Джон Ронсон

Безумный спецназ

Джону Сардженту, а также генералу Стабблбайну

1. Генерал

Эта история произошла на самом деле. Итак, лето 1983-го. Генерал-майор Альберт Стабблбайн-третий сидит за своим столом в Арлингтоне, штат Виргиния, и смотрит на стену, где висят его многочисленные военные дипломы и похвальные грамоты. Они рассказывают о долгой и безупречной карьере. Генерал Стабблбайн — глава РУМО, то есть Разведывательного управления министерства обороны США; под его командованием состоят шестнадцать тысяч солдат и офицеров. Он контролирует радиоразведку, фотографическую и техническую службы, их многочисленные тайные контрразведывательные части и секретные военно-шпионские подразделения, разбросанные по всему миру. По идее ему полагалось бы еще командовать допросами военнопленных, но на дворе восемьдесят третий, и война идет «холодная», а не «горячая».

Он невидящим взглядом сверлит стену. Душу гнетет одна важная проблема, которую ему надо решить, однако сама перспектива вызывает страх. Генерал размышляет над предстоящим выбором. Можно сидеть в этом кабинете, а можно перейти в соседний. Таков его выбор. И он его делает.

Генерал решает направиться в соседний кабинет.

Внешне он очень смахивает на Ли Марвина. Более того, в недрах военной разведки широко бытует мнение, что Стабблбайн — брат-близнец Марвина. У него грубое морщинистое лицо, да еще на редкость неподвижное, как аэрофотоснимок какой-нибудь гористой местности, сделанный с борта шпионского самолета. Зато глаза, непрерывно простреливающие окружающую обстановку и полные доброго тепла, с лихвой восполняют недостатки его физиономии.

Вообще говоря, они с Мартином даже не родственники; впрочем, распускаемые подчиненными слухи ему нравятся, потому как подобная таинственность может благотворно сказаться на карьере. Служебные обязанности генерала состоят в оценке собранных его солдатами разведданных, после чего он должен передавать свои заключения замдиректору ЦРУ и начштабу Сухопутных войск, которые, в свою очередь, передадут их в Белый дом. Стабблбайн командует военными разведчиками в Панаме, Японии, на Гавайях и в Европе. С учетом характера порученного дела он знает, что надо заручиться присутствием верного человека, если во время перехода в соседний кабинет произойдет нечто непредвиденное.

Да, он это знает и все-таки решает не вызывать своего адъютанта, команд-сержанта Джорджа Хайэлла, потому как чувствует, что обязан совершить переход в одиночку.

«Готов ли я? — думает он. — Да, я готов».

Он поднимается, вылезает из-за стола и начинает передвигать ноги.

«Я ведь к чему клоню? Из чего, в конце концов, сделан атом? Да по большей части из пустоты!»

Он ускоряет шаг.

«Из чего я сделан по большей части? А из атомов!»

Он переходит на бодрую рысцу.

«Из чего по большей части сделана вот эта стена? Из атомов! Все, что мне надо, так это слить вместе пустоты. Стена — иллюзия. Мне что, на роду написано сидеть в этой комнате? Ха! Черта с два!»

И тут генерал Стабблбайн крепко прикладывается носом о стену личного кабинета.

«Проклятие», — думает он.

Генерал Стабблбайн огорчен и раздосадован своими вечными неудачами при попытке пройти сквозь стену. В чем же дело? Может, в лотке для входящих документов скопилось слишком много бумаг, и это мешает сосредоточиться? Он не сомневается, что когда-нибудь способность проникать сквозь предметы станет обычным инструментом в арсенале любого оперативника. И когда это произойдет… разве столь уж наивно предполагать, что этот факт возвестит зарю мира без войн? Кто осмелится шутить шутки с армией, которая способна на такое! Подобно многим своим современникам, генерал Стабблбайн до сих пор крайне удручен вьетнамскими воспоминаниями.

Эти способности доступны, и остается лишь единственный вопрос: для кого? Кто в военном ведомстве уже движется в данном направлении? Какое армейское подразделение уже проходит подготовку для работы на пределе физических и психических возможностей?

И в голову генерала приходит ответ.

Спецназ!

Вот почему вышло так, что поздним летом 1983 года генерал Стабблбайн вылетел в Северную Каролину, в Форт-Брэгг.

Военная база Форт-Брэгг громадна: это целый город, охраняемый армией солдат. Здесь есть торговый центр, кинотеатр, рестораны, поля для гольфа, гостиницы, плавательные бассейны, конюшни и жилые помещения для 45 тысяч военнослужащих и членов их семей. Все это генерал видит собственными глазами по пути следования в Командный центр. Почему? Да потому, что с такой идеей ты не пойдешь в гарнизонную столовую. Такая идея годится только для командования спецназа. И все же он обеспокоен. Что за ящик Пандоры он собирается открыть?

Оказавшись в штабе, генерал решает начать издалека.

— Я пришел к вам с одной мыслишкой, — приступает он к делу.

Командиры спецназа кивают.

— Допустим, у вас имеется подразделение, которое действует вне зоны защитного охвата основных сил. Что произойдет, если кого-то из бойцов ранят? — продолжает генерал. — Как справиться с такой ситуацией, а?

Он оглядывает недоумевающие лица.

— Лечение наложением рук! — заявляет Стабблбайн.

В комнате повисает молчание.

— Вот о чем мы с вами говорим, — продолжает генерал, показывая на собственную голову. — Если использовать силу мысли, то есть вероятность выбраться из переделки целым и невредимым — для всех! И никого не придется оставлять позади. — Он делает пазу, затем добавляет: — Защитить структуру подразделения путем наложения рук!

Увы, командиры спецназа, похоже, не очень-то заинтересованы в боевых экстрасенсах.

— О'кей, — говорит генерал Стабблбайн, хотя оказанный ему прием весьма и весьма прохладен. — Но все равно, согласитесь, отличная ведь мысль: научить людей делать такое?

Он роется у себя в портфеле и театральным жестом извлекает гнутую ложку.

— А как вам вот это? — спрашивает генерал Стабблбайн. — Разве не любопытно?

Офицеры молчат.

Генерал Стабблбайн начинает слегка заикаться. «Они на меня пялятся, будто я чокнутый, — думает он. — Наверное, я как-то не так излагаю».

Он оборачивается к настенным часам.

— А возьмем время! Что, если время не является неделимой мгновенностью? Что, если у времени имеется Х-координата, а также оси Y и Z? Что, если время вовсе не точка, а пространство? В любой данный момент мы могли бы оказаться где угодно! И кто сказал, что пространство ограничено потолком этой комнаты? Может, оно тянется аж на двадцать миллионов миль! — Генерал заходится смехом. — Физики распсихуются, если услышат от меня такое!

Тишина. Он пытается зайти с другого боку.

— Звери! — заявляет генерал Стабблбайн.

Командиры десантно-диверсионных войск переглядываются.

— Остановим сердца зверей, — продолжает он. — Взорвем их сердца! Вот что мне пришло в голову. У вас ведь есть доступ к животным, так?

— Ну… — отвечает спецназ. — Как бы не вполне…

Поездка генерала в Форт-Брэгг обернулась полным фиаско. Он до сих пор краснеет от стыда при воспоминании. В конечном итоге раньше времени — в 1984-м — ему пришлось выйти в отставку. Нынешняя официальная хроника армейской разведки, по сути дела, забывает рассказать об эпохе Стабблбайна (1981–1984), словно ее вообще не было.

А ведь все, что вы узнали, на самом деле являлось военной тайной, которую хранили на протяжении последних двух десятилетий. Обреченные на провал попытки генерала пройти сквозь стену и его бесполезный — на первый взгляд — визит в Форт-Брэгг оставались скрытыми от широкой публики вплоть до того момента, когда он самолично рассказал мне о них в номере 403 гостиницы «Тэрритаун-Хилтон», что расположена возле северной границы штата Нью-Йорк. Дело было холодным зимним днем, через два года после объявления Войны-с-террором.

— Знаешь, Джон, — заявил генерал, — если уж говорить начистоту, я вообще-то сам себе поставил ментальные блоки на остальные воспоминания о том разговоре со спецназом. О да. Можно сказать, вытравил их из головы! Потому что ушел из комнаты, поджав хвост.

Он сделал паузу и посмотрел на стену.

— Понимаешь, я ведь искренне верил, что это были великие идеи. До сих пор так считаю. Просто еще не успел разгадать, каким образом мою внутреннюю пустоту можно просунуть сквозь вот эту пустоту. Вот и набивал себе шишки на переносице. Не получалось у меня… Хотя нет, «не получалось» — неправильное выражение. Скажем так: я не приводил себя в нужное психическое состояние. — Он вздохнул. — Эх, знал бы ты, какая горечь берет… Та же самая история с левитацией.

Здесь надо пояснить, что иногда по ночам в Арлингтоне, штат Виргиния, когда Жеральдина, супруга генерала, отправлялась спать, он ложился на ковер в гостиной и пытался левитировать.

— Пустой номер. Так и не вышло у меня оторвать мой, прошу прощения, жирный зад от земли. Но я все равно считаю, что идеи были великолепны. И знаешь почему?

— Почему? — спросил я.

— Да потому, что в разведывательном деле ты не можешь себе позволить закоснеть, — ответил он. — Нет у тебя права пропустить что-нибудь эдакое. Что, не веришь? А ты возьми, к примеру, 11 сентября. Террористы ходили в летные школы — но учились только взлетать, не обращая внимания на посадку. Ну и где затерялась эта информация? Повторяю: нет у тебя права что-нибудь пропустить, когда речь идет о разведке.

Был один аспект в генеральской поездке в Форт-Брэгг, о котором ни он, ни я не подозревали вплоть до нашего знакомства. Я имею в виду те сведения, из-за которых я вскоре оказался в одном из самых удивительных уголков США, появившихся на свет благодаря Войне-с-террором, которую объявил Джордж Буш-младший.

Чего не знал генерал — вернее, чего ему не сказали спецназовцы, — так это тот факт, что сами они эти идеи сочли превосходными. Мало того, когда он предложил приступить к тайной программе взрывания звериных сердец, а в ответ получил заявление, что у них, дескать, нет доступа к животным, они нагло утаили от Стабблбайна, что в какой-то полумиле от него, в специальном загоне, уже томится сотня экспериментальных козлов.

О существовании этой козлиной сотни было известно лишь избранным. Секретному характеру козлов способствовало то обстоятельство, что все они подверглись «антиблеятельному» вмешательству; другими словами, они просто там стояли, разевая и закрывая пасть, а вот блеяния никакого не выходило. Кроме того, у многих из них ноги были в гипсе.

Это повесть о тех козлах.

2. Козлаборатория

Встать на дорожку, ведущую к козлам, меня подвигнул Ури Геллер. Я встретился с ним на террасе одного из ресторанов лондонского Сити ранним октябрем 2001 года, меньше чем через месяц после начала Войны-с-террором. Уже давно ходили слухи (распространяемые по большей части самим Геллером), что в начале семидесятых он тайно работал на американскую разведку в качестве шпиона-экстрасенса. Многие откровенно не верили его рассказам — к примеру, «Санди таймс» однажды назвала их «эксцентричными заявлениями», — намекая, что Ури Геллер изрядный фантазер, в то время как собственно разведывательное сообщество таковым не является. Я лично полагал, что истина кроется в одном из четырех возможных сценариев:

1. Ничего подобного не происходило.

2. Парочка спятивших ренегатов из высшего эшелона американской разведки действительно привлекла Ури Геллера к какой-то операции.

3. Американская разведка представляет собой хранилище невероятных секретов, от которых нас оберегают во имя нашего же блага — и одна из этих тайн состоит в том, что Ури Геллер обладает экстрасенсорными способностями, полученными в эпоху «холодной войны». Они просто надеялись, что Геллер не станет рассказывать об этом всем встречным и поперечным.

4. Американская разведка в ту пора была, по сути дела, сборищем Психов с большой буквы.

В ресторане Ури вел себя очень молчаливо. На нем были громадные, зеркальные солнечные очки. Его шурин Шипи оказался столь же несловоохотлив. Мне уже доводилось с ними пересекаться, и они остались у меня в памяти как весьма кипучие личности. Но только не сегодня.

— Итак, — сказал я, — давайте приступим. Каким образом вы впервые стали шпионом-экстрасенсом для правительства США?

Длительная пауза.

— Я не желаю об этом говорить, — наконец промолвил Ури.

Он отпил минералки и бросил взгляд на Шипи.

— Ури? — спросил я. — Что случилось? Ведь вы часто говорили об этом.

— Нет, не говорил, — заявил он.

— Нет, говорили!

Я уже две недели охотился за материалами на эту тему и успел набить вырезками папку в три пальца толщиной. В 80-х и 90-х Геллер надиктовывал воспоминания о своих экстрасенсно-шпионских днях журналистам, которые затем добавляли к ним собственные саркастические ремарки. В общем и целом практически в каждой заметке красной нитью проходила мысль, что разведслужбы попросту не будут заниматься подобным. Наблюдался чуть ли не фанатический отказ принять слова Ури на веру или хотя бы сделать пару-тройку звонков, чтобы их удостоверить или опровергнуть. При всем нашем цинизме мы, судя по всему, до сих пор приписываем разведке свойство следовать строгой научной методологии. Те немногочисленные журналисты, которые принимали заявления Ури, неявно выражали облегчение, что все это случилось очень давно, еще в семидесятые годы.

— Никогда я об этом не говорил, — повторил Ури.

— А как же интервью в «Файнэншл таймс»? — спросил я. — Вы ведь сказали там, что в Мексике проделали массу паранормальной работы по заданию ЦРУ.

Ури неопределенно пожал плечами.

Невысоко над головой пролетел самолет; народ на террасе оторвался от еды и с минуту смотрел вверх. После 11 сентября генеральный прокурор США Джон Эшкрофт непрерывно предупреждал о возможных террористических атаках на банки, жилые кварталы, гостиницы, рестораны и магазины. Как-то раз президент Буш заявил, что вообще ничего не может сказать насчет предстоящего конкретного теракта. Столь же невнятные предупреждения раздавались и в Лондоне.

Ури вдруг снял очки и взглянул мне в глаза.

— Если вы повторите то, что сейчас от меня услышите, — сказал он, — я от всего буду открещиваться.

— О'кей, — кивнул я.

— И тогда посмотрим, кому больше поверят, — добавил он.

— О'кей, — вновь согласился я.

Вместе со стулом Ури придвинулся поближе. Обвел взглядом ресторан.

— Словом, так, — сказал он, — это уже не историческая история.

— Чего-чего? — не понял я.

— Меня реактивировали.

— В смысле? — Я посмотрел на Шипи. Тот мрачно кивнул. — Вы что, хотите сказать, будто это вы уведомили Джона Эшкрофта насчет гостиниц, банков и жилых домов?

— Я на эту тему распространяться не буду, — нахмурился Ури.

— Ури, — сказал я, — прошу вас: дайте мне хоть что-то, о чем бы я мог написать. Одну-единственную наводку, а?

Ури вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Но только одну, и все. Итак, человек, который меня реактивировал… — Ури выдержал паузу, затем продолжил: — Известен под именем Рон.

Вот так. С той поры я с ним не общался. Он не отвечал на мои просьбы перезвонить. Напрочь отказался еще что-нибудь прояснить насчет Рона. Кто он, этот Рон? Из ФБР? ЦРУ? РУМО? МВБ? А может, из МИ-5? МИ-6? Да и вообще, играет ли Ури Геллер какую-нибудь роль в Войне-с-террором?

Годом позже у меня случился небольшой прорыв. Дело было в одном из лас-вегасских отелей, где я брал интервью у бывшего военного парапсихошпиона, сержанта Лина Бьюкенена, который некогда работал на генерала Стабблбайна. Я сказал ему: «Ури Геллер утверждает, будто его реактивировал человек по имени Рон». Сержант Бьюкенен погрузился в молчание, затем таинственно кивнул и ответил: «A-а, Рон… Да. Знаю я его».

Но что-либо говорить о нем отказался.

Генерал Стабблбайн тоже не пожелал обсуждать Рона.

— Этим проклятым разведэкстрасенсам надо бы рты зашить! — заявил он. — А то разбалтывают все подряд кому ни попадя.

Генерал, как стало мне известно через несколько недель после встречи с Ури, с 1981 по 1984 год возглавлял секретное подразделение разведчиков-парапсихологов. Впрочем, как он выразился, «эта группа вовсе не была овеяна пленительным ореолом». По сути дела, она представляла собой полдесятка офицеров и сержантов, которые сидели под замком и невероятной охраной в намеченном для сноса дощатом домике в Форт-Миде, штат Мэриленд, и пытались стать экстрасенсами. Официально этого подразделения не существовало, его сотрудники проходили по так называемому закрытому списку. А поскольку их как бы не было на свете, в армейском бюджете на них не предусматривалась статья расходов на кофе. Приходилось скидываться из личных средств. Со временем это обстоятельство их сильно допекло. Некоторые сидели в домике и старались превратиться в экстрасенса начиная с 1978 года. Время от времени кто-то из них умирал или впадал в буйство, и тогда на место выбывшей единицы помещали нового паранормального солдата. Если кому-то было видение — скажем, русский военный корабль или какое-то будущее событие, — он рисовал картинки и передавал их вверх по команде.

А затем, в 1995-м, ЦРУ эту программу закрыло.

Многие из этих военных экстрасенсов впоследствии опубликовали свои мемуары, например, «Седьмое чувство: Тайны дальновидения в изложении „шпиона-экстрасенса“ армии США» Лина Бьюкенена.

— Каждый хочет первым взобраться на пенек и заявить о себе, — горько пожаловался Стабблбайн. — А ведь я за такое мог бы свернуть кое-кому из них шею.

И это было все, что генерал сообщил мне про паранормальных шпионов.

— Но они опять в деле? — спросил я.

— Надеюсь, да.

— А Ури Геллер был одним из вас?

— Нет, — ответил Стабблбайн. — И очень жаль. Я его искренний поклонник.

А затем поиски Рона привели меня на Гавайи, в домик, стоящий на дороге между Гонолулу и Перл-Харбором, в жилище отставного сержанта 1-го класса — и в свое время спецназовского парапсихошпиона — Гленна Уитона. Гленн оказался крупным мужчиной с коротким ежиком рыжих волос и гвардейскими усами, типичными для вьетнамского ветерана. Я планировал расспросить его насчет экстрасенсорного шпионажа, однако стоило мне присесть, как наша беседа пошла в совершенно неожиданном направлении.

Гленн пригнулся ко мне поближе:

— Вот вы пересекли мой дом от парадной двери до выхода на задний двор. Сколько здесь стульев?

Я принялся озираться по сторонам.

— Суперсолдату не надо смотреть, — заметил Гленн. — Он попросту будет знать ответ.

— «Суперсолдат»? — переспросил я.

— Да, суперсолдат. Джедай. Он будет знать, где расположены все лампочки. Где находятся все розетки. Большинство людей — никудышные наблюдатели. У них и понятия нет, что происходит вокруг на самом деле.

— Так кто же такой джедай? — спросил я.

— Один из них перед вами, — ответил Гленн. В середине восьмидесятых, поведал он мне, спецназ занялся секретной инициативой под кодовым названием «Проект „Джедай“» с целью создания суперсолдат, то есть солдат, наделенных сверхвозможностями, в частности, способностью войти в помещение и мгновенно получить представление о малейших деталях обстановки; это первый уровень.

— И каков же уровень выше первого? — спросил я.

— Второй, — ответил он. — Интуиция. Есть ли способ развить человека так, чтобы он принимал верные решения? Допустим, к тебе кто-то подбегает и говорит: «Там на дороге развилка! Куда нам поворачивать: налево или направо?» А ты ему на это, — Гленн щелкнул пальцами, — «Направо!».

— А выше этого уровня? — спросил я.

— Невидимость.

— Всамделишная невидимость?

— Поначалу — да, — сказал Гленн. — Затем мы решили, что проще найти способ, чтобы тебя не видели.

— Как это?

— За счет проникновения в связь между наблюдением и реальностью ты получаешь возможность поиграться с невидимостью, — ответил Гленн. — Если тебя не наблюдают, ты невидим. Ты существуешь лишь в том случае, когда тебя видят.

— Что-то вроде маскировки? — уточнил я.

— Да нет же, — вздохнул Гленн.

— И насколько хорошо вы этим овладели?

— Ну, положим, я-то рыжий и голубоглазый, — ответил он, — так что люди меня хорошо запоминают. А впрочем, кое-что удается. Ведь я и по сей день жив.

— А еще выше?

— Хм, — сказал Гленн и сделал паузу. Затем продолжил: — У нас был один мастер-сержант, который мог остановить козлиное сердце.

Тишина. Гленн выразительно надломил бровь.

— То есть… — сказал я, — попросту взять и…

— Попросту взять и захотеть, чтобы у того или иного козла остановилось сердце, — кивнул Гленн.

— Однако!

— Вот именно.

— И-и… как часто он это проделывал? — спросил я.

— По крайней мере один раз.

— М-м… — сказал я. Потому что не знал, как реагировать.

— Впрочем, это не та область, в которую следует совать свой…

— Нос, — подсказал я.

— Вот-вот, — кивнул Гленн. — Не следует совать нос, потому что на «разборе полетов» выяснилось, что он умудрился и самого себя повредить.

— М-м, — вновь сказал я.

— Парасимпатически, — пояснил Гленн.

— То есть вовсе не потому, что козел взял и ответил тем же самым? — уточнил я.

— Ха, козел!.. У козла не было ни малейшего шанса!

— А где это произошло?

— В Форт-Брэгге. В козлиной лаборатории.

— Гленн, — взмолился я, — расскажите мне все-все-все про эту козлиную лабораторию!

И Гленн приступил к рассказу.

Козлаборатория — функционирующая и по сей день — секретна. Большинство солдат, которые живут и работают в Форт-Брэгге, даже не подозревают о ее существовании. Военнослужащие, не допущенные к этой тайне, полагают, что покосившиеся дощатые строения госпиталя, реликта времен Второй мировой, что расположен у грунтовки в лесном массиве, совершенно заброшены. А на самом деле они заполнены сотней обезблеянных козлов.

С другой стороны, козлов туда тайком загнали вовсе не для того, чтобы джедай могли ими любоваться. Нет, лабораторию изначально создавали в качестве учебного центра полевой хирургии для солдат спецназа. На протяжении этой более традиционной фазы козлиной жизни каждый из них был выведен в подземный бункер (находившийся за тяжелой звуконепроницаемой стальной дверью) и там подстрелен в ногу из строительного пистолета. Затем курсанты спецназовской учебки загоняли козла в операционную, вкалывали обезболивающее, перевязывали рану, накладывали гипс, после чего выхаживали. В свое время козлабораторию называли «собачьей», однако когда выяснилось, что с собаками подобных экспериментов никто проделывать не желает, пришлось переключиться на козлов. По-видимому, офицеры пришли к заключению, что спецназ не в состоянии сформировать эмоциональную связь с козлами. Более того, по уверениям организации, именуемой «Люди за этичное обращение с животными», на долю козлиного племени в исторической перспективе приходится необычно большой процент участия в секретных экспериментах, проведенных армией США над примерно миллионным контингентом «братьев наших меньших».

Подавляющая часть «козлонаправленной» военной деятельности остается под грифом «Сов. секретно», однако кое-какие детали время от времени выходят на свет. К примеру, когда в 1946 году в районе атолла Бикини, что расположен в южной части Тихого океана, был осуществлен воздушный подрыв атомного заряда, из 4000 животных, плававших возле эпицентра на судне, окрещенном «Атомный ковчег», наибольшую долю занимали именно козлы. Армия хотела знать, как они справятся с радиоактивными осадками. Последствия для козлов оказались весьма печальными. Далее, в настоящее время — на территории одной из баз ВВС США — несколько тысяч этих животных проходят трансформацию в удивительный козлопаучий гибрид. Как пояснил представитель ВВС в интервью канадской телерадиовещательной службы «Си-би-си ньюс», «натуральный шелк представляет собой поистине драгоценный биоматериал, который вплоть до сегодняшнего дня был практически недоступен человечеству, ибо способны его производить только пауки. Когда необходимый паучий ген удастся встроить в генетическую систему козы, она сможет вырабатывать шелк на чрезвычайно экономичной основе в течение многих и многих лет. Магический секрет кроется в молоке. Из одного грамма козьего молока можно получить тысячи метров шелковой нити, которая пойдет на изготовление бронежилетов для армии завтрашнего дня».

А теперь выясняется, что в подвалах козлиной лаборатории велась и другая работа: обезблеивание, расстрелы из строительного пистолета и тому подобное. Вот я и задался вопросом: не этим ли объясняется тот факт, что некий мастер-сержант сумел умертвить козла путем простого разглядывания? Что, если перед тем как попасть на глаза сержанту, этот козел уже находился в плачевном медицинском состоянии? Не будем забывать, что некоторые экземпляры приходили в себя после ампутации конечностей; у других была вскрыта брюшная полость, а сердце и почки стали наглядными пособиями для практических занятий, после чего разрез зашивали… Даже козлы-везунчики — в смысле те, что были всего лишь подстрелены, — ковыляли, надо полагать, в жутковатой тишине лаборатории на загипсованных ногах. Что, если сержант положил глаз на какого-то особенно больного козла? Впрочем, Гленн Уитон заверил, что ничего не может вспомнить насчет показателей здоровья рассматриваемого животного.

— А как получилось, что мастер-сержант заболел в результате остановки козлиного сердца? — спросил я.

— Из-за необходимости сгенерировать достаточно энергии, — ответил Гленн. — В процессе выработки потребной мощности для повреждения козла он повредил себя самого. Ведь за все приходится расплачиваться, понимаете? Кто заказывает музыку, тот и платит.

— И какую часть организма он себе испортил? — спросил я.

— Собственное сердце.

— Ого, — сказал я.

Молчание.

— А вы можете остановить сердце козлу? — затем спросил я Гленна.

— Нет! — ошеломленно вскинулся он. — Нет! Нет, нет и нет!

Гленн огляделся по сторонам, словно опасался, что этот вопрос может навлечь на него беду и некая невидимая мстительная сила сама положит на него глаз.

— То есть вы просто не хотите этого делать? — уточнил я. — И у вас все же имеется такая сила, чтобы остановить козлиное сердце?

— Нет, — ответил Гленн. — Не думаю. Мне кажется, что как только достигнешь такого уровня, то начнешь задаваться вопросом: «А что этот козел мне такого сделал? Почему именно этот козел?»

— Но ведь кто-то вышел на такой уровень, верно? Кем был тот мастер-сержант?

— Его звали… Майкл Эчайнис.

Больше, добавил Гленн, ему ничего не известно про Козлиную лабораторию.

— Гленн, — сказал я, — а после 11 сентября на козлов вновь стали обращать пристальные взгляды?

Он вздохнул:

— Я теперь в отставке и не имею допуска. Если бы я, допустим, позвонил в спецназ, то получил бы такой же ответ, как и вы.

— Другими словами…

— Они бы не сказали ни «да», ни «нет». Само существование этих козлов — огромный секрет. Они и не признаются, что у них на базе есть козлы.

Как я узнал позже, в этом-то и состояла цель обезблеивания: дело не в том, что десантники таким образом овладевали техникой прижигания голосовых связок вероятного противника, а в том, что командование беспокоилось, как бы блеяние козлов на военной базе не привлекло к себе внимания местного отделения Американской лиги защиты животных.

Сейчас Гленн выглядел встревоженно.

— Это серьезные совсекретные данные, — сказал он.

— И куда вы посоветуете мне обратиться теперь? — спросил я.

— Никуда, — ответил Гленн. — Забудьте об этом.

— Да не могу я такое забыть, — возразил я. — Представляете, какие у меня сейчас картинки в голове крутятся?

— А я говорю: «забудьте»! — нахмурился Гленн. — Все забудьте, что я вам рассказал про козлов.

Но я не мог. Вопросов накопилось — куча. К примеру, как все началось? Спецназовцы попросту украли идею генерала Стабблбайна? Возможно, тем более что такая гипотеза укладывалась во временную шкалу, которую я начинал складывать из разрозненных кусочков. Предположим, спецназовское командование сымитировало ледяное безразличие к сердцераздирающей инициативе генерала, а затем приказало некоему Майклу Эчайнису положить особо пристальный взгляд на козла. Может, им хотелось единолично сорвать лавры, если техника разглядывания врага до смерти станет инструментом в военном арсенале США и навсегда изменит картину мира.

А что, если это чистое совпадение? Что, если спецназ без ведома генерала Стабблбайна уже работал с козлами? Ответ на этот вопрос, чувствовал я, способен пролить определенный свет на текущее состояние американской военной мысли.

Расставшись с Гленном Уитоном, я попытался найти все, что можно, про Майкла Эчайниса. Он родился в 1950 году в городе Нампа, штат Айдахо. Одна старушка, жившая с ним по соседству, была — если верить его другу детства — «настоящей грымзой», и «поэтому Майкл взорвал ее сарай».

В 1970-м он два месяца воевал во Вьетнаме и за указанный отрезок времени застрелил двадцать девять человек — с официально подтвержденным летальным исходом, — затем ему оторвало ступню и часть голени, и Эчайниса отправили в Сан-Франциско, где врачи предрекли, что он никогда уже не сможет ходить. В ответ Майкл поверг медиков в замешательство тем, что к 1975 году стал ведущим экспертом Соединенных Штатов по корейскому боевому искусству хварангдо, в Форт-Брэгге обучая спецназ такой, к примеру, технике, как умение стать невидимым.

— Если вам доведется встать напротив строения с горизонтальной кирпичной кладкой, — инструктировал он «зеленых беретов», — не следует держать тело вертикально. Возле дерева старайтесь выглядеть как дерево. На открытой местности надо скорчиться наподобие камня. Между зданиями принимайте вид канализационной трубы. А если понадобится пройти мимо невыразительной белой стены, воспользуйтесь изнаночной стороной спецплащпалатки: ее надо вывернуть белым цветом наружу и держаться за ней как за ширмой. Думать при этом следует о черном. Это и будет ничто.

Ничто играло важную роль в жизни Эчайниса. Он обнаружил, что способен убивать ничем. Боб Дагган, бывший коллега Майкла по боевым искусствам, как-то раз поведал журналу «Черный пояс», что считает приятеля клиническим психопатом. Он сказал, что Эчайнис постоянно балансирует на грани буйства, вечно думает про смерть и способы ее причинения, и что такая черта характера окончательно укоренилась в его душе с двадцать девятым убитым вьетнамцем и последующим отрывом ступни.

— Смотреть надо только на руки или ноги противника, — говорил Эчайнис курсантам. — Ни в коем случае в глаза до самого последнего момента, потому что этим можно обездвижить его на долю секунды. Представьте: я подхожу к человеку, не глядя в лицо, а потом вдруг — раз! — пристально смотрю ему в глаза. И тогда он, ошарашенный, тоже смотрит на меня. В этот крошечный миг его тело замирает, и вот тут-то я атакую. При этом можно что-нибудь говорить, но голос должен быть монотонным. Например, «нет, я тебя не трону». И после этого ты его режешь. Если ты полностью расслаблен — глазами, телом, голосом, — ему и в голову не придет, что ты готов его уложить.

В середине семидесятых Эчайнис опубликовал книгу «Боевая самооборона с ножом», в которой пропагандировал спорную технику: полагалось с криком подскочить, развернуться в воздухе и полоснуть по врагу. Кое-кто из числа знатоков работы с ножом горячо приветствовал такой подход, однако он вызвал резкую критику со стороны других экспертов, которые справедливо указывали на то, что во время прыжка атакующий может нечаянно порезаться, а посему следует ограничиться простой работой ног, когда у тебя в руках холодное оружие.

И все же сверхвозможности Эчайниса приобрели легендарный статус. Вот что вспоминает один из бывших «зеленых беретов» на интернет-форуме:

«У меня отвисла челюсть. На моих глазах он ложился на доску с гвоздями, а потом один из курсантов кузнечным молотом разбивал у него на животе шлакоблок. А еще он протыкал себе шею и предплечья стальными спицами и поднимал привязанные к ним ведра с песком — причем совсем без крови и с очень мелкими физическими признаками травмы. Он в одиночку перетягивал канат против дюжины солдат и даже сумел загипнотизировать пару зрителей. „Зеленые береты“ летали кувырком как тряпичные куклы. Боль, которую он причинял, — это что-то неописуемое, чистый сюр, — а ему достаточно было просто ткнуть в человека пальцем. Майкл, дружище, ты не забыт. Тот нож, что ты подарил мне, лежит бок о бок с моим беретом. Ты закалил мою душу навечно. Господи, благослови Майкла Эчайниса!»

Некоторое время он работал редактором колонки боевых искусств в «Солдате удачи» — «журнале для профессиональных искателей приключений». Эчайнис стал своего рода лицом американского наемника, чуть ли не в буквальном смысле, потому как часто появлялся на обложках «Солдата удачи» и «Черного пояса». Если вам выпадет шанс наткнуться на фотоснимок симпатичного подтянутого американского наемника с гвардейскими усами, который бдительно залег со снайперской винтовкой где-то в джунглях, да еще одет при этом в камуфляж с банданой на голове, а в другой руке сжимает нож со зловещей волновой заточкой, — знайте, что это скорее всего и есть Майкл Эчайнис. Словом, подобные обстоятельства еще больше подогрели его славу — а ведь для наемника это противопоказано — и, вероятно, послужили причиной его загадочной смерти в возрасте двадцати восьми лет.

Насчитывается немало версий гибели Эчайниса, но все они сходятся на том, что это произошло в Никарагуа, где он оказывал профессиональные услуги тогдашнему диктатору Анастасио Сомосе. Имеются свидетельства, что их встречу организовало ЦРУ, причем Эчайнису был выделен пятимиллионный бюджет на обучение президентских гвардейцев и антисандинистских коммандос эзотерическим приемам боевых искусств.

Эчайнис признался одному из биографов Сомосы, что любит Никарагуа оттого, что дома, то есть в Штатах, очень сложно пройти по улице и нарваться при этом на драку. Зато в Никарагуа, сказал он, драться можно хоть каждый день.

Возможно, кое-кто заявит: вот, дескать, мало чего есть героического в том, что тебе платит Сомоса за участие в подавлении крестьянского восстания. С другой стороны, когда я осторожно представил эту точку зрения поклонникам Эчайниса, они в один голос заверили меня, что его храбрость на этом фоне смотрится еще более выпукло, коль скоро широкая американская общественность, мягко говоря, недолюбливала Сомосу, а пресса вообще «сделала из сандинистов чуть ли не святых угодников».

Согласно одной версии, события, окружавшие смерть Эчайниса, разворачивались следующим образом: Майкл с группой коллег-наемников на борту вертолета летел к месту будущей страшной резни, инспирированной с подачи Сомосы. Вертолет взорвался — либо из-за бомбы, которую подложил кто-то из антисомосовских повстанцев, либо оттого, что кто-то из пассажиров жонглировал гранатами и одна из них сработала. Как бы то ни было, погибли все.

Другая версия, пересказанная мне рукопашником по имени Пит Бруссо, который преподает в учебке базы Пендльтон в Сан-Диего, утверждает: Эчайнис вовсе не сидел на борту вертолета, а лежал в тот момент на земле, самонадеянно вознамерившись в очередной раз продемонстрировать свои сверхвозможности.

— У Майкла в арсенале был такой трюк: его переезжала машина, — объяснил мне Пит Бруссо. — Спецназовцы организовывали какой-нибудь джип, Майкл ложился на спину, и затем по нему медленно проезжали. В общем-то ничего особенного. Джип весит две с половиной тысячи фунтов, а раз у него четыре колеса, то мы это и делим на четыре. Если колесо прокатывается по тебе медленно, организм вполне способен выдержать. Но вот если поднять скорость, то к весу машины прибавляется кинетический удар.

По словам Пита, Эчайнис раззадорил коллег, чтобы они его переехали и он тем самым смог бы доказать, что его грозная репутация вполне заслужена.

— В общем, водитель не знал, что ему полагалось сбросить скорость, — продолжил Пит Бруссо. — Какая незадача! — Он рассмеялся. — Короче, Майклу повредило внутренние органы, и он скончался. Так мне рассказывали.

— Считаете ли вы, что историю с вертолетом придумали задним числом, чтобы не вгонять людей в краску и избежать возможных уголовных обвинений? — спросил я.

— Все может быть, — ответил Пит Бруссо.

Но ни в одном из услышанных или прочитанных мной рассказов о Майкле Эчайнисе не упоминалось, что он якобы убил козла простым взглядом. По делу о козлиной лаборатории я, похоже, оказался в тупике.

Но вот что странно: всякий раз, когда я в своих электронных письмах к бывшим друзьям и коллегам Эчайниса поднимал вопрос насчет разглядывания козлов, они тут же — все до единого! — прекращали отвечать. Возникало впечатление, что меня держат за чокнутого. И вот почему я, по истечении некоторого времени, стал избегать отдающих психдиспансером слов вроде «козел», «пристальный взгляд» и «смерть», а вместо этого спрашивал, к примеру: «Вы не знаете, Майкл принимал участие в попытках издалека влиять на домашнюю скотину?»

Впрочем, даже такой умеренный подход приводил к немедленному прекращению обмена электронными посланиями. Не исключено, что я и впрямь наткнулся на тайну до того государственную, что никто не желал признавать за собой хоть какое-то знание в этой области.

Пришлось снова навестить Гленна Уитона.

— Умоляю, расскажите мне, кто был автором идеи разглядывания козлов, — попросил я. — Больше мне ничего от вас не надо.

Гленн вздохнул — и назвал имя.

Через несколько месяцев один бывший джедай произнес тоже самое имя. Оно продолжало всплывать вновь и вновь. Мало кто из гражданских его слышал. Но именно этот человек подвигнул боевых джедаев на то, чем они занимались. Более того, эта примечательная личность, вооруженная страстью к оккультизму и верой в сверхчеловеческие возможности, оказала доселе никем не запротоколированное, но тем не менее глубочайшее влияние на практически любой аспект армейской жизни в США. Обреченная на неудачу попытка генерала Стабблбайна пройти сквозь стену была вдохновлена этим человеком, так же как и — если брать противоположный конец шкалы государственных секретов — знаменитая речевка, телерекламный слоган армейских вербовщиков, «Будь всем, чем можешь»:

Загляни глубоко в себя,

Там найдешь доселе неведомое.

Будь всем, чем можешь.

Это даст тебе

Армия.

В свое время журнал «Рекламный век» назвал этот призыв вторым по эффективности лозунгом за всю историю телевизионной рекламы в Соединенных Штатах (первое место присудили песенке «Настал час радости твоей, / Воспрянь ото сна! Беги скорей! — в „Макдоналдс“)». Он оказался созвучен настроениям, которые в восьмидесятые годы Рейган заложил в души выпускников американских колледжей. Кто бы мог ожидать, что в словах, которые декламировал солдат из рекламного ролика, восхитительный клич «Будь всем, чем можешь» нес в себе кое-что еще?

Хотя этот человек был полон самых добрых устремлений и миролюбивых помыслов, он тоже, как я впоследствии обнаружил, явился вдохновителем на редкость своеобразных форм пыток, продемонстрированных армией США в Ираке в мае 2003 года. Я говорю отнюдь не про издевательства, имевшие место в тюрьме Абу-Грейб, где голых иракских заключенных заставляли мастурбировать и имитировать оральный секс друг с другом; нет, речь идет о событиях, развернувшихся внутри двадцатифутового контейнера, который стоял на задворках заброшенной железнодорожной станции в городке Аль-Каим, что на сирийской границе. Там злодеяния были ничуть не менее ужасающими, нежели абу-грейбские зверства, но поскольку никто не делал снимков, да к тому же в ход был пущен пурпурный динозаврик Барни, этот прискорбный эпизод не получил критического освещения в прессе.

Так вот: пристальное разглядывание козлов и многое-многое другое было вдохновлено подполковником по имени Джим Чаннон.

3. Первый земной батальон

Стояло зимнее субботнее утро, и отставной подполковник Джим Чаннон неспешно вышагивал по территории своего обширного гавайского поместья, силясь перекричать ветер:

— Добро пожаловать в мой секретный сад, на мою экоферму. Хотите свежей клубники? Ни с чем не сравнить вкус того, что лишь мгновение назад было живым. Если к нам перестанут приходить корабли, если исчезнет история, а мир раздавит нас до смерти, я сумею прокормиться. Я приветствую этот ветер! «Дуй!» — говорю я ему. И он дует. Верите? А вот подойдите к моему баньяну. Ну же, смелей!

— Иду, иду! — сказал я.

Баньян был расщеплен посредине, и меж корней вилась кривая мощеная дорожка.

— Если хотите пройти сквозь эти врата, — сказал Джим, — вам надо быть на одну часть мистиком, а на другую — провидцем. Итак, добро пожаловать в мое убежище, где я залечиваю раны и мечтаю о наилучшем служении делу.

— Почему вы столь разительно несхожи с образом типичного подполковника армии США? — спросил я.

Джим призадумался. Запустил руку в свои длинные седые волосы. Наконец промолвил:

— Потому что вы мало видели подполковников.

Таков Джим сегодняшний. Во Вьетнаме он был другим. С его старых фотографий на меня смотрел опрятный молодой человек в военной форме со значком боевого пехотинца, где изображена обрамленная венком винтовка. Значок Джим хранит до сих пор. Он сам мне его показал.

— А что это значит? — спросил я.

— Тридцать дней участия в боевых действиях, — ответил Джим. И, помолчав, добавил: — Это вам не шуточки.

Джим прекрасно помнит, как все началось. Он только прилетел во Вьетнам и сидел в одном из 400 вертолетов, которые ревели над рекой Донгнай, направляясь к участку, который был известен под кодовым названием «район боевых действий D». Они приземлились среди трупов американцев, которым не удалось захватить РБД «D» несколькими днями ранее.

— Этих солдат, — сказал Джим, — сложили внавал возле окопов, где они сварились на солнце.

Джим принюхался к убитым, и в этот миг его обоняние отключилось. Вернулось оно по истечении нескольких недель.

Сосед Джима по правую руку выскочил из вертолета и тут же принялся палить во все стороны. Джим прикрикнул на солдата, но тот даже не услышал. Поэтому Джим напрыгнул на него и сбил с ног.

И тут неизвестно откуда по его взводу начал палить снайпер.

Все как стояли, так и продолжали стоять. Снайпер выстрелил еще раз; вот тогда американцы — все сразу — бросились к одному-единственному дереву, что находилось в пределах видимости. Джим несся до того стремительно, что лицом впечатался в пальму. За спиной кто-то крикнул: «Черные пижамы! Сто метров!»

Секунд через двадцать Джим задался вопросом: «А почему никто не стреляет? Чего они ждут? Неужто моей команды?!»

— ОГОНЬ! — взвизгнул Джим.

Солдаты принялись стрелять, а когда все кончилось, небольшая группка вышла вперед и нашла там посторонний труп. Зато снайпера, увы, не удалось прищучить, несмотря на всю пальбу.

Как так вышло?

Тут один из солдат воскликнул: «Господи, баба!»

«Только этого не хватало», — подумал Джим.

Секунду спустя снайпер убил одного из людей Джима, прострелив насквозь оба легких, — рядового первого класса Шоу.

— Во Вьетнаме, — рассказал мне Джим, — я чувствовал себя использованным презервативом. Политиканы от меня попросту отмахивались. Мне — лично мне! — приходилось писать письма мамам и папам убитых солдат.

А когда он вернулся домой, в Америку, то ему поручили ездить куда-то в сельскую глушь и там встречаться с этими родителями, вручать им похвальные грамоты и личные вещи мертвых сыновей. За долгие часы таких поездок Джим вновь и вновь прокручивал в голове те обстоятельства, что привели к гибели рядового первого класса Шоу.

Джим приказал своим солдатам снять снайпера, а они — все до единого! — вели себя будто слепые.

— Впоследствии стало ясно, что такова общая реакция у любого человека, впервые оказавшегося на поле боя, — сказал Джим. — Стрельба по людям — действие неестественное.

(Личные наблюдения Джима согласовываются с результатами исследований, проведенных после Второй мировой военным историком генералом С. Л. А. Маршаллом. Тот опросил тысячи американских пехотинцев и пришел к выводу, что лишь 15–20 процентов из них стреляли на поражение. Прочие же палили наугад либо вообще не открывали огонь, найдя себе какое-то иное занятие.

Причем 98 процентов из тех, кто в самом деле стрелял, позднее были глубоко травмированы собственным поведением. Оставшиеся 2 процента получили диагноз «агрессивного психопатического синдрома» и в принципе не имели ничего против убийств при любых обстоятельствах, будь то дома или за границей.

Конечный вывод, к которому пришел подполковник Дейв Гроссман из Исследовательской группы по вопросам киллологии, таков: «непрерывные боевые действия сведут с ума 98 процентов населения, а оставшиеся 2 процента уже изначально были сумасшедшими».)

После Вьетнама Джим некоторое время страдал от депрессии. Он обнаружил, что не может присутствовать при рождении собственной дочери, — не выносит ничего, что напоминает ему о боли. Пресса не затрагивала тогда подобные вопросы, и в роддоме его посчитали сумасшедшим. Джима мучила мысль о том, что рядовой первого класса Шоу погиб из-за своих боевых товарищей, которые были импульсивно простодушными и добросердечными и вовсе не представляли собой машин-убийц, как того хотела от них армия.

Джим пригласил меня в свой дом. Его жилище словно сошло со страниц книжки о добром волшебнике; там было полно образчиков буддийского искусства, картин со всевидящим оком на вершине пирамиды и тому подобное.

— Человек, которого манит военная служба, с превеликим трудом способен проявлять… коварство. Мы страдали во Вьетнаме оттого, что не умели лукавить, а попросту выставляли себя напоказ, охваченные чувством самопровозглашенной справедливости и добродетельности, после чего нам отстреливали задницы. Кое-какого коварства можно набраться от иных ведомств в американском правительстве, но в армии его найти сложно.

В 1977 году Джим обратился в Пентагон, к генерал-лейтенанту Уолтеру Кервину, тогдашнему замначальнику штаба Сухопутных войск. Он написал ему, что хотел бы видеть армию более изощренной. Предложил свою кандидатуру для проекта по выявлению соответствующих фактов и обстоятельств. Где и как — он не знал. Но страстно хотел обучиться хитрости. Пентагон согласился взять Джима на денежное довольствие и оплачивать текущие расходы на протяжении всего исследования. Джим сел за руль.

Стивен Хальперн сочиняет медитативную и воздействующую на подсознание музыку, которую он продает на компакт-дисках через Интернет. Например: «Как добиться идеального веса» («Проигрывать при всяком приеме пиши. Жевать медленно. Ты любишь и полностью принимаешь свое тело»); «Как воспитывать своего внутреннего ребенка» («Избавляйся от обид на родителей за то, что они отказывались удовлетворять твои потребности»); или «Как расширить границы интимных отношений» («Твое тело знает, в каком месте меня трогать. Тебе нравится прикасаться ко мне и обниматься»),

«На протяжении 25 лет, — сообщает нам веб-сайт Стивена, — его музыка вошла в жизнь миллионов; она звучит в квартирах, центрах йоги и массажа, палатах для безнадежных больных и в офисах инновационных компаний по всему миру».

Стивен познакомился с Джимом Чанноном в самом начале своей карьеры, в 1978 году, на конференции течения «Нью-эйдж» в Калифорнии. Джим сказал ему, что хотел бы каким-то образом приспособить музыку Стивена, чтобы сделать американского солдата более мирным; Джим выразил надежду, что на поле битвы такая музыка сделает более мирным и врага.

Первой мыслью Стивена было вот что: «Уносим ноги! Срочно!»

— Видите ли, — пояснил мне Стивен, — иногда тебя берут на карандаш. Начинают следить за тем, что ты делаешь. Вот я и спросил себя: «Что это за человек? Может, он просто прикидывается, будто хочет научиться чему-то доброму, а на самом деле задумал пойти против меня?»

Поразительно, до какой степени живо Стивен помнил свою встречу с Чанноном. Военные не так уж и часто обращаются к создателям эмбиент-композиций. Плюс к тому Джим производил впечатление человека, на практике воплотившего концепцию внутренней умиротворенности. И вообще он был очень обаятелен. А потом, добавил Стивен, не надо забывать, что времена стояли параноидальные. «Мы только-только выбрались из Вьетнама. И выяснилось, что большинство наших агитаторов-пацифистов были двойными агентами. То же самое творилось с уфологами».

— С уфологами? — удивился я. — А они-то зачем понадобились правительственным шпионам?

— Эх, Джон, — покачал головой Стивен. — Какой вы наивный…

— И все же?

— Все следили за всеми. На уфологических конференциях докладчики начинали с того, что просили подняться и представиться всех правительственных агентов. Чем больше ты знаешь, тем меньше тебе известно, понимаете? В общем, паранойя царила повсеместная. И тут вдруг объявляется какой-то тип из военного ведомства и заявляет, будто хочет поближе познакомиться с моей музыкой!.. Вот каким был Джим Чаннон.

— Как вы считаете, отчего он обратился именно к вам?

— Некий мой знакомый однажды заметил, что моя музыка позволяет людям пережить духовное откровение безотчетно. Думаю, причина в этом. Джим сказал, что ему надо убедить вышестоящее командование, пентагоновских «шишек». Людей, которые в жизни не испытывали медитативного транса. Мне кажется, он хотел, чтобы они впали в него безотчетно.

— А может, он хотел загипнотизировать своих командиров психоделическими звуками? — предположил я.

— Может, и так. Уж очень это могучее средство.

Стивен рассказал мне кое-что о силе звукового внушения. Как-то раз в одной американской евангелической церкви прихожане были обработаны недоступными слуху звуками во время пения гимнов. В конце службы выяснилось, что сумма пожертвований утроилась.

— Тактическое преимущество, улавливаете? Хотите знать, почему евангелические церкви делают так много денег, в то время как церкви традиционные прозябают? Вот вам и вероятный ответ.

Кстати, не так давно, добавил Стивен, он заглянул в офис к одному из своих друзей.

— Едва я вошел внутрь, как тут же почувствовал раздражение. И я ему так и заявил, мол, твой офис меня дико раздражает. «А-а, — сказал мой друг. — Так это ж моя новая суггестивная кассета для повышения производительности труда». «Вырубай свою кассету», — сказал я.

Стивен сделал паузу.

— Я-то ее заметил сразу, — продолжил он, — потому как настроен на такое. А вот большинство людей ничего бы и не заподозрили.

Джиму Чаннону Стивен тоже рассказал про силу звукового внушения; тот поблагодарил и ушел. Больше они не встречались.

— Было это двадцать пять лет тому назад. Джим произвел впечатление такой доброй души… — Стивен помолчал. — А знаете, я ведь даже не спросил его, что он собрался делать со всей этой информацией.

Почти все, к кому Джим обращался на протяжении своего двухлетнего путешествия, были, как и Стивен Хальперн, калифорнийцами. В общем и целом Джим посетил порядка полутора сотен организаций, связанных с течением «Нью-эйдж», в частности: Берклевский центр биологической обратной связи, Институт интегрального чуаня («Подобно тому как в бутоне кроется вся присущая идеальному цветку форма, так и все мы содержим в себе врожденную форму нашего собственного совершенства»), Движение за реабилитацию жира («Худей сам!»), Общество бегунов трусцой, и также — в штате Мэн — Всемирную организацию хилинга «Ветерок» («Если в возрасте от 10 до 12 лет вы ходили в американскую школу или посещали иное учебное заведение с аналогичной педагогической методикой, вы страдаете тяжелой формой психоэмоционального расстройства… Хилинг-технология „Ветерка“ вам поможет!»).

По-видимому, «ветерковцы» предложили Джиму — потому что это они предлагали всякому, кто появлялся у них на пороге — свой хилинговый инструментарий, волшебные ингредиенты которого всегда являлись строго охраняемой тайной, хотя и был обронен прозрачный намек, что компоненты извлекались «из мира духов, а не мира людей». Представьте себе нечто вроде куска хозяйственного мыла, раскрашенного под компьютерную печатную плату. Так выглядит хилинг-брикет «Ветерок 1.3», обмениваемый на добровольное пожертвование в размере 7600 долларов. И пусть сумма звучит несколько завышенной, брикет «представляет собой продукт самой передовой хилинг-технологии, значительно превосходящий показатели хилинг-шайб „Радуга-III и — IV“ и включающий в себя не менее 6–60 мегагерц хронального смещения в сочетании с миллионами эфирных модификаций».

Рекламный материал «Ветерка» сообщает потенциальным клиентам: «Нет у нас пророков… НЕТ пророков в проекте „Ветерок“. И не ходите и не выведывайте, не тратьте свое время. Говорят вам, нет их тут».

И все же, по словам бывших членов, главный гуру «Ветерка» по имени Джон Миллер на протяжении нескольких последних лет настаивал, чтобы все сотрудники сидели на диете Аткинса, а ходили только в бежевом. И еще: загадочный ингредиент из мира духов, вложенный в их хилинг-брикеты, на деле якобы представляет собой не что иное, как побочный продукт группового секса. Предполагаемый сценарий выглядит следующим образом: Джон Миллер подходит к кому-то из женской половины сотрудников и говорит ей… тут я просто парафразирую на основе тех неподтвержденных заявлений, что поступили от бывших членов группы… короче, он говорит ей примерно вот что: «Поздравляю! Мир духов выбрал тебя для участия в совсекретной энергетической деятельности. Мужу ничего говорить не надо, он все равно ни черта не смыслит в энергетике».

Дамочку затем отводят в спальню Джона Миллера, где она вступает в интимную связь с ним и несколькими избранными представительницами прекрасного пола, после чего Джон Миллер командует: «Скорей! Лепим брикет!» Впрочем, «Ветерок» категорически отрицает эти бездоказательные утверждения, а в 2004 году они подали в суд на бывших своих членов, ренегатов и клеветников.

В одном из потребительских отзывов, который написала супружеская пара из Бристоля, говорится следующее: «После того как мы испробовали хилинг-инструмент „Ветерка“ на нашей кошке Мойа, она буквально за ночь преобразилась из невротического, забитого и вечно беспомощного создания в клубок дружелюбной и бойкой энергии».

Следует, правда, отметить, что еще один потребитель сообщил, будто «…поначалу я был приятно удивлен, что этот брикет действительно оказал заметное влияние на мою ауру, но когда я перевернул его той стороной, где написано „Режим безмятежности“, на меня напало полнейшее и длительное безразличие. Словом, последние пять месяцев я пользуюсь только „Универсальными гармонизаторами“ фирмы „Эквилибрия“ и сейчас почти пришел в себя».

«Ветерок» утверждает, что свыше 6 миллионов человек из более чем 150 стран мира попробовали их продукцию. Кроме того, они заверили меня, что не припоминают никакого Джима; наверное, тот Джим наткнулся на какой-то другой «Ветерок». Может, так оно и есть, хотя мне лично не удалось обнаружить следы еще одного «Ветерка», который бы действовал в те годы в рамках движений «Нью-эйдж» или «Потенциал человека».

Хотя и сам Джим Чаннон не сумел многого про них вспомнить, «Ветерок», надо полагать, все же чем-то обратил на себя его внимание, потому как он упомянул об этой группе в секретном отчете, который позднее подготовил для Пентагона.

Джиму пришлось на себе испытать второе рождение по методу Райха, доисторический армрестлинг (который представляет собой обычный армрестлинг, сопровождаемый гортанными выкриками), а также поучаствовать в терапевтических сеансах, где голого Джима, посаженного в горячую ванну Эсаленского института развития потенциала человека, что расположен в калифорнийском Биг-Суре, пользовал не кто иной, как сам Майкл Мерфи, основатель Эсалена и человек, которому приписывается заслуга изобретения всего движения «Нью-эйдж». Но ни разу Джим не упомянул встреченным терапевтам и гуру, как именно он собирается применить их технику для выработки у американского солдата большей коварности.

«Зачастую уходит свыше десяти лет, — записал Джим в своем дневнике, — прежде чем новые ценности, изобретенные в Лос-Анджелесе, найдут дорогу в арканзасское захолустье. То, что ныне разрабатывается на калифорнийском побережье, станет общенациональной ценностью только через десятилетие».

Вот какой он представлял себе Америку восьмидесятых: государство «…перестанет хищнически относиться к природным ресурсам». Напротив, будет сделан «упор на ресурсосбережение и экологическое здравомыслие». Экономическая система «прекратит подхлестывать потребление любой ценой». Из нее уйдут агрессия и соперничество. Такова, провозвещал Джим, суть новой системы ценностей, коей суждено охватить Америку от океана до океана.

Джиму необходимо было верить, что все это произойдет. Ведь он работал на то, что тогдашний начальник Генштаба, генерал Эдвард Мейер, назвал «выхолощенной армией». Этим термином, который придумал сам Мейер, описывалось состояние военной мысли в послевьетнамскую эпоху. От посттравматического военного невроза страдали не только отдельные ветераны. Вся армия, как единый организм, была охвачена депрессией, меланхолией и мучилась комплексом неполноценности. Бюджет урезали по всем направлениям. Обязательный призыв на воинскую службу отменили, и армейская карьера перестала быть привлекательной перспективой в глазах юных американцев. Дела шли из рук вон плохо. Себя Джим видел в образе потенциального феникса, который восстает из пепла и несет радость и надежду армии и стране, которую он любил столь беззаветно.

«Роль Америки в том и состоит, — писал Джим в дневнике, — чтобы привести весь мир в рай».

В 1979 году он вернулся из путешествия и подготовил секретный отчет для своих командиров. Первой строчкой шло вот что: «У армии США нет иной альтернативы, кроме как стать поистине чудесной».

В документе, впрочем, имелась оговорка: «[это] не обязательно совпадает с официальной позицией министерства обороны на текущий момент».

Это-то и был «Полевой устав Первого Земного батальона», разработанный Джимом Чанноном.

Данный Устав представляет собой 125-страничную смесь рисунков, графиков, схем и полемических рассуждений, которые пункт за пунктом пересматривают все аспекты военной жизни. Новая экипировка Первого Земного батальона Джима Чаннона включала бы в себя полевой ранец с кармашками для женьшеневых регуляторов, лозоходческих прутиков и пищевых батончиков для укрепления ночного зрения, а также микродинамик, который будет «включаться автоматически и передавать туземные фольклорные мелодии и миролюбивые слова».

Военнослужащие, десантируемые на территорию враждебного государства, захватят с собой «символических животных», например, овечек и барашков. Ягнят солдаты будут нести на руках, нежно прижимая их к груди. Кроме того, их обучат приветствовать местное население «лучистым взором». Засим солдаты спустят агнцев на землю и «автоматически распахнут объятия» врагу.

Джим допускал, что такие меры могут оказаться недостаточными для умиротворения противника. В этом случае индивидуальные мегафоны будут переведены в режим передачи «нестройных звуков». Куда более мощные динамики, установленные на боевой технике, начнут издавать «кислотный рок», причем несинхронно друг с другом, чтобы сбить врагов с толку.

Если такой подход не сработает, в ход будет пущен новый тип оружия нелетального или «психотронного» характера — которое, впрочем, еще предстоит разработать, — в том числе машины, способные излучать позитивную энергию во враждебную толпу.

А если даже и это не даст результатов, в дело вступят летальные комплексы вооружений, хотя «ни одному военнослужащему из состава ПЗБ не должно отказывать в доступе к Царствию Небесному на том основании, что он — или она — использовались в качестве орудия тотальной войны».

По возвращении на базу предполагается ношение ряс и клобуков для участия в обязательных ритуалах. Женоненавистнические и агрессивные казарменные частушки былых времен («Я сам не щупал, но знаю наперед: / У эскимосок между ног не тает лед») уйдут в прошлое, уступив место новому хоралу: «Ом-мммммм…»

Военные оркестры переквалифицируются, переняв стиль бродячих трубадуров и менестрелей. «Пение и танец», а также «избавление от похоти» станут важными элементами программы рукопашной подготовки.

«Боевой монах — это человек, не испытывающий вожделения, — пишет Джим. — Боевой монах — это человек, которому не важен статус. Такой режим обучения не ставит своей целью воспитать фанатических пуритан, однако он, безусловно, должен исключать солдат удачи».

(По всей видимости, эта часть Полевого устава ПЗБ была проигнорирована Эчайнисом, который стал наиболее известным солдатом удачи Америки за те годы, что прошли между смертоубийственным взглядом, брошенным на козла в Форт-Брэгге, и гибелью Майкла при загадочных обстоятельствах в Никарагуа.)

Курсанты ПЗБ научатся поститься неделю и потреблять при этом лишь соки, а разговляться будут исключительно орехами и зернами хлебных злаков — в течение месяца. Они научатся влюбляться во всех и каждого, чувствовать ауру растений, организовывать детские праздники для посадки деревьев, проникать сквозь предметы вроде стен и тому подобное, гнуть металл силой мысли, босиком ходить по огню, считать быстрее ЭВМ, останавливать собственное сердце без пагубных последствий для здоровья, видеть будущее, осуществлять выход из личного тела в астрал, в течение двадцати дней жить в условиях дикой природы, быть вегетарианцем на 99 процентов, обладать способностью самостоятельно массировать и прочищать толстую кишку, воздерживаться от бессмысленных клише, в одиночку сидеть на улице по ночам, а также слышать и видеть мысли других людей.

Теперь Джиму оставалось лишь продать эти идеи военным.

Мне кажется, Джим Чаннон — состоятельный человек. Во всяком случае, он совершенно точно владеет одним гавайским холмом, где имеется как бы амфитеатр, чуть ли не целая деревня служебных построек с бельведерами, колоннадами и беседками. Сегодня он делает для корпораций то, что раньше делал для армии. Джим заставляет их сотрудников верить, что они сумеют проходить сквозь стены и изменить мир. Причем в его устах все это звучит буднично и заурядно.

— Но вы действительно считаете, — спросил я Джима, — что кто-то сможет достичь таких высот боевого монашества, что окажется способен стать невидимкой и ходить сквозь стены?

Джим пожал плечами:

— Бывало, что женщины в одиночку поднимали автомобиль, когда под ним оказывался их ребенок. Почему нельзя ожидать того же самого от боевого монаха?

Джим сказал мне — подобно тому, как это он проделал для своих командиров в 1979-м, — что концепция боевого монаха может прозвучать диковато, но чем она хуже старых военных прототипов вроде ковбоя или игрока в американский футбол?

— Боевой монах, — объяснял Джим, — это человек с наружностью монаха, монашеской преданностью делу и абсолютными, отточенными навыками воина.

Все это он изложил своим командирам в офицерском клубе базы Форт-Нокс весной 1979 года. Джим прибыл туда на несколько часов раньше и принес в столовую все горшки с цветами и растениями, которые смог найти на базе. Их он расставил в форме круга, добиваясь эффекта «псевдолеса». В центре круга стояла одинокая зажженная свеча.

Когда командиры собрались, он предложил им: «В начале церемонии, джентльмены, мы произнесем мантру. Сделайте глубокий вдох и скажите „Иииииии“».

— И вот тут, — признался Джим, — они расхохотались. Кое-кто смущенно хмыкнул и заерзал. Это я подметил и сказал: «Вы меня извините, но вы все получили надлежащие указания, так что будьте любезны их выполнять!» Понимаете, да? Армейский подход, воинская дисциплина. Словом, когда мы это проделали во второй раз, все прошло единодушно и без осечки.

Затем Джим приступил к докладу. Он сказал: «Джентльмены, для меня большая честь встретиться с вами в этом святилище, где мы можем залечить свои раны и помечтать об идеальной воинской службе. Мы изменим ее коренным образом, сообща, вместе с другими армиями мира, чтобы могла родиться новая цивилизация, которая не ведает границ, но знает, как жить в саду эдемском, который лишь на расстоянии полета мысли отстоит от рая».

После такого вступления командиры смеяться перестали. Мало того, как обнаружил Джим, у некоторых на глазах навернулись слезы. Подобно Чаннону, они тоже были раздавлены опытом своего пребывания во Вьетнаме. Джим обращался к четырехзвездным генералам, генерал-майорам, бригадным генералам и полковникам — «шишкам из шишек» — и сумел всех завлечь своим видением. Если на то пошло, один из присутствующих генералов, Майк Малоун, вообще вскочил на ноги и крикнул: «Да здравствуют барабульки!»

При виде озадаченных лиц своих коллег Малоун пояснил: «Я продвигаю дело барабулек, потому что это рыбешка из низовых классов. Простецкая. Честная. Она плавает организованными косяками и колоннами. Выполняет чуть ли не всю работу. И при этом благородна. Столь же благородна, как и другое, некогда милое моему сердцу создание, именуемое „солдат“».

Джим продолжил выступление. «Розовые очки не работают лишь в том случае, когда ты их снимаешь, — сказал он. — Поэтому приглашаю вас вместе со мной принять участие в этой мечте — „будь всем, чем можешь“, — ибо здесь то самое место, где начинается история Первого Земного батальона. Это место, где у вас есть право помыслить немыслимое, помечтать о невозможном. Вы знаете, что мы собрались здесь ради создания самого могучего набора инструментов для индивидуального бойца и его подразделения в целом, потому что в этом и состоит разница между сегодняшним американским солдатом и тем, кем ему надо стать, чтобы он выжил на полях сражений завтрашнего дня».

— А вы знаете, о чем вообще вся эта история? — спросил меня Джим, когда мы сидели в его гавайском саду. — Это история о творческой жилке того ведомства, от которого в самую последнюю очередь ожидаешь, что оно распахнет дверь более великим реалиям. Потому что… знаете, что произошло потом?

— Что? — насторожился я.

— Мне немедленно предложили стать командиром Первого Земного батальона.

Оговорка в конце «Полевого устава» гласила, что он не является официальной позицией министерства обороны Соединенных Штатов. И все же не прошло и нескольких недель после презентации документа, как военнослужащие на всех уровнях всерьез приступили к реализации идей Джима Чаннона.

Где-то в сердце Кремниевой долины вдоль автошоссе протянулось длинное, ничем не примечательное здание, похожее на давно заброшенный склад. Тем не менее время от времени возле него высаживаются целые автобусы туристов, которые принимаются фотографировать фасад, потому как именно с этого строения начался отсчет истории Силиконовой долины. Его возвели в качестве хранилища абрикосов, а потом сюда переехал профессор Уильям Шокли, один из изобретателей транзистора, который выращивал кремниевые кристаллы в здешней подсобке и за свою работу получил в 1956 году Нобелевскую премию.

К концу семидесятых годов это здание, расположенное по адресу Сан-Антонио-роад, № 391, перешло в руки нового владельца, доктора Джима Хардта. В своей области доктор Хардт являлся таким же пионером и провидцем, как и Шокли, однако его наука была — и по сей день остается — несколько более фантастической.

Доктор Хардт до сих пор здесь трудится, взимая с гражданских лиц по 14 ООО долларов за проживание с недельным курсом мозговой тренировки. «Упомяните кодовое слово „гемикогерентный“ и получите скидку 500 долларов!» — гласит надпись на рекламном проспекте, в лабиринте крошечных офисов в тыльной стороне здания. Это темные, подсвеченные лишь пурпурными флуоресцентными лампами помещения, где на часах нет стрелок. В целом они напомнили мне аттракцион «Башня ужаса Сумеречной зоны» в Диснейленде.

К этому времени я успел прийти к выводу, что Майкл Эчайнис вовсе не был тем легендарным козлочетом, как уверял меня Гленн Уитон. По-видимому, Гленн ошибся, введенный в заблуждение преданием об Эчайнисе, и на козла пристально смотрел совсем другой джедай. Вероятно, ответ знает доктор Хардт, коль скоро именно он занимался настройкой мозгов джедаев в конце семидесятых, выводя их на такой уровень духовной просвещенности, на котором, судя по всему, вполне возможно играть с козлом в «гляделки» с летальным исходом.

Доктор Хардт любезно предложил мне присесть и поведал историю об «удивительных и в чем-то мелодраматических» приключениях с участием спецназа.

Все началось с визита полковника по имени Джон Александер, который в один прекрасный день пришел к доктору Хардту в сопровождении нескольких коллег-офицеров. Полковник Александер целенаправленно подыскивал человека вроде доктора Хардта, потому что его глубоко взволновал «Полевой устав Первого Земного батальона» Джима Чаннона. Он хотел знать, способен ли доктор Хардт превратить обычных солдат в продвинутых дзен-мастеров за семь суток, и нельзя ли также прививать им телепатические способности, если подключить к мозговой машине уважаемого профессора?

Доктор Хардт ответил, что все это так и есть, и вот почему прямо тут, в этом здании на территории Силиконовой долины, начался поиск путей для создания суперсолдата, солдата со сверхчеловеческими возможностями.

Полковник сказал доктору Хардту, что сразу после публикации Устава Чаннона спецназовские командиры стали одного за другим приглашать самых высококлассных калифорнийских гуру из движений «Нью-эйдж» и «Потенциал человека», чтобы они прочитали военнослужащим лекции на тему улучшенного согласования с внутренним духом и так далее, однако толку из этого не вышло. Солдаты спецназа постоянно встречали гуру оскорбительным свистом, непристойными выкриками из зала и преувеличенно-театральными зевками.

Так что сейчас полковник Александер хотел бы знать, не согласится ли попытать счастья и доктор Хардт? Не мог бы он привезти свою портативную мозготренировочную машинку в Форт-Брэгг?

Джим Хардт показал мне этот аппарат. Надо надеть на голову повязку с электродами, и тогда альфа-волны начнут поступать в ЭВМ, где с помощью специальных ручек выполняется их регулировка. Когда процесс закончится, твой коэффициент умственного развития будет увеличен на двенадцать баллов, и ты без усилий достигнешь духовного уровня, для выхода на который обычно требуется целая жизнь, заполненная прилежным освоением дзенбуддийской методики. Если к аппарату подключить сразу двух человек, они смогут читать мысли друг друга.

Все это доктор Хардт рассказал полковнику Александеру и предложил провести на нем демонстрацию, однако полковник Александер отказался. Он пояснил, что в его мозгу хранится очень много военных тайн, а посему нет у него права идти на риск их разглашения доктору Хардту, хотя бы даже телепатически.

Доктор Хардт сказал, что понимает.

Полковник Хардт счел своим долгом сообщить доктору Хардту, что спецназ, вообще-то говоря, встретил эти идеи в штыки, назвав их «ересью, заумью и бредятиной». Мало того, есть все основания ожидать, что на лекции солдаты «откажутся сидеть смирно» и будут вести себя «неподконтрольно».

В таком случае, ответил доктор Хардт, он согласится принять этот вызов лишь на том условии, что военнослужащие сначала пройдут «месячный курс медитативной подготовки в уединенном пансионате».

— И знаете что? — спросил меня доктор Хардт. — Во-первых, они отказались называть это пансионатом, потому что для армии такое слово якобы не годится. Вместо этого выдумали какую-то «учебку». А во-вторых, все пошло прахом. Чудовищное фиаско.

— Почему? — спросил я.

— Не поверите, но солдаты шумели и бранились на медитативных занятиях, — горько ответил он. — От скуки.

Словом, к моменту приезда доктора Хардта в Форт-Брэгг десантники по-прежнему вели себя «крайне враждебно», виня его за принудительную месячную медитацию, которую считали «чушью» и «тратой времени».

Невысокий, худощавый и изящный доктор Хардт встревоженно оглядел злобных солдат, затем надел им на головы электроды и сам подключился к машине. Он включил альфаволновый мозготренировочный компьютер, и настройка началась.

— Внезапно, — продолжал Джим Хардт, — крупная слеза вытекла из моего глаза, скользнула по щеке и упала мне на галстук.

При воспоминании об этом моменте эмоциональной телепатии его взор также заволокло влагой.

— Я взял кончик галстука в руку — он был мокрым от слез — и сказал: «Я телепатически узнал, что кто-то в этой комнате испытывает сейчас грусть». И я ударил по столу кулаком и воскликнул: «Никто отсюда не выйдет, пока этот человек не признается!» Вот. Две минуты полнейшей тишины. А затем руку поднял один жестоколицый полковник и сказал: «Не иначе это я».

И он поведал доктору Хардту и своим боевым товарищам причину своей грусти.

Оказывается, в колледже этот полковник ходил в кружок хорового пения «Весельчак». Он пел народные песни и хоралы; сейчас, когда его мозг проходил настройку, в памяти всплыли те славные, двадцатилетней давности деньки.

— Он испытывал подлинную радость, участвуя в пении, — сказал Джим Хардт. — Но потом, сразу после колледжа, его призвали в офицерскую школу, где он принял решение прекратить радоваться. Счел, что радость неуместна в жизни армейского офицера, так что он совершенно сознательно, напряжением воли взял и — чик! — отключил в себе радость. А вот теперь, спустя два десятилетия, он вдруг понял, что этого вовсе не требовалось. Двадцать лет он прожил без радости — пожертвовав ею понапрасну.

На второй день настройки мозгов солдаты вновь надели электроды на головы.

— В этот раз, — продолжал Джим Хардт — оба мои глаза были как водопроводные краны. Тогда я снял свой галстук и выжал его. Вот до какой степени он вымок от моих слез. И опять я спросил: «Кто это сделал? Кто испытывает печаль?» Вновь прошло две минуты в тишине, и вновь поднял руку тот же самый полковник, только сейчас он рассказал другую историю, которую ему довелось пережить.

Речь шла о печально знаменитом Тете ком контрнаступлении 1968 года. Полковник находился на прифронтовой батарее артподцержки неподалеку от границы демилитаризованной зоны, когда атаковали вьетконговцы.

— Так вот наш полковник в одиночку спас эту крошечную артбатарею, — сказал Джим Хардт. — Он не позволил ее захватить, всю ночь отстреливаясь из пулемета. А когда пришел рассвет, он увидел горы кровоточащих, мертвых тел и испытал наплыв таких чувств, которые не могут поместиться в человеческом сердце.

На третий день мозготренировки Джим Хардт изучал компьютерные распечатки альфа-ритмов и заметил нечто из ряда вон выходящее.

— У одного из военнослужащих я обнаружил такую церебрально-волновую картину, которая отмечается лишь у людей, узревших ангела. Это явление мы именуем «перцепцией объектов тонкого мира», а именно бестелесных существ со светящимся телом. Вы только вообразите: вот я сижу через стол от солдата, которого учат убивать, и вижу такое! Ровным, непринужденным тоном я его спрашиваю: «А вы, случаем, не беседуете с существами, которых никто больше не видит?..» Так он ка-ак подскочит! Чуть со стула не свалился. Словно я его огрел по спине строительный брусом! Очень встревожился, занервничал… тяжело задышал… принялся озираться по сторонам, словно боялся, что нас подслушивают… А затем пригнулся поближе и признался: «Да». У него был духовный наставник по рукопашному бою, который являлся только ему. Об этом он рассказал лишь самому близкому из друзей и поклялся, что перережет ему глотку, если тот хоть полслова выболтает.

И на этом все, конец истории. Больше ничего доктор Хардт сообщить мне не смог. Он покинул Форт-Брэгг, никогда больше туда не возвращался и понятия не имел, кто из солдат, которым он настраивал мозги, впоследствии умертвил козла взглядом.

«Только нелетальные! — вопит злой ученый Гленн Талбот. — Повторяю, только нелетальные средства! Я должен взять у него анализ крови. Обдайте-ка его пеной!»

В недрах подземной военной базы Атеон, спрятанной под заброшенным кинотеатром где-то в пустыне, царит паника: сбежал Халк и сейчас все крушит на своем пути. Солдаты выполняют приказ Гленна Талбота. Они занимают места по боевому расписанию и брызгают на Халка липкой пеной, которая расширяется и застывает сразу после контакта с его кожей. Пена преуспевает там, где оказались бессильны все ранее испробованные виды оружия. Халк остановлен. Он извивается, ревет, силится стряхнуть пену — безуспешно.

«Вот тебе, получай!..» Гленн Талбот стреляет Халку в грудь из ручного ракетомета. И это ошибка: Халк приходит в такую ярость, что на могучем выплеске силы разрушает пену и продолжает учинять беспорядки.

Упомянутая пена вовсе не является выдумкой людей, написавших сценарий к фильму «Халк». На самом деле ее создал полковник Джон Александер, тот самый Александер, который привлек доктора Джима Хардта к перенастройке мозгов джедаев. Полковник Александер изобрел липкую пену в результате прочтения «Полевого устава Первого Земного батальона» Джима Чаннона.

Армейское командование, собравшееся в Форт-Ноксе в 1979 году, было настолько поражено выступлением Джима, что ему предложили шанс сформировать и возглавить настоящий Первый Земной батальон. Джим, однако, отказался. Его амбиции простирались куда выше. Он обладал достаточным здравомыслием и отдавал себе отчет в том, что ходьба сквозь стены, считывание ауры растений и смягчение вражеских сердец с помощью барашков — все эти идеи хороши только на бумаге, но в реальной жизни вряд ли осуществимы.

Что же касается командиров Джима, то эти люди отличались педантичностью и буквализмом (вот откуда, кстати, взялись неоднократные и настойчивые попытки генерала Стабблбайна пройти сквозь стену своего кабинета), в то время как провидческие взгляды Джима отличались куда большими тонкостями и нюансами. Он хотел, чтобы его боевые товарищи вышли на более высокую духовную плоскость в попытке дотянуться до недостижимого. Если бы он согласился возглавить настоящий Первый Земной батальон, командование потребовало бы от него вполне измеримых и конкретных результатов. Пентагон стал бы настаивать, чтобы курсанты Джима на самом деле продемонстрировали бы, как умеют останавливать собственное сердце без пагубных последствий для здоровья — и в случае неудачи это подразделение было бы наверняка расформировано и с позором кануло бы в забвение. Никто бы и не узнал, что оно когда-то существовало.

Этого Джиму никак не хотелось. Напротив, он мечтал, чтобы его идеи вышли в мир и пустили корни. Первый Земной батальон возникнет там, где человек, прочитавший Устав, проникнется его духом и попытается претворить его в жизнь по собственному усмотрению. Он надеялся, что эти идеи окажутся ассимилированы в ткань армейской машины настолько успешно, что солдаты будущего станут следовать им, не подозревая об их истинном фантастическом происхождении. Вот так и получилось, что липкая пена стала первым реальным оружием в стиле Первого Земного батальона.

История этой пены весьма драматична. В феврале 1995 года миротворческие силы ООН, дислоцированные в Сомали, раздавали продукты питания местному населению, когда толпа вдруг подняла мятеж. Для ее успокоения и для прикрытия отходящих сил ООН были вызваны американские морские пехотинцы.

«Применить липкую пену!» — распорядился их командир. И морпехи выполнили приказ. Впрочем, пену распылили не в толпу, а перед ней, чтобы она застыла и образовала мгновенно возведенную стену между бунтовщиками и провизией. Сомалийцы выждали время, разглядывая пузырящуюся, разбухающую, твердеющую массу, напоминавшую безе, а когда та застыла окончательно, перелезли через нее и продолжили бунтовать. Причем все это происходило перед объективами телекамер. Тем же вечером новостные телеканалы по всей Америке вышли в эфир с видеорепортажем, где был также показан тот кусочек из фильма «Охотники за привидениями», где Билл Мюррэй оказывается заляпан расплавленным зефиром.

(Один из непосредственных участников операции «Липкая пена» в Сомали — коммандер Сид Хил — позднее предупредил меня, чтобы я не вздумал представлять этот эпизод как стопроцентный провал. Он сказал, что морпехи заранее просчитали, что у сомалийцев уйдет минут двадцать на то, чтобы сообразить, как перелезть через эту пену, хотя на самом деле им хватило и пяти минут. Другими словами, в худшем случае все происшествие можно назвать лишь семидесятипятипроцентной неудачей. Впрочем, это был первый и последний случай применения пены в боевых условиях.)

С другой стороны, в конце 90-х служба исполнения наказаний США решила — не обращая внимания на сомалийский инцидент — внедрить липкую пену в тюрьмах для усмирения буйных заключенных во время их транспортировки. От этой практики, однако, вскоре пришлось отказаться, поскольку выяснилось, что обрызганных заключенных попросту не удается вывести из камеры. Они, видите ли, намертво прилипали к полу или стенам.

Но вот что удивительно: сегодня пена переживает настоящий ренессанс. Баллоны этого вещества были завезены в Ирак еще в 2003 году. Идея была такая: как только американские войска найдут оружие массового поражения, они тут же зальют его липкой пеной. Увы, ОМП так и не обнаружили, и пена до сих пор остается в баллонах.

Из всех идей Джима наиболее плодотворные результаты принесла его настоятельная рекомендация, чтобы военные специалисты и ученые ВПК путешествовали по самым диким уголкам своего воображения, не боялись выглядеть безрассудными и легкомысленными в поисках новых видов вооружений, которые оказались бы хитроумными, неожиданными и великодушными благодаря своей нелетальности.

Вышеупомянутая пена — всего лишь один из примеров аналогичных изобретений из доклада ВВС США «Нелетальное оружие: Терминология и библиография», который в 2002 году просочился в СМИ.[1] В нем скрупулезно перечислены новейшие разработки в данной области. Имеется, к примеру, целая линейка образцов акустического оружия: излучатель ударных волн, «визгофон» или, например, устройства на инфразвуке, который, согласно этому докладу, «беспрепятственно проникает внутрь большинства строений и автотранспортных средств» и вызывает «головокружение, непроизвольное опорожнение кишечника, дезориентацию, рвоту, потенциальные повреждения внутренних органов или смерть». (По всей видимости, последователи Чаннона более широко трактуют понятие «нелетальный», нежели Джим.) Далее в этом списке мы встречаем «этноспецифические бомбы-вонючки» и активно-камуфляжный костюм «Хамелеон», которые пока что не появились на свет оттого, что никому не удается их изобрести.

Вот специальный феромон, которым «можно пометить целевых индивидуумов, после чего натравить на них пчел». Вот электрорукавица, вот полицейский электрожилет, «который разряжается в каждого, кто к нему прикоснется», вот сеткометатель простой, а вот электрошоковый, который отличается от первого тем, что «бьет током целевой объект, если он пытается стряхнуть обездвиживающую сетку». Предусмотрены также всевозможные голограммы, в том числе голограмма «Смерть». Она «применяется для того, чтобы испугать целевого индивидуума до смерти. Пример: наркобарон со слабым сердцем рядом со своей постелью видит призрак мертвого конкурента и умирает от страха». Зато голограмма «Пророк» проецирует «изображение древнего божества в небе над вражеской столицей, где средства массовых коммуникаций и общественного телерадиовещания взяты под контроль и используются против населения в ходе широкомасштабной психологической операции».

В соавторах этого доклада числится полковник Джон Александер из Первого Земного батальона. Он проживает в пригороде Лас-Вегаса, в большом доме, заполненном предметами буддийского и этнического искусства, а также военными наградами. Кроме того, у него на полке я заметил ряд книг, принадлежащих перу Ури Геллера.

— Вы знакомы с Ури Геллером? — спросил я его.

— О да, — ответил он. — Мы с ним большие друзья. В свое время мы устраивали вечеринки, где гнули металл силой мысли.

Полковник Александер работал также специальным советником при Пентагоне, ЦРУ, НАТО и Национальной лаборатории в Лос-Аламосе. Кроме того, он один из друзей Ала Гора. Александер не до конца вышел в отставку и до сих пор принимает участие в делах военного ведомства. К примеру, через неделю после нашей встречи он вылетел в Афганистан с четырехмесячной командировкой в качестве «специального консультанта». Когда я поинтересовался, кого и на какой предмет он консультирует, полковник отказался отвечать на мой вопрос.

Подавляющую часть времени, что мы провели вместе, Джон предавался воспоминаниям о Первом Земном батальоне. На его лице играла широкая улыбка, когда он рассказывал о тех секретных полуночных ритуалах, которые он в компании с другими полковниками-коллегами организовывал на военных базах после прочтения Устава Джима Чаннона.

— Огромные костры! — сказал Александер. — И парни со змеями на головах!

Он рассмеялся.

— Вам доводилось слышать о Роне? — поинтересовался я.

— О Роне?

— Да, о Роне, который реактивировал Ури, — пояснил я.

Полковник Александер погрузился в молчание. Я тоже сидел молча, поджидая ответ. Секунд через тридцать я понял, что он не промолвит ни слова, пока я не задам какой-нибудь другой вопрос. Так я и сделал.

— Это правда, что Майкл Эчайнис убил козла простым взглядом? — спросил я.

— Майкл Эчайнис? — удивился и озадачился он. — Сдается мне, вы имеете в виду Гая Савелли.

— Гая Савелли? — переспросил я.

— Да, — сказал полковник. — Человека, который убил козла, совершенно определенно звали Гай Савелли.

4. Путь к козлиному сердцу

«Студия танца и рукопашного боя Гая Савелли» расположена в пригороде Кливленда, штат Огайо, на углу улицы по соседству с «Красным лобстером», ресторанчиком сети «Слава Богу, уже пятница!», закусочной «Бургер кинг» и гаражом «Тексако». Табличка на двери предлагает уроки «балета, степа, джаза, хип-хопа, акробатической аэробики, танца на пуантах, кикбоксинга и самообороны».

Я позвонил Гаю Савелли за несколько недель до нашей встречи. Когда он взял трубку, я представился и спросил, не мог бы он описать ту работу, которой занимался в Козлаборатории. Полковник Александер сказал мне, что Гай — гражданский. Он не связан никаким военным контрактом, так что мне казалось, что мы вполне могли бы поговорить. Однако на том конце провода повисло долгое молчание.

— А вы кто такой? — наконец потребовал он.

Я вновь представился. Затем я услышал очень печальный и глубокий стон, что-то в духе «О-о, нет, только не очередной репортер…». Как бы протестующее завывание перед лицом неумолимых и несправедливых сил судьбы.

— Я позвонил в неудобное время? — спросил я.

— Нет.

— Так вы действительно работали в Козлаборатории? — уточнил я.

— Да. — Он вновь мрачно вздохнул. — Да, и я действительно уронил там одного козла.

— Вы, наверное, уже не занимаетесь такими экспериментами?

— Да нет, занимаюсь.

Гай вновь помолчал. Затем он сказал — причем на сей раз его голос прозвучал особенно печально и тоскливо:

— На прошлой неделе я убил своего хомячка.

— Простым взглядом? — спросил я.

— Да, — подтвердил Гай.

Во плоти он оказался несколько более уравновешенным, хотя и ненамного. Мы встретились в танцевальной студии. Он уже дедушка, но до сих пор полон нервной энергии и беспрестанно перемещается по залу как одержимый. Беседа происходила в присутствии его детей и внуков (правда, не всех), а также на глазах полудюжины его учеников, которым он преподает боевой стиль кунь-тао и которые встревоженно мялись где-то с краешку. Что-то здесь явно шло не так, но я понятия не имел, в чем дело.

— Стало быть, им тоже досталось? — спросил я Гая.

— А? — встрепенулся он.

— Я насчет хомячков, — сказал я, вдруг теряя уверенность.

— Да, — кивнул он. — Они… — Тут на его лице мелькнула тень изумления. — Когда я это делаю, — медленно сказал он, — хомяки умирают…

— Да что вы? — сказал я.

— Хомяки выводят меня из себя, — сообщил Гай. Сейчас он говорил очень, очень быстро. — Они крутятся и крутятся. Вот мне и захотелось, чтобы они перестали крутиться. И я подумал: «А давай-ка я заставлю одного из них заболеть. Пусть закопается в опилки или что-нибудь в этом роде».

— Но он вместо этого умер?

— Да у меня все за пленку заснято! — выпалил Гай. — Можете сами посмотреть! — Он помолчал. — О них каждый вечер специальный человек заботился.

— В смысле?

— Ну, кормил их. Поил.

— То есть вы знали, что хомяк был здоровенький?

— Да.

— И вы начали на него пристально смотреть?

— Три дня подряд, — вздохнул он.

— Вы, должно быть, ненавидите хомяков, — предположил я.

— Да я не то чтобы специально… Но представьте, вы — мастер боевых искусств; стало быть, вы должны уметь делать нечто подобное. Что вообще такое жизнь? Удары рукой, удары ногой, и все? Или есть что-то еще?

Он прыгнул за руль своей машины и умчался домой искать кассету с записью, где хомяка «засматривают» до смерти. Пока Гай отсутствовал, его дети Брэдли и Джульетт установили треногу с видеокамерой и принялись меня снимать.

— А это зачем? — удивился я.

Молчание.

— Вам лучше у папы спросить, — наконец ответила Джульетт.

Через час вернулся Гай. С собой он принес целую стопку бумаг и фотографий, а также пару видеокассет.

— А, я вижу, Брэдли решил включить камеру, — сказал он. — Да вы не волнуйтесь! Просто мы снимаем все подряд. Вы ведь не возражаете?

Гай вставил кассету в видеомагнитофон, и мы стали смотреть запись.

На экране появилась клетка с двумя хомячками. Гай объяснил, что смотрел он только на одного из них и внушал, чтобы тот возненавидел свое колесо, в то время как второй, «нерассматриваемый» хомяк оставался в качестве контрольного экземпляра. Прошло двадцать минут.

— А вот у меня никогда не было хомячков, — наконец сказал я, — и поэтому я не зна…

— Брэдли! — оборвал меня Гай. — Ты когда-нибудь держал хомяков?

— Да, — отозвался его сын из-за стенки.

— Приходилось видеть, чтобы они выделывали вот такое?

Брэдли зашел в комнату и некоторое время смотрел на экран.

— Никогда, — сказал он.

— Нет, вы только взгляните, как он пялится на свое колесо! — воскликнул Гай.

И впрямь, подопытный хомячок демонстрировал все признаки крайнего недоверия к колесу. Он сидел в дальнем углу клетки и мрачно его разглядывал.

— А ведь раньше этот зверь просто обожал свое колесо, — пояснил Гай.

— Действительно странно, — сказал я, — хотя должен признаться, что эмоции типа осмотрительности и недоверчивости не так уж легко выявить среди этих животных.

— Вот-вот, — кивнул Гай.

— Но знаете, среди моих читателей обязательно найдутся люди, держащие хомячков.

— И отлично, — сказал Гай. — Тогда они тем более будут знать, насколько редким является такой феномен. Уж ваши любители хомячков точно это заметят.

— Да, — согласился я, — те из моих читателей, кто держит хомяков, поймут, является ли такое поведение аномальным… Ах, он упал!

Хомяк в самом деле упал, задрав все четыре лапки в воздух.

— Это я завершаю поставленную задачу, — сказал Гай. — Смотрите! Второй хомяк лезет на него! Прямо поверху! Это дико! Необъяснимо! Сумасшествие, правда? А этот-то даже не двигается! И вот здесь я ставлю точку.

Свалился второй хомяк.

— Так вы уронили обоих! — поразился я.

— Да нет, второй просто упал, — поправил меня Гай.

— Ясно, — сказал я.

Тишина.

— И он теперь мертв? — спросил я.

— Самое удивительное еще впереди, — сказал Гай. У меня возникло подозрение, что он увиливает от прямого ответа. — Вот! Самое странное!

Хомяк не шевелился. Так он пролежал — абсолютно неподвижно — минут пятнадцать. Затем встряхнулся и вновь принялся за еду.

На этом запись кончилась.

— Гай, — сказал я, — что-то я не понял. Тот хомяк вроде бы вел себя необычно по сравнению со вторым, контрольным животным, но, с другой стороны, совершенно определенно не погиб. А ведь вы сказали, что я увижу как он умирает.

Короткая пауза.

— Это все моя жена, — объяснил Гай. — Она сказала «нет». Там, у нас дома. Она сказала: «Ты же не знаешь, а вдруг этот парень — плаксивый либерал». Она мне сказала: «Не надо ему показывать как умирает хомяк. Не надо. Возьми лучше ту кассету, где хомяк ведет себя странно».

Далее Гай сообщил мне, что просмотренная пленка на самом деле представляет собой монтаж из эпизодов, заснятых на протяжении двух дней непрерывного пристального разглядывания. Так вот именно на третий день, сказал Гай, хомяк упал замертво.

— Я привидение, — добавил он.

Мы вышли в вестибюль его танцстудии и встали возле доски объявлений. К ней было пришпилено множество фотографий, отражающих историю успеха семейства Савелли. Дженниф, вторая дочь Гая, танцевала с Ричардом Гиром в мюзикле «Чикаго». Она танцевала также на 75-й церемонии вручения премий «Оскар». Но на этой стене не нашлось ничего, что бы поведало мне про Гая: ни газетных вырезок, ни снимков…

— Вы бы никогда не услышали мое имя, кабы не полковник Александер, — сказал он.

И это правда. Все, что мне удалось обнаружить в газетах, — это лишь коротенькое сообщение на страницах «Кливленд плейн лидер», где упоминалось, что его ученики выиграли такие-то и такие-то местные соревнования. Другая сторона его жизни была совершенно скрыта от глаз прессы.

Гай порылся в стопке бумаг и фотографий.

— Вот! — сказал он. — Взгляните на это!

Он передал мне какой-то рисунок.

— Гай, — сказал я. — Неужели это Козлиная лаборатория?!

— Да, — ответил он.

Брэдли тем временем молча снимал на камеру, как я изучаю схему Козлаборатории.

Тут Гай вдруг уронил бумаги и фотографии. Все разлетелось по полу. Мы нагнулись и принялись собирать их обратно в стопку.

— Ах, — пробормотал Гай. — Как же я оплошал… Ведь вам нельзя видеть это…

Я немедленно повернул лицо. За те несколько секунд, которые ушли у Гая, чтобы спрятать секретную вещь среди прочих документов, я успел разглядеть то, чего мне не дозволено было видеть.

— Черт возьми! — воскликнул я.

— Да уж, — сказал Гай.

Это был расплывчатый любительский снимок какого-то солдата, пригнувшегося возле изгороди на мерзлом, заиндевевшем поле. Фотография, судя по всему, запечатлела его в момент убийственного удара из арсенала приемов каратэ, наносимого ребром ладони. Вторым действующим лицом был козел.

— Иисусе Христе, — сказал я.

— Нет, вам никак нельзя было это видеть, — расстроенно бормотал Гай.

И вот что выяснилось. Все началось с телефонного звонка, неожиданно прозвучавшего летом 1983 года.

— Мистер Савелли? — сказал незнакомый голос. — Я к вам от ВДВ.

Это был полковник Александер.

Гай не был военным. Зачем же они позвонили ему? Полковник объяснил, что с тех пор, как его бывший инструктор рукопашного боя по имени Майкл Эчайнис погиб в Никарагуа в 1978 году, спецназ прекратил преподавать такого рода приемы в учебке Форт-Брэгга, однако сейчас они решили попробовать вновь. Гая выбрали потому, что, как сообщил полковник, практикуемый им боевой стиль — куньтао — обладает одним уникальным мистическим аспектом. Своим ученикам Гай не устает повторять, что «выйти невредимым из схватки можно лишь при полном слиянии психического, физического и духовного» и что «мы намерены преподавать этот интегральный подход и продемонстрировать, как можно достичь исключительных паранормальных результатов, которые обычно ассоциируются со сказками для детворы».

Полковник спросил Гая, не мог бы тот на неделю-другую приехать в Форт-Брэгг и попробовать себя в этом деле? Не мог бы он заменить Майкла Эчайниса? Гай сказал, что попытка не пытка.

В первый день занятий Гай учил солдат голыми руками разбивать бетонные плиты, выдерживать удар ломом по шее и заставлять других людей забыть, что те собирались сказать.

— Как же можно заставить человека забыть, что он собрался сказать? — спросил я.

— Запросто, — ответил он. — Надо сделать вот так…

Гай сморщил лицо и заорал: «Не-еееет!»

— И все? — удивился я.

— А вы никогда не играли в бильярд? Не помните, как оно бывало, что если промажешь, невольно захочешь, чтобы соперник тоже промахнулся? И ты как бы взрываешься: «не-еееет!» — и он промахивается! Та же самая штука.

— То есть все дело в тоне голоса? — спросил я.

— Да нет же, говорить надо про себя, — раздраженно отреагировал Гай. — Внутри себя надо разбудить это специальное чувство.

И случилось так, что вечером первого дня спецназовцы упомянули, что у них есть козлы. Гай сказал мне, что не помнит, кто именно поднял эту тему, но зато у него в памяти осталось, как он сам в ходе этой вечерней беседы предложил: «А давайте попробуем».

— Словом, на следующее утро, — продолжал Гай, — они привели козла, оборудовали место, и мы начали.

Пока Гай пересказывал мне эту историю, атмосфера в его танцзале царила тревожная. Брэдли продолжал молча меня снимать. Порой, когда мы болтали о пустяках, например, о выходных или погоде, я мог видеть, насколько милым и замечательным было семейство Савелли: сплоченное, закаленное и здравое. Однако всякий раз, когда мы возвращались к теме козлов, остальные члены семьи мгновенно ожесточались и мрачнели.

Выяснилось, кстати, что козел, на которого пристально смотрел Гай, не подвергался обезблеянию и нога у него не была прострелена. Гай сказал, что он хотел себе нормального, здорового козла, вот они такого и привели. Козла загнали в небольшое помещение, совершенно пустое, если не считать одного солдата с видеокамерой. Сам же Гай в это время стоял на коленях в соседней комнате.

И он ощутил, как внутри рождается это специальное чувство.

— Я представил себе золотую дорогу, уходящую в небеса, — вспоминал Гай. — И там был Бог, и я припал к нему в объятия, и по мне пробежали мурашки, и я понял, что это правильно. Я хотел найти способ, как можно вырубить козла. У нас дома была такая картинка, где святой Михаил-архангел с мечом. Вот я и подумал о ней. Подумал о Михаиле-архангеле и от том, как он обеими руками вздымает меч и …раз!..

Гай жестом показал мне, как святой Михаил могучим ударом протыкает козла.

— …прямо насквозь и…

Здесь Гай хлопнул в ладоши.

— …тот падает на землю. Я не мог даже вздохнуть. И здесь…

Гай показал, как он задыхался.

— …главное — верить. Ты должен в это верить!.. Минут через пятнадцать я сказал: «Давай, Ленни, сходи-ка взгляни. Что-то я сомневаюсь».

Спецназовец Ленни скрылся в комнате с козлом Потом он вернулся и с торжественным недоумением возвестил: «Козел лежит!»

— И что, на этом все? — спросил я.

— Ну-у, все. Козел еще полежал немного, а потом опять встал.

— И на этом конец истории?

— Увы, — печально промолвил Гай, — если бы… На следующий день они захотели, чтобы я проделал то же самое. Но на этот раз они хотели, чтобы я убил козла. Вызвали меня и сказали: «Убей козла!»

Он выразительно замолчал, как если бы предлагал мне: «Ну, видите, с какими людьми мне приходилось иметь дело?»

— А убивать-то его зачем? — спросил я.

— Военные, — вздохнул Гай. — Я так думаю, они решили, что… ну…

— Понимаю-понимаю.

Одним словом, на третий день план эксперимента был готов. Гай приказал спецназу пригнать тридцать козлов.

— Тридцать штук, — распорядился он. — На каждого навесить номерок. Я выберу один — и уроню этого козла.

По такому случаю спецназ выставил вооруженное оцепление по всему периметру Козлиной лаборатории. Днем раньше подобных мер безопасности не было; по-видимому, оттого, что они не ожидали, что козел действительно опрокинется. Однако на сей раз, сказал мне Гай, настроение у них было куда более тревожное. Тридцать козлов, каждый с привязанным номерком на спине, были загнаны внутрь. Гай случайным образом выбрал число 16. И приступил к делу.

Увы, на этот раз, сказал он, у него никак не получалось сосредоточиться. Стоило только подумать про Бога и как он идет к нему в объятия, перед глазами всплывала физиономия спецназовского офицера, который орал на Гая: «Убей козла!» До святого Михаила-архангела добраться удалось, а вот стоило только замахнуться воображаемым мечом, как памятный вопль «Убей козла!» вновь и вновь разрушал парапсихическую связь между Гаем и животным.

— И так меня это достало… — покачал головой Гай. — Ну, в общем, Ленни потом сходил посмотреть, и оказалось, что замертво упал козел номер семнадцать.

— Сопутствующий ущерб? — предположил я.

— Вот-вот, — кивнул Гай.

И на этом, сказал он, конец всей истории.

За исключением одной детали. Через десять лет после этих событий в Кливленд инкогнито прибыли три спецназовских офицера из Форт-Брэгга, до которых донеслась молва, что Гай некогда до смерти замучил своим взглядом одного козла у них на базе. Теперь им хотелось знать, насколько верны слухи. Они хотели увидеть это воочию. Хотели, чтобы Гай по их просьбе убил еще одного козла.

Но Гай сказал «нет». Он уже умертвил достаточно козлов в своей жизни. Начинал чувствовать, что темные силы кармы снисходят на его голову. Поэтому он предложил им компромисс: готов, дескать, обучать этому солдат. В общем, они договорились, что встретятся с ним в кабинете местного ветеринара, который согласился предоставить и козла, и электрокардиограф.

— Так вы привлекли к этому делу ветеринара? — удивленно спросил я.

— Нуда, — сказал Гай. — Он вообще мой старинный друг.

— И он предоставил козла?

— Ну.

— А как же клятва Гиппократа?

— С чего вдруг? — несколько раздраженно спросил Гай.

— Просто меня немножко удивляет, что гражданский ветеринар согласился отдать здоровое животное каким-то военным, чтобы они «засмотрели» его до смерти.

На это Гай пожал плечами и сказал, что никто и не просит меня верить ему на слово. Вместо этого он вставил в видеомагнитофон очередную кассету и нажал кнопку воспроизведения.

И я увидел, что это чистая правда. На экране появилась странная картинка, начальные кадры любительского фильма о заказном убийстве козла. Тот был привязан к электрокардиографу. Самого ветеринара я не заметил, хотя дело явно происходило в ветеринарном кабинете: там на стенах висели разные дипломы, а вокруг лежало множество медицинских штучек. На раскладных пластиковых стульях сидели два солдата в камуфляже и вели какие-то записи. Козел заблеял. Солдаты сделали пометку. Козел опять заблеял. Бибикнул электрокардиограф. Солдаты и это занесли в блокноты. Гай подтолкнул меня локтем.

— Нет, каково! — сказал он. — Мамочки мои! — Он прищелкнул языком. — И это еще цветочки.

— Так я не понял… — сказал я. — На козла-то кто-нибудь смотрит?

— А как же. Вот он и смотрит.

— Который? — спросил я. — Этот или вот этот?

— И ни тот, и ни другой. Вон тот.

Он показал в угол экрана, и тут-то я увидел вещь, на которую раньше не обратил внимания: ботинок третьего человека, стоявшего вне поля зрения объектива. Блеяние, бибиканье и записывание продолжались еще минут десять.

— А я увижу какую-нибудь физическую реакцию со стороны козла? — спросил я Гая.

— Так ведь уже! Пожалуйста! — воскликнул он. — Взгляните хотя бы на самописец. Раньше пульс был в районе шестидесяти с чем-то, а теперь упал до пятидесяти пяти.

— Угу, — сказал я.

Запись кончилась. Гай выключил телевизор. Кажется, он был несколько раздосадован тоном моего голоса.

— Давайте-ка расставим все точки, — сказал я. — Это был уровень один?

— Верно, — ответил Гай. — Козел оказался соединен с жизненной силой того парня за кадром.

— А если пойти еще дальше, до уровня два, то козел войдет в ступор и упадет. Или рухнет. Или свалится. Кувыркнется.

— Да, — подтвердил Гай.

— Получается, тот хомяк был уровень два?

— Ну, — кивнул Гай.

— А если пойти еще дальше, то козел или хомяк умрут?

— Да. — Гай сделал паузу. — Но уровень один — это высокий уровень! — сказал он. — Нет, я серьезно! Высокий!

— А это больно — быть реципиентом на уровне один? — спросил я.

— Нет.

— Гай, — беззаботно сказал я, — а давайте вы меня тоже немножко вгоните в ступор?

Тишина.

— Пожалуй, не в этот раз, — негромко ответил он. — Вот когда заглянете еще разок, тогда конечно. А то ведь в этот раз жена мне сказала «нет». Она так и сказала, мол, ты не знаешь этого человека. И это правда. Она сказала мне: «В этот раз ничего не делай». И еще она сказала, что я слишком доверчив. И это чистая правда. Я доверчив.

Мой день в окружении семейства Савелли близился к концу, поэтому я встал, поблагодарил его и уже собрался уходить — как вдруг Гай легонько постучал меня по плечу и добавил: «Знаете, я тут вам кое-что сказать хотел…»

— М-м? — отозвался я.

И он сказал мне это.

Тогда все встало на свои места: и тяжкий вздох на том конце провода, когда я первый раз позвонил Гаю; и перекошенные лица окружающих, когда мне на глаза попался тот снимок про козла и каратиста на заиндевевшем поле; и прилипший ко мне объектив видеокамеры Брэдли… Гай мне все-все объяснил, и когда он закончил, я выдохнул: «Господи Боже…»

Гай понимающе кивнул.

— Обалдеть, — сказал я. — Вы серьезно?

— Ну, — ответил Гай.

— Мама дорогая!..

5. Национальная безопасность

За шесть лет до того дня, когда генерал-майор Альберт Стабблбайн-третий потерпел неудачу при попытке пройти сквозь стену своего кабинета в Арлингтоне, штат Виргиния, его офис еще не существовал в природе. Еще не было ведомства, именуемого INSCOM, то есть Командование разведки и безопасности Сухопутных войск США, а просто одни лишь разбросанные по миру военно-разведывательные подразделения. Другими словами — как выразился писатель Ричард Костлер, который до Стабблбайна служил в 470-м панамском отряде контрразведывательного корпуса, — царил хаос.

— В конце пятидесятых годов, — сказал мне Костлер, когда я позвонил ему, желая побольше узнать о жизни в военной разведке до прихода Стабблбайна, — командиры лихорадочно обменивались посланиями типа: «Нам срочно требуется расширить штаты армейской разведки. Просим выделить офицеров в количестве X человек». Или: «Немедленно пришлите одного полковника, трех майоров, шесть капитанов и пятнадцать лейтенантов для нужд армейской разведки». Ну и как вы поступите, когда приходит такой запрос? Естественно, вы думаете: «Ха, отлично! Вот мы им сейчас спихнем всякую негодную дрянь». Так все и делали. Вот такие кадры направлялись в военную разведку, в более или менее глобальном масштабе.

— А как шли дела в Панаме до прихода генерала Стабблбайна? — спросил я его.

— Дела оставляли желать лучшего, — признал он. — К примеру, случились однажды в столице Панамы гражданские беспорядки. Прибегает ко мне мой полковник: «Ах, где это они бунтуют?» Я ему говорю: «На площади перед Дворцом законодательного собрания». А он: «Ах, где этот дворец?» Я ему: «Поезжайте в гостиницу „Тиволи“ и выйдите там на балкон. Дворец прямо напротив». А он посмотрел на меня, будто я Эйнштейн, потому что я обладал этим… знанием.

В конце семидесятых бригадному генералу по имени Уильям Ройла поручили навести порядок во всем этом непотребном хозяйстве. Ожидалось, что он создаст нечто вроде армейского ЦРУ, только называться оно будет INSCOM. Ройла так и сделал. А затем, в 1981-м, во главе этой службы поставили генерала Стабблбайна, который был очень впечатлен «Полевым уставом Первого Земного батальона» Джима Чаннона и который был категорически убежден, что Америка, будучи сама супердержавой, должна защищаться людьми с супервозможностями.

Стабблбайн был выпускником Уэст-Пойнта и, кроме того, успешно окончил аспирантуру при Колумбийском университете с диссертацией в области химической технологии. О Первом Земном батальоне он впервые услышал в Аризоне, когда преподавал в тамошней Школе армейской разведки. Внимание Стабблбайна к этой теме привлек его друг и подчиненный, полковник Джон Александер, изобретатель липкой пены.

Так вот, генерал Стабблбайн загорелся идеей превратить свой шестнадцатитысячный контингент разведчиков в новую армию, армию солдат, которые смогут гнуть металл силой мысли, проходить сквозь стены и в конечном итоге никогда не столкнутся с психической травмой вроде войны во Вьетнаме. Ведь кто решится противостоять такой армии?

Плюс к тому период, когда Стабблбайн командовал военной разведкой, совпал с радикальным сокращением ее бюджета. После Вьетнама наступило время затягивания поясов, и руководители Пентагона хотели, чтобы их солдаты добивались больших результатов за меньшие деньги. Уроки прохождения сквозь стены были амбициозным, но недорогим предприятием.

Вот так и вышло, что сумасбродный прожект Джима Чаннона, обусловленный его посттравматическим военным неврозом, проник до самой верхушки министерства обороны Соединенных Штатов.

Через двадцать лет, находясь в номере 403 гостиницы «Тэрритаун-Хилтон» в штате Нью-Йорк и закончив рассказывать мне о своей неудачной попытке пройти сквозь стену, генерал бросил взгляд за окно.

— Облако, — промолвил он.

Все трое — генерал со своей второй женой Римой и я — поднялись с кресел.

— Господи, Джон, я даже не знаю, — сказал генерал. — С таким громадным я еще не работал.

Весь день мы ждали, когда появится облако нужного типа — кучевое, если говорить конкретнее, — чтобы он смог показать мне, как умеет разгонять тучи взглядом. Из всех его способностей, сообщил он, тучегонительство было наиболее простым делом.

— Потому что все могут это видеть, — пояснил он.

— Давай вон то, — сказала тут Рима. — Прямо как по заказу, над соснами.

— Ладно, попробуем, — согласился генерал.

Он замер и стал смотреть в небо.

— Вы хотите разогнать вон то! — спросил я. — А оно не слишком далеко находится?

Генерал Стабблбайн подарил мне такой взгляд, будто я был идиотом.

— Они все очень далеко, — сказал он.

— Смотрите, смотрите! — воскликнула Рима.

Я лихорадочно принялся обшаривать глазами небо, силясь понять, какое же облако генерал решил разогнать.

— Оно исчезло! — сообщила Рима.

— Да, — подтвердил генерал, — теперь это облако отсутствует в поле зрения.

Мы уселись обратно. Тут генерал сказал, что не уверен. Облака неслись с такой скоростью, сказал он, что невозможно со 100-процентной уверенностью утверждать, что именно он заставил то облако исчезнуть. Не исключено, что все объясняется просто метеорологией.

— Трудно сказать, — добавил он, — кто кому чего делал.

Иногда, в ходе долгих автомобильных поездок, рассказал он, Рима садилась за руль, а он силой мысли рассеивал облака; если, к примеру, в синем небе висит одно-единственное кудрявое облачко, то здесь ситуация однозначна. Он пристально на него смотрит: облачко рассеивается. Однако сегодня на это, увы, рассчитывать не приходилось.

В 1983-м, через два года после его вступления в должность командующего военной разведкой, стремление генерала Стабблбайна добиться неоспоримого чуда приняло особо настоятельный характер. Ему требовалось нечто, чтобы удовлетворить пентагоновское начальство, причем срочно, поскольку под угрозой оказалась его карьера.

Генерал Стабблбайн был смущен постоянными неудачами при попытке пройти сквозь стену собственного кабинета. В чем же причина такого явления? Может быть, слишком много накопилось входящих бумаг, и поэтому не получается выйти на требуемый уровень сосредоточенности? Чего стоил, к примеру, один генерал Мануэль Норьега, который из своей Панамы причинял массу головной боли! Норьега находился на содержании у ЦРУ с семидесятых годов — то есть с тех самых пор, как директор ЦРУ Джордж Буш-старший завизировал его вербовку, — однако сейчас он попросту вышел из-под контроля.

Коллеги генерала Стабблбайна по линии ЦРУ использовали панамскую сеть спрятанных в джунглях взлетно-посадочных полос для транспортировки оружия никарагуанским контрас. Доставив партию оружия по назначению, самолеты возвращались в Панаму для дозаправки перед окончательным перелетом в Соединенные Штаты. Норьега решил воспользоваться такой возможностью, заполняя грузовые отсеки этих самолетов кокаином. Вот так и получилось, что ЦРУ оказалось замешано в кокаиновых махинациях Норьеги. От такого щекотливого сотрудничества обе стороны впали в параноидальное состояние, и когда генерал Стабблбайн посетил Панаму, он, к своей ярости, обнаружил, что его гостиничный номер полон прослушивающих «жучков».

Именно в этот момент противостояние двух генералов — Норьеги и Стабблбайна — перешло в сверхъестественную плоскость. Норьега стал обвязывать колени черными ленточками и подкладывать себе в ботинки бумажки с именами тех или иных врагов, чтобы оградить себя от их сглаза. Не исключено, что он прогуливался по столице Панамы, топча бумажки с надписью «Стабблбайн» как раз в тот момент, когда командующий американской разведкой пытался пройти сквозь стену. Вот и спрашивается, можно ли ожидать от генерала Стабблбайна потребной для этого дела концентрации ума, когда вокруг него творилось такое?

Стабблбайн парировал тем, что натравил на Норьегу своих парапсихошпионов. Помните, мы упоминали спец-группу из Форт-Миде? Тех самых офицеров, которые сидели в намеченном для сноса дощатом домике где-то возле лесосеки в штате Мэриленд и которые — будучи официально несуществующими — не имели бюджета на кофе и сильно на это обижались? Мало того, у них стал развиваться тюремный психоз. Помещения крошечные, условия для клаустрофобии прекрасные, к тому же многие из них с самого начала терпеть не могли кое-кого из своих коллег. Один из них, майор по имени Эд Дэймс, в те месяцы, когда было мало официальной военной работы, занимался парапсихошпионажем за лох-несским чудовищем. Он пришел к выводу, что речь идет о привидении динозавра. Это умозаключение вывело из себя других офицеров, которые сочли его антинаучным и крайне невозможным. Еще один шпион-экстрасенс, Дэвид Морхаус, вскоре очутился в психиатрическом госпитале вследствие чрезмерного парапсихошпионского напряжения.

А вот еще случай: они никак не могли открыть дверь на заднее крыльцо. Она была заперта, к тому же за многие годы намертво приклеилась к косяку из-за неоднократного и обильного закрашивания. И никто не знал, где находится ключ. Как-то раз, одним особенно душным днем, офицеры чуть не свалились от теплового удара и поэтому стали подумывать, а не выломать ли эту дверь, чтобы устроить сквозняк.

— Нельзя нам, — сказал Лин Бьюкенен. — Мы же не существуем. Никто к нам не придет чинить эту дверь.

(Кстати, эту историю поведал мне сам Лин Бьюкенен, когда летом 2003 года мы встретились с ним в одной лас-веговской гостинице.)

— Положитесь на меня, — сказал парапсихошпион Джо Макмонигл. Он куда-то ушел, а минут через двадцать вернулся с детальным, паранормально составленным эскизом пропавшего ключа. Затем Джо Макмонигл съездил к местному слесарю, и тот изготовил ключ по этому эскизу, Джо вернулся в домик, провернул ключ в замке, после чего выдавил заднюю дверь вместе с ошметками краски.

— Н-да, в этом деле Джо силен, — сказал мне Лин Бьюкенен. — Очень он силен, наш Джо.

Спустя несколько месяцев я встретился с Джо Макмониглом. Сейчас он живет в штате Виргиния. Я передал ему рассказ Лина Бьюкенена про ключ, и когда я закончил, Джо виновато улыбнулся.

— Да я… в общем-то… заранее открыл замок самодельной отмычкой, — смущенно признался он.

Джо пояснил, что Лин был до того поражен случившимся и что весь этот розыгрыш настолько поднял боевой дух других шпионов-экстрасенсов, что он не нашел в себе сил раскрыть им подлинный, непаранормальный секрет отпирания двери.

Трудовая атмосфера в Форт-Миде была такой унылой, что в стенах дощатого домика начала процветать теория заговора. Этим ранее ничем не примечательным военнослужащим объявили, будто они входят теперь в сказочно секретную военно-экстрасенсорную элиту, хотя на деле все обернулось невероятной скучищей. Со временем Лин Бьюкенен и некоторые его коллеги решили, что наверняка существует какое-то еще паранормальное подразделение, куда более секретное и, надо полагать, работающее в куда более презентабельной обстановке.

— Я пришел к выводу, что нас специально держали на случай отвлечения внимания, — сказал Лин, когда мы встретились с ним в Лас-Вегасе.

Впрочем, Лин, компанейский парень с добрыми глазами, до сих пор считает, что — несмотря на суровые условия — работа в той спецгруппе была счастливейшими деньками его жизни.

— В каком смысле «для отвлечения внимания»? — спросил я его.

— Ну, вы понимаете… Если бы, к примеру, «Нэшнл инкуайрер» пронюхал об этом, то армия ответила бы журналистам: «Да, у нас действительно имеется секретное паранормальное подразделение. Вот эти ребята».

То есть — постулировал Лин с некоторой горечью — пусть репортеры возятся с подставными парапсихологами, в то время как другие экстрасенсы могут спокойно продолжать свою еще более таинственную работу.

В общем, понятно, что когда летом 1983 года генерал Стабблбайн поручил этой спецгруппе бестелесно проникнуть внутрь панамской виллы Норьеги, выяснить, какие конкретно комнаты он занимает, и заодно разгадать его намерения, офицеры с энтузиазмом взялись за дело, радуясь, что хоть чем-то рассеют тоску.

Одновременно с этим генерал Стабблбайн приказал группе «непсихических» шпионов снять квартиру напротив виллы Норьеги. Согласованность действий играла решающую роль. Как только экстрасенсы из Форт-Мида доложили о своих находках, генерал Стабблбайн позвонил оперативникам и распорядился, чтобы те перелезли через стену, просочились в виллу и установили «жучки» в апартаментах Норьеги. К сожалению, в ходе этого скрытного рейда два сторожевых пса панамского лидера заметили непрошеных гостей и прогнали их обратно, за ограду.

На этот выпад генерал Норьега откликнулся тем, что повесил на шею громадный амулет и отправился на близлежащий пляж, где его личный чернокнижник, бразильский колдун по имени Иван Трилья, воздвиг подсвеченный крест, дабы раз и навсегда отвадить оперативников американской разведки.

Но и на родной почве у генерала Стабблбайна имелись свои недоброжелатели. Его прямой начальник, генерал Джон Адамс Уикем, начштаба Сухопутных войск, не был поклонником паранормального. Генерал Стабблбайн предпринял попытку переубедить его на торжественном приеме для высшего командования, имевшем место в одной из вашингтонских гостиниц, с каковой целью извлек из кармана смокинга своего командира гнутую вилку, однако генерал Уикем пришел от этого в еще больший ужас и возмущенно отпрянул в сторону.

Причину негодования генерала Уикема по поводу испорченного столового прибора можно объяснить следующими строками из Второзакония, глава 18, стихи 10–11:

Да не обрящется в тебе очищая сына своего и дщерь свою огнем, волхвуя волхвованием и чаруяй и птицевол-шебствуяй, чародей обавая обаванием, утробоволхвуяй и знаменосмотритель, и вопрошаяй мертвых.[2]

Генерал Уикем искренне верил (мало того: заявил об этом своим коллегам), что сатана каким-то образом подчинил себе душу генерала Стабблбайна. Именно сатана, а не генерал Стабблбайн, погнул вилку.

Впоследствии, при других администрациях Белого дома, в том числе уже в период правления Джорджа Буша-младшего, генерал Уикем продолжал пользоваться уважением. Так, Колин Пауэлл в своей автобиографии дважды назвал его «мой ментор», а в июне 2002 года Уикем получил «Премию американских вдохновений» Джорджа Буша-младшего за свою работу в составе так называемой Президентской молитвенной команды, трехмиллионного сообщества американцев, которые еженедельно заходят на сайт presidentialprayerteam.org, чтобы получить инструкции, о чем им следует молиться.

Молитесь за успех предпринимаемых усилий в Войне-с-террором; молитесь за то, чтобы президент и все его разведывательные ресурсы получали бы самую полезную информацию в деле обеспечения безопасности Америки. Молитесь за то, чтобы им споспешествовала Божественная мудрость при работе с каждым битом информации. Молитесь за успешное и эффективное внедрение новой дактилоскопической инициативы, которая будет просеивать иностранных путешественников, въезжающих в Америку. Молитесь за прочные связи между мистером Бушем и мистером Блэром. Молитесь за то, чтобы президента продолжало осенять Божественное провидение в его переговорах с Соединенным Королевством.

И так далее. Конечно, генерал Стабблбайн мог бы заметить генералу Уикему, что молитвенные собрания в чем-то схожи с инициативами, направленными на сгибание вилок и ложек, коль скоро и те и другие представляют собой попытку дистанционного воздействия силой мысли, однако такая логика Стабблбайна вдребезги разбилась бы о неприступную твердыню 10-го и 11-го стихов главы 18-й Второзакония.

Вы будете смеяться, но генерал Стабблбайн (о чем не знал даже генерал Уикем) и в самом деле совершил все вышеперечисленные мерзости в глазах Господних в период своего пребывания на посту главы военной разведки, за исключением протаскивания собственного сына или дочери сквозь огонь, хотя сам ходил по углям где-то в виргинских горах под наблюдением и руководством Энтони Роббинса, одного из гуру методов самопомощи.

Бескомпромиссная трактовка заветов Второзакония генералом Уикемом расшатывала положение генерала Стабблбайна, и вот откуда возникла настоятельная необходимость продемонстрировать неоспоримое чудо. Ночные попытки левитировать в гостиной собственного дома в Арлингтоне оказались безуспешны. Генерал и в этот раз списал неудачу на вечно растущую гору входящих бумаг, что в конечном итоге и привело к его визиту в Форт-Брэгг, где он хотел убедить местных командиров, чтобы те освоили технику взрывания сердец животных путем их пристального разглядывания. Если у него нет времени на усовершенствование таких способностей, не исключено, что у спецназа это получится.

Трудно сказать, нашел бы генерал Стабблбайн единомышленника в лице своего главнокомандующего, президента Рейгана. Тот каким-то образом умудрялся сидеть на обоих стульях. К примеру, Дональд Риган, тогдашний шеф президентской администрации, отмечал в своих мемуарах, что «…практически любое важное решение, которое принимало чета Рейганов в период моего пребывания на посту руководителя аппарата Белого дома, заранее согласовывалось с некоей жительницей Сан-Фран-Циско, которая составляла гороскопы, желая проверить, находятся ли планеты в благоприятном положении».

Упомянутая дама (которую зовут Джоун Куигли) вычислила точный момент, когда президенту следовало подписать Договор по РСМД в 1987 году. Сейчас она выступает под (вряд ли несанкционированным) титулом «Президентский астролог Джоун Куигли».

С другой стороны, президент — как и его личный друг генерал Уикем — также разделял глубокое уважение к библейским доктринам. Когда в штатах Арканзас и Луизиана был принят закон, согласно которому в муниципальных школах вводится преподавание креационизма, президент горячо приветствовал эту инициативу, воскликнув: «Религиозная Америка пробуждается!»

Когда я позвонил генералу Уикему, желая из его уст услышать, что же произошло на торжественном приеме, он ответил, что прекрасно его помнит. Это был официальный ужин, организованный в особняке «Куартерс-уан». «Да, — подтвердил он, — я отпрянул в сторону, потому что, будучи христианином, ты обязан принять тот факт, что сверхъестественное действительно живет и порой проявляется самым неожиданным образом». Впрочем, если брать в целом, генерал Стабблбайн был «одним из хороших парней».

«Если честно, я был даже несколько заинтригован», — сказал он мне.

Генерал Стабблбайн заметил вспышку любопытства на лице генерала Уикема и принял это за свидетельство того, что переживаемый момент может стать поворотным пунктом в военной истории. Если бы он смог, не сходя с места, очаровать паранормальной демонстрацией широко известного своими христианскими взглядами начштаба, то как знать, может быть, с этой минуты сверхъестественное потихоньку начало бы свое движение к официальному признанию армией США…

Вот почему генерал Стабблбайн ухватился за эту возможность и предложил генералу Уикему: «Если хотите, я прямо сейчас мог бы для вас это проделать. Хотите, я на ваших глазах согну ложку?»

В этом-то, сообщил мне генерал Уикем, и заключался просчет генерала Стабблбайна.

— Я же не мог позволить ему гнуть ложки на торжественном приеме, — сказал он. — Тоже мне, нашел место.

Да, именно вот такой чрезмерный энтузиазм и привел генерала Стабблбайна к досрочной отставке.

Однако сверхъестественная война против Мануэля Норьеги не закончилась с увольнением генерала Стабблбайна. Пятью годами позже, в декабре 1989-го, США развернули операцию «Правое дело» в целях смещения Норьеги с последующей его передачей в руки Фемиды за контрабанду наркотиков. Но когда американские войска вторглись в Панаму, они обнаружили, что Норьега скрылся. Некое правительственное ведомство (сержант Лин Бьюкенен сказал мне, что не помнит, какое именно, да и к тому же эти сведения, наверное, до сих пор являются закрытыми) обратилось к парапсихошпионам: где, мол, Норьега? Лин Бьюкенен заперся в одной из комнат дощатого домика в Форт-Миде, ввел себя в транс и получил «мощный инфоимпульс, касающийся текущего местонахождения Норьеги».

«Спросите Кристи Макникол, — вновь и вновь писал он на листке бумаги. — Спросите Кристи Макникол».

Сержант Бьюкенен был убежден, что телевизионная актриса Кристи Макникол, снимавшаяся в сериале «Старски и Хач», а также в ряде мини-сериалов телеканала Эй-би-си, в частности «Семья», «Бионическая женщина» и «Любовная лодка-2», являлась ключом к тайне местопребывания генерала Норьеги. В это время (декабрь 1989-го) Кристи Макникол только что закончила участвовать в съемках юбилейного спецрепортажа Си-би-эс «Скрытая камера! Первые 40 лет», отметилась в эпизоде сериала «Она написала убийство» и сыграла одну из ролей второго плана в эротическом триллере «Перекресток двух лун».

«Спросите Кристи Макникол», — раз за разом писал Лин, пребывая в состоянии транса.

В этом месте своего повествования Лин Бьюкенен остановился и сказал, что не знает, были ли приняты шаги к проверке его пророчества. Он пояснил, что сама структура секретного парапсихоподразделения не предполагала обязательной обратной связи: после передачи результатов ясновидения наверх он крайне редко получал извещения о том, что с ними сталось. Лин понятия не имел, вступали ли власти США в контакт с Кристи Макникол.

В связи с этим я решил у нее все выяснить самостоятельно. Я направил ей электронное письмо, где спрашивал, знает ли она, где находилось тайное убежище генерала Мануэля Норьеги в 1989 году. Кроме того, я просил миссис Макникол сообщить, являюсь ли я первым человеком, кто обратился к ней по этому поводу — или же оперативники американской разведки уже вступали с ней в контакт?

Ответа я так и не дождался.

Нелегко закоренелому агностику принять идею о том, что, судя по всему, наши руководители (а также руководители наших противников) порой полагают, что управление международными делами следует проводить как в стандартной, так и в сверхъестественной плоскостях.

В течение примерно пары лет я опросил по возможности всех, кто встречался с Джимом Чанноном, когда он совершал свою калифорнийскую одиссею в конце семидесятых. Одним из них был Стюарт Хеллер. С Джимом их свела общая знакомая Мэрилин Фергюсон, прославившаяся своей книгой «Заговор Водолея». Стюарт сообщил мне, что Джим был «просто чудесен».

Нынче Стюарт преподает искусство стресс-контроля руководителям различных фирм и организаций. Он посещает штаб-квартиры «Эппл», «AT&T», Всемирного Банка и НАСА, где обучает менеджеров, как сохранять спокойствие и сосредоточенность в условиях сумятицы, царящей на их рабочих местах. Он один из тех гуру, которые «гастролируют» по бизнес-предприятиям западного мира, тем самым оправдывая предсказание, которое сделал Джим в 1979 году, а именно: «То, что ныне разрабатывается на калифорнийском побережье, через десятилетие станет общенациональной ценностью».

В ходе беседы со Стюартом я как бы мимоходом спросил, нет ли среди его знакомых человека, который являлся бы живым воплощением Первого Земного батальона. Стюарт ответил немедленно: «Берт Родригес».

— Берт Родригес? — переспросил я.

— Он занимается боевыми единоборствами во Флориде, — сказал он. — Мой младший брат — один из его учеников. Таких, как Берт, я в жизни не встречал. В его спортзале постоянно крутятся бывшие военные, экс-спецназовцы. Цэрэушники. А в самой середке мой тощий братишка.

Я набрал имя Берта Родригеса в Интернет-поисковике, и на экране появилось изображение зловещего, бритоголового кубинца с черными усами, запечатленного в тот момент, когда он вбивает какого-то потного великана в стену своего спортзала, фитнес-центра «Ю-Эс 1» во флоридском городишке Даниа-Бич.

— Как-то раз Берт приказал моему брату лечь на пол, — вспоминает Стюарт, — положил ему на грудь огурец, потом сам себе завязал глаза — и раз! — перерубил огурец напополам самурайским мечом. А брата совсем не задело. С завязанными глазами!

— Жуть, — сказал я.

— Он один из самых одухотворенных людей, кого я когда-либо встречал, — продолжал Стюарт. — Хотя нет… «Одухотворенный» здесь не годится. Я бы сказал, он какой-то «оккультный». Как бы ходячее воплощение смерти. Способен остановить тебя на расстоянии. Умеет влиять на физические события силой мысли. Стоит на него взглянуть, как он сможет тебя уложить, не касаясь и пальцем.

Стюарт помолчал.

— Однако всего этого ты от него не услышишь. Он самый «первоземный» чувак из всех, кого я знаю, но вот объясняться словами не умеет. Он вообще-то стрит-файтер с Кубы. Это у него как бы чистый инстинкт. Но зато людям это бросается в глаза. Вот почему в его школу валом валит народ.

В апреле 2001 года у Берта Родригеса появился новый ученик. Звали его Зияд Джарра. Зияд пришел в фитнес-центр «Ю-Эс 1» и сказал Берту, что слышал о нем много хорошего. Почему из всех преподавателей боевых единоборств, подвизающихся на флоридском побережье, Зияд выбрал именно Берта, остается неясным. Возможно, по причине уникальной оккультной репутации, а может, и потому, что у Родригеса масса военных связей. К тому же Берт некогда тренировал начальника службы охраны одного из саудовских принцев. Не исключено, что по этой причине.

Зияд сказал Берту, что он бизнесмен, которому приходится много путешествовать, и в связи с этим хочет научиться самообороне на случай нападения банды хулиганов.

— Мне Зияд очень понравился, — признался Берт в ходе нашей с ним телефонной беседы. — Очень скромный, очень ненавязчивый парень. В хорошей спортивной форме. Очень старательный.

— А что вы ему преподавали? — спросил я.

— Удушающий захват, — ответил Берт. — Он используется, когда надо кого-то отключить или убить. Я научил его удушающему захвату и духу камикадзе. Надо иметь причину, некий кодекс поведения, ради которого ты готов умереть. Желание «сделай или умри». Вот что вырабатывает в тебе шестое чувство, способность заглянуть внутрь противника и понять, блефует ли он. Ага. Я научил его удушающему захвату и духу камикадзе. Зияд играл в футбол. По мне так лучше иметь в схватке партнера-футболиста, чем черного пояса из таэквондо. Потому что футболист может уворачиваться и финтить.

Молчание.

— Зияд был как Люк Скайуокер, — сказал Берт. — Помните, как Люк шел по невидимому пути? Надо верить, что он есть. И если ты в эго веришь, путь появляется. Ага. Зияд в это верил. Он был как Люк Скайуокер.

Берт обучал Зияда в течение шести месяцев. Новый ученик понравился ему; он сочувствовал Зияду, пережившему тяжелое ливанское детство. Родригес подарил ему три экземпляра своих учебников по работе с ножом, и Зияд передал их своему другу, Марвану аль-Шеххи, который проживал в номере 12 мотеля «Пантера», что расположен в городке Дирфилд-Бич, штат Флорида.

Этот факт известен нам потому, что когда Марван аль-Шеххи выписался из мотеля «Пантера» 10 сентября 2001 года, в своем номере он оставил руководство по летной эксплуатации «Боинга-757», нож, черную спортивную сумку, англо-немецкий словарь и три учебника по работе с ножом, принадлежащие перу Берта Родригеса, человека, которого Стюарт Хеллер назвал «самым первоземным чуваком из всех, кого я знаю».

Марвану аль-Шеххи было двадцать три года от роду, когда он выписался из мотеля «Пантера», прилетел в Бостон, сделал пересадку, завладел штурвалом самолета рейса номер 175 и врезался в южную башню Всемирного торгового центра.

Зияду Джарра было двадцать шесть, когда он сел за штурвал самолета рейса номер 93 авиакомпании «Юнайтед эрлайнс», который разбился на пенсильванском поле, не добравшись до Вашингтона.

— А знаете что? — сказал Берт. — Я считаю, что Зияду была поручена роль угонщика с мозгами. Он, наверное, приглядывал за тем, чтобы работа была выполнена правильно, чтобы захват самолета прошел успешно. — Берт сделал паузу. — Если ты любишь своего сына, а он становится массовым убийцей, ты же не перестанешь его любить, верно?

Роль Гая Савелли в Войне-с-террором началась с того, что на протяжении нескольких дней подряд зимой 2003 года к нему стали обращаться совершенно незнакомые люди как во плоти, так и посредством электронных писем или телефонных звонков. Всех их интересовало, способен ли он убивать козлов силой мысли. Гай не знал, что и подумать. Он ведь никогда не распространялся об этом во всеуслышание. Кто эти люди? Откуда они прознали про козлов? Он принял безразличный вид и непринужденно ответил: «Да, конечно».

После чего кинулся к телефону и позвонил в спецназ.

Потому что они все до единого, сообщил Гай военным, были мусульманами. С одним, правда, возможным исключением: какой-то вроде бы британец (я, то бишь). Все остальные совершенно определенно посылали свои электронные письма из мусульманских стран — которые, как известно всем и каждому, представляют собой «ось зла». Раньше такого с Гаем не случалось. А что, если они из Аль-Каиды? Может, они бенладеновские оперативники, возжелавшие научиться убивать людей взглядом? Вдруг это начало формирования целого направления, некоей паранормальной дивизии Аль-Каиды?

Спецназ приказал Гаю встретиться со мной лично, потому как, по всей вероятности, я тоже алькаидовец.

— Но будь осторожен; следи, что ему рассказываешь, — проинструктировали они Гая.

Мало того, спецназ — как мне стало потом известно — уже беседовал с Гаем в то утро, когда я должен был с ним встретиться. Пока я заказывал чашечку кофе в «Красном лобстере», они позвонили ему и спросили: «Ну, он приходил? Будь осторожен. И запиши его на видеокамеру, понял? Нам надо знать, с кем мы имеем дело…»

Не могу с уверенностью сказать, на каком этапе нашего совместного времяпрепровождения Гай решил, что я все-таки не исламский террорист. Возможно, это случилось в тот миг, когда я увидел снимок его дочери, танцующей с Ричардом Гиром в фильме «Чикаго», и взвизгнул: «Кэтрин Зета-Джонс в нем сыграла обалденно!»

Даже глубоко законспирированный алькаидовский террорист не смог бы додуматься до такого.

Но зато я точно знаю, что на протяжении всей нашей беседы про хомячков Гай был убежден, что я отнюдь не журналист. Помнится, когда я заикнулся про «моих читателей», Гай бросил на меня подозрительный взгляд, потому как считал, что никаких читателей у меня нет, а события этого дня я буду докладывать не широкой общественности, а террористической ячейке.

Вот почему, как пояснил Гай, в танцзале поднялся такой переполох, когда я заметил фотоснимок солдата-каратиста, убивавшего козла ребром ладони. Потому что это не был заурядный каратистский приемчик, признался Гай. Это было смертельное касание.

— «Смертельное касание»? — переспросил я.

И Гай рассказал мне про смертельное касание. Это легендарное искусство Дим-мак, также известное под названием «дрожащая ладонь». Смертельное касание представляет собой очень легкий удар. Тому козлу, к примеру, не размозжили хребет. Не порвали шкуру. Да у него даже синяка не осталось. Он где-то с денек просто постоял в загоне с изумленным выражением на морде, а потом свалился замертво.

— Представьте, если у Аль-Каиды появится такая способность, — сказал Гай. — Одно дело пристально смотреть на человека. И совсем другое — смертельно его касаться. Вот почему мы так всполошились, когда вы увидели тот снимок. Мы же не знали, кто вы на самом деле.

Словом, жизнь Гая как-то вдруг повернулась к нему новым и неожиданным боком. Неужели ему и впрямь предстоит быть инструктором танца и рукопашного боя в светлое время суток, а с наступлением темноты превращаться в тайного агента, внедряющегося в доселе никому не известное паранормальное подразделение Аль-Каиды?

На протяжении последующих недель мы с Гаем поддерживали связь.

— Я сегодня встречался с еще одним департаментом, — как-то раз сообщил он мне по телефону.

— А, нацбезопасность? — спросил я.

— Этого я открыть не могу, — сказал Гай. — Но они уверены, что один из парней, которые пытались со мной контактировать, относится к Аль-Каиде. Они уверены в этом.

— С чего вдруг? — спросил я.

— Потому что его имя в базе, — сказал Гай. — И телефонный номер. Его телефонный номер числится в списках.

— И что еще сказали эти контрразведчики?

— Они сказали: «Да, да. Есть такой».

— Стало быть, Аль-Каида?

— Аль-Каида, — сказал Гай.

— И они решили ловить на живца? — спросил я.

— Да, похоже, — сказал Гай. — Дела как-то хренова-то пошли.

— Как пить дать, на вас и ловят, — сказал я.

— Я вам вот что скажу, Джон, — удрученно признался Гай. — Эти контрразведчики держат меня за собаку. Собаку! Я им говорю: «У меня семья». А они: «Да, да. Семья — это очень хорошо». Точно вам говорю, мы для них пушечное мясо. Меня повесят на фонарном столбе. На гребаном фонарном столбе!

Тут до меня донесся голос его жены: «Ты сам гребаный идиот».

— Обождите-ка, — сказал Гай.

Приглушенная перебранка.

— Моя жена говорит, что про такое нельзя болтать по телефону, — затем сказал он. — Я вешаю трубку.

— Держите меня в курсе! — воскликнул я.

И Гай откликнулся на мою просьбу. По мере того как менялись различные схемы расстановки капканов для гипотетического паранормального подразделения Аль-Каиды, Гай сообщал мне о развитии событий. План «А» заключался в том, что Гай пригласит этих людей в Америку. Но потом контрразведка передумала и сказала ему: «Нет, здесь этих субчиков нам не надо».

Намного более рискованный план «Б» предполагал, что Гай сам отправится в их страну. Там он проведет занятия по обучению приемам относительно безвредной парапсихотехники, при этом докладывая обо всем, что увидит и услышит.

Гай ответил: «Хрен вам. Перебьетесь».

План «В» предписывал, чтобы Гай встретился с ними на нейтральной почве — скажем, в Лондоне. Или во Франции. План «В» устраивал обе стороны и, судя по всему, имел наибольшие шансы быть воплощенным в жизнь.

— Эх, я б туда хоть сейчас махнул, — сказал мне Гай. Он переслал мне копию одного электронного послания, которое, как божился Гай, «однозначно, стопудово» написал ему очередной алькаидовский оперативник. Вот его текст:

Уважаемый сэр Савелли!

Я надеюсь вам здорорье ибодрый. И я заннят много в мой чем-пионат чтобы был успех. Сэр Савелли пожалуйста скажите мне если я подавать для прием в члены Ваша Федерация то какая рпоцедура и пожалуйста скажите мне подробность.

И на этом все. У меня возникло впечатление, что дело развернется по одному из двух возможных сценариев. Либо Гай окажется в самой гуще сенсационной контрразведывательной игры, либо какого-то бедолагу, юного любителя восточных единоборств, который всего-то хотел записаться к Гаю в федерацию, погрузят на борт тюремного транспорта до Гуантанамо. Нам оставалось только сидеть и ждать.

6. Приватизация

Пока что наше повествование касалось секретных экспериментов, имевших место в таинственных недрах военных баз на территории Соединенных Штатов. Время от времени вещественные и осязаемые результаты этих законспирированных усилий проникали в повседневную жизнь, однако всякий раз их сверхъестественные корни тщательнейшим образом удалялись. К примеру, никто из вступавших в непосредственный контакт с липкой пеной полковника Александера — ни заключенные, приклеенные к своим тюремным камерам, ни телеоператоры, снимавшие (частично) неудавшуюся операцию по ее применению в Сомали, ни даже, осмелюсь предположить, солдаты, доставившие пену на территорию Ирака в надежде ее распылить на ОМП, — словом, никто из них понятия не имел, что это был продукт паранормальной инициативы, восходящей к концу семидесятых годов прошлого столетия.

И тут, в 1995 году, в гражданский мир вдруг просачивается вполне солидная капля этого помешательства. Причем человек, ответственный за такую утечку, был, если можно так выразиться, блудным сыном-вундеркиндом и проклятием генерала Стабблбайна.

А случилось вот что.

В семидесятых годах, когда Пруденс Калабрезе была еще ребенком, ей очень нравилось смотреть сериал «Доктор Кто» и научно-популярные телепрограммы. Росла она в обветшавшем особняке где-то в Новой Англии. По субботним вечерам, когда родители уходили развлекаться на стороне, дети вытаскивали свою самодельную доску Уиджа и устраивали спиритические сеансы в ночных пижамах, пытаясь вступить в контакт с духом предыдущей владелицы дома, которая, если верить молве, повесилась в амбаре из-за проблем с алкоголем и стычек с соседями.

— Нам хотелось чего-то необычного, — сказала мне Пруденс, когда мы сидели с ней за кухонным столом в городке Карлсбад, что находится в калифорнийском округе Сан-Диего. — Мы собирались в кружок, зажигали свечи, тушили свет и пытались заставить стол взмыть в воздух простым прикосновением пальцев.

— И он взмывал? — спросил я.

— Ну а как же, — сказала Пруденс. — Впрочем, мы были детьми. Если призадуматься, я не уверена, что никто из нас не прилагал чуть больше усилий, чем требовалось.

— Например, коленками? — предположил я.

— Ну да, — кивнула Пруденс. — В общем, трудно сказать.

А иногда она со своими подругами выбегала на улицу, чтобы заметить там пролетавший НЛО. Кажется, один раз им это удалось.

Затем Пруденс поступила в местный университет, но в возрасте восемнадцати лет забеременела, так что учебу пришлось бросить и стать вместо этого завхозом соседнего трейлерного парка на пару со своим первым мужем Рэнди. Кроме того, на ярмарках она подрабатывала танцовщицей, выступая в костюме поросенка. Затем она вернулась в колледж, изучала там физику, опять бросила учебу, родила еще четырех детей, преподавала танец живота пенсионеркам в Индиане и, наконец, очутилась со своим новым мужем по имени Даниэль в Атланте, где в собственной квартире открыла веб-дизайнерскую фирму. Случилось так, что одним прекрасным вечером в 1995 году она включила телевизор и на экране увидела мужчину в военной форме.

— А вы не помните, что он говорил? — спросил я Пруденс. — Он, случайно, не называл себя подлинным Оби-ван Кеноби?

— Вот-вот, — сказала Пруденс. — Именно так он себя и назвал: я, говорит, подлинный Оби-ван Кеноби.

— Который работает на Минобороны США?

— Который работает на Минобороны США, — подтвердила Пруденс.

— И вплоть до этого момента никто-никто не знал, что такие люди действительно существуют?

— Ну да. Вплоть до этого момента они были совершенно засекречены. Этот мужчина рассказывал о том, как он пользовался силой своей мысли, чтобы прикоснуться к любой вещи во вселенной. И еще о том, как его используют военные… Ну, не только его одного, конечно, но и других экстрасенсов-шпионов. Чтобы предотвращать войны и узнавать разные секреты других стран. Он сказал, что их называют дальновидцами. Вот. По его словам, он работал в составе секретной группы парапсихошпионов и даже был их начальником. Но выглядел он совсем не так, как вы могли бы подумать. И не скажешь никогда, что у него были секретные способности.

— А как он выглядел?

Пруденс рассмеялась.

— Ой, он такой щуплый коротышка, и еще у него была эта смешная прическа из семидесятых. И усы. Ну ни капельки не похож на военного, а уж про шпиона-экстрасенса я и не говорю. Ни дать ни взять, просто уличный чудак.

Мужчина в телевизоре сказал, что у него имеется самый высший допуск. Что он знает точное местонахождение Саддама Хусейна и утраченного Ковчега завета. Словом, Пруденс обомлела. Она смотрела на телеэкран, а перед глазами проносились давно забытые детские увлечения: спиритическая доска, «Доктор Кто», школьные научные проекты…

— Я вспомнила, почему так любила научную фантастику и всякие прочие истории про экстрасенсов и инопланетян, — сказала она мне.

В тот момент Пруденс прозрела и окончательно поняла, в чем заключалась цель ее жизни. Ей хотелось стать такой, как вот этот мужчина в телевизоре: чтобы знать все те вещи, что знал он; чтобы видеть то, что видел он.

Звали этого мужчину майор Эд Дэймс.

Генерал Альберт Стабблбайн всегда охотно обсуждал со мной те причины, по которым ему не удавалось проходить сквозь стены или левитировать, а также почему он потерпел фиаско, пытаясь заинтересовать спецназ своей инициативой взрывать сердца животных. Личные воспоминания он пересказывал в шутливом ключе, хотя их никак не назовешь приятными. Так вот: его лицо перекосила мучительная гримаса один-единственный раз за все наши встречи — когда разговор коснулся вундеркинда-ренегата, майора Эда Дэймса.

— Господи, как же он меня допек своей болтливостью… — поведал мне генерал Стабблбайн. — Направо и налево: «ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля…» — Здесь генерал сделал паузу. — Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля… — грустно повторил он. — Вот уж кому-кому, а Эду Дэймсу кляп в рот никак не помешает. Он вечно лез чесать языком, когда ему полагалось бы слушать. И это очень прискорбный факт, между прочим.

— Почему?

— Мы с ним давали одинаковую подписку: «Обязуюсь не разглашать». Но он был готов любого переехать, лишь бы потрепаться. Грудь надувал: «Я один из них!» Ему хотелось стать королем.

Эд Дэймс был одним из тех, кого рекрутировал лично генерал Стабблбайн. Когда генерал в 1981-м принял на себя командование секретным экстрасенсорным подразделением, он позволил кучке единомышленников из числа военных присоединиться к программе. Вплоть до того момента государственные паранормальные исследования в США зиждились, по сути дела, на плечах трех человек: бывшего полицейского и строительного подрядчика по имени Пат Прайс, и двух солдат, которых звали Инго Суонн и Джо Макмонигл. Эта троица в глазах всех — за исключением разве что самых закоренелых скептиков — считалась обладателями неких необычных дарований. (Судя по всему, необычное дарование Джо Макмонигла впервые проявилось после того, как он выпал из вертолета во Вьетнаме.)

Однако генерал Стабблбайн страстно верил в доктрину Первого Земного батальона, согласно которой любой человек на свете способен демонстрировать сверхъестественные чудеса, а посему он широко распахнул двери секретного подразделения — и Эд Дэймс стал одним из его людей.

В детстве Эд Дэймс очень увлекался снежным человеком, НЛО и научно-фантастическими телепрограммами. Судьба распорядилась так, что служил он как раз в Форт-Миде, неподалеку от паранормальных шпионов. До него донеслись слухи, и он написал рапорт генералу Стабблбайну с просьбой принять в группу. Возможно, вот почему генерал был так сердит на Эда Дэймса даже через девять лет после того, как тот на глазах Пруденс раскрыл тайны экстрасенсорного подразделения по телевидению. Не исключено также, что Стабблбайн испытывал часть вины за последующие печальные события, которые затронули и Пруденс.

В 1995-м Эд внезапно (и неоднократно) принялся выбалтывать государственные тайны, да еще в особо широком масштабе. Ему очень понравилось появляться в теле-и радиопрограммах. Нет, он не упоминал про разглядывание козлов, прохождение сквозь стены или Первый Земной батальон, однако со смаком рассказывал о секретном парапсихоподразделении.

Впрочем, настоящей суперзвездой Эд стал после появления на радиошоу Арта Белла.

Арт Белл ведет свою программу из крошечного городишки Парамп, что находится в невадской пустыне. Парамп редко звучит в новостях, хотя как-то раз название города вышло на первые полосы газет, когда выяснилось, что у них самый высокий показатель самоубийств надушу населения во всей Америке. Ежегодно из 30 тысяч жителей Парампа девятнадцать человек сводят счеты с жизнью. Кроме того, именно в Парампе расположен самый знаменитый публичный дом мира («Цыплячье ранчо»), буквально через два-три перекрестка от жилища Арта Белла. Кстати, дом радиошоумена окрашен в голубой цвет, он весьма просторный и отгорожен от соседей целым лесом антенн. Может, Арт Белл и живет у черта на куличках, а его программа выходит в эфир глубокой ночью, но зато он подписал на нее свыше 500 других АМ-радио-станций, а его аудитория составляет порядка 18 миллионов американцев.

Как мне сообщили, на пике популярности у Арта Белла насчитывалось 40 миллионов радиослушателей, причем многих из них привлекли именно выступления Эда Дэймса. Со временем Дэймс вообще стал своего рода обязательной «фишкой» программы. Вот типичная выдержка из одной такой передачи (1995 год):

APT БЕЛЛ: Как вы помните, наше правительство вот уже многие годы тратит массу денег, времени и усилий на дальновидение. Другими словами, это не такой уж и бред. Мне удалось дозвониться до майора Дэймса. Я знаю, что сейчас очень, очень глубокая ночь. Майор, добро пожаловать в нашу программу.

ЭД ДЭЙМС: Благодарю вас, Арт.

APT БЕЛЛ: Что вы можете нам рассказать?

ЭД ДЭЙМС: Ну, помимо тренировок и контрактов, спускаемых с самого верха и которые мы выполняем для разных ведомств — ищем террористов по заданию правительства, — у нас есть данные, указывающие на то, что вскоре начнут умирать младенцы, много младенцев… Судя по всему, идет процесс развития коровьего СПИДа. Этот коровий СПИД станет токсикологическим ударом для человеческих младенцев, и они начнут умирать в относительно большом числе.

APT БЕЛЛ: Боже… Ничего себе! И что, спасения нет?

ЭД ДЭЙМС: Нет, похоже, нет спасения.

APT БЕЛЛ: О Господи, да ведь это ужасная новость!

За многие годы Арт Белл приглашал в свою радиопрограмму многих проповедников Судного дня, но вот этот — сенсация! — был всамделишным майором армии США с допуском по высшей категории. Эд тем временем продолжал. Да, миллионы американских младенцев немедленно инфицируются из-за молока, зараженного вирусом коровьего СПИДа. Этот факт, сообщил Эд, он паранормально получил, еще находясь на военной службе, и передал информацию по инстанции.

Получается, высшее командование военной разведки также знало об этой угрозе.

Арт Белл едва не потерял дар речи, когда осознал, что предуведомление о сей неотвратимой катастрофе уже поступило в самые верхние правительственные эшелоны.

Мало того, сообщил Эд, вскоре по Америке начнут гулять ураганы со скоростью до трехсот миль в час, так что всем нам придется сидеть дома до конца своих дней.

— Это было так чудесно! — вспоминала Пруденс, сидя за своим кухонным столом в округе Сан-Диего. — Золотые деньки дальновидения. Народ так загорелся. Все казалось таким фантастическим. Эд Дэймс немедленно стал одним из самых желанных гостей на радиошоу Арта Белла. Он, можно сказать, не выходил из эфира. Он говорил, что нас испепелит громадная солнечная вспышка, которая вообще уничтожит почти всю жизнь на планете. А еще он сказал, что летящая к нам комета Хейла-Боппа вскоре сбросит на Землю растительный патоген.

— Серьезно? — спросил я.

— Да. Он сказал, что инопланетяне прицепили к Хейле-Боппе целую канистру и что она упадет на Землю, и из нее вылезет какой-то вирус, который съест всю растительную жизнь, и нам придется питаться земляными червями, а жить тоже под землей.

Пруденс рассмеялась.

— Эд Дэймс все это сказал? — уточнил я.

— Ну да! И даже конкретные даты назвал. Он сказал, что это случится в феврале 2000 года.

Теперь мы оба смеялись.

— А что там с коровьим СПИДом? — спросил я.

— Коровий СПИД! — воскликнула Пруденс и посерьезнела. — Коровье бешенство, — напомнила она.

Помимо коровьего СПИДа и ураганов, с 1995 года по сегодняшний день майор Эд Дэймс публично предсказал (в основном через радиошоу Арта Белла) следующее: беременные марсиане, живущие под землей в какой-то пустыне, вылезут на поверхность и начнут расхищать удобрения у американских фермеров; выяснится, что в появлении СПИДа повинны собаки, а вовсе не обезьяны; летающий грибок из космических цилиндров уничтожит все посевы; будет окончательно доказано существование сатаны, ангелов и Бога; а в апреле 1998 года президента Клинтона убьет молния во время игры в гольф.

— Все эти предсказания, — заметила Пруденс, — у него были перемешаны с личными воспоминаниями об армейской работе, что делало такие рассказы гораздо убедительнее.

Правительство не опровергало тот факт, что он был паранормальным шпионом; ему вручали похвальные грамоты и медали. Он был почетно уволен в отставку с правом ношения знаков отличия. Все его автобиографические заявления успешно подтверждались.

— Наверное, кое-кому из радиослушателей даже казалось, что они как бы подслушивают сверхсекретные совещания в Пентагоне, — предположил я.

— Так ведь все звучало до того убедительно… — сказала Пруденс. — Например, он мог заявить, что военные использовали двадцать миллионов долларов из денег налогоплательщиков, чтобы вести такие исследования, — и это очень похоже на правду.

Чего не знали радиослушатели Арта Белла, так это тот факт, что Эд Дэймс был атипичным военным шпионом-экстрасенсом. Большинство коллег Эда по секретному подразделению в Форт-Миде тратили свое время на крайне скучные ясновидческие задания, в основном занимаясь картографическими координатами. Эд же тем временем паранормальным образом определил, что лох-несское чудовище является призраком динозавра. Если бы военные тайны решил разболтать кто-то из менее ярких сотрудников и стал бы в эфире рассказывать про координаты, я сомневаюсь, чтобы радиослушатели Арта Белла оказались столь зачарованы такими откровениями.

Не исключено, что широковещательные выступления Эда в конечном итоге способствовали кончине секретной группы. ЦРУ официально сняло с нее гриф секретности и закрыло программу в 1995 году. Солдаты генерала Стабблбайна пытались овладеть боевой экстрасенсорикой на протяжении подавляющей части своей карьеры, а сейчас все это пошло прахом. После многих лет жизни в двух параллельных мирах — в одном они повседневно скакали взад-вперед во времени и пространстве (то заглянут в панамскую гостиную Норьеги, то паранормально проползут по иракским дворцам Саддама Хусейна), а в другом их сверхсекретный статус доходил до того, что запрещалось выделять из бюджета средства на кофеварку и починку дверей — сейчас они вдруг вынырнули в новом и, пожалуй, самом странном из миров: среди гражданского населения.

Некоторое время, а более конкретно в середине девяностых, бытовало мнение, что в этой сфере можно сделать кучу денег. Эд Дэймс переехал в Беверли-Хиллз, где встречался с высшими руководителями Голливуда. Он начал переговоры со студией Ханна-Барбера, создателями «Скуби-Ду», на предмет передачи прав на собственный образ для мультипликационного героя в субботнем утреннем мультсериале для детей, где суперсолдаты-эсперы[3] использовали бы свои паранормальные способности для борьбы со злодеями. Кроме того, он открыл школу экстрасенсорного шпионажа, где за «четырехдневный, интенсивный курс занятий с погружением (один на один с Мастером)» брал по 2400 долларов с человека.

Девиз его фирмы: «Изучайте дальновидение из первых рук».

Одним летним субботним днем мы с Эдом Дэймсом мчались по Мауи в его ревущем джипе. (Подобно Джиму Чаннону и сержанту Гленну Уитону, который первым сообщил мне, что спецназ занимался секретным разглядыванием козлов в Форт-Брэгге, Эд также обосновался на Гавайях.)

На нем были громадные солнечные очки; из всей его внешности только глаза выдавали возраст. Сейчас Эду пятьдесят пять, но все остальное в нем выглядит подростковым: шевелюра серфингиста, рваные джинсы, маниакальная энергия. В одной руке он держал бумажный стакан старбаксовского кофе, а второй вел машину.

— Военным не понравилось, что вы в радиоэфире рассказали о существовании секретного подразделения? — обратился я к нему.

— «Не понравилось»? — переспросил он. — Вы хотите сказать, смотрели ли они на меня волком? А как же.

— А что вас заставляло на это пойти? — далее спросил я.

— Да ничего не заставляло. — Эд пожал плечами. — С какой стати что-то должно было меня заставлять?

Мы продолжали мчаться дальше. Дорога вела к пляжу.

— Я сюда переехал ради спокойствия и красоты, — сказал Эд. — Но, увы, на горизонте уже появились страшные, жуткие перемены. Дела пойдут из рук вон плохо. До безобразия плохо. Так вот когда все начнется, отсиживаться лучше всего именно здесь.

— Так а что начнется-то?

— Мы все умрем! — заявил Эд. Затем он рассмеялся.

Но потом пояснил, что не шутит.

— В ближайшее десятилетие человечество станет свидетелем самых катастрофических событий в истории цивилизации. Планетарные катаклизмы. Библейских пропорций.

— Вроде казней египетских? — уточнил я.

— Это еще цветочки, — отмахнулся Эд.

— То есть еще хуже?

— Конечно, моровые язвы примутся косить человечество, но сейчас я говорю про изменения самой Земли, и тут не место для шуток.

— Вулканы и землетрясения?

— Земная ось начнет шататься и растрясет океаны, — сказал Эд. — Говоря геофизически, нас ждет катание в духе мистера Тоуда.[4]

— И это вы видели паранормально?

— Много-много раз.

— Пруденс говорит, что увлеклась дальновидением в тот миг, когда впервые увидела вас в телевизоре, — сообщил я.

Молчание. Если честно, мне просто хотелось понаблюдать за реакцией Эда на это имя. Произошло так много печальных событий, и мне было любопытно, поморщится ли он, однако ничего подобного не случилось. Эд всего лишь пустился в туманные объяснения.

— Большинство уличных дальновидцев, — сказал он, — либо учились у меня лично, либо были учениками моих учеников.

И это правда. Хотя многие из бывших военных коллег Эда в конечном итоге открыли свои паранормальные школы после расформирования их подразделения, сам Эд активно пропагандировал идею, что все прочие секретные экстрасенсы ему в подметки не годятся. Подход сработал. В то время как жилище Эда на острове Мауи расположено в сказочно роскошном поселке (да еще с проходной и шлагбаумом) в двух шагах от пляжа, кое-кто из его бывших коллег — например, экстрасенс-сержант Лин Бьюкенен — вынуждены добывать себе кусок хлеба, подвизаясь компьютерными инженерами и так далее. Бьюкенен — легендарная личность среди уфологов, однако уступчивый характер Лина лишил его возможности вырезать себе нишу в коммерческом секторе шпионской экстрасенсорики, где с каждым годом нравы становятся лишь кровожаднее.

Пруденс хотела, чтобы Эд обучил ее, как стать паранормальным шпионом. «Но в его школе не было свободных мест, — сказала она. — На два года вперед. Все желали превратиться в таких, как он».

Поэтому она довольствовалась выбором рангом пониже, записавшись на лекции, которые читал политолог и доктор философии Кортни Браун.

Послужной список профессора Брауна впечатлял. Пусть он не был военным разведчиком высшего класса, но все же являлся ученым из уважаемого университета, где — как подчеркивалось в их рекламных проспектах — «во главу угла ставится задача воспитания в студентах чувства интеллектуального поиска, мудрости, моральной устойчивости, чести и образцовых принципов поведения, тем самым позволяя выпускникам заслужить себе репутацию людей творческих и достойных самого высокого уважения, и чьи открытия смогли бы принести пользу всему миру».

— Я была заворожена, — сказала Пруденс. — Профессор Браун являлся чуть ли не самым первым гражданским учеником Эда Дэймса, после чего он в Атланте открыл свою собственную школу, «Институт дальновидения». Я жила в Атланте. То есть в единственном в Америке городе, если не считать Эл-Эй, где можно пойти на курсы дальновидения. Конечно, я сразу записалась!

Доктор Браун был красив и умен; у него волоокие глаза и твидовый пиджак. Одолев восьмидневный курс индивидуальных занятий с Эдом Дэймсом, он начал преподавать свою собственную версию дэймсовской методики сонмам учеников.

Они с Пруденс очень подружились. Пруденс вела его веб-сайт и блог. Они вместе забирались к нему в подвал и оттуда паранормально следили за своими целями-фаворитами — инопланетянами, мифическими животными и так далее — то есть за теми же самыми фантастическими вещами, за которыми наблюдал сам Эд Дэймс в ходе своих дальновидческих сеансов в рамках военного подразделения.

В июле 1996 года Пруденс сидела в офисе Института дальновидения, когда позвонил Арт Белл. Миллионы его радиослушателей сходили с ума от Эда Дэймса и жаждали новостей обо всем, что с этим хоть как-то связано. Не мог бы уважаемый доктор Браун принять участие в такой радиопередаче?

— Каждый день приносил с собой новое приключение, — сказала мне Пруденс, — но вот это побивало все рекорды.

Выйдя в эфир, Арт Белл спросил Кортни Брауна, согласен ли тот с пророчеством майора Дэймса насчет предстоящей «массовой гибели младенцев» и «неотвратимо надвигающихся ураганных ветров»?

КОРТНИ БРАУН: Безусловно, климатических изменений не избежать.

APT БЕЛЛ: Например?

КОРТНИ БРАУН: Уже нашим детям предстоит увидеть наступление сценария в духе «Безумного Макса». Совершенно очевидно, что цивилизация будет вынуждена при этом укрыться в подземных убежищах.

APT БЕЛЛ: В подземных убежищах, профессор Браун?

КОРТНИ БРАУН: Да. Население планеты станет разобщенным. Политические системы развалятся. На поверхности будут рыскать банды мародеров. Люди в принципе смогут выжить только в подземных бункеpax. Но далеко не каждый получит туда пропуск. Большинству придется бороться за жизнь на поверхности.

APT БЕЛЛ: Вы меня извините, дорогие радиослушатели, но это уже черт знает что такое. Ах, доктор Браун, если б вы знали, как много в ваших словах совпадает с предсказаниями майора Дэймса, вы бы, наверное, уже сами взялись за лопату.

Похоже, что гражданские лица, прошедшие обучение под началом Эда Дэймса, унаследовали презрение ментора к его бывшим коллегам. Непосредственно в эфире Кортни Браун заявил, что они не обладали достаточным интеллектом, чтобы заняться куда более важными побочными продуктами своих экстрасенсорных наблюдений. К примеру, если ЦРУ приказывало паранормальному шпиону проползти по дворцу Саддама Хусейна, а этот шпион по ходу дела натыкался на затаившегося инопланетянина, то он попросту его игнорировал, тупо продолжая рыскать в поисках диктатора. Конечно, объяснял Кортни Браун слушателям Арта Белла, любой мало-мальски стоящий экстрасенс немедленно бы остановился и приступил к изучению космического пришельца… а впрочем, чего можно ожидать от военных эсперов? Арт Белл согласился, что это уже чистое безумие: пропускать такие замечательные шансы.

APT БЕЛЛ: Ведь это правда, что именно вы серьезно занимались профессиональным марсианским проектом?

КОРТНИ БРАУН: Ну, я изучал две разумные инопланетные расы: расу Серых, а также марсиан. В незапамятные времена, когда по Земле бродили динозавры, существовала древняя марсианская цивилизация…

Когда эту цивилизацию стер с лица Марса некий катаклизм, случившийся в эпоху динозавров, продолжал объяснять профессор Кортни Браун, «Галактическая Федерация откомандировала на Марс спасательную экспедицию Серых».

— Многие марсиане были спасены, — сообщил он.

— Вывезены с планеты? — спросил Арт Белл.

— Да, — подтвердил Кортни Браун. — Правда, на время. Сейчас они опять прозябают в подземных марсианских пещерах. Им бы очень хотелось, чтобы вместо этого их спасли с доставкой на Землю. Ведь проблема в том, что они, по сути дела, находятся на мертвой планете. Им пора уезжать. Они там как между молотом и наковальней. Им позарез надо уезжать. Но ведь эта планета населена агрессивной, враждебной человеческой расой, которая постоянно крутит фильмы про марсианское вторжение. Марсиане в ужасе. Дальновидческие результаты указывают на это совершенно недвусмысленно.

Кортни Браун сказал также, что марсиане определенно начнут появляться на Земле в ближайшие два года. Арт Белл немедленно задал вопрос, который, как представляется, не давал покоя правой, антииммиграционно настроенной части радиослушателей.

APT БЕЛЛ: Важный вопрос. Сколько имеется этих марсиан?

КОРТНИ БРАУН: О, это не приведет к демографической проблеме. По всей видимости, речь идет о населении более-менее крупного города.

APT БЕЛЛ: А, ну это еще ничего.

КОРТНИ БРАУН: Вы можете спросить: а в чем стимул? Почему мы должны им помогать? Кое-кто мне так и говорит: «Забудьте про альтруизм; доброе имя в Галактике нам ни к чему. Почему мы вообще должны кому-то помогать? У нас в конце вьетнамской войны по горло было проблем с приемом вьетнамских и камбоджийских беженцев. Так с какой стати мы вдруг должны помогать каким-то марсианам?»

Ответ Корни этим землянам-изоляционистам был таков: хорошо, давайте забудем про альтруизм. Только имейте в виду: марсиане опережают нас на полторы сотни лет в технологическом отношении. А теперь представьте себе, что какой-нибудь Саддам Хусейн скажет им: «Эй, ребята! Вам нужно местечко для посадки? Так давайте к нам!»

Вот почему, заявил Кортни Браун, вкладывая более настойчивые нотки в тон своего голоса, для правительства Соединенных Штатов нет иного императива, кроме как ухватиться за этот шанс и «поместить звездолеты под юрисдикцию командования НАТО. Марсиан будем оформлять согласно установленной иммиграционной процедуре».

В этой точке беседы Арт Белл выразил беспокойство, что, дескать, «отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки». Даже если марсиане сами по себе являлись мирной расой, их безнадежные жилищные условия внутри подземных пустот могли, пожалуй, сделать их неожиданно неблагодарными и агрессивными в отношении американцев, протянувших руку помощи. Разве не то же самое наблюдали мы в Гренаде или Вьетнаме?

Кортни Браун заверил его, что понимает такую озабоченность, однако этого не случится.

Пруденс считала, что доктор Браун гениально выступил в радиошоу.

— Его обаяние так и пронзало эфир, — вспоминала она. — От его слов так и веяло искренностью и нежностью.

И тут, пока Пруденс внимала полуночной радиопередаче, в ее квартире раздался телефонный звонок.

— Пру, — сказал голос в трубке, — это Вулфи.

По словам Пруденс, имя «Вулфи» было тем псевдонимом, под которым на интернет-форумах выступала женщина, которую в действительности звали Ди и которая была помолвлена с неким Чаком Шрамеком, диктором одной из хьюстонских радиостанций. Пруденс познакомилась с ними в чате; они обменивались электронными письмами и звонками, но лицом к лицу никогда не встречались.

— Пру, — сказала Ди, — тебе надо кое-что увидеть. Чак сделал снимок кометы Хейла-Боппа, а рядом с ней видна какая-то штуковина. Сейчас я тебе пришлю файл.

И действительно, не прошло и минуты, как на экране компьютера вспыхнула иконка входящей почты. Пруденс открыла приложение и увидела фотографию. Чак, сообщала Ди, сделал ее через собственный телескоп, стоявший у него на заднем дворике. Он был астрономом-любителем. Так вот, справа от кометы Хейла-Боппа в самом деле имелся некий объект.

Когда Пруденс увидела снимок, то невольно вскрикнула.

— Этот объект-спутник, — сказала она, — сиял ярче любой звезды.

В последующие дни Пруденс, Кортни Браун и другие ученики профессора приступили к серьезной работе по экстрасенсорному наблюдению за сатурноподобным объектом рядом с кометой Хейла-Боппа.

— И мы обнаружили, — продолжала Пруденс, — что он искусственный. Фотокамера Чака не ошиблась. Это был настоящий объект. Причем инопланетного происхождения. Он выглядел как колоссальный металлический шар, и еще в нем были такие вмятины. Конические углубления. А наружу торчали антенны и трубы. И он двигался прямо на нас! Мы так разволновались! Кортни немедленно позвонил Арту Беллу.

14 ноября 1996 года Арт Белл объявил, что сегодня в его радиошоу принимают участие два гостя: Чак Шрамек и Кортни Браун.

APT БЕЛЛ: Чак, добро пожаловать на нашу передачу.

ЧАК ШРАМЕК: Спасибо, Арт, я рад возможности к вам присоединиться.

APT БЕЛЛ: Вы астроном-любитель, я не ошибся?

ЧАК ШРАМЕК: С восьми лет. Сейчас мне сорок шесть.

APT БЕЛЛ: Стало быть, не такой уж и любитель!

ЧАК ШРАМЕК: Ха-ха-ха!

Чак приступил к рассказу о своей фотографии, о том, как он сидел за телескопом и как заколотилось его сердце, когда он понял, что этот объект — «спутник» кометы Хейла-Боппа — не является звездой, потому что Чак справился по своему астрономическому альманаху и выяснил, что в районе кометы нет звезд, которые походили бы на вот это изображение.

ЧАК ШРАМЕК: Это сенсация. Мы наблюдаем даже сатурноподобные кольца. Удивительно!

APT БЕЛЛ: Что это может быть?

ЧАК ШРАМЕК: Ну, я полагаю, что здесь есть что сказать Кортни. Я лично понятия не имею.

APT БЕЛЛ: Это был Чак из Хьюстона. Что ж, друзья, сейчас мы спросим Кортни Брауна, что бы это значило. Не исключено, что он сможет помочь. Я лично подозреваю, что сможет.

После рекламной паузы Кортни Браун выдал сногсшибательное заявление — вернее сказать, результат паранормального исследования, которое предприняли он, Пруденс и другие члены Института дальновидения в отношении фотоснимка Чака Шрамека.

APT БЕЛЛ: Я своими глазами видел фотографию Хейлы-Боппы, и, должен признать, она необычна. Там действительно что-то есть. Не знаю, что конкретно, но, как бы то ни было, эта штука реальна. Что ж, профессор, поделитесь с нами своими соображениями.

КОРТНИ БРАУН: А знаете, меня так и подмывает вам рассказать. Хотите, расскажу?

APT БЕЛЛ: Расскажите.

Как и полагается истинному ученому, Кортни пытался говорить рассудительно и хладнокровно, однако был не в состоянии скрыть свое возбуждение.

КОРТНИ БРАУН: Информация, которую я сейчас вам доложу, до того невероятна и несет с собой настолько колоссальные последствия, что вы спросите себя: как это возможно? Помните: я — доктор наук.

APT БЕЛЛ: Да-да.

КОРТНИ БРАУН: Наблюдаемый объект примерно в четыре раза превышает размер планеты Земля, и он движется в нашу сторону. Судя по всему, в нем имеются туннели. И перемещается он искусственным образом. Он находится под управлением разума. Это транспорт. И от него идет сообщение.

APT БЕЛЛ: Господи! От него идет сообщение?!

КОРТНИ БРАУН: Эти существа пытаются вступить с нами в контакт. Данный объект наделен сознанием. Он живой. Он знает. В своем роде обелиск из фильма «Космическая одиссея 2001 года». В нем имеются коридоры. Это хорошая новость. Наши времена невежества, наши времена темноты подходят к концу. Мы вступаем во времена величия. Грядут и иные гости!

APT БЕЛЛ: Что?!

КОРТНИ БРАУН: Боже мой… Боже мой…

APT БЕЛЛ: К намеке кто-то летит? Друзья, это не розыгрыш в духе «Войны миров», это сенсационная новость. Такое чувство, будто меня огрели кувалдой!

КОРТНИ БРАУН: Арт, сейчас все по-настоящему.

Короткая пауза, а затем Арт Белл вновь берет слово, и его голос слегка дрожит.

APT БЕЛЛ: Не знаю почему, но мне всегда казалось, что это выпадет именно на мою долю.

Той ночью интернет-сервер Арта Белла рухнул под напором посетителей: радиослушатели рвались на его веб-сайт, чтобы воочию увидеть снимок Чака Шрамека. Наконец-то, через несколько месяцев — примерно в середине марта 1997 года, — на Землю высадятся марсиане.

Одна из самых поразительных особенностей Интернета заключается в том, что он способен заморозить и сохранить для потомства тот или иной момент времени. Если приложить известные старания, вы обязательно найдете высказывания кое-каких радиослушателей, которые той ночью страстно стучали по клавиатуре под бормотание радиоприемника:

Неужели это в самом деле происходит? Ребята, это же невероятно! В передаче Арта Белла объявили, что астрономы ВДРУГ увидели гигантский сатурноподобный объект рядом с нашей кометой Хейла-Боппа! Он находится под разумным управлением и связан с инопланетянами!

Дорогие друзья!

Я еле успеваю печатать, потому что прямо сейчас сообщили невероятную новость.

СЕНСАЦИЯ!!! Движется к Земле небесный объект размером с четыре Земли в хвосте кометы Хейла-Боппа; окольцованная сфера, самоизлучающий световой источник, поверхность равномерно гладкая и светящаяся.

Не приход ли это Антихриста?

Через несколько дней Пруденс также выступила в передаче Арта Белла с изложением своих паранормальных результатов по поводу спутника Хейлы-Боппы. На них с Кортни обрушилась лавина телефонных звонков и электронных писем.

— Тысячи мейлов, — сказала Пруденс. — Большинству мы высылали стандартный ответ, потому как невозможно индивидуально общаться со всем миром. Приходится выбирать.

Одно из посланий показалось ей особенно странным. В нем ставился вопрос: «Поднимет ли нас этот спутник на уровень выше человеческого?»

Пруденс на пару секунд призадумалась, а потом отправила стандартный ответ: «Благодарим вас за интерес, проявленный к Институту дальновидения. Прилагаем расписание наших занятий…»

В середине марта 1997 года, в белоснежном особняке, расположенном в очень богатом пригороде калифорнийского Сан-Диего, бывший учитель музыки из Техаса по имени Маршалл Эпплуайт включил свою видеокамеру и сказал в объектив: «Мы так взволнованы, что не знаем, что делать, потому как собираемся вернуться на уровень выше человеческого!»

Он развернул камеру на комнату, полную людей. Все присутствующие носили одну и ту же униформу их собственного изобретения; что-то в духе «Звездного пути»: мундиры глухого покроя с нарукавными нашивками «Десантная группа „Врата рая“».

Как и сам Маршалл Эпплуайт, они все до единого широко улыбались.

— «Десантная группа „Врата рая“»! — сказал Маршалл Эпплуайт в глазок видеокамеры. — Именно в этом для нас и заключается весь смысл. Мы отсутствовали, но теперь возвращаемся обратно. Я очень горжусь этими исследователями уровня развития выше человеческого. Они собираются уйти и очень этим взволнованы!

Кто-то из группы поместил следующее сообщение на их веб-сайте: «Готовность номер один! Хейла-Боппа ставит точку в истории „Врат рая“».

Кроме того, на веб-странице имелась ссылка на сайт Арта Белла.

Свою последнюю вечерю Маршалл Эпплуайт и его тридцать восемь апостолов провели в местном ресторанчике. Все без исключения сделали одинаковый заказ: чай со льдом и лимоном, салат, кусок индейки и творожный пудинг с черникой.

Затем они вернулись в свою коммуну.

Через несколько дней, когда Хейла-Боппа приблизилась к Земле настолько, что ее было видно невооруженным глазом, Пруденс вышла на балкон отеля сети «Холидей инн» и прижалась к железным перилам, подняв лицо к ночному небу. И она увидела комету.

— Она была прекрасна, — сказала Пруденс.

— И одинока, — присовокупил я.

— Да, одинока, — кивнула Пруденс. — Я стояла и пыталась понять, куда же девался ее спутник, как вдруг услышала торопливые шаги…

Погибло тридцать девять человек.

На Маршалле Эпплуайте и его тридцати восьми последователях были одинаковые кроссовки «Найк». У каждого в кармане имелось по стопке двадцатипятицентовых монет. Они легли на свои двухъярусные кровати и выпили по смертельному коктейлю из снотворного с водкой и болеутоляющим, потому что верили, что это вознесет их на уровень выше человеческого, на спутник Хейлы-Боппы, о котором они узнали со слов Пруденс и Кортни.

— Это был чистый ужас, — призналась Пруденс. — Это…

Она умолкла и обхватила лицо ладонями, уставившись в пустоту.

— Они верили, что попадут на спутник кометы, — сказала она.

— М-м.

— Все до единого.

— М-м.

— Нелегко говорить о таком. Я даже не знаю, что сказать.

— Вы, наверное, и не думали, что дело дойдет… э-э… до массового самоубийства, — предположил я.

— Но если ты действительно дальновидящий, то должен был догадаться об этом заранее, — вздохнула Пруденс.

Чак Шрамек — человек, сделавший фотоснимок «спутника» кометы, — умер от рака в 2000 году. Ему было сорок девять. После смерти Шрамека его школьный товарищ по имени Грег Фрост сообщил уфологическому журналу «UFO Magazine», что Чак всегда питал неодолимую склонность к розыгрышам. «Я сам однажды видел, как он болтал с какими-то радиолюбителями, подключив свой микрофон к электронному фильтру. У него голос стал как у Зонтара, оборотня с Венеры. Так вот они все поверили, что Чак действительно пришелец».

Я подозреваю, что Чак Шрамек слышал выступления Эда Дэймса, а затем и Кортни Брауна в радиошоу Арта Белла, и захотел подшутить над дальновидцами. Допустим, он сфабриковал тот снимок и попросил свою невесту позвонить Пруденс. Если так оно и было на самом деле, я понятия не имею, знала ли об этом сама Ди.

Арт Белл на веки вечные запретил Пруденс и Кортни Брауну выступать в его эфире. А вот майор Эд Дэймс до сих пор является регулярным и популярным гостем передачи. Арт Белл постоянно именует его не иначе как «отставной майор Эдвард Дэймс, офицер армейской разведки, кавалер многочисленных орденов, исходный участник военной программы-прототипа по освоению дальновидения, инструктор и оперативник по сбору парапсиходанных Разведуправления Минобороны…».

Нет, вы как хотите, но в военном жаргоне есть свой шик.

Самое недавнее (на момент написания этой книги) выступление Эда в эфире Арта Белла состоялось весной 2004-го. Своим радиослушателям он сказал: «А теперь минуточку внимания. Прежде чем вы ляжете спать, вам надо иметь в виду вот что. Когда вы увидите, что один из наших шаттлов был вынужден приземлиться из-за метеорного дождя, то знайте: это начало конца. Это и будет предвестник. Сразу после этого в Земле начнутся резкие геофизические изменения, ведущие к расшатыванию оси и, возможно, полному опрокидыванию полюсов…»

— Господи, Эд! — прервал его Арт Белл. — Но хоть кто-то сумеет это пережить? Или никто не уцелеет?

— Парочка миллиардов точно спечется, — ответил Эд.

Я, однако, подметил, что в последнее время Арт Белл стал подпускать несколько неуважительные нотки в интервью с майором Дэймсом. Сейчас среди вороха завораживающих военных сокращений он порой позволяет себе именовать Дэймса «Мистер-Тушите-Свет».

На протяжении нескольких месяцев после массового самоубийства численность студентов в Институте дальновидения доктора Кортни Брауна сократилась с тридцати шести человек до двадцати, затем до восьми, а потом и до нуля. Он прекратил давать интервью. Вот уже семь лет не обсуждает случившееся. (Кажется, один раз он все-таки побывал на передаче Арта Белла, но там на него наорали.) Я приехал к нему весной 2004-го.

Браун до сих пор живет в Атланте. Сильно, очень сильно исхудал. Он пригласил меня в свой подвал.

— «Врата рая»? — переспросил он.

С минуту Браун делал вид, будто не может вспомнить, о ком идет речь. На нем был твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях.

— «Врата рая»? — повторил он.

Весь внешний вид Брауна как бы намекал, что я имею дело с рассеянным ученым и мне не следует на него наседать.

— А! — наконец сказал он. — Ах да! Любопытная группа. Они были кастратами. Это я в газете прочел. Сами себя кастрировали и в конечном итоге пошли на самоубийство.

Доктор Браун помолчал.

— Напоминает культ Джима Джонса,[5] — продолжал он. — Их лидер, наверное, был сумасшедшим и, когда стала подкрадываться старость, решил, что его группа развалится. Вот и стал выискивать повод завершить все самому.

Доктор Браун снял очки и помассировал веки.

— Кастраты! — Он издал сухой смешок и покачал головой. — Тут, знаете ли, требуется серьезный психологический контроль, чтобы убедить людей самих себя кастрировать. А в конечном итоге он заставил их всех покончить с собой. Когда возник повод. Ну, вы слышали… Кхм. Любопытная группа, да. Дикая-предикая группа. Сумасшедшая. И-и… и трагедия, так или иначе, была неминуема.

Доктор Браун приготовил для меня чай на травах.

Он сказал:

— Вы должны понимать, я ученый. Я не обучен иметь дело с толпами. Пришлось набить немало шишек, чтобы понять, что с толпами дела лучше не иметь. Не то чтобы они недостойны получать информацию, нет. Просто они реагируют на нее очень странно. Нервничают, ударяются в панику, порой перевозбуждаются… а ведь ученому легко об этом позабыть. Нас обучают математике. Науке. А не толповедению.

Он сделал паузу.

— Общественность дика до крайности, — пожаловался он. — До потери всяческого контроля.

Тут он пожал плечами.

— Вы должны понимать, — сказал он. — Я ученый.

7. Пурпурный динозаврик

Если вы пройдете ярдов пятьсот вдоль шоссе от козлиного загона в Форт-Брэгге, то увидите крупное современное здание из серого кирпича, на входе в которое висит табличка «Рота „С“ 9-го батальона ПСИОП Н-3743».

Это штаб-квартира психологических операций армии США.

В мае 2003 года небольшая часть философии Первого Земного батальона была применена на практике на задворках заброшенной ж/д станции в крошечном иракском городишке Аль-Каим вблизи сирийской границы. Произошло это вскоре после того, как президент Буш объявил об «окончании основных боевых действии».

Эта история началась со встречи двух американцев: репортера еженедельника «Ньюсуик» по имени Адам Пьоре и сержанта психоперативных войск по имени Марк Хадселл.

Адам сидел в «хаммере», направляясь в Аль-Каим. Они миновали КПП коалиционных сил возле дорожного указателя на въезде в город. Кто-то уже успел расстрелять табличку, и вместо слова «Аль-Каим» сейчас можно было прочитать только две буквы: «К» и «м». Машина подъехала к полицейскому участку. Это был второй день Адама в Ираке. Он практически ничего не знал об этой стране. Ему срочно требовалось справить малую нужду — хотя бы даже перед входом в полицейский участок или, скажем, в кустах, — но он опасался обидеть кого-то из местных. Какие вообще приняты обычаи в Ираке на этот счет? Адам рассказал о своей насущной проблеме сидящему рядом солдату-водителю. В конце концов, такова их работа: психоперативные войска должны понимать и уметь использовать настроения и традиции противника.

— Встань у переднего колеса да сделай свое дело, — ответил тот.

Адам выпрыгнул из «хаммера»; тут-то к нему и подошел сержант Марк Хадселл, угрожая убийством.

Эту историю Адам рассказал мне два месяца спустя, в нью-йоркской редакции «Ньюсуика». Мы сидели в зале для совещаний, который был украшен увеличенными копиями обложек недавних номеров: например, исламский фундаменталист в маске и с автоматом под заголовком «ПОЧЕМУ ОНИ НАС НЕНАВИДЯТ», или президент Буш и «первая леди» в саду Белого дома под заголовком «ГДЕ МЫ ЧЕРПАЕМ СВОЮ СИЛУ». Адаму двадцать девять лет, но выглядит он моложе. И немножко трясет коленом, вспоминая тот инцидент.

— В общем, так мы с ним и познакомились, — сказал Адам и хмыкнул. — Он спросил, хочу ли я получить пулю. Ну, я сразу застегнул ширинку и…

— Он, наверное, улыбался, когда это говорил? — спросил я.

У меня перед глазами уже стояла картинка: некий сержант Хадселл с широкой, дружелюбной ухмылкой на физиономии интересуется, желает ли Адам получить пулю.

— Нет, — ответил Адам. — Он просто сказал: «Хочешь получить пулю?»

Адам и сержант Хадселл подружились. Они спали на соседних раскладушках при командном психоперативном центре на заброшенной ж/д станции в Аль-Каиме и обменивались фильмами на DVD.

— Он очень заводной, даже слишком, — продолжал Адам. — Ротный командир называл его «психованным», потому что Марк вечно рвался пострелять. Ха! Вот, к примеру: он однажды рассказал мне, что наставил дуло на какого-то типа и нажал на спуск, но автомат был незаряжен, и тот парень просто обмочил штаны. Не знаю, зачем он это рассказал, потому что я лично не вижу здесь юмора. Если на то пошло, он вообще, мне кажется, был шизанутый.

— А он думал, что это смешно? — спросил я.

— Да, похоже. Наверное. Тренированный американский убийца.

Жители Аль-Каима еще не знали, что Багдад взят коалиционными войсками, поэтому сержанту Хадселлу и его психоперативному подразделению было приказано распространять соответствующие листовки. Адам увязался следом, чтобы запечатлеть «окончание основных боевых действий» с точки зрения психологической войны.

Май 2003-го в Аль-Каиме выдался довольно спокойным, хотя к концу года американские силы окажутся под частым ракетно-минометным обстрелом со стороны местных партизан. В ноябре того же года один из бывших командующих силами противовоздушной обороны Саддама Хусейна — генерал-майор ВВС Абед Хамед Мохуш — скончается во время допроса, который имел место на этой заброшенной ж/д станции. («По естественным причинам, — сообщит официальное пентагоновское коммюнике. — Во время дознания на голову Мохуша мешок не надевался».)

Но пока что все было тихо.

— Однажды, — продолжал Адам, — какой-то местный житель пронесся мимо и на бегу украл целую пачку листовок. Хадселл сказал, что это очень важные бумаги и что если такое случится еще раз, придется этому типу навалять как следует, чтобы впредь неповадно было. Вероятно, это связано с изучением арабской культуры. Надо показать свою силу.

Как-то вечером Адам прохлаждался на командном пункте, и тут к нему подошел сержант Хадселл. Он заговорщицки подмигнул и сказал: «Хочешь поржать? Сходи за депо».

Адам знал, что на заднем дворе станции, куда армия сгрузила порожние транспортные контейнеры, держали пленных. Когда Адам подошел поближе, то возле одного из контейнеров увидел мигающий огонек. Кроме того, почему-то звучала и музыка: композиция группы «Металлика» «Enter Sandman».

С этого расстояния возникало впечатление, будто в контейнере кто-то устроил странную и несколько зловещую дискотеку. Музыка имела ярко выраженный жестяной тембр, а огонек то и дело мигал: вспыхнет-потух-нет, вспыхнет-потухнет…

Адам пошел на свет. Он был очень и очень ярким. Выяснилось, что исходит он из ручного фонарика, который держал в руке молодой американский солдат, подсвечивая внутрь контейнера. Включит-выключит, включит-выключит. Стальные стенки контейнера тряслись от музыкального напора песни «Enter Sandman». Адам остановился и стал наблюдать.

Композиция закончилась и тут же началась вновь.

Солдатик с фонариком бросил на Адама взгляд, не переставая щелкать выключателем. Потом он заявил: «Задерживаться не советую».

— Ха! — сказал мне Адам, сидя в редакционном офисе «Ньюсуика». — Это его точные слова: задерживаться, дескать, не советую.

— А вы заглянули в тот контейнер? — спросил я.

— Нет, — ответил Адам. — Когда он сказал мне, что не советует задерживаться, я сразу ушел. — Адам помолчал. — Но и так было понятно, что там творится.

Он со своего мобильника позвонил в «Ньюсуик» и перечислил возможные сюжеты для репортажа. Больше всего народу в редакции понравилась история про «Металлику».

— Они сказали мне, что это юморная вещица, — пояснил Адам. — И попросили подготовить полный список их музыкального репертуара.

Адам принялся опрашивать знакомых солдат. Оказалось, что, помимо сингла «Металлики», пленным внутри карго-контейнера на вывернутой до отказа громкости проигрывают следующее: саундтрек к фильму «XXX», рэп-композицию «Гори, падаль, гори!» и — несколько неожиданно — песенку «Я тебя люблю» из детского телесериала «Барни и его друзья» с главным героем пурпурным динозавриком Барни, а также куплеты из передачи «Улица Сезам».

По электронной почте Адам переслал репортаж в Нью-Йорк, где один из редакторов позвонил создателям Барни насчет комментариев. Его попросили обождать на линии. И пока он ждал, в телефонной трубке звучала песенка Барни «Я тебя люблю».

Когда этот номер «Ньюсуика» вышел в свет, последней строчкой статьи, написанной тем редактором, было вот что: «Мы тоже на ней сломались!»

Впервые о том, как динозаврик Барни используется для пыток, я узнал 19 мая 2003 года из утренней программы новостей «Сегодня» на телеканале Эн-би-си, где этот сюжет шел в юмористической рубрике «А под конец…».

ЭНН КАРРИ (телеведущая): Для подавления воли военнопленных американские силы в Ираке применяют тактику, которая, по мнению ряда наблюдателей, является неоправданно жестокой. И уж поверьте мне, с этим согласятся многие родители! Некоторых заключенных двадцать четыре часа кряду заставляют слушать песенку динозаврика Барни «Я тебя люблю»…

На экране появляется видеоклип из «Барни», в котором пурпурный динозаврик скачет в гуще своих улыбчивых друзей-приготовишек. Вся студия заходится весельем. Энн Карри излагает новость нарочито жалостливым голоском: ах, мол, как нелегко приходится этим бедненьким иракским военнопленным.

ЭНН КАРРИ: …сообщает «Ньюсуик». Один из оперативников сказал еженедельнику, что он слушал Барни сорок пять минут подряд и больше никогда не решится повторить этот опыт!

(Смех в студии. Энн Карри поворачивается к своей соведущей, Кейти Курик.)

ЭНН КАРРИ: Кейти! Давайте споем ее вместе!

КЕЙТИ КУРИК (смеется): Нет уж, увольте! Я думаю, они уже через час были готовы выложить всю подноготную, как вы полагаете? Давайте лучше выйдем на улицу и там спросим Эла насчет погоды.

ЭЛ РОУКЕР (синоптик): А если не сработает Барни, наши молодцы подключат «Телепузиков». Брызнет как из раздавленных клопов!..

«Вот оно! Первый Земной батальон в действии!» — подумал я.

Я ни минуты не сомневался, что идея задействовать музыку как одну из форм психологической пытки была популяризована и усовершенствована в результате появления Полевого устава Джима. До этого момента применение музыки в военном деле ограничивалось рамками парадных и походных оркестров. Все в ней было насчет показухи, в лучшем случае поднятия настроения войск. Во Вьетнаме солдаты самих себя обрабатывали вагнеровским «Полетом валькирий», настраиваясь на штурм. Но именно Джиму пришла в голову идея задействовать на поле битвы динамики для передачи «нестройных звуков», в частности, «кислотного несинхронизированного рока» для введения врага в замешательство, или аналогичных звуков при допросах.

Насколько я могу судить, одним из источников этой концепции был Стивен Хальперн, сочинитель эмбиент-композиций типа диска «Музыка для внутреннего умиротворения», с которым Джим встречался в 1978 году. И тогда я решил позвонить Чаннону.

— Джим! — начал я. — Как вы считаете, обработка иракских пленных музыкальной темой из «Барни» — это наследие Первого Земного батальона?

— Пардон? — сказал Джим.

— Там в Ираке загоняют людей в карго-контейнер, прокручивают им детскую музыку на полной громкости и попеременно подсвечивают ярким фонариком, — объяснил я. — Это одно из ваших наследий?

— Да! — выпалил Джим. Похоже, он сильно разволновался. — Я так рад это слышать!

— Почему?

— Очевидно, они пытаются разрядить обстановку, дать этим людям больше уюта, а не избиений до смерти! — Он вздохнул. — Детская музыка! Конечно, пленные от этого с большей готовностью расскажут, где расположены их силы, и тем самым приблизят окончание войны! Отличная задумка!

Я подумал, что Джим скорее воображает себе нечто вроде детского садика, а вовсе не стальной контейнер на задворках заброшенной ж/д станции.

— Мне кажется, если им парочку раз прокрутить «Барни» или «Улицу Сезам», — заметил я, — это и впрямь может быть разряжающим и уютным, но когда это происходит, скажем, пятьдесят тысяч раз внутри стального ящика в пустыне, у вас не создается впечатления, что это… м-м… больше смахивает на пытку?

— Я не психолог, — сказал Джим с некоторой взвинченностью.

Похоже, ему хотелось сменить тему, как если бы в нем сработал защитный механизм отрицания, когда он узнал, до какой степени извратили его мечту позади ж/д станции в Аль-Каиме. Он напоминал мне дедушку, который категорически отказывается принять мысль, что его внуки могут сильно напроказничать.

— Но ведь музыку… — забормотал было я.

— Хорошо, я вам скажу, что сделал Первый Земной батальон, — оборвал меня Джим. — Он открыл глаза военным. Они поняли, как можно использовать музыку.

— То есть все дело в том, как заставить человека разговориться путем… путем чего, собственно?

— За счет работы в психопространственной плоскости, — сказал Джим. — Помимо инстинктивного страха боли, существуют также психологический, духовный и экстрасенсорный аспекты. Ну и почему бы этим не воспользоваться? Почему бы не сунуть руку прямиком в то место, где принимается решение, следует или не следует что-то такое говорить?

— То есть сейчас, когда вы уже знаете, каким образом принципы вашего Первого Земного батальона распространяются в военной среде, вы все равно убеждены, что прокручивание «Барни» и «Улицы Сезам» иракским военнопленным на максимальной громкости — это одно из ваших наследий?

Джим подумал с минуту, затем ответил:

— Да.

Кристофер Серф вот уже двадцать пять лет пишет музыку для передачи «Улица Сезам». Его манхэттенский таунхаус полон реликвий, сувениров, фотографий, на которых Кристофер обнимает Большую Птицу, и так далее.

— Нет, конечно, такого я не ожидал, когда писал эти песенки, — ответил мне Кристофер. — Должен признаться, первой мыслью было: «Господи, неужели моя музыка настолько безобразна?»

Я рассмеялся.

— Впрочем, как-то раз я сочинил песенку для Берта и Эрни под заглавием «Положи уточку наместо», — продолжал он, — которая, пожалуй, могла бы подойти для допросов с участием членов партии «Баас».

— Прекрасно, — отозвался я.

— Сегодня, ребятки, — сказал Кристофер, — мы будем разучивать с вами буквы О, М и П.

— Замечательно, — одобрил я.

Теперь ухмылялись мы оба.

Я помолчал.

— А как вы считаете, помимо разучивания новых букв и цифр, иракские военнопленные также сообщают важные сведения? — затем спросил я.

— Что ж, это было бы невероятно успешной, двойной победой, правда? — ответил Кристофер.

Он пригласил меня подняться в студию, где сыграл одну из самых любимых своих композиций из «Улицы Сезам», которая называлась «Йая! Йая! Это гора!».

— К работе над «Улицей Сезам», — объяснил он, — мы привлекаем специалистов-педагогов, которые тестируют, насколько хорошо выполняют свою задачу эти песенки, действительно ли дошкольники с их помощью усваивают новые знания. Однажды меня попросили написать композицию, где бы объяснялось, что такое гора, и я сочинил смешную песенку в стиле альпийского йодля.

Он напел мне один куплет:

Умпа-па!

Умпа-па!

Йая! Йая! Это гора!

Кусок земли, торчащий вверх!

— А потом выяснилось, — продолжал он, — что до прослушивания песенки сорок процентов детей знали, что такое гора, зато после прослушивания на этот вопрос правильно ответили только двадцать шесть процентов. Им хватило одной песенки. Они уже не знали, что такое гора. Пф-ф — она испарилась! Словом, если я могу высасывать информацию из людских голов путем написания таких песенок, не исключено, что подобная техника могла быть полезна в ЦРУ для промывания мозгов.

Тут в студии раздался телефонный звонок. Я прислушался к беседе: судя по всему, на том конце провода был юридический отдел музыкальной корпорации BMI.

— Серьезно? — сказал Кристофер в трубку. — Да-да, понимаю, понимаю… Ну, по идее они обязаны вести учет, а мне за каждого заключенного причитается сколько-то там центов… Да, хорошо. Всего доброго.

— О чем была речь? — полюбопытствовал я.

— Они спрашивали, причитаются ли мне отчисления за публичные исполнения, — объяснил он. — А почему нет? Это по-американски. Если у меня есть талант сочинять песенки, от которых люди сходят с ума быстрее и эффективнее, чем от другой музыки, разве я не должен с этого что-то поиметь?

Вот почему в тот же день Кристофер попросил заехать Дэнни Эпштейна, который работал музыкальным администратором «Улицы Сезам» с момента самого первого выпуска программы в июле 1969 года, так как в обязанности Дэнни будет входить сбор отчислений с военных, если удастся доказать, что те нарушили закон об авторских правах.

Где-то с час Дэнни и Кристофер пытались вычислить, сколько именно денег причитается Кристоферу, если — как он предполагал — его песенки в зацикленном режиме крутились внутри контейнера на протяжении, скажем, трех суток.

— Получается не менее четырнадцати тысяч раз за семьдесят два часа, — наконец сказал Кристофер. — Если бы это было на радио, я получал бы по три-четыре цента за каждую трансляцию, так?

— Прямо машинка для печатания денег, — пришел Дэнни к выводу.

— Вот и я так считаю, — сказал Кристофер. — Мы могли бы помогать нашей стране и заодно отхватить неплохой куш.

— Впрочем, я не думаю, что удастся договориться по такому тарифу, — заметил Дэнни. — Если бы я, скажем, вел переговоры через ASCAP,[6] мы бы скорее всего попали в категорию музыкальных заставок.

— И это очень уместный термин, раз уж имеются свидетельства, что моей музыкой заключенных заставляют что-то такое делать, — сказал Кристофер.

Мы все расхохотались.

Тем не менее в воздухе витала какая-то неловкость; тон беседы то и дело перескакивал с иронии на искреннее желание заработать.

— И это только в одном допросном помещении, — вспомнил Дэнни. — А если их там целая дюжина? Тут уже серьезными суммами попахивает. Кстати, а кто у них заказчик?

— Хороший вопрос, — сказал Кристофер. — Наверное, правительство. Как ты думаешь, это мне на руку или нет?

— А может, установим отдельный тариф для МОССАДа? — предложил Дэнни.

Мы рассмеялись.

— Как бы то ни было, я считаю, что мы просто обязаны требовать свои отчисления, — сказал Кристофер. — Если бы я сочинял песни специально для армии, они бы ведь платили проценты с каждого исполнения?

— Нет, — возразил Дэнни. — Ты бы просто работал на них по договору найма.

— Да? Ну в таком случае они могут на меня не рассчитывать, — заявил Кристофер.

— Это еще как посмотреть, — сказал Дэнни. — Раз ты гражданин Америки, то обязан работать на армию, если она того пожелает.

— Тогда могли бы и спросить… Может, я бы в добровольцы записался, — буркнул Кристофер.

Сейчас он выглядел много серьезнее. Дэнни снял очки и потер переносицу.

— А тебе не кажется, — наконец сказал он, — что в период кризиса несколько неэтично выклянчивать деньги за использование твоей музыки?

И они на пару зашлись безудержным хохотом.

Поздней осенью 2003 года, после обмена многочисленными факсами и электронными письмами, а также после того как мои анкеты прошли придирчивую проверку в американском посольстве, госдепе и Пентагоне, Управление психологических операций наконец согласилось показать мне свою коллекцию компакт-дисков.

Адам Пьоре, журналист «Ньюсуика», говорил, что музыкальный репертуар для обработки военнопленных составлялся как раз в штаб-квартире ПСИОП. Сама коллекция размещается в невысоком кирпичном здании на территории базы Форт-Брэгг, в пятистах ярдах от того места, где — если верить слухам — находилась Козлаборатория. Я то и дело бросал взгляды за окно в надежде увидеть хромающих или ошалелых коз, однако безуспешно.

Военные психологи начали с того, что познакомили меня со своими записями звуковых эффектов.

— По сути дела, — объяснял сержант, бывший моим гидом на начальном этапе экскурсии, — здесь речь идет о создании у противника иллюзии, что они слышат нечто, чего нет на самом деле.

Один из компакт-дисков со звуковыми эффектами имел наклейку с надписью «Взвинченный женский голос: „Мой муж тебя никогда не любил!“».

— Мы скупили на корню всю выпущенную партию, — сообщил сержант.

Мы рассмеялись.

«Галопирующие лошади», гласила другая наклейка. Мы вновь рассмеялись и согласились, что лет триста назад это сработало бы, но никак не сегодня.

Затем он дал мне прослушать нечто более подходящее: «Танки».

Радиостудию заполнили танковый гул и лязг. Возникало впечатление, что они надвигаются на тебя со всех сторон одновременно. Сержант пояснил, что иногда динамики размещают, скажем, с восточного склона холма, где они работают на полную мощность, в то время как настоящие танки, переведя двигатели в малошумящий режим, скрытно заходят на противника с запада.

После этого он поставил мне компакт-диски с арабской музыкой («Наши аналитики и специалисты знают, что именно у них популярно и может быть уместно в контексте культуры, поэтому мы приобретаем такую музыку, чтобы обращаться к населению»), а затем и коллекцию записей Аврил Лавин и Норы Джонс.

— А каким образом Аврил Лавин может использоваться на территории враждебного государства? — поинтересовался я.

Несколько секунд молчания.

— В ряде регионов мира западная музыка популярна, — наконец сказал он. — Мы стараемся идти в ногу со временем.

— А кто составляет этот репертуар? — далее спросил я.

— Наши аналитики, в сотрудничестве с нашими специалистами.

— И для каких стран?

— Я не могу обсуждать эту тему, — ответил он.

Моя экскурсия у военных психологов была умело срежиссированной постановкой. Такой же тур мог быть предложен конгрессмену или заезжему высокопоставленному чиновнику. Здешние офицеры отлично знают, что написать в буклете, как подготовить сувенирный компакт-диск, какой кнопочкой включается динамик, какую сделать фотографию на память и что именно показывать экскурсантам.

Вот они и показали мне свои радио- и телестудии, видеоархив, чьи полки забиты дисками и кассетами с ярлыками типа «База Гуантанамо» и так далее. Я заметил на стене плакат, напомнивший мне об официальных функциях военно-психологического подразделения: «Капитуляционные формулировки. Контроль толпы. Тактическая маскировка. Беспокоящие действия. Нетрадиционные средства. Меры безопасности на иностранной территории».

Мне показали станки для печатания листовок, а также доставочные канистры. При сбрасывании с самолетов они раскрываются в воздухе, рассеивая десятки тысяч страниц по вражеской территории.

Американцы всегда опережали иракцев по части умелой пропаганды. Например, в самом начале войны в Персидском заливе иракские военные психологи еще пытались сбрасывать на американских солдат свои листовки в надежде нанести сокрушительный удар по моральному духу интервентов. Так в этих листовках было написано вот что: «Ваши жены сейчас занимаются сексом с Бартом Симпсоном и Бертом Рейнольдсом».

Затем меня провели в конференц-зал, где познакомили со специалистами и аналитиками. Некоторые были в униформе. Другие выглядели просто как дружелюбные умники в очках и деловых костюмах.

Специалисты показали мне кое-какие листовки, которые пару месяцев назад разбрасывались с вертолетов на головы иракским солдатам. На одной я прочел: «Никто не выигрывает от оружия массового поражения. По любому подразделению, решившему использовать оружие массового поражения, коалиционные войска немедленно нанесут решительный ответный удар».

— Этот информационный продукт, — объяснил один из специалистов, — проводит ясную и недвусмысленную связь между их неудовлетворенной потребностью и нашим желательным поведением.

— То есть… как это? — не понял я.

— Их неудовлетворенная потребность, — сказал он, — это нежелание попасть под наш решительный ответный удар. А наше желательное поведение — это нежелание попасть под их оружие массового поражения.

Я глубокомысленно кивнул.

— Наиболее эффективные информационные продукты, — продолжал он, — связывают неудовлетворенную потребность с их стороны с желательным поведением с нашей стороны.

Молчание.

— Отметим, что ОМП не применялось против американских войск, — добавил специалист. — Отсюда можно сделать вывод, что данная листовка была эффективной.

— Вы всерьез считаете, что… — начал было я. — Впрочем, не важно.

Я взял в руку следующую листовку. Она гласила: «Ваш народ не кормят. Ваши дети голодны. В то время как вы живете в нищете, генералы Саддама настолько растолстели, что он вынужден штрафовать их за несоответствие боевой форме».

Просматривая листовки, я также обменялся парой слов с аналитиком по имени Дейв. Он был в гражданском. Дружелюбный мужчина средних лет. То, что он говорил мне, на тот момент не казалось очень уж важным, поэтому я просто кивал и улыбался. Затем меня спровадили из конференц-зала, и я очутился в дубовом кабинете, где высокий симпатичный офицер в полевой униформе потряс мне руку и сказал: «Приветствую. Меня зовут полковник Джек Эн…»

Тут он залился румянцем.

— «Эн»! — рассмеялся он. — Мое среднее имя! Джек Эн Самм. Я командующий 4-й группой ПСИОП ВДВ, Форт-Брэгг, Северная Каролина.

— А это правда, что вы командуете всеми военно-психологическими операциями? — спросил я.

Он по-прежнему горячо тряс мою руку.

— Я отвечаю за работу единственной на данный момент боевой ПСИОП-группы армии США, — ответил он. — Наша задача состоит в том, чтобы убедить противника принять американские политические взгляды и тем самым сделать поле сражения менее опасным местом за счет применения мультимедийной технологии.

— Полковник Самм, — сказал я, — вы не могли бы прокомментировать прослушивание «Барни» и «Улицы Сезам» внутри карго-контейнеров в Аль-Кайме?

Полковник Самм и глазом не моргнул.

— Я работал при Объединенном комитете начальников штабов и лишь 17 июля был назначен на должность командира 4-й группы ПСИОП, в связи с чем у меня не было возможности направиться в Ирак и лично выяснить, на каком уровне мы там действуем. — Он сделал очень короткую паузу, чтобы перевести дыхание, после чего продолжил: — В частности, мы выполняем кадровые и технические запросы. Когда возникает необходимость — кризисная необходимость, — нам поручают направить своих ПСИОПеров для оказания соответствующей поддержки. Если же военно-психологическая обстановка диктует развертывание тех или иных технических средств…

Слова полковника Самма, выстреливаемые с пулеметной скоростью, водили хоровод вокруг моей головы. Я улыбался и тупо кивал.

— …мы всегда оказываем поддержку командиру соответствующего подразделения. Старший командный состав, оперативно-тактический состав, командующие военными округами и так далее никогда не являются ПСИОП-офицерами. Мы всегда функционируем в качестве вспомогательных сил. Таким образом, всякий раз, когда мы усиливаем ПСИОП-подразделением ту или иную часть, у ее командира появляется возможность развернуть при необходимости широковещательную акустическую систему…

Я продолжал кивать. Создавалось впечатление, будто полковник Самм что-то хочет мне сказать, но лишь таким образом, чтобы я ничего не понял. «Возможно, — рассеянно подумал я, поглядывая за окно его кабинета в тщетной надежде увидеть каких-нибудь раненых коз, — он сейчас применяет ко мне что-то из своего ПСИОП-арсенала».

— …а если речь идет о боевых частях, то я бы хотел видеть развертывание ПСИОП-средств непосредственно для оказания поддержки выполняемой задаче в противоположность какому-либо иному применению, о котором вы упоминали в начале нашего разговора.

Затем полковник Сумм кашлянул, вновь потряс мне руку, поблагодарил за проявленный интерес и в сей же миг спровадил меня из своего кабинета.

8. Хищник

Пит Бруссо, преподающий рукопашный бой морпехам на базе Кемп-Пендльтон в Сан-Диего, прочел «Полевой устав Первого Земного батальона» Джима Чаннона «от корки до корки». Не далее как за неделю до нашей с ним встречи в марте 2004 года он провел за телефоном массу времени, обсуждая с Джимом пути возможного применения принципов ПЗБ в сегодняшнем Ираке. Пит сказал мне, что «прямо сейчас» в Ираке работают «несколько моих оперативников».

Мы ехали по территории базы Кемп-Пендльтон, сидя в его личном «Хаммере-Н1» стоимостью 167 тысяч долларов. На номерном знаке было написано: «Моя вторая тачка — танк». «Хаммер» Пита производит впечатление кошмарной версии фильма «Chitty Chitty Bang Bang», где фигурирует машина, способная плавать, запросто преодолевать самую непроходимую местность на планете и, кроме того, является настоящим самоходным арсеналом. Пит вывернул громкость до отказа, демонстрируя достоинства своей новейшей акустической системы. Он проиграл мне очень громкую, хрустально ясную, но странную музыку, в которой в общем-то не было ничего, кроме дзынь-брынь, дзынь-брынь.

— Я ЕЕ САМ СОЧИНИЛ! — проорал Пит.

— ЧЕГО? — не остался я в долгу.

Пит уменьшил громкость.

— Я говорю, музыку эту сам сочинил, — повторил он.

— Любопытная, — отозвался я.

— А хотите, я вам скажу, почему она такая любопытная? — предложил Пит. — Потому что прослушку глушит. Вот решит кто-нибудь установить «жучков» в моем «хаммере», а я возьму и включу свою музыку. И никакой «жучок» с ней не справится. Обычно ведь как делают? Берут пленку с записью разговора и компьютером вырезают звуковой фон. А с этой музыкой у них ничего не выйдет.

Для морпехов местной военной базы Пит выполняет ту же работу, которой занимался Гай Савелли для спецназа в Форт-Брэгге. Он преподает им рукопашный бой с ПЗБ-элементами. Но в отличие от Гая Пит — фронтовик. Он десять месяцев воевал в Камбодже. Боевой опыт Бруссо заставляет его пренебрежительно фыркать при упоминании «козлочетных» способностей Савелли. На поле боя никакие козлы или козы на тебя набрасываться не будут. Возможно, этот талант Гая уникален, но он ничем не полезнее фокусов, показываемых на вечеринке.

Затем Пит вновь вывернул громкость до отказа и сообщил мне важный секрет, который я не понял, потому что ничего не услышал. Пришлось ему заглушить свою музыку и рассказать секрет заново. Вот он: они с Гаем Савелли соперники. После 11 сентября военное командование стало всерьез рассматривать перспективу введения обязательной программы рукопашной подготовки. Два сэнсэя — Пит и Гай, то бишь — принялись отбивать друг у друга контракт. Пит мне сказал, что вообще-то конкуренции нет и быть не может. С какой стати военные захотят иметь дело с гражданским вроде Гая, который ни на что не способен, кроме фокусов?

Словом, Пит — прагматик. Он почитатель ПЗБ, но при этом взял на себя труд адаптировать идеи Чаннона к практическому применению морской пехотой на поле боя.

Я попросил Пита дать мне пример такого практического применения.

— Да ради Бога, — сказал он. — Допустим, перед тобой маячит группа местных повстанцев. А ты совсем один. И тебе надо отговорить их от нападения. Что будешь делать?

Я признался Питу, что не знаю.

Пит сказал, что ответ лежит в психологической плоскости — а если конкретнее, то в использовании «визуальной эстетики для внушения противнику сдерживающего стимула».

— А можно поподробнее? — спросил я.

— О’кей, — сказал Пит. — Хватаешь одного, выковыриваешь ему глазик и чикаешь по сонной артерии. Кровь оттуда хлещет фонтаном — серьезно говорю: фонтаном! — прямо на его приятелей. Короче, его надо эффектно замочить у них на глазах.

— Ясно, — кивнул я.

— А еще можно поработать с легкими, — продолжал Пит. — Вспарываешь ему грудную клетку. Он сразу начинает шипеть, хлюпать, пускать оттуда пену. Или можно полоснуть по лицу. А вот, кстати, еще приемчик. Штык-ножом поддеваешь ему ключицу — и пластом снимаешь мышцы с боковой части шеи. Или подковырни мозговой ствол в районе затылка. Не требует больших усилий, если говорить о физкультуре. — Пит помолчал. — Короче, в этой ситуации моя задача такая: надо создать мощный психосдерживающий фактор, чтобы другие субчики на меня не перли.

Он вновь вывернул громкость.

— ЭТО ОЧЕНЬ… — крикнул я.

— ЧЕГО?

— …ШИРОКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ИДЕАЛОВ ДЖИМА! — проорал я.

Пит опять приглушил музыку и дернул плечом, как бы говоря: «А чего ты хочешь? Война есть война».

Мы остановились возле какого-то ангара. Полдесятка курсантов уже поджидали Пита. Мы зашли внутрь. Тут он мне и выдал: «Задуши меня».

— Пардон? — сказал я.

— Задуши меня, — повторил Пит. — Я старый и толстый. Что я смогу тебе сделать? Задуши меня. Хватай вот здесь и души.

Пит показал себе на шею.

— Души, говорю, — негромко сказал он. — Души. Души.

— Знаете, — сказал я ему, — нам не надо друг другу ничего доказывать, ладно?

— Души меня, — не отставал Пит. — Нападай.

Когда он произнес «нападай», то показал пальцами кавычки; и это меня несколько разозлило, потому как подразумевало, что я способен лишь на фигуративную атаку. Ну, положим, так оно и есть, однако с Питом мы познакомились буквально несколько минут назад, и мне казалось, что он слишком уж поспешно делает выводы в мой адрес.

— А если я сейчас начну вас душить, — сказал я, — что вы тогда сделаете?

— Я нарушу ход твоих мыслей, — ответил Пит. — Твоему мозгу потребуется не менее трех десятых секунды, чтобы заметить неладное. И за эти три десятых секунды ты станешь моим. Я тебя коснусь — и на этом все. Я даже с места не сойду. Просто спроецируюсь внутрь тебя и ты улетишь.

— Н-да, — сказал я. — А если я соглашусь вас немного подушить, вы не забудете, что я не из морской пехоты?

— Души. Души меня.

Я оглянулся за спину и увидел массу острых углов.

— Но только не на острые углы, — попросил я. — Не надо на острые углы.

— Ладно, — сказал Пит. — Не на острые.

Я вскинул руки, готовясь наложить их ему на шею, и сам удивился тому, насколько они дрожат. Вплоть до того момента я думал, что мы валяем дурака, но при виде собственных дрожащих ладоней понял, что все серьезно. И вместе с пониманием пришел мандраж, но уже по всему телу. Я почувствовал себя невероятно слабым. И спрятал руки за спину.

— Души! — приказал Пит.

— Перед этим, — возразил я, — мне бы хотелось задать вам еще пару-тройку вопросов.

— Души, души, — сказал Пит. — Давай. Просто души меня.

Я вздохнул, схватил Пита за шею и принялся давить.

Нет, я не видел, что и как сделали руки Пита. Я знаю одно: обе подмышки, шею и грудь пронзило страшной болью, причем одновременно во всех местах, а затем я уже летел — через всю комнату, на парочку морпехов, которые спокойно отшагнули в сторонку; а затем я уже скользил по полу как неумеха, только что свалившийся на ледовом катке. Не доехав до тех острых углов где-то с пару дюймов, я остановился. Несмотря на всю боль, я был впечатлен. Да, Пит — в самом деле маэстро насилия.

— Черт… — сказал я.

— Больно? — спросил Пит.

— Да.

— Конечно, больно, — заметил Пит. Выглядел он очень довольным. — Уж я-то знаю. Правда, дико больно, да?

— Да, — буркнул я.

— И тебе было страшно, верно ведь? — продолжал он. — Заранее?

— Да, — вновь согласился я. — Я заранее потерял всю силу воли от страха.

— Ты согласен, что страх такого уровня для тебя необычен?

Я задумался.

— И да и нет, — наконец сказал я.

— Объясни, — потребовал он.

— Порой, — принялся излагать я, — когда со мной вытворяют что-то плохое — или непосредственно перед этим, — я испытываю страх. С другой стороны, количество страха, который был во мне перед попыткой удушения, действительно кажется необычным. Совершенно определенно, я был перепуган больше, чем ранее.

— А знаешь почему? — спросил Пит. — Потому что ты здесь ни при чем. Это все я сделал. Это была проекция мысли. Я сидел у тебя в голове.

Он объяснил мне, что я был наглядным пособием для практической демонстрации идей Джима Чаннона. Я был иракским партизаном, которого обдал фонтан крови из шеи его товарища. Я был хомячком. Козлом.

А затем Пит достал из кармана какую-то фигуристую, плоскую штуковину из желтого прозрачного пластика. Она напоминала собой лекало, потому что у нее были острые ребра, гладкие изогнутые участки, зазубренный край и даже дырка посредине. Или ее можно было принять за детскую игрушку, хотя как именно с ней развлекаются, я не понял. Так вот, сказал мне Пит, дизайн этой желтой штуковины он разработал самолично, однако по своей сути она была воплощением концепции Джима Чаннона. Прямо сейчас точно такие же пластины находятся в кармане каждого десантника 82-й дивизии ВДВ, дислоцированной на территории Ирака; а вскоре, если будет на того Божья воля и пентагоновское соизволение, они окажутся в карманах всех без исключения солдат армии США. Данное приспособление, продолжал Пит, является «экологичным продуктом, в нем содержится глубокий смысл, оно носит максимально гуманный характер, хотя при желании им можно вмиг убить человека. К тому же оно забавно выглядит». В общем, добавил он, это «настоящая первоземная вещица».

— А как она называется? — спросил я.

— «Хищник», — ответил Пит.

На протяжении последующего часа Пит подвергал мои болевые точки и чакры всевозможнейшим истязаниям посредством этого желтой штуки. Например, он схватил мой палец, сунул его в дырку «Хищника», после чего провернул его на 180 градусов.

— Что, попался? — сказал он.

— Прекратите, — попросил я. — Мне очень, очень больно.

Тогда он схватил меня за голову и, воткнув острый зубец в ухо, вздернул над полом, будто я был рыбешкой на крючке.

— Остановитесь! — взмолился я. — Христом Богом прошу!

— Кстати, у меня есть интересная история про иракцев, — поведал Пит.

— А почему «кстати»? Это имеет отношение кушам? — спросил я, поднимаясь с пола.

— Ага, — сказал Пит.

— То есть Ирак и втыкание «Хищника» в уши как-то связаны между собой? — решил уточнить я.

Пит начал было рассказывать мне эту историю, но тут рядом стоявший офицер-морпех едва заметно шевельнул головой, и Пит тут же умолк.

— В общем, — сказал он, — кое-какие иракцы не хотели вставать на ноги, но их переубедили. — Он помолчал. — Хочешь объясню, что такое «болевая покладистость»? — затем предложил он.

— Нет, — сказал я.

Он быстро провел зазубренным краем «Хищника» по моему виску, а едва я издал леденящий кровь вопль, он схватил мои пальцы и крепко защемил костяшки об острое ребро.

— СТОЙ! — заорал я.

— Вообрази такой сценарий, — сказал Пит. — Мы в Багдаде, я захожу в бар и хочу тебя оттуда вывести. Ну, пойдешь со мной?

— Пожалуйста, перестаньте меня мучить, — попросил я.

Он отпустил мою руку и с любовью взглянул на своего «Хищника».

— И что интересно, — добавил он, — если даже случайно найдешь такую штуку на земле, никто не догадается, что это такое. А ведь летальности в ней — выше крыши.

Пит помолчал.

— Глазные яблоки, — затем сказал он.

— НЕТ!!!

— Запросто, — пообещал Пит. — Вот этим местом подковырнул, и готово.[7]

Кеннет Рот, директор правозащитной организации «Хьюман Райтс Вотч», сидел на 34-м этаже нью-йоркского Эмпайр-стейт-билдинга и размышлял о своем сложном положении. После новости про Барни на него насели журналисты, требуя комментариев. История завораживала своей сюрреалистичностью, но при этом была также в чем-то знакомой, а посему облегчала задачу. Речь, можно сказать, шла о ситкоме. Если в дело вовлечен динозаврик Барни, то пытки не кажутся столь уж страшными. Более того, практически та же идея проходила в статье, которая 21 мая 2003 года была опубликована в «Гардиан», то есть в газете, которая обычно мало чего остроумного или веселого находила в иракской войне:

Итак, чему сейчас подвергаются бывшие фидави и республиканские гвардейцы? Да ничему. Положим, им действительно прокручивают песенку Барни. И в котором часу? В середине дня? Ерунда это все. Лишь в том случае, когда тебя будят до рассвета, изо дня в день, месяц за месяцем, заставляя погрузиться в раскрашенный мирок Барни… только тогда ты поймешь всю меру ужаса той психологической войны, которой является жизнь в одном доме с дошкольником.

Этот инцидент стал самым забавным анекдотом войны. И нескольких часов не прошло после появления заметки Адама Пьоре на страницах «Ньюсуика», а Интернет уже трещал по швам от массы хлынувших острот и саркастических высказываний, например: «Да им надо было поставить Селин Дион из „Титаника“! Через 10 минут все бы признались!».

А вот с другого форума: «Мне кажется, двенадцати часов Селин Дион хватило бы и на самых закоренелых!»

На третьем форуме я увидел следующий пост: «Отчего бы им не взяться прокручивать альбомы Селин Дион? Вот что следует называть „неоправданной жестокостью“!».

И так далее.

А знаете, что самое смешное? Музыкальная тема из «Титаника» в исполнении Селин Дион действительно звучала в Ираке, пусть даже в ином контексте. Одна из самых первых ПСИОП-операций после падения Багдада заключалась в захвате радиостанций Саддама и передаче нового сообщения, а именно: Америка не является Великим Сатаной. Военные психологи решили, что в этом им поможет песня «My Heart Will Go On»… если ее прокручивать снова и снова, без остановки. Ведь спрашивается: разве может быть плохой та страна, где родилась столь прекрасная мелодия? Мне лично это напомнило идею Джима Чаннона про «лучистый взор» и «агнцев».

Адаме Пьоре сам признался мне, что не вполне понимает реакцию общественности на историю про Барни.

— Отклик-то был повсеместный, просто на удивление, — сказал он. — Когда я был еще в Ираке, мне позвонила моя подружка и сказала, что прочитала это сообщение в «бегущей строке» на Си-эн-эн. Я ей даже не поверил. Решил, что она ошиблась. А потом канал «Фокс ньюс» захотел взять у меня интервью. Потом об этом упомянули в теленовостях «Сегодня» на Эн-би-си. Потом я сам увидел ее в «Старс энд страйпс».[8]

— И как они ее подали? — спросил я.

— В юморном ключе, — ответил Адам. — Всегда и везде — только шуточки. И знаешь, было очень неприятно, когда вот ты сидишь в самой что ни на есть глубокой заднице где-то на сирийской границе, тоска смертная, спишь на раскладушке в заброшенном вокзале, не моешься неделями, а тут вдруг на экране появляется… веселенькая историйка про «Барни»…

Правозащитник Кеннет Рот умел читать настроения. Он понимал, что если его ответы на журналистские вопросы окажутся слишком суровыми, возникнет впечатление, будто до него не доходит юмор. Он бы выглядел брюзгой и ворчуном.

Поэтому он сказал журналистам (в том числе и вашему покорному слуге) следующее: «У меня есть маленькие дети. Я отлично могу понять, что значит сойти с ума от песенки Барни! Если бы мне часами на максимальных децибелах прокручивали „Я люблю тебя, ты любишь меня“, я вполне мог бы признаться в любом преступлении!»

Журналисты, понятное дело, засмеялись, но тут он быстро добавил: «И меня беспокоит вопрос, что еще может твориться в этих контейнерах под звуки музыки! А вдруг пленных избивают ногами? Может, они там сидят голыми, с мешком на голове? Или их подвешивают на цепях за щиколотки…».

Заметим, однако, что журналисты редко упоминали о подобных возможностях в своих репортажах.

К тому моменту, когда я встретился с Кеннетом, его чуть ли не тошнило от разговоров про динозаврика Барни.

— А знаете, — сказал мне Кеннет, — в этом отношении они сработали очень грамотно.

— Грамотно? — переспросил я.

Похоже, он намекал на то, что история про Барни сознательно и преднамеренно распространялась в СМИ таким образом, чтобы все нарушения прав человека, имевшие место в послевоенном Ираке, можно было свести к одной-единственной шутке.

Я озвучил ему эту мысль, но Кеннет просто пожал плечами. Он не знал, что именно происходит. И в этом-то, добавил он, вся суть проблемы.

Зато я доподлинно знал вот что: сержант Марк Хадселл — тот самый ПСИОПер, который подошел к журналисту Адаму Пьоре и спросил его, не хочет ли тот «поржать за депо», — получил за свою болтливость легкое дисциплинарное взыскание. Вот и возникает вопрос: уж не прав ли Кеннет? Уж не использовался ли динозаврик Барни для пыток иракцев лишь потому, что из этого получалась веселая история, над которой могла посмеяться тыловая общественность?

В здании полицейского участка на одном из лос-анджелесских холмов имеется склад, набитый баллончиками с перцовым спреем, электрошокерами и «зловонками»: крошечными капсулами с порошкообразными «экскрементами в смеси с тканями мертвых млекопитающих, серы и чеснока», которые «прекрасно работают для разгона толпы» и от которых «потянет блевать и червяка». Моего гида звали коммандер Сид Хил из ПУЛА (Полицейского управления Лос-Анджелеса). Сид является вторым по значимости пропагандистом Америки в деле применения нелетальных технологий — после полковника Джона Александера с его Первым Земным батальоном.

Коммандер Хил и полковник Александер — «мой ментор», как его зовет Сид — частенько встречаются в доме Сида, где друг на друге проверяют новые электронные «мухобойки». Если тестируемое устройство приводит в изумление обоих экспертов, Сид внедряет его в арсенал правоохранительных органов Лос-Анджелеса. А затем — подобно тому, как это случилось с новомодным ДЭШО «Тэйзером» — такое ОНД[9] иногда получает распространение во всем полицейском корпусе США. Когда-нибудь, наверное, найдется такой человек, который подсчитает, скольких людей полиция не застрелила до смерти благодаря коммандеру Хилу и полковнику Александеру.

Сид Хил посвятил свою жизнь поиску новых нелетальных технологий, поэтому я решил было, что он все-все знает про пытки с участием Барни, но когда я рассказал ему про мигающий фонарик, повторяющуюся музыку и карго-контейнер, он состроил озадаченную гримасу.

— Я не понимаю, зачем они это делают, — сказал я.

— Я тоже, — сказал он.

Молчание.

— А как вы считаете, они сами-то знают, зачем это делают? — затем спросил я.

— Да уж конечно, — ответил Сид. — Не думаю, чтобы кто-то решился потратить массу усилий на создание такой изощренной системы, если бы заранее не предполагал какую-то конечную цель. Мы друг на друге не экспериментируем. Не та у нас культура.

Сид помолчал. Он задумался насчет Барни и его песенок в сопровождении мигающего света… и тут на его лице мелькнуло ошеломление.

— А что, если… — Он сделал паузу. — Да нет, вряд ли…

— Чего? — спросил я.

— Это мог быть Букка-эффект, — сообщил он.

— «Букка-эффект»? — переспросил я.

И Сид рассказал мне о том, как впервые услышал про Букка-эффект. Дело было в Сомали, в ходе неудавшейся операции по применению липкой пены полковника Александера с (частично) катастрофическими последствиями. Тем вечером ОНД-эксперты, которые доставили эту пену в Могадишо, пребывали — и их легко понять — в меланхолическом настроении. Зашел разговор про «святой Грааль» этих экзотических технологий. И вот тут-то лейтенант Роберт Айрленд упомянул про Букка-эффект.

По словам Сида, все началось в 50-х годах, когда вертолеты стали вдруг один за другим валиться с неба. Падают и падают — без какой-либо видимой причины. Выжившие пилоты ничего объяснить не могли. Они, видите ли, летели как обычно, а потом на них неожиданно наваливались тошнота, головокружение, слабость… они теряли управление, и вертолет падал.

Тогда для решения этой загадки пригласили врача по фамилии Букка.

— И вот что обнаружил доктор Букка, — сказал мне Сид. — Оказывается, вращающиеся вертолетные лопасти создавали стробирующий эффект, и когда частота прерывания солнечного света совпадала с частотой мозговых волн, церебральная активность нарушалась, и мозг пилота терял способность посылать нужную информацию в организм.

В результате открытия доктора Букки был внедрен новый регламент полетной техники безопасности, в частности, обязательное ношение темных очков, шлема с противосолнечным забралом и так далее.

— Уж поверьте мне, — сказал Сид Хил, — есть куда более простые способы добиться депривации сна. Песенки Барни? Мигающий фонарик? Да, гипнодепривация может играть здесь какую-то роль, но, я думаю, речь идет о каком-то более глубоком и неявном эффекте. Например, задействован эффект Букки. Скажем, они нацелились на мозжечковую миндалину.

Представьте себе, — продолжал он, — что вы идете по темному коридору, и тут на вас выскакивает некий человек. Вы взвизгиваете, сигаете назад — и вдруг до вас доходит, что наткнулись вы на собственную жену… Так вот, — сказал далее Сид, — это вовсе не два отдельных куска информации. Информация-то одна и та же, но только она обрабатывалась в двух разных зонах мозга. Та зона, где вырабатывается умозаключение, требует порядка трех секунд. Однако рефлекторная зона — мозжечковая миндалина — срабатывает за долю секунду.

Поиск путей ухватиться за этот «мозжечковый» миг, это мгновение невыносимого и обезоруживающего потрясения — мало того, поиск способа, как продлить, растянуть его, насколько этого требует оперативная необходимость, — вот в чем может состоять цель применения эффекта Букки.

— Это была бы вершина всей нелетальной технологии, — сказал Сид.

— Получается, — предположил я, — что светомузыкально-стробирующая пытка имени динозаврика Барни, имевшая место в карго-контейнере на задворках ж/д станции Аль-Каим, в действительности может являться верхом нелетальности?

— Я не слышал, чтобы кто-то добился столь замечательных успехов, — ответил Сид. — Проблема в том, что граница между эффективным воздействием и полным разрушением психики настолько тонка, что…

И тут он умолк, потому что, как мне представляется, он понял, что если завершит свое высказывание, его мысли пойдут в нежелательном направлении, а именно — в сторону какого-то места на территории Ирака, где (в отличие от него) солдатам было плевать на вышеупомянутую границу.

— Но не исключено, что это им удалось, — сказал я.

— Не исключено, — с легкой завистью подтвердил Сид. — Н-да… Но любое ОНД, которое работает на допросах, не будет привлекательным для нас, потому что полученные улики запрещено использовать в суде.

— Однако в контейнерах Аль-Кайма таких ограничений не имелось, — заметил я.

— Нет, не имелось, — кивнул он.

— Хм, — сказал я.

— Вы понимаете, на что вы здесь натолкнулись? — спросил Сид.

— На что?

— На темную сторону.

Оставив Сида, я вернулся в Англию, где обнаружил, что мне прислали семь фотоснимков. Их сделал фотокорреспондент «Ньюсуика» Патрик Андрадэ в мае 2003-го. Все снимки шли под общим заголовком: «Беглеца возвращают в лагерь военнопленных в Аль-Каиме». Никаких следов громкоговорителей или динамиков, хотя на фотографиях действительно можно видеть внутренность одного из контейнеров на задворках заброшенной ж/д станции.

Итак, на первом снимке два американских солдата богатырского сложения пропихивают пленника сквозь лабиринт гофрированных стен и колючей проволоки. Я бы не сказал, что им было трудно его пропихивать. Потому что он тощий как грабли. Лицо спрятано под намотанной ветошью. Один из солдат держит пистолет приставленным к его затылку. Палец на спусковом крючке.

На всех других фотографиях пленник показан внутри карго-контейнера. Он бос, его щиколотки перехвачены пластиковой удавкой; сам он скорчился возле серебристой гофрированной стенки. Металлический пол засыпан коричневой пылью. Видны какие-то лужи. В самой глубине контейнера, полускрытый тенями, различается силуэт другого задержанного, который сидит на полу. Лица не разобрать — потому что ему на голову надет мешок.

Сейчас у первого иракца на глазах просто повязка, так что лицо видно хорошо. Оно изрыто морщинами, как у глубокого старика, хотя пробивающиеся усики намекают, что ему скорее где-то семнадцать. На нем рваная белая майка, покрытая желтыми и бурыми пятнами. На одной костлявой руке открытая рана; над раной кто-то черным фломастером написал номер.

Возможно, он совершил что-то ужасное. Я ничего не знаю о нем, кроме вот этих семи фрагментов из его жизни. Но я могу сказать вот что. На последнем снимке он кричит так страшно, что кажется, будто он заходится хохотом.

9. Темная сторона

«Мы друг на друге не экспериментируем, — говорил мне Сид Хил ранним апрелем 2004 года в Лос-Анджелесе. — Не та у нас культура».

Минула неделя-другая. И появились новые фотографии. На сей раз на них были иракские заключенные из тюрьмы Абу-Грейб, что находится в пригороде Багдада. Двадцатиоднолетняя американская резервистка по имени Линди Ингленд запечатлена в момент, когда она по полу тащит голого мужчину за накинутый на шею ремень. На другом снимке она ухмыляется с сигаретой во рту, показывая на гениталии обнаженных мужчин с пакетами на головах, которые выстроились шеренгой.

Рядовая Линди Ингленд, со своей озорной юной мордочкой и стрижкой а-ля Гаврош, была чуть ли не лидирующей фотомоделью, позируя на многих снимках. Именно она стоит, улыбаясь, возле пирамиды из голых заключенных. Возможно, именно ее нижнее белье было надето на голову одного из иракцев в тот момент, когда он извивался, будучи привязанным к какой-то металлической кровати.

Возникало впечатление, что небольшая группа охранников военной тюрьмы, сплоченная вокруг затейницы Линди Ингленд, использовала Абу-Грейб для воплощения личных сексуальных фантазий и что к скандальной расплате их привело не что иное, как желание обзавестись памятными фотографиями.

Министр обороны Дональд Рамсфелд лично посетил тюрьму. Собравшимся военнослужащим он сказал, что события, запечатленные на этих снимках, являлись делом рук «тех немногочисленных ренегатов, которые предали наши ценности и очернили репутацию нашей страны. Для меня это тяжелый удар. С теми, кто совершил эти преступления, мы разберемся, и американский народ будет этим гордиться, и иракский народ будет гордиться».

На тюремных воротах армия вывесила транспарант, где было написано: «Америка — друг всего иракского народа».

Линди Ингленд подверглась аресту. К этому моменту она уже находилась в США, была на шестом месяце беременности и выполняла канцелярскую работу в Форт-Брэгге. Выяснилось, что родом она из нищего поселка, расположенного где-то в захолустье Западной Виргинии, и что некоторое время жила в трейлере. В глазах ряда комментаторов это было полным и исчерпывающим объяснением.

«В ИРАК ПРИХОДИТ ИЗБАВЛЕНИЕ», гласил один из заголовков.

В американском фильме «Избавление»(1972) перекормленного страхового агента (Нед Битти) заставляют раздеться, после чего его насилует один из местных деревенских бандитов, заставляя при этом визжать по-поросячьи. Возможно, настало время пересмотреть наши взгляды и признать, что эти персонажи отнюдь не были преувеличением. Мисс Ингленд определенно вышла из деревенской глуши.

Трудно вообразить себе более отвратительные фотоснимки, но вдвойне омерзительными они были в глазах народа Ирака, в котором, между прочим, усиленно насаждались взгляды Саддама, что Америка-де в своем сердце является до предела империалистической и развращенной. И вот они увидели, что молодые мусульманские мужчины — вернее, заключенные — подвергаются унижению со стороны гротескного американского сексуального декаданса. Меня поразило столь несчастливое совпадение, что Линди Ингленд и ее веселые друзья умудрились создать серию «живых картинок», которые стали воплощением всего самого гнусного и отталкивающего, что только мог вообразить себе народ Ирака: тот самый народ, чьи умы и сердца были самыми желанными призами для коалиционных сил — так же как и для исламских фундаменталистов.

Но потом из уст адвокатов Линди Ингленд начали раздаваться заявления, что ее защита строилась на том факте, что она попросту выполняла приказы сверху, «размягчая» заключенных перед допросами. Мало того, приказы эти она получала именно от офицеров РУМО, то есть той самой армейской разведки, которой некогда командовал генерал-майор Альберт Стабблбайн-третий.

Печальные приходят мысли, когда задумаешься, чем, оказывается, обернулись шишки на носу, гнутое столовое серебро и прочие добрые намерения генерала Стабблбайна. Уж его-то солдаты никогда не совершили бы таких ужасных деяний. Нет, они бы проводили дух захватывающие парапсихологические эксперименты в сочетании с удивительными актами сострадания и филантропии.

Я ему позвонил.

— Какая первая мысль пришла вам в голову, когда вы увидели эти снимки? — спросил я генерала Стабблбайна.

— Первым делом, — ответил он, — я подумал: «Ну ни хрена себе!».

— А какой была ваша вторая мысль?

— «Слава Богу, не моя задница торчит из этой пирамиды».

— Так, а третья мысль?

— Моей третьей мыслью, — ответил генерал, — было вот что: «Нет, это вам не казарменный юмор в учебке для новобранцев. Тут чувствуется рука профессионала». Я так и сказал своей жене Риме: «Вот увидишь, это все с подачи контрразведки». Вот именно. Кто-то высоко-высоко в разведкругах все это разработал, спланировал, продавил сквозь руководство, возглавил, обучил кадры… Даже не сомневайтесь. И кем бы ни был этот человек, сейчас нам его не показывают.

— Контрразведка? — переспросил я. — Армейская? Ваши старые коллеги?

— Вероятность такая имеется, — ответил он. — Но я лично сомневаюсь.

— А кто же тогда?

— «Контора», — сказал он.

— Та «контора»?

— Та, та, — подтвердил он.

— Совместно с ПСИОПерами? — спросил я.

— Да говорю вам, я уверен, что это они руку приложили, — сказал генерал. — Точно вам говорю. Не сомневайтесь.

Молчание.

— Знаете, — вздохнул Стабблбайн, — если б они только придерживались идей Джима Чаннона, то ничего из этого дерьма бы не появилось.

— Под идеями Джима Чаннона вы понимаете громкую музыку? — спросил я.

— Ну-у… да.

— Стало быть, мысль обрабатывать пленных громкой музыкой, — продолжал я, — совершенно определенно восходит к Первому Земному батальону?

— Определенно, — подтвердил генерал. — И вопроса нет. Так же как и частоты.

— «Частоты»? — насторожился я.

— Ну да, частоты.

— И что делают эти… частоты?

— Они как бы выводят людей из равновесия, — ответил он. — С помощью частот можно проделывать самые разные штуки. Господи, да можно взять одну такую частоту и вызвать у любого парня понос. Или рвоту. Я вообще не понимаю, зачем устроили весь этот сыр-бор, что на фотографиях. Надо было просто хорошенько шарахнуть по ним частотами!

Молчание.

— Хотя… если призадуматься… — продолжил он с некоторым унынием, — я не уверен, что на этот счет сказала бы Женевская конвенция.

— Насчет громкой музыки и частот?

— Наверное, над этим просто никто не думал, — сказал генерал. — Наверное, с точки зрения Женевской конвенции мы имеем дело с неизведанным океаном…

12 мая 2004 года Линди Ингленд дала интервью денверскому тележурналисту по имени Брайан Маз.

БРАЙАН МАЗ: А в вашей тюрьме, с теми иракскими заключенными… случались ли вещи похуже, чем мы видели на снимках?

ЛИНДИ ИНГЛЕНД: Да.

БРАЙАН МАЗ: Можете об этом рассказать?

ЛИНДИ ИНГЛЕНД: Нет.

БРАЙАН МАЗ: О чем вы думали, когда делали те снимки?

ЛИНДИ ИНГЛЕНД: Ну, думала, что странно это все… Я же и не собиралась сниматься-то…

БРАЙАН МАЗ: А вот есть фото, на котором вы держите иракского заключенного на шлейке. Как так вышло?

ЛИНДИ ИНГЛЕНД: Мне приказали «встать вон там, взять в руку вот этот поводок и смотреть на вон ту камеру». И щелкнули фотку для ПСИОПовцев, а больше я ничего не знаю… И еще мне приказали встать, поднять большой палец и улыбаться за той кучей голых иракцев [на фотоснимке с «живой пирамидой»].

БРАЙАН МАЗ: Кто вам это приказал?

ЛИНДИ ИНГЛЕНД: Ну а кто приказывает в армии… Командиры… По каким-то там причинам ПСИОПу это было надо, а мы просто делали свою работу… И это значит, что мы просто выполняли, что нам прикажут, а результаты оказались хорошие. Они потом опять приходили, смотрели на снимки и говорили: «А! О! Хорошая тактика, молодцы, так держать. Она работает. Работает. Продолжайте в том же духе, это то, что надо».

Получается, Линди Ингленд утверждала, что фотоснимки были не чем иным, как изощренной пьесой ПСИОП-театра. Она сказала, что ПСИОПеры, приказавшие ей «продолжать в том же духе», не имели именных нашивок на униформе. У меня начало закрадываться подозрение, что все эти сценарии в действительности были тщательно просчитаны ПСИОП-специалистом по культуре с той целью, чтобы представить картину, которая способна вызвать омерзение у большинства молодых иракских мужчин. Что, если важны были не сами запечатленные события, а их фотоснимки? Что, если эти снимки предназначались для показа только отдельным иракским заключенным, чтобы испугать их и убедить сотрудничать, — а вовсе не для того, чтобы испугать ими весь мир?

Прослушав интервью с Линди Ингленд, я покопался в своих блокнотах, касавшихся моей экскурсии к военным психологам. Итак, ПСИОПеры разрешили мне побывать в их форт-брэгговской штаб-квартире и посмотреть там коллекцию компакт-дисков в октябре 2003-го, то есть в тот самый месяц, когда были сделаны снимки в Абу-Грейб. Я пролистал страницы насчет «неудовлетворенных потребностей» и «желательного поведения» и наконец отыскал беседу с дружелюбным экспертом в гражданском костюме, «старшим аналитиком-культурологом» по имени Дейв, который специализируется на Ближнем Востоке.

В тот момент тема нашего разговора казалась совершенно безобидной. Мы обсуждали ПСИОП-продукты в целом. Все материалы, которые разрабатывает ПСИОП, именуются «продукты» — их радиопередачи, листовки и так далее.

Но сейчас, когда я перечитывал свои записи, его слова вызывали во мне совсем иной резонанс.

— Мы размышляем над тем, какую реакцию наши продукты вызовут у иракцев, а не у американцев, — заметил он.

Дейв рассказал мне, что у них есть комиссии — составленные из военных аналитиков и специалистов, — которые проверяют каждый продукт на предмет его соответствия задаче продвижения внешней политики США.

— Если продукт выдерживает такую проверку, — продолжал он, — мы запускаем его в массовое производство либо здесь, либо передаем [в Ирак].

Затем Дейв упомянул о том, что «целевая аудитория для наших продуктов» — вооруженные силы Ирака или иракские заключенные — далеко не всегда охотно становится клиентами.

— Мы же не кока-колой торгуем, — говорил он. — Иногда приходится продавать то, от чего они нос воротят. Вот и возникают порой неоднозначности и сложности. Но им надо просто понять, что к чему. Это скорее напоминает торговлю витамином D. Не хотят они его пить, но он им нужен, чтобы выздороветь.

— Любопытно, — сказал я.

— Я же говорю, неоднозначности, — пожал он плечами.

10. «Фабрика идей»

В начале 2004 года до меня донеслись слухи, что Джим Чаннон стал в частном порядке встречаться с генералом Питом Шумейкером, новым начальником штаба Сухопутных войск Соединенных Штатов.

Президент Буш назначил генерала Шумейкера на эту должность 4 августа 2003 года. Его «доклад по прибытии», как военные называют речь при официальном вступлении в должность, содержал в себе следующие высказывания:

«Война представляет собой как физическую реальность, так и состояние души. В войне нет однозначности, определенности или справедливости. Когда мы находимся в состоянии войны, мы обязаны все делать с расчетом на конечную проверку в реальных условиях — на боевые действия. Мы обязаны выиграть как войну, так и мир. Мы обязаны сомневаться во всем. Наши солдаты — воины с характером… Наш азимут на будущее благоприятен…»

«Азимут»? Я заглянул в энциклопедию. «Азимутом, — было написано там, — называется направление на какое-либо небесное светило». Вообще говоря, новость о том, что генерал Шумейкер встречается с Джимом Чанноном, не стала для меня такой уж «новостью». (Помимо лингвистических подсказок, об этом также свидетельствует биография генерала Шумейкера. Он был командиром одного из подразделений спецназа в Форт-Брэгге с февраля 1978-го по август 1981-го, а также во второй половине 1983-го, то есть в периоды, когда джедаи и козлочеты особенно активно вели себя в его углу военной базы. Ни за что не поверю, что он ничего не слышал об их деятельности — а может статься, даже санкционировал ее.)

Итак, гласили слухи, генерал Шумейкер обдумывал идею вытащить Джима с пенсии, чтобы тот создал или поспособствовал созданию нового и секретного «мозгового центра», который бы еще дальше вывел военную мысль за пределы проторенных путей.

В начале 80-х Джим был членом аналогичной группы. Она называлась «Таск форс дельта» и состояла примерно из 300 старших офицеров, которые четыре раза в год встречались в Форт-Левенуэрте, где устраивали «мозговые штурмы», а остальное время переписывались друг с другом по какой-то компьютерной сети, которую они именовали «Meta Network» и которая представляла собой раннее воплощение Интернета.

Эта технология пришла в армию США в конце 70-х годов с подачи одного из участников группы «Таек форс дельта», а именно полковника Френка Бернса, старинного приятеля Джима Чаннона. В 1983-м полковник Бернс обнародовал поэму в прозе, где изложил свое видение того, как его детище, пока что едва оперившаяся телекоммуникационная сеть, однажды станет влиять на весь мир:

Вообрази рождение новой мета-культуры.

Вообрази, что люди — все и повсюду —

решили добиться человеческого совершенства,

взялись устранить разрыв

между текущим состоянием человека

и потенциалом человека…

И вообрази, что все мы соединены

единой, высокотехнологичной системой глобальной связи.

От этого видения слезы подступают к моим глазам.

Человеческое совершенство — это идеал,

который мы можем встроить

в любую формальную цивилизационную структуру

на нашей планете.

И вот почему мы собираемся это сделать.

И вот почему

Meta Network — это творение,

которое мы можем любить.

Если оставить в стороне тот факт, что люди «новой мета-культуры», как оказалось, примутся использовать Интернет по большей части для скачивания порнографии и вбивания собственных фамилий в «Гугл», пророческий талант полковника Бернса достоин всяческого восхищения. Кроме того, широко бытует мнение, что вышеупомянутый полковник является (на пару с Джимом Чанноном) создателем вербовочного девиза «Будь всем, чем можешь» и сопутствующей мелодии, которые, можно сказать, в одиночку перевернули весь имидж американской армии в 80-х. Сам полковник Бернс уверяет, что эти идеи родились у него вследствие прочтения «Полевого устава Первого Земного батальона» Джима Чаннона.

В ту пору армия стояла перед серьезнейшим кризисом: ей не хватало рекрутов. Поэтому не приходится удивляться, что сейчас, когда начштабом армии стал генерал Шумейкер (поклонник Джима Чаннона), он решил вновь привлечь этих людей и их идеи для борьбы с новым кризисом, имя которому «Война-с-террором».

Джим ответил мне электронным письмом, в котором подтвердил правдивость слухов насчет «фабрики идей» генерала Шумейкера. Сама эта концепция, объяснял он, возникла потому, что «Рамсфелд открытым текстом потребовал креативных разработок для войны с терроризмом — мммммм…».

Он добавил также, что просит меня не беспокоить генерала Шумейкера насчет комментариев: «Мне становится больно от одной только мысли, что вы решитесь оторвать этого человека от его важной работы по столь неуместному поводу. Возьмите себя в руки! Это называется „репортерское бешенство“, и оно ставит палки в колеса всему миру! Я уверен, что вы меня понимаете».

Впрочем, Джим все-таки предоставил мне кое-какие сведения касательно личного вклада во внешнюю политику Джорджа Буша-младшего:

Армия затребовала мои услуги по обучению ряда специально отобранных майоров. Первый Земной батальон послужил для этого наглядным примером. Я выполнил это в присутствии генерала Пита Шумейкера… Я поддерживаю связи с игроками, которые находятся (или недавно побывали) в Афганистане и Ираке. Я передал туда планы стратегии выхода, основанные на ПЗБ-идеях. Я еженедельно общаюсь с одним из членов батальона стресс-контроля в Ираке, который носит Устав ПЗБ с собой и информирует своих товарищей об их возможном вкладе в военную службу. Не забывайте, что фронтовая мифология работает подобно фольклору. Она [передается] в виде устных преданий, а вовсе не боевых заданий или артефактов реального мира. Результаты расходятся повсеместно, они заразительны, но при этом, по определению, не могут быть собраны в хранилища.

Хотя Джим заявлял, что ему безразличны «артефакты реального мира», вдохновленные его идеями и разбросанные по всему ТВД «Войны-с-террором», я прямо-таки заразился желанием их отыскать и идентифицировать.

Следы «Первого Земного батальона» обнаруживались на всей территории послевоенного Ирака. Один бывший военный разведчик, с которым я беседовал, поделил современных поклонников Джима Чаннона на две категории — «Черные ниндзя» и «Белые ниндзя», — и этот взгляд передался и мне.

Подразделение боевого стресс-контроля 785-й медсанроты, дислоцированной в Таджи, в двадцати милях к северу от Багдада, состоит из «Белых ниндзя». Один из их военнослужащих по имени Кристиан Холлман прислал мне вот какой мейл:

Я пользуюсь многими приемами ФБР: медитация, йога, цигун, релаксация, визуализация… Все это элементы арсенала ФБР по психотерапии военных неврозов. Я не против, если вы приедете в Ирак и возьмете у меня интервью, но сначала я должен получить на это «добро» у командира части. Я давал ему читать кое-какие методички ФБР, и он даже разговаривал с Джимом по телефону.

На следующий день Кристиан прислал мне новое электронное письмо: «Мой комроты хочет поговорить со своим замом, а уже потом принимать решение».

И наконец, на третий день:

Командир отказался дать разрешение. Он не хочет идти на риск, что в печати исказится наша репутация и то, чем мы занимаемся. Иногда верх берет политика.

Да здравствует мир на Ближнем Востоке!

Кристиан.

Через несколько недель после этого мейла мне поведали историю, которая показалась до того странной и нелепой, что я даже не знал, что с ней делать. Она была одновременно банальной и экстраординарной, причем напрочь не согласовывалась с остальными сопутствующими обстоятельствами. Итак, в этой истории речь шла о том, что приключилось с неким манчестерцем по имени Джамаль ал-Харис в некоем «Буром блоке». Джамаль тоже не знал, что бы все это значило, и упомянул об этом факте лишь задним числом во время нашего с ним разговора, состоявшегося утром 7 июня 2004 года в кафе-баре гостиницы «Мальмезон», неподалеку от манчестерской станции «Пиккадилли».

Джамаль работает дизайнером веб-сайтов. Он живет на пару с сестрой в центральном округе Мосс-сайд. Ему тридцать семь, он разведен, имеет троих детей. Он сказал мне, что сюда, до гостиницы, за ним наверняка был «хвост» от МИ-5, но он давно перестал обращать на это внимание. Еще Джамаль добавил, что то и дело видит одного и того же человека, который вроде бы следит за ним через дорогу, и, когда ему кажется, что его заметили, после секундного замешательства начинает возиться с колесом своей машины.

Джамаль смеялся, рассказывая мне это.

Он родился в семье иммигрантов с Ямайки во втором поколении, и звали его в ту пору Рональд Фиддлер. В возрасте двадцати трех лет он принял ислам и сменил имя на Джамаль ал-Хариса — по той простой причине, что ему понравилось как это звучит. Он пояснил также, что ал-Харис означает «сеятель».

В октябре 2001-го, рассказывает Джамаль, он побывал в Пакистане туристом. На четвертый день поездки он оказался в городе Кветта, что расположен неподалеку от афганской границы, — и тут американцы начали свою бомбардировочную кампанию. Джамаль решил немедленно выбираться через Турцию и нанял для этого водителя грузовика. Тот сказал ему, что дорога пройдет через Иран, но каким-то образом они оказались в Афганистане, где и нарвались на группу сторонников Талибана. При виде паспорта Джамаля они сразу же посадили его за решетку, подозревая в шпионаже в пользу Британии.

Афганистан пал под напором коалиционных сил. В тюрьму к Джамалю пришли представители Красного Креста. Они предложили ему вернуться в Пакистан, а уже оттуда самостоятельно добираться до Манчестера, но у Джамаля не было денег, и поэтому он попросил их связаться с британским посольством в Кабуле.

Через девять дней — пока он поджидал в Кандагаре обещанный посольством транспорт — его подобрали американцы.

«Американцы, — сказал Джамаль, — меня похитили». При слове «похитили» он принял удивленный вид, сам от себя не ожидая, что выберет столь драматическое выражение.

Американцы в Кандагаре сообщили ему, что его придется отправить на пару месяцев на Кубу в связи с некой административной процедурой и тому подобное, так что не успел он опомниться, как очутился в наручниках, пристегнутых к ножным кандалам, которые, в свою очередь, проходили сквозь кольцо на полу. На голову ему надели наушники, на глаза — защитные очки, а лицо закрыли хирургической маской. И вот в таком виде он сидел в транспортном самолете, державшем курс на базу Гуантанамо.

Когда Джамаль вышел на свободу, он дал несколько интервью, в которых рассказывал о кандалах, камерах-одиночках и избиениях — то есть о том беспределе, о существовании которого на этой загадочной базе мир уже подозревал. Он сообщил, что там по нему лупили дубинками, обрызгивали перцовым спреем и держали в клетке, открытой всем ветрам, без какого-либо шанса на уважение к интимной стороне жизни и без дружеской компании, если не считать крыс, змей и скорпионов, которыми база кишела. Впрочем, его рассказы не явились сенсационным откровением.

Он давал интервью репортеру британской «Ай-Ти-Ви» Мартину Баширу, когда тот (при выключенной камере) задал ему такой вопрос: «А вы видели мой документальный фильм про Майкла Джексона?».

Джамаль ответил: «Да я… понимаете… два года в Гуантанамо просидел…»

В ходе нашей с ним встречи Джамаль подробнее поведал мне о других издевательствах. Например, из Соединенных Штатов самолетами доставляли проституток — впрочем, он не уверен, с какой целью они там появлялись, если не считать размазывания менструальной крови по лицу наиболее набожных заключенных. Не исключено, что их привозили в первую очередь для обслуживания солдат, а потом какой-то умник-ПСИОПер — скажем, местный аналитик-культуролог — задним числом придумал для них дополнительную нагрузку, чтобы как можно полнее задействовать ресурсы, выделенные под армейские нужды.

— Кто-то из ребят-британцев, — продолжал Джамаль, — обратился к охране: «А можно нам этих баб прислать?», но те сказали: «Нет-нет-нет. Шлюх дают только тем, кто их не хочет». Они нам так и объясняли: «Если ты ее хочешь, на тебе это работать не будет».

— Так и что эти проститутки вытворяли с заключенными? — спросил я.

— Шуровали рукой у них в промежности, — ответил Джамаль. — Устраивали перед ними стриптиз. Терлись грудью о лицо. Впрочем, об этом далеко не все рассказывали. Их приводили из «Бурого блока» [допросное помещение], и потом они молча сидели по несколько суток, только плакали, поэтому ясно было, что там что-то такое происходит, только непонятно, что именно. А вот некоторые все-таки рассказывали, и вот от них-то мы и слышали все эти детали.

Я спросил Джамаля, не кажется ли ему, что на военной базе Гуантанамо американцы, если можно так выразиться, пробуют ногой воду экзотической допросной технологии?

— «Пробуют ногой воду»? Это еще мягко сказано, — ответил он.

И вот тут он рассказал мне, что случилось конкретно с ним в том таинственном «Буром блоке».

Джамаль признался мне, что, будучи новичком по части пыток, он не знает, является ли примененная к нему методика уникальной, или же она столь же древняя, как и сама идея пыток, — но главное здесь в том, что ему она показалась очень странной. Со слов Джамаля, описавшего жизнь в «Буром блоке», возникало впечатление, что база Гуантанамо представляет собой нечто вроде экспериментальной допросной лаборатории, которая изобилует не только контрразведчиками, но и разнообразными идеями. Как если бы работавшие там военнослужащие впервые за всю свою карьеру получили доступ и к заключенным, и к современной технической базе — и потому не могли насытиться, пробуя применить на практике все свои задумки, которые до того момента прозябали лишь на бумаге, порой десятилетиями.

Прежде всего там были звуки.

— Я бы их назвал промышленными, — сказал Джамаль. — Скрежет и удары. Они звучали во всем «Буром блоке», в каждой допросной. Нечто неописуемое. Скрежет, удары, шипение газа. Словом, неопределенные звуки.

— Как, например, от сработавшего факса? — спросил я.

— Нет. Не компьютерные. А как на заводе. Странные звуки. И в них было встроено нечто вроде электронного пианино. Но не как музыка, потому что там не было мелодии.

— Но похоже на синтезатор?

— Да, синтезатор в смеси с промышленными звуками. Все смешано в кучу.

— Вы когда-нибудь интересовались у них, зачем вам прокручивают эти странные звуки? — спросил я.

— На Кубе тебя быстро отучат задавать вопросы, — сказал Джамаль. Итак, промышленный шум звучал во всем блоке, однако самое странное произошло в допросной, где сидел сам Джамаль. Помещение было оборудовано видеокамерой и односторонним зеркалом. Джамаля приводили туда на допросы, тянувшиеся по пятнадцать часов… безрезультатно, «потому как, — пояснил он, — мне им и сказать-то было нечего». По словам Джамаля, его прошлое было до того чистым (не имелось даже штрафа за неправильную парковку), что как-то раз к нему подошел некий офицер и шепнул на ухо: «А ты, случаем, не из актива МИ-5?»

— «Актив МИ-5»! — сказал Джамаль. Он присвистнул. — «Актив»! — повторил он. — Его слова, не мои!

Следователи все больше и больше досадовали на Джамаля в связи с его стальным упрямством. Мало того, в период пребывания в «Буром блоке» он решил заняться растяжками, надеясь, что упражнения помогут не сойти с ума. Физкультурник Джамаль окончательно взбесил следователей, но те, вместо того чтобы избить или пригрозить, поступили в высшей степени необычно.

Сотрудник военной разведки принес в его камеру громадный стереопроигрыватель, того типа, что популярен в негритянских гетто. Поставил его на пол, в углу. Затем промолвил: «Вот отличная запись: чисто женская блюзовая группа исполняет хиты „Флитвуд мэк“».

Но он не вывернул громкость до упора. Речь не шла о депривации сна, не было попытки добиться эффекта Букки. Напротив, контрразведчик включил проигрывание на нормальной громкости.

— Включил, — сказал мне Джамаль, — и удалился.

— Женская блюзовая группа? Хиты «Флитвуд мэк»? — переспросил я.

— Ну да, — кивнул он.

Звучало это как вершина какого-то очень странного айсберга.

— А потом что случилось? — спросил я.

— Компакт-диск кончился. Он вернулся в камеру и сказал: «Вам, наверное, вот это понравится». И поставил подборку хитов Криса Кристоферсона. На нормальной громкости. И опять ушел. А потом, когда и этот диск кончился, он вернулся. «Вот, — говорит, — принес вам „Матч-бокс твэнти“».

— Так он что, развлечь вас хотел? — спросил я.

— Это был допрос, — заметил Джамаль. — Не думаю, что они ставили себе задачей меня развлекать.

— Стало быть, «Матчбокс твэнти»?

Я мало что знал про эту группу. Поиск дал понять, что в ней четыре человека, что играют они кантри-рок, происходят из Флориды, музыка у них далеко не самая «абразивная» (в отличие от «Металлики» или той рэп-композиции «Гори, падаль, гори!»), ее нельзя назвать раздражающе назойливой (вроде репертуара динозаврика Барни или песенки «Йая! Йая! Это гора»). Пожалуй, мне они напоминают REM. До этого название их группы я слышал от Адама Пьорэ из «Ньюсуика», когда он перечислял ту музыку, что крутилась внутри карго-контейнеров в Аль-Каиме.

Я упомянул Джамалю этот факт, и он очень удивился.

— «Матчбокс твэнти»? — переспросил он.

— С их альбомом «More Than You Think You Are».

Молчание.

— А я-то думал, они просто проигрывают мне компакт-диски, — сказал Джамаль. — Например, хотят узнать, люблю ли я музыку. А теперь, пожалуй, все предстает в ином свете. Теперь возникает вопрос, а зачем они крутили мне тот же самый диск? Получается, этот диск звучал и в Ираке, и на Кубе. То есть существует целая программа. Они не крутят музыку оттого, что люди могут любить или ненавидеть «Матчбокс твэнти» больше любой другой музыки. Есть особая причина. Что-то еще происходит. Конечно, я понятия не имею, в чем тут дело. Но явно должно быть какое-то еще намерение.

— Должно быть, — согласился я.

Джамаль помолчал, а затем сказал: «Мы понятия не имеем, какой глубины кроличья нора, верно? Но точно знаем одно: она очень глубокая. Очень».

11. Гостиница с привидениями

Осенью 2003 года Джозеф Кертис (имя вымышленное) работал в Абу-Грейб в ночной смене. Нынче армия перевела его в Германию. Джозефа, по всей видимости, ждет военный трибунал. Дело в том, что он дал интервью одному из международных новостных агентств, чем и навлек на себя гнев командования. Но даже несмотря на это, он согласился встретиться со мной — тайно — в одном итальянском ресторанчике, в одну из июньских сред 2004 года. Если честно, я и сам не вполне понимаю, что побудило его пойти на дополнительный риск. Возможно, он просто не мог сидеть и смотреть, как из Линди Ингленд и других солдат военной полиции делают козлов отпущения лишь за то, что они добросовестно выполняли приказания.

Мы сидели на балконе ресторанчика; Джозеф гонял еду по своей тарелке.

— Смотрели фильм «Сияние»? — спросил он.

— Да, — сказал я.

— Так вот, Абу-Грейб была как та гостиница. С привидениями.

— Вы имеете в виду…

Я-то решил, будто он хочет сказать, что в том месте было полно «привидений» в кавычках, то есть цэрэушников и сотрудников армейской разведки, — но выражение его лица дало понять, что он говорил в буквальном смысле.

— В той тюрьме обитают привидения, — повторил он. — По ночам очень темно. До жути. При Саддаме людей там растворяли в кислоте. Женщин насиловали собаки. Все стены заляпаны мозгами. Куда хуже, чем гостиница в «Сиянии», потому как здесь все было по-настоящему.

— В том фильме, — сказал я, — само здание заставило Джека Николсона сойти с ума. А в Абу-Грейб? Американские солдаты тоже сошли с ума из-за здания?

— Создавалось впечатление, будто тюрьма хотела опять заняться своей работой, — ответил Джозеф.

На нем была футболка с эмблемой кафедры физкультуры Луизианского университета. Типичная стрижка американского солдата: почти «под ноль» по бокам, коротенький ежик на макушке. Он признался мне, что сам поверить не может, какие колоссальные деньги вбухали нынче в армию. Золотые деньки — в бюджетном смысле. Как-то раз он ставил свой грузовик на ремонт, и солдат-механик после осмотра сказал ему: «Тебе надо сиденья поменять».

Джозеф заметил, что с сиденьями все в порядке и менять их ни к чему.

Солдат же возразил, что у них в бюджете остается еще 200 тысяч долларов и что если они их не потратят к концу месяца, денежки придется вернуть.

— Короче, — неторопливо повторил военный механик, — будем менять сиденья.

Еще Джозеф упомянул, что сам с трудом верит, какая масса плазменных экранов стоит сейчас в Ираке для телеконференций и прочего. До этого у них были отличные телевизоры, но потом «пригнали целый грузовик широкоформатной плазмы» — вот как много денег нынче плавает в армии.

В январе 2004 года влиятельный «мозговой центр» и лоббистская группа «Глобал сикьюрити» объявила, что правительство Джорджа Буша-младшего отфильтровывает средства в свой бюджет сверхсекретных операций в объемах, не знавших прецедента в американской истории.

Количество денег, которые администрация тратит на свой «черный бюджет», может служить своеобразным барометром ее склонности к странному и жутковатому. По «черным» или, если угодно, «невидимым» статьям бюджета зачастую финансируются «черные» операции — крайне засекреченные проекты типа политических убийств и так далее, которые не разглашаются не только в целях защиты оперативников, но и нежных чувств американцев, которые не любят думать о таких вещах. С другой стороны, из «черного бюджета» финансируются также расследования ну до того удивительных схем, что раскрытие полученной информации может вызвать у избирателей серьезные подозрения насчет здравомыслия руководства страны. Итак, судя по оценкам, к январю 2004 года администрация Джорджа Буша-младшего отвела примерно 30 миллиардов долларов на «черный бюджет» — который расходовался один бог ведает как.

Из-за шума дорожно-строительной техники, работавшей здесь даже по вечерам, мне приходилось напрягать слух, пока Джозеф рассказывал о мраке в Абу-Грейб, о том, как этот мрак «будит спящего в человеке зверя», а Также о неиссякаемом, обильном бюджете.

— Абу-Грейб была туристической достопримечательностью, — сказал он. — Помнится, как-то раз меня разбудили два капитана: «Где тут у вас висельная камера?» Им, видите ли, приспичило посмотреть на веревку и рычаг. А когда пожаловал Рамсфелд, он даже не хотел встречаться с солдатами. Все, что ему требовалось, так это посмотреть камеру смерти.

Джозеф откусил от котлеты.

— Да уж, в Абу-Грейб зверь из любого человека вылезет, — добавил он.

— Вы имеете в виду те фотоснимки? — спросил я.

— Да не только, — ответил он. — Там это повсюду. Тот, кто выше, трахает того, кто ниже.

Я сказал Джозефу, что в армии это обычное дело.

Он пояснил:

— Командиры не в фигуральном, а в буквальном смысле насилуют подчиненных. А заключенные насилуют друг друга.

— А вам лично доводилось видеть привидения? — спросил я.

Он перестал жевать и вновь принялся гонять еду по тарелке.

— Мрак там царит, — наконец ответил он. — Такое чувство, что-то все время там прячется, во мраке, за твоей спиной… И оно очень злое и безбашенное.

Я спросил Джозефа, нет ли в Абу-Грейб хоть чего-то положительного; он задумался, а потом сказал, что amazon.com делает туда доставку. А еще у них там был один мастер, который собирал гениальные модели самолетиков. Он вырезал их детали из фольги сухпайков, потом развешивал под потолком изолятора. Однажды к Джозефу подошел товарищ по службе и сказал: «Слушай, там такие самолетики обалденные! Их в изоляторе один охранник под потолком развесил. Хочешь посмотреть? Заодно и на „ценности“ поглядишь».

Под «ценностями» армия США понимает задержанных боевиков, террористов, насильников или педофилов, хотя обстановка в послевоенном Ираке была настолько неподконтрольна, что многие такие «ценности» вполне могли оказаться ни в чем не повинными прохожими, чьи физиономии попросту не понравились солдатам на блок-постах.

Сам Джозеф отвечал за работу суперсекретной компьютерной сети в Абу-Грейб. Он настраивал систему, назначал логины и пароли пользователям и так далее. Эти обязанности не предусматривали его появления в изоляторе; он там и не был никогда, хотя располагались они в одном коридоре. Словом, он принял приглашение. Встал из-за стола и пошел смотреть самолетики и «ценности».

Через несколько недель после нашей с Джозефом беседы журналист Сеймур Херш опубликовал в «Нью-йоркере» статью о том, что младший сержант Мэтью Уиздом 9 апреля 2004 года сказал на дисциплинарном слушании по Статье 32 (военный эквивалент Большого жюри[10]): «Я видел двух обнаженных заключенных [в изоляторном блоке Абу-Грейб]. Один из них стоял на коленях, а второй мастурбировал ему в открытый рот. Я решил как можно быстрее покинуть это место. Мне казалось, это неправильно… Ко мне подошел штаб-сержант [Айван] Фредерик и сказал: „Смотри, что вытворяют эти скоты, если их оставишь на пару секунд“. Я услышал, как рядовая [первого класса Линди] Ингленд крикнула: „Гляньте-ка, а у него встает!“»

Изолятор-то и был тем местом, где сделали все фотоснимки: Линди по полу тащит за поводок голого мужчину, и так далее.

Джозеф свернул за угол коридора и оказался в изоляторном блоке.

— Там стояли два военных полисмена, — продолжал он свой рассказ. — Стояли и без умолку орали: «ЗАТКНИСЬ НА ХРЕН!».

Орали они на какого-то старика, которого тем не менее вновь и вновь заставляли повторять некий номер.

«156403. 156403. 156403».

— Старик не умел говорить по-английски. Не получалось у него.

«Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ НИ ХРЕНА!»

«156403. 156403».

«ГРОМЧЕ! ГРОМЧЕ, ТЫ, ЗАДНИЦА!»

И тут они увидели меня. «А, Джозеф! Ну как дела? Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ НИ ХРЕНА! ЕЩЕ ГРОМЧЕ!».

«156403. 156403…»

Джозеф сказал, что эти военные жандармы, по сути дела, попали в Абу-Грейб сразу из «Макдоналдса». Они ничего не знали. Но сейчас их выставляют козлами отпущения, потому что их физиономии были на тех снимках. А они всего-то выполняли распоряжения армейской разведки, коллег Джозефа. Чтобы поговорить с ПСИОПером, достаточно было поднять телефонную трубку. Причем все сотрудники военной разведки в обязательном порядке проходили ПСИОП-обучение. Насчет этих разведчиков, продолжал объяснять Джозеф, следует помнить «одну важную вещь: большинство из них слыли в школе за „ботанов“. Социальные парии. А теперь добавь сюда уязвленное самолюбие и плакат на стене, где черным по белому сказано „С одобрения командующего“, — и у тебя на руках появятся субчики, которые уверены, что именно они руководят всем миром. Один из них мне так и сказал: разведка, дескать, правит миром».

— А что, в Абу-Грейб было много военных разведчиков? — спросил я Джозефа.

— Да я вам говорю, там такие кадры появлялись, что я даже не представлял, что они вообще встречаются на свете, — ответил он. — Имелось, например, целое подразделение из Юты. Все мормоны — поголовно. Настоящий винегрет из разведслужб, и все они приходили ко мне за своими логинами и паролями. Самые разные типажи, бог знает из каких частей… гражданские также были, переводчики… Два британца. Но эти были постарше, всегда носили форму и обустраивались там всерьез и надолго. У них даже имелись свои ноутбуки и отдельный стол.

Один из референтов Кондолизы Райс, советник Белого дома по вопросам национальной безопасности, также посетил эту тюрьму — и в жесткой форме уведомил местных следователей, что те не добывают достаточно полезную информацию из заключенных.

— И тогда, — продолжал Джозеф, — к нам прислали целый взвод из Гуантанамо. Сначала поползли слухи. «Господи, здесь эти молодчики из Гитмо!». Ба-бах! И точно, вот они. Все прибрали к своим рукам.

Возможно, база Гуантанамо являлась «Экспериментальной лабораторией № 1», и апробированная там эзотерическая допросная методика экспортировалась теперь в Абу-Грейб. Я поинтересовался у Джозефа, не известно ли ему чего-нибудь насчет музыки.

— Ну а как же, — ответил он, — заключенным постоянно крутили громкую музыку.

— А более тихую музыку? — спросил я и пояснил свой вопрос историей про Джамаля, стереопроигрыватель, римейки «Флитвуд мэк» в исполнении чисто женской группы, а также про рокеров «Матчбокс твэнти».

Джозеф расхохотался. Недоуменно потряс головой.

— Да они, наверное, просто дурака валяли, — сказал он.

— То есть вы считаете, что они так поступили просто оттого, что это странно? — уточнил я. — Вся фишка этого занятия была в его абсурдности?

— Ну да.

— Но ведь это бессмысленно, — сказал я. — Могу себе представить, что такой прием сработает на набожном мусульманине из арабской страны, но ведь Джамаль англичанин. Он родился и вырос в Манчестере. Он все знает насчет уличных стереопроигрывателей, сам слушал «Флитвуд мэк», кантри-рок и прочую западную музыку.

— Хм, — отозвался Джозеф.

— А вам не кажется… — забормотал было я.

Он сам закончил предложение:

— Воздействие на подсознание?

— Или что-то в этом духе, — кивнул я. — Что-то было спрятано под музыкой.

— Знаете, — заметил Джозеф, — на поверхности это было бы смехотворно. Но хитрость в том, что в Гуантанамо и Абу-Грейб не работают с тем, что на поверхности.

12. Частоты

Возможно, решил я, что один из способов найти ключ к разгадке — это покопаться в патентах. Пройтись по ним, как следопыт следует за отпечатками звериных лап на снегу, — а потом, как в фильме ужасов, обнаружить, что следы вдруг исчезли. Нет ли какой-то бумажной цепочки таких «патентных следов», касающихся технологии звукового воздействия на подсознание — или звукочастотной технологии, — которые терялись в засекреченном мире правительства Соединенных Штатов?

Да. Есть такая цепочка. Причем изобретателем является загадочная и довольно скользкая личность по имени доктор Оливер Лауэри.

27 октября 1992 года на имя доктора Оливера Лауэри (Оклахома, США) был выдан патент за № 5159703. Его изобретением является некая «Система бесшумной подсознательной презентации».

Бесшумная коммуникационная система, в которой акустически невоспринимаемые частоты, находящиеся на верхней или нижней границах слухового диапазона, или в пределах прилегающего участка ультра- и инфразвукового акустического спектра, подвергаются амплитудной или частотной модуляции требуемого характера и передаются акустическим или вибрационным путем для последующего воздействия на головной мозг посредством громкоговорителей, наушников или пьезоэлектрических излучающих преобразователей, причем вышеуказанные модулированные несущие частоты могут передаваться непосредственно в режиме реального времени или же записываться на механические, магнитные или оптические носители информации для последующего, в том числе неоднократного, прослушивания.

Рекламный материал, сопровождающий этот патент, излагает ту же самую концепцию на менее вымороченном языке. Итак, доктор Лауэри открыл способ, с помощью которого на компакт-диск можно записать особые звуки, которые «бесшумно воздействуют на подсознание и приводят к изменению эмоционального состояния человека».

Согласно доктору Лауэри, его изобретение способно вызывать определенные виды эмоций.

Позитивные эмоции:

УДОВЛЕТВОРЕНИЕ, ЧУВСТВО ДОЛГА, ВЕРА, ДРУЖБА, НАДЕЖДА, НЕВИННОСТЬ, РАДОСТЬ, ЛЮБОВЬ, ГОРДОСТЬ, УВАЖЕНИЕ, ЛЮБОВЬ К САМОМУ СЕБЕ и БОГОТВОРЕНИЕ.

Негативные эмоции:

ГНЕВ, ТОСКА, ТРЕВОГА, ПРЕЗРЕНИЕ, ОТЧАЯНИЕ, ОПАСЕНИЕ, СМУЩЕНИЕ, ЗАВИСТЬ, СТРАХ, РАЗОЧАРОВАНИЕ, СКОРБЬ, ЧУВСТВО ВИНЫ, НЕНАВИСТЬ, БЕЗРАЗЛИЧИЕ, НЕГОДОВАНИЕ, РЕВНОСТЬ, ЖАЛОСТЬ, ЯРОСТЬ, СОЖАЛЕНИЕ, УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ, ВОЗМУЩЕНИЕ, ПЕЧАЛЬ, СТЫД, ОЗЛОБЛЕННОСТЬ, УЖАС и ТЩЕСЛАВИЕ.

12 положительных эмоций, 26 отрицательных.

Четыре года спустя, 13 декабря 1996 года, фирма доктора Лауэри «Сайлент саундз, инк.» разместила на своем веб-сайте следующее уведомление: «Все принципиальные схемы были [только что] объявлены секретными по требованию правительства Соединенных Штатов, и мы не вправе разглашать точные сведения… Мы изготавливаем магнитофонные ленты и компакт-диски для властей Германии и даже для стран бывшего Советского Союза! Разумеется, с разрешения государственного департамента США… Наша система с большим успехом применялась в ходе операции „Буря в пустыне“».

Неделями я беспрерывно названивал по номеру, по которому должен был находиться доктор Оливер Лауэри — где-то в Джорджии, в пригороде Атланты, если судить по телефонному городскому коду, — но никто не брал трубку.

Пока наконец в один прекрасный день…

— Алло? — произнес незнакомый голос.

— Доктор Лауэри?

— Я бы предпочел, чтобы вы меня так не называли, — сказал он.

— А как надо? — спросил я.

— Зовите меня Бад.

Я, можно сказать, видел, как он улыбается на том конце провода.

— Или Хамиш Маклин, — затем предложил он.

Я рассказал Хамишу-Баду-Доктору-Оливеру-Лауэри о том, чем занимаюсь, а он, в свою очередь, поведал мне кое-что о своей жизни. Выяснилось, что ему — кем бы он там ни был — сейчас семьдесят семь; он ветеран Второй мировой; перенес множество хирургических операций, в том числе по кардиошунтированию и так далее. Затем он сказал: «Вы первый журналист, который разыскал нас за последние четыре года».

— «Нас»? — переспросил я.

— Выдумаете, что дозвонились в Джорджию? — спросил он.

В его голосе прозвучала легкая насмешка.

— Пардон? — сказал я.

Он рассмеялся.

— Ну, я набирал код Джорджии, — объяснил я.

В трубке был слышен звуковой фон из людских голосов, какая-то деловая суматоха, как если бы Оливер-Бад-Хамиш разговаривал из оживленного офиса.

— Вы никогда не сможете опубликовать то, что я вам сейчас расскажу, — заявил он, — потому что не будет у вас доказательств, что этот разговор хотя бы состоялся.

— Стало быть, я не в Джорджию попал? — уточнил я.

— Вы попали в лабораторию, где работает масса докторов наук из шестнадцати стран, включая Британию, а сама лаборатория находится в четырнадцатиэтажном здании за тремя рядами колючей проволоки, которые никакого отношения не имеют к Джорджии.

Долгая пауза.

— Получается, вы пользуетесь переадресацией входящих звонков? — решил спросить я.

Конечно, я не знал, так ли оно на самом деле. Может, этот старик был клиническим вруном, или фантазером, или просто морочил мне голову, но, как я уже говорил, в трубке звучал также многоголосый шум. (А может, он внушил эти голоса мне прямо в голову.)

Словом, он рассказал мне, что американские военные вот уже четверть века ведут исследования в области бесшумной акустической технологии. Он сравнил эти «широкомасштабные» работы с Манхэттенским проектом.

Еще он сказал, что имеются «хорошие» бесшумные звуки — «младенцы, которые в утробе матери слушали хорошие звуки, вырастали замечательно умными» — и «плохие» бесшумные звуки.

— Плохие звуки мы применяем только к плохим парням — добавил он.

Далее: плохими подсознательно-активными звуками американцы облучали иракских солдат в ходе первой войны в Персидском заливе («Мы им сто дней выкручивали мозги»), но столкнулись потом с «серьезной проблемой по извлечению подсознательно внушенного страха из их голов». Этого не получалось сделать на протяжении нескольких лет.

— Негативные установки очень сложно выковыривать обратно, — сказал он, похмыкивая.

Затем он сообщил, что британский теленовостной канал «Ай-ти-эн» показал однажды передачу насчет применения бесшумных звуков в ходе первой войны в Персидском заливе.

(Позднее этот канал категорически заверил меня, что никогда не было у них такой передачи. В архивной базе данных мне также не удалось найти ничего близкого к заявленной теме.)

Еще он сказал вот что: «Бесшумные звуки можно передавать людям в голову через окно, точно таким же способом, каким прослушивают помещение, направляя лазерный луч на оконное стекло. Или же передавать их через самые заурядные средства: спутниковый телефон, древний магнитофон или уличный стереопроигрыватель».

А еще, оказывается, такую технологию применяет и Скотленд-Ярд, хотя об этом он мне рассказывать не будет. Русские тоже этим пользуются. И на этом все. Он резко оборвал нашу беседу. Пожелал мне успехов и повесил трубку — оставив меня с чувством легкого головокружения и полнейшей неуверенности в его словах.

Этот человек вроде бы лил воду на мельницу одной из самых долгоживущих и наименее вероятных теорий заговора. В моих глазах идея о том, что власти тайком обрабатывают мозги населения с помощью неслышимых звуков для дистанционного психоконтроля, стоит на одной доске с утверждениями, будто они прячут НЛО в военных ангарах, а в нерабочее время, когда их никто не видит, превращаются в четырехметровых ящериц. Эта теория заговора продолжает существовать потому, что вмещает в себя все важнейшие ингредиенты: тайная рука могучего правительства вступает в сговор с беспринципными учеными в целях обретения контроля над нашими умами.

Но в том-то и дело, что в данном контексте внезапно появляется смысл во всей той истории с Джамалем, «Бурым блоком» на базе Гуантанамо и римейками «Флитвуд мэка» в исполнении «чисто женского блюзового коллектива».

Джамаль выглядел вполне уравновешенным человеком, когда мы встретились с ним в Манчестере. Я спросил, не было ли у него каких-то странных ощущений после прослушивания записей «Матчбокс твэнти», и он сказал, что не было. Впрочем, это еще ничего не значит. Существует очень большой шанс, что — с учетом фактов «козлочетства», гулянья сквозь стены и тому подобного — они все-таки пытались воздействовать на Джамаля неслышными звуками, но на нем это просто не сработало.

Имелась еще одна цепочка следов, по которой я мог пройти. Оливер Лауэри (или как там его звали на самом деле) в ходе нашего разговора упомянул некоего доктора Игоря Смирнова. Он сказал, что Игорь Смирнов занимался для правительства США аналогичной работой в области неслышимых звуков. Я навел справки о докторе Игоре Смирнове. Его я нашел в Москве. Я вступил в переписку с его офисом, и его ассистентка (сам доктор Смирнов говорит по-английски немного) рассказала мне следующую любопытную историю.

(ФБР эту историю никогда не отрицало.)

В постперестроечной Москве 1993 года институт Игоря Смирнова не процветал. Его финансовые дела были настолько унылы, что когда русские мафиози как-то вечером нажали кнопку звонка на входной двери (с несколько зловещей табличкой «Лаборатория психокоррекции») и спросили, не мог бы он в обмен на симпатичную сумму «подсознательно убедить» кое-каких несговорчивых бизнесменов подписать кое-какие контракты, он почти принял их предложение. Однако в конечном итоге оно показалось ему слишком уж пугающим и аморальным, а посему он отказал гангстерам. Его обычная клиентура — шизофреники и наркоманы платили далеко не так щедро, но по крайней мере не относились к мафии.

Повседневная работа Игоря в начале 90-х выглядела примерно следующим образом: в лабораторию приходил, к примеру, очень грустный наркоман, который должен был стать отцом, но опасался, что его пристрастие к героину может оказаться сильнее любви к еще нерожденному ребенку. Этого наркомана клали на кушетку, после чего Игорь обрабатывал его подсознательным внушением. Он выводил психокоманды на экран перед глазами наркомана, прокручивал их через наушники, спрятав под белым шумом, — и эти сообщения говорили: «Будь хорошим отцом. Ребенок важнее героина». И так далее.

Это был человек, некогда обласканный советским правительством, которое — за десять лет до того — поручило ему обработать своими скрытыми командами подразделения Красной Армии перед их отправкой в Афганистан. Команды звучали так: «Не пей перед боем».

Однако эти славные деньки канули в далекое прошлое — и тут в марте 1993 года Игорю Смирнову позвонили из… ФБР. Позвонили и спрашивают: не мог бы он прилететь в город Арлингтон, штат Виргиния, причем немедленно? Доктор Игорь Смирнов был весьма удивлен, заинтригован — и сел на самолет.

Американская разведка интересовалась Игорем Смирновым далеко не первый год. Похоже, он преуспел в создании системы дистанционного воздействия на человека — заставлял звучать голоса в голове, изменял взгляды на жизнь, — причем не исключено, что объект воздействия даже не подозревал, что с ним проделывают. Вот она: осязаемая, полностью реальная, механистическая версия молитвословных сборищ генерала Уикема, «козлочетства» Гая Савелли, словом, система того рода, о которой эмбиент-композитор Стивен Хальперн намекал Джиму Чаннону в конце 70-х годов. ФБР интересовал вопрос: не мог бы Игорь проделать то же самое с Дэвидом Корешем?

Не мог бы он вложить глас Господень в голову Дэвида Кореша?

«Ветвь Давидова», боковой отросток секты адвентистов Седьмого дня, обитала в городе Уэйко и предсказывала наступление Страшного суда еще с 1935 года. Когда в конце 80-х Вернон Хауэлл возглавил местную церковь и провозгласил себя христоподобной фигурой — помазанником, седьмым и последним вестником, как сказано в Откровении — и поменял имя на Дэвида Кореша, после чего занялся незаконной продажей оружия, чтобы вырученными средствами поддерживать изоляционистский стиль жизни своих последователей, им заинтересовалось БАТФ (Федеральное бюро по контролю за оборотом алкоголя, табачных изделий и огнестрельного оружия). Федералы решили, что широко распропагандированный рейд на эту церковь благотворно скажется на имидже и боевом духе их ведомства. Они якобы случайно дали понять местной прессе, что сторонники Кореша теологически дремучи и представляют собой просто банду чокнутых, тяжеловооруженных сектантов (и это правда, хотя с таким же успехом «тяжеловооруженным» можно считать любого владельца оружейного магазина). В общем, на них готовилась полицейская облава.

Чего не сумели предсказать в БАТФ, так это тот факт, что Кореш давно ожидал подобную конфронтацию — мало того, предвкушал ее. В этом-то и состояла конечная цель его жизни: быть атакованным враждебной армией, которая олицетворяет собой неподконтрольное, зловещее, бесцеремонное, подлое, продажное — прямо-таки «по-вавилонски» деспотичное — правительство эпохи Нового Мирового Порядка.

28 февраля 1993 года примерно сотня агентов БАТФ атаковала церковь, однако полицейский рейд перерос в настоящее сражение, в ходе которого погибло четыре федеральных агента. Строение взяли в осаду.

Нели судить задним числом, во всей этой истории есть нечто слишком знакомое. В городе Уэйко — точно так же, как и в тюрьме Абу-Грейб — американское правительство проявило себя до гротеска карикатурным образом. Американцы правого толка, выступавшие против слишком мощного правительства, вечно пестовали в себе фантазии о том, как клинтоновская администрация неуклюже и бесцеремонно разрушает быт простых людей, которые хотят жить свободными, и вот, пожалуйста, в городе Уэйко эти теории заговора оказались подтверждены. Население Ирака также пичкали аналогичными теориями заговора на предмет американского империалистического гедонизма — Соединенные Штаты, дескать, напрочь потеряли самоконтроль и хотят теперь залить своим разложением и декадансом всех правоверных мусульман, — и вот, пожалуйста, в Абу-Грейб эти теории заговора оказались подтверждены.

Но есть еще одна параллель, причем куда более зловещая. Возникает впечатление, что последователи Дэвида Кореша также послужили в роли морских свинок, наконец-то дав повод апробировать на себе кое-что новенькое.

В ныне далеком от нас 1993 году сторонники нетрадиционных подходов в правительстве и военном ведомстве США стояли перед следующей проблемой: под руками не имелось таких извергов, на которых можно было бы проверить теоретические наработки. Более того, перспективы человечества казались до того радужными, что социолог госдепа США по имени Френсис Фукуяма объявил в 1989 году под международные аплодисменты, что наступил, дескать, конец истории. Западный демократический капитализм, писал Фукуяма, настолько убедительно доказал свое превосходство над всеми историческими соперниками, что сейчас его перенимают во всем мире. Отныне на горизонте попросту не маячит ничего гнусного. И хотя это утверждение в конечном итоге оказалось, пожалуй, одним из самым неоправданных предсказаний всех времен и народов, в 1993-м все выглядело до предела реальным. Словом, это были тощие годы для тех, кто желал бы опробовать новые идеи на подходящих противниках.

И тут произошел инцидент в Уэйко.

Во-первых, применили звуки. Через пару недель после начала осады — где-то в середине марта 1993-го — полиция принялась заливать церковь потоками звуков: тибетско-буддийские песнопения, визжащие волынки, морские чайки, вертолетные роторы, стоматологические буры, сирены, умирающие кролики, поезда, и, кроме того, в ход был пущен сингл Нэнси Синатры «Эти боты просятся гулять». В данном случае за музыкальное оформление мероприятия отвечало ФБР. Внутри строения укрылись семьдесят девять сектантов Дэвида Кореша, в том числе двадцать пять детей (или двадцать семь, если учесть еще не рожденных). Кто-то запихивал вату в уши — роскошь, которая позднее была недоступна Джамалю в Гуантанамо и заключенным внутри карго-контейнеров в Аль-Каиме. Другие пытались «получить удовольствие», иронически делая вид, будто это дискотека. Как по телефону рассказал мне Клайв Дойль, было нелегко.

Клайв Дойль — один из весьма немногочисленных людей, кто выжил в пожаре, поставившем точку во всей операции.

— Они крайне редко просто прокручивали песни, — рассказал он. — Нет, они их искажали, ускорив или замедлив. А эти тибетские монахи в самом деле звучали зловеще. — Затем, безо всякой подсказки с моей стороны, ни с того ни с сего он сказал: — Как вы думаете, они применяли к нам звуки подсознательного внушения?

— Я не знаю, — ответил я. — А как вам кажется?

— И я не знаю, — сказал он. — Мы решили, что они экспериментируют в самых разных областях. Например, однажды к нам подъехал робот, из которого торчала громадная антенна. Вот зачем они его подослали?

— Понятия не имею, — сказал я.

— Порой, — заметил Клайв Дойль, — мне кажется, что федералы вели себя как идиоты, и там царил полный хаос.

Действительно, возникало впечатление какой-то неразберихи. Как мне стало известно, подавляющая часть акустического шума, которым обрабатывали сектантов, происходила от жены агента, который руководил этой операцией. Его супруга работала в местном музее. Она просто набрала разных записей и передала их своему мужу. Плач умирающих кроликов — исключение. Этой пленкой они были обязаны одному агенту ФБР, заядлому охотнику, который пользовался ею для подманивая койотов. Более того, даже когда далай-лама обратился к властям США с жалобой, ФБР продолжало обработку тибетскими песнопениями — потому как агенту, отвечавшему за акустическую систему, «было нечем заняться по ночам».

Я лично подозреваю, что, как и в Абу-Грейб, речь идет о «винегрете из разведслужб», у каждой из которых имелись свои собственные взгляды на то, как следует вести осаду. Некоторые идеи были вдохновлены Джимом Чанноном — или теми, кого вдохновил он. Другие подходы были более случайными. Переговорщики от ФБР записали свои телефонные беседы с Дэвидом Корешем и его заместителями. Выдержки из этих записей иллюстрируют два момента: укрывшиеся в церкви люди придерживались (и это тревожный факт) одних и тех же взглядов — пусть эти взгляды и принадлежали Дэвиду Корешу, — в то время как у людей за пределами той церкви даже близко не имелось единого подхода — и этот факт гораздо более тревожен.

СТИВ ШНЕЙДЕР (сектант): Кто ими руководит, а? Вы сами взгляните: вон они стоят в чистом поле; взрослые ведь люди, а штаны спущены, голые задницы торчат, средний палец нам показывают…

ПЕРЕГОВОРЩИК: Кхм. Так, одну секунду… Впрочем, у тех парней, кто привык ездить в танках и выпрыгивать из самолетов, склад ума отличается от нашего с вами, согласитесь?

СТИВ ШНЕЙДЕР: Соглашаюсь. Но все равно ж они кому-то подчиняются?

ПЕРЕГОВОРЩИК: Ясное дело.

ДЖИМ КАВАНО (переговорщик от ФБР): Полагаю, нам надо четко обозначить все позиции. Прежде всего на тех вертолетах не было оружия.

ДЭВИД КОРЕШ: Вранье. Вранье! Джим, ты проклятый врун. Да сколько ж можно?!

ДЖИМ КАВАНО: Дэвид, я…

ДЭВИД КОРЕШ: Нет, теперь ты меня послушай. Ты там сидишь и говоришь мне, что на том вертолете не было пушек?

ДЖИМ КАВАНО: Я говорю, что они не стреляли.

ДЭВИД КОРЕШ: Ты все врешь.

ДЖИМ КАВАНО: Ну, Дэвид, здесь ты не прав.

ДЭВИД КОРЕШ: Ты врешь.

ДЖИМ КАВАНО: Ладно, послушай… успокойся…

ДЭВИД КОРЕШ: Нет! Ты меня послушай! Эти сказки ты можешь газетчикам впаривать, но есть люди, которые сами все видели. Вот и скажи мне, Джим, ты всерьез пытаешься меня уверить, будто с тех вертолетов по нам не стреляли?

ДЖИМ КАВАНО (после длительной паузы)'. Дэвид?

ДЭВИД КОРЕШ: Ну?

ДЖИМ КАВАНО: Э-э… я просто имел в виду, что… на тех вертолетах не стояло бортовых пулеметных турелей, о’кей? Я же не спорю, что кто-то мог постреливать из личного оружия, правильно? Ты понимаешь, о чем я говорю?

ДЭВИД КОРЕШ: Не-а.

МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА (фамилия не указана): Они хотят напасть и убить меня?

ПЕРЕГОВОРЩИК (фамилия не указана): Нет. Никто не собирается нападать. Никто не собирается нападать.

А вот запись выступления с пресс-конференции, которая состоялась в разгаре осады.

ЖУРНАЛИСТ: Мистер Рикс, планируется ли использовать психологическое оружие? Вы вообще обсуждали этот вопрос?

БОБ РИКС (представитель ФБР): Я не знаю, что такое психологическое оружие.

ЖУРНАЛИСТ: В газетах сообщалось, что вы будете проигрывать громкую музыку, а по ночам освещать строение яркими прожекторами, чтобы оказывать давление на всю группу. Возможно ли это?

БОБ РИКС: Мы не собираемся обсуждать подобную тактику, хотя я бы сказал, что шансы на такое развитие событий минимальны.

Я встречался с Бобом Риксом. Он был одним из наиболее откровенных критиков осады в Уэйко, причем в свое время практически в одиночку предотвратил аналогичный рейд на группу белых расистов в городке Элохим на севере Оклахомы. Не думаю, что Боб Рикс лгал на той пресс-конференции. Напротив, я думаю, что левая рука ФБР попросту не знала, что собралась сделать его правая рука.

В Уэйко, подобно тому как это было в Абу-Грейб, мыслители в духе Джима Чаннона, по-видимому, просто поджидали благоприятного момента, когда подойдет их очередь после вертолетных снайперов и голозадых любителей показывать средний палец.

Мне кажется, что идея музыкальной бомбардировки была вдохновлена похожим событием, имевшим место четырьмя годами раньше, в столице Панамы. Противостояние генерала Стабблбайна и генерала Мануэля Норьеги уже долгое время напоминало битву двух колдунов, которые метали друг в друга молнии со скалистых вершин. Генерал Стабблбайн натравливал своих паранормальных шпионов на Норьегу, а тот парировал тем, что подкладывал бумажки себе в ботинки, и так далее.

В конечном итоге Норьега объявился в ватиканском посольстве в Панаме, и ПСИОПеры, прибывшие туда на грузовиках с динамиками, принялись под окнами дип-миссии раз за разом проигрывать композицию «Добро пожаловать в джунгли» группы «Ганз-эн-роузез». Если данное событие действительно было (непосредственным или косвенными образом) вдохновлено Уставом Джима Чаннона, то можно считать более чем уместным тот факт, что Норьега — который причинил Стабблбайну такую массу головной боли, что генерал не смог ходить сквозь стены — был в конечном итоге сражен очередным приемом из арсенала Первого Земного батальона.

Я обзвонил добрый десяток непосредственных свидетелей осады в Уэйко — журналистов и разведагентов, — каждому из них задавая вопрос, знали ли они о какой-либо странной или необычной подоплеке музыкальных концертов и появления робота с антенной. Трое из них рассказали мне одну и ту же историю. Доказательств у меня нет, так что она по-прежнему числится по категории слухов — на первый взгляд правдоподобных, но, с другой стороны, категорически невероятных.

Итак, ходят слухи, главным действующим лицом которых является некий человек, которого я буду звать «мистер Б.». В 1972 году этот мистер Б. записался в американскую армию. В период с 1973 по 1989 год он служил в спецназе на военной базе Форт-Брэгг, где принимал участие в различных программах генерала Стабблбайна по созданию суперсолдата. В результате — как уверял один из моих информаторов — он стал «самым крутым экспертом по тайному проникновению не только в вооруженных силах, но и во всех государственных службах США».

Мистер Б. мог скрытно проникнуть куда угодно. По сути дела, он овладел третьим уровнем кодекса джедаев Гленна Уитона: невидимостью. Этой своей способностью, однако, мистер Б. стал пользоваться в неприглядных целях. В 1989 году он был признан виновным в том, что проникал в квартиры, где насиловал хозяек. Его приговорили к пожизненному заключению.

Военнослужащий, чье имя я не могу назвать, клялся мне, что 18 апреля 1993 года он лично заметил мистера Б. входящим в церковь Дэвида Кореша. Возможно, четырехлетнее сидение за решеткой отрицательно сказалось на его таланте, потому что мой информатор его немедленно узнал — но решил умолчать об этом факте, так как решил, что стал свидетелем «черной операции». Надо полагать, разведка вытащила мистера Б. из тюрьмы.

История заканчивается следующим образом: мистер Б. проник в осажденную крепость Кореша, проверил исправность подслушивающих «жучков», починил испортившиеся, выбрался наружу, был перевезен обратно в свою камеру где-то в Колорадо и там нашел Бога. Он отказался дать мне интервью, потому что не хотел больше вспоминать свои прошлые дела.

Он и по сей день содержится в тюрьме особо строгого режима.

Эту историю можно считать неподтвержденными слухами, зато факт привлечения доктора Игоря Смирнова к осаде Уэйко является неоспоримым.

ФБР организовало перелет доктора Смирнова из Москвы в Арлингтон, штат Виргиния, где он оказался в конференц-зале вместе с представителями ФБР, ЦРУ, РУМО и ДАРПА.[11]

Задумка, объяснили ему федеральные агенты, состоит в использовании телефонной линии. Пока переговорщики, как обычно, уговаривают Кореша, неслышимый глас Господень нашептывает ему те слова, которые ФБР вложит в уста Бога.

Доктор Смирнов сказал, что это возможно.

Но тут в переговоры вмешалась бюрократия. Один из агентов ФБР заявил, что его беспокоит риск, что такое предприятие может каким-то образом привести к массовому самоубийству осажденных. Не согласится ли доктор Смирнов дать расписку, что он готов принять на себя всю ответственность в случае, если незаметно вложенный в головы сектантов глас Господень заставит их покончить с собой?

Доктор Смирнов ответил, что подобных расписок он давать не будет.

И на этом совещание закончилось.

Один из агентов посетовал доктору Смирнову, что, дескать, очень жаль, коли так — потому что они уже договорились с диктором, чьим голосом заговорил бы Вседержитель.

Если бы технология доктора Смирнова была применена в Уэйко на практике, гласом Господним вещал бы Чарлтон Хестон.[12]

Находясь в Джорджии проездом, я много размышлял о нашей телефонной беседе с доктором Оливером Лауэри и в конечном итоге решил сделать крюк, проверить тот адрес, под которым он у меня числился, а именно в пригороде Атланты. Мне было любопытно узнать, увижу ли я обычный дом или некое 14-этажное здание за тремя рядами колючей проволоки. Ветер в тот день дул с такой силой, что я опасался, что у меня машина перевернется.

По имевшемуся у меня адресу я обнаружил ничем не примечательный, несколько обветшалый деревянный домик, стоявший на усаженной деревьями улочке в жилом районе средней руки. Опавшие листья вихрились до того яростно, что мне пришлось включить «дворники».

Я припарковал машину и прошел вдоль подъездной дорожки, подняв воротник против ветра. Чувствовал я себя весьма тревожно. Я постучался. Все произошло так быстро, что я не могу даже описать вам того человека, который открыл дверь. Просто старик лет семидесяти, неряшливый, с развевающейся седой гривой.

Я сказал:

— Прошу простить, что приехал без приглашения. Если помните, я вам зво…

Он меня оборвал:

— Смотрите, чтобы вас ветром не сдуло по пути к машине.

И с этими словами он захлопнул дверь мне в лицо.

Я поплелся обратно и тут вновь услышал его голос. Я обернулся. Он что-то кричал сквозь щель приоткрытой двери. Нечто вроде: «Смотрите, чтобы вас не сдуло».

Я натянуто улыбнулся.

— Не ровен час! — крикнул он.

13. Некоторые иллюстрации

В конце июня 2004 года я разослал идентичные электронные письма Джиму Чаннону и всем тем людям, с которыми встречался на протяжении двух с половиной лет моего расследования и которые могли владеть сведениями о текущем статусе использования психотронных методик, впервые предложенных в Полевом уставе Чаннона. Вот что я написал:

Уважаемый…

Надеюсь, мое письмо застало вас в добром здравии.

Я разговаривал с одним британцем, содержавшимся в Гуантанамо (его выпустили за отсутствием вины), и он рассказал мне странную историю. По его словам, в ходе одного из допросов офицеры военной разведки оставили его в одиночестве прослушивать — в течение нескольких часов — музыкальные записи. Ему проигрывали ряд компакт-дисков: «Флитвуд мэк», Крис Кристоферсон и др., причем не на максимальной, а на обычной громкости. Поскольку этот человек является западным европейцем, я уверен, что его не пытались свести с ума западной музыкой. Что наводит меня на мысль, что к нему применялись…

…Частоты? Команды подсознательного внушения?

Что вы об этом думаете? Известны ли вам случаи, когда армия США совершенно точно использовала частоты или подсознательные звуки?

С наилучшими пожеланиями,

Джон Ронсон.

Четыре ответа последовали незамедлительно.

КОММАНДЕР СИД ХИЛ (эксперт по оружию нелетального действия при Полицейском управлении Лос-Анджелеса, который рассказал мне об эффекте Букки): «Весьма любопытное сообщение, однако я не имею ни малейшего понятия, в чем здесь дело. Мне известно, что команды подсознательного внушения действительно можно встраивать и что они обладают мощным воздействием. Закон запрещает это использовать в США, однако я не слышал о примерах такого применения вроде той истории, о которой вы рассказали. С другой стороны, на них наверняка стоит гриф секретности и, как бы то ни было, посторонним лицам они будут неизвестны. А если вести речь собственно о частотах, они, вероятно, находились бы в пределах слышимого диапазона, в противном случае нет необходимости скрывать их другими звуками».

СКИП АТУОТЕР (бывший вербовщик экстрасенсов-шпионов генерала Стабблбайна): «Несомненно, это было предпринято с определенной целью. Если вам удастся разговорить кого-либо из знающих людей, то было бы интересно узнать „процент успеха“ такой методики».

ДЖИМ ЧАННОН: «Сдается мне, ваша история не что иное, как свидетельство проявления чувства милосердия (которое до сих пор существует)».

Я не мог решить, был ли Джим восхитительно наивен, возмутительно наивен или же на редкость уклончив. (Майор Эд Дэймс, загадочный экстрасенс, разболтавший в эфире Арта Белла секреты военного парапсихологического подразделения, и сосед Чаннона как-то раз в разговоре со мной дал Джиму неожиданную характеристику. Он сказал: «Не попадитесь на удочку его образа хиппи. Он вовсе не витает в облаках. Скорее, он похож на местечкового диктатора. Эту часть Гавайев он держит вот где. Джим очень хитрая личность»).

Кроме того, на мое электронное послание ответил и полковник Джон Александер. Он до сих пор остается ведущим пионером-разработчиком нелетальных технологий в армии США, играя ту роль, на которую сам себя назначил после прочтения и вдохновленного осмысления Устава Чаннона.

ПОЛКОВНИК АЛЕКСАНДЕР: «Вот вы утверждаете, что он был невиновен. В таком случае каким образом его захватили в Афганистане? Вам не кажется, что к моменту появления наших сил там находилось множество прочих британских туристов? А может, он был культурологическим антропологом, изучавшим прогрессивный социальный порядок Талибана в качестве составной части его докторской диссертации, и по ошибке был лишен возможности продолжать свои научные изыскания? Знаете, если вы верите в байки этого человека, то с таким же успехом, наверное, я бы мог заинтересовать вас предложением купить у меня какой-нибудь мост. Что же касается музыки, я понятия не имею, о чем идет речь. Не исключено, что любители хард-рока могут воспринять это как чрезмерную, неоправданную жестокость и даже сообщат о ней в „Международную амнистию“: вот, дескать, очередное доказательство пыток».

Впрочем, шутки насчет применения музыки на допросах уже успели потерять свою забавность — во всяком случае, для меня; да и для него самого, мне кажется. Полковник Александер всю жизнь провел в мире правдоподобных отрицаний и, полагаю я, сейчас достиг такого состояния, что попросту повторяет заученные формулировки. Полковник Александер только что вернулся из четырехмесячной командировки в Афганистан, где консультировал армию по вопросам, о которых не желает распространяться.

Я написал ему в ответ:

Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о применении подсознательных звуков и частот, имеющихся в военном арсенале? Если сегодня и есть человек, способный пролить свет на этот вопрос, то им, несомненно, являетесь вы.

Отклик пришел мгновенно. Полковник заявил, что мое утверждение о том, что армия США хоть когда-либо могла рассматривать возможность применения подсознательных звуков или частот «попросту бессмысленно». И это странно.

Я покопался в своих записях и нашел интервью с полковником, которое взял у него прошлым летом. В тот момент я не был так уж заинтересован в акустическом оружии и старался найти сведения о липкой пене и «козлочетстве», однако в нашем разговор, как мне помнилось, эта тема все же промелькнула.

— Армия когда-нибудь кого-нибудь обрабатывала подсознательными звуками? — спросил я его.

— Понятия не имею, — сказал он.

— Что такое «психокорректорное устройство»? — далее спросил я.

— Понятия не имею, — вновь ответил он. — Его не существует в природе.

— А что такое неслышимые звуки?

— Понятия не имею. И вообще, на мой взгляд, это типичный оксюморон.

Он смерил меня пристальным взглядом, намекавшим на то, что я лишь разыгрываю из себя журналиста, а на самом деле являюсь опасным и непредсказуемым субчиком, свихнувшимся на теории заговора.

— Как, вы сказали, ваша фамилия? — неожиданно потребовал он.

Я залился краской. Полковник Александер вдруг показался мне очень пугающей личностью. В своем Уставе Джим Чаннон отвел страницу на описание выражения лица, с которым боевой монах должен встречать врага или незнакомца. «Неизменная, легкая и загадочная улыбка, — писал он. — Глубокий и немигающий взгляд, свидетельствующий о том, что человек чувствует себя хозяином положения и удовлетворен всем. Спокойный, невозмутимый и прямой взгляд, указывающий на желание быть открытым». Сейчас полковник Александер дарил мне взгляд, который я могу передать лишь как «загадочный», «немигающий» и «пристальный».

Я вновь назвал ему мою фамилию.

Он сказал:

— Толченый мухомор.

— Пардон?

— Ничего такого нам не предлагали, и мы это не обсуждали, хотя рубежи нелетальных технологий излазали вдоль и поперек, — заявил он. — Мы не облучаем людям мозги, не устраиваем повальную слежку и так далее и тому подобное. Все это чушь собачья.

— Я прямо в растерянности, — сказал я. — Конечно, я мало чего в этом понимаю, но я видел ваше имя под докладом, где упоминалась некая штуковина под названием «психокорректор».

— Бессмыслица, — повторил Александер, хотя выглядел при этом озадаченным. А потом он просветлел лицом и сказал, дескать, верно, доводилось сидеть на совещаниях, где обсуждались подобные темы, однако не было представлено доказательств, что такие машины хоть когда-либо сработают. «Каким вообще образом вы сможете это сделать [обработать человека неслышимыми звуками], не затронув при этом нас? Ведь любой окажется в зоне поражения».

— Затычки в уши? — предположил я.

— Ой, да бросьте.

— Конечно, — согласился я. — Вы правы.

А затем беседа свернула на тему летального разглядывания козлов — «в научно контролируемых условиях», как выразился полковник Александер, — и тогда-то он и сказал мне, что автора этого мастерского достижения звали вовсе не Майкл Эчайнис, а Гай Савелли.

Как можно обдать кого-нибудь неслышимыми звуками, «не затронув при этом нас»?

В тот момент это произвело на меня впечатление неоспоримого аргумента, который к тому же камня на камне не оставлял от любых параноидальных теорий насчет машин «мозгового контроля», которые циркулируют в Интернете. Ну конечно, это не сработает. Мало того, было облегчением поверить полковнику Александеру, потому что он вновь сделал из меня здравого человека, а не того свихнувшегося на заговорах психа, о чем намекал его взгляд. Мы были парочкой рациональных людей — полковник и журналист, — которые обсуждают рациональные проблемы в рациональном ключе.

Но вот сейчас я сообразил, что если против Джамаля в допросном помещении в Гуантанамо действительно применялись неслышимые звуки, то в его рассказе содержался один важный намек, а именно: хитроумная армейская разведка преуспела-таки в решении досадной проблемы, которую обозначил передо мной полковник Александер.

«Включил, — сказал мне Джамаль, — и удалился».

Тогда я вывел на экран военный доклад «Нелетальное оружие: Терминология и библиография», который перечисляет общим счетом двадцать один вид акустического оружия, находящегося на различных стадиях разработки, включая инфразвук («…крайне низкочастотный звук, который способен преодолевать большие расстояния и беспрепятственно проникать внутрь большинства строений и автотранспортных средств… биологическое воздействие: головокружение, непроизвольное опорожнение кишечника, дезориентация, рвота, потенциальные повреждения внутренних органов или смерть… По своей эффективности превышает действие ультразвука…»).

А предпоследним пунктом в этом перечне шел… психокорректор, который предполагает «визуальное или акустическое воздействие на объекты путем встроенных подсознательных сообщений».

Я прокрутил до первой страницы. Вот, пожалуйста. Одним из авторов этого документа числился полковник Джон Александер.

И наша электронная переписка продолжилась.

Я спросил разрешение полковника включить в эту книгу его взгляды на историю с Гуантанамо, и он ответил:

Не вполне понимаю, что вы имеете в виду под «историей с Гуантанамо». Мой взгляд на все эти факты куда более широк. ИМХО [по моему скромному мнению], идет очередная Мировая война, и она религиозная. Сейчас перед нами стоит проблема, как быть с военнопленными в войне, которая никогда не кончится. Раньше этот вопрос никто и не поднимал. Традиционный ответ (на протяжении тысячелетий) был таков: убить или обратить в рабство.

Нелегко такое сделать в наше время.

Альтернативное решение, которое мог предложить полковник, для меня лично было очевидным, коль скоро я кое-что знал о сфере его профессиональных интересов. Когда нельзя убить врагов или вечно держать их в заточении, остается только один выход (или, если угодно, снаряд в пушке полковника Александера): надо изменить им мозги.

«Полевой Устав Первого Земного батальона» призывал разработать устройства, которые могли бы «излучать энергию в толпу». История подсказывает нам, что всякий раз, когда случается великий американский кризис — Война-с-террором, вьетнамская травма и ее последствия, «холодная война», — военную разведку начинает привлекать идея контроля за мыслями. У них возникает целая куча безумных прожектов, которые все кажутся смехотворными, пока их не начинают применять на практике.

Я написал очередной мейл полковнику Александеру, интересуясь, не является ли он и в самом деле сторонником применения некоей «мозгоконтролирующей машины», и он ответил (с толикой зависти и настороженности), что «если бы мы и впрямь занялись копанием в мозгах, то возникла бы целая куча вопросов, связанных с конспирацией и организацией».

Он имел в виду «МК-УЛЬТРА».

Это, пожалуй, был самый оскорбительный публичный плевок в лицо разведслужбам США за всю их историю — во всяком случае, пока в 2004 году на свет божий не выплыли фотоснимки из Абу-Грейб. Джим Чаннон вполне мог в одиночку изобрести нетрадиционные пути развития американской военной мысли (как однажды выразился один из его почитателей), но ЦРУ уже побывало на этом рубеже до него.

Раны после «МК-УЛЬТРА» еще не залечились.

14. Домишко из 1953 года

В городе Фредерик, штат Мэриленд, есть домишко, который не подновлялся с 1953 года. Он напоминает обнищавший музей времен «холодной войны». Некогда яркие столы и стулья из пластика «формайка», веселенькие китчевые штучки на кухне — символы американского оптимизма пятидесятых — все они не выдержали проверку временем.

Жилищу Эрика Олсона — и Эрик первым согласился бы с этим утверждением — не помешало бы сменить интерьер.

Здесь Эрик появился на свет, но ему никогда не нравился городок Фредерик и даже родной дом. После окончания школы он сразу покинул его, переехав в Огайо, затем в Индиану, а потом в Нью-Йорк, Массачусетс, оттуда вновь во Фредерик; некоторое время пожил в Стокгольме и Калифорнии, но в 1993-м он решил, что побудет здесь несколько месяцев… а затем пролетело десять лет, но за весь этот период он ни разу не менял обстановку в доме, что объясняется тремя причинами:

1. У него нет на это денег.

2. Голова занята другими проблемами.

3. И если уж смотреть правде в глаза, вся его жизнь внезапно замерла 28 ноября 1953 года, причем если предположить, что бытовая среда отражает внутреннее состояние человека, то дом Эрика отлично справляется с этой задачей. Его жилище является вечным напоминанием о том моменте, когда застыла жизнь Эрика. Он говорит, что если наступит такое время, когда он забудет об этом, то тогда хватит окинуть взглядом собственный дом, чтобы события 53-го года вновь хлынули перед глазами неудержимой лавиной.

Эрик считает, что 1953-й был, пожалуй, самой важной вехой в новейшей истории человечества. По его мнению, мы все застыли в пятьдесят третьем, потому как события того года до сих пор глубочайшим образом влияют на нашу жизнь. Он способен их перечислить без запинки. В 1953-м был покорен Эверест. Джеймс Уотсон и Френсис Крик опубликовали в журнале «Нейчер» ныне знаменитое изображение двойной спирали ДНК. Элвис в первый раз заглянул в студию звукозаписи, а композиция «Rock Around the Clock» Билла Хейли подарила миру рок-н-ролл и, как следствие, тинейджера. Президент Трумэн объявил, что Соединенные Штаты создали водородную бомбу. Была изобретена вакцина от полиомиелита, а также цветное телевидение. А тогдашний директор ЦРУ Аллен Даллес выступил перед выпускниками Принстона с речью, в которой заявил: «Сражение за умы является величайшей битвой „холодной войны“, и мы обязаны сделать все, чтобы ее выиграть».

Поздним вечером 28 ноября 1953 года беззаботный девятилетний Эрик, как обычно, лег спать. Дом был построен тремя годами ранее, и Фрэнк, отец семейства, до сих пор возился с мелкими косметическими работами, хотя конкретно в тот период находился по делам в Нью-Иорке. Элис, мать Эрика, спала в супружеской спальне чуть дальше по коридору. У младших детей, Нильса и Лайзы, была своя комната.

Так вот, ближе к восходу солнца Эрика вдруг разбудили.

«Стоял еще темный, предрассветный час», — вспоминает Эрик.

Его подняла мать и заставила спуститься на первый этаж, даже не дав времени переодеться из ночной пижамы. Эрик оказался в гостиной — той самой гостиной, в которой сейчас сидели мы вдвоем, в тех же самых креслах.

В гостиной Эрик увидел семейного доктора.

— И еще, — сказал он, — там находились… эти… — Он запнулся, подбирая наиболее подходящее слово. — Эти двое… Они тоже там сидели.

Незнакомцы принесли весть о том, что отец Эрика скончался.

— То есть? — хмуро спросил их Эрик.

— С ним приключился несчастный случай, — пояснил один из незнакомых мужчин. — Он выпал или выпрыгнул из окна.

— Что? — переспросил Эрик. — Он сделал… что?

— Он выпал или выпрыгнул в Нью-Йорке из окна.

— А как это? — спросил мальчик.

Вопрос был встречен всеобщим молчанием. Эрик взглянул на мать и увидел, что она замерла, уставившись в никуда пустыми глазами.

— Как можно выпасть из окна? — вновь спросил Эрик. — Что это значит? Почему? Зачем? Что значит: то ли «выпал», то ли «выпрыгнул»?

— Мы не знаем, как это вышло, — ответил один из мужчин. — Он мог выпасть. А мог и выпрыгнуть.

— Рыбкой? — спросил Эрик.

— Главное, — сказал второй мужчина, — это был несчастный случай.

— Он вылез на карниз и прыгнул? — продолжал допытываться Эрик.

— Несчастный случай в связи с работой, — сказал мужчина.

— То есть как? — спросил Эрик. — Он выпал из окна, и это связано с работой? Почему?

Он обернулся к матери.

— Мам? — сказал он. — А разве у папы такая работа?

До сих пор мальчик считал, что его отец был гражданским специалистом, который работал с какими-то химическими веществами на соседней военной базе Форт-Детрик.

Эрик сказал мне:

— Эта тема мгновенно стала источником невероятной взвинченности в доме, потому что я все время приставал к матери: «А куда папа все-таки ездил? Расскажи мне опять». И она тут же принимала усталый вид: «Послушай, эту историю тебе пересказывали тысячу раз». А я ей отвечал: «Так-то оно так, но я до сих пор не понимаю».

Мать семейства создала — на основе тех же самых скудных сведений, которыми обладал и сам Эрик — следующий сценарий: Фрэнк Олсон был в Нью-Йорке. Он остановился на десятом этаже «Статлер-отеля» (ныне «Пенсильвания-отель»), что расположен напротив манхэттенского Мэдисон-сквер-гарден. Ему приснился кошмар. Он проснулся в панике и, не зажигая свет, пошел в ванную. Потерял ориентацию и выпал из окна.

В два часа ночи.

Эрики его младший брат Нильс передали своим школьным товарищам, что отец умер в результате «фатального нервного срыва», хотя и сами не понимали, что это значит.

Жизнь городка целиком вращалась вокруг военной базы Форт-Детрик. Отцы всех их друзей там работали. Членов семейства Олсон по-прежнему приглашали на соседские пикники и прочие мероприятия, однако настоящих причин для появления там уже не осталось.

Когда Эрику исполнилось шестнадцать, они на пару с двенадцатилетним Нильсом решили на своих велосипедах добраться до Сан-Франциско. Даже в том юном возрасте Эрик воспринимал это 2415-мильное путешествие как метафору. Ему хотелось с головой окунуться в неизведанную Америку, ту загадочную Америку, которая по какой-то непостижимой причине отняла у него отца. Итак, они с Нильсом «достигнут цели» — Сан-Франциско — путем «небольших постоянных приращений момента движения вдоль непрерывной кривой». Кроме того, для Эрика это был «тестовый прогон» на пути к еще одной цели, которую он когда-нибудь достигнет столь же упорной работой: найдет ключ к тайне ночного происшествия в нью-йоркской гостинице.

Я много времени провел у Эрика в гостях, читая документы, перелистывая фотоальбомы и просматривая домашнюю кинохронику. Например, с одной фотографии на меня смотрели два улыбчивых подростка, стоявших возле своих велосипедов. Этот снимок Эрик снабдил подписью: «Счастливые путешественники». Имелась бобина 8-мм кинопленки, запечатлевшей несколько минут, когда Фрэнк Олсон играл со своими детьми в саду. Кроме того, сохранились и те сюжеты, которые Фрэнк снимал сам во время поездки в Европу за несколько месяцев до собственной гибели. Там были «Биг-Бен» и смена гвардейского караула. Там были берлинские Бранденбургские ворота. Там была Эйфелева башня. Ни дать ни взять хроника семейного вояжа по заграницам — с той только разницей, что семьи там никакой не было. Порой на этих 8-мм бобинах удавалось заметить лица спутников Фрэнка Олсона: трое мужчин в длинных черных пальто и мягких фетровых шляпах сидят за столиками уличных парижских кафе, разглядывают девушек.

Я, в свою очередь, разглядывал их, а затем Эрик показал мне домашнее видео, которое снял его приятель 2 июня 1994 года, когда эксгумировали тело Фрэнка Олсона.

Небольшой экскаватор раскапывает землю на кладбище.

А вот журналистка местной газеты обращается к Эрику, силясь перекричать шум: «Вы не передумали?»

— Ха! — отвечает Эрик.

— А я все время жду, что вы вот-вот передумаете! — кричит журналистка.

А вот и сам Фрэнк Олсон, сморщенный и бурый, лежит на мраморном столе патологоанатомической лаборатории при Джорджтаунском университете, штат Вашингтон, со сломанной ногой и проломленным черепом.

Новые кадры: Эрик вновь дома, возбужденно разговаривает по телефону с Нильсом: «Я сегодня отца видел!»

Когда Эрик положил трубку, он рассказал своему другу с видеокамерой историю велосипедного вояжа, который вместе с Нильсом он совершил в 1961 году: прямиком от дома до самого Сан-Франциско.

— Однажды в журнале для бойскаутов я прочитал заметку о четырнадцатилетием парнишке, который на своем велосипеде добрался из Коннектикута до Калифорнии, — сказал Эрик, — и я подумал: «Мне сейчас шестнадцать, брату двенадцать, в среднем как раз четырнадцать, так что и мы могли бы это проделать». В общем, мы раздобыли пару ужасно тяжелых, двухскоростных велосипедов — и поехали. Просто взяли и отправились, потому что слышали, что дорога приведет нас к океану. Так оно и вышло.

— Быть не может! — воскликнул товарищ Эрика.

— А вот и может, — ответил тот. — Пересекли всю страну.

— Никогда не поверю!

— Да, это невероятная история, — кивнул Эрик. — Кстати, я никогда не слышал, чтобы какой-нибудь парнишка моложе моего брата смог на двух колесах пересечь Соединенные Штаты. Если задуматься… двенадцать лет! Вдвоем! Масса приключений по дороге!

— А как же вы ночевали?

— Под открытым небом. Или фермеры приглашали к себе. А в Канзас-Сити нас забрали в полицию, потому что подумали, будто мы убежали из дому. Когда все выяснилось, они разрешили нам переночевать у них в каталажке.

— И все это с разрешения вашей матери?

— Ну да. Я же говорю: невероятная история.

(Элис, мать Эрика, умерла в 1994-м. Она превратилась в тихую алкоголичку еще в шестидесятых; запиралась в ванной и потом выходила оттуда злая и растерянная. При ее жизни Эрик никогда бы не решился на эксгумацию останков. Его сестры Лайзы тоже нет на свете. Она погибла вместе с мужем и двухлетним сыном. Вся их семья летела в Адирондакские горы, где они собирал ись вложить деньги в лесопилку. Самолет потерпел крушение; погибли все, кто находился на борту.)

— Да-а, — продолжал Эрик, — трудно понять, почему она нам это разрешила. Впрочем, мы звонили домой два раза в неделю, из самых разных мест, а наша местная газета также дважды в неделю публиковала сообщения, например, «Олсоны достигли Сент-Луиса!». В ту пору по всей стране вдоль дорог стояли рекламные щиты одного казино в Рино. Называлось оно «Харолдс-клаб». Крупнейший игорный дом мира. Их девиз звучал так: «ИЛИ ХАРОЛДС-КЛАБ, ИЛИ НИЧЕГО!» Вся наша поездка, можно сказать, прошла под этим девизом. Но когда мы приехали в Рино, то выяснили, что нас в «Харолдс-клаб» не пустят: маленькие еще. Тогда мы придумали одну штуку: надо сделать плакатики с этим девизом, привязать их к багажникам, а потом прийти в казино и заявить этому Харолду, или кто там у них заправляет, что мы с этими плакатами проехали по всей стране и просто умираем от желания посмотреть на «Харолдс-клаб». Ну вот, зашли мы в аптекарский магазинчик, попросили у них ненужную картонную коробку, купили цветные карандаши и принялись за дело. Хозяйка, продавшая нам карандаши, поинтересовалась: «Ребята, а что это вы затеяли?»

Мы ей ответили: «Рисуем плакаты с надписью „Или „Харолдс-клаб“, или ничего!“. Потом пойдем к ним и скажем, что ехали с ними всю дорогу из…»

Она сказала: «Ну уж нет, эти люди очень умные. Они ни за что не попадутся на такую уловку».

В общем, нарисовали мы плакаты, вышли на улицу, немножко поваляли картонки в грязи, прикрутили их проволокой к багажникам, доехали до казино — невероятно громадное! в буквальном смысле самое большое казино мира! — и наткнулись на охранника.

Он нас спрашивает: «Чего надо?»

— Хотим поговорить с Харолдом, — отвечаем мы.

— Харолда здесь нет…

— А кто здесь есть?

— Харолд-младший.

— Годится. Сойдет и Харолд-младший.

— Ладно, схожу посмотрю.

Довольно скоро появился такой дядька в карнавальном ковбойском костюме. Картинка, а не человек. Короче, выходит он, смотрит на наши байки и спрашивает: «Вы чем здесь занимаетесь?»

Мы ему объясняем: «Уважаемый Харолд. Мы пересекли на этих велосипедах все Соединенные Штаты, потому что очень хотели посмотреть на „Харолдс-клаб“. Даже когда ехали по пустыне, тоже хотели».

А он говорит: «Ого! тогда заходите!»

Ну, мы у них провели целую неделю. Он катал нас на вертолете вокруг Рино, поселил в отличном отеле. А когда мы уже собрались обратно, он нас спрашивает: «А что, ребята, вам, наверное, и Диснейленд хочется посмотреть? А давайте я прямо сейчас позвоню моему другу Диснею!»

Набрал он номер Уолта Диснея, но — величайшее разочарование всей моей жизни — того не оказалось дома.

Я не переставал задаваться вопросом: почему вечером того дня, когда Эрик эксгумировал останки своего отца, он тратил время, рассказывая другу историю насчет девиза «Или „Харолдс-клаб, или ничего!“». Возможно, оттого, что во взрослой жизни Эрик мало видел добра от незнакомых людей, ничего не получил от пресловутой «американской мечты» — но вот в тот день, когда тело Фрэнка Олсона лежало на мраморе в лаборатории патологоанатома, появилась надежда, что дела повернутся в лучшую сторону. Может, объявится какой-нибудь еще «Харолд-младший» и любезно раскроет все ответы.

В 1970 году Эрик поступил в Гарвард. Он приезжал домой каждый День благодарения, а поскольку в пятьдесят третьем Фрэнк Олсон выпал из окна именно на праздник Дня благодарения, Эрик всякий раз просил мать: «Расскажи опять эту историю».

В 1974-м мать Эрика, как всегда, ответила ему: «Я тебе ее рассказывала тысячу раз. Тысячу раз».

Эрик настаивал: «Расскажи опять».

Мать вздохнула и уступила просьбе.

Начало выходных Фрэнк Олсон провел в охотничьем домике-пансионате, к которому была прикреплена их лаборатория. Пансионат назывался «Глубокий ручей» и располагался где-то в лесной глуши Мэриленда. Домой он вернулся непривычно встревоженным.

Своей жене он сказал: «Я совершил ужасную ошибку, но расскажу тебе о ней, когда дети лягут спать».

Увы, разговор так и не состоялся.

Все выходные Фрэнк продолжал нервничать. Жене он признался, что хочет бросить свою работу и стать дантистом. Воскресным вечером Элис попробовала поднять ему настроение, уговорив сходить в местный кинотеатр. В тот вечер давали новый фильм «Мартин Лютер».

Это была повесть о моральном кризисе, который переживал Лютер из-за продажности и алчности католической церкви в шестнадцатом столетии, когда теологи заявляли, что Церковь не может совершать неблагие поступки, по той простой причине, что именно она определяет этические стандарты. В конце концов, шла война с дьяволом. В кульминационной сцене Лютер заявляет: «Нет! Вот моя позиция, и я с нее не сойду!» Мораль фильма заключалась в том, что индивидуум не имеет права прятаться за социальным институтом.

(В базе данных сайта «TV Guide» рецензия на этот фильм дает ему только две звездочки из пяти и добавляет, что он «не является „развлечением“ в привычном смысле этого слова […] жаль, что сценарий оказался очень скупым на юмор, поскольку главный герой смог бы тогда больше походить на реального человека. Картина поставлена и снята с таким уважением, что создает гнетущую атмосферу, хотя должна была бы прозвучать жизнеутверждающе».)

И действительно, поход в кино не поднял Фрэнку настроение, и на следующий день кто-то из коллег посоветовал ему съездить в Нью-Йорк, поговорить с психотерапевтом. Элис отвезла Фрэнка в Вашингтон и рассталась с ним возле офисного здания, где он должен был встретиться с людьми, в чьей компании планировал лететь в Нью-Йорк.

Больше она своего мужа живым не видела.

И тут Эрику пришел в голову вопрос, который он никогда раньше не задавал: «А ты могла бы описать то офисное здание, где вы с ним расстались?»

И мать ему рассказала.

— Господи, — воскликнул Эрик, — да ведь это похоже на штаб-квартиру ЦРУ!

Вот когда Элис зашлась в истерике.

Она кричала: «Ты никогда не узнаешь, что случилось в том гостиничном номере!»

Эрик сказал: «Как только закончу Гарвард, я вернусь домой и не успокоюсь, пока не доберусь до правды».

Прорыва ждать пришлось не так долго. Утром 11 июня 1975 года ему позвонил старинный друг семьи: «Ты уже читал сегодняшний выпуск „Вашингтон пост“? Советую взглянуть».

Новость была напечатана на первой полосе. Заголовок гласил:

САМОУБИЙСТВО РАСКРЫТО

Гражданский специалист, работавший по контракту с Департаментом Сухопутных войск министерства обороны, без личного ведома и согласия получил дозу ЛСД в ходе организованного силами ЦРУ эксперимента, и менее чем через неделю выпрыгнул с 10-го этажа, сообщает опубликованный вчера отчет Рокфеллеровской комиссии.

(Рокфеллеровская комиссия была создана после Уотергейтского скандала в целях расследования деятельности ЦРУ.)

Мужчине подсыпали наркотик на совещании с сотрудниками ЦРУ, на котором обсуждался проект применения психотропных веществ к ничего не подозревающим американским гражданам.

Данный индивидуум был поставлен в известность постфактум, через 20 минут после приема ЛСД, утверждает Комиссия. У него развились серьезные побочные эффекты, и он был перевезен в Нью-Йорк под эскортом ЦРУ для последующего психиатрического лечения. Несколько дней спустя он выпрыгнул из окна своего номера на десятом этаже и разбился насмерть.

Практика использования наркотиков на ничего не подозревающих людях длилась с 1953 по 1963 год, после чего о ней стало известно Генеральному инспектору ЦРУ, и, как следствие, эта программа была прекращена, сообщает Комиссия.

«А что, если это мой отец?» — подумал Эрик.

Газетный заголовок вводил в заблуждение. Статья мало чего «раскрывала» — даже имя жертвы не было указано.

«Уж не это ли произошло в „Глубоком ручье“? — размышлял Эрик. — Они подсыпали ему ЛСД? Да-да, наверняка речь идет о моем отце. А сколько еще ученых выпрыгнули из нью-йоркских окон в 1953-м?»

В целом американская общественность отреагировала на инцидент с Фрэнком Олсоном примерно в том же ключе, как и полвека спустя, когда стало известно о роли динозаврика Барни в пытках, которым подвергались иракские заключенные. Слово «ужас» здесь не годится. Народ озадаченно похмыкал, поудивлялся — и все. Кстати, в случае с Барни, как мне кажется, такой отклик был обусловлен сюрреалистическим, сбивающим с толку сочетанием темных шпионских секретов и поп-культуры.

«В глазах Америки это было сенсацией, — заметил Эрик, — но экзотической».

Олсонов пригласили в Белый дом, чтобы президент Форд смог принести им личные извинения («Он очень, очень сожалел», — сказал Эрик), и на фотоснимках, сделанных в тот день, можно видеть улыбающееся, завороженное семейство в интерьере Овального кабинета.

— А сейчас, когда вы смотрите на эти фотографии, — спросил я Эрика, — о чем они вам говорят?

— Они говорят о том, что Овальный кабинет обладает колоссальной способностью соблазнять, — ответил он, — как нам теперь известно благодаря Клинтону. Ты заходишь в святая святых — тот самый Овал — и оказываешься в каком-то поистине колдовском кругу, не можешь мыслить здраво. Это работает. В самом деле работает.

Покинув Белый дом после семнадцатиминутной беседы с президентом Фордом, Элис Олсон выступила с заявлением для прессы.

«Я считаю, — сказала она, — что следует особо подчеркнуть, что простая американская семья всегда может рассчитывать на общение с президентом Соединенных Штатов. Я считаю, что это огромное достоинство нашей страны».

— Мать прямо сама не своя была от этой встречи с Джералдом Фордом, — заметил Эрик. — Они вместе смеялись, шутили и так далее.

Президент обещал Олсонам полное раскрытие документов, и ЦРУ завалило семью ворохом подробностей, одна другой сногсшибательнее.

Итак, ЦРУ подсыпало ЛСД в апельсиновый ликер «Куантро» Фрэнка Олсона, когда тот находился в служебном пансионате «Глубокий ручей». Данный проект числился под кодовым названием «МК-УЛЬТРА» и, как они объяснили, осуществлялся потому, что ЦРУ хотело узнать, сможет ли профессиональный химик и ученый справиться с действием психотропного наркотика. А что, если у него от этого язык развяжется, и он начнет выдавать государственные тайны? С другой стороны, будет ли такая информация внятной и разборчивой? Нельзя ли использовать ЛСД в качестве «сыворотки правды» на допросах?

Имелась и другая причина. Позднее ЦРУ признало, что им очень понравились параноидальные триллеры вроде «Маньчжурского кандидата», а посему хотелось узнать, возможно ли на самом деле создавать «зомбированных» убийц с помощью ЛСД. Наркотический «приход» Фрэнка Олсона, однако, выдался неудачным, и, возможно, именно отсюда пошла легенда, что от ЛСД начинает казаться, будто ты умеешь летать, и вот почему, собственно, люди вываливаются из окон.

Социологи и политические сатирики немедленно пришпилили этим событиям ярлык «великой исторической иронии», и Эрик не раз повторял мне эти слова сквозь зубы, потому что не мог смириться с тем фактом, что смерть его отца явилась неким фрагментом какой-то там иронии.

«Великая историческая ирония, — говорил Эрик, — состоит как раз в том, что ЛСД начал свое шествие по Америке благодаря ЦРУ. Это было своего рода откровение, давшее начало новому уровню политического сознания. Они сами посеяли семена собственного позора, просветив общественность в таких вопросах. Очень благодатная тема, ставшая мотивом целой лавины книг».

Продолжали поступать все новые сообщения, причем в таком количестве и качестве, что сама фигура Фрэнка Олсона терялась на фоне этих живописных и колоритных подробностей. ЦРУ призналось, например, что в 1953 году в рамках проекта «МК-УЛЬТРА» они организовали — ни много ни мало — публичный дом в Нью-Йорке, где ЛСД подсыпали клиентам в выпивку. Мало того: агент по имени Джордж Уайт прятался за односторонним зеркалом и сгибал из проволоки небольшие фигурки, которые затем передавал вверх по инстанции. Эти фигурки представляли собой интимные позы, которые, по мнению наблюдательного Джорджа Уайта, были наиболее эффективны для извлечения потока информации.

Когда Уайт покинул ЦРУ, в его заявлении об увольнении по собственному желанию было написано, в частности, вот что: «Я трудился с искренним воодушевлением, потому что моя работа была очень, очень, очень увлекательной… В какой еще профессии обычный американский парень мог бы лгать, убивать, обманывать, воровать, насиловать и мародерствовать с полного одобрения и благословения самых высоких эшелонов власти?»

Это заявление Джордж Уайт адресовал на имя своего шефа, того самого сотрудника ЦРУ, который лично подсыпал ЛСД Фрэнку Олсону, а именно — помешанному на экологии буддисту по имени Сидни Готтлиб.

Ловкости рук Готтлиб научился у бродвейского фокусника Джона Малхолланда. Сегодня Маллхоланд практически позабыт, однако в ту пору он был настоящей звездой, тогдашним Дэвидом Копперфилдом. Впрочем, в 1953 году он неожиданно прекратил сценическую карьеру, объяснив это плохим состоянием здоровья, хотя в действительности его завербовал Сидни Готтлиб, чтобы он обучал агентов, как подсыпать ЛСД в выпивку. Кроме того, Малхолланд показал Готтлибу, как следует добавлять биотоксины в зубную пасту и сигары зарубежных врагов Америки.

Именно Готтлиб был направлен в Конго для убийства первого демократически избранного премьер-министра Патриса Лумумбы; ему поручили «заправить» токсином зубную пасту (операция не удалась: другие люди, не американцы, успели добраться до Лумумбы первыми). Именно Готтлиб направил иракскому полковнику Абдель Керим Касему письмо, куда вложил носовой платок с монограммой… и вирусом бруцеллеза. Касем выжил. И опять-таки именно Готтлиба направили на Кубу, чтобы он отравил сигары и водолазный костюм Фиделя Кастро. Кастро выжил.

Ни дать ни взять комедийные скетчи — «Цирк шпионов-убийц имени братьев Маркс», — но вот семье Эрика было совсем не смешно.

— Нам предъявили образ группы людей, — сказал Эрик, — которые напоминали шкодливых студентов, помешанных на розыгрышах с больным чувством юмора. «Да, мы испробовали разные сумасшедшие штуки, однако немножко переборщили. Да, мы подкладывали яды в сигары Фиделя, но из этого ничего не вышло. А потом мы решили, что на такие вещи нам просто не хватает квалификации».

— Заплечных дел клоуны, — сказал я.

— Заплечных дел клоуны, — кивнул Эрик. — Неумехи. «Мы подсыпали немножко наркотиков, а люди вдруг стали выпрыгивать в окна. Мы пытались кое-кого убить, но поспевали только к шапочному разбору. И вообще мы никого так и не прикончили».

Эрик помолчал.

— Причем кругом один лишь Готтлиб! — затем сказал он. — Он что, в одиночку там работал? От начала до конца — и все своими руками? — Эрик горько рассмеялся. — Это еще моя мать подметила, когда разговаривала с Готтлибом. Она ему заявила: «Как вы только решились на столь дикий „научный эксперимент“? Почему без врачебного надзора? Где контрольная группа? И такое вы называете наукой?» А Готтлиб, по сути дела, на все это отвечал: «Ну да, недосмотрели. Нам очень жаль».

Пока я сидел в доме Эрика Олсона и слушал его рассказ, мне все время казалось, что я уже встречал имя Сидни Готтлиба, хотя и в ином контексте. И тут я вспомнил. До генерала Стабблбайна у секретных экстрасенсорных шпионов был другой администратор: некий Сидни Готтлиб.

Память сработала не сразу, потому что такая связь представлялась крайне маловероятной. Спрашивается: что именно Сидни Готтлиб — отравитель, убийца (пусть и не очень удачливый), человек, косвенно повинный в смерти Фрэнка Олсона — мог делать в самом центре другой, странной и паранормальной истории? Меня неприятно поразило, что организационный зазор, существующий в мире разведслужб между светлой стороной (супермены-экстрасенсы) и темной стороной (сверхзасекреченные заказные убийства) может быть столь узким. Впрочем, насколько узким этот зазор является в действительности, я отчетливо понял лишь после того, как Эрик показал мне письмо, которое его мать получила от совершенно незнакомых людей 13 июля 1975 года. Это письмо пришло из мотеля «Дипломат», что расположен в городке Оушн-Сити, штат Мэриленд. Вот его содержание:

Уважаемая миссис Олсон!

Прочитав в газетах историю о трагической гибели вашего супруга, я понял, что просто обязан написать вам.

В то время я работал помощником ночного портье в «Статлер-отеле» в Нью-Йорке и выбежал на улицу практически сразу после падения вашего супруга. Он пытался что-то сказать, но речь его была неразборчива. Мы вызвали священника, и он успел соборовать мистера Олсона.

Вот уже 36 лет я работаю в гостиничном бизнесе и за это время стал свидетелем неисчислимых несчастных случаев, но смерть вашего супруга задела меня очень сильно вследствие ряда чрезвычайно необычных обстоятельств, о которых вам стало теперь известно.

Если я могу чем-то помочь, пожалуйста, без стеснения обращайтесь ко мне.

Примите мои искренние соболезнования вам лично и вашей семье.

С уважением,

Армонд Д. Пастори,

Генеральный управляющий.

Олсоны позвонили Армонду Пастори, чтобы поблагодарить за письмо, и вот тут-то Пастори сообщил им, что еще произошло после того, как Фрэнк умер у него на руках, на улице в два часа ночи.

Пастори сказал, что он вернулся в гостиницу и спросил телефонистку, не было ли каких-нибудь звонков из номера Фрэнка Олсона.

Девушка ответила, что звонили только один раз и что весь чрезвычайно короткий разговор она слышала собственными ушами. Причем соединение телефонистка сделала сразу после падения Фрэнка из окна.

Какой-то мужчина, находившийся в номере Олсона, сказал: «Все, он ушел».

Голос на том конце провода отозвался: «А жаль».

И на этом оба повесили трубки.

15. «Или „Харолдс-Клаб“, или ничего!»

На заднем дворике Олсонов есть плавательный бассейн: одно из очень немногочисленных добавлений, сделанных с 1953 года. Одним жарким августовским днем, когда мы с Эриком, его братом Нильсом, сыном Эрика (который обычно живет в Швеции), женой Нильса, их детьми и некоторыми друзьями семьи загорали возле воды, к дому подъехал грузовичок, раскрашенный изображениями воздушных шариков, и вывалил на лужайку сотню складных пластиковых стульев, арендованных у фирмы прокатного инвентаря для пикников «Капитал пати ренталс».

— Ого! Разноцветные стулья! — воскликнул Эрик.

— Все возьмете? — спросил водитель.

— Да нет, — ответил Эрик. — Не та оказия. Пусть будут только зеленые.

Эрик вынес из дому мощную магнитолу и настроил волну на передачу «В конечном счете», потому что легендарный радиокомментатор Дэниел Шорр, работавший на «Нэшнл паблик радио», в этот час должен был выйти в эфир с рассказом об Эрике Олсоне. Дэниел Шорр был первым журналистом, который взял интервью у Хрущева; он получил три «Эмми» за освещение Уотергейтского скандала — а вот теперь обратил свое внимание на Эрика. Радиорепортаж начался.

…На завтрашней пресс-конференции Эрик Олсон планирует выступить с заявлением, что в истории про самоубийственный прыжок из окна гостиницы не сходятся концы с концами…

Прислонившись к сетчатой ограде, которая окружала плавательный бассейн, Эрик улыбался своей семье и друзьям, которые напряженно прислушивались к словам радиокомментатора.

…и что на самом деле его отец был убит, поскольку ЦРУ опасалось, что он разгласит подробности тех летальных операций, в которые он был вовлечен, а именно речь идет о проектах под кодовыми названиями «Артишок» и «МК-УЛЬТРА». Сегодня представитель ЦРУ заявил, что ни расследования в конгрессе, ни следственные комиссии исполнительных органов власти не выявили никаких доказательств о преднамеренных убийствах по делу Фрэнка Олсона. Возможно, Эрик Олсон не знает всех обстоятельств. Коль скоро правительство крайне ревниво оберегает свои секреты, мы, вероятно, никогда не узнаем всей правды…

Эрик болезненно поморщился.

— Не надо, Дэн, — пробормотал он. — Не надо так.

…С вами был Дэниел Шорр…

— Не надо так, Дэн, — повторил Эрик.

Он обернулся к нам. Мы все сидели возле бассейна, не говоря ни слова.

— Ну, слыхали? — сказал Эрик. — И вот такое постоянно. «Мы, вероятно, никогда не узнаем всей правды». Ах, как это их успокаивает… Что за чушь? Какую лапшу они нам вешают… «Может, все было вот так, а может, и эдак. И вообще ЦРУ — это зеркальный лабиринт… слой за слоем… мы никогда не доберемся до дна…» Знаете, когда слышишь такое от людей, они на самом деле хотят сказать тебе, что «нам и так уютно, потому что мы не желаем знать правду». Моя мать тоже всегда это говорила: «Ты никогда не узнаешь, что в действительности произошло в той гостинице». Но ведь там что-то случилось, и кто-то это знает…

Пролетело время — и Эрику вдруг шестьдесят. Минули десятилетия, и он потратил их, расследуя смерть отца. Однажды я спросил его, не сожалеет ли он об этом, и Эрик ответил: «Сожалею постоянно».

Собирать факты по крохам — само по себе дело неблагодарное, а для Эрика оно было вдвойне мучительным, раз эти факты было погребены в засекреченных документах… или рассекреченных, но вымаранных черной тушью. Или того хуже. В ходе одного из разговоров Сидни Готтлиб признался ему, что в день выхода в отставку он собственноручно уничтожил документацию проекта «МК-УЛЬТРА». На вопрос Эрика «почему?» Готтлиб пояснил, что его «экологическая совесть» указывала на опасность, что общество, дескать, «может быть погребено под бумажной лавиной».

Готтлиб присовокупил, что уничтожение документов все равно ничего не изменило, потому как вся операция сама по себе была бесполезной. Все эксперименты «МК-УЛЬТРА» оказались «пустышками» — вот что он сказал Эрику. Нулевой, видите ли, результат. Эрик махнул рукой на Готтлиба, осознав, что оказался побежден поистине первоклассным умом.

«Нет, какое гениальное прикрытие, — подумал Эрик. — В обществе вроде нашего, где все свихнулись на успехе, под каким камнем лучше всего прятать концы? А под камнем, который называется „неудача“».

Таким образом, большинство фактов остались в памяти людей, не желавших говорить. И все же Эрик реконструировал версию, которая звучит ничуть не менее убедительно, нежели повесть о самоубийстве под действием ЛСД.

Да, сбор фактов был крайне трудным делом, однако здесь есть еще одна, более мрачная сторона.

— Та, старая история выглядит придурковатой. Забавной, если угодно, — сказал мне Эрик. — Вот и спрашивается: зачем менять ее на новую и жуткую? Понимаете? Человек, который ее закрутил, дергает за ниточки с самого начала. А люди почти не умеют читать между строк.

— Все верно, ваша новая версия далеко не так забавна, — согласился я.

— В ней уже нет жизнеутверждающей концовки, дескать, правда таки одолела зло, — сказал Эрик, — и мне она нравится ничуть не больше, чем другим. Поди согласись с тем, что твой родной отец не то что с собой не кончал, но и не был жертвой халатности в ходе наркотического эксперимента — нет, его убили. Тут совсем другое чувство возникает.

Даже еще более раздражающим для Эрика выступал тот факт, что в тех редких случаях, когда ему все же удавалось убедить журналистов, что ЦРУ в самом деле преднамеренно убило его отца, это откровение не вызывало у них ужаса. К примеру, один публицист отклонил приглашение Эрика прийти на пресс-конференцию, заявив при этом: «Мы знаем, что ЦРУ убивает людей. Здесь нет ничего нового».

Если на то пошло, сказал мне Эрик, эта история фактически будет первым случаем, когда ЦРУ окажется публично обвинено в преднамеренном убийстве американского гражданина.

— Людям до такой степени успели промыть мозги сочинительством, — говорил он, пока мы ехали в соседний офис «Кинко» за пачкой отксеренных пресс-релизов для конференции, — до такой степени их оболванили всякие томы клэнси, что теперь они думают: «Э, да мы все это знаем. Тоже мне, открыли Америку». А на самом деле ни хрена мы не знаем. Где они, уголовные дела? Все эти писательские выдумки есть не что иное, как прививка от реальности. Они заставляют людей воображать, будто не осталось ничего тайного; вот люди и цепляют на себя маску псевдоумудренности и цинизма… А ведь маска эта тонкая-претонкая, и под ней люди вовсе не циничны.

И дело даже не в том, что людям все стало якобы безразлично. Нет, они интересуются — но только их интересы лежат не в той плоскости. Не так давно некий театральный продюсер обратился к Эрику за разрешением превратить повесть о Фрэнке Олсоне в «оперу на тему современной дефенестрации», однако Эрик отказался, заметив, что история и без того запутанная и что не хватало еще петь эти факты. Завтрашняя пресс-конференция действительно была последним шансом Эрика убедить весь свет, что его отец не являлся самоубийцей на почве ЛСД.

Для Эрика на этой пресс-конференции имелось множество вариантов, в каком именно ключе подать свою новую версию событий. Вместе с тем ни он, ни кто-либо еще не могли знать, как сделать это наиболее последовательным и в то же время увлекательным способом. Потому что новая версия не просто мрачна, она еще и отчаянно запутана. И нформации набралось так много, что аудитория рискует осоловеть от вываленных на нее фактов.

Итак, все началось с той речи, с которой директор ЦРУ Аллен Даллес выступил в 1953 году перед выпускниками Принстона.

«Сражение за умы, — заявил он, — является величайшей битвой „холодной войны“, и мы обязаны сделать все, чтобы ее выиграть».

До эпохи Джима Чаннона, генерала Стабблбайна и полковника Александера ЦРУ находилось под руководством Аллена Даллеса, великого деятеля, который первым взялся прививать нетрадиционное мышление американским спецслужбам. Он был большим другом клана Бушей и одно время являлся их семейным адвокатом. Этот патриарх разведки и любитель выкурить трубочку считал, что ЦРУ должно функционировать подобно университету из «Лиги плюща», находя вдохновение не только в донесениях агентуры, но в результатах работы академических и прикладных ученых — и вообще любых структур, которые способны выдавать нечто новое. Именно по настоянию Даллеса штаб-квартира ЦРУ переехала из Вашингтона в пригородный Лэнгли, штат Виргиния (кстати, сейчас она называется «Разведывательный центр имени Джорджа Буша»), потому что он хотел создать здесь новую, более творческую среду по типу вузовского кампуса. Именно Даллес в 50-х и 60-х рассылал тайных агентов ЦРУ по американским пригородным поселкам, чтобы те втирались в доверие к наиболее талантливым ясновидцам в надежде завербовать их для службы на фронте психологической войны — и вот откуда вообще произросла столь тесная связь между разведкой и миром парапсихологии. С другой стороны, потребовалась, можно сказать, жизнь целого поколения, чтобы генерал Стабблбайн, вдохновленный Первым Земным батальоном, открыто заявил, что любой человек может стать великим экстрасенсом, и распахнул дверь, через которую к программе присоединился майор Эд Дэймс, впоследствии разболтавший секреты в радиоэфире передачи Арта Белла — и вот тогда наступил ад кромешный, пусть даже никто из вовлеченных военных формально не повинен в том, что тридцать девять человек из Сан-Диего лишились жизни, попытавшись «прокатиться автостопом» на спутнике кометы Хейла-Боппа с подачи Пруденс и Кортни.

Аллен Даллес назначил Сидни Готтлиба на должность шефа неоперившейся парапсихологической программы, а также проекта «МК-УЛЬТРА», а потом поручил ему руководство третьей программой психовоенной направленности под кодовым названием «Артишок».

В этом «Артишоке» нет ничего забавного.

Недавно рассекреченные документы дают понять, что проект «Артишок» был целенаправленно создан для разработки безумных, жестоких, насильственных, зачастую летальных методов ведения допроса.

Фрэнк Олсон не был всего лишь гражданским специалистом-химиком, работавшим в лабораторном комплексе базы Форт-Детрик. Он был также сотрудником ЦРУ. И трудился на проект «Артишок». Вот почему за несколько месяцев до своей смерти он ездил в Европу, сидел там за столиками уличных кафе в компании мужчин в длинных пальто и фетровых шляпах. Их туда командировали по делам «Артишока». Отец Эрика был — тут как ни старайся, а деликатнее сказать не получится — мучителем-первопроходцем, в лучшем случае помощником эксперта по пыткам. «Артишок» был «первоземельным батальоном» палачей-экспериментаторов: сплоченной группы единомышленников с нетрадиционным подходом к вопросу, каким образом можно извлекать информацию из людей.

Иллюстрация: согласно одному из документов ЦРУ, датированному 26 апреля 1952 года, «в проекте „Артишок“ на регулярной основе применялся героин», поскольку было установлено, что героин и иные вещества «могут быть полезны для реверсивной методики благодаря абстинентному стрессу, возникающему после прекращения их ввода в организм объекта, приученного к этим субстанциям».

Вот с какой целью, как выяснил Эрик, его отец был привлечен к программе «Артишок». Он был единственным человеком среди допрашивающих, Который обладал научными знаниями и навыками ввода наркотиков и других химикатов в организм человека.

И что вы думаете? В наши дни, в 2004 году, этот «артишоковый» метод наркотической ломки вновь пришелся ко двору. Марк Боуден, автор «Падения „Черного ястреба“», проинтервьюировал ряд следователей ЦРУ для своей статьи в номере «Атлантик мансли» от октября 2003 года, где изложил следующий реконструированный им сценарий:

Примерно 1 марта [2003 г.] печально известный террорист Халид Шейх Мохаммед был бесцеремонно разбужен отрядом пакистанских и американских коммандос… Это был самый крупный улов за всю историю Войны-с-террором. Шейх Мохаммед считается организатором двух террактов, направленных против Всемирного торгового центра: первого неудавшегося (1993 г.) и второго, который восемь лет спустя привел к столь катастрофическим последствиям… Он был по воздуху доставлен в некое «неразглашаемое место» (ЦРУ называет его «Отель „Калифорния“») — возможно, на территории третьей сотрудничающей страны, или, что также вероятно, в «специализированную тюрьму» на борту какого-то авианосца.

Где именно — роли не играет, поскольку это место в любом случае не было бы ему знакомо или опознаваемо. И место, и время — эти якоря рассудка — все равно должны были потерять для него сцепление с реальностью. С таким же успехом можно считать, что он вошел в иное измерение, странный новый мир, где любое его слово, движение или чувство регистрируется и измеряется; где вещи могут казаться тем, чем они являются или не являются на самом деле; где нет смены дня и ночи; где нарушен обычный режим питания, сна и бодрствования; где горячее и холодное, мокрое и сухое, чистое и грязное, истинное и ложное — все без исключения окажется искаженным и перепутанным.

Помещение днем и ночью будет залито резким светом и звуком. Допросы будут проходить крайне напряженно: порой громко и грубо, порой спокойно и дружелюбно, без какой-либо видимой причины для такого перехода. Длиться они будут сутками, силами посменно работающих следователей, а иногда будут прекращаться по истечении нескольких минут. Время от времени ему, возможно, будут давать наркотики, чтобы взбодрить перед допросом; марихуана, героин и тиопентал натрия продемонстрировали свою способность отучать от неразговорчивости. Эти вещества могут быть введены скрытно, вместе с пищей или питьем, и, учитывая мрачность его существования, они, пожалуй, даже подарят ему краткий период облегчения и удовольствия, создав тем самым совершенно новую категорию страстно желанных для него вещей — и новый рычаг воздействия в руках допрашивающих.

Смотрите, как в этом сценарии удачно стыкуются кусочки головоломной картинки: с одной стороны, «Первый Земной батальон» Джима Чаннона («резкий свет и звук»), а с другой — «Артишок» Фрэнка Олсона («совершенно новая категория страстно желанных вещей»).

За день до пресс-конференции Эрика мы с ним посмотрели домашнюю кинохронику на древней, восьмимиллиметровой пленке. Отец семейства играл в саду с детьми. На экране я видел Фрэнка, едущего на вихляющемся, старом велосипеде. Карапуз Эрик сидел на раме, цепляясь за руль.

Шестидесятилетний Эрик замер, с улыбкой глядя на экран.

Он сказал: «Вот он, мой отец! Смотрите! Вот он! В сравнении с другими людьми из ЦРУ у него открытое лицо… Кхм… — Здесь Эрик сделал паузу. — В общем, — продолжил он, — это повесть о человеке с простыми этическими принципами и наивным взглядом на мир. По своей сути он не был военным. И уж конечно, не был палачом, готовым участвовать в „терминальных допросах“. У него случился моральный кризис, но он слишком глубоко был в этом замешан, и ему не позволили так просто уйти».

Мы продолжили смотреть домашнее кино. Затем Эрик сказал: «Задумайтесь, насколько многое случилось бы по-другому, если бы он остался жив и смог нам рассказать. Ха! Целая история множества вещей пошла бы совсем иначе. И это, можно сказать, у него на лице написано. У других-то людей вон какие напряженные, закрытые лица. Зато он…»

Эрик умолк.

По ходу своего расследования Эрик связался с британским журналистом Гордоном Томасом, автором многочисленных книг о разведслужбах. От него Эрик узнал, что во время поездки в Лондон летом 1953 года его отец, судя по всему, имел откровенный разговор с психиатром Уильямом Сарджантом, который консультировал британскую разведку по вопросам техники «промывания мозгов».

По словам Томаса, Фрэнк Олсон сказал Сарджанту, что посетил ряд закрытых англо-американских научно-исследовательских лабораторий возле Франкфурта, где ЦРУ ставило опыты на «расходном материале»: захваченных русских агентах и бывших нацистах. Олсон признался Сарджанту, что был свидетелем некоего ужасающего, возможно, даже «терминального эксперимента» с участием как минимум одного из подопытных. Сарджант выслушал Олсона, после чего донес британской разведке, что молодой американский ученый может быть неблагонадежен. Он рекомендовал лишить Олсона доступа к Портон-Дауну, британскому научно-исследовательскому комплексу, где разрабатывалось химическое оружие.

Данные факты Эрик сообщил своему другу, канадскому писателю по имени Майкл Игнатьефф, и тот опубликовал в «Нью-Йорк таймс» статью об Эрике. Неделей позже раздался телефонный звонок, которого Эрик ждал всю жизнь. Это был, можно сказать, очередной «Харолд-младший»: один из ближайших друзей его отца по военной базе Форт-Детрик. Он знал всю подноготную и был готов рассказать Эрику недостающие детали.

Звали его Норман Корнойер.

Эрик провел уик-энд в доме Нормана в Коннектикуте. Норману было настолько трудно раскрывать тайны, которые он держал в себе все эти годы, что был вынужден порой приносить извинения и скрываться в туалете, где его рвало.

Норман сообщил Эрику, что тот не ошибся насчет «Артишока» и что Фрэнк сам говорил Норману, что «их не волновало, выживут ли подопытные. Может, да, а может, и нет. Их так и так могла ждать смерть».

Далее Эрик сказал мне: «Норман отказался пояснить, что это значит, но по крайней мере ничего хорошего в этих опытах не было. Крайние формы пыток, предельные дозы препаратов, предельные уровни стресса».

Норман сообщил Эрику, что его отец оказался очень глубоко замешан в этом деле и ужасался тому, куда повернула жизнь. В Европе на его глазах умирали люди, и он, возможно, даже помогал их убивать, так что к моменту возвращения в Америку он принял решение рассказать об увиденном. Возле ворот базы Форт-Детрик круглосуточно дежурили пикетчики-пацифисты из квакеров, и Фрэнк, к негодованию своих коллег, порой заводил с ними беседу. Однажды Фрэнк спросил Нормана: «Ты не мог бы посоветовать мне какого-нибудь толкового журналиста?»

Таким образом, продолжал рассказывать Эрик, ЛСД в отцовском стакане с «Куантро» оказалось вовсе не в связи с экспериментом, который потом неожиданно пошел наперекосяк: нет, в пансионате «Глубокий ручей» его хотели разговорить, пока он галлюцинирует. И Фрэнк не выдержал проверку. Он раскрыл свои намерения Готтлибу и прочим присутствовавшим сотрудникам программы «МК-УЛЬТРА». Вот что он имел в виду под «ужасной ошибкой». Поход в кино на «Мартина Лютера» воскресным вечером еще более укрепил его в решении оставить текущую работу. «Вот моя позиция, и я с нее не сойду».

Утром в понедельник Фрэнк действительно подал заявление об отставке, однако коллеги убедили его сначала проконсультироваться у психотерапевта в Нью-Йорке.

Документы свидетельствуют, что Фрэнк так и не встретился с нью-йоркским психотерапевтом. Вместо этого заместитель Готтлиба отвел его в кабинет бывшего бродвейского фокусника Джона Малхолланда, который, вероятно, загипнотизировал его — и Фрэнк не выдержал и эту проверку.

Решение поселить отчаявшегося и, по всей видимости, к тому времени психически неуравновешенного человека в гостиничном номере высоко над Седьмой авеню уже не казалось простой ошибкой или недосмотром. Теперь все выглядело как прелюдия к убийству.

Когда Эрик в 1994 году добился эксгумации останков отца, патологоанатом доктор Джеймс Стюарт обнаружил в черепе Фрэнка отверстие, которое — по его заключению — могло быть причинено ударом по голове рукояткой пистолета, а не падением с высоты десятого этажа.

«Все, он ушел», — прозвучал в телефоне голос Роберта Лэшбрука, заместителя Готтлиба. «А жаль», — раздалось в ответ.

И на этом оба повесили трубки.

На пресс-конференцию Эрика пришло порядка сорока журналистов — команды всех теленовостных сетей и многих крупных газет. Эрик решил — в целях большей ясности — излагать эту историю в первую очередь на основе своего разговора с Норманом Корнойером. Он неоднократно подчеркивал, что речь уже не идет о судьбе отдельно взятой семьи. Напротив, обсуждается то, что происходило с Америкой в 50-х годах и как эти события проливают свет на факты сегодняшнего дня.

— А где доказательства? — спросила Джулия Робб, репортер местной газеты «Фредерик ньюс пост», когда Эрик закончил выступление. — Неужели все это основывается на словах только одного человека, друга вашего отца?

Джулия выразительно огляделась кругом, напоминая, что сам Норман Корнойер даже не присутствует на конференции.

— Нет, — ответил Эрик. Он выглядел раздраженным. — Я уже пытался объяснить вам, что в том-то и состоит вся идея, что в этой истории имеются два вектора и они пересекаются в одном месте.

В воздухе повисла озадаченная тишина.

— Вами двигают какие-то идеологические мотивы? — спросил затем репортер от «Фокс ньюс».

— Только стремление узнать правду, — вздохнул Эрик.

Позднее, когда журналисты направились к закускам, расставленным на столиках для пикника, разговор Олсонов и их друзей стал вращаться вокруг Джулии Робб, журналистки местной газеты. Кто-то заметил, что довольно обидно, когда самый враждебный репортер представляет именно ту газету, которая выходит в родном городе Эрика и Нильса.

— Вот именно, — кивнул Нильс. — И очень больно такое наблюдать. Я живу и работаю в этом городе. Я ведь здешний стоматолог и потому знаком со множеством людей. Они приходят на прием, читают местную газету, и все происходящее меня очень задевает.

Он нашел глазами Эрика, который стоял в дальнем конце сада и что-то втолковывал Джулии, но мы не могли слышать, что именно.

Нильс продолжал:

— Порой накатывает чувство, что вся эта история и в самом деле высосана из пальца, что отец действительно покончил с собой из-за ЛСД, и коли так… — он бросил взгляд на Джулию, — мы можем покатиться по спирали позора. Бывает, к примеру: ты пытаешься заснуть, а в голову вдруг приходит какая-то негативная мысль, она тащит за собой другую негативную мысль, потом еще и еще… Дело доходит до того, что приходится встряхнуться, может быть, даже встать и зажечь свет, чтобы вновь зацепиться за реальность…

Сейчас между Эриком и Джулией разгорелся настоящий спор. Она что-то отрывисто бросила ему через плечо и направилась к своей машине. (Позднее Эрик сказал мне, что Джулия была «чуть ли не озлоблена, словно вся история задела ее где-то глубоко внутри, но она не могла выразить это словами».)

— Я к тому веду речь, — продолжал Нильс, — что Америка хотела бы видеть себя благородной, что мы правы в наших поступках и что мы несем ответственность за весь свободный мир. Но когда начинаешь присматриваться к кое-каким деталям, возникает неприятное чувство, потому как если у Америки имеется и темная сторона, это разрушает ее образ в твоем сердце. Все равно что спросить себя: «Как же так? Если я выбью вот эту опору из-под американского самосознания, все обрушится как карточный домик? Неужели это в самом деле угрожает фундаментальной природе Америки?»

Мы собрались возле плавательного бассейна, и где-то через час к нам присоединился Эрик. До этого он был в доме, говорил там по телефону. Эрик улыбался.

— Слыхали последнюю новость? — спросил он.

— Ты рассказывай давай, — отозвался Нильс. — Мы тут как на иголках.

— Джулия, — сообщил нам Эрик, — звонила Норману. Я сам только что беседовал с ней по телефону, так вот она заявила мне вот что: «Эрик, я рада, что вы позвонили. Я говорила с Норманом. Он утверждает, что у него нет никаких причин считать, будто ЦРУ убило Фрэнка Олсона». А потом добавила: «Эрик, я репортер. Я обязана делать все возможное, чтобы докопаться до правды».

Эрик рассмеялся — среди всеобщего молчания.

И тогда я отправился в Коннектикут, к Норману Корнойеру. Сказать по правде, я был потрясен содержанием телефонного разговора между Джулией Робб и Норманом. Может, я ошибся в Эрике? Может, он попросту фантазер и болтун?

Норман живет в солидном белом доме с верандой, что расположен в элитном пригороде. Дверь открыла его супруга; она провела меня в гостиную, где уже поджидал Норман. Показав на журнальный столик, он сказал: «Специально для вас я выкопал кое-какие фотографии».

На снимках, сделанных примерно в 1953 году, я мог видеть Нормана и Фрэнка Олсона; они стояли рука об руку где-то на базе Форт-Детрик.

— Вы говорили журналистке из «Фредерик ньюс пост», что у вас нет доказательств того, что ЦРУ убило Фрэнка? — спросил я.

— Говорил, — ответил Норман.

— А почему?

— По телефону? — прищурился Норман. — Я считаю, любой репортер делает большую ошибку, когда пытается разговорить людей по телефону.

— То есть вы все равно думаете, что Фрэнк был убит?

— Уверен, — кивнул Норман.

А затем он сообщил мне кое-что новое, чего не сказал даже Эрику.

— Я виделся с Фрэнком после того, как он принял ЛСД. Мы даже шутили на этот счет.

— И что он говорил?

— Он сказал: «Они пытаются узнать, чтоя за тип. Способен ли разболтать тайны».

— И вы шутили об этом? — спросил я.

— Да нет, все шутки были связаны с тем, что он не реагировал на ЛСД.

— У него не было наркотического опьянения? — удивился я.

— Ни капельки, — ответил Норман. — Вот он и смеялся над ними. Фрэнк сказал так: «Они сейчас очень встревожены, потому что подозревают меня в неблагонадежности». Он действительно верил, что его взяли в оборот потому, что считали способным разболтать секреты.

— Но ведь он собирался поговорить с каким-то журналистом?

— Оказался почти на грани, так что это было даже не смешно.

— А он вернулся из Европы сильно расстроенным?

— Да, — подтвердил Норман. — Мы встретились где-то через неделю или десять дней после его возвращения. Я у него поинтересовался: «Что случилось, Фрэнк? Ты выглядишь ужасно огорченным». Если честно, я только сейчас начал все это вспоминать. В общем, он ответил, что…

Норман вдруг умолк.

— Нет, дальше мне углубляться не хочется, — наконец сказал он. — Есть вещи, о которых я не желаю говорить. — Норман бросил взгляд за окно. — И это свидетельствует само за себя.

Эрик надеялся, что его пресс-конференция как минимум изменит ту манеру, в которой подавалась вся эта история прессой. А если повезет, она послужит стимулом для какого-нибудь энергичного журналиста, который возьмется за расследование и отыщет, так сказать, «дымящийся пистолет», явную улику, неопровержимое доказательство того, что Фрэнка Олсона в самом деле выбросили из окна. Увы, по прошествии нескольких дней после пресс-конференции стало ясно, что все репортеры до единого решили подать эту историю практически в одном и том же ключе.

Эрик наконец поставил свою собственную точку в этом деле. Встал, если можно так выразиться, на путь выздоровления; оставил тайну тайнам. Сейчас он мог идти дальше. Возможно, мы никогда не узнаем, что в действительности случилось с Фрэнком Олсоном, но главное здесь то, что Эрик освободился из-под этого бремени. Повесть о Фрэнке Олсоне вновь стала забавной.

16. Выход

27 июня 2004 года

Джим Чаннон по факсу присылает мне свою стратегию выхода из Ирака. Это тот же самый документ, который он направил начальнику штаба Сухопутных войск генералу Питу Шумейкеру после того, как Дональд Рамсфелд приказал генералу привлечь «креативных» мыслителей.

Стратегия Джима начинается так:

Мы покидали Вьетнам, поджав хвост. Уходили торопливо и недостойно. На глазах всего света, для которого последние минуты войны столь же красноречивы, как и первые.

РЕШЕНИЕ ПЕРВОГО ЗЕМНОГО БАТАЛЬОНА

1. Трогательная и прочувствованная церемония [в присутствии] матерей, детей, учителей, солдат, медсестер и врачей с обеих сторон. Там, где возможно, дети будут нести боевые и другие награды (напр., медали, трофеи, статуэтки), которые выражают признание заслуг тех [американских и иракских солдат], кого чествуют.

2. Разрабатываемое нами оформление этой церемонии само по себе явится подарком для будущего Ирака. Мы рекомендуем, чтобы для этой цели была построена прекрасная глобальная деревня. Она сможет служить выставкой для демонстрации тех видов альтернативной энергии, санитарии и сельскохозяйственной технологии, которые были бы уместны для этого региона мира.

3. [На церемонии будут предусмотрены] подарки из других частей света. Для перевода [речей при вручении] этих подарков будут работать переводчики ООН. Возможно выступление старейшин и подростков на тему многообещающего сотрудничества.

29 июня 2004 года

Сегодня состоялась передача власти от коалиционных сил в руки нового иракского правительства. Кто бы там ни организовывал церемонию, эти люди явно не посчитали нужным воплотить идеи Джима.

Позади многомильных серебряных спиралей из новехонькой колючей проволоки, позади высоких бетонных барьеров, чья прочность может дать фору большинству средневековых бастионов, позади мешков с песком на пяти блокпостах и КПП подряд, под защитой американской бронетехники, панцирной американской пехоты, отрядов спецназа из нескольких стран и частных охранных организаций некий американский бюрократ передал некий бумажный листок некоему иракскому судье, после чего прыгнул в вертолет и покинул страну.

Когда из невзрачной аудитории (где вновь приведенное к присяге иракское правительство приветствовало наступление новой эры) вышли журналисты, то первое, что они увидели, была пара боевых американских вертолетов, барражировавших на малой высоте на фоне раскаленного как печка неба.

Страха перед террористами-смертниками с лихвой хватило, чтобы заменить собой всю ту помпу, с которой обычно подаются такие официальные мероприятия. На все про все ушло не более 20 минут.

Джеймс Мик, «Гардиан»

Мне кажется, эта книга была насчет переменчивых взаимоотношений между идеями Джина Чаннона и армии в целом. Порой армия напоминает собой страну, а Джим в ней — городишко вроде Гластонбери,[13] на который все могут поглядывать с нежностью, но в принципе просто игнорируют. Хотя иногда возникает впечатление, что Джим вращается в самом центре событий.

Пожалуй, всю эту историю можно пересказать так: в конце 70-х страдавший вьетнамским синдромом Джим нашел утешение в новом, зародившемся в Калифорнии движении за развитие потенциала человека. Эти идеи он принес в армию, где они нашли отклик у военных «шишек», которые никогда не считали себя приверженцами течения «Нью-эйдж», однако в зловонной поствьетнамской атмосфере эти концепции показались им в чем-то рациональными.

Но затем, на протяжении нескольких последующих десятилетий, армия — глубинная суть которой осталась неизменной — сумела вернуть себе былую силу и увидела, что кое-что из Устава Джима можно использовать для разрушения, а вовсе не для совершенствования человека. Именно эти идеи живы и сейчас, в эпоху Войны-с-террором.

«Бюрократа», упоминавшегося в заметке «Гардиан», зовут Пол Бремер. Да, сегодня он покинул Ирак — но за собой оставил 160 тысяч военнослужащих, подавляющую долю которых составляют американцы. Согласно данным Института политических исследований и актуальной внешней политики, у 52 % этих американских солдат наблюдается низкий боевой дух; у 15 % выявлен посттравматический синдром; 7,3 % страдают неврозом страха, а 6,9 % испытывают депрессию. Показатель самоубийств среди американских солдат, который на протяжении предыдущих восьми лет составлял в среднем 11,9 на каждые 100 тысяч человек, поднялся до 15,6.

С начала войны погибло общим счетом 952 военнослужащих коалиционных сил, из них 836 американцев. Кроме того, ранения получили 5134 человека. Военные госпитали сообщают о резком скачке числа ампутаций — результат «модернизации» бронежилетов, которые защищают жизненно важные органы, но не конечности.

В результате американского вторжения и последующей оккупации было убито от 9436 до 11 317 человек среди мирного населения Ирака, и еще 40 тысяч ранено. Эти цифры менее точны, поскольку никто и не пытался вести строгий подсчет.

Восемьдесят процентов иракцев утверждают, что они «не питают никакого доверия» ни к гражданским американским властям, ни к коалиционным силам — причем я совершенно убежден, что частично это объясняется теми фотографиями из Абу-Грейб, на которых в подробностях проиллюстрированы методы ведения допросов армейской разведкой.

А еще был один на редкость странный телефонный разговор. Мне позвонил человек, которого я уже упоминал в этой книге и который продолжает работать в военной системе США. Я долго колебался, следует ли включать его сообщение в эту книгу, потому что оно звучит попросту дико и его невозможно ничем обосновать. Но вместе с тем оно выглядит полностью реальным. Этот человек раскрыл мне один секрет, но только на условии, что я никому не скажу его имя.

Итак, прежде чем я повторю то, что от него услышал, следует объяснить, почему его слова я считаю правдивыми.

Прежде всего военные никогда не останавливались перед дикостями.

Я однажды спросил полковника Александера, не наблюдается ли своего рода возрождение программы «МК-УЛЬТРА» после событий 11 сентября.

— Не обязательно ЛСД, — добавил я. — Просто какое-нибудь нелетальное оружие в духе «МК-УЛЬТРА». Взять хотя бы историю про Гуантанамо и стереоплейер. Конечно же, наиболее вероятное объяснение состоит в том, что они проигрывали некий воздействующий на сознание шум, погребенный под музыкой «Флитвуд мэк».

— Ваши утверждения курам на смех, — ответил он.

Действительно, мои слова звучали ничуть не более серьезно, чем мой же вопрос, который я задавал друзьям Майкла Эчайниса насчет его возможной причастности к «попыткам издалека влиять на домашнюю скотину». Но ведь таковы карты, которые эта история раздала мне на руки.

И не будем забывать, что безумцы далеко не всегда встречаются с краю. Порой они находятся глубоко внутри. Даже в воспаленном воображении самого оголтелого проповедника теории заговора не возникало идеи о том, что группа солдат спецназа во главе с генерал-майором попытается секретно проходить сквозь стены и убивать козлов взглядом.

— Послушайте, — раздраженно сказал полковник Александер, — никто из тех, кто пережил травму с «МК-УЛЬТРА» (он говорил про травму, которую понесли разведслужбы после их разоблачения, а вовсе не травму с точки зрения семейства Олсон), не решится вновь пойти на нечто подобное. Никто. После всех этих слушаний в конгрессе, после реакции СМИ… — Он помолчал. — Да, разумеется, в разведке всегда найдутся молодые ребята, которые, прочитав об «МК-УЛЬТРА», скажут себе: «Ого! А ведь неплохая идея! Отчего бы и нам не попробовать?» Но в том-то и дело, что на реактивацию программы не пойдет командование.

Ну конечно. Кучка молодых энтузиастов от военной разведки, которая сочла некую идею «неплохой»… Жизнь нас учит, что именно так эти идеи и появляются.

Вторая причина, по которой эта тайна звучит правдиво, связана с загадкой, отчего майор Эд Дэймс решил однажды в радиоэфире Арта Белла разгласить факт существования парапсихологического шпионского подразделения. Когда я был у майора Дэймса на Мауи и поинтересовался, что именно заставило его пойти на такой шаг, он пожал плечами и раздраженно ответил: «Да ничего не заставляло. С какой стати что-то должно было меня заставлять?»

Но слова эти он произнес так, словно хотел намекнуть, что у него все-таки был очень хитроумный и секретный мотив. В тот момент я списал подчеркнуто загадочную полуулыбку Эда на его вполне заслуженную репутацию человека, зацикленного на самовозвеличивании и напускании таинственного тумана.

Многие люди ставят Дэймсу в вину, что именно с его легкой руки было расформировано парапсихошпионское подразделение — а кое-кто усматривает здесь заговор. Бывший сослуживец Эда, шпион-экстрасенс Лин Бьюкенен, однажды поведал мне, что сам пришел к выводу о существовании другой парапсихической группы, куда более засекреченной и, надо полагать, с куда более презентабельными офисами, причем именно на этом основании их с Дэймсом подразделение было преднамеренно раскрыто, чтобы отвлечь внимание от второй, совсем уж загадочной группы. Подтекстом к словам Лина шла мысль, что Эду приказали «проболтаться».

В ту пору я не счел нужным приписывать этой истории достоверность. Я частенько замечал, что в сердце гипотетического тайного умысла находятся собственно пропагандисты теории заговора. (Помнится, я однажды разговаривал с неким высокопоставленным франкмасоном из вашингтонской штаб-квартиры. Он сказал мне: «Конечно, это чистый абсурд считать, что франкмасоны тайно правят миром. Зато я точно знаю, кто именно тайно правит миром: это Трехсторонняя комиссия)».[14] Словом, утверждение Лина я списал на счет весьма своеобразных особенностей этой стороны жизни разведслужб.

Но вот сейчас я в этом не столь уверен.

После того как Лин Бьюкенен изложил мне свою теорию, я написал электронное письмо Скипу Атуотеру, бывшему вербовщику экстрасенсов из Форт-Мида и на редкость уравновешенному и рассудительному человеку. В период между 1977 и 1987 годами Скип был очень тесно связан с работой парапсихологического разведывательного подразделения, в котором выполнял административные функции. Вот я у него и поинтересовался: «Есть ли хоть какое-то рациональное зерно в том, что говорит Лин?»

В своем ответном мейле он написал:

Да, это правда, что если сейчас спросить ЦРУ насчет дальновидения, экстрасенсов и так далее, то они ответят: «Действительно, была такая программа, но ее закрыли». И это тоже абсолютно верное утверждение — хотя оно не говорит всей правды. По понятным причинам я не могу раскрывать дальнейшие подробности о программах, которые [не связаны с Форт-Мидом]. С другой стороны, с тех пор как я был посвящен в эти дела, предпринимаемые усилия изменили свою направленность и сейчас сосредоточены на контртерроризме. А коль скоро правила организации закрытых работ гласят, что… Впрочем, мне, пожалуй, вообще не следует распространяться на эту тему.

И на этом электронное письмо Скипа заканчивалось. Мне известно, что вслед за событиями 11 сентября разведслужбы обзвонили чуть ли не всех бывших военных парапсихошпионов из Форт-Мида. Каждому велели не колеблясь обращаться к властям при любых экстрасенсорных видениях о будущих террористических атаках.

И они откликнулись — гурьбой. Эду Дэймсу привиделась устрашающая картина: алькаидовская яхта, начиненная взрывчаткой, готова врезаться в атомную подводную лодку в гавани Сан-Диего.

— Я знал, что люди бен Ладена умны, — заметил мне Эд, когда рассказывал об этом видении, — но я и не подозревал, что они настолько умны.

Свои находки Эд сообщил службе береговой охраны штата Калифорния.

Ури Геллеру звонил Рон, однако это все, что мне известно про Ури и Рона.

Разведслужбы также вступили в контакт с рядом дальновидцев второго поколения, то есть с теми, кто обучался под руководством бывших парапсихошпионов из Форт-Мида, а впоследствии открыли свои собственные школы. Одна из них — женщина по имени Анджела Томпсон — увидела грибовидные облака над Денвером, Сиэтлом и Флоридой. Я присутствовал при встрече бывших военных парапсихошпионов в гостинице «Даблтри» в городе Остин, штат Техас, весной 2002 года, на которой Анджела выступила с сообщением. Конференц-зал был полон ветеранов-экстрасенсов и офицеров разведки. Когда Анджела произнесла слова «грибовидные облака над Денвером, Сиэтлом и Флоридой», вся аудитория всхлипнула от изумления.

Присутствовала и Пруденс Калабрезе. Похоже, ей простили инцидент с массовым самоубийством команды «Врата рая», потому что в конце сентября 2001 года Пруденс позвонили из ФБР и попросили немедленно поставить их в известность, если у нее возникнет любое видение будущих террористических актов.

Пруденс поведала мне, что у нее и в самом деле было одно ужасное видение. Подробности она направила курьерской почтой в ФБР. Ее поблагодарили и — добавила она — потом еще не раз обращались за экстрасенсорной информацией.

— А что было в этом видении? — спросил я.

Короткая пауза.

— Давайте я отвечу так, — сказала она. — Лондон представляет собой зону повышенного интереса. Безусловно, мы уже прорабатывали эту зону, и если человек живет в Лондоне, у него есть все основания для беспокойства.

— Я живу в Лондоне, — заметил я.

Пруденс попыталась сменить тему, но я не дал ей этого сделать.

— Когда?

— В половине третьего ночи! — резко бросила она. После чего рассмеялась и посерьезнела. — Поймите, мы не вправе разглашать такие сведения.

— Но хоть что-то вы мне можете сказать?

— Нам известно достаточно, чтобы с уверенностью ожидать какого-то происшествия, причем мы даже определили местную достопримечательность, рядом с которой это произойдет.

— Достопримечательность? — насторожился я.

— Ну да, — кивнула Пруденс.

— Достопримечательность типа здания парламента? — продолжал допытываться я.

— Я вам не скажу.

— Надеюсь, не Букингемский дворец?! — воскликнул я потрясенно.

И этим вопросом моя въедливость одержала верх над Пруденс.

— Лондонский зоопарк, — призналась она.

Итак, сказала Пруденс, в лондонском зоопарке будет взорвана «грязная» бомба, причем настолько мощная, что ударная волна снесет башню «Бритиш телеком», что расположена неподалеку.

— Откуда это вам известно? — спросил я, не скрывая своих расстроенных чувств.

— От слонов, — ответила она.

В ее экстрасенсорном видении слоны ревели от боли, пояснила далее Пруденс. Страдания, которые испытывали слоны лондонского зоопарка, были самыми сильными и мощными источниками парапсихокартинки в ее жизни. Пруденс собрала группу в составе четырнадцати экстрасенсов из Карлсбада, округ Сан-Диего, и все четырнадцать, по ее словам, почувствовали слоновью боль.

После возвращения в Англию я, к своему облегчению, обнаружил, что за несколько месяцев до видения Пруденс всех лондонских слонов перевели в бесклеточный зоопарк Уипснейд, что расположен в сельском районе графства Бедфоршир, примерно в тридцати милях к северу от Лондона. Каким же образом «грязная» бомба будет мучить слонов в лондонском зоопарке, если их там вообще не осталось?

Меня занимал вопрос, доводилось ли министерству внутренней безопасности при Джоне Эшкрофте когда-либо объявлять генеральное предупреждение о предстоящей террористической атаке, руководствуясь сведениями, полученными от экстрасенсов. На поиски ответа я потратил несколько недель. Однако все мои звонки не принесли никаких результатов, я сдался и выкинул парапсихологов из головы.

Я не вспоминал о них вплоть до того момента, когда мне неожиданно позвонил один человек и заявил, что готов раскрыть некий секрет, — на условии, что я пообещаю сохранить его имя в тайне.

— О’кей, — сказал я.

— Вы слышали о дальновидении? — спросил он.

— Вы имеете в виду шпионов-экстрасенсов?

— Да-да, — подтвердил он. — Этим направлением опять очень заинтересовались.

— Это-то мне известно, — ответил я и рассказал ему про Эда, Пруденс, Ури и загадочного Рона. — Кстати, вы что-нибудь знаете о Роне? — затем спросил я.

— Я говорю не о тех дальновидцах, — возразил он. — Сейчас в деле участвуют новые ребята, и они применяют дальновидение совершенно иным образом.

— Вот как?

— Теперь дальновидение осуществляется за пределами офиса.

— То есть… Как-как? — не понял я.

— Я говорю: теперь дальновидение осуществляется за… пределами… офиса.

— А! О'кей. Спасибо.

Я понятия не имел, что он имеет в виду, но на увлекательный секрет это никак не походило.

— Понимаете, нет? — раздраженно спросил мой источник. — Дальновидение больше не базируется в офисе.

— М-м, — сказал я.

Очевидно, он начинал подозревать, что выбрал не того журналиста, чтобы раскрывать свой секрет.

— Не сердитесь, но я не настолько смышлен, чтобы понять ваше зашифрованное сообщение, — присовокупил я.

— А что вообще вам известно из истории дальновидения? — медленно спросил он.

— Я так понимаю, что оно базировалось в офисе.

— Вот именно.

— Но сейчас все по-другому? — спросил я, прищурив глаз.

— Господи, да что ж… Короче, если оно больше не базируется в офисе, то…

Он сделал паузу. Перед ним стоял выбор: либо продолжать раскрывать свой секрет в туманном ключе — и этот метод явно действовал нам обоим на нервы, — либо выложить все открытым текстом.

— Экстрасенсы-убийцы! — объявил он. — Не слабо, да? В общем, сейчас готовят убийц для «черных операций». Парни из Форт-Брэгга будут в полевых условиях отслеживать и ликвидировать террористов. Вот их и учат, как стать такими экстрасенсами. Раньше разведка опиралась на агентурные и технические службы, однако времена меняются. Разведданные слишком часто оказываются некондиционными. Вот они и решили вернуться к силе мысли.

— И как эта система работает? — спросил я.

— Мы выбрасываем спецоператора где-нибудь в джунглях, — ответил он. — Или в пустыне. Или на границе. Допустим, нам известно, что до целевого объекта не больше нескольких миль, но мы не знаем его точные координаты. Что делать? Поджидать разведывательные самолеты? Или надеяться, что какой-нибудь заключенный расколется на допросах? Понятное дело, мы занимаемся такими проблемами, но теперь у нас есть возможность подкрепить эту деятельность силой мысли.

— То есть, — сказал я, — убийцы в ожидании разведданных паранормальным образом выясняют местонахождение цели и немедленно начинают ее выслеживать?

— Именно. Сейчас сила человеческого разума полным ходом возвращается в Форт-Брэгг.

15 июля 2004 года

Сегодня прорезался Гай Савелли. Он возбужден, и я подозреваю, что произошли некие радикальные подвижки в его предстоящей контралькаидовской операции по ловле на паранормального живца. Когда мы с ним общались последний раз, он был погребен под лавиной телефонных звонков от юных энтузиастов боевых единоборств из стран «оси зла», которые желали узнать, как убивают козлов путем пристального разглядывания. С тех пор Гай все ждал, когда наконец ему дадут «добро», чтобы он смог начать обучать террористов смертельному взгляду, одновременно с этим выступая шпионом от имени разведслужб, — а команда все не поступала.

Я предположил, что он хочет рассказать о последних новостях в этом деле, однако он заявил, что произошло нечто иное, нечто из ряда вон выходящее. Ему позвонили из Форт-Брэгга. Не мог бы он прибыть «немедленно» и продемонстрировать свои способности новому командующему, который «видит духовную сторону явлений»?

— Я отправляюсь в ближайший уик-энд, — говорит Гай.

— Какое-нибудь животное берете с собой? — спрашиваю я.

— Ну да. Они хотят, чтобы я захватил с собой какое-нибудь животное.

— Козла?

— Мои ресурсы ограничены.

— Хомячка?

— Не важно, — говорит Гай. — Могу лишь сказать, что в операции в той или иной форме примут участие животные.

— В форме ма-аленького зверька, которого можно легко и дешево купить? — предполагаю я.

— Верно, — подтверждает Гай.

— Стало быть, хомячок, — заявляю я.

Молчание.

— Да, — наконец говорит Гай. — Я везу туда хомячка, чтобы у них глаза на лоб вылезли.

Тут он произносит что-то неразборчивое в сторону.

— Это они! — затем сообщает Гай возбужденно. — Ждут на другой линии! Я потом перезвоню.

— Гай! — кричу я в трубку. — Спросите их, а можно я тоже приеду?

19 июля 2004 года

Вот уже четыре дня от Гая нет вестей. Я отправляю ему электронное письмо с вопросом, были ли какие-то подвижки, и наконец он перезванивает.

— Похоже, лед тронулся.

— Вы уже возили хомячка в Форт-Брэгг?

— Дело не только в хомячке, — отвечает Гай. — Меня хотят засекретить. Перевести на более глубокое военное положение.

— Как-как? — переспрашиваю я.

— В смысле, они хотят чтобы я поездил по разным местам. На Ближнем Востоке, между прочим.

Я прошу Гая просветить меня подробнее, что он и делает.

После того как Джим Чаннон разработал «Полевой устав Первого Земного батальона», командование предложило ему создать настоящее подразделение из Боевых Монахов, которые в случае необходимости путешествовали бы по миру, применяя свои сверхъестественные способности. Джим отказался, поскольку был достаточно рациональным человеком, чтобы понимать, что прохождение сквозь стены и тому подобные феномены могут хорошо выглядеть на бумаге, но в реальной жизни такие навыки приобрести ох как нелегко.

Однако сейчас, говорит Гай, от него добиваются именно этого. Хотят, чтобы он возглавил подразделение Боевых Монахов, направляемых в Ирак.

— И какие способности вы собираетесь захватить с собой? — спрашиваю я.

— Будем надеяться, немалые, — отвечает он. — Действовать придется без оружия.

— Почему?

— Потому что это будет мирный и мягкий подход. Это хорошие, добрые люди. Они знают, что в Ираке было сделано очень много ошибок. Не забывайте: парней из Абу-Грейб готовили в Форт-Брэгге. И они совершили чудовищную промашку. Теперь стало ясно, что так продолжаться не может. Так что теперь обратились ко мне.

— Чтобы вы научили их разглядывать козлов до смерти? — спрашиваю я.

— Да нет, — отвечает Гай. — Сейчас все иначе. Идея настолько революционная, что она изменит весь подход к заключенным. Только представьте, чего можно достичь посредством пристального взора. Людей можно запутать до такой степени, что они вообще перестанут понимать, что с ними происходит, и начнут выкладывать самые разные сведения.

Гай говорит, что еще не ставил спецназ в известность о том, что держит меня в курсе всех событий.

— А они не разозлятся? — спрашиваю я.

— Ну что вы! Ведь это же добрый и мягкий подход. Да они сами захотят, чтобы люди обо всем узнали.

— А в следующий раз, когда вы повезете хомячка в Форт-Брэгг, можно и мне с вами?

— Я их спрошу, — отвечает Гай, — когда наступит благоприятный момент.

23 июля 2004 года

Звонит Гай. Он побывал в Форт-Брэгге со своим хомячком.

— Джон, я вам говорю! — возбужденно втолковывает он. — Эти спецназовцы заявились на встречу все такие скептические, враждебные — а ушли как малые дети. Они в отчаянии. Им страшно. Они знают, что творят в Ираке бессмысленные ошибки. И теперь понимают, что единственной альтернативой являюсь я. Их очень зацепила эта идея: проецировать мысль. Они совершенно точно, на сто процентов хотят вернуться к тем методам.

— Значит, вы все-таки едете в Ирак? — спрашиваю я.

— Похоже на то.

— А когда?

— До отъезда осталось не так уж много времени.

— А вы им сообщали, что все пересказываете мне? — спрашиваю я.

— Да нет, — отвечает Гай. — Ерунда, они не будут против. Я уверен, что в следующий раз вы сможете поехать со мной. Это будет для них отличной рекламой. А к тому же есть еще одна причина, по которой они захотят видеть вас в команде. Когда враг узнает, что мы владеем такими способностями, то наложит в штаны.

Он помолчал.

— Я им про вас завтра расскажу.

28 июля 2004 года

Сегодня я вновь и вновь звоню Гаю Савелли. Тем же самым я занимался всю прошлую неделю. Без толку. Он не отвечает на мои звонки.

29 июля 2004 года

На автоответчике Гая я оставляю еще два сообщения. Не мог бы он просто сказать, упоминал ли обо мне, и если так, то какой была их реакция?

Нет ответа от Гая.

Наверное, эта новость пришлась против шерсти.

Выражение признательности

Я хотел бы поблагодарить всех, кто согласился дать мне интервью, в особенности Джима Чаннона, генерала Стабблбайна, Гая Савелли и Эрика Олсона. На протяжении двух летя приставал к Джиму — за фактами, датами, экземплярами его Устава, воспоминаниями, подтверждениями имен или мест — до того часто, что он однажды прислал мне электронное письмо, в котором утомленно вопрошал: «Почему у меня возникает впечатление, будто я играю роль мальчика на побегушках в своем собственном шоу?» Впрочем, он всегда предоставлял мне информацию, за которой я к нему обращался.

Джим разрешил мне воспроизвести рисунок из «Полевого устава Первого Земного батальона», и за это я также ему признателен.

Хотя о Первом Земном батальоне мало что публиковалось, в книге Рона Макрея «Игры разума» (1984) имеется несколько полезных страниц про Джона, из которых я позаимствовал один-два параграфа.

Спасибо Тони Фруину (сотруднику журнала «Лобстер» и душеприказчику творческого наследия Кубрика) за его экземпляр книги Джима Шнабеля «Дальновидцы: Тайная история экстрасенсорных шпионов Америки» (1997). Благодаря ей я получил неоценимые сведения для глав 5 и 6; то же самое касается и книги Френсиса Уина «Как бредовые заклинания покорили мир» (2004), а также моих бесед со Скипом Атуотером и Джо Макмониглом, двумя лидирующими игроками в парапсихошпион-ском подразделении в Форт-Миде.

Спасибо Джону Ле Карре, который посоветовал мне прочитать «Во времена тиранов: Панама: 1968–1990» Ричарда Костера и Гильемо Санчеса (1991). В этой книге можно найти все, что требуется знать о Панаме и военной разведке.

Трогательные и забавные мемуары Пруденс Калабрезе «Намерения: Гид-просветитель из межгалактической уборной» (2002) помогли мне пересказать историю ее нелегкой взрослой жизни, и я рекомендую эту книжку. Ну, если точнее, собственно воспоминания я рекомендую безоговорочно, а вот ту часть, где речь идет про инопланетянина в туалете… тут я бы еще подумал.

Спасибо Кэтрин Фитцджералд Шрамек, что она разрешила мне воспроизвести снимок кометы Хейла-Боппа со «спутником», который сделал ее покойный супруг.

Я с удовольствием еще раз посмотрел гениальные документальные фильмы «Уэйко: Правила столкновения» и «Уэйко: Новое откровение». Спасибо продюсеру Майку Макналти, который мне их прислал. Те выдержки из записей телефонных переговоров ФБР, которые я привел в главе 12, взяты именно из этих великолепных фильмов.

Историю про Фрэнка и Эрика Олсонов я реконструировал в первую очередь на основе наших бесед с Эриком, хотя некоторые параграфы были взяты из статьи «Что сделало ЦРУ с отцом Эрика Олсона?», которую опубликовал его друг Майкл Игнатьефф в «Нью-Йорк таймс» 1 апреля 2001 года, а также из книги Майкла Эдвардса «Сфинкс и шпион: Неизвестный мир Джона Малхолланда» (апрель, 2001) и с веб-сайта Эрика www.frankolson-project.org, на котором размещены материалы его скрупулезного расследования. Статья Игнатьеффа оказалась особенно полезна.

Эрик разрешил мне воспроизвести две семейные фотографии, и за это я ему благодарен. Мне не удалось разыскать Эда Стрики, владельца авторских прав на третий снимок, который был опубликован в журнале «Пипл» в 1975 году и на котором изображена семья Олсон по возвращении домой после встречи с президентом Фордом.

Сведения о программе «Артишок» я извлек из книги Мартина Ли и Брюса Шлейна «Кислотные сны: Полная социальная история ЛСД, ЦРУ, эпохи шестидесятых и далее» (1985).

И как всегда, выражаю свою признательность Фентону Бейли, Ребекке Коттон, Линди Тейлор, Тане Коэн и Мойре Нобел из «Мира чудес», а также невероятно терпеливому Питу Дейлу с «4-го канала». Я не мог бы рассчитывать на более любезных помощников на этом канале, чем Питер и Тим Гардам, бывший директор по вещанию, и его правопреемник Кевин Лайго.

Урсула Дойл, мой редактор из лондонского издательства «Пикадор», и Джефф Клоски из нью-йоркского издательства «Саймон энд Шустер» были, как всегда, гениальны, также как и Адам Хамфриз, Эндрью Кидд, Камилла Элворзи, Стефани Суини, Сара Кестлтон и Ричард Эванс из «Пикадора» и Дерек Джонс из «Эй-Пи Уатта».

Но более всего я хотел бы поблагодарить Энди Уиллмора, Дэвида Бейкера и в особенности Джона Сарджента, которому я посвятил мою книгу. Его помощь и поддержка видны на каждой ее странице.

Примечания

1

Автор допускает неточность, излишне драматизируя сюжет. Цитируемый документ («Non-Lethal Weapons: Terms and References», INSS Occasional Paper 15, USAF Institute for National Security Studies, USAF Academy, Colorado, 1996) не имеет грифа секретности и официально разрешен к неограниченному публичному распространению. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых [ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь, Бог твой, изгоняет их от лица твоего].

3

Эспер: неологизм, составленный на основе словосочетания «экстрасенсорная перцепция», то есть «сверхчувственное восприятие». Относится в первую очередь к гипотетическому боевому применению экстрасенсорики.

4

См. книгу/мультфильм «Ветер в ивах».

5

Джеймс Уоррен (Джим) Джонс (1931–1978) — американский проповедник, основатель секты «Народный храм», члены которой в 1978 году совершили массовое самоубийство (коммуна Джонстаун, Гайана). Погибло 909 человек (в том числе 276 детей).

6

Американское общество по охране авторских прав композиторов, писателей или издателей.

7

Название «Хищник» относилось к тестируемому прототипу. Сейчас эта разновидность оружия самообороны называется «Защитник» и имеет различные модификации, например, «Кролик», «Спецназ», «Попугай», «Сова», «Лебедь» — и даже «Ронсонатор» — в честь автора этой книги.

8

Неофициальный печатный орган МО США, предназначенный для военнослужащих, дислоцированных за границей. Газета выходит еженедельно.

9

(Д)ЭШО: (дистанционное) электрошоковое оружие; ОНД: оружие нелетального действия.

10

Большое жюри представляет собой расширенную коллегию присяжных (до 23 чел.), которые решают вопрос о предъявлении официального обвинения. Непосредственно в судебном процессе участвует т. н. «малое жюри» (12 чел.). Согласно Унифицированному военному кодексу США, на дисциплинарном слушании по Статье 32 решается вопрос о предании военнослужащего суду военного трибунала.

11

DARPA: Агентство по перспективным оборонным научно-исследовательским разработкам (США).

12

Чарлтон Хестон (1923–2008) — американский киноактер, прославившийся, в частности, своими оскароносными ролями библейских персонажей. По иронии судьбы, Хестон был несгибаемым сторонником Второй поправки к Конституции США и даже пять лет возглавлял Национальную стрелковую ассоциацию — в то время как именно неумеренная любовь сектантов Уэйко к огнестрельному оружию и послужила формальным основанием для полицейского рейда.

13

Гластонбери — один из древнейших городов Англии. Здесь, как гласит легенда, похоронен король Артур.

14

Трехсторонняя комиссия была организована в 1973 году по инициативе нью-йоркского банкира Д. Рокфеллера. Формально представляет собой международную организацию из представителей стран Северной Америки, Западной Европы и Азии, призванную решать мировые проблемы. В разное время ее членами являлись многочисленные политические и общественные деятели высшего эшелона, в частности бывшие президенты США (Картер, Клинтон, Буш-старший) и т. д.

Content

Джон Ронсон
Безумный спецназ

1. Генерал

2. Козлаборатория

3. Первый земной батальон

4. Путь к козлиному сердцу

5. Национальная безопасность

6. Приватизация

7. Пурпурный динозаврик

8. Хищник

9. Темная сторона

10. «Фабрика идей»

11. Гостиница с привидениями

12. Частоты

13. Некоторые иллюстрации

14. Домишко из 1953 года

15. «Или „Харолдс-Клаб“, или ничего!»

16. Выход

Выражение признательности

Примечания