«Если» Журнал

Андревон Жан-Пьер

Зорич Александр

Володихин Дмитрий Михайлович

Земянский Анджей

Тревисс Карен

Нордли Дэвид

Елисеев Глеб

Мидянин Василий

Байкалов Дмитрий Николаевич

Арабов Юрий

Озеров Тимофей

Яшин Вячеслав

Харитонов Евгений Викторович

Питиримов Сергей

Трищенко Сергей

Синицын Андрей Геннадьевич

Александров Максим

Соколов Алексей

Курков Пётр

Добров Олег

Архипов Алексей

Североморцев Илья

Гончаров Вячеслав

«Если», 2003 № 09

ФАНТАСТИКА № 9 (127)

ЕСЛИ

Проза

Жан-Пьер Андревон

В атаку!

Давай, парень, засади-ка им!.. Дай им понять, что ты не слабак и задашь им жару! Да, по сравнению с тобой, все они — протухшие ублюдки, понятно? Всади им штык в задницу, парень! Давай, сынок! Мы ждали только тебя, чтобы задать хорошенькую взбучку этим вонючкам! Вот увидишь: они наложат в штаны, когда мы помчимся в атаку с нашим знаменитым индейским воплем. Да-да, тем самым: «Йа-а-у!». Как пить дать, они перепачкаются в своем дерьме, когда им придется улепетывать от нас со скоростью звука! Им даже не удастся пустить в ход свои несчастные хлопушки! Высота двести пятьдесят пять? Считай, что она у нас уже в кармане, сынок! Можно сказать, мы ее уже взяли. Ну, всё на мази? Рванули? Ты готов? Ну конечно же, готов, дружище! Йау! Пошел! Давай!..»

И ты даешь… Сжимая до боли в пальцах автоматическую винтовку Ж-3, ты выскакиваешь чертиком из-за бруствера, усыпанного осколками снарядов, и устремляешься вперед по болотистой равнине. Хлюп… хлюп… хлюп… Твои сапоги рейнджера оставляют в грязной жиже глубокие следы, славные следы — следы того, кто поднимается в атаку под огнем противника. Черт подери, а ведь противник (черви вонючие, засевшие на высоте 255 за баррикадами из мешков с песком; зарывшиеся по уши в свои траншеи!) не очень-то дает нам спуску своим огнем… Козлы! А вот этого вы не нюхали?!.. Вы же все равно подохнете!.. Вы палите из своих допотопных берданок, и пули жужжат в воздухе, будто опаздывающие куда-то пчелы. Можете палить, сколько вам вздумается, сволочи! Все равно вы — неумехи и мазилы!..

Их пули либо дырявят болотную жижу, либо рикошетят от нее замысловатыми зигзагами. Фьюить… фьюить… фьюить… Пули поднимают маленькие мутные фонтанчики повсюду, словно кто-то вышивает причудливые кружева на сером сукне топкой равнины. Но фонтанчики так далеко от тебя, что не стоит обращать на них внимания. Ты бежишь, вскидываешь свою Ж-3 и ставишь переключатель вида стрельбы в положение «автоматический огонь». Двадцать увесистых свинцовых штучек покоятся в магазине, и еще десять таких магазинов висят у тебя на ремне, а еще есть гранаты… Пусть только глупая башка кого-нибудь из вас замаячит среди мешков с песком — и вы тогда прочувствуете на своей шкуре, что такое атака!..

«Фьюить… фьюить» — напевают пули, летящие россыпью в воздухе с сумасшедшей скоростью. Время от времени с деревьев падают ветки, скошенные раскаленным свинцом. Тебе наплевать на все это, ведь ты неуязвим! Еще примерно двести метров по прямой, и ты ворвешься в их проклятую траншею. Ты и все остальные, потому что никто из вас не упадет до взятия высоты. Фьюить… В-з-з… Что ж, может быть, упадут двое-трое… Ведь не исключено, что одна из этих ошалевших пчелок ужалит кого-нибудь в грудь, швырнув его навзничь в грязь. Прыжок влево, прыжок вправо… Ты похож на горного козла, но зато не поймаешься в этой игре, сынок!.. Б-бух!.. Граната, брошенная по навесной траектории из-за баррикад, взрывается неподалеку от тебя, поднимая облако распыленной грязи. Кто-то впереди пошатывается, одна нога у него превращается в изувеченный обрубок, который несчастный зажимает обеими руками, выкрикивая отборные ругательства.

Еще сто метров. Ты выпускаешь длинную очередь по мешкам, и Ж-3 трясется в твоих руках, словно женщина в экстазе. Шестьсот выстрелов в минуту, й-а-а-у!.. Ты перепрыгиваешь через чье-то тело, лежащее ничком в грязи, и начинаешь взбираться по склону высоты 255. «Пчелы» по-прежнему жужжат у твоих ушей. Ты вопишь во всю глотку, твои глаза сверкают от ярости, твои челюсти сжаты до боли в зубах, оскаленных от предвкушения близкой победы. Еще одна перебежка, еще один рывок — и… Эй, что с тобой? Откуда взялась эта мучительная, рвущая легкие и сердце боль? Что это за взрыв пурпурных звезд в твоей груди? Послушай, да ведь через эти дырочки между твоими ребрами сочится твоя жизнь! Задержи ее, останови! Не поскользнись! Но ты уже скользишь назад, твоя левая нога цепляется за торчащий из-под земли корень дерева, ты растягиваешься на земле во весь свой рост, а левая нога неестественно вывернута и не дает тебе скатиться к самому подножию высоты. Почему ты лежишь, рассматривая выпученными глазами серое небо и пуская розовые пузыри бессмысленно разинутым ртом? Что с тобой, старина? Ты уже не отвечаешь? Нет, и уже не ответишь: ты же мертв, идиот…

* * *

«Вперед, парень! Перед тобой — негодяи. И знаешь, почему? Знаешь, него они хотят? Эти ублюдки обещают нам полное равноправие, а сами предпочитают иметь больше прав, чем все другие. Усек, что я имею в виду?.. Хочешь, я скажу тебе, что произойдет, если эти мерзавцы выиграют войну? Придет конец свободе! Все инакомыслящие будут отправлены на полевые работы или пущены в расход в три счета. Ты помнишь, скольких в свое время отправил на тот свет папаша Сталин? Двадцать миллионов! А «красное солнышко» Мао? Даже не сосчитать, вот оно как!.. Поэтому, если не хочешь коротать свои дни в концлагере, жми на педаль, сынок, выжимай из машины предельную скорость, круши все на своем пути, швырни пятьдесят тонн брони на эти гнилые укрепления. Покажи им, что ты — не из тех, кому можно запудрить мозги. Не для нас с тобой коммуналки с одним туалетом на весь этаж! Не для нас с тобой трехчасовое стояние в очередях с продталоном, дающим право на четыре репы, да и то по праздникам!.. Не для нас котлеты из разваренного картона, которые стоят добрую половину месячной зарплаты! Скажи им в лицо, что ты хочешь спать с той женщиной, которая тебе по душе, ведь эти гомики не знают, что это такое!.. Давай, парень, за твоей спиной — целый образ жизни, и весь свободный мир зависит сейчас от быстроты гусениц твоего танка! Ты — спаситель человечества! Они засели на твоем пути в своих вонючих норах. А ну-ка, залепи в них парочку горячих, да побольше калибром! Вот так! Здорово, верно?»

Они — прямо по курсу. Засели, сволочи, в укреплениях. Вперед? Да, ты мчишься в атаку!.. Давняя ненависть сжимает тисками твою грудь, здоровый боевой пыл заставляет сильнее биться твое сердце. Вперед! Пристегнувшись ремнями к мягкому сиденью, амортизирующему толчки, неотрывно глядя в панорамный прицел, вцепившись в универсальный пульт управления, двигая ногами чуткие педали фрикционов, ты несешься вперед, Альфонс, и скоро ворвешься в глубину их обороны. Эскарпы, колючая проволока (если она еще уцелела после тысячного по счету артналета), рвы и траншеи — все это тебе нипочем, все это — ерунда для пятидесяти тонн лязгающей стали, несущихся со скоростью семьдесят километров в час по мокрой равнине, где стальные осколки блестят, как стекляшки, среди тысячу раз перепаханной земли. Сжавшись в комок в своей бронированной машине, укрыв лицо за пластиковым пуленепробиваемым щитком, ты обливаешься потом в парниковой духоте танка. Пахнет жженой резиной, кипящим маслом, сгоревшим керосином и раскаленной сталью. Тебе просто нечем дышать, это факт! Но ты по-прежнему мчишься вперед!

В-ж-ж-ж-и-и… Ракеты и снаряды свистят вокруг твоей брони, вокруг этого несокрушимого панциря, который несет тебя с головокружительной скоростью на вражескую крепость. Снаряды впиваются в грязь и возносят к небесам фонтаны грязной воды. А ты все мчишься.

Укрытый двадцатью сантиметрами лобовой брони, ты чувствуешь себя неуязвимым, будто плывешь на железном плоту по океану грязи. Иногда гусеницы танка пробуксовывают в мешанине пробитых броневых листов, выбитых опорных катков, развороченных шасси, погруженных в вязкий грунт, но твой танк продолжает храбро мчаться прямо на стену, окруженную вспышками залпов, словно огнями Святого Эльма. Разрушить ее! Ты вопишь в экстазе атаки, и как раз в этот момент противотанковый снаряд пробивает броню твоей машины под «мертвым углом», проделывает в башне коническую дыру и разрывается примерно в метре за твоей головой. За твоей головой? У тебя уже нет ее, приятель!

* * *

«Разделай их под орех, Джо! Видишь, как они забегали, сволочи? Как тараканы! Они и есть тараканы. Или жуки навозные. И если мы их не остановим, они заполонят весь мир, как саранча, как муравьи, как тараканы. Их нужно уничтожать, словно вредных насекомых! Эта раса размножается быстрее, Джо, чем их успеваешь давить. Им нечего стало жрать у себя в стране, и они полезли к нашему куску хлеба… Убивай их, Джо! Они прут волной, черной лавиной… Ты ведь не позволишь этим черномазым наводнить твою страну, а? Ты же не дашь им насиловать наших жен и дочерей? Давай, Джо, угости их горячим свинцом, забей ниггерам пулями глотку!.. Видишь, им это не понравилось. Оборванцы, у них даже нет приличной формы. Вшивые сволочи!.. А что у них за оружие! Палки, копья, мачете… И этим они собираются поставить нас на колени?! Умрешь со смеху, Джо! Давай, пали! Эй, что такое? Я говорю-говорю и даже не заметил, что ты уже начал стрелять по этой ораве!»

Ты стреляешь по «ораве». Указательный палец нажимает на тугой спусковой крючок, приклад «льюиса» молотит в плечо, левая рука опирается на пулемет, который раскаляется с каждой очередью все больше, невзирая на систему охлаждения сжатым воздухом. Перед тобой, на серой равнине, покрытой водой и стальными осколками, ряды «навозных жуков» с воплями и песнями поднимаются в атаку. Их ряды то скудеют, то вновь смыкаются. Когда же они перестанут лезть? Но не беспокойся, Джо: с тобой Бог! А они — слуги дьявола… Они лезут из ада, чтобы опять туда вернуться на острие свинцовой пули. Твой указательный палец скрючен, он уже устал нажимать спусковой крючок. Та-та-та-та-та…

Твой второй номер заправляет новую ленту в пасть казенника, и пули похожи на продолговатых летающих рыбок с длинным клювом. Та-та-та-та-та… Бог ты мой! Если бы не болела так сильно голова, все было бы намного лучше. Но головная боль сверлит твои виски, лоб и затылок, словно на череп поставили двадцатиэтажный дом. Ты почти ничего не видишь, но не перестаешь выпускать очередь за очередью. Та-та-та-та-та… Черт! Кончились патроны… Ты вопишь: «Давай ленту, придурок!». Но второй номер валяется в окопе, растянувшись во весь рост, брюхом кверху, и алая булькающая струя хлещет из его разорванной пулей глотки. Он дал поймать себя на мушку, идиот! Ты слегка замешкался — черт, если бы не эта адская головная боль! — потом тянешься к коробке с патронами, достаешь заряженную ленту… Но эти сволочи уже вырастают на бруствере. Твоя рука тянется к бедру, где в кобуре висит «кольт» сорок пятого калибра… Их лица искажены гримасой ненависти, они уже совсем близко!.. Твоя рука еще только ложится на рукоятку «кольта», а негр в маскировочном комбинезоне уже прыгает на тебя со штыком наперевес, направленным прямо в твой живот. Сначала это напоминает булавочный укол… А секунду спустя мучительная боль от холодной стали разрывает тебе все нутро… А еще через секунду у тебя внутри словно начинается извержение вулкана…

Серое небо качается над тобой, становясь красным, коричневым, темно-фиолетовым, черным. У тебя еще остаются три минуты жизни, прежде чем ты истечешь кровью, и ты истекаешь, истекаешь… И вытекает из тебя не только кровь, но и мозги. Вот уже все чернеет и внутри, и снаружи тебя, больше ничего нет, и ты тоже уже не существуешь…

* * *

«Послушай-ка… Вж-ж-и-и-и… нет… р-р-р-й-й-й-и-и-и… Пока… у-у-у-у-у… В-ж-ж-ж… давай… дави… Кр-р-р-р… Уй-й-й… неспособны… Кррр… Брр-и-и…»

Звук голоса вырывает тебя из мрака. Ты выпрямляешься, делаешь несколько глубоких вдохов разинутым ртом, словно рыба, вытащенная из воды. Голос пытается что-то сказать тебе, но ты не можешь понять его. Он слишком далеко, это всего лишь бормотание, почти неразличимый и постоянно заглушаемый помехами шепот. «Р-р-р-р… атакуй, как… М-м-м-м… У-и-и-и…» Ты подносишь руки к ушам, затыкаешь их. Твои глаза затуманены, в твоем поле зрения — расплывчатые тени, которые механически и бестолково двигаются в разные стороны. Ты сильнее зажимаешь руками уши, но настойчивый шепот, от которого ты хочешь избавиться, не стихает. И тогда тебе становится ясно, что он идет не откуда-то извне, а рождается прямо в твоей голове, что он часть твоего «Я».

Ты по-прежнему дышишь с большим трудом. Да и чувствуешь себя в целом неважно… просто отвратительно. Мозг воспринимает по нервам глухую, пульсирующую боль. Кажется, будто твоя грудь разрывается при каждом вдохе, как слишком туго натянутая простыня. Твой живот подвергается таким жгучим коликам, словно в нем завелись стая прожорливых бактерий, несколько острых аппендицитов и парочка перитонических язв кишечника. Ты наклоняешься вперед. Тебя тошнит, но рвота не получается. Ты ощупываешь руками почву вокруг себя, будто ищешь точку опоры в круговороте нахлынувших со всех сторон ощущений. Но кругом лишь мокрая земля, болотистый грунт, в который с мерзким хлюпаньем погружаются твои пальцы. Ты вытаскиваешь ладони из грязи и проводишь ими по своему скрюченному болью телу. Ты обнаруживаешь, что на тебе надет бесформенный комбинезон цвета хаки, что на ногах у тебя — ботинки на шнурках, что металлическая каска давит на твою голову, а под подбородком проходит ее кожаный ремешок; что с твоего пояса свисают: длинный кинжал (его называют штык-ножом, вспоминаешь ты), ребристые металлические яйца (гранаты), мешочек с продолговатыми железными коробочками (это магазины в подсумке), а рядом с тобой, наполовину утонув в грязи, лежит длинноствольная винтовка.

«В-з-з-з… вперед… Б-р-р-р…», — бормочет очень далекий, гулко отдающийся в голове голос. Ты делаешь попытку встать, и у тебя сводит судорогой все мышцы, словно ты только что получил беззвучный приказ схватить винтовку, перепрыгнуть через бруствер и помчаться с криком…

Твое зрение немного прояснилось, и ты можешь видеть вокруг себя людей в военной форме, перепрыгивающих через бруствер с винтовками наперевес; ты слышишь их крики, а потом эти люди исчезают в круговерти фонтанов земли и дыма. Голос, звучавший внутри головы, затихает, словно последовал за бегущими. Вот его уже совсем не слышно, он пропал. Но зато теперь ты отчетливо слышишь шум боя, в котором, как тебе смутно помнится, участвовал сам.

Наконец ты встаешь. Совсем рядом с тобой, на мокрой земле, лежит труп солдата со скрещенными на груди руками и с лицом, превращенным в кровавое месиво. Лицо напоминает макет местности, по которой прошелся огненный смерч. Дрожа, ты отворачиваешься, твои руки цепляются за бруствер, твой взгляд упирается в следы армейских сапог, уходящие вдаль от окопа. Перед тобой по серой равнине, которая простирается от одного края горизонта до другого и над которой стелется, подобно густому туману, пороховой дым, бегут люди. Над ними, как огромная грязная лужа, висит темно-серое безнадежное небо. Люди в военной форме бегут от одного края горизонта к другому в одном темпе, будто заведенные. Иногда на поверхности равнины вырастают фонтаны земли, смешанной с черным дымом, и тогда люди падают и вжимаются в грязь…

Война. Да, это война. Те, что бегут там, впереди, и те, что падают на равнине, — это твои товарищи. Товарищи? Но ведь ты не можешь припомнить ни одного лица, ни одного имени. Ты не знаешь, что делаешь здесь, в этом грязном окопе.

Ты отходишь от бруствера, срываешь с головы каску, расстегиваешь ремень, который тут же падает в грязь и тонет в ней под тяжестью подсумка, гранат и прочих железок. Выбираешься из окопа и пускаешься бежать по лужам в обратную сторону от линии фронта.

Ты бежишь к туманному и потому странно близкому горизонту между деревьями, изрешеченными пулями и осколками, между покосившимися реперными фанерными знаками. Скользишь по грязи, где осколков больше, чем камней. В голове у тебя только одна мысль: выбраться отсюда. Шум боя затихает позади тебя, и даже боль, отдающаяся эхом во всем теле, немного притихла. Ты думаешь лишь об одном: удрать. И ты бежишь, смываешься, дезертируешь.

Но куда бежать? Ты даже не задаешь себе этого вопроса. У тебя нет для этого времени, и вскоре проблема решается сама собой. Туманный горизонт равнины внезапно начинает колебаться, и ты пробегаешь сквозь какую-то прозрачную стену, состоящую из множества водопадных струй. И вот ты уже на Той Стороне!

На той стороне ничего нет, кроме металлической стены, простирающейся влево и вправо насколько хватает взгляда. В стене зияет вход огромного туннеля, ведущего в толщу металла. Ты инстинктивно оборачиваешься, но позади уже нет ни болотистой равнины, ни тяжелого оловянного неба. Остается лишь нереальный зеркальный блеск Барьера, через который ты пробежал без малейших усилий.

У тебя нет выбора.

Ты входишь в туннель, пачкая своими грязными ботинками его металлический пол.

Теперь ты находишься в огромном зале, стены которого сделаны из серого металла. Зал такой большой, а потолок его такой высокий, что мозг отказывается воспринимать размеры помещения. Высоко-высоко, на пересечении стен и потолка, вырисовываются огромные прямоугольные окна, наполняющие желтым светом усыпальницу.

Ты находишься именно в усыпальнице, потому что повсюду вокруг тебя распростерты тела, застывшие в трупном окоченении. Иные покоятся в некоем подобии саркофагов со стеклянными крышками, другие просто лежат в одну линию на скамьях, выкрашенных в белый цвет. На некоторых, как и на тебе, надета военная форма, остальные полураздеты или вовсе наги.

Тишина, царящая в этом зале вечного сна, оглушает, и ты невольно ступаешь по полу так осторожно, будто он покрыт тонкой яичной скорлупой. В зале довольно прохладно. Ты подходишь к одному телу, к другому, кружишь между саркофагами, иногда недоверчиво касаясь кончиком дрожащего пальца мертвой равнодушной плоти, блестящей от дезинфекционного раствора.

Кое-какие тела целы и невредимы. В некоторых чего-то недостает. У одних нет головы, порой, наоборот, чья-то голова без тела смотрит на тебя остекленевшими глазами из-под прозрачной крышки саркофага. У третьих нет ни рук, ни ног, и эти конечности лежат отдельно на длинных столах.

Часть безжизненных тел аккуратно вскрыта. Другие представляют собой чудовищно искромсанные анатомические муляжи. Есть тела, рассеченные по всей длине — от горла до паха, — так что можно изучать каждый внутренний орган в отдельности. Другие превращены в кровавое месиво переломанных костей и разодранного мяса. Черепа одних тщательно распилены чуть выше бровей. У других же черепная коробка расплющена и вдавлена внутрь.

Что это за морг, куда ты случайно попал? Что это за ремонтный цех, где скапливаются тела, изувеченные в мясорубке войны, которая идет там, снаружи?

Кажется, ты начинаешь понимать, в чем здесь дело, и тогда комочек страха внутри тебя постепенно разрастается до размеров огромного шара.

Самое ужасное — это не ряды мертвых тел, а то, что скрыто в их аморфных внутренностях: в одном — пучок цветных пластмассовых проводов, дублирующих главную артерию; в другом — металлический цилиндрик под сердцем; в третьем — эбонитовый черный ящичек, прикрепленный к позвоночнику; в четвертом — прозрачный кварцевый кристалл, встроенный в головной мозг…

Кто эти люди? Что с ними сделали? Они на самом деле — ЛЮДИ?

Вопросы скачут в твоей голове. И в тот момент, когда самый главный и самый важный вопрос появляется в твоем мозгу (в твоем мозгу?), когда ледяные щупальца страха сжимают твои нервы (нервы!) и когда ты вздрагиваешь всем своим телом (телом?), все — в который уже раз — перестает существовать для тебя…

Пронзительный звонок нарушает тишину усыпальницы, но ты его не слышишь. На тебе останавливается луч прожектора, бьющий откуда-то сверху, но ты его не видишь. Вот ты уже неподвижно сидишь на длинной скамье. Часть потолка отодвигается, и с металлического неба спускается гигантская рука, которая осторожно берет тебя большим и указательным пальцами и поднимает куда-то вверх — наверное, в рай для славных воинов, павших в честном бою смертью храбрых…

Но этого ты уже не осознаешь.

Ты уже ничего не осознаешь, бедная маленькая штучка…

Техник Гюнтер Жанруа запустил руку в ящик под номером 37, осторожно взял большим и указательным пальцами миниатюрную боевую единицу ГМВ999-15, вовремя обнаруженную им и отключенную. Ослабленный контроль в цепях управления Б.Е. ГМВ999-15 вскоре был восстановлен, и оживленный андроид, ростом в восемь сантиметров, был возвращен на крохотную скамеечку в ящике, чтобы сыграть очередную роль в новом сценарии тактического боя, в следующем эпизоде этой нескончаемой военной игры.

* * *

«Давай, дружище! Выбей им все зубы, выпусти наружу их кишки! Покажи им, на что ты способен! Не правда ли, у тебя уже чешутся руки, парень? Ну что ж, можешь рвать их на куски зубами и ногтями, приятель. Давай, старина, атакуй, бей, кроши!.. Бегом — марш!..»

И ты, конечно же, бежишь.

Перевел с французского Владимир ИЛЬИН

Александр Зорич

Топоры и Лотосы

1. Большой художник работает крупными мазками

Космический пейзаж на экранах был убогим, как личное дело интенданта Луны.

Патрульный крейсер «Симитэр» степенно швартовался ко второму ярусу башни регламентного обслуживания. Башня была прозвана репортерами НС-новостей «Пятым Интернационалом» за характерную конструкцию, на практике воплотившую фантазию старинного русского футуриста Татлина. Гигантский мобил-док «Бетховен» вчера завершил ремонт повреждений, полученных во время рейда тойлангов на нашу передовую базу в секторе Свинцового Солнца. Полчаса назад «Бетховен» завершил расстыковку с «Пятым Интернационалом» и теперь медленно отползал прочь от Паллады, готовясь к выходу на джамп-траекторию.

Три легких корвета класса «Фламинго» болтались на высокой орбите Паллады с выключенными маршевыми двигателями. Они дожидались, когда неповоротливый «Бетховен» завершит свой скучный маневр.

Капитаны корветов имели приказ взять мобил-док под свою опеку и сопроводить его в район Сандеи, где концентрировались главные силы нашего флота.

Мобил-док должен был сменить отработавшие двигатели на двух крейсерах 5-й бригады линейных сил, а затем, под прикрытием кочующих крепостей Сандеи, служить передовой базой снабжения и госпиталем на 2000 капсул для личного состава флота и десанта. Предыдущий госпиталь, спецтранспорт «Парацельс», был уничтожен диверсионной группой тойлангов две недели назад вместе со всеми пациентами, персоналом и неконвенциональным складом боеготовых торпед.

Корветы, мобил-док, «Симитэр» и четыре смешанные батареи противокосмической обороны — вот и все, чем располагали мы в секторе Паллады.

Больше и не требовалось. Война велась по всей галактике, но никогда не подходила к Солнечной системе ближе, чем на пять парсеков.

Мы вели войну уверенно и неторопливо. Враг номер один отступал к своей метрополии, системе звезды Франгарн. Казалось, еще один натиск — и тойланги примут наши условия капитуляции, которые отбросят их в век парусного флота, двуручных мечей и вялотекущих экспериментов с природным электричеством.

Служба офицера бортбезопасности чем-то сродни любительскому огородничеству. Баклажаны на грядках поливает автоматика, а ты лежишь в гамаке и дуреешь от безделья. Хочешь почувствовать себя героем? Берешь в руки лейку, трудишься полчаса, а потом… потом снова гамак и единение с внутренним «я».

Ладно еще присматривать за порядком на настоящем боевом гиганте — дредноуте или кочующей крепости. Там большая команда, много молодежи, там иногда хулиганят у стойки бара, и бортбезопасность получает шансы раз в неделю поиграть мускулами, растаскивая буянов. Опять же, дредноуты все-таки бывают в деле. На борту бушуют пожары, под взорванным реактором от жара лопается бронепалуба и… да-да, есть упоение в бою!

В службе на «Бетховене» упоения не было и быть не могло. Живого отклика в моей душе не встречал и тот факт, что мои полномочия равнялись капитанским. И даже в чем-то их превосходили.

Полномочия… привилегии… статус…

Майор моего возраста — слезоточивый анекдот. Я же накануне перевода на должность начальника службы бортовой безопасности «Бетховена» получил знаки различия старшего лейтенанта. Ох, плохо быть королем сапожников…

В число моих привилегий на «Бетховене» входили: каюта с иллюминатором и живым фикусом, персональное кресло на ходовом мостике, право потребления новостей в любое время дня и ночи.

Пока наш док выходил на джамп-траекторию, я как раз и намеревался реализовать это право — под косыми взглядами капитана, навигатора и трех помощников, которые, в отличие от меня, занимались на ходовом мостике какой ни есть работой, а не сосредоточенным убийством времени.

Я достал инъектор и коробочку с новостными пилюлями. Непотребленных новостей было полно: война, спорт, война, политика, война, экономика, война, спорт, война, наука, война, война, война.

Не удивительно, что красно-желтых пилюль у меня скопилось так много: жестокая цензура Бюро-9 превращала военные новости в очень своеобразный продукт. Потреблять его было непросто.

Типовой сюжет: интервью с бойцами элитных подразделений (обычно — берсальерами) на фоне поверженной неприятельской техники.

Типовой тон репортера: озабоченный, вдумчивый, заискивающий.

Типовое настроение элиты: яростно-воодушевленное. Глаза горят демоническим огнем.

На вопросы про жизнь — ответы в духе «На линии огня нет командиров и подчиненных, мы все одна семья». На вопросы по существу — «Мы получили приказ работать цель… Мы работали цель… Отработали цель… Потери?.. На войне как на войне!»

Правда, насчет «работать цели» — это пилоты. Элитная пехота в интервью всегда говорит «выброска»: «попрыгали на выброску», «сходили в выброску», «пришли из выброски».

В конце сюжета — дежурное: «Ну что, ребята, следующее интервью уже на Эрруаке?»

В ответ — нечленораздельное, но одобрительное мычание.

Последний (так сказать, художественный) штрих репортажа: спины солдат, уходящих в ядовитый инопланетный туман.

Вот так. Поэтому военные новости я потреблял нерегулярно. И вовсе бы от них отказался, если б не безотрадное безделье на «Бетховене».

Я метил в пилюлю «наука», но так уж получилось, что мой ноготь подцепил одну из красно-желтых, с войной. Значит, судьба.

Вздохнув, зарядил ее в инъектор. Полюбовался, как пилюля стремительно превращается в бесцветную жидкость. И, уперев жерло инъектора в шею, нажал на спуск.

Примерно минуту молекулярные агрегаты с записью новостей добирались до моих нейронных цепей и подготавливали всю биохимию, необходимую для временной подмены реальной входной информации на суррогатную. Наконец гипервирусы умостились на моих нейронах как следует, обменялись сигнальными рибонуклеидами, синхронизировались — и понеслось!

Перед глазами вспыхнул логотип НС-новостей. После призывных фанфар и сублоготипа «Война за право быть» пошла реклама.

«Помоги флоту — купи Колизей».

«Часы Occident считают наносекунды до победы».

«Вечный двигатель невозможен! Настанет время и для «Энджин».

(Титр сладострастного рекламного сплэша: парочка три полных минуты психовремени занимается любовью в нарочито монотонном ритме, и когда потребителю уже начинает казаться, что его будут мучить вечно, мачо и мучача откидываются на смятые простыни и радостно хватаются за сигареты «Энджин».)

Реклама закончилась. Вокруг меня сгустились светло-желтые стены и мягкая мебель кают-компании какого-то военного звездолета. Разумеется, нашего. За одним из столов над дымящейся чашкой чая сидел популярный репортер Клим Бершов. Его умные, чуть озабоченные глаза смотрели мне точно в переносицу.

Я сидел напротив Бершова в удобном неглубоком кресле. Передо мной на столе стояло два стакана и две чашки. Вода, апельсиновый сок, чай, кофе.

Я выбрал чай.

За что все любят новости в пилюлях? Вкус напитков прорабатывают на совесть. Есть кофеманы, которые по десять раз на дню новостями колются только ради условно бесплатных вкусовых ощущений: сами-то пилюли — удовольствие недешевое.

Стоило мне отхлебнуть чаю, как Бершов заговорил:

— Мы с вами находимся на борту транспорта «Кавур». Здесь расположен штаб одного из десантных соединений, которому послезавтра предстоит атаковать Эрруак — последний оплот врага. На «Кавур» только что прибыл командующий передовым эшелоном высадки, контр-адмирал Алонсо ар Овьедо де Мицар.

«Куда смотрит Бюро-9?!»

Если б хитрая химия пилюль не давил в зародыше все негативные психосоматические реакции потребителя, я обязательно поперхнулся бы чаем. Клим Бершов только что разгласил дуплетом две тайны: название штабного корабля и имя одной из ключевых персон Оперативной Ставки Флота!

— Адмирал любезно согласился уделить нашему каналу несколько минут, — продолжал Бершов, — и раскрыть некоторые секреты нашей несокрушимой обороны, давно занимающие умы миллиардов людей во всей галактике. Да и среди тойлангов, — репортер тонко улыбнулся, — найдется немало любопытствующих, готовых распрощаться с половиной своих плавников, только бы узнать побольше о таинственном «Поясе Аваллона», по поводу которого раньше можно было говорить лишь намеками…

Легок на помине, вошел Алонсо. Ответив на приветствие Бершова резким кивком, занял свободное кресло.

— Господин адмирал, не хочу злоупотреблять вашим временем и терпением нашего гостя, — репортер кивнул в мою сторону, — а потому сразу задам самый острый вопрос: почему тойланги ни разу не пытались атаковать непосредственно Землю и другие планеты Солнечной системы? Ведь подпространство позволяет флоту любого размера подобраться к Земле вплотную. А дредноутам врага достаточно нескольких минут, чтобы уничтожить на нашей родной планете все живое!

Я знал Алонсо лично и по его недовольным гримаскам сразу понял, что нашего рыцаря высокой оперативно-штабной культуры раздражает каждое второе слово штатской обезьяны. И обращение «адмирал» (к контр-адмиралу!), и безграмотное «подпространство», и газетный штамп «уничтожить все живое».

Впрочем, Алонсо давал интервью по высочайшему приказу главкома, то есть был вынужден воспринимать его как боевое задание. Поэтому он справился с раздражением и довольно дружелюбным, чуть снисходительным тоном объяснил:

— Все дело в блок-крепостях, расположенных на поверхности четырехмерной сферы в пространстве Аль-Фараби, или, как вы выражаетесь, в подпространстве. Все нелинейные подходы к Солнечной системе, все Ячейки, Ребра и Лопасти Аль-Фараби контролируются этими сооружениями. Любое возмущение в нелинейных структурах заблаговременно обнаруживается автоматикой блок-крепостей. А интерференц-генераторы крепостей вырабатывают пучок встречных, противофазных возмущений…

Контр-адмирал выдавал военные тайны пачками. Я уже ничему не удивлялся и слушал Алонсо вполуха. Я-то по долгу своей былой службы в силовой и общей разведке примерно представлял себе, как устроена наша нелинейная космическая оборона. Но неужели в благоприятном для нас исходе всегалактической бойни не осталось ни малейших сомнений? И накануне штурма Эрруака было решено выставить на потребу публики святая святых нашей военной технологии?

— Позволю себе перебить вас, адмирал, и напомнить нашему гостю, что любой корабль — например, дредноут тойлангов — представляет собой в подпространстве волну, бегущую по Лопасти Аль-Фараби…

— Не волну, а пучок волн, — поправил Алонсо. — Но упрощенно, конечно, можно говорить о волне. Соответственно, интерференц-генераторы крепостей сделают так, чтобы летящий в пространстве Аль-Фараби дредноут тойлангов попросту сгинул без следа, уничтоженный аналогичной встречной волной, идущей в противофазе.

— Как просто! Как красиво! — Бершов довольно убедительно симулировал энтузиазм любознательного полузнайки при встрече с новым чудом технологии.

— Это не так-то просто, — контр-адмирал самодовольно ухмыльнулся. — Это, я бы сказал, чертовски сложно. И адски дорого. На каждый запуск интерференц-генератора для уничтожения объекта в нелинейном пространстве уходит примерно столько же энергии, сколько и на изготовление объекта с нуля. Хочешь уничтожить крейсер — затрать те же гигаватты, которые требуются на его постройку.

— С натурфилософской точки зрения, — ввернул Бершов, — это легко понять. Уже Лукрецию было ясно: «из ничего — ничто», то есть законы сохранения энергии и материи…

— Лукреций? В моем штабе нет такого офицера! — рявкнул Алонсо.

Это была допотопная шутка из малого типового набора, который кадровые военные используют, чтобы поднять свой рейтинг в глазах развитых школьников и молодых мичманов.

После секундной паузы репортер и контр-адмирал на пару залились взаимопонимающим смехом.

— А позволите задать неудобный вопрос? — спросил Бершов, когда оба отсмеялись. При этом репортер заговорщически подмигнул мне — пожалуй, чересчур фривольно.

— Спрашивайте, — со вздохом разрешил Алонсо.

— Эта система нелинейной обороны, которая, насколько я понимаю, и называется «Поясом Аваллона», она… надежна?

Контр-адмирал посуровел.

— Ваш Лукреций, случайно, не писал, что абсолютно надежных систем не бывает? Так вот: их не бывает. Вероятность уничтожения целей нашими блок-крепостями — восемьдесят процентов. Это значит, что на учениях бесследно исчезали каждые четыре корабля-мишени из пяти…

Алонсо помолчал немножко, давая психозрителям время осознать эту статистику, и продолжал:

— Но какой адмирал, хоть землянин, хоть тойланг, отважится атаковать, когда знает, что еще до выхода из пространства Аль-Фараби, то есть до начала линейного сражения, он потеряет восемьдесят кораблей из ста? Кто согласится дать противнику такую фору? А ведь в Солнечной системе уцелевшие корабли будут встречены сорока пятью вымпелами Флота Метрополии! К этому следует добавить, что блок-крепости работают и как посты дальнего обнаружения. На расстоянии в несколько часов реального хода корабль засекается по вторичным возмущениям на Ребрах Аль-Фараби. Информация мгновенно передается в штаб и сразу же доводится до всех флотов, разбросанных по галактике. На случай массового вторжения предусмотрена тревога «Красный Смерч», по которой производится экстренный отзыв сотен боевых кораблей в Метрополию.

— Как я понимаю, «Красный Смерч» не объявлялся ни разу?

— Не объявлялся. А жаль — тойланги остались бы без всего флота, и война была бы выиграна в один день. Но они не настолько глупы… Вот «Белый Смерч», то есть попытки одиночного проникновения вражеских разведчиков, случался трижды. И все три раза разведывательные рейдеры тойлангов бесследно растворялись в нелинейном пространстве, уничтоженные блок-крепостями. После этого тойланги перестали появляться в окрестностях Метрополии. Тойланги выяснили границы нашего могущества и рисковать не решаются.

— Тем более, что в последнее время им все больше приходится думать об обороне собственной планеты, верно?

— Именно так. А теперь — не обессудьте, мое время вышло. Я должен вернуться к своим прямым обязанностям: рисованию больших красных стрелок на штабных картах.

Бершов вежливо улыбнулся.

— Так что, адмирал, следующее интервью будет уже на Эрруаке?

— Следующее интервью будет на Земле. Правительство напомнило Ставке, что главная задача боевого планирования высадки — сбережение жизней наших солдат. Если сохранность биосферы и физическая целостность Эрруака войдут в противоречие с минимизацией наших потерь…

Тут наконец проявились следы деятельности цензуры, о которой я уже и думать забыл. Контр-адмирал заткнулся на полуслове, стены кают-компании исчезли и, после второй порции рекламы, моя высшая нервная деятельность вернулась в накатанное русло.

Я вновь обнаружил себя на ходовом мостике «Бетховена». Согласно часам, я пребывал в бессознательном состоянии двадцать семь секунд.

Норма. Обычная секунда равна примерно минуте психовремени, которое является мерой информационного обмена в наведенных новостных галлюцинациях. Кстати, в прошлом веке именно это считалось главным аргументом в пользу перехода на новостные пилюли: экономия времени в пятьдесят и более раз!

Ясно, что за полминуты в большом мире мало что изменилось. «Бетховен» от Паллады отползал, «Симитэр» к ней подползал…

Все произошло быстро.

«Пояс Аваллона» был одновременно прорван в трех секторах.

Р-раз!

Вокруг Паллады с интервалом в пару секунд одна за другой вспыхнули сорок звездочек…

…операторы батарей ПКО в полнейшем непонимании констатировали, что визуально наблюдаемые звездочки по данным радаров и грависканеров являются боевыми кораблями первого класса…

…ответ на запрос «свой-чужой» — отрицательный…

…«Боевая тревога! «Красный Смерч»! Нет, Семь Бездн Аль-Фараби под вашей задницей, повторяю: боевая тревога!!!»

Два!

Плотные клинья торпедных стай, паника, вспышки квантовых установок ближней обороны…

…огонь, океаны лилового и оранжевого пламени, красный смерч, грохот захлопывающихся дверей…

…компьютеры опережают наводчиков, хриплое «ур-ра» — это рассыпался на молекулы первый крейсер тойлангов, вслед за ним исчезают в разрывах торпед еще три…

…на входе в боевой пост кто-то орет не своим голосом — автоматическая переборка раздробила бедолаге голень.

Три!

Тойлангов все больше…

…вслед за первой штурмовой волной, составленной из устаревших типов кораблей и предназначенной на заклание нашей ПКО, из подпространства выходят линейные силы флота — стройные, изящные красавцы, похожие на алмазные сосульки, источенные черными прожилками батарей ближней обороны и закутанные в призрачное дрожание защитных полей…

…ясно: тойланги уже выбросили в районе Паллады больше сотни кораблей первого класса…

…против них выходят лишь семнадцать вымпелов Флота Метрополии.

Где же остальные?!

— Сир, только что приняты сообщения из сектора Трансплутона и из Пятого Октанта: «Красный Смерч».

— К дьяволу, без них все ясно. Сколько нам еще болтаться на джамп-траектории?

— Три минуты восемнадцать секунд. Но, сир, мы числимся в основных списках флота и считаемся боевой единицей. Мы не имеем права покинуть поле боя без приказа вышестоящего начальника.

Не знаю, что думал по поводу бредней своего старпома капитан Гриффин ап Гриффин, но в этот момент противник атаковал наш несчастный док. Нам очень повезло, что вся мощь удара сосредоточилась на Палладе и кораблях Флота Метрополии, а нам достались лишь несколько торпед. К тому же нас поддержали огнем корветы.

Только две «бешеные торпеды» смогли прорваться через заградительный огонь и лопнули в нескольких километрах от мобил-дока, выбросив тучи мелких реактивных снарядов с кассетными боеголовками. Обычно такие штуки используют для экологичного уничтожения площадных планетарных целей вроде солнечных энергоустановок или антенн дальней связи. В нас их выпустили явно по недосмотру.

Основную массу снарядов приняло наше непомерно раздутое чрево, в котором могли вольготно разместиться четыре корвета или суперкрейсер. Но несколько штук задели и кое-что жизненно важное.

Первоклассная док-камера мгновенно превратилась в решето, заполненное вакуумом, а боевой пост, в котором я вел бесплодное общение со старпомом — в угольно-черную пещеру, где воцарились безмолвие и безвременье.

Наконец кто-то тихонько рассмеялся. Весьма нервно, замечу.

— Господа, у меня на коленях чья-то рука, — сообщил незнакомый голос.

Я сообразил, что как-то незаметно переместился из вращающегося кресла на пол. Сотрясение было настолько резким, а болевой шок настолько сильным, что мое сознание, по всей видимости, предпочло несколько секунд пребывать как можно дальше от тела.

— Это моя, правая, — прошипел я, открывая глаза и с трудом переворачиваясь на спину.

Оказалось, что угольно-черной пещерой боевой пост являлся только по моему мнению.

Света стало меньше, но кое-что еще работало, пара экранов светилась, а широкое панорамное окно видеонаблюдения продолжало мерцать в такт биению неравной схватки. Весь пост, от пола до потолка, был заляпан кровью. Рядом со мной лежал старший помощник, превратившийся в рубленую котлету. Я отвернулся.

— Поздравляю. Остальным, по-моему, повезло меньше.

Только теперь я заметил, что повсюду — в креслах, потолочных панелях, в консолях с аппаратурой — едва заметно подрагивают радужные диски. Настолько тонкие, что некоторые невозможно разглядеть, не изменив угла зрения.

— Здесь их тысячи, — словно угадав мои мысли, прокомментировал все тот же голос.

Я поднялся на ноги, что без правой руки оказалось не так уж просто. Но ни боли, ни крови не было.

Кроме меня и незнакомого офицера в форме капитана берсальеров, ни одной живой души на боевом посту мобил-дока «Бетховен» не осталось.

Офицер сидел на полу у входа на боевой пост. За его спиной щерилась длинными сколами развороченная взрывом переборка. Правее горбатилось то немногое, что осталось от капитана Гриффина ап Гриффина.

— Кто вы? — спросил я, неловко вытаскивая уцелевшей рукой пистолет из кобуры на правом боку.

Ничего не могу с собой поделать — как и любой офицер бортовой безопасности корабля, я терпеть не могу появления чужаков на ходовом мостике.

А этот человек был чужаком. По данным на конец истекших суток, среди экипажа и пассажиров не было ни одного капитана. И ни одного берсальера.

Мир вокруг летел в тартарары. Но я был вынужден исполнять свой долг. Даже сознавая, что «Бетховен» через минуту превратится в облако холодной пыли.

Берсальер посмотрел на мои нашивки (благо, они находились у него на коленях вместе с моей рукой), потом перевел взгляд на меня, затем понимающе усмехнулся.

— Меня зовут Джакомо Галеацци. Я был в отпуске на Земле. Прибыл на Палладу вчера на борту корвета «Серый фламинго». Я добился назначения на «Бетховен» за полчаса до вашего отлета. Я очень боялся опоздать в свою роту. Вы ведь знаете, готовится вторжение… Точнее, готовилось…

— Номер вашей части, — потребовал я.

— Меня вносили в вашу базу данных.

Теоретически это было возможно. В последнюю смену в шлюзе «Бетховена» дежурил мой помощник, лейтенант Вяземский.

— Номер вашей части, — повторил я громче.

— Только что назначен командиром Семнадцатой Отдельной роты берсальеров, борт приписки — быстроходный десантный транспорт «Кавур». Можете проверить, я недавно переведен из другой части, постоянно дислоцированной в Метрополии. У меня блестящий послужной список. Не такой, как у вас, конечно, но…

Джакомо снова усмехнулся. Ох уж мне эти ухмылочки! Конечно, посмотрев на срез моей руки, любой осведомленный вояка поймет, что я — активант. И все-таки противно…

Я вяло махнул пистолетом: дескать, какая теперь разница? Такой послужной список, сякой…

— Вы что-нибудь понимаете в этом барахле? — я обвел широким жестом полумертвый боевой пост.

— А что тут понимать? Вон те здоровенные часы отсчитывают время до входа в подпространство. Мы ведь выведены автоматикой на джамп-траекторию… Если автоматика сработает, через минуту нас вынесет из этого пекла. А если нет — прощайте. Приятно было познакомиться, хоть вы и не представились.

— Искандер Эффендишах.

— А я думал, вы тоже итальянец…

— Нет. Я родился в Ширазе.

Четыре!

Паллада чудовищно разбухла, увеличившись почти в полтора раза, потом озарилась изнутри малиновыми сполохами и, разбежавшись частой сетью ослепительных прожилок, превратилась в огромный пузырь свежей магмы.

Почти сразу вслед за этим я почувствовал, как тело мое теряет вес, а сознание — четкость.

Привет вам, Семь Бездн Аль-Фараби.

2. Нет такой боли, которую нельзя вытерпеть

Автоматика имеет одну приятную особенность: иногда она все-таки срабатывает.

Мириады бесплотных шумов, триллионы энергетических всплесков, нескончаемые шеренги разновысоких зубчиков на кардиограмме Вселенной промчались по Ребрам Аль-Фараби и в районе Сандеи вновь собрались в овеществленное нечто — в мобил-док «Бетховен».

Когда мы вышли из подпространства, я вздохнул с облегчением.

Джакомо улыбнулся.

— Здравствуйте еще раз. О, этот новый сияющий мир!

Я попытался улыбнуться в ответ. Получилось неубедительно. Неожиданно для самого себя я признался:

— Честно говоря, в последний момент перед прыжком у меня возникло пренеприятное предположение: если тойланги смогли прорваться через пояс блок-крепостей, не означает ли это, что их знание о структуре Ребер Аль-Фараби качественно превосходит наше? И теперь они в состоянии уничтожить корабль землян в любой точке подпространства?

— Ерунда. Имей тойланги подобную технологию, они уничтожили бы корабли Флота Метрополии во время их прыжка от Солнца к Палладе. Но я своими глазами видел наши дредноуты, принявшие бой с тойлангамд.

— Вы быстро соображаете, Джакойо.

— В пространстве Аль-Фараби все происходит быстро.

Я снова попытался улыбнуться. На этот раз попытка удалась.

Мы сидели на полу, в десяти шагах друг от друга. Боевой пост чудом сохранил герметичность — очевидно, нас спас самозатягивающийся подбой внешней обшивки. Надо было что-то решать.

Впрочем, лишний раз напрягать серое вещество, оскудевшее от переизбытка впечатлений, не пришлось. За нас все решила штурмовая партия тойлангов.

Необычайно быстрым, но плавным движением Джакомо бережно отложил в сторону мою несчастную правую руку, одновременно с этим извлек из набедренной кобуры берсальерский «Гоч» и, грациозно обернувшись на сто восемьдесят градусов, взял под прицел коридор, который отлично просматривался сквозь звездообразную пробоину в переборке.

Мне лишних объяснений не потребовалось. Если берсальер извлекает из кобуры оружие — значит, неладно что-то в Датском королевстве.

В следующую секунду Джакомо открыл огонь — рассеянный, на предельной мощности, в общем, совершенно мясницкий. Тоже мне, снайпер… Теперь «Гочем» можно еще полчаса орехи колоть, пока пушка не перезарядится.

И все-таки хорошо, что Джакомо выстрелил первым. Самокорректирующиеся нити плазмы прочистили коридор на четыре поворота вперед. Если там были вирусы гриппа — нет больше вирусов гриппа. Если были тойланги — нет больше тойлангов. Но это не значит, что их не осталось вовсе.

Если берсальеры славны своей сверхчувствительностью, то мы, активанты, наглостью.

— Вперед! — гаркнул я, подскакивая к Джакомо.

Свою оторванную правую руку я подобрал на бегу и кое-как запихал отчужденную конечность за пояс. Детям до 23 в просмотре отказано.

Капитан не стал спорить. Он вернул «Гоч» кобуре и вытащил из нагрудного кармана семизарядный LAIW[1]. Плоская коробочка формата портсигара послушно распустилась в его ладони, превратившись в нечто среднее между эллинской пастушьей флейтой и моделью геликоптера от Леонардо да Винчи.

Мы продрались через сколы бронепластика, выбежали в коридор и, миновав легкой трусцой два поворота, вжались в стерилизованные плазмой стены. Дальше по коридору потрескивали, остывая, останки трех тойлангов в штурмовых скафандрах. Один из них был вооружен аналогом «Гоча». Если бы он выстрелил первым…

Да, точно, они хотели взять «Бетховен» на абордаж. И не по глупости, а по расчету обстреляли док «бешеными торпедами». Истребить живую силу с минимальным ущербом для оборудования, а после этого захватить корабль одним взводом — удачная тактическая импровизация.

Иначе как импровизацией этот бред объяснить невозможно. Зачем, собственно, тойлангам какой-то паршивый док, если сейчас их торпеды уже гвоздят Землю?

При мысли об этом мне стало очень, очень грустно. Для сотен миллионов землян Апокалипсис уже вершится. А я мечусь в недрах бесполезной жестянки и не то спасаю свою жизнь (для кого?), не то защищаю имущество флота от тойлангов (во имя чего?).

LAIW в руке Джакомо, в отличие от меня, не рассуждал, а действовал. Оружие выпустило фантомный бот.

Внешне это выглядело так: та часть пистолета, которая придавала ему сходство с геликоптером Леонардо да Винчи, беззвучно продублировалась. Вперед по коридору, прижимаясь к потолку, шустро устремилось эфемерное полупрозрачное образование — наш разведчик и поводырь.

Через несколько секунд Джакомо молча показал мне четыре пальца. Это означало, что фантомный бот разведал еще четырех тойлангов и передал эту информацию на LAIW, а пистолет, в свою очередь, телепатически оповестил Джакомо.

Нет, все-таки хорошо, что я не пошел в берсальеры. Просто замечательно. Потому что, прежде чем Джакомо успел приказать пистолету уничтожить обнаруженные цели, невидимая, но необоримая сила швырнула его на пол.

Берсальер завыл, пытаясь сбросить с руки LAIW, который теперь, очевидно, представлялся ему куском раскаленного железа. Не тут-то было. Канал телепатической связи был заблокирован, оружие перестало слушаться хозяина и продолжало держаться за его ладонь цепким пауком.

В штурмовой группе тойлангов был кто-то, кому удалось запеленговать пистолет Джакомо и прицельно захлестнуть сознание берсальера телепатическим бичом. Помочь Джакомо было нечем. Пройдет еще полторы-две минуты — и он умрет. Перехватить и разорвать невидимую удавку практически невозможно. По крайней мере, без второго LAIW. А этого оружия у меня не было, да и управиться с ним я бы не смог: для этого нужно быть берсальером.

Это был конец или почти конец. Я со своим простецким пистолетом прямого боя (скорее полицейская, нежели боевая модель), без правой руки и без скафандра мог теперь рассчитывать разве что на быструю смерть.

Я мысленно попрощался с Джакомо и бросился вперед.

В спасение я не верил. Тойланги обнаружат меня быстрее, чем я смогу применить свой разнесчастный «Фолькер». Плазма затопит коридор, а когда огню придет время исчезнуть, меня уже не будет.

Сейчас, сейчас, прямо вот в эту секунду блеснет вспышка, которую я даже не успею заметить — и всё. И — Вечность.

Череда вспышек. Трескучие хлопки — словно лопаются на сковородке крабы с гарниром из ширазских каштанов.

Я жив?

За поворотом коридора — голос. Человеческий голос, искаженный речевым эмулятором скафандра.

— Есть тут кто живой?!

Если это ловушка тойлангов, значит, я сейчас в нее попадусь. Спрятав «Фолькер» (все равно не поможет), я сделал несколько шагов вперед и оказался под прицелом двух тяжелых пулеметов.

Это были берсальеры Семнадцатой Отдельной роты «Пиза». По крайней мере, об этом свидетельствовали нагрудные и наплечные нашивки с молниями, перекрещенными над Пизанской башней. Под сенью молний пламенело алое «17».

Нет больше вашей башни, ребята. Земли нет, и Пизы нет, и башни…

Берсальеры стояли по щиколотку в черных угольках. Надо полагать, это было все, что осталось от тойлангов.

Между мной и берсальерами в полу зияла грандиозная дыра. Сквозь нее была видна техническая палуба, над которой стайкой дымчато-янтарных сомиков зависли катера экстренного проникновения «Таракатус». Это где же нас вынесло, интересно, если десантники успели высадиться на мобил-доке почти мгновенно?..

— …ничего чудесного. «Бетховен» был запрограммирован на выход в центре ордера моей эскадры — он это и сделал. Док передавал SOS в автоматическом режиме, поэтому мы сразу же прощупали вас всеми средствами обнаружения. Впрочем, прилепившийся к вам абордажный катер тойлангов был прекрасно виден и невооруженным глазом. «Кавур» выбросил дежурный взвод берсальеров. В этом сражении мы победили, — закончил контр-адмирал Алонсо ар Овьедо де Мицар.

В смысловом ударении на «этом сражении» была легко объяснимая, но, слава Богу, пока еще не кощунственная ирония.

Главную новость я узнал сразу же после того, как меня вытащили из медицинского комбайна. Флот Метрополии уничтожен полностью. Единственный вымпел, которому удалось вырваться из Солнечной — мобил-док «Бетховен». Все батареи ПКО подавлены. Кроме Паллады мы потеряли Ио, Деймос и Плутон. Военные объекты на Луне и Марсе стерты в порошок. Луна, кстати, треснула.

Но Землю тойланги пощадили. Более того — ими была оставлена в неприкосновенности циклопическая антенна АФ-связи, болтающаяся над Землей на геостационарной орбите.

Во время вторжения тойланги филигранно вырубили залпом нейтронных пушек один усилительный каскад антенны. Из-за этого сигнал «Красный Смерч» не был послан главным силам флота.

Через полчаса после разгрома Флота Метрополии тойланги захватили орбитальный центр АФ-связи, невесть как отремонтировали усилительный каскад (видать, заранее к этому готовились) и сами связались с нашими главными силами. Поэтому о величайшей катастрофе в земной истории наше доблестное командование узнало от какого-то тойлангского задрипанца в чине Натиска Премудрости Живьем Родящего. То есть по-нашему — капитана спецназа.

— Так рука у вас точно в порядке?

— Да, конечно. Прирастили чисто.

Я демонстративно пошевелил пальцами перед носом у контр-адмирала. Ощущение было такое, будто от плеча до самых ногтей протянуты огненные струны. И неистовый скрипач пилит по ним железным смычком. Оууу!

— Вы хорошо переносите боль, — без энтузиазма констатировал контр-адмирал. — Скажите, Эффендишах, вам не кажется, что лучшее для нас — это ворваться в систему Франгарна, и будь что будет?

— Но тогда их флот уничтожит Землю.

— А вдруг нет? Посудите сами, уже двенадцать часов как у них есть такая возможность. Но они ею пока не воспользовались. А мы зато сможем поставить под непосредственную угрозу Эрруак — их материнскую планету.

Вот так логика! Не желая, чтобы Алонсо сейчас закоснел в своем знаменитом упрямстве, что непременно произойдет, стоит мне только начать отговаривать его от удара по метрополии тойлангов, я осторожно заметил:

— Тойланги и впрямь далеко ушли путем трансгрессии конечномножественных оппозиций…

— Простите? — переспросил контр-адмирал.

— Я хочу сказать, их методы логического анализа и, соответственно, принципы выработки решений сильно отличаются от наших.

— Вот видите, значит, у нас есть надежда!

— Может, и есть. Но сколь бы оригинально ни мыслили тойланги в сферах технологии, изящных искусств и социальной философии, их военно-политические решения, как вы знаете, в целом подобны нашим. На любой акт агрессии с нашей стороны тойланги ответят уничтожением Земли. Я считаю, мы должны добиться переговоров.

Пусть выдвинут свои условия. Мне кажется, что не в нашем положении…

Тут меня разобрала злость, и я резко закончил:

— Непонятно, зачем я это говорю. Что может значить голос какого-то лейтенанта?

— Перестаньте, Эффендишах, — глаза адмирала метнули в меня пару берсальерских молний. — Если с ваших шевронов когда-то сорвали дубовые листья, это еще не значит, что вы имеете право быть просто исполнительным лейтенантом бортбезопасности вымпела вспомогательного флота.

— Однако именно в этом качестве я пребывал последние два года.

— Как вы думаете, Эффендишах, почему я хотел узнать ваше мнение относительно вторжения в систему Франгарна?

Как меня злил этот разговор! Если кто не в курсе: я был разжалован из полковников в лейтенанты по инициативе капитана первого ранга Алонсо ар Овьедо де Мицара!

— Не знаю. Я даже не знаю, зачем вам говорить с каким-то увечным лейтенантом. В то время как вы, будучи человеком долга, должны пойти и застрелиться.

Адмирал снял шлем. Вся правая половина головы у него была залеплена искусственной кожей.

— Вы хорошо разбираетесь в древнем оружии. Вы меня поймете. Ствол револьвера разорвало в момент выстрела, пуля не смогла пробить череп. Я покинул медицинскую капсулу час назад.

Я был впечатлен, но впечатляться солдату не пристало.

— В следующий раз рекомендую воспользоваться «Гочем». Этот не подведет.

— В следующий раз я так и сделаю, — отчеканил адмирал, снова надевая шлем. — А пока что вернемся от Вечности к животрепещущему нерву мировой истории. Я рад, что вы, как и большинство членов адмиралитета, считаете переговоры лучшим средством решения конфликта. Поэтому вашу кандидатуру на пост чрезвычайного посланца Сверхчеловечества можно считать утвержденной. В качестве офицера охраны в состав дипломатической миссии включен капитан Джакомо Галеацци. Вашим заместителем назначен полковник Петр-Василий Дурново. Верительные грамоты и прочие штатские документы получите в каюте Бюро-9. Там же будет проведен дополнительный инструктаж. В систему Франгарна вас доставит крейсер «Аль-Тарик». Вылет через два часа. Переговоры начнутся сразу после вашего прибытия. Поэтому советую выспаться здесь, на «Кавуре». Удачи, бригадный генерал Эффендишах.

«Член адмиралитета… Чрезвычайный посланец Сверхчеловечества… Дурново, старый хрен… Джакомо жив???»

Впрочем, все ведь понятно. Все ясно, как день. Господа адмиралы наложили в штаны. Может, и вправду кто-то застрелился.

Тойланги вышли на связь через нашу орбитальную антенну, показали, что с Землей пока все в порядке, и предложили переговоры. Предложили, разумеется, членам Оперативной Ставки, носителям реальной власти, а не обезумевшему от ужаса Сенату Сверхчеловечества в Дели. Можно считать, что, помимо прочих пертурбаций, у нас произошел военный переворот.

В подобной ситуации офицеры Бюро-9 на Сандее оказались самыми сообразительными пройдохами в новоявленном правительстве-на-час. И доказали, как дважды два четыре, что лучший из лучших — это Искандер Эффендишах, легенда Свинцового Солнца и Кетрарий, обиженный герой десантной операции на Утесе.

Не говоря уже о том, что Искандерчик — единственный активант, который так и не был активирован. И уж совсем бессмысленно сейчас вспоминать о том, что наш Искандерчик побывал в плену и с той поры ходит в подозреваемых. Об Искандерчике в случае успеха посольства можно будет забыть, а в случае провала — торжественно депортировать в Вечность за преступную халатность или сговор с противником.

Поэтому меня восстановили и даже повысили в звании. Поэтому меня назначили посланцем. Поэтому они будут выполнять любые мои прихоти до той поры, пока не спровадят на Эрруак.

Мы, бригаденгенералы Бюро-9, переспрашивать не привыкли. И со всякими там контр-адмиралами мы на «ты».

— Спасибо, Алонсо. Можешь идти. Впрочем, нет, обожди. Запиши, а то забудешь: две бутылки «Клико», паштет из местных омаров, ведро красной икры, дюжина рябчиков, две дюжины устриц и шашлык по-карски.

На большее мне фантазии не хватило. Наверное, сказались два года на стандартном боевом рационе.

— Нет, ящик «Клико».

3. Владеющий языком владеет реальностью

— …народ Земли доводит до сведения владетелей пространства, что он восхищен искусством вашего высшего военного руководства, навигаторов и пилотов, которые показали, что равных нет и не появится никогда ни в Устойчивых, ни в Мерцающих Мирах…

Насчет «нет и не появится никогда» — большой вопрос, конечно.

Но бесспорно то, что нет во всей Вселенной второй цивилизации, которая была бы столь же чувствительна к дипломатическому этикету, как тойланги. И, пожалуй, не было еще в истории Сверхчеловечества такого унизительного посольства, как наше.

Я шевелил губами, повторяя нейросуфлера, бубнившего внутри моей черепной коробки заготовленную речь, ощущал полнейшую экзистенциальную опустошенность и абсолютную бессмысленность нашей миссии, но… Но это было моей работой, сполна оплаченной пьянкой, которую я затеял на борту «Кавура» каких-то шесть часов назад.

Наконец я покончил со вступлением и, сохраняя трагедийно-возвышенное выражение лица, замолчал. Тойланги, к слову, превосходно разбираются в мимике разумных рас вообще и человеческой в частности. Это тем занятнее, что, по моему мнению, у самих тойлангов что-либо даже отдаленно похожее на мимику отсутствует напрочь.

Моими слушателями были трое отнюдь не первых помощников Управителя Пространств Удаленных, то есть, в эквивалентных земным реалиям терминах, заместители или даже секретари министра иностранных дел.

Они восседали на рубиновых тронах за стеной из прозрачного пластика, который ограждал «земной» дипломатический сектор от агрессивной атмосферы Эрруака.

Справедливости ради следует отметить, что вблизи тойланги выглядят совсем не так, как их принято показывать в НС-новостях. То есть они не похожи на офицеров SS старогерманского третьего рейха, надевших маски крокодилов. Потому что в обычной жизни тойланги не носят боевых биомасок, о чем среди наших ньюс-махеров принято забывать с восхитительной легкостью.

В родном Управлении Пространств Удаленных тойлангский чиновник носит длинный золотистый халат поверх умопомрачительно синих шаровар, галстук цветов первопричинных стихий и хрустальные очки. Если к этому прибавить треуголку, увенчанную сияющей звездой, вокруг которой вращаются двенадцать крохотных планеток, то станет ясно, с какими милыми созданиями мне довелось общаться в Управлении.

Главный чиновник шевельнул губами.

— Большой художник работает крупными мазками, — сообщил транслятор.

Лично я понимал это и без перевода, но вообще транслятор не был лишним. Стоит чиновнику перейти на стихоречь, как перестану понимать даже я…

Поэты доморощенные… «Премудрости владетелей пространства, или Энциклика Древностей» — приблизительно так называется настольная книга каждого тойлангского воина, цитатник философских красот, гордость местного шовинизма.

Перл насчет «крупных мазков» помещался в начале раздела седьмого, после максимы «Владеющий языком владеет реальностью», перед непритязательным натурфилософским наблюдением «Бесперая рыба не летает».

У тойлангов превосходно развиты изобразительные искусства. При всей несхожести наших цивилизаций масляные краски и кисти здесь тоже известны издревле. Кисти, правда, изготовлялись тойлангами не из волоса пушного зверя, а из перьев летающих рыб. Тех самых, каковые без перьев не летают. А вот краски были вполне обычными. По химсоставу они недалеко ушли от тех, что наполняли палитры Рогира ван дер Вейдена и Ханса Меммлинга.

Я, а вместе со мной стоящие за моей спиной Петр-Василий и Джакомо, восторженно зааплодировали. Ну как красиво сказано, вы подумайте: «Большой художник работает крупными мазками»! Надо же!

Впереди было еще по меньшей мере четыре часа протокольной болтовни. И вся эта пытка — ради эфемерной надежды узнать, что же тойланги намерены делать.

Теперь, когда главные силы вражеского флота повисли на орбите Земли.

Все могло закончиться в любой момент. «Все» — это моя, например, жизнь. И история матушки Земли заодно.

Ведь не было ни малейших гарантий, что тойлангов заботят жизни полутора миллиардов землян. Возможно — заботят. Возможно — нет. И не было в Метрополии эскадры, способной задержать тойлангов до подхода наших главных сил, которые огромной, бессмысленно скученной армадой болтались в Треугольнике Ле Дюка, между Сандеей и Тарнемом.

Итак, тойлангов сохранение нашей молоденькой разумной расы не интересовало. А Земля как космическое тело их не интересовала и подавно. Потому что из всех пресловутых природных ресурсов на Земле, по большому счету, была только уйма «легкой» соленой воды и гигатонны кремниевых соединений. Такого добра в галактике — навалом.

Выводы: Землю можно было уничтожить, потому что никаких практических выгод для владетелей пространства она не представляла, а оперативные возможности у них имелись, и еще какие. А мое посольство и крейсер «Аль-Тарик» можно было уничтожить просто так. Не вдаваясь в размышления о смысле сей экзекуции.

К слову сказать, с предыдущим посольством так и случилось.

— Ты что-нибудь понял? — спросил Петр-Василий, когда мы откисали в джакузи.

Каждый в своей, разумеется: Петр-Василий в одной, Джакомо в другой, а я в положенной мне по рангу третьей, больше двух предыдущих, вместе взятых. В моей ванне, между прочим, кроме меня плавали еще два осетра и метровый тунец. До такой степени похожие на живых, что самого себя я начал ощущать рядом с ними неполноценным кибермехом.

Диковинные вкусы были у предыдущего посла, да благословит Всемилостивый его несовершенную душу.

— Понял, хотя за точность не ручаюсь. Даже транслятор сбоил. Слишком сложная смысловая полифония началась в семнадцатом стихе. И до тридцать пятого она только усиливалась. А вот потом была чистая риторика, это я гарантирую. Общий смысл в том, что решение о судьбах Земли и землян снизойдет на Единое Управление Пространства в День Кометы. А пока что можно отдыхать.

— Не согласен! — Джакомо хлебнул еще шампанского (натурального!), шумно прополоскал зубы и выпустил его на пол пенной струйкой (это натуральное-то!!!). — То, что вы, сир, называете «риторикой», и было самым главным! Они хотят, чтобы мы перестали употреблять в пищу рыбу, отказались от своей нечестивой религии и заучили наизусть «Премудрости владетелей пространства».

— Да нет, ерунда, — махнул рукой Петр-Василий. — Ты слушай Искандера. Когда ты еще девочек полагал дефективными мальчиками, Искандер уже грязюку месил в каком-нибудь героическом болоте. С тяжелым, заржавленным пулеметом на плече…

— Слышал, Джакомо? — фыркнул я. А когда тебе стало ясно, что все не так, что ты — всего лишь дефективная девочка, я уже ого-го! С новым пулеметом, в благоустроенном блокгаузе, раскладывал перистозубых пришельцев на свет, тепло и нематериальную эссенцию, именуемую душой.

Джакомо запустил в меня бутылкой из-под шампанского.

Это было резко. Это было совершенно необъяснимо. Это не было шуткой, ведь литровая емкость из настоящего, толстого бутылочного стекла — предмет убойный. Среагировать я не успел, потому что не был активирован.

Из моей джакузи вырвалась серебристо-синяя тень.

Блеснула ослепительная вспышка. Паф-ф-ф!

Вихрь стеклянной пыли взвился на полпути от Джакомо к моему виску. Все, что осталось от бутылки, просыпалось на пол.

Органическое… нет, полуорганическое… нет, кибермеханиче… В общем, охранный агрегат, представлявшийся прежде тунцом, теперь висел в воздухе на том самом месте, где нашла свой конец бутылка из-под шампанского. Агрегат настороженно гудел и пялился на пошедшего зелеными пятнами Джакомо черными жерлами четырех черных стволов.

«Ожидаю приказаний», — постучалось в мою черепную коробку.

— Спокойно. Не стрелять, — ответил я вслух.

От мыслеприказов у меня всегда начинается жуткая мигрень. Поэтому я предпочитаю устную форму общения даже с телепатически управляемыми механизмами.

— Джакомо, ты с ума сошел, да? — спросил я по возможности ласково.

Джакомо молчал и трясся крупной дрожью. Вид у него был нездоровый.

— Кажется, у нас начались неприятности, — мертвым голосом сказал Петр-Василий.

— Что вообще характерно для нашего судьбоносного времени, — согласился я, не сводя глаз с Джакомо.

Через секунду наш берсальер упал в обморок. Вечеринка закончилась.

Мы засунули Джакомо в медицинский комбайн. Я оставил при нем Петра-Василия, а сам вышел на связь с «Аль-Тариком».

Теоретически, канал дипломатической связи защищен от перехвата на сто один процент. Импульсы имеют длительность в одну-две миллисекунды, а шифрование осуществляется четырьмя независимыми алгоритмами, которые превращают текст в плотно упакованную абракадабру; кроме этого, никаких голограмм, никакого стереозвука и психохимии. Из большого бронированного куба вылезает лента, покрытая буковками — вот и вся картина, достойная Золотого Века.

В том режиме, который я выбрал, лента растворялась в воздухе за три минуты.

Могла бы и за несколько секунд, конечно. Но системы наружного наблюдения сообщали, что вокруг нашего посольства все спокойно. Непосредственной угрозы захвата секретной информации не было, и я мог позволить ленте пожить пару лишних минут.

«Аль-Тарик» на связи. Что у вас?» — осведомилась лента.

«Тойланги намерены ждать до Дня Кометы. Больше я не вытянул из них ни слова. Они даже не сказали точно, когда этот проклятый День Кометы наступит. По моим оценкам — в ближайшие пять стандартных суток. Вы можете посчитать точнее?»

«Тайм-аут пять минут», — ответила лента.

Я поднялся из кресла, закурил и прошелся по комнате секретной связи вперед-назад.

День Кометы — это редкий сакральный праздник… м-м-м, не праздник даже… скорее, Событие с большой буквы.

Эрруак, родная планета тойлангов, кружится вокруг звезды, которая называется Франгарн. Кроме Эрруака в планетной системе еще много различных небесных тел. В том числе небольшой объект, который во флотских атласах проходит как Франгарн-164. Эрруак, кстати, в этих же атласах именуется Франгарн-5. Ну что сказать! Космофлотчики — народ суровый, фантазия у них ограниченная. Дай им волю — начнут Землю называть Солнце-3, а Луну — Солнце-31.

Франгарн-164, а на языке тойлангов просто Комета — небесное тело довольно необычное.

Эрруак имеет период обращения четыре с небольшим земных года, а Комета — приблизительно шестьдесят пять. Удивительно, но факт: если период обращения Эрруака возвести в третью степень, с точностью до восемнадцатого знака получится период обращения Кометы.

Проще говоря, периоды обращений этих двух небесных тел — Кометы и Эрруака — удивительно точно синхронизированы. О причинах этого нашим астрофизикам остается только гадать. Но, как бы там ни было, раз в 65 земных лет (и один раз в шестнадцать эрруакских) Комета проходит в нескольких десятках тысяч километров от Эрруака.

Десятки тысяч километров по космическим масштабам — это на расстоянии вытянутой руки по меркам человеческим. Пышная газовая грива Кометы раздувается на солнечном ветру Франгарна и полностью поглощает Эрруак. Прохождение планеты через газовый хвост Франгарна-164 вызывает множество природных феноменов. Ионизация стратосферы резко возрастает, на планете бушуют магнитные бури, ночное небо переливается всеми цветами радуги.

Эта астрофизическая вакханалия, постепенно нарастая, длится примерно две недели. Днем Кометы называется ее апофеоз — стояние Франгарна, Эрруака и собственно Кометы почти на одной линии, когда блеск ледяной гостьи достигает максимума. После этого буйство небес идет на убыль и уже через двадцать стандартных суток Комета превращается в обычную яркую звезду.

У Эрруака нет естественных спутников, ночи там всегда безлунны. Можно себе представить, какое впечатление производили на древних тойлангов редкие, но регулярные визиты космического тела, во много раз превосходящего нашу самую знаменитую комету Галлея по размерам и светимости.

Не удивительно, что судьбу Сверхчеловечества тойланги собрались вершить именно в День Кометы.

На бронированном ящике станции дипломатической связи замигала красная лампочка. Тайм-аут закончился.

«Двадцать девять стандартных часов», — было написано на ленте.

Итого, чуть больше суток до роковых решений… Чуть больше суток!

«Принято. Что Земля?» — отстучал я.

«Тайм-аут полчаса».

Довольно-таки неучтиво. Они что там, на «Аль-Тарике», с ума сошли?

Тайм-аут в пространстве — не то же самое, что в шахматной партии. Получасовый тайм-аут, который объявляет боевой корабль первого класса во время сеанса связи с посланцем Сверхчеловечества — это грохот гонга «Все по местам!» и блеск абсолютных отражательных пластин на боках неопознанного объекта длиной в четыре мили, который внезапно выносит нелегкая из-за ближайшей планеты.

Или…

На моей памяти такое случалось один-единственный раз в системе Свинцового Солнца. Флагман нашего десантного соединения ушел со связи, выпалив в эфир открытым текстом истерическое: «Тайм-аут два часа». Но не прошло и полутора, как мы увидели в сумеречных небесах Тоддструффа нарядную сверхновую звездочку: последний привет от флагмана.

Позднее выяснилось, что в систему прямо из нелинейного пространства вывалился матерый Мерцающий Беглец. Вместо того, чтобы мгновенно свернуться и выбросить споры, он случайно зацепился за пилон с маневровыми двигателями флагмана. Двигатели были включены, а потому защита временно снята. Редчайший случай, вероятность: ноль целых ноль десятых.

Пилон, конечно, не выдержал соприкосновения с иноматериальными структурами Беглеца и исчез. Поэтому часть спор Беглец отстрелил прямо в коридор, проложенный в пилоне для техперсонала…

Невозможно себе представить, что творилось на флагмане. Все видеоматериалы, уходившие по аварийному каналу с борта корабля, были изъяты офицерами Бюро-9. После этого случая маневровые двигатели на всех крупных кораблях демонтировали, а пилоны отрезали. Необходимость снимать защиту отпала, а маневрировать начали на жутко дорогих, но надежных гравитационных конвертерах.

Ну и правильно. Уже семьдесят лет шли разговоры, что импульсная тяга на тяжелых кораблях — технический атавизм, который защищает кучка отставных адмиралов, акционеров «Легкомоторной группы».

Правда, чтобы компенсировать затраты на перевооружение, пришлось ввести экстренный налог на роскошь. Тогда же Сверхчеловечество пошло на беспрецедентный шаг: объявило о продаже частным лицам знаменитых архитектурных памятников.

«Помоги флоту, купи Сфинкса!» — выводили на облаках лазеры рекламных корпораций. Вполне закономерно, что флоту помог владелец «Объединенных Верфей Земли и Трех Красных Гигантов», главный подрядчик армии и флота. Теперь Сфинкс находится в тридцати пяти световых годах от места своего рождения.

Нет, все не то.

Дурацкие воспоминания не помогли. Как ни пытался я абстрагироваться от беспощадной реальности, кинжал тойлангов, приставленный к горлу Земли (следовательно, к моему горлу тоже), не давал о себе забыть ни на миг.

Тревога меня не покидала. Что с «Аль-Тариком»? Неужели тойланги воспользовались правом сильного и все-таки атаковали корабль?

Прошло всего лишь десять минут. Оставалось еще двадцать. Да ну вас к черту, пойду лучше посплю. Может, в последний раз…

Девятнадцатиминутный сон для обычного человека — отдых незавидный. Но для натренированного офицера силовой разведки, каким некогда был ваш покорный слуга Искандер Эффендишах — уже кое-что.

К тому же я активант. Правда, все расширенные возможности моего перестроенного до последней молекулы организма были заморожены. Но даже замороженный активант восстанавливает свои силы во сне куда быстрее ординарного homo sapiens.

Я проснулся за несколько секунд до писка будильника. Сразу же вернулся в рубку дипломатической связи. «Аль-Тарика» в эфире не было.

Из входного контроллера раздался голос Петра-Василия:

— Искандер, можно с тобой поговорить?

Рубка дипсвязи — одно из наиболее надежно охраняемых помещений посольства. Входить в нее имел право только глава посольства, то есть я. Остальным требовалось разрешение — либо мое, либо входного контроллера. Последний имел право самостоятельно пропускать других членов посольства лишь в случае моей смерти.

— Можно. Впустить полковника Дурново!

Кессон остроумной цилиндрической конструкции провернулся на сто восемьдесят градусов, принял Петра-Василия и, вернувшись в исходное положение, доставил его внутрь рубки.

— Искандер, наш медицинский комбайн только что завершил обработку типовых анализов капитана Галеацци. Результаты… — Дурново судорожно сглотнул, — результаты неожиданные.

Я так и думал — Петр-Василий не стал бы сейчас беспокоить меня без весомых причин. А этот берсальер меня смущал с первой минуты знакомства на борту «Бетховена».

— Галеацци — не человек? — спросил я, приготовившись услышать какой угодно ответ. Даже «да».

— Что?.. Нет, — полковник слабо улыбнулся. — Человек. Без сомнения человек. И генетически, и морфологически. Но в его крови обнаружено присутствие широкой гаммы неспецифических агентов.

— Наркотики?

— Хуже. Неизвестные гипервирусы. Что, согласись, довольно странно, ведь допущенные к свободному пользованию гипервирусы — например, те, которые поставляются в информационных пилюлях — в организме человека существуют не более двух-трех минут.

— И что ты сделал?

— Я — ничего. А комбайн сразу вколол ему унцию универсального фага.

— Разумно. У Галеацци есть право на потребление НС-новостей в пилюлях?

— Да. Такое право есть у каждого берсальера — с ограничением третьего типа.

Ограничение третьего типа — это значит «в любое время, в любой обстановке, кроме непосредственного выполнения боевого задания».

— Ты проверил его инъектор и пилюли?

— Я их не нашел. Зато я заглянул в его личное дело…

— Откуда оно у тебя?!

— Мне и твое выдали, — глядя мне в глаза, спокойно сказал Петр-Василий. — В каюте Бюро-9, на борту «Кавура».

Я скрипнул зубами. Все-таки это свинство: выдавать на руки полковникам досье бригадных генералов!

— На каком основании?

— Им было очень интересно, почему тойланги вызвали для переговоров именно тебя и Галеацци.

— Полковник, выражайтесь точнее.

— Ты ведь, наверное, думал, что командование выбрало тебя за былые заслуги? — почти сочувственно спросил Петр-Василий. — А на самом деле, когда тойланги потребовали прислать официальных представителей Земли на Эрруак, они специально оговорили, что в посольстве должны быть Искандер Эффендишах, Джакомо Галеацци и некто Франтишек Смыгла, капитан войск связи.

Петр-Василий пристально следил за моей реакцией. Фамилия Смыгла мне ни о чем не говорила. А потому и реакция у меня была стандартная — легкое удивление.

С заметным облегчением полковник продолжал:

— Но Смыгла, согласно сообщению с Земли, поступившему накануне прорыва «Пояса Аваллона» в базу данных Оперативной Ставки Флота, позавчера умер. Или погиб — это как посмотреть. Тело капитана нашли на дне бассейна во дворе его дома. На теле — никаких следов насилия. Судя по всему, капитан просто потерял сознание, захлебнулся и утонул. К слову сказать, капитан служил на наземном правительственном узле связи в Дели.

Я, конечно же, сразу сопоставил факты: оба — и Смыгла, и Галеацци — без видимых причин падали в обморок, будто литературные дамочки, а не боевые офицеры! А со слов Петра-Василия в крови Галеацци бродят какие-то подозрительные гипервирусы. Следовало бы ожидать, что и у Смыглы с кровью было не все в порядке…

— А кадровое управление получило заключение военно-медицинской комиссии о причинах смерти?

— О непосредственных причинах смерти — да. Непосредственные причины я назвал: захлебнулся, утонул. Но результаты вскрытия и анализов, которые были, конечно же, проведены, в Оперативную Ставку Флота попасть не успели. Ты же знаешь, что через АФ-связь такая информация ходит пакетами раз в сутки. А теперь вся уцелевшая АФ-связь в руках тойлангов, то есть Земля и Ставка друг о друге могут что-либо узнать только из сообщений наших врагов. Что уж говорить о служебной информации…

— Ну ладно. Смыгла утонул. Галеацци тоже мог бы утонуть в своей джакузи, если б мы его не вытащили. Оба были затребованы тойлангами. И я тоже нахожусь здесь с подачи наших врагов. Стало быть, ты пришел мягко намекнуть, что и мне не мешает сдать кровь на анализ?

— Именно.

— Кстати, а ты-то на самом деле как попал в это проклятое посольство? Твое имя тоже было названо тойлангами?

— Нет. Мое присутствие здесь — единственная уступка, которой удалось добиться Ставке от тойлангов. Ставка сообщила им, что Смыгла мертв. Клятвенно заверила, что тебя и Галеацци введут в состав посольства, после чего попросила разрешения включить третьим номером меня. Вместо Смыглы. Мотивировалось это тем, что я хорошо понимаю тойлангский язык, а для посольства, дескать, это очень важно.

— Ясно. А тойланги, проворчав «Когда судьба не слушает тебя, прислушайся к судьбе», согласились.

— Это тоже из «Премудростей владетелей пространства»?

— Да нет, что ты. Поговорка древних тойлангских пролетариев. А «Премудрости» написаны аристократами для аристократов.

Шла сороковая минута тайм-аута.

«Аль-Тарик» на связь не вышел.

Петр-Василий не доверял мне. Я не доверял Петру-Василию. Мы оба не доверяли Галеацци.

Отлучаться из рубки связи я по-прежнему не хотел. А вдруг «Аль-Тарик» все-таки объявится?

Мы взялись за изучение досье. Я читал про берсальера, Петр-Василий — про меня.

Итак, капитан берсальеров Джакомо Галеацци. Двадцати девяти лет отроду.

За время войны принимал участие в шести серьезных рейдовых операциях (все прочее — боевое охранение, эскорт VIP-персон, ближнюю разведку — считаем операциями несерьезными). Четырежды ранен, трижды награжден.

Ссылаясь на ухудшение состояния здоровья после ранений, восемь месяцев назад подал рапорт о переводе из действующей армии в Метрополию.

Что ж, такое бывает. Не следует думать, что все берсальеры горят желанием каждый Божий день «ходить в выброску». Навоевался человек. Захотел поработать инструктором, передать опыт молодому поколению…

Просьба Галеацци была удовлетворена. И назначили его заместителем командира Второй Отдельной роты берсальеров «Мерсия».

Вроде бы все гладко. Но что за «Мерсия»?

— Ты когда-нибудь о такой роте слышал? — спросил я полковника.

— Никогда. И города такого в Италии нет. По-моему. А ведь это давняя традиция: все подразделения берсальеров называть по итальянским городам.

— А что это вообще такое — Мерсия?

— Я думал, ты знаешь… Поглядеть в омнипедии?

— Давай.

Дурново сделал несколько шагов к выходу и остановился.

Я обернулся.

Полковник смотрел на меня нехорошо.

— Может, составишь мне компанию?

— Боюсь прозевать «Аль-Тарик».

— Поставь машину на запись.

— Если меня у аппарата не будет, на крейсере могут решить, что посольство уничтожено. Представляешь последствия?

— Логично.

— Так что давай, иди. Заодно поглядишь, не пришел ли в себя Галеацци.

— А если пришел?

— Веди сюда. Проследи только, чтобы оружия при нем не было.

— Арестовать его официально?

— Это лишнее.

Петру-Василию очень не хотелось оставлять меня одного. Но пришлось.

Я вернулся к чтению досье Галеацци.

Итак, восемь месяцев старший лейтенант прослужил в роте «Мерсия»…

Где? В Метрополии.

Но где именно? На Земле? На Луне? На одной из многочисленных орбитальных станций? На Палладе? Трансплутоне?

По этому вопросу личное дело Галеацци хранило многозначительное молчание. Только последняя неделя его пребывания в Метрополии была освещена в копиях документов сравнительно подробно.

Вторым числом текущего месяца датирован приказ о переводе старшего лейтенанта Галеацци на Палладу. Через три дня ему было присвоено звание капитана. Тогда же берсальер получил предписание прибыть на транспорт «Кавур» и занять должность командира роты «Пиза».

Последнее обстоятельство более или менее понятно. Численность штурмовых частей, предназначенных для высадки на Эрруаке, требовалось резко повысить без ощутимой потери качества. Для этого на базе каждых двух рот формировали добавочную третью, разбавляя ветеранов пополнением из учебных центров. Соответственно, Галеацци, как опытного и заслуженного офицера, отозвали из Метрополии в действующую армию и планировали поставить его на вакансию, которая открылась в результате общего расширения штатов.

Но тут случился внезапный прорыв тойлангов через «Пояс Аваллона», и капитану не довелось командовать «Пизой» ни одного дня.

Чем же все-таки эта таинственная «Мерсия» занималась в Метрополии и почему я о ней никогда не слышал? Какова природа гипервирусов, которые обнаружил в крови Галеацци медицинский комбайн? Откуда имя и фамилия капитана известны тойлангам? Кто такой Смыгла? Зачем они хотели видеть этих двоих в составе посольства?

И, в конце концов, зачем им понадобился я?

Правда, на последний вопрос я мог если и не ответить, то по крайней мере продуктивно пофантазировать. Думаю, после ознакомления с моим досье удалось пофантазировать и полковнику Дурново.

4. Нет такого врага, которого нельзя сделать своим другом

Во время переломной стратегической операции войны — битвы за двойную звездную систему Кетрарий — я руководил объединенной разведкой Седьмого Флота и приданного ему десантно-штурмового корпуса. Я носил полковничьи погоны, но контроллеры всех адмиральских дверей пропускали меня без писка.

На меня работали десятки людей в двух штабах, целая флотилия кораблей технического шпионажа и сотни бойцов элитной пехоты.

Это были веселые деньки.

Вместе с разбитым катером мы подбросили неприятелю «секретные документы» и заманили в ловушку разом три тойлангских крейсера.

Вычислив точное местоположение одной из планетных комендатур, мы провели молниеносный рейд, в результате которого была захвачена живьем дюжина родовитых тойлангских аристократов.

Мы минировали джамп-траектории и взрывали антенны АФ-связи. Отслеживали каждое перемещение неприятельских дредноутов и искали надежные посадочные площадки для десантных транспортов. Мы добыли Седьмому Флоту победу.

К сожалению, у наших соседей из Пятого Флота дела шли куда хуже. В то время как наш корпус, выполняя общий план, надежно блокировал ключевые индустриальные центры на планетах Луг и Дол, десантные части Пятого Флота завязли на противоположном конце громадной звездной системы. Они вгрызлись в тойлангскую оборону на планете Утес, но через четыре дня начали нести такие потери, что своими силами продолжать наступление уже не могли.

Утром того несчастливого дня, когда десант окончательно выдохся, адмирал Пирон поторопился доложить в Ставку, что все первичные задачи на Утесе выполнены. Когда через час от десантников посыпались доклады о многочисленных и весьма болезненных контрударах тойлангов, ситуация сложилась щепетильная. Боеспособных сил под рукой у Пирона больше не было, а просить помощи у Ставки значило расписаться в том, что ты своими победными реляциями сознательно дезинформировал верховное командование.

Пирон связался с моим начальством из штаба Седьмого Флота. Те пообещали в течение суток определить, сколько батальонов можно перебросить в помощь соседу. А мне приказали любыми путями добыть достоверную информацию о вооруженных силах тойлангов на Утесе. Родная разведка Пятого Флота скомпрометировала себя ротозейством, и полагаться на ее данные в ближайшие два-три дня никому не хотелось.

Приказ, полученный мною, был невыполним. Разведка — занятие ювелирное, требующее прецизионных инструментов и монашеской усидчивости. Впопыхах можно работать только кувалдой — с соответствующим результатом.

Наверное, приказ и нужно было сразу опротестовать как невыполнимый. Меня бы сняли с должности, назначили служебное расследование и… оправдали. Уверен, что после разбирательства я вернулся бы к любимой работе, сохранив и честь, и погоны.

Но успехи на Луге вскружили мне голову. К тому же я еще не использовал по назначению экспериментальный взвод активантов, который берег на случай непредвиденных обстоятельств. Сам я тоже был не прочь при необходимости катализироваться, хотя и побаивался: такое насилие над природой мог пережить не всякий…

Ливень. Перенасыщенная электричеством атмосфера планеты увешана гирляндами шаровых молний. Под крылом катера — бескрайний полярный лес.

Когда десантники с Утеса давали нам координаты безопасной посадочной площадки, тойланги, по их данным, были еще далеко. Но приземляться нам пришлось уже под обстрелом.

По прибытии в штаб десантного корпуса я рассчитывал оттуда разослать по два-три активанта во все полки — техническая связь с большинством из них была потеряна еще несколько часов назад. Затем, собрав первичные сведения со всех боевых участков, направить доклад адмиралу Пирону и дальше действовать по обстановке. Я был готов к тому, что эти «действия по обстановке» потребуют проведения импровизированных разведывательных рейдов по тойлангским тылам. Но я никак не ожидал, что на мой взвод ляжет вся ответственность за спасение десантного корпуса.

А получилось вот что.

Штаб корпуса, который представлял собой плавающую посреди затопленного леса консервную банку размером с гандбольное поле, к моменту нашего появления окончательно потерял контакт с войсками. Об этом можно было и не спрашивать. Когда мы подлетали на бронетранспортере к расположению штаба, сквозь ливень проступили машины узла связи — разбитые вдребезги, полузатопленные, заваленные вырванными с корнем деревьями.

Из разговора с деморализованным генералом я узнал, что тойланги взорвали ледники в горах. Те сползли вниз, снесли плотины на местной реке калибра Ганга, из-за этого лесистая равнина, которую корпус избрал для высадки, переживает генеральную репетицию Всемирного Потопа. Эту историю с ледниками я отнес на счет фронтового психоза полевых командиров, но воды от моего скепсиса не убавилось.

В довершение неприятностей тойланги применили новые автономные мины-торпеды, которые в условиях местных подтопленных лесов практически необнаружимы. «Ведь мы же все-таки сухопутная армия, а не морской флот!» — в сердцах воскликнул генерал.

Благодаря своей расширенной сенситивности приближение мин могут почувствовать берсальеры. Но по-настоящему эффективную противоминную оборону им удалось организовать только час назад, уже после разгрома корпусного узла связи. Не будь берсальеров, герметичные блоки штаба тоже были бы подорваны.

Что ж, после получения таких сведений я мог считать нашу миссию выполненной. В подобных условиях никакие дополнительные батальоны положение спасти не могли. Когда управление войсками потеряно — много не навоюешь.

Корпус — вернее, то, что от него осталось — требовалось немедленно с Утеса убрать. Правда, для обеспечения эвакуации нужно было установить связь с полками, рассеянными по дуге радиусом двести километров, и выдать им карт-бланш на отступление. Но эта задача была, в принципе, решаемой. Для этого требовалось либо перебросить с Дола один-два воздушных командных пункта, либо…

— Сир, осознаете ли вы, что сейчас ваш корпус может быть спасен только полной эвакуацией?

— Нет. Нам просто требуется перегруппировка. Мы можем закрепиться на сухих возвышенностях здесь, здесь и здесь.

Генерал показал на карте, где именно.

— После этого, — продолжал он, — я переброшу штаб сюда, дождусь подкреплений и возобновлю наступление.

— Сир, но как вы намерены осуществить перегруппировку, если у вас уже сейчас нет возможности доводить свои приказы до командиров полков?

— Полковник, не пытайтесь думать за весь десантный корпус. Вы разведчик? Вот и разведывайте. А принимать решения предоставьте другим.

Тут в наш разговор вмешался один из штабных офицеров — невысокий подполковник с забавной бородкой клинышком.

— Сир, признаю, что я — лично я — допустил грубые просчеты в планировании этой десантной операции. Готов взять на себя всю ответственность за неудачу нашего корпуса. Но полковник Эффендишах совершенно прав: мы нуждаемся в эвакуации. Мы должны просить, чтобы транспорты начали ее столь быстро, сколь это возможно. А указанные вами возвышенности следует причесать тяжелыми плазмометами и использовать в качестве посадочных площадок.

Это был Петр-Василий Дурново. Я проникся к нему уважением с первой минуты нашего знакомства.

Конечно, вразумить генерала нам не удалось. Такова природа начальства: чем лучше совет, исходящий от подчиненного, тем сильнее генеральская психика сопротивляется голосу рассудка. Наверное, мы с Петром-Василием имели шансы на победу, если бы, заранее сговорившись, провели хитроумную макиавеллианскую распасовку мнений, сомнений и контрмнений таким образом, чтобы золотая мысль «а не пора ли драпать?» зародилась у генерала как бы самостоятельно. Но за стенами штаба берсальеры с треском расстреливали все новые цепи атакующих тойлангских мин, злобно перекрикивались гром и ливень, в соседнем блоке, за тонкой пластмассовой мембраной хирурги пользовали раненых. Судя по воплям, скальпелем служила циркулярная пила, наркозом — новостная пилюля.

В такой обстановке было не до игр с генеральским самолюбием.

— Воля ваша, си-ир, — когда я злюсь, начинаю протягивать некоторые гласные. — Перегруппи-ировывайтесь. Но какие будут приказы для моего разведвзвода?

— Срочно возвращайтесь на орбиту. Доложите обстановку, как есть. Донесите до адмирала Пирона нашу решимость сражаться. Самым неотложным образом мы нуждаемся в берсальерах, средствах связи и левитирующих транспортерах. Я сейчас же высылаю в полки курьеров с приказом занять сухие возвышенности, вырубать лес и готовить площадки для приема десантных кораблей.

Я покосился на подполковника Дурново. Тот — лицо чернее тучи — оформлял донесение командира корпуса на официальном бланке.

При нашем разговоре присутствовали еще несколько офицеров — безмолвные статисты, окончательно потерявшие волю к самостоятельному мышлению, а вместе с ним и к жизни.

А ведь большинству этих болванов сейчас предстоит пролететь на уцелевшей броне по двести-триста километров, разыскивая потерявшиеся части. Эх, пропадает корпус почем зря…

Мне отсюда до катера — двадцать минут. Полет до флагмана — час с лишним. В лучшем случае через полтора часа я привезу командованию донесение генерала и свое персональное мнение: корпус надо с Утеса выводить. Послушают, конечно, генерала, а не меня. При этом, пока Пятый и Седьмой Флоты будут согласовывать дальнейшие действия, пока будет вырабатываться боевой приказ, пока, в конце концов, в штаб корпуса доставят новое оборудование связи…

С такими невеселыми мыслями я засунул бланк донесения в сканер своего скафандра и, запасшись таким образом электронной копией, поместил оригинал в герметичный транспортный контейнер.

Мне оставалось только пожелать смертникам всего хорошего.

— Удачи, сир, — генералу. — Удачи, коллеги, — Петру-Василию и другим офицерам.

В комнате охраны штаба меня дожидались активанты.

«НУ???!!!» — прочел я в их глазах.

— Мы здесь лишние, господа. Возвращаемся.

Если бы не субординация, они, наверное, разорвали бы меня в клочья — как сторожевые псы, которым на всю свору в качестве обеда выдали одну сморщенную морковку.

Мы надели шлемы, вышли под дождь, погрузились на транспортер и осторожно поползли через позиции берсальеров.

В это время в семидесяти километрах от нас ракетный дивизион тойлангов (по данным разведки Пятого Флота он числился полностью уничтоженным в первый день операции) завершил топографическую привязку к местности. На блоки наведения ракет было выдано полетное задание, и железные карандаши начали парами покидать пусковые пеналы.

Конечно, в ту минуту я об этом не знал. Но когда из командирской башенки транспортера я увидел тусклые проблески огня над прикрывающими штаб корпуса зенитными батареями, стало ясно, что сейчас из облаков что-то вывалится.

И действительно, с небес посыпалось все вперемешку: обломки, горящие сгустки неотработанного топливного геля и, к сожалению, исправные боеголовки ракет, которым удалось прорваться сквозь недостаточно плотный зенитный огонь.

Пузыри жидкого пламени, фонтаны пара и грязи, трухлявые потроха растерзанных ударной волной деревьев, шипящие сопли разжиженной стали…

Можно ли выжить в точке закипания стали?

К счастью — можно. Потому что поверх обычной брони на новую боевую технику накатывают еще три миллиметра искусственного алмаза.

Наш транспортер был новейшим для того времени произведением концерна «Объединенные Верфи», который, вопреки своему судостроительному названию, выпускал в придачу к боевым кораблям половину всей сухопутной техники Сверхчеловечества. А вот на универсальных блоках, из которых был набран штаб корпуса, генеральный заказчик сэкономил. Обычный многослойный полимер между двумя листами ингибированного алюминия — хорошая защита только от дождя.

Формально я не подчинялся командованию корпуса и не должен был принимать участия в поисках и спасении уцелевших штабистов. С другой стороны — тоже формально! — я был послан на Утес, чтобы оценить сложившуюся обстановку.

Десять минут назад обстановка была одна. Теперь, когда в довершение всех несчастий был разгромлен штаб, стала совершенно другой. Какой именно — я был обязан разобраться!

Повинуясь моему приказу, транспортер направился туда, где в водоворотах черной дымящейся воды светлели обваренные тела.

Через четверть часа обстановка снова прояснилась.

Генерал и большая часть офицеров штаба попросту исчезли. Их смерть подтвердили независимо друг от друга трое самых чутких берсальеров. «Нет биотоков. Только смутные отзвуки смерти», — заключили они.

Выжили и отделались чепуховыми царапинами: Петр-Василий, два хирурга и начальник службы тыла. Остальные офицеры получили сильные ранения.

После гибели генерала и большинства полковников старшим по званию среди дееспособных оказался я.

— Ну что, подполковник, как спасаться будем? — спросил я у Петра-Василия. — И как корпус спасать?

— А что тут думать, полковник? — в тон мне ответил Дурново. — Все уже ясно.

И вправду.

Мы быстро поделили остатки подвижного парка штабной бронеколонны. Составили несколько курьерских групп по две-три левитирующих машины и особые группы: медицинскую и штабного ядра. Медицинская должна была отвезти раненых к нашему высадочному катеру и доставить двух посыльных, для которых я быстро надиктовал новую разведсводку и координаты зон, в которых полки будут дожидаться эвакуации на орбиту.

В курьерские группы выделялись по несколько берсальеров и по трое моих активантов. Каждая группа должна была разыскать определенный полк и передать ему приказ об отступлении на такие-то позиции. Штабное ядро во главе с Петром-Василием отправлялось вместе с той группой, которая была назначена в ближайший полк. Я, наоборот, определил себе место среди тех, кому предстояло пройти самый длинный маршрут.

Все активанты получили от меня разрешение при встрече с противником использовать кольцо-катализатор. И напоминание, что потеря самоконтроля, по данным полигонных экспериментов, представляет для активанта опасность куда большую, чем прямое попадание из тяжелого плазмомета.

Тойланги повторили огневой налет — на этот раз по пустому месту. Все группы уже вышли на маршруты.

Какое-то время мы еще переговаривались друг с другом. Я успел получить оптимистический доклад медицинской группы о том, что катер найден целым-невредимым и погрузка раненых начата. Крайние северо-восточные курьеры доложили, что прорываются с боем через заслон тойлангов. Еще кто-то отрапортовал, что приданные группе активанты катализировались. Зачем — я узнать не успел. Переговоры потонули в помехах, начала сказываться недостаточная мощность бортовых передатчиков.

Мы летели по просеке, прорубленной нашими инженерными танками несколько дней назад. Как и везде на равнине, земля здесь была покрыта водой. Насупленные берсальеры прощупывали местность. Нарваться на затаившуюся под водой мину сейчас, после того как посчастливилось пережить ракетный град, было бы особенно обидно. Я сидел в командирской башенке, за спиной у оператора оружия, и усердно буравил взглядом окружающий нас лес.

Никто за нами не гнался. Никто в нас не стрелял. В просветах между стволами деревьев открывались лишь все новые и новые деревья.

Одна и та же порода: толстоствольные растения с задубелой корой, по фактуре напоминающей слоновую шкуру. Ветки увешаны пучками стручкообразных листьев. У большинства деревьев листья были густого буро-зеленого цвета, на некоторых — черные. Эти, чернолистные, судя по всему, свое отжили.

Ливень постепенно превратился в дождь, дождь — в морось.

Местность повышалась. Из-под воды выглянули засиженные пестроголовыми грибами макушки кочек.

Еще через несколько километров сплошной водный покров распался на узор из отдельных озер и озерец, соединенных змеистыми перемычками ручьев.

До арьергардной заставы искомого полка оставалось сравнительно немного. В эфире даже начали проскакивать обрывки переговоров на командной частоте — свидетельство того, что в полку еще кто-то жив и даже бодр. Правда, монотонные вызовы нашего радиста по-прежнему оставались безответными.

Радар зенитной самоходки, которая следовала в нашей группе замыкающей, нащупал сквозь туман главный ориентир: верхушку сопки, на склоны которой я рассчитывал отвести полк. До сопки оставалось десятка два километров.

Мы проделали большую часть пути без единого выстрела. Мы не встречали никаких следов боестолкновений вдоль просеки. Похоже, победные реляции, которыми поначалу сопровождалось развертывание корпуса на Утесе, имели под собой некоторые основания.

«Может, не генерал был дурак, а мы с подполковником паникеры? — подумал я. — В конце концов, разгром штаба корпуса еще не означает разгрома боевых частей…»

— На сопке коробки. Повторяю: на сопке коробки, — доложил оператор радара.

Коробки — общее обозначение для любой сухопутной техники. Не говорить же, в самом деле: неопознанные объекты искусственного происхождения?

Вот бы наши!

Тут же поступил еще один доклад — от сержанта-берсальера:

— Впереди чужаки. Оценка: тысяча метров. Мы готовы вести огонь на поражение.

— Дай целеуказание и — гасите от души!

— Сир, просим разрешения использовать кольца-катализаторы, — это был Адам Байоне, сержант активантов.

Я сделал вид, что не расслышал. Надо было отдать боевой приказ.

— Колонна, внимание! Сбросить скорость, головная машина вправо, вторая влево, зенитка — в центр! Открыть кормовые люки в готовности к спешиванию! Огонь — по целеуказанию берсальеров!

— Сир, просим разрешения использовать кольца-катализаторы.

— Не вижу прямой необходимости!

Амбразуры и башни наших машин расцветились вспышками. Шквал плазмы, пуль и малокалиберных снарядов обрушился на тойлангскую засаду.

— Коробки опознаны. Самоходки типа «Шакал».

«Шакал» — условное название из нашей системы обозначений для тойлангской техники.

— Опознание надежное?

— Да. Каждая стволы задрала. Похоже, заметили нас и теперь целятся. На радаре видна пара характерных засечек — ни с чем не спутаешь.

Этого только не хватало! «Шакал» с двадцати километров в туза попадает. И прошивает любую броню — алмазная накатка тут уже не спасет.

— Колонна, внимание! Разворот на полгоризонта! Убираемся отсюда на предельной скорости!

— Наблюдаю залп «Шакалов»! Восемь снарядов в воздухе… Повторный залп! Прогноз цели по траектории — наша группа.

Если секунду назад я надеялся, что тойлангские артиллеристы нас не заметили или заметили не нас, то теперь приговор моим бронеединицам можно было считать подписанным.

— Сир, просим разрешения использовать кольца-катализаторы.

— Разрешаю! Машины — на землю! Всем спешиться!

Снаряды «Шакалов» летят с гиперзвуковой скоростью и промахи дают только по праздникам. На то, чтобы выкарабкаться из бронегробов и залечь за деревьями, нам оставались считанные секунды.

Но ведь были еще тойланги в засаде, которую мы только что обстреляли по целеуказанию берсальеров! Хотелось бы надеяться, что мы положили всех, но так бывает только в мечтаньях безусых кадетов. На войне готовься к худшему.

Хотя к самому худшему я, как оказалось, готов не был.

Стоило мне отбежать от транспортера на несколько шагов, как из-за деревьев прямо мне навстречу вылетело семейство шаровых молний: три-четыре крупных и семь-восемь мелких.

Вот че…

Я стал добычей женской особи по имени Ресту-Влайя. Росту в ней было за два метра, силищи — как у призовой конкурной кобылы.

Она принадлежала к доминантной расе тойлангов, которая, как считалось, полторы тысячи лет назад возглавила борьбу других рас с захватчиками из космоса. Этих полумифических захватчиков тойланги называли «гиши» — дословно «жаднейшие».

По ее мнению, я говорил на языке тойлангов, «как гиши». То есть, думалось мне, неважно.

Ресту-Влайя была очень молода. По тойлангским нормам, возраст позволял ей служить в регулярной армии только «бегуном» (по-нашему — рядовым). Она могла поступить на правительственную службу, отбыть некоторое время в «бегунах», затем занять должность командира «пятерки», затем — «пяти пятерок» и после этого получить звание Боренья Слова Передающего. То есть лейтенанта.

Любопытно, что просто просидев дома в течение двух лет и, соответственно, повзрослев, Ресту-Влайя по первому своему требованию получила бы то же самое офицерское звание автоматически, ни дня не пробыв в армии — хоть действующей, хоть бездействующей. Для потомственных аристократов подобная практика была в порядке вещей: биологический возраст заменял реальную выслугу.

Мы считали, что именно такие квазиофицеры превращали отлично оснащенную армию тойлангов в довольно посредственный инструмент галактического владычества. Пока война велась на узком фронте и можно было ограничиться использованием профессиональных частей, тойланги дрались, как львы. Но в тотальном противостоянии озверевшему Сверхчеловечеству они должны были рано или поздно сломаться — что в конце концов и случилось в сражении за систему Кетрарий.

Голос расы не позволял моей Ресту-Влайе идти в «бегуны». Но и ждать два долгих эрруакских года она не желала.

Ресту-Влайя спешно нуждалась в офицерском патенте, ведь без него карьера каллиграфа была тойлангу заказана. Таковы традиции этого древнего и мудрого народа.

Чтобы законно и публично заниматься любым искусством — не только каллиграфией, — тойланг должен получить Испытат. А Испытат, как ясно из названия, выдают только после ряда испытаний, среди которых получение младшего офицерского звания представляется не самым трудным. Неполный список испытаний таков: четыре месяца полного одиночества на необитаемом острове; подтвержденные официально контакты с четырьмя сексуальными партнерами; многоступенчатые экзамены по истории искусства (скажем, поэт должен был помнить наизусть сорок тысяч четыреста сорок строк из классиков) и еще несколько, которые можно для простоты назвать комплексом спортивных упражнений.

Если же тойланг без Испытата имеет наглость составить крохотное стихотворение или нарисовать пейзажик размером с ладонь, он подлежит смерти. Ни много, ни мало.

Ресту-Влайя была одержима стихосложением. С детства в ее немаленькой дельфиньей голове слова самопроизвольно сплетались в венки, складывались в ажурные арки, громоздились друг на друга массивными пирамидами метафизических поэм.

Была ли она и впрямь неоформленным гением или страдала психической болезнью в социально приемлемой форме? Мне, человеку, ответить на этот вопрос сложно.

Стихосложение у тойлангов делится на две равноправные ветви: традиционное, подобное земному, и фигурно-графическое. В последнем гармония линий и ритм смены орнаментальных форм наделяются различными смыслами, которые подчиняются правилам особого метаязыка, не имеющего аналогий в человеческой культуре.

Для меня лично стихосложение этой ветви сродни умершему земному искусству каллиграфии, поскольку их фигурные поэмы, если на что-то и похожи, так это на наши химические формулы аминокислот, перерисованные придворным китайским писцом времен Конфуция. И хотя я понимаю, что эта аналогия подслеповата на оба глаза, для себя привык переводить тойлангское слово, отвечающее фигурно-графическому стихосложению, просто: каллиграфия.

Как только Ресту-Влайя достигла возраста первичной половой зрелости, она сразу же вступила в борьбу за Испытат. За год ею были свершены все необходимые подвиги — сидение на горе, романы с четырьмя соплеменниками и так далее. После чего она решила двинуться к офицерскому патенту, и стало быть, Испытату, наикратчайшим путем.

У тойлангской аристократии считается хорошим тоном формировать частные боевые отряды, я бы сказал — дружины. Оснащение, обучение и экипировка таких дружин проводится из клановых арсеналов. Всё у них собственное: и звездолеты, и бронетехника, и оружие. Кое-что — массовых образцов правительственной армии, кое-что — персональной выделки, кое-что — штучные инопланетные трофеи, предмет постоянной головной боли земной разведки. К счастью, инопланетного оружия у тойлангов немного и работает оно, как правило, паршиво — вопреки апокалиптическим ожиданиям иных наших паникеров.

Единая стратегия и тактика у тойлангских дружин отсутствует. Координация действий между ними и правительственными частями осуществляется от раза к разу. Бывали случаи, когда на одной стороне планеты мы безнаказанно молотили окруженную дивизию правительственной армии, в то время как на другой несколько мощных дружин вместо удара нам в тыл устраивали чемпионат по запусканию воздушных крокодилов.

Иногда, наоборот, разобщенность тойлангских частей действовала против нас — как, между прочим, на Утесе. Позже выяснилось, что разведка Пятого Флота все-таки правильно оценила численность правительственных частей тойлангской армии, но проморгала множество дружин размерами от «пятерки» до полнокровного полка.

Впрочем, к Ресту-Влайе все эти соображения прямого касательства не имеют. Место службы, состав и военные планы дружины ее не заботили. Важным для нее было только одно положение тойлангских законов: любой аристократ, частным образом заявившийся на войну с «соревнцтелями владения пространством» (то есть инопланетной расой) и пробывший в зоне боевых действий сорок четыре эрруакских дня, получал… да-да, тот самый патент младшего офицера с последующим переводом в правительственную армию либо без оного — по желанию.

Как так получилось, что Ресту-Влайя оказалась в месте разгрома моей курьерской группы, взяла меня, контуженного, в плен и уволокла в лесную глушь, я не знал.

Когда взорвались шаровые молнии, я на какое-то время ослеп и у меня вышла из строя почти вся начинка скафандра. Я понял, что пора надеть кольцо-катализатор, превратиться из человека в ифрита, а дальше — будь что будет! Но пока я вслепую нащупывал в кармане проклятое кольцо и выдавливал из него предохранительную мембрану, наши машины были кучно накрыты снарядами «Шакалов».

Взрывная волна подняла и понесла меня очень далеко, через младенческую колыбель, через фисташковые рощи родного Шираза, на орбиту Земли, потом за Трансплутон, потом по звездным рукавам галактики, прямо в систему Кетрарий, прямо на планету Утес, прямо под дерево, обтянутое кожей старого слона, привалившись к которому стояла Ресту-Влайя и любовалась трофеями, извлеченными из транспортных отделений и накладных карманов моего скафандра.

Так мы и познакомились.

Первым делом решили безотлагательные вопросы. Я — ее пленник. Если я попытаюсь убежать или напасть на нее, она немедленно меня зарубит. Для этих целей она намеревалась использовать фамильный боевой топор, очень красивый. На длинном, полутораметровом древке.

Также Ресту-Влайя могла меня застрелить, испепелить, оторвать мне голову и, что самое неприятное, неспешно уморить углекислотой, поскольку содержимое моих кислородных баллонов обещало часов через двенадцать подойти к концу, а газовый фильтр скафандра был превращен осколками в зловонную железную хризантему. У нее же был настоящий универсальный синтезатор — в этом отношении эрруакская технология опередила нашу лет на пятьдесят, а может, и принципиально.

Не сказать, чтобы синтезатор превращал кучу дерьма в груду золота, но конверсия одних газов и жидкостей в другие осуществлялась им довольно успешно. Синтезатор также умел конвертировать почву и местные грибы в основные блюда тойлангского рациона и, как удалось установить экспериментально, сносно копировал галеты, бастурму и шоколад из моего пайка. Наши же земные химические синтезаторы годились только для удаленного получения некоторых лекарственных препаратов, пива и новостных пилюль.

— Выполняет веления моей мысли, — поглядев на меня со значением, пояснила Ресту-Влайя. — Других мыслей не слушает.

Она хотела сказать, что управление синтезатором — только телепатическое и настроено исключительно на свою хозяйку. Другого интерфейса нет. Изготовить себе самостоятельно я не смогу ни стакана биологически чистой воды для питья, ни одного литра кислорода. Следовательно, даже если завладею синтезатором и убегу, я буду обречен на мучительную смерть в объятиях ядовитых стихий Утеса.

— Приму к сведению.

— Как тебя зовут?

Я представился.

Она назвала себя. Просто Ресту-Влайя, без хвоста фамильных имен, которого можно было бы ожидать от аристократки. Аристократку я сразу признал в ней по боевому топору (ну зачем обычному правительственному солдату топор?).

— Из какого ты рода?

Таких вопросов тойлангам задавать нельзя. Ресту-Влайя ужасно разозлилась и зашипела:

— Еще один подобный вопрос — и я тебя убью!

Я тоже разозлился:

— Убей уж лучше сразу. На все ваши обычаи этикета не напасешься.

В ответ она промолчала. Презрительно или пристыжено — кто знает?

Не люблю затянувшихся пауз. Я решил задать нейтральный вопрос, составленный по канонам тойлангской риторики:

— Доставь мне удовольствие, подтверди мою догадку, высокородная: ты ведь не из числа воителей Единого Управления Пространства?

Ресту-Влайя ответила охотно, почти дружелюбно. Великая сила — вежливость.

— Нет. Я из войска моего двоюродного брата.

У тойлангов любая дружина — «войско», даже когда в ней бойцов ты, да я, да мы с тобой.

— Где же другие воины твоего двоюродного брата?

— Мы с ними свидимся. Со временем.

— Ты родилась на этой планете?

— Нет, на Эрруаке. Мне здесь не нравится — говорят, очень холодно зимой. К счастью, зиму я уже не застану. Буду дома.

«Или в могиле… — подумал я. — Кстати, ведь ее можно сперва запугать, а потом попытаться сагитировать…»

Разумеется, даже в плену я оставался полковником Бюро-9.

— Большая часть околозвездного пространства Кетрарий контролируется нашим флотом. Даже полный разгром десантного корпуса на Утесе не сможет решительным образом изменить ситуацию в вашу пользу. Не хочу тебя огорчать, но домой ты, скорее всего, не вернешься.

— Почему?

— Правда, не понимаешь? Наши корабли охотятся за всем, что движется. Ты и твои соплеменники просто не смогут выбраться с Утеса!

— А как я, по-твоему, здесь оказалась?

— Прилетела. Как еще?!

— Пернатые рыбы летают. Ресту-Влайя не летает.

Это была как бы шутка. А с другой стороны — как бы правда. Даже мне, свободно владеющему тойлангским языком эксперту, было нелегко следить за подтекстом и модальностью ее высказываний. Если бы я говорил с человеком, мне, скорее всего, хватило бы проницательности заподозрить в сказанном нечто большее, чем каламбур или иронической трюизм.

— Хорошо, Ресту-Влайя не летает. Но сейчас будет окончательно сломлено ваше сопротивление на планетах… — я произнес тойлангские названия для небесных тел, которые проходили в нашем оперативном планировании как Дол и Луг. — Мы перебросим сюда два, а если надо — четыре десантных корпуса! У тебя будет небогатый выбор: либо погибнуть, либо сдаться в плен землянам. Так почему бы тебе не сделать этого сразу? Если ты отведешь меня к людям, я гарантирую тебе не только жизнь, но и свободу. В разумных пределах, конечно. Мы содержим пленных тойлангов на планетах с подходящей для вас атмосферой, на специально отведенных островах.

Ресту-Влайя выслушала меня внимательно и не перебивая. Но ответила довольно своеобразно:

— Остров не годится. На острове я уже насиделась.

Я был сбит с толку:

— На каком еще острове?

Высокомерие и амбициозность соседствуют в тойлангах с подкупающим прямодушием. Не смущаясь тем, что мы едва знакомы и я принадлежу к их заклятым врагам, она рассказала мне о каллиграфии, офицерском патенте и крохотной выслуге в рядах своей дружины. И об испытаниях, через которые ей пришлось пройти, прежде чем перейти к соисканию офицерского патента.

— Вот видишь, — сказал я, когда она закончила, — война — не твое призвание. Ты мечтаешь о благородной карьере каллиграфа. А я мечтаю о том, чтобы снова оказаться среди своих друзей. Отпусти меня — и разойдемся каждый в свою сторону!

— Человек, ты стоишь многих благ, от которых я не намерена отказываться. Разговор закончен!

Когда заходила Кетрария А, всходила Кетрария В.

Когда заходила Кетрария В, всходила Кетрария А.

На Утесе бушевало мокрое полярное лето, которому предстояло смениться сухой полярной осенью только через две сотни стандартных суток. Лето здесь было по совместительству заодно и Днем. Чтобы День стал Вечером, требовалось следующее: утес, описывающий вокруг Кетрарии А уродливо сплющенный эллипс, должен пройти около трети своего годового пути, в то время как вторая звезда системы удалится в противоположном направлении настолько, чтобы ритм восходов-закатов хотя бы отдаленно начал напоминать те, к которым привыкли обитатели нормальных планет вроде Земли.

Небо было равномерно затянуто тучами. Если над невидимым горизонтом проползала Кетрария А, они светились неярким голубоватым светом — премерзким. После недолгих синих сумерек ее сменяла Кетрария В. Тучи розовели, где-то очень далеко ворковал гром. От ливней и сильных гроз судьба нас пока берегла.

Мы тащились через лес уже пятое время суток: голубое — синее — розовое — синее — голубое…

Я недоумевал.

У Ресту-Влайи не было транспортных средств. Она не выходила на связь со своей дружиной. По крайней мере, я ни разу не становился этому свидетелем. А дальнодействующей телепатии, как меня научили еще в школе, не бывает. И ведь действительно — не бывает.

«Куда она меня тащит? Какое боевое задание выполняет? И выполняет ли хоть какое-то?»

Ответов не было. Мысли ходили по кругу.

Офицерские часы вместе с отличной системой навигации были зачислены моей амазонкой в трофеи. Лишенный возможности видеть звезды и оба местных солнца, я даже приблизительно не мог определить направление нашего движения. Местная природа, как назло, тоже не давала подсказок. В опутанном сетью ручьев лесу все было распределено хаотически равномерно: озера и поляны, кочки и грибные россыпи, кусты, похожие на кораллы, и бесформенные груды валунов, которые воображение дорисовывало до благородных руин неведомой инопланетной цивилизации…

Весь Утес, казалось, вымер. По моим представлениям, не далее как в пятидесяти километрах от нас должно было идти жестокое сражение. При любом сценарии — обороне, отступлении или приеме подкреплений, переброшенных с Дола и Луга — в синее время суток мы должны были бы видеть зарницы на полгоризонта.

То ли я переоценивал прозрачность атмосферы, то ли ближайшие к нам полки были выбиты до последней бронеединицы, но ничто не намекало на активные боевые действия. Планета казалась мирной, более того — необитаемой.

После моей неосторожной агитации разговаривать со мной Ресту-Влайя не желала. Только время от времени подбадривала меня окриками.

«Поживее давай! Плетешься, как носач!»

«Хорошо тебе, — мысленно огрызался я. — Ты можешь дышать здешней кислой дрянью, тебе не нужно потеть и задыхаться в скафандре. Скажи еще спасибо, что имеешь дело с активантом. Обычного солдата уже пришлось бы либо пристрелить, либо тащить волоком».

Нелегко мне приходилось. У моего тяжелобронированного скафандра вышел из строя силовой привод левой ноги. Правый-то ботинок я подымал легко, точнее даже сказать, он сам подымался — спасибо встроенным в скафандр электромышцам. А вот левой ноге приходилось пошевеливаться за счет собственных ресурсов.

Я остановился и обернулся.

— Постой.

— Что такое? — Ресту-Влайя, которая следовала в нескольких шагах за моей спиной, вскинула лучевой пистолет.

— Надо отдохнуть.

— Я не устала.

— А я — устал. Я сейчас упаду. И не двинусь с места.

— Нет времени. Надо идти.

— Куда? Куда идти?!

— Увидишь. Будешь шагать или мне выстрелить?

Я открыл забрало шлема (на глаза сразу же навернулись слезы от токсичной атмофсеры).

Демонстративно сплюнул себе под ноги.

Опустил забрало.

Повернулся и пошел.

Минут через десять Ресту-Влайя сварливо осведомилась:

— Быстрее идти не можешь?

— Нет.

— Хорошо… Остановись.

Она подошла ко мне и принялась критически осматривать меня с ног до головы.

Я, пользуясь тем, что, в свою очередь, могу как следует разглядеть ее, в очередной раз попытался понять, куда она подевала мое кольцо-катализатор.

Только в нем я видел свое спасение. Тойланг сильнее человека в несколько раз. К тому же у тойлангов превосходная реакция. Только мощное оружие ближнего боя может уравнять шансы человека и тойланга, если им доведется сойтись один на один. При всей своей отменной подготовке я не мог рассчитывать усыпить бдительность Ресту-Влайи и, применив пару приемов рукопашного боя, овладеть ее лучевиком, дабы превратиться из пленника в пленителя.

Стало быть, я должен был рассчитывать только на дремлющего во мне зверя. Но чтобы его, этого зверя-из-бездны, разбудить, кольцо-катализатор было совершенно необходимо.

Собственно, мне следовало «быть мужчиной» (как говорят на моей родине) с самого начала и активизироваться в ту самую секунду, когда берсальеры учуяли засаду. Но легко ли «быть мужчиной», когда ознакомлен с историей создания и применения активантов? Историей, на которой поверх грифа «Сов. секретно» недавно поставили гриф ТВК, «Только для верховного командования», а поверх ТВК с удовольствием налепили бы и мистический ЗП-20, «Закрыто для пользования на двадцать лет» — да вот только война мешала. На войне бесов гоняют силою Вельзевула, не так ли?

В истории общения земной науки с Вельзевулом немало поучительных страниц. Об одной из последних верховному командованию (и моему родному Бюро-9) желательно было не забывать. Хотя бы для того, чтобы представлять себе примерные последствия использования активантов.

Вкратце дело было так.

Параллельно с разработкой блок-крепостей «Пояса Аваллона» на Земле велись эксперименты по созданию компактных средств персональной телепортации. Ведь когда космический корабль перемещается от одной звезды к другой через нелинейное пространство, он фактически самотелепортируется на заданную дальность вдоль Ребра Аль-Фараби. Кто-то давным-давно метко назвал ракету пушкой, которая выстреливает не снаряд, а саму себя. Так вот теперь требовалось построить нелинейную пушку, которая стреляла бы на десятки парсеков снарядами в виде людей и других небольших, но полезных объектов.

Такую пушку-телепортер построить не удалось. Объекты исчезали из камеры передатчика, но в приемнике не восстанавливались. Как и предрекали скептики, сравнительно небольшие предметы не обладают достаточным эквивалентом нелинейной массы, чтобы сохранять путевую устойчивость на Ребрах Аль-Фараби. Такие «легкие» предметы уходили с заданной траектории и двигались мимо приемника, бесследно растворяясь в инобытии.

Но человеческая наука — самая упрямая в галактике. Передатчик кардинально переработали, прибавили мощности, а приемник приблизили к нему на смехотворное расстояние в один метр. В качестве телепортируемого объекта избрали контейнер со свежими фруктами: апельсинами, бананами, ананасами. В случае успешной доставки контейнера в приемник ученые рассчитывали исследовать негативные последствия телепортации для растительных клеток. Дальше, в случае успеха, по нарастающей планировались эксперименты с лимонными деревцами в горшках, тараканами, мышами, кроликами, кошками, собаками, свиньями и, наконец, людьми-добровольцами.

Энергия, которую было решено затратить для компенсации малой нелинейной массы, выражалась цифрой с непристойно длинным хвостом нулей. Ни военной целесообразностью, ни тем более коммерческими соображениями подобные затраты оправдать было нельзя.

На это закрыли глаза. Руководству проекта требовалось любой ценой получить хотя бы принципиальное подтверждение возможности стрельбовой телепортации. Ну а получив результат, можно было уже просить дальнейшего финансирования, плодить дочерние лаборатории и кормиться этой темой лет сто.

Итак, контейнер с фруктами был загружен в передатчик, расположенный почти впритык к приемнику посреди необъятного ангара, напичканного телеметрическим оборудованием. Ученые, облачившись в скафандры, поспешили укрыться в бункере.

Щелчок рубильника…

Всеобщий глубокий вдох…

Кнопка нажата…

Данные сенсоров точки отправки: объект исчез.

Данные сенсоров точки прибытия: объект не наблюдается.

Разочарованный выдох.

Решающий эксперимент был провален. Руководство уже прикидывало, как отвертеться от долговой тюрьмы, подчиненные мысленно складывали чемоданы и готовились к преподаванию занимательной физики для детсадовцев-вундеркиндов. Кто-то из теоргруппы истерически кудахтал: «Но как же так? Но позвольте, господа!.. Бог не играет в кости! Цифры не лгут! Объект обязан, просто обязан вернуться в линейное пространство!»

Теоретика никто не слушал. Понурив головы, все начали расходиться.

Вдруг поступило сообщение от охраны полигона: в сотне метров от ангара, где проводился эксперимент, возникла какая-то светящаяся штуковина. Описать вразумительным образом свое видение охрана не могла, но вполне резонно предполагала, что появление «штуковины» связано с изысканиями яйцеголовых.

Выбравшись на поверхность одышливой толпой, ученые стали участниками событий чудесных и ужасных.

Вылетев из пространства Аль-Фараби, как пробка из бутылки, и контейнер, и его содержимое радикально изменили свои физические свойства. Золотисто-оранжевый столб газообразной материи высотой в рост человека и шириной в два обхвата покачивался посреди двора, где был разбит сад-альпинарий.

Несмотря на свою кажущуюся аморфность, столб был полностью непрозрачен. Зеленая лужайка и живописные валуны вокруг него топорщились множеством мелких складок, вместе создающих призрачную, ирреальную рябь.

В действительности, оранжевый столб был гроздью Квантов Аль-Фараби. Но этому термину предстояло появиться многим позже.

Математик, который взывал к Богу, не играющему в кости, оказался самым проницательным.

— Господа, это может быть опасно, — вполголоса сказал он.

В следующее мгновение изрядный кусок полигона исчез вместе со всеми сооружениями, учеными и вспомогательным персоналом. На его месте образовалась сферическая воронка радиусом полтора километра. В центре громадной сферы, заполненной небытием, остался висеть оранжевый столб — не ангельский меч, но, скорее, дубина, занесенная над миром.

Следующие несколько часов были заполнены ожиданием конца. Те, кому положено за всех бояться и за всех решать, всерьез полагали возможным самопроизвольное расширение радиуса коллапса и растворения в пространстве Аль-Фараби всей Исландии (где находился полигон), а может, и планеты Земля. Кто-то на полном серьезе предлагал таранить инфернальный столб звездолетом, кто-то искал сумасшедших берсальеров, которые согласились бы отправиться с разведкой в фокус катаклизма.

Однако берсальеры, на свое счастье, остались без работы. Через несколько часов гроздь рассосалась, и ушедшая в точку сфера линейного пространства снова развернулась, возвращая на круги своя сооружения, ученых и вспомогательный персонал полигона.

Люди вернулись.

Однако это были уже не совсем те люди. Или — те, да уже не люди?

Часть из них умерла на глазах у подоспевших спасателей, причем некоторые тела просто сгорели, как свечки. Другие сошли с ума, зато их физическое здоровье не претерпело заметного ущерба.

Третьим стали активантами. В их числе оказался и проницательный математик.

Вот он-то — его фамилия, Тикканен, многое скажет знающим людям — создал общую теорию этого катаклизма и предрек основные сценарии дестабилизации активантов.

Так кто такой активант? Мои предки сказали бы: ифрит. Наши биотехнологи выражаются научно: линейно стабилизированный Квант Аль-Фараби на основании человеческой матрицы.

Активант — это нечто, похожее на человека. Проходящее сквозь стены. Перемещающееся со скоростью урагана. Ведущее себя, как правило, разумно, но в некоторых случаях — алогично и негуманно.

В «горячем» режиме активант находится от пятнадцати до двухсот часов. Он может выполнять задачи, которые не по силам ни человеку, ни большинству машин. После чего он либо возвращается в нормальное линейное состояние и продолжает жить как обычный человек, либо… переходит в следующую фазовую форму и полностью исчезает в пространстве Аль-Фараби.

Следует подчеркнуть, что когда Тикканен и другие уцелевшие после катаклизма ученые и сотрудники полигона вернулись в наш мир, они находились именно в «горячем» режиме.

В течение нескольких суток после катастрофы в Исландии происходили невероятные вещи, о каких там и не слыхали со времен сказителя Снорри Стурлуссона.

В Рейкьявике кий бар «У Греттира» заявился детина в полувоенной форме. Он без устали повторял фразу «внутри все горит» и глушил минеральную воду бутылка за бутылкой. С виду он выглядел вполне нормально, не дымился и серой не вонял. Но кельнер, прикоснувшийся к протянутой водохлебом расчетной карточке, забился в конвульсиях и упал замертво, будто пораженный высоковольтным разрядом.

Детина в форме — рядовой охранник исследовательского центра Курт Ешоннек. Больше с ним в «горячем» режиме не случилось ровным счетом ничего примечательного. Вскоре он вернулся к линейному существованию. Непредумышленное убийство кельнера было расценено как несчастный случай, а Ешоннек продолжал работу в прежнем, но уже непомерно разросшемся исследовательском центре. Правда, не охранником, а подопытным кроликом.

Туристы, гуляющие по гейзерному полю в окрестностях Геклы, видели двух смуглых девушек в сияющих белых скафандрах, которые, смеясь, плескались в крутом кипятке посреди клубов сероводорода. Шлемов на девушках не было. Вода дымилась на их коротких волосах и белых шеях.

Девушки эти — ассистентки Син Во и Наташа Янг — после возвращения в «холодный» режим порвали со своими женихами и зарегистрировали однополый брак. Они прожили счастливо четыре месяца и умерли в одной постели в один день. Причина смерти — внезапное и полное обезвоживание организма — пополнила копилку необъяснимых загадок природы.

По древним лавовым полям блуждал зловещий серый силуэт в окружении синих огней. На следующий день широкий язык лавы пробудился от миллионолетнего сна, и огненная змея понеслась по сирым равнинам. Некоторые ракурсы на кадрах видеосъемки не оставляют сомнений, что наплывы на выпуклой бульбе из раскаленного теста, служившей лавовому потоку «головой», оконтуривают черты лица Филипа Метаксиса — наладчика телепортеров.

Огнедышащая змея прочертила черный и прямой, как стрела, след в зеленых пастбищах. Сожгла двух прохожих на приморской дороге. Низринулась в море.

Филип Метаксис пополнил списки пропавших без вести.

Были и десятки других инцидентов: комичных, абсурдных, страшных.

Стоит ли говорить, что все приличные люди после этого предложили закрыть тему «стрельбовая телепортация» навсегда? И что наши бонапарты, наоборот, были готовы превратить весь Марс в полигон для дальнейших изысканий?

Победили, конечно же, бонапарты.

Прошли годы. Телепортеры созданы не были. Число жертв умножилось. Но побочные эффекты все-таки удалось с горем пополам приручить. И создать самый сложный в земной истории биотехнологический рецепт.

Этот рецепт позволял перестроить организм добровольца нейтрон за нейтроном, атом за атомом. Законсервировать ифрита внутри человека. И при помощи кольца-катализатора выпустить ифрита наружу.

Добившись пятнадцать лет назад назначения в военную разведку, я почти сразу согласился стать активантом. Почему?

Я тогда думал, это несовременно: будучи гражданином империи под названием Сверхчеловечество, чувствовать себя обычным, заурядным человечком.

Ресту-Влайя, обойдя меня, завершила осмотр.

А я завершил свой. Кольцо было при ней! Оказывается, она выломала из него предохранительную мембрану и невесть зачем увенчала им острое навершие своего боевого топора.

— Разведи руки в стороны, — сказала Ресту-Влайя. — Не так. Чуть опусти… Еще чуть… Не поворачивайся…

— Что ты задумала?

— Я понесу тебя. Но для этого мне нужно приделать к тебе две… как сказать… ручки?

— Может, проще будет нам обоим отдохнуть? А потом пойдем дальше?

— Нет, еще не время для отдыха… Не опускай руки!

Не прекращая говорить, Ресту-Влайя шелестела у меня за спиной своей походной амуницией.

— Ты спишь вообще когда-нибудь?

Задавая этот вопрос, я обнаружил, что по моей груди ползет лента из серебристого материала шириной примерно в ладонь. Она двигалась самостоятельно и притом вполне целенаправленно. Ресту-Влайя привязывала ко мне обещанные «ручки», управляя своей чудо-лентой непонятным образом.

Каким именно? Я слишком много видел техночудес, чтобы задумываться еще и над этим.

— Сплю. Именно поэтому нам надо спешить. Я не хочу отдыхать под открытым небом.

— И где ты намерена отдохнуть?

— Ты сказал, что все владетели пространства на Утесе обречены. Я обиделась на тебя. Не буду говорить.

Как выражался бы я на ее месте? «Ты, коварный инопланетный захватчик, хотел, чтобы я изменил своей присяге! Вот я тебе устрою, когда до своих доберемся!» И все прочее, что подобает полковнику Бюро-9.

А Ресту-Влайя вот обиделась. Это тронуло мое каменное сердце. Мне даже как-то неловко стало.

И не скажешь, что дело в лингвистических затруднениях, что она, говоря «обиделась», подразумевала «злюсь», а я не так понял. Я знал язык тойлангов достаточно хорошо, чтобы различать эти глаголы. Тем более что она не прибегала к выморочной стихоречи, которая в моде среди иных тойлангских вельмож — вероятно, из-за боязни нарушить свои законы даже наедине с чужаком. Ведь у нее не было Испытата!

— Доставь мне удовольствие, высокородная: не обижайся. Мы на войне, а я — солдат своей расы. Я не хотел тебя обидеть. Всего лишь пытался спасти тебя. А может быть, и нас обоих.

— Спасти от кого?

— От моих соплеменников. Если мы с ними встретимся и они увидят в твоих руках оружие — будут стрелять, не задумываясь. Могут убить и тебя, и меня…

Тут я спохватился, что логическим развитием этой мысли будет «вот почему ты должна отдать свое оружие мне». Она снова обидится, и мы снова пойдем по кругу…

Я поспешно закончил:

— Еще раз прошу принять мои сожаления.

К этому моменту серебристая полоска, пройдя несколько раз под мышками, оплела мои плечи и, как я начал догадываться, образовала у меня за спиной две лямки. Таким образом, из меня получилось нечто вроде огромного рюкзака.

— Я подумаю над твоими сожалениями, — пообещала Ресту-Влайя.

— А ты подумай вот над чем: сейчас я тебя понесу. Ты будешь висеть у меня за спиной. Я знаю, это поставит меня в уязвимое положение по отношению к тебе. Что я, по-твоему, должна сделать, чтобы ты не выкинул какую-нибудь глупость?

Она читала мои мысли. Я как раз понадеялся, что окажусь поблизости от ее боевого топора, и, может быть, мне посчастливится все-таки потихоньку стащить кольцо-катализатор.

— Ты уже дважды синтезировала для меня питьевую воду и кислород. Я ведь не настолько глуп, чтобы…

Ресту-Влайя меня перебила:

— Насколько ты глуп — знаешь только ты. Я же знаю только, что тебе надо связать конечности.

Когда она собиралась спать — я не понимал. Но я заснул почти сразу после нашего разговора. Ничего удивительного. Хорошо упакованный пассажир, о котором заботится такое могучее и самостоятельное существо, как Ресту-Влайя, испытывает максимум комфорта при минимуме ответственности. Последний раз я попадал в подобное положение года в три, когда отец, посадив меня на плечи, отправлялся гулять по садам Муллы Садры.

К сожалению, Утес кое-чем отличается от Шираза.

Я открыл глаза. То ли помогла наработанная за годы службы способность загодя предчувствовать опасность, то ли я просто успел хорошо выспаться и зверски проголодался.

Пока я спал, наступили синие сумерки.

Ресту-Влайя по-прежнему шагала сквозь лес, не сбавляя темпа. Поскольку я болтался у нее за спиной на правах рюкзака, то смотрел не вперед, а назад. Когда мои глаза привыкли к неконтрастной, почти монохромной гамме оттенков синего, я заметил движение.

Будто несколько маленьких юрких зверьков — ласок, белок, соболей, — заляпанных грязью до полной утраты естественной масти, синхронно совершали короткие прыжки с ветки на ветку. Это происходило на среднем ярусе ветвей, в двух-трех сотнях шагов от нас, так что рассмотреть подробности было поначалу невозможно.

Я с трудом сдержался, чтобы не вскрикнуть. В следующую секунду пришло осознание, что я вовсе не обязан ставить Ресту-Влайю в известность. Мы же по разные стороны баррикад! Не исключено, что для меня лично загадочные гости угрозы не представляют и даже наоборот: сулят спасение из плена.

Нас преследовало нечто. Это нечто не могло быть стаей местных зверьков. На Утесе вся сухопутная фауна представлена видами не крупнее червя-мотыля.

Понаблюдав за преследователями еще пару минут, я пришел к выводу, что вижу не десяток разных объектов, а один полиморфный — вроде осьминога, выстреливающего вперед свои щупальца, а потом молниеносно перекачивающего через них основную массу тела на следующее дерево.

Итак, не местное животное. А что?

Я начал перебирать варианты. Весьма совершенный кибермех… змееобразный вид инопланетной фауны, завезенный на Утес тойлангами… наш активант…

Активант!

Возможно ли это?

Принципиально — да. Максимальная длительность «горячего» режима активанта — около двухсот часов. Я находился в плену никак не больше шестидесяти. Это даже если считать, что я пробыл в шоковом состоянии после расстрела моей бронегруппы часов десять — двенадцать и проспал сейчас еще столько же (первое маловероятно, второе совершенно исключено).

Остальные вопросы были куда сложнее.

В ясном или затемненном состоянии рассудка находится активант? Понимает ли он, что видит перед собой человека, своего командира по имени Искандер Эффендишах, которого несет тойланг? Или он думает, что у тойланга за плечами труп, а то и вовсе пустой скафандр? Или он вообще ничего не думает?

Как ни быстро пронеслись эти мысли, расстояние между нами успело сократиться вдвое.

Я сморгнул — и этого хватило, чтобы полностью потерять его из виду.

Мне стало не по себе.

Внезапно загудел ливень — мощный, торжествующий.

Ресту-Влайя остановилась, опустила меня на землю, освободилась от лямок.

— Твои извинения приняты, — торжественно возвестила она.

Ее голос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнул.

— Что?!

— Я больше не обижаюсь на тебя.

Разумеется, я весь был поглощен высматриванием активанта. Да куда же он запропастился? Дождь вконец испортил обзор, и без того незавидный…

Что делать? Предупредить ее об опасности? Или понадеяться, что активант будет действовать трезво, то есть убьет Ресту-Влайю и заведет со мной светскую беседу?

В последнем случае я должен был приготовиться, что буду хладнокровно наблюдать гибель существа, которое лично мне не сделало ровным счетом ничего плохого. И вообще, является врагом Сверхчеловечества лишь номинально, ради получения своего драгоценного Испытата!

— Уффф… Я рад… — через силу выдавил я. — Почему ты остановилась? Устала?

— Нет. Я решила, что тебя надо покормить.

Что бы там Ресту-Влайя ни говорила, она, конечно же, утомилась.

В ее голосе прорывались хрипы. Да и цвет кожи изменился с нежносалатового на изумрудный.

— Я очень признателен. Не освободишь ли мои конечности? Я должен размяться.

— Освобожу. Тем более, что дальше ты пойдешь сам.

Как только чудо-лента сползла с моих ног, я сразу же поднялся и запрыгал на месте, бодро покряхтывая. При этом я озирался во все стороны, делая вид, что разминаю шею.

И потом все время, пока Ресту-Влайя возилась с синтезатором, я, не переставая, тревожно всматривался в лес.

Активант затаился. «По крайней мере, — думал я, — если он за нами наблюдает, а ведь наверняка наблюдает, теперь ему станет ясно, что внутри скафандра не труп, а дееспособный офицер Сверхчеловечества. Надеюсь, это поспособствует правильной оценке ситуации с его стороны, и он хотя бы не выжжет нас обоих широким конусом плазмы!»

Ресту-Влайя была очень чуткой девицей. Моя тревога передалась ей.

— Ты что-то заметил? — спросила она.

Мое сердце екнуло.

«Не врать! Тойлангам нельзя врать! По крайней мере, грубо!»

— Да… Какое-то движение среди деревьев, вон там, — я честно показал в ту сторону, откуда мы пришли. — По-моему, шаровые молнии.

— Вот как? — Ресту-Влайя оживилась и приложила палец к плоскому прибору, который услужливо выдвинулся из поясного отсека ее невероятно сложной полевой экипировки.

— И ведь точно, — она, кажется, обрадовалась, — шаровики есть. Только не там, где ты говоришь, а вон за теми кустами.

Она показала на непролазную «коралловую» чащобу, которая еле угадывалась за стволами деревьев и струями ливня. На девяносто градусов правее от невидимого активанта.

Насчет молний я брякнул, конечно, наугад. А вышло — не соврал.

— Твой прибор находит шаровые молнии?

— Не только находит, еще и управляет, — похвасталась Ресту-Влайя. — Мы их сейчас подзовем, а то как-то темно стало!

— Может, не надо?

— Почему не надо? С шаровиками весело!

Я кое-что сообразил.

— Скажи… Ты действительно умеешь управлять шаровиками?

— Да. Это одно из потомственных искусств моего рода, для которого не требуется Испытат. Сейчас увидишь!

— А не ты, случайно, управляла шаровиками, на которые я напоролся, выскочив из транспортера?

— Я.

— А как ты там вообще оказалась?

— Так и быть. Расскажу. Я поссорилась со своим двоюродным братом. Он все время шутил, что в первом же бою я стану красной, как носач. — Соль шутки от меня ускользнула. — И никогда не забывал прибавить, что мои старшие сестры оставят меня совсем без наследства.

— Это правда или тоже юмор такой?

— Да какой юмор! — расхаживая вокруг гудящего синтезатора, Ресту-Влайя в сердцах пнула семейство ни в чем не повинных желтоголовых грибов. — Все идет к тому, что мне придется искать средства к существованию на скучной правительственной службе. Исцеляющим каллиграфом или графическим панегиристом! — Обоих терминов я не понял, несмотря на всю широту познаний в тойлангском языке. — А ведь у меня другие виды на будущее. Поэтому я поссорилась со своим братом и ушла из его войска.

— Так ты дезертир, что ли? — я ухмыльнулся.

«Где ак-ти-вант? Где ак-ти-вант?» — выбивало барабанную дробь мое сердце, но я уже втянулся в беседу и симулировал заинтересованность рассказом Ресту-Влайи вполне успешно. В конце концов, мне действительно было интересно.

— Нет. В правительственной армии мой уход был бы дезертирством. В благородных войсках каждый подчиняется командиру только из уважения. Если не уважаешь — можешь вести себя так, как сам считаешь нужным.

— Ты ушла без всякой цели?

— Не совсем. Я ушла, чтобы совершить великий подвиг. Это, по нашим законам, позволит мне получить половину всего наследства. У меня будет собственный звездолет, плавающий замок, четыреста четыре списка древней поэзии…

Ресту-Влайя пустилась в обстоятельное перечисление. Семейство у нее получалось небедное.

«Где активант?!!»

— …и даже экипаж для праздничного выезда в День Кометы!

— Надо понимать, твоим великим подвигом стал я?

— Да. Я знала, где идут настоящие бои, и пошла туда. Я обнаружила на дороге засаду наших правительственных войск. Я подумала, раз они кого-то поджидают, этот «кто-то» скоро появится. Я отошла подальше, выпустила наблюдательный бот и затаилась. Потом появились шаровики. Я подозвала их и направила к дороге. Тут прилетели вы, раскрыли засаду, обстреляли ее и почти сразу всех наших солдат перебили. Потом вы повели себя странно и выпрыгнули из машин. Но когда начали рваться наши снаряды, я поняла: вас обстреливают издалека. Выпустила шаровики и сама побежала к вам.

— Все наши погибли?

— Почти все были убиты на месте во время обстрела. Еще троих уничтожила я при помощи шаровиков и лучевого пистолета, — без колебаний призналась Ресту-Влайя. — Ты не обижаешься на мои слова?

Я, как и большинство профессиональных военных, к подобным вещам не чуток. Тем более, что меня интересовали сейчас обстоятельства не морального, а практического свойства.

— Нет. Итак, погибли все? Кроме меня?

— Мне трудно ответить на твой вопрос. Когда я уносила тебя в лес, все ваши лежали без движения. Скафандры на них были прожжены или разорваны осколками.

— Ты не заметила ничего странного?

— Какого рода странность я должна была заметить?

— Кто-нибудь из наших солдат горел? С ног до головы? То есть… было такое впечатление, что он окисляется с бурным выделением тепловой энергии?

— Я знаю, что такое горение. Но свободное горение в этой атмосфере затруднено, — наставительно сказала Ресту-Влайя.

— Вот именно! Никто не горел так, будто со стороны специально нагнетали кислород?

Я пытался выяснить, не была ли Ресту-Влайя свидетельницей катализации активанта.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Мне важно знать, как умерли мои люди, — обтекаемо ответил я.

— А потом ты будешь плакать? — поинтересовалась Ресту-Влайя. Похоже, она расценила мое подозрительное любопытство как проявление чувствительности.

— Может быть.

«Неужели я ошибся насчет активанта? Может, я видел всего лишь неизвестное нам ручное животное тойлангов?»

— Твоя еда готова. Что будешь делать в первую очередь: есть или плакать?

Я не сдержал улыбки.

— Пожалуй, сперва поем.

Поглощать пищу пришлось не самым изящным образом. Я откидывал забрало и быстро запихивал в рот шоколадку, галету или большой кусок бастурмы. После чего немедленно восстанавливал герметизацию и ожесточенно жевал, поражаясь, как все-таки громко у меня хрустит за ушами.

Это повторно вернуло меня к воспоминаниям о детстве. Архиполезные рисовые хлопья я поглощал именно так: набив рот до отказа, на несколько минут впадал в жевательные медитации. Что, разумеется, моими родителями не поощрялось. А бабушка попустительствовала: Искандерчик не торгуется по поводу каждой ложки — и на том спасибо.

Ресту-Влайя тоже питалась. Нахимичив в синтезаторе длинных фиолетовых палочек, она грызла их, как кролик: быстро-быстро щелкала челюстями, проталкивая палочки в пасть экономными, точными движениями.

— Хорошо, что меня родственники сейчас не видят, — заметила она.

— Почему?

— Неприлично есть на виду у соревнителя владения пространством.

— Можешь утешиться тем, что я тоже сейчас выгляжу очень глупо по меркам моей цивилизации.

— А в чем твоя глупость?

— Мы редко съедаем по три куска шоколада за один присест.

— Шо-ко-лад — это? — Ресту-Влайя указала на бастурму.

— Нет. Шоколад я уже весь съел.

— Понятно… Да где же шаровики?! — неожиданно вспылила она.

— Я же их вызвала давным-давно!

— Да оставь ты их… — начал я, когда…

…когда из-за массивного дерева шагах в десяти за спиной Ресту-Влайи бесшумно вышел… точнее, вытек размытый человеческий силуэт. На его груди висело ожерелье.

Ожерелье из шаровых молний.

Активант.

Струи дождя чурались активанта, старательно огибая его голову и плечи, будто над ним был раскрыт невидимый конический зонт. В тот же миг я обнаружил, что самая крупная молния, похожая на замороженную модель воздушного термоядерного взрыва, выпала из ожерелья в подставленную активантом ладонь.

В верхней части бесформенного лица активанта раскрылись две лохматые воронки с хищными красными звездочками на дне. Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Предатель! — выкрикнул он.

Удивительно, но я тут же узнал его. Это был Адам Байоне, сержант активантов. Один из трех, с которыми мы попали в засаду. Выходит, все-таки не один я выжил.

В этом крике было все. Байоне узнал меня. Байоне слышал, как мы мирно болтаем с Ресту-Влайей, словно старые знакомые. Байоне отказывался признавать во мне своего начальника, полковника Эффендишаха.

Зная Байонса, было легко понять, что первым делом он выстрелит. Вторым делом тоже выстрелит.

А потом уже будет разбираться, что делать с трупом тойланга и обожженным, едва живым полковником. А может — и неживым.

Дилемма, которая мучила меня с той самой секунды, когда я заметил преследователя, разрешилась сама собой.

А Ресту-Влайя ее и вовсе не решала. Даже не успев обернуться, она выхватила лучемет и выстрелила на звук. Мое сознание успело зафиксировать, что она попала прямо в центр иноматериального тела Байонса, но это, как и следовало ожидать, не причинило активанту видимого ущерба.

— Падай! — заорал я и, вложив в бросок все силы, врезался в Ресту-Влайю.

Получился классический захват за ноги с броском — как в футболе Америки. Была когда-то такая игра, была такая страна.

Мы оба повалились на землю.

Над нами прожужжала шаровая молния, накачанная энергией активанта. Ударившись о дерево, она взорвалась.

Мой взгляд упал на боевой топор Ресту-Влайи. Заветное кольцо-катализатор было совсем близко ко мне. Стоило только протянуть руку!

Но лезвие топора, увенчанное кольцом, выскользнуло прямо из-под моих пальцев.

Ресту-Влайя проворно завладела топором. С яростным криком она отшвырнула меня и сама откатилась в сторону.

Вторая молния взорвалась там, где нас уже не было, превратив синтезатор в горелый хлам.

Я вскочил на ноги и с ужасом обнаружил, что Байоне совсем близко. Ресту-Влайя, перебросив сектор мощности на максимум, выстрелила в него с расстояния двух шагов.

Если бы не поляризованное стекло моего забрала, я бы, наверное, ослеп. Как пережила вспышку Ресту-Влайя — не могу вообразить. За спиной Байонса несколько деревьев превратились в шипящие уголья, облако пара — по-прежнему лупил ливень! — почти полностью скрыло фигуру активанта.

Он был уверен в своем абсолютном превосходстве.

Он не выстрелил в воительницу струей раскаленного воздуха под давлением в тысячу атмосфер. Он не убил ее шаровой молнией. А ведь это было в тот момент так легко!

Байоне промедлил пару секунд. Ошарашенная Ресту-Влайя, которая просто не догадывалась, с каким демоном имеет дело, покосилась на меня. В ее взгляде читался немой вопрос: «Кто это?!»

— Байоне, не надо убивать ее. Я приказываю…

Я не закончил.

Ресту-Влайя с самоубийственной отвагой шагнула вперед и рубанула активанта топором. Сверху вниз! От плохо оконтуренного темени до утонувшего в мареве паха!

Байоне шагнул вперед. И…

Гром и молния!

Ресту-Влайя совершила чудо. Горячий студень, являвшийся в тот миг зримой формой человеческой матрицы Байонса, издал звук слоновьего поцелуя — так остатки воды уходят в горловину раковины. И со скоростью неуправляемой ядерной реакции схлопнулся в обычного, «холодного» Байонса — человека из плоти и крови!

Отгулявший активант был облачен в скафандр с герметизированным забралом — как и положено. В ходе катализации активант уносит с собой в «горячий» режим до тонны сопутствующей массы, которая часто, хотя и не всегда, восстанавливается в первозданном виде. Бесследно исчезает только кольцо-катализатор.

Инстинкты Ресту-Влайи опережали ее эмоции. Два энергичных взмаха топора — и Байоне упал замертво с разбитым забралом.

Я редко теряюсь. Но то, что произошло, опровергало разом мои представления о современной войне и теории вероятностей. Я остолбенел.

Чего не скажешь о Ресту-Влайе. Убедившись, что с Байонсом покончено, она резко обернулась ко мне и, держа топор на отлете, заорала:

— Где остальные?! Сколько их?!

Я молчал.

— Клянусь Кометой, сейчас здесь будут два мертвых человека!

Я хихикнул.

— Что?! Не слышу!

— А как же замок?

— Какой замок, красный ты носач?!

— Плавающий. Плавающий замок. И звездолет. Забыла? Я — твой звездолет и четыреста четыре свитка древней поэзии.

Будь на ее месте человек, после таких слов он бы меня точно прикончил. Ради красоты жеста.

Но для Ресту-Влайи аргумент был выбран оптимально. Ее свирепость сразу же пошла на убыль.

— Ты сын триедино совокупляющейся самки, — проворчала она. — Зачем ты на меня напал?

— Я на тебя не нападал, дочь дуры, а убирал твою башку с линии огня. Первый шаровик был твой. И, как ты могла заметить, не вполне обычный шаровик.

— А это был не вполне обычный человек? — она махнула рукой в сторону Байонса.

— Не вполне.

— У вас таких много?

— Предостаточно, — я через силу ухмыльнулся, на самом деле мне было тошно.

— Пожалуй, вы можете выиграть войну, — рассудительно заметила Ресту-Влайя. — И все-таки ответь: возможны еще какие-нибудь нападения?

— Не могу тебе сказать. Думай сама.

— Я понимаю. Сейчас ты огорчен гибелью своего товарища и не хочешь говорить. Можешь оплакать его.

Я не возражал.

Он все-таки был моим солдатом. Проклятая война.

В этой истории с Байонсом было много странного. Можно сказать: сплошные странности. Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что полковник разведки в моем лице может все. Даже объяснить необъяснимое.

Первая причина, по которой Байонс-активант мог превратиться в Байонса-человека, была тривиальной: окончание отпущенного времени стабилизации Кванта Аль-Фараби. Величина это произвольная, регулировать ее наши биотехнологи так толком и не научились. То есть можно было предположить, что охлаждение Байонса случайным образом пришлось на те самые секунды, когда Ресту-Влайя размахивала топором. И никакой причинной связи между этими событиями нет.

Вторая гипотеза основывалась на том, что причинная связь есть. Выстрел из лучемета на максимальной мощности, удар топора и (вот что важно) контакт Байонса-активанта с моим кольцом-катализатором на железке топора — роковыми стали именно эти события все вместе или какое-то одно из них.

Пока я размышлял и копал могилу, Ресту-Влайя занималась вот чем. Она с видом следователя из военной прокуратуры разгуливала по, так сказать, месту происшествия и что-то вымеряла. И шагами, и лазерным дальномером. Еще она внимательно рассматривала глубокие звездообразные ожоги, оставленные на стволах деревьев шаровыми молниями.

Наконец она остановилась прямо надо мной и осведомилась:

— Это что за ямка?

— Могила.

— Вспомнила. Вы хороните своих в земле. Руками ты будешь копать до зимы.

— У высокородной есть другие предложения?

— Если бы работал лучемет, были бы. Но я тебе и без лучемета помогу.

Она вытащила из своего костюма приборную панель, при помощи которой собиралась управлять шаровыми молниями.

— Не жалко?

— Игрушка. Дома таких много.

Ее импровизированная лопатка оказалась на удивление производительной. Мы управились довольно быстро. Правда, могила получилась неглубокой, и ее сразу залило водой.

— Мой синтезатор тоже можно похоронить, — некстати брякнула она.

— У меня нет настроения для шуток.

— Ты не понял. Нам теперь нечего есть. А тебе скоро станет нечем дышать.

— Боже мой…

Мне на мгновение показалось, что вот она, ирония судьбы! Байонс все-таки убил меня, полковника-предателя, хотя вовсе и не так, как рассчитывал. Что ж, то-то его душа посмеется.

И тут же, подумав о Байонсе, я осознал, что его останки — это не только тело, но еще и скафандр!

А в скафандр встроен фильтр, который способен жрать местную углекислоту хоть целую неделю, выдавая вполне сносный воздух — правда, почти без азота, но кому он нужен?

При первом поверхностном осмотре я обратил внимание только на то, что скафандр Байонса располосован осколками. Мой сержант, судя по всему, успел надеть кольцо-катализатор, будучи тяжело раненым. (Применительно к активанту корректнее сказать — поврежденным.)

К счастью, его фильтр, в отличие от моего, оказался целым и невредимым.

— Вот эта штука поможет мне дышать, — сказал я Ресту-Влайе.

— Судьба тебя любит.

— Тебя тоже.

Я имел в виду, что выстоять против активанта — это нечто большее, чем везение.

Поняла она меня или нет — не знаю.

Когда мы похоронили Байонса, Ресту-Влайя прикоснулась к моему локтю и сказала:

— Я все проверила. Ты был прав. Твой солдат действительно имел возможность убить меня.

— Стал бы я врать.

— Выходит, ты спас мне жизнь. Зачем?

— Это невозможно объяснить. Единственное, что могу тебе сказать — не от большой любви к тойлангам.

— Хорошо. Давай отдохнем четырнадцать тиков и пойдем дальше.

— Годится.

Не глядя под ноги (везде были лужи, выбирать не приходилось), я лег на спину и сладко потянулся. Ресту-Влайя последовала моему примеру.

Я лежал сперва с открытыми глазами, потом прикрыл их, потом начал впадать в блаженную дремоту. Но полноценно отдохнуть Ресту-Влайя мне не дала.

— Хочу спросить, — сказала она.

— Изволь.

Я приподнялся на локте.

— Что это такое?

Она похлопала себя по поясу. Там в числе прочих трофеев висел мой инъектор.

Все военные знают наизусть правила поведения в плену у инопланетян. Разрешается назвать свое имя, пол, биографические и биологические данные (например: дышу кислородом, питаюсь молоком). Разрешается говорить на общие темы, выставляющие Сверхчеловечество миролюбивой и толерантной расой. Все, что касается вооруженных сил, — секретно. Технология — секретна. И еще: история человечества до двадцать второго века — секретна.

Вопрос Ресту-Влайи насчет инъектора был явно технологическим. Отвечать на него я не имел права.

Ну а с другой стороны — неучтиво отказываться от беседы. Могут и пристрелить.

— Это устройство предназначено для того, чтобы вводить в кровь различные химические препараты, — ответил я.

— Целебные?

— Да… Целебные.

— Чувствую, ты говоришь неправду, — с этими словами Ресту-Влайя сняла инъектор с пояса и взвесила его на своей шестипалой руке.

— Ты проницательна. Я сказал неправду.

В разговоре с тойлангами главное — всегда признавать свои ошибки. И побольше лести!

— Скажи правду.

«Подумаешь, инъектор! Да это любому тойлангскому эксперту по землянам известно! Никакой тайны не выдам, если объясню», — решил я.

— При помощи этого устройства я потребляю новостные пилюли. Новостные пилюли — это…

Я объяснил.

Ресту-Влайя задумчиво хрюкнула. У тойлангов две обонятельные ноздри расположены там же, где у человека, а еще две ноздри — атавистические — на затылке. Они служат для охлаждения мозга. Ими-то задумавшийся тойланг и похрюкивает.

— Неясно. По-моему, снова уклоняешься от правды. Как молекулы могут превращаться в мысли?

— Не в мысли, а в образы! Точнее даже так: импульсы, которые идут по нервам от органов чувств…

Я говорил довольно долго — насколько мне хватило познаний в биохимии и тойлангском языке.

— Теперь ты говоришь правду, — признала Ресту-Влайя и, подумав еще немного, добавила: — А не лучше было бы прочесть книгу, вместо того чтобы вводить себе в кровь такой опасный препарат?

— Книгу надо еще написать, а пилюли наша техника синтезирует автоматически. В книге не будет ничего, кроме текста, а в пилюлях есть звук, зрительные образы, осязание, обоняние…

— Это все не к добру.

— Почему?

— Вредно подменять естественную правду, поступающую от органов чувств, искусственной ложью.

«Ну разве что с философской точки зрения», — подумал я, начиная скучать. Но, изображая заинтересованность, ответил:

— Пойми, это всего лишь способ быстрого получения информации, которую другими путями пришлось бы воспринимать в сорок, а иногда и в сто раз дольше. Я уже сказал, что информационные гипервирусы сохраняются в крови совсем недолго, В ваших временных единицах — пять — восемь тиков.

— А если бы гипервирусы в вашей крови сохранялись долго?

— Это невозможно. Насколько я знаю биохимию…

— И все-таки ответь: если бы сохранялись долго? Четыреста сорок тиков? Или сорок тысяч четыреста тиков?

— Тогда… тогда, в зависимости от конкретной информационной программы, вписанной в гипервирусы…

Я попытался представить себе — каково это: пробыть сутки, а то и неделю в психопространстве новостной пилюли. Картинки получались жутковатые.

— Что? Что произойдет тогда? — не унималась Ресту-Влайя.

— Не знаю, — сдался я. — Человек станет жить в иллюзорном мире. В то время как его тело будет покоиться без движения. Когда начнется истощение организма, возможно, сработают какие-то экстренные аварийные механизмы. Допускаю, что базовые инстинкты победят, и тело человека вслепую, на ощупь, отправится попить водички, чтобы не умереть от обезвоживания. А его сознание будет по-прежнему переживать синтезированную программу. Возможно еще много разных вариантов. Я не специалист, ответить тебе исчерпывающим образом не могу.

— Хорошо. И после этого ты продолжаешь утверждать, что гипервирусы безопасны?

— Они совершенно безопасны. Ученые предусмотрели все мыслимые варианты поведения гипервирусов в крови человека. Они эффективно уничтожаются иммунной системой в любом случае.

— Тогда доставь мне удовольствие, — Ресту-Влайя протянула мне инъектор.

— Ты хочешь, чтобы я принял новостную пилюлю?

— Да.

«А ведь она не знает, что именно нужно для ввода новостных пилюль! — осенило меня. — Значит… Значит, ничто не мешает мне…»

— Подай мне, будь добра, вон ту коробочку… Благодарю…

«Ну что, полковник Искандер Эффендишах… Сейчас или никогда!»

— сказал я себе и, не изменившись в лице, продолжил:

— Так, а теперь сними со своего топора вон то кольцо.

— Зачем?

«Уклоняться от прямых ответов! Во что бы то ни стало!»

— Ты слишком подозрительна и слишком любопытна. Ты хочешь, чтобы я сделал себе инъекцию? Или без лишних проволочек пойдем дальше?

Ресту-Влайя повиновалась. После встречи с Байонсом она имела некоторые основания доверять мне, не так ли?

Я взмолился, чтобы мое многострадальное кольцо не оказалось намертво пригоревшим к лезвию топора. К счастью, оно держалось на наконечнике лишь за счет трения. Ресту-Влайя с третьей попытки сняла его и дала мне.

Я взял кольцо. Рука моя не дрогнула.

Оно было сплющено, на его некогда матово-серой поверхности появилась синюшная окалина и несколько ржавых пятнышек крови. Я осторожно сжал кольцо двумя пальцами, добиваясь, чтобы оно приобрело форму, близкую к изначальной.

В итоге кольцо-катализатор превратилось в квадрат со стороной два сантиметра. Но уродский дизайн и неопределенный размер меня не смущали. Для того, чтобы кольцо послужило катализатором «горячего» режима, требовалось лишь символически надеть его на любой из пальцев до упора.

— Так, теперь смотри, как это делается…

С этими словами я надел кольцо на средний палец правой руки.

Ресту-Влайя. не сводила с меня глаз.

Я не сводил глаз с кольца.

Ничего не произошло.

Совсем ничего.

Катализатор не работал.

Оставалось лишь делать вид, что так и должно быть.

Я зарядил новостную пилюлю в инъектор и безучастно наблюдал, как она превращается в прозрачную, будто слеза, водичку.

Конец. Это конец.

Спасения нет.

И все-таки повстречаться с дружиной ее двоюродного брата мне было не суждено.

Прошли еще два времени суток. Лес сменился лабиринтом коралловидного кустарника. Вдали торчали белые башни, сотканные из облаков, которые, казалось, вырастали прямо из земли и уходили в серые тучи. Таких облаков я не видел ни до, ни после. Это были выбросы мусорной материи над тойлангскими стрельбовыми телепортерами в районе замаскированного под заурядную сопку объекта, который впоследствии получил в наших документах название «Оазис Мальстрим».

Да-да, то, что не удалось Сверхчеловечеству, было, как оказалось, достоянием цивилизации тойлангов. На Утесе наша армия впервые столкнулась со стрельбовыми телепортерами, через которые тойланги перебрасывали прямо с Эрруака свои дружины и их амуницию. Отсюда взялось самоуверенно-ироническое «Ресту-Влайя не летает». Именно при помощи телепортера она намеревалась убраться с планеты восвояси. Что ей и удалось — только без меня.

Но когда мы, качаясь от усталости, стояли на опушке леса, я ничего не знал об Оазисе Мальстрим. Просто смотрел на сгущенное молоко дивных облаков и прикидывал, суждено ли мне в этой жизни когда-нибудь поспать на нормальной кровати, а поутру съесть пару ложечек хотя бы вот сгущенного молока.

— Я ложусь спать, — сказала Ресту-Влайя.

Не успел я промычать что-нибудь вроде «спокойной ночи», как она завалилась на бок. Похоже, она крепилась до последней секунды в надежде, что мы вот-вот дойдем до тойлангских передовых дозоров. Но не рассчитала силы и мгновенно отключилась, даже не позаботившись о том, чтобы связать меня своей чудо-лентой.

Допускаю, что после встречи с Байонсом у нее возникли излишне романтические представления о моей персоне. Что я привязался к ней, как к родной мамочке, внутренне преобразился и мечтаю остаток жизни провести в обществе тойлангов. А возможно, она была уверена, что мне не хватит смелости пойти куда глаза глядят. Ведь до тойлангских передовых дозоров и впрямь было уже очень близко, а где находится наш десант, оставалось лишь гадать.

Я постоял над ней. Послушал, как она посапывает во сне.

Прикинул, имеет ли смысл попытаться завладеть ее топором. Проснется? Не проснется?

Игра не стоила свеч. Мне все равно не хватило бы духу пустить его в ход против Ресту-Влайи. А таскаться с лишней тяжестью не хотелось.

Я зашел в лес, сорвал два гриба — с желтой и красной шляпками. Загадал: если красная шляпка упадет вправо от желтой, то пойду направо, и наоборот.

Подбросил шляпки, ознакомился с результатами гадания и пошел налево — держась под деревьями метрах в тридцати от опушки.

Не скажу точно, сколько я шел. Наверняка не так долго, как мне казалось. От жажды я не умер, а ведь отсутствие питьевой воды было первейшей гарантией того, что полковник Эффендишах больше сорока восьми часов не нагуляет.

Помню только, как в голубом мареве Кетрарии А увидел огромную перепаханную поляну, наши инженерные танки и два тяжелых коптера, закрывших полнеба…

Меня вывезли на госпитальный транспорт Пятого Флота, отпаивали и откармливали, а потом потребовали объяснений. Я изложил все очень близко к фактам, даже не нашел возможным скрывать историю с Байонсом. Опустил только две-три подробности — совсем уж незначительных, с точки зрения разведки.

Мои действия в плену признали в целом адекватными, но капитан первого ранга Алонсо ар Овьедо де Мицар счел крайне подозрительной ту легкость, с которой я убежал от Ресту-Влайи. За это уцепились и поставили мне в вину задержку катализации активантов в бою на просеке. И предложение об эвакуации десантного корпуса сочли пораженческим. Даром, что к тому моменту, когда я смаковал в госпитале куриный бульон, от корпуса остались два полка, а на Утесе сражалось несколько новых соединений.

В итоге я лишился дубовых листьев и оказался на «Бетховене».

5. Голова — на шее, воздушный крокодил — на привязи

«Аль-Тарик» на связи. По приказу Ставки атаковал Франгарн-164 торпедами. Веду бой с превосходя…»

Сообщение обрывалось на полуслове.

Я весь ушел в воспоминания о своих злоключениях на Утесе. Поэтому воспринять одновременно две новости — хорошую и плохую — был совершенно не готов.

Медленно, сомнамбулически перечитал ленту дважды.

«Вот черт!» — до меня наконец дошел смысл написанного.

Хорошая новость заключалась в том, что тайм-аут закончился и родной крейсер снова в эфире, хотя я уже на это не надеялся. А плохой новостью было то, что «Аль-Тарик» выпустил торпеды по Комете.

Вне зависимости от результатов стрельбы это означало ответное уничтожение крейсера патрульными кораблями тойлангов. И, скорее всего, ставило крест на переговорах.

«Веду бой с превосходя…»

Похоже, тайм-аут, в который без предупреждения провалился «Аль-Тарик», на этот раз будет бессрочным.

И куда запропастился этот Дурново?

Делать на узле связи больше нечего. Я на всякий случай настроил автоответчик. Надиктовал несколько сообщений в зависимости от ранга вероятного (на самом деле — невероятного) запроса и вышел из узла связи.

В нашем правительстве-на-час собрались идиоты. Умные в малом, глупые в большом. Раз ответ будет дан в День Кометы, значит, Комету надо уничтожить. Чтобы — что?

Но нельзя не признать: это самая экстравагантная попытка затянута переговоры в истории войн.

Быстрым шагом, срывающимся на бег, я миновал несколько дверей и в конце коридора свернул налево, по указателю с красным крестом.

В медицинском отсеке сидели Дурново и Галеацци. Последний был бледен, как полотно, но смотрелся уже не живым мертвецом, а, скорее, прозаическим раздолбаем, который с вечера перебрал синтетического пива. Облачен он был, как и доложено пациенту, в трусы, тапочки и прозрачный пластиковый комбинезон.

Полковник и берсальер о чем-то довольно мирно беседовали. Когда я вошел, Галеацци как раз говорил:

— …ничего. Уверяю вас, ничего, кроме новостных пилюль.

— Еще раз здравствуйте, господа, — сказал я, как мне показалось, вполне приветливо. Но, вероятно, я был совершенно вне себя, и полковник сразу понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Хотя, казалось бы, куда уже дальше…

— Что случилось, Искандер…

— Думаю, «Аль-Тарик» накрылся.

— Как?!

Я изложил содержание последнего сообщения и свои комментарии к нему.

— А теперь, господа, я предлагаю подняться на обзорную площадку. Если торпеды «Аль-Тарика» достигли цели, у нас есть возможность убедиться в этом воочию.

— Идем, — полковник поднялся и сделал пригласительный знак берсальеру. — Кстати, мы тут с Джакомо имели очень интересную беседу.

— Про «Мерсию» узнал? — бросил я через плечо, выходя из медицинского отсека.

— Первым делом, — ответил Дурново. — Рота «Мерсия» охраняла координационный центр «Пояса Аваллона». А еще была Первая Отдельная рота «Кент», которая стерегла непосредственно блок-крепости.

— Я счел нецелесообразным сохранять военную тайну в сложившихся обстоятельствах, — ввернул Галеацци.

— Понятно. Охрана «Пояса Аваллона». Что-то подобное я предполагал. А фамилию Смыгла вы, Галеацци, слышали?

— Нет, — ответил за берсальера Дурново. — Я уже спрашивал.

Мы зашли в лифт.

— А что значат слова «Мерсия» и «Кент»?

— Так назывались два англосаксонских королевства в Британии времен короля Артура. А Аваллон — это такой мифический…

Лифт тронулся.

— Насчет Аваллона я в курсе. Скажите, капитан Галеацци, вы в плену были?

— Конечно же, нет, господин бригадный генерал! — берсальер так возмутился, что у него чуть дым из ушей не повалил.

— Ничего постыдного. Я, например, в плену был.

— Вы… вы, господин бригадный…

Галеацци не находил слов. Дурново недоуменно помалкивал. Задавать берсальеру вопросы насчет плена ему явно не приходило в голову. Ведь досье о подобном факте умолчать не смогло бы, а коль скоро в досье нет, значит…

Лифт остановился. Дверь открылась, но выходить я не спешил.

— Поставлю вопрос иначе. Вам, Джакомо, не случалось терять амуницию на поле боя? Скафандр? Оружие? Личное имущество?

— Ну, всего не упомнишь… — задумался берсальер. — Скафандр я, конечно, не терял… Но такие передряги случались, что страшно вспомнить. Однажды у меня взрывной волной из рук выбило «Гоч». Мы уходили из-под обстрела, искать оружие было некогда. Командование сочло, что проступок незначительный. Я отделался устным выговором.

— На какой планете вы его потеряли?

— Кодовое название Утес, система Кетрарий.

Да, во время чтения досье я обратил на это внимание: мы с ним дважды топтались по одним и тем же планетам, только в разных фазах операций. Например, на Утес его роту десантировали, уже когда я сидел в карантине и строчил отчеты о своем платоническом романе с Ресту-Влайей.

— Только «Гоч»?

— Ну… с меня еще навесной контейнер сорвало. Со всякой мелочью.

— А где именно произошел этот случай? Не в окрестностях ли Оазиса Мальстрим?

— Именно там.

— Ну вот, теперь по крайней мере понятно, откуда тойлангам известно его имя, — усмехнулся я, повернувшись к полковнику.

— Понятно?

— «Гоч» — именное оружие. Во всех смыслах. Его память содержит персональные данные и формулу ДНК владельца. Вдобавок, многие берсальеры лепят на рукоять «Гоча» миниатюрную табличку, где выгравированы всякие глупости. Вроде «Любимый мальчик Джакомо Галеацци».

— На моем было «Джакомо Галеацци парень хоть куда», — уточнил берсальер.

— То-то и оно.

— Теперь понятно, — кивнул Дурново. — И все равно, нелегко поверить, что тойланги так легко нашли его «Гоч».

— Могли. Оазис Мальстрим тойланги обороняли, как родную столицу. Их контратаки были весьма успешны. Поэтому не удивительно, что после одной из них на отбитых у берсальеров позициях они Подобрали этот злосчастный «Гоч» и выведали о его владельце буквально все.

— А что из этого следует?

— Следует, что мы узнали еще что-то, чего раньше не знали. Верно, капитан Галеацци?

— Я ничего не понимаю. Совсем ничего, — развел руками берсальер.

— Я тоже, — сказал я, и мы наконец вышли из лифта.

Мы находились на макушке башни, которая, в отличие от бункерообразного главного корпуса посольства, в лучшие дни задумывалась как самоценный архитектурно-художественный объект и заодно носитель наглядной агитации. Башня, точно римская триумфальная колонна, была обвита спиралью ленточного барельефа, повествующего о становлении и лучших достижениях Сверхчеловечества (с точки зрения Сверхчеловечества, конечно).

От амебы до питекантропа, от питекантропа до изобретения колеса… водяные мельницы… ветряные… каравеллы Колумба… паровая машина Уайта…

Дойдя примерно до середины башни, барельеф с пугающей многозначительностью обрывался. Привезти и установить керамические сегменты с уже готовой верхней частью не успели — началась война.

Не было локомотивов и аэропланов, компьютеров и Гагарина, «Аполлонов» и «Вояджера», не было великих символов термоядерного синтеза и преобразования Аль-Фараби, формул Единой Теории Поля и универсального фага.

Вот такая это была башня. История науки и технологии заканчивалась на ней где-то между 1800 и 1900 годами.

А духовная история и не начиналась. Будто и не было вовсе.

На вершине башни, накрытой многослойным стеклянным куполом, находилась обзорная площадка, снабженная различным «наблюдательным», а на самом деле шпионским оборудованием.

Мы до рези в глазах всматривались вдаль. Там, над горизонтом, пылала Комета. Хотя на меридиане посольства стояла глухая ночь, было светло, как в Ширазе зимним утром. Край кометного хвоста уже вошел в верхние слои атмосферы Эрруака, и через все небо тянулись белесые нити — следы крохотных ледяных метеоритов.

Я подошел к электронному всережимному телескопу и навел его на Комету. Настроил фильтры, отсекающие атмосферное рассеяние. Разделил картинку на оптическую, инфракрасную, рентгеновскую.

Во всем спектре ядро небесного тела выглядело целым и невредимым.

— Ну что же, господа. «Аль-Тарик» приказ Ставки выполнить не смог. За что ему спасибо.

— А самого «Аль-Тарика», случайно, не видно? — полюбопытствовал Дурново.

— Смеешься? От него, скорее всего, и облачка не осталось. Даже если бы я знал, какие у него были координаты…

— Прошу прощения. С нами, кажется, хотят поговорить, — перебил меня Галеацци.

Посольство наше стояло на отшибе, в нескольких километрах от столицы, опоясанное двумя полосами отчуждения. Снаружи находилась тойлангская охрана, контрольно-пропускной пункт и стоянка для экипажей, на которых только и разрешалось перемещаться землянам по территории Эрруака. Экипажи были запрограммированы так, что сами привозили послов в Управление Пространств Удаленных, а потом увозили обратно в посольство. Фактически это были передвижные тюремные камеры, пусть и достаточно комфортабельные.

Вторая полоса отчуждения находилась внутри первой и являлась уже нашей, земной линией обороны. Когда-то там, обмениваясь с минами и ловушками кодированными сигналами опознавания, блуждали вооруженные до зубов кибермехи. Но частные дружины, игнорирующие распоряжения центральной власти, дважды брали посольство штурмом — из спортивного интереса. В итоге от наших охранных систем мало что осталось.

Пока мы с Дурново рассматривали Комету, берсальер спустился с небес на землю и обратил внимание, что возле тойлангского КПП садится разномастная стая левитирующих аппаратов. Среди них были четыре пассажирских экипажа разных моделей и танк-истребитель. К этому следует прибавить несколько диковинных самоходных орудий, каких в колониях нам встречать не приходилось, и десяток одноместных «мотоциклов».

Над танком-истребителем развевался огромный штандарт. Его символика была видна даже невооруженным глазом: боевой топор и четыре белых лотоса в зеленом поле.

— Войска не правительственные! — изумился Дурново.

— Это как посмотреть, — я покачал головой. — Знамя принадлежит роду финь-Рэхан финь-Залмат. Что приблизительно и значит «Топоры и Лотосы». На борту «Кавура», пока ты нашими досье шуршал, я читал свежие разведотчеты. «Топоры и Лотосы» за последние полгода резко усилили свои позиции в структурах центральной власти. Сейчас правительство тойлангов и финь-Рэхан финь-Залмат — почти одно и то же.

— Военный переворот?

— Наши теряются в догадках. Вроде бы все произошло совершенно мирно. Просто вдруг выяснилось, что все ключевые Управления возглавляются выходцами из этого рода.

— Мне, наверное, надо переодеться? — предположил Галеацци. — Или мы не намерены впускать их в посольство?

— Если мы их не впустим, они въедут к нам в холл на танке. Быстро вниз. Надеюсь, к нам пожаловала не расстрельная команда.

«Топоры и Лотосы» были облачены в парадную боевую форму, а потому и впрямь походили на офицеров SS старогерманского третьего рейха, надевших маски крокодилов. Оно и понятно: атмосфера внутри нашего посольства была земная, и они предусмотрительно облачились в аналоги наших легких скафандров.

В качестве такого аналога тойланги часто используют «вторую кожу» — квазиживое образование, которое плотно обволакивает их тело, гарантируя от контактов с враждебной средой. Уже поверх «второй кожи» тойланги надевают одежду, а голову защищают устрашающей зубатой биомаской, в которую встроен дыхательный аппарат.

Через входной шлюз соизволили войти четырнадцать персон. Прочие, численностью до полуроты, остались снаружи, направив на стены посольства разнообразные орудия убийства и разрушения.

Первыми вошли два знаменосца, которые сразу же окаменели по сторонам от входа. Одиннадцать стрелков с оружием наготове рассыпались по стенам. Четырнадцатый тойланг, вооруженный только топором в заспинном чехле, был, надо полагать, переговорщиком.

Поверх его шикарных одежд на черной цепи из квадратных звеньев висел высший тойлангский орден «Совершенное Управление» — фантасмагорическая плеяда драгоценных каменьев, залитых эрруакским хрусталем-невидимкой.

— Искандер, здравствуй, — сказал он.

Речевой эмулятор его биомаски издавал леденящие кровь звуки, за которыми интонации живой речи полностью терялись. Несмотря на то, что приветствие было вполне мирным и даже неформальным, мне показалось, что меня намерены съесть на месте.

— Народ Земли в нашем лице доводит до сведения владетелей пространства, что пришел с миром, — сказал я скучным голосом.

У меня работа теперь такая: рутинная, посольская. Они мне «ты», а я им — официальную формулу! Чтобы придраться было не к чему.

— Искандер, не до церемоний. Атака вашего крейсера против Кометы вывела моих родственников из себя. Особенно неистовствует мой двоюродный брат, который теперь является моим брачным контактером.

«Брачный контактер» — это муж по-нашему.

— Ресту-Влайя?.. — мои брови взмыли на лоб.

— Да. Нам надо поговорить наедине.

— Что ж, идем… Господа, вы, пожалуйста, останьтесь здесь, — обратился я к Галеацци и Петру-Василию. — Пока что все нормально.

— Я же по-тойлангски понимаю. Если только не стихоречь, — мрачно сказал Дурново. — Вижу, как все нормально. Вот она какая, твоя амазонка. «Совершенное Управление» носит… А в досье написано, что она добивалась на Утесе скромного офицерского патента.

— Я удивлен не меньше твоего, — прошипел я и повел Ресту-Влайю в приемный кабинет посла.

Как и Ресту-Влайя, я был в этом кабинете впервые в жизни. Дюжина часов, проведенных на Эрруаке, не предоставила мне ни одной свободной минуты для того, чтобы обойти все помещения посольства. А ведь это следовало сделать — хотя бы ради того, чтобы не позориться перед высокой гостьей.

Пол, столы, кресла — все здесь было покрыто черной пылью неясной природы. Элегантный шкаф, заставленный представительскими подарками — бронзовыми астролябиями и дубовыми глобусами, стилизованными под эпоху Великих Географических Открытий, — был оплетен сетью трещин. Вероятно, стреляли ультразвуком. Этажерка с шикарными книгами (сафьяновый переплет, золоченый обрез) лежала на боку, фолианты валялись по всему кабинету.

Разумеется, эти книги никто ни разу не открывал. Они, как и представительские подарки, попали сюда по воле дизайнеров, которые умудрились продать нашему дипломатическому ведомству самый дорогой вариант интерьера из имевшихся в каталоге.

Я подобрал первую попавшуюся книгу, вырвал из нее несколько листов, скомкал их и наспех стер черный налет со стола и двух кресел — мягкого и жесткого, тойлангского.

— Извини за беспорядок. Присаживайся.

— Буду откровенна, — сказала Ресту-Влайя, последовав моему приглашению. — Когда ваш крейсер обстрелял Комету торпедами, мне стоило больших усилий отговорить родственников от немедленного удара по Земле. Спасибо судьбе, ты здесь. Я знаю, тебе можно доверять. Если бы не твое присутствие, мои родственники уже позволили бы народу насладиться мщением.

Ресту-Влайя говорила вещи страшные, но, увы, ожидаемые. Однако мне хватило выдержки, чтобы ответить достойно:

— Высокородная, не надо забывать о нашем флоте вторжения, который по-прежнему находится на исходных позициях в Треугольнике Ле Дюка. Если вы начнете уничтожение Земли, наш флот войдет в систему Франгарна. Флот понесет большие потери от вашей противокосмической обороны, но мы были готовы к ним и раньше. А когда от вашей обороны останется лишь воспоминание, наши дредноуты сотрут в порошок и Эрруак, и Комету, и все остальные космические тела системы по каталогу. От номера 1 до 1319.

В том, что я сказал, было немножко правды и много блефа. Наш флот действительно мог попытаться атаковать Эрруак. Но оценка времени, потребного на преодоление тойлангской линейной обороны, была не в нашу пользу. Расчеты Ставки показывали, что тойланги успеют расстрелять на Земле все крупные города, а затем вывести из Солнечной системы три четверти своего флота для защиты Эрруака, прежде чем наши корабли смогут создать угрозу непосредственно родной планете тойлангов.

— У вас это называется «по-ца-луй из могилы», верно? — спросила Ресту-Влайя.

— Именно так.

Сами-то тойланги не целуются. Поэтому слово «поцелуй» в ее устах было калькой с земного Языка.

Я был изумлен.

Чтобы тойланг интересовался земной лингвистикой и прикладной антропологией? Отродясь о таком не слыхивал!

— Я пришла сюда, не для того, чтобы обсуждать, кто кого за-ца-лу-ет до смерти. Я пришла, чтобы попытаться найти приемлемые для обеих сторон формы мщения. На основании текущей ситуации. А текущая ситуация такова, что мы можем испепелить Землю за четыре тика. В то время как вам для прорыва к Эрруаку потребуются стандартные сутки.

Что ж, в высшей степени разумно. Они все просчитали не хуже нашей Ставки. Попытки блефовать и дальше приведут только к окончательному срыву переговоров.

Я состроил скорбную мину и с тяжелым вздохом сказал:

— Мы готовы вернуть вам все оккупированные колонии и отвести свой флот в Солнечную систему.

— Мы это уже слышали. Этого мало.

— Но ваше Управление Пространств Удаленных собиралось думать до Дня Кометы!

— Обстоятельства изменились. После провокационной выходки вашего крейсера решение было принято сразу. Ваши предложения отклонены. Что ты можешь предложить еще?

— Мне необходимо связаться со Ставкой.

— Нет. Решай сам. Здесь и сейчас. И помни о судьбе гиши.

Она требовала от меня действовать на грани моих полномочий. Даже если я смогу вымучить условия мира, которые удовлетворят ее взыскательную натуру, примет ли эти условия Ставка?

— Хорошо. Мы можем разоружиться. Сделать так, чтобы корабли владетелей пространства никогда больше не боялись встретить звездолет землян.

— Корабли владетелей пространства не боялись и не боятся подобных встреч. Ни в прошлом, ни сейчас.

Вот что значит настоящее патриотическое воспитание!

— Я неправильно выразился. Это был просто оборот речи. Я имел в виду, что мы можем сдать вам все свои боевые корабли.

— Этого мало.

— Мы можем демонтировать все звездолетные верфи. Мы уйдем из космоса! Навсегда!

Я говорил страшные, крамольные вещи. Два дня назад я собственноручно отрезал бы себе язык, если б он осмелился сказать такое. Мне, бдительному стражу интересов Сверхчеловечества, было больно. Но «нет такой боли, которую нельзя вытерпеть». Глубокая книга, эти «Премудрости».

— Это уже кое-что. Но по-прежнему мало. Искандер, моя раса воюет с вами не по необходимости, а ради удовольствия увидеть вас побежденными. Мы должны насладиться мщением. Я готова признать, что поголовное истребление твоих единоплеменников — это грубая и жестокая форма мщения. Но у нас далеко не все с этим согласятся. Для многих тойлангов, ограниченных в своем мышлении, это настоящая услада: отомстить вам через уничтожение.

Переговоры грозили зайти в тупик даже быстрее, чем я думал. Пора было срочно что-то придумывать, юлить, изворачиваться, выкручиваться, тянуть резину — в общем, заниматься настоящей дипломатией.

Может, зря наши двинули сюда Искандерчика? Сломаюсь сейчас под грузом ответственности, сорвусь, надену кольцо-катализатор… Я ведь по-прежнему активант, этого никто не отменял. Последний.

Нет, так не пойдет. Направить разговор в другое русло — вот что надо.

— Боюсь навлечь на себя твой гнев, но скажи мне: обладаешь ли ты достаточными полномочиями? Не носит ли твой визит частный характер? В прошлую нашу встречу ты мечтала о звании Боренья Слова Передающего. И, помнится, собиралась посвятить себя высокому искусству каллиграфии. А теперь ты носишь орден «Высшее Управление» и говоришь от лица правительства!

— Это все благодаря встрече с тобой. Я принесла своему роду ценные мысли. Столь ценные, что мой род быстро возвысился и привел нашу расу к победе. У меня нет официальной должности в правительстве, потому что она мне не нужна. Но мой голос многое значит для моего брачного контактера. Если мы с тобой договоримся, условия нашего соглашения будут утверждены правительством без проволочек. Слово высокородной финь-Рэхан финь-Залмат.

Если уж Ресту-Влайя произнесла в присутствии чужака свое фамильное имя вслух, значит, по крайней мере самой себе она верила. И всеми силами стремилась показать мне, что я тоже должен ей верить.

Но доверяться Ресту-Влайе я не спешил.

— Это общие слова. Как именно возвысился твой род?

— Я подсказала им, что ваши новостные пилюли можно использовать против вас.

Неизвестные гипервирусы в крови Галеацци сразу вызвали у меня подозрение, что тойланги как-то умудрились обратить нам во вред нашу собственную психохимическую технологию. Но при чем здесь именно новостные пилюли?

— Как использовать?! Это же совершенно безобидные препараты!

— Это ты мне уже говорил там, на У-те-се. Они безобидны, пока их химсостав отвечает эталону. Но если внести в него определенные коррекции, через пилюли можно передавать любые гипервирусы.

— Например?

— Можно сделать так, чтобы человек во время приема новостей, помимо зрительных и других образов, получал дополнительную информацию, которую он осознавать не будет. Но воздействие этой информации на подсознание в сочетании с присутствием стабильных гипервирусов в крови и, соответственно, в нейронных цепях позволяет сформировать второй управляющий центр. Который, незримо присутствуя, заставит человека в нужное время, в нужном месте совершить некое действие. О чем он сам потом не будет помнить. А действие это может быть, например, такое, что из-за него через сутки перестанет работать жизненно важный элемент вашей нелинейной обороны. Или узел правительственной связи.

— Мне кажется, это даже принципиально невозможно.

— Полевые синтезаторы, которые превращают ядовитые грибы в шо-ко-лад, с точки зрения вашей технологии, тоже невозможны.

— Ну, не то чтобы совсем невозможны… — пошел я на попятную.

— Есть же они у вас! Значит, они возможны. Но очень сложны.

Ресту-Влайя, предупредительно выставив ладонь, другой рукой достала из кармашка на поясе крошечный, в четверть портсигара, проектор и поставила его на стол.

— А вот это… Это — просто? — спросила она.

По ее мысленному приказу на стене засветилось гигантское фигурно-графическое стихотворение. Распространяясь в стороны от извилистого ствола на ветвях-заглавиях, свисали тяжелые гроздья отдельных строф. Каждая буква-идеограмма была обвита собственным неповторимым узором. И если строф там были сотни, то букв — наверное, больше десяти тысяч.

— Это сложно, — признался я.

— Копия довольно неудачная. На оригинальном материале смотрится лучше.

— Но и так очень красиво!

— Благодарю. Моя кисть. Жаль, ты не можешь понять язык линий. Но ты осознаешь, что создание подобного требует большого труда.

— Осознаю.

— Ты видишь перед собой сильно упрощенную структурную формулу гипервируса, которую разработал мой род. Я создала эту каллиграфическую поэму в одиночку. Над гипервирусом трудились все мои родственники-мыслители и сотни наемных ученых. Он предназначен для формирования второго управляющего центра у разумных особей вашего вида.

— Я начинаю тебе верить. Но как вам удалось подменить новостные пилюли Галеацци и Смыглы? Смыгла ведь тоже был вашим неявным агентом?

— Конечно. Но больше я тебе ничего не могу сказать. Ты уже знаешь достаточно, чтобы понять детали.

— Последний вопрос!

— Так и быть, — нехотя согласилась Ресту-Влайя.

— Я… я тоже ваш неявный агент?

— Сделай себе анализ крови — и узнаешь.

Ответ, достойный начальника Бюро-9. Она здорово повзрослела за эти годы. Из заводной девчонки-скаута превратилась в настоящую дьяволицу.

Впрочем, а кем был я сам? Вот то-то.

В дальнем углу неожиданно громко хрустнули скомканные листы, которыми я вытирал черную пыль. Замечательная бумага не хотела держать приданую ей Искандером-вандалом уродливую форму. Она расправлялась из последних сопроматовских сил.

Чуткая Ресту-Влайя обернулась на звук, крутнувшись вместе с креслом.

Что-то ее заинтересовало. Она встала и, похоже, решила разглядеть «хру-стя-щие ли-сты» поближе.

Я не стал говорить банальные фразы вроде «это всего лишь бумага» или «оставь ты этот мусор».

Я смаковал каждое мгновение отсрочки.

С вражеским вирусом в крови или без него, с плохими идеями или совсем без идей, я обречен продолжать переговоры. Ведь это последняя линия обороны, которую еще удерживает Сверхчеловечество.

Что предложить тойлангам в обмен на мир во языцех? Какую последнюю рубаху символически сжечь, чтобы владетели пространства испытали свое треклятое наслаждение местью?

Ресту-Влайя подобрала листы, на ходу разгладила их и вернулась в кресло.

— Что это такое?

— Всего лишь бумага.

— Не всего лишь. Ты можешь объяснить, что на ней изображено?

Она положила листы передо мной на стол.

Факсимиле листов из старинных рукописных книг. Рамы из спиральных и плетеных узоров, внутри — пучеглазые люди с книгами в руках. На одном из листов было нарисовано Распятие.

Подписей под иллюстрациями не было. Только номера.

— Здесь, на кресте — Иисус Христос, основатель одной из земных религий. Остальных не знаю.

— Кто это рисовал? Люди?

— Разумеется!

— Вот как, — если не интонация (эмулятор по-прежнему однообразно рявкал), то сама структура фразы была новой. Я бы сказал — ревнивой.

— Откуда эти листы? Отсюда? — спросила Ресту-Влайя, указывая на книгу, лежащую на полу особняком от других.

— Кажется, да.

Она подняла толстый вишнево-красный том, открыла его, полистала.

— Он написан не на Языке.

Я пригляделся к обложке. Книга называлась «Hiberno-Saxon Art of Book Illumination»[2]. Английская, стало быть. А что такое «гиберно-саксон»? Бог весть…

— Да, эту книгу издали не меньше пятисот лет назад. По нашим меркам, она достаточно ценная. Но, конечно, не такая ценная, как те уникальные рукописи, страницы из которых в ней воспроизведены.

— Не поняла. Изображения вашего религиозного лидера — они не создавались специально для этой книги?

— Разумеется, нет. Та книга, которую ты держишь, отпечатана в типографии. В количестве нескольких тысяч экземпляров. А иллюстрации, которые помещены на ее страницах, были созданы давным-давно в одном экземпляре. Им, наверное, две тысячи земных лет. Тогда на Земле не было типографий. Книги писали вручную. И снабжали картинками — тоже нарисованными вручную. Каждая такая книга уникальна.

— Эти рукописные книги сохранились?

— Большинство погибло. Но некоторые сохранились, конечно. Иначе что было бы изучать нашим ученым и тиражировать нашим типографиям пятьсот лет назад?

— А сейчас вы этим не занимаетесь?

— Как тебе сказать… Есть чудаки, которые занимаются. Их, наверное, человек сто на все Сверхчеловечество.

— Вы больше не рисуете так? — она показала мне книжный разворот, где слева был расположен текст, а справа — прямоугольник без текста, заполненный разноцветным головоломным узором. Я сравнил его с декоративным обрамлением поэмы, которую показывала мне Ресту-Влайя, и не без злорадства пришел к выводу, что безвестный земной мастер накручивал завитки, по меньшей мере, не хуже.

Я заинтересовался иллюстрацией. Нашел в книге ссылку. Английский похож на Язык, поэтому худо-бедно мне удалось прочесть:

«Ковровая страница из Личфилдского Евангелия. Середина восьмого века. Раньше книга хранилась в Личфилдском соборе, теперь — в Британском Музее».

— Искандер, ты не ответил. У вас есть люди, которые умеют так рисовать?

— Не уверен. По-моему, этому сейчас нигде не учат. Ты видела барельеф на башне нашего посольства?

— Уродство.

— Кажется, в последние века только это и считается красивым. Этому — учат. Другому — вряд ли.

— У вас звездолеты красивые, — неожиданно признала Ресту-Влайя. — А постройки никуда не годятся.

— Не буду спорить.

— Так, искусство у вас все-таки раньше было. А несколько веков назад закончилось. Остались только звездолеты и башни с барельефами. Я правильно понимаю?

Она была не на все сто процентов права. Но на девяносто девять — точно. Один процент не стоил спора.

— Правильно. Искусство умерло, осталась одна только история искусства.

— А как так могло случиться?

— Никогда над этим не задумывался.

— Кажется, я знаю! — обрадовалась Ресту-Влайя, не размышляя ни секунды. — Ваши органы общественного контроля ужесточили правила для тех, кто хотел заниматься искусством. И ваш аналог Испытата стало получить практически невозможно! Мы тоже полтора столетия назад сталкивались с этой проблемой. На испытаниях погибали каждые три из четырех соискателей. Если бы Единое Управление Пространства не упростило процедуру…

— Постой, постой. Ты остроумна, но не угадала. Тебе, наверное, будет это странно слышать, но любым искусством у нас может заниматься кто угодно. Для этого не требуется особых удостоверений.

— Не может быть!

— Уж поверь.

— Но ведь вашим воинам, например, удостоверения требуются?

— Обязательно. И инженерам. И пилотам. И много кому еще. Но писатели, поэты и художники у нас почти никогда не проходили официальных испытаний. Была эпоха, когда в некоторых странах существовали учебные заведения, которые после очень легких по вашим меркам испытаний выдавали удостоверения писателей или художников. Но мне неизвестно, чтобы это принесло заметные результаты. Наоборот, в ту эпоху и начался закат искусств.

— Выходит, дело не в строгости законов, а в избыточном попустительстве лентяям и проходимцам?

— Может быть.

— И все-таки — дело не только в попустительстве. Если бы у нас отменили закон об Испытате, стихосложением занялись бы сотни и тысячи самовлюбленных болванов. Но это не отменило бы моего выбора. Я все равно занималась бы каллиграфией, преумножала прекрасное и прославляла свой род. И десятки других одаренных тойлангов тоже. Лжетворчество болванов было бы посрамлено. Им пришлось бы от стыда съесть красного носача и подохнуть!

— Я думаю, ты слишком хорошего мнения о болванах, — деликатно возразил я. — Может, у вас они такие сознательные и стыдливые, но у нас ими набиты все новостные каналы, рекламные агентства и дизайнерские фирмы. Увы, никто из них не ест красных носачей и тем более не спешит подохнуть.

Мою иронию она не оценила.

— Это не важно — пусть живут, если им честь не дорога. Но я все равно не понимаю, почему ваше… как это… Сверх-че-ло-ве-чес-тво… умудряется жить. Ты позволишь — я немного подумаю?

— Сделай одолжение.

Ресту-Влайя погрузилась в медитативное похрюкиванье.

Я, за неимением лучшего, листал «Hiberno-Saxon Art of Book Illumination».

Седьмой век… Восьмой… Десятый…

«Книга Катах»… «Келлская Книга»… «Псалтырь Этельстана»…

Тринадцатый век…

«Book of Deer»… Что такое Deer? В Языке я не нашел аналогий.

Странные, чужие, порою кажущиеся неуверенными, но при ближайшем рассмотрении гипнотически чарующие линии, волшебная цветовая гамма…

Мне стало вдруг неловко, что в качестве тряпочки для пыли я использовал страницы из этого фолианта — они не заслуживали подобного обращения. Уж лучше бы употребил рукав своего парадного кителя!

— Я все обдумала, — сказала Ресту-Влайя. — Послушай историю.

— Слушаю.

— Раньше мы считали, что у вас вообще нет искусств, одни лишь технологии. Все наши трофеи свидетельствовали об этом. Разговоры с немногими пленными землянами тоже подводили к мысли, что ваша цивилизация украшает только упаковки для продуктов питания. Самые прозорливые из нас понимали, что видимая картина — ложная. Они учили, что где-то в недрах вашей цивилизации существуют тайные общества посвященных, для которых поэзия, живопись и каллиграфия составляют высший смысл жизни. Ведь сказано: «Бесперая рыба не летает». А каллиграфы клана Кнуд-ше давно открыли, что четвертое орнаментальное преобразование этой премудрости дает «Цивилизация мертва без культуры»…

Тут Ресту-Влайя полезла в дебри профессиональной терминологии, и я не могу ручаться, что понимал ее лучше, чем положено бригадному генералу.

— …Сказано: «Голова — на шее, воздушный крокодил — на привязи», что каллиграфически может быть разрешено как «Искусство — душа культуры». Сопряжение премудростей показывает: разумная раса без искусства либо вымрет, либо превратится в неразумную. Вы разумны и впечатления вымирающих не производите. Это все потому, что вы спрятали свою душу очень далеко. Большинство из вас о ней даже не подозревает, но душа у вашей культуры есть, она существует.

Ресту-Влайя наклонилась вперед и положила ладонь на раскрытую книгу.

— Вот ваша душа.

— Видишь, не все у нас так плохо, — сказал я не без гордости за Сверхчеловечество.

— Все у вас было не так плохо. Но теперь мы насладимся мщением, брига-ден-гене-рал Эффендишах.

6. В День Кометы счастлив каждый

Мы с полковником Дурново везли мир Сверхчеловечеству.

Практичные тойланги, оказывается, пощадили крейсер «Аль-Тарик». Раскрошив на нем установки тяжелого вооружения и антенную башню, они взяли его на абордаж. Наши звездолетчики почти не сопротивлялись — приказ на уничтожение Кометы казался абсурдным, никто не хотел умирать после того, как блок-крепости бесславно проиграли сражение за Солнечную систему.

Могущественные родственники Ресту-Влайя от лица правительства связались со Ставкой и предупредили, что массовый геноцид землян отложен, а дипломатическая миссия бригадного генерала Эффендишаха возвращается на борту «Аль-Тарика». Крейсером управлял земной экипаж под контролем тойлангской призовой партии.

С Джакомо Галеацци перед нашим отъездом из посольства случился очередной припадок. Ресту-Влайя категорически настояла на том, чтобы оставить берсальера на Эрруаке.

«У него начался неуправляемый распад личности под воздействием нашего гипервируса, — сказала она. — Мы ожидали чего-то подобного. Ваша медицина не справится. Его и капитана Смыглу мы запросили на Эрруак именно для того, чтобы вылечить. Мы испытываем этические неудобства из-за того, что человек, открывший для нас двери в Солнечную систему, может умереть».

Берсальер, откровенно говоря, был мне глубоко безразличен. Куда больше я беспокоился за судьбу мирного договора, который еще предстояло утвердить в Ставке.

Петр-Василий, прочитав предварительный текст соглашения, долго хохотал. А потом предрек, что история накажет тойлангов за политическую близорукость. Следующую войну, которая случится еще на нашей памяти, Сверхчеловечество точно выиграет. По его мнению, адмиралы должны были подписать такой мирный договор без колебаний.

Я оптимизма Петра-Василия не разделял, но спорить не спешил, тем более что полковник тему мирного договора считал закрытой. Единственное, что занимало праздный ум Петра-Василия, — это диверсии, проведенные Галеацци и Смыглой против «Пояса Аваллона».

Крейсер уже вынырнул из пространства Аль-Фараби и сближался с «Кавуром», когда Дурново снова завел разговор на эту тему.

— Знаешь, Искандер, у меня все равно в голове не укладывается, как тойланги могли провернуть такую операцию. Вот, например, подмена новостных пилюль Галеацци и Смыглы. Это же совершенно невероятное дело!

— Мне бы твои проблемы.

— Но ты же разведчик, тебе должно быть интересно!

— Да что тут интересного? Раз провернули — значит смогли. Смирись с фактами.

— Тебя после разговора с этим орденоносным чудовищем как подменили.

— Она не чудовище. Просто инопланетянин.

— Скажи честно: ты тоже вражеским гипервирусом накачан?

— Да нет же! Я в корабельном госпитале проверился. Первым делом.

— Ну так поговори со мной, как офицер с офицером! А то ты все время молчишь и улыбаешься с таким загадочным видом, будто вчера потерял с Ресту-Влайей девственность, а завтра намерен на ней жениться!

— В чем-то ты прав, — ответил я.

Выражение лица Петра-Василия свидетельствовало, что я хватил лишку.

— Хорошо, хорошо, признаю: шутка неудачная. Скажи, для тебя действительно важно знать мое мнение насчет новостных пилюль?

— Да.

— В таком случае, как офицер офицеру, тебе напоминаю, что новостные пилюли — это не голландский сыр и не салат с креветками. Это не продукт питания, а препарат, который можно получить синтетически по заданной формуле — пусть и очень вычурной. Точно так же, как и вакцину универсального фага, анальгин и синтетическое пиво.

— Да неужели? — саркастически спросил полковник. — Вот спасибо, вот объяснил.

— Ты же ими не пользуешься — может, не знал. Так вот, до позавчерашнего дня наши сети нелинейной и обычной связи прокачивали через себя, помимо сотен квинтобайтов прочего мусора, формулы свежих новостных пилюль для миллионов подписчиков. В частности, все боевые и вспомогательные единицы нашего флота, а равно армейские медчасти эти формулы получали. На основании принятых инфопакетов химические реакторы, установленные в медчастях или буфетах, синтезировали по запросу каждого абонента конкретный набор пилюль — в соответствии с данными о подписчике.

— Само собой разумеется.

— А теперь подумай, сколько ретрансляторов и подстанций в наших сетях связи? Особенно обычных, линейных? Тысячи! А сколько из этих ретрансляторов в силу тех или иных причин было уничтожено в результате диверсионных действий тойлангов за последние полтора года?

— Не знаю. Два. Может, три.

— Сразу видно, что ты никогда не служил ни в разведке, ни в войсках связи. Ты не знаешь, что, например, спецтранспорты «Парацельс» и «Гиппократ» были не только госпитальными кораблями, но и крупными узлами связи эскадренного звена. Даже я, сидя на «Бетховене» и зная о ходе войны далеко не все, насчитал три десятка крупных диверсий именно против элементов наших сетей связи и управления. Большинство из них показались мне — и Ставке, думаю, тоже — бессмысленными, самоубийственными акциями. Проводились они обычно без увязки с оперативной активностью тойлангской армии. Будто бы от нечего делать, как геройство ради геройства. Я думал — младшие отпрыски аристократических семейств стараются выслужиться, чтобы получить свой личный звездолет и мешок поэтических свитков.

— Ну-ну, а на самом деле?

— А на самом деле, как я полагаю теперь, уничтожение наших объектов служило лишь прикрытием. Реальной целью операций было искажение передаваемой через наши сети информации. Причем не военной, а как раз гражданской — за которой ни контрразведка, ни внутренняя безопасность почти не следит. Тойланги очень технично захватывали объект, меняли один-единственный информационный пакет и какое-то время — насколько могли — не препятствовали работе ретранслятора. Потом взрывали все, жертвуя и собой, и своими десантно-штурмовыми катерами, и если надо — рейдером.

— И этот один-единственный информационный пакет внедрял модифицированные гипервирусы в пилюли Галеацци и Смыглы? Мне уж легче поверить, что подобным образом тойланги могли внедрить гипервирусы во все новостные пилюли, синтезированные на борту определенного корабля, чем выслать его адресно, одному человеку!

— Я не обещал сообщить истину в последней инстанции. Мне она не известна так же, как и тебе. Я лишь делюсь с тобой своими соображениями. Вот тебе еще одно, последнее. Из-за того, что каждая рота берсальеров имеет свой собственный борт приписки, число абонентов НС-новостей на каждом рейдовом транспорте невелико. Кроме того, состав этих абонентов фиксирован. Где бы рейдовый транспорт ни находился, он попадает в какую-то строго определенную «соту» покрытия наших ретрансляторов. Средствами технической разведки тойланги отслеживали местоположение транспорта Джакомо Галеацци и адресно долбали его искаженными инфопакетами, захватывая каждый раз именно конечный ретранслятор, то есть один из объектов, отвечающих за нужную «соту».

— Громоздко.

— Конечно. К тому же эту гипотезу невозможно проверить, не сравнив график боевой активности рейдового транспорта, на котором служил Галеацци, с местами проведения диверсий. Поэтому я предлагаю…

Мои речи были прерваны тойлангами в биомасках, которые пришли уведомить, что «Кавур» уже совсем близко, катер готов и пора пошевеливать ластами.

— Поздравляю вас с Днем Кометы, человеки, — сказал их командир.

— В День Кометы счастлив каждый, — учтиво ответил я.

Поскольку верховный главнокомандующий остался на Земле, а главком флота вторжения поспешил застрелиться, председательствовал лучший из худших, старший из младших: адмирал Пирон. В сопредседателях были начальник Бюро-9 генерал-лейтенант Глеб Роньшин и контр-адмирал Алонсо ар Овьедо де Мицар.

Сесть нам с Петром-Василием не предложили.

Происходящее походило на военно-полевой суд. Поэтому и тройку заседателей не чем иным, кроме как трибуналом, назвать было нельзя.

— Докладывайте, — милостиво повелел Пирон.

— Я полагаю, господа, вам следовало бы первым делом ознакомиться с условиями мирного договора.

— Адмирал Пирон ясно выразился: докладывайте, — с нажимом сказал Роньшин. — Договор обождет.

Я был уверен в обратном. Договор ждать не мог. Каждая минута промедления означала сотни, если не тысячи самоубийств на Земле, деволюцию беспорядка в хаос, разрастание страха в ужас — разрушительный, сводящий с ума.

Но ссориться с этими тиранозаврами не стоило. По крайней мере, прежде времени.

В сорок минут я уложился. Включая историю возвышения рода финь-Рэхан финь-Залмат и обстоятельное объяснение, почему нужно немедленно конфисковать все инъекторы и опечатать корабельные синтезаторы.

В трибунале качали головами и хмурились.

— Вам есть что добавить, полковник Дурново?

— Могу лишь засвидетельствовать, что деятельность нашей дипломатической миссии на Эрруаке изложена бригадным генералом Эффендишахом достоверно и в полном объеме.

— Итак, Галеацци и Смыгла оказались вражескими агентами, — констатировал Алонсо ар Овьедо, выразительно поглядев на Роньшина. — Мы так и поняли, стоило нам изучить присланный тойлангами список членов посольства.

— Не агентами, Алонсо. А марионетками, действовавшими во вред Сверхчеловечеству помимо собственной воли.

— Эффендишах, соблюдайте субординацию! — рявкнул Пирон, сверкнув глазами.

— Слушаюсь, господин адмирал. Осмелюсь напомнить, что нам желательно заняться мирным договором.

— Давайте сюда ваш договор.

Я положил на стол перед ними лист гербовой бумаги.

— Здесь перечислены условия тойлангов. Мы должны их принять. После того как вы их одобрите, нужно будет составить полный текст договора по согласованным нормам нашего и тойлангского права.

— Если мы их одобрим, — поправил меня Роныиин.

Я промолчал. Если вы такие умные и смелые, господа, почему бы вам самим не отправиться на Эрруак? Похамить, поторговаться, поугрожать?

— Что за чушь? Я не понимаю первого пункта, — возмутился Пирон. — Эффендишах, поясните.

С моей точки зрения, пояснять там было совершенно нечего. А доносить до трибунала тойлангскую премудрость «искусство — душа культуры» и свои сопутствующие соображения я считал не только излишним, но и вредным.

Лучшим комментарием я нашел повтор. Может, со второго раза до Пирона дойдет. Я процитировал по памяти:

— «Народ Земли обязуется выдать все содержимое библиотечных, университетских, музейных хранилищ, а именно: рукописные книги с иллюстрациями, рукописные книги без иллюстраций, предметы пластических искусств, предметы скульптуры и живописи. То же относится и к частным собраниям. Выдачу производить в соответствии с описью, которая будет составлена отдельной комиссией управителей пространства на основании изучения каталогов, которые должны быть представлены в первую очередь как жест доброй воли народа Земли».

— Это я сам вижу! — Пирон побагровел. — Но что стоит за этим требованием?! Чем вы там занимались, Эффендишах?!

— Дипломатией, господин адмирал. Пункт первый — главное условие тойлангов. Их интересуют наши древние искусства.

— Какие искусства?!

— В первую очередь — книжная миниатюра и каллиграфия, но также резьба по дереву и кости, ювелирные изделия, скульптура и живопись.

— Они имеют какое-то военное значение? — Пирон в растерянности обратился к Роньшину.

Тот покачал головой.

— Сомневаюсь. Старинные ювелирные изделия содержат некоторое количество золота и серебра, которые можно использовать в качестве сырья для конверсии в тяжелые радиоактивные элементы. Но энергетически это совершенно нерентабельно.

— Хм, странно… Хранилища музеев и библиотек… Эти мусорки… Что ж, пусть забирают. Если все пункты такие же, как этот… — Пирон мечтательно улыбнулся и продолжил чтение.

«Я знал, что первый пункт нареканий не вызовет», — хотел сказать я, но сдержался.

К разочарованию адмирала, дальше были изложены требования вполне вменяемые и для военных малоприятные. Вывод наших войск из всех оккупированных колоний. Выдача всех пленных (взамен тойланги, разумеется, возвращали наших). Уничтожение боевых кораблей последних трех поколений и передача тойлангам всех гражданских судов межзвездного класса.

Условия как условия. Реалистические. Если исключить из них первый пункт, то из всего перечисленного лично мне казалось опасным только требование насчет гражданских звездолетов. Выходило, что наши колонии на долгие годы окажутся отрезаны друг от друга и от Земли. Но цивилизацию гиши, например, тойланги уничтожили полностью. Поэтому следовало признать, что мы легко отделались. Если б не эти «гиберно-саксонские» манускрипты, которые не шли у меня из головы, душа моя была бы совершенно спокойна.

— Я так и думал, — Пирон поднял на меня тяжелый взгляд. — Эффендишах, как вы смели принимать подобные условия? Как вы могли позволить тойлангам так унизить Сверхчеловечество в вашем лице?

Адмирал не кричал, о нет. Он шипел.

— Вы же разведчик, более того — вы активант. Под видом посольства вам удалось проникнуть в самое сердце вражеского стана. Право, лучшее, что вы могли сделать, получив такие условия, это использовать кольцо-катализатор. Уничтожить охрану, взять в заложницы эту вашу аристократку, направиться прямиком в Единое Управление Пространства… Испепелить высшие органы государственной власти… И кто знает: возможно, ошеломленные вашим натиском, тойланги не смогли бы, просто не успели связаться со своим флотом в Солнечной системе. Вы имели шанс симметрично повторить то, что удалось вражеским агентам сделать с «Поясом Аваллона»!

Тут даже Роньшин не вытерпел.

— Адмирал, мы все это моделировали. Много раз. Подобная операция утопична. У них все сети управления не иерархические, а распределенные. Чтобы их дезорганизовать, нужна рота активантов, причем заброшенных одновременно в сорок — пятьдесят точек.

— Так вы предлагаете принять эти условия?!

— Я этого не говорил.

— А что думаете вы, контр-адмирал?

— Я полагаю, тойлангов надо как следует проучить. Основываясь на исходном плане вторжения в систему Франгарн.

«Тиранозавры обнажают клыки», — подумал я, погружая руку в карман. Предохранительная мембрана из кольца-катализатора была Мною предусмотрительно выломана.

Сочтя мое угрюмое молчание за проявление апатии, Петр-Василий сделал шаг вперед. Он кричал — яростно и самозабвенно:

— Господа, не делайте ошибки! Это же миллиарды жертв! Только на Земле в крупных городах за первые минуты погибнет восемьсот миллионов человек! Ради чего?!

Роныиин, Пирон и Алонсо ар Овьедо молча переглянулись. Обменялись короткими заговорщическими кивками. Тотчас же в зал для оперативных совещаний хлынули берсальеры.

— Полковник Дурново и бригадный генерал Эффендишах! Вы арестованы по обвинению в измене интересам Сверхчеловечества. Лейтенант, заберите оружие у арестованных.

Нет, господа, так дело не пойдет.

Мой указующий перст прошел сквозь кольцо-катализатор.

Мир взорвался.

На самом деле взорвался я — моя линейная оболочка, одежда и воздух над головой. Вспыхнули и исчезли многие значимые, но, хотелось надеяться, не коренные фрагменты моей личности.

Я утратил вес, осязание, обоняние, слух. Мгновенно забыл, какого я пола. Я напрочь лишился представлений о пище, питье, сексе. Я превратился в свет, и зрение мое, функционирующее не благодаря глазам (их у меня не было), а невесть как, поначалу воспринимало лишь оранжево-алый кольцевой поток, которым был я сам.

Я мерцал на границе обыденного мира и пространства Аль-Фараби.

Я стал ифритом.

Искандер Эффендишах. Кто это?

Семью девять шестьдесят четыре.

Неверно. Семью девять шестьдесят три.

Я забыл таблицу умножения, но обнаружил, что могу мгновенно сложить семь девяток, представив числа в виде палочек, а потом пересчитав все палочки. Так, кажется, учат сложению пятилетних детей.

А 17896 умножить на 908?

Будет 16249568.

Таков был первый шаг теста Тикканена, который каждого активанта заставляли выучить наизусть, а потом повторно загоняли в глубь сознание под гипнозом. Тест был предназначен для того, чтобы снизить вероятность полного распада личности активанта. Его рекомендовалось прогнать сразу после перехода в «горячий» режим.

Тест Тикканена выстроен так, чтобы вернуть активанта, стремительно проваливающегося в пучины самосозерцания, к восприятию линейного мира и пробудить по отношению к нему минимальное любопытство. Наиболее универсальными объектами линейного мира Тикканен, как и все математики, считал числа и геометрические фигуры, а потому тест взывал по преимуществу к алгебре и общим формам восприятия пространства.

Кому-то тест помогал, кому-то — нет, но сам факт того, что я о нем помнил, меня обнадежил.

Труднее всего дался предпоследний шаг теста: «Что больше — галактика или сфера радиусом один метр?» Мучительно долго я вспоминал, что такое галактика и что значит «больше».

Может, у меня личность крепкая, а может, тест был и впрямь хорош, но вскоре я вспомнил, кто такой Искандер Эффендишах. Это повлекло за собой целый обвал больших и маленьких открытий. Кто я, где я, зачем я — и так далее.

Через секунду я уже открыл глаза. Выражаясь точнее, я позволил человеческой матрице проявиться и сформировать временное тело с необходимыми атрибутами.

Вероятно, я отсутствовал совсем недолго, а моя активация была достаточно эффектна, чтобы удержать всех в зале, если не из страха, то по крайней мере из любопытства.

Я видел все в зловещей красной гамме, но вполне отчетливо.

Берсальеры сгрудились перед членами трибунала, выставив свои «Гочи». Дурново лежал на полу между мной и берсальерами, закрыв голову руками.

Пирон что-то говорил. Слова я слышал, но смысл от меня ускользал.

Чем адмирал угрожает и к чему призывает, уже не имело ни малейшего значения. Как и соображения других членов трибунала. Поскольку в тот момент я располагал абсолютной властью над их жизнями. Они же, стреляя в меня из «Гочей», добились бы только сильного пожара в замкнутом помещении.

Когда я заговорил, мой голос перекрыл словоизлияния Пирона, словно рев водопада — шелест травы.

— На ближайшие несколько суток верховная законодательная и исполнительная власть переходит в руки Временного Правительства. Глава кабинета — Искандер Эффендишах. Министр иностранных дел — Искандер Эффендишах. Военный министр — Искандер Эффендишах. Министр внутренних дел — Искандер Эффендишах. Палач — Искандер Эффендишах. Хранитель печати — Петр-Василий Дурново. У вас, господа, есть выбор: войти в аппарат правительства на правах пресс-секретарей, либо вас вынесут отсюда вперед ногами.

7. Стыдно! Прошло двадцать лет, а ты все поешь песни

Когда я смотрю на себя в зеркало, мне трудно поверить, что в этом человеке жило и умерло без особых мучений столько личностей. Несколько первых — детей и подростков — я помню совсем плохо, поэтому веду отсчет с двадцати лет.

Искандер-1 был убит ревностью и скончался в собственной постели за семнадцать лет до войны.

Искандер-2 погиб под Свинцовым Солнцем, когда шел среди дымящихся трупов заклятых врагов человечества. Враги называли себя «тойе ландж», что на их языке означало «владетели пространства». То были первые серьезные бои, мы по ошибке взорвали пассажирский поезд и ждали решения командования: добивать ли раненых тойлангов в целях сохранения секретности или бросить все как есть и убираться в горы.

Обезоруженного Искандера-3 замучила Ресту-Влайя на Утесе.

Искандер-4 обнаружен мертвым на ходовом мостике мобил-дока «Бетховен».

Спасая Землю, Искандер-5 надел кольцо-катализатор и был поглощен без остатка пространством Аль-Фараби.

Искандер-6 прожил меньше других — сто семнадцать часов. Он умер в тот миг, когда его тело вернулось в «холодный» режим и вместо того, чтобы вспыхнуть свечкой, попросило ящик «Клико».

Искандер-7 — подозрительный мутант. Он живет уже четверть века. То ли эта седьмая личность утратила остатки чувствительности, то ли все дело в новой работе.

Сегодня утром ко мне заходил гость.

Он стоял на пороге. Совершенно лысый, пронзительно голубоглазый. Лицо его имело цвет сильно загущенного мукой вишневого супа — именно такая краска у мастеров Школы Рейхенау считалась телесной. В прекрасной стране Германии, в десятом веке от Рождества Христова.

— Могу я видеть Искандера Эффендишаха?

Его акцент был ужасен настолько, что у меня опускаются руки: я просто не могу его передать.

— Он перед вами.

Даже слабого намека на улыбку я от него не дождался. Вообще, мимика у него была, как у тойланга. Отсутствующая.

— Вы не узнали меня, но и я не узнаю вас, — сказал гость. — В данном случае симметрия утешает.

— С кем имею?.. Джакомо!

— Позволите зайти?

— Конечно… Заходи! Но как?! Мы же получали официальные извинения от тойлангов! Лечили да не вылечили! Необратимый распад центральной нервной системы!

— Но тело, как видите, они согласились выдать для погребения только сейчас.

Я расхохотался.

— Брось ты эти церемонии, давай на «ты»!

— Честно говоря, я ошеломлен вашим дружелюбием. У меня были опасения, что вы задушите меня голыми руками.

— Почему?

— И вы еще спрашиваете? Да я сам наложил на себя руки, когда Ресту-Влайя мне все объяснила. Как у меня расщеплялось сознание, и я в свободное от службы время мастерил часовые мины для координационного центра «Пояса Аваллона». А потом снова заступал на дежурство и, как ни в чем не бывало, охранял то, что сам потом же и взорвал! Проклятая тойлангская медицина… Они мне нарастили сожженные легкие быстрее, чем я успел умереть. И нейроны наращивали, поштучно. Потому что я, по их мнению, нечто среднее между невинной жертвой войны и тойлангским национальным героем. Значит, на Земле я должен считаться преступником номер один.

— Джакомо, я, в таком случае, должен бы считаться преступником номер ноль. Ведь из-за общения со мной Ресту-Влайя прониклась мыслью, что технология новостных пилюль может стать Троянским Конем нашей обороны.

— Каким конем?

— Извини, я освоил после войны много слов, которым нас в школе не учили. Изъясняюсь порой слишком туманно.

— Ничего. Слова непонятны, мысль ясна…

«Говорит, как заправский тойланг!»

— Искандер, я скажу вам… скажу тебе… кое-что неожиданное. Может, в каком-то смысле ты будешь разочарован.

— Ну?

— Никакой революции в планах тойлангов встреча Ресту-Влайи с тобой на самом деле не произвела. К моменту сражения за Утес фамилия Кнуд-ше уже полтора года возилась с нашими новостными пилюлями и собирала данные по НС-новостям. Вот что Ресту-Влайя действительно сделала — это привлекла к тематике внимание своего рода. «Топоры и Лотосы» напали на плавающий замок конкурентов и выкрали не только документацию, но и работавших там ученых. Кроме этого, они устроили несчастный случай с экипажем, перевозившим несколько ключевых персон Кнуд-ше. После чего, разумеется, дела у «Топоров и Лотосов» пошли в гору.

— Ты уверен, что все было именно так?

— Я проторчал на Эрруаке столько, что в некоторых семействах меня держат за урожденного тойланга и дарят по праздникам воздушных крокодилов. Мне этой историей недоброжелатели Ресту-Влайи и ее всемогущего супруга все уши прожужжали.

Если бы я услышал это в первые годы послевоенной депрессии, Искандер-7 отдал бы концы и заместился Искандером-8.

А теперь что я почувствовал? Облегчение? Гора у меня с плеч свалилась?

Да ничего подобного.

— Джакомо, я действительно разочарован. Других сенсаций не привез?

— Честно говоря, я сам приехал за сенсациями. Ты знаешь, тойланги Сверхчеловечеством почти не интересуются…

— Человечеством, — поправил я.

— Что?

— После коллапса межзвездных сообщений и последовавшего за ним отделения большинства колоний было решено изменить название всемирного государства. Мы больше не Сверхчеловечество.

— Да, верно. Так вот, о сенсациях. Тойлангская комиссия по культурной ликвидации и военному разоружению покинула Землю пять лет назад…

«Пять эрруакских лет, но двадцать наших, — отметил я. — Недаром Галеацци получает в подарок воздушных крокодилов! Ему впору называться Джакомо Кнуд-ше».

— …И с тех пор владетели пространства не следили за человечеством, будучи уверены, что его ожидает медленное угасание. А ведь за эти годы, насколько я понимаю, человечество могло бы полностью восстановить боевой флот, ведь в мирном договоре не было ни одного пункта об ограничении послевоенного производства. И вот недавно Единое Управление решило все-таки выслать миссию…

— Я знаю. Их принимали в Дели.

— Не только. Они побывали еще в Риме, Константинополе и Москве. Миссия вернулась с очень противоречивым отчетом. Согласно ему, угасания цивилизации не наблюдается. Люди повсеместно производят впечатление существ энергичных и довольных жизнью. И при этом у землян всего лишь сорок боевых звездолетов. Но это же мизер! Что вы делали все эти годы?! Чем занята промышленность? Что происходит? Я не понимаю…

— Это очень скучная тема, Джакомо. Хочешь чаю?

— Напомни… Это спиртной напиток?

— Нет. Горячий настой из листьев одноименного кустарника.

— Тогда не откажусь. Экзотика, как-никак.

— Сядем во дворе или прямо здесь?

— Лучше здесь. У вас жуткое солнце. Я от такого давно отвык.

Я разлил чай по пиалам.

— Искандер, что же все-таки происходит?

— Джакомо, ты прибыл на Землю через интерзону конфедерации Трех Красных Гигантов?

— Да. Частный звездолет Кнуд-ше довез меня до интерзоны, а там я пересел на лайнер до Дели.

— Но нашу расчетную карточку ты получил, конечно же, у своих друзей в Едином Управлении?

— Вот теперь узнаю бригадного генерала Эффендишаха. Что значит разведчик!

— Ну, это сообразил бы и ребенок. За место на лайнере ты мог расплатиться одной из внеземных универсальных валют. Скажем, плитками осмия. Но уже из Дели до Шираза ни за какой осмий не повезут. Тут нужны либо особые документы, которым у тебя взяться неоткуда, либо расчетная карточка нового образца. Которую могла тебе привезти только тойлангская миссия, вернувшаяся с Земли.

— Все верно.

— Ты прилетел навсегда? Или намерен вернуться к тойлангам?

Бывший берсальер замялся.

— Как тебе сказать… Если меня здесь задержат и захотят судить, я сочту это справедливым. Но если нет — предпочел бы вернуться. Мне с тойлангами уже проще, чем с людьми.

— Я этого ждал. Помнишь, Джакомо, старую инструкцию для военных? Насчет того, что земная история до двадцать второго века — секретна? Что ее нельзя обсуждать с представителями инопланетных рас?

— Конечно, помню!

— Как ты понимаешь, это было сделано для того, чтобы не смущать инопланетян нашим мрачным прошлым. Мировыми войнами, геноцидом индейцев, кровопролитными революциями. Возможно, ты никогда об этом не задумывался, но это стало также и одной из причин, по которым тойланги так долго не догадывались о существовании у человечества богатого культурного наследия.

— Верно. Ну и что?

— Так вот, сейчас действует принятый сразу после войны Закон о Возрождении. Он чем-то подобен старой инструкции, только временные рамки его действия перенесены на послевоенный период. Закон запрещает комментировать для инопланетян происходящее на Земле. А ты, извини, скорее тойланг, нежели человек.

— Принимаю.

— Наши власти, я думаю, не будут чинить тебе препятствий. Можешь посетить любые города на Земле, можешь смотреть наши новости, тебя даже пустят на территорию военных объектов. Но что на самом деле здесь происходит — извини, никто тебе не объяснит. Придется обождать до следующего Дня Кометы.

Гость ушел. Я сполоснул пиалы, подставил ладони струе горячего воздуха из сушки, вернулся в мастерскую.

На краях огромного стола в беспорядке громоздилось множество альбомов и книг. Большая часть из них была недавно переведенными на Язык переизданиями пяти-, шести- и семивековой давности. Было там среди прочих и «Hiberno-Saxon Art of Book Illumination» — то самое, которое навело Ресту-Влайю на первый пункт мирного договора между тойлангами и Сверхчеловечеством.

Попадались книги и на старых национальных языках. Благодаря превосходному кибертранслятору производства бывших «Объединенных Верфей» я не испытываю затруднений с переводом.

Кроме книг на столе лежали батареи кисточек, деревянные коробочки с полуфабрикатами для приготовления различных красителей, ножички для зачистки перьев и специальных палочек. Там же были и несколько переплетенных, но пустых пока пергаментных кодексов, как принято называть старинные рукописные книги.

В центре стола, накрытое стеклянным колпаком, лежало Личфилдское Евангелие.

Физически этот кодекс не имел ничего общего с оригинальным экземпляром, который был создан безымянным гением из числа нортумбрийских монахов в восьмом веке. Оригинал долгое время находился в библиотеке Личфилдского собора, в конце двадцать первого века был перевезен в подземные хранилища нового корпуса Британского Музея, пролежал там еще шесть веков, а по условиям мирного договора был выдан владетелям пространства. Вместе с тысячами других бесценных манускриптов, с Келлской Книгой и Амиатинским Кодексом, с Бамбергским Апокалипсисом и Хлудовской Псалтырью тойлангский крейсер увез его на Эрруак. Там эти книги были сожжены в огромной печи из жаропрочного стекла перед толпами ликующих победителей. В других печах горели полотна старых голландских мастеров и плавились крылатые быки из Ниневии…

Мое Личфилдское Евангелие было изготовлено в Тегеранском скриптории, основанном не без моего участия восемнадцать лет назад. Мне предстоял долгий, кропотливый труд по сличению этого рукотворного шедевра с великолепной факсимильной копией, которая была сделана по архивным слайдам согласно Закону о Возрождении.

Сам я пока что не могу претендовать на высокое звание скриптора, не говоря уже об иллюминаторе. И возможно, уже не успею освоить это сложнейшее искусство настолько, чтобы получить собственную лицензию, если угодно — Испытат. Это прерогатива молодых и талантливых.

Но одиннадцать лет назад я все-таки смог продемонстрировать компетентной комиссии Московской Академии Изящных Искусств (к слову, ровесницы Тегеранского скриптория) достаточный уровень познаний в палеографии и кодикологии, чтобы стать счастливым обладателем диплома эксперта. В прошлом месяце мы бурно отмечали с друзьями прием в основные фонды восстановленной Книги Катах, и вот теперь мне предстоит решать: будет ли этот список Личфилдского Евангелия переправлен вслед за Книгой Катах в тайные бункеры Антарктиды или пополнит огромные арсеналы выбракованных копий, которые можно использовать в учебных целях, но нельзя присовокупить к душе нашей культуры.

Но прежде чем приступить к экспертизе, мне требовалось войти в настроение. Я подозвал кибертранслятора, открыл русскую книгу «Искусство Раннего Средневековья» и, ткнув пальцем в заранее облюбованный абзац напротив цветной иллюстрации, потребовал:

— Читай.

«Но чемпионом в жанре ковровых листов следует признать, пожалуй, мастера Евангелия из Личфилда (нередко называемого также Евангелием св. Чада). Самобытная колористика листа, выполненного в невероятно изощренной технике, служит предметом заслуженного восхищения со стороны искусствоведов. Геометрия узора продумана с немыслимой для периода становления англо-ирландской традиции тщательностью, а ее воплощение, вероятно, потребовало от художника не одной недели кропотливой работы.

Подобно визуальным иллюзиям Эшера, личфилдский ковровый лист подразумевает как бы два слоя восприятия: на первом слое зритель воспринимает, в первую очередь, крест, окруженный калейдоскопическим узором, на втором — обнаруживает, что каждый из фрагментов узора является самостоятельной картинкой, состоящей вовсе не из абстрактных геометрических форм, но из переплетающихся, взаимопроникающих, мастерски выписанных фигур птиц, зверей, змей…»

Литературный портрет

Василий Мидянин

Nigredo и Albedo

Романы Александра Зорича пряно пахнут заморскими специями, они причудливы на вкус и загадочно переливаются, словно северное сияние. Его книги предельно жестоки и бесконечно романтичны. Его стиль узнаваем с нескольких абзацев. Художественный ряд текстов Зорича лучше всего разглядывать, отступив на несколько шагов, как какое-нибудь изобразительное полотно. Чаще всего это грандиозные эпические саги с бушующими страстями и масштабными батальными сценами, которые порой не умещаются в рамках одного тома. Однако написаны они настолько увлекательно и ярко, что заканчиваются обычно за один вечер…

Две половинки Александра Владимировича Зорича (по определению самого автора, Nigredo и Albedo) родились в 1973 году в Харькове. В миру эти половинки зовут Яна Владимировна Боцман и Дмитрий Вячеславович Гордевский.

Собственно же, Александр Зорич родился лишь в 1991 году, когда вышепоименованные Яна и Дмитрий, уже в то время старые друзья, обнаружили, что «оба читают примерно одни и те же книги и даже пишут взаимно устраивающие тексты». Именно тогда их творческий союз и породил одного из наиболее интеллектуальных отечественных фантастов последней волны.

В 1995 году Александр Зорич одновременно закончил два вуза, а в 1999 и 2000 годах, соответственно, защитил две кандидатские диссертации. Первую — по аберрации дзен-буддизма и европейской культуры, вторую — по философии ересей.

Итак, согласно «официальной легенде», в настоящее время Александр Владимирович Зорич — кандидат философских наук, писатель, культуролог, специализирующийся на культуре средних веков и сравнительной теологии. Преподает в Харьковском национальном университете историю религии, философию и теорию культуры. Является автором и главным редактором проекта «X Legio», одного из самых популярных исторических ресурсов русского интернета. Входит в оргкомитет ежегодной конференции фантастов «Звездный мост», проводимой в Харькове. Обожает верховую езду.

Самое интересное, что вся эта информация в равной степени относится как к самому писателю, так и к двум его составным частям.

Фантаст Зорич дебютировал в 1997 году романом в стиле фэнтези «Знак Разрушения», который сразу привлек к себе всеобщее внимание. Такого стильного, отточенного, оригинального произведения уже давно не всходило на скудных нивах отечественной фантастики «меча и магии», поросшей чахлыми клонами Конана, Фродо и лорда Корвина. Писатель попытался переосмыслить весь массив выходившей до него фэнтези и на руинах классических жанровых концепций выстроить собственную Темную Башню, поражающую простотой очертаний и сложностью использованных архитектурных форм. Роман, открывший цикл о Круге Земель, оказался на редкость удачным, и вышедшие следом за ним книги «Семя Ветра» и «Пути Отраженных» (последняя была затем переиздана под названием «Пути Звезднорожденных») только подтвердили, что в отечественной фантастике появился весьма интересный автор.

В романах о Круге Земель и Своде Равновесия харьковский фантаст все время идет по пути наибольшего сопротивления. Он постоянно придумывает головокружительные повороты сюжета, неожиданные идеи и причудливых существ, которым трудно подобрать аналоги в мировой фэнтези. Весьма оригинальны, к примеру, «географическая магия» из «Знака Разрушения», зверь Зуанрат — состоящий из вулканической лавы бесформенный гигантский монстр, который пожирает земли эверонотов, или поющий нетопырь Хегуру — чудовище с крайне любопытной психологией и философскими взглядами на бытие. Интересны и создаваемые писателем образы главных героев — стоящих по разные стороны Добра и Зла сильных людей, движимых сильными чувствами и эмоциями.

Положительные герои Зорича — всегда индивидуалисты до мозга костей. Зачастую их поступки выглядят просто жестоко. Не задумываясь, губит женщин Белый Кузнец Гаиллириса Элиен Тремгор — лишь бы ненадолго вернуть к жизни свою погибшую возлюбленную Гаэт. В качестве подарка Хармана Гамелин преподносит новому любовнику Герфегесту Конгетлару отрезанную голову любовника прежнего, своего родного брата. Не о благе родины думает Карл, герцог Бургундский, отвоевывая у французского короля замок Шиболет, а о проживающей в замке королевской любовнице, которую он не прочь сделать своей.

На самом деле у Зорича все гораздо сложнее и интереснее, чем в примитивной прямолинейной фэнтези. Поскольку он пытается строить гармоничный и внутренне непротиворечивый легендарный мир, его персонажи невольно приобретают черты мифологических героев, поступки и логика которых нередко озадачивают читателей, но выглядят совершенно естественно в историко-мифологическом контексте. Не случайно события трилогии «Пути Звезднорожденных» превращаются в цикле «Свод Равновесия», действие которого происходит через несколько сотен лет, в волшебные и героические легенды седой древности, а побудительные мотивы поступков старинных героев, достаточно прозрачные в первых книгах, снабжаются новыми, мифологизированными мотивировками. Сами же герои, в зависимости от отношения к ним современного Своду Равновесия общества, демонизируются либо обожествляются. Таким образом, Зорич сам мифологизирует собственное творчество — и у него это получается вполне убедительно.

Будучи историком и культурологом, Александр Зорич при написании циклов о Круге Земель и Своде Равновесия, в первую очередь, позаботился о детальной и достоверной проработке созданного им мира. Реальность Круга Земель отдаленно напоминает расцвет земного Средневековья с его прагматико-идеалистическим общественным сознанием, рыцарскими кодексами и сословными нормами и понятиями. Однако европейские реалии тесно переплетены с реалиями дальневосточными, среднеазиатскими и месо-американскими, которые, добавленные в густой бульон придуманного писателем магического мира (Средиземье? Земноморье? Междумирье?), дают в итоге изумительное экзотическое блюдо.

Глубоко изучив средневековую историю и культурологию, проследив механизмы, которые веками приводили в движение различные исторические формации, Александр Зорич отображает в своих произведениях скрупулезно проработанные схемы общественных моделей и структур, закономерно вытекающих из внешних условий придуманного им мира. Причем относится это не только к его фэнтезийным произведениям, действие которых происходит в условном Средневековье, но и к тем романам, в которых писатель пытается моделировать будущее реального, современного ему человечества.

Завоевав вполне заслуженную популярность как автор фэнтезийных (циклы романов о Сармонтазаре и Своде Равновесия) и криптоисторических (дилогия «Карл, герцог») произведений, в научную фантастику Александр Зорич ступил до недавнего времени только один раз — написав боевик в стиле киберпанка «Сезон оружия» (выходивший также в виде двухтомника «Сезон оружия» — «Последний аватар»). Однако со своей последней книгой, отчасти перекликающейся с изданным практически одновременно «Черепом на рукаве» Ника Перумова, Зорич предпринял еще один рискованный экскурс на неизведанную территорию фантастического боевика.

Роман «Консул Содружества» напоминает хайнлайновский «Звездный десант», причем, скорее даже не книгу, а фильм: много стрельбы, много смертей, много уродливых инопланетных агрессоров, нехитрые армейская философия и юмор, нехитрая же ура-патриотическая идеология, пара откровенных сцен. Поначалу даже возникает ощущение, что перед тобой очередная космическая трэш-опера, имя которым — легион. Однако постоянное присутствие «над схваткой» умного и эрудированного автора, прекрасные язык и стилистика, многочисленные литературные и общекультурные аллюзии выделяют роман в потоке. Порой автор просто не может удержаться от того, чтобы не вставить что-нибудь острое и язвительное. В частности, весьма любопытно утверждение, что «Первак Грозный был такой древний царь, как Сталин» (в эпизоде, когда двое десантников мучительно ломают голову, почему русская водка называется так странно — «первак»). И далее: «А за свою жестокость… получил прозвище Васильевич». Или огнестрельное оружие фирмы «Майкрософт». Или космический негодяй по имени Хан Соро-Соро… Или девиз, начертанный на российском гербе далекого будущего: «Что делать?»

В своих книгах Зорич зарекомендовал себя знатным энциклопедистом, стремящимся отразить возможно больший массив информации и квазиинформации об описываемом мире. Порой это слегка раздражает, чаще же, наоборот, радует. Читать авторские глоссарии Зорича иногда столь же интересно, как и основной текст.

Детально проработанные, любопытные, органично вплетающиеся в повествование и не перегружающие его география, мифология и этнография Сармонтазары и прилегающих к ней земель в романах об Элиене Тремгоре вызывают такой же жгучий интерес, как и развитие сюжета. В «Знаке Разрушения», к примеру, автор на нескольких страницах подробно излагает правила и ход замысловатой игры, напоминающей чрезвычайно усложненные шахматы, однако читаются эти описания на одном дыхании, как хорошо написанная батальная сцена.

В настоящее время писатель Александр Зорич полон новых творческих планов. Его новый космический боевик «Завтра война», только что выпущенный в издательстве «АСТ», по всей вероятности даст начало сериалу. Давно ходят слухи о замыслах писателя создать четвертую книгу его самого популярного цикла о Круге Земель под условным названием «Падение дома Лорчей», и поклонники творчества Зорича с нетерпением ждут этого события. По словам же самого фантаста, сейчас он активно работает над новым романом под условным названием «Рыцарь и Смерть», который не входит в ранее написанные циклы и, возможно, станет началом очередного интеллектуального фэнтезийного сериала.

Василий МИДЯНИН

БИБЛИОГРАФИЯ АЛЕКСАНДРА ЗОРИЧА (фантастика)

«Знак Разрушения». — М.: ЭКСМО, 1997.

«Семя Ветра». — М.: ЭКСМО, 1997.

«Пути Отраженных». — М.: ЭКСМО, 1998. (В 2001 г. роман вышел в изд-ве «Центрполиграф» под названием «Пути Звезднорожденных».)

«Люби и властвуй». — М.: ЭКСМО, 1998.

«Ты победил». — М.: Центрполиграф, 2000.

«Сезон оружия». — СПб.: Северо-Запад, 2000. (В 2001 г. роман вышел в одном томе в издательстве «Центрполиграф».)

«Боевая машина любви». — М.: Центрполиграф, 2001.

«Светлое время ночи». — М.: Центрполиграф, 2001.

«Карл, герцог». — М.: Центрполиграф, 2001.

«Первый меч Бургундии». — М.: Центрполиграф, 2001.

«Консул Содружества». — М.: Центрполиграф, 2002.

«Завтра война». — М.: ACT, 2003.

Проза

Дмитрий Володихин

Твердыня роз

Длинной очередью он срезал двух бронепехов.

Когда у них нет офицера, они, значит, только изображают решительные действия. А офицер подорвался еще на первом кольце отторжения. Датчики не позволяют усомниться в этом.

Правда, оставалась еще амфибия с излучателем в башне и бомбометом, прицельно выводившим из строя охранную кибертехнику. Проклятая амфибия. Если нападающие не будут торопиться, если бронепехота укроется в воронках или за корпусом боевой машины, ублюдки имеют шанс прорвать третье кольцо. А там и до самого Дома рукой подать. Кирилл размышлял: вызвать Боба из Оплота Огня на помощь? Слабак! Или Рашид из Развалин-на-Пустыре? Этот хорош. Но, как правило, волны чужаков накатывают на весь периметр Поселка одновременно, и Рашиду сейчас тоже приходится несладко.

Кирилл связался с ним по рации. Ну точно.

Ладно, придется тратить последние плазменные заряды. Их и осталось-то всего два. Транспорт с боеприпасами придет только через неделю, рискованно, очень рискованно… Однако другого выхода он не видел. Пришлось передать команду Дому, а Дом отправил ее в спецарсенал «Б». Через минуту ублюдская амфибия начала прорыв, выжигая стрелковые автоматы и ставя дымзавесу. «Точность огня у них, сволочей, улучшилась. Совершенствуются, твари».

Транспортный кибер успел вовремя. Сгрузил бомбардер, установил его так, чтобы раструб находился как раз напротив амбразуры. Кирилл приник к лазерной оптике. Так. Так-так-так. Броня… активная… какой-то новый тип… Лобовая… толщина… такая-то примерно… Борт… не подставляют, гады. С одного раза этого зверя не взять. Ну хорошо…

Тэнг!

Плазмерный заряд сорвался с раструба. Есть! Башня обуглилась, лучемет потек металлическими ручьями… В броне образовалась раковина. Однако металлический монстр продолжал уверенно ползти вперед, и не брала его ни активная химия, ни кумулятивные мины, ни направленные ЭМИ, ни ямы-ловушки, ни биотуман.

«Только не промахнуться. Только не промахнуться. Подпустить поближе. Второго раза не будет. Уж второго раза эти твари мне точно не дадут. Ближе. Еще ближе. Ну-ка… в ту же самую раковину…»

Тэнг!

Есть! Амфибию вырвало пламенем, она завертелась на месте, словно обезумевшая собака; бомбомет дважды пальнул в белый свет, как в копеечку. Наконец машина встала и зачадила густо-черным. На сегодня — все. Кирилл знал это точно. Ни одна гадина еще не совалась сюда ночью, боевой дух весть почему. Темноты боялись? Да, преодолевать линии отторжения в темноте — не сахар…

Уже вечерело, и на новую каверзу их просто не хватит.

Кирилл отер лоб, велел киберу оттащить тяжелое вооружение в спецарсеналы и отправился по лабиринту подземной крепости к жилой зоне. К Дому, собственно. На последнем бронелюке перед входом красовался гербовый щит изготовителя. Вернее, не весь щит, а ровно половина. Правая. Полкороны сверху. Полнадписи на щите:

КОРПО…

БРЭЙН…

КАЖДОМУ…

ПЕРСОНА…

Согласно инструкции по эксплуатации вторую половину щита клиент Кирилл мог получить только в двух случаях. Во-первых, если женится на владелице Дома, изготовленного той же фирмой. Ну, положим, тут, в экспериментальном Поселке, у всех были Дома хотя и разных типов, но от одного дистрибьютора. У всех, стало быть, на дверях была либо правая половинка, либо левая, поскольку не женился пока еще никто, — народ тут молодой, и каждый, что называется, себе на уме… Во-вторых, левую половину Кириллу мог завещать вместе с домом родственник женского пола… каковых не было. В смысле, поблизости. Мама — на Терре-2, папа — всю жизнь на космических кораблях, а дедушек с бабушками он вообще никогда не видел.

Набрал цифровой код. Произнес звуковой пароль. Тест на сетчатку глаза. Тест на запах. Все, Дом его идентифицировал и допустил внутрь.

Кирилл велел Дому перенастроить на него лично все датчики, способные сообщить об опасности извне, а также связь и канал срочной информации. Затем приказал:

— Стакан водки. — Подумал и добавил: — Ужин номер три. Сел за щербатый деревянный стол. Киберы накрыли ему: миска жидких щей, капуста с куском солонины, кисель, по густоте не превосходящий первое, да два куска ржаного хлеба. Стакан граненый. Огурец соленый.

Он мог бы заказать все, что угодно. Хоть бланманже, хоть индейку с трюфелями, хоть сасими из венерианского усача… И получил бы все затребованное моментально: пищевые синтезаторы здесь — дай боевой дух каждому. Поставки с Терры-8, от лучших производителей Нью-Скотленда… Но Кирилл считал, что настоящий боец не должен себя баловать. Надо быть стальным. Разнежишься, расслабишься, тут-то тебя и схарчат. Маму позвать не успеешь.

— Убрать!

Киберприслуга послушно зашевелилась, позвякивая грязной посудой.

Он, не снимая формы, не стаскивая сапог, растянулся на солдатской пружинной койке. Тоненький полосатый матрас — вот и все, что должно отделять солдатские ребра от жесткой металлической сетки.

— Гипносон. Подъем в шесть-ноль. Мытье. Массаж. Смена одежды. Отбой!

Через несколько секунд он спал. Кирилл знал: пробуждение застанет его помытым и переодетым. Вместо сегодняшнего комбинезона, пропахшего потом и пороховым дымом, на нем будет новый, свежий… Как Дому удается все это проделать, не разбудив его, Кирилл понять не мог, да не очень-то и задумывался.

Утро его до крайности огорчило. Воскресенье. По воскресеньям чужаки лезут только в виде исключения. Очень редко. Вот, например, неделю назад. Значит, сегодня, совершенно точно, — не сунутся. Что ж делать-то? Чем заняться? Почитать свежую прессу, это вроде как политзанятие будет? Или стрелковую подготовку — на весь день?

Пресса прибудет с транспортом, да и боеприпасы тоже, а то, что осталось, тратить не резон.

Физподготовка? Марш-бросок по пересеченной местности в полной выкладке? Очень полезно, но душа не лежит.

На завтрак он заказал себе две кружки пива «Портянка» и копченой рыбы. Нормально. Сначала умиротворяет. Потом наполняет боевым духом. Душа от пива только укрепляется. Хочется постоять за добро, но в данный момент нет подходящих мишеней…

Чего-то ему не хватало. Может, курева? От курева он отказался. Боец должен блюсти хорошую физическую форму. Особенно когда бойцу уже сорок. Чего ж еще-то? Выхлебав третью кружку, — сверх штатной пары, значит, — он вроде как додумался. Нужна боевая подруга. Чтобы пела душа солдата. Чтобы было кому перевязать его раны… если медавтомат сломается. Чтобы кто-то слушал сокровенные солдатские песни и добрым словом врачевал психологические травмы. А на худой конец — поддержал бы огнем с тыла. Да. Именно так. Очень нужна боевая подруга. При подруге, наверное, и курить так сильно не захочется.

С кем связать ему нелегкую боевую судьбу? С кем разделить тяготы и лишения?

Марина из Эльфийской рощи? Больно тоща. Может, Джессика из Дачи-на-Природе? Больно горда. И тупая. Все молчала, когда он к ней пришел, никак понять не могла, к чему бы это? Малгося из Берлоги Боевиков? Эта всем хороша. Испытанный боевой товарищ. Несгибаемый защитник Поселка. Но она ему сказала прямо: «Был бы ты не Кириллом из Неприступной Твердыни, а, скажем, Лаурой оттуда же, нет проблем! Все бы сладилось. А так… В общем, пол поменяй и приходи». Он, конечно, сказал ей, кто она есть на самом деле, и больше не совался.

Сразу после Малгоси он апгрэйдил Дом. Серьезное дело. О женсоставе и думать забыл.

Вроде появилась новенькая. Регина из… из… из чего ж она там? Поселок растет, всех Домов не упомнишь. Из Крематория! Нет, не то. Из Крематория была Раиса. Из Дельфинария? Уже ближе. А? Точно, из Розария, что за Тенистой лощиной. Надо б как-то опробовать ситуацию. Попроще, чтоб для женщин ясно…

Кирилл набрал код Розария на блоке локальной связи. Ему ответили.

— Здравия желаю, госпожа Регина!

С экрана на него смотрела поджарая особа. Лет тридцати. Короткая прическа. Волевое лицо. Строгий, слегка милитаризированный покрой одежды. Блузка цвета хаки. Это, конечно, не новейший камуфляж, как у него самого, но тоже неплохо. «У нее есть вкус», — заинтересованно отметил Кирилл.

— Чему обязана, боец Кирилл?

«И громкий командный голос!» — восхитился ее собеседник.

— Желательно начать переговоры для обсуждения плана по укреплению обороны. Речь идет о сближении, о командном духе… — долгие объяснения всегда давались ему с трудом, — о боевом содружестве личного состава.

— Заходите часам к десяти.

«Она приказала явиться на КП к десяти-ноль. Она — совершенство!».

— Есть!

…Конечно, ей нужен был помощник. Сильный, возвышенно мыслящий, понимающий толк в садоводстве, любящий цветы и вообще все живое.

Ах, эта почва планеты Совершенство! Невозможная вроде бы даже в теории, непредставимо щедрая! Когда Регина переселилась сюда, в этот милый Поселок, ей поначалу казалось абсурдом растить на соседних грядках кабачки, ямс и шафрановый паутинник из полярных областей планеты Нью-Скотленд. Но здесь росло все, и росло, притом, со сказочной быстротой. На одном конце участка — эдельвейсы, на другом — бананы. Эфеб-кипарис и сибирская пихта — вся в зеленых пуховых платочках. Милая северянка голубика и красотка из земных тропиков — тигровая станголея. Регина хотя и не вполне доверяла своим глазам, тем не менее ставила все более рискованные эксперименты. В итоге она заполучила фантастический сад. Сад, о котором мечтала всю жизнь.

С таким чудом в одиночку ей ни за что не справиться…

Регина не была уверена в том, что ей подходит этот Кирилл. Хотя, конечно, в нем чувствуется рыцарь! Поистине учтивый человек… Как он сказал? Кажется, вот так: «Счастлив видеть вас, госпожа Регина…» А в самом конце? Чертовски романтично: «Поверьте, ничто в мире не помешает мне явиться в назначенный час…» Его одеяние несколько старомодно, однако видна, определенно видна тяга к изяществу. Пиджак цвета дыма с пламенем, леопардовый галстук, черные, зачесанные назад волосы, внутреннее благородство, сквозящее в каждом жесте, каждом взгляде… Мужественный облик, лишенный, впрочем, избыточной брутальности.

«У него есть вкус», — окончательно решила хозяйка Розария.

Ее мысли плавно перетекли на предстоящее свидание и приняли иной оборот. Что он увидит? Привлечет ли его это? Сумеет ли она стать властительницей дум рыцаря Кирилла?

Человек, способный воспринимать прекрасное в полной мере, обязательно по достоинству оценит Тростниковый пруд с кувшинками, местными декоративными лягушками и очаровательными ню-сверрийскими тритончиками. И альпинарий на мшистом камне. И узенький ажурный мостик над чистым ручьем. И плакучие ивы, тянущие тонкие ветви к хрустальному потоку. И кованую решетку ворот. И воздушные башенки с зеркалами. И аромат роз. И стильную ветхость гобеленов по сотне евродолларов за штуку. Непременно оценит.

Как встретить его? Она встала перед отражателем дизайн-блока. Мысленно представила себе: стиль «неоджангл» с милыми косичками? Нет. Стиль «дух воды» с хохолками? Нет. Стиль «здравствуй Элвис»? Нет, нет и нет! Вульгарно! «Святой Эльм» с разноцветными огоньками, вольно перебегающими по прическе? Она будет похожа на рекламную иллюминацию. «Мон Пари» с голограммами, нанесенными поверх двух слоев текучего грима? Некоторые пугаются…

«Будь проще, милая…» — сказала она себе и решительным движением распустила длинные каштановые волосы.

…Замок на холме он увидел издалека. Оценил. Мощные псевдолитовые башни со сверкающими тарелками лазерных конденсаторов. Там, кстати, можно было бы разместить киберов с неуправляемыми ракетными снарядами. Позиция — во! Это он как специалист говорит. И фальшивый водоем — что надо. Шашки взрывчатки на длинных ножках, замаскированные под растительность неизвестного типа. Ядовитые гады в воде. Наивно, по-детски… но непрофессионалы тут могли бы и загреметь. Серый булыжник с накладным мхом скрывал пулеметную амбразуру. Просто обязан был скрывать. Точно. Что-то там виднеется. Только ставить надо не так открыто. Ага, вот и водяной ров. Умно сработано. Неглубоко, но внизу — засасывающий слой. Мостик только один. Узкий. Хорошо пристрелянный. Хлипкий. После второй-третьей попытки прорыва можно его. подорвать прямо под неприятелем. Или над неприятелем… Взять на заметку: до фокуса с мостиком никто из парней еще не додумался. Газовые накопители… неумелый камуфляж типа «Дерево — МП». Старье. Ворота из ферроморфа, решетчатые, в комплекте с генераторами электротока, которые… которые спрятаны… не пойми где. Значит, хорошо спрятаны.

Ворота открылись и пропустили его.

Одуряющий депрессант с цветочным запахом. Оригинально, хотя и не очень надежно. Грязные тряпки на стенах скрывают камеры наблюдения и стрелковые точки киберов.

Регина из Кремато… виноват, из Розария круто поднялась в его глазах. Конечно, все это нагромождение — жуткое любительство, и он обучит ее всему, что знает. Многое придется переоборудовать… — он погладил бритую под ноль голову, мысленно оценивая стоимость первоочередных работ. Но! В целом — сразу виден здравомыслящий человек, понимающий толк в безопасности.

Она встретила его в тренировочном зале. Гибкая, как хищная кошка, черные волосы растрепаны, глаза горят, лицо раскраснелось. Регина боролась на равных с отличным тренажером «Single combat — JH» марсианской поставки.

— Боец Кирилл прибыл.

— Расслабься, боец… Хлебни пивка, воин. Она протянула ему открытую банку.

— Не откажусь.

Струйка потекла по подбородку и упала на камуфляжные разводы.

— Я восхищен, госпожа Регина. Все оборудовано по первому слову… Враг не пройдет. Я опытный солдат, и я испытал чувство уважения к вам.

— К тебе.

Тут ему надо было приниматься за дело. У Кирилла имелась краткая информационная сводка, заготовленная специально для нее.

— Значит, так… Одиночество сводит с ума любого бойца. Население тыла должно всемерно помочь. Сближение прогнозируется продуктивным. Считаю своим долгом предложить долговременную связь. Не возражаю против официальной фиксации. Цель на радаре ясно видна!

Последней фразой про цель на радаре он гордился. Это было четко для женсостава. В смысле, для женщин. Чтобы поэтично. Полевой курс спецпропаганды убедил Кирилла: мужчинам не обязательно, чтобы поэтично, а женщинам — обязательно.

Она улыбнулась. Его подготовка и выправка должны были произвести на нее впечатление. Так и произошло.

Два часа они обменивались боевым опытом. Час совместной физподготовки: кросс по местности типа «джунгли». Спарринг. Походный ужин. Сухпайками, как в зоне многодневных боевых действий…

Потом целовались.

Кирилл чувствовал себя счастливым. Что нужно простому воину, если есть у него счастье понимания…

…Все вышло слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Его восхитили пруд и кованая решетка, мостик и гобелены. Он прямо сказал: «Я человек искусства и не могу не испытывать глубокого уважения к вам…» А потом произнес удивительную, страстную речь о безумных страданиях одиноких душ, о том, сколь печальна жизнь мужчины-интеллектуала, когда некому поддержать его в минуты изматывающей депрессии, и о том, сколь неоправданно современное молодежное поветрие — отказываться от прочных привязанностей, брезговать старой доброй любовью на всю жизнь до крематория, ставить ни во что древний институт брака и пылание истинных страстей… Закончил Кирилл великолепной поэтичной фразой: «Моя душа, как трепетная птица, будьте же охотницей, целящейся в нее из лука…»

Кирилл понимал ее с полуслова, с полувзгляда… Предупредительный, утонченный человек, с необыкновенным вниманием относившийся к каждому ее слову. К тому же он был по-настоящему красив. Юный рыцарь-интеллектуал. Эта его артистическая шевелюра… О! Ей давно так не везло с мужчинами. К своим сорока годам Регина целых два раза отваживалась завести роман! Не всякая современная женщина станет рисковать подобным образом, но ее страстная натура звала к приключениям духа. Результаты, к сожалению, бесконечно разочаровали Регину…

Одно маленькое сомнение тревожило ее. Совсем недавно, мучимая разладом с этим неотесаным чурбаном — Пьером из Гостиницы Байкеров, — она занялась апргрэйдом своего Дома. Она хотела забыть о мужчинах. Желательно, надолго. Так и получилось. По совету представителя фирмы, Регина в числе прочего добавила новомодный «контактный слой» к главному контуру жилой зоны. И… и… может быть… Но вскоре она отбросила эту каверзную мысль. Разве может «контактный слой», по сути, простая электронная приставка к набору основных программ, заменить человеческое общение? Духовность? Тонкий ум? Чуткость? Исключено.

Два часа он ей читал стихи и проявил себя как истинный эстет. Не менее часа она водила Кирилла по оранжереям, показала ему любимую Сиреневую аллею в саду и озеро Тихих Грез у самой границы участка. Он первым обнаружил в мангровых зарослях на заводи Туманных Рассветов семейство терранских бешеных груздей, едва-едва проклюнувшееся из-под земли… Потом они вступили в дружескую дискуссию о сравнительных достоинствах театра кабуки и неоэкспрессионистского камер-сценизма. Знаниям Кирилла позавидовал бы магистр искусств! Сердце подсказывало ей формулу пленительной капитуляции: «Ах, я пропала…» Затем она накрыла скромный ужин в беседке Уединенных Размышлений. Ничего особенного: индейка с трюфелями, сасими из венерианского усача, бланманже, банановый сплин, десерт из юных бешеных груздей с собственного огородика. Ей припомнилось, как мерзкий Пьер совершенно неадекватно критиковал ее фигуру и даже позволил себе наглое высказывание, будто она слегка… хм… полновата! Невиданное бесстыдство, неслыханная бесцеремонность! Жизнь так тяжела, отчего же не предаться милой слабости гурманства, скрашивающей наши дни?

Потом целовались.

Регина почувствовала себя счастливой. Что нужно утонченной натуре, если есть у нее счастье понимания…

Они решились соединить свои Дома. Они нуждались друг в друге. Более того, Кириллу открылось: если к подземной крепости добавить дзот на поверхности, то в его распоряжении будет полноценный укрепрайон, а это дорогого стоит. Регине понравилась идея заняться в секретных бункерах выведением экзотических люминофоров, для которых губителен солнечный свет. Общий Дом Кирилл и Регина назвали Твердыней Роз.

Ворота Гостеприимства (они же Внешний Бронелюк-1) украсились двумя драгоценными цветками раффлезии арнольди (они же — кибернетические стрелковые точки огнеметов «Арно Раф» последней модели). На активной броне изящного дизайна укреплены были две половинки гербового щита, соединенные навеки:

КОРПОРАЦИЯ

БРЭЙНБИЛД.

КАЖДОМУ КЛИЕНТУ — ПЕРСОНАЛЬНЫЙ РАЙ!

Видеодром

Хит сезона

Дмитрий Байкалов

Терминатор: перезагрузка

Его возвращения мы ждали долгие двенадцать лет. Ждали так упоенно и безнадежно, что фразу «I’ll be back!» («Я вернусь!») неожиданно признали самой великой в истории мирового кино. И вот он вернулся. Только стало ли нам лучше от этого?

История возвращения знаменитого робота-убийцы к зрителям сложна и запутанна. Все входящие факторы говорили: очередному сиквелу — быть! За его создание голосовала и экономика (сборы от первых картин составили весьма кругленькую сумму), и творчество (каждый из первых двух фильмов совершил революцию в области визуализации самых смелых фантазий режиссера), и зритель. Впрочем, существовали и многочисленные «против». В первую очередь — это нежелание Джеймса Камерона возвращаться к отработанной теме. Во-вторых, логически дилогия была завершена, все сюжетные нити сведены воедино. В-третьих, практически невыполнимой выглядела задача вновь собрать вместе актерский состав первых фильмов.

Тем не менее владельцы прав на производство сиквелов «Терминатора», известные продюсеры Марио Кассар и Энди Вайна, решили рискнуть. И даже создала фирму С-2 Pictures, главной задачей которой стала подготовка к созданию очередной серии. Базовой функцией этой подготовки были уговоры и переговоры. Поначалу, узнав о решении Камерона, категорически отказался участвовать в проекте и Арнольд Шварценеггер. Без Шварца «Терминатор» был бы окончательно обречен, поэтому на его уговоры бросили все силы и средства. Рекордный за историю кино актерский гонорар в тридцать миллионов (в процессе съемок он вырос почти до 35 миллионов) сломил волю актера, метящего в политики.

Линда Гамильтон, игравшая Сару Коннор, тем не менее не поддалась, заявив, что не хочет, чтобы весь мир помнил ее только по одной роли — матери Джона Коннора, спасающей человечество от нашествия роботов. Кроме того, ее отношения с бывшим мужем, Джеймсом Камероном, оставляли желать лучшего, и она явно не хотела возвращаться к чему бы то ни было, напоминающему о распавшемся браке.

Роберт Патрик, сыгравший «жидкого Терминатора» во втором фильме, поначалу дал свое согласие. Уже был написан вариант сценария с возвращением усовершенствованного Т-1000, когда Патрику поступило предложение поучаствовать в последних сезонах «Секретных материалов». На его место планировали пригласить восходящую звезду Голливуда Вина Дизеля и даже великого и огромного баскетболиста Шакила О'Нила, но передумали и изобрели сюжетный ход, где противником Т-800 становится новый суперробот в женском обличье.

На роль Т-Х (так названа очередная модель робота-убийцы) претендовали популярные актрисы, но утверждена была малоизвестная манекенщица норвежского происхождения Кристанна Локен (мы ее знаем разве что по сериалу «Смертельная битва»).

Еще более непонятная ситуация сложилась с кандидатурой на роль Джона Коннора. Самым простым решением было предложить ее возмужавшему Эдварду Ферлонгу, еще мальчиком сыгравшему Джона во втором фильме цикла. Однако нелады с законом, постоянно возникающие у Ферлонга за вождение в нетрезвом виде, а также подозрение в токсикомании, вынудили продюсеров отказаться от этой идеи. На роль молодого Коннора некоторое время прочили Эдварда Нортона («Бойцовский клуб»), однако в результате будущего предводителя повстанцев сыграл Ник Сталь. Актер не очень известный, снимавшийся, как правило, в фильмах средней руки в ролях второго плана, Сталь тем не менее, как и Эдди Ферлонг, прославился еще в детстве. Его блестящая игра в режиссерском дебюте Мэла Гибсона «Человек без лица» (экранизации одноименного романа-драмы Изабель Холланд) в то время обратила на себя внимание критиков и рядовых зрителей.

В своем желании собрать как можно больше актеров из предыдущих фильмов продюсеры оказались на редкость последовательны. Предложили роль даже Лансу Хенриксену, сыгравшему в первом фильме детектива Вуковича, но и тот отказался. Ну а единственным, кроме Шварценеггера, актером, появившемся во всех трех лентах, стал Эрл Боэн, исполнитель роли доктора Зильбермана.

Однако самыми сложными стали поиски режиссера. По слухам, предложения делались таким грандам, как Ридли Скоп, Дэвид Финчер, Роланд Эммерих; до подписания предварительных договоренностей дошло с Энгом Ли, однако Ли в результате предпочел снять «Халка». Окончательный выбор пал на малоопытного Джонатана Мостоу («Подводная лодка U-571»).

И это оказался не самый удачный выбор.

Фильм «Терминатор: Восстание машин»[3] — яркая иллюстрация того, что сколько сил и денег (170 миллионов долларов) в картину ни вкладывай, все упирается в режиссера. Нет, с боевыми сценами Мостоу справился — плюс к тому они впечатляют масштабами разрушений и ассортиментом применяемой техники. Но как только дело касается содержания, возникают логические нестыковки, даже противоречия с предыдущими фильмами (например, не понятен возраст Джона Коннора). Обещанная супер-пупер манекенщица-терминатор тоже не впечатляет. Обладая сверхвозможностями, она толком не умеет ими воспользоваться. Так, наделенная способностью на расстоянии управлять автомобилями, она почему-то бросается в погоню на огромном автокране. Это вместо того, чтобы взять под контроль машину беглецов. Большинство ходов предсказуемо: каким образом Т-800 расправится с противницей, становится ясно уже минуте на десятой. Да и сюжетообразующая завязка — мол, события второго фильма не уничтожили проект «Скайнет», а лишь отсрочили его на десяток лет — откровенно притянута. Широко разрекламированные «моменты юмора» в результате выливаются в полторы тяжеловесные шутки, философская составляющая — тема бунта машин — практически пропадает, задавленная обилием зрелищных эпизодов. В этом смысле картина значительно проигрывает сиквелам «Матрицы», отрабатывающим ту же тему о порабощении/уничтожении людей собственными творениями — машинами.

Впрочем, апокалиптическая концовка, а также несколько сюжетных поворотов из «истории будущего» несколько сглаживают впечатление от слабой режиссерской работы. А плотно насыщенные боевые эпизоды позволяют не жалеть о потраченном на поход в кинотеатр времени.

Оборванных сюжетных нитей немало — и совершенно ясно, что неизбежно грядет четвертая часть. Может быть, к тому времени Арнольд уже станет губернатором Калифорнии: не случайно именно туда из Канады были перенесены съемки. Но президентом США ему все-таки не стать — угораздило родиться в Австрии. Возможно, в следующем сиквеле мы увидим политика, воюющего с полчищами роботов.

Хотя знаменитое «Я вернусь!» он в третьем фильме не произнес. Заменил на два новых утверждения: «Я вернулся!» и «Она вернется!».

Дмитрий БАЙКАЛОВ

Интервью

Юрий Арабов

«Звёздные войны похоронили всю советскую фантастику»

Юрий Арабов — единственный отечественный кинодраматург, получивший «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах. Он автор сценариев множества фильмов, в том числе и фантастических. Более десяти лет сценарист преподает во ВГИКе, заведует кафедрой кинодраматургии… Кому, как не ему, знать, почему в российском кино так плохо с фантастикой?

— Вы написали сценарии, по меньшей мере, к трем фильмам, которые можно отнести к фантастике…

— Во-первых, нужно сначала разобраться с тем, что такое фантастика. Сам я поклонник фантастического реализма. Это вид искусства, в котором фантастика объясняет реальную жизнь, внутри которой мы обитаем — социальную, культурную. Фантастика Гоголя объясняла эту жизнь — вплоть до «Вия». Фантастика Булгакова, скажем, «Мастер и Маргарита» — объясняет и советскую реальность, и мировую историю-мистерию с Пилатом и Христом (естественно, с точки зрения автора). Я сторонник подобной фантастики. Но я очень не люблю фантастику, которая ставит другие цели — запутывать жизнь, развлекать и отвлекать, наподобие дозы наркотиков. Мне кажется, что жанр фэнтези напоминает суррогат химических наркотиков. Потому что фэнтези, поставленная на поток, жизнь запутывает…

Я не знаю, насколько в этих трех фильмах мы объяснили жизнь, насколько были оправданны фантастические элементы. Во всяком случае, в картине «Посвященный» — сценарий назывался «Ангел истребления» — я пытался что-то сказать о своем поколении, которое не способно к деятельности и, как мне тогда казалось, не способно к насилию. По крайней мере к насилию, за которым стоит благородная идея спасения человечества. Сами по себе мои сюжеты нефантастические, но в «Посвященном» было сделано такое вот допущение, взятое из пушкинского стихотворения «Пророк»: «И шестикрылый серафим на перепутье мне явился…» Здесь появляется ангел и дает герою право судить и истреблять зло, но герой отказывается от дара. Конечно, тогда я был наивен и еще не предполагал, что люди моего поколения как раз и составят костяк «новых русских». Они переступают через мораль, через этику, через запреты во имя собственного обогащения и под прикрытием идеи личной свободы. Идея личной свободы — это такая дымовая завеса спецоперации. А личное обогащение — сама суть спецоперации… Я не догадывался, что мое поколение будет способно на подобное. Но даже у «новых русских» моего возраста я замечаю сейчас усталость и озлобленность. А значит, для них не очень органично подобное состояние — как и все, что они проделали со страной и с собой. Даже те из нас, кто переступил запреты, все равно остались рефлексирующими людьми. Им поставишь «Rolling Stones», «Beatles» или «Deep Purple», и они заплачут и начнут рефлексировать. Вот о таких людях и рассказывает фильм «Посвященный»… Но уже их дети лишены даже рефлексии.

— А «Господин оформитель»? Эту картину вы сняли с тем же Олегом Тепцовым, но раньше «Посвященного».

— В этом фильме фантастический сюжет также используется нами, чтобы яснее показать и как-то разъяснить определенную моральную проблему. Там все просто. Эта картина была придумана на кухне у Олега. Модельер сделал манекен девочки, которая вскоре умерла, а манекен потом ожил и убил модельера. Вот, собственно, и все — этическая проблема, решенная фантастическими методами.

— С картиной «Дни затмения» была другая ситуация. В основе лежал сценарий, написанный братьями Стругацкими, режиссером выступил ваш постоянный соавтор Александр Сокуров…

— Да, эта картина стоит особняком. Александр Сокуров вообще очень осторожно относится к фантастическому элементу, и в этой картине происходила, я бы сказал, борьба с фантастикой. В повести «За миллиард лет до конца света», которая легла в основу сценария, гениальный сюжет! О том, как что-то в природе, в космосе препятствует интеллектуальной деятельности человека и ставит ему планку. В первом варианте сценария так и было: ученый делает открытие, но кто-то или что-то бьет его по рукам. Режиссер приступил к съемкам и вдруг понял, что не хочет снимать этот сюжет, а желает рассказать о том, как социальная и культурная жизнь бьет человека по рукам. Не космический закон, а вот эта социальная и культурная жизнь ставит запреты, потому что ты не такой, как другие, потому что ты более тонкий человек, чем другие, и они, эти другие, тебя уничтожают… Близкий сюжет, но иной. Для такого поворота мне пришлось прекрасную повесть Стругацких «перелопатить». Сокуров захотел провести съемки в Красноводске, где прошла его молодость. Его привлекла эта идея: иноязычная среда, мусульманская культура и внутри — русский человек. Фантастические элементы, имеющиеся в этом фильме, суть «атавизмы» Стругацких, которые режиссеру и сценаристу не удалось до конца перебороть. Так что, если смотреть с точки зрения фантастики, то это несчастная картина…

— Но, кстати, был ведь еще один соавтор сценария — Петр Кадочников.

— Сценарий, написанный Стругацкими и Петром Кадочниковым, долгое время лежал на «Ленфильме». Я уже не помню, то ли Петр сам хотел его снимать, то ли он был только соавтором, а режиссера не было… А потом он погиб. Он полез на сосну смотреть закат, а ветка под ним обломилась. Вот такая поразительная и ужасная история… Вообще вокруг этого сценария все время происходили какие-то мистические события. С авторами картины начали случаться примерно такие же истории, как с их героями. Но в фильме роль мистического элемента снижена.

— А как вам кажется, почему российская кинофантастика никак не выйдет из спячки? Ведь были же отличные картины…

— Причина кроется и в экономике, и в культуре — в привычках культурного слоя. Во-первых, экономически это все трудно делать из-за технологической отсталости. Технологический прорыв «Звездных войн» в конце 70-х похоронил всю советскую кинофантастику. Выяснилось, что в одну фантастическую картину нужно вкладывать деньги десяти советских картин. Во-вторых, наша литература всегда тяготела не к фэнтези и не к звездам, а к фантастическому реализму — к тому, о чем я говорил выше — а в кино по этому пути очень мало кто шел, все побежали за Голливудом…

— Было время, когда мы шли впереди Голливуда: на фильмах Павла Клушанцева учились Лукас и Кубрик.

— Да, но российская интеллигенция никогда не любила советскую власть, и руками интеллигенции нынешняя элита ее и похоронила. А когда закапывается целый исторический период, люди оказываются зациклены не на том, что происходит на Марсе, а на том, что на Земле — на всякого рода социальных проблемах и на кукишах в карманах, которые нужно показывать. Хорошую картину с кукишами в карманах легче снять, чем хорошую фантастику. И еще есть одна причина — дело в мозгах продюсеров. Для многих из них кино — это блатная песня, переложенная в сюжет. И они во многом правы — это метод изготовления поп-продукции. Страсти, бабы, карты, деньги, два ствола… Такая модель пока доминирует и при этом не требует больших вложений…

Сейчас возникла катастрофическая ситуация — те люди, которые могут что-то делать практически, начисто лишены сознания. Это поразительно: если человек дееспособен, он пуст, а если ничего делать не может, значит, что-то там внутри есть. Вот и все…

Беседовал Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

Фото Алины РОДИНОЙ

Рецензии

Стертая память

(2009 lost memories)

Производство компании Indecom Cinema (Южная Корея), 2002. Режиссер Си-Мьюнг Ли.

В ролях: Донг-Кун Джанг, Кен Митсуиши, Кил-Канг Ан и др. 1 ч. 46 мин.

Альтернативная история — жанр в кино довольно редкий. Несколько чаще встречаются сюжеты с путешествиями во времени и временными парадоксами. Однако все это, да еще и замешанное на высокобюджетном боевике по-восточному в исполнении корейских кинематографистов, являет собой зрелище весьма яркое и необычное. И не без претензии — недаром фильм с успехом прошелся по европейским фантастическим кинофестивалям, попав в номинацию на португальском «Фантаспорто» и завоевав премию зрительских симпатий на фестивале во французском Жёрармере.

Действие происходит в 2009 году в Объединенной Японии, владеющей значительной континентальной частью Дальнего Востока, в том числе и городом Сеулом, где японские силы правопорядка ведут борьбу с подпольными корейскими националистическими группами. Главный герой, полицейский корейского происхождения, начинает догадываться, что целью атак Сопротивления стало похищение некоего древнего музейного артефакта. В завязке фильма мы видим момент исторической развилки: неудача покушения на крупного японского политика в 1909 году в конце концов приводит к тому, что в середине века Япония участвует во второй мировой войне на стороне американцев, избегает трагедии Хиросимы (атомные бомбы падают на Берлин), захватывает Маньчжурию, подавляет корейскую борьбу за независимость, а к началу третьего тысячелетия становится лидирующей мировой державой. Герой картины, преследуемый всеми и вся, узнает страшную тайну — покушение в 1909 году предотвратил японский «засланец» из будущего, переместившийся во времени при помощи древнего артефакта. Корейское сопротивление пытается просто восстановить справедливость…

Фильм снят в лучших восточных традициях — сразу вспоминается гонконгский период Джона By или корейский блокбастер «Шири». Обилие стрельбы, драк, взрывов, но сверхдинамичное действие разбавлено длинными замедленными кадрами, и главный герой, как принято, поставлен перед моральным выбором. При этом создатели не слишком обращают внимание на некоторые логические несуразности, неизбежные при столь стремительном сюжете.

Тимофей ОЗЕРОВ

В поисках Немо

(Finding Nemo)

Производство компаний Walt Disney и Pixar Animation Studio, 2003. Режиссер Эндрю Стэнтон.

Роли озвучивали: Александер Гулд, Альберт Брукс, Уильям Дефо и др.

1 ч. 41 мин.

Название наводит на мысль, что перед нами очередное экранное воплощение нетленного романа Жюля Верна. Ан нет! Студия «Пиксар», баловавшая нас в свое время «Муравьем Антцем», «Историями Игрушек» и «Корпорацией монстров», ныне разразилась полуторачасовой экранизацией бессмертных строк Корнея Чуковского о том, что малолетним ходить гулять в Африку категорически запрещается. Не важно, что вместо Африки действие разворачивается у побережья Австралии, вместо крокодилов и горилл фигурируют злобные пеликаны, а также множество зверюг из морских глубин.

Душещипательная история о Немо — мальке рыбы-клоуна, угодившем в австралийский аквариум, и его папаше Марлине, который, преодолевая природную робость, спешит на помощь единственному сыночку через весь океан, в очередной раз доказала: любовь, дружба и самопожертвование решают любые проблемы.

Как и в любом мультике от Диснея здесь, кроме обилия и уморительных, и вышибающих слезу моментов, непременно присутствует смешной второстепенный персонаж — на этот раз это рыбка Дори, страдающая перманентной амнезией. Забавна также вполне прозрачная пародия на очень популярные за океаном общества анонимных — в данном случае, рыбоголиков.

Особенного упоминания заслуживают две вещи. Конечно, это музыка, впервые написанная Томасом Ньюманом для анимационной ленты — весьма неожиданная для саундтрека диснеевского мультфильма. А во-вторых, невообразимо чудесные декорации подводного мира Барьерного рифа.

Вряд ли мультфильм получит столько же всенародной любви, признания и восторга, как «Шрек», однако по сборам он уже давно преодолел 100-миллионный рубеж и на этом останавливаться не собирается.

Любителям рыбной ловли смотреть не советую. В подтексте мультфильма назидательный посыл: милые морские создания, пойманные неводом, — это очень, очень трагично.

Дом тысячи трупов

(House of 1000 corpses)

Производство компаний Universal Pict, и Lions Gate Films Inc., 2003. Режиссер Роб Зомби.

В ролях: Сид Хэйг, Карен Блэк, Билл Мосели и др. 1 ч. 28 мин.

Видимо, экс-лидер рок-группы «White Zombie» Роб Зомби (по паспорту — Роберт Каммингс), в свое время писавший саундтреки к бесчисленным лентам, включая «Побег из Лос-Анджелеса» и обе «Матрицы», настолько обуреваем навязчивой идеей попасть в Голливуд, что это желание не дает ему спокойно жить. В результате сатанист и тонкий ценитель извращенного юмора психопатов все-таки дорвался до большого экрана.

Действие снятой в стиле трэш истории о техасских подростках, решивших отправиться на Хеллоуин в ознакомительную поездку по интересным местам американской глубинки, происходит в 70-е годы прошлого века. Молодые люди для затравки попадают в забегаловку Капитана Сполдинга — уродливого лысого клоуна с отвратительными зубами и плешивой бороденкой. Клоун, помешанный на жареной курице и экстремальном увлечении всевозможными методами членовредительства, отправляет детишек на поиски легендарного Доктора Сатаны. Продолжая экскурсионную программу, молодежь оказывается в очаровательном домике — логове семейки психопатов, маньяков и садистов, собирающих коллекцию умерщвленных тел…

«Пятница, 13-е», Фредди Крюгер — просто детский лепет, по сравнению с этой лентой!

Достаточно упомянуть, что руководство компании «Юниверсал» спустя некоторое время после начала съемок вообще отказалось от производства картины. Целый год искали нового дистрибьютора, а релиз фильма откладывался аж три раза. Пересказ сюжета так же бессмыслен, как ночные шизоидные бредни патологически параноидального психопата. Трупы, сатанинские ритуалы, намеки на каннибализм, окровавленно-распотрошенные тела тинэйджеров, снятое крупным планом повальное насилие… Мешанина из всевозможных лент жанра хоррор.

Фильм вызывает стойкое отвращение из-за переизбытка анатомическо-гематологических подробностей, а к концу смотрится просто как нечто невменяемое. Рекомендуется к просмотру только практикантам-патологоанатомам.

Тема

Евгений Харитонов

Доктор Бэннер и мистер Халк

Владелец крупнейшей компании в американской комикс-индустрии «Marvel» Стэн Ли продолжает заботливо устраивать кинокарьеру классических серий вселенной Марвел. Следом за Людьми-Икс, Человеком-Пауком и Сорвиголовой Голливуд покоряет самый экзотический из сверхгероев, придуманных Стэном Ли, — Невероятный Халк.

Вообще-то Стэнли Либер (таково мирское имя Ли) не собирался становиться сочинителем комиксов. Ему посчастливилось стать шурином владельца издательства «Timely Comics» Мартина Гудмена. И когда в 1939 году он присоединился к семейному бизнесу, то был уверен, что это временно. А мечтал Либер о карьере серьезного писателя-фантаста (не исключено, что сюжеты, заготовленные им для романов, послужили базой многих комиксов). Собственно, потому он и придумал ставший впоследствии знаменитым псевдоним Стэн Ли — дабы не замарать собственное имя, которое он берег для покорения литературного Олимпа, связью с низким жанром комикса.

Но судьба, как мы знаем, распорядилась иначе. Стэн Ли действительно стал самым успешным писателем в США, но только — комиксов, придумав совместно с художниками Джеком Кирби и Стивом Дитко большинство самых знаменитых персонажей «Marvel» (так издательство стало называться с 1961 года) — от Фантастической Четверки, Человека-Паука и Сорвиголовы до Людей Икс, Мстителей, Подводника и Железного Человека. А в 1972 году Ли и вовсе встал у руля компании.

Вспомнили биографию главного человека концерна «Marvel Group» мы не просто так. Пристрастие Стэна Ли к НФ определило концепцию вселенной этой компании. Некоторые историки жанра даже полагают, что благодаря именно этой линии фирме удалось избежать финансового кризиса, парализовавшего к началу 1960-х практически всю комикс-индустрию США. Ли и его команда разработали свою концепцию «героической мифологии», отличной от стандартов, например, DC (поставщики Супермена и Бэтмена).

Прежде всего, каждый комикс-сериал «Marvel» обязательно имел научную подкладку, актуальную на момент появления рисованной истории — будь то космические исследования, генетика или компьютерные технологии. Практически все сверхгерои — это герои поневоле, причем их чудесные способности имеют конкретное НФ-обоснование — никакой мистики и магии! По большому счету, все они являются жертвами научного прогресса. Капитана Америку из хлипкого художника-неудачника Стива Роджерса создали ученые в секретной военной лаборатории; Фантастическая Четверка стала таковой в результате неудачного испытания космического корабля и облучения радиацией; Питер Паркер превратился в Человека-Паука, после того как в лаборатории Озборна его укусило радиоактивное членистоногое; Сорвиголова тоже появился вследствие научной халатности; мутанты Люди-Икс — результат «естественной» эволюции и, отчасти, военно-научных экспериментов; Железный Человек, хоть и не обладал сверхспособностями, зато был гениальным ученым и изобретателем, что позволило ему технически оснастить себя…

Антигерои тоже вербуются из НФ: это представители ученого мира — как правило, люди весьма одаренные. И право же, все эти неглупые злодеи, будучи жертвами науки и непризнания, вызывают определенную симпатию.

Но не только эксплуатирование НФ-тематики выдвинуло «Marvel» в очевидные лидеры комикс-индустрии 1960—1980-х. Другое ноу-хау Ли и компании — «заземленность» мира, в котором существуют супергерои. Вместо абстрактных Готхэма и Метрополиса в комикс пришли вполне реальные Нью-Йорк, Лос-Анджелес и даже наш Санкт-Петербург с современными социальными проблемами. Но и не это главное: герои DC — Супермен и Бэтмен — всегда были фанерными персонажами, психологически одномерными, как и любой Абсолютно Положительный Герой. «Marvel» взяла курс на очеловечивание супергероев. Стэн Ли так сформулировал новую концепцию: «Это люди, которые живут рядом с нами. Это герои, которыми может стать любой». Авторы компании стали создавать персонажей неоднозначных, акцентируя внимание на психологии поступков и внутреннем мире героев (насколько это возможно в рамках рисованной литературы). Оказалось, что супергерои — такие же люди, с кучей личных проблем, они умеют не только выкрикивать что-нибудь вроде «Ты поплатишься за то, что причинил людям зло!», но и размышлять, страдать не по поводу всех бед человечества, а из-за личных неурядиц. Питер Паркер в «реале» — закомплексованный молодой человек, у которого непростые отношения с любимой тетушкой, да еще жуткий комплекс вины за смерть не менее любимого дяди; Люди-Икс ощущают себя в мире «нормальных» людей законченными маргиналами; а Железный Человек, бедняга, и вовсе страдает алкоголизмом.

Зеленому громиле Халку повезло в жизни еще меньше. Вообще, этот персонаж резко выбивается из строя марвеловских героических личностей. Дело не только в том, что это первый в истории комиксов супергерой-монстр. Персонажи перевоплощаются по собственному желанию — когда им заблагорассудится. Молодой ученый Брюс Бэннер лишен такой возможности — Халк его alter ego, темная (точнее — зеленая) сторона его личности, вырывающаяся из тенет всякий раз, едва Бэннер начинает злиться.

Как заведено во вселенной марвеловцев, Брюс Бэннер приобрел свои сверхспособности в результате неудачного научного эксперимента в области генной инженерии. Молодой ученый работал над сверхсекретным правительственным военным прибором, генерирующим гамма-излучение. Цель проекта — создание совершенного солдата. Однако что-то не заладилось, прибор взорвался, а Брюс, получив чудовищную дозу гамма-радиации, превратился в зеленого монстра Халка. Мизантропические настроения Халка вполне объяснимы — военные устроили целую охоту на него. Со временем, правда, Брюс научился-таки разделять и соединять свои «личности».

Такова общая сюжетная коллизия комикса, почти без изменений перенесенная и на экран.

Как вы уже догадались, перед нами — современная интерпретация «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона.

Стэн Ли так вспоминает историю появления Халка: «Когда я был моложе, мне очень нравились фильмы «Франкенштейн» с Борисом Карлоффом в роли монстра и «Доктор Джекил и мистер Хайд». И вот однажды мне в голову пришла мысль: а что если соединить персонажей обоих фильмов и создать героя, который бы превращался из обычного человека в монстра? Меня никогда не покидало ощущение, что в фильме «Франкенштейн» монстр на самом деле был добрым. Он никому не хотел причинить зла — его всегда преследовали эти идиоты, которые бегали взад-вперед по холмам с горящими факелами. И я решил попробовать создать симпатичного монстра, в которого временно мог бы превращаться главный герой».

Впервые «The Incredible Hulk» появился на свет в 1962 году в серии из шести комиксов, не оставив никакого следа в душах читателей. Два года спустя он вновь материализовался — в альманахе «Удивительные истории» в качестве эпизодического персонажа в комиксе о Giant-Man. И кривая популярности неожиданно резко поползла вверх, а «Удивительные истории» были переименованы в журнал «Невероятный Халк». К 1968 году рейтинг Халка оказался выше самого «брэндового» сверхгероя компании — Человека-Паука. Серия «Невероятный Халк» продержалась до 1999 года, когда вышел заключительный, 474-й, выпуск.

В 1977 году канал CBS запустил довольно успешный телесериал с Биллом Биксби в роли Бэннера и культуристом Лу Ферриньо в роли Халка. Кстати, последнему досталась эпизодическая роль одного из охранников и в новой экранизации комикса.

Стэн Ли при каждом удобном случае любит упомянуть, сколь тщательно он отбирает режиссеров на экранизацию марвеловских комиксов. Что ж, и Брайан Сингер, и Сэм Рэйми — режиссеры мастеровитые. И все-таки Энг Ли («Ледяной шторм», «Крадущийся тигр, невидимый дракон») стал, вероятно, самым удачным приобретением в истории кинокомикса. Во всяком случае, зрелищность он снабдил еще и мозгами. «Энг Ли стоял в нашем листе потенциальных кандидатов на какой-нибудь другой проект, — говорит продюсер Гейл Энн Херд, — поэтому, как только «Universal» предложила заняться подготовкой съемок «Халка», Ави Арад и я сошлись во мнении, что это самая достойная кандидатура для создания такого сложного персонажа, как Бэннер/Халк. Имеет место настоящее раздвоение личности — две индивидуальности, которым приходится уживаться вместе. Они связаны между собой генетически, но подспудно жаждут уничтожить друг друга, а может быть, и себя. Кто, как не Энг Ли, который по-настоящему заинтересован в анализе человеческой души, склонен к изучению внутрисемейных отношений, обладает хорошим чувством юмора и непревзойденно умеет снимать экшн?» С Херд солидарен и сценарист Джеймс Шамус, работавший практически на всех картинах Энга Ли: «История Халка в стиле Энга Ли. Мы вели сюжет в направлениях, которые позволяли Энгу проявить свое мастерство — семейный конфликт, попытки раскрыть тайну прошлого Брюса Бэннера, генезис Халка. Не менее важно, что Энг Ли схватил суть эмоциональной, позитивной стороны Халка. Он понимает, что Халк придуман не для того, чтобы пугать зрителей. Внутри каждого из нас есть свой Халк, и очень важно почувствовать это».

Энг Ли выдвинул еще более суровые требования, чем Стэнли Либер при отборе режиссерской кандидатуры. Сценарий многократно переделывался. Первоначально его писал однофамилец великого Толкина — Майкл («В чужом ряду»), затем сценарист «Людей-Х» Дэвид Хайтер. Но ни один из вариантов не устраивал режиссера, и только после того, как Энг Ли заявил, что порвет все имеющиеся сценарии и сам напишет текст, за дело взялся проверенный Джеймс Шамус.

Что ж, все эти хлопоты того стоили. «Халк» — определенно самый нетрадиционный кинокомикс, оказавшийся в «пограничной зоне» Между развлекательным кино и авангардным искусством с восточным колоритом. Весь первый час из более чем двух Энг Ли демонстрирует замечательное авторское кино — размеренное, медитативное, с длительными погружениями в прошлое Брюса Бэннера, в его психику (в фильме биография Брюса еще более драматична, чем в комиксе, но не стану лишать удовольствия зрителей пересказом энглиевской трактовки конфликта Бэннер/Халк). В этой части много красивых пауз, заполненных странными пейзажами, небом, молчанием, загадочной восточной музыкой (саундтрек фильма — отдельный шедевр), вдруг сбивающейся на ультрасовременные техноритмы. Отдельно стоит отметить мастерское использование элементов чисто комиксной техники, известной как «композиция листа», когда экран разбивается на ряд «сюжетных» динамичных квадратов-окошек, сливающихся в одно. И за всей этой медитацией нарастает мощный заряд саспенса, ощущение тревоги, ожидаемого ужаса. Не случайно актер Джош Лукас назвал этот фильм «Ледяным штормом» в мире комиксов.

Едва завершается первый час экранного времени, как Энг Ли обрушивает на зрителя драйв сокрушительного экшна — без переходов, без предупреждений. И медитативная НФ (причем, «твердая» НФ) уступает место собственно кинокомиксу — зрелищному, стремительному, напряженному, но и не без улыбки, нередко — саркастической. Ну а сам облик Халка — эдакий гибрид Кинг-Конга со Шрэком!

Кстати, Эрик Бана, исполнитель роли Брюса Бэннера, уже подписал контракт на два сиквела, так что в скором времени стоит ожидать продолжения истории современных доктора Джекила и мистера Хайда. Благо, Энг Ли не стал распутывать все сюжетные узелки.

Евгений ХАРИТОНОВ

Проза

Анджей Земянский

Автобан нах Познань

Бетонные коридоры перекрыли наглухо. Весь Вроцлав теперь был отрезан от своих подземных бункеров, в прошлом являвшихся более чем трехсотлетними туннелями метро, часть из которых осталась еще от немцев. Котлы повозок разогревались, и шипение пара заглушило все прочие звуки. Люди и звери изъяснялись жестами. Температура в выходном бункере росла все быстрее. Вагнер видел, что многие солдаты, избавившись от мундиров, надели пуленепробиваемые жилеты прямо на голое тело. Шлемы, очки, платки, защищающие глаза от льющегося пота… Неплохо переносили жару только животные. Долгоруков подошел к Вагнеру и сказал:

— Слухай, Андрей, йа взал гроссе гевер унд я примосовал его до танка с верха… (Слушай, Андрей, я взял большую пушку и прикрепил ее к танку сверху…)

— Не пенджи. (Не болтай.) — Вагнеру уже давно надоел польско-российско-немецкий сленг, да еще и с английскими словечками. Он имел майорский чин, был урожденным вроцлавянином, обладал первым классом чистоты… Он, конечно, знал настоящий польский язык и, более того, умел на нем без запинки разговаривать. Однако в данной ситуации для того, чтобы пользоваться правильной литературной речью, надо было предварительно раздать всем наемникам словари. — Собирай аллес трупен. (Собирай всю группу.)

— Яволь! — Иван отдал честь. — Так точно!

Вагнер, злой и уже прилично пропотевший, забрался в башню своего транспортера. Хейни поприветствовал его усмешкой, Зорг только зевком.

— Аллес в порядке? (Все в порядке?)

— Одвал, Хейни! Дай мне ейн момент! (Отвали, Хейни! Дай мне одну секунду!)

— Даааа… Натюрлих, херр майор, — поручик уменьшил давление в котле.

Вагнер снял мокрый от пота мундир и надел на голое тело бурнус. В кошмарной тесноте еле-еле управился с кевларовым жилетом, тюрбаном, шлемом, платком, очками и маской.

— Фриц, Вацлав, Алексей! Что у вас? Хорен меня? (Слышите меня?)

Его слова заглушало шипение пара, и услышал их только сидевший ближе всех чех. Ну и Зорг, конечно же. Вот только Зорг редко отвечал на вопросы. Все-таки он был поручиком и гордо носил вытатуированный на левом ухе знак своего чина, ну и, кроме того, гепарды не слишком-то умели говорить. Генетические изменения их организмов, случившиеся еще до китайской бомбы Чен, коснулись их органов речи самым незначительным образом. Между прочим, Зорг был исключением. Иногда из его рычания можно было что-то понять. Благодаря этому он оказался единственным настоящим офицером среди животных. Фактически он мог даже приказывать людям низшего чина. Особенно доставалось от него сержантам и прапорщикам. «На цепь этого поручика, намордник на него!» — шептали по углам.

Как же…

Непосредственным начальником Зорга был Вагнер, и все завистники могли сколько угодно скрежетать зубами, ведь именно этот гепард спас майору жизнь три года назад, на самой середине автобана на Познань. Теперь он лениво щурил глаза, зевал, пытаясь избавиться от излишков тепла, и демонстрировал, как при каждом зевке из-за его клыков выглядывают ядовитые зубы. Зверь не мог удержаться от этого и будил страх одним своим видом. В общем-то его вины здесь не было. В конце концов, это не он почти сто лет назад планировал генетические изменения своего организма.

— На унд, катзурки? — Вагнер погладил его по загривку. — Вшавы день, них вар? (Ну что, котик? Паршивый день, правда?)

— Ййййееееааааа… — Зорг неплохо знал польский, но предпочитал использовать «Бреславский енглиш». — Фукххинг дхай, йеееп. Шхххит! (Да, дурацкий день. Плохо!)

Кто-то отворил снаружи дверцы транспортера. Капитан в парадном, великолепно сшитом мундире подал Вагнеру запечатанный конверт.

— Особый приказ генерала Барилы! — польский капитана был так же идеален, как и его мундир. — Прошу подтвердить получение, пан майор.

Вагнер размашисто расписался и сломал печать. Быстро пробежал глазами несколько строк. После этого вернул бумагу капитану и опять закрыл дверцы. Клубы пара скрыли это событие от всех, кроме Хейни и Зорга.

— Вххххери шхххит дай? Йееееп? (Очень плохой день? Да?) — спросил поручик.

— Яволь, — Вагнер толкнул Хейни и кивнул на ворота, почесал поручика за ухом и затянул пояс. — Где находятся познаньские войска…

Остальные его слова заглушили громкие гудки. Находящиеся перед ними стальные ворота дрогнули и стали раскрываться, показывая ослепительную белизну предвроцлавской пустыни.

— Форвертс! Форвертсуйте! Наступай! Вперед! — закричали наемники.

Паровые двигатели заработали на полную мощность, и бронемашины двинулись. Первыми выехали разведчики, потом взвод поддержки, штабной отдел, в котором была машина Вагнера, взвод штурмовиков и заслон.

— Фердамте автострада! (Проклятая автострада!) Автобан, джепан в лот (непереводимая игра слов)! — наемники проклинали свою судьбу, вновь отправившую их в чертовски опасную дорогу на Познань, но чувствовалось, что они делают это пока по привычке. Они все еще находились в пределах досягаемости вроцлавской артиллерии, в поясе, занимающем несколько сотен километров, где были бетонные укрытия, а также неиспользуемые, но дающие некоторую защиту противовоздушные башни.

— Звяд, нах обен! (Разведка, вперед!) — поднимая руки вверх, крикнул Вагнер.

— Заааа еархххлу! (Слишком рано!) — Поручик зевнул, снова показывая свои наводящие ужас ядовитые зубы. Потом неожиданно фыркнул и выставил голову в люк.

Вообще-то он, как обычно, был прав. Не стоило зря волноваться. Впрочем, Вагнер был одним из наиболее добросовестных офицеров крепости Вроцлав, надеялся на повышение по службе и не собирался рисковать жизнью своих подчиненных.

Большой белый орел вскарабкался по специальной жерди на крышу транспортера. Вагнер не имел понятия, кто сделал этого недоумка начальником отдела наблюдателей. Вернее всего, он получил чин сержанта только потому, что его изображение являлось национальным гербом. На самом же деле орел был ничуть не умнее соколов, которыми ему приходилось командовать и которые сейчас поднимались в воздух с передовых бронемашин. Зорг взглянул на взлетающую птицу и непроизвольно облизнулся.

Может быть, в голове поручика появилась мысль попробовать сержанта на зуб?

Караван проезжал мимо остатков бетонных укреплений, оставляя за собой противотанковые рвы, траншеи, взорванные радарные станции, лазерные отражатели. Все, кто был свободен, выбирались на крыши и ложились за приваренными к бортам броневыми плитами. Ветерок, вызванный движением, приносил заметное облегчение. Симпатичная венгерка Марта, вооруженная ручным пулеметом, спустилась в люк и, прежде чем спрыгнуть на пол, на мгновение повисла, цепляясь за его края руками. На ней кроме ремней амуниции были только кевларовый бронежилет, тюрбан и чадра. Вагнер и Зорг, насладившись зрелищем ее обнаженных ног, обменялись взглядами.

— Ты… тебе нравятся человеческие самки?

Гепард покрутил головой и ответил по-польски, чтобы никто из экипажа его не понял:

— Ну-у-у-у… немного… Эт-т-ха выглядит неплох-х-х-хо…

Вагнер никогда не слышал, чтобы измененные звери проявляли чувство юмора. Ему даже не хотелось думать, что гепарды делают с попавшими к ним пленными.

Он высунул голову из башенки и, поднеся к глазам бинокль, оглядел тянущиеся до самого горизонта песчаные дюны… В небе медленно кружились соколы. Бронемашины, выпуская из труб клубы дыма, ехали восьмиполосным шоссе. Наемники, большей частью обнаженные, а некоторые в бурнусах, скорчившись за броневыми плитами, пили воду, но экономно, понемногу. Никто еще не втирал себе ничего в десны, не делал уколов в руки или бедра. Придет время и этому. Пока же необходимо миновать поворот.

Вагнер усмехнулся, припомнив поговорку: тяжела дорога туда, но обратно — еще хуже.

Пока же им ничего не грозило, если, конечно, не считать парочки одуревших от жары идиотов, которые могли садануть по машинам из панцерфаустов. А вот когда будут возвращаться… Познаньские машины с полным грузом были для мутантов слишком лакомым кусочком, чтобы колонна могла рассчитывать на беспрепятственную дорогу домой. Вот тогда начнется настоящая война. А пока звери прятались в засыпанных песком руинах, справедливо рассудив, что атаковать штурмовую группу, подвергаясь риску погибнуть ради одних лишь боеприпасов, не имеет смысла. Вот при возвращении каравана, когда в нем будут сотни огромных познаньских грузовых машин, до отказа набитых жратвой, боеприпасами, топливом и целыми тоннами иного добра, они покажут, на что способны. Пока же имеет смысл просто зарыться в песок и ждать.

Оказалось, что Вагнер слегка ошибся: орел, командующий наблюдателями, был не так уж глуп. Он отдал приказ двум соколам, и те оторвались от основной группы каравана. Немного погодя майор разглядел в бинокль голубя. Птица летела с трудом. Похоже, была ранена. Один из соколов теперь летел ниже курьера, защищая его, на случай если кто-то с земли надумает пальнуть, к примеру, из охотничьей двустволки. Второй защищал курьера сверху — от возможных атак вражеских ястребов. Все по уставу. Еще выше кружили три сокола и орел. Они были готовы в любую минуту прийти на помощь. Как и положено.

Голубь, теряя последние силы, опустился на крышу бронемашины Вагнера. Тот снял с ноги посланца капсулу с письмом и крикнул:

— Алексей, пся твоя мутти (непереводимая игра слов)! Займуй курьером! (Займись курьером!)

Русский ветеринар взял посеченного дробью голубя.

— Спокойно, господин майор. Будет лебен. (Будет жить.)

Вагнер развернул маленький листочек.

«Первому командиру ударной группы: генерал Павелец, гарнизон твердыни Познань! Миновали Чекпойнт Лесно. Получил известие, что передовой конвой остановлен возле бункеров фойербазы Равич. Пробка! Требуется помощь в пустыне, за Тржебницкими горами. Срочно! Исполнять!»

— Есус! — промолвил Вагнер.

Зорг высунул голову из люка.

— Вхххат? (Что?)

— Пробка. Два конвоя одновременно. За горами мы можем потерять сразу четыреста пятьдесят грузовых машин.

— Йхххзуз, — протянул гепард.

Для него это было лишь присловием. Звери, к счастью, не имели представления о Боге. Поэтому, вместо того чтобы молиться, поручик, не теряя времени, отправился искать валериановых капель, которые этот сукин кот прятал где-то в багаже.

Вагнер выругался.

Насосавшиеся водки наемники, нализавшиеся валерианы коты… Это было все, чем он мог помочь двум попавшим в засаду познаньским конвоям.

Вскинув руку, он несколько раз крутанул ею в воздухе. Сигнальщики бронемашин тотчас же принялись дублировать его приказ «полный вперед!». Паровые двигатели заработали на полную мощность, вырывавшийся из труб дым стал заметно гуще. На Тржебницкие взгорья они взбирались уже на скорости в сто тридцать километров.

— Ахтунг! Внимание! Готовность! — крикнул Вагнер, узрев ставшую легендарной, во многих местах продырявленную пулями табличку, так часто описываемую в повестях, посвященных сражениям на познаньском автобане. «Сейчас ты окажешься вне защиты артиллерии Вроцлава. Теперь ты должен защищать себя сам. Гарнизон Фестунг Бреслау желает тебе удачи!»

Вагнер подумал, что эта надпись никогда раньше не казалась ему такой зловещей.

Если бы только не четыреста пятьдесят грузовых машин одновременно. Есус Мария…

— Аллес поволи. (Все потихоньку.) Лангзам. (Медленно.) — Вагнер толкнул ближайшего сигнальщика, чешку, вся амуниция которой состояла из нового пояса-патронташа, к которому был прицеплен пистолет-пулемет, и флажков. — Звяд на автобан. (Разведку на шоссе.)

Первые машины уже сбавляли ход, из них выскакивали разведчики. По обочинам дороги бежали коты. Они весили так мало, что могли не опасаться противопехотных мин, а уж находили их просто превосходно. В общем, кошки действовали гораздо эффективнее, чем миноискатели тех времен, когда на свете еще существовало электричество. Правда, бегали звери не слишком шустро, и движение конвоя это замедляло страшно. Коты не пропускали ни одного подозрительного места, суетились, совали нос в каждую щель.

Алексей, ветеринар, высунул голову в люк и, показывая пальцем направление, завыл:

— Собаки! Собаакккии!

— Хунден! — подхватили остальные наемники. — Хунден!

Вагнер тоже увидел псов. Немного погодя их стало больше. Мутанты, а также всякие придорожные ублюдки, похоже, собирались покрошить разведчиков. Ошибка. Они начали действовать слишком рано. Коты кинулись наутек организованно, разделяясь на две группы. В тот же момент Зорг отправил свой отряд гепардов на убийц. Сто… сто двадцать… сто сорок километров в час! Пятнистая смерть набросилась на псов, и все они были уничтожены чуть ли не в одну секунду.

Где-то затрещал станковый пулемет. Наемники, защищая зверей, ответили огнем. Немного погодя гепарды возвратились в машины, а жутко довольные коты принялись обследовать трупы тех, кто еще недавно угрожал их жизни. Теперь можно было снова возвращаться к поиску мин.

К Вагнеру подскочил Долгоруков и заявил:

— Нам надо шнеллеровать (торопиться).

— Знаю!

— Они все буда тодтне (погибнут). Эти ласткрафтвагоны (машины) из Познани…

— Знаю. Молчи, Иван.

— Шайсе (непереводимая игра слов), — пробормотал Хейни и ткнул пальцем в горизонт.

Вагнер увидел клубы дыма от стартовавших ракет.

— Шайсе, — повторил он за своим шофером.

Ракеты. Остановленный конвой. Йееесуууусе… Что за день!

— Катце, шнеллер! (Кошки, быстрее!) — крикнул он. — Быстрее, кошки, важе матен (непереводимая игра слов).

А котам было на его приказы наплевать. Они вовсе не хотели погибать ради идиотских людских интересов. Они делали свое дело как надо, тщательно и не спеша. Автостраду, конечно, заминировать было нельзя, поскольку дыры в бетоне были заметны издалека, но никто не мешал сделать под нее подкоп. Именно поэтому скорость конвоя не превышала скорости бегущего кота. Не более тридцати километров в час. А из машины при желании можно выжать и все двести.

Дьявол! Проклятый автобан!

Десятки бронемашин потихоньку сползали с Тржебницких гор, напрасно исходя паром и дымом.

Тихий ужас! А коты все осторожничали.

Мутанты, избрав самоубийственную тактику, устраивали собачьи атаки еще дважды. И два раза Зорг в знак быстрой победы приносил Вагнеру отгрызенное собачье ухо. Чужие гибли от огня автоматов, умирали от осколков мин, исходили кровью от укусов ядовитых зубов гепардов… Но они задерживали продвижение польской ударной группы, которая была вынуждена ехать медленнее, объезжая мины и подкопы, жаря яичницу на перегревшихся кожухах паровых котлов, тратя водку, порох и валерианку. А в это время два окруженных познаньских каравана отбивались от врагов буквально на расстоянии вытянутой руки.

Часов в восемнадцать они вступили в Чекпойнт Жмигрод — брошенный несколько лет назад передовой пост, от которого теперь остались лишь присыпанные песком руины. Только тут Вагнер смог развернуть свои силы. Под защитой выжженных еще столетие назад противовоздушных башен он предпринял атаку на левое крыло мутантов, которые, почувствовав на себе смертоносный огонь самоходной артиллерии, тотчас отступили.

Потом в пустыню ушли разведчики. Коты были измучены, как черт знает кто, но Алексей каким-то чудом умудрился заставить их двигаться. И наконец…

Они услышали паровые сирены познаньских машин.

— Форвертсовать! Форвертс! Вперед! Наступовать…

Русский штурмовой отряд очистил подступы. Бронемашины резко увеличили ход. Немцы и чехи занялись флангами и вымели их убийственным огнем. Вагнер приказал двигаться быстрее. Они, сопровождаемые руганью и мяуканьем шарахавшихся от гусениц котов, преодолели песчаное взгорье…

И наконец увидели те самые четыреста пятьдесят машин. Они занимали круговую оборону. Так, словно ими командовал наиглупейший стратег на свете, кретин, почерпнувший все знания о тактике из книжек для подростков о покорении дикого Запада. Индейцы, вооруженные луками, и ковбои с кольтами в руках… Круговая оборона в двадцать третьем веке! Словно бы только для того, чтобы их противникам было удобнее целиться. Причем, у них не было ни луков, не шестизарядных кольтов. Зато у них имелись пулеметы и базуки.

Бойня.

Вагнер выругался. Зорг фыркнул. Долгоруков отпустил такое замысловатое ругательство на русском, что, по идее, должен был получить за него Нобелевскую премию по категории «владение языком».

— Майн готт… — Вагнер закрыл глаза, видя, как пошли в атаку два познаньских паровых танка. Один моментально налетел на мину. Другой, обшитый броней локомотив, забуксовал в песке, потерял управление и упал в ров. У него взорвался котел, заливая кипятком экипаж, и минуту спустя с ними было покончено. — Йа… Что они делают?

— Йа-а-а. Зер гут, — буркнул Хейни. — Почернвера ам кампф. (Познанъцы на войне.)

— Уууу — Долгоруков плюнул на кожух. — Поляк, дай мне свой взвод.

— Пепрц шен. (Перебьешься.) — Вагнер не собирался отдавать никому командование над своими двумя взводами. А о взводе миротворцев вообще не могло быть и речи. Кроме того, он ждал повышения и не мог позволить опередить себя какому-то поручику. Чешская сигнальщица, наполовину высунувшись из люка и ехидно хихикнув, спросила:

— Ну, ребята, так будет хоть какой-то приказ?

— Пусть выступают штурмовой взвод и взвод миротворцев!

— То йеее… Вир махен им впердол? (Мы их сделаем?) Йеа?

— Йеа.

Все еще похихикивая, она замахала флажками.

Машины Вагнера потихоньку спускались вниз. Самоходная артиллерия садила в пустыню наугад. Можно было уже расслышать крики познаньцев: «Вроцлав! Вроцлав! Задайте им жару!» А сигнальщики все еще вовсю орудовали флажками. Русские из штурмового взвода строились в цепь… И тут чешка вынырнула из люка.

— Дева Мария! Бункер! Там йе вердамте песи бункер! (Там проклятый собачий бункер!)

— Йезус! Йя пер… О мамуси моя кохана… — Наемники в бронемашине обменялись ошарашенными взглядами.

Бункер!!!

Проклятые мутанты умудрились построить настоящий бункер. Да такой, что ему и огонь артиллерии нипочем.

Долгоруков отреагировал первым.

— Русские, назад! — крикнул он, высовываясь в люк. — Быстро возвращайтесь!

Штурмовой взвод отступал, попав под огонь пулеметов. Артиллерия стала бить по вспышкам, но это не принесло никакого результата. У противника был бункер. Построенный тайно, под носом у проезжавших здесь ежедневно патрулей… Чудо какое-то.

Проклятые мутанты. Как они сумели это сделать? Кстати, теперь стало понятно, почему силы твердыни Познань применяли такую странную тактику.

Бункер.

Вагнер некоторое время сидел неподвижно, пытаясь придумать, что можно сделать в такой ситуации. Бункер… Как его взять? Отправить людей на штурм? Защитники подпустят их метров на тридцать и всех выкосят. Отправить зверей? И каким образом он вернется во Вроцлав без котов и гепардов?

Зорг появился из задней части бронемашины. Несло от него валерианой так, словно он опустошил всю аптечку.

— Шхххо? Вххххатс нув? (Что теперь?) — пробормотал он, пытаясь сфокусировать глаза.

— Фек дих! (Чтоб тебя!) — Вагнер высунул голову в люк, получил по шлему либо срикошетировавшей пулей, либо осколком и спрятал ее обратно. Дьявол! На счастье, шлем был надет на тюрбан. Иначе на голове у него был бы приличный синяк. — Артиллеристы! Накройте их!

Голая чешка не рискнула покинуть бронемашину и передавала сообщения семафором.

Расстояние между транспортерами сокращалось. У Вагнера для маневра осталось совсем мало времени. До ближайших познаньских машин было рукой подать.

— Долгоруков… не разочаруй меня!

Русский слегка усмехнулся. Потом кивнул и закурил сигарету.

— Выводи миротворцев и штурмантейленген (штурмовую группу), — приказал Вагнер. — Hex шен роспеджа за нашими панцерояздами. (Пусть разгонятся за нашими бронемашинами.) Атаковать будем уж на волл (полной) скорости. Понимаешь?

— Так точно, герр майор.

Иван открыл эвакуационный люк в полу, опустил свое большое тело на бетон и замер, выжидая, пока машина проедет над ним.

— Хейни! Немцы с фойерферами (огнеметами) пойдут вслед за ними. Их вилл нихт (я не хочу), чтобы хоть кто-нибудь в том бункере дожил до ночи.

— Яволь, герр майор.

Хейни, на счастье, неплохо понимал по-польски. Вагнер, если нервничал, время от времени начинал говорить на своем родном языке, забывая отдавать простейшие команды по-немецки. В предыдущий раз это едва не погубило атаку, когда он приказал немцам «напепчать сукинсунов». Легче всего было с россиянами. Они знали все языки, вплоть, кажется, до венгерского.

— Кошечка, — толкнул он чешку. — Гиб мир Посерн командир. (Дай мне командира познанъцев.)

Девушка шустро заработала рукояткой семафора.

— Ано. (Да.) Вас мам указать? (Что нужно передать?)

— Прикройте меня. Хэви граунд атак! (Атакую крупными силами!) Тьфу! — Вагнер сообразил, что разговаривает с поляком и теперь можно обходиться без жаргона. — Атака на подавление. Сделай, что можешь.

Сигналыцица закончила сообщение и приникла к перископу.

— Они отвечают… Х-о-р-о-ш-о-п-р-и-к-р-о-ю. У-м-е-н-я-е-щ-е-е-с-т-ь-ч-е-т-ы-р-е-т-а-н-к-а.

Вагнер выскочил из транспортера через боковые двери и, укрывшись за броневыми плитами, крикнул:

— Долгоруков, вперед! Наступление!

Взвод миротворцев, состоящий из тридцати тигров, двинулся вперед под охраной транспортеров. Наемники открыли огонь, вскоре заговорила артиллерия, двинулись познаньские танки. Немцы накачивали баки со смесью, поднимая в них давление, чтобы можно было использовать свои огнеметы.

Потом тигры выскочили из-за машин и бросились в атаку. Один моментально налетел на мину, три пришли в замешательство, остальные продолжали наступать.

— Зорг!

Гепарды перемешались с немцами. Снова мина. Вторая, третья… Йесууус… Атака могла захлебнуться. Марта, красивая венгерка, умеющая прекрасно готовить, вечерами певшая исполненные ностальгии песни и уже четырнадцать раз пытавшаяся покончить с собой, высунулась из-за броневого щита. Она стреляла из ручного пулемета по бункеру. И, конечно, ее вскоре должны были снять меткой очередью, но буквально в этот же момент один из познаньских танков остановился и засадил-таки снаряд в амбразуру вражеского укрытия! Это решило все. Тотчас же в бункер ворвались тигры, а за ними — гепарды. Потом у амбразур оказались немцы со своими огнеметами.

— Вег! Вег! (Прочь!) Раусовать! (Назад!) — кричали они зверям. — Ди катцен… Все раус!

Немного погодя, когда звери уже убегали коридорами, обозначенными котами, люди пустили в ход огнеметы. Смесь, которой они были заправлены, имела свойство прилипать к любой поверхности. И горела. Огонь этот нельзя было погасить ничем, ни водой, ни пеной. Еще эта смесь обладала собственным окислителем и сгорала полностью. Как и обещал ее производитель.

Когда крики из бункеров стихли, с холмов застрочили пулеметы, пытаясь прикрыть убегающих. Однако в бункере уже не было никого, кто мог попытаться унести ноги. Артиллерия скорректировала огонь, и очереди прекратились.

— Доложить о потерях!

Отдав приказание, Вагнер покинул транспортер и вышел на дорогу.

Взвод миротворцев уже начал чистить поле битвы, и теперь можно было не опасаться случайных выстрелов. Шоферы грузовых машин все еще сидели в укрытии, однако познаньские солдаты уже выходили на дорогу. Они представляли собой хорошо вышколенное и великолепно оснащенное войско. Вот только воевать в пустыне им не приходилось, и ничего они в этом не понимали. Все еще верили в свои танки, лобовые атаки и превосходящую огневую мощь. В отличие от вроцлавян, контактов с бедуинами они не имели и, соответственно, ничему научиться не могли.

— Сигнальщица и офицеры — ко мне, — приказал Вагнер.

Вся свита поспешно собралась. После этого он отправился на встречу с командованием конвоя, которое как раз выгружалось из бронемашины весом более ста тонн, увенчанной броневыми башенками: из них торчали стволы гранатометов и пулеметов.

— Пан генерал, майор Вагнер рапортует о прибытии ударной группы.

Сэм Павелец был старым волком автострадных боев. Однако вокруг него столпилось много молодых офицеров, одетых в причудливые мундиры, соединившие в себе признаки иностранного легиона и африканского корпуса времен второй мировой войны. А еще на них красовались кожаные сапоги до колен, кожаные пояса и кожаные патронташи. Как они в этом всем не сварятся по такой жаре? Впрочем, познаньцы тоже посматривали на наемников с некоторым удивлением. Как это возможно, чтобы майор имел на себе только бурнус и тюрбан? Почему на поручиках были надеты лишь бронежилеты, а их сигнальщица щеголяла голышом и ничуть этим не смущалась?

Павелец заметил недоуменные взгляды и объяснил:

— Они в первый раз.

Сэм знал, что совершенно бесполезно пытаться наладить в рядах наемников хоть какую-то дисциплину, поскольку сюда попадали в основном индивидуалисты с непомерно раздутым эго. Однако если кто-то умудрился прорваться через убийственную пустыню, для того чтобы прийти товарищам на помощь, он, несмотря на все свои причуды, прирожденный солдат.

— Пан поручик, — генерал подошел к Зоргу и приложил два пальца к головному убору. — Ваша атака мне очень понравилась.

Познаньские офицеры окаменели. Как можно отдавать честь зверю? Зорг бросил на них взгляд и тихо фыркнул. Потом поднял и выпрямил свой цепкий, как у обезьяны, хвост, заканчивающийся скорпионьим жалом, и это означало, что он тоже отдает честь.

Чешка приняла сведения о потерях, подаваемые с поля азбукой Морзе, и отрапортовала:

— Наши потери: айн тигр, драй коты, три люди. Познаньцы потеряли: фюнф танков, один бефордер (транспортер), двадцать девять ЛКВ и, да, ахт унд зехцинг люди (да, шестьдесят восемь людей).

— Неплохо, — Вагнер обернулся к своим солдатам и крикнул: — Разбито двадцать девять грузовиков. Берите себе, что пожелаете. Только быстро.

По-польски понимал, наверное, всего лишь один из десяти наемников. Однако смысл именно этого приказа все уразумели тут же. Люди, гепарды, тигры, коты и даже птицы стремглав кинулись к обломкам на автостраде.

— Пан майор, вы, кажется, допускаете ошибку, — не выдержал кто-то из познаньских поручиков. — Мы погибаем для того, чтобы доставить груз во Вроцлав, а вы разрешаете его грабить?

— Грузовики разбиты, дополнительный груз на боевые машины я взять не позволю. Все лишнее придется сжечь.

— Как — сжечь?

— А вы что думали? Оставить все это мутантам?

— Йезуз… но ведь в машинах есть трупы наших товарищей.

— Мне очень жаль. У меня не хватит смеси, чтобы сжечь еще и тела.

— Зачем жечь? — повторил поручик. — Мы должны устроить им достойные похороны.

Павелец рассмеялся, но как-то невесело.

— Ты думаешь, у мутантов нет лопат? — Он отер пот со лба. — Ночью же выкопают наших и съедят.

— Боже! — молодого офицера едва не стошнило. — А что сделаем мы?

— Что обычно… — генерал тяжело вздохнул. — Напичкаем каждого шестого ядом по самые уши и… — он снова вздохнул. — И оставим здесь.

— Йесус… Йесус. Ну ладно, а почему мы не отравим все тела? — поручик, кажется, начинал проявлять признаки рассудка.

— Тогда они придумают какое-нибудь противоядие, — объяснил Вагнер. — А каждый шестой нанесет диким больший урон, чем все наше сражение. Так делают бедуины и, уверяю вас, получают неплохие результаты.

— Тааак… солдаты воюют даже после смерти. — Павелец взял Вагнера под руку и отвел его в сторону. — У меня для вас, пан майор, есть особый груз.

— Знаю. Барила меня предупредил. — Вагнер припомнил письменный приказ, полученный перед самым выездом. — Кажется, курьер из США? Такое возможно?

— Несомненно, — Павелец открыл дверцу ближайшей машины. — Сью! Передаю вас в руки адресата.

Из машины появилась рослая негритянка в полном мундире морского пехотинца.

— Приветствую пана майора, — она протянула руку. — Полковник Кристи-Андерсон. Корпус морских пехотинцев Соединенных Штатов Северной Америки.

Вагнер вытаращил глаза. Это была первая американка, которую он видел в жизни. Да к тому же еще и чернокожая.

— Вы неплохо разговариваете по-польски.

— Вы тоже. — Они обменялись рукопожатием. — Прошу обеспечить мне охрану. Выполняю очень важную миссию.

Павелец только махнул рукой и решил поторопить своих людей. Вагнер слегка улыбнулся. Интересно, какую такую миссию может выполнять в Польше офицер из-за океана?

— Зорг! Опекай даму. Только, когда заснет, не откуси ей ноги.

Американка на этот не очень изящный крючок не попалась. Отдав честь, она сказала:

— Приветствую пана поручика.

Зорг проглотил слюну, потом удивленно взглянул на Вагнера и буркнул:

— Хай!

А американка уже внимательно разглядывала вроцлавские машины, их вооружение и снаряжение.

— Почему они в пять раз меньше, чем познаньские? — спросила она, ткнув пальцем в монстроподобную бронемашину за спиной.

— Бедуинская мудрость, — объяснил Вагнер. — Они меньше, но зато могут развивать скорость до двухсот километров в час. Это помогает быстрее уносить ноги.

Девушка снова не обратила внимания на подколку. Похоже, принципиально.

— Называй меня Сью. По-польски, кажется, Сусанна?

— Мммм… Точнее, Зося, — Вагнер подмигнул Зоргу.

А негритянка все приглядывалась, сравнивая вооружение войск из разных городов, подмечая малейшие особенности. Похоже, из нее мог Вырасти неплохой специалист пустынных войн.

Наконец она прекратила это занятие и, повернувшись к Вагнеру, посмотрела ему в глаза.

— О’кей! Расскажи мне, как здесь можно выжить. Хорошо? У меня действительно важная миссия.

Вагнер пожал плечами, потом прикоснулся ладонью к ее косичкам, спускавшимся аж до середины спины.

— Первым делом — волосы. Они должны быть очень короткими. И не только на голове. Если же ты этого не хочешь, то придется ходить нагой. — В подтверждение своих слов он показал на чешскую сигнальщицу. — Остальные инструкции будут потом.

— Понимаю. О’кей! — кивнула американка.

К этому времени вокруг уже столпились нагруженные добычей наемники и с удивлением пялились на необычную гостью. Вагнер призвал Марту. Та взяла из транспортера свою парикмахерскую машинку и повела пани полковника в какое-то уединенное место, словно барана на стрижку. Солдаты уселись на награбленное барахло. Им хотелось увидеть, чем все это закончится.

Сью Кристи-Андерсон вернулась уже через несколько минут остриженной «под мальчика». Череп у нее оказался идеальной формы.

— Волосы на голове и… хм… это для того, чтобы не подхватить насекомых? У вас водятся какие-то специфические насекомые?

— Нет, — Вагнер заглянул ей в глаза. — Это была только шутка, Зося.

Наемники разразились хохотом. Долгоруков упал на спину и трясся от смеха. Марта хихикала. Хейни закрыл лицо, а Алексей, высунувшись из люка, хлопал в ладоши. Даже Зорг довольно прищурил глаза.

Американка колебалась где-то с полминуты, а потом тоже засмеялась, хотя и несколько вымученно.

— Ну, хорошо, — признала она. — Ты меня сделал. Теперь мне надлежит раздеться догола?

— Это было бы лучше всего, — промолвил Вагнер. — Однако, если ты хочешь, могу дать тебе бурнус, — он прикоснулся к ее мундиру. — Иначе получишь солнечный удар.

Пожав плечами, она взяла какую-то не слишком пропотевшую рубаху, длиной до колен, и тут же ее натянула. Никуда не денешься, надо было признать, что, кроме всего прочего, она обладала благоразумием. Наемники это заметили и более не делали попыток над ней подшутить. Не пытались засунуть ей кота в трусы, не кинули в лицо молодую гепардицу, не плеснули на ноги кипятком. Еще негритянка была сообразительна. Похоже, она даже догадалась, что шутка Вагнера спасла ее, например, от «случайного» прикосновения спиной к паровому котлу, от «случайной» подножки. Похоже, она уже бывала среди наемников и неплохо знала, что они могут сделать со штабным офицером, неожиданно оказавшимся среди настоящих бойцов. После того как они отправились в обратный путь до Вроцлава, она даже шепнула Вагнеру «спасибо». В общем, она и в самом деле оказалась неглупой обезьянкой. Стояла, опираясь о стену транспортера, и героически переносила качку и тряску. А если даже кто-то подал ей фляжку, в которой была не вода, а что-то другое… Какое это имело значение, если Сью знала: она попадет во Вроцлав живой, здоровой и даже не поцарапанной?

Вагнер разглядывал ее с усмешкой. Ему уже не раз случалось видеть офицеров, неожиданно утративших штабной пол под ногами. Одно дело рассматривать цветную карту и втыкать в нее маленькие флажки, а совсем другое — быть самим этим маленьким флажком, воткнутым в какую-то дорогу. Впрочем, Сью Кристи-Андерсон держалась молодцом. Даже поделилась с экипажем своим запасом самокруток. Купить она их этим не купила, однако… можно было предсказать, что ближайшей ночью американка будет спать спокойно, без боязни обнаружить, что по ее ногам ползает взявшаяся неизвестно откуда крыса.

Тржебницких взгорий они достигли уже перед самой темнотой. Потом пришлось разбивать лагерь. Езда в темноте была достаточно эффективным способом самоубийства. Впрочем, они были уже в пределах досягаемости артиллерии Вроцлава. Соблазнительная чешка запустила в воздух несколько сигнальных ракет. Теперь парни, прильнувшие к прицелам в твердыне, уже четко представляли, где находится их позиция. Коты обшарили местность и признали ее безопасной.

Солдаты жарили эскалопы на паровом котле ближайшего транспортера. Марта приготовила какой-то несказанно вкусный суп из продуктов, добытых в разбитых грузовых машинах, а после ужина играла на гитаре и пела печальные песни. Потом, вконец расчувствовавшись, отправилась осуществлять еще одну попытку самоубийства. На счастье, влюбленный в венгерку Алексей, догнав, всадил ей в спину парализующий заряд. Потом он уложил женщину спать и, прежде чем укрыть пледом, ввел ей ампулу амфетамина, для того чтобы она не так сильно плакала.

Чешка-сигнальщица сделала было недвусмысленное предложение пани полковнику, однако, заглянув ей в глаза, передумала и пошла пытать счастья к другим девушкам. Наемники, избежавшие караула, наслаждались водкой и пылью.

Познаньские солдаты были настолько хорошо организованы, что им даже удалось что-то подогреть, и они теперь поедали свою синтетическую еду. Хорошо поджаренные эскалопы наемников, конечно, вызывали зависть, но, поглядывая на них, солдаты не пошли дальше плоских шуточек о том, что это мясо, скорее всего, человечье. Водители грузовиков так устали, что даже толком ничего не поели. Кто-то зажег огонь на песчаном холмике, политом напалмом. В общем, было неплохо. Светил месяц, каждый развлекался, как мог. Конечно, если удавалось забыть, что этот пикник проходит на кладбище, похоронившем кости тысяч убитых.

Сью Кристи-Андерсон подошла к Вагнеру после полуночи. Стряхнув с себя кота, насосавшегося валерьянки по самые кончики ушей, она вынула из сумочки последнюю самокрутку. Прикурив ее, негритянка сделала затяжку и предложила майору.

— Откуда у вас разумные звери? — спросила американка. — Кажется, после китайской бомбы возможность проводить генетические эксперименты была…

— Они рождаются сами. Натуральным образом. Понимаешь? Любовь, беременность, роды… и вот их на свете становится больше.

Женщина усмехнулась.

— Изменения произошли перед бомбой Чен? И теперь зверье передает измененные гены потомству… Сколько у вас уходит в брак?

— Пять-семь процентов. Однако прогресса не наблюдается. Еще по крайней мере сто лет будем иметь разумных гепардов, тигров, котов и птиц…

— Ты знаешь, что у нас есть змеи? — Она открыла прикрепленную к поясу сумочку и показала гремучую змею. — Обнаруживает мины лучше кота. И собак не боится.

— Однако эта тварь менее управляема, чем кот, — Вагнер сделал глубокую затяжку и отдал самокрутку пани полковнику. — Где ты научилась так говорить по-польски, Зося?

— Мой отец был поляком.

— Был?

— Да-а-а… Застрелили под Саванной, служил в конвое.

— О-о-о-о… он не первый поляк, которому там прострелили голову.

Она поняла не сразу, а потом, видимо, припомнив какую-то книжку по истории и подмигнув Вагнеру, тихо рассмеялась.

Он рассмеялся в ответ.

— Скажи… как там, в Штатах?

Она пожала плечами.

— Как везде. Люди живут в бункерах, синтетическая пища, бунты, усмирения, мутанты. Полная безнадега.

— Ты посмотрела мир…

— Ну да. Была в Детройте и Вашингтоне. Переплыла на паруснике Атлантику. Очутилась в лондонских бункерах. Занесло меня в Осло. Знаешь, что там холодно? Внезапно пятнадцать, двадцать градусов мороза. Хе… Потом я поплыла пароходом через Балтику на Познань. Знаешь, какой классный порт в Познани? Только все время стреляют из пушек. Из-за этого трудно заснуть в бункере.

— Знаю. Дикие все время атакуют Познань, поскольку это главная база снабжения Вроцлава.

— Почему так важен Вроцлав?

— Город находится на перекрестке дорог запад — восток, север — юг. Главный узел контрабандной торговли обновленной Европы.

— Ну и что?

— Там — защита всей Польши.

— А-а-а-а… Разве контрабанда так важна?

— Увидишь. Фестунг Бреслау тебя заинтересует.

— Э-э-э-э… обычные бункеры. Безнадега, такая же, как и везде.

Вагнер рассмеялся. На этот раз — громко.

— Сама увидишь.

Закутавшись в одеяло, он отошел в сторону, чтобы отправить почтового голубя с рапортом о событиях прошедшего дня. Алексей уже держал подготовленную к полету птицу. Однако сначала он показал Вагнеру маленькую записку, принесенную голубем из Вроцлава. Судя по почерку, автором ее был сам генерал Варила. Майор пробежал взглядом несколько строк и ошарашенно покрутил головой.

«Анджей, надеюсь, что глупая девка из Америки, которая представляется полковником морской пехоты, уже у тебя в лапах. В отношении ее у меня к тебе есть специальное задание. Когда окажетесь в городе, займись ею вплотную. Для того чтобы все казалось натуральным, покажи свой дом, жену, ребенка. Оставь ночевать. Представь лучшие стороны жизни. Пусть перед встречей со мной отмякнет. Выжми из нее слезу. Она для меня очень важна, так что постарайся.

Постскриптум. Спорим, ты, свинья этакая, уж обрезал ей волосы?»

Удивительное задание… Заставить американку плакать? Конечно, это сделать не так уж и трудно… А собственно, что происходит?

Вагнер подозвал жестом Хейни и, многозначительно подмигнув, шепнул:

— Следи за Зосей.

После этого вернулся к негритянке.

— В общем, Шоколадка, ты должна держаться рядом со мной. Думаю, нападут на нас перед рассветом. Выкопай себе в песке укрытие.

— Шоколадка? — пани полковник вынула из ранца складную лопатку и принялась копать. — Все поляки такие расисты?

— Несомненно. А если узнают, что ты к тому же еще и обрезана, будет хуже.

На этот раз она рассмеялась, однако смех тотчас застрял в ее горле. Вскрикнув, американка отскочила в сторону.

— В моей яме чья-то нога.

Вагнер лениво взглянул на побелевшие кости. Сражения на автобанах длились уже не меньше ста лет. Гораздо удивительнее, если бы в песке не нашлось ничего подобного. Вынув плоскую бутылочку водки, он протянул ее негритянке.

— Хлебни.

— Сейчас, — она кивнула, потом выпустила из сумки свою гремучую змею. — Мне кое-куда нужно.

— Не отходи далеко, — посоветовал он. — Коты-часовые змею не пропустят. А если надумаешь прогуляться без нее, то лишишься своих красивых ножек на первой же мине.

— Но я же не могу…

— Боишься, что к тебе опять начнет приставать чешка? Спокойно. Она уже нанюхалась пыли до одурения.

Пани полковник все же немного отошла, а он, старательно не глядя в ее сторону, отвинтил крышечку и сделал глоток. Через некоторое время негритянка вернулась и, усевшись рядом, прислонилась к его плечу.

— Знаешь… — вздохнула она. — Тут с вами… как бы так… тепло.

Сказано это было вполне естественно. Если бы не письмо генерала, он бы даже попытался сделать ей «тепло». Вообще, играла она неплохо. Вот только для чего?

Он подал ей бутылку, и она сделала большой глоток.

— Шоколадка…

— Что, расистик?

— У тебя нет желания слегка объединиться?

Она вздохнула и прошептала:

— Ну, может, и есть. Однако заниматься чем-то таким на глазах у остальных…

Она сделала еще один большой глоток и вернула ему бутылку.

— Почему все так получается?

Вагнер поднял глаза к небу.

Ему уже надоели разговоры на тему: «Как все было бы хорошо, если бы было по-другому».

Сначала был век пара и электричества, потом эра атома, потом война, американская бойня под Пекином и китайская бомба Чен. А потом снова начался век пара, без электричества. Никто не знал, почему так получилось. Какие-то бактерии? Наномеханизмы? Крошки чен, вызывающие ионизирующее излучение? Без электричества, благодаря которому действуют электронные микроскопы, выяснить это было невозможно. Причем, эти крошки чен витали в атмосфере Земли, кишели повсюду. И превращали изоляторы в проводники. А это означало возвращение назад, к факелам, освещающим внутренность бункеров, к добыче каменного угля, к войнам, ведущимся при помощи пушек и пулеметов. Ну конечно, что-то от периода наивысшего развития человечества осталось. Остались генетические изменения, препараты против классических болезней, некоторое количество новых химических средств. Еще со времен войны остались бункеры, позволяющие выжить тем, кто не превратился в чудовищ. Еще остались климатические изменения, гигантские моря, возникшие в результате таяния льдов. В целом, если тебе повезло избежать смерти и участи быть съеденным, если удалось поселиться в бетонном укрытии, находящемся под властью мафии или какого-нибудь правительства, можно было жить. Некоторые страны даже сохранили организационную структуру. Такие, как государства на дальнем севере, где добывали уголь и плавили сталь, или та же самая Польша, или Маракеш, или Африканская Уния, жившие с контрабанды и производства наркотиков. Существовали также всякие альянсы, например, Бедуины или Арабы, занимающиеся охраной караванов, пересекающих пустыню от Средиземноморья на север и обратно, а также Казаки и Татары, охранявшие дороги на линии восток-запад.

Вагнер не заметил, как заснул.

* * *

Пробудился он от одиночного выстрела и мяуканья котов. Спал он, положив голову на живот негритянки, и теперь затекшая шея сгибалась с трудом.

Как он и предвидел, мутанты напали под утро. Впрочем, эта авантюра была с самого начала обречена на провал. Коты вовремя разбудили артиллеристов и танкистов, а те начали садить из своего оружия. Наемники тоже не остались в стороне, а потом и Вроцлав прислал некоторое количество снарядов большого калибра. Все живое, оказавшееся в ближайших песках, немедленно погибло. Вагнер, оглушенный взрывами, выплевывая попавший в рот песок, потащил за собой Зосю и вылез из ямы. Они напрасно пытались хоть что-то услышать или увидеть в песчаной буре, возникшей в результате стрельбы вроцлавских пушек. Звери инстинктивно жались к своим машинам. Генерал Павелец собирал людей.

В общем, пробуждение паршивое, дальше некуда.

Тронулись в путь они только через полчаса. На счастье, других неожиданностей не возникло. Чудовищный конвой сначала немилосердно медлил, а потом, когда они въехали в круг первых укреплений, вдруг подбавил пару. Дым из паровых котлов накрыл большую часть конвоя, и Вроцлав поначалу казался дивным, сотканным из серого марева миражом.

Сью Кристи-Андерсон высунула голову из люка.

— У вас такой большой бункер?

— Бункер? — Вагнер слегка улыбнулся. — Протри глаза.

— Вхат? (Что?)

— Скоро увидишь.

Потом было гудение гидравлических моторов, открывающих ворота туннеля. Наемники разбивали гильзы с химическим светом. Немного погодя они очутились во мраке, сквозь который лишь кое-где пробивались слабые огоньки. Стало холоднее.

Вагнер приказал поставить машину в одном из боковых переходов метро. Соскочив с бронированного борта, он приказал:

— Выходим!

— Я сначала обязана доложить… — начала было американка.

— Спокойно, — прервал ее Вагнер, снимая бурнус. — Прежде всего надо посетить душ. — Он открыл дверь одной из многих скрытых в стене кабин. — Входи!

Негритянка сняла рубашку и, пристроившись с ним рядом, сказала:

— Странный у вас душ. А где газовый рычаг?

— Хочешь мыться газом? — засмеялся майор. — Посмотри! — Он повернул кран, и на них хлынула вода.

Американка ошалело вытаращила глаза.

— Вот это да… У вас так много воды?

Натирая ей спину, Вагнер объяснил, что вода эта химически очищена и используется не в первый раз. В той самой, которой они моются, наверняка побывало не менее тысячи человек. И все же ей не верилось в такое богатство. Наемники из соседних кабинок смеялись и кричали, что она увидит еще большие чудеса.

Вагнер подал спутнице полотенце. Потом она вынула из сумки парадный мундир морского пехотинца. Майор облачился в тропический вариант формы, состоящий из сандалий, полотняных шортов, рубашки с нашивками и пробкового шлема. Оружие к поясу он прикреплять не стал. С того времени, как его сын научился ползать, он не приносил оружие в дом.

— Уже можно, — сообщил Вагнер, указывая в сторону лифта.

И все же ему пришлось подождать, пока пани полковник застегнет все пуговички мундира. Тело у нее было красивое, и Вагнер жалел, что не воспользовался ситуацией в душе. В лифт они вошли втроем, вместе с Зоргом, который не мылся и потому все положенные процедуры закончил быстрее. Остальные наемники не слишком торопились.

Лифт пошел вверх, и тут Вагнер предупредил:

— Теперь приготовься.

— К чему?

— К шоку, — грустно усмехнулся он.

Вагнеру уже не раз приходилось наблюдать реакцию тех, кто оказался в городе в первый раз. Он собственными глазами видел, как одного венгра от удивления вырвало. Еще он слышал от коллег, что некий араб впал в состояние амока и застрелился. По счастью, Сью Кристи-Андерсон не имела при себе оружия.

Когда они оказались наверху и двери лифта со скрипом отворились, он пропустил даму вперед.

— Прошу.

Первым делом она сощурилась от яркого света, тряхнула головой, а потом…

— Боже! — она отшатнулась. — Итс нот риал! (Это нереально!)

— Наоборот, — поддержав ее, сказал Вагнер. — Это все настоящее.

— Боже! Боже! Шит! Факин буллшит (непереводимая игра слов)!

— Оу йее… — промурлыкал Зорг.

Он тоже не раз видел реакцию тех, кто попал к ним впервые.

Станция подземных лифтов находилась на Взгорье Воеводском, и негритянка изумленными глазами пялилась на покрывавшие его пальмы, туи и цитрусовые. А еще она видела аккуратные дорожки, вьющиеся между цветущими куртинами… потом она посмотрела в сторону Монастырского острова, украшенного башнями старинных костелов, минаретами мечетей и куполами синагог. А потом увидела Одер.

— Йезззз! Итс ривер… (Это река…) Эм ай гоуин крэзиии? (Я сошла с ума?)

— Нет, ты видишь самую настоящую реку.

— Откуда? — первый шок прошел, и американка снова перешла на польский. — Откуда взялось столько воды в пустыне?

— Не верь глазам своим. Река имеет всего несколько сантиметров глубины. А дно раскрашено так, чтобы возникал надлежащий эффект.

— Вагнер слегка улыбнулся. — Потом вода под землей перекачивается обратно и вновь течет мимо города, так, чтобы всем казалось, будто это настоящий Одер…

— Мама моя… это первая река, которую я вижу, — негритянка взглянула на купол из фуллерена, накрывавший весь город, потом опять посмотрела на пальмы. — Где вы раздобыли столько пластиковых деревьев?

— Они не пластиковые. Они настоящие.

— Фак! Как — настоящие? Растут?

— Конечно.

— Боже пресвятой… — она едва не потеряла сознание. — Не может быть на свете такой красоты. А это… — Она показала на ближайшее дерево. — Скажешь еще, что это настоящий банан?

— Да.

Она подошла ближе, протянула к нему руку, но, увидев подходящего сбоку полицейского, отскочила назад.

— Прошу извинить, я только хотела посмотреть, — в испуге крикнула женщина. — Не прикасалась! Клянусь!

Полицейский улыбнулся.

— Похоже, вы во Вроцлаве первый раз?

— Я не прикасалась. Не прикасалась! Вы не можете меня арестовать.

— Успокойтесь.

Сказав это, полицейский хотел отойти, но Вагнер его остановил.

— Она из Соединенных Штатов. Может, дадим ей попробовать один?

Полицейский пожал плечами.

— Какие могут быть разговоры!

Он вынул из кармана блокнотик и, что-то написав на листочке, шлепнул по нему своей печатью.

— Прошу, это разрешение сорвать один банан.

Полицейский протянул негритянке листочек, отдал честь и пошел прочь.

Сью Кристи-Андерсон проглотила слюну. Подозрительно глядя на Вагнера, спросила:

— О чем вы разговаривали?

— Зося, ты можешь сорвать один.

— Настоящий банан?

— Угу.

Она опасливо протянула руку в сторону дерева. Однако никто на это не отреагировал. Вагнер терпеливо ждал, а Зорг развалился на траве и лениво зевал.

— Ну, действуй.

Только теперь она сообразила, что майор не шутит и она в самом деле может сорвать для себя настоящий банан. Проглотив слюну, негритянка взглянула на ближайшую кисть.

— А если они упадут все? Тогда меня арестуют?

— Не глупи, Зося. Ну, давай за работу.

Она все же сделала это! Наверняка вручив Богу свою бессмертную душу. Зорг зевал. Пани полковника, казалось, вот-вот хватит удар. Впрочем, она прошла суровую школу и, стараясь сделать вид, что ничего не происходит, храбро укусила банан вместе со шкуркой. Зорг покатился по траве, Вагнер засмеялся.

— Их очищают, глупая Шоколадка. — Майор показал ей, как это делается. — Все, что в середине, съедают, а остальное выкидывают в мусорный ящик.

— Что такое мусорный ящик?

— Ну, ящик, куда… ну… куда складывают мусор.

— А что такое мусор?

— Вот эта штука. Короче, это остатки, части чего-то, которые уже ни на что не годятся.

— И что вы делаете с этим мусором? — она бросила на Вагнера мрачный взгляд.

Банан был уже съеден, а шкурку она держала в руке и, похоже, не могла с нею расстаться.

— Не знаю. Куда-то выкидывают. — Майор и в самом деле не имел представления, как работает отдел, наблюдающий за чистотой. — Ну, хорошо. Ты можешь взять себе на память, но эта штука очень скоро сгниет.

Он пошел дорожкой вниз по склону. Негритянка следовала за ним, с удивлением разглядывая росшие вдоль дороги пальмы, туи, платаны и кипарисы. Неожиданно она спросила:

— А это что такое?

— Сосенка.

— Что такое «сосенка»?

— Ну, такое дерево. Сосна или лиственница… Черт! Точно не знаю, я ведь не ботаник.

— Ты меня опять обманываешь. Я видела настоящие деревья в музее в Детройте и знаю, что у деревьев должны быть листья!

— А у этих — иголки. Давай двигайся быстрее.

Он последовал дальше, не обращая внимания на очередные восклицания и вопросы полковника.

А потом они сидели в маленькой закусочной на мосту Мира. После того как исчезли машины, мост оказался слишком широким для рикш и пролеток и поэтому по бокам был уставлен столиками. Легкий ветер, генерируемый гигантскими крыльями Монастырского острова, приятно холодил кожу. Тремя столиками далее в бешеном темпе наливались несколько арабов, на время отказавшихся от принципов ислама. Тут же, рядом с ними, какая-то среднего возраста женщина, поедая мороженое, успокаивала своего кокер-спаниеля, вознамерившегося было облаять Зорга. А в остальном вокруг было пусто, сонно и как-то уж очень благополучно. Даже кельнер не заставил себя ждать.

— Добрый всем день. Чем могу служить?

— Эта пани из США. Может быть, стоит угостить ее салатом из свежих овощей, какое-нибудь вино… что-нибудь из Африки. И может, даже булку, только свеженькую, хрустящую, густо намазанную маслом. Ага, и прошу хорошо посыпать солью. Наша гостья всю жизнь ела синтетику. Ее язык не воспримет невыразительный вкус.

— Понимаю. Добавлю идиокамину.

— Нет, нет и нет! Никакой химии, — Вагнер слегка улыбнулся. — Понимаю, что это может показаться ей не таким вкусным, но пусть хоть раз в жизни попробует натуральной пищи.

— Понимаю. Только… у этой пани будет… эээээ… я извиняюсь, но после такой еды…

— Делать нечего. Кроме всего прочего, она полковник морской пехоты. Как-нибудь выживет.

Еще Вагнер заказал себе виски, а для Зорга сырой свиной печенки и валериановых капель.

— Анджей, — негритянка машинально прикоснулась к своему поясу. Скорее всего, там были зашиты золотые доллары. Они вполне могли произвести впечатление в Британии, может быть, в Осло, слегка — в Познани. Здесь же весь ее пояс стоил скромного обеда в такой забегаловке. — Во сколько тебе это обойдется?

— Не глупи. Плачу я.

— Но все-таки сколько?

— Каких-нибудь сто двадцать, сто тридцать тысяч злотых.

— Сколько это в долларах?

— Два-три миллиона. Точно не скажу, поскольку на них нашу валюту не меняют.

Она тяжело вздохнула.

— Два-три миллиона. Столько я не потяну.

— Я тебя пригласил.

— Не глупи, — повторила она его слова. — Сколько ты зарабатываешь?

— Зося. Не имеет смысла сравнивать цены и заработки во Вроцлаве. Здесь эксклюзивные цены и небывало огромные зарплаты: для того, чтобы никто сюда не приезжал и не пытался совать нос в наши дела. Ты думаешь, люди не хотят жить в раю? Хотят. И чтобы нас не называли ксенофобами, расистами, мы никому не запрещаем этого делать. Вот только ни у кого не хватит денег на жизнь здесь. Но это уже их проблемы. Не наши.

— Однако… здесь и вправду рай.

— Конечно, — он замолчал, поскольку кельнер стал выставлять на стол заказанные напитки, кушанья, и продолжил, когда тот отошел. — А как ты думаешь, почему?

— Вам повезло, и вы успели перед войной поставить фуллереновый купол.

Вагнер возмутился.

— Ты глупа, Шоколадка. Видела познаньскую твердыню?

Она кивнула.

— Видела? Там наше войско отчаянно дерется за власть над автострадой и портом. Для того, чтобы можно было снабжать Вроцлав. Солдаты живут в бункерах, гибнут на каком-то забытом всеми шоссе. Только для того, чтобы тут можно было есть свежую пищу. Знаешь, как это объяснить? Я тебе скажу, — он поднес к губам стакан с отличным американским виски. — Настоящее Войско Польское стоит в почетных караулах при памятниках, охраняет входы в учреждения. Воюют наемники. Поляки у них могут быть только высшими офицерами. Однако этих наемников надо чем-то подкупить. Например, картинкой рая. Представляешь, какие легенды бродят о Фестунг Бреслау в рейхе или в России? Люди жертвуют своими семьями, чтобы достигнуть мечты. Видела Ивана Долгорукова? Был в Москве бухгалтером. В одиночку перебрался через пустыню, без оружия и припасов. Попал к нам, и, несмотря на то, что он не имел понятия о военной службе, мы сразу сделали его поручиком. Если кто-то умеет выживать и убивать голыми руками, это означает, что он настоящий солдат и никакие академии ему не нужны. А Хейни? Мейне либер Хейни? Он был утилизатором трупов в бункере Штутгарта, но сумел сюда добраться и вместо документов показал сотню ушей убитых мутантов. У него был «хеклер-кох», в котором за пару недель до нашей встречи кончились патроны… А пришел он к нам целым и невредимым. Даже не сильно устал. А Марта? Была палачом в Будапеште, однако что-то там не склеилось, и ее семья сильно пострадала…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Я только хочу сказать, что наемник может драться за золото, но деньги не значат ничего. У нас наемники дерутся за право жить в раю. Никто не будет каждый день подставлять задницу или рисковать быть съеденным только лишь за деньги. Эти ребята творят чудеса, чтобы вернуться сюда. У них здесь жены, любовники и любовницы… У них есть перспектива нормальной жизни, о которой весь остальной мир может только читать в старых книгах. И именно поэтому польская армия здесь может вести себя так беспечно.

Рот у американки был наполнен слюной. Вместо того чтобы продолжить разговор, она принялась за салат. Похоже, он не очень ей понравился. Сказывалась привычка к синтетике. Вот вино, наоборот, пришлось по вкусу… Она выпила целый бокал быстрее, чем майор прикончил свое виски. Ну а булка… булка, толсто намазанная маслом и щедро посыпанная солью, была великолепна.

Сью запихнула в рот еще одну порцию салата и промолвила:

— Знаешь… на вкус он, как трава. Я когда-то из любопытства пожевала стебелек…

— В Детройтском музее? — спросил Вагнер.

Зорг, уже расправившийся с печенкой, зевнул и вытянул свой длинный, заканчивающийся жалом скорпиона хвост. Узрев его, спаниель тут же уткнулся в ноги своей хозяйки. Подобные шавки, конечно же, любят потявкать, но тупицами их назвать нельзя.

Вагнер расплатился и приказал кельнеру вызвать фиакр…

Когда фиакр тронулся, Сью показала на оставшееся за спиной здание и спросила:

— Что это?

— Его построили еще во времена Гитлера… Министерство контрабанды, названное для конспирации Управой Воеводства.

Дорога свернула вправо. Солдаты в тропических шлемах, охраняющие городских чиновников, при виде майора взяли оружие «на караул». Потом фиакр выехал на набережную Высьпянского. Имперский стиль городской архитектуры сменили роскошные виллы, буквально затопленные зеленью высоких пальм. Огромные лопасти Монастырского острова теперь оказались ближе, и ветер от них был сильнее. Сью Кристи-Андерсон с любопытством оглядывала окрестности.

«Довести ее до слез», — припомнился Вагнеру приказ генерала Варилы.

Ну, сделать это не так уж трудно. Вот только — зачем?

Они еще раз свернули возле Зала народных собраний и выехали на улицу Мицкевича. Сью первый раз в жизни увидела настоящий парк и не успела удивиться сотням деревьев, как фиакр остановился перед небольшой, укрытой в зелени виллой. Вагнер заплатил вознице сумму, равную паре миллионов долларов. Пани полковник покинула фиакр, едва держась на ногах. Однако главное было впереди.

Стоило Вагнеру открыть калитку, как Анна, его жена, выбежала на порог.

— Анджей! — она бросилась ему в объятия. — Все в порядке? Ничего не случилось? Вы удачно миновали пустыню?

Он не успел ответить. Анна уже здоровалась с американкой, потом поцеловала Зорга.

— Приветствую тебя, кот. Охранял моего мужа?

Гепард лизнул ее в лицо.

— Ну, проходите, проходите. Перекусите с дороги? Может быть, устроим на воздухе барбекю?

Хозяйка провела их в гостиную с большим панорамным светоотражающим стеклом. В следующие несколько секунд она успела отругать расшалившегося и разбившего вазу ребенка, подать выпивку и распечь служанку. Потом сходила на кухню и вернулась с широкой улыбкой на лице, а также с блюдом тарталеток в руках.

— Прощу садиться, — щебетала она. — Зорг, хочешь немого сырого мяса?

Они еще только устраивались в креслах, а она уже успела похвалиться перед негритянкой заработком мужа, великолепным здоровьем ребенка, тем, что у нее в гараже стоит настоящий конь, а также двумя спальнями на втором этаже, отделанными в арабском стиле. Единственное, чего она не сделала, так это не открыла шкаф и не продемонстрировала свои наряды, но зато решила выстрелить из главного калибра. Преисполненная гордости, принесла их семейную книжку и показала первую страницу с огромной печатью и текстом, подтверждавшим, что супруги имеют первый класс чистоты, и в связи с этим правительство дает им разрешение иметь пять детей. Ниже была еще одна печать с записью: «Одно разрешение использовано».

— Вы знаете, — сказала Анна, усаживаясь напротив Сью, у которой кусок бутерброда едва не застрял в горле. — На пять детей мы никогда не решимся. Однако еще одного ребенка планируем. А если мужа в будущем году повысят, то, может быть, и еще одного. Я здорова и могу рожать. А вы? Есть у вас дети? Сколько? Какие?

Кристи-Андерсон, подавившись бутербродом, закашлялась, да так, что у нее на глазах выступили слезы.

«Выжать из нее слезы», — вспомнил Вагнер. Боже, как это просто. Знать бы, зачем.

Анна показывала фотографии ребенка: сокровище в предшколе, чудовище на маскараде (определить, кем он является на фотографии было нелегко, поскольку чадо вырядилось мутантом и надо было показывать пальцем, где оно находится), а вот мальчик возлагает букет цветов к памятнику Пана Яна, Воскресителя Польши. Полковник морской пехоты сумела даже разобрать надпись на цоколе монумента: «Путник, поведай Польше, что сделал я это для своего народа. Вы должны выжить любой ценой!»

— Ну, чем займемся? Устроим гриль в саду? Зорг, ты хочешь?

— Тоооолькхооо мне не суйй мххххяса, Анкххха! — промурлыкал гепард. — Не йййем жаррреного…

Служанка приготовила все в мгновение ока. Они уселись на плетеные стулья под огромной пальмой. Вагнер занялся приправами и очагом. Пили водку с мартини. Анна упорно работала языком, доводя негритянку до остервенения. Боже! Самый легкий приказ в жизни. Пять минут в обществе Анны.

Вагнер снял пробковый шлем и при помощи пластикового снаряжения влез на пальму. Там, орудуя мачете, срезал кокосовый орех. Анна приказала служанке вскрыть его и подать негритянке. Боже! Кокосовое молоко. «Довести до слез». Сэр! Шоколадка всхлипнула. Нет проблем. Только для чего все это нужно?

Американскому агенту не так уж много потребовалось для полного улета. Даже без амфетамина Х-12. Немного погодя Анна подала стейки. До этого был салат и немецкий коктейль: вино, водка, пиво. У Шоколадки голова закружилась после первого глотка. В гостиной заплакал ребенок, и Анна пошла его унимать. Оказалось, что на автостраде Сью даже не стала пробовать эскалопы, поскольку поверила идиотскому слуху, будто они из человечины. Теперь она в первый раз в жизни ела свинину. Лицо у нее было не очень довольное, поскольку синтетическая пища испортила ее вкусовые рецепторы, однако она все еще усиленно моргала, стараясь избавиться от проклятых, привязавшихся к ней слез. Зорг, нажравшийся от пуза, свернулся в клубок на траве и вознамерился вздремнуть. Домашняя такса попыталась докучать ему и даже схватила поручика за ухо, но враз образумилась и удрала, стоило Зоргу сонно зевнуть, демонстрируя свои добавочные, выдвигающиеся из-за клыков зубы.

Вагнер взял в баре бутылку коньяка, два больших бокала и провел Зосю в Верхний парк. Она смотрела на стройные ряды деревьев и глотала слезы. Вагнер решил ее дожать. Он всегда очень тщательно выполнял приказы.

Они шли в наступающем сумраке мимо хихикающих пар, отгоняли белок, которые пытались выпрашивать орехи, зайцев и кроликов, так и норовивших сунуться им под ноги. Потом они оказались возле ровной, как стрела, дозорной башни девятнадцатого столетия. По узким, вытертым ступеням они поднялись на площадку под крышей. Вагнер уселся, опершись о стену и поставив ноги на барьер. Тут, над вершинами деревьев, ветер от лопастей Монастырского острова был еще сильнее. Солнце заходило, и по стеклянному куполу играли отблески. Ниже простиралось море зелени, виднелись крыши резиденций влиятельных особ и важнейших контрабандистов. Где-то внизу трещал конный трамвай, экипажи лавировали между стволами. Зажигали первые лампионы и газовые фонари. Люди располагались на лужайках целыми семьями, чтобы поужинать, женщины степенно распаковывали корзинки с едой. В парке открывались павильоны вечерних рестораций.

Вагнер наполнил бокалы коньяком. Сью осушила свой одним глотком. Она уже плакала в открытую.

— Знаешь, — глотала она слезы, — ваш ребенок… знаешь… у меня шестой класс чистоты.

— Что тебе сделали? — спросил он.

— Меня стерилизовали.

— Как это? Женщин невозможно стерилизовать!

— Можно, — сказала она. — У меня шестой класс. Фактически я почти мутант, — тут она уже зарыдала. — Твоя жена… В таком красивом платье. Служанка, ребенок, салат, возделывание огорода. Она занимается этим. Я же умею только с завязанными глазами разбирать и собирать автоматический карабин. Знаю, как командовать группой усмирения, как организовать огневую оборону, оказавшись в окружении. Боже! Я не умею делать салат и никогда не носила платьев. Никогда у меня не будет ребенка…

Вагнер подлил ей коньяка.

Интересно, какие планы имеет на нее Барила?

Она снова выпила содержимое большого бокала залпом.

— Никогда у меня не будет маленькой собачки. — Сью забрала у него бутылку и сделала несколько глотков из горлышка. — И никогда мне не жить среди деревьев.

Вагнер испугался, что переборщил. Впрочем, он искренне надеялся, что негритянка не бросится с этой проклятой башни. Он помог спутнице подняться и проводил ее вниз. Поддерживая под руку пьяную в дым женщину, он довел ее до дома. Анна знала, что делать в таких ситуациях. Она раздела пани полковника, умыла, надела на нее кружевную ночную рубашку и уложила в одной из спален, обставленных в арабском стиле.

* * *

Утром Сью выглядела лучше. Вагнер прихватил ее на том, как она разглядывала себя в зеркале, поправляя смявшиеся кружева. Половину ночи она провела в туалете, однако у нее хватило сил умыться и сесть уже в мундире за завтрак. Поручик Зорг, увидев ее, почесал задней лапой за ухом. Наверняка он заключил пари с Анной, что пани полковник, хоть с риском повторить ночные подвиги, все же не откажется от гренок и странно пахнущего напитка под названием «чай»… Зорг и Анна, с интересом следили за тем, как Зося, с выражением лица «в Перл Харборе было тоже тяжело…», грызла гренки. Вагнера интересовало, кто же выиграл, но спросить об этом при гостье не мог. Служанка помогла хозяину запрячь изящную двуколку. На то, чтобы усадить в нее пани полковника и поручика, ушло всего несколько минут. Тут Кристи-Андерсон закрыла глаза солнечными очками, и теперь он не мог проследить направление ее взгляда. Щелкая кнутом, он погнал коня. В это время движение на улице уже нарастало, но им повезло, и они доехали до Грюнвальдского моста быстро. А за ним было уже рукой подать до конюшен Министерства контрабан… тьфу… Управы Воеводства.

Вагнер оставил свой экипаж на бравых конюших и повел всю компанию мимо огромных колонн, а потом широкими, вселявшими почтение к власти коридорами. В вестибюле царила приятная прохлада. Сандалии неприятно шлепали по гранитным плитам. Потом был контроль, беглый обыск, после чего адъютант доложил генералу о визитерах. Сью сняла черные очки только на пороге кабинета.

Генерал Варила отвернулся от окна, выходящего на Одер и Монастырский остров. При этом движении ему каким-то чудом удалось не оборвать ни одной пуговицы со своего мундира, плотно обтягивавшего чудовищной величины брюхо. Он подошел к гостям, проворно переставляя короткие, кривые ноги, и протянул руку. Пальцы его напоминали сардельки, поросшие редким волосом. Причем, несмотря на такой вид, мутантом он не был. Первый класс генетической чистоты. Он имел жену и пятерых детей.

— Приветствую, пани полковник, — просипел он. — Я очень рад видеть вас живой и здоровой.

— Мне тоже очень приятно, пан генерал.

— О… вы великолепно говорите по-польски.

Она усмехнулась.

— Я наполовину полька.

— Ага, а Кристи в вашей фамилии от англизированного «Кищак»?

— Нет. Андерсон от Анджиевская.

Варила усмехнулся, в свою очередь. Показал посетителям на кресла.

— Я знаю, что майор Вагнер любит коньяк, однако мне хотелось бы угостить вас чем-то произведенным у нас. Это местная продукция, — он продемонстрировал им граненую бутылку.

— Местная продукция? — негритянка решила слегка показать зубки. — Неужели амфетамин Х-12?

Генерал рассмеялся. Вопреки своему виду, он был человеком очень умным и ценил ум в других людях.

— Мне кажется, в данный момент стоит забыть о пикировке, — он наполнил маленькие рюмочки. — Пока же я вам предлагаю чистую водку.

— Ваше здоровье! — Сью выпила, демонстрируя знание польских обычаев.

— Вас все лучше учат в этом вашем ЦРУ, — Варила с трудом разместился в кресле, стоявшем за огромным столом.

— Что вы сказали?

— Ну нет. Агент, у которого имеются проблемы со слухом. Так не бывает.

— Вы сказали — ЦРУ.

Дымчатое стекло купола над городом вспыхнуло ярким светом, который, пройдя через жалюзи, расчертил лицо генерала густыми тенями. Атмосфера кабинета казалась сонной, словно не до конца реальной.

— Конечно. Хотя вы наверняка прошли обучение у морских пехотинцев. Никогда не забываете о «прикрытии», но на самом деле вы не полковник. Ведь правда?

— Не понимаю вас, генерал.

Варила тяжко вздохнул и выпятил толстые губы.

— Я сказал, что вы агент ЦРУ. Ваш шеф — Терри Робинсон. Вы занимаете тринадцатый кабинет шестого отдела в бункере Ленгли. Кроме того, что ваш отец, пан Анджиевский, действительно чистокровный поляк, вы к тому же интенсивно учили польский язык в течение года в отделе криптографии в Детройте. Вами занимались шесть учителей, в том числе двое поляков — пани Врублевская и пан Мартыняк… Я должен рассказывать дальше?

Негритянка закусила губу.

— Вы совершили ряд федеральных преступлений, — заявил генерал.

— Вы попробовали на вкус траву в Народном парке бункера Детройт. Хотя… тоже мне парк, — он пожал плечами. — Десять метров на десять. К тому же вы позволили себя сфотографировать. Ну и, кроме того, есть меньшие провинности, вроде небольшого бизнеса по продаже марок среди коллег. На вас было заведено дело, но тут подвернулась данная миссия, и все как-то устроилось. Не так ли?

— Я хочу видеть консула Соединенных Штатов Северной Америки!

Она сказала это чуть быстрее, чем нужно.

Барила захохотал так, что чудовищное брюхо заходило ходуном. Однако портной генерала, видимо, был специалистом высшего класса, поскольку опять каким-то чудом все пуговицы остались целы.

— Прошу прощения… Вы, конечно, удивитесь, но во Вроцлаве нет официального консула. Есть почетный. Он даже раз в полгода получает какую-то почту. Ничто не связывает наши народы со времени бомбы Чен, но мы все-таки держим вашего консула. Его можно показывать в зоопарке, но он есть. Прошу. — Барила добродушно помахал рукой. — Вызвать его?

Теперь дыхание американки участилось. Вагнер понял, что она испугалась по-настоящему.

— И что вы можете предпринять? — продолжал Барила. — Бросить нам на голову атомную бомбу? Мне кажется, без электричества вам будет трудно это сделать. А может, армия США нападет на Вроцлав? Хммм… У вас хватит кораблей, чтобы перевезти ее через океан? — он наклонился над полированной крышкой стола. — И еще прошу мне объяснить, поможет ли вам консул, когда вас будут разрывать на части конями на Рынке.

Американка посерела от страха. Ладони ее впились в подлокотники кресла. Зорг тоже это увидел и шевельнул ушами. Причем, так же, как и Вагнер, он заметил и кое-что иное.

— Вы до сих пор не решили, каким образом меня уничтожить, — сказал Барила, который тоже был хорошим наблюдателем. Открыв дверцу в тумбе стола, он выпустил двух персидских котов. Те вспрыгнули на столешницу и принялись по ней расхаживать. — У вас две возможности. Вы можете выпустить гремучую змею из сумочки. Но это дурацкая мысль. Коты расправятся с ней в несколько секунд. Еще вы можете использовать свой маленький скорострельный пистолет, не обнаруженный при проверке. — Он снова рассмеялся. — Вот только вы запрятали его слишком далеко, и пока достанете, поручик успеет раз шесть вонзить в вашу шею ядовитые клыки. Зорг, — обратился он к гепарду. — Долго умирает человек, укушенный тобой?

— Долгхххо…

Вагнер знал, что генерал говорит правду. Яд был парализующим и обездвиживал моментально. Однако содержащиеся в нем токсины действовали очень медленно. Мутанты, к примеру, умирали от него часа два-три в страшных мучениях.

— Вы сами снабдили нас этой технологией, — отметил Барила. — После того как придумали гремучих змей, менее удачные модели, всех этих котов, птиц, тигров и гепардов, вы продали «слаборазвитым» народам. Змею труднее обнаружить с помощью инфракрасных лучей, чем кота. Но вот когда не стало электричества, оказалось, что змеи не идут ни в какое сравнение с бичом Божьим, которым стали наши гепарды.

— Откуда вы все это узнали? — негритянка еще пыталась рассуждать логически. — У вас есть агенты в США?

— А зачем? — Барила покачал головой. — На бумаге мы являемся союзниками, однако сами видите… Вы слишком далеко, чтобы нас интересовать.

— Тогда кто? Арабы?

— Бедуины, дорогая пани. Прошу не путать эти две нации.

— Они следят и за нами? Зачем?

— Какие-то промышленные интересы, — генерал пожал плечами. — А у меня пропасть денег, чтобы купить у них то, что мне хочется иметь, — он погладил одного из персидских котов. Кот выгнул спину и замурлыкал. — Пару сотен лет назад я был бы самым лучшим клиентом в любом супермаркете, поскольку могу позволить себе купить все, что только пожелаю.

— Значит, бедуины разузнали все о моей миссии?

Барила взмахнул рукой.

— «Все»! — Он потянулся, как кот, которого только что гладил. — Вы и сами не знаете всего о своей миссии. И никто на свете не узнает всех тайн бункера в Ленгли. В общем-то, это и не нужно.

— Тогда зачем вы со мной разговариваете?

— Надеюсь, вы мне очень красиво пропоете то, о чем знаете.

— Генерал, прошу на это не надеяться.

Сказано это было слишком поспешно. А еще присутствующие обратили внимание, что американка вновь сжала ладонями подлокотники кресла.

— Пани Анджиевская… — улыбнулся Барила. — Прошу не делать глупостей. Вы мне расскажете все.

— А если нет, то вы разорвете меня конями на Рынке? А может, посадите на кол?

Она старалась держаться твердо, но это у нее плохо получалось. Выдавал выступивший на лице пот. Похоже, Сью слишком уж реально вообразила себе то, о чем говорила.

— Пани Анджиевская, — Барила с добродушной улыбкой наполнил ее рюмку водкой. — Не надо говорить глупостей. Сразу на кол! Или еще что хуже… — он пожал плечами. — Так вы поступаете у себя в Америке? К счастью, мы находимся в Польше. Договоримся по-доброму, под водочку.

— Никогда мы не договоримся!

— Ох, в самом деле? А десять контейнеров, которые тебе предписано уничтожить? Что? Мелочь?

— Откуда вы об этом узнали? — Сью вскочила, ей не хватало воздуха. Похоже, об этом мог знать только президент США.

Барила тепло улыбнулся.

— Так, так… Президент США, Джон Торрес де Фуэнгирола — человек из плоти и крови. Он любит мальчиков, а бедуины в этом вопросе большие специалисты. Вы запомните? Лоренс оф Арабиа? Впрочем, я всего лишь шучу. — Генерал выпил свою рюмку и жестом пригласил американку последовать его примеру. — Президент для меня находится слишком высоко. Зачем это нужно? Я покупаю весьма точную информацию, однако на более низком уровне и поэтому значительно дешевле.

— Что вам известно о моей миссии? — спросил негритянка.

— Пани Анджиевская, я расскажу вам даже то, о чем вы не имеете понятия, а взамен попрошу только об одном. Назовите мне дату.

— Никогда!

— Хе, хе… Как я уже сказал, здесь Польша. Договоримся за водкой.

— Он снова наполнил рюмки.

— Никогда в жизни!

— Хе, хе… У меня есть пара мутантов, Вагнер поймал их в прошлом году. Они обладают одним талантом, благодаря которому мы все узнаем и без пыток.

— Использование мутантов незаконно.

— Ну так бросьте мне на голову атомную бомбу, — ухмыльнулся генерал.

— Пан генерал…

— Молчи и слушай. Это была присказка, — просипел Барила. — А теперь настает время для сказки.

Он опустошил свою рюмку, закусил консервированным огурцом и вытер рот.

— Слушай меня, Зося. Ничего тебе на закуску не предлагаю, поскольку знаю, что тебе сейчас не до еды, но пару фактов, о которых ты не имеешь понятия, выдам. Твой президент, Джон Торрес, Любитель Мальчиков, де Фуэнгирола, знает кое-что, о чем никто иной не имеет понятия. Ну, может, за исключением парочки инженеришек в Шайен Маунти, из которых, кстати, один очень задолжал бедуинам, поскольку «злоупотреблял». Впрочем, это мелочи… Было так. Во время последней войны вы устроили китайцам кровавую баню под Пекином, а они за это бросили вам на голову бомбу Чен. И все электричество в мире закончилось. Трах-бах — и конец. Единственным источником света в бункерах стали факелы. Однако… как выяснилось некоторое время спустя, вы, американцы, были не так уж глупы. Еще вы знали, что вам не удастся быстро вышибить китайцев с игрового поля. Кому-то из ваших даже пришло в голову, что вся цивилизация может вернуться в эпоху пара. На этот случай у вас было кое-что припасено. Вы подготовились, предполагая, что если китайцы одержат верх…

— О чем вы говорите?

— О проекте Квин.

— О чем?

— О проекте Квин. О машине времени.

— Боже… — негритянка покачала головой. — Мне кажется, это сон.

— Не знаю, что вам снится. — Барила вынул сигарету из деревянной шкатулки. Прикурил он от бензиновой зажигалки русской работы.

— Ваши инженеры рассуждали так: если вам не удастся выиграть у китайцев и те применят свое страшное оружие, то во всем мире исчезнет электричество. Изоляторы превратятся в проводники — и конец нашей любимой цивилизации. Конец глобализации, убийствам на расстоянии, тотальному оболваниванию… Конец бирж и телефонов. Даже такая среднестатистическая американка, как ты, не сможет зайти в магазин и купить себе какую-нибудь чепуху. И что? Вы придумали последнюю защиту. Вы придумали машину времени.

— Генерал, вы бредите.

— А если нет? Послушай меня, Зося. Так было. У вас есть машина времени. Ну и что с того? Если желтенькие выпустят чены, то машина станет бесполезной. Что в таком положении можно сделать? Ну?.. И тут, моя дорогая, во всей красе проявляется гений американских инженеров. Нельзя использовать машину на Земле? Значит, нужно послать ее в космос. Нет возможности управлять ею с Земли? Она должна начать действовать сама по себе. Однако если мы выиграем, то зачем это нужно? Как это можно будет использовать? Да очень просто. Машина улетела к Сатурну и должна, вернувшись через несколько десятков лет, перенести всю планету во времени. Может быть, на пару веков, может, на пару тысячелетий. Цивилизация получит еще один шанс, но что это даст авторам проекта? А если история повторится? Опять будет война, желтые снова применят свою бомбу, и петля времени замкнется… Лучше всего было бы перенестись во времени, однако таким образом, чтобы сохранить память о будущем, чтобы захватить с собой некоторую часть технологии будущего. Как это сделать? Да очень просто. И вновь американский гений! Выглядит это так: машина времени возвращается с орбиты Сатурна и переносит Землю во времени всего лишь на наносекунду. Мы прыгнем, скажем, на тысячу лет назад и мгновенно вернемся обратно. Напоминаю, я говорю о наносекунде. К чему это приведет? Люди, оказавшиеся в пределах действия эмиттеров Вогта, останутся в том времени, куда будут перенесены. Люди и механизмы. В общем, получается, что если вы выиграете, то через наносекунду целыми и невредимыми вернетесь в свое время. Никто ничего не заметит. А вот если проиграете… В таком случае группа подготовленных людей и некоторое количество техники окажутся в пределах действия эмиттеров Вогта и… перенесутся, например, в тысяча восьмисотый год. Я точно не знаю, в какой именно, но прошу все это вообразить. Президент США, с семьей, со штабом, с парой сотен солдат, с этими проклятыми знаниями, с иммунитетом к классическим болезням, со скорострельным оружием, с суперпушками, с компьютерами, с энциклопедиями, с современной химией и паровыми машинами, неожиданно появляется в тысяча восьмисотом году. Во времени Наполеона Бонапарта. Сколько ему понадобится, чтобы захватить власть над миром? Год? А может, хватит трех дней? И история изменится. Можно сделать все, что угодно…

— Из ваших слов получается… эти эмиттеры… они должны быть на Земле. Почему они не перестают работать?

— Вот видишь, Зося, — Барила слегка улыбнулся. — Ты уже мне поверила. — Он затянулся сигаретой. — Все очень просто. Эмиттеры были заранее заплавлены в стекло, и последствия взрыва китайской бомбы им не страшны. И машина времени перенесет их во времена, когда никто не мог даже представить подобное. В то время, когда родился Иисус Христос? Или немного раньше? Или позднее? В любом случае, там можно будет пользоваться электричеством. Нужно только оказаться рядом с эмиттерами, когда запущенный к Сатурну корабль вновь вернется на орбиту нашей планеты… И этого окажется вполне достаточно, чтобы, используя современные знания, изменить историю Земли как угодно.

— Какой толк от испорченного оборудования?

— Ох, Зося… Если кто-то сумел закинуть машину времени на орбиту, то он позаботился и обо всем остальном. В Шайен Маунти у вас есть несколько тысяч заплавленных в стекло контейнеров с исправными компьютерами и прочей электроникой.

— А-а-а… — негритянка взяла свою рюмку и сделала глоток. — А какое это все имеет отношение к вам?

— Ну, видишь ли, — генерал тоже выпил водки и закусил. — У вас есть несколько тысяч контейнеров. У меня он один, привезенный из Берлина, но мне этого хватит. Мы, в отличие от вас, не страдаем гигантоманией.

— Что?

— Для времен Наполеона Бонапарта вполне хватит нескольких сотен людей и наших знаний. Однако вы желали получить все. Прежде всего армию. И… разослали контейнеры по всем вашим базам. К сожалению, к ним добавили еще и эмиттеры Вогта.

— Те десять объектов, которые я должна была уничтожить?

— Да. Это эмиттеры Вогта с вашей старой базы в Италии. Я приказал бедуинам перевезти их сюда…

— Господи! Я и представить не могла, что президент поручит мне невыполнимое задание.

— Тем не менее получилось именно так, — Барила радостно улыбнулся. — Понимаешь, Зося… Ваш президент для меня действительно слишком большая птица. Он, конечно, имеет свои небольшие слабости, но даже бедуины не смогли добыть информацию, которой владеет только он. Он один — во всем мире.

— Какую информацию?

— Видишь ли, милая Шоколадка, настоящая проблема у меня только одна. У меня есть контейнер, я приказал привезти эмиттеры Вогта, однако у меня нет ни малейшего представления, когда заработает машина времени. И никто, кроме твоего президента, этого не знает. Тогда я через моих любимых бедуинов дал ему понять, что у меня есть контейнер и эмиттеры. Я хотел, чтобы он запаниковал и прислал кого-нибудь с заданием уничтожить эмиттеры. С поясом, набитым американским золотом, с гремучей змеей в сумочке и очень хорошо спрятанным пистолетом. Я решил, что узнаю время начала действия проекта Квин от этого агента.

— Пан генерал, вы наивный человек.

— В самом деле?

— С чего вы решили, что кто-то сообщит мне дату, если мне даже не рассказали, в чем состоит проект Квин! Я услышала о нем только от вас.

Махнув рукой, словно что-то отталкивая, Барила сказал:

— Шоколадка, я не ребенок. Твой президент, кстати, тоже не дурак. И, конечно, он ничего тебе не сказал… — генерал вздохнул, — кроме даты возвращения.

— Вы шутите?

— Нет, котенок. Миссия твоя не была такой уж трудной, поскольку для ее исполнения требовалось всего лишь разбить стекло на контейнере. И конечно, более ничего тебе не объяснили. Кроме одного. Тебе сказали КОНЕЧНЫЙ СРОК исполнения миссии. Я прав? Тебе назвали дату, после которой исполнение миссии потеряет смысл, после которой тебе надлежит исчезнуть, моя красивая негритянская бэби.

— Барила наклонился над столом. — И я хочу эту дату знать.

Американка стала кусать губы. Все находящиеся в кабинете знали, что генерал не шутит. И Вагнер, с увлечением наблюдавший за тем, как разворачиваются события, понял: генерал ее подловил. Знает пани полковник дату, знает. И, конечно, ее пропоет, никуда не денется.

— Ничего вы от меня не услышите! — негритянка вдруг резко схватила сумку с гремучей змеей. У котов встала дыбом шерсть. Зорг вскочил с дивана и обнажил ядовитые зубы, Вагнер сжал рукоять спрятанного в рукаве стилета. — Я американка и ничего вам не скажу. Даже если вы посадите меня на кол!

Барила добродушно улыбнулся.

— Это опять была только присказка, а вот теперь будет сама сказка, дорогая полуполька, сестра моя, — он открыл ящик и вынул из него пачку пожелтевших листков. — Вот тут у меня список содержимого контейнера, который привезли из Берлина. — Его толстые пальцы стали перелистывать страницы. — Вот, прошу… медицинский компьютер со всем необходимым. Прекрасная технология прошлого века. Ну и что, Зося? Как только мы окажемся там, где нет ченов, тебя можно будет вылечить. Через пять минут вместо шестой категории генетической чистоты, будешь иметь первую. И запросто сможешь родить себе прекрасного малыша. Красивенькую маленькую Шоколадку.

— Нет. Мне сделали операцию, после которой это невозможно.

— Не надо спорить, Зося! Мы это исправим в пять минут, как только окажемся в другом времени, — он показал на пачку листков. — Представь себе, у тебя будет ребенок! Два, три, даже десять. Сколько выдержишь. Ты будешь жить среди деревьев. В мире без климатических катаклизмов, без мутантов. Ты будешь богатой, здоровой, будешь обладать властью… Подумай, Зося. Ты станешь настоящим полковником нашего войска. Будешь участвовать в завоевании мира. Ну и дети… ты знаешь, каково это, когда женщина кормит ребенка грудью? Не знаешь, но воображала себе много раз во время бессонных ночей в Ленгли, не так ли? Вагнер, наверное, что-нибудь мог бы тебе об этом рассказать, но он мужчина и не понимает женщин. Поговори лучше с его женой. Спроси ее, какое это удовольствие, когда собираешь ребенка в предшколу. Разве плохо возиться с грилем в саду? И ты откажешься от красоты, власти, счастья — ради удовольствия собирать и разбирать скорострельный карабин с завязанными глазами? Подумай, Зося. Подожди, не торопись. Подумай еще о том, что тебе дали твои любимые Штаты. Они лишили тебя возможности родить детей, а теперь, после того как сработает машина времени, ты исчезнешь. Не будет войны, не будет бомбы Чен, не будет и тебя, моя красивая Сью Кристи-Андерсон. Ты просто не появишься на свет, так же, как и весь наш мир.

Барила щелкнул пальцами. Возникший, как из-под земли, адъютант отодвинул часть стены, показывая клетку с двумя мутантами.

— Выбирай, дорогая, — сказал генерал. — Или они, — он показал пальцем на уродливые лица своих специалистов по дознанию, — или я. И богатство, власть, дети, любящий муж, еда, о которой ты до сих пор не имела понятия, первый класс чистоты, деревья вокруг, великолепный климат… думай, котеночек, думай.

Негритянка заплакала. Вагнер отвел взгляд. Барила, наоборот, буквально впился в женщину глазами.

— Мне нужно выйти, — шепнула американка.

— Это невозможно… Ты отсюда не выйдешь.

— Но мне нужно.

— Ничего страшного. Сначала скажи.

— Господи…

— Ну так что? — Барила снова наполнил рюмку и поставил перед Зосей поднос, на котором были бутерброды с российской икрой. — Уже надумала?

Американка зарыдала, по подбородку у нее потекли слезы. Тогда Барила стал выкладывать перед ней фотографии своих детей. Одну за другой доставал и подносил к ее глазам.

— Семнадцатого октября, — неожиданно крикнула негритянка. — Семнадцатого октября!!! — Она прокричала это так, что, казалось, еще немного, и у нее лопнут голосовые связки.

Засмеявшись, Барила повторил за ней:

— Семнадцатого октября… У ваших инженеров есть чувство юмора.

Он взглянул на мутантов, и те, кивнув, подтвердили, что женщина сказала правду.

Тогда Барила ткнул в сторону клетки пальцем и приказал адъютанту:

— Застрели их. Теперь они нам уже не нужны.

После этого он повернулся к Вагнеру.

— Отдаю Зоею под твою опеку, — генерал зевнул. — Ладно, она едет с нами. Позаботься, озолоти и проводи, куда она пожелает. Шестнадцатого октября сбор на Грюнвальдской площади. Я хочу увидеть там весь твой отряд, жен, детей… и что ты там пожелаешь забрать с собой в дорогу через тысячелетия… Господа, — он внимательно посмотрел на Вагнера и Зорга, — на сегодня все. До свидания.

Тотчас после того как они вышли, из кабинета послышались два выстрела из пистолета адъютанта Барилы.

* * *

Шестнадцатого октября все было готово. Отряд наемников — люди, гепарды, птицы и тигры — сидел в машинах, расставленных рядами на Грюнвальдской площади. Еще в пределах действия эмиттеров Вогта стояло шестьдесят грузовиков Барилы. Анна болтала со Сью, однако было заметно, что пани Вагнер нервничает. Одетая в короткую рубашку и шорты, на плечах она держала рюкзак, в котором вырезала дыры так, чтобы у сидевшего в нем ребенка ноги были на свободе. На шее висел пистолет-пулемет. Впрочем, макияж Анна наложила весьма тщательно — ресницы, брови, румяна, губная помада, блестки. В общем, домохозяйка была готова к любой неожиданности: либо вступить в бой, либо принять участие в бале при дворе Навуходоносора. Впрочем, ее служанка выглядела еще решительнее. У той было два рюкзака — один сзади, другой спереди. Однако, судя по тому, как она легко двигалась, в рюкзаках, скорее всего, помещались тряпки ее хозяйки. На плечах у женщины висело два карабина «хенклера-коха», а в кобуре у бедра прятался сорок пятого калибра «смит-вессон». Еще она запаслась стилетом, ножом, саперной лопаткой, большим пробковым шлемом и чадрой камуфляжной раскраски. В общем, обе дамы смотрелись идиотками.

Но и остальные выглядели не лучше. Марта держала граммофон с огромной трубой, Долгоруков захватил с собой всех трех арабских любовниц. Головы их торчали из грузового люка бронемашины.

Впрочем, Барила не обращал на это внимания. Он подошел, проворно передвигая короткие, толстые ноги, и с врожденным изяществом отдал честь Анне.

— Анджей, — сказал он, глядя так, что каждый, кто его хорошо знал, затрепетал бы от страха. — Знаешь, для чего я взял с собой именно тебя? На мой взгляд, ты самый исполнительный офицер нашей твердыни. Не обмани меня. Иначе…

Вагнер отдал честь по всей форме, а мгновением позже командовал во весь голос:

— Иван! Хейни! Зорг! Хватайте солдат и держите как можно крепче. Чтобы у меня тут никто без приказа не смел даже моргнуть!

Поручики взялись за своих подчиненных. Войско Польское, старательно отобранное, состоящее из людей со славянской внешностью, блондинов и блондинок с голубыми глазами, увидев наемников, страшно растерялось. Они и в самом деле до сих пор знали службу лишь по парадам… Юношей и девушек с пшеничными волосами пугал один вид Вагнера, а уж Зорг ввергал их в состояние шока. Поручик, мрачный, словно туча, поскольку успел уже заработать два пинка от майора, кружил между солдатами, выискивая лишь повод сорвать на ком-то злость. От крика губы сержантов уже через четверть часа покрылись пеной. Капралы потихоньку молились, чтобы быстрее наступило утро. Солдаты прощались с жизнью. Звери пытались спрятаться в своих транспортерах. Хейни бегал, размахивая парабеллумом, Иван прохаживался со своей нагайкой… Оба то и дело получали от Вагнера пинки, и от этого их настроение еще ухудшалось. И все явственнее зрело ощущение, что наступил день Страшного Суда.

Барила окинул свою команду добродушным взглядом, потом подошел к Вагнеру.

— Ты хорошо их муштруешь, — улыбаясь, похвалил генерал. — Нравится мне твой стиль работы…

Потом он посмотрел на отблески отражавшихся от фуллеренового купола последних лучей солнца. Его адъютант разложил на гусенице ближайшего бронетранспортера скатерть, украшенную ручной вышивкой. На нее он поставил два хрустальных бокала и наполнил их напитком из обернутой белой материей бутылки. Рядом поставил маленькие тарелочки с паприкой, посоленным луком, маринованными грибками и небольшой котелок с сосисками.

— Будем здоровы! — Барила выпил свой первый бокал. — Ну, пей Анджей! Не переживай, иначе начнутся проблемы со здоровьем.

Вагнер выпил свою порцию, закусил грибком. Великолепный рыжик! Черт, такие бывают только у генералов.

Барила кивнул адъютанту, и тот снова подскочил с бутылкой.

— Ну и как? — генерал взглянул на часы. — Скоро в путь.

— Интересно, куда?

— Хм… этого не знают даже американцы, — генерал выпил еще один бокал и взял уже приготовленную адъютантом сосиску. Вагнер сделал то же самое. — Для того чтобы перекинуть Землю во времени, необходимо столько энергии, что это должно произойти очень быстро. Эмиттеры не успеют точно настроиться. Где мы окажемся, зависит лишь от удачи.

— Юлий Цезарь? Динозавры? Времена Пана Яна?

— Вот это наихудший вариант. Еще хуже — самое начало войны, незадолго до гибели человечества.

— Остается еще чума, фашизм, климатические катаклизмы…

— Анджей, спокойно… Мы защищены почти от всех болезней. А если окажемся в 1942 году, то купить наши технологии пожелают даже гитлеровцы. За современную химию они продадутся нам с потрохами.

— Либо продадутся, либо выпотрошат.

— Не бойся, Анджей. У меня в контейнере есть индуктивный пояс и дематериализатор. Как только появится электрический ток, то все эти американские штучки снова заработают. Справимся и с Гитлером.

Вагнер выпил еще один бокал, снова закусил рыжиком.

— А если окажемся среди динозавров?

— Скверно. Тогда придется заново основывать цивилизацию.

— А если во времена гуситских войн?

Барила только покачал головой.

— Ну, тогда мы этих забавных рыцарей покосим из автоматов.

— И нам хватит патронов?

— Анджей… — Барила снова жестом приказал наполнить бокалы. — А как ты думаешь, что находится в этих грузовиках? Порох? Нет, там хранится оборудование для производства всех нужных нам вещей. В любой ситуации. Я к этой миссии готовился долго.

— Ну, хорошо, — Вагнер первым взял свой бокал. — А если мы окажемся в эпохе, когда уже существовала электроника, то единственное, что нам пригодится из шестидесяти грузовиков, это американский контейнер.

— Соображаешь, парень, — Барила тоже взял свой бокал. — Только, Анджей, ты меня недооценил. В этом случае мы используем план «Б».

— Что он собой представляет?

— Позволь мне оставить тебя в неизвестности. А пока держи своих людей наготове. — Барила взглянул на часы и двинулся в сторону штабного транспортера. — Если Зося нас не обманула, мы можем отправиться в дорогу в любую минуту.

Вагнер пожал плечами.

Все же он дал нагоняй свои офицерам. А те дали нагоняй людям и зверям. Потом они сидели на корточках возле гусениц, куря сигареты и украдкой попивая водку. Время тянулось немилосердно долго. Вокруг стояла темнота…

* * *

Вокруг стояла темнота. Если даже кто-то и заметил вспышку, которую вызвала заброшенная американцами на орбиту машина времени, то все равно среагировать не успел. Наносекунда — это слишком мало для любой, даже самой быстрой реакции.

Что-то странное летело Вагнеру в лицо, и он, с криком отпрыгнув, посмотрел вверх.

А где купол? И летит… Да это же снег! Снег с дождем… кажется. Когда-то он об этом читал… Вагнер видел несколько знакомых домов, но вот остальные… А кроме этого… Кроме этого, он видел фонари с… Йесус Христос, Иосиф и Мария… фонари с электрическим светом! Где они оказались? Грюнвальдская площадь казалась пустой. Наверняка это 1945 год. Когда ее переделали в аэродром. Боже, как холодно!

Катастрофа наступила мгновением позже. «Шкода» (он знал эту модель по книгам) врезалась в одну из грузовых машин Барилы. Ну и грохот! Сзади в бронетранспортер въехал серебристый «фольксваген». А сбоку в очередную грузовую машину воткнулся автобус «хонда», и это было хуже всего, поскольку у пассажиров не оказалось ни надувающихся при ударе подушек, ни ремней безопасности. В итоге носы расквасило всем. Неожиданное появление, а точнее — материализация посреди площади транспортеров и шестидесяти грузовиков, сбило с толку водителей древних автомобилей.

— Индукционный пояс! — кричал Барила со своего транспортера.

— Индукционный пояс!

Вагнер приказал разбить стекло американского контейнера. Наемники пустили в ход топоры и сделали это моментально. Майор шелестел пожелтевшими листками описи содержимого контейнера. Очередной автомобиль врезался в сгоревший эмиттер Вогта. Кажется, это был «фиат»? Кто-то уже ругался на тротуаре, кто-то призывал на помощь полицию.

— Дьявол! Долгоруков, быстрее! Индукционный пояс. Он должен быть слева.

Иван сотворил настоящее чудо. Забравшись в контейнер, он уже через секунду нашел пояс, которого до этого никогда в жизни не видел. Наемники разложили диковину на мостовой, и та оказалась в порядке. Местные жители, оказывается, пересылали электрическую энергию под землей. Индукционный пояс тотчас же стал насыщать энергией аккумуляторы американских игрушек в контейнере.

Барила бежал к ним, проворно перебирая коротенькими ножками.

— Парализаторы, Вагнер! Парализаторы!

— Достать парализаторы! — приказал майор.

— А как они выглядят? — спросила Марта.

Долгоруков был бесподобен. Он нашел искомое в два счета.

— Где мы находимся? — кричал Барила. — Это двадцатый век? Двадцать первый?

Вагнер подскочил к ближайшему прохожему, выхватил из кобуры револьвер и хотел было сделать выстрел в воздух, но подумал, что это может не принести желаемого результата. Вдруг они не боятся огнестрельного оружия? А Зорг уже действовал. Остановив какого-то пожилого мужчину в странном пальто, он оперся передними лапами ему на плечи и допрашивал:

— Какой сегодня день?

— Д…д….двенадцатое ноября, — проблеял мужчина.

— Какого года?

— Две тысячи третьего, — прошептал мужчина, шатаясь под тяжестью Зорга. — Это какой-то цирк? Вас задержит полиция, поскольку у зверя должен быть намордник.

— Двадцать первый век! — крикнул Вагнер. — Самое начало.

— Идеально попали, — пробормотал Барила. — План «Б», план «Б».

Сбоку подошла голая чешка-сигнальщица и одним своим видом привела прохожего в состояние невменяемости. В руке она держала заряженный парализатор. Тщательно прицелившись, сигнальщица нажала спуск, и у мужчины закатились глаза. Вдвоем с Вагнером они опустили его на заиндевевший газон. К этому времени девушка так замерзла, что покрылась гусиной кожей и щелкала зубами.

— Что это? — оглядываясь, удивленно спросила она.

— Снег! — крикнул Вагнер. — Ноябрь.

Наклонившись, он посмотрел на часы парализованного прохожего. Они, к счастью, были классического образца, механические. Как обращаться с электронными, Вагнер не знал.

Итак, сейчас шестой час утра. Небольшое дорожное движение.

Послышался визг тормозов. В транспортер Барилы врезался огромный красный автобус. Его водитель открыл дверцу и вывалился наружу.

— Идиоты! Кто вам позволил стоять здесь без огней! — вопил он.

— Полиция! Полиция!

Хейни парализовал его, потратив чуть-чуть энергии аппарата, проектировщики которого еще не родились. А вокруг уже собирались люди и пялились на машины, словно появившиеся из кошмара, на солдат, одетых в бурнусы и тюрбаны, а с неба сыпались дождь и снег. Где-то сбоку очень громко завыла сирена. Это была полицейская машина. Такая точно, как на картинках в старых книжках. На счастье, прежде чем стражи порядка успели вылезти, подскочил Хейни с парализатором. Американские игрушки неплохо действовали, несмотря на столетний возраст и на то, что их заряжали не использовавшимся столько же лет войсковым индукционным поясом. Технология, которая могла появиться только в будущем, действовала прекрасно и сейчас. Поскольку здесь еще никто не применил бомбу Чен.

Марта вытащила из контейнера импульсную пушку и по слогам читала инструкцию. Голая чешка парализовала какого-то прохожего, сняла с него куртку и надела на себя. Ей все же приходилось все время притопывать ногами. К счастью, иммунитет на большую часть местных болезней действовал. А прохожие показывали на них пальцами. Многие вытаскивали из карманов нечто, очень похожее на переносные телефоны. Догадаться, куда они звонят, было нетрудно.

— Всем рассыпаться, — приказал Вагнер. — Рассыпаться. Действовать парализаторами.

Наемники приступили к исполнению. Некоторые зеваки, все еще продолжая кричать в телефоны, бросились наутек. Что будет? Приедет полиция? Армия?

Барила оценил ситуацию примерно так же.

— Рассыпаться! — скомандовал он. — Раздать радиостанции из контейнера. Офицеры ведут свои группы в пункты концентрации.

Иван, Хейни и какой-то блондин из благородных стали ломать сургучные печати на конвертах с приказами, касающимися плана «Б». Приехали две новые, оснащенные сиренами машины и санитарный фургон, однако Марта успокоила вновь прибывших с помощью импульсной пушки. Хорошее оружие для путешествующих во времени. Не наносит ни малейшего вреда людям и не, уничтожает машины.

Вагнер дрожал от холода. Он проведал свою жену в транспортере. Она вместе со служанкой натягивала на себя все, что было в рюкзаках, и кутала ребенка. Пробковых шлемов на дороге становилось все больше. Люди резали штыками одеяла, делая своеобразные пончо. Бурнусы и мундиры (тропическая форма) помогали от холода слабо.

Зорг подскочил в Вагнеру и сказал, что неплохо было бы раздобыть план города. К счастью, майор догадался, как это сделать, и, подбежав к ближайшему киоску, очень вежливо, с трудом извлекая из памяти нужные слова, сказал:

— Я прошу дать план города.

— План? Четыре пятьдесят.

Промолвив это, девушка зевнула.

Он подал ей золотую монету с изображением польского орла.

— Сдачи не нужно.

— Что это такое? — девушка с удивлением пялилась на номинал: сто тысяч польских злотых. — Что за шутки?

Вагнер вытащил из кошелька горсть золотых монет и кинул на доску, покрытую разноцветными надписями.

— Это твое. Дай мне план.

— Забери свои дурацкие жетоны. Четыре пятьдесят.

К счастью, майор был готов к любым неожиданностям и вынул из сумки нечто очень ценное. Настоящую свежую морковку. У нее даже был зеленый хвостик.

— Я отдам тебе это за план города, — предложил он. — Она настоящая. Потрогай…

Девушка взглянула на морковку.

— Психопат! — закричала она и захлопнула окошко.

Вот тут нервы у Вагнера сдали, и он выхватил из кобуры револьвер. Разбив стволом стекло, он взял несколько находящихся на витрине карт. Тут девушка чем-то прыснула ему в лицо, и он, чуть не взвыв от боли, прижал руки к глазам.

— Зорг! Я потерял зрение. Принимай командование!

— Спокойно… — к ним подошел Барила. — Наверняка это слезоточивый газ. Может, иприт? Не помню, какие именно боевые газы использовали в это время.

Он помог майору подняться и, плеснув ему в лицо воды из фляжки, пробормотал:

— Идиотка!

— Ну что? — Девушка выскочила из-за прилавка с маленьким баллончиком в руке. — Он мне стекло разбил. Полиция!

Барила кинул ей золотой слиток.

— Полиция… полиция… — передразнил он испуганную девушку. — А может, сразу вызвать на помощь весь Варшавский Договор?

— Его уже нет, — девушка взглянула на слиток. — Но вообще-то… — она провела по нему ногтем, — в НАТО я обращаться не буду.

На ходу развертывая добытую с таким трудом карту города, Барила потащил майора в сторону транспортеров.

— Прекрасно… Все сходится, — заглянув в карту, заявил он. — Вагнер? Зрение вернулось?

— Нет, — у майора по пылающим щекам бежали теплые слезы. — Эта шлюха меня прикончила.

— Прекрати истерику, — генерал осветил карту гильзой с химическим светом.

Потом он вернулся к киоску и еще за один слиток купил электрический фонарик. Вошедшая во вкус девушка даже приложила к нему две новые батарейки и показала, как пользоваться устройством. Впрочем, лицо ее все еще выражало крайнюю степень удивления.

— Хорошо, — Барила, похоже, нашел на плане то, что искал. — Теперь хватай своих людей и выполняй приказ.

— Зорг! — Глаза у Вагнера все еще слезились, их жгло огнем. — Рассыпаться! Быстрее! Если кто-то замешкается, расстреливать на месте.

Группа мгновенно разделилась на четыре взвода, и каждый бросился в свою сторону. Вагнер, почти теряя сознание, на бронетранспортере с женой, ребенком и служанкой, с семьей Барилы и парадными «штурмовиками», протирал слезящиеся глаза.

Боже, как вокруг было пусто.

— Поехали!

Водитель, ослепленный фарами едущих навстречу машин, запаниковал и тотчас же получил удар в бок. Чудовищный звук сминаемого металла… Кто-то закричал. Еще две полицейские машины и одна «скорая помощь»… Марта стреляла из импульсной пушки, спрятавшись за броневыми плитами на крыше транспортера. Вот только противники, что удивительно, огнем не отвечали.

Бронетранспортер фар зажечь не мог, поскольку их у него не было, и, конечно, вскоре они еще раз столкнулись с какой-то машиной. Визг шин, вопль водителя, звонок чего-то совершенно неправдоподобного, что ехало по рельсам в центре города… Что это было? О, Боже!

Вагнер пересчитал машины своей группы. Двадцать бронетранспортеров и пятнадцать грузовых машин окончательно перемешались. Ни о каком порядке не могло быть и речи. Никто не учил их ездить ночью. Один из паровых грузовиков даже врезался в фонарный столб. Прохожие звонили в городские службы, сообщая о безумцах, о странных машинах, резвящихся в самом центре города.

— Пан генерал, — Вагнер спрыгнул из люка внутрь кабины. — Не отобьемся!

— Не паникуй!

— Мы попали во время, когда уже существует электроника. Мы должны сдаться. Это наш единственный шанс. Будем торговать нашими знаниями и химией, о которых они не имеют понятия.

— Анджей, не бойся!

— Они сейчас пришлют геликоптеры. Маленькие бензиновые танки с огромными пушками! Они могут бросить нам на голову атомную бомбу!

Барила слегка ухмыльнулся.

— Исполняй приказы, Анджей! Иди наверх!

Вагнер взобрался по лесенке и снова высунул голову из люка. Он посмотрел на чешку-сигнальщицу в чужой куртке, однако та ничего ему сообщить не могла. Использовать семафор не имело смысла, и девушка, высунув от усердия кончик языка, изучала инструкцию своей новой, американской радиостанции. Пока она еще не разобралась, как связаться с остальными группами.

Особый план «Б».

Они выехали на Грюнвальдский мост.

Господи, как вокруг было пусто! Пусто и одновременно тесно. Меньше домов, однако больше машин. На этом мосту не нашлось бы места для ресторанов. Теперь он, похоже, был даже слишком узким. Колонны слепящих фарами автомобилей занимали все полосы. Прохожие на тротуарах показывали на их машины пальцами. Опять многие из них куда-то звонили. Похоже, никто из жителей никогда не видел парового локомотива на гусеницах, вооруженного пушкой и парой пулеметов. Никто из них не видел в ноябре полуголых людей. Никто не видел гепардов, тигров и котов, высовывающих головы из люков и щурящих глаза от снега.

Вагнер не имел ни малейшего понятия, на что рассчитывает Барила. За мостом Марте пришлось обезвредить еще четыре полицейские машины. Когда же у них лопнет терпение? Когда вместо полиции появятся геликоптеры и те маленькие убийцы, бензиновые танки, доказывающие своим существованием, что броневая смерть может быть в двадцать раз меньше огромных, монстрообразных бронетранспортеров? Когда они пришлют самолеты, вооруженные бомбами с лазерным наведением? Через час? Два? У них есть электричество, проклятые компьютеры, хорошо отработанная система оповещения. И последствий маленьких ченов тоже еще нет. Боже… На что рассчитывает Барила?

Сью Кристи-Андерсон, облаченная в ночную рубашку, мундир, противохимический комбинезон и одеяло с дыркой для головы, высунулась в люк.

— Туда! — показала она рукой.

Они свернули к Министерству контрабанды. О, дьявол! Ну конечно, это была еще Управа Воеводства, и конечно, существовало даже само воеводство. Никаких конюшен возле него не наблюдалось. Зато имелся огромный, в данный момент пустой паркинг, позволивший им сделать поворот вправо даже с некоторым шиком. Вот смешно: Барилу, который здесь работал, сейчас наверняка не пустили бы в свой кабинет.

Вагнер не обратил внимания на красный свет в каком-то чудном столбе сбоку дороги, поскольку не представлял, что он может означать, а в результате они раздавили маленький «фиат». Проехали по нему, слыша удары других машин о бронированный борт. Боже, настоящая мясная лавка! Гусеницы давили покрытую лаком жесть. И эти проклятые клаксоны! Очередные полицейские машины! Марта показывала чудеса владения импульсной пушкой. А потом всадила себе в голое бедро дозу. Через некоторое время крыша у нее поехала, и девушка стала стрелять по всему, что попадало в поле ее зрения.

У них нет никаких шансов, а Барила идиот!

Они проехали Национальный музей. Миновали Воеводскую горку, и конечно, на ней еще не было никаких лифтов под землю… Потом Вагнер приказал свернуть влево. Остановились они на пустом паркинге рядом с каким-то странным строением, похожим на стог с отрезанной верхушкой, перевернутый вверх ногами и воткнутый в землю.

— Куда вы лезете со своими громадинами? — драл горло работник «Панорамы Вроцлава», как сообщал плакатик на его крутке. — Здесь нельзя ставить тяжелые машины!

Марта, находившаяся под воздействием амфетаминов, выстрелила в него из своей пушки. Сам электрический шок ничем плохим для него закончиться не мог, однако от выстрела рабочий пролетел несколько метров и ударился спиной о бетонную стену. Вагнер спустился по лестнице в кабину, однако Барилы там уже не было. Тогда майор выскочил через эвакуационный люк, свистнул двум тиграм из взвода умиротворения, чтобы они охраняли его, и отправился искать генерала. За ним бежала чешка-сигнальщица, шлепая по мокрой мостовой босыми ногами и докладывая, что связалась с Хейни и Долгоруковым. Только исчезла куда-то рота почетного караула, однако их машины, похоже, стоят на Поморском мосту. Она слышала, как полицейские сообщили по радио о стоявших там пятнадцати огромных неосвещенных машинах…

Вагнер на бегу развернул одну из добытых с таким трудом карт и сквозь слезы, которые все еще бежали из глаз, попытался сориентироваться в ситуации. Бесполезно. Надписи на карте были сделаны на каком-то странном польском языке. Что такое Партизанская гора? Как могли партизаны захватить в городе гору? И что они там делают? Почему местные не послали к ней свои танки и артиллерию? Надо было не давать этой горе такое название, а сравнять ее с землей.

А может, эти местные — пацифисты?

К счастью, Барила сидел на своем раскладном деревянно-матерчатом стуле рядом с одной из больших грузовых машин. Его голые волосатые ноги слегка дрожали, однако на генерале кроме шортов было еще одеяло, переделанное в пончо, и удивительная желтая пухлая куртка, наверняка с какого-нибудь прохожего.

— Ну что, Анджей, — предложил несокрушимый командир. — Прикончим? — Он указал на бутылку, стоявшую на серебряном подносе в руках у адъютанта.

— Мы должны сдаться, пан генерал, — повторил Вагнер. — И выторговать как можно больше за свои знания.

— Не паникуй, Анджей.

— Пан генерал. Наших окружили на Поморском мосту. Хейни и Иван как-то умудрились замаскироваться, однако полиция найдет наши машины за четверть часа.

Барила подставил лицо под падающие с неба мокрые снежинки.

— Знаешь, они считают, будто это улучшает кожу.

— Снег? А если на кожу попадут радиоактивные отходы?

— Их тут нет.

— Пан генерал, вы должны понять, в каком мы оказались положении.

Барила слегка улыбнулся.

— Я все уже понял, Анджей. Прежде чем отправился в путешествие во времени… Польша юбер аллес! От моря до моря, как завещали наши предки.

— Генерал, что вы собираетесь делать?

— Не мели языком, Анджей, — Барила кивнул адъютанту. — Ты уже знаешь, что я хочу сделать.

Вагнер неожиданно окаменел. Знал. Действительно знал. Где-то рядом с ним разыгрывались какие-то события. Барила приказал дать американке медицинский компьютер. Она должна была его использовать в течение пяти минут, поскольку позднее… Барила всегда держал слово, если ему это ничего не стоило. Ему нравилось делать добро своим людям. Поскольку от этого повышалась мораль. А потом, после того как прошло пять минут, польский генерал Рафал Барила приказал своему адъютанту открыть запоры огромного контейнера, стоявшего на ближайшем грузовике.

— Давай!

Адъютант выполнил приказ.

— Выпускай!

Два пальца нажали надлежащие кнопки. Раздался громкий хлопок. Адъютант закашлялся, поскольку несколько частичек попало ему в нос.

— Господи! Боже!.. Боже! — крикнул Вагнер. — Генерал, вы выпустили чены.

— Именно так.

— Генерал, вы убили пару миллиардов людей!

— Несомненно.

— Они даже не были к этому готовы.

— А мы были к этому готовы?

— Вы убили электричество. А без него два миллиарда людей не выживет. Это массовое убийство. Они начнут умирать…

— Да, так и будет… Но не в Польше. У меня в этих грузовиках новая химия и новые растения. Я наверняка помогу выжить большинству поляков. У нас есть климатические установки. Есть натуральная растительность. О чем ты думаешь, Анджей? Что я бросаю слова на ветер? Мы отправились в век электроники. И что? Нас тут же вычислили и усмирили? Нет, я выпустил чены. У меня не было китайской бомбы, но зато три года специальный паровой компрессор собирал их в этот контейнер из воздуха. Они рассеются по всей атмосфере — и конец электричеству, конец их радиостанциям, радарам, самолетам, телефонам и танкам на бензине. Конец! Теперь мы рулес, Анджей!

Барила вскочил с полотняного стульчика и сделал пару шагов на коротких, кривых ножках. В своем мундире, одеяле и желтой пухлой куртке он выглядел на редкость комично.

— Боже мой… для чего вы это сделали? Вы убили два миллиарда людей, всего лишь нажав на запоры этого контейнера.

— Безусловно, — Барила добродушно улыбнулся. — Польша юбер аллес. Польша рулес. От моря до моря. Это не удалось сделать Пану Яну, у него не хватило оснащения, зато получилось у меня!

— А американцы?

— К черту! Я выпустил чены по двум причинам. Прежде всего потому, что меня тут, в этом дурацком времени, все равно вычислили бы и прижали. А теперь у них масса других проблем. Им не до меня. А вторая причина… Вторая и наиважнейшая… — Барила нацелил на Вагнера толстый, поросший редким волосом палец. — Американцы тоже прыгнули во времени. У них тысячи контейнеров, а у меня только один. У них очень хорошо организованное государство, с огромным потенциалом. Я же имею маленькое европейское государство. Однако какая им сейчас польза от этой тысячи контейнеров? Я же привез знания, великолепные паровые машины, экстрахимию, суперлекарства и семена, какие им и не снились. Посмотрим, кто возьмет верх. К тому времени, когда американцы сумеют построить тысячи пароходов, чтобы перевезти войско через океан, Польша будет занимать пространство от Атлантики до Тихого океана. От Полярного круга до Средиземного моря! Посмотрим…

— Пан… — наконец-то Вагнер проглотил застрявший в горле комок. — Пан генерал, вы сошли с ума. Вы убили два миллиарда людей…

— Вагнер! Знаешь, почему я выбрал для этой миссии тебя? Барила одернул полы чужой желтой куртки. — Потому что ты самый добросовестный офицер твердыни Вроцлав. Если бы не я, тебя бы уже не было. Но я знаю, что ты выполнишь каждый мой приказ, хотя за спиной и называешь меня толстым боровом.

— Пан генерал… я…

— Ты сейчас возьмешь своих людей и поведешь их в Требницу в пункт сбора, обозначенный в плане «Б». Исполнять!

Вагнер резко отдал честь. Ему было холодно, а глаза все еще слезились от того проклятого газа, и чувствовал он себя ужасно. Однако Барила был прав. Приказ он выполнит. Он знал, где находится Требница, хотя в его время этого города уже не существовало. Был проклятый автобан нах Познань.

Вагнер подошел к какому-то прохожему, который остановился, увидев на паркинге возле «Панорамы» странные машины.

— Извините, — еще раз протирая глаза носовым платком, спросил майор. — Где здесь автобан нах Познань?

— Что такое автобан?

— Ну… автобан… Автострада… хайвей… Значит, автострада на Познань.

— Какая автострада? — мужчина в теплом плаще вытаращил глаза.

— А вот дорога на Познань находится там. — Он показал рукой направление.

Времени на разговоры с этим чудаком у него не было, поскольку уличные фонари начинали гаснуть. Он знал, что они никогда уже не загорятся. Гасли фонари, замолкали телефоны, темнели окна в домах.

И ничто не могло остановить паровой конвой Вагнера.

Перевел с польского Леонид КУДРЯВЦЕВ

Критика

Павел Лауданский

После Зайделя

Если спросить российского фэна об известных ему современных польских авторах, работающих в жанре фантастики, он наверняка мгновенно назовет два имени: Станислав Лем и Анджей Сапковский. Более «продвинутый» упомянет, пожалуй, еще Феликса В. Креса и Томаша Колодзейчака — их повестям посчастливилось в последнее время выйти в российских издательствах. Однако нынешняя польская фантастика далеко не исчерпывается этими именами. О том, что представляет собой фантастический цех рубежа веков на родине Ежи Жулавского и Станислава Лема, рассказывает польский критик.

Начало девяностых годов ознаменовало «смену караула» в польской фантастической прозе. После выхода «Фиаско» окончательно отошел от жанра Лем. Создатели столь модной некогда в Польше социальной фантастики, пытающейся описать общество в рамках тоталитарного государства, либо скончались, как Януш А.Зайдель, либо, как Эдмунд Внук-Липинский, занялись другими делами. Не слышно таких популярных авторов журнала «Fantastyka», как Марек Баранецкий, Марек Хемерлинг, Яцек Савашкевич, Виктор Жвикевич… Где-то растерял свой писательский дар один из интереснейших авторов 1980-х Марек Орамус…

Катастрофа? Вовсе нет, ведь по-прежнему в строю многие фантасты, пришедшие в литературу в 1980-е: Рафал А.Земкевич, Еугениуш Дембский, Марек С.Хуберат, Мирослав П.Яблонский, Кшиштоф Коханский, Анджей Зимняк и Анджей Сапковский. С другой стороны, на свет появились первые тексты многих интересных дебютантов, группирующихся вокруг журналов «Nowa Fantastyka» (экс-«Fantastyka») и «Феникс». В первом печаталась проза более амбициозная, экспериментальная, иногда даже трудная для восприятия, а «Феникс» ориентировался на фантастику сюжетную, предназначенную для заполнения досуга читателя. Более того, долгое время существовало негласное правило: авторы «NF» не могли публиковаться на страницах «Феникса», и наоборот (за редким исключением).

1989-й стал не только годом начала политических перемен в Польше, но и годом революционных преобразований на книжном рынке: исчезали государственные издательства, а их место тут же заполняли появившиеся в огромном количестве частные кооперативы. Увы, большинство из них, опубликовав несколько книжек, бесследно исчезли. Это «заболевание» не миновало и фантастику — из сонма издательств, родившихся на рубеже 80—90-х, продолжают функционировать только два — «Амбер» и «Ребис». Со временем этот скупой список пополнили «Зыск и К°», «Прушинский и К°», «Супернова», «Маг» и «Солярис». В последние два-три года на рынке появилось еще несколько новых издательств, специализирующихся исключительно на фантастике — «ИСА», «Фабрика Слов», «Руна» и «Арес 2». Если они сумеют удержаться на рынке, то польскому читателю грех будет жаловаться на малый выбор.

Сегодня в число крупнейших польских издательств, выпускающих на НФ и фэнтези, входят «Амбер», «Ребис», «Зыск и К°» и «Прушинский и К°». Однако в отличие, например, от российских «ЭКСМО» и «АСТ», они, как правило, чураются отечественной фантастической прозы. Если же в их каталоге и оказываются книги польских авторов, то в единичных случаях. Самое забавное, что в основном это малоизвестные фантасты. В то же время «Супернова», «Фабрика Слов», «Руна» и «Арес 2» ориентированы как раз на польскую фантастику, а в каталоге «Соляриса» национальная фантастика занимает важное место.

Так что хорошие времена для польской НФ и фэнтези наступили совсем недавно: первые книги «Фабрика Слов» и «Руна» опубликовали только в 2002 году, «Арес 2» — в 2003-м. «Супернова» в этом окружении выглядит ветераном, поскольку активно присутствует на рынке с 1995 года. Впрочем, сегодня это издательство явно переживает кризис — хотя Анджей Сапковский все еще в его команде, но ряд других «топовых» авторов — Яцек Дукай, Анна Бжезинская и Рафал А.Земкевич — перебрались к конкурентам, а новобранцы (Бартек Свидерский и Артур Баневич) пока не в состоянии поддержать блеска «Суперновы».

Тем не менее заслуги «Суперновы» неоспоримы — именно она доказала, что польская проза не уступает переводной. В этом издательстве увидели свет книги ведущих польских фантастов новой волны — Эвы Бялоленцкой, Еугениуша Дембского, Марека С. Хуберата, Томаша Колодзейчака и Мачея Жердзинского.

Но до наступления эры «Суперновы» польская НФ долгое время пребывала в опале. Если бы не журналы — прежде всего «Nowa Fantastyka» и «Феникс», — наша фантастика в начале 90-х имела все шансы незаметно покинуть сей мир.

Впрочем, журналы не могли быть панацеей. Ведь при всем желании суммарно они могли выдать не более сотни рассказов в год. Ситуация изменилась к лучшему лишь в 2001 году с появлением на рынке третьего серьезного игрока — ежемесячника «Science Fiction». Это издание сделало ставку прежде всего на польскую фантастику. В каждом номере выходит около десятка новых рассказов плюс один перевод с русского. Уровень произведений далеко не идеальный, но регулярно в этом потоке попадаются действительно интересные тексты. «Science Fiction» оживил слегка застоявшийся круг польской фантастики. Оказалось, что публикация на бумаге не так уж недостижима, как еще недавно казалось большинству авторов, и редакцию журнала захлестнул поток рукописей потенциальных дебютантов.

Из плеяды авторов, пришедших в литературу в 1980-х, лишь немногие остались верны фантастике. В первом ряду патриотов жанра стоят тринадцать писателей: Еугениуш Дембский, Яцек Инглот, Марек С.Хуберат, Мирослав П.Яблонский, Кшиштоф Коханский, Томаш Колодзейчак, Феликс В.Крес, Марек Орамус, Яцек Пекара, Марчин Вольский, Рафал А.Земкевич, Анджей Зимняк и Анджей Земянский.

Дембский наиболее известен двумя циклами. Первый из них — это семь томов сборников рассказов о детективе Оуэне Йитсе: легкие ироничные вещи, являющие собой смесь детективного романа в стиле Чандлера и приключенческой НФ. Второй цикл — несколько историй о рыцаре-метаморфе Гонделике и его верном оруженосце Кадроне. Вышло пока две книги — «Королевская рокировка» (1995) и «Выпив мерзкого пива» (1997). Гонделик подряжается выполнить самые разные задания, которые требуют не только ума, силы и везения, но и его способности имитировать других людей. Кроме того, у Дембского вышло еще несколько повестей в жанрах фэнтези и НФ, наиболее удачные из которых — «Короткий полет боевого мотылька» (1997) и «Бархатный аншлюс» (2001), сделанный в жанре альтернативной истории.

Марек С.Хуберат (под этим псевдонимом скрывается краковский физик) очень мощно вошел в мир НФ-литературы. Уже первый его рассказ — «Ты вернулся, Снеогг, я знала…» — получил первый приз в конкурсе журнала «Fantastyka», а следующий — «Смертная казнь», воспринятый читателями как очень личный протест против абортов — был признан лучшим польским фантастическим текстом 1991 года. Свой безусловный талант Хуберат проявил в рассказах, сведенных позднее в два сборника — «Последние покинувшие рай» (1996) и «Второй портрет в алебастре» (1997), а также в повести «Гнезда миров» (1999).

В творчестве Яцека Инглота смешиваются сюжеты современные (приключения учителя-экзорциста, борющегося с появляющейся в школе нечистой силой, в цикле рассказов, позже переработанный в повесть «Инквизитор», 1996), исторические (попытка ответа на вопрос, как бы выглядел мир, если бы христианство осталось в катакомбах, как в древнем Риме — рассказ «Квиетус и христиане», 1990, также развернутый в повесть) и, наконец, сюжеты классической фантастики (рассказ «Возвращение Робинзона», 2000).

Мирослав П.Яблонский, имеющий на своем счету опубликованные в восьмидесятых четыре повести и несколько рассказов, встретил новое десятилетие потрясающей и, к сожалению, недооцененной повестью «Дух времени» (1990), о вымирающих животных. В следующей повести («Электрические бананы», 1996) Яблонский представляет мир, в котором известные нам национальные государства перестали существовать, а человечество сконцентрировано вокруг финансовых групп. Для одной из них — голливудской — очень неудобной становится фигура Папы Римского, который после успешного ядерного покушения на Ватикан, совершенного мусульманским фундаменталистом, руководит остатками Церкви из подземного бункера.

К сожалению, в последнее время Яблонский пишет редко, уделяя больше времени переводам с английского.

В восьмидесятые годы у Кшиштофа Коханского успел выйти только небольшой сборник рассказов. Большинство его произведений в те годы публиковалось на страницах периодики. Тем не менее он завоевал репутацию одного из самых интересных авторов молодого поколения. В 1990-е он продолжал публиковаться, хотя и реже. Коханский и сегодня умеет удивить читателя, как, например, в киберпанковских рассказах «Мужчина и женщина в отеле «Ламбер» и «Вампир». В 2002 году вышло его первое крупное произведение — повесть в жанре фэнтези «Магеот».

Талант Томаша Колодзейчака, также дебютировавшего в восьмидесятые, по-настоящему раскрылся в следующем десятилетии. В 1990-е он вошел с повестью в стиле космической оперы «Выбери свою смерть» (1990). Затем появилось несколько интересных рассказов, составивших содержание сборника «Вернусь за тобой, палач» (1995). За год до этого вышло лучшее, на мой взгляд, произведение автора — роман-фэнтези «Кровь и камень», действие которого происходит в мире, лишенном металла и… лошадей. К космоопере Колодзейчак возвращается в дилогии «Цвета штандартов» (1996) и «Пойманный светом» (1999, на русском выходил под названием «Последнее решение»).

Дебют Феликса В.Креса пришелся на 1983 год, но серьезно издаваться он начал лишь в конце 1980-х годов. Его специализация — мрачная, «милитаристская» фэнтези. Самые известные его произведения принадлежат к циклу о мире Шерер, напоминающем европейское Средневековье, с той разницей, что кроме людей там живут разумные коты и стервятники. На сегодняшний день вышло пять из семи запланированных томов цикла («Северная граница», 2000; «Король пространств», 2000; «Легенда Громбеляра», 2001; и другие).

Марек Орамус в 1980-е добился выдающейся позиции среди польских авторов НФ; практически каждый его рассказ вызывал повышенный интерес, а три повести — «Сонные победители» (1982), «Арсенал» (1985) и «День пути до Меории» (1990) — заняли высокие места в читательских рейтингах. Но следующее десятилетие оказалось для фантаста не таким успешным. Сокрушительной неудачей стала повесть «Праздник смеха» (1995) — своего рода сведение счетов с недавней историей Польши. Орамус по-прежнему пишет рассказы, хотя они уже не столь ярки и оригинальны, как ранние его произведения. Единственное исключение — «Место на Земле», представляющее собой полемику с «Возвращением со звезд» Лема, что вызвало большой резонанс в читательских кругах. Новые рассказы Орамуса вошли в сборник «Революция с доставкой» (2002).

Яцек Пекара, в начале творческой деятельности работавший на поле НФ, в девяностые практически полностью перешел в жанр фэнтези. В этом ключе написан цикл рассказов из сборника «Арривальд с Побережья» (2001) о маге Арривальде, а также иконоборческая повесть «Слуга Божий» (2003), повествующая о мире, в котором Христос сошел с креста и принял власть над человечеством.

Марчин Вольский начинал со сценариев радиоспектаклей и текстов для кабаре. В 1980-е увидели свет две его НФ-повести и сборник рассказов. Но затем он неожиданно покинул фантастику. И столь же неожиданно вернулся в жанр в середине 1990-х. Специализируется фантаст на исторической НФ. В этом направлении им написаны книги «Грань сна» (1996), «Ночь беззакония» (1997), «Евангелие от пророка Малахии» (1999) и другие.

Несколько последних лет стали удачными и в творческой биографии Анджея Земянского. Дебютировал он в конце 1970-х, но после нескольких повестей и сборника рассказов, подобно Вольскому, неожиданно исчез из фантастики. После почти десятилетнего молчания Земянский вновь появился в литературе с рассказом «Бомба Гейзенберга» (2000), написанном в жанре военной НФ. А следом появились и другие великолепные произведения — «Автобан нах Познань», признанный польскими читателями лучшим произведением средней формы по итогам 2001 года, а также «Ванильные плантации Вроцлава» (попытка показать, что древние языческие боги славян не до конца ушли во мрак забвения) и другие. В 2002 году вышел первый том дилогии Земянского «Ахея» о приключениях молодой княжны, которая в результате заговора злобной мачехи попадает… в армию. Занятно, что автор причисляет свое произведение к НФ, хотя «Ахея» несет в себе все признаки авантюрной фэнтези.

Рафал А.Земкевич, фельетонист и политкомментатор, в последние десять лет с успехом развивал свое видение фантастики, заявленное изданной в 1991 году повестью «Избранники богов». Тематика литературного творчества Земкевича недалеко отходит от того, чем ему приходится заниматься профессионально. Каждое выходящее из-под его пера произведение представляет собой замаскированный под НФ комментарий к событиям в политической и общественной жизни современной Польши, Европы и мира. После трех знаковых рассказов — «Явногрешники» (1990), «Шоссе на Залещики» (1990) и «Паутина» (1992) — вышли две повести в жанре киберпанка: «Проклятая судьба шарманщика» (1995) и «Вальс столетия» (1998). Рассказы Земкевича объединены в сборники «Красные ковры и размеренный шаг» (1996) и «Целая куча больших братьев» (2002).

И наконец, Анджей Зимняк, также пришедший из 80-х. Его рассказы «Письмо из Дуне» и «Орнитология» стали классическими в фантастике того времени. В девяностых он остался верен короткой форме. Самые интересные из его новелл относятся к циклу о существе, в теле которого одновременно живет несколько разумов. Эти рассказы помещены в сборник «Клетка, полная ангелов» (1999).

После 1989 года галерея польской фантастики пополнилась новыми лицами. Конечно, не все из них заслуживают даже короткого упоминания; некоторые, как, например, Нина Лидтке («CyberJoly Dream»), опубликовав единственный достойный внимания текст, тут же оставили фантастику.

И все-таки в это время сформировалась значительная группа авторов, публикующихся более или менее регулярно и успевших заслужить признание читателей.

В первую очередь, необходимо обратить внимание на Яцека Дукая. Это, без сомнения, самая яркая звезда польской фантастики нового поколения, часто сравниваемая критиками со Станиславом Лемом и Грегом Иганом. Проза Дукая богата идеями, к тому же он хороший стилист. Дебютный рассказ («Золотая Галера») Дукай опубликовал, когда ему было всего пятнадцать лет. Эта публикация вызвала большой резонанс. Зрелость и глубина поднятой в рассказе темы позволили заподозрить подвох: уж не скрывается ли под видом подростка взрослый автор?

Затем последовали другие произведения, в которых молодой фантаст продемонстрировал великолепную легкость письма — польские издатели едва успевали печатать все, что выходило из-под его пера. Однако первая книга Дукая вышла лишь в 1997 году — сборник «Ксаврас Выжрын», куда вошли две повести. Первая, «Пока не настала ночь» — хоррор в реалиях Польши, оккупированной фашистами. Заглавная же повесть — альтернативная история, в которой Польша проиграла войну большевистской России в 1920 году. Уже в «наши» дни польский партизанский вожак Ксаврас Выжрын направляется в Москву, чтобы в самоубийственной атаке уничтожить ее в огне атомного взрыва.

Новеллы Дукая, созданные в середине девяностых, вошли в сборник «В стране неверных» (2000). Кстати, одна из них — «Собор» — послужила сюжетом для короткого мультипликационного фильма, номинировавшегося на «Оскар» в 2002 году. В 2001 году увидело свет лучшее произведение Дукая — роман «Черные океаны». В антураже киберпанка мы видим мир огромных корпораций с богатейшими возможностями, которыми, однако, могут пользоваться лишь избранные, тогда как подавляющая часть человечества живет в беспросветной нужде.

Другая дебютантка 1990-х, Анна Бжезинская, по образованию историк-медиевист. Поэтому неудивительно, что автор предпочитает работать в жанре историко-фэнтезийного повествования. В этом ключе написаны ее романы «Бандитский приют» (1999) и «Змеиная арфа» (2000), являющиеся первыми частями трилогии (третий должен появиться в 2004 году). Перу Бжезинской принадлежит также цикл новелл «Рассказы Вильжинской долины» (2002) о Бабусе-Ягодке, зловредной и циничной ведьме, осевшей где-то в затерянной в горах долине и терроризирующей всю округу.

Несколько противоречивой фигурой в польской фантастике является Конрад Т.Левандовский. Начинал он с вполне традиционной фэнтези (трилогия «Ксин», 1991; «Розоглазая», 1992; «След котолака», 1999). Затем появился любопытный роман «Мост над пропастью» (1995), действие которого разворачивается в городе, построенном на гигантском мосту. Однако наибольшей удачей автора является серия рассказов о редакторе Томашевском (вероятно, альтер эго самого Левандовского), пишущем в бульварные газетенки о сверхъестественных явлениях. Выделяется также рассказ «Нотека 2015» (1995), описывающий поражение войск НАТО, современнейшая техника которых оказывается бессильной в столкновении с грубой польской действительностью. В 2002-м вышло новое произведение фантаста — «Миссия «Рамзеса Великого», — эротическая космоопера, повествующая о путешествии древних египтян к отдаленным звездам.

Довольно поздно — уже после сорока — дебютировал Томаш Пацинский. В трилогии, открытой повестью «Шервуд» (2001), писатель попытался по-новому взглянуть на легенду о Робине Гуде. В 2002 году вышла повесть фантаста, рисующая горькую картину Польши, оккупированной, с одной стороны, войсками НАТО и Евросоюза, а с другой — Россией («Сентябрь»).

Анджей Пилипюк — единственный из молодых авторов, который живет только за счет литературного труда. К сожалению, сумасшедший темп, в котором пишет Пилипюк, часто отражается на качестве текста. Наиболее известный его цикл — рассказы о живущем где-то в польской провинции гениальном экзорцисте-алкоголике Якубе Вендровиче, отталкивающем, неприятном типе — классическом антигерое. Самым эффективным его оружием в борьбе с нечистой силой являются самогонка собственного изготовления, верное ружье и меткий удар ногой, обутой в кроссовку… Однако параллельно из-под пера Пилипюка появляются рассказы, имеющую большую художественную ценность. Это тексты изысканные, написанные не только для того, чтобы заработать пару грошей. К наиболее удачным относятся «Кузины» (2002; история женщины, которая благодаря таинственной микстуре стала долгожительницей) и «Марс, 1899 г.» (2003) — о полете на красную планету, совершенном на рубеже XIX и XX веков.

В первой половине 1990-х в польский фантастический цех пришел и Мачей Жердзинский. В его сюрреалистических, пластично рассказанных историях можно было найти попытку описания роли Бога в жизни человека. Лучшие его рассказы вошли в сборник «Корпорация Wars’n’Guns» (1996).

Конечно же, упомянутыми выше именами не ограничивается пространство современной польской фантастики. Активно в жанре работают Эва Бялоленцкая, специализирующаяся на мягкой, «женской» фэнтези (цикл «Ткач иллюзий», 1997; «Камень на вершине», 2002), Яцек Комуд, автор серии рассказов в реалиях Украины XVII века («Рассказы из Дикого Поля», 1999; «Волчье гнездо», 2002), Рафал Косик, который пишет как хоррор, так и классическую НФ (повесть «Марс», 2003). Интересно выступают Майя Лидия Коссаковская, автор рассказов в жанре городской фэнтези («Защитники королевства», 2002), Яцек Собота, известный циклом новелл о мире, где не появился Спаситель, Роберт Шмидт, главный редактор ежемесячника «Science Fiction» и автор приключенческой НФ и фэнтези (самое известное его произведение — «Апокалипсис от Пана Яна», 2003), Бартек Свидерский, описывающий в фантастических антуражах современную польскую действительность (сборник «Крепкая программа», 2002), и Войцех Свидзеневский, автор оригинальных рассказов в жанре фэнтези.

В этом обзоре я попытался лишь приблизительно описать текущее состояние польской фантастики. Насколько это позволяют узкие рамки журнальной статьи. И все-таки надеюсь, что общее представление о современной фантастике Польши у российского читателя сложилось.

Перевел с польского Вадим КУМОК

Проза

Карен Тревисс

Колониальный лекарь

Даже в безлюдных местах следует оставаться человеком.

Раввин Гиллель.

Зтим утром у меня умер еще один пациент. Родственники забрали тело, а я еще целый час прибирался в операционной. Теперь я сидел, расслабившись и держа в руке пластмассовый стаканчик со смесью водки и холодного кофе. Поднося его к губам, я каждый раз чувствовал исходящий от пальцев запах аборигенов — едкий клубничный аромат с небольшой сернистой добавкой. Флюиды норников на удивление пахучи и стойки, избавиться от них очень трудно. Мне, например, это так и не удалось, хотя я оперировал в перчатках, а потом тер руки жесткой щеткой до тех пор, пока из-под ногтей не пошла кровь.

Мы напились с Бобом из отдела технического обслуживания, как делали это каждую пятницу в конце рабочей недели. Чаще всего мы сидели в его крошечном кабинетике площадью не больше четырех квадратных метров, расположенном так близко от генераторов, что пол и стены мелко вибрировали, а поверхность напитка в стакане начинала рябить, стоило поставить его на стол. Но в тот день я не обращал на это особого внимания. Как я уже говорил, мы не просто пили, а пили как следует; я, во всяком случае, набрался довольно основательно. Боб, видимо, тоже, ибо после очередного стакана он вдруг заявил, что сейчас начнет рассказывать свежие анекдоты про врачей; ему, мол, охота, чтобы я начал видеть в своей профессии светлые стороны. Свежие анекдоты были в нашем изолированном мирке в десяти световых годах от Земли довольно-таки дефицитной штукой: новые люди появлялись у нас нечасто.

— …И вот этот парень спрашивает, что, мол, это за тип в голубой пижаме, а святой Петр отвечает: «Это Бог играет в доктора!» — Я сидел на ящике с инструментами, и Боб постучал меня по колену обрезком пластмассового изолирующего шланга. — Ну что, док, понравился анекдот? Хороший, верно?

— Я его уже слышал. И потом, халат у Бога был не голубой, а светло-зеленый. Как у хирурга.

Боб покрутил головой.

— Знаешь, что я тебе скажу, Фрэнки? Ты не должен так расстраиваться из-за каждого дохлого аборигена! Не обращай внимания.

Некоторое время я тупо смотрел в пространство перед собой.

— Как же не обращать внимания? А если это вершина моей профессиональной карьеры? Вдруг за всю жизнь я научился только одному: делать неудачные операции?

— Да плюнь ты, говорю тебе! Все мы смертны: и люди, и норники…

— Это я знаю лучше, чем кто-либо другой: у меня под ножом они гибнут не в первый раз… — с горечью сказал я. В глубине души я очень сочувствовал мертвым аборигенам и их родственникам, но себя жалел еще больше. Обычно я старался этого не показывать, но после хорошей выпивки слегка утратил над собой контроль.

С Бобом я пил потому, что нашел в нем родственную душу. Нам обоим было уже далеко за тридцать, но ни одному из нас впереди ничего не светило. Унылое однообразие повседневного существования скрашивал только алкоголь, в котором, к счастью, не было недостатка. Какой-то гениальный химик из числа гражданских сотрудников базы научился синтезировать спирт, который стал приятной добавкой к официальной ежемесячной норме пива. К сожалению, этот безвестный гений не догадался или не сумел сделать приличный миксер для смешивания коктейлей, поэтому мы разбавляли спирт главным образом холодным кофе с капелькой сукразина. Образовавшаяся жидкость напоминала коктейль «Черный русский» весьма и весьма отдаленно, но мы с Бобом никогда не были гурманами.

— Ты мог бы вернуться на Землю и работать в больнице, — посоветовал Боб.

Я усмехнулся.

— Я уже отстал лет этак на пятнадцать, — сказал я. — Кому нужен ископаемый доктор?

— Разве нельзя пойти на курсы повышения квалификации?

— Можно, только какой смысл?..

Когда я учился на последнем курсе медицинского колледжа, мне в руки случайно попало мое личное дело. Так я узнал, что моей квалификации достаточно разве что для оказания первой помощи. На обложке студенческого досье кто-то начертал крупно: ГРК. Врачи — и не только в анекдотах — часто пользуются разного рода сокращениями, которые кажутся непосвященным исполненными сокровенного знания. Я не принадлежал к непосвященным, но прошло довольно много времени, прежде чем я узнал, что означают три загадочные буквы в моем личном деле. Это оказалась старая-престарая аббревиатура, использовавшаяся еще во времена Британской империи. Именно тогда получила широкое распространение практика, когда на работу в Индию и Азию отправляли самых никудышных врачей. Жизнь туземцев ценилась низко, поэтому если в результате неправильного лечения кто-то из них умирал, то на это смотрели сквозь пальцы. Другое дело — администрация колоний. Белых лечили самые опытные и умелые доктора.

Итак, я был ГРК — «годен для работы в колониях», — что и привело меня на Геру, на резервную базу космофлота в недавно освоенном поселенческом мире, расположенном в десяти световых годах от Земли. Правда, в полном соответствии с теорией относительности перелет до Геры занимал всего месяц субъективного времени, но это ничего не меняло: на Земле проходило десять лет. Должно быть, о моем существовании там давно успели забыть, но, как бы то ни было, никто особенно не переживал из-за того, что мне не удавалось успешно лечить аборигенов Геры. Впрочем, с точки зрения должностной инструкции, оказание медицинской помощи местным разумным существам и не входило в мои обязанности.

Между тем норники появлялись в моем кабинете с завидной регулярностью. Не реже двух раз в месяц кто-нибудь из них приходил ко мне с колотой или рваной раной. Изредка родители приносили младенца, страдающего глубоким обезвоживанием организма. Я вручную накладывал жгуты и повязки и поил младенцев дистиллированной водой. Это было все, что я мог предпринять, если не считать безнадежной борьбы с исходившим от них едким запахом.

Каждую смерть норники встречали протяжным гудением. Большинство людей инстинктивно считали этот звук сродни бессмысленному вою диких животных, но во мне их траурное «М-м-м-м-м-м-м-м», начинавшееся на довольно высокой ноте и постепенно понижавшееся к концу, всегда пробуждало сочувствие.

Когда-то я знал нескольких талантливых врачей — моих коллег и товарищей по учебе, — которые могли бы найти способ спасать норников. Думаю, с их профессиональной интуицией и способностями это было бы нетрудно. Но мне задача оказалась не по силам. Отчасти извиняет меня лишь то, что все мы слишком много работали, стараясь дать земной колонии шанс закрепиться на Гере. Изучение норников по всеобщему молчаливому согласию было отдано на откуп энтузиастам, если таковые отыщутся. Сомневаюсь, однако, чтобы у кого-то из гражданского персонала оставалось свободное время для исследований. Жизнь на Гере еще не наладили как следует, и главным приоритетом было выживание.

В последний год норники появлялись в окрестностях базы значительно чаще, чем в предыдущие четыре года моего пребывания на Гере. Мне они нравились — думаю, я проникся к ним симпатией потому, что они мало походили на обезьян. Обезьян я не любил с детства, точнее — с того самого момента, когда родители взяли меня в парк дикой природы, чтобы познакомить с разными формами жизни. Я до сих пор помню ужас, который испытал, когда стадо наглых откормленных бабуинов набросилось на нашу машину и принялось выламывать зеркала заднего вида и колотить по лобовому стеклу удивительно похожими на человеческие кулаками.

Взрослые норники примерно полутора метров ростом. Их тело частично покрыто блестящим, густым мехом, а частично — грубой, морщинистой, как у слонов, кожей, что в целом производит довольно странное впечатление: норники до странности похожи на гигантских ленивцев, больных стригущим лишаем. Не знаю, кто назвал их норниками и почему, ибо ни нор, ни землянок они не строят, предпочитая жить в легких шалашах. Скорее, дело в отдаленном сходстве с норками — земными пушными зверьками, которых норники действительно напоминают цветом меха и повадками. Забавное, как у героев детских мультиков, название и привело к тому, что большинство людей относилось к аборигенам как к чудным, забавным и абсолютно безопасным существам.

У некоторых норников мех был серебристо-серым, у некоторых темно-коричневым, почти черным, как у настоящих норок. Но я лично не думаю, будто они старались следовать моде, отращивая мех нужного оттенка. Собственно говоря, это был даже не мех, а что-то другое. Например, когда после моих неловких попыток произвести оперативное вмешательство норники умирали (а это происходило почти всегда), их мех начинал разлагаться раньше тела.

Наши ксенологи-совместители изучали норников уже несколько лет, но дело двигалось туго, и не только из-за нехватки свободного времени или недостатка желания. До сих пор им удалось достоверно установить, пожалуй, только один факт: норники не животные. Аборигены сами объяснили это с помощью весьма недвусмысленных угрожающих жестов, дав людям понять, что согласны сделаться объектом исследований только на своих условиях. Я от души порадовался за них. Казалось бы, техническая оснащенность и возможности земной базы должны были произвести на них впечатление, однако норники ничего от нас не хотели. Больше того: они не обращали на нас никакого внимания, продолжая заниматься своими привычными делами, главным из которых была бесконечная война друг с другом. В войне участвовало все взрослое население, да и подрастающее поколение, похоже, только и ждало своей очереди, чтобы вступить в битву.

Дерра Хулихэн, единственная из нас, кто имел основание считать себя более или менее подготовленным ксенологом, утверждала, что в основе межплеменных конфликтов лежит пищевая конкуренция, но меня это не особенно волновало. Гораздо больше меня беспокоило, что все раненые, увечные и больные норники шли ко мне, потому что главный медицинский центр в поселке колонистов отказывался их принимать.

Поначалу я не возражал. На Гере я должен был лечить тренированных молодых людей из числа военного и гражданского персонала базы, но любой корабельный врач скажет вам, что тренированные молодые люди редко болеют чем-то, кроме похмелья и ушибов. С этим мог справиться даже врач, пригодный для работы в колониях, поэтому свободное время у меня оставалось. Кроме того, норники не жаловались на мое умение обращаться с иглой и шовным материалом.

Но время шло, норники продолжали умирать у меня на столе, и я стал все чаще задумываться о том, что, наверное, не оправдал ни одной из тех надежд, которые маменька связывала с моей врачебной карьерой. В детстве я мечтал о том, чтобы у меня появился братик или сестренка, которые могли бы отвлечь ее внимание от моей скромной персоны. Когда я стал взрослым и женился, то мечтал завести своих детей — по той же причине, но у меня так ничего и не вышло. Теперь я часто спрашивал себя, была бы маменька довольна моими успехами, если бы мне удалось спасти от смерти хоть одного не слишком сильно изувеченного норника.

Надо сказать, поселенцы и личный состав базы почти не общались между собой. У нас подобные контакты не поощрялись; колонисты тоже не стремились иметь с нами что-либо общее, и не удивительно: все они были людьми уравновешенными, обстоятельными, приверженными семейным ценностям. Гражданский обслуживающий персонал состоял, в основном, из холостяков — специалистов и техников, которые находились на Гере по пятилетнему контракту. Как я уже упоминал, от Геры до Земли было десять световых лет, поэтому контрактник-доброволец мог вернуться домой только через четверть века объективного времени. При таких условиях поддерживать родственные связи с оставшимися на Земле было затруднительно, и на службу в колониях вербовалась, главным образом, молодежь, разведенные или те, кому ничего другого просто не оставалось. В миротворческих силах тоже служили люди сравнительно молодые, не обремененные семьей и детьми. Какой мир и с кем они должны были поддерживать, никто точно не знал, однако военные первыми осваивали новые территории, обеспечивали возведение инженерных объектов, а при случае и усмиряли тех, для кого даже наша скромная норма слабоалкогольного пива оказывалась слишком большой.

Разумеется, нельзя сказать, чтобы между базой и колонистами не было вообще никаких контактов. Ко мне на прием не раз являлись смазливые колонистские дочери, не сумевшие устоять перед золотыми и серебряными шевронами миротворческих мундиров, однако прерыванием беременности я не занимался. Вместо этого я отправлял девиц к их врачу в поселке. В конце концов, проблемы колонии не имели ко мне никакого отношения. Колонисты прилетели на Геру, чтобы остаться и жить; мы были здесь, чтобы сделать свою работу и улететь.

Иными словами, среднестатистический день врача на недавно колонизированной планете отнюдь не напоминал легендарное житие династии Бруков — английских раджей Саравака. О том, чтобы сидеть на веранде в белом пробковом шлеме и, потягивая бренди с содовой, любоваться закатом над чайными плантациями, я мог только мечтать. И конечно, на базе не было никаких слуг в белоснежных тюрбанах, которые исполняли бы любые наши прихоти.

Сутки на Гере длились двадцать девять стандартных часов, девять из которых я проводил в своей каюте (не забывайте, что база была основана Флотом) размером пять на четыре метра. Окон в каюте не было — их заменял видеоэкран, а самым заметным предметом обстановки был стандартный письменный стол, целиком отштампованный из темного и тяжелого пластика. Согласно вербовочным буклетам, именно за таким столом контрактникам-добровольцам полагалось писать письма домой, но я никогда этого не делал. Мой отец давно умер; мать, я думаю, тоже отошла в мир иной. Когда я улетал, ей было шестьдесят три. Десять лет прошло, пока я добирался до Геры; да прибавить те четыре года и шесть месяцев, что я уже здесь проработал… Конечно, семьдесят семь лет не такая уж глубокая старость: мне приходилось читать о ветхозаветных пророках и праведниках, которые прожили во много раз дольше. По части праведности моя маменька могла бы дать любому из них сто очков вперед, однако обмениваться с ней сообщениями было не большим удовольствием. Именно поэтому, когда я впервые не получил от матери очередного письма с упреками и наставлениями (одно это было для меня достаточно ясным симптомом), то сразу же перестал отправлять домой дорогостоящие этермейлы.

Правда, Боб советовал мне обратиться к земным властям с официальным запросом, но я не видел в этом практического смысла. Ждать двадцать лет, чтобы узнать, что с маменькой все в порядке, а потом начинать все сначала? Ну уж нет… Вот почему я решил воспользоваться своим врачебным правом и констатировать смерть, чтобы больше об этом не думать.

Таким образом, с Землей меня практически ничего не связывало, и все же один из календарей на экране моего органайзера продолжал отсчитывать время по Гринвичу. Дело в том, что в банке у меня остались кое-какие сбережения, часть которых была к тому же вложена в ценные бумаги. А для людей, которые на десятилетия оторваны от родного дома, просто не придумано занятия лучше, чем подсчет сложных процентов и процентов на проценты. Я, впрочем, старался себя не обманывать и, хотя приступы ностальгии случались и со мной, твердо знал: на Земле меня ждет судьба одного из тысяч ни на что не годных, отставших от реального времени «возвращенцев», способных общаться лишь с такими же, как они, ущербными душами. Была ли у меня какая-то альтернатива? Этого я пока не знал, но на всякий случай продолжал поддерживать со своим банком минимальный необходимый контакт.

Остальные двадцать часов уходили на работу в клинике, рутинный сбор данных о состоянии здоровья персонала (не иначе, для будущей систематизации и исследования), на чтение специальной литературы и прочие мелкие дела и заботы. На еду я тратил около двух с половиной часов в сутки, стараясь внимательно следить за оптимальной калорийностью и усвояемостью пищи. Я знал, как легко можно было начать есть просто для того, чтобы убить время, а при здешней силе тяжести в 1,2 земной даже небольшой лишний вес был чреват одышкой и артритом. Многие, в том числе и Боб, успели убедиться в этом на собственной шкуре.

Час или полтора в день я старался посвящать прогулкам в окрестностях базы. Больше всего мне нравились заросли тростника у побережья. Когда наступали первые осенние заморозки, между их хрусткими красновато-зелеными стеблями появлялись крошечные существа, покрытые белым мехом. Они проворно перепархивали от одной пушистой метелки к другой, а я, сидя в траве с фляжкой самогона, мог представлять себе, будто вижу птиц, кормящихся в настоящем тростнике.

Земная база стояла вдалеке от экваториальной зоны, где дневная температура переваливала за 60 градусов — на окраине большого континентального массива у южного полюса Геры. В погожие, солнечные дни наше побережье напоминало мне Новую Зеландию.

Интересно, увижу ли я когда-нибудь свой родной Окленд?

После четырех лет общения с норниками я научился с грехом пополам понимать их жесты и язык. Они были довольно эмоциональными пациентами, поэтому я знал, как они обозначают различные степени боли, изучил названия многих органов и мог разобраться, на что жалуются мои подопечные, но это, пожалуй, и все. Наши доморощенные специалисты-ксенологи любили на досуге поспорить, есть у норников свой язык или нет. Большинство сходилось во мнении, что здешние обитатели гораздо разумнее шимпанзе, но не так развиты, как, скажем, неандертальцы; существовали, впрочем, и более смелые гипотезы, но у них почти не было сторонников.

В отличие от моих товарищей, у меня не было сколько-нибудь солидной академической подготовки, поэтому я мог полагаться только на собственные неквалифицированные наблюдения. А они недвусмысленно свидетельствовали: аборигены значительно умнее неандертальцев. Ведь норники не только нашли врача, когда он понадобился, но и сумели объяснить, что им нужно. Кроме того, они дали нам понять, что не потерпят никакой видеосъемки. На подобное волеизъявление не способно ни одно животное, и для меня этого было вполне достаточно. Правда, обезьяны иногда начинают швырять бананами в человека с фотоаппаратом, но они делают это вовсе не потому, что им не нравится позировать.

Одним из основных признаков разумности мои коллеги почему-то считали способность вести общественную жизнь. По-моему, чушь собачья. У каждого из нас бывали моменты, когда «общественная жизнь» надоедала нам до чертиков, и хотелось убежать далеко в степь или напиться. Если брать только один этот критерий, то норников следовало считать даже более разумными, чем люди, так как они собирались вместе лишь по необходимости. Ко мне, во всяком случае, они приходили главным образом по одному, реже — по двое или по трое, когда приносили ребенка или тяжело раненого, но я знал: они образуют многочисленные, прекрасно организованные группы, если им нужно собирать в степи пищу или воевать друг с другом. Серых норников я встречал только с серыми, черных — только с черными, из чего сделал вывод: в окрестностях базы обитает как минимум два племени. Но однажды утром в дверь операционной постучалось три взрослых черных норника. Они несли на руках четвертого, тоже взрослого. Его мех был светло-серым.

Серого норника ранили в грудь. В этом не усматривалось ничего необычного. Пока я натягивал хирургические перчатки, черные норники издавали характерное «Ак-ак-ак!» — звук, который, как я уже знал, означает глубокое беспокойство. Они даже попытались помочь мне уложить раненого на операционный стол, чего никогда раньше не делали — то ли блюдя свое достоинство, то ли просто потому, что стол был для них высоковат.

Насколько я мог судить, серый уже умер. Он него сильно и резко пахло мускусом и серой, а чудесный мех расползался под моими перчатками, словно гнилой ковер.

— Мертв, — констатировал я и, прижав к груди два сжатых кулака, как можно выразительнее вздохнул. — Мне очень жаль, но он мертв.

Трое черных посмотрели на меня, и я заметил, что их зрачки, еще недавно открытые во всю радужку, сузились до размеров булавочной головки. И они не гудели. Они молчали и смотрели на меня. Потом все трое развели руки широко в стороны.

Пожав плечами, я перевернул тело и сразу понял, чем сегодняшний случай отличается от десятков предыдущих. На спине серого я увидел выходное отверстие диаметром сантиметра два. Норники пользовались копьями и дубинками, которые не производили подобных разрушений — это я знал точно. Передо мной было огнестрельное ранение. Года полтора назад один солдат случайно прострелил себе ногу, и его рана выглядела точно так же.

Я жестом пригласил черных сесть на пол и, сорвав с рук перчатки (мне не хотелось, чтобы от моего коммуникатора пахло норниками), вызвал на связь командира базы. Во все времена врач — даже такой, как я — имел право в чрезвычайных обстоятельствах обратиться напрямую к самому высокому начальству.

— Я немедленно начну расследование, — пообещала майор Да Сильва. Я не знал, приходилось ли ей и раньше сталкиваться с норниками, но за все время, пока она находилась в операционной, женщина ни разу не опустила и не отвела взгляда. Норники продолжали размахивать руками, и я решил, что так они выражают гнев.

— И если окажется, что виновен кто-то из моих подчиненных, — добавила Да Сильва, — этот человек очень пожалеет о своем поступке.

Как объяснить это норникам, я не знал. Ждать, пока подойдет кто-то из наших лингвистов, я тоже не мог; впрочем, вряд ли они сумеют мне помочь. Поэтому я согнулся в три погибели и горестно замычал, стараясь показать норникам, что приношу им самые глубокие извинения и скорблю вместе с ними.

Трое черных внимательно следили за моей пантомимой. Когда я закончил, они дружно повернулись к двери, но на пороге снова остановились. Один из них с гневом взмахнул в воздухе сжатым кулаком, а затем все трое исчезли.

— Я еще никогда не видел их такими, — сказал я Да Сильве. — Похоже, они не на шутку рассержены.

Майор Да Сильва потирала лоб с таким видом, словно у нее вдруг разболелась голова.

— Пожалуй, нам повезло, что норники вооружены только камнями и палками, — проговорила она.

— Вы ведь собираетесь расследовать этот случай, не так ли, мэм?

— Хорошо же вы обо мне думаете! Или, может быть, вам кажется — я была рада узнать, что мои люди стреляют по аборигенам просто для забавы?

— Простите, мэм, но это именно ваши люди — больше некому. Только как узнать, кто именно?.. Скажите, на базе есть оборудование для проведения баллистической экспертизы или нам придется обращаться в штаб?

Темные с проседью волосы надо лбом Да Сильвы — там, где она их терла — встали дыбом, как у сердитого ежа.

— Думаю, справимся своими силами. Большинство личного состава попало на базу из инженерных подразделений: эти парни способны собрать любую установку. Впрочем, я и без всякой экспертизы вижу: норника застрелили из снайперской винтовки. В моем подразделении одна такая винтовка приходится на пятьдесят солдат — это не слишком много. Думаю, военная полиция сумеет быстро выяснить, кто стрелял — у них есть свои методы.

— Надеюсь, солдаты не начали охотиться на норников от скуки. Для боевых частей здешняя служба весьма однообразна.

— Может быть, аборигены пытались напасть на посевы? — проговорила Да Сильва, но тут же покачала головой. — Нет, им это ни к чему. Они никогда нам не досаждали.

— Вы будете держать меня в курсе?

— Разумеется.

Я знал — Да Сильва сдержит слово. Многие уверены, что под внешним лоском и вежливостью военных скрывается дикарь, которому не терпится выбраться наружу, но это не так. Напротив, часто военные проявляют порядочность и выдержку там, где гражданский давно бы начал рвать своих соседей в клочья.

Три дня спустя Да Сильва действительно прислала мне сообщение. Один из пехотинцев за бутылку самогона дал свою винтовку на прокат семнадцатилетнему колонисту. Убийство норника, таким образом, переходило в компетенцию гражданских властей. Солдат уже сидел на гауптвахте, ожидая отправки в штаб — ему предстояло отвечать перед военным судом.

Солдату грозило пять лет тюрьмы. Колонисты же решили не наказывать подростка, так как были уверены, что инцидент не повторится.

Скоро я заметил, что норники перестали обращаться ко мне за медицинской помощью, и это меня серьезно встревожило. Однажды в обеденный перерыв я специально отправился в степь и долго бродил в высокой траве, высматривая аборигенов. Мне пришлось отойти довольно далеко, прежде чем я увидел группу примерно из двух десятков взрослых норников. Они не собирали семена трав, а просто сидели на земле небольшими группами — серые и черные вперемежку — и как будто о чем-то беседовали. Заметив меня, они поглядели в мою сторону, а потом вернулись к прерванному разговору. Только двое встали и несколько раз резко запрокинули головы назад, приветствуя меня.

Сейчас мне кажется, что, когда на следующее утро раздался сигнал тревоги, я даже не очень удивился, словно подсознательно ожидал чего-то подобного. Меня он застал в моей крошечной ванной комнатке, куда каким-то чудом втиснулись душевая кабина, раковина и унитаз. Как ни странно, в санузлах не было выводов системы оповещения, зато они имелись во всех коридорах базы, так что не услышать эти резкие, короткие звонки было просто невозможно.

Одеться я еще не успел. Накинув на плечи халат, я выглянул в коридор и увидел там нескольких моих коллег — тоже более или менее раздетых; они прервали утренний туалет и вышли из кают, чтобы выяснить, что происходит. Люди взволнованно переговаривались, но никто пока не знал ничего конкретного.

Потом кто-то крикнул, что норники убили фермера по фамилии Мур, когда тот проверял влагосодержание на экспериментальном поле, засеянном новым сортом пшеницы. Мура я не знал, даже никогда не слышал о нем.

— Вот бы не подумал, что норники способны на такое! — сказал мой сосед Мартин Сенгупта, инженер-гидравлик. — После стольких спокойных лет!..

Я закрыл дверь и стал одеваться. Да, после стольких спокойных лет…

Утренний инцидент широко освещался в электронной Сети, объединявшей базу и поселение колонистов. Несколько человек на базе и в поселке были заняты исключительно тем, что поддерживали Сеть в рабочем состоянии, хотя, учитывая, что людей на Гере было всего немногим больше двух с половиной тысяч, встретиться с нужным человеком лично по-прежнему было проще и удобней. Впрочем, кое-какие преимущества у Сети имелись. Боб, например, покрыл стены своей каюты специальной краской-люминофором, обладающей свойствами видеоэкрана, на который он мог вызывать любые ландшафты. Было время и я подумывал о чем-то подобном, но в конце концов ограничился небольшим экраном площадью около одного квадратного метра.

ВОЙСКА ПРЕСЛЕДУЮТ НОРНИКОВ, — гласило первое сообщение колонистов, и я прокрутил текст дальше. — АБОРИГЕНЫ СКРЫЛИСЬ В ЛЕСАХ. КОЛОНИЯ ОРГАНИЗУЕТ СОБСТВЕННОЕ ПАТРУЛИРОВАНИЕ. ПОЧЕМУ АБОРИГЕНЫ НАПАЛИ ПОСЛЕ ДВАДЦАТИ ШЕСТИ ЛЕТ МИРНОГО СОСУЩЕСТВОВАНИЯ?

ПОТОМУ ЧТО ВЫ УБИЛИ ОДНОГО ИЗ НИХ, БОЛВАНЫ! — таков был ответ с базы. Как ни странно, он меня немного успокоил.

Официальное сообщение базы, подписанное майором Да Сильвой, подвело итог обмену электронными посланиями. Текст был такой:

НАЧИНАЯ С ЭТОГО МОМЕНТА, В КОЛОНИИ ВВОДЯТСЯ ЗАКОНЫ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ. ВСЕ ГРАЖДАНСКИЕ ПАТРУЛИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ НЕМЕДЛЕННО ОТОЗВАНЫ. МИРОТВОРЧЕСКИЕ СИЛЫ ПОЛУЧИЛИ ПРИКАЗ ДЕЙСТВОВАТЬ В СООТВЕТСТВИИ С ОБСТАНОВКОЙ. КАЖДЫЙ КОЛОНИСТ, ЗАДЕРЖАННЫЙ С ОРУЖИЕМ В РУКАХ, БУДЕТ ВЗЯТ ПОД СТРАЖУ. ЛИЦАМ, ЗАНЯТЫМ НА ПОЛЕВЫХ РАБОТАХ, БУДЕТ ВЫДЕЛЕНА ВООРУЖЕННАЯ ОХРАНА. ОСТАЛЬНЫЕ КОЛОНИСТЫ НЕ ДОЛЖНЫ ПОКИДАТЬ ДОМА ВПЛОТЬ ДО ДАЛЬНЕЙШИХ РАСПОРЯЖЕНИЙ. КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ.

Что и говорить, Анну Да Сильву не зря назначили командиром базы.

Но уже на следующий день, несмотря на усиленное патрулирование, на центральной площади поселка колонистов было найдено тело восемнадцатилетнего юноши, покрытое ранами от копий и дубинок. Я не сомневался: норники решили взяться за колонистов всерьез.

Чем все это кончится, сомневаться не приходилось. В поселке насчитывалось около двух тысяч жителей; персонал базы составлял шестьсот человек, а аборигенов — если верить сообщениям, полученным от первых разведывательных партий — было никак не меньше нескольких миллионов. Чтобы расправиться с нами, норникам требовалось только время. Они быстры, проворны и прекрасно организованы, к тому же это их планета. Факты выглядели настолько очевидными, что мне даже захотелось поместить в Сети несколько похожих примеров из недавней истории, но очень скоро вся тщетность затеи стала для меня очевидной. Поступив так, я лишь почувствовал бы себя умнее. Но существовал и другой, гораздо лучший способ проявить свой ум, а именно — не выходить за пределы базы на случай, если не все норники считают меня своим другом. Так я и сделал.

Всю следующую неделю Боб был не в самом питейном настроении. Вместе со своей секцией он укреплял внешний периметр базы, проверял системы охранного наблюдения и был занят по горло. Частенько его присутствие требовалось в нескольких местах одновременно, и Боб отчаянно потел и отдувался, стараясь поспеть всюду. Я ему сочувствовал, но помочь ничем не мог, к тому же Бобу давно следовало сбросить лишний вес.

В конце концов я отправился в бар для военных без Боба. Здесь стояли платный автомат для разлива слабоалкогольного пива и буфет, на полках которого лежали так называемые практические игры, заключенные в прозрачные пластиковые шары. Игры меня безмерно раздражали; особенно не нравились мне их самодовольные голоса, сообщавшие, что игра окончена, и я должен начать сначала.

Анна Да Сильва сидела за столиком в одиночестве и крутила в руках такую игрушку. Это показалось мне необычным — командир военной базы не производила впечатления человека, способного увлекаться всякой ерундой.

— Как наши дела, майор? — осведомился я.

Да Сильва посмотрела на меня и похлопала ладонью по сиденью стула рядом с собой.

— Хозяева ведут со счетом три — ноль, — невесело пошутила она, и я заметил у нее под глазами темные, похожие на синяки тени, которые часто появляются от сильной усталости у людей с примесью индийской или средиземноморской крови.

— Неужели все так плохо? — спросил я.

— Хуже, чем плохо, — сказала Да Сильва с откровенностью, какой я от нее не ожидал. — Мы арестовали четверых поселенцев за ношение оружия.

Я сел.

— Чем же они вооружились? Кухонными ножами или, может быть, сковородками?

— Если бы!.. — Да Сильва вздохнула. — У них появились ружья. Разве вы не знали?.. Поначалу у них водились только мелкокалиберные винтовки для так называемого «сельхозиспользования». Теперь они вооружены самодельными дробовиками. Насколько я понимаю, у них там целый арсенал, нужно только поискать как следует… — Она снова вздохнула. — Знаете, доктор Дрю, почему лучевые ружья так и не получили широкого распространения и до сих пор встречаются только на страницах комиксов? Все дело в том, что эффективное и мощное огнестрельное оружие можно сделать буквально из ничего — из любых подручных материалов. Оно низкотехнологично, за ним легко ухаживать и поддерживать в рабочем состоянии. Для того, чтобы уложить норника, мелкашки, конечно, недостаточно, но колонисты успешно решили эту проблему.

Несколько мгновений она смотрела на меня в упор, а я не знал, куда девать глаза.

— Зовите меня просто Фрэнк, — выдавил я наконец. — Если я вас правильно понял, ситуация складывается очень непростая.

— Да, — кивнула Да Сильва. — И главная проблема, которую мне предстоит как-то решить, связана отнюдь не с норниками, а с нашими поселенцами. — Она усмехнулась. — Вообще-то, силы по поддержанию мира не предназначены для борьбы с населением земных колоний, но раз уж так сложилось…

— Но как же все это произошло?.. — удивился я. — Насколько мне известно, для жизни в колониях отбирают только людей с крепкой, устойчивой психикой.

— Верно, но в данном случае мы имеем дело уже с третьим поколением поселенцев. Похоже, со времени основания колонии ее жители успели стать самыми обычными людьми. Они цивилизованны, вежливы, но от того, чтобы снова превратиться в дикарей, их сейчас отделяет только лишняя порция выпивки. Или уязвленное самолюбие.

Я не стал спрашивать, на чем основываются ее выводы, зная, что подробности вряд ли придутся мне по душе. Вместо этого я сказал:

— Если я могу что-то сделать, только позовите…

— Честно говоря, я собиралась поговорить с норниками. Хотите мне помочь? Кажется, к вам они относятся лучше, чем к остальным. По-моему, из всего персонала только вам, Брайану и Хулихэн не наплевать на аборигенов.

Я был всего лишь второразрядным врачом, но с норниками, что ни говори, я обращаться умел. Признание моих заслуг и мастерства, да еще исходящее из уст майора Да Сильвы, было мне приятно, и я пробормотал:

— Да, разумеется, я готов.

Но тревога не оставляла меня. Вот уже некоторое время я вообще не видел норников. Даже раненые больше ко мне не приходили, словно аборигены по какой-то причине перестали сражаться между собой.

Заканчивалась вторая неделя со дня гибели фермера Мура. Миротворцы продолжали обшаривать дома колонистов, конфискуя самое разное холодное и огнестрельное оружие, но аборигены больше не нападали. Пользуясь затишьем, я, системотехник Брайан, которому нравилось оттачивать свои лингвистические способности, и майор Да Сильва отправились в степь. На всякий случай Да Сильва захватила с собой оружие, но оно было умело спрятано под одеждой. Чем меньше, тем лучше, высказалась она по поводу малочисленности нашего отряда. Не стоит привлекать к себе лишнее внимание.

Холодное и ясное утро предвещало скорое наступление зимы.

Мы отошли от базы почти на километр, когда увидели первого норника.

Майор назвала меня специалистом по аборигенам, но я по-прежнему не знал, примут они нас как врагов или как друзей. Оставалось надеяться, что туземцы узнают меня или Брайана, хотя я и подозревал, что для них все люди были одинаковы. Сам я до сих пор отличал одного норника от другого с большим трудом.

Встретившийся нам норник принадлежал к племени серых. Заметив нас, он двинулся навстречу потешной раскачивающейся походкой, но вид у него был достаточно решительный. Копье норник держал в руке, хотя обычно они носили оружие в специальном чехле за спиной. Грудь аборигена была стянута искусно сплетенной из тонких прутьев перевязью ярко-красного цвета, четко выделявшейся на фоне серебристостального меха.

Брайан тотчас задергал головой, пытаясь изобразить приветственный жест, и я последовал его примеру. Да Сильва же просто опустилась на пыльный пятачок голой земли в траве. Мне это показалось чистым безрассудством, но вместе с тем я почему-то был уверен: Анна знает, что делает.

Норник уселся на траву напротив нее. Некоторое время мы четверо сидели кружком, смотрели друг на друга и ждали. В эти минуты я снова подумал, что норники удивительно напоминают гигантских ленивцев, и не только строением тела, но и конической формой морды с маленькими, прижатыми к черепу ушами.

Потом Брайан сделал жест скорби. Траурное гудение, которое он при этом издал, показалось мне не слишком удачным, но норник, похоже, уловил смысл. В ответ он несколько раз повторил одну и ту же последовательность шипящих и щелкающих звуков, в которых я лично ничего не понял.

Со временем приучаешься распознавать речевой рисунок даже в самой кошмарной абракадабре. Почти полчаса подряд Брайан старательно повторял фрагменты только что услышанной последовательности. От усердия у него на лысине выступили крупные капли пота, и я попытался ему помочь, но тут норник, по-видимому, потерял терпение. Средним пальцем он быстро начертил в пыли перед Да Сильвой спичечную человекоподобную фигурку с непропорционально большой головой. Очевидно, именно такими мы им и казались: тонкое туловище, ручки-палочки и огромная, как тыква, голова.

Тут Брайана наконец осенило.

— Они требуют выдачи парня, который застрелил норника, — перевел он. — Им известно, что преступник не понес никакого наказания. Они видели его в поселке. Если мы сделаем это, аборигены обещают оставить нас в покое.

Заявление норника показалось мне вполне разумным. Даже на Земле один народ мог потребовать от другого чего-то в этом роде. Но готовы ли мы удовлетворить подобное требование? Я поглядел на Да Сильву, но ее лицо было абсолютно непроницаемым.

— Передайте ему, что я свяжусь с ними немного позднее, — велела она Брайану. — Пусть ждет меня на этом же месте. Мне нужно подумать. Сумеете ему это растолковать?..

На базу мы возвращались в полном молчании. Расспрашивать Да Сильву о ее планах я не осмеливался. Посоветоваться ей было не с кем: даже по этермейлу сообщение до Земли шло десять лет, до штаба — один месяц, а времени у нас оставалось в обрез. Вся ответственность, таким образом, ложилась на ее плечи.

На вторую встречу с норником Да Сильва отправилась задолго до обеда. На этот раз она взяла с собой одного Брайана — так, во всяком случае, он мне сказал. Меня она не пригласила. Я не видел причин, по которым майор обязательно должна была брать меня с собой, но все равно чувствовал себя уязвленным.

Еще Брайан сказал, что майор решила выдать парнишку-колониста аборигенам и что я должен подготовить медпункт к приему раненых.

Мой пейджер зазвонил перед самым обедом. Мне предписывалось быть наготове, и я немедленно включил каскадный сигнал сбора персонала, занятого на других работах, но имевшего медицинскую подготовку. Затем я сохранил на диск отчет, над которым работал, и отправился на плац, служивший центральным сборным пунктом. В коридоре я столкнулся с Да Сильвой. Она куда-то спешила, но, увидев меня, остановилась.

— Надеюсь, у тебя все готово, Фрэнк, — сказала она. — Если нет, то поторопись. Чтобы забрать парня у поселенцев, нам пришлось дать несколько предупредительных выстрелов. Его уже доставили на базу, но вслед за моими людьми сюда выехал целый транспорт с колонистами. Плюс норники… Словом, возможны любые осложнения.

Я, конечно, мог оставаться в медпункте. Скорее всего, мне даже следовало там находиться. Кроме того, я никогда не страдал болезненным любопытством, но сейчас я решил, что должен видеть все своими глазами. Мне казалось — вот-вот должно произойти что-то очень важное для всех нас. Наконец, мне не хотелось, чтобы Да Сильва сочла меня трусом, поэтому я заверил ее, что у меня все готово, и вышел вслед за ней на плац.

Солдаты в срочном порядке занимали позиции на вышках по периметру базы. Решетчатые ворота недавно выстроенного нового защитного ограждения — последнего проекта Боба — были надежно заперты, но сквозь них я видел облако пыли, поднятой вездеходом колонистов. Он находился от базы в полутора минутах езды. С внутренней стороны ограды у будки часового стояли пятеро темно-коричневых норников. В зарослях травы вокруг базы их пряталось, наверное, в десятки раз больше, но сколько я ни вглядывался, так и не увидел никакого движения. Пожалуй, единственным, что выдавало присутствие множества аборигенов, был сильный запах серы.

Еще у ворот стоял взвод вооруженных солдат; щитки на их шлемах были опущены. Остальные разместились у пулеметов на наблюдательных вышках и плоских крышах построек.

Вездеход затормозил перед самыми воротами, и с подножек спрыгнули двое поселенцев, одетых в грубые рабочие комбинезоны. Оба были вооружены. Их винтовки отличались какой-то благородной простотой, почти изяществом — особенно по сравнению с автоматами миротворцев, выглядевшими довольно неуклюже из-за множества дополнительных приспособлений. Оружие колонистов даже не казалось смертоносным.

— Мы по-прежнему считаем, что это дело относится к юрисдикции гражданского суда, — заявил один их. — Парень был оправдан. Вы не имеете права забирать его!

— У вас была возможность самим передать арестованного аборигенам. — Да Сильва стояла в метре от решетчатых ворот, слегка поддерживая рукой автомат, висевший на ремне. — Как старший представитель военного командования на этой планете я наделена правом вводить чрезвычайное положение, если колонии угрожает серьезная опасность. А опасность существует, и она более чем реальна. Если мы не выдадим преступника туземцам, нас всех перебьют, и колония прекратит свое существование.

— Норники — животные, а не люди, — последовал ответ. — Они просто убьют парня. На их совести уже есть несколько смертей. Вы должны наказать их, а не воевать с нами!

— Если они животные, следовательно, по закону они не несут вообще никакой ответственности, — парировала Да Сильва, и я подумал, что до сих пор обмен мнениями происходил на редкость цивилизованно. Только автоматы в руках солдат немного портили дело. — Если же они не животные, — продолжила Да Сильва, — значит, у них есть право судить и наказывать каждого, кто совершит преступление на их территории. Выбирайте, какой вариант вам больше нравится.

Она все-таки сумела сбить их с толку. Логика была на ее стороне, и двое поселенцев растерялись, но тут из кузова вездехода стали выбираться остальные. Их было человек тридцать, и все вооружены винтовками или дробовиками. Но когда кто-то из них повернул оружие в сторону базы, раздался короткий лязг — это солдаты с нашей стороны дружно, словно по команде, подняли автоматы, наведя их на толпу.

Некоторое время две группы людей стояли неподвижно, прицелившись друг в друга, и молчали. Потом один из поселенцев крикнул:

— Нас здесь две тысячи! Мы все равно освободим парня!

До этой минуты Да Сильва не шевелилась, но сейчас неуловимобыстрым движением навела автомат на толпу колонистов — со стороны мне даже показалось, что он сам повернулся в нужную сторону. До этого я как-то не думал, что Анна — тоже солдат и умеет прекрасно обращаться с оружием.

— Еще один шаг, и я прикажу открыть огонь, — пообещала она.

— Лучше возвращайтесь по домам и не вынуждайте меня к крайним мерам.

— Если вы выдадите парня аборигенам, его кровь будет на вашей совести! Это все равно что самим убить его!

На несколько секунд стало совсем тихо, и я услышал, как шелестит за воротами трава. Норники, разумеется, наблюдали за происходящим, но я не представлял, что они сумеют понять. Впрочем, они ведь совсем неглупы. Аборигены видели ружья и винтовки и знали, для чего нужны эти штуки.

А потом они встали. Норников были сотни и сотни — серых и черных, с копьями и дубинками; они окружали колонистов и слева, и справа, и сзади. Вся эта странная армия стояла, не шевелясь. Даже изготовившиеся для броска копьеметатели застыли неподвижно. Это была грозная сила. При таком численном перевесе норники могли бы одолеть колонистов с их самодельными ружьями даже голыми руками.

Никто из колонистов не двинулся с места. Никто даже не обернулся. Но по запаху и шелесту травы они наверняка поняли: пути к отступлению отрезаны.

— Нет!!! — внезапно выкрикнул я и поднял вверх руки. Зачем — и сам не знал. Все норники, даже те, кто стоял дальше всех от меня, повернулись и посмотрели в мою сторону, и я почувствовал, что сделал глупость. Глупо было кричать «Нет» — это все равно, что разговаривать на человеческом языке с собакой. Вообще было глупо кричать в такой напряженной ситуации, когда любой пустяк мог спровоцировать стрельбу.

Но мой крик странным образом разрядил напряжение. Несколько колонистов обернулись через плечо, потом по одному, по двое, начали опускать ружья. Какое-то движение слева привлекло мое внимание, и я похолодел от страха, решив, что кто-то из солдат готов открыть огонь — ведь даже хорошо тренированные мальчишки могут поддаться панике. Но никто не стрелял. Автоматы миротворцев по-прежнему были направлены на толпу, и в конце концов колонисты забрались обратно в вездеход, включили мотор и медленно поехали по грунтовой дороге обратно.

Впоследствии я узнал, что все столкновение продолжалось чуть больше четырех минут, но мне они показались часами. Потом ворота базы распахнулись, и аборигены хлынули внутрь. Столько норников сразу я еще никогда не видел. Двое военных полицейских вывели из ближайшего здания семнадцатилетнего подростка-колониста, и норники, как стерегущие стадо овчарки, окружили его со всех сторон, вынуждая выйти из ворот. На случай, если колонисты передумают, с ними отправилась двухместная машина с вооруженной охраной, и вскоре поднятая ею бурая пыль скрыла норников из глаз. Единственное, что я видел, это задний борт машины и подростка — низкорослого, наголо стриженого, лопоухого. Он казался слишком заурядным, чтобы быть главным действующим лицом недавней драматической коллизии, и я поскорей отвернулся.

Потом я увидел Да Сильву.

— Вы смелый человек, майор, — сказал я от всего сердца.

— Просто у меня не оставалось выбора, — ответила она, и хотя день выдался прохладным, я разглядел на ее форменном мундире темные пятна пота.

— Не хотите при случае обсудить все происшедшее подробнее, мэм?

Да Сильва улыбнулась.

— Нет. Это было мое решение, Фрэнк; я не хотела бы перекладывать этот груз на тебя.

За последние несколько дней мы как-то незаметно перешли на «ты», хотя на людях я старался соблюдать субординацию.

— А парень точно сделал то, в чем его обвиняют?

Она кивнула.

— Мальчик вообразил себя мужчиной и решил поохотиться.

С этими словами Да Сильва отправилась в главный корпус, так и не упомянув о моей дурацкой выходке, а я побрел к себе в лазарет.

Только по прошествии нескольких часов мне стало окончательно ясно, что я едва не натворил. Той ночью я никак не мог заснуть — все думал о том, что из-за меня могла начаться настоящая бойня. Потом я стал размышлять об Анне Да Сильве — ее пристрастиях, увлечениях — и пришел к выводу, что в жизни женщины было не так уж много веселого. Она оказалась, наверное, самым одиноким человеком на базе: коротко сойтись с сослуживцами ей мешали звание и должность, а с гражданским персоналом — возраст.

Но ведь врач, вдруг подумалось мне, не принадлежит ни к тем, ни к другим!

И весь остаток ночи я мысленно репетировал, как приглашу Анну Да Сильву выпить со мной пива, пока наконец не заснул.

Следующие несколько дней прошли внешне спокойно, но напряжение чувствовалось. Миротворцы продолжали патрулировать поселок и конфисковывать оружие, и несколько колонистов сами явились на базу, чтобы сдать самодельные винтовки. Положения повышенной готовности никто не отменял, и я как раз шел в войсковую лавку, чтобы пополнить запас галет, когда мне встретился Боб. От него-то я и узнал, что буквально несколько часов назад парнишку-колониста обнаружили на окраине поселка. Порядком избитый и оборванный, он был жив и относительно здоров.

Услышав эти новости, я решил, что у меня есть повод заглянуть к Да Сильве. Я почти не рассчитывал застать Анну в ее рабочем кабинете, но она находилась там и, по обыкновению, работала за своим столом из натурального дерева. Или делала вид, что работала. Выглядела она, во всяком случае, очень усталой. Я решил не вглядываться в ее лицо слишком пристально, опасаясь заметить следы слез. Не знаю, с чего я вдруг решил, будто майор Да Сильва примется плакать, уединившись в своем кабинете, и все же решил проявить деликатность.

— Я слышал, паренек остался жив! — заявил я самым жизнерадостным тоном.

— Не верится, но факт, — кивнула Анна.

— Ты часом не знаешь, что они с ним делали все это время?

— По словам Брайана, парня заставили собирать еду для семьи, которую он оставил без кормильца. Кроме того, ему придется продолжать в том же духе еще несколько недель — только на этих условиях норники согласились отпустить его живым.

— Тебя это удивляет?

— Можно сказать и так… — Она немного помолчала. — Брайан говорит: норники хотели показать нам, насколько они цивилизованы, хотя… не знаю. Быть может, тебе удастся что-то выяснить, когда они в следующий раз придут к тебе за медицинской помощью. Похоже, ты им нравишься.

Но в том месяце ко мне так и не обратился ни один абориген. В следующие двенадцать недель у меня было только шесть пациентов: все серые и все — с легкими царапинами. Я, во всяком случае, уверен, что это не могли быть раны, полученные на войне. Я перевязал их, и норники ушли.

Однажды утром я обнаружил под дверью лазарета корзину, сплетенную из ярко-красных прутьев. Она была почти такой же, как оружейная перевязь норника, которого мы встретили в степи осенью. Никогда прежде аборигены не делали подобных подношений своему «лечащему врачу». После этого я несколько раз видел норников во время прогулок и даже, как мог, беседовал с ними, но лечиться они больше не приходили. Корзинка оказалась их прощальным подарком.

Один из норников объяснил мне: они «ждут, чтобы наблюдать за чужими», но я так и не понял, что он имел в виду.

Воевать между собой норники перестали. Возможно, теперь мы стали их общим врагом, и когда они с нами разделаются, то возобновят свои территориальные споры, словно нас никогда не существовало. Да Сильва оказалась права — норников были миллионы против нескольких тысяч людей, поэтому, если они решат с нами покончить, численное преимущество будет на их стороне.

Я до сих пор иногда выпиваю с Бобом, но большую часть времени теперь провожу с Анной. Она готовит превосходное гоанское карри. Ее предки — выходцы именно из этой португальской колонии на западном побережье Индостана, и я могу вкусить старой колониальной жизни, когда мне этого захочется. Впрочем, это блюдо напоминает мне и о том, чем в конце концов могут обернуться для завоевателя его поползновения. Кстати, Анна убедила меня послать запрос на Землю относительно моей матери.

Частенько я навещаю поселки норников, расположенные в лесу в пяти километрах от базы. Во время таких визитов я стараюсь узнать как можно больше об их физиологии и заболеваниях. К этой работе я отношусь очень серьезно — ведь может настать такой день, когда репутации доброго доктора может оказаться недостаточно, чтобы спасти мою жизнь. Нужно быть хорошим доктором, и я стараюсь. На данный момент я лучший в мире специалист по болезням норников, поскольку другого все равно нет.

И последнее. Я решил убрать земной календарь с экрана моего органайзера. Пусть теперь банк сам считает мои проценты.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

Дэвид Нордли

Лёд, война и яйцо вселенной

Наверное, мне следует начать рассказ с того времени, когда — четыре больших цикла назад — опасность вторжения Западной империи сделалась достаточно реальной. Во всяком случае, именно военной опасностью я объяснял тот интерес и поддержку, которой пользовались мои поиски источников легкамня.

Поддержка эта выразилась в том, что мой отец по третьей линьке, полковник-профессор Трикликстон, навестил меня в самом глубоком районе Длинной Долины, давшей название нашей стране, чтобы выразить обеспокоенность моим медленным прогрессом. От Университета это место находилось на расстоянии восьмидесяти четырех стандартных длин.

Я был так увлечен работой, что заметил профессора, только когда он подошел совсем близко. Антеннулы Трикликстона были опущены к самому льду, щетинки на всех четырех ногах стояли дыбом и беспорядочно вибрировали, излучая дисгармоничный «белый шум». Вытянув вперед переднюю конечность, профессор заставил меня поднять голову.

— Там!.. — проговорил он, указывая оставшимися тремя руками вверх. — Ответы могут находиться и там!

Он упирался клешней в мою нижнюю мандибулу, поэтому я не мог кивнуть в ответ. Пришлось пустить в ход дыхальца.

— Да, сэр, — вежливо пробормотал я.

Он выпустил мою челюсть, и я снова опустил голову — правда, только до уровня верхнего сегмента груди.

Профессор громко щелкнул прикрывающими дыхальца хитиновыми крышками-элитрами.

— Почему ты все время смотришь под ноги, Хелицерис? Настоящий ученый должен воспарять мыслью, а не зарываться в лед.

Я немного приподнял голову.

— Но, сэр, ведь именно во льду мы добываем легкамни, способные поднимать над поверхностью наши измерительные приборы и другое научное оборудование. А если бы нам удалось узнать, откуда берутся легкамни, мы, быть может, сумели бы добывать их в куда больших количествах. Не исключено, что с их помощью мы бы научились… возноситься вверх, не умирая.

Трикликстон заметно успокоился. Даже щетинки на его нижних конечностях улеглись и перестали дрожать.

— Ты мыслишь совершенно правильно, но будь осторожен: в сложных логических построениях легко запутаться. Кстати, тебе известно, что генерал-профессор Пинцеттер предложил проект летающей сферы изо льда?

Одной мысли о столь захватывающем приключении было достаточно, чтобы заставить меня задрожать от волнения. И от страха. Слишком хорошо я помнил сказочные истории, которые рассказывали нам, молодым личинкам, о Пожирателях Душ, живущих где-то очень высоко в Стране мертвых.

— Да, сэр, я… Мне приходилось видеть чертежи. Насколько я понял, ледяной шар профессора Пинцеттера имеет стенки толщиной в руку. Некоторые их участки отполированы, чтобы можно было вести наблюдения. По расчетам профессора, толстые ледяные стенки должны предохранить пассажиров-исследователей, даже если шар поднимется достаточно высоко. А он поднимется — если только нам удастся Собрать достаточно много легкамней.

Профессор Трикликстон разразился еще одной серией звонких щелчков, что у него означало смех. Клапаны дыхательных трубок стремительно открывались и закрывались, слегка искрясь.

— Я знал: ты не сможешь не заинтересоваться подобным проектом, — заявил он. — После моей третьей линьки, когда я был таким, как ты, мне тоже хотелось совершить какое-нибудь необычайное путешествие, но со временем я понял: существуют вещи гораздо более важные, чем опасности и приключения. Долг ученого, например… Сейчас я просто не смогу оставить кое-какие многообещающие исследования, которые, впрочем, тоже имеют некоторое отношение к полетам. Подобное путешествие… — Профессор не договорил. — Водная среда над нашими головами мало пригодна для жизни, — добавил он после небольшой паузы. — По мере того как живое существо поднимается вверх, вода начинает сдавливать его тело. На высоте примерно восьмидесяти пяти стандартных длин мы уже почти не можем дышать. Должно быть, недаром эти места прозвали царством мертвых… Итак, Хелицерис, что тебе известно о последних исследованиях легкамня?

Профессор снова сменил тему, но его вопрос не застал меня врасплох.

— Профессор Акустус считает, что легкамни поднимаются на поверхность из-подо льда.

Трикликстон выпустил из дыхалец несколько упругих водяных струек.

— Ну, это ясно и личинке!

— Сонарис выдвинула теорию, согласно которой периодичность появления легкамней может быть как-то связана с циклом роста ледовых деревьев и трав, — осторожно сказал я.

— Это чисто умозрительное заключение, — безапелляционно заявил Трикликстон. — Я знаю, что Сонарис — твоя подруга, но биология не ее область. А вот майор-лектор Хватацер как раз зоолог. Она убеждена, что легкамни — это экскременты неизвестного нам вида гигантских ледяных червей. Ведь маленькие черви питаются концентрированными минералами, которые выделяются из замерзающей воды теплопадов.

Я попытался представить себе гигантского ледяного червя, бесшумно прокладывающего путь в толще льда — и не смог. В данной ситуации мне оставалось только хранить почтительное молчание. В последнее время профессор Трикликстон и его аспирантка Хватацер были неразлучны и, если верить слухам, непременно должны создать пару в следующий брачный сезон.

— Похоже, ты не слишком высокого мнения об этой теории, — обвиняющим тоном сказал профессор.

— Но согласитесь, сэр, — возразил я, — теплопады почти не изучены. В теплой воде исследователь начинает двигаться очень медленно и в конце концов может потерять сознание.

— Прежде чем погрузиться в теплопад, Хватацер обвязывается кусками льда. Это позволяет ей сохранять сознание достаточно долго, чтобы внимательно рассмотреть все происходящее внутри потока. Должен, впрочем, признать: охотников последовать ее примеру немного. — Он вздохнул. — Ну, а ты чем можешь похвастаться?

Я вкратце повторил то, что мне было известно.

— Существует несколько разновидностей легкамня, отличающихся друг от друга по величине подъемной силы на единицу объема. Правда, эту разницу можно определить только на очень точных весах, однако уже сейчас ясно: легкамень, обладающий большей инерцией, имеет и большую подъемную силу. Некоторые исследователи замеряли скорость движения легкамней во льду; для этого они закрывали поверхность льда над ними, чтобы предохранить от таяния, и регистрировали положение легкамней каждый брачный сезон. Эти исследования показали, в частности, что легкамни поднимаются с разной скоростью, которая, впрочем, почти никогда не превышает одной восемьдесят четвертой стандартной длины за жизненный цикл.

— Клешненг и Греминогер, так? — припомнил профессор. — Они провели эти расчеты, когда перебрались к нам из Большого Теплопада. Кстати, именно эти ученые доказали, что по своему химическому составу раствор истолченного легкамня близок к экскрементам малых ледяных червей. — Он внимательно посмотрел на меня. — Итак, какие же выводы ты сделал из всего этого?

Я заколебался, не зная, стоит ли мне посвящать профессора в мои космологические теории, однако тщеславие в конце концов одержало верх, и я заговорил.

— Возможно, легкамни действительно являются, гм-м… продуктом жизнедеятельности каких-то существ, однако тем вовсе не обязательно жить во льду. Они могут жить и под ним, точнее, с другой его стороны. Ведь там может оказаться еще один водяной слой — более удаленный от Центра мира, чем наш. Представьте себе ледяное яйцо с многослойной оболочкой. Если промежутки между оболочками заполнены водой, то почему бы не предположить, что… Впрочем, это только теория, — поспешно добавил я.

— И не слишком оригинальная, — сурово изрек профессор. — Существует множество историй о существах из подледного мира. К сожалению, все они просто сказки для личинок.

Я широко раскрыл жвала — просто не мог удержаться.

— Мне нужно больше информации, сэр. И коль скоро я изучал уже почти всю отведенную под исследования территорию, мне не остается ничего другого, кроме как… копать глубже. Ведь откуда-то же берутся эти легкамни!

Профессор снова щелкнул дыхальцами.

— Что ж, я тоже никогда не видел гигантских ледяных червей, — сказал он. — Так что твои выводы имеют такое же право на существование, как и любая другая научно обоснованная гипотеза. Только смотри, не рассказывай о своих соображениях всем подряд. Мне бы не хотелось, чтобы мой теперешний сын стал объектом насмешек. — Трикликстон задумчиво качнул антеннулами. — Опуститься вниз, чтобы подняться наверх… Объединенная Мистическая церковь будет в восторге! Впрочем, твоя логика выглядит неуязвимой.

Он указал верхней конечностью на запад. Там вставало над горизонтом акустическое зарево, указывавшее местонахождение страны Четырех Долин — наших ближайших соседей.

— Хотел бы я, чтобы наша Длинная Долина была так же неуязвима! Увы, Западная империя, которой правит Мандибулюс IV, продолжает захватнические войны. Армии Западных уже почти заняли Четыре Долины — видишь зарево их боевых машин? Боюсь, в самое ближайшее время всем нам придется эвакуироваться.

Я вздрогнул. Четыре Долины находились на расстоянии каких-нибудь тридцати пеших переходов от нашей страны, и между ними и нами лежал только Оазис.

— Мы уступаем Империи по количеству людских ресурсов, — заметил я.

— Все верно, — согласился профессор Трикликстон. — Но это вовсе не значит, что мы должны сдаться без борьбы и сделаться их рабами или пищей. К сожалению, в нашем нынешнем положении мы можем рассчитывать только на лучшее, чем у них, оружие, которое должна дать наша наука. Разумеется, ты можешь продолжать работу, но не забывай и о нуждах обороны. Любой твой успех, любое открытие может оказаться очень и очень важным, тем более, что времени осталось не так уж много. Доброго цикла, Хелицерис.

— Доброго цикла, сэр.

Он пополз прочь, ловко лавируя между торосами и глыбами льда, слабо освещенными сонарным эхом десятков и сотен звуков живой природы. Профессор любил выражаться высокопарно, однако я все равно был благодарен ему за то, что он отправился так далеко от Университета, чтобы проведать меня. Дно Длинной Долины, подверженное частым теплопадам, было местом труднопроходимым и уединенным; здесь никто не жил, а профессор всегда с трудом расставался с удобствами, которые предлагала цивилизация.

Разумеется, я был не прочь отыскать залежи драгоценных легкамней, однако это не было главной целью моей работы. Совсем другое волновало меня, не давая покоя. Как глубоко я сумею пробиться сквозь лед? Длинная Долина представляла собой очень глубокий геологический разлом, ее дно находилось на максимальном удалении от Центра и гипотетической Страны мертвых. Периодические теплопады углубляли Долину еще больше, так что с самого начала я получил неплохой шанс.

Но что скрывалось подо льдом?

Теологи утверждали, что наша вселенная — всего лишь пузырек в бесконечно большом объеме льда, и официальная космология была вполне согласна с этой точкой зрения. Вопрос, на который я так хотел найти ответ, явно отдавал ересью, но, к счастью, в Длинной Долине священнослужители никогда не пользовались такой властью и влиянием, как, например, в Западной империи. В последнее время некоторые прогрессивно настроенные геометры и математики даже выдвинули теорию, согласно которой лед был конечен, но не ограничен. Иными словами, если бы я сумел копать вглубь вечно, в конце концов я бы оказался на «другой стороне» вселенной — точно так же, как если бы я двигался вместе с течением на запад от Длинной Долины, то в конце концов вернулся бы к начальной точке своего путешествия с востока. Эту последнюю задачу легко можно было представить в системе трех координат, однако вопрос о конечном, но не замкнутом пространстве мог быть решен только в системе с четырьмя измерениями.

От размышлений у меня даже заболела голова, да я и не особенно верил в новую теорию. Я твердо знал только одно: что-то проникает сквозь лед снизу — что-то, что позволяет расти ледяным деревьям, траве и кустам. И это что-то не поступало к растениям сверху, из Центра, ведь они продолжали развиваться даже будучи укрытыми. Кроме того, их рост подчинялся вполне определенному циклу. Для меня это могло означать только одно: там, подо льдом, находится нечто такое, что само подвержено циклическим изменениям.

Размышляя об этом, я извлек из нагрудного кармана мой драгоценный легкаменный топор и тщательно привязал ремешком к поясному ремню, чтобы он случайно не улетел. Затем я вернулся по тропе к яме, в которой работал, продолжая на ходу раздумывать о возможном устройстве вселенной. Согласно теории веса, разработанной майором-лектором Хватацер, вода воздействовала на предметы, обладающие меньшей, чем у нее, плотностью, заставляя двигаться от Центра к периферии. Благодаря этому мы сами имели вес и могли твердо стоять на льду. Но если развивать эту теорию дальше, размышлял я, должна существовать какая-то сила, которая заставляет лед двигаться к Центру, противодействуя давлению воды, иначе наша вселенная давно бы взорвалась. Следовательно, подо льдом тоже должен быть слой воды или нечто подобное. Что именно, я сказать не мог; бесспорно было только одно — это «нечто» должно либо формировать легкамни, либо, как минимум, пропускать их через себя. И если мне удастся их добыть, подумал я, мой народ получит необходимые военные материалы для защиты собственной свободы и независимости.

У края шурфа я ненадолго замешкался, осматривая установленное здесь лабораторное оборудование, а затем спустился по веревке с завязанными на ней узлами на дно. Работа моя была довольно однообразной. Тридцать взмахов топором, потом небольшой перерыв, за время которого тело успевало восстановить запасы энергии, а вырубленные куски льда — осесть. Чтобы углубиться на пол-локтя, я потратил почти половину малого цикла.

Каждый раз, прежде чем снова взяться за топор, я прижимал антеннулы к гладкой, твердой поверхности моего ледовизора, посылал импульс, а потом высматривал на экране слегка размытые темные пятна, которые бы указывали на скрытые в толще льда легкамни, но ни один мне пока не попался.

Прошла еще четверть малого цикла, и тут я заметил нечто странное.

Примерно половина экрана ледовизора выглядела теперь темнее, чем другая. Легкамень? Не похоже. Изображения легкамней были достаточно контрастными, хотя и нечеткими, и я был уверен, что ни с чем их не спутаю.

Еще никогда мне не доводилось сталкиваться ни с чем подобным.

Приподнявшись на четырех ногах, я внимательно осмотрел ледовизор. Сконструированный на базе теории акустического зрения профессора Ледоколсона, он состоял из нескольких усеченных конусов, обращенных широкой стороной вниз. На верхней, узкой поверхности каждого конуса имелась плоская мембрана с молоточком-толкателем. Это простое, но чрезвычайно остроумное устройство многократно усиливало любые колебания-волны, поступающие из толщи льда, и передавало их на антеннулы.

Каждый конус был наполнен жидкостью под небольшим давлением. Если бы их герметичность оказалась нарушена, я действительно видел бы более слабый сигнал, однако мне никак не удавалось найти причину, по которой начала вдруг подтекать добрая половина конусов с одной стороны ледовизора.

Потом мне пришло в голову, что ледовизор, прижатый массивной трубчатой рамой, все же примыкает ко льду недостаточно плотно из-за каких-то малозаметных неровностей. В этом случае на экране действительно должна была появиться легкая тень. Не без труда я приподнял ледовизор и осмотрел его основание, но прибор был установлен правильно. На всякий случай я проверил его на всех доступных мне частотах, но так и не обнаружил поломки.

Значит, понял я, на экране виден край какого-то очень большого объекта, находящегося к тому же на достаточно большой глубине. Глубиной — или, возможно, аморфной структурой самого объекта — и объясняется то, что я вижу его так нечетко.

Вернувшись к ледовизору, я послал подсвечивающий высокочастотный импульс, но тень с экрана не исчезла. Я немного передвинул прибор и послал еще один сигнал. Граница темного пятна чуть сместилась, следовательно, неизвестный предмет находился в глубине льда, а не в ледовизоре.

Неужели я вижу просто границу участка, где лед имеет какие-то иные физические свойства? Быть может, это полость, заполненная талой водой или ледяным крошевом? Но чтобы подтвердить или опровергнуть эту гипотезу, мне пришлось бы еще больше углубить мою яму, а это потребовало бы несколько циклов тяжелого труда. Как быть? Все же я решил попытаться, однако когда я слегка наклонил ледовизор, чтобы сдвинуть в сторону и освободить место для работы, меня осенило. А если сделать дно ямы вогнутым? Тогда, передвигая ледовизор с места на место, я смогу посылать звуковые лучи под разными углами. Это должно было в несколько раз увеличить поле зрения прибора.

Не тратя времени даром, я с воодушевлением принялся за работу.

Мне потребовалась еще четверть цикла, но в конце концов я убедился: во льду подо мной действительно что-то есть. Неизвестный предмет залегал довольно глубоко, но он был очень большим, просто огромным! А вдруг, мечтал я, мне посчастливилось отыскать огромную глыбу легкамня, из которой можно наделать оружия?! Увы, я хорошо понимал, что в одиночку мне ни за что не добраться до моего сокровища. Если я хочу достать этот легкамень до прихода армий Западной империи, мне необходима помощь.

И я отправился к Трикликстону, на ходу срывая и отправляя в рот стебли ледяной травы. Я не мог позволить себе остановиться хотя бы ненадолго, чтобы как следует поесть — времени действительно оставалось в обрез.

* * *

Профессора Трикликстона я нашел в его кабинете. Кроме него там оказались генерал-советник Антенссон и еще четверо.

— А вот и молодежь пожаловала! — приветствовал меня профессор.

— Ты как раз вовремя, Хелицерис, я уже собирался послать за тобой. С генералом ты, кажется, знаком… Позволь представить тебе лейтенант-профессора Локаториса, мистера Клешнехваттера, мистера Октоподса и почтенную мать Айсбергссон.

— Доброго цикла всем, — поздоровался я и снова повернулся к Трикликстону. — Вы собирались послать за мной, профессор? — переспросил я. — Но как вы узнали… Впрочем, у меня действительно есть новости, которые могут оказаться весьма важными. Только что я обнаружил подо льдом некий объект, который может оказаться очень большим легкамнем, и…

Добродушное хлопанье дыхательных клапанов заставило меня замолчать на полуслове.

— А как ты посмотришь, юный Хелицерис, на такую новость: теперь у нас есть доступ к богатейшим запасам легкамня? Если расчеты верны, нам даже не придется долбить лед!..

Я озадаченно поднял вверх обе клешни.

— Именно так! — подтвердил профессор. — Если тебя не затруднит пройти с нами во внутренний двор, то увидишь все своими глазами. Надеюсь, тебе любопытно?

Немного поразмыслив, я решил отложить свои новости. У меня не было полной уверенности, что обнаруженная мною аномалия действительно легкамень. Главное, я сообщил о своей находке, а насколько мои выводы обоснованы, разберемся позднее. Кроме того, слова профессора меня весьма заинтриговали. Интересно, где может находиться месторождение, о котором он говорил, и почему его открыли только сейчас, подумал я и кивнул.

Генерал и профессор двинулись к выходу, я последовал за ними.

Университетские учебные корпуса и офисы образовывали правильный восьмиугольник, внутри которого находилась площадь, имевшая в поперечнике не меньше двадцати стандартных длин. В последнее время на этой территории проводились разного рода военные исследования, подробности которых мы предпочитали хранить в тайне. То, что меня пригласили туда, было знаком высокого доверия, которое я, впрочем, в полной мере оценил, только когда мы приблизились ко входу в секретную зону. Здесь дорогу нам преградили трое вооруженных часовых и две очень крепкие двойные двери, сплетенные из одеревеневших водорослей.

Преодолев пост безопасности, мы очутились на площади, ярко освещенной звуковыми прожекторами. В центре ее красовался гладкий, блестящий шар, похожий на ледяной и диаметром не менее трех стандартных длин. Рядом стояла огромная лебедка, на барабан которой был намотан толстый канат из паутины водяного жука, стоивший, наверное, целое состояние.

— Юный Хелицерис! — обратился ко мне генерал Антенссон. — Ты знаешь, что легкамни, которые мы не успеваем перехватить, поднимаются наверх и исчезают навсегда. Несомненно, все они попадают в Центр мира. За время существования нашей вселенной там должны были скопиться несметные сокровища — буквально горы легкамней, которые можно собрать и переправить назад. До недавнего времени мы не знали, как далеко от поверхности находится Центр. Сейчас я могу ответить на этот вопрос. Майор-профессор Антенкер изобрел прибор, с помощью которого нам удалось получить отраженный эхосигнал.

— Отраженный эхосигнал? — удивился я. — Неужели там, наверху, тоже есть чередующиеся слои льда и воды?

— Да. Судя по всему, верхняя твердь расположена от нас на дистанции не более двухсот пятидесяти пяти стандартных длин тела. Для современной техники это вполне доступно.

— Профессор Антенкер совершенно уверен, что это — след какой-то блуждающей температурной аномалии, — вмешался профессор Трикликстон. — Преграда, на которую наткнулся сигнал, представляет собой нечто более плотное, осязаемое, неподвижное. Несомненно, это и есть неведомый Центр мира или, по крайней мере, нечто, способное задерживать легкамни.

Я снова бросил взгляд на лебедку и шар. Только теперь я заметил над ним тонкую, но прочную сеть, слегка покачивавшуюся в колышимой течением воде. Сеть была полна легкамней, стремившихся оторвать наш летательный аппарат ото льда. Сколько стоят эти легкамни, я боялся даже вообразить.

Не в силах справиться с восторгом и волнением, от которых щетинки на моих ногах встали дыбом и начали мелко вибрировать, я спросил:

— Выходит, мы можем отправиться туда же, куда уходят наши мертвые, и собрать легкамни?

— Не только можем, но и должны, — подтвердил Трикликстон. — И тебе предстоит лететь с нами.

Это было сказано мягким тоном, но я сразу понял: от этого приглашения нельзя отказываться — особенно теперь, когда мне стало известно, что наша наука сделала подобное путешествие возможным. Больше того: если бы профессор меня не пригласил, я готов был умолять его взять меня с собой.

— Когда? — только и спросил я.

Двое моих собеседников, к которым успели присоединиться лейтенант-профессор Локаторис, мистер Клешнехваттер, мистер Октоподс и почтенная мать Айсбергссон, ответили не сразу. Во внезапно наступившей тишине неожиданно громко прозвучали глухие далекие удары. Это работали боевые машины Западных, и над далеким горизонтом то вспыхивало, то разгоралось низкочастотное звуковое зарево.

Трикликстон повернулся к генералу.

— Что скажете, сэр?

— Мешкать нельзя, — с военной прямотой ответил Антенссон. — Мы отправляемся немедленно, как только в шар погрузят провиант. На борту есть все необходимое, так что собирать вещи вам не понадобится. Должен, однако, еще раз напомнить вам об опасности.

С этими словами он поочередно направил свои антеннулы на каждого из нас, но, насколько я мог почувствовать, никто не колебался.

— Превосходно. До старта у вас есть примерно тридцать минут. Рекомендую потратить это время на улаживание самых неотложных дел.

У восточной стены есть акустические переговорные кабинки, можете воспользоваться ими.

— А сами-то вы полетите? — поинтересовался я, не подумав, что мой вопрос звучит по меньшей мере бестактно.

Генерал резко повернулся ко мне, но потом, поняв, что я не хотел его оскорбить, экспансивно взмахнул клешней.

— Командир должен вести своих людей за собой — только тогда он настоящий командир. Таков мой принцип, Хелицерис, — ответил он и ушел.

Я некоторое время стоял неподвижно, разглядывая шар и лебедку, потом отправился к переговорным кабинкам. Никаких особых дел, которые необходимо было улаживать, у меня не было — с этой точки зрения, я подходил для столь опасного путешествия едва ли не идеально. Из родных мне хотелось известить только мать, из яйца которой я появился на свет, но она оказалась в отъезде, поэтому я связался с университетским регистратором и оставил для нее сообщение. Кроме того, регистратор записал мою последнюю волю, в которой я распорядился немногими имевшимися у меня личными вещами.

Оставалось решить, что будет с моим проектом, если события обернутся наихудшим образом. Поручить его я мог только Сонарис, которая была моим первым научным руководителем. Правда, наши отношения нельзя было назвать простыми: Сонарис твердо верила, что спариться с собственным учеником — не самая лучшая идея, однако ее яйца имели высокий интеллектуальный потенциал, да и я скоро уже не буду студентом. Кроме того, мы были одного возраста (и она, и я успели перелинять трижды), а этот срок считался самым подходящим для производства потомства. По моему глубокому убеждению, каждое живое существо так или иначе стремится оставить после себя хоть какой-нибудь след, хоть какую-нибудь память. Что ж, подумал я, если Сонарис не суждено стать матерью моих детей, она по крайней мере сумеет позаботиться о моей теории.

Потом я задумался о дальнейшей судьбе найденной, мною глыбы легкамня, если, конечно, я не ошибся. Подобная находка способна была обессмертить мое имя (и даже скорее, чем моя пока еще ничем не подтвержденная космогоническая гипотеза), однако я знал: если этот легкамень попадет в руки Западных, ни одно живое существо во вселенной не сможет чувствовать себя в безопасности. С тяжелым сердцем я велел регистратору внести мое завещание в перечень документов, подлежащих обязательному уничтожению, если Длинная Долина будет захвачена Империей. Как ни странно, только произнеся эти слова вслух, я окончательно осознал, насколько близка и реальна грозящая нам всем опасность.

Потом я услышал протяжные, пульсирующие звуки. Очевидно, это был сигнал к отлету, хотя генерал почему-то нас не предупредил. Выйдя из переговорной кабинки, я вернулся к шару. Там уже стоял мистер Клешнехваттер. Несмотря на грозное имя, его клешни были довольно маленькими. Он подвел меня к открывавшейся на петлях дверце у основания шара и сказал:

— Это входной люк, Хелицерис. Открой его.

Я подчинился. Люк отворился на удивление легко. Я этого не ожидал, и массивная дверца, откинувшись внутрь шара, едва не вырвалась у меня из рук.

— Мне кажется, — проговорил я в раздумье, — дверь не слишком тяжела, чтобы быть по-настоящему крепкой.

— Она сделана из нескольких слоев натурального растительного волокна, скрепленного сваренным из кожи морских червей клеем, — ответил Клешнехваттер. — Поэтому на самом деле она гораздо крепче и тяжелее, чем лед. Но это, разумеется, секрет, который ты обязан хранить!

Я несколько раз открыл и закрыл дверцу, думая о том, насколько она крепка и тяжела.

— Если у нас есть такие материалы, — промолвил я наконец, — для чего нам тогда нужно легкаменное оружие?

Мистер Клешнехваттер добродушно защелкал дыхальцами.

— Разумеется, ты прав, юный Хелицерис. Увы, легкамень нужен не только для того, чтобы делать оружие. Он необходим нам, чтобы подниматься над врагом в летательных аппаратах. Приводимая в действие легкаменным движителем гондола с четырьмя стрелками способна нейтрализовать восемьдесят восемь вражеских пехотинцев, даже если в цель попадет хотя бы четверть груза моллюсков-кинжалов.

Кинжальные моллюски жили во льду. Я знал, что если извлечь такого моллюска из норы, природный инстинкт заставит животное снова вернуться в привычную среду обитания. Оригинальный реактивный двигатель — струя воды, с силой выбрасываемая из внутренней полости тела — позволял им развивать огромную скорость. Выпущенные с борта бомбардировочной гондолы кинжальные моллюски стремглав неслись вниз и вонзались глубоко в лед своими твердыми зазубренными панцирями, с помощью которых они обычно удерживаются на месте от линьки до линьки. А если на пути моллюска оказывалось живое существо, заостренный панцирь пробивал его насквозь. В прошлом жизненном цикле я сам едва не стал жертвой такого моллюска, который впился в лед буквально в шаге от меня. Восхищение и страх, которые я пережил в далекой юности, до сих пор оставались одним из самых ярких моих воспоминаний. Правда, использовать кинжальных моллюсков в качестве оружия можно было только от отчаяния, однако сейчас я об этом не думал. Все мои мысли захватила перспектива полета высоко над поверхностью.

— Потрясающий проект! — воскликнул я, не скрывая своего восхищения. — А вы тоже летите, мистер Клешнехваттер?

— Увы, нет — кто-то ведь должен вращать лебедку. Ну а теперь полезай внутрь, все остальные уже там.

Я кивнул и забрался в летательный аппарат. Мои спутники действительно уже сидели на скамьях, размещенных по периметру шара. Над скамьями я увидел несколько округлых иллюминаторов из толстого льда, которые, однако, были совершенно незаметны снаружи. Под скамьями размещались закрытые дверцами шкафчики, где, очевидно, были сложены запас провизии, инструменты и оружие.

Заняв последнюю свободную скамью, я еще раз огляделся по сторонам. Казалось, я попал в новый, странный мир. Внутренние стенки шара были гладкими, словно оболочка яйца. Если не считать скамей, шкафчиков и цилиндрического предмета в центре пола, покрытого, как мне показалось, чем-то вроде куска туго натянутой кожи, здесь не было ничего. Отчего-то пустота и почти стерильная чистота действовали на меня удручающе. Впервые я подумал о том, что действительно могу не вернуться.

— Мы поднимаемся, — заметил Антенссон. Его слова подтверждало, однако, лишь едва заметное покачивание пола под ногами. Я, во всяком случае, не ощутил никаких признаков движения.

— Не волнуйся, юный Хелицерис, — обратилась ко мне почтенная мать Айсбергссон, очевидно, заметив мое состояние. — У меня есть лекарство, которое поможет тебе перенести повышение давления. Уверяю тебя, несмотря на его, гм-м… своеобразный вкус, оно тебе не повредит. Я сама принимала его несколько раз перед испытаниями в барокамере.

— В барокамере? — удивился я. Ни о чем подобном я никогда не слышал.

Айсбергссон с довольным видом пошевелила усиками.

— Она находится под северной частью Университета. Мы вырезали во льду яму цилиндрической формы, затем выточили ледяной поршень, который почти точно подходит к ней по диаметру. Конечно, остался небольшой зазор, но мы перекрыли его с помощью уплотнительной юбки из ледяной травы. Поршень опускается с помощью мощного винта и сжимает воду в яме.

Я сделал несколько жестов, выражавших изумление и восхищение.

— Должно быть, — заметил я, — эта работа потребовала много времени и усилий!

Антенссон несколько раз щелкнул дыхальцами.

— Так и было, сынок, зато теперь у нас есть собственный квалифицированный специалист по высокому давлению, которому мы без опаски можем доверить свои жизни. А сейчас позволь показать тебе еще одно техническое чудо. Клешнехваттер!..

— Да, генерал? — голос Клешнехваттера звучал непривычно высоко, к тому же в нем ясно слышались неприятные дребезжащие нотки, но слова вполне можно было разобрать. Но… где же сам Клешнехваттер?

— Высота? — осведомился Антенссон, повернувшись к барабану на полу.

— Выпущено двадцать восемь длин каната, — доложил Клешнехваттер. На этот раз я заметил, как мерцает натянутая кожа на цилиндрическом предмете. Вероятно, Клешнехваттер находится снаружи и наблюдает за тем, как разматывается якорный канат. С другой стороны, насколько я запомнил, лебедка с барабаном осталась на льду, а мы поднимались уже довольно долго. Высота двадцать восемь длин означала, что мы преодолели отражающий водяной слой, за которым обычные органы чувств становились бесполезны. Так как же мы можем слышать и видеть голос мистера Клешнехваттера?

Щетинки на ногах Антенссона торжествующе завибрировали.

— Неплохое представление, не так ли! — воскликнул он. — Не стану держать вас в неведении, коллеги. Дело в следующем: якорный канат натянут достаточно туго, чтобы передавать звуки, которые мы производим. Звуки усиливаются с помощью этого барабана-резонатора. — Он указал на цилиндр в полу. — Аналогичное устройство имеется и у мистера Клешнехваттера. Оно свободно скользит по канату благодаря четырем легкаменным роликам. Через эти же ролики колебания голоса мистера Клешнехваттера передаются на канат, канат вибрирует, и мы слышим его здесь. И наоборот.

— Значит мистер Клешнехваттер остался на льду… — проговорил я полувопросительным тоном.

— Да, — подтвердил генерал Антенссон.

Я промолчал, но отнюдь не от растерянности. Просто я не знал, как лучше выразить обуревавшие меня чувства. Подняться на головокружительную высоту и продолжать слышать тех, кто остался внизу — это было похоже на самое настоящее чудо! Переговорные трубки, которыми мы пользовались, передавали акустические волны на расстояние не свыше восьми стандартных длин. На большие дистанции приходилось посылать гонцов.

* * *

Мы поднимались и поднимались, и давно бы потеряли счет времени, если бы Клешнехваттер и студенты, посменно вращавшие барабан лебедки, не дали нам знать, что прошло уже два малых цикла. Профессор Трикликстон тут же засел за расчеты и вскоре сообщил: мы преодолели примерно одну сотую расстояния до геометрического центра нашего мира. По уверениям генерала Антенссона мы должны были достичь тверди значительно раньше: он верил показаниям приборов профессора Антенкера. О том же свидетельствовали наблюдения, проведенные подчиненными профессора сквозь разрывы в отражающем водяном слое.

К этому времени мы все чувствовали себя довольно скверно. Как объяснила нам почтенная мать Айсбергссон, давление воды заставляет сжиматься заполненные тяжелой жидкостью внутренние полости нашего организма и препятствует производству необходимой для жизни энергии. На основании своих экспериментов в барокамере она утверждала, что нам пока ничего не угрожает, если не считать постоянного ощущения дискомфорта. Но и к этому, сказала почтенная мать Айсбергссон, можно привыкнуть.

Я честно старался притерпеться и постоянно пил лекарство почтенной матери Айсбергссон, но все равно чувствовал себя очень усталым и слабым. Голова кружилась, а ощущение странной легкости во всем теле заставляло меня то и дело хвататься за скамью. Казалось, я вот-вот оторвусь от нее и взлечу к потолку, как самый настоящий легкамень. Отчего это происходит, я не знал. Можно было подумать, само строение моего тела изменилось, и теперь мир мертвых притягивает меня к себе с той же силой, с какой всего несколько циклов назад меня притягивал к себе лед. Зачем, спрашивал я себя, мы летим все выше и выше? И чем все это кончится?

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я пытался обсуждать с матерью Айсбергссон космологические проблемы и даже поделился с нею своей теорией об устройстве вселенной, которая, по моему мнению, действительно могла быть похожа на яйцо с несколькими оболочками.

— Яйцо — вселенная, вселенная — яйцо… Любопытная аналогия! — похвалила меня почтенная мать Айсбергссон. — Оболочка яйца предохраняет зародыш от паразитов, но пропускает воду и растворенную в ней тяжелую жидкость, служащую для питания личинки. Сама личинка, таким образом, существует в пространстве между оболочкой яйца и его центром, где собирается питательное вещество. Интересная идея, юный Хелицерис, и к тому же сама немного похожа на яйцо. Я имею в виду, что всякая теория должна некоторое время побыть в оболочке чьего-либо ума, прежде чем созреет настолько, чтобы вылупиться. Ни раньше, ни позже. У настоящего яйца только одна оболочка, и раскрывается она только однажды. Когда-то давно — еще до того, как появились ясли для молодняка — большинство личинок съедалось хищниками сразу после появления на свет. Так скажи мне, Хелицерис, если наша вселенная действительно похожа на яйцо, готовы ли мы к тому, чтобы самим разломать скорлупу? — Она немного помолчала, размышляя. — Лед, война, яйцо вселенной… Живые существа вылуплялись из яиц, жили и умирали, но ничто, похоже, не изменилось. Все осталось таким же, как много жизненных циклов назад.

Я сказал:

— Сколько раз появлялись и исчезали разные народы? Сколько раз было завоевано и утрачено знание? Сколько поколений солдат сражались и умирали за один и тот же лед? И как долго все это продолжается?

Почтенная мать Айсбергссон кивнула.

— Дольше, чем мы знаем. Дольше, чем мы в состоянии вообразить. Случается, теплопад вымывает изо льда артефакты — следы минувших эпох. Профессор Киркхвост из Четырех Долин статистически обработал все случаи подобных находок. Ему удалось получить очень интересные данные. Когда-то в наших краях существовала другая цивилизация — почти такая же развитая, как наша. Потом разразилась война, цивилизация погибла, а лед похоронил под собой все оставшееся… — Мать Айсбергссон тяжело вздохнула. — На основе средней скорости роста льда профессор Киркхвост высчитал, что с тех пор прошло около пятисот тридцати восьми больших строенных циклов, и вот теперь наш мир снова стоит на краю гибели. Конечно, это только гипотеза, но не исключено, что история имеет тенденцию повторяться.

Я представил себе, как в результате нашествия Западной империи мое открытие погибает, а потом, через пятьсот тридцать восемь больших строенных циклов, кто-нибудь повторяет его только затем, чтобы оно снова было утрачено.

— Что случается с личинкой, которая задерживается в яйце слишком долго?

— В конце концов ее съедают черви, скорлупа не вечна. Наша нынешняя оболочка, — Айсбергссон сделала круговое движение клешней, — тоже только кажется прочной. Похоже, твоя аналогия с яйцом гораздо шире, чем просто абстрактная модель вселенной. Это вполне конкретная гипотеза устройства нашего мира — чтобы в этом убедиться, достаточно только повнимательнее посмотреть на давно знакомые предметы. По-моему, в твоей теории содержится рациональное зерно, и со временем она может помочь нам лучше понять окружающий мир.

— Благодарю вас, мать Айсбергссон.

Она кивнула и отвернулась, давая понять, что разговор закончен. Я тоже чувствовал себя усталым — давление давало о себе знать, и мне было трудно сосредоточиться. Наш шар поднимался все выше, и его пассажиры становились все молчаливей и угрюмей. Разумеется, все мы волновались, хотя и старались этого не показывать. Сколько длин троса было на барабане лебедки Клешнехваттера? Я не мог вспомнить. Если мы ничего не найдем в ближайшее время, подумалось мне, потом мы уже будем не в состоянии что-либо сделать со своей находкой, даже если нам попадутся богатейшие запасы легкамня!

— Друзья! — неожиданно воззвал лейтенант-профессор Локаторис.

— Я что-то вижу, и совсем близко, прямо над…

Внезапный удар сбросил нас со скамей.

— …Прямо над шаром!

Сначала мы живым клубком скатились к стене, которая вдруг превратилась в пол. Во всяком случае, ощущение тяжести было довольно отчетливым, хотя и слабым. Но прежде, чем мы успели с облегчением вздохнуть, шар начал раскачиваться, и вскоре мы оказались на потолке. Качка скоро ослабла, но нам все равно потребовалось немало времени, чтобы разобраться в мешанине клешней, ног, антеннул. В конце концов — с бесчисленными извинениями — мы сумели усесться в кружок на потолке, так как верх и низ поменялись местами.

Убедившись в нашей невредимости, генерал Антенссон подпрыгнул и, подплыв к барабану-коммуникатору, который оказался теперь над головой, уцепился за него обеими клешнями.

— Клешнехваттер! — громко позвал он.

Но ответа не было. Система передачи звуков работала при условии, что якорный трос будет натянут. Теперь он ослаб. Шар продолжал чуть заметно колебаться, и мы покачивались вместе с ним, чувствуя себя совершенно беспомощными.

Прежде чем хоть один из нас успел заговорить, шар резко дернулся и послышался странный чмокающий звук. Вскоре у нас появилось ощущение, что шар снова натягивает канат. Еще две минуты спустя мы услышали дребезжащий голос Клешнехваттера:

— Генерал! Кто-нибудь!.. Отзовитесь!

— Слава вышним силам! — вполголоса пробормотал мистер Октоподс.

— Говорит генерал Антенссон. Кажется, мы перевернулись вверх ногами, Клешнехваттер, но никто не пострадал. Почтенная мать?

— Столкновение было не слишком сильным, — ответила Айсбергссон. — Думаю, все целы.

— Я цел, — отрапортовал профессор Трикликстон. Остальные последовали их примеру.

— Очень рад за вас, — голос Клешнехваттера донесся из барабана после довольно значительной задержки. — Когда мы заметили, что канат провис, мы тотчас начали выбирать слабину, но это заняло порядочно времени, так как вы поднялись очень высоко. Теперь канат снова натянут как следует, но мне… Я думаю, вы все еще находитесь вблизи преграды, с которой столкнулись. Скажите, можете ли вы открыть верхний люк?

Поскольку потолок и пол решили поменяться местами, верхний люк был теперь у нас под ногами.

— Мы немедленно попробуем. Спасибо, Клешнехваттер. — Антенссон махнул нам одной клешней. — Похоже, друзья, мы прибыли, куда хотели!

— Необходимо собрать легкамни как можно быстрее, — вмешалась почтенная мать Айсбергссон. — Я не знаю, как подействует на наши организмы такое высокое давление.

Она была права, но мне казалось, что я почувствовал себя даже немного лучше, чем во время подъема. Вероятно, мое тело успело приспособиться к новым условиям. Разумеется, я ощущал некоторую заторможенность в движениях и мыслях, однако не сомневался, что на качестве моих умозаключений эта замедленность реакций отразиться не должна.

Антенссон кивнул.

— Хелицерис и Локаторис, раздраить люк! Октоподс, завести маяк!

Мы бросились исполнять приказ, хотя мне очень хотелось взглянуть на маяк. Генерал приказал его «завести». Это подразумевало наличие какой-то пружины. Раньше мне не приходилось слышать о пружинном маяке. Похоже, угроза войны заставила Университет потрудиться и создать новые механизмы и приборы, существование которых еще недавно считалось невозможным. Но больше всего меня восхищала перспектива лично познакомиться с новейшими достижениями техники, поскольку скрывать их от меня ни генерал, ни профессор, судя по всему, не собирались.

Но дисциплина прежде всего, и я занялся задвижками люка. Не успел я справиться с первой из них, как наш шар начал излучать ровный, монотонный звук, освещая все вокруг. Очевидно, это и был маяк. Когда люк отворился, я убедился, что не ошибся. Под нами лежала залитая звуковыми волнами безликая и бескрайняя серая равнина. Ее поверхность чуть заметно бугрилась, но нигде не было видно ни намека на легкамни.

— Так вот она какая — Страна мертвых, — сказал генерал Антенссон. — До чего же она не похожа на мир, которым нас пугали перед первой линькой! Никаких Пожирателей Душ, никаких райских садов — и никаких груд легкамня!..

— Никак нет, — подтвердил Локаторис. — Эта равнина похожа на обычный ледяной слой — разве только он немного темнее и не такой плотный. Во всяком случае, эта поверхность почти не отражает звук.

— Позвольте напомнить вам космологическую теорию яйца со многими оболочками, — вмешался профессор Трикликстон. — Когда легкамень попадает на эту равнину, он начинает погружаться, двигаясь дальше к математическому Центру мира. С другой стороны этого слоя льда может оказаться иной водяной слой. Возможно, он тоже обитаем. Что касается темноты, то… — Он слегка пожал правым передним предплечьем. — Кто знает, как выглядит с другой стороны наш слой?! Не исключено, что он тоже похож на скопление мусора.

Щетинки на моих ногах опустились от огорчения. Идея о яйце со множественными оболочками принадлежала мне, а профессор Трикликстон ее украл. Правда, мне было приятно, что такой большой ученый поверил в нее, однако обидно терять надежду на мировую славу.

— А что происходит с мертвыми? — поинтересовался Октоподс. — Честно говоря, мне немного не по себе. Быть может, все дело в том, что я… мы рассчитывали увидеть здесь нечто совсем другое, и все же… Как вам кажется, не лучше ли вернуться, коль скоро здесь все равно нет никаких легкамней?

Это предложение было встречено всеобщим молчанием. Возвращение без легкамня означало не только провал экспедиции. Капитулянтство возымеет самые печальные последствия для нашего народа, для всей Длинной Долины.

Первым заговорил профессор Трикликстон.

— Площадь этой равнины составляет не менее восьмидесяти процентов пространства нашей страны, — молвил он. — Мы сейчас видим лишь малую часть этого нового мира. Было бы преступлением перед наукой не воспользоваться представившейся нам уникальной возможностью исследовать неизведанное. Пусть здесь нет легкамня, но ведь кроме него существуют и другие непонятные вещи. Взять хотя бы теплопады. Мы до сих пор не знаем, откуда они берутся и какова их природа. Нет, коллеги, прежде чем отправиться в обратный путь, необходимо хотя бы осмотреться!

— Если вы настаиваете, почему бы вам самому не выйти из люка и не осмотреться? — ехидно осведомился Октоподс.

— Я готов сопровождать! — немедленно вызвался Локаторис.

— Благодарю вас, лейтенант, — вмешался генерал Антенссон. — Но поскольку принимать ответственные решения приходится именно мне, я должен располагать информацией, что называется, из первых рук. Командир должен вести за собой — только тогда он настоящий командир. Я пойду первым, потом ко мне присоединится профессор Трикликстон. Вы, Локаторис, останетесь в любом случае — я хочу, чтобы на борту постоянно находился по крайней мере один опытный солдат. Если со мной что-нибудь случится, вы, лейтенант, обязаны связаться с Клешнехваттером и немедленно возвращаться назад. Это приказ. Клешнехваттер, вы все слышали?

— Так точно, генерал, — донеслось до нас через некоторое время.

— Но… Если что-то случится, не разумнее ли будет просто немного опуститься, чтобы как следует оценить обстановку? Нам бы не хотелось потерять вас.

— Какая разница: генералом больше — генералом меньше… Впрочем, пусть будет по-вашему. Когда получите сигнал, опустите шар на четверть стандартной длины и ждите дальнейших приказаний. — Генерал повернулся к Локаторису. — Принимайте командование, лейтенант. Быть может, там, внизу, мне действительно суждено встретить свой конец, но, каким бы он ни был, хотя бы в память обо мне вы обязаны любой ценой сохранить жизни всех членов экспедиции. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Так точно, сэр! — выпалил Локаторис.

— Ну, хватит обсуждений. Эй там, наверху… то есть внизу! Посторонитесь! — С этими словами генерал отцепился от барабана коммуникатора и соскочил на пол. Протиснувшись в люк, он начал медленно спускаться на загадочную равнину. Сначала все шло как будто хорошо, но потом мы увидели, что генерал погружается в бугристое серое нечто.

— Эта штука совсем мягкая! — услышали мы голос Антенссона. — И скользкая, как гнилые отбросы! Я проваливаюсь в нее все быстрее. Весьма неожиданно… и неприятно. Ну-ка, бросьте мне скорее веревку!

Локаторис ринулся к одному из ящиков и, с трудом держась за скамью тремя передними конечностями, четвертой достал бухту веревки.

— Хелицерис! Привяжи веревку к люку и брось конец генералу! — приказал он, швырнув веревку мне.

К этому моменту над слизистой рыхлой равниной выступали только антеннулы и голова генерала. Его голосовые отверстия уже скрылись в грязи, и мы не слышали ни звука. Я видел две верхних конечности — генерал слабо шевелил ими, словно пытаясь плыть, но я знал: долго ему не продержаться. Антенссон задыхался!

Поймав веревку, я быстро закрепил ее на крышке люка, но вместо того, чтобы просто бросить конец генералу, зацепился за веревку когтями задних ног и начал спускаться. В условиях высокого давления это требовало невероятного напряжения сил, но я не сдавался.

Когда я наконец достиг равнины, генерал уже совершенно исчез из виду, и решительно ничто не указывало, успел он поймать веревку или нет. Мне оставалось только одно: держа дыхальца над поверхностью, погрузиться головой в странную серую субстанцию и попытаться отыскать генерала с помощью акустических импульсов. Это было достаточно просто, так как спускался я вниз головой. Из люка до меня доносились голоса остальных: спутники требовали, чтобы я вернулся, но на споры и пререкания у меня не оставалось времени.

Вещество, образующее равнину, оказалось очень мягким, липким, шелковистым — и достаточно плотным. Я послал несколько импульсов, стараясь разглядеть что-то в смыкавшейся вокруг моей головы аморфной массе, но странная субстанция полностью поглощала любые звуки. Пожалуй, впервые в жизни я почувствовал себя по-настоящему слепым.

С каждым мгновением силы мои убывали, но я все равно спустился по веревке еще немного и вытянул перед собой передние конечности. Плотная, вязкая субстанция залепляла трахеи, и я начинал задыхаться. Внезапно я наткнулся на что-то твердое и крепко сжал то, что могло оказаться конечностью генерала. А могло и чем-то совсем другим — чьей-то мертвой плотью.

Содрогнувшись всем телом, я стал подниматься. Сначала дело двигалось медленно — слишком много сил я уже потратил, к тому же теперь мне нужно было тащить за собой дополнительный груз, однако как только мои дыхальца оказались в чистой воде, я почувствовал небольшой прилив энергии.

Потом я понял, что веревка, на которой я висел, тоже начала двигаться. Очевидно, мои товарищи увидели, что я возвращаюсь, и решили мне помочь.

Наконец моя голова показалась над поверхностью равнины, и дело сразу пошло быстрее. Тряхнув головой, чтобы очистить антеннулы от налипшей грязи, я увидел, что действительно держу кого-то за верхнюю конечность чуть ниже клешни.

Быстро работая элитрами, я старался восстановить энергетические запасы организма и одновременно оглядывался по сторонам. В ярком акустическом свете нашего маяка каждый бугорок, каждая кочка на равнине отбрасывала длинную черную тень. Внезапно мне показалось, что одна из теней движется в мою сторону. Я вгляделся пристальнее, и убедился в своей правоте: один из бугорков, вырастая на глазах, стремительно приближался.

В следующее мгновение грязь разошлась, и я увидел прямо перед собой круглую зияющую пасть с шестью длинными треугольными зубами, равномерно расположенными по всей окружности. Пасть слегка приподнялась над поверхностью, качнулась сначала влево, потом вправо и снова погрузилась в жижу. Пожиратель Душ, подумал я. Миф обернулся кошмарной реальностью.

Удерживая веревку задними конечностями, я опустил в грязь вторую руку и, крепко схватив свою добычу, с силой потянул. Мой рывок плюс усилия моих товарищей, продолжавших тянуть веревку, принесли результат: из топи показались клешни и верхние конечности до второго сустава.

Между тем странные бугры на поверхности равнины заметно приблизились. Мне не хватит времени, подумал я со странным спокойствием. И все же я продолжал тянуть, тянуть изо всех сил. Неожиданно веревка, за которую я держался, сильно дернулась, и. я едва не отпустил клешни. Что это? Быть может, Пожиратель Душ вцепился в мою добычу с другой стороны и теперь тянет на себя? Вряд ли, подумал я, припомнив страшные зубы чудовища. Одно движение этих острых ножей, и у меня в руках останутся только передние конечности генерала, если, конечно, это он.

Бросив взгляд вниз, я заметил, что конечности, которые я удерживал, стали подниматься из слизистой жижи быстрее. Очевидно, теперь нас тянули вверх с большей силой. Поразмыслив, я догадался, в чем дело. Лебедка! Мои товарищи связались с Клешнехваттером, и тот начал накручивать якорный канат на барабан.

Между тем на поверхности показалась сначала голова генерала, а за ней и все остальное: грудь, брюшко, нижние конечности. Они безвольно болтались, но, по крайней мере, были целы. Липкая грязь потоками стекала с его тела.

Мгновение спустя равнина рядом с нами снова вскипела, и над ней показалась верхняя челюсть Пожирателя Душ, похожая на огромную мрачную арку. Она вздымалась все выше, и я разглядел сначала два, потом три страшных зуба, по которым струилась жидкая грязь.

Чудовище было совсем близко, но тело генерала уже вырвалось из слизи, и мы двигались быстрее, чем Пожиратель Душ. Я от души надеялся, что тварь промахнется. Высвободив одну конечность, я приготовился ударить или оттолкнуть врага. Возможно, с моей стороны это было чистой воды безрассудством, но сдаваться я не собирался.

Затем что-то большое, яркое свалилось на нас сверху. Этот предмет двигался невероятно быстро, оставляя за собой светящийся след. Что это может быть, я догадался почти сразу — сеть с запасом легкамней, которые доставили нас сюда. Странно было видеть падающие легкамни, но в данном случае такова была перспектива.

Легкамни попали прямо в разверстую пасть чудовища. Они смяли дугообразную челюсть между двумя торчащими зубами, сломали кость, и огромная арка распалась. Некоторое время пасть судорожно дергалась, силясь закрыться, потом из раны стала выделяться какая-то плотная жидкость. Длинное, как у червя, тело билось в агонии, но рассмотреть его как следует я не успел: уже в следующее мгновение мы оказались высоко над тварью, стремительно поднимаясь (падая?) вместе с шаром.

Когда друзья втащили меня в люк, я все еще сжимал клешни генерала. Антенссон был без сознания.

* * *

Поручив спасенного почтенной матери Айсбергссон, я без сил повалился на пол возле люка, подогнув конечности. Меня трясло. Только сейчас я понял, что это была за грязь. Мои грудь, голова погружались в останки моих соплеменников, скопившиеся здесь за сотни больших строенных циклов. Даже сейчас я ощущал на коже, на щетинках и антеннулах прилипшие к ним частички. Легендарная Страна мертвых! Я дерзнул искать здесь легкамни, но мертвецы надежно охраняли свои сокровища. Лишь чудом мне удалось ускользнуть от самого настоящего Пожирателя Душ!

Это было уже чересчур, и, отдавшись сотрясавшей меня дрожи, я ненадолго утратил способность мыслить.

Когда я пришел в себя, меня уже успели почистить. Тело мое висело в воде, не касаясь пола и стен, и я снова был не в силах определить, где верх, а где низ. Посылать акустические импульсы для ориентировки не было никакой необходимости — весь корпус шара буквально светился от множества звуков. Похоже, мы опускались, да так быстро, что я невольно подумал: наверняка крутить лебедку с такой скоростью Клешнехваттеру помогают не меньше десятка ассистентов.

Увидев, что я очнулся, лейтенант-профессор Локаторис коснулся моей груди верхней конечностью. Это был жест не просто друга — он приветствовал меня как равного. Прежде чем профессор успел что-нибудь сказать, я понял: мое положение в этой компании ученых мужей и военных изменилось. Иными словами, мой социальный и общественный статус поднялся на целую ступень. А то и на две…

— Генерал жив… пока жив, — сказал Локаторис. — Но нам всем грозит серьезная опасность. Мы потеряли весь запас легкамней, и теперь шар опускается слишком быстро. Якорный канат провис, поэтому связи тоже нет. Нам срочно необходимо что-то предпринять, в противном случае мы все погибнем. Но сначала я хотел поговорить с тобой… — Локаторис поднял вверх две передние конечности. — Пусть тебя не обманывает мое профессорское звание, Хелицерис: я скорее военный, чем ученый. Когда-то мне приходилось сражаться с бандитами, облюбовавшими Юго-Западные течения, поэтому я знаю цену мужеству. Многие сочтут нашу экспедицию неудачной, потому что мы потеряли столько легкамня, но я придерживаюсь другого мнения. Да, мы потеряли несколько булыжников, зато приобрели отважного и находчивого солдата!

— Благодарю вас, сэр. — Это было все, что я сумел сказать.

Локаторис кивнул, снова коснулся моей груди, а затем отплыл к генералу и матери Айсбергссон.

Сколько-то времени спустя полковник-профессор Трикликстон велел нам собраться для совещания. Насколько я помнил, в последнее время он больше молчал, но сейчас ситуация изменилась. Генерал Антенссон еще не пришел в себя, и профессор оказался в нашей компании старшим по званию. Правда, он позволил лейтенанту Локаторису заниматься сугубо практическими вопросами, в которых тот был, несомненно, значительно более сведущ, однако чувство долга не позволило Трикликстону уклониться от обязанностей, каковые налагало его новое положение лидера.

— Друзья!.. — начал профессор и запнулся.

Я крепко стиснул клешни. Мне казалось, в его характере было бы прочесть нам поучительную, исполненную хорошо замаскированной язвительности лекцию, в которой подробно перечислялось бы все, чего мы не должны делать, дабы избежать тех-то и тех-то гибельных последствий, но ни словом не упоминалось бы о том, как же в действительности предотвратить опасность. В других обстоятельствах я готов был терпеть подобные нравоучения достаточно долго, однако сейчас для этого просто не было времени. Профессора я не столько уважал, сколько боялся, но сейчас меня терзал гораздо более сильный страх. Кроме того, я отчетливо понимал: надеяться, что профессор Трикликстон сумеет предложить выход, было бы глупо.

Между тем профессор справился с волнением и продолжил:

— Друзья, наш шар падает. Если мы останемся на борту, то неминуемо разобьемся. Поэтому нам придется покинуть шар. Лейтенант Локаторис, проведите необходимый инструктаж.

Сказано было кратко и по существу. Правда, внутренняя логика была узнаваема, но манера совсем не походила на трикликстоновскую. Как, оказывается, меняют нас критические ситуации, невольно подумал я.

Локаторис тем временем быстро вскарабкался на потолок, к люку. Несколько мгновений он висел там, потом отцепился и стал падать, растопырив во все стороны конечности, усики и антеннулы. Даже в замкнутом пространстве шара было заметно, что падал он не слишком быстро.

— Видите? — сказал он, приземлившись на барабан-коммуникатор.

— Чем больше площадь вашего тела, тем медленнее вы падаете. По прошествии некоторого промежутка времени скорость падения вообще перестает расти — наши бомбометчики называют это «предельной скоростью». Иными словами, если расправить все члены, в конце концов вы достигнете этой «предельной скорости» и сумеете опуститься на лед целыми и невредимыми. Технически это нетрудно, нужно только обладать достаточным мужеством и не терять присутствия духа.

Но ни я и никто из моих спутников не обладали инстинктами ныряльщиков или летателей. Всю жизнь мы провели на надежном, крепком льду, даже течения не могли унести нас прочь. Вот почему, слушая Локаториса, я еще крепче вцепился в скамью и подумал, что никакая сила не сможет заставить меня оторваться от нее и добровольно шагнуть в пустоту. Вместе с тем мне было достаточно увидеть исходившие от стен волны вибрации, чтобы вообразить масштаб бедствия, когда наш шар врежется в лед.

— Сколько у нас осталось времени?

Вопрос был задан так тихо, что я едва расслышал его, но голос узнал сразу. Генерал Антенссон снова был с нами.

Лейтенант Локаторис поднял вверх конечности.

— Очень мало, сэр. Трудно рассчитать, как низко мы опустились. Мы можем удариться о лед каждое мгновение.

— Очень хорошо. Откройте люк!

— Но генерал! — возразила мать Айсбергссон. — Мне кажется, вы еще не совсем готовы…

— Вы совершенно правы, почтенная мать — я еще не готов к тому, чтобы разбиться вдребезги! — На этот раз голос генерала прозвучал несколько громче. — Я прыгну первым. Вы — следующая.

— Я?! — воскликнула мать Айсбергссон.

Последовала короткая пауза, потом генерал сказал:

— Я бы хотел, чтобы вы были рядом, если посадка пройдет не совсем удачно. Вы можете мне понадобиться.

Шутка генерала немного разрядила всеобщее напряжение. Локаторис кивнул мне, призывая помочь ему отпереть люк. Но когда мы справились с последней защелкой, оказалось, что открыть его нам не под силу.

— Давление! — догадался профессор Трикликстон. — Внутри шара повышенное давление. Нужно уравнять его с забортным, тогда люк откроется.

Лейтенант Локаторис выпустил люк, потянулся к одному из шкафчиков и достал боевой дротик. Взвесив его в правой передней конечности, он вонзил острие в мембрану барабана-коммуникатора.

Треск, с которым лопнула туго натянутая мембрана, едва не ослепил меня. На мгновение мне показалось, будто что-то распирает мое тело изнутри, и я вот-вот взорвусь. Внутренность шара огласилась стонами, но понемногу боль ослабла. Потом я почувствовал, что ко мне вернулся нормальный вес, отчего я чуть было не выпустил рукоятку люка и не свалился на пол. Интересно, подумалось мне, какое отношение может иметь к этому избыточное давление?

— Хелицерис, люк! — прокричал Локаторис.

Я изо всех сил потянул люк, и он чуть-чуть приоткрылся. Вода с шипением устремилась в щель. Сначала дверца поддавалась плохо, потом все легче и легче. Наконец люк был открыт, и я протянул руку, чтобы помочь генералу, который все еще был очень слаб, добраться до него.

Прежде чем прыгнуть, генерал Антенссон отдал еще один — быть может, последний свой приказ:

— За мной! Не мешкайте!

И он исчез.

Почтенная мать Айсбергссон без промедления последовала за ним. После небольшой заминки из люка выпрыгнул и профессор Трикликстон. Следующим должен был быть мистер Октоподс, однако он сидел неподвижно, мертвой хваткой вцепившись в скамью. Лейтенант Локаторис повернулся к нему.

— Прыгайте же! Вы должны!

Октоподс затрясся и отрицательно качнул головой.

Локаторис попытался силой оторвать его клешни от сиденья, но у него ничего не вышло.

— Прыгай, Хелицерис! — приказал он мне, но я не послушался. Выпустив люк, я сполз по стенке вниз и попытался помочь лейтенанту, но куда там! Октоподс словно приклеился к скамье. Тронув Локаториса за плечо, я печально опустил антеннулы.

Лейтенант кивнул.

— Прыгай. Я за тобой.

Я не стал мешкать. Подскочив вверх, я вцепился в край люка, подтянулся. Через мгновение я был уже за бортом, в струе бурлящей воды. В ее фосфоресцирующих отблесках я увидел под собой шар, который продолжал стремительно падать. Еще ниже и чуть правее смутно виднелись внутренний двор и корпуса Университета.

«Слишком низко!» — мелькнула мысль. Тем не менее я растопырил конечности и антеннулы, как показывал лейтенант, и тотчас почувствовал, что скорость падения снизилась.

Но где же сам Локаторис? Напрягая зрение, я всмотрелся в шар, который был уже едва заметен. Ага, вот и лейтенант!.. Я увидел темную тень; она мелькнула в мерцающей струе и скользнула куда-то вправо. Несколько мгновений спустя меня едва не ослепил каскад звуков, ярких, будто вспышка — это наш летательный аппарат врезался в лед и разбился. Потом снова стало темно, и я послал вниз акустический импульс. Он вернулся ко мне почти мгновенно, и я увидел лед, который приближался — увы! — слишком быстро. Ужас сковал меня. С трудом овладев собой, я напрягал все силы, стараясь как можно дальше вытянуть конечности, антеннулы, усики и церк. Кажется, я даже хватал воду жвалами, хотя это вряд ли могло замедлить падение. Лишь в последний момент я подобрал под себя все восемь конечностей, надеясь погасить удар за счет мускульной силы.

Но удар оказался совсем нестрашным. Он был не сильнее, чем если бы я просто подпрыгнул. Очевидно, я успел достичь предельной скорости, как и предсказывал Локаторис. Но главный урок, который я извлек из этого вынужденного прыжка, заключался в том, что разум может быть сильнее инстинкта — даже такого могучего, как инстинкт самосохранения.

Убедившись, что я не получил никаких повреждений, я послал акустический импульс в ту сторону, где, как мне казалось, упал шар. Наконец я разглядел его обломки на склоне небольшого холма и двинулся туда, чтобы помочь чем можно бедняге Октоподсу.

По пути я заметил яркий низкочастотный сигнал и узнал профессора Трикликстона. Он покинул шар раньше меня, следовательно, ему пришлось падать дольше. Приблизившись к нему, я убедился: профессор нисколько не пострадал.

Потом я сообщил ему печальные новости.

— Мистер Октоподс отказался покинуть шар, сэр. Я как раз направлялся к месту катастрофы, чтобы убедиться… посмотреть… быть может, ему еще можно помочь.

— Не ходи туда, Хелицерис. Тебе не следует… Впрочем, извини меня. Конечно, ты прав. Я… Давай сходим вместе.

Я едва не лишился дара речи. Профессор Трикликстон просил извинить его!.. И снова я почувствовал: что бы ни случилось в ближайшем будущем, моя жизнь уже никогда не станет прежней.

Как раз в этот момент неподалеку от нас приземлилась почтенная мать Айсбергссон. Когда она подошла к нам, мы рассказали ей об Октоподсе.

— Ты, Трикликстон, останься здесь и позаботься о генерале, когда он появится, — распорядилась мать Айсбергссон. — Ему необходимо отдохнуть и, гм-м… немного почиститься. Ты, Хелицерис, молод и силен — ты пойдешь со мной.

Мы были уже на половине пути к месту крушения, когда я вдруг сообразил, как легко и непринужденно Айсбергссон отдавала приказания и как быстро с этим согласился профессор Трикликстон. А ведь всего пять циклов назад он был едва ли не главным кошмаром моей жизни! Вероятно, понял я, это была игра, маска, которую профессор надевал, чтобы держать в подчинении студентов, в то время как на самом деле он был натурой нерешительной, пассивной, склонной к подчинению. Честное слово, мне было его почти жалко!

Наконец мы добрались до шара и заглянули внутрь через пролом в боку. Лейтенант Локаторис добрался до места крушения еще раньше нас, но помочь Октоподсу мы были уже не в силах. Зазубренный осколок оболочки рассек нашего товарища почти пополам. Он пытался спастись, прижимая брюшко к груди верхними конечностями, но почтенная мать Айсбергссон сказала, что это только ускорило конец, так как некоторые физиологические составы из верхней и нижней частей туловища ни в коем случае не должны смешиваться.

— Если вы когда-нибудь окажетесь в подобной ситуации, — добавила Айсбергссон, повернувшись к нам, — постарайтесь, в первую очередь, остановить истечение жидкости из головогруди. Правда, в конце концов вы все равно умрете, однако у вас будет еще один или два малых цикла: вы успеете отдать последние распоряжения и доделать все неотложные дела.

Спустя некоторое время подошли генерал и Трикликстон. Вчетвером мы извлекли беднягу Октоподса из обломков и некоторое время молча стояли рядом с телом. Наконец оно утратило вес и медленно поднялось вверх, в Страну мертвых, чтобы горсткой праха лечь на поверхность унылой серой равнины, в которую я так опрометчиво погрузил голову.

При воспоминании об этом я не сумел сдержать дрожи. Глядя, как тело Октоподса удаляется от нас, я вспоминал свой разговор с Айсбергссон и думал: если наша вселенная — яйцо с одной-единственной оболочкой, то что находится вне его?

А главное — кто отложил это яйцо?

* * *

В мрачном молчании вернулись мы в Университет. Там нас провели в одну из аудиторий, где собралось несколько военных и ученых, и генерал Антенссон, успевший к этому времени окончательно прийти в себя, обратился к нам с небольшой речью.

— Господа, — начал генерал, — наша экспедиция завершена. Мы сделали все возможное. Нам удалось сделать несколько важных открытий, представляющих большой космологический и, вероятно, теологический интерес, хотя должен добавить: легендарный Пожиратель Душ оказался существом вполне реальным. Вынужден признать свою ошибку. Прежде чем выходить из летательного аппарата, мне следовало обвязаться веревкой — в этом случае моим коллегам удалось бы втащить меня обратно гораздо быстрее и с меньшим риском. Впрочем, само предприятие было рискованным с самого начала. Быть может, мы не сумели выполнить стоявшую перед нами задачу, но, повторяю, мы сделали, что могли.

Увы, пока мы путешествовали, положение изменилось к худшему. Оазис пал. Теперь ничто не отделяет нас от Западной империи, правитель которой предъявил нам ультиматум. Нам предлагается добровольно отказаться от нашего права на суверенитет и присоединиться к Империи; в противном случае армия императора Мандибулюса перейдет границу и атакует нас на нашей территории. Ответ надлежит дать через пять малых циклов. — Генерал презрительно щелкнул клешней. — Как видите, император убежден, что за это время мы не сумеем сколько-нибудь существенно повысить нашу обороноспособность. Что ж, заставим его заплатить за подобную самонадеянность! Разумеется, недооценивать Мандибулюса не стоит: он, что называется, харизматический лидер, пользующийся у своих соплеменников самой широкой поддержкой и преданностью, однако на сей раз он допустил ошибку. Вероятно, ему ударили в голову физиологические растворы из брюшка!

Дыхальца генерала издали непристойный звук. Когда смех затих, Антенссон продолжил:

— Да, нас намного меньше, чем Западных, но это значит только одно: нам надо воевать не числом, а умением. Наш ответ должен быть непредсказуемым, таким, какого противник не ожидает. И в этом нам должны помочь наши научные и творческие разработки.

Мне очень приятно сообщить вам, господа: все наши боевые летательные аппараты приведены в полную готовность. Если бы у нас было достаточно легкамня, чтобы поднять надо льдом хотя бы дюжину этих машин, мы уравняли бы шансы. Сумей мы заправить легкамнем все тридцать бомбардировщиков, мы отбили бы нападение без особых потерь и сохранили бы независимость… Увы, на данный момент запасы легкамня позволяют отправить на бомбардировку только один боевой корабль. К счастью для нас, лейтенант-лектор Хелицерис сумел отыскать глубоко подо льдом возможный источник легкамня, который позволит бросить в бой весь наш флот!

Слушатели откликнулись на это сообщение глухим ропотом, но в целом реакция была более живой, чем несколько циклов назад, когда я сообщил о том же самом моим будущим товарищам по экспедиции. Но сейчас я почти не обратил на это внимания. Генерал назвал меня лейтенант-лектором! И это — за шестьдесят четыре цикла до выпуска из Университета и заседания выездной квалификационной комиссии! О, только бы мне оправдать оказанное доверие!

Генерал Антенссон тем временем продолжал:

— Чтобы добраться до запасов легкамня, потребуется от шести до семи малых циклов. Поэтому нам придется эвакуировать гражданское население и летательные аппараты в глубь нашей территории и спрятать в расщелинах на восточных склонах Долины, где их трудно будет обнаружить. Кроме того, в этих районах значительно легче обороняться малыми силами. Здание Университета мы планируем превратить в крепость, способную задержать продвижение боевых порядков противника. По нашим расчетам, гарнизон сможет продержаться не менее ста циклов при условии, что Империя не применит никакого не известного нам вида военной техники. Быть может, за это время ученым и специалистам даже удастся разработать какое-то новое оружие, чтобы спасти наших людей или отомстить за них, но рассчитывать на это, разумеется, не стоит. Главная наша надежда — это наши боевые корабли, а для них нужен легкамень. И мы добудем его! Генералы Сильногсон и Торакстон разработали несколько отвлекающих маневров и контрударов, которые помогут нам продержаться три или четыре цикла после истечения срока ультиматума. За это время — а за него многие и многие наши соотечественники заплатят своими жизнями — мы обязаны извлечь из-подо льда найденный Хелицерисом гигантский легкамень, распилить на соответствующее количество кусков и снабдить ими наши бомбардировщики. Если других предложений нет, то таков вкратце план предстоящей кампании.

Других предложений не последовало. На некоторое время в аудитории воцарилась угрюмая тишина.

— В таком случае, — закончил генерал, — прошу всех приступить к исполнению своих обязанностей. Ставка велика, а времени слишком мало. Я хочу, чтобы раскопки начались немедленно.

Никто не возразил, участники военного совета быстро разошлись. Воспользовавшись этим, я снова подошел к Антенссону.

— Послушайте, генерал, — сказал я. — Никто не знает, действительно ли там, подо льдом, гигантский легкамень или что-то другое. Это просто предположение. А теперь наши солдаты будут гибнуть за ваше предположение, что мое предположение соответствует истине!

— Ты сомневаешься в его правильности? — осведомился генерал поистине ледяным тоном, и я невольно вздрогнул. Еще никогда мне не было так страшно, но генерал отеческим жестом положил вторую левую конечность на мое плечо, и я снова почувствовал себя личинкой-несмышленышем.

— Мне еще далеко до линьки, и я пока не начал сходить с ума, — сказал Антенссон. — Я с самого начала знал, что риск велик. Ты никого не обманул, когда со свойственной юности горячностью выдал желаемое за действительное… — (При этих словах я почувствовал такой стыд, что буквально не знал, куда девать антеннулы. Больше всего мне хотелось окуклиться или провалиться сквозь лед.) — Дело в том, юный Хелицерис, что у нас просто нет другого выхода. Либо нам повезет и твои догадки окажутся правильны, либо очень скоро все мы будем мертвы или превратимся в рабов. Об этом знают не только солдаты и ученые, но и, наверное, все личинки в яслях. Поверь старому ветерану: даже во время войны возможны чудеса, но совершают их солдаты, у которых есть надежда. Так что если бы ты не открыл этот свой огромный легкамень, его следовало бы выдумать. Ты понял меня, Хелицерис?

Я кивнул, потом, вспомнив о своем новом статусе лейтенанта, поднес две правых конечности к верхней мандибуле.

— Так точно, генерал.

Мне показалось, он слегка улыбнулся.

— Все же я предпочитаю не полагаться на чудеса, поэтому давайте займемся раскопками. Здесь у нас находится кое-какое оборудование, которое может тебе пригодиться. Мои люди сами доставят его на место. У тебя есть около четверти цикла для короткого отдыха.

— Спасибо, сэр.

Он кивнул и отвернулся, а я отправился в свою студенческую квартирку в западном крыле Университета. Оттуда я пытался связаться с Сонарис, но она, должно быть, уже успела эвакуироваться. Впрочем, я знал: в любом случае возврата к прошлому уже не будет. Собрав кое-какие дорогие мне мелочи, которые уместились в нагрудный карман, я вытянулся на лежанке и попытался расслабиться.

* * *

Когда в начале следующего цикла я прибыл к своей яме, люди генерала Антенссона уже окружили ее маскировочными ширмами и оплели трубами. Кое-где высились объемистые цилиндрические резервуары. Сначала меня это озадачило, но, вглядевшись как следует, я узнал тепловой бур. Если высадить на лед плосколистные водоросли и перекрыть к ним доступ свежей воды, со временем у корней растений начинает собираться тяжелая, легко сжимаемая жидкость. Собранная в резервуар из ледерева, она постепенно вытесняет из него воду. От соприкосновения с этой жидкостью ледерево сильно разогревается. С помощью мехов обычную воду пропускают через специальную теплообменную решетку; вода тоже начинает нагреваться и эффективно режет лед — вот и все.

Принцип действия теплового бура был мне знаком, однако я никогда не видел это чудо университетской техники воочию. Но теперь я стал руководителем важнейшего оборонного проекта, способного спасти страну, поэтому было естественно, что в моем распоряжении оказалось самое современное оборудование.

Я разбил своих новых подчиненных на смены, и работа закипела. За один раз мы высверливали цилиндрические блоки высотой в рост. Сначала во льду выжигалась кольцевая бороздка, которая постепенно углублялась. Потом с помощью угловой форсунки мы подрезали ледяной блок у основания и извлекали его из ямы с помощью предварительно вмороженных в лед канатов. Затем все повторялось снова. Когда мы вытаскивали третий по счету ледяной цилиндр, к югу от нас появилось зарево битвы за Университет.

Шахта уходила все глубже; по моим расчетам, она должна была пройти совсем рядом с объектом, который — я надеялся — окажется легкамнем.

— Вода! — крикнул кто-то. — Мы наткнулись на воду!

В первые мгновения я подумал о своей теории яйца со множеством оболочек. Потом я вспомнил, что наше путешествие в Страну мертвых доказало ее несостоятельность.

— Это талая вода! Не морская! — словно в ответ на мои мысли донесся новый крик. — О, великий Центр!..

И наступила тишина.

— Что?! Что там такое?!

Но ответа не было, и я повернулся к предматери Длинногсон, которая еще недавно (после первой линьки) была ученицей фермера и выращивала сладкие ледеревья. Два цикла назад она стала беженкой, а цикл назад — подсобным рабочим при тепловом буре.

— Немедленно отправляйтесь к генералу Антенссону и доложите, что цели мы достигли, однако произошло нечто странное, — приказал я.

Мне было совершенно очевидно, что кому-то придется спускаться на дно, но нас здесь было только четверо. И тут, словно по наитию, я вдруг вспомнил слова генерала: «Командир должен вести за собой — только тогда он настоящий командир». Что ж, все подготовительные работы были закончены, настоящее дело ждало меня внизу.

— И передайте генералу: я решил спуститься в шахту, чтобы выяснить причину происходящих странностей, — добавил я. — До моего возвращения руководителем работ на поверхности будет, э-э-э… взводный сержант Максилларис.

Как и большинству офицеров, попавших в армию из академических учреждений, мне пришлось приложить значительные усилия, чтобы запомнить звания подчиненных, а также усвоить военную манеру говорить и держаться, и все же, отдавая приказания, я чувствовал себя не слишком уверенно. Должно быть, настоящего военного мои речения только позабавили бы, но предмать Длинногсон была в армии таким же новичком, как и я. Щелкнув клешней, точно на плац-параде, она повернулась и помчалась выполнять распоряжение.

— Сэр!.. — Максилларис выступила вперед. Она была кадровым сержантом, и в ее голосе мне уже не раз слышались резкие нотки, словно ей не нравилось мое слишком стремительное возвышение. Несомненно, сержант ни во что не ставила три жизненных цикла напряженной академической подготовки, предшествовавших моему единственному героическому поступку. Похоже, подумал я, мне предстоит неприятное объяснение.

— Сержант Максилларис, возможно, я не все делаю по уставу, но у нас, к сожалению, слишком мало времени. Если вам не нравится мое распоряжение, что ж… В данном случае обстоятельства сильнее меня.

— О нет, сэр, я вовсе не это хотела сказать! Вы, во всяком случае, здесь совершенно ни при чем. Я действительно немного недовольна, но только потому, что меня не отправили на фронт. Я, видите ли, еще не вышла из возраста материнства, а наши генерал-профессоры весьма озабочены вопросами воспроизводства населения после этой войны. С другой стороны, если мы не победим, тогда вовсе нет никакого смысла…

Я немного подумал. И Максилларис, и наши военачальники были по-своему правы. Я подумал еще.

— Работа в тылу тоже очень важна, сержант, — сказал я наконец. — И я считаю, что наше руководство поступает вдвойне правильно, когда направляет на тыловые работы женщин, еще не вышедших из репродуктивного возраста. К сожалению, в существующих обстоятельствах вопросы личных предпочтений отступают на второй план.

— Конечно, сэр, я понимаю. И все же мне кажется, что лучше умереть в бою, чем стать пленницей и вынашивать яйца для врагов.

Я только кивнул. Лишь сейчас до меня дошел скрытый смысл ее слов.

— Как бы там ни было, лейтенант, гм-м…

— Хелицерис.

— Да-да, простите, сэр. Я только хотела сказать, что когда вы отправитесь вниз, то, вероятно, захотите взять с собой кого-то, кого можно будет послать с известием или поручением. Я бы предложила Быстродумера.

— Да-да, верно, благодарю вас, сержант. — Несмотря на многообещающее имя, рядовой Быстродумер вовсе не отличался сообразительностью, зато был силен и вынослив.

— Быстродумер! — крикнул я. — Идите сюда. Вы отправитесь со мной.

Над шахтой была сооружена тренога, с которой свисали веревки, трубы и шланги — по ним подавалась вниз горячая вода, и они же служили в качестве импровизированной лестницы. Мы начали спускаться.

Пока мы лезли, я старался вспомнить, кто остался внизу. Кажется, там была третья смена: сержант Хрипоногер, буровой мастер Ледонос и способный рядовой Личинкер. Но когда я оказался на том уровне, где залегал мой гигантский легкамень, то никого из них не увидел. Впрочем, они могли быть на дне шахты, которая уходила дальше в толщу льда. По плану работ мы намеревались подобраться к легкамню снизу.

От легкамня сейчас меня отделяла только ледяная стена толщиной примерно в половину длины тела. Я даже мог видеть его — правда, для этого нужно было прижать ко льду мандибулы и антеннулы и послать мощный сигнал. Таинственный объект действительно напоминал легкамень: его поверхность была неровной, а сам он имел угловатую, неправильную форму. И еще он был очень большим. Я оценил его размер примерно в пять длин тела.

Потом я почувствовал, как мое брюшко погрузилось в теплую воду. Сначала я решил, что это вода из нашего теплового бура, но сразу же вспомнил: перед спуском установку выключили.

Прикосновение теплой воды было неприятным. Несколько раз я пошевелил брюшком, потом перевернулся вниз головой, пытаясь поместить дыхальца в более холодный водяной слой.

Довольно скоро я понял: теплая вода поступает из горизонтального штрека, — и решил спуститься пониже, чтобы заглянуть в него. Вода становилась все теплее, и мною начала овладевать дремотная усталость. Мысли путались, и мне приходилось прилагать значительные усилия, чтобы сосредоточиться на своей задаче и не сорваться вниз.

Наконец я достиг входа в горизонтальный штрек. Развернув антеннулы, я отправил туда зондирующий импульс и сразу увидел в туннеле под глыбой легкамня нечто продолговато-округлое и очень гладкое.

Если бы не размеры, можно было подумать, что эту штуку кто-то выточил на токарном станке.

Под непонятным предметом лежали на полу тела моих рабочих. Они были неподвижны, и я понял, что если попытаюсь приблизиться к ним сейчас, меня постигнет та же участь. Развернувшись, я начал карабкаться вверх, стремясь как можно скорее оказаться в холодной воде, но конечности отказывались слушаться, и я поднимался слишком медленно. Еще немного, и со мной будет покончено.

— Быстродумер! Веревки! Вытащи меня отсюда! — позвал я и не понял, издал ли хоть звук. Я чувствовал себя смертельно усталым. Меня так и подмывало разжать клешни, упасть на дно шахты и заснуть очень приятным и очень долгим сном…

Веревки, за которые я держался, задергались. Может, бросить их?.. Нет, нужно держаться! Вода стала заметно холоднее, и я снова обрел способность размышлять здраво. Карабкаясь вверх, я скоро заметил среди путаницы шлангов и веревок Быстродумера — своего спасителя.

— Отлично, Быстродумер. Мне уже лучше.

— Там есть ступеньки, сэр. В стене. Переходите на них — я больше не могу вас держать!

Не успел я перебраться на стену, как Быстродумер выпустил веревки, на которых меня подтягивал, и они стремительно скользнули вниз. Только сейчас я догадался, что ему пришлось удерживать не только мой вес, но и вес шлангов и форсунок. Сержант Максилларис оказалась права: рядовой Быстродумер был очень силен.

Глядя на вновь распрямившиеся веревки и трубы, я подумал, что если подавать по ним не горячую, а холодную воду, то я, пожалуй, сумею продержаться достаточно долго и спасти своих подчиненных. Но мне все равно будет необходимо что-то вроде кокона, который бы удерживал холодную воду возле тела — в противном случае мой план будет малоэффективным.

Напрягая все силы, я быстро полез к выходу из шахты.

Как я вскоре убедился, военные не чужды портняжного искусства. Для импровизированного кокона они взяли одно из полотен, служившее в качестве укрытия плантации плосколистных водорослей, и сшили его трубкой. Потом в ткани прорезали отверстия для верхних и нижних конечностей. Когда я забрался внутрь, трубку плотно завязали у горла и под брюшком, предварительно пропустив внутрь один из шлангов. Шланг пришлось нарастить, чтобы я мог добраться до лежащих в горизонтальном штреке рабочих. Кроме подачи холодной воды, без которой я неминуемо снова впал бы в сонно-безразличное состояние, шланг служил еще для одной цели: если бы со мной что-нибудь случилось, меня можно было без труда вытащить обратно. На всякий случай я взял с собой и моток крепкой веревки. Она могла пригодиться, если придется доставать из шахты кого-то или что-то.

Затем сержант Максилларис и вольноопределяющийся рядовой Щетинкерс встали к мехам — качать холодную воду, — а я снова полез вниз. На этот раз я спускался значительно быстрее. Холодная вода исправно поступала в мой импровизированный костюм, и хотя головой я очень скоро начал ощущать тепло, на моих реакциях это никак не отразилось. Правда, при каждом движении мехов мой костюм раздувался, как шар, а затем снова опадал, но это почти не стесняло моих движений. Со стороны, должно быть, я выглядел прекомично, но сейчас мне было не до смеха: задача, которая передо мной стояла, была слишком серьезной.

Очень скоро я достиг входа в горизонтальный штрек и, пройдя по нему, добрался до тел своих товарищей. Я не знал, спят они или уже умерли; как бы там ни было, я оттащил всех троих к вертикальному стволу шахты и, привязав к спущенным сверху дополнительным веревкам, крикнул Быстродумеру, чтобы он начинал подъем.

Оставшись один, я снова вернулся в штрек, чтобы получше рассмотреть странный веретенообразный объект, который, как мне казалось, сопровождал легкамень в его движении к поверхности или, точнее, следовал за ним. Он был почти такого же диаметра, как и туннель, где я стоял. И от него исходили волны тепла. Непонятный объект был таким горячим, что лед над ним протаял почти до самого легкамня.

При мысли о легкамне я вспомнил, как сильно мы в нем нуждались, и подумал, что всей рабочей смене придется теперь надевать костюмы наподобие моего. Любопытство продолжало терзать меня, но я понимал: времени для исследований нет. Чем бы ни был этот гладкий продолговатый предмет, мы сумеем обогнуть его и добраться до легкамня.

Легкамень! А вдруг эта штука охотится за ним точно так же, как и мы? Ведь отправились же мы неизвестно куда, чтобы добыть несколько легкамней. Сразу вспомнилась моя космологическая теория яйца со множественными оболочками. Три цикла назад я решил, что ошибся, но сейчас передо мной оказалось доказательство моей правоты. Правда, продолговатый предмет выглядел каким-то непривычным, чужеродным, но с чего я взял, что слои между ледяными оболочками должны быть одинаковыми? Скорее, наоборот. Даже наверняка… От множества вопросов, смутных догадок невольно закружилась голова. Мне даже пришлось напомнить себе, что, пока я здесь торчу, на склонах Длинной Долины гибнут мои товарищи, и я должен торопиться.

Повернувшись, я двинулся к главному стволу шахты, чтобы вернуться на поверхность.

— Это талая вода! Не морская! О, великий Центр!.. — голос сержанта Хрипоногера прозвучал намного яснее, чем когда я слышал его в первый раз. Он исходил от неизвестного веретенообразного объекта. Наверное, догадался я, это тоже летательный аппарат наподобие нашего шара. Внутри находятся живые существа — обитатели нижнего слоя. Они пытаются заговорить со мной, но единственными известными им словами нашего языка являются три короткие фразы, которые сержант Хрипоногер произнес, прежде чем потерял сознание в теплой воде. Теперь они повторяют их, чтобы привлечь мое внимание. Интересно, видят ли они меня, и если да, то как?..

И снова я подумал о том, что времени осталось катастрофически мало. Империя не станет ждать, пока я закончу исследования. Война… Но, быть может, эти неизвестные существа сумеют нам помочь? Только как? Возможно, нижние жители способны достаточно быстро извлечь легкамень изо льда, но ведь они, наверное, сами охотятся за ним!

Быть может, они тоже ведут войну, и легкамень пригодится для их бомбардировщиков.

Что же мне делать?!

Все же ученый во мне взял верх, и я решил потратить несколько минут на исследования. Указав на себя, я сказал:

— Хелицерис.

— Хелицерис, — повторил аппарат.

Потом я показал им части тела: клешни, жвала, антеннулы, конечности, мандибулы, церк. Я показал им лед, воду и легкамень и даже рискнул выпустить из костюма немного холодной воды.

— Холодная, — сказал я, потом показал вокруг себя: — Горячая.

Аппарат все повторил правильно, и я сказал: «Да». К сожалению, пришельцы ни разу не ошиблись, и я не мог обучить их слову «нет».

Потом я согнул ноги и принял позу куколки.

— Сон, — объяснил я и развернулся: — Бодрствование.

— Горячая вода спать, — сказал аппарат.

— Да. — Кажется, пришельцы начинали что-то понимать.

— Холодная вода — спать.

— Нет, нет. Только горячая вода — спать.

— Холодная вода — не спать.

— Правильно! — обрадовался я. «Холодная вода уходить сон?» — вопрос. «Да» — ответ. «Холодная вода — сон уходить» — утверждение. «Горячая вода уходить вниз?» — вопрос.

— Хелицерис приходить вверх?

— Да. — Незнакомцы обучались на удивление быстро и ничего не забывали, а вот я начинал уставать, к тому же меня постоянно терзала мысль об уходящем времени. Нужно прямо попросить их о помощи, решил я, но как это сделать?

Отколов кусочек льда, я объяснил значение глаголов «брать» и «двигать». И снова пришельцы все поняли.

— Хелицерис брать легкамень наверх. Утверждение.

— Двигать легкамень наверх?

Я как можно быстрее замахал конечностями, показывая на вертикальный ствол шахты.

— Да, да! Хелицерис двигать легкамень наверх быстро-быстро.

Усталость снова навалилась на меня тяжким грузом. Мгновение спустя я понял причину: холодная вода перестала поступать в костюм. Это могло означать только одно: Империя захватила шахту. У меня оставалось всего несколько секунд для последней отчаянной мольбы, прежде чем я потеряю сознание в теплой воде. Выхватив из сумки свой легкаменный топор, я взмахнул им, направив острие себе в голову и лишь в последний момент остановив оружие.

— Убивать. Наверху — убивать. Холодная вода нет.

Ответом было молчание, показавшееся мне бесконечным. Ну что я за идиот! Какое значение могли иметь для пришельцев наши проблемы?

Стремительно теряя силы, я повалился на пол штрека.

— Помогите! — проговорил я, слабея. Ну как в одиночку объяснить, что такое «помощь»? — Помогите нам!..

Я попытался пошевелить клешнями и не смог…

* * *

Я пришел в себя — в костюм снова стала поступать восхитительная холодная вода. Вероятно, наверху произошло сражение, и наши сумели прогнать противника. Потом я подумал: Западные могли догадаться, что я нахожусь внизу, и теперь собираются взять меня в плен и обратить в рабство. Моим первым побуждением было оглядеться по сторонам; я послал акустический импульс и увидел, что шланг от моего костюма соединен теперь с отверстием в боку аппарата пришельцев. Оттуда-то и поступала холодная вода. Прямо надо мной танцевали в воде несколько округлых существ с крошечными клешнями. Одно из них подплыло к моим антеннулам.

— Сиин-дии! — пропищало существо, указывая на себя клешней. — Синди помочь?

— Да, — ответил я. — Синди помочь. — Потом я вспомнил о событиях наверху. Что можно сделать, я не знал, но решил попытаться.

— Синди помочь убивать наверху?

— Нет, нет. Синди не убивать!

Они не понимали — не могли понять, что как раз сейчас моих соплеменников убивают, насилуют, обращают в рабство и что в эти самые мгновения сотни и сотни героев Длинной Долины поднимаются в Страну мертвых. Со временем пришельцы, конечно, во всем разберутся, но будет уже поздно. Слишком поздно.

— Синди помочь наверху спать? — спросило существо.

О великий Центр! Это может сработать! Должно сработать!!!

— Да-да, Синди помочь спать!.. — заторопился я. — Синди не убивать. Синди остановить война!

* * *

Но, как часто бывает, сказать оказалось проще, чем сделать. Чтобы попасть в центральный ствол шахты, «Арктическому Патрульному» (именно так назывался летательный аппарат пришельцев, хотя значения обоих слов я тогда постичь не мог) пришлось отойти назад, а потом пробиваться сквозь лед под углом. Пока он маневрировал, я держался за легкамень, поскольку в «Патрульном» для меня все равно не хватило бы места. Вода в шахте стала такой горячей, что я чуть было не заснул снова, но прежде чем это случилось, Синди принесла мне небольшой прямоугольный рюкзачок. Она укрепила его у меня на спине (на самом деле это было какое-то хитроумное устройство для охлаждения воды) и подсоединила к шлангу, питавшему костюм. Благодаря этому устройству я стал единственным свидетелем сокрушительного поражения Западной империи, поскольку устроенный Синди искусственный теплопад усыплял и наших солдат.

Разумеется, это произошло не сразу. Как и кинжальные моллюски, «Арктический Патрульный» двигался при помощи водомета, но он был один, а Западные успели захватить почти всю Длинную Долину. Только Университет еще держался. Гарнизон под командованием мистера Клешнехваттера самоотверженно защищался, и не позволил врагу проломить стены упрямой крепости. В конце концов войска Империи просто-напросто обошли Университет, решив уморить его защитников голодом, однако стремительное продвижение врага вновь было остановлено на восточной оконечности Длинной Долины, изобиловавшей глубокими оврагами, ледяными эскарпами и хорошо замаскированными ямами. Это был последний рубеж нашей обороны, где генерал Антенссон собирался дать Западным решительный бой. Он так умело распределил наши силы, что численное преимущество противника, вынужденного двигаться по узким расщелинам и преодолевать крутые ледяные гребни, практически сошло на нет. Естественные препятствия дополнялись искусственными, созданными военными инженерами и саперами, и все же нашим приходилось туго.

Но как мы ни спешили, у нас нашлось время и для разговоров. Синди очень быстро овладела нашим языком. Она буквально ничего не упускала и прекрасно разобралась во всем, что я ей объяснял. Я, в свою очередь, был очень удивлен, узнав, что крошечное существо с клешнями, которое я видел — вовсе не Синди. И в «Патрульном» ее тоже не было. На самом деле она находилась очень далеко и разговаривала со мной (а также отдавала команды своим механическим помощникам) при помощи специального устройства, вроде барабана-резонатора мистера Клешнехваттера, не нуждавшегося, впрочем, ни в каких натянутых канатах.

Еще я узнал, что Синди — женщина. Она, однако, не откладывала яйца. Яйцо (одно!) оставалось внутри ее тела до полного созревания, а развившаяся личинка появлялась непосредственно из брюшка. Это показалось мне ужасным, но я ничего не сказал: по-видимому, соплеменники Синди считали живорождение нормальным, да и я, побывав в Стране мертвых, в значительной степени утратил брезгливость. Гораздо больше меня удивило, что Синди все делала очень быстро, словно постоянно куда-то спешила. Все встало на свои места, когда она объяснила, что в том месте, где она живет, длительность малого цикла (она называла его «дэнь») составляет всего одну пятую часть нашего.

— Как часто бывают у вас подобные войны?

Я пересказал ей все, что узнал от почтенной матери Айсбергссон.

— Пятьсот тридцать восемь больших строенных циклов — это чуть не вчетверо больше, чем насчитывает писаная история моего народа, — заметила Синди. — Будет хорошо, если мы прекратим войну и прервем эту цепь повторений, — добавила она.

В первую очередь, мы отправились к Университету, предварительно усыпив осаждавшую его вражескую армию. Клешнехваттер уже отправился наверх, но стены, удерживаемые студентами и профессорами, так и остались неприступными. Исполняющий обязанности ректора Университета сразу назначил меня временным генералом. Под моим руководством гарнизон сшил из подручных материалов несколько десятков «холодных костюмов» и устроил вылазку. Нашлось применение и длинному канату, который удерживал наш шар во время экспедиции в Страну мертвых: мы разрезали его на части и использовали для связывания вражеских солдат. Их оказалось пятьсот двенадцать. Охранять их мы оставили всего восьмерых.

Но это было только начало. Двигаясь на восток, мы то и дело натыкались на батальоны Западных, и скоро у нас кончилась веревка. Чтобы обездвижить вражеских солдат, пришлось изобретать другие способы. Синди сначала протестовала, но когда она услышала о бесчинствах захватчиков и своими глазами увидела доказательства их жестокости, то почти перестала сомневаться.

Каждый раз мы оставляли кого-то охранять пленников, и очень скоро от моего небольшого отряда ничего не осталось. Тогда мы решили сменить тактику, разыскивая, в первую очередь, наших солдат. Это оказалось сравнительно просто, особенно с моими органами чувств, которые, как выяснилось, значительно превосходили возможности «Арктического Патрульного». Довольно скоро я заметил вдали зарево битвы, мы с Синди отправились туда и без труда усыпили обе сражающиеся армии.

На этом и закончилось мое генеральство. Остатками наших бойцов командовала почтенная мать Айсбергссон; я был рад видеть ее, однако тот факт, что женщина оказалась во главе армии, более чем красноречиво свидетельствовал о наших потерях. Сколько героев отправилось наверх, пока я учил Синди нашему языку!

Я выразил Айсбергссон свои сожаления и извинился за то, что не сумел прибыть к месту схватки раньше.

— Ты спас нас, юный Хелицерис! — возразила она. — Кто-кто, а ты не должен корить себя, что не сложил голову на поле боя без всякой пользы.

— Но, госпожа полковник, если бы я действовал более настойчиво и добился, чтобы вместо экспедиции в Страну мертвых мы занялись добычей моего легкамня, нам бы удалось избежать многих жертв.

— Вряд ли. — Мать Айсбергссон качнула антеннулами. — Идея полета за легкамнем к Центру выглядела гораздо более простой и… реальной. К тому же, юный Хелицерис, прошлого не изменишь. Что сделано, то сделано.

— Почтенная мать Айсбергссон, — перебила Синди. — Ваш титул «почтенная мать»… Он означает — вы лечить? Знать тело?..

Мать Айсбергссон повернулась к крошечной машине.

— До недавнего времени я работала в Университете, занималась исследованиями в области биологии. Да, когда-то я лечила. Теперь я убиваю.

— Больше нет убивать. Вы научить меня, и мы положить конец война. Скоро.

Синди и мать Айсбергссон разговаривали еще довольно долго. Потом Синди попросила нас собрать все несъедобные растения, какие только можно найти в окрестностях. Мы исполнили ее просьбу и загрузили несколько охапок ледяной травы в бортовой люк «Патрульного». Через одну восьмую цикла из люка вырвалась целая армия маленьких клешнястых машин, а еще через два цикла все уцелевшие солдаты бывшей Западной империи отправились домой в надежных веревочных кандалах.

* * *

Такова моя история. Из тех, кто летал на шаре в Страну мертвых, остались в живых только я и почтенная мать Айсбергссон. Генерал Антенссон героически погиб в бою как раз тогда, когда я вспоминал его стиль руководства, а его оборонительная стратегия начинала приносить первые плоды. Теперь рядом со зданием Университета выстроен мемориал его имени…

Ничуть не меньшую славу стяжал и профессор Трикликстон. Я считал его напыщенным, хвастливым, закомплексованным старым чудаком, а между тем именно его студенческий батальон, вооруженный тепловыми бурами и гранатами, наскоро сделанными из раковин моллюсков-кинжалов и кое-каких реактивов из университетских лабораторий, на протяжении полуцикла сдерживал наступление целой бригады Империи у северного спуска в Длинную Долину, давая возможность мирному населению эвакуироваться. Добрая половина жителей нашей страны обязана ему своим спасением.

То, что было дальше — совсем другая история. Это история контакта с внешней оболочкой, где верх — это низ, а низ — верх, история льда, яиц, легкамня и тяжелой жидкости. Это история о существах, живущих вокруг других далеких Центров, которые, в свою очередь, вращаются вокруг огромных Горячих центров, состоящих из тяжелой и сверхтяжелой жидкости и излучающих энергию, которую мы смутно воспринимаем как тепло. Это история о том, как я впервые встретился с настоящей Синди лицом к лицу, и как она стояла вверх ногами на потолке огромной ледяной пещеры и утверждала, что это я разместился на потолке вниз головой. Кстати сказать, для столь могущественного существа Синди оказалась очень маленькой — всего около одной восьмой стандартной длины тела, хотя она и была в защитном костюме из легкамня, который ей приходится носить в нашем мире. Наконец, это история о «звеззах», «солнтссе» и «зземле» (так Синди называла свой Центр), на которой, по ее словам, есть немало мест, где я мог бы жить не хуже, чем в моей родной Длинной Долине.

Иными словами, это история обо всем, что так сильно изменило нашу жизнь и о чем многие писали более искусно и более подробно, чем ваш покорный слуга.

Была ли моя встреча с Синди счастливым совпадением? Для меня это безусловно так, однако если взглянуть на вопрос с других точек зрения, все произошедшее трудно назвать случайным. Синди давно собиралась исследовать, как она выразилась, «то, что находится подо льдом». И она, и я выбрали для своих изысканий место, где лед был тоньше всего, поэтому наша встреча не была случайной. Да, судьбу моей страны решила какая-нибудь четверть цикла, однако если отбросить в сторону патриотические чувства, исчезновение Длинной Долины вряд ли оказало бы сколько-нибудь заметное влияние на ход Истории в самом широком смысле слова. По складу характера Синди и ее народ — исследователи и ученые, поэтому, так или иначе, контакт все равно бы состоялся.

Но я рад, что все случилось именно так, как случилось, и что теперь возврата к прошлому уже не будет. Войны прекратились. Правда, пройдет еще много времени, прежде чем наши ученые сумеют догнать ученых внешнего мира — мира Синди. По сравнению с ними, самые умные наши академики знают не больше, чем личинки-несмышленыши, однако я не считаю это поводом для пессимизма.

Скорее, наоборот.

Позвольте напоследок сделать два лирических отступления, относящихся к послевоенной, мирной жизни. Во-первых, один большой цикл спустя после моего триумфального возвращения в Университет ко мне явился некто, кого я уже не чаял увидеть. Женщина-ветеран с наполовину регенерировавшей правой передней клешней возникла на пороге моего кабинета и по-военному щелкнула дыхальцами.

— Господин полковник-профессор, вы меня помните?

— Сержант Максилларис! — Я был потрясен до глубины души.

— Так точно. Я попала в плен к Западным, но они не догадывались, что женщина способна пожертвовать клешней, лишь бы не откладывать яйца, из которых вылупятся новые враги ее родины. Я бежала и присоединилась к отряду генерала Торакстона, защищавшему южный спуск в Долину. Мы как раз побеждали, когда вы с вашей иноземной подружкой испортили нам все удовольствие.

— В самом деле? — переспросил я. Мне доводилось слышать о подвиге защитников Южного ущелья. — Кажется, вы нанесли Западным серьезный урон.

— За каждого нашего бойца мы положили примерно с десяток этих недоумков. Впрочем, они наступали, а у нас были хорошо оборудованные позиции, и вдобавок — отряд пращников с запасом кинжальных моллюсков.

— И сколько наших осталось в живых, когда наступил большой сон?

Максилларис небрежно прищелкнула дыхальцами. Она попалась и сама знала это.

— Шестнадцать. Против восьмисот двадцати, — добавила она.

— Я горжусь, что знаком с вами, Максилларис!

Она шагнула ко мне.

— Любопытно узнать — насколько? — промурлыкала она в низкочастотном диапазоне.

Только тут я сообразил, что не она — я сам попался!

— Ну, пожалуй — очень горжусь…

— Означает ли это, что вы почтете за честь спариться со мной?

За прошедший большой цикл это было, безусловно, не первое предложение подобного рода, однако впервые я не сказал «нет».

И, наконец, последнее, о чем я непременно должен упомянуть. Прежде чем доктор Синтия Лорд Маллагес вернулась в свой мир, чтобы рассказать обо всем своим сородичам (а я подозреваю, что рассказывать ей придется долго), она лично посетила столицу Западной империи. Думаю, наши враги не скоро забудут этот визит. Теперь Империи не существует, поскольку никаких императоров там больше не осталось.

Кстати, Мандибулюса Западные казнили сами. В этой стране существует весьма оригинальная традиция: преступнику отрезают конечности и брюшко, а головогрудь тщательно бинтуют. Потом то, что осталось, привязывают к легкамню подходящего размера и отпускают, так что преступник попадает в Страну мертвых еще живым.

Скорее всего, я единственный, кто действительно способен представить, что это означает.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

Критика

Глеб Елисеев

«Облик овечий, ум человечий…»

Контакт — одна из самых популярных тем в фантастике. Рассматривая ее с разных сторон и в разных вариантах (мирных, не очень, а то и вовсе батальных) мы не касались, пожалуй, только одного аспекта: не предлагали посмотреть на проблемы контакта с точки зрения братьев по разуму, полагая, что произведений, в которых повествование ведется от лица чужака, считанные единицы. Это заблуждение взялся развеять московский критик.

Среди специфических задач, которые ставили когда-либо перед собой писатели-фантасты, одной из самых странных была попытка взглянуть на мир людей чужими глазами — «другого», «иного», инопланетянина. Чаще всего взгляды чужаков на мир раскрывались писателями опосредованно, в ходе их диалогов с героями-землянами. Но бывали в истории НФ и случаи, когда фантасты шли «напролом», создавая тексты, в которых повествование целиком велось от лица пришельца.

Раньше остальных попытку взглянуть на наш мир глазами инопланетных существ предпринял Вольтер в знаменитой повести «Микромегас», где описал прибытие на Землю двух гигантов-инопланетян — с Сириуса и Сатурна. Однако в большей степени этот прием знаменитый французский философ и вольнодумец раскрыл в другой своей книге. Я имею в виду повесть «Кандид». Взгляд «естественного человека» на человеческое общество, кажущееся ему странным, изломанным и абсолютно алогичным, пришелся по вкусу многим последующим поколениям фантастов. А некоторые из них даже «напрямую» использовали классическую схему Вольтера (например, О.Хаксли в «Прекрасном новом мире» или Р.Шекли в «Хождении Джоэниса»). Впрочем, большинство авторов пошло по «синтетическому пути», описывая приключения Кандида как бы с точки зрения Микромегаса. Фантасты предпочли вести свой рассказ от имени существа, заведомо далекого от человеческого общества, то есть от лица «инопланетной национальности». Тем самым изначально мистифицируя читателя, уверяя его, что способны не только влезть в шкуру «жукоглазого монстра», но и показать — как этот монстр мыслит.

Была, правда, еще одна разновидность чужаков, которая могла бы «извне» посмотреть на человеческое общество. Это — искусственные создания. Однако в первом же произведении на такую тему автор столкнулся с проблемой, о которой не задумывались писатели, сочинявшие «сатиры» в стиле «похождений Кандида со звезд». В гениальном романе М.Шелли «Франкенштейн, или Освобожденный Прометей» значительная часть книги отведена рассказу Чудовища Франкенштейна о том, как он постепенно освоил язык людей, как обучился сначала любить их, а затем — ненавидеть. И это повествование выявило неискоренимый порок подобных рассказов: как бы ни маскировал автор свой взгляд на мир под взгляд чужака, все равно остается неистребимый «дух человеческих мыслей».

С тех далеких пор мало что изменилось. Писатели обращаются к рассказу «от имени чужака» всего в нескольких случаях. Прежде всего, если им необходимо саркастически высмеять, желательно — с ядовитой вольтеровской интонацией, современное общество. Или написать юмореску, где люди выглядели бы еще более нелепо, чем на самом деле. Поэтому интересные истории, которые рассказывают задумчивые или наивные инопланетяне, по-кандидовски взирающие на земную суету, возникают чаще всего в юмористической, сатирической фантастике. Инопланетный облик героев — это всего лишь условная маска, под которой скрывается очередной землянин, как, например, в рассказах мастера жанра Р.Шекли. В «Ловушке» трехфутовый инопланетянин со змеиной головой, передвигающийся при помощи жгутиков, изменяет своей жене и хитростью планирует от нее отделаться. Инопланетные скауты в «Охоте», подобно своим земным сверстникам, озабочены только победой в соревновании с соперничающими отрядами. А ящероподобные жрецы из рассказа «Ритуал» отличаются от своих «коллег» из джунглей Новой Гвинеи лишь большей косностью и догматизмом.

Прием «человек под маской», видимо, самый распространенный в фантастике. В классическом рассказе Л.Дель Рея «Крылья ночи» Лъин, житель Луны, выращивает своих потомков на грядке, но при этом мыслит, как человек. И главная линия этического напряжения в тексте проходит вовсе не между Лъином и землянами, оказавшимися на Луне. Главное — это борьба между жадностью Толстяка Уэлша и гуманизмом Тощего Лейна. Лъин легко разгадывает смысл этого противостояния и разрешает конфликт так, что он равно устраивает и селенита, и землян. У Т.Старджона инопланетные обитатели планеты Ксана-ду, дурачащие и подгоняющие под свой стандарт агрессивных инопланетян, тоже «замаскированные люди», только «исправленные и дополненные», совершенные, постигшие высоты этики и одолевшие вершины искусства. В большинстве случаев не испытывает необходимости подчеркивать различия между человеческим и инопланетным разумом X.Эллисон. Его инопланетяне ведут себя вполне по-людски. Например, герой рассказа «Странное вино» не только проживает жизнь обычного человека на нашей планете в качестве награды, но и вспоминает эту жизнь с благодарностью, не удивляясь подробностям земной психологии и земных обычаев.

Второй ситуацией, при которой писателю кажется необходимым вести рассказ «от имени чужака», это создание в тексте псевдоинопланетных сообществ, фактически ничем не отличающихся от человеческих — кроме декларативного заявления автора: «Все это происходит на другой планете». В таком случае писатель может ограничиться наблюдением, что у героев по шесть пальцев на руках (как сделал Б.Шоу в цикле о «деревянных космолетах»), или даже просто заявить, что его герои вообще не отличаются от обычных людей (как поступил Б.Олдисс в трилогии о Геликонии).

Читатель сразу принимает «правила литературной игры». Ведь все понятно: автору понадобилось поставить человеческое общество в нечеловеческие условия, но не слишком хотелось пережевывать тысячу раз использованную ситуацию с затерянной земной колонией или заблудившимся звездолетом. Поэтому без всяких объяснений рисуется картинка инопланетного общества, скопированного с земного.

И пусть даже инопланетяне обладают нечеловеческими способностями, как, например, марсиане Р.Брэдбери — по логике поступков они ничем не отличаются от людей. Особенно в тех случаях, когда автор начинает вести рассказ от имени аборигенов красной планеты. По-людски, жестоко и беспощадно, ревнует муж марсианки Иллы в «Марсианских хрониках». (И совершенное им преступление тоже вполне человеческое.) Легко находит общий язык с землянином из другого времени марсианин в рассказе «Ночная встреча». И уж совсем по-человечески ведет себя Эттил, герой рассказа «Бетономешалка». Чем он отличается от других героев Брэдбери, возмущенных абсурдом, пошлостью и несправедливостью современного мира? Только тем, что он марсианин.

Кстати, в подобных случаях псевдореалистические объяснения совершенно излишни и только разрушают негласный «договор умолчания», существующий между читателем и автором. Когда в цикле о мирах Ойкумены У. Ле Гуин пытается объяснить сходство во внешности и мышлении разумных рас единством их происхождения, это выглядит избыточным и тут же вызывает массу вопросов. Например, почему хейниты, оказавшиеся способными на широкомасштабный проект (расселение своих потомков по галактике), после этого обрекли родственное им человечество на одинокое существование и многовековую мучительную историю? Ле Гуин в своих книгах на такие вопросы старается ответить, но все равно получается натянуто.

Честнее поступать так, как это сделали братья Стругацкие. Они ничего не объясняли, а просто преподносили читателям готовую картину. Те могли соглашаться с ней, могли — нет, но их не втягивали в утомительные объяснения.

Во вселенной Стругацких есть гуманоидные и негуманоидные расы. С негуманоидными разговор короткий — вернее, его просто нет, и возможно, «разумные слизни Гарроты принимают человека за продукт своего невообразимого воображения». А вот гуманоидные обитатели Леониды, Саулы, Гиганды и прочих землеподобных планет на самом деле просто люди. И психологически, и физиологически, да, собственно, со всех точек зрения. Гаг в «Парне из преисподней» ничем не отличался бы от героя из возможного романа Стругацких о путешествиях во времени. Только вытащили бы его на виллу Корнея Яшмаа под Антоновым не с Арихадского фронта на Гиганде, а откуда-нибудь из-под Курской дуги. Гаг нужен Стругацким, чтобы сыграть роль «Кандида наоборот», прибывшего из другой звездной системы на Землю, в «лучший из возможных миров».

У А.П.Казанцева в «Фаэтах» рассказ в большей части глав ведется от лица обитателей взорвавшейся планеты Фаэтон. И хотя фаэты отличаются от землян внешне, по своей психологии они те же люди. Даже в противостоянии двух главных государств Фаэтона, погубивших себя в хаосе ядерной войны, заметны аллюзии с противостоянием двух систем на Земле. Единственное исключение в том, что на Фаэтоне соперничали друг с другом не капиталистическая и социалистическая системы, а две разновидности капиталистических государств: «мягкая» и «жесткая» — Даньджаб, напоминающий США 50-х годов XX века, и Властьмания, похожая на окарикатуренный третий рейх. Под видом инопланетного мира перед нами выступает хорошо знакомое земное общество.

В произведениях Кира Булычёва реализованы сразу обе схемы. Во-первых, инопланетяне появляются в откровенно юмористических или сатирических историях (в первую очередь, речь идет о рассказах из цикла о Великом Гусляре). Иногда явление пришельца из иного мира необходимо для обличения дикости наших сограждан, иногда же рассказ с точки зрения пришельца предстает просто невинной шуткой (вспомним историю появления в Великом Гусляре инопланетянина-осьминожки из рассказа «Разум в плену»).

Во-вторых, под именем инопланетян у Булычёва выступают все те же земляне. Чаще всего эта подмена происходила по вполне понятным цензурным причинам — например, в повести «Последняя война» или романе «Город наверху». Советский фантаст не имел возможности описать атомную войну на Земле, поскольку «коммунистическая партия и все прогрессивные силы мира войны не допустят». Вот и пришлось переносить картину общества, едва уцелевшего после обмена ядерными ударами, в другую солнечную систему.

Итак, промежуточный вывод уже ясен: когда фантаст ведет повествование от имени инопланетянина, то в девяти случаях из десяти он делает это не для того, чтобы смоделировать «реальную» психологию чужака. Нет, он хочет еще раз свежим взглядом посмотреть на человека и земное общество. И только в крайне редких, почти исключительных случаях, писатель-фантаст ставит перед собой сложный и практически неразрешимый эксперимент — пытается вообразить, как реально мог бы мыслить инопланетянин.

Характерно, что самый «научный» из всех научных фантастов С.Лем прибегал к рассказу от лица инопланетян только в юмористических произведениях. Например, в «Двадцать пятом путешествии Йона Тихого» профессор Тарантога получает запись о жизни невероятных существ, обитающих среди расплавленной лавы. Однако приводимый дальше автором текст предназначен не для серьезных размышлений о возможности развития разума во Вселенной, а исключительно для того, чтобы высмеять популярную антропоцентрическую теорию эволюции разумных существ, ярым приверженцем которой был И.А.Ефремов. Лем сардонически пишет от лица ученого-инопланетянина: «Как будто еще двадцать пять пламеней тому назад я не доказал математически, что любое двуногое существо, стоит его поставить, немедленно опрокинется!.. Как выглядят разумные существа иных миров? Прямо не скажу, подумай сам, научись мыслить. Прежде всего, они должны иметь органы для усвоения аммиака, не правда ли? Какое устройство сделает это лучше, чем скрипла? Разве они не должны перемещаться в среде в меру упругой, в меру теплой, как наша? Должны, а? Вот видишь! А как это делать, если не хожнями?»

В серьезных же книгах польского фантаста речь постоянно идет о непонимании, характерном для отношений между носителями разума. Как в 1958-м году герои не могли разобраться с проблемами жизни двутелых обитателей планеты Эдем (роман «Эдем»), так и в 1987-м главные персонажи не сумели ни понять способ мышления, ни вступить в контакт с жителями Квинты, потерпев сокрушительное поражение (роман «Фиаско»)[4].

Настоящим мастером рассказов «от имени инопланетян» является Хол Клемент. В его книгах даже Земля может внезапно предстать страшным и негостеприимным местом: «От одного только вида этого мира Кена пробирал озноб, и он поспешно отвернулся… Кен был полон предубеждений, что неудивительно для всякого, увидевшего мир, где вода — жидкость. Особенно если всю жизнь дышал газообразной серой и время от времени пил расплавленный хлорид меди» (повесть «Ледяной ад»).

Однако инопланетные герои Клемента, даже самой экстравагантной внешности, в итоге тоже оказываются лишь «замаскированными» людьми. Особенно хорошо это видно в цикле, посвященном планете Месклин. Месклиниты, плоские существа, похожие на земных гусениц, вроде бы должны быть очень далеки от землян. Однако земной астронавт Лэкленд, прозванный месклинитами Летчиком, легко находит общий язык с аборигенами. Да и сами жители Месклина, выведенные в романе Клемента, больше всего напоминают земных путешественников и первопроходцев. Похоже, что капитану месклинитского корабля «Барленнан» было бы о чем поговорить с Хабаровым или Васко да Гамой.

Наиболее правдоподобной (и, следовательно, наиболее «инаковой») психология инопланетянина выглядит в романе X.Клемента «Огненный цикл». Дар Лан Ан, обитатель планеты Абьюрмен, прежде всего чужд землянам потому, что в его мире все живые существа проходят два разных этапа в своем развитии — сначала во время холодной фазы существования планеты, затем в «горячий период». И все же главное отличие в том, что Дар Лан Ан заранее знает время своей смерти… Вспомним, как в повести «Горы судьбы» Ф.Карсака одна лишь угроза такого предсказания деморализовала и чуть не погубила главного героя. А пришелец, произносивший подобные пророчества, сумел уничтожить целую цивилизацию разумных существ на планете Офир II.

Однако в книге X.Клемента действуют два главных героя. Второй — земной космонавт Нильс Крюгер. И самые чуждые черты в жизни цивилизации Абьюрмена даются не с точки зрения Дар Лан Ана, а с точки зрения землянина. Наиболее странное, шокирующее и непонятное в жизни инопланетян автор старается преподносить через призму земного зрения. И это не только понятно, но и правильно — в противном случае получалась бы сюжетная и психологическая натяжка. Ведь для Дар Лан Ана нет ничего странного в том, что его жизнь рассчитана до самой последней минуты.

В романе «Сами боги» Айзек Азимов всю вторую часть посвятил описанию жизни существ из параллельного мира. И рассказ здесь ведется тоже от имени внеземлянина. Более того — представителя разумной расы, проходящей два этапа в своем развитии — сначала существование в виде разделенных на три пола Мягких, а затем объединение и превращение в триединого Жесткого. Однако даже гениальный американский фантаст изобразил это, казалось бы, полностью отличное от человеческого общество во многом похожим на наше. Во всяком случае, там есть и корыстные бюрократы, и ученые-догматики.

Картину одного из самых сложных инопланетных миров создали Л.Нивен и Д.Пурнелль в знаменитом романе «Мошка в зенице Господней». Население планеты Мошка жестко разделено на биологические подвиды-касты, со своими особыми языками и обычаями. И обитают туземцы-моти в мире, миллионы лет переживающем периодические циклы полного уничтожения цивилизации. Однако и с этой расой земляне быстро находят общий язык. Когда же авторы дают картину человеческого общества глазами моти, читатель выясняет: она мало отличается от того, что увидел бы в той же ситуации человек. В некоторых случаях моти выглядят даже более проницательными — особенно когда сталкиваются с бюрократическими «ритуалами».

Но в целом их побуждения мало чем отличаются от человеческих устремлений. И сказанные в отчаянной ситуации слова посла моти на планете Новая Шотландия с тем же успехом могли быть адресованы земным послом своим помощникам: «Думать! Думать или раса обречена!»

В романе «Геноцид» Орсон Скотт Кард попытался поставить эксперимент, иллюстрирующий специфику инопланетного мышления, принципиально отличного от человеческого. Он вводит в текст диалоги Королевы улья насекомоподобных жукеров и Главного разумного Дерева с планеты свинксов. Они обсуждают непонятное человечество, но постепенно их беседы — может быть, помимо воли автора — становятся все более человекоподобными. Вновь и вновь та же самая ловушка — невозможность изобразить нечеловеческое мышление, не антропоморфизируя его.

Антропоцентризм торжествует и на страницах книг Д.Уайта о Космическом Госпитале. По крайней мере, в двух из них («Межзвездная неотложка» и «Галактический шеф-повар») повествование ведется от лица инопланетян. И что же? Фантаст проявляет неподражаемую виртуозность, когда изобретает внешний облик для очередной разновидности инопланетянина, но вот их психология… В книгах Уайта под бронированной шкурой шестиногого монстра или хитином насекомого почти всегда скрывается обычный американец.

Даже Сверхправители из «Конца детства» А.Кларка при всем своем могуществе и нечеловеческой внешности мыслят и ведут себя в финальных главах так же, как вели бы себя люди в сходной ситуации. Размышления Кареллена об участи его народа ничем не отличаются от размышлений возможного лидера землян в подобном случае. «Не человечество он оплакивает, его скорбь — о собственном народе, чей путь к величию навек пресекли неодолимые силы. Да, его собратья многого достигли, думал Кареллен, им подвластна осязаемая Вселенная, и все же они — только бродяги, обреченные скитаться по однообразной пыльной равнине. Недостижимо далеки горные выси, где обитает мощь и красота, где по ледникам прокатываются громы, а воздух — сама чистота и свежесть… А они только могут смотреть в изумлении, но никогда им не подняться на эти высоты».

Наиболее удачными экспериментами в области имитации мышления чужаков можно признать романы Д.Брина из цикла «Вселенная Пяти Галактик».

Во многом американскому фантасту удалось это сделать благодаря полифонической структуре своих произведений. Короткие главки, в каждой из которых рассказ ведется от лица нового персонажа, собраны в сложнейшую мозаику. И эта мозаичность позволяет успешно встраивать в нее параграфы, написанные от лица инопланетян.

Но даже в романах Д.Брина наиболее невнятными выглядят моменты, когда автор пытается продемонстрировать способ мышления наиболее чуждых человеку существ. При всем таланте автора его возможностей хватает в лучшем случае на один абзац. Например, такой: «Акцептор завернулся в паутину и раскрыл свои чувства этой новой тропе реальности. Все хорошо… Акцептор воспринимал пыл воинственных клиентов и холодную расчетливость патронов. Он ласкал жесткие мозговые щиты, воздвигнутые против него, и гадал, что таится за ними. Он оценивал открытость других воинов, которые с небрежением посылали свои мысли, чтобы слушатели восприняли это».

Там же, где в романе «Звездный прилив» требуется изобразить персонаж, действующий на протяжении длительного времени (например, главу эскадры ящероподобных соро, адмирала-матриарха Крат), непременно возникает человеческая мотивировка в поведении и неизбежные аллюзии с земным обществом. Так распоряжаться могла бы любая царица амазонок или глава племени, до сих пор не изжившего матриархат. И даже насекомоподобные танду ведут себя, как люди. Их жесткость может показаться чудовищной, но все же она вполне в рамках «слишком человеческого»: «Иди и отрежь себе голову. Прикажи положить ее в мои трофеи». Можно вообразить японского сегуна или ацтекского вождя, отдающего сходный приказ одному из своих воинов.

В романе «Война за возвышение» действующих чужаков еще больше. И образы их значительно более развернуты, нежели описания (нередко даже короткие параграфы по несколько строк) в «Звездном приливе». Однако наиболее прописанные персонажи — гуманоидные инопланетяне-тимбрими Атаклена и ее отец, посол Утакалтинг — по своей психологии почти ничем не отличаются от людей. И создаваемые («кеннируемые») тимбрими эмпатические знаки — глифы — служат только экзотическим орнаментом для их образов. Но ничего не дают для их реального развития. Брин мог бы и не изобретать всех этих эмпатических украшений — характер героев остался бы таким же.

Наиболее чуждыми людям на страницах «Войны за возвышение» изображаются птицеподобные агрессоры-губру, вторгшиеся на планету Гарт. Однако и они руководствуются вполне земными желаниями — борьбой за власть, неудовлетворенными амбициями, стремлением к лидерству. Да и переживают губру, несмотря на три пола, существующие у них, вполне по-земному.

В книгах Брина действует и еще одна разновидность чужаков — «возвышенные» до уровня разума дельфины и шимпанзе. Мышление обезьян практически ничем не отличается от человеческого, нередко первую пару строк параграфа трудно понять — от лица человека или шимпанзе начинается новый рассказ. Иная ситуация с дельфинами. Здесь Брину, пожалуй, в наибольшей степени удалось сымитировать способ иного мышления. Но при этом американский фантаст столкнулся с проблемой передачи этих мыслей читателям. Когда в «Звездном приливе» речь идет о «Сне китов» (способе общения, едином для всех китообразных), текст становится невнятным. Мотивация и поведение дельфинов куда более понятны, когда их мышление описывается в виде человекоподобного.

В еще большей степени антропоморфизм отражается во второй трилогии Брина о мире «Пяти Галактик». Например, в романе «Риф яркости» читатели сталкиваются аж с шестью разумными расами, скрывающимися на планете ДжиДжо. Но все эти расы (если отвлечься от чисто этнографических моментов) мыслят настолько человекообразно, что нелегко отличить, в какой главе повествование ведется от лица колесников-г‘кеки, в какой — от лица героя-человека, а где — от имени треки, конгломерата разумных колец из плоти.

Да и в целом развитие сюжета в книгах Брина определяют действия героев-людей, а не инопланетян. Параграфы, в которых ситуация рассматривается с точки зрения «галактов», все же остаются деталью повествования, частью антуража. Важной, необходимой, но все же только деталью.

Подводя итоги этого обзора, можно сказать одно — по-настоящему изменить свою человечность, не только «надеть овечью шкуру», но и «заблеять по-овечьи», не удалось пока ни одному фантасту. И это понятно — иначе бы общение писателя с читателями-людьми оказалось просто невозможным. Они бы не поняли текст, в котором автор решился реально изобразить способ мышления инопланетянина, целиком чуждого человеку.

Ведь главная проблема в том, что в реальности читающих НФ-книги вовсе не интересуют пришельцы. Как верно отметил еще доктор Снаут в «Солярисе» Андрея Тарковского: «Человеку не нужен инопланетный разум. Человеку необходим только человек».

Экспертиза темы

Со времен Вольтера фантасты не раз пытались показать человека и человечество глазами существа из другого мира, но эти опыты, как правило, были неубедительными: неизменно «взгляд Чужого» оказывался взглядом человека. А если бы у вас возникла творческая необходимость проанализировать людей с точки зрения абсолютно чужого разума либо, еще того пуще, повести повествование от лица инопланетянина, удалось бы не угодить в ловушку «человеческого глаза»? Возможно ли решить эту задачу?

Сергей ЛУКЬЯНЕНКО:

Любой фантаст, рискующий писать о внеземных цивилизациях, рано или поздно сталкивается с проблемой (назовем ее «дилеммой достоверности»): как правдоподобно описать разумное негуманоидное существо? Попытаться «сконструировать» ему нечеловеческую психологию, совершенно непредставимые и непонятные для людей движущие мотивы, мечты и стремления? Увы, текст немедленно рассыпается, становится в лучшем случае заумным, в худшем — просто скучным. Можно, разумеется, конструировать Чужих, исходя из человеческой психологии: берем немного японского колорита, немного арабского, добавляем по вкусу какой-нибудь «экзотической» религии — обычно буддизма. И получаем, разумеется, обычных людей, воплощенных по недоразумению в чешуе или дышащих метаном.

У каждого подхода есть и свои плюсы, и свои минусы. Выдумывание нечеловеческой логики — это не более чем игра, достаточно забавная, но сама по себе малоосмысленная.

Куда любопытнее, наверное, попытаться представить себе человека с точки зрения Чужого. Взглянуть и на отдельных людей, и на человеческое общество с иной, невозможной стороны. Казалось бы — вот она, достойная причина для того, чтобы разрабатывать нечеловеческую психологию.

Увы, и здесь нас ждут те же самые подводные камни. Либо этот взгляд становится скучным и непонятным, либо мы сваливаемся в очень смешное, но не слишком-то серьезное описание людей обычных с точки зрения «людей» железных или кремниевых. Даже такой гений, как Станислав Лем, не смог этого избежать. Мы можем представить себе Солярис или героиню «Маски», Трурля или обитателей Эдема, но там, где заканчивается их человечность, заканчивается и наше понимание. Не справился с этим Дэвид Брин, придумавший своих «возвышенных дельфинов», не справился Владимир Васильев, описывая разумных волков, не справился Вернор Виндж, конструируя в «Пламени над бездной» самые удивительные цивилизации.

Наибольшее приближение к действительно чужому сознанию я встретил только в коротком рассказе Леонида Каганова «Эпос хищника». Это — действительно почти нечеловеческая психология… хотя и выросшая из тех же самых земных реалий.

Наверное, задача «показать Чужих» или «показать людей глазами Чужих» неразрешима в принципе. Писатель способен придумать только ту психологию, которая имеет свои корни в человеческом сознании. Ибо, как сказано поэтом:

Нас мотает от края до края,

По краям расположены двери,

На последней написано «Знаю»,

А на первой написано «Верю».

И одной головой обладая,

Никогда не пройдешь в обе двери.

Если веришь — то веришь не зная,

А если знаешь — то знаешь не веря…

Алексей КАЛУГИН:

Рассказать о человеке, используя для этого «нечеловеческий» взгляд, задача, действительно, очень непростая. Что собой представляет этот самый «нечеловеческий» взгляд? Чем он отличается от привычного для нас? Никаких научных работ на тему «Взгляд Чужого на природу человека», понятно, не существует, а следовательно, писателю, задумавшему рассказать о человеке от имени инопланетянина, остается рассчитывать только на силу воображения. Препятствий на этом пути очень много, но я бы выделил два из них. Первое — автору предстоит полностью забыть о своей человеческой природе, о своих представлениях о мире, о взглядах на те или иные вещи, что само по себе представляется почти невозможным. Второе — рассказывая историю от имени чужака, автор тем не менее должен помнить о том, что читать ее все же будут люди, и то, о чем пойдет речь, должно оставаться для них понятным. Вот и попробуй проплыть на суденышке воображения между этими Сциллой и Харибдой!

Каким же образом фантасту решить подобную задачу?

Ну, во-первых, можно сыграть на предполагаемой разнице восприятия органов чувств человека и чужака. Чужак видит в ином световом диапазоне, ухо его улавливает звуковые волны, недоступные восприятию человека, у него иные вкусовые и обонятельные рецепторы, даже тактильное восприятие чужака может быть не таким, как у человека.

Но это самый простой прием. Для примера достаточно вспомнить фильм «Хищник», в котором показано, как попавший на Землю инопланетный охотник видит то, что происходит вокруг.

Более сложным, но и более интересным мне представляется другой путь, при котором нет необходимости прописывать весь спектр восприятия инопланетянина, достаточно дать понять, что человек для него — это нечто совершенно чужое. А для этого требуется найти в человеческом облике всего лишь одну небольшую и, на первый взгляд, совершенно незначительную деталь, с которой ну никак не может смириться наш дорогой инопланетянин. Казалось бы, он прекрасно понимает, что перед ним такое же разумное существо (только выглядит иначе), как и он сам, с ним можно и нужно иметь дело. Но одна маленькая деталька, воспринимаемая, быть может, на подсознательном уровне, постоянно вызывает у Чужого тупое раздражение. Может быть, пахнет человек как-то не так, или же кожа его страшно неприятна на ощупь, а ведь каждый раз при встрече приходится жать ему руку, или непременная улыбка на губах человека бесит инопланетянина.

Скорее всего, именно так я и стал бы действовать, если бы предо мной стояла задача показать человека глазами Иного.

Эдуард ГЕВОРКЯН:

С точки зрения традиционного литературоведения в рамках средней школы, описание иного разума с позиции иного разума же — всего лишь стилистический кунштюк, позволяющий автору ярче выявить свойства человеческой натуры посредством иносказания и тому подобных материй. Но литература художественного вымысла, сиречь фантастика, на определенном этапе своего развития превратила сюжетный ход в проблему, порождающую иные сюжеты.

С точки зрения прикладной ксенопсихологии, проблема взаимопонимания сводится к формализации когнитивных процессов человека и Чужого. Но ведь приведение стимулов и реакций к некоему общему знаменателю предполагает для начала хоть какую-то корреляцию между знаковыми системами, которые, в свою очередь, продукт, итог, сумма культурно-исторических реалий. Но как преодолеть смысловые барьеры между человеческим и нечеловеческим, если ежечасно и ежеминутно несовпадение смыслов препятствует взаимопониманию и взаимодействию даже детей и взрослых, людей разных культур, конфессий и полов? А пока не идентифицированы компоненты поведения, кто может гарантировать, что жест доброй воли не будет воспринят как объявление войны?

С точки зрения практикующего индоктринатора, активный интерес американской НФ к этим сюжетам свидетельствует о том, что в свое время в Штатах всерьез взялись за пропаганду толерантности, дабы погасить расовые волнения. Впоследствии пересаженная на нашу почву толерантность переросла в ксенофилию, но это уже иная проблема.

С точки зрения здравого смысла, понять психологию существа неземного происхождения вообще нельзя, да и неизвестно, есть ли у него психика, поскольку предполагается, что душой наделен только человек. Антропоцентризм — не лучшая система координат, но другой-то принципиально измыслить невозможно, как бы ни старались любители игры в бисер.

Так что же — любая попытка смоделировать иную форму взаимодействия с реальностью обречена на провал?

Есть одно изумительное свойство человеческого разума, дающее основание для сдержанного оптимизма. Способность к адаптации, способность даже в безумии увидеть системы и структуры (или попросту вообразить их) — вот, как мне кажется, источник, основа, базис для его разума, эволюции. Доставшаяся нам в наследство от приматов, эта способность помогает представить непредставимое. В этом смысле, например, специалист в области квантовой механики оперирует понятиями, лежащими за пределами логики реальности, и вполне может рассматриваться как Alien. Но ведь мы пользуемся плодами его трудов, не пытаясь даже понять принципа действия тех или иных устройств, воспринимая их как данность.

Возможно, «понять» — это всего лишь «использовать». И если когда-либо мы столкнемся с абсолютно негуманоидным разумом, то речь может пойти не о сотрудничестве, а, скорее всего, о симбиозе.

Статистика

Сергей Питиримов

Форма жизни? Форма общения!

Июньский вопрос на сервере «Русская фантастика» вызвал за неполный месяц рекордное количество откликов. С «инакомыслящими инакочувствующими» захотели побеседовать 556 любителей фантастики. Точнее, захотели не все, кто ответил на вопрос редакции: с каким из братьев по разуму вы предпочли бы пообщаться?

Гуманоидом — 29%

Разумной фауной — 5%

Мыслящей флорой — 1%

Метаморфом — 8%

Коллективным разумом — 6%

Искусственным интеллектом — 12%

Неорганической формой — 2%

Энергетической сущностью — 9%

Планетарным образованием — 3%

Да на кой он мне сдался! — 20%

Вы не обращали внимания на то, как любопытно выстраиваются мнения комментаторов опроса? «Предсказуемые результаты» и «неожиданные итоги» меняют друг друга помесячно в четкой последовательности. Причем, найти статистически значимую величину в этих событиях невозможно: и группы вопросов, заданные редакцией, относятся к совершенно разным сферам, и авторы «рецензий» настолько несхожи, что вряд ли поддаются тайному редакционному «учету»…

Так или иначе, но, ступив на эту чересполосицу, нынешний комментатор вынужден поддержать возникшую последовательность: для него результаты голосования оказались весьма неожиданными.

Правда, в подобных опросах логику участников приходится не столько анализировать, сколько достраивать. Проведи редакция предварительный опрос на тему «чего вы ждете от контакта», можно было бы гораздо точнее понять итоги и нынешнего голосования.

Пока же приходится только удивляться. Автор этих строк наитвердейшей рукой проголосовал за приватную беседу с планетарными образованиями… и был сражен тем, в каком узком кругу единомышленников оказался. Просто дружеская вечеринка: всего 17 участников.

Но ведь, если вдуматься, именно планетоиды отвечали нам на вопросы «о жизни, Вселенной и всем остальном» (© Дуглас Адамс). Среди авторов, предложивших нам беседу с ними — Жерар Клейн, Грег Бир, Теодор Старджон и другие звезды на небосклоне фантастики.

«А что нам имена, спрашивают-то нас, а не Жерара Клейна», — возразят иные участники. И напрасно. Ведь подобный опрос, предлагаемый ориентированной аудитории, любителям жанра, на выходе получает не социальный, а «книжный опыт». То есть все опрошенные уже общались с предложенными кандидатурами — на страницах книг.

Понятно, что с гуманоидами они встречались гораздо чаще. Но, казалось бы, тем интереснее поговорить с полузнакомым собеседником, предложив ему вопросы, на которые он не успел ответить в предыдущие встречи — а столько было обещано…

Выходит, любители фантастики желают понять не законы Вселенной, согласно которым рождаются и гибнут галактики, не место человека в системе мироздания, но человека как такового — его сущность (естественно, гуманоид разберется с этим гораздо лучше, чем планетарное образование). Призовем в эту шеренгу метаморфов, которые в нашем книжном опыте чаще всего выступают в облике людей, присовокупим искусственный интеллект — как продукт человеческого разума — и получим законченную картину приоритетов Сети.

Наверное, это понятно. Наверное, это неплохо. Только жаль планетарные образования (а вместе с ними и энергетические сущности), которые безнадежно ждут диалога с лучшими представителями человечества, дабы открыть им тайны ближнего и дальнего Космоса. Ну что ж, пусть подождут. Сначала разберемся с человеком, а потом займемся загадками Вселенной.

По поводу остальных контактеров остается только переживать, деликатно объясняя им, почему они не котируются на этом празднике жизни. Ну не мыслит себя интеллектуальная элита человечества в качестве персонажа на сцене огородно-садоводческого товарищества! И все-таки за флору обидно: уж хотя бы саймаковские цветы или толкиновские энты могли претендовать пусть на скоротечное общение, но были встречены полнейшим равнодушием, разбавленным лишь одним (!) процентом голосов.

Фауне повезло больше — все-таки 5 % опрошенных готовы пообщаться с разумными животными. Однако на фоне гуманоидов они явно поблекли.

Любопытно другое: как закаленные бойцы Сети легко и внушаемо поддаются на провокацию. Стоило журналу предложить ироничный ответ, замыкающий список, как на него тут же клюнули 20 % участников голосования! Но ведь даже самому захудалому гуманоиду ясно, что любители фантастики, не испытывающие ни малейшего интереса к собеседнику с иными воззрениями, столь же нелепы, сколь смешны представители мыслящей флоры, полагающие себя венцом творения.

К счастью, подобной растительности оказалось всего 20 %.

К сожалению, она заняла пятую часть суши.

Сергей ПИТИРИМОВ

Конкурс «Альтернативная реальность»

Здравствуйте, уважаемые участники конкурса!

Мысленно откинувшись в кресле по завершении чтения «альтернативных» рукописей, жюри уныло задалось вопросом: «Если это фантастические произведения, то что же тогда есть фантастика?» Однако, прогулявшись на свежем воздухе, выпив чашечку кофе и вспомнив рассказы предыдущих победителей конкурса, жюри восстановило душевное равновесие и вынуждено было признать, что подавляющее большинство присланных произведений фантастикой не является. В основном, это изложение неких не вполне ясных событий, которые реалистическими не назовешь в силу присутствия на страницах мистических сил, загадочных обстоятельств или смутных предчувствий героя. Тогда как фантастика — это…

Словом, друзья, припадите к истокам, перечитайте условия конкурса «Альтернативная реальность» за любой год (№№ 2 и 8) и внемлите нашим основным условиям: фантастическая идея (желательно небанальная), завершенный сюжет и приемлемый литературный уровень.

Из всего присланного материала жюри удалось выловить лишь несколько рассказов и одну миниатюру, которую, по результатам голосования членов жюри, и предлагаем вашему вниманию.

Автор Трищенко Сергей Александрович. Родился в 1958 году в Белгороде. Образование высшее техническое, имеет 55 авторских свидетельств и патентов на изобретения. Фантастику пишет с 10 лет, публиковался в местной прессе, рассказ «Мы были здесь» в этом году был напечатан в «Науке и жизни». Последнее место работы — начальник участка оперативной полиграфии Белгородского юридического института. Женат, воспитывает дочь.

В финал вышли А.Богомазов из Санкт-Петербурга и А.Борщев из г. Погар Брянской области.

Желаем удачи, друзья, и до новых встреч.

Жюри конкурса

Сергей Трищенко

Тотальная регламентация

Салливан с отчаянием смотрел на раскрытую калитку в ограде. До нее оставалось всего несколько шагов, но именно этих шагов он и не мог сделать: лимит на шаги был исчерпан.

«И зачем я сам ходил за последней кружкой? — подумал Салливан. — Не мог подождать официанта? Пьяная бравада!»-Оставаться на улице было нельзя: с минуты на минуту мог проехать полицейский патруль, а тогда, тогда…

Салливан застонал: ну почему он не согласился на сверхурочную работу? В этом случае у него оставался бы лимит возвращений домой после полуночи, а уж он нашел бы возможность растянуть его!

Салливан непроизвольно вспомнил ряд уловок, позволяющих сэкономить несколько движений, урвать от рабочих действий немного для личного пользования. В их числе были и доска в заборе, благодаря которой дорога на работу сокращалась на несколько десятков шагов, и придуманная им самим — чем он особо гордился — расстановка оборудования, позволяющая экономить пару рабочих движений за смену.

Вообще-то число рабочих движений не регламентировалось, их всегда выдавалось в достаточном количестве, другое дело, что каждая операция была строго нормирована и учет велся неукоснительно. Но всегда можно было оправдаться излишним рвением — особенно если немного перевыполнять норму, тогда на небольшой перерасход рабочих движений смотрели сквозь пальцы: мало ли — шаг влево, шаг вправо…

А на черном рынке их можно было обменять на домашние… если удастся пронести с работы, или даже на движения для отдыха — они ценились выше и стоили дороже.

Куда шли его рабочие движения с черного рынка, Салливан не интересовался. Поговаривали, будто их используют повстанцы для производства своих штучек… Но, в конце концов, на это есть полиция, а если добропорядочный гражданин, повысив производительность собственного труда, и сэкономит несколько рабочих движений, в этом нет ничего страшного, на взгляд Салливана.

Ведь придумали же нож с несколькими лезвиями, позволяющими разрезать котлету сразу на несколько кусков…

«Аристократы, говорят, позволяют себе отрезать от бифштекса маленькие кусочки», — подумал Салливан.

Хмель еще не прошел, поэтому Салливана время от времени охватывало благодушное настроение. А до полуночи оставалось всего несколько минут.

Салливан задергался, пытаясь хоть как-то передвинуться к калитке.

Рассказывал же этот старый черт! — вспомнил он. — Наблюдая, как кантуют высокий шкаф, он будто бы открыл способ самокантовки. Никем не запатентованный и потому нерегламентируемый! Используя его, если движения кончаются и ты застываешь в неподвижности, можно, раскачавшись внутри себя, попеременно наклоняться то в одну, то в другую сторону и таким образом передвигаться, пусть и медленно…

Вдали послышался шум полицейской машины. Салливан задергался из стороны в сторону, чуть не упал и вдруг неожиданно для себя прыгнул. Но не по направлению к калитке, а чуть в сторону.

«Тьфу! Да чего я мучаюсь-то! У меня же осталось несколько прыжков на двух ногах!»

Салливан совсем позабыл о такой экзотике: купил когда-то по случаю для пикника. А теперь, смотри, пригодились! Сколько же их осталось-то?

Салливан прыгнул еще пару раз и вновь застыл.

«Всего три! — Салливан чуть не застонал от досады. — Ну что стоило прикупить еще пару!»

В начале улицы засветились автомобильные фары: полиция въехала в их квартал.

«Все, пропал! — пронеслось в голове Салливана. — Теперь, теперь… Если бы я умел кувыркаться!» Правда, на асфальте проделывать такие трюки было рискованно, того и гляди расшибешься, но при определенном навыке хороший кувырок мог бы его спасти. А если научиться катиться через голову, не останавливаясь, то…

Регламент на качения пока не установили, и ими можно было пользоваться беспрепятственно.

Фары полицейского автомобиля замерли за несколько домов от дома Салливана. Хлопнула дверца.

«Должно быть, схватили и грузят какого-то несчастного! Скоро и моя очередь… Ах, если бы я мог катиться! Стоп! Но ведь катиться можно не только вперед через голову, но и боком! Ура!»

Салливан упал на бок, слегка ударившись коленом и чуть больнее — локтем, и принялся перекатываться к калитке, глядя на приближающиеся автомобильные фары.

Ф-фух! Успел! Машина едва подъехала к соседнему дому, как Салливан вкатился в калитку, подогнув ноги — вот и потребовались те несколько движений, которые он прихватил на работе, удачно спрятал и теперь принес домой, не соблазнившись обменять их еще на одну кружку пива.

«Тогда бы уж точно — конец», — подумал Салливан, захлопывая ногами калитку.

Все! Теперь он в безопасности. Или почти в безопасности, оставалось еще преодолеть расстояние от калитки до дома, но в окно уже выглядывала жена. Лицо ее выглядело озабоченным.

«Главное — не ползти!» — подумал Салливан. Переползание полицейские могли расценить как маневр злоумышленника, счесть его, Салливана, грабителем, пробирающимся в чужой дом, и открыть огонь без предупреждения! А этого бы Салливану не хотелось.

Ну ладно, в случае чего жена подтвердит, что он — ее муж. Если успеет.

Салливан знал: жена также израсходовала месячный лимит движений вне дома и потому не могла прийти ему на помощь — он доберется и сам.

Ничего, что полицейская машина остановилась у его калитки — частная собственность неприкосновенна, офицер не имеет права войти. Пусть смотрит, пусть кусает локти.

Он даже не сможет поставить Салливана на учет — сегодня последний день месяца! А завтра отсчет лимитов начнется с нуля.

Перекатываясь по-прежнему, Салливан добрался до крыльца и вскарабкался на ступеньку. Недовольно хлопнула дверца отъезжающего автомобиля.

«Надо будет и эту ступеньку убрать, — мысленно сказал себе Салливан, — сделать пологий пандус от самой калитки. Но это потом…»

Жена открыла дверь, Салливан вкатился в дом и поднялся.

Ноги дрожали. Жена подала комплект домашних движений. Они обнялись.

— Сейчас пойду в душ… — прошептал Салливан.

— Я приготовила ужин, — тихо отозвалась жена.

— Ты у меня молодец, — похвалил Салливан.

— У нас осталось в запасе несколько фрикций, — краснея, робко сообщила жена, — я сэкономила… Может быть, устроим небольшую оргию?

И они устроили оргию.

Крупный план

Андрей Синицын

Четвероногие страдания

Евгений ЛУКИН. «ЧУШЬ СОБАЧЬЯ». «АСТ».

Принадлежность к фантастическому цеху дает нам основание перенестись в альтернативное будущее лет эдак на двадцать — тридцать и поприсутствовать на вступительных экзаменах, например, в Баклужинский литературно-языковой университет (БЛЯУ). Основным направлением деятельности этого учебного заведения является изучение омертвевшего языка — русского литературного — и всевозможное внедрение его в русский матерный, повсеместно заменивший русский разговорный на территориях Баклужино, Лыцка и Суслова. При сумасшедшем конкурсе — один человек на сто двадцать мест — упомянутый вуз давно бы закрылся, но тогда пришлось бы отказаться от гранта, ежедневно получаемого от султана Брунея Романа Абрамовича.

Заглянем через плечо единственному абитуриенту, зачем-то старательно корпящему над сочинением, пока его сверстники занимаются разграблением местного краеведческого музея, оставшегося бесхозным после окончания бомбардировок Лыцка авиацией Шестого флота США.

«Сравнительная характеристика Холстомера из одноименной повести Л.Толстого и Ратмира из повести «Чушь собачья» Е.Лукина.

По свидетельству мемуаристов, крупнейший знаток творчества Е.Лукина А.Казанцев утверждал в письме М.Суслову: «Вы делаете ошибку, противопоставляя Толстого Лукину. Неверно. Они, как самые высокие башни одного и того же величественного здания. В них лучшее, что есть в русском языке». Однако главные герои этих писателей — Холстомер и Ратмир — различаются между собой, и различия эти не только внешние, не только различия характеров и обстоятельств, они кроются в замысле авторов, в глубинной концепции произведений.

Но прежде чем сравнивать идейное значение их образов и авторские позиции, сравним обстоятельства и сюжетные детали, связанные с этими героями. Холстомер гораздо старше своего визави: повесть, посвященная его жизни, впервые увидела свет в 1864 году, тогда как Ратмир явился читателям в 2003-м. Кроме того, Холстомер — всего лишь пегий мерин, настоящее имя которого, согласно родословной — Мужик 1-й. Он — банальный натурал, хотя и проявляющий «склонность к серьезности и глубокомыслию». Ратмир же — пес породы боксер, член Гильдии служебных псов (согласно аттестату — последний представитель древнего рода князей Атукаевых). Он не был натуральным киноидом, а лишь полностью перевоплощался в такового в рабочее время. В остальные часы Ратмир Петрович поднимался с четверенек, снимал намордник и налапники, одевался и превращался в того, кем был изначально, — в человека.

По своему социальному статусу Ратмир и Холстомер, конечно, чрезвычайно разнятся. Конь у Л.Толстого — всего лишь средство передвижения. Пес у Е.Лукина — дефицитная и высокооплачиваемая должность, требующая, между прочим, наличия диплома о высшем образовании. Ратмир — лицо фирмы «Киник», где он служит. От уровня его профессионализма зависит престиж учреждения.

Казалось бы, что может быть общего у таких непохожих существ? Да практически ничего! Но, на свою беду, Ратмир «слишком профессионально» работал: на Первом Всесусловском конкурсе «Кинокефал» он даже был удостоен почетного третьего места. Перевоплощение было настолько полным, что наряду с Холстомером Ратмир начал как бы со стороны наблюдать за поведением «той странной породы животных», которых называют людьми. Наблюдения эти приводят как пегого мерина, так и боксера-медалиста к общей мысли: люди «стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы назвать как можно больше вещей своими».

Это, в первую очередь, относится к хозяевам наших героев — Никите Серпуховскому, князю, владельцу Холстомера, и Рогдаю Сергеевичу, директору фирмы «Киник». На беззаветную преданность своих подопечных — «хозяина надо любить до самозабвения, до утраты инстинктов» — они отвечают лишь потребительским отношением и равнодушием. В результате Холстомер признает, что все его беды происходят оттого, что люди вообразили, будто он принадлежит не Богу, а конюшему. Близок к этому же выводу и Ратмир, внимательно прислушивающийся к словам заезжего монаха-доминиканца: «Даже встав с четверенек, не забывайте о том, что у вас есть Хозяин».

Финал обеих повестей трагичен. Заболевшего коростой Холстомера забивают, оставляя его мясо зверям и птицам. Погибает и Ратмир, спасая политическую элиту города Суслова от параноидального дедушки, типа того, что «в поле гранату нашел». После смерти Холстомера «ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского» живет еще двадцать лет. Похожая участь, скорее всего, уготована и Рогдаю Сергеевичу».

* * *

Будущий студент отнес исписанные листки бумаги экзаменатору. Тот с энтузиазмом поместил полученный текст в специальную папку. Через некоторое время из стен университета вышел ректор, ведя на поводке своего питомца.

— Хор-роший пес, хор-роший…

— Хозяин, протянув широкую ладонь, с грубоватой лаской потрепал пса по загривку. — Теперь уж брунейские денежки от нас никуда не денутся.

Андрей СИНИЦЫН

Рецензии

Руди Рюкер

Халявинг. ехе

Москва: ACT, 2003. — 382 с. Пер. с англ. Б. Кадникова, О. Колесникова. (Серия «New Wave»). 5000 экз.

Вопреки расхожему мнению, романы Рюкера не имеют ничего общего с «киберпанком». Сам Рюкер называет свое творчество «трансреализмом». Что ж, нам не привыкать к новым литературным ярлыкам и странным заголовкам. Нас больше интересует, что скрывается за ними. А под фривольным «Халявинг. ЕХЕ» (почему издатели решили переиначить оригинальные названия Рюкера в забавно звучащие «Софтуха. ЕХЕ», «Мокруха. ЕХЕ» и «Халявинг. ЕХЕ», для многих остается загадкой) прячется новая часть математических изысканий фантаста о человечестве и его порождениях.

Третий роман — пожалуй, самая странная книга сериала. Она заметно выпадает из «обоймы», создавая впечатление самостоятельного, внесерийного произведения.

Эволюция продолжается. Человечество в очередной раз выступает в роли ученика чародея, который к тому же поленился осмыслить свои ошибки. На смену лунным роботам-бопперам пришли органические создания — молди. Человечество пытается понять, что же с этими молди делать. Рюкер продолжает решать свой извечный вопрос: а смогут ли люди создать нечто столь же разумное, как и сам человек, претендующее на собственную нишу в мире? Способен ли человек принять саму идею того, что он отнюдь не является конечным итогом эволюции? И наконец, решится ли человек подвинуться, освобождая место рядом с собой для иных — столь же достойных — созданий?

Впрочем, при всех трениях, возникающих в отношениях людей и молди, последние демонстрируют безоговорочную лояльность к землянам, уничтожая пришельцев из иных галактик. Но действительно ли это проявление дружественности к нам?

Роман весьма неоднозначен — как и все книги Руди Рюкера. Он найдет немалое число поклонников, но и не меньшее — ярых противников. Одно могу сказать точно: эта книга должна быть в библиотеке любого читателя, претендующего на знание интеллектуальной прозы.

Максим Александров

Сергей Юрьев

Жемчуг богов

Москва: Махаон, 2003. — 544 с. (Серия «Зеленая Луна»). 5000 экз.

Наших фантастов все больше тянет в южноамериканские джунгли. Древние индейские культы, магия и легенды становятся основной темой книг, и вот уже маячит зловещий вопрос: как не повториться?

Что мы знаем о Латинской Америке? Партизаны, агенты ЦРУ и команданте Че Гевара, плюс всевозможные тайны майя, ацтеков и прочих инков. Соответственно, большинство «экзотических» романов превращается в свалку армейского юмора и историй о похождениях бравых солдат в джунглях или же обретает форму бесконечного потока сознания очередного шамана-самородка с элементами вялого подражания Картасару.

Сергей Юрьев избежал подобных штампов простым и ловким способом.

Внешне мир «Жемчуга богов» напоминает наш — и в то же время отдает какой-то «потусторонней романтикой». Здесь летосчисление ведется от основания Рима, здесь все каким-то непостижимым образом перемешалось, оставаясь вместе с тем вполне узнаваемым. Никаких крутых поворотов истории и развилок в глубоком прошлом. Конфедерация Эвери со своим морским флотом и «демократией под ключ в любой точке мира» рвется к монополии на мировые ресурсы, а Тайная Канцелярия Посольского Приказа Соборной Гардарики успешно ставит палки в эверийские колеса.

Но этому миру, такому знакомому, предстоит встреча с иной вселенной, столь странной, что даже в романе она выглядит слишком «книжной». Реальность соприкасается со своим отражением, где воплощаются мысли простых людей, от чего все говорят красиво и пафосно, а бывший юнга способен стать великим правителем и колдуном.

В этой истории есть о чем задуматься, но не в момент первого прочтения, когда только успеваешь следить, какой еще ход предпримет автор, чтобы раскрасить свой сюжет самыми неожиданными и яркими красками. «Жемчуг богов» — удача молодого фантаста и явление в серии «Зеленая Луна».

Алексей Соколов

Кристофер Бакли

Зеленые человечки

Москва: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2003. — 446 с. Пер. с англ. А. Патрикеевой. 5000 экз.

Назвать писателем-фантастом Кристофера Бакли, в свое время работавшего в Белом Доме спичрайтером Дж. Буша-старшего, как-то не поворачивается язык. Тем не менее блестящий остроумный сатирик уровня Марка Твена после двух романов «Здесь курят» и «Господь — мой брокер» решился испробовать свои силы в криптоисторической фантастике. Роман «Зеленые человечки» — весьма странная фантастика, где едва различима граница между очевидным вымыслом и тонкой мистификацией.

Джона О.Баниона, высокомерного и умело манипулирующего мнением аудитории ведущего популярного политического телешоу, похищают инопланетяне… Запах нашатыря и корицы, зондирование, потеря памяти… Остается только забыть этот страшный сон и делать вид, будто ничего не произошло. Однако следует второе похищение — и жизнь Баниона летит в тартарары. Поведав всей стране в прямом эфире свою историю, потеряв работу и семью, он получает взамен миллионную армию уфологов и просто чокнутых, которые готовы даже на государственный переворот ради засекреченных Правительством данных об НЛО. Ведь только сверхзасекреченная организация «Маджестик-12», подчиняющаяся лично Президенту (который, как оказывается, совершенно не в курсе дел) с тех пор, как в Росуэлле в 1947 году появились первые летающие тарелочки, знает об инопланетянах все.

На вопрос, верите ли вы в инопланетян, российский фантаст, как правило, отвечает: «Вера — это религиозное чувство». Четверо из пяти американцев с искренней детской непосредственностью верят в неопознанные летающие объекты. Бедолаги, они и не подозревают, что НЛО — всего лишь хорошо продуманная и исполненная НАСА пиар-акция, организованная ради постоянных бюджетных ассигнований на военные и космические нужды. Вот о том, как якобы все происходит на самом деле, и повествует книга американского сатирика Кристофера Бакли.

А так ли это на самом деле, знают лишь Люди в Черном.

Вячеслав Яшин

Александр Бушков

Самый далекий берег

Москва: OЛMA-ПРЕСС, 2003. — 350 с. 125 000 экз.

Некогда замечательный научный фантаст, а ныне удачливый бестселлерист Александр Бушков написал внесерийную книгу! Не про Сварога, не про Пиранью и даже не про Россию, которую мы потеряли. Просто — самостоятельный фантастический роман.

«Самый далекий берег» — фантастический боевик (или, правильнее, приключенческая НФ). Язык и стилистика романа достойны «того еще» Бушкова, написавшего первую книгу про «Рыцаря ниоткуда», которую большинство из нас читало с огромным удовольствием — еще не зная, во что она выродится. Здесь весь сюжетный лабиринт, все линии и ответвления логично сходятся к концу романа, кажется, не предполагающего продолжения. Хотя мироздание, пожалуй, будет посложнее того, где бесконечно кувыркается майор Сварог… Словно писатель решил показать всем критикам: а вот умею, мол, сводить концы с концами, если захочу! Вот могу создать динамичный и при этом логически завершенный текст! А если не делал шесть лет — значит, не хотел…

Сюжетная база романа — опять же «золотая середина» для добротного НФ-боевика. Всемогущие и высокоморальные галакты вербуют землян для службы, которую самим галактам исполнять неэтично. Штамп, общее место? Не совсем так: земляне востребованы отнюдь не как «самые крутые бойцы галактики», а… Впрочем, не буду портить удовольствия тем, кто еще не читал романа. Скажу лишь, что основной сюжет очень удачно обрамлен и дополнен сюжетом как бы внешним, дополнительным… Конечно, ошеломляющей новизны в подобном ходе опять же нет. Но ведь «старые штампы плюс новая изюминка» — проверенный жизнью рецепт добротного фантастического боевика. Голые штампы чудовищны — но и сплошной изюм пригоден только для начинки пирогов.

Надеюсь, что «Самый далекий берег» не превратится в сериал. Он хорош именно своей самодостаточностью. Обидно, если даровитый А.Бушков, на секунду показав читателю мастерство, снова надолго спрячется за картонными личинами Сварогов и Пираний…

Петр Курков

Мэри Джентл

АШ: Тайная история. Пропавшая рукопись

Москва: ACT, 2003. — 795 с. Пер. с англ. Г. Соловьевой, Е. Топчий. (Серия «Золотая библиотека фантастики»). 9000 экз.

АШ: Тайная история. Отряд

Москва: ACT, 2003. — 794 с. Пер. с англ. Г. Соловьевой, Е. Топчий. (Серия «Золотая библиотека фантастики»). 8000 экз.

Роман Мэри Джентл оформлен в виде рукописи ученого Пирса Рэтклифа, ведущего поиски «пропавшей» истории Бургундии. Время действия — с середины 1476 года по начало года 1477-го. Жанр, а вернее, направление — из редких. Его можно определить как «альтернативная криптоистория». Любители литературных разысканий могут найти его истоки в текстах Прокопия Кесарийского или Филипа Дика, но органичный синтез двух приемов мало кому пока удавался.

Острый сюжет, круто завернутая многоходовая интрига, масса историко-литературных аллюзий… В центре повествования жизнь и судьба наемницы Аш. В смертельно опасном мире, полном жестокости, крови и грязи, когда в муках рождалась эпоха Возрождения, выжить маленькой девочке непросто. А уж стать кондотьером и вести за собой банду циничных головорезов — настоящий подвиг.

Современному читателю поначалу будет нелегко войти в ритм повествования, когда лихие потасовки вдруг сменяются перепиской ученых. Порой кажется, что фэнтезийный пафос вот-вот возобладает над логикой исторического поиска. Но нет: сквозь тень, неотвратимо наползающую на Европу, проглядывает чья-то злая воля, однако в роли древних демонов выступают порождения человека. Научная фактура прописана точными штрихами (хотя ближе к финалу ее подпортила досадная неточность переводчика, забывшего, что для нашего слуха силикон — это отнюдь не силикат). Характеры персонажей в высшей степени достоверны.

Автор выстраивает непротиворечивую линию развития мира, в котором христианство несколько отлично от традиционного, а мусульманства нет вовсе. Отметим также, что вопросы о роли и месте Бургундии в истории Европы занимали умы не только фантастов.

Джентл практически до конца произведения держит нас в напряжении, в какой-то момент разгадки тайн становятся малозначащими на фоне личной трагедии Аш. Впрочем, в рамках рецензии невозможно передать всю мощь авторского замысла и высокое мастерство исполнения.

Олег Добров

Дуглас Адамс

Лосось сомнений. Последнее путешествие автостопом по галактике

Москва: ACT, 2003. — 379 с. Пер. с англ. А. Бушуева, Т. Бушуевой. (Серия «Координаты чудес»). 5000 экз.

Прошло два года, как не стало Дугласа Адамса, блестящего писателя, сценариста и популяризатора науки, человека, тесно связанного с компьютерами и страстного защитника вымирающих носорогов. Российскому читателю он известен как культовый автор разухабистого сюрреалистического «Путеводителя по Галактике для путешествующих автостопом» и создатель дилогии «Детективное агентство Дирка Джентли».

Последняя книга Д.Адамса «Лосось сомнений», вышедшая уже после смерти великого писателя, вовсе не продолжение саги об Артуре Денте. Перед нами сборник статей и эссе, интервью и докладов, фрагментов, не вошедших в произведения, и воспоминаний о фантасте. Основу книги составили файлы, найденные на винчестере компьютера Адамса, собранные и отредактированные Стивеном Фраем.

Сборник открывает нам другого Адамса — знатока английской литературы, ярого приверженца новейших технологий, трогательного человека со своими проблемами и одного из умнейших людей своего времени.

Во многих фрагментах действуют знакомые нам персонажи. Помните героя, возжелавшего оскорбить всех обитателей Вселенной? Того, кто в алфавитном порядке останавливался возле каждого жителя и обзывал его нехорошими словами? Оказывается, в своем упорстве он добрался даже до Чингисхана; а Зафод Библброкс в молодости отправил на Землю Рейгана; а Дирк Джентли расследовал новое дело… Адамс хотел дописать «Автостоп» и «Агентство», изменив и подогнав эпизоды, но не успел.

Неунывающий двухметровый гигант с добрыми веселыми глазами, знающий все и вся, готовый поделиться своим знанием, уже не сможет увидеть экранизацию «Автостопа», о чем мечтал последние десять лет жизни.

Нам же остается лишь перечитывать замечательные, феерически остроумные книги Дугласа Адамса, всякий раз открывая для себя все новые и новые грани его таланта.

Алексей Архипов

Стивен Кинг

Почти как Бьюик

Москва: ACT, 2003. — 445 с. Пер. с англ. В. А. Вебера.

(Серия «Bestseller» ). 10 000 экз.

Наводящие ужас ожившие автомобили — частые гости на страницах произведений Стивена Кинга. Вспомнить хотя бы роман «Кристина» или рассказ «Грузовики» (в экранизации которого сам Кинг выступил в роли режиссера). И вот очередное произведение автомобильной тематики. По заявлению автора, это последний его внесерийный роман, после него писатель заканчивает цикл о Темной башне и уходит на покой.

Оригинальное название романа — «Из «бьюика 8» — не очень хорошо звучит в русском переводе (кстати, у нас бестселлер мирового значения появился всего через полгода после выхода на Западе). Переводчик предложил вариант, поддержанный текстом: сам Кинг устами одного из героев ассоциирует определение «почти как «бьюик» с названием известного романа Клиффорда Саймака «Почти как люди».

Полицейские находят бесхозный автомобиль, ставят его к себе на стоянку, и после этого начинаются настоящие чудеса. «Бьюик 8» (именно так написано на двигателе странной машины) оказывается то ли порталом на другую планету, то ли дверью в параллельный мир — он то засасывает в себя людей, то извергает странные создания. Истории, случившиеся с невероятным автомобилем на протяжении нескольких десятилетий, подаются как рассказы полицейских-очевидцев новобранцу. Однако не автомобиль главный герой романа — в конце мы даже не узнаем тайну его происхождения и что он такое на самом деле. Герои книги — обычные сотрудники взвода дорожной полиции небольшого городка. Многолетняя жизнь простых и честных людей бок о бок с необъяснимым и страшным — вот объект исследования писателя. Действие развивается неспешно, изобилует множеством бытовых подробностей жизни полицейских, вынужденных сохранять в тайне от всего мира существование металлического монстра. Кинг в очередной раз доказал, что может написать серьезный «мэйнстримовский» роман, в котором фантастическое будет служить лишь катализатором поведения персонажей, иллюстрацией, на фоне которой развивается вполне реалистическое действие.

Илья Североморцев

Крупный план

Вячеслав Гончаров

Новая карта России

Второй со времен нашумевшей книги «На чужом пиру» (2000) «непроектный» роман В.Рыбакова, судя по всему, опять обречен оказаться на острие жарких дискуссий.

Поначалу «На будущий год в Москве» воспринимается как публицистическая статья. Нервная, острая, полная авторской боли за судьбы родной страны. И в то же время чересчур уж лобовая, прямолинейная, в духе не слишком гибкой патриотической пропаганды, с памфлетным заострением проблем и памфлетными же передержками. В той же манере была написана, кстати, и книга «На чужом пиру».

Альтернативная Россия самого начала XXI века. Точнее, не Россия, а Санкт-Петербург — отдельное государство, находящееся под неусыпной опекой Объединенной Европы. Развал экономики, системы образования и воспитания, сознательное уничтожение остатков науки и деградация всех духовных сторон жизни. Гигантская пропасть между обветшалой бедностью и бьющим в глаза наглым благосостоянием — и столь же наглая коммерческая реклама, смешанная с пропагандой: русские — неполноценная тоталитарная раса, не способная к самостоятельному творческому развитию. Не общество, а стадо равнодушных потребителей чужих объедков.

При этом В.Рыбаков остается привержен — безусловно и неоспоримо — своей неистовой вере в людей. Плохих людей просто нет, они словно не существуют в нашем мире — отделенные от живой реальности бронированным окошечком присутственного места, тонированным стеклом «мерседеса» или мордатым швейцаром на входе в «очаг культуры», где проистекает очередное действо с разговорами о «великом и духовном», плавно перетекающими в обильный фуршет.

Но это всего лишь манекены, призраки, зомби. А настоящие люди — живые. Думающие, чувствующие, часто стесняющиеся своих действий, ошарашиваемые совестью, неожиданно выскакивающей из глубин сознания, подобно чертику из шкатулки. Как журналист Лека Небошлепов, как школьные друзья Лэй и Нат, старый учитель Хотябыч и молодые пограничники на станции в Твери.

И постепенно созданная автором картина становится все более узнаваемой, реалистичной, настоящей. В мелких деталях начинают прорастать приметы нашего быта. Те, которые заставляют думающего человека стыдливо морщиться и отводить взгляд, и те, которые стали уже совсем незаметны, как не заметен уличный шум за окном…

«Право, начальник при фашистском строе и начальник при демократии — совершенно разные вещи, — рассуждает преуспевающий медиа-магнат господин Дарт. — Даже сравнивать нельзя. Кто возьмется утверждать, что это одно и то же, не понимая принципиальной разницы — сам наверняка фашист в глубине души».

Публицистическое преувеличение? Но мне самому приходилось слышать из уст неглупого вроде бы человека рассуждение о том, что донос в Америке и донос в России — совершенно разные вещи: «у них» это признак законопослушания, «у нас» — свидетельство тоталитарного сознания и духовной деградации.

Увы, даже, казалось бы, откровенно пародийное описание торжественного заседания Санкт-Петербургского научного центра, посвященного годовщине роспуска Академии Наук, выглядит чересчур уж реалистично, а речи его участников подозрительно напоминают реляции о новых открытиях в области пресловутой «торсионной физики».

Конечно, преследования рудиментов советской культуры у нас пока не наблюдается, скорее, наоборот. Никто не бросает инакомыслящих в психушки-«новодворки», не карает за несанкционированный просмотр фильмов «А зори здесь тихие…» или «Доживем до понедельника». Но вот описание переезда московско-петербургской границы выглядит у Рыбакова до боли знакомо — особенно для того, кому довелось пересекать границу незалежной Украйны. Прочие детали окружающей среды тоже привычны глазу и слуху: деградация культуры, тупость рекламных слоганов, велеречивая пустота телевизионных рассуждений, показное богатство и замаскированная нищета. И низведенная до уровня нестерпимой пошлости масс-культура, навязчиво лезущая изо всех щелей. Автор будто задался целью заставить читателя раскрыть глаза, отворить чувства, начать воспринимать окружающее так, как обязан воспринимать его любой приличный человек.

И параллельно с этим превращением ускоряется сам сюжет романа. Неторопливое и неясное действие постепенно обретает напряжение, в нем проявляется стержень и внутренняя логика. У героев, сведенных волей случая, возникает четкая задача, их действия становятся осмысленными и целенаправленными.

Правда, сама цель, за которой стремится в зарубежную Москву бывший ученый-ракетчик Иван Яковлевич Обиванкин и его невольные спутники, так и остается за кадром. Зачем бывшему физику, ныне усиленно разыскиваемому карательными инстанциями ОБСЕ, понадобился бывший космический корабль «Буран», превращенный в развлекательный аттракцион? И что будут делать герои, когда получат в свои руки чудо, обещанное советской наукой?

Но действие романа обрывается буквально на пике, в самый напряженный момент, не успев скатиться в голый «экшн» или неубедительную мелодраматическую победу (чего над чем?). Герои прошли свой путь до критической точки. Текст заканчивается именно там, где должен завершиться, давая читателю надежду, но предоставляя дальнейшее развитие событий его собственному воображению.

Владислав ГОНЧАРОВ

Курсор

В Польше с 12 по 15 июня состоялся юбилейный (десятый) Фестиваль Фантастики, проходивший в Нидзице. Основной темой стала фантастика из-за восточной границы. Поэтому на конвенте в ранге почетных гостей оказалась целая когорта русскоязычных писателей, чьи произведения в последние годы переводились на польский: Андрей Лазарчук, Ира Андронати, Андрей Белянин, супруги Дяченко, Галина Черная и другие. Как всегда по результатам голосования вручались премии «Сфинкс». Лучшим романом 2002 года любители фантастики признали «Ахею» Анджея Земянского, лучшим рассказом — его же «Предание, рассказанное под водку во Вроцлаве в 1999 году».

«Паркон Авалкон» прошел со 2 по 6 июля в чешском городке Хотебор. На этот национальный форум ежегодно съезжаются любители фантастики Чехии. В этот раз фестиваль собрал 750 человек. Насыщенная программа конвента включала разнообразные семинары, как литературные, так и около-фантастические (летающие тарелки, Атлантида), ролевые игры, любительские спектакли, конкурс красоты среди поклонниц фантастики и, конечно, многочисленные встречи с писателями. Перед участниками выступили практически все фантасты Чехии, а также гости из Франции, Италии, Польши. Почетным российским гостем стал Кир Булычёв, широко издающийся в Чехии.

Джоан Роулинг сообщила, что уже знает, какая книга будет написана после «Гарри Поттера» — нечто совсем новое, на предыдущие произведения не похожее. Книга будет издана под псевдонимом, но, как отметила знаменитая шотландка: «Я высоко ценю детективные способности прессы, она раскопает это в два счета».

Киевские авторы Марина и Сергей Дяченко выступят в роли сценаристов реалистического кино. На студии им. Довженко начата работа над фильмом по сценарию супругов об истории убийства Столыпина в Киевском оперном театре (условное название — «1911»). Писатели анализируют причины, которые привели Дмитрия Богрова, сына миллионера, к роковому выстрелу. Режиссером ленты станет Сергей Маслобойщиков.

Самый известный критико-публицистический журнал о фантастике «Локус» вручал свои ежегодные премии в День Независимости в Сиэтле на «Вестерконе». Лучшими произведениями 2002 года по результатам опроса стали: в номинации «НФ-роман» — «Годы риса и соли» Кима Стэнли Робинсона, «роман-фэнтези» — «Шрам» Чайны Мьевилля, «роман для молодых читателей» — «Коралин» Нила Геймена, «повесть» — «Амальгама» Чайны Мьевилля, «короткая повесть» — «Дикие девочки» Урсулы Ле Гуин, «рассказ» — «October in the Chair» (без знания содержания перевести название произведения затруднительно) Нила Геймена, «сборник» — «История твоей жизни и другие истории» Теда Чана.

Сергей Лукьяненко объявил войну пиратам, без ведома автора распространяющим его произведения в Сети. С официальной страницы автора сняты все романы. Теперь электронные версии можно будет приобрести через интернет за символическую сумму. А электронные воры, регулярно доказывавшие, что их действия никому не наносят материального ущерба, поставлены в ситуацию, когда наносимый ущерб уже можно подсчитать.

| In memoriam | Волгоградская фантастика понесла еще одну невосполнимую потерю. 11 июля скончался Геннадий Дмитриевич Мельников.

Родился писатель в 1936 году. Окончил Одесский инженерно-строительный институт. Работал главным инженером одной из проектных организаций Волгограда.

Его произведения публиковались в центральных издательствах. Два из них были переведены в Болгарии и Чехословакии, а за «Ясное утро после долгой ночи» автор в 1983 году получил вторую премию на конкурсе журнала «Техника — молодежи». В 1991 году в Санкт-Петербурге на «Интерпрессконе» Мельникову была присуждена поощрительная премия за повесть «Окно в жестокий мир». В том же году волгоградское издательство «Атом» выпустило его авторский сборник повестей и рассказов «Цирк уехал, а клоуны остались». В 2001-м к очередному «Волгакону» был издан двухтомник избранных произведений Геннадия Дмитриевича.

Агентство F-пресс

Personalia

АНДРЕВОН Жан-Пьер

(ANDREVON, Jean-Pierre)

Один из ведущих писателей-фантастов Франции Жан-Пьер Андревон родился в 1937 году в городке Жалью неподалеку от Гренобля. После окончания Школы декоративного искусства некоторое время преподавал в лицее, затем служил в армии и принимал участие в военных действиях в Алжире в 1963–1964 годах. По возвращении на родину сменил множество амплуа: был кинокритиком, художником-иллюстратором, бардом (в 1968 году удостоен даже специальной премии за работу в жанре авторской песни), кинорежиссером (в 1971 и 1977 гг. снял два короткометражных фильма).

С 1969 года, когда был опубликован его первый роман «Люди-машины против Гандахара», экранизированный спустя двадцать лет, Андревон занимался преимущественно литературным трудом и выпускал по 3–4 книги в год, как под своим именем, так и под псевдонимами. В круг его писательских интересов входит не только фантастика, но и детективы, авантюрные романы, приключенческие и фантастические произведения для детей, романы ужасов и т. д.

Произведения Андревона в жанре фантастики неоднократно удостаивались различных премий и призов, в том числе «Гран-При французской фантастики», который в 1999 году был присужден роману «Шукран».

ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович

Дмитрий Володихин родился в 1969 году в Москве, где и проживает по сей день. Окончил исторический факультет Московского государственного университета. В 1995 году защитил кандидатскую диссертацию по архиву московского Патриаршего дома, издал несколько монографий. Преподавательскую деятельность на истфаке МГУ совмещает с работой в издательском объединении «Аванта+», а в 1997 году основал собственное небольшое издательство «Мануфактура».

В фантастике дебютировал в 1997 году с обзорными статьями и рецензиями в еженедельнике «Книжное обозрение», в 2000 году в том же издании появился и первый фантастический рассказ автора «Популяция хитрых котов». Перу Д.Володихина принадлежат три фантастических романа в жанрах мистической фэнтези и космооперы — «Полдень сегодняшней ночи» (2001), «Золотое солнце» (в соавторстве с Наталией Мазовой, 2002) и «Убить миротворца» (2003).

Участник семинаров ВТО МПФ и ЛФГ «Бастион». Как критик становился лауреатом жанровых премий — «Странник», «Золотой кадуцей», «Серебряный РосКон», дипломант журнала «Если».

ЗЕМЯНСКИЙ Анджей

(ZIEMIANSKI, Andrzel)

Польский писатель-фантаст Анджей Земянский родился в 1960 году в городе Вроцлаве. Получив образование архитектора, Земянский защитил докторскую диссертацию и до сих пор преподает в одном из вроцлавских вузов. Его перу принадлежат несколько книг научного и научно-популярного характера, сценарии для радиопостановок.

Фантастический дебют Земянского состоялся в 1976 году (рассказ «Закрытое предприятие»), а в 1985 году увидела свет первая книга фантаста — сборник рассказов «Даймониум». Далее последовали повести, которые вывели Земянского в ряды ведущих фантастов Польши: «Призрачные войны» (1987), «Убийцы дьявола» (в соавторстве с Анджеем Древинским, 1990), «Ворота ужаса» (1990), «Хроника бедственного положения» (1991), а также опубликованная под псевдонимом Патрик Шоугнесси «Прогулка в преддверии ада» (1991). Но затем писатель неожиданно оставил жанр. И столь же неожиданно, в 2000 году, вновь появился на литературной сцене, став за два последующих года самым премированным писателем Польши. Наиболее заметные его произведения начала века — рассказы «Бомба Гейзенберга» (2000, премия «Сфинкс»), «Ванильные плантации Вроцлава» (2001, премия «Сфинкс»), «Автобан нах Познань» (2001, премия фэндома имени Януша Зайделя) и «Предание, рассказанное под водку во Вроцлаве в 1999 году» (2002, премия «Сфинкс»). В «наградном листе» писателя значится и такая забавная премия — «Великий Шлем», которую вручили Земянскому в 2001 году за наибольшее количество премий, полученных в 2000 году.

В прошлом году увидел свет первый роман дилогии фантаста «Ахея», также получивший премию «Сфинкс».

Главное увлечение польского писателя — огнестрельное оружие, что находит отражение и в его творчестве.

ЗОРИЧ Александр Владимирович

(Сведения об авторе см. в статье В.Мидянина в этом номере)

Александр Зорич в интервью альманаху «Наша фантастика» (2002, вып. 2) сообщил:

«Мое писательское воображение находится в близких отношениях с пространством сновидения. Чудовища и красавицы, големы и фантастические ландшафты — все это многократно возникает в моих сновидениях, прежде чем я принимаю решение перенести увиденное на бумагу. Не скажу, что такие сновидения — всегда приятное дело. Зачастую совсем наоборот. Но именно из них затем кристаллизуются сюжеты и сюжетные ходы, именно в них я черпаю вдохновение и фактуру. Конечно, затем приходится многое добавлять и кое-что убавлять, но дело того стоит. К счастью, психотехники, которые я практикую, позволяют мне держать свою фантазию в хорошей форме».

НОРДЛИ Дэвид

(NORDLEY, Gerald David)

(Биобиблиографические сведения об авторе см. в № 6 за этот год)

В одном из последних на сегодняшний день интервью американский ученый и писатель-фантаст Дэвид Нордли, отвечая на вопрос «Зачем вы пишете?», сказал:

«Меня волнует одна проблема — куда идет человечество? Меня как писателя вдохновляют такие авторы, как Жюль Верн и Артур Кларк, зажигавшие воображение своих читателей картинами достоверного будущего. Часто прогнозы фантастов — это не просто видения, а так называемые самореализующиеся пророчества (или самонереализующиеся, как, например, в случае с «1984» Оруэлла).

Я пытаюсь применять науку в собственном творчестве, как автор детективов применяет логику или автор исторических романов — знание истории. Это не означает, что я пишу научную статью: просто я стараюсь построить рассказ, основываясь на событиях, которые могли бы реально произойти — пусть шансы на это минимальны. Иначе говоря, я осуществляю мысленный эксперимент с возможным будущим. То есть занимаюсь тем, чем занималась научная фантастика в «золотые дни», когда она пользовалась уважением со стороны читателей, а не рынка. Сегодня такая фантастика менее востребована, но именно ей принадлежит мое сердце».

ТРЕВИСС Карен

(TRAVISS, Karen)

Английская журналистка и менеджер по связям с общественностью одной из фирм Карен Тревисс живет на юге Британии, в графстве Хэмпшир.

Лишь недавно К.Тревисс заявила о себе как о фантасте. Писать она начала в конце 1990-х, но в жанре дебютировала только в 2002 году — это был рассказ «По дольке за раз». С тех пор Тревисс опубликовала еще несколько рассказов в жанре социально-психологической НФ, а недавно закончила свой первый роман «Город жемчуга», который должен выйти в свет в начале будущего года.

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ

Примечания

1

Licht Anti-Infantry Waffe — легкое противопехотное оружие, универс. язык. (Здесь и далее прим. авт.)

2

«Ирландско-англосаксонское искусство книжной иллюстрации».

3

Любопытно, что одним из тэглайнов фильма был «Война начнется в 2003», но его забраковали по вполне понятным политическим причинам — зачем нам война, нам война не нужна, у нас сплошь миротворческие акции. (Прим. авт.)

4

Также на серьезном уровне решает С.Лем и проблему взаимопонимания между людьми и разумными машинами. В его «Големе XIV» подчеркивается, что с определенного момента теряется даже сама возможность коммуникации между разумом человеческим и нечеловеческим. Автор, говоря от лица суперкомпьютера, спокойно отмечает, что, возможно, читатели, поглощая этот текст, воспринимают совсем не то, что сверхразумная машина хотела бы им сообщить. В данном случае Лем далеко ушел от наивного антропоцентризма ранних фантастических рассказов о роботах, в целом воспроизводивших психологическую ситуацию романа М. Шелли о Франкенштейне и его Чудовище. (Прим. авт.)

Content

«Если» Журнал и др «Если», 2003 № 09

ФАНТАСТИКА № 9 (127) ЕСЛИ

Проза

Жан-Пьер Андревон В атаку!

Александр Зорич Топоры и Лотосы

Литературный портрет

Василий Мидянин Nigredo и Albedo

Проза

Дмитрий Володихин Твердыня роз

Видеодром

Хит сезона

Дмитрий Байкалов Терминатор: перезагрузка

Интервью

Юрий Арабов «Звёздные войны похоронили всю советскую фантастику»

Рецензии

Стертая память (2009 lost memories)

В поисках Немо (Finding Nemo)

Дом тысячи трупов (House of 1000 corpses)

Тема

Евгений Харитонов Доктор Бэннер и мистер Халк

Проза

Анджей Земянский Автобан нах Познань

Критика

Павел Лауданский После Зайделя

Проза

Карен Тревисс Колониальный лекарь

Дэвид Нордли Лёд, война и яйцо вселенной

Критика

Глеб Елисеев «Облик овечий, ум человечий…»

Экспертиза темы

Статистика

Сергей Питиримов Форма жизни? Форма общения!

Конкурс «Альтернативная реальность»

Сергей Трищенко Тотальная регламентация

Крупный план

Андрей Синицын Четвероногие страдания

Рецензии

Руди Рюкер Халявинг. ехе

Сергей Юрьев Жемчуг богов

Кристофер Бакли Зеленые человечки

Александр Бушков Самый далекий берег

Мэри Джентл

Дуглас Адамс Лосось сомнений. Последнее путешествие автостопом по галактике

Стивен Кинг Почти как Бьюик

Крупный план

Вячеслав Гончаров Новая карта России

Курсор

Personalia

Примечания