивал на пятке и пристально разглядывал Михаил. Края ботинок широко расступались на голени, «языки» вывалились наружу. Людям с богатым воображением он мог напомнить обутого циркового медведя.

— Чистый Петрушка, блин, — дал он наконец заключение. И прозвучало оно совсем недобро.

— Ногу ты, конечно, натрешь, — пообещал ему Борисыч, — но до жилья дотянешь… Если оно существует.

— А если змеи? — встрепенулся Михаил. — Анаконды, твою маму… Не-е, я в джунгли не ходок. Да вы че?! Тяпнет, падла, за ногу. Или другая какая падла, их тут полно.

Они сгрудились на пятачке примятой травы, все, за исключением Алексея: тот отправился на берег — посмотреть, что творится на море. К зеленому, с белыми жилами бечевы, свертку был прислонен автомат, дожидаясь, кто его возьмет. Второй автомат висел у Борисыча за спиной. Мелкое барахло было уже пораспихано по карманам. Фонарик оттопыривал бок камуфляжной куртки, которую Татьяна застегнула на все пуговицы. А платье заправила в штаны. Да, ее ноги теперь согревали и предохраняли брюки павшего часового, которые ей уступил из джентльменских побуждений бой-френд Михаил. Портили образ женщины-«коммандос» не покрытые кепи военного образца волосы и неуставные розовые тапки с сиреневыми цветочками.

— Да, туда, — Татьянин пальчик указал в глубину леса, — что-то не хочется.

И она присела на скатанную «резинку». Уже по тому, с какой готовностью подогнулись ее ноги, было заметно, что ей действительно не хочется продираться через тропическую чащобу.

— На хрена нам в джунгли, не пойму? А, Борисыч? — почесал в затылке Михаил. — Это Леха уперся в джунгли. Он придумал. Любка что предлагала? Берегом идти. А он? А мы чего? Так и будем ходить за ним гуськом? Он в джунгли — мы в джунгли, он в болото — мы в болото… Как кобели за сукой. Почему не пойти по берегу, а, Борисыч?

— Айда к самолету, пиплы! — не дал Вовик ответить Борисычу. — Посмотрим, что от него осталось дельного.

Вовик вслед за Татьяной сменил стоячее положение на сидячее, но сел прямо на траву, сложив ноги по-турецки.

— Вот к самолету точно нельзя. Кроме того, что незачем. — Борисыч снял кепку, отер ею пот со лба. Странно, но у него еще находилась в организме жидкость, чтобы выходить потом. — К самолету они обязательно пошлют отряд.

— А если засаду, батя? Устроить им встречу! Прикинь, сколько стволов мы хапанем, — в очередной раз взвился Михаил, враз забыв про нелюбовь к джунглям.

— Ты на себя посмотри, потом на остальных. И патроны пересчитай, — остудил его Борисыч.

— Жаль, шоколадку акула сожрала, — вздохнула Люба. — Вместе с курткой. Я б не отказалась от дольки. Да и пить охота смертельно… Что ж ты делаешь, горе ты мое, ну-ка дай…

Последнее относилось к Вовику, занявшемуся сооружением головного убора из Любкиного полотенца. Действовал он путем завязыванием узлов со всех углов (видимо, вспомнив, как работяги мастерят «головные покрышки» из носовых платков), и у него ничего не получалось. И тут на помощь ему пришла Любка.

Со стороны океана послышалось шуршание раздвигаемой ногами травы, шелест листвы на отклоняемых руками ветвях — возвращался Леха.

— Тихо, не штормит покамест, — доложился он по прибытии. — Катеров нет, вертолеты не летят. Даже странно… Но мы их дожидаться не станем.

— А чего тебя на джунгли пробило? — с затаенным вызовом спросил моряка Михаил, забрасывая автомат на плечо.

— В смысле? — Алексей потянулся рукой к палке, скрепленной с резиновым грузом. — Кто еще берется? Танюха, поднимайся с лодки.

— Сиди, — рукой надавив на плечо, остановил поднимающуюся подругу Михаил. — Она не полезет в джунгли.

— Какие джунгли, о чем ты? — Выпрямившись, Алексей взглянул Мишке в глаза. — Кто говорил, что мы лезем в джунгли? Что мы там забыли? Ты же первый обломаешь себе пальцы… — Замшевый носок Лехиного тапка обозначил движение к сандалетам спонсора. — Изорвемся в клочья… — Леха оттянул двумя пальцами и отпустил свой «Рыбфлот». — Может, там, дальше, джунгли и вовсе непроходимы. Уж точно иссечемся, исцарапаемся в кровь… — Лехин корпус наклонился вперед, Лехин палец поочередно ткнул Любку в открытое плечо и Мишу в безволосую, не защищенную майкой грудь. — Опять же змеи, сиканожки всякие, зверушки могут. Берегом пойдем, по самому краю леса. Не вылезая на песок, там нас легко засечь. Но и не забираясь в гущину.

— Ну вот, другое дело. — Любка отодвинулась и оглядела свою работу с чувством удовлетворения. Теперь непутевую голову Владимира украшала вполне сносная чалма.

Алексей Родионов

Катер первым увидел Борисыч. У старика, полагаю, дальнозоркость. В тюряге он, помню, щурился и отходил подальше, разглядывая надписи на стенах.

Он шел первым и увидел первым. Я сразу же приказал сигать в кусты и заныкаться там. Кусты (а может, трава такая могучая, кто ее разберет) были рядом.

Мы старались перемещаться краем леса, старались избегать открытых мест. Но это получалось плохо. Трава погуще — Мишка и Танька боятся ступать, бегут на песок. В гущину кустов и деревьев не лез никто. Особенно после того, как вспугнули птицу. Та с таким шумом взвилась из ветвей, что все встали как вкопанные, а Мишка сдернул с плеча автомат.

Лично я не думаю, что в этих лесах ядовитое и хищное на каждом шагу. Но зарываться в чужую зелень с голыми руками и непокрытой головой меня тоже не тянуло.

Здешняя растительность упорядочена плохо. То трава мелкая, словно на газоне, то вся по пояс. То стоят деревья как деревья — пальмы или что-то в этом роде, а между ними редкие кустики, то одна густая, частая поросль, такая, что не пробиться. И тогда вспоминаешь мужиков с мачете, прорубающих себе дорогу в джунглях, чтобы просто пройти, куда нужно. Но нам легче, чем тем мужикам. Выворачиваешь на берег и обходишь гиблый участок по песку. Не по самому песку, разумеется, в нем ноги утопали бы будь здоров, много не находишь, а берешь ближе к лесу, где почва потверже. Воздух, как в бане, сырой, душный, лес полон жизни — треск, мявканье, вопли, стоны, шуршание…

Но что следует отметить — горы подбираются все ближе к воде.

Сколько по времени мы шли до того, как увидели катер, сказать трудно. Теперь время придется прикидывать по солнцу: Любкины часы ёкнулись после купания с акулой. Сколько дали по километражу, сказать тоже не просто. Мало, конечно. Что не удивительно. Боцкоманда подобралась словно нарочно — гальюны чистить, и то отправлять опасно.

Вова мало того, что слабак, так и с головой не очень дружит. К тому же голова у него еще и перегрелась. Но, следует отметить, держится пока мужиком, не стонет, не канючит, тащится за остальными. Правда, будь общий темп быстрее, рухнул бы он давно. И так, когда пришла его очередь тащить груз, мне пришлось его подменить. Нет, он, конечно, закинул палку на плечо, но стоило мне только глянуть, чтоб понять: два-три шага, и он в ауте. Кому еще его подменять, как не мне? Я ж у них тут самый семижильный. Неваляшка. По-хорошему, конечно, Вовик — это балласт, и по-хорошему таких оставляют где-нибудь, чтоб не пропасть всем вместе. И была у меня такая мысль: если с Вовиком чего случится, то…

Но потом пришла другая мысль…

Кстати, Танька Мишкина тоже тот еще балласт. К тому же ноет без конца. Из-за нее два лишних привала пришлось делать.

Борисыч держится неплохо, на сегодня его должно хватить, а вот завтра, боюсь, спечется. Годы должны сказаться.

Мишка тоже выдохся. Слаба дыхалка, непривычен к нагрузкам или давно отвык от них. И боты его… Вон ковыляет как… Как молодой солдат в карантине после первых марш-бросков. Но что штуку баксов зашхерил — за то ему капитанское спасибо. Без этой штуки я б не знал, на что и надеяться.

Вот Любка — баба крепкая. Что значит рабочая закалка. К тому же она говорила, что долго челночила по Польшам и Турциям. А это та еще работенка. Дохляк не осилит.

Короче, увидев катер, мы попрыгали в кусты, не думая о всякой вредной живности. И залегли. Я огляделся, прикинул — вроде никак не должны нас заметить с моря.

Кусты со всех сторон, кусты перед нами. Но на всякий случай пригрозил, чтоб не высовывались. Сам подполз чуть ближе, руками раздвинул траву, прижал ее локтями, чтоб не мешала. Прутики, стебли кустов позволяли разглядеть посудину, когда будет проплывать мимо. Она была еще далеко, точкой на горизонте, когда Борисыч свистнул и показал на нее пальцем. Что не рыбачья шлюпка, я разобрал сразу. Покрупнее штука. Может, конечно, большой прогулочный катер, да верится с трудом. Тем более — уж больно темен. Прогулочные катера красят в веселые тона, белые там, синие. Ну, поглядим.

«Хорошо… просто лежать… Я, наверное, не поднимусь», — услышал я сзади Танькин голос.

Я тебе не поднимусь, думаю.

«Где-то около часа идем, — говорит Борисыч, — километра три сделали, наверное».

«Надо было на „джипаре“ прорываться на другую дорогу, — потянуло Мишку на сожаления. И тут же он тревожно прошептал: — Танька, не шевелись!»

Последовал мощный шлепок. Танька охнула.

«Таракана местного замочил, — победно сообщил Мишка. — Во, гляди, Танька!»

«Пить», — застонал Вовка.

«Вот потому, — оборачиваюсь, — и надо переть до деревни, пока не дойдем».

«А если до ночи не дойдем?» — спрашивает Любка.

Какая-то пичуга типа колибри, блин, чирикая по-колумбийски, пролетела над нашими головами.

«Ночью тоже идти можно. Только по берегу, конечно. На берегу светло. Более-менее», — отвечаю ей.

В ответ — протяжный стон. Кажется, Танькин.

«Цыц!» — кричу. Потому что слышу уже шум мотора.

Мощный движок. Очень даже. Какой там прогулочный катер! Шум нарастал, и, даже не увидев еще катер, я понял, что он идет очень близко от берега. И наверняка оглядывает побережье. Нет, тут не до разгильдяйства.

Поворачиваю голову и грозно шепчу: «А ну, ныряем все в траву с головой! Чтоб ничего не торчало!»

И сам благоразумно отодвигаюсь от переднего ряда кустов. Пускай плохо разгляжу, что за катер. Главное — чтоб он меня не разглядел.

Вот он показался. Мало что можно увидеть из моего укрытия. Так… Серый корпус. Что-то белое из букв и цифр на борту. Высокая рубка. Над ней кривулина локатора. Хороший, легкий ход. Низкая корма. Катер совсем не прогулочный, военного образца. Так выглядят заурядные пограничные катера.

Повидал я их…

Так и говорю: «Похоже на пограничный катер».

«Так че, погранцы с ними заодно?» — удивляется Мишка.

Злюсь: «Не знаю».

Отлежали еще минут с пятнадцать. В основном в молчании.

«В деревне ой как вероятно ждет засада, — говорит Борисыч. — А поплыли они, не иначе, искать, где мы высадились на берег».

Никто не возражает.

«Пошли», — говорю. Ничего другого не придумаешь пока.

Танька, оказывается, уже успела заснуть. Пятнадцать минут сна — хороший отдых, в конце концов. Правда, пришлось попотеть, расталкивая и поднимая ее.

Темп ходьбы стал еще медленнее.

Впереди не наблюдается признаков жизни. Ни рыбачьих джонок, снующих вдоль берега, ни строений у моря-акияна. Впрочем, угляди отсюда строения — это было бы победой. Берег с того места, где мы идем, просматривается только на очень небольшом отдалении. Береговая линия выгибается в море, и мы видим на этом участке на километр вперед, не больше.

Вот что хорошо заметно — горы активно наступают. Теперь и сам пляжный откос сделался гораздо круче и, оканчиваясь, переходит сразу в лесистый холм, а холм через километра два-три — в собственно горы.

Темнеет, блин. Еще не смеркается, но заметно потускнело вокруг. Солнце стало наливаться закатной багровостью.

Впереди по курсу метров через триста вдается в море высоченный обрыв и полностью перекрывает обзор, не видать, что делается дальше. Будем надеяться: обогнув его, мы что-то разглядим.

Считай, с каждым нашим шагом кромка песчаного пляжа все ýже и утыкается в на глазах вырастающий обрыв справа по ходу. Его высота, не соврать бы, уж где-то с двадцатник метров. Идти сейчас, естественно, приходится по песку, раз не полезли в гору и не пошли краем обрыва… А это что?

— А что это такое? — вдруг говорит Любка. И показывает не совсем туда, куда я смотрю, но на то же самое.

Мать честная, как я сам-то не допер, что тут может со всем этим происходить! Забыл совсем Кавказ, да? Говорить, объяснять не обязательно. Поймут.

Я резко сворачиваю с курса. Вижу, Любка идет за мной. Бежит. И я перехожу на бег. Оглядываюсь. Остальные застыли в недоумении, следят. Заканчивается песчаная отмель (она здесь совсем узкая, метров пятнадцать), подбегаю к обрыву. Стеной взмывает коричневое глиняное нутро, срез колумбийского берега. Разумеется, нутро не идеально гладкое, не ножом резали. В вымоинах, в порах, в углублениях. И там, и сям, и оттуда, и отсюда сочится каплями вода. Настоящая капель. Грунтовые, пресные воды, которые текут с гор по наклонной плоскости подземными трассами и здесь выходят наружу. Точь-в-точь как у турбазы «Черноморец» в Абхазии, неподалеку от города Гудаута. Вах, какие места! А вино! А девочки на турбазе! Галка из Смоленска… Эх.

Нахожу взглядом капель поударнее. Подставляю открытый рот. И в него начинает вливаться прохладная жизнь.

Оборачиваюсь. Вовка уже несется вскачь. Борисыч с Мишкой бросили лодку и как раз стартуют. Татьяна запаздывает за мужиками, чуть притормаживает девушка. Возвращаюсь к капелькам. В этот момент мне кажется, что я выпью гору.

Пришло понимание того, что мы можем конкретно влипнуть. Пришло, когда я стал чувствовать, что вода эта не так уж и вкусна, что гору я не выпью, а пожалуй, что и лень мне уже стоять задравши голову. Когда пошел к воде, чтоб быть на стреме на случай катера, пока народ не заглушит жажду. Когда Любка, напившаяся одновременно со мной, села рядом на песок и запустила руку под «рыбфлотовку». Стала гладить живот. А приятно, ч-черт… И спросила: «Может, здесь рядом и заночуем?» И пальчиком стукнула, как по кнопке, по этому самому… по бугорку на спортивных штанах. Ну, баба, думаю, одно у нее только на уме. И тут пришло понимание. Ведь если пойдем дальше под обрывом, а катер повернет назад, куда мы денемся! Не вскарабкаемся ж за секунды по отвесному склону наверх, вообще не вскарабкаемся, не обезьяны мы, не сиканожки какие-нибудь. А добежать до невысокого берега вот отсюда, с этого самого места, мы еще успеваем, но если зайдем подальше, а там все такой же вышины обрыв, то хрена мы куда успеем. Будем метаться перед стеной с капелью, и бери нас тут, как хочешь. Так что надо топать назад, взбираться на холм и идти по-над обрывом. По леску, что там растет.

Когда я познакомил с выводами Любку, а потом и подошедших остальных, то все согласились. Да, надо вернуться и взобраться. Заговорили с подачи Любки о ночлеге. «Потом, потом, по дороге», — стал я их поторапливать. Что-то очень неуютно мне сделалось на этом берегу.

Честно говоря, не хотел я ночевки. Да, приваливаться на — дцать минуток, когда выжмешься весь, но не останавливаться до мифической деревни. А если деревни никакой нет, то не останавливаться, пока действительно не свалишься. Надо отползти как можно дальше от места высадки.

Но когда мы вернулись чуть назад, где отмель перетекала в доступный для подъема холм, забрались на него, ступили под деревья, под которыми и пришлось бы идти, то стало ясно: никуда не денешься, придется заночевать.

Вовремя я вспомнил, что такое сумерки в этих широтах. В том смысле, что сумерек тут не бывает. Казалось бы, дневной свет только-только начинает меркнуть понемногу, и вдруг бац — будто рубильник выключили: по небу мигом растекается чернильное пятно, и вот уже темно, как у негра в кармане… В городе, где ночная иллюминация, это не так заметно, зато тут, в лесу… Наугад, ночью, по джунглям — нет, ребята, это мимо кассы.

Аккорд девятый

Ужин на природе

Предгорья Анд начинались на этом отрезке побережья от самых вод Тихого океана. Русские беглецы, сами того не зная, вышагивали уже по знаменитой горной системе, самой длинной на Земле, протянувшейся от северной до южной оконечности материка под названием Южная Америка. Но их волновала не торжественность момента, их волновало, где бы приткнуться на ночь. Места для ночлега, надо сказать, случились подходящие. Возвышенность набирала высоту уступами, похожими на ступени для великанов, каждая из которых словно сложена из отдельных плит. Какой-нибудь из этих уступов они дружно порешили использовать как естественную стену их ночного лагеря. Они искали такой, где, может, образовалась при помощи ветров и осыпей какая-никакая пещерка. Но пока желанная не отыскивалась.

Лес произрастал на этих склонах не очень страшный. Не густой. Деревья большей частью низкорослые. Заросли кустарника не представляли собой непроходимых скоплений. Короче говоря, не складывалось впечатление, что вокруг затаились отморозки животного мира. Впрочем, еще только начинало смеркаться и в лесу было сумрачно, но не темно.

Они брели по лесу, называемому жестколистным, огибали литреи и пеумусы, касались похожих на дубовые листьев мыльного дерева. Миша задержал взгляд на стволе любопытной формы, того не ведая, что перед ним бутылочное дерево, редкое в этих местах. Семена его, наверное, занес ветер с саванн, и оно прижилось. Миша хотел сострить по поводу бочковидного ствола, но не успел — его товарищи по странствиям уже прошли вперед.

И не было рядом ни Паганеля, ни кузена Бенедикта — в общем, того, кто бы объяснил: вот это, дескать, бестолочи, возвышается знаменитое красное дерево, а вон то называется гевея, се — пролетает такой-то летун, проползает такой-то ползун и вся такая прочая ерунда.

Наконец они обнаружили что-то подходящее. Уступ двухметровой высоты, на котором располагался следующий уступ, который их уже не интересовал. А в том, что интересовал, имелась ниша небольшой, но достаточной глубины. Перед нишей красовалась милая полянка, на ней, кроме мха, ничего не росло.

— Годится, — выдал заключение Борисыч, присев на корточки и по-чингачгуковски всматриваясь в почву. Своим появлением они вспугнули стайку толстых носатых туканов. Туканы недовольно поднялись в воздух, лениво махая черными крыльями, и вскоре исчезли среди деревьев. Кружилась голова — от влажности, от запахов воды, болота, океана, тропической растительности.

— Пить опять охота, — признался Вовик, потряхивая промокшими кроссовками.

— Да, я уже об этом подумал, воды не помешало бы набрать, — сказал Алексей, опуская свой конец носильной палки, в то время как Люба опускала свой.

— Сходить и набрать, делов-то, ядрена-матрена. В мой пакет, где баксы. Если не дырявый, — предложил Михаил. Он уже сидел на кочке, уже содрал с ноги один сырой ботинок. «Фу-у-у!» — счастливым выдохом озвучил он избавление от второго ботинка.

От океана они отошли совсем недалеко. Отсюда его было не увидеть, мешали деревья и горный рельеф, но дыхание его чувствовалось. Воздух был насыщен влагой. Эта особая примесь в воздухе вновь напомнила Алексею о Черноморском побережье Кавказа.

— Мы еще лучше сделаем. Из сдутой секции.

Алексей взялся освобождать скатанную лодку от капроновой бечевы. Он разрезал веревку, но не где попало, а рядом с узлом. После стал снимать виток за витком и сразу же скручивать в моток.

Татьяна вскрикнула: «Ай!» — и шлепнула себя по голени.

— Комары, — всмотрелась она в останки приконченного насекомого. Голос звучал растерянно.

— Москиты, — мрачно поправила Люба. — Зажрут ведь ночью.

— Да… Но пока нам везет со страшной силой, — сказал Алексей. — Москиты, кукарачи, желто-лихорадочный гнус, малярийные комары, летучие мыши-вампиры, лягушки кокои… Тут этого добра хватает. А мы пока живы и невредимы. Блин, как ее, лихорадка Денге, во, энцефалит… а у нас ни хлороквитана, ни даже сульфадоксина… Да к тому же… Блин, на носу ж сезон дождей! Тогда вообще кранты!.. Не, правда, ведь только сейчас вспомнил: если дожди нас тут застанут — нас никто не найдет. Ни бандиты, ни Господь Бог! Фу-у… — Алексей вытер внезапно вспотевший лоб.

— Ага, я тоже читала, — как эхо откликнулась Татьяна. — Сначала несколько дней льет, точно примеривается, потом пауза, а потом ка-ак зарядит месяца на три не переставая… Ой, мамочки…

— А куда ж тогда вся эта дождевая вода девается? — с юннатовским интересом спросил Вовик. — Тут, по идее, не то что мы, тут все деревья захлебнулись бы…

— Реку видел? Вот по таким рекам она в океан и уходит. Как в Грузии, — мрачно ответил моряк.

— Ты что, бывал здесь? — как бы невзначай закинул очередную удочку Михаил. Он производил осмотр босых ступней с тщательным их ощупыванием. И, судя по гримасам, остался не очень доволен результатами. Однако Леша на удочку не попался, отмахнулся:

— Плавали, знаем… Отстань, а? В общем, главное сейчас — костер не разжигать: налетит и наползет на огонек столько всякого… — Он кинул Любе капроновый моток — остатки от бухты, угроханной на «обманку»: — На, зашхерь поглубже, вон у тебя сколько карманов теперь…

Лешка быстро раскатал лодку, расправил складки и, вертя в руке нож, призадумался.

— Я думаю, надо сделать так. — Борисыч встал рядом. — Надуем лодку, чтоб была у нас вместо матраса. Нарежем веток, прислоним к стволу, — кивок на хинное дерево, — соорудим что-то наподобие шалаша, все ж с комарьем полегче будет. А то летают…

— Угу, — согласился Леха, делая на «резинке» надрез.

— Кусают, падлы. — К ним подошел Михаил, почесывая локоть. — Таких мозолей я и на службе не натирал. А бабы куда-то пошли. — Сел, потом лег на землю.

— По женским делам. В одиночку им страшно. Не волнуйся, вернутся. Борисыч, где шнурки от ботинок? — Леха положил на колени вырезанный из лодочной резины квадрат и теперь протыкал в нем по периметру дырки.

— У Миши.

Получив шнурки, Леша связал их и вдел в отверстия. Получился мешочек, непротекающая емкость для воды с затягивающимся верхом.

— Кто пойдет за водой?

— Я! — откликнулся Миша. — Иначе я, блин, всю общественную воду выдую.

— Давай, Борисыч, сходи с ним. — Алексей распрямился, сунул нож в ножны. — Аккуратней там, смотрите. И побыстрее давайте, стемнеет скоро совсем… — Леха придал голосу заговорщицкий оттенок: — Я надеюсь на тебя, Борисыч…

— …Борисыч, вот ты старый человек, у тебя понятий об этой жизни больше, чем у нас у всех вместе взятых. Можешь ты мне сказать, что за херня происходит?

— Не знаю, Миша. Сначала, когда Энрике убили, я грешным делом решил, что, может быть, война какая-нибудь и всех русских приказано по кутузкам запрятать — до выяснения. Бред, конечно… Эти-то говорили, что им нужен только один…

— И как думаешь — кто этот один?

— Все-таки, думаю, — ты, Миша.

— Че?!

— Ты ведь парнишка не из бедных, да? Сам говорил. Пачку долларов в мешке с тряпьем носишь. Я не знаю, что у вас там сейчас в России творится, но не могло ли случиться так, что ты кому-нибудь из своих конкурентов на хвост нечаянно наступил? Или у тебя счет в швейцарском банке нехилый, или, уж не знаю, нефтью там или героином тайком приторговываешь… Сам должен понимать: если в деле замешаны большие деньги, можно и ракетную атаку организовать, и захват заложников, и военных подкупить… Да что я тебе объясняю…

— Дед, не гони. Я не Березовский и миллиардов на счетах не прячу. Даже «лимона» не наберется, я ж говорил. Конкурентов, блин, конечно, до дури, и на хвосты друг другу мы иногда наступаем конкретно, но так, чтоб потом в другом полушарии за мной люди на самолетах гонялись? Не, Борисыч, у нас в Питере так дела делать впадлу. Если чем-то недоволен, засылай в офис гонца с вопросом, забивай толковище — перетрем в кабаке по-людски, обсудим, глядишь, и без криминала обой… — Он вдруг осекся и о чем-то призадумался. Потом помотал головой, будто отгоняя муху: — Точно тебе говорю, дед, пустышка. Я в этой байде человек боковой.

— Великий и могучий… — пробормотал под нос Борисыч, из всего монолога уразумев только, что Михаил виновником вооруженного конфликта с местными жителями себя не считает.

— Чего говоришь?

— Говорю — наверно, ты прав… Меня, Миша, сейчас другое заботит. Если ночью мы в самом деле случайно пересекли границу с Колумбией и катером никто не управлял и если нашим друзьям в камуфляже в самом деле нужен кто-то из нас, то как они оказались в нужном месте и в нужное время — с ракетной установкой, с моторками, с грузовиком? Не через спутник же следили…

— Ага, понял. Ты думаешь, что кто-то из наших — ихний «казачок», верно? Который и катер через границу перегнал, и отмашку дал — мол, вот они, лохи, начинайте торжественную встречу. Кто он, Борисыч?

— Ничего я не думаю. Я просто вслух размышляю. И с чего ты взял, что это «он»? Может быть, и «она».

— Урою, падлу… Это Лешка, точняк, больше некому. Он ночью в рубке с той соской забавлялся. И с чего это он такой умный? Командует, кому куда! Ну, гнида! И мы его слушаемся еще! На меня еще бочку катил!

— Миша, погоди…

— Борисыч, отвечаю, он! Я еще там, на базе, удивился: моряк — а из автомата лупит реально, как Сталлоне!.. Никакой он, к херам свинячьим, не моряк, подставка он! Назад идем!

— Да погоди ты, я сказал! Совсем мозгами шевелить разучился, да? Если он из этих, так какого ж ляда ему по своим-то стрелять?! Усекаешь?

— А… а кто тогда?

— Да кто угодно! Может, я: что ты обо мне знаешь? Может, ты: кто нас всех на этот катер чертов загнал? Может, Любка. А может, и Вовик только прикидывается дурачком деревенским… А может, и Татьяна твоя. Помнишь, ведь это она нам сказала, что ищут только одного из нас. А кто докажет?

— Фу, хренотень какая, голова пухнет… А насчет Таньки — это ты, отец, грузишь. Таньку я сто лет знаю… — Михаил вновь замолчал. — Ну, не сто. Три года она у меня работает, изучил ее, так сказать, вдоль и поперек, нормальная девка, отвечаю. — Он еще больше помрачнел. — Хотя… Фу, ну и хренотень… Агата Кристи отдыхает, бля…

— Это называется — недостаток информации. Михаил, ерундой мы с тобой занимаемся, я, старый козел, зря начал. Последнее дело — своих же подозревать… уж поверь мне. Опять перегрыземся все, как собаки… Так, стоп, пришли.

Михаил безропотно остановился.

— Т-с-с… Мотор или показалось?

Они прислушались. Неподалеку в кустах зашебуршало, и какая-то колумбийская живность ломанулась через заросли прочь от дороги. В кронах деревьев несколько раз пискнула пичуга — писк незнакомый, неродной. Не соловей, это уж точно. А в остальном все было тихо и спокойно.

Если не считать того, что через минуту небесный рубильник вырубили и наступила ночь.

Нельзя сказать, что свою первую ночь в лесах Колумбии граждане России провели в комфорте и тепле, однако все могло быть еще хуже. Они все-таки развели костер в небольшом распадке — так, чтобы с моря огонь был незаметен. Алексей притащил откуда-то из джунглей две тушки небольших и уже освежеванных зверьков, похожих на кролика. Прожаренное на открытом огне и съеденное без соли мясо нареканий не вызвало — только вопросы: кого это мы едим? Но Лешка лишь отшучивался. (На самом деле он поймал парочку зеленых обезьян — тварей достаточно глупых, чтобы угодить в примитивную ловушку из куртки, подпорки и веревочки, и достаточно вкусных, чтобы быть умятыми без остатка… Но не станешь же говорить, что это были обезьяны, да еще зеленые, — женщины уж точно есть откажутся.) Борисыч еще там, на берегу, подобрал несколько сухих рапанов, из которых получились в меру удобные стаканчики. Обезьянок запили ключевой водой, Мишка даже произнес тост за дружбу всех россиян… Выкурили все сигареты, отгоняя москитов, и наконец угомонились, договорившись дежурить посменно, по часу — на всякий случай: огонь там поддерживать (сырые ветки отчаянно дымили, что было хорошо: москиты и лесной гнус дыма не выносили), следить, чтобы какой хищник покрупнее не подобрался, да и вообще…

Лешка дежурил первым. Он внимательно оглядел лица спящих сотоварищей, о чем-то напряженно размышляя, но так ни к какому выводу и не пришел. Тяжело вздохнул, пробормотал под нос: «Ну ладно, главное, чтобы дожди не начались, иначе труба…» — и подбросил веток в костерок.

Опасениям его суждено было сбыться.

Борисыч

А вот мне не спалось.

Хоть и был вымотан до предела, однако сна не было ни в одном глазу. А лезли в голову всякие мысли, подозрения, воспоминания.

Воспоминания.

Этот лес очень похож на ту сельву — те же запахи и звуки, тот же отвратительно влажный, липкий воздух, те же ночные птицы шебуршатся в листве… и ситуация очень похожа на ту — мы бежим, нас догоняют, — наверное, поэтому воспоминания нахлынули яркие, как будто только вчера, а не несколько десятилетий назад мы прорывались из окружения.

Несколько десятилетий назад… Вполне достаточный срок для того, чтобы стерлись бесследно из памяти события той страшной недели. Тем более — несколько десятилетий сытой и довольной жизни в сытой и довольной Канаде.

Ах, Торонто, Торонто — улица Олбани, улица Даун-таун, Юниверсити-оф-Торонто, Блур, Хай-парк с его енотами и черными белками и Ниагара всего в семидесяти километрах…

Ах, Эль-Торо, Эль-Торо — сельва, болота, малярия, голод, понос от вонючей воды и ни капли пенициллина…

Нас предали, это было ясно.

Но вопрос — кто именно, до сих пор не дает мне покоя… Кто? Пачеко? Или Кинтано, Террасаса и Чоке Чоке?.. Или за каждым шагом Рамона начали следить еще раньше, еще в Праге, — а что, тамошняя разведка запросто могла выдать его…

Как бы то ни было, факт остается фактом: о пребывании отряда АНОБ в долине реки Ньянкауасу соответствующие спецслужбы уже знали. И ждали нас. Израненные, со сбитыми в кровь ногами, с зудящей и покрытой волдырями от укусов москитов кожей, мы угодили в западню.

Воспоминания…

Сам бой помню плохо. Рамон хрипло — у него опять начался приступ астмы — приказал отряду рассредоточиться; мне, в частности, поручалось во что бы то ни стало вывести из-под огня одного раненого бойца, служившего при Рамоне кем-то вроде адъютанта и порученца, — некоего Мартинеса Камилоса. И я потащил на себе упирающегося всеми конечностями партизана, который беспрестанно грозил мне, проклинал меня, умолял и подкупал какими-то мифическими сокровищами — лишь бы я отпустил его обратно, к своим братьям по оружию, чтобы сражаться и умереть вместе с ними… Но я, конечно, не слушал и волок его дальше. К тому времени я уже привык, что приказы Рамона надо выполнять в точности и не рассуждая. И я не боялся, что гневные вопли Мартинеса привлекут противника — даже я слышал их как сквозь вату: вокруг рвались гранаты, щелкали ружейные выстрелы, ухали минометы и трещали пулеметные очереди; огонь противника был сосредоточен на том месте, где оставались наш командир и горстка повстанцев. Трупы скатывались по склону ущелья — трупы рейнджеров, и это вселяло пусть и призрачную, но надежду. (Значительно позже я узнал, что против нас, семнадцати человек, из которых только девять могли держать в руках оружие, было брошено пять батальонов, это порядка трех тысяч — трех тысяч! — солдат. И в ходе боя солдаты вынуждены были отступить — под тем предлогом, что ущелье кишит партизанами и они, солдаты, несут огромные потери…)

Пока я не стрелял, боясь обнаружить себя, но в душе воздавал хвалу Господу — в которого, как и всякий добропорядочный советский человек, не верил ни на грамм, — так вот, в те минуты я благодарил Бога только за то, что не ранен и что у меня на плече болтается «Гаранда», а не М-2 — пусть и тяжелая, зато более пригодная для прицельного огня автоматическая винтовка.

Стрелять мне так и не довелось. Незамеченные, мы выбрались с поля боя и затаились среди деревьев заброшенной апельсиновой плантации. Укрытие было не ахти какое, любой вражеский солдат заметил бы нас, окажись он поблизости… Но пока вокруг не было никого, канонада понемногу стихала, и я надеялся, что Рамону удастся вырваться из окружения. Я перевязал Мартинеса, и ночь мы провели под сенью засыхающих под солнцем, неухоженных деревьев. Утром я сказал моему спутнику: пойду осмотрюсь. Мартинес, в полузабытьи от потери крови, ухватил меня за рукав и жарко зашептал, что нельзя, Гринго-бой, мы должны немедленно двигаться к Наранхали, контрольной точке сбора отряда, я не должен бросать его одного, слышишь, Гринго-бой, не должен, потому что Рамон приказал вытащить его, что он должен… я должен… мы должны… В общем, у него начинался бред. Я мягко высвободился и пополз на вершину холма — осмотреться. Оставив ему «Гаранду» — на всякий пожарный.

Солнце нещадно лупило мне в спину, на небе не было ни облачка, и без всякого бинокля все было видно прекрасно.

Если верить карте, подо мной лежала деревня под названием Ла-Игера — десяток серых домишек под соломенными крышами, беспорядочно разбросанных по склону, крошечная церквушка, школа, напоминающая сарай, и сараи, напоминающие многоместные деревянные нужники, — картинка, в общем, вполне привычная для Боливии… Вот только подозрительно много народу. И все как один военные — не иначе, здесь полевой лагерь противника. Офицеры веселые, вроде бы даже пьяные, до меня доносятся смех и песни. Ничего не скажешь, удачное место мы выбрали для привала. Мартинес прав, надо убираться отсюда подальше, поскорее в Наранхаль, где нас ждет Рамон…

Я уже собрался незаметно отступить, как в небе отдаленно застрекотало, с запада показались два военных вертолета, забликовали на солнце бешено вращающимися винтами и сели аккурат на картофельное поле за деревней. Не дожидаясь, пока лопасти остановятся, из геликоптеров выскочили несколько человек в форме — званий на таком расстоянии было не разглядеть. Пригибаясь и придерживая фуражки, чтоб не снесло вихрем, они споро побежали к деревне.

Явно что-то назревало. Впрочем, что именно, меня уже заботило мало, хуже, чем сейчас, быть уже не могло, нам следовало выбираться отсюда, воссоединиться с выжившими из отряда — но я почему-то задержался.

И, как выяснилось, хуже быть могло. И стало.

Коротко посовещавшись, военные рассредоточились на заднем дворе школы-сарая, двое солдат ненадолго исчезли за покосившейся дверью. И вышли они оттуда не одни — с пленным. В драной камуфляжной куртке. Со связанными за спиной руками. С длинными спутанными волосами до плеч и курчавой небольшой бородой. Счастье еще, что я оставил «Гаранду» Мартинесу — иначе бы не выдержал и открыл пальбу. А так мне оставалось только наблюдать, кусая локти от бессилия что-либо исправить. Как пленному развязали руки. Как о чем-то спросили. Тот кивнул, ответил односложно. Как зачитали ему какую-то бумажку. Пленный слушал бесстрастно, потирая запястья.

Запястья, на каждом из которых блестело по часам.

Если до этого еще оставались какие-то сомнения, то теперь они исчезли: Рамон, наш несгибаемый Рамон попал в руки врага. Только он носил двое наручных часов — свои и лейтенанта Карлоса Коэлло, своего погибшего друга…

Дальнейшее произошло быстро, деловито и спокойно.

Рамона поставили к стене школы.

Один из офицеров (много позже я узнал его имя: Марио Теран) занял позицию напротив, метрах в десяти. Поднял к плечу М-2. Прицелился.

Рамон вскинул руку, что-то, кажется, крикнул.

Из ствола вырвалось облачко дыма…

Смотреть остальное я уже не мог. Я скатился по склону холма со своей стороны и какое-то время лежал неподвижно, кусая кулак и глядя вверх, не заботясь о том, что меня могут заметить. В небе лениво кружили стервятники, в траве копошились насекомые, со стороны деревни слышались невнятные приказы, молотили воздух работающие пропеллеры вертолетов. Жизнь продолжалась. Только уже без неистового Рамона.

Его расстреляли, это ясно. Значит, и АНОБ перестала существовать — поскольку, лишившись легендарного предводителя, она лишилась и своего центрального стержня, своей основы и опоры. А это значит, что безвозвратно погибло и наше великое дело — дело, которое могло изменить ход всей мировой истории…

Вот уж не думал, что сейчас, по прошествии стольких лет, давние события вновь напомнят о себе — да не просто напомнят, а ввергнут в яростный водоворот, способный утопить тебя в мгновенье ока…

Не спалось…

…В мадрасе Раккаль ибн Халиль учиться не любил, ни с кем из однокашников не дружил и среди учителей слыл мальчиком замкнутым, агрессивным, заторможенным в умственном развитии. И действительно, он отставал по всем без исключения предметам — кроме, пожалуй, химии, да и то лишь в тот период обучения, когда проходили экзотермические реакции, в просторечье именуемые горением.

Раккаль родился в конце семидесятых, уже в Боготе, куда из Ирака перебрались его родители, спасаясь от очередной войны с грязными израильтянами, да покарает их Аллах.

Израильтян маленький Раккаль ибн Халиль ненавидел. Презирал он также белых, негров и латиноамериканцев. Узкоглазых тоже не жаловал. Равно как не пылал любовью к своим родителям-арабам, трем братьям и двум сестрам.

Огонь — вот единственное, что любил Раккаль в этом мире, что влекло его, звало, манило и снилось ему по ночам, вызывая бурные поллюции. Огонь. Зазевайся на миг — и он вырвется на свободу, будет жрать все подряд, без разбора, ползти вверх по стенам домов, залезать в квартиры, гладить их обитателей пламенными пальцами… О, как они были похожи — неукротимые, вечно голодные юный Раккаль и огонь!

На заднем дворе полуразвалившегося пятиэтажного здания на окраине Боготы, где ютились такие же, как он сам, как его семья, нищие выходцы с Ближнего Востока, среди мусорных баков, в компании только мух и бродячих блохастых собак, он с утра до вечера поджигал всякий хлам — рассохшиеся ящики, старые газеты, сгнившие, полные клопов матрацы, сломанные телевизоры (лампы лопались с таким восхитительным треском!) — поджигал, а потом садился в сторонке и смотрел на огонь, смотрел, смотрел…

Полиция так и не выяснила причину пожара, в результате которого дотла сгорел полуразвалившийся пятиэтажный дом на окраине Боготы — вместе со всеми его обитателями, нищими выходцами с Ближнего Востока. Впрочем, полицейские не очень-то и старались.

Терция вторая

Бандерилья

Аккорд десятый

Рожденный в Ла-Пальма

Он с детства обожал маисовые лепешки. Важно, чтобы они были поджарены на банановом масле и пропитаны кокосовым сиропом. И запивать надо обязательно кофе. Промолотым вручную, только вручную, в скрипучей старой кофемолке с деревянным корпусом, каких нынче уже не выпускают. И сваренным на медленном огне в прокопченном кофейнике.

Возраст и значительное положение в обществе — как-никак второй человек в полицейском участке — не изменили его кулинарных пристрастий.

Теперь маисовые лепешки готовила и заворачивала в пакет жена, а не мама, но мама научила жену готовить точь-в-точь такие же лепешки и научила правильно заворачивать, чтобы лепешки ни в коем случае не слиплись.

Молотый женой кофе он приносил с собой в участок в граненой банке толстого стекла, заткнутой пробкой из пробкового дерева. Из нее не улетучивалось ни запашинки. Не то что из нынешних банок с винтовыми крышками.

Кофе, маисовые лепешки да еще спокойствие на вверенном участке — вот и все, что нужно для хорошего дня. Все остальное уже имеется: жена, мама и пятеро непоседливых мучачосов.

А после кофе и лепешек нужно закурить. Удовольствие, недоступное в детстве. Курил он тонкие мексиканские сигары, аккуратно обрезая кончик острым ножом с широким лезвием, лично изъятым двадцать лет назад, в начале полицейской карьеры, у бесноватого Сандро Пастерильо.

Астремадурас закурил. С огромным удовольствием. Потому что уже поел и выпил предвечерний кофе. До конца рабочего дня четыре часа, так что еще одна порция маисовых лепешек будет только кстати. День выдался обыкновенный, легкий. Его орлы патрулировали улицы, занимались расследованиями, проводили следственные эксперименты и тащили в камеры подозреваемых. Он сидел на своем месте, за своим столом и думал. В комнате, отделенной от общего помещения прозрачной стеной, вместе с ним еще находился детектив Кастилио — тот корпел над отчетом об облаве в борделях, которую они, Астремадурас и Кастилио, сейчас проводят в соседнем квартале.

Все шло просто замечательно, пока с той стороны прозрачной стенки не раздались крики и не показался Агустино в сопровождении женщин. Агустино и его женщины, размахивая руками, кричали на дежурного полицейского, который пытался не допустить их к начальнику, и быстро продвигались к своей цели.

Второй человек в полицейском участке тяжело вздохнул. Из всех его ста пятидесяти килограммов улетучилось легкое и радостное предчувствие спокойного окончания рабочего дня. Сигара потеряла свой вкус.

Агустино — это вам совсем не тот, кого вы были бы рады видеть чаще, чем раз в столетие, на вверенном вам участке. С Агустино никогда не входили под ручку приятные известия и предвкушения хорошего. Наоборот, за ним следом неизменно врывались проблемы и несчастья, рассаживались по лавкам и распадались только с уходом Агустино.

И дьявол бы с ним, но угораздило же их когда-то учиться в одной школе. И более того — жить на одной улице, через дом. А самое скверное — Агустино знал много позорных подробностей из детства второго человека в полицейском участке города Ла-Пальма.

И теперь, расплачиваясь за его молчание, Астремадурас вынужден был возиться с Агустино, спасать от тюрьмы и от общественных работ. Спасать многие годы, не реже двух раз в месяц. Как хотел бы Астремадурас сплясать джигу на крышке гроба Агустино, а вместо этого приходилось встречаться с ним, живым, после каждых петушиных боев. В эти дни его приводили или приносили в полицейский участок. И оказывалось, что бои вновь омрачены преступлением. Или застрелен, а то и отравлен петух, или ранен человек, или учинена драка, или совершен поджог. Вместе с отчетом о преступлении доставляли Агустино.

Но сегодня петушиных боев не было. А Агустино объявился. Да еще под вечер. Он вломился в комнату, чуть не сорвав с петель дверь и напугав детектива Кастилио. Две женщины — обеих Астремадурас узнал — не отставали от своего мужчины.

«Хорошо сейчас моим ребятам на улицах, загнали машину в тенек и потягивают пиво за неторопливыми разговорами о мордобое и женщинах», — успел позавидовать Астремадурас. Успел прежде, чем Агустино добрался до его стола, уперся в край тощими бедрами и завис над бумагами, телефоном, чашкой из-под кофе и тарелкой с лепешками, накрытой другой тарелкой. Прежде чем он начал говорить, пытаясь при этом дотянуться непрестанно шевелящимися пальцами до живота второго человека в полицейском участке.

— Звони министру, Астремадурас! — кричал Агустино. — Поднимай гвардию! Собирай газетчиков! Срочно звони министрам! Энрике пропал!

Приведенные Агустино женщины, обе в черных платках, взвыли и заголосили, будто на похоронах. За спинами этой троицы разводил в стороны руки дежурный полицейский. Детектив Кастилио за соседним столом расстегивал кобуру. И тогда Астремадурас сделал то, что в свое время позволило ему стать вторым человеком в полицейском участке. Он встал, ухватился за края стола, тяжелого стола из тиса, и поднял его перед собой, оторвав от пола все четыре ножки. Подержал и опустил, сотряся комнату от половиц до люстры. Тарелка, прикрывавшая маисовые лепешки, подпрыгнула и съехала на столешницу. А люди умолкли и застыли. Астремадурас вытянул вперед толстый палец.

— А теперь, Агустино, докладывай по порядку.

И сел на свой стул.

И Агустино заговорил нормально. Он без воплей и завываний рассказал о том, что его брат Энрике позавчера вечером повез иностранных туристов на своем катере на морскую прогулку. И не вернулся до сих пор. И о туристах ничего не слышно. Впрочем, как о них услышишь, когда неизвестно, кто они и где проживают. Одного туриста видела жена Энрике (всхлипнула женщина постарше, стоящая по левую руку от Агустино), тот приезжал на машине. Но Энрике успел сказать ей, что кататься собирается целая компания, и следующим утром, в крайнем случае к полудню, должны вернуться. А прошло уже двое суток, Астрема..! А? Еще что? Еще Энрике успел похвастаться — тот, на машине, заплатил хорошо, не торгуясь. Он, Агустино, только что из порта, где спрашивал о брате. Энрике не возвращался, и никто из выходивших вчера и сегодня в море не видел его катер «Виктория». «Мы все очень, очень обеспокоены, — закончил Агустино. — Жена Энрике, я и моя жена». (Теперь пустила слезу женщина по правую руку от брата Энрике.)

«Почему ты обеспокоен, как детеныш пумы, потерявший пуму, я догадываюсь, — подумал Астремадурас. — Энрике кормил и содержал тебя и твою жену. Ты только и умеешь, что проигрывать на петушиных боях деньги брата».

— Кто он по национальности? На каком языке говорил? — спросил Астремадурас у жены Энрике.

Та ответила, что видела незнакомца из окна, он ей показался похожим на араба. Говорили по-английски, ее Энрике знал много английских слов, не первый день туристов возит. Но они не столько говорили, можно сказать, что почти и не говорили, а все больше размахивали руками, лупили друг друга по плечам или рисовали палкой на песке арабские цифры. А арабы, известно, террористы. Взять сирийца Али с их улицы, торговца керосином…

— Все! — Астремадурас вскинул руку. — Ясно. Почему бы вам не пойти домой и не подождать еще?

— А если его надо спасать?! — вскричал Агустино. — Если срочно? Если он тонет в волнах, держась за обломок доски?

— А я-то тут при чем? — Астремадурас сложил ладони лодочкой, затряс ими перед грудью. — При чем тут детектив Кастилио? При чем тут полиция? Что, у нас своих дел мало? Вот! — Он подхватил со стола сегодняшнюю сводку. — Два малолетних наркомана порезали друг друга в баре «Розетта», одного откачать не удалось, а второй ничего путного не говорит, только хихикает и пытается ухватить детектива Кастилио за нос, правда, Кастилио? Дознаваться надо? Надо! — Листок со сводкой полетел на пол. — Или! Ограбление с попыткой изнасилования сеньоры Гаруччо в переулке Тирасо. Изнасилование не получилось — в смысле у преступника не получилось, — но сумочку с зарплатой он отобрал. Искать надо? Надо! — На пол полетел очередной листок. — Или вот! В дешевой гостинице утром обнаружен труп неизвестного мужчины, которого третьего дня за-пытали до смерти! Представляешь? Его пытали! Почти в центре города! Никто ничего не слышал, его нашли только вчера, и то случайно… А при нем ни документов, ни денег, записался под фальшивым именем, говорил вроде бы с кубинским акцентом… И больше про него неизвестно ни-че-го! Разбираться надо? Надо! — Еще один листок присоединился к компании отброшенных. — Дальше. Какой-то кретин вызвал полицию: проститутка — прошу прощения, дамы, — отказалась удовлетворять его противоестественным способом, и он захотел, чтобы полиция за это привлекла ее к ответственности! — Листок. — Три уличные драки! — Листок. — Пять краж! — Листок. — Два вымогательства! Притоны, облавы в борделях! — Вся пачка сводок полетела на пол. — И все это на моей больной шее! — Для убедительности Астремадурас похлопал себя по мясистому загривку, потом сложил указательный и большой пальцы левой руки щепоткой и оставшимися пальцами потряс перед лицом Агустино: — Кто, скажи мне, кто будет расследовать все эти преступления?!.

Агустино выдержал театральную паузу, заставившую всех в комнате насторожиться, и вкрадчиво проговорил, глядя прямо в глаза Астремадурасу:

— Мне надо было идти прямо к министру? Или… или забыть, что у меня есть старый приятель, школьный товарищ, — подлец подмигнул, — друг детства? — Он подмигнул еще раз. — Ведь ты же можешь позвонить кому угодно, хоть самому министру, а я, бедный человек, нет…

Астремадурас почувствовал, как намокает у него под мышками, и понял, что опять попал в липкие руки любителя петушиных боев, тот опять добьется своего. Ему снова удалось вызвать страх. Вызвать ужасное видение заката репутации: все ржут и показывают на него, Астремадураса, пальцами. Позор и потеря авторитета второго человека в полицейском участке, дети перестают уважать своего отца, соседи сплетничают, подглядывая из-за занавесок, жена не смотрит больше с обожанием. Все это начинает происходить после того, как Агустино, смакуя толстыми губами подробности, рассказывает о детстве Астремадураса: как тот обмочился в штаны, испугавшись гуся сеньора Маркеса, как воровал монетки из шапки слепого Клауса, как писал неприличные слова и рисовал непристойности на доме грека Константинидиса, как, прячась под школьной лестницей, заглядывал под юбку учительнице музыки, сеньоре Фернанде, как пробрался ночью в церковь и приляпал святому Валентину пластилиновое мужское достоинство, — и много другого, еще и похуже.

Да, ничего не поделаешь, понял второй человек в полицейском участке, придется хотя бы изобразить для этого бездельника, что готов ему помочь. Сделать при нем несколько звонков, может быть, тогда он успокоится. Кому же позвонить?

Спустя минуту второй человек в полицейском участке, полистав телефонный справочник, набирал номер управляющего отеля «Эль Греко». Где еще остановиться богатому арабу, как не в «Эль Греко»? Кстати, «Эль Греко» не так уж далеко от мотеля, где обнаружен труп…

Не успел Астремадурас представиться ответившему ему, как услышал взволнованный вопрос:

— Вы нашли этого русского? Успокойте меня, вы нашли его?

— Русского? — переспросил полицейский. — Как он выглядел?

— Пор Диос! Нашли! — закричал на всю комнату Агустино и вцепился в толстую волосатую руку, держащую телефонную трубку. — Что с ним? Убит? Где катер?

Его женщины дружно подняли вой.

Астремадурасу пришлось опустить на стол могучий полицейский кулак, отчего маисовые лепешки подпрыгнули в тарелке, а некоторые из них даже перевернулись в воздухе. Добившись тишины, он сказал телефонной трубке:

— Прошу прощения, сеньор управляющий, но вам придется повторить то, что вы сказали. Я ничего не слышал. Сами понимаете, полицейский участок, полно задержанных, все шумят, вопят, что они невиновны, визжат, как свиньи на бойне.

И сеньор управляющий еще раз стал говорить, как выглядел некий русский, а полицейский повторял вслух называемые приметы: откормленный, коротко стриженный, нос широкий, последний раз его видели в коротких штанах с изображенными на них деревьями и лодками. Астремадурас повторял, и по изменившемуся лицу жены Энрике, по тому, как она поднесла ко рту кончик черного платка, зажимая вопль, он понял, что русский — это и есть тот самый араб. Но самое страшное он услышал от сеньора управляющего потом. Он услышал вот что:

— Так где он, этот русский сеньор? Что с ним? Что мне сказать сеньору…

И когда он произнес фамилию, трубка чуть не выпала из мясистых полицейских лап. Астремадурас сглотнул и с трудом выдавил из себя переспрос:

— Кому?

Ему повторили. Астремадурас никак не мог поверить:

— Самому?

Ему подтвердили. Астремадурас понял, что благодаря Агустино снова вляпался. А Агустино, учуявший поступление ценных сведений, в нетерпении бегал вокруг стола, телефона и школьного друга. Его женщины тихо скулили.

— Так что мне передать? — говорил тем временем сеньор управляющий. — Мне же ничего неизвестно. Русский сеньор и его сеньорита в отель не возвращались, их вещи на месте. Вчера вечером они устроили у себя в номере прием, у них были гости. Они сделали ресторану большой заказ, потом всей компанией уехали на машине. У сеньора русского была взята напрокат машина. И с тех пор ни он, ни его сеньорита не показывались в отеле. А сегодня днем появился сеньор… (Астремадурас еще раз вздрогнул от произнесенной фамилии, почувствовал, как потекли по спине струйки пота.) И говорит, что русский сеньор ему нужен, у него с ним неотложные дела, что-то важное должны подписать. Оставил телефон, велел сразу же позвонить, как только русский сеньор даст о себе знать, если почему-то русский сеньор сразу же не позвонит ему сам. У меня волосы дыбом, сеньор заместитель начальника! Что мне делать?!

«А что мне делать?» — подумал Астремадурас и сказал в трубку:

— Дайте мне его телефон, я позвоню ему сам. А вы ждите русского сеньора. И если появится, звоните мне в двадцать седьмой участок. Запишите…

Когда закончился обмен телефонными номерами и влажная от пота трубка легла на заждавшиеся рычажки, второй человек в двадцать седьмом участке, прерывая пулеметную очередь вопросов от Агустино, произнес:

— Будем искать нашего Энрике. — «Единственный порядочный в вашей семье, — чуть не добавил Астремадурас, — был». — Детектив Кастилио, возьмите этого… моего друга Агустино и поезжайте в порт. Походите вдвоем, расспросите о катере Энрике. А я, — он тяжело вздохнул, — буду звонить. Очень большим людям. Подключать их, задействовать. Идите, идите.

Уводимый детективом Кастилио и дежурным полицейским Агустино кричал под аккомпанемент женского плача:

— Я зайду вечером! Я свяжусь по телефону! Вспомним школу, Астремадурас! Детство наше!

Когда комната освободилась от Агустино, дышать стало легче, даже снова захотелось лепешек. И можно было не без удовольствия докурить загашенную мексиканскую сигару. Или сперва позвонить? Или не звонить вовсе?

«А с другой стороны, — вдруг пришло Астремадурасу в голову, — если в связи с Энрике можно отличиться и помочь влиятельному лицу, очень влиятельному, то… ну-ка, ну-ка…»

Ведь, пожалуй, засиделся он вторым человеком в полицейском участке. Пора бы подумать о месте первого человека…

После долгой абстиненции небеса наконец прорвало — чего и опасался Алексей. Причем этот дождь был лишь предвестником — так сказать, робкой пробой сил, легкой tour-dê-force стихии, которая обещала обрушиться на эти широты через несколько дней.

Стихии под названием сезон дождей.

Но и во время этой пробы сил небесная канцелярия за день выполнила и даже перевыполнила годовую норму по осадкам какого-нибудь Мухосранска в окрестностях города Рязань: с утра здесь дождь шел уже восемь раз, по пятнадцать минут каждый…

Нет, шел не дождь.

Может, ливень?

И даже не ливень, а… а…

Эх, нет в русском языке слова, которым можно было бы описать тот форменный потоп, что периодически и совершенно неожиданно низвергался с чистого минуту назад небосвода на колумбийскую землю, яростными ударами водяных струй хлестал ее в течение пятнадцатиминутного сета и прекращался столь же внезапно, сколь и начинался. Причем только для того, видимо, прекращался, чтобы набраться сил для новой атаки. И что интересно, на небе по-прежнему не было ни облачка: просто в какой-то момент бездонная голубоватая белизна над головой вдруг мутнела, серела, потом темнела, откуда ни возьмись, из ничего, вдруг материализовывались тучи — и слаженно извергались на сушу. Пятнадцать минут, не больше, — и снова как ни в чем не бывало жарит солнце, а небо сияет недоумевающей белизной: мол, я тут ни при чем…

Конечно, частично сдерживали напор водяных масс высокие кроны деревьев, почти полностью закрывающие небосвод, но тем, кто находился под их укрытием, все равно доставалось неслабо: дождь стоял стеной, уже в пяти метрах ни черта не видать, и уже бесполезно было раскатывать лодку, чтобы превратить ее в палатку, и уже одежда намокла и жуть как неприятно липла к телу, дождь заливал глаза, лез в ноздри и в рот, исполинские лапчатые листья каких-то коричневых волосатых пальм прогибались под тяжестью воды и в самый неподходящий момент обрушивали на беглецов целые водопады; земля становилась непроходимой трясиной, ливень колотил по джунглям, как в тысячу тамтамов, и непонятно, что именно рождало этот монотонный, нескончаемый звук, словно дробины сыплются в пустое ведро, — звук, от которого буквально вянут уши, и во время дождя мир исчезает за серой пеленой…

А потом бац — и тишина. Все. Передышка, «дождик» перестал.

Но.

Но и после того, как неожиданно иссякал поток, отдохновения не наступало: перенасытившая разогретую землю влага начинала бурно испаряться, и между толстенных стволов деревьев, перевитых лианами, повисал густой белесый туман… Добро б туман — то была непроглядная водяная взвесь, мельчайшие капельки воды клубились в душном, зловонном воздухе. И дышать в этой взвеси было совершенно невозможно. Равно как и узреть что-либо дальше вытянутой руки.

Один плюс был во всей этой катавасии: исчезли москиты и прочая летуче-кусачая мошкара.

Беглецы пережидали небесный энурез под кроной какого-нибудь дерева и продолжали путь только во время туманного затишья. Лодку так и не раскатали: зачем, если все равно намокнет? Тащи ее потом… Так и тащили, полусухую — с упорством, достойным, пожалуй, лучшего применения…

Им повезло: именно во время паузы между водяными банями, незадолго до наступления ночи, они вышли к узкому, но удручающе длинному болотистому озерцу, растянувшемуся вдоль линии прибоя, метрах в семидесяти над уровнем моря. Был бы сейчас дождь, они б запросто могли пройти мимо, обогнуть озеро и даже не поглядеть в сторону берега. А так…

— Деревня! — вдруг хрипло крикнул Алексей, шедший впереди всех, и встал как вкопанный — так резко, что понуро бредущая следом, ничего не соображающая и мокрая как мышь Татьяна ткнулась носом ему в спину.

— Люди… — простонал тоже узревший цивилизацию Миша. — Сухо, телефон, мини-бар, обслуживание в номерах…

— …и курево, — трагическим шепотом добавил Вова.

И действительно, в пелене тумана, поднимающегося над полого опускающимся к океану берегом, смутно угадывались на фоне грязно-серой океанской воды домишки и сарайчики. Как пить дать — деревня. Причем обитаемая: над крышами поднимались струйки печного дыма, в окнах горел свет и доносилось едва различимое «пых-пых-пых» некоего механизма. Ни автомобилей, ни людей было пока не углядеть.

Они остановились неподалеку от озера. Точнее говоря — попадали кто где стоял, прямо в грязь. Ну и что — изгваздались уже настолько, что лишняя порция грязи положения не ухудшит, зато режиссер американского фильма «Хищник» застрелился бы от зависти, если бы узрел подобные типажи, по сравнению с которыми Шварцнеггер, вывалявшийся в глине перед финальной схваткой с инопланетным охотником, выглядел бы как на приеме в Белом доме…

До очередного неслабонервного аттракциона «Водный мир», по их расчетам, оставалось полчаса — вполне достаточно, чтобы осмотреться на месте, а потом уж выработать план действий.

— А ведь если это поселение стоит на берегу океана… — протянул Борисыч, ладонью задумчиво размазывая волосы по лысинке.

— …значит, тут рыбаки живут, отвечаю, — с ходу подхватил Миша. И попытался бодро добавить: — Значит, у них есть катера! — Бодро не получилось. — Или лодки, на худой конец… Ну точно, смотрите, что я говорил! — И спонсор вытянул в сторону берега похожий на сосиску палец.

Вонючий туман над открытой частью побережья понемногу (и, увы, ненадолго) рассеивался, и сквозь него, как на проявляемой фотопленке, проступали три силуэта — припаркованные у дряхлого пирса парусные лоханки, одномачтовые, со спущенными парусами. Стали видны и домики, приземистые, глинобитные, неказистые, приподнятые над землей короткими сваями, между которыми весело текли многочисленные мутные ручьи дождевой воды. Не ручьи — форменные реки. А вот людей было не видать: ливень, судя по всему, всех загнал под крыши.

— Дизелек, — определил Леша, прислушиваясь к приглушенному «пых-пых». — НТР и досюда добралась, надо же… — Он с кряхтеньем поднялся. — Короче, вы пока лодку поддуйте — когда хлынет, накроемся, и будет зашибись. Как в палатке.

— Ты куда? — тут же вскинулась Люба.

— Пойду погляжу, есть ли подступы к деревне, пока совсем не стемнело. Чтоб незаметно спуститься.

— Мы тут корячься, а ты на прогулку? — напрягся Михаил. — Давай лучше я схожу…

— В таких модных сандаликах? Сиди уж.

— Только недалеко, Лешенька, заблудишься…

На реплику Любы Алексей ничего не ответил, только отмахнулся.

Миша мрачно поглядел ему вслед, открыл было рот, но Борисыч остановил его:

— Отставить взаимные подозрения и разброд в рядах!

— Как бы бандитов на хвосте не привел, Чингачгук… — все же позволил себе буркнуть Мишка.

Без всякого энтузиазма они раскатали лодку, отыскали клапаны и сумрачно принялись выполнять Лешкино распоряжение: как ни крути, а в этом пункте он был прав — изобильная небесная влага достала всех.

— Хорошо, что ни у кого зеркала нет, — тихо, будто самой себе пробормотала Таня, но Люба ее услышала:

— Это почему?

— Посмотрела бы на себя — и застрелилась…

— А что, — развивал свою мысль Борисыч в перерывах между работой легкими, и было заметно, что постепенно к нему возвращался былой азарт, — почему бы не попытаться вторично? Выведем кораблик на большую воду…

— А если в деревне бандиты? — спросила Таня. Как всегда во время затишья, она сняла куртку, чтобы отжать рукава. Платье под курткой промокло насквозь, облепив ладную фигурку, но в настоящей момент это никого не интересовало. Равно как и саму Татьяну отсутствие мужского внимания не волновало нисколько.

— Да вроде не видать. — Михаил повернулся к деревне и задумчиво прищурился.

— Ты дуй, дуй.

— Видели бы меня пацаны — и прощай, бизнес, навсегда. Сгноят ведь… — вздохнул спонсор и брезгливо снова приник губами к резиновому отростку.

— Станут бандиты высовываться, — ответил на его предыдущее замечание Борисыч после очередного вливания воздуха в нутро лодки. — Загнали грузовик в укрытие и затаились… Ясно же, что мы сначала осмотримся, прежде чем туда соваться…

— Так делать-то что будем, славяне? — осведомился Вова, пальцем затыкая клапан, чтобы не стравливало, пока он говорит. — Скоро ведь опять ливанет. Любка, чего молчишь?

— А я что? — раздраженно передернула плечами рыжая. — Я работаю, а не болтаю. Во, видели — уже почти упруго… — Она похлопала по резиновому борту. И вдруг всхлипнула: — Вы мужчины, вы и думайте. Но в море тут, кажется, много каботажников ходит. И прогулочных судов много, я слышала. Лично меня уже задол-бало бродить по лесу.

— В самом деле, — серьезно кивнул Борисыч. — Просто счастье, что нас пока никто не укусил, не сожрал и не заразил какой-нибудь желтой лихорадкой… И сами мы руки-ноги не переломали. М-м… Нет, печенкой чую, надо захватывать лодку и двигать в море. Там спокойнее. Оружие у нас есть, и если неожиданно нападем…

— Опять? — Клапан вырвался из Таниных рук и радостно зашипел. Она быстренько перехватила его, придушила, согнув у основания. — Опять в море?!

— А на фига эту лоханку захватывать? — искренне удивился Миша.

— Ты дуть будешь?

— Да погоди, отец! — В восторге от пришедшей ему в голову мысли спонсор одним ударом загнал пробку в клапан и вскочил на ноги. — Мы ее купим! В аренду возьмем! Да эти папуасы за стольник баксов все свои корабли сами сюда нам принесут и еще спасибо скажут!..

— Елки-палки, а ведь точно! — воскликнул старик. — У тебя же заначка…

— Так, стоп-машина, полный назад! — Это быстрым шагом вернулся Алексей. — Что я слышу? Нет, вы что это, серьезно? Снова собираетесь в море?

— А что тут такого? Если помнишь, с моторкой нам это удалось… — заметила Любка. И поправилась: — Почти.

— Так то моторка! А тут — парусное судно! Вы что-нибудь смыслите в парусном деле, а? Кто-нибудь знает, как, к примеру, взять риф?.. Кстати, о рифах: скоро начнется отлив, и если мы сядем на рифы… А пограничный катер помните? А если даже бандитов в деревне нет, то у каждого рыбака по берданке! И их человек семьдесят!

— А мы покупаем корабль! — чуть ли не в полный голос заржал Миша. И — вряд ли осознанно — повторил историческую фразу товарища Бендера: — Заверните!

— Да чтоб тебя!!!

Последняя фраза относилась не к Михаилу, а к стихии: опять в небе заработали водометы, и мир погрузился во тьму.

Военный совет продолжался в относительно комфортных условиях: ливень в бессильной ярости колотил по днищу превращенной в навес лодки, но работы в пять пар легких хватило на то, чтобы надуть резиновые борта до достаточной упругости, и дождь до людей добраться не мог. Так что при включенном фонарике, воткнутом в грязь так, чтобы свет равномерно распределялся по импровизированной палатке, и накрытом для вящего светозатемнения Мишкиной футболкой с плейбоевским зайцем, было даже уютно — если не обращать внимания на ручейки, которые подтекали под борт и так и норовили заползти кому-нибудь под задницу.

— Двенадцать фазенд, — сдвинув мокрые брови, рассказывал Алексей и для наглядности рисовал карту деревни прутиком по грязи. — Растянуты вдоль побережья. Вот тут — дизель в сарае, — в грязь лег камушек, — рядом еще строение, очень похоже на морозильную установку… Дорога идет так, так и так, широкая, почти не раскисшая, потому как стоки по обочинам… — По окраине справа пролегла извилистая линия. — Здесь, слева, огороженная площадка, в центре то ли памятник, то ли алтарь — местная часовенка, судя по всему. У пирса три лодки, но есть там люди или нет — не видно… Один грузовик, открытый, не военный, под навесом, вот тут. — Леша отломил веточку от прута и положил рядом с «дизелем». — В грузовике — какие-то ящики. Все, больше ничего не видно. Ни антенн, ни телефонных проводов.

— Немцы в деревне есть? — деловито осведомился Борисыч.

Вовик ойкнул и сказал назидательно:

— Дождик, дождик, перестань! — Особенно коварный ручеек из-под лодки затек ему под шорты, распался на несколько и устремился к макету деревни.

— Говорю же: не видел, — ответил Алексей Борисычу. — Может, и есть. Машину спрятать можно где угодно, солдат по домам и лодкам зашхерить и ждать нас, ненаглядных…

— Н-да. Стало быть, будем исходить из худшего: противник уже в деревне и уже начеку.

Ручеек, Вовой не заинтересовавшись, обтек деревню стороной и устремился к выходу из «палатки».

— Надо бы канавки вокруг лодки прокопать, зальет ведь, — посоветовала Люба, но ее никто не слушал.

— Ну? И ваши предложения? — Миша пошевелился, вытягивая затекшую ногу, от чего «резинка» заходила ходуном: в наклонном положении ее поддерживали исключительно головы мужчин. — Если отморозки там, то штукой баксов от них не отделаешься.

— Вот и надо сначала выяснить, есть там бандиты или нет, — согласился Леша.

Все замолчали, глядя на «карту». Умные мысли никому в голову не приходили. Очень отвлекал барабанящий по «резинке» дождь — что-то на этот раз он затянулся. Татьяна поежилась, заметила невпопад:

— Льет-то как… Ребята, мы же под самым озером сидим… Оно из берегов не выйдет? Нас не смоет?

— Не-а, — махнул прутиком Алексей. — Деревенские берег с этой стороны укрепили, целую дамбу смаст-рячили — земли натаскали, каменюг всяких, сваи вколотили. А лишняя вода в сторону отводится, там канал прорыт. Не первый же год тут живут — выдержит, не боись…

— Можно, например, вызвать кого-нибудь из местных на переговоры, — продолжал вслух рассуждать Борисыч. — И узнать, есть ли чужие в деревне. Вот только как вызвать?..

— Я лук могу сделать, — вдруг озарило Мишку. — В детстве, блин, в индейцев оченно любил поиграть. А че? Пишем записку — вон, Танька напишет: так, мол, и так, селянин, если хочешь срубить по-легкому кучу баксов, приходи, как стемнеет, к озеру, базар есть. К стреле привязываем стольник-другой, стреляем в крыльцо ближайшей хибары. Стрелой, короче, стрелку забиваем, гы-гы…

— …и записку находит бандит, — грустно усмехнулся Борисыч. — Уж он-то обязательно придет, не сомневаюсь. Нет, так рисковать мы не можем.

— Ну так мы ж увидим, кто к нам ползет! — не сдавался спонсор морской прогулки.

— А бумага у тебя есть? — поддержала Лешу Люба.

— Так баксы же! Чем не бумага?

— А ручка?.. Нет, мальчики, тут что-то другое надо придумать.

— В обход к лодкам надо подходить, — неуверенно сообщил Борисыч. — Сколько у них там в засаде может быть на лодках? Максимум по двое на судно. Во время дождя подкрадываемся со стороны океана, поднимаемся на борт… темнота нам на руку. Никто и не услышит.

— Убьют нас, и никто не услышит, — обреченно вздохнула Люба.

— И никто не узнает, где могилка моя, — добавил Вова. И зычно, по-собачьи зевнул.

— У тебя другие идеи есть? — огрызнулся старик.

— Есть, — вдруг сказал Алексей, не отрывая взгляда от самолично изготовленной карты деревни и обегающего ее ручейка.

Хуже нет, чем ждать и догонять.

Гениальные слова. Последнее время он только тем и занимается, что ждет и догоняет, снова ждет и снова догоняет. И конца этому нет. Казалось бы — вот она, поймалась рыбка, пальцы уже сжимают холодные шершаво-скользкие бока под жабрами, улов бьется в руках, а потом вдруг — бац! — рыба непостижимым образом выворачивается из мертвой хватки и, сверкнув на солнце серебристой чешуей, падает обратно в воду. Бултых.

— Бултых, — с ненавистью пробормотал он.

Эустакио Розовый Лист на реплику не отреагировал. Высокий, насквозь просоленный морем, высушенный ветрами, с седыми волосами до плеч, заплетенными в миллион косичек с миллионом каких-то бирюлек на кончиках, он сидел неподвижно за выскобленным добела столом, руки на коленях, взгляд в окно, обрамленное пучками сухого дикого перца — против злых духов. А за окном беснуется предвестник сезона дождей. Старик даже, кажется, не моргает. Будто подох уже. На Лопеса он вообще внимания не обращал — и правильно делал. Посмей этот дряхлый индейский пень в парусиновых штанах и серой футболке хоть слово вякнуть, пулей в лоб он бы не ограничился. Лопес убивал бы его долго, мучительно, растягивая удовольствие…

Лопес не любил индейцев, хотя сам был на четверть муиска. Еще Лопес не любил ждать и догонять. А сегодня он прямо-таки ненавидел весь мир: и нескончаемый дождь снаружи, и эту Богом проклятую и забытую деревню; даже своего друга Диего Марсиа ненавидел — за то, что тот отправил его на это безнадежное дело. И себя ненавидел — за то, что согласился…

Он попытался взять себя в руки. Не получилось. Святая Мать, ну за что мне все это? В чем я провинился? Или кто-то навел на меня порчу, наложил маль суэтрэ?..

Если судить по часам, то скоро рассвет. Если судить по разгулу стихии за окном, то ночь воцарилась навечно. Окно в домике старосты деревни, мерзкого и древнего, как океан, индейца Эустакио Розового Листа, было единственным. Единственными были и комната, и кровать, и стол, вот разве что стульев два, и на том спасибо. Староста жил один в обстановке более чем спартанской. Что Лопеса сейчас вполне устраивало: расслабляться и дремать под шум дождя он не собирался. Хотя очень хотелось. Как и побриться…

Прошло уже девять часов с тех пор, как отряд Лопеса по приказу дона Мигеля все на том же грузовом «мерседесе» прибыл в деревню, и десять, как зарядил предвестник Больших Дождей. Диалог с местным старостой, старым индейским пнем Эустакио Розовым Листом, был краток и категоричен. Видели ли твои люди в окрестностях незнакомых белых людей за последние сутки? Нет, сеньор, здесь никого не было. Это очень злые люди, Эустакио, очень: они убили много добрых людей. И мы пришли, чтобы защитить тебя. Мы подождем немного, хорошо? Если они двигаются другой дорогой, мы уйдем, а если придут в твою деревню, мы их поймаем. Так что распорядись разместить моих людей, Эустакио, накорми и высуши их одежду. Да, и спрячь грузовик. Буэно, сеньор…

Ха-ха, еще бы не буэно, морда носатая! Знает ведь прекрасно, что станет с ним и с его провонявшей тухлой рыбой деревенькой, попытайся он возразить представителю колумбийской власти — не конгресса из Боготы, а истинной. Страх перед потомками великого конкистадора Писарро плещется в крови у всех здешних индейцев…

Но — мало, мало людей у Лопеса. Всего восемь человек. Разумом-то понимаешь, что остальные силы рассредоточены в других местах, где появление русских вероятно не менее, но сердечко-то ноет. Ни точечные посты не организовать, ни прочесывание примыкающего к деревне леса… Приходится сидеть по деревенским хибарам и тупо ждать, что беглецы сами постучатся в дверь — в надежде, что откроет им мирный рыбак. Даже рация у отряда была всего одна — для связи с Диего.

Словно угадав его мысли, в нагрудном кармане запиликало. Он со вздохом достал «Кенвуд», включил, поднес к лицу:

— «Акрил» вызывает «Либру», — сказала рация.

— Да, Диего, слушаю тебя, — ответил Лопес, начхав на позывные.

Сквозь помехи, похожие на автоматную трескотню, — проклятый дождь — донесся голос Марсиа, звук шел как из гроба:

— Как обстановка, дружище?

— Так же, — кратко доложил Лопес.

— Смотри, в такую адову погоду мимо любого поста можно провести слона на веревочке, никто и не заметит. Прикажи своим людям усилить бдительность. Мы не имеем права упустить их, слышишь?

— Слышу, Диего, но плохо: треск стоит.

— Мы переезжаем в Текесси. Запомни, дружище, что…

Лопес положил возбужденно бормочущую коробочку с антенной на стол и отвернулся к окну.

Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, он еще раз прокачал в уме возможные действия русских «туристов» — на тот случай, если они все же выйдут к деревне.

Итак, у них две основные задачи: вырваться из окружения и связаться с полицией. Второе невыполнимо: телефона здесь нет и никогда не было, а единственная связь с внешним миром — это такой же, как у ребят Лопеса, грузовой «мерседес», дряхлая раздолбанная колымага, на которой местные раз в неделю возят в Текесси свежемороженую рыбу, а из Текесси — продукты, шмотки и прочую необходимую в быту ерунду.

Позарятся ли русские на этот вид связи и средство выскользнуть из кольца? Вряд ли: они не идиоты, они понимают, что единственная дорога наверняка блокирована. Слон на веревочке или нет, но шум мотора выдаст их с головой.

Втихаря двинутся лесом вдоль дороги, минуя деревню, прочь от побережья? Это более вероятно: карты у них нет, до ближайшего населенного пункта может быть и десять километров, и все триста, но все же дорога — это какое-никакое, а направление к людям, к цивилизации, к телефону… А на самом деле — направление точнехонько в руки людей Мигеля Испартеро.

Рация наконец замолкла, и Лопес вернул ее в карман.

Что еще?

Рыбацкие лодки. Наиболее притягательный для беглецов вариант. Уйти подальше в море — и там тебя сам дьявол не найдет. (Упомянув дьявола, Лопес поискал глазами распятие над кроватью, не нашел и мелко перекрестился на окно.) Проще отыскать десять долларов в пустом кармане, чем лодчонку в бескрайних прибрежных водах… и даже пограничники здесь не помогут: такую лоханку ни один радар не зафиксирует. Но чтобы выйти в море, нужно лодку захватить. Поэтому на лодках Лопес разместил самых толковых своих бойцов.

Все.

Других вариантов нет. И быть не может.

Если они пойдут в деревню, то из деревни им уже не выбраться.

И все равно на душе у Лопеса было неспокойно — именно из-за логичности своих предположений. А после позорного случая с джипом на лесной дороге он убедился, что «туристы» со своей загадочной русской душой способны на вовсе уж непредсказуемые поступки. Непредсказуемые, нелогичные, противоестественные — и тем не менее действенные. Поэтому предугадать, что они сделают в следующий момент, не было никакой возможности…

Матерь Божья, пусть они пойдут другой дорогой и напорются на другую засаду, не мою…

Хотя он и слабо верил в счастливый исход: недаром Диего Марсиа направил сюда именно его, Лопеса…

Дождь прекратился только к рассвету. Тусклое пятно солнца, похожее на растекшийся желток в яичнице, медленно выползало из-за горизонта, не очень-то и пытаясь пробиться сквозь вездесущий туман.

— Вот тут, — негромко сказал Алексей, когда они со всеми своими нехитрыми манатками, прячаясь за деревьями, добрались до озера. — Направление вроде бы подходящее…

— Умыться бы, — почти простонала Татьяна, глядя на ровную гладь воды. Вода была мутная, пахучая и какой-то разновидностью ряски поросшая.

— После, дорогой товарищ, мыться будем, — без тени улыбки ответил Леша. — Не время сейчас, родина в опасности… Ну, что скажешь, Борисыч? Реально?

— Может, тут рыба есть? Пожарили бы, жрать охота, — сказал Вова.

Борисыч посмотрел сначала на озеро, потом на деревеньку, скрытую туманом и редколесьем, покрывавшим склон, потом на рукотворную, метра два высотой плотину, на гребне которой они расположились.

— Как думаешь, сколько здесь воды?

Леша задумался.

— Зависит, конечно, от глубины… но тонн на пятнадцать — двадцать тысяч потянет.

— Шиза, — кратко прокомментировал идею Лешки Михаил.

— Предложи что другое.

— Или лучше дальше пойдем? — несмело попросила Люба. — Вдруг не получится, тогда нам точно конец…

— Куда дальше? — огрызнулся Алексей. — В джунгли эти? Под ливнем? Не-ет, Борисыч прав: нам лодка нужна, Любаша.

— Солнце светит, россияне, да не греет! — сообщил Вовик, сидя на борту лодки и обхватив себя за плечи. — Это ж не Южная Америка, это ж Северный полюс какой-то…

В самом деле, было зябко. Ночь беглецы провели под лодкой, под непрестанный грохот дождя, забылись неспокойным сном, тесно прижавшись друг к другу. А едва рассвело, Алексей приказал передислоцироваться вместе с лагерем и чуть ли не пинками погнал команду на осмотр места предполагаемого проведения акции — к озеру. И вот теперь, невыспавшиеся, грязные, злые, трясущиеся от сырости, россияне мрачно разглядывали фронт предстоящих работ.

— А по-моему, может выгореть. — Борисыч ухватился обеими руками за сваю в верхнем ряду, покачал туда-сюда. — Уклон здесь градусов двадцать, потечет за милую душу… Главное ведь что для нас? Для нас главное — неожиданность.

Озеро поместилось в некоем подобии кратера, то есть его уровень находился значительно выше уровня земли, и со стороны деревни берег на протяжении метров двадцати был дополнительно укреплен двойным заграждением: через каждый метр в землю были вкопаны сваи, выструганные из цельных стволов деревьев толщиной в руку и связанные между собой веревками и лианами, — по типу плетня, в несколько рядов, расположенных в шахматном порядке друг над другом. Между этими «заборчиками» селяне щедро набросали земли и камней, где надо положили бревна, так что плотина получилась добротной и на вид солидной.

— Шиза не шиза, но часа три проколупаемся, верняк, — хмуро отметил Михаил. Помолчал и добавил: — А начинать надо вон там, пониже, где атмосфер больше, чтобы уж хлынуло так хлынуло. — И он сплюнул к основанию плотины.

— Ты что, раньше таким занимался? — осведомилась Люба.

— В кино видел, — ответил Михаил.

На первый взгляд от задуманного Лешей и в самом деле попахивало бредом — разрушить плотину, заботливо возведенную рыбаками, чтобы вода хлынула на деревню. Под шумок, пока паника, пробраться на лодку… ну и дальше действовать по обстоятельствам. Если опять ливанет с неба, то совсем хорошо будет, но, как назло, небеса, похоже, решили взять тайм-аут.

Увидев несущийся на них селевой поток, жители наверняка подумают, что плотину просто размыло, бросятся спасать скарб и самое ценное, солдаты, буде таковые в деревне все-таки окажутся, тоже засуетятся — и в суматохе будет, ох, будет шанс в обход пробраться на борт, нейтрализовать часовых и… и…

О том, что делать дальше, пока предпочитали не задумываться.

— Повторим еще раз, — напряженно сказал Леша. — Как только пойдет вода… Борисыч, что делаешь, когда пойдет вода?

— Вместе с вами, товарищ полковник, — старик вытянулся во фрунт, — огибаем поток по левому флангу, выходим на оперативный простор у берега и занимаем позицию вон за той высоткой, в десяти метрах от пирса. При появлении солдат на борту лодок открываем огонь на поражение.

Алексей поморщился:

— Борисыч, ну серьезное же дело, что ты как маленький…

— Виноват, товарищ генерал. — В глазах ветерана плясал веселый огонь: мандраж перед боем выливался у него в безудержное веселье.

Пропустив шпильку мимо ушей, Алексей повернулся к Мише:

— Ты?

Оптовый торговец фруктами поскреб живот и спокойно ответил:

— Ну, я типа спускаюсь справа и, когда вода до хибар доберется, начинаю шмалять во все стороны. Типа внимание отвлекаю. Если ты все точняком рассчитал, то между мной и теми отморозками в камуфляжах скоро будет течь речка Нева после прорыва дамбы и они меня не достанут…

— Патроны экономь.

— …но если ты, братишка, — тем же ровным тоном продолжал Михаил, — где-нибудь напортачил и я влипну в конкретное попадалово с этими уродами, я тебя…

— Понял, понял. Замочишь, завалишь, загасишь. Только умоляю, экономь патроны. Люба, Таня?

— Двигаемся за тобой с Борисычем на расстоянии.

Любовь добавила:

— И за Вовкой смотрим.

— А я? — сонно спросил «ботаник».

Алексей сказал серьезно:

— А ты прикрываешь наших барышень. Ответственное дело, понимаешь ли… В общем, если солдат в деревне нет, то мы преспокойно выходим к рыбакам и покупаем у них лодку.

— Ага, у них тут потоп реальный, а ты им баксы суешь. Будут они с тобой разговаривать.

— За баксы — будут, — уверенно ответил Алексей. Помолчал. — И ничего не забудьте и не перепутайте, Христом Богом прошу. Ну, чего приуныли? Других вариантов все равно нет. Спускаемся и приступаем. — Алексей поплевал на руки. — Короче, предлагаю: Люба и Татьяна подкапывают основания кольев, вот отсюда досюда, Миша раскачивает их и вынимает, только осторожно, не то либо в деревне услышат, либо смоет нас к свиньям собачьим. Я, Борисыч и Мишка пока начнем завал между сваями разбирать — водичке родимой легче на свободу будет вырваться. Вовик… Вовка, так твою перетак!!!

— Не надо! Это не я!.. — Прикорнувший было на мягком лодочном борту «ботаник» резко сел. Помотал головой. — А? Что, уже приехали?

— Приехали, приехали. Ты вот что… — Леша на мгновенье задумался, какой бы фронт отвести лохматому недорослю, достал нож и с сомнением на него посмотрел. Решился: — На ножик, живенько давай веревки между кольями перепиливай. И аккуратнее, пальцы себе не отчекрыжь. Главное, всем тихо, не шуметь особо, мало ли что… Возражения есть? Ну, тогда с Богом.

Аккорд одиннадцатый

О пользе изучения гидротехники

Туман рассеялся окончательно, и теперь со стороны картина напоминала очередной конкурс для уставших от цивилизации участников «Последнего героя», какой-нибудь там «Кто первый доберется до воды» — причем приз за победу в этом конкурсе, судя про всему, посулили немалый, поскольку грязные, изможденные люди вкалывали как на ударной стройке коммунизма.

Припекало.

Работа шла медленно, молчаливо, но на удивление слаженно, и к исходу первого часа команда втянулась. С помощью лопатки и подручных средств, сиречь оструганных палок, женщины раскапывали лунки вокруг глубоко вбитых кольев у основания плотины, низкорослый живчик в штанах не по размеру расшатывал их, с приглушенным хэканьем выдирал из глинистой земли, складировал в сторонке. Еще двое мужчин, «этажом» выше, голыми руками выковыривали валуны, рыхлили плотно утрамбованную землю. Последний участник конкурса был отстранен от работ: когда Вовик едва не оттяпал себе палец, перепиливая гибкую, как резиновый шланг, лиану, его бросили на помощь Мишке. Когда Вовик получил в лоб выдернутой из земли сваей, его перевели на участок доставания камней. А когда Вовик уронил себе на ногу булыжник размером с конскую голову, Леша терпение потерял. Он загнал путающегося под ногами и мешающего советами «ботаника» на гребень плотины с ответственной миссией — зорко следить сверху, не появился ли в поле зрения неприятель.

Выдернув пятнадцатый кол, Миша тяжело опустился на землю, посмотрел на кровоточащие ладони, потом оглядел плоды совместного труда. В нижнем ряду было вынуто семь кольев, в следующем — пять, в третьем снизу — три. Итого пятнадцать. До фига. Земли и камней на освобожденном от свай участке было вынуто на метр в глубь плотины.

— Чего расселся? — Леша, подкопав очередной валун, с трудом вынул его из грунта, положил рядом с собой. Придержал ладонью, чтобы не покатился вниз. Выпрямился, держась за поясницу, отряхнул руки о спортивные штаны.

Глядя на патрона, села и Татьяна.

— Я сейчас сдохну, — тихо известила она и бессильно всхлипнула. Грязь измазала ее лицо на манер то ли индейца, то ли коммандос.

— Баста, карапузики, кончилися танцы, — выдохнул Миша. — Хватит, перекур…

— Перекуры отменяются, братан, все равно сигарет не осталось.

Алексей спрыгнул вниз, заглянул в подкоп. Присвистнул.

— Борисыч, смотри-ка, а мы нехило продвинулись!

— Народ, а ведь рыба тут водится! — подал голос Вова — хорошо хоть, не заорал на всю Колумбию. Он сидел на борту лодки и радостно тыкал пальцем в сторону озера.

— Тебя за чем поставили наблюдать, рыболов-любитель хренов? — рявкнул Лешка.

— Так ведь жрать-то охота!..

Алексей прикрыл глаза, постоял несколько секунд неподвижно, потом елейно произнес:

— Володя, друг мой, будь так добр, наблюдай за деревней. Если покажутся люди, в форме или без, скажи мне, пожалуйста, только не очень громко, договорились?

— Ну и ладно, — обиделся Вова. — Вот и делай людям хорошее. А потом ныть будут: есть хотим, есть хотим…

Он встал в лодке в полный рост, сложил пальцы обеих рук в трубочки и демонстративно приставил получившийся «бинокль» к глазам.

И тут же увидел крадущегося по склону смуглого человека в пятнистой куртке с автоматом на плече.

— Ну не клоун, а? — пробормотал Алексей в адрес «ботаника» и в сердцах пнул торчащий из плотины камень.

И сразу вслед за этим случилось две вещи.

Во-первых, Вовка со своего наблюдательного пункта заорал во всю силу прокуренных легких: «Шухер, пиплы, враг у ворот!!!»

Во-вторых, потревоженный Лешей камень неожиданно вылетел из плотины как пробка из бутылки шампанского, а за ним, как то же шампанское из бутылки, с оглушительным шумом ударила пенная тугая струя.

— Предвестник Больших Дождей ушел. Он сказал нам, что Большие Дожди начнутся через пять дней.

— А?!.

Лопес вздрогнул и скинул со стола ноги в тяжелых армейских ботинках. Оказывается, он все-таки задремал. Сколько времени? В окно светило восходящее солнце, ливень перестал, туман почти рассеялся. У окна стоял старый индейский пень Эустакио Розовый Лист и, скрестив руки на груди, с философским видом смотрел наружу.

Лопес с силой потер лицо, посмотрел на наручные часы. Он спал двадцать минут. За это время могло произойти очень многое…

Вежливый стук — и в дверь просунулась взлохмаченная голова рядового Карлоса Вальдерамы.

— Сеньор сержант, разрешите…

— Что там еще?

— Тут такое дело, сеньор сержант. Девка одна, из местных, к сеньору старосте рвется — прям не удержать чертовку. Боюсь, шум поднимет, демаскирует нас…

Лопес мысленно проклял всех тупоголовых крестьян, которые в погоне за длинным песо бросают плуги и бороны и, как лесные тараканы на свет, ползут записываться в бойцы Медельинского Картеля. Пушечное мясо, конечно, разумным быть не должно, но ведь не до такой же степени!..

— На постах все спокойно, рядовой?

— Так точно, сеньор сержант. Никаких признаков неприятеля.

— Давай сюда девку.

— Слушаюсь.

— А сам позови мне капрала Ринальдо.

— Слушаюсь.

Вальдерама исчез, а в комнату вошла невысокая крепкая девчушка лет шестнадцати, не больше, в потертых джинсах и чистой фланелевой рубашке в крупную черную и красную клетку навыпуск.

— Эустакио, дождь закончился, — сказала она, тряхнув непослушной гривой иссиня-черных волос и не обращая на Лопеса ровным счетом никакого внимания. — Надо ехать, Эустакио.

— Сейчас в нашем селении распоряжаюсь не я, Летисия, — ответил Розовый Лист. — Сеньор сержант занимает более высокий пост, обращайся к нему.

После секундной паузы девушка повернулась к Лопесу, но смотрела как бы мимо него и говорила с настолько плохо скрываемым презрением, что Лопес невольно сжал зубы.

— Сеньор сержант, я должна ехать в город, — безапелляционно заявила она. — Прикажите своим… солдатам пропустить грузовик.

— А что за спешность? — Лопес говорил спокойно: не хватало еще с юными девчонками воевать.

— Я должна отвезти рыбу в Текесси. — В голосе ее прорезалось раздражение. — Мороженую рыбу. Отдать закупщику, получить деньги, купить парусину, еду на всю деревню, ножи, топливо для дизеля, кое-что из одежды.

— Ты шофер?

— Шофер, — с вызовом ответила Летисия. — А что?

— Ничего. Просто в лесу прячется банда убийц, сеньорита шофер. И пока мы их не поймаем или не убедимся, что они ушли из этих мест, я не имею права выпускать кого-либо за территорию поселка. Придется немного подождать.

— Я подожду. Но рыба ждать не может! — Она притопнула ножкой, обутой в коричневый казак. — Из-за дождя рыба и так пролежала под открытым небом почти сутки, сеньор сержант! А сейчас солнце! Закупщик тухлятину брать не будет, он вообще откажется иметь с нами дело, если я в срок не привезу товар, и мы на весь сезон дождей останемся без еды и топлива!!!

На пороге без стука возник капрал Ринальдо.

— Сеньор сержант, по вашему распоряжению…

Лопес жестом заставил его замолчать и спросил:

— Обстановка?

— Стабильная.

— Ясно. — На миг Лопес испытал облегчение. Уже день, а о русских ни слуху ни духу. Значит, хвала Святой Матери, отправились другой дорогой. — Организуйте на всякий случай патрулирование вокруг деревни, капрал. Отрядите одного… нет, двоих, пусть поодиночке пройдутся по окрестностям, посмотрят, нет ли следов пребывания чужих.

— Уже, сеньор сержант, — позволил себе улыбнуться Ринальдо. — В дозор отправлены рядовые Вальдера-ма и Гранадос.

— Молодец, капрал. И… прикажите солдатам без дела наружу не высовываться — мало ли…

— Будет исполнено, сеньор сержант.

— Идите.

Четко повернувшись, капрал покинул временную штаб-квартиру охотников. Лопес повернулся к Летисии:

— Так что там у вас, сеньорита шофер?

— Рыба, сеньор сержант. Я должна отвезти рыбу.

Лопес развел руками:

— Увы. В настоящий момент ничем не могу помочь. Перенесите рыбу обратно в морозильник. Пару дней подождет, ничего с ней не случится.

— Но…

— Вам не ясно, сеньорита? — Лопес добавил в голос изрядную порцию металла.

Летисия обожгла сержанта яростным взглядом черных глаз, повернулась и вышла. Громко хлопнув дверью.

Не в правилах Лопеса было портить отношения с гражданским населением, но тут уж ничего не поделаешь. Одну девчонку отпускать было нельзя — грузовик уж слишком лакомый кусок, и с ней никого не отправишь — каждый человек на счету.

«О древние боги моего несчастного народа, — вознес в этот момент мысленную молитву Эустакио Розовый Лист, — не отворачивайтесь от нас, помогите изгнать чужеземцев с наших земель, смойте их, как грязь с тела вернувшегося охотника…»

Со стороны леса послышался нарастающий гул, сопровождаемый негромким шорохом, а потом донесся и далекий, протяжный, стремительно приближающийся вопль, напоминающий боевой клич индейцев: «У-у-у-у-й-о-о-о-о!!!»

Лапая на ходу кобуру, чувствуя, как тело мгновенно покрылось липким потом, Лопес выскочил наружу, под палящее солнце. «Началось», — с бессильной тоской понял он.

Рядовой Вальдерама честно исполнял приказ. Он честно двигался вдоль берега, в тридцати метрах от деревни, честно смотрел по сторонам и не находил никаких признаков неприятеля. Не высохшая после ливня трава не примята, следов в грязи нет, лужи как лужи, деревья как деревья… Надо бы подняться повыше — не станет же враг проходить так близко от деревни.

Он поднял голову как раз в тот момент, когда человек на вершине холма заметил его в бинокль и что-то заверещал на незнакомом языке. Сердце рядового застрекотало с такой скоростью, что у него зашумело в ушах. Срывая с плеча автомат, Вальдерама еще успел подумать: зловещий незнакомец специально измазал себя грязью, чтобы быть незаметным на фоне склона, а потом Вальдерама понял: это отнюдь не в ушах у него шумит, а потом два молодых деревца гевеи перед ним вдруг согнулись до земли, и на рядового Вальдераму прыгнуло бесформенное чудовище, шипя и булькая, как сотня разъяренных змей, схватило холодными щупальцами, закружило и поволокло в бездну.

— Берегись!!! — закричала Люба.

Татьяна взвизгнула, уронила лопатку, Борисыч, точно получив пинка, сиганул с плотины вперед и в сторону, удачно упал на бок, перекатился через плечо.

О конспирации уже никто не думал.

Вылетевшим под напором воды камнем Алексея едва не сбило с ног. Он успел отпрыгнуть, а брызжущая струя, плотная, как резиновый жгут, вдарила отвернувшемуся Мише между лопаток, опрокинула, потащила…

— Мишка, куда?! — заорал Леха. И быстро обернулся к остальным: — Оружие берегите!

— Миша! — это уже Таня.

А над ними соляным столбом застыл Вова.

— Прыгай, Вовка! — скомандовала Люба. — Плотина рушится!

— Что рушится? — не расслышал тот.

— Вниз, быстро! Не успеем! — Борисыч подхватил с земли автомат и сделал шаг вниз по склону…

Этот шаг его и спас. Потому что аккурат за спиной старика обвалился кусок подмокшего грунта, и вот уже не жалкая струйка, а целый поток, смесь воды, грязи, песка и камушков, как из брандспойта, распорол воздух. Борисыч только чудом избежал участи Мишки, пенный хлыст задел его краешком, окатив с головы до ног. Хлестало, как в пробоину подводной лодки.

Мишка же, отплевываясь и мотая головой, изо всех сил цеплялся за ствол мокрого деревца, мотыляющегося из стороны в сторону. То и дело волны полностью скрывали его из виду. Наверное, выплывая на поверхность, он орал, но в грохоте падающей воды слышно его не было.

— Эй, плотина рушится! — воплем предупредил Владимир, стоя в лодке в полный рост.

Старания беглецов не пропали даром: почти весь освобожденный от кольев и веревок-лиан участок плотины быстро превращался в одну огромную дыру, куда стремительно вытекало озеро; но озеру этого казалось мало — оно решило расширить себе проход. Вся плотина неторопливо, как в замедленном показе, вдруг выгнулась дугой, затрещали сваи, засвистели в воздухе лопающиеся веревки…

— Мама! — раздалось сверху, и плотина с громом будто взорвалась изнутри.

Во все стороны полетели бревна, камни, куски дерна — и многотонная масса воды грянула оземь, сметая все на своем пути, сгибая молодые деревца, ломая и выкорчевывая старые, увлекая за собой кубометры земли, килограммы ила, десятки зазевавшихся рыб… и — победоносно, как трофей, — одну бледно-зеленого цвета лодку.

— Вовка! — не своим голосом закричала Люба.

— У, ё!!! — в ужасе вторил ей «ботаник», с приличной скоростью уносясь на гребне волны в сторону деревни.

Осевшая на рушащейся плотине лодка швырнула его на колени, и теперь он летел, вцепившись руками в леера по обеим бортам, орал благим матом, но скоростной спуск остановить не мог. Струи мокрыми полотенцами наотмашь хлестали его по лицу. Оставшиеся наверху люди, пребывая в ступоре от случившегося, несколько секунд молча наблюдали, как лодка, будто преодолевая пороги на горной реке, лавирует между затопляемыми деревьями, иногда почти встает вертикально на борт, то скрывается под волнами, то снова выныривает, кружит каруселью — а потом исчезает за водяной пылью…

Потом оцепенение прошло. Люба рванулась было за исчезнувшим в пучине соотечественником, но Алексей железной хваткой удержал ее за талию:

— Дура! Куда?! Размажет, и костей не соберешь!!!

— Мы не можем его бросить! Пусти, скотина!..

— Вниз, вниз! — надрывался Борисыч, чуть ли не прикладом подталкивая спутников к склону. — Там мы его перехватим! Живее, в кольцо, вашу мать!..

— Мишка! Мишенька! — сжимала Татьяна мокрые кулачки.

Набрав силу и мощь, поток немного изменил направление, и Мишка, помятый, разевающий, как рыба на берегу, рот, неожиданно оказался на относительно сухом пятачке и теперь на карачках бодро взбирался к своим, то и дело оскальзываясь и падая.

— План остается в силе! — орал Леха. — Борисыч, за мной, к берегу!

— Поздно! Смотрите! — Татьяна указала на деревню.

В деревне начался переполох, забегали, засуетились люди — среди них, черт подери, несколько в форме и с оружием! — из-под тента медленно выполз грузовой «мерседес».

Но не на панику хотела обратить внимание Таня.

Падая на землю, мутный поток превращался в полноводную бурную реку, которая с ревом пробивала себе русло сквозь редколесье — но вовсе не то русло, которое наметили ей русские диверсанты. Сейчас они находились с правой стороны от пробоины, если стоять спиной к предательскому озеру, и река тоже постепенно забирала вправо, отрезая им путь и к деревне, и к рыбацким лодкам. Более того, река явно стремилась в первую очередь перекрыть дорогу — единственную дорогу, ведущую из селения к цивилизации, а уж потом вплотную заняться деревней и ее обитателями. Судя по всему, водитель грузовика это тоже понимал, потому что даже сквозь грохот водопада прорвался надрывный вопль клаксона, и «мерседес» наддал, стремясь опередить подступающее наводнение. В разные стороны брызнули от него человеческие фигурки.

— Это не военный грузовик! — вдруг узнал Алексей, щурясь от брызг. — Это тот, с ящиками, деревенский!

— И что?! — Рубашка Борисыча насквозь пропиталась влагой, мокрая челка упала на глаза.

— Перехватить! И по дороге! Подальше! Бандиты не прорвутся через реку, не успеют! А там посмотрим!

— А в море? — не врубился старик.

— А Володька?! — не могла угомониться Люба.

— Мишка, сволочь, я ж тут чуть с ума не сошла!.. — закричала вдруг Таня.

— Леха!.. Сука!.. Говорил же, что угандошу!.. Если твой план!.. — Это уже присоединился к ним Михаил, мокрый насквозь, задыхающийся, с безумными глазами, в порванной на груди майке с зайчиком, с занесенным для удара по Лешиному носу кулаком.

— Да погоди ты… — перехватил его руку Борисыч, и тут Люба заверещала:

— Все назад!!!

Пласт почвы, на котором они стояли, вдруг качнулся, подмытый бешеным течением, и поехал. Люди отскочили в сторону. Напор воды и не думал утихать, озеро оказалось объемистым, и из пробоины в плотине лупило по-прежнему, с силой и неистовством Ниагары.

Участок грунта, где только что находились беглецы, сдвинулся с места, развернулся… потом развалился надвое и быстро умчался следом за Вовой.

— А ботаник где?! — только сейчас заметил отсутствие еще одного члена команды Миша. — И доллары мои?!!

Пакет с долларами мирно лежал в сторонке от вырвавшейся наружу стихии. Михаил схватил его и прижал к животу, как грелку.

— Вниз, живо! Успеем к грузовику! — Леша с автоматом наперевес первым рванул вниз по склону.

— А Вовка?! — страшно закричала Любовь, тем не менее бросаясь за морячком. — Вы его бросите?!

— Я за Вовкой! — на бегу крикнул Алексей. — А вы грузовик задержите!

И они побежали.

— Танька, не отставай! Так что с ботаником, а?..

Река добралась до дороги метрах в ста от деревни и ненадолго притормозила, собираясь форсировать сточную канаву вдоль обочины. Разогнавшийся грузовик находился уже метрах в пятидесяти от точки встречи воды и дорожного покрытия. Кто-то из людей в форме стрелял по нему — видно было, как из борта откалываются щепки, но «мерс» останавливаться и не думал.

Половину пути они проделали на задницах по сырой земле, половину кубарем, больно ударяясь коленями и локтями, но добрались до дороги без вывихов и переломов. Лешка резко снял автомат с предохранителя и с последним напутствием: «Грузовик, остановите грузовик!» — метнулся влево, туда, где начиналось половодье и где на высоком, чудом уцелевшем деревце висела, напоровшись днищем, сдувшаяся лодка бледно-зеленого цвета. Как траурно приспущенный флаг…

— Я с тобой! — рванулась вслед за любимым рыжеволосая, но Миша перехватил ее:

— Охренела?! Подстрелят! Давай в канаву!

Они укрылись в стоке на обочине, пригнулись. Воды здесь было по колено, и она все прибывала.

Да, река уже разливалась по дороге. И грузовик вылетел на нее метрах в тридцати от группы захвата. Шваркнули из-под колес брызги, «мерс» немного занесло, повело боком. Но водила, судя по всему, попался грамотный, управление не потерял, выровнял машину и понесся навстречу засевшей в канаве четверке иностранцев.

— На-ка автомат, — неожиданно протянул Борисыч оружие Михаилу. — У тебя видок того… попредставительней будет. Что делать, знаешь?

— Батя, — нехорошо оскалился Михаил, — это не для протокола, но я в начале девяностых на Выборгском шоссе…

— Ну, тогда не лопухнись, — перебил старик. — Давай, пора.

— А если в машине бандиты?! — охнула Таня.

— Бандиты по своим стрелять не будут, — не очень уверенно ответила Люба.

— Понял, — азартно шепнул Миша и принял автомат. — А ты баксы схорони, пригодятся…

Он выбрался на дорогу. Встал посередине, широко расставив ноги. Рисуясь, поднял оружие стволом вверх, дал короткую очередь в воздух. Подступающая вода лизала его сандалеты.

Грузовик ответил оглушительным сигналом клаксона, но не остановился. Не сошел с места и Миша. Набычившись и напрягши мышцы, рельефно вздувшие футболку, он упер приклад в плечо и направил ствол на кабину. Грузовик вильнул туда-сюда, еще раз предупреждающе просигналил, но Михаил стоял насмерть… И водитель не выдержал. Вдарил по тормозам. Колодки завизжали, как резаные свиньи, машину опять повело в сторону на залитом водой грунте, и она замерла в пяти шагах от Михаила.

С той стороны, где исчез Алексей, донеслось несколько отрывочных выстрелов.

Дальнейшее происходило как в учебном фильме по захвату заложников. Не успел «мерседес» остановиться, как на обочину чертиком из табакерки выскочил старик Борисыч, рванул на себя дверцу со стороны водителя. Мишка одним прыжком оказался возле кузова, танцующей походкой обошел его по кругу, не опуская автомат, готовый превратить в решето любого, кто зашхерился между ящиков.

Никого. И на том спасибо.

— Таня, живо сюда! — донесся до него окрик Борисыча, и Миша поспешил к кабине, шлепая по растекающейся реке как по мелководью, держа оружие наготове.

Он готов был увидеть за рулем кого угодно — бандита, негра, крестьянина, рыбака, — только не смазливую ляльку того возраста, в котором уже вовсю играет кровь, но паспорта еще не полагается. Лялька сидела неподвижно, положив руки на «баранку», и смотрела на Борисыча со смесью страха, гнева и презрения. Миша покумекал чуток и автомат опустил.

— Таня, быстро, переводи, — скомандовал старик подбежавшей вместе с Любой переводчице: — Нам нужен этот автомобиль. Мы берем его в аренду.

Татьяна торопливо перевела. Девчушка, подумав секунду, что-то спросила.

— Она говорит — это за вами гонятся солдаты? У нее в машине рыба, нужно отвезти ее в город.

— Да, это за нами гонятся, — честно склонил голову Борисыч. — И рыбку отвезем куда надо — слово потомственного налетчика. Так что скоренько освобождайте транспортное средство…

Девушка часто закивала и полезла прочь из кабины. Борисыч помог ей спуститься на землю и гаркнул:

— Миша, за руль! Грузовик водить умеешь? Барышни, в кабину!

Люба сделала шаг назад:

— А Леша?! А Вовик?

— Да никуда они не денутся, мать твою! Вернутся! Марш в кабину!

И тут местная жительница разразилась длинной тирадой, говорила она все то время, пока беглецы размещались согласно распоряжению ветерана.

— Бандиты убьют ее, когда узнают, что она отдала грузовик, — скороговоркой перевела Татьяна, сидя рядом с патроном. — Просит взять ее с собой. Потому что если мы против этих нехороших… такого слова я не знаю… то, значит, она с нами. Ее зовут Летисия.

Борисыч негромко выругался, ударил кулаком по капоту. Миша сунул автомат под сиденье, врубил первую передачу, поиграл сцеплением, приноравливаясь к незнакомой тачке.

— Вон они! — радостно закричала Любка, чуть ли не по пояс высовываясь из окошка. И действительно, увязая в топкой почве, со стороны деревни к ним быстро приближался Леша с телом на плече и автоматом в свободной руке. — Мишка, сдай назад!

— Ладно, — решился Борисыч, — одним больше, одним меньше. Нехай в кузов лезет селянка, только быстрее. Миха, как у тебя?

— Ништяк, — сквозь зубы ответил тот. — А ты баксы не посеял?

Вместо ответа старик кинул мешок с грязными носками и мокрыми долларами Мишке под ноги.

Любка распахнула дверцу, спрыгнула в воду и побежала навстречу Леше, тащившему Вовку на плече, крикнула издалека еще:

— Живы?

— А что химику сделается… — прохрипел в ответ Алексей. — Везучий, козлик, ни царапины, ни синяка. Головой вот долбанулся об ствол, малость отключился…

— А я что, я о’кей, — булькнул Вова из-за Лешиного плеча. — Я не хотел…

— Хоть сейчас рот закрой, а?!

— А что за выстрелы были?

— Да так… стреляли…

Люба и подоспевший Борисыч помогли ему перевалить тело «ботаника» через задний борт — селянка тянула Вовика из кузова, помогли залезть самому. Следом полез Борисыч. Лешка положил два автомата — свой и новенький, наверняка трофейный — поперек тела слабо стонущего Вовы, рухнул спиной на ящики и раскинул руки.

— Кранты, — прошептал он. — Меня не кантовать…

Потом вдруг приподнялся и обалдело посмотрел на юную незнакомку.

— Ну ни хрена себе, — прошептал он. — Это что еще за прелестное дитя?

Уяснив, что вопрос относится к ней, Летисия непонимающе и чуть смущенно улыбнулась. Поправила черную гриву волос.

— Брежу… — Лешка вновь откинулся на ящики. — У меня глюки…

— Она нам помогает, — кратко объяснил Борисыч, — местная. После, Лешенька, все после… — По ящикам он добрался до кабины, похлопал по крыше: — Давай, родимый, жми!

Мотор взревел, из-под ведущих задних колес полетели ошметки грязи… грузовик с места не сдвинулся.

Миша выматерился, попробовал еще раз — колеса, до половины скрытые наступающей водой, пробуксовывали. Дорогу развезло.

Издалека, со стороны деревни, послышался шум другого двигателя: латиносы наконец загрузились в свой «мерседес» и теперь…

— Мишка! — заорал Борисыч и схватил Лешин автомат. — У нас гости! Скорее!

— Толкануть надо! — рявкнул в ответ водитель, продолжая гонять мотор на различных режимах, чтобы выбраться из западни. — Увязли, бляха-муха! Лешка, Вовка, подсобите!..

А рокот второго мотора все ближе, все явственнее…

Алексей начал подниматься, Борисыч уже перекидывал ногу через борт, даже Вова заставил свое тело принять сидячее положение…

И тут, неожиданно для всех, даже для самого Михаила, колеса нашли сцепку с раскисшим грунтом, рванули машину вперед, и, поднимая фонтаны воды, «мерседес», груженный мороженой рыбой и иностранными подданными, бодро помчался прочь от океана, деревни и стремительно мелеющего озера.

Влиятельное Лицо находилось сейчас прямо перед Астремадурасом Поргосом, вторым человеком в двадцать седьмом полицейском участке города Ла-Пальма. Тот, которого раньше Астремадурас видел только на страницах газет, тот, в чьем доме не надеялся побывать. И даже в самых смелых фантазиях второй человек двадцать седьмого полицейского участка не мог представить, что будет сидеть в шезлонге возле бассейна Влиятельного Лица, пить холодное пиво, принесенное служанкой, и обсуждать с ним его, Влиятельного Лица, проблемы. «В доме, наверное, в каждой комнате по кондиционеру, — с тоской подумал полицейский, — и в бассейн он может прыгнуть всякий раз, когда пожелает, и плескаться, сколько захочет, не боясь посторонних глаз. А телевизор у него, не иначе, во всю стену, из серии „домашний кинотеатр“. С таким размахом можно будет зажить, сделавшись не меньше первого зама начальника полиции Ла-Пальма. Или разве самим начальником».

От невольного вздоха Астремадураса шезлонг под ним закачался и затрещал.

— Обрати внимание, уважаемый Астремадурас, на этот плод. — Влиятельное Лицо протянуло руку, поставило бокал с пивом на кафешантанный столик и взяло из вазочки с фруктами киви. — Он сочен, привлекателен, свеж, мы его хотим. Но, смотри, что я делаю…

Тонкие, как у подростка, пальцы сжали фрукт, брызнул сок, капнул на белую сорочку. Пальцы сдавили киви еще сильнее, сок потек из ладони на плиты, которыми была выложена территория вокруг бассейна. Мякоть превратилась в бесформенную зелено-коричневую кашицу. Влиятельное Лицо выбросило останки плода на идеально подстриженный газон, начинающийся неподалеку.

— Так и мы, — сказало Лицо, вытирая испачканную руку о белые брюки с острыми «стрелками». — Сегодня сочны и востребованны, а завтра — съедены или выброшены на свалку. Запомни это.

Астремадурас подумал, насколько же прав его собеседник!

— Пора нам собирать хворост в корзину. — И Влиятельное Лицо многозначительно подмигнуло полицейскому: — Рассказывай, Астремадурас, обо всем.

Волнуясь, второй человек двадцать седьмого участка достал из нагрудного кармана белой форменной рубашки блокнот. Открыл его на странице, заложенной игральной картой (джокер, один из пяти джокеров, изъятых вчера при обыске шулера Мануэля). И чтобы не путаться, сверяясь с записями, он без утайки, забыв о глупом слове «служебная тайна», рассказал Лицу все, что удалось раскопать по странному делу исчезнувшего катера.

Катер «Виктория» никто больше не видел с тех пор, как тот отошел от шестого причала со странными пассажирами на борту и с Энрике на капитанском мостике. Не видели ни владельцы яхт, катеров и рыбацких лодок, ни пограничники. Не повстречали за эти дни в океанских волнах обломков, спасательных кругов и тому подобных предметов. Но из разговоров в порту выяснилось, что Энрике жаловался на гирокомпас. Гирокомпас на его катере барахлил, а на новый не хватало денег.

Обыск, о, пардон, осмотр вещей русских, проживавших в гостинице, ничего не дал. Кроме разве…

Но здесь Астремадурас немного отвлекся от записей блокнота, чтобы лично высказать благодарность за содействие. Без просьбы такого уважаемого человека, просьбы, заставившей начальника полиции приложить все силы, чтобы уговорить сеньора управляющего допустить детективов к вещам в номерах постояльцев «Эль Греко» и дать возможность покопаться… Влиятельное Лицо отбросило благодарность небрежным движением пальцев навстречу словам: дескать, чего уж там, какие пустяки.

Полицейский вернулся к рассказу. Осмотр ничего не дал.

— Это у меня озаглавлено как официальное расследование. — Астремадурас потряс блокнотом, казавшимся в его руках мышонком в лапах тигра, затем убрал его в карман. — Есть еще неофициальная часть. И если сеньор позволит…

Сеньор позволил, нетерпеливо вздернув узкий подбородок.

— Пограничник Густаво Сикейрос — двоюродный брат детектива Кастилио по матери. Он несет службу на панамо-колумбийской границе. Кастилио связался с ним вчера по телефону. И тот ничего не смог ему сказать. Но пообещал позвонить, как только что-то выяснит. И позвонил сегодня утром. А до этого Густаво Сикейрос переговорил с мужем своей подруги, колумбийским пограничником Армандо Фернандесом. Они, пограничники, тесно общаются друг с другом, часто бывают друг у друга в гостях.

Астремадурас не заглядывал в блокнотные записи, называл имена и факты по памяти. Он выучил их, чтобы произвести благоприятное впечатление на человека, что сидел сейчас перед ним.

— Армандо рассказал, что с некоторого времени происходит нечто непонятное на прибрежной территории, за которую отвечает их застава. В районе, где расположена база одного из военизированных формирований… Ну, тех, что полно в этой неуправляемой Колумбии. Формирование, подчиняющееся лично дону Эскобаре де ла Квантьос эс Муарде, более известному как Падре, предводителю Медельинского Картеля…

Астремадурас покосился на Лицо — как оно отреагирует на имя другого не менее Влиятельного Лица. Первое Влиятельное Лицо не дрогнуло, лишь не стало утаивать своего нетерпения:

— Так что же происходит?

— Три дня назад, к примеру, — вздохнул Астремадурас, — из городка Текесси на заставу прибыла группа вооруженных лиц, снабженная всеми необходимыми бумагами и распоряжениями, заверенными на самом верху, — необходимыми для того, чтобы командир заставы, с бумагами ознакомившись, приказал всему личному составу оказывать группе любое содействие. Любое. Тогда предводитель группы распорядился предоставить в их распоряжение пограничный катер, и они до ночи патрулировали вдоль прибрежной зоны… Причем у Фернандеса сложилось стойкое впечатление, будто они ищут кого-то, кто прячется на береговой полосе… Так никого и не найдя, группа на рассвете отбыла обратно в Текесси. — Астремадурас прочистил горло. — Утром Армандо Фернандес по просьбе двоюродного брата детектива Кастилио позвонил знакомому полицейскому из Текесси, молочному брату своей жены. И услышал он от полицейского вот что. Их, полицию, предупредили — в городе могут объявиться иностранцы. Скорее всего, целая группа. Необходимо принять меры к их задержанию. Как, впрочем, следует задерживать до выяснения всех подозрительных незнакомцев… Полагаю, что все эти события имеют некоторое отношение…

— Уважаемый Астремадурас, — мягко перебило Влиятельное Лицо, — я хочу сказать вам, как своему другу… ведь я могу считать вас своим другом?

Полицейский сказал: «Да, конечно», — смущенный и одновременно польщенный вопросом. Хотя понимал, что это не более чем фигура речи, настоящими друзьями им не быть никогда. Но можно ведь оказывать взаимные услуги. И того довольно.

— Хочу признаться, что сложилась крайне неприятная ситуация. Этот контракт, который мы должны были еще пять дней назад заключить с русским сеньором по имени Мигуил Сукнов, уже подписали в столице серьезные люди. И я обманываю их ожидания. А это очень влиятельные, очень важные люди. С другой стороны, я гарантировал нашим русским партнерам, что все пройдет самым наилучшим образом. Их я, получается, тоже подвожу. Крайне неприятная ситуация… Мне даже нечего им ответить на вопросы: «что случилось?», «как так могло получиться?», «почему?», «кто берет на себя ответственность?». Если я не могу ответить, я показываю некомпетентность, показываю, что не владею ситуацией. Для человека, занимающего мое положение… вы же понимаете, Астремадурас… нет ничего хуже.

(О, как захотелось полицейскому из двадцать седьмого участка оказать неоценимую услугу этому несчастному Влиятельному Лицу, самому, в одиночку, вывести его из затруднительного положения и — о Господи, помоги мне! — в награду обзавестись высокопоставленным покровителем. Ведь как трудно пробивать дорогу наверх без протянутой сверху руки.)

— Я бы хотел, чтобы вы довели дело до конца, Астремадурас. Поезжайте в Текесси, с начальником двадцать седьмого участка я договорюсь о вашей отлучке. К сожалению, — Влиятельное Лицо нахмурило лоб, — у нас нет выхода на истинных хозяев территории, где расположен Текесси. Тем более… — Сеньор сделал паузу, о чем-то задумавшись, а Астремадурас задержал дыхание, чтобы, не дай Боже, не вспугнуть мысль сеньора. — Тем более что мне не хотелось бы афишировать среди определенных лиц в Колумбии свой интерес к этой истории. И, — Влиятельное Лицо со значением подняло вверх указательный палец, — интерес тех, кто за мной стоит. Но у нас есть официальные каналы. Я свяжусь с моими колумбийскими друзьями, они помогут. Вам окажет поддержку мэр Текесси и его люди. В первую очередь начальник полиции Текесси. От вас потребуются сущие пустяки: отыскать пропавшего сеньора Мигуила в этом Текесси и подписать у него документы, которыми я вас, разумеется, снабжу. О, никакого криминала, вы можете ознакомиться с этими бумагами в любое время. Это всего лишь договор о поставке кое-каких продуктов питания из Колумбии в Россию… Впрочем, мы обговорим детали, если вы дадите свое согласие немедленно — медлить нельзя, вы же понимаете, — отправиться в Колумбию. Вы согласны?

Астремадурасу захотелось не просто закричать: «Да! Конечно же! Как вы можете спрашивать об этом!» — но и каким-нибудь действием подтвердить свое «да!». Например, взяв пластмассовый столик двумя пальцами за край, поднять его и удерживать на вытянутой руке.

Но Астремадурас не дал вырваться из стойла безумным коням безрассудных выходок, он просто ответил:

— Я согласен, сеньор… — Секунду подумал и несмело спросил: — Но что мне делать, если означенного сеньора в Текесси не окажется?..

Влиятельное Лицо некоторое время молчало. Потом равнодушно произнесло:

— Друг мой, мне бы не хотелось думать о подобном варианте.

Аккорд двенадцатый

Эх, путь-дорожка фронтовая…

С непроницаемым выражением лица генерал-майор Ермакин прикурил от спички «Приму», спичку бросил в безвкусно толстостенную хрустальную пепельницу и положил ладони на стол, по обе стороны от ксерокопии последней сводки по операции. Склонил голову набок, чтобы дым не ел глаза, и вполне благожелательно произнес:

— Нуте-с, прошу высказываться.

Четверо мужчин, расположившихся вдоль длинной части Т-образного стола, сумрачно молчали. Добродушное настроение начальника было обманчивым и являлось предвестником бури, во время которой, разразись таковая, наверняка полетят погоны и головы. Все четверо были одеты в почти одинаковые серые гражданские костюмы, незначительно различающиеся лишь деталями покроя и оттенком; перед каждым лежала точно такая же копия сводки, ознакомление с которой только что закончил Ермакин.

— Так я жду, товарищи офицеры. Какие имеются соображения на сей счет?

Сам Ермакин восседал на месте председательствующего — за перекладиной буквы «Т», посередине, на равном расстоянии от ее краев. Поверхность тяжелого дубового стола была девственно чиста, если не считать пяти тонких, в три страницы, копий сводки перед собравшимися да кожаной папки под локтем человека, сидящего справа от Ермакина; отсутствовали даже привычные бутылочки с «Байкалом» и стаканы на белой салфетке в центре. Что тоже оптимизма не внушало.

Тягостное молчание легким покашливанием нарушил сидящий по левую руку Ермакина худощавый брюнет в очках тонкой оправы.

— По моему мнению, товарищ генерал-майор, — негромко, но твердо сказал он, глядя поверх голов сидящих напротив, — ничего непоправимого пока не случилось. Если агент в контрольный срок не вышел на связь, это еще не означает, что операция провалена. Я считаю, что необходимо спокойно дождаться более точных сведений. А поспешными действиями мы можем лишь усугубить положение…

— Иными словами, вы предлагаете сидеть и ждать у моря погоды, — ехидно заметил Ермакин.

— Я предлагаю не пороть горячку и не совершать необдуманных поступков, — сухо поправил брюнет.

— Полковник Сераев выразился не совсем точно, — вступил в разговор сидящий по диагонали от него человек с мышиного цвета волосами, непослушной челкой спадающими на лоб. — Агент не просто не доложился в установленный срок — он также не воспользовался ни страховочным, ни даже экстренным каналом связи в течение трех суток. А это, согласитесь, заставляет предполагать самое худшее. Провал. Особенно если учесть, что агент пропал меньше чем за сутки до установленного момента изъятия.

— Я могу назвать десяток ситуаций, при которых агент просто физически не в состоянии выйти на связь, — возразил полковник Сераев. — И тем не менее ничего непоправимого не происходит. Не забудем к тому же, что за сутки до установленного момента изъятия персона «А» еще не была в поле нашего зрения. Так что для особого беспокойства, считаю, оснований нет.

— Только не в этой ситуации, когда на карту поставлено все, — парировал его оппонент.

— Не надо патетики, товарищ Патренок, — слегка поморщился Ермакин.

— Виноват, товарищ генерал-майор, — наклонил голову офицер с мышиного цвета волосами. — Но согласитесь, что от исхода операции «Садко» может напрямую зависеть наше положение на международной арене. Я уж не говорю о тех деньгах, которые… ну да вы и сами прекрасно знаете, какие это суммы. Поэтому я считаю, что лучше перестраховаться, чем провалить операцию…

— И послать в Колумбию дивизию «морских ежей», чтобы отыскать и вытащить агента «Неваляшку» и его «персону»? — поинтересовался полковник Сераев. — Попахивает вооруженным конфликтом.

Генерал Патренок, раздраженно передернув плечами, промолчал. Ни для кого из собравшихся не было секретом, что полковник и генерал, мягко говоря, симпатии друг к другу не испытывали — по званию Патренок был выше Сераева, но по должности в отделе «Ц» стоял ниже. И подсознательно с этим смириться не мог. Ермакин знал о разладе между подчиненными, однако не предпринимал никаких шагов, чтобы сгладить положение. Напротив, он всегда считал, что конкуренция только улучшает работу.

— Разрешите мне, — погасил назревающую перепалку человек, сидящий справа от Ермакина, — с резко очерченными чертами лица и копной некогда иссиня-черных, а теперь изрядно поседевших волос, что называется — «соль с перцем». — Я тут получил кое-какую информацию… За десять минут до совещания… поэтому не успел ознакомить с ней присутствующих: связь с Панамой, сами понимаете, — косой взгляд в сторону Сераева, — оставляет желать много лучшего… Прошу извинить. — Он открыл свою папочку. — Как всем нам известно, агент «Неваляшка» пропал в период между одиннадцатью и двадцатью тремя часами — то есть в период времени между его последним докладом и следующим, нами так и не полученным. Я дал задание нашему человеку в Ла-Пальма навести справки: не происходило ли каких-нибудь малопонятных событий в городе в указанный период — событий, могущих пролить для нас свет на исчезновение «Неваляшки».

— Вряд ли, товарищ Никитин, агенты уровня «Неваляшки» позволят себе роскошь поднимать шумиху в чужом городе, — вставил Сераев.

— И тем не менее, — бесстрастно продолжал генерал Никитин, вынимая из папки несколько листочков. — Кое-что мне удалось узнать. Но не уверен, что моя информация поможет разобраться в ситуации. Скорее, наоборот — еще больше ее запутает.

— Это как так? — поднял кустистые брови Ермакин.

— В общем, во второй половине упомянутого дня в полицейский участок Ла-Пальма обратилась группа гражданских лиц — с заявлением о пропаже родственника. Родственник этот, некий Энрике Хуарес, на собственном дизельном катере прошлым вечером отправился в море и с тех пор не вернулся. Родственники беспокоятся, подозревают теракт.

— А «Неваляшка» здесь при чем? — не понял Патренок.

— А при том, что Хуарес и его катер был нанят некоей группой людей — якобы для вечерней увеселительной прогулки вдоль побережья Панамы. Наниматели расплатились с ним более чем щедро, наличными североамериканскими долларами, все пребывали в различной степени алкогольного опьянения и, что главное, говорили на иностранном языке — арабском, как утверждает жена пропавшего. С чего жена, кстати, и решила, что ее мужа похитили ближневосточные террористы.

— А вы что решили? — Ермакин наклонился вперед, почти лег грудью на стол.

— Товарищ генерал-майор, — бесстрастно доложил Никитин, — все шестеро пассажиров катера, среди которых находились, судя по приметам, агент «Неваляшка» и наша персона, были людьми сугубо гражданскими, белыми и разговаривали по-русски.

В кабинете повисла напряженная тишина.

— Так, — выдохнул наконец Ермакин. И быстро спросил: — Откуда информация?

— Мой человек говорил с управляющим отеля «Эль Греко» и хозяином шестого причала, возле которого швартовался катер Хуареса.

— «Эль Греко»… — прошептал Ермакин. — Это же тот самый, где… — Он тряхнул головой. — Кто эти русские?

— Выясняем, Григорий Салтанович. Под вопросом-то всего двое — «Неваляшка», персона «А» и парочка уже нам знакомых не в счет, а вот остальные… В общем, выясняем. Через ОВИРы, через паспортный контроль в московских аэропортах.

— А где уверенность, что эти двое неизвестных отправились в Панаму именно из Москвы? И именно самолетом? — негромким ленивым баритоном подал голос пятый из присутствующих — долговязый субъект с большими залысинами над бугристым лбом. — Извините, товарищ Никитин, но вы всего лишь представитель аналитической группы при этой операции, любая неточная информация может в корне…

— Никакой уверенности у меня нет, товарищ подполковник, — сухо перебил Никитин, и его щеки покраснели. — Поэтому я подключил коллег из других крупных городов России. Мало вероятно, конечно, но… — Он замялся.

— Да уж, — шумно перевел дух Сераев и бросил ручку на стол, — при КГБ такого бардака в стране не было…

Ермакин его реплику игнорировал:

— А этот управляющий отелем, он не может быть…

— Нет, — опять перебил Никитин. — Все служащие «Эль Греко» загодя были нами досконально проверены — на предмет возможных неприятностей. Ни с одной спецслужбой, панамской или иной, он не сотрудничает.

— Не понимаю. — Ермакин яростно раздавил окурок в пепельнице. — Не складывается что-то. Ну вот не вытанцовывается, и все! — Он грохнул широкой ладонью по столешнице. — Откуда в этой дыре такая прорва русских?!

— Или выдающих себя за русских… — тихо и столь же лениво вставил подполковник Разумков.

— Тем более! «Неваляшка» не новичок, фальшивку увидит за километр! И если это не русские, так какого дьявола надо было переться с ними на катер? Прямиком в ловушку?

— Может, это соседи подключились? — осторожно предположил Сераев.

— В Ла-Пальма никого из нашей контрразведки нет, — хмуро отрезал Ермакин. — Я проверял. Исключено.

— Это еще не все, товарищ генерал-майор, — вздохнул Никитин. — Дальше, извините, — больше. После посещения родственников Энрике Хуареса заместитель начальника двадцать седьмого полицейского участка Ла-Пальма, некто Астремадурас Поргос, вот-вот собирается посетить Колумбию. А точнее — городок Текесси… По предварительным данным, именно в связи с делом о пропавшем катере.

— Колумбию?! — хором ахнули Сераев и Патренок.

Никитин кивнул и добавил — будто заколачивал последний гвоздь в гроб операции «Садко»:

— Текесси расположен в семидесяти километрах от побережья. Точно напротив предполагаемой точки изъятия «персоны».

— Ага, ага… — Ермакин нервно вырвал из пачки новую «примину», сунул в рот… и замер, устремив в пространство невидящий взгляд. Сказал: — Родилась гипотеза, товарищи офицеры. Агент «Неваляшка», почувствовав повышенное внимание со стороны противоборствующей нам силы, увел персону «А» из-под удара, вообще из Ла-Пальма — но не абы куда, а поближе к точке изъятия. Место встречи, как говорится, изменить нельзя. Отсюда и поспешность ухода… Что скажете на это, Леонид Аркадьевич?

— У меня пока слишком мало данных для выводов, Григорий Салтанович, — ответил Никитин и закрыл папку. — Но, по крайней мере, ваше предположение не противоречит известным нам фактам… Однако лично я буду ждать дальнейшей информации.

— Не нравится мне исчезновение катера, — некстати заметил генерал Патренок. — Насколько я знаю, «Неваляшка» не любит прямые акции, предпочитает обходные, естественные, так сказать, пути решения задач. А угон катера — это, извините, ни в какие ворота для агента подобного класса…

— Всякое случается, — возразил Сераев.

— И вообще скажите спасибо, что в этом Ла-Пальма оказался агент такого уровня, — сказал Разумков. — Не понимаю, как нашу персону «А» вообще пустили за границу — да еще в почти противоположную точку земного шара…

— Просто до недавнего времени никто не придавал ей особого значения, — мягко ответил Сераев. — Вот и отпустили… Не-ет, при прежнем Комитете такого бардака не было. Низкий поклон Леониду Аркадьевичу — он первый понял, что за всем этим стоит.

— Слишком поздно понял, — горестно вздохнул Никитин.

— Еще не вечер, — успокоил его Сераев. — Отыщется наша потеряшка… Да и «Неваляшка» не пропадет.

— Давайте не отвлекаться, а? — напомнил о деле Ермакин и повернулся к Разумкову: — Что там с «Академиком Крыловым»?

— Стоит на рейде в точке ожидания, — прикрыл глаза подполковник. — Ждет сигнала, изучает океанское дно. Внимания со стороны колумбийских властей — никакого. Штатовцы пока тоже как будто не шевелятся… Не так ли? — Вопрос предназначался Никитину.

— По моим данным — нет.

— Короче. — Ермакин наконец закурил, шумно выдохнул струю едкого дыма и перевернул копию сводки чистой стороной страниц вверх. — Операция продолжается по намеченному плану: персону «А» необходимо захватить — изолировать — доставить на «Академика» — вернуть в Россию. Все. Большего от нас не требуется. Пока. Следовательно, продолжаем действовать по прежней схеме. Товарищ генерал, — он обернулся к Разумкову, — приказываю вам организовать встречу «Неваляшки» и «персоны» в городе Текесси силами отряда «Кварц» в… в две единицы. Все, совещание закончено. Вопросы, проблемы, неясности?

— Позвольте вопрос, товарищ генерал-майор, — осторожно начал Патренок. — Вы уверены, что персона «А» находится именно в Теке…

— Нет, не уверен, — оборвал Ермакин. — Но я уверен в «Неваляшке». Разумков, группу поддержки в город, обеспечить безопасную доставку «персоны» на борт «Академика Крылова». Сераев, обеспечить бесперебойную… по возможности… связь с нашей агентурой в Ла-Пальма и Боготе. Никитин, продолжить анализ ситуации, о результатах докладывать немедленно. Патренок, на вас «зеленый» коридор для наших друзей через границы на Родину… Совещание закончено. За работу.

И он размочалил в пепельнице недокуренную сигарету.

Мишка в кабине ругался с русскоязычными женщинами, мешавшими ему рулить — визжавшими на поворотах и хватавшими его за майку, прося убавить скорость. Они, видите ли, боялись свалиться в кювет — да, случалось, кюветы переходили в горный склон, по которому катиться можно очень долго. Дорога постепенно забирала в горы. Дорога — глина с закатанной в нее щебенкой — просохла после дождя (стихия, хвала местному Аллаху, угомонилась, и, похоже, надолго), лишь в глубоких выбоинах еще темнела вода, колеса неплохо сцеплялись с покрытием, но… Но женщин можно было понять. Мишка ругался и скорость не снижал.

В кузове подпрыгивали друг на друге ящики, а в них — мороженая рыба. На полиэтилене, покрывавшем ящики (толстом, грязно-белом, каким на другой широте, в другом климатическом поясе садоводы укрывают от холодов свои редиски), подскакивали русские мужчины и одна колумбийская барышня, а на мужских плечах — оружие. Все держались за борта, за выступы на кабине. Холодные ящики острыми ребрами через полиэтилен впивались в зады, натирали их и безжалостно морозили. И это бесило: вокруг жара неимоверная, а задницы мерзнут, как в России-матушке зимой…

Летисия держалась молодцом, хотя ей наверняка было до чертиков страшно. Раскинула руки вдоль борта, вцепившись в него изо всех сил. Закусив губу и сдвинув собольи брови к переносице. Сосредоточившись только на том, чтобы не сверзиться носом на ходящий ходуном пол или, в самом дрянном случае, не вывалиться наружу.

Крутой вираж чуть не выкинул Леху за борт. И если б не врезался морячок щиколоткой в железный штырь, торчащий над бортом, — повис бы по ту сторону кузова. И не факт, что удержался бы на пальцах одной руки, сжимавших занозистую доску кузова с крапинками прилипшей к ней чешуи. Вторая рука потеряла опору, толчком машины ее оторвало от доски заднего борта. Леха взвыл от дикой боли, пробившей ушибленную ногу.

До этого чуть не вылетел из кузова Вовик. И все они скользили по полиэтилену при каждой встряске, при каждом повороте — из последних, казалось, только и состояла дорога.

Когда ногу несколько отпустило, а машина понеслась по прямому участку дороги, Леха скинул с плеча автомат, взял его за ствол и принялся лупить прикладом по кабине.

— Куда гонишь! Тормози! Тише давай!

Колумбийская девушка Летисия смотрела на него со страхом и восторгом.

Лешины крики, относимые встречным ветром, не слышала даже Татьяна. Хотя она сидела по той же стороне машины, по какую находился Алексей в кузове, выставив под ветер лицо. В кабине «мерседеса» пахло рыбой и припахивало бензином. От этой ароматной смеси девушку мутило.

Может быть, Татьяна и услышала бы крики моряка, если бы пятью минутами раньше Михаил со словами: «Ты гляди какой „Отсосоник“!» — не протянул руку к приборной панели, к которой замысловатым образом проволокой и изолентой был приделан приемничек.

— Типа нашей «Звездочки», — вдруг вспомнил он застойные времена и далекое детство.

От колумбийской «Звездочки» тянулся проводок к крыше кабины.

— Конкретная антенна, — восхитился Михаил, свободной рукой нащупывая на пластиковом корпусе кнопку включения.

Кабину наполнил дикий треск, перемежающийся таинственными шорохами.

— Выруби, — поморщилась Люба, до того сидевшая в злом молчании.

Повернув какое-то колесико, Михаил наткнулся на музыкальную волну. Передавали бравурные военные марши.

— Зашибись, с музоном покатим! А ты говоришь — «выруби»…

Вот марши-то и помешали Татьяне услышать крики Алексея. Но удары по кабине не расслышать было трудновато.

— Че барабанят, че им надо? — удивился шофер.

— Чтоб ты ехал потише, — объяснила Люба. — Тебе же говорили.

— Да куда уж тише! Тащимся, как в гробу. Тьфу… Ну, ладно, раз так… Хрен с вами, поедем, как мимо гаишного поста…

Но о выстраданном решении спонсора Алексей понятия не имел и, не дождавшись реакции на свои действия, видя впереди новые повороты, примерился, взялся поудобнее и вышиб прикладом стекло. Оконце кабины, обращенное к кузову, замызганное до полной непрозрачности, разлетелось вдребезги.

Грузовик, взрыхливая грязь, остановился.

— Че надо? Че ты стекла ломаешь? — Водила распахнул дверцу, выбрался на подножку, с нее заглянул в кузов. Из кабины вместе с Мишкой вырвался марш Бранденбургского полка.

— Куда гонишь? Не дрова в кузове! — Леша сел на ящики, задрал штанину, чтоб рассмотреть место ушиба. — Медленнее давай!

— А погоня?

— Уй, мать, как болит…

Летисия перекрестилась, прошептала что-то себе под нос — не иначе, молитву — и снова вцепилась в борт.

— Ты вот что, родимый… ты все же постой минут пяток, а? — заговорил бледный, как простыня, Борисыч. — Угробишь ведь… — Выдернув рубаху из брюк, он, морщась, потирал поясницу. — Рыбу надо повыкидывать. Иначе или вывалимся, или кости переломаем.

— Девка обидится. Ловила, ловила… — Вовик меньше других в кузове казался недовольным Мишкиной ездой.

Лопес не знал о засаде на повороте. Но знал, что его командиры будут полными кабронис, если не перекроют дорогу на развилке. Распоследними сопливыми мучачосами, не видящими дальше собственного носа…

— Развилка от деревни, внаглую затопленной русскими, километрах в семи. Недалеко. Ну и? — спросил себя сержант. Быть или не быть героем?

Лопес закурил сигару — предпоследнюю в его запасах. Скоро придется травиться сигаретами подчиненных.

Русские могут дать неплохой бой, это к пастору не ходи. Тем более что они явно не простые русские. Они явно диверсанты. Затопить селение, затопить дорогу за каких-то полчаса, едва не оторваться от погони — это я вам скажу! Рядовой Вальдерама пропал без вести, рядовой Гонзалес ранен, капрал Ринальдо убит, оружие его пропало… И разве может быть простым человеком тот русский, который чуть ли не влетел в деревню на надувной лодке, завывая, как тысяча дьяволов?! Что это было? Психологическая атака? Вполне возможно: бойцы вон до сих пор в себя не придут, страх и помешал им схватить проклятого «серфингиста». Кто, ради Святой Матери Богородицы, кто, ответьте, способен на такой маневр, кроме профи?!! Хорошо хоть, что водную преграду сержант-водитель преодолел с наскока, еще минут десять — и из той гребаной деревни их вывозили бы исключительно вертолетами. А эти ступидос, его командиры, так их и эдак, играют в шпионские игры, насмотрелись джеймсов бондов, из любой ерунды делают тайну. Нельзя знать то, нельзя это… А горим мы, простые солдаты. Вот пусть Маэстро с Диего Марсиа попробует взять живьем вооруженный отряд в шесть боевых единиц, из которых несколько человек явно имеют спецподготовку и умно командуют остальными. Почему нельзя было сказать определенно, кто им нужен?!

Лопес сплюнул в окно желтой слюной. Приказ надо выполнять, это закон… но выполнять можно по-разному.

— Как думаешь, далеко они? — повернулся он к шоферу.

— Судя по тому, как пыль осела, километр между нами, — ответил шофер.

— Где ты пыль увидел?

Шофер щербато улыбнулся, его лицо стало похоже на печеное яблоко:

— Двадцать лет кручу руль по этим дорогам.

— Помнишь, конечно, где поворот на город?

— А то.

— Тогда так… — Лопес повернул голову к окну. Справа от машины уходил вниз склон, поросший кустарником. — Сбавь скорость. Когда до поворота останется километра два, выжимай из машины все. Развилку наши обязаны перекрыть. Там мы этих ублюдков зажмем с двух сторон.

— Сделаем. — В голосе шофера можно было распознать одобрительное согласие.

Из-под откинутого полиэтилена шибануло рыбьим духом. Различим был и душок — рыба, несмотря на заморозку, начинала тухнуть. Заиндевевшие рыбины с открытыми в последнем изумлении ртами таращились на людей безумными, выпученными глазами.

— Достаем вот этот, крайний. Вовик, берись. Да скинь пока автомат, так твою. — Упираясь одной ногой в борт, другой в рыбу, Леха взялся за первый ящик.

— У меня задница замерзла, — известил всех Вова.

Ящики были аккуратно сложены в два ряда — главное, вытащить первый. Дальше доставать будет легче. В ящике, который моряк дергал и тряс, елозили тунцы. «Вкусная рыба», — подумал Алексей, и в животе у него заурчало. Моряк в одиночку выковырял синий пластмассовый ящик и поставил его поверх остальных. Подобрался Вовик, перемещавшийся по грузу в кузове по-паучьи. Они взялись за пластмассовые края. «Тянет кило на десять», — прикинул Леха. На «и-раз» первая партия улова полетела за борт. Ящик вломился в кусты, ломая мелкие ветки. «Вкусные тунцы» при ударе об землю посыпались из тары как деревяшки.

Тем временем и Борисыч избавил грузовик от еще одного ящика — со своей стороны кузова. Летисия в разбазаривании участия не принимала: на потуги русских смотрела философски, не протестовала.

— Эй, там, на голову мне не забубень! — снизу предупредил Михаил. Он что-то высматривал и перекладывал в зазоре между кабиной и кузовом.

— Надо бы рыбки заныкать, — предложил Вова. — Вдруг опять лесом уходить будем — зажарим.

— Дело, — согласился Алексей.

Татьяна вышла из машины, прошла чуть вперед по дороге, куда не доставал запах рыбы и бензина, опустилась на обочину и принялась дышать глубоко, всей грудью.

— Когда поедем? — высунулась из водительской дверцы Люба.

Уезжать понадобилось скоро. Через минуту после Любкиного вопроса — к тому времени успели выкинуть два ящика Леха с Вовиком и один Борисыч — со стороны покинутой деревни послышалось знакомое тарахтение.

— Погоня, да что ж это такое, сколько ж можно… — устало проговорил Борисыч и подышал на озябшие пальцы.

— Линяем! — закричал Алексей, хватая автомат. — Танька, дуй в машину! Миха, заводи!

— Ни минуты покоя, ни секунды покоя, ну, и кто мне ответит, что же это такое, — пропел Вовик.

— Автомат дай сюда, Киркоров хренов! — гаркнул моряк.

— Вот ведь блин… — Мишка поспешно запрыгнул в кабину. Звучно хлопнула дверца.

— Эх, колумбийская дорожка, не страшна нам любая бомбежка, — поменял песню Володя, устраиваясь поудобнее в углублении, образовавшемся теперь в ящиках.

Заговорил мотор. Грузовик затрясся мелко, выкинул сиреневое облако выхлопа и поехал. Но через пять метров двигатель поперхнулся и заглох. Прошла серия чвоханий, в нормальный звук не перешедших.

— Леха! А если не заведется? — оторвав взгляд суженных глаз от просматривающегося метрах в ста поворота, перевел его на морячка Миша.

Алексей в ответ пожал плечами. Он тоже тревожно глядел поверх заднего борта. Вова же выбрасывал по одной твердобокую рыбу из ящика, на котором сидел, чтобы освободить место под ноги.

— Селянка должна знать, это все ж таки ее тачка! — крикнул наконец Алексей. — Татьяна, ну-ка спроси…

Но тут грузовик завелся и поехал.

На этот раз его хватило метров на тридцать. Примолкнувший двигатель позволил расслышать чужой мотор совсем неподалеку.

— Приплыли! Борисыч! — взревел Алексей, бросил автомат на деревянный пол кузова и кинулся по рыбе и пластмассовой таре к заднему борту: — Вовка! Селянка! Сюда!

Старик понял, что хочет сделать моряк, и хоть и не так шустро, как его молодой товарищ по оружию, но последовал за ним. Леха откидывал полиэтилен со всех ящиков. Откинув, сбросил его вниз. Белая пленка закрыла зад грузовика до самой земли.

В кабине Мишка все еще пытался завести машину.

— Все! — кричала на него Любовь. — Нас так и так достанут! Понимаешь? Так и так придется отбиваться! Таня, пропусти меня!

Татьяна вышла, и Любка выскочила из грузовика, обежала кабину с другой стороны… Мишка бесился, изрыгал исключительно мат, грузовик отвечал худосочным «тыр-тыр-тыр» и стоял на месте. Мишка вошел в раж и продолжал битву с мотором, Летисия наблюдала за беготней внимательно и спокойно, будто ученый за потугами мышки выбраться из лабиринта.

Леха вырвал из плотных рядов и поставил один ящик поверх других у самого заднего борта, второй — уже вместе с Борисычем. Еще два ящика, набитых мороженой рыбой, довершили оборонительную конструкцию. Получились две бойницы в наспех сооруженной защитной стенке из рыбы и пластмассы. Леха и Борисыч залегли у отверстий, просунули в них дула автоматов.

— Целимся, Леша, в водителя. — Борисыч откинул несколько рыбин из ящика, оказавшегося под магазином автомата, чтобы удобнее поместить в нем рожок. И вытер о брюки руку, испачканную рыбьей чешуей.

— Где же мне быть, северяне? — подобрался к ним безоружный Вовик. Неширокий кузов третьему лечь в ряд не позволял.

— Давай на землю, в кусты, — не оборачиваясь, не отрывая взгляд от дороги, откликнулся Алексей.

— Сюда, Вовка! — закричала Люба, ее голова появилась над правым бортом.

Вовик послушно стал подбираться к краю кузова. Из-за поворота медленно выполз ненавистный «мерседес».

— Атас!!! — Леха не пожалел легких. — Атас!!!

— Вниз, Вовка, быстро! — Крик возлюбленного застал Любу у приоткрытой водительской дверцы, погони она не видела со своей позиции, но сразу поняла, что это она и появилась.

— Мишка, вылезай, мы ложимся за колеса! За колеса, понял? Вовка! Ложись за колесо! — И снова водителю: — Мишка, заведешь, подавишь нас! Понял?

— Понял, понял, — донеслось из кабины.

Любка бросилась к Вовику, опускавшемуся на дорогу за правым задним колесом.

— Погоди, погоди, Алешенька, — шептал в кузове Борисыч. — Дай ему подойти поближе…

— Да чего годить-то? — тоже шепотом отвечал Леха, но пока «годил».

Снизу, из-под колеса, бухнул одиночный выстрел. Палец Алексея, дрожавший на спуске, тут же вдавил его до упора. Очередь Борисыча опоздала на доли секунды.

Аккорд тринадцатый

Заложники удачи

Лопес молча докуривал предпоследнюю сигару, глядел на дорогу и окрест. «Хорошо, что этих безумных русских не потянуло в низину, — думалось ему. — Если б у них хватило на это безумия, то пришлось бы тащиться за ними в болота, вязнуть, продираться сквозь непролазные заросли, кормить москитов, смотреть, как бы не тяпнула какая-нибудь ядовитая дрянь… А так хоть по приличным местам едем». Дорога неуклонно забирала все выше в горы. Слева нависал лесистый склон, справа — склон уходил вниз. «Если на развилке операция пройдет не так гладко, как мечтается Маэстро, если ухлопают по ошибке нужного ему русского, если тот улизнет в лес, то отвечать придется не одному мне. А так гораздо лучше».

Грузовик миновал еще один из бесконечных поворотов, и Лопес увидел машину русских, застывшую посреди дороги. Сержант на мгновение — и только на мгновение — опешил. Затем в голове пронеслись варианты действия. И он выбрал.

— На тормоз! — скомандовал он шоферу. И распахнул дверцу рядом с собой. Парни, что тряслись в кузове, могут открыть огонь на поражение, если русские начнут пальбу! Сержант первым делом хотел отдать приказ, чтоб без его команды не стреляли. Потом — всем на землю. Потом — одни прикрывают, остальные обходят лесом.

Под визг тормозов Лопес ступил на подножку, держась одной рукой за край дверного проема, другой — за дверную ручку, когда привычный к этим звукам слух поймал знакомый треск. «Уно, дос… трэс», — мозг механически стал распознавать и считать стволы, из которых велся огонь. И почти без задержки вслед за началом обстрела разлетелось лобовое стекло их грузовика. Лопес повернул голову к шоферу.

И увидел, как шофер заваливается на бок, выворачивая руль, вцепившись в него мертвыми пальцами. Грузовик вильнул вбок, Лопес увидел набегающий крутой откос. Взгляд метнулся вниз — уже обочина.

И сержант прыгнул. Можно сказать, под колеса. Натренированное тело, приняв удар земли, все-таки прокатилось на несколько метров вперед, как велели рефлексы солдата, побывавшего во всяких переделках и заварушках. Пистолет вывалился из расстегнутой кобуры, черт с ним, потом… Тело катилось, когда сознание уже отключилось — сержант ударился головой, так и не поняв, обо что. Лопесу не хватило времени сгруппироваться, вдобавок при прыжке он задел ногой болтающуюся дверцу, и тело его развернуло в воздухе…

— Ух ты, блин! — со своей стороны озвучил падение грузовика Михаил. На бой он опоздал. Пока наказывал Татьяне не высовываться, пока вылезал из кабины и обалдело шарил рукой под сиденьем — автомат исчез, — пока обегал грузовик, все было кончено. Вражеское транспортное средство уже катилось по обрыву. Но Михаил успел, можно сказать, на самое интересное и приятное. На захватывающее шоу. На картинку из американского кино.

Грузовичок, точь-в-точь такой, как и у них, только без рыбы, зато с тентом над кузовом, летел кубарем по крутому склону, ломая мелкие деревца, подминая кусты. Его несколько раз уже перевернуло, было даже издали заметно, как смялась кабина, как ломались доски бортов и рвало ветвями брезент. Его ударило краем кузова о толстоствольное дерево, развернуло на сто восемьдесят и снова повело вниз. Еще раз грузовик врезался в похожее дерево, подпрыгнул на месте, перевернулся колесами вверх — и замер.

— Бабахнет или нет? — Михаил не отрывал взгляда от склона, восхищенно наблюдая за гибелью грузовика (глаза горят, рот приоткрыт), когда Алексей, а следом за ним Люба с Мишкиным автоматом в руке неслись к месту аварии.

Бабахнуло. Взвился столб огня, повалил дым, упругий воздух ударил в барабанные перепонки как в тамтамы. Сразу же обуглились деревья и кусты вокруг.

— Ну ни хрена себе… Сколько езжу, а такого класса не видал… — сказал Михаил сам себе.

Алексей уже добежал, уже скатывался по откосу к распростертому телу в камуфляже. Человек лежал лицом вниз. Леха присел на корточки рядом, переводя дыхание, прижав к лежащему дуло, держа палец на спусковом крючке. Отдышавшись, перевернул, не отрывая ствол от тела в «защитке». Оба-на, да этот ж наш знакомый усатенький — тот, что командовал группой захвата в моторках! На первый взгляд человек был мертв, но пулевых отверстий на нем Леша не заметил. Вдавив дуло в пятнистую ткань, Алексей приоткрыл кобуру на ремне боевика. Кобура была пуста. Так, теперь карманы… Миниатюрная рация «Кенвуд» (не работает, наверняка запаролена), зажигалка, записная книжка, сигара, ручка, металлическая фляжка с коньячком (тут же перекочевавшая в карман Алексея — от Вовки подальше), компас (ого! пригодится!), какая-то официальная бумажка с текстом по-испански и зловещей фиолетовой печатью, связка из трех ключей… Моряк был настороже, палец его надавливал на спуск, и чуть пошевелись лежащий, колумбийца незамедлительно прошила бы очередь. Но человек не шевелился. Леша несколько успокоился, палец на курке ослабил давление.

Зашуршали камушки — по откосу спускалась Люба.

— Живой? — спросила она сверху.

— Да пес его знает, — ответил Алексей и покосился на автомат в ее руках: — Не понял, это ты, что ли, из третьего автомата садила?

— Я, — просто ответила Люба.

— Е-мое, ну ты даешь, подруга, — искренне восхитился морячок. — Коммандос в юбке…

— Да какой коммандос, первый раз настоящий автомат в руках держу…

Люба присела рядом на корточки. Моряк посмотрел на нее и вдруг выдал:

— А ты знаешь, я б с тобой прямо сейчас чего-как. — В подтверждение своих слов погладил ее колено.

Никто не заметил выражения глаз Летисии, с каким колумбийка смотрела на Леху и Любку. То было выражение холодной рассудительности с изрядной примесью ярости…

Любка стрельнула в любимого глазами:

— Это у тебя адреналину много выделилось. Он возбуждает. У Вовки спроси.

— Чего опять Вовка? — Наверху, на краю дороги, показались Вовик и Борисыч. — Думаете, я лося завалил?.. Да железно я!

— Спускайтесь! — махнул им Алексей. — Люба, иди к Мишке, скажи, чтоб машину чинил. И глядите там в оба, налево и направо, вдруг еще кто откуда. Мы тут пошарим, нет ли живых, а то выползет из кустов, пальнет. Борисыч, подержи этого цуцика на мушке, может, и живой, козлина…

Дождавшись, пока Борисыч наставит оружие на лежащего, Леха споро снял с него ремень, завел безжизненно податливые руки за спину и связал. Потом, оставив Вовика сторожить связанного, Леха с Борисычем двинулись вниз хорошо заметным путем падавшей машины. Еще одно тело они обнаружили метров через двадцать, за невысокой кустовой порослью.

Здесь сомневаться не приходилось — голова человека была свернута набок самым неестественным образом. Оружия ни на трупе, ни рядом не нашлось.

— На обратном пути раздену его, — пообещал Леха. — Топаем дальше.

— Смотри, еще один. — Борисыч вытянул указательный палец. Этот «еще один» полз по траве, оставляя за собой кровавый след. Он не заметил подошедших к нему, не повернул к ним голову — продолжал скрюченными пальцами впиваться в почву, подтягивать себя на сантиметры, помогая судорожным движением туловища. Ноги ползущего тянулись за ним, как два каната.

— Иди, Борисыч, к грузовику, я догоню.

Старик кивнул и отошел. Грохотнул выстрел. Вскоре после этого Алексей нагнал старика.

Они дошли до грузовика, догорающего, выжегшего вокруг себя траву, превратившего деревья в отвратительные обугленные коряги. Походили кругами, отыскали еще семь несомненно мертвых тел, облегчили их на автоматные магазины, обувку, защитного цвета куртки и повернули обратно.

Люба еще даже не выбралась на дорогу, когда передумала беспрекословно подчиняться приказам возлюбленного и вернулась к Вовику. Тот щупал и вслушивался в связанного колумбийца.

— Живой?

— Дышит солдатик. Будем его лечить, да?

— Кончай ты придуриваться! — Опершись на плечи Вовика, Любовь наклонилась к пленнику. — Симпатичный мужчина. Узнаешь? Это тот, из лодки, который капитана нашего пристрелил. Вот и свиделись, гнида латинская… Ну что, дотащим мы с тобой его до машины?

— Зачем он нам? На развод? — Вовин голос чуть дрогнул. Может быть, и от того, что Любина грудь касалась его затылка.

— Допрашивать будем, — ответила Любовь.

— Ладно, сначала погляжу, нет ли у него курева… А вон и Мишка спускается, поможет тащить.

Летисия, понаблюдав некоторое время за осмотром места крушения, выбралась из кузова, подошла к кабине, где, как и велел ей Миша, сидела Татьяна, и с нескрываемым любопытством, без всякого страха спросила:

— Вы кто такие? Бандиты, да?

— Нет, — устало ответила Таня. — Туристы, понимаешь ли. Русские.

— О! Россия! Это рядом с Китаем, да? Водка, перестройка, ракеты… Мы в школе проходили.

— Ну, примерно.

— О! — Девчушка помолчала, о чем-то сосредоточенно раздумывая, а потом поинтересовалась: — И что, там у вас, в России, все такие крутые, да?

— Поголовно, — одними уголками губ улыбнулась Таня.

— А этот ваш главный… Он сказал, что он моряк… Он кто?

— Моряк. — Татьяна пожала плечами.

Поняв, что единственная из русской ла квадрильи де лос коммандос, кто понимает по-испански, разговаривать в данный момент не настроена, Летисия вернулась на свое место в кузове, оперлась кулачками о борт и занялась прежним делом: наблюдением за загадочными русскими.

— А что, ведь русо туристо облико морале… — сказала в пространство Татьяна.

Выбираться из кабины ей не хотелось. Даже к мешанине ароматов рыбы и бензина она как-то притерпелась — после того как чуть-чуть погуляла и продышалась. Марши по приемнику сменили вальсы. Под них Татьяна смотрела в зеркало заднего вида. Свесив руки между колен. В зеркале, с грязными потеками, в прожилках трещин, худо-бедно, но отражался участок пустынной дороги. Серая полоса на фоне темно-зеленой растительности вдоль обочины. Татьяна до сих пор не могла до конца поверить в реальность того, что с ней происходит в последние дни, а уж в реальность, искаженную дрянным зеркалом, и подавно. Когда темное пятно чужой машины исчезло с серой полосы и из зеркального обзора, это не вызвало у Татьяны никаких эмоций. В отличие от Михаила, восторженные крики и комментарии которого девушка не могла не услышать. В зеркало смотреть теперь было незачем, и Татьяна стала глядеть на колумбийские дали. Красиво тут.

Ей вспомнились детские поездки с родителями на Кавказ, под Туапсе. Ей тогда казалось, что она попадает в сказочную страну, где все ненастоящее, игрушечное — потому что уж очень красивое, яркое. Стать бы снова маленькой девочкой, которую не заставляют стрелять, которую не травят, как дичь, по лесам, не заставляют без сна и еды идти, идти, идти…

Из воспоминаний и раздумий Татьяну вырвал бодрый Мишин голос:

— Я ему, гаду, к члену провода от аккумулятора приставлю. Все расскажет, падла. А Танька переведет…

Татьяна тряхнула головой: надо быть сильной, надо держаться, чтобы выжить, — вздохнула и выбралась из кабины. Миша, Вова и Люба притащили какого-то пятнистого мужика и прислонили его к заднему колесу. У Вовика в зубах торчала сигара, он пытался ее раскурить от бензиновой зажигалки. Миша шарил по карманам пленника.

Алексей и Борисыч поднимались по склону. Моряк нес под мышкой одежду, снятую с погибшего. С того, у кого была сломана шея. В руке Леха держал его ботинки.

— Однако спокойно ты его… добил. Раньше доводилось? — сказал вдруг старик, шедший чуть позади.

Алексей остановился и обернулся.

— Ты к чему это, батя?

— Да любопытно просто. — Борисыч подошел к нему вплотную и заглянул в глаза. — Я хоть и на войне бывал, а так бы вот… э-э… решительно не смог бы.

— А я решительный. Если что решил для себя — делаю, не сомневаюсь. Не из интеллигентов. Между прочим, поверишь ли, первого человека я убил сегодня. Удовольствия никакого. Но — надо, значит, надо.

— Да я заметил, что ты не из тех, кто любит колебаться. Ты и из камеры бежать сразу решил и не сомневался больше.

— Батя, — поморщился Алексей, — брось ты эти допросы, задолбало. Домой вернемся целыми, там и устроим следствие. Сейчас выползать надо из этой Колумбии и думать только об этом. Забиваешь черепушку глупостями. Ну, я это, допустим, за кем вся охота. Что с того? Сдаваться будем по этому случаю?

И Леха продолжил подъем по склону.

— Да, наверное, ты прав, — сказал, догоняя его, Борисыч.

И опять никто не заметил взгляда Летисии, направленного на Алексея. Теперь в нем, во взгляде, горела лишь решимость…

Когда Алексей и старик поднялись на дорогу, им открылась пасторальная картина: растаявшая рыба кучами под задним бортом и четверо их соотечественников, сидящих рядом на ящиках, склонившихся над чем-то. Было заметно, что их руки оживленно двигаются. Доносились возбужденные голоса. Что к чему, Леша с Борисычем поняли очень скоро.

Пожалуй, первый раз с начала злоключений беглецам повезло. Причем повезло крупно, по-настоящему. На обочине дороги, аккурат на том месте, где чья-то пуля унесла в страну Вечной Охоты водителя вражеского грузовика, Вовик нашел карту — вывалилась то ли из «бардачка», когда «мерседес» потерял управление, то ли из кармана связанного и прислоненного к заднему колесу пленника — не важно, но крупномасштабный план местности заставил их забыть обо всем. Карта, разумеется, была на испанском, однако Таня быстро разобралась, привязалась, так сказать, к местности и уверенно ткнула пальцем в малоприметный кружок.

— Вот, — сказала она. — Текесси. Город. Небольшой, но…

И вот тут Борисыч повел себя в высшей степени странно, неуместно и неожиданно: он издал приглушенный горловой звук, будто косточкой подавился, потом стремительно шагнул назад, прочь от грузовика, не отрывая взгляда от спутников, а руки его привычно перехватили автомат, беря оружие наизготовку.

Остальные смотрели на спятившего старика, открыв рты.

— Бать… — наконец выдавил из себя Миша. — Ты че, батя, охре…

— Молчать! — почти крикнул Борисыч. — Как город называется?!

— Т-текесси. — прошептала Татьяна. — А что…

Летисия из кузова опять прошептала что-то, явно обращенное к Богу.

А Борисыч вдруг спал с лица, ствол автомата бессильно опустился… а там и вовсе оружие выпало из его рук, брякнулось оземь.

— Извините, ребята… — опустошенно сказал он, закрывая глаза. — Просто… Нет, ну воистину чудны дела твои, Господи… — Борисыч перекрестился и без сил опустился на землю, будто стержень вынули из него.

— Ты что, Борисыч, был в этом Текесси-Теннесси? — хрипло спросил Лешка, чувствуя, как по спине побежали липкие струйки пота, и только сейчас заметил, что машинально держит пожилого сотоварища на прицеле. Еще не хватало по своим стрелять…

— Не-а. — Тот вдруг засмеялся — но как-то безрадостно. — Не был. Но вот побывать оч-чень хочу. Мой друг, тот, с которым я в Ла-Пальма не встретился, оттуда родом…

— Не понял. Ну и что?

— Стойте, а Любка где? — вдруг закрутил головой Вовка. — Только что здесь вроде стояла.

Истеричный выкрик:..

— Пень старый!!!

И из-за борта грузовика выскользнула бледная Любка с автоматом на плече, по-киношному держа пистолет двумя руками стволом вверх, заголосила со слезами:

— Идиот! Я ж тебя чуть не пристрелила!

— Простите, ребята, — тихо сказал Борисыч.

— Гос-споди, да откуда у тебя еще и пистолет, Люба-а? — Лешка схватился за голову.

— На дороге валялся, — огрызнулась любимая. — Наверное, из нашего пленного приятеля-сержанта вывалился — больше ни у кого кобуры нет, одни автоматы… Спасибо бы сказал, скотина, а если б он, — кивок на Борисыча, — палить по вам начал?!

Моряк требовательно протянул руку:

— Короче, отдай, еще выстрелишь ненароком…

— Не отдам.

— Любка!..

— Идиотизм, ну шиза полная! — внезапно заорал Мишка, до той поры переводивший взгляд с Любки на Лешку и обратно, и вдруг со всей дури пнул колесо грузовика. — Ну чистая психушка, блин! Все с ума посходили!

Летисия поочередно смотрела на дискутирующих, и на лице ее было написано абсолютное непонимание происходящего.

— Тихо, — сказал Лешка. Безнадежно махнул на Любку рукой и повернулся к Татьяне: — Далеко до этого города? Таня, але!

— А? — Татьяна тряхнула головой, провела трясущимися пальцами по лбу. — Простите, я что-то как-то выпала… Нет, Мишка прав, мы точно тут все с ума посходили…

— Так далеко или нет?

— Бог его знает. Я в картах не разбираюсь, сам посмотри, вроде недалеко. Надо бы у девочки спросить… Так что, значит, нам туда дорога?

— Ага, — поддакнул Миша язвительно. — Где уже ждут с распростертыми объятьями — и стволами, полными «маслин»…

— Нам бы до посольства, а там никакие «маслины» не достанут, — уверенно перебил довольный Вовка, по-пижонски выпуская тонкую струйку дыма. Опять затянулся, отвлекся на миг, устремил тоскливый взор в пространство и хлюпнул носом: — Эх, на конференцию я опоздал, это уж как пить дать.

— А деться-то нам, Мишаня, больше некуда, — тихо, обреченно сказал старик. — Видите — километрах в пяти развилка, одна дорога ведет в этот Текесси, а другая… сюда… сюда… вот сюда… В общем, нам не хватит ни бензина, ни везенья: я не я буду, если на развилке нас не ждут друзья с теми самыми «маслинами».

— Ну и что ты предлагаешь? — зло нахмурился Леха. — Если, конечно, мозги на место встали…

— Встали, не боись, — хмуро буркнул старик… и пожал плечами. — А предлагаю я… В общем, я бы рванул в город, лесами. Ни в коем случае не по дороге. А все подступы к городу наши «друзья» перекрыть не смогут — это все ж таки не деревня. Стало быть, там есть и полиция. Да и связь должна быть — телефоны, телетайпы, Интернет и прочая голубиная почта…

— Телефон! — зарычал Мишка. — Я пацанам брякну — от этой Колумбии вонючей мокрого места не останется!

— Так что, значит, теперь в Текесси? — неуверенно спросила Таня.

— Ребята, а он, кажется, в себя приходит… — подала голос Любка, сидящая на корточках рядом с пленным.

Остальные немедленно карту забросили в кузов и — кто опасливо шарахнулся в сторону (Вовик, Татьяна), кто воинственно придвинулся вперед (Борисыч, Леша, Мишка), кто остался на месте (Летисия, Любка). Пленный открыл глаза, и Михаил прошипел чуть ли не ласково:

— Ну, ты щас у меня заговоришь, амиго…

Лопес открыл глаза. И первым, кого он увидел, был некто, на вид обормот, с его последней сигарой в зубах.

До того как он осмелился приоткрыть веки, слышались только голоса — негромко о чем-то спорящие, на незнакомом (какого дьявола незнакомом — ясное дело, на русском!) языке. Если б он знал этот язык и открыл глаза раньше, то понял бы, о чем говорит высокий худой старик с черными кругами под глазами. А старик говорил, что на этом распутье (он показывал морщинистым пальцем точку на карте), обязательно их должны ждать. Их могут караулить и в других местах, но уж тут-то — всенепременно. Поэтому им следует идти пешком вот в этот город. До него двадцать, ну, двадцать пять километров… А куда еще деваться? Этим вопросом старик добивал слушателей.

Короче, Лопес решился открыть глаза.

Пухлый бодрячок грубо дернул симпатичную русскую за руку и что-то приказал. Девушка покорно кивнула и повернулась к Лопесу.

— Кто вы такой и зачем нас преследуете? — спросила она на слишком уж правильном испанском.

«Нет, — отстраненно подумал Лопес, — будь я проклят, если это профессионалы. Ну не катят они на профессионалов, никак не катят…

Или же очень хорошо маскируются.

Где остальные бойцы? Неужели всех перестреляли?..»

Страшно почему-то не было. Ничуть. Наверное, хотя бы потому, что русские связали ему руки за спиной. А было Лопесу тоскливо и пусто на душе — надо же, так глупо попасться… Непрофессионалам, случается, везет. Впрочем, это не повод для оправдания собственных ошибок…

— Знаете, как его надо посадить? — сказала Люба, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я в кино видела — лицом к стволу сажают, он, ну, пленный, ствол обнимает, и руки ему связывают с другой стороны.

— Сойдет и так, — отмахнулся Миша. — Ща запоет, что твоя Пласида Доминга…

Пленный посмотрел на Татьяну и тихо произнес что-то — короткое, слов из пяти.

Татьянино лицо не дрогнуло ни единым мускулом. Она открыла было рот, чтобы ответить, но передумала.

— Ну? — взял ее за локоть Леша.

Татьяна помолчала, глядя на пленного, потом спокойно сказала:

— Я, с твоего позволения, это переводить не буду. Информации ноль, зато эмоций вагон. — И все-таки голос ее дрогнул: — С-сволочь, я и слов-то таких не знаю…

— Я понял, — не менее спокойно сообщил Миша, но скулы его побелели. — А вот брателло пока не догоняет… Ну ничего. Ты вот что, Танюх, ты передай ему, что у нас за такие слова ответку держат по полной. Например… — Он в красках расписал, что будет с ответчиком, если тот не образумится. И добавил деловито: — Погодите-ка, я сейчас.

Решительно направился к кабине.

— Пока наш новый русский друг готовится к разбору полетов, — негромко сказал Борисыч, — пожалуйста, Таня, сообщите ему, что он, конечно, не умрет. Что он вернется к своим хозяевам. Но он должен знать, как старые бойцы умели развязывать языки… а кое-кто умеет и до сих пор. И он должен знать, что заговорит. Еще не рождался на свете человек… впрочем, это неважно. В общем, пусть он подумает, что с ним сделают его хозяева, когда узнают о его предательстве… У нас мало времени — дым от взорвавшейся машины могут увидеть с развилки, где засада, так что церемониться и уговаривать мы не будем. Вот такие мы, русские, ублюдки и не соблюдаем Женевскую конвенцию.

Татьяна, будто в трансе, заговорила.

Лопес выслушал ее молча.

Нет, он действительно не боялся. Плен для солдата — не позор. Позор — показать слабость перед противником, перед пытками… А о том, как русские умеют пытать, он и без перевода был наслышан: инструктор в тренировочном лагере весьма доходчиво и в подробностях описывал арсенал достижений русской науки заплечных дел…

Лопес не боялся. Пока. Но… уж больно прочным оказался ремень, можно и не успеть.

Его не держат под прицелом, это хорошо. Расслабились, думают, все кончено, они победили, скрутили старого волка… Но у старого волка еще есть зубы. Оружие только у старика и крепыша, нет, вон еще пистолет у рыжей бабы, но где-то еще один автомат — по грузовику-то палили из трех стволов…

Надо тянуть время. Времени мало не только у русских, но и у Лопеса. Надо говорить. О чем угодно: о Диего Марсиа (ни слова о Маэстро и о Падре!), о «Бискае», о проблемах с запоминанием цифр — только бы не о… о чем?! Он же сам ни черта не знает!!!

Время, время…

В манжете защитного цвета куртки у него была спрятана половинка бритвенного лезвия — именно на такой вот случай. Нащупать ее при поверхостном обыске практически невозможно. А вот если пленный знает, где она лежит, да если на нем не металлические наручники, да если руки связаны за спиной — тогда никто ничего не заметит… Ему удалось извлечь лезвие, прикоснуться им, сжав в пальцах, к стягивающему запястья ремню…

Время.

— Я буду говорить, — с испугом в голосе заявил он, стараясь не переигрывать. — Не надо пыток, я все скажу…

Татьяна старательно переводила.

Тут нарисовался Миша — с каким-то проводом в руках, явно выдранным из недр мотора. Деловито похлопал им по ладони, сказал:

— Ну вот что, братан, либо ты…

— Молчать! — прикрикнул на него Лешка. — Он вроде сам колется…

* * *

Более подходящего момента не будет — все на миг отвлеклись на приближающегося бодрячка. Мадре де Дио, не оставь меня…

Никто не успел ничего понять. Словно произошел маленький беззвучный взрыв — вылетевший из-за спины кулак пленного впечатался в челюсть Алексея, и тот отлетел метра на три от грузовика, распластался на земле, одновременно нога в тяжелом армейском ботинке ударила Борисыча в коленную чашечку, Борисыч охнул и согнулся пополам, секунда — и вот освобожденный пленный уже на ногах, разлетаются обрывки ремня, уже тянется за выпавшим из рук старика автоматом, хватает его за ствол, приклад летит дубинкой в голову Михаила…

А потом произошел второй беззвучный взрыв. Взметнулась копна рыжих волос, удар ребром ступни отшвырнул Лопеса на задний борт грузовика, сержант с хрустом влепился затылком в старые доски, автомат выронил, но сам не вырубился — помотал головой, успел поставить блок на атаку слева, ударил правой, промахнулся… и замер, когда ему в лоб уперлось холодное дуло пистолета.

— Хийо де пута, — сквозь зубы проговорила Люба, ногой отшвырнула автомат подальше и больно вдавила ствол в кожу пленника. — Сабес ло кэ афес!

Пленник стоял молча, хрипло дышал и смотрел на рыжеволосую с бессильной ненавистью. Держа пистолет на вытянутой правой руке, не оборачиваясь, Люба приказала по-русски:

— Всем — десять метров назад. Летисия…

Короткая фраза на испанском — означавшая, видимо, то же самое, потому что смуглянка обалдело закивала и полезла через борт. Встала рядом с Алексеем. Очень близко.

Снова по-русски:

— Десять метров назад, я сказала!

Борисыч со стоном поднялся на ноги.

— Любка, твою мать… — начал было Алексей, держа обоих, Любу и пленника, на прицеле. Говорил он невнятно — скула стремительно распухала и наливалась багрянцем.

— Ну-ка отойди, подруга, — яростно простонал Борисыч, — дай-ка я ему сейчас…

— Выполнять, живо! Времени мало.

Сказано было негромко, но с такой властной интонацией, что все помимо воли повиновались (подчинение, увы, сидит в подкорке каждого рожденного в СССР). Отошли назад по дороге и сгрудились в кучку, бросая на оставшихся у грузовика ошалелые взгляды.

— Лешка, ты что-нибудь понимаешь? — тихо спросил Борисыч, растирая колено.

— Не, — помотал головой Алексей. И пояснил: — Я охреневаю…

— Это ж твоя вроде баба. — нахмурился Мишка.

— Мне показалось, или она действительно по-ихнему рюхает?

— Рюхает. И еще как. На стопроцентнейшем испанском, — ответила Татьяна Леше. — Лучше моего. С каким-то местным акцентом… Смотрите, она и сейчас говорит что-то, а тот явно отвечает!

— Не нравится мне это, ох как не нравится…

— Бред… Она же не… ну полный бред…

— А как она его — бах, бах, бах! — осклабился Вова. И вдруг вздохнул горемычно: — Домой хочется. Надоело вусмерть…

Разговор (или допрос?) закончился минут через семь — Любка отступила от пленного на три шага, не опуская пистолет, крикнула:

— Алексей, подойди!

Леха медленно, с опаской приблизился, не зная, кого держать на прицеле.

— Его на мушке держи, — подсказала Любовь. — А я ему пока руки свяжу, по-нормальному, не то что ты…

Алексей молча повиновался. Подошли и остальные. Закончив, Любовь устало, как-то по-мужски опустилась на землю, поглядела на столпившихся вокруг соотечественников, на Летисию. Лопес, вмиг постаревший лет на десять после допроса (все ж таки допроса?), с пустым взглядом тоже осел — как тряпичная кукла.

— Ну? — тускло спросила Люба. — Чего уставились? Я ж говорила — нужно было его лицом к дереву сажать. Его, кстати, Лопесом кличут.

— Ты кто такая? — неуверенно спросил Алексей, водя стволом автомата от Любы к пленному. — Ты его разговорила?

— Ага. Но толку-то — он сам ничего не знает. Поручили захватить шестерых русских и доставить начальству. Вот и все.

— Врет, — убежденно сказал Борисыч.

— Не думаю. Я ему такие имена напомнила, о таких знакомствах своих намекнула, что он не посмел бы…

— Ты кто такая? — вслед за Алексеем слово в слово повторил Мишка, глядя на нее исподлобья.

— Уходить надо, — угрюмо сказала Люба. — У развилки действительно должен быть пост, и если там заметили дым…

— С места не сдвинусь, пока не расколешься, — рявкнул Мишка. — Ты кто? Где по-испански насобачилась?.. — И вдруг недобро прищурился: — Разводила нас, да?

— Разводила, — легко согласилась Люба. — Ради вашей же, дураков, пользы… Ладно, раз сама виновата, раскрылась, кое-что расскажу… не все, хоть режьте — просто права не имею. — Она неторопливо встала, театрально бросила ладонь к «пустой» голове: — Разрешите представиться: майор Любовь Варыгина, сотрудник внешней разведки России.

— Типа мент, что ли? — потрясенно выдохнул Мишка.

А она собрала растрепанные волосы в пучок на затылке, связала их в «конский хвост» невесть откуда взявшейся резинкой… И словно преобразилась.

Изменились не только интонации — изменились ее манеры, походка, жесты, взгляд… словно Любу вдруг подменили на сестру-двойника, которая никогда не танцевала в стриптиз-клубе в Свердловске, а всю жизнь прослужила, скажем, в элитной части ВДВ.

Она подошла к Вовке и несильно щелкнула его по лбу. Сказала:

— Ох, и пришлось же за вами побегать, Владимир Анатольевич… — Обернулась, сообщила деловито: — Поступаем так: сейчас сталкиваем грузовик под откос и уходим в лес — этого гада усатого берем с собой, — а там я вам расскажу одну поучительную историю. Пока наши друзья с развилки будут разбираться, куда мы делись после «аварии» и что вообще тут произошло, мы уйдем подальше. Готовы?

Аккорд четырнадцатый

Момент истины

Рассказала я, конечно, далеко не все, товарищ генерал-майор, только в общих чертах. У меня выбора не было — иначе бы не поверили, иначе бы стали подозревать…

Интересно, а вот если человеку по долгу службы приходится длительное время изображать из себя, мягко говоря, полного и законченного идиота, не тупеет ли он на самом деле? Вопрос не праздный, потому что я с самого момента взятия персоны класса «А» под контроль проявляла себя далеко не лучшим образом. А прямо говоря — вела себя как распоследняя дура. Каковой, собственно, и является личина Любови Варыгиной, по легенде бывшей простушки-стриптизерши из Свердловска, а в недавнем прошлом — обыкновенной подстилки для дона Эскобары де ла Квантъоса эс Муарде по кликухе Падре — наркобарона, предводителя Медельинского Картеля и по совместительству одного из влиятельнейших людей Колумбии. Подстилки, у которой мозги расположены исключительно между ног… но которая опять же по совместительству является не самым последним, скажу с ложной скромностью, российским агентом влияния — кодовое имя «Неваляшка»… Интересная теория — насчет отупения актера с амплуа кретина, надо бы предложить ее штабным психологам: а может, я гений, может, я открытие какое сделала и мне положена солидная премия в области медицины? А что, Вовик-то наш придурковатый гением ведь оказался…

Короче, по порядку.

Некий придурковатый гений — то есть тогда еще никто не знал, что он гений, а был он просто подающим надежды фармакокинетиком, страдающим, правда, редкой формой поверхностного аутизма, сопровождающейся пониженной ориентацией во времени и пространстве, неадекватной реакцией на внешние раздражители и еще что-то там, я не спец, не разбираюсь…

Нет, не так.

Не было никакого «засланного казачка» среди пассажиров несчастной «Виктории». А я — та самая идиотка, поскольку вцепилась за эту версию и даже не потрудилась прокачать другие.

А все было значительно проще. «Жучок». Обыкновенный маячок, который…

Нет, еще проще.

Девять дней назад в Медельине я, по долгу службы, просматривала записи последних телефонных переговоров моего «возлюбленного», наркобарона дона Эскобары-де-ла-и-все-такое-прочее по кликухе Падре. И натолкнулась на интереснейший диалог между означенным возлюбленным и неким Мигелем Испартеро по кличке Маэстро, ближайшим сподвижником Падре. В этом диалоге мой подопечный дон Эскобара напоминал о том, что в Панаму (точнее, в Ла-Пальма), по совершенно точным сведениям, полученным от верного человека (тут Борисыч явственно заскрипел зубами, но лицо его оставалось невозмутимым), то ли послезавтра, то ли через два, а может, и через три дня прибудет некий русский, которого необходимо аккуратно и бесшумно перехватить, в целости и сохранности доставить на некую базу С-117, после чего воздухом переправить в Медельин, в резиденцию Падре. И, мол, русский этот столь важен, что Падре готов на любые расходы, лишь бы ни один волос не упал с его головы. Вам ясно, дон Испартеро? Разумеется, Падре… позволю лишь спросить… любые расходы — это значит любые? Именно так, дорогой Мигель… дело в том, что чертов русский стоит любых затрат. Ага, ясно, будет исполнено в лучшем виде, Падре…

Вот такая вот любопытная беседа.

В тот же день я, разумеется, связалась с аэропортом и выяснила, что в течение последующих десяти дней единственным гражданином России, прибывающим в Ла-Пальма пассажирским утренним рейсом из Каракаса, будет некто Владимир Михношин, город Москва. Причем прибывает послезавтра.

На следующий день я, разумеется, тут же связалась с Москвой и передала моим командирам суть диалога.

В Центре моментально начался переполох. Оказывается, там только что упустили из-под наблюдения именно что некоего Владимира Михношина, город Москва, — молодого ученого, который должен на днях читать в Каракасе доклад на международной конференции по фармакокинетике. Однако сей ученый, чей доклад, как неожиданно выяснилось, ни в коем случае обнародовать нельзя, исчез из Каракаса самым загадочным образом — за день до судьбоносного доклада… И тут он, вдруг оказывается, зачем-то летит в Панаму, в Ла-Пальма! Да еще за ним охотятся какие-то местные мафиозники!!! Нет, ребяты, стоп-машина, мы вам покажем еще кузькину мать!..

В общем, мне надлежало лететь в Ла-Пальма, взять персону «В. А. Михношин» под контроль — немедленно по прибытии того в Панаму изолировать и любыми путями доставить в особую точку в колумбийских прибрежных водах, где его будет ждать спецплавсредство — для возвращения на Родину. Просто и сердито.

— Да уж, сердито… Спецплавсредство! Это ведь подводная лодка, я так понимаю? — тихо спросил Борисыч, впервые за все время позволив себе перебить рассказчицу. До того он слушал внимательно, но создавалось полное впечатление, что ни единому слову Любы он не верит.

«Неваляшка» в ответ снисходительно улыбнулась:

— Да какая подлодка! Вы, уж простите, фильмов о Джеймсе Бонде насмотрелись в своей Канаде… Обыкновенное научно-исследовательское судно — кажется, океанографическое… Ну, не совсем, конечно, обыкновенное, однако, уверяю, ни один таможенный или пограничный контроль подвоха не заметит…

— То-то там, в лодке, ты все горизонт рассматривала.

— Именно. Я к кораблю вас везла, а бензин вот взял и закончился…

Они уже углубились в ненавистный лес километра на три и позволили себе краткую передышку — не столько чтобы в самом деле отдохнуть, сколько услышать правду. Рассадив Летисию и Лопеса подальше друг от друга — чтоб не договорились о чем-нибудь.

…В аэропорту Ла-Пальма Вовик не проявился. Но, по словам стюардессы, после посадки из самолетика вывалился какой-то подозрительный патлатый парнишка — то ли обкуренный, то ли просто пьяный — и ломанул напрямик через взлетно-посадочную полосу к приполосным кустикам, на ходу приплясывая, подпрыгивая и зажимая обеими руками детородные органы, однако как его зовут и откуда он прибыл, никто из экипажа не знал. «Багаж при нем имелся?» — спросила я. «Да какой там багаж, всю дорогу проторчал в бортовом сортире… — раздраженно ответили мне. — Короче, сеньора, ищите своего бой-фрэнда в местном полицейском участке…»

Но и в местном полицейском участке означенного парнишки не нашлось — равно как, по данным паспортной и таможенной служб, никто с нужными мне ФИО и приметами границу Панамы не пересекал аж в течение последнего полугода. Иными словами, никакой В. А. Михношин в Ла-Пальма не прилетал по определению!

— Не, стойте-ка! — возмутился Вова. — А как же я, по-вашему, сюда попал?..

— Пить меньше надо, — философски заметил Миша.

— Если б не пил, мафиозники давно бы меня зацапали, — огрызнулся Вова. — Видите: пить не даете, так целая армия у нас на хвосте сидит…

— Ладно, заткнись.

…Но я-то знала, что он прилетел, — стюардесса точно описала мне его внешность! Стало быть…

Стало быть, решила я, каким-то загадочным образом Володю из-под моего носа выкрали люди Маэстро и переправили на свою базу.

Значит, я должна найти эту базу С-117.

Но.

Из гостиницы «Эль Греко», где я остановилась, мне удалось связаться с моей… моим помощником у Падре-Эскобары — помощник уверял, что русский, как сообщил Падре Маэстро, в Ла-Пальма прибыл, однако от группы захвата самым загадочным образом ускользнул. Падре рвет и мечет, Маэстро поднял на ноги всех своих людей в Ла-Пальма, но русский как сквозь землю провалился.

И тут…

Сначала я, конечно, заподозрила многоходовую, сложную игру Медельинского Картеля (или еще какой-нибудь организации), направленную против нас, но буквально в течение десяти минут убедилась, что судьба сама посылает мне в руки джокер. В ожидании рапорта моей… моего помощника у наркобарона Эскобары я сижу у окошечка в «Эль Греко», думы невеселые думаю, и тут…

В самом деле, совсем как в романах про какую-нибудь Анжелику: и тут мимо окна моего номера прошествовал измученный нарзаном не кто иной, как В. А. Михношин — причем в сопровождении моего же соседа по гостинице, Мишани Сукнова, и еще какого-то парня в футболке с русской надписью! И брели они не куда-нибудь, а к нам в отель!!!

Собственно, вот и все. Остальное, ребята, вы знаете. Я напросилась к вам на вечеринку, сгоношила Мишку на круиз по морю, надеясь упредить захват Вовы людьми Падре… Но не учла одного: что нам подсунут «жучок», по которому Картель будет четко отслеживать курс катера…

— Ну точняк! — встрепенулся Мишка. — Помнится, когда мы к порту из гостиницы шли всей гурьбой, вокруг крутились какие-то цыгане — бабки выклянчивали. Я их шуганул. Значит, они «жучок» кому-то из нас и прицепили?

— Нет, — серьезно ответила Люба, искоса наблюдая за Лопесом. Пленный сидел с виду спокойно. Если можно так выразиться — фаталично. — У простого «жучка» в одежде или вещах не хватит мощности, чтобы сигнал достал до берега… Подозреваю, что маяк был на борту самой «Виктории» — снаружи, там рыбацких лодок полно, запросто могли прицепить, на магните-то… Подготовиться к прямому захвату у наших противников времени не оставалось, слишком много нас было и слишком быстро мы сорвались в этот круиз, вот они и решили потянуть время, проследить за нами. Простите, Борисыч, я в вас человека Маэстро подозревала.

— Н-да? — хитро прищурился старик.

Любо виновато кивнула.

— Миша и Таня отпадают — я в первый же день проверила, кто вместе со мной в гостинице живет, Вовка — само собой разумеется, Леша — он после аппендицита… Так что остаетесь вы.

— Благодарю, — не вставая, поклонился Борисыч.

— А вот я знала, что вы не та, за кого себя выдаете, — внезапно заявила Татьяна.

Люба удивленно перевела взгляд на переводчицу:

— Вот как? Откуда?

— Ну… Начала подозревать еще там, у сарая с лодками. Вы же за Лешу, уж простите, как клещ уцепились, а тут вдруг отпустили его с Борисычем — навстречу погоне, даже слова поперек не сказали, не удержали. А уж потом стала замечать, как вы все время нас направляете.

— Да, — нахмурилась Люба, — у лодки прокол получился. И не первый. — Улыбнулась чуть смущенно: — Я ж не боевик, я обычный агент влияния…

— Значит, они за Вовкой охотятся… — пробасил Борисыч. — А вы, значит, его прикрываете…

— Так, погодите-ка, — вдруг хлопнул себя по колену Алексей. — Значит, ты с этим Падре… — Он пощелкал пальцами, замялся.

— Да, — твердо сказала Люба.

— Но какого черта он тебе сдался?!

— Не мне, Лешенька… — негромко сказала Люба, — России. Я влияю на него, он влияет на правительство Колумбии. Это политика, милый. Грязное дело.

— И получается, что тогда, ночью, в рубке на «Виктории», ты со мной…

— Да, — повторила Люба и посмотрела ему в глаза; Леша отвел взгляд. — Извини, хороший мой, — добавила она тише, — так было надо… Надо было увести катер подальше от Панамы, поближе к точке изъятия, а иной возможности для взбалмошной стриптизерши из Свердловска я не придумала. Вот и пришлось заниматься любовью с тобой — и одновременно направлять «Викторию»… А кроме того, я должна была посмотреть на твой живот.

— ???

— Ты же вроде бы в Ла-Пальма остался потому, что тебе аппендицит вырезали? Вот я и хотела удостовериться, что шрам есть и что он свежий. То есть что ты не врешь…

— Ну и как? — скрипнул зубами морячок. — Удостоверилась?

— В полной мере.

— Спасибо, — неожиданно искренне улыбнулся Леша. И принялся ковырять царапину на левой руке.

— За что? — подняла брови Люба.

Моряк задрал голову и посмотрел на переплетение лиан, скрывающее небо Колумбии, за которым без устали кружили глазастые стервятники, зачем-то потрогал светящийся красным синяк на скуле. Ответил едва слышно:

— За то, что сказала «заниматься любовью», а не «трахаться»… Я… — Он запнулся. Помотал головой, встал и шагнул в сторону от полянки, повернувшись к спутникам спиной. Бросил, не оборачиваясь: — Да провались ты…

— Где ж ты был лет пять назад, Лешенька… — после паузы прошептала ему в спину Люба.

Но Алексей, конечно же, не услышал…

— Ладно, кончайте сопли жевать, — гаркнул Мишка и тоже встал. Вовик в это время завороженно рассматривал какую-то травинку, по которой ползла какая-то козявка. Михаил сказал Любе: — Ты хочешь сказать, что вся байда с нами — вот из-за этого урода?

— Увы. — Люба уже взяла себя в руки. — Он изобрел такое…

— Вправду, что ли, новый наркотик? — подался вперед Борисыч.

— Эй, ботаник! — Миша легонько пнул Вовку в бок. — Гений, блин! Ну-ка скажи что-нибудь умное. Фруктоза, там, овощоза…

Вовик оторвался от созерцания козявки, перевел отсутствующий взгляд на Мишу и неторопливо выдал как по писаному:

— Не, я не фруктозой занимался, при чем здесь фруктоза, это не моя область… Моя фишка — нейромедиаторы…

— Кто?!

— Нейромедиаторы. Точнее, их нейтрализация.

Он помолчал. Молчали и остальные. Потом Вовка тяжело вздохнул и заговорил, будто признавался в чем-то неприглядном:

— Видишь ли, считается, что нейролептики не только блокируют норадреналин, серотонин и ацетилхолин, но и антагонируют дофамину. Стало быть, они блокируют центральные дофаминовые рецепторы и, таким образом, замедляют дофаминергическую передачу нервных импульсов в головной мозг. Вот я и стал думать, как бы блокировать постсинаптический рецептор между лимбическим и гипоталомическим участками головного мозга от определенного рода нейромедиаторов…

Вовик хитро улыбнулся — так что непонятно стало, то ли он серьезно говорит, то ли издевается. И вновь вернулся к наблюдению за козявкой.

Мишка вытянул в его сторону обвиняющий перст и повернулся к Любе:

— И это, по-твоему, гений?!

Люба в ответ пожала плечами, сказала буднично:

— Перевожу: он изобрел не наркотик. Он изобрел антинаркотик.

— Че?..

— Лекарство, которое стопроцентно излечивает от наркотической зависимости. Так мне, во всяком случае, мои командиры сообщили.

Мишка гневно раззявил рот, чтобы ответить достойно, но подумал секунду — и рот закрыл. Протянул ошеломленно:

— Ну и бля-а-а…

Борисыч прислушивался к их беседе с возрастающим интересом.

— Так это что… Это мы его чуть там в камере не повесили? — вскинул брови Лешка. И протянул: — Ну и дела-а…

— А я не поняла, — подала голос Татьяна. — Зачем наркобаронам лекарство от наркотиков? Это ж им прибыль убьет.

— А вот и хрен, — уверенно заявил Миша и принялся азартно мерить полянку шагами. — Наркобаронам все равно — наркотиками торговать или от ихней зависимости лечить, лишь бы бабло капало… И еще неизвестно, где лавэ круче — на продаже наркоты или лекарства от нее… Кой черт неизвестно — ясный пень, известно! — заорал он. — Есть люди, которые, чтоб сняться с иглы, последние штаны снимут!.. Или их родственники! Лепилы всяки-разны! И никого спецом на иглу сажать не нужно!.. Е-мое, вот это прибыль! Это ж миллионы баксов! Десятки миллонов!.. — Тут он вдруг посерьезнел и уважительно глянул на Вовика: — Ботаник, а как этот антинаркотик работает?

— Да при чем тут наркотики, мне это неинтересно… — махнул ладошкой Вовка.

— Вова!

Вовка опять вздохнул, сел прямо:

— Да не занимался я наркотой! Я ж говорю: я просто нашел способ, как изменить химическую структуру синапса, чтобы блокировать действие некоторых нейромедиаторов и при этом не разрушить субстрат. И все!..

Он вдруг прищурился, поглядел на предзакатное солнце, с трудом пробивающееся сквозь листву. Сказал задумчиво:

— Ну да, в принципе, можно и от наркотиков лечить… импульс до рецептора не доходит — значит, и колоться не хочется, и даже не тянет… Но это так, побочный результат.

— А конкретней? — нахмурился Михаил.

— Да ты не поймешь…

— Вова!!

— Ну ладно, ладно… Понимаешь, — терпеливо, как ребенку, стал объяснять Володя. — Как бы это попроще… Вот, скажем, мне сейчас хочется пить, убил бы за стакан простой водички, даже не пива… Эй, ни у кого попить нет?

— Вовка!!!

— Ну нет так нет… А жажда, как ты, Миша, знаешь, есть холинергическая функция — то есть ацетилтрансфераза реагирует с молекулой холина и получается ацетилхолин, так?

— Ну.

— А когда ты попьешь, соответствующими холинергическими нейронами вырабатывается ацетилхолинэстераза, которая разрушает ацетилхолин, и в результате образуются метаболиты холин и ацетат… да это каждый ребенок знает. Дальше.

Вовик постепенно возбуждался, в глазах появился блеск, он заговорил быстрее:

— Но если мы введем в синапс некое антихолинергическое вещество, которое будет препятствовать разрушению ацетилхолина, то холинергическая реакция просто-напросто не закончится! Ну, как, например, есть вещества, которые ослабляют функцию моноамин-оксидазы, какой-нибудь там простенький норепенифрин никак не может дезактивироваться, и в результате ты, как дурак, все время ходишь бодрячком — это ежу понятно…

— Понятно, — эхом откликнулся Миша.

А Вовка вещал уже как с кафедры:

— Однако вот вопрос, пиплы: как раз и навсегда нейтрализовать действие нейромедиаторов? Ведь любой антагонист подвержен разрушению! Ответ: либо стереотаксис, либо изменение химструктуры синапса. Стереотаксис — это неинтересно. Скальпелем махать каждый может. А вот изменить состав синапса…

Вова лихорадочно зашарил взглядом по траве.

— Эй, ручки и бумажки ни у кого нет? Нарисовать надо…

— Точно! — Миша обернулся, и все заметили, что в его глазах появился точно такой же подозрительный блеск, как у Вовы. — Ручку и бумагу, живо!

— Мишенька, — ласково сказала Татьяна, — ты спятил? Ты помнишь, где мы находимся?

— Да это ж такие бабки!..

— Эти бабки принадлежат государству, — напомнила Люба.

— Хрена, монополии запрещены.

— И тем не менее.

Михаил, не слыша, опять повернулся к Вовику:

— И что дальше?

— И все, — пожал тот плечами, вдруг успокоившись. Сорвал травинку, сунул в рот. Сказал с оттенком гордости: — Я придумал вещество, которое изменяет состав синапса и выборочно нейтрализует нейромедиаторы.

— Синапса-шминапса… — Михаил оттер вспотевший лоб. — Ладно. Потом нарисуешь и все подробно напишешь. — Он наклонился и хлопнул биохимика по плечу. — Молоток. Я за тобой приглядывать буду. — Выпрямился, гордо обвел взглядом спутников: — Ну, че расселись! Не на пикнике. Нам в город пора.

Аккорд пятнадцатый

Ночь накануне торжества

Как бы удивились мафиозные латиносы и все прочие посвященные и причастные, узнай они, что русские, которых гонят как дичь по чужой им земле, этим вечером вовсе не дрожат осиновым листом, не ссорятся и не хандрят, а как раз таки наоборот — дружны, бодры и веселы. И более того — русские впервые с того момента, как их взрывной волной обстоятельств вышвырнуло на колумбийский берег, чувствовали себя вполне комфортно. И это посередь джунглей да в ночную пору! А все оттого, что наконец-то наступила долгожданная ясность.

Ясность — великое дело. Отныне не надо подозревать всех и каждого, не надо ломать голову, кто какую ведет игру, против кого ее ведет и не выкинет ли кто в следующий миг какую-либо пакость. За спиной отныне не шелестели колючие заросли подозрений, теперь спины могли расслабиться и не ждать ежесекундно ножа под лопатку. Отныне можно было смотреть только вперед, и пусть будущее не представлялось увеселительной прогулкой в ритме ламбады, однако мир перестал напоминать разбросанные по полу кубики. Кубики сложились единственно правильным образом в понятную, четкую картинку — слава Богу, мир обрел полнейшую определенность. И как тут не вспомнить старину Шарапова, который жаловался Жеглову, дескать, на фронте все было ясно: рядом одни свои, а враг — вон он, вон его каски торчат из окопа, пристегивай штык, поднимайся в атаку, вперед, и только вперед, без сомнений и сожалений, растянувшись в цепочку, затопив нейтральную полосу раскатистым «ура-а-а-а!». Да, прав Шарапыч, здорово это, когда ты точно знаешь, кто твой враг, кто твой друг, с кем ты должен биться беспощадно, а с кем можешь смело пить на брудершафт.

Костер жгли без опасений. Как сказала Летисия, когда предлагала место для ночевки, огонь, разожженный в Ущелье Духов, можно увидеть лишь с вертолета, лишь пролетая прямо над ущельем и следуя всем его изгибам.

Также ущелье гасит звуки, закрыто от ветров. Короче, не ущелье, а приют на финишной прямой к райским кущам.

Еще же Летисия сказала, когда привела «своих русских амиго» в Ущелье Духов, что вечно враждовавшие племена чибча и муиска во время редких перемирий именно здесь выкуривали трубку мира. Чибча ушли в страну высоких гор, муиска исчезли без следа, но духи их предков, по словам девушки, остались в ущелье, чтобы оберегать его на всякий случай: а вдруг племена чибча и муиска когда-нибудь вернутся?

Еще же Летисия, прочно завладевшая вниманием русских людей, провела короткий инструктаж перед тем, как все разбрелись по делам: «Мне будет жаль, если кто-либо из моих русских друзей, сунув руку в дупло, погибнет от укуса глупой змеи».

— Значит, мы ее друзья? Когда это мы успели? — пробурчал Алексей, который с момента Любкиного признания пребывал не в лучшем расположении духа.

— Наверное, у нее нет выбора, — пожал плечами Борисыч. — В деревне могли остаться бандиты, в деревню могут вновь заявиться бандиты. Она правильно делает — проще вернуться, когда уже все будет позади и про нее забудут. Проще сказать потом, если кто спросит: «А где ты была?» — лежала, мол, в лесу, связанная русскими партизанами.

В разговор вмешалась Любка:

— По уму ее бы следовало…

— Пристрелить, — закончил Алексей, мрачно усмехнувшись.

— Нейтрализовать, дурашка моя кровожадная. Привязать к дереву, как правильно подметил Борисыч.

— Ничего я не подмечал. Чего я буду подмечать? А как она потом отвяжется?

— Есть способы, — прищурилась агент влияния. — К примеру, оставить непривязанной одну руку и сунуть в ладонь камень с острыми гранями. Пускай перетирает им веревки. Часов несколько она провозится. А больше и не надо.

— Ну, сегодня мы ее вязать не будем, пускай на свободе походит. А завтра поглядим, — сказал Алексей.

— А если убежит? — скосила на него глаза Любовь.

— Я за ней пригляжу. — С этими словами, словами обещания, моряк отвалил на сборку хвороста.

И вот дела позади. Позади заготовка дровишек, разделка рыбы, сооружение из куска полиэтилена подобия тента на случай дождя, охота на попугаев при помощи примитивной петли на шесте.

Позади остался быстрый ужин. Рыбу и попугаев, чье синее мясо отдавало мускусом, а так, в общем, и ничего, съедобная птичка, прикончили в момент. Еще быстрее, чем с едой, управились и с коньячком. На каждого вышло по чуть-чуть, но поскольку пили по уму, то есть на голодный желудок, в головах слегка зашумело.

(По русским лесным обычаям выброшенная Михаилом «в кусты подальше» бутылка разбилась о ствол гевеи прямо под ягуаром, пробиравшимся на запах жареной рыбы. «Ну ее к дьяволу, эту рыбу, живее буду», — примерно так можно перевести всполохи нейроимпульсов в мозгу ягуара. И у большой хищной кошки включились инстинкты бегства.)

До этого практически никто ни с кем не разговаривал — дел хватало на всех и было не до разговоров, а потом мешала еда во рту. Зато уж после ужина заслуженно наступила пора завоеванного отдыха. Отряд разбился на кучки, так сказать, по интересам. Разумеется, исключая Лопеса, мало того что связанного по рукам и ногам, но и вдобавок привязанного к дереву.

Костер жадно грыз огненными челюстями колумбийский сухостой. Чтобы прожорливый огонь не голодал ни минуты, рядом с ним был посажен Вовик. Пока он справлялся с обязанностями кострового, и никто его не ругал. В общем-то для сугреву костер и не требовался — тепло ночами в Колумбии. Костер требовался для дыма. Здешняя мошкара, как и ее российская братия, не любила дым настолько же, насколько обожала свежую кровь.

— Ты только прикинь, Вован, какие башли можно срубить. — Стоило Любке отойти от костра, Миша снова принялся обхаживать биохимического гения. — В особняке у залива станешь жить, на «мерсюках» раскатывать. Ни фига менты тебе не сделают, не при Сталине живем, демократия у нас. Не, ты им чертежи отдай, растолкуй, куда чего, а кроме того, открой наш с тобой частный бизнес. Пока они раскачаются свое госпроизводство наладить, мы с тобой, друган, уже будем стоять по уши в зелени, типа как этот лес.

Вова чему-то улыбался и молчал.

Общая для всех стран и народов луна покачивалась над головами. Разве что рога ее указывали вертикально вверх, что, согласитесь, было непривычно. Джунгли вели сами с собой загадочный ночной разговор. По Ущелью Духов до сих пор плавал запах жареной рыбы. От рыбы, собственно, запах только и остался. Мясо зажаренного на углях тунца переваривалось кислотно-щелочной средой желудков. Даже кислотно-щелочной средой пленного сержанта Лопеса, которого решили пока тащить с собой — может быть, придется на кого-то обменивать, например на собственные жизни, да и по городу Лопес что-то может подсказать, наконец, своих уродов, однополчан бандитского полка, в лицо признает, подскажет, морщась от уколов лезвием в поясницу, дескать — «туда, русский, не ходи, пуля башка попадет — больно будет»… короче, на что-то да сгодится.

Сидящая у костра Татьяна вдруг неожиданно для себя (не говоря уж про всех остальных) негромко запела:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Песню тихонько подхватил Борисыч. И в Ущелье Духов дуэтом зазвучало:

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

У Татьяны по щеке покатилась слеза. Да и у Борисыча перехватило горло…

Алексей, как и обещал, приглядывал за колумбийкой. Приглядывал он за ней в тридцати шагах от костра, там, где удобно сиделось вдвоем на поваленном старостью или ветрами стволе, там, где выступы скальной породы образовали нечто похожее на руины.

Летисия что-то говорила по-испански, помогая себе жестами, то показывая на луну, то вытягивая руку в сторону океана.

Она замолчала, и тогда заговорил Алексей — по-русски, разумеется:

— Нет, я, конечно, понимаю. Задание превыше всего, государственные интересы, производственная необходимость. Но когда тебя… Когда ты всего лишь инструмент для достижения цели, типа отвертки или рыболовной сети, то это, знаешь ли… режет. Боюсь, ты не поймешь, девочка. Что ты знала в своей жизни? Море, рыбалка, грузовик, соседи по деревне, шляющиеся по джунглях небритые мужики при автоматах. А городишко, в который ты изредка выбираешься, наверное, представляется тебе концом земли. Хотя бы в школе-то училась?

Алексей взглянул на собеседницу.

Луна сегодняшней ночью как могла помогала колумбийской девушке. Ее молочно-белое сияние организовало романтическую подсветку, поворачивающую мысли на лирический лад.

И моряк вдруг увидел рядом с собой красавицу. До этого он не всматривался в случайную попутчицу, ограничившись беглым взглядом, а потом отвлекали преследователи, отвлекала Любка со своими шокирующими признаниями, отвлекали собственные невеселые думы по поводу Любкиных шокирующих признаний и простая необходимость смотреть по сторонам и под ноги. Лишь теперь он по-настоящему взглянул на колумбийку…

Ее красота цыганская, резкая. Нос с горбинкой, как спина изящной морской рыбки — кукумарии, черные брови вразлет, антрацитами блестят глаза. Глаза ее блестят, словно отражение звезд на морской глади в тропическую ночь. Глаза ее — серебро на черном…

Летисия внезапно поднялась и ушла. Но вскоре вернулась, ведя за руку Татьяну. Колумбийка заговорила не садясь. Татьяна же присела на ствол рядом с моряком и, обреченно вздохнув, стала переводить:

— То, что она тебе сейчас скажет, она не говорила еще никому. И может быть, никому другому не скажет.

Таня повернулась к Алексею и несколько изменила интонацию, показывая, что сейчас она говорит от себя:

— Я, конечно, не буду гнать синхронку с той же эмоциональностью, уж прости, Алеша, мы люди северные и вдобавок уставшие, как папы Карлы. Короче, селянка твоя говорит, что где-то, соединенное своей осью с осью земной, крутится-вертится, потрескивая, Колесо Фортуны. Оно движется так же неспешно, как и солнце, обращающееся вокруг земли… Да, с познаниями у нее, ну ладно… Верх этого колеса скрывается в облаках, а низ утопает в иссиня-черных клубах провалов земных. На ребра колеса нанесены имена всех людей, что населяют Землю. И на каждый удар солнечного пульса колесо замирает, его стрелка указывает на чье-то имя — так кому-то выпадает выигрыш в этой жизни. Выигрыш — это шанс обрести свое счастье. Е-мое, как поэтично! Просто Гарсиа Лорка в юбке какой-то! И это в такой глуши эдакие таланты! Сервантес отдыхает…

— Ты переводи, не отвлекайся на замечания, — недовольно поморщился Алексей.

— Ладно уж, мы понимаем. Ну так вот, когда это колесо выбирает счастливчика, счастливчику важно не прохлопать ушами свое счастье, прошу прощения за несколько вольный перевод. Ладно-ладно, не отвлекаюсь. Можно не распознать знака судьбы, можно не поверить, что это твой шанс на счастье стучится в дом, можно легкомысленно решить, что впереди тебя ждет что-то еще более заманчивое. А второй раз это ее чертово колесо может и не остановиться… Не понимаю, к чему это она, что за бред? Где она этой лотерейной философии набралась? Сама, что ли, дошла, сидя на бережку?..

А-а, Леша, кажется, начинается главное. Слушай внимательно. Мужское счастье — это быть победителем. Женское счастье — это мужчина, предназначенный ей небесами. Она знала, говорит, что так когда-нибудь и произойдет. То есть она увидит и сразу поймет — вот он, мой мужчина, для нее, для Летисии, остановилось Колесо Фортуны. Она увидела тебя и поняла… Догадываешься, что? Ты — ее мужчина. Тебя свели с нею небеса. О, Господи… Мне дальше переводить или пора оставить вас наедине? Охо-хо… Она говорит, что готова следовать за тобой куда угодно, разделяя любые невзгоды и нужду. Ей неважно, какие люди будут вокруг, на каком языке они будут говорить, ей важно, чтобы рядом был ты. Если же ты откажешь ей в чести стать женщиной твоей судьбы, она все равно будет ждать тебя, сколько потребуется, отказывая другим мужчинам. Боже мой, в каком мы веке?! Она может обойтись без благословления своих родителей, потому что она сирота, ее отец не вернулся из моря, а мать умерла от скорби, когда нашла выброшенные на берег остатки разбитой штормом лодки, и ее воспитывала бабушка. Но она не может обойтись без благословления Бога. Католичка, что возьмешь. Поскольку… черт, сложный оборот из местного диалекта… А, вот в чем дело! Священник из городской церкви стал ей чем-то вроде отца, поэтому она должна получить от него, во-первых, благословение на брак и, во-вторых, разрешение на брак с человеком другой конфессии как от священнослужителя. Иначе никак. Понял? В общем, дела-а. Ну и теперь она ждет твоего слова. И я посижу, подожду — мне тоже интересно, как ты это будешь расхлебывать.

Алексей отвел взгляд от ночных джунглей и взглянул в глаза девушки по имени Летисия. «А может, она права с этим своим колесом и единственным шансом, который нельзя проморгать, потому что другой, может, и не представится?»

Может, хватит болтаться бобылем? К тому же девушка Летисия — комок свежей глины, из которой можно слепить что угодно. А ведь тайная мечта любого мужчины — слепить женщину для себя и под себя…

— О, Леха-молодец! — Прикурив от Вовкиной сигареты, Михаил показал ее тлеющим кончиком на часть отряда, облюбовавшую поваленное дерево. — Вот что значит мареман. Уважаю. Одна ушла, тут же нашел себе другую. И это в джунглях, заметь, Вован, да?

— Любовь, любовь… — пробормотал талантливый фармакокинетик и смачно плюнул в костер. — Любит-не любит, плюнет-поцелует, ахи, охи, сюсюканье. «Почему он меня разлюбил? почему она меня не любит? почему любовь прошла?» — одни неразрешимые загадки. Нет никаких загадок в этой вашей любви! Одна биохимия. Объясняю, пиплы. Организм, — Вовик пальцами с зажатой между ними сигаретой ткнул себя в грудь, — нуждается в следующих веществах: норадреналине, допамине, фенилэтиламине. Химическая реакция, позволяющая организму вырабатывать эти вещества, начинается лишь тогда, когда включается механизм сексуального влечения, слышали про такой? Именно нужда в этих веществах заставляет все живое шевелиться. Между тем фенилэтиламин вызывает привыкание сродни наркотическому, его требуется все больше, чтобы он производил возбуждающее действие, романтически именуемое влюбленностью. А у каждого организма есть своя предельная мощность выработки фенилэтиламина, и наконец (у кого раньше, у кого позже) его резервы исчерпываются до нуля. Наступает апатия, организму требуется передышка, чтобы с экстремального биохимического режима вернуться к нормальному. Эта неизбежная с точки зрения химии передышка романтически обзывается охлаждением чувств, концом любви, — буднично повествовал химик-раздолбай, помахивая сигаретой. — Побочно в организме вырабатываются еще такие важные для любовных проблем вещества, как эндорфины и окси-тоцин. У кого избыток эндорфинов, то есть антидепрессантов, вызывающих ощущение счастливого покоя, из этих ходячих химических лабораторий получаются прилежные жены и мужья. У кого избыток окситоцина, повышающего восприимчивость нервных окончаний, из тех ходячих химических лабораторий получаются дон-жуаны и нимфоманки. Вот и вся любовь. Краткий курс.

— Слушай! — Мишка вскочил. — А если эту ботву фасовать и продавать бабам! Типа остыл мужик, а ты ему подольешь в стакан твою химию, и он снова влюбился. Это ж золотое дно!

Русский богатей заметался возле костра.

— Надо отсюда выбираться! Из этой дыры! Какая ниша на рынке!

— Молодость… — пошевелив в углях палкой, произнес старик Борисыч с загадочной интонацией (то ли грусти по безвозвратно утраченному, то ли превосходства житейской мудрости, не отягощенной страстями).

Любка, сидящая рядом с Борисычем, по-кошачьи потянулась.

— Пора распределять караульные смены и заваливаться спать. Завтра тяжелый день. — Она вздохнула. — Да и вчерашний был не подарок…

…Спустя год после пожара в полуразвалившейся пятиэтажке на окраине Боготы — пожара, в котором погибли его родители, двое братьев и три сестры, — влюбленному в огонь Раккалю ибн Халилю, беженцу из Ирака, повезло. Он вновь обрел крышу над головой и кусок хлеба с маргарином.

Случилось это так.

Однажды, шатаясь по боготскому аэропорту и выискивая, чего бы стащить у какого-нибудь зазевавшегося туриста, он попался на глаза Ахмаду Изеддину, гражданину Колумбии в пятом колене, начальнику санитарно-технической службы аэропорта (проще говоря — командиру над дворниками, уборщиками и сантехниками). Дворники, уборщики и сантехники бастовали уже вторую неделю, требуя повышения зарплаты, аэропорт медленно, но верно превращался в хлев, дирекция всю плешь проела Ахмаду, требуя немедленно прекратить безобразие и навести чистоту на территории, и Ахмад решил набрать временных волонтеров для уборки. Первым, кого он увидел, выйдя из своего кабинета в зал ожидания, был Раккаль ибн Халиль. Начальник СТС отметил гордую посадку головы юноши, голодный блеск глаз, потрепанную, но чистую одежду — и решился.

— Эй, парень, — позвал юношу Изеддин на родном арабском, — хочешь заработать немного песо?

— Только идиот может сказать «нет», — невозмутимо ответил Раккаль на том же языке. — По-твоему, я похож на идиота?

— Ты похож на человека, которому не помешает сотня-другая в месяц, если он умеет работать, — парировал Изеддин. Парень ему понравился. Опять же — земляк…

— Как сказал мудрый Мустафа Али-Джаффар, «если у одного правоверного есть огниво, а у другого хворост, они договорятся», — не остался в долгу ибн Халиль.

— Если твое огниво не отсырело за время странствий, хвороста хватит надолго, — растянул губы в улыбке Ахмад Изеддин.

Так Раккаль ибн Халиль стал сотрудником боготского аэропорта. И хотя отныне он имел дело исключительно с водой, порошками и антисептиками, отсвет неукротимого огня по-прежнему тлел в его глазах. Его огниво не отсырело.

Терция третья

Решающий удар

Аккорд шестнадцатый

Добро пожаловать в Текесси, или посторонним вход разрешен

Автобусное кресло было и так мало для его зада — оно еще и намокло от пота, поэтому Астремадурасу Поргосу, второму человеку в двадцать седьмом полицейском участке Ла-Пальма, приходилось постоянно держаться за трубу над спинкой сиденья впереди. Иначе его сто пятьдесят килограммов соскользнули бы с жалкого жесткого квадратика, обитого дерматином.

Соскользнули бы, потому что автобус подпрыгивал всеми четырьмя колесами через каждые девять с половиной метров, во все стороны разбрызгивая грязную воду из луж. А мог бы не подпрыгивать, если бы водитель не выжимал из этой рейсовой колымаги около восьмидесяти кэмэ на петляющей в горах дороге. Ехал бы под пятьдесят по грунтовке — и трясло бы намного, намного меньше. Эх, жаль, Астремадурас здесь, в этой драной Колумбии, никто, а так подошел бы к шоферу, взял бы за шиворот, развернул, приподнял и процедил: «Сбавь обороты, приятель, если не хочешь, чтобы на твоей физиономии отпечатался узор решетки нашего участка». И сразу бы все стало как надо.

От пота намокли, словно их вымочили в соленой воде, зеленая хлопковая рубашка с закатанными рукавами и черные брюки в местах, где с их тканью соприкасалась кожа: после ливней в воздухе было сыро, к тому же слишком много людей набилось в автобус — переждав предвестника Больших Дождей, люди бросились по своим неоконченным делам. Главным образом крестьяне с корзинами, пропыленными сумками, с гусями и петухами, в широкополых шляпах и с дружным запахом дешевых сигар и утреннего пива. И очень шумными оказались эти колумбийские крестьяне. Особенно женщины, большинство которых были одеты в черное, от которых пахло ладаном и кухней.

Хорошо, их троица ехала от конечной остановки и им достались сидячие места, не пришлось стоять в проходе. Детектив Кастилио, занявший соседнее место у окна, с головой ушел в книжицу, на обложке которой была изображена цветная обезьяна, топчущая дома. Агустино устроился сзади на широком сиденье, на котором уместились вместе с ним восемь пассажиров. Перед сиденьем возле закрытой наглухо задней двери и на площадке перед ней людей скопилось порядком. Поэтому там, сзади, стоял невообразимый галдеж. Сколько бы ни оглядывался Астремадурас, он видел, как рот Агустино открывается-закрывается, из него вылетают брызги слюны, а руки описывают замысловатые фигуры. Панамского полицейского все это очень беспокоило. И когда гул голосов в конце автобуса достиг накала спортивных трибун, он догадался, что услышит затем.

А послышались звуки, которые он, бывший патрульный, легко отличал ото всех прочих звуков, обогащающих нашу жизнь. Без сомнения, в автобусе разразился скандал, переросший в потасовку. И Астремадурасу не надо было оглядываться, чтобы убедиться, вокруг кого завертелась возня. Нет, решил он, пускай сам выкручивается, это ему не Панама, не Ла-Пальма, не территория двадцать седьмого участка, а я ему не нянька. Детектив Кастилио обернулся, потом взглянул на шефа и вернулся к похождениям обезьяны.

— На помощь! Астремадурас! — пролетел по салону над крутящимися головами пассажиров вопль верещащего на бойне порося. — Друг школьный! Детство!

Визг перешел в междометия и захлебнулся.

Полицейский колотил в уме ругательствами Агустино, понимая, что сейчас поднимется и пойдет вытаскивать того из истории. «Диос, один ты знаешь, как мне это надоело…»

Сто пятьдесят килограммов, заполнивших проход в середине автобуса и двинувшихся по нему, заставляли пассажиров притискиваться к сидящим, падать на них, опускаться на их колени. Давно не слышал Астремадурас в свой адрес столько безнаказанных оскорблений. Его даже чувствительно толкнули в бок. Сделал это крепыш-коротышка явно индейского происхождения. Астремадурас все-таки был полицейский, пусть и панамский. Такую выходку он стерпеть не мог. Он сгреб индейца за рубаху и оторвал от пола.

— Ты играешь в опасную игру, приятель! — зловеще прошептал он в индейское ухо и вытянул руку с зажатым в ней человеком вверх. Крепыш индеец стукнулся головой о потолок автобуса, после чего, притихший, был усажен на колени к старику в соломенной шляпе.

Астремадурас прошел остаток пути по заранее освобожденному проходу. На задней площадке его уже ждали: Агустино, лежащий на спине, придерживаемый в таком положении подошвами ботинок и тапок, и свирепо молчащие колумбийцы. В руках у двух поблескивали ножи.

— Это твой друг? — спросил у Астремадураса бритый наголо человек со шрамом как от сабли, прошедшейся наискосок по темени.

— Он мой друг, — зачастил с пола брат Энрике. — Школьный, школа, детектив Кастилио, детство, память…

Он успел выговорить недоступные непосвященным слова до того, как на его лицо опустился высокий каблук человека со шрамом:

— Хватит нести чушь, говнюк. А тебя, жирный, еще раз, последний, спрашиваю: эта обезьянья задница — твой друг?

У Агустино было разбита губа, из носа капала кровь, лицо испачкано грязью, видимо, с обуви колумбийцев. Вот с таких вот каблуков.

Астремадурасу не хотелось говорить «да», но напоминание о детстве, о детективе Кастилио, который мог услышать откровения Агустино и разболтать всем в Ла-Пальма, привычно подействовали на полицейского, как волшебная дудочка на крыс.

— Да, — ответил Астремадурас, — это мой друг.

— И ты, жирный, тоже грязная панамская вошь, как и он? — саблешрамый ощерился.

— Я из той страны, где такие, как ты, обсосанный глист, вылизывают языком сортиры, — сказал Астремадурас, чувствуя, как распаляется в нем нешуточная злость.

По задней площадке пронесся невидимый ветер, выдувая пассажиров в переднюю часть салона, перенаселяя ее. Остались, разумеется, два панамца, один из них копошился на полу. И четверо колумбийцев, похожих друг на друга хотя бы тем, что у каждого в руке что-то имелось. У троих ножи, четвертый приготовил револьвер крайне затасканного вида. Этот, с револьвером, развалился на опустевшем заднем сиденье, закинул на него ногу.

Водитель, который не мог не почувствовать неладное во вверенном ему автобусе, не остановил машину, не открыл задние двери. И скорость не сбавил.

Полицейский удерживал равновесие, вцепившись рукой в вертикальный поручень, установленный возле задней двери. Наверное, подумал Астремадурас, для колумбийских автобусных линий — это нормальная сцена. Наслышан он про их страну, про их нравы. «Может, показать им удостоверение панамского полицейского?» — подумал он, и самому стало смешно.

— Прежде чем я вспорю твое жирное брюхо, я тебе скажу, на кого ты гавкал. — Саблешрамый стоял, широко расставив ноги в коричневых парусиновых штанах. Подскоки автобуса не действовали на него. С вестибулярным аппаратом у него все было в порядке — в отличие от порядка в голове. Два его товарища, те, что с ножами, удерживали себя в вертикальном положении, просунув ладони в кожаные петли, свисающие с потолка.

А Астремадурас держался за поручень, за длинную никелированную трубу, тянущуюся из крепления у верхней ступеньки выхода до такого же крепления на потолке. И ждать, пока саблешрамый наговорится, панамец не собирался. Обхватив трубу второй ладонью, пустив свои сто пятьдесят килограммов в дело, одним могучим рывком полицейский выдрал поручень из креплений. И без паузы, переходя из одного движения сразу во второе, из рывка в устремление вперед, он вонзил поручень, как копье, в живот саблешрамого. Тот закричал, словно попал под струю огнемета. Не прерывая устремления вперед, Астремадурас на ходу махнул поручнем, как клюшкой для гольфа, и подсеченный по лодыжке второй колумбиец, от страха или от неожиданности выпустив нож, повалился на пол, где ему хищно вцепился в горло Агустино, брат Энрике.

Третий колумбиец, стоявший дальше первых двух, вращал ножом, как хороший уборщик сахарного тростника орудует своим мачете во время горячей поры уборки урожая. С полутора метров Астремадурас, продолжая надвигаться, метнул поручень ему в лицо. Тот заслонился локтем, забыв о ноже, о боевом вращении лезвия, и Астремадурас пнул его небрежно, как урну с окурками, ногой в колено. И заставил отлететь к выходу из автобуса, удариться спиной о его закрытые двери и сползти на грязные рифленые ступени.

Панамец спешил к человеку с револьвером, который переполз уже с сиденья на самый верх его, забился под крышу автобуса. Руки его дрожали, все никак не смогли управиться с предохранителем, он скулил и бросал испуганные взгляды на приближающегося гиганта.

Астремадурасу до сиденья оставался шаг, когда колумбиец управился с оружием. Ему удалось сдвинуть рычажок, и обретшие твердость ручонки вытягивались навстречу огромному панамцу, поднимая огнестрельный ствол. Но полицейский успевал. Успевал выбить опасную железку из лап колумбийского подонка.

И тут автобус вошел в крутой поворот, сто пятьдесят килограммов повело в сторону. Панамец замолотил руками по воздуху, пытаясь остаться на ногах. Но полтора центнера слишком много для того, чтобы устоять, цепляясь за воздух. Вдобавок, пятясь, он наткнулся на тюки, на брошенный багаж пассажиров. И Астремадурас стал валиться спиной на задние двери. Он сбил выкарабкивающегося из углубления выхода одного из поверженных колумбийцев, как шар сбивает кеглю, и повалился вместе с ним на грязные рифленые ступени, придавливая его, как пресс придавливает заготовку.

Подонка с револьвером тряхануло, тряска сбила ему прицел, но он быстро вернул себя в прежнее положение. И торжествующе хрюкнул, увидев, как противник беспомощно барахтается в углублении выхода. Палец его нетерпеливо нащупал курок.

Мало кого из пассажиров удивило то, что в их… Матерь Божья!.. автобусе… в автобусе!!.. прогремел выстрел. Никого не удивило. Как тут удивишься, когда все к этому и шло. Вот он и прогремел. А потом и еще парочка.

Пуля выбила револьвер из рук колумбийца, следующая порция свинца досталась оправившемуся от сокрушительного удара поручнем в живот саблешрамому за то, что он, отыскав на полу нож, занес его над шеей Агу-стино. Деревянную рукоять ножа разнесло в щепы, а из опустевшей кисти вниз по руке потекла кровь. Третья пуля прострелила потянувшемуся было за револьвером подонку на заднем сиденье предплечье.

Отстрелявшись, детектив Кастилио вернул пистолет за пояс. И направился в конец салона, ловко просачиваясь между пассажирами.

Победа осталась за панамцами. Агустино на полу сжатыми в «замок» руками старательно молотил одного из колумбийцев. Рука детектива Кастилио остановила эту расправу. Ею соотечественник был оттащен за шкирку от лежащего. Астремадурас выбрался со ступенек на площадку и выволок оттуда же колумбийца, попавшего под его вес. Последний был лишен сознания, и, может быть, не только его. Первым делом панамский полицейский завладел бесхозно лежащим на сиденье револьвером и сунул его в брючный карман, вместимостью не уступающий кобуре.

— Что ты с ними не поделил? — Точно налитый свинцом взгляд Астремадураса вонзился под брови Агустино.

Пока школьный приятель соображал с ответом, внизу заговорил тот, кого недавно лупили «замком».

— Он скверно отозвался о наших женщинах и петухах. Очень грязно отозвался…

— После того как эти кретины оскорбили Панаму, всю Панаму. Сказали, что Панамский канал — сточная канава, представляешь! Я начал не первый, — очнулся виновник заварухи.

«Куда бы деть этого идиота?» — подумал полицейский из Ла-Пальма, а потом отдал распоряжения Кастилио и Агустино:

— Соберите ножи. Сначала свяжите тех, кто не ранен. Потом перевяжите раненых и свяжите их тоже.

Сказав так, Астремадурас направился по проходу. Пассажиры расступались перед ним, как волны перед крейсером. Дорогу ему посмел преградить лишь седовласый человек в облачении священнослужителя.

— Никому не требуется моя помощь? — спросил он.

— Не знаю, посмотрите сами, святой отец, — ответил панамец и двинулся дальше.

Курица, выпорхнувшая из корзины, задетой Астремадурасом, кудахтая и трепеща крыльями, заметалась над головами. Полицейский сделал еще шаг и почувствовал, что в спину его что-то несильно ударилось. Он оглянулся, посмотрел себе под ноги и увидел яичную скорлупу. Не представляло труда догадаться, где осталась большая часть желтка и белка.

— Неповоротливая свинья! — бросила ему в лицо старуха в черном, на коленях которой стояла пустая корзина.

— От него воняет, как от немытого козла, — услышал он голос уже другой женщины.

Астремадурас вздохнул, ничего не сказал и повернулся.

Перед ним стоял, по-бычьи наклонив голову, тот невысокий, крепко сбитый индеец, которого полицейский недавно приложил о потолок. В смуглой руке индейца блестел изогнутый кинжальный клинок, вызывающий в мозгу картинки кровавых ритуалов с человеческими жертвоприношениями.

— Да что ж у вас тут творится! — не выдержал Астремадурас. И больше ничего не сказал, потому что сталь понеслась к его животу.

Если б ему не пришлось довольно долгое время отработать патрульным полицейским, то он мог бы и растеряться. Но на ночных улицах Ла-Пальма тоже случалось всякое. Правда, не в автобусах и не столько всего сразу.

Астремадурас перехватил запястье индейца с ловкостью, которую тот вряд ли мог ждать от человека такой ширины и с таким животом. Главное было перехватить. Дальше сложностей возникнуть не могло. Крепкое пожатие, от которого из лап покрепче вываливались предметы и посерьезней. Потом поднять свою руку и вместе с ней руку противника, отчего ноги последнего оторвутся от пола. Потом ухватить крепыша за пояс (широкий, отделанный чеканкой и цветными нитями) и вновь приложить головой о железный потолок. Теперь, можно надеяться, в индейском черепе все станет на свои места и простоит на них хотя бы до конца поездки. А кривой кинжал Астремадурас поднял и вышвырнул в открытое окно.

В конце концов полицейский добрался до водителя. Смахивая с лица пот и тяжело дыша, произнес:

— Ты знаешь, где в Текесси полицейский участок?

— Да, — соизволил ответить водитель, мявший желтыми зубами резинку.

— Поезжай прямо туда.

— Пожалуйста. Но если я не высажу людей на центральной площади, они до участка сумеют разорвать вас в клочья. И ваших друзей. И разнесут на части автобус. А так — пожалуйста.

— Хорошо, — согласился Астремадурас, устав бороться с дикими местными нравами, — высаживай на площади и потом дуй в участок. Далеко еще до Текесси?

— Окончится этот спуск, за поворотом сразу и увидите свой Текесси. — И водитель выплюнул белый изжеванный сгусток, попав точно в открытое окно.

«Уже!» — про себя удивился полицейский. Время до Текесси пролетело незаметно.

Город Текесси был основан конкистадором Гонсало Хименесом де Кесада в одна тысяча пятьсот тридцать девятом году. Вскоре после этого город дотла сожгли тогда еще сопротивлявшиеся индейцы — чибча и муиска. Новое поселение возникло на этом месте лишь столетие спустя.

Но в тишине и покое город простоял недолго.

Все напасти, сотрясавшие территорию нынешней Колумбии, больно ударяли и по невезучему городу Текесси. Восстание местного населения против испанских властей, вспыхнувшее в тысяча восемьсот восемьдесят первом году в северо-восточной части страны и впоследствии названное бунт Лос комунерос, докатилось и до Текесси. Для города сии исторические события закончились грандиозным пожаром.

Вскоре после бунта Лос комунерос вспыхивает война за независимость Новой Гранады от испанской короны. Во главе борцов за независимость встает Симон Боливар. Испанский король Фернандо VII для усмирения повстанцев посылает войска под началом Пабло Морилло. Последний высаживается на новом континенте, оставляет часть своего войска для осады Картахены и продвигается дальше — на Сантафе де Богота, по пути сравнивая с землей несчастный Текесси. Войска Пабло Морилло берут Сантафе де Боготу, жестоко расправляются с лидерами патриотов. Боливар отправлен в ссылку на Ямайку, а на землях Новой Гранады на некоторое время восстанавливается Вице-королевство. В августе восемьсот двадцать первого Морилло терпит окончательное поражение и с остатками разбитой армии возвращается в Испанию.

Однако вместе с независимостью спокойствие на земли Новой Гранады, увы, не пришло. Без конца то там, то тут вспыхивают гражданские войны, в результате которых единая страна Новая Гранада разваливается на новые суверенные государства, а город Текесси во время так называемой революции Овандо в восемьсот тридцать девятом — сорок первом годах становится ареной кровавых стычек, превращающих его в руины.

Во время революции Мело восемьсот пятьдесят четвертого город на несколько недель оказывается в руках жестокой, кровавой шайки, а так называемая стычка Москеры (1859–1861) оборачивается для Текесси эпидемией холеры, и город на некоторое время пустеет. Всего же в девятнадцатом веке в Колумбии имели место пятьдесят народных волнений и восемь гражданских войн — и городу Текесси здорово досталось во время этих потрясений…

Самое старое городское строение, ратуша с огромным колоколом под самой крышей, возведенная сразу после войны с Эквадором тысяча восемьсот семьдесят шестого года, находилось, как и положено ратуше, в самом центре города, и из ее окон была видна центральная площадь Сан-Луис-Потоси. Спиной к окну с видом на площадь стоял, опираясь копчиком о подоконник, Диего Марсиа.

— Вертолеты сели на арене для боя быков. Падре прислал Бешеного Мортона и его парней. — Дон Мигель, положив телефон на стол, повернулся к Диего.

— Классико, — без выражения произнес Марсиа.

— Куда их направить, как думаешь? — Мигель Испартеро вскинул руку, отвел рукав пиджака, бросил взгляд на часы. Дожидаться боя башенных часов было бы нелепо — часы на ратуше замерли в девяносто третьем году прошлого века после прямого попадания молнии.

— Пускай шляются парами по окраинным улицам. Рации у них у всех есть?

Дон Мигель кивнул. Они немного помолчали.

— Русские придут в город. Я чувствую это, Диего. Им больше некуда деваться.

Испартеро поднялся с кресла и, упершись ладонями о стол, завис над моделью города Текесси, трудолюбиво склеенной из спичек и спичечных коробков, — хобби местного мэра, мающегося бездельем. Дон Мигель взял со стола копию ратуши, слепленную из трех коробков, в задумчивости повертел ее в руке и поставил рядом с кинотеатром «Мадрид», перегородив копию улицы Марка Аврелия.

— Грузовик обнаружен в пятидесяти километрах от Текесси, Диего. В пятидесяти. Это если по дороге. День пути, а если напрямик, так даже быстрее… — Дон Мигель сделал шаг к стене, провел пальцем по холсту в позолоченной раме с табличкой «Автопортрет», где мэр сам себя изобразил в виде испанского гранда, увешанного орденами и лентами, на фоне зубчатых башен с флагами. — Да, грузовик обнаружили слишком поздно. Слишком поздно разобрались, в какую сторону двинулись беглецы. И лишь к наступлению сумерек наши люди выбрались к реке Макото, где следы беглецов потерялись. Сколько они прошли вверх по ее руслу? Вниз ли, вверх ли шли? Они вчера могли выбрать любое направление, потому что вчера главной их целью было запутать следы. Сегодня же они будут двигаться к намеченной ими цели. И цель та, я уверен, город Текесси.

Мигель Испартеро раздавил, как таракана, спичечный домишко и из отдельных спичин принялся выкладывать некую фигуру.

— Поэтому они и Лопеса тащили с собой, чтобы, отойдя подальше от дороги, выпытать у него план города. И наши с тобой планы, Диего.

— Думаешь, Лопес жив? — быстро спросил Марсиа.

— Нет, не думаю. Он для них — обуза. Я думаю, они выпотрошили его и уничтожили.

— Лопес ничего им не сказал, — с непреклонной твердостью заявил Диего.

Испартеро сдержал скептическую улыбку, удержал слова: «Я понимаю, ты знаешь его уже много лет, ты с ним вместе воевал на Фолклендах, но у каждого есть свой болевой порог, каждого можно сломать, особенно если им занимаются профессионалы». Дон Мигель предпочел оставить эти слова при себе и переменить тему, уйдя от обсуждения темы предательства:

— У них два пути, Диего. Или идти по лесу — до следующего города, до Панамы, до Эквадора, до России, черт возьми! Или заглянуть в Текесси, чтобы захватить машину, а при удаче самолет, вертолет, чем еще они там умеют управлять… Может быть, они надумают вызвать подмогу.

— Какую подмогу, Мигель? — Диего Марсиа отошел от окна, вытащил из нагрудного кармана сигару, выдернул одну из спичек, составлявших макет водокачки, чиркнул ею о крышу макета бананового склада и прикурил. — Или ты не договариваешь — и за ними стоят спецслужбы, да еще, не приведи Господь, американские…

— Нет, спецслужбы тут ни при чем. Просто… Скорее всего, этот человек, который нужен Падре и которого мы никак не можем ему доставить, заранее сколотил команду… Очень похоже на то, Диего. Он взял с собой напарника или напарников, а где-то, возможно, ждет сигнала подстраховка. Возможно, ими предусмотрен вариант срочной эвакуации…

— Мигель, я не понимаю, о чем идет речь! Не пришла ли пора открыть карты? Сам видишь, что происходит. Гибнут наши люди, погиб Лопес. Не слишком ли большие жертвы?! И нельзя ли было их избежать, узнай мы вовремя, кто нужен, как он выглядит и ради чего мы за ним гоняемся? Ведь мы до сих пор не знаем, что произошло там, на дороге! Послушай… У боссов свои расклады, но мы-то здесь, на земле, именно мы рискуем своими жизнями, и если есть возможность уменьшить этот риск… Мне — хотя бы мне! — ты можешь сказать или нет?!

Но Испартеро предпочел заговорить о другом:

— Телефоны отключены во всех домах — кроме мэрии, почтамта и полицейского участка. Чтобы дойти до одного из этих мест, им придется пересечь полгорода. Взгляни на него, — дон Мигель провел рукой над спичечным царством на зеленой бумаге, как экстрасенс над головой больного. — Здесь немного улиц, и все они под контролем наших людей. Автостоянка и заправка — вот ловушки, на которые я особенно надеюсь. Всей толпой они вряд ли заявятся, отрядят одного-двух (и среди них, скорее всего, нашего фигуранта не будет), остальные останутся в лесу… И вот вопрос: захватить этих одного-двух или проследить за ними?

Однако Диего Марсиа не поддержал это направление в разговоре, его больше интересовало иное:

— Они убили Лопеса. А он был мне как друг. И я хочу рассчитаться с ними. Я не хочу сдерживать свою ярость, когда увижу их… Но я должен знать, кого следует оставить в живых для Падре! Не пора ли прекратить эти шпионские игры, Мигель?

Мигель Испартеро резко отодвинул стул и некоторое время ходил по кабинету мэра, сложив руки за спиной: от окна до двери, от стены с автопортретом до стены с алебардами и шпагами. Внезапно он остановился напротив Диего и взглянул ему в глаза.

— Диего, я могу сказать тебе так: «Все решено раз и навсегда, так что замолчи, и чтоб я больше не слышал от тебя дурацких вопросов». И ты будешь обязан мне подчиниться. Я бы так и сказал… Если бы ты был не прав. Но ты прав. В том и беда. Хорошо. Я открою, кто он. Его действительно трудно спутать с другими людьми из русского отряда. Но не спрашивай меня, чем он так интересен Падре. Этот секрет я не смогу открыть даже под пытками…

Аккорд семнадцатый

Сиеста, или кому днем не до сна

Солнце сегодня никого не щадило. Ни живых, ни мертвецов.

На раскаленных могильных плитах, наверное, можно было жарить яичницу, если бы кому-нибудь в голову пришла сия дикая мысль. Но даже мысли в такую жару ворочались едва-едва, как пьяные грузчики в советских магазинах.

Приближалась сиеста. Где-то неподалеку разбредались по обеденным точкам жители городка Текесси. Некоторые из них, уж конечно, позевывали, предвкушая здоровый послеобеденный сон. Никого из местных жителей на кладбище в этот час, да еще в будний день, ясное дело, не наблюдалось. Что вполне устраивало людей не местных, людей преимущественно русских.

Они расположились в тени, отбрасываемой памятниками и деревьями. С точки, выбранной для ожидания и наблюдения, отлично просматривалась пыльная дорога, идущая от трущобного вида окраинных домов к въезду на кладбище.

Они не нашли других разумных вариантов, кроме как пробраться в Текесси и разыскать там телефон — с которого Люба позвонит некоему своему человеку. А дальше уж за дело должна взяться агентура внешней разведки РФ, обеспечить изъятие группы соотечественников плюс одного аборигена.

Количество людей, которым требовалось покинуть Колумбию, со вчерашнего дня возросло на одну единицу. В ситуацию, и без того не отличавшуюся простотой, внепланово вмешалась любовь.

Окружающим было неизвестно, какие чувства питает к туземке моряк Алексей, зато окружающие могли вдоволь насмотреться на то, какие чувства она питает к моряку. Дикая орхидея тихоокеанского побережья Летисия чувств своих не таила — видимо, она просто не умела притворяться. Она глядела на мужчину своего сердца с неприкрытым обожанием. Она постоянно держалась рядом, она искала повод лишний раз коснуться его, она старалась хоть чем-то ему угодить. Как сказал Миша: «Вот оно как бывает, блин. Учись, Танька!»

Благодаря именно Летисии, благодаря ее внезапно вспыхнувшей любви у них появился план проникновения в Текесси.

Никто не обманывал себя пустыми надеждами — конечно же, мафия плотно держит город под наблюдением и ставка на авось не пройдет. Поэтому требовалось что-то изобрести. Тогда-то Летисия и предложила кладбище и церковь.

К Старому кладбищу, расположенному на южной окраине Текесси, лес примыкает вплотную. Чтобы не попасться на глаза немногочисленным кладбищенским работникам, достаточно всего лишь не приближаться к служебным зданиям. Телефон? Никогда не слышала о телефоне на кладбище. Откуда ему там взяться! В редких, только в самых богатых домах в центре города стоят телефоны. А вот в церкви телефон есть. Как же еще вызвать отца Януария, когда кому-то срочно потребуется его помощь?

— Я пойду к отцу Януарию. Он мой духовный отец. Он любит меня как дочь и будет на моей стороне, а значит — на стороне моих друзей. Вы останетесь на Старом кладбище. Я приеду на мотороллере с фургоном и довезу вас до церкви. Там вы будете в безопасности. Там есть телефон.

«И в церкви удобнее всего будет дождаться прибытия группы изъятия, — подумала Люба. — Риск, конечно, огромный. Огромнейший! Особенно уязвимы мы будем в тот момент, когда эта девочка повезет нас по городу. Тогда мы окажемся полностью в ее власти… Нельзя, с точки зрения любых инструкций недопустимо соглашаться на подобный вариант. Но ее мимика, вазомоторика, психологический портрет — все указывает на то, что девчонка искренне хочет помочь, двойную игру не ведет, она просто не способна к двойной игре. Не может она притворяться столь искусно, чтобы я не почувствовала фальши. Хоть малейший сбой — да был бы. Но мой детектор молчит…»

— Где находится церковь? — спросила Люба.

— На улице Белалькасара. Это почти в центре города, в пяти кварталах от Сан-Луис-Потоси, главной площади Текесси.

— Не на ней ли ратуша стоит? — вклинился в разговор Борисыч.

Летисия кивнула.

— А ты откуда про ратушу знаешь, отец? — тут же поинтересовался Михаил.

Борисыч недоуменно пожал плечами:

— Да во всех старых городах, сынок, ратушу строили на главной площади. Али не знал?

— В церкви есть где спрятаться, а случае чего — в ней удобно держать оборону: стены толстые, — задумчиво сказал Алексей, ни к кому конкретно не обращаясь.

— И мы получим благословение отца Януария. Ведь ты не передумал? — перевела Татьяна вопрос Летисии, больше похожий на мольбу.

Под внимательными взглядами соотечественников Алексей, смущенно потрогав синяк на скуле, заверил Летисию, что не передумал.

— Правильно, Леха! — хлопнул его по плечу Михаил. — Если мы из этой задницы выберемся, закатим вам свадьбу в «Астории», там кухня — зашибись. Спонсирую. Или хочешь, моряк, «Аврору» для вас сниму?

Любка еще какое-то время мучительно размышляла, взвешивая «за» и «против», просчитывая варианты. Вытаскивать ли из страны еще и эту деревенскую девочку, или имеет смысл отстранить ее — например, в последний момент?..

Как бы то ни было, пока пришлось остановиться на варианте «кладбище — церковь».

Сейчас они дожидались среди надгробий возвращения колумбийки от отца Януария.

Татьяна вслух прочитала надпись на могильном камне, возле которого сидела на траве, подложив под себя камуфляжную куртку:

— «Спи, мой одиннадцатый сын. Мы отомстим за тебя».

Потом прочитала вторую надпись, уже не выбитую, а выцарапанную, и явно не рукой камнереза, а рукой неумелой:

— «Отмщен».

За время ожидания не только Татьяне, а, думается, и каждому члену отряда в голову забрела мысль: «Уж не на этом ли погосте меня схоронят?» И верится, каждый отогнал от себя эту мысль как бесполезную и вредную.

Тень ангела, высеченного из серого камня, раздвоилась — это вперед выдвинулся Вовик.

— Мадонна Таня, — дурашливо елейным голосом позвало ее юное дарование, — снизойдите до бедного ученого, помогите разобраться. Смотрю, смотрю, охота понять, что тут написано…

Полностью выбравшись из ангельской тени, Вовик обогнул надгробие из плоского камня и добрался до девушки. Татьяна сперва хотела отшить чертового гения, но подумала, что от этого оболтуса быстрее получится отвязаться, переведя чего-то там, чем вступать с ним в долгую пикировку.

— Позвольте ручку, мадонна… — Гений помог девушке подняться и подвел к простому валуну, на котором была выбита длинная надпись.

— «Здесь лежит последний индеец страны, получивший при крещении имя Гориско Моулисьо, умерший своей смертью, хотя никто не верил, что такое может случиться, и его собака, защищавшая его от бешеных псов, которую он убил собственноручно, ибо иначе она мучительно бы умирала от тоски по хозяину», — прочитала Татьяна.

— Интересно, что будет написано на моем надгробии, — вздохнул Вовик.

Возле Михаила заворочался и замычал под кляпом связанный Лопес.

— Тихо ты, — небольно пнул его Мишка.

Татьяна пересела под соседнее дерево, подальше от надгробий. Она задумалась о словах Летисии, которые она переводила сегодня для моряка Алексея на одном из привалов (с просьбами о переводе обращались к ней, а не к Любе — и по старой памяти, и еще потому, что штампы сильны и как-то не хватает наглости использовать майора внешней разведки в качестве простого перевочика). «Сельская девушка много слышала от своего духовного отца о том, какой может быть настоящая любовь. Он рассказал ей о Ромео и Джульетте, о Тристане и Изольде, о Лауре и Петрарке. И она, Летисия, видишь ли, чувствует, что ее любовь к тебе, Леха, точь-в-точь такая же, как у тех, у великих влюбленных. Она, видишь ли, чувствует в себе Любовь, для которой не важны языковые и религиозные различия, не страшны злые опасности, не обременительны житейские мелочи… Эх, меня б кто так полюбил, как эта девочка любит Лешку… Мишка? Не смешите меня! А уж сейчас… Офигев от наркоманской темы, этот боров забыл обо мне начисто, сволочь…»

— Едет. — Из-за стены невысокого склепа выскользнул Алексей. — Приготовьтесь на всякий случай.

Сразу же вскочил на ноги Борисыч. Старик весь сегодняшний день был необыкновенно молчалив, серьезен, собран и, создавалось впечатление, преисполнен торжественности, словно ему предстояло пройти по Красной площади на Параде Победы. Не иначе, чувствовал, что их мытарства подходят к концу и очень скоро они окажутся в безопасности. Причем так думал не только он — так думали все. И все ох как заблуждались.

— Что, не доверяешь своей невесте? — съязвила, поднимаясь, Любка.

— А ты сейчас треплешься по поручению правительства или от себя лично? — Моряк выразительно посмотрел на подругу по увлекательному круизу «Панама — Колумбия» и не менее выразительно сплюнул.

А Любовь и сама бы не могла сказать, по поручению или от себя… то есть понятно, что от себя… Но от той ли себя из «легенды», с которой сжилась, срослась, как сиамские близнецы? Или от другой себя, изначальной? «Нет, вернусь, пойду консультироваться с засекреченными психологами по поводу влияния „личины“ на исконное „эго“ агента».

— Ерунда! Однажды в телефонную будку впихнулись тридцать два человека, чтобы попасть в Книгу рекордов Гиннесса. И попали, черти! — так Вовик успокаивал занервничавшую Татьяну.

Беспокойство Тани и слова Вовы относились к транспорту, на котором предстояло перемещаться группе. Летисия возвращалась из церкви на мотороллере с фургоном — родном брате тех «трещоток», на которых в Союзе в застойные годы развозили почту. Только на боку этого фургона не красовалась строгая надпись «Почта», а чернело распятие, опутанное карнавальными лентами. Ленты свивались в два слова: «Изес Крайс».

По следу мотороллера с Летисией не крались джипы с вооруженными подонками, вдали не бликовали оптические прицелы, вроде бы все обстояло самым наилучшим образом. И Миша уже начал готовить Лопеса к погрузке в фургон: подтягивал ремни на ногах и руках сержанта, поправлял кляп.

Сержант Лопес

Я вам скажу, парни, как приходит старость.

Вы думаете, старость приходит, когда вас начинает крючить радикулит и брыкается сердечко? Нет. Старость — это усталость. Что пришла старость, ты осознаешь, когда ощущаешь вдруг, насколько устал.

Непонятно?

Тогда по-другому.

Представьте, что во всех ваших карманах, на изнанке вашей одежды оседает песок. До поры до времени вы не будете ощущать его тяжесть. Какая там тяжесть, ха, горсть песка! Но он копится, копится… И в один из дней накопившаяся тяжесть сгибает тебя… Так и усталость — что-то вроде песка, который копится в твоих клетках. И в один из дней та сила, что держала и носила груз, слабеет, сдувается, будто шар, и ты вдруг всем нутром и существом своим ощущаешь, сколько ж ты накопил в себе за жизнь тяжелых отложений. В каждой клетке, в каждой поре, в каждой мысли, в каждом вздохе — тяжесть.

Это и есть старость.

Старость может прийти к тебе и в тридцать, и раньше, ну и тем более в сорок один.

Случилось это тогда, когда провалилась моя попытка на дороге, и провалилась она из-за женщины… да, я проиграл схватку женщине! Когда я выложил этой рыжеволосой все, что знал, выложил, потому что увидел себя крошечным зерном между жерновами, безжалостно перемалываемым. Рыжая сказала мне, что она выполняет здесь личное задание Падре, что Диего Марсиа и дон Мигель — лишь жалкие пешки, которых приносят в жертву, а я — так… даже не пешка, я гораздо мельче. И если я хочу сохранить свою жизнь, а также жизнь того же Марсиа и дона Мигеля, то должен ответить на ее вопросы. Она назвала имена и факты, произнесла слова, которые не могла бы знать, не будь человеком Падре. Я уже ничего не понимал и с каждым часом понимаю все меньше. Разве что все лучше и лучше я понимаю одно: действительно, я даже не пешка, а так… размельченный мусор.

Вот тогда и сломалось что-то внутри, сломалось с хрустом, с каким ломается хребет у человека, спиной упавшего на камни.

Так старый волк, проиграв схватку с молодым волком, поджимает хвост и уходит в чащу умирать.

Наверное, я мог бы придумать, как мне избавиться от веревок и завладеть оружием во время ночевки в лесу. Наверное, я бы смог выдумать что-нибудь в этом треклятом церковном фургоне, будь я прежним. Нет, мне вряд ли удалось бы вырваться наружу, раскидав русских коммандос. Меня везли, зажав со всех сторон телами. Но я смог бы извернуться и подать сигнал ударами ног о железные стенки фургона. Избавившись от кляпа, смог бы закричать. Может быть, этого и хватило бы, чтобы привлечь внимание наших людей. Но…

Да и сейчас, наверное, в этой церкви я могу освободиться. Потребовать, чтобы дали оправиться, и когда меня поведут в нужник, можно исхитриться…

А зачем?

На меня свинцовыми плитами навалилась усталость. Усталость не физическая, к этой-то я привычен, а усталость полная, которая и зовется приходом старости. Ничего не хочу. Просто буду ждать, чем все закончится…

— Это — Колумбия. Это — не Панама! Добро пожаловать в Колумбию! — И он захохотал. Начальник полиции города Текесси, второй человек города после мэра. В светло-коричневой форменной рубахе, рукава которой были неровно обрезаны почти у самого стыковочного шва. Пуговицы напрочь отсутствовали, на распахнутую грудь, покрытую мелким черным волосом, свисали с шеи на переплетающихся цепочках и нитках солдатский жетон, католический крестик, ладанки и амулеты. На коричневом кожаном поясе, продетом в затертые джинсы, красовались две кобуры вместо одной положенной, из обеих торчали рукоятки револьверов. Начальника полиции городка звали Педро Носалесом, а предпочитал он, чтобы его называли команданте Педро. Сейчас, упершись подошвами ковбойских сапог в край стола, он раскачивался на задних ножках стула и любовался гостями из Панамы.

А еще полчаса назад Педро Носалес спал. Диван, стоящий у стены, заклеенной журнальными портретами исторических деятелей, политиков и футболистов, еще держал вмятины, оставленные его телом, и не успел забыть цветных и нескромных снов команданте Педро. Но гудки, стук в дверь и вторжение в комнату отдыха помощника Носалеса, одного из трех его подчиненных, не оставили начальнику полиции другой возможности, кроме как встать и начать распоряжаться.

Выгруженных из автобуса саблешрамого и его трех дружков перетащили в участок, распределили в камеры по двое. Одного из мальчиков, прибежавших по уличной пыли, поднятой автобусом, послали обратно в клубы пыли к дому доктора. Всем четверым арестантам было что подлечить. Особенно досталось тому, на кого упал Астремадурас. Доктор пришел быстро — он всегда приходил быстро, боясь пропустить самое интересное в развитии болезней, — и теперь возился с арестованными в камерах под присмотром трех помощников Носалеса.

Все трое ла-пальмовцев находились в комнате начальника полиции. Астремадурас восседал на двух составленных вместе стульях, вытирал пот с лица и шеи носовым платком. Детектив Кастилио бродил по помещению, рассматривал портреты футболистов, выглядывал в окно, заглядывал в коридор, ведущий к камерам. Из угла комнаты доносились присвисты — там Агустино листал обнаруженный на пыльной тумбочке порнографический журнал.

— Добро пожаловать в Колумбию, — еще раз повторил Носалес, но уже не рассмеялся, а задумчиво потер щетину. Потом, прошуршав подошвами по краю стола и грохотнув стулом, он вернул себя и то, на чем сидел, в устойчивое положение. Пододвинулся к столу, открыл с пятой попытки верхний ящик и выгреб оттуда кипу листов одинакового формата. Лишние листы полетели на пол, мелькая нечеткими фотографиями, рядами букв и среди них набранными крупно цифрами.

— Вот, держи. — Команданте Педро передал вовремя оказавшемуся рядом детективу Кастилио один из листов. Кастилио тут же отнес его Астремадурасу.

Если бы он не узнал, кому принадлежит размытое лицо на чуть синеватой бумаге, то текст под фотографией подсказал бы ему это. А он сообщал, что опасный преступник, разыскиваемый за убийства и серийные убийства, отличается особо извращенной жестокостью и имеет особую примету — прямой шрам на голове, протянувшийся от затылочной кости до лобной. И за его поимку назначена офигительная награда.

— А зачем он бреется наголо, ездит в автобусах, привлекает к себе внимание? — недоуменно спросил Астремадурас, дважды ознакомившись с объявлением о розыске.

— Это Колумбия. — На этот раз у Носалеса получилось грустно. — Здесь эти бумажки, — он вытащил из ящика еще одну кипу и потряс ею, — даже не читают те, кто умеет читать, а таких здесь немного. Поэтому я их и не вывешиваю. И наконец, храбрецов вроде вас, которые решились бы схлестнуться с этими типами, не нашлось бы, даже если награду утроили. Покойнику деньги ни к чему, и покойной семье покойника — тоже ни к чему. И последнее: здесь человека уважают тем больше, чем меньше он прячется от полиции… Обратно пропорциональная зависимость, если вам известно, что это за штука.

— Значит, мы можем получить награду? — Агустино жадно вслушивался в разговор, забыв о перелистывании журнала с голыми девчонками.

— Можешь, приятель, — снова возобновил раскачивания на стуле Педро Носалес. — Запросто. Но только после суда, и только в Медельине, и если тебя до того не прихлопнут его дружки. И не забудь уплатить с врученных тебе денег налог.

Погруженный в свои мысли Астремадурас достал и принялся сдирать целлофановую обертку с мексиканской сигары.

— Мой кабинет — бездымная зона, уважаемый коллега. И весь участок тоже. Курят у нас на улице. А заключенные не курят вообще. Потому что вредно. И, обобщая, — начальник полиции почесал волосатую грудь, — не пора ли вам приступить к делу, из-за которого вы удостоили нас своим посещением? Кстати, мне вчера звонили. — Носалес носком ботинка указал на черный, как шкура дьявола, и огромный, будто его размерами собирались побить рекорд, телефонный аппарат с толстыми шнуром и проводом (это был единственный предмет на столе). — И сообщили о вашем приближении с указанием примет. Только поэтому вы не сидите в камерах вместе с вашими новыми друзьями до выяснения обстоятельств.

Астремадурас, сжав зубами сигару и не прикуривая ее, начал говорить:

— Я — заместитель начальника двадцать седьмого полицейского участка города Ла-Пальма. Это — детектив Кастилио, а третий — Агустино, брат Энрике. Энрике — владелец катера «Виктория», который…

— Минуту, коллега. — Носалес выхватил левой рукой револьвер, вскинул, прищурил правый глаз и выстрелил.

Узкая в запястьях и широченная дальше до плеча красная рубаха Агустино получила сквозное отверстие в районе локтя.

— В следующий раз, когда без спроса полезут, куда не просят, и начнут копаться в моих вещах, я возьму чуть выше, — пояснил начальник полиции Текесси, возвращая пистолет в кобуру.

В невредимых до поры руках парализованный изумлением Агустино держал, расправив веером, три книги. Он достал их из тумбочки, дверцу не закрыл, и видны были еще книги, только одни книги на двух имеющихся полках. А на пыльной поверхности тумбочки лежали уже просмотренные Агустино порножурналы.

— Впрочем, если ты покажешь мне, что знаешь лучше меня испанскую поэзию, историю Колумбии или… что там за третья?

— «Философия Монтеня», — с трудом разлепив губы, прочитал заглавие Агустино, глаза которого были вытаращены, как у вареного сомика-кота.

— Или философию Монтеня, то я готов заплатить тебе лично, сколько обещано за голову этого… как его… который со шрамом. Извини, коллега. — Носалес забыл об Агустино и перевел взгляд на Астремадураса. — Договаривай. А потом скажу я, Педро Носалес, кого в этом городе зовут команданте Педро…

Астремадурас договорил.

В церкви было прохладно, и оттого было хорошо. Святые блаженствовали в темных полукруглых нишах. Где-то высоко, под потолочными сводами, ворковали голуби. Солнечные лучи насквозь пробивали высокие стрельчатые окна, но уже не жарили. Окрашенные витражами в желтый, зеленый, синий и красный тона, они красиво опускались на пол. В этих светящихся разноцветных колоннах задумчиво плавали пылинки. На скамейках, не горячих и не шершавых, хотелось растянуться, закрыть глаза и забыть обо всем. И слушать умиротворяющую тишину храма…

Если б вдобавок к этому благолепию работал телефон, то цены бы храму не было. Однако телефон, как сказал священник, молчит со времени заутрени.

Отец Януарий улыбался. Доведись ей хоть раз увидеть местного священника прежде, Люба не стала бы впустую подозревать старика католика. Этот невысокий круглый человечек лет семидесяти, с двумя подбородками и с наивными детскими глазами просчитывался опытным взглядом моментально и до самого дна. Какие там шашни с мафией, какое там недоверие к словам воспитанницы насчет того, что она приведет к нему добрых людей, которых необходимо укрыть на время! Вероятно, поэтому они так и сошлись — Летисия и отец Януа-рий: малый и большой ребенок.

Отец Януарий улыбался, показывая на огромный дисковый аппарат с трещинами на корпусе. Из телефонной трубки, что он держал в отведенной руке, не доносилось ни звука. Такого чуда, как сотовые телефоны, город Те-кесси не знал, спутникового телефона в храме Божьем, разумеется, не водилось, мощной радиостанции — тем более.

— Этого следовало ожидать, — вздохнула Люба. — Однако не могли же они отключить от телефонной линии все городские службы! Например, полицейский участок…

— Позвонить с другого телефона? — поймал ее мысль Борисыч. — Но где есть работающий телефон, там будет ждать засада, это уж к доктору не ходи.

— А если другому человеку? — предложил, почесав небритую щеку дулом автомата, Алексей.

— Я вот тоже об этом думаю. — Агент влияния внимательно и значительно посмотрела на моряка.

Аккорд восемнадцатый

Прерванный полет

Волны Тихого океана взбивали белую пену над розовой полосой прибрежных рифов. И сияло светло-светло-голубое небо в головокружительной вышине. Красота. Ван Гог, «Клуб кинопутешествий», журнал «Вокруг света», реклама турагентства, плакат в душном метро насчет райского блаженства.

Подводную лодку класса «Малек-04 ЦАГ» рифы остановили в трехстах пятидесяти метрах от берега. Ясен хрен, можно было поискать проход в коралловых заграждениях, но это потребовало бы лишних затрат топлива и времени. Особо беречь следовало время.

Из воды, как голова морского змея, высунулась труба перископа, повернулась на тридцать два румба. Убедившись, что горизонт чист, лодка всплыла. Громыхнула откинутая крышка люка. Из круглого отверстия на железную спину подлодки выбрались двое. Коренастые, мускулистые, оба в черных сатиновых трусах и тельняшках. Снизу им подали вещмешки, скроенные из непромокаемой ткани.

— Ни пуха, парни, — донеслось из люка, и оттуда показалась заляпанная мазутом рука, по-«ротфронтовски» сжалась в кулак.

— Да пошел ты… — беззлобно ответил один из коренастых. И сплюнул в океанскую воду. — Ну че, Серега, вперед и с песней? — В голосе его заметно проскакивали заискивающие нотки. — Искупаемся!

Рука ухватила люк за скобу и с надрывным скрипом захлопнула его. Послышался лязг проворачиваемого ворота.

— Так ото ж… — Названный Серегой философски посмотрел на зеленеющую полоску береговой растительности. — Заодно и тельники постираем.

Что такое триста метров по теплой воде для бойца отряда «Кварц» — элитного подразделения дивизии «Морские ежи», — даже если плыть приходится с полным боевым снаряжением? Фигня. Если не сказать сильнее.

Приказ генерала-майора Ермакина начал претворяться в жизнь.

…«Беломор» малость подмок — морская вода просочилась-таки в один из непромокаемых мешков. Хорошо хоть оружие не пострадало. Сергей Порохов (тридцать шесть лет, двенадцать лет службы, из них без малого десять — сверхсрочной в элитном отряде «Кварц» дивизии «Морские ежи», четырнадцать боевых операций в разных уголках света, восемь ранений, три правительственные награды, холост, детей нет), так вот этот самый Порохов негромко выругался, извлек из пачки более-менее сухую папиросу, прикурил от спички, прикрывая огонек сложенной лодочкой ладонью. Потом достал карту, взмахнул ею, как простыней, и расстелил на песке, в тенечке под банановой пальмой. Придавил углы камушками, чтоб не сдуло. Соленый ветерок нес со стороны океана прохладу и вкупе с жарким колумбийским солнцем быстро высушил тельники и сатиновые трусы на бойцах.

— Короче, что мы имеем, — склонился Серега над картой и, щурясь от дыма, ткнул в какую-то точку ногтем. — Мы тут. И через пять часов должны быть здесь. — Ноготь прочертил по карте прямую линию и уперся в крестик с надписью шариковой ручкой «Текесси».

Был тот ноготь отчетливо синим — второго дня, блин, во время учебной водяной тревоги на «Академике Крылове», когда торопливо закручивал ворот аварийного выхода из ангара подводной лодки, замаскированного под рентгеновскую установку для сканирования океанского дна, Сергей прищемил себе палец на редкость неудачно сконструированным замковым механизмом.

— Стольник километров, — на глаз определил его напарник Денис Грубин (двадцать пять лет, семь лет службы, из них пять — сверхсрочной в элитном отряде «Кварц» дивизии «Морские ежи», две боевые операции на территории Аляски и в Бангкоке, ранений нет, правительственных наград не имеет, женат, есть ребенок). — Это нам надо делать двадцать кэмэ в час. Пусть и с не полной боевой, зато по джунглям, по пересеченной местности… Не, Серега, не успеем.

— Что значит — «не успеем»? — возмутился Порохов. — У тебя приказ или где? Сказано — через пять часов должны быть на точке, значит, в лепешку расшибись, а будь.

Денис почел за лучшее промолчать, уставился на карту. Спорить с боевым товарищем было себе дороже. Пусть они не на срочной службе, однако табель о рангах и здесь незыблема, как Устав: прав тот, кто прослужил дольше тебя.

— Салага ты еще, Дэн, — сказал Сергей и примирительно хлопнул ладонью-лопатой по спине Дениса. Тот чуть носом не впечатался в мелкий сухой песок. — Где сказано, что мы должны до этого городишки пешедралом топать?

— А что, попутку поймаем? — решился на вопрос с подначкой Грубин.

— Можно и попутку, — серьезно ответил Сергей. — Смотри давай, что в округе из цивилизации имеется, и мне докладывай. Думать будем.

Он лег на спину, положив руки за голову, и прищурился на солнце, пробивающееся между листьев банановой пальмы. Затянулся, выпустил вертикально вверх струйку синего дыма. Денис вздохнул, посмотрел на карту более внимательно.

— Так… Километрах в ста двадцати на северо-восток засекреченная база одного из наркоторговых картелей, С-117 обозначена. Строго на юг — безымянная рыбацкая деревня, от нее в этот Текесси ведет грунтовка. До нее, деревеньки, километров двадцать будет. А строго на север, ближе к границе с Панамой, — колумбийская береговая пограничная застава, километрах в тридцати от нас… Все, Серега, больше ничего тут нет. Сере-га, не спи.

— А? — вскинулся старослужащий. — Ты чего, никто не спит на боевом задании…

Он пыхнул папиросой — погасла. Снова прикурил. Зевнул, задрал тельник на волосатом пузе, шумно почесался. От пупка вниз шла бледно-голубая стрелочка татуировки с надписью по кругу: «Зона особого внимания». Ошибки молодости, понимаешь, времена бесшабашной службы в ВДВ. Затянулся табачным дымом. «Беломорина» затрещала, на кончике развернулась «розочкой», как пуля «дум-дум».

— Ну вот и думай, боец, — неторопливо сказал Сергей Порохов. Полное ощущение, что транспортное средство, которое должно доставить их с комфортом до Текесси, малость запаздывает и нужно чуть подождать. — Три населенных пункта, где можно разживиться тачкой. Куда пойдем? Вслух рассуждай.

Денис честно подумал и несмело предложил:

— Я бы в деревню сунулся. Если из нее ведет дорога, стало быть, и машина какая-никакая есть. Опять же ближе всех прочих и к нам, и к городу. С ветерком долетим, а, Серега?

И он с надеждой посмотрел на старшего товарища, как пятиклассник на учителя, занесшего ручку над классным журналом.

Серега с кряхтеньем перевернулся на бок, одним глазом глянул на карту и изрек непреклонно:

— Незачет. Во-первых, опускать мирное население на тачку — это не по-нашему. А вдруг у них всего одна машина на всю деревню? Что ж им теперь, пешком в город ходить? Да там все сто верст, не забывай. Во-вторых, дорога наверняка обложена со всех сторон, как говно мухами. Пробиться-то пробьемся, не вопрос, но тебе это нужно? Мне на фиг не нужно. В-третьих… А в-третьих, салажонок, до деревни этой двадцать кэмэ по прямой, то бишь морем, берегом-то все пятьдесят наберется. А я в воду больше не полезу, у меня мешок течет, вернусь — Саладаев, сука, пять нарядов у меня гальюны чистить будет, за халатное отношение к «дедушке»…

— Так куда двинемся? На базу наркодельцов, может?

Сергей Порохов размочалил папиросу в песке, бережно закопал, чтоб не оставлять следов. Протянул мечтательно:

— А что, база — это неплохо. База — это зашибись было бы. Сколько там народу? Человек пятьдесят наберется. А то и все сто. Часика за два разметали бы их по кустам… Вертолеты наверняка есть, «коробки», оружия — завались… Ох, я бы пошерстил там, мамой клянусь! Дело, опять же, хорошее сделали бы — меньше наркотой будут наших детишек травить… Но, — он с сожалением почмокал губами, — далеко до нее, да и не было у нас такого задания — базу брать. Короче, переоблачаемся, и марш-бросок строго на север. На месте разберемся.

Астремадурасу есть не хотелось. Жара. И не привычная панамская, не влияющая на аппетит, а жара колумбийская, чужая, изнуряющая. Агустино же готов был сожрать хоть быка, он уже умял тарелку сальмотес фритос с паэллой и теперь, под вторую бутылку манцапилльи, отправлял в ненасытную пасть чуррос за чурросом, густо намазывая каждый из них паштетом эмпадильяс де полло. Правда, если бы Агустино пришлось питаться за свои деньги, то он вряд ли бы раскошелился и на миску батата.

Детектив Кастилио ограничился кусочком бразо де хитана и чашечкой матэ.

Астремадурас потягивал через соломинку минералку, одну только минералку. Потягивал, опустив соломинку в горлышко пластиковой бутыли.

Бармен с покрытым шрамами лицом, который превосходно смотрелся бы за решеткой двадцать седьмого участка Ла-Пальма, протирал грязной тряпкой бокалы и недобро косился на посетителей. Над головой лениво проворачивались лопасти вентиляторов, гоняя по залу теплый, вязкий воздух. Вместе с лопастями крутились сидящие на них мухи. Больше никого в заведении не было.

— Эй, приятель! — Утирая жирные губы ладонью, Агустино подрулил к стойке. Лег на нее грудью, скабрезно подмигнул бармену. — Как у нас тут с веселыми девочками? Сколько просят красотки в вашей эстансии за чего-как с хорошими парнями?

— Если я за твои паршивые медяки разрешил посидеть в своем баре с плошкой жареной барабульки, — лениво ответствовал бармен, посмотрел бокал на свет и неспешно отставил его на стойку, — это не значит, что я готов и дальше терпеть здесь твою гнусную харю. — С прежней медлительностью он достал из-под прилавка и с грохотом выложил на стойку револьвер. — Еще раз откроешь пасть, — в следующую тираду бармен влил все припасенное им на сегодня презрение, — и тебя полюбит веселая девочка с красивым именем Пуля.

Агустино хихикнул, открыл было рот, но ему не удалось издать ни звука. Астремадурас, бурча слова извинения, схватил за шкирку и потащил на выход объевшегося и потому не очень-то сопротивлявшегося Агустино.

Им все равно было уже пора возвращаться в полицейский участок. Начальник полиции Текесси Педро Носалес, выслушав Астремадураса, сказал так: «Я помогу. Хотя лично я и не прощаю вам девятьсот третьего года».

И пообещал что-нибудь разузнать: «Заходите через час». Так команданте Педро дал понять, что хочет остаться один не меньше чем на час. И этот час уже истек.

В кабинете Носалеса они застали несколько новых людей.

— Вот эти панамцы, Диего, о которых я тебе говорил, — сказал начальник полиции, обращаясь к человеку с длинными черными волосами, связанными «конским хвостом». Этот малый в камуфляжных штанах и черной рубашке, сидящий на краю стола Носалеса, мало походил на сотрудника полиции, пусть даже и колумбийской. А взгляд исподлобья, пронзающий Астремадураса и его людей, никак не подошел бы человеку законопослушному, влюбленному в Уголовный кодекс.

Зато другие люди Астремадурасу понравились. Священник и девушка. Девушка чем-то походила на его собственную жену, какой та была десять лет назад, — юная, невинная, набожная. Священник же был как раз таким, каким, по мнению Астремадураса, и должен быть святой отец: не высоким и сухим, как вяленая барракуда, со строгим лицом непреклонного аскета, чей облик наводит на невеселые раздумья о каре небесной, Страшном суде и неизбежности чистилища, а круглым добродушным человеком, к которому не страшно идти на исповедь и которому не жалко пожертвовать последние бальбоа… а уж тем более колумбийские песо.

— С вами мы поговорим позже, — пообещал Педро Носалес панамской делегации, поигрывая ладанками и амулетами на шее. — Занимайте очередь.

Человек с «конским хвостом», которого Педро назвал Диего, отвел взгляд от троицы гостей из сопредельного государства и посмотрел на девушку.

— Пожалуй, мы можем разрешить вам позвонить… кому, вы говорили, сеньорита? — спросил он.

За сеньориту ответил святой отец:

— Тетушке Розалии в Медельин. Ей сильно нездоровится. Говоря откровенно, сын мой, тетушка очень плоха. На все воля Господа, но мы хотели бы поддержать ее в трудную минуту словами любви и сострадания.

— Какой номер в Медельине? — сухо поинтересовался человек с «конским хвостом».

Астремадурас не мог выразить свое возмущение, ведь он не у себя дома, но в душе у панамского полицейского все кипело. Почему тут распоряжается этот прохвост с кобурой на боку, по которому, сразу видно, плачет несколько пожизненных? Невозможно себе представить, чтоб в двадцать седьмой участок зашел бы главарь какой-нибудь шайки — например, Гучо-Матадор, предводитель банды выходцев с Ямайки. Зашел бы, помахивая оружием. Да детектив Кастилио пристрелил бы Гучо на пороге!..

Вспомнив о двадцать седьмом участке, Астремадурас бросил взгляд на своих. И увидел, как детектив Кастилио, вроде бы случайно шагнув вбок, перекрывает Агустино путь к висящему на крюке пиджаку, из кармана которого выглядывает уголок бумажника.

Тем временем Диего накручивал телефонный диск. Он дозвонился до каких-то своих людей в Медельине и попросил выяснить, кто проживает по адресу, за которым закреплен номер… и он зачитал записанный на бумажке номер телефона тетушки Розалии.

«Что ж это происходит? — недоумевал Астремадурас, изводя очередной платок на утирание пота. — Почему люди приходят звонить в полицейский участок? Других телефонов в городе нет? Я слышал, конечно, о колумбийской нищете всякое, но чтоб до такого доходило… Кто б мог вообразить! И что, они каждого допрашивают, кому вдруг требуется совершить звонок по простым житейским надобностям? Пресветлая Богородица, что ж это за страна…»

— Звоните вашей тетушке. — Получив ответ из Медельина, человек с «конским хвостом» передал трубку девушке.

«А святой отец волнуется, — отметил Астремадурас. — Еще бы не волноваться, когда в этом, с позволения сказать, государстве не доверяют даже служителям Божьим, когда падре вынужден унижаться перед всякими отбросами…»

— Тетя Розалия?

Голос девушки тоже понравился Астремадурасу. Благодаря службе в полиции он стал отвыкать от родниково-чистых, от облачно нежных голосов. В основном двадцать седьмой участок оглашали хриплые и визгливые бабьи вопли.

— Я так рада, святая Мадонна, что вы сами смогли подойти к телефону! Это Летисия из города Текесси. Как ваше здоровье, тетушка Роза? Хуже или лучше? Мы с отцом Януарием из церкви Святого Антония — вы помните его? — очень волнуемся за вас.

«Девушка тоже волнуется. — И этот факт не ускользнул от Астремадураса. — Как тут не волноваться, когда тетушка больна, а ты не можешь оказаться рядом с ней, держать ее за руку… А у самой девочки рука, кстати, подрагивает… Еще бы не дрожать, если терпишь столько унижений ради того, чтобы просто позвонить больной…»

— Выздоравливайте, пожалуйста, тетушка Розалия! Мы бы очень хотели увидеть вас у себя, бодрую, резвую, веселую, как всегда, с сумками, полными гостинцев. Все мы, и я, и два брата моих, и четыре сестры мои, будем вас очень ждать. Да прибудет с вами наша любовь! Пусть утешит вас в трудную минуту наша любовь!

Астремадурас потер глаз, сделав вид, что ему туда попала ресничка. Нет, эту страну все-таки можно простить. Простить только из-за того, что в ней остались еще такие девушки…

— Все? — поинтересовался человек с «конским хвостом», когда девчушка положила трубку. — Или еще хотите куда-нибудь позвонить?

Астремадурас еле сдержался, чтобы не сграбастать этого ублюдка и не приложить лбом о стену. Да что ж за люди тут командуют в полицейском участке! И почему Педро Носалес, команданте Педро, как он себя называет, ни во что не вмешивается, будто не его это участок и не он начальник местной полиции?!

— Все. Спасибо, — поднялась со стула девушка. — Да пребудет с вами Бог!

— Вайя кон Диос, дети мои, — сказал священник, вставая и прикладывая рукав старенькой сутаны к капелькам пота на лбу.

Да, очень не нравилось Астремадурасу все, что происходило в этом колумбийском городишке. Лишь девушка и священник стали приятным исключением.

— Славная курочка! — с похабным хрюканьем возгласил Агустино, когда за девушкой и священником закрылась дверь.

— …когда откроются врата. Ибо сказано: «Cave, cave, Deus vivit». Но сказано кому? Не тем ли, кто согрешил, и не тем ли, кто задумал греховное?! Да, Господь видит все, но нет нужды бояться Его людям честным. Боюсь ли я, когда тружусь на благо семьи моей, на благо детей моих? Боюсь ли я, когда помогаю больным? Боюсь ли я, когда говорю добрые слова? Нет, я радуюсь, что Господь видит меня в этот час, оттого душе моей делается светлее…

Теперь им оставалось только ждать. Сообщение ушло, его приняли, его поймут и предпримут шаги. Место пребывания указано, количество людей, которых необходимо вытаскивать, уточнено. Необходимость экстренного вмешательства в ситуацию подчеркнута. Остается ждать.

Любовь Варыгина знала, что связной «тетушка», передав сообщение, сейчас спешно покидает страну пребывания. После такой засветки связного можно считать проваленным окончательно. Но иначе было нельзя. Да ведь и игра идет такая, что, не жертвуя пешками, а то и целыми фигурами, не победить.

А размеренный голос падре растекался по церкви, проникая в самые далекие, самые потаенные уголки здания и человеческих душ:

— …потому что все мы дети Творца. И любовь — главный дар Его. Каждого человека Творец наделяет равной долей любви. Дар тот можно истратить на себя одного. А можно делить с людьми. Дар тот можно выплеснуть сразу весь. А можно обращаться с ним бережливо. Можно, как жаждущих водой из кувшина, наделять любовью всех, кому она требуется. Дара Божьего хватит надолго, хватит для многих. И каждый решает сам, как ему поступить с даром Божьим…

Что говорит отец Януарий, понимали далеко не все — текст шел без перевода. Некоторые просто слушали, как песню на незнакомом языке, плавную батюшкину речь на испанском с цитатными вставками на латыни. Простоватое лицо священника преобразилось, осветилось изнутри и — нет уже перед вами того неказистого, смешного малоростка в сутане. Перед вами Пастырь.

И уже не важно, в каком городе взлетают к вершине храма слова, как выпущенные из рук голуби. Гораздо важнее сейчас иные истины — Храм, Бог, Любовь…

Язык не имеет значения. Язык — лишь нить, а цвет нити безразличен Богу.

И уже не важно, каким именем называть Бога: важно, что Он есть и Он един.

Тонкий напевный голосок:

— …Любовь — вот из чего сотворены травы, деревья, твари, из чего сотворено все сущее. Любовь — вот основа Божьего мира. Любовь — вот, что дает силы нам…

Все они, исключая, разумеется, Лопеса, выстроились перед алтарем. Дверь центрального церковного входа заперта, задняя дверь тоже. Никто не войдет, никто не помешает.

Чуть впереди остальных стояли Алексей Родионов и Летисия Москоте.

— Дети мои! Я не совершаю обряд венчания, я не узакониваю Божьим именем помолвку. Я лишь благословляю вас. И не важно, где вы будете жить. Главное, по каким внутренним законам вы станете жить. По законам любви или по законам вражды. Жить можно в любой стране, даже такой, как наша несчастная Колумбия, чем-то прогневившая Бога. Возьми рабу Божью Летисию за руку, сын мой…

Теперь Татьяне пришлось переводить. Она на полшага выдвинулась вперед, наклонилась к Алексею и шептала, заботясь лишь о том, чтобы ее слышал моряк. Но в храмовой тишине и не требовалось говорить громче, чтобы тебя услышали остальные.

Вовик, до этого покачивавшийся, как в трансе, услышав слова пасторского напутствия, хотел сострить и даже уже хихикнул, но получил от Мишки тычок в бок. Михаил относился к происходящему со всей серьезностью, он не любил шутить с Богом.

— Сын мой, даешь ли ты клятву пред Богом всех христиан, перед крестом Спасителя нашего, перед людьми одной с тобой отчизны, перед женщиной, которая готова довериться тебе, даешь ли ты клятву, что не обманешь ее, не станешь понуждать ее к отказу от веры своей, не будешь насильно заставлять забыть ее все то, чему учили ее на земле отцов и что она любила?

— Да, — громко и твердо сказал Алексей.

— А ты, дочь моя…

Мощный взрыв вышиб центральную дверь церкви, внутрь полетели щепы, куски штукатурки, осколки камней. Проем мгновенно заволокло серым дымом пополам с пылью, и оттуда, как демоны из ада, выскальзывали темные полусогнутые фигуры с оружием, уходили в боковые проходы.

Алексей схватил Летисию в охапку, потащил ее к скамьям, где оставил оружие. Любка метнулась к Вовику, подсекла его, завалила на пол, выхватывая пистолет. Мишка что есть силы толкнул Татьяну в направлении скамей и сам бросился под их защиту, стянул с сиденья автомат, передернул затвор. Борисыч уже стоял на одном колене с поднятым автоматом, прищурившись, выцеливал противника.

Один только пастор застыл на месте, парализованный не столько страхом или неожиданностью происшедшего, сколько ощущения полной невозможности происшедшего — чтобы посреди белого дня в Божий храм врывались люди! С оружием!! Взорвав дверь!!!

А по центральному проходу, не прячась и не пригибаясь, шел латинос в черной рубашке и камуфляжных штанах, заправленных в высокие сапоги со шнуровкой, с длинными волосами, убранными в «конский хвост». Он остановился, немного не дойдя до первого ряда скамей, ставшего оборонительным рубежом русского отряда.

В этого отчаянного латиноса никто из русских не стрелял, потому что и в них не стрелял никто из боевиков, рассредоточившихся в боковых проходах, занявших позиции под прикрытием скамей. Скосить очередью этого храбреца или наглеца не составило бы никакого труда.

Люба до крови закусила губу. Где-то они просчиталась. Враг оказался хитрее. Умнее и хитрее.

— Любка, — донесся до нее яростный шепот Михаила, — тащи гения к заднему выходу. Мы прикроем. Хрена отдадим наркобаронам…

— Я — Диего Марсиа, — сказал человек, засунув большие пальцы за поясной ремень. — Предлагаю прекратить корриду. От нее устали все. Нам нужен всего один из вас. (Татьяна дернулась и с тоской посмотрела на фармакокинетика. Будто уже прощалась с ним.) Остальные могут быть свободны. Остальным мы поможем быстро и без неприятностей убраться из нашего города и нашей страны. Случившееся между нами будем считать досадным недоразумением. По большому счету мы квиты. Мы несколько подпортили вам морскую прогулку, вы уничтожили несколько далеко не худших наших людей. Тому же, кто нам нужен, тоже нечего волноваться. (Люба лихорадочно просчитывала возможные выходы. Выходов не было. Через минуту у наркокоролей появится новая статья доходов. Да такая, перед которой бледнеют все прочие кокаиновые прибыли…) Жизнь ему гарантируется. В обмен на сотрудничество. Тебе мы гарантируем жизнь. Слышишь?

И указательный палец Диего Марсиа вытянулся в сторону Борисыча.

Аккорд девятнадцатый

Противостояние

— Ты?!! — слились в один голоса Алексея и Татьяны.

— А ботаник?.. — глупо спросил Миша и ладонью захлопнул себе рот.

Любка же молчала, стиснув зубы, и придерживала порывающегося высунуться из-за скамьи любознательного фармакокинетика Вову.

Ситуация в очередной раз сделала крутой поворот.

Борисыч бессильно опустил автомат, положил его поперек колена, наклонил голову. Воцарилась такая тишина, что слышно было, как оседает на каменный пол сметенная взрывом пыль. Старик едва заметно кивнул, головы не поднимая. Вооруженные вторженцы пока сохраняли вооруженный нейтралитет. Их предводитель, назвавшийся Диего, со скрипом подошв покачивался с пятки на носок, переместив руки за спину. С интересом рассматривал пленных. И явно чего-то ждал.

— Да, я, — очень тихо сказал Борисыч. — Да, охота шла за мной, я знал это с самого начала… А потом поверил, старый дурень, что им нужен Володя. — Он наконец поднял голову, обвел взглядом притихший взвод. — Черта с два. Им нужен я.

— Ты-то тут с какого боку?! — выпалил Алексей.

— Ты-то во что впутался, хрен старый? — Мишка сделал движение, словно собирался перебраться к Борисычу.

— Никому не двигаться! — рявкнула Любка. — Они блефуют!

— Не блефуют, — покачал головой Борисыч. — Уж поверьте мне, товарищ майор.

— То есть они пасли не ботаника, а тебя?! — Миша, не обращая внимания на нацеленные на него стволы, яростно повернулся к Варыгиной: — Любка! Это что за хрень?! Почему не ботаник?

— Борисыч, ну почему ты раньше нам не сказал, — тихо произнесла Татьяна, сидящая на полу возле лавок и неумело держащая автомат.

— А ваще, какая, на хрен, разница, кто он такой и во что впутался! — запальчиво крикнул Михаил. — Пусть хоть ветеринар и корову придумал, которая сгущенку из титьки дает, но своего братана мы этим макакам не отдадим!

— Так я ж не свой, Миша, — горько усмехнулся Борисыч. — Я эмигрант… Мы проиграли. Теперь для нас главное — не проиграть с разгромным счетом. Я сдамся им, но только после того, как вы сядете в самолет и я буду уверен, что вас доставят на родину.

— Быстро, в двух словах, в чем дело! — приказным тоном выкрикнула Любовь.

— Многия знания — многия печали, — ответил старик, проведя дрожащей рукой по редким волосам. — Да и время не совсем подходящее для откровений… Лучше вам не знать. Тогда вас действительно могут отпустить.

— Ага, конечно, что они, лохи совсем! А может, ты нам все расписал в картинках, пока мы болтались по лесам! — сказал Михаил.

— Борисыч, послушайте меня, ведь он прав, — сменив приказной тон на мягкий, вкрадчивый, настаивала на своем майор Варыгина. — Скажите… здесь замешаны государственные интересы?

Старик помялся.

— Я считаю это личным делом.

— И чего оно касается?

— Эй, славяне, у меня мысль, — вдруг подал голос Вовик.

— Заткнись! Тихо! Усохни! — одновременно выпалили Леха, Любка и Михаил.

Диего Марсиа с терпеливой улыбкой ждал, когда русские закончат перепалку. В его планы вполне вписывался разлад в рядах противника. И, даже не владея языком, он мог догадаться: у русских идет яростный спор.

Никуда они не денутся, начнут переговоры. Диего понимал, что, скорее всего, русские станут торговаться. Вертолет, гарантии, то да се… Можно пообещать. Он даст знать дону Мигелю. Пускай тот решает, как быть. А тот, конечно, перекинет решение вопроса наверх. И в результате, ясное дело, сверху поступит указание морочить русских как угодно, но чтобы один был захвачен живьем, а остальные ликвидированы. Диего не обрадовался бы приказу выпустить из страны тех, кто убил его друга Лопеса.

Да и кто ж их выпустит?!

Марсиа отчетливо представлял себе развитие событий. Какие еще могут быть варианты! Русские видели, сколько стволов уже сейчас направлено на них, догадываются, что в город стянуты немалые силы, против которых им не выстоять. Они не глупы и не станут открывать губительную для себя пальбу, тем более их к этому и не вынуждают. Их единственный путь — торговля.

— Нет, ребята. Они нас не выпустят, — хотел сплюнуть на пол Алексей, да вовремя вспомнил, где находится.

— Опомнитесь! — Это забытый всеми священник скатился с кафедры, бросился в центральный проход, остановился, подняв руки, между Диего и залегшими за скамьями русскими. — Опомнитесь, Богом вас заклинаю!

— Святой отец, — поморщился Диего Марсиа, — вы только не вмешивайтесь! Мы понимаем, что вы приютили этих иностранцев из христианской добродетели и человеколюбия. Никто вас не винит. Отойдите, отец. Это дела земные, вы только навредите. Себе, нам, им, прихожанам.

— Сын мой, — с назидательной строгостью произнес маленький священник, — ты осквернил храм, взорвав его двери, ты…

— Что здесь происходит?! — прогремел под гулкими церковными сводами новый голос.

Все невольно посмотрели в сторону развороченного взрывом дверного проема, часть боевиков слаженно развернулись, беря на мушку новые цели.

— Педро, какого черта! — Диего начинал терять терпение. — Педро, забирай отсюда священника и уходи сам. О Боже, он еще приволок с собой этих панамских идиотов!..

В церковь вошли, перекрестились на пороге и двинулись по центральному проходу четверо. Впереди — начальник полиции Педро Носалес, за ним — Астремадурас, Агустино и детектив Кастилио.

— Меня в этом городе зовут команданте Педро, — медленно ступая между рядами скамей, говорил Носалес, и хотя был он еще далеко, негромкую его речь слышал каждый из забредших в церковь этим жарким деньком. — Это мой город, и я не хочу, чтобы в нем гремели выстрелы. У нас одна церковь, Диего. Если в ней прольется кровь, прихожане забудут дорогу на улицу Белалькасар. Прихожане — а это весь город, Диего, — скажут, что виноват я, потому что порядок в городе они доверили мне, а не кому-нибудь другому. Я сам хожу в церковь Святого Антония с тех пор, как мой отец, Марио Носалес, впервые принес меня сюда на руках. Я не хочу, чтобы это место было осквернено. Если вы надумали выяснять отношения, выясняйте их за городом. И уж точно не в храме Божьем. Я сказал, Диего.

Педро Носалес и его панамская поддержка остановились в двух шагах от Марсиа. Панамец Агустино тут же опустился на скамью, готовый в любой момент рухнуть на пол, и вжал голову в плечи. Астремадурас во все глаза смотрел на Летисию, и на лице его последовательно сменялись выражения узнавания, недоумения, удивления, понимания и, наконец, грусти.

Качнулся под ногами мир. Диего кожей ощутил, как контроль над ситуацией, представлявшийся бесспорным, утрачивается.

— Назад! — взорвался он. — Прочь отсюда, вы, панамские свиньи! Все вон отсюда! Или я прикажу стрелять!

В ответ на этот крик к Педро Носалесу бросился отец Януарий:

— Педро, я знал твоего отца! Останови их, Педро, сын мой!

И тут заговорил слоновьих размеров панамец. Слова его тяжеловесно, как огромные птицы, взлетали под потолок и раскалывались на кусочки эха:

— Мне нужен русский парень в трусах с деревьями. Его имя Мигуил Сукнов. Он нанял в Ла-Пальма катер «Виктория». — Панамец поднял тяжелую руку, и его указующий перст двинулся от русского к русскому, пока не выцелил голову Михаила Сукнова, торчащую рядом с автоматным стволом над спинками скамей. — Это он. Я должен допросить его и выяснить, где находится гражданин Панамы Энрике Хуарес, брат Агустино Хуареса.

Астремадурас, разумеется, умолчал, что основная цель миссии — вовсе не поиски Энрике, а подпись сеньора Сукнова под контрактом, в заключении которого заинтересовано само Влиятельное Лицо. Колумбийским собакам вовсе не обязательно знать, в чем истинная причина визита Астремадураса в Текесси.

Отец Януарий с призывом: «Опомнитесь!» — мелькал тут и там, хватая окружающих за руки. Его и деликатно, и не очень отстраняли.

Русские перемещались и о чем-то переговаривались.

Парни в боковых проходах смотрели сквозь прицелы и выжидали, сжигая нервы.

Панамец требовал выдачи какого-то Сукнова.

Русская и испанская речь причудливо перемешивалась под сводами церкви Святого Антония.

Все. Диего понял, что ни о каком контроле над ситуацией говорить уже не приходится. Дону Мигелю он не сообщил о своих подозрениях касательно святого отца и девчонки Летисии. А подозрения возникли сразу же, едва он выслушал просьбу падре и его воспитанницы. Слишком уж нервничали оба, слишком уж не вовремя им вздумалось звонить… И он проследил за ними. Он ничего не сообщил Мигелю даже тогда, когда приказал взорвать церковную дверь. Даже тогда он всего лишь проверял предположение. Не будешь же беспокоить дона Мигеля из-за каждого подозрения! А вот сейчас уже пора…

Диего выдернул из кармана рацию.

— Положь трубку! Трубку положь! — взревел Михаил и бросился к той скамье, к ножке которой был прикручен сержант Лопес. — Танька, переводи, не высовывайся! Пусть бросает рацию, или я пристрелю Лопеса!

— Я пристрелю его, если кто-то дернется! — Продолжая удерживать Вовика одной рукой, Любка вытянула руку с пистолетом, направив его на старика Борисыча. И перешла с испанского на русский: — Борисыч, иди сюда!

Борисыч безропотно подошел и приставил свой живот к дулу Любкиного пистолета.

— Я убью его, и он не достанется никому!

— Нет! — вскрикнул Леха, увидев, что Летисия тоже вздумала вмешаться в конфликт. Он придавил ее рукой и, высоко подняв автомат, потряс им. — Только суньтесь, гады!

Бизнесмен Сукнов тем временем отвязал Лопеса, вскинул его на ноги и сам встал за спину сержанту, прикрываясь им как щитом.

— Переводи, Танька! Я убью его, завалю, мочкану, загашу, если этот волосатый не бросит рацию, если его люди не сдадут стволы!

— Ты?! — Тут пришел черед изумляться Диего Марсиа. — Живой?!

Лопес промычал что-то, стараясь выдавить языком кляп.

— Это они убили Энрике, владельца катера «Виктория»! — постаралась перекричать остальных Люба, глядя на панамцев. — Эти подонки! Они взорвали катер «Виктория», капитан Энрике Хаурес спасся вместе с нами, но они убили, убили его! Убили невинного человека! Застрелили!

— Я пристрелю любого, кто посмеет стрелять в церкви! — Педро Носалес, видя, что точка кипения достигнута, выхватил из кобур оба свои револьвера, привычно крутанул на пальцах, потом один револьвер приставил к затылку Диего Марсиа, а другой нацелил на Астремадураса. И тут же в затылок самого командате Педро уткнулся холодный ствол молчаливого детектива Кастилио.

А Диего Марсиа было уже все равно, что там коснулось его затылка. Диего почувствовал, что голова у него идет кругом и где-то не за горами обморок. Но он нашел в себе силы на упреждающий крик:

— Отряд, не стрелять без команды! Никому не стрелять! Голову оторву, кто выстрелит!

«Почему они не убили Лопеса? — скакал на уме у Марсиа вопрос, как патефонная игла на заевшей пластинке. — Почему не убили?..»

— Мы будем убивать ваших женщин! — брякнул кто-то из тех, кто прятался в боковых проходах.

И тогда отец Януарий забрался на скамью.

— Послушайте меня…

Он воздел руки. Смешной маленький человек.

— Послушайте меня!!!

Не сразу, но все замолчали. Потому что на крики ни у кого запала уже не осталось, в легкой передышке нуждались все.

Все замолчали, но оружие никто не опустил и не отвел.

— Послушайте меня!

Добившись тишины, отец Януарий чуть понизил голос:

— Когда-то я убил человека. Я был тогда молод, как вы. И дал обет посвятить свою жизнь Богу. И я посвятил себя Богу. Не знаю, заслужил ли я прощение, но я заслужил, чтобы к моим словам прислушались. Вы сейчас пребываете в кромешной тьме неведенья, ярость переполняет ваши сердца, вы — словно Савл до того, как ступил на дорогу в Дамаск, где открылась ему истина, где свершился чудесный перелом, сделавший его апостолом Павлом. Нам Богом дан язык, и язык может заменить оружие. Вам нужен разговор. Я готов помочь вам. А Бог поможет тем, кто прав…

— …А я тебе говорю, что при коммунистах не было такого раздолбайства. И деньги платили нормально, и за семью не страшно было, и пенсия опять же нехилая. А теперь что? Вот у тебя какой оклад?

— Три двести… — размеренно, чтобы не сбить дыхалку, признался «морской еж» Денис Грубин. — Плюс премиальные… за выполненное задание… плюс командировочные… если в заграницу пошлют.

— Ну и сколько это на круг выходит? Тысяч пять в месяц? А ты без пяти минут офицер! Осторожно, бля, не видишь, место топкое, слева обходи… А то, что жена тебя месяцами не видит, что шкуру свою под пули подставляешь неизвестно где и неизвестно за что, это нормально? Раньше хоть кровь проливали за Советский Союз, за Империю, которой капиталисты боялись как огня, а теперь за что? Нет, вот ты мне ответь: за что?

К чести Сереги Порохова, многокилометровая пробежка с неполной боевой на нем практически не сказывалась, по джунглям он пер как по асфальту, как танк по степи, да еще и втянул Дениса в диспут, так что и Денису приходилось несладко: надо и дыхание беречь, и под ноги смотреть, и по сторонам — колумбийские леса раззяв не терпят, — да еще и умудряться спорить при этом.

Денис открыл рот, чтобы достойно, по-демократически ответить, но ответить ему не дали: из «сидора» Порохова донесся дребезжащий зуммер. Серега чертыхнулся на бегу, пробормотал что-то вроде: «Ну везде достанут, блин…» — остановился, присел на корточки. «Даже не запыхался», — с завистью подумал Денис, тяжело приваливаясь к стволу какой-то пальмы и радуясь малейшей передышке. Порохов достал из «сидора» черный стальной ящичек, раскрыл. Потянул изнутри бухту черного провода, сунул конец Грубину:

— Кидай, не филонь.

Пока Денис забрасывал конец провода на пальму, стараясь, чтобы антенна повисла как можно выше — для лучшего приема, Серега поднял тяжелую металлическую трубку, поднес к уху. Сказал:

— Пятьдесят третий бис, ответный «Крокодил». Прием.

Щелкнул тумблером, послушал. Ответил четко:

— Принял. Семь. Так точно, товарищ капитан. Конец связи.

Повесил трубку и мрачно посмотрел на Дениса.

— Что там еще?

— Да хрень какая-то. Сказали, что изымать придется не двоих, а семерых.

— Скольких?!

— Скольких слышал.

— И кто такие?

— Да я почем знаю… Ну че встал? Сворачивай антенну и марш-марш… Одного, семерых, какая нам, «ежам», разница?

Бежали через чащобу они уже часа три, так что скоро должна показаться и колумбийская пограничная застава, где, как уверял Серега, обязательно должен быть вертолет береговой охраны. На нем-то они и долетят до Текесси, даже раньше намеченного срока явятся. Действительно, какая разница — хоть весь город вывезут, мест хватило бы…

— Поклянись, сын мой.

И отец Януарий протянул Диего Марсиа распятие.

Они договорились о десяти минутах форы. Это была та единственная точка пересечения интересов, в которой ситуация могла разрешиться без кровопролития. Все иные варианты не устраивали или одних, или других.

Договаривались долго и сложно. Иногда казалось — вот-вот чьи-то нервы не выдержат, и тогда… Тогда от грохота заложило бы уши, защелкали бы пули по камню стен, полетела бы щепа церковных скамей, посыпалось бы крошево гипсовых статуй Христа, Марии и святых в альковах, отец Януарий, находящийся между всех огней, первым пал бы под свинцовым ливнем.

Но все же договорились. Церковь — вот что удерживало от стрельбы католиков (а их в храме наличествовало явное и подавляющее большинство). Уверенность в том, что преследуемым никуда за десять минут из города не деться, — вот что позволяло Диего Марсиа не волноваться за конечный исход. Надежда на помощь извне и хотя бы отсрочка кровавой бойни — вот что подпитывало русских людей.

Договорились, в общем, следующим образом: русским дается десять минут. В это время Диего Марсиа и его люди не могут выйти из церкви. За это они получают Лопеса живым.

— Это мой город, и в нем все должно быть честно. Если кто-то поклялся на кресте и клятву нарушит, я лично прослежу, чтобы город узнал имя клятвопреступника. И тогда ему не поможет сам Дьявол. Это сказал я, Педро Носалес, команданте Педро.

И начальник полиции Текесси встал в дверях церкви.

Рядом с ним встали Астремадурас, перекрывший собой почти весь проем, и детектив Кастилио. Агустино все еще прятался среди скамеек.

Беглецы сдали Лопеса на руки начальнику местной полиции и отошли от церкви, ощетинившись стволами, и наибольшее число стволов было направлено на двери храма.

— Куда сейчас? — по-испански спросила Любовь у Летисии. — Ты говорила, что знаешь, где спрятаться.

— Сюда, в калитку.

Они проскочили через калитку в церковной ограде, очутились среди апельсиновых деревьев, петляли какое-то время между стволов, пока не вышли к каменной ограде.

— А теперь?

— Через ограду. Идите за мной. Я знаю, где нас укроют, — сказала Летисия.

Тяжелые предчувствия дона Мигеля Испартеро продолжали оправдываться. Нет, не зря тянуло холодом из мрачного подвала его сознания, где притаились предрассудки, необъяснимые страхи и память о том, чего никогда не было. Русские ускользали из рук, как мокрое мыло. И ни перед собой, ни перед боссами не оправдаться тем, что среди них нашлись профессионалы. А у тебя не профессионалы? Если нет, то почему, спрашивается, на те баснословные деньги, что мы тебе платим, ты не смог обзавестись другими, лучше обученными людьми?.. Нет, ему никогда не простят неудачи.

«Убрать сопли! — приказал сам себе дон Мигель. — Это еще никому не помогало. И коррида еще не закончена. Всего лишь попался здоровый, упрямый бык, которого не удалось заколоть с первого удара. В конце концов, только лучшие из лучших матадоров убивают с первого удара. Пусть я буду не лучшим, лишь бы бык был заколот. А он окружен моими пикадорами. Даже поодиночке русским не выскользнуть из этого города. Задерживать и проверять будут всех, включая старух, младенцев и карликов. Тем более — есть все шансы быстро вычислить место, где укрылись беглецы. Русские здорово просчитались, отдав нам сержанта Лопеса. Лопес не понимал, о чем говорили эти люди, зато он знает, что за местная девчонка увязалась за ними. Девчонка из той деревни, в которой чуть не утонула засада Лопеса. Русские впервые в Текесси. Значит, кто им подскажет укрытие? Правильно, девчонка. А куда она может повести их? Правильно, к своим знакомым. А какие у нее в городе знакомые? Да те же деревенские жители, перебравшиеся в Текесси. Если же девчонка обзавелась подружками или приятелями из коренных горожан, то деревенские горожане должны их знать — девчонка ездит в Текесси постоянно и, разумеется, с ними встречается: одному то передать, другому это. Раз встречается — значит, болтает обо всем подряд. Таким образом, ближайшая задача ясна: установить, кто из деревенских проживает в Текесси и где, пройтись по адресам, опросить…»

Запиликала рация. Это, конечно, Марсиа. «Правильно ли поступил Диего, отпустив русских из церкви? — снова задал себе вопрос Испартеро. — Что ж… Скорее да, чем нет». Дон Мигель не имел представления, как бы он сам выпутался из той ситуации. Ведь, черт побери, надо захватить объект живьем, а в кутерьме с пальбой, что поднялась бы в храме, пули-дуры жужжали бы, словно комары над болотом. В кого какая попадает — Христос ведает…

— Не нервничай, Диего, — включив «уоки-токи» на передачу, сказал подчиненному дон Мигель. — Мэр в соседней комнате листает свои пыльные книги, через пару минут у меня будут адреса, о которых я говорил. Начнешь по ним работать… И еще, Диего. Я решился. Хватит игр в таинственные недомолвки. Я беру на себя ответственность перед боссами. Короче говоря, скажи парням, что нам нужен только старик. Остальные лишние…

В Текесси проживали несколько бывших деревенских жителей. Среди них и Хулио Игнасиас, который был обязан отцу Летисии жизнью, а значит, и тем положением, которое он сейчас занимает благодаря женитьбе на дочери преуспевающего владельца городских складов. Оплатить счета Хулио Игнасиас не успел — отец Летисии вскоре после того случая в горах не вернулся из моря. Поэтому теперь Игнасиас никак не может отказать в помощи дочери своего друга. Вот что рассказала Летисия, пока вела своих русских друзей задворками — пробираясь садами, ныряя под развешенным бельем, одолевая невысокие ограды.

Они быстро добрались до нужного дома. Даже по меркам Текесси Игнасиас жил неподалеку от церкви. Их вроде бы никто не заметил — сиеста, все спят. Бодрствовал только какой-то мальчишка, кидавший камушки в кувшин. Но люди с оружием его нисколько не удивили.

Разбуженный, зевающий Хулио Игнасиас сразу же провел гостей в темный чулан со всяким хламом. Его утром предупреждали, сообщил он в чулане, что в город может пробраться шайка европейцев, поэтому всем следует быть начеку и сразу же докладывать о любых подозрительных людях. Он еще сказал этим сеньорам, которые обходили дома: как же доложить, когда отключены все телефоны? Сам сходи или пошли кого-нибудь из домашних в ратушу или в полицейский участок, ответили ему. Но он не пойдет ни в ратушу, ни в участок. Игнасиас знает, что такое долг. Он помнит, чем обязан твоему отцу, Летисия. Однако в доме, где находятся жена и трое детей, он не может спрятать тебя, Летисия, и шайку европейцев, простите, сеньоров и сеньорит. Кто они тебе, Летисия? Друзья, понимаю. Понимаю и дам ключи от магазина. Если что, Летисия… ты же знаешь, у меня жена, трое детей… Если вдруг что-то, ты скажи: мол, украла у меня ключи, а сеньор Игнасиас непричастен к этой истории. Летисия, разве ты не могла их у меня просто выкрасть или, как показывают в телевизоре, сделать с ключей слепки? Договорились?

— Не вызовет подозрений, что магазин не откроется после сиесты? — спросила Люба.

— Да что вы! — взмахнул руками Игнасиас. — Раз сегодня в городе творятся такие дела, половина магазинов будет закрыта. Уж поверьте мне…

Отдав ключи, Игнасиас отправился досыпать недоспанное.

«Ты знаешь, Летисия, как попасть в магазин незаметно», — сказал Игнасиас на прощание, прикрывая зевок ладонью.

Да, Летисия знала.

Если бы магазин находился на другом краю города, им бы, конечно, пришлось остаться у Игнасиаса. Даже угрожая оружием. На другой конец города незамечеными им было бы не пройти. Но магазин находился на соседней улице. И туда можно было незаметно пробраться по крышам. В связке, выданной Игнасиасом, был ключ и от люка на крыше магазина. Когда, еще ребенком, Летисия гостила у дяди Хулио, она любила побегать по крышам. А сейчас ее детским маршрутом отправился отряд вооруженных взрослых русских…

Раскаленные дневным зноем плоские крыши наводили на мысль о горячих сковородах. Почему-то сволочной местный дождь упрямо не желал поливать колумбийскую землю не то что через каждые пятнадцать минут, как вытворял давеча, а худо-бедно разок в течение дня, лучше прямо сейчас, чтобы по меньшей мере остудить железные перекладины лесенок, которые углями обжигали ладони.

С каким же удовольствием, наскакавшись с крыши на крышу, налазившись через парапеты, измазавшись в известке и пыли, они наконец спустились в упоительно прохладный магазинный сумрак!..

Впрочем, сумрачным магазин казался лишь до тех пор, пока не привыкли глаза. Привыкли — и стало ясно, что света, пробивающегося сквозь щели оконных ставен, вполне хватает, чтобы разглядеть незатейливое убранство лавки, товары на полках, пыль по углам и даже при необходимости прочитать ценники.

— Здесь есть вода? Кран? — прохрипел кто-то. И не разобрать по голосу, мужчина то или женщина.

Летисия поняла вопрос без перевода и повела их в туалет.

Они толпились у рукомойника, поторапливая друг друга. Переведя дух, подходили к пущенной на всю силу струе по второму разу, а кто и по третьему. Пили из-под крана, даже забыв поинтересоваться, не опасна ли для здоровья местная вода… хотя вряд ли она будет опаснее автоматной очереди в упор — а от всего остального российские доктора вылечат.

— Хочу зимы, хочу мороза. — Вернувшись в торговый зал, Татьяна повалилась на груду свернутых ковров. — Хочу набрать в ладони снега и приложить к лицу.

Летисия что-то произнесла, показав рукой на дверь за прилавком. Механически, не вдумываясь в смысл, Таня перевела:

— Она говорит, если вы хотите пива, то в соседней комнате холодильник…

— «Если»! — завопил Вовик, не дав дослушать перевод. — Она еще говорит «если»!

Холодильник подарил жаждущим полторы упаковки пива, заготовленные сеньором Игнасиасом для друзей, которые заходят к нему в магазин. Захрустели откупориваемые банки «Хайнекена». То были чудные мгновения — первые глотки холодного пива. Сразу отлегло и посветлело на душе у всех. Еда, которая также имелась на холодильных полках, пока никого не интересовала — жара начисто отбила голод.

Теперь, уже неторопливо потягивая по второй банке, они осмотрелись. Магазин относился, по-нашему говоря, к хозяйственным — стройматериалы, пленки-клеенки, инструменты, утварь, бытовая химия. Не супермаркет, нет: небольшой прилавок, зал размером со среднестатистическую комнату, одно окно. К этому окну Леха приставил стул, чтобы вести наблюдение за улицей сквозь щели опущенных алюминиевых жалюзи. Выглянул и доложил, сминая в кулаке опорожненную банку:

— С двух сторон к дому примыкают какие-то лавки. Сзади — глухая стена, ну, мы видели, а за ней сарай. Так что подойти смогут лишь с улицы. Или, как мы, с крыши.

— Будем надеяться, на несколько часов они нас потеряли. А через два часа я пойду в церковь. — Майор Любовь Варыгина устроилась за прилавком возле кассы, на месте хозяина здешней торговой точки. — Раньше подмога все равно не поспеет. У одинокой женщины, к тому же говорящей по-местному, есть все шансы проскочить. Если здесь не отыщется платья по колумбийской моде, переоденусь в тряпки Летисии. Засекай время, Миша.

Шумно высосав из цинковой тары остатки пива и довольно крякнув, бизнесмен Сукнов взглянул на часы, снятые с запястья Лопеса и вместе с сержантом военно-бандитским формированиям не возвращенные.

— Засек.

— Не дури, Любка, — отвлекся от разглядывания улицы моряк. — Будем держаться вместе, вместе и уходить.

— Как? — усмехнулась Люба, вертя в руке дырокол. — Нет, у нас теперь одна надежда — на моих… коллег. Только они способны вытащить нас всех из этой… Колумбии.

Вовик лениво бродил между стеллажей, время от времени отхлебывая пиво, брал какие-то банки-склянки, разглядывал этикетки, ставил на место. Губы его беззвучно шевелились, а флегматичное выражение на лице медленно сменялось искренней заинтересованностью.

Вытирая мокрый торс майкой с настрадавшимся плейбоевским кроликом, Миша подошел к Борисычу, который притулился на стуле с автоматом на коленях, наклонился, заглянул старику в глаза.

— Ну, теперь колись, старый мухомор. Чего у тебя за запутки с лесной братвой? Чего не поделили? Выкладывай все до самого упора. Валяй. И никакие отмазки уже не покатят.

— Да, пора рассказать, — поддержала бизнесмена агент «Неваляшка». — Пусть это еще не государственное, но уже и не твое личное дело. Очень бы хотелось наконец узнать, во что из-за тебя мы вляпались и что из этого следует.

— Момент истины… — грустно улыбнулся Борисыч. Видимо, и сам понял, что запираться дальше уже просто глупо. — Хорошо. Я расскажу.

Я обманул вас, ребята, уж простите. Нет, я действительно русский, действительно эмигрант, действительно жил в Канаде… Но не было никакой назначенной встречи с боевой подругой-француженкой — был боевой друг-кубинец… был. Мы не виделись тридцать шесть лет. Не виделись ни с кем из тех, кто пережил ту бойню в ущелье Эль-Торо… Не знаю, как Мартинес сумел отыскать меня в Торонто спустя столько времени, но несколько дней назад я получил через DHL от него письмо. На русском. Начиналось оно примерно так: «Гринго-бой, нас осталось только двое, я и ты. И только один человек знает, где бумаги Р. Этот человек — я. Не хочу уносить тайну в могилу и не хочу, чтобы они успели взять бумаги раньше. Торопись». И обратный адрес: мотель «Сьете Калинос», улица Хуэрта, двадцать восемь, Ла-Пальма, Панама… Дело в том, что Гринго-боем меня называл только один человек — Рамон. Вот я и сорвался. Вылетел в Ла-Пальма немедленно, в тот же день. Но, как видите, не успел.

— Бли-ин, да что еще за Мартинес такой на наши головы? Что за Рамон?! — простонал Алексей, заерзав на стуле, но Татьяна пихнула его локтем в бок.

Старик словно и не слышал его вопроса:

— Я не успел. Опоздал совсем немного. Когда я прилетел в Ла-Пальма, Мартинес… Мартинес был уже мертв. Его пытали. Они пытали старого больного человека. И пытали профессионально — никто из немногочисленных постояльцев мотеля не слышал ни звука. Кстати, меня в аэропорту тоже пасли профессионально, уцепились за хвост, едва я сошел с трапа, но и я кое-что помнил из того, чему меня учили в… ну, неважно.

— СМЕРШ, да? — удивленно подняла брови Люба. — Коллега? Старая школа?

— Увы, — грустно улыбнулся Борисыч. — Я не разведчик. Я был военным советником при нем, при Рамоне, — все последние полтора года, до самого конца. В общем, я ушел от слежки, добрался до мотеля «Сьете Калинос» и… и обнаружил тело Мартинеса. Точнее, то, что от тела осталось. Он был мертв уже трое суток, эти подонки даже не озаботились вывезти труп, бросили в номере, как использованный гандон. — Борисыч перевел дух и потер левую сторону груди. — В общем, только кретин не связал бы смерть Мартинеса со слежкой в аэропорту: явно это были одни и те же люди. Которые прознали о бумагах Рамона. Надо было срочно уносить из мотеля ноги — если от хвоста я ушел один раз, это не значит, что повезет и второй. Я на причал — тут как раз и подвернулся Миша со своим катером…

— Ни хре-на не по-ни-ма-ю! — раздельно проговорил Михаил, едва сдерживаясь. — Батя, ты можешь говорить по-русски, а? Христом Богом тебя прошу…

Борисыч его не слышал. Он говорил и говорил, словно облегчал душу, словно истек срок давности и он наконец мог рассказать о том, что долгие годы вынужден был скрывать ото всех.

— В том письме Мартинес просил меня забрать бумаги Рамона из тайника и передать правительству Советского Союза — пусть оно, мол, потратит эти деньги на мировую революцию, на наше общее, святое дело… — Он поиграл желваками на скулах. — Бедняга, он даже не знал, что Советский Союз давно почил. Старческая болезнь мозга, когда помнишь прошлое как вчерашний день, а настоящее не интересует или кажется нереальным… Но деньги, огромные деньги того самого Рамона, все еще ждут своего часа…

— А кто такой Рамон?..

— …а сколько денег? — спросили Алексей и Миша одновременно.

— Стойте-ка! — Таня вдруг ухватила Борисыча за локоть. — Подождите! Тридцать шесть лет назад. Это шестьдесят седьмой, да? Ущелье Эль-Торо… Рамон… Господи, — вдруг воскликнула она, — быть того не может! — Глаза ее округлились. — Вы были там?! В Боливии?!! Когда…

— Когда знаменитый Рамон дал свой последний бой. Когда его взяли в плен. И расстреляли, — обессиленно кивнул старик. — Может, девочка, все может быть. Я видел собственными глазами.

— Да о ком вы говорите, маму вашу, а? Какие бумаги? Какой Рамон?! — не выдержал Леша.

— Рамон… — эхом повторила Татьяна, не в силах поверить, что это правда, и горящим взором обвела товарищей. Прошептала: — Ребята, Рамоном в Боливии звали Че Гевару… Эрнесто Че Гевару, команданте Че!..

В наступившей тишине Миша осторожно спросил:

— Это о котором этот… Пелевин пургу гнал, что ли?..

Аккорд двадцатый

Момент истины, дубль два

В начале шестидесятых годов Эрнесто Гевара де ла Серна, министр промышленности, руководитель комиссии по планированию, дипломат, президент Национального банка Республики Кубы, но в душе по-прежнему верный солдат мировой революции, почувствовал неладное. Еще не угас энтузиазм «строителей социализма», еще верилось в светлое кубинское Завтра… но уже медленно, как гангрена, росло число чиновников, управленческий аппарат раздувался непомерно, бывшие бесстрашные бойцы Сьерра-Маэстра превращались в бездушных взяточников… В общем, несгибаемая Куба постепенно становилась слепком с Советского Союза.

И в марте шестьдесят пятого Че плюнул на все, принял кардинальное решение: он оставил занимаемые им посты в руководстве страны, отказался от портфеля министра, от звания команданте, даже от кубинского гражданства. Он исчез с политической арены — и вообще из поля зрения. Журналисты в панике: арестован? Убит? Болен? Бежал? И только узкий круг друзей и соратников знает правду: несокрушимый Че, оседлав своего Росинанта, вновь отправился раздувать мировой пожар.

(Уже потом, после гибели Гевары, историки и биографы задавались непростыми вопросами. Например: почему команданте после его смерти захоронили тайно? То есть настолько тайно, что место погребения стало известно лишь три десятка лет спустя — взлетно-посадочная полоса небольшого аэродрома неподалеку от Валье-гранде. Зачем убийцы сняли с него посмертную маску и отрубили кисти рук? И почему Аргедас, тогдашний министр внутренних дел Боливии, лишь спустя два года, в обстановке жуткой секретности передал Фиделю восковую маску его лица, кисти рук и фотокопию дневника? Чего добивались боливийские (читай — американские) спецслужбы, окружая смерть Эрнесто покровом тайны? Что они искали?..

Историки и биографы до сих пор не знают ответа.)

А ответ прост, как колумбийский апельсин: вместе с Геварой, в свое время главным, не забывайте, банкиром Кубы, исчезла вся тайная партийная касса — список номеров счетов на предъявителя, открытых в банках Швейцарии, Германии, Франции.

Фидель в ужасе, но он вынужден молчать: нельзя подрывать веру народа и планеты в сплоченность кубинских партийных рядов…

А через полтора года Че объявляется в Боливии — самой слаборазвитой стране «беременной революцией» Латинской Америки, в нищей, терзаемой бесконечными путчами, отрезанной от внешнего мира Боливии. Вот куда надо вкладывать деньги, вот где обездоленный народ поднимется на борьбу, вот откуда начнется новая волна социального преобразования мира!..

Не получилось.

Местные индейцы не доверяли белым, особенно иностранцам. Местная компартия всячески уклонялась от любой помощи горстке повстанцев, высокопарно называющих себя Армией Национального Освобождения Боливии — АНОБ. Президент Линдон Джонсон лично дал ЦРУ «добро» на начало операции «Синтия» — уничтожение боевой группы Эрнесто Че Гевары. СССР предпочел не вмешиваться.

И в ущелье Эль-Торо, преследуемые боливийскими и американскими солдатами, Че и его отряд попали в ловушку.

И были разгромлены.

Из мясорубки спаслось всего семеро. Среди них — Мартинес Камилос, который, как сейчас выяснилось, знал, где находится тайник с номерами счетов. Среди них — советский военный советник, которому Москва приказала всюду сопровождать команданте, куда бы тот ни направился, чтобы попытаться выпытать, где находится тайник с номерами счетов… Бегство Гевары с острова Свободы было столь поспешным, что Кремль просто не успел внедрить в его окружение профессионального разведчика, и пришлось Борисычу переквалифицироваться во внедренного агента… Но не повезло: координаты тайника Че Гевара унес с собой в могилу. По крайней мере, так думали все.

Некоторое время висела такая тишина, что было слышно, как в дальнем углу что-то бормочет под нос Вовка, разглядывая банки с нитрокраской. Борисыч отдышался и тихо продолжил:

— Но деньги партии, которые Рамон… простите, Че Гевара за полтора года разбросал по банкам Европы, — эти деньги никуда не делись. Они так и лежат, ждут, когда появится человек со счетами на предъявителя. А о тайнике, где Че схоронил все номера счетов, знали только он сам — и бедный Мартинес Камилос.

— Ясно, — сказала Люба. И обвела тяжелым взглядом присутствующих. — Кто еще замешан в каких-нибудь играх с такими ставками? Говорите, говорите, теперь уже можно, теперь уже все равно…

— Сколько там было бабок? — облизнув губы, спросил Михаил старика.

— Восемь миллиардов американских долларов, — преспокойно ответил Борисыч.

— Сколько?!! — услышав такое число, бизнесмен невольно дал петуха.

Повторно назвать сумму Борисыч не успел.

— Внимание! — Алексей резко поднялся, отбросил стул ногой. — Шухер! Кажется, нас засекли.

К нему рванулись все, прильнули к щелям. И увидели спину невысокого мужика, ленивой походкой уходящего вдаль. Мужик как мужик. В широкополой шляпе.

— Это уже второй. И оба косякнули так, совсем уж невзначай, в сторону лавки.

— Думаешь, подходы рисует? — нервно вытер губы ладонью Михаил.

— И за той вон оградой напротив башка мелькнула, — мрачно добавил Алексей.

— Вычислили, — без тени сомнения констатировала Любовь. — Хулио этот сдал или сами такие умные, теперь уж неважно… Черт, я думала, у нас форы часа три как минимум… — И сказала решительно: — Надо уходить.

— А если крышу стерегут? — сказал Борисыч.

— Ну… Тогда кранты.

— Славяне, у меня идея! — воскликнул Вовик.

На сей раз его не одернули — просто не обратили внимания. Все, кроме Михаила. Бизнесмен Сукнов, кардинально переменивший свое отношение к «ботанику», решил все-таки заслушать гения и отошел с ним в сторонку. Ему одному Вовик и принялся излагать свою идею, пока другие совещались, как станут отходить.

— Магазин этот — атомная бомба. Хиросима и Нагасаки. Ядерный полигон в Семипалатинске.

— В смысле? — опешил Миша.

— В смысле компонентов. Взрывчатки и детонатора.

Мишка подозрительно принюхался:

— Ты че, ботаник, опять насосался?

— Старик, кругом химия, — терпеливо объяснил Вовка. — Которая не только «не давайте детям», но и «не подносите к открытому огню…».

Тут до Сукнова стало понемногу доходить.

— То есть ты, что ли, можешь из этой барыжной дребедени сварганить типа зажигательную бомбу?

— Ты не вкалываешься, мэн! — Вова едва не подпрыгивал от возбуждения. — Гораздо круче сам магазин превратить в бомбу — в такую, что и вон ту ограду напротив повалит! Зыкинско получится!

— А сработает?

Вовик презрительно скривился.

— Если б вы, люди двадцать первого века, заучили хотя бы школьные учебники по органической и неорганической химии, то глупые вопросы отвяли бы сами собой. Раз плюнуть.

Но Михаилу некогда было терзаться по поводу школьных прогулов и троек с минусом по химии.

— Сколько надо времени? — с жаром спросил он, торопливо напяливая на себя майку с кроликом.

— Если я один буду кашеварить, то провожусь полчаса. Толпой навалимся — за пятнаху минут сделаем.

— Братва! — воззвал Михаил. Тут же обернулся к Вовику и перешел на шепот: — Лехина девка расстроится. — И сам ответил на свои сомнения: — Я этому Хулио потом вышлю оплату ущерба. Но сперва пробьем, не он ли, падла, нас сдал. Тогда разговор другой будет. Эй, братва!..

Взять русских, засевших — в чем уже не оставалось никаких сомнений — в магазине Игнасиаса, Диего Марсиа решил по методу антитеррористических подразделений. Джипом протаранить дверь, засадить внутрь десяток гранат со слезоточивым газом, ворваться, лишних положить, единственно нужного забрать.

Диего, устроивший наблюдательный пункт на втором этаже одного из домов этой улицы, был уверен, что русские за улицей следят. Но они ничего не успеют предпринять за те считаные секунды, что будут в их распоряжении, когда увидят вырвавшийся из-за угла на полной скорости джип. Одновременно с этим Лопес с тремя бойцами перепрыгивают ограду и забрасывают в дверной проем гранаты с газом. Осечки не будет. Осечки быть не должно.

Оставалось дать сигнал к началу штурма. И Диего сигнал дал. И все прошло так, как и задумывал Марсиа: джип, гранаты с газом, Лопес и трое бойцов в противогазах, ворвавшиеся в задымленный магазин.

Сержант Лопес мог бы отказаться, сославшись на стрессовое состояние после плена. Но тогда для Диего и парней навсегда пропал бы прежний Лопес, тот Лопес, которого они знали и уважали. Нет, он еще не был готов столь резко ломать свою жизнь. Хотя спроси его кто: чего он хочет сейчас больше всего на свете, — и сержант без колебаний ответил бы: «Забраться в какую-нибудь деревушку, вроде той, где мы ждали русских, снять домик на берегу моря, взять в жены ненадоедливую деревенскую простушку, вроде той, что спуталась с русским мачо по имени Льоша, вбить возле самой воды два столбика, повесить между ними гамак, покачиваться в нем, смотреть на океан и ничего, ничего не делать целый год».

Однако сержант Лопес надел противогаз, взял в руки AR-15 и, как всегда первым, ворвался в окутанный слезоточивым дымом магазин. Заученно упал на пол и откатился, готовый к стрельбе на поражение. За сержантом в лавку Игнасиса влетели трое парней из отряда Диего, грамотно рассредоточились, чтобы не попасть под пули своих же товарищей, сразу же разбили помещение на сектора.

Но парням, как и Лопесу, дела не нашлось. Потому что внутри магазина никто не исходил слезами и соплями. Также никто не несся навстречу свежему воздуху, бросив оружие. Никто не ощупывал руками стены в поисках выхода, крепко зажмурив глаза. И никто не лупил вслепую очередями и одиночными.

Магазин был пуст, пустее некуда. Что с каждой новой секундой становилось все более очевидным — ядовитая белесая пелена рассеивалась, дым уходил на улицу.

И сквозь дым Лопес увидел бегущую по полу желтую дорожку, над которой весело вспыхивали искры, напоминающие бенгальские огни. Дорожка подбиралась к сваленным друг на друга в углу мешкам из армированной ткани, в каких обычно хранят сыпучие вещества. С полок над ними свешивался шланг, на конец которого был насажен душевой распылитель, — резиновая кишка тянулась из туалетной комнаты. «Водопроводный дождик» орошал мешки, а те были взрезаны, и в разрезах пузырилось и шипело некое желтоватое вещество. И только теперь Лопес обратил внимание, что и пол чем-то залит, что-то чмокает под ладонями, локтями, коленями. Не иначе, содержимое валяющихся по всему залу пустых бутылей…

Дорожка быстро добежала до мешков, вернее, до тазика перед мешками, в центре которого стоял плотно набитый чем-то пакет, обложенный паклей. Пакля вспыхнула, занялась и бумага…

Прежний Лопес, завидев искры, давно уже летел бы прочь, под защиту ограды напротив. Прежний Лопес не стал бы гадать, декорация перед ним, как тогда на дороге, или не декорация.

Правда, и нынешний Лопес не гадал. Нынешнему Лопесу вдруг стало безразлично, что сейчас произойдет. Или не произойдет. Странная апатия накатила на Лопеса нынешнего — так океанская волна накатывает на берег и лижет столбы, между которыми натянут гамак.

Произошло.

«Может, так будет лучше. Отдых и покой…» — успел подумать сержант Лопес, когда мир превратился в растущий, грохочущий огненный шар…

— Получил последнюю съемку со спутника. — Сэм отъехал вместе с креслом от компьютеров, повернулся ко второму сотруднику аналитического отдела. — Сейчас будешь смотреть?

— Сначала закончу этот проклятый отчет. — Джуди притворно замахнулась на дисплей.

— Я пошел за кофе. Тебе прихватить?

— Со сливками.

Когда Сэм вернулся, то, как и ожидал, застал Джуди в его кресле перед его компьютером, а ее отчет — брошенным. Коллега увлеченно листала на экране кадры, снятые одним из сотен американских спутников-шпионов. Наконец она закончила просмотр, задумчиво прикусила губу.

— Любопытно, черт меня дери. Любопытно.

— Кофе стынет, — напомнил Сэм. — Что, опять твой русский корабль и встревоженные латиносы дона Мигеля?

— И не только они, Сэм. Ты сам-то хоть смотрел?

— А зачем? Я просто бедный дядя Сэм, который хочет закончить дежурство и при этом не слишком устать, чтобы вечером не уснуть в кресле перед телевизором. Поэтому я и пальцем не пошевельну без приказа.

— Когда я стану твоей начальницей, ты у меня ни минуты не останешься без приказа.

— Вспомни тогда, кто носил тебе кофе со сливками.

— Я здесь выделила семь фрагментов, распечатай мне снимки. Пойду к боссу. — Джуди потерла кончик прелестного, как она считала, носика. — Попробую еще раз.

— Попробуй-ка наконец его соблазнить. У Моники Левински же получилось с этим сексофонистом. И отлично получилось. — Сэм собрал в стопку снимки, выползшие из принтера. — Вот ваш заказ, мэм. Привет от меня боссу можете не передавать.

Билл Лонгард, начальник разведсектора «Джи-Би-4», подразделения, отвечающего за Колумбию, слушал эмоциональный доклад своей сотрудницы, и по его лицу, всегда одинаково бесстрастному, нельзя было догадаться, о чем он думает и что, соответственно, ждет подчиненного — поощрение или разнос.

— …Как вы помните, с «Академика Крылова», разведывательного судна русских, отчалила подводная лодка, аналог нашей «Джойки», подошла к колумбийскому берегу. Предположительно с нее была произведена высадка десанта. Возможное количество людей — до четырех. Хотя… вы же знаете, мистер Лонгард, русские, нисколько не считаясь с безопасностью, умудряются втискивать в небольшие пространства уйму людей. А спустя несколько часов было совершено дерзкое нападение на колумбийскую пограничную заставу, в чью зону ответственности входит интересующий нас район… — На слове «нас» Джуди споткнулась: пока происходящее в том районе интересовало только ее. — Судя по всему, атакующих было не меньше батальона, поскольку личный состав заставы не смог не то что отбить атаку, но и вообще не успел сделать ни одного выстрела. Откуда взялись нападающие, пока загадка. Подозреваю участие в акции каких-нибудь бандформирований, которых полно в тех лесах. Ну, как бы то ни было, с погранзаставы был угнан средний вертолет береговой охраны. Точка приземления вертолета пока остается неизвестной. Предполагаю, где-то в окрестностях Текесси.

Джуди держала руки на коленях, а пальцы — сцепленными в замок: так она старательно отучала себя от дурной привычки бурно жестикулировать (видимо, давала себя знать примесь испанской крови).

— Эти факты — уже история, скажем так. Теперь факты свежие. Вот, пожалуйста, посмотрите, мистер Лонгард. Данные спутниковой съемки, произведенные по моему запросу. Отобранные снимки я расположила в хронологическом порядке. Это город Текесси. Входит в сферу жизненных интересов Медельинского Картеля и не раз мелькал в наших сводках — главным образом в связи с расположенной поблизости базой, на которой хранят и с которой отправляют коку на переработку. Смотрите: на первом снимке запечатлен взрыв дома в центре города. Взрыв большой разрушительной мощности, по предварительным оценкам эквивалентной девяти-десяти килограммам тринитротолуола. После чего начался пожар, перекинувшийся на соседние дома. Следующий снимок. Крыша одного из домов. Сэм по моей просьбе сделал максимальное увеличение и подкорректировал четкость, поэтому хорошо различимы фигуры людей с оружием, видите? Их расположение и позы указывают на то, что они держат круговую оборону и ведут огонь по наземным целям. Семь человек. И вполне допустимо, что с русской лодки высадилось как раз семеро. Это затемнение на снимке, мистер Лонгард, — дым от пожара. Забегая вперед, скажу, что люди на крыше выжидали, когда дым накроет ближайшее к ним строение, чтобы под его завесой уйти с этой позиции, где их, судя по всему, окружили…

Ветер, совсем слабый ветер, оказывается, был. Иногда он менял направление, и тогда крышу ненадолго заволакивало дымом. Тогда возникала резь в глазах, текли слезы, дым забивал легкие, вызывал кашель. Но приходилось терпеть.

Вокруг пылали дома. Иногда в них что-то взрывалось, взмывали столбы огня, опутанного черными клубами, летели в стороны дерево, камень, железо. Трещали пожираемые пламенем балки, с грохотом проваливались крыши.

— Никому не высовываться! Бить одиночными! — уже не в первый раз прокричал Алексей и невольно пригнулся, когда пули пошли выколачивать крошку из штукатурки в полуметре над его головой.

Какой-то проворный латинос опасно засел на крыше дома через улицу. И тот, и этот дома двухэтажные, но дом напротив несколько выше, что превращает его, по-армейски говоря, в высотку. Хорошо еще, дым мешает латиносу выцеливать живые мишени. Хорошо, что горит соседнее здание, — скоро огонь вынудит беспокойного стрелка уносить ноги со своей высотки. Плохо, что до этого момента он может кого-нибудь зацепить. Но, разумеется, не Борисыча.

Уже зацепило Мишку. Бандитская пуля угодила ему в запястье, и если б не часы Лопеса, то пришлось бы бизнесмену воевать одной правой рукой. Впрочем, кожу все-таки ободрало осколками стекла, и Мишка обмотал кровоточащее запястье лоскутом, оторванным от майки с кроликом. Борисыч гвоздем разодрал штанину и поцарапал ногу, а Любе обожгло лицо, когда обвалилась стена дома, мимо которого они пробирались, — она заслонила собой Вовика.

Сейчас они находились на крыше углового дома. Их обложили со всех сторон, но подобраться могли лишь через люк или с крыши единственного примыкающего к их дому строения. Люк они сразу же закидали найденным наверху железом, и если латиносам вздумается-таки начать штурм через люк, то, продираясь сквозь заграждение из кроватных сеток и сломанных самокатов, они плотно и навсегда завалят этот выход своими телами.

Что там бандиты прикидывали насчет люка — неизвестно, а вот по крышам подбирались. Спокойно жить и двигаться им не давали Миша с Борисычем. Бизнесмен с эмигрантом постреливали одиночными, заставляя колумбийских «духов» прятаться за парапет, за трубы и за надолбы вентиляционных выходов.

Патроны следовало беречь. А для того чтобы попридержать бандитов, хватит и одиночных. Ясно, что латиносы сейчас просто стараются подобраться поближе, а вот когда наползет дымовая завеса, тогда уж под ее прикрытием они планируют ломануть всем скопившимся на соседнем доме коллективом с крыши на крышу, которые разделяет метра полтора.

С дымовой завесой были связаны и планы сводного русско-колумбийского отряда. Летисия уже привязала один конец прихваченного из магазина каната к основанию телеантенны, оставалось сбросить вниз бухту, спуститься по канату во двор и проходом между пристройкой и сараем уйти из «котла», в который они угодили. Им главное пересидеть до дыма, не дать себя убить или ранить. А потом уйти раньше, чем латиносы совершат массовый прыжок в длину.

Те латиносы, что ползали по крышам, и те, что перемещались внизу, почти не стреляли — спасибо ценной фигуре Борисыча. Зато гад, засевший на доме через улицу, имел возможность видеть, кого именно берет на прицел — женщину, мужчину или ребенка, но только бы не старика. Хорошо, не вся крыша открыта ему как на ладони, спасают бортики по краям, всякие выступы и корыто спутниковой антенны. Но стоит сдвинуться на лишний сантиметр, и тут же окажешься в простреливаемой зоне. Этого стрелка напротив Леха пытался снять, но пока не получалось. Эх, гранатометик бы сюда…

— Восемь миллиардов. Американских зеленых баксов США.

Теперь Михаил произнес астрономическую сумму спокойно, смакуя, с расстановкой, словно речь шла о месячной задолженности мелкооптового торговца бананами. И крикнул Борисычу, от которого его отделяла будка вентиляционного выхода:

— И ты типа знаешь, где это «золото партии» заныкано?!

— Знаю! — крикнул в ответ Борисыч, загнав в автомат новый магазин. — Таня, умоляю, не высовывайтесь! Стреляйте, как договорились!

Таня, всем телом прижимаясь к ограде, подняла над собой автомат, положила ствол на край парапета, зачем-то закрыла глаза, пальцами двух рук надавила на спуск, шмальнула в белый свет как в копеечку — условно в направлении основных колумбийских сил — и ойкнула, когда отдача чуть не вырвала оружие из рук.

— Но, ясный хрен… — Миша выглянул из-за парапета, увидел латиноса, пытающегося перебежать на более удобную позицию, выстрелом отогнал его на прежнее место. — Но, ясный хрен, не скажешь!

— Отчего же! — крикнул Борисыч. — Мартинес написал мне в письме! Как чувствовал, что мы можем и не свидеться! Счета, Мишаня, здесь! В Текесси! Могу точно сказать где!..

— Ну не томи, батя, бляха-муха!

— В городской ратуше!

— Значит, все это время наши колумбийские друзья гонялись не за химиком, а за тобой! — прокричал Алексей, переползающий на другую позицию. Леха, как щитом, прикрывался спутниковой антенной, свинченной гаечным ключом, который Борисыч протаскал в кармане со времен гонки на джипе. — Значит, это ты тот крутой русский, который прилетел в Ла-Пальма и которого надо доставить Падре целым и невредимым?!

— Получается, что так! — виноватым голосом ответил Борисыч и выпустил короткую очередь по крыше, где засел стрелок, давая тем самым возможность Леше миновать опасный участок. — Каким-то образом Падре узнал, что старому известно, где спрятаны деньги… Вряд ли он, Мартинес Камлос, даже под пытками указал на ратушу! Не тот он был человек! Но в забытьи мог выдать, что я лечу к нему! Мог, ох мог!.. Вот сволочь!

Стрелок на крыше попытался-таки подстрелить Леху, но пулю приняло на себя спутниковое корыто. Раздалось громкое «бдыньс!». Борисыч дал еще одну очередь в прежнем направлении, успокаивая неугомонного стрелка.

— Нет, погодите! — вскинулась Люба, контролирующая люк и Вовика. — Я же проверяла всех, кто прилетал и собирается прилететь в Ла-Пальма! Ни одного россиянина, кроме Вовки… Ах, зар-раза. — Она стукнула себя кулаком ко лбу. — Дура я, дура… «Русский» ведь еще не значит «россиянин»!

— Ты же говорил, что воевал в Великую Отечественную! — вдруг вспомнил Алексей.

— Что воевал — верно, Леша, говорил! — поправил моряка Борисыч, снял кепку с прожженным козырьком и вытер ею лицо. — Но про ту войну я ни словом не упоминал! Сколько мне лет, по-твоему? Я ж тогда под стол пешком ходил… Но войн, Леша, и потом немало было!

— Врешь, говорил про Отечественную, я помню!

— Да ладно тебе! — подал голос Михаил. — Все тут крутили, как наперсточники. Вон Вовика взять! Нет чтоб сразу сознаться, что спец по наркоте!

Может быть, пожар в городе Текесси был бы чуть поменьше, но Вовик прихватил из магазина бутыль с ему одному понятными жидкостью и этикеткой. Соорудив из бутыли «коктейль Молотова», он по пути зашвырнул сосуд на бензозаправку. А сейчас из выданного ему пистолета биохимик пытался попасть во флагшток, установленный через два дома на третьем, над котором реял колумбийский флаг. Вовик рассчитывал, что падение флага деморализует противника.

— Так ты ж говорил, что по-ихнему не сечешь?! — не унимался Алексей, вдруг вспомнивший про еще одну нестыковку. — Как же ты у них военным советником служил, а? Врешь, да?

— Не вру! Мы общались через переводчика! Переводчика звали Мартинес Камилос! Наверное, отчасти поэтому мы с ним и стали друзьями! И мне он доверял как самому себе!

— Значит, двигаем в ратушу! Не в джунгли! — безапелляционно сообщил Миха. — Эй, Танька! Спроси у Летисии, где у них ратуша? И чего она там в смысле укрытия, пока пацаны не подгребут? И в смысле незаметно срыть из нее куда подальше? Вкурила, Танька?

— Вкурила! — криком же ответила Татьяна.

А пожар приближался, и дым приносило уже не порывами ветра — занялась сама крыша.

— Приготовиться! — скомандовал Алексей. — Сейчас накроет, и будем уходить, как собирались!..

— То были свежие факты, мистер Лонгард. А теперь факты наисвежайшие.

Джуди отчаялась удержать руки на коленях и принялась помогать себе жестами. Говорить стало намного легче.

— Через час, когда спутник вышел из «тени», по моему запросу вновь была проведена съемка. Пожар пробирается к окраинам, застроенным в основном дощатыми лачугами. Они загорятся вмиг, и Текесси окажется в огненном кольце. В центре города наблюдаются лишь локальные очаги пожара. Там много домов с внутренними дворами. Если дворы просторные, они не дадут огню добраться до строений. Судя по всему, местные пожарные дружины не способны бороться с возгораниями подобной степени сложности. Вы же знаете плачевное материальное состояние муниципальных служб Колумбии. Тем более что на некоторое время пожарные Текесси лишились одной из своих немногих машин. Посмотрите на этот снимок, мистер Лонгард. Здесь зафиксировано, как дорогу пожарной машине преграждают два человека с оружием. И, смотрите, вот я маркером отметила: слева и справа к машине двигаются опять же вооруженные люди. А теперь взгляните на следующий снимок, сделанный спустя минуту. Убегающие люди в униформе и блестящих предметах на головах — это, бесспорно, пожарные Текесси. А в машину, обратите внимание, забираются люди с оружием. Я не успела провести компьютерную идентификацию, но нет сомнений, что это те же самые люди с крыши, числом семеро. Судя по тому, с какой дерзостью и уверенностью они действуют, одновременно выбирая в сложной обстановке верные решения, — это специально подготовленные люди. Профессионалы. Еще раз позволю себе напомнить вам, мистер Лонгард, о русской субмарине и высаженном с нее десанте. И вот, пожалуйста, последний снимок. Та же самая пожарная машина, брошенная у дверей ратуши. Предполагаю, захватившие ее люди с оружием проникли в ратушу на площади Сан-Луис-Потоси.

Джуди отдала боссу последний снимок и снова положила руки на колени, как прилежная ученица колледжа. Перевела дух и продолжила:

— Теперь, если позволите, мистер Лонгард, я перейду к выводам и предложениям. События последних суток, отслеживаемые нами, — я имею в виду небывалое оживление всех и вся в окрестностях города Текесси — вызваны, полагаю, некой разведывательной акцией, которую проводила русская разведка. А сейчас русские приступили к силовой части акции. Думаю, в дело вступили знаменитые русские «морские ежи». Подобная бесцеремонность на чужой территории не свойственна русским в последние годы. Что вынудило их решиться на столь дерзкую операцию? В чем цель, ради которой они пошли на такой риск? Они же рискуют не только осложнить свои отношения с Колумбией, но и в целом себе жизнь на арене международной дипломатии! И в первую очередь испортить отношения с нами, ведь Соединенные Штаты всегда подчеркивали, что Колумбия входит в сферу их жизненно важных интересов. В той тонкой игре, что ведут наши президенты, любой, даже самый мелкий козырь на руках оппонента значительно усиливает его позиции… Видимо, русские пришли к выводу, что цель оправдывает риск.

Увы, мистер Лонгард, у меня недостаточно данных, чтобы выдвинуть хотя бы одну более-менее серьезную версию. Возможно разобраться только на месте. Поэтому, как считала, так и считаю: нам необходимо вмешаться. Сейчас подходящий момент, было бы обидно его упустить. Текесси объят огнем, пожарные службы не справляются. Под видом оказания помощи мы можем направить туда хоть полк…

— Не можем, Джуди, — покачал головой Билл Лонгард. Впервые за время доклада Джуди он пошевелился в своем кресле и открыл рот. — Не можем.

Босс подвинул стопку снимков к Джуди.

— Но ты отлично поработала, девочка. Я знаю, что меня с моего места выдавишь именно ты… Что ж, такой преемник меня устраивает.

Джуди хотела горячо возразить, но босс поднял руку, останавливая ее.

— Как всегда было, так всегда и будет, Джуди. Лопата всегда останется лопатой, даже если ты назовешь ее прожектором. Речь не об этом. Да, еще месяц назад, уже после первого твоего доклада, я, не задумываясь, отправил бы в этот чертов Текесси парней из пятого отдела. Мы привлекли бы к контроперации столько народу, сколько потребовалось. О технике я уж промолчу… Но сегодня все переменилось. Мы, как ты знаешь, в состоянии войны с Ираком. Все силы приказано бросить на Ирак.

— Но мы же колумбийский отдел! — не выдержав, перебила шефа Джуди.

— Отдел колумбийский, а выделяемые конторе средства общие.

— Слушайте, шеф, это уже становится смешным…

Билл Лонгард покачал головой: мол, не следует в этом кабинете говорить лишнее.

— Приказ с самого верха: заниматься только Ираком, и ничем другим, кроме Ирака, — непреклонным тоном отчеканил босс. И добавил уже менее начальственно: — Самому верху не объяснишь, что колумбийский отдел заниматься Ираком просто не в состоянии. Особенно трудно что-либо объяснять нынешнему верху.

При косвенном намеке на Буша-младшенького с его лихой администрацией легкая гримаса презрения пробежала по лицу дипломата и разведчика Билла Лонгарда.

— Ну а как же простое любопытство? — Джуди не зря считали упрямицей, она не привыкла сдаваться до тех пор, пока ее не положат на лопатки, не свяжут по рукам и ногам, не закуют в кандалы.

— Джуди, крошка, простое любопытство я запретить не в силах, тем более женское любопытство, но, — Лонгард развел руками, — не более чем. Фиксируйте, отслеживайте, анализируйте, документируйте. Но не более того.

— А если через месяц или когда в Ираке все закончится, нас спросят, почему вы…

— Ну-ну, Джуди! Неужели ты считаешь, что я занимаю это кресло только потому, что моя задница подходит к нему по ширине? Естественно, после первого же твоего доклада я изложил ситуацию тем, кто надо мною. И мне однозначно дали понять, можно даже выразиться — приказали: на время засунь свою провонявшую кокаином Колумбию себе в ухо. Сейчас не существует ничего, кроме Ирака. К тому же кто тебе, Джуди, сказал, что через месяц в Ираке все закончится, когда ничего еще толком не началось? Буш сказал?

Босс нажал кнопку на пульте. Вошел секретарь.

— Сделай нам кофе, Марти. Джуди, тебе со сливками, правильно?

Аккорд двадцать первый

Завещание Рамона

Влиятельное Лицо надкусило авокадо, сморщилось и не глядя выбросило плод за спину. Авокадо упал между установкой для полива газона и бассейном. После этого Влиятельное Лицо пристально взглянуло в глаза Астремадурасу.

— Почему же ты не дал ему подписать документы в церкви?

Второй человек двадцать седьмого полицейского участка знал, что этот вопрос обязательно будет задан, и боялся его.

— Пальцы дрожали на курках, сеньор. Нервы были натянуты, как леска, когда на крючок попадается крупная рыба. — Астремадурас убрал мокрый платок в карман, достал сухой, обтер лицо и шею. — Но я попробовал. Я сказал о контракте сеньору Мигуилу Сукнову. Но мои слова никто не перевел. Они были слишком увлечены своими проблемами, сеньор. Тогда я выкрикнул ваше имя, я несколько раз выкрикивал ваше имя. И сеньору Сукнову перевели. Он ответил коротко, очень коротко. И, сеньор, я не стал требовать перевода его слов.

Астремадурас осторожно пошевелился в шезлонге, вытер лоб и позволил себе продолжить отчет о пребывании в Текесси.

— Русские скрылись, а люди, которых Педро Носалес называл «патрульными темных дорог», выжидали десять минут. Их главный, Диего Марсиа, говорил по рации, глядя на часы. Святой отец увещевал их одуматься и обернуться к Богу. Потом, когда десять минут истекло, мы — я, Агустино и детектив Кастилио — ушли из церкви. Если б мы сами стали преследовать русских, то рано или поздно угодили бы под чьи-нибудь пули, а скорее всего, под перекрестный огонь из дюжин стволов. И я решил идти по следам людей Диего Марсиа, которые пойдут по следам русских сеньоров и сеньор.

Астремадурас протянул руку, взял со столика калебасу, не сразу, но ухватил дрожащими от волнения пальцами бомбиллу.

Матэ, как никакой другой напиток, утоляет жажду, и потеешь от него не так сильно.

Влиятельное Лицо терпеливо ждало, пока полицейский промочит горло. Но Астремадурас не стал злоупотреблять терпением столь занятого человека. Он сделал всего один торопливый глоток матэ и вернулся к рассказу.

— К тому времени одно было установлено несомненно: Энрике, брат Агустино, муж Амаранты и владелец катера «Виктория», мертв. Утонул он вместе с катером или был убит людьми Диего Марсиа… я не видел смысла биться за торжество истины. Ну, допустим, установил бы я, что Энрике пал от руки какого-нибудь Хосе Аркадио дель Бабилонья-второго. И что? Размахивая удостоверением панамского полицейского, я поволоку его на глазах у Диего Марсиа и его людей к рейсовому автобусу, повезу обратно в Ла-Пальма?

О, чудо, о, радость! Астремадурас, чтобы скрыть волнение, снова взял калебасу и чуть не раздавил ее в ладони. Он, какой-то полицейский, заставил улыбнуться самого… даже страшно сказать, кого. Нет, не почудилось, это была правда — Влиятельное Лицо улыбнулось. Видимо, представив себе, как Астремадурас размахивает своим удостоверением перед носом колумбийских мафиози.

Ободренный улыбкой, Астремадурас с новыми силами продолжил рассказ. Сочными и образными фразами, уместно подшучивая над колумбийскими нравами, избегая длиннот и повторений, он поведал о том, как они с Педро Носалесом вернулись в полицейский участок, куда, как известно, стекаются все городские новости, поведал о том, как пришло известие о взрыве в магазине Хулио Игнасиаса и вспыхнувшем затем пожаре, о том, как они, трое панамцев, уходили из полицейского участка и Педро Носалес сказал им на прощание: «Колумбия — страна не для людей с плохим зрением и слабыми руками. Но ты, Астремадурас, и ты, детектив Касти-лио, вы смогли бы здесь продержаться. Какое-то время».

— Это были последние слова команданте Педро, как он сам себя называл. Он погиб. — Астремадурас опустил голову. — Я позже узнал, как все произошло. Когда огонь добрался до полицейского участка, Педро Носа-лес выпустил из камер заключенных, и саблешрамый со своими дружками, задержанные мною в автобусе, схватились с команданте Педро, пытаясь отобрать у него оружие. Но Педро Носалес был не из тех, кто пасует перед преступниками. Они все остались там, под сгоревшей и рухнувшей крышей. Он был настоящим полицейским, сеньор, можете мне поверить, и замечательным человеком.

Выдержав небольшую паузу, Астремадурас вернулся к отчету о своей поездке в Текесси. Он рассказал о том, как Агустино куда-то подевался по дороге к пожару, о том, как русских окружили на какой-то крыше, но они ускользнули и оттуда, спустившись в клубах дыма по канату, о том, как русские захватили пожарную машину и на ней, никем не остановленные, добрались до ратуши, как проникли в ратушу и заперлись изнутри.

— Ратушу, сеньор, возвели перед войной Колумбии с Эквадором, ее строили с расчетом, что в случае необходимости она станет последним рубежом обороны жителей Текесси. Толстые стены, узкие окна-бойницы, расположенные высоко над землей. Только одно широкое окно в кабинете мэра, но и оно забирается бронированными ставнями, способными выдержать обстрел из пушек. Об этом мне сообщил пекарь Геринельдо Моралес, с которым мы беседовали за углом одного из домов, выходящих на площадь Сан-Луис-Потоси. Он же сообщил мне, что ратушу строили, думая и о пожарах. Ее поставили так, чтобы в случае пожара огонь не смог бы добраться до нее и городской архив остался бы цел. «Эта шайка европейцев может долго сопротивляться, — сказал Геринельдо Моралес. — Но ей не выстоять против вертолетов и танков нашей национальной гвардии».

После этого я отправился на поиски Диего Марсиа. Я помнил о вашем поручении, сеньор, и у меня оставался единственный шанс его выполнить. Я нашел Диего Марсиа на той же площади Сан-Луис-Потоси. Он разговаривал с кем-то по спутниковому телефону, просил помощи, и, как я понял, эту помощь ему пообещали.

«Я должен задокументировать показания этих людей по поводу происшествия с судном „Виктория“, приписанным к порту Ла-Пальма, — сказал я ему. — Поэтому я согласен пойти в ратушу парламентером, заодно попробую уговорить этих людей сдаться».

«Они не сдадутся и про судно наврут тебе, панамец», — отмахнулся от меня Диего Марсиа.

«Меня это не волнует, — разыграл я тупое чиновничье рвение. — Мое дело составить отчет, чтобы иметь на руках бумаги, доказывающие, что я в Текесси занимался делом. Я положу отчет на стол начальству, и пускай оно само думает, как быть».

«Я уже говорил с русскими по рации… они захватили там, в ратуше, одну из наших раций. Они заявили, что в дальнейшем будут вести переговоры только с русским консулом. Но, — тут Диего Марсиа призадумался, — если тебе не дорога твоя жизнь… Пожалуй, можно. Слушай, панамец, выясни, жив ли дон Мигель Испар-теро, и попробуй уговорить русских нам его выдать в обмен на боеприпасы, продовольствие, водку, наркотики — или что они там захотят получить в обмен. И вообще, опишешь нам обстановку в ратуше».

Так я вместе с детективом Кастилио отправился через площадь Сан-Луис-Потоси в городскую ратушу. Не скажу, чтобы мне было страшно, сеньор, но, признаюсь, было не по себе. Ведь на этой пустой, открытой площади я был самой лучшей мишенью, какую только может себе вообразить снайпер в самых смелых фантазиях. Но обошлось, русские сеньоры и сеньориты не стали убивать панамского полицейского. Наоборот, они открыли нам с детективом Кастилио дверь.

Нас тут же обыскал человек в футболке, на которой было нарисовано всего одно слово из русских букв. Другой человек, женщина с рыжими волосами, в это время держала нас на прицеле. Правильно держала, стоя так, чтобы ее напарник в случае чего не оказался на линии огня. Потом нас повели наверх.

Да, я вам скажу, эта ратуша могла послужить крепостью. На второй этаж вела узкая, крутая лестница, и с площадки второго этажа один защитник мог бы сдерживать толпу разъяренных воинов, вынужденных подниматься гуськом. И все лестницы в ратуше были такие. Я убедился: здесь можно успешно держать оборону, забираясь все выше и выше, до самой башни с часами.

На площадке второго этажа я заметил возле лестницы две кадки с цветами и бронзовую полуметровую статую команданте Симона Боливара. И я оценил простоту и эффективность замысла русских: сбрось вниз эти предметы — и лестница тут же превратится в непроходимый заслон.

Сеньор Мигуил Сукнов встретил меня в приемной перед кабинетом мэра. Сеньор Сукнов ел чипсы, запивая их минералкой. Его слова переводила сеньорита с молодым, но усталым лицом. Очень симпатичная сеньорита с кругами под глазами.

Я передал ему ваши слова и протянул выданные вами ксерокопии документов.

«Уважаю, — сказал мне сеньор Сукнов. — Тебя и твоего многоуважаемого сеньора (про Влиятельное Лицо бизнесмен Сукнов ничего не говорил, Астремадурас сам добавил его имя, добавил не из подхалимажа, а чтобы вдруг не обидеть столь почтенного человека). Притащиться за мной черт знает куда. Лезть под пули, зажав в зубах бланки фруктового контракта… Это сильно. Да, все верно, мне сейчас еще только и не хватало торговать бананами крупным оптом. Самое время».

И с этими словами он подписал документы.

«Но учти, если со мной что случится в этой драной Колумбии, мои партнеры могут оспорить подпись на основании сделанной мною пометки», — сказал сеньор Мигуил Сукнов, отдавая мне бумаги. Вы видели эту пометку, сеньор?

Влиятельное Лицо кивнуло. Сеньор Сукнов указал час, число и год подписания контракта, а также место подписания — город Текесси.

— Напоследок он сказал мне: «Если хочешь, оставайся со своим другом с нами, мы зададим перца этим ко-лумбусам». Но я вежливо отказался. А потом, вспомнив напутствие Диего Марсиа, спросил, жив ли дон Мигель Испартеро, а также мэр этого города, и нельзя ли их на что-нибудь обменять. «Передай лесным братьям вот что, — сказал сеньор Сукнов. — Дон этот — слишком ценный заложник, чтобы его менять. И вообще, про дона мы будем говорить только в присутствии русского консула. А мэра — пожалуйста. Так и передай: мэра в обмен на продовольствие. Два ящика тушенки и бочонок питьевой воды. Мы выйдем на связь через час. Все, чао, привет Панаме и твоему глубокоуважаемому сеньору. Ждите, вернусь в отель за вещами. И смотрите, чтоб ничего не пропало. А то… Впрочем, сам видишь, что с вами будет, если у меня пропадет хоть носок».

Мы с детективом Кастилио снова прошли через площадь, и никто не выстрелил нам в спину. Мы свернули за угол, и я почувствовал, как с души у меня свалился огромный камень. Я выполнил поручение, я закончил расследование по исчезновению катера «Виктория», установил судьбу капитана Энрике, я мог возвращаться домой. Домой! Если б вы знали, как к тому часу мне осточертела Колумбия!

Заново переживая захлестнувшее его тогда чувство, Астремадурас непроизвольно взмахнул рукой, словно бросая через голову комок бумаги. И тут же устыдился своей горячности. Конечно, второй человек полицейского участка должен быть сдержаннее. Смущенно поерзав ста пятьюдесятью килограммами в шезлонге, он приступил к заключительной части отчета:

— Диего Марсиа, выслушав меня, сказал: «Про консула я уже знаю, мэра пусть оставят себе, а вот то, что русские готовятся к длительной осаде, — это ценные сведения. Иди, панамец, думаю, тебе здесь нечего больше делать». Но в тот момент я не мог уехать. Я должен был дождаться развязки, дабы рассказать вам, сеньор, что стало с бизнесменом Сукновым. И потом, я не мог уехать из города, охваченного столь страшным бедствием. Да и просто наблюдать за развитием событий в такой час я не мог. Поэтому мы с детективом Кастилио стали помогать местным жителям бороться с пожаром. Мы уехали только вечером, когда огонь уничтожил все, что смог уничтожить, и, насытившись, постепенно затихал, уходил в землю. Местный житель подбросил нас на грузовике до шоссе, по которому ходят автобусы дальнего следования. Нас — это меня, детектива Кастилио и Агустино.

Астремадурас все-таки кое о чем умолчал. Например, о том, что Агустино объявился лишь к вечеру. И тащил на спине огромный мешок. Тому, кто знает Агустино с детства, не пришлось ломать голову над тем, что у него в мешке и чем занимался этот парень во время пожара. Но зачем засорять слух Влиятельного Лица столь гнусными подробностями?..

Астремадурас замолчал. Он закончил свой отчет. Ведь полицейский начал его как раз с того, чем все закончилось, чтобы сеньор не мучился, какой финал его ждет — хороший или плохой. Астремадурас замолчал.

Влиятельное Лицо взяло со столика бокал с кальвадосом, прищурившись, посмотрело сквозь кальвадос на солнце.

— Мне все понятно. Ты справился с поручением. Ты сделал и узнал все, что мог, — произнесло Влиятельное Лицо. — У меня остался последний вопрос.

Астремадурас окаменел, превратился в бронзовую статую команданте Боливара. Из органов чувств в живых остался только слух.

В этот момент он еще не знал, что ждет его впереди, не знал, что Влиятельное Лицо уже все решило. И через месяц он получит назначение на должность первого человека — но не двадцать седьмого, а двадцать пятого участка. Однако детектива Кастилио взять с собой на новое место не сможет — детектив Кастилио перейдет на службу к Влиятельному Лицу, станет его телохранителем, вдобавок будет выполнять некоторые его деликатные поручения…

А сейчас Влиятельное Лицо смотрело сквозь кальвадос на солнце, сияющее над Панамой.

— Итак, последний вопрос. Зачем ты взял с собой этого… как его…

Влиятельное Лицо наморщило лоб, щелкнуло пальцами. Человек на таком посту не обязан помнить имена всяких безмозглых пекино.

— Агустино, — подсказал Астремадурас.

— Вот именно, — кивнуло Влиятельное Лицо. — Так зачем, никак не пойму?

Астремадурас знал, что врать этому человеку бесполезно, что он чувствует ложь, как акула раненого пловца — за километры.

— Друг детства. Вместе учились. — И Астремадурас зачем-то добавил: — В одной школе на улице Аурелиано Химентеса.

Дон Мигель Испартеро оставил при себе лишь одного человека, отправив остальных на розыски русских.

Оставшегося при нем человека сняли без единого выстрела. Это дон Мигель понял, когда открылась дверь кабинета мэра.

Дверь открылась необычно — если учесть, куда она вела. Ее распахнули пинком ноги. Дон Мигель, сидевший за столом над картой города, рефлекторно выхватил пистолет, упал на пол, перевернулся, вскинул руку.

Такого грохота этот кабинет, наверное, еще не слышал. Пули изрыгались шестью раскаленными стволами. И эти пули убивали дона Мигеля.

Среди тех, кого углядел мутнеющий взгляд Испартеро, был тот самый русский — высокий худой старик, человек, владеющий тайной вкладов Че Гевары. «Предчувствия…» — подумал дон Мигель.

— Дон Педро — это был такой мужчина, это что-то… — негромко проговорил Алексей. И заменил обойму в трофейном «глоке».

Так не стало одного из видных представителей колумбийской наркомафии.

Так русские стали хозяевами ратуши города Текесси.

— Летисия, поможешь мне задвинуть ставни на окне. Борисыч, ищи свой клад. И поживее. Чтоб мы были ничем не связаны, если придется вдруг отступать.

С пистолетом в руке Алексей расхаживал по кабинету, подошел к столу, взял с него рацию, подумав, сунул в брючный карман.

— Люба, Вовик, свяжите мэра и заприте где-нибудь, а потом возьмите под контроль входную дверь. Миша, дуй наверх, в башню, осмотрись. Таня, видела окошко, узкое такое, выходящее на ту сторону? Посматривай из него. Если заметишь, что подкрадываются, свисти всех наверх…

…Казалось, нет никаких пожаров и вооруженных до зубов латиносов. Казалось, город мирно живет среди повседневных хлопот. Так тихо было в библиотеке.

Борисыч прошел мимо стеллажей под цифрой «I». Здесь хранились амбарной толщины книги, в которых были записаны жители города Текесси, записаны их браки, рождения их детей и, увы, время ухода в мир иной. У самых старых книг уже рассохлись переплеты, наверное, начни их перелистывать, и страницы будут рваться под пальцами, превращаться в пыль.

Он прошел мимо стеллажей с религиозными книгами, мимо стеллажей с художественной литературой. Ему нужны были стеллажи под римской цифрой «IV», где хранились историко-публицистические книги колумбийских авторов.

Вот они.

Борисыч приставил к стеллажу деревянную стремянку, дотянулся до последнего ряда. Сбрасывать книги на пол не стал, перекладывал их на другие полки. Быстро освободил доступ к панели из потемневшего от времени дерева — той панели, что находилась точно над цифрой «IV». Она-то ему и нужна. Немного повозившись, поддел панель гаечным ключом. Когда та чуть отошла от стены, Борисыч вставил в зазор автоматный ствол и надавил им, как фомкой. Панель отвалилась полностью.

Мартинес Камилос не обманул. В нише, обнаружившейся за панелью, лежал металлический чемоданчик размером с видеомагнитофон. Борисыч вытащил его, спустился вниз, сел на нижнюю ступеньку стремянки, положив чемоданчик на колени. Погладил прохладный металлический бок.

Да, конечно. Нет надежнее места, чем эта библиотека, чтобы спрятать что-либо от чужих глаз. Сколько в таком городе читателей? А сколько читателей, интересующихся историко-публицистической литературой колумбийских авторов? Скольким из них может прийти в голову шальная мысль отковырять панель над верхней полкой? То-то… Чемоданчик здесь пролежал бы не меньше чем до капитального ремонта ратуши, а при том финансировании, что получает городская управа какого-то Текесси, капремонт не случится никогда.

Борисыч подавил желание открыть чемодан немедленно. В этом не было никакого смысла, зато был смысл скорее вернуться к ребятам, которые сейчас, возможно, отражают атаку боевиков, и пара мужских рук, умеющих держать оружие, лишней не будет.

Пока их никто не атаковал.

— Тут приходили панамцы, которые добавляли толкучки в церкви, — поведал Мишка, хрустя чипсами. — Толстый и его корефан. Кое-чего любопытного набубнили. Похоже, тот штымп, которого мы замочили в кабинете, ходил у лесной братвы за пахана. Так что теперь остались одни «шестерки». Вряд ли они наберутся борзости командовать штурмом. Но они точняк — толстый слышал — вызвали подмогу. Короче, до ее прилета, думаю, отдыхаем, а потом опять война. Ну, чего нарыл?

Они все собрались в башне. Отсюда подходы к ратуше просматривались на триста шестьдесят градусов. У четырех узких бойниц, глядящих на четыре стороны света, встали Алексей, Миша, Любовь и Татьяна.

— А что потом было? — жадно спросила Татьяна у ветерана мирового революционного движения. — Вы в Россию не вернулись?

— Не вернулся. — Борисыч на секунду отвлекся от возни со сложными замками чемоданчика. — Нас, уцелевших после того, последнего боя, разбросало по миру, — меня вот закинуло в Канаду… Там я, собственно, и осел. А что? Русские березки, зима, наших, опять же, много…

— Перебежчик, короче, — констатировал Леша.

— Можно и так назвать. Только, видишь ли… Только что-то сломалось во мне после Эль-Торо. Словно глаза открылись…

Борисыч сидел на корточках в центре башни, чемодан положив на каменный пол. Рядом, тоже на корточках, сидела Летисия. Вряд ли она до конца понимала, что происходит, но главным для нее было, что ее мужчина рядом, он защищает ее, он хочет увезти ее в свою страну, привести в свой дом, назвать своей женой. Остальное неважно.

— Понимаешь, Леша… Ведь СССР мог тогда помочь нам, Рамон до последнего надеялся, что Москва протянет руку, он каждый день в шутку спрашивал меня: «Как думаешь, Гринго-бой, Брежнев пошлет войска и авиацию, чтобы вытащить нас?» Но он не шутил, он в самом деле верил… до самого конца. А Москва приказала боливийской компартии никакой помощи революционерам не оказывать, после чего преспокойно отвернулась от нас: дескать, мы тут ни при чем. Потому что Че шел поперек линии ЦК — мировая революция Кремлю уже давно на фиг не нужна была, тем более — без обязательной поддержки пролетариата, без которого, как известно, ни одна революция произойти не может. В общем, СССР предал нас, понимаешь?

Леха почесал за ухом стволом пистолета. И вздохнул:

— У меня отец из диссидентов. Чего ж не понять-то…

— А деньги? — напомнила Таня. — Эти деньги разве Москве не нужны были? Могли бы и попытаться спасти команданте — хотя бы для того, чтобы отыскать тайник.

— Не знаю, Танюша. Может быть, я и не прав. Может быть, Брежнев просто не знал про кассу — он же всего два года, как воцарился на троне, в аппаратах идет передел власти, бардак, ловля недовольных, не все хрущевские секреты еще выведаны… В общем, не знаю.

— Короче, наши бегают за мной, а местные бегают за Борисычем, — подвел итог Вова. — Круто. Как в кино.

Громко щелкнули открываемые замки. Борисыч осторожно поднял крышку. Половину объема чемодана занимал деревянный ящик, похожий на коробку из-под сигар, а рядом лежал незапечатанный конверт. Борисыч взял в руки конверт, достал из него сложенный вдвое лист тетрадной бумаги, развернул. Всмотрелся, отведя лист на расстояние вытянутой руки.

— Это почерк Рамона, — наконец выговорил старик, и голос его дрогнул. — Ошибки быть не может. Его руку не спутаешь. Легкие, летящие линии, точки ставил так, что иногда продавливал бумагу, обязательная черта над заглавной буквой, никаких полей. И его подпись внизу… Надо перевести. Таня, Люба?

Любовь уже направлялась к Борисычу, ее место у бойницы заняла Летисия.

— Если это действительно рука самого Че, то один этот документ дорогого стоит. — Люба взяла лист аккуратно, за углы.

— Читай, а! Хоре уже ахать!

— Ты, Мишаня, не на меня смотри, на улицу, — отрезала Любовь.

— А если Че Гевара жив? — высказался Вовик, куривший на ржавой шестеренке от сломанных башенных часов. — И пишет, где его можно найти? Во круто получится! Я бы с ним выпил текилы на брудершафт.

«Тому, кто держит в руках это письмо, — начала читать Любовь Варыгина. — Я понимаю, что ты можешь оказаться кем угодно. Не обязательно, что мы с тобой дышали одним тревожным воздухом поднявшейся с колен Кубы или делили на двоих последнюю обойму под белым небом Бельгийского Конго. Ты мог обо мне даже не слышать. Тогда спроси. Спроси, если не собираешься ограничиться тем, что прочтешь это письмо.

У тебя в руках деньги и мои слова. Это мои слова, но не мои деньги. Но и не деньги кубинского народа, как тебе могли сказать. Все, что заработали своим трудом освобожденные кубинцы, осталось в распоряжении правительства Фиделя. У тебя в руках деньги хитрого, подлого диктатора Фульхенсио Батисты, которые он получал от жирных, трусливых янки, а взамен старательно плясал под их империалистическую дудку. Это деньги, которые привозили на остров жадные, ненасытные воры под маской джентльменов и богатые, циничные проститутки под маской леди. И оставляли в кубинских банках, полагая, что этот остров куплен ими, что он навечно в их пухлых, не знавших труда руках. Но они просчитались. Они не успели перепрятать наворованное.

По близорукости своей ли, сознательно ли, но Фидель идет неверной дорогой. Его путь лежит в пропасть, откуда нет возврата. Разве мы с ним мечтали о многочасовом краснобайстве с трибуны? Разве мы мечтали о парадах в нашу честь? Разве мы мечтали о наших портретах во всю стену?

Он тоже превращается в диктатора. Он окружает себя подхалимами и ворами. Он плодит бюрократов со скоростью бездушного конвейера. Все, что ему нужно, все, о чем он думает, — это удержаться на вершине власти.

Я взял деньги Батисты не себе. Все, что нужно мне, — это карабин, приют в крестьянской хижине и двенадцать единомышленников. И я могу взорвать любую страну. Если, конечно, она пожелает быть взорванной.

Боливия станет моей последней попыткой. И деньги эти станут опорой нового, молодого, истинно свободного государства. Если ты читаешь это письмо, значит, попытка провалилась. Раз она провалилась, значит, я ошибался.

Я могу ошибаться лишь в одном: строй менять бессмысленно. Значит, причина не в строе, а в человеке. Значит, надо менять человека.

Человек по природе своей порочен. Дай ему много денег — и он начинает презирать неимущих, он перестает трудиться. Дай ему власть — и он становится диктатором. Дай ему полную свободу — и он тут же превращает ее в безнаказанность.

Но человек добр по природе своей. Бедняки отдавали мне последнее. Люди бескорыстно помогали больным, помогали несчастным. Общая беда заставляет забыть людей все их мелкие ссоры, все их никчемные претензии друг к другу.

Человек талантлив. Человек невообразимо талантлив. Сколько нераскрытых возможностей! Сколько погубленных способностей, сколько невостребованных гениев! В любой никарагуанской или чилийской деревушке вы найдете моцартов, эйнштейнов, эдисонов. Но им никогда не стать моцартами, эйнштейнами и эдисонами, потому что они бедны, они безграмотны и вынуждены работать за жалкие гроши. А они бедны, потому что другие сказочно богаты. А другие сказочно богаты, потому что алчность заставляет их грабить и грабить, брать даже тогда, когда награбленное не помещается в закрома, когда известно, что тебе столько не истратить за всю оставшуюся жизнь. Что заставляет их поступать так глупо и бесчестно? Нечто, кроющееся в самой природе человека.

Значит, надо что-то делать с природой человека.

Я пройду свой путь до конца, даже если ошибаюсь. Потому что другого пути у меня нет. А ты можешь попробовать.

У тебя сейчас есть деньги, большие деньги. Я скажу тебе, что бы я сделал с ними, будь у меня вторая попытка и иная стезя. Я основал бы фонд, я поощрял бы любые исследования и изыскания, направленные на исследование человека, на улучшение человеческой природы.

Я верю, что науке по силам справиться с этой задачей. С которой не справился мой карабин. Надо только работать. А ученому нужна техника, ему нужно есть, ему нужно содержать семью. Фонд поможет ему. Пусть ученый работает.

На земном шаре не осталось белых пятен, зато их хватает в человеке. Мозг человека — словно Земля доколумбовой эпохи. Не открыты континенты, каждый второй остров — необитаем. Сейчас держатели денег предпочитают продавать и перепродавать и не пытаются изменить человека, превратить его в сильную, творческую, задавившую в себе пороки личность. Это понятно. Их устраивает человек покорный, человек-червь. Ты хочешь оставаться червем, читающий эти строки? Если да, то проешь, пропей, прогуляй эти деньги, проиграй их в казино. Купи себе виллу, яхту, женщину, еще одну виллу, вторую яхту и целый гарем. А на смертном одре подумай, кто тебя вспомнит через десять лет.

Dixi.

Э. Г., 21 сентября 1965, Богота».

— Это похоже на завещание, — наконец нарушил молчание Алексей.

— Это и есть завещание, — негромко сказал Борисыч, зябко засовывая руки в карманы брюк. — Завещание Че Гевары. Последняя воля неистового Рамона.

Любовь отдала бумагу Летисии, коротко объяснив ей, чье это письмо.

— Ну, теперь открывай шкатулку, отец, — хриплым голосом напомнил Михаил.

В деревянном ящике лежали бумаги разных цветов и размеров. Печати, подписи, водяные знаки. Так выглядели большие деньги.

— Неужели здесь все восемь миллиардов? — спросила неизвестно кого Татьяна.

— Конечно, нет, — уверенно откликнулся Вовик. — А проценты? Забыли, пиплы?

— Ты ж у нас ученый, — взглянув на него, задумчиво проговорил Михаил. — Про таких, как ты, писал товарищ. На таких, как ты, хотел бабки истратить.

— А я его зауважал, — сказал Вовик, прикуривая. — Мощный был мужик. Энергетикой бьет через годы.

— Теперь понятно, почему командиры «лесных братьев» никому не рассказывали, кто конкретно из нас им нужен, — догадался Алексей. — Счета-то на предъявителя, кто первый их захватит, тот и хозяин восьми миллиардов.

— Восьми с половиной, — поправил Миша.

Со стороны могло показаться, что реплики произносят актеры на сотом спектакле в пустующем зале — столь бесцветны, тусклы и бездушны были их слова. Но это только со стороны…

— Это последняя воля покойного, — с нажимом повторил Борисыч. — Вы понимаете? Люба?

Варыгина сообразила, что хочет услышать от нее старик.

— Отдай государству, и деньги растворятся, — с неохотой, но признала она. — Никакого фонда. Но просто хапнуть, просто поделить… миллиард тебе, миллиард тебе… Этого я тоже не позволю. Либо воля покойного, либо отдаем государству.

— Что значит — «не позволю»?! — тут же вздыбился Михаил. — Мы честно заработали, чуть под пули не попали…

На последнем слове бизнесмен резко затормозил, вспомнив, что пули еще далеко не отсвистели.

Что-то сказала Летисия.

— Твоя ненаглядная, Леша, — перевела Таня, — говорит, что нельзя присваивать деньги, про которые написал великий Че. Нарушить волю покойного — великий грех, Бог покарает… — Она помолчала, несмело сказала: — Ребята, если хотите знать мое мнение…

В кармане Леши опять засвиристела рация. Он молча вынул металлическую коробочку, выдвинул антенну, протянул Татьяне. Та произнесла в микрофон несколько слов по-испански, выслушала ответ… и вдруг резко отдернула приемопередатчик от уха, как будто рация едва не укусила ее. Широко распахнутыми глазами посмотрела на Алексея. Прошептала:

— Леша… Это Падре нам звонит… Сам… Дон Эскобара…

— Кто? — ахнул Миша. — Тот самый?!

— Переговоры будет предлагать, — хищно оскалилась Люба.

— Дай сюда. — Алексей бесцеремонно забрал у переводчицы рацию, сказал всем: — Цыц. — После чего по-русски обратился к предводителю Медельинского Картеля: — Алло, Эскобара? Пошел ты в жопу, Эскобара, не до тебя сейчас.

С треском убрал антенну, рацию спрятал и повернулся к Мише:

— А тебе-то чем фонд не нравится? Уважаемым человеком станешь, бананы свои бросишь, спать будешь спокойно. С учеными станешь чаи гонять, с писателями, с президентами встречаться, по телеку выступать… Ладно, девочки и мальчики. Финансовую проблему мы решить еще успеем. Всё, забыли о Че Геваре. Нам надо к штурму готовиться. Судя по всему, дыма, под прикрытием которого мы могли бы вновь улизнуть, не ожидается. Начнем стрелять, только когда они ворвутся в ратушу, чтобы убитые оставались здесь вместе со своим оружием. Если Любкины спасатели не прибудут, то, боюсь, последнему из нас придется просто сжечь бумаги Че, чтобы не достались всякой мрази. Вот вам и весь расклад на ближайшее будущее. А если выпутаемся, тогда на радостях можно и фонд учредить, вроде как Богу свечку ставят за счастливое избавление.

— Сначала выпутаться надо… — вздохнул старик. — Любаша, а как твои узнают, что мы в ратуше засели?

— Предусмотрено, — успокоил его Леха. И повернулся к остальным: — Татьяна, там, в зале, стол большой со скатертью, помнишь? Скатерку эту принеси, пожалуйста. Вова, видел в кабинете мэра чернильный прибор? Тащи сюда. Надеюсь, родина не обидится…

Из письма Геринельдо Моралеса, пекаря из города Текесси, своему приятелю Эустакио Розовому Листу, старосте приморской деревни:

«…Не читай дальше, мой друг Эустакио, если хочешь уберечь свое индейское сердце от ядовитых стрел отчаянья. Начинаются страницы, полные горя и слез.

Над ратушей, над нашей ратушей, над самым высоким зданием в городе взвился чужой флаг. Презренный европейский флаг. Более того, перевернутый французский флаг.

Они хотели показать нам, что наш город захвачен ими, распроклятыми чужеземцами. Мало им того, что они презирают нас, называя латиносами, мало им того, что они считают, будто житель Южной Америки ни что другое не способен, кроме как бренчать на гитаре, подкручивать усы, пить текилу и палить из револьвера, мало им… они решили ввергнуть нас в самую глубокую пропасть унижения. Ущемить нашу гордость. Они вздумали напомнить нам, что если бы не Европа с ее Колумбом, с ее кровожадными и алчными конкистадорами, с ее сладкоречивыми миссионерами, то вы, индейцы, никогда не узнали бы слово „цивилизация“, так бы и ели фритангу из забитого дубинами оленя, так бы и считали, что Земля плоская, словно чуррос.

И чтобы усугубить унижение, они вывесили свой флаг, изготовленный из наших подручных средств. Они взяли белую материю, нанесли на нее неровные полосы: синюю, на которую пошли, конечно же, синие чернила нашего доброго мэра, красную, на которую пошли красные чернила, а может быть, красное вино, третья же полоса осталась белой. И это полотнище издевательски затрепыхлось над пылающим Текесси.

Не читай, отложи письмо, друг мой Эустакио! Потому что сейчас я расскажу тебе о бое, подобного которому город наш не видел со времен крестьянских войн за землю. Потому что тебя потрясет звериная жестокость и змеиное коварство захватчиков, потому что добро в этом рассказе окажется придавленным тяжелой пятой зла, добро будет растерто копытом дьявола.

Конечно, наши братья не смогли стерпеть наглой выходки иноземцев. Они встали на защиту города, на защиту нашей чести. Я говорю тебе о тех самых братьях, что предупреждали нас о беспощадной шайке европейцев, пробирающейся в город, а мы лишь смеялись и расходились по своим делам.

Ты часто говорил, что воины, состоящие на службе у наших некоронованных королей, одержимы одной лишь наживой и нет им дела до забот простых людей. Пусть так. Но в трудные для страны дни они забывают о корысти и направляют свое оружие на врагов нации.

Эти братья, эти воины в тот черный для Текесси день делали все, что было в их силах, дабы прекратить бесчинства, чинимые шайкой, одержимой идеей насилия. Наши воины шли по следам европейских бандитов, а когда удавалось их настичь, храбро вступали с ними в бой. Но вооруженная до зубов, натасканная в европейских тренировочных лагерях шайка избегала честного боя, поспешно скрывалась, поджигая за собой дома простых текессцев. Они убили нашего храброго команданте Педро, плачь, друг Эустакио! И эти нелюди упрямо пробирались к своей цели. Если бы мы могли знать в тот момент, что цель их — захватить нашу ратушу, то, конечно, не дали бы им даже выйти на площадь Сан-Луис-Потоси. Но мы не знали, и они застали нас врасплох. Они захватили ратушу, взяв в заложники нашего доброго, безобидного мэра, устроили в ратуше погром. И вывесили свой издевательский флаг.

И тогда человек по имени Диего, как Симон Боливар, повел воинов за собой.

Сначала выстрелом из гранатомета была подбита пожарная машина, которую бандиты поставили перед дверью ратуши. Потом метким выстрелом из гранатомета, заставившим меня восхищенно рукоплескать, была вынесена дверь ратуши. Затем, под прикрытием грузовика, наши воины двинулись на штурм.

И вдруг сверху, из ратушной башни, ударили автоматы. Очереди полосовали грузовик, как черные ливни полосуют землю наших отцов в Большой Дождь. Пули изрешетили бензобак, и грузовик взорвался, взорвался с такой силой, будто был гружен динамитом. Огонь, которого и так хватало в городе, запылал теперь и посередине главной и единственной нашей площади. Жар пылающего грузовика вынудил воинов выходить из-под его прикрытия, а сверху их безжалостно расстреливали одурманенные наркотиками, опьяненные безнаказанностью европейцы. Это была страшная картина, мой друг Эустакио. Сейчас, когда я пишу эти строки, она снова встает перед моими глазами, сердце мое обливается кровью и переполняется ненавистью.

Но человек по имени Диего, командовавший нашими воинами, не собирался вывешивать белый флаг. Он повел своих людей во вторую атаку. Под прикрытием сразу двух грузовиков. Шквал огня обрушился сверху на наступающих. Им удалось подбить еще одну машину, но вторая невредимой подошла почти вплотную к дверям ратуши. И наши воины ворвались внутрь.

Как я радовался в тот миг, на радостях я чуть не принялся отплясывать кумбиамбу! И как бы я хотел не знать того, что произойдет дальше!..

Тебе еще не поздно, мой друг Эустакио, отложить это письмо. Потому что когда ты узнаешь правду до самого конца, уже невозможно будет забыть этот кошмар.

Так вот… Когда атакующие ворвались в ратушу и отвлекли на себя засевшую там шайку, на помощь бросились другие наши воины, и среди них человек по имени Диего Марсиа. Я в волнении расхаживал от угла одного дома до угла другого. Со стороны ратуши доносились выстрелы и разрывы. Я понимал, что сейчас наши воины штурмуют этаж за этажом, скоро в дверях покажутся усталые бойцы команданте Диего и вытолкнут перед собой связанных бандитов.

И вдруг… Я не сразу осознал, что происходит. Сначала я лишь понял, что взрыв сотряс башню ратуши. Оторвался и полетел вниз, к камням площади, циферблат наших бедных часов. А потом…

Наш колокол, мой друг Эустакио, наша гордость, на покупку которого складывались всем городом наши предки, и даже самые неимущие жертвовали последние сентаво на благое дело… Наш полуторатонный колокол, отлитый мастером из Согамосо… О Господи, Эустакио! Бандиты заложили гранаты на крепежной балке и подорвали их. Балку разнесло в щепы, и колокол, пролетев восемь метров, отделявших его от пола башни, пробил старые перекрытия этого пола. Он пробил, он снес все перекрытия ратуши вплоть до первого этажа и разбился на тысячу кусков. Никто из воинов не выбрался из этого ада. Они все погибли… И при ударе, перед тем как расколоться на части, колокол издал громоподобный гулкий звук, который прокатился по всему городу и заставил умолкнуть все крики и шумы… То был словно глас Божий, то был поминальный звон по храбрым воинам, почившим в этой неравной битве. И сердце мое ударило в унисон с этим звоном, Эустакио…

Разбойники обманули нас! Бандиты коварно заманили бойцов Диего в ратушу, изобразив видимость сопротивления, дали им пройти несколько этажей и сбросили им на головы полторы тонны поющей меди. С цинизмом лишенных сердца людей иноземцы своими холодными умами правильно рассчитали, что балки перекрытий, которые не меняли с самого возведения ратуши в благой памяти 1876 году, подточены временем, жучками и климатом. И они еще смеют считать варварами нас!

Я думаю, правильно будет отлить из осколков разбившегося колокола памятник команданте Диего и его людям. Когда утихнет горе, когда город сможет оправиться от потрясения, когда рассеются черные тучи, я пойду к мэру и скажу ему об этом.

Наш добрый мэр остался в живых. Разбойники положили его вместе с собой на балконе ратуши, как ты помнишь, идущем по всему периметру на уровне последнего, третьего, этажа. Бандиты и не думали погибать вместе с теми, кого убивали. Ты думаешь, они оставили мэра в живых из благородства? О, как ты ошибаешься, Эустакио, друг! Он потребовался им, чтобы нанести еще одну рану убитому городу. Отпуская нашего доброго мэра, они дали ему тысячу американских долларов — каких-то мокрых, грязных, измятых стодолларовых бумажек! — якобы на покрытие убытков, причиненных Текесси. Мало им показалось уже причиненных издевательств, им хотелось еще и еще, они вошли во вкус.

Я понял, что они не хотят уходить. Потому что они могли уйти из ратуши, но они остались в ней. Погибли все командиры наших воинов. Уцелевшие, разрозненные бойцы не смогли бы перекрыть все отходы с площади. Тем более что горели, чадя, машины возле ратуши, дым набегал и со стороны городского пожара — все условия для прорыва. Одни бандиты прикрывали бы отход из оружия, которым они были увешаны с ног до головы, другие уходили бы перебежками. Но бандиты предпочли остаться внутри. И скоро ты поймешь, Эустакио, почему они никуда не спешили.

Что? Да-да, я понимаю, о чем тебе не терпится поскорее узнать. Сможешь ли ты, как и прежде, получать знаменитые „булочки от Геринельдо“, которые я пересылаю тебе с вашим шофером, милой, доброй, порядочной девушкой по имени Летисия? Не волнуйся, друг Эустакио. Моя пекарня не пострадала, и через несколько дней знаменитые „булочки от Геринельдо“ снова будут радовать наших добрых горожан. Но до булочек ли нам теперь, мой друг Эустакио?»

— Туда! Там наши! — догадался Денис Грубин и вытянул руку с «калашом» в ту сторону, где над заревом, над клубами густого черного дыма развевался до слез знакомый триколор.

— Я бы на их месте вывесил советский, красный, — перекинул из одного угла рта в другой потухшую «беломорину» Сергей Порохов. — Оно и заметнее, и понятнее, и державнее.

Они шли от вертолета, посаженного на футбольном поле. Шли по улицам, по которым метались обезумевшие жители, голосили растрепанные женщины, жались к матерям перепуганные дети, всполошенно били крыльями куры и петухи, ошалело носились свиньи и коровы. Они шли мимо полыхающих домов, и их обдавало нестерпимым жаром, шли мимо домов, превратившихся в груду тлеющих головешек, шли мимо домов, вспыхивающих на их глазах. На ботинках оседал пепел, лица пачкала сажа.

— Хорошо парни поработали, — одобрительно кивнул Денис Грубин.

— Чувствуется старая советская школа, учись, — выплюнул изжеванную «беломорину» Сергей Порохов. И грустно вздохнул: — Хоть бы нам кусочек работы оставили — так ведь нет, все сами, черти…

Злобные взгляды жителей Текесси прожигали их, людей европейской внешности. В спину им кричали проклятия. Какой-то коротконогий усач выбежал им наперерез с охотничьим ружьем, но Сергей дал очередь из «калаша» ему под ноги, и тот, выронив оружие, скрылся в черных клубах.

В окне одного из домов, выходящих на площадь, мелькнул силуэт человека с оружием. Сергей Прохоров от живота врезал по окну короткой очередью. С криком из проема вывалился латинос в камуфляже и упал на камни городской площади. Этот боец оказался единственным и последним, кого «морским ежам» пришлось подавлять огнем.

Они пересекли площадь, где еще не осела пыль, поднятая рухнувшим колоколом, подошли к зданию ратуши, по стенам которой ветились глубокие трещины — свежие, судя по виду.

— Эй, есть кто живой? — по-русски крикнул Денис в дверной проем, предусмотрительно не входя внутрь.

— А то как же! — по-русски же ответил откуда-то сверху мужской голос. — А ты как думал?

Спустя некоторое время из окна второго этажа раздался другой голос, на этот раз женский:

— Сто сорок три семнадцать! Ответный «Сова»!

— Пятьдесят третий бис. Ответный «Крокодил»! — тут же прокричал Денис Грубин.

— Это действительно наши, — устало произнесла Любовь Варыгина, отвернувшись от окна.

И только тогда они осторожно, по остаткам лестницы, сметенной падающими полутора тысячами килограммов меди, спустились вниз.

— Давайте в темпе, — такими словами встретил странную группу из людей разного возраста и пола «морской еж» в расстегнутом камуфляже, из-под которого выглядывал перепачканный сажей тельник. Покачал ногой изогнутый осколок меди, каких вокруг валялось в избытке. Уважительно покачал головой. — Данька в «вертушке» перехватил переговоры по радио. Сюда движется целая армада на вертолетах. Раненые есть?

— Есть, как не быть, — ответил ему мужик в футболке с надписью «Рыбфлот». — Но ничего серьезного, смогут идти сами.

— Ну так пошли! — кое-как раскурив промокшую «беломорину», поторопил Сергей Прохоров. — Чего ждем?..

…Еще через два года Раккаль ибн Халиль, жрец огня, из простого уборщика мужских туалетов первого этажа вырос до ответственного за чистоту технических помещений всего левого крыла боготского аэропорта. Он снял себе недорогую квартиру и даже смог откладывать понемногу на черный день… Однако покоя в душе его не было. Пламя сжигало его изнутри, требуя выхода, и он не знал, как, каким образом унять, умилостивить, укротить свое божество…

Озарение пришло неожиданно. Попивая «Доктор Пеппер» из банки после смены в комнате отдыха и бездумно глядя в телевизор, он вдруг понял, в чем его предназначение.

Репортаж с футбольного матча прервался экстренным выпуском: в этих Аллахом проклятых Штатах обрушились два здоровенных дома — после того как в них врезались захваченные исламскими героями пассажирские самолеты.

Это и было знамением.

Вот оно, понял ибн Халиль, скидывая ноги со стола и едва не пролив «Доктор Пеппер». Вот его великая миссия. Жечь, испепелять, предавать очистительному пламени — но не абы как, а ради великой цели. Какой? Неважно. Кого? Еще более неважно. Во имя Магомета, какую цель преследовали мученики в тех самолетах? Кого они покарали?! Однако о них говорит весь мир, весь мир трепещет перед их мужеством и силой!

Значит, он должен быть вместе со своими соотечественниками, должен встать в их ряды, сжимая в руках огненный меч. Значит, он должен вернуться на родину, в Ирак. Но не простым туристом, нет, — он докажет, что достоин нести гордое имя Воин Ислама. Он вернется на чужом, укрощенном им, раскаленном и пышущем жаром жертвенном коне, и о Раккале ибн Халиле тоже узнает весь мир, и соратники откроют ему свои объятия… Это не так уж сложно: работникам аэропорта предоставляется большая скидка на билеты в любую часть света, работников аэропорта таможенный контроль проверяет спустя рукава, поэтому пронести на борт какого-нибудь лайнера несколько килограммов тротила не составит труда… Денег разве что пока мало, но ведь торопливость есть удел глупцов, не так ли?

Несколько лет Раккаль ибн Халиль посвятил воплощению своего плана в жизнь.

Он умел ждать. Как неприметный, едва тлеющий в камине уголек ждет малейшего сквозняка, чтобы вспыхнуть вновь, скатиться на ковер — и наесться досыта.

Эпилог

— Живем, братва! — В который раз Мишу пробило на радость. На этот раз пробило после сообщения по бортовому радио, что самолет завершил набор высоты и можно отстегнуться, можно перемещаться и к вашим услугам то да се. В иллюминаторах засияло желтое солнце посреди фиолетового неба, белые же тучи громоздились внизу, как взбитые сливки на экзотическом коктейле.

— Слышь, Борисыч, — Мишка хлопнул по плечу задремавшего было старика, что сидел прямо перед ним, — давай отметим это дело. Душа просит! Короче, смажем лыжи, или как это у вас на фронте называли. Наркомовские сто грамм, да? Че, зря я в дьюти-фри бегал, чуть не опоздал!

И из полиэтиленового пакета, родного брата тому, в котором Мишка таскал по джунглям баксы, он выдернул литровую бутыль полурусской водки «Smirnoff». Судя по всему, по дороге из дьюти-фри он успел где-то принять на грудь граммов триста-четыреста — веселье из него так и перло… хотя, может, это была всего лишь радость от того, что все живы и все летят домой. Кто знает?

— Танюха! — Переводчица, сидевшая рядом с любимым шефом, аж вздрогнула от громкого крика прямо в ухо. — В Питере снимем катер и всей гоп-командой в Кижи, а? Что думаешь? Или на Валаам. Там нас не одна падла не подстрелит, я им подстрелю! Правильно? Там и фонд наш распишем, как пульку. Кто генеральный, кто коммерческий, кто по связям с прессой, кто завхоз. Борисыча, думаю, в завхозы поставим. Я согласен, так и быть, на коммерческого. А тебя, Леха, спецом по морской проблематике пустим. Типа в море еще полно тайн и загадок, которые помогут человечеству. Одни дельфины чего стоят! Давай треснем за тех, кто в море?

— Чего ты разошелся? — громко пробурчал Леха, сидящий через ряд. Моряк был хмур. Видимо, оттого, что не на пароходе идут, а на самолете летят. — Куда народ гонишь? Нам еще лететь не перелететь.

— Душа, Леха, душа русская просит! Напоследок-то! Думаешь, нас в Москве сразу так и отпустят на все четыре? Щас! Промурыжат в КГБ месяцок-другой, допросы там, подпись, протокол, отпечатки пальцев… Мы ж не хухры-мухры… — Тут Михаил покосился на соседей-колумбийцев и предпочел за лучшее в подробности не вдаваться. — Посадить не посадят, но нервы на кулак намотают, факт.

— А как же твой бизнес? — лениво поинтересовался Борисыч.

— А что бизнес? Пацаны как узнают, где я побывал, — я в такой авторитет войду, что только держись. Тем более, блин, коммерческий директор фонда с уставным капиталом в хрен сосчитаешь сколько бабок! А я еще и у Любки справку какую-нибудь выцыганю, что, мол, Родину защищал на невидимом фронте… — Он вдруг осекся и, понизив голос, опять сунул лицо между кресел: — Бать, а ты-то сам как думаешь выбираться? Ты вроде как, получается, перебежчик…

— Не знаю, — меланхолично пожал плечами Борисыч. — За давностью лет, глядишь, и простят. Мы же с Кубой теперь не дружим.

— Если что, я тебе такого адвоката приведу, от чего хошь отмажет. Да и с нашими бабками отмазаться — как два пальца об бетон… Вот Любке — той да, придется покрутиться, объяснять, как это столько лавэ из-под носа у разведки упрыгало… Ни фига, и ее отмажем. — Долго грустить Михаил сейчас не мог и размахался руками, завидев в конце салона стюардессу, катившую по проходу тележку с напитками. — Эй, мамзель, сеньорита, лапа, дуй прямо сюда! Славяне гуляют! Стаканы нужны!

И от переливающихся через край эмоций запел:

— Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…

«Боинг» вспарывал облака на высоте девять тысяч метров. Могучая машина перла курсом на восток, где в стране Мали лежал город Бамако. Там русских ждала пересадка на спецрейс прямиком до Москвы.

— Любка! — закричал Михаил.

По секрету говоря, влияния соответствующих спецслужб России не хватило на то, чтобы приобрести билеты на авиарейс из Боготы куда-нибудь поближе к родине. То есть влияния бы хватило, если нажать на соответствующие структуры в муниципалитете, пусть и не самые крупные, но в таком случае было вполне возможно, что о подобной акции Москвы двойные и тройные агенты донесут дону Эскобаре, главе Медельинского Картеля. А этого никак нельзя было допустить — тогда провалится вся двухлетняя работа «Неваляшки». Приобрести билеты обычным путем, через кассу, также не удалось: начинался сезон дождей, и зажиточные колумбийцы расползались из страны, чтобы переждать ненастье в странах посуше, билетов не было на две недели вперед, да и светить «Неваляшку» на паспортном контроле не хотелось.

Все то время, пока агенты Москвы искали пути по-тихому отправить соотечественников из опостылевшей Колумбии (ну не на «Академике» же «Крылове» их тайно вывозить!), соотечественники обитали в гостинице «Шератон» в центре Боготы, за счет и под присмотром российской разведки. Покидать номера запрещалось категорически. Мишка ходил из угла в угол как зверь в клетке, опустошая мини-бар, а на третий день не выдержал и потребовал соединить его с Петербургом. Соединили. Но при одном условии. Мишка на условие согласился, но выдвинул встречное: прямо сейчас на мелкие расходы он получает пятьсот долларов США — а то, видите ли, поиздержался в дороге. Спецслужбы пошли и на это.

На следующее утро из аэропорта сообщили, что для господ таких-то и таких-то на рейс такой-то до Бамако забронировано одиннадцать билетов (четыре дополнительных — это и было условие российской агентуры), причем администрация аэропорта приносит господам свои глубочайшие извинения за то, что им придется сидеть порознь в салоне первого класса, сами понимаете, такой наплыв, такой наплыв…

Российские спецслужбы сдержанно Михаила Сукнова поблагодарили — и вот они уже в небе над заливаемой дождями Колумбией.

В салоне действительно все места были заняты — смуглые колумбийские бизнесмены, их разодетые в бриллианты жены, смуглые отпрыски богатых родов и их белые любовницы, смуглые пожилые бизнес-леди и их белые жиголо… Пахнущий морозом охлажденный воздух из кондиционеров не мог победить стойкую смесь запредельно дорогих духов и одеколонов. Пока богатые колумбийцы снисходительно выносили выкрики расшалившегося крепыша иностранца, но уже поглядывали на него настороженно. Столь же настороженно поглядывали и четверо неприметных молодых людей, скромных работников отдела культуры российского консульства в Боготе, разместившихся в разных углах салона. Одеты они были в одинаковые серые пары с полосатыми галстуками и поглядывали не столько на Мишу, сколько на Любу, но пока так же хранили терпение, поскольку агент «Неваляшка» всякий раз делала им знак: «Спокойно, ребята, все под контролем».

— Слышь, Любка! Пересаживайся к нам! К Лехе на коленки, авось селянка не заревнует! И гения кликни! Селянка, подь сюды!

Люба занимала кресло через пять рядов впереди от Алексея, сидящего через ряд от Миши и Татьяны, рядом с притихшей, взволнованной и испуганной Летисией. Несостоявшаяся невеста во все свои огромные черные глаза смотрела в иллюминатор и руку Лешки не выпускала. Гениальному Владимиру так вообще выпало место в первых рядах салона первого класса.

Последнего долго упрашивать не пришлось. Беспардонно трезвый, неприлично отмытый, Владимир Михно-шин чинно прошествовал по проходу. Наклонился к пожилой сеньоре, сидящей через проход от Михаила, и что-то сказал ей — неимоверно галантно и на безукоризненно правильном английском.

Мишка, да, надо сказать, и все остальные россияне тихонько прибалдели.

— А вы что думали, я в Венесуэле доклад по-русски читать собрался? — надменно спросил Вова, глядя в пространство. — Я и по латыни умею… Ну, Михаил, чего звал?

Сеньора улыбнулась, понимающе закивала мелко завитой прической и согласилась поменяться с Володей местами по случаю дня рождения преуспевающего бизнесмена из далекой России.

Бортпроводница, прелестная черноволосая курочка в синей униформе, подкатив свою тележку, принялась мягко и англоязычно увещевать расшалившегося мистера бизнесмена — мол, не стоит так волноваться, вдобавок вы беспокоите других пассажиров, которые хотят отдохнуть.

— Эх, герл, — снисходительно улыбнулся ей Михаил, — ай лаф ю, бейби. Врубаешься? Тогда айда гоу хо-ум ту Раша уиз нами!

Рядом фыркнула Татьяна. А Мишка снял с нижней полки тележки пластиковый поднос, на котором толкались боками стаканы с апельсиновым соком, переставил к себе на колени.

— Sorry mister, — охнула стюардесса, — unfortunately it’s impossible!..

— Посибл, посибл. Не боись, уплачу за облом. Да мне все стаканюги и ни к чему. Ща сдачи дам, — по-русски втолковывал ей беспокойный пассажир и перегружал излишек стаканов обратно на телегу. Нет, все-таки он явно закинул в себя граммов четыреста в боготском аэропорту.

— Так, по два на каждого, под водочку и с запивоном, итого четырнадцать, — деловито прошептал он под нос и игриво подмигнул растерянной королеве воздуха. — А ты б лучше кинишку пока поставила какую, первым классом я лечу или где? Или музон врубила на салон. Заводное чего-нибудь, плясовое. Типа тезки Круга покойного… Не, покойного не надо. Давай лучше Трофима. «Бьюсь, как рыба, а денег не надыбал…», знаешь? Такое, чтобы пробирало. Такое, чтоб…

Русский весельчак не договорил свою мысль. И не все, что хотел, переставил.

Татьяна вдруг больно ткнула его локоточком в бок — так, что Миша чуть не опрокинул поднос себе на колени.

— Ты, это!..

— Тихо, Миша, — произнесла Таня таким тоном, что патрон тут же заткнулся и жестом прогнал стюардессу. — Посмотри очень осторожно, средний проход, через два кресла сзади нас, с другого краю в центральном ряду. — Ее едва не трясло.

К чести Мишки, врубился он сразу. Перегнулся через подлокотник, махнул ручищей вслед небесной ласточке:

— Красавица, еще бы орешков нам! Это, как их… натс, натс! Андерстенд? Фор водка!

После чего вернулся к своей переводчице:

— Чечен, что ль?

— Это не чечен. Это араб, скорее всего. — Верная боевая подруга ухватила Михаила за руку.

— Ну и что?

— Ничего странного не заметил?

— Чечен и чечен. Ну, летать не любит, вот и трясется.

— У него такие глаза… — Таня сама не заметила, как вонзила ноготки в Мишкино запястье. — Помнишь этого Маэстро, когда мы его… У него были такие же глаза. Он готовился к смерти. И этот — этот тоже готов… Посмотри, где он держит руки. И как он одет.

Руки «чечен» держал в карманах. Длинного, кремового цвета пальто до пят — что для колумбийской погоды было странно.

— Ну так я и говорю: летать боится. Может, у них Коран запрещает в воздух подниматься… — Он вдруг замолчал и в мгновенье ока протрезвел. — Хотя… Глаза точняк как у обкуренного и на измене… Ты что думаешь, что это?..

— Не знаю, Миша. Но мне почему-то страшно…

— Руку пусти, больно… Гос-споди, да когда ж это кончится-то!!!

Высвободившись, Мишка в очередной раз сунулся к Борисычу:

— Бать, у нас, кажется, реальные вилы намечаются. Только тихо, продолжаем бухать…

И он встал.

Через две минуты все российские граждане, исключая четверку одинаковых с лица работников культуры, собственноручно Мишей были обнесены апельсиновым соком и водкой, а заодно и уведомлены о подозрительном пассажире. Последним свою порцию вместе с подносом получил Володя. Михаил пьяно посмотрел на оставшиеся в руках два лишних бокала (это были его собственные бокалы, но он типа про это забыл), покрутил башкой и остановил взгляд на «чеченце».

— О! — сказал Мишка, растянул губы в братской улыбке и перегнулся через чопорного седовласого колумбийца. — Россия, Восток — дружба, нефть! У нас нет предъяв друг к другу! Выпей с нами, братан!

Братан некоторое время тупо смотрел на протягиваемые стаканчики — а потом произошло неожиданное.

Резким ударом руки араб выбил угощение из рук Миши, оттолкнул его, вскочил на ноги и на весь салон пронзительно заорал на ломаном английском:

— Никто не встает! Все есть там, где они есть! Это захват самолета! У меня бомба! Я взорву самолет, если не будут сделаны мои требования! Лететь в Ирак!

Раккаль ибн Халиль поднял руки, чтобы каждый увидел, что к ладоням у него скотчем приклеены две металлические пластинки, провода от которых уходят куда-то в недра плаща.

— Если я соединю ладони вместе, будет большой бух! На мне динамит! Передать летчику, мы лететь в Ирак! Не слушаться — я соединю ладони, и все мы тут же будем большой бух!

Он двинулся по проходу, зыркая направо и налево, сторожко держа руки перед собой так, будто несет полный воды аквариум. Четверка работников культуры синхронно запустила руки под полы пиджаков, но оружия там не было, не пускают, вишь ты, на борт с оружием. Миша с кряхтеньем поднимался с пола. Что ж, свою часть операции он выполнил.

— Аллах акбар! — в нужный момент с жаром воскликнул Борисыч со своего места.

Раккаль на мгновенье обернулся — единоверцы в этой стае шелудивых неверных?! — и поэтому не заметил тихонько выставленной в проход ноги Алексея. Споткнулся и грянулся всеми своими динамитными шашками об пол — машинально вытянув перед собой руки, чтобы не расквасить нос.

А по проходу ему навстречу уже неслась Любка, и Алексей уже вскакивал со своего места, и уже через кресла и головы пассажиров нелепо перелетал Вовка, по-прежнему с подносом в руках, с которого на пассажиров падали пластиковый стаканчик с водкой и пластиковый стаканчик с соком…

Ни Любка, ни Леша не успели бы.

Раккаль ибн Халиль как кошка развернулся на спину — и с воплем отчаяния хлопнул в ладоши.

По салону пронесся дружный выдох, пассажиры в унисон закрыли глаза. Они услышали, как глухо стукну — лись металлические пластинки, а потом услышали и удар, какой бывает, если человеку дать по голове чем-то тяжелым.

Прошла минута, началась другая…

Обещанного буха не было.

И тогда пассажиры решились поднять веки.

Раккаль ибн Халиль лежал на спине и был без сознания. Над ним возвышалась рыжеволосая женщина — в руке она все еще сжимала туфельку на шпильке с металлической набойкой на каблуке. Рядом с ней стоял высокий крепыш с впалыми щеками. Хрупкая девушка щупала пульс на шее поверженного террориста, а жилистый старик в рубашке-сафари помогал коротко стриженному пьяненькому парню тщательно связывать шнурками запястья несостоявшегося мученика Ислама. Связывать было легко, потому что ладони Раккиля ибн Халиля были по-прежнему плотно прижаты друг к другу, как в православной молитве, — вот только между ладонями теперь находился пластиковый поднос, который за секунду до взрыва успел сунуть ему волосатый юнец в джинсовом костюме.

— Диэлектрик, это ж понимать надо, — снисходительно объяснил пассажирам волосатый на незнакомом языке.

— Жить будет, — на том же языке добавила хрупкая девушка и поднялась с колен.

— Идиот, нашел с кем связываться, — буркнула рыжеволосая.

— Парню просто не повезло, он сел не на тот самолет, — успокаивающе заметил высокий крепыш. И дружески погладил рыжеволосую по плечу.

— И че им всем надо, че спокойно не живется?.. — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил коротко стриженный и, закончив пеленать динамитероса, тоже встал.

— Да денег им всем надо, вот чего. — Поднялся и старик.

— Ну так попросил бы, я б ему отсыпал от щедрот…

Так они и стояли в проходе салона, все шестеро, пока сначала Летисия, робко и тихо, а потом и все пассажиры первого класса не начали аплодировать — всё сильнее и громче.

И аплодировали они очень долго.

Content

А. Логачев, Г. Инчес
Колумбийская балалайка

Пролог

Терция первая Пики

Аккорд первый Дым над водой

Аккорд второй Особенности колумбийского плена

Аккорд третий Должен остаться только один

Аккорд четвертый Искусство убегать

Аккорд пятый Салочки на свежем воздухе

Аккорд шестой Русские партизаны в тропических лесах

Аккорд седьмой Между Сциллой и Харибдой

Аккорд восьмой По долинам и по взгорьям

Аккорд девятый Ужин на природе

Терция вторая Бандерилья

Аккорд десятый Рожденный в Ла-Пальма

Аккорд одиннадцатый О пользе изучения гидротехники

Аккорд двенадцатый Эх, путь-дорожка фронтовая…

Аккорд тринадцатый Заложники удачи

Аккорд четырнадцатый Момент истины

Аккорд пятнадцатый Ночь накануне торжества

Терция третья Решающий удар

Аккорд шестнадцатый Добро пожаловать в Текесси, или посторонним вход разрешен

Аккорд семнадцатый Сиеста, или кому днем не до сна

Аккорд восемнадцатый Прерванный полет

Аккорд девятнадцатый Противостояние

Аккорд двадцатый Момент истины, дубль два

Аккорд двадцать первый Завещание Рамона

Эпилог