Андрей Курков

Бикфордов мир

«Кому на Руси жить?..»

Н. Некрасов

1

Город спал чутко. Ему снилась рыба. Огромная и широкая рыба-камбала, за которой и неба не видно. А раз она небо закрывала, значит, желала городу добра. Город давно мечтал о добре. Одностенные дома-инвалиды панически боялись ветра, а домов-инвалидов боялись люди, обходя их за квартал. Высокие «одностенки» напоминали поставленные ребром в высоту костяшки домино. Всем казалось, что если одна такая костяшка рухнет, то и другие одна за другой повалятся, подняв грохот и пыль.

Но ветра не было. «Одностенки» стояли неподвижно.

Город спал.

Ему снилась рыба.

В полтретьего ночи чуткий сон города был потревожен. В одном из полуразрушенных дворов завелся мотор большой черной машины. Потом она включила фары и выехала на улицу. Город призажег одно окно и проводил ее взглядом. Он знал эту машину. Она не желала ему зла.

И город снова заснул.

Машина, урча мотором, остановилась у КПП. Оттуда вышел человек в военной форме, посветил фонариком в кабину, молча кивнул и поднял шлагбаум.

– Кто там проехал? – спросил лежащий на выставленных под стеной стульях напарник.

– Прожекторщики, – дежурный по КПП зевнул и сел за стол, освещенный электролампой, чтобы опять тупо уставиться в открытую посередине книгу. Читать он не мог из-за своего сонного состояния. Он просто выискивал самые короткие и самые длинные по протяженности слова, не читая их.

Не спеша, ощупывая фарами грунтовую дорогу, машина все дальше и дальше отъезжала от города.

В кабине сидели двое.

– Мне кажется, она должна сужаться на востоке! – предположил пассажир, глядя на огонек своей папиросы.

– Не верится… – спокойно ответил шофер, не отвлекаясь от езды.

– Тогда почему дирижабли не поднимаются в воздух?!

Шофер усмехнулся.

Вдруг что-то звякнуло, ударившись о капот.

– Опять! – шофер нажал на тормоза и тяжело вздохнул.

– Ничего удивительного, – безразлично произнес пассажир. – Это только лишнее доказательство.

Они вышли из кабины. Шофер провел пальцем по неглубокой вмятине на капоте и с опаской посмотрел на невидимое черное небо.

– Ну что, поедем дальше?! – то ли спросил, то ли предложил пассажир.

Шофер колебался. Он прикусил в раздумье нижнюю губу и не отвечал. Потом молча залез в кабину и завел мотор.

Пассажир занял свое место, вопросительно глянув на товарища.

– Ладно… – неуверенно промычал тот, и они поехали.

– Жалко, что Горыча шлепнули, – после паузы сказал пассажир и чиркнул спичкой, снова закуривая.

– У тебя «Беломор»? – спросил шофер.

Пассажир протянул папиросу.

– Это мы виноваты, – мрачно сказал шофер после глубокой затяжки. – Не надо было идти у него на поводу. До сих пор бы втроем ездили!

– Да, – кивнул пассажир.

– А ты уверен, что его расстреляли?!

– По законам военного времени… – монотонно процитировал пассажир примелькавшуюся в городских объявлениях фразу.

– Ничего, нас накроют – тоже «по законам военного времени». К Горычу отправимся, – шофер выдохнул папиросный дым и включил дворники.

– Ты чего? – удивился пассажир.

– Мотор тихий, – объяснил шофер. – А мне эта маскировочная тишина уже вот где сидит! – и он провел указательным пальцем по горлу.

Пассажир пожал плечами.

Грунтовая дорога уходила в холмы. Машина шла медленно, слепо следуя наезженной колее. Свет фар выхватил на обочине дороги деревянный грибок – довоенную автобусную остановку. Прямо на земле под ним сидел человек, прислонившийся спиной к «грибной» ножке. Увидев машину, он вскочил на ноги, и в его руках появился автомат. Человек сделал шаг из-под грибка и пустил очередь в воздух, приказывая машине остановиться.

– Кажется, попались! – упавшим голосом произнес шофер и нажал на тормоз.

– А если резко вперед и сбить его к чертовой матери?! – предложил пассажир.

– Это же не легковушка! Один кузов чего стоит, и в кузове еще тонна!

Тем временем человек подошел к кабине со стороны шофера, дернул на себя дверцу, отступил и крикнул:

– Выходи на расстрел!

Шофер прищурился, стараясь высмотреть лицо напавшего, но разглядел только военную форму, такую же, как и на них. Слишком знакомым показался голос незнакомца.

– Потуши фары! – прошептал пассажир.

Шофер внезапно обрадовался. Как эта мысль не могла прийти ему сразу?! Он отключил фары – и темнота мгновенно заполнила освобожденное от света пространство.

Шофер и пассажир сидели неподвижно, смертельно боясь выдать себя пусть даже едва слышным шорохом.

– Вы это зря, ребята!..

– Так это же… – зашептал пораженный пассажир, – это же Горыч!

– Откуда? С того света? – возразил шофер.

– Горыч! – негромко выкрикнул пассажир.

– Узнали наконец! – донеслось из темноты. – Но я вас раньше узнал!

Шофер включил фары и свет в кабине. У открытой дверцы появилось знакомое небритое лицо.

– Так тебя что?.. – уставился на него шофер.

– Что-что? Ясное дело. Пообещали в расход, но не успели. Я конвойного стукнул, автомат забрал – и в темноту!

– Значит, тебя ищут, – кивнул пассажир.

– Да. Мне теперь только туда можно, – и Горыч показал пальцем на небо.

– Туда еще попасть надо! – усмехнулся шофер. – Залезай в кузов под брезент.

– А вы сейчас куда?

– На восток, – ответил пассажир. – Хотим там проверить.

Машина снова поползла по холмам.

– Хорошо, что у него автомат! – сказал пассажир. – Но плохо, что погоны с гимнастерки сорваны. Первая проверка – и всех нас «по законам военного времени».

– Так давай и мы погоны сорвем! – предложил шофер. – Плечи облегчим, чтобы…

– Нет, мы все-таки на задании…

– Рассмешил! – ухмыльнулся шофер.

В заднюю стенку кабины настойчиво забарабанили. Шофер тормознул и открыл дверцу.

– Чего тебе?

– Приехали! – ответил Горыч.

– Ты уверен?

– Мне показалось, что я увидел.

Сидевшие в кабине обменялись ехидными взглядами, потом дружно вышли.

– Расчехляй! – скомандовал шофер.

Горыч затрещал брезентом, запыхтел от напряжения.

Шофер и пассажир полезли в кузов помогать. Натренированными за несколько лет движениями они стянули брезентовый чехол с огромного прожекторного барабана и сложили его в угол кузова.

Горыч тщательно протер тряпкой стеклянную поверхность.

– С Богом! – почти шепотом напутствовал пассажир.

Шофер нагнулся и щелкнул тумблером. Внутри прожектора зародилась огненная точка и постепенно стала расползаться по рефлекторной стенке.

– Давай его вертикально! – предложил Горыч.

Шофер согласился. Они ослабили зажимы, выровняли барабан так, чтобы луч шел перпендикулярно земле, и снова закрепили.

Прожектор медленно оживал. Сначала в небо уходил едва заметный столбик рассеянного света, минут через пять свет сфокусировался и стал ярким и монолитным. Столб все выше поднимался над землей. Горыч, шофер и пассажир напряженно, задрав головы, следили за ним.

– Долго разогревается, – покачал головой Горыч.

– Элемент старый, – кивнул шофер.

– Зато остывает еще медленнее, – вздохнул пассажир. – С этой штукой мгновенно во тьме не растворишься! Лучше отойти.

Они отступили метров на двадцать от машины.

Луч медленно поднимался вверх. Вдруг он остановился, словно наткнувшись на некую непрозрачную преграду.

– Что я говорил! – радостно воскликнул пассажир.

Шофер и Горыч молчали. Шофер устал напрягать шею. Он опустил голову и помассировал себе затылок.

– А что толку, если даже ты прав?! – неожиданно спросил он пассажира.

Пассажир перестал улыбаться и как-то дико глянул на шофера.

– Как?! Но это же единственный выход! – начал было объяснять он.

– Вижу, – отрывисто и громко сказал Горыч.

Пассажир победоносно посмотрел на шофера.

Шофер бросил взгляд вверх.

– Да, похоже, что ты прав… – тихо проговорил он. – Ну а дальше?

Со стороны города донесся орудийный залп и через мгновение снаряд, словно мушка, метнувшаяся перед пламенем свечи, прошил поперек яркий световой столб прожектора и разорвался впереди на грунтовке. Комья земли и осколки глухо затарахтели по земле и машине. Сразу же бросившись наземь, прожектористы вжались в неподатливую неживую почву, лишенную даже самой насущной травы.

Снаряды посыпались один за другим. Столб света послужил для обезумевшего командира артиллерийской батареи сигналом к открытию огня. Трудно остаться в своем уме, когда уже три года продолжается повышенная боевая готовность при полном отсутствии военных действий.

Горыч вскочил и сломя голову понесся к машине. Шофер, приподнявшись, смотрел ему вслед, а пассажир берег лицо на светлое будущее. Смельчак запрыгнул на кузов и щелкнул тумблером.

Световой столб стал опускаться и рассеиваться, смешиваясь с темнотой.

Горыч неуклюже перегнулся через борт и прыгнул вниз.

Следующий снаряд поднял в небо несколько кубометров глинистой почвы и разбросал вокруг. Ком глины величиной с хороший херсонский арбуз ударил пассажира по позвоночнику между лопаток. Пассажир икнул и замер. Ему показалось, что мгновенный паралич сковал все его члены, и хоть он полностью ощущал в себе наличие сознательной жизни, пользоваться ею никак не мог.

Пассажир тупо уставился во мрак, именовавшийся землей. Кончиком носа он явственно ощущал ее безразличный холод, но глаза ничего перед собой не видели. Пассажир вдруг захотел сцепить от нахлынувшего отчаяния зубы, но и это ему не удалось. Послушными оставались только глаза, которые он мог свободно открывать или закрывать по своему усмотрению. Ему вдруг стало противно от такой ограниченной свободы: и при закрытых, и при открытых глазах картина увиденного не менялась. Он еще мог думать, но только очень злобно. Но, будучи человеком добрым, так думать ему не хотелось, и он закрыл глаза.

Шофер и Горыч подползли к пассажиру сразу, как только поняли, что обстрел со стороны города прекратился.

Они перевернули пассажира лицом к небу.

– Дышит! – облегченно сказал шофер.

– Контузило, – Горыч зажег спичку и поднес ее к глазам пассажира.

Глаза недовольно сощурились и закрылись.

– Давай его в машину! – скомандовал шофер.

Стараясь двигаться как можно аккуратнее, они отнесли друга к кабине. Открыли дверцу и решили посадить его на мягкое сиденье. Как только попробовали его усадить, пассажир отчаянно выкрикнул свою боль и обмяк. Шофер и Горыч снова опустили его на землю.

– Позвоночник… – вздохнул шофер.

– Надо его в кузов!

С грехом пополам друзья подняли пассажира наверх, сложили в несколько слоев брезентовый чехол и уложили на него раненого. Накрыли его тоже брезентом.

От прожектора шло сильное тепло: металл успел хорошо разогреться, и должно было пройти не меньше часа, прежде чем он остынет.

Горыч с шофером забрались в кабину. Шофера пробрала дрожь. Он нерешительно дотронулся до руля, потом отвел руку и включил кабинный «светлячок». Маленькая лампочка, вспыхнувшая с внутренней стороны лобового стекла, разделила темноту на два цвета: серый и черный. Но даже от такого микроосвещения шофер зажмурился и долго не хотел открывать глаза.

Когда же все-таки открыл – поймал на себе тоскливый взгляд Горыча.

– Надо ехать, – твердо, словно возражая, сказал Горыч.

– Куда? – выдавил из себя шофер.

Горыч указал взглядом на лобовое стекло.

– Вперед и с выключенными фарами, – после короткой паузы объяснил он свой взгляд.

– В полной темноте?! – ошарашенно переспросил шофер.

– А ты хочешь еще раз подразнить городскую артиллерию?

– Ладно, – смирился шофер. – Только давай заранее попрощаемся друг с другом и с ним. Потом можем не успеть. Уж очень мне это напоминает путешествие по минному полю.

– Мне вся моя жизнь напоминает путешествие по минному полю, но я никогда ни с кем заранее не прощаюсь, – грустно улыбнулся Горыч. – Лучше уходить по-английски…

Прощание с пассажиром было коротким. Он лежал на брезенте с закрытыми глазами. Разница между бодрствованием и сном потеряла для него свое значение. Шофер и Горыч пожали вытянутую вдоль туловища руку и, присев рядом с пассажиром на корточки, раскурили по «беломорине». Докурив, вернулись в кабину.

Мотор завелся. Слепая машина медленно поползла вперед.

2

На морской глади безвольно покачивалась грузная баржа-самоходка. Свисал с невысокой радиомачты обмякший от безветрия флаг военно-морских сил, а на палубе молча сидели два матроса. Один был рыжий, в веснушках и с бородой. Второй – сразу видно, что почитатель устава, – был гладко, до синевы, выбрит, коротко, а местами и наголо самоострижен, ко всему прочему сидел он так ровненько, словно ему дали команду «смирно!», разрешив при этом не вставать. Его лицо, не выдававшее даже при разговоре или споре никаких настроений и эмоций, так и просилось маленькой фотографией в любой официальный документ, дававший право или разрешающий действие.

– Харитонов! По возвращении я напишу на тебя рапорт! – совершенно равнодушным голосом, но безукоризненно по-русски говорил уставной матрос. – Ты не выполнил за последние два месяца ни одного моего приказа!

– Да ну… – устало вздохнул рыжий. – Но ведь нет никого! Машина сдохла смертью храбрых. Если бы я все эти два дрейфовых месяца брился к утренней поверке, мы бы…

– Что «мы бы»? – равнодушно перебил уставной.

Рыжий махнул рукой и отвернулся. Перед глазами второго появился патлатый затылок.

– Младший матрос Харитонов!

– Я, – не оборачиваясь, отозвался рыжий.

– Приказываю спустить флаг!

Рыжий обернулся и недоуменно заглянул в прищуренные от внутреннего размышления глаза старшего матроса.

– По флагу нас может обнаружить вражеская авиация, – монотонно произнес уставной.

– И то правда, – Харитонов поднялся и потянулся к радиомачте. – Два месяца ничего вражеского. И своего ничего. Должно же это кончиться!

– Поменьше рассуждай, Харитонов. Флаг снял?

– Да. И куда его теперь?

– Заверни во что-нибудь и всегда имей при себе!

– Послушай! – дружелюбно заговорил рыжий. – Может, ты мне все-таки скажешь: что случилось? Мы с тобой выросли вместе, вместе работали, вместе пошли на флот, когда гады напали. Попросились на один корабль. Ну достался нам этот лапоть, но ведь уже пятый год война и пятый год мы делаем свое дело. И пятый год ты как деревянный истукан…

– Прекращай, Харитонов! – перебил его уставной. – Я – старший, я отвечаю за груз и за судно, а ты – моя команда, поэтому и должен выполнять все мои команды. Понятно?

Харитонов провел пальцами по своей бороде.

«Нет чтоб лопатой вырасти! – подумал он. – А так какая-то саперно-лопаточная! Можно подумать, что баржа перевернется, если я бриться не буду!»

Над судном закричали чайки. Они привыкли летать за кораблями и ловить на лету подброшенный корм. Но этот корабль не плыл. Чайки кружились над ним, опускаясь все ниже и ниже. Одна села на радиомачту.

– Харитонов! – позвал уставной и многозначительно указал взглядом на крикливых птиц.

Харитонов понял, вздохнул, поднял с палубы автомат и, не целясь, с пояса выпустил очередь в чаек. Чайки, испуганно закричав, взмыли к безоблачному небу.

– Опять ни в одну не попал, – мрачно констатировал старший матрос. – Сколько патронов осталось?

– Три магазина, – ответил Харитонов.

– Не густо… Ладно. Спустись в трюм и проверь груз.

Рыжий вяло поднялся на ноги. Он посмотрел на солнце и, замерев и прищурив глаза, подставил его теплу свое веснушчатое бородатое лицо.

– Уйди куда-нибудь! – утомленно попросил старший матрос.

– Слушаюсь… – шепнул сам себе рыжий и поплелся на бак.

Последний раз они видели землю больше двух месяцев назад, когда, получив на борт очередной груз динамита и бикфордова шнура, поздней ночью отвалили от притопленного причала и взяли курс на изученную за четыре года назубок часть побережья, где свои ребята во вражеском тылу занимались обычным военно-диверсионным делом. Сколько всего они перетащили на своей самоходной барже к месту выгрузки – не сосчитать. Сосчитать можно было, к удивлению, лишь немногочисленные налеты вражеской авиации, пару увиденных на горизонте неизвестно чьих крейсеров и несколько десятков штормов. Как раз последний из них и стал причиной их уже более чем двухмесячного мотания по водам и волнам: сначала о какой-то подводный камень срезало винт, а позже машина и вовсе стала, хотя без винта она и так мертвая!

Харитонов все четыре года думал об одном и том же: все пытался объяснить себе, каким образом и из-за чего Федька Грицак, Федька, с которым вместе рос, вместе рыбачил на родном озере Лача, так изменился, как когда-то изменился дед Харитонова, узнав, что Бог – это опиум, а зимняя церковь – набор хорошего кирпича для кладки рыбачьих печей. Но про Бога и про церковь говорили с трибуны. А кто и с какой трибуны сказал Грицаку, что Харитонов, моторист единственного на Лаче парохода «Никитин», сразу после мобилизации на войну объявляется, мягко говоря, полудурком?! Харитонов этого не слышал. Честно говоря, он очень сомневался, что кто-то мог взять на себя смелость заявить такое пусть даже одному Федьке Грицаку. Харитонов вообще любил сомневаться. Любил он это не от отсутствия уверенности в правильном понимании всего происходящего, а, наоборот, из-за постоянных попыток сравнить свое понимание момента с пониманием других людей. Пятый год он был лишен возможности сравнивать различные понимания, но тем сильнее в нем развилось умение сомневаться и из собственных сомнений делать выводы. В детстве, первый раз увидев и взяв в руки газету, но еще не умея хорошо читать, он лизал языком непонятное слово, напечатанное жирным черным шрифтом, чтобы по его вкусу понять значение. И хоть вкус свинцовой типографской краски не принес ожидаемого открытия, привычка все познавать собственными силами осталась у Харитонова на последовавшую вскоре взрослую и отчасти сознательную жизнь.

Он спустился в кубрик, рассчитанный на десять человек, и улегся на свою койку «верхнего яруса». Где-то идет война, а у них уже третий месяц длится вынужденный мир. Так распорядилась механическая природа сложных отношений между камнем, железом и морем. Она могла бы распорядиться иначе – и тогда их кусок железа, груженный динамитом и бикфордовым шнуром, давно бы почил на каменном дне Японского моря.

Харитонов хотел заснуть, но перед тем, как закрыть глаза, каждый раз пытался вспомнить какую-нибудь очень важную мысль, оставленную на потом для додумывания или домысливания. От физического и умственного бездействия голова словно опухала, переизбыток всяческих мыслей и их шипящее изобилие часто делали сон беспокойным.

3

Позади остались десятки километров полной темноты. Может быть, они остались не только позади, но и впереди. Машина ехала в темноте, мимо темноты, в дальнейшую темноту. Шофер интуитивно покручивал руль, прислушиваясь к дороге. Ему уже казалось, что он видит ее, эту дорогу. Ему уже казалось, но на самом деле он не видел даже Горыча, сидящего рядом. Только слышал его покашливание, ерзанье. Кабинный «светлячок» они потушили, экономя истекающий слабым током аккумулятор. Оба смотрели только вперед, смотрели вперед и молчали, потому что разговор в темноте можно сравнить лишь с телефонным разговором, когда собеседников двое, а слушающих – неизвестное количество.

Шофер облизал сухие губы и прикрыл глаза.

Он почувствовал себя одиноким уставшим путником. Захотелось спать.

Горыч снова закашлял.

Шофер напрягся, прогоняя сон, и тут еще неосознанная тревога взбодрила его. Еще не понимая причины своего испуга, он включил «светлячок». Прислушался. Услышал скрип деревянных бортов кузова.

Вот что его удивило и насторожило! Никогда прежде он не слышал этого скрипа. Не потому, что борта раньше не скрипели. Просто шум мотора всегда заглушал остальные шумы, но сейчас мотор молчал…

Шофер дернул вверх ручной тормоз.

– Эх, дороги, холод да туман… – замычал во сне Горыч.

– Проснись! – шофер дернул его за плечо. – Приехали.

Тот протер глаза.

– Тихо как!

– Да, – кивнул шофер. – Громко уже не будет: бензин кончился.

– Так что, дальше не поедем?

– Ну почему?! Мы уже часа два ехали без мотора. Наверно, под уклон. Так что если уклон сохранится – так и дальше поедем.

– Под уклон?! – Горыч задумался. – Тогда дай бог, чтоб этот уклон не кончался…

Не сговариваясь, они вышли из кабины.

Шофер потопал ботинками по земле, удивляясь ее твердости и неподатливости.

– Есть хочется… – признался Горыч.

– Сухари в ящике с инструментом, – сказал шофер, забираясь в кузов.

– Ты помнишь, в каком конце неба находилась Малая Медведица?

Шофер этого не знал. Звезды он помнил, видел их часто на небе в довоенное время, но с тех пор, как все началось, позабыл не только о них, но и обо всех природных светилах.

– Брось спички! – крикнул он Горычу.

Коробок упал на брезент, под которым лежал контуженный пассажир.

Зажглась спичка. Шофер сдвинул брезент и осветил лицо пассажира.

Горящая спичка задрожала в руке над пожелтевшим лицом.

Шофер бросил ее за борт машины.

– Умер, – сказал он.

Горыч промолчал, переминаясь с ноги на ногу. Потом выдавил из себя: «Земля очень твердая».

– Странно, – продолжил он. – А ведь я и забыл о том, что он с нами. Думал, что вдвоем едем…

– И я забыл, – признался шофер. – Я сейчас включу свет.

Он щелкнул тумблером прожектора и замер. Под стеклом зародилась искорка и принялась рассеивать внутренний мрак. Шофер смотрел на нее не моргая. Глаза болели, слезились, но он не отводил взгляда от медленно зарождавшегося света.

Минут через пятнадцать прожектор нагрелся и столб света не спеша стал подниматься вверх.

Темнота посторонилась, у машины появились очертания. Горыч увидел землю под ногами и присел на корточки. Погладил ее ладонью, поднес ладонь к глазам, дунул… Потом взглянул на фигуру шофера, четко подсвеченную прожектором.

– Тихо как! – снова удивился Горыч.

– Давай снимем его! – прошептал шофер.

Горыч встал на колесо, забрался в кузов. Отодвинул с лица пассажира брезент и застыл, глядя в открытые глаза умершего.

– Он сам захотел ехать с тобой? – Горыч повернулся к шоферу.

– Да.

– А ведь он не верил в это… Раньше не верил.

– А потом поверил, – ответил шофер. – Было очень темно. Надо было во что-то поверить.

– Ладно, – выдохнул Горыч, словно согласившись с какой-то неприятной мыслью.

Они открыли задний борт и опустили тело на землю.

В машине была только одна лопата.

Сухая земля сопротивлялась, словно уже прятала в себе что-то.

Первым копал шофер. Горыч углубил могилу. Рука уходила в нее по локоть.

Пассажира уложили в землю лицом вниз.

– Так лучше, – сказал шофер. – Если появятся птицы – не смогут выклевать ему глаза.

Горыч согласился.

Сверху присыпали пассажира землей, но плечи все равно выглядывали.

– Как его звали? – спросил Горыч.

Шофер пожал плечами и горько усмехнулся.

– Я ведь и твоего имени не знаю.

Горыч кивнул.

– Когда-нибудь все это кончится, даже если мы зря ищем… – сказал он, встал с колен и уставился на луч прожектора.

– Здесь ничего. Можешь вырубить.

Шофер забрался в кузов и щелкнул тумблером.

Хлопнули дверцы машины. Снятая с ручного тормоза, она медленно покатилась вперед, увозя в неизвестном направлении затухающий луч.

Шофер, облокотившись на руль, привыкал к новому для себя звуку – скрипу деревянных бортов кузова.

Горыч дремал.

4

Какая ночь! Полированный штиль, спящая морская гладь. Спрыгнуть бы на нее, надев на тельняшку черный пиджак с воротничком «под горло», спрыгнуть и пойти, оставляя за собой не следы, а круги на воде, расходящиеся и постепенно затухающие, как вокруг поплавка при клеве. Только надо не забыть книгу – без нее я не смогу отыскать писателя, с которым говорить будет трудно, он ведь умный… А умные чаще неразговорчивы. Надо уговорить его еще одну книгу написать. Там у него «Дирижабли и их военное применение», а надо, чтобы «Дирижабли и их мирное применение». Всего-то. Ночка-ночь, пройдет с глаз прочь, только бы штормок не принесла. Озеро лучше, чем море. Там дом близко. А ведь действительно ночь – самое безопасное время! Вот сейчас тут появляется белый дирижабль… нет, не белый, белый сразу собьют. Появляется черный дирижабль, и даже я его не замечаю, а он медленно, выключив мотор и пользуясь попутным ветром, пролетает над баржей в кудаугодном направлении… Хорошо бы с ним и письмо отправить… «Уважаемый товарищ писатель П. Ионов! С интересом познавательного характера около десятка раз перечитал вашу книгу и очень хочу с вами не согласиться. Конечно, военное время требует от дирижаблей только военного применения, но мы-то живем из расчета на мирную жизнь, и из этого расчета кажется мне, что вы не совсем правы. Я вас ни в чем бы не упрекнул, если бы эту книгу вы написали в этом или в прошлом году. Но ведь она написана в 1933-м! А какая тогда была война? Тогда была коллективизация! Тогда все нуждались в другой книге, которую вы не написали! А раз вы ее не написали, то и говорить, стало быть, не о чем. Но все-таки сравните: дирижабль прокрадывается над ночным городом и бросает бомбы в спящие дома или дирижабль над огромным полем распыляет семена пшеницы. Почему же вы написали только о бомбах, о военной разведке? Очень вас прошу написать вторую книгу. Вы же писатель, а значит, каждую вашу книгу претворяют в жизнь. Если такую книгу напишете – пришлите ее мне домой после войны по адресу: Архангельская обл., город Каргополь, пристань, пароход «Никитин», Харитонову. С уважением и пожеланием». Вот жизнь военная: спешить некуда, горизонты чистые, рацию забрали еще перед первым рейсом, а радиомачту оставили. Был на ней флаг, а теперь его нет, теперь я вместо флагштока.

Харитонов на третьи бессонные сутки стал проваливаться в дрему. Старший матрос Грицак, не дай ему Бог здоровья, не мог простить своему же земляку неповиновения и неисполнения команд. В чем-то Грицак, конечно, был прав: где вы видели матроса с рыжей бородой или вообще с бородой? Грицак его видел перед собой каждый день и так внутренне из-за этого расстраивался, что переставал чувствовать себя командиром. А для того, чтобы почувствовать себя командиром снова – надо было наказать младшего матроса. Вот Грицак и гонял его по двадцать четыре часа в сутки, а чтобы тот без спросу не отдыхал – сам Федор Грицак старался быть постоянно рядом. Он сидел на корме рядом с Харитоновым и смотрел в утренний горизонт. Федор тоже то и дело проваливался в дрему, и вот перед очередным провалом он заметил на горизонте черную точку. Грицак собрался с силами, открыл глаза, достал из своей полевой сумки бинокль и приставил окуляры к уставшим глазам.

Точка оказалась лодкой, полной гитлеровцев.

– Харитонов! – через силу выкрикнул Грицак. – Принеси из кубрика ящик гранат!

Рыжебородый, шатаясь, заковылял к кубрику. Принес ящик и спросил:

– А зачем?

– Вражеская атака. Прицепи флаг к радиомачте! Стой! Отставить!.. Нет, цепляй!

Харитонов терпеливо дослушал до конца и выполнил приказ. Теперь и он уже видел небольшую шлюпку с десятком немецких матросов, едва шевеливших веслами в их направлении. На вражескую атаку это было не похоже, тем более, что, приблизившись до метров трехсот, они что-то закричали и замахали руками.

– Кажется, сдаются! – самодовольно произнес старший матрос.

Немцы опять взялись за весла, а один из них поднял в руке автомат, к дулу которого была привязана белая тряпка.

– Раз, два, три… – считал немцев Грицак. – Восемь гадов и ни одного офицера…

– Вир капитулирен! – хрипло закричал один из немцев.

– Это хорошо… – кивнул старший матрос.

Немцы опустили весла на воду метрах в десяти от борта баржи и напряженно-выжидающе смотрели на двух советских матросов, один из которых показался им очень дикого вида и нрава, а второй, гладко выбритый и державший автомат за ремень, не вызывал явного беспокойства. Немцы негромко посовещались и стали на виду у Грицака и Харитонова бросать в воду свои автоматы.

Грицак опустился на корточки возле гранатного ящика и, сощурившись, наблюдал за врагами, напрашивающимися в плен.

– Надо им что-то крикнуть… – Харитонов обернулся к командиру.

– Не надо, – отрезал Грицак. – Их родина нам скажет спасибо!

Он нащупал в ящике гранату, натренированно сорвал чеку и метнул гранату прямо в лодку.

– Ложись! – крикнул он, падая на палубу.

Харитонов грохнулся лицом вниз.

Взрыв взметнул вверх воду, дерево и людей. Рядом с головой Харитонова звякнул осколок, ударившись о железную палубу. Харитонов открыл глаза и увидел, что это не осколок – перед ним лежал оторванный взрывом палец с обручальным золотым кольцом. Рыжебородый зажмурился и тут же почувствовал во рту горький привкус – затошнило. Постарался сдержаться, но не смог. Отполз к борту и перегнулся. Когда немного отпустило, Харитонов приподнялся и огляделся по сторонам. По розоватой воде плавали обломки шлюпки. Грицак спокойно сидел на палубе и, зевая, поглядывал на своего подчиненного.

– Ладно. Черт с тобой, иди спать! – проговорил он.

– Зачем ты?.. – заторможенно спросил Харитонов, не глядя на Грицака.

– Для справедливости. Если нам нельзя сдаваться в плен, то почему им можно?! Потом, их восемь, а нас – двое… А если б они узнали, что винта нет и что нас только двое, – нам бы конец. Ну подумай, что нам с ними делать в открытом море? Иди спать! Стой!

Грицак поднялся на ноги, разогнул спину и внимательным взглядом прошелся по палубе.

– Вот что, – сказал он непривычно мягким голосом. – Сними с радиомачты флаг и иди спать!

Этой ночью в небе появился черный дирижабль и медленно, выключив мотор и пользуясь попутным ветром, пролетел над спящей баржей в кудаугодном направлении…

Штиль продолжался и на следующий день. Харитонов спал в кубрике уже вторые сутки, но старшему матросу Грицаку не хотелось его будить. Он гулял по палубе и даже мурлыкал себе что-то под нос. Места для прогулки было, конечно, маловато, но зато он имел все права считаться здесь хозяином и капитаном.

Грицак остановился у бортика, окинул хозяйским взглядом горизонты, потом посмотрел себе под ноги и, увидев оторванный палец, скривил губы, взмахнул правой ногой – и полетел человеческий осколок в воду, блеснув на прощанье обручальным кольцом.

– Ну вот и я послужил делу победы! – постарался как можно самоувереннее произнести старший матрос.

Прозвучало довольно убедительно. Грицак успокоился, провел ладонью по щекам, проверяя, не пора ли бриться. Сразу же кольнула неприятная мысль, протестовавшая против рыжей бороды Харитонова. Грицак прогнал ее, полностью сознавая ее правоту и собственное бессилие. Он представлял себе, в каком именно случае рыжая борода Харитонова принесет ему неприятности. Случиться это может только неожиданно, когда вдруг выплывет на их затерянную баржу какое-нибудь наше судно и первый его офицер, поднявшись на палубу, влепит ему, Грицаку, взыскание за отклонение от норм дисциплины и устава. Хорошо, если б увидеть это судно заранее, чтобы Харитонов успел сбрить свою «саперно-лопаточную», как он ее сам называет. Нет ничего хуже, чем командовать земляками, особенно, если ты с ними вместе вырос. До них просто не доходит, что ты их командир и в твоих силах решать их судьбы, награждать их и наказывать. Как только наши найдут баржу, надо будет обратиться с рапортом о замене младшего матроса. Пускай кого угодно дают, хоть якута, который плавать не умеет, но главное – чтобы он его в первый раз видел.

5

Той ночью в небе появился черный дирижабль. Выключив моторы, он летел над морем в кудаугодном направлении. В гондоле дирижабля никого не было, хотя посредине ее и стояла табуретка, на полу валялся мелкий мусор, а в углу находилась большая картонная коробка, вмещавшая больше тысячи пачек сигарет «Друг».

Ночь была удивительно спокойной.

Наэлектризованная морская гладь напоминала сплошную взлетную полосу.

Лишь высоко в небе, там, где перед грозой летают дирижабли, дул легкий ветерок. Безвредный и не несущий с собою ничего, кроме потоков теплого воздуха.

Природа отдыхала, и не верилось, что ее отдых продлится долго, не верилось, что люди не устанут жить в мире и тишине.

Но ведь действительно не было для них никогда ни мира, ни тишины. То, что может позволить себе природа, – человечество себе не позволяет.

И той ночью лишь отсутствие человека создавало тишину и мир. И даже творение человека, оставшееся без своего Создателя, выглядело естественным продуктом природной эволюции птиц.

И не было ничего удивительного в том, что творение человека само по себе, без своего Создателя, смогло подняться намного выше человека. И смогло прижиться в небе, словно птица или облако.

Грицак, открыв ленд-лизовскую тушенку, которой был забит весь камбуз, ковырнул пальцами свиную мякоть и подбросил кружившим над баржей чайкам. Две камнем бросились вниз за кормом, столкнувшись, передрались между собой, а кусочек мяса тем временем, попрощавшись с глупыми птицами, нырнул кормить рыб.

Грицак ухмыльнулся и бросил чайкам еще тушенки. На этот раз одна птица, опередив остальных, склевала мясо и, словно от сытости медленно взмахивая крыльями, снова взлетела повыше, потом, расправив широкие крылья, принялась отсчитывать спиральные круги над никуда не плывущей баржей.

Старший матрос, задрав голову, швырял птицам, которых терпеть не мог, опротивевшую за последние два с лишним месяца тушенку. Швырял, словно выбрасывал, не думая ни о птицах, ни о чем другом.

Неожиданно он помрачнел, прошелся по палубе, взял в руки автомат и разрядил магазин в круживших птиц. Одна беспомощно плюхнулась в воду. А Грицак, удовлетворенно проследив за ее падением, положил автомат на палубу и присел.

От прогрохотавшей автоматной очереди в кубрике проснулся Харитонов. Поворочался на верхней койке и, полностью придя в себя, вытащил из-под подушки перечитанную уже много раз книгу П. Ионова и раскрыл ее посередине. Текст он знал почти наизусть и был от него не в восторге, о чем не раз писал в своих письмах здесь, на барже. Письма П. Ионову лежали отдельной стопкой в его тумбочке. Если бы их напечатали, вышла бы книга даже потолще ионовской, а главное, в ней было бы больше полезного смысла. Так, по крайней мере, считал сам Харитонов.

Подул холодный ветер. Грицак посмотрел на почерневший горизонт и недовольно скривил губы. Еще полчаса – и морская поверхность закипит, как вода в чайнике, и еще неизвестно, выдержит ли их баржа очередное буйство природы.

Чайки улетели. Грицак пододвинул к себе автомат, в мыслях сожалея о невозможности расстрелять из него осточертевшую стихию со всеми ее выкрутасами.

Шторм длился день, ночь и еще день и под конец вклинил баржу меж двух массивных камней, потрепал ее, отчего она, поерзав, села на прибрежную отмель крепко и надолго, потом затих. А вскоре и вода сошла, обнажив покореженное днище – по лунному желанию произошел отлив.

Грицак облегченно вздохнул. Ему было отчего радоваться и за что благодарить этот шторм. В другое время он бы проклял стихию и все ветра, но теперь перед ним был берег: песок, скалы и чуть заметная в дымке зелень деревьев. Перед ним лежала не просто земля – перед ним, избитая дождями и грозами, обветренная зюйдами и нордами, была его жизнь, ее продолжение. А что может быть важнее для человека, сдержанно и скрытно ожидавшего своей гибели?!

Все. Морские мучения позади. Кому суждено было найти смерть в пучине, тот не пропустил своей участи, как не пропустили ее немецкие матросы.

Харитонов, обессилевший от шторма, с синевой под глазами, приподнялся на локтях с койки, не веря в реальность затишья, и снова рухнул на спину. Качка его выпотрошила на неделю вперед, в ушах все еще продолжался скрежет железа, грохот ползающих по трюму ящиков с динамитом, рокот волн, с упорством бьющихся в борта.

Грицак спустился в кубрик, нашел глазами Харитонова, неприязненно сжал губы.

– Причалили! – сказал он и вышел.

Харитонов повернул голову вслед старшему матросу, сбросил ноги на пол и, стараясь устоять, словно шторм все еще продолжался, схватился за верхнюю койку. Постояв так минуту или две, он опустил руки и неуверенными шагами направился к выходу из кубрика.

– Можешь отлеживаться! – негромко и не по-командирски сказал Грицак, забросил автомат за плечо и спрыгнул на песок. – Я на разведку!

Харитонов мотнул головой и остался стоять на палубе, провожая уставшим взглядом своего командира.

Командир бодро вскарабкался на скалистый берег и пропал из виду.

Быстро опустился вечер. Шипели невысокие волны, набегавшие на берег.

Харитонов, придя в себя, достал ножницы, бритву и зеркало и принялся не спеша избавляться от своей роскошной рыжей бороды.

И зачем только Грицак так нервничал?! Словно Харитонов какой-то несознательный бунтарь! Будто он не соображает, когда и что можно, а когда нельзя! Вот сейчас действительно надо привести себя в смотровой вид – вернется Грицак с каким-нибудь пехотинцем при звездах на погонах и тогда за эту бороду без труда можно и в штрафбат загреметь. Но когда Грицак вернется – Харитонов уже превратится в выбритого до синевы образцового матроса. Странно, что командир ушел как-то не по-военному, задачи не поставил. Знает, наверно, что Харитонов не дурак и сам сообразит, что раз он остался один на барже с таким грузом – значит надо стоять на вахте, пока не вернется Грицак. А стоять на вахте – значит смотреть по сторонам, а думать о своем, вспоминать о доме, об озере, из которого вытекает река Онега, о мирном времени, которое обязательно наступит, и тогда он, матрос Харитонов, сможет наконец заняться любимым делом, которым он еще не занимался. Он найдет людей, для которых самое главное в жизни – дирижабли, он найдет их и останется с ними. Будет работать за кусок хлеба и кружку молока в день. И еще он отправит все написанные письма П. Ионову, и встретится с ним, и уговорит его написать другую книгу, книгу о мирных дирижаблях…

Вечерняя вахта под продолжающееся шипение волны превратилась в ночную. Черная поверхность воды качала отражения далеких звезд, а желтая луна, словно вырезанная из вологодского масла, то с любопытством смотрелась в ночное зеркало океана, то пряталась за недозрелые грозовые тучи.

«Да разве можно считать меня недисциплинированным?! – думал Харитонов, выискивая в небе спрятавшуюся луну. – Разве я не выполнил хоть один толковый приказ? Для великого дела победы все, что от меня зависит, – я делаю! Но пусть мне кто-нибудь из генералов объяснит: как ежедневное бритье может приблизить гибель врагов? Приказал Грицак спать на верхней койке, хотя в кубрике полно нижних, – я сплю и даже понимаю, почему Грицак спит внизу, а я вверху болтаюсь. Потому, что он – командир, и я должен всячески ощущать свою подчиняемость…»

На третьи сутки бессменной вахты Харитонов усомнился в своей стойкости и решил хоть бы часок подремать. Устало забрался на свою верхнюю койку – словно уже в кровь вошел приказ Грицака, ведь куда удобнее спать внизу, – лег на спину и смежил веки.

Сон навалился как огромной силы шквал, пригвоздив его к койке и лишив сил. Он только почувствовал, как быстро обмякает его тело, как сами собой отнимаются руки и ноги. Это был плен, из которого одним усилием воли не вырваться. Тело ушло из подчинения.

Прилив щекотал днище глубоко засевшей в песке баржи, а обычно крикливые чайки молча кружили, безразлично кося глазками на только что зачатый природою розовый рассвет.

Сон начал возвращать Харитонову силы, и Харитонов снова ощутил себя, ощутил свою самостоятельность и цельность, и тело слушалось его, и бежал он куда-то во сне своем, а потом, добежав до вершины горы, огляделся и радостно оскалился, остановив свой взгляд на зависшем над лесом черном дирижабле. Вместе с радостью от увиденного возникло желание перекрасить свою мечту из черного цвета, который спасал воображаемый дирижабль от ночного зенитного огня, в какой-нибудь яркий и радостный цвет, но для этого нужна краска, и дирижабль должен быть рядом. Впрочем, дирижабль ничего не должен, и разве можно перекрашивать мечту, словно это забор или калитка?! Нет, пусть пока будет темным, а когда станет очень солнечно – он сам выцветет, посветлеет и никакое перекрашивание не понадобится.

Харитонов прилег на поляне, посмотрев еще разок на свою мечту, и решил вздремнуть, но тут какая-то неведомая сила теплой рукой сжала ему горло и стала давить. От испуга Харитонова взяла оторопь – тело онемело, чьи-то пальцы все глубже вдавливались в шею. Харитонов понял, что все сейчас прекратится и наступит конец его нищей настоящей жизни, а следом закончится и богатая, но придуманная. Сердце замедлило ритм, легкие скукожились. Он огромным усилием поднял тяжелые многотонные веки, но кошмар продолжался и тело не слушалось.

– Неужели это не сон? – Харитонов, скосив взгляд влево, различил в темноте стенку кубрика. Хотел повернуть голову, хотел поднять руку или пошевелить пальцами, хотел посадить дирижабль на берегу озера Лача… Одни несбыточные желания. Так подкатывается медленная смерть, ожидаемая смерть, которая намного страшнее любой неожиданной.

Харитонов еще раз попробовал напрячь руку и хоть как-то оживить ее. Показалось, что возникла некая слабая связь между его желанием и действием руки. Рука, словно сделав снисхождение, пошевелилась, и теперь Харитонов ощутил ее, точнее, он ощутил схваченный судорогой локтевой сустав, ощутил немоту в пальцах и даже смог приподнять сведенную руку. Теперь надо быстрее освободить горло – иначе он задохнется и всякая борьба за жизнь потеряет смысл. Он поднес непослушную руку к шее и ощутил чужое тепло. Харитонов резко столкнул с шеи невидимую вражескую руку. Раздался писк, и вниз полетела пригревшаяся на шее у Харитонова крыса. Грохнулась о деревянный настил пола и тут же барабанной дробью перебежала в дальний угол кубрика, где и притаилась.

Очумевший Харитонов снова смежил веки. Силы мало-помалу стали возвращаться к нему уже не во сне, а в реальности. Выровнялось дыхание, и легкие с жадностью распирали грудь, наслаждаясь вновь обретенной свободой вдоха и выдоха.

Харитонов встал. С указательного пальца слетела капля крови, и он увидел глубокую царапину – след крысиного когтя. В уме не укладывалось, откуда взялась эта крыса и как она забралась на подвешенную к потолку койку.

Вышел на палубу – солнце в зените, полуденное время. Странно, кажется, только что была ночь… В это время с Лачи в Каргополь возвращаются рыбаки. Но что с Грицаком? Почему его до сих пор нет? Пропал? Погиб? Или сразу арестовали и проводят дознание?! А если он вообще не вернется? Что тогда? Сидеть на барже, пока НЗ не закончится, а потом пустить себя на воздух с помощью своего же груза? Уже, правда, не только себя, но и еще одну живую тварь.

Мысли Харитонова не могли надолго отходить от страшного сна, перешедшего в реальность. Харитонов не верил в многозначительные случайности. Что-то эта крыса обозначала, может, то, что Грицак не вернется?! Вполне может быть – она ощутила нынешнее и грядущее одиночество Харитонова и пришла к нему показать, что он не один. Пришла к нему как божье знамение, убеждая жить и бороться за жизнь, думать о ясном и толковать непонятное.

Грицак не вернется. В этом Харитонов уже был уверен.

Странно, что крыса никогда прежде не показывалась на глаза и не заявляла о своем присутствии.

И все-таки Грицак не вернется. Ждать его, охраняя баржу, не имеет смысла, но бросить динамит и уйти на поиски жизни, к которой можно присоседить свою жизнь, так просто нельзя. Надо объяснить себе необходимость ухода или придумать нечто, некое действие, снимающее с него, Харитонова, бремя долга, но не дающее никому права называть его предателем и дезертиром. Теперь уже становится понятнее, чего он хочет: он хочет уйти отсюда так, чтобы одновременно не покидать взрывоопасный груз, в котором наверняка нуждаются ночные бойцы партизанских отрядов и диверсионных групп. Да, он обязательно уйдет, но должна остаться взаимосвязь между ним и баржей.

Харитонов полез в трюм и взялся за дело. Он соединил в одну нить несколько огромных клубков бикфордова шнура, хвостик его прикрутил к брикету динамита, способному разбудить от мирного сна тысячи своих собратьев по трюму, а второй конец вытащил на палубу, а потом и на берег. Дернул шнур на себя – он легко подчинился.

Порядок. Теперь он соберет вещмешок и, за отсутствием чемодана, посидит на этом вещмешке на дорожку. Потом – в путь…

Харитонов зажал конец шнура в кулаке и, наклонясь вперед для равновесия – вещмешок с ленд-лизовской тушенкой и галетами весил немало, – стал карабкаться на невысокий скалистый берег. За берегом вздымался к небу холм, почти лишенный растительности. Дойдя до его вершины, Харитонов остановился и отдышался.

План дальнейших действий был чрезвычайно прост. Каким бы долгим ни был путь – в конце концов он выйдет к людям. Если выйдет к своим – передаст им шнур, и они без труда найдут баржу. Ну а если нарвется на врагов – надо будет успеть незаметно поджечь шнур и отбежать в другую сторону, и тогда его душа, воспарившая над этой войной, увидит на берегу Японского моря большой силы взрыв…

Спускаясь по другой стороне холма, Харитонов увидел впереди величественные сопки, покрытые лесом. Перед ним лежала тайга, хозяйка этих мест, неуправляемая воля которой решала судьбы людей и зверей, попавших в ее владения, иногда переплетая эти судьбы, делая их взаимозависимыми. Кажется, это Грицак рассказывал, как неподалеку от берега партизаны нашли два обнявшихся скелета: волчий и человеческий.

Не пройдя и половины пути до вершины первой сопки, Харитонов сделал привал. Чтобы освободить руку, он тройным узлом привязал шнур к лямке вещмешка. Шнур тянулся легко и неощутимо.

Присев под кедром, Харитонов перевел дух, огляделся по сторонам. Сверху доносился шепот ветра, расчесывавшего кроны, а внизу стоял штиль. Земля была покрыта коричневой прошлогодней хвоей и болезненно-салатового цвета травинками, обозначавшими, как это ни странно, окончание весны.

Посидел и хватит. Надо идти, тянуть шнур дальше. На вершине сопки он обязательно кого-нибудь встретит. Или своих, или врагов. Пятьдесят на пятьдесят. Во время войны любая сопка, любой, пусть даже едва приметный холм называется высотой, а высота незахваченной не бывает. Хотя первый, прибрежный холм, и оказался незахваченным…

6

В густой пирог темноты снизу вверх медленно вонзился луч прожектора. Вонзился и застрял, так и не пробив этот пирог насквозь, так и не добравшись до света.

Возле машины на голой сухой земле сидели шофер и Горыч.

Смотрели на луч.

Молчали.

– Ты помнишь, как в городе горел театр? – неожиданно спросил Горыч.

– Ну, – напарник кивнул.

– Это было ночью, и огонь освещал всю центральную площадь.

– Я не видел, – проговорил шофер. – В командировку уезжал. Налаживал производство деревянных игрушек.

Горыч усмехнулся.

– А чего это ты игрушками занимался?

– Поручили. В области вырубали леса, а дерево некуда было девать. Вот и решили тогда пустить древесину на игрушки…

– Театр тоже был деревянным… – Горыч закрыл глаза. – Не могу долго смотреть на свет… – пожаловался он.

– Давай выключим! – предложил шофер.

– Подожди, я отойду на минутку.

Горыч поднялся на ноги и направился в темноту.

Время шло без смены дня и ночи, без ветров. Тишина была во власти двух людей. Только они могли ее сохранять или нарушать.

Но сами люди были во власти темноты, и, хоть они могли зажигать прожектор, – от его луча веяло холодом. Когда он горел – темнота подступала вплотную. Люди сами себе казались настолько уязвимыми, что хотелось оставить этот прожектор, оставить машину и бежать.

Они не признавались друг другу в своих страхах. Может быть, они даже не признавались сами себе. И лишь одно желание позволяло им забывать о страхе, о своей постоянной уязвимости – желание включать прожектор и смотреть, как его луч уходит вверх. Луч был последней надеждой на то, что в конце концов они вернутся к нормальной жизни, к ветрам, к травам, к восходам и заходам солнца. Пока светил луч – жила надежда.

Горыч отходил все дальше и дальше. Наконец остановился и повернулся лицом к лучу. Отсюда этот луч выглядел неописуемо красивым. Роскошный ярко-желтый столб света. И даже темнота рядом с ним казалась синеватой. А машины не было видно. Только луч, словно колонна, подпирающая небо. Жаль, что неба не было. Ведь небо – это тучи или звезды. А здесь неба не было.

– Эй! – изо всех сил крикнул Горыч и удивился, как тихо прозвучал его голос. – Эй! Иди сюда!

«Может, это потому, что я уже давно не кричал?! – подумал он. – Так долго говорил шепотом…»

Увидев перед лучом силуэт идущего в его сторону шофера, Горыч успокоился.

Раз идет, значит, услышал. А расстояние-то немалое!

Горыч прикрыл глаза.

Снова в памяти возник горящий театр. Лунная ночь. Он провожал Ирину, целый вечер они гуляли по городу. Были в парке, катались на лодке, а потом долго сидели на скамейке. Театр был построен очень давно, но в то время он не работал. Старых артистов уже не было: кто сам умер, кто исчез, а новые еще не выросли. Но тогда писали, что театр вот-вот откроется. Будет премьера. В антракте – буфет. Они с Ириной собирались ходить в театр каждую неделю. Собирались ходить и смотреть на настоящую жизнь. Говорили, что в театре будут идти только пьесы Горького. Но незадолго до обещанного открытия он сгорел. Горел он очень долго. Так долго, что сотни жителей успели проснуться, встать и выйти на площадь, где до утра и стояли, до тех пор, пока от театра не осталась черная груда обгоревших балок и досок. Только после этого горожане стали расходиться. У многих в глазах блестели слезы. Ирина тоже плакала и постоянно спрашивала: «Почему они не тушили его?» Горыч не знал почему и поэтому молчал. Все видели, что его не тушили, и все молчали, хотя наверняка каждый задавался этим вопросом. Но, наверно, не тушили потому, что не могли. Горыч был уверен, что должны быть какие-то очень серьезные причины не тушить театр. Иначе его сразу бы потушили, тем более, что пожарная команда стояла за углом. А раз не тушили – значит, нельзя было.

Горыч почувствовал, что глаза слезятся.

Они и тогда слезились. Все-таки пожар длился несколько часов и все это время они смотрели на огонь.

– Эй, шофер! – снова выкрикнул он.

– Здесь я! – ответил знакомый голос из темноты.

– Ты отсюда прожектор видел?

– Да. Красиво…

– А знаешь, что я думаю, – Горыч на секунду зажмурился. – Ведь пока луч горит – он становится как бы центром, и, куда бы мы не отошли, мы всегда можем к нему вернуться…

– А куда нам отходить? – спросил шофер. – Зачем отходить, если вокруг голая земля и темно? И наклон постоянный…

– А по-моему, здесь нет наклона! – возразил Горыч.

– Может быть, и нет, – сухо согласился шофер. – Но машина-то сама катится, пока ручной тормоз не поднимешь.

– Ну что ж, – вздохнул Горыч. – Тогда пошли, покатимся дальше…

И они пошли в сторону единственного ориентира. Чем ближе они подходили к лучу прожектора, тем менее привлекательно он выглядел. Терялось ощущение сказочности, возникшее у Горыча, когда он смотрел на этот луч с расстояния. Терялись все ощущения, и реальностью оставались только темнота и их машина, до недавнего времени считавшаяся экипажем прожекторных войск.

Дни сменялись ночами, леса – степями, и над всем этим летел черный дирижабль, оставляя позади себя и внизу землю, время, события, неспособные достигнуть его высоты. Ветер увлекал его за собой. Между ним и землей кружили птицы, а между ним и небом ничего не было. Все было постоянным, более постоянным, чем воздух или звезды, ведь даже теплый газ в недрах дирижабля не остывал.

А внизу, далеко внизу и позади, там, где время шло очень медленно, с трудом перебираясь через холмы и овраги, упрямо тянул бикфордов шнур младший матрос Харитонов, карабкаясь на очередную сопку. Позади остались уже четыре не захваченные никем высоты, и это настораживало. Казалось, война передвинулась куда-то далеко, оставив здесь тыл. Безлюдный тыл неизвестно какой армии.

Весна, должно быть, уже вплотную придвинулась к лету. Хотя и нечасто задумывался Харитонов о календаре, а все-таки жалел, что потерял счет дням и датам. Месяц он примерно знал – или май, или июнь. Но как быть дальше, если он не встретит в пути никакой организованной жизни? А ведь у него летом праздник – 27 июля. День рождения.

У надломленной молодой лиственницы Харитонов остановился и прислушался к тишине. Все вокруг словно замерло, затаило дыхание – да и сам Харитонов тоже затаил дыхание, чтобы услышать какой-либо другой звук, кроме собственного. Но не услышал. И не то чтобы ему тоскливо стало – просто захотелось шума, и он с силой потянул ствол лиственницы на себя. Дерево заскрипело, и надломленная верхняя часть упала на землю. Харитонов наклонился, поднял кусок ствола и, обломав мелкие ветки, соорудил себе посох. С палкой идти сподручнее, хоть и ноги не болят, и все же какое-никакое оружие.

Сделав несколько шагов вперед, Харитонов вновь остановился.

Перед ним росла целая семейка белых грибов. Младший матрос опустился на корточки и, аккуратно срезав их, положил в вещмешок.

И тут услышал за спиной шорох. Медленно и стараясь быть бесшумным, обернулся и встретился взглядом с настороженными глазами-пуговками крысы. Она словно тянулась к нему носом, дрожащий кончик которого разнюхивал человека. Харитонов подивился смелости или глупости зверька, сидевшего в полуметре от него. После дороги по этим безжизненным холмам встреча с любым живым существом была почти праздником.

Однако через мгновение Харитонов почувствовал раздражение – вспомнилась кошмарная ночь и крыса, пригревшаяся у него на шее. Может, это она и есть? Откуда здесь может быть крыса?

Зверек, почуяв опасность, отбежал метра на два и уже с более безопасного расстояния следил за человеком. Харитонов поднялся и замахнулся на крысу палкой. Зашуршали сухие листья, и зверек исчез; снова водрузилась тишина.

Харитонов шел и думал о том, как надо было поступить с этой крысой: ударить ее палкой или же нет. У себя дома, на Лаче, он бы не раздумывая влупил по грызуну – там от этих крыс вреда не перечесть, а здесь она – обычный лесной зверь. Людей же нет, так, наверно, и вреда от нее тоже нету.

Поднявшись на сопку, Харитонов обвел взглядом одинаковые окрестности и неожиданно обрадовался, увидев над соседней сопкой столбик дыма, уходивший прямехонько в безветренное небо. Вот она – захваченная высота! Осталось дойти и узнать, кто там хозяин. А дальше видно будет.

Радость добавила сил Харитонову, и он, не останавливаясь для передышки, поспешил в сторону дыма, в сторону чьей-то организованной жизни, разбитой на точно отмеренные двадцатичетырехчасовые отрезки времени.

Второй склон сопки был лысоват. Харитонов шел быстро, однако до нужной ему сопки было еще километра три, а солнце уже наклонялось над закатной стороной. Приближающийся вечер торопил Харитонова.

Когда стемнело, Харитонов был уже близок к цели. Он шел на костер. Лицо, исцарапанное ветками, зудело. Еще несколько десятков метров – и он встретит людей, и эта встреча может оказаться целью его таежных блужданий. Во всяком случае, он именно с этой целью и шел. Встретить, доложить о грузе и поступить в чье-то дальнейшее распоряжение. Ведь баржу уже с камней не снимешь, а война идет и где-то не хватает бойцов. Может быть, даже здесь.

– Стой! Кто идет?! – раздался из темноты выкрик постового.

Харитонов остановился и вздохнул с облегчением: «Наши!»

– Младший матрос Харитонов! – четко доложил он.

– Пароль!

– Не знаю…

– Руки вверх и вперед! – голос прозвучал уже из-за спины.

Харитонов вышел на поляну, в центре которой горел костер.

У костра сидел пожилой офицер. Остановились перед ним.

– Товарищ генерал, задержан нарушитель!

– Да какой я нарушитель! – перебил солдата Харитонов. – Я ж к вам сам шел!

– Сдать оружие! – приказал генерал.

– Нет у меня оружия…

Солдат ощупал Харитонова, потом снял с его плеч вещмешок.

– Тут за ним какая-то веревка тянется! – сказал он задумчиво.

– Пройти вдоль нее и определить назначение!

– Товарищ генерал! – снова заговорил Харитонов. – Разрешите объяснить!

– Объясняй! – великодушно разрешил генерал.

– Это не веревка, а бикфордов шнур. Он присоединен к грузу динамита на барже, которая на отмели у морского берега.

– А где здесь морской берег?! – удивился генерал.

– Недели две пути, – сказал Харитонов.

– Интересно! – генерал встал и вплотную подошел к младшему матросу. – Мы тебя вот что, арестуем пока… А позже решим, что с тобой делать.

– Товарищ генерал! – жалобно обратился Харитонов. – Да за что?

– Моя фамилия – генерал Лыков! Так и говори, не стесняясь: «Товарищ генерал Лыков!» А арестовываем тебя за то, что ты на дезертира похож! Да и сказки мне твои про шнур не нравятся! Может, там по этому шнуру кто-то уже идет к нам?! Изводьев! Разбуди Аникина, и пусть он пройдет до конца шнура.

– Слушаюсь! – отчеканил солдат, задержавший Харитонова.

– А этого закрой во второй землянке! – продолжал генерал. – И стереги! Уйдет – расстреляю, а если вдвоем уйдете – двоих расстреляю!

Изводьев подошел к Харитонову и толкнул в плечо.

– Пошли!

На другом конце поляны зашли в низенькую сырую землянку.

– Вот здесь будешь жить! – сообщил Изводьев.

– Послушай, а где фронт? – спросил Харитонов.

– Не знаю.

– А вы что здесь делаете?

– Мы здесь уже лет восемь. Выходим из окружения.

– Так тут вроде же никого! – удивился арестованный. – Кто же вас окружает?

– Генерал говорит, что вокруг вражеское окружение, – повторил Изводьев.

Харитонов замолчал.

Солдат оставил арестованного, вышел и задвинул на запор дверь. В полной темноте Харитонов нащупал деревянные нары. Улегся. И задумался, пытаясь разобраться, куда же это он попал.

Сосредоточиться в этой сырой темноте было трудно. Единственное, что понял Харитонов, было то, что он оказался как бы в двойном плену – и у своих и у врагов, так как его плен был во вражеском окружении, о чем он понял со слов генерала Лыкова.

Бежать некуда, да и не имеет смысла. Ну убежит, а потом что – снова людей искать?! Нет, надо ждать, пускай они узнают, разбираются, а он может пока и отдохнуть.

Вскоре он заснул, но сон его не был долгим. Ночью дверь открылась, и тот же Изводьев растолкал его.

– Ты чего? – недовольно заворчал Харитонов.

– К генералу на допрос, – едва слышно проговорил солдат.

Выбрались из землянки и подошли к костру, у которого на колоде в той же задумчивой позе сидел генерал в накинутой поверх солдатской шинели.

– Товарищ генерал, арестованный доставлен! – доложил солдат.

– Ударь его! – негромко приказал генерал.

– Ты уж извини! – прошептал Изводьев и стукнул Харитонова кулаком по уху.

В голове арестованного зазвенело.

– Теперь слушай! – генерал прокашлялся. – Ты знаешь, что мы со времен революции находимся во вражеском окружении?!

– Ну да… – кивнул Харитонов, решив отвечать положительно.

– Знает! Слышишь, Изводьев, дурья башка, даже он знает! Так вот, ты пришел к нам со стороны вражеского окружения. Меня интересует, кого ты из этого окружения встречал и что о нем знаешь?

– Нет… – запнулся Харитонов, – не знаю, не встречал…

– Подонок. Подонок и дезертир! – огорченно произнес генерал. – Если Аникин через два дня не вернется, мы тебя расстреляем.

– Товарищ генерал Лыков! – встрепенулся Харитонов. – Да ведь только к барже не меньше двух недель идти! Как же он вернется через два дня?!

– У него приказ. Не вернется – расстреляем тебя, а потом его, если вернется с опозданием.

Харитонов потупился и горестно размышлял о судьбе, которую ни предсказать, ни предвидеть невозможно. Глупо все как-то получалось.

Генерал пододвинул колоду поближе к огню и уселся так, что пламя освещало его побитое оспой усатое лицо.

Изводьев подошел к генералу, наклонился и что-то прошептал.

– Нет, – замотал головой генерал. – Не могу я спать! Вот выйдем из окружения – отосплюсь, а пока нет. Во сне и убить могут. А за заботу о генерале объявляю благодарность!

– Служу Советскому Союзу! – протараторил солдат.

– Ты вот что, ударь его еще разок и отведи назад, сам приляг, поспи часик! – генерал повернул голову, посмотрел, как Изводьев еще раз ударил арестованного кулаком по уху и проводил их взглядом.

Чтобы отвлечься от звона в голове, Харитонов пытался сосчитать шаги до землянки. Считал он вслух, но негромко.

– Чего бубнишь? – равнодушно спросил солдат. – Ты извини, приказ генерала – приказ родины.

– А мне кажется, что он – сумасшедший! – Харитонов обернулся, пытаясь рассмотреть лицо Изводьева.

– Иди, иди! Генералы сумасшедшими не бывают! Он уже двенадцать лет не спит.

Зайдя в землянку, Харитонов сразу улегся на нары. Щелкнула задвижка, и остался арестованный наедине с темнотой. Болело ухо, все еще звенело в голове и совершенно не хотелось спать.

Утром за ним снова пришел Изводьев. Поинтересовался самочувствием, пожаловался на живот. Лицо у него было бледное, как у покойника, под глазами синеватые круги.

– Я уже давно не жилец, – грустно протянул он. – Здесь зимой знаешь как морозно! У меня уже и ноги синие какой год. Каждый день болят! Ладно, пошли к генералу. У него сегодня настроение хорошее.

У генерала действительно было хорошее настроение. Он расхаживал вокруг костра, о чем-то вполголоса размышляя. Увидев Изводьева и арестованного, резко остановился, подождал, пока те подойдут.

– Ну как, выспался? – обратился он к Харитонову.

– Нет, – мрачно ответил арестованный.

Генерал набычился, перевел взгляд на солдата, потом снова на арестанта.

– Карту дороги к морю нарисовать можешь? – спросил он.

– Нет, – замотал головой Харитонов. – Это если по шнуру идти, то можно выйти, а так я даже не знаю, в какой стороне оно отсюда.

– По шнуру… – повторил генерал. – Надо тебя расстрелять все-таки. Карту нарисовать не можешь, вражеского окружения не видел. Родился где?

– В Архангельской области.

– Ишь ты, – генерал облизал сухие губы. – Дети есть?

– Нет.

– Это хорошо. Значит, сирот не прибавится. Папиросы есть?

– Не курю, – Харитонову надоело отвечать на эти короткие, как бы невзначай заданные вопросы, он смотрел на землю и думал о дирижаблях.

– Не куришь… – повторил генерал. – А я вот уже двенадцать лет не сплю… И вот за это время таких двух подонков, как этот, – генерал ткнул пальцем в Изводьева, – расстрелял за сон на посту… А ты – «не курю», «карты не рисую», «детей не имею», тьфу!

На земле перед Харитоновым остановились грязные, много лет не чищенные сапоги.

Харитонов поднял глаза и встретился взглядом с рассматривавшим его в упор генералом.

– И зубы я уже двенадцать лет не чищу. Порошка нет. А они тем временем гниют, вот посмотри! – и генерал дыхнул в лицо Харитонову такой затхлостью, что арестованный зажмурился, словно запах был неприятен и глазам.

– Видишь, до чего нас враги довели! А мы не сдаемся! И не сдадимся, наверное… Ты какое время суток больше любишь?

– Ночь, – ответил Харитонов. – Самое мирное время.

– Ишь ты! Мирное время!.. – хмыкнул генерал. – Это я спрашиваю, когда тебя лучше расстреливать – утром, днем или вечером. Ночью не будем. Патронов мало, да и промахнуться легко.

Харитонов молчал.

Генерал смотрел на него в упор с расстояния протянутой руки.

Изводьев сидел на генеральской колоде в генеральской позе.

Смотрел на костер и чесал рукой колено. Потом скинул сапог, размотал портянку и сунул чуть ли не в огонь действительно синеватую правую ногу.

– Изводьев! – крикнул, не оборачиваясь, генерал.

Солдат подпрыгнул и застыл, стоя согласно команде «смирно».

– Отведи арестованного! – приказал генерал.

Изводьев быстро просунул ногу в сапог и, оставив у костра портянку, поспешил к Харитонову.

Арестованный побрел к землянке, ставшей для него первой в жизни тюрьмой.

Солдат зашел внутрь вместе с ним. Вместе присели на нары.

– Нарисовал бы ему какую-нибудь карту! – дружелюбно проговорил Изводьев. – Разве трудно?

– Да не умею я… – Харитонов пожал плечами. – Я и дороги назад без шнура не найду.

– Давай я за тебя нарисую… – предложил солдат, как-то странно заглянув в глаза арестованному. – Просто нарисую что-нибудь похожее на карту. Никто ж не проверит…

– А тебе это зачем?

– Дурак ты! Увидишь, завтра он прикажет тебя расстрелять, а исполнять приказ, кроме меня, некому… Я ж еще никого в своей жизни не убил!

– Что, и ни одного немца? – искренне удивился арестованный.

– Я их и в глаза ни разу не видел, – признался Изводьев. – Только ты генералу об этом не говори… Мы с Аникиным ему раз десять докладывали о замеченном неприятеле…

– Зачем?

– Чтобы врагов боялся… Ведь если он не будет бояться, то начнет нас подозревать в чем-нибудь и, того гляди, расстреляет. Он знаешь какой подозрительный!

Странный, далеко не во всем понятный Харитонову разговор продолжался еще долго, а когда закончился, Изводьев встал, вежливо попрощался с арестованным и, сообщив напоследок, что ему на сегодня еще приказано собрать грибы на ужин, вышел из землянки, не забыв закрыть за собой дверь. После упоминания о грибах Харитонов почувствовал себя голодным, заглянул под нары, но, как и предполагал, ничего там не обнаружил. Вспомнил о вещмешке, в котором еще хранились две банки тушенки и семейка белых грибов, срезанных в день его встречи со «своими», иначе говоря, в день его ареста.

По сравнению с порядками на этой высоте, вся морская жизнь показалась Харитонову легкой и безоблачной, а сам его командир, старший матрос Грицак, выглядел просто ангелом. Да что вся эта война, чем она была для Харитонова? Он не был ни в окопах, ни в боях – подручный бойцов, снабженец партизан. Смерть увидел только благодаря Грицаку, да и то – смерть вражескую, какую-то жалкую и жестокую. А здесь, на этой высоте, продолжалась уже другая война. Война с каким-то невидимым врагом, спрятавшимся за деревьями, за холмами, за тонкими стебельками травы. Казалось, что враг прозрачен, безлик, иными словами – его просто нет, но его придуманное присутствие спасает людей от мира, от которого они отвыкли, спасает их от доверия друг к другу.

И мысли, способные забираться в пределы, недосягаемые для глаз, вернули Харитонова к его черному дирижаблю, бесшумно проносящемуся по ночному небу в кудаугодном направлении. Под дирижаблем, словно отражения звезд, блестели огоньки деревушек, где-то выла собака, то ли на луну, то ли на дирижабль. К ней присоединились остальные друзья человека, ночующие во дворах вне пределов комнатной домашней теплоты и уюта. А люди еще не спали, и не обращали они внимания на вой собак, и не знали они о проносящемся высоко в небе дирижабле. Они ужинали или думали о завтра, не о том завтра, которое наступит с восходом солнца, а о другом, подробно описанном в газетах и книгах. Думать о таком завтра было приятней и интереснее, а говорить о нем можно было без конца. Так и жизнь состояла из множества таких разговоров, но жизнь принадлежала вчерашнему дню, а завтра еще не наступало. Оно, без сомнения, приближалось, и люди ждали. Они ужинали и думали о нем. Они слышали вой собак и не обращали на него внимания. А собаки – они видели проносящееся мимо высоко вверху и, не зная, завтра оно или просто дирижабль, выли; выли долго, протяжно и тоскливо лишь потому, что это нечто улетает, исчезает в этом удивительно звездном и лунном небе. И вой, и огоньки деревенских окошек остались позади и внизу, как оставалось все. Снова черное таежное море лиственниц, кедров и блуждающих меж кронами деревьев ветров. Что-то цельное, вечное. Полет продолжался, непилотируемый, свободный, без карт, приборов, без человека. Полет, достойный лучшей людской мечты. А впереди и внизу снова появились огоньки таежной деревушки – староверческого скита.

Движение воздуха замедлилось. Дирижабль, оставшийся без поддержки ветра, остановился. Впереди внизу горели огоньки, на небе равномерно разбросанными бусинками светились созвездия, составляя искрящуюся паутину, преграждающую путь в дальнейшие миры.

Движение воздуха прекратилось.

Харитонов решил дождаться ночи и бежать.

А пока он прилег на нары и задремал. Сквозь щели в землянку пробивался дневной свет. Время приблизит вечер, и свет потухнет.

В уши неожиданно вкрался детский голос, готовый рассказать о какой-то тайне, принадлежавшей прошедшему детству, а оттого еще более бесценной…

«Вчера вечером, когда я все-таки забрался на подоконник и первый раз в своей жизни сам открыл окно, мне никак не верилось, что уже шесть лет я живу на этой красивой земле, в большом, почти сказочном доме моих дорогих родителей. Мне не верилось, что я уже, наверное, наизусть знаю наш огромный сад, знаю три старые яблони, знаю заросли крапивы и чертополоха, знаю большой муравейник, за которым, как за деревьями, ухаживает мой отец.

Иногда по утрам, особенно по воскресеньям, он выходит в сад, собирает с листьев гусениц и относит их муравьям. Я тоже хочу подружиться с муравьями, но пока что они меня боятся. Я уже знакомился с ними, и они знают, как меня зовут. Я наклонялся низко-низко над муравейником, так низко, что мама потом вытирала песок с кончика моего носа. Я наклонялся и говорил так, как меня учили родители: «Позвольте представиться, меня зовут Вильям».

Я повторял так несколько раз и несколько дней, но в ответ ничего не услышал. Наверное, потому, что муравьи очень маленькие и голоса у них очень маленькие и неслышные.

Вчера вечером у нас были гости. Они поздравляли меня с днем рождения и дарили подарки. Моя тетя из Блэкпула была так добра, что подарила мне настоящий маленький паровозик с вагончиками. Папа сказал, что к тому времени, как я подрасту, таких паровозов на улицах будет больше, чем шляпок у мамы. Мама назвала папу фантазером. Мне еще подарили несколько книжек, два отряда оловянных солдатиков и вкусный именинный торт.

Мы сидели за столом. Папа достал тоненькие свечи и украсил ими торт, а потом попросил меня сосчитать эти свечи. Их было шесть. А еще я сосчитал гостей, их было девять, но об этом я не сказал папе. Мой дядя, живущий недалеко от нас, зажег свечи на тортике и погасил газовую лампу. Стало так тихо, что даже я затаил дыхание. И мне показалось, что я услышал муравьиные голоса, которые тоже поздравляли меня с днем рождения. Голоса доносились со стороны сада, но никто, кроме меня, их, кажется, не слышал. Свечи разгорелись и осветили весь стол и лица гостей, и я подумал, что все это сказка, и я – сказочный, и мои гости, и папа с мамой тоже пришли из доброй сказки. А на тортике красивыми кремовыми буквами было написано: «С днем рождения, Вильям!». Это я прочитал сразу. Папа очень гордится, что так рано научил меня читать.

И так долго тянулась тишина, в которой муравьиные голоса сливались с потрескиванием горящих свечей, что я закрыл глаза и придумал себе сказку, в которой я был уже большим и взрослым, и у меня тоже был день рождения. И дом был еще больше, чем этот. И стол был таким большим, как вот эта комната, а на столе лежал большущий торт, на котором так же красиво было написано: «С днем рождения, Вильям!», и торт был украшен высокими, красивыми свечами из желтого воска, такими же, какие зажигают по воскресеньям в нашей церкви. И этих свечей было больше, их было двадцать или даже тридцать, и они горели так ярко, что гости щурились и отворачивались от яркого света лицами друг к другу и молча улыбались друг другу, потому что говорить при горящих свечах разрешается только с Богом. Сказка придумалась очень хорошей и доброй, только в этом сказочном дне рождения мне никто ничего не подарил. Только большущий торт и высокие-высокие свечи, которые так долго горели, что наступившая тишина даже остановила старые настенные часы. И язычки пламени опускались все ниже и ниже, пока не коснулись розового крема, а когда коснулись – за окном заиграла музыка и праздничный фейерверк разбросал вокруг огненные брызги, и сразу стало так светло, как после восхода солнца. Но яркий свет фейерверка медленно потух, и так же медленно затихла музыка, и снова в наступившей темноте громко затикали настенные часы. И кто-то торопливо зажег газовую лампу, гости зашевелились, стали разговаривать. Дядя разрезал мой большущий торт на много маленьких кусочков, и на моих глазах он стал уменьшаться и исчезать. А моя добрая тетя из Блэкпула, откусив кусочек тортика с моим кремовым именем, нравоучительно сказала, что по традиции именинник сам должен гасить свечи на именинном тортике. Потом она взяла в руку свечку, зажгла ее, подождала, пока она разгорится, и дунула на маленькое пламя. От потухшего фитилька поднялась вверх жалобная струйка дыма. «Вот так надо, Вилли! – сказала она. – Это приносит счастье!» – «А что такое счастье?» – спросил я. «Счастье, – ответила тетя, – это когда ты с одного раза потушишь все именинные свечи!» После этого она снова зажгла потушенную свечу и поднесла ее к моему лицу. Я провел пальчиком по теплому, нежному воску. «Ну давай, фукай!» – попросила тетя. Это было похоже на игру. Я научился фукать чуть-чуть мимо, так, чтобы огонек не гас, а как бы танцевал. Жаль, что моей тете игра не понравилась. Она сама потушила свечечку и посмотрела на меня с упреком. А за столом было весело, все жевали тортик, пили чай, смеялись, разговаривали и только папа, улыбаясь, смотрел на меня. А тетя из Блэкпула обиженно отвернулась и что-то рассказывала моей маме. И опять мне показалось, что я услышал муравьиные голоса, мне показалось, что муравьи из нашего сада зачем-то зовут меня. Мне показалось, что я им очень нужен, и я спросил папу, может ли он исполнить мое именинное желание. Папа рассмеялся, и гости рассмеялись тоже. «Конечно, – сказал он, – но сегодня ты должен высказать свое самое сильное, самое сокровенное желание. Ведь такой день бывает лишь раз в году». Гости притихли и выжидательно смотрели на меня. «Папа, – сказал я, – разреши мне забраться на подоконник и самому открыть окно!» Все заулыбались. «Что ж делать! – развел руками папа. – Разрешаю!» И он встал, отодвинул с окна тяжелые гардины и отошел чуть в сторону. Я взял свой стул, подтащил к окну, залез на него, а с него уже забрался на подоконник и – первый раз сам отодвинул задвижки и распахнул наше большое окно, выходящее в сад. Окно открылось, и я увидел внизу светлое пятно, и тут же из глубины сада донеслись до меня муравьиные голоса. И они уже не были такими тихими, как раньше, и я легко различил свое имя. Они кричали: «Вилли! Иди к нам! Вилли!» Я закрыл глаза и спрыгнул вниз. Еще не успел я долететь до нашего сада, как меня догнал испуганный крик мамы. А когда я поднялся с земли, отряхнулся от песка и задрал голову вверх, чтобы посмотреть на наше большое окно, которое я сам сегодня открыл, я увидел девять напуганных лиц. «Можно, я схожу к муравьям?» – спросил я папу. Папа не разрешил. Он приказал мне сейчас же вернуться в дом и шагать наверх в спальню. Только праздник избавил меня от более серьезного наказания. Но даже если бы меня и наказали, я бы не плакал. Ведь вчера был на самом деле удивительный день. И вовсе не потому, что пришли гости, принесли подарки. Вчера я первый раз в своей жизни САМ открыл окно, вчера я придумал сказку про свое будущее и вчера я наконец услышал муравьиные голоса, которые называли меня по имени. Хорошо, что они запомнили мое имя. Теперь, когда я приду к муравьям нашего сада, они узнают меня и уже не будут бояться. И я смогу рассказать им очень много, я им расскажу о вчерашнем дне, об именинном тортике, о шести свечах, которые задули мои гости и, самое главное, об этом окне, выходящем в наш сад, об окне, сквозь которое я услышал их голоса.

Словно после дурного сна, в голове Харитонова стоял шум, мешавший привести в порядок мысли и желания. В ушах все еще звучал, затихая, детский голос.

Время, видно, уже приблизило вечер. В землянке стало прохладнее и заметно темнее. Харитонов протер глаза, встал на земляной пол, наклонился к щели, сквозь которую совсем недавно бил пучок света. Увидел костер и сумрак, окружавший огонь. Рядом, должно быть, сидит на своем теплом посту этот генерал Лыков. Плохо, что землянка так близко – любой шум может привлечь внимание генерала, и тогда придется Изводьеву расстрелять арестанта за попытку побега. Ладно, не ждать же в самом деле наступления утра. Харитонов подошел к двери, нажал на нее плечом, проверяя запор. Дверь спокойно приоткрылась – неужели солдат щелкнул задвижкой просто так, для вида? Арестант вышел из землянки и замер, прислушиваясь. Треск веток в костре – единственная музыка этого вечера – долетел до его ушей. Запах дыма был по-детски ласков, щекотал нос. Спиной к Харитонову сидел генерал, без движения, словно памятник или камень. И вдруг чья-то рука опустилась на плечо арестованного. Он едва сдержал крик. Испуг прогнал мурашек по спине, бешено застучало сердце.

– Кто? – выдавил шепотом Харитонов.

– Я, Изводьев! – тоже шепотом ответил солдат.

Снова наступило молчание, в котором кроме треска костра Харитонов слышал дыхание еще одного человека.

– Бежишь, что ли? – снова прозвучал в шею теплый от дыхания шепот Изводьева.

– Да, – ответил Харитонов. – Где мой вещмешок?

– Будь здесь, – сказал Изводьев и зашуршал по старой листве.

Харитонов остановил взгляд на генерале, но тот не шевелился. Может быть, спал?

– Держи! – солдат опустил на спину Харитонову вещмешок, а арестованный быстро продел руки в лямки и тотчас проверил шнур. Он был на месте.

– Со мной не хочешь? – спросил, не оборачиваясь, Харитонов.

– Ноги болят, – ответил Изводьев. – Да и куда? Ты знаешь, куда идешь?

– Нет, – признался Харитонов.

– Тогда зачем зовешь?! Может, лучше останешься? Может, тебя и не сразу расстреляют. Смерть все равно всегда при нас.

– Прощай, – прошептал Харитонов и, так и не обернувшись, осторожно обошел костер, пройдя почти по самой кромке темноты. А потом ветки и стволы наслаивались на красное пятно костра, пока уже не осталась от него всего лишь яркая точка. Тогда Харитонов присел на склоне и стал ждать восхода солнца, которое осветит путь и отогреет.

Арест, костер и неподвижный генерал – все это осталось позади, в каких-то двухстах метрах от него. Харитонов смотрел на точку костра. Смотрел и в мыслях прощался с первыми «своими», которых он встретил и которых оставлял здесь, на сопке, во вражеском окружении, невидимом и неощутимом. Сколько лет они еще будут ждать врагов? Харитонов этого не знал, но в душе желал им встретить врагов как можно скорее, чтобы двенадцать лет бессонного боевого дежурства не оказались без толку потраченной частью жизни. Дай им бог скорых врагов. У Харитонова заболели глаза от долгого глядения в одну точку. Достал грибы и сжевал их сырыми. Ел и вспоминал вкус маринованных рыжиков. Очень хотелось ощутить его еще раз, но сырые белые грибы были безвкусны.

7

За забором скита, высоким частоколом из сосновых бревен, находилось кладбище. Уже больше двух столетий считалось оно священным: через месяц после смерти любого старовера, пусть даже грудного дитяти, сюда приходили все во главе со старейшиной и проверяли: пустил ли корни, пророс ли деревянный крест над свежей могилой. Если пророс – значит, в него перешли святые силы умершего. Если же не принялся крест на могиле и помертвело дерево, то больше за этой могилой не ухаживали. Среди проросших крестов была одна дикая груша, исковерканный ствол которой и раньше с трудом напоминал форму креста. Прорастал он во время дождей, которые пригнули его к земле так, что в конце концов он уже не стоял, а лежал на могиле и так плашмя корни пустил, а новый ствол стал подниматься неровно. Когда-то детишки пробирались сюда за дичками. Старшие ругали и пороли их за это нещадно, но потом кто-то сказал, что если крест пророс, то злых сил бояться нечего. Святая груша не может не дать святых плодов. После этого каждой осенью ребятам было раздолье. Однако омрачало многих то, что никто не мог вспомнить, кого похоронили под грушевым крестом. Хоть и недавно это было, но у всех словно память отшибло. Пытались посмотреть, кто за последнее время умирал и где кого хоронили. Так, на удивление, у каждого умершего была своя могила и свой крест, а кто лежал под грушей – так и не поняли.

С тех пор минуло немало лет и жизней, и остались в скиту лишь Иван Тимофеич Корнягин и трое его сыновей. Жили раздельно, но работали вместе. Иван Тимофеич был старейшиной, а стало быть, духовным отцом своим сыновьям. С того дня, как похоронил он свою жену, стал все чаще закрываться по вечерам в часовенке и думать. Сыновья знали, что с отцом происходит что-то странное, но спросить его об этом не решались.

В весеннее воскресенье Иван Тимофеич объявил сыновьям, собравшимся в часовне для молитвы, о том, что отныне он не позволяет им обращаться к Господу до тех пор, пока он самолично не перепишет учение.

– Зачем? – удивился старший сын Владимир. – Ведь учению тысячи лет!

– Может, и не в учении дело, – согласился отец. – Но я в ответе пред небом за вас. Будущего у нас здесь не будет, а одним прошлым не проживешь, хотя частию его стать возможно. Одним словом, надо будет уходить отсюда. Здесь у вас не будет детей, как нет и жен. Кладбище разрослось, а теплых домов осталось только четыре, и в каждом из них по одному человеку…

– А куда идти? Разве есть где рядом люди? – спросил средний, Николай.

– Когда ваш прадед привел сюда людей, вокруг на сотни верст не было никакого жилья. Но с тех пор прошло много времени. Может, кто-нибудь еще пришел и привел за собой невдалеке отсюда? Нам надо искать. Не знаю, отчего наши беды… Но теперь по воскресеньям мы станем трудиться во славу Господню, будем строить колокол.

– Из чего, как? – подал голос младший сын Андрей.

– Да ведь нет ни серебра, ни меди… – добавил Николай.

– Я думал об этом, – кивнул отец. – Нам нужно новое учение и новый колокол. Колокол, который будет звучать даже тогда, когда мы уйдем отсюда.

Сыновья чувствовали себя неловко, первый раз ведя такие разговоры в часовне, первый раз слушая не проповедь отца, стоящего перед иконостасом, а его странные, непонятные мысли. Владимир перевел взгляд с Ивана Тимофеича на лик Иисуса, и стало ему стыдно за отца своего перед Господом, но промолчал он.

– Я придумал такой колокол… – продолжал Иван Тимофеич, – а если вы думаете, что я не смогу переписать учение…

Сыновья молчали.

– Колокол начнем делать сегодня. Из старого кедра, что упал прошлой зимой рядом с воротами.

– Деревянный?! – вырвалось у Андрея, и он засомневался, что отец их в здравом уме.

– Да, деревянный, – подтвердил Иван Тимофеич. – Но скажите сперва: пойдете ли со мной?

После минутного молчания Владимир кивнул. Андрей и Николай кивнули следом.

– После того, как наш колокол зазвучит, Господь пошлет нам знамение и укажет путь отсюда. – Иван Тимофеич отошел от иконостаса, чуть помедлил и неожиданно быстро вышел из часовни.

Кедр, упавший минувшей зимой, был шириной в три человеческих обхвата. Взяв пилу и топоры, последние жители скита принялись за работу. Отец давал указания, сыновья работали молча. Перед закатом разом взглянули на солнце, перекрестились и вошли в ворота скита. Сыновья пребывали в смущении и даже друг на друга не смотрели. Так молча и разошлись по своим срубам. Только отец выглядел уверенно, твердой походкой шагая к дому. Он давно мечтал об этом дне – и он наступил. Наступило и окончилось первое в его жизни и в жизни его детей рабочее воскресенье. Значит, сломалась испоконвечная традиция и заповедь, а значит, можно ломать и дальше, и тогда они найдут свой путь к Господу и получат его благословение на всю дальнейшую жизнь. Ведь если бы древнее учение было верно, то давно бы уже на земле возникло царство Божее и не творилось бы столько зла, и не пришлось бы его деду уводить за собой в тайгу единоверцев, преследуемых плутами-священнослужителями, служившими прежде всего себе, а уж потом Господу.

Владимир, придя домой, стал на колени перед иконой Богородицы и протянул к ней руки, показал ей ладони. Взгляд Богородицы был добрым, но смотрела она куда-то дальше, сквозь Владимира, и он, сам внимательно осмотрев ладони, поднялся с колен. Ощущения греха не было, как, может быть, не было и самого греха.

Будние дни принесли будние хлопоты, а следующее воскресенье снова собрало их у широкого кедрового чурбана. Отец объяснил сыновьям, какую форму придать колоколу, и работа вновь продолжалась до предзакатного солнца. Когда оно, багровое, опустилось за далекие деревья, все уже входили в свои дома. Николай удивился тому, как быстро он привык к буднему воскресенью. Иван Тимофеич радовался, что работа движется и скоро зазвучит в сердце тайги новый колокол, взывающий к Богу.

Сыновья по вечерам задумывались о том, как будет звенеть деревянный колокол, и не могли себе этого представить. Отца об этом не спрашивали. Вдруг подумает, что они сомневаются: а зазвучит ли колокол вообще. Сомневаться в его словах и делах нельзя было. Надо было ждать. И они терпеливо ждали.

Колокол под руководством Ивана Тимофеича приобрел форму и стал похож на огромную деревянную улитку высотой в человеческий рост.

Пришло еще одно воскресенье, и Иван Тимофеич послал сыновей в тайгу: пусть делают, что хотят, – охотятся, грибы собирают, но чтобы до заката в скиту не появлялись.

Оставшись один, Иван Тимофеич присел у деревянной улитки.

Поточил точильным камнем острие топора. Встал, опрокинул будущий колокол на бок и, примерившись, стал вырубать в днище выемку.

Работал медленно и аккуратно, почти без размаха. Закончил, когда рука уходила в дупло почти по локоть. Дальше топор был уже без надобности. Иван Тимофеич передохнул недолго, потом собрал хворост и зажег костер рядом с будущим колоколом. Присел погреться и залюбовался огненным узором горящего древесного мха. Огонь мелкими искорками торопливо бегал по сине-зеленой мшистой коре, не спеша приниматься за сухое дерево.

«Ишь ты, – подумал старик. – Огонь и тот вкус знает, сперва съедает самое красивое».

Приблизилось полуденное время. Иван Тимофеич сходил в дом и принес несколько картошин, после чего разделил огонь на два костра. Слизав огненным языком мох, пламя взялось за дерево, и вскоре оба костра полыхали жаром. Тогда Иван Тимофеич растормошил один костер, перебросил горящие ветки во второй, а в оставшийся жар бросил картошку. Пускай печется. Сам же снова поднялся и возвратился к своему дому.

Вернулся с сапой в руке и положил ее ржавое жало в огонь. Когда оно раскраснелось – сунул его в вырубленное дупло. Дерево жалобно зашипело и поддалось силе раскаленного железа. Иван Тимофеич снова бросил сапу в огонь.

Работа продвигалась. На душе у старика стало как-то особенно хорошо. Он радовался огню, который помогал выжигать раструб колокола, радовался, как ребенок, и от этого работал задорно и так же задорно перебрасывал с ладони на ладонь вытащенную из второго кострища картошку, дул на нее, разламывал и ел. Время шло быстро и радостно. К вечеру в дупло уходила вся сапа с рукояткой. На том Иван Тимофеич остановился и ушел в дом ожидать сыновей. А костер, догорая, пытался осветить выжженное дупло.

Дома Иван Тимофеич уселся на лавку у окна, и на смену радости пришла усталость, усталость не одного дня, а всей прожитой жизни. Он посмотрел на небо и подумал о своей душе, которой скоро придет время вознестись туда же вверх, к Господу, к звездам. И подумал он еще о том, что будет его душе холодно зимой в ночном небе, ведь она – не тело и одеть ее не во что. Глаза закрылись, и думы Ивана Тимофеича перебрались в сон, где он продолжил смотреть в ночное небо и видеть холодные звезды.

Сыновья, побродив весь день по окрестной тайге, возвратились к скиту. Остановились у догорающего костра и осмотрели выжженное дупло. Там же молча присели. Старший, Владимир, подбросил хворосту и огонь ожил, потеснив вечерний сумрак. Осветил бородатые лица, заплясал по ним бликами. Треском прогнал тишину.

– Значит, скоро уходить нам… – нарушил молчание средний брат Николай.

– Значит, скоро… – кивнул Владимир.

– Была бы тропа, я б давно ушел! – скороговоркой проговорил Андрей.

Владимир и Николай посмотрели на младшего брата как на младшего.

– Ты словно и не здесь родился, – сказал с укором Владимир.

– Нет такой заповеди, чтобы смерть ждать там, где родился, – ответил Андрей.

Братья посмотрели на него твердо, словно хотели изменить в нем что-то силою взглядов своих. Младший брат взгляды их выдержал.

– А вы не хотите уходить? – спросил их Андрей после молчаливых переглядок.

– Хотим, – ответил Владимир. – Но не говорим об этом. Родину, коли даже покидаешь ее, нельзя не жалеть…

– А отец наш хочет уходить? – снова спросил Андрей.

– Отец жив, – поднял взгляд от огня Николай, – и его деяния – воля его и Господа…

Разговор не вязался, и если бы не было костра, оставленного Иваном Тимофеичем, то ничто б не заставило братьев собраться вместе и задуматься о желаниях друг друга в этот летний вечер. Но костер был, и тепло его объединяло братьев сильнее, чем ощущение кровного родства. И не потому так было, что не любили они друг друга. Нет, наоборот, они боялись потерять эту любовь. Они знали, что рано или поздно им предстоит дорога. Они отправятся на поиски людей и, найдя их, возможно, потеряют друг друга, растворившись в мирской жизни, в суете человеческого многоголосья. А не от этого ли многоголосья уводили свои семьи в тайгу их предки? Не от того ли они бежали, к чему сейчас братья стремились? Вопросы мучали братьев, просились на язык, хотели зазвучать этим вечером, но крепко сцепили братья зубы и ни один из них не поделился своими сомнениями, будто и не было никаких сомнений, а только твердая вера в Провидение.

Так сидели они долго, слушая треск костра и крики ночных птиц. Сидели и думали. И даже захотев спать, зевали, но не уходили, ожидая, когда потухнет костер, и в то же время подбрасывая в него веток. Под утро собранный хворост закончился, и огонь стал затухать. Братья поднялись и вошли в скит, в ворота, которые никогда не запирались.

Неделю спустя, воскресным утром Иван Тимофеич сказал сыновьям, что колокол готов и надобно его поднимать.

Сыновья осмотрели еще раз деревянную улитку.

– Куда же его поднимать? Колокольня давно рухнула, – задумался вслух Николай.

– А языка-то в нем нет! – удивился Андрей.

– И не должно быть, – ответил младшему сыну Иван Тимофеич. – Это тебе не бронза, что зазвенит от любой руки, потянувшей за веревку.

– А как же он?.. – спросил Андрей, глядя на отца.

– Это гудоколокол, – сказал отец. – Поднимем его туда, к ветру, и от ветра же он загудит. И ни одна рука грешная его не коснется. Ни одна! И ни один человек не сможет заставить его звучать, а только ветер, потому как в ветре больше Господа, чем в человеке…

И отец осмотрел старые кедры, уносящие свои кроны в небо рядом со скитом. Особо понравился ему один ствол с по-ежьи торчащими от земли вверх сучками.

– Вот наша колокольня! – похлопал Иван Тимофеич ладонью по кедру. – Андрей, принеси-ка смольной веревки сколько есть мотков, а ты, Николай, разыщи крюк железный от бороны и сюда неси.

Младший и средний братья пошли в скит, а у деревянного колокола остались Иван Тимофеич и Владимир.

– Перед тем, как уходить станем, – заговорил отец, – надо будет могилы убрать и полить, коли дождей не будет.

– Ведь давно уже не убирали… – согласился старший сын.

– Я убирал, – признался отец.

– А уйдем – так зарастет все, – с сожалением качнул головой Владимир.

Отец хотел что-то ответить, но, набрав в грудь воздуха, выдохнул его тяжко при виде младшего сына, принесшего три мотка веревки.

– Свяжи их меж собой крепко и полезай на верхушку, перекинь через толстый сук, – распорядился Иван Тимофеич.

Андрей занялся узлами, а тут и Николай подоспел со здоровым ржавым крюком. Вбили его обухом топора в верхушку колокола, продели несколько раз сквозь крюк конец веревки и туго завязали.

А Андрей тем временем уже карабкался по сучковатой лестнице к верхушке кедра. Длины черной смольной веревки хватило не только до верхушки добраться, но и вниз опуститься. Владимир схватил второй конец веревки, опустившийся с дерева, натянул его, отойдя на два шага назад, и так стоял, ожидая, когда брат вниз слезет.

– Ну, благослови нас Господь! – выдохнул Иван Тимофеич и тоже взялся за веревку.

Так они вчетвером, ухватившись за один конец, потянули веревку на себя, и сдвинулся с места деревянный колокол, подполз сперва поближе к кедру, оставив на земле широкие царапины, а потом стал медленно подниматься вверх. С тяжким напряжением, с дрожью в мускулах работали Иван Тимофеич и трое его сыновей, перехватывая царапающуюся смольную веревку, но видели они, что с каждым усилием все выше взмывает гудоколокол и все меньше остается до вершины, и еще сильнее напрягались они, спеша возрадоваться окончанию богоугодного дела.

Но дело вдруг остановилось, когда гудоколокол уперся в один из длинных сучков, что был недалеко от кроны. И полез тогда вверх Николай, чтобы помочь колоколу повыше забраться. И еще тяжелее стало втроем удерживать деревянную улитку колокола Ивану Тимофеичу и двум его сыновьям. Но силы у них хватало, и дождались они, пока Николай очистил путь колокола к небу и вернулся к ним, чтобы могли они снова вчетвером потянуть на себя черную толстую веревку.

– Стой! Хватит! Дошел, кажись, – скомандовал хриплым от напряжения голосом Иван Тимофеич, всматриваясь зорко в крону дерева. – Теперь надо закрутить веревку вокруг ствола навечно…

Так Иван Тимофеич и Владимир держали натянутую веревку уже у дерева, а Николай с Андреем обкручивали ее конец вокруг ствола, завязывая многие узлы.

Вскоре отпустили веревку отец и старший сын, и тетивой лука метнулась она к дереву, отчего посыпалась на землю содранная кора. Замерли отец и сыновья, вглядываясь вверх и ожидая услышать звук. Но было тихо, ветер не шептался с кронами, и мир клонился к вечеру.

У всех болели руки, но сильнее боли была гордость за сделанное, гордость за вознесенный их руками к небу колокол, который хоть и молчит пока, но обязательно загудит и призовет Господа указать им путь, указать им выход к людям, не ждущим их, но могущим помочь, принять и понять их. А если даже не поймут их люди, но хотя бы примут, если даже примут только для того, чтобы отдать за братьев своих дочерей, – все равно не будет поздно увести свои будущие семьи снова в тайгу и построить новый скит, чтобы жить в единой вере, в единой радости и, когда приходит время, в единой скорби. Ведь разделенная скорбь легче проходит, как и разделенная радость громче звучит и длится дольше.

Долго стояли они под кедром в ожидании ветра, но время вслед за солнцем уходило в закатную сторону, и даже таежная жизнь затихала, приближаясь к ночи. Нерушимая тишь затаила дыхание людей, и стояли они в каменном оцепенении, подняв глаза к небу и рассматривая на его темно-синем фоне дело рук своих.

Солнце спряталось, но по его следам на небо забиралась неторопливая круглая луна, и было ясно, что наступает ночь. Где-то недалеко завыл пронзительным воем волк. Криком ответили ему ночные птицы. Андрей, опустив голову, заметил ежика, бегущего в открытые ворота скита.

– Не надо так ждать… – выдохнул Иван Тимофеич. – Зазвучит – сразу услышим. А ветра, должно быть, не будет ночью – вон экая яркая луна там…

И вернулись они по своим домам. Иван Тимофеич сел на лавку у окна, по привычке глянул в небо – и тут голова его закружилась. Горечь подкатила к горлу. Руками он схватился за живот, откуда рвалась наружу резкая незнакомая боль.

– Неужто надорвался! – прошептал Иван Тимофеич, осев на лавку и поджав под себя ноги. – Неужто…

И послышался ему звук, протяжный и зовущий, но не было сил ни встать, ни глаза открыть.

Так же встрепенулись от звука братья, но, прислушавшись, успокоились – снова выл волк, видно, не давала покоя его душе такая яркая и низкая луна.

Утром Иван Тимофеич проснулся и почувствовал, что за ночь лет десять прожил. Руки тряслись, назойливо болел живот. Страшно ему стало от того, что увидят сыновья отца своего таким разбитым, словно он в лапах у медведя побывал. Поднялся он с лавки и вышел на порог дома. Присел на ступеньку деревянную и замер. И ничего не услышал он, кроме тишины, подобной той, что звучала прошлым вечером, пока не прогнал ее волчий вой.

И задумался Иван Тимофеич. Задумался о том, что не нужна тишина в этом мире. Ведь наверняка она была и до того, как мир был создан Господом. И если мир пришел на смену тишине, то не должно быть ей места в природе. Не зря же есть разные птицы для дня и ночи, и разные звери есть для каждого времени суток, и все они издают звуки, все они наполняют землю ощущением жизни. Кричат, шипят, воют, поют, лают… К чему же эти молчания природы? Ведь не спит она. Ведь все вокруг, как и земля сама, находится в постоянном движении, в постоянном дыхании. И все же приходят они, эти молчания природы, и жутко становится на душе, и не хочется, но все равно о смерти задумываешься, хотя и там, на том краю, первый шаг от жизни к смерти не проходит в тишине. Какой в ней смысл?! А и то может быть, что появляется она вопреки воле Господа и сотворена противниками жизни…

А солнце поднималось над этой тишиной так же беззвучно, и было оно еще слабым, не ярким, а словно воском покрытым. И даже не сощурился Иван Тимофеич, глядя на него, но не думая о нем. Снова поднялось светило, снова утро, все будет снова и снова, и что бы ни происходило внизу, на тверди земной, всегда придет час рассвета, и поднимется оно и осветит происходящее, никак не влияя на него, а только разбивая поверхность на свет и тень. И то, что в тени останется, никто не заметит. И мимо пройдет. Ведь тень – это как бы крест, который солнце поставило на чем-то. А попробуй лишить росток земной солнечного света, наведи на него тень – и все. Вспять вернется он в землю. Как все живое возвращается, перегорев жизнью и устав от нее. Но возвращение – это тоже движение, и не может оно быть неслышным, беззвучным, как тишина. Не должно быть.

А солнце поднималось над этой тишиной, над тайгой, над земной жизнью. И звук этой жизни неожиданно ворвался в уши Ивана Тимофеича пеньем птиц, треском и шорохами леса. И снова взглянул он на светило – и тут же сощурился. Словно растопился воск и полилось вниз солнечное сияние, ошпаривая своими кипящими лучами глаза смотрящих вверх и травы, верхушки деревьев и мох на мертвых стволах. Может, не было этого молчания природы, может, и не было тишины? Просто не слушал он жизнь, прислушиваясь только к своим мыслям и сомнениям, к своим дрожащим рукам, к своим болям. И заглушили эти внутренние звуки весь живой мир, и показалось ему все живое вокруг мертвым, а все движение, происходящее вне его, – тишиной. Так бывает, когда ждешь услышать себя более, чем жизнь. Когда жизнь кажется чем-то отдельным от тебя, не имеющим к тебе никакого отношения. Так бывает, когда, не сощурившись, глядишь на солнце и думаешь о силе своего взгляда.

А солнце тем временем восходит, разделяя мир на свет и тень.

Когда солнце поднялось на небо, вниз на землю опустился ветер. Опустился и принялся ерошить травы и кусты, раскачивать кедры и лиственницы. Он подхватывал прыгающих белок и помогал им долетать до ветвей соседнего дерева. Он игрался, меняя направление, смешивая прогревшийся воздух с прохладным, выталкивая его из тени прямо на солнечные лучи, в свете которых он терял свою мифическую прозрачность и становился наполненным миллиардами копошащихся пылинок. Играясь, ветер проходился гребнем по кронам, которые от его прикосновений роняли на землю ослабленные и высохшие ветки.

И зазвучал колокол. Словно завопил попавший в него, как в ловушку, ветер. Содрогнулось от этого звучания все живое, способное слышать. Притихли птицы и звери, и на мгновение застыло на месте солнце, не добравшееся еще до зенита.

А гудоколокол не умолкал, и в гудении своем собрал он все звуки живого отчаяния и одиночества, соединив вой волка с воем собаки, зимнюю вьюгу с плачем ребенка. И разлился над окрестной тайгой этот звук прорвавшегося одиночества, боли, ветра, пойманного в ловушку. И все-таки боли, поднявшейся высоко вверх, высоко в небо над всей тайгой, над всей страной, над всем миром.

С кедра, на котором висел гудоколокол, сбежала вниз белка, раздумав прыгать на соседнее дерево, и посыпалась за ней следом крошка коры, сцарапанная ее острыми когтями. А рядом закричала птица и, испугавшись того, что не услышала она своего крика, захлопала крыльями и полетела, петляя между стволами и боясь подняться над кронами деревьев, где звучание гудоколокола было громче и отчаянней.

Иван Тимофеич соединил ладони свои, пытаясь сдержать дрожание рук, и слушал колокол. Губы его шевелились, проговаривая молитву и выдыхая боль. Себя он не слышал и не думал о себе более. Природа возвратила его себе, сделав частью всего живого, объединив все живое гнетущим звучанием гудоколокола. Замерли, каждый у своего дома, сыновья Ивана Тимофеича. Стояли там, где услышали колокол. Стояли и слушали, не двигаясь. Слушали и наполнялись его звучанием, а через его звучание – отчаянием и болью. И хотелось им бежать от этого места, от этого страшного звука, во власти которого они чувствовали себя безропотными и покорными рабами. И хотели они бежать, но стояли не двигаясь. А звучание опускалось вниз, проливалось на землю и топило ямки и выбоины, заполняя сначала их, а потом поднимаясь все выше и выше, как поднимается вода в половодье. А звук все льется и льется вниз, и они, люди, стоят уже по пояс в этом вое, и чем выше он поднимается, чем ближе к ушам их – тем нестерпимее им слушать его.

Не смог дольше сидеть на крыльце Иван Тимофеич. Собрал силы и вернулся в дом, заперев за собою двери. Сел на лавку. И здесь было слышимо звучание гудоколокола, но не так громко, не так нестерпимо. Закрыл уши ладонями. И глаза закрыл, но так и не услышал свои мысли, не ощутил себя, словно и изнутри уже наполнился звучанием колокола.

А ветер, уставший от ловушки, обмяк, замедлился, и стал затихать колокол.

Очнулись братья, ожили, когда гудоколокол едва звучал. Ожили они, посмотрели напряженно вверх, на крону кедра-колокольни, и взгляд их прошел сквозь крону, ушел дальше в небо, где наткнулся на черное облако, маленькое, необычное, похожее на огромного небесного сома и цветом, и формой.

– Знамение! – вырвалось у Владимира.

Побежали братья к дому отца своего. Поднялся он с лавки, вышел на порог. Рука старшего сына увела его взгляд высоко в небо, где увидел Иван Тимофеич нечто плывущее черное.

А в небе спокойно и мирно плыл черный дирижабль. Он летел над тайгой в кудаугодном направлении. В гондоле дирижабля никого не было, хотя посредине ее и стояла табуретка, на полу валялся мелкий мусор, а в углу находилась большая картонная коробка, вмещавшая больше тысячи пачек сигарет «Друг».

– Нет, – помолчав, ответил Иван Тимофеич. – Знамение не бывает черным… Оно – свет. Как в Писании есть «радуга в облаке…»

– А что же это? – спросил Андрей.

Задумался снова Иван Тимофеич, а черное облако между тем ушло из видимости, оставив увидевших его в смутном непонимании.

– Не знаю, – признался отец. – Может, дело рук природы или иных сил…

– Но иных, кроме сил Господа, не бывает! – напряженно выдохнул Андрей и заглянул отцу в глаза.

Иван Тимофеич пожал плечами.

– Может, дело рук времени, иного времени… – почти прошептал он, проведя ладонью по лбу. – Я ведь сбился с него, со времени… Давно сбился. И воскресенье у нас – только седьмой день по счету…

А гудоколокол звучал протяжно и негромко, и стала снова слышимой на фоне его жизнь тайги. Ветер пробегал по травам, едва касаясь их, кружился на одном месте, замирал.

– Завтра снова седьмой день… – произнес Владимир и вопросительно глянул на отца.

Иван Тимофеич кивнул.

– Будем ждать знамения.

И утром, и днем, и ночью выходили братья во двор и смотрели во все стороны, но тщетно.

Иван Тимофеич из дому не выходил. Хворал. Впервые лавка казалась слишком жесткой для спины, но лечь в кровать, в которой спали они раньше с женой, не хотел. Боялся, что с кровати ему уже не встать. Под вечер шестого дня услышал чей-то громкий крик. Выглянув в окошко, никого не увидел. Вышел во двор.

Колокол гудел негромко и монотонно, будто устал.

– Эй, есть кто? – снова закричал кто-то со стороны ворот.

Иван Тимофеич торопливо зашагал на голос, на первый незнакомый голос, услышанный в своей жизни. «Кто же это сюда?» – взбудораженно думал он.

– Да есть здесь кто? – снова вопросил голос, на этот раз уже тише и, казалось, испуганно.

Подойдя к воротам, Иван Тимофеич остановился. Рядом с ним остановились Владимир и Андрей, минутой позже подбежал Николай.

Перед ними стоял невысокого роста немолодой человечек в военной форме. Перед ним – тачка на одном деревянном колесе, а на ней какие-то круглые плоские предметы и мешок.

– Хозяева? – спросил он и сделал шаг в сторону от тачки.

Иван Тимофеич заметил, что у незнакомца одна нога деревянная.

– Что это за село? Как называется? – спросил незнакомец.

– Никак, – ответил Иван Тимофеич. – Скит это.

– Сектанты, что ли? – нахмурился пришлый.

– Христиане, – ответил Иван Тимофеич. – А вы-то кем будете?

– Инвалидом буду. По фамилии – Кортецкий, – гордо отрекомендовался человек в военной форме. – А вы почему не на войне?

Сыновья недоуменно посмотрели на отца.

– С кем? – удивленно спросил Иван Тимофеич.

– Ну как же, у Родины столько врагов: фашисты, японцы, финны. Вся страна воюет…

– Сейчас?! – вырвалось у Андрея.

– Да… – оторопело ответил инвалид. – А вы что, не знаете?

– Мы уж давно от мира удалились… – пояснил Иван Тимофеич. – Какая хоть там власть сейчас?

– Какая-какая… – заторможенно забубнил Кортецкий, глядя на свою деревянную ногу.

– Не, ну какая же… – не унимался Иван Тимофеич. – Если те, что раньше были…

– Когда любишь Родину – власть не имеет значения! – твердо отрубил инвалид. – Я, может, тоже власть не люблю, но ради Родины сюда вот забрался! Эти штуки притащил, чтоб все знали, какая она, правда, сегодня… – и он кивнул на тележку.

– А что это? – поинтересовался Андрей.

– Посторонись, секта! – незлобиво буркнул Кортецкий и, взявшись за тачку, принялся толкать ее в ворота.

Иван Тимофеич и сыновья посторонились.

Инвалид, бойко орудуя деревянной ногой, протолкал тачку до первого дома, там остановился и оглянулся на местных жителей.

– Что встали! – крикнул он. – Идите сюда, дорогу покажете!

Иван Тимофеич медленно направился к пришлому.

– Куда тебе дорогу? Нету здесь никаких дорог! – сердито ответил Иван Тимофеич.

– В тайге нету, это мне известно… Не об том я. Где тут у вас центральное место?

– А зачем вам? – спросил Владимир.

– Та штуку одну присобачить… – инвалид исподлобья осмотрел дома.

– Нет у нас такого места, – ответил Иван Тимофеич.

– Врешь! – не поверил инвалид. – Где культовое здание?

– Какое?

– Церква! – объяснил иными словами Кортецкий.

– Там, – показал рукой Иван Тимофеич.

– Пошли, христиане! – скомандовал пришлый.

И они направились к часовне, до которой было шагов тридцать. Инвалид толкал тачку. Рядом с ним шел Андрей, рассматривая незнакомые круглые предметы, похожие на черные миски.

– А что это тут у вас воет? – на ходу спросил инвалид.

– Колокол, – ответил Андрей.

Инвалид тяжело вздохнул и недовольно мотнул головой, молча удивляясь.

Подошли к часовне. Иван Тимофеич, кося одним глазом на Кортецкого, отпер дверь. Инвалид взял с тачки одну круглую штуковину и залез внутрь. Тут Иван Тимофеич заметил, что за штуковиной этой потянулась какая-то тонкая веревка.

Все зашли в часовню. Инвалид пристально осматривался. Остальные так же пристально следили за ним.

– Повезло вам вообще-то, – проговорил он. – Будь вы где поближе к Родине – взорвали б вам давно все это христианство. У нас на борьбу с опиумом динамиту не жалеют. Ладно. Дайте с тачки молоток! И свечу зажгите.

– Мы свечи зря не жжем, и спички попусту не тратим. Они еще прадедовские.

Андрей выскочил за молотком.

– Вот! – Кортецкий протянул коробок Ивану Тимофеичу.

Тот зажег свечу и осветил часовню.

Инвалид подошел к середине иконостаса, вытащил из кармана гимнастерки гвоздь и заколотил его на половину в деревянного распятого Христа. А после нацепил на гвоздь круглую штуковину.

– Ну вот, – удовлетворенно выдохнул он. – Теперь и вы услышите голос Родины… а то сидят в тайге, а там миллионы помирают на фронтах…

– А как оно называется? – спросил Андрей, показывая взглядом на круглую штуковину.

– «Сковородка» – по-простому, а так – радио, – объяснил инвалид. – Сегодня поздновато уже, а завтра заговорит, ей-богу, заговорит! Будете слушать, секта!

И Кортецкий обвел местных жителей колючим презирающим взглядом; только на Андрее его взгляд потеплел.

– Ну все, я у вас тут же переночую, а рано утром дальше уйду.

– Располагайся, божий человек, – Иван Тимофеич закивал и вышел из часовни.

За окошком в наступившей темноте гудел колокол, но была слышима и жизнь. Кричали птицы.

Инвалид, оставшись один в часовне, расстелил под иконостасом шинель и улегся на нее. Уже лежа, он чиркнул спичкой, и она, загоревшись, осветила все внутренности тесной маленькой часовенки. Окинув еще раз быстрым взглядом стены, Кортецкий поморщился и задул спичку. Закрыл глаза, но тут услышал скрип двери.

– Кто там?! – испуганно дернулся он, увидев в открытом проеме двери желтую половинку луны.

– Я это, – ответил тихий голос.

– Я – кто? – настороженно переспросил инвалид.

– Андрей.

– Ты чего пришел? – Кортецкий приподнялся на локтях.

– Спросить.

– Ну?

– А правда, что Родина в беде? – дрожащим голосом спросил Андрей.

– Да-а, – протянул инвалид. – В очень большой беде, везде война, фронт, а где нет фронта – там от голода мрут. Плохо.

– А Москва?!

– Ну, в Москве не мрут, конечно, но и там плохо. В окружении она. Я вот за Родину ногу отдал. А теперь последние силы отдаю…

– А утром вы куда?

– Дальше. У меня еще три «сковородки», присобачу их где-нибудь у людей, которые ничего не знают, и назад буду двигать.

– А можно с вами пойти? – голос Андрея задрожал.

– А тебя твои сектанты не прибьют, если словят?

– А мы до рассвета, я знаю, как к речке выйти, а ни отец, ни братья этого пути не ведают.

– К речке – это хорошо… Но если пойдешь, надо будет тебе меня слушаться…

– Буду, – пообещал Андрей.

– Ну вот, тогда первый приказ: всю ночь стеречь тачку, а перед рассветом разбудишь меня и тронемся.

– Хорошо, – кивнул Андрей.

– Не-е, – перебил его инвалид. – По-военному надо отвечать: «Слушаюсь!»

– Слушаюсь, – прошептал Андрей.

– Хорошо, иди.

Андрей тихонько запер за собой дверь и сел возле тачки, облокотившись о крыльцо часовни. Сверху светили звезды и гудел гудоколокол.

Андрей улыбнулся. Пока отец и братья дождутся знамения, он будет уже далеко.

Спать не хотелось. Всю ночь наблюдал он за небом, и показалось ему, что звезды движутся вслед за луной. А когда предлучи еще не показавшегося солнца разогнали мрак, Андрей живо поднялся на ноги, зашел в часовню и, помолившись, разбудил инвалида.

– Как там нас утро встречает? – Кортецкий заерзал, приходя в движение.

– Хорошо, – ответил Андрей.

Инвалид встал, скрутил шинель, и они вышли. Остановились у тачки, где инвалид сунул шинель в мешок.

– Теперь ты будешь катить ее, – сказал он. – Тот, кто приходит позже, становится младшим по званию.

Андрей кивнул, взялся за две расходящиеся деревянные ручки и направил тачку к воротам. Инвалид зашагал рядом, озираясь на солнце и улыбаясь сдержанной радостью. Выйдя за ворота, они на минутку остановились. Андрей поклонился скиту, а инвалид обвел постройки ехидным взглядом.

– Давай быстрее, а то здесь и останешься! – поторопил он Андрея.

Единственное колесо тачки поскрипывало жалобно, наезжая на ветки, опавшие с крон. Андрей спешил, старался, хотя бессонная ночь уже давала о себе знать. И исчезло куда-то звучание колокола, к которому, казалось, он уже привык, как к чему-то неизбежному и постоянному, как небо. А может, просто бессонная ночь отлучила его временно от слуха, и не успел он обернуться на кедр-колокольню, надеясь, что в последний раз, как услышал недовольное бурчание инвалида:

– Гудит, проклятый!

Андрей глянул на Кортецкого испуганно и тут же возвратил свой взгляд на тачку. И сам услышал гудоколокол, воющий протяжно и негромко. И пропало желание обернуться и посмотреть напоследок вверх.

Утром Владимир и Николай разбудили отца.

– Андрей ушел, – сказал Владимир. – Я видел их.

– И не остановил?! – спросил Иван Тимофеич, поднимаясь с лавки.

– Нет.

– Да, – кивнул отец. – Не надо было. А вы? Не хотели с ним?

– Мы будем ждать знамения, – твердо произнес Николай и опустил голову. – Зная лишь полдороги, не дойдешь до ее конца.

– Да, – Иван Тимофеич сцепил ладони. – А ведь он звучит. Звучит! – и глаза его загорелись. – Главное, верить, верить и ждать. Терпеливым все отблагодарится. Ведь звучит он?

Братья кивнули.

Иван Тимофеич встал.

– Какой сегодня день?

– Третий, – ответил Николай.

– Третий?! – повторил сам себе отец. – И был вечер, и было утро, день третий… И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов… Не буду я переписывать учение. Каждый волен изменять только им самим написанное.

И вышел Иван Тимофеич на крыльцо, вдохнул утреннего воздуха. Вдохнул свежести и звуков. Почувствовал тепло солнца и подумал о своем младшем сыне, пожелал ему небесконечного пути.

Зайдя в часовню, отец и его сыновья оставили дверь отпертой, чтобы впустить внутрь солнечные лучи. Лучи осветили нижний ряд иконостаса и ноги распятого Христа. И зазвучал в часовне тройственный шепот, а когда затих, вместо тишины воцарилось звучание гудоколокола, и долго еще не вставали с колен молящиеся, слушая это звучание и наполняясь им.

Вышли они из часовни, но дверь не закрыли.

А лучи солнца опустились, сползли с иконостаса и освещали теперь деревянный настил пола. Ожила, зашипела вдруг черная «сковородка», прибитая инвалидом к распятию, и строгий далекий голос заговорил размеренно, оставляя между словами длинные пространства-паузы: «Передаем сводку Совинформбюро. Прослушайте сигналы точного времени: в Москве, Ленинграде, Киеве – 1945 год, лето, в Перми, Норильске, Магнитогорске – 1943 год, лето, в Усть-Илиме, Воркуте, Анадыре – 1939 год, осень. Сообщение для Перми, Норильска, Магнитогорска и районов Восточной Сибири: после тяжелых продолжительных боев советские войска оставили Крым, враг понес серьезные потери в живой силе и технике…»

Словно заметив, что в часовне никого нет и никто не слушает этот далекий голос, «сковородка», издав какой-то кашляющий звук, замолчала.

Настал вечер.

На краю неба проклюнулась первая, еще тусклая из-за неполной темноты звезда. Где-то рядом заухал, проснувшись, филин. Пришло время просыпаться спавшему и засыпать бодрствовавшему. И вдруг в том месте, где только-только было красное солнце, поднялся яркий столб света, как бы защищая землю от падающего ночного неба, от его темных сил, созидающих ночь.

– Гляньте! – крикнул Иван Тимофеич сыновьям.

Обернулись они и замерли.

– Неужели дождались… – шептал Иван Тимофеич, и в глазах у него блеснули слезы. – Счастье какое…

– Что же теперь? – спросил старший сын, и в его голосе зазвучали растерянность и надежда.

– Собирайтесь, – сказал отец, не сводя взгляда с яркого столба. – Берите хлеб, одежду.

Побежали сыновья собирать свои котомки. А отец остался стоять. Между ним и далеким горизонтом сияло знамение Господа, указующее путь.

Владимир и Николай подошли к отцу.

– Благословляю вас в путь, – заговорил отец. – Путь далекий, но, пройдя его, вы выйдете туда, где исполнятся ваши чаяния.

– А вы, отец?! – спросил Владимир.

– Я не пойду. Сил у меня уже мало, но верю, что смогу отдать долг и за себя, и за вас…

Братья замолчали, переглянулись.

– Да и оставив меня здесь, вы чаще будете вспоминать, откуда пришли… Слишком старый я для дороги… Идите. Путь очень далекий, и идти придется вам ночами.

Владимир и Николай неподвижно стояли перед отцом, не сводя с него глаз.

– Идите же! – чуть не закричал Иван Тимофеич.

Владимир переступил с ноги на ногу. Николай потупил взгляд.

– Палкой мне вас гнать, что ли?! – рассерженно вопросил отец.

Владимир подошел к отцу, обнял его и зашагал к воротам. То же сделал Николай.

Они ушли, а он стоял и не сводил глаз с яркого столба, в сторону которого только что ушли его сыновья. Ушли, чтобы больше никогда не вернуться.

Знамение продолжало сиять, светить, и подумал Иван Тимофеич, что будет оно сиять каждую ночь, пока не дойдут его сыновья к заветной цели, пока не выйдут они к людям, с которыми останутся.

И обрадовала его эта догадка. Так, по крайней мере, сможет он узнать, когда закончится путь их.

Утром четвертого дня Иван Тимофеич пошел на кладбище. Взял с собой сапу и лопату. Первым делом подошел к могиле жены и остановился в оцепенении: крест, вырубленный из молодой лиственницы несколько месядев назад и тогда же поставленный, корней не дал и высох. Опустил он сапу и лопату рядом на землю и обвел кладбище взглядом, и не по себе ему стало. Даже некогда проросшие кресты, превратившиеся позже в причудливой формы деревья, стояли теперь сухими. Быстрым шагом подошел Иван Тимофеич к могиле деда своего и увидел, что покрыта она корою, сброшенной с себя мертвым кедром. Забил Ивана Тимофеича озноб. Оглянулся он еще раз и увидел, что на всем кладбище лишь одно живое дерево осталось – старая дикая груша, уродливый ствол которой стелился на безвестной могиле. Иван Тимофеич подошел к ней и услышал гудение шмеля, кружившего у ее цветков. Груша цвела, и вспомнил Иван Тимофеич, как бил его отец за то, что с другими ребятишками срывал он плоды с этого дерева.

«Значит, снова плоды будут… – подумал он, глядя на дикую грушу, и понял, что не хозяин он больше в скиту. – Кому же теперь они достанутся? Кто их срывать будет?!»

И побрел Иван Тимофеич назад к дому, оставив и сапу, и лопату. Тяжело было на душе, но не с кем было поделиться. И оставил он в себе эту горечь, как оставлял в себе многие тяжелые раздумья и печали. Не думал он о том, что душа человеческая не бездонна и не все она выдержать может. Не думал о том, что даже спрятанная глубоко в душе горечь остается горечью, а печаль – печалью, и если не поделиться ими, не растворить их среди людей, способных разделить с тобой и горе и радость, то, накопившись, соединившись с другими печалями, вырвется все тяжкое наружу и приведет тебя в отчаяние, и не возникнет в тебе желания превозмочь боль. А не превозмогая боль, ты покоряешься ей.

И стал Иван Тимофеич ждать вечера. Торопил он мыслями солнце, желая ему скорейшего заката. Нетерпеливо поглядывал на него. Так весь день и прошел в ожидании заката, и когда свершился закат и спряталось солнце, то не поднялся больше на месте заката яркий столб, не осветилось небо в той стороне, а самыми яркими оказались луна и звезды. Замер Иван Тимофеич, не веря глазам своим. Подождал еще, пока не поднялась луна. Потом опустился на крыльцо дома.

«Что же он?! – лихорадочно думал Иван Тимофеич, глядя на небо. – Или я ошибся?! Но не выйдут же они из тайги без него! Хоть бы сюда их вернуть! Хоть бы дать им знак…»

Словно спохватившись, Иван Тимофеич пошел в часовню, нащупал там на окошке коробок спичек, оставленный инвалидом, и, зажав его в руке, направился в дом.

Взял топор, стал рубить лавку. Щепки летели в разные стороны. Собрав их, Иван Тимофеич чиркнул спичкой и попробовал разжечь маленький костер прямо на деревянном полу, но щепки не взялись огнем, и спичка затухла.

Тогда он собрал щепки и вернулся в часовню. Там положил их на пол.

Достал свечу, зажег.

Бросил напряженный взгляд на черную «сковородку», прибитую к распятому Господу. И стал аккуратно выкладывать из расщепленной лавки шалашик-костер. Закончив, снова чиркнул спичкой, но она лишь облизала огоньком одну щепку и затухла. Тогда Иван Тимофеич достал несколько свечей, зажег их и уложил в середину шалашика. Щепки взялись огнем и тихонько потрескивали.

Иван Тимофеич обвел часовню ищущим взглядом, остановил его на двери. Поднялся, снял ее с петель и принялся разламывать. Сухие доски, из которых была она сколочена, поддались, и даже топор не был нужен. Выложил он их поверх шалашика и замер, следя за пламенем, медленно поедавшим щепки.

И подумал он о медлительности огня.

И о том, что огонь не выживет без дерева.

И о том, что чем дольше дерево сопротивляется огню, тем горит дольше.

О том, что природа сама растит деревья и сама рождает пламень, ускоряющий приход новых деревьев. А значит, любой пожар во благо. Значит, огонь несет обновление, уничтожая былое и настоящее.

И что есть знамение, как не пламя?! Что есть тепло, как не расстояние между огнем и протянутыми к нему ладонями?

Иван Тимофеич опустился на корточки у еще не разгоревшегося костра. И услышал треск откуда-то сверху. Поднял голову. Шумела черная «сковородка». Сквозь шумы и хрипы прорвался далекий голос: «Передаем сводку для Воркуты, Анадыря и районов Крайнего Севера. За последнее время Советская армия осуществила ряд успешных попыток освобождения народов Западной Украины, Западной Белоруссии, Молдавии и Бессарабии. К сожалению, не удалось освободить народ Финляндии, на многострадальной земле которой осталось лежать много наших героев, отдавших жизни за светлое будущее… Почтим же их память минутой молчания. Просим всех встать…»

Иван Тимофеич поднялся на ноги, в недоумении глядя на источник звука. Источник молчал. А костер все никак не разгорался. То ли не хватало огню силы, то ли движения воздуха. Распахнул Иван Тимофеич окошко в часовне – и сразу прохладнее стало. И увидел он в окошке луну, плывущую желтым ликом к земле.

И снова оглянулся на огонь, едва горевший. Вспомнил рассказы деда о язычниках, которые жили и веровали еще до староверов, до христиан. Веровали в огонь, в солнце и приносили огню жертву. Так, может, и этот огонь ждет жертвы?! Ведь пока вера менялась, огонь оставался таким же, как и тысячи лет назад. И так же горел, так же светил ночью, так же согревал жилища.

«Да, – подумал вдруг Иван Тимофеич. – Нужна жертва…»

Он подошел к иконостасу, взглянул на лица святых. Вынул из иконостаса икону Богородицы и прислонил ее к кострищу ликом вверх. Снова вернулся к иконостасу. Вынул «Спаса в силах», поставил рядом. Одного ряда иконостаса хватило для того, чтобы обложить иконами никак не разгоравшийся костер.

У костра, обложенного образами, опустился Иван Тимофеич на колени, закрыл глаза и зашептал молитву, но в конце ее не произнес «Аминь», а просто замолчал. И глаза открывать не захотел. Слушал негромкое звучание колокола и проступавшее на его фоне тихое потрескивание костра.

И вдруг пришло к нему спокойствие. Пришли мысли о мудрости, и понял он, что только сейчас приблизился к настоящей, а не книжной мудрости. Ведь истинная мудрость заключается не в созидании и укреплении уже созданного, даже если оно верно. Высшая мудрость – уничтожить то, что строил всю жизнь и что предки строили. Уничтожить, поняв, что неправильно это, как дорога, уводящая от колодца в пустыню. Уничтожить, чтобы расчистить потомкам или природе место для нового созидания, для новых ростков или новых храмов.

А потрескивание костра стало громче, и заглушило оно звучание колокола.

Иван Тимофеич открыл глаза и увидел, как из проемов между иконами показались язычки пламени, начавшие облизывать огнем края ликов.

– Святые, а горят… – удивленно сказал старик, уставившись на иконы одержимым взглядом.

«Спас в силах» стал покрываться темными пятнами – доска прогорала. Святые окипали краской в огне. Шипели доски. От них шел сладковатый запах. Пламя поднялось в полчеловеческого роста. Стало жарче и ярче. Иван Тимофеич отошел на два шага и остановился на пороге часовни. С благодарностью посмотрел вверх, на ночное небо.

– А ведь можешь, если горишь! – прошептал он.

И, словно услышав его шепот, пламя разлилось по всей часовне, по стенам, по потолку. И тесно стало пламени.

Отскочил Иван Тимофеич на двор. Залюбовался устремляющимися вверх искрами.

– Ну вот, – вздохнул он. – И знамение может быть рукотворным.

А пламя поднималось, прорывалось сквозь крышу, и рухнула крыша, и стены, дрогнув, осели.

Иван Тимофеич поднял горевшую доску, выпавшую из пожара, и понес в дом. Словно факел, она осветила большую комнату. И стал он при свете этого факела сбрасывать на пол все деревянное, способное возгореться и стать еще одним рукотворным знамением.

Ночь еще длилась, но пылающий скит вовсю разгонял мрак, готовясь встретить утреннее светило. А Иван Тимофеич сидел под кедром-колокольней и ловил едва слышимое в шуме пожара гудение колокола. Слушал единственный звук, который оставил он миру на память о себе. Только что эта память? Один, пусть хоть и долгий, но только звук…

8

Машину крепко тряхнуло – видно, попало что-то под колеса, – и от этого толчка враз проснулись и шофер, и Горыч. А машина, преодолев препятствие, уже спокойно ехала дальше.

– Камень, что ли? – предположил Горыч.

Шофер пожал плечами.

– Мне звуки снились, – сказал он. – Поезд тарахтел, потом машина с сиреной долго верещала, потом кричал кто-то…

– Счастливый ты, – вздохнул Горыч. – Мне ни черта не снится.

– Не огорчайся. Зато ты помнишь много, а я вот почти ничего…

Оба потянулись в темноте, расправили плечи. Шофер положил по привычке руки на руль.

– Тормозни! – попросил Горыч.

– Зачем?!

– Отлить надо.

Шофер поднял рычаг ручного тормоза. Машина застыла. Щелкнула дверца, и пассажир спрыгнул в темноту.

Шофер еще разок потянулся, заложив руки за шею. Настроение было хоть садись и письмо пиши. Но кому? Где? И как отправить? Эта чертова война, а точнее, наступившая сразу после объявления войны темнота, перечеркнула не только обычный ход жизни, но и саму жизнь, погрузив ее во мрак, отрешенный от времени, от взаимодвижения частей природы и ее светил. Казалось, все должно застыть в такой темноте, застыть в ожидании рассвета. И действительно – если б не машина, застыли бы и они, застыли в своем темном городе и никогда б не стали странниками. Но странный мир, лежащий в полной темноте и в наклоненной плоскости, гнал машину, давно истратившую последний бензин, а в ней – двух мужчин, ищущих выход к свету.

Снова открылась дверца, и в кабине зазвучал шепот Горыча:

– Там огонек! – сообщил он шоферу. – Совсем рядом, позади машины…

– Подожди! – сказал шофер и вылез из кабины.

Они взялись из предосторожности за руки и, стараясь быть бесшумными, направились к яркой точке, дрожащей метрах в двадцати.

На полпути что-то треснуло под ногой Горыча. Они замерли и прислушались. И услышали шорох со стороны огонька. Присмотрелись.

Совсем рядом, в десяти шагах горела свеча.

Они сделали шаг вперед.

Грохнул выстрел.

Оба упали на землю.

– Убирайся вон, если еще жив! – раздался мужской голос.

Шофер и Горыч лежали не шевелясь.

– Может, ты убил его? – тихонько прозвучал голос женщины.

– Может быть, Валя, – ответил мужчина. – В этой жизни все может быть…

– Да разве это жизнь! – словно упрекнула мужчину женщина.

– Кто вы? – негромко спросил Горыч, сознавая относительную глупость такого вопроса.

– И не убил, и не волка, – досадно промолвил мужчина. – Ну так я могу еще разок выстрелить!

– Идиот! – вырвалось у шофера. – В висок себе выстрели, может, мозги заработают! Расстрелялся в темноте!

– Их там много! – испуганно зашептала женщина.

Горыч сосредоточенно пытался найти вопрос, который имело бы смысл задать в этом мраке, но каждый из возможных вопросов вызывал у него горькую усмешку. Ну действительно, о чем их можно спросить: кто? откуда? куда? Или, может быть, который час?

– Послушайте! – заговорил шофер. – Здесь какая-нибудь дорога есть?

Невидимый мужчина громко рассмеялся – даже пламя свечи затрепетало от его смеха, как от ветра.

– Может, вас еще на вокзал отвести и в поезд посадить? – сказал он сквозь смех.

– Давайте поговорим серьезно! – предложил Горыч.

– А мне не видно, кто со мной хочет серьезно разговаривать! – парировал мужчина.

– Я могу подойти к свече, тогда увидите! – предложил Горыч.

– Тогда выстрелю…

– Доверять людям надо, болван! – снова рассердился шофер.

– Доверять в темноте?! Людям?! – вместо насмешки в голосе мужчины уже звучала злость. – Каким людям?!

– А ты не дезертир? – спросил шофер.

– А твое какое дело?! – разозлился мужчина. – Убирайтесь! Если я сейчас не услышу, что вы убираетесь, – буду стрелять. Проверите свою удачу.

– Пойдем! – Горыч дотронулся до руки лежащего рядом шофера.

Они поднялись на ноги и сделали несколько громких шагов назад.

– Давайте, давайте! Не останавливайтесь! – прикрикнул мужчина, и друзья сделали еще несколько шагов.

И вдруг в темноте заплакал грудной ребенок.

– Ой, боже ж! – всхлипнула женщина.

– Корми! – приказал мужчина.

– Сейчас, сейчас… лишь бы молоко не кончилось, – скороговоркой заговорила женщина.

– Я ему кончусь! Смотри у меня…

И огонек свечи снова затрепетал. Потом поднялся над землей метра на полтора и медленно поплыл прочь.

Вслед за огоньком поплыл, затихая, плач ребенка.

– Уходят… – каким-то потерянным голосом проговорил Горыч.

– А что, если барабан повернуть на горизонт и посветить? Это ж не небо – может, что и увидим?! – предложил шофер.

– Можно, – согласился товарищ. – Что осветим, то и увидим…

Они вернулись к машине. Точнее, шофер наткнулся лбом на правый борт. Так ощупью и забрались в кузов. Горыч включил тумблер, и пока разогревалась-разгоралась искорка внутри прожекторного барабана, они повернули его стеклянный глаз набок, чтобы смог он, если загорится, осветить землю. Повернули так, чтобы осветил он путь, уже пройденный машиной. Даже отбросили задний борт.

Свет копился внутри прожектора, пока не стал постепенно превращаться в луч. Осветил землю за машиной и пополз по этой земле дальше. Горыч и шофер смотрели на голую бестравную землю, всю в каких-то бугорках и рытвинах.

– Луна вот тоже такая, наверно, – вздохнув, сказал Горыч.

Шофер щурил глаза, отвыкшие от яркого света.

Его товарищ спрыгнул на освещенную дорожку.

– Давай пройдемся! – повеселевшим голосом предложил он.

Шофер тоже спрыгнул вниз.

Они пошли вслед за лучом, убежавшим по этой земле уже далеко вперед. Шофер оглянулся и тут же закрыл ладонью глаза.

– Так ты и ослепнуть можешь! Пусть в спину светит, – посоветовал Горыч. – Ты помнишь, когда последний раз по какой-нибудь улице гулял?

– Нет, – вздохнул шофер.

– А я помню… – Горыч, глядя на их удлиненные тени, взъерошил свои волосы. – Лучше бы не помнить… Хотя вот видишь, – он указал рукой на их длинные тени, – это мы на проспекте, на очень длинном проспекте, а все это темное, по обе стороны от проспекта, – дома, рестораны, киноклубы… Где-то еще деревья должны быть. И вот мы идем и наверняка кого-то встретим. В это время как раз многие должны прогуливаться. Влюбленные парочки и еще совсем молоденькие девушки, ожидающие большой и светлой любви. Старичок с собачкой, останавливающейся у каждого столба… Пионеры собирают деньги на постройку самого большого в мире аэроплана… Мы наверняка можем встретить и знакомых…

– Стой! – вырвалось у шофера, резко отшатнувшегося назад.

– Что такое? Что с тобой?

– Там что-то проскочило, – шофер показал рукой вперед. – Собака или волк…

– Вот видишь… Собака уже есть, скоро покажется и хозяин или хозяйка… Пошли…

Шофер полуобернулся к прожектору и снова прикрыл глаза ладонью. Горыч подошел к другу.

– Что с тобой?

Шофер молчал. Из-под ладони, закрывавшей глаза, выбралась слеза и, замерев на скуластой щеке, заблестела, пропуская сквозь себя яркий свет прожектора.

– Пойдем! – Горыч дотронулся до плеча шофера. – Пойдем прогуляемся по собственной улице, по собственному проспекту. Давай! Пока есть свет…

– Я не плачу, – выдавил с натугой шофер. – Это глаза болят. Глаза…

– Ну я ж и говорю: не оборачивайся! – сказал Горыч, и сам на мгновение обернулся.

– Ну пойдем, – согласился шофер, и их тени, обгоняя их тела, поплыли вперед в ярком свете искусственного светила.

Яркий свет не способствовал прозрачности воздуха. Он лишь создал разницу между темнотой и ее противоположностью, и создал тени. Горычу на мгновение почудилось, что он идет по бесконечному выкрашенному в белый цвет больничному коридору, который, как многие больничные коридоры, закончится смертью, мраком, выходом в вечность. И пробежали по спине мурашки. Он оглянулся на товарища, но тот, с каменным выражением лица, тяжело ступал вперед. Стало прохладно. Горыч выдохнул воздух, и ему показалось, что выдохнул он паром. Он еще раз набрал как можно больше воздуха в легкие и выдохнул его с силой.

– Ну вот, – заговорил вдруг шофер, – кажется, отпустило… Это ж то, о чем я спрашивал этих, что убежали… Я ведь почему дороги люблю, любые, даже тропинки? Если их не зверь, то уж обязательно человек вытоптал, а значит, что к людям они и приведут, по какой бы ни шел. Может, правда, долго идти придется. И вот здесь, как по дороге, идем. Даже детство вспомнил…

Он замолчал, ожидая продолжения разговора из уст Горыча.

Но тот, оглянувшись на товарища, помолчал, потом остановился.

– Назад пора, – твердо сказал он. – Погуляли, и хватит…

– Почему?! – по-простецки удивился шофер.

– Почему?! – кивнул головой Горыч. – Потому, что по этой дороге мы никуда не придем! Ты по лунной дорожке ходил-плавал? А?

Но шофер, не слушая, опустился на корточки и, к удивлению друга, наклонил свою голову почти к самой земле.

– Что там? – спросил Горыч, с трудом подавив желание еще чуток поговорить о лунных дорожках.

– Грибок! – сказал шофер.

– Что?! – Горыч тоже присел на корточки и увидел настоящий гриб на крепкой ножке с толстой коричневой шапкой.

И замолчали они, очумело глядя на гриб, видно, совсем недавно поднявшийся над поверхностью земли. Горыч потыкал пальцем землю вокруг грибка и перевел взгляд на товарища.

– Здесь, кажется, был дождь! – сказал он шепотом, потом поднялся на ноги. – Пошли назад.

Идти навстречу лучу было очень тяжело. Хоть и закрывали они глаза руками, но слезы все равно скатывались по щекам, опадая соленым дождем на обестравленную землю. Казалось, что идут они не против света, а против ветра, против течения. С каждым шагом чувство усталости усиливалось.

Следом за ними, так же медленно и устало, продвигались их удлиненные низким источником света тени.

9

Путь, ведущий вниз, был легок и приятен. Харитонов шагал легко и широко. За спиной болтался полупустой вещмешок, к лямке которого был привязан конец шнура. Первые недели Харитонов почти каждый час хватался за шнур – проверял, не оторвался ли, – но со временем так привык к крепости узла, что уже и в мыслях не представил бы себе, что вдруг когда-нибудь прервется или нарушится его бикфордова связь с динамитом, оставшимся ждать решения своей судьбы на далеком берегу Японского моря. Шнур не был ношей и никак не затруднял движения одинокого таежного странника, успевшего на своем пути побывать в двойном вражеском окружении и благодаря доброй случайности выйти из этого окружения живым.

Путь, ведущий вниз, был легок и радовал Харитонова учащающимися признаками природной жизни. Быть может, оттого, что склон находился на солнечной стороне, трава здесь была гуще и ярче, из травы торчали шляпки грибов. И уж совсем независимо от солнца к шороху ветра примешивались крики птиц.

Харитонов остановился и прислушался. И обрадовался тому, что шум природы не исчез. Что он помнил из этого шума, из этой бесконечной коллекции звуков, окружающих жизнь?! Крики чаек на море? Автоматные очереди, разрывы гранат, слишком членораздельную, а оттого и непохожую на все остальное, человеческую речь и треск горящих в костре веток? Да, это все, что несла в себе недавняя память, память, очищенная войною от звуковых воспоминаний детства. И вот здесь, на этом склоне, замеревший на время человек заново напитывался великим многообразием звуков, рождаемых самой природой, ее движением и дыханием. Напитывался, чтобы вернуть в себя ее присутствие и таким образом вернуться в нее, снова стать частью великого Всемирного Леса, терпящего под своими сводами и своих разрушителей, и своих защитников.

Он смотрел на траву, на шляпки грибов, поднявшихся, чтобы стать доступными солнечным лучам.

Вдруг один крепкий подберезовик зашатался и повалился, а его шляпка исчезла. Шорох живого существа привлек внимание Харитонова, и он уже следил за этим местом, где кто-то маленький лакомился грибком. Присев на корточки, странник следил за шевелением в траве, ожидая увидеть ежика, но, присмотревшись, заметил глядящую ему в глаза крысу, прижавшую цепкими лапками к земле еще недоеденный подберезовик. Крыса смотрела на него без испуганного напряжения, хотя до нее и было чуть больше двух шагов. Прервав взгляд, она зубами оторвала от грибной ножки полоску белого мяса и снова, подняв мордочку, уставилась на Харитонова. Харитонов, сорвав травинку, щекотал ею свои губы, но взглядом был все еще прикован к наблюдающему за ним зверьку.

Харитонов хорошо помнил последнюю кошмарную ночь на барже, помнил он и о том, как пытался попасть палкой по встреченной в тайге крысе, но сейчас на мирном, прогретом солнцем склоне вся былая враждебность к этому хитрому зубастому зверьку прошла, и подумал он о том, что все звери имеют от природы равное право на жизнь: и люди, и крысы, и птицы, и рыбы, и волки.

А крыса, проворно уничтожив подберезовик, все так же смотрела двумя маленькими глазками на человека.

Человек улыбнулся во все свое веснушчатое лицо и, решив проверить, насколько непуглива эта крыса, решительно шагнул в ее сторону. Крыса даже не отпрыгнула, когда нога Харитонова, сделавшего второй шаг, примяла траву, чуть не наступив на хвост зверька. После третьего шага человек остановился и оглянулся. Крыса быстро пробежала у его ног и снова остановилась впереди, шагах в двух от человека. Он снова прошел мимо нее, чуть не задев ногой, и снова она, подождав, пока он остановится, выбежала вперед, замерев у него на пути.

Странная игра продолжалась. Когда в очередной раз Харитонов остановился, крыса проскочила вперед и исчезла в траве. Харитонов огляделся: прямо перед ним, буквально под ногами, начиналась то ли просека, то ли дорога, ровная и прямая, вырубленная в кедровой тайге. Он стоял в самом ее начале – за спиной высокие стройные деревья образовывали тупик. Трудно было понять, начало это или конец дороги, но простая логика подсказывала, что перед Харитоновым лежало начало, ведь очень часто дороги, тропинки зарождаются в совершенно странных местах, но приводят они всегда к жилищу, к теплу или к другим дорогам.

И направился бодро Харитонов по этой просеке-дороге, первой на своем пути. Шагал и размышлял, в какой стороне от него сейчас бьется о песчано-каменный берег Японское море. Уж очень хотелось ему узнать об этом, чтобы понять, в какую же все-таки сторону он идет. Но в ответ пришла только одна мысль: вот если поджечь бикфордов шнур и подождать, пока он прогорит весь, там, где взметнется над горизонтом огромной силы взрыв, – там и была его баржа. Но Харитонов тут же отбросил эту мысль из-за своего несогласия с ней, ведь в пути он был не один месяц, а следовательно, путь прошел длинный, и неизвестно – взорвись баржа, увидит ли он взрыв, услышит ли грохот. Да и потом, какой смысл и куда ему идти, если где-то далеко не лежит на отмели баржа, полная динамита, и если не связывает его с этой баржей огнепроводная нить? Нет, тот динамит – это все, что есть у Харитонова, и пока он ищет, кому передать его или что с ним сделать, – путь его имеет цель, а стало быть, и смысл.

10

Над таежным зеленым морем, по поверхности которого шнырял ветер, расшатывая кроны и раскачивая ветви, медленно плыл черный дирижабль, наполненный изнутри теплом, благодаря которому полет его был лишен посадок. И был знаменателен его полет не только отсутствием человека на борту, но и вообще отсутствием всякого балласта. Его полет был свободным волеизъявлением ветра, а потому бесконечным. Ведь волеизъявление человека всегда преследует конкретную достижимую цель, и притом, из многообразия целей человеку свойственно выбирать наиболее легко достижимую, ведь живя, он считает прожитое время и отнимает его из своей жизни, уменьшая таким образом ее остаток, а посчитав приблизительный остаток жизни – спешит, чтобы успеть. Ветру спешить некуда – он неумираем, его цель – движение воздуха и всего прочего, способного быть легче этого воздуха: пылинок, бабочек, дирижаблей. Можно подумать, что если отказаться от целей – откроется вечность, состоящая из движения, но, увы, той же природой предопределено назначение каждой составной части Всемирного Леса, и лишь одно существо из этого Леса извечно мучается, не зная смысла своей жизни. Остальные же живут, чтобы выжить, а умирают, чтобы выжило их потомство. И так все движется, неспешно и разумно, овеваемое ветром. А над таежным зеленым морем, по поверхности которого шныряет ветер, расшатывая кроны и раскачивая ветви, медленно плывет черный дирижабль, наполненный изнутри теплом, благодаря которому полет его лишен посадок.

Идя по дороге-просеке, Харитонов почувствовал, как сам собой убыстряется его шаг. «Господи, – думал он, – как я отвык от прямой дороги! Как я отвык от всего, от дней недели, от времени, от усталости…» И впервые за годы он шел, не глядя под ноги, доверяя этому покрытому травой бульвару.

Солнце безудержно поднималось вверх, и громче становилась природа, собирая воедино все звуки окружающего мира, и вот в этом звучании почудилось вдруг Харитонову что-то страшно знакомое, отчего он даже замедлил шаг, чтобы прислушаться. А прислушавшись, остановился, не веря своим ушам: вместе с криками и пением птиц, шорохами листвы и трав во всей этой природной симфонии звучала и настоящая музыка, музыка, которую он слышал в еще недавнем предвоенном детстве. Он пробовал уловить кусочек мелодии, чтобы понять, что же он слышит, но звуки выныривали будто из-под воды и снова более ближние шумы заглушали их. И тогда продолжил свой путь Харитонов, но шел он уже медленнее, весь обращенный в слух.

Спустя час звуки музыки стали более явными, и странник обрадовался, поняв, что эта дорога ведет его к звукам. Он снова ускорил шаг.

Через некоторое время музыка стала более слышимой, чем ветер. Невидимый оркестр радостно выводил «Марш энтузиастов», и ноги Харитонова сами собой подстроились под ритм марша. Харитонов, взволнованный и счастливый, спешил увидеть село или городок, в котором играл оркестр. Спешил увидеть праздник, ведь и в его родном Каргополе каждый праздник, будь то годовщина революции или День рыбака, сопровождался концертом оркестра, начинавшего свою программу разными маршами энтузиастов, а продолжая ее танцевальной музыкой.

И тут впереди замаячил зеленый тупик – конец дороги-просеки, но ни крыш домов, ни разноцветных заборов видно не было. А музыка продолжалась, и была она уже настолько слышимой, что поглотила все остальные звуки. Харитонов приблизился к тупику и внезапно остановился, рассматривая приоткрытые железные ворота, выкрашенные в зеленый цвет, на которых красовался сварной скрипичный ключ с красной звездой в центре. По обе стороны от ворот отходила густо натянутая на столбы колючая проволока, терявшаяся дальше среди кедровых стволов.

Колючая проволока напомнила Харитонову о войне, но скрипичный ключ, хоть он и был украшен красной звездой, выглядел довольно мирно. Помедлив, Харитонов протиснулся в ворота.

От ворот в глубь обнесенной колючей проволокой территории вела хорошо протоптанная тропинка. По ней и пошел странник навстречу невидимому оркестру, уже окончившему играть «Марш энтузиастов» и занявшемуся репетированием чего-то классического. Шел он недолго, пока увиденное не заставило его остановиться. Картина, открывшаяся перед ним, была непонятна: на поляне был выстроен деревянный помост, так похожий на летнюю эстраду, какие обычно располагаются в парках, только был он непокрашенным. На помосте с музыкальными инструментами в руках стояли люди в одинаковой серой одежде. Это и был тот невидимый оркестр, а дирижер стоял на земле лицом к музыкантам, прекратившим играть, и что-то энергично им объяснял. Рядом с дирижером, одеждой не отличавшимся от музыкантов, стоял, держа руки за спиной, высокий кучерявый мужчина в тельняшке и ватных штанах. Он внимательно и строго смотрел на музыкантов, будучи при этом совершенно неподвижным. Дирижер закончил свои объяснения – его рот закрылся, а руки застыли ладонями кверху. После короткой паузы он взмахнул руками, задержал их на мгновение над головой – этого мгновения хватило музыкантам, чтобы поднести трубы к губам, а скрипки к подбородкам – и резким жестом провел руками две невидимые вертикальные линии к земле. Всеобщий аккорд обрушился на летнюю землю, отскочил от нее и взрывной волной покатился по травяной поверхности. Даже у Харитонова загудело в ушах, хоть он и притаился метрах в пятидесяти от помоста.

Харитонов никогда не питал радостных чувств к классической музыке. Он любил бодрые песни, слушая которые можно было легко нарисовать собственное будущее. Вся же остальная музыка, которая не сопровождалась словесными пояснениями или же утверждениями, была для него непонятна. Исключение составляли только танцевальные мелодии, но в них не было ничего серьезного, а стало быть, и задумываться о значении и смысле этих мелодий не стоило. И вот здесь вдруг, присев в непонятном месте, ощутил Харитонов в себе какую-то нервную дрожь и понял, что это дрожит в нем тот самый первый шквальный аккорд оркестра, после которого так независимо и мелодично зазвучала скрипка. И дрожь, возникшая в нем от того аккорда, не вызывала сопротивления разума или кожи. Была она странного свойства и существовала как бы отдельно от человека, так, что в конце концов Харитонову стало ее жаль – может, и не ее, но пробужденная аккордом жалость стала нарастать и заполнять собою настроение человека, и уже не осталось в человеке конкретной жалости к исчезнувшему аккорду или чему-либо еще, а была единая жалость ко всему, включая себя и весь мир.

Харитонов закрыл глаза и оставил свои мысли на потом: думать под такую музыку оказалось невозможно. Она, как проворный кинематограф, проносила перед закрытыми глазами Харитонова картинки его детства и оборванной на полуслове юности. Сквозь закрытые глаза он видел отца, вернувшегося с рыбалки, в грязных высоких сапогах зашедшего прямо в комнату с двухкилограммовым лещом в руках. Рассердившаяся мать вытолкала отца в коридор, а потом, стоя на коленях, долго терла тряпкой пол, на котором наследил отец.

…По зимнему льду Лачи на санях он спешил в село Ноколы, особняком стоящее на другом берегу озера, чтобы там чего-нибудь выменять на восемь брикетов коричневого мыла, привезенного дядей из самой Москвы. Да, обмен тогда оказался удачным – назад он возвращался с тремя крепкими вениками, большим куском сала и бутылью клюквенной настойки. Жизнь была интересна своими странностями, тем, к примеру, что в Каргополе можно было до блеска отмыться и попариться в бане, но чтоб каждый день сытым ходить – не получалось, а в Ноколах и Труфаново – наоборот: мыться негде и нечем, а еды – живот переварить не успевает…

Потом был праздник, и они с Грицаком разукрашивали пароход «Никитин» лозунгами и просто цветными лоскутами. Возились целый день, а наутро с рассветом примчались на пристань, и капитан, привыкший приходить на пароход первым, слегка растерялся, потому как хотел сразу и хвалить, и ругать их. Может именно из-за этих взаимоисключающих желаний он просто по-мужски пожал им руки, поздравил с праздником и пожелал дожить до всемирного счастья, до той поры, когда во всем мире, и даже в далекой Африке, не останется обездоленных и эксплуатируемых. Потом на пристани собирались музыканты. Собирались долго, часа полтора. А когда собрались, то все поднялись на корму парохода и принялись разыгрываться. Вдоль берега к тому времени уже прогуливались горожане. Капитан, спросив у дирижера, все ли в сборе, дал команду отчаливать, и до самого вечера вдоль берегов озера Лачи кругами плавал пароход «Никитин», на борту которого бравурно шумел городской оркестр, распространяя праздничную музыку и такое же настроение на близлежащие села и хутора. А вечером, когда уже причалили, начальник городского ОРСа бесплатно накормил музыкантов и на площадке для гуляний, что находилась между тремя старинными соборами и берегом озера, произнес речь, в конце которой пожелал пролетариям всех стран соединиться. Потом были танцы под музыку того же оркестра. А на следующее утро, когда все проснулись и вышли на улицы, – праздника уже не было, город был грязным, и к полудню зарядил мелкий осенний дождь…

Да, было очень жаль это полузабытое прошлое, но уже и первый аккорд оркестра растворился в воздухе тайги, уже и он стал частью прошлого, а скрипка все еще звучала, время от времени поддерживаемая другими инструментами, и мелодия ее не вызывала дрожи, она была нежной и сонной, гладящей Харитонова по голове, как много лет назад гладила его перед сном мать.

– Кто?! – донесся до Харитонова резкий окрик со стороны оркестра. – Кто сфальшивил?! Я спрашиваю!

Музыканты отпустили музыку, и окрестная тайга притихла.

Харитонов протер глаза.

– Я последний раз спрашиваю! – снова резким фальцетом прозвучал голос дирижера.

Музыкант с тромбоном в руке сделал шаг вперед.

– Кантор, сколько раз ты сфальшивил за последние три дня? – жестко прозвучал требовательный голос человека в тельняшке.

– Пять раз… – опустив голову, признался худолицый тромбонист.

– Тебе понятно?! – зло улыбаясь, прищурил глаза в сторону музыканта человек в тельняшке.

– Но у меня же была благодарность, – залепетал Кантор.

– Я ее аннулировал. В полночь заступишь на музвахту, и если я проснусь до рассвета и не услышу твоего тромбона – пеняй на себя!

Дирижер нервно переминался с ноги на ногу, искоса поглядывая на стоящего рядом человека в тельняшке, пока тот, поймав косые взгляды дирижера, не кивнул ему: мол, продолжай.

– От третьей цифры! – взмахнул руками дирижер, и вновь зазвучала музыка.

Харитонов еще разок пристально осмотрел собравшихся на помосте людей и, не увидев в их распоряжении никакого оружия, успокоился, встал на ноги и запросто зашагал к ним.

Когда до помоста оставалось шагов двадцать, сфальшивила скрипка, а следом за ней сбились с толку и остальные инструменты. Музыканты прервали игру, с удивлением на лицах рассматривая приближающегося к ним Харитонова. Даже дирижер и человек в тельняшке застыли, не сводя с него глаз.

Харитонов, подойдя поближе, остановился. В глазах у нескольких музыкантов заметил слезы. А от их взглядов было как-то не по себе: так могли смотреть на мессию, на вождя, но не на младшего матроса.

Напряженная пауза длилась недолго. Человек в тельняшке подошел к Харитонову, протянул руку.

– Как же вы нашли нас?! – радостно спросил он.

Харитонов почесал в раздумье свою рыжую бороду.

– Да… я вас не искал… – запинаясь, признался он, – хотя, может, и искал…

Складно говорить не получалось, и Харитонов замолчал.

– Разрешите представиться, – снова заговорил человек в тельняшке. – Первый помощник дирижера по политчасти, бывший осужденный капитан первого ранга Пабловский, не политический.

– Младший матрос Харитонов.

– Матрос?! – обрадовался Пабловский. – Вот так встреча! Никогда не думал, что встречу здесь матроса. Так вас сюда никто не посылал?!

– Не… случайно вышел, – признался Харитонов. – Но я вижу, вы – наши!

– Мы – наши! – кивнул Пабловский.

– А вы не знаете случайно: война кончилась? – вмешался в разговор дирижер.

– Не перебивай! – бросил недобрый взгляд на дирижера первый помощник.

Харитонов пожал плечами.

– Самому бы хотелось узнать… А что, сюда сообщения с фронтов не доходят?

– Видите ли, товарищ младший матрос, – замедленно произнес Пабловский. – У нас нет связи с Большой землей… Мы же не в городе живем. Знаете, что такое Музлаг?

– Нет, – мотнул головой Харитонов.

– Музыкальный лагерь… А вот эти, – он указал взглядом на музыкантов, перешептывавшихся на помосте, – это остатки Большого симфонического оркестра. Как они раньше играли! Вы бы слышали! Насколько я терпеть не могу всяких Бахов, но у них это получалось. Ладно, погодите…

– Равняйсь! – вдруг закричал первый помощник. – Смирно!

Музыканты суетливо выстроились на помосте, туда же живо вскарабкался дирижер и стал первым.

– Репетиция окончена. Разойдись! – надрывно прокричал Пабловский.

Музыканты спрыгнули с помоста и, оглядываясь на Харитонова, направились куда-то в глубь территории.

– Эй, Фриц! – первый помощник окликнул дирижера. – Сделай-ка нам чай!

Дирижер кивнул и тоже поспешил прочь.

– Пройдемте ко мне! – предложил Пабловский. – Чайку попьем, поговорим. Вы, может, не поверите, но вы здесь первый человек за шесть или семь лет.

Пабловский был на голову выше Харитонова, да и любого из музыкантов, но разговаривал он, не наклоняя головы, – держа спину ровно, по-офицерски, словно был на параде.

Подошли к срубной избушке. Пабловский толкнул дверь и пропустил младшего матроса вперед.

Вокруг стола обошел с поленом в руках дирижер и, остановившись у русской печки, принялся трощить это полено маленьким туповатым топором. На грубо сколоченном столе уже стояли три граненых стакана.

– Садитесь! – Пабловский указал рукой на табуретку.

Харитонов сел. Первый помощник уселся напротив.

– Приятно смотреть на незнакомое лицо, – сказал он, глядя младшему матросу в глаза. – Эти-то рожи за столько лет уже осточертели, прямо тошнит иногда. Да и вы знаете, что это у нас за национальность самая музыкальная: все эти Канторы, Раумштейны… Почему-то у меня на корабле ни одного такого не было, там наоборот – Ивановы, Коваленки, Петровы, Сидоровы.

Пабловский тяжело вздохнул, перевел взгляд на дирижера.

– Ну ты! Пошевеливайся!

Харитонов посматривал недоуменным взглядом на убранство избы, на этих людей, на дирижера, коловшего неподатливое полено.

– Может, я ему помогу?! – встал он, глядя в глаза первому помощнику.

– Сидеть! – рявкнул Пабловский, и тотчас его лицо приобрело какое-то волчье выражение. Но враз глаза его подобрели. – Не стоит, – уже мягче продолжил он. – Вы здесь гость, к тому же честный, свободный человек, а эти все – лагерники, а там уж разница небольшая, политические или музыкальные. Я вон тоже лагерник, но меня по уголовной проводили. Пьяная драка. Я в ней честь вождя защищал, кабы тот дурак не помянул вождя матерно, я б его и кортиком не кольнул. Но так уж вышло. Да и вы знаете, за что этот оркестр сюда переехал?! Они ж додумались на Съезде колхозников в «Интернационале» сфальшивить, причем так сфальшивили, что даже колхозники возмутились и написали письмо в ЦК. До сорок первого здесь еще более или менее жизнь была – вышки, охрана НКВД, кухня лагерная. А как война началась – охрану сняли, все собрали. Сначала пугали, что вот-вот приказ придет ликвидировать лагерь со всеми заключенными, но, видно, не дождались они приказа и уехали.

– А вы как здесь? – спросил Харитонов.

– А меня для укрепления внутреннего порядка еще в тридцать девятом с Колымы сюда перевели. Ох и намучался я с ними… Да и что это за лагерь без охраны и начальства?! Это ж почему они до сих пор не разбежались? Потому что место гиблое. Уже бежал как-то кларнет, как его, забыл фамилию, в общем, бежал, через месяц вернулся – скелетом и тут же сдох… Успел, правда, на последнем издыхании сказать своим, что отсюда не выбраться, и на том дураку спасибо.

– Вот чай, пожалуйста… – тихим жалобным голосом проговорил сухопарый дирижер, наклоняясь над стаканом с черным прокопченным чайником в руке.

– Садись, Фриц. Выпьешь с нами и уходи. Не забудь попозже вытолкнуть Кантора с его трубою – пусть подудит до рассвета!

Пабловский широкой ладонью пододвинул к себе стакан и снова глянул на Харитонова.

– А вам, – сказал он, – если карты нет, то отсюда не выбраться. Оставайтесь. Я вас вторым помощником дирижера по политчасти сделаю. С едой у нас ничего – скрипки и валторны научились грибы собирать и мариновать, собак разводят, оставшихся от охраны. Энкаведистская порода – мясная. С голоду не умираем.

– Нет, – определенно произнес Харитонов. – У меня задание.

– Задание, которое за вами тянется? – первый помощник указал взглядом на шнур, привязанный к вещмешку.

Харитонов кивнул.

Первый помощник, закусив нижнюю губу, прокрутил в мозгу какую-то мысль. Потом хитровато-напряженно глянул на младшего матроса.

– Так вы все-таки знаете дорогу… раз у вас задание?!

– Нет, – простодушно ответил Харитонов.

– Секреты, военные секреты… – забормотал себе под нос детина в тельняшке. – Конечно, кто же лагерникам доверять будет. Это только без охраны им доверяют оставаться, потому как здесь она без надобности.

Пабловский уткнулся обиженным взглядом в свой стакан, потер рукой лоб, словно у него заболела голова, потом глотнул чаю.

– Скажите, – дирижер, пугливо озираясь на первого помощника, наклонился вперед, к Харитонову. – А вы, может, и до Москвы доберетесь?

– Может, – пожал плечами младший матрос.

– У меня к вам просьба будет… – сказав это, дирижер более основательно покосился на Пабловского, но тот словно не слушал их. – Вы не могли бы взять с собой ноты?..

– Что? – не понял Харитонов.

– Ноты, – перешел на полушепот дирижер. – Все, что я здесь написал за много лет. Кантата «И как один умрем», цикл пьес о благородной ненависти.

– Хорошо, – согласился Харитонов, почувствовав прилив надежды, ведь какой-то заключенный дирижер вдруг предположил, что он, Харитонов, доберется до Москвы. – И что с этой музыкой делать?!

Дирижер беззвучно зашевелил губами, словно проговаривая про себя то, что боялся произнести вслух.

– Если б вы могли, – сказал он наконец, – отнести это в Кремль… и передать в правительство тому, кто музыкой руководит?

– Попробую, – неуверенно пообещал Харитонов.

– Так я принесу…

– Вон иди! – первый помощник поднял на него глаза. – Слышишь?!

Дирижер быстро вышел из комнаты.

– Вы не думайте, что я уж очень расстроен… – тоном, претендующим на откровенность, заговорил первый помощник. – Я все понимаю… Но вы от меня подарок примите. Вы курите?

– Нет.

– Жаль… У меня здесь две пачки папирос – единственные на тысячи квадратных километров… Ладно. Тогда я для вас завтра концерт устрою. Точно, устрою!

Пабловский решительно встал и куда-то ушел.

Оставшись один, Харитонов осмотрелся.

Изба избой, в углу – железная кровать с одеялом из шинельной ткани, над кроватью на деревянной стене висит книжная полочка. Харитонов поднялся, чтоб разглядеть книги – вдруг там что-нибудь мирное о дирижаблестроении. Подошел, провел рукой по пыльным корешкам, прочитал названия: «Пособие по корабельной навигации», «В помощь первому помощнику капитана», «Дневник агитатора», «Почему мы непобедимы» и тому подобные.

Глядя на эти книги, Харитонов вспомнил о недопитом чае и вернулся за стол. Чай уже остыл, но вкус его все равно был приятней речной или озерной воды, которой Харитонов за время пути напробовался вдоволь.

Харитонов попробовал вспомнить первый аккорд оркестра, но вместо него слышалась ясная мелодия скрипки. За окном серело – надвигался вечер, ощущение крыши над головой и радовало, и немного тревожило младшего матроса. Уж очень странной была крыша, хотя по сравнению с «отрядом» генерала Лыкова Музлаг был намного спокойнее и дружелюбнее.

Вернулся Пабловский.

– Порядок! Завтра праздничный концерт в вашу честь.

– Да не надо, – начал было Харитонов, но, встретив жесткий взгляд первого помощника, замолк.

– Для нас человек – это событие! – рассудительно произнес Пабловский. – Новый человек, конечно.

И пауза снова затянулась. Харитонова начала одолевать зевота.

– Устали? – кивнул первый помощник. – Ложитесь на кровать. Давно, наверно, не отсыпались?!

– А вы где ляжете?

– Я не люблю спать. Иногда днем вздремну, а так я себя от этого отучил.

Харитонов подошел к кровати. Сел. Металлическая сетка приятно прогнулась, жалобно скрипнув.

– Ложитесь, а я пройдусь еще, – Пабловский снова вышел, оставив Харитонова одного.

Харитонов сбросил сапоги, размотал пергаментные портянки, провел пальцем между большим и указательным пальцами правой ноги, выкатив оттуда комок грязи. Потом улегся и накрылся шинельным одеялом. Прикрыл глаза и очутился в детстве. Поерзал на кровати, и она снова жалобно заскрипела. Сон приближался не спеша, по мере того как Харитонов согревался каким-то особым, давно забытым теплом, теплом покинутого родительского дома, зимами хранившимся под тяжелым ватным одеялом.

Приятная вялость разлилась по телу, и сквозь закрытые глаза он увидел мальчика лет шести, странно, по-старинному одетого, гладко прилизанного, взгляд которого горел изумлением. Он был один в большой комнате, а за окном заходило багровое солнце. На стенах комнаты висели картины и чьи-то портреты. Неожиданно открылась дверь, и так же странно одетый мужчина внес подсвечник с двумя горящими свечами, внес и поставил на середину круглого стола, стоящего в центре комнаты. Это была сказка или заграница, но ничего фантастического в этой картинке не было. Мужчина, поставив подсвечник, вышел, а мальчик на цыпочках подошел к столу и долго-долго наблюдал за двумя огоньками, до того долго, что даже глаза его заслезились. Солнце уже зашло, а свечи все горели и горели. Вдруг прозвучал женский голос: «Вильям! Вилли!» Мальчик вздрогнул, но остался стоять возле свечей. В комнату вошла молодая женщина в длинном бежевом халате. Поглаживая и откидывая назад свои каштановые прямые волосы, она подошла к мальчику.

– Ну что ж ты не идешь спать? – ласково спросила она.

– Я жду, когда они догорят, – ответил мальчик.

– Глупенький! – нежно произнесла женщина.

Она наклонилась к свечам, и ее выдох потушил их.

– Зачем, мама? – удивленно спросил мальчик.

– Затем, что незачем жечь свечи без толку! Надо и слуге об этом напомнить.

Женщина взяла мальчика за руку и увела из комнаты, а над подсвечником поднимались две струйки белесого дыма. И вдруг зазвучала музыка, непонятно откуда и совершенно чужая, не имеющая никакого отношения ни к этой комнате, ни к мальчику.

Харитонов повернулся на другой бок – комната исчезла, но музыка продолжала звучать. Он открыл глаза и увидел недалеко от себя яркую точку.

– Кто там? – сонно спросил он.

– Это я, курю… – ответил голос первого помощника. – А что, не спится?!

– Музыка…

– А-а, да, это оркестр репетирует.

– Ночью?!

– У них же концерт завтра. Дело ответственное.

– Это тот, который для меня?! – Харитонов приподнялся на локтях, так ничего вокруг себя, кроме огонька папиросы, и не видя.

– Да, праздничный, для вас. И вы не думайте, что их кто-то заставляет. Знаете, как вас дирижер назвал? Аудитория! А перед аудиторией, как он сказал, оркестр уже много лет не выступал. Я для них – не аудитория!

До слуха Харитонова вновь донесся знакомый шквальный аккорд, но звучал он теперь намного тише и слабее, чем первый раз, а появившаяся следом скрипка была почти не слышна: не громче писка комара. Видно, стены срубной избы достаточно надежно защищали ее обитателей от громких звуков.

Харитонов опустил голову на нечто, заменявшее подушку, и снова закрыл глаза.

Проснувшись утром, услышал голоса дирижера и Пабловского, сидевших за столом.

– Смотри! – говорил первый помощник. – Если они ее съели – это одно дело, но если кто-то специально выпустил из загона…

– Съели, наверно, – успокаивающе произнес дирижер. – Кому надо выпускать?!

– А если съели, то найди кости и покажи мне, тогда вопросов больше не будет! Но если не съели!.. Я вам всем устрою!

Харитонов со скрипом поднялся и принялся накручивать на ноги портянки.

– Присаживайтесь к столу, – пригласил Пабловский. – Тут вас завтрак ждет.

Сев за стол, Харитонов увидел перед собой на железной миске жареного крольчонка. Взял в руки и за какую-то минуту обглодал до костей. Запил чаем.

– А вы уже завтракали? – спросил он.

– Одну словили, как положено – гостю, – ответил Пабловский.

– Одну – кого?!

– Белку, – пояснил хозяин избы. – Они здесь, вокруг Музлага, ручные. Мы ими собак откармливаем. Да и сегодня происшествие… Самая паскудная собака из загона исчезла. Хорошо, если ее эти скрипки и валторны съели, но если она живая где-то тут бегает, то лучше за проволоку не выходить.

– Очень злая, – поддакнул дирижер. – Она щенилась постоянно, поэтому так долго ее и держали: что лучше – один раз собаку съесть или каждый год по несколько щенков… Злая сука! Она еще при охране у одного, уже покойного гобоиста, кусок мяса из ноги выхватила.

– Ну, Фриц, буди оркестр. Концерт пора начинать, – сказал Пабловский.

Фриц вышел, а первый помощник уставился немигающим взглядом на Харитонова.

– Если вы в самом деле до Москвы дойдете, – вкрадчиво заговорил он, – скажите там, чтобы вернули нам охрану. Скажите: Музлаг, они знают, где это, один такой лагерь на всю Родину. Плохо без охраны. Никакого стимула, да и одичать можно. Как хорошо раньше было: НКВД, кухня, фельдшер… А так: выпустит какой-нибудь Кантор собак из загона, и начнут эти музыканты друг друга есть.

– Хорошо, если дойду – передам.

Некоторое время спустя они вышли из избы и направились к деревянному помосту. Харитонов, выходя, захватил с собой вещмешок.

– Что, боитесь – украдут? – спросил Пабловский.

– Нет, я дальше пойду после концерта, – вздохнув, ответил младший матрос.

– Маловато погостили. Хотя оно и понятно: кому охота за колючей проволокой гостить!

На помосте уже стояли музыканты, опухшие от бессонной ночи.

Дирижер, увидев Харитонова и Пабловского, взмахнул руками и что-то крикнул оркестру.

Зазвучал «Марш энтузиастов». Но, несмотря на марш, Пабловский и Харитонов подошли к дирижеру вялым шагом.

– Кантор пропал! – размахивая руками, сказал подошедшим дирижер. – Тромбона, значит, не будет.

– Велика беда? – спросил у него первый помощник.

– Девятнадцать тактов без него вылетает.

– Черт с ним! – буркнул Пабловский.

– Я пойду, пожалуй?! – спросил у Пабловского Харитонов.

– Подождите ради Бога! – зашептал дирижер. – Секундочку! Еще два тактика!

«Марш энтузиастов» окончился. Дирижер достал из внутреннего кармана ватника бумаги, свернутые в трубочку.

– Это ноты, те, что я говорил.

– А-а, хорошо, – Харитонов взял их и засунул в вещмешок.

– Я вас очень прошу! – дирижер умоляюще посмотрел на бывшего младшего матроса. – Это все, что останется от меня, вы понимаете… Я ведь даже не прошу вас занести письмо родным, жене. Только это. Родные все равно умрут, а музыка не должна…

– Хватит! – рявкнул Пабловский. – Не слышу концерта!

Дирижер вздохнул, повернулся лицом к музыкантам и снова взмахнул руками.

– Если вы действительно не знаете дороги, – заговорил первый помощник, – идите, пока они играют! Я заставлю их работать еще часика два, так что вы от музыки идите, чтобы кругами не бродить.

– Спасибо, – кивнул Харитонов.

Они пожали друг другу руки, и бывший младший матрос направился по хорошо вытоптанной тропинке к входным зеленым воротам, украшенным сварным скрипичным ключом, в центре которого красовалась звезда.

11

Машина катилась не спеша. Темнота больше не подбрасывала камни под колеса. Поверхность земли была гладкой, словно залитый каток. Люди, ехавшие в этом невидимом пространстве, крепко дремали, пережидая темноту, а вместе с темнотой пережидая жизнь.

Шофер, губами чувствовавший прохладный металл баранки, счастливо улыбался. К нему наконец пришел сон и перенес его в иную плоскость: в приятно искаженное прошлое.

…В правлении колхоза решался серьезный вопрос: из трех имевшихся в хозяйстве тракторов два надо было отправить в город для участия в праздничной демонстрации трудящихся. Председатель был озабочен: ведь из-за дождей с севом запаздывали, работали без выходных, а тут еще если отдать на день трактора, то неизвестно, закончат ли они сев вообще. По этой причине председатель и был против участия сельхозмашин в демонстрации. Но партсекретарь ячейки Загубин с доводами председателя не соглашался. «Что, – он спрашивал, – важнее? Сев или единство всех трудящихся?» – «Да ведь хлеб сеем, не клевер!» – говорил председатель. «Без хлебного достатка уже который год живем, и все еще живы! – горячился партсекретарь. – А вот если не будет идейных посевов и всходов в народе – то любой враг придет и на корню нас вырубит!» – «Но коли отовсюду позабирать на эти демонстрации технику, – пытался доказать свою правоту председатель, – не достанет хлеба, и голод случиться может, а ведь и план не выполним!» – «Выполнишь! – рявкнул партсекретарь. – Сам пойдешь, вручную сеять будешь, а план Родине дашь! А голода не бойся, уже был он и на Волге, и на Украине – что, не выжила власть?! Трудно было, но выжила. А почему – потому, что идейность хлеб заменяла, и если ты не дашь трактора на день – то послужишь делу врагов!» – «Черт с тобой! – сдался председатель. – Только бери те трактора, что похуже, и Масленникова оставь, пусть кто из молодых эти трактора поведет!» – «Масленникова оставить?! – возмутился партсекретарь. – Лучшего механизатора, орденоносца – и ты его не пускаешь на демонстрацию! А на кого же, как не на Масленникова, всем равняться?! А? Ты что же, хочешь демонстрацию сорвать?» – «Ничего я не хочу, – поникнув головой, сказал председатель. – Делай что хочешь…» – «Ты на меня не вали, – удовлетворенно произносил Загубин. – Я делаю не то, что хочу, а то, что моя совесть партийная велит! Я себе не хозяин! Я слуга великого дела и ради этого дела на смерть пойду!!!»

Закончив тираду, партсекретарь встал и протянул руку председателю. Тот, видно, вяло ее пожал, отчего Загубин остался недоволен и сказал: «Ты мне одолжений не делай! Пожми по-нашему, по рабоче-крестьянски! За одно ж дело страдаем!!!» Председатель еще раз пожал руку партсекретарю, после чего Загубин кивнул на прощанье и вышел. И только тогда председатель снова вспомнил о сидевшем тихонько в углу мальчишке – выпускнике районной школы красных шоферов. Он пристально посмотрел на мальчишку, вздохнул и неожиданно для самого себя улыбнулся, сказав: «Вот видишь, как оно выходит…» – «А че, я и на тракторе умею», – высказал мальчишка. Председатель грустно кивнул, думая, должно быть, о только что оконченном разговоре с Загубиным. «Как звать тебя?» – спросил он, не отрывая взгляда от своих огрубелых рук, неумело лежащих на столе. «Чижов, Вася…» – ответил мальчишка. «Орден носить умеешь?» – спросил председатель. «Нет», – испуганно ответил Вася. «Попробуешь!» – твердо проговорил, как приказал, председатель. Потом пришел вызванный Масленников, принес свой парадный китель с орденом Трудового Красного Знамени. Васю заставили примерить китель. Оказался великоват, но когда китель не застегнули, а замотали вокруг Васи, а поверх еще и ремнем прижали – вышло вроде ничего. «Лицо больно детское!» – с сожалением замотал головой Масленников. Председатель, кивнув, согласился. Порешили, что два дня перед демонстрацией Вася Чижов поживет у Масленникова. Как только они пришли домой к орденоносцу, на стол была выставлена бутылка водки, и стал Масленников Васю «омужичивать». День Вася пил, даже тогда, когда один остался, а Масленников на поле пошел. Как сказал Масленников, так мальчишка и делал – после каждого «ку-ку» настенных часов – стаканчик водки. Вернувшись с сева, Масленников первым делом рассмотрел при свете лампы лицо Васи и остался доволен. «Во, это дело, хорошо опух!!! – говорил он. – Ну все, завтра маленько отойдешь, а послезавтра на тракторе на демонстрацию в город поедешь!»

На следующее утро голова у Васи просто раскалывалась, но он стойко ждал, когда боль утихомирится, и дождался-таки к шести часам вечера. Масленников вернулся к десяти и еще раз внимательно осмотрел лицо мальчишки. «Отлично! Вылитый орденоносец! – заулыбался он. – Просто чудно, как быстро водка людей взрослит!»

Третий день начался с восходом солнца. Растолкал Масленников Васю и тут же сказал одеваться. Помог одеть и оправить китель с орденом, посоветовал в разговоры ни с кем не вступать, а на все отвечать жизнеутверждающей белозубой улыбкой. Потом пошли они вместе на МТС. Там стояли, видно, с вечера подкрашенные два трактора – будто только с завода или с ВДНХ. В одном уже сидел тракторист. «Ну все, Василий-брат, – вздохнув, напутствовал Масленников. – Садись за баранку и вон за этим езжай. Куда он едет – туда и ты поворачивай. Понял?» Василий решительно кивнул. «А там праздникам – амба, и нормальной работой займемся! Буду твоим наставником!» – сказал Масленников и, открыв дверцу кабины, подсадил мальчишку. Первый трактор зарычал и, выпустив грязный дым из трубы, что возвышалась перед кабиной на двигательной части, поехал, раскачиваясь по грязной ухабистой дороге, как пьяный мужик. Вася потянул рычаг на себя, и его трактор тоже дернулся с места, как конь, у которого отпустили повода. А позади остался стоять с поднятой рукой будущий наставник Васи Чижова – известный на всю область и даже, наверно, страну, – орденоносец Масленников. Когда трактора въехали в город, аккуратно одетые пожарники смыли водой из шлангов всю приставшую по дороге к машинам грязь, и милиционер в белой фуражке дал добро на проезд по центральной улице. Став частью праздничной колонны, состоящей из тысяч людей и десятков разных машин, на кузовах которых были укреплены разные диаграммы и транспаранты, два трактора двигались очень медленно. Вася постоянно утирал со лба пот, выступивший от волнения, так как все время боялся, что трактор, как малообъезженный жеребец, возьмет вдруг и выйдет из повиновения, и тогда он наскочит на впереди идущий трактор или, что еще хуже, зацепит этих счастливых праздничных трудящихся. И тут он увидел с левой стороны высокие трибуны, обитые кумачовой тканью, а на них каких-то людей, кажущихся с расстояния одинаковыми и отличавшимися вроде только наличием или отсутствием усов. Долетал и усиленный прицепленными к фонарным столбам громкоговорителями голос, который вдруг объявил, что за рулем второго трактора сидит знатный механизатор, лауреат Сталинской премии, орденоносец Масленников, который, несмотря на тяжелейшие условия, раньше положенного срока закончил сев. И тут руки у Василия задрожали. До него отчетливо донеслись щелчки затворов фотоаппаратов, нацеленных на него, он ловил на себе приветливые взгляды идущих слева и справа от машины демонстрантов. С большим усилием он удержал руль и удержал себя от внезапно появившегося желания остановить машину, выйти и объяснить, что он здесь по просьбе, а орденоносец Масленников даже в этот праздничный день трудится на полях колхоза, потому что сев еще не окончен, и если сейчас не работать допоздна, то и не закончат они его не то что вовремя, а даже до лета, потому как нет смысла сеять летом – ведь не пробьются колоски сквозь снег, а раньше, чем выпадет снег, они не поднимутся… Но удержал он себя от этого, только на приветливые взгляды и машущие ему руки отвечал не жизнеутверждающей белозубой улыбкой, а смущенным взглядом красных от первой в своей жизни пьянки глаз. Доехав до конца центральной улицы, оба трактора свернули на окраинную грунтовую дорогу, такую же размокшую, как и дорога от их села до города, и поехали по ней вдоль поблескивавших лужами полей. Вернулись в колхоз часам к трем. Оставили грязные трактора во дворе МТС. Василий сразу побежал к председателю и, пока бежал, не мог понять, почему на него так странно оглядываются идущие с фермы доярки. Вбежав в кабинет, он никого там не увидел и, присев в уголке, решил подождать. Вечером проснулся от прикосновения к руке. Открыл глаза – перед ним стоял, улыбаясь во весь рот, председатель. «Ну, спас ты нас! – говорил он. – Ей-богу, спас! Орден можешь уже снять, а то, чего доброго, разнесут по округе слух, что в нашем колхозе уже два орденоносца. А за все полезное, что сделал, – выписал я тебе три трудодня. Получишь на складе… – Василий Чижов, слушая, сонно кивал. – Китель отнеси Масленникову и завтра же выходи на поле, ну тебе об этом твой наставник скажет! Ну все, иди!» – и председатель наклонился к Чижову и, уколов его жесткими усами, поцеловал, отчего до следующего утра мальчишку преследовал запах табака…

Шофер закашлялся и оторвал голову от руля. Сонным взглядом посмотрел на «светлячок», потом перевел взгляд на Горыча. Горыч лениво потянулся.

– Ну и накурено… – покачал головой шофер. – Чуть не задохся.

– Где накурено?! – удивился Горыч.

Шофер сосредоточился, на пробу вдохнул несколько раз носом воздух.

– Да, странно, – сказал он. – А ведь только что чудом не задохся во сне.

– Так, наверно, во сне и пахло табаком, – предположил Горыч.

– Верно, – после короткой паузы согласился шофер. – Сон хороший был, только не весь.

Горыч повернулся к шоферу лицом, опершись плечом о спинку сидения.

– Не весь хороший?! – переспросил он.

– Нет, не весь правдивый…

– Ну ты даешь! Сон, да еще и правдивый захотел! – Горыч улыбнулся.

– Да ты понимаешь, – говорил, словно оправдываясь, шофер. – Там почти все было как на самом деле, когда я только на шофера выучился… но только все хорошее. Понимаешь? Я один раз в жизни чужой орден надевал. Ну, там эта история закончилась печально. Председателя колхоза и партсекретаря арестовали… и еще несколько человек; а меня – нет, потому что я всю правду рассказал, как все было. Но, понимаешь, во сне ничего этого не было!

– Ну если б не проснулся, может, и увидел бы продолжение, – без особого интереса к разговору сказал Горыч.

– Да. Зря проснулся, – кивнул шофер. – Интересно было б все увидеть. Я ведь и лица их всех уже забыл, а тут во сне узнал их сразу и вспомнил.

– Ну вот, – снова потянулся Горыч. – А говорят, что во сне мы видим то, чего нам в жизни не хватает!

И длилась ночь, лишенная светил и времени. Катилась машина по невидимой в темноте, наклоненной плоскости земли. Катилась не спеша, повинуясь неясному закону сопротивления мрака свету, движущемуся в нем. Обитатели кабины чередовали долгие разговоры о прошлом с настолько же долгими молчаниями о нынешнем, как бы пытаясь хотя бы так разделять застывшее время на определенные промежутки. Странное существование в темноте не только нарушало собою какие-то ранее непреклонные научные законы – катилась машина, у которой уже невесть когда закончилось горючее, и так же спокойно загорался прожектор, неизвестно откуда напитываясь электричеством; нарушились и обычные, более вечные законы природы: и Горыч, и шофер давно ничего не ели, но чувства голода не возникало. Тревожила их иногда жажда, но и о ней они забывали, вспоминая солнечный свет. Хотя воспоминания о солнечном свете также не бывали долгими: от этих воспоминаний нестерпимо болели глаза, и тогда приходило время разговоров о прошлом, и удивительно, что прошлого было так много, что не будь этой темноты и не прервись день вчерашний – этого прошлого хватило бы и на будущее, хватило и осталось бы оно даже для следующего поколения. Но поколения не рождаются в темноте. Для них нужен свет.

12

Легкие кучерявые облака летели на запад. Летели необычайно быстро. Харитонов провожал их завистливым взглядом. Им помогал ветер, а здесь, внизу, под деревьями, воздух стоял недвижимо, все живое передвигалось лишь собственными усилиями, отчего у человека, тянувшего шнур, возникало чувство несправедливости. Но не было у Харитонова обиды на природу. Чем могла, она кормила его. Как могла, помогала в пути или, по крайней мере, не мешала, не создавала лишних препятствий. Уже не думал Харитонов о том, что кто-то, получив из его рук конец бикфордова шнура, пойдет по нему к берегу Японского моря, но все равно надо было идти дальше и надо было тянуть шнур вперед, в неведомое будущее. Ведь только этот шнур мог как-то объяснить, кто такой Харитонов, откуда он и почему в пути. И не важно, поверят ли ему. Важно, что цель его странствия реальна и понятна.

Идя следом за облаками, Харитонов вышел к небольшой сгоревшей деревеньке, прятавшейся в таежной глуши. Несколько больших пепелищ, тут же колодец, бочка с водой. Харитонов подошел к колодцу, заглянул в него и увидел глубоко внизу отражение неба. Сбросил с плеча вещмешок и присел на сруб. Обидно стало ему, что первое встреченное им на пути человеческое жилье было сгоревшим, и не у кого спросить, как быть дальше, куда идти. И не узнать, что случилось с этой деревенькой и ее жителями.

Механическое шипение отвлекло Харитонова от его мыслей. Он оглянулся, пытаясь определить, откуда донеслось это шипение, и неожиданно услышал такой же механический голос:

«…Уже не первый год народ-победитель празднует великую победу над фашистской Германией. Руины, оставленные оккупантами, вновь превращены в заводы, фабрики, элеваторы, колхозы и совхозы. После длительной остановки мы вновь двинулись вперед к намеченной партией цели. И хоть движемся мы пока медленно, но уже и в этом поступательном движении выделились ударники, которых сегодня награждали высшими наградами в сердце нашей Родины – Кремле…»

Харитонов, затаив дыхание, слушал этот далекий голос, сообщивший ему, что война уже кончилась, притом не вчера, а несколько лет назад. Вокруг, значит, работают заводы, колхозы, элеваторы, идет мирная жизнь, а он в глухом таежном уголке только мечтает о ней.

Харитонов встал и, отбрасывая носками давно нечищенных сапог обгоревшие головешки, принялся искать источник голоса. Нашел быстро, взял радио в руки, покрутил так и этак, прислушиваясь. Пару раз оно зашипело, а потом неожиданно включился концерт легкой музыки. Харитонов аккуратно положил источник музыки на обгоревшую доску и вернулся к колодцу. Музыка звучала негромко, и вдруг какой-то вой, донесшийся с неба, стал ее заглушать. Харитонов задрал голову вверх, но увидел лишь кроны, колыхавшиеся под ветром.

Подняв с земли вещмешок, Харитонов продолжил путь. Он шел по тропинке, петлявшей между пепелищами, и вышел на деревенский погост, где вперемешку с полусгнившими крестами росли какие-то разнородные низкорослые деревья. Харитонов подошел к одному деревцу и, к собственному удивлению, увидел на его ветвях много мелких груш. Он попробовал дичку, и во рту стало непривычно сладко и терпко. Еще раз оглянулся на странный кладбищенский сад с единственным плодоносящим деревом, потом долго и медленно собирал урожай мелких груш в свой вещмешок. Собирал – словно куст оббирал, деревце было низким, ствол его полулежал на едва заметном холмике. Собрав все плоды, Харитонов завязал вещмешок и вскинул его себе на плечи. Сразу ощутил ношу и радость от ее тяжести, и продолжил он с этой радостной ношей свой путь. Оставил позади себя и сгоревшую деревеньку, и одичавший таежный погост. Казалось ему, что все еще ведет его куда-то тропинка, найденная в деревне, но вскоре понял он, что и она осталась где-то позади, в наполненном странным гудением месте. А впереди был вечер. Он двигался навстречу Харитонову, и как можно ранним утром, идя по полю, входить в глубокий туман, так Харитонов входил в сумерки, птичьим пером плавно опускавшиеся на землю. День, принесший встречу с чьей-то прошлой жизнью и давший щедрой рукой сладко-терпкую пищу, заканчивался, но еще долго пробирался по тайге почти наощупь бывший младший матрос Харитонов, пока не остановила его сплошная темнота и ее сопротивление не устроило странника на ночлег на теплой голой земле, подложив вещмешок ему под голову.

Легкие кучерявые облака летели на запад. Летели необычайно быстро. Были они свободны от всего, кроме ветра. Но ветер был невидим, и потому у всего живущего на земле возникала иллюзия о полной свободе облаков. И возникала зависть у всего думающего. И даже маленький зверек-крыса, смотревший в небо, почти не поднимая мордочки, провожал улетавшие в неведомое облака отчаянным взглядом своих маленьких глаз-пуговок. Зверек-крыса, отлученный волею случая от людей, чьими трудами он раньше жил, шурша лежалыми прошлогодними листьями, пробирался по тайге. В небо зверек смотрел случайно, после того как не нашел вокруг себя на земле ничего съедобного. Но и там, вверху, кроме непонятных легколетящих облаков он ничего не увидел.

Поерзав на голой земле, Харитонов выбрал наиболее удобную позу и, вдыхая запах дикой груши, пробивавшийся сквозь брезент вещмешка, заснул, вместо одеяла накрывшись низким лунным небом, по которому все так же неслись на запад тонкие, подкрашенные ночным светилом облака. Наслаиваясь на звездный свет, они приглушали его, но как только лучи далеких звезд находили пространства, не занятые облаками, – они сразу же устремлялись к земле. Но не был их свет так ярок, чтобы осветить ночную землю. Похож он был больше на голос, едва доносившийся и сообщавший земле о том, что не одинока она в космосе светил. И каким-то странным образом голос этот пробуждал к звучанию другие голоса, наяву и во сне разбавлявшие человеческие одиночества. И услышал Харитонов во сне уже не раз слышанный голос, пришедший из другой жизни, другой страны, другого времени, но такой понятный и зовущий, что приди он к нему не во сне – вступил бы Харитонов с ним в разговор и тоже немало поведал бы о своей жизни и о мечтах, живущих отдельно. Но, увы, это был сон, и звучавший в нем голос говорил:

«…Сколько уже лет я возвращаюсь в этот дом, чтобы сесть ночью у окна своей спальни и проводить взглядом невидимые линии между небом и лежащей внизу землей. Сколько уже лет мне кажется, что я становлюсь умнее, что люди наконец начинают ценить меня, слушать мои слова и искать в них мудрое. Но приходит этот день, а следом за ним – ночь, и я снова возвращаюсь к ощущениям и мыслям, преследующим меня с детства. Я не гоню эти мысли прочь, я не стараюсь отвлечь себя чем-то забавным, хотя что бы мне стоило удрать на денек в публичный дом, где наверняка я смог бы забыться и провести время гораздо веселее. Но, словно праздника, я жду очередного приступа душевной боли, одновременно и боясь его, и предвкушая. Так, наверно, ждут своей последней дозы наркоманы, зная, что за этой дозой их встретит смерть, но оценивающие последнее удовольствие выше смерти. Вот и я снова приехал, поднялся в свою спальню и присел у окна. Здесь и зябко и тепло одновременно. Постаревший дом и постаревшие родители рады мне. Они знали, что я приеду, хотя и не получали моей телеграммы. Они даже пригласили всю нашу родню на мой день рождения. И если бы я не приехал – это не омрачило бы их праздника. И вот сейчас, этой ночью, я могу насладиться тишиной и размышлениями, я могу вспомнить о том, что было, и о том, чего, к сожалению, не случилось. Я могу фантазировать даже вслух, потому что старики уже спят, а гости начнут съезжаться только утром.

Я еще никогда не пробовал с закрытыми глазами спуститься по лестнице и выбраться в сад. Сейчас как раз хорошее время для этого. Ночь. Но я уверен, что падая с лестницы, я нарушу сон моих родителей и они, проснувшись, перестанут чувствовать себя счастливыми. Я ведь тоже бываю во сне счастлив и ни на кого порой так не злюсь, как на человека, прервавшего мой сон. У человека всегда есть две жизни: плохая и хорошая. И всегда одна из них реальна, а вторая – нет. Когда меня в детстве поколотили соседские дети, той же ночью во сне я убил их. А утром, когда мы встретились случайно, они испугались моего взгляда и убежали. Наверно, я смотрел на них, как на мертвецов. Мало того, я точно помню, как долго после этого сна я думал, что отомстил им на самом деле. Но самое странное, что так же думали они. Несколько лет спустя младший соседский сын подошел ко мне и спросил: «Вилли, ты действительно хотел убить нас?» К тому времени я уже не держал на них зла, но, не желая расставаться с какой-то своей зловещинкой и одновременно боясь показаться излишне мягким, я ответил утвердительно. Я сказал: «Да, я хотел убить вас, и я почти сделал это!» Все лучшее в моей жизни было нереальным, увиденным и прочувствованным в снах. В снах я был искренне любим, в снах меня ни разу не предавали, в снах моя любимая яблоня, позже срубленная отцом, приносила сладкие краснобокие плоды. В снах никто не позволял себе задувать свечи на моем именинном торте. Но только в снах.

Сегодняшнее небо не радует меня звездами. Оно темное и безжизненное. Нет в нем ни птиц, ни комет. Но самое печальное – это отсутствие звезд. Я всегда с тайной надеждой взираю на них, думая о том, что когда-нибудь одна большая звезда все-таки сорвется со своей орбиты, со своего невидимого постамента, и понесется навстречу Земле, виляя огненным шлейфом. И тогда астрономы высчитают, сколько месяцев останется до катастрофы, и объявят об этом. Мне очень интересно, чем займутся люди в свои последние дни. Войны, я думаю, прекратятся. Враги помирятся. Бежавшие жены вернутся к своим мужьям, и все они вместе зачастят в церковь, не надеясь более на себя, а только на чудо. Но горящая звезда пронесется мимо, едва коснувшись земли и породив бесчисленные лесные пожары. И вот тогда, поняв, что опасность миновала, люди наверняка вернутся к своей прежней жизни. И вновь возродятся войны, церкви опустеют, мужья и жены разбегутся в поисках сладкого греха, и не заметит никто, как лесные пожары перекинутся на города, и конец наступит не всей земле, а лишь некоторой части человечества.

Но сегодняшнее небо не радует меня звездами, и я провожу взглядом невидимую линию вниз и вижу наш старый сад, который так же темен, как небо. Я закрываю глаза и тихонько спускаюсь по лестнице, не забыв прихватить с собой коробок спичек. Каждое дерево становится для меня высокой ветвистой свечой, и я аккуратно поджигаю кончики всех ветвей и веточек и перехожу к следующему дереву, к следующей моей свече. Через час я возвращаюсь в спальню и снова сажусь у окна. Теперь мой сад прекрасен. На каждом дереве горят сотни свечных огоньков, и, отражаясь в небе, они пробуждают звезды. Я долго любуюсь своим свечным садом, но вот раздается шум, и в сад вбегают встревоженные люди. Они бросаются к деревьям и принимаются задувать мои огоньки. Сначала задувают нижние веточки, а потом, карабкаясь и сдирая каблуками кору, лезут тушить самые красивые, верхние язычки пламени, которые ярче других отражаются в ночном небе. Насладившись своей победой, они уходят и даже аккуратно запирают за собой калитку. И теперь с ветвей деревьев нашего сада во вновь потухшее небо улетают сотни струек скорбного дыма. Они заполняют все небо, делают его белесым и седоватым, а потом туманом возвращаются в наш сад, и из моего окна я уже не вижу деревьев. К карнизу подкатывается легкий молочный прибой тумана, и теперь, если открыть окно, я смогу погладить его влажную шерсть. Но я не буду открывать окно. Туман не любит огня, значит, я не люблю тумана. Ведь не могу же я одновременно любить и смерть и жизнь. Беззвездное небо не привлекает больше мой взгляд, я отхожу от окна, чтобы лечь спать и во сне увидеть свою победу над силами этого мира».

13

Над затерянной в сибирских лесах взлетной полосой медленно проплывал дирижабль. Летнее полуденное солнце прогревало его черную оболочку, а вместе с нею и газ, благодаря которому уже многие годы продолжалось свободное воздухоплавание этого послушного ветрам творения. Посередине гондолы на табуретке сидел невысокий лысоватый человек с доброжелательными чертами лица. Одет он был в мешковатые брюки и в вышитую украинскую сорочку. Размышляя о чем-то, обитатель дирижабля то и дело косился на большую картонную коробку, доверху наполненную сигаретами «Друг».

Неожиданно встав на ноги, он сделал несколько шагов вокруг табуретки, пожевал губы и сосредоточенно произнес: «Скажу о себе! Мой дед – неграмотный крепостной крестьянин…» Говорил он это, явно прислушиваясь к собственному голосу. Поразмыслив чуток, он снова торжественно произнес, всякий раз меняя интонацию: «Скажу о себе… Скажу о себе! Скажу о себе?! Мой дед…»

Человек подошел к окошку-иллюминатору и заглянул вниз. Дыхание его вдруг стало прерывистым от волнения: там внизу, во самом чреве сибирских лесов, он неожиданно увидел длинный бетонный след родной цивилизации – словно мелованная бумага, белела среди природной зелени взлетная полоса неизвестного аэродрома. Рядом с полосой на очищенной от леса площадке стоял маленький домик, на крыше которого флагом развевался надутый полосатый сачок ветроопределителя.

Человек открыл широкое окошко-иллюминатор, вдохнул чистого холодящего воздуха и почувствовал легкое головокружение. Очухавшись, пристальнее вгляделся в аэродромное хозяйство и заметил крошечного с высоты полета человечка, вышедшего из леса и зашагавшего прямо по взлетной полосе.

И наполнилось у Обитателя дирижабля сердце жалостью и любовью к этому крошечному человечку, такому беззащитному и одинокому на огромных сибирских пространствах. И тогда подошел он к картонной коробке, выложил из нее несколько пачек сигарет, оставив их для себя, – все равно ведь собирался бросать курить, – поднял ее на руки, просунул в окошко-иллюминатор и отпустил вниз, а сам высунулся, чтобы пронаблюдать свободное падение предмета.

Коробка с сигаретами «Друг» летела недолго и упала между домиком и человечком, рассыпавшись от жесткого соприкосновения с землей и усеяв полосу своим дробным содержимым.

Необычный свистящий звук остановил человечка раньше, чем он увидел упавший с неба дар. Человечек поднял с бетона пачку сигарет с изображением четвероногого друга и внимательно осмотрел ее. Только после этого взгляд человечка устремился вверх, где медленно плыл черный дирижабль.

Обитатель дирижабля пальцем смахнул случайную слезу. Любовь к увиденному им внизу человеку была до крайности сентиментальной – ведь тот, внизу, был первым человеком, увиденным им с высоты дирижабля. Конечно, Обитатель мечтал о более торжественной встрече с Человеком, он представлял себе массы людей, встречающие и провожающие его, разворачивающие на земле огромные транспаранты, написанные такими буквами, которые легко прочитать с любой высоты. Он воображал специально украшенные города, готовящиеся встретить полет дирижабля, счастливые лица взрослых и радостные улыбки детей. Но сейчас внизу, на земле, находился лишь один человек, и все-таки этот человек смотрел вверх, смотрел непременно с благодарностью и наверняка хотел знать: кто там наверху так о нем позаботился.

Обитатель пожевал губами, прокашлялся и громко произнес: «Скажу о себе! Мой дед – неграмотный крепостной крестьянин…»

Но дальше он говорить не стал – все равно там внизу его не было слышно. Сам он с трудом различал свои слова, словно воздух на высоте поглощал и глушил любые звуки.

Огорченный Обитатель стукнул от досады кулаком по деревянной раме и отошел от окна.

Смотреть вниз больше не хотелось, хотя все добрые чувства к оставшемуся на взлетной полосе одинокому человечку были еще сильны и его судьба не могла не тревожить. Он даже представил себе, как этот дирижабль опускается на полосу и забирает на борт одинокого странника, и дальше они уже летят вместе.

Но, увы, дирижабль не подчинялся его Обитателю, он подчинялся только ветру. А полет продолжался, и белая бетонная полоска, так неожиданно вынырнувшая из сибирских лесов, снова пряталась за кронами деревьев, исчезала. И снова по щеке Обитателя дирижабля скатилась случайная слеза, но в этот раз он не спешил ее смахнуть, ведь сейчас ему было жалко себя, одиноко мотающегося в небе, вдали от поверхности родной земли. И эта жалость к себе усилила его сентиментальное состояние – он присел на табурет и закрыл лицо ладонями, пытаясь сквозь них увидеть давно минувшее детство.

Харитонов сидел на прогретом солнцем бетоне и напряженно смотрел в небо. Его сердце наполнялось сожалением оттого, что там, в воздушном океане, без него улетал в неизвестное будущее столько раз виденный им во сне черный дирижабль.

Уже столько он прошел, столько оставил позади себя, но ни к одной из своих целей не приблизился, и даже мечта его, мечта о мирном дирижаблестроении, словно издеваясь над мечтателем, все дальше и дальше уплывала за горизонт, оставляя Харитонова в грусти и одиночестве.

Он поднес к глазам подобранную с бетона пачку сигарет и отрешенно посмотрел на умную собачью морду.

«Закурить, что ли?!» – подумал он.

Но закуривать не стал.

Огляделся по сторонам и пошел дальше, стараясь не наступать на валявшиеся в огромном количестве сигареты.

Шел он просто вдоль по бетону, приняв его за серьезную главную дорогу, которая, судя по ровности и ширине, может привести и в Москву. Но пустынность ее, отсутствие машин и шумов озадачивали Харитонова, а тут еще, к своему ужасу, он заметил, что впереди бетон обрывается и никакого продолжения у этой дороги нет.

Остановившись, он обреченно обвел взглядом окрестности и увидел дом. Небольшой одноэтажный домик с молчащей трубой и развевающейся надутой полосатой тряпкой.

На стук из окна выглянул сухощавый мужик, у которого борода начинала расти почти из-под глаз. Он ошарашенно уставился на Харитонова, потом что-то заставило его перевести взгляд на пачку сигарет, которую младший матрос держал в руке.

Харитонов отошел от двери, чтобы лучше разглядеть хозяина, да и чтобы хозяин мог лучше рассмотреть нежданного гостя, ведь уже ясно стало младшему матросу, что в любом лесу встречный встречного боится.

– Ну чего?! – осипшим голосом поприветствовал хозяин странника, открыв дверь в дом.

Харитонов молча шагнул внутрь.

Хозяин посторонился.

– Че эт за веревка тянется?! – спросил он.

– Шнур бикфордов, – ответил Харитонов.

– Ну заходи! – бросил хозяин и исчез за дверью в комнату.

Харитонов скинул вещмешок, приткнул его в угол сеней, вытащил две пригоршни груш-дичек и, отпихнув ногою дверь, также вошел в комнату.

– Ну теперя можна и поздороваться, – спокойно сказал сидевший за столом хозяин.

– Здравствуйте, – как-то растерянно кивнул Харитонов.

– Здравствуйте, – кивнул хозяин. – Как звать?

– Василий.

– Григорий, – назвался хозяин. – А теперь и присесть не грех! – добавил он, указывая колючим взглядом из-под густых с проседью бровей на стул напротив.

Харитонов ссыпал на стол груши и уселся.

Хозяин широченной ладонью, как сачком, накрыл несколько дичек и подвинул к себе, потом взял одну, бросил в рот, пожевал – и только семечки в ладонь сплюнул.

– Хороши! – сказал он утвердительно. – В садах, што ли, был?

– Да откуда же здесь сады? – пожал плечами Харитонов. – Случайно какое-то деревце выросло, вот его и обобрал.

– Сады есть! – Григорий махнул рукою, словно не слушая странника. – Далеко, но есть. Так ты, видать, не с той стороны. А идешь куда?

Харитонов задумался, почесал свою рыжую бороду.

– В Москву хорошо бы выйти… – после раздумий произнес он.

– Так ведь далеко! – удивился Григорий.

– У-гу, – согласно кивнул Василий.

– Что эт ты, Василий, в руках там держал? – Григорий кивнул на окно.

– Папирос пачку… – не сразу, после короткого соображения, ответил Василий.

– Папирос… – кивнул хозяин. – А ну принеси-ка!

Харитонов охотно принес из сеней оставленные им там сигареты.

– Ишь! – восклицал Григорий, крутя пачку в руках. – Собака, што ли, друг? А я уже лет десять тому курить кончил. Запалить, што ли?! У тебя еще есть?

– Да там на бетонке их множество валяется, – сказал Харитонов.

– На полосе?! – дернулся Григорий. – Откуда ж?

– С дирижабля выбросили, – вздохнув, ответил младший матрос. – Он уже улетел. Черный дирижабль…

Хозяин сорвался с места и принялся рыскать по захламленным углам комнаты, уже не обращая внимания на гостя. Ничего не найдя в комнате, он выскочил в сени и через минуту его зычный голос вызвал туда же Харитонова.

– Держи! – всучил он Василию в руки широкую плетеную корзину.

Торопливо они вышли из дома и потопали по бетонной полосе к сигаретным россыпям. У хозяина в руках тоже была корзина, но чуть побольше.

– Рановато што-то! – поглядывая в небо, говорил сам с собою Григорий. – И с чего бы на дирижабле?! Самолетом должны были!

– Каким самолетом? – не поняв, переспросил Харитонов.

– Обычным, транспортным, бомбардировщиком бывшим. Они всегда мне самолетом все доставляют! И еду, и письма от семьи, и прочее там.

– Ну вот! – остановился Харитонов.

Григорий присел на корточки, поднял пару пачек, рассмотрел их внимательно и, покачав головой, стал их собирать в корзину.

– Иди на тот край и собирай их мне навстречу, – сказал он Василию.

Солнце висело прямо над ними, равномерно прогревая живое и неживое на поверхности земли. По теплому бетону юрко бегали ящерицы, испуганно озираясь на людей. А лесные клопы-солдатики, ни на что не обращая внимания, спокойно и лениво бродили меж валявшихся пачек, ползали по ним, пытаясь, должно быть, определить, насколько все это добро, упавшее с неба, съедобно.

Харитонов аккуратно стряхивал жуков с каждой пачки и только после этого бросал сигареты в корзину. Время от времени он поднимал голову, чтобы проверить – далеко ли еще до Григория. Корзина уже была наполнена почти до краев, но все еще много сигарет валялось на бетоне.

И вдруг эту мирную идиллию нарушили донесшиеся из леса ружейные выстрелы.

Харитонов остолбенел, однако через мгновение уже побежал, не глядя под ноги и то и дело наступая на сигареты, к Григорию.

– Стой, черт! – кричал ему хозяин, но Василий услышал его, только остановившись рядом.

– Стой! Че взъерепенился?! – сердито смотрел Григорий в глаза Харитонову.

– Стреляют ведь! – выдохнул младший матрос.

– Мало ли што стреляют, – пожал плечами Григорий. – У них там война, вот и стреляют, а ты при чем?

– Какая война? – недоумение взяло верх над испугом.

– Местная, гражданская, – пояснил Григорий. – Они часто стреляют. Делать им просто нечего, от этого и воюют. Мне вот есть што делать – так нешто я брошу свое дело и пойду воевать?

– А какое у тебя дело? – спросил Харитонов, все еще косясь одним глазом на воюющий лес, как бы ожидая увидеть бегущего в атаку врага.

– Я при полосе сторож, – провел хозяин рукой вдоль полосы. – Вишь, какая она! Тоже на случай войны построили. Вот если серьезная война начнется, ну там с Америкой или Румынией, самолеты сюда прилетать начнут.

Григорий весь наполнился гордостью, озираясь на свое хозяйство.

– А этих ты не бойся! Они только друг в друга стреляют, а посторонних не трогают. А друг друга они в лицо к тому же знают. Так что давай дособираем, а там пойдем чаевничать.

Казалось, что прошло несколько часов, но солнце все так же ровнехонько висело по центру небесного купола. Сигареты уже были собраны – две корзины, наполненные с верхом, стояли под окном в комнате, а из коротенькой трубы, что глядела прокопченным глазом в небо, мелкими барашками полетел дымок только что затопленной печки.

Харитонов все еще пожимал плечами, сидя за столом и ожидая чая.

– Война ведь кончилась! Я сам слышал, – повторял он, на что копошившийся у печки Григорий только озирался, не удостаивая младшего матроса своими мыслями.

Вместо обещанного чая Харитонов получил грушевый отвар в алюминиевой кружке. Еще хозяин выложил на стол ломоть засохшего хлеба, разломал его на две части и принялся свою половину макать в отвар и с упоением грызть.

– Я те во што скажу, – жуя, он глянул на Харитонова. – Это ж только о больших войнах сообщают: когда началась, когда кончилась, а о таких мелочах, как тутошняя, чаще молчат, оттого они и длятся десятилетиями. Я вообще так думаю, что война идет постоянно, только не везде, а так, как облако над миром пролетает, так и она переходит с одного края в другой, а потом обратно. Сам-то я никогда воевать не стану! Эта дурость не для меня. Я вот памятник строю.

– Какой? – оживился Харитонов.

– Большой, деревянный. Возле полосы стоять будет. Будет памятник, так, может, и деревню, а то и городок когда здесь вкруг его построят. Хорошо тогда – самолеты и в мирное время начнут прилетать!

Глаза Григория мечтательно сверкнули, и он снова макнул кусок черствого хлеба в грушевый отвар.

Харитонову на чуток показалось, что и он видит это скорое и счастливое будущее и – словно солнечный зайчик попал в глаза – захотелось зажмуриться и подождать минуту, чтобы потом раскрыть глаза и зажить в полном благополучии и в собственном дому, но тут Харитонов заметил в углу что-то знакомое. Что-то знакомое пошевелилось, перебежало в другой угол и оттуда еще разок посмотрело на Харитонова. «Это же та крыса!» – подумал Харитонов и почему-то улыбнулся, словно удивляясь радостно тому, что она еще жива.

Григорий проследил за странным взглядом своего гостя и, увидев зверька, вскочил на ноги и с криком «Ах ты ж, тварь!» швырнул в нее сухим ломтем. То, что произошло следом, заставило Григория онемело застыть и простоять в задумчивом оцепенении несколько минут. Крыса отскочила, но потом спокойно вонзила зубы в сухой ломоть и даже не убежала, а спокойно проковыляла к двери и скрылась в сенях.

– Ну не было здесь никогда этих тварей! – наконец развел руками Григорий. – Воистину, там, где чума, – там и крысы! Довоевались, олухи, видать!

– А кому памятник будет? – вернулся к прежнему разговору Харитонов, желая отвлечь хозяина от нерадостных мыслей.

– Памятник-то? – переспросил Григорий. – «Всем погибшим».

– Совсем всем? – удивился Харитонов. – Это и нашим, и ихним, то есть врагам?

– Я ж говорю: всем погибшим! – хозяин посмотрел на Харитонова как на не очень умного. – Это ж пока люди живые – они враги друг другу, а смерть их примиряет. Какой же он тебе враг, коли он уже мертвый. Потому и памятник: «Всем погибшим», то есть всем, кого смерть примирила.

– А-а, – протянул Харитонов, – что-то тут, кажется, неправильно…

– Ну знаешь, Василий, этот памятник я строю и как хочу, так и назову. Когда ты будешь какой-нибудь свой памятник строить – тогда и назовешь его исходя из своего разумения.

С такими рассуждениями Харитонов согласился. Он даже отломал кусок от своего сухого ломтя и протянул Григорию взамен того, что унесла крыса. Взгляд Григория смягчился. Он принял кусок сухого хлеба и окунул его в отвар.

– Что-то солнце не заходит! – высказал свое удивление вслух Василий.

– А здесь так бывает, – поделился опытом хозяин. – Бывает, что стоит оно по три дня кряду на одном месте, а потом ночь очень длинная приходит. Ночью-то они не воюют, тишина такая божественная, что всякие природные шумы издалека слышно.

Проспавшись на печи, они проснулись довольно бодрыми. Григорий спрыгнул на пол, разжег потухшую ночью печь, принес воды.

К тому времени, как Харитонов слез вниз, на столе уже стояли и пускали пар две наполненные кружки, в которых, совершенно неожиданно для Василия, был настоящий черный чай.

– Откуда? – глянул он на Григория.

– Из Москвы небось… – ответил Григорий, роясь в холщовом мешке у печки.

Кипяток обжигал губы, и Харитонов уже почувствовал, как отслоился кусочек кожи на нижней губе, но почему-то так хотелось напиться этого чаю, что младший матрос никак не мог сдержать себя.

Остановился он только тогда, когда почувствовал, что и нёбо жжет нестерпимо.

– Ну куда тебя! – с укором посмотрел на него подошедший к столу хозяин. – Отнимают, што ли? – и он поставил около своей кружки консервную банку и коробку «Московских сухарей».

– Остатки прошлого пайка, што с самолета сбросили, – пояснил он, открывая консервную банку туповатым перочинным ножом.

Ели с аппетитом.

– Что это за рыба такая, без костей совсем? – поинтересовался Харитонов, захватив пальцами кусок белого мяса из консервной банки.

– Крабы, – ответил Григорий. – Ишь, как интересно выходит у нас: я вот никогда на море не был, а ем «Крабы океанские».

– А я был, но таких ни разу не пробовал… – покачал головой Василий.

– Не переживай. Я думаю, что пища, как и голод, тоже волнами по земле движется, вот как тут. Прилетает самолет, сбрасывает чего-то, я и не знаю чего, только когда уже сбросили – смотрю. Так вот прилетает он, сбрасывает и улетает, а потом его то месяц, то два, а то и три нету. А где он эти три месяца? Наверняка сбрасывает еду в других местах. И вот, к примеру, если я все съем до того, как он снова прилетит, – то со мною голод случится, от которого я и умереть могу. Да ведь и то… прилетает он сюда более часто потому, как я на государственной важной службе состою. А в другие, не такие важные места, как это, он, самолет, может и не долететь. Ведь не может так быть, чтобы всем всего хватало. О, слышь, опять стреляют!

Харитонов тоже расслышал ружейные выстрелы, и стало у него на душе неприятно, словно обманули его. Ведь передали по обгоревшей радиоточке, что давно уже воцарился мир и отмечалась какая-то годовщина победы над врагом, а тут все еще идет война, а война ведь с друзьями не бывает, она только с врагом ведется. И кто здесь кому враг – неизвестно…

Григорий нехотя поднялся и подошел к окну.

– Обнаглели, сволочи, совсем рядом воюют! – недовольно произнес он. – Когда уже у них патроны кончатся?!

– А откуда у них патроны? – спросил Харитонов.

– Тоже самолет сбрасывает. Бывший бомбардировщик. Видно, тем, кому еды не хватает, их и сбрасывают, чтоб сами себе пищу добывали. Нет, пойду скажу им, чтоб подальше отсюда воевали.

Хозяин отошел от окна, и вдруг звук нового выстрела смешался со звоном осыпавшегося брызгами на пол стекла. Григорий обернулся. От легкого порыва ветра, залетевшего в комнату сквозь разбитое стекло, приоткрылась со скрипом дверь в сени.

Григорий, насупившись, вытащил из-за печки автомат Калашникова и два рожка с патронами и положил на стол справа от себя.

В дверь забарабанили.

Григорий, схватив со стола автомат, выскочил в сени.

Харитонов, оцепенев, сидел перед кружкой остывшего чая.

– Эй! Сюда иди! – позвал его из сеней Григорий.

Торопливо войдя в сени, Василий увидел лежащую на полу моложавую женщину в ватнике и ватных брюках и склонившегося над ней Григория.

– Чаю принеси! – приказал Григорий.

Женщина была ранена в плечо. Хозяин снял с нее ремень с кобурой, расстегнул ватник, теплую блузку из грубого сукна и оголил плечо и грудь. К счастью, пуля прошла навылет, не зацепив кость.

– Ну вот! Какая баба! – кивнул Григорий на оголенную красивую грудь. – И такой херней занимается!

Харитонов молча согласился, подавая хозяину кружку с чаем.

– На-ка, глотни, – поднес тот кружку ко рту женщины.

Раненая глотнула.

– Эй, там! – донесся окрик со двора.

Григорий дернулся от неожиданности, перевел взгляд на Харитонова, потом, глядя на дверь, крикнул:

– Чего?

– Баба жива? – спросил хрипловатый мужской голос.

– Ранена, – ответил Григорий.

– То-то же, – голос со двора зазвучал удовлетворенно. – Скажешь ей, што если еще раз начнет стрелять в старших – прибьем!

Наскоро перемотав рану какой-то цветастой тряпкой, Григорий и Василий перенесли женщину в комнату, где опустили ее, стонущую, на деревянную лавку, что стояла под стеною.

Пошли дни, на протяжении которых выстрелы звучали уже подальше в лесу, словно воевавшие не желали беспокоить раненую женщину.

Харитонов как-то привык к этим выстрелам и уже не обращал на них внимания: они влились в единую симфонию природы и были не громче стука дятла. Ухаживая за раненой, Василий проводил бо́льшую часть дня в доме, лишь изредка выходя с жестяным ведром за водой. Родник протекал недалеко, к нему вела хорошо протоптанная тропинка, на полпути к воде разрезавшая надвое густой цветущий малинник. Кусты малины были усеяны и цветами и ягодами. На обратном пути Харитонов делал здесь передышку, ставил ведро на землю и обрывал, сколько мог, ягод, бросая их в чистую родниковую воду. Возвратясь домой, он ставил чай и кормил женщину малиной, что ему особенно нравилось, потому что каждый раз после такого «ягодного» кормления на ее лице появлялась милая детская улыбка и, глядя на эту улыбку, Харитонов чувствовал себя настолько счастливым, насколько даже в детстве не был. Ведь болтаясь на своей барже по Японскому морю, он твердо уверовал, что люди улыбаются только в детстве и во сне.

Григорий каждое утро уходил из дому, прихватывая в сенях весь столярный инструмент, необходимый для постройки деревянного памятника. Работал он иногда до самого вечера, не возвращаясь на обед, и, судя по его деловому бодрому состоянию, дела с памятником обстояли хорошо.

Однажды вечером он вернулся в дом несколько озадаченным.

Василий как раз вытащил чайник из печки и вытряс в него остатки чая.

Григорий, передвинув стул к лавке, на которой лежала женщина, уселся у ее изголовья и сказал:

– Там приходили двое, о тебе спрашивали. И еще просили спросить, вернешься ли ты в строй?

Женщина нахмурилась, приподнялась на локте.

– А они из наших или из ихних? – спросила ослабленным голосом.

– Откуда ж я знаю?! – пожал плечами хозяин взлетной полосы. – Вы ж не с инородцами воюете! Инородцев бы я по говору узнал. А те – обычные россияне…

Женщина, превозмогая боль, уселась на лавке, прильнув спиною к деревянной бревенчатой стене. Собралась было что-то сказать, но тут взгляд ее остановился на двух корзинах с сигаретами, стоявших на полу под разбитым окном.

– Настоящие?! – удивленно воскликнула она.

– А то как же, – кивнул Григорий.

– Дайте закурить! – попросила женщина.

Харитонов, в это время разливавший чай по кружкам, услышав просьбу, поставил чайник на стол и подошел к корзинам, но тут что-то заставило его обернуться. Обернувшись, он встретился взглядом с Григорием.

– Дай, дай ей папироску, – кивнул Григорий.

Женщина закурила, жадно затягиваясь. Рука, державшая сигарету, дрожала. Из ее глаз полились слезы.

– Сколько лет… – запричитала она, – сколько лет табаку не курила! Все листья сухие, то малиновые, то ореховые… Это война все! Когда ж она кончится!..

– Так вот кончили б, раз так надоело! – Григорий отмахнул от себя сигаретный дым. – Жили б себе и курили б в мире и спокойствии!

– А вот победим, тогда и закурим! – все еще плача, прошептала женщина.

– Да дура ты! – зло выговорил Григорий. – Никто у вас не победит! Изничтожите друг друга, на том все и кончится!

Василий, слушая разговор, уселся за стол и обхватил голову руками. Какой-то в ней шум возник, то ли от воспоминаний о войне, то ли от дыма сигаретного.

– А за что ж мой отец и муж жизни свои отдали? – мокрыми от слез глазами она уставилась на Григория.

– Да от дурости и отдали, – негромко и незлобиво произнес хозяин. – Делать вам нечего, оттого и стреляете друг в друга. А што, если б патроны вам не сбрасывали – топорами б воевали?

– И топорами, – кивнула женщина, опустив глаза.

Поднесла дымящийся бычок ко рту и чуть не опалила губы.

– Дайте еще одну! – попросила жалобно.

– На, больше сегодня не дам, – твердо сказал Григорий, вытаскивая из пачки сигарету.

– А наши-то ведь многие такого табаку и в жизнь не пробовали… – покачала головой женщина. – Эх, кабы их угостить – вот праздник был бы!

– Обойдутся! – отрезал хозяин. – И воевать, и курить хотят! Ишь ты!

– А из-за чего вы воюете? – не удержался и задал вопрос Харитонов, до того почему-то боявшийся вступать в разговор.

– Из-за обострения классовой борьбы, – как бы стесняясь, произнесла женщина заученную фразу. – Мы ж не с пролетариатом воюем, а с украинскими кулаками, которых сюда сослали… Они и здесь решили обзавестись кулацкими хозяйствами! Нешто революцию для таких делали?! Они, видите ли, бедствовать не хотят!

– Дураки вы все, – вынес приговор Григорий. – Какое ж нормальное хозяйство без забора?! А эти, – хозяин обернулся к Василию, – решили все заборы изломать, а все за заборами поровну меж собою поделить! Эт у них исторической справедливостью зовется. Слава богу, ухлопали хоть их большевика – тот вообще из уголовников был. Он там где-то убил кого-то, так его сюда сослали коммуной руководить…

Женщина, закусив губы, зло смотрела на Григория.

– А ты думаешь уберечься?! – зашипела она. – Не выйдет! Все одно придется выбирать, за кого воевать! Тута на отшибе мы тебе покою не дадим.

– А черт с тобой! – сплюнул раздраженно Григорий. – Не надо было тебя в дом тащить, пристрелили б тебя – и спокойней стало б! Все равно друг друга постреляете.

И Григорий встал, пересел к столу, где сидел Василий, и мрачно уставился на свой вечерний чай, остывший из-за этого бестолкового разговора.

– Чаю дайте! – попросила женщина.

Григорий даже не обернулся.

– Че, не нравится правда? – как-то жалобно спросила она.

– Да пошла ты со своею правдою! – буркнул Григорий.

Василий, чувствуя неловкость, отнес ей кружку.

Женщина благодарно улыбнулась Харитонову и от ее улыбки снова на душе у младшего матроса стало тепло и уютно. Просто не укладывалось в его понимании, что улыбалась ему та же самая женщина, которой так нравится война. Нет, та не могла улыбаться… не могла.

Григорий отпил холодного чаю, вытащил сигарету, закурил.

От холодного чая на душе стало зябко, словно это не раненая женщина ворвалась в его спокойную, разумно размеренную жизнь, а снежный шторм, сорвавший крышу и разбивший окна.

Сигарета потухла, но хозяин дома, не замечая этого, все пытался и пытался затянуться, пока не поломал ее длинными цепкими пальцами. Глядя сквозь Василия и сквозь лежащую на лавке за ним раненую женщину, он думал о чем-то своем, о хрупкости своего мира, в котором так трудно поддерживать мир. Сигарета, выпав из его пальцев, попала в кружку. Григорий опустил взгляд туда же, выволок ложкой размокший табак. Сделал еще несколько глотков.

Вечер готовился влиться в ночь. Керосиновая лампа коптила потолок. Можно было с уверенностью сказать, что лампа эта уже давно и неподвижно стояла на одном месте, ведь именно над ней на потолке виднелось темное пятно.

На следующее утро Григорий, как обычно, ушел, прихватив столярный инструмент. Харитонов сходил к роднику за водой. На обратном пути остановился у малинника, но несорванные ягоды еще не поспели, а лезть глубже в колючий кустарник не хотелось. Не особенно огорчившись из-за этого, Василий вернулся к дому, где встретил двух крепких парней, очень похожих друг на друга: по-видимому, братьев. От неожиданности Харитонов сперва опешил.

– Здравствуйте! – кивнул головой один из них.

Василий тоже поздоровался, все еще ощущая в душе тревогу.

– Как там Петровна? – спросил тот же человек.

– Кто? Раненая? – переспросил Харитонов.

– Ну да.

– Очухивается уже, – выдохнул Василий, соображая, что это, должно быть, те самые двое, что подходили к Григорию.

– Ты вот что, – задумчиво произнес говоривший. – Скажи ей, что мы тут ваш дом охраняем, чтоб никто не напал… Пусть быстрее лечится.

Молчавший до сей поры парень вдруг как-то надрывно замычал, глядя на говорившего.

– Да! – добавил тот. – И, конечно, скажи, что мы ее любим!

– А кто вы?

– Братья Корнягины…

Представившись, они ушли.

Харитонов затопил печь, нагрел грушевого отвару – чай уже кончился – и подошел к раненой.

Женщина лежала на спине, глядя в потолок. Заметив Василия, она приподнялась и опустила ноги на пол. Левой рукой взяла кружку и, не сводя глаз с Харитонова, поднесла ее ко рту.

– Там к тебе приходили… Петровна… – сбивчиво заговорил Василий, – братья Корнягины…

Глаза женщины ожили.

– А где они? – спросила она.

– Ушли. Сказали, что дом они стерегут… и еще сказали, что любят тебя…

Женщина опустила кружку на лавку и поманила Харитонова пальцем, а когда он нагнулся к ней поближе, обвила рукой его шею и крепко поцеловала в щеку. Тут же, ощутив, как ее слеза сбежала по его виску, он тоже обнял ее, прижал к себе. Так просидели они довольно долго, и ничто не нарушало их тишину, не было слышно ни выстрелов, ни пения птиц.

– Они из староверов, – рассказывала потом женщина, – наши, сибирские. Отец их прогнал, чтобы они людей нашли, и так вот братья к нам и вышли. А тут – война. Мы им пояснили, что надо выбирать, за кого и против кого бороться. Ну, раз они на нас вышли, – то нас и выбрали. Младший уже в плену побывал, так эти кулаки-изуверы ему язык вырезали, чтоб он за нас их не агитировал…

Григорий вернулся домой в хорошем расположении духа. Даже спросил у Петровны о ее ране. Налил в казанок воды, высыпал туда же какой-то крупы и сунул в печку, после чего уселся за стол и с хитрецой поглядел на Харитонова.

– Че эт ты такой странный сегодня? – удивленно покачала головой женщина.

– Мир будет, – улыбнулся Григорий. – Я договорился. Точнее, перемирие…

– Как?! – тоже обрадовался Василий.

Женщина нахмурилась.

– А так! – сказал хозяин. – Я бревно обтесывал и как раз сигарету закурил. Тут ко мне кто-то то ли из ваших подходит, то ли из ихних. И спрашивает дать ему закурить. Я ж ему сказал, што сигареты деньги стоют, за них трудиться надо, а не воевать. А когда он увидел, што это не самокрутки какие-нибудь, а настоящие Московской табачной фабрики, то согласился потрудиться. Тут у меня в голове и идея появилась, и я попросил ентого сходить ко всем остальным, и своим, и врагам, и сказать, что ежели не будут воевать, а будут мне памятник строить, то за каждый день работы плачу по три сигареты. И они все согласились!

– Как все?! – воскликнула Петровна. – Что, воевать не будут?

– Нет, на время постройки памятника будут жить мирно и сообща строить.

Это известие крайне изумило Харитонова, настолько же, насколько огорчило Петровну. Она не могла успокоиться от мысли, что ее соратники рука об руку с их же врагами будут мирно строить какой-то памятник. Просто не могла поверить в это.

– Хочешь – верь, не хочешь – не верь! – равнодушно бросил Григорий. – Кабы не была раненой, пошла б завтра с утра к памятнику и сама посмотрела.

– А и пойду! – твердо отрезала Петровна. – Сколько ж можно валяться!

– А ты, – обратился Григорий к Василию, – счетоводом будешь. Будешь людей считать и в конце рабочего дня сигареты выдавать.

Харитонов охотно согласился.

Неожиданно даже для Григория у будущего памятника сразу после восхода солнца собралось человек тридцать. Как такового памятника еще не было: просто рядом со взлетной полосой на небольшой полянке была выкопана широкая яма глубиной до двух метров и рядом лежал десяток обтесанных кедровых стволов.

– Так што делать, хозяин? – спросил один из собравшихся подошедшего к полянке Григория.

– У вас там бревна или кирпич есть? – по-деловому поинтересовался хозяин.

– Да есть несколько срубов, где уже никто не живет. Погибли все… – ответил кто-то.

– Ну так, – соображая, заговорил Григорий. – Разберите те дома и все бревна принесите сюда. Печи тоже принесите – пойдут на фундамент…

– А не жалко ль?! – развел руками суховатый старичок почти детского роста. – Там у Корниловых печку костромской печник клал, она ж с изразцами даже…

– Ну, если такая красивая, то поверх фундамента пойдет! – рассудительно решил Григорий.

Мужики отправились работать, и Григорий, чтоб без дела не сидеть, стал подрубывать ближайший к полянке кедр.

Хоть как хотела Петровна с утра пойти посмотреть своими глазами, как сойдутся вместе ее друзья и враги, но так рано не проснулась. Харитонов тоже любил поспать, тем более, что за войну уж очень много накопилось в его жизни бессонных ночей, а здесь была печка и оторваться от нее, спрыгнуть с нее утром было до крайности тяжело.

Проснувшись, Харитонов и Петровна кое-как позавтракали. Василий, увидев, что запас груш иссяк, решил, как только будет время, сходить и нарвать малиновых листьев, чтоб насушить их и пить малиновый чай.

Позавтракав, вышли они из дому и, пройдя метров двести вдоль полосы, увидели Григория, одиноко обтесывавшего уже сваленный кедр.

Подошли.

– И где ж они?! – с долей природной ехидцы спросила Петровна.

– Дома́ на памятник разбирают, – объяснил хозяин. – Ну те, в которых уже никто не живет.

Петровна уселась на уже обтесанный ствол, а Харитонов пошел прогуляться по полосе. Он вышел на самый ее край, на то самое место, куда ступил, выйдя из лесу. Постоял чуток, щурясь на поднимающееся над землею солнце. Потом прошел немного по полосе и присел на корточки. Может быть, именно здесь он присел, увидев упавшую с неба коробку с сигаретами, и именно отсюда посмотрел вверх, на зависший над полосой черный дирижабль?

А по нагревающемуся бетону полосы все так же бегали юркие ящерицы землисто-зеленого цвета и спокойно и даже уравновешенно целыми ручейками по им одним известным тропинкам передвигались сотни лесных клопов-солдатиков. Нагревающийся бетон был полон жизни. Там, где плиты не были уложены впритык, из расщелин пробивалась трава, а так как уложены они были без особой щепетильности, то трава тонкими зелеными рядами окаймляла каждую плиту, создавая едва заметную тень, которая, вероятно, была вполне достаточной для насекомых.

Харитонов подумал, что в этом месте жизнь все-таки поспокойнее, хотя и чувствовал он, что засиделся и, как бы там ни было, но не отдав конец бикфордова шнура какому-нибудь командованию и не доложив о последнем плавании самоходной баржи, он не имеет права останавливаться и начинать личную, сугубо мирную жизнь.

О сугубо мирной личной жизни думалось ему особенно тепло и приятно, как о чем-то запретном или же далеком, и думалось ему вопреки тому, что не встретил он еще ни разу такой жизни, как не встретил он и простой, но организованной временем и государством.

И снова стало обидно оттого, что не оказалась эта взлетная полоса дорогой. Он поднял глаза, чтобы с горечью еще раз увидеть зеленый тупик, у которого оканчивался бетон, и тут увидел людей, пересекавших его взгляд. Они несли бревна к полянке, на которой была вырыта яма под будущий памятник «Всем погибшим». Харитонову понравилось, что строительным материалом для этого памятника будут разобранные дома на самом деле погибших людей, смирился он и с идеей хозяина относительно смерти, примиряющей всех врагов, даже не смирился, а почти согласился, после недолгих размышлений. «И ведь действительно, – думал он, – если люди узнают, что есть такой памятник, то, может, они задумаются и о смерти, для которой все равно, кто за что и с кем воевал? И тогда они все перестанут убивать друг друга и, может быть, захотят делать что-нибудь, удлиняющее жизнь?!»

Тем временем несшие бревна пересекли полосу, но следом за ними на каких-то приземистых широких санях несколько крепких мужиков вытащили на бетон большую белую русскую печь с высокой трубой, еще недавно, по-видимому, выглядывавшей с крыши. Вытащив печь на бетон, они остановились и устроили перекур. С интересом Василий рассматривал, что же они курили. Это были неуклюжие толстые самокрутки. Перекурив, мужики впряглись в сани и потащили печь к поляне. Другие же мужики, сложив принесенные бревна, пересекли взгляд Харитонова в обратном направлении.

Так началось первое мирное строительство в этих местах, примирившее бывших врагов. За первый день к яме отнесли несколько десятков крепких бревен, составлявших ранее стены двух сибирских срубов.

Григорий был доволен. Он то и дело оглядывался на хмурую Петровну, весь день просидевшую рядом и с мрачным видом наблюдавшую за строительством. Харитонов выдавал в каждые руки по три сигареты. Получившие их отходили чуть в сторонку и закуривали, и глаза их светились счастьем. Видно, не выдержала этого Петровна, сорвалась со своего места и почти бегом вернулась в дом Григория. Еще бы – ее боевые соратники стояли рядышком со своими врагами, вместе курили, говорили о чем-то довольно весело и при этом бесконечно улыбались. Было это удивительно и для Харитонова, но он скорее был рад происходящему, объясняя оное для себя тем, что народ устал воевать, что вполне могло оказаться правдой.

Наступил еще один вечер. Солнце медленно скатилось за дальние кедры, а люди все никак не расходились с полянки. Их уже не было видно, лишь огоньки сигарет, а точнее, последней третьей сигареты каждого, все еще светились и шевелились, послушные жестам рук.

Харитонову очень хотелось подойти, послушать разговоры, самому поговорить с ними, но сдерживало ощущение своей чуждости, ведь в самом деле: о чем он мог с ними говорить?!

Меж собой у них было, конечно, о чем потолковать. Их столько лет объединяла друг с другом война, объединяли жертвы этой войны и теперь вот объединило строительство единого памятника всем жертвам. А кто здесь Харитонов?! Просто зашедший случайно странник. Отдохнет и продолжит путь. Ведь не сюда же он шел в самом деле!

Петровна лежала на лавке и обливалась слезами. Ее плечи вздрагивали. Казалось, она отвернулась от всего мира, вжавшись в стенку бревенчатого дома.

Василий, вернувшись домой и разглядев ее в тусклом свете чадящей керосиновой лампы, хотел было подойти, утешить, поговорить. Но и здесь остановило его ощущение своей чуждости происходящим событиям, и единственное, что сделал он, – это присел с краю на ту же лавку и нежно погладил ее нечесаные волосы.

Вскоре вернулся и Григорий. Уселся за стол. На лице – торжествующее выражение, даже взгляд его помолодел.

– Давай чаю глотнем! – бодрым голосом предложил он.

Харитонов вспомнил, что чайник давно уже в печке. Подскочил, вытащил его.

Заваривали сушеные малиновые листья.

– Ничего, – успокаивающе кивал Григорий. – Скоро самолет будет. Все привезет. Тут, конечно, есть запас на случай войны, но его никак нельзя трогать… Эй, раненая, чай будешь?

Петровна не ответила, на что Григорий пожал плечами и махнул рукой.

Харитонов уселся на свое место по другую сторону стола. Подумалось ему о том, как быстро человек получает «свое место», куда бы он ни пришел.

– Хорошо работали, – закивал сам себе довольный Григорий. – Так они за недельку-другую и памятник закончат… Хорошо бы потом сообщить в какие-нибудь газеты об этом, может, приезжать люди начнут… А там для них и дорога понадобится, и жилье… Это ж какая жизнь настала бы, а делов-то всего – только памятник построить. Все-таки как много в жизни зависит от памятников! Удивительно!

Григорий поднял глаза на Харитонова и поделился с ним восхищенным от собственных мыслей взглядом.

– Я вот детство помню, – продолжил он, – так в селе нашем, а село большое было, убили, в общем, одного из комбеда. И такой ему памятник поставили в центре села – метра два в высоту, а сбоку доску, завернутую в кумач, прибили, с фотографией и стихами. Так мы, мальчишки, каждый день приходили к тому памятнику. А когда его кулаки сожгли – кулаков враз арестовали, а памятник новый построили, еще лучший! И по воскресеньям к нему людей больше, чем в церковь, приходило… А вот если б то был памятник «Всем погибшим», то его, конечно, не сожгли бы…

Харитонов зевнул. Следом за ним зевнул и Григорий, задумчиво замолчавший сразу после зевка.

Помолчав немного, он обвел невнимательным взглядом свое жилище и затушил лампу.

Через несколько дней строительство памятника было закончено, но строившие его не желали расходиться. Они сидели на не употребленных при строительстве бревнах, курили и беседовали.

Невысокий лысоватый мужичок, у которого не было правой руки, зло выговаривал остальным за то, что те, по его мнению, слишком быстро работали. Говорил, что такой памятник можно было и год строить, и даже попробовал посчитать, сколько бы сигарет каждый заработал, но сбился со счета и замолк. Некоторые согласно закивали. Другой, седобородый старик, сказал, что кабы краску добыть, то еще пару недель можно было б постройку красить, но на вопрос: «Где добыть краску?» – никто ответить не мог. После прозвучало еще несколько соображений, но, ввиду их явной неосуществимости, все они вскоре растворились в тревожной вечерней тишине. И так длилась тишина, пока кто-то не всхлипнул совсем не по-мужски, а потом послышался чей-то тяжкий вздох и зашевелились мужики, стали расходиться молча, без прощальных слов.

Памятник вышел на славу. Внутри частоколом поставленных бревен на высоком постаменте стояла побеленная русская печка, трубою рвавшаяся в небо. Григорий обошел несколько раз вокруг, ухмыльнулся, вообразив себе что-то из будущего, и зашагал к дому.

Лето готовилось к осени. Ветерок расчесывал выжженную солнцем траву вдоль взлетной полосы, а его старший собрат высоко в небе гнал на восток одинокие облака.

И вот из одного далекого облака вынырнула черная точка и стала медленно увеличиваться, а вскоре донеслось и жужжание, заставившее Григория, не дойдя до дома, остановиться и задрать голову вверх. Отыскав взглядом приближающийся самолет, он одержимо улыбнулся и закричал что было сил: «Летит! Летит!» Потом в несколько прыжков оказался на крыльце, распахнул дверь и, не убирая с лица странную застывшую улыбку, остановился посреди комнаты, обратив на себя удивленные взгляды Харитонова и Петровны. Отдышавшись, Григорий только собрался было сообщить им новость, но тут жужжание мотора проникло и в дом. Харитонов ринулся на двор, хозяин выбежал следом. Когда женщина вышла на крыльцо, мужчины уже стояли посредине бетонной полосы и яростно размахивали руками. Большой военный самолет медленно плыл по небу. Долетев до полосы, он как бы притормозил в воздухе, затем стал разворачиваться и тут из его брюха что-то выпало. Харитонов и хозяин впились глазами в падавший предмет, тем более что падал он прямо на них. Раздался хлопок парашюта, и мужчины увидели опускающийся плавно вниз большой брезентовый тюк. Опустился он в нескольких метрах от них. Когда Василий и Григорий подошли к нему, раздался еще один хлопок парашюта, и они увидели, как чуть в стороне прямо на кроны деревьев опускается гаубица. Самолет, уже развернувшись, отдалялся от полосы, сбросив вслед за гаубицей несколько больших ящиков, приземлявшихся на парашютах там же в лесу.

Тюк был высотой в человеческий рост, но очень тяжелый. Поднять его двое мужчин не смогли, поэтому решили докатить его до дома, а там уже распотрошить и все содержимое занести внутрь.

Пока катили, мимо в сторону леса прошла Петровна.

– Ты куда? – обернувшись ей вслед, спросил Харитонов.

Она остановилась.

– Надо, чтоб пушка врагам не досталась! – сказала, подождала минуту, то ли ожидая от Харитонова каких-то слов, то ли просто рассматривая его на память, потом пошла дальше.

Докатив тюк до крыльца, Харитонов и хозяин отдышались.

– Вот дура! – вымолвил Григорий. – Рожать ей надо, а у самой одни пушки в голове!

Он деловито осмотрел тюк, нашел шов и стал его взрезать ножом. Когда сняли брезентовую оболочку, содержимое распалось на множество коробок, мешочков, упаковок.

– Ну, с этим уже легче дело иметь! – проговорил хозяин, поднимая с земли плоскую коробку, перевязанную красной лентой. – Давай все это в дом заносить.

Харитонов взял в руки два мешочка, вроде как с крупой, и зашел внутрь. Когда снова вышел, увидел в руках у Григория пачку писем. На лице хозяина возникла озабоченность. Харитонов решил его не трогать и самому занести все в дом. Носил недолго, минут с десять, а когда занес последнюю коробку, то вслед за ним в комнату вошел и Григорий. Положил письма на стол, а наткнувшись на вопросительный взгляд Василия, пояснил:

– Письма за последние три года дошли. Я думал, что меня забыли все, а оказывается – почта плохо работала…

Хозяин закурил сигарету и присел на стул. Аккуратной стопочкой сложил перед собой письма и принялся за верхнее. Внимательно прочитал обратный адрес, потом надорвал конверт и вытащил несколько листков из школьной тетради, исписанных мелким спешащим почерком.

Василию было неловко. Желая оставить хозяина одного, он вышел на крыльцо, взял там пустое жестяное ведро и направился к ручью. По дороге остановился в малиннике, нарвал поспевших ягод.

Перед ручьем опустился на корточки. Набрал воды, поставил ведро рядом на песок, а сам не мог отвести взгляда от своего отражения на поверхности совершенно прозрачной воды. Отражение магнитом притягивало, так и хотелось опустить лицо в ручей, чтобы прохладная вода освежила обветренную кожу. Повинуясь этому «магниту», Харитонов все ближе и ближе наклонялся к воде, пока глаза не увидели, как дернулось и сорвалось с места его отражение. Удивленно повернув голову, он провел взглядом отражение своего лица, поплывшее вниз по течению, а когда вновь посмотрел на воду перед собой – увидел лишь песчаное дно. На поверхности воды более ничего не отражалось. Харитонов вскочил на ноги, схватил в руку ведро и замер, глядя на искрящуюся кристально-прозрачную воду. Почудилось чье-то присутствие рядом, в воздухе возник незнакомый пряный запах.

Харитонов обернулся, осмотрелся вокруг и вдруг обратил внимание на свою тень, которая шевелилась, несмотря на то что он стоял неподвижно. Неожиданная усталость опустилась на его плечи, заставила его сесть на песок, навеяла дрему, и тут он услышал голос, знакомый голос, слышанный им уже не единожды, только в этот раз как бы повзрослевший:

«…и если дорога никуда не выводит – она вливается в еще более широкую дорогу, которая, забирая у идущих всю жизнь, не приводит их к цели. Так эти дороги вливаются друг в друга и в своем сложном продолжении становятся настолько широкими, что уже невозможно различить их направления, они просто напоминают поля, бескрайние, до полированности укатанные, с ровными исчезающими горизонтами.

Раньше я думал, что от погибших цивилизаций остаются дороги, но все оказалось не так. После нескольких лет странствий я понял, что тропы, дороги означают лишь общее присутствие жизни, не обязательно цивилизованной, и даже не обязательно человеческой. В Африке я увидел одну тропу. Эта тропа была настолько красивой и необычной, она извивалась, как речушка Эвон, и каждый ее изгиб был геометрически точен и обратно симметричен последующему изгибу. При этом в трех местах она плавно обходила вековые баобабы, создавая идеальные полуокружности. Сначала мне и в голову не пришло, что это звериная тропа. Я вышел на нее после недели путанных блужданий и в счастливом расположении духа пошел по этой тропе к людям. Шел я, кажется, недолго, воздавая хвалу местным жителям, но неожиданно тропа спустилась к речке и, утратив свою аккуратную линию, раздробилась на сотни мелких нечеловеческих следов. Я сразу посмотрел на другой берег, полагая, что передо мной брод, а далее следует продолжение тропы. Но другой берег представлял собой нетронутый уголок джунглей…

А что касается погибших цивилизаций, то от них чаще остается культура, точнее будет сказать, что от более древних погибших цивилизаций остается культура; мы ведь говорим – древнегреческая культура, ассирийская культура, культура Древнего Рима, даже скифская культура, а от поздних цивилизаций остается оружие, хотя недавно погибнувшие цивилизации еще могли похвастать тем, что они довели оружие до предмета искусства, а иногда и до шедевра. В королевском историческом музее собрана великолепная коллекция сабель, мечей, ятаганов, арбалетов, украшенных такой тонкой инкрустацией, какую не увидишь и на входных вратах древнекитайских храмов. Но и это время безвозвратно ушло. Оружие перестало быть частью костюма, оно стало предметом быта. А быт настолько далек от искусства, как порой далека супружеская жизнь от любви. Меня не утешает то, что я умру раньше, чем погибнет моя цивилизация. Меня не утешила бы и возможность погибнуть вместе с ней. Я просто бы хотел не принадлежать ей, не иметь к ней никакого отношения. Но раз уж я родился в доме своих родителей и обязан выбрать для себя род деятельности – я просто вынужден чему-то посвятить свою жизнь. Любая деятельность идет либо во благо, либо во вред цивилизации. Я выберу наиболее гуманное. Кто-то же придумал усыплять больных собак и кошек. Но никто еще не думал о том, как усыпить нашу больную цивилизацию, потерявшую вкус к искусству и помешавшуюся на стали и чугуне. Впрочем, усыпить ее не удастся. Все намного проще. Она спешит к своей гибели. Единственное, что необходимо – поторопить ее. Многие нынешние умы уже заняты этим. Они честно делают свое дело. А мне уже двадцать пять лет. Увидено многое, но практически ничего не сделано. И спешить не хочется. Хотя двадцать пять лет мне исполнится завтра. Вечером соберутся родственники. На стол поставят именинный торт, натычут в него 25 свечей и, подождав четверть часа опаздывающих, подожгут свечи. Будет нестерпимо красиво, и в темноте, выхваченные свечным огнем, напряженно улыбнутся гости. Наступит тишина, и зашипит расплавленный воск, соединяясь с кремовой розой. А воздух пропитается сладковато-церковным запахом, и наступит ощущение настоящей торжественности, когда я почувствую себя в окружении святых ликов, а не приторно улыбающейся родни. Только в такие моменты мне не стыдно, что я – человек, только в такие моменты мне даже чем-то симпатичны эти напряженные неподвижные лица, по которым хаотично пляшут блики свечных огоньков. И я начинаю ждать, начинаю предчувствовать грядущий фейерверк, в который должна выливаться такая истинная торжественность, я слежу, как огоньки свеч опускаются все ниже и ниже к торту, как застывший сталагмитом воск грудится над кремовой надписью, и мне совершенно безразлично, что, оплавляясь, он разрушает эту жалкую праздничную надпись, и мне делается радостно и смешно. И вот уже некоторые свечи, ослабевшие и размягченные собственным пламенем, склоняются к последнему слогу моего кремового имени и словно шепотом читают его: «…льям… льям…», и остается мгновение до того святого момента, когда огонь дотянется до торта и прогремит взрыв, какого еще никогда не видела наша цивилизация и по сравнению с которым гибель Помпеи покажется детской сказкой. И все человечество вознесется в неведомое никуда, и вся моя родня, собравшаяся за этим столом, вознесется тоже, и я последую за ними. Но вот опять нарушается истинный ход событий и эти престарелые родственники начинают проявлять беспокойство и нетерпение. Торжественность исчезает с их лиц, и они тревожно шепчутся, с нервной улыбкой поглядывая на меня, потом, будто договорившись, они дружно дуют на свечи, и от их фуканья свечи гаснут, что наталкивает меня на еще одну неприятную мысль – мысль о том, что мои родственники выдыхают углекислый газ, который способен потушить любое пламя. Мои родственники оказываются такими же потребителями природы, как и все человечество, как и сам я. Но все-таки я вижу разницу между собой и ними: они безмерно счастливы, оттого что смогли потушить свечи, они чувствуют свою общность, ведь они потушили свечи сообща, а я был один и ничем не мог помешать им. Я знаю, что я им противен, но себя-то они любят. А я и себя не люблю. Я люблю эти свечные огоньки и сочувствую им. Каждая спичка мечтает породить пожар, каждая свеча горит, мечтая осветить весь мир, но люди не дают мечтам осуществиться… А торт уже разрезан серебряным ножом на правильные треугольнички, и я вижу последний слог своего имени, исчезающий во рту моей тетушки, несмотря на непогоду приехавшей из далекого Блэкпула. Ам, и нету «…льям»! Господи, да они же съехались сюда не только потушить мои свечи, но и набить желудок на будущую неделю. Если я сейчас исчезну, они и не вспомнят обо мне, у них есть о чем поговорить, над чем посмеяться. Хорошо, что они тоже не любят яркого электрического света. За столом полумрак, и только сквозь мутное дверное стекло пробивается приглушенное сияние лампочки, висящей в коридоре. Я тихонько встаю и отхожу к окну. Никто даже бровью не повел. У них свой праздник, этот праздник не имеет никакого отношения к моему двадцатипятилетию. Это праздник тушения огня, праздник выделения углекислого газа. Я открываю окно и, скрытый от не интересующихся мною гостей гардиной, выпрыгиваю в сад. В саду ночь, но она гораздо светлее, чем моя комната, чем темнота, в которую они съехались, чтобы поздравить меня. Хорошо, что в саду светлее. И видны звезды. А луна отливает синевой и напоминает мне лицо мертвого человека. Она торжественна и холодна. Она – свидетельница гибели всех ушедших цивилизаций. Как я ей завидую! А вот моя любимая яблоня, она старше меня на два года. И уже несколько лет не приносит плодов. Отец пообещал спилить ее на дрова, если и в этом году мы останемся без собственных яблок. Смотри-ка, а гости зажгли свет. Теперь под моим окном лежит ярко освещенный неправильный четырехугольник. Наверное, кончилось вино. А может, спохватились, меня ищут? Вряд ли. Опять окно потухло. Теперь надо вернуться в дом и тихонько подняться в спальню. Интересно, когда они уже расползутся?! А ведь тараканы тоже не любят яркого света! И, должно быть, тоже выделяют углекислый газ. Как я все-таки устал от них. Каждый год в один и тот же день они съезжаются со всей Англии, вставляют в торт свечи, сами поджигают их и сами же их тушат. Как я от них устал! Почему они не дают свечам догореть?!»

Когда Харитонов вернулся в дом, Григорий все еще читал письма. В его глазах блестели слезы. Услышав шаги, он обернулся и, горестно глядя на вошедшего, сказал:

– Вот, новости узнал… оказывается, мои мать, старшая дочь и Сталин умерли… и недавно мы запустили в космос какой-то спутник, и в Москве прошел всемирный карнавал… а здесь ничего не меняется… ничего! Как же мне им письма отправить-то, с ответами?! А?

– Пойду я завтра, так захвачу с собой, – предложил присевший за стол Василий. – Если какой городок с почтою будет по пути – так и отправлю сразу.

Григорий кивнул, опустив взгляд на лежавшие перед ним послания.

– А чего уходить хочешь? – спросил.

– Надо. Приказ, – тихо ответил Харитонов, на что хозяин еще раз кивнул.

Прошло еще некоторое время, прежде чем Григорий, отложив непрочитанные письма на завтра, потушил керосиновую лампу и полез спать на печку. Василий решил устроиться на лавке, освободившейся после ухода Петровны.

– Ну, ничего, – проговорил с печки хозяин, – запасы пополнились, я тебе завтра прощальную заутреню устрою, и с собой возьмешь, что в вещмешок влезет…

– Спасибо, – ворочаясь на жестковатой лавке, сказал Харитонов. – Доброй ночи.

– Доброй… – зевнул Григорий.

Ночь за окном еще не наступила, и вечерний свет, лившийся с освещенного луною неба, проникал в комнату и рождал слабые, едва заметные тени.

Харитонов уже спал, захваченный чужим, полученным им, видимо, по ошибке, сном. В этом сне незнакомые Харитонову люди что-то праздновали, разговаривая на непонятном иностранном языке, и лишь голос светловолосого парня, не сводившего взгляда с горящих на торте свечей, о чем-то напоминал.

Этот сон длился очень долго. Гости чинно сидели за столом, медленно ели, пили вино, потом дружно дули на свечи, пока все они до единой не потухли, и вдруг в наступившей темноте что-то загрохотало так, что задребезжали стекла широких окон и сверкнувшая молния осветила на мгновение испуганные бледные лица гостей и такое же бледное, но совершенно спокойное лицо светловолосого парня. При отблеске же второй молнии на лице парня появилась холодная улыбка.

Харитонов заворочался на лавке и тут его слух вновь наполнился грохотом. Он приоткрыл глаза и увидел за окном красное зарево. Сон мгновенно прошел, Василий встал и вышел на крыльцо. Григорий был уже там – стоял, безвольно прислонившись к дверному косяку.

– Что это? – спросил Харитонов.

– Война… – буркнул, как сплюнул, Григорий.

– Опять?!

Следующий снаряд разорвался метрах в двухстах от дома между лесом и взлетной полосой. Комки земли забарабанили по крыше.

Харитонов пригнулся. Григорий остался недвижим. Он только головой повел в сторону взрыва.

Буквально сразу же грохнул следующий выстрел, и снаряд разорвался на взлетной полосе.

– Да они же в нас стреляют! – полушепотом выдавил из себя Харитонов.

Григорий отшатнулся от дверного косяка и сел на деревянные ступеньки крыльца.

– Теперь покуда все снаряды не расстреляют – не успокоятся, – мрачно проговорил он.

Обстрел продолжался почти до рассвета. Еще несколько снарядов вспороли бетонную полосу, несколько разорвались в лесу за домом, но хозяин и Харитонов, никуда не спрятавшись, провели всю ночь на крыльце. Лишь когда стрельба затихла, а вскоре за наступившей тишиной над тайгой приподнялось солнце, они вышли на полосу и молча зашагали по ней, рассматривая глубокие воронки и обломки бетонных плит. Пройдя чуть дальше, они увидели, что от памятника «Всем погибшим» осталось лишь несколько обгоревших бревен и обломок трубы русской печки.

– Всё! – горестно выдохнул Григорий. – Ничего не осталось…

Он развернулся и пошел обратно к дому. Василий пошел следом. Он не хотел догонять хозяина, которого ему было чрезвычайно жалко. Что пользы от словесного сочувствия, когда почти осуществившаяся мечта превращается в прах?!

Зайдя в комнату, Харитонов застал Григория за смазкой автомата.

– Я им со мною повоюю… – приговаривал Григорий, прочищая шомполом ствол.

– Так ведь неизвестно, кто это из пушки стрелял, – сказал Харитонов. – С кем же ты воевать будешь?

– И те и другие хороши! – не оборачиваясь, зло проговорил Григорий. – И те, кто пушку им сбросил, – тоже сволочи! Знал бы, что так будет, я б лучше им свой продзапас отдал! А теперь что? Памятника нет, полосы, считай, тоже нет, в рытвинах вся… Больше мне тут делать нечего, остается только с ними воевать…

Тяжело вздохнув, Василий взял свой вещмешок в сенях, заполнил его предложенными Григорием продуктами из тюка, а в благодарность по просьбе хозяина отмотал тому метров сто бикфордова шнура, после чего свежеотрезанный конец его снова крепко привязал к лямке и, попрощавшись, вышел из дома. Хотелось пожелать Григорию напоследок чего-нибудь хорошего, но желать ему победы в этой войне было глупо – победить он мог, только убив всех остальных. Остальным же Харитонов добра и вовсе не желал, однако не желал и смерти.

– Эй! – донесся до него окрик Григория.

Харитонов остановился и увидел бегущего к нему хозяина покореженной взлетной полосы.

Подбежав, Григорий протянул Харитонову несколько пачек сигарет «Друг».

– На, пригодятся, – сказал он, отдышавшись, потом хлопнул Василия по плечу и зашагал назад.

Харитонов смотрел ему в спину и мучительно раздумывал, что бы такое ему крикнуть на прощание, чего все-таки пожелать. И когда Григорий был уже на пороге своего дома и собирался войти внутрь, Харитонов не выдержал и что было сил заорал: «Э-ге-гей!!» и замахал рукой.

Григорий обернулся и в ответ тоже поднял руку, махнул ею раз и зашел в дом.

14

Машина резко замедлила ход, но не остановилась.

Водитель чертыхнулся. Его рука потянулась к рычагу ручного тормоза.

– Что это? – сонно спросил только что открывший глаза Горыч.

– Не знаю… – водитель ощутил металл набалдашника, сделанного из зенитной гильзы.

– Включи фары! – посоветовал Горыч.

В свете фар отразилась вода.

Машина остановилась.

И оба сидевшие в кабине затаили дыхание, замерли, прислушиваясь к этому для них давно уже умершему звуку. Но вода, потревоженная колесами машины, вскоре успокоилась, хотя и Горыч, и водитель продолжали слышать уже не звучащий плеск.

Шофер, не отрывавший взгляда от освещенной фарами рефлектирующей поверхности, воображал себе, как он не спеша идет по воде вдоль пущенного горизонтально луча. Идет и чувствует, как промокают его сапоги. Но идет не по дну, а по поверхности, отчего остаются за ним следы круглыми разводами, какие возникают вокруг поплавка во время клева. И вот в какой-то момент он замечает, что вода под ногами кончилась и он вышел на берег, красивый песчаный берег, на котором валяются моллюски, отшлифованные водою куски дерева и обломок весла какой-то затонувшей лодки. И только здесь он остановился, почувствовав что-то странное. Оглянулся. И увидел, что луч прожектора больше не светит ему в спину. Не видно того луча. Но над миром, над этим берегом, освещая все выброшенное морем, встает солнце. И встретившись с солнцем взглядом, шофер ладонью закрыл заболевшие от яркого света глаза. И отвернулся он от солнца, сел на песок. Вспомнил сквозь закрытые глаза Горыча, оставшегося в машине, вспомнил похороненного в далекой прошлой темноте пассажира, так и не дожившего до рассвета. Вспомнил свою жизнь, большая половина которой была вычеркнута мраком. Глаза перестали болеть, и шофер, щурясь, приоткрыл их и уставился на прибрежный песок. Захотелось построить что-то из этого песка, и он погрузил в него свои ладони. Сделал песочную стену, потом другую. Через несколько минут из песка получилась крепость, обращенная своей боевой стороной к воде, словно ожидающая оттуда появления неприятеля. Шофер осмотрелся вокруг и ничего, кроме воды и песка, не увидел. Именно здесь мир делился на две свои половины: воду и твердь. А шофер сидел на их границе и все еще радовался тому, что добрался до берега, над которым встает солнце. И солнце теперь наверняка было вверху, на небе. Глаза он больше не поднимал, но видел свою тень, лежащую на песке и частично покрывавшую только что построенную им крепость. Силы понемногу стали возвращаться к шоферу и будь перед ним какая-нибудь дорога – он бы продолжил свой путь, но дороги не было. С одной стороны плескалась вода, с другой – все пространства были заняты белым искрящимся на солнце песком. Какое-то смутное сомнение стало проникать в мысли шофера. Все еще рассматривая крепость, он почувствовал приближение нового отчаяния. То, что он принял за исполнение своего желания, оказалось лишь очередным заблуждением. Да, он вышел из темноты на солнечный свет. Весь мрак остался в прошлом, но восставшее над миром солнце ничего ему не осветило, не придало его жизни ни смысла, ни цели. И даже, казалось, осложнило дальнейший путь, ведь не видя ничего по сторонам, просто не хотелось никуда идти, в то время как в темноте идти намного легче уже оттого, что можно представить себе много невидимых и несуществующих целей и двигаться к ним на ощупь. Темнота помогает надеяться, скрывая от глаз возможность разочарования, а свет… он, как правда, приводит порой в тупик, сначала ослепив, потом открыв перед человеком бесцельные дальние просторы.

А солнце поднялось на вершину и светило уже не так ярко и слепяще, как сначала.

Шофер, почувствовав внезапную усталость, прилег на теплый песок и задремал.

И приснилась ему темнота, из которой он вышел. И в темноте он услышал родной привычный звук – скрип деревянных бортов, сопровождающий бесконечное движение машины, на которой они с Горычем проехали многие годы своей жизни – тысячи дней и ночей, укутанных во мрак.

Проснулся от прохладного ветра, опустившегося на берег. Солнце уже клонилось к западу. Опускались сумерки, и в них, похожих на темный туман, он увидел далеко в море едва заметный огонек, точку, которая словно согрела его, отогнав ветер.

И понял шофер, что вышел он не на тот берег. И без всякого сожаления сошел он на воду и пошел по ее поверхности к этому далекому огоньку, и ничто не могло остановить его: ни вода, просачивавшаяся в сапоги, ни темнота, сгущавшаяся с каждым новым шагом.

Трудно было подсчитать, как долго он шел к этому огоньку. Очень долго. Через какое-то время огонек стал ярче, а еще позже шофер вошел в световой коридор и пошел дальше к своему прожектору, к своему кочующему дому, ищущему выхода к настоящему свету, к солнцу, к жизни.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Горыч вернувшегося из темноты шофера.

– Ничего, – ответил шофер, забиваясь в кабину. – Вода…

– Сплошная вода?

– Да, – кивнул шофер.

Сняв сапоги, он вылил из них воду. Выкрутил портянки и положил на пол кабины.

– Что же нам дальше делать? – Горыч посмотрел на шофера.

– Ничего, – ответил шофер. – Ехать…

15

Свирепый ночной ветер рывками тащил черный дирижабль по усеянному звездами небу. Гондола от этих рывков раскачивалась, и табуретка ездила по деревянному полу, скрипя и заставляя Обитателя дирижабля морщиться. Несмотря на поздний час, он бодрствовал, то и дело проверяя, плотно ли закрыты окна-иллюминаторы. Он пережидал ураганный ветер, будучи твердо уверенным в том, что никакого вреда нынешняя стихия ни ему, ни дирижаблю не принесет.

Его подташнивало, но, не обращая на это внимания, он терпеливо стоял у окна-иллюминатора, заглядывая вниз в надежде увидеть мелкие огоньки какой-нибудь заброшенной в лесах деревеньки. Толку от этих огоньков, конечно, не было б, но они непременно порадовали бы Обитателя, и тогда не чувствовал бы он себя столь одиноко в этом мире и на этой высоте.

Но внизу было темно.

Обитателю очень хотелось с кем-нибудь поговорить. Для этого даже не нужен был собеседник – стоило только увидеть где-нибудь внизу человека или даже следы его присутствия, дымок, вылетающий из трубы, огонек.

Но ничего этого не было.

А ветер все усиливался и раскачивал гондолу. Пришлось сесть на пол. За стеклами окон-иллюминаторов горели яркие звезды. Обитатель с тоскою глядел на одну из них, ту, что казалась ему самой яркой.

Глядел и вспоминал тот обычный сентябрьский день, который начинался торжественным и праздничным утром. Да, так оно и было. Советским людям было чему радоваться, у них были все основания для праздничного настроения. А сколько сердечных, искренних, взволнованных посланий поступило в последние перед его отлетом дни! Виктор Хохлов, токарь Днепропетровского машиностроительного, писал: «Примите, родной наш, от меня и всей моей семьи самые лучшие пожелания в вашем полете. Мы, как и все люди на земле, связываем с этим полетом самые лучшие свои надежды – установить мир на нашей планете, добиться дружбы между могучими государствами, навсегда покончить с опасностью войны. Мы мысленно будем с вами и в дни вашей благородной миссии».

А техники-механики совхоза «Калиновский» Могилевской области М. Н. Головейко и Г. Н. Яковлев писали: «Мы, простые рабочие, надеемся, что ваш полет откроет новую страницу в борьбе за мир. Война нам не нужна! Она нужна тем, кто нечестным отношением к жизни старается поработить народы». Плотник из Свердловска Павел Яковлевич Кузнецов писал большими неровными буквами, старательно выводя их на листах ученической тетради: «Скоро вы будете на земле. Передайте простым людям: пусть они верят твердо, что народы Советской России и всего Советского Союза не хотят войны и ненавидят затейников войны. Мы, советские люди, – люди мира и мирного труда. Нам наше Советское правительство создает все для того, чтобы мы жили в достатке. У меня пятеро детей: четыре сына и дочь двенадцати лет. Мои сыновья достигли почти все такого возраста, что способны стать под ружье. Но я противник того, чтобы они гибли от проклятых ружей и техники войны. Пусть они живут во славу своей человеческой жизни и наслаждаются природой, в которой живет человек на Земле».

Да, таких писем были сотни. А потом наступил тот обычный сентябрьский день, и по огромным бетонным квадратам аэродрома прошуршали шины ЗИЛов. Из машин вышел он, пожал руки дипломатам, повернулся к советским людям, широко и открыто, заразительно улыбаясь. И словно какой-то безотчетный, властный порыв сломал ровную линию многотысячных рядов: люди устремились ему навстречу. Он шел, окруженный приветливо и радостно улыбающимися людьми, воплощая в себе их силу, их разум, их волю и неиссякаемую энергию.

– Счастливого пути!

– В добрый час!

– Весь народ будет с вами!

– Мы верим в вас! Желаем сил в великом деле борьбы за мир!

– Всем сердцем поддерживаем вас!

И каждый хотел сказать свое самое сокровенное, самое главное. От края и до края этой как бы слившейся воедино массы бесконечно родных людей прошел он с обнаженной головой. Свежий утренний ветерок, казалось, увлажнял его глаза, добрые, внимательные, умные.

– Спасибо вам, дорогие! Благодарю…

Последние рукопожатия, и, высоко подняв шляпу над головой, он идет мимо приветливо машущих руками москвичей.

Быстро, очень быстро проходят последние минуты перед отлетом! Еще три минуты назад он стоял невдалеке от огромного трапа, приставленного к гондоле дирижабля, беседуя со своими соратниками, такими же взволнованными, как и все собравшиеся там люди. Стайка детишек в красных пионерских галстуках как бы впорхнула к ним, неся букеты цветов. Маленькая девочка, обнимая его обеими ручонками и целуя, выкрикивала:

– Наш пионерский салют вам! Счастливого пути!

И тогда он уже сам говорит:

– В путь, товарищи! До свиданья!

И крепко, по-братски обнимает и троекратно целует каждого из окружающих его товарищей – руководящих деятелей Коммунистической партии и Советского государства. Последние приветственные напутствия, и вот уже взревел двигатель, а парадно одетые полковники принялись ослаблять крепления, связывающие дирижабль с землей.

Ровно в семь часов дирижабль, оторвавшись от летного поля Внуковского аэродрома, взял курс. Так начался великий беспосадочный полет главы Советского правительства.

С тех пор прошли годы. Двигатель давно заглох, и хозяином дирижабля стал ветер, но Обитатель не сдавался и не терял веры в счастливое приземление, в торжественные встречи под музыку военного духового оркестра, в слова благодарности, которые он услышит от своего народа за то, что выстоял, преодолел все трудности и тяготы такого долговечного, наполненного невзгодами и стихией полета. Он верил, и вера эта поддерживала его каждую минуту, каждое мгновение в те месяцы и годы, когда, повинуясь ветру, слишком далеко он был от народа, когда внизу медленно проплывали бесконечные пространства сибирской тайги.

Он постарел, но стойко ожидал ветра, который понесет его дирижабль обратно к тем людям, так давно провожавшим его на Внуковском аэродроме. Понесет и опустит там, чтобы могли эти люди и его любимые соратники подкатить к гондоле огромный трап. И тогда он выйдет, первым делом отдышится и плотно поест, но поест очень быстро, чтобы не заставлять ждать свой народ. А потом выйдет на специально привезенную на аэродром трибуну и скажет им. Скажет им все, о чем так долго думал и размышлял во время бессонных дней и ночей этого полета, во время бессонных зим и лет. Скажет им, как построить счастье в одной отдельно взятой стране, поделится с ними своими планами и покажет им путь, для осознания которого ему потребовалась почти целая жизнь и такой долгий полет. Покажет им путь, на протяжении которого больше не будет ни войн, ни ссор, ни репрессий. Путь, обсаженный по обеим сторонам зелеными каштанами будущего счастья, в тени которых любой человек, уставший от солнцепека истории, может отдохнуть, вздремнуть и во сне увидеть то, ради чего он живет, ради чего он ступил на эту дорогу. И именно сон подкрепит его силы и его веру, и тогда он проснется и с новой бодростью радостно зашагает дальше, негромко напевая себе «Марш энтузиастов». И чем дальше он будет идти, тем выше будут каштаны по обе стороны дороги и тем лучше будет их тень защищать его от солнца. И сделается его поступь такой твердой, что слышна она станет всем народам мира и устремятся они вслед за ним, поломав и отринув государственные границы как политические атавизмы прошлого, а граница его страны будет к тому времени окончательно и бесповоротно отменена и люди будут пересекать ее как обычную деревенскую тропинку, радуясь своей свободе. И не будет к тому времени ни войск, ни правительств, ни денег. А будет лишь одно Всемирное Счастье, ради которого, чего скрывать, погибли миллионы и, может быть, погибнет еще много борцов, но оно, это счастье, наступит, непременно наступит, и оставшиеся в живых насладятся им и поймут, что ради него стоило погибать, стоило проливать и свою, и чужую кровь, ибо только после наступления этого счастья наступит эра всеобщего мира, и весь мир будет одной страной, а все народы – одним народом, а все правительства – одним правительством, в которое будет входить весь народ. Это будет, и ведь именно ради этого так долго длится великий исторический полет дирижабля. Ради этого Обитатель дирижабля стоически переносит тяготы и невзгоды, сопровождающие все великие свершения.

16

Солнце еще не спряталось за вечерними кронами деревьев, а военный инвалид Кортецкий уже приказал остановиться. Андрей с радостью исполнил приказ, отпустил тележку и тут же почувствовал, как сильно болят стертые в кровь из-за лопнувших волдырей ладони. Боль была щемящей, ноющей, и так захотелось Андрею опустить свои руки по локоть в холодный чистый ручей, словно был он уверен, что вода вмиг исцелит их, избавив его от боли. Но не было рядом воды.

Дня три назад они прошли мимо маленького таежного родничка, бившего прямо из-под корней древнего кедра. Там они напились, а инвалид наполнил две фляги. Но к следующему дню фляги были уже пусты. Андрею хотелось пить, но об этом он молчал, терпеливо ожидая, когда случай выведет их к речке или следующему роднику.

Инвалид снял с тележки скрученную шинель и расстелил ее рядом на траве. Присел, отстегнул свою деревянную ногу и, тяжело вздохнув, улегся на спину.

По небу вслед за солнцем проплывали неясные силуэты облаков, заставлявшие еще не полностью проклюнувшиеся звезды мигать, а то и вовсе теряться в темных далеких пространствах засыпающего неба.

– Андрюша! – хрипловатым голосом окликнул парня инвалид. – Ложись рядом. Устал ведь…

– Да я, может, схожу воды поищу?! – неуверенно предложил Андрей.

– Не надо, – проговорил Кортецкий.

Андрей нехотя опустился на краешек шинели.

– Трудно? – спросил инвалид.

– Да… – признался парень.

– Ничего, быстрее научишься счастливым быть.

Тишину вдруг разрезал громкий и протяжный волчий вой.

Андрей вскочил на ноги.

– Испугался?! – негромко проговорил инвалид, устраиваясь поудобнее на шинели.

Андрей огляделся по сторонам. На душе было неспокойно.

– Ладно… – сказал Кортецкий. – Можешь не спать. Приказываю тебе охранять тележку!

– Слушаюсь! – прошептал парень.

Вскоре вой повторился, но был он уже тише, а значит, прозвучал издалека. Андрей присел на лежавшую рядом деревянную ногу. Вот теперь захотелось спать, но приказу следовало повиноваться. И уставился он на луну, рассеивающую вокруг себя злой желтый цвет, прикипел к ней взглядом и по невидимой линии, связавшей его с ночным светилом, полилась вниз тяжелая раздражающая бодрость, отгоняющая сонливость куда-то в темноту.

Андрей, не отрывая взгляда от луны, поднялся на ноги.

В кронах что-то зашуршало.

Крупные капли дождя застучали по земле, по тачке.

Андрей подставил дождю свои ноющие ладони.

Инвалид, что-то пробурчав во сне, перевернулся на живот и снова затих.

Ночь экономно наполняла землю влагою, подкармливала грибы и травы, чтобы могли они с рассветом снова тянуться к недосягаемому солнцу.

Утром промокший за ночь Кортецкий чихал, пристегивая ремнями свою деревянную ногу для дальнейшего неведомого пути.

Андрей скатал тяжелую от влаги шинель и положил на тачку. Потом оглянулся на инвалида. Тот уже стоял, сосредоточенно глядя на свой грязный кирзовый сапог. Лицо его выражало недовольство.

– Слушай, почисти-ка мне обувку! – попросил он Андрея.

Андрей охотно исполнил просьбу и хотя до блеска довести кирзяк не смог, однако всю грязь рукавом холщовой рубахи стер.

– Плохо, когда нет командира рядом, – покачал головой Кортецкий, – некому на меня прикрикнуть – вот и не слежу за собой. Ну ладно, пошли!

И заскрипело снова деревянное колесо по мягкой податливой земле.

– Грибная пора, – сказал со знанием дела инвалид, – надо бы нам до холодов эти три «сковородки» приколотить и вернуться успеть.

– Куда вернуться? – спросил Андрей.

– Куда?! – хмыкнул Кортецкий. – В городишко какой-нибудь, зиму переждать. А там можно будет снова пойти, неизвестно ж еще, сколько людей в гиблых местах живет и правды не знает!

Всходившее солнце подсушивало травы, испаряло росу. В воздухе все еще пахло влажной землей.

Зверей и птиц слышно не было. Видимо, наступивший солнцепек заставлял их затихать и прятаться, дожидаясь охлаждающей темноты вечера.

Время размеренно длилось под скрип деревянного колеса. Лес редел. Земля горбилась невысокими лысоватыми холмами. Вытолкать тачку наверх не хватало сил, и Андрей, впрягшись, как конь, в ручки-оглобли, потащил ее почти волоком. Инвалиду такой подъем тоже давался с трудом. Один раз он чуть не упал, пошатнувшись и усевшись на землю, но о помощи не попросил и даже слова не сказал.

С вершины холма они увидели речку, а прямо у них под ногами появилась хорошо протоптанная тропа. Сердце Андрея радостно и взволнованно застучало. Он оглянулся на инвалида и впервые увидел на его лице спокойную, почти смиренную улыбку.

Тропа вела к речке, и двое странников, один из которых толкал впереди себя тачку, поспешили вперед. Шли они недолго, радуясь грядущей встрече с людьми, но неожиданно тропа спустилась к речке и, утратив свою аккуратную линию, раздробилась на десятки мелких нечеловеческих следов. Пораженные странники посмотрели на другой берег этой узкой речки, думая, что перед ними брод, но другой берег представлял собой нетронутый уголок тайги.

Оставив тачку, Андрей подошел к самой воде и присел на землю.

За спиной шепотом заматерился Кортецкий.

На воде у самого берега плескалось ярко-желтое отражение солнца. Андрей до слез в глазах смотрел на него, пока не услышал удивленный возглас инвалида.

– Гляди, гляди! – говорил Кортецкий, подходя к самому краю берега, и его дрожащая рука указывала на воду, по которой вниз по течению плыло такое же ярко-желтое пятно.

Андрей проводил плывущее отражение взглядом, потом поднял глаза к небу и заметил, что аккуратное овальное облако, остановившись между землею и солнцем, преломило солнечный свет, однако когда он опустил глаза – перед ним у самого берега все так же плескалось яркое пятно-отражение.

Долго они еще сидели на берегу, соединившись взглядом с не спеша плывущею водою, и чем дольше смотрели на нее, тем больше силы в себе ощущали, а вместе с прибывающей силою увеличивалось их отчаяние.

– Пошли! – поднявшись, приказал инвалид.

– Куда? – спросил Андрей, не отрывая взгляда от солнечного отражения.

– Вниз по течению.

Бодро вскочив на ноги, Андрей вдруг вспомнил о своем желании окунуть руки по локоть в воду, и, вместо того чтобы выполнять приказ, он зашел в воду и опустил руки прямо в ярко-желтое пятно, колыхавшееся на поверхности.

Приятной болью защемили ладони.

Ноги ощутили силу течения.

Андрей оглянулся на берег.

Инвалид, вытащив из-под шинели две пустые фляги, тоже подошел к воде. Был он выражением лица спокоен и на подчиненного не смотрел. Наполнив фляги, вернулся к тачке. Закашлялся.

Идти по берегу было легко. Плотный травяной ковер, подступавший вплотную к воде, оказался хорошей дорогой.

– Ниже по течению, – говорил инвалид, – всегда больше людей.

– Почему? – спрашивал Андрей.

– Не знаю, – отвечал Кортецкий. – Всегда получается так. Может быть, там больше рыбы или теплее…

Часа через два они вышли к маленькой деревянной избушке, стоявшей между лесом и рекой.

– Ну вот, видишь! – обрадовался инвалид.

Северная сторона бревенчатой избушки была покрыта зеленоватым мхом, а вход в нее был с юга.

Как только Андрей ступил на крыльцо, раздался треск и нога его ушла сквозь провалившуюся прелую доску. Высвободив ногу, Андрей по краю крыльца поднялся к двери и постучал. На стук не ответили. Тогда Андрей толкнул дверь, и она открылась.

Внутри было сыро и пусто. На одной стене торчали железные крюки для дичи или рыбы, на другой висел покрытый цветной плесенью календарь-плакат с фотографиями членов правительства.

Дверь скрипнула, и Андрей, оглянувшись, увидел, что Кортецкий тоже зашел в избу и мрачно осматривает ее.

– Зимовье, – покачал головой он. – Сюда охотники приходят в сезон.

– А откуда они приходят?!

Инвалид пожал плечами.

– Но раз приходят, – через минуту сказал он, – значит, можем тут «сковородку» присобачить! Придут – пусть слушают. Тащи сюда!

Андрей послушно сходил и принес черную круглую штуковину и повесил на крюк.

– Годится! – кивнул инвалид. – Ну все. Еще две штуки – и повернем домой. Пошли!

– Может, послушаем, что она скажет? – несмело предложил Андрей.

– Не надо, – твердо остановил его желание Кортецкий. – Мы в дороге, а эта правда для тех, кто постоянно на одном месте живет. Понимаешь?

– Нет.

– Ну, ничего.

Они вышли на прогнившее крыльцо. Солнце уже медленно скатывалось по обратной стороне небосклона, но его света еще хватало на несколько часов пути.

– Пойдем дальше по течению, – сказал инвалид. – Рядом с водой оно как-то надежнее и легче!

Андрей нехотя, но покорно взялся за ручки тачки и вытолкал ее на зеленую полоску речного берега. Сзади размашисто шагал инвалид, при каждом шаге стараясь вынести свою деревянную ногу как можно дальше вперед.

В опустевшей избе раздалось шипение, и голос, прорвавшийся сквозь него, сообщил:

«Передаем сводку Совинформбюро. Прослушайте сигналы точного времени и сверьте ваши календари. В Москве, Ленинграде, Киеве – 1957 год, осень. В Перми, Норильске, Магнитогорске – 1953, осень. В Усть-Илиме, Воркуте, Анадыре – 1948, зима. Прослушайте сообщение для Усть-Илима, Воркуты, Анадыря. Министерство земледелия США считает, что урожай пшеницы достигнет 1117 млн бушелей, что будет значительно меньше прошлогоднего урожая, но выше среднего урожая за последние десять лет. В Берлине закончился обмен рейхсмарок и рентмарок с наклеенными на них специальными купонами на немецкие марки.

Как передает вьетнамское радио, за июль в Северном и Южном Вьетнаме в боях с вьетнамской армией французские войска потеряли 961 человека убитыми и 325 ранеными. Взято в плен 58 французских солдат и дезертировало 190 французских солдат. Вьетнамские войска уничтожили 14 автомашин, 6 пароходов и сбили 5 французских самолетов. Как передает радио Дели, в Малайе английские самолеты произвели ночную бомбардировку районов, занятых повстанцами. Английский военно-морской флот совместно с наземными войсками обстрелял побережье Джохора. Как передает варшавское радио, в Гданьске состоялся концерт советской скрипачки Галины Бариновой и пианиста А. Дедюхина, прошедший с большим успехом. Теперь прослушайте специальное сообщение для всех территорий Советского Союза: скоро состоится первый тираж выигрышей Государственного двухпроцентного займа 1948 года. Будет разыграно 918 тысяч выигрышей на сумму 447 млн рублей. Тираж состоится в Москве, в Колонном зале Дома союзов».

В тайге наступал вечер. Вниз по течению, вслед за ушедшими Кортецким и его подчиненным, не спеша проплыло уже неяркое солнечное отражение минувшего дня. Выбежавший на берег реки волк проводил его взглядом и, задрав морду к потемневшему небу, завыл. То ли от голода, то ли от одиночества.

17

Прошло время, и Харитонов ощутил наступление осени. Покрасневшее, словно от холода, солнце все так же вставало за его спиной и так же опускалось на линию горизонта далеко впереди, но теперь оно проделывало свой путь намного быстрее, чем летом. Поэтому уменьшилась и длина ежедневных переходов Харитонова, который серьезно боялся, как бы внезапные холода не застали его врасплох в безлюдной тайге. Прошло уже много времени с тех пор, как он покинул взлетную полосу, но никаких следов присутствия человека больше не встречал, а оттого нервничал и спешил. В этих местах лес был пореже. Шнур, привязанный к лямке вещмешка, тянулся податливо.

Шел он, не оглядываясь по сторонам. Все вперед и вперед, пока в какой-то момент не остановился, почувствовав что-то странное. Осмотревшись, он обнаружил, что находится в большом саду, где деревья посажены ровными рядами, обкопаны и, казалось, политы. Такой большой сад мог принадлежать колхозу или совхозу, а значит, совсем рядом организованно и целеустремленно жили люди. Жили, растили детей и деревья, радовались урожаям и государственным наградам за мирный труд.

Харитонов подошел к яблоне, заглянул в крону, но ни одного плода не увидел.

«Значит, уже поздняя осень, – подумал он, – урожай уже убрали».

На стволе яблони черной краской был выведен четырехзначный номер. Харитонов еще раз подивился огромности сада и продолжил путь в ожидании встречи с людьми.

Солнце уже готовилось пересечь линию горизонта, а сад все еще тянулся и не видно было ему конца.

Когда стемнело, Харитонов прилег под деревом, уже не беспокоясь о будущем, а лишь отложив встречу с людьми на следующий день. Ночь была по-летнему мягкой и теплой. Был слышен ветер, но ниже крон он не опускался.

Утром странник зашагал дальше, внимательно всматриваясь в просеки между рядами деревьев. Людей все еще не было видно, а осеннее солнце поднималось все выше и выше.

Позади осталась воткнутая в землю табличка с надписью: «Посадка 1947 года». Деревья этой посадки были чуть ниже и, видимо, моложе тех, мимо которых шел он вчера.

Перед закатом еще одна табличка осталась позади. Теперь он шел вдоль посадки 1948 года. Некоторые деревья были обсыпаны, словно инеем, мелкими белыми цветами, что очень удивило Харитонова. В воздухе звенело жужжание пчел.

Прошел еще один день.

Сладкий воздух цветущего сада дурманил голову.

Вспомнился сон о мальчике в чужой стране, о его саде, и показалось вдруг Харитонову, что он и есть тот мальчик. И с горечью подумал он о том, что уже долгие годы не отмечает свой день рождения и никто не поздравляет его, словно нет у него ни близких, ни далеких. И никто не зажигает на именинном торте свечи, расставленные вокруг большой белой кремовой розы.

Рука потянулась за спину и нащупала бикфордов шнур.

Да, шнур был на месте, и почему-то именно сейчас возникло желание достать спичку и поджечь его.

И представил себе Харитонов, как огонек с шипением спешит по шнуру и через какое-то время где-то далеко, но не очень далеко, а в пределах видимости, раздастся первый оглушающий всех взрыв, а за ним последуют другие, покрывая землю осколками, обломками, лесными пожарами. И долго будут бушевать эти пожары, но не дотянется их пламя до Харитонова, остановившегося в этих садах. И не надо будет ему продолжать свой путь, потому что исчезнет шнур, из-за которого он отправился в дорогу и который постоянно напоминал ему о каком-то уже полузабытом долге. Останется он в этих садах и станет садовником, и не нужны ему будут люди. И не он их будет искать, а наоборот, потому что им нужны будут яблоки, груши, им нужен будет урожай этого сада, способного накормить тысячи и тысячи людей.

На лбу выступила испарина. Круговерть мыслей остановила его, и он медленным взглядом обвел окружавшие его деревья.

И далеко в межрядье он увидел маленькую фигурку идущего человека. Но не было ни сил, ни желания бежать к нему, кричать, махать руками и радоваться встрече.

Харитонов стоял и смотрел, как увиденный им человек не спеша шел в его направлении, шел спокойной деловитой походкой, словно и не видел его, Харитонова, или же видел, но не считал нужным радоваться этому или удивляться.

Он остановился в двух шагах от странника. Был одет в синюю форму НКВД с оторванными петлицами и пуговицами. Снял лопату с плеча и воткнул ее в землю между собой и Харитоновым. Потом сказал: «Добрый день!»

– Здравствуйте, – заторможенно ответил Харитонов.

Незнакомец остановил взгляд на шнуре, тянувшемся за странником.

– Связист? – спросил он.

– Нет, подрывник, – ответил Харитонов.

– А куда идешь?

– В Москву.

Незнакомец еще раз кивнул, выдернул лопату и собрался было уйти.

– Подождите, – остановил его Харитонов.

– Зачем? – спросил тот.

– Скажите, где я сейчас?

Незнакомец усмехнулся.

– В саду.

– А где здесь люди? Совхоз или что? – сбивчиво спрашивал Харитонов.

– Нет, здесь просто сад, – дружелюбно отвечал незнакомец. – А людей нет. Были, но уже нет.

– А вы кто?

– Садовник.

– Один садовник на такой огромный сад?!

– Да, – подтвердил незнакомец. – Он же не плодоносит.

– Болен?

– Нет. Просто не плодоносит. Здесь раньше расстрельное поле было. Сюда врагов народа свозили на ликвидацию. И, конечно, про последнее желание перед смертью спрашивали. А я охранником был, вот я их и научил. Говорю, желание должно быть необычным, тогда разрешат его выполнить. Говорю, попросите разрешить вам перед смертью фруктовое деревце посадить. Это ж не последнюю папиросу выкурить или газету перед смертью прочитать. Вот они мне тут сад и садили. Конвойных я знал, так они мне в эшелонах с врагами и саженцы привозили. Так что здесь каждое дерево руками выдающегося врага народа посажено. Цветут красиво, дышать трудно – от запаха пьянеешь, а вот плодов нет. Бессмыслица какая-то…

– А село какое-нибудь здесь есть? – с отчаянием спросил Харитонов.

– Зачем село? Город есть. Недалеко. Вот так прямо и ступай. Как раз сад к городу и выходит.

Харитонов поблагодарил и пошел в указанном направлении.

– Подожди! – остановил его крик садовника.

Странник обернулся.

– Ты запомни! Если приговорят, попроси деревце посадить! Не забудь!

Харитонов кивнул и пошел дальше.

Позади осталась табличка: «Посадка 1951 года», а впереди с линией горизонта сливались ровные ряды садовых деревьев.

18

Долгий путь машины в полной темноте, да еще и по неглубокой воде, заставил Горыча вообще усомниться в любых физических законах прошлого довоенного времени. О том, что машина катится под уклон, он уже не думал. Могла ли вода равно покрывать склон любого, пусть даже невысокого холма, при этом не стремясь стечь куда-нибудь в низину, чтобы заполнить выемки или просочиться вглубь? Даже вообразить такое мог лишь человек, благодушно относящийся к мистике, но Горыч был из другой породы людей. Он до гудения в голове искал научную и при этом легко объяснимую причину любых явлений, с которыми его сталкивала жизнь. Увы, здесь, в этом постоянном мраке, уже одним своим присутствием нарушавшем не только вечные законы мироздания, но и противоречившем Библии, словно не разделил Господь в день третий мир на день и ночь, думать о логике было тщетным занятием.

Шоферу жизнь давалась проще, хотя он и клял ее регулярно, понося и прошлое, и настоящее, и порою впадая в слезливое отчаяние. А сейчас он мурлыкал какую-то мелодию, настраивая свой организм на сон, во время которого легче было пережидать жизнь.

Неожиданно дробный стук привлек внимание обоих, и, включив кабинный «светлячок», они увидели на лобовом стекле капли дождя.

Шофер даже привстал, наклонившись к стеклу.

– Дождь! – только и смог выговорить он удивленно.

– Господи… – выдохнул Горыч и сам поднял рычаг ручного тормоза.

Машина остановилась, и теперь яснее зазвучала мелкая барабанная дробь капель, разбрызгивавшихся, ударяясь о металл и стекло. Обитатели кабины, оцепенев, слушали эту гипнотическую музыку жизни, прорвавшуюся так неожиданно в их мир. В душах воцарялся праздник спокойствия, никуда не хотелось спешить, ехать. Словно добрались они уже до того места, где вот-вот засветит солнце и под его лучами возникнут краски, от которых они уже давно отвыкли, и, конечно, сначала зрачки сузятся и заболят прищуренные глаза, перед которыми откроется многоцветная палитра. И будет вся картина жизни как бы «не в фокусе», если говорить языком фотографа, но через некоторое время зрачки, привыкнув к яркому свету, немного расширятся и цветные пятна неясных контуров разделятся на деревья, травы, небо и синие пятна и линии озер и рек.

Шофер включил фары, и возникла еще одна картина – освещенная вода бесновалась, принимая на себя удары летящих с высоты капель.

Горыч, почувствовав вдруг непреодолимую тягу стать под дождь, вышел из кабины. Ноги ушли под воду на полсапога, но он, не обратив внимания на это, опрокинул лицо к небу и застыл, ощущая как сладчайшее удовольствие хаотичное движение воды по пересушенной коже лица. Веки инстинктивно спрятали глаза от ударов брызг. Рот приоткрылся, и с первыми каплями воды, попавшими на язык, к Горычу вернулась жажда. Из-за нескольких капель, собравшихся на языке, он сделал жадный глоток, который оказался, однако, сухим. От нетерпения Горыч еще шире раскрыл рот, а потом зачем-то развел руки, словно ребенок, застывший в позе встречающего первый дождь или первые лучи солнца.

Хлопнула дверца кабины, и на покрытую водою землю сошел шофер. Он медленно прошел вдоль света фар и нагнулся над поверхностью воды, что-то там рассматривая.

Перед закрытыми глазами Горыча возникали желтые круги, напоминающие солнце или луну.

Шофер выпрямил спину и, держа что-то в руках, подошел к напарнику.

Услышав плеск воды, заменивший в этом месте звук шагов, Горыч открыл глаза.

– Что это? – спросил он шофера, бросив взгляд на его руки.

– Рыба, – прошептал, стараясь не заглушать дождь, шофер.

– Дай-ка! – удивленный Горыч поднес к своему лицу скользкую, блекло отражавшую свет фар и кабинного «светлячка» жительницу воды.

– Она, кажется, больная… – шепотом добавил шофер. – Видишь, как тяжело дышит…

Рыба весила почти кило, и удержать ее на ладонях двух рук было нелегко, хотя она и не вырывалась, не дергалась, а только необычно громко и сипловато дышала.

– Может, это речка разлилась?! – предположил шофер, показывая жестом руки на воду под ногами.

– Значит, весна? Половодье?! – сам не веря своим словам, произнес Горыч.

Шофер кивнул.

– А если мы въедем в реку, то утонем. Ведь берег мы давно уже проехали, – Горыч еще раз внимательно осмотрел рыбу, повернув ее морду к себе. – Ты знаешь, у нее есть глаза!

– Ну и что? – не удивился шофер. – У нас тоже есть.

– Значит, и она когда-то видела свет.

19

Ряды деревьев по обе стороны от Харитонова продолжались, а он уже потерял счет времени, потраченного на пересечение этого огромного неплодоносящего сада. Пронумерованные черной краской стволы яблонь отталкивали взгляд, и спокойно смотреть странник мог только вперед, где путь его поднимался до горизонта и, перевалив за него, исчезал в пространствах, недосягаемых для глаз.

Солнце в очередной раз, покраснев, спряталось далеко впереди, и Харитонов замедлил от усталости шаг, но не остановился. Прошло еще некоторое время, прежде чем заметил он, что ряды деревьев по обе стороны от него сменились небольшими двухэтажными домами, обитыми темной фанерой. Вечерний полумрак разгонялся отчасти светом лампочек в окнах, а впереди, кроме этого, появился настоящий уличный фонарь, покрывавший земное пространство вокруг себя аккуратным колпаком света.

От волнения Харитонов остановился. Из глаз помимо его воли полились слезы. Захотелось снять сапоги, привести себя в порядок, сбросить рыжую бороду, чтобы войти в этот город не измотанным и грязным странником, а младшим матросом Харитоновым, готовым складно доложить о своей жизни и о пройденном пути любому встречному командиру. И он уже было наклонился, чтобы попытаться снять сросшиеся с кожей опухших от долгого пути ног сапоги, но усталость остановила и повела его пьяной походкой дальше по улице вечернего города, и глазел он по сторонам на ходу пьяно-веселым взглядом, каким смотреть может только счастливый человек. Глазел и проникался теплыми добрыми чувствами к живому человеческому миру, прятавшемуся за стеклами окон. Знай эти люди о том, что он идет по этой улице, уставший, голодный, давно немытый, наверняка позвали бы они его к себе, нагрели бы ванну, поставили на плиту кастрюлю с картошкой и взбили бы для него перину, потому что это его страна, страна, объединившая пролетариев всех стран и сделавшая всех братьями, а коли все вокруг – братья, значит, и он им брат.

Но люди не знали об идущем по улице страннике, и никто не звал его к себе, никто не накрывал ему на стол. И продолжал он свой путь, пока не остановился под уличным фонарем, одиноко горевшим и освещавшим кружок булыжниковой мостовой. И, остановившись, увидел он рядом открытую дверь дома. Зашел Харитонов в темное парадное и сразу почувствовал себя уютнее. Присел на деревянные ступеньки и, склонив голову к коленям, обнял их руками и задремал, чтобы с пользой для жизни переждать темноту, наполненную такими узнаваемыми домашними звуками, поскрипыванием половиц, приглушенными и растворившимися в доме голосами.

Ночью его разбудило донесшееся с улицы цоканье копыт. Выглянув, он заметил двух всадников на белых лошадях, одетых в белую форму. Они словно не спеша прогуливались, о чем-то говоря, и голоса их в этой тишине показались настолько громкими, что невозможно было разобрать слова, мгновенно превращающиеся в собственное эхо.

Рассвет еще не наступил, когда со скрипом открылась дверь на втором этаже. «Ну пока», – сказал нежный женский голос.

Деревянные ступеньки затрещали под спешными шагами женщины, лицо которой в предутренней темноте невозможно было рассмотреть. Она чуть не упала, натолкнувшись на сидящего Харитонова. Ойкнула испуганно, бросилась к двери и, распахнув ее, впустив рассеянный свет уличного фонаря, заглянула в парадное. Видимо, Харитонов при свете не показался ей бандитом, и она, оставив дверь открытой, поспешила по своим делам.

Усталость схлынула. Странник поднялся со ступеньки и вышел в открытую дверь.

Город оживал. Одно за другим зажигались в черных деревянных домах окна. По улице, все в одном направлении, шли люди. Каждый шел сам по себе, в одиночку. Каждый целеустремленно спешил. Только топот ног в предутренней тишине звучал над городом. Поток людей, как поток мячей для игры в кегли, выпущенных разными руками, катился к своей невидимой отсюда цели, и каждый в движении своем был независим и не связан с другими. И только Харитонов, стоявший под уличным фонарем, казался странным и чужим, нарушающим своим стоянием это всеобщее движение. И в самом деле возникли в нем, Харитонове, какие-то силы, которые изнутри подталкивали его, призывали стать в строй, присоединиться к этому потоку и так же внешне независимо, не разговаривая ни с кем, двигаться к ожидающей впереди цели. Он и впрямь сделал несколько шагов в том общем направлении, но как раз в это время засветало, и снова застыл он, разглядывая в нарождающемся утреннем свете окружающие его дома.

Волна людей вскоре схлынула, и остался он опять один на улице неведомого ему города. Возникшая тишина вдруг встревожила его, и нарушил он ее своими шагами, направившись следом за ушедшими людьми.

Дома по обе стороны улицы были однообразны и невзрачны. При дневном свете, когда в их окнах не горели лампы, эти дома казались давно покинутыми. От их темных деревянных стен веяло сыростью.

Улица в конце своем раздробилась на два узеньких переулка с точно такими же домами.

Харитонов пошел по правому переулку. Видно, это была еще более древняя часть города, так как стены многих домов были трухлявые, и это можно было различить, не тыкая пальцем, а так, на глаз. На одном из домов странник рассмотрел поржавевшую жестяную табличку: «Проспект Свободы, 5».

Так и шел Харитонов по этому узкому проспекту до конца, потом свернул еще в какой-то закоулок и вдруг от неожиданно обрушившегося сверху вопля сирены чуть не присел. Подскочил под стенку дома, тревожно заглядывая в небо, ожидая вражеских бомбардировщиков. Но небо было чистым, а сирена продолжала оглушать барабанные перепонки. К сирене примешался еще какой-то более слабый шум. Харитонов нервно оглядывался по сторонам.

Вдруг прямо за спиной раскрылась дверь дома и сильная рука, схватив Харитонова за плечо, затащила его внутрь, захлопнула дверь и закрыла ее на засов.

Испуганный Харитонов вырвался и отскочил в сторону, но во мраке парадного не смог рассмотреть лица человека, затащившего его сюда.

– Кто здесь?! – испуганно спросил он.

– Вот чумной! – раздался в ответ звонкий женский голос.

– Кто это?

– Евдокия. А ты кто?

По мостовой проспекта Свободы в это время зазвучал дробный и множественный цокот копыт. Харитонов приоткрыл дверь, выглянул и увидел около двадцати всадников на белых лошадях и в белой форме. За ними, негромко шумя мотором, ехала открытая легковая машина, на заднем сиденье которой лежал связанный человек в рабочем комбинезоне.

– Закрой дверь на задвижку, чумной! – прозвучал в темном парадном шепот женщины. – Тоже туда хочешь, в машину?

– А за что его? – спросил Харитонов.

– А я знаю? – простодушно ответила женщина. – Может, с работы раньше удрал, может, брак допустил. Это предобеденная облава. Вечером еще одна будет для второй смены.

– Послушай, а что это за город? – удивленно спросил Харитонов.

– Город как город, – Евдокия вздохнула. – Обычный. Пойдем, пересидишь у меня, а то схватят еще…

И женщина потопала по деревянным ступенькам наверх, а Харитонов послушно последовал за ней.

– Только за перила не берись! Гнилые, – бросила она поднимающемуся вслед страннику.

Зашли в комнатенку с низким потолком, оклеенную вместо обоев газетами.

– Садись на кушетку! – распорядилась хозяйка.

Харитонов уставился ей в глаза, усаживаясь. Была она хорошего сложения, сильная, светловолосая, с добрым улыбчивым лицом.

– Чего прикипел?! – Она показала в улыбке белые зубы. – Нравлюсь, что ли?

Харитонов не ответил.

– Ты себе пока отдохни, а я приготовлю что-нибудь! – сказала она и вышла.

Из-за двери донесся шум воды, звон посуды, и стало Харитонову на душе так мирно и спокойно, что закрыл он глаза и забылся, и увидел свой дом в далеком Каргополе, и отца, вернувшегося с рыбалки, с озера Лачи, со связкой лещей в руке, и мать, шумящую из-за того, что с отцовской рыбы капает на только что вымытый пол. И себя маленького увидел тоже, бегущего по берегу озера и машущего рукой уплывающему колесному пароходу «Никитин», на котором он с детства мечтал плавать. Неужели детство так и останется самой счастливой частью его жизни?

– Ну подымайся, чумной! – крикнула весело, входя в комнату с кастрюлей в руках, Евдокия.

Она поставила дымящуюся кастрюлю на кирпич, лежавший посредине стола, и побежала назад за тарелками и вилками.

Харитонов сел к столу.

В окно постучал дождь, и его шум стал убаюкивать странника.

Евдокия расставила тарелки, нарезала хлеба. Села напротив гостя.

– Тебя-то хоть как звать? – спросила она опять.

– Вася, Харитонов.

– Вася, – повторила хозяйка его имя и прислушалась, словно проверяя, как оно звучит. – Бери картошечки, хлеба. Мне скоро на работу. Я сегодня во вторую.

– Дуся, – Харитонов поднял глаза на хозяйку, – а как город называется?

Женщина подозрительно глянула на Василия.

– Эт нельзя! – строго сказала она. – Мы подписывались, что название города никому говорить не будем. Он ведь стратегический и на случай войны военное значение имеет. А шпионов нынче знаешь сколько? Только и говорят каждый день: то там поймали, то здесь поймали. Я ж не знаю: может, и ты шпион!

Харитонов хотел ругнуться, но сдержался.

– Ну нельзя, – она виновато вздохнула. – Понимаешь…

Гость молча ковырял картошку. Была она сухой и без масла, а оттого в горло лезла с трудом.

– Я счас воды принесу, запивать, – заметив трудности гостя, залепетала хозяйка и выбежала из-за стола.

– Ну а теперь поспи, отдохни! – сказала она после еды. – Я на работу счас, вернусь к ночи. Если хочешь – выдь на улицу, а если проверка дисциплины – говори, что ты с первой смены. Ну пока!

Улыбнувшись на прощанье своей милой улыбкой, она выскочила из комнаты, оставив Харитонона наедине со своими спутанными в клубок мыслями.

Он снова присел на кушетку. С большим трудом стянул сапоги. Развернул одеревеневшие портянки и понял, что придется их выбрасывать, иначе от их запаха может одуреть вся улица. Ноги тоже были черными от грязи. Босиком он вышел на кухню, отыскал ведро с водой и тазик. Налил в таз воды и опустил туда ноги – пусть грязь отмокнет.

Дождь на улице закончился, и в маленькую кухоньку, где едва помещался узкий стол и ящик для картошки, сквозь окно проник слабенький луч осеннего солнца. Харитонов ему очень обрадовался и даже пододвинулся к нему поближе, чтобы луч попал прямо в тазик.

Вдруг скрипнула дверь, ведущая в комнату. Странник повернул голову и встретился с давно знакомым взглядом двух крошечных глаз-пуговок. Из дверного проема на него смотрела крыса, та самая.

– Ну иди, иди сюда! – позвал он ее и опустил руку к полу, словно держал в пальцах какую-то приманку.

Крыса повела усами и сделала две короткие перебежки, после чего остановилась, глядя на Харитонова уже с другой стороны.

Харитонов достал из ящика картошину, разрезал ее ножом, лежавшим на столике, и бросил кусочек зверьку.

Крыса не спеша подобралась к картошке и съела ее.

Он отрезал еще кусочек и бросил уже поближе.

Крыса спокойно перешла на новое место и тоже съела.

Третий кусочек Харитонов положил на ладонь и протянул, наклонившись в сторону зверька.

Крыса внимательно посмотрела страннику в глаза, после этого подбежала к ладони и, сняв передними лапками с нее кусочек картошки, тут же его съела.

Харитонов обрадовался тому, что крыса его не боится и, возможно, считает своим другом.

Еще полчаса он кормил зверька с ладони, пока тот не насытился и не исчез за дверью.

Ощущение одиночества снова прошло у Харитонова, ум просветлел, и он понял, что ему нужно делать. А делать нужно было следующее: все-таки узнать название города, найти карту и определить, где находится город, чтобы знать, в каком направлении идти дальше. Да! И еще необходимо точно узнать месяц и год. А потом снова в путь, сначала в Москву, где он отдаст сочинения композитора из Музлага и там же, наверно, узнает, куда идти дальше. Там он сможет и решить окончательно, поджигать этот шнур или нет. Не всю же жизнь Харитонову тянуть его!

Тут же найдя кусочек коричневого брикетного мыла, странник отмыл, насколько мог, ноги и босиком вернулся в комнату. Присел на кушетку, порыскал взглядом вокруг, думая о свежих портянках, заметил рядом в углу пачку газет, взял парочку и, обмотав вокруг ног, обул сапоги.

Подошел к окну. На улице было тихо и пустынно. Захотелось выйти прогуляться.

Быстро спустился по скрипящим деревянным ступенькам лестницы и выглянул наружу.

Никого.

Булыжник был еще мокрый от прошедшего недавно дождя. Воздух пахнул сыростью и вдыхался тяжело, как туман.

Пройдя метров триста, Харитонов оказался на очередном распутье, перед фонарным столбом, на верхушке которого висели два фонаря, по вечерам освещающие раздвоение улицы. На высоте метра от земли к столбу было приклеено объявление. Харитонов подошел ближе, присел на корточки.

«Пионеры и октябрята! – прочитал он на белом листе бумаги. – Юные ленинцы и дзержинцы! Смело разоблачайте своих родителей, братьев и сестер, бабушек и дедушек! Следите, чтобы все они вовремя уходили на работу или учебу и вовремя возвращались! А если кто-нибудь из них украдет что-нибудь на фабрике или заводе, где они работают, тотчас бегите к вашему вожатому. Расскажите все как есть и не бойтесь, если после этого вы останетесь без родителей. Пионерская и октябрятская организации города с радостью вам их заменят!»

Дочитав, Харитонов поднялся на ноги и с сомнением взглянул на открывшийся перед ним выбор пути: две улочки, застроенные двухэтажными деревянными домами. И вдруг в ушах зазвенел знакомый звук, заставивший напрячься и приготовиться к худшему. Где-то впереди, вне видимости, цокали по булыжнику лошади. И Харитонов что было сил помчался назад, на проспект Свободы, скользя по мокрой мостовой. Быстро отыскав свой дом, он забежал внутрь и, громыхая сапогами по ступенькам, поднялся на второй этаж.

Отдышался уже в комнате на зеленой кушетке.

Через пару минут цокот копыт достиг его дома и постепенно затих, проследовав куда-то дальше.

На улице уже было тихо, но Харитонова все еще бил озноб. Впервые он не мог совладать с собой, не совсем еще понимая, откуда взялся в нем этот животный страх, это чувство затравленного зверя, загнанного в западню.

И тут в углу комнаты что-то зашуршало, и странник увидел, что давняя его знакомая, крыса, забралась на пачку газет и оттуда участливо глядела на него.

Харитонов взял ее на руки, посадил к себе на колени и стал гладить жесткую серую отполированную спинку зверька.

Так постепенно затих в нем страх, и в душе вновь воцарился мир и спокойное желание жить.

Приближался вечер, сгущая уличные краски и нарушая прозрачность воздуха. Заметив, что в домах напротив зажглось два окна, Харитонов тоже включил свет и сразу все вещи в комнате как бы ожили, изменили окраску, создав тем самым какой-то неповторимый убаюкивающий уют. Зеленая кушетка при мягком свете маленькой лампочки, свисавшей с низкого потолка, показалась пушистой. Стол, овальный коричневый стол, на который Харитонов раньше и внимания не обратил, отливал полированным блеском, а стены, обклеенные газетами, вдруг составили единый четырехстенный ковер с равномерными узорами из бисерных строчек текстов и прямоугольников фотографий на слегка пожелтевшем фоне. На железной полуторной кровати с хромированными спинками, увенчанными тяжелыми литыми шарами, пирамидой были выложены три подушки, на верхней был вышит красно-зеленый петушок, и лишь покрывало – полотно болезненно-салатового цвета – тревожило глаз и немного нарушало созданную идиллию.

Вскоре, нарушив тишину, зазвучали шаги людей по мостовой. Хлопнула дверь в доме и заскрипели деревянные ступеньки.

Зашла Евдокия и, приветливо кивнув гостю, с двумя сумками в руках исчезла на кухне. Оттуда уже вышла переодетой, держа в руке только одну матерчатую сумку.

– Ну как, не скучалось? – глядя просящими глазами, спросила она.

– Как-то нет, – заторможенно ответил Харитонов. – Прогулялся немного.

– Ну ничего, сейчас я ужин наварю.

После ужина, состоявшего опять из вареной картошки с хлебом, она унесла посуду и, снова усевшись за стол, достала из матерчатой сумки странную рубаху болезненно-салатового цвета с очень длинными рукавами. Собственно, это была и не рубаха, а что-то среднее между зимним солдатским бельем и свитером, так как одевалась она через голову и доходила почти до колен.

В руках Евдокии появились большие портняжьи ножницы, и она защелкала ими, укорачивая рубаху на добрых полметра. Харитонов молча следил за ее действиями, наслаждаясь домашним уютом.

Укоротив рубаху, женщина попросила Василия приложить ее к себе и сделала надрезы на рукавах, помечая, на сколько они должны быть укорочены. После привычными движениями она отрезала лишнее у рукавов и попросила Харитонова примерить.

Рубаха оказалась впору и очень теплой. Он с благодарностью посмотрел на женщину – первую женщину, позаботившуюся о нем. Захотел поцеловать ее, протянул руки, прижал к себе. И она обняла его. Так, обнявшись, стояли они долго, пока не устали ноги. Стояли и молчали, боясь сказать что-то невпопад. Потом снова уселись за стол, глядя друг на друга уже иными глазами. Евдокия достала из сумки еще одну такую рубаху и принялась ее окорачивать, то и дело поднимая теплый взгляд на Харитонова.

– Че-то странные они какие-то! – сказал он, кивнув на рубаху в руках у женщины.

– Смирилки, – Евдокия пожала плечами. – Наша продукция.

– Смирилки?! – не поняв, переспросил Василий.

– Ну, как их там по ярлыку звать – смирительные рубашки общего пользования, – объяснила она более понятливо. – У нас же тут самая большая трикотажная фабрика смирительных рубашек. Почти все население там работает. А собираются еще новые цеха построить, говорят, не хватает продукции-то. Будем больше в братские страны отправлять тогда.

– Ишь ты! – подивился Харитонов и окинул взглядом рубашку, в которую теперь был одет. – А ничего, теплая!

– Конечно, теплая! – улыбнулась Евдокия, заканчивая укорачивать вторую рубашку. – А эта мне на будущее будет.

– А зачем их так много? – вдруг спросил Харитонов, задумавшись.

– А почем я знаю?! – наклонила голову Евдокия. – План каждый год увеличивают, значит, носят их люди. Ну давай уж спать ложиться, а то мне завтра в первую идти, – добавила она решительно.

Харитонов встал. Снял рубашку, сбросил гимнастерку и сапоги и стеснительно глянул на хозяйку.

Евдокия, оставшаяся уже в ночной сорочке, едва доходившей до колен, расстилала кровать.

– Ну что стоишь?! – окликнула она Харитонова. – Раздевайся да ложись! Тебе-то на работу не идти?

И выключила свет. В темноте странник живо разделся, лег и ощутил рядом жар женского тела. Сначала взяла какая-то оторопь, но, быстро совладав с нею, он прильнул к женщине и ощутил тут же на себе ее сильные объятия. Эта ночь была сладкой и жаркой, и болели его губы, не привыкшие к долгим поцелуям.

Пробуждение затянулось. Когда Харитонов наконец встал, Евдокии уже не было дома. На столе стояла завернутая в ватник, чтобы не остыть, кастрюля с вареной картошкой. Увы, к тому времени она уже остыла.

За окном летели пушистые хлопья снега. Некоторые пушинки цеплялись к окну, тут же таяли и сбегали вниз прозрачными капельками.

За окном была зима, и Харитонов, случайно заметив ее, не мог оторвать от снега свой взгляд.

А в комнате было так же тепло и уютно. Хотелось есть. Василий пожевал холодной картошки и поставил чайник на черный закопченный примус.

С чашкой чая вернулся в комнату и почувствовал себя хозяином этой квартиры, и наполнилось сердце гордостью непонятного свойства. Присел он на неубраную кровать, поставил чашку на подоконник и с чувством собственного превосходства посмотрел на летающий по улице снег. Смотрел, словно не завидовал ему, вынужденному скитаться по желанию ветра, словно сравнивал его короткий путь к земле со своим, долгим, и сравнением этим оставался доволен.

Время шло, но оставалось оно для Харитонова незаметным и молчаливым. И поискал он его присутствие в этой квартире, но ни тиканья не услышал, ни ходиков на стене не увидел.

Вскоре вернулась с работы Евдокия. Сняла с головы платок и, стоя в дверях, струсила с него снег. Румяные щеки ее блестели, она радостно улыбалась Харитонову. Сняв валенки, подошла к нему, обняла и поцеловала горячо, словно встретились они после долгой разлуки.

– Здравствуй, муж! – прошептала она.

Харитонов прижал ее к себе.

«А почему не муж?! – подумал он, ощущая горячее дыхание Евдокии. – Чем не муж?! Дом есть, еда есть. Надо только будет работу найти и жить здесь. Чем здесь не жизнь? Получше той, что встречалась ему в дороге. И она, Дуся, – хорошая, ласковая. Первая женщина, позаботившаяся о нем после его матери…»

Из своей сумки Евдокия вытаскивала в этот день три «смирилки» и укладывала их в деревянный ящик под кроватью.

– На что так много? – спросил Харитонов.

– На будущее, – по-хозяйски отвечала она. – Как эти сносим, тогда новые будут.

На обед был суп из картошки с луком.

А за окном все время безостановочно летел снег и не было видно из-за него домов, что напротив.

– Через неделю на праздник пойдем, – сказала женщина. – Правда, придется за это ночную отработать.

– Какой праздник? – поинтересовался Василий.

– Годовщина революции, – мягко произнесла Евдокия. – Демонстрация будет и праздничный стол.

– Ишь, – улыбнулся ее муж. – А я помню последнюю демонстрацию у нас в Каргополе. Я ведь тебе ничего еще о себе не говорил.

– Да и не надо! – остановила его Евдокия. – Че мне, о прошлом тебя, што ли, спрашивать, если я сейчас хочу хорошей жизни?

– Ну, коли так… – успокоился Харитонов.

– Васенька… – сладко прошептала она, – а ты рад, что нашел меня?

– Ну да, – уверил ее Харитонов. – Я вот еще думаю, надо мне работу найти, чтоб деньги в дом приносить.

– Ой, не спеши! – погрустнела враз женщина. – Документы у тебя есть?

– Да, матросская книжка.

– А после войны что делал?

– Как что?! – недоуменно посмотрел на нее Харитонов. – Сюда шел, шнур тянул…

– Так ведь столько лет уже прошло! – воскликнула Евдокия. – С военными документами сейчас тебя на работу не возьмут. Опасно это!

– Чего опасно? – переспросил Василий.

– Могут подумать, что шпион ты… если без документов.

– Да… – Харитонов тяжело вздохнул, даже не зная, как об этом и думать.

– Ну ничего, ты пока так потихоньку здесь живи, а я что-нибудь придумаю, – пообещала женщина. – Может, за родственника я тебя выдам.

А за окном все так же летел снег, только теперь он был уже потемневший, как было потемневшим все вокруг из-за скоротечно наступавшего вечера. В домах напротив зажглись лампочки, и едва заметными звездочками виднелись они сквозь эту темно-снежную пелену.

Прошла неделя, на протяжении которой снег то шел, то не шел. С улиц его убирал только ветер, отчего ходить было нелегко, однако узкие тропинки, протоптанные в снегу сотнями сапог и валенок, проходили почти через все улочки и переулки и сходились в одну точку перед проходной трикотажной фабрики смирительных рубашек.

Вечером вернувшись с фабрики домой, Евдокия сразу принялась готовиться к завтрашней демонстрации.

– И как же ты без шинели-то остался! – охала она, суетясь вокруг мужа.

Принесла от соседей старое мужское пальто на ватиновой подкладке с собачьим воротником, отчасти облезлым.

Василий примерил его на себя.

– По крайней мере не замерзнешь!

Харитонову не очень понравилась тяжесть пальто, но, сознавая правоту жены, он промолчал.

– Ну вот! – обрадованно заключила она. – Пальто, шарф, рубашка; еще тебе красный бантик из лоскутка сделаю, а у меня, вроде, все тоже есть.

Выдвинув из-под кровати свой деревянный ящик, она сняла с его верха несколько аккуратно уложенных «смирилок», а снизу достала платья и другие тряпки. Вытащила и бледно-зеленое пальто, сшитое, казалось, из той же ткани, что и покрывало. Почистила его, поохала, увидев следы моли, зашила маленькие дырочки и повесила в кухне проветриваться.

Перед тем как ложиться спать, они оделись по-праздничному и строго осмотрели друг друга, чтобы все было в порядке и никакого изъяну не было. Оставшись более или менее довольными, сняли и аккуратно повесили на деревянные плечики завтрашний торжественный наряд, после чего, уставшие от приятных хлопот, а потому и счастливые, улеглись спать.

Фабричный гудок, басистый и протяжный, разбудил Евдокию, а уже она растолкала не слышавшего гудок мужа.

– Вставай, милый! – тормошила она его за плечи. – Пора!

Увидев, что Василий уже открывает глаза, Евдокия успокоилась и, накинув халат, побежала на кухню готовить завтрак.

Через час они уже выходили на заснеженную улицу.

Снова увидел Харитонов идущее в одну сторону многолюдье и только теперь заметил, что были это в основном женщины, шедшие сами по себе, целеустремленно и одиноко. Только в этот раз они будто не так спешили.

Евдокия взяла его под руку и гордо оглядывалась по сторонам, ожидая встретить завистливые взгляды. И она их встречала, так как были они единственной парой, двигавшейся по этой улице.

Снег приятно поскрипывал под ногами, воздух был чист и колюч. На рыжих бороде и усах Харитонова тотчас осел иней.

Дошли до знакомого Харитонову столба перед распутьем, где все еще висело воззвание к пионерам и октябрятам. Свернули налево.

До ушей Харитонова вдруг долетело знакомое цоканье, и он дернулся, прижав локтем руку жены.

– Сегодня не бойся! – успокаивающе прошептала она ему.

Дойдя до очередного распутья, они приостановились из-за заполонивших пространство женщин.

Спереди донесся мужской голос, усиленный и искаженный рупором: «По четыре, по четыре стройтесь и проходите. За ограждением ждите!..»

Вскоре они оказались перед ограждением – окрашенным переставным заборчиком, за которым на белой лошади в белой шинели сидел невысокий мужчина с громкоговорителем в руках.

– Подстраивайтесь к колонне! – командовал он. – Женщина в ватных штанах, вы же видите, что впереди вас только трое! Станьте четвертой! Следующие четверо, быстрее, быстрее!

Евдокия и Харитонов нырнули в образовавшийся людской ручеек, и их вынесло к колонне, где чьи-то сильные руки установили их в разных шеренгах. Харитонов оказался впереди и сбоку.

– Давай поменяемся местами! – зашептал он.

– Подожди! – ответила Евдокия. – Чуть позже, когда за нами побольше людей будет.

Минут через десять Василий и Евдокия стояли рядом, упросив одну женщину стать назад.

– Четырнадцатая колонна, приготовиться! – прозвучал уже другой мужской голос, более властный и строгий. – И-и-и… левой!

Колонна замаршировала, а вместе с ней послушно замаршировали Харитонов и Евдокия. Пока это была ходьба на месте, но буквально через минуту колонна, пока что по-черепашьи, двинулась вперед, с каждым коротким шагом набирая скорость и решительность.

– Ур-р-ра! – раздался тот же строгий голос.

И тут же вся колонна взорвалась звонкими женскими голосами, и были слышны в этих криках и стон, и плач, и неудержимая радость.

Харитонов крутил головой на ходу, пытаясь рассмотреть, мимо чего они идут.

– Держите голову ровно! – прошипела незнакомая женщина, шагавшая справа. – Вам скажут, когда и куда ее повернуть.

Он повиновался.

Колонна вышла на широкую улицу, где дома были уже трехэтажными, но такими же мрачными, как и на проспекте Свободы.

– Ур-р-ра! – снова крикнул мужской голос.

И снова над колонной взорвался фейерверк женских голосов.

Харитонов не кричал. Было как-то неудобно своим низким голосом приглушать праздничный крик.

– Смотри! – не поворачивая головы, зашептала Евдокия. – Налево смотри! Мавзолей!

Харитонов покосился и действительно увидел странное строение из окрашенных в черный цвет бревен.

– Я там была! – похвасталась шепотом Евдокия.

– А что там?

– Первый партсек нашего города… – ответила она. – А саркофаг-то какой красивый! Из хрусталя, говорят. Туда только ударников производства пускают. Жаль, ты не увидишь…

– Жаль… – шепотом согласился Харитонов.

– Вы замолчите или нет?! – снова зашипела идущая справа от Харитонова женщина. – Никакого воспитания! Такой праздник, а они!..

Впереди показалась широкая площадь, вся в белом снегу, словно праздничным ковром укрыта, за ней возвышалось многоэтажное здание, напоминающее колокольню, только без купола и креста. Колонна мерным шагом вышла на площадь и направилась прямо к этому зданию.

Евдокия поймала взгляд Харитонова и кивнула на балкон третьего этажа, где приветливо махал рукой мужчина в черном пальто и такого же цвета шляпе. К перилам балкона были прицеплены три портрета, которые Харитонов легко узнал.

Перед зданием колонна остановилась и все сделали легкий поклон.

– Дорогие товарищи! – донесся голос мужчины с балкона. – Поздравляю вас с сорок второй годовщиной нашей Великой революции! Отмечая наши достижения, Всесоюзное министерство трикотажных изделий специального назначения наградило нашу ведущую по отрасли фабрику почетной грамотой и позволило ей носить имя вождя мирового пролетариата Карла Маркса. Ур-р-ра!

– Ур-р-ра! – зазвенела женскими голосами колонна.

– Желаю вам вкладывать в ваш труд еще больше веры в наши идеалы, в светлое будущее неизбежного коммунизма! Приглашаю вас к праздничному столу в Дом культуры, а на площадь вызывается пятнадцатая колонна!

Колонна задвигалась, стала разворачиваться, при этом левые крайние почти стояли на месте, а правые делали широкие шаги. Развернувшись, колонна уступила место следующей колонне, в рядах которой Харитонов, к своему удивлению, увидел молодого бритого мужчину. Тот тоже заметил Харитонова, и они улыбнулись друг другу осторожно и чуть вопросительно. Харитонов хотел получше рассмотреть его, но четырнадцатая колонна прибавила шаг и шедшая за ним женщина больно ударила сапогом по лодыжке, чтобы он сменил ногу, сбившуюся по рассеянности с нужного шага.

Впереди показался высокий квадратный дом с широким входом. Но вход не был настолько широким, чтобы в него могли пройти сразу четыре человека, и поэтому там появился очередной мужчина на белом коне и в белой шинели, который командовал:

– Первая шеренга – заходи, остальные маршируют на месте!

Снова образовался людской ручеек, который увлек Харитонова и Евдокию внутрь здания, где они оказались стоящими в медленно двигающейся очереди. В просторном зале, наполненном праздничной атмосферой, висел огромный, почти во всю стену, плакат: «За все, что Родина сделала нам, мы – ее вечные должники!»

Не прошло и десяти минут, как впереди показались покрашенные в красный цвет полевые кухни с открытыми котлами, из которых шел пар, разносивший приятный аппетитный запах. Раздатчики были одеты в аккуратные темные костюмы с галстуками, но, судя по тому, что чувствовали они себя в этой одежде неловко, это не был их каждодневный наряд.

Проворная девушка всучила Евдокии и Харитонову по пустой алюминиевой миске и ложке с удобной широкой ручкой.

Раздатчик, празднично улыбаясь, протянул руку, и Харитонов стеснительно подал ему миску. Тут же он получил ее обратно, наполненную почти до краев дымящейся гречневой кашей с аппетитными прослойками растаявшего масла. Думая, что это все, Василий хотел было выйти из очереди, чтобы поискать место, где присесть, но тут же его вставили обратно и он оказался возле второй полевой кухни, где другой раздатчик, как близнец похожий на первого, бухнул ему в миску поверх каши большую куриную ногу.

Харитонов, пораженно осмотрев кусок птичьего мяса, обернулся к Евдокии и тут же встретился с ее восторженным взглядом.

Очередь их вынесла на пространство, уставленное длинными деревянными скамьями, на которых, установив миски на коленях, празднично ели другие участники демонстрации. Евдокия и Василий уселись впритирку друг к дружке, чтобы оставить как можно больше места остальным.

– Пожалуйста, поторапливайтесь! – прозвучал в зале мужской голос. – На подходе пятнадцатая колонна!

Харитонов торопился, но каша была до того горячей, что обжигала горло. Хорошо, что курица была не такой обжигающей и он смог съесть ее в считанные секунды. Оглянувшись, он, к своему удивлению, заметил, что миска Евдокии уже пуста.

– Четырнадцатая колонна! Оканчивайте!

Евдокия встала и нетерпеливым взглядом подгоняла мужа. Пришлось Харитонову оставить почти треть своей каши – есть так быстро он уже не мог, а кроме того, болело обожженное горло.

На улице летел мелкий колючий снежок. Колонна уже почти построилась. Харитонов сразу заметил свое место, узнав неприятную соседку справа.

Колонна тронулась в обратный путь.

Навстречу им шагали другие колонны, еще не получившие официального поздравления и не отобедавшие в Доме культуры.

Снова прошли мимо черного мавзолея, но теперь он был справа, и Харитонову удалось разобрать некрупную надпись, сделанную белой краской над входной дверью, у которой мерз одинокий пеший всадник в белой шинели с винтовкой за плечом.

«Трохимчук Петр Федорович» – было написано над дверью, и показалась эта фамилия Харитонову не то что не геройской, а просто не революционной. Простой была фамилия, как простым был кирпич, стоявший посредине стола у них дома.

Вскоре колонна вернулась к заграждению, и там всадник на белой лошади и в белой шинели расформировал ее и выпустил за ограждение, и снова Евдокия и Василий оказались единственной парой, идущей по улице, и снова Евдокия ловила на себе завистливые женские взгляды.

Придя домой, первым делом почистили свои пальто.

Потом попили чай, радостно вспоминая уходящий праздничный день.

– Дуся, – обратился Харитонов, – а я в пятнадцатой колонне мужика видел.

– В пятнадцатой?! – Евдокия уставилась в потолок, припоминая. – Должно быть, учитель. Точно, учитель, географии учит.

– Географии?! – Василий чуть не подпрыгнул на стуле от радости. – А где?

– В школе, где же еще?

– Так у вас и школа есть?

– У нас все как у людей, – обиделась Евдокия.

– А почему мужиков почти нет?

– В армии все. Мы же во вражеском окружении живем… Того и гляди, война снова начнется! Ой, тогда и тебя заберут! – слезы закапали из глаз Евдокии.

– Да брось ты, дура! С чего войне начинаться?

– Ну как же! Они ж не хотят, чтоб мы всегда так хорошо жили!

– Кто они? – серьезно спросил Василий.

– Америка, враги, – взбудораженно ответила Евдокия. – Они будут все делать, чтобы нам плохо жилось. Ой, боюсь я этого!

– Да ладно, не бойся! – приговаривал, попивая чай, Василий. – Мы самая большая в мире страна. Кого хочешь победим.

За окном темнело и в наступавших сумерках снова летел снег, пушистый хлопьевой снег, словно приучая людей к своему затянувшемуся присутствию. Он ложился на стекло, но уже не таял, а намерзал узорчастой ледяной коркой, через которую и утренний свет-то проникал внутрь с трудом, многократно преломляясь и делаясь оттого менее светлым и ярким.

Было еще темно, когда Евдокия шмыгнула из-под ватного одеяла, стараясь не разбудить Василия и, накинув ситцевый халатик, тихонько притворила за собой дверь, ведущую на кухню.

Донесшийся с улицы негромкий, но настойчивый фабричный гудок заставил поспешить. Она завернула по привычке кастрюлю с завтраком для мужа в старый ватник и, поставив ее на стол, торопливо переоделась и пошла на работу.

Харитонов встал позже. Есть ему не хотелось, но, вспомнив о крысе, он вытащил из кастрюли две еще теплые картошины и положил их на пачку газет в углу.

На улицу не тянуло, но Харитонов твердо решил отыскать школу и встретиться с учителем географии, шедшим вчера в пятнадцатой колонне. Почему-то он был уверен, что учитель – человек хороший, добрый и наверняка поможет ему разобраться, где он находится. А если будет удача, то и подружится он с ним. Трудно ведь так одному, даже если баба есть. О чем с ней толковать можно?! Другое дело – с мужиком!

Хоть и решил Харитонов, что уже нашел он и очаг, и жену, и покидать этот город не хотел, хоть и не нравилось ему что-то, а что-то другое казалось странным и непонятным, но не мог он отогнать и мысли о дороге, приходившие к нему довольно часто и ставшие как бы частью его мечтаний о будущем. И вот то, что не нравилось ему в городе или было непонятным, как бы говорило ежедневно: «Уходи ты отсюда!», а Евдокия так же ежедневно, придя с работы или же уходя на нее, обнимала тепло Василия и так же тепло говорила: «Милый ты мой! Навек мы вместе!» И была Евдокия живой и ласковой, а потому он и слушал больше ее, чем какие-то смутно звучащие подозрения и опасения.

Поиски школы заняли, на удивление, не много времени. Нашел он ее случайно и быстро, просто идя по улице, вдруг увидел белую, покрытую снежной шерстью скульптуру мальчика-горниста, подошел и понял, что как раз она-то и украшает вход в школу.

Внутри шли уроки, в коридор доносились разные учительские голоса, что-то объясняющие, чему-то обучающие.

«Наши знания – Родине!» – прочитал Харитонов и показалось ему, что пришел он в свою Каргопольскую школу, где висел точно такой лозунг и точно такой негромкий шум стоял в коридоре во время уроков.

Он пошел по крашенному коричневой краской полу, читая названия, написанные аккуратно под трафарет на табличках, прибитых к классным дверям. Остановился перед классом географии. За дверью было тихо. Харитонов заглянул внутрь и встретился взглядом с тем же молодым гладковыбритым мужчиной. Тот, увидев Харитонова, поднес указательный палец к губам и кивнул на школьников. Школьники в это время были углублены в странное, с точки зрения Василия, занятие: на каждой парте стояло по глобусу и по банке с красной краской, и школьники аккуратно закрашивали красным обведенные черной линией пространства.

Учитель вышел в коридор, аккуратно прикрыв двери.

– Что они делают? – удивленно спросил Харитонов.

– Контурные глобусы раскрашивают, – спокойно объяснил учитель. – К сожалению, мы получаем только две краски: красную и синюю, так вот приходится детям всю сушу красной делать, а воду, как и положено, синей. А кто вы? – неожиданно закончил он свое объяснение.

Харитонов подробно рассказал о себе, чем вызвал уважительный взгляд учителя, а после спросил о карте и о городе.

– Нет, карт у нас здесь нет, – покачал головой учитель. – И названия у города тоже нет…

– Как нет?! – поразился Харитонов.

– Старое отменили лет двадцать назад, когда первый раз хотели переименовать, но не переименовали, так как тот, чью фамилию хотели городу дать, оказался врагом. Ну а после как рок какой-то. Последний раз, год назад было, хотели в честь маршала – так этот маршал шпионом оказался. Вот так до сих пор и стоит город без имени.

Задребезжал школьный звонок, и коридор наполнился детским галдежом, таким обычным и радостным.

– Если вы не спешите, можем ко мне сходить, чаю выпьем, – сказал учитель.

Жил учитель в этом же здании, но только на втором этаже. В его комнатенке, заваленной бумагами и пахнущей пылью и книжной сыростью, было тем не менее уютно и тепло.

Усадив гостя в кресло с облезшей обивкой, учитель накачал примус и водрузил на него кувшин с водой.

– Я поищу… – как-то странно сказал он после и полез на стул, прислоненный к книжному шкафу.

Не обращая внимания на гостя, он что-то искал на шкафу, где тоже были свалены какие-то тетради и бумажные рулоны, аккуратно перевязанные разноцветными тесемочками. Наконец он спустился, держа в руках один рулон. Развернув, расстелил его на полу. Это была старая карта Российской империи.

– Вот, есть все-таки! – с гордостью произнес он. – Пожалуй, единственная в городе.

– Почему единственная? – спросил Харитонов.

– А когда последняя война началась, всем приказали принести на площадь карты и радиоприемники, и еще учебники иностранных языков. И все гамузом сожгли. Дыма было очень много…

– А где же здесь ваш город? – склонился над картой Василий.

– А вот, – учитель ткнул пальцем. – Пафнутьевск.

– Господи! – вырвалось у Харитонова. – Так это что, я почти до Урала дошел?!

– Выходит, что так, – взглянув на гостя с уважением, сказал учитель.

Харитонов молча смотрел на маленькую черную точку на карте. Глаза его бросили короткий взгляд на побережье Японского моря и вновь вернулись к этому непонятному бывшему Пафнутьевску.

Перехватило дыхание, заколотилось испуганное сердце – обмер Харитонов.

Наскоро попрощавшись, ушел Харитонов домой. Даже чаю не попил. Учитель с пониманием отнесся к состоянию гостя и не упрашивал остаться, только упомянул при прощании, что и у него порой от жизни дыхание спирает.

На улице мела поземка, заполняя снежком недавние следы конских копыт. Сообразив, в какую сторону поскакали лошади, Харитонов пошел в обратную и без особых трудностей вышел к своему дому, который, вопреки его похожести на все остальные, уже научился отличать и узнавать даже в сумерках. Сняв щеколду, зашел в комнату. Сбросил пальто с облезлым собачьим воротником, поставил у дверей заснеженные сапоги. Улыбнулся отсутствию двух картошин на пачке газет в углу комнаты и уселся на кушетку.

Потом темнело. Возвращалась с работы жена, целовала его, щекоча щеки выбившимися из-под платка и поэтому смерзшимися косичками волос. Вместе ужинали и по очереди бросали тоскливые взгляды на замутненное морозными узорами окошко. Ложились спать обнявшись и по раздельности вставали каждое утро. И длилась жизнь, и длилась зима, не принося никаких изменений. Шел снег, мела поземка.

– Васенька, – прошептала Евдокия однажды. – Только ты не бойся… У нас будет ребенок.

На лице у Харитонова появилась глупая неуправляемая улыбка. Он притянул к себе жену и крепко поцеловал.

– Ой, а я так боялась сказать! – часто дыша от волнения, говорила она ему в самое ухо, согревая ухо до красноты своим жарким дыханием.

После этого время как бы замедлилось, и жизнь Василия и Евдокии тоже замедлилась, хотя Евдокия все так же уходила на работу и возвращалась домой, а Харитонов, научившись избегать встреч с белыми лошадьми и всадниками в белой форме, бродил по городу и время от времени пил чай у учителя географии, которого звали Семен и который, хоть и родился далеко на Украине, а сюда попал по распределению, очень много знал об этих местах. Подружились они крепко, и вскоре странник даже помогал учителю отмывать контурные глобусы от красной и синей красок для следующих уроков. Хорошо, что краска была слабая и легко смывалась мокрой тряпкой. Иногда учитель доставал старую карту, где названия губерний и городов писались еще по-старинному с ятями и ерами, и они подолгу рассматривали ее. Странник вслух дивился обширности страны и открывшейся ему недавно длине своего пешего перехода, а учитель всему удивлялся молча, не роняя попусту ни слов, ни вздохов.

Возвращаясь однажды от учителя, Харитонов приметил на столбе незнакомое объявление. Надо сказать, что до этого он видел только воззвания и призывы, но это объявление выглядело более мирно и написано было от руки синими чернилами, которые от мороза полиловели: «На часовой завод требуется чернорабочий». О том, что в городе есть часовой завод, он ни от кого не слышал и теперь разволновался, как разволновался однажды при виде карты у учителя. Запомнив адрес завода, он решил завтра же наведаться туда. Если уж там нельзя узнать время, месяц и год, то, стало быть, отменены все эти привычные деления времени и жизни.

Дома его встретила заплаканная Евдокия. Такой Василий ее никогда не видел.

– Ты чего дома? – удивился Харитонов, остановленный на пороге ее странным видом.

– Беда, – выговорила она с трудом. – Облава на фабрике была… И нашли у меня две «смирилки», что я припрятала, чтоб нашему ребеночку ползунки скроить.

– Забрали? – спросил Харитонов, не понимая, чего плакать из-за двух смирительных рубашек.

– Угу, – промычала она сквозь слезы. – Сказали сидеть дома и никуда не выходить. Я подписалась, что буду дома сидеть…

– Ну ничего, – пытался успокоить жену Харитонов. – Посидишь, отдохнешь. Чего они сделают?

– Правда? – Евдокия глянула на мужа с надеждой. – Я тоже думаю, что беды-то с этих двух «смирилок»?

После ужина Евдокия перепрятала лежавшие в ящике под кроватью «смирилки» и только после этого окончательно успокоилась.

Утром, как только затих цокот лошадей по булыжнику, Харитонов надел старое пальто, которое носил с праздника, и направился по адресу часового завода. Путь был долгим и вывел его за город, но не туда, где примыкали к бывшему Пафнутьевску неплодоносящие сады, а в другую сторону. Наконец он увидел невысокое зданьице, покрытое позеленевшей от мха черепицей, наполовину спрятавшееся за проволочным заграждением. Харитонов пролез в дыру в заборе и оказался, должно быть, на территории завода. Было так тихо и мирно, что со стороны города слышался какой-то неопределенный шум.

Харитонов огляделся вокруг и, озадаченный, подошел к зданьицу. Дверь была приоткрыта, и из нее на деревянный порог выплывал горячий пар, отчего на пороге ни наледи, ни снега не было.

Харитонов вошел и оказался в коротком коридоре, по полу которого также стелился пар. На стене висели два красных вымпела «Победителю ударного труда».

Из-за следующей двери донеслась матерщина, выпаленная на одном дыхании разъяренным мужским голосом. Харитонов набрался смелости и открыл дверь.

Воздух в помещении «плавал» из-за жары, расплавляя контуры и очертания предметов. Высоченный мужик стаскивал с раскаленной печки железный ящик. Видно, ящик был тяжелым и горячим и, хоть у мужика на руках были толстые тряпичные рукавицы, приходилось ему нелегко. Он, стоя спиной к Харитонову, еще разок поднапрягся и с очередным выдохом матерщины дернул ящик на себя. На этот раз попытка удалась, и черный железный ящик шумно грохнулся на деревянный пол. Харитонов подошел поближе и увидел, что ящик наполнен каким-то ярко-красным порошком.

– Ты куда? – удивился, увидев незнакомца, рабочий.

– Это часовой завод? – вопросом на вопрос ответил Харитонов.

– Ну…

– Я время пришел узнать, – Василий посмотрел просяще прямо в глаза работяге. – И, если можно, месяц и год…

– Ты что, чокнутый?! – На лице рабочего заиграла странная ухмылка. – Оно тебе надо?

– Я объявление читал, – заикаясь, говорил Харитонов. – Вам чернорабочие нужны?

Работяга провел ладонью по своему взмокшему лбу. Ухмылка исчезла с его лица. Он по-новому, пристальней осмотрел Василия.

– Чернорабочий нужен, да только странный ты какой-то, – задумчиво произнес мужик. – И хлипковат вроде. А ну оттащи ящик вон в тот угол! Стой, на-ка рукавицы надень.

Харитонов нагнулся и попробовал сдвинуть ящик с места, но тщетно – не по нему была эта тяжесть.

– Ну видишь, – мужик покачал головой. – Какой же из тебя чернорабочий!

Харитонов поник. Сделалось ему грустно оттого, что понял он: не от него более зависит его судьба и жизнь. Найдя людей и оставшись с ними, стал он просителем и выпрашивал у кого дружбы, у кого любви, у кого работы или времени.

– Ладно, пойдем, – позвал за собой мужик, которому вроде жалко стало незнакомца.

Зашли они в другую комнату, где стоял длинный стол, на котором аккуратно были разложены странные хромированные ложки и какие-то вещицы из стекла, и было их множество.

– Ну вот, садись! – мужик подсунул Харитонову табурет. – Бери этот деревянный кругляшок, вставляй в засверловку эту двойную колбочку… теперь бери трехминутную ложку, зачерпни вот так песок и сыпь в колбу… Засыпал? Теперь прижимай ее вторым кругляшком. Понятно?

Харитонов, четко исполнявший команды мужика, что-то закончил, но что он сделал – понять не мог.

– Ну, че молчишь? Непонятно, што ли? – переспросил еще разок мужик.

– А что это? – задрав голову, Василий посмотрел вопросительно на стоявшего за спиной мужика.

Тот обтер вспотевшие ладони о свой темно-синий халат и снова посмотрел на незнакомца как на чокнутого.

– Что, правда ни хрена не понятно?! – опять ухмыльнулся он. – Часы ты сделал! Песочные трехминутки! Давай еще разок…

И опять под команду мужика собрал Харитонов вторые часы из двух деревянных кругляшей и двойной колбочки, только на этот раз всунул ему мужик семиминутную ложечку. После этого взял мужик у него часы и, перевернув, стал внимательно следить за сыпавшимся в нижнюю колбочку песком.

– Чистый! – довольно протянул он. – Ох и намучился ж я, пока его таким сделал! Сначала прокалить, потом просеять и промыть, а после снова на прокалку… Ну что, чернорабочий, нравится часы делать?!

Харитонов кивнул, с любопытством осматривая комнату, уставленную множеством песочных часов различных размеров.

– Ну тогда возьму тебя учеником!

Проработал там Харитонов до вечера и остался очень доволен этой спокойной серьезной работой. Нравилось ему поддевать хромированными разноминутными ложечками песок из жестяной коробки и, следя, чтоб он не рассыпался, осторожно опрокидывать в стеклянные двойные колбочки.

Он бы мог так работать и до утра, но мужик решительно остановил его, прикрыл жестяную коробку с песком мешковиной, а поверх положил доску. «Чтоб не отсыревал! – объяснил он. – А эти вот возьми за работу. Хорошо потрудился! – он вручил Харитонову им же сделанные часы. – Таких ни у кого нет. Вот посмотришь ночью на песок!» Харитонов поблагодарил мужика, тот в ответ самодовольно улыбнулся. «Завтра не опаздывай! – сказал он Харитонову напоследок. – До гудка выходи, иначе не поспеешь!»

Харитонов кивнул и вышел на порог, который уже успел покрыться наледью из-за того, что пар больше не выползал из коридора.

На улице было темно. Сжимая часы в руке, Василий заспешил домой. В какой-то момент бросив взгляд на свою руку, он заметил, что песок в часах светится, и это по неизвестной причине придало ему силы, и зашагал он в сторону дома еще быстрее.

Уже подходя к двери в парадное, обошел стоящий под домом открытый легковой автомобиль. Сердце почуяло что-то недоброе, и он сунул песочные часы в карман пальто. Бегом поднялся по скрипящей лестнице и вошел в квартиру.

Казалось, и не было у них столько вещей, чтобы, сваленные на пол, они образовали кучу, но сейчас весь пол комнаты был усеян тряпками, коробками, старой обувью и разворошенными газетами. На кушетке сидел коротко стриженный худощавый молодой человек и что-то записывал на листе бумаги бледной дрожащей рукой. За ним в углу комнаты, где раньше лежала пачка газет, стоял неподвижный спешенный всадник в белой форме с ружьем за плечом.

Евдокия сидела на кровати, уставившись в пол замутненным взглядом.

– Вы к кому? – не отрывая глаз от своей бумаги, спросил молодой человек, одетый в темно-синий плащ, явно недостаточно теплый для этой зимы.

– Я живу здесь, – выдохнул Харитонов, все еще ничего не понимая. – Я муж…

– А-а, ее муж, это хорошо, – безразлично протянул человек в синем плаще. – А я ее следователь. Что ж вы, муж, не уберегли-то ее?

Он наконец поднял голову и укоризненно уставился в глаза Харитонову.

– А что? – спросил Харитонов, сглотнув слюну.

– Вот подпишите протокол обыска, – следователь протянул ему лист бумаги и ручку.

Василий машинально подписал.

– И ты черкни тоже! – подозвал следователь человека в белой форме.

Тот медленно подошел, долго примерялся к ручке, потом поставил-таки какую-то закорючку.

– Увозим мы ее от вас, – следователь покачал головой, косясь на Харитонова. – Доигрались…

– Ой, да за что ж! – негромко зарыдала Евдокия, словно уже устала от рыданий и силы ее были на исходе.

– И вот еще подпишите! – подсунул следователь стоящему Харитонову бумажку поменьше. – Подписка о том, что вы на время следствия обязуетесь не выходить из своей квартиры. Понятно?

Харитонов подписал и эту бумажку.

– Ну все, до скорой встречи! – Следователь встал и кивнул человеку в белой форме.

Тот подошел к Евдокии, дернул ее за плечо, чтобы вставала.

Еще долго не уходил из ушей шум автомобиля, увезшего из дому жену. Горела лампочка, освещая мягким светом сваленные на полу вещи. Весь уют этой комнаты, поразивший когда-то Харитонова, исчез. Стены, обклеенные газетами, смотрели на него враждебно, как на чужака. Он присел на кушетку и тут же вскочил, вспомнив, что именно там сидел следователь.

Подошел к кровати и, накрыв ладонью тяжелый литой шар, увенчивавший ближнее ребро спинки, наклонился к окну, задернутому намерзшими узорами.

За окном было темно. Слышалось шелестящее движение снега.

Харитонов снял крючок, державший окно закрытым, и что было сил надавил на раму. Она скрипнула, подаваясь, и распахнулось окно. Ворвался с улицы мороз и, неожиданно ударив Харитонова, обжег ему лицо.

Он выпрямился и стал перед кроватью, смотря на улицу, на виднеющуюся темень дома на противоположной стороне.

Летел мелкий снег, почти не подталкиваемый ветром. И потому он летел не спеша и прямо вниз, к земле. Может быть, даже не летел, а падал.

Почему-то снежинки, падавшие перед открытым окном, залетали в комнату, словно она затягивала, всасывала их своим теплом. И куда-то улетучивалось это тепло, потому что на место первых залетевших снежинок, упавших и растаявших на бледно-зеленом покрывале кровати, опускались все новые и новые и таяли они уже не так быстро, а некоторые и не таяли вовсе.

Холод окружал Харитонова, и задрожал он, еще не осознав, а только лишь почувствовав, что все обрушилось, все погибло, и снова так и не превратившиеся в жизнь мечты остались позади, в уже пройденном прошлом.

Он отыскал свой вещмешок – благо он так и лежал затолканный под кушетку, откуда его даже при обыске не вытащили. Проверил крепость узла, которым к лямке был привязан шнур, и вышел, не закрыв за собою двери. За спиной еще горела лампочка и кружился вокруг нее, как белая мошкара, мелкий пушистый снег.

Навстречу ветру, дувшему в лицо, из глаз потекли слезы, когда, выйдя на улицу, остановился Василий у бывшего своего дома. Потом, что-то припомнив, зашел он обратно, поднялся по лестнице и в кухне, которая все еще хранила живое тепло, отыскал перепрятанные женою две «смирилки», лежавшие в ведре для мойки пола под настоящей половой тряпкой. С любовью сложив их в вещмешок, он покинул этот дом. На этот раз навсегда.

Уже идя по проспекту Свободы, он услышал впереди цокот копыт. Но не остановился Харитонов. Горько и тошно было на душе и, будучи готовым к самому худшему, он только прибавил шагу. Дойдя до развилки, освещенной двуглавым фонарем, он свернул в улочку, ведущую к школе, и тут увидел двух всадников в белой форме на белых лошадях. Увидел и пошел им навстречу так же, как и они не спеша плыли навстречу ему.

Всадники, о чем-то говорившие между собой, замолкли, увидев Харитонова. Теперь они внимательно всматривались в ночного путника, так бесстрашно шедшего им навстречу. Но он не останавливался; не останавливались и они.

И хоть видел он их плохо из-за слез, застилавших глаза, но почувствовал в какой-то момент, что движение ветра вдруг стало слабее и по обе стороны от него промелькнули белые крупы лошадей. Не поверив, оглянулся и в самом деле увидел, что всадники остановились и удивленно смотрят ему вслед.

Перед входом в школу все так же, задрав горн к небу, стоял припорошенный снегом пионер. Харитонов поднялся на второй этаж, где жил учитель.

Из-за двери в коридор пробивалась острая, как нож, полоска света.

Харитонов постучал; дверь открылась. Хозяин посторонился, пропуская гостя в комнату.

– Я думал, ты спишь.

– И поэтому пришел? – спросил учитель дружелюбно.

– Я ухожу, – с грустью произнес Василий. – Жену арестовали, а с меня подписку взяли, точно такую, как с жены перед арестом.

Семен помрачнел.

– И куда же ты? Зима ведь?

Харитонов пожал плечами.

– Как-нибудь выйду, – сказал он с сомнением в голосе, словно и сам не очень-то верил в им же сказанное.

Возникла тишина, и тем больше была она напряженной, чем серьезнее смотрели друг другу в глаза Семен и Харитонов.

– А не замерзнешь? – нарушил тишину учитель.

– Нет. У меня еще две «смирилки» есть в мешке. В них не замерзнешь.

– Да… – мрачно выдохнул учитель. – В них не замерзнешь.

– Да и сколько я уже прошел. Что я, еще немного не пройду?! – подбадривая самого себя, сказал Василий.

– Хорошо тебе, – сказал учитель. – Если выйдешь, то уж точно спасешься! Здесь ведь жизни нет.

– Ну так если не боишься… Пошли со мной! – предложил странник. – Авось выйдем!

Учитель выглядел растерянным. Лицо отливало синеватой бледностью.

– А что, – как-то натужно выговорил он. – И пойду! Не всю же жизнь глобусы красить и детям сказки про географию рассказывать…

Он начал судорожно одеваться, достал из шкафа брезентовую сумку, набросал в нее всяких мелочей и даже опасную бритву.

– Ты карту возьми! – сказал ему Харитонов.

Семен снял со шкафа перевязанный тесемкой рулон и, примяв его, тоже сунул в сумку.

– Ну все, – окинув прощальным взглядом свою комнату, сказал учитель. – Прощай, город без имени… прощай, школа без номера и дети без отчества.

Вышли на улицу. Ветер ослаб и дул теперь в спину, словно помогая и поддерживая в ночных путниках решимость. Прошли мимо серых домов и мимо здания под номером 254, куда обещал он прийти на первую смену и где собрал первые в своей жизни часы, пусть не ручные, но все-таки отмеряющие время. Шли дальше, между тянущихся с обеих сторон пустырей, и была это уже не улица, а смерзшаяся полоска укатанной и утоптанной земли с названием гордым и великим, внушающим людям веру и надежду и иногда поднимающим этой надеждой умирающих. Ибо название было – Дорога, а Дорога в умах людей и есть вечный путь к спасению.

20

Когда дирижабль вынырнул из высокого тумана, Обитатель бросился к окну-иллюминатору и глянул вниз.

Там длилась зима, начавшаяся, видимо, не так давно. В отблесках ровно постеленного на землю снега была какая-то непередаваемая свежесть. Земля, покрытая белыми и зелеными полосами, казалась теперь более живой и гостеприимной. Вечнозеленые сосны и ели покрывали ее не сплошным ковром, а чередовались с широкими белыми межлесьями.

По белому листу заснеженного межлесья медленно двигались два человека, казавшиеся с высоты дирижабля крошечными сказочными гномами.

У Обитателя запершило в горле. Разволновавшись, он чуть было не открыл окно-иллюминатор, чтобы сказать тем, внизу, что-нибудь ободряющее и важное. Но вспомнил о холоде и о том, что вряд ли они услышат его слова.

Тогда захотел он бросить им что-нибудь полезное и окинул взглядом гондолу. Но бросать было нечего. Несколько оставшихся пачек сигарет «Друг» ветер обязательно снесет куда-нибудь в сторону. Табуретка им не нужна, а громкоговоритель – это единственная ценность Обитателя и, пожалуй, единственное, с чем бы он не хотел расставаться. И тогда он просто задумался об этих двоих, идущих по холоду и снегу. И пожалел их, и удивился их мужеству.

И подумал о том, что даже, казалось бы, в мертвых пространствах идет жизнь, если, конечно, эти пространства русские.

Тем временем двое, идущие по снегу, добрались до следующей лесополосы, и она поглотила их.

Обитатель, прильнув к холодному стеклу, все смотрел вниз, ожидая увидеть их выходящими на следующее межлесье, но ветер увлекал дирижабль куда-то дальше и остались эти люди где-то позади, предоставленные сами себе.

Обитатель присел на табурет и, снова ощутив свое одиночество, стал мечтать о маленьком мальчике, из которого он сумел бы вырастить себе достойную смену. Он даже представил себе этого мальчика – белобрысого, можно даже с веснушками и с озорно бегающими глазами. И защемило сердце оттого, что внезапно вспомнил он и жену свою, и детей, оставшихся в далеком прошлом, на Внуковском аэродроме. Интересно, где они теперь? Что делают? Скучают ли без него? И заботятся ли о них его соратники, коллеги по Политбюро?

Некому было ответить на все эти вопросы и, понадеявшись на лучшее, Обитатель отвлекся от них. Теперь его занимали мысли о подрастающей смене, о будущем ученике. В том, что он появится, даже сомнений не возникало. Ведь и он, и его соратники уже далеко не молоды, так что пора думать – кому передать весь опыт, все знания, приобретенные за долгие годы работы на земле и за время нахождения в полете.

21

Плеск воды больше не доносился из-под колес машины.

И шоферу, и Горычу было зябко. Громче обычного поскрипывали деревянные борта. Невидимая дорога потеряла свою гладкость, и машину теперь бросало из стороны в сторону.

Тусклый свет кабинного «светлячка» едва рассеивал тьму.

– Я все думаю о той рыбе, – признался, нарушив молчание, Горыч. – А может, она родилась уже в темноте, ведь рыбы живут недолго.

– Ну а если в темноте – так что?

– Как что?! Значит, для выживания солнце совсем необязательно. Получается, что и в темноте можно жить, – сказал Горыч.

– Ясно, что можно, – кивнул, не поворачивая головы, шофер. – Мы-то уже сколько живем! Трудно и сосчитать. А тех с ребенком и со свечой помнишь?

Горыч молчал. Все события, происшедшие в темноте, он помнил слишком хорошо – не так много их и было. Но о чем он ни начинал думать, все равно рано или поздно возвращался к той рыбе, едва плывущей по мелкой воде в темень. И хотелось пожелать ей счастливого плавания, хотелось пожелать ей добраться до глубокой воды и до тех мест, где в волнах отражаются солнечные лучи, где тепло, где ночью на звездное небо забирается луна, желтая, как вологодское масло.

Чуть позже пришло ему на ум, что всего этого он желает не рыбе, а себе.

Шофер поежился и только сейчас ощутил в ладонях холод. Он отпустил руль и зажал ладони между ног, пытаясь согреть их.

Машину затрясло сильнее.

Горыч схватился левой рукой за руль. Попробовал его удержать, но это было нелегко. Тогда он остановил машину, подняв рычаг ручного тормоза.

Спрыгнул на землю и тотчас почувствовал, как вокруг него закружилось что-то невидимое и холодное.

– Господи! – вырвалось у него, когда он понял, что это снежинки опускаются на кожу лица, на ладони и покалывают его давно забытым холодком.

– Снег! – закричал он. – Снег идет! Слышишь!

Шофер включил фары, и в их свете возникла снежная круговерть, от которой завороженный Горыч не мог оторвать взгляда.

Шофер вышел, подошел к свету фар и, опустив в него руки, стал трогать кружащийся снег. Присел на корточки, сгреб с земли ладонью немного белого ковра и, смяв его в снежок, бросил в подошедшего Горыча.

Горыч улыбнулся.

Шофер был мрачен.

– Зима, – произнес он. – Кажется, все постепенно возвращается. Была осень и шел дождь, теперь зима – и снег летит.

– Дождаться бы лета, тогда и солнце засветит, – мечтательно сказал Горыч.

Шофер странно посмотрел на напарника, приоткрыв рот и слизывая языком с губ тающие снежинки.

– А что ж ты весну пропустил? – спросил он. – Что весною будет? Снова дождь пойдет и снова какой-нибудь карась будет уплывать в темноту?

Горыч промолчал.

Шофер слепил еще один снежок и что было сил запустил в лобовое стекло.

Снежинки опускались на сетчатку глаз и, растаяв, оставались слезами, но Горыч не моргал и не щурился. Ему, казалось, не хватало этого холода, словно он перегрелся или выскочил на снег из хорошо натопленной баньки. И вот теперь остывал, выдыхая па́ром изо рта накопленное за долгое время тепло. Вдохнув полные легкие зимнего воздуха, он почувствовал себя легче и увереннее. Опустился на корточки, зажмурил глаза, все еще слушая кожей музыку тающего снега. И попросил показать ему сон. Не себя, кого-то другого попросил, которого здесь не было или же не было видно. И через какую-то минуту сон начался. Сначала, как в кино, зазвучала музыка, потом замелькало изображение, но было оно таким мелким, что разобрать происходящее было невозможно. Но вот все увеличилось, и он увидел их машину с большим прожектором в кузове, но все это больше напоминало сказку, чем реальность. Все было как в кино. На ярко-синем небе, среди пушистых легких и полупрозрачных облаков, царствовало солнце, протянув свои руки-лучи к земле и обнимая ими и машину, и шофера, проверяющего давление в скате, и самого Горыча, сидящего на корточках с правой стороны. Машина стояла посреди дороги, обсаженной с обеих сторон рядами абрикосов. Шофер, постукав носком сапога по скатам, остался доволен и отошел к ближайшему дереву. Сорвал несколько абрикосов, пожевал. Бросил один Горычу.

– Ну что, поедем? – спросил он.

– Куда? – удивился Горыч, выплевывая косточку.

Шофер задумался. Сорвал еще несколько абрикосов и сунул в карман гимнастерки, отчего карман так раздулся, что Горыч не смог сдержать улыбку.

– Так куда же мы ехали? – негромко спрашивал сам себя шофер.

– Старость не радость, – усмехнулся Горыч. – Была у тебя память – и нет ее.

– Ну не дурачь, скажи, а? – шофер жалобно посмотрел на друга.

– Ладно, – согласился тот. – Мы ехали к свету. Вспомни: годы мы тряслись на этой машине по полной темноте. И не было признаков ни жизни, ни света. Потом появились признаки жизни, а света все так и не было. Потом, помнишь, пошел дождь и ты нашел рыбу. Мы ее отпустили. А теперь мы выехали к свету и вот он, вокруг нас и над нами. Видишь – солнце, зелень, деревья. Слышишь? Вот, прислушайся! Кузнечики…

– И что теперь? – облизывая сухие губы, спросил шофер.

– Все, – качнул головой Горыч. – Теперь все. Или, точнее, ничего. Мы получили все, что хотели. Слышишь? Больше не стреляют. Людей, правда, не видно, но они наверняка есть. Кто-то же должен жевать эти абрикосы.

– А я, пока ехали, забыл, где мой дом, – признался, все еще облизывая пересохшие губы, шофер. – И пить хочется. Что делать? Может, поедем все-таки чуть дальше? До какой-нибудь речки?

– Машина не поедет, – замотал головой Горыч, и взгляд его погрустнел. – Бензин кончился.

– Да, но он кончился лет тридцать назад, и все это время она ехала.

– Это было в темноте, – ответил Горыч. – А теперь не поедет.

Шофер снова задумался и снова подошел к дереву и набил абрикосами второй карман и рот. И жевал их так жадно, что Горыч опять улыбнулся.

– Ты что, на зиму хочешь запастись? – весело спросил он.

– На сколько хватит, – серьезно ответил тот. – А вдруг они через полчаса кончатся?

– Тогда надо и солнцем запастись – скоро зайдет. Видишь, оно уже краснеет! – шутил Горыч. – В какие карманы будем свет складывать, чтоб на завтра хватило?

Шофер не ответил на шутку.

– Я спать ложусь, – сказал он. – Что-то устал, и глаза болят.

– Давай! – сказал Горыч. – Все равно скоро вечер.

Шофер забрался в кабину, улегся на широком сиденье, поджав под себя ноги, и скоро засопел.

Горыч тоже почувствовал приближение усталости и полез в кузов, где между бортом и прожекторным барабаном в несколько слоев был уложен брезент. Улегшись на него, он смотрел на небо и провожал взглядом спешащие куда-то в одну сторону облака.

Задремал. Приятный ветерок, еще несущий в себе теплоту прошедшего солнечного дня, шевелил его волосы. А ему уже снилось, как он маленький идет по ночной дороге к себе в село. В руках держит фонарик, который светит очень тускло, и поэтому он еще больше боится оказаться в полной темноте. Он идет с кладбища, где вместе с соседскими мальчишками ловил призраков. Конечно, никаких призраков они не поймали, а в конце концов мальчишки подшутили над ним и где-то спрятались. Ждал он их очень долго, но так и не дождался. И вот пришлось в одиночку возвращаться в село, где с офицерским ремнем в руке ждал отец. Он шел по ночной дороге, и вдруг слабый лучик фонаря выхватил из темноты борт машины грязно-зеленого цвета. Мальчик остановился, прислушался, присмотрелся. Было тихо, и даже ночные птицы не кричали. И тогда он снова пошел, переводя луч фонарика то себе под ноги, то на машину, которая казалась невероятно длинной и огромной. И вдруг в свете фонарика он увидел сидящего на корточках человека в военной форме, но без погонов и петлиц. Он сидел к нему спиной и не шевелился. Дрожь пробежала по спине и рукам, и стало вдруг холодно, так холодно, что он ощутил, как на коже проклюнулись сотни гусиных пупырышек. Мальчик на цыпочках обошел сидящего, с боязнью посветил ему в лицо и тут же выронил фонарик. Волосы, усы и щетина сидящего были покрыты густым инеем. И ресницы, смерзшиеся в снежные полоски, нависали над приоткрытыми глазами.

Фонарик не потух. Он лежал под ногами у мальчика, освещая кусочек земли и носок сапога сидящего на корточках военного.

Мальчик нагнулся, поднял фонарик и посветил на кабину.

Дверца кабины была открыта, и видно было, что на сиденье лежит головой к рулю другой военный в огромных сапогах.

Словно что-то чужое ворвалось в жизнь мальчика. Он, казалось, уже не боялся темноты и не боялся этого человека с застывшим холодным взглядом. Не боялся и огромной машины, хотя никогда таких не видел. Он просто не боялся.

Постояв несколько минут возле машины, он сорвался с места и понесся по дороге домой, к селу, навстречу офицерскому ремню отца, которого он теперь тоже не боялся. Видимо, что-то в жизни изменилось или он стал взрослее.

Шофер проснулся и раскрыл глаза. Все еще было темно, но звезд на небе он не увидел. Ноги затекли от неудобной позы. Он спрыгнул на землю, размялся, поприседал. Включил фары и полез в кузов будить напарника.

– Ты чего?! – сквозь сон возмутился Горыч. – Темно ведь.

– Вставай, поедем, пока темно, – настойчиво говорил шофер.

Горыч встал. Они заняли свои места в кабине.

– Не поедет! – уверенно сказал Горыч.

– Ха! – выдохнул шофер. – Не поедет? А это видал?

Пораженный Горыч молчал, пытаясь разобраться, что из прошедшего было сном, а что – реальностью.

Поверхность была ухабистой, и машину снова кидало из стороны в сторону.

Фары выхватывали из темноты только голую твердую землю.

– На, закуси! – шофер протянул другу два абрикоса.

Приятный сладкий вкус заполнил рот. Горыч долго их жевал, стараясь задержать вкус как можно подольше.

Шофер тоже жевал, громко сплевывая косточки.

– Едем! Все-таки едем! – торжествующе проговорил он с набитым ртом.

Горыч сплюнул две косточки в ладонь и подумал о том, что хорошо бы где-нибудь посадить абрикосы. Положил косточки в карман гимнастерки. В свете фар снова закружился снег, но они не обратили на него внимания.

22

Время для Кортецкого и Андрея шло медленно. Иногда, во время коротких передышек, оно останавливалось вместе с ними и снова продолжало движение, когда Андрей, тяжело вздохнув, брался за тачку.

Уже давно они не ощущали жажды и даже не наполняли фляги. Ведь шли они по берегу реки и могли в любой момент остановиться и выпить чистой холодной воды.

Пока они шли, река стала шире и противоположный берег теперь невозможно было рассмотреть в утренней дымке, но места оставались безлюдными и после той избушки следов присутствия человека они не встречали.

Ладони у Андрея зажили, и кожа на них так задубела, что однажды парень сам себе поцарапал ладонью лицо, прогоняя комара.

Кортецкий заметно нервничал, боясь, что если и дальше не будет людей, то они и до зимы не повесят оставшиеся две «сковородки».

А время уже двигалось к холодам, и солнцу с каждым днем требовалось все больше силы, чтобы разогнать утреннюю дымку и хоть кое-как прогреть воздух. От натуги оно краснело, но чем краснее становилось, тем меньше тепла доставалось земле.

Тайга по обе стороны от реки редела, а дальше, там, куда стремилось течение реки, виднелись поднимавшиеся к небу сопки. Когда воздух был прозрачен, Андрей, толкая тачку, не смотрел под ноги, не будучи в состоянии оторвать взгляд от этих невиданных высоких холмов, тупыми конусами таранивших низкое небо.

– Скоро устье! – говорил, глядя на сопки, инвалид. – Вон там, за этими холмами, плещется море и наверняка живут люди. Они, может быть, и на сопках живут.

Остановившись на очередную ночевку, они развели костер недалеко от воды. Земля постепенно охлаждалась и поэтому устроились они почти у самого пламени, которое чуть-чуть не дотягивалось до их рук и ног. Искры трещавшего костра стремились в низкое небо и перед тем, как потухнуть и раствориться в темноте, успевали, на мгновение замерев, стать в один ряд со звездами. Звезды тоже гасли, как искры, или иногда вдруг срывались с места и начинали падать на землю, но до нее не долетали, погаснув в пути. И от этого мельтешащего движения искр и звезд небо казалось совсем близким – протяни руку и пощупаешь его глубокую синеву, и останется на ладони ожог от случайно задетой звезды.

– Непорядок… – бурчал себе под нос инвалид, глядя на пламя. – Куда же они все подевались?! Надо было до войны равномерно население расселить, раз страна такая огромная. Скажем, двести человек на квадратный километр. Вот тогда куда ни пойдешь, а выйдешь к жилью…

– Если бы еще одно зимовье найти, – продолжал бормотать инвалид, – пусть даже без людей, осталась бы тогда всего одна «сковородка». А с одной возвратиться – не великий грех…

Однажды утром они нашли на берегу полузатопленную дырявую лодку.

Кортецкий обрадовался, но когда вытащили ее на берег, она попросту развалилась – доски были гнилыми.

– Чего ж мы раньше не додумались? – вопрошал Кортецкий. – Зачем идти вдоль реки, коли можно плыть?

Андрей удивился – как, действительно, эта мысль не пришла к ним раньше? Но вот только на чем плыть?

– Может, плот сделать? – спросил парень.

– Молодец! – одобрил мысль инвалид. – Гвозди и молоток ведь есть!

Плот построили быстро. Правда, получился он не очень надежный, но река была спокойной, никуда особенно не спешила, и это придавало инвалиду уверенности.

Работая, Андрей время от времени оглядывался на растущий недалеко от берега кедр.

– И чего ты туда косишься? – спросил Кортецкий, тоже бросив взгляд на гордое высокое дерево.

– На такой же кедр мы гудоколокол вешали, – Андрей склонил голову набок, глядя на верхушку дерева.

– Это тот, что гудел?!

– Да, – кивнул парень. – Я тогда два раза на кедр забирался, на самую крону.

– Ишь ты… Ну да тебе легче, у тебя-то две ноги.

Андрей задумчиво смотрел на плот, сбитый из стволов молодых сосен.

– Ну че, будем грузиться и отчаливать? – с выражением торжественной радости спросил Кортецкий.

– А может… – проговорил и снова замолк, задумавшись, парень.

– Что – может? – спросил инвалид. – Давай выкладывай, не темни!

– Может, давайте я «сковородку» там наверху закреплю, как колокол. Колокол-то по всей округе слышно было.

Инвалид еще раз задрал голову и посмотрел на кедр. Дерево ему нравилось – своей самостоятельностью, что ли. Стояло оно между рекой и другими деревьями, росшими скопом, и было выше и крепче остальных.

– А что, может, и дело! Какой рыбак проплывать по реке будет и обязательно услышит. Ну давай, с Богом!

Андрей взял молоток, запнул его себе за пояс, прихватил гвоздь и «сковородку», которую долго вертел в руках, не зная, как бы ее приспособить, чтобы руки были свободными.

Наконец, когда инвалид дал ему свой ремень, парень затянул его и, зажав «сковородку» между пряжкой ремня и животом, покарабкался вверх. Достигнув кроны, остановился, посмотрел вниз и почувствовал себя птицей, увидев ручей вместо реки, крошечного инвалида и игрушечную тачку.

Забил гвоздь в самую толстую ветку, нацепил «сковородку» и полез вниз.

– Ну?! – спросил Кортецкий. – Порядок?

Андрей кивнул.

– Тогда давай еще разломаем тачку, досками плот укрепим, а там и отчаливать можно! – обрадованно произнес инвалид. – Ты вот не поверишь, а я с детства моряком хотел стать. И надо же – действительно поплывем! Теперь я – капитан, а ты мой матрос. Понятно?

– Так точно, – бодро ответил парень и подумал, что давно уже они не разговаривали по-военному.

«Сковородки» слышно не было.

– Ничего, – сам себя успокоил Кортецкий, – заговорит, еще как заговорит.

Они подтащили плот к воде и спихнули его с берега. Плот был довольно большой, метра два в длину и в ширину. Два слоя сосновых стволов были соединены друг с другом поперечинами.

Андрей перенес все содержимое разломанной тачки на плот и сам ступил на его зыбкую поверхность. «Капитан» тоже зашел на плот, неуверенно ступая своей деревянной ногой. Андрей подождал, пока Кортецкий усядется, устроится поудобнее. Потом, упершись ногой в берег, оттолкнулся, и поплыл их плот вниз по течению.

На толстую ветку кедра, рядом со «сковородкой», опустилась длинноносая лесная птица. Опустилась и с любопытством посмотрела вниз, на реку, по которой уплывал странный деревянный квадрат, а на квадрате сидели какие-то живые существа.

Вдруг из черного круглого предмета, висевшего на дереве, донеслось шипение.

«Прослушайте сигналы точного времени, – заговорил прорвавшийся сквозь шипение голос, – и сверьте ваши календари: в Москве, Ленинграде, Киеве – 1960 год, зима. В Перми, Норильске, Магнитогорске – 1956 год, зима. В Усть-Илиме, Воркуте, Анадыре – 1951 год, зима. Прослушайте сообщение для Усть-Илима, Воркуты, Анадыря. Новости культуры. Роль Гамлета в готовящейся сейчас новой постановке Чувашского академического театра поручена молодому актеру Нестору Виноградову. Виноградов в прошлом – свинопас. Горячее влечение к искусству привело его десять лет назад из села Тиуши в театр. Он был принят в театральную студию Чувашского драматического театра и очень скоро выдвинулся в роли Максима в национальной чувашской пьесе «Ылханне иах». Он учился потом в Москве в Театральном институте на драматическом отделении по классу Сушкевича. Возвратившись на сцену Чувашского академического театра, Виноградов создал ряд ярких образов: Айдара из одноименной пьесы Оспова, Кости-капитана из «Аристократов». В нынешнем сезоне Виноградов выступает также в роли Платона Кречета.

Прослушайте специальное сообщение для всех территорий Советского Союза: скоро состоится первый тираж выигрышей Государственного двухпроцентного займа 1948 года. Будет разыграно 918 тысяч выигрышей на сумму 447 миллионов рублей. Тираж состоится в Москве, в Колонном зале Дома союзов».

– Смотри! Что это?! – выкрикнул инвалид, показывая рукой на здоровенную рыбу, которая, лежа на боку, отчаянно била хвостом по воде, пытаясь плыть против течения, но так как силы были неравные, она просто стояла на месте.

– Рыба, – удивленно выдохнул Андрей. – Больная, наверно…

Инвалид непонимающе мотнул головой, мол, «вот это да!»

Течение быстро отнесло их дальше, и рыба осталась где-то позади, уже за излучиной.

Солнце кроваво-красным пузырем нависло над землею, и видно было, что оно бессильно сделать что-либо для жизни внизу.

Андрей с интересом смотрел на бегущие по обеим сторонам берега и на сопки, в сторону которых они плыли.

– Мокро все-таки! – скривив губы, сказал Кортецкий. – А знаешь, чего мы не сделали?!

– Чего?

– Ни шеста, ни весла у нас нет, – спокойно, словно и не очень сожалея об этом, произнес инвалид. – Будем плыть, пока в берег не уткнемся.

Вода плескалась, запрыгивала на плот, обливала сапоги.

Андрей бережно держал на коленях последнюю «сковородку», и казалось ему, что она согревает его, казалось, что от нее, как от слабого потухающего солнца, идет последнее прощальное тепло.

– Гляди! – снова вскрикнул капитан.

Андрей повернул голову и увидел, на что хотел обратить его внимание инвалид: мимо них вниз по течению так же на боку неподвижно проплыла та же самая здоровенная рыба.

– Сдохла! – недовольно произнес капитан. – Была б она человеком, я б ей сказал: «Дура! Плыви по течению, иначе каюк!»

Солнце еще больше потемнело и было теперь темно-красным. Оно набухало тяжелой каплей над недалеким горизонтом и вот-вот готово было «капнуть», чтобы враз потемнело и похолодало.

Лесная птица, напившись воды, перелетела на другой берег и в поисках еды забралась в высокую траву.

День готовился к встрече с ночью.

23

Лесополосы и просеки так часто сменяли друг друга, что у Харитонова возникла мысль об организованном строго по-военному покрытии земной поверхности. Начиная с неплодоносящих садов, все носило на себе следы деятельности военного человека, который как будто стоял над этой землей и, сурово глядя себе под ноги, отдавал краткие приказания младшим по званию и остальному населению: «Здесь вырубить! Здесь посадить! Здесь обнести забором!» Результаты были поразительны. Харитонов не мог представить себе, сколько людей нужно было собрать, чтобы они смогли прорубить эти бесконечные просеки и куда-то вывезти древесину. Хотя, когда он вспоминал о размерах своей Родины, ответ появлялся как бы сам по себе: в большой стране должно быть много жителей, готовых по приказу Родины на любые дела.

Снег на просеках был покрыт жесткой, закаленной ветром коркой, и поэтому Харитонов и Семен слышали каждый свой шаг. Семен за последние несколько дней очень устал и шел покачиваясь, словно был пьяный. Иногда он останавливался, сгибался, и тело его сотрясалось от хриплого кашля, приступ которого порой длился так долго, что Харитонов, ожидая, когда кашель отпустит его друга, успевал отдышаться и набраться сил для продолжения пути.

Идти по лесополосе было легче, чем по просеке. Казалось даже, что среди деревьев дует не такой холодный ветер. Но полосы были у́же просек, и снова приходилось путникам выходить на открытое пространство, где холодный ветер обжигал кожу, глаза слезились, и слезы, не успев скатиться по щекам, останавливались на полпути и затвердевали, становились кусочками льда.

Дремали они по очереди в ночное время, не давая друг другу заснуть. Было это больше похоже на пытку, чем на сон, но только так они могли быть уверены, что следующий день проведут снова вместе.

Однажды утром, почувствовав рядом чье-то присутствие, странники притаились и высмотрели волка, шедшего за ними на расстоянии нескольких десятков метров. В лесополосах он подходил ближе, но когда они выходили на просеку – останавливался и ждал, пока они опять войдут под деревья, после чего трусцой преодолевал заснеженное пространство. Зверь был худым и слабым. Когда он бежал, было видно, как его заносит, и казалось, что даже слабый порыв ветра может прекратить его бег.

В один из дней Харитонову привиделся дирижабль, пролетавший над ними. Он обрадовался, обнял Семена и заставил его посмотреть в небо. Но Семен дирижабля не увидел.

Дни хоть и были короткими, но тянулись медленно. Так же медленно пересекали лесополосы и просеки Харитонов и Семен, и так же неотступно следовал за ними волк, к присутствию которого они привыкли. Кашель все чаще останавливал Семена, и, когда он наконец выпрямлял спину, на снегу под его ногами краснели капельки крови.

– Ничего… – говорил он. – Дотянем куда-нибудь…

– Обязательно дотянем, – ободрял его Харитонов, но уже жалел о том, что потащил Семена с собой.

Однажды ночью, когда Семен дремал, а Харитонов караулил, держа его за руку, эта рука ослабла. Харитонов попытался разбудить Семена, но не смог.

Было уже светло, а Харитонов все сидел под деревом, сжимая в руке холодную руку товарища. Думал Харитонов о том, что теперь он остался один, и о том, что надо похоронить друга. Но как похоронить его, когда нет ни лопаты, ни лома, а под ногами смерзшаяся недоступная земля.

Думая, он смотрел на отливавший голубизной снег и вдруг услышал рядом чье-то частое дыхание: волк сидел в двух шагах от него и дышал па́ром себе на лапы. Волк не смотрел на Харитонова. Харитонов поискал взглядом палку, чтобы на всякий случай иметь оружие против хищного зверя, но палки рядом не было.

Тем временем волк перешел на другую сторону и уселся позади мертвого Семена, уставившись Харитонову в глаза неподвижным холодным взглядом.

– Ясно, – прошептал странник, заметив, что на ногу мертвого товарища из пасти волка капнула слюна. – Разве ты ешь мертвых? Ты же волк, а не шакал.

Волк, словно поняв слова Харитонова, виновато потупил взгляд. Харитонов с трудом поднялся на ноги, оттащил Семена от дерева. Волк отбежал на несколько метров.

Снег был совсем неглубоким, и Харитонов понял, что даже снежной могилы для его друга не получится.

Зверь опять приблизился и уселся возле Семена.

«Да от тебя, пожалуй, не отделаешься!» – подумал Харитонов и представил себе, как этот волк обгладывает окоченевшие ноги и руки Семена, и – странное дело – не ужаснулся он от этого видения, и показалось оно ему даже чем-то понятным. Живое, чтобы выжить, поедает такое же живое, но слабое или больное, или поедает мертвое. И так продолжается жизнь Всемирного Леса, полная многообразия, но предельно логичная. И тогда Харитонов, уже не думая о захоронении друга, принялся закрывать снегом голову Семена. Надеялся он спрятать от клыков волка то, чем отличался учитель от остальных людей, встреченных Харитоновым на своем пути. Он утрамбовал ладонями маленький снежный холм над головой Семена и перевел взгляд на волка. Волк как-то по-собачьи пошевелил хвостом и, протянув лапы вперед, улегся на снегу.

– Ну все, – тяжело выдохнул Харитонов. – Прощай! Прощай, Семен.

Он нагнулся и в последний раз пожал синюю руку, потом вытащил из мешка учителя старинную карту и переложил в свой, после чего зашагал, не оглядываясь, дальше, к проглядывавшей между стволами деревьев просеке.

Шел он до наступления темноты.

Выбрал дерево, вокруг ствола которого почти не было снега. Присел, скинув вещмешок. Почувствовал, как гудят ноги. Поправил собачий воротник старого очень теплого пальто. И прислонил голову к стволу.

Глаза закрылись. Голос, показавшийся знакомым, зазвучал в ушах.

– Интересно, раньше я даже не думал об этом, – говорил голос, – просто не думал. Но теперь я точно знаю, что пустыня – лучшее место для раздумий. Здесь царствует спокойствие, и если только не возникает песчаная буря, то мысли, которые приходят в голову при температуре в девяносто шесть градусов по Фаренгейту, достойны записи золотым пером в ценнейшие инкунабулы поверх древних текстов. Что брать от древности? Что могли, мы уже взяли и успели от этого багажа избавиться. И вот человечество, скинув тысячелетний тяжелый груз культуры, знаний, традиций, облегчило свои плечи и разогнуло спину, с туповатым любопытством озираясь в поисках приложения своих вновь первобытных сил и умений. Оно разогнуло спину, и я почувствовал приближающуюся опасность всей своей кожей. И вот здесь, в Саудовской Аравии, в одной из величайших пустынь мира, я пережидаю время, проводя его в приятных и противоположного свойства размышлениях. А сегодня у меня к тому же особый день – шестое сентября. Сорок семь лет назад в этот же день начались мои земные муки и небесные сомнения. И с тех пор мне удалось лишь одно, да и то впервые: я встречаю свой день рождения в полном одиночестве в маленьком оазисе Аравийской пустыни, отослав проводника, местного кочевника, на несколько дней с тем, чтобы потом он вернулся и вывез меня на своем верблюде назад к опротивевшей мне цивилизации, доживающей свой утомительный век. Этот день проходит странно. Нет ни гостей, ни стола, ни привычного именинного торта, в который они сегодня навтыкали бы сорок семь свечей. Ничего этого нет, но есть самая великая ценность пустыни – вода, полтора галлона воды и слабенький источник, из которого вода выходит медленно и, распластавшись по земле, ползет к растущим здесь кустарникам и двум финиковым пальмам. Если очень захотеть, конечно, эту воду можно слизывать языком прямо с земли. Но это – когда кончится мой запас. Мне было видение: уж не помню откуда, но взял я свечей высотой восемь футов каждая и толщиной в полтора фута. И вкопал я их, словно это молодые деревья, в землю, отчего они стали похожи на необычный свечной сад. И поджег я их. Горели они медленно и тускло, но когда опустился вечер, язычки огня стали яркими. Они с приятным шипением лизали темноту, порождая красивый факельный свет, от которого на землю падали плывущие тени. Было их ровно сорок семь, и из оплывавшего расплавленного воска на желтых стволах образовывались наросты – ветви. И я уже было подумал, что там сейчас тоже проклюнутся фитили и тогда я подожгу их. Но фитилей там не было, и я просто сидел на теплой земле, освещаемый божественным светом этих величественных свечей. Я сидел и следил, как они укрепляли свои основания стекающим вниз воском и постепенно приобретали формы невысоких пирамид. И я представил себе канун этой ночи, представил себе, как огонь горит уже внутри пирамид, в прогоревших кратерах, и неуклонно он тянется к земле, которая испугалась и притаилась и стала оттого необычайно холодной, а на травах выступил холодный пот – то, что у людей принято называть росой. И вот несколько язычков опустились до земли и коснулись ее. И во вспышке, родившейся от этого слияния земли и огня, в этом зареве, в мгновение ока отменившем ночь и ее краски, я увидел огромный смысл. Я увидел яркую точку, поставленную в конце давно уже законченного предложения, в конце древней истории, которая так нуждалась в последнем знаке препинания. И вот тогда, после этой окончательной вспышки, не осталось на земле человечества, разогнувшего спину, не осталось последних достижений, которыми оно так гордилось. Не осталось и меня, потому что несправедливо оставаться на земле, когда все остальные уже покинули ее и летели ввысь, за приговором Высшего суда. Но жизнь на этом не закончилась. Ведь вспышка уничтожила только то человечество, которое считало себя умным и цивилизованным и называло другие народы меньшими братьями. А меньшие братья остались. Они совершили ритуальные пляски вокруг костра, принесли в жертву языческим богам и идолам несколько красивых юношей и девушек и продолжали трудиться, не думая о себе как о чем-то великом. Это было видение, достойное воплощения в жизнь, и я бы попытался воплотить его, но не всякая земля, в которую воткнешь свечи, – взорвется. Такая земля есть, и ее надо искать, чем я и занимаюсь уже долгие годы. Свечи у меня есть, но я берегу их именно для той земли. Увы, теперь я знаю, что этой земли нет и в Аравийской пустыне. Но с каждым моим путешествием остается все меньше и меньше мест, которые я бы не посетил, и соответственно увеличиваются мои шансы. Увеличиваются и шансы цивилизации, хотя она, должно быть, думает, что ее шансы уменьшаются. Шансы выжить действительно уменьшаются, но остальные шансы несомненно увеличиваются, и это радует меня. Время движется к полудню, и ртутный столбик Фаренгейта дотянулся уже до девяноста девяти градусов. Жарко, но, к сожалению, не взрываемо…

Харитонову стало жарко. Он пошевелился, словно пытаясь отодвинуться от костра или печки, у которой он будто бы сидел. Но стало еще жарче, и даже показалось, что вспотел лоб и пот полился по лицу. Он открыл глаза и увидел какой-то странный туман, по прозрачности напоминавший запотевшее стекло. И тут по его лицу, по глазам кто-то провел мокрой тряпкой. Сразу появилась прозрачность, и Харитонов увидел перед собой морду волка и красный его язык. От неожиданности Харитонов вскочил, прижался спиною к стволу дерева, но волк не выказывал агрессивности. Он сидел мордой к Харитонову и спокойно смотрел ему в глаза. Его поджарость и худоба исчезли, а в глазах появился жизненный блеск.

Вокруг было светло – ночь миновала. Харитонов забросил за спину вещмешок и, посмотрев еще разок на волка, продолжил свой путь. После третьей просеки он оглянулся и увидел, что волк следует за ним, как всегда.

В этот день путь дался с большим трудом. Земля поднималась в холмы, но и там в том же по-военному строгом порядке чередовались лесополосы и просеки, а впереди в прозрачном морозном воздухе уже виднелись отроги величественных гор. Харитонов видел, что на одной из вершин что-то блестит, но разобрать, что это, он не смог.

Прошел еще один день, прежде чем Харитонов рассмотрел блестящий предмет: гора, самая высокая из всех, упиралась в небо металлическим крестом. Харитонов смотрел на этот далекий крест до боли в глазах. Потом вытер слезы и вспомнил о волке. Но волка рядом не было. Он ушел, словно выполнил свою миссию. А может быть, действительно он вел Харитонова сюда, и теперь, когда в странствии появился новый ориентир, помощь волка оказалась ненужной.

Накатывался ранний зимний вечер; за человеком, пересекавшим белую просеку, тянулся шнур, словно страховочная веревка, способная в нужный момент натянуться и удержать человека от опасного шага.

24

Обитатель дирижабля проснулся от ярких солнечных лучей, проникавших в гондолу. Солнце только вставало, ему еще предстояло пройтись вверх и снова вниз по небесному куполу. А пока, готовясь к подъему, оно зависло над горизонтом, и казалось Обитателю, что летит оно одновременно с дирижаблем и на такой же высоте.

Обитатель встал с табуретки, на которой заснул прошлым вечером, и подошел к окну-иллюминатору. Земли внизу он не увидел: между нею и дирижаблем простиралось бесконечное облачное покрывало. Тяжело вздохнув, он отошел от окна и вдруг увидел испуганно прижавшегося спиной к поперечной стенке гондолы мальчика лет восьми.

«Неужели они услышали меня?!» – подумал Обитатель, и счастливая улыбка появилась на его лице.

Увидев эту добрую улыбку, мальчик словно оттаял немного и смотрел теперь на Обитателя с любопытством и без испуга.

– Тебя прислали оттуда? Из Политбюро? – запинаясь, спросил Обитатель.

Мальчик что-то прошептал.

– Да нет, не говори! – махнул рукой старик. – Откуда тебе знать, кто тебя послал!

Обитатель поднялся и подошел к мальчику.

– А как тебя звать? – спросил он ласковым мягким голосом.

– Мика, – ответил мальчик.

– Красиво. Хорошее русское имя. А меня зови дедушкой.

– Хорошо, дедушка.

Слеза скатилась по щеке Обитателя дирижабля и капнула на дощатый пол гондолы. Мальчик повернулся к окну-иллюминатору и, став на цыпочки, попытался дотянуться до него.

– Погоди, Мика! – остановил его дедушка.

Он поставил табурет впритык к стенке и помог мальчику на него взобраться. Теперь Мика мог видеть огромные небесные просторы.

– Вон там внизу – наша Родина! – говорил дедушка, стоя рядом.

Мика, хоть и стоял на табурете, был ниже Обитателя. Он с интересом заглядывал вниз.

– А что это, дедушка? – спросил он, показывая пальцем на пелену облаков, из-за которых Родина была не видна.

Дедушка вздохнул.

– Это от погодных условий зависит. Иногда погода хорошая, и тогда можно без труда все рассмотреть. Я уже людей видел несколько раз. А иногда вот так… тучи, облака. Там, внизу, может, снег идет сейчас, метель. А у нас солнце.

– А почему, дедушка?

– А потому, Мика, что мы очень высоко. И нам погодные условия, в общем-то, не страшны.

– Деда! – прозвенел голосок мальчика. – А как мы летим?

– Ну… на дирижабле. Сверху такой шар, наполненный горячим воздухом или газом, а это вот – гондола.

– А как им управлять, чтобы правильно лететь?

Дедушка задумался.

– Он сейчас по ветру летит, – начал объяснять он. – Куда ветер дует, туда и летит. А первое время у него мотор работал, и поэтому можно было лететь против ветра.

– А почему сейчас мотор не работает? И как его починить?

– Я не знаю, почему мотор не работает, а починить мы его не сможем потому, что, во-первых, до него не добраться, а во-вторых, я в моторах не разбираюсь. Вот если бы я хорошо в школе учился… Но тогда в школах и учить было некому…

Замолчав, Обитатель ощутил приступ одышки. Давно он так долго не говорил и теперь уже чувствовал, что нуждается в отдыхе.

– Знаешь, Мика, дедушка устал. Давай немного помолчим.

– Давай, – охотно согласился мальчик.

Обитатель улыбнулся – мальчуган был сговорчивым и послушным, а к тому же искренне любознательным, и все это вселяло надежды на то, что Обитателю удастся воспитать себе достойную смену. Обитатель поблагодарил в душе заботливых соратников и пожелал им доброго здоровья, долгих лет жизни и огромной народной любви. С непривычки першило в горле, но он не обращал на это внимания и с удовольствием смотрел, как мальчик серьезно обследует деревянные стенки гондолы.

25

На верху горы военный порядок лесополос и просек ломался. Деревья, словно им дали команду «вольно», расслабились, расступились, потеряли в росте, и теперь кедры более походили на елочки. А еще дальше, где земля круче уходила в гору, деревья росли совсем худосочные, слабые, готовые поклониться самому легкому ветерку.

К счастью для Харитонова, ветра в тот день не было. И без ветра ему было нелегко подниматься вверх: иногда, чтобы не соскользнуть и не покатиться назад, он хватался за колючие ветки, и руки его были уже достаточно исцарапаны. Вдобавок к этому они были обморожены, так что особой боли Харитонов не чувствовал. В нем жило только одно стремление – добраться до этого креста, до вершины, а там уже можно передохнуть. Возникла твердая уверенность, что там, за горой, идет совсем другая жизнь, к которой и нужно стремиться, ради которой он и прошел тысячи километров. И вот эта уверенность вела его вверх, толкала в спину и в трудные мгновения удерживала от падения, которое вполне могло оказаться гибельным, и уж тогда весь смысл пройденного Харитоновым пути равнялся бы нулю. Но была уверенность, и был смысл, и смысл был в том, чтобы достичь этой вершины и, спустившись по другой стороне горы, найти то, ради чего на дорогу были потрачены силы и годы. И вот уже крест был виден четко, и его желтый металл, может быть, даже золото, блестел и радовал странника своим блеском, и манил, и звал к себе.

Поднявшись еще выше, Харитонов оказался на вершине отрога той же горы, и здесь он ненадолго остановился. И удивился, увидев, что недалеко от креста выросла верхушка купола с красной звездой на маковке. И видно стало, что и крест был продолжением маковки какого-то другого купола.

Идя дальше, Харитонов вышел на едва приметную тропку, и больше не возникало нужды хвататься за ветки деревьев. Местами тропинка переходила в выбитые в камне ступеньки, и подниматься по ним страннику было особенно радостно. Иногда он останавливался, чтобы оглянуться назад, бросить взгляд на пройденный путь, только-только ставший его прошлым. И видел бесконечные полосы снега и леса, уходившие, наверно, и за горизонт, потому что города, из которого они вышли вдвоем, видно не было.

Поднявшись на последнюю ступеньку тропинки, Харитонов оказался на вершине, и перед ним выросли высокие деревянные храмы: три храма, ближний из которых имел на куполе крест, второй – звезду, а третий уходил в небо стрелой громоотвода. Дальше, куда достигал взгляд, росли леса, стояли длинные деревянные постройки с узкими оконницами, а из-за дальнего храма выглядывала краем покатой крыши приземистая избенка, в окошке которой горел неяркий свет.

Туда и пошел Харитонов усталой походкой.

На стук вышел низкорослый худой старик с длинными седыми волосами и бородой, одетый в черную рясу. Его зеленые глаза уставились проницательно на странника.

– Ты, что ли, – вновь пришедший? – спросил он.

Озадаченный Харитонов задумался: а кто же он действительно? Он помнил, кем был до и во время войны. А потом? Потом он стал странником, продолжением бикфордова шнура, который дотащил до этих мест, нервным окончанием этого шнура.

– Да, – кивнул он, – вновь пришедший я.

И сам удивился этому странно звучащему русскому языку, на котором его спросили и на котором он ответил.

– Ну заходи, – старик посторонился, пропуская Харитонова, и закрыл за ним дверь.

Только теперь странник понял, что на этой вершине не было снега и воздух был теплее.

Прошли в довольно просторную горницу с оштукатуренными стенами, на которых висели фотографии, картинки и иконы в жестяных окладах.

– Садись, сын Божий или, может быть, тебя лучше товарищем величать?! – предложил-спросил старик.

– Товарищем… – кивнул Харитонов.

– Ну и как же, товарищ Божий, тебя зовут?

– Василий Харитонов.

– Кушать, небось, хочешь?

– Нет, – ответил Харитонов. – Я уже давно без еды обхожусь.

– Ну, на нет и каши не будет, – старик беззубо улыбнулся. – А помочь мне, старому рабу Божьему, не погнушаешься?

– А что у вас тут? Монастырь? – спросил Харитонов.

– Нет, – ответил старик. – У нас здесь последнее треххрамье. Дальше уже веры нет.

– Какой веры?

– Никакой, – сказал старик. – Ни той, ни этой.

Харитонов сбросил себе под ноги вещмешок и потупил взгляд, чувствуя накопившуюся усталость, груз которой давил на плечи, руки, на все тело.

– Ну, Василий, – прозвучал мягкий елейный голос старика. – Сам я пойду, а ты приляг, отдохни.

Превозмогая усталость, Харитонов поднялся с софы.

– Чего помочь-то? – спросил он.

– Ну, тогда пойдем! – сказал старик и повел Василия на двор.

Сперва подошли к первому увиденному Харитоновым храму. Старик толкнул тяжелые кованые двери – и они открылись.

– Уберем маненько, чтоб к заутрене чисто было, – протянул старик и, вытащив из закутка метлу, передал ее Харитонову.

Сам достал вторую и тут же зашуршал ею по каменному полу.

Быстро вымели мусор и на дощечке вынесли его на двор.

– Так, тут порядок. Пойдем-ка дальше! – сказал старик.

Подошли к храму со звездой.

– Ты-то, Василий, какой веры будешь? – повернулся к страннику старик.

– Неверующий, – нехотя ответил Харитонов.

– Совсем?! – удивился старик. – А в правительство веришь?

– Ну, в правительство нельзя не верить.

– А в Ленина?

– Конечно, верю.

– А в кого больше: в Ленина или в правительство?

Харитонов задумался. Старик был с причудами и этими странными расспросами озадачил его.

– В Ленина, – наконец ответил Василий.

– Ну вот, товарищ Божий, а говоришь – неверующий! – развел руками старик. – Вот как раз и твой храм, что под звездою.

Зашли внутрь. Подмели пол.

– Погоди! – остановил старик собравшегося было выходить Василия. – А чего ж не поклонился-то своему Отцу Высшему? Пойдем, поклонимся!

Подошли к алтарю. Старик зажег свечу и поднес ее к иконостасу. И увидел при этом скудном освещении Харитонов многие портреты и фотографии Ильича, виденные им еще в детстве, запомнившиеся со страниц учебников и газет, журналов и книг.

– Ну поклонись, поклонись же ему! – бубнил негромко, словно боясь рассердить кого-то, старик.

Чтобы уж как-то заставить старика замолкнуть, Харитонов трижды поклонился.

– Ну, теперь пошли. Еще чуть-чуть осталось, – так же негромко сказал старик.

– И что же здесь, молятся? – уже когда вышли из второго храма, спросил Харитонов.

– Молятся больше в православном, – отвечал старик. – А здесь душою обращаются, советов испрашивают, о лучшем будущем для себя и детей просят. В общем, всякое. Сюда вот почему-то женщины не ходят. Только старики да несколько тех, что помоложе.

– А этот, с громоотводом? – кивнул Харитонов на храм, за которым виднелся край избушки.

– Этот?! – вздохнул тяжело старик. – Это социалистической веры. Только не ходят в него больше. Ни одного прихожанина не осталось. Но убрать надобно – вдруг кто-то снова захочет в эту веру вернуться. Храм всегда должен быть чист.

Скрипнули двустворчатые деревянные двери этого храма, и ступили старик и странник на его деревянный пол.

– Подметать тут нечего, а вот с иконостаса пыль стереть надо, – сказал старик и, взяв из ниши в стене несколько тряпок, направился к алтарю.

Иконостас здесь был высокий. Подойдя ближе, Харитонов осмотрел его внимательно, и показались ему некоторые иконописные лики до боли знакомыми. Еще раз пробежался он по ним взглядом, и последние сомнения исчезли: некоторые лики до этого он также видел в газетах, журналах, книжках и учебниках. И вот этого с козлиной острой бородкой, и того, что рядом с ним в пенсне. А на самой большой доске был изображен сидя благообразный плотный старичок в вышитой украинской сорочке, на руках у которого лежал плачущий младенец. И над старичком, и над младенцем парили нимбы и райские птицы. Харитонов еще раз прошелся вдоль ряда икон и заметил, что ни у кого больше из святых этого храма нимбов не было.

– Добротный иконостас! – промолвил стоявший рядом старик. – Жаль, попусту простаивает.

Вытерев пыль с иконостаса, Харитонов и старик вернулись в избу.

– Может, тебе есть в чем покаяться, так не стесняйся! – предложил старик.

– Да вот не знаю… – говорил Харитонов. – У меня в пути товарищ умер, а я его похоронить не смог. Земля промерзшая. А тут еще волк полуживой. Остался мой товарищ этому волку…

– Ну, в этом греха нет, – потирая ладони, промолвил старик. – Это жизнь. А больше ни в чем не сомневаешься?

Харитонов не ответил.

Старик тоже посидел молча на табуретке, но потом все-таки не удержался и спросил:

– Здесь останешься или на ту сторону пойдешь?

– Дальше пойду, – негромко и отрешенно ответил Василий.

– Зря, – опустив голову, сказал старик. – Тут у тебя хоть вера есть, а там и этого не останется. Туда идут те, кто без веры. Ну да насильно тебя удерживать не буду. Как знаешь.

– А дорогу покажете? – поднял глаза на старика Харитонов.

– А чего ее показывать?! Сам увидишь – это ведь продолжение той самой тропы, по которой ты сюда попал.

Помолчали и устроились спать.

Утро было на удивление свежим и совсем не морозным. Без труда нашел Харитонов продолжение вчерашней тропы и пошел дальше, полностью ей доверясь.

26

Шло время, не поддающееся счету, но не менялся темный невидимый пейзаж вокруг машины, и только скрипел под ее колесами снег, похожий на засахаренную корку.

Шофер дремал, улегшись на руль.

Горыч бодрствовал, глядя на освещаемый фарами снег. Казалось ему, что машина уже давно едет в гору. И когда он, переключая фары на дальний свет, присматривался, то легко находил этому подтверждение. Снежная корка действительно поднималась впереди, но машина как ни в чем не бывало катилась дальше, нарушая этим все законы природы и физики.

Устав думать об этом, Горыч выключил фары. Опустил голову на спинку сиденья и тут какой-то свет заставил его прищуриться. Он наклонился к лобовому стеклу, одновременно левой рукой поднимая рычаг ручного тормоза.

Машина остановилась.

– Что такое?! – заворчал шофер.

Горыч молча открыл дверцу и спрыгнул вниз. Затрещала под ногами снежная корка. Он оглянулся и увидел позади машины слабый световой коридор, который они только что пересекли.

– Иди сюда! – позвал Горыч шофера.

– Если б у меня не было снов – ей-богу, повесился б! – говорил шофер, подходя к другу.

– Ну как тебе это нравится?! – спросил напряженным голосом Горыч.

– Пошли! – торопливо проговорил шофер. – Это же те, помнишь, мы уже шли по их лучу, но они выключили.

– Погоди! – остановил его Горыч. – Видишь, какой луч слабый! Они где-то далеко – пешком не дойдем.

Снова сели в кабину. Шофер придавил к полу рычаг тормоза и выкрутил руль влево. Развернувшись, выехали на световую дорожку.

– Ну теперь бы только не выключили свой прожектор, пока мы не подъедем! – с надеждой произнес шофер.

Глаза постепенно привыкали к этому слабому рассеянному свету.

Горыч уже всматривался вперед по ходу машины, стараясь рассмотреть огненно-яркую точку прожектора, создавшего этот «коридор», но прожектора не было видно. Должно быть, он находился слишком далеко.

– Как ты думаешь, сколько их там, в экипаже? – спросил шофер.

– Не знаю, – негромко ответил Горыч.

– А я знаю, что не меньше одного! – радостно произнес напарник. – А может быть, и двое, и трое… Послушай, опусти стекло! Пусть сквознячок подует.

– Так ведь холодно! – удивился Горыч.

– А ты чувствуешь этот холод? – ехидно спросил шофер.

– Не-е-т! – еще более удивленно произнес Горыч.

Ему было скорее по-летнему жарко, и он опустил стекло.

Из-за невидимого горизонта вынырнула верхняя точка прожекторного диска, и коридор стал намного светлее.

– Так и ослепнуть можно! – недовольно проговорил шофер, опуская на стекло светофильтр, которым еще никогда не пользовался.

Горыч последовал его примеру.

Диск прожектора уже полностью поднялся над горизонтом, и Горыч снова задумался. Теперь он уже был полностью уверен, что машина катится вверх, ведь если б она не заехала на холм – прожектор той далекой машины не появился бы перед ними.

– Как ты думаешь, они обрадуются? – серьезно спросил шофер.

– Наверно…

– А не подумают, что мы какие-нибудь враги?!

Горыч пожал плечами.

– А что, могут подумать?! – не унимался шофер.

– Могут, – отрешенно произнес Горыч. – А может быть, они – наши враги?!

– Да перестань! – рассердился шофер. – Откуда здесь враги! Такой же прожектор…

– А что, у врагов луч должен быть зеленым, чтобы от наших прожекторов отличаться?!

На это шофер уже не ответил. Нахмурившись, он посмотрел на свои руки, лежащие на руле и в свете луча казавшиеся бледно-синими.

В кабине было душно, и только сквозняк спасал от неожиданно возникшей жары.

Глаза уже не выдерживали яркого света, от которого даже фильтр не спасал. Закрыв глаза, Горыч безмолвно спорил сам с собой. Он и хотел, чтобы впереди их ждала встреча если не с друзьями, то с такими же, как они, людьми, ищущими выход к свету, ищущими солнце и нормальную жизнь, но он и шофер – дезертиры, укравшие машину. И если их ждет встреча с теми, кому приказано разыскать и арестовать их, то эта встреча по своей неведомой дате совпадет с днем их смерти, а умирать в полной темноте очень не хотелось.

Не хотелось умирать и при свете. Вообще не хотелось умирать.

Но машина ехала навстречу лучу. Шофер, сцепив зубы и отгоняя мысли, держал машину в пределах светового коридора. Было тихо, и только ветерок сгонял со лба капли холодного пота.

И чтобы избавиться от назойливых мыслей, шофер попробовал вспомнить что-то из прошлого, но память почему-то выталкивала ему навстречу события не самые светлые и радостные, словно хотела подвести его к какому-то решению. Он закрыл глаза и увидел темный город и плац своего полка, ярко освещенный сцепленными по шесть штук на каждой ферме прожекторами. И хотя часы показывали десять утра – небо было темным. Их выстроили по тревоге, и командир части – низкорослый полковник с татарской фамилией – сообщил, что началась война с врагами. Приказал приготовиться к трудностям и лишениям, к гибели друзей и самопожертвованиям, напомнил строки из присяги и устава, а потом зачитывал очень длинный приказ, согласно которому всему личному составу присваивалось очередное звание. Он, рядовой Чижов, становился ефрейтором, а сам полковник – генерал-майором. А потом началась странная военная жизнь. Друзья-однополчане уходили на задание и не возвращались назад, а по вечерам, которые ничем не отличались от любого другого времени суток и определялись только дежурным по части, зачитывались приказы о награждении невернувшихся боевыми наградами посмертно. И так продолжалась эта постоянная ночь, пока почти не осталось солдат и офицеров, а те, что остались, на задания уже не ходили. Город несколько раз бомбили не видимые в ночи самолеты, и от него остались не видимые в ночи развалины. Однажды командир части вызвал его к себе и приказал подготовить прожекторную машину к выезду. Когда машина была готова и заправлена, ефрейтору Чижову дали двух рядовых и приказали ежедневно выезжать из города и освещать небо в поисках вражеских самолетов, чтобы городская артиллерия могла их уничтожать. Так они и ездили, пока одного из них, бывшего учителя астрономии, не арестовали и не приговорили военным трибуналом к расстрелу за высказанное им сомнение в возможности будущего восхода солнца…

– Стой!!! – ворвался в сознание шофера отчаянный крик Горыча. – Съезжай в темноту! – кричал Горыч, перегнувшись и правой рукой схватившись за руль.

Шофер отпустил руль, и машина съехала со светового коридора и остановилась. В ушах у обоих стоял глухой звон, словно где-то рядом били молотом по подвешенной рельсе.

Горыч заткнул уши пальцами, смотрел вперед, где недалеко от неизвестного прожектора разрывались снаряды.

Шофер, увидев эти разрывы, замер, и застывшее его лицо показалось Горычу мертвенно-лиловым.

– Что ж они не выключают?! – сквозь зубы с болью прошептал Горыч.

Шофер молчал.

Снаряды падали один за другим.

– Одна пушка стреляет! – сказал Горыч, и вдруг почувствовал, что машина дрогнула.

Непонимающе он повернулся к шоферу и увидел, что тот опустил рычаг тормоза и, схватив ладонями руль, прижался к нему.

– Куда ты?! – крикнул Горыч.

– Ничего… – проговорил негромко шофер. – А мы поближе к ним, авось поможем…

– Чем поможем? – кричал Горыч. – Ты с ума сошел!

– А что же: стоять в темноте и ждать, пока их накроют?! – спокойным железным голосом спросил шофер.

И тут на месте прожектора поднялся столб огня, и от промчавшейся взрывной волны затрещали борта. Когда столб ушел искрами в небо и затух, наступила полная темнота. Шофер, матерясь, остановил машину.

Впереди упали еще два снаряда, посланные, видимо, уже на всякий случай, чтобы раненых добить или снарядный ящик закончить. Потом наступила тишина.

Горыч спрыгнул вниз и не услышал треска снега. Опустился на корточки и пощупал землю.

Земля была голой и твердой. Снега больше не было.

27

Очень скоро Харитонов почувствовал общее потепление воздуха, и чем дальше он шел, тем теплее становилось, хотя солнце по-прежнему не отличалось особой яркостью горения. Гора, с вершины которой он спускался, была невероятной высоты. Вниз он шел уже много дней и не видел еще ни лежащей у подножья горы равнины, ни, оборачиваясь назад, вершины горы, спрятавшейся за высокими отрогами и нанизанными на них многослойными тонкими облаками.

На плоской каменной площадке Харитонов остановился. Снял с плеч вещмешок, проверил узел шнура на лямке – оказалось, что надежен. Сбросил пальто. Долго не мог решить, что с ним делать. Было в нем уже слишком жарко, а нести его в вещмешке тяжело, хотя и так было ясно, что в вещмешок оно не поместится. Как ни жаль, а надо было с ним расставаться, и в конце концов нацепил его Харитонов на ветку низкорослого, распластанного по камню деревца – придут когда-нибудь и сюда холода, тогда будущий странник поблагодарит предшественника за этот теплый подарок.

Провел Харитонов ладонью на прощанье по теплому ворсистому рукаву старого пальто и продолжил свой путь.

На этой стороне склона не было вырубленных аккуратной рукой в камне ступенек, и приходилось постоянно смотреть под ноги, иногда останавливаясь и решая, как лучше обойти крутой спуск или провал, которых, однако, на пути встречалось немного.

Вскоре спуск стал еще более пологим. Камень длинными серыми языками уходил под землю, проросшую молодой травой. Деревья здесь были стройнее и выше и не пригибали подобострастно свои ветви к земле.

Далеко впереди показалась дрожащая линия горизонта.

Харитонов улыбнулся.

Солнце, которому уже давно было по пути со странником, снова обогнало его и перед тем, как покрасить горизонт в красноватый закатный цвет, зависло ненадолго, как стоп-сигнал светофора, напоминая Харитонову о положенном ему отдыхе. Харитонов послушно остановился, скинул вещмешок и, выбрав место, где трава росла гуще, улегся.

Земля хранила тепло ушедшего дня и передавала его всему лежащему на ней.

Утром лучи рассветного солнца растворились в каплях росы, укрывшей травы, заставляя эти капли быстрее испаряться, привнося в воздух освежающую влажность.

Харитонов проснулся и почувствовал рядом чье-то присутствие. Усевшись на траве, он увидел у своих ног старую знакомую – крысу. Протянул руку и погладил зверька. Крыса ткнулась в ладонь холодным носиком и прижалась спиной к запястью, словно просила защиты. Харитонов почувствовал рукой частые удары ее сердца.

А солнце поднималось выше, и лучи его, покончив с росою, теплой волной омывали землю. И накрыла эта волна Харитонова с головой, и возникло давно забытое ощущение счастья, и не было желания встать и продолжить путь, а рука, согревавшая зверька, почувствовала обратный поток тепла, возвращаемого крысой, и, не желая брать его, поднялась и опустилась на колено. Крыса, приподняв мордочку, проследила за согревшей ее рукой, потом перевела взгляд на Харитонова и, вперевалку приблизившись к нему, втиснулась между его ногой и землею.

Прошло еще некоторое время, проведенное в сладкой неподвижности, и странник занервничал. Встал, забросил за плечи вещмешок и пошел. После нескольких шагов вспомнил о крысе и оглянулся, но зверька не увидел.

День уже кончался, когда в весеннюю музыку природы вмешался посторонний звук, заставивший Харитонова остановиться и прислушаться. Ошибиться он не мог – это был гудок паровоза, протяжный и настойчивый. Он помнил эти гудки с детства, с тех довоенных времен, когда они с отцом ездили в кузове полуторки на ближайшую от Каргополя станцию Няндома, мимо которой каждый день мчались десятки поездов, сновавших между Москвой и Архангельском. Некоторые из них останавливались на пару минут на этой маленькой станции и перед тем, как вновь тронуться, гудели, предупреждая всех об отправлении.

И вот теперь, уже много лет спустя, Харитонов вновь услышал такой гудок и сердце его учащенно забилось. Несмотря на опускающиеся сумерки, он заспешил туда, откуда долетел до его ушей этот волшебный звук.

Шел он недолго, хотя за это время сумерки сгустились и только луна и яркие звезды своим далеким светом делали земную темноту проходимой. Вскоре Харитонов разглядел мелькнувший за стволами деревьев огонь костра и услышал голоса. Замедлив шаг и стараясь не шуметь, он приблизился к костру. Остановился, выглядывая из-за широкого ствола старого дуба.

Пламя выхватывало из темноты несколько лиц, а чуть дальше за костром виднелись размытые темнотою очертания какой-то громадины.

– А я полагаю, что угля хватит! – донесся до Харитонова хрипловатый голос.

– Лучше еще накопать, – возразил хрипловатому голосу другой, более мягкий. – Где мы еще его найдем, а тут – прямо на поверхности.

– А чего, в самом деле? – сказал третий голос. – Только полтендера загрузили, а потом что? Уголь ведь не в брикетах, еще неизвестно, как гореть будет.

Кто-то отошел от костра в сторону, вернулся и бросил что-то в огонь. Пламя подскочило, радостно заплясало, облизывая темноту.

– Ну вот, получше брикетного горит! – довольно произнес хрипловатый голос. – Ладно, давайте еще набросаем!

Мужики отошли от костра.

– Вот здеся киркой поддень! – попросил кто-то, и тут же звякнуло металлом о камень.

Харитонов подошел к костру. Присел. Прислушался к шуму.

– Михалыч, буксу проверь, а?! – крикнул кто-то.

– Вчера проверял! – ответил невидимый Михалыч.

– А сцепку контрольных платформ и бронеплощадки?

– Все проверено, ты б лучше лопатой так работал, как языком болтаешь! – пробурчал Михалыч.

– Молодец старик! Так их! – со смехом сказал хриплый.

Внутренний холод заставил Харитонова подвинуться ближе к пламени. Вот он и снова среди людей, рядом с ними, незнакомыми, не видимыми в ночной темноте. Сколько уже было этих встреч, сколько было слов, сказанных ему или при нем, и ничто они не изменили в его жизни, в его странствии. Только исчезла навсегда мысль о том, что надо отдать кому-то конец бикфордова шнура, протянувшегося на сотни и тысячи километров от неведомой бухты Японского моря за эти Уральские горы, уже тоже оставшиеся позади. Нет, теперь он не собирался отдавать этот шнур. И не только потому, что он связывал Харитонова с прошлым, с оставшимся в севшей на мель барже динамитом. Шнур оставался смыслом его странствия, оружием и одновременно жезлом судьи, в силах которого было решить: оставить этот мир нетронутым или, чиркнув спичкой, превратить его в воспоминание для тех, кто выживет в плавящем камни огне. В огне, который очистит мир от ненужных жестокостей и непонятных явлений, созданных тусклым рассудком человечества. И мало что хотелось оставить нетронутым, а то, что он мог бы оставить, – не было создано людьми, кроме, пожалуй, того черного дирижабля, парящего высоко в небе. Да, наверняка бы он оставил все парящие в небе дирижабли и все корабли, будь они военными или грузовыми. И корабли, и дирижабли были единственным настоящим достижением человечества, его гордостью. Даже когда он просто думал о них – сердце его смягчалось, и тяжело было думать о человечестве плохо, и забывалось встреченное им в пути зло, родившееся на этой земле, но по не известным Харитонову причинам. И вот он уже был готов идти дальше, не поджигая шнур, не обрекая землю на пламя, помиловав человечество еще раз, не простив, но пожалев его.

– Эй, боец! Ты откуда? – Из темноты вышел к костру пожилой мужик в тельняшке и черных матросских брюках.

– Сверху, – ответил Харитонов.

– Ясно, что не снизу! – усмехнулся мужик. – Из могил обычно не возвращаются! Эй, братцы! В нашей команде новобранец!

Харитонов удивился. Быстро же он стал их бойцом.

– А вы что, воюете? – спросил он.

– А как же не воевать, коли в России живем?

– Кто такой? – спросил, подходя к костру, владелец хрипловатого голоса. – Ишь ты? Никак военный?!

– Ты спроси, какой армии? – долетел чей-то мягкий голос из темноты.

– А действительно, – сказал пожилой. – Какой ты армии, боец?

– Тихоокеанский флот… младший матрос Харитонов.

– Братцы! – радостно закричал хрипловатый. – Да он наш, моряк!

– А мы – бывшие балтийцы! – гордо заявил пожилой. – Вот раскочегарим этот агитбронепоезд, и до Балтики – чух-чух-чух! А там нас крейсер наш ждет, милые сердцу братки. Ты видал крейсера? У вас их, небось, и не было!

– Не было. Я на барже плавал…

– Лапотник! – снисходительно промычал хрипловатый. – Крейсер – это сила! Я б за крейсер жизнь отдал, да и не только свою! Это ж если есть крейсер, мы непобедимы, а если не уберегли – то все, кранты! Камень на шею – и в пучину.

– Эй, путеец! Сюда давай! – крикнул пожилой. – Михалыч, мать твою! Оставь свой тендер в покое!

– Да пошли вы! Ублюдки балтийские! Для вас же спину гну! Вот как сядете посреди боя без угля, тогда припомните, что Михалыч говорил!

– Да, крейсер на море – все равно что царь! – мечтательно протянул пожилой.

Из темноты вышел Михалыч, ругая балтийцев. Лицо в угольной саже, в руках – ковшовая лопата.

– Слышь, хоть ты будь человеком! – обратился он к Харитонову. – Пособи!

Странник с радостью ушел следом за путейцем в темноту. Получил там в руки лопату, и стали они вдвоем соскребать с угольного пласта, выползшего на поверхность, уголь и забрасывать его на низкий тендер.

– Хоть один нашелся понятливый, – вздыхал Михалыч. – Я ж не о себе думаю. Мне-то что, убьют – оплакивать некому. А металл должон жить, его ж сколько рук отливали, клепали, делали! Это ж, наверно, месяц, а то и больше только листы брони накладывали, чтобы враг сокрушить не смог. А этим – «до Балтики, а там крейсер, ура!» Все равно что на бричку сесть!

– Эй ты, контра путейная, – смеясь, кричал от костра хрипловатый. – Ты знаешь, что полагается за плохие слова о балтейцах?! Штык в одно место! Понял?

Михалыч тяжело вздохнул, хотел было что-то сказать, но промолчал.

Один конец неба засерел. Поднимался новый весенний день.

От костра доносился чей-то храп.

– Кончай загрузку! – скомандовал Михалыч.

Харитонов разогнул спину и почувствовал, с какой неохотой и непривычной болью выпрямился позвоночник.

– Лопату на тендер, у топки еще две лежат! – продолжал командовать путеец.

Странник закинул лопату за невысокий железный борт тендера.

– Отдохни чуток, пока солнце не проснется, а утром покатим. Даром что рельсы ржавые! Назад не вертаться! – задорно проговорил Михалыч, но в голосе его почувствовалась давняя неизжитая усталость.

Харитонов подошел к костру, улегся между двумя спящими матросами, и треск съедаемых огнем веток показался ему колыбельной.

Во сне он видел новенький блестящий крейсер, о котором так любовно говорили балтийцы, и сам он проникался гордостью за этот многобашенный могучий корабль. Казалось, что один такой корабль может защитить страну от любых врагов. Крейсер стоял у неведомого каменного причала, по стальному борту на причал спускался трап, а сам Харитонов уже подходил к нему, брался за натянутый канат поручня, чтобы подниматься, становился на первую ступеньку…

– Эй, лапотник! – ворвался в уши хрипловатый голос. – Жизнь проспишь!

Чья-то рука трясла его за плечо, вытаскивала из сна, волокла прочь от блестящего на солнце крейсера.

– Михалыч! – кричал хриплый. – До чего ж ты человека своим углем ухайдокал! Жалости в тебе нет! Гудок давай, а то он не проснется никак!

Все еще будучи не в силах открыть глаза, Харитонов услышал отдаленное чертыхание путейца и возникший вслед за этим протяжный настойчивый гудок.

– О! Уже шевелится! – произнес кто-то рядом.

Харитонов присел и протер глаза. Было светло. Рядом черным пятном лежало мертвое кострище. За ним он увидел седого мужика в тельняшке, а чуть дальше черной гусеницей тянулось приземистое тело бронепоезда. На нем красной краской были по-детски аккуратно выведены лозунги, обязательно оканчивавшиеся дубинкообразными восклицательными знаками.

– Ну, лапотник, проснулся?! – приветливо обратился к нему пожилой матрос. – Ужо отправляемся. Эй, Михалыч, расскажи бойцу устройство своей машины, чтоб понятие имел!

Из кабины черного паровоза выглянул путеец. Харитонов подошел к нему.

– Ну вот, – путеец прокашлялся и начал говорить. – Это вот – наш агитпоезд! Слушай внимательно! Агит – потому, что на нем написана агитация для врагов. Состоит из паровоза с тендером, контрольных платформ спереди и сзади и одной бронеплощадки с пушечной башней – вот она, вишь, какая?!

Харитонов кивнул.

– Контрольные платформы нужны на случай мины под рельсами, они как бы охраняют живую силу, которая в недрах бронепоезда сидит. Понял?

Харитонов снова кивнул.

– И еще вот что, в бронеплощадку залазить надо снизу, – добавил путеец.

За спиной странника раздался какой-то шум и матерщина. Он оглянулся и увидел, как с земли, кряхтя, поднимается пожилой матрос.

И тут же что-то потянуло Харитонова назад так, что он сам чуть не упал.

– Што эт за веревка за тобой телепается?! – возмутился матрос. – Так можно и лоб расшибить!

– Это бикфордов шнур, – пояснил Харитонов.

Матрос нахмурился и подошел вплотную к страннику.

– Сымай вещмешок, контра! Подорвать нас захотел?! – зарычал он.

– Да нет, – послушно сбрасывая вещмешок, говорил странник. – Это там далеко динамит, а здесь так, ничего…

– Щас поглядим на твое ничего! – приговаривал матрос, роясь руками на ощупь в лежащем на земле вещмешке.

Харитонов стоял и следил за обыском. Путеец тоже подошел поближе к матросу и чего-то ждал.

– Пусто, – покачал головой матрос, возвращая вещмешок хозяину. – Тогда зачем тебе этот шнур?

– Ну как? – вслух задумался над ответом Харитонов. – Это ж как огромная бомба. Оружие… Если увижу, что кругом не та жизнь, ну не та, о которой мечтали, то подорву все и себя. Пусть тогда что-то новое строют…

– А-а… – понятливо протянул, кивая, пожилой матрос. – Ясненько, браток! Извиняй за «контру»! Эт ты правильно решил. А ты, Михалыч, запускай машину!

– А кто в топку уголь бросать будет? Опять я один? – недовольно вопросил путеец.

– Помогем, Михалыч, помогем, – пообещал матрос.

Внутри бронеплощадки, куда через люк в днище забрался Харитонов, было тесно и темновато. Весь пол был уставлен снарядными ящиками. В пушечной башне, нарывом возвышавшейся в передней части бронеплощадки, возились два других матроса.

– Ну, давай знакомиться, – пожилой матрос протянул руку, – Петр. А те двое – Федор и Кошкодайло.

– Василий, – сказал Харитонов, пожимая сильную руку.

Бронепоезд задрожал и медленно поехал.

Тускло-синие глаза Петра широко открылись, и лицо его выразило полную радость.

– Вперед! – крикнул он, потрясая руками.

Остальные матросы спустились на пол. Посмотрели безразлично на Харитонова и стали перекладывать снарядные ящики поближе к башне.

Бронепоезд ускорил движение, и от этого внутри бронеплощадки становилось все шумнее и шумнее. Лязг и скрип железа резал слух Харитонова, но остальные, казалось, очень радовались этому шуму.

– Ну што, братцы? – забасил Петр. – Хто первый к топке пойдет?

Оба матроса уставились на Харитонова, словно он уже что-то обещал им.

– Ладно, – выдохнул Петр. – Значит ты, Вася, первым подешь. Можешь поверху, пока тихо… – и Петр открыл узкий люк в торцевой стенке бронеплощадки.

– Давай через тендер и к Михалычу! – сказал он.

Харитонов, оставив вещмешок на полу, пролез в люк. Перед ним подпрыгивал, поднимая в воздух угольную пыль, широкий тендер с бортами, чуть загнутыми внутрь. Харитонов запрыгнул на него и чуть не упал оттого, что ноги не нашли там твердую опору, – уголь расползался под ними в стороны, и поэтому, чтобы не свалиться, Василий уселся, схватившись рукой за борт. Ковыляя, добрался до входа в машинное отделение. Там, почувствовав себя уже увереннее, он прошел узким железным коридором и оказался в кабине, где увидел пристально глядящего вперед Михалыча.

– О, опять крайнего нашли! – пробурчал он. – Ладно. Бери лопату и забрасывай уголь в топку, я позже подмогу!

Вернувшись на тендер, Харитонов взял в руки лопату и посмотрел по сторонам, на проносящиеся мимо деревья и поляны. Солнце висело над головой и жарило вовсю своими лучами по зеленой живучей земле. Наперегонки с бронепоездом летела какая-то птица, то и дело открывавшая клюв, но пела она или кричала – разобрать из-за металлического шума было невозможно. Вдруг с одной стороны деревья на мгновение расступились и за ними возникло поле, а за полем, словно в сказке, раскинулась маленькая деревенька в несколько домиков с крышами, покрытыми соломой.

И от увиденного, и от дрожания, которое началось на осях бронепоезда и захватывало собою всю броневую машину и тех, кто был на ней, у Харитонова возникла какая-то особая жизнерадостность, распиравшая его грудь, заставлявшая его судорожно сжимать кулаки. И так хотелось закричать что было сил: «Вперед!!! Вперед!», и хотелось закричать так громко, чтобы услышать самого себя, чтобы перекричать шум бронепоезда. Но Харитонов удержался от крика. Он просто стоял, напрягшись от проникшей в него с дрожанием гордости, которая, казалось, была совершенно беспричинной, скорее механического свойства. Стоял и смотрел вперед, и приятно было чувствовать кожей лица силу встречного ветра, и приятно было думать о том, что с легкостью противостоит он этому ветру и так, наверно, сможет он противостоять всему, что возникнет еще на его пути, что будет пытаться остановить его, не дать ему двигаться дальше к неведомой цели. И, словно от этого напряжения и гордости, почувствовал он в себе огромный прилив силы, и пушинкой показалась ковшовая лопата.

А бронепоезд все набирал и набирал скорость, и еще большее чувство гордости возникало в Харитонове. И летел уголь в топку – лопата за лопатой, и сильнее пылал неживой глаз послушной человеку машины, и от этого еще быстрее катилась она по ржавым рельсам, снимая с них ржавчину и оставляя их за собой уже блестящими, возрожденными и ожидающими следующих составов.

Промелькнули еще две деревеньки, несколько полей пшеницы. С каждым километром появлялось все больше признаков организованной человеческой жизни, и хотя Харитонов не знал, что за жизнь протекала в этих местах, но у него появились светлые мысли, радостные надежды на то, что этот бронепоезд вывезет его из странных мест, достойных взрыва, и привезет в другие города и села, где все, как было в детстве, и улыбающиеся люди ведут детей на поле показывать им первый большеколесый трактор.

Солнце обогнало бронепоезд. На тендер вылез один из матросов, ранее чистивших пушечную башню.

– Ну иди! – сказал он отрывисто. – Теперя я покидаю!

Харитонов отдал ему лопату и, подходя к краю тендера, бросил взгляд на красный лозунг, полукругом выведенный на внешней стенке пушечной башни.

«Если враг не сдается – его убивают!» – прочитал Харитонов и согласился с этими словами.

Потом нырнул в открытый люк бронеплощадки.

– Ай да негра! – хохотнул Петр, глядя на Василия. – На, оботрись тряпкой. Воду надо беречь.

Харитонов провел по лицу тряпкой и тут же уловил запах машинного масла.

– Теперь садись, тут поработаем! – сказал Петр. – Вишь, мы уже пять ящиков обтерли, а еще во сколько! – Он показал на выкрашенные в грязно-зеленый цвет деревянные коробки.

Харитонов сел на ящики и занялся делом. Петр подавал ему грязные снаряды, а он обтирал их промасленной тряпкой, стараясь содрать пятна затвердевшего масла, и потом передавал другому матросу, снова укладывавшему снаряды в ящик.

– А што… Петь кажет, ты взорвать все могешь?! – спросил, прищурившись, другой матрос.

Харитонов поднял голову.

– Должно быть, могу, – сказал он довольно твердо.

– И што, все вот враз бах – и нет?! – допытывался матрос.

– Ну да… – подтвердил Василий.

– А че ж ты раньше не взорвал?! – медленно, будто вслух размышляя, спросил матрос.

– Да раньше вроде нечего взрывать было. Тайгою шел…

– А коли взорвешь, то и крейсер бахнет?

Харитонов задумался. К крейсеру он чувствовал уважение, и не хотелось, чтобы он взрывался, но для этого необходимо было умное пояснение, и Харитонов до него домыслился.

– Нет, – сказал он решительно. – Крейсер останется. Все, что в небе или на воде, – останется. Это только земля взорвется…

– Тогда эт хорошо! – одобрительно закивал головой матрос. – Хороший взрыв. Такой нужон!

Разговор, исчерпав себя, затих.

Начинало темнеть. Петр достал свечу, вставил ее в позеленевшую гильзу от снаряда небольшого калибра и зажег. Посветлело, но стены теперь были не видны.

– Ну хватит! – остановил работающих Петр. – Завтра дочистим. Теперь надо вахты организовать. Один на вахте, двое спят. Потом смена.

– Я первый! – поспешил заявить второй матрос.

– Хорошо, – ответил Петр. – Кошкодайло первый, потом я, потом Федор, а уж после – ты!

– Ну, тогда я заступаю, – Кошкодайло поднялся на ноги и полез в башню.

– Давай, спи, пока не разбудят! – обернувшись к Харитонову, сказал Петр.

Василий порыскал взглядом по полу, выискивая место для ночлега, но всюду были ящики.

– Лапотник! – сказал Петр. – Возьми, выложи себе из ящиков койку, и никакой вал тебя не разбудит!

Следуя совету, Харитонов выложил пять ящиков по ширине в ряд и, положив вещмешок вместо подушки, улегся. Заснул сразу, необычайно быстро привыкнув к грохоту.

Петр задул свечу и вскоре захрапел где-то рядом.

Федор лениво и словно нехотя совал лопаты с углем в топку, а в кабине паровоза, прислонившись к холодной железной стенке, стоял в полудреме Михалыч, видевший в приоткрытые глаза и разрезаемую на ходу бронепоездом темень, и туман какого-то сна, пытающегося подступиться к уставшему сознанию машиниста.

Мелкими были небесные звезды в темноте этой ночи, а луна, царствовавшая среди них, имела форму до крайности необычную. Была она даже не половинкой, а какой-то четвертинкой, вырезанной из округлой головы сыра. И дырки на ней виднелись такие же, как на обычном ОРСовском сыре, и если смотрели сейчас откуда-нибудь на эту луну ребятишки, то наверняка горели они желанием потыкать тоненькими пальчиками своих рук в эти дырки и проверить, а не спрятано ли там что-нибудь особенное.

Темнота от света, порождаемого звездами и луной, становилась более сочной и здесь, на земле, где свет этот казался далеким, принадлежащим чужим мирам; она сгущалась и плотно заполняла собою все выемки и пространства, свободные от предметов и природной плоти.

И летел, грохоча, по покрытым темнотою рельсам тяжелый бронепоезд, и никто из обитателей его не видел и не мог видеть простиравшейся пред ним дороги, и не мог знать, куда ведет эта дорога.

– Браток! Твоя вахта! – услышал сквозь сон Харитонов чьи-то слова, будто не произнесенные, а вложенные в ухо.

Открыл глаза, сел, ничего не различая в темноте.

– После вахты на тендер пойдешь, уголь покидаешь, – сказал тот же голос.

– А что на вахте делать? – сонно спросил Василий.

– А ничего. Стоишь в башне и смотришь в смотровые щели. Если все кругом темно – порядок, а если какой свет или што еще подозрительное – полундра.

Харитонов кивнул. Глаза его уже научились просеивать темноту и отличать погруженные в нее предметы. И все-таки путь к башне проделал он на ощупь. На ощупь нашел и ступеньки трапа, по которым поднялся и оказался на узенькой площадке, где с трудом мог разместиться только один человек. Рядом почти упирался ему в живот казенник пушки, а на уровне глаз в башне были проделаны смотровые щели. Темнота, видневшаяся в них, была более глубокая, придавленная к земле тускло горящими звездами и луной. Звезды и луна тоже были видны, и Харитонов, приблизив лицо к одной из щелей, долго смотрел на них. Было в их свечении что-то великое и спокойное.

Долго смотрел Харитонов вверх, но вдруг в темноту этой ночи ворвался еще какой-то свет, и, обожженные им, заболели глаза вахтенного. Отпрянул он от щели, но свет этот проник внутрь, осветив противоположную внутреннюю стенку башни.

– Полундра! – сдавленно крикнул Харитонов и не услышал в грохоте идущего бронепоезда свой голос.

Но его услышали.

– Спрыгни пока! – крикнул матрос снизу, и Харитонов послушно спустился.

Из дальнего угла бронеплощадки к башне подскочил еще один матрос.

– Вали на тендер, замени Петю!

Выбравшись на тендер, Харитонов остановился и закрыл ладонью глаза. Все вокруг было ярко-желтым, даже лежащий под ногами уголь.

– Чего стал?! – закричал на него Петр. – Бери лопату и гати что есть силы!

Прищурясь, Харитонов подошел, взял лопату и, стараясь почти не открывать глаза, заработал.

И тут услышал, как к грохоту поезда добавилось что-то еще. Звонкие металлические удары, от которых непомерная тяжесть надавила на барабанные перепонки. Оглянувшись, увидел огненный сгусток, вырвавшийся с шумом из жерла башенной пушки, и тут же эхом прозвучал недалекий взрыв. Взрыв прозвучал как раз с той стороны, куда Харитонов не мог посмотреть, откуда и бил этот слепящий желтый свет. Пригнув голову, он еще отчаяннее заработал лопатой. Взрывы звучали один за другим, и продолжалось это долго, пока вдруг не стало темнеть и желтый свет постепенно ушел куда-то, уступив место темноте. И вместе с желтым светом покинули Харитонова силы, присел он на уголь, опустив голову на колени. Закрыл глаза. И принял грохот идущего бронепоезда за тишину.

– Эй, лапотник! – потрусил его кто-то за плечо.

Харитонов с трудом открыл глаза: над ним стоял Петр.

– Иди на койку, отоспись!

Харитонов кивнул и, шатаясь от усталости и от качки, полез в бронеплощадку, даже не взглянув на поднимающееся над страной солнце.

28

Дни шли в таком множестве, что невозможно было их сосчитать. Летел дирижабль, старел его Обитатель, но рос и взрослел мальчик, которому Обитатель спешил поведать все, что знал сам и что могло пригодиться мальчику в его взрослом будущем, в его будущем полете. Время это приближалось, и поэтому Обитатель спешил. Когда недавний мальчик сравнялся с ним ростом, Обитатель стал обращаться к нему на вы, чтобы приучить его к постороннему уважению. Уже знал подросток к этому времени, как и зачем надо делать своему народу добро, как думать о народе хорошо и с болью, как переживать за живущий далеко внизу, под облаками, народ, когда случаются у него неурожаи, засухи или другие стихийные несчастья, пусть даже самим же народом по недомыслию организованные. И только одно, но очень важное, еще не сказал своему приемному внуку и ученику Обитатель дирижабля. Не поведал он еще, как надо говорить с народом, если таковая возможность или необходимость вдруг возникнет. И поэтому, когда подросток еще спал, а солнце уже вставало, Обитатель глубоко задумался, глядя на проснувшееся светило, и вспомнил один поучительный эпизод из своего прошлого, который как нельзя лучше показывал, что и как в таких случаях надо делать. Не желая будить Мику, Обитатель подождал, пока тот сам проснется из-за яркости солнечных лучей. Подросток спал на деревянном полу, и это, как думал Обитатель, его закаляло. Да, для будущего полета очень важно иметь здоровье.

И вот подросток проснулся, встал, поздоровался с дедом.

– Доброе утро! – радостно сказал Обитатель. – Как спалось?

– Хорошо, – ответил Мика.

– Ну, товарищ Мика, теперь сделайте зарядку, а потом я вам расскажу кое-что интересное.

Мика поставил ноги на ширину плеч и замахал крепкими руками.

– Раз-два, раз-два! – приговаривал Обитатель, помогая парню держать ритм в упражнении.

Мика приседал, нагибался, отжимался от пола гондолы, делал все, чему научил его этот добрый и внимательный старик, одетый в украинскую вышитую сорочку и, казалось, никогда ее не снимавший.

Потом, по заведенной на дирижабле традиции, они некоторое время смотрели вниз, разглядывая свою обширную Родину. По замыслу Обитателя, эта традиция должна была приучить парня к родинолюбию, к возникновению глубокого искреннего чувства к своей земле.

– Ну хватит, – скомандовал Обитатель через некоторое время и, отойдя на середину гондолы, уселся на табуретку, чтобы несколько раз глубоко вдохнуть наполненный кислородом воздух, перед тем как начать рассказывать Мике очередную историю своего поучительного прошлого.

– Мне хотелось бы рассказать вам, Мика, об одном интересном, на мой взгляд, факте, – начал Обитатель. – Как-то во время пребывания в Сочи я получил письмо от одного гражданина. Фамилии автора письма я не назову, потому что это не нужно. Пройдет какое-то время, когда этот человек станет твердо на ноги, тогда, возможно, и будет смысл назвать его фамилию. Зачитаю вам письмо, полученное мною от человека, который был осужден за воровство. Вот это письмо.

И Обитатель достал из кармана своих широких штанов затертый конверт и, вытащив оттуда само письмо, развернул и стал читать:

«Председателю Совета Министров Союза ССР.

Я с 12 лет занимаюсь кражами, за что был осужден четыре раза, последний раз – в 1954 году, на срок 6 лет. Наказание отбыл. По освобождении вернулся к семье и устроился на работу плотником. Зарабатывал 500–600 рублей в месяц. Платя за квартиру 200 рублей в месяц, я не смог обеспечить семью и, задолжав за квартиру 400 рублей и 600 рублей в контору, 25 марта с. г. бросил семью в составе дочери 4 лет, матери жены (жена находится в роддоме с новорожденным) и уехал с мыслью о легкой жизни. Но начать свою старую преступную жизнь я не могу и не могу вернуться к семье, так как бросил ее без денег и в долгах. За эти пять лет, как я уехал, я не совершил ни одного преступления.

Я не боюсь ответственности и прошу вас ответить советом, как мне быть. Я буду ждать ежедневно в течение этого времени, как только у меня хватит силы воли, буду ждать беседы с вами. Если сочтете меня нужным арестовать, я и с этим согласен.

К сему – подпись».

– Это было в Сочи, – Обитатель оторвал взгляд от письма и говорил теперь, внимательно глядя Мике в глаза. – Я пригласил автора письма для беседы. Мы познакомились с ним. Услышав его фамилию, я сказал, что раньше знал одного генерала с такой фамилией. Автором письма оказался молодой человек лет тридцати. В беседе он показал себя разумным и приятным человеком. Он рассказал о себе, о своей жизни, о потере отца, о среде, которая отрицательно повлияла на него. Он говорил: «Поймите мое положение, я мог бы работать грузчиком, видите – я сильный человек. Но меня не пускают на эту работу, смотрят, как на вора. Грузчики зарабатывают прилично, и я бы мог хорошо заработать, но мне не доверяют. До последнего времени я работал в бригаде. Другие в бригаде больше зарабатывают, чем я. На меня смотрят как на вора, поэтому мне дают малоквалифицированную работу. Что мне теперь делать, как быть с семьей? Квартиры мне не дают, я живу на частной квартире. Если бы я жил на государственной квартире, я бы платил меньше. Помогите мне. Я вам обещаю, что буду честным человеком, докажу вам это». Выслушав этого человека, побеседовав с ним, я поверил в него, он показался мне хорошим человеком. Может быть, я проявил либеральный подход к этому человеку, но мне было приятно поговорить с ним. Я поверил ему, и хочется думать, что он меня не обманет. «Что вы хотите от меня, чем могу вам помочь?» – спросил я у него. «Помогите мне, чтобы я смог семью прокормить, – сказал он. – Это прежде всего. Я хочу вернуться к жене, к детям, к матери». «Хорошо, постараюсь помочь вам, – ответил я ему. – Позвоню секретарю горкома партии, попрошу его, чтобы обратили внимание на вас, устроили на работу, помогли бы приобрести квалификацию, чтобы вы могли больше зарабатывать. Но постарайтесь работать честно. Потом я попрошу, чтобы вам дали кредит. (Подумайте, бывшему вору кредит дать! Это возможно только в наших советских условиях.) Вам дадут кредит, чтобы вы построили себе домик, или же попрошу, если есть возможность, чтобы вам дали квартиру, и тогда вы будете платить меньше». Известно, что у нас квартирная плата самая низкая в мире; я бы сказал, это символическая плата, потому что этих средств, наверное, не хватает на содержание дворника в этом доме. Мой собеседник сказал: «Это было бы очень хорошо. Я вас буду благодарить». Убедившись в ходе беседы, что ему верят, что с ним по-человечески разговаривают, автор письма обратился ко мне с такой просьбой: «Товарищ, знаете что, мне бы очень хотелось с вами на память сфотографироваться». Я ответил ему: «Это возможно, садитесь поближе, чтобы фотографу было лучше». Мы сели, нас сфотографировали. Я пообещал ему прислать фотографию. Этот снимок ему послали. В заключение беседы выяснилось, что у собеседника нет ни копейки денег. Тогда я сказал ему: «Я помогу, чтобы вы не только смогли доехать до дому, но и привезти подарки жене и детям». Он вернулся домой, ему помогли устроиться на работу. Я попросил узнать, как он работает, как ведет себя. Мне сообщили, что он работает грузчиком и неплохо зарабатывает. Просил передать, что живет хорошо. Благодарил за помощь. Вот вам, Мика, один из фактов нашей жизни. Автор письма – это живой, конкретный человек. К этому письму и к его автору можно было подойти по-разному. Ведь писал письмо человек, которого четыре раза судили за кражи. Его устроили на работу, а он бросил ее, убежал опять воровать, а теперь еще со мной встречаться, – берите его, тяните к ответу. Это один подход. Что такой подход дал бы этому человеку? Он привел бы к тому, что сбившийся с правильного пути человек повысил бы в тюрьме свою квалификацию вора, а нам нужен человек для нашего дела. Для того чтобы поставить этого человека на правильный путь, нужен другой подход, нужно поверить в человека, в его лучшие качества. Может ли этот человек быть активным участником коммунистического строительства? Может, Мика!

– Ну вот, – после долгой паузы выдохнул Обитатель. – На этом сегодня закончим… Фу-ух! До чего же я быстро устаю! Совсем постарел.

– Ну что вы, – сказал Мика, по-доброму глядя на деда. – Вы еще вернетесь туда, когда мы приземлимся… и будете долго работать на благо… А можно я еще посмотрю вниз?

– Смотрите, смотрите, Мика. – Обитатель закивал, громко дыша пересохшим от множества сказанных слов ртом.

Подросток опять повернулся к окну-иллюминатору и, открыв его, высунулся наружу.

Над зеленой землей пролетали в том же направлении, что и дирижабль, маленькие легкие облака, но летели они быстрее дирижабля, и Мика глубоко задумался о причине этого.

Обитатель устало поднялся, переставил табуретку к другому борту и уселся на нее так, чтобы использовать борт как спинку. Так сидеть было удобнее, тем более, что на плечи падали теплые солнечные лучи. И, удобно устроившись, Обитатель задремал с чувством полноценно проведенного дня, который еще принесет в свое время пользу стране, раскинувшейся внизу, и ее народу.

29

Шофер лежал в кабине и понемногу приходил в себя. Обжигаемая боль терзала правую руку. От недавних взрывов в ушах стоял гул. Он нащупал ручку дверцы и, схватившись за нее, уселся на сиденье. Включил «светлячок» – лампа на потолке кабины зажглась, но в лобовом стекле ее свет не отразился, и от этого стало тускнее, чем обычно при ее свете. Лобового стекла не было.

– Горыч! – крикнул он слабым голосом и прислушался к окружавшей его тишине.

Горыч не ответил. Тогда шофер открыл дверцу и, сцепив от боли зубы, спустился на землю. Обошел кабину с другой стороны.

– Горыч! – снова крикнул он слабым голосом.

Опять Горыч не ответил.

Шофер вернулся к машине и различил что-то лежавшее сзади под бортом. Подошел и нагнулся. Протянул левую руку и, ухватившись за гимнастерку, превозмогая боль, вытащил из-под машины Горыча.

– Ну как ты? – тяжело дыша, спросил шофер, но Горыч не ответил. – Ладно, потерпи. Я тебя сейчас к свету перетащу…

И шофер, схватив здоровой рукой за воротник гимнастерки, волоком потащил товарища к кабине, из которой плавно опускалось на землю слабое свечение «светлячка».

Вполз в это свечение и остановился. Опустил взгляд на лицо Горыча и не узнал его. Лица у Горыча не было.

Пригнулся к груди, приложил ухо и ощутил что-то мокрое и холодное. Отпрянул, так и не услышав ударов сердца.

– Господи! – прошептал шофер. – Что ж теперь?!

Он долго сидел на земле рядом с телом товарища, тупо глядя на сухую безжизненную поверхность. Отчаяние сменилось оцепеневшим безразличием ко всему, включая и собственную судьбу, и только боль в правой руке соединяла его мысли и чувства с реальностью, страшной и невидимой в этой темноте.

Когда боль в руке поутихла, шофер поднялся, с грохотом опустил задний борт, вытащил лопату и попробовал одной рукой воткнуть ее в землю. Но земля была тверда как камень. Понимая, что вырыть могилу ему не удастся, шофер бросил лопату и вернулся к кабине. Снова присел, задумавшись, около убитого Горыча. Потом обшарил рукой его карманы, желая забрать что-нибудь на память, но нашел лишь две абрикосовые косточки. Переложил их к себе в карман и вернулся к заднему борту.

Время шло, оставаясь невидимым и неощутимым. Рядом с кабиной лежал накрытый брезентовым чехлом для прожектора убитый Горыч. Шофер, постояв над ним, сел за руль, снял машину с ручного тормоза. Почувствовал, как покатилась она по этой вечной темноте, оставив где-то позади непохороненного друга.

30

Шум бронепоезда уже много дней радовал слух Харитонова. Но особенно радовалась его душа, когда он, стоя на тендере, кормил с лопаты огненную утробу этой тяжелой, но послушной машины. Уже давно не обращая внимания на дрожание металла, соединившись с машиной, Харитонов ощущал себя ее частью, довольно важной и попросту необходимой. И было в этом ощущении счастье человека, находящегося в движении, способного лететь против ветра, не будучи зависимым от явлений природы или от других людей, живущих в далеких и близких селах, раскиданных по обе стороны от несущегося бронепоезда. Чувствовал он, как с каждым днем все ближе и ближе была его цель, которую он скорее ощущал, чем знал конкретно, и от приближения этого еще бо́льшая самоуверенность возникала в нем, и все сильнее чувствовал он в себе СУДЬЮ, ниспосланного решить судьбу лежащей вокруг земли.

А солнце и луна сменяли друг друга. И только звезды были неподвижны, но и среди них возникало иногда странное движение, когда одна из звезд вдруг начинала медленно ползти вслед за луной и вместе с нею же заплывала за горизонт. Эту звезду увидел однажды и Харитонов и отнесся к ней настороженно, ибо показалось ему, что не Природа ею руководит, а человек. А человеку, способному сдвигать звезды с места, он не мог доверять. Да и как можно было бы доверять человеку, способному влиять на ход звезд в космосе, но не способному влиять на жизнь земли или хотя бы малой одной шестой ее части.

После жаркой ночи, когда бронепоезд расстрелял по невидимому врагу половину своих снарядов, путь был совершенно спокойным и ничего подозрительного более не возникало. Но военный порядок сохранялся и так же менялись вахты, так же подвахтенные спали на койках, выложенных из пустых ящиков. Потом снова забирались в пушечную башню, прикипали к обзорным щелям, пока их не сменяли следующие. После башни вахтенного ожидали лопата и тендер, а за ними – деревянная койка. Один Михалыч был бессменным, но не потому, что его заставляли сутки за сутками проводить в кабине паровоза, а совсем по иной причине. Просто не допускал он туда никого. Там же и спал, часто стоя, прислонившись к задней стенке.

По мере продвижения агитбронепоезда вперед настроение у команды улучшилось, хотя матрос Петя все больше и больше беспокоился о возможных врагах и порою совершенно неожиданно и не в свое время карабкался по трапу к пушке, чтобы отодвинуть вахтенного и самому заглянуть в смотровые щели. Был он при этом в том же приподнятом настроении, что и все, и охотно подхватывал песни, неожиданно вырывавшиеся из луженой глотки матроса Кошкодайло. Харитонов песен не подхватывал, потому как ни слов, ни мелодии не знал. Мелодий по большей части там и не было, а слова многих песен были упрощены до вскриков «Ух!» да «Эх да мать!».

Так они и ехали, пока вдруг не остановились, отчего, поразинув рты, уставились друг на друга. На вахте в это время стоял Харитонов. Удивившись остановке, он осмотрел все стороны горизонта, но не увидел ничего примечательного или вызывающего опасения. По лестнице уже поднимался Федор. Заняв место Харитонова, он сунул на всякий случай снаряд в казенник и приник к щели.

Спустившись на днище бронеплощадки, Харитонов столкнулся с измазанным угольной пылью Петром.

– Кранты! – сказал он. В освобожденной от шума бронепоезда тишине это прозвучало громоподобно. – Угля нет…

Он присел на ящик, окунув лицо в широченные ладони.

Харитонов стоял рядом и не знал, что сказать. Так же тихо в другом углу площадки стоял Кошкодайло. Возникшая тишина для всей команды могла быть приравнена разве что к смерти.

Лязгнула крышка люка, и в проеме появился мрачный Михалыч.

– Ну?! – вопросительно протянул он, оглядывая всех.

– Чего – ну? – сипло переспросил Петр.

– Надо было угля больше, – почужевшим голосом проговорил Кошкодайло.

– А толк? – спросил Михалыч. – Это ж не только уголь. Тупик впереди. Рельса нету.

– Как нету? – Петр поднял голову.

– Разобрали, видать…

– Это ж надо, а угля ровно до тупика хватило! – подивился Кошкодайло.

– А рельсы-то враг, наверно, разобрал… – сказал неопределенно Петр. – Может, засада?!

Все замолчали, обдумывая то ли слова Петра, то ли положение, в котором оказались. Василий Харитонов молчал и поглядывал под стенку, где лежал его вещмешок. Через открытый нижний люк проникал дневной свет, и в этот же люк уходил бикфордов шнур, беспрерывно тянувшийся вслед за своим хозяином, как и куда бы он ни двигался.

– Что ж делать будем, братки? – нервно спросил Кошкодайло.

– Если уголь найти, то можно назад… – сказал Михалыч.

– Нет, – решительно отрезал Петр, уставившись на свои ботинки. – Назад ни шагу. Или вперед, или никуда!

– Да, до конца! – обреченно проговорил Кошкодайло.

Михалыч нахмурился.

– Пойду уголь искать! – сказал он и полез наружу.

– Ребята! – заговорил молчавший до сих пор Харитонов. – Я, пожалуй, дальше пешком. Надо ж шнур тянуть…

– Да, эт надо, – согласился Петр. – Только погоди чуток. Сдается мне, впереди засада. Мы их сейчас помнем маленько, пока снаряды есть, а там уже и иди. Эй, Федор, заряжай!

– Ужо! – ответил из башни Федор.

– Вперед по ходу – огонь! – скомандовал Петр.

Кошкодайло вскочил, раскрыл ящик, стал подавать Федору боеприпасы. Снова взрывы поглотили тишину.

Харитонов шагнул к вещмешку и спихнул его ногой вниз, в люк.

– Огонь! – хрипел Петр. – Огонь! По врагам огонь!!!

Тройка матросов работала, как какая-то сумасшедшая машина.

Кошкодайло, как заводной, нагибался, подхватывал снаряд и бросал его в протянутые руки Федора, а Петр, даже не поднимая головы, кричал свое: «Огонь!», с ненавистью глядя в железное днище.

Все это продолжалось довольно долго, пока команды Петра не зазвучали в сплошной тишине. Он еще несколько раз крикнул: «Огонь!», пока тишина не остановила его. Подняв голову, он глянул в сторону башни, где растерянно стоял Кошкодайло.

– Снаряды?

– Амба, – выдохнул Кошкодайло. – Стратили.

– Теперь иди! – Петр обернулся к Харитонову. – И когда взрыв делать будешь – о нас не забудь! О том, как мы до крейсера не добрались.

– Так, может, вместе пойдем?

Петр только мотнул головой.

– Нам без прикрытия нельзя, – ответил за него Кошкодайло.

Харитонов спрыгнул в нижний люк, подобрал вещмешок и вылез из-под бронепоезда. Все еще светило солнце, а откуда-то спереди поднимался над горизонтом черный дым.

Закинув вещмешок на плечи, Харитонов зашагал вперед. Пару раз оглянулся на бронепоезд, довезший его до этих мест, и подивился его мощи и красоте. Жаль было расставаться с ним. Пока ехал – привык чувствовать себя в безопасности за его бронированными стенками, но надо было спешить вперед, и раз уж не было дальше рельс, оставался только один вечный способ передвижения – ноги.

Случайно опустив взгляд, странник заметил, что идет по тропинке. Это придало уверенности, и он последовал по ней дальше.

Поднявшись на вершину холма, Харитонов еще раз оглянулся на бронепоезд, и тут до его ушей долетело далекое жужжание. Доносилось оно сверху, странник замер и вскоре увидел точку, летевшую ему навстречу. Росла она быстро и вскоре оказалась самолетом. Пролетев над Харитоновым, он как бы притормозил в воздухе над бронепоездом, стал разворачиваться, и из его брюха что-то выпало.

Харитонов уже видел когда-то этот самолет. И так же он зависал над одним местом, и так же ронял что-то. Потом был хлопок парашюта и – точно! Вспомнил! – на взлетную полосу опускался большой тюк с продуктами и письмами для сторожа. Точно, это был такой же самолет.

Но в этот раз хлопка не было, а из зеленого брюха выпадали все новые предметы, и когда первый из них достиг земли, рядом с бронепоездом поднялся высокий столб огня. Грохот взрыва долетел до Харитонова чуть позже вместе со взрывной волной, которая свалила странника наземь. Пытаясь подняться, Харитонов слышал новые взрывы, и отчаянием наполнилось его сердце. А самолет все так же разворачивался, словно зависнув в воздухе, и продолжал сыпать вниз свои бомбы.

Харитонов чувствовал, как вздрагивает земля. Грохотало в ушах, и он заткнул их пальцами, но это не спасало. Присев на траву, он слышал кожей, как текут по его щекам слезы, которые он был не в силах сдержать. И полная неизвестность ожидающего его пути превращала его отчаяние в ненависть к неизвестной опасности. И ненависть уже простиралась, и будь у нее достаточно сил – сожгла бы она и этот самолет, и все вокруг, что таило в себе опасность.

Самолет вскоре улетел, постепенно превратившись в точку, растворившуюся в небесных глубинах. Стояла вечерняя тишина. Солнце устало клонилось к горизонту, все еще освещая молчаливую землю.

Харитонов стоял на вершине того же холмика и глядел на черный дымящийся остов бронепоезда. Его тянуло вернуться, похоронить матросов, попрощаться с временным домом. И он, может быть, пошел бы, но как затухало заходящее солнце, так затухало в нем и это желание. Уже скрылись в вечернем непрозрачном воздухе обломки мощной машины, а Василий все еще стоял и смотрел в темноту, пока не почувствовал усталость. Присел снова на траву, достал из вещмешка свои песочные часы и поставил их рядом с собой. Светящийся красный песок волшебно засуетился в верхней колбочке и полился тонкой струйкой вниз, к земле. Как пьяный, следил Харитонов за этим песочным временем и переворачивал каждый раз часы, когда весь свет скапливался в нижней колбочке. И уже не думалось ему ни о бронепоезде, ни о самолете. Тупо следя за песком, он чувствовал, как подбирающаяся к сознанию усталость укладывает его спать, подсказывает подсунуть к голове вещмешок и опустить на него голову. И не досмотрел он до конца последнее движение вниз светящегося времени. Заснул, чувствуя всем телом негромкий пульс земли, на которой лежал.

Заснул и услышал давно знакомый голос, сопровождавший его в снах долгие годы странствия. Теперь этот голос был уставшим, словно принадлежал он безнадежно больному человеку, для которого каждое сказанное слово равнялось выдоху жизни из тела.

– Ну вот и случилось… я умер… и все мои земные поиски подошли к концу. Странно, что я умер дома, в маленьком Такинмилле. Прощай, зеленый теплый Девоншир, красоты которого я уже не увижу земными глазами. Сейчас моя очередь умирать, покидать этот древний край. Сначала ушла тетушка из Блэкпула, тоже перед смертью вернувшись к себе домой. Потом умерли мои дедушка и бабушка со своими сестрами. Потом родители. Этих было немного жалко. Я все мечтал, все хотел, чтобы они увидели, чтобы они дожили до моего взрыва, но что делать – и сам я не дожил до этого. Не хватило мне земного отрезка моей жизни. А может, и сам я виноват, что так неразумно порою тратил время, ввязываясь в ненужные мне дела: в торговлю кожами, в угледобычу, хотя там, пожалуй, меня запомнят. Странно, что в конце жизни может вдруг выясниться, что в итоге ты добился совсем не тех, а противоположных целей и жизнь твоя имела противоположный смысл от того, который ты бы предпочел сознательно. Да. Хорошо, что умирать было нетрудно, хотя болезнь и затянулась на два года. Но к ней я привык быстро, как к полюбившейся собаке. И не гнал ее, да ведь и не мог. И не жалко, что умер. Может, именно сейчас наступит время исполнения моих желаний, и единственное, что огорчает, так это то, что все мои последующие достижения останутся неизвестными продолжающему жить далеко внизу человечеству. Но бывают и чудеса. Должны быть чудеса, должна быть надежда, что однажды я смогу хотя бы на час удрать отсюда, украдкой спуститься по невидимой лестнице вниз и показать этим самовлюбленным и самонадеянным живым телам, чего они стоят со всеми своими ценностями и стремлениями! Ладно. Огонь есть и на этом свете, а если есть огонь – есть и я. И мы вдвоем с этим священным пламенем еще покажем, на что способны!

Утром у Харитонова болела голова. Он поднялся, бросил прощальный взгляд на остов бронепоезда и продолжил путь по тропинке, уводившей его дальше за невысокие холмы.

Идти было легко. За холмами лежала равнина, покрытая редким кустарником и одиноко стоявшими деревьями, но дальше сплошной линией горизонта рос лес, и тропинка вела к нему напрямик.

Пока он шел к лесу, солнце достигло зенита и начало свой ежедневный спуск. Опять оно светило в глаза, словно собиралось остановить идущего. Но Харитонов продолжал путь, пока перед ним неожиданно не возникла река. Была она метров двадцать в ширину. Тропинка, выйдя на берег, сворачивала влево и вела к узкому деревянному мосточку, на вид очень хрупкому.

На другом берегу реки все так же тянулось редколесье да кустарник, но лес, к которому он шел, был уже не так далеко, и хоть солнце уже клонилось к закату, это не останавливало Харитонова, решившего сначала дойти до леса, а уж потом устраиваться на ночлег. И странник прибавил шагу.

Уходил в темноту последний дневной свет, когда Харитонов остановился перед лесом, удивленно разглядывая высокие полосатые столбы и натянутую между ними колючую проволоку. На верхушках столбов были прибиты жестяные гербы Советского Союза. Озадаченный странник посмотрел под ноги и проследил дальше направление тропинки: она теперь вела вдоль леса, вдоль этих столбов.

Странное ограждение, преградившее путь Харитонову, напоминало государственную границу из какого-то фильма. Теперь только не хватало встретить знаменитого Карацупу с его собакой.

«Куда же это я вышел? – лихорадочно думал Харитонов. – Если это граница, то что за страна там, за проволокой?»

Не найдя ответа, Харитонов огляделся по сторонам, словно надеялся увидеть какое-то объяснение.

Сумерки были темно-синими, и весь мир вокруг казался добрым и сказочным. На небе все так же царствовала странная четвертинка луны, а из космоса нестроевой беспорядочной гурьбой светили звезды. Было по-лесному тихо, то есть все шумы принадлежали природе, Всемирному Лесу, и были для него естественны. Но дальше по ходу тропинки Харитонову почудился свет, пробивавшийся из-за многих деревьев, и поэтому раздробленный и смутный.

Не ожидая ничего радостного, Харитонов пошел по едва видимой тропинке вдоль рядов колючей проволоки и полосатых столбов.

Свет приближался, делаясь ярче. Из-за проволоки донесся далекий лай собак.

Наконец странник остановился перед хорошо освещенной площадкой, напоминавшей железнодорожный переезд с охраной. Здесь было все, кроме железной дороги. Шлагбаум с подвешенным к перекладине кирпичом, фонарный столб, рождавший конус света, и будка КПП, внутри которой тоже горел свет и за столом, у лампы с зеленым абажуром, сидел солдат. Казалось, он читал – во всяком случае, лица его не было видно.

Снова прозвучал лай собак, и вся природа притихла, прислушиваясь. Харитонов, стараясь не шуметь, подошел к шлагбауму и из любопытства потрогал полосатую балку, перекрывавшую вход в лес. Почувствовал, что краска свежая, и стал оттирать испачканный палец о штаны.

Раздался скрип двери. Харитонов замер.

За окном будки возникла еще одна фигура военного, из-за стола вскочил солдат.

До странника донесся невнятный шум голосов.

Снова скрипнула дверь, выпустила на землю полоску яркого света. На нее легла тень, и кто-то кашлянул, стоя в дверном проеме. Вдруг Харитонов увидел взметнувшуюся над будкой зеленую ракету, и через мгновение такая же ракета осветила небо где-то далеко за будкой, а еще дальше яркой искрой вспорхнула вверх третья.

– Полночь! – крикнул кому-то военный с порога.

Потом чиркнул спичкой, прикурил.

Харитонов стоял, следил за ходившим вверх-вниз огоньком папиросы и думал. Думал, что необходимо ему пройти за шлагбаум: там ведь продолжается его путь и где-то там же он заканчивается. Но и здесь было приятно и интересно; он чувствовал наличие порядка и нарушать его не хотел. Поэтому не мог странник заставить себя пролезть под шлагбаумом или обойти его. И, подождав, пока куривший военный вернется в комнату, Харитонов пошел к двери. Шел он медленно и осторожно, как по минному полю. А встав на порог, еще долго медлил, прежде чем постучать.

Дверь открыл белобрысый веснушчатый солдат. Открыл – да так и замер, оторопело осматривая стучавшего.

Тяжело ступая, подошел второй военный, в звании лейтенанта.

– Кто такой? – спросил он, строго глядя в глаза Харитонову.

– За шлагбаум пройти можно? – спросил тот негромко.

Наступившее за этим молчание заставило Харитонова пожалеть о том, что постучал он в эту дверь.

Молчание длилось долго, и только вновь прозвучавший лай собак снял возникшее напряжение.

– Кто сегодня на питомнике? – вдруг спросил лейтенант.

– Мазурбеков, – отчеканил солдат.

– Документы?! – потребовал офицер, глядя уже на Харитонова.

Странник подал офицеру матросскую книжку.

По мере того как офицер просматривал документ, лицо его выражало все большее недоумение.

Наконец он поднял глаза, и в этих глазах Харитонов увидел анемичное безразличие ко всему на свете.

– Ну хорошо… – неопределенно протянул он наконец. – А часы есть?

– Никак нет, – ответил Харитонов.

– Плохо, – выдохнул офицер. – Без часов нельзя.

– А зачем часы? – рискнул спросить Харитонов.

– Необходимо также иметь при себе календарь и две пары белья, – заученно добавил офицер.

Странник задумчиво уставился в грязный пол, потом остановил свой взгляд на лозунге, занимавшем полностью одну стенку: «ОБЯЗУЕМСЯ БДИТЕЛЬНО ОХРАНЯТЬ ГОСУДАРСТВЕННУЮ ГРАНИЦУ ПО ОХРАНЕ ЧАСОВЫХ ПОЯСОВ».

– И верно, граница?! – вырвалось у Харитонова.

– А вы что, когда подходили, собак не слышали? – спросил офицер. – Календарь есть?

– Календаря нет… Карта есть…

– Покажите.

Харитонов послушно вытащил из вещмешка карту учителя географии. Офицер отошел с ней к столу, расстелил, прижав края руками, и так и завис над ней, нагнувшись. Глаза его заблестели.

– Брендоев! Подойди! Посмотри, какая у тебя родина была при царизме! И Польша, и Финляндия!

Солдат тоже склонился над картой, и оба, казалось, забыли о Харитонове. Наконец офицер, тяжело вздохнув, свернул карту и вернул ее страннику.

– Извините, – сказал он действительно извиняющимся тоном. – Без часов и календаря не имею права пропустить через переход. Идите вдоль проволоки, метров через шестьсот – дырка в ограждении, там и перейдете.

Говорил он, пристально глядя прямо в глаза Харитонову, и из-за этого мнение Харитонова об этом человеке изменилось в лучшую сторону. «Служба!» – понял Харитонов. Порядок не разрешает, значит, нельзя… Ну что ж, пойдем к дырке.

– Рядовой Брендоев! – обернулся лейтенант к солдату. – Проводите товарища до места и вернетесь на КПП. Понятно?

– Так точно!

Харитонов с благодарностью пожал руку офицеру и вышел из будки в теплую звездную ночь. Следом за ним вышел и солдат.

– Пожалуйста, за мной! – сказал он и, обогнав странника, свернул налево, выйдя на уже знакомую Харитонову тропу.

– Как звать-то? – спросил Харитонов.

– Василий.

– И я – Василий! – обрадовался странник. – Значит, тезки!

– Ага…

– Давно на границе?

– Пятый год.

– А домой скоро? – участливо поинтересовался Харитонов.

– Когда захочу, – ответил солдат. – Я уже переслужил.

– И домой не хочется?

– Дом-то по эту сторону границы, – вздохнул грустно рядовой. – Вот кабы по ту, тогда б не задумываясь ушел.

– Граница! – как-то странно хмыкнул Харитонов и мотнул головой, выказывая недоумение. – А чего ж ее так легко перейти, даже дырка в заграждении имеется!

– Кому легко, кому нет! – не оборачиваясь, сказал солдат. – Позавчера трех нарушителей убили при попытке незаконного перехода, вчера – двух.

– Как убили?!

– Из автомата Калашникова.

– А чего ж меня… туда пускаете?

– А вы первый, кто на КПП постучал и попросил разрешения. Видать, от этого летюха и остолбенел!

Прошло еще минут пять. Солдат остановился, достал фонарик и осветил огромную, в человеческий рост дырку, прорезанную в колючей проволоке.

– Теперь туда и дальше по тропинке! – дружелюбно сказал он.

– А что там дальше? – спросил странник.

Рядовой пожал плечами.

– Если убегу когда-нибудь, – сказал он, – то узнаю. Лейтенант говорит, когда выпьет, что там наше будущее, а мы, мол, будущее от прошлого охраняем. Ну, счастливой дороги!

– Счастливо дослужить! – кивнул Харитонов и ступил в пятно света от солдатского фонарика.

31

Плеск речной воды ночью звучал по-особенному. В этом плеске Андрею слышались и спокойная радость, и надежда, и смирение с судьбою.

Кортецкий спал. Плот покачивался, медленно плывя вдоль заснувших берегов. Путь ему указывала лунная дорожка.

Сопки ровными конусами врезались в голубизну высокого неба и составляли как бы единую зубчатую стену, ограждавшую реку со всех сторон. И вдруг с одного из зубцов этой великой стены, с вершины могучей сопки поднялась вверх тонкая струйка дыма, и поглотило ее высокое безветренное небо.

– Люди! – прошептал Андрей, не сводя глаз с ниточки дыма.

Разбудил Кортецкого.

Кортецкий стукнул пяткой сапога по поперечной доске, бывшей недавно частью боковой стенки тачки. Доска поддалась. Он еще пару раз стукнул по ней, после чего Андрей легко оторвал ее. Став на колени на краю плота, парень неумело стал грести, отчего плот просто закружился, к берегу не приближаясь.

– Не так! – остановил парня инвалид. – Перейди на другой борт и греби чуть вбок, чтоб не получалось против течения.

Плот мягко сел на песчаную косу рядом с берегом. Андрей соскочил в воду и попробовал протащить плот с Кортецким поближе к заросшей травой земле.

– Погоди! – остановил его инвалид. – Ужо добрались.

Он поднялся и шагнул с плота на песок косы. Деревянная нога сразу ушла в песок, и пришлось Андрею подскочить и помочь командиру.

Присели отдохнуть, положив на траву «сковородку» и молоток.

Из-за сопок появились яркие полосы солнечных лучей, прорезавшие утреннее небо. Самого солнца еще не было видно.

Кортецкий оглянулся на сопку, с вершины которой шел дым.

– Пора идти! – нетерпеливо проговорил он. – И погода чудаковатая! Зима должна приближаться, а тут потеплело…

Идти пришлось все вверх и вверх. Инвалид быстро уставал, и иной день приходилось делать до двадцати привалов. Дым, поднимавшийся над сопкой, похоже, был постоянным. На пятый или шестой день они уже вышли к подножию той сопки, и здесь Кортецкий неожиданно заныл.

– Устал я! – говорил он жалобным голосом. – А кто о моем подвиге знает?! Кто меня за эти муки наградит?! Не-ет, последнюю «сковородку» прицепим – в первый попавшийся город приду и останусь там доживать свой век… Нельзя мне больше. Измотало всего.

Помолчав немного, Кортецкий вдруг резко развернулся к Андрею и уже совсем другим голосом сказал:

– Так! Приказываю тебе взять командование на себя. Теперь ты командир. Прикажи мне подняться и продолжить путь!

Андрей растерянно посмотрел на инвалида.

– Ты что, не понял?! – злился тот, сидя на земле. – Твою мать, ты понял или нет?

– Понял…

– Ну так приказывай!

– Приказываю вам встать и продолжить путь, – несмело и тихо проговорил Андрей.

– Олух ты дубовый! Кто таким дохлым голосом приказывает?! Давай как надо!

– Приказываю встать! – резче и громче выкрикнул парень и виновато посмотрел на инвалида.

Кортецкий, кривя губы то ли от боли, то ли от усталости, поднялся.

– Приказываю продолжить путь! – выдавил из себя парень каким-то чужим, утробным голосом.

Инвалид повернулся к сопке и, хромая, стал подниматься.

Вершины они достигли на следующий день, когда солнце было уже в зените. У самой вершины подъем был круче, и последние метры дались инвалиду особенно тяжело. Несколько раз он припадал к земле, и только с помощью Андрея удалось ему достичь плоской, словно срезанной ножом, вершины.

Отдышавшись, Кортецкий спросил у Андрея:

– Товарищ командир! Дым есть?

Парень огляделся и, увидев столбик дыма, поднимавшийся где-то совсем рядом, кивнул.

– Прикажите идти туда! – попросил инвалид.

– Нет. Приказываю сперва отдохнуть здесь!

Инвалид послушно улегся на спину, жмурясь от зависшего прямо над ними солнца. И вдруг неожиданная тень легла ему на лицо. Открыв глаза, он увидел над собой худого, изможденного человека в военной форме с винтовкой в руке.

– Встать! Вы арестованы! – хрипло сказал тот и перевел дуло винтовки на Андрея.

Оба поднялись.

– Вперед! – скомандовал солдат, указывая винтовкой направление.

Пройдя через кустарник, они вышли на поляну, посредине которой горел костер, а у костра, сгорбившись, сидел на деревянной колоде военный в наброшенной на плечи шинели.

– Товарищ генерал! – остановившись у костра, доложил солдат. – Задержаны в непосредственной близости от нашего укрепления.

Военный встал и повернулся к двум арестованным. Лицо его было землистого цвета.

– Моя фамилия – генерал Лыков! – сказал он твердым железным голосом. – Кто такие?

– Рядовой Корнягин… – ответил Андрей.

– Неправда! – перебил его инвалид. – Он – командир Корнягин, а я – рядовой Кортецкий.

– Это правда? – генерал перевел суровый взгляд с инвалида на парня.

– Правда. Я перепутал.

– А это что? – генерал кивнул на «сковородку», которую инвалид прижимал к себе.

– А это радио… чтоб всю правду знали о сегодняшнем дне.

– Ну пусть скажет правду! – генерал усмехнулся, презрительно глядя на арестованных.

– Сначала повесить и укрепить ее надо, – пояснил Кортецкий.

– Ну так укрепляй!

Инвалид осмотрел поляну и кивнул на ближайшее к костру дерево. Андрей взял у Кортецкого «сковородку» и, забив в то дерево гвоздь, повесил ее.

– Ну? Где ваша правда? – строго спросил генерал Лыков.

Кортецкий потупил взгляд – «сковородка» молчала.

Андрей покосился на нее с сомнением. Он тоже еще ни разу не слышал, чтобы эта штуковина говорила.

– Ефрейтор Изводьев! – гаркнул генерал. – Арестованных во вторую землянку, и глаз с них не спускать!

Изводьев, разглядывая повешенную на дерево «сковородку», кивнул.

Очутившись в темной сырой землянке, Кортецкий и Андрей сели на нары.

– Ну вот, последнюю повесили! – чуть ли не радостно произнес инвалид. – Теперь можно и назад.

Андрей посмотрел на полоску света, пробивавшуюся снаружи, и подумал о тех двух военных, которых они только что встретили. Это, конечно, была не простая встреча, а что-то другое. Но, во всяком случае, заточение не вызывало у Андрея опасений и тревожных мыслей. Наоборот, военные напомнили ему своим поведением Кортецкого, который, выйдя к их скиту, вел себя так же странно и даже нагло.

Генерал тем временем разглядывал круглую штуковину, прицепленную к дереву, и время от времени бросал на стоящего рядом Изводьева недовольные взгляды, чтобы тот вдруг не вздумал нарушать тишину. Генерал зло косился и на костер, слишком громко трещавший дровами. Штуковина молчала, и лицо Лыкова с каждой минутой выражало все большее недовольство. Наконец он потерял терпение, отошел к костру и, пнув колоду носком грязного сапога, уселся на нее и устало уставился на огонь. Изводьев, оставшийся неподвижно стоять у дерева, вдруг услышал шипение.

– Товарищ генерал! – крикнул он. – Шипит!

– Шипит – это еще не правда! – сказал генерал Лыков, но было видно, как он сразу напряг слух.

«Прослушайте сигналы точного времени, – прорезался сквозь шипение четкий мужской голос. – Сверьте ваши календари! В Москве, Ленинграде, Киеве – 1962 год, весна. В Перми, Норильске, Магнитогорске – 1958 год, весна. В Усть-Илиме, Воркуте, Анадыре – 1953 год, лето. Прослушайте сообщение для Москвы, Ленинграда и Киева. В Москве вышел из печати первый том «Итогов Всесоюзной переписи населения», проведенной в 1959 году. Вот только несколько интересных цифр из этого издания: общее число советских трудящихся 78 811 000 человек, среди них не менее 2 миллионов 126 тысяч надсмотрщиков и надзирателей, не считая милицию и НКВД, 589 тысяч шахтеров, а железнодорожников – 939 тысяч.

А теперь прослушайте специальное сообщение для всех территорий Советского Союза: скоро состоится первый тираж розыгрыша Государственного двухпроцентного займа 1948 года. Будет разыграно 918 тысяч выигрышей на сумму 447 миллионов рублей. Тираж состоится в Москве, в Колонном зале Дома союзов».

«Сковородка» замолчала.

– 447 миллионов?! – обиженно произнес генерал.

– А может, это неправда?! – с надеждой в голосе спросил Изводьев.

Генерал замолчал, задумавшись.

– Если неправда, – проговорил он, – надо будет этих двух расстрелять!

– А если все-таки правда?!

– Тем более расстрелять! – твердо сказал генерал. – Отпускать нельзя. Они теперь знают, где мы…

Изводьев отошел на несколько шагов от дерева и, обернувшись, вновь пристально уставился на черную «сковородку».

– Патроны еще есть? – спросил генерал.

– Семь штук, – не глядя на Лыкова, ответил солдат.

– Поставишь их в затылок и убьешь одной пулей. Понял?

– Так точно, товарищ генерал!

Тонкая полоска света, пробивавшаяся сквозь дверную щель в землянку, стала тускнеть. Андрей и Кортецкий молча сидели на нарах. Инвалид вспоминал, как в детстве играл в футбол. Вспоминал он не саму игру, а боль в ноге после сильного ушиба, полученного в стычке с защитником вражеской команды. Боль эту он вспоминал сейчас с каким-то особенным, чуть ли не мазохистским удовольствием. Быть может, потому, что той ноги давно уже не было и ее заменила гладко обтесанная деревяшка, которая, увы, болеть не могла.

Андрей, шевеля губами, молился Господу, прося прощения за то, что оставил он втайне отеческий кров и свою семью, и просил он Господа помочь его отцу и братьям дождаться знамения и найти свое счастье.

– Чего бубнишь? – спросил вдруг инвалид.

Парень замер, сжал губы, почувствовав враз внезапную неприязнь к Кортецкому, успевшему побывать уже и командиром, и подчиненным Андрея.

– Молись, молись своему богу! – вздохнул инвалид. – Жалко, нет у меня бога, я б счас тоже помолился.

– Я помолюсь за вас, – прошептал Андрей.

– И на том спасибо.

Через некоторое время в дверцу землянки что-то ударило.

– Эй, вы там? – донесся до арестантов голос Изводьева.

– Здесь, здесь! – крикнул Кортецкий, лежавший на нарах, накрывшись своей шинелью.

– Отоспитесь получше, а то утром расстрел.

Сидевший в ногах у инвалида Андрей вскочил и больно стукнулся лбом о перекрытие.

– За что?! – недоуменно воскликнул Кортецкий.

Утром дверь открылась, пропустив внутрь землянки яркий солнечный свет.

– Выходи! – крикнул Изводьев.

Изнутри землянки были видны только сапоги солдата. Вниз он не спускался.

Арестованные вышли наружу.

– Руки за спину и вперед! – скомандовал Изводьев, показывая направление ружейным стволом.

Они прошли мимо костра, у которого в своей постоянной позе сидел генерал Лыков.

– Ефрейтор Изводьев! – крикнул генерал. – После расстрела соберешь дров!

Солдат на ходу кивнул.

Они спустились по склону.

– Стоять!

Арестованные остановились.

– В затылок станьте! – приказал Изводьев, передергивая затвор винтовки.

Кортецкий послушно встал в затылок Андрею, но парень развернулся, удивленно озираясь на Изводьева.

– Не дергайся! – попросил его инвалид, снова подстраиваясь ему в затылок.

– Подождите! – крикнул Андрей, но не было в его голосе ни страха, ни испуга. Одно лишь удивление.

– Ну чего? – недовольно спросил Изводьев.

– А за что? – Андрей смотрел прямо в глаза солдату.

– Надо, – ответил Изводьев. – Приказ генерала – приказ Родины. Вы думаете, легко одной пулей двоих?!

– Че, уже и пули жалко? – сплюнул зло Кортецкий, не оборачиваясь.

Изводьев неприязненно посмотрел в спину инвалиду и снова перевел взгляд на Андрея.

Андрей тяжело вздохнул и отвернулся. Инвалид снова подравнялся.

– Одноногий на месте, первый два шага влево! – рявкнул вдруг Изводьев.

Не успел Андрей закончить второй шаг, как грохнул выстрел.

Инвалид согнулся, потом упал.

Андрей подбежал к нему.

– Жаль, не было у меня бога, – из последних сил проговорил Кортецкий. Тело его выгнулось – даже показалось, что вот-вот он поднимется на локтях – и обмякло.

– Готов, – сказал Изводьев.

У Андрея перехватило дыхание.

Бледный Изводьев опустил винтовку на землю.

– А ты иди отсюда! – сказал он парню. – Иди!

– Похоронить надо, – с трудом выговорил Андрей. – Одному ведь трудно похоронить…

– Иди-иди! Мы его хоронить не будем. – Изводьев широко открытыми глазами глядел в землю. – Мы его генералу оттащим! Генерал приказал один труп притащить ему. А ты иди.

Андрей сделал несколько шагов вниз по склону, обернулся, чтобы посмотреть на солдата, потом уже понесся сколько было силы, ломая сухие ветки деревьев и сбивая листья с кустарников.

Солнце уже припекало, поднимаясь над землей. Безоблачное ситцевое небо озабоченно, с состраданием смотрело вниз.

32

Той ночью высоко в небе летел дирижабль. Летел он в куда-угодном направлении, смиренно повинуясь ветру.

Старый Обитатель дирижабля спал сидя. Молодой посапывал, лежа на деревянном полу. Он лежал на спине, и лицо его выражало здоровое удовольствие.

Слабый свет звезд ниспадал вниз и едва-едва заглядывал внутрь гондолы, но этого света Мике было достаточно, чтобы во сне щуриться и, воображая себе куда более яркое сияние далекого солнца, отворачивать от него прикрытый веками взгляд.

Потом наступило утро, и когда Мика поднимался – Обитатель дирижабля уже бодрствовал. Обычно он сидел на своем табурете и размышлял вслух. Как только Мика открывал глаза, все внимание пожилого Обитателя сосредоточивалось на нем, и до самого вечера заботы Обитателя не оставляли Мику в покое. Обитатель говорил не очень внятно и заикаясь, но говорил много. Рассказы его были большей частью поучительные и образовательные.

Однажды Мика заметил, что его наставник внезапно постарел, даже цвет его лица изменился – стал землистым. С тех пор он часто жаловался на здоровье и говорить стал меньше и медленнее, пока, в конце концов, не превратился в молчуна, произносившего всего-то одну-две фразы в день.

В тот день, кивнув вместо приветствия Мике, Обитатель отвернулся к окну-иллюминатору, прижимая обе ладони к сердцу. Воспитаннику было жалко своего наставника и хотелось ему чем-то помочь, поддержать, но наставник молчал, а послушный Мика не желал нарушать мудрое молчание Обитателя дирижабля. Вскоре боль отпустила наставника и, обернувшись к Мике, он сказал:

– Пока молод, значит, надо быть таким, как все. Все хорошие – и ты будь хорошим, так сказать. А если плохие все – будь таким же, но жди, когда они станут делаться хорошими, хотя бы некоторые из них, тогда, значит, сам становись хорошим. Но не сразу, не то соратники этого тебе, так сказать, не простят…

Мика внимательно слушал, кивая в знак своего согласия со словами наставника. А старик часто задышал, и лицо его еще больше побледнело.

Воспитанник подождал, пока наставник отдышится, а потом спросил:

– А сейчас все какие?

Обитатель перевел на парня усталый взгляд.

– Я давно не был там, внизу, – заговорил он. – А когда улетал… значит… все, которые меня провожали и слали письма и телеграммы, были хорошие, остальные… об остальных не знаю, но больше всего опасайся соратников… Когда народ, так сказать, плохой – это не так страшно… это даже обычно… а обычно потому, что у народа – плохие соратники…

Обитатель не договорил и снова прижал ладонь правой руки к груди. Взгляд его стал жалобным, и он выдавил из себя какой-то звук, тихий и протяжный.

Мика кивнул, показывая, что понял все и в дальнейшем объяснении не нуждается.

Молчаливо потянулось время, освещаемое летним солнцем.

Обитатель бочком прильнул к стенке гондолы и так, сидя, задремал.

Парень открыл окно-иллюминатор с другой стороны и, положив руки на подоконник, выглянул наружу.

Внизу ровными квадратами и прямоугольниками простирались поля, очерченные узкими лесополосами. А чуть впереди раскинулась деревенька, несколько домиков, расставленных в беспорядке из-за видимого отсутствия улиц.

Мика присмотрелся к этой деревеньке, и стало ему тепло и радостно. Там, внизу, жили люди, которых он так сильно научился любить и уважать и за которых был готов почти на все. Это были люди, на которых держалась вся страна: хлеборобы, пахари. Там жили люди, ради которых его наставник, старый Обитатель дирижабля, провел столько лет в гондоле, ожидая, как величайшего счастья, приземления, стремясь к нему и думая о нем. А вот теперь и Мика увидел жилища этих людей, почувствовал свою близость к ним, и одновременно с теплотою от этих мыслей пришло и сожаление оттого, что все еще высоко летит дирижабль, что не опускается он на поле у этой деревеньки и что не бегут к нему мальчишки и девчонки, за которыми с цветами, знаменами и лозунгами спешат их родители, надевшие по этому случаю на грудь ордена и медали, свидетельствующие о прошедшем геройстве. Всего этого, увы, не было. И, все еще склоняя голову к земле, Мика закрыл глаза и нарисовал себе красочную и торжественную картину приземления дирижабля. Точно такую, какую не раз рисовал ему старый Обитатель. И уже ворвался в уши шум воображаемых аплодисментов, и крики «Ура!!!», и просто выкрикнутые на одном мощном дыхании призывы.

Удивительное чувство возникло у парня, и долго он не хотел открывать глаза, долго держал на слуху придуманные звуки и даже видел себя там, внизу, пожимающего десятки рук и принимающего цветы. Боже, какое это опьяняющее ощущение – знать и видеть, что ты обожаем всем народом, видеть, как народ смотрит на тебя, как прислушивается к каждому твоему слову и даже неудачно и невпопад сказанные слова воспринимает, затаив дыхание.

Неужели это всегда так? Неужели так случается со всеми, кому удается опустить свой дирижабль на поле рядом с местом, где живет народ? Нет, в это не верится! Не может этого быть! Народ не слеп и не глух – он видит и чувствует, кто его действительно любит, а кто только говорит об этом. У народа интуиция такая, что если вдруг какое сомнение возникнет, то все – не жди ни цветов, ни аплодисментов.

А дирижабль тем временем, неся в своей гондоле спящего Обитателя и замечтавшегося паренька, летел дальше, несомый ветром в кудаугодном направлении, и все было у него впереди, как все было впереди и у двух мужчин, и в чем-то даже не зависело их будущее от смены направлений ветров, а вот от чего зависело – сказать было трудно. Что-то было над ними, и над дирижаблем, и над ветрами. Что-то вершило историю и предопределяло место каждого в ней. Но ни люди внизу, на земле, ни двое в гондоле не знали об этом, а оттого жили ожиданием исполнения своих судеб, веря, что исполнение это останется ярким пятном в истории страны и народа.

33

И пришел сон к шоферу. И остался с ним.

В темноте под привычное потрескивание бортов шофер улыбнулся блаженно, на время сна прощаясь с болью в руке и с отчаянным ощущением одиночества.

Машина ехала быстрее обычного, и оттого ее трясло сильнее.

Перед закрытыми глазами возникли желтые поля пшеницы, по которым низкий ветер гонял волны.

И машина ехала по этим полям, наполовину утопая в пшенице.

Ехала мягко и плавно, словно плыла.

Впереди за полями поднимался огненный шар летнего солнца, и лучи его, отражаясь от желтых волн пшеницы, как от морской глади, уходили вновь вверх, в небо, где ложились желтыми пятнами на тонкие безобидные облака, летевшие по небу только для красоты.

Если б у машины было лобовое стекло – от него тоже ушел бы вверх какой-нибудь отраженный солнечный луч.

Но лобового стекла не было. Солнце светило прямо в глаза шоферу и слепило так ярко, что он все сильнее и сильнее жмурил уже закрытые глаза.

И так плыла машина в пшенице, доходившей уже до бортов кузова, а навстречу машине плыли лодки, в которых сидели люди с косами и серпами. И не было у тех лодок весел или моторов, но плыли они навстречу и некоторые из них уже проплывали мимо.

Тонкая облачная пленка на минуту ослабила сияние дневного светила, и шофер сразу почувствовал это. Он перестал жмуриться, но глаза не открыл.

И увидел, что за лодками, плывущими ему навстречу, плывут плоты, на которых тоже сидят люди и в руках держат красные флаги и транспаранты, на которых белым по красному написаны цифры.

Только когда плоты почти поравнялись с его машиной, шофер понял, что за цифры выписаны на алой ткани. Цифры эти были гордостью всего народа и всей страны и обозначали они, сколько чугуна выплавлено на душу населения, сколько угля добыто на ту же душу, сколько керосина, солярки, мяса и масла имеет каждая душа.

И снова улыбнулся блаженно шофер, радуясь этим цифрам и все еще немного удивляясь тому, что и лодки, и плоты плывут по пшенице без весел и моторов. Но радость была сильнее удивления, и поэтому радость осталась, а удивление ушло. Чего удивляться? Только потому, что его простецкому разуму что-то кажется непонятным? Нет. Из-за этого удивляться не стоит. Раз плывут они – значит, могут плыть, значит, не вывелись на русской земле кулибины, ползуновы и братья черепановы, а на далеких от Руси землях не вывелись кампанеллы, марксы и их братья по идеям. У всякого земного движения есть порядок, и ничто не может двигаться вопреки ему.

И вот уже остались позади машины, и лодки, и плоты, превратившись в удаляющиеся и исчезающие точки, а впереди лежал бесконечный желтый простор. И был он свободен от предметов, лишь ветер все так же гонял по пшенице волны и так же отражали они солнечные лучи, уже не такие косые потому, что солнце к этому времени поднялось и заняло на небе одно из своих любимых мест, с которого можно было светить прямо вниз.

А машина все глубже уходила в пшеницу. И исчез за колосьями горизонт.

Шофер почувствовал, что стало прохладнее. На его лицо упала тень от колосящихся пшеничных крон. Приятный нежаркий ветерок обласкал впалые щеки, дотронулся до раны на руке, и боль совсем утихла.

«Боже! – думал шофер. – Ну почему я один дожил до этого счастья, до этого солнечного света и до щадящей тени? Почему я один? Почему остались в темноте и Пассажир, и Горыч, больше меня стремившиеся к этому свету? Почему?!»

И даже думалось при закрытых глазах легче и отчетливее, словно сон выравнивал и редактировал обычно путаные мысли шофера.

А машина тем временем полностью занырнула в пшеницу и плыла уже в глубине ее. Движение оставалось плавным, но теперь оно замедлилось, должно быть, из-за большего сопротивления пшеницы ходу машины.

Шофер присмотрелся и, к дальнейшему своему удивлению, увидел сквозь закрытые глаза не колосья, но стволы пшеницы, мимо которых не спеша плыла машина. Проезд между этими стволами был довольно широк, но тут шофер заметил такой же ствол прямо перед машиной и, левой рукой схватившись за руль, успел отвернуть от него, избежав столкновения.

Стало заметно темнее. Редкие осколки лучей, просачивавшиеся на дно пшеничного моря, едва рассеивали легкий полумрак, иногда походивший на туман.

Машина по неизвестной причине набирала скорость.

Снова заскрипели борта, и от вновь возникшей тряски заныла осколочная рана на правой руке.

А стволы уже проносились с такой скоростью, что шофер чаще не замечал их, а лишь узнавал по типичному просвисту, с которым машина пролетала мимо.

От сильнейшего напряжения шофер все-таки открыл глаза. Вокруг все так же хозяйничала темнота, и вокруг, и вверху.

А машина неслась на большой скорости, и к ее грохоту примешивался метельный присвист ветра, попадавшего в кабину через разбитое лобовое стекло. Присвист этот резал слух, и шофер, отпустив руль, попробовал заткнуть пальцем хотя бы одно ухо, но это не спасло. И тогда он пригнулся и улегся боком на сиденье, держа раненую руку на весу.

Машина подпрыгивала, подбрасывало и шофера, но он старался удержаться. Пружинное сиденье смягчало тряску, а кроме того, свист ветра остался на уровне лобового стекла, и теперь шофер почувствовал себя лучше.

Он снова закрыл глаза.

34

По нагретому солнцем булыжнику спешил маленький серый зверек. Улицы были безлюдны, в начале каждой стояла человеческая голова на каменном постаменте. У подъездов некоторых зданий лежали каменные львы, создавая видимость охраны. Редкие деревья, поднимавшиеся из земляных лунок, пробитых в сплошном булыжнике, имели вид чахлый и болезненный. Их салатовые листочки были словно вырезанными из бумаги и подклеенными к ветвям. И все-таки город казался зверьку веселым и радостным. И бежал зверек дальше, радуясь присутствию солнца и отсутствию людей.

Ласковое голубое небо будто бы тоже чему-то радовалось. Должно быть, присутствию солнца и отсутствию туч. И зверек, останавливаясь иногда на каком-нибудь перекрестке и оглядываясь по сторонам, бросал свой взгляд и туда, в ласково-голубое небо. И словно дарило оно ему в благодарность за взгляд еще больше силы. И продолжал зверек свой бег по бесконечному и безлюдному городу, не чувствуя усталости.

А когда остановился на очередном перекрестке, то уловил носиком запах ветра, дувшего с улицы, уходящей вправо. И узнал он в этом запахе море. Вспомнил далекое море, от которого он давно ушел. Оно тоже имело такой запах.

И, свернув с улицы, зверек побежал по прогретому солнцем булыжнику навстречу этому ветру. Побежал, уже не останавливаясь на перекрестках. Но и эта улица была бесконечной. И проносились мимо такие же человеческие головы на каменных постаментах, неживые львы и чахлые деревья. А улица все продолжалась и продолжалась, медленно поднимаясь к уже видимому каменному горизонту, и там дальше, перевалив за него, уходила вниз, подчиняясь закону об округлости земли.

35

Ободранный и исцарапанный, Андрей поднимался на следующую сопку, за которой других сопок видно не было. Счет дням, прошедшим после гибели Кортецкого, он уже потерял, хотя, должно быть, прошло не так много времени. Изматывающая жара усиливалась, и зудели потрескавшиеся губы, которыми по утрам он слизывал росу с широких листьев какого-то дальневосточного кустарника. Попадались ему в пути незнакомые ярко-красные ягоды, терпко-кислые на вкус. Глотал он их прямо с косточками, пытаясь хоть немного погасить постоянное ощущение голода и жажды.

Уже поднявшись на лысоватую вершину сопки, Андрей с облегчением вздохнул и огляделся по сторонам. Разогретую солнцем тишину нарушало лишь шипящее движение ветра, а впереди и внизу пускало блики ярко-синее полотно моря. От восхищения у Андрея перехватило дыхание. Никогда прежде он не видел моря и представить его себе иначе, как несколько взятых воедино рек, он не мог.

А ветер, охлаждавший воздух, нес в себе солоноватый привкус, и Андрей, вдохнувши глоток этого ветра, ощутил приятную соленость на языке и понял, откуда она и откуда ветер. И, не остановившись для отдыха на вершине, продолжил путь. Теперь это был путь к морю, путь вниз.

Еще не было слышно моря, но чайки своими резкими криками разрушили тишину, и почувствовал себя Андрей уютнее в этой ожившей шумами природе.

Иногда море исчезало из виду, но ненадолго, а только на время перехода через какую-нибудь ложбинку. А потом оно появлялось вновь и еще больше блестело на солнце, еще больше манило к себе, звало криками чаек.

Уже доступными стали для глаз и полоска песка на берегу, и мыльные барашки невысоких волн, ползущих к земле.

Все стало доступнее его глазам, но лишь на следующий день ноги Андрея остановились на песчаном берегу, а руки опустились в прохладную приятную воду, зачерпнули ее и плеснули в лицо. Вода обожгла обветренную кожу.

Солнце медленно отрывалось от горизонта.

Андрей завороженно смотрел на него, и казалось ему, что так близко видит он светило впервые. Было оно действительно огромно, и это не удивляло, ведь понимал он, что между ним и солнцем лежит всего лишь море.

Смотрел он на солнце, пока не заболели от яркого света глаза. Отвернулся он от солнечных лучей и заметил невдалеке скалы, а среди них что-то странное.

Между берегом и двумя возвышающимися из воды скалами лежал проржавевший остов корабля. Рядом, на берегу и в воде, валялись почерневшие от времени ящики, какие-то железные предметы, отполированные водой и солнцем доски.

Постояв в раздумье некоторое время, Андрей подошел к ближнему ящику и попробовал поднять крышку. Крышка отвалилась, и внутри он увидел плотно прижатые друг к другу серые кирпичики, у каждого из которых «торчал» проволочный хвостик.

Все это было Андрею незнакомо и неинтересно. Он присел на теплый песок и задумался. Место ему нравилось своей открытостью и присутствием следов человека. И решил он здесь остановиться. Окончить свой путь. Может, там, за морем, и есть люди, к которым надо было бы стремиться, плыть. Но уж очень он устал. И не хотелось больше спешить, опускаться и подниматься.

«Здесь я построю себе дом, – думал Андрей, глядя на останки корабля. – А если сил хватит, то и часовню поставлю. Будет свой маленький, но храм. Только Писания нет… А сам я не напишу».

Солнце тем временем поднималось. Продолжался прилив, и кричали чайки, кружа над берегом и кося глазками на сидящего человека, решившего остаться у моря.

36

Тропинка, на которую ступил Харитонов, оказавшись по другую сторону границы, уже многие недели вела его дальше, постепенно расширяясь и превратившись наконец в грунтовую дорогу. Эта дорога пересекала леса, поля и сады, перебиралась по мостам через реки и речушки, проходила совсем рядом с человеческим жильем, но не свернул с нее странник, чтобы подойти к людям. Не возникало в нем больше этого желания.

Теплое межсезонье начинало раскрашивать листья деревьев в яркие цвета. Высоко в вылинявшем небе пели жаворонки. Приближалось время сбора урожая.

Когда солнце стало припекать, Харитонов остановился и присел в тени придорожного дерева. Стащил с ног сапоги, размотал портянки, сработанные из одной «смирилки», и расстелил их для просушки. Растянулся на земле, положив вещмешок под голову. Дотронулся рукой до бороды, клочковатой и такой же «сапернолопаточной», какую носил он на барже. Одно время выросла она на добрых полметра, но как-то он нашел кусок стекла и, с полчаса помучавшись, окоротил ее.

Звонкое жужжание мошкары, тоже спрятавшейся от солнца в тени дерева, навевало дрему. И странник, уставившись закрытыми глазами в небо, окунулся в теплый поток, понесший его куда-то. Закружились вокруг солнечные блики, и словно кто-то теплой ладонью прошелся по его лицу и дотронулся до горла, отчего Харитонов вздрогнул. Ладонь исчезла, и уже ничто не тревожило его сон.

Пробуждение было долгим и трудным, словно возвращался он к жизни после летаргического сна. Поднял голову, огляделся и не узнал места, где спал, хотя и сапоги стояли на месте, и портянки, давно высохшие, лежали расстеленными на траве. Странник поднялся на ноги и вышел на дорогу, которую тоже не узнал. Это была уже не грунтовка, а настоящая бетонка. Два ряда деревьев по обе стороны бетонки образовывали аллею, тенистую и прохладную даже при летнем солнце. Идти по ней было легко, и Харитонов, не задумываясь, пошел в том же направлении, в котором шел он по прошлой, грунтовой дороге.

За деревьями, по обе стороны от дороги, стали появляться одиночные дома. Харитонов замедлил шаг. Перед ним начинался город, большой город, видимо, даже больше бывшего Пафнутьевска, и от этого возникло сомнение – а стоит ли идти в такой город, ведь если он больше бывшего Пафнутьевска, значит, и больше зла может причинить Харитонову.

Но люди, во множестве появившиеся на дороге, шедшие и навстречу страннику, и по пути с ним, выглядели счастливо, улыбались, и хоть были их улыбки странные, слишком самостоятельные и, казалось, вообще не связанные ни с жизнью, ни с миром, эту жизнь окружавшим, Харитонов все-таки усомнился в своих опасениях. Ведь тот город остался далеко позади, за колючей проволокой и полосатыми столбами государственной границы, а значит, этот город был надежно защищен от бывшего Пафнутьевска и всех его окрестностей, включая и берег Японского моря. Стало быть, жизнь здесь протекала другая, судя по улыбкам жителей, жизнь эта была странно-радостная и, возможно, счастливая. И пошел Харитонов дальше. Вдоль дороги стали выстраиваться деревянные дома, появились улицы, под прямым углом прорезавшие дорогу, и в начале каждой стоял бюст на невысоком, метра в полтора, постаменте. Приглядевшись к ближайшему бюсту, странник узнал Ленина, и это успокоило его окончательно.

Прошло еще немного времени, и впереди показалась огромная, высотою с колокольню, скульптура-памятник, изображавшая также основателя Родины, а рядом через огромный каменный дефис таким же памятником высились четыре бетонные буквы «ГРАД».

– Ленин-ГРАД! – понял Харитонов, и сердце его взволнованно забилось. Он остановился, не сводя глаз с этого скульптурного названия города. Вспомнил треххрамье, вспомнил всю свою жизнь и поклонился памятнику, словно был это не памятник, а храм, святыня, именно та святыня, к которой он шел.

Сразу за названием города стояли аккуратно выстроенные в шеренги высокие каменные дома серого и желтого цвета. Бетонная дорога, по которой он шел, превратилась в булыжниковую мостовую, широкую и чуть взгорбленную посередине.

Все еще взволнованный, Харитонов направился дальше. Люди куда-то исчезли, но по-прежнему на каждом перекрестке стояли памятники Ленину. Все головы были одинаковы, но постаменты отличались один от другого. На одном из них, широком мраморном кубе, виднелась надпись, сделанная бронзовыми, покрытыми патиной, буквами: «Основателю Санкт-Петербурга от благодарных сограждан».

У парадных подъездов некоторых зданий лежали каменные львы, создавая видимость охраны. Чахлые деревья поднимались из земляных лунок, пробитых в сплошном булыжнике. И все-таки город казался Харитонову радостным. И шел Харитонов дальше, радуясь присутствию солнца и отсутствию людей.

Он остановился на очередном перекрестке и уловил запах моря в ветре, дувшем с уходившей направо улицы. Вспомнил далекое море, от которого он давно ушел, и поспешил по прогретому солнцем булыжнику навстречу ветру. Но и эта улица была бесконечной. И оставались позади такие же человеческие головы на постаментах, неживые львы и чахлые деревья.

А улица все продолжалась и продолжалась, медленно поднимаясь к уже видимому каменному горизонту, и там, дальше, перевалив за него, уходила вниз, подчиняясь закону об округлости земли.

Ветер все так же дышал в лицо, и было его дыхание приятно Харитонову, все ближе и ближе подходившему к каменной линии городского горизонта. Вскоре он достиг этой линии и увидел с ее высоты продолжение и конец улицы, по которой шел. Улица заканчивалась морем, и там, далеко, на краю ярко-синей воды, отражавшей солнечные лучи, виднелся огромный величественный крейсер.

«Вот он где, этот крейсер, до которого так и не добрались погибшие балтийцы!» – подумал Харитонов.

И горько стало на душе. Жаль было и Кошкодайло, и Петра, и Михалыча, благодаря которым он так быстро добрался сюда. Может, их еще ждут на крейсере? Ждут и поэтому не отплывают? Может, надо им сказать, что все они погибли и больше никогда не смогут петь свои залихватские матросские песни?

Неожиданно заявил о своем присутствии духовой оркестр, заигравший что-то незнакомое Харитонову. Музыка была радостной и бодрой, и, прислушавшись к ней, странник больше не мог думать о погибших «балтейцах», не мог думать о плохом или печальном. Музыка была многокрасочной; словно художник, она нарисовала яркое пятно неопределенного будущего счастья в воображении Харитонова. Он остановился, широко открытыми глазами глядя на громадину крейсера.

На пристани что-то происходило. Рядом с пришвартованным военным кораблем стояло множество необычно одетых людей с фотоаппаратами и блокнотами в руках. Чуть в стороне от них шептались трое отечественных граждан, легко узнаваемых по широкоштанным костюмам. Оркестр работал в другом конце площади под охраной двух милиционеров. Над оркестром на торце пятиэтажного каменного здания висел большой красный лозунг: «Да здравствует одностороннее разоружение!».

Оркестр доиграл мелодию, и в возникшей паузе услышал Харитонов непонятное жужжание, доносившееся с крейсера. Несколько рабочих в чистеньких белых комбинезонах копошились у одной из пушек. Что они делали, не было видно, но через минуту пушка гулко ударилась о палубу и покатилась по ней с шумом, пока не уперлась в фальшборт. Над площадью взлетело троекратное «Уррра!» – его прокричали стоявшие где-то рядом матросы, их не было видно. И толпа с фотоаппаратами и блокнотами в руках заколыхалась, зашумела разнообразными нерусскими голосами и ближе подвинулась к пришвартованному кораблю.

Рабочие подцепили лебедкой лежавшую на палубе пушку и сбросили на каменный причал.

Толпа иностранцев плотно окружила ее и защелкала фотоаппаратами.

– Видите! – сказал один их трех шептавшихся двум другим. – Как мухи на мед!

Двое других закивали.

Бригада рабочих в белых комбинезонах уже копошилась у небольшой орудийной башни. К ней подкатили автогенный аппарат, и шипение огня усилило общий шум.

Харитонов с подозрением наблюдал за происходящим, не понимая сущности его, но всей своей кровью ощущая присутствие зла, чувствуя себя во вражеском окружении.

Лебедка подняла над палубой орудийную башню и, развернув стрелу, опустила башню на пристань. На башню тут же вскочил какой-то иностранец, а остальные защелкали фотоаппаратами. Потом его сменил другой корреспондент, потом туда вскарабкались две женщины.

Троица отечественных руководителей с неодобрением во взгляде наблюдала за мельтешащими иностранцами.

– Хуже детей! – сказал Первый из Трех.

Двое других кивнули.

– Впрочем, – продолжал Первый из Трех, – можно сделать еще лучше…

Двое других придвинулись поближе.

– Заложить пару мин ниже ватерлинии и подорвать кораблик!

– Эффект отличный! – сказал Второй. – Такая фотография обойдет все журналы мира!

– Да, это настоящая пропаганда! – согласился Третий.

– Выполняйте! – уверенно приказал Первый.

Тем временем бригада старательно срезала автогеном очередную пушку. Иностранцы успокоились и уже немного безразлично поглядывали на корабль.

На палубу поднялись несколько человек в штатском, с портфелями, и зашли в овальную дверь главной башни. Оркестр заиграл «Прощание славянки».

Один из двух милиционеров, охранявших музыкантов, вытащил из полевой сумки булку, разломал ее и половину протянул товарищу, после чего они зашли за эстраду и пропали из виду. Несколько крупных чаек опустились на пристань и важно прохаживались по самому ее краю. Иностранец в клетчатом костюме сменил объектив на своем фотоаппарате и, присев на корточки, прицелился в ближайшую птицу.

Харитонову показалось, что стало темнее, он глянул вверх – там все так же сияло солнце на совершенно безоблачном небе. Почувствовав вдруг усталость в ногах, странник сел прямо на булыжник и снял с плеч вещмешок.

Люди в штатском покинули крейсер и спустились на пристань. Один из них подошел к Трем шептавшимся и четко по-военному что-то доложил, на что трое кивнули. После этого люди в штатском ушли за угол ближнего дома.

Прозвучала краткая команда. Рабочие на крейсере засуетились, быстро собрали инструменты и сошли по трапу вниз.

Из-за эстрады выбежали двое милиционеров. Один из Трех поманил их пальцем и, когда они подошли, что-то сказал, сердито взмахивая рукой.

Второй, отличавшийся от Двух Других лишь большой бородавкой на подбородке, шевелил губами, словно говорил сам с собой, и смотрел на крейсер.

И вдруг один за другим ударили два взрыва; над кораблем поднялись два дымных облака.

Руководитель с бородавкой повернул голову к музыкантам и кивнул. «Хотят ли русские войны?!» – выкрикнул дирижер. Оркестр заиграл вышеназванную песню.

Крейсер дал крен. Его палуба, возвышавшаяся метров на пять над пристанью, стала опускаться. Казалось, это не корабль идет ко дну, а кто-то вытащил пробку, и море, как вода в ванной, уходит куда-то по невидимым трубам. Помутневшим взглядом странник смотрел на гибнущий корабль. Не отводя от него взгляда, поднял с земли вещмешок, сделал несколько шагов к пристани и вдруг услышал женский крик. Обернулся и заметил, как шарахнулась в сторону женщина из толпы иностранных корреспондентов, испугавшись выскочившей из-под ног крысы.

А крыса уже бежала мимо срезанной орудийной башни к тонущему крейсеру, бежала быстро, словно разгоняясь для прыжка.

Палуба крейсера почти сравнялась с пристанью. У Харитонова от волнения перехватило горло.

– Стой, дура! – заорал он крысе. – Куда ты? Утонешь!!!

Но зверек, разогнавшись, прыгнул на железную палубу и исчез среди построек. И только тихая дробь его бега прозвучала во внезапно наступившей тишине. Потом забурлила вода, поглотившая палубу.

На лицах корреспондентов, наблюдавших за односторонним разоружением, появилась растерянность.

Корабельные надстройки и мачты с антеннами скрылись под водой. Но тишина длилась. Люди неподвижно стояли на пристани, и даже запоздалый щелчок фотоаппарата не спугнул тишину.

Харитонов закрыл глаза и до боли в скулах сцепил зубы.

– Крысы бегут с тонущего корабля, – проговаривал он мысленно. – Крысы бегут с корабля… с одного тонущего корабля на другой.

Правая его рука потянулась к шнуру. Спички были уже в левой руке.

Он открыл глаза и зажег спичку. Медленно поднес ее к шнуру. Шнур заискрился…

Резкий удар свалил его. Перед его лицом чьи-то сапоги затаптывали искрящий конец бикфордова шнура. Харитонов лежал и смотрел, как сопротивляется огонь толстым резиновым подошвам. Но тут сапог ударил его в лицо, и красные круги поплыли перед глазами.

Корреспонденты ожили и снова защелкали камерами, наблюдая, как люди в штатском, потоптав ногами странного бородатого человека в старой военной форме, взяли его под руки и вбросили в легковую машину.

Очнулся Харитонов в комнате с цементным полом и узкими нарами, прикрученными к холодной стене. Дотронулся до лица и одернул руку – резкая боль чуть не отобрала у него сознание.

Он перевернулся на спину, опустил руку, попытался вытащить из-под нар вещмешок, но не нашел его там. Приподнял голову и осмотрел камеру. Остановил взгляд на железной двери с квадратным зарешеченным окошком.

За дверью зазвенели ключи.

Вошли двое – надзиратель в военной форме и пожилой врач в халате, маловатом и с дырками, сквозь которые был виден салатовый свитер. Врач наклонился к лицу Харитонова, раздвинул своими толстыми пальцами разбитые губы.

– Двойной перелом скулы, – сказал он, вздохнув и выпрямившись. – Боюсь, что говорить ему будет трудно.

Надзиратель пожал плечами.

– Надо его взять в тюремную больницу, – предположительным тоном произнес врач.

– Вставай! – мягко приказал надзиратель.

В тюремной больнице кормили жидкой манной кашей. Давали чай, прозрачный, как вода. Ничего не говорили.

Через три дня Харитонов вернулся в камеру. И увидел, что на нарах напротив лежит толстый мужичок. Лежит и курит, задумчиво глядя в потолок.

– А, сосед! – он повернул голову к Харитонову и улыбнулся, показав два золотых зуба. – С возвращеньицем!

Харитонов кивнул и сел на свои нары.

– Что такой невеселый? – Мужичок приподнялся на локтях, с любопытством разглядывая соседа.

– Чего веселиться? – мрачно, с трудом шевеля языком, спросил Харитонов.

– Как чего?! – удивился сосед. – Скоро праздники! Печенье к чаю дадут!

Харитонов хмыкнул и улегся.

– Слыхал я, что ты тоже шпион? Коллеги? – не унимался сосед.

Харитонов отвернулся к стене. Сосед еще несколько раз попытался завязать разговор, но Харитонов молчал.

За железной дверью зазвенели ключи. Вошел надзиратель.

– Эй ты, с поломанным лицом, подымайсь! – приказал он.

Харитонов поднялся. Минут пять они шли коридорами вдоль одинаковых железных дверей и слушали гулкое эхо своих шагов, разносившееся по всему зданию. Поднялись по лестнице с проволочным ограждением в два человеческих роста. Прошли сквозь двойные решетчатые двери и оказались в следующем коридоре.

– Не люблю!!! – завопил кто-то истерическим голосом, и Харитонов, опешив, остановился.

– Давай-давай! – подтолкнул его в спину надзиратель. – Это он не тебя не любит.

Остановились у коричневой деревянной двери. Надзиратель вежливо постучал.

– Входи! – ответили оттуда.

Надзиратель подтолкнул Харитонова, и они вошли в комнату, в которой сидел худощавый мужчина лет сорока, одетый в штатское. Короткие волосы были зачесаны на пробор. На лацкане пиджака висел латунный «ромбик» какого-то института.

– Долго же вы к нам шли! – приветливо произнес он.

– Еле ноги передвигал, – возмутился надзиратель. – Чуть какой шум в коридоре услышит – останавливается!

– Да… – хмыкнул хозяин кабинета, убрав с лица улыбку. – Садитесь! А ты там подожди!

Харитонов сел на стул напротив худощавого.

– Меня зовут следователь Берутов, – сказал тот. – А как вас?

– Младший матрос Василий Харитонов.

Следователь ухмыльнулся.

– Как назывался ваш крейсер? – ехидно спросил он.

Харитонов не ответил.

– Ладно, пора говорить серьезно! – Следователь встал и, упершись ладонями в полированную поверхность стола, сказал: – За попытку террористического акта вас ждет высшая мера, и это в лучшем случае. Я не говорю сейчас про худший случай. Так вот, если вы не хотите узнать, что такое худший случай, – будьте предельно искренни со мной, ведь я – ваш следователь!

Харитонов молчал.

Берутов сел и недовольно уставился на этого рыжебородого с разбитым лицом человека.

– Итак, ваше настоящее имя?

– Василий Харитонов.

– Допустим. От кого вы получили задание совершить теракт?

– Ни от кого… Сам.

– Сам?! – удивленно переспросил Берутов.

– Да.

– А где взяли бикфордов шнур?

– На барже, на которой я плавал.

– Когда плавали?

– Во время войны.

– Так, так… Где спрятана взрывчатка?

– Динамит на барже, – устало отвечал арестованный, – на берегу Японского моря. Туда же и шнур тянется…

Следователь прищурил глаза.

– Не разыгрывайте сумасшедшего! – с угрозой произнес он. – Отсюда и сумасшедшие, и здоровые выходят в одни двери. Ладно. Поговорим о другом.

Следователь наклонился и поднял с пола вещмешок Харитонова. Вынул ноты, песочные часы, карту Российской империи.

– Начнем по порядку: вы увлекаетесь музыкой?

Харитонов мотнул головой.

– Тогда откуда у вас это? – следователь взял ноты и помахал ими, как веером.

– Композитор из Музлага просил в Кремль передать…

– А что такое Музлаг?

– Музыкальный лагерь.

– Разве у нас музыканты не в общих сидят? – словно сам у себя спросил следователь. – Кому в Кремле вы должны это передать?

– Тому, кто музыкой руководит, – негромко ответил Харитонов.

– Интересно! – Следователь нажал маленькую черную кнопку на столе.

Из незаметной двери вышел военный в звании лейтенанта.

– Вот! – Берутов протянул ему ноты. – Расшифруйте и установите адресата; легенда – он в Кремле музыкой руководит. Выполняйте!

Лейтенант шаркнул сапогом и вышел.

– Ну что ж, продолжим! – миролюбиво сказал следователь. – Теперь поговорим о времени. Откуда у вас эти часы?

– Сам собрал, – прошептал Харитонов.

– Так вы матрос или э… стеклодув?

– Матрос.

Следователь тяжело вздохнул.

– Вы должны убеждать меня в том, что все ваши слова – правда, иначе… Кто собрал эти часы?

– Я.

– Где?

– В бывшем Пафнутьевске.

– Это что такое?! – искренне удивился Берутов. – У нас таких названий нет… Может, не Бывший Пафнутьевск, а какой-нибудь Новопафнутьевск или Краснопафнутьевск?

Харитонов отрицательно мотнул головой.

– Он сейчас без названия, а раньше Пафнутьевском назывался. Вот на той карте он есть…

Следователь расстелил карту на столе.

– Покажите!

Харитонов отыскал Уральские горы, а потом и сам город.

– Странно! – сказал следователь и подошел к большой карте Советского Союза, висевшей на стене.

Вернулся к старой карте. Недоуменно уставился в глаза Харитонову.

– Нет такого города! – сказал он.

– Но ведь здесь он есть.

Следователь задумался.

– Откуда у вас эта карта? – спросил он через минуту.

– Оттуда же, из Бывшего Пафнутьевска, – ответил Харитонов.

– Да-а, – вздохнул следователь. – Трудновато с вами.

Он подошел к стене, открыл незаметную дверь и пропустил Харитонова вперед.

Комната была небольшая. В углу стоял стул, а с потолка, с самой середины, свисал на веревке серый валенок.

– Вы знаете, что это? – спросил следователь, показывая на валенок.

Харитонов пожал плечами.

– Это – русский валенок. Вы становитесь вот сюда, к стенке! – он указал Харитонову место.

Арестованный прислонился спиной к стене.

– А я, – продолжил следователь, – беру валенок, отхожу назад и отпускаю его…

Валенок описал дугу и ударил Харитонова в грудь. Удар оказался неожиданно сильным – арестованный от боли сел на пол.

– Ну-ну, поднимайтесь, это не так больно! – следователь улыбнулся. – В этом валенке всего два килограмма песка. Но я могу добавить еще три. Как вы думаете?

Харитонов не ответил. Он понял, что это, быть может, последняя переделка, в которую он попал, и выйти живым из нее ему вряд ли удастся.

– Так что вы думаете об этом валенке? – снова спросил следователь. – Добавить еще три килограмма или пока оставить все как есть?!

Харитонов поднялся, прислонился к стене, устало посмотрел на Берутова.

– Что-то вы уж слишком молчаливый, – следователь вздохнул. – А ведь мы с вами еще не начали разговаривать по-настоящему! Мы еще только знакомимся.

Любые выражения на лице у следователя выглядели неестественно, и поэтому странное ощущение возникло у арестованного. Каждая фраза, произнесенная игривым тоном, звучала совсем не шутливо, в каждом взгляде присутствовала странная, чуть грустная улыбка, в движениях тонких губ была надменность и усталость.

– Давайте вернемся в кабинет! – сказал он Харитонову.

Снова заняли свои места: следователь сидел за столом, напротив – Харитонов. Берутов протянул Харитонову тетрадь и ручку.

– Напишите подробную автобиографию, составьте список родственников с адресами. Особенно подробно изложите, чем занимались в послевоенное время. Когда все это сделаете, мы продолжим.

Следователь нажал кнопку, и в кабинет вошел надзиратель.

– До свидания! – Берутов протянул было руку, но тут же ее опустил.

Харитонов, не попрощавшись, пошел к двери.

– О, какой невежливый! – буркнул надзиратель.

Сжимая в руке тетрадь и чернильную ручку, арестованный опять прошел длинными глухими коридорами, слушая эхо своих шагов. В камере он увидел соседа, играющего на своих нарах в карты с маленьким мальчикоподобным мужчиной, одетым в полосатую арестантскую одежду с номерной биркой на груди.

Этот настоящий арестант выглядел гостем в их камере, потому что ни сосед в его серых штанах и голубой рубашке, ни сам Харитонов в своем выцветшем от времени х/б не были похожими на заключенных.

– Привет, молчун! – крикнул сосед. – В картишки сбацаем?!

Харитонов покачал головой и лег на свои нары, уставился на одинокую муху, сидевшую на потолке.

– Да, не повезло тебе с соседом! – пробурчал полосатый гость. – Со шпионами сидеть скучно. Хочешь, я замолвлю словечко оперу, чтобы тебя к нашим перевели?

– Конечно! – обрадовался сосед.

– А сколько тебе еще допросов осталось? – спросил гость.

– Один, наверно.

– Тогда порядок! Через день-два будешь в роскошном месте!

Они говорили и бросали карты на нары. Муха покинула потолок и, жужжа, полетела вдоль стен в поисках выхода. Харитонов следил за ней, думая о том, что даже муха может быть заключенной. Жужжание мухи и неторопливый говор соседей, игравших в карты, вдруг перенесли Харитонова в какое-то по-летнему жаркое место, в тень дерева, за которым желтело поле. Он прикрыл глаза, и так легко стало на душе, словно он все еще продолжал свой путь к неведомой цели, словно тянулся все еще за ним бикфордов шнур, привязанный к лямке вещмешка. Он дремал, слыша сквозь дрему жужжание мошкары, маленьким облачком кружившей под ветвями и, видимо, тоже наслаждавшейся тенью.

И вдруг пришел Голос. Знакомый голос, только опять постаревший. Пришел словно человек. Опустился на корточки, наклонился к уху и зашептал:

– Время, уложенное как банкноты в пачки по десять лет в каждой, накапливается в моей нынешней жизни, и вот уже я путаюсь иногда, пытаясь сам себе ответить на вопрос: «Сколько мне лет?» Но это только иногда. На вчерашнем моем именинном торте должно было быть двести пятьдесят свечей. Торт занимал добрую половину овального стола, и мои друзья, втыкавшие в него свечи, старались как могли, но для всех свечей не хватило места. Торт и так напоминал скорее густой лес деревьев с горящими кронами, и выглядел он, без сомнения, очень странно.

Даже я удивился, почувствовав впервые в жизни некую неприязнь к этому огню, но это было лишь минутное сомнение. Собравшаяся за именинным столом компания состояла в основном все из тех же моих занудливых родственников, давно уже покойных и живущих здесь со мной, и из моих друзей, многих из которых я, к сожалению, встретил только здесь и только здесь с ними познакомился. Среди них есть немало блестящих ученых, давших оставшемуся внизу миру множество знаний и изобретений. Некоторые сейчас жалеют об этом. Странно, но встретил я здесь одного ученого, для которого мое имя оказалось знакомым. «А-а! – сказал он. – Это вы посвятили себя охране труда шахтеров?!» – «Боже мой! – воскликнул я в ответ, искренне удивившись услышанному. – Скажите, уважаемый, а если бы вы создали подводную мину, и однажды кто-то заметил бы, что после взрыва вашей мины на поверхность всплывает много оглушенной рыбы, и стал бы использовать ваши мины для рыбного промысла? Можно ли было бы утверждать, что вы посвятили жизнь повышению эффективности труда рыбаков?! А?» Услышав мои слова, ученый хмыкнул, помолчал, а потом произнес: «Видимо, Божья рука направляла ваши деяния в сторону добра, вопреки вашей злой воле!» После этого мы несколько дней избегали друг друга. Но было это, по меньшей мере, глупо, и уже после этого случая о чем бы ни говорили, мы всегда оставались приятелями. Интересно, однако, что есть среди нас ученые мужи, искренне стремившиеся к улучшению жизни там, внизу, но принесшие человечеству много вреда и горя. Одного из них я встречаю довольно часто, это красивый пожилой немец с роскошной седой шевелюрой и такой же седой бородой. Я бы не сказал, что он очень разговорчив, но по неизвестной мне причине ко мне он расположен более, чем к другим, и иногда по вечерам – а вечера здесь долгие – мы беседуем, сидя в саду на скамейке. Интересно, что к спинке скамьи привинчена бронзовая табличка со словами «В память о Доре Вайт, доброй женщине, покинувшей этот мир 21 апреля 1876 года. От старых друзей». Довольно странно было для меня увидеть эту скамью здесь, в этом, настолько отличающемся от земного мире. И я не переставал с тех пор задаваться вопросом: какой же мир покинула Дора Вайт? Тот, что внизу? Но тогда бы и скамья стояла там, внизу, где-нибудь на холмистом берегу моря в Лайм-Реджисе или Биире. Неужели она покинула именно этот мир, в котором живу теперь я? И если это правда, то какой следующий мир открывается для тех, кто покидает этот? Неужели третий? Где-нибудь еще выше? Так вот, мы сидели с немецким философом на скамейке в саду. Был вечер, и звезды – а здесь они в несколько раз ярче земных – хорошо освещали полянку и деревья. Время от времени со странным свистом проносились над нами летучие мыши. «Мне так трудно забыть о своей вине! – сказал в тот вечер философ. – Стоит лишь вспомнить о ней днем, и я уже до следующего утра не смыкаю глаз…» Я сразу было хотел расспросить его, но решил не быть навязчивым. То, что он хочет сказать, – он скажет и без моих вопросов. Так, в принципе, и случилось. «Причина моей вины в моем заблуждении, – сказал он. – Меня всю жизнь окружали умные, образованные и порядочные люди. Собственно, я сам выбирал себе окружение, но происходило это как бы само собой, я не сознавал этого. Занимался я большей частью философией, экономией и другими общественными науками. Мне казалось, что весь мир состоит из умных, порядочных и образованных людей, и я задался целью изменить мир, чтобы этим людям жилось лучше, ведь не секрет то, что во многих странах таким людям живется нелегко.

Ошибкой было то, что я принял свое окружение за типичных представителей всего человечества, идеальных людей. И все мои последующие теории были написаны из расчета на этих людей. Но, не считая моего окружения, таких людей оказалось совсем немного, хотя теории и зажгли умы многих других, но те многие другие увидели в моих книгах совсем не то, что я написал. И они, подняв эти книги над головой и выкрикивая на ходу мое имя, двинулись в каком-то странном направлении. И то, что они создали, якобы руководствуясь моими теориями, заставило меня пожалеть не только о том, что я написал, но и вообще о моем рождении. Уже перед тем, как перейти в этот мир, я сел за свой старый дубовый стол, обмакнул ручку в чернильницу и написал несколько писем этим людям, в которых я счел нужным отказаться от своих прежних идей и частично опровергнуть собственные теории. Не знаю, получили ли они эти письма, и если получили, то что с ними сделали…» – «Не стоит беспокоиться, – ответил я ему на это. – Видимо, Божья рука направляла ваши деяния в сторону зла вопреки вашей доброй воле». Конечно, я просто переиначил слова, сказанные ранее в мой адрес, тем самым подсмеиваясь над обоими учеными. Благо, они об этом не знали. Философ пожал плечами и замолчал, глубоко задумавшись. Странно, но этот разговор как бы успокоил его и больше он не заговаривал о своей вине перед человечеством. Но, наверно, не потому, что не хотел. Просто тема эта исчерпала себя в его мыслях, и все его последующие разговоры касались уже – чего бы вы думали?! – идей, направленных на улучшение жизни обычных, то есть плохих людей. Я был очень рад тому, что только здесь он серьезно задумался об этом и, слава богу, отсюда он был не властен что-то изменить внизу. Кстати сказать, все, кого я здесь знаю, в большей или меньшей мере одержимы идеями великих перемен в прошлой жизни. Все они готовы представить обширные проекты, имеющие целью довести жизнь там, внизу, до идеала. Я, пожалуй, один из немногих, если не единственный, для которого идеальная жизнь внизу возможна только при полном или хотя бы частичном переходе человечества в другой мир. Но я не часто говорю об этом, и уж тем более не имею серьезно проработанных и продуманных проектов осуществления этого идеала. Я слишком хорошо знаю Землю, обошел многие места, многие труднодоступные закоулки континентов, и понимаю, что ни один проект не может быть осуществлен в таком странном демографическом месте, каким является наша планета. И вчера, сидя за своим именинным столом, я немного думал об этом. Но мои покойные родственники, сидевшие напротив, громко галдели, вспоминая красоты Девоншира, а тетушка из Блэкпула все время пыталась перекричать их, пыталась доказать, что ее родные места куда красивее, и земли там более плодородные, и патиссоны, выращенные на этих землях, весят раза в два больше девонширских. Но потом они все сосредоточили свое внимание на свечах, костром полыхавших над моим именинным тортом. Они долго и нерешительно смотрели на огонь, время от времени бросая косые взгляды на меня – они ведь знали, за что я их всегда ненавидел, – смотрели и молчали. Я тоже молча наблюдал за этим множеством свечных огоньков, слившихся в один широкий и низкий факел. Горели они долго, и, я думаю, пришлось бы ждать не меньше часа, прежде чем они опустились бы к торту, но и в этот раз, в двести пятидесятый раз в моей жизни, родственники по невидимой и неслышимой команде набрали полные легкие воздуха и выдохнули его на горящие свечи. Огоньки жалобно заколыхались и потухли. Лишь одна свечка, потухнув, снова разгорелась, и ее одинокий огонек пугливо трепетал среди десятков исходящих белым дымом свечей. Я едва сдерживал себя от гнева, готового прорваться и обрушиться на моих покойных родственников каждую секунду. И тут тетушка из Блэкпула неожиданно наклонилась к этой выстоявшей свечке и задула ее. Гнев мой улетучился. Понял я, что судьба моя такова, ибо один я был там внизу и один я здесь. И вопреки моему желанию поддерживать огонь, существуют у остальных людей обратные желания, а может быть, даже надобность: тушить все, что может разгореться, или же просто все, что горит. И, осознав свое бессилие в обоих мирах, я помог друзьям убрать свечи с торта. После этого та же тетушка из Блэкпула достала откуда-то кремовый шприц и вывела своим полудетским наклонным почерком на неровной поверхности торта мое имя розовым кремом. Неожиданно для самого себя я улыбнулся и, взяв нож, отрезал кусок торта с первым слогом моего имени. «Вил…» – прочитал я вслух этот кремовый слог перед тем, как съесть его. Торт оказался довольно вкусным и в меру сладким. Это был обычный девонширский торт со множеством орехов и изюмом, пропитанный хорошо выдержанным бренди. Тетушка отрезала себе кусочек торта со вторым слогом моего имени и в мгновение съела. «Ам, и нету “льям”», – шутливо произнесла она.

Странного свойства облегчение почувствовал я в своей душе. Имени моего более на торте не было. Ничем я более не отличался от других, за столом сидящих. И вдруг озарением пришла ко мне мысль, объясняющая неудачу моей жизни, – понял я, что все эти долгие годы мои родственники, да и вообще люди, не имели ничего против горящих свечей. И если бы я не показывал свое рвение в попытках сохранить их огоньки, догорели бы свечи наверняка дотла и неизвестно – возник ли бы после этого взрыв. Но люди видели мое стремление во что бы то ни стало сохранить огонь и в этом чувствовали угрозу себе. Хотя чего они так боялись?! Огня? Взрыва? Вряд ли. Они боялись моей непохожести на них. Они задували свечи, чтобы задуть огонь желаний в моей душе. Они хотели задуть меня, и им это удалось. И вот теперь я ничем, кроме мыслей и чувств, не отличаюсь от других, за столом сидящих. И мне снова грустно. Я слышу, как за окном шуршит по листьям дождь. Этот мир так мало отличается от прошлого, земного. И почему идет дождь? Неужели у каждого мира есть свое небо и свои облака?! Господи, сколько миров ты создал?

Гости все еще жуют, негромко переговариваясь, а за окном темно, и я, стараясь не шуметь, выхожу из-за стола и покидаю этот праздничный дом. В глубоко-синей темноте я спешу в сад, к скамейке, сидя на которой мы долго беседовали с немецким философом. Я спешу, чтобы посидеть там в одиночестве, размышляя о мирах и судьбах, чтобы побыть ближе к следующей тайне моего будущего бытия – к разгадке судьбы Доры Вайт, покинувшей этот мир и, наверное – эту скамью, 21 апреля 1876 года. Где она теперь? Что с ней? И последую ли я следом за ней? Будет несправедливо, если я останусь в этом, втором мире навсегда. Непременно надо что-то сделать, но что?

И размышляя, пытаясь найти объяснение происходящему и происшедшему, я сижу на этой скамейке, глядя на полупрозрачную пленку перистых облаков, спешащих в неведомое и заставляющих крупную желтоликую луну подмигивать мне. Я сижу, и на моих глазах луна скатывается медленно за горизонт, а с другой стороны горизонта тяжело выползает огромное ярко-белое солнце. Как хочется уйти! Уйти подальше, туда, где меня уже не будут сопровождать души покойных родственников и совестливых немецких философов!

Когда солнце поднялось не менее чем на сто футов над землей, я встал и пошел между деревьями сада, внимательно рассматривая эти деревья и пытаясь найти на их ветвях плоды. Увы, вероятно, еще не время. Хотя странно, ведь все ветви в густой листве, но ни цветков, ни бутончиков.

Так прогуливаясь, я вышел на следующую поляну и увидел посреди поляны скамейку из темного дерева. Быстро подойдя к ней, я застыл, ошеломленно глядя на спинку скамейки. Гладкое отполированное дерево, тонкие прожилки грациозно тянутся из конца в конец. И ни одной таблички, увековечивавшей чью-то память, ни одного слова о чьей-то жизни.

«Как это прекрасно!» – думаю я и, пятясь шаг за шагом, удаляюсь, отхожу в тень деревьев, а потом разворачиваюсь и снова в спешке иду назад, к своему дому, к скоплению покойных людей, переселившихся в этот мир со своими бедами, идеями, навязчивыми идеалами.

Иду вдоль полупрозрачной улицы и читаю названия мастерских и магазинчиков, занимающих первые этажи двухэтажных зданий. Останавливаюсь перед витриной «Граверный мастер». На черном бархате под стеклом стоят серебряные сосуды с посвящениями, сделанными твердой самоуверенной рукой. Это то, что мне надо. Я открываю дверь – и тут же звякает колокольчик. Мне навстречу выглядывает хозяин. «Чем могу помочь?» – спрашивает он. «Мне нужна бронзовая плакетка с несколькими словами, выгравированными на ней», – говорю я. «На дверь?» – со знанием дела интересуется владелец мастерской. «Нет, – помедлив, отвечаю я. – На спинку парковой скамейки, в память об одном человеке…» Гравер, поджав нижнюю губу, кивает, и лицо его в этот момент выражает понимание и скорбь. Он берет в руку перо, макает в китайскую фарфоровую чернильницу, сделанную в форме малюсенького камина, и, остановив руку с пером над чистым листом бумаги, вопросительно смотрит на меня. Да, я понимаю, он ждет тех слов, которые надо вырезать на бронзе, но со мной происходит что-то странное: неожиданно неприятные ощущения возникают в пересохшем горле и я глотаю слюну, чтобы избавиться от них. «Так… что бы вы хотели написать?..» – спрашивает гравер, глядя мне в глаза. «В память о… – диктую я дрожащим голосом, – …о Вильяме Бикфорде, покинувшем этот мир сегодня, 11 августа 1989 года…» Гравер, дописав текст, поднимает голову. «Я слышал об этом человеке, – неожиданно говорит он. – Один знакомый шахтер мне рассказывал…» – «Что вы слышали?» – удивленно спрашиваю я. «Слышал, что это был талантливый инженер, который изобрел какое-то очень полезное приспособление для безопасного труда шахтеров. И даже, мне говорили, в его деревне теперь есть музей… да, точно, музей в том доме, где он когда-то жил…» Ну вот, еще одна огорчающая новость! Ненавидимые тобою воздают хвалу тебе! «Когда можно будет прийти за плакеткой?» – интересуюсь я. «Завтра утром». Еще раз звонит колокольчик, когда я выхожу из мастерской. На полупрозрачной улице тихо и безветренно. Никто не идет мне навстречу, и это приятно. Возвратившись домой, я долго наслаждаюсь одиночеством. За окном горят звезды. Только тиканье настенных часов нарушает тишину, и я останавливаю часы. Теперь можно будет спокойно просидеть перед окном до утра, до первых лучей солнца.

Утром, забрав у гравера плакетку и прихватив с собой четыре гвоздика и молоток, я направился в сад. Разыскать ту полянку со скамейкой из темного дерева не составило труда, и вскоре я уже занялся делом. К сожалению, не додумался я взять из дому линейку и карандаш, так что пришлось потратить немало времени на то, чтобы плакетка была прибита ровненько по самой середине скамейки. Но в конце концов дело было сделано. Полированная бронза блестела на солнце, а я смотрел на нее и радовался, словно это была не скамейка, а мой ребенок. Во всяком случае, только здесь останется маленькая память обо мне, даже не память, а всего лишь имя, которое мало что скажет людям, захотевшим здесь присесть и отдохнуть.

Но пора идти. Пора исчезать из этого мира. И я иду дальше меж деревьев сада. Позади остается городок с его полупрозрачными улицами, а впереди только деревья, и ничего не видно за ними. Сад огромен, может быть, даже он занимает почти весь этот мир? Ну и что же? Это не останавливает меня, и я продолжаю свой путь. Путь в поисках следующего мира, где я, возможно, встречу Дору Вайт и тогда решу – стоит ли останавливаться в том следующем мире или же и он не последний?!

37

Уже несколько дней не поднимался с деревянного пола гондолы Обитатель дирижабля. Он лежал на спине, время от времени постанывая. Мика то взволнованно ходил из угла в угол, то сидел на табурете, уставившись беспомощным взглядом на своего наставника. Иногда, поддаваясь отчаянию, он закрывал ладонями лицо, и плечи его содрогались от беззвучных рыданий.

Наставник умирал.

Заходило солнце.

Оканчивался очередной вечер полета, и в глубь гондолы проникал свет далеких звезд, падая на лицо Обитателя и делая его еще более бледно-желтым.

Постепенно Мика оставался один, и это наступавшее, проникавшее внутрь чувство одиночества так пугало его, что тряслись руки и тяжело было дышать, будто он снова и снова пытался вдохнуть воздух в уже заполненные легкие.

– Мика… Мика! – захрипел наставник, открыв глаза и найдя затуманенным взглядом своего воспитанника.

Мика опустился на колени, наклонился к лицу Обитателя.

– Мика, я верю в тебя, – выдохнул наставник, и глаза его опять закрылись.

Мика плакал, слезы капали на лицо наставника.

Ветер раскачивал гондолу. Обитатель лежал неподвижно. Мика сидел на табуретке и глядел в окно, за которым, проколотые звездами, раскинулись небесные пространства.

Где-то в этих пространствах, бесконечных и всеохватывающих, подобный звезде, только меньше размером и свободнее, летит рукотворный спутник – любимое детище Обитателя. Летит и не знает, что совсем рядом, в тех же небесных пространствах, медленно угасает великая жизнь его создателя и вдохновителя.

Мика поднял взор к звездам и увидел его. Он скользил между созвездиями по невидимой касательной, совершая, может быть, миллионный или миллиардный облет вселенских владений, на которые человечество давно уже положило свой глаз. Он летел легко и неспешно, и позавидовал Мика его независимости и отчужденности от мира земного. И тут же новая боль защемила в его душе, и посмотрел он вниз, на покрывшие Родину облака. О, как хотел бы он быть сейчас там, внизу, среди людей! Идти по улицам знакомых и незнакомых городов и видеть восторженные взгляды граждан его страны, говорящие почти вслух: «Он вернулся! Он наконец с нами!»

Боже, как хочется вниз! Ну хотя бы опуститься пониже, чтобы пространства Родины снова были доступны взгляду.

Мика закрыл глаза и в своем оторванном от жизни воображении услышал радостные выкрики, увидел лозунги и транспаранты, флаги и надувные шарики в детских ручонках. Увидел, как его дирижабль медленно опускается на специальную бетонную площадку Внуковского аэродрома. Нервное касание земли – и откуда-то сбоку обрушивается могущественная волна звуков отечественного гимна, а потом военачальники что-то докладывают, отдавая честь. Ковровая дорожка, бордовая с узорной темной окантовкой. Слишком узкая для двоих; это ему не нравится. Но он идет по дорожке, а генерал рядом стучит подбитыми ботинками по бетону. Это не дело, надо приказать, чтобы в следующий раз расстилали дорожку шириной на двоих. Генерал на таких церемониях должен быть на равных с ним. А вот и огромная черная машина. «ГАЗ» новой правительственной марки. Мужчины в костюмах строго и предупреждающе смотрят по сторонам – охрана. Бравые ребята! Тяжелые подбородки, безупречные галстуки, твердые взгляды. Когда такие рядом, чувствуешь себя спокойным и уверенным за будущее Родины. Машина бесшумно трогается. Просторный салон – вытянул ноги и еще осталось метра полтора до передних сидений. Жарко, солнце парит вовсю. Сделал замечание водителю, и на стекла плавно опустились солнцезащитные фильтры. Прекрасно, свежий ветерок – заработал кондиционер. Теперь, может, музыку? Нет, пожалуй, не надо! Не все сразу… Теперь можно подумать о переменах, которые необходимо произвести. Начнем с момента приземления. Так, о ковровой дорожке уже решено. Дальше… слишком много красных транспарантов и лозунгов. Пусть будет меньше. Пусть будет меньше, да лучше. По-ленински. Несколько очень больших с очень конкретными предложениями, и необязательно, чтобы оканчивались они восклицательными знаками. Можно и вопросительными. Дальше. Очень много военных на аэродроме. Если они там дислоцированы постоянно, для встреч и проводов, надо немного сократить армию. На число… Ну это могут и соратники решить. Что дальше?

И вдруг что-то вытолкнуло его из воображаемого мира, и уже в реальности он увидел, почувствовал, как табурет вместе с ним пополз к противоположной стенке и, нагнувшись на нее, покачнулся, отчего Мика чуть не разбил головой стекло в окне-иллюминаторе. Гондола раскачивалась, как лодка во время шторма. Облака, совсем недавно такие далекие, теперь лежали почти под самой гондолой, ветер тащил дирижабль вдоль этих облачных полей, и даже деревянный пол и стены трещали под напором этого ветра. Затаив дыхание, Мика смотрел вниз, на неровную пушистую поверхность облаков. Еще каких-нибудь полметра – и днище гондолы коснется их. И что будет тогда? Неужели конец? Катастрофа?

Дирижабль, влекомый ветром, все более разгонялся, и вдруг еще один толчок встряхнул гондолу, и повалился на пол табурет, упав на ногу лежавшего Обитателя. Обитатель жалобно, по-детски вскрикнул.

Мика, присевший от толчка и испуга на корточки, поднялся и снова выглянул в окно-иллюминатор.

Гондола, как корабль, разрезала пушистую гладь облачных полей, чуть зарываясь носом.

«Неужели это конец?» – думал Мика. Облачная пыль билась в застекленный нос гондолы и, заглянув вверх, Мика успел заметить несколько звезд, прежде чем они скрылись за туманным занавесом. А через некоторое, такое быстротечное время застекленный нос гондолы вынырнул по ту сторону занавеса, и открылась внизу под ним ночная земля, украшенная разнообразными скоплениями огоньков, освещающих улицы больших и малых городов Родины.

«Вот она – Родина!» – успел подумать Мика и тут же ощутил, как еще глубже зарылся нос гондолы в невидимую воду воздуха. Не удержавшись, он упал на деревянный пол и пополз вниз к застекленному носу. Скопления огоньков расступались перед дирижаблем, и каждое мгновение приближало эти земные созвездия городов.

Мика приподнялся, схватился за деревянный выступ бортика. Подтянулся и, осторожно карабкаясь, забрался повыше, метра на два подальше от носа. Схватившись покрепче руками за раму, он бросил взгляд на нос и увидел там беспомощно изогнутое тело Обитателя. Перевел взгляд на приближающиеся огоньки и тут понял, что́ может спасти дирижабль от гибели, что́ может продлить хотя бы на время его безопасный полет. И, отпустив раму, он скатился вниз, придавив всей массой своего тела Обитателя к передней стенке. Обитатель захрипел. «Жив еще», – подумал Мика, протянул руку к задвижке переднего окна-иллюминатора и, схватившись за нее, с силой рванул на себя. Толкнул раму, и к свисту ветра, мгновенно усилившемуся, примешался звон разбитого стекла – окно-иллюминатор открылось наружу и воздушный поток невероятной силы вырвал его с мясом. В гондоле сразу стало зябко. Ветер, ворвавшийся внутрь, хлестал Мику по лицу невидимой плеткой; даже руки при каждом движении чувствовали сопротивление воздуха. Мика нагнулся, обхватил руками Обитателя и, напрягшись, усадил его спиной к себе. Покрепче сцепил руки на его груди и, став на колени, еще немного приподнял наставника. Услышал стон, облизал обветренные пересохшие губы, встал на корточки и, набрав полные легкие воздуха, резко, как штангист, поднимающий штангу, выпрямил ноги. – А-а… – захрипел Обитатель. Мика несильно толкнул его вперед. Падая, Обитатель рухнул животом на бортик, сложился пополам и, как бы переломившись, нырнул в зияющую дыру иллюминатора. Перед лицом Мики промелькнули подошвы его ботинок. Мика закрыл лицо ладонями и, потеряв равновесие, свалился на пол.

Слезы лились из глаз и капали на пол, а в ушах шелестел негромкий голос. «Я жив! – говорил голос. – Я больше, чем жив! Я отстоял свое право жить!» Над Родиной поднималось солнце, и его лучи спешили принести пробуждение в каждый дом, в каждое птичье гнездо, в каждый муравейник.

А дирижабль поднимался выше, и единственный оставшийся в его гондоле Обитатель смотрел на раскинувшуюся внизу Родину и ни о чем не думал.

Дирижабль летел навстречу поднимавшемуся солнцу.

Полет был приятен.

И не хотелось больше Мике вниз. Не мечтал он больше о торжественном приземлении, о ковровой дорожке и о лаконичных, но большого размера лозунгах.

Родина была перед ним как на ладони. И совершенно необязательно было опускаться на ее землю. Можно и с высоты полета любить ее крепко и желать ей и ее народу добра и благополучия.

38

Длилась ночь. И где-то в ее закоулках, со всех сторон зажатая плотной темнотой, медленно катилась машина. Огонек кабинной лампочки светил тускло, но и этого тусклого света хватило шоферу, чтобы заметить седой волос, упавший с его головы на рукав гимнастерки. Приблизив руку к лицу, он внимательно рассмотрел волос, потом дотронулся пальцами до лба.

«Сколько же мне лет? – думал шофер. – Сколько лет этой ночи? Когда все началось, я был еще молодым и не было у меня морщин. Когда это началось, я думал, что все лучшее у меня впереди, и не спешил жить». Тиканье часов, восходы и заходы солнца, лай собак или ночной их вой на полную луну – все это было мелочью, все это повторялось изо дня в день, и только для детей это собрание звуков и красок представляло некую ценность – ценность познания мира, в который они вступали. Но проходило время, и в суете обыденной жизни обесценивались и звуки, и краски, и бывшие дети уже прислушивались к другим звукам, присматривались к иным краскам. Человеческие голоса, разукрашенные интонациями, становились для них важнее и приятнее негромкого журчания воды в протекавшем позади дома ручье. Так было всегда, но с наступлением темноты все разом исчезло. Люди, притаившись, замолчали, боясь обнаружить себя во мраке. И вот в наступившей тишине эти люди, не желая ее потревожить, искали присутствие прошлого исчезнувшего мира с его звуками и красками. Но как ни присматривались они – видели лишь темень, окружавшую их, как ни прислушивались – слышали лишь тишину и собственное дыхание. И снова в мыслях своих вернулись они к детству и радовались каждому сну, в котором возникала хотя бы часть прошлого мира с круговертью его звуков и красок.

Шофер поднял взгляд к кабинному «светлячку». Прищурился. Захотел увидеть сквозь закрытые глаза разноцветные круги, возникающие после взгляда на яркий свет.

Вдруг машину тряхнуло – будто съехала она с высокого тротуара на мостовую, – и после этого поехала машина быстрее. Шофер открыл глаза, и мгновенно перед ним закружились яркие искры. Зажмурившись, он перегнулся и поднял вверх рычаг ручного тормоза.

Машина послушно остановилась.

Шофер снова открыл глаза – те же искры светили из темной глубины, только теперь они не мельтешили, как прежде. Несколько минут смотрел шофер вперед. Снова заболели глаза, и он прикрыл их ладонью.

Слабый серый свет пробивался сквозь неплотно прижатые друг к другу пальцы. Привыкнув к этому свету, шофер опустил левую руку на руль и увидел впереди в темно-синей глубине яркие точки звезд.

– Звезды… – прошептал он удивленно, – настоящие звезды.

Блестящий бисер созвездий украшал небо. Оттуда сверху едва уловимое ухом доносилось жужжание, и шофер вдруг представил себе, как вокруг этих разбросанных по небу звезд кружат небесные насекомые. Кружат и жужжат совсем так, как когда-то кружили по вечерам мухи и мотыльки вокруг лампочки, свисавшей с кухонного потолка. И от этого мгновенного воспоминания вдруг стало теплее.

Выйдя из кабины, он задрал голову к небу и увидел над собой бесконечное звездное покрывало, глубоко-синий зонтик с миллионами ярко-желтых точек. Точки эти переливались, мигали, становились то ярче, то тусклее. Некоторые вдруг срывались с места и, описав незаконченную дугу, гасли в полете. В этих мгновениях, внезапных вспышках, в гибели сорвавшихся в пропасть звезд, чувствовалось живое дыхание Вселенной. И, стоя на земле под многомиллиардными тоннами небес и звезд, шофер ощутил это дыхание и, облизав сухие потрескавшиеся губы, опустился на колени. «Я выжил!.. – пробормотал он, и слезы потекли по впалым щекам. – Боже мой… я все-таки выжил…»

В его мокрых от слез глазах отражались все небо и звезды, и одна из них, медленно пересекавшая созвездия и не собиравшаяся гаснуть.

«Я выжил…» – шептал шофер.

А один край неба вдруг наполнился каким-то внутренним светом, и ярче запылали звезды. Повернув туда свой влажный взгляд, шофер увидел выползавшую из-за невидимого горизонта желтую луну. Улыбка до боли растянула потрескавшиеся губы.

«Рассвет!.. – прошептал он, и радость в его шепоте была близка к отчаянию. – Нет… не рассвет… восход луны…»

Глядя на поднимавшееся ночное светило, он лихорадочно подыскивал слова, которые можно было бы прошептать, чтобы снова и снова, и сильнее почувствовать себя живым, выжившим, выехавшим из многолетнего мрака. Но слов было мало, и их заменили слезы.

Над землей поднимался желтый шар луны.

Длился ночной восход, даривший шоферу надежду на будущее, полное солнца. Но все еще продолжалась ночь. Была она уже другой, была она намного светлее предыдущей.

«Нет, это все-таки рассвет, почти рассвет, – думал шофер, – рассвет, до которого не дожили ни Горыч, ни пассажир. Солнце еще взойдет, еще придет его время… а это – ночной рассвет…»

Заболела раненая рука, и шофер сцепил зубы. Но боль не была такой резкой. Она не мешала шоферу думать. Она лишь добавляла горечи в его мысли. И, вспоминая Горыча, он вытащил из кармана две абрикосовые косточки, оставленные себе на память о погибшем друге. Сжал в левой руке, словно хотел их согреть.

Потом переложил в ладонь раненой руки, а здоровой рукой вырыл в мягкой податливой земле две ямки и положил в них косточки.

«Здесь они должны прорасти», – подумал шофер и снова посмотрел вверх.

Луна забиралась все выше и выше, и добралась уже до самой середины раскинувшегося над шофером неба, и показалось шоферу, что потускнела она.

– Надо ей подсветить, – решил шофер и, поднявшись на ноги, направился к заднему борту машины.

Уже забравшись в кузов, он погладил рукой стеклянную поверхность прожекторного барабана и почувствовал, как на ладони остался плотный слой пыли. Найдя под ногами промасленную тряпку, он тщательно протер стеклянную поверхность и только после этого щелкнул тумблером.

Увидев под стеклом красную точку нагревающегося элемента, шофер спрыгнул на землю, отошел метров на двадцать от машины.

Из возникшего над прожекторным барабаном рассеянного свечения начал формироваться луч. Был он сначала невысоким и неярким, но постепенно нижний его ствол наполнился внутренним огнем, словно кто-то влил этот огонь в невидимый сосуд, а потом этот огонь начал подниматься, как ртуть в нагревающемся градуснике.

Шофер старался не смотреть на луч, но временами просто не мог удержаться, и каждый раз, когда взгляд его встречался с прожекторным лучом, резкая боль заставляла зажмурить глаза. Он поворачивался спиной к машине и смотрел в небо – глаза его отдыхали на мягком сиянии звезд и на потускневшей луне.

Через пару часов, когда луна уже приближалась к закатной стороне горизонта, глаза перестали болеть от соприкосновения с лучом, и шофер, все еще держа ладонь козырьком, посмотрел вверх, туда, куда уходил бесконечный, наполненный светом столб.

И там, в освещенной прожектором высоте, он увидел медленно плывущее тело дирижабля, и показалось ему даже, что из открытого окна-иллюминатора гондолы кто-то выглянул и посмотрел вниз.

И даже, кажется, помахал рукой.

Подняв левую руку и оторопело глядя вверх, шофер ощущал, как тело его наполняется дрожью возбуждения, как что-то распирает его изнутри, что-то радостное и еще сильнее вселяющее надежду. И это что-то уже подкатывалось теплой волной к горлу и щекотало голосовые связки, и, будучи не в силах сдержать это напряжение и понимая, что вырвется оно сейчас оглушающим его самого криком, но желая придать этому крику хотя бы какой-то жизнеутверждающий смысл, шофер успел твердо и громко выговорить: «Ур-р-р-ра!», прежде чем огромной силы выдох высоко поднял это слово и, раздробив его там на многократное эхо, понес дальше в пространство глубокого неба.

И уже не кричал шофер, но все еще слышал со всех сторон звучащий собственный голос. А дирижабль покинул освещенный прожектором круг неба и не было его видно.

Потускневшая луна закатывалась за невидимую линию далекого горизонта, но на противоположной стороне горизонта снова засияла аура восходящего светила, и шофер, заметив это, отвернулся от заходящей луны и смотрел на зарождающийся рассвет.

Было тепло и сухо. Мерцали звезды, и там, куда смотрел шофер, медленно поднимался сочно-желтый шар, рассеивая вокруг себя темноту и окрашивая освободившееся от нее пространство в белый цвет.

Снова всходила луна.

Удивленный шофер обернулся. Увидев заходящее светило, он вновь повернулся к восходящему, да так и замер, уставившись на него.

На ночном небе царствовало двоелуние. Почувствовав теплоту земли, абрикосовые косточки стали набухать, наполняясь соком для будущей жизни.

39

За время, прошедшее со дня ареста Харитонова, уже не один десяток соседей сменился в его камере. Сменились и три следователя, причем второй следователь при первой же встрече сказал Харитонову, что Берутов арестован за нарушение соцзаконности и систематические избиения допрашиваемых. Через некоторое время исчез и второй следователь, а появившийся вместо него третий, вызвав Харитонова на допрос, был с ним предельно вежлив.

– Скажите, – говорил он, – вы здесь уже два года, неужели вам не хочется домой?

Харитонов пожал плечами. О доме в последнее время он даже не вспоминал. Думал, что после войны ни дома не осталось, ни родных.

– Ну хорошо, – продолжал следователь, – а тогда, два года назад, поджигая шнур, о чем вы думали?

– Я хотел взрыва, – спокойно ответил Харитонов.

– Вы хотите сказать, что вам в то время что-то очень не нравилось? Говорите, не бойтесь! – следователь приветливо улыбнулся. – Сейчас совсем другое время. Только будьте откровенны. Что вы хотели взорвать?

– Все, – сказал странник.

– Почему?

– Все было не так, – медленно произнес Харитонов, глядя за спину следователя, в зарешеченное окно.

– Ну-ну! – подбадривающе сказал следователь. – Вы имеете в виду систему или жизнь в стране вообще?

– Жизнь…

Следователь кивнул.

– Да, ошибки руководства здорово испортили жизнь народа, – сказал он. – Но эти ошибки уже устраняются. А ваша решительность мне нравится. Теперь можете идти. Дорогу в свою камеру найдете?

Арестованный с недоумением во взгляде посмотрел на него, попятился к двери, вышел в коридор и медленно пошел по выученному назубок маршруту к своей камере.

Навстречу ему шагал бывший его сокамерник по кличке Зубило.

– Привет, шпион! – радостно выкрикнул он. – Ты что, тоже расконвоированный?!

Харитонов заторможенно кивнул.

Вернувшись в камеру, он удивился отсутствию замка. Лег на свои нары и задремал.

Стало вдруг тепло, и услышал он ясно, как волны с шипением облизывают берег. Увидел сквозь закрытые глаза себя, спускающегося с сопки. Увидел развалившийся надвое ржавый остов своего кораблика – баржи-самоходки, застрявшей меж двух скал. Увидел ящики с динамитом, разбросанные по песку. Спустился еще ниже, прошел через ложбинку, заросшую папоротником, и вдруг заметил, что идет по уже протоптанной тропинке. Странное чувство возникло в нем, и прибавил Харитонов шагу, подумав, что встретится сейчас с Федором Грицаком, старшим матросом, пропавшим среди сопок сразу после того, как шторм выбросил баржу на берег. Тропинка вывела его на последний холмик, с которого весь берег был виден как на ладони. Здесь странник остановился и огляделся. И увидел мужика, тащившего на самодельных полозьях по песку два ящика с динамитом. Заросший бородатый мужик одет был в крестьянскую суконную рубаху и такие же штаны. «Эй! – заорал ему Харитонов. – Ты куда это тащишь?» Мужик остановился, оглянулся удивленно, потом молча показал рукой куда-то вперед. Харитонов подбежал к мужику, остановился, тяжело дыша и держась рукой за сердце. «Зачем он тебе?» – спросил он. «Дом строю», – ответил тот, с подозрением осматривая Харитонова. «Дом?!» – переспросил странник. Мужик кивнул. «Покажи!» – попросил Харитонов. «Пошли! – сказал мужик и всучил Харитонову в руки конец толстой плетенной из корней веревки. – Тащить помоги!»

Пошли они вдвоем вдоль берега по песку, наклоняясь вперед и ощущая ползущую за ними на полозьях тяжесть. «Ну вот, прибыли! – выпрямил спину мужик, когда забрались они на небольшой песчаный холмик. – Здесь дом будет». Харитонов бросил конец веревки, потер друг о друга раскрасневшиеся ладони и сделал несколько шагов вперед. Перед ним открылась неглубокая квадратная выемка, из которой поднимались аккуратно выложенные из кирпичиков динамита стены с хвостиками наружу, из-за чего этот будущий дом был похож на квадратного ежа. Стены поднялись уже метра на полтора, а рядом лежала синяя глина, такая же, какая была видна в прожилках между кирпичиками. «Ну как?!» – спросил мужик, с гордостью глядя на свое строительство. Харитонов молча закивал. «Сам-то строить умеешь?» – спросил вдруг мужик. «Да-а,» – ответил странник. «Ну так чего стоишь, помогай. Вместе жить будем». Харитонов вернулся к полозьям, протащил их поближе к квадратной площадке и принялся доставать и складывать под стеной серые кирпичики. Вдруг он как бы опомнился, поднял глаза на мужика и сказал: – А ведь это взорваться может! – «Ничего, – ответил мужик. – Все взорваться может, вон земля тоже взорваться может, а люди ничего, живут себе». Что-то заставило Харитонова согласиться с этими словами, и принялся он за работу. Мужик тоже без дела не стоял – притащил на полозьях еще четыре ящика, потом пошел копать глину. Уже перед заходом солнца разогнули они спины, присели у костра. «Звать тебя как?» – спросил мужик. «Василий, – ответил странник. – Харитонов по фамилии». «А я – Андрей Корнягин», – чуть поклонился мужик.

Костер разгорелся, и теперь его треск заглушал шум морского прибоя.

– Ты шел куда? – спросил Андрей.

– Да, – вздохнул Харитонов. – Жизнь искал.

– Нашел?

– Нет.

– Я тоже искал, – глядя себе под ноги, признался Андрей.

– И как? – спросил странник.

– Тоже не нашел…

Потом они сидели молча, а между ними потрескивал костер.

– Спать надо, – мягко произнес Андрей, увидев, что луна готовится заплыть за горизонт.

Легли у костра на теплом песке. Андрей сразу захрапел. Харитонов некоторое время смотрел ему в лицо, потом усталость заставила его опустить голову на песок и закрыть глаза. Стало жарко, и во сне он немного отодвинулся от кострища.

И вдруг в уши ворвался стук. Харитонов заворочался, прогоняя этот шум из своего сна, но стук повторился, и пришлось страннику открыть глаза.

– Можно? – раздраженно спросил кто-то из-за железной двери камеры и снова постучал.

– Да! – сказал Харитонов.

В камере зажегся свет. Вошли двое: новый следователь и человек в белом халате, низенький и сутулый.

– Извините, что так поздно, – заговорил следователь. – Но Исаак Александрович завтра уезжает, а я очень хотел, чтобы он осмотрел вас. Я никому так не доверяю, как Исааку Александровичу, – и следователь с улыбкой посмотрел на человека в белом халате.

– Да ладно, ладно! – замахал ручкой Исаак Александрович. – Слышал я уже такие слова, а потом четыре года на нарах… Но я не обижаюсь, товарищ Сухарин, видит Бог, не обижаюсь! Вот если б расстреляли – видит Бог, очень обиделся бы!

– Хорошо-хорошо, Исаак Александрович, вот перед вами наш гражданин Харитонов. Поговорите, обследуйте и оставьте мне на столе заключение. А я уже ждать не буду – жене обещал к семи вернуться, а уже полвосьмого.

– Всего доброго! – поклонился человек в халате, провожая взглядом выпятившегося из камеры следователя.

– Ну, так что нас беспокоит? – дружески спросил он, подсаживаясь на нары рядом.

– Ничего… – сонно проговорил Харитонов.

– Таки ничего?! – Доктор ухмыльнулся. – Я не знаю таких людей, которых ничего не беспокоит. Видит Бог – не знаю. Может, они и есть, но уже умерли?!

Харитонов молчал.

– Ну хорошо, – вздохнул Исаак Александрович, – давайте поговорим быстро и освободим друг друга! Я тоже хочу домой! Скажите, вы вправду хотели все это, – он обвел рукой стены, – взорвать?

– Да, – ответил странник.

– Прекрасно! – воскликнул доктор. – Значит, все, что говорил товарищ Сухарин, – правда?

– Наверно…

– Отлично! – Доктор встал, не сводя доброго взгляда с Харитонова. – Вы только не обижайтесь! Я поставлю вам нехороший диагноз, но зато вы послезавтра ночью будете на свободе. Понимаете?

– Нет, – признался арестованный.

– Я напишу, что вы – душевнобольной. Только не обижайтесь! Видит Бог, вы – здравомыслящий человек, и я вам во многом завидую. Я труслив, и никогда бы не решился взорвать то, что мне очень не нравится. А вы… вами можно гордиться. Скажите, у вас есть кому вами гордиться?

– Наверно, нет, – Харитонов смотрел на деревянный пол с давно облезшей краской.

– Тогда я буду вами гордиться! – сказал доктор. – И следователь тоже будет! Так вы не обижаетесь?

Арестованный замотал головой.

– Вот и хорошо! – доктор улыбнулся сам себе и вышел.

Утром незнакомый зэк принес миску с кашей и алюминиевую кружку с чаем и сказал:

– Зона гордится тобой!

Харитонов позавтракал. У него еще с вечера болела голова, и чем больше он старался понять происходящее – тем сильнее она болела. Потом пришел еще один зэк и попросил зайти к следователю, если есть свободная минута.

Следователь обрадовался, увидев в дверях Харитонова.

– Хорошие новости! – сказал он. – Моя догадка подтвердилась. Так что этой ночью мы вас выпустим. К сожалению, из вашего имущества сохранилось только это… – Он достал из стола ноты композитора из Музлага. – Возьмите и вещмешок, конечно.

– А что мне делать потом? – спросил Харитонов.

– Вы свободны. Идите куда хотите. Знаете, где выход из тюрьмы?

– Нет…

– Хорошо, я попрошу кого-нибудь из заключенных показать вам. Ну, всего доброго в новой жизни! – Следователь встал из-за стола и протянул Харитонову руку; пожатие было искренним и сильным.

Ночью малознакомый зэк вывел Харитонова на улицу.

Стояла белая ночь. Дул приятный ветерок, издалека доносились гудки – то ли корабля, то ли паровоза.

Харитонов постоял несколько минут у ворот, посмотрел напоследок на тюрьму – в одном окне первого этажа старинного здания горел свет и был виден человек, сидящий за столом.

Странник вздохнул и пошел по безлюдной улице туда, где слышались гудки и другие механические звуки. Шел он вдоль невысоких домов, у парадных которых лежали неживые львы. Проходил мимо перекрестков и видел, что с некоторых постаментов исчезли головы основателя Родины. Это озадачило его, но не остановило. На очередном перекрестке он увидел стоящего навытяжку человека с ружьем в белой военной форме. От неожиданности Харитонов остановился. Но человек с ружьем не выказывал агрессивности и своей неподвижностью напоминал статую. Шаг за шагом странник миновал перекресток – но военный не обратил на Харитонова никакого внимания. Только глазами покосил, и то не поворачивая головы. Странник продолжил путь и уже не останавливался, замечая военных в белой форме, стоявших на каждом перекрестке.

Прошел мимо построенных рядышком двух мавзолеев – один был еще в строительных лесах. Остановился прочитать фамилии, выведенные белой краской: «Романов», «Соловьев». «Русские…» – подумал Харитонов и, внутренне успокоившись, пошел дальше.

Впереди показалось море, и Харитонов узнал наконец улицу, по которой он уже шел два года назад: это была та самая улица, которая вывела его тогда на пристань.

Военные в белой форме стояли навытяжку возле каждого дома.

На пристани опять что-то происходило: до странника долетали обрывки команд из громкоговорителя. У причала снова стоял огромный корабль.

Защемило сердце.

«Неужели они уничтожают еще один крейсер?!» – подумал Харитонов.

– Трап выше, еще выше! – командовал кто-то. – Грузовой трап левее!

Выйдя на пристань, Харитонов остановился.

Перед ним возвышался белый корабль-гигант с огромною трубою и малюсеньким красным флагом, свисавшим с флагштока.

«АТОМОХОД НОЙ» – прочитал странник название корабля.

– Всем приготовиться! – скомандовал голос.

Харитонов оглянулся и увидел невдалеке толпу людей. За ней виднелись машины, в том числе военные, а перед толпой топтались и спорили трое в широкоштанных костюмах. В руках у одного из них был мегафон.

Харитонову показалось, что он узнал этих троих, стоявших и шептавшихся на том же месте два года назад.

– Всем приготовиться! – повторил в громкоговоритель Первый из Трех.

За спиной у Харитонова выстроилась цепь военных в белых шинелях с винтовками.

– Трап готов! – прокричали с палубы атомохода.

– Основная партия! – объявил Первый.

Толпа затихла, замерла.

– Колхозник и колхозница! – прогремел металлический голос.

К узкому трапу корабля, отделившись от толпы, направились мужчина и женщина в крестьянских одеждах. Мужчина нес на плече косу, у женщины в руках был серп. Они подошли к трапу и стали подниматься вверх. Движения их были нерешительны, и сверху, с палубы, какой-то человек в темном костюме торопил их жестом руки.

Возле цепи военных возникла суета. Кто-то что-то кричал, высовываясь из-за их прижатых друг к другу плеч, кто-то пытался прорваться на пристань.

Трое в костюмах внимательно посмотрели туда, и вдруг Второй отобрал у Первого мегафон и что-то рявкнул.

Цепь военных на мгновение расступилась, и в возникшую щель юркнул милиционер, державший в руках такой же мегафон. Он что было сил побежал к Троице и вручил Второму – c бородавкой на подбородке – механическое средство для усиления голоса. Второй теперь держал в каждой руке по громкоговорителю и внимательно их рассматривал. Он сравнивал их добрую пару минут, потом, остановив выбор на том громкоговорителе, что был в левой руке, вернул забракованный Первому и объявил:

– Рабочий и рабочая!

От толпы отделилась следующая пара в рабочих комбинезонах. Выбритый, коротко подстриженный и широкоплечий мужчина нес на плече тяжелый отбойный молоток, придерживая его правой рукой за кольцо. Женщина, тоже коротко подстриженная и в меру украшенная косметикой, несла новенькую совковую лопату. Шли они твердо, в отличие от первой пары, и человеку в темном костюме, встречавшему их наверху, не понадобилось их торопить.

– Второй трап готов! – крикнул кто-то невидимый.

Начальник с бородавкой прокричал:

– Вызванные по команде заводят моторы и заезжают на нижнюю грузовую палубу. Заводить мотор без команды запрещено! Комбайн и сеялка!

В относительную тишину этой белой ночи ворвалось монотонное гудение двигателей.

– Актер и актриса! – выкрикнул Первый.

– Грузовая машина и трактор! – объявил Второй; каменная пристань задрожала от хода тяжелых машин.

– На грузовой палубе! – скомандовал Второй. – Водителям техники немедля покинуть пределы атомохода!

– Врач и медсестра! – скомандовал Первый.

Миловидная молодая пара с саквояжами направилась к трапу.

– Танк и танкетка! – прокричал на всю пристань Второй.

– Кухонные работники! – провозгласил Первый.

К трапу заспешили трое плотных мужчин с чемоданами. Они явно торопились, и первый, ступивший на трап, тут же споткнулся и чуть было не упал, но коллега поддержал его, и они быстро вскарабкались наверх.

– Поторапливайтесь! – гаркнул Второй. – «Катюша» и тягач!

– Организаторы производства! – закричал Первый.

К трапу пошли четверо пожилых мужчин, одетых в одинаковые темно-синие костюмы.

К своему удивлению, Харитонов узнал в одном из них Исаака Александровича, объявившего его душевнобольным. Страннику вдруг захотелось, чтобы доктор, почему-то превратившийся в организатора производства, обернулся и помахал ему рукой. Но они быстро забрались на палубу и исчезли из виду.

– Ответственные работники и работницы! – Первый объявил это мягко и уважительно.

Не меньше двух десятков пар выстроились – как будто даже по росту – в колонну и дружно, в ногу, маршировали к трапу.

Харитонов почувствовал себя невероятно одиноким. Шум, стоявший на пристани, все эти люди и этот корабль – все было чужим для него. И он был совершенно чужим для них. Стоя перед плотной цепью белых стражников, таких же, как в бывшем Пафнутьевске, между толпой и торцевой стеной пятиэтажного дома, Харитонов снова почувствовал себя в тюрьме, только была эта тюрьма просторной и наказанием в ней являлось то, что все эти люди, окружавшие тебя, делали вид, будто тебя нет, будто тебя не существует. И если это продолжалось довольно долго – ты и сам вдруг начинал верить в собственное отсутствие в мире, переставал ощущать и считать себя человеком. И, поверив в свое отсутствие, окончательно исчезал.

Прошлый раз, два года назад, они его сразу заметили, как только он решил привести свой приговор в исполнение. Но сейчас его словно никто не видел. Не было бикфордова шнура, не было никакого оружия, никакого средства доказать свое присутствие.

Продолжалась белая ночь, шумели моторами машины, что-то выкрикивали в громкоговорители люди, имеющие на это право. Длилось грандиозное действо, посреди которого стоял человек, не принимавший в нем участия.

И вдруг раздалась команда.

– Пара людей!

Услышав это, странник удивился и отвлекся от своих мрачных мыслей. Он обратил взгляд к поредевшей толпе людей, ожидавших быть вызванными, и увидел СЕБЯ! Да, ОН САМ вместе с Евдокией шел к трапу. На спине висел тот же вещмешок. В левой руке был какой-то сверток.

– Нет, я все-таки здесь, я присутствую! – обрадовался Харитонов, наблюдая с пристани за собой, идущим к трапу.

Он старался получше рассмотреть Дусю. Казалось, она совсем не изменилась со дня ее ареста – такая же молодая и стройная. А на руках – нет, не может этого быть! – Харитонов широко раскрыл глаза, которым сейчас не мог поверить – на руках у нее лежал спеленутый младенец.

– Мой сын! – выдохнул странник, и голова его закружилась.

И вдруг ОН САМ, тот Харитонов, уже поднимавшийся по трапу, обернулся и увидел его. Но не удивился, может, он знал, может, он ожидал увидеть его там, стоящим на пристани, в стороне от движения. Обернулся и, подняв над головой правую руку, помахал!

Стоявший на пристани странник обрадовался, улыбнулся. Замахал обеими руками. Все пытался получше рассмотреть себя и свою вновь нашедшуюся жену, но слезы застилали взгляд.

– Люди! – крикнул голос Одного из Двух. – Не задерживайте! Убираем трап!

Но тот Харитонов все еще стоял на трапе и махал рукой, пока вдруг его рука не скрылась за спиной и не вытащила оттуда что-то тонкое, незаметное.

– Что это? – задумался стоявший на пристани странник. – Что он хочет показать мне? – и странник вытер слезы рукавом гимнастерки.

«Что же это?!» – лихорадочно думал странник, и вдруг понял он все и еще раз посмотрел на СЕБЯ, стоящего на трапе, увидел, как с каждым взмахом руки дергается лямка вещмешка.

– Шнур! – прошептал Харитонов. – У него есть шнур! Значит…

Счастье, такое невероятное и неожиданное, ворвалось в душу странника, и он что-то закричал СЕБЕ, стоящему на трапе. Закричал, но сам не разобрал своих слов.

А ТОТ Харитонов уже поднимался, поддерживая жену, и через минуту скрылись они из виду. Трап поднялся, протяжный гудок зазвучал над пристанью. Когда он затих, наступила тишина. Пристань опустела. Ни людей, ни машин на ней не было. Только белые стражники все стояли цепью, отрезая площадь от выходившей к морю улицы.

«Атомоход Ной» медленно отплывал от каменной площадки, и не было видно на его палубах людей.

Под ногами что-то плескалось. Харитонов бросил быстрый взгляд вниз и остолбенел: он стоял по щиколотку в воде и всюду, куда он смотрел, была вода. И белые стражники, не двигаясь, стояли и не обращали на воду никакого внимания.

Корабль постепенно удалялся, но все равно его огромное тело заслоняло большую часть морского горизонта.

А вода поднималась все выше. И Харитонов, стоявший на пристани, ощутил, как она дошла до колен и не остановилась на этом.

«Наводнение, – подумал странник. – Надо идти в город, вверх по улице. Вон там, через каких-то двести метров, чернеет вздыбленная посередине булыжниковая мостовая».

И странник пошел. Приблизился к цепи, попробовал отодвинуть одного из военных, но тот стоял неподвижно и непоколебимо.

Вода уже поднималась выше.

Схватившись руками за плечи военного, Харитонов попробовал подпрыгнуть, чтобы перелезть через эту живую цепь, как через забор. Но сил не хватило, и вода не очень-то отпускала ноги.

Он еще раз подпрыгнул, и снова ничего не получилось.

А вода уже доходила до пояса; черный булыжник мостовой медленно удалялся, исчезая под натиском наводнения.

Харитонов в отчаянии оглянулся на уплывающий атомоход. Корабль был уже далеко, и вдруг странник заметил на верхней палубе какое-то движение и – красный флаг, развевавшийся рядом с огромной трубой, вдруг медленно сполз вниз и исчез.

От удивления Харитонов открыл рот и чуть не захлебнулся. Вода добралась уже до рта и приходилось задирать голову вверх, чтобы дышать.

Он повернулся к военным и заметил, что многие из них уже скрылись под водой. Набрав побольше воздуха, он оттолкнулся ногами от камня пристани и поплыл к домам, поднимавшимся из воды, оставляя позади себя море, корабль и оставшихся стоять насмерть в цепи военных. Он плыл уже по улице, и казалось ему, что виден впереди булыжник, по которому можно будет уйти от наводнения. Но вода настигала его, и уже двухэтажные дома выглядывали из-под нее только печными трубами.

И надоело Харитонову плыть.

«Куда я? – подумал он. – Зачем? Я уже не здесь, я там, на корабле, с женой и ребенком…»

И развернувшись, поплыл он назад, в сторону корабля, приближавшегося к горизонту.

А над водой всходило солнце. И кричали чайки.

И Евдокия, покормив младенца, бросала им корм – мякиш хлеба из своего дневного четырехсотграммового пайка.

1985–1989 гг.

Content

Андрей Курков
Бикфордов мир

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39