Том Пиккирилли

Да сдохни блин уже

Джек О’Коннел

Предисловие к «Да сдохни блин уже»,

Потерян, в Crown Vic,[1] где-то на пути к церкви Св. Люси

Да блин предисловие уже

Я встречался с Пиккирилли во плоти только раз, и встреча прошла за минуту. Нас познакомил в Интернете Дон Эдуардо Горман, глава Cedar Rapids и добрейший меценат для целой банды начинающих писателей нуара; все мы мечтали о старых добрых деньках, когда Дик Кэрролл выписывал приличный чек за одну главу и синопсис, полный автоматов, банков в маленьких городишках и темноволосых женщин, прячущих гибель под своей легкой ночнушкой.

По первым же имейлам я понял, что мы с Пиком — одной крови. Первый момент, когда я это осознал — его способность к легкому распознанию скрытых отсылок к культуре. Мы росли на одном культурном бульоне — с одними и теми же песнями, фильмами, ТВ-шоу и, конечно, самое главное — книгами. Этого парня так просто с толку не сбить. Я закончил письмо вопросом, где можно найти Зуи Холла. Пик ответил — он в Бомано, зажигает с Тиффани Боллинг (Бомано — сериал, Холл и Боллинг — актеры). Я написал строчку с завуалированной отсылкой к песне Thin Lizzy (ирландская группа); он парировал строчкой из Sweet (британская группа). Я припомнил, как радовался, когда купил свою первую книжку Сильверберга на стойке в Рексолле; он рассказал, как первый раз познакомился с творчество Матесона и Филлипа К. Дика. Ну вы поняли.

В общем пару лет назад мы оба попали в Лос-Анджелес в одно время и решили собраться поужинать. Он там был по поводу возможной экранизации — уже не помню, какой книжки (здесь я оставляю право Пику сделать сноску, дабы восстановить историческую правду). Я там был по гораздо менее романтичным и прибыльным причинам, о которых не буду распространяться, разве что упомяну, что там были замешаны адвокаты, счета и хрень, которая может навсегда испортить кровь и разжижить мозг.

Я жил в отеле Хилтон, честно, Богом клянусь, под вымышленным именем. Но не волнуйтесь — все это дела давно минувших дней и они уже улажены. Мы с Пиком договорились встретиться, он меня подобрал на арендованной синей Crown Victoria, удобной тачке для копов в отставке и старых бандитов, что, кстати, часто одно и то же. Я был впечатлен, и как только я запрыгнул на сиденье и пожал руки — почувствовал, будто мы с ним давно знакомы, еще с тех пор, когда Шэрон Стоун еще была девственницей.

Для двух парней, принадлежащих к Церкви Gold Medal Paperback (первая серия книг с мягкой обложкой из 50-х), и вопроса не стояло, куда направить стопы в тот вечер. Пик свернул на 405, на север, и будто прожил тут сто лет, уверенно повел к 6667 Голливуд Бульвар, к Musso & Frank Grill.

Для обычного туриста Musso & Frank Grill — храм, освященный огнями старого Голливуда. Чеплейн, Богарт, Дуглас Фейрбенкс — все зависали тут. Для начитанного туриста — это место, где Фитцджеральд, Фолкнер и Дороти Паркер надирались, когда посещали город ангелов. Для фаната хард-бойлда — здесь, как гласят легенды, Рэймонд Чандлер набрасывал черновики «Большого Сна». Но для двух балбесов, которые отдали бы год жизни за непотрепанную копию «У моего ангела черные крылья» (Эллиот Чейз) — это было то самое место, где Джим Томпсон провел много хмельных полуденных часов, размышляя о заблудших детях, заблудших отцах, потерянных возможностях.

Мы заняли один из столиков, уселись на красные кожаных кресла, и поговорили, читая меню и думая про себя, за каким стоилком Томпсона — как говорят — жестоко прокинул с фильмом South of Heaven молодой пройдоха, актер и продюсер (имеется в виду провалившаяся сделка с Тони Биллом и молодым еще Робертом Редфордом — первые драфты Томпсона были слишком жестокими, а потом они потеряли интерес к экранизации).

Примечание: Однажды мой знакомый писатель рассказал, как приходил на чтения одного известного романиста. Во время мероприятия тот романист пил воду из стакана, а в конце оставил его на кафедре, и когда толпа поредела, забрал его и вымыл. Приятель сказал мне: «Я понимаю, что ничего такого в воде волшебного не было, но все же…»

Со стыдом признаюсь, что вечером в Musso & Frank по этой же причине заказал цуккини Флорентин. На самом деле я даже не люблю цуккини, но когда-то прочел в прекрасной биографии от Роберта Полито, что Томпсон часто заказывал здесь именно это, так что когда подошел официант — я попросил цуккини. С бурбоном. Что уже не имело особого отношения к Томпсону. Пиккирилли заказал филей и нечто, что звучит как «хорошее Каберне». И только когда официант ушел, Пик мне напомнил: Томпсон также уважал и тушеное мясо.

В общем, в какой-то момент наша беседа о Томпсоне переросла в дискуссию о Дэвиде Гудисе. Гудис, как я узнал тем вечером, — любимый писатель нуара Пика. Я правда не знаю, бывал ли Гудис в Musso & Frank. Я даже не знаю, встречался ли он с Томпсоном. Потому что, к сожалению, не так много известно — ну или как минимум опубликовано — об этом романисте из Филадельфии. Мы с Пиком оба не раз читали неплохую статью Джима Саллиса. Но в итоге то, что мы о нем знали, было в основном перенято из дьявольской, жуткой ауры его книг. Как если бы просто держа в руках Down There или Nightfall можно было на ощупь осознать, как много есть способов уничтожить чью-то жизнь в одно мгновение.

Помню, что Пик тем вечером сказал о Гудисе: «По-моему, он углублялся во тьму чаще и искренней, чем кто-либо еще. Он пожизни был в большей жопе, чем любой другой писатель GM… за что я его и люблю».

Вот этот комментарий и раскрыл мне Пиккирилли и как писателя, и как человека. Стало ясно, что он знает, откуда являются истории, и понимает, что стоит на кону всякий раз, когда он превращает слова в мифы. И стало ясно, что он осознает сущность связи писателя и читателя.

Ближе к концу вечера, но еще до моего последнего бурбона, мы внезапно в одном порыве решили начать Квест. Целью его было раскрыть таинственную и трагическую личность жены Гудиса, известную лишь как «Илэйн» — главный источник вдохновения для его жуткого видения мира, как мы тогда решили. (Спорю, что Гудис знал — и находил в этом извращенную иронию — что имя «Илэйн» переводится с французского как «свет»)

Когда нам принесли чек, Квест уже перерос, слава богу, в желание зажечь свечку в память о бедном старом Дэвиде Гудисе и мире нуара, к которому он нас причастил. Почему-то тогда это не казалось странной идеей: два католика зажигают свечи в честь старого еврейского идола.

Так, следующие события я помню достаточно расплывчато, но там точно был неправильно подсказавший дорогу продавец из 7-Eleven и пара неверных поворотов, что нас привело куда-то в Восточный Л. А. И тут мы заметили церковь Св. Люси (я все надеялся найти Св. Илэйн, но Пик заметил, что это может занять немало времени).

Это была небольшая классического вида церковь на улице, забитой клубами, из которых на тротуары лились музыка и свет. Так как Пик не мог отыскать место для парковки, он меня высадил, а сам начал кружить по району. Я зашел внутрь и увидел обычный альков в нефе, кованый стол, на котором покоились дюжины, а может и сотни мерцающих свечей, каждая в маленьком красном подсвечнике. То, что церковь была открыта и пуста в такой час, меня не сильно удивило и озаботило. И когда я выбрал свечку и зажег ее, чувствовал себя как будто внутри нуарного романа, вроде старой потрепанной книжки с полки Рексолла из моего детства. Будто я продвигался через предпоследнюю главу, начиная понимать все то, что со мной приключилось, перед тем, как дойти до конца романа и исчезнуть из мира.

И, как персонаж какого-то неизвестного писателя, курящий Кэмел и выпивающий из бутылочки «Четырех Роз», я сделал то, что должен был. Зажег свечку в память о Дэвиде Гудисе. И о Джиме Томпсоне и Гиле Брюэре и Питере Рейбе и Гарри Уиттингтоне и Бруно Фишере. И о Эде Гормане и Билле Пронзини, благодаря которым мы с Пиком и попали в племя писателей. И да, я зажег свечу и за нас с Пиком. Зажег в надежде, что мы навсегда запомним, откуда к нам приходят истории и что стоит на кону, когда мы выстраиваем слова в рассказы и отсылаем их читателям.

Затем я вставил светящуюся свечку в небольшой подсвечник с песком и, озаренный, покинул церковь… и тормознул на последней ступеньке, натолкнувшись прямо на банду латиноамериканских подростков, пьяных от тестостерона и мелодии какой-то гангста-сальсы, которая звучала из соседнего клуба.

Я промямлил извинения, которые, как я понял, как только они соскочили с языка, могли сделать только хуже. И сделали. Меня начали толкать, развлекаясь, от одного к другому, и кричали мне прямо в лицо, что они сделали бы с моей мамой. Я попытался бежать, но один схватил меня за куртку. Я выскользнул из рукавов и бросился вперед — и тут прямо за мной мной затормозила чудесная Crown Vic, выставляя огромный кусок детройтской стали между мной и хором мальчиков церкви Св. Люси.

Точно говорю, Пик в тот вечер спас мою задницу. Так же надо отметить — он понял, что мои впечатления от вечера немного, скажем так, смазаны, и более того — что я едва не ударился в сопливую мелодраму. Ну как обычно, истина была где-то рядом.

Что наконец-то и приводит нас к «Да сдохни блин уже». Потому что только человек, способный окунуться с головой в нелепое приключение, дабы почтить память депрессивного писателя, может написать повесть, которую вы сейчас прочтете.

Полагаю, большинство фанатов Пика знают его в основном как писателя ужасов — и это правильно, я уверен, что «Хор больных детей» будет считаться классикой жанра. Но хоть я и обожаю жуткие истории, воспитан на Матесоне и все еще люблю Лавкрафта, иногда я все же уверен, что Пик в глубине души — настоящий писатель нуара.

Для меня «Да сдохни блин уже» начинается как оммаж Гудису, Томпсону, МакКою, Брюэру, Уилфорду и всей плеяде нуарщиков 50-х. Но конец пишет он один, используя свою пугающую и ошеломляющую силу.

С первого взгляда рассказ похож на истории Lion/Gold Medal, смешанные с этими чудесными, жесткими копскими фильмами 70-х: «Друзья Эдди Койла», «Злые улицы», «Команда», «Серпико», «Захват поезда Пелэм Раз-Два-Три» (с солидной порцией жареных южных картин типа «Широко шагая» и «Граница округа Мэйкон»). Словно «Побег» переснимает Кроненберг: дорога, пушки, разгон к неизбежной и кровавой гибели, и что-то течет из живота. Словно римейк «Жажды смерти» от молодой Кэтрин Бигелоу.

Но начинаясь как отсылка к зачинателям жанра, история сворачивает туда, куда те парни только показывали издали. (С парой редких исключений — вспомним концовки Томпсоновских «Дикой ночи» и «Чертовски»).

Пиккирилли не ограничивается лишь намеками. Он не желает копить ужас, чтобы выдать его на последней строчке. Он сразу двигает в ад, захватывает его и начинает копать еще глубже, к самому плавящемуся ядру. Всего три страницы, а мы уже пронеслись сквозь — и оставили позади — границы нуара середины века и вторглись на земли Кафки, де Сада и легендарных снафф-фильмов.

Наш герой, Клей, начинает как Мрачный Жнец, а превращается в голодного ангела, движимого шестеренками, которые работают на бесконечной и ненасытной жажде мести. Своего рода демон бессмысленных сожалений и ярости за рулем Каприче 89-го.

В этой истории есть образы, которые я теперь никогда не забуду. Не буду их цитировать по ряду причин, как минимум потому, что вы сами должны прочувствовать их в свое время и отреагировать по-своему. Но когда я читал в первый раз, где-то на середине, передо мной вдруг внезапно и безжалостно встали воспоминания о 1976 годе: мне 16 лет, и я первый раз смотрю криминальные фильмы 70-х, что перечислял выше. Пятничные, субботние вечера, мы с друзьями едем за три мили в центр (в штанах банки Наррагансетта) в Париж Синема, на двойной показ Пекинпы и Дона Сигела, Сэма Фуллера и Роберта Элдрича. «Соломенные псы», «Исчезающая точка», «На той стороне 110-й улицы», «От семи лет и выше». Ну если вы держите в руках эту книгу — вы в курсе канона.

Однажды ночью мы наугад попали на Карпентеровское «Нападение на 13 участок». Пять минут — и я рад, что меня ожидает два часа стрельбы и крутых диалогов. Но проходит миг — и я вижу самый брутальный, самый бунтарский момент в американских фильмах, который тут же вышибает все это типа всезнание из меня и моих друзей. Вы же смотрели фильм, вы помните этот момент — маленькая девочка и фургончик с мороженым. «Я хочу ванильное».

Теперь, когда мне уже немало лет, я повидал, перечитал и прожил столько всего, что теперь меня непросто так вот ошарашить. Не то чтобы я такой непробиваемый боец, перечитавший всевозможные книжки, что продаются на автобусных остановках, который смиряет дрожь и скрывает чувства. Но факт есть факт — Пиккирилли вернул меня в темный переулок и сделал то, что не смогли сделать те малолетние бандиты из Восточного Л. А.

Я уже где-то писал, что считаю процесс писания, превращения слов в историю проявлением веры и дарением надежды. Но что если писатель решит рассказать о мире, в котором нет веры и надежды? В котором, по сути, нет ни логики, ни удовольствий, ни даже намека на спасение?

Вот почему я люблю читать нуар. Потому что от рациональности и разумности он лезет в самую грязь и борется с самым старым и жестоким ужасом мира — призрачностью смысла.

Пару лет назад к моему шурину попала пачка писем Чарли Мэнсона. Это больные, уродливые и бессмысленные тексты. Такие, которые пробегаешь, поеживаешься и откладываешь подальше. А потом моешь руки с мылом и ходишь, нервно напевая веселенькие шлягеры. В «Да сдохни блин уже» есть что-то общее с письмами Мэнсона. Пик, конечно, разумный и талантливый писатель, а Мэнсон — дикий психопат. Но и в письмах, и в рассказе есть одна и та же мощь. И то, и другое дает понять, что слова опасны, что смысл, который они несут, может изменить сознание. Изменить как угодно.

Будьте осторожны: «Да сдохни блин уже» — мрачное и жестокое путешествие. И вы знаете, что у вас нет иного выбора — лишь отправляться в путь. Так что готовься, читатель, и жми на газ. Обещаю, когда-нибудь ночью я зажгу свечку и за вас.

Джек О’Коннелл, автор WORD MADE FLESH и BOX 9

Часть первая

Совпадения только поначалу считаешь за совпадения, а потом просто понимаешь, что вселенная хочет тебя наебать всеми возможными способами.

Клей был уже целых два дня в дороге, когда его тормознули за выключенные поворотники. Он был где-то на севере штата Нью-Йорк, в паре миль от Винноронека, городишки, где у каждого есть двор на пол-акра, аккуратный заборчик и такая огромная купальня для птиц, что туда можно посадить вертолет.

Но до Саратоги он еще не добрался. Вокруг — ничего, кроме полей, садов, лугов и деревенских копов, сидящих в засаде за билбордами.

Кондишн гудел у коленей, бренчащий вентилятор охлаждал жар от лихорадки, но сочащаяся из живота жидкость уже начинала замерзать. Клей закусил язык, думая, почему он никогда не пытался свалить из Бруклина и поискать жизнь получше. Что же его держало, как вкопанного, в Хайтсе, хотя он мог просто посадить Кэт и Эдварда в машину и рвануть сюда, и каждую субботу кататься на фургонах с сеном, ухаживать за лужайкой, подстригать изгороди, а летом ходить по ягоды.

Звучало-то мило, но только до тех пор, пока он дерьмом не изошел бы от безумной скуки.

Клей не стал дожидаться в машине, пока коп подойдет.

Он со стоном наклонился, вытащил табельный револьвер из-под сиденья и убрал в карман. Яркий красочный иней на разорванной рубашке и обнаженном животе треснул и посыпался. Он застегнул куртку, зная, что предстоит разыграть какую-нибудь комедию, чтобы коп не пробил номера машины.

У него еще оставалось немного времени, может быть даже достаточно, чтобы успеть закончить дело. Он погладил Кэти по руке, дотронулся до маленького тату на запястье в виде бутона розы, отогнал мух. «Здесь хорошие места. Принюхаешься и почувствуешь, как в долине варят сидр. Мне кажется, нам бы здесь понравилось. Господи, Кэт, да тут вдоль дорог высажены дубы, будто это поместье какого богача!»

Было очень трудно перегнуться через пассажирское сиденье, но прежде, чем что-то делать, нужны были бумажные полотенца. Клей вытер ими пот с лица, затем запихнул под куртку, к гниющему животу. От запаха его собственного дерьма, просочившегося над пряжкой ремня, едва не стошнило, но блевать уже давно было нечем. Он с трудом выбрался из машины, ни разу не вскрикнув.

На вид копу было не больше двадцати одного: тощий как жердь, но старался выпятить грудь, демонстрировал свой значок с гордостью. Наверняка полировал его до блеска каждый вечер, перед молитвой. По широким плечам было видно, что он часто делал армейский жим, тратил не меньше четырех дней в неделю на качалку. Пацан был новеньким, потому и гонялся за малейшим нарушением на дорогах. Неплохой способ доказать самому себе, что ты настоящий мужик, как помнил Клей — пока впервые не увидишь жертву огнестрельного ранения. Вот после такого уже не так волнительно выписывать штрафы лихачам без глушителей.

Стрижка ежиком, блондин, но в чертах лица есть что-то азиатское. На поясе не было рации, и Клей видел, как тот останавливается и выходит: он даже не сообщил об остановке диспетчеру. Это что блин за деревня вообще? Что за учебку проходят эти зеленые новички прежде чем отправиться в участок шерифа или в дорожный патруль? Пацан даже кобуру не отстегнул и не держал руку у оружия.

Они всего в пяти часах от Бруклина — и это уже просто другой мир.

— Пожалуйста, вернитесь в машину, сэр. Предъявите права и документы.

— Конечно, офицер, — ответил Клей. — Безопасность на улицах превыше всего.

Он не мог удержаться от сарказма, удивляясь, что старые привычки всплывают даже сейчас, когда на него с заднего сиденья смотрит Эдвард.

— Извините?

— Никогда не знаешь, когда эти воришки захотят стянуть яблочек.

— Сэр, не говорите со мной в таком тоне.

— Вы правы. Извините.

— Права и документы, пожалуйста.

— Секундочку.

Слабый порыв ветра пошелестел в верхушках деревьев, по луговой траве пробежала рябь, как будто какая-то безымянная грусть или радость перепорхнула поближе. Пацан пока не заглянул в машину Клея. Да народ здесь вообще ни черта не соображает.

Бумажник Клея был покрыт кровью и желудочным соком, а внутри все слиплось в один мерзкий комок. Если бы он мог открыть отделение кошелька и достать значок, может, этот бестолковый коп вернулся бы в машину и поехал домой стричь свою лужайку третий раз на неделе.

Но за Клеем из машины уже начали вылетать мухи, ветерок задул сильнее, так что пацан наконец прищурился и выгнул бровь.

— Что это за запах?

— Я ничего не чувствую, — Клей все пытался открыть кошелек, но тут на землю шлепнулись хлопья его дерьма. Вокруг летали мухи — он не закрыл дверь, и насекомым внутри стало жарко. Они собирались у окон, ползали по стеклу. Жужжанье становилось все громче.

— Батюшки… что?.. — пацан произнес «Батюшки» так же, как говорили мамочка и бабушка Клея — с благоговением и намеком на настоящий ужас.

— Окей, я соврал, — сказал Клей. — Это от меня запах. У меня перитонит.

Его кулак был в черной крови, просачивающейся из кишок.

Молодой коп начал понимать, что здесь что-то не так, с таким он раньше не сталкивался. Он держал перед собой блокнот для штрафов, как будто тот помог бы разобраться, что же происходит. До сих пор думал, что все ответы можно вычитать из учебника. Дома у мамочки пацана наверняка ждал тыквенный пирог на кухонном столе, с пылу с жару из печи.

Гнев и зависть вспыхнули в Клее. Его губы шевелились, произнося имя сына, но вслух сказать он ничего не мог.

— Господи боже мой, — прошептал пацан, будто задыхаясь, пытаясь сдержать накатывающую тошноту. — Мухи. Ваша машина.

— Да, там все довольно хреново.

Пацан заметил на пассажирском сиденье Кэт, ее пепельно-серое лицо, вялое, но с затвердевшими чертами, и еще по-своему прекрасное. Клей следил, как коп поворачивается, смотрит в окно на Эдварда, пристегнутого к детскому сиденью, на его черные губы и когда-то маленькое личико, теперь раздувшееся в три раза. Раздавленный чихуахуа лежал у его коленей, чуть ли не разорванный пополам, с застывшем оскалом на морде. Глаза Эдварда были приоткрыты, казалось, будто он смотрит с горьким укором.

— Они…

— Я детектив из отдела убийств города Нью-Йорка, — сказал Клей. Никогда в жизни не говорил ничего глупей.

Молодой коп выхватил пушку и дрожащими руками навел на грудь Клея. Ну наконец-то реакция, которую Клей мог понять. Даже сразу успокоился и расслабился. Наверное, все-таки привез с собой немного Бруклина.

— Почему бы тебе просто не вернуться к работе, парень? — спросил Клей, держась за влажный и склизкий живот и удивляясь нотке безумия в своем голосе. Он думал, что до этого держался совсем неплохо, ну, относительно. — Тут один убийца совсем распоясался.

— Что? Кто?

Молодой коп пытался собраться, но начал давиться, губы дрожали, глаза чуть ли не выпрыгивали из орбит. Он прикрыл рот рукой и отвернулся в сторону, пытаясь по-прежнему целиться, но, видать, мамочка накормила его калорийным завтраком с беконом и соком, и теперь все это ревущими волнами просилось наружу.

Пока пацан блевал, Клей сделал три шага, отвесил ему пощечину, чтобы привлечь внимание, и отнял пистолет. Клей плохо двигался, он был чертовски слаб, но события последних дней придали ему решимости.

Эй, надо просто делать то, что надо делать.

— Как тебя зовут?

Коп утер свисающие с подбородка нитки блевотины и ответил:

— Офицер Ями.

— Это что вообще за имя?

— Папа из Индокитая. Тебе нужен врач. Ты откинешься в любую секунду.

— Сколько надо, проживу.

— Надо для чего?

— А имя у тебя как?

— Томас.

Клей замер. «Томми?» — повторил он. Смех закипел в нем, как едкая кислота, чувство, будто изнутри разрывают на части, но остановиться он не мог. «Томми Ями?!»

Пацану явно стало обидно, что над ним так смеются. Он жевал нижнюю губу, пытаясь казаться жестче, разобраться с ситуацией так, как только он может, но этот порыв быстро кончился. Он мог легко отжать от груди 150 килограмм, но вот от этого перехватило дыхание.

Клей ржал еще секунд десять, но затем к нему вернулось понимание ситуации, и смех оборвался, будто глотку перерезали.

Томми Ями хоть что-то делал правильно. Он еще не запаниковал и пытался говорить с Клеем.

— Ты правда из Нью-йоркской полиции?

— Ага.

— Зачем ты все это делаешь?

— По-хорошему это не объяснить, да ты и не поймешь. Чтобы понять, надо было быть там — и благодари бога, что тебя там не было.

— Спасибо, Господи, — ответил он вполне серьезно.

— Это все потом, — Клей проверил пацанский табельный 38-калибра. — Мне нужны твои патроны.

— Мистер, пожалуйста… я вам ничего не сделал… пожалуйста…

— Спокойно, только сволочи убивают человека из его собственного оружия, — Клей забрал запасную обойму копа, удивился, заметив, что она со спидлоадером.[2] Вот еще что делает новичков такими наглыми. — Я так понимаю, у тебя нет еще одного пистолета, а лучше — чтоб со стертым номером…

— Чего?

— Забудь. Дай сюда наручники.

— Они в машине.

— Вот долбак. Всегда носи на поясе.

В машине копа Клей обрезал провод радио карманным ножом и забрал наручники. Вставил дубинку Томми Ями между рулем и рулевой колонкой, включил сцепление — машина медленно завернула направо и скатилась с насыпи.

Достигнув конца склона, она соскользнула в ущелье и в пару секунд исчезла за низкими кустами. Он не мог не задать себе вопрос — сколько тел там уже было спрятано таким способом? Никогда не знаешь, где их решит захоронить команда Чаки Фариенте.

Итак, они с молодым копом простояли здесь уже минут пятнадцать, и ни одна машина мимо не проехала. Клей посмотрел в разные концы шоссе, но ничего не увидел.

— Это ваша семья? — спросил Томми Ями, все еще надеясь продлить разговор.

— Ага.

— Что с ними случилось?

— Слишком долго это все объяснять.

— Что вы делаете?

— Заканчиваю то, что начал кое-кто другой.

— Вам надо…

— Исчезни, Томми Ями, — бросил Клей, помахав двумя пистолетами. Парень все пялился. — Давай, иди. Иди домой и покушай пирога с мороженым. Передавай мамочке привет.

— Дайте я вам помогу.

— Сначала мне надо кое с кем встретиться.

У Клея закружилась голова, пока он залезал в Каприче 89-го и усаживался за рулем. Всегда ненавидел эту тесноту, но теперь ему здесь нравилось, теперь он был намного ближе к Кэт и Эдварду, чем за очень долгое время. Защищен со всем сторон.

Он проехал еще три мили, как тут увидел на дороге бесформенный труп какого-то сбитого животного. Клей понятия не имел, что это может быть, но притормозил, подтянул раздавленное пушистое тельце носком ботинка и забросил на пол у заднего сиденья.

Вот так. Он вернулся на место и вновь отправился на поиски Рокко Туччи, а печень сдвинулась еще на дюйм влево.

Часть вторая

Иногда можно самого себя охренительно удивить — когда видишь такое, но не теряешь над собой контроля.

Он вошел в двери и увидел Кэт на диване, на руке завязана розовая резинка, шприц на полу, но сломанная игла по-прежнему торчит из вены.

Грудь покрыта блевотиной, одна из грудей обнажена, на ней уже подсохла корка. Ноги раздвинуты, колени согнуты и ноги зажаты под диванными подушками. Разорванные трусики в другом конце комнаты, висят на ее чирлидерских трофеях на каминной полке. Клей понял, что она мертва, по легкости, гладкости, спокойствию и свободе ее тела.

Слева мелькнуло какое-то движение. Он обернулся, дернувшись за пушкой, и узнал его — жалкий мошенник из соседнего района по имени Рокко Туччи. Очевидно, его нанял Чаки Фариенте, заплатил парой граммов герыча. Твою мать, теперь никто не может позаботиться о своем бизнес самостоятельно.

В руках у Рокко был один из пистолетов 32 калибра Клея. Наверное, он тут пробыл какое-то время, разнося квартиру по кусочкам, потому и отыскал тайную панель за прикроватной тумбочкой. Если бы искал дальше, нашел бы еще два, со стертыми серийными номерами, чтобы нельзя было отследить. Рокко победно ухмыльнулся и выстрелил от бедра.

Яростно крича, Клей бросился вперед, но тут в животе взорвалась боль. Его отбросило на стену с такой силой, что он чуть не пробил дешевую штукатурку, только потом упал на ковер. Запах собственной дымящейся плоти наполнил ноздри Клея, и он чуть не чихнул. Рокко лыбился, и Клей догадывался, почему. В отделке была дыра в форме человека. Наверняка смотрится охрененно смешно оттуда, где стоял ублюдок.

Рокко выстрелил еще два раза, но его как раз отпускало, начал проявляться страх. Обе пули были шальные, ударили слева и справа от головы Клея. Хлопнула входная дверь, и шаги испуганного Рокко застучали по дорожке к припаркованной у торгового центра в конце квартала машине.

Пока Клей лежал и старался не расчихаться, он слышал, как тявкает чихуахуа соседки миссис Фусилли, Милашка. Тварь не могла заткнуться и на десять секунд, лаяла целыми днями. Неудивительно, что район полон наркоманов — пока будешь слушать эту псину, крыша поедет, если уже не.

— Милашка, — прошипел он в коврик, чувствуя шерсть на вкус. — Ну отдохни ты немного…

Клей слышал, как хлещет кровь, и не мог поверить, что еще жив с такой кровопотерей. Самое худшее, что он видел в жизни — как одному мужику перерезал глотку собственный сын из-за спора, кто лучший принимающий в лиге. Никогда не знаешь, из-за чего вскроют глотку тебе.

Тот парень лежал в луже крови, с перерезанными голосовыми связками, но он еще дергался и пытался заговорить. Клей первым прибыл на место преступления, он тогда просто присел на корточки, зажал пальцами сонную артерию и яремную вену, заткнул все дыры, как мог, и кровь хлестала фонтанами от артериального давления. Но парень никак не умирал.

Может, сейчас все так же, как тогда.

Клей посмотрел на себя и поразился, увидев, что крови почти не было. Рану почти полностью прижгло пулей. Плоть шипела, но дыра все же была и открывалась все шире. Раньше его не ранили — ни царапины за все 15 лет службы, но он часто об этом слышал. Такое постоянно слышишь. Когда тебя подстрелят, попадаешь в особый клуб, клуб людей, которых отправили за канцелярскую работу и которым нечего делать, только и травить байки.

Рубашка Клея тлела, и тонкие нити дыма доползли до лица. Судорожно вздохнув, он попытался перевернуться, чтобы затушить искры. Он уже собирался было немного прикорнуть, но тут услышал шум текущей воды.

— О Боже, — взмолился он, — Нет…

Шумела вода в ванной.

Переполненной ванной.

Надо делать то, что надо делать, вот и все. Он попытался подняться на ноги, но для этого было еще рано.

Так что он пополз к своему сыну.

Эдвард лежал лицом в воде, его светлые волосы лежали на поверхности, как золотые лепестки лилии, обрамляя затылок. Пальцы левой руки ухватились за противоположный конец ванной, как у пловца, плывущего к краю бассейна. Другая рука была под ним, неловко подвернулась под грудью. Красные и синие игрушечные кораблики выплыли из переполненной ванны и лежали на кафеле под струями мыльной воды.

Голая спина его мальчика была на ощупь сухой и теплой. Клей положил на нее руку и хотел так и оставить, но потом понял, что надо шевелиться, а не валяться.

За время службы он спас с полдюжины человек с помощью сердечно-лёгочной реанимации. Он трудился над сыном пятнадцать минут: рот в рот, делал массаж сердца, бил по груди мальчика. Ему казалось, что он плачет, но уверенности не было и проверять не хотелось.

И сейчас, и потом где-то глубоко внутри него что-то словно скулило, это не было похоже ни на один звук, что он слышал раньше. Словно какая-то неизвестная ему смерть забралась в кишки, ползала там, мяукала, голодная, просилась наружу, но Клей держался изо всех сил. Он пока не собирался умирать, и все трудился над сыном, пока больше не мог уже смотреть в замерзшие безумные глаза Эдварда.

Клей прижался подбородком к лицу сына, дикая боль в животе разрасталась, пламя прорывалось через тело прямо к мозгу. В груди что-то пульсировало, и вдруг вырвался вздох. Клей откинулся назад и хотел взвыть, как умирающий пес, но вместо этого вышел только горловой рык.

Сняв полотенце с вешалки, Клей осторожно обтер мальчика. Сейчас он двигался немного лучше — от жестких вспышек боли он тяжело дышал и сжимал зубы, но хотя бы можно было стоять. Направился назад в гостиную, спотыкаясь, опираясь плечом на стены, подмечая всюду улики и точно понимая, что же произошло.

Это странный способ жить. Всегда правильно собирая отдельные кусочки в правильном порядке в единое целое. Дьявольски важный талант, когда он нужен, и настоящее уродство в остальное время.

Он и сейчас понимал, что произошло, легко, это всегда самая простая часть — пройти через место преступления, складывая факты друг с другом. Угол кровавых брызг, направление удара ножом.

Отец его был таким же — мог подойти, заглянуть в глаза, и вот он уже знает все, что ты делал, все, что хотел утаить. Тридцать лет на службе, пока не уволился в Форт Лодердейл, где стал растить цветы и ухаживать за фруктовыми деревьями. А через шесть месяцев умер с головой, забитой опухолью.

Клей едва не падал. Его мозг сейчас забит гнилью. Качаясь, он присел отдохнуть на край дивана, и почувствовал, как тьма застилает глаза. Его почти переваренный завтрак просачивался через разорванные кишки и между пальцев.

Потребность посидеть рядом с Кэти теперь казалось переоцененной. Еще одна жалкая попытка поиграть в семью, ускользнуть от реальности и притвориться, что здесь, в аду, все просто отлично. Он освободил ее ногу из-под подушек, сел, положил ее ноги себе на склизкие колени.

— Только передохну минутку, — сказал он. — Но клянусь — это еще не конец. Поверь, все кончится не так, милая.

Давно он ее так не звал. Все стало портиться в последние месяцы, и он до сих пор не понимал, почему. Наверное, сам виноват — шансы на это чертовски велики. Он впал в клише, которых хоть и старался избегать по жизни, в большинстве случаев это не удавалось. В 37 из-за гребаных кустов внезапно выпрыгнул кризис среднего возраста и начал пожирать его заживо. Он провалился в предсказуемое и рутинное разочарование жизнью, которой теперь позади было больше, чем впереди. Где же вы, мудрость и благодать, когда так нужны, чтобы вернуть все как было? Он не знал.

Кэт в последние недели все чаще жила сама по себе, стала раздражительной, капризной, быстро проваливалась в депрессию и сильно тосковала по хорошей жизни, ускользающей от них. Он никак не мог побороть ощущения, что просто плохо старается.

Может, если бы он сдвинулся хоть на дюйм, они бы наконец достигли того, чего им так не хватало. Легкий мазок на огромной картине их мечты.

Пару месяцев назад она проходила через то же — после паники из-за рака шейки матки. Он уже видел, как подобные вещи превращали людей в фанатиков здоровой еды и сдвинутых на йоге чудиков. А кто-то обретал спасение в совсем ином. Кэти пару месяцев баловалась с герычем, но поняла, что это лишь самообман, как и он когда-то понял, завязывая с запоями. Она все пыталась отыскать другие способы облегчить бремя школьных надежд и мечтаний, которые постоянно напоминали о себе все эти годы.

Выпивка и наркотики не очень помогали, так что скоро они бросили — вот так легко и просто. Потом появился ребенок, и у мира вновь стали проявляться четкие перспективы и ясные углы. Текстура, направление и простота — то, что нужно.

С нежностью, которой он в себе даже не подозревал, Клей дотронулся до лица Кэти, вернул на место ее подборок, по легкости почувствовав, что челюсть сломана. Сначала Рокко ее вырубил, потом сорвал резинку с волос и обвязал руку, пока она слабо сопротивлялась.

Значит, Чаки Фариенте знал больше, чем думал Клей. Этот конченый урод пустил слушок по улицам, пока не возник какой-то дилер и не выдал ему все подробности о темных закоулках жизни Кэти и Клея. Ладно, все честно. Клей потратил последний несколько лет, копаясь в мусорке у Чаки и слушая самые, твою мать, скучные записи прослушки, какие только были в истории охоты на мафию.

Чаки послал Рокко сделать дело, думая, что это забавно — обставить все так, будто неудачно прошла продажа наркотиков. Жена копа с иглой в руке. Хочет замутить воду, чтобы всплыло темное прошлое, встала под сомнение честность Клея. Да он бы выглядел как грязный коп, который влез в Бог знает что. А его собственный департамент начал бы большое расследование, чтобы проверить и других офицеров. Никому же сейчас не нужна плохая пресса. Фариенте показал бы, как легко можно устроить натуральный хаос в полиции Нью-Йорка.

Хороший ход, Чаки.

Очень хороший.

Клей убрал с коленей ноги Кэти и увидел, что они теперь вымазаны в его крови. Поднявшись со стоном, вернулся в ванную, вынес Эдварда в спальню и одел его в новый костюм, который купила мама Кэти. Синие шорты, маленькие черные подтяжки, белая рубашка с воротником. Кэти это все почему-то не нравилось, а вот Клею даже очень. Так его сын выглядел старше — как будто у него еще осталось время пожить.

Он отнес Эдварда в машину. Провозившись несколько минут, наконец разобрался с детским сиденьем и пристегнул сына ремнем. Милашка все еще сходил с ума, лая с таким высоким писклявым подвыванием, что Клею это уже даже начинало нравиться. Мелкая псина яростно бросалась на проволочную сетку, стоявшую вдоль дороги.

Вернувшись в дом, он одел Кэти поудобней: белый свитер и джинсы, легкий синий жакет, так что она чем-то была похожа на себя в школьной группе чирлидерш, когда он наблюдал за ней с трибун. Она оказалась легче, чем выглядела. Ему даже на секунду показалось, что она ему помогала — ведь понимала, что теперь они снова вместе.

Он прошептал: «Наконец-то ты получила отдых, который так ждала, милая. Мы сейчас отправимся в небольшое путешествие. Семья на каникулах». Он еще не совсем сошел с ума, чтобы не понимать, как бредово это звучало. Но это ничего, он не возражал.

Все ради семьи.

Он схватил пачку бумажных полотенец и прижал к животу, сдерживая вопль. Если бы закричал — остановиться бы больше не смог. Взял в машину банку специй, потом оглядел дом в поисках, что бы еще могло ему понадобиться. Перебросил Кэти через плечо и отнес ее к Каприче, чувствуя, как ее руки сзади болтаются и касаются его зада, прямо как когда она дразнила его на танцполе. Пришлось дважды опускаться на колено, но усадил ее на пассажирском сиденье.

Новая волна боли хлестнула у сердца, но это всего лишь уколола скорбь. Клей заставил ее заткнуться, проверил зеркальце заднего вида и увидел, что глаза Эдварда все еще полуоткрыты. Он хотел сказать сыну, что скучает не так сильно, как тому кажется, что и не такие передряги переживать приходилось.

Сдавая назад, Клей почувствовал толчок у заднего левого и тут же понял, что Милашка прокопался под загородкой. Что за черт? Он вылез и посмотрел на перееханную собачку. Внезапная и тяжелая тишина, опустившаяся на район, обеспокоила миссис Фусилли, и она появилась в дверях. Увидела лежавшего Милашку и кровавый след шин на раздавленной спине, она начала визжать.

Клей поднял чихуахуа и забросил его на заднее сиденье, рядом с Эдвардом. Глаза мальчика вроде немножко осветились, так что, наверное, он все сделал правильно.

Если обложиться смертью со всех сторон, то, может, на какое-то время это защитит его от собственной гибели.

В миссис Фусилли как будто динамик работал. Сиськи до пояса и легкие соответствуют. Он оглянулся через плечо и бросил: «Простите, леди, но этот мелкий ублюдок изводил меня уже два долбаных года. Лучше купите милую гуппи».

От ее исказившейся физиономии он даже улыбнулся. Затем посигналил, почувствовал внутри легкий трепет, а потом вбил педаль в пол и рванул навстречу гибели.

Часть третья

Федералы копали под Чаки Фариенте и семью Мерулло с самого начала времен, но те обламывали любое обвинение. Клей точно знал, что Чаки лично убил минимум четыре человека: двух из дробовика и двух бритвой. В отличие от большинства капо Чаки любил время от времени запачкаться, выбраться с другими солдатами и поразвеяться. Клей даже удивлялся, с чего Чаки нанял такой кусок говна, как Рокко Туччи, вместо того чтобы прийти самому.

Но он приучился не полагаться на логику, когда имел дело с умниками. Они могли выкинуть что угодно: ублюдки мочили собственных братьев, детей, один капо даже убил хомяка своей шестилетней дочки молотком, потому что колесо в клетке слишком громко дребезжало. Никогда не знаешь, что творится в башке таких людей.

И они были скользкими сволочами. Клей почти взял Чаки с год назад, связав пару дилеров в Южном Бронксе с семьей Мерулло. Но 11 кило героина вдруг сделали Бруклинский твист и исчезли к концу дня. Клей догадывался, что это случится, но думал, что у него будет больше времени. Факт, что пропажа случилась так быстро, доказывал, что у Чаки люди не только в департаменте, но даже в команде Клея.

Ну и как с такими бороться?

Это надо просто пережить и вынести урок. Следишь за братьями-офицерами, запоминаешь, кто покупает новую тачку каждые восемь месяцев, у кого две шлюхи в десятиэтажном доме на западной стороне. И принимаешь решение, кто будет прикрывать тебе задницу, когда приволочешь ее к порогу семьи Мерулло.

Никто.

Он свернул к Саратоге слишком быстро. Задел «лежачего полицейского», и Каприче скакнула, как бешенная, будто переехала меридиан. Клей резко крутанул руль и вернул переднее колесо на дорогу. Челюсть клацнула так, что зубы задрожали, рот наполнился металлическим привкусом; вспомнилось, как он носил брэкеты.

Кондиционер все еще работал на полную. Тонкая пленка инея на окнах добавила миру немного голубой глазури, но холод не мог заглушить зловоние. Он остановился у магазина, чтоб взять еще специй и ароматизаторов и разложить их по машине.

Отец Клея водил его в такие магазины, когда ему было лет 18 или 19, попить пива после ипподрома, и говорил о полиции.

Папа пытался рассказать неприглядную правду обо всем, что он повидал за годы службы, уложить все в короткий, важный рассказ, который вспомнится, когда придет время. Клей часто думал, что они были слишком пьяны и расстроены из-за скачек, чтобы действительно серьезно говорить в эту тему. А жаль.

У Мерулло в паре миль отсюда был мотель, где они иногда проводили свои дела. Устраивали большие карточные игры, прятали парней в розыске, сводили с молоденькими шлюхами старых авторитетов, которые откидывались после восьми лет в Синг-Синге. Некоторые из этих древних сволочей легко возвращались в дело после недельки в Саратоге.

Назывался мотель «Десятка», и на неоновой вывеске перед ним всегда горело «Мест нет». На парковке только пара машин, у другого конца здания. Федералы сняли прослушку с номеров, когда потратили миллион баксов налогоплательщиков на жучки в шестнадцати комнатах. А все, что они получили — хихикающие девчонки, и как один раз Дон Карло Гастикали бесился, когда кто-то лоханулся и привел ему шлюху-транса по имени Хуан Муньез. Клей слышал, что у Хуана были сиськи четвертого размера и шланг в 20 сантиметров, который и вызвал у дона припадок ярости.

За стойкой сидели два солдата, вид которых явно не шел на пользу имиджу мотеля. Они смотрели порнуху на 17-дюймовом экране и слушали комментарии с ДВД. Режиссер бубнил о ракурсах съемки и как он получал от актрис натуральную игру.

Твою-то мать, интеллектуальные сволочи скучают.

Клей вошел, стараясь держаться прямо и нормально, словно его внутренности не вываливались из-под ремня.

Бандиты были похожи, как братья прямиком из Неаполя. Жесткие, круглые, но маленькие лица выдавливаются из темной плоти на тяжелых черепах, короткие черные волосы, зачесанные едва ли не в помпадур. Легкая небритость. Однажды Клею надо было дать показания в суде, показать на некоторых мафиози. Он поднял руку и застыл на секунду: с пятидесяти мест на него пялились абсолютно одинаковые итальянские лица.

Один из парней поставил ДВД на паузу — не хотел пропустить ни одного совета, как лучше поставить освещение для потных задниц — и подошел к стойке, сложив руки на жирном брюхе.

— У нас мест нет.

— Эй, Джо-Джо, — сказал Клей.

— Джо-Джо? Меня зовут Мэл.

— Мэл, я так и сказал. Видел сегодня Чаки?

— Ты кто?

— Я ищу Чаки Фариенте.

— Его тут нет.

— Уверен?

— Сто пудов.

— Ну а где он?

— У тебя какие-то проблемы, мужик?

— Где Чаки?

— Я уже сказал.

— Ты еще ничего не сказал.

— Ты нарываешься?

— Мне нужен Чаки.

— Так, вали-ка отсюда, или…

— Как же ты меня блин бесишь, Мэл, — Клей поднял 38-й и два раза выстрелил в лицо. Затылок Мэла отлетел в стену, брови прилипли там примерно на высоте груди, а тело рухнуло на телевизор.

Клей повернулся ко второму.

— Эй, а у тебя как дела?

— Слушай… Я Фрэнк Мерулло!

— Видел сегодня Чаки? — он поманил ублюдка к себе, шагнул и прижал ствол к его верхней губе. — Отвечай правильно. Я вообще по натуре спокойный, но признаюсь, Фрэнк, последние дни малец вывели меня из себя.

— Он в городе!

— В каком?

— В городе, мужик. Нью-Йорк. Манхэттэн.

— Да ты шутишь.

— Нет, правда. Он тут был, веселился с шлюхами, но утром уже уехал. Клянусь!

— Верю. А где в городе?

— В своем клубе.

Здесь Клей притормозил. Он думал, что знал практически все о бизнесе Мерулло.

— У Чаки есть клуб?

— Новый, открыл на западной стороне, то ли 73, то 72 улица, как-то так, не помню точно, я там ни разу не был. Ресторан, клуб, какая разница. Называется… эээ… Икспириенс, но знаешь, на итальянском.

— Найду. А где Рокко?

— Кто?

— Рокко Туччи. Наркодилер, работал иногда на Чаки.

Фрэнк напрягся и почти что ухмыльнулся.

— Не знаю такого, — гад начал привыкать к страху, теперь пытался понтоваться.

— То есть ты мне врешь и прикрываешь жалкую сволочь только чтобы показать, какой ты отчаянный ублюдок?

— Да ты знаешь, кто я? Я Фрэнки Мерулло! Я второй кузен Большого Фрэнки!

— И оба вы говнюки. В каком номере Рокко?

Клей надавил ствол посильней, размазывая губу Фрэнки по зубам. Он знал, что парень что-то хочет выкинуть, но надеялся успеть выбить ответ.

— Давай, Фрэнки, помоги мне. У меня были тяжелые дни.

— В конце! Номер 16!

— Ключ. И давай медленно.

Фрэк осторожно потянулся к карману куртки и вытащил пластиковую карточку.

— Хозяйская, подходит ко всем номерам.

— Вот теперь ты мне помог.

Фрэнки опять напрягся, зная, что грядет дальше. Он развел руки и смело бросился вперед, будто игрок в американском футболе, то ли перепуганный, то ли настолько тупой, что даже забыл про пушку перед рожей. Клей выстрелил раз, Фрэнки перекувырнулся, приземлился опять на ноги и замертво шлепнулся на труп Мэла.

Клей не боялся наделать шума. Рокко был в конце «Десятки» и скорее всего еще кайфовал на деньги Чаки.

Коридоры были чище, чем он думал. Может, Мэл чувствовал ответственность за место и пригласил уборщиц, чтобы навести порядок после вечеринки. Воздух был напитан сладким ароматом цветов.

Волна облегчения, что он наконец нашел Рокко, бросила Клея на колени, и не сразу получилось вставить ключ в замок.

Два с половиной дня в дороге — он уже начал терять надежду. Рокко не было ни в квартире в Флэтбуше, ни в казино в Атлантик Сити, ни в доме Мерулло в восточном Коннектикуте.

Не было, потому что он спал тут в футболке и обвисших шортах, рука затянута резиновой петлей. Игла добросовестно вычищена и лежит на прикроватной тумбочке рядом с пистолетом, украденным у Клея.

Голая молоденькая шлюшка сидела на полу, скрестив ноги, и курила косяк. На груди был вытатуирован гигантский ворон, и когда она дернулась из-за неожиданного появления Клея, сиськи затряслись, а ворон будто захлопал крыльями. Классно выглядит, наверняка неплохо зарабатывала на сцене таким трюком.

Клей навел пистолет на сердце Рокко, борясь с позывом к тошноте. Если сблюет — тут же сдохнет.

От одного взгляда на лицо Туччи голову Клея заволокло гневом и ядом.

Никто бы не смог вести себя спокойно, но видит бог, он старался.

Девчонка спросила:

— Мужик, можешь трахнуть меня в зад, ладно? Только не стреляй.

— Я запомню.

— Окей. Хочешь глянуть, как я танцую?

Выглядела, как соседский подросток: подкрашенные глаза, светлые волосы заплетены в хвост, надутые губки и подбородок с ямочкой. Она ему напомнила Кэти в школьные годы, когда красота и молодость были важнее всего. Клей не мог решить, староват он для нее или нет. Скорее всего, да.

— Не сейчас, — ответил он. — Сейчас голова другим занята. Как зовут?

— Лула. Ты паршиво выглядишь, мужик. Протекаешь. А кожа…

— Цыц.

Рокко был в штопоре уже пару дней, и даже не собирался заканчивать. Он открывал глубоко запавшие затуманенные глаза целых десять секунд. И только сейчас начал понимать, что ворвался Клей. Лениво перевернулся на кровати и медленно потянулся к пистолету.

Клей подошел и забрал пистолет. Проверил ящики в тумбочке и нашел пару граммов герыча и 450 баксов пятидесятками. То, что осталось от карманных денег Чаки.

Внутри него что-то двигалось как будто само по себе, может, поджелудочная железа, а может, зверек, забравшийся погреться.

Ну и ничего, сюда-то мы добрались.

Взгляд Рокко наконец сфокусировался на нем. Клей с трудом переводил дух, дышал ртом, но наконец сумел подавить стон и спросить: «Эй, как отдыхается?»

Ответ последовал не сразу. Долгая пауза… раз… два… три… глаза Рокко прищурились, потом опять расширились, наконец он открыл рот.

— Блин, мужик… ты же… труп!

— Точно. Как и ты.

Пот Клея — больше не пот, он чувствовал у краев рта какую-то ядовитую заразу. Махнул пистолетом.

— Пошли, Рокко.

— Чего?

— Пошли.

— Чего?

— Давай.

— Куда мы пойдем? — он смертельно побледнел, пустые глаза начали слезиться. — И что это блин за запах?

— Новый лосьон после бритья.

Лула тоже тяжело дышала, ворон как будто пытался улететь. Она нервно улыбнулась Клею, в глазах горели страх и похоть, розовые сиськи напряглись, ее лобковые волосы были выбриты в виде полоски такой тонкой, что почти незаметной. Несмотря ни на что, он внезапно понял, что тоже начинает возбуждаться, и от этой мучительной боли хотелось кричать.

Мужик — всегда мужик, какую бы хрень с ним ни сделали.

— Лула.

— Да.

— Как тебя по правде зовут?

— Так и зовут.

— Серьезно? Сделай мне услугу.

Ее губы тронула пошлая ухмылка. Она чувствовала, что ему нужно, и подошла с таким видом, будто собиралась стянуть с него штаны.

— Окей.

Клей отдал ей все деньги, четыре пачки героина, ложку, зажигалку и шприц.

— Приготовь ему шикарную дозу.

— Я думала, ты коп.

Она все взяла, приготовила герыч и наполнила шприц. Рокко опять уснул, по его шее стекала густая зеленая слюна. Лула была уже готова вколоть дозу, но Клей промолвил:

— Еще больше.

— Больше его убьет.

— А ты думаешь, я хочу отвезти его к себе домой и познакомить с бабушкой?

— Нет.

— Ты его любишь?

— Конечно нет.

— Тогда давай.

Она поморщилась и надулась.

— Я думала, что тоже прокачусь! А так на него все уйдет.

— Тебе вряд ли хочется прокатиться туда, куда отправится он.

Осознав положение, она дернулась, будто ей дали пощечину, но даже это ее не напугало.

— Я тебе верю, — сказала Лула. — Но…

Рокко мягко захрапел. Клей даже позавидовал человеку, который умудрился уснуть под прицелом. Жажда убийства вибрировала в каждом атоме комнаты.

— В моей вере в человечество появляются трещины, девочка. Давай ты просто будешь делать то, что я скажу?

— Конечно, — она добавила еще пять кубиков в шприц.

— Давай десять.

— Он тебе совсем не нравится, да?

— Ни на йоту.

— У него тут немного вен осталось.

— Сейчас и одной хватит.

Найдя то же налитое кровью место, куда кололся Рокко, она ввела шприц. Рокко закатил глаза, лицо исказила мерзкая улыбка, огромная, как щель в заднице. Он сел прямо и сказал: «Оооообоооо…»

Поглаживая грудь, лаская крылья ворона, Лула плавно двинулась к Клею, соблазнительно поводя бедрами.

— Теперь ты меня поимеешь?

— Не обижайся, — ответил он, — но нет.

— А мне кажется, ты не сдержишься. Отсосать?

— Нет.

— Тогда я пойду?

— Конечно, но никому ничего не рассказывай.

— А кто мне поверит?

— Тоже верно.

В оконных рамах зазвенело стекло, на улице завыл ветер. Клей дернул Рокко за руку, тот подался легко, как воздушный змей. Он будто потерял весь вес.

Они повел его по коридорам к главному офису.

— Подожди-ка здесь, будь хорошим мальчиком. Сначала надо кое-что найти.

Клей зашел за стойку и немного там поискал. Брови Мэла по-прежнему висели на стене, но сползли сантиметров на десять — и выгнулись еще, будто удивлялись, где же остальное тело. Клей нашел дверь в кладовку со средствами для уборки, пошарил по полкам, проверяя этикетки. Вот оно. Освежитель «Яблоко с корицей, натуральный запах». Он прихватил пять баллончиков.

Рокко стоял на том же месте, с закатившимися глазами и такой широкой улыбкой, что челюсть сместилась.

— Пошли.

Рокко блаженно тронулся за ним на парковку, плетясь позади, как дым за паровозом.

Клей открыл заднюю дверь: «Давай, залазь».

Рокко начало тошнить, и Клей, взяв его за плечо, развернул к обочине. Свободной рукой он похлопывал и тер спину Рокко, а второй прижимал к уху пушку. Наконец Рокко уселся рядом с детским сиденьем Эдварда, на чихуахуа, и что-то недовольно промычал. Клей сказал: «Привстань на секундочку». Рокко приподнялся с сиденья, Клей дотянулся и выдернул из-под задницы Рокко Милашку, бросил мертвую собачонку ему на колени. «Так лучше?»

Рокко удовлетворенно вздохнул.

Клей опрыскал машину освежителем воздуха и залез, взялся за руку Кэти. «Ты еще со мной, милая?» — спросил он. — «Знаю, это все жутко, но продлится недолго».

Рокко издал горловой звук и произнес: «Оооообоооо…»

Часть четвертая.

Вернувшись на шоссе, он снова перевалил через того самого «лежачего полицейского», и в этот раз не смог удержать вопль. Милашка и сбитый зверек скакали по машине, в воздухе парили клоки меха. Вялые мухи дико зажужжали и полезли в уши Рокко.

Глотая кровь, Клей счистил иней с переднего стекла и стал ждать, когда Кэти с ним заговорит. Он знал, что уже достаточно болен, чтобы видеть галлюцинации, и с нетерпением их ждал. Все что угодно, что может помочь. Он вдруг понял, что посмотрит на нее, а она улыбнется и подскажет, что делать дальше.

Эдвард пробормочет «Пааап? Пааап?», как он делал, когда Клей читал ему сказки на ночь и накрывал одеялом до подбородка. Он дотронется маленькой ручкой до шеи Клея и придаст ему сил — столько, сколько надо, чтобы все это закончить.

Разве может быть иначе? Кэт засмеется, будет чертить пальцем по его колену, и тогда у него хватит наглости, чтобы зайти достаточно далеко.

Вот какое воспаленное безумие должно твориться вокруг. Чего хорошего в том, чтобы нахрен свихнуться, если не будет твориться настоящего бреда?

— Кэти, — сказал он. — Ради бога… — он не мог дотянуться до ее подбородка. — Кэт, слышишь?

— Оооообоооо…

Даже призрак чихуахуа не прыгает вокруг, заливаясь лаем. Ничего. Он не получал от своей смерти никакого удовольствия.

Он дотронулся до волос Кэти, легко погладил, пытаясь понять, чем она стала после столкновения на всей скорости с полной свободой.

Она стала еще бледнее, сидела тихо, и смотрела, кажется, с немым укором и неколебимой жесткостью. Неужели она все еще ненавидит его за все ошибки?

— Боже, милая, неужели у нас все было настолько плохо?

— Ооообоооо…

Он никогда этого не понимал. Она всегда его немного сторонилась. Вот здесь был он и и не мог поделиться всем, что было на душе, а она была там с какими-то своими секретами. Так жизнь была рискованной, но и более интересной. Никогда не знаешь до конца, чего от нее ожидать, и ей тоже нравилось балансировать на краю.

Пару раз он приходил домой и заставал ее в форме чирлидерши. Однажды ей было весело, она была возбуждена, и они занялись этим прямо на полу, грубо и зло, неплохой был матч. В другой раз она сидела на диване рядом с помпонами, оба их школьных фотоальбома были разорваны в клочки, парившие по комнате. Она так рыдала, что ему пришлось принести из кухни бумажный пакет, чтобы спасти от гипервентиляции.

— Рокко, урод, ты еще держишься?

— …

— Жив еще?

— …ааах…

Наклонившись, Клей сплюнул еще крови на коврик. Потом на минуту закашлялся, в глазах плыли золотые и оранжевые потоки. Он сжал баранку крепче, пока кулаки не хрустнули, и огромный комок в груди рассосался.

— Ладно, я спросить хотел…

— Агаааа?

— Ты поимел мою жену до или после, как она умерла?

— Ах…

Внезапно это стало очень важным.

— Давай, поделись со мной, я же стараюсь наладить контакт.

— …нра…

— Еще раз?

— …

— Эй, ну мне-то можно сказать.

— Мне понравилось…

— Чего?

Даже с немногочисленными извилинами, в которых кипела наркота, Рокко смог вернуться в наш мир на пару секунд.

— Мне реал понравился…

— Чего понравилось?

— …ее зад.

— Да?

— Я повеселился… трахал ее и…

— И?

— Пристрелил тебя… убил тебя, мужик.

— Зато честно.

Клей подождал еще пять минут, пока не нашел подходящую обочину. Притормозив, взял еще две упаковки героина, разорвал их, открыл рот Рокко, ухватился за его раздувшийся язык, потянул и всыпал дурь ему в глотку.

— На здоровье.

Рокко тут же начало трясти, он давился, потом обоссался, бился о пассажирское сиденье с такой силой, что Кэти тряслась, а подбородок болтался, как иногда во время секса.

Воздух разорвал протяжный вой. Мимо пронеслись две полицейских машины, но ни один коп на него и не взглянул. Иногда лень идет на пользу.

Клей вернулся в машину. Опрыскал освежителем с яблоком и корицей по Каприче, и мухи жужжали и болтались в ароматном тумане.

Часть пятая

Через шесть часов они добрались до Моста Триборо, Манхэттан. В его глазах отражались огни города. Клей пару раз отрубался за рулем, на несколько секунд. Теперь уже семь вечера, как раз то время, когда Чаки любил закусить. У Клея было часов двадцать видео, где Чаки лопает кальмаров, фаршированные листья артишока, прошутто и тонко нарезанную колбасу капакола. Он мычит от удовольствия, когда жрет.

Клей выехал на 73-ю улицу и сделал пару кругов по району, пока наконец не отыскал Икспириенс — L'Esperienza Bella — сразу у Центрального Западного парка. Он припарковался перед ним, двигатель не заглушил.

Боль становилась настолько всеобъемлющей, что он как-то вышел за ее пределы, отделился от боли, заключил перемирие с внутренней мясорубкой. Клей медленно сдувался, тяжелый кулак сжимал его сильней, сердце билось о грудную клетку, легкие изо всех сил старались поддержать в нем почти жизнь, отравленное тело отмирало.

Времени осталось мало, нечего его тратить на всякие тонкости. У него был 38-й калибр, 32-й и табельный револьвер, который отнял у Томми Ями. И двое наручников. Клею не очень нравилась пушка Томми Ями, так что ее он убрал в бардачок, остальные два держал наготове в карманах куртки.

Клей вошел в ресторан и тут же увидел Чаки Фариенте за ВИП-столиком с Большим Фрэнки Мерулло, Рома Бартоне и Фабрицио Аллеганте — основными игроками в команде Мерулло. И блин естественно, они жрали вилками кальмаров с красным перцем.

Он же хорошо знает своих мальчиков, да?

Высокомерный Чаки Фариенте с лицом хорька, на котором вечно сияла ухмылка, приказывал Бартоне запугать строительные профсоюзы на восточной сторон. Клей подивился, почему же никто еще не убрал Чаки только за то, как он выглядит. Всегда самодовольно лыбится, словно в любой момент готов облить кому-нибудь рубашку вином.

Все эти крепкие, круглые, маленькие темные рожи поднялись одновременно, четыре черных помпадура, зализанных маслами и муссами, даже у Большого Фрэнка, который разменял седьмой десяток.

Прочищая горло от крови, Клей вытащил обе пушки и навел на банду, накрывая сразу всех.

— Мне нужен только Чаки. Он идет со мной, а вы, жирные ублюдки, можете доедать ужин. Все ясно?

Большой Фрэнки повернулся к Чаки и спросил:

— Ты мне вроде говорил, что коп мертв.

— А ты на него глянь — так и есть.

— Не совсем.

— Да через пару минут откинется.

— Кажется, ждать он не будет.

Клей присел на стол. Фабрицио стал осторожно сдвигать левую руку под пиджак, где он держал в кобуре нож. Надо признать, у этих сицилийцев есть стиль. Клей приставил ствол 32-го к уху умника и сказал: «Может, просто останемся уважающими друг друга противниками, а, Фаби?»

Теперь была очередь Рома выступать. «Мы разве мало платили вашему участку? Что, разве не приходил на неделе человек с большой сумкой?»

Рука Фаби сдвинулась еще на сантиметр к подмышке. Клей вздохнул, жалея, что нет другого способа все уладить, однако сильно переживать не стал. Спустил курок, и маленький кусочек головы Фаби буквально перелетел через полресторана. Шлепнулся с влажным хлюпом на колени какой-то дамы, ее серое вечернее платье от Прада вдруг забрызгалось кровью и осколками костей. Поднялся визг, люди забегали по ресторану, вопя что-то на итальянском, а работники с кухни кричали на испанском.

Босс Мерулло начал: «Ах твою-то ма…»

Клей поджал губы, встретился взглядами с Большим Фрэнки, прицелился и дважды выстрелил в грудь ему и Рома Бартоне.

— Пошли, Чаки. Немножко покатаемся. Любишь собак?

Блин, ну и выдержка у парня. Чаки продолжил потягивать вино, не желая двигаться ни на секунду быстрее, чем сам того хотел. Стоит уважать человека с таким спокойствием и уравновешенностью, при этом не заправленного по макушку героином.

— Теперь ты главный, но это пока.

— Значит, согласен?

— Чего ты хочешь? — спросил Чаки. — Ведь спустить курок — это легко.

— Но как мне тогда жить дальше?

— Дальше? Еще минут пять, в смысле?

Спазм скрутил внутренности Клея и он едва тут же не отошел. Новый поток крови залил горло, она начала сочиться из уголков рта.

— Плюс-минус.

— Ты хоть представляешь, как выглядишь?

— Идем.

Чаки и бровью не повел. Медленно допил вино, вытер губы салфеткой, застегнул пальто и последовал за Клеем. Будто они собирались на матч Никс (баскетбольная команда) в Мэдисон Сквер Гарден.

Чаки заглянул в Каприче.

— Нарик мертв?

— Посмотри на меня и спроси еще раз.

— Он должен был тебя только предупредить. Остальное… Я тут не при чем.

Клей ухмыльнулся, чувствуя на своих губах гниль. Открыл заднюю дверь.

— Влезай.

— Да ты свихнулся!

— Если бы. А теперь внутрь.

— Да что за бред, чокнутый сукин сын!

— Там места хватит. Все ждут.

— Да блин сдохни уже! — вскрикнул Чаки, его голос надломился. — Ты труп!

— Еще нет.

— Да из тебя дерьмо хлещет, будто тебе дюжину клизм поставили!

— Какие метафоры, Чаки.

— Отвали, мертвяк!

— Я так и обидеться могу, — Клей навел оба ствола на глаза Чаки. — Лезь.

Чаки Фариенте, цена примерно шесть миллионов или где-то так, в шелковом костюме за четырнадцать тысяч долларов и золотых украшениях еще на восемь косарей, с рубиновым кольцом, часами Ролекс и бриллиантовой перьевой ручкой посерел и сблевал.

— Гребаная вонь!

— Привыкнешь. Двигай.

Наконец Чаки начал заползать. Клей опустил ствол 32-го и отвесил ему подзатыльник рукояткой. Так намного быстрее. Чаки плюхнулся на заднее сиденье, ноющий, но в сознании, и тут же мухи поднялись ленивой черной тучей. С переднего стекла осыпался снежинками иней. Клей взял освежитель воздуха и обрызгал влажное пальто Чаки, покрытое непереваренными кальмарами и кусочками салями. Здесь вони и так хватает.

Затем своими наручниками пристегнул правое запястье Чаки к левой руке Рокко, а наручниками Томми Ями пристегнул левую руку Чаки к ремню на детском сиденье Эдварда. Теперь урод никуда не сбежит.

— Выпусти меня! — застонал он, им овладела прекрасная, чудная паника. — Это же склеп!

Клей завел машину и исчез с глаз изумленных людей на улице.

— Это плоды твоего труда.

— Да это мясобойня! Я уже сказал, я тут ни при чем. Этот безмозглый дебил должен был тебя только напугать.

— Как?

Губы дрожали, но Чаки промолчал.

— Я живу в твоем мусоре уже четыре года, записывая каждое твое движение, Чаки, но так и не смог добыть ничего ценного. Так с чего вдруг так сильно понадобилось сотворить такое?

— Это не вдруг. Ты мне действовал на нервы. Судебные издержки, выплаты, все эти взятки — да знаешь, сколько ты мне стоил?

— Да?

— Да, гнилой ты ублюдок.

Пустяк, но Клей почувствовал себя лучше, как будто это все и не было пустой тратой времени. Он выжимал из себя все, что мог, но даже он не смог победить, зато хотя бы выбесил этих гадов. Наконец-то есть за что держаться, как раз тогда, когда это больше всего нужно.

Он вырулил к Центральному Западному парку, и мимо пронеслись кареты скорой помощи.

— Куда ты меня везешь?

— Недалеко.

— Почему ты просто не мог взорвать мой дом, как нормальные люди?

— Спроси моего сына.

Они проехали верхнюю часть города и повернули с 86 улицы к дороге в парк. Дорога была забита — как всегда — но Клей дождался просвета между такси и вдавил педаль, резко вращая руль направо, въехал на тротуар и по газонам в парк.

— Останови машину!

Они ехали через лужайки, где отец Клея играл с ним в мяч по субботам утром, когда ничего не было важно, кроме мечты стать копом, как папа. Он исполнил свою мечту.

Каприче кидало, как бешеную, Клей начал посмеиваться. В конце концов, Чаки начал скулить, потом умолять, потом мучительно рыдать, сотрясаясь всем телом. Клей улыбнулся и закрыл глаза, убрал руки с руля и стал просто наслаждаться жизнью.

Они задели дерево на вершине холма, и Каприче взлетел. Клей ничего не видел, вжался в сиденье, наслаждаясь чувством невесомости. Успел досчитать до трех и понял, что будет очень плохо, когда они приземлятся. Тяжелый удар отразился в бурей боли у него в животе, органы рвались и тряслись. Стекло разбилось, и голову заполнил визг мнущегося металла. Острейшее копье агонии вонзилось в мозг, но все это не могло заглушить вопли Чаки Фариенте, разносящиеся над лугами, когда Каприче совершил свою безумно жесткую посадку.

Потянуло дымом, и кондиционер вырубился.

И тогда тишина затопила город.

Мухи ползли по горлу Клея, и, жужжа, слетали, когда шевелился кадык.

Он услышал шорох наручников — Чаки пытался освободиться. Клей посмотрел себе на колени и увидел зияющую черную дыру там, где раньше был его живот, все разорвалось и вывалилось.

Он открыл дверь и выполз наружу, его внутренности скользнули на одну сторону, потом на другую. Кровь хлынула из носа и рта, но он еще не умер. Сначала Чаки.

Он наклонился к разбитому вдребезги заднему окну и увидел разбитое лицо Фариенте.

— Еще тут, Чаки?

— Просто сдохни, ублюдок. Посмотри на себя! Сдохни!

— Через минуту.

Клей собрал баллончики с освежителем воздуха «Яблоко/корица» и бросил на колени Чаки. Затем наклонился и поцеловал Эдварда в затылок, прошептав: «Прощай, сынок».

Клей отступил на пару шагов, за ним волочились вывороченные внутренности. Он взвел курок 38-го и нажал на спусковой крючок. Чаки взвыл, и баллончики под давлением взорвались, поджигая салон машины. Клей наблюдал, как лощеное лицо Чаки Фариенте запылало, как огонь пожирает долбаный мусс в прическе, двойной винзорский узел на галстуке, и эти мерзкие, окаменевшие от ужаса глаза.

Перед Каприче закопался в землю от аварии, три тонны грязи всплеснулись, как цунами, и залили капот и стекло. В общем, сойдет за могилу.

Ошеломляющий лунный свет залил парк ласковым серебром, и оно становилось все ярче и ярче.

Клей пробрел пару шагов с холма, содрогаясь в диких конвульсиях — может, от смеха.

И там, в сияющем блеске ночи, Кэти, одетая в школьную форму чирлидерши, улыбнулась ему. Улыбалась, желая помочь, освободить от бремени ошибок и подарить новый шанс. Но сначала, сказала она, и в глазах блеснула любовь, рука дотронулась до его зада, словно они собирались слиться в чудесном медленном танце, сначала ему нужно немного отдохнуть.

И тогда он сдох.

Отзывы на «Да сдохни блин уже»

Джек Кетчум, автор RED и THE LOST: Это маленький шедевр. Говорят, дьявол в деталях, и Том уловил все детали абсолютно точно. Я всегда говорил — следите за Пиком. Следите, вашу мать. Он же полностью там. Человек, которого стоит послушать и у которого стоит поучиться.

Эд Горман, автор THE POKER CLUB, THE AUTUMN DEAD и THE DAY THE MUSIC DIED: «Краткое, крепкое, бьющее в цель криминальное чтиво. Это мое».

Билл Пронзини, автор SPOOK и STEP TO THE GRAVEYARD EASY: «Жесткий, жесткий, жесткий нуар, отлично сделано».

Эл Саррантонио, автор Moonbane и Orangefield: «Мощный микс из „Славных парней“ и классического фильма Эдмонда О’Брайена D.O.A (1950). Копский газ-до-отказа и мафиозные американские горки — история доставляет!»

Об авторе

Том Пиккирилли — автор двадцати романов, включая SHADOW SEASON, THE COLD SPOT, THE COLDEST MILE и A CHOIR OF ILL CHILDREN. Обладатель двух наград Международный Триллер и четырех Наград Брэма Стокера, а также номинировался на Edgar, World Fantasy Award, Macavity и Le Grand Prix de L'imagination.

www.tompiccirilli.com

www.thecoldspot.blogspot.com

Примечания

1

Crown Vic - автомобиль Ford Crown Victoria.

2

Спидлоадер (Speedloader) — устройство для облегчения и ускорения заряжания пистолета или револьвера.

Content

Том Пиккирилли
Да сдохни блин уже

Джек О’Коннел Предисловие к «Да сдохни блин уже»,

Часть первая

Часть вторая

Примечания