Нгуги Ва Тхионго

Прощай, Африка

Нгуги Ва Тхионго — кенийский писатель. (Род. в 1938 г.) Получил образование в миссионерских школах и Макерерском университете в Кампале (Уганда). Работал в газете «Дейли нейшн» в Найроби, учился в аспирантуре университета Лидса (Англия). Читал лекции по английской филологии. Был профессором одного из университетов США. Еще студентом редактировал известные восточноафриканские журналы «Пенпойнт» и «Зука». Романист, новеллист, драматург. Лауреат премии «Лотос». Участник V Конференции писателей стран Азии и Африки (Алма-Ата, 1973). Автор романов «Не плачь, дитя» (1964, рус. перев. 1967), «Река между нами» (1965), «Пшеничное зерно» (1967, рус. перев. 1969), «Кровавые лепестки» (1977), пьесы «Черный отшельник» (1968), книги эссе «Возвращение домой» (1972). Избранные произведения Нгуги Ва Тхионго опубликованы в серии «Мастера современной прозы» (М., «Прогресс», 1977).

Она готовила на кухне кофе. Она любила сама варить кофе — даже днем, когда в доме были слуги. Запах натурального кофе как-то успокаивал ее. Кроме того, кухня — это ее мир, муж туда не заходил.

Он сидел в гостиной, и звон посуды, казалось ему, доносится из другого мира. Он взял первую попавшуюся книгу с застекленной полки, сел на софу, открыл ее, но читать не стал, а положил рядом с собой…

Она вошла с деревянным подносом в руках. Ей нравилось все деревянное: поднос, кофейник, чашки… Она поставила поднос в углу гостиной, потом раздвинула складные столики — для себя и для него — и села с чашкой кофе лицом к нему. Но его взгляд был устремлен мимо нее. Он будто и не замечал стоявшего перед ним кофе. Она встала, хотела было подойти к нему, но вместо этого подняла с пола клочок бумаги и снова села. Она поддерживала стерильную чистоту в доме.

— Я всерьез как-то не думала об отъезде до сегодняшнего вечера… — произнесла она вслух заведомую ложь. Почувствовав банальность фразы, она умолкла и больше ничего не сказала.

Он старался не смотреть на нее, делая вид, что занят рассматриванием чашки. Он думал обо всем и ни о чем. Вдруг пришла в голову горькая мысль: почему она все время осуждающе на него смотрит? Почему не скажет прямо, в чем он виноват?

А она думала: «Он такой грустный сегодня потому, что приходится уезжать… Пятнадцать лет — срок немалый, и, видит бог, я не всегда была терпима к нему». И почувствовала сострадание к мужу, и преисполнилась вдруг благими намерениями. «Я постараюсь его понять. Но сначала открою ему свою душу… Сегодня же!» Она подошла и положила руку ему на плечо:

— Пойдем спать, ты так устал от всех этих гостей…

Он поставил чашку на столик и погладил ее по руке. Потом осторожно снял ее со своего плеча.

— Иди ложись. Я скоро приду…

В его голосе слышалось легкое нетерпение. Он был недоволен собой… недоволен тем, что его рука оказалась недостаточно твердой.

«Мои руки потеряли силу, — думал он. — Почему бы это? Пью, что ли, много? Нет, не из-за этого… Она смеется надо мной… Но в чем моя вина? И какая, собственно, вина? Я не хотел этого. Я не мог этого хотеть, — убеждал он себя, обращаясь больше к ушедшей в спальню жене. — Просто этот парень довел меня», — прошептал он неуверенно, подходя к низкому буфету. Достал последнюю бутылку виски — шотландское, «Джонни Уокер», 1840 года. Он усмехнулся. Налил целый стакан, выпил залпом, налил еще, отхлебнул и вернулся на софу с бутылкой и стаканом. Почему он не придавал этому значения до сих пор? И почему это так волнует его в последнее время?..

Он давно забыл о том инциденте и вспоминать стал только теперь, в последние месяцы своей жизни в Африке. Постепенно восстанавливал его в памяти — неприятная сцена оживала с каждым днем… Сначала лицо являлось ему только ночью, во сне, и он стал бояться своей постели. Потом ни с того ни с сего оно явилось ему средь бела дня — и так продолжалось все последние дни. Почему только один человек, именно он, а не все другие террористы мау-мау, которых он пытал и убивал?

Потом он понял почему. Парень долго работал у него, обыкновенный шамба-бой[1]. Славный, богобоязненный, послушный малый. Пример для многих. Он любил парня и часто делал ему подарки. Старые ботинки, поношенную одежду и всякое такое прочее. Он помнит выражение благодарности на лице парня и жест признательности — немного комичный, может быть, но от того не менее ценный. Это создавало ощущение своей полезности и помогало примириться с нелегкой службой. Здесь, в Африке, если ты делаешь что-нибудь для людей, твой поступок немедленно оценивают. Не то что в Европе, где никому нет дела ни до тебя, ни до твоих поступков и где даже бедняки в Ист-Энде не желают пользоваться предоставляемыми им возможностями в «государстве всеобщего благоденствия»… Да! Парень для них был больше чем слуга. Он чувствовал к черному нечто отеческое, особую ответственность за него, и парень был предан им, как они думали.

Однажды, на рождество, шамба-бой швырнул вдруг обратно его «дары» — пальто и десять шиллингов. Потом усмехнулся и ушел. Насовсем. Он долго не мог забыть этой усмешки. Но это бы еще ничего — больше огорчили его печаль и страдание на лице жены, когда он сообщил ей об исчезновении шамба-боя. Тут было что-то еще, из-за чего он и не мог забыть о том случае. Позднее, уже во время войны мау-мау, ему, как офицеру карателей, пришлось-таки встретиться с этим парнем…

Он пил и пил — как бы наверстывая упущенное за все годы воздержания и внешней респектабельности… Потолок, пол, стулья плавали в воздухе. «Нужно проветриться, и я буду в порядке. Небольшая прогулка в машине…» — убеждал он себя, опасаясь, что опять перед ним появится физиономия шамба-боя с этой презрительной усмешкой.

Он вышел из дому, сел в машину. Фары разметали темноту. Он не знал, куда едет, отдав себя во власть дороги. То и дело высвечивалось знакомое дерево или указательный столб, и снова сплошная темень, езда вслепую. Держа руки на руле, он клевал носом, встряхивался, разговаривал сам с собой и умудрялся при этом замечать крутые повороты, чудом не сталкивался с редкими встречными машинами. «Что я делаю? Совсем спятил!» — пробормотал он, когда, свернув с дороги, чуть не налетел на железнодорожный состав на перегоне. Теперь он ехал по лесу, машина прыгала по кочкам, задевала пни и опять-таки чудом не врезалась в деревья. «Я должен остановиться!» — подумал он и, чтобы доказать себе, что еще не совсем потерял голову, резко затормозил. Наступила внезапная тишина.

Он много слышал о негритянских ритуалах во мраке ночи. Даже читал где-то, что первые европейские колонисты нередко обращались к африканским колдунам, дабы «изгнать беса». Он, конечно, понимал, что это противоречит здравому смыслу; но то, что происходило с ним, эти каждодневные «видения», тоже противоречило здравому смыслу… Нет, он должен избавиться от своих галлюцинаций сейчас же, здесь, в темноте. Эта идея была слишком притягательной, чтобы сразу отвергнуть ее. «Африка дает тебе единственную возможность», — думал он, срывая с себя одежду и раздеваясь догола. Он вылез из машины и, шатаясь, прошел немного вперед. Ему стало страшно, мурашки поползли по спине, но он не отступил. Что же дальше? Он не знал, как совершаются африканские ритуалы. Дома, на родине, еще в детстве он слышал о волшебниках, украденных детях и оборотнях. Он также где-то вычитал, что нужно сделать восковую фигурку человека, которому ты желаешь вреда, и глухой ночью воткнуть ей в глаза булавки. Может, и ему надо сейчас так сделать? Вылепить фигурку того человека, его бывшего шамба-боя, и проколоть ей глаза? Да, но воска нет под руками. Тогда он стал бешено плясать — один в темном лесу.

«Нет, так не годится! — подумал он, устыдившись своего поведения. — Нужно докопаться до сути: где и когда я допустил оплошность? Почему жена смеется надо мной?» Он поплелся назад, к машине, размышляя над событиями последнего времени в Кении: почему здесь все не ладится, все разваливается? Он никогда не предполагал, что придет день и его уволят со службы… Мало того, что уволят, — заменят его чернокожим! Стыд и позор! И жена смотрит на него такими глазами. «Я напишу ей! Напишу всему миру!» — эта идея овладела им с непреодолимой силой. Он вытащил блокнот и стал лихорадочно писать. Воодушевление преобразило его… Лампочка в машине едва освещала страницы, но он не замечал этого. Мысли роились в голове, с трудом находя себе выход. Он был безжалостен к себе, к своей жизни и в то же время пытался оправдаться перед женой, перед всем миром.

«…Я знаю, ты заметила, как я дрогнул перед этим лицом. Ты ничего не сказала, потому что боялась меня обидеть. Но в душе ты смеялась надо мной все последнее время. Разве не так? Не отрицай. Я видел это в твоих глазах. Я знаю, ты считаешь меня неудачником. Я не сумел подняться выше старшего окружного комиссара. Африка погубила меня, я не имел здесь шанса выдвинуться, поверь. О, не гляди на меня так своими голубыми глазами — я не лгу. Ты можешь, конечно, сказать, что у каждого человека бывают взлеты и падения.

О’кэй! Но ко мне это не подходит. К нам это не подходит. О каких взлетах здесь может быть речь?! Как я устал, если б ты знала…»

Он остановился и перечитал написанное. Перевернул страничку. Воодушевление то покидало его, то подступало волнами. Его рука двигалась слишком медленно, чтобы успевать за этими волнами.

«…Что-то шло не так в моей жизни. Почему? — спрашиваю я себя все время. Что-то не так было с нами, с нашим треклятым капиталом, с нашими знаниями об этой стране, с нашей христианской цивилизацией, которой предназначено было „открыть“ Черный континент и „водворить“ его на сцену истории. Я играл положенную мне роль. Разве дело в продвижении по службе? Или в каких-то „взлетах и падениях“? Было много минут отчаяния. Я помню все хижины, которые мы сожгли. С самого начала я спрашивал себя: должен ли я был пасть так низко? Вся моя деятельность свелась к сжиганию хижин — завтра сжечь больше, чем сегодня! Моя жизнь непременно должна была зайти в тупик. Нам не следовало давать волю своим атавистическим инстинктам и в ярости разрушать то, что годами, десятилетиями создавалось многими поколениями людей. Когда я достиг крайней степени отчаяния, я встретился с тем человеком — нашим шамба-боем. Помнишь его? Того, который отверг в последний раз мои подарки и скрылся, видимо, убежал в лес. Он стоял недавно среди нас, в штабе, с презрительной усмешкой на лице, словно… сам дьявол! Рабской покорности, как в прежнее время, не было и в помине. Он произвел на меня странное впечатление — я вспомнил твою печаль по поводу его исчезновения и весь вскипел гневом… Я почувствовал необъяснимую ярость, какой у меня никогда еще не было… Я не мог вынести его наглой усмешки. Я встал и плюнул ему в рожу… А он? Он, ничуть не смутившись, продолжал смотреть на меня высокомерным пристальным взглядом, даже когда вытирал с лица мой плевок. Не удивительно, что я не могу вспомнить, как звали его раньше, — ведь я никогда не знал его имени. А ты? Я только помню, что он был высокий, и помню ненависть в его глазах — тогда, у нас в штабе. Я боялся его. Ты можешь поверить? Я — и боюсь чернокожего! Боюсь своего слуги! Что произошло потом, я не могу вспомнить, не могу объяснить… Я был вне себя! Помню только его физиономию. Ночью, утром я вижу эту его ухмылку: презрение и высокомерное безразличие… Он не признался ни в чем. Я дал команду, и его отвели в лес. И все…»

Он писал в ярости. Образы, видения всплывали, сталкивались, растворялись в его горячечном мозгу, словно бы ему осталось жить всего несколько дней, — и он хотел душевного очищения, как в исповеди перед казнью. Он дрожал мелкой дрожью, но еще владел собой…

«…Я пишу это тебе. Я один в лесу, во всем мире. Я хочу начать с тобой новую жизнь в Англии, после того как мы скажем: „Прощай, Африка!“…»

Он вдруг осознал, что сидит голый и дрожит от холода. Ему стало стыдно за свою наготу, и он поспешно оделся. Но теперь он уже не мог продолжать свою исповедь и боялся перечитать написанное. Он был почти трезв, но все еще опьянен перспективой посвятить остаток жизни ей, своей жене.

Она еще не спала. Решила ждать его возвращения, чтобы вместе провести эту последнюю ночь в Африке. Лежа в постели, она думала о своей жизни здесь, об отношениях с ним. Когда они только что приехали в Кению, она пыталась воодушевить его «цивилизаторской миссией» и честолюбивыми планами. Посещала собрания африканских женщин в селах и даже научилась немного говорить на суахили. Она тогда хотела понять Африку, суть ее жизни, почувствовать, как говорится, биение пульса огромного континента. В те дни они с мужем были вместе, их сердца, казалось, бились в унисон. Но проходили годы, и он все больше отдалялся от нее. Она утратила свой энтузиазм: идеалы, которые некогда представлялись такими светлыми, постепенно поблекли и увяли в ее глазах. Кто они такие, чтобы «цивилизовать» кого бы то ни было? И что такое вообще их «цивилизация»? И почему он вечно раздражен из-за того, что не может подняться по служебной лестнице так быстро, как ему хотелось бы? Она становилась нетерпимой к этим увядшим «идеалам», которые уводили его от нее, но боялась выказать это нетерпение, чтобы не повредить ему, его карьере. И она продолжала ходить в гости, на вечеринки, непринужденно вести пустой разговор, когда на самом деле ей хотелось зарыдать. «Куда он поехал в такой поздний час? Не мог даже сказать…» — думала она с раздражением, ворочаясь в кровати. Уже давно она перестала посещать собрания женщин в деревнях. Она хотела быть одна. Ей уже не хотелось понять Африку. Зачем это ей? Она же не захотела в свое время понять Европу! Или Австралию, где родилась. Нет, ее маленьким рукам не объять целый континент, ей дано только обнимать мужчину… Она хотела теперь жить своей личной жизнью, а не служить мужу опорой в его служебной карьере, которая уже не обещает ничего интересного.

Она стала ходить гулять одна — и далеко от дома; видела играющих детей и размышляла: что это за чувство такое — материнство?.. Она как будто заново открывала для себя этот чуждый ей мир. Благоговейно взирала она на банановые кущи, на сплошные кустарниковые заросли и непроходимый лес. Это было еще до чрезвычайного положения, и она могла ходить повсюду безбоязненно.

И во время одной из таких прогулок она впала в первый свой грех — с черным парнем, среди банановых деревьев на плантации. Свобода! После этого было еще несколько любовных свиданий, которые окончательно отдалили ее от мира мужа и остальных английских офицеров.

Когда он вернулся, она не спала. Он подошел к ней, еще не остыв от возбуждения. Не стал зажигать свет, а молча присел к ней на постель.

— Где ты был?

— Да так… захотелось посмотреть старые места перед отъездом.

— Иди ко мне… Боже мой, какой ты холодный! А я, дурочка, ждала, что ты меня согреешь.

— Ночью здесь всегда холодно, разве тебе это впервой?

— Иди ложись…

И вдруг ей захотелось вот сейчас, в темноте, рассказать ему о своем любовнике. Она не смотрела ему в глаза: боялась, что не отважится… Гладила его по голове, раздумывая, с чего начать. Сердце гулко билось в груди. «Чего я испугалась?»

— Мне нужно тебе кое-что сказать… — Она убрала руку с его головы. Дальше язык не повиновался. — Ты… ты простишь меня?

— Конечно, прощу. Все прощу! — Он был заинтригован. Что она может сказать ему больше или хуже того, что написано им в блокноте? Это он должен исповедоваться перед ней, рассказать, как пытался изгнать из себя дух шамба-боя. Но он подождет — ведь ее исповедь, наверно, не займет много времени. Он отдаст потом ей этот блокнот, а сам пойдет в ванную — пусть она без помех прочитает его душевные излияния.

— Конечно, я все прощу тебе, — повторил он ободряющим тоном. — Говори, я слушаю, — прошептал он нежно.

И она рассказала ему о своем любовнике — их шамба-бое.

Он слушал, и кровь леденела у него в жилах. Мужество покидало его.

Сможет ли он простить ее? Она сейчас хочет только одного — забыть старое и начать новую жизнь. Она закончила, и ее голос замер. Она слышала только биение своего сердца и ждала, что он скажет.

Но он молчал. Какое-то оцепенение овладевало им: заползало в руки и ноги, в рот, в сердце… Мужчина. Его шамба-бой. Он встал и пошел к двери.

— Милый, пожалуйста! — невольно вырвалось у нее. Это его молчание страшнее всего… — Не уходи… Это было так давно, еще до чрезвычайного положения.

Но он даже не задержался у дверей, вышел в гостиную. Сел на софу — на то же место, где сидел до поездки в лес.

Машинально стал играть ручкой деревянной кофейной чашки.

По всем критериям идеального британского чиновника-офицера он оказался никчемным человеком. В семейной жизни эти критерии были весьма простыми — он считал, что ему достаточно быть примерным мужем, и все. У него не было, как ему казалось, причин сомневаться в верности жены, а у нее не должно было быть причин изменять ему… Как могла эта женщина, его жена, опуститься до того, чтобы спать с этим… с этим животным? Как могла она так продешевить, втоптать свое гордое тысячелетнее имя в грязь, в такую грязь?..

Он зашел в своем «идеализме» слшиком далеко. Этот «идеализм» заслонил от него реальность. Увлекшись «цивилизаторской миссией», честолюбивыми мечтами, он в известной степени пренебрег своей женой, и шамба-бой занял его место. Возможно даже, что такое случается и с другими… Но это малоутешительно для него сейчас, в гостиной, где только немые голые стены — свидетели его позора. Кофейная чашка выпала из рук и раскололась. Он встал и начал ходить по комнате — медленно, бесцельно, не замечая ничего и не глядя никуда: ни во вчера, ни в завтра. Потом взял свой блокнот, открыл его наугад:

«Белый человек в Африке должен принять для себя более суровый, чем на родине, моральный кодекс и в семейной и особенно во внесемейной жизни. Мы должны служить примером для наших африканских подданных, таким примером, которому они могли бы следовать».

Он захлопнул блокнот и пошел в кухню, где никогда не был прежде. Взял спички, чиркнул и стал смотреть, как блокнот горит в руке. Огонь уже лизал пальцы, но он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего. Дух того человека теперь до конца жизни будет преследовать его. Это Африка.

Примечания

1

Садовник.

Content

Нгуги Ва Тхионго
Прощай, Африка

Примечания